На краю серого моря

Пролог

Грохот и крики смешались с огненно-чёрным небом в единую гармонию хаоса. Где-то были слышны выстрелы, где-то — топот бегущих ног, где-то — песни полевых цветов… Но громче всего сердце стучало в висках, укрывая большие карие глаза серой вуалью безвременья.

Он лежал на горячей, дымящейся от боли и крови земле. Соломенно-зелёная форма увядала и багровела, всё сильнее прилипая к коже. Тело почему-то больше не слушалось, оставаясь недвижимым каменным изваянием, запечатанным посреди примятой, опалённой травы. Мысли блуждали где-то далеко, среди ярких жемчужных звёзд ночного неба.

Боль предательства обожгла сердце, но лишь на мгновение — в следующее уже ничего не чувствовалось.

Вот бы сейчас оказаться дома, где всегда так уютно и тепло. Где готовят вкусные обеды, а в гостиной пахнет книгами. Где родные руки обнимают его, а мягкая синева глаз искрится радостью.

Почему сейчас, посреди всего этого огня, ему так холодно? Так по-зимнему холодно и одиноко...

Зато совсем скоро он будет дома.

Вот бы он оказался дома.

Вот бы ещё хоть раз только их увидеть.

Вот бы знать, что всё это не зря и что у них всё хорошо, что у неё всё хорошо…

Жаль только, что они, видимо, его уже не дождутся.

Но, может, быть может ещё…

Тёмные короткие волосы, слипшиеся от крови, колыхались в дуновении горячего солёного ветра. Из-за пепельно-чёрных туч, словно протягивая вниз свои хрупкие руки, прорезался свет и мягко провёл по лицу своими тёплыми пальцами. Глаза увидели свой последний луч солнца и навсегда запечатлели его осколок в своей глубине.

Часть I. Туман.

Море пó лесу царственно бродит,

Огибая всемирное древо,

Ореолом солнце восходит,

Ведь не море то, — вечное небо.

Горным рекам не влиться в те воды,

Не причалить, подплыть, подойти.

Лишь счастливцам дана та свобода,

Что откроет господни пути.

Но река все хочет быть морем,

Бьется в гневе о каменный брег,

Льется пена бурлящей слезою

Из-под пресных заплаканных век.

И все моет морскую породу,

Дабы в воды свои её взять,

Но вмешательств не терпит природа,

И вбирает не соль, а лишь грязь.

А в тумане заветных желаний

Не различно, где явь, а где сон,

И, оставив на дне все страданья,

В иссушеньи найдет свой покой.

Глава 1

Под ногами земля омерзительно хлюпала. Каждый шаг по холодной похлёбке из травы и грязи оставлял во рту привкус сырости и серости. Не иначе как, недавно здесь прошёл дождь, а ещё вероятнее, проскакал бешеным галопом три круга, сделал два переворота и расстелился плашмя по всей долине.

Воздух был густой и влажный, а юбки тумана обрамляли полосу тяжёлого, уставшего неба. Довершал атмосферу тот не поддающийся сомнению факт, что местное правительство на законодательном уровне запретило пейзажу использовать в своём образе больше трёх цветов за раз. Серое небо, землисто-бурые камни и скалы, опоясывающие пространство, словно старая картинная рама с захламленного чердака, и изумрудная зелень, сливающаяся в монотонное полотно, куда ни посмотри. Иначе это было не объяснить.

Неужели у кого-то могут быть славные и ТËПЛЫЕ воспоминания об этом месте? Слабо верится. Но кому-то здесь точно сулит счастливое или хотя бы безбедное будущее, а это главное.

С этими мыслями по жалкому подобию дороги, чьи края и направления лишь угадывались внимательным путником, шёл молодой человек, раздражённо выдёргивая обутые в туфли ноги из засасывающей их грязи. Его брюки, некогда благородного цвета молочного шоколада, были насквозь мокрыми по щиколотку, и это не могло не злить педантичного юношу. Светлая рубашка уже давно смялась и поникла, но, к счастью, её прикрывал удлинённый пиджак в цвет брюк, наименее пострадавший от путешествия по местным красотам. Левой рукой юноша сжимал поля невысокой тёмной шляпы, чтобы, не приведи господь, она не свалилась в эту жижу под ногами, а аккуратно уложенную причёску не распушил туман своим шершавым языком. Правой руке повезло меньше — она онемела и грозилась в любой момент отмереть от тяжести упитанного красного саквояжа из овечьей кожи.

Молодой человек явно не принадлежал этим местам, о чём они неустанно ему напоминали в самых нескромных выражениях и проявлениях. И все же он шёл.

План в голове юноши был невообразим и одновременно невероятно прост. Именно этот назойливый план подгонял и пинал его в глубь долины, даже когда в десятый раз пронеслась мысль всё бросить и вернуть свои лёгким возможность дышать чем-то, кроме слякоти. Коварный план вырос в высоченную и безграничную каменную стену за спиной, не давая ему ступить ни шага назад. Этот сладкий план был ярким потусторонним цветком, благоухающим новым пятном на фоне этого монотонного пейзажа. Гениальный план привёл юношу к единственному на несколько километров строению, возвышающемуся песчаной горой из камня над полями тумана.

Количество камней в кладке стен, не обитых плющом, можно было пересчитать по пальцам одной беспалой руки. Двор и тропинка к дому были вымощены камнем цвета стен и для случайно забредшего гостя служили причалом, позволяющим сойти на берег с вод грязно-зелёного моря. Большой двухэтажный особняк был чересчур амбициозной претензией на готический стиль, но всё же обладал своим шармом. Плоскую крышу обрамляла диадема из черноватых пинаклей, а своды окон, словно шапкой, были покрыты узорами, издалека похожими на паутину. Широкий арочный вход с бурой двустворчатой дверью был притянут к правой стороне здания, и этот элемент, пожалуй, был единственным, нарушавшим почти идеальную симметрию фасада. Всё вместе не вызывало у юноши восторга, но всё же дом был самым богатым в округе, да и побогаче многих, где юноше приходилось бывать ранее.

Оказавшись в пятидесяти метрах от парадного входа и ощутив сушу под ногами, молодой человек брезгливо поставил саквояж на дорожку и сделал отчаянную попытку привести себя в порядок. Он остался крайне недовольным результатом и понадеялся на снисходительное отношение местных поселенцев к моде, после чего открыл саквояж и бережно, словно хрустальную статуэтку, достал небольшой брезентовый свёрток, обернутый поверх старым плащом. Юноша аккуратно извлёк содержимое — несколько сложенных листков, тонкую коричневую книжечку и орден в форме тёмно-золотой звезды; скрупулёзно просмотрел все бумаги, снова обернул брезентом и пихнул подмышку, убрав плащ обратно в саквояж. С багажом и ценным свёртком он вплотную подошёл к массивной двери и прислушался. Только сейчас он осознал, что и в доме, и в округе всё это время стояла абсолютная тишина. Не в силах больше терпеть её тяжесть, юноша дёрнул за насквозь мокрую верёвку дверного звонка, заставляя ржавый колокол заскрипеть и нарушить царившее безмолвие. Но тишина ушла ненадолго и, подождав полминуты в стороне, заняла своё привычное место. Он повторил попытку привлечь внимание жильцов большого дома к входной двери, но снова безуспешно. И снова…

Не дождавшись никакой реакции, юноша робко потянул ручку двери — дверь не поддалась. Судя по всему, раскрыть свои объятия для гостя ей мешал закрытый изнутри затвор. Робость стремительно перетекала в недоумение, и молодой человек попытался заглянуть в ближайшее к двери окно, узкое и растянувшееся почти во всю высоту первого этажа. Пришлось запачкать левый рукав пиджака, дабы очистить небольшую часть стекла от грязи, но эта жертва не была вознаграждена. То ли окно было прикрыто занавеской, то ли его заслоняла какая-то мебель — рассмотреть что-то конкретное во внутренней обстановке не удалось. А недоумение тем временем начинало греться, медленно, но верно вскипая до возмущения.

— Прошу прощения! Есть кто дома? — достаточно громко, чтобы в доме услышали, но не слишком отчаянно крикнул молодой человек, однако тишина не ответила.

— Меня зовут Велиан Дюрер, уверен, вы захотите меня выслушать! — но никто не представился в ответ.

«Да куда, чёрт побери, все запропастились?

Даже если чудаки-хозяева в такую погоду уехали ловить лягушек на болото, то чем мается прислуга?»

Велиан пытался найти ещё хоть одну возможную причину отсутствия хозяев, которые непонятно куда могли подеваться в этой глуши, но не мог.

Ничего лучше не придумав, Велиан стал обходить дом, безрезультатно заглядывая в каждое окно. Однако, дойдя до торца, он так и не смог повернуть за угол, чтобы заметить притаившуюся под навесом заднюю дверь, — его взгляд остался прикован к горизонту десятитонной цепью. Он не сразу понял, что так ошарашило его в открывшемся с заднего двора пейзаже: сам двор не представлял из себя практически ничего — несколько деревьев и кустов с лавочками, навес с укрывшимися под ним вазонами без цветов, каменная кладка, вытянувшая свой подол на несколько метров от дома, и все то же вездесущее зелёное поле. Странно было другое — трава виднелась лишь неширокой лентой, оборванной с одного края, а за ней было разлито стальное море тумана, которое бесшовно сливалось в одно целое с небом. Горизонта словно не было, вот что выглядело так притягивающе-неестественно.

Не в силах оторвать взгляд хоть на секунду, Велиан стал шаг за шагом подходить ближе к туману: сначала по скользким камням, затем по мягкой мокрой траве. Слегка отклонившись, он обогнул одинокий колышек, криво высунувшийся из земли почти у самого края зелёной полоски. То ли внутренний крик, то ли небесное провидение заставили Велиана остановиться на полушаге и остаться стоять ногами на траве, не давая им ступить в туман. Он всмотрелся внимательнее: серая дымка тонким, но плотным одеялом струилась сквозь изумрудные травинки, растекаясь по земле, как сироп по свежеиспечённым оладьям, и втекала в туманное море.

Порыв ветра, слизнув с моря дымку и обнажив острые как зубы бурые скалы, заставил Велиана в ужасе ахнуть и отшатнуться на несколько шагов назад. Там, где заканчивалась травяная лента, был резкий обрыв, высоту которого можно было только угадывать, но разверзнутый оскал не сулил надежд на выживание.

«Неужели они тут так беззаботно живут прямо на краю смертельного обрыва? Почему он мне ни разу не говорил?»

У Велиана заплетались мысли, а ветер тем временем стих и прореха, открывшая истинную сущность стального моря, быстро затянулась серыми облаками.

«Да уж, и этот жалкий колышек должен был предупреждать об опасности? Да о ней нужно кричать прямо в ухо, а не тихо лепетать в пятки!»

Любой не слишком внимательный гость мог бы с легкостью споткнуться об эту дымку и утонуть здесь навсегда…

Животный страх за свою драгоценную шкуру, перешагнув через возмущение, вскоре обернулся любопытством, и Велиан снова приблизился к краю, аккуратно заглядывая в пучину облаков. Тяжёлые тёмные тучи как киты лежали вплотную друг другу, заполоняя собою все пространство от дна пропасти до горизонта и ввысь в небо, насколько ухватывал взгляд, а блеск их стальных боков был почти что манящим. Потерявшись в этом блеске на несколько мгновений, Велиан рьяно встряхнул головой, напоминая самому себе о цели его пребывания в этом странном месте. С трудом он заставил себя оторвать взгляд от горизонта и осмотреть дом в поисках задней двери. Эта дверь была сестрой парадной, но более стройная и с причудливой фигурной прорезью из желтого стекла, украшенной извивающимися золотыми лозами. Несмотря на упадническое состояние особняка и тщательно скрываемое убожество вкусов его владельцев этот странный декор показался Велиану весьма привлекательным и даже элегантным. Быть может, еще и потому, что золотая лоза на двери наименее пострадала от вездесущих плесени и грязи и была словно последняя ниточка света в этом царстве угрюмости.

На этот раз робость не помешала Велиану, и он уверенно, громко и практически бесцеремонно постучал в дверь, глухо отозвавшуюся в ответ.

«Ну уж нет, я не для того плыл на старой посудине, ночевал в похожих на хлев гостиницах, а потом ещё чуть не утонул в этой грязище, чтобы теперь остаться ни с чем!» — настолько громко подумал Велиан, что часть гневных слов-таки просочилась сквозь черепную коробку и сорвалась с губ.

Он яростно дёрнул одну из литых фигурных ручек, готовый сорвать безмолвную дверь с петель, но она лишь тихо щёлкнула и безропотно отворилась. Отсутствие сопротивления удивило его намного больше, чем если бы дверь не поддалась вовсе, и он несколько секунд притуплённо смотрел в открывшийся его взору мрачный коридор. В очередной раз не услышав никакой реакции от дома, он сделал робкий шаг внутрь — в дом не проникало ни единого лучика света и было ещё темнее и тише, чем на улице, что казалось совершенно невозможным. Велиан обернулся — снаружи почти мгновенно стемнело, облака стали наливаться тяжёлым металлом, как перед грозой, но ни одна капля не сорвалась с их уставших глаз.

Велиан сделал несколько неуверенных шагов по каменному полу, звонко цокая каблуками, и ещё раз окрикнул:

— Извините, дверь была открыта… Здесь кто-нибудь есть?

Дом будто целиком проглотил его голос, не оставляя ни эха, ни ответа.

Глаза Велиана постепенно привыкли к темноте. Он оставил саквояж у двери, продолжая сжимать свёрток в руках, и осмотрелся: впереди длинного каменного тоннеля виднелась парадная дверь — холл был сквозной; слева вдоль серой стены наверх уходила широкая прямая лестница из тёмного дерева; справа от Велиана почти вплотную к задней двери примыкала высокая арка, ведущая в гостиную; рядом с парадным входом виднелась такая же арка — там коридор изгибался буквой «Г» и тянулся куда-то вглубь дома. Не считая нескольких непримечательных картин в деревянных рамах и двух ваз коридор выглядел бледно.

Велиан шагнул в гостиную. Комната производила поистине кровавое впечатление: ровные стены были обтянуты красными обоями с мелким цветочным узором, мебель из резного чёрного дерева была обита алым гобеленом, а на полу лежал ворсистый бордовый ковёр с восточным рисунком, который покрывал собой почти всё пространство гостиной. Посередине стены стоял высокий камин из чёрного камня, а по обе стороны от него росли стеллажи, до отказа забитые книгами с обложками всех цветов и языков. Вытянутые окна на противоположной стене выходили в сад, но были закрыты тяжёлыми занавесками цвета запёкшейся крови. При всем многообразии красных оттенков атмосфера комнаты оставалась холодной и сухой.

Велиан тихо прошёлся по комнате — ковёр проглотил стук его каблуков целиком — оглядел ряды книг, не решившись к ним прикоснуться, заглянул за шторы и в камин.

«Странно, что ещё не начали топить. Тут довольно-таки зябко».

Затем он прошёл в арку на другом конце комнаты — за ней была просторная столовая, а после начиналось укромное крыло слуг и кухня. Эта комната, безусловно, заслуживала куда более тщательного осмотра, но сейчас не была главной в мыслях Велиана. Он вернулся в столовую и оказался перед двумя арками — одна вела из гостиной, откуда он пришёл, а вторая из каменного коридора, ползущего вдоль фасада дома. Между ними притаился уютный камин из белой лепнины. Велиан нырнул в правую арку, прошёл через почти пустой каменный тоннель с окнами, занавешенными бархатными шторами грустно-изумрудного цвета, вышел обратно в холл и, замкнув так круг по особняку, вернулся в кровавую гостиную. Первый этаж не подавал никаких признаков жизни, — в кухне явно уже некоторое время не витали ароматы супов и десертов, за столом не велись оживлённые беседы, стены не отражали стук каблуков по камню коридоров, а камины позабыли тепло огня. Да и вообще, кроме присутствия злого остроумия архитектурной мысли, сотворившей это строение, дом казался пустым. Все это никак не поддавалось объяснению, ведь Велиан был настроен на тёплый прием.

Велиан наконец оставил свою поклажу и шляпу на небольшом кофейном столике, стоявшем в гостиной рядом с высокими креслами у камина, и вышел в холл. Некоторое время он не решался ступить на лестницу, ведущую на второй этаж, но любопытство пересилило. Каждая ступенька отдавалась резким скрипом в ушах и ускоренным стуком в сердце. Казалось, что эта лестница тянется бесконечно, с каждым шагом вырастая все выше и выше за пределы крыши особняка — туда, в чёрно-серое небо. Пройдя сквозь бесконечность, Велиан приземлился на втором этаже всё того же дома посреди ничего, и ощущение, так непонятно и неожиданно настигшее его при подъёме, так же неожиданно испарилось. Второй этаж оказался не живее первого — хозяйская спальня, три спальни поменьше, детская, большая ванная комната и крыло (вернее сказать, скромный закуток) прислуги, и все абсолютно также пусты и бездушны. Дом, на который Велиан возлагал такие большие надежды и ожидания, был совершенно мёртв.

— Не может такого быть. Что здесь могло произойти? Куда все подевались? Не похоже, что они переехали, но и на то, что кто-то здесь живёт, тоже не похоже. Может, я не туда пришёл? Но это, черт побери, единственный дом во всей этой треклятой долине, это точно он! — вслух размышлял Велиан, спускаясь обратно в гостиную. — Зря я в городе никого не расспросил о них, но тогда бы это могло вызвать подозрения и сорвать мой план… Если они все здесь провалились сквозь землю, это может осложнить задуманное. Или, наоборот, упростить? Хм...

После длительного путешествия Велиан не мог терпеть холод гостиной дальше, поэтому достал со дна поленницы два сухих бревна, кинул в камин, в котором валялись несколько старых засохших углей, тут же развалившихся на мелкие кусочки, и развёл огонь спичками, что лежали на каминной полке. После армии он уже никогда не забудет, как разжигать огонь с одной спички, да и не только это… Впрочем, пары брёвен надолго не хватит, но в таком большом доме наверняка должен быть приличный запас дров. Ноги Велиана изнывали от продолжительной ходьбы, ещё и в сырых туфлях, да и сам он был слишком утомлен, поэтому поиск ужина для камина, как и самого себя, был отложен. Велиан упал в стоявшее рядом с камином красное кресло с высокой спинкой, скинув туфли и вытянув ноги к огню. Лишь на мгновение прикрыв глаза, он сам не заметил, как провалился глубже в мягко-жёсткое кресло и его голову захватил неспокойный сон.

***

Юноша презрительно кинул стопку только что выданного несвеже-белого постельного белья на хлипкую металлическую койку и, скривившись, осмотрел казарму. В комнате с высокими потолками и приклеенными к крыше окнами стояло еще 20 таких же коек, возле которых мялись новобранцы — чьи-то взгляды были полны твёрдости, глаза других выдавали страх.

Но только глаза юноши излучали гнев: «Чёртов старикашка! Какое право он имел решать мою судьбу? Из-за него я загнан сюда, как собака! Нет! Как скот на убой! Ох, выберусь я отсюда, уж я найду на него управу, уж я придумаю, как отомстить. А если уже не вернусь?!»

Нога невольно подогнулась, чтобы выместить злобу на ножке кровати, но тут на соседнюю койку с шумом плюхнулась другая стопка белья.

— Здравствуй! Будем соседями, получается, рад встрече. — Рядом с юношей возвышалась широкоплечая фигура темноволосого юноши с крупными привлекательными чертами лица. — Меня зовут Сильван Макваллен, а тебя?

— Я… — онемев от неожиданности, юноша не успел ответить, прерванный громким возгласом командира роты.

— Фурхо! — громогласно крикнул коренастый командир с другого конца казармы.

— Да, командир! — Юноша быстрым шагом подлетел к старшему по званию.

— Вот, держи своё удостоверение. В канцелярии была какая-то путаница с твоими документами, но они разобрались. Не теряй. Марш на место! — звонким басом прогремел командир и, окинув взглядом новобранцев, вышел, шумно шаркая каблуками.

Сникнув ещё сильнее, юноша вернулся к своей койке и, раздражённо помяв в кулаке, закинул небольшую книжечку под подушку.

— Так значит, Фурхо. Необычное имечко! — улыбаясь, сказал сосед, продолжая заправлять свою койку.

— Не смей меня так звать! — несдержанно резко вырвалось у юноши, а о взгляд его пылающих золотистых глаз сослуживец чудом не обжёгся.

Каждой клеточкой своего тела юноша не принимал и ненавидел это имя.

— Так как, бишь, тебя называть? — поначалу немного оторопев, чуть мягче спросил сосед с лёгкой располагающей улыбкой.

— Велиан. Просто Велиан, — остыв, тихо ответил юноша и пожал протянутую ему крепкую гладкую руку Макваллена.

***

Порыв морозного ветра с душераздирающим завыванием ворвался в гостиную, заставив Велиана очнуться ото сна и резко вскочить на ноги. По всему телу юноши пробежали мурашки — в камине дотлевали последние угольки, а в комнате царила темнота — но причиной пробирающего холода и мрака было как будто что-то иное. Не в силах пошевелиться, Велиан попытался хоть немного урезонить бешено колотящееся сердце, пока оно вовсе не остановилось от звука проникающего под кожу стеклянного женского голоса:

— Кто вы такой?

Помедлив пару секунд, Велиан жадно втянул воздух и обернулся всем телом, тут же в оцепенении выпустив весь собранный кураж. Перед ним, сливаясь с проникшем сквозь щель штор лунным светом, стоял призрак девушки.

Глава 2

Велиан с трудом разомкнул тяжёлые веки — он полулежал в кресле перед камином, соскользнув с него во сне и оказавшись практически раскинутым на полу. Комната никак не выдавала присутствие дня, хотя юноша был уверен, что проспал всю ночь. Он сбросил укрывавший его колени тонкий плед, надел туфли и подошёл к грозно нависающим над всей комнатой шторам. Прочувствовав на своих плечах всю их багровую тяжесть, он резким движением откинул полы во весь размах своих рук. В мгновение юноша был ослеплен леденяще-белым светом, который, смывая со стен кровь и оставляя за собой вполне уютную гостиную, наводнил комнату. Зажмурив ужаленные глаза, Велиан с хрупкой надеждой подумал, что выглянуло солнце, вкус которого его кожа уже позабыла, но в следующую секунду окунулся в разочарование — за окнами был всё тот же серый пейзаж.

Понаблюдав некоторое время за переливами туч и осмотрев унылость внутреннего двора, Велиан размял затёкшие после сна в неудобной позе конечности и задумался:

«Надо же, уснул в незнакомом доме, в кресле, где это видано! Но я так устал с дороги, что спал как убитый… Хотя, я что-то помню… Бр-р, этот особняк такой странный и жуткий, что приснилось, будто тут водятся привидения. Да уж, Велиан, ты видел места куда хуже, не говоря уже о месяцах на войне, а тебя вывел из равновесия заброшенный дом».

Попытки мозга собраться с мыслями и придумать, как действовать дальше, были прерваны другим органом — сердце юноши дрогнуло, потеряло равновесие и упало со своего положенного места в кожаные туфли. Его вещей не было. Он абсолютно отчётливо помнил, как положил свёрток и шляпу на кофейный столик, но тот был пуст. Сердце в миг очнулось от обморока, поднялось обратно в грудь и начало колотить тревогу. Велиан быстрым взглядом осмотрел комнату, но в остальном она никак не поменялась со вчерашнего вечера. Тихо ступая, юноша вышел в холл, но его саквояжа там тоже не обнаружилось. Ребра заходили ходуном в такт с сердцем, не выдерживая напора его бешеных ударов.

«Я бы ни за что не забыл, если бы переставил куда-то вещи. Значит, это мог быть кто-то другой, кто, так же как и я, проник в дом через открытую заднюю дверь. Болван, почему я её не запер?! Почему вообще кто-то будет оставлять дверь открытой в доме, откуда все уехали? Да и куда, и почему все уехали? Что, чёрт возьми, здесь происходит?»

Паника подступала к горлу Велиана, пока он метался по каменному холлу, судорожно подёргивая руками.

«А если это какая-то ловушка местных преступников? Ждут, когда в дом заявятся гости, и обкрадывают, пока те мирно спят и думают, что они одни? Нет, этого не может происходить, не должно! Может, они ещё не успели далеко уйти, и я сумею как-то договориться с ними? Могут оставить себе саквояж, мне нужен только свёрток, бумаги! Без них мой план, нет, я — обречен!»

Опутанный нитями отчаяния, Велиан стоял в ступоре, уставившись на парадную дверь, которая в начале вчерашнего дня казалась ему интересным архитектурным антиквариатом, но теперь была ненавидима всеми фибрами, ведь не смогла отвести его от проклятого дома. Петля уже затягивалась на горле, делая труднее каждый последующий вдох, но тут по спине Велиана пробежал холодок, и он почувствовал, что сзади на него кто-то смотрит. Подозревая, что это может быть тот самый вор, со смесью гнева и страха он приготовился на самые лестные уговоры и на самую жестокую борьбу в случае отказа. Слишком долго он верил в успех своего дела, мысленно уже смакуя успех и богатство, чтобы возвращаться к прежнему или опять начинать что-то заново. Терять ему больше нечего. Пролистывая в голове всевозможные стратегии ведения переговоров, а заодно подходящие в качестве оружия предметы поблизости, Велиан настроил голос на самый дружелюбный, но твердый тон и обернулся:

— Не думал, что я здесь не од…

Распахнутые в приветственном жесте руки так и застыли в воздухе, а самая очаровательная в арсенале молодого человека улыбка скривилась в ошарашенную гримасу, застывшую на его окаменевшем лице. Перед ним на середине лестницы, словно снег посреди корявого леса, стояла девушка-призрак, взирающая на него уставшими и слегка встревоженными глазами. Та самая, что привиделась ему в кошмаре. По крайней мере, до этой минуты он был уверен, что это был всего лишь дурной сон, навеянный впечатлениями от этого странного места, ведь ни в какую чертовщину и дешёвую мистику он не верил. Лишь размазанными картинами он помнил, как в детстве мать читала ему всякие мудрёные сказки и мифы, но эти воспоминания были давно заложены почти непроницаемыми баррикадами. Теперь же сомнений, что перед ним стоит потустороннее создание почти не оставалось. И девушка, и ее одеяния были как ледяное изваяние — холодно-молочные, даже полупрозрачные, и один только её вид окутывал сердце одеялом печали и скорби.

«Может от вчерашней сырости я подхватил простуду? И сон в холодном доме мне явно не пошёл на пользу. Сейчас у меня, должно быть, жар и бред. Я видел такое у парней в госпитале, говорили в поту со всякими дамами и родственницами, которых там рядом и в помине не было. Но я-то здоровьем не обделен, сваливался лишь пару раз за всю жизнь — после ранения и совсем давно, в детстве…»

Его внутренний монолог был бесцеремонно прерван бредовым видением в обличии девушки.

— Доброе утро. Ещё раз требую от вас объяснений, кто вы и что делаете в мо… в этом доме.

Возбуждённые доселе сомнения стали постепенно отпускать, потому что по непонятной причине Велиан чувствовал, что всё это по-настоящему. Этот прозрачный и холодный как горный ручей голос, это лицо, которое при снежной седине длинных волос казалось молодым, но очень печальным, этот заброшенный дом, лишённый жизни, но заселённый смертью... Велиан был готов скорее поверить в ложную природу представлений о паранормальном у всего разумного человеческого мира, чем в ошибочность собственного сознания. А раз призрак реален, то реальна и опасность, которую он может представлять. И снова каруселью вспышек стали проносится обрывки историй и рассказов про неупокоенные души, изгнание духов и прочие выдумки мистиков и культистов, но такие ли это теперь выдумки? Молчание тем временем, затянувшись почти на минуту, начинало давить своим присутствием, но девушка, казалось, этого не замечала и терпеливо ожидала ответ.

— Велиан Дюрер моё имя. И вам доброе утро.

Откашлявшись, сказал Велиан, не придумав ничего лучше, чем поддаться этому мороку. Он попытался натянуть обратно свою обезоруживающую улыбку, но вышло криво. Девушка выжидающе смотрела, вынуждая его продолжить свою речь.

— Я не знал, что в этом доме кто-то есть. Я звонил несколько раз, но никто не открыл, а задняя дверь была не заперта, и я осмелился войти. Хотел удостовериться, всё ли в порядке у достопочтенных хозяев этого великолепного дома.

— Если вы пришли только за этим, то можете не беспокоиться, — безразличным голосом ответила девушка, глядя на него своими безжизненными глазами. — Я отнесла ваши вещи наверх, чтобы они не валялись на проходе. Забирайте и уходите.

— С вашей стороны было не очень почтительно трогать чужие вещи без спроса, — как можно более вкрадчиво, но с едва сдерживаемым раздражением процедил Велиан.

— С Вашей стороны было не очень почтительно вторгаться без приглашения в чужой дом, устроив из нашей гостиной ночлежку, — произнесла призрак ровным тоном.

— Туше. Признаюсь, я рассчитывал снискать приют в этом доме, укрывшись от сырости и ночи, но никак не ожидал, что он окажется пуст. Мой путь оказался слишком долгим и изнурительным, и я никак не смог отказать себе в коротком отдыхе. Прошу прощения, это было весьма невежливо с моей стороны.

Казалось странным извиняться перед ней, она ведь всего лишь неживой фантом, а говорит так, будто мнит себя здесь хозяйкой. Но Велиан не привык действовать опрометчиво, если есть возможность сгладить углы и решить всё дипломатически, в чём он был действительно непревзойдёнен. Он продолжил:

— Могу я узнать, где хозяева?

— Их сейчас нет.

— Не подскажите, когда они вернутся?

На мгновение показалось, что в глазах девушки блеснула вспышка, но почти сразу погасла, оставив скорбную пустоту.

— Не могу сказать, — призрак казалась немного растерянной, и отчего-то от неё ещё больше повеяло печалью.

«Явно скрывает что-то. Не говорит мне, надеясь, что я скорее уйду? Знать бы, на что этот призрак вообще способен, и почему он здесь как караульный. Мне не стоит рисковать, но нужно заговорить её, дождаться живых хозяев дома, и тогда она исчезнет сама или они расскажут, что с ней делать».

Велиан был уверен, что найти подход к молодой, хоть и не очень живой, девушке, он сумеет, и это позволит ему-таки выяснить, что тут происходит и как он может повернуть это в свою пользу.

— Позвольте поинтересоваться, давно ли вы тут оказались и как я могу к вам обращаться? — ещё более располагающе спросил он.

— Я всегда была здесь, как появилась. Меня зовут Прозерпина Макваллен.

Горный ручей её тихого голоса обрушился на Велиана ледяным потоком — имя девушки ошарашило его ещё больше, чем сам факт её присутствия в образе призрака. Только резко вздернувшаяся ко рту ладонь помогла ему сдержать чуть не сорвавшийся с губ вскрик.

— Роз… Прозерпина? Это вы? Но как… Но что с вами произошло? Почему вы…

Не приходя в себя, Велиан открывал и закрывал рот в попытках собраться и сконцентрировать свои мысли в слова, но из горла выходил только воздух. Он теперь жадно, почти неприлично с точки зрения живых осматривал Прозерпину с ног до головы, особенно вглядываясь в её лицо.

— Кхм, — она слегка вздрогнула, услышав своё имя, но сохранила непоколебимое изваяние на лице, хотя в подобной ситуации вполне следовало ожидать возмущения. — Ваш вопрос мне неясен, кроме того, не вижу причин, по которым вас должны касаться дела мои или моей семьи.

«Неужто она не понимает, что умерла? Или действительно посмертно хозяйничает в этом месте? Что ж, похоже выбора нет, ответ придётся нести перед ней, а не то мало ли, что вытворит. Может, так даже и лучше».

— Ах, да-да, конечно, — Велиан наконец-то взял себя в руки и размеренно начал доставать из закромов тысячи раз отрепетированную речь. — Госпожа Макваллен, я пришёл в ваш дом по очень серьезному и важному делу, касающемуся всей вашей семьи. Видите ли, мне выпала честь состоять на службе с вашим братом Сильваном, более того, мы были не только сослуживцами, но добрейшими приятелями. Я проделал длинный, тяжелейший путь, чтобы оказаться в этом доме. Всё, чтобы выполнить его поручение, возложенное на меня. Оправдать доверие моего драгоценного друга, с которым судьба свела нас при столь несчастливых обстоятельствах. Удовлетворить его драгоценнейшую просьбу. Предсмертную просьбу…

Велиан состроил скорбную мину и сделал драматическую паузу, как актер, читающий монолог и ожидающий реакции от своего зрителя. По крайней мере, в своих репетициях на этом моменте он уже успокаивающе покачивал на груди мать и сочувственно предлагал платок сестре. Но Прозерпина не выразила никаких эмоций, будто вовсе не поняла ни одного слова, сказанного ей. Тогда Велиан, собрав в горле ком печали, с лирическим надрывом произнес:

— Госпожа Макваллен… Прозерпина, о, как мне жаль вам сообщать эту новость, но ваш многоуважаемый старший брат погиб.

На несколько секунд ему показалось, что и этот этюд не возымел на неё никакого эффекта, но смысл его слов наконец-то стал доходить до призрака — по всему её облику прошла дрожь, словно рябь по глади озера, тронутой ветром, пустые глаза наполнились бриллиантами, а из груди вырвался душераздирающий крик. Безусловно, в некоторой степени Велиану был приятен столь бурный отклик, но в то же время стало страшно от того, на что способно потустороннее существо в буйстве эмоций. Лицо призрака застыло маской ужаса и отчаяния, она закрыла его руками и стекла на ступени. В других обстоятельствах молодой человек уже предложил бы свое плечо за неимением жилетки, но нутро скомандовало ему не приближаться. Вместо этого он стал тихо пятиться, озираясь в поисках убежища. Но когда в следующий раз Велиан обернулся на источник угрозы, там никого не было. Лестница была пуста.

«Где она? Просто взяла и исчезла! Может, я сказал что-то, что позволило её изгнать?»

Слабо осознавая происходящее, Велиан взбежал по лестнице и осмотрел второй этаж, заодно с облегчением приметив свои вещи в одной из комнат. Затем спустился, прошёл по холлу и изучил гостиную — комнаты были не тронуты чьим-либо присутствием, ни живых, ни мертвых. Он подошёл к окну, усмиряя учащенное от быстрой ходьбы дыхание, и попытался успокоиться, но интуиция подсказывала, что это не конец. В ответ на немой вопрос, в серости за окном взор Велиана различил силуэт девушки, стоящей у самого края туманного моря и взирающей в невидимый горизонт. Казалось, она должна была быть постоянным, неотъемлемым элементом этого пейзажа, как слабо горящая посреди мрачной комнаты свеча. Но теперь, именно в этот самый миг порыв морского ветра, нежно обнявший её за плечи, затушил последние искорки едва живого огня, оставив лишь тонкую вуаль дыма, тянущуюся к небу. Волна тумана накатилась на зелёный берег, покрывая девушку целиком, и утянула её в свою пучину, не оставив после себя ничего, кроме изумруда травы.

Велиан несколько раз зажмурил и протер глаза, отгоняя странное видение, но задний двор уже выглядел как прежде. Помотав головой и убедившись, что за окном никого нет, он задёрнул шторы и вернулся в комнату. Шестерёнки разума стали понемногу отмерзать и восстанавливать свой ход — им предстояло определить дальнейший план действий. Размышления же об эзотерической составляющей этого дня были отложены в самый дальний ящик, потому что сейчас желудок молодого человека наконец-то стряхнул с себя адреналин и громогласно заявил хозяину о своём присутствии. Велиан поморщился и направился в сторону кухни, к которой можно было пройти из гостиной через столовую и небольшой коридор. Не может же быть, чтобы в таком большом доме не осталось хоть каких-нибудь запасов.

На кухне на плите стояло несколько пустых медных кастрюль, по многочисленным светло-салатовым ящикам были распиханы специи и утварь, баночки с солью, сахаром, какими-то непонятными соусами и орехами. Последнюю Велиан прихватил и тут же бесцеремонно открыл, продолжая свой осмотр с банкой подмышкой и щелкая на ходу скорлупки. Кухня была не очень большой, но довольно просторной — она изгибалась вокруг небольшого островка с плитой прямо посередине. Обходя его, в конце своей дуги Велиан уперся в большую дверь с коваными перепонками.

«Ага, вот и кладовая. Надеюсь, там хватит еды хотя бы на первое время, пока я придумаю, как лучше поступить. Судя по состоянию дома здесь никого нет несколько недель, если не месяцев, так что какие-то припасы точно должны были сохраниться».

Велиан отложил в сторону банку орехов, высыпал в кучку скорлупки, скопившиеся у него в ладони, и с предвкушением потянул ручку двери, но та не шелохнулась. Он попробовал толкнуть её в обратную сторону, но эффекта не было — дверь была наглухо заперта.

Ключ. Ключ должен быть где-то неподалёку. И снова ящички, шкафчики, стенки, тумбы, под тумбами, за шкафчиками… Ключа не было. Практически в отчаянии Велиан подбежал обратно к двери и стал всем весом наваливаться, толкать, дёргать, колотить, но та была слишком велика, чтобы поддаться. Велиан грязно выругался.

— Молодому человеку не следует так выражаться, особенно в этом доме.

На этот раз он не испугался — у него уже некоторое время было ощущение, что за ним кто-то следит, хотя манера призрака так подкрадываться начала его раздражать. Да, так просто избавится от неё ему явно не удастся. Велиан посмотрел в зеркальные глаза Прозерпины, которые стали тяжелее, а круги под ними угрюмее.

— Должна попросить у вас прощения, я повела себя не как полагается гостеприимной хозяйке. Вы, верно, голодны с дороги. — Образ девушки оставался все таким же стеклянно-холодным, но её голос слегка смягчился, сохранив при этом горный хрусталь в своем потустороннем звучании. — Закройте глаза.

— Что? Зачем? — недоуменно спросил Велиан.

— Дверь не открыть без ключа. Прошу, закройте глаза, это же секрет, — с девичьей наивностью простонала призрак, с просьбой глядя на него.

Он решил не возражать и закрыл левой ладонью глаза, оставив на всякий случай свободной правую — мало ли, что девушка удумает. Велиан услышал приглушённый скрип кухонной мебели и аккуратный звон посуды, а вскоре прозвучало несколько ярких щелчков в замочной скважине.

— Мне нужна ваша помощь. Кажется, она слегка заржавела.

Когда Велиан распахнул глаза, Прозерпина стояла совсем рядом, прислонившись к двери и в ожидании взирая на него. Он подошёл ближе, и они вместе навалились на дверь, поначалу не поддающуюся, но всё же сдавшуюся под общим напором. Дверь вяло распахнулась, и рука Велиана соскользнула, на мгновение прикоснувшись к фарфоровым пальцам Прозерпины. По его спине прошёл холодок, передавшийся от призрака, но на его удивление она была не бесплотна, хотя и человеческой эту руку было сложно назвать. Прозерпина будто была вырезана из тонкого льда, покрывающего озеро в начале весны и припудренного серебристо-бархатным снегом. Девушка от касания вздрогнула, но быстро вернула себе равнодушный вид.

Фокус размышлений Велиана не успел надолго задержаться на сущности призрака, быстро сменившись мыслями более плотскими — содержанием кладовой. Его ожидания оправдались — благодаря толстым каменным стенам, каким-то чудом не пропустившим вездесущую влажность, удалось сохранить немалую долю припасов: вдоль стен стояли почти нетронутые мешки с крупами и мукой; подгнившими овощами и фруктами; чаем, травами и кофе; на полке безмятежно спал сыр, укрытый тонким одеялом плесени; позади отдыхали банки с вареньями, джемами и солениями; на нитях вдоль стеллажей даже висели несколько полотен вяленого мяса и сушеных грибов. В дальнем углу кладовой притаился невысокий шкаф, хранивший аккуратно сложенные пыльные бутылки из тёмно-зелёного стекла, при виде которых рот юноши наполнился слюной, а желудок едва не издал жалостливый всхлип.

— Вы можете подождать в гостиной. Обычно мы едим в столовой, но там давно не топили, чтобы прогреть её нужно пару часов... — безапелляционным голосом сказала девушка и с лёгкой издёвкой добавила, пихнув ему несколько поленьев. — Вы уже знаете, где спички.

Велиан, окончательно сбитый с толку, хотел было открыть рот, чтобы ответить, но передумал. Тупо глядя себе под ноги и морща лоб, он вернулся в кровавую гостиную и направился к камину. Воздух в доме был осенне-бодрящим, а камень лишь отдалённо сохранил остатки ночного очага. Велиан накормил камин деревом и без труда зажёг огонь — поленья из дровницы в кладовой были холодными, но сухими. Он поднял сброшенный им утром на пол плед и небрежно кинул на спинку кресла, в которое упал следом будто после изнурительного рабочего дня.

«Хм, а откуда тут вообще взялся плед? Разве он был здесь вчера вечером? Не помню, чтобы накрывался чем-то… — вяло перебирал мысли уставший от потрясений мозг Велиана. — Неужели это она принесла, чтобы я не замерз? Может, она не такая уж и грозная, как показалось, но нужно оставаться настороже. Эта девушка уже точно не та Прозерпина, про которую мне так много рассказывал Сильван. По меньшей мере, она не жива…»

Пока Велиан таял в кресле у камина, потирая уже начавшие дубеть пальцы, Прозерпина впорхнула в комнату, бесшумно подплыв к нему со спины, и поставила серебряный поднос на кофейный столик рядом с ним. Она безмолвно протянула ему фарфоровую тарелку, на которой лежали аккуратно нарезанный и избавленный от плесени сыр, очищенные от скорлупок орехи, так приглянувшиеся Велиану, и полосочка жесткого мяса. Затем девушка подняла небольшой чайничек с голубыми цветами и изящно налила в чашку горячий травяной чай, аромат которого захватил гостиную. Наконец, скромно подвинула пиалу с рябиновым вареньем, после чего всё так же без единого слова села в стоящее рядом кресло и уставилась в камин. Велиан кивнул в знак благодарности и набросился на этот наспех приготовленный обед, пытаясь сохранить капли элегантности и этикета. Всё время, пока он уплетал сыр с орехами, разжёвывал мясо и пил чай, заедая вареньем, Прозерпина наблюдала за танцем языков пламени, выпрямив спину и сложив руки на коленях, словно неподвижная статуя. Как только пустая чашка цокнула ножкой о блюдце, девушка повернулась с разгоревшимися от огня или переживаний глазами:

— Вы должны рассказать мне всё, что произошло. С Сильваном, — на имени брата голос Прозерпины слегка задрожал, и она с трудом сдержала подступивший ком.

— Госпожа Макваллен…

— Прошу, не надо меня так называть, просто Прозерпина.

— Прозерпина, — сглотнув, Велиан выдержал небольшую паузу, чтобы сплести мысли в последовательный рассказ, и продолжил. — Как вы, должно быть, уже знаете из писем брата, мы с ним были распределены в одну пехотную роту, один взвод. Вместе мы проходили воинскую подготовку, вместе стояли в дозоре, участвовали в наступлении… Мы стали не просто сослуживцами, но добрыми товарищами. Последние месяцы войны мы несли страшные потери, и наш многоуважаемый главнокомандующий решился на отчаянную наступательную операцию…

Велиан не хотел путать девушку в военных планах и терминах, но желал произвести наисильнейшее впечатление.

— На наш полк выпала честь произвести рискованный, невероятно опасный, но тактически необходимый отвлекающий маневр.

«Пока эти увальни сидели в своих штабах, придумывая все эти грандиозные планы, мы должны были быть пушечным мясом. Чтобы их чёрт подрал, чем их жизнь важнее моей? Кто дал им право распоряжаться моей жизнью в обход меня самого? Пусть я по глупейшей, несправедливейшей случайности не родился в богатом доме со звучной фамилией, я куда лучше, я превосхожу их всех, и они ещё все узнают об этом».

— Мы бросились прямо в стан врага, — нашей миссией было удерживать их, пока союзники обходят с тыла. Мы были под обстрелом, в сильном меньшинстве, каждый из нас был готов к тому, что это наш последний бой…

«Чёрта-с два! Только страх быть пойманным и опозоренным за дезертирство удерживал меня. Я не хотел и хочу умирать, я не ДОЛЖЕН умирать ради кого-то, ради этих людей, который со своими правилами и устоями с рождения вторили мне о том, что я чем-то хуже, что я чего-то не достоин».

— Эта операция стала решающей в нашей последующей победе в войне и каждый из наших получил орден героя, к сожалению, почти все лишь посмертно, в том числе и ваш брат…

Девушка слушала каждой частью своего фарфорового тела, не шелохнувшись и не сказав не слова. Лишь глаза её подернулись дымкой горя и размышлений. Велиан сочувствующе смотрел на нее, смиренно сложив руки и располагающе повернувшись к ней. Наконец в плотном тумане её взгляда забрезжил тончайший луч света:

— Но как же… Как я могу вам верить? Несколько месяцев назад нам сообщили, что брат пропал без вести. Я… Мы думали, он попал в плен и есть надежда, что после окончания войны его отыщут и он сможет вернуться домой, он просто не может не вернуться!

Глаза Прозерпины засверкали ледяными искрами, и Велиану на миг показалось, что её грудь всколыхнулась затаённым вздохом.

— Подождите минуту.

Велиан поднялся с кресла, педантично расправив складки своего несвежего костюма и вышел из комнаты. Он быстро отыскал на втором этаже похожую на гостевую спальню, куда без спроса были перенесены его вещи, потому как не выпускал из головы мысль о них, и с жадностью набросился на брезентовый свёрток. К его великому облегчению, у призрака хватило такта не изучать содержимое без ведома гостя, потому как складки, завязки и расположение ценностей внутри, так четко отпечатанные в его памяти, остались неизменны с последней проверки. Велиан вытащил пару предметов, а остальное обернул и спрятал в саквояж.

В его деле нужно действовать очень аккуратно. Путей избавления от призрака пока не видится, остается только ждать возвращения живых хозяев, так что нужно склонить её на свою сторону. В конце концов, она была сестрой Сильвана, к её голосу должны прислушиваться, даже к потустороннему…

— Вот, прошу вас.

Вернувшись в гостиную, Велиан протянул девушке тонкую книжечку и золотую звезду. Прозерпина торопливо развернула листок и стала читать.

— Грамота… вручается… звание героя… награждается орденом… Сильван Макваллен…

Перечитав несколько раз и впитав каждую букву, девушка опустила грамоту и с немым благоговением уставилась на орден в форме звезды, нежно поглаживая его кончиками пальцев.

Выждав несколько драматичных секунд, Велиан решил продолжить.

— Мы шли вместе на смерть, прикрывая спины друг друга, но шансов у нас не было. Снаряд разорвался всего в нескольких метрах, каким-то чудом я был лишь ранен, но Сильван сильно пострадал… Я тащил его на себе, я был готов умереть за него, но я был сильно ранен в плечо, я истекал кровью… Сильван… Он говорил, умолял меня бежать, ползти, но я не хотел, не мог его бросить. Я держал его, пока он угасал у меня на руках, прикрывал от пуль своей спиной… Но ещё один роковой снаряд разбросал нас, я отключился, очнувшись уже в госпитале, но Сильвана, моего верного товарища, уже не было… Ох, Сильван! Он просил, умирая, просил позаботиться о его семье, помочь, как только я смогу — это оказалась его посмертная просьба, которую я теперь не смею нарушить! Отбросив все свои личные желания и помыслы, как только излечился по окончании войны, я отправился искать вас. Почти месяц я добирался к вам через все перипетии судьбы, погоды, расстояния и преграды. Но теперь! Теперь я здесь, с вами, семьёй Сильвана, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оказать вам всяческую поддержку и заботу, которой вы лишились с этой трагичнейшей потерей! О, милейшая Прозерпина, вы больше не будете одна! Я буду с вами!

— Вы будете со мной? — с хрупким, тончайшим отголоском тепла вторила его словам девушка.

— Да, буду.

Чистая весенняя слеза, огибая припудренные рябиной щеки, пролилась из голубых глаз и разбилась о мраморные руки, и комнату наполнил едва уловимых запах надежды.

***

— И тогда Рози решила найти живую фею, чтобы доказать нам свою правоту, и убежала в лес! Мы несколько часов не могли её найти, отец пригнал из города человек двадцать для прочёсывания всех близлежащих лесов и болот. А она просто уснула под большим деревом на опушке и проспала всё это время! Ох, как матушка тогда плакала. Рози всегда была тем ещё сорванцом, даже когда стала старше… — Сильван не затыкался уже второй час, рассказывая про свою семью, пока они несли вахту в лагере для новобранцев.

Мягко-летний ветерок растрепал короткую каштановую чёлку юноши, и он глубоко вздохнул. Три месяца они провели в столичной воинской части, изнемогая от постоянных построений, маршей, ружей и нарядов. Словно скот на пастбище их гоняли на стрельбище, в ожидании чудесного перерождения из желторотых юнцов в отважных бойцов. Идиоты. К строгому распорядку юноша привык быстро, будучи знакомым с отказами от удовольствий, хоть и не расположенный к этому, но подчиняться и пресмыкаться перед старшими по званию его изводило. Зато в столице звуки войны были почти не слышны, белье было чистым, да и кормили неплохо.

Здесь было хуже. Громче. Грязнее. После насмешливо-неудовлетворительных основ курса молодого бойца новобранцев отправили в тыл, где они только и делали, что несли вахты и переправляли почту и припасы. Нет, юноша не рвался вперед в горячие точки навстречу сражениям и геройствам — его бесило то, что он застрял здесь без возможности повернуть назад. В городе их казарму окружала непреступная стена и сторожевые вышки — шансов на побег не было. Здесь же стены заменили густые леса и бескрайние степи. Первые несколько дней юноша хитро присматривался к лазейкам из лагеря, складам с продуктами и порядку дозоров, но после того, как нескольких ребят из его роты поймали и расстреляли за дезертирство, отбросил эти мысли. Даже если ему удастся припрятать сухой паёк и выскользнуть из лагеря незамеченным, выжить в беспощадной дикой природе, отделяющей его на несколько десятков километров от цивилизации, вряд ли удастся.

Поэтому вот уже несколько недель он торчал посреди ничего, глядя в никуда, со своим постоянным громогласным напарником по вахте. Тот, казалось, только рад здесь находиться, и, что хуже, похоже верил, что каждый час его караула или перенесённый ящик с картошкой вносит неоценимый вклад в победу на войне. Этого юноша не мог ни понять, ни принять. Истории Макваллена его не особо интересовали, но хотя бы не давали уснуть от скуки. Уж лучше пусть рассказывает, чем спрашивает — этого он терпеть не мог.

— Но когда родилась Ювенти, наша младшая, Рози решила стать примерной старшей сестрой, особенно после того, как я уехал учиться в университет. Помогала матушке по саду и миссис Помон на кухне, раскладывала для отца бумаги, играла с Ювенти. Малютке тогда было всего два года, но она капризничала как настоящая принцесса! В каникулы я всегда привозил ей что-нибудь из города, и Рози тоже — ленточки, серебряные пуговки, платочки. За три года, что меня не было, она стала истинной леди, а Ювенти всюду за ней ходила и повторяла. Такая смешная! Жаль, что меня тогда рядом не было… А у тебя есть братья или сёстры? — неожиданно резко прервал свой монолог Сильван и, улыбаясь, повернулся к Велиану.

— Нет, я один, — сухо ответил он.

Макваллен явно хотел спросить что-то ещё, но на посту их пришли сменить двое других сослуживцев. Вахта закончилась как раз к концу ужина, и они поспешили к дежурному за своими порциями жидкого пресного супа и куском хлеба. Приятели поставили миски ближе к огню, чтобы подогреть давно остывший бульон, и растянулись на лавках вокруг костровища.

— Ну, а семья? Расскажи про родителей, — не унимаясь, продолжал Сильван.

— У меня никого нет.

— Ты что, сирота, получается? — спросил тот со смесью сочувствия и интереса.

— Что-то в этом роде… — с чуть различимой ноткой злости тихо ответил юноша.

— Понял. Если не хочешь говорить, не нужно. Не представляю, какого это. Для меня мои дом и семья — самое дорогое… Дома всегда так тепло и уютно, в хорошую погоду мы гуляем в коляске, а в плохую сидим у камина в гостиной. По праздникам миссис Помон готовит такие грандиозные обеды, что из столовой потом приходится выкатываться. — Сильван посмеялся над своей же шуткой. — Правда, гостей у нас почти не бывает, хотя дом такой огромный, что хоть полгорода приглашай! И гордо могу заявить, что самый красивый. Его построил мой прадедушка по чертежам какого-то знаменитого иностранного архитектора, и не прогадал! Грунт там был не очень крепкий, так что пришлось отказаться от подвала. Но зато простоит еще несколько веков, это точно! Добираться только, пожалуй, далековато, но какие там открываются красочные виды… — Макваллен блаженно прикрыл глаза, рисуя в воображении картины по памяти.

Отряхнувшись от накатившей ностальгии, Сильван задумался, какими ещё рассказами развлечь соседа, но тот прервал ход его мыслей.

— Расскажи ещё про дом, — впервые проявив искренний интерес, попросил юноша.

Глава 3

Велиан лежал под ворохом одеял и смотрел на потолок цвета сладко-лазурного неба. Небо плавно стекало на стены ему в тон, увитые золотистыми лозами и усеянные цветками. Гостевая комната особняка была небольшой, но очень уютной, с резной мебелью из тёмного дерева, собственным умывальником и крохотным камином. А ещё она была совершенно лишена каких-либо признаков прежнего пользования — похоже, Велиан стал её первым жильцом. Видно, что здесь поддерживался порядок, и только длительное отсутствие прислуги оправдывало тонко растелившиеся полотна пыли на мебели, которые лишь мимоходом стряхнула нынешняя хозяйка перед приглашением гостя. Ночь была прохладной, и за вчерашний день комната не успела протопиться достаточно, чтобы беззаботно спать, не вздрагивая от покалывающей свежести в случайно высунувшейся из-под одеяла пятке. Но эта ночь была лучшей для Велиана за последние несколько месяцев, если не лет. Сегодня он впервые проснулся с уверенностью, что у него всё получится.

Погружённый в свои размышления он провалялся почти полчаса, затем сладко потянулся, ухмыльнулся и поднялся. Умылся, надел свежую белую рубашку, брюки и жилетку цвета молотого перца, с вечера аккуратно развешенные им в шкафу, и мягкие кофейные туфли — на этом его сменные туалеты исчерпывали себя. Элегантный шоколадный костюм, являвшийся гордостью его скромного гардероба, кажется, смертельно пострадал без надежд на исцеление. Ничего, это неважно. Велиан педантично уложил свои золотисто-каштановые кудри, доведя прическу до совершенства в зеркале, заправил кровать и распахнул пошире шторы. Напоследок, он забросил несколько поленьев в камин, который за ночь должен был давно потухнуть, но каким-то неясным образом в нём ещё ярко тлели угольки.

Прежде чем выйти из комнаты Велиан прислушался, но не различил каких-либо звуков. Тогда он высунул голову в коридор и осмотрелся — результатов это тоже не дало. Наконец, он тихо прикрыл за собой дверь и, не торопясь, спустился в пустую гостиную. На этот раз Велиан не тешил себя надеждами на то, что призрак была лишь воплощением его больного воображения и по пробуждении испарится из его жизни как дурной сон. Наоборот, Велиан ждал встречи с ней. Не только потому, что весь вечер вспоминал прикосновение к её белоснежным пальцам и взгляд печально сияющих глаз, но из-за дозревшего благодаря ей плана, вот-вот готового упасть спелым плодом в его раскрытые руки.

«Интересно, что дитя смерти делает по ночам — бродит ли по бескрайним зелёным полям и болотам, плавает ли в серых тягучих облаках или снисходит в могилу, только чтобы снова взойти на охрану места своего неупокоения? — вальяжно вышагивая вдоль книжных полок, размышлял Велиан. — Не уверен, что по правилам эзотерического этикета вежливо спрашивать про такое, да и вообще про обстоятельства погибели сего создания, а сама она не стремится раскрывать свои секреты…Что ж, со временем. Моё положение сейчас слишком хрупкое, чтобы рисковать из-за сугубо личного любопытства. Возможно, стоило бы отыскать семейное кладбище или как у них тут принято… Чёрт их знает. Лишний раз выходить на улицу и делать заплывы по слякоти желания нет. Да и ничего похожего в округе я не заметил».

Вчера после скромного подобия обеда молодые люди просидели долго в молчании, прерываемые лишь подбрасыванием поленьев в огонь, будто привыкая к присутствию друг друга. Благо, запас дров в доме оказался внушительным — их закупали большими партиями в городе и привозили раз в сезон — чаще таскаться в эту глушь ни у кого желания не было. Прозерпина провела малосодержательную экскурсию по дому, повторив круг по первому этажу и лишь кратко указав на расположение спален и удобств. Удостоверившись в пристойности убранства, она пригласила его только в гостевую комнату, где он и провёл оставшуюся часть дня, распаковывая и раскладывая вещи, топя камин, размышляя. В это время девушка бесшумно порхала по дому, приводя его в порядок, и лишь раз застенчиво постучалась к Велиану с подносом чая и ещё одной порцией варенья.

«Где она сейчас может быть и когда ожидать её появления?»

В ответ на мысленный вопрос его носа коснулся резкий запах горелого, прилетевший со стороны кухни. Он незамедлительно направился по пахучему следу, обнаружив суетившуюся у плиты Прозерпину. Источником малоприятного запаха оказалась кастрюля каши, вышедшей из краев и сползающей по медным бокам.

— Нужно сделать поменьше огонь и постоянно помешивать, чтобы не пригорало.

Перехватив бразды кулинарного управления, наглядно показал Велиан, не раз стоявший дежурным костровым в военном лагере. Прозерпина смотрела на него диковато-виноватыми глазами.

— Почему бы вам не накрыть на стол и не приготовить ваш прекрасный чай, а я тут закончу.

Призрак с благодарностью кивнула, и уголки её губ тронула мимолетная улыбка.

Прозерпина накрыла на двоих в значительно потеплевшей со вчерашнего дня столовой, но к своей порции не притрагивалась. Только ароматный пар, поднимаясь из её тарелки и чашки, в танце сливался с волнами волос. Велиан ел неспеша, искоса наблюдая за своей безмолвной собеседницей. Казалось, они сидят не на разных концах стола, а на разных континентах — так далеко от него она ощущалась.

«Призраки, должно быть, ничего не пьют и не едят, да и к чему им, бестелесным. Что они вообще чувствуют и чувствуют ли?»

Заметив его любопытный взгляд, Прозерпина застенчиво потупилась и сделала небольшой глоток чая.

— Как вам вкус? — не удержавшись внутри головы Велиана, вырвался вопрос.

— Я не чувствую вкуса. Уже давно не чувствую никакого вкуса… — тихо, едва слышно ответила призрак.

Окончание трапезы прошло в молчании.

После Велиан помог ей прибрать со стола, несмотря на её желание поухаживать за гостем, и будто невзначай предложил прогуляться по близлежащим окрестностям. В замешательстве взгляд Прозерпины стал судорожно перебегать с неизменного асфальтового пейзажа за окном на подол её бледно-голубого платья. Несмотря на боязнь показаться негостеприимной, она все же отклонила его предложение, а в её глазах отразилось смятение и… страх?

«Надеюсь, отказ нашей эфирной дамы мне не стоит воспринимать на свой счет…

Ну, разумеется, нет».

Велиан ухмыльнулся себе под нос, выдёргивая ногу из засосавшей её лужи. Сапоги и плотный непромокаемый плащ ему любезно одолжила Прозерпина, трепетно принеся их из комнаты Сильвана. Велиану всё это было немного велико.

«Но этому должно быть какое-то объяснение. Могут ли призраки бояться? Какой вообще у них может быть спектр эмоций? Я видел грусть, смущение, могу поклясться, при мысли выйти наружу она заколыхалась от ужаса! Но чего ей бояться, она ведь уже мертва!»

Велиан повертел головой в поисках размазанной тропинки, с которой в полёте мысли он сошел, выходя с заднего двора и направляясь куда-то ниже по склону.

«Быть может, бедное дитя словно сторожевой пес, привязанный к своей конуре, не может ступить за её пределы. Хотя я видел её там, на краю, или же это был просто сон…»

Следующие несколько минут пути Велиану пришлось преодолевать практически вплавь, пока он не наткнулся на небольшое потемневшее строение, которое оказалось конюшней. Разумеется, пустой. Кроме сгнивших стогов сена, покосившихся стойл и склада нетоптаных ржавых подков ничего стоящего здесь не нашлось. Поднявшись по стремянке на мансарду, Велиан обнаружил сбитый из соломы тюфяк, старые калоши, тулуп и две, три, пять пустых бутылок.

Похоже, это было убежище конюха. А это, похоже, прибранный к рукам хозяйский виски. И довольно неплохой, насколько мог судить относительно сведущий в этих делах Велиан. Осмотревшись ещё раз, он вышел на улицу, начав задыхаться спёртым воздухом с привкусом плесени. Он прикрыл за собой дверь и наконец заметил, что она не была заперта. Зато тяжёлый амбарный замок преспокойно висел внутри на крючке по соседству с подковами.

«Неужто хозяева не боятся конокрадов? Хотя кому тут воровать — ни души. Да и воровать-то уже нечего».

Велиан обошёл здание, но кроме затонувшей колеи, ведущей к дороге, и тропинки, по которой он сюда приплыл, ничего не увидел. Зато небо над ним уже начинало наливаться ночным металлом, еле сдерживаемым тонкой оболочкой облаков, чтобы не пролиться на землю густой субстанцией.

«Смеркается. Уже? Как же так? Не мог же я так долго провозиться в этом сарае. Сейчас только конец сентября, так рано темнеть не должно!»

Но ни поспорить с ним, ни ответить грозное небо не снизошло, поэтому Велиан поспешил обратно тем же путем, не имея желания продираться сквозь слякоть в темноте.

— Как прошла ваша прогулка?

Томно помешивая грибной суп, спросила Прозерпина, сидевшая на другом конце длинного стола. За всё время она лишь раз слегка коснулась ложкой рта, видимо боявшись насторожить гостя тем, что вовсе не прикасается к еде.

— Вы знаете, любое путешествие по вашим краям похоже на спортивный триатлон — обязательно включает бег с препятствиями, заплыв и прыжки в длину через канавы.

Велиан решил рискнуть и подтопить лёд их беседы, с облегчением увидев лёгкую улыбку на губах Прозерпины и колыхание груди, которое счёл за смешок. Эту шутку он придумал, когда плёлся обратно к дому, в котором, который раз не обнаружив девушки, принялся за приготовление ужина. Как оказалось, призрак суетилась наверху, доводя порядок до видящегося ей совершенства.

— В своём рандеву я наткнулся на старую конюшню, полагаю, она принадлежит этому дому, — Велиан специально использовал иностранное словечко с акцентом, надеясь произвести впечатление на девушку.

Но вместо ожидаемой реакции глаза призрака округлились и наполнились необъяснимым волнением. Она глуповато открывала и закрывала рот, как выброшенная на сушу рыба, пока её зрачки снова не накрыла пелена, и она приглушенно выдавила «Да».

Поскользнувшись на такой твёрдой, казалось бы, почве, Велиан побоялся продолжать беседу, но спустя несколько минут призрак резко продолжила, заставив его вздрогнуть от неожиданности.

— Да, конечно же, конюшня наша! Сильван ведь обожает лошадей! И мистер Эпс, наш конюх, о, милый мистер Эпс! Он здесь почти с самого моего рождения. Всегда рассказывал мне сказки и небылицы, а я всему-всему верила! Как-то он, подвыпивши, рассказал, что по пути в город за мукой встретил настоящую лесную фею, которой так понравилась его борода, что она свила себе из неё гнездо. Вы представляете? — Лицо Прозерпины налилось и запылало, а голос колокольчиком отражался от стен. — Да уж, выпивать он любил частенько, и тогда миссис Помон так ругалась на него! Ведь это из-за него она стала запирать кладовку, но я всё время подсматривала, куда она прячет ключ, и таскала мистеру Эпсу отцовский виски, чтобы тот рассказал мне ещё волшебных историй. Но, кажется, ни разу не бывало, чтобы что-то удалось укрыть от зоркого глаза миссис Помон, и тогда она начинала ох как кричать и размахивать своим полотенцем! Мистер Эпс сбегал от неё в конюшню, а меня всегда отправляли в постель. В доме он почти не ночевал. В детстве Сильван говорил, что когда вырастет хочет стать конюхом, как мистер Эпс, он ведь всегда так любил лошадей…

Когда Велиан убирал со стола, её тарелка была наполовину пуста.

На следующее утро вчерашняя прогулка пустила микробные корни в организме Велиана — он проснулся больным. Лишь приоткрыв мучительно сдавленные глаза, он сразу почувствовал, как его тело наполнено жаром, а голова туманом и неразберихой. Он пробовал встать, но, ощутив резкий удар озноба по коже, быстро отступил обратно под тёплое одеяло. Снедаемый хворью он лежал в постели, пытаясь осознать своё нынешнее беспомощное положение, когда в дверь робко постучали.

— Прошу, — хрипловатым голосом промычал Велиан, выглядывая из-за стен своей пуховой крепости.

— П-простите за беспокойство, вы не вышли к завтраку, и я запереживала, вдруг у вас что-то произошло, — призрак смущенно выглянула из-за двери, не решаясь поднять на Велиана глаза. — Ах, неужели вам нездоровится!

Велиан вздрогнул от прикосновения родниковой руки к его пылающему лбу.

— Да у вас жар! Погодите минутку, я сейчас вернусь.

Прозерпина выпорхнула из комнаты и не некоторое время воцарилась глухая тишина. Он уже начал думать, что этот эпизод ему привиделся в бреду, но вскоре дверь снова отворилась и призрак аккуратно приземлила серебряный поднос на тумбу у кровати больного.

— Это целебный чай, который матушка всегда делала, когда мы болели. Здесь лекарственные травы, которые она сама выращивала, а ещё дикая клюква и немного мёда. Он снизит жар и поможет вам поспать. Давайте я вам помогу. Осторожно, горячо. Да, вот так.

Чудодейственный напиток бальзамом растекся по телу Велиана, отягощая конечности, но облегчая голову. Едва успев допить чашку, он погрузился в глубокий сон.

***

— Ах, Агриппа, где ты это подобрала? — пискляво вопрошала полноватая дама, укутанная в розовые рюши.

— Вы не поверите! Давеча как сегодня утром возвращалась от портнихи и решила пройти через парк. Обычно я никогда не хожу на прогулки одна, но погода была наипрелестнейшая, а Офелия никак на прошлой неделе рассказывала, что туда привезли самого что ни на есть настоящего павлина! Не смогла я отказать себе в удовольствии. Шла я себе неспеша по аллее, как ни с того ни с сего поднялся жуткий ветер и унёс мою любимую шляпку, ту самую, с голубыми шёлковыми лентами. Нет-нет, ну ту, что подарил мне Джорджио, та с красными лентами и сиреневыми цветами. В такую теплую погоду я её не ношу, да и к платью моему она бы никак не подошла. Да-да, это была та, что с белыми цветами и жёлтыми бусинами, в которой я была на прошлой весенней ярмарке вместе с Аугусто. Так вот, её что ни на есть самую подхватили ужасные порывы ветра и как понесли! Я уж думала её оплакивать. А это милейшее создание сумело словить беглянку и вернуть мне мою драгоценнейшую пропажу. Ну просто посмотрите, какая прелесть! — ответила ей дама лет 30 в океанско-синих шелках, хозяйка чаепития.

— И сколько же милейшему созданию лет? — поинтересовалась другая дама, завернутая в зелёный бархат.

— Шестнадцать, госпожа, — высоким голосом ответил стройный юноша с золотисто-каштановыми кудрями.

Он стоял посреди просторной, богато убранной комнаты, окружённый надушенными кушетками и подушками, на которых восседали благородные дамы в пестрых туалетах. Все присутствующие с любопытством рассматривали его словно диковинный экспонат в музее.

— Боже, ну действительно прелесть!

— А как прелесть зовут? — пододвинулась третья дама, увешанная алыми бантами словно рождественский подарок.

— Кхм, Велиан Фурхо, — зарумянившись, ответил юноша.

В ответ ему разразился птичий гогот.

— Что же это за имя такое? Никогда подобного не слышала!

— А мне кажется, есть в этом что-то восточное!

— Скорее пугающее!

— Очень престранное!

— Из какого же вы рода?

— Ох, Кристина, так в том-то и дело, что не из какого! Когда я его нашла, мальчик выглядел весьма скудно, — понижая голос, но так, чтобы все присутствующие всё равно услышали, пролепетала хозяйка. — А это, ты что же, не узнаешь? Старый кафтан моего брата Антония. Он был в нем на обеде у Стервудов позапрошлой осенью. Ну, когда мы ещё думали его сосватать с их младшей дочерью Оливией, но в скорости их дела разладились, и слава богу, тогда было ещё ничего не решено. Я слышала, они сейчас живут в какой-то захолустной деревушке, а Стервуд старший сам возит лес, чтобы хоть как-то свести концы с концами! Просто ужасно. Да, Антоний сейчас на юге, увивается за какой-то среднесортной актриской. Батюшка решил дать ему порезвиться пару лет, прежде чем женить. Конечно же, я знаю, на ком! Но это пока секрет, который даже тебе рассказать не могу. Ну-ну, не дуй губы, скоро всё и так станет известно.

— Так, а что же с нашим милым созданием? Вас никто не ищет?

— Я сирота, — печально ответило создание.

— Ах, бедняжка! Вам должно быть, так одиноко, — кокетливо прощебетала самая юная дама в пышных лиловых юбках.

— Ну уж нет, Софи, теперь это мой питомец, — самодовольно ухмыляясь, заявила хозяйка в синем платье. — Мне кажется, из этого может получиться что-то весьма интересное. Вот только с именем и правда нужно что-то сделать. Хотя Велиан звучит так необычно…

***

— Температура уже не такая высокая. Вам нужно поесть, чтобы набраться сил. Давайте, я помогу.

Велиан не знал, сколько пролежал в постели. Он почти всё время спал, лишь периодически бодрствуя для следующего приёма лечебного напитка. В минуты его пробуждения Прозерпина всегда была рядом и ухаживала за ним как профессиональная сиделка. В комнате было одновременно и свежо, и тепло, и он действительно чувствовал себя лучше. Он окреп достаточно, чтобы самостоятельно сесть и небольшими порциями поглощать жидкую кашу, на удивление не имеющую и привкуса гари.

— У вас хорошо получилось, — без издёвки сказал Велиан ещё слабым, но уже чистым голосом.

— Спасибо, ваши советы мне очень пригодились, — не менее искренне ответила Прозерпина, радостно глядя, как поправляется её гость.

Спустя ещё несколько сцен приема чая, каши, чая, супа, чая Велиан окончательно поправился и был готов покинуть примятую постель и вернуться на просторы особняка. На дверце шкафа он обнаружил чистую рубашку и аккуратно подшитые брюки, вероятно раньше принадлежавшие Сильвану, оделся и традиционно педантично причесался. В глубине души Велиан даже был рад, что провалялся больной столько времени, — это позволило ему немного сблизиться с мертвой хозяйкой, а уж выпроводить только что оправившего от простуды гостя она теперь не решится. Это даёт ему больше времени. Кстати, о времени…

— Вы не представляете, как я вам благодарен за всю ту заботу и помощь, которую вы оказали мне в период моей беспомощности. Мне жаль, что я доставил вам столько неудобств, — Велиан вытанцовывал перед засмущавшейся девушкой, сидевшей перед камином в гостиной. — Это, видимо, всё местная влага. Мне, наверное, стоит побыть какое-то время в тепле и сухости и не выходить наружу.

— Что вы, что вы, это мне жаль, что вам пришлось пережить такую болезнь! Нужно было дать вам на прогулку вещи потеплее, это я всё виновата! Пожалуйста, присаживайтесь, я принесу вам плед, вы ведь ещё, должно быть, слабы…

Велиан ответил на этот порыв полным благодарности и смирения взглядом.

— Спасибо вам. Я поправился так скоро только благодаря вашему чудодейственному вниманию, но ещё, пожалуй, чувствую лёгкую усталость. Сколько же я пролежал в бессознательности? —

От его вопроса Прозерпина ненадолго смешалась.

— О, вовсе не так долго, всего несколько дней, — уклончиво ответила призрак.

«Ответ, не содержащий ответа! Так не пойдёт. Не могу понять, она прикидывается или действительно не знает? Как же мне выяснить, какое нынче число месяца? Так, я выехал из … вроде бы… 17-го, так… а на паром сел… и в город приехал 23-го… а в дом я постучался, получается, 25 сентября. А потом… Какой же, чёрт побери, тогда сейчас день?!»

Велиан недоверчиво поглядел на Прозерпину, умиротворенно смотрящую на огонь в камине. Похоже, она и правда не имеет представления.

— А не подскажете, который сейчас час?

Глава 4

Часы?

Часы переплелись в неразрывный клубок минутных нитей и шёлковых секунд.

Дни?

Дни слились в один неразличимый поток и потерялись окончательно.

Время?

Время покинуло этот дом вместе с его обитателями.

Поначалу Велиан пытался найтись в поглотившем его безвременье. Но небольшие карманные часы, которые у него имелись, не пощадила влага, совершившая несколько жестоких нападений во время его продолжительного путешествия, а почтительного возраста суровые напольные часы — единственный светоч распорядка в этом доме — давно никто не заводил, и они молча стояли в углу гостиной. Он не мог понять ни какой сейчас день, ни сколько времени прошло тогда или сейчас. В какой-то момент за окном просто темнело, будто кто-то по своей прихоти решал, что дню пора закончится и нужно идти спать. Так Велиан и делал. Когда он просыпался, всегда было светло — в камине тлели угли, а сквозь шторы пробивался тускло-серый день.

Обычное их времяпрепровождение с призрачной хозяйкой заброшенного дома не отличалось даже прозой, и время от времени он не мог вспомнить, чем был занят весь день и был ли этот день вовсе. Были завтраки и обеды в столовой, чай в гостиной, были тихие вечера, но разговоров не было. Молодые люди словно дикие звери привыкали к существованию друг друга, боясь сделать лишнее движение или шаг навстречу. Бывало, Прозерпина куда-то пропадала, и Велиан слонялся один по дому, а когда углы и шторы начинали сводить его с ума, выходил и делал круг по саду, настороженно озираясь на обрыв, по-прежнему укутанный тяжёлым свинцовым покрывалом. К местному климату он привык, но не смирился с ним. Ему начинало казаться, что туман обитает повсюду — проникает в дом, в его кровь, в мысли, в сны. Иногда он запирался в комнате и перебирал свои вещи, перечитывал бумаги, делал пометки и записывал мысли в журнал, отмечал дни. Иногда.

***

«Сегодня я остался один. Не могу определиться, вдохновлён я или расстроен. Я начинаю всё чаще смешиваться в осознании своих чувств.

С самого утра так и не смог ни разу заприметить присутствия тихо-девичьего призрака. Когда я спустился, меня не встречал уютный аромат травяного чая, к которому я, надо сказать, уже привык, и после она так и не соблаговолила явиться. Не очень почтительно с её стороны.

В попытках отыскать её и скоротать время, я несколько раз обошёл дом. Дабы размять ум, привожу следующие исчисления:

-10 комнат, не считая коридоров и ванных: 1 кухня с кладовой, 1 гостиная, 1 столовая, 4 спальни, 1 детская, 2 комнаты в крыле для слуг;

-16 узорных ваз;

-34 картины посредственного исполнения в резных рамах;

-22 одиночные гардины.

Изначально я планировал пересчитать окна в жилых комнатах и коридорах, но все они плотно занавешены. Везде, кроме моей гостевой спальни. А посему привожу расчеты количества тяжёлых гардин, душащих этот дом как питон свою жертву».

***

«Сегодня был дивный, хоть и скромный обед. Моя бледно-хладная хозяюшка соизволила откупорить бочку солонины. Бог знает, сколько она тут просаливалась, что нисколько не повлияло на ее отменнейший вкус, а может и вовсе тому поспособствовало.

Как покончу со всем, смогу продавать сей секретный авторский рецепт городским поварихам:

Возьмите одну дубовую бочку, литров эдак 200, мяса сколько влезет да специй какие найдутся. Разыщите у чёрта на рогах один заброшенный дом с кладовкой и забросьте вашу бочку на несколько месяцов, а того лучше годков. Позабудьте насовсем про неё, да как отыщут ваш клад авантюристы посмелее — будет им пир.

Уж не знаю, то ли дело в том, что давно я уже не видывал приличного куска мяса, то ли в смешавшей всё в моей голове темноте, но я заприметил, что даже моя вечно постящаяся хозяюшка с другого конца длинного стола соблазнилась очаровательным запахом этого непритязательного блюда. Еще ни разу мне не удалось наблюдать ее кушавшей».

***

«Сегодня, прогуливаясь по археологическим развалинам сада, обрамленного 3 коваными ржавчиной скамейками, 2 расписными вазонами и бог весть сколькими засохшими колючками и щетинистыми кустами неизвестного сорта, а также 1 никчемным предупредительным колышком, меня вновь притянуло к зелёному краю, обрывающемуся горизонтом серой дали… Кошмар. Я вовсе не привык считать себя трусом, тем более трудно меня возмутить после всего мною пережитого и увиденного. Но есть что-то в этом мутном пейзаже, вызывающее во мне вопиющие треволнение. Словно ледяной ветер, прибирающий до самых костей. Надо бы выдернуть этот чёртов колышек и огородить там все каменным забором.

Вот ты стоишь на хлюпло-твердой земле, а один шаг — и ты распластан на дне пропасти. Или того хуже, разбит на кусочки об острые камни. Мне довелось увидеть всю глубину опасности лишь раз, но я никогда о ней не забуду. И всё же мне стало крайне любопытно, сколь высок уступ, на который мы закинуты. Я осмелился приблизится к краю обрыва и бросил вниз подобранный мною камень размером с кулак, но так и не услышал шум его столкновения с землей. Может, его поглотила эта плотная шапка тумана? Более находиться там мои нервы не осилили.

И всё же я продолжаю терзаться вопросом, каким образом сформировался такой богом не пригретый ландшафт?

Моя робко-светлая подруга компанию в прогулках мне никогда не составляет. Когда я возвращаюсь, то нахожу её в том же месте и в той же позе, в которой оставил, будто время для неё останавливается на время моего отсутствия. Интересно».

***

«Сегодня я снова был покинут моей мило-мёртвой Прозерпиной. В дни после своего исчезновения она приплывает словно чёрная туча, вот-вот готовая пролиться дождем, а посему я не решаюсь расстраивать её сильнее расспросами о местах её периодического пребывания. Признаться, мне это и вовсе безразлично. Однако же я чувствую, что пропасть меж нами день ото дня понемногу смыкается, и, полагаю, вскоре смогу разговорить её. О, я в этом хорош.

Что ж, а пока, как говаривала одна моя знакомая, оставляя гостя одного на столь длительное время, хозяева очевидно осознают, что тем самым вынуждают его слоняться по дому, нет-нет да и заглядывая в их шкафы».

Обладая полной уверенностью, что не увидит призрака до следующего дня, первым делом Велиан направился в спальню Сильвана, которая была напротив его собственной. Она оказалась немного больше гостевой комнаты, покрытая навязчиво-зелёными обоями и обшитая панелями из темного дерева. На минуту Велиан призадумался, почему этот вид кажется ему знакомым, но подбежав к окну и выглянув за шторы, осознал, что стены спальни Макваллена в точности повторяют цвет травяного пейзажа за окном.

«Будто он сам набрал охапку зелени и размазал её по всей комнате. И как ему не надоела эта вяжущая природа? В остальном — несколько приличных костюмов, учебники по истории и праву на столе, плотно прижатому к углу, вероятно, чтобы задумчиво поглядывать в окно, книжка каких-то сказок и приключений, брошенная у кровати — неужто он увлекается подобным чтивом? Но ничего примечательного, как и ожидалось», — записал в журнале Велиан.

По соседству находилась детская, вторая по размеру после хозяйской спальни комната на втором этаже со стенами цвета пожухлого сена.

«Игрушки, шкафчики, засаленные книжки. И зачем было выделять под это отдельную комнату? Глупости».

В следующей за ней дочерней спальне с усеянными цветами обоями в тон капустного листа Велиан задерживаться тоже не стал, все же решив сохранить некое приличие.

«Две разбросанные по углам кроватки, шкафы и ленточки, туалетный стол, ничего боле».

А вот напротив — по соседству с гостевой — стояла царская хозяйская опочивальня, выделяющаяся из цветочного сумасшествия чистыми выбеленными панелями.

«С уверенностью могу заявить, эта комната мне по нраву».

Просторная кровать с воздушной периной и плотным балдахином из солнечных переливов, большой гардероб с дорогими платьями и костюмами индивидуального пошива, столик с пудрами, скляночками и даже на сегодняшний день модными духами, а также собственная ванная комната. Более остального Велиан задержался у стоящего у окна рабочего стола отца семейства. Рядом с ним притаился небольшой круглый женский столик с рукоделием.

«Вероятно, чтобы супруга могла мимоходом поглядывать, кому и что там чиркает её супруг или на какие суммы выписывает чеки. Ну уж нет».

Отцовский стол, вернее, его содержимое, был главным объектом интереса Велиана в этой комнате. Попеременно открывая ящики, которые никому даже не заблагорассудилось запереть на ключ, он аккуратно доставал кипу хранящихся там бумаг и документов, бегло изучая содержание: чековые книжки, счета, письма клиентов и партнеров, несколько заметок на незнакомых ему языках… Его зоркий глаз выцепил любопытный документ, выведенный стройным каллиграфическим почерком:

«Я, Юлиус Асканий Макваллен, находясь в здравом уме твёрдой памяти, согласно исключительному закону о наследовании по мужской линии, завещаю всё свое имущество, а именно:

-родовой особняк Маквалленов;

-прилегающие к особняку конюшни и содержащихся там 3 кобылы и 1 жеребца, а также крытую повозку со съемной крышей;

-контору юридических услуг «Весы Фемиды»;

-все средства и ценности, хранящиеся на моих счетах в бумагах и в банковских ячейках,

а также прочее принадлежащее мне движимое имущество моему законному и единственному сыну Сильвану Юстициану Макваллену».

Велиан несколько раз перечитал список объектов наследства, вмуровав их в свою память, а затем тщательно переписал и не преминул отметить:

«Знал бы папаша Макваллен, как наплюёт сынок на его верно нажитое богатство».

Покончив со всеми ящиками, Велиан ювелирно разложил бумаги по своим местам, в точности как это лежало до него, и полностью стёр любые признаки своего присутствия. Делал он это, разумеется, не впервые.

Решив перед уходом всё же опробовать хозяйскую перину на вкус, он заприметил несколько нежно сложенных на прикроватном столике писем на имя Флавинии Макваллен — письма Сильвана, адресованные матери из военного лагеря. Велиану не было нужды их читать — он знал содержание практически наизусть, вынужденный по полночи выслушивать лепетания приятеля, постоянно перебирающего наиболее сладкозвучные сплетения слов и фраз, а также промежуточные и конечные редакции того или иного отрывка текста.

«Будто это не письмо домой, а сочинение на национальный конкурс драматической прозы».

Довольный своим обзорно-шкафным исследованием Велиан лежал в гостевой спальне, закинув ногу на ногу, и как литературный критик проходился по получившейся статье. В довершении своего документального изложения углов особняка он приписал:

«Устаревшая, но рабочая система подачи воды. Судя по всему, земля, на которой мы стоим, испещрена грунтовыми водами. Электричества нет.

7 каминов. По одному в каждой из жилых комнат — комнаты прислуги я не считаю.

Похоже, прадед Макваллен и слыхом не слыхивал про печи и системы отопления, а может сотню лет назад их сюда попросту не довезли. Радует только то, что местный климат пугает лишь зябью, но похоже не способен на действительно суровые морозы».

Велиан ехидно улыбнулся и покачал головой. Из окна на него посмотрела ночь, безоговорочно подчиняя своему покрову. Позже туманно-мягкое утро разбудило его едва уловимым запахом чая, прилетевшим с первого этажа.

— Расскажите о себе, — утомлённый одиночеством и молчанием начал разговор Велиан, восседая в обитом кровью кресле в гостиной и попивая чай.

— Рассказать о себе? — недоуменно повторила призрак.

— Да, о себе. Ну например, что вам нравится?

— Я… Я не знаю. Мне давно ничего не нравится… О, нет! Мне нравится проводить время с вами, — воодушевлённо подскочив в своем кресле, воскликнула Прозерпина.

— Это в высшей степени взаимно, милейшая Прозерпина.

Велиан никогда не скупился на комплименты, особенно в отношении юных девушек, но детская непосредственность призрака его и правда начала умилять. Однако при всём этом ему пока не удалось добиться от неё какой-либо дельной информации, а спрашивать напрямую он всё ещё не решался, боясь непредсказуемой реакции. Но несмотря на то, что путь его стал длиннее, тернистее и узловатей, цель была видна, и он как кошка на охоте делал мягкие шажки в её сторону.

— У вас такая богатая библиотека, вы, должно быть, так много читали!

— Хм, а ведь знаете, и правда. В детстве я мечтала перечитать все-все книги в нашей библиотеке, но, кажется, мне это уже так и не удастся, — призрак мелодично хихикнула, заметно оживившись (несмотря на всю иронию данной метафоры).

— И что же вы любили читать?

— О, всё подряд. Но, пожалуй, особой моей благосклонностью всегда пользовались сказки и мифы. Мне с детства так нравилось верить в волшебство и разных небывалых зверушек, как вы уже могли догадаться, — Прозерпина скромно потупила взгляд, — а вам?

— Мечтательным ребенком меня было трудно назвать, но в моем сердце всегда было место для веры в невозможное. Быть может, если бы у меня было столько прекрасных книг, и я бы охотнее верил в сказки, — Велиан не хотел говорить о себе и поторопился перевести тему обратно на Прозерпину, пока она не успела задать свой следующий вопрос. — И все в вашей семье так же любят читать, как и вы?

— Вы даже не представляете, насколько! — её голос наполнился солнцем и ностальгией. — После обеда мы всегда собирались в этой самой гостиной, чтобы почитать. Матушка и батюшка сидели в этих креслах, а мы с Сильваном на тех стульях у окна. Когда появилась Ювенти, она всё время вилась под ногами у родителей, пыталась заглянуть к ним в книги и дулась, что не может ничегошеньки разобрать!

Велиан поддержал рассказ девушки легким смешком.

— А когда подросла, всегда сидела на коленях Сильвана и читала вместе с ним — он сам её научил. Иногда по вечерам мы собирались у камина, и батюшка рассказывал нам истории из древности — про царей, захватчиков, героев и философов. Я ещё не встречала никого, кто бы знал больше него!

— Хотелось бы и мне познакомиться с этим умнейшим человеком… Сильван говорил, он скончался прямо перед его уходом в армию, мне неимоверно жаль.

Призрак мгновенно начала сникать, поэтому Велиан вернулся к более интересной ей теме.

— Полагаю, эта библиотека — дело рук вашего многоуважаемого отца? Не представляю, как же ему удалось собрать столько экземпляров! Мне показалось, я даже заприметил фолиант на греческом языке.

— Неужели вы знаете греческий?

— Мне приходилось знакомиться с некоторыми греческими текстами, однако в приличной степени освоить этот великий древний язык, к сожалению, не удалось — пришлось сменить перо и свитки на ружьё и сапоги.

В попытках впечатлить девушку Велиан делал довольно крупную ставку — он и слова не знал по-гречески.

— Просто потрясающе! А мне вот языки никогда не давались…

Ставка сыграла

— Это наш батюшка в совершенстве знал и латынь, и греческий, и даже несколько египетских иероглифов! Вы знаете, он ведь был самым известным юристом в нашей округе, а до этого и вовсе практиковал в столице, даже с министрами был знаком. Сильван пошёл по его стопам, должен был перенять всё его дело. Хотя, по правде вам сказать, думаю, ему это никогда не было интересно, но он не хотел разочаровать батюшку…

Призрак перебирала дымчатые локоны с задумчивой улыбкой.

— Что вы говорите! Сильван рассказывал, что учился в университете на юриста, лишь за малым не успев закончить последний курс, но я и не подозревал, что душа его к этому не лежит.

— Так и есть, да-да. Он бы никогда в этом не признался, ни одной живой душе, даже себе. Но я знаю Сильвана лучше него самого. Он как с детства был мальчишкой, влюблённым в лошадей, так им и остался, только росточком стал повыше.

Прозерпина рассмеялась серебряной трелью, отразившейся от каменных стен дома и прошедшей через Велиана. Ему понравилось это чувство, и он ответил ей тёплой улыбкой.

«На-те рас! Сколько раз я пытался попасть в самую никчёмнейшую гимназию, а этого паршивца силком затащили в лучшую академию в стране, и тот ещё был не рад! И всё благодаря его папаше. Нет, теперь я окончательно исполнился убеждения, что не зря…»

Поток мыслей был прерван внезапно переменившейся от смеха Прозерпиной.

— Даже не верится, что я вам так легко это рассказала, это ведь был страшный секрет. Если бы Сильван узнал, он бы… — глаза призрака захлестнуло волной пустоты, и она на глазах начала сереть. — Но ведь теперь это уже не важно. Ни Сильвану, ни батюшке, ни…

Прозерпина оборвалась и невидяще уставилась перед собой.

— Я…

Велиан душой и телом потянулся к ней, импровизированно подбирая мягчайшие слова утешений в надежде бережно окутать ими, словно тёплым одеялом в холодный зимний вечер. Но призрак резко поднялась и посмотрела на него отстраненными непонимающими глазами, словно впервые его увидела.

— Мне нужно уйти. Спокойной ночи.

Девушка растворилась, а пресный день, неспешно прогуливающийся за окном, мгновенно потемнел и крепко задремал.

***

Миловидный юноша с жёлто-карими глазами в ожидании нервно вышагивал по длинному деревянному коридору. Чтобы скрыть волнение в руках, он заложил их за спину и скорчил важную уверенную мину. Серый простой костюм ученика общественной гимназии был широковат и пыльным мешком висел на худых плечах. Остановившись перед отражением в стекле висевшей на стене картины, юноша старательно отряхнулся и пригладил непослушные кудри. Его взгляд пересекся с маленькими глазками, сидевшими на лысоватой круглой голове с пышными усами и неодобрительно смотревшими на него с портрета. Подпись гласила: «Клот Эвномий Юрий Дикес III, основатель четвертой государственной юридической академии имени Дикеса».

Это было далеко не первое учебное заведение, пороги которого обивали стёртые каблуки заношенных башмаков не по размеру юноши.

«На этот раз все точно получится», — проговаривал голос в голове, но вера начинала сдавать позиции, удерживаемая лишь отважной целеустремленностью.

«Я уверен. После того инцидента с прошлым директором и одним из учеников, про который трубили в газетах и шептались в кулуарах, школа сильно потеряла в престиже и последние два года набирает вполовину меньше студентов. Они будут хвататься за каждого, кто обладает маломальским умишком и способностью сидеть над книгой, не отрывая зада. Я готов. Я ничем не хуже».

Одна из дверей, стоявших в коридоре одинаковым рядом спин, отворилась со старческим скрипом, и его пригласили зайти. Юношу усадили на стул посередине небольшого светлого кабинета. Перед ним за широким столом из дуба восседали двое усатых мужчин в очках с похожими зализанными прическами. Обоим было лет по 60 и, будучи зарытыми в бумаги и чернила, они даже не подняли взгляда на вошедшего.

— Кхм, господин Эрис, господин Адис, к вам кандидат в ученики.

Высокий молодой человек в шерстяном костюме с пышным галстуком — ассистент — коротко кивнул в сторону юноши и уселся за небольшой столик в другом конце кабинета, чтобы вести журнал.

Один из господ ненадолго оторвал усы от бумаги, чтобы осмотреть кандидата, хмыкнул в них и снова опустил.

— Имя, возраст, — хриплым голосом пробубнили усы.

— Велиан Фурхо, 16 лет, — звонко ответил юноша и задрал повыше подбородок.

— Эта фамилия мне не знакома, а тебе Льюис?

— Впервые слышу, кто ваш отец? — продолжая что-то вычитывать, спросили вторые усы.

— Отца нет, господин м-м, кх-м, — юноша слегка замялся, боясь перепутать, а потому решил не обращаться по имени.

— А кто же ваша мать? — спросили первые усы.

— Матери нет, господин.

Господа закряхтели, как откормленные гуси, и переглянулись. Даже мальчишка ассистент оторвался от своего журнала и бесстыдно глазел на юношу.

— И где же вы учились? — спросил один из господ, обратно погрузив очки в чернила.

— Общественная государственная гимназия имени Обиди, лучший ученик выпуска. Имею рекомендацию от господина Апата, преподавателя общественного права и обязанностей.

Без запинки прочитал юноша уже столько раз отрепетированный текст. Тем паче, что, не совсем честным путем имея униформу, он понятия не имел даже как выглядит эта гимназия или господин Апат.

Гуси снова закряхтели и заёрзали в своих кожаных креслах.

— Молодой человек, видите ли, обычно мы берём в студенты выпускников частных лицеев, имеющих достойную базу, эдакую плодородную почву для взращивания ценнейших семян знаний, преподаваемых в нашей величайшей академии, — словно читая трактат, монотонно начал нудеть один из гусей.

— Да, господин, но… — попытался вставить юноша.

— Традиционно, на первый курс академии имени Дикеса принимаются мальчики 14 лет, которые 4 года усердно изучают право, историю и основы юриспруденции, чтобы, в конечном итоге, поступить в лучшие университеты и поддерживать престиж нашей старинной школы, — перебил своим нудением второй гусь, вторивший первому.

— Я понимаю, господин, но…

Казалось, голос юноши поглощала непроницаемая стена из усов и очков.

— Даже если вам удастся покрыть стоимость обучения за первый семестр, в чём я сомневаюсь, сможете ли вы хотя бы соответствовать базовому уровню нашей академии?

Вопрос был риторический и обращён другому гусю, который лишь пожал плечами, но юноша всё же ответил.

— Я бы хотел испросить возможности получить стипендию на обучение, — громче обычного произнёс юноша, чтобы его слова смогли пробить невидимый барьер за дубовым столом.

— Но, молодой человек, стипендия положена кандидатам совершенно исключительным, имеющим богатую родовую историю, которая способна поддержать статус нашего учебного заведения, но в силу определенных обстоятельств не имеющих возможность покрыть стоимость обучения.

Ещё более гнусаво прохрипели усы. Они, разумеется, имели в виду отпрысков знатных бизнесменов и генералов, спустивших или пропивших свои состояния в период последнего экономического переворота.

«Да их увальни не способны отличить свод законов от поваренной книги», — прошипел в голове злобный голос, но вслух вкрадчиво, но достаточно звонко произнёс:

— Конечно, господин, посему позвольте представить вам мою рекомендацию, я хотел бы доказать…

— Думаю, мы услышали достаточно. Сириус, проводите молодого человека.

Усы снова опустились в устилавшие стол бумаги, уже позабыв о существовании золотоглазого юноши.

Глава 5

— Да что вы говорите! Неужели так и сказал?

Призрак восхищённо смотрела на Велиана с другого конца стола. Их разделяло всего пару метров.

— Ну разумеется! Как вскочил да начал отчитывать поварёнка и дежурных: «Мы что же это вам, господа, полёвки болотные? Зачем же вы нам сырые клубни подсовываете!»

Велиан встал с места и начал широко размахивать руками, подражая жестам Сильвана Макваллена.

— А потом пошёл и сам на весь взвод напёк картошки на углях. Парни с тех пор так и кликали его «Шеф».

Прозерпина звонко хохотала, приводя в резонанс бездушные каменные стены особняка. Велиану нравился её смех. Он заметил, что более прочего её развлекали и приводили в восторг истории о брате, а потому он, не скупясь, выкладывал их из закромов памяти, в то же время умело дозируя, словно десерт после обеда. Некоторые из них были правдой, некоторые почти правдой. Это не имело значения для Велиана, который лукаво смотрел на девушку-призрака, чьи щёки зарумянились, а волосы колыхались солнечным переливом. Могло ли это быть на самом деле?

— Сильван никогда не был выборочен в еде, но всё же, полагаю, великолепные обеды миссис Помон его избаловали. Меня всегда восторгала её способность превратить грязные корешки в роскошное рагу или горсть лесных грибов в питательный суп. В детстве я думала, что она добрая волшебница, которую батюшка привез из своих странствий, чтобы оберегать нас. Так, впрочем, и было.

Прозерпина привычно перебирала локоны, периодически поднимая взгляд на Велиана, сидящего напротив.

— И вправду? Как необычно, а её имя не показалось мне иностранным.

— Ну что вы, это я все фантазирую. Миссис Помон из города, она там жила с семьей, но часто оставалась у нас. Иногда с ней приезжала её дочь Фия, чтобы помогать с уборкой и хозяйством миссис Гест, нашей нянюшке и домработнице. И как бы они с мистером Эпсом не бранились, он всегда привозил и увозил её от порога до порога. Бывало, миссис Помон весь день могла его погонять, словно собака кошку, а он её в ответ, но потом они, всё также гавкаясь всю дорогу, ехали в город до дома миссис Помон, чтобы она провела время с семьёй. Мистер Эпс после этих поездок возвращался всегда особенно довольный, всё хмыкал себе в усы словцы позадиристее про неё, а улыбался при том.

— Вы так трепетно говорите о всей вашей прислуге — весьма необычно для господ вашего статуса.

— Ах, ну как же иначе, они все часть нашей семьи. По-другому и быть не может! — недоумевая, ответила Прозерпина.

— К сожалению, может. Я рос в доме, где к прислуге относились как к скоту, — честно сказал Велиан.

— Мне так жаль, что вам пришлось наблюдать подобное…

Он нарочно не стал её поправлять — ему приходилось в этом ещё и участвовать.

— Я совершенно не подумала о том, что ваше детство было не таким счастливым, ведь вы сирота. Кичусь перед вами нашими историями, а вам, должно быть, больно это слышать. Я глубочайше извиняюсь, — полная волнения воскликнула Прозерпина с напылением сочувствия и страха в глазах.

Терпеть этот взгляд было невыносимо.

— Ну что вы, что вы, я предпочитаю прошлое оставлять в прошлом. А ваши истории воистину наполняют меня теплом и уютом, потому призываю продолжать. Более того, мне доставляет истинное удовольствие наблюдать вас такой радостной.

Призрак зарделась ещё более прежнего, практически лишаясь своей потусторонней прозрачности.

Утратив в особняке Маквалленов время, пространство и свободу мысли, юноша начинал всё сильнее погружаться в туман, постепенно переставая ему сопротивляться. Это было легче, это казалась естественным, это даже нравилось. Но были и неприятные последствия — туман проникал всё глубже, оживляя в памяти картины давно забытого прошлого, потаенные в самых неприступных и далёких недрах души. Он открывал любые замки и не замечал замурованные двери, за которыми они были надёжно упрятаны их владельцем. Своими длинными щупальцами туман вытягивал их одну за другой и выталкивал наружу — эти картины подкатывали комом в горле, выступали холодным липким потом, пятнились в глазах.

И единственным спасением от уже не принадлежащих ему мыслей были разговоры с призрачной Прозерпиной. Они казались ни о чем, но при этом были о многом. Велиан жил встречами с ней. Прозерпина была самым нереальным во всем происходившем с ним в этом непонятном доме, но она же была и самым настоящим.

— Получается, вы прошли всю войну — от и до?

Прозерпина смущённо сидела в кресле с чашкой чая. Забывшись в разговоре, она вальяжно подогнула под себя ноги, распластавшись полулежа, но, осознав присутствие гостя, смутилась и села прямо. Велиана это позабавило, но ради приличия он сделал вид, что не заметил.

— Да, так и есть. 9 января, как вы знаете, стало всеобщей датой начала войны, я тогда отбыл по важному делу и узнал обо всем не сразу. Но когда эта жуткая весть долетела до меня, она буквально пошатнула землю, на которой я некогда твердо стоял.

И это была правда. Такие события не обходят никого — единицы возвышают, миллионы губят, кому-то позволяют проявить себя, других хватают своей камуфляжной лапой и прижимают к земле острыми когтями, не давая ни выбора, ни свободы, ни надежды.

Велиан относился к последним. Война настигла его именно тот в период жизни, когда наивно казалось, что он сумел наконец нащупать твёрдую почву небольшой конторы юридической практики, принять уверенную стойку ассистента юриста и был готов вот-вот пустить корни своего ума и таланта, и тогда — война. Война хлестала его по щекам, война пробивалась сквозь щели в окнах и выла по ночам в каждом переулке, война была в стуке в дверь и в идущих навстречу прохожих.

Он много вспоминал и анализировал то время — могло ли все случиться для него по-другому? Чем же он выдал себя? Может, настороженным бегом глаз? Судорожным вскакиванием от каждого скрипа двери? Чрезмерной осторожностью? Что бы то ни было, вопреки своей воле он оказался словно пёс на цепи, дрессируемый и раздразниваемый свистом пуль, спущенный в самом конце лишь с одной целью — умереть. Но нет — Велиан был слишком озлоблен, слишком самовлюблен, чтобы просто принять и уйти.

Мир отпускает легко только лучших — за низших он держится до последнего.

— Ах, я вас понимаю! Видели бы вы, как эта новость сотрясла наш дом, что было…

Прозерпина резко оборвала свой не успевший начаться рассказ, позволяя Велиану продолжить. Вероятно, она осознавала свою привычку забалтываться, забываясь в собственных воспоминаниях, но с каждой новой встречей всё более внимательно следила за собой и за гостем, заворожённо вслушиваясь в каждый исходивший от него звук и ловя каждый жест.

— Не представляю, чтобы подобное известие оставило кого-то равнодушным. Я, разумеется, без лишних колебаний сразу понял, чего от меня требует долг перед Родиной. Как и любой другой достойный мужчина я, уладив все свои дела, добровольно вступил в ряды солдат. Ради долга, чести и дома.

— Вы не поверите! И Сильван говорил ровно так же, — изумлённо восхищалась смелостью и достоинством молодого человека призрак.

Ну разумеется, Сильван так говорил. Сам бы Велиан такую напыщенную чушь не придумал.

— Уже в марте мы стояли плечом к плечу с вашим высокоуважаемым братом на первых построениях…

15 марта — Велиан абсолютно чётко помнил дату начала своего ужаса.

— Как только я его увидел, подумал: «Вот это славный малый. С таким другом ни за что не пропадёшь». Да и не было таких, кому Сильван не пришёлся бы по душе с его-то задорным и дружелюбным характером. Мы сразу же сдружились и поклялись держаться до конца, прикрывать спины друг друга и подставлять плечо в нужную минуту.

— Я так рада, что у Сильвана был такой верный и достойный друг, как вы.

Прозерпина смотрела на Велиана с уважением и благодарностью, а он в ответ, улыбаясь, глубоко кивнул ей, изображая поклон.

— Благодарю за ваши слова, но уверяю, это мне повезло знать такого благородного и отважного человека, как ваш брат. И лишь об одном я жалею — что нам обоим не хватило моей удачи, чтобы вернуться из этого рокового похода.

При всей ненависти и страхе, которые навсегда оставили отпечаток кошмаров, только из-за всего того, что произошло, Велиан оказался в этом странном, но состоятельном доме с этой призрачной, но такой прекрасной девушкой. Он как никогда был близок тому, чего всегда желал. Быть может, липко-ужасающие ночи и не такая высокая плата за мечту.

— Я… — Прозерпина опустила глаза в остывшую глянцевую поверхность чая. — Я рада, что вы здесь.

***

— И тогда Аид, увидев цветущую красоты Персефоны, решил тотчас похитить её…

Худая рука из полупрозрачного пергамента, принадлежавшая темноволосой женщине, трепетно перевернула страницу потрёпанного томика.

Подогнув под себя ноги, женщина сидела на соломенном тюфяке, одетом в искусанное заплатками тёмное покрывало. Вместо подушки ложе венчало зашитое в тряпки зимнее пальто — зимой спалось не так мягко, ведь перед сном оно надевалось на себя. Даже лёжа, при малейшем шевелении прогнивший деревянный пол начинал жалобно скулить, но женщина ни разу не шелохнулась — её вообще словно здесь не было. Не было её выцветшего бежево-бурого или серо-голубого платья, не было расплывчатых черт лица, не было то ли тёмно-зелёных, то ли орехово-карих глаз.

— Мам, ну хватит, ты уже читала эту глупую историю. Они все скучные и ненастоящие.

Мальчик лет двенадцати, сидевший у коленей женщины на полу, раздраженно закатил глаза и попытался захлопнуть книгу в руках матери.

— Ну почему же ненастоящие? Да, это мифы, но в жизни тоже встречаются и отважные герои, и невероятные чудеса…

Женщина убрала книгу подальше, чтобы сын не мог дотянуться, и любовно погладила шершавые буквы.

— И эгоистичные боги, — буркнул себе под нос мальчишка и демонстративно отвернулся. — Что же в них настоящего, когда они там целыми днями пируют и танцуют на солнечных полянах, а мы спим на полу и довольствуемся жидкой похлёбкой.

Мальчик так и не повернулся к матери, но спиной почувствовал, как она расплылась в ласке и сочувственной улыбке, намереваясь приобнять сына сзади. Это взбесило его ещё больше, он встал и отошёл к крошечному окну, висевшему прямо под скатами низкой крыши.

Шум и грязь, пышущие весельем в более престижных районах города, прельщали его больше шума и грязи, смирно лежащих на чердаке, который служил ему «домом». Педантично расправив рукава заношенной рубашки и отряхнув короткие брючки, ребёнок стал вглядываться в элегантно одетых прохожих, вырывая их из толпы и гадая, из скольких блюд состоял их последний обед и какого цвета платье они наденут на предстоящий променад.

— А как же любовь? Любовь — это самое что ни на есть настоящее и при том самое невероятное и сказочное явление! Давай продолжим читать, и ты увидишь… — женщина уже опустила глаза обратно в строки.

— Да знаю я, что там будет дальше. Её похитят, а потом спасут, и будет она жить то с живыми, то с мертвыми. Всё это бессмысленно. Если она любила Аида, то должна была остаться с ним в его царстве, а если хотела быть с родными, то жить на земле, — не отводя взгляда от окна, мальчишка холодно кинул это через плечо, снова скептически закатив глаза.

— Но ведь чувства не так просты. Мы не всегда можем быть с теми, кого любим…

Взгляд женщины наполнился сладкой печалью и ускользнул за пределы книги и этой крошечной комнаты.

— И тогда всё, что нам остается, это устремляться к ним нашим сердцем и душой, где бы они ни были, даже в другие миры! Иногда это настолько далёко, что здесь от нас почти ничего не остается и мы бродим словно…

Но мальчик уже не слушал блаженную тираду женщины. Он смотрел в крошечное окно и думал о том, как больше никогда не спать на полу и не есть жидкую похлёбку.

***

— Идёмте же, вот — обопритесь на мою руку.

Медленно и без резких движений Велиан приоткрыл дверь, ведущую на задний двор, и повернулся к призраку с приглашающим жестом. Прозерпина боязливо переводила взгляд с протянутой к ней руки на пробивающийся через открытую дверь осколок внешнего мира, по непонятной Велиану причине не решаясь встретиться с ним.

— Быть может, будет лучше вам пойти без меня. А я тем временем подожду вас в гостиной, заварю чаю…

— О, моя милая, вы просто не можете отказать мне в прогулке в такой дивный день, — не без сарказма, но весьма дружелюбно ответил Велиан, смело беря её под фаянсовый локоток и плавно подводя к выходу.

Сегодня металлическое полотно небосвода и правда было немного легче, а может затуманенному взору и разуму это уже просто казалось в попытках вырваться из скуки непрерывного цикла. Велиан старался всё время проводить с Прозерпиной. Причина тому — страх и нежелание оставаться лицом к лицу со своими мыслями и страхами, а может в глубине его мира уже начинал теплится уголёк чего-то иного — Велиан не зарывался в размышления на эту тему и просто поступал так, как веяло.

Призрак отвечала ему, всё реже, практически никогда боле не оставляя его одного. Её постоянное присутствие было подобно прохладной ключевой воде, а он сам был путником, который вышел из пустыни и никак не мог напиться, но воздуха ему всё же не хватало.

Безвольно поддаваясь его влиянию, Прозерпина тихо ступила пару шагов по моховому ковру и остановилась. Продолжая мягко поддерживать её, Велиан остановился рядом и пристально наблюдал за ней. Оценив, что этого времени должно было хватить ей попривыкнуть, он двинулся дальше, направляя спутницу вглубь бедного сада. Но, неожиданно оцепенев, призрак вырвалась из его бережной хватки и, словно увидев ужас во плоти, ринулась обратно к дому, всем станом прильнув к двери и прижавшись лбом к холодному витражному стеклу, украшавшему её верхнюю часть.

Велиан, с трудом сдерживая свои расстроенные чувства, подошел к ней и тяжело втянул влажный воздух.

— Я не могу судить о ваших страхах, а тем более о вашей боли, но всё же заверяю вас, что моё плечо всегда в вашем распоряжении — будь то для опоры, защиты или слез.

Велиан положил тёплую ладонь на спину Прозерпины, отчего она вздрогнула, словно выходя из транса. Она слегка отринула от укрывающей её двери, но продолжала держаться за неё руками, нервно водя пальцем по узорам на стекле. Молчание заглушило всё более, чем на минуту.

— Как красиво.

Заметил Велиан, обращая внимание на золотистые лозы, увивающие поверхность дверного стекла, которые Прозерпина медитативно прорисовывала кончиком своего пальца.

— Что? — спросила она, вероятно не осознававшая ни место, в котором находится, ни движения, которые совершает.

— Этот узор, — Велиан аккуратно коснулся завитка, — очень тонкая работа, и краска даже не потемнела. Я не замечал его ранее.

Взгляд Прозерпины наконец-то обрёл ясность и сфокусировался. Теперь она осознанно, любовно провела рукой по стеклу.

— Это… это моя работа, — губы её подернулись улыбкой. — Сильван привез мне баночку этой невероятной золотой краски на день рождения. Выменял у какого-то своего приятеля за карманные часы. Отец хотел было его выругать, но, увидев мои горящие глаза, видимо смягчился.

Она простояла так ещё несколько секунд, продолжая улыбаться собственным воспоминаниям, а потом с силой оттолкнулась, подошла к Велиану и вложила свою руку ему под локоть, целеустремленно глядя вперед.

— Давайте же пройдёмся, день сегодня и верно чудный.

После короткой и малосодержательной прогулки Прозерпина весь день пребывала в несвойственном нервном возбуждении. Обойдя сад по периметру пару раз и посидев в молчании на лавочке, которую Велиан предварительно обмахнул своим платком, молодые люди вернулись в гостиную и расположились на стульях у большого окна, погружённые в собственные мысли. Заразившись от своей спутницы необъяснимым неврозом, Велиан встал и начал вышагивать по комнате, окидывая отсутствующим взглядом убранство комнаты.

С тех пор, как он здесь оказался, оно не изменилось ни капли, будто ничьё живое присутствие до неё так и не дотянулось. Даже оставляя с вечера кресло повернутым или придвинутым ближе к камину, чашку на столе, перевёрнутый пуф, на утро Велиан всегда находил их неизменно на своем первоначальном месте, что всегда заставляло его сомневаться, действительно ли вчерашний день был и не теряет ли материю его дух. Что-то в этом фундаментальном непреклонном постоянстве успокаивало, но в то же время он чувствовал себя словно замурованным в ледяной глыбе или мухой, заточённой в янтарной смоле — застывшим в пространстве и времени, дрейфующем в тёмных серых водах без ориентира и света…

— А не раскрыть ли нам шторы?

Резко повернувшись к Прозерпине, предложил Велиан. Его простое предложение упёрлось в нежданно-удивленный взгляд.

— Я даже не знаю, они уже так давно задёрнуты, нужно ли… — растерянно начала лепетать Прозерпина.

— Давайте же! Будем любоваться природой и друг другом в объятьях неугасаемого солнца.

Велиан процитировал строки из одного известного любовного стихотворения, некогда обожаемого всеми женщинами высших кругов.

В своё время он намеренно заучил стих на зубок, чтобы собирать восторженные возгласы незнакомых дам и гостий своей покровительницы.

Не дожидаясь новых возражений собеседницы, которые бы непременно последовали несмотря на его поэтическую отсылку, Велиан спешно подошёл к окну, рядом с которым сидела Прозерпина, и, лукаво глянув на неё, энергично распахнул шторы. Из закрытых окон в комнату вопреки объяснимому нахлынул поток свежего воздуха и холодно-бодрящего света, как цунами, в миг затопившее собой пространство. Велиан наполнил грудь открывшимся пейзажем и удовлетворённо посмотрел на Прозерпину — в отблеске потухающего неба океаны её глаз выглядели особенно завораживающе. Оценив новую атмосферу, призрак сгладила беспокойство в своём образе и улыбнулась ему уголками губ. С тех пор шторы в гостиной были всегда открыты.

Глава 6

— То, что вы здесь живёте, ещё не означает, что твой отпрыск может позволять себе появляться, где вздумается, и досаждать моим гостям! Я позволил вам поселиться на чердаке только для того, чтобы ты больше времени посвящала работе, но я очень быстро могу это исправить!

Бушующая громом туча хозяина гостевого дома нависала над смиренно скрючившейся женщиной. Казалось, стоит ему надавить на неё своим суровым взглядом чуть больше, и она переломится пополам. Держась за серую юбку женщины, рядом стоял маленький мальчик, потупив голову.

— А ты, юнец, должен знать свое место! Твоя мамаша здесь не более, чем прислуга, а ты не более, чем второсортное отродье прислуги. — Сальные красные брыли гневно подёргивались от каждого выплюнутого слова. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с моими достопочтенными гостями или их детьми, лично тебя выпорю на заднем дворе! И чтоб не попадался мне лишний раз на глаза.

Хозяин-боров, закончив свою тираду потряхиванием толстого пальца у самого носа мальчика, ушёл на несравнимо с остальным телом маленьких ножках. Деревянные половицы пола под ним жалостливо вскликивали. Женщина поклонилась ему вслед и, выждав, когда скрип пола перестанет быть слышен, тихо удалилась на чердак, мягко ведя сына за плечи. Как только за ними закрылась дверь, мальчик вырвался из-под её крыла и бросился на соломенный тюфяк. Женщина медленно присела у него в ногах.

— Милый… — заботливым уставшим голосом начала женщина.

— Я не понимаю! Я ведь просто хотел одолжить у Томаса его книжку. В ней есть картинки, представляешь? Я таких никогда не видел. Ему что, жалко, что ли? — недоумевая, восклицал мальчик, подавляя вырывающиеся всхлипы.

— Дорогой мой, отец Томаса важный чиновник, и его семья здесь высокопочтенные гости. Мы не должны им досаждать.

— Но ведь после обеда все всегда сидят в гостиной, я думал, мне тоже с ними можно! Почему мне нельзя?!

Предательские слезы всё же вырвались из глаз мальчика.

— Пойми, это общество не для нас. Мы должны заботиться об их комфорте, довольствуясь малым. Но когда-нибудь всё обязательно станет лучше.

— Когда? Ну когда же? Ты всё время твердишь, что всё наладится, когда отец вернётся из своего путешествия и заберёт нас отсюда. Но ты же даже не знаешь, вернётся ли он вообще! Почему он ни разу не навестил меня? Может он давно про нас позабыл! А может он вовсе про меня не знает?! — мальчик яростно выкрикивал обвинения в сторону матери, но она лишь кротко улыбнулась.

— Конечно же, он вернётся. Наши сердца навсегда переплетены одной нитью, и где бы он ни был, он помнит и чувствует эту связь. Чувствует меня и тебя. И скоро, подчиняясь зову, он придёт за нами. А пока нам остаётся только смиренно ждать, помнить, и хранить в своей душе надежду.

Мальчик отвернулся и недовольно шмыгал носом.

— Давай почитаем нашу любимую книгу! Может, в ней и нет картинок, но сколько чудес и невероятных историй нас ожидают! Итак, какой же миф выберем на этот раз…

Женщина уже вынула книгу и с головой погрузилась в её содержание.

Мальчик подогнул колени и искоса поглядел на мать. Впервые он подверг сомнению непреложную истину её искренних слов.

***

Велиан, задумчиво пощипывая подбородок, передвинул отполированную чёрную фигуру.

— Слон на D-3, — поколебавшись, заключил он.

— Верно! Очень хорошо, тогда мне придётся сходить конём вот так, и вы заберёте его своей ладьёй.

Прозерпина радостно жонглировала фигурами на доске, в то время как Велиан отчаянно пытался за ней поспевать.

Велиан никогда не играл в шахматы, да учиться у него охоты не было. Пару раз, подглядывая за гостями в детстве, он наблюдал мужчин, увлечённых этой заумной игрой, таких важных, напыщенных, что хотелось стукнуть их подушкой по голове. Позднее, в юности, как и полагается, он сильно увлёкся картами — того требовало новоиспеченное окружение, да и его покровительницу ничто так не развлекало, как пораскинуть вечерком карты и разложить пасьянс или гадание. Но на шахматную доску он всегда смотрел равнодушно. Однако сегодня утром, когда Прозерпина обратила внимание на стоявший в углу столик для игры и предложила партию, поражённый её несвойственным участием он не смог отказать. Тем более под впечатлением, ведь после завтрака он убирал две пустые тарелки.

— Так, а разве тогда вам не открывается моя пешка? — с сомнением процедил он, указывая на белую фигуру соперницы.

— Ну разумеется! Вам придётся ей пожертвовать, но все для того, чтобы открылся мой король. Вот, смотрите!

Провернув ещё несколько неуловимых для глаз Велиана фокусов с доской, Прозерпина торжественно пожала ему руку и поздравила с победой. Игра показалось ему не шибко увлекательной, но побеждать он, несомненно, любил.

— Мне крайне лестно обыграть такого гроссмейстера, как вы, но всё же меня не покидает чувство, будто вы мне самую малость поддались, — лукаво сказал Велиан.

За всю игру он дотронулся до фигур раза три.

— Ах, так главное же не исход игры, а возможность ею насладиться. — Прозерпина возбуждённо хлопнула в ладоши. — Я вот наслаждаюсь времяпровождением с вами, а мужчинам, я знаю, так важно побеждать. Сильван был таким же. Играл он из рук вон плохо, так что мне периодически приходилось намеренно отдавать ему партию, чему он непременно радовался. Разумеется, он знал, что я поддаюсь, но веселья от этого не меньше! Мы обязательно играли партию каждый раз, когда он приезжал с учёбы погостить.

В своих разговорах, какими бы тропинками и дорожками они не петляли, неизбежно возвращались к Сильвану, словно кружа в дремучем лесу и не зная, как из него выбраться. Велиана это раздражало. Чувства его были до крайности противоречивы — именно родиться таким, как Сильван, он всегда и мечтал. Подсознательно стремился походить на него, подмечал манеры и речь таких, как он, но при этом всегда отграничивал себя от Них. И от Него. Осознавая некоторое их сходство, в основном внешнее, Велиан намеренно выделял отличия, в которых он сам, несомненно, всегда превосходил. Тем не менее, неохотно примиряясь с собой, он признавал, что узнать как можно больше подробностей жизни и характера Сильвана ему может быть полезно. И будет полезно. А потому он улыбался, смеялся, рассказывал, врал, поддакивал, спрашивал, заводил тему. Он целиком погружался в жизнь Маквалленов, в их долину, в их дом, в их туман. И в глубокие, железно-синие глаза Прозерпины. По непонятной ему причине, плавая в них, он готов был вести любые разговоры, о чём и о ком угодно.

— И всё же, я не могу не спросить вас о том, как вы росли. Понимаю, для вас эти воспоминания болезненны, но мне бы так хотелось узнать вас, понять вашу боль, ведь боль — это самое сокровенное, чем можно поделиться. — Блюдца-глаза смотрели на Велиана из-под полуприкрытых ресниц.

Он оттягивал этот разговор как мог, будучи до сих пор не уверенным, что сумеет сдержать искренние эмоции цвета ярости. Но он был к нему готов, время уже наступило. Сейчас это был важный шаг на пути сближения с Прозерпиной, ведь ему от неё тоже нужно было многое узнать.

— Что ж, пожалуй, если с кем я и могу поделиться этой безрадостной историей, то только с вами, — вкрадчивым томным голосом начал Велиан. — Я не привык считать мою историю трагедией, но именно к такому приговору приходят те немногие, кому она знакома.

Прозерпина подвинулась ближе и слушала каждой клеточкой своего потустороннего тела.

— Видите ли, мой отец, Альбер Кристион Дюрер, был известным в научных кругах археологом. О его открытиях писали в газетах, он первым исследовал многие регионы, где до него ещё не ступала нога образованного человека. Фигура, поистине, примечательная. После одного из своих успешных докладов в академии наук он познакомился с дочерью знаменитого картографа, прекраснейшей из всех женщин, во много раз превосходившей красотой богинь и цариц, коих он видел на гравюрах и в скульптурах. Как вы уже могли догадаться, это была моя матушка.

Велиан гордо улыбнулся, наблюдая, как его собеседница внимает каждому слову.

— Она же была заворожена его смелостью и острым умом. Они быстро сблизились и вскоре поженились. Спустя год у них родился я. По жестокому стечению обстоятельств всего через несколько месяцев от моего рождения в преддверии грандиозного открытия отец был вынужден отплыть на важные раскопки, взяв с собой матушку ему ассистировать. Их корабль попал в жуткий шторм, из которого никому не удалось выбраться живым. Океан отнял их у меня навсегда.

Прозерпина подавила жалобный вскрик, а её ине-голубые глаза начали таять, капелью опускаясь на бархатистые щеки. Велиан же мрачно опустил голову, выждал минуту и, встряхнувшись, словно сбрасывая тень печальных воспоминаний, продолжил.

— Так я оказался сиротой, почти не познавшим своих родителей, совсем один в этом жестоком мире. Друзей и родственников, готовых пригреть у себя младенца, не нашлось и я…

— Но как же так! А как же ваш дедушка, знаменитый картограф? — участливо перебила его Прозерпина.

— Кхм, дедушка? Он… Узнав о гибели его любимых дочери и зятя, он запил и вскорости, растратив немалую часть своего состояния, умер.

— Ах, как мне жаль. — В волнении Прозерпина схватилась руками за голову.

— Да, всё так. У отца родственников тоже не осталось, а потому меня забрал мой далёкий дядюшка — хозяин небольшого гостевого дома на окраине города. Человек действительно суровых правил и нравов. Своих детей у него не было, но, пожалуй, и меня он так и не смог полюбить, тем более признать своим сыном. Он относился ко мне как к навязанной обществом обузе и считал полностью обязанным ему своим существованием. Завещания мой отец оставить не успел, а потому всё, что мне осталось от родителей, это крохи, добрая память и любовь к знаниям. Все остальное отошло академии, — Велиан сделал паузу, чтобы глотнуть чаю.

— Как это печально, — сидя на самом краешке своего кресла вымолвила Прозерпина.

— Жизнь в доме дяди была нелегка — недели не проходило без порки и нравоучений за грязные брюки, одолженную с его полки книгу или неправильное общение с постояльцами. Я был крайне любознательным и общительным ребенком, любил исследовать окрестности, читать, дискутировать. Но для дяди это всегда были глупости и трата времени. Однако, пожалуй, будет грехом жаловаться, ведь я ни в чём не испытывал нужду, более того, дядя был человек уважаемый, и за время пребывания у него я сумел завести полезные знакомства.

— Но и этому пришел конец. Когда я уже стал юношей, дядя скончался от сердечного приступа, а его новоиспечённая жена, не имея со мной родственных связей, выгнала меня восвояси.

— Это просто ужасно!

Велиан, соглашаясь, покивал головой. Он был невероятно доволен собой. Он по опыту знал, что самая достоверная ложь должна быть обязательно приправлена правдой. Некоторые эпизоды своей жизни он умело использовал, некоторые откровенно заимствовал или менял до неузнаваемости. Имена, которые помнил, органично вплетал. Имена, которые помнить не желал, попросту опускал или выдумывал новые. Но всех лиц его околоправдивой истории объединяло одно — абсолютно каждого он бесконечно и рьяно ненавидел.

— Да, действительно. Но в то время, как одни люди к нам незаслуженно жестоки, другие готовы проявить высшую степень милосердия. Так, одна из бывших постоялиц, прознав о моём положении, бескорыстно приютила меня в своем доме. Ах, моя благородная воспитательница, госпожа Агриппа Квиллинг, тончайшая и мудрейшая женщина. Ей я обязан возможностью поступить в лучшую гимназию и университет. Но я, как и ваш брат, не успел закончить последний год, я ведь всего на год старше него. Война перевернула жизни всех нас, но я не мог оставаться в стороне, а потому отправился в строй. Мне было тогда 23. Моя милейшая госпожа Агриппа была вынуждена покинуть континент, и после я уже не смог отыскать её адреса. Боюсь, она уже и не надеется увидеть меня живым. А потому теперь я снова один…

Велиан нарочито повёл плечами, изображая судорогу. Что-что, а быть один он умел. Он всегда был один, всегда.

— Не говорите так, прошу! Вы не один — теперь у вас есть я, а вы — у меня. Вы сами так сказали!

В сердцах Прозерпина схватила руку Велиана, и вопреки законам жизни и смерти от её мертвых ладоней он почувствовал тепло, пробирающее от кончиков волос до самого сердца. Он ответил ей не менее душевным и благодарным взглядом.

«Только бы эта ледяная статуэтка не растаяла в моих руках. Ах, какая она потусторонне завораживающая! Взгляд её бездонно-круглых, как серебряные блюдца, глаз манит меня всё сильнее. Похоже, и я нахожусь в опасности, начиная сам таять в её все более частых прикосновениях».

— Вы говорили, что когда-то любили читать. Что же вам по нраву более прочего? У нас тут найдётся текст на любой вкус, — пробегая кончиками фарфоровых пальцев по стройно стоящим корешкам, спросила Прозерпина.

— О, даже и не знаю. Мне уже так давно не приходилось ничего читать. А последнее, что я держал в руках — грузные и заумные учебники, — замявшись, ответил Велиан.

Он развалился в кресле и глядел на светлое лёгкое платье, нежно колыхавшееся в гармонии с лёгкими движениями Прозерпины.

— Ну же, давайте что-нибудь почитаем. Назовите книгу, — в ожидании глядела она на него.

— Мифы древней Греции, — второпях выпалил Велиан первое, что пришло в голову.

В ответ Прозерпина удивлённо на него посмотрела.

— Вы, кажется, говорили, что любили читать их в детстве, — быстро добавил он.

Прозерпина широко улыбнулась, обнажив белые ровные зубы, и, не задумываясь, подошла к нужной полке и вытянула увесистый том с резными позолоченными буквами на обложке. Книга явно была архивным, если не коллекционным, ветераном, но сохранилась в прекрасном состоянии. Кажется, она превосходила самого Велиана по возрасту раза в три.

— Так вы запомнили…

Смущённо пролепетала Прозерпина, устраиваясь на подушках, раскинутых у камина перед его креслом. Книга в её руках с хрустящим скрипом отворилась.

— Про что хотите послушать? Вы, наверное, и так со всей греческой мифологией прекрасно знакомы, — смущённо спросила она.

— Это так, но мне бы непременно хотелось услышать вашу любимую историю. Поэтому прошу, читайте, как чувствуется, — томным голосом проговорил Велиан, не отрывая от него взгляда.

Огоньки горящего камина бликами плясали на её пепельно-хрустальных локонах, пышно раскинувшихся по спине.

— Хм… — задумавшись, промычала Прозерпина, ювелирно перелистывая тонкие страницы. — О, вот эта история меня всегда завораживала…

Тихим, потусторонним голосом слова полились из её уст и начали сплетаться в печально-любовную мелодию, которую Велиан задумчиво слушал, но не слышал. Любуюсь её профилем, как зеркалом, отражающим свет и тепло огня, он подавлял поднимающийся в груди вздох, каждый раз подступающий к горлу при виде зарозовевших губ Прозерпины.

— Орфей мигом отправился к выходу из царства мертвых. Подобно духу он нёсся прочь из страны самой Смерти, и тень его возлюбленной Эвридики безмолвно следовала за ним по пятам… — гипнотически продолжала призрак.

Казалось, она знает эти события куда лучше самой книги, более вспоминая, нежели читая, а её затянувшийся пеленой взгляд застыл и уже не бродил по написанным строкам. А может, она и вовсе ничего не говорила, и история тихой поступью Морфея сама заполоняла собой разум, пробуждала эмоции, рисовала знакомые картины. Ибо Велиан отчетливо чувствовал всё то, что чувствовал Орфей, осторожно перешагивающий ступени, ведущие прочь из подземного царства. По крайней мере, он был в этом уверен.

История становилась громче, волнительнее, опаснее, песню надежды и любви всё более заглушал бой губительного барабана, но, не успев дойти до своего апогея отчаяния, был стремительно прерван ворвавшимся непонятно откуда порывом ветра, затушившим своим воем все звуки, огонь и свет. Оставшись почти в крамольной темноте, перебиваемой заполнившей окно луной, молодые люди смотрели друг на друга как на единственную нить света, связывающего каждого из них с этой реальностью.

— Что это? — облизнув пересохшие губы, шёпотом спросил Велиан.

— Это зима, — не отводя взгляда, так же шёпотом ответила Прозерпина. — Не могли бы вы подать мне плед. Кажется, я замерзла.

Глава 7

Великий человек смотрел в окно, а для неё весь мир кончался краем…

Иосиф Бродский

Что есть мечта, как не высшее творение мысли.

Что есть желания, как не протянутые руки чувств.

Что есть любовь, как не апофеоз мечты и желаний.

Разгадать формулу этого сакрального явления стремились учёные, эзотерики, философы, мечтатели, негодяи и простые обыватели во всех временах и пространствах. Она есть высшая сила и есть главная слабость. Мы страдаем в ней и страдаем без неё. Она опустошает, и она же наполняет. Амбивалентность сего феномена есть факт неоспоримый и при том самый спорный, что лишь подтверждает самое себя. У любви всегда две стороны — он и она, боль и наслажденье, мечта и желание. И лишь самые удалые акробаты, счастливые глупцы или же отчаянные смельчаки, способные удерживаться на тонкой нити, что бежит над пропастью в никуда, имеют призрачную надежду прийти друг к другу навстречу и не провалиться в зияющую пустоту той или другой крайности. Любовь без мечты низменна, жестока, эгоистична. Любовь без желаний обманчива, надуманна, эгоистична. И в этом лишь очередное доказательство теории амурной дуальности — любовь и эгоизм, в основании явления взаимоисключающие, всё же зачастую движутся под руку.

Так может пора признать, что тьма и свет не есть противоположные значения сего святого Грааля, но два начала, сливающиеся в единый поток, судьбы которого неисповедимы ни высшими, ни низшими. Впадёт ли он в океан, иссохнет или же завязнет в болотных топях — воля исключительного случая или, если угодно, субъективной удачи. И здесь кроется ещё одна неприглядная правда жизни — удача не всегда на стороне добра. Зачастую она дышит в спину подлецам и плюёт в сторону героев. Может потому, что не существует этих самых воспетых добра и зла, чёрного и белого, подлецов и героев. Стремление нашего разума подвергнуть всё системному распределению на однозначные категории, тем самым упростив себе пути измышления, позволяет убежать от сложных и комплексных убеждений, над которыми не имеет силы и способности размыслить, но при том отдаляет от истинной сути вещей. От серой, вязкой, неразличимой сути, познать которую невозможно, а посему остается лишь ловко в ней маневрировать, уворачиваясь от самых острых углов и ища свои причалы.

Как же тогда отыскать свой смысл в непроглядной серости, лишённой полюсов и направлений? К разочарованию страждущих, доселе никто не удосужился достаточно вразумительно ниспослать нам сие сакральное знание, и каждому остается барахтаться в силу своих способностей, терпения и веры. Находить мессию в общепризнанном, в себе или в ближнем. Или же выкарабкиваться из общего течения и учиться плавать, строить плоты и рисовать карты.

Но кому, лети оно в пропасть, это нужно, когда есть мечты и есть желания.

Часть II. Небо.

Выше, выше в небо седое —

Лишь в небе не будешь одна.

Дотла прогорит на земле всё живое —

Лишь в небе ты будешь жива.

Там ангелов крылья укроют от бури,

Расстелют псалмами ночлег,

Молитвой разгонят ненастья в лазури,

Закончат душевный побег.

Лишь там ты увидишь знакомые лица,

Лишь там не узнаешь ты страх,

Что значит с любимыми на́век проститься

И жить, погрузившись во мрак.

Твой крик не услышат далёкие тени,

И солнце не встретит твой день,

Покуда в земле твои грязны колени,

На земле и сама будешь тень.

Не миром, но сном тебе явь обратится,

Забудешь, зачем ты жива,

Ни морок, ни тень не позволят напиться —

В тумане иссохнешь одна.

Но по земле сейчас бродит твой ангел,

И ждёшь ты его в свой конец,

Чтобы разжёг в тебе сумрачный пепел

Агонии жизни венец.

Ты ждёшь, что развеет кошмары денница,

За сном — пробужденье и свет.

Но то свет пожара, в душе что углится,

Надежд на спасение нет!

Беги же, беги к лику душ вознесённых,

Но нет — ты летишь мотыльком

Мимо звёзд в небесах за звездой приземлённой,

К глазам, цветущим огнём.

Тенями укрыта от лика пожаров,

Росу затоптала в золе.

С очами златыми нестрашна расплата —

Сгорай же ты с ним на земле.

Глава 8

Прозерпина стояла у высокого узкого окна, возвышающемся над краем обеденного стола, за которым по обыкновению сидел Велиан. Мягкая утренняя дымка, просачиваясь сквозь серо-голубое стекло, нежно обнимала её плечи и молча падала на каменный пол. Прозерпина улыбнулась. Она жила здесь столько лет, сколько могла вспомнить, но сейчас всё казалось неузнаваемо новым. Или, может, давным-давно забытым прежним?.. Нет, всё было незнакомо манящим и вызывало бодрящий трепет, покалывающий шею и кончики пальцев. Прозерпина отодвинула подальше портьеру, которую всё это время поддерживала рукой, и перевязала подхватами. Она обошла стол и села на свое привычное место ровно напротив окна. Наслаждаясь теплыми поглаживаниями утреннего света, она прикрыла глаза.

А когда распахнула, перед ней, окружённый ореолом тихо поющего сияния, уже сидел Велиан, с любопытством взирающий на неё очами цвета потемневшей череды. Они ещё сохранили отголосок юношества, но уже таили в себе нечто большее, столько большее. Ими так и хотелось питаться, по глотку забираясь в самые дебри, в которых ещё не бывала другая душа, но, быстро засмущавшись, Прозерпина опустила взгляд.

— Знаете, а ведь вам очень идёт свет, — буднично заметил Велиан, покачивая в руках ложку.

Льющийся сквозь окно день наполнил образ Прозерпины целиком и, отражаясь от кожи и волос, бликами танцевал по комнате.

— А разве так бывает? — загораясь ещё больше, спросила Прозерпина.

Блуждающие в переживаниях пальцы она спрятала в складках платья.

— Ох, чего только не бывает. Я, конечно, видывал всякое, но вам с первого до сего мгновения удается меня поразить. Надеюсь, вы продолжите раскрывать мне свои тайны.

Велиан, не отрываясь, смотрел на неё, и лукавые искорки пробежали по его красивому лицу.

Прозерпина понимала не всё, а большее понять была не в силах, но и этого было достаточно, чтобы где-то далеко-далеко почувствовать отголоски уже подкрадывающегося к лёгким жара. Она никогда ранее не слышала эту песню, чтобы распознать её поначалу вкрадчивые, но все более настойчивые ноты, наполняющие страхом и волнительным ожиданием каждый день и не дающие уснуть по ночам. Да, ещё не осознавая, она шла на зов их завораживающей мелодии, с жадностью смакуя каждый новый вкус, зарождающийся где-то в груди и бегущий с кровью по всему телу. Могла ли она прервать уже распалившийся и неукротимый бег? Возможно. Хотела ли? Ни за что.

А потому, полностью растворяясь в несущем её потоке, она неизменно оказывалась у порога глаз цвета потемневшей череды, в золотисто-каштановых волосах, так игриво вьющихся на голове, у тонких, но крепких пальцев, часто смыкающихся в замке вокруг закинутого колена или задумчиво потирающих точёный подбородок. Всё же они так похожи с Сильваном. Хотя брат выше и немного шире в плечах, его глаза и волосы темнее и лишены оранжево-солнечных искр, голос звонче, а характер открытый, есть неуловимая связь, постоянно подчеркивающая их схожесть. Так, как брата, Прозерпина не любила никого и никогда.

Но, сама не зная отчего, с лёгкой душой перебирала его шкаф в поисках наиболее подходящей для гостя одежды, требующей лишь немного времени с иголкой и ниткой. Сидя в темноте за столиком для вышивания в хозяйской спальне под светом тонко струящегося пламени свечи, Прозерпина подшивала плечики сумеречно-серого шерстяного пальто брата. Это был уже третий туалет, идеально подогнанный под фигуру Велиана благодаря умелым рукам и глазу, в точности запечатлевшем тонкости каждого уголка его облика. Обрезав лишние нитки и расправив получившуюся работу, она по привычке стала перебирать потемневшие медные пуговицы с вырезанным лавровым венком и гербом. Когда Сильван возвращался с учебы, две из них всегда приезжали оторванными, благодаря лишь неимоверной силе воли удерживаясь за краешек нити. Матушка при виде такого своеволия начинала отчитывать брата за неподобающий вид, а Прозерпина, строя ему задиристые гримасы, уже шла за своим швейным наборчиком. Конечно, миссис Гест каждый раз предлагала ей свою помощь, но скорее из вежливости, с умилением наблюдая, с какой тщательностью и рвением Прозерпина ищет нужный моток и изобретает новые виды узлов, способных удержать непоседливые пуговицы на положенном месте. Эти же, оказавшиеся снова в её руках, мёртво лежали, как приросшие, и не просыпались уже очень давно, как и их прежний хозяин…

Безмолвно Прозерпина заплыла в гостевую спальню и повесила пальто на дверцу шкафа. Последний раз взглянув на свой труд и расправив рукава и подол, Прозерпина поспешно отвернулась от нависшей над ней широкоплечей фигуры брата, померещившейся в таинственном полумраке. Уже направляясь к выходу, она не смогла удержать и обронила свой взгляд на Велиана, который, укутанный пуховым одеялом, крепко спал. Его напряженное лицо было словно выбитая из мрамора скульптура древнегреческого бога, а мягкие кудри, как виноградные лозы, рассыпались по подушке. Упавший взгляд Прозерпины становился всё тяжелее и тяжелее, что она никак не могла его поднять, и вместо этого, влекомая им, беззвучно подлетела ближе к спящему юноше. Притягиваемая ближе и ближе она наклонилась над самым его лицом, практически касаясь выдыхаемого им воздуха. Неуверенной, дрожащей рукой Прозерпина потянулась к светлому лбу, остановившись в нескольких мгновениях до касания и не решаясь двинуться дальше. Но желание подавило страх, и самым кончиком своего тонкого пальца она коснулась тёплой, даже горячей мягкой кожи. Обжигающе горячей. Жар током прошел по всему телу и разуму Прозерпины, зажигая щёки и губы и вызывая покалывание в лопатках. Велиан заерзал и застонал. В ужасе она вылетела из комнаты и понеслась по коридору. Прочь, прочь. Ища приюта, по давно забытому наитию она ворвалась в крайнюю слева дверь, громко захлопнула её за собой и быстрее отстранилась вглубь комнаты, только теперь позволяя себе замереть и перевести дыхание.

Прозерпина стояла посреди тёмной девичей спальни и смотрела на увивающую стены тишину. Эта тишина, словно сорняк, изжила отсюда все другие звуки: завяли подсолнухи смеха, пересохла трава бесед, поросли сором незабудки перешептываний в постели и даже тонкие ростки слез. Жёлто-зеленые стены некогда теплого цвета выгоревшей июльской травы глядели по-зимнему сонно и холодно. На полу, на потолке, на мебели лежала глухая темнота, делавшая это место окончательно серым и безжизненным.

Прозерпина подошла к маленькой кроватке, стоявшей в углу, и поправила идеально лежащее шерстяное покрывало. Ювенти всегда удавалось оставить после себя вихри и волны, сколько бы она не пыталась изгнать их из глади заправленной постели.

«Она такая покладистая. Не то что я в детстве. Меня кровать убирать было не заставить. Лишь только свет — уже нужно куда-то бежать. Но где же…»

Прозерпина оглядела комнату в поисках белого лоскутного кролика, которого сделала для сестры на её третий день рождения и с которым та не расставалась. Пошарила рукой под подушкой, заглянула под кровать, обошла комнату, но, не достигнув успеха в поисках, вернулась и села на краешек мягкой перинки.

«Наверняка оставила где-то в детской, когда играла. А потом будет ёрзать всю ночь и жаловаться на кошмары, а мне придется спать вместе с ней, чтобы убаюкать. Надо бы найти. Но уже завтра… Что-то я немного устала, пожалуй, прилягу».

Она устроила голову на небольшой мягкой подушке и подогнула под себя ноги — целиком в кроватке она не помещалась. Едва успев прикрыть веки, тихо засопела, и в углу комнаты пророс слабенький, еле живой побег нового звука.

***

— Папа, а что тут написано?

Маленькая детская ручка тянулась к кипе бумаг, лежащих на высоком деревянном рабочем столе.

За столом восседал мужчина средних лет в очках, твидовом костюме, с тёмными волосами, уложенными назад идеальным рядом, и задумчиво клевал длинным немного крючковатым носом лежащие перед ним бумажные башенки. В его ногах, не доставая своим маленьким вздёрнутым носиком до стола, вилась светловолосая девочка в жёлтом кружевном платьице. Перо, громко скрежещущее по пергаменту, недовольно прикрикнуло на любопытного ребёнка.

— Милая, не приставай к отцу. Он сейчас занят важными делами. Лучше иди сюда, ко мне, я тебе кое-что покажу, — бархатным голосом сказала прекрасная женщина, сидевшая по соседству за небольшим круглым столиком, покрытым тонкой росписью.

Женщина выглядело очень молодо, ей не было и 30, но её большие глаза цвета глубокой ночи уже отливали синевой мудрости. Тёмное атласное платье, подчеркивающее их чернильный оттенок и стройную фигуру, было довольно простым, и только ярко мерцающая звёздная брошь на груди выдавала её истинный достаток. Такие же золотистые, как и у дочери, мягкие волосы были собраны в аккуратную высокую прическу. Девочка послушно подбежала к матери, топая по ковру маленькими ножками.

— Вот, погляди.

Женщина протянула девочке шёлковый платок, на котором вышивкой прорастали полевые цветы и плющ. Девочка заворожённо смотрела на тончайшую работу в фарфоровых руках матери, боясь своим прикосновением или вздохом спугнуть красивый узор.

— Что это, мамочка? — спросила девочка тонким голоском.

— Это платок для Сильвана, чтобы носить в кармане жилетки. Когда подрастешь, я научу тебя так же.

— А сейчас почему нельзя? Я хочу сейчас!

— Ты пока очень мала, можешь уколоться. А ещё постоянно вертишься, как волчок, и отвлекаешься, а эта работа требует пока не присущего тебе усердия и внимания.

— Но мне так скучно! Я тогда пойду к Сильвану играть в куклы! — капризно притопнула туфелькой девочка.

— Милая, Сильван сейчас занимается с учителем, нам не следует его отвлекать. Как будущий глава и наследник нашей семьи он должен быть прилежным и образованным, — спокойно отвечала мать, продолжая корпеть над вышивкой.

— Я тоже буду заниматься! Тоже хочу! — не унималась девочка.

— Прозерпина, не капризничай. Так не положено. Только мужчины могут наследовать и продолжать род. А ты станешь прелестной девушкой и женщиной, выйдешь замуж и будешь помогать мужу вести хозяйство и воспитывать детей.

— Но так нечестно! Не хочу! Не хочу! — размахивала кулачками и вопила девочка.

К голосу уже начинали примешиваться слёзы, готовые вот-вот прорваться неукротимым водопадом.

— Хлорис, ты отправила оставшееся жалованье мисс Рин? — не обращая внимание на происходящее вокруг, подал голос отец.

Когда он говорил, все всегда замолкали.

— Да, дорогой. Во вторник передала Эпсу последний чек вместе с почтой, — отвлёкшись от дочери, ответила мать. — И приложила наши искренние поздравления — теперь её следует называть миссис Терренс.

— Хм, ты считаешь, мистеру Эпсу можно доверять такие важные поручения?

— За пять лет, что он у нас работает, он ни разу не подводил. Я вполне ему доверяю.

— Что ж, хорошо. — Отец сделал несколько отметок и отложил перо. — А вам, юная леди, нужно больше слушаться и меньше подвергать сомнению истины существующих порядков. Dura lex, sed lex[1].

Всё, что касалось закона, всегда было для отца непреложным. Девочка мигом сглотнула подступившие слезы и смиренно потупила взгляд. В этом доме с отцом никогда не спорили.

Расценив молчание дочери как согласие, отец одобряюще кивнул головой и снова погрузился в свои дела.

— Мама, а когда Сисси вернётся? — сжав в кулачок подол платья матери, обиженно спросила девочка.

— Прозерпина, Сесилия вышла замуж, теперь она — миссис Терренс и будет жить вместе с мужем и воспитывать собственных детей.

— Значит, теперь ты будешь со мной играть?

— Мне одной с тобой не управиться, особенно после того, как ты возомнила себя охотницей за феями и стала бегать по лесам, словно лисичка.

Голос матери ещё сохранил нотки поучения и волнения, но более раззадоривал ребёнка. Маленькая Прозерпина исподлобья глянула на неё и улыбнулась.

— Через несколько дней приедет новая няня, миссис Гест. Своих детей у неё нет, а муж скончался в прошлом году. Она очень добрая и милая женщина, поэтому мы с радостью примем её в нашу семью и будем с ней очень обходительны, — с намёком наставления заключила мать, упреждающе глядя на дочь.

В холле послышался скрип двери и топот приближающихся шагов. Полные лета небесные глаза девочки мигом округлились и засияли. Бросившись из комнаты, она чуть не сбила проходящего мимо молодого учителя.

— Сильван! Сильван! Пойдем играть в прятки!

[1] Закон суров, но он закон (латынь).

Глава 9

Сбросив с себя ночную негу, Прозерпина распахнула ледяные очи и поднялась с кровати. Отряхнувшись ото сна, она по старой привычке подошла к окну и распахнула шторы, удерживающие светлое утро за окном, и, раскрыв в улыбке рот, обернулась. Но её глаза встретили лишь пустую смятую детскую постель, стоящую в углу комнаты. Быстро утратив в лице улыбку, она спешно расправила оставленное несовершенство, приводя комнату в первозданный вид, и, уже намереваясь её покинуть, подошла к стоящему рядом с дверью овальному белому умывальнику с золотой окантовкой и сбрызнула лицо холодной водой.

Поначалу мешкая, но набравшись решительности, она подняла глаза на потемневшее зеркало, висевшее над раковиной, и взглянула на своё отражение. Она видела себя впервые. Вернее, такую себя. И смотревшее на неё тяжелыми прозрачными глазами мертвецки-бледное исхудавшее отражение с потускневшими локонами не оставило её удовлетворенной. Она растеряла всё собранное за прожитые годы лето, которым всегда так гордилась. Раньше она намеренно подолгу задерживалась в саду, чтобы её кожа больше впитала золотистый оттенок, а в детстве и вовсе верила, что загар позволяет везде носить с собой солнце.

Теперь же в ней не было и намёка на солнце. Разозлившись и помотав головой, словно не соглашаясь с зеркалом, Прозерпина подлетела к стоявшему в дальнем конце комнаты у окна туалетному столику. Подхватив лежащую щётку, она принялась энергично расчесывать пепельные локоны, пытаясь вернуть им прежний пшеничный оттенок. Чтобы хоть немного их отогреть, она подвязала пряди на затылке жёлтой шёлковой лентой — одной из тех, что привозил ей брат, возвращаясь с учебы. После она пощипала белые щёки, которые нехотя подёрнулись лиловым румянцем, и оглядела свой наряд. На ней, словно погребальный саван, висело бледно-голубое летнее платье с короткими рукавами-фонариками и кружевными оборками. Некогда свежее и лёгкое, оно было сильно изношено и уныло и неровно спадало с исхудавших плеч. Прозерпина, резко развернувшись, широким шагом подошла к угловому гардеробу из ореха в противоположном конце комнаты и упёрлась руками в раскрытые створки, быстро пробегая глазами по висевшим туалетам. Она скинула и упрятала в глубине шкафа свой саван и надела кремовое платье из плотной ткани до середины щиколотки с пышными длинными рукавами, рюшами на воротничке и подоле и жемчужными пуговицами на груди. Затянув потуже свободно висящий пояс, Прозерпина обула лёгкие туфли, никак не отмечая, что всё это время была босой, и выпорхнула из комнаты, на ходу приглаживая юбку.

Она беззвучно пролетела над лестницей, сквозь холл, гостиную и впорхнула в столовую, в которой уже ярко горел камин. Языки пламени приветливо потрескивали, хвастаясь своей победой над утренней прохладой. Посреди деревянного стола в небольшой вазочке из витражного стекла стоял букет сухих цветов — некоторые совсем осыпались или лишились своих красок, другие упрямо торчали в разные стороны, растопырив колючие пальцы. Но в этот день и в этом месте это было самое весеннее и прекрасное из того, что могла пожелать Прозерпина. Любуясь этим неожиданным обновлением, она не заметила вошедшего с подносом в руках Велиана, насвистывающего какую-то мелодию себе под нос. Увлечённый юноша тоже не сразу заприметил её, практически сталкиваясь с ней лбами. Увидев её новый образ, он чуть не выронил поднос с наполненными тарелками и чашками на пол, но, вовремя успев перехватить ручки, встал с открытым ртом и уставленным на неё взором.

— Доброе утро! О, неужели я так задержалась? А вы все сделали сами! Прошу прощения, давайте же я вам помогу.

Довольная реакцией Велиана залепетала Прозерпина, выхватывая поднос из его рук и накрывая на стол. С приезда гостя он стал значительно короче, и теперь, всё так же сидя на противоположных концах, молодые люди могли докоснуться вытянутыми друг к другу руками. Если бы только решились.

— Д… Доброе утро! — наконец отыскав запропастившиеся куда-то слова, ответил Велиан, поспешно стряхивая изумление со своего лица и усаживаясь за привычное место. — Я чувствовал, что несмотря на несвойственное вам опоздание вы всё же появитесь. Надеюсь, вы не сочтёте мой маленький жест за вольность… — мягко протянул он, указывая на букетик.

— Что вы, это просто прелестно! Я и не думала, что здесь ещё удастся отыскать что-то хоть сколько-нибудь красивое… — ответила Прозерпина, любовно глядя на подарок.

— О, вы ошибаетесь, — бросая на неё острый взгляд, каждый раз пронзающий кончики её ног, говорил Велиан. — После пробуждения в ожидании вашего появления я почувствовал неутолимое желание подышать свежим воздухом. На моей короткой прогулке я наткнулся на клумбы с засохшими цветами и вспомнил о вас...

Смутившись, как бы она не поняла его неправильно, он пояснил:

— Вы тоже словно единственный оставшийся здесь отголосок цвета и благоухания.

Точёные скулы Велиана соблазнительно напряглись и зарозовели.

«Вы даже не представляете, сколько голоса и цвета сами принесли в эти стены и в мою душу», — подумала Прозерпина, жадно глотая каждый оттенок этих скул.

— Даже засохший цветок хранит в себе весну. Кто знает, когда он может снова зацвести, — с аппетитом поглощая завтрак, загадочно промолвила она. — И всё прекрасно, но…

— Но что же? — взволнованно спросил Велиан.

— Боюсь, несмотря на внешнюю привлекательность, это никак не цветочная ваза, а старый стаканчик для промывания кистей, — неожиданно заключила Прозерпина с лукавой ухмылкой.

Пресытившись сконфуженным видом Велиана, она громко рассмеялась, рассыпая свой смех по столовой щедрыми горстями, задевая стены, доставая до крыши, пробуждая каждый камень ото сна. Велиан наконец тоже сбросил с себя смущение и засмеялся с ней в унисон бархатистым баритоном, ещё более отряхивая камни от пыли и плесени, наполняя воздух звуком и цветом. Стремящиеся навстречу потоки переполнились, и где-то близко, хоть и еле-еле различимо, послышался треск разбивающегося льда.

— Как же вы так! Смотрите, вы отдали мне своего слона.

Разочарованно воскликнула Прозерпина после очередного необдуманного хода соперника. Как будто тот передвигал фишки попросту наугад.

— Неужели? — слегка саркастически ответил Велиан.

Похоже, эта ошибка его ни капли не расстроила.

— Простите, если не оправдываю ваших ожиданий достойного интеллектуального противника. Я привык проявлять свои способности к тактике в полях перед лицом грозного врага, но никак не на чёрно-белых шашках.

— И вовсе это не правда, вы полностью оправдываете все мои ожидания, — Прозерпина потупилась и поджала губы, испугавшись обидеть Велиана. — Быть может, сделаем игру более завлекательной? Сыграем на спор?

— Спор? Хм, вам удалось подогреть мой интерес, — Велиан оживился, а его глаза сверкнули незнакомым Прозерпине огоньком. — И какую же ставку вы предлагаете?

— Раньше мы с Сильваном всегда играли на спор. Проигравший должен был исполнить этюд, изображая какое-нибудь смешное животное. Например, пропрыгать зайчиком по коридору или пройти по кухне уточкой…

— Мы же с вами уже не малые дети. Давайте выберем нечто более интригующее, — немного резко приземлив уже полетевшую в воспоминания мысль, оборвал Велиан.

— Даже не знаю… — неуверенно замялась она.

— Давайте сыграем на желание.

— Желание? Это как?

— Всё просто. Выигравший загадывает проигравшему желание, а проигравший обязуется его исполнить. Желанием может быть всё что угодно. — Велиан деловито ухмыльнулся, но, увидев округлившиеся от неуверенности и испуга глаза Прозерпины, добавил, — В пределах приличия, разумеется.

— Что же, давайте попробуем. Тогда начнем сначала, — сомнения Прозерпины развеялись, и её захватил присущий молодости азарт.

На этот раз Велиан обдумывал каждый ход, а из-за ошибок искренне и плохо скрываемо досадовал. Мраморный лоб прорезала тонкая морщинка раздумий, и он то и дело напряжённо потирал его или пощипывал свой угловатый подбородок. Прозерпина, поначалу играючи и легкомысленно переставляющая фигуры, вскоре осознала серьёзность своего хоть и начинающего, но уверенно напирающего противника. Заразившись его настроем и не желая уступить, Прозерпина упирала руки в углы стола и задумчиво покусывала изнутри губы, глотая своими бездонными серо-голубыми глазами каждую клеточку доски. Партия проходила в напряжённом молчании.

— Шах и мат, — облегчённо выдохнула Прозерпина спустя сорок минут.

Её каменные доселе плечи снова стали мягкими и гибкими.

Велиан, явно разочарованный своим поражением, быстро стёр расстройство со своего прелестного лица и широко ей улыбнулся.

— Признаю, вы меня превзошли. Поздравляю.

— Благодарю, — она, не скрывая, ликовала. — Знаете, матушка мне говорила, что мужчинам следует уступать, дабы не пошатнуть их уверенность в собственном превосходстве и покровительстве… Но я всегда считала, что ежели мужчина не может достойно выстоять перед женщиной, то и не имеет достоинства носить звание покровителя.

— Ваша матушка была поистине мудрой женщиной… — отбросив последнюю тень обиды, сказал Велиан, лукаво прищурив глаза. — Но должен отметить — проиграть такой прекрасной леди, как вы, намного приятнее, нежели выиграть даже у самого отпетого подлеца.

— И каково же ваше желание? — проиграв главное сражение, но одолев Прозерпину в негласную битву в гляделки, наконец спросил Велиан.

— Ох, а я совсем и забыла… Даже и не знаю… — ответила она, с трудом выдерживая тяжесть его напирающего взора.

— Ну же. Вы можете загадать мне ВСË, что хотите, — Велиан выделил слово особым акцентом и вальяжно откинулся на спинку кресла.

— Тогда… Да, тогда я хочу стих! — после секундного размышления пискляво выкинула Прозерпина, пытаясь перекричать собственное сердце.

— Стих? Не понимаю вас. Повторяю, вы можете пожелать ВСË…

— Я хочу стих от вас. Хоть сколько-то строк, даже одну, — она прервала его уверенным мановением руки, заодно сбивая всю налипшую на его фасад спесь.

— Но я даже не знаю… Я не умелец… — на этот раз засомневался он.

— На любую тему. Я не буду вас торопить. Исполните, когда захотите, когда будете готовы… А я буду ждать.

Заключила Прозерпина, и по её мерцающему взгляду было ясно, что в своём решении она определилась безапелляционно.

— Что ж, уговор есть уговор. Законы спора должны чтиться не менее государственных.

— Dura lex… — пробубнила себе под нос Прозерпина, уставившись на чёрную отполированную фигуру короля.

— Что? — спросил Велиан, не расслышав и не поняв её слов.

— Не обращайте внимания, это я так…

***

— Божечки мои, дитя, что же ты натворила!

Пышная женщина с раскрасневшимся лицом подлетела к сидевшей в кустах девочке, бросив плоскую плетёную корзину с яблоками, которую до того придерживала одной рукой, уперев в круглый бок.

На ней было простое, но аккуратное льняное платье песочно-бежевого цвета, накрахмаленный белый фартук и такой же чепчик, под которым были собраны волосы. Женщина нависла над девочкой, сурово глядя на неё сверху вниз и широко расставив локти.

— Ой-ёй, миссис Помон! Я… Я просто…

Девочка подняла свои полные неба и ужаса круглые глаза, растерянно глядя на кухарку. Она стояла на четвереньках на голой земле, и её лазурное шифоновое платье было всё измазано в грязи, а бантик на голове, не сумевший удержать растрепавшиеся локоны, съехал набок.

— Скорее поднимись, смотри, что с твоим платьем! Какой кошмар! Что ты там делала? — продолжала бушевать миссис Помон, оценивая двусторонний ущерб — и недавно купленному туалету, и некогда ровно причёсанным клумбам.

— Ну я, понимаете… Я узнала, что если зарыть куриное яйцо под розовым кустом, то через неделю из него должна вылупиться синяя птица, — начала тараторить девочка, — но потом мне показалось, что я зарыла слишком глубоко, и что когда птенец будет вылупляться, то не сможет вылезти на поверхность, поэтому я решила выкопать яйцо обратно, но у меня никак не получалось его найти, и я…

— Довольно, Прозерпина! Ты же леди, тебе уже четырнадцать лет! Сколько можно верить всяким глупостям, которыми Эпс увешивает твои прелестные ушки, когда налакается! Или которые понапишут всякие умники в этих твоих книжках! Во-первых, это камелии, а не розы, во-вторых, это любимая клумба госпожи Флавинии. Как же можно… — кухарка сбавила суровость, увидев потемневший взгляд подопечной. — Ну-ка, подай мне совок, поправим всё, пока…

— Юная леди, подойди.

Голос был низкий и спокойной, не идущий в сравнение с бушующим штормом миссис Помон, однако всегда вызывал у Прозерпины мурашки по всему телу.

На дорожке, обвивающей дом, стоял отец, как обычно, в строгом идеально выглаженном твидовом костюме и зачесанными назад волосами, держащий под руку жену, облачённую в шёлковое серебристое платье и укутанную в шаль. Тонкая ткань платья, струясь, обтекала неестественно большой по сравнению с хрупким телом круглый живот. Флавиния Макваллен тяжело опиралась о локоть и плечо мужа и грустно глядела на дочь.

Миссис Помон, кивнув господам, быстро подобрала свою корзину с яблоками и ретировалась в дом, уже позабыв, зачем выходила в сад. Прозерпина подошла к родителям, низко опустив голову.

— Я смотрю, в наше отсутствие ты решила позволить себе сделать сад импровизированной зоной археологических исследований. Твое поведение более подобает дикому хорьку, но никак не будущей жене и леди. Это недопустимо. Ты уже более не ребенок, потому я, как твой отец, не могу продолжать потакать твоим шалостям. Даже буйство фантазий должно быть обуздано и контролируемо. — Ни один мускул не дрогнул на его строгом лице, и от этого всегда становилось еще страшней. — С этого дня я буду сам определять для тебя книги для чтения, а также велю миссис Гест уделять большее внимание контролю твоих занятий, когда она выздоровеет. Ты нас расстроила, а ведь твоей матери сейчас положен покой, который ты так варварски нарушаешь.

Прозерпина жалостливо взглянула на мать, но та лишь сочувственно улыбнулась.

— Простите моё поведение. Обещаю, я буду послушнее и ещё буду заботиться о маме.

Убедившись, что отец закончил и ожидает от неё ответа, пролепетала она. Мужчина одобрительно кивнул.

— Я рассчитываю на тебя. А теперь, позволь узнать, где твой…

Мистер Макваллен, не докончив, получил досрочный ответ на свой вопрос в лице запыхавшегося сына, влетевшем в сад со стороны тропинки, идущей к конюшне.

— Рози, ты бы видела, как я… Отец, матушка, вы уже вернулись.

Красивый высокий юноша отёр рукавом пот со лба и спешно пригладил растрепанную челку. Впрочем, безуспешно. Уже увидев пристыжённый вид сестры, глазами извиняющуюся за свой проступок, он спокойно подошел к родителям, прекрасно осознавая, что за этим последует.

— Сильван, правильно ли я помню, что велел тебе смотреть за домом и сестрой, пока мы с вашей матерью посещаем городского врача? — тем же спокойным басом спросил отец.

— Да, отец, — стойко выдерживая тяжелый взгляд отца, ответил Сильван.

— Ответь мне, где ты был и почему пренебрег своими обязательствами.

Отец прекрасно знал ответ на свой вопрос, но считал, что признание правды есть первый шаг на пути к искуплению.

— Я был на конюшне. Хотел обкатать Сивого… то есть нового жеребца, которого ты привёз для перепродажи. Этот конь самый восхитительный из всех, что я видел, поэтому я не смог удержаться, и решил воспользоваться шансом, пока он ещё у нас. Я не должен был оставлять дом и Рози, впредь это не повторится.

Сильван, уже усмирив сбитое от бега дыхание, размеренно произносил каждое слово, смело глядя в глаза отцу. В этом доме отцу не говорили ничего, кроме правды.

— Если ты вдруг забыл, то напоминаю, что уже через год тебе предстоит поступать в университет, и от трудолюбия и послушания, проявленных тобой сейчас, зависит твой успех… Или провал, — с особенным акцентом проговорил отец.

Сильван уже знал, что благодаря связям и известности Макваллена старшего его без каких-либо испытаний готовы принять в лучшее юридическое учреждение, однако также понимал, что отец этого не позволит и, провали Сильван экзамены, просто не сможет смотреть ему в глаза.

— Я также напомню тебе, что именно на твоих плечах лежит бремя ответственности и чести будущего главы этой семьи, которую ты обязан оберегать и хранить, — и снова многозначительная пауза и тихий, но пронзительный взгляд тёмных отцовских глаз.

Сильван сделал глубокий вдох. Поглядел на измазанную сестру, так забавно поджимающую губы в попытках сдержать слёзы, на уставшую после долгой поездки молчаливую мать, с любовью и нежностью глядящую на него, и, наконец, в мудрое, увитое морщинками лицо отца. Сильван понимающе кивнул, низко опустив подбородок, и отец ответил ему лёгким покачиванием головы. Худшее было позади.

— Более того, в скором времени тебе предстоит заботиться не об одной непоседливой белочке, а о двух.

Отец ухмыльнулся в ровно подстриженные и уложенные усы цвета крепкого кофе с нитями седины и взглядом указал на живот жены. Та, зарумянившись, тоже улыбнулась.

Глаза детей мигом наполнились весенним солнечный блеском, и они закружили вокруг матери.

— Это правда? Доктор так сказал? А когда уже? — щебетала Прозерпина, легонько дотрагиваясь до натянувшегося на животе шёлка.

— Доктор сказал, что это неточно, но, судя по всем признакам, будет девочка. Узнаем уже через пару месяцев.

Флавиния Макваллен погладила дочь по голове и мягко направила мужа к дому, ставя тем самым окончательную точку в произошедшем конфликте. Передвигалась она тяжело, но тщательно прикрывала это плавностью своих движений.

— А я же говорил тебе! Ха! — Сильван потрепал сестру по плечу, а та показала ему язык. — Кажется я знаю, кем ты будешь скакать по гостиной сегодня, бельчонок!

***

Прозерпина неподвижно стояла в комнате цвета хвойного леса и неотрывно смотрела в окно, облокотившись на стоящий вплотную стол. В саду Велиан совершал свой традиционный променад, вырисовывая узоры и фигуры по каменным дорожкам. На нём было идеально сидящее шерстяное пальто сумеречно-серого цвета, украшенное медными пуговицами с вырезанным лавровым венком и гербом. Пожалуй, лишь немного длиннее в рукавах, чем положено быть, но в остальном никак не выдававшее, что было сшито не по нынешнему его обладателю. Кусты и газон уже были припорошены налётом леденцовой измороси, а воздух звенел первыми морозами. Велиан поднёс изящные руки ко рту и выдохнул облачко тёплого пара, плотными витками заклубившегося на холоде. Тонкие пальцы, точёный нос и резные скулы подёрнулись румяными поцелуями зимы.

«Надо бы отыскать перчатки, да потеплее», — подумала Прозерпина, не в силах отвести взор.

«Это сон. Это так похоже на сон, в начале показавшийся мне кошмаром, но теперь… Нет, это скорее провидение, пославшее мне ангела с его лицом.

Тогда почему же мне кажется, что всё совсем наоборот, и доселе я была так долго заключена в объятьях… Нет!.. в тисках Морфея и именно сейчас пробуждаюсь? Из-за чего? Ради чего? Ради кого? Неужели ангела с его лицом? Неужели он действительно сумеет вызволить меня из этого заточения? Но кто, если не он, ведь у него настолько тёплые кудри, что хочется в них спать, такие тонкие скулы, что можно порезаться, а еще глаза цвета тёмной череды… И он так напоминает мне его… Что это за непонятное чувство, которое я уже давно позабыла и что словно плющ разрастается во мне… Я чувствую его в животе, на кончиках пальцев, сзади на шее. Я чувствую его… сейчас? И почему, пробыв в дрёме столько вечностей, именно теперь мне хочется спать…»

Прозерпина аккуратно подхватила лежавшую на тумбе книгу сказок и приключений с яркой расписной обложкой, крепко прижала к груди и плюхнулась на перину, свернувшись калачиком и подтянув колени почти к самому подбородку. Она грустно-счастливо улыбнулась, нежно поглаживая корешок книги, прикрыла глаза и крепко заснула.

Глава 10

— Рози… Рози…

Маленькая детская ручка дергала рукав ночной рубашки спящей девушки. Светлые золотистые локоны увивали её подушку.

— Рози, просни-и-ись, — тихо пропищала девочка, не унимаясь.

— Что такое, Ю? — сонным голосом пробубнила девушка, приоткрыв один глаз.

— Грызушкин куда-то пропал… Без него никак не уснуть, — шмыгая носом, сказала Ювенти.

— И под кроватью смотрела? И под подушкой? —

В ответ сестра лишь отрицательно мотала головой, выпятив нижнюю губу.

— Сейчас поздно, уже все спят, давай завтра поищем.

Нижняя губа Ювенти опасно затряслась. Прозерпина глубоко вздохнула и скинула последние налёты дрёмы.

— Ладно, залезай ко мне в кровать, а я сейчас принесу тебе горячего молока.

Ювенти просияла, вскарабкалась на перину и спешно укуталась в пуховое одеяло, устраивая поудобнее свою светлую головку на подушке. Ей было уже шесть. Она была совсем крохой, меньше, чем её брат и сестра в том же возрасте, но умела своими капризами и выходками поставить на ноги весь дом. В этом они все были похожи. И всё же она не могла не очаровывать своими большими осенне-тёмными, как у отца и брата, глазами и по-летнему светлыми, как у матери и сестры, кудрями, которые словно пружинки подскакивали в такт всем её по-детски неловким движениям. Малютку в этом доме все очень любили и души не чаяли, прощая прихоти и своенравие.

Прозерпина накинула халат и босиком пошла вниз. Тёмное дерево тихо посапывало под ногами — Прозерпина знала, куда наступать, чтобы своими протяжными нотами скрипучая лестница не подняла на ноги всех домочадцев. Уже на нижних ступенях она заметила блики света, вылетающие из гостиной и танцующие на каменных стенах в противоположной стороне холла. Она затаила дыхание и тихо подкралась вдоль стены к высокой арке так, чтобы её не заметили находящиеся внутри. Холодный камень неприятно пощипывал ещё теплую и чувствительную после сна кожу. Прозерпина услышала знакомые голоса, приглушённо сплетающиеся в неровную и прерывистую беседу. Никогда ранее она не чувствовала в них столько тревоги.

— Хлорис, ты не понимаешь, всё уже окончательно. Ты же видела последние новости, после такого шансов на мирное урегулирование конфликта просто не остается. Скоро начнется война!

Тихий и всегда спокойный голос отца звенел от боли и отчаяния. У Прозерпины по спине побежали мурашки.

— Я вполне способна это понять, но, Юлиус, дорогой, ты же не несёшь никакой вины за эти ужасные события.

Голос матери переливался всеми оттенками ласки и любви, но всё же не мог скрыть волнения.

— Нет, нет, все люди, даже вершители закона, должны нести ответственность за содеянные поступки, пусть даже совершённые по юношеской глупости или с лучшими намерениями. Dura lex, sed lex. — Голос отца становился всё ниже. — На моих плечах, пусть и не на единственных, но лежит груз ответственности за происходящее.

— Теперь я и правда не понимаю, — голос матери стал беспокойнее.

— Вот, прочитай.

Послышался тихий шелест газетной бумаги. Пауза длилась целую вечность.

— О, я вижу в твоих глазах нотки смятения. Тебе, конечно, знакомо имя главного героя этой заметки. Долосс Веретран.

— Да, но… — доселе мягкий перелив, которым всегда говорила Флавиния Макваллен, дрогнул.

— Ты, должно быть, гадаешь, откуда. Так вот, тебе, моя дорогая, наверняка, что-то скажут слова «Дело Веретрана». Да, теперь я вижу, ты вспоминаешь. Вспоминаешь давнишний скандал, произошедший с сыном дипломата. Ты тогда была ещё юна, но просто не могла про него не знать. — Отец всё больше распалялся. — Вспомни, пожалуйста, тот прецедент. Про того дерзкого начинающего политика писали все газеты, а ещё про его друга — начинающего, но амбициозного юриста, защищавшего обвиняемого в суде.

— Кажется, он обвинялся в… — Мать смутилась, — в гибели дочери барона Ахлида.

— Моё первое громкое дело, принесшее мне лавры и давшее начало успешной карьере.

Прозерпина услышала, как скрипнуло кресло, а ещё ранее не знакомый надрыв. Она судорожно сжала полы ночной рубашки и закусила губу, чтобы бешеный стук сердца не вырвался у неё из груди.

— Но это был несчастный случай, его оправдали! — зазвенела мать, осенённая пылью воспоминаний.

Воцарилась гнетущая тишина. Прозерпина слышала то удаляющийся, то приближающийся глухой стук каблуков, проглатываемых ковром — видимо отец нервно ходил по комнате. Мать не издавала ни звука, и сейчас их с дочерью было не отличить от произведений скульптора, слепившего для изысканного коллекционера две прекрасные статуи с белой кожей и сине-стеклянными испуганными глазами. Спустя вечность молчание прервал еле слышный монолог отца.

— Я был тщеславным мальчишкой, желавшим заявить о себе… А Долосс, мой некогда верный товарищ, таким молодым и перспективным в своей военно-политической карьере. Всё будущее открывалось перед нами!

Голос отца обломился. Прежде чем он снова заговорил, Прозерпина, так и не шелохнувшись, покрылась ледяным потом.

— Его бы ждала смертная казнь или, в лучшем случае, пожизненное заключение. Я верил, что он может сделать мир лучше, пойдёт по стопам отца… А это всё была глупая ошибка, во многом действительно дело несчастного случая...

Прозерпина услышала сдавленный стон матери и из её глаз тихо, чтобы их не заметили находящиеся в комнате, потекли слёзы.

— А теперь, Хлорис, прошу, зачитай написанное в статье.

Но в ответ было лишь болезненное молчание.

Газетная бумага снова захрустела, отец продолжил сам.

— «Небезызвестный военный деятель, Долосс Веретран, в прошлую пятницу с отрядом из пятисот человек пересёк восточную границу нашей страны и захватил пограничные посты и стратегически важный пункт снабжения отечественных вооруженных сил, тем самым предательски нарушив мирный договор, до текущего действовавший на протяжении шестидесяти лет.

На текущий момент из официальных заявлений ясно, что данная операция является личной инициативой деятеля, однако более развёрнутой реакции на данное выступление от представителей парламента ещё следует ожидать.

Известно, что Веретран является сыном почившего двенадцать лет назад прославленного дипломата Эрмина Веретрана и обучался в Великом Государственном Университете в качестве иностранного студента. Был участником громкого судебного разбирательства почти тридцатилетней давности, однако был оправдан и после вынесения приговора вернулся на родину, где продолжил свою карьеру.

Является ли данное нападение провокацией или прямой угрозой безопасности и суверенитету нашей страны, пока неясно».

Пометка: «За проведенную операцию Веретран был назначен главнокомандующим вражеских сил, что фактически можно расценивать как угрозу эскалации конфликта».

Прозерпина услышала хруст сминаемой бумаги, а затем воздух разрезал треск разбившегося стекла масляной лампы. Блики света в страхе закружили и стали разбегаться, испуганные ярко вспыхнувшим огненным монстром, проглотившим их без остатка. В этом доме никогда не видели отца в таких эмоциях.

Прозерпина, словно оглушённая, полетела обратно наверх. Она ещё не осознала, что произошло и что именно взволновало её более прочего, но чувствовала, что жизнь безвозвратно меняется. Краем глаза она видела, как мимо, в противоположном, навсегда закрытом для неё направлении пробежало детство, скрывшись где-то в ночном сумраке. Прозерпина тихо закрыла за собой дверь спальни, бросилась под одеяло и крепко прижала к себе уже сопевшую сестру. От соли больно щипало щёки.

На следующее утро весь камин, словно больной, был покрыт копотью и масляными пятнами.

***

Из размышлений Прозерпину выдернул шум и громкие восклицания, доносившиеся из соседней комнаты. Девушка сидела за туалетным столиком в хозяйской спальне, сжимая в руках маленькую баночку с помадой, крышка которой была украшена розой. Она провела пальцем по тонким лепесткам и посмотрела в резное зеркало на свои заметно ожившие губы. Никогда раньше она не прибегала к помощи косметических ухищрений, да и зачем, ведь она всегда была так полна весеннего цветения и привлекательности. Но теперь, ненароком замечая свои черты в отражениях, чувствовала отчаянное желание их преобразить, хоть весна уже постепенно и возвращалась в её образ. Но недостаточно быстро.

На Прозерпине было нежно-розовое, как цветок камелии, шифоновое платье чуть ниже колена и устилающим плечи и шею кружевом. Вкупе с розовой лентой в волосах и помадой девушка и сама была хрупким бутоном.

Грохот повторно сотряс пространство, и Прозерпина устремилась к его источнику. Лишь заглянув в гостевую спальню, она оторопела — перед ней, бранясь и чертыхаясь, стоял чёрный бес. Бесу наконец удалось стряхнуть черноту с лица, и в нём она узнала своего гостя, с ног до головы покрытого сажей и пылью. Гость тоже увидел вошедшую и даже сквозь толстый слой грязи было заметно его смущение.

— Дымоход, кхе-кхе, засорился, — откашливаясь и отряхиваясь, оправдывался Велиан. — Я пытался его было дело, кхе-кхе, прочистить, но у вас он, видно, по-другому как-то сложен, кхе-кхе.

Прозерпина вышла из оцепенения.

— Ой! Боже мой! Вы в порядке?

— Кхе-кхе, признаться, лишь эта сажа мешает увидеть моё лицо во всех красках стыда, но в остальном я в полном порядке. Простите мне мою неуклюжесть и учинённый беспорядок, — Велиан, извиняясь, развел руки.

— Да ну что вы! Это мне следует извиниться за неудобства, которые вам, как гостю, приходится терпеть. Подождите, не двигайтесь, я подам вам полотенце.

Прозерпина сорвала висевшее у маленького умывальника полотенце и, осторожно приблизившись, подала Велиану. В попытках оттереть лицо он лишь сильнее размазал сажу и теперь вовсе выглядел как трубочист. Прозерпина сжала губы, подавляя смешок, вспыхнувший в её груди этим нелепым видом.

— Хи-хи, — прикрывая рот рукой, всё же не сдержалась она. — Хи-хи-хи.

— Вы что же, смеётесь надо мной? — оторвавшись от своего тщетного занятия, наигранно сурово изумился Велиан, но, не заметив злорадства в её лице, расслабился и широко улыбнулся.

С кипенно-белыми зубами на черномазом лице он стал ещё более комичен, и Прозерпина расхохоталась в полный голос.

— А-хах, простите, ха-ха, меня. Но вы так сейчас смешны! Вы же полностью весь чёрный! — выдавила она, утирая слёзы.

— Подойдите поближе. Давайте, не бойтесь, — заговорщицки сказал тот.

Прозерпина, поколебавшись, подошла, осторожно ступая по испачканному ковру. Пока она пристально осматривала ноги и юбки на предмет загрязнений, не заметила, как почти вплотную приблизилась к Велиану, который неожиданно для неё и себя взял и мазанул её по носу пальцем. Носик Прозерпины мгновенно превратился в темную пуговку, а глаза округлились от удивления и внезапного, хоть и короткого, тепла прикосновения. Велиан и сам на секунду остолбенел от своей смелости, но, окрылённый ею же, наклонился к лицу девушки так, что их носы практически соприкасались, и томно сказал.

— Вот видите. Если подойти слишком близко, можно тоже измазаться в золе. Теперь мы с вами в этом вместе.

Прозерпина не дышала и, не отрываясь, смотрела в сверкающие глаза цвета тёмной череды. Пол стал неестественно мягким. Воздух наполнился чем-то сладким. Время остановилось.

Пролетели миры и бесконечности, прежде чем Велиан выпрямился и, ухмыляясь, посмотрел на неё сверху вниз.

— Пожалуй, мне следует направиться в ванну.

Не дождавшись ответа от окаменевшей Прозерпины, он медленно пошёл на выход, оставляя за собой тёмные следы. Глядя ему в спину, она заодно окинула взглядом комнату и причинённый ущерб — на шторах и стенах были видны лёгкие мазки чёрной краски, разворошённый камин был словно лопнувшая банка варенья, ковёр был испорчен безвозвратно.

Уже стоявший в дверях Велиан услышал её оклик.

— Полагаю, вам придется переехать.

— И куда же? — он удивлённо обернулся.

— В комнату моего брата.

— Дорогая моя, скажите, вы знакомы с творчеством Феби? — ненароком спросил Велиан во время ужина.

Тёплый свет столовых свечей, восседающих в серебряном подсвечнике с растопыренными словно у паука пальцами, разбрызгивал по тёмным стенам блики, которые извивались в медленном танце с тенями. Казалось, есть лишь этот небольшой стол и двое сидящих за ним, окруженные слабым сиянием, а вокруг беспросветная пропасть.

— Хм, мне не приходилось сталкиваться с его текстами. Это какой-то малоизвестный греческий философ? Кажется, в нашей библиотеке собраны все сочинения, — задумалась Прозерпина, остановив ложку на полпути.

— Ах, да нет же. Это широко известный музыкант, поэт и просто романтик. Неужели вы не слышали?

Прозерпина отрицательно помотала головой.

— Да его любовные сонаты ублажают уши всех столичных дам! Как-то мне удалось побывать на его концерте, небольшом, камерном, лишь для избранных гостей. О, это было великолепно. Некоторых дам приходилось выносить на руках.

— Да что вы! Невероятно. Хотела бы и я услышать его произведения.

— Уверен, вам бы пришлись они по вкусу. Даже странно, что до вас его слава не дотянулась.

— Быть может. Но, видите ли, батюшка не особо потчевал современную музыку, он считал, что она лишена искусства и души, поэтому в нашем доме она никогда и не звучала…

— Ах, бедняжки! Но ведь он гастролирует по всей стране!

— М-м-м… — Прозерпина замялась. — Ну, в город мы особо не выбирались, нам всегда хватало пластинок, привезённых отцом… Кстати, интересно, где они…

Взгляд Прозерпины затуманился, и она задумчиво наблюдала за спектаклем теней на стенах, а Велиан пощипывал подбородок и довольно улыбался.

— А меня, знаете, всегда так восхищала музыка. Столько в ней, м-м, интриги. Да и моя попечительница, госпожа Агриппа, любила устраивать музыкальные вечера и всегда приучала меня к прекрасному. В юности даже сам подумывал податься в музыканты, — продолжал он, расслабленно откинувшись на спинку стула.

— И что же дальше? Почему вы не стали музыкантом? — всё ещё прибывая в полете раздумий, спросила Прозерпина.

— Я избрал другой путь — академический. Или он избрал меня, тут как угодно, — Велиан сцепил свои тонкие пальцы в замок и продолжил. — И потом, для тщательного освоения инструмента у меня не было ни капли свободного времени — постоянные встречи, занятия, салоны, концерты. Но вы и без меня знакомы с обыденностью светской жизни.

— И на многих виртуозов вам удалось посмотреть? А вы слышали произведения Боккерини? Что ваше любимое из классики?

— М-м, их было так много, всех и не упомнить… Классики? О, знаете, я искренне полагаю, что нужно смотреть в будущее, а не оборачиваться на прошлое. Ведь если мы всё время будем обращаться к неизменной классике, то у нас не останется времени на сотворение прогресса.

— Может, вы и правы… — тихо ответила Прозерпина, снова засмотревшаяся на пляску огоньков.

Застыла бархатистая тишина.

— Вы закончили? Может перейдём в…

— Вспомнила! Ну конечно же!

Не обратив внимания на Велиана, она вскочила и выбежала через арку, ведущую в длинный коридор, укутанный в изумрудные шторы. Велиан устремился за ней. В коридоре стояла густая тьма.

— Так, точно должны быть где-то здесь.

Прозерпина рывком стянула зелёный чехол со стоявшего вдоль стены дубового шкафа.

— Не могу ничего разглядеть, откройте же шторы!

Удивлённый возбуждённым голосом Прозерпины, Велиан послушно, но не без труда, раздвинул высокие портьеры, и пространство заполнилось холодным молоком ночного неба.

— Ага! Вот они!

Она осторожно вытянула из одного из ящичков деревянную коробку с вырезанным на крышке геометрическим узором и протянула Велиану. Внутри было с десяток пластинок в выцветших обертках. Оставив недоумевающего Велиана с открытой коробкой в руках, Прозерпина снова вернулась к шкафу.

— Та-а-ак, значит и он должен быть тут.

Она встала на колени, открыла самые нижние створки и вытянула оттуда большой тёмно-бордовый куб. Велиан оказывается уже тоже видел подобные кабинетные граммофоны.

— Берите и пойдём, — повелительно сказала Прозерпина, кивнув в сторону куба и выхватывая коробку с пластинками из его рук. — Понимаете, раньше граммофон всегда стоял в гостиной, но, м-м-м, с некоторых пор его убрали. Я долго не помнила, где он…

Велиан поставил ношу на квадратный столик, стоявший у окна в гостиной и видимо всегда предназначавшийся для этого аппарата, а Прозерпина уже восторженно перебирала пластинки в поисках нужной. Наконец, вытянув пластинку из жёлтого конверта с красными розами на обложке, она вставила её в проигрыватель и опустила спицу. Аппарат стал издавать хрипловатые звуки фортепиано и скрипки, сплетающиеся в воздушный вальс.

— Весьма элегантно… — начал было Велиан.

— Тише! — с горящими глазами и приложенным к губам пальцем воскликнула Прозерпина.

Мелодия медленно разлилась по комнате и душе и нежно повела Прозерпину за плечи в танец. Она раскинула руки и стала, плавно покачиваясь, словно лодка на море, вальсировать с полуприкрытыми глазами. Очнувшись от гипноза, она вспомнила про гостя, подошла к нему, широко улыбаясь и немного смущаясь, и сделала глубокий книксен, приглашая на танец. Велиан, как настоящий джентльмен, подал ей свою горячую руку и, аккуратно взяв за талию, повёл.

Они кружили, нет, порхали по комнате, а их вытянутые тени словно в ночнике плясали по стенам и полу. Прозерпина чувствовала себя невесомым мотыльком, сейчас она и была мотыльком, танцующим с огнём, но огонь был везде — в воздухе, в её руках, в глазах, внутри. На теле, там, где Велиан её касался, у неё оставались ожоги.

Молодые люди не сразу услышали, что мелодия закончилась, и продолжали парить. Наконец, они застыли, так и держась друг за друга и тяжело дыша. Прозерпина смотрела на его худые, зарумянившиеся щёки, твёрдые плечи и сбившуюся на лоб прядку кудрей и не могла оторваться. В конце концов, он опустил руки, на мгновение, мимолётное, но такое яркое, задержав её ладонь в своей. Прозерпина хотела бы что-то сказать, но все слова её покинули, и она беспомощно открывала и закрывала рот.

— Что же, вы поделились со мной вашим искусством, настала моя очередь. Вы ведь еще помните про своё желание? — почти шёпотом сказал Велиан.

— Да… — хрипло ответила она.

— Кхм… В общем, я много размышлял, и мне пришли такие строки. Прошу строго не судить, всё же это мой поэтический дебют…

В ответ Прозерпина лишь нервно кивнула. Велиан ещё раз откашлялся, выпрямился и выразительно зачитал:

«Пришел конец беспощадным мукам —

Вы приняли меня в просторы сердца,

Отринув все тени и заговоры зла.

Так будем же любоваться природой и друг другом

В объятьях неугасаемого солнца

Или в нём же сгорим дотла».

Последние звуки эхом зазвенели в воздухе. Прозерпина неподвижно стояла с широко раскрытыми глазами, впитывая каждое мгновение, каждую черту, каждую букву. Она чувствовала, как внутри что-то больно щёлкнуло, сломав незримые мосты отступления, и теперь остался лишь один путь вперёд, вперёд навстречу этому стройному юноше с мраморной кожей и острыми скулами. Велиан выжидающе смотрел.

— Прошу, скажите же, что думаете, не мучайте меня, — наконец выпалил он.

— Это… это…

Казалось, её грудь взымается до самой макушки, но воздуха всё равно предательски не хватало.

— Это самое прекрасное… из всего… Из всего.

Она почувствовала жар на кончиках пальцев левой руки — Велиан незаметно вплёл в них свои. Она почувствовала его тёмный, пристальный взгляд, пробирающий её до костей. Она почувствовала его тёплое дыхание на своём лице, уже так близкому к его лицу. Пол ушёл из-под ног, она парила. Стены и потолок разрушились, перед ней открылась вся вселенная. Воздух исчез, она дышала им одним. Их лбы и носы соприкоснулись, и у Прозерпины вырвался сдавленный вздох. Его губы были так близко, но до них всё ещё были мучительные километры, непреодолимые сплетения пространств, бесконечность часов ожидания. Она не заметила, как встала на мысы, притягиваясь к нему всё более и более до тех пор, пока не стало слишком горячо.

И Прозерпина, неожиданно для обоих, опустила голову и упёрлась лбом ему в грудь. Она ненавидела свою трусость, свою слабость. По её горящей щеке стекла прозрачная хрустальная слеза и, облизнув подбородок, разбилась о пол.

Велиан глубоко вздохнул и провел рукой по мягким волосам девушки. Она отстранилась, но не решилась поднять на него глаз, а он лишь крепче сжал её руку и, медленно наклонившись, поцеловал холодные пальцы, едва касаясь их своими губами.

— Позвольте я провожу вас в вашу спальню.

Хриплым шёпотом сказал Велиан, но она так и не подняла головы, пребывая в глубоком трансе.

Он, не ожидая ответа, сам медленно повёл её за руку в коридор, по лестнице, к первой двери справа. Прозерпина ничего не видела — в глазах была пелена, ничего не слышала — в ушах звучали последние аккорды вальса. Она уже вплывала в свою комнату, когда Велиан удержал её, сильнее сжав пальцы и вынуждая обернуться к нему.

— Доброй ночи, Рози.

Глава 11

Полдня Прозерпина просидела в комнате. В отличие от её сердца, которое делало уже третий круг по орбите, парило над океанами, летело сквозь облака и решительно отказывалось оставаться на положенном ему месте в груди.

Она не могла понять, что именно испытывает, счастье или ужас, но была уверена — стоит ей ступить шаг за порог и она пропадёт. Сгорит от стыда, задохнется в потоке чувств или просто утонет в глубине его пронзительного взгляда. В общем, не столь важно, как, но это однозначно произойдёт, и она этого боялась, ещё даже не зная, что ЭТО. Поэтому, возможно, придётся навсегда остаться в этом приюте одинокой души с обоями салатового цвета, но действительно ли она того желает? Действительно ли это приют, а не темница? Прозерпина не могла ответить на этот вопрос, но именно то, что она его себе задавала, уже значило очень многое.

Так и не определившись с ответом и всё ещё не находя в себе силы для шага, Прозерпина, продолжая дрейфовать в водах раздумий, медленно подошла к шкафу и стала перебирать висящие там туалеты, скептически отметая все варианты. Немного замявшись, она достала из дальней части шкафа большую коробку и, присев на колени, вытащила из неё платье тёмно-красного цвета с длинными полупрозрачными рукавами. Декольте, подол и манжеты были декорированы маленькими атласными розочками, которые она с затуманенным взглядом перебирала в руках.

Оставив спустя несколько минут в прежнем покое ровно 114 розочек, дона поднялась и подошла к зеркалу, приложив на себя наряд и рассматривая образ в отражении.

Она надевала это платье лишь раз, в день своего восемнадцатилетия. Кажется, это было два года назад… А может три… Или вовсе когда-то, не в этой жизни… Не имеет значения. Оно всегда казалось ей чересчур. Ярким, восклицающим, привлекающим внимание.

Нет, сейчас ей хотелось раствориться, стать невидимкой и ангелом взирать на мир с высоты. Она упрятала наряд обратно в коробку и задвинула её под кровать.

Переодевшись в простое белое платье и причесавшись, Прозерпина, так и не отыскав в себе смелости выйти в открытое море новой реальности, начала кружить по комнате, неустанно разглаживая несуществующие складки на юбке и поправляя идеально лежащие пшеничные локоны.

Наконец, она подошла к окну и приложилась ладонями и лбом к ледяному стеклу, чтобы хоть немного заземлиться и успокоиться. Неподконтрольно пальцы стали рисовать причудливые узоры на запотевшем полотне. В саду серебрилась трава и морозился светло-серый день. Присмотревшись, она увидела маленькие снежные хлопья, в тихом водовороте опускавшиеся на землю. Кажется, первые за долгое-долгое время. Она почувствовала холодок на кончике языка, словно только что поймала снежинку ртом, и в ушах зазвенели далёкие голоса и обрывки слов.

— Милая, ты не можешь всю жизнь прятаться в своей комнате. Пойми, мы с отцом тебя ни к чему не принуждаем. Это всего лишь небольшой приём, что-то наподобие бала дебютанток. Тебе уже шестнадцать… Повернись ко мне, прошу. Вот так. Многие уважаемые господа и друзья нашей семьи желают с тобой познакомиться, и пришло время показать тебя миру.

— Я буду чувствовать себя как павлин в зоопарке, на которого все пришли поглазеть…

— Это всего на один вечер. Да и когда павлин такой красивый, отчего бы на него, как ты выразилась, и не поглазеть?

— Но я же знаю, это всё, чтобы выдать меня замуж. Нет, мама, я не хочу…

— Никто не собирается тебя там же выдавать замуж. Просто посмотришь свет, пообщаешься со сверстницами, потанцуешь с благовоспитанными юношами. Между прочим, там будут Макройелы со своим сыном Филиппом. Ты должна его помнить, такой милый мальчик. Они как-то приезжали к нам, когда вы были маленькие, вы ещё втроем с Сильваном играли в саду. Но сейчас-то он уже взрослый молодой человек и весьма достойный, по словам твоего отца. Ему двадцать один, изучает торговое дело…

— Ах, мамочка!

— Ну тише, тише. Чего ты плачешь? Я вышла замуж за твоего отца в семнадцать лет. Ему было двадцать восемь. Признаюсь тебе, поначалу я его очень смущалась — такой суровый, немногословный и уже весьма известный. Но когда я узнала его ближе — честный, справедливый и верный. И видишь, как мы счастливы? Нет большей радости в моей жизни, чем вы трое. У тебя тоже появится своя семья…

— Вы и есть моя семья, мне не нужно другой! Нет, прошу, не надо!

— Тише, тише, дорогая Прозерпина. Иди ко мне, успокойся. Дай вытру твоё лицо. Хочешь, я поговорю с твоим отцом, и мы перенесём всё на следующий год? Славно, так и поступим…

Прозерпина сжала заледеневшие пальцы в кулаки, с трудом отлепив их от стекла. Она не сразу поняла, где находится. Где и когда. До сих пор не знала, жива она или мертва, ад это или рай. Внутри было столько пожирающей пустоты, но что-то всё это время держало её от того, чтобы быть поглощённой ей целиком — родные голоса, смех, звон серебряной посуды и стук фигур на шахматной доске, скрип ступеней, цокот копыт, запах тыквенного пирога и камелий… и какие-то немного отстранённые, стоящие в другой стороне глаза с золотистым отблеском.

Она не помнила, кого так боялась увидеть, когда выйдет из комнаты. Но должна была узнать. Эти глаза не давали ей покоя.

Прозерпина растёрла покрасневший лоб и двинулась в сторону выхода. Перед самой дверью, на полу, она заметила небольшой сложенный в треугольник листок бумаги. Как и когда он тут оказался? Внутри было выведено ровным почти каллиграфическим незнакомым почерком:

«Надеюсь, вы в добром здравии. Ежели я смел вас чем-либо обидеть, нижайше прошу простить мою дерзость. Знайте, вы единственная, кому я могу открыться, ибо чувствую связь между вашей душой и моей. Я верю, что жестокая судьба свела нас неслучайно, и я не в силах ей противиться.

Однако же, если чувства мои обманчивы или вы не желаете их принять, я немедленно откланяюсь и покину вас, дабы не отягощать вас своим присутствием и не мучить собственное сердце милым ему взором вашего прекрасного образа.

В».

Прозерпина была в ужасе. Но теперь не оттого, что ей предстоит столкнуться лицом к лицу с этим обжигающе глубоким взглядом, который она начинала всё ярче вспоминать, а оттого, что могла более его никогда не увидеть. Она не знала, что может потерять, но не желала этого допустить.

Посему, ведомая порывами чувств, она влетела в алую гостиную, словно снежинка, упавшая в лужу крови, и, ещё не до конца различив представший перед ней образ, затараторила, то и дело срываясь на крик.

— Нет! Прошу вас! Не бросайте меня! Всё вовсе не так! Нет!

Велиан сидел на стуле за шахматным столом у окна, закинув ногу на ногу и томно взирая на погрустневший сад. Он медленно повернулся на неё, и глаза его блеснули. Он молча пригласил её сесть напротив одним кивком головы. Под его огромным, всепоглощающим взглядом она почувствовала себя крошечной и беззащитной. Ей от этого было не по себе и при том, почему-то, будоражуще приятно.

Он снова отвернулся к окну, продолжая тяжело молчать. Она смотрела на него, не отрываясь. Наконец, так и не посмотрев на неё, он тягуче произнёс.

— Добрый день, Р… Прозерпина. Сегодня погода, кажется, посквернела, вы так не считаете?

Прозерпина молча опустила глаза и до хруста пальцев сцепила руки на коленях. Он и не ждал её ответа.

— Воистину, ночь сегодня была особенно холодна — я продрог до костей. А вам как спалось?

Тишина.

— Знаете, я чувствую себя скверно, очень скверно. Я думал, что могу… Неважно.

Прозерпина внимала каждому его слову, затаив дыхание.

— Я более не уверен, что желанный гость в этом доме…

— Нет, нет! Вы ошибаетесь!

Она вскочила и упёрлась руками в стол, вперившись заблестевшими от слёз глазами в Велиана. Он продолжал смотреть в окно. Осознав, что вспылила, Прозерпина тихо опустилась обратно вместе со своим взглядом.

Тишина.

За окном будто стая голодных волков завыли порывы ветра. В комнате стало холоднее.

— Я бы хотел побыть один. Хорошего дня.

Велиан грациозно поднялся и направился к арке, оставляя Прозерпину одну, полную страха и замешательства.

— Но вы же останетесь? Прошу вас! — бросила она в его стройную спину.

Как же она жаждала сейчас его глаз. Тех, что страшилась более прочего, которые прожигали в ней дыры, словно угли, кололи, как копья… Но при том, будто облако, окутывали целиком и уносили куда-то ввысь, в небо, в космос… Как ей сейчас хотелось почувствовать хотя бы их кусочек, сделать лишь небольшой глоток, просто ощутить каплю на своих губах. Но он не повернулся к ней, а лишь немного задержался у самого выхода из комнаты и глубоко вздохнул.

— Быть может… Мне нужно подумать.

Удаляющийся стук его каблуков и скрип лестницы разливались кислотой и разъедали изнутри живот Прозерпины. Она, словно каменная статуя, неподвижно сидела, уперевшись взглядом в шахматную доску и ломая пальцы.

Она знала, что сделала что-то не так, но не могла понять, что. Неужели, она оскорбила его чувства своей трусостью? Могла ли она этим его оттолкнуть и навсегда ли потеряла его тепло? И почему от этого так щемит сердце?

А если он уедет… Нет, такого просто не может случиться. Он ведь сам написал, что они связаны судьбой. Прозерпина достала свёрнутый листок из кармана и перечитала письмо несколько десятков раз. И ещё три.

Он открыл ей свои чувства… А она? Она и себе-то не могла их открыть… Какая же она трусиха. За напускной бравадой прячется маленькая испуганная девчонка. Сильван бы сейчас посмеялся над ней, крикнул «зайчишка-трусишка», а она бы показала ему язык и, звонко шагая, пошла бы доказывать, что он не прав. Но Сильвана здесь нет… Здесь никого нет, кроме него… Здесь никто ей больше не нужен, кроме него.

Прозерпина ужаснулась собственным мыслям. Нет, разумеется, это не так. Сердце по-прежнему сжирала плотоядная тоска, но теперь она была какой-то иной. Да, всё такой же серой и давящей, но более не как топкое и густое болото, а словно влажный клубящийся туман. В нём было тяжело, но отныне возможно дышать, потому что то здесь, то там, в прорехи пробивались струи воздуха и надежды. Теперь она не просто тонула, опускаясь всё глубже и глубже на дно, но бродила вслепую в поисках трещин, через которые брезжит пока слабый, но живой свет. В одной, самой большой из них, виднелись янтарные глаза.

Прозерпина постучалась, осторожно перехватив поднос одной рукой. Ей не ответили. Она постучалась ещё раз и, сглотнув комок, погромче сказала, чтобы её было слышно за закрытой дверью.

— Кхм-м, господин Дюрер, я принесла вам чаю. Вы говорили, что замёрзли, и я решила… Я оставлю поднос тут.

Через некоторое время Прозерпина вернулась, но поднос был нетронут. Подавив всхлип, она тихо подняла его и унесла на кухню.

На ужин Велиан не спустился. Она тоже не ела. Просто сидела за накрытым на двоих длинным столом и смотрела на пустеющий стул. Сидела молча и долго, а потом встала и ушла. Разожгла в гостиной камин и легла перед ним прямо на пол, свернувшись в маленький беззащитный клубок. Лежала и смотрела, как прогорают поленья, как тлеют угли, как оседает пепел. Ждала, что он спустится, что они, как прежде, будут сидеть в креслах, и она ему что-нибудь почитает. Что-нибудь из своего любимого, из их с ним любимого. Но никто не пришёл.

Наверное, она его не заслужила. Она вообще не заслужила счастья, не заслужила жизни. Да и с чего бы? Всё носилась со своими легендами и сказками, воспетыми героями, а сама так и не научилась быть храброй, не сумела ничего сберечь… никого… И до сих пор пытается держаться за то, чего уже давно нет… Как же сложно различить, что есть наваждение, а что реальность. Как же больно их разделять, так плотно переплетенные друг с другом. Как же страшно, что морок рассеется и не останется ничего.

А что, если он ей тоже привиделся? Приснился? Последняя судорога смертельно больного сознания. Может, здесь никого никогда и не появлялось, а она всегда была одна? Целую вечность уже и несколько ещё.

Ну конечно, никого здесь и не было. Быть не могло. Бог давно оставил её и это место, но послал образ ангела, чтобы позвать к себе на небо. На вечное небо. Ей пора. Пора к нему, к ним. Пусть хоть раз она сумеет преступить страх.

Взлетев, она, лохматая и с испачканным в золе платьем, словно летучая мышь понеслась вон из облитой кровью комнаты, чужой и жестокой, через заднюю дверь по замерзшей траве, колющей ступни сквозь тонкие туфли, в тягучий туман, раскрывший для неё свои ледяные объятья, и, под конец, в про…

В стройную спину в сумеречно-сером пальто, стоящую у самого края обрыва. Её владелец стоял, сложив руки за спиной, взирал в непроглядную даль. Ветерок колыхал его растрепавшиеся тёплые кудри и полы расстёгнутого пальто. Ещё бы немного, и Прозерпина влетела в него, и кто знает, как быстро их бы поглотила высота. Но она в последний момент ощутила новое присутствие всеми клеточками тела и души и остановилась как вкопанная, сопя и хрипя.

Велиан медленно, будто через силу, повернулся и посмотрел на неё. Его взгляд не выражал никакие эмоции.

— Я долго размышлял и принял непростое решение…

Он понизил голос и прикрыл глаза. Воздух покинул лёгкие Прозерпины.

— Если вы и вправду этого желаете, я останусь. Ради вас.

В грудь Прозерпины ворвался поток горячего пара. Он был здесь, всё ещё отстранённо холодный, но здесь, с ней. Он выбрал её. И теперь она его никогда не отпустит, не позволит своим сомнениям встать меж ними, сделает всё, что он пожелает. Вот ангел её жизни, новой жизни. Если это морок, то она готова ему поддаться, если это сон, то она больше никогда не проснётся.

Сквозь трещины туч забрезжили первые отблески света.

— В-вы… вы…

Она не могла подобрать слов. Они все растерялись и перемешались у неё в голове.

— Да, я решил остаться… Но вы должны понимать, я всё ещё ношу в себе рану и пока не готов вам открыться снова, ведь вы же не готовы сделать это в ответ. Признайтесь, вы мне доверяете?

— Д-доверяю? Да… Я думаю… Да, я доверяю.

— Вы должны верить мне, Прозерпина. Целиком и полностью. Без исключений. Только тогда я смогу быть с вами. Вы же это понимаете?..

— Да, понимаю... Я верю! Верю…

— Мне нужно время, чтобы убедиться в этом посредством ваших поступков, а не слов… — Он посмотрел в её устремлённые к нему глаза. — Но это придет… Не знаю, как вы, а я, пожалуй, пойду в дом.

Велиан, последний раз взглянув в глубокую серую даль, всё с тем же равнодушным лицом обошёл её и направился в особняк. Прозерпина осталась неподвижна, охваченная цепями не высвобождавшего её волнения, и даже не пыталась ослабить кованую хватку.

Выхватывая еле заметные ноты примирения из потока воздуха, окатившего её, она почувствовала на своих озябших плечах тяжесть тепла шерстяного пальто сумеречного цвета. Прозерпина не сразу признала её и, когда наконец в ответ обернулась в удивлённом и благодарном выражении, за ней уже никого не было. По всем законам тонкое пальто не могло укрыть её от зимнего озноба, но холода она не чувствовала. Ему просто не осталось места. Места в душе, переполненной чувствами и эмоциями, словно огромная чаша, налитая до самого края и даже немного больше и готовая перелиться даже от малейшей капли. Прозерпина, устаканивая побежавшую по этой глади рябь, глубоко вдыхала, улавливая его аромат, осевший на подкладке, воротнике, рукавах. Он пах как ясное утро с книгой, словно послеобеденный чай у камина, подобно скрипке и наканифоленному смычку, исполняющим елово-весенний вальс. Её любимый аромат.

Она выдохнула, и цепи рассыпались. Вместе с отчаянием, вместе с туманом. Небо полегчало. Прозерпина позволила скромной улыбке прикоснуться к своим губам. Обхватив плечи сумеречного пальто, чтобы оно не соскользнуло, и закусывая нижнюю губу, она закружилась в волнительном экстазе близости мечты. Прозерпина рисовала в голове летние картины, цветущий сад, ясное утро с книгой, послеобеденный чай у камина…

Начиная терять равновесие, она была вынуждена остановиться, глубоко дыша и фокусируя замыленный взгляд. Заледеневшие кусты, побелевшая трава, поднимающие к небу головы деревья… и узкая дорожка, бегущая из сада на север вдоль обрыва.

Спустя несколько секунд, когда глаза привыкли, Прозерпина разглядела несколько тёмных длинных фигур, стоящих у самого края сада и протянувших к ней свои руки. Постепенно, но стремительно тишину освобождения разорвала какофония голосов, взывающих к ней. Она не могла различить их слов, но слышала в них столько грусти и сожаления, что сердце сжало ледяное железо. Кажется, они звали её с собой, плакали и отчаянно заламывали свои пепельные пальцы.

Прозерпина медленно начала протягивать к ним руки в ответ, но в этот момент пальто сползло с худого плеча, обнажив его колючему потустороннему холоду, и она, вздрогнув и зажмурив на миг глаза, развеяла это наваждение. Она стремительно вернулась в дом.

Они сидели молча, не глядя друг на друга. Прозерпина несколько раз подносила ложку ко рту, но так и не могла проглотить её содержимое и лишь украдкой, скрывая ресницы за поднимающимся паром, посматривала на сидящего за противоположным концом стола Велиана. Он ел медленно, но охотно. Видимо, день его самопожертвенного изгнания давал о себе знать. А может, и не день, ведь казалось, прошла целая вечность, беспощадная и холодная.

Скучал ли он по ней? Хотел ли вновь увидеть, как она сидит напротив него и попивает свой чай? Желал ли вновь услышать её голос, или даже смех?.. Наверняка. По-другому быть не может, ведь этого так ждала Прозерпина. Её насыщал один только его вид, такой прямой и утончённый. То, как с каждым глотком супа ходят резные желваки, как колышется тонкая шея, поднимается и опускается белая рука…

Замерев в своих усладительных наблюдениях, она, не замечая того, уже довольно откровенно таращилась на Велиана, который этого не замечал или делал вид, что не замечает.

— Благодарю, я закончил, — обращаясь скорее к стоящей на столе посуде, прервал он.

— А, да… Постойте, вы что, уже уходите? — суетливо подскочила Прозерпина, резко выдернутая из своих мечтаний.

— Пожалуй, что так…

— Нет! Кхм, то есть, я хотела… Быть может, сыграем в шахматы? Или можем прочитать что-нибудь вместе…

— Ах, нет, я сейчас не в настроении.

— Тогда, может, поговорим о чём-нибудь. О чём пожелаете!

Велиан неспеша опустился обратно на стул и снисходительно посмотрел на Прозерпину. Она тоже села. Неловкое молчание заполнило собой столовую.

— Я бы хотел поговорить о вас.

— Обо мне? Не уверена, что это может быть интересно…

— Госпожа Макваллен.

Он сделал на обращении особый упор, и Прозерпина поняла, что он нарочно не называет её по имени, тем самым показывая вновь образовавшуюся дистанцию между ними.

— Я пробыл здесь уже… незнамо сколько времени. И всё же, чем дольше, тем меньше я вас знаю, понимаете?..

— Нет, не совсем…

— Я хочу узнать вас поближе, —

«Хочет узнать меня поближе!» — эхом пронеслось в голове у девушки

— Как, м-м, чем вы живёте и какое бремя несёте…

Прозерпина чувствовала нарастающее беспокойство внутри.

— И, наконец, поделитесь, куда же подевались все ваши…

Внутри Прозерпины что-то сорвалось, лицо потемнело, будто её сейчас стошнит, а в уши вонзился всезагшлушающий писк. Велиан, заметив её припадок, замолчал и лишь изумлённо взирал на неё. Сердце больно било по рёбрам, а предательские слёзы защипали опущенные веки. Она, почти до крови закусив нижнюю губу, отвернулась и сжалась на стуле, словно защищаясь от нападения.

— Прозерпина… — приглушённо произнёс Велиан, — я же вижу, что происходит нечто… — он сбился. — Вижу, что-то происходит с вами, что-то гложет. Мне… мне больно смотреть, как вы пытаетесь вынести всё сама. Именно поэтому мне важно, чтобы вы смогли мне довериться, а вы действительно можете мне довериться…

— Вы не понимаете… Это… это невозможно понять. —Прозерпина, обхватив себя руками, полуприкрытыми глазами уставилась на каменную стену.

— Но вы ведь даже не пытаетесь идти мне навстречу! Я словно слепой котёнок, брошенный посреди тёмного леса, слоняюсь, ищу тропинки и протягиваю к вам свои руки, а вы отказываетесь протянуть мне свои в ответ! — Велиан резко поднялся и отвернулся к окну, скрестив руки на груди. — Вы говорите, что хотите моего присутствия, хотите быть со мной, но я этого не вижу, не чувствую…

Он набрал в грудь воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но оборвался и вышел из столовой в арку. Его каблуки звонко стучали по каменному полу, и эхо разносилось по всему коридору. Прозерпина зажмурилась и сжалась ещё сильнее. Когда кровь застучала в висках и своим шумом выгнала навязчивые тени, она бессильно растеклась, а потом беззвучно встала и выплыла в другую арку, ведущую в гостиную, и так они разошлись, каждый тянущий свою неподъёмную думу.

***

— Я не верю. Не понимаю. Почему это произошло? Разве мог бог допустить, чтобы на нас обрушилось сразу столько несчастий? Сначала эта война, а теперь… Рози, скажи мне, почему?!

— Сильван, я… я не знаю… — Прозерпина проглотила жалостливый всхлип.

— Отец, почему… Он не должен был нас покинуть, не должен! Я… я не знаю, что делать… Как так могло случиться?!

— Но ты же знаешь, в последнее время ему становилось всё хуже и хуже… Он ни с кем не разговаривал, даже с матушкой, постоянно запирался в комнате… — Она подавила готовый сорваться плач. — Врач сказал, сердце не выдержало и…

Прозерпина не смогла удержать слёз, и они полились из её глаз, обжигая щёки. Брат придвинулся и сжал её руку.

— Да-да, я знаю, прости… Просто я никак не могу понять… Отец всегда был таким сильным и мудрым… Что с ним такого произошло, пока меня не было?.. — Сильван встал и подошёл к окну, с болью глядя вперёд невидящими глазами. — Это я во всём виноват. Я должен был приехать к вам на рождество, как обычно, но эгоистично решил провести праздники в гостях у приятеля… И вот всего спустя месяц! Эх, если бы только я приехал, я мог бы с ним поговорить, что-то сделать! Но не сделал… Это всё из-за меня.

Сильван нахмурил брови и сжал кулаки. Его широкие плечи осунулись, а всегда ясное лицо покрылось мраком.

— Нет, Сильван, нет! Ты не должен винить себя. Ты тут вообще ни при чём!

— Ах, Рози, не успокаивай меня. Я знаю, что нарушил свой сыновий долг ради веселья, и только я виноват…

— Нет же! Я… дело в том, что…

Прозерпина, заламывая руки, с мольбой смотрела на брата. Он, почувствовав нарастающую тревогу в её голосе, в недоумении подошёл ближе.

— Я кое-что узнала… Совершенно случайно… И мне кажется, именно из-за этого батюшке стало так худо…

— Сильван! Постой! Прошу тебя! — Прозерпина заливалась слезами и сквозь них пыталась докричаться охрипшим голосом. —Матушка! Миссис Помон! Скорее сюда!

— Нет, Рози, вы меня не остановите, я всё решил. Отец нёс вину за начавшуюся войну на своих плечах. Настолько неподъёмную, что из-за её тяжести покинул нас. Тихо, выслушайте меня! Я единственный наследник Юлиуса Аскания Макваллена и обязан искупить его вину! Освободить наш род от этого бремени! Я собираю вещи и уезжаю, чтобы добровольно вступить в армию, как того требует мой долг. Не только перед моей страной, но и моим домом и добрым именем. Этого бы хотел отец, и вы не сможете меня отговорить.

— Нет, Сильван, не делай этого!

— Сынок, прошу, но как же…

— Ох, господин Макваллен…

— Я уже всё решил. Оставьте меня.

***

Всё рушилось. Сколько бы Прозерпина не пыталась строить замки из песка, он утекал у неё меж пальцев. Всё рассыпалось. Она обещала себе быть сильной и смелой, но не сумела сдержать обещание. Ей было страшно.

А он ждал. Прозерпина чувствовала, что время ускользает, терпение кончается, а у неё остается всё меньше и меньше его взглядов. Она жаждала их всепоглощающих, пробирающих до мурашек объятий, его обжигающих касаний и неловких улыбок.

Но не могла дать той правды, которую он хотел. Не могла ни ему, ни себе. Пока что. Сказать правду — значит всё закончить. Она не может. Пока голоса слишком близки, их ледяные руки ещё слишком крепко сжимают её запястья. Да, словно оковы, но оковы, не дающие скатится в пропасть. Нет, она ещё не уверена, что хочет их отпустить и остаться наедине с собой… но, быть может, если с ним…

«Ах, ну может, я сумею доказать ему своё доверие и привязанность как-то иначе? Как же мне не хватает его благосклонности, я просто обязана скорее её вернуть».

Прозерпина опустилась на колени и вытянула из-под кровати большую белую коробку с чувственно-красным платьем с полупрозрачными рукавами и атласными розочками. Оно всегда казалось ей чересчур. Но теперь было совершенно блёклым на фоне одолевающих её эмоций. Облачившись в наряд, подхватив волосы на затылке лентой и, не преминув прибегнуть к помощи небольшой баночки с розой на крышке, Прозерпина встала пред зеркалом, заворожённо любуясь собственным ожившим отражением и пробегая неугомонными пальцами по украшенному декольте.

И отчего она надевала его всего лишь раз…

— Сюрпри-и-из! Что, сестрёнка, не ожидала меня увидеть?

— Боже, Сильван! Как ты здесь оказался? Тебя что, отпустили с учёбы? До рождественских каникул ведь еще больше недели!

— Не мог же я оставить тебя без подарка на твоё совершеннолетие!

— А батюшка уже знает? Ох, как он будет сердиться…

— Ничего-ничего, я всё быстро нагоню, да и с отцом как-нибудь разберусь. А сегодня твой день! Мне хотелось подарить тебе что-то особенное, поэтому вот эта большущая коробка тебе!

— Ого…

— Да, знаю, ты такое обычно не носишь, но ведь и повод необычный! Я был в лучшем бутике города и мне сказали, что это последний писк моды. И оно с розами, так что я подумал, оно идеально подойдет…

— Оно прекрасно, спасибо. Иди, объяснись с батюшкой, а я пока переоденусь.

— А мне, а мне! Что ты привёз мне на день рождения?

— Тебе? Ю, но у тебя же день рождения летом.

— Я тоже хочу! Хочу подарок, чтобы быть красивой, как Рози!

— И что, ты никак не сможешь утерпеть до рождества?

— Нет! Сейчас тоже хочу!

— Ла-адно, пойдём, достанем кое-что из моей сумки…

— Деточка, сиди-сиди, ещё, не дай бог, новый наряд запачкаешь. Я сама всё принесу.

— Миссис Помон, ну что вы. Давайте я хоть приборы разложу, мне же несложно.

— Нет и нет. Сегодня твой праздник, а мне поможет Фия.

— Ваша дочь сегодня с вами?

— Ну конечно же! Такое торжество, мне одной не управиться. И господин Сильван приехал, это ли не настоящая радость!

— Э-э, миссис Помон! Ну какой я вам господин! Вы же меня почти с пелёнок знаете.

— А вот и он! Иди обними хоть старую кухарку.

— О, Фия, и ты сегодня здесь. Я тебя так давно не видел, ты так, э… повзрослела!.. Привет! Очень милое платье. Ой, тебе тяжело, наверное, давай я помогу…

Из зеркала на неё смотрели глаза ребёнка, заигравшегося с бабочкой и в мгновение осознавшего, что забрёл слишком далеко от дома и потерялся. Улыбка начала таять. Прозерпина откашлялась и заправила за ухо прядь слегка трясущейся рукой. Она вдохнула и попробовала вновь примерить улыбку, но вышло не слишком хорошо. Тогда она, последний раз поправив прическу и похлопав себя по щекам, расправила плечи и полетела на кухню, осенённая неожиданно посетившей её идеей.

Оказавшись на кухне, она по привычке полезла на верхнюю полку за стоящей там большой супницей с лазурной росписью, из которой она выудила большой кованый ключ. Только поднеся его к двери в кладовую, она вспомнила, что та теперь была всегда открыта. Прозерпина, осторожно ступая, подошла к дальнему углу с винным шкафом и остановилась в нерешительности.

Да, в детстве она пару раз таскала с поредевшей нижней полки бутылки отцовского виски для мистера Эпса, но никогда не брала ничего вот так, просто… Она, конечно, пробовала вино, но ничего в этом не смыслила, а потому схватила наугад самую красивую, на её взгляд, бутылку с нарисованной на этикетке нимфой. Нарезала сыр и аккуратно выложила лепестками на тарелке с орехами. Поставив яства и лёгкие хрустальные фужеры на серебряный поднос, отнесла всё в гостиную. Несколько раз поправила убранство получившегося маленького коктейльного столика, зажгла несколько свечей, подбросила поленьев в камин… Наконец, приоткрыла портьеры, чтобы полупрозрачный вечерний сумрак освежил комнату.

Она глядела в окно, сцепив руки за спиной, когда он пришёл. В новом вычищенном и подогнанном бежевом костюме, который она изъяла из гардероба брата. Прозерпина, заметив его краем глаза, обернулась в небрежной улыбке. Велиан, занятый своими мыслями и поправляющий рукав пиджака, не сразу отреагировал, но, подняв голову и оценив обновлённую обстановку, недоуменно застыл. Его глаза оббегали комнату, но неустанно и неподконтрольно возвращались к девушке в элегантном красном платье, стоявшей у окна.

Прозерпина была собой довольна. Она прошла по комнате, нарочито покачивая бёдрами так, чтобы лёгкая ткань юбки струилась им в унисон, и поклоном пригласила его к импровизированному фуршету.

— Мне захотелось немного разнообразить этот вечер, — слегка понизив голос, сказала она, проводя пальцем по ободку фужера.

Велиан подошёл. Близко.

— Только я не умею открывать…

Он молча вышел и вернулся с ножом и штопором, а затем быстро и филигранно справился с запечатанной пробкой. Словно официант в дорогом ресторане, он манерно разлил тёмное густое вино и протянул бокал Прозерпине. Подняв свой напиток, он кивнул ей, легонько стукнув стеклом о стекло, и сделал большой глоток.

Она поднесла багровый напиток к носу, а затем слегка пригубила. Прозерпина почувствовала разливающийся внутри жар и образовавшуюся лёгкость в голове и плечах. А ещё почувствовала, как его глаза пожирают её образ, и упивалась этим более любого даже самого крепкого вина. Но лицо Велиана по-прежнему ничего не выражало, он стоял, облокотившись на кресло, и попивал вино. Её это разозлило.

— Скажите же что-нибудь, — начиная закипать, сказала Прозерпина.

— А что бы вы хотели услышать? — меланхолично ответил Велиан.

— Ну, что вы думаете…

— О чём? О вечере? Или о Вас? — сказал он с явной усмешкой.

— Да, допустим, обо мне, — любой минутой ранее она бы смутилась, но сейчас была настроена решительно.

— А что же тут говорить? Вы и так всё знаете… Намного более интересно, что происходит в вашей прекрасной головушке.

— Тогда почему же… почему вы так холодны?..

Велиан осушил бокал.

— По мне не скажешь, но я человек крайне ранимый. А потому, не будучи уверенным во взаимности моих нежных чувств, я не смею преступать границы…

— Но как вы можете мне не верить? Я ведь… Я…

Прозерпина подлетела к нему, обеими руками схватила его ладонь и положила на свою буйно вздымающуюся грудь. Наконец каменная маска упала с лица Велиана, и оно раскрасилось всеми оттенками изумления, но руку он не одёрнул. Прозерпина чувствовала, как тонкая кожа открытого декольте розовеет и плавится под его горячей, как раскалённый металл, ладонью. Её сердце своим убойным маршем должно было достучаться не то, что до стоящего перед ней юноши, но до потолка, до облаков, до луны.

Она видела его смятение и неуверенность, но в глубине его взгляда непременно мерцал золотистый огонёк, который манил её к себе. Её пульсирующие пальцы скользнули по белой рубашке к накрахмаленному воротнику и робко коснулись стройной шеи. Его рука плавно упала на её тонкую талию. Прозерпина, боясь спугнуть свою браваду, медленно полетела к манящему огню, встав на мысы и затаив дыхание. Велиан стоял неподвижно, но и не отстранялся, позволяя ей самой преодолеть все разделяющие их пространства.

Она не заметила, как и когда именно их губы встретились, но знала, что уже не на земле — только на небе тело может быть настолько невесомо, а душа так сильно пригрета солнцем. Любовь накрыла её своей огромной волной и утянула непреодолимым течением в самое сердце океана. Прозерпина слышала шум прибоя, песни незнакомых ей птиц, чувствовала запах цветов, утра и новой книги. Яркие пятна не давали ей что-либо увидеть, но она радовалась их безумному танцу. Она кружила, кружила с ними в облаках, над океаном, отражаясь в нём светом звёзд и поднимаясь всё выше и выше, пока…

Пока поначалу тихий, но быстро нарастающий крик не раздался с самого дна её душевных вод, обхватил ледяной клешнёй за щиколотку и потянул вниз.

Сколько могла она цеплялась за невесомые клубы лазури и эфемерные отблески звёзд, но они растворялись под её пальцами. В конце концов, крик заглушил последние песни, удерживающие её в высоте, и она начала падать, стремительно приближаясь к стеклянной поверхности воды, обратившейся твёрдой убийственной глыбой... Последнее, что она услышала, был громкий стук в окно.

Она резко отстранилась от Велиана, и мираж окончательно расселся. Свечи, в ужасе ухватившись за свои головы, погасли, а огонь в камине нервно забурлил и притих. Прозерпина прерывисто ловила воздух ртом, её взгляд застыл, а в ушах продолжал звенеть настойчивый потусторонни стук. Стук, предназначенный только для неё.

Велиан, простояв в молчании несколько бесконечных мгновений, одёрнул пиджак и тихо проговорил:

— Спасибо за этот вечер. На несколько волшебных мгновений вы позволили мне поверить в сказку, но… Возможно, в вашем сердце пока слишком мало для меня места…

Он ушёл. А она продолжала стоять, оглушённая какофонией плачей и образов. Она не решалась поднять глаз. Весь свет в комнате испарился, и лишь холодный ночной сумрак, крадучись, ползал по комнате.

Наконец, Прозерпина медленно подняла голову, преодолевая сопротивление задубевших мышц, и посмотрела в окно. Они стояли там. Те самые тени. Извивались, противно скребли по стеклу своими когтями, звали её скрипучими голосами.

«Найди нас-с… Приди-и-и к на-а-м… Ты знаешь, где ис-с-с-кать…»

Упав на колени, Прозерпина открыла в немом крике рот и закрыла уши руками, сильно, до тёмных пятен зажмурив глаза.

Они держат её, держат. Они не дадут идти к свету, к нему, вечно затягивая обратно в свою тьму.

Её обуяла злость, и она поднялась, наполняясь железной решимостью. Она должна их отпустить. И если для этого ей нужно взглянуть в их смертоносные глаза, она это сделает. Чтобы быть с ним под солнцем отныне и навсегда.

За окном завыло свинцовое небо, и буйный ветер заколотил северными кулаками по оконной раме. Она устремилась им навстречу.

Прозерпина выскользнула на задний двор и быстро захлопнула дверь за собой, боясь передумать и вернуться обратно. Прижимаясь к ней спиной, она простояла несколько минут, глядя в густеющий туман сумерек. Он шипел, грозился и давил, сильнее припечатывая её к дому, рисовал страшные силуэты, которые она не могла различить. Мороз больно колол кожу, прикрытую лишь тонкой тканью платья.

«Нет, я не сумею. Простите меня».

Она уже ухватилась за ручку, но заметила извивающиеся на стекле золотистые лозы, некогда нарисованные её рукой. Краской, подаренной братом. Они были словно оберегом света, отгоняющим жуткие мысли, ведь хранили столько тепла воспоминаний.

«Я должна быть сильной, как он».

Наконец, оттолкнувшись от двери, как от берега, она медленно двинулась сквозь сад, словно боясь сделать лишний шаг и оступиться. Прозерпина подплыла к самому краю пропасти, нависая над серым морем тумана, укрывающим её.

Силуэты снова стали вырисовываться над обрывом, извиваясь в вакханалии образов, взывающих к ней. Она глубоко вдохнула и позволила им понести себя вместе с острыми порывами ветра, царапающими руки и щёки. Шлёпая по мокрой земле на север вдоль обрыва, она, словно капля крови в чёрном океане, отдалялась не только от дома, но, казалось, от самой жизни, от света и будущего, погружаясь всё глубже в пучину прошлого, которое может быть и хотела, но смела забыть. Ведь доселе только им и была жива.

А туман всё дальше утягивал её, тащил за юбки, подталкивал в спину, хватал за волосы. Всё дальше в глубину, в прошлое, в смерть. Вдали померещился небольшой холм, и Прозерпина окаменела, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Тьма вокруг сгущалась и обвивала её своими липкими щупальцами, не давая уйти.

Может, всё что было, было сном? Просто дурным кошмаром, от которого вскакиваешь в поту посреди ночи и больше не можешь заснуть? Тогда почему же она никак не могла проснуться?

— Рози, не грусти ты так! Я буду писать тебе каждую неделю и обо всём рассказывать! И на каникулы приезжать тоже буду. Время пролетит — не заметишь!

— Милая, не торопись, а не то опять уколешься. Видишь, какую я петлю делаю? А теперь проводим нить и делаем узелок. Да, вот так правильно. И не волнуйся, до отъезда брата успеешь закончить.

— Юная леди, ваша очередь делиться с нами впечатлениями о прочитанном. Что же вы думаете о тексте Гомера?

— Рози! Рози! Поиграй со мной и Грызушкиным! У нас чаепитие!

— Поговаривають, кхе-кхе, что энту синюю птицу последний раз видали больше сотни лет назад. Но я, будуче в городе как-тыть по поручению вашей матушки, подслушал разговор пары молодчиков в таверне, иноморских как пить дать, что ежели, кхе, взять самое обыдное куриное яйцо, да зарыть-то под розовым кустом…

— Дитятко, подай мне вон ту банку с голубыми цветками. Хорошо, положим в чай немного. Для упокоения нервов полезно. Вода должна быть чуть прохладнее кипятка, а ещё клюквенное варенье в прикуску. Только смотри, больше не клади! Если переборщить, с дурью слечь можно.

Прозерпина закрыла уши ладонями. Она не хочет слышать их голосов. Хватит. Это слишком больно, слишком жестоко. Именно сейчас, когда они были особенно близки, она чувствовала, что отдаляется от них. Теперь она хочет слышать лишь один голос, и он не принадлежит никому из них.

Но они всё ещё были там, на этом холме. Они ждали, звали её с собой, плакали и смеялись.

Она боялась подойти ближе. Подойти и разглядеть надписи, выцарапанные когтями смерти на ледяном камне. Различить буквы и узнать знакомые до боли имена. Осознать.

Нет. Нет-нет-НЕТ.

Она бежала. Бежала обратно, выдирая ноги из засасывающей пучины отчаяния, отбрасывая с глаз налипшие от влаги и пота растрёпанные волосы, вырывая мокрое насквозь платье из тянущихся за ней костлявых рук мрака. Бежала к горящему камину, алым обоям гостиной и нежным глазам цвета тёмной череды. Только этот золотистый луч был для неё маяком в чёрной пропасти, затягивающей всё глубже и глубже. Был костром, приютом и надеждой. Лишь малость ощутив его тепло на своих щеках, она знала, что не сможет без него жить. Без него больше не жизнь. Не было и не будет. Он один, один во всём этом жестоком безразличном мире. Один и для неё.

Ах, как ей сейчас было холодно. Как же ей это осточертело. Она хотела больше никогда, никогда этого не чувствовать.

Она не знала как, когда, но уже стояла у двери в дальнем конце коридора на втором этаже. Безмолвно смотрела на её тяжесть, не решаясь сделать следующий шаг. К нему, к небу, к жизни. Всё, чего она хотела, это упасть в его объятья и почувствовать тепло его ласки.

Тусклый свет, покачиваясь, пробивался из щели под дверью и облизывал её промокшие ноги, зазывая в комнату.

Каждая минута с ним грела сердце, но обжигала душу. Слишком много огня для одной шёлковой юношеской утопии. Но она сама подбрасывала всё больше и больше топлива, ещё не зная, как укротить разбушевавшийся пожар, ведь даже не думала его усмирять. Его руки, его шея, лицо…

Чувствуя, что вот-вот упадёт, Прозерпина трясущейся рукой, словно спасительную нить, ухватила ручку бывшей спальни брата и, ощутив её будоражащую металлическую прохладу, исполнилась твёрдости и решительно вошла внутрь.

Она хотела гореть. Гореть дотла.

Глава 12

— Милая Рози, подайте варенье, пожалуйста.

Щёки Прозерпины зарумянились, и она протянула хрустальную пиалу Велиану, сидящему напротив и нежно взирающему на неё. Они сидели всё за тем же обеденным столом, который теперь самым естественным образом был не длиннее прикроватной тумбы так, что она могла слышать его приглушённое дыхание. Он принял у неё блюдо, намеренно задержав её руки в своих, а потом с лукавой улыбкой стал уплетать смородиновое варенье, выбирая самые крупные ягоды. Аппетит Прозерпины не уступал. Она ела уже вторую порцию сладкой каши с сушёными фруктами, не забывая то и дело отвечать на его улыбки.

— Дорогая, вы испачкались… Сейчас.

Он протянул руку и аккуратно провел большим пальцем у её губ, стряхивая невидимое пятнышко. Затем тыльной стороной ладони, едва прикасаясь, погладил её мягкую розовую щёку и маленький подбородок. В глазах Прозерпины светило солнце. Ей было жарко.

Столовая была наполнена ясностью утра и пряно-сладким ароматом зелёного чая. Такой Прозерпина её знала и узнавала. Такой она была прежде.

Слегка смущённая она пролепетала какую-то нелепость, и Велиан одарил её лучезарной улыбкой. Она почти ослепила Прозерпину, но она уже начинала привыкать к её свету. Чувствовать, как от этого тепла разгоняется кровь в сосудах, как лёгкие наполняются воздухом, таким бодрящим и невесомым, и как пол под ногами превращается в пуховое облако. Прозерпина была уверена — этого света хватит, чтобы навсегда изгнать тени из её жизни, а звонкий ясный голос и колкий смех, от которого у неё пробегают мурашки по пояснице, затмит все крики и плачи, давеча оглушающие её своей печалью. Каждой клеточкой своего вновь обретённого тела Прозерпина ощущала, как наполняется жизнью. Жизнью, подаренной им и принадлежащей ему же. Отныне и навсегда.

Они больше не расставались. И уже никогда не расстанутся. Дни были наполнены нежным присутствием, а вечера долгими взглядами. Они гуляли по саду, играли в шахматы, пили чай в гостиной и читали вслух. А ещё смотрели друг на друга, грелись у камина и поначалу в робких, но всё более частых касаниях рук, и говорили о всяких пустяках. Он рассказывал про несуразные выходки своей буйной молодости, а она про нелепые казусы из безоблачного детства. Смех наполнял и оживлял помещения, где они находились. Цветы распускались на обоях, ковры теплели, небо, то и дело подглядывающее за влюблёнными в окна, становились яснее.

«Должно быть, несмотря на все преследовавшие меня горести, была я прилюблена небесным ангелом, укрывающим меня мощью своих крыльев от самой смерти и не позволившим погибнуть ни до, ни после. Ниспославшим свою милость в облике стройного юноши с прекрасным лицом и прозорливыми глазами, сверкающими солнечными переливами. Отпустившим все мои страхи и немощи, да оставившим втуне попытки костлявых теней утянуть мою душу и тело с собою во мрак. И ходить мне теперь до скончания своего благодарной небесам за оказанную милость, и не забывать дар их в час наитемнейший…» — словно молитву шептала про себя Прозерпина, улыбаясь и смахивая с ресниц накатывающиеся слёзы. Тонкий белоснежный платок в её руках слегка подрагивал, и тогда она делала несколько глубоких вздохов, чтобы успокоить радостное волнение в своих пальцах и не испортить работу. В углу золотистая нить вырисовывала всё более отчетливые инициалы — «В. Д.».

Велиан тихо подошёл сзади, обхватив спинку её кресла, и наклонился к самому её лицу. Она почувствовала его тёплое, слегка прерывистое дыхание на своей щеке, и её улыбка стала ещё шире. Прозерпина уже привыкла к его близости и касаниям и не вздрагивала от каждого приближения, сгоняя налившуюся краску с кончиков горящих ушей. Она питалась этими мгновениями и дышала его присутствием.

— Какая прелестная работа… Как вы этому научились, любовь моя? — его полушёпот обволок Прозерпину.

— Матушка научила меня. Вот она была истинной мастерицей, а мне никогда не хватало ни усидчивости, ни таланта… — ответила Прозерпина и, пытаясь сосредоточиться, закусила нижнюю губу.

— А, по-моему, это самая талантливая вышивка из всех, что я видел. Всё, что выходит из-под ваших пальцев, просто не может быть лишено изящного великолепия.

Она смущённо хихикнула и обернулась к нависающему над ней Велиану. Слегка сощуренные глаза следили за каждым её движением, а уголки губ были подёрнуты уже привычной лукавой улыбкой. Тут безмятежное выражение сменилось смятением.

— О, вы что же, плакали? Неужели, это я смел чем-то расстроить вас, душа моя?

— Ах, милый Велиан, это невозможно. Покуда вы со мной, я безмерно счастлива!

И, отбросив шитье, неожиданно для обоих она бросилась ему на шею, крепко сцепив руки и впитывая аромат хлопковой рубашки и нежности.

***

— Госпожа Макваллен! Юная госпожа! Пришло, кхе-кхе! Пришло!

Эпс, шаркая сапогами по каменному полу, кричал, или, вернее, хрипел, из прихожей сиплым голосом и так же громко кашлял, держа в высоко поднятой руке небольшой конверт, словно несущий огонь Прометей.

Прозерпина вихрем слетела по ступеням, простирая руки к заветному письму. Матушка впопыхах вышла из гостиной, приглаживая причёску, вместе с вытирающей о фартук руки миссис Помон, а наверху уже были слышны крики и копошения Ювенти, требующей у миссис Гест отвести её вниз. Прозерпина быстро пробежала глазами по выведенному прямым размашистым почерком имени адресанта и встревоженно переглянулась с матерью.

Без слов все прошли в гостиную и сгрудились вокруг осевшей в своё привычное кресло миссис Макваллен. Прозерпина протянула ей письмо. Тонкие пальцы медленно вскрыли печать и вытянули несколько неровно сложенных желтоватых листов. Флавиния Макваллен прерывисто вдохнула и придала своему исхудавшему лицу спокойное выражение. Прозерпина видела, как тяжело ей это далось. Высоким, немного сдавленным голосом она начала:

— «Дорогая матушка, милая Рози, непоседливая Ювенти, заботливая миссис Помон, верный мистер Эпс и добрая миссис Гест! Надеюсь, моё письмо найдёт вас всех в добром здравии и полных веры в нашу победу. За меня не волнуйтесь, я жив, здоров и полон сил, как никогда. Мне очень горько от того, что моё последнее письмо было больше месяца назад, но при всём моём старании написать ранее у меня не было возможности.

Как вы знаете, наступление нашей армии идёт полным ходом, и нашему полку выпала честь быть переброшенным в арьергард. Но теперь уже весна, последние снега растаяли, и нам будет продвигаться гораздо легче. Наш враг не дремлет, он силён, и каждый день мы приветствуем с благодарностью, но я знаю, что всё это не зря, и верю, что поступил правильно. Я чувствую, что победа наша близка, и жажду скорейшего возвращения к вам уже в качестве героя.

Не знаю, когда достигнет вас моё письмо и когда в следующий раз удастся написать вам хоть пару строчек, а потому сердечнейше поздравляю нашу любимую матушку с днём её рождения (скоро наступающего или уже прошедшего). И в ответ благодарю вас за ваши тёплые поздравления с моим уже прошедшим праздником, они воистину грели мне душу даже в холодных окопах. У нас тут, конечно, не до увеселений, да и что ни день, ты будто заново рождаешься. Но я рад думать, что дома всё по-прежнему, и вы традиционно соберётесь в столовой, матушка будет с улыбкой взирать на всех во главе стола, миссис Помон приготовит запечённого фазана и пирог из ранних яблок, Рози нарисует красочные гирлянды, а Ю расскажет поздравительное стихотворение, вскарабкавшись на стул и выдумывая несуществующие слова заместо забытых.

Но времени уже не остается, а мне так много хочется вам рассказать. Готовьтесь — когда я вернусь, у вас просто уши завянут от моих историй! А сейчас крепко вас обнимаю и с нетерпением жду скорейшей нашей встречи.

Искренне любящий вас,

Сильван Юстициан Макваллен».

Миссис Макваллен аккуратно смахнула слезу, продолжая любовно смотреть на родные строки. Вокруг неё никто не проронил ни слова, и лишь шмыгали носы. Прозерпина, убрав носовой платок в карман, аккуратно вытянула из рук матери письмо, закрылась в спальне брата и несколько раз перечитала его, пока не запомнила каждую букву.

***

В один из злостно морозных зимних дней Прозерпина особенно нуждалась в запахе и тепле Велиана, а потому, не просидев за вышиванием в родительской спальне и часа от послеобеденного отдыха, в который её наречённый всегда удалялся в свою комнату, поднялась с намерением прервать их мимолётную разлуку под любым предлогом. Тем паче, она знала, что Велиан в это время не почивал, а писал. По-видимому, вёл дневник или какие-то другие записи. Она это знала, потому что не раз после того, как он откланяется, на цыпочках подкрадывалась к двери его комнаты и, затаив дыхание, слушала скрип пера и деревянного стула.

Сочтя версию о залетевшей в кухонное окно птице достаточно достоверной и весомой для вторжения в уединения гостя, Прозерпина радостно подскочила, бросив шитье на небольшом круглом женском столике, и, разве что не вприпрыжку, двинулась в дальний конец коридора. Однако волнительный трепет, предвкушающий каждую встречу с возлюбленным, был прерван тревогой, вызванной открытой дверью в детскую, предшествующую спальне Велиана.

Прозерпина, ведомая внутренним порывом, вошла, не сразу приметив стоящего спиной Велиана в дальнем конце комнаты. Он задумчиво глядел в окно, а в его руке безжизненно висел белый лоскутный кролик.

Прозерпина тихо проплыла, поглаживая корешки книжек с яркими обложками на полках небольшого стеллажа и сидящих рядом плюшевых зверушек. Пыль плотным одеялом времени укрывала их, будто они всего лишь уснули. Она знала, что это не так. В углу стояла недостроенная деревянная башенка, хотя ныне казалось, будто это поросшие забвением развалины. Некогда расставленные в особом ритуальном порядке по полу игрушки — солдатики и куклы — теперь пугали Прозерпину своим хаосом. Жёлтые стены серели и тоской стекали на неё. Пожалуй, это единственная комната в доме, которая уже никогда не проснётся…

— О, простите, мне показалось, что тут распахнулось окно, и я пошёл проверить, —немного опешив, сказал Велиан, когда обернулся с намерением уйти, но неожиданно споткнулся взглядом о беззвучно вошедшую Прозерпину.

Она, не обратив на него внимания, продолжала растворяться в комнате. Она опустилась на ковер и положила потемневший взгляд на деревянную лошадку-качалку с густой каштановой гривой и пятнистыми боками. Лёгким толчком она заставила игрушку качаться и, словно загипнотизированная цикличными движениями, заговорила тихим и хрипловатым голосом.

— Вы… вы скучаете по близким?.. Да, я знаю, родителей вы и не помните, а дядя был с вами жесток, но, может, по мисс Квиллинг, что опекала вас?

Лицо Велиана скривилось, но Прозерпина, не замечая этого и не давая ему ответить, продолжала.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что после их ухода ушла и часть вас самих? Нет, даже больше. Словно вы целиком погибли вместе с ними, и лишь невидимая тончайшая нить удерживает вас под небом?

Прозерпина продолжала раскачивать лошадку, всё крепче сжимая другой рукой юбку своего бледно-жёлтого кружевного платья, которое, казалось, поникло вместе со своей обладательницей.

— И, самое ужасное — вы всё еще видите их, слышите их смех, чувствуете тепло их объятий, стоит вам слегка прикрыть глаза. Но лишь на секунду отбросишь наваждение, и весь лёд осознания обрушивается на вас… Вот они здесь, а вот их уже нет, и вы стоите совершенно один посреди непроглядной тьмы…

Голос Прозерпины становился всё тише, и последние её слова были почти не слышны. Серая комната начала наполняться ночным мраком, и разбросанные по полу игрушки теперь пристально взирали на двух присутствующих своими потусторонними стеклянными глазами.

Велиан опустился на ковёр рядом с ней, сцепив руки на согнутых коленях.

— Может, я никогда их толком и не знал, да и не помню себя тогда, но… — убедившись в молчании собеседницы, вымолвил он, — однако мне кажется, что вместе с их смертью что-то из меня ушло, но что-то и осталось. Наверное, некая надежда когда-либо их вновь встретить…

Велиан едва заметно смутился и задумался на несколько мгновений, сдвинув брови. Посмотрев в незримую даль обоев, он с болью воскликнул.

— Ах, если бы у моих родителей была могила, на которой я мог бы почтить их память и излить свою боль. Увы, мне остаются лишь скудные воспоминания.

Прозерпина ощутила страдание меж его слов и устыдилась. Она наконец прекратила ворожбу с качалкой, позволив ей продолжать свои неугомонные колебания, и обернулась всем телом к сидящему рядом Велиану, подняв на него полные отчаяния глаза.

— О, Велиан, вы должны знать… Я должна рассказать, но как же больно даже думать про это… Не знаю, смогу ли всё произнести…

Он придвинулся и в упор смотрел на неё встревоженными глазами.

— Я-я не могла так просто сказать вам, но, дело в том, что…

С глухим грохотом лошадка завалилась набок, подняв с ковра пыль и уставившись на неё неживым чёрным глазом. Прозерпина закрыла лицо руками и разразилась сухим плачем без слёз. Велиан сильно втянул воздух носом и, глубоко опечаленный её скорбью, притянул её к себе и обхватил за трясущиеся плечи.

Излив малую каплю переполнившей её печали, она поднялась, плотно занавесила шторы, подобрала с пола лоскутного кролика и, нежно прижимая его к груди, покинула детскую комнату, не оборачиваясь.

***

— Мамочка, значит, братик скоро вернётся?

Ювенти стояла у кресла, положив ручки на колени матери и взирая на неё большими тёмными и полными надежды глазами.

— Милая, да, мы все очень надеемся на это. Сильван пишет, что они заняли стратегически важные позиции и что развязка близка. Газеты это подтверждают…

— Ура! Ура! Братик вернётся!

Ювенти начала бегать по комнате, радостно подскакивая и хлопая в ладоши. Миссис Макваллен не выглядела такой же одухотворённой. Она сидела, по-прежнему сжимая письмо в руке, потирала напряжённый лоб и задумчиво глядела на горящий в камине огонь.

— Миссис Гест, отведите, пожалуйста, Ювенти обратно в детскую, — непривычно взрослым голосом сказала Прозерпина, печально глядя на мать.

— Но Рози! Я хочу играть! Давай поиграем! — сестрёнка подбежала к ней и начала дёргать за юбку.

— Ю, иди в комнату. — Прозерпина сказала усталым голосом. Спокойно, но очень серьёзно.

Малышка насупилась от обиды, но послушалась и, подталкиваемая няней, покинула гостиную, скрестив пухлые ручки на груди. Прозерпина практически никогда к ней так не обращалась, и, если уж это произошло, Ювенти не смела ослушаться. Сейчас угомонить малютку только старшая сестра и могла.

Прозерпина подошла и положила руку на плечо матери. Та словно не замечала её и продолжала наблюдать за языками пламени, придерживая тяжёлую голову рукой.

— Кхе-кхм, госпожа Роза, — хриплым шёпотом позвал мистер Эпс, выглядывающий из коридора и мнущий в руках свою шляпу.

Прозерпина посмотрела на мать, но та, кажется, ничего не слышала, и она, оставив её, вышла в арку.

— Эпс? Что такое?

— Госпожа, кхм, дельце-то в том, что мне, дыть, на почте-то, два письмеца вручили от господина-то. Второе вам, кхе-кхе, адресовано, а не госпоже Флавинии, как прочие-та. Поэтому я уразумел, что нады вам его лично-то передать, а вы уж там как сами решите, стал-быть.

Трясущейся, мозолистой рукой старик достал из-за пазухи немного смятый конверт, на котором и правда рукой Сильвана было написано «Прозерпине Лавинии Макваллен».

Округлив стеклянные глаза, Прозерпина пробубнила благодарность старому кучеру и, заглянув в гостиную и удостоверившись, что миссис Макваллен всё так же недвижима, убежала к себе в комнату. Практически растерзав никак не поддающийся конверт, она начала жадно читать послание.

«Милая Рози,

Я пишу тебе это письмо в надежде, что лишь твои глаза его коснуться, а потому, если вдруг у матушки возникнут вопросы по поводу содержимого ниженаписанного, пожалуйста, придумай что-нибудь. Я знаю, выдумывать ты мастерица.

На самом деле, мне просто нужно отпустить душу, но я не хочу тревожить никого из домашних. Я знаю, ты поймёшь меня и простишь за то, что прошу разделить со мной тяготеющие меня тревоги.

Среди ребят растёт волнение. Да, глаза многих уже потухли, понимаешь, просто сгорели в пламени снарядов, они смиренно смотрят в небо, даже не моргая от грохота взрывов. Но другие в отчаянии — они устали от непрекращающейся борьбы, борьбы не только с врагом, но с самими собой, с судьбой и смертью. Я хотел бы надеяться, что, взгляни ты сейчас в мои глаза, увидела бы в них стойкость, мужество, готовность идти до конца, но я не так в этом уверен…

Начальство ведёт себя подозрительно. То бранятся по несколько часов в своих палатках, то ходят, понурив головы и почёсывая подбородки. Это явно не к добру.

Строжайшая военная тайна не позволяет мне открыть тебе всего, да и нас не сильно просвещают, боясь то ли предательства, то ли дезертирства. Но мы знаем, что скоро что-то произойдёт. Я знаю. И чувствую приближение чего-то ужасного, хоть как могу и отгоняю плохие мысли. Перечитываю ваши письма и вспоминаю о доме. Он сейчас кажется таким далёким, таким ненастоящим, словно я уже целый век как его покинул.

Это заставляет меня задумываться, правильно ли я поступил, оставив вас... Сомневаюсь ли я в своём решении? О, нет, я не посмею. Но, наверное, только тебе бы я смог признаться, что боюсь. Ведь ты и так знаешь меня лучше меня самого.

Я верю, что ты сумеешь позаботиться о матушке и Ю куда лучше твоего простофили-братца, но я всё равно прошу — жди меня. Жди до последнего. А я буду помнить об этом, чтобы никогда не опускать руки и не сдаваться.

Твой глупый братец,

Сильван

P. S. Я не просил бы тебя об этом, если бы не чувствовал, что это могут быть мои последние строки. Поэтому, если вдруг встретишься с Фией, передай ей мой тёплый привет и что я надеюсь когда-нибудь ещё с ней увидеться».

Две упавшие солёные капли впитались в бумагу. Три. Четыре. Пять. Чернила размывались и расползались кривыми кляксами. Прозерпина, трясясь всем телом, до боли сжимала в руках письмо, взирая на него невидящими из-за пелены слёз глазами. Она чувствовала боль, обиду… злость… Она не знала, на кого злится. На себя, на брата, на отца, на главнокомандующего Веретрана, на незнакомых ей людей, на судьбу, на бога… Даже на робкую Фию… И не знала, из-за чего. Не в силах более сдерживать бушующую бурю она, раскрыв в немом крике рот, смяла письмо и гневно бросила его в догорающий в камине огонь. Обхватив голову руками, она упала на колени, задыхаясь собственным плачем. Когда же секундное помутнение прошло, и она осознала, что натворила, — в ужасе выхватила из тлеющих углей уже занявшийся пергамент, обжигая изнеженные пальцы, и затоптала пламя туфлёй. На полу лежал обгоревший, рассыпающийся листок с растёкшимися чернилами. Прозерпина благоговейно подняла его и прижала к груди, пачкая пеплом светлое кружево платья, а затем, простояв так несколько минут и сотрясаясь, спрятала его так далеко, чтобы никто никогда не отыскал.

***

— Нет же, моя дорогая, не так. Давайте объясню сначала.

Велиан мерил комнату широкими шагами и, красочно размахивая руками, пытался на пальцах объяснить Прозерпине ход военного наступления, в котором некогда принимал первостепенное участие.

Она восхищённо смотрела на него, искренне, но тщетно пытаясь уразуметь путанные тактические материи. Он, подперев бока, задумался, каким образом мог бы сделать свой складный рассказ ещё более наглядным, и со звонким «О!» подошёл к шахматной доске.

— Вот, глядите.

Он, сдвинув все фигуры в сторону, стал быстро расставлять их, пытаясь воссоздать военную картину. На одной стороне доски, в самой её середине, он сгрудил белые фишки. На другой стороне он расставил чёрные фигуры в вытянутую шеренгу.

— Буду объяснять на простом, понятном вам языке. Мы, как вы поняли, играем за белых.

Начал он, увлечённо нависая всем телом над доской и пробегая по фигурам своими изящными пальцами. Прозерпина следила, не отрываясь.

— Вот наше успешное наступление достигло вражеского рубежа, хорошо укреплённого и защищённого. Видите их линию обороны?

Он демонстративно провёл рукой по веренице черных фигур.

— Нам нужно пробиться через них и занять вон тот пост, — он указал на стул, — тогда, считай, война выиграна, шах и мат. Но пытаться пробиться через них клином всеми силами довольно опасно, трудно и маловероятно принесёт победу, ведь тогда они, будто муравьи, сгрудятся здесь и мы попросту перебьём друг друга.

Он продемонстрировал на фигурах такой разворот событий, выстроив белые клином и противопоставив им толпу чёрных. Дождавшись понимающего кивка от Прозерпины, он вернул фигуры в прежнее положение.

— А если растянуть наши силы и пойти на них такой же шеренгой?

Велиан, вжившись в роль учителя, выстроил белые симметричным рядом и, сделав риторическую паузу, посмотрел на ученицу. Ответа она не знала, но он от неё его и не ждал.

— Что ж, тогда кровопролитная осада продлится не один месяц, а за это время враг может успеть прислать подкрепление, которое разобьет наши рассеянные войска.

Велиан, подхватив черного ферзя, стал по одному сбивать им белые фигуры, пока весь ряд не был поражён. Лицо Прозерпины становилось всё серьёзнее, а он снова вернул всё в изначальную позицию.

— Казалось бы, ситуация патовая. Но нашими главнокомандующими был придуман, как после его назовут, «прорывной», «победоносный», «разгромный» план, который позволил бы с наименьшими возможными потерями сломить оборону противника и добиться заветной цели. Это назвали операция «Евфорион».

На лице Велиана заиграла злостная улыбка, и он горько ухмыльнулся. Было видно, что страшные воспоминания отяжелили его голову, но он, не снимая улыбки, стал менять расстановку на поле — медленно убрал все старшие фигуры, оставив одиноко стоять лишь несколько белых пешек посреди игральной доски. Поджав губы и понизив голос, он продолжал.

— Это был эдакий обманный ход. Уловка. Всё должно было выглядеть так, словно мы пошли по плану под номером один (вы же его ещё не забыли?) и решили сосредоточить атаку на этой не слишком хорошо укреплённой зоне. Кажется логичным, так?

Он указал на небольшую прореху в левом конце ряда черных фигур.

— И, согласно логике, вся вражеская линия стягивается в эту точку с намерением отбить атаку…

Велиан сконцентрировал чёрные фигуры в большой рой, напротив которого жалко стояли белые пешки.

— Вот только вместо тысячи бойцов и единиц техники весь удар на себя должен был принять лишь один полк. Имитировать полномасштабную атаку, оттянуть огневую и живую мощь противника, выиграть время для многотысячного обходного марша…

Он вплотную сдвинул пешки и чёрную тучу. Остальные белые фигуры обходили поле по флангу. Велиан долго смотрел на сложившуюся картину бойни. Окаменевшее лицо не проявляло никаких эмоций, и лишь блуждающие желваки выдавали его истинную бурю чувств. Яростно он сбил пешки с доски широким взмахом руки, и они с цоканьем разлетелись по полу.

— Мы были пушечным мясом, вынужденные умирать, чтобы выиграть время и открыть для них лазейку. А они беспрепятственно прорвали незащищённую линию оборону и зашли противнику в спину. Практически без потерь…

Прозерпина ощутила всю горечь иронии — прекрасный юноша Евфорион, взлетевший слишком высоко в небеса и поражённый за это молнией Громовержца. С тихой печалью она взирала на Велиана и ощущала его досаду. Как много ему пришлось пережить, как героически он носит в себе все пережитые ужасы, как, должно быть, мужественно и отважно он сражался…

— Разумеется, нас всех окрестили мучениками и приставили к наградам. Только вот, увы, посмертным для большинства… Из сотен выжили несколько единиц, и ваш осчастливленный судьбой покорный слуга среди них. В отличие от вашего брата…

Она опустила глаза. Ей не хотелось сейчас думать о брате. Она желала только облегчить горе возлюбленного, утешить, подставив своё плечо и приласкав. Вновь ощутить тепло его улыбки…

— Отделались малой кровью, как потом писали… Но чьей…

Прозерпина подошла к продолжающему сокрушаться Велиану и крепко стиснула его ладони в своих. Это его немного отрезвило. Постояв так некоторое время, он поцеловал её в макушку и высвободился из её хватки.

— Я, пожалуй, сегодня выпью вина.

***

— Г-госпожа… — переминаясь с ноги на ногу и ломая в руках шляпу, лепетал мистер Эпс.

Прозерпина стояла с открытым ртом и стеклянными глазами, и только необходимость поддерживать почти упавшую в обморок мать не давала ей самой упасть. Ноги были ватные. Руки, голова, плечи… Они тоже были ватные, но при том неподъёмно, невыносимо тяжёлыми.

— Ч-ч-что? — язык не хотел поворачиваться, и каждая буква ей давалась с трудом.

— Госпожа, кхм, так вот, кхм, бишь, как есть, и сказали, кхм… Господин наш, — Эпс всхлипнул, — без вестей, сказали, пропал…

— Эт-т-того не может б-б-быть…

Конюх ещё раз всхлипнул и смахнул большим пальцем накатившую слезу, прикрываясь вконец поломанной шляпой.

— Они, бишь, говорят-то, кхем, выступили, да никто из них так и не воротился…

— Т-так он?..

В оцепенении бубнила Прозерпина, продолжая держать безжизненно висящую на ней Флавинию Макваллен, которая смотрела вперёд неестественно тёмными глазами.

— Кхем, госпожа, видите ль, тела-то не нашли, а посяму пропавшим считаеться…

— Но з-значит, он может быть жив? Может быть в плену? Или где-то прячется? — голос вместе с призрачной надеждой начал возвращаться к неё.

— В общем-то, так. Только, бишь, вестей-то нет, кхм. Сказали, мол, ждите и надейтес, да шапки свои поснимали… Ох, горе нам, госпожа…

Наверху послышался топот. Видимо Ювенти всё же услышала суету в холле и поспешила вниз узнать последние новости о брате. Миссис Макваллен наконец-то взяла себя в руки, откашлялась и пригладила как всегда безупречно лежащие волосы.

— Значит мы будем ещё усерднее молиться о спасении Сильвана. Если бог смилостивится над нами, то он вернётся к нам или же погибнет героем, защищая свою страну.

Мать выпрямилась и натянула непроницаемую маску, за которой даже хорошо знавшей её дочери было сложно разглядеть истинные эмоции, но о которых она, несомненно догадывалась.

— Благодарю вас за весть, мистер Эпс. Надеюсь, вас не затруднит по-прежнему каждые две недели справляться на почте о…

— Но матушка, вдруг мы пропустим какие-то новости о Сильване? Может, Эпсу стоит чаще бывать в городе?

— Я бы не хотела так часто и надолго отпускать нашего кучера на случай… если нам понадобится его услуги или помощь.

— Госпожи, я, дак может, поеду, ворочусь да поговорю с возничими, — смущённый и гордый быть центром спора двух леди, проговорил мистер Эпс. — Абы уговорюсь с ними, что али весть какая о господине, сразу сюдой молодчика с ней прислали, а уж мы его не обидим. Уговорюсь, госпожа, как пить дать.

— Спасибо, Эпс, спасибо… И не будешь ли ты так добр, заехать к Помонам и узнать, оправилась ли Фия от тифа? Уж месяц как миссис Помон покинула нас, чтобы выхаживать её, надеюсь, господь к ним был более благосклонен.

— А как жишь, госпожа, как бишь не заехать. Я, дыть, на позапрошлой неделе захаживал, как на почту ездил, да только совсем уж плохонька дочурка ейная была… Е-ых, беда не приходит одна!

Глава 13

Само небо им благоволило. Разводило тучи над головами, стелило мягкий снежный покров под ноги, лукаво заглядывало в окна гостиной, в которой они грелись у камина. Зима перевалила за свой зенит и неуклонно стремилась к завершению, всё ещё оставляя ледяной привкус на зубах.

Это была одна из самых тёплых зим на памяти Прозерпины. Снега почти не было, но и солнца тоже. Она уже совсем не помнила его небесного тепла и всеобъемлющего света, но была уверена, что оно вот-вот выглянет из своего кучевого убежища. Но солнце не спешило выходить. Это было и неважно, ибо оно и так всегда было с ней — мягко поглаживало её руку, лежащую на подлокотнике кресла, ослепляло лучезарной улыбкой, брошенной между слов, заполняло всю её грудную клетку одним мимолётным взглядом…

Прозерпина уже не боялась переполняющего её света. Она позволяла ему светить в полную мощь, захватывая душу и тело целиком. Окрылённая, носилась по дому, громко хохотала и рассказывала сказки, в которые верила в детстве и в которые почти не верила сейчас. Не скрывая всепоглощающего любопытства, слушала рассказы возлюбленного, запоминая каждую деталь его саги, полной горестей, мужества и искусства. Как же ей хотелось быть её частью, навсегда объединить их судьбы в единый переплёт, и не только будущее, но и прошлое.

Отныне любимым развлечением Прозерпины были мечты о том, где и как они могли встретиться раньше. Вот юный Велиан со своей опекуншей посещают балет, тот самый, где он был представлен главной приме, и робкий юноша немного стесняется впервые появиться в свете, но тут его взгляд ловит прекрасная голубоглаза девушка, которая сидит со своим отцом в ложе напротив. Для неё это тоже первый выход, и она не знает, куда деть руки и глаза, боясь столкнуться с оценивающими взглядами напудренных дам и самодовольных господ… И вот уже ни прима, ни кордебалет не могут подолгу удерживать их взоры, неизменно притягивающиеся друг к другу. С трудом досидев до антракта, они как бы случайно ведут своих попечителей навстречу, вынуждая столкнуться и быть неизбежно представленными друг другу… Правда, Прозерпина никогда не была в театре и вообще за пределами их городка.

Или, может, если бы тогда она поддалась уговорам матери и поехала бы на бал дебютанток… А мисс Квиллинг могла бы, например, приехать навестить какую-нибудь свою дальнюю родственницу, непременно прихватив своего подопечного, дабы представить почтенной матроне. И вот Прозерпина, сияя в своём новом небесно-голубом платье, подчёркивающем её глаза, очередной раз кокетливо отказав кавалеру в танце, видит его смущённую улыбку и тонкую руку, протянутую к ней в приглашающем жесте. Весь зал охает и ахает, гости расступаются, заворожённые их романтичным вальсом, везде слышны перешёптывания: «Неужели это юная мисс Макваллен? Как она изящна!», «Кто этот милый юноша?», «Ах, какая прекрасная пара!». Так они, заворожённые и раскрасневшиеся, танцевали всю ночь, а после Велиан подвёл бы её к улыбающимся отцу и матери, умоляя их разрешения отдать ему руку их дочери… Правда, Велиан покидал столицу только раз — отправляясь на фронт.

Ах, вот бы они узнали друг друга раньше! Сколько блаженных минут потеряно, сколько прекрасных мгновений упущено! Пожалуй, сейчас это было единственное, в чём Прозерпина упрекала судьбу. Но у них вся вечность впереди, все дни и года вместе, особенно, когда они поженятся…

Она сбилась с мысли. О свадьбе она ещё не думала. Безусловно, ей это казалось само самим разумеющимся, но всё же… Ну конечно. Велиан так скромен, так эмпатичен, он наверняка боится потревожить её ещё не окрепшие после известий о брате чувства, наверняка стесняется своего положения, не знает, как и испросить… Как же он мил. Надо будет в ближайшее время аккуратно заметить, что ей всё это совершенно неважно, а нужен лишь он. Может, как только оттают дороги и сойдут последние морозы, они отправятся в ближайшую церковь… Или дождутся лета, когда природа в апогее своего цветущего великолепия, и устроят небольшое торжество у них в саду… Да, пожалуй, летом в саду. Да и раньше, наверное, будет нехорошо…

Они могут заказать красивую цветочную арку и поставить её рядом с мамиными клумбами. На ней будет простое, но прелестное платье, а он элегантно зачешет свои каштановые кудри. А много лет спустя, сидя на лавочке в окружении детей, они будут с улыбками и слезами счастья вспоминать этот благословенный день. Он будет целовать её в макушку и благодарить судьбу за их встречу…

«Да, но как же закон о…» — противно зажужжало где-то на подкорке сознания, но Прозерпина отмахнулась от неприятной мысли как от назойливой мухи. Конечно же, всё разрешится. Тем более, в доме они до сих пор спокойно жили, значит, должно быть, всё уже само собой уладилось.

Хотя ей и не важно, где жить, главное быть со своим суженым. Они даже могли бы стать путешественниками, как его отец, и объехать весь мир!..

«Думаю, Велиану это пришлось бы по душе. Он так восхищается отцом!»

Прозерпина была уверена, что знает, как мыслит её возлюбленный. Да и как иначе, ведь он рассказал ей всё, показал все закоулки своей души, открыл даже самые сокровенные страхи и переживания. Делить с другим счастье легко, а вот разделить своё горе… можно только с по-настоящему близким человеком. А Прозерпине Велиан отдал свою книгу целиком, и она прочла её от корки до корки, да ещё и с комментариями от автора.

Да, он доверился ей полностью, а вот она… Сокрытая тайна отягощала душу и совесть, но каждый раз, когда Прозерпина намеревалась всё раскрыть, губы начинали предательски трястись, язык отнимался, а ноги леденели. Конечно, он, наверное, и сам уже всё понял, но терпеливо ждал её правды и незаслуженно не получал.

Ах, трусиха! Она противна сама себе. Тени не отпустят её, пока себе и ему она не признает их существование, вернее, наоборот…

«Сегодня же. Или, может, лучше завтра. Так не хочется такой чудный день отравлять горечью печали».

Велиан задумчиво барабанил пальцами по оконному стеклу. Молчание размеренно бродило по комнате, но Прозерпину не смущало его присутствие — оба возлюбленных имели склонность теряться глубоко в своих мыслях и воспоминаниях, не смущаясь присутствия друг друга. Она глядела на кружащиеся в камине язычки пламени и улыбалась собственным мыслям. Сейчас в них во всех красках рисовался эпизод, в котором юный Велиан приезжает на юридическую практику в контору её отца и, будучи приглашённым в их дом к ужину, теряет дар речи от красоты вошедшей в столовую…

Велиан, находившейся не в мечтах, но с нею в комнате, резко обошёл кресло, в котором она сидела, опустился перед ней на колени и положил свои ладони на её руки, покоящиеся на обитых алой тканью подлокотниках.

— Милая Рози, — на неё смотрели округлённые глаза, полные мольбы и отчаяния, — прошу, дослушайте меня до конца. Не проходит ни дня, чтобы я не благодарил небеса за нашу с вами встречу. Я лелею каждое наше мгновение вместе и более прочего жажду, чтобы они никогда не заканчивались. Но я, будучи человеком чести и слова, не в силах позабыть и о своём долге…

Велиан аккуратно подбирал слова. Прозерпина напряглась всем телом в волнительном предвкушении и подалась вперёд. Неужели, сейчас…

— Я приехал в этот дом по зову долга, ибо пообещал моему верному товарищу — вашему многоуважаемому брату — позаботиться о его семье любыми доступными мне способами, сделать всё возможное и в моих силах ради вашего благополучия, даже… кхм… — он на мгновение замялся, — И я безоговорочно верю и доверяю вам, более того, вверяю вам самого себя, но всё же…

Он поднялся и драматично выбежал на центр комнаты. Она поднялась за ним. Томно поглядев в окно, Велиан обернулся и продолжил.

— Я в этом доме уже давно, и не мог не заподозрить… Вы же тут совсем одна. Где же ваши родные? Где прислуга?

Прозерпина стала метаться по комнате, заламывая руки и бегая взглядом. Как же она страшилась этого момента. Велиан поймал её за плечи, словно бабочку в сачок, и, продолжая удерживать, чтобы она не улетела, повернул к себе и посмотрел в глаза.

— Прошу вас. Я достаточно долго не задавал вопросов и добровольно блуждал впотьмах. Но прошу, поймите, как же я могу исполнить своё слово, оставаясь в неведении?.. Тайна словно соль жжёт мой разум…

Прозерпина будто умирающая на суше рыба открывала рот, но голос ей не подчинялся. Часть её кричала и билась, лишь бы кто-то услышал и мог разделить с ней эту боль. А другая замуровывала последние трещинки, дабы навсегда сокрыть от мира и от себя это горе.

Велиан медленно опустил руки и, глубоко опечаленный и полный сожаления, посмотрел на неё. Схватившись за голову, он отошёл к окну и горько усмехнулся.

— А я надеялся, что вы доверяете мне так же, как я вам, — он обернулся. — Похоже, даже после того, как я открыл вам всю мою душу, вы считаете меня недостойным правды.

— Я-я…пытаюсь сказать, но… кх… слова… — Прозерпина держалась руками за пересохшее горло и отчаянно пыталась выдавить из себя хоть слово.

В глазах Велиана разрасталось нескрываемое разочарование. Прозерпина была не в силах его выносить, а потому метнулась вон из комнаты, но застыла в высокой арке. Нет, она не может дальше убегать от него, от себя, от них. Она устала. Обернувшись сухими тёмными глазами на Велиана и сделав глубокий вдох, она тихо произнесла:

— Идёмте… Я покажу.

И широко распахнув парадную дверь, так что снежная вьюга с завыванием ворвалась в дом, ушла по дороге на север.

Велиан нагнал её через минуту и накинул ей на плечи оставленное пальто. Они молча продирались сквозь угасающий день, закрываясь руками от бьющей по щекам зиме. Он шёл за ней, не решаясь приблизиться, но и боясь отдалиться и потерять дорожку, заметённую в непроглядной буре.

Прозерпина могла дойти и вслепую. Ей не нужно было видеть, потому что она отчетливо слышала вновь нарастающий крик. Чем ближе они подходили, тем сильнее и отчаяннее он становился. Крик одновременно и призывал, и отгонял, но она не могла спутать его источник.

Она увидела его очертания даже сквозь снежную пелену. Знала, что увидит на этом холме. Но уже не могла остановиться. Голоса заглушали вой метели. Темнее самой ночи сгущались тени.

Подойдя ближе и остановившись в паре метров, Прозерпина уставилась перед собой. С трудом разлепляя от снега глаза, Велиан обошёл её и посмотрел туда, куда она глядела. Перед собой он увидел три надгробных обелиска.

На левом, самом высоком камне с обтёсанными углами надпись гласила «Юлиус Асканий Макваллен». Дата смерти — два года назад.

На правом камне, самом простом, небольшом и стоящем чуть поодаль, было написано «Клирус Эпс».

На среднем камне округлой формы с выбитой гроздью цветов царило каллиграфически выведенное имя — «Флавиния Хлорис Макваллен», а под ним ещё одно — «Ювенти Хлорида Макваллен».

Одной даты смерти. Последним летом.

***

Летний день душил своей непривычной хмуростью. Тёплый влажный воздух с тяжестью оседал в лёгких. Гостиная выглядела уныло и неуютно. Прозерпина смотрела в высокое окно на недоброжелательное небо и чувствовала приближение чего-то ужасного. Всё её нутро трепетало и колотилось, словно загнанное в угол животное. На осунувшемся лице были синяки и розовые дорожки от слёз. Она не могла уснуть уже которую ночь. Известий о брате не было уже почти месяц…

В холле послышался шум сборов. Прозерпина вышла в арку и отшатнулась, чуть не сбитая с ног её младшей сестрой, проносившейся мимо. На ней было ажурное летнее платьишко цвета чайной розы. Её особенно непослушные от влаги волосы летели за ней словно золотистое облачко. Юное дитя, истосковавшееся по теплу и радости, некогда наполнявшим дом…

— Дорогая, пожалуйста, встань смирно. Дай миссис Гест завязать тебе ленты.

Тихий и ровный голос матери.

Она стояла у двери, облачённая в чернильно-синее платье из тонкого шёлка. Всегда идеально убранные волосы покрывала небольшая соломенная шляпа с лентой и одним единственным приколотым цветком белой камелии. Прямая и статная, сейчас она казалась такой тонкой и хрупкой, будто бы могла разбиться от лёгкого прикосновения.

Рядом с ней стояла миссис Гест в простом зелёном платье, собранными под маленькую шляпку волосами и всегда мягким выражением доброго лица.

Прозерпина, изловив не послушавшуюся мать беглянку, подвела сестру к няне, и та ловкими движениями заплела её кудри, подвязав белыми ленточками. Непоседливая Ювенти не могла подолгу оставаться на месте и начинала капризничать и вертеться, а потому привычная к этому няня умела управляться с такими скучностями, как причесывание и одевание, весьма быстро.

— Прозерпина, может всё же поедешь с нами на прогулку? Тебе, как и нам, будет полезен свежий воздух. Месяц выдался таким дождливым… Кто знает, когда в следующий раз земля будет сухой и можно будет покататься. Нельзя столько безвылазно сидеть дома, — обернувшись к старшей дочери, сказала миссис Макваллен.

— Ро-ози! Ро-о-ози-и! — скандировала скучающая малютка, дёргая сестру за подол юбки.

— Нет-нет, я не могу поехать. Вдруг приедут с известиями о Сильване… — мягко высвобождаясь из крепкой хватки маленьких ручек, ответила Прозерпина.

— А вы поезжайте. Вам не помешает развеяться, — добавила она, глядя на неутомимую Ювенти и обеспокоенную мать.

— Нехорошо будет оставлять тебя совсем одну… Мы же всего на пару часов, уверена, посыльный сможет нас дождаться, даже если прибудет в наше отсутствие…

— Матушка, я не могу. Я должна ждать. Я останусь и буду ждать.

Тон Прозерпины был твёрд и непреклонен, а потому мать лишь кротко кивнула и, сделав приглашающий жест миссис Гест, уже поймавшей за руку малышку, с явным трудом открыла парадную и вышла на улицу, пропуская няню с Ювенти вперёд.

— Идёмте. Мистер Эпс уже заждался.

— Мамочка! Я забыла Грызушкина! — послышался писклявый крик вырывающейся из рук няни Ювенти.

— Ничего, Ю, я о нём позабочусь. Пусть поспит до твоего возвращения, а потом вы всласть наиграетесь.

Быстро сочинила Прозерпина, понимая, что откладывать поездку ещё на 20 минут поисков по всему дому никак нельзя. Ответом ей был полный сомнения и безнадёжности детский взгляд, но Ювенти послушалась и позволила миссис Гест себя увести.

Последний раз обернувшись на неё, Флавиния одними губами промолвила «Мы скоро вернёмся» и направилась к коляске, в которую старый кучер в пожелтевшей рубахе и протёртом коричневом пиджачке, демонстративно галантно сняв немного нелепую шляпу-котелок, подсаживал младшую Макваллен.

Прозерпина долго смотрела им вслед, пока повозка не скрылась из виду, неспешно укатив по подмытой дороге вглубь долины. Она улыбалась, запечатывая каждую деталь их портретов в своём сердце. Как Ювенти, не успели они тронуться, уже вертится и высовывается из коляски, как миссис Гест заботливо суетится вокруг неё и тщетно усаживает на место, как Эпс постоянно оборачивается на них и лукаво подмигивает, как матушка задумчиво смотрит вдаль, элегантно подперев голову… Она ещё не знала, что видит их в последний раз, но какой-то внутренний голос говорил запоминать. Каждый взгляд, каждый звук, каждый бантик.

Начав задыхаться от сжиравшей изнутри тревоги, Прозерпина захлопнула тяжёлую дверь и вернулась в свою келью.

Это началось тогда, когда Прозерпина сидела в мамином кресле, тупо уставившись на негорящий камин и сжимая в руках так и не начатую книгу. Раскрытая кирпичная пасть была вычищена от пепла и сажи, хоть где-то и виднелись так и не отмывшиеся пятна от масляной лампы. В поленнице лежало лишь пару дров, не требовавшихся в этот период года и вероятно забытых. Вокруг на стеллажах начинали пылиться задремавшие тома и рукописи, не пробуждаемые никем в последние месяцы. Но всё было ещё живо. И вот-вот умрёт.

Земля загудела. Стёкла затрещали в рамах. Мебель заскрежетала по каменному полу. Прозерпина вскочила и, хватаясь за стены и пытаясь удерживать равновесие, ошарашенная хотела подойти к окну, но оно угрожающе зазвенело. Шатаясь и падая, она вывалилась через заднюю дверь в сад, где зеленеющие деревья и цветущие кусты жалобно тряслись от страха, как и она сама. Сильный толчок заставил её упасть на колени, а сверху ударил оглушающий звук раскалывающегося неба. Казалось, сам ад развернулся и обрушил всю свою беспощадную мощь на долину.

С трудом поднимая голову, Прозерпина увидела нечто настолько ошеломляющее, что не могла ни пошевелиться, ни моргнуть широко распахнутыми от ужаса глазами. Прямо поперёк их ухоженного летнего сада, словно ядовитая змея, проползла трещина и, продолжая расширяться и углубляться, расколола землю с режущим уши и сердце скрежетом. Прозерпина видела, как огромная скала, бывшая некогда незыблемой частью их тверди под ногами, отошла и обрушилась вниз, утягивая за собой яблони и камелии и поднимая удушающее облако пыли и грязи. Прозерпина припала головой к земле, закрывая уши и визжа до разрыва связок. Но громовой грохот заглатывал её крики целиком.

Ад длился вечность. Лишь измождённая и охрипшая, Прозерпина смогла разжать ладони и услышать зловещую тишину. Нерешительно она оторвала от земли голову и заставила себя посмотреть. Облако пыли уже немного осело, но частички завязли в плотном влажном воздухе и образовали туман, от которого постоянно приходилось откашливаться.

Прозерпина не могла поверить своим глазам. Там, где недавно был их сад, она видела горизонт, удавливаемый грязным туманом. Всё ещё стоя на коленях, она подползла к самому краю, обрывавшемуся всего в нескольких метрах от неё, и заглянула вниз. Сначала за плотной пеленой не было видно ничего, но вскоре порывы ветра разметали её клочки, и глаза Прозерпины порезала разверзнувшаяся пропасть, словно рот хищника полная острых зубов из присыпанной землёй породы.

Заледеневшая и заворожённая, Прозерпина застыла, стоя на коленях и упирая руки о край. Немой шок начинал медленно сменяться всепоглощающей тревогой и осознанием того кошмара, который произошёл. Где-то внутри она услышала крик. Нескольких голосов. Женских. Сначала тихо, но всё более громко — они заполоняли собой всё, и уши и глаза. Она видела их и чувствовала, что это означает.

Она знала, что её родные не вернутся. Она понимала, что умерла. Она больше ничего не помнила.

***

Завывания ветра эхом отзывались в опустошённой душе Прозерпины. Вокруг них словно образовался непроницаемый купол, укрывающий священное место от бури. Теперь её взгляд был сфокусирован, и она чётко могла прочитать надписи на надгробных обелисках. Настолько чётко, что буквы впечатывались в её сознание и сердце, оставляя глубокие рваные шрамы.

Велиан стоял неподвижно, замерев в немом исступлении.

— Вы видите? Вы понимаете?! Теперь вы понимаете? Нет, это невозможно понять, просто невозможно понять! Я этого не понимаю сама. До сих пор. — Прозерпина колотилась в конвульсиях. — Я знаю, что они там, но не понимаю этого. Не понимаю…

Велиан вышел из оцепенения и подхватил шатающуюся и бьющуюся девушку, готовую вот-вот упасть. В его руках она стала совсем маленькой, совсем ничтожной. Становилось холоднее, а краски ночной тьмы начинали давить всё больше. Велиан стал боязливо озираться, но Прозерпина была охвачена паническим припадком.

— Они все там. Все. А меня оставили здесь. Почему? За что? Я должна быть с ними, всегда быть с ними. В небо. В небо! Как они плачут! Я должна их утешить! Ну зачем же они так плачут… Так громко… Я не слышу больше ничего, кроме их криков. Я не вижу больше ничего, кроме их теней. Я не чувствую больше ничего, кроме их ледяных прикосновений. Они зовут меня…

Её речь прерывалась судорожными вздохами.

— И Сильван… Сильван теперь тоже… Я его так ждала. Всегда ждала… Но напрасно… Где он сейчас? Он так хотел вернуться домой. Он должен был вернуться домой. А теперь… он даже не может… лежать… вместе с ними…

Приступ расслабил стальные тиски своей хватки, и теперь она безжизненно висела на руках у Велиана, за всё это время не проронившего ни слова. Он попытался поставить её на ноги, но ему удалось это не сразу. Когда он удостоверился, что она ровно стоит, замерев словно ледяная статуя, то обошёл вокруг холма, внимательно осматриваясь по сторонам в поисках чего-то. Наконец его лицо слегка прояснилось, и он поднял с земли валявшийся неподалёку большой плоский булыжник с наледеневшими заплатками. Велиан не без усилий подтащил камень и, сев на корточки, рукавом стал счищать с него снег и наледь. Когда холст был подготовлен, он вытащил из внутреннего кармана пиджака перьевую ручку со стальным наконечником и стал выцарапывать буквы, одну за другой, а затем дату.

«Сильван Макваллен. 28 мая прошлой весны».

После завершения импровизированного обелиска Велиан попытался поднять и вдолбить его в землю наподобие остальных надгробий, но земля слишком промёрзла и не поддавалась. Тогда он просто положил его как могильную плиту прямо посередине холма, между могилами отца и матери с сестрой, и отошёл, чтобы оценить получившийся монумент. Удовлетворённый, Велиан обернулся к Прозерпине и, протягивая зарозовевшую от мороза руку в демонстрирующем жесте, тихо сказал.

— Теперь Сильван дома. Считайте, что я привёз его дух вместе с собой.

Она наконец-то его увидела. И тогда она поняла. И теперь она знала.

Перед ней стоял ангел, сошедший на землю с небес. Прилетевший из иного мира, чтобы всегда укрывать её своим крылом от бурь. Она отдала все эти души в обмен на него, стоившего их всех. Да, отдала. Она отпустила их разом и навсегда.

И тени их развеялись. Она видела только его. Их печальные голоса вскрикнули последний раз и разнеслись вместе с ветром. Она слышала только его голос. Небо и земля перевернулись. Она знала, что должна быть с ним.

Сегодня она умерла в последний раз. Отныне она будет жить.

Ведомые новообретёнными чувствами, они вернулись в дом. Может после долгой морозной ночи или из-за отсутствия костлявых теней дом стал намного дружелюбнее. Он приветствовал вошедших радостным поскрипыванием парадной двери и игривыми танцами огоньков догорающего камина на стенах. Тёплые багряные тона гостиной согревали своей приветливостью, на полках после долгого сна потягивались книги, жаждущие быть прочитанными ранее остальных, и даже падающий в окна свет луны казался солнечным и приятно обжигающим. А возможно, новую жизнь принесли с собой двое новых обитателей…

Прозерпина зашла в арку и словно впервые узнала убранство. Она остановилась в центре комнаты, совершенно потрясённая новообретённой жизнью. Она чувствовала себя одновременно и невероятно наполненной, и при том такой лёгкой. Ей никогда не было так легко, и всё же полное осознание еще не до конца достигло её уразумения.

Велиан остановился в арке, оперевшись рукой о каменную панель.

— Сегодня выдался трудный день… Но теперь, когда вы открыли мне своё горе, вам будет легче. Вот увидите…

Поначалу вкрадчиво сказал он, внимательно наблюдая за выражением её лица и реакцией. Казалось, он не смог разгадать её истинных чувств в этот момент и опасался новой вспышки.

А вознесённая Прозерпина лишь глядела на него в воодушевлённом исступлении.

— Я глубочайше сочувствую вашему горю. И не хотел бы оставлять вас сейчас одну, но уже так поздно… — Его голос переходил на шёпот. — Вы… Ты придёшь ко мне?

Она молчала.

— Даже если ответишь нет, я всё равно буду ждать. Даже всю ночь.

Она пришла.

Глава 14

Низко, низко небо пустое,

И голос молящего тих:

«Ранят тело твое пресвятое…

Анна Ахматова

Когда-нибудь, возможно, в другом мире и в другое время кто-нибудь другой, но не мы, познает, что значит ходить босиком по сырой земле, ощущая её первородное тепло сквозь опутанные пальцы. Что значит дышать яблоками и смородиновыми листьями, щекочущими живот своим лиловым благоуханием. Что значит тонуть, не захлёбываясь собственным страхом быть спасённым. Где-то, кто-то, когда-то может и попытается объяснить, что такое любовь, если дерзнёт помыслить, что сам имеет о ней хотя бы малейшее представление.

Но можно ли услышать того, кто нем даже к себе? В его глазах может ещё и сохранился осколок розовых цветов и смешок недосказанной шутки, но как их разглядеть, если и сам его увидеть не может? Или не хочет? Или страшится? Что, если этот острый осколок способен порезать сердце, открыв неизлечимую рану?

Вот бы все раны были излечимы. Вот бы смелость могла излечить любую болезнь. Вот бы ни на кого не воцарялась ответственность быть лекарством. Люди не справляются даже с тем, чтобы быть людьми. Отчего-то проще быть кем угодно, только не человеком.

Ведь чтобы быть человеком, а не призраком, нужно не бояться принять своё прошлое, свои воспоминания, свои чувства, изъедающие изнутри словно черви. Вместо этого призраки вырывают их с корнем из себя, из своего желудка, из головы, из сердца. Диссоциация так соблазнительнее человечности. И на образовавшуюся пустоту, как на свободный радикал, притягивается что-то другое. Другой. Другие чувства, другие муки, трепещущие и жгущие, но не леденящие. Вместо старых воспоминаний новые. Вместо прежних чувств другие, не дающие сердцу окончательно упасть. Когда на земле ничего не растёт, сорняки разрастаются быстрее, не встречая никакое сопротивление.

Мечта одерживает верх. Как прекрасны её переливающиеся в солнечных объятьях грани, как пестристы её блики на коже, но как остры осколки в наших душах. Колясь и спотыкаясь об эти осколки, мы готовы продолжать бежать за ней, даже не замечая кровоточащих следов, оставляемых на сырой земле нашими израненными ногами. Свет огненных лучей настолько ослепляет, что мы не видим, что идём к самому краю, но ведь именно у края лучше всего виден горизонт.

Но смотрит ли на нас горизонт такими же невидящими глазами? Готов ли горизонт пересечь весь край, только лишь чтобы услышать танец ветра в наших волосах? Но разве это важно, когда идёшь за мечтой. Или она идёт за тобой, прямо по пятам, всё время подгоняя и тыча своими пусть и блестящими, но ледяными перстами. Вопреки своему морфологическому спектру мечта не всегда ведёт к свету. Пускай даже самая чистая и одинокая.

Как же тогда, неизменно следуя за горизонтом, вечно подталкиваемый мечтой, не свалиться за край и не измочить землю собственной кровью? Боюсь, только открыв смоченные солнцем глаза и чаще поглядывая назад и себе под ноги. Или учиться летать.

Часть III. Пропасть.

С бурей и пеплом врывается в дом

Новый хозяин под чёрным плащом:

Сердце из камня, улыбка из звёзд —

Вот повелитель губительных грёз.

Сердце растопит, щеку опалит.

Дальней долины простор заскрипит.

Порывами моря солёные слёзы

Сожгут лепестки белокаменной розы.

Сном и забвеньем сырая земля

Тёплую кровь в себя приняла.

Пышет и блещет, болит и скулит

Дали долин обветшалый тупик.

Лозы сцепили пригоршни яда,

Изжили кусты и деревья из сада.

Плетенье прочно, но истончена нить, —

То страх удержать, но не страх отпустить.

Солнцем не святы, луной велики

Серые бури сгоревшей зимы.

Воет и ноет, поёт и зовёт

Треснутый пеплом каменный лёд.

Ближе и ближе небесный прилив,

Причал для реки сквозь туманный обрыв.

Полёту звезды открывается рай

И серых морей, но не дали, а край.

Глава 15

Велиан валялся на нежно-жёсткой перине, смяв пышное пуховое одеяло и широко раскинув руки и ноги. Он смотрел, как утренний свет проходит сквозь эфирно-белую ткань балдахина и растворяется под пологом огромной кровати в хозяйской спальне. Чистые, белые панельные стены, пропитанные ароматами цветочных духов и чернил, делали комнату похожей на музей.

Разумеется, Велиан уже успел порыться внимательнее в шкафах и ящичках, заприметив немало занимательных и ценных артефактов и экспонатов. Например, дорогие карманные часы в золотом корпусе или несколько бриллиантовых брошей, а ещё чековые книжки и выписки со счетов. И, также разумеется, он оставил всё лежать в притворной неприкосновенности на своих местах. Пока что. Но запомнил.

Они переехали в родительскую спальню несколько дней назад. Да, кажется, несколько дней, или, может, недель… Да, Они. Они были вместе всё имеющееся у них время, не расставаясь ни на мгновение, и проводили вместе каждую ночь. А потому, когда Велиан ненароком высказал довольно вольное предложение о переезде, дабы не ютиться на небольшой кровати в старой спальне Сильвана, Прозерпина на удивление быстро и безропотно согласилась. Она вообще была крайне покладиста и сговорчива, поддаваясь Велиану, словно кусок мягкой тёплой глины, принимающий любые формы в его ловких руках.

Единственное, на что она ему перечила, это просьбы расстаться даже на незначительные минуты. Тогда Велиану приходилось подолгу её убеждать в отчаянной необходимости краткосрочной разлуки, после которой время вместе кажется ещё слаще. И она, нехотя, кротко соглашалась, так что у него были считанные секунды, чтобы ретироваться, пока она не передумала.

Время одному ему действительно было необходимо. Он запирался в спальне Сильвана или уходил гулять на час-два, когда морозы засыпали и по долине начинали красться первые признаки весны. Велиан чувствовал, что разум его замутнён — он не мог никак вспомнить, какова были истинная причина его приезда в это место и что он, собственно, делает, но знал, что это место как водоворот засасывало его всё глубже и глубже.

И, особенно, она. С ней время и смыслы терялись окончательно… Да, она мила и довольно привлекательна, и, встреть он её на каком-то из приёмов в прошлой жизни, несомненно, не преминул бы завести знакомство, заведомо мимолётное, однако их вынужденная любовь сейчас казалась… В общем, он уже не был уверен, что это была хорошая идея, но не мог не наслаждаться сложившимися отношениями.

Он вёл дневник. Старался записывать то, что помнил о произошедших событиях, и пытался подсчитывать дни. Получалось не слишком складно, но он отчаянно заставлял свой рассудок собирать растерянные кусочки. Говорил сам с собой, признавая, что выглядит как сумасшедший, но уже и не отрицая это. Допускать дальнейшего регресса никак нельзя, но и отказываться от общества прелестной дамы?.. Сейчас это было вовсе невозможно.

Велиан знал, что она его ждёт, каждый раз примечая её нетерпеливую позу и глаза, обращённые к нему по его возвращении. Такая безвозмездная преданность льстила его самолюбию и, как ни сложно это признавать, грела истерзанную душу. Девушка-призрак была ему и правда мила.

Вернее, девушка-уже-не-призрак… Сейчас она совсем не походила на то потустороннее существо, которое он встретил впервые. Может, это и вовсе были домыслы его неспокойного сознания при виде истощённого и убитого горем существа? Это могло бы многое объяснить, но он привык доверять своему суждению. Или, быть может, под воздействием этого странного места он и сам уподобился её образу? Нет же, нет…

Каждый ответ был тревожнее предыдущего, а потому Велиан решил не задаваться этим вопросом, боясь впасть ещё в большее безрассудство. По крайней мере, теперь он без тени страха может касаться тёплых розовеющих щёк, играться пушистым золотистым локоном или смотреть в большие голубые глаза. Хотя, погружаясь всё больше в глубину её глаз, ему почему-то становилось не по себе…

Пока Велиан, сгребая в кучу распластанный после сна разум, потягивался и нежился в белых простынях, Прозерпина удалилась в свою комнату одеться. За время своего прибывания у Велиана тоже собрался небольшой гардероб. Кажется, уже все остававшиеся в доме старые туалеты Сильвана были перешиты под него, и он даже не помнил, где могли заваляться привезённые им с собой скромные наряды. Они ему больше не были нужны. Хотя ему периодически и казалось отчасти странным, с каким рвением его возлюбленная примеряет на него очередную жилетку брата, Велиан более наслаждался оказанным вниманием и трепетной заботой.

И, что самое важное, они больше не говорили о Сильване. Ни разу. И ни ком-либо другом из Маквалленов. Велиана эти разговоры порядком утомляли, как и постоянная необходимость выжимать из себя сочувствие, а потому такая перемена была ему особенно по душе.

Хотя теперь, сидя в большом кроваво-красном кресле перед камином и потягивая горячий чай с елово-мятными нотами, он выслушивал сказки и небылицы, вычитанные Прозерпиной в какой-то из её детских книжек, и лениво улыбался, высказывая замечания, почему то или это не может быть правдой. Какие-либо глубокие разговоры он заводить более не пытался, уже уразумев, насколько в корне разнится их опыт и взгляд на экзистенциальные и философские вопросы. А дебаты он не любил и не горел желанием в них вступать каждую расслабленную беседу. Особенно глядя, как распаляется энтузиазм Прозерпины и вспыхивают её щёки.

— Ну почему же? Это вполне могло произойти! — плохо скрывая обиду, сказала Прозерпина.

— Милая, люди от поцелуев не оживают, даже от самых страстных и нежных. Если бы всё было так просто, горе потери было бы не знакомо никому из нас, — скептически нравоучал Велиан.

— Но ведь это не так просто! Для этого нужна настоящая любовь. Она-то и творит чудеса.

— Любовь это всего лишь набор эмоций и влечений, а зачастую, попросту, выгода.

Велиан понял, что сказал лишнего, по налёту недоумения и разочарования на её лице и поспешил добавить:

— В большинстве случаев, разумеется. Не всем судьба так улыбается… И посему многие склонны скорее обманывать себя в её причастности, нежели искренне верить в её существование.

— А вот я верю. Любовь сама по себе чудо и потому способна творить чудеса.

— Вот уж точно! В чудеса я верить совершенно не приучен.

— А как же божественное чудо? Раз есть бог, есть и чудо. Вы же не можете отрицать, что бог есть!

— Бог? Пожалуй, если он и есть, то пребывает абсолютно глух и слеп или же совершенно не намерен растрачивать эти свои «чудеса». Ибо не мог бог наблюдать то же, что и я, и оставаться безучастным. Слышать те слова, те звуки, стоны, мольбы и не замечать их. О-о-о! Ни на одной богопоклонной службе ещё не звучали молитвы так громко и так самоотверженно, как в военном госпитале, куда людей, словно дрова, свозили и сваливали на ржавые койки. Сгоревшие клочки одежды в одну кучу, конечности в другую…

— Прошу, не надо, не продолжайте. Нельзя так говорить!

— Но-но, не смотрите на меня так укоризненно, будто я сам слуга Сатаны. Я не считаю себя рабом ни неба, ни ада — мои душа и тела уже со всеми потрохами принадлежат земным властителям, хочу я того или нет. А кому же, как вам думается, принадлежите Вы?

Она задумчиво прикрыла глаза, погружаясь глубоко в себя, и шёпотом ответила.

— … я не сумела быть достаточно самоотверженной, и за это бог покинул меня — теперь я принадлежу только вам и этому дому.

Велиан добавил это в список тем, которые более не стоит поднимать.

Велиан полулежал в кресле, раскинув колени и в задумчивости поддерживая голову рукой. Яркое пламя, бывшее единственным источником света в одетой в ночной сумрак комнате, звонко потрескивало и периодически выплёвывало маленькие облачка, похожие на клубы табачного дыма. Горящие поленья лежали в самом низу дровницы и за зиму отсырели. Ничего. Велиан отчего-то чувствовал, что зима уже уходит, оставляя таящие ледяные следы на мокрой земле.

Прозерпина сидела на полу у его ног, откинув на них голову, и медленно листала жёлтые хрустящие страницы какой-то очередной книжки. Велиан уже давно не слушал то, что она ему читала, готовый, если что, сослаться на то, что задремал.

— Я тут думала… Ваше имя… — мечтательно сказала она, отодвигая от себя раскрытый фолиант.

— Моё имя? — оживившись, переспросил он.

— Оно такое необычное…

Велиан заметно напрягся. Прозерпина расценила это по-своему и поспешила продолжить:

— В смысле, что оно очень красиво. Велиан… Оно кажется таким мимолётно знакомым, и всё же я не могу вспомнить, где его слышала.

Что ж, наконец-то интересная тема. Говорить о себе, вернее, о «себе», Велиан очень любил.

— Кхм…

Он выпрямился в кресле, вынудив её отринуть, но, когда он устроился, она вновь прильнула к его ногам, закинув руки ему на колени и положив на них голову.

— Видите ли, моя дорогая, когда-то мой дед, глубоко сведущий в истории и сам написавший немало достойных и высоко ценимых работ человек, углубился в изучение верований одной древней цивилизации, название которой ныне уже утеряно. Так вот, познавая их поначалу, как показалось ему, хаотичные догмы, деду удалось найти уникальные реликвии и письмена, доказывающие существование в этом древнем пантеоне некоего высшего божества. За такое основополагающее открытие дед был удостоен весьма высокой наградой от академического сообщества. А «Велиан» — есть ни что иное, как наиболее благозвучная транскрипция имени этого божества с их варварского языка на наш. Именно поэтому оно и было даровано вашему скромному слуге.

Прозерпина благоговейно вздохнула.

— И божеством чего же вы, то есть «Велиан», являлся? — спросила она.

— Разумеется, света и милосердия. Он был могущественным повелителем самого солнца, а потому был так всеобще почитаем.

Она, мечтательно глядя будто и не на него, а вокруг и сквозь, склонила голову набок и широко улыбнулась

— Да, я вижу, почему вас так назвали…

***

Маленький мальчик сидел на земле и плакал, прислонившись спиной к пыльной кирпичной стене и спрятав лицо в коленях, так что только его пушистые светло-каштановые кудри торчали во все стороны, словно цветы из горшка. На улице стоял удушающий смрад, который резал глаза. Вокруг не было ни души, и только назойливое жужжание мух разбавляло одиночество.

Где-то вдалеке послышались обеспокоенные крики женщины, зовущей мальчика, но он не обращал на них внимания. Голос приближался, приближался и вскоре затих. Худая женщина в старом сером платье подошла и села с ним рядом. Она молчала.

— Они… они обзывают меня. Они говорят, что у меня имя дурацкое, — всхлипывая, пробубнил мальчик из коленей.

— Тебя не должно обижать то, что они говорят. Ты же знаешь, что это вовсе не так, — тихо сказала женщина. — Это имя великого и благородного человека, и ты не должен его стесняться.

— И кого же? — не поднимая лица, спросил мальчик.

Женщина рассмеялась.

— Твоего отца, конечно же.

Мальчик заметно оживился и поднял любопытные глаза на мать.

— Моего отца?

— Конечно. Чье же ещё имя ты можешь носить? Вернее, фамилию. Имя тебе выбрала я, оно...

— А какой он? — перебивая, нетерпеливо спросил мальчик. — Я знаю, что он сейчас в море, но кто он? Каков?

— Твой отец? Он невероятно добр, благодушен, умён, смел и крайне красив, — женщина лукаво ущипнула сына за бок. — Когда я впервые его увидела, то знала, что это любовь с первого взгляда. Не знаю, почему он заметил меня, должно быть, сама судьба свела нас… Но в тот вечер он подошёл именно ко мне, сверкая своими жёлто-карими глазами и ослепительной улыбкой, в кипенно-белых брюках и жилетке, синее самого океана, с эмблемой золотого орла. «Разрешите представиться, мэм, капитан Гастин Фурхо, мэм». Он говорил так серьезно, но в его глазах я видела игривые огоньки…

Женщина мечтательно улыбнулась, захваченная собственными воспоминаниями.

— Мама!

— Ах, да… Это был его первый день на суше после почти двухлетнего плавания, представляешь? Мы гуляли всю ночь, и он рассказывал мне про свои приключения в дальних странах, про которые я даже никогда и не слышала, про восхитительные растения и фрукты, которые он пробовал, животных, которых видел, и странных людей…

— А дальше что было?

— А дальше, конечно, он показал мне свой корабль! Ты не представляешь, как он огромен. На палубе можно было бы устроить бал на пару сотен гостей, а всех кают хватило бы, что поселить весь наш приют!

Мальчик снова погрустнел, но женщина была слишком поглощена картинами прошлого, чтобы заметить.

— И ещё он показал мне их небольшую трофейную библиотеку. Свитки и книги там были настолько древние, что почти рассыпались в руках! Я даже не знала, на каких языках они написаны. В одной из них мне не без труда удалось вычитать имя, столь необычное и прекрасное… Думаю, ты уже догадался, какое. Твой отец тогда сказал, что это какой-то древний фолиант о старых божествах, поэтому, когда ты появился на свет, я точно знала, что это имя должно быть твоим… А потом, видя мой интерес, твой отец подарил мне одну из книг — с мифами и героями, которую мы так любим читать каждый день…

Мальчик немного приободрился — всё же приятно иметь имя божества, пусть и неизвестного, и быть сыном благородного и отважного капитана, которого он пусть никогда и не видел. Задумавшись об отце, мальчик снова насупился и начал угрюмо ковырять мыском ямку в земле, поднимая вокруг пыль.

— А знаешь, что? Я, наконец-то, подыскала новое место, и тамошний хозяин даже обещал выделить нам с тобой отдельную комнату, представляешь? Мы будем жить в настоящем гостевом доме для благородных господ. Я буду заниматься уборкой и стиркой, а ты мне помогать. И может, даже сможешь пойти в школу, когда немного подрастешь! Вот нам будет здорово?

Новость о том, что они уедут из этого плешивого, треклятого приюта, была самой счастливой за долгое, очень долгое время. Мальчик еще никогда не жил в собственной комнате. Но, что важнее, он будет подальше от этих неотёсанных и оборванных детей, вечно задирающих его просто за само его существование. Хуже обездоленных и озлобленных сирот были только поколоченные дети с вечно неуклюжими и вонючими родителями, которые могли не просыпаться днями напролёт. Потому за эти годы мальчик так ни с кем и не подружился.

Но в новом месте всё будет по-другому. Наконец-то у них будет своя, отдельная комната, а не общий барак. Наконец-то никто не будет его дразнить. Наконец-то, у него будут чистые и опрятные друзья. И он даже сможет ходить в школу, как и положено сыну благородного капитана корабля. Мальчик, вытерев рукавом нос, улыбнулся.

***

— И фамилия у вас такая… Явно благородного происхождения…

Прозерпина лелейно поглаживала его колено. Велиан игрался с её пушистым локоном, накручивая его на палец. Он опешил на несколько секунд, а затем встрепенулся, что-то вспомнив, и не без гордости ответил.

— Всё так, всё так. «Дюрер» — имя древнего благородного дома, всегда славившегося людьми разума и слова — политиками, учёными, путешественниками… Я и сам, не нуждайся наша страна в моём плече, сейчас бы восстоял на поприще закона и правосудия…

— Дорогой мой Велиан, вы поступили так отважно и благородно, пожертвовав своей карьерой и рискнув своей жизнью, чтобы сражаться на передовой! Я не знаю ни одного человека, кто проявил бы столь же самоотверженное мужество… — Она запнулась в смятении от того, что только что сказала, но Велиан лишь усмехнулся. — Но вы ведь так умны и способны, у вас ещё, безусловно, всё впереди! — отринув спутанные мысли, дополнила она.

— О, милая Рози, вы даже не представляете, как вы правы.

Широкая хищная улыбка растянулась на его затемнённом лице, и огненные блики пробежали по чертам и глазам, зажигая их дьявольским светом. Он порадовался, что Прозерпина, которая уже сложила голову и, казалось, задремала, не видела его. Хотя, может даже и тогда…

— Дюрер… Велиан Дюрер… Велиан и Прозерпина Дюрер… Миссис Дюрер… — сонно бубнила она.

Глаза Велиана расширились. Его прошиб пот. Он оставил в покое её пшеничные волосы и начал судорожно сжимать и разжимать кулаки. Его мысли заметались в хаотичной суматохе.

— Как красиво звучит… — продолжала она, выводя буквы пальцем на ковре.

Велиан откашлялся и поднялся, стряхивая её с себя. Он не придумал ничего лучше, кроме как сделать вид, что ничего не заметил и намеревается пойти спать. Прозерпина, быстро сбросив дремоту, поднялась вслед за ним.

— Что ж, я уже чувствую руки Морфея на моих плечах, пожалуй, пойду…

Начал было он, направляясь к выходу из комнаты, но, почувствовав лёд на своей спине, обернулся. Она смотрела на него стеклянными немигающими глазами. Она ждала. Он знал, что она ждёт. Он понял, что уйти от темы не удастся. Она не отпустит. Имея всего несколько секунд на обдумывание стратегии, он медленно и вкрадчиво заговорил.

— Моя милая Рози… Вы ещё так юны и наивны… Мир… он жесток и не подчиняется нашим прихотям и желаниям. Более того, он всеми силами пытается нас затоптать, не дать нам взойти и распуститься!.. Да, вы всегда жили в тепле и благополучии, но, уж поверьте, так бывает не всегда, и совсем скоро вам предстоит столкнуться с этим жестоким миром лицом к лицу! Признайте же, что настали совсем другие времена.

Слова сплетались сами собой, он говорил их, даже не осознавая до конца, что они значат. Она стояла и смотрела на него, окаменевшая.

— Ваша семья… и дом… Поймите, вы уже и так лишились слишком многого, и пришло время бороться за то, что осталось. Но в этой борьбе вы не одна, с вами я и я помогу вам, как и обещал вашему покойному брату. Я знаю, что делать…

Он точно знал. Где-то глубоко в недрах своего разума знал, хоть и не помнил.

— И я вам всё обязательно объясню, и вы поймёте, что другого пути нет… Но… то, о чём вы говорите… Нет, это не сделает счастливыми ни вас, ни меня… Как бы наши чувства нами не владели, мы должны оставаться людьми разума и, прежде всего, думать рационально. А потому это совсем не возможно… Но даже если…

— Ответьте, вы любите меня? Я не поверю, если скажете, что нет, — перебила она.

— Дорогая, как вы можете такое спрашивать? Разумеется, разумеется, люблю, а потому желаю лишь самого лучшего, и поэтому…

— Но вы не желаете жениться на мне?

— Кхм, я же пытаюсь втолковать вам… К сожалению, мир не может строиться лишь на наших желаниях, а потому дело не в том, желаю я или нет, но лишь в сугубой рациональности данного поступка. А я точно знаю, что даже если…

— Скажите прямо. Прошу вас. — Она старалась говорить твёрдо, но голос сорвался.

— Нет, я не женюсь на вас, Прозерпина.

Звон огромного колокола ударил, оглушая и заставляя дрожать всё в комнате, а затем перешёл в пронзительный писк. Воцарилась зловещая тишина. В воздухе запахло металлом.

Он стоял в густой тени, поглощающей его и скрывающей черты.

Она стояла в огненном ореоле горящего камина.

Прозерпина застыла в немом крике. Рот её был открыт, а ярко блестящие глаза широко распахнуты. Велиан уже собирался подойти к ней и сказать что-то ободряющее и ласковое, смягчая ситуацию, когда её веки плавно закрылись, и она упала, опаляя длинные пряди в языках бушующего пламени.

Глава 16

Она болела. Не вставала с постели и мучилась головными болями и бредом. Поначалу Велиан коварно злорадствовал, понадеявшись, что теперь у него будет больше свободы и времени в блаженном одиночестве, в которое он сможет собраться с мыслями и придумать следующий ход. Но она не отпускала его ни на шаг от своей постели. Стоило ему подняться и направиться к двери, уверенному, что больная уснула, он слышал мучительные стоны и её слабый голос, взывающий к нему. Она просила держать её руку, убаюкивать, рассказывать истории, которые он ей уже рассказывал… И, судя по всему, напрочь не помнила их роковой разговор, доведший её до этого полуживого состояния.

Сначала Велиан старался верно и самоотверженно исполнять свой долг сиделки, потому что, вероятно, чувствовал долю, лишь долю вины за произошедшее, но вскоре ему это наскучило и осточертело. А Прозерпине лучше не становилось. Он никак не мог понять, что с ней не так и как её исцелить. Ей просто было плохо. И всё.

Спустя несколько дней болезнь настолько измотала её, что она стала всё время спать, почти не просыпаясь. Это не могло его не беспокоить, но всё же ненароком Велиан вздохнул с облегчением. Он сбежал на долгую прогулку, отмечая, что весна уже вступила в свои полноправные права, и, хотя было ещё зябко, последние признаки зимы растаяли и обнажили рыхлую землю и пожухлую прошлогоднюю траву. Велиан раскинул руки и жадно глотнул свежий влажный воздух, наполняя им свои лёгкие и свой разум. В какой момент всё пошло не туда?

Да, он сам начал эту игру, но что ему ещё было делать? Она никак не поддавалась его обаянию, а ему просто были необходимы ответы. Да, возможно, уязвлённое внутреннее эго хотело подчинить её чувства и волю. Ведь так намного проще получить от неё желаемое, да и в целом скрасить своё время в этом пустом доме… А ещё Велиан не хотел себе признаваться, что, помимо прочего, его утомлённой и одинокой душе требовался приют. В любом случае, всё не должно было заходить так далеко.

Она притянула его прогнившую иссушённую душу к своему наивному, чистому свету. Она стала для него лучом ясности в этом непроглядном тумане. Ему, как жадному избалованному ребёнку, захотелось отобрать приглянувшуюся куклу, принадлежавшую кому-то другому. Хоть раз в жизни иметь что-то своё. Хоть раз в жизни почувствовать, что значит быть безоговорочно и безусловно любимым. Упиваться этой силой, этой властью над чьей-то невинной, неискажённой душой, подобные которой ему ранее не встречались. Чувствовать своё покровительство, своё превосходство… И даже при всём при этом очищаться тем светом, которым она была. Но теперь…

Он знал, что они не могут быть вместе. Нет, это бы всё разрушило. Он не может поддаться каким-то мимолётным чувствам после всего, через что он прошёл. Не мог всё бросить сейчас, когда уже стоял на пороге своей заветной цели. Он ещё не мог её сформулировать в своей голове, отравленной туманом, но знал, что нужно делать. И для этого ему нужна Прозерпина. Нужна живой.

«Думаю, я смогу её убедить в искренности моих намерений. Нет, я уверен в этом. Люди всегда охотнее верят тому, во что хотят верить. Да, я смогу её убедить, что так нужно. Что так и только так мы сможем быть счастливы».

Конечно, Велиан собирался когда-нибудь жениться. Он всегда представлял свою жену статной, элегантной и невероятно красивой женщиной. И, разумеется, весьма состоятельной и с завидным положением в обществе. Безусловно, было бы проще найти какую-нибудь одинокую престарелую вдовушку, падкую на внимание любого привлекательного юноши, но после нескольких лет жизни под каблуком его «попечительницы» Велиан испытывал плохо скрываемое отвращение ко всем дамам старше тридцати пяти.

«Никогда не вернусь к этому», — скривившись, сказал он про себя, выкидывая налетевшие образы и воспоминания.

Были в его багаже и интрижки с более молодыми и легкомысленными особами, которые только и жили в кокетстве и сплетнях. Все они были беспросветно тупы и безлики. Да и откровенно пользовались им ровно так же, как и он ими, до тех пор, пока батюшка не отправит их на перевоспитание к достопочтенной родственнице или не выдаст замуж за обрюзглого судью или банкира на 20, а то и 30 лет их старше.

Нет, это всё не то. Велиан не хотел, чтобы его навсегда запомнили отчаянным соблазнителем, пробившемся в высшее общество только за счёт выгодной, чересчур неравной ему партии. Хотя он и мог бы им стать, если бы пожелал. Нет. Он должен был сам то-то представлять. Сам вызывать благоговейные поклоны и уважение. Самому быть выгодной партией. Только для этого он здесь, только это имеет смысл.

А Прозерпина… Пусть она, бедняжка, ещё не осознавала этого, но у неё ничего не было. Всё тяжко нажитое её предками состояние ей не принадлежало и принадлежать не могло, навсегда покинув их семью вместе со смертью её верного, но сумасбродного братца. Теперь бедной Рози не приходилось рассчитывать на безоблачную состоятельную жизнь жены какого-нибудь чиновника, с которым бы её свёл отец, или даже старой девы, почитывающей свои книжки на попечении своего брата. Всё, что ей светило, это смиренная жизнь жены какого-нибудь мелкого священника, сжалившегося над ней, или же незавидная судьба белошвейки на заводе, живущей в общей комнате и перевязывающей свои исколотые пальцы.

Но Велиан знал, как всё исправить. Не то чтобы его сильно заботила судьба сестры почившего сослуживца, хотя сейчас он к ней и успел проникнуться, но это позволило бы жить всем тихо и спокойно, не раздувая лишних ссор и проблем. Однако для исполнения этого плана им никак нельзя было оставаться вместе. Велиан подумал, что, когда всё наладится, он, может, даже выдаст её замуж за какого-нибудь приличного человека или отправит к какой-нибудь дальней, очень дальней родственнице, где она сможет позабыть об их легкомысленном романе. Всё будет хорошо. Даже очень.

Окрылённый мыслями о светлом будущем, он вернулся в дом. Громко захлопнув за собой парадную дверь, он широко прошагал по холлу и поднялся на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Только по приближении к спальне он замедлил шаг и придержал дыхание, осторожно заглядывая в палату.

Прозерпина до сих пор спала, неподвижно лёжа на спине, словно побелевший труп. Велиан медленно закрыл дверь, и, стараясь не издавать ни шороха, прошёл в соседнюю женскую спальню. По-хозяйски оглядев светлую комнату и осмотрев содержимое гардероба, он очередной раз отметил, что даже у светской дамы не всегда сыщется такое большое количество туалетов, как у его подруги, которая, кажется, так ни разу и не покидала семейный особняк.

Это была ещё одна странность, которая его пугала в Прозерпине. Он, наверное, мог понять её страх преждевременно выйти замуж и покинуть родительское крыло, но она ни разу не говорила ему о том, чтобы вообще куда-то хоть раз выбиралась. Была на приёмах, обедах, в театре или ездила с матерью к портному… Может, строгий отец никуда не отпускал свою дочь, дабы сохранить её благочестие? Или заботливая мать переживала, что самобытная и застенчивая Рози не найдёт своего места в высшем обществе? Нет, почему-то Велиан знал, что её затворничество было добровольным. Только сейчас его разум неприятно кольнуло это осознание.

«Как бы она не цеплялась за это место, рано или поздно ей придётся его покинуть. Странно, что до сих пор никто так и не заявился сюда с ордером… Видимо, в таком захолустье дела делаются не так быстро. Ну, а когда время настанет… будет тяжело, но ей придётся смириться. Ради собственного же блага».

С этими мыслями он вышел из женской спальни и, перейдя дальше — к детской, лишь приоткрыл дверь, не решаясь зайти и утонуть в серо-вязкой тоске, уже начавшей выливаться из комнаты через щель от двери. Поплотнее её закрыв, он подумал, что неплохо бы полностью переделать это помещение, и вошёл в зелёно-лесную спальню Сильвана. Ключом, спрятанным во внутреннем кармане пиджака, он открыл ящик в столе и достал свой журнал, куда черканул несколько строк об изменениях в погоде и всё более беспокоившие его новые расчёты времени пребывания в этом месте.

«День N + 44 с тех пор, как я начал считать дни. До сих пор корю себя за то, что не начал делать этого ранее. Что-то в моих подсчётах не сходится. Теперь я совершенно точно уверен, что прибыл сюда в конце сентября. Если уже наступила весна, то я пробыл здесь никак не меньше пяти месяцев… Большая часть из этого сейчас кажется каким-то сном, потому что попросту не могло пройти столько времени без моего осознания этого.

Не сомневаюсь, что разум мой был замутнён, но вот с каждым днём, что П. болеет, я мыслю всё более и более ясно, и теперь отчетливо вижу, что, если в скорейшем времени не решить нашу проблему, могу лишиться рассудка окончательно. Допустить этого никак нельзя. Поэтому мне необходимо регулярно вести и перечитывать записи. Только так я могу быть уверен, что произошедшее — реальность, и что я ещё способен мыслить.

Теперь, когда я сумел отыскать ключ от стола, я могу писать обо всём безбоязненно. Каждый раз, убирая журнал, я кладу между определёнными страницами найденною мной марку, так что, если кто-то откроет его без моего ведома, и она выпадет, я определённо узнаю.

Мне кажется, она видела. Она открывала. На день N + 21 я заметил, что ручка лежала слева от журнала, а не справа, как я её оставлял. Может, я и ошибаюсь, но впредь я буду осторожен. Ничьих глаз не должны коснуться эти строки».

Закончив выводить ровные мелкие буквы, он стал листать журнал и перечитывать предыдущие записи, убеждаясь, что всё лучше и лучше запоминает произошедшее. Дойдя до определённой страницы и обнаружив там что-то, от чего уже освободился его только недавно начавший пробуждаться разум, он подскочил и ринулся в гостевую комнату, в которой жил уже в позабытые им времена, кажущимися теперь чем-то совершенно далёким.

Быстро глотающий воздух Велиан ворвался в свою бывшую спальню, и его окатило волной холодного ветра, со свистом вырвавшегося из заточения комнаты. Он, вздрогнув, бодрым шагом перешёл комнату, закрыл распахнутое настежь окно и только тогда осмотрелся.

Всё, вроде бы, осталось в таком же порядке, каким он его оставлял, переезжая впервые, но при том казалось совершенно незнакомым, словно его тут никогда и не было. Если бы не всё ещё черневшее пятно перепачканного в саже камина, будто пережившего взрыв снаряда, Велиан вовсе бы не мог быть уверен, что когда-либо вообще здесь жил. Да, а ведь когда-то очень давно, он жил в этой комнате…

Да, точно! За этим же он сюда и пришёл.

Велиан упал на колени и стал судорожно водить рукой глубоко под кроватью, откинув спадающее до пола покрывало. Наконец, обнаружив искомое, он вытянул три пустые прозрачные бутыли, звенящие друг о друга стеклянными боками. Велиан, держа их одной рукой за узкое горлышко и озираясь, как вор, выглянул из спальни и направился в крыло для слуг. Там, в общей комнате для мужчин, он пихнул бутылки под единственную занятую кровать, на которой лежал старый плед и пара заштопанных носков.

«Да, мистер Эпс, негоже воровать хозяйский виски. Хорошо, что судьба с вами уже расквиталась, а не то я бы позаботился, чтобы с вами распрощались без каких-либо рекомендаций», — злорадно улыбаясь, подумал Велиан, возвращаясь в коридор.

Для него подобное было не впервой.

***

Худощавый юноша откинул тонкое заплатанное одеяло и, затаив дыхание, всмотрелся в темноту небольшой комнаты. В другом конце на тонком прохудившемся тюфяке спала женщина. Щупальцы длинных чёрных волос закрывали её лицо.

Юноша поднялся и прислушался. Женщина не шевелилась и не издавала ни звука, словно была неживой куклой, брошенной здесь своим хозяином. Тогда он достал из подушки пухлый серый мешок и пихнул его подмышку, бросая опустевшую наволочку валяться бездыханной оболочкой. Точно зная, куда наступить, чтобы визг половиц не разбудил чутко спящую женщину, он прокрался к двери и, не решаясь оглянуться, вышел, аккуратно прикрыв её за собой, и начал тихо спускаться по узкой крутой лестнице. На последней ступени ему показалось, будто он услышал жалобный стон, но, сделав вид, что ему померещилось в пугающей запретной тишине дома, пошёл дальше. Юноша прокрался по коридору, чутко прислушиваясь к храпу и скрипу кроватей, спустился на первый этаж и затем в подвал, где, прекрасно ориентируясь даже в полной темноте, вскоре отыскал прачечную. Повсюду, словно привидения, висели белые простыни, и сильно пахло мылом. Юноша, продравшись сквозь эти хлопковые заросли, вытянул откуда-то большую корзину и, порывшись в ней несколько секунд, достал из-под горы белья свёрнутую серую униформу, которую сразу нацепил поверх своей пожелтевшей рубахи и протёртых штанов. Форма была велика и мешком висела даже подбитая его прежней одеждой. Чтобы брюки не спадали, юноша, которому так и не удалось раздобыть ремень, заколол пояс прищепками, сдёрнутыми с висевшей рядом верёвки. Единственные стоящие в прачечной коричневые туфли оказались ему тоже слишком велики, так что спадали и звонко стукали о пол при каждом шаге, поэтому пришлось оставить свои старые поношенные башмаки, тоже не совсем ему впору. Широкие и длинные полы брюк всё равно их полностью скрывали.

Несколько дней назад он незаметно испачкал форму Томаса Уиллоуби, чей отец очередной раз заложил дом и был вынужден снова снимать комнаты в их гостевом доме, подложив хлеб с вареньем на его стул. Выросший в толстого хряка Томас постоянно уплетал их, грязно сжимая в своих поросячьих руках и пачкая поросячьи щёки, а потому никого это удивить не могло. День стирки был вчера, и, ночью тайком стянув подсохшую форму с верёвок, юноша упрятал её на дне корзины, чтобы её никто ненароком не унёс хозяину. Оставлять форму у себя было бы слишком рискованно, а так прачка бы просто подумала, что пятна сильно въелись и требуют повторной стирки… Провалявшись сутки на дне корзины, одежда была холодной и чуть влажной, отдавая не мылом, но спёртой затхлостью, однако это был компромисс, на который юноша пошёл сам с собой. Он бы ни за что не натянул на себя форму, провонявшую Томасом Уиллоуби, без стирки.

Вздрагивая от ночной зябкости, юноша вышел из подвала, ещё более осторожно озираясь по сторонам, и заглянул в кухню. Было бы глупо уходить, не прихватив с собой никаких припасов, он ведь даже не знает, когда ему удастся найти хоть какой-то приют. Он закинул в свой мешок, который перекинул через плечо, несколько яблок, буханку хлеба и банку апельсинового джема. Как унести стоявшее в кастрюле с обеда рагу не придумал. Только теперь ему пришло в голову, что было бы неплохо утянуть какие-нибудь ценности у спящего хозяина или гостей, чтобы было чем расплатиться, но в кухонном окне уже сонно занимались первые признаки рассвета. Да и одинокий потрёпанный юноша, сдающий всё это в ломбард, мог бы вызвать много вопросов. Нет, нужно уходить из этого дома. Как можно скорее и навсегда.

Так он и поступил, вытащив из вазы запасной ключ и отперев входную дверь. Можно было бы выйти и через чёрный ход, предназначенный для слуг, но юноша хотел первый раз пройти через парадный вход. Первый и последний. Словно обычный благовоспитанный постоялец гостевого дома, сын какого-нибудь чиновника или торговца. И ученик государственной гимназии имени Обиди, в форме которой он сейчас щеголял. Вот так чмокнувший после завтрака мать, попивающей из фарфоровой кружки чай, кивнувший отцу, читающему утреннюю газету, и уже машущий с порога своим одноклассникам, замеченным в толпе. Так могло бы быть, но сейчас он стоял один посреди безлюдной улицы, вздрагивая от предрассветной синевы и втягивая горьковато холодный запах свободы.

Не задерживаясь на сантименты, он быстрым шагом двинулся по дороге. К утру стоит уйти отсюда так далеко, как удастся, а уж в их большой суетной столице его не найдут. Он знал, что мать не будет его искать. Она тоже это понимала. Кажется, это было почти единственным из того немного, что она ещё понимала. А может уже и это тоже нет. Последние пару лет её вообще словно здесь и не было. Она стала тряпичной куклой, шевелящей руками, чтобы мыть полы, передвигающей ногами, чтобы переходить из одной комнаты в другую, но делала всё это не сама, а будто бы кто-то дёргает её за ниточки и вынуждает существовать в мире, где её уже нет. Но самым страшным были её глаза. Пустые, невидящие глаза, смотревшие сквозь предметы и людей. И только когда она, охваченная мечтательной агонией, трясущимися потрескавшимися руками переворачивала засаленные жёлтые страницы своей книжки, он видел в них сумасшедший огонь. Он её ненавидел. Это она во всём виновата. Она заставила его родиться таким и в таком мире. Но больше её нет.

Юноша, сжимая от злости челюсть, ускорил шаг. Спустя пару часов метаний по малознакомым улицам он, ведомый криком греющихся в первых лучах чаек и вонью рыбы, вышел на набережную, усеянную причалившими кораблями всех цветов и размеров. Он пошёл вдоль пристани, не совсем понимая, что именно ищет и как быть дальше, пока не дошёл до стоящего на разгрузке фрегата, лоснящегося чёрными боками. Двое матросов с засученными рукавами и запихнутыми за ухо смятыми папиросами, стояли на берегу и спорили о том, как лучше перетащить большой деревянный ящик за их спинами. На ящике красовалась эмблема северного флота, изображающая выпрыгивающего из воды кита и окружённая чернильно-синими буквами. С борта фрегата на них снисходительно глядел офицер, сонно потягиваясь и забивая трубку.

Юноша, поколебавшись, всё же набрался смелости и подошёл ближе, задрав голову высоко на офицера и громко окликнув его. Офицер удивлённо посмотрел вниз. Двое матросов тоже отвлеклись от своего спора и обернулись на дерзкого юнца.

— Простите, сэр! Сэр! — юноша нервно одёрнул лямку своего мешка.

— Хей, парень, чего тебе? — ответил офицер.

На вид ему было лет сорок. Он стоял в рубашке с накинутым на плечи синим бушлатом и сдвинутой набок белой фуражкой, затягиваясь трубкой.

— А-эм, сэр! Простите за беспокойство, я только хотел… Я вообще-то ищу кое-кого.

— Е-эх, парнишка, это тебе в местную полицию, мы таким не занимаемся, — громогласно сказал офицер.

— Да нет же, сэр, видите ли, я ищу одного морского офицера, как и вы. Капитана, если быть точнее.

— Капитана? Я знаю всех капитанов, которые водят корабли в этих водах. Кто же тебе нужен?

— Э-м-м, Фурхо. Я ищу капитана Гастина Фурхо.

— Фурхо, говоришь? А ты ничего не напутал? Отродясь такого имени не слышал.

— Да, сэр. Абсолютно точно, сэр. Фурхо. — Громче и чётче проговорил юноша, но офицер лишь помотал головой. — Знаете, у него ещё такая эмблема с орлом…

— А-а! Этих, конечно, знаю!

В глазах юноши загорелась надежда.

— Это был герб южной торговой кампании. Вот только их штаб был расформирован года, эдак, четыре назад. Теперь уж все их ребята в штатском ходят, да пенсии получают.

Юношу как громом ударило. Он не понимал. Если всё это время…

— Хм-м, но со всеми их капитанами я знаком, с кем-то даже вместе ходил… — не обращая внимания на искажённое лицо юноши, продолжал рассуждать офицер, пожёвывая мундштук. — А как он выглядит, этот твой Фурхо? Может помнишь, что на погонах было?

Юноша, выдернутый из мучительных раздумий громким возгласом офицера, собрал последнюю надежду и ответил.

— Ну… Э-э… У него светло-каштановые волосы и жёлто-карие глаза, — он хотел добавить «как у меня», но не стал. — Да! И еще, когда мы в прошлый раз виделись, на нём были белые брюки и синяя жилетка… — соврал он, — а вот погон он не носил…

— Ха! Парень, ты что же, так пошутить решил?

Офицер, нахмурившись и сплюнув в зелёную мутную воду, ушёл в глубь корабля, где юноша уже не мог его видеть. Недоумевая, он обернулся к стоящим рядом морякам, которые, оскалив жёлтые зубы и покачав головами, собирались вернуться к своему спору.

— А-э… Простите, я что-то не очень… Что я не так сказал? Мне правда очень важно его найти!

— Хех, ну ты, конечно, и дурень! — сказал моряк справа, облокотившийся своей здоровенной ручищей на ящик, доходивший ему до уровня груди. — Какой же капитан и без погон. Ты описал выходную форму обычного рядового матроса.

— Нет-нет, вы, наверное, ошибаетесь…

Матросы ехидно переглянулись и загоготали. От них разило солью и дешёвым табаком.

— Почему вы смеётесь? Я что, по-вашему, всё выдумываю?

— Ты-то нет, — продолжая скалиться, сказал матрос слева. — А вот папаша твой, судя по всему, приврать умел. Сомневаюсь, что его сопляк или мамочка хоть раз его ещё увидят.

Матросы загоготали сильнее.

— Откуда вы знаете, что он мой…

— Эй, парень, ты либо правда дурак, либо притворяешься. Не ты первый, не ты последний, так уж случается…

За спиной юноши гремели насмешливые выкрики двух матросов. Он бежал. Подальше оттуда. От этих сальных остолопов, от наивных надежд и от глупых сказок, некогда рассказанных ему одной женщиной, которая до сих пор в них верила. Нет. Теперь он верит только себе. Только он обязан выбраться из этой ямы и показать всем, чего он стоит, и он обязательно это сделает. Любым способом.

Так, вслед за матерью, умер и его отец, никогда, как оказалось, и не живший.

***

Он услышал полный мольбы стон, доносившейся из комнаты больной. Логически он никак не мог слышать его из-за закрытой двери, находясь при этом в гостиной на первом этаже, но, игнорируя логику, её зов жалобно скрёб по его душе, вынуждая подняться и ринуться к больной. Громко распахнув дверь, он подошёл и склонился над изголовьем кровати, вглядываясь в пустые заплывшие глаза Прозерпины. Она вытянула руки, как ребёнок, требующий ласки, и он опустил голову ниже, чтобы она могла обхватить его за шею. От прикосновений её ледяных рук по хребту пробежали мурашки, а от приглушённого, прерывистого дыхания загорелась шея. В комнате пахло землёй после дождя с привкусом хлопка. А от неё не пахло никак. И она не отпускала. Никак не отпускала его.

Велиану пришлось передвинуть запылившуюся софу, притаившуюся в углу гостиной, прямо в центр комнаты, ближе к камину, чтобы больная могла лежать на ней и греться у огня, пока он сидит рядом и пьёт чай. Всё время находиться в спальне, превратившейся с этими белыми стенами в больничную палату, ему было невыносимо. Прозерпина, то, вздрагивая, просыпалась и начинала руками и глазами искать возлюбленного, то, зажав его ладонь в своих холодных пальцах, погружалась в дремоту. Она почти не разговаривала.

Глядя на еле потрескивающие в камине головешки, Велиан считал, сколько у него оставалось в запасе дней. Это были последние оставшиеся дрова, да и зимние припасы подходили к концу даже несмотря на то, что Прозерпина сейчас практически ничего не ела. Ему нужно действовать решительнее. Слишком много времени он потерял, слишком долго пребывал в стагнации. Он боялся, что если ещё хоть немного поддастся ей, позволит хоть на чуть-чуть вернуть прежнее хозяйство над ним и над всем этим домом, то уже не сможет вырваться никогда. Даже больная она имела над ним власть, непонятную отрезвевшему разуму. Даже сейчас, когда она, словно и не дыша, мирно спала на софе, свернувшись в маленький жалкий клубок, он чувствовал её холодные руки на своих плечах и кроткий, смиренный взгляд печально-синих глаз.

Нужно действовать, пока она слаба, пока не может сильнее на него повлиять. Но что именно ему следует сделать? Он совершенно точно знал, что где-то на задворках отшибленной памяти был детально разработанный до мельчайших деталей план, прокрученный в его голове сотни раз, пока он лежал в госпитале и позднее, когда совершал длинное и изнурительное путешествие, дабы добраться сюда. Ну почему сейчас было так трудно возродить его в своей измучанной голове?

Когда Велиан, снедаемый тяжкими раздумьями, потянулся к дровнице, чтобы подбросить в камин последнее оставшееся там подгнившее полено, нечто заставило его очнуться от дум и вздрогнуть. Раздался громкий стук в дверь.

Глава 17

Юная девушка с крупными, закрученными у лица локонами, одетая в светло-лиловое платье по фигуре с рюшами и глубоким, чересчур глубоким для её возраста декольте, пискляво хихикала, прикрывая рот мягкой ручкой. Рядом с ней, оперевшись о стену и покровительственно склонившись над ней, стоял юноша в простом элегантном камзоле, облегающем его стройные плечи и ровный стан. Он то и дело кокетливо откидывал назад свои пышные светло-каштановые кудри и поглаживал руку девушки, то поднося её к губам, то игриво сплетая их пальцы. Их горящие лица и бурно вздымающиеся груди были сокрыты в полумраке небольшого алькова, отгороженного тяжёлой, бархатно-сиреневой вуалью. Пахло карамелью и пудрой, а где-то вдалеке слышался гул и топот множества гостей.

— Неужели вы знаете все песни Феби наизусть? Как красиво вы их цитируете!

Девушка сделала глубокий вдох и ещё сильнее захлопала накрашенными ресницами.

— Да, вы же знаете, на скольких его концертах мне удалось побывать. Когда слышишь его исполнение, в душе возрождаются все облики прекрасного, такого чистого и манящего. И сейчас, когда я смотрю на вас, то чувствую тоже самое… — Он сузил глаза и заговорил ещё тише. — Слова сами так и рвутся наружу, боюсь, я не в силах себя сдержать.

Девушка захихикала ещё более пискляво.

— Ах, конечно. Я помню, Виолетта мне рассказывала, что ваша попечительница большая его поклонница и не пропускает ни одного концерта, всегда…

— Милая моя, давайте не будем о ней, — с ангельской мольбой в глазах прервал юноша, наклоняясь к девушке ближе и ближе.

Никто не знает, что бы ещё произошло за пологом небольшого тесного алькова, но вскоре по коридору раздались тяжёлые шуршащие шаги и сильнее запахло пудрой и едко-сладким парфюмом.

— Где опять этот нахальный мальчишка?! Стоит только отвернуться, и его уже нет! Ах, у меня ужасно разболелась голова!

Глаза девушки округлились от страха, но юноша, грозно поглядев на неё, лишь повелительно приложил палец к губам.

Следом послышался размеренный стук мужских каблуков.

— Мисс Квиллинг, не стоит так переживать. Вероятно, юноша просто вышел в сад подышать. Пожалуй, в зале и правда стало слишком душно. Позвольте проводить вас в холл, а сразу после я попрошу слуг его отыскать.

— О, мистер Дюрер, вы так добры. Я, как никто, понимаю, как тяжело оставаться добрым к людям, когда они…

Голоса удалились.

Внимательно прислушиваясь, юноша подождал ещё несколько секунд и только потом осторожно высунул свою светлую голову из-за полога и поозирался. Не сказав ни слова, он, лукаво подмигнув, поцеловал руку девушки и выскользнул из покрова. Бодрым шагом прошёл по коридору и спустился в холл по широкой мраморной лестнице.

В холле у большого, во всю стену, зеркала уже стояла мисс Агриппа Квиллинг в вычурно-нарядном синем платье и прилаживала на свою пышную причёску огромную шляпу с лентами и цветами. Приняв из рук тощего дворецкого свою меховую шаль и небрежно накинув её на плечи, она недовольно повернулась к юноше, услышав топот его быстрых шагов. В её глазах были и презрение, и вызов.

— О, дражайшая моя госпожа, прошу прощения за то, что задержался. Я был просто вынужден выразить моё почтению мистеру Беррингу. Оказывается, он с несколькими мужчинами удалился поиграть в бильярд, и я никак не мог отказаться составить им компанию…

Он знал, что она не верила ни единому его слову, но почему-то всё равно продолжал сочинять, кружа вокруг неё в уничижительных пируэтах.

— Мы уезжаем.

Прервав очередную сказку и повелительно глянув на него, она пошла своим тяжёлым шагом к двери, которую ей, услужливо кланяясь, открыл дворецкий. Юноша вышел вслед за ней, догоняя и подавая руку, чтобы она погрузилась в уже подъехавший экипаж.

Когда они тронулись, юноша искоса взглянул на её насупившееся лицо. Он понимал, что, если она прибудет в таком дурном настроении домой и начнёт свою ревнивую тираду, ему снова будет несдобровать. Нужно было поскорее как-то её заболтать и умаслить, ведь на следующий неделе был приём у Розенгардов, а ему передали, что к мисс Софи на лето приехала погостить её младшая сестра, которой недавно исполнилось 16…

— Дрожайшая моя госпожа, а вы слышали, что Ланслайтам пришлось выгнать нового дворецкого за то, что его уличили в краже фарфоровой статуэтки, подаренной Виолетте на помолвку её тётушкой? Наивный дурень, видимо, и подумать не мог, что это вещица высшей ценности и что кто-либо заметит, если он просто припрячет её в карман.

— Да что ты говоришь? — падкая на сплетни, сразу откликнулась его повелительница. — Ах, бедная Кристина. Нужно будет непременно к ней заехать и выразить мои переживания. Найти пригодных слуг сейчас так не просто…

Она повернулась к юноше и заметила тень улыбки и мечтательное выражение его глаз, которые тот не успел от неё скрыть. Снова надувшись, она добавила.

— Хотя, пожалуй, лучше навестим её в следующем месяце, когда Виолетта уже выйдет за мистера Кэлвингтона и уедет жить к своему мужу. Заодно выразим наши искренние поздравления.

Мечтательное выражение стало быстро таять в глазах юноши. Мисс Квиллинг, злостно ухмыльнувшись, решила продолжить.

— Как ей с ним повезло. Ну все просто не нарадуются! Богатый, статный, благородный человек. Поговаривают, что скоро он откроет ещё один завод. Да и Кристина мне шепнула, что он намерен приобрести новый особняк, куда переедут молодожёны. Это я понимаю, достойная партия и настоящий джентльмен!

Мисс Квиллинг, довольная собой, хмыкнула, вздёрнув свои толстые щёки, и отвернулась к окну, а улыбка юноши стала совсем кислой и уныло сползла с его лица.

***

Стук настойчиво повторился.

Велиан, подскочив, заозирался по сторонам. Прозерпина продолжала неподвижно спать. Он нервно сглотнул и, поколебавшись ещё несколько мгновений, направился к двери. Прежде чем её открыть, он пригладил волосы и оправил полы пиджака. Велиан заставил замереть бьющийся в паническом припадке мозг и решил полагаться на свои инстинкты, совершенно не представляя, кто это может быть и что ему говорить.

Боясь своим дальнейшим промедлением вызвать подозрения, он натянул вежливую улыбку и распахнул парадную дверь.

Перед ним стояли двое мужчин.

Тот, что справа, был весьма крупным джентльменом невысокого роста, лет 40, в шляпе-котелке и тёмно-коричневом костюме-тройке с накинутым поверх широкоплечим пальто. Жилетка туго натягивалась на его круглом животе. В ожидании он явно был увлечён изучением архитектуры особняка и вольно ощупывал потрескавшуюся облицовку фасада.

Тот, что слева, был его старше и выше, в твидовом болотно-зелёном костюме, с длинными, до плеч, седыми волосами, в толстых роговых очках и высокой шляпе. В ожидании он посматривал на висящие на золотой цепочке часы.

Когда дверь открылась, толстяк охнул и быстро выпрямился, снимая шляпу с плохо скрываемой жидкими зализанными волосами лысиной и утирая щегольски накрученные усы, а старик лишь слегка наклонил голову, пряча часы.

— Господа, приветствую. Чем обязаны в такой ясный день?

День был далёк от ясности, оставаясь всё таким же неизменно нудным и серым, какими в этих краях были все дни, но Велиан решил, что местным даже такая погода может казаться весьма благоприятной. Он, не снимая улыбки, придал своему лицу самое уверенное и спокойное выражение, на какое был способен.

И всё же реакция джентльменов сбила его с толку. Увидев его, толстяк выронил шляпу и стоял с широко распахнутым ртом и выпученными маленькими глазками, а старик, закашлявшись, снял и протёр носовым платком свои гигантские очки.

— Не может быть!

— Неужели?..

Одновременно вырвалось у них. Старик первым взял себя в руки и с подозрением посмотрел на Велиана.

— Простите, господин. Мне показалось, что вы… — Он снова откашлялся. — Вынуждены извиниться за столь внезапный визит, но вы… С кем имеем честь?.. — спросил старик, продолжая внимательно вглядываться в Велиана.

Он не размышлял. Не думал о последствиях. Просто действовал, ведомый каким-то внутренним наитием.

— Господа, приветствую в нашем скромном обиталище. Вы имеете честь говорить с Сильваном Маквалленом, хозяином этого поместья.

Толстяк вновь выронил только что поднятую им шляпу, а старик нервно закашлял, недоверчиво глядя на него поверх своих очков.

— Невозможно! — пискнул толстяк. — Мы были уверены, что он… что вы… Как это может быть?!

Старик продолжал молча смотреть, явно переосмысливая что-то в своей седой морщинистой голове.

— Прошу простить моё негостеприимство, господа. Я готов ответить на все ваши вопросы, но прежде хотел бы знать, от кого имею честь их получать. — Велиан выпрямился, стараясь казаться выше.

— Разрешите представиться, я Алистер Элдервин, давнишний партнер и поверенный почившего Юлиуса Макваллена, некогда хозяина этого поместья, — ответил старик.

— Арчибольд Синклер, представитель городского управления, — вновь подняв свою шляпу, представился толстяк. Его круглое лицо стало красным.

— Позвольте пригласить вас в дом. Полагаю, разговор предстоит долгий.

Велиан шире распахнул дверь, пропуская джентльменов в приглашающем жесте.

— Прошу простить, мне крайне неловко, но сейчас мы стеснены отсутсутствием прислуги… — смущённо пробубнил он, помогая им раздеться.

— Ну что вы, что вы. Какие непростые времена, — елейно улыбаясь, отвечал мистер Синклер. — Но уверен, в скором времени мы во всём разберёмся.

— Пройдёмте в столовую, господа.

Велиан намеренно провёл их через каменных коридор, а не через гостиную. Впуская их в дом, он совершенно забыл о Прозерпине, которая не знала его замысла и могла всё испортить.

— Не желаете ли чаю? — быстро вжившись в роль хозяина, предложил он.

— О, нет-нет, не стоит утруждаться, — сказал мистер Синклер, грузно опускаясь на ближайший стул.

Только сейчас Велиан заметил, что в своих толстых маленьких ручках он сжимал плотную кожаную папку, которую звонко плюхнул на стол. Мистер Элдервин сел напротив него, а Велиан занял место во главе стола. Оба джентльмена внимательно смотрели на него.

— Мистер… э-э… мистер Макваллен, — начал толстяк, — вы должны простить наше недоумение и подозрение, но ведь… Ведь мы все получили известие о вашем безвременном исчезновении и были уверены, что вы… эм… погибли… — понизив голос, вкрадчиво сказал он.

— Да, разумеется, мистер Синклер, вы не могли его не получить. Видите ли, моему подразделению выпала скорбная судьба быть участником операции «Евфорион».

Он сделал драматическую паузу, наблюдая за их реакцией. Оба мужчины посерьёзнели и опустили взгляды в знак понимания и уважения. Мистер Элдервин скорбно молчал, а у толстяка только вырвалось «О!».

— Всё так. Полагаю, вы о ней слышали…

Мужчины активно закивали головами.

— Тогда… тогда мало кто выжил. А те, кому повезло так же, как и мне, были настолько изуродованы и в таком непомерном количестве, что опознать или опросить каждого из нас было почти невозможно… Тем более в силу острой, крайне острой нехватки рук…

Он снова сделал паузу. Ему не нужно было притворно надевать маску ужаса и печали на своё лицо. Он помнил всё. Его глаза говорили сами за себя.

— Полагаю, что пока я пребывал без сознания на больничной койке, не отыскав моё искалеченное тело ни среди мёртвых, ни среди живых, вам было направлено извещение о моей пропаже. Но мне, всё же, удалось выжить. Выжить и вернуться.

— О, мистер Макваллен! Какой ужас! Вы столько… — начал было распинаться мистер Синклер, но его перебил мистер Элдервин, продолжая недоверчиво глазеть на новоиспеченного Макваллена.

— Боюсь, при всём нашем сочувствии сложившемуся положению, мы не можем не высказывать определённого опасения… Ну вы же понимаете… Я так хорошо знал вашего отца, а вот вас… Последний раз, кажется, я видел вас лет восемь назад. Вы тогда были таким юным прытким мальчишкой… Вы так изменились.

— А кого из нас не изменила война… — Велиан смиренно понурил голову.

Мистер Синклер понимающе закивал, хотя Велиан был готов поставить немалую сумму, что тот не видел огня даже краем его маленьких слезливых глаз. Мистер Элдервин продолжал колебаться.

— Да, конечно… Но…

— Господа, я прекрасно понимаю, что ситуация сложилась весьма непростая. Наша семья всегда жила довольно обособленно и замкнуто, а потому ваше недоверие очевидно и весьма мне понятно. Но, быть может, если я предоставлю определённые бумаги?..

Велиан выжидающе посмотрел на мистера Элдервина, явно имеющего последнее слово в этом дуэте. Тот, когда наконец-то заговорили на более понятном ему языке документов и букв, встрепенулся и закивал, а глаза его заблестели за толстыми стёклами очков.

— Да, разумеется, это было бы весьма кстати.

Велиан подскочил и, извиняясь, вышел из столовой в коридор. Сердце колотилось в самом горле, но голова была чиста и ясна, как никогда. Он делал и говорил всё, следуя неведомому внутреннему наитию. Он знал, что всё идёт так, как следует. Молнией он поднялся, залетел в зелёную спальню и, отперев ящик стола, вытащил лежащий под журналом брезентовый свёрток. Настал его час. Какое-то дальнее, печальное дуновение ветра заскребло по стеклу окна, и Велиан отвлёкся, на секунду вырвавшись из несущего его потока и закусив губу. Но не дал вопросу созреть в своей голове.

«Слишком поздно отступать».

Он ринулся обратно в столовую, лишь в коридоре замедляя шаг и выравнивая дыхание. Словно ни в чём не бывало он с лёгкой улыбкой уселся на своё место и положил на стол свёрток, подвигая его мистеру Элдервину, который с любопытством взирал на него. Мистер Синклер в нетерпении потирал руки.

— Прошу. Вы всё найдёте там.

Старик, не торопясь, развернул брезент и аккуратно разложил содержимое на столе. Первым делом он, разумеется, обратился к свёрнутым листкам тонкой пожелтевшей бумаги.

— А, Арчибольд… Тут у нас воинское удостоверение… Да… полка… подразделения… мг-м… На имя… Сильвана Юстициана Макваллена… года рождения… да-да… — бубнил старик, тщательно изучая каждую букву. — Рост выше среднего… Каштановые волосы… Да-м… Пока всё сходится.

Велиан утвердительно кивнул. Вообще-то Сильван был на год его младше, хотя среди них двоих был немного крупнее и выше. И всё же впервые Велиан порадовался их, пусть отдалённому, но внешнему сходству. Воспоминания о том, как ему досталось удостоверение сослуживца, он навсегда запечатал в самых укромных уголках своей памяти.

Мистер Элдервин перешёл к следующему документу, передав исследованную им вдоль и поперёк бумагу мистеру Синклеру, который с натянуто умным видом тоже изучил её, явно ничего в этом не понимая.

— Так-так, а здесь у нас приказ о демобилизации… Ну, это нам уже ни к чему.

Велиан про себя облегчённо вздохнул. Хорошо, что бумага не вызвала особого интереса у опытного в юридических делах старика. Потому что он сам её подделал, не слишком, на его взгляд, аккуратно заменив в бланке имя.

Вновь передав бумагу мистеру Синклеру, который с той же напускной экспертностью проглядел её, мистер Элдервин подвинул к себе небольшую оранжево-золотую звезду и, покрутив её в своих сморщенных пальцах, поднял почти вплотную к стеклу своих очков, всматриваясь в неё, словно ювелир. Затем открыл прилагавшуюся к звезде тонкую книжечку с коричневой обложкой.

— Кхм-кхм… Да! Орден… за боевые заслуги и самоотверженную храбрость… Ох, Сильван! Мальчик мой!

Старик поднял просиявшее лицо на Велиана. Он еле сдерживал слёзы. Толстяк в это время перегнулся через весь стол, протягивая свою толстую ручку, чтобы потрогать награду. Он тоже теперь благоговейно смотрел на Велиана.

Получить эту вещицу было проще всего. Если отбросить прочее. Растроганные посмертной преданностью своему боевому товарищу и обещанием передать сию побрякушку как память семье погибшего, ему её просто отдали прямо в руки.

Тем временем мистер Элдервин уже поднялся и горячо пожимал руку Велиана, похлопывая его по плечу. Мистер Синклер, не желая отставать, тоже подскочил и робко пожал ему руку. Усмирив чувства, господа снова уселись.

— Ах, я не могу поверить! Это правда вы! — вытерев нос платком, хрипел старик.

Толстяк только и выкрикивал «Просто потрясающе!», «Невероятно!».

— Ваш… ваш почивший отец так бы вами гордился.

— О, мистер Макваллен, но почему же вы не передали никакой весточки, чтобы мы и ваша… а-а-эм… семья не переживали… — вкрадчиво спросил мистер Синклер.

— Да… э-м… понимаете… — Велиан глубоко вздохнул. — Была такая неразбериха, такой беспорядок… Я не знал, дойдёт ли моё письмо, а потому решил, что лучше не медлить и передать хорошие новости самолично…

— Конечно, разумеется, — закивал толстяк с пониманием госслужащего. Его пухлое лицо подёрнулось от собственных неприятных воспоминаний. — Но когда вы вернулись? Вы ведь даже не зашли, не заглянули к нам в управление или к мистеру Элдервину…

— Я вернулся осенью и даже не озадачился уладить юридические вопросы — слишком торопился к семье, понимаете? Я не мог думать ни о чём другом…

— Да-да, это совершенно естественно! Но неужели вы дошли пешком? Почему же вы даже не взяли повозку? Извозчики нам бы непременно доложили о вашем прибытии…

Допрос толстяка начинал раздражать Велиана, но он охладил свой разум и старался отвечать как можно более дружелюбно и непринуждённо.

— Ох, мистер Синклер, мне неловко об этом говорить… Но, возвращаясь с войны, у меня, как бы вам сказать, не было при себе наличности…

Мистер Синклер покраснел ещё сильнее.

— Да и я так соскучился по родным видам, что небольшая прогулка пешком меня только взбодрила, — постарался сгладить Велиан.

— Мистер Макваллен, ну что же вы! Простите мне мою бестактность. Хотя без сомнений, вас бы готовы были довезти и забесплатно или с запоздалой оплатой…

— Знаете, всё о чём я мог думать — мои дом и семья, а еще эти чудесные просторы, по которым я так скучал. Мне пришлось многое пережить за последние два года и, признаться, после всего этого иногда кажется, что голова набекрень… — решил окончательно поставить его на место юноша.

Мистер Синклер неловко заёрзал на стуле.

— А, да-да, — наконец подал голос мистер Элдервин. — Мой племянник, когда вернулся с фронта, первые два месяца не мог вспомнить, в какой руке держать вилку, а в какой нож… Эта страшная война… Не могла не оставить следы…

Мужчины сочувственно склонили головы.

— Я непременно собирался вернуться в город позднее и всё уладить, но, когда прибыл, обнаружил, что… что моя семья… и дом…

Лица мужчин потемнели. Мистер Элдервин отвернулся, вновь доставая свой платок, а мистер Синклер лишь тихо бубнил.

— Ох… конечно… вы же не знали… Какая трагедия…

— Да… Я был… был потрясён. Я-я всё ещё не могу в это поверить… — тихо, почти что шёпотом сказал Велиан.

Он почувствовал прикосновение сухой морщинистой руки старика, который крепко пожал его пальцы, подняв на него полые слёз очки. Молчание продлилось не менее минуты, и Велиан счёл это достаточно убедительным.

— Да и вдобавок… Вдобавок я не обнаружил ни наших лошадей, ни повозки… Полагаю, что они могли сбежать без присмотра или же, воспользовавшись нашем горем, кто-то их умыкнул… А оставить сестру я не мог, да ещё и зима…

Велиан хотел полностью развеять все подозрения в свой адрес.

— О! Неужели вы ничего не знаете? — щёки толстяка затряслись. — Такая трагедия! — не уставал приговаривать он.

— Понимаете, моя сестра… Для неё это так тяжело… В общем, я стараюсь не говорить с ней об этом. А потому понимаю лишь в общих чертах…

— О, да… Я помню, в каком состоянии её нашли…

Мужчины нервно переглянулись.

— Какая ужасная трагедия! — вновь повторил мистер Синклер.

— Кхм… Господа… Быть может, теперь вы поможете мне прояснить ситуацию… Понимаете, я просто обязан узнать, что произошло. Ведь речь о моей семье… — вкрадчиво сказал Велиан.

От близости к ответам и распирающего любопытства у него затряслись руки, которые он сцепил в замок, положив на стол. Мистер Элдервин расценил это по-своему и вновь по-отечески сжал его ладонь в знак поддержки. Мистер Синклер опять неуютно заёрзал на стуле.

— Ах, это всё такая страшная трагедия… — ещё раз сказал он и сглотнул. — Виной всему оползень. Вы же и сами знаете, оползни в наших краях нередки, но чтобы такой сильный… Таких жутких в наших краях не видели уже лет сто. А ваши родные… Вероятнее всего совершали прогулку в коляске… И так он их всех разом… погубил.

Мистер Синклер сглотнул. Мистер Элдервин рассматривал свои брюки. Велиан натянул маску ледяной скорби. Он не мог знать, что значит разом потерять столько любимых людей, потому что никогда их не имел. Но помнил припадок отчаяния Прозерпины на могиле родных и постарался использовать это для своей роли. Это работало.

— Страшное, страшное горе… Мы все так скорбели… — Даже пухлые щёки мистера Синклера грустно опустились. — Конечно, наше горе не сравнится с вашим… — поспешил он добавить.

— Ох, и как же повезло, что хоть крошку-Прозерпину удалось уберечь, — хрипло проговорил старик.

Он выглядел ещё старше, чем в начале их встречи, и словно пытался оправдываться, повинно поглядывая на Велиана.

— Я как раз послал извозчика к вашей достопочтенной матушке с вестью об окончании войны… Мы были так рады… И все надеялись, что это поможет облегчить её горе и ожидание известий от вас… — продолжал старик. — Но он обнаружил вашу сестру… Она была прямо на дороге. Вероятно, она направлялась в город, но… она была… не в себе…

Старик, не выдержав, отвернулся и высморкался, за него продолжил мистер Синклер.

— Он сразу понял, что произошло нечто ужасное. Отвёз мисс Макваллен домой и сразу же воротился и сообщил всё властям… Мы… мы отправили полицейских и поисковую группу… Но наши худшие опасение оправдались… Катастрофа оказалась такой мощи… А ведь и я чувствовал толчки в тот день, а наша контора так далеко! В общем, когда мы наконец их отыскали, у нас, э-э, ушло несколько дней, чтобы… чтобы достать тела… что от них осталось…

Мистер Синклер окончательно сконфузился и замолчал, заламывая свои толстые потные пальцы.

— Мы похоронили их рядом с могилой вашего отца… И мистера Эпса тоже… Так… так было в распоряжениях Юлиуса… А миссис Гест перевезли и положили к её мужу… — сказал мистер Элдервин.

— Да… да, я видел… Благодарю за ваши хлопоты…

— Нет-нет, не стоит… Мы… Я просто не мог оставить вашу сестру… — продолжал старик. — Она ведь осталась совсем одна и была… Была просто подавлена. Совсем не разговаривала… После похорон… В общем … Она ясно дала понять, что хочет какое-то время побыть одна…

— Мы ведь никак не могли знать, вернётесь ли вы… А потом ещё окончание войны и такая неразбериха, как вы и сказали… — вновь вмешался мистер Синклер. — Но спустя столько месяцев мы уже были уверены в вашем скорбной кончине, а потому сразу же, как дороги оттаяли, прибыли сюда с намерением разъясниться с мисс Макваллен…

Он похлопал рукой по своей кожаной папке, которая всё ещё лежала перед ним на столе.

— Конечно, мы бы её так не бросили, но ведь у неё не было прав тут оставаться, — нравоучительно продолжал толстяк. — Да и наш многоуважаемый мистер Элдервин выразил благородное желание позаботиться о вашей сестре в случае…

— Полно, полно, это уже не имеет столь важного значения, — смущённо ответил старик.

Велиан представил Прозерпину в подвенечном платье, опирающеюся на его сморщенную руку. Или, ещё лучше, рядом с его жалким племянничком, который до сих пор путает вилку с ножом.

«Старик хоть помрёт быстрее…».

Почему-то эта мысль его крайне позабавила.

— Да, конечно, мисс Макваллен, должно быть, безмерно рада вашему возвращению. Вы ведь, насколько я помню, её единственный родственник, — сказал мистер Синклер, но Велиан не успел ему ответить, перебитый внезапно оживившемся мистером Элдервином.

— А где же сама мисс Прозерпина? Я бы очень хотел её увидеть и удостовериться, что она в порядке.

Сердце Велиана стукнулось о пол.

— Господа, боюсь… Боюсь, ей хуже, чем вы надеялись. Видите ли, она больна…

— Ах! Как же так? Но что с ней?

— Понимаете… пока я сражался там, она боролась тут. Одна. С самой судьбой… Сначала смерть отца подкосила нас всех. Потом, после моего ухода на фронт, на её хрупкие плечи легла забота о матери и сестре… Но вы понимаете, я не мог поступить иначе… Их смерть… ранила её сильнее, намного сильнее и глубже, чем может показаться. Она до сих пор не оправилась. Вдобавок, ей пришлось думать, что и я её покинул… А потом моё возвращение, и новое потрясение! Да ещё зима выдалась такой холодной… Ах, её нежная душа не выдержала столько напастей, и она слегла. Не думаю, что стоит её беспокоить.

На секунду Велиан и сам поверил своим словам, и ему стало жаль девушку, лежащую в соседней комнате. Но… секунда прошла.

— Ох, бедняжка, — проскулил мистер Синклер.

— Бедная девочка! — одновременно с ним взвыл мистер Элдервин. — Нет, теперь я просто обязан её увидеть и утешить! Ваш отец не простил бы мне, если бы я не оказал его детям всевозможной поддержки и помощи. Не подставил… кхм… отеческое плечо!

— Господа, я вынужден настаивать. Сестра сейчас отдыхает…

Как раз в тот момент, когда было побелевшие щёки мистера Синклера вновь залились румянцем, а мистер Элдервин потупил голову, раздумывая над следующим аргументом, словно воскрешённая столь частым повторением своего имени в гостиной застонала Прозерпина. Руки Велиана опустились. Всё опустилось. Его лицо стало изваянием из камня, и он сделал глубокий медленный вздох. Когда всё уже почти было закончено…

Господа переглянулись и одновременно ринулись в арку, ведущую в кровавую гостиную. Велиан, засунув сжатые в кулаки руки в карманы, размеренно пошёл за ними. Джентльмены влетели в комнату и остановились посреди неё как вкопанные, поражённые и смущённые видом бледно-хрупкой, словно из фарфора, Прозерпины, которая сидела с растрёпанными после сна волосами на софе и невменяемо глядела на них. Велиан остался в арке и, прислонясь к колонне, ковырял носом туфли ковёр. Прозерпина открыла было рот, но либо не нашла, что сказать, либо сказала так тихо, что никто не услышал. Господа снова переглянулись.

— А-а, мисс Прозерпина, так приятно снова вас видеть… Вы помните меня?.. — начал было старик, но сбился.

Толстяк был настолько сконфужен, что сливался с багровыми гардинами, к которым ненароком пятился.

Прозерпина непонимающе водила затуманенными глазами по комнате.

Велиан решил попытать свой последний шанс. Он не верил, что она сможет подыграть ему, но чувствовал себя загнанным в угол и не видел другого выхода.

— Милая Рози, Сестра … — он попытался как можно сильнее выделить это слово и говорить немного ниже, чем обычно. — Сестра, это мистер Элдервин, давний друг нашего отца, ты помнишь? А это мистер Синклер из городского управления. Они хотели навестить нас и узнать, всё ли у нас в порядке…

Прозерпина резко повернулась на его голос и уставилась расширенными глазами. Он был уверен, что сейчас всё провалится, но она только продолжала смотреть. Смотреть, но не видеть.

— Да, мисс Прозерпина… — мягко подхватил мистер Элдервин. — Мистер Сильван передал, что вам не здоровиться, и мы хотели убедиться…

— Сильван! — пронзительно воскликнула Прозерпина, не мигая глядя на Велиана.

— Сильван! — повторила она и протянула к нему свои тонкие полупрозрачные руки.

Велиан подошёл и по-отечески приобнял всё ещё сидевшую на софе девушку, прижавшуюся к его ноге. Он услышал тихие, сдавливаемые всхлипы. Поначалу ему показалось, что она разгадала его замысел и умело подыгрывала, но… Она так горела и так отчаянно цеплялась за его пиджак… За пиджак Сильвана.

«Могла ли она действительно…», — на мгновение задумался Велиан, но не позволил тревожным мыслям выбить его из роли.

Господам было совсем неловко, и они, извиняясь, смотрели на него переминаясь с ноги на ногу.

— Джентльмены, простите, сестре сегодня совсем нездоровится. Не будете ли вы так любезны вернуться в столовую, я сейчас к вам присоединюсь.

Господа поспешно ретировались. Только мистер Элдервин задержался в арке и последний раз кинул встревоженный взгляд на Прозерпину. Велиан приободряюще ему улыбнулся, и тот скрылся в глубине столовой.

— Рози! Рози, послушай, — сурово зашипел он, наклоняясь к её мокрому лицу. — Ты должна подняться наверх и не высовываться, пока они не уедут. Ты поняла? Я всё улажу, но ты не должна мне мешать. Понимаешь? Так надо!

Она молчала и блаженно улыбалась, глядя в его лицо, а из её глаз продолжали струиться потоки слёз. Он взял её за плечи и встряхнул, пытаясь привести в себя.

— Рози, прошу тебя! Иди к себе!

Прозерпина, кажется, очнулась и закивала головой. Поднявшись на некрепких ногах, она кинулась в объятья Велиана, сильно прижимаясь к нему, а после резко отстранилась и тихо выбежала в холл, словно призрак. Он постоял несколько секунд, убедившись, что она действительно ушла, и, оправив пиджак, вернулся в столовую.

Господа уже были на своих прежних местах и молча сидели, понурив головы.

— Ох, джентльмены, простите, что вам пришлось наблюдать сестру такой. Уверяю, ей просто требуется отдохнуть. Сейчас ей лучше оставаться дома и избегать любых треволнений.

— Разумеется, разумеется — задёргались щёки толстяка.

— Быть может, прислать к вам врача? — мистер Элдервин участливо смотрел поверх своих очков. — Да-м, я уверен, мистер Эскулер не откажет проделать этот путь, он ведь давнишний друг вашей семьи, как и ваш покорный слуга… Но вы его, конечно, помните.

— Я крайне благодарен за вашу заботу, но думаю, сестре нужен просто покой и забота. Вы же знаете, она всегда была крайне чувствительна, а потрясения последних месяцев не могли не оставить на ней свой след.

Оба мужчины закивали головами, хотя Велиан был уверен, что мистер Элдервин плохо знал Прозерпину и мог судить о ней только по рассказам её немногословного отца, а мистер Синклер не знал её вообще.

— Уверен, скоро она встанет на ноги. А ежели нет, я обязательно приглашу мистера Эскулера, — добавил он.

Велиан понятия не имел, кто это такой, но решил оставить инициативу в своих руках. Ежели этот доктор знает Маквалленов чуть лучше, чем эти двое, то могут возникнуть проблемы. И, по правде сказать, он опасался, что кто-то поймёт, насколько плачевно состояние Прозерпины. Не приведи небо, ещё обвинят в чём-то его. Вообще Велиан давно уяснил, что именно люди являются главным разрушительным фактором всех замыслов, поэтому чем меньше из них в него вовлечено, тем лучше.

— Как скажете, мистер Сильван, как скажете. Конечно-конечно, покой важнее всего… — пробубнил старик. — Но вам, наверное, так тяжело справляться совсем одному, без помощи прислуги. Управляетесь ли вы с хозяйством?

— О, мистер Элдервин, пока мы с сестрой научились обходиться малым. Но, я рассчитывал, что, разрешив все наши юридические неурядицы, смогу полноценно восстановить хозяйство и нанять прислугу…

— Ах да, мистер Сильван, вынужден преподнести вам ещё одну печальную весть… Вы ведь ещё не слышали… Миссис Помон скончалась в начале осени. Да, от тифа. Соболезную… Я знаю, она была для вас практически членом семьи.

Стоило большую часть жизни жить в лишениях и унижениях, чтобы сейчас вот так разом на него обрушилось столько везения. О том, как решить вопрос со старой кухаркой, он, признаться, и не задумывался, а теперь и не придётся. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы вместо рвущейся улыбки поджать губы в полной глубокой скорби мине.

— Безусловно, для нашей семьи это большая утрата… Мне крайне жаль это слышать.

— Ох, вы пережили столько потерь, даже не знаю, как вы держитесь, — сочувственно смотрел мистер Элдервин.

— Человеку даётся ровно столько испытаний, сколько он должен вынести, — ответил Велиан, опуская глаза.

Ничего более противоестественного он ещё не говорил. Но Сильван ответил бы именно так. Он часто прибегал к подобным бессмыслицам в трудные минуты.

Мужчины одобрительно закивали. Старые увальни.

— Да, раз уж мы упомянули ваши дела… — уловив миг тишины, скользко вступил мистер Синклер. — Нам действительно требуется уладить некоторые моменты… Но, боюсь, у меня нет с собой подходящих бумаг…

Он, словно в подтверждение этому, раскрыл и пролистал свою папку, пожимая плечами.

— Видите ли, мы ведь не знали, что вы окажетесь здесь, и ехали, так сказать, с другим посылом… — вкрадчиво продолжал он. — Вам, мистер Макваллен, требуется подписать определённые документы для полного вступления в наследство и… и прочие юридические тонкости. Но мистер Элдервин вам, конечно, поможет. А мне, в свою очередь, необходимо передать в городской совет новые сведение… Ох, ну и удивятся же они там!

Он довольно заулыбался, отчего его лицо стало ещё круглее. Видно, уже представлял, как заворожённо все будут слушать его невероятную историю воскрешения пропавшего господина, вернувшегося только для того, чтобы забрать своё по праву.

— Да, мистер Сильван, думаю, лучше всего будет вам посетить мою контору, вернее, вашу, — оживлённо перехватил Алистер Элдервин, когда вновь переключились на его любимую тему. — Могу с гордостью заявить, что «Весы Фемиды» продолжают работу под моим неустанным руководством. Конечно, без вашего отца всё по-другому, но я сделал всё возможное, чтобы сохранить его дело и передать его вам.

Впалые щёки старика подёрнулись бледно-оранжевым румянцем.

— Также я сохранил все записи о ваших счетах, да, и все документы и сведения о наследстве… Вы ведь перед уходом в армию так и не успели в него вступить, но я сумел убедить совет продлить ваше право… Всё же военные времена. Все пошли на уступки.

Старик зарделся сильнее, гордый своими достижениями. А Велиан очередной раз подумал, какой Сильван был болван.

— Насколько мне известно, — мистер Синклер вновь распахнул свою папку и пробежал маленькими глазками по бумагам, сально улыбаясь, — дела ваши весьма и весьма неплохи.

— Да, мой мальчик, можете не переживать, — сказал мистер Элдервин. — Ваш отец держал всё в строжайшем порядке. Я неоднократно пытался его убедить отойти от дел, нанять больше прислуги и наслаждаться временем с семьёй, что он вполне мог себе позволить, но, вы же его знаете…

— Долг превыше всего, — заключил Велиан.

Мистер Элдервин улыбнулся, глядя на него, как учитель на ученика, усвоившего самый важный урок. Мистер Синклер заёрзал на стуле.

— Раз мы разрешили все вопросы… Не смеем больше задерживать…

Мужчины одновременно поднялись.

— Да, да, конечно, Арчибольд, пора, — согласился мистер Элдервин.

— Господа, благодарю за ваш визит. Я бы хотел уладить все вопросы с наследством как можно скорее. Думаю, вы меня понимаете. Полагаю, будет лучше всего, если я прямо сейчас поеду с вами. И, если после путешествия к нам вы не сильно утомились, мистер Элдервин, то сразу заедем в контору и со всем разберёмся.

— Весьма разумно! — подхватил мистер Синклер, которому, по-видимому, самому хотелось как можно быстрее покончить с волокитой.

— Но как же мисс Прозерпина? Вы же не можете оставить её сейчас одну! — обеспокоенно оборвал мистер Элдервин.

Велиан смешался, не зная, что на это придумать, но неожиданно помог мистер Синклер.

— Ах, да-да, у вас ведь теперь нет повозки… Добираться самому, да ещё пешком по такой влажной земле может быть весьма непросто.

— О, конечно, а я уже и позабыл… — понимающе ответил мистер Элдервин. — Мой мальчик, давайте я пришлю за вами карету. Когда ваша сестра уже оправиться и вы сможете безбоязненно её оставить. Или, даже лучше, берите её с собой, уверен ей будет полезна прогулка!

«Нет, этого не будет», — подумал Велиан, но вслух только сказал:

— Да, разумеется, я предложу ей.

— Тогда, скажем, через четыре недели? Как раз Арчибольд всё уладит с советом, а я подготовлю бумаги. Не переживайте, мальчик мой, всё будет в полном порядке! — довольно сказал старик.

— Через две, — ответил Велиан.

Больше ждать он был не в силах, но меньший срок вызвал бы подозрение.

— Сестра уже идёт на поправку, — добавил он.

— Договорились!

Велиан по-хозяйски проводил джентльменов в холл и помог им одеться. Уже в дверях мистер Элдервин пропустил мистера Синклера вперёд и, задержавшись, аккуратно шепнул Велиану:

— Мальчик мой, у вас же всего хватает? Вы пробыли тут одни всю зиму…

Велиан подозревал, что Сильван бы ни за что не выказал недостатка и не попросил о помощи, смиренно затянув потуже пояс и довольствуясь малым, но Велиан не желал ещё две недели зябнуть и глодать огрызки.

— О, мистер Элдервин, мне так неловко… Наши зимние запасы дров и провианта действительно катастрофически истощали… Я-то привык выживать в лишениях и суровых условиях… Не за себя я переживаю, а за сестру… Ей так непросто…

— Конечно-конечно, не волнуйтесь! Завтра же пришлю к вам посыльного со всем необходимым.

— Благодарю вас, мистер Элдервин.

Старик крепко сжал руку Велиана и похлопал его по плечу. Они вышли на улицу и подошли к ожидавшей повозке. Мистер Синклер уже погрузился в неё и скучающе глядел в окно. Кучер разминал затёкшие в ожидании ноги, но выпрямился, когда подошёл старик, и открыл ему дверь. Мистер Элдервин обернулся на Велиана, ободряюще улыбнувшись, ещё раз пожал его руку и сел. Велиан кивнул мистеру Синклеру, чьи полузакрытые глазки встретились с его взглядом — тот шустро кивнул в ответ.

Велиан, заложив руки за спину, дождался, пока повозка повернёт и исчезнет из виду, после чего простоял так ещё пару минут. Небо начало угрожающе сгущаться и нависать, и он, наконец, возвратился в дом.

Он закрыл за собой дверь и прислонился, нет, упал на неё, переводя тяжёлое дыхание и слушая громкий стук своего сердца, заглушающий любые мысли. Внезапно наступила тишина, тёплая и обволакивающая, и глаза Велиана расширились и засияли остро-золотистым огнём. Неужели, всё закончено…

То, зачем он прибыл, достигнуто. Его план исполнен.

Теперь он владелец всего имущества и хозяин особняка Маквалленов.

Глава 18

Они сидели, как всегда, напротив друг друга за узорным деревянным столом, который теперь казался Велиану немного длиннее, чем был. Он бы мог докоснуться её, если бы вытянул свою руку навстречу её руке, но делал вид, что не замечает этих поползновений, и задумчиво смотрел на висящую на каменной стене картину в резной раме. На вязко-чёрном холсте была запечатлена угрожающая ночная буря, смоль которой разгонял полупрозрачный свет ангела, летящего в самую чащу этой стихии. Велиан нервно повёл плечами — от вида этой картины, которая, в свою очередь, словно в упор смотрела на него в ответ, ему стало неуютно. Странно, раньше он её и не замечал.

Он без слов поднялся и, бросив посуду и остатки еды на столе, направился в гостиную. Она поднялась вместе с ним и, проводив его жалобно-навязчивым взглядом, принялась суетливо убирать со стола. Велиан уселся в большом кресле перед камином, вальяжно закинув ногу на ногу, и развернул свежую газету, которую взял с небольшого кофейного столика. Желтовато-серые страницы звонко похрустывали в его пальцах.

Новый налог на землюЧего ещё ждать от послевоенных реформ

Приговор Веретрана приведён в исполнениеПоследние слова зачинщика войны

Протесты рабочихФабрика Кэлвингтона вынуждена приостановить работу

Генерал Бияр получает повышениеГлавный инициатор операции «Евфорион» назначен начальником Генерального штаба

Велиан с важным видом лениво перелистывал страницы, лишь номинально пробегая глазами по содержимому. Вскоре пришла Прозерпина и молча опустилась на кушетку, всё ещё стоящую посреди гостиной. Она тихо смотрела на него, не издавая ни шороха, ни звука. Он нагнал на себя ещё больше спеси, задерживаясь на каждой колонке подольше и периодически звонко встряхивая начинающую изламываться тонкую бумагу. Каждый раз Прозерпина невольно вздрагивала от резких звуков — он чувствовал это своей спиной, которой был к ней повёрнут, — и его это дьявольски забавило. Велиан перевернул очередную страницу.

Скандальная помолвкаКапитан северного флота объявил о женитьбе на простой швее

Наследник восстаёт из мёртвыхСчитавшийся погибшим на войне наследник известного юриста Ю.А. Макваллена возвращается

Велиан, с трудом сохраняя сосредоточенную беспристрастность, захлопнул газету, свернул её трубкой и сжал в своём побелевшем кулаке. Распутывая ноги, он встал и бодрым шагом двинулся в холл. Прозерпине, которая было тоже хотела пойти с ним, он через спину рявкнул «Останься!». Она, опешив, опустилась обратно на софу, продолжая сохранять безропотное молчание.

Велиан взбежал по лестнице и, громко захлопнув дверь, заперся в спальне Сильвана. Он снова развернул газету непослушными пальцами и принялся жадно вчитываться в заметку.

«Несколько дней назад стало известно о возвращении Сильвана Макваллена, единственного наследника видного юридического и общественного деятеля Юлиуса Макваллена. До сих пор С. Макваллен считался погибшим в ходе операции «Евфорион», однако эта информация была опровергнута достоверными источниками.

Комментарий нашей газете дал м-р А. Синклер из городского управления, который лично виделся с Маквалленом:

"Я действительно встретился с мистером Маквалленом и был просто потрясён. Все в совете были уверены в его героической кончине. Однако, как оказалось, до нас дошли ложные сведения. Не могу не отметить, что данные обстоятельства складываются весьма благоприятно для их семьи, имущество которой, за неимением иных наследников мужского пола, должно было целиком и полностью перейти городскому совету."

Отец вернувшегося Макваллена, ныне удостоенного ордена за боевые заслуги, был широко известным юристом и адвокатом, который вёл и выиграл такие громкие дела, как "Налогоплательщики против мэра", "Отец убитой невесты", "Рабочие против ван Гаффнера" и другие знаковые разбирательства.

Несмотря на то, что м-р Ю. Макваллен также являлся действующим членом городского совета, его семья всегда жила обособлено и мало участвовала в светской жизни города. Немногие из жителей могут похвастаться с знакомством с этой семьёй.

Юлиус Макваллен умер в позапрошлом январе, вскоре после начала войны, от сердечного приступа в возрасте 53 лет, завещав всё своему состояние единственному сыну, старшему ребёнку в семье.

Помимо С. Макваллена, которому на днях исполнилось 24 года, у Маквалленов также было две дочери, младшая из которых (7) трагически погибла вместе с матерью (42) летом в ходе катастрофического оползня, известного как самый крупный за последние 150 лет.

Единственная оставшаяся в живых родственница — старшая дочь Маквалленов, 22 лет от роду, ныне пребывает вместе со своим братом в их семейном особняке на севере долины.

Макваллен должен перенять управление над юридическим домом «Фемида», а его состояние оценивается в…».

Велиан таращился на напечатанные буквы, хватая ртом воздух и пытаясь прогнать его через пересохшее горло. Беспокойство суетливо бегало по артериям.

Это никак не входило в его планы. Ведь подобная огласка могла привлечь ненужное, слишком пристальное внимание к его скользкому положению. Что, если какие-нибудь дальние знакомые Маквалленов решат их навестить? Или пронюхают университетские приятели Сильвана?

Нет, нет, это всё лишние переживания. Чёрными буквами написано, что из городских Маквалленов почти никто не знал. К тому же, газета местная, а Сильван учился далеко в столице. Да и остался ли ещё кто среди его дружков живой, если они такие же отчаянные глупцы, как и он сам...

В конце концов, чуть больше, чем через неделю, всё будет бесповоротно завершено.

Велиан попытался успокоиться.

«Чёртов толстяк».

И всё же ненароком ему польстило подобное внимание и упоминание своей персоны в газете. То есть… Да, не совсем его-его. А его-Сильвана. Нужно к этому привыкать. И он привыкнет. Что может быть проще, чем надеть на себя роль благородного счастливца-наследника немаленького состояния, пусть даже ты уже никогда и не сможешь её снять. Этот пёстрый плащ куда красивее и удобнее скрытых под ним протёртых обносок, которые он больше не хотел на себе видеть. О, он заслуживает его как никто другой. Куда больше того, кто не сумел это оценить, кто смог всё бросить на произвол ради глупых героических устремлений. В реальном мире нет героев и злодеев. Есть только выжившие и есть смирившиеся. И, пожалуй, ещё несправедливо освобождённые от необходимости бороться.

«Даже будучи среди последних, этот остолоп всё равно умудрился сгинуть, самолично избрав путь выживания».

Велиан ещё раз взглянул на газету, повисшую в его руках, как только что выстиранное бельё на верёвке.

«Я так не сглуплю».

Он достал из ящика стола спички и зажёг стоящую у окна свечу. Отделил лист со злополучной статьёй и смял в комок, бросив остальную часть газеты на кровать. Поджёг. Быстро чернеющая бумага жалобно попискивала в его руке. Только когда пальцам стало невыносимо горячо, бросил клочок догорать в пустой камин. Удостоверился, что ничего не осталось. Отпёр дверь и вернулся к ничего не подозревающей Прозерпине.

***

Запыхавшийся юноша забежал в небольшой прямоугольный кабинет, обшитый кофейно-строгими деревянными панелями. Грудь под тонким шерстяным пальто бурно вздымалась, лёгкие жгло, словно в них насыпали углей, но юноша старался сдерживать дыхание, чтобы не издавать громких звуков. В разных концах кабинета, в который он ввалился, стояло два небольших рабочих стола. Один был заставлен кипами бумаг, а второй пустовал. Напротив него, над всем кабинетом нависала тяжёлая дверь, такая же строгая, как остальное убранство. На двери висела золочёная табличка «господин Т. К. Немесин». Сквозь плотные шторы с трудом пробивался пыльно-серый свет. Пахло пергаментом и унынием. Было тихо и пусто.

Оправившись, юноша медленно прикрыл за собой входную дверь, на цыпочках подошёл к строгой двери в противоположном конце комнаты и прислушался, приложив к ней ухо. Никто не выдал своего присутствия. Похоже, господин Немесин ещё не пришёл. Странно, ведь старик никогда не опаздывал и того же требовал от своих подчинённых. Но, пожалуй, так лучше — не придётся слушать очередной выговор от старика.

Юноша вздохнул с облегчением и направился к стоящему ближе к окну столу, заваленному папками и стопками, и, удручённо осмотрев его, тяжело плюхнулся на стул. Вместо того, чтобы приступить к работе, он несколько минут осторожно поглядывал в окно, то и дело нервно укрываясь за шторой. Наконец, не обнаружив на шумной улице ничего примечательного, он поплотнее занавесил шторы и вернулся к стопкам, совершенно не представляя, с чего начать. Потому начал со злостного созерцания второго, совершенно пустого стола.

Второй стол принадлежал мягкотелому сопливому парню на пару лет старше его, который всё время громко отсмаркивался в огромный кружевной платок, вечно торчащий из карманов его брюк. На прошлой неделе этот парень покинул столицу вместе со своей семьей и укатил к каким-то родственникам на юг. Бежал от войны. Вся его работа перевалилась на юношу, который и так не слишком успешно справлялся со всеми порученными ему заданиями. Он никак не мог понять, почему даже после прочтения нескольких подержанных учебных книжек по закону и праву обязанности практиканта-ассистента в крохотной конторке юридической консультации господина Немесина давались ему с таким трудом.

Господин Немесин был меленьким тощим старичком с редкими седыми волосами, юркими тёмными глазами и противным писклявым голосом. К юноше, как к потомку благородного рода, он относился с условно-вынужденным почтением, но при том не чурался ни выговоров, ни переработок. Юноша понимал, что не справляется, но неизменно злился и ненавидел. И всё же терпел уже почти два месяца.

Снова отвлёкшись на свои экзистенциальные размышления, юноша откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, и начал проигрывать в голове, как и почему оказался здесь.

Первое, что он вспомнил, был тёплый летний вечер. Распахнутые окна. Запах жасмина. Большая гостиная комната с приторно-жёлтыми стенами в белой лепнине и с пухлыми розовыми диванами, стоящими прямо посередине. Две напыщенные напудренные гусыни, раскинувшиеся на них и похлёбывающие чай. И он, притаившийся за дверью.

— Агриппа, но сколько же это будет продолжаться? Уже пять лет прошло. Никто из нас, право же, не осуждает твоё маленькое развлечение, и это уже давно не сплетня. Но Аугусто сказал мне, что застал его в карточном доме в прошлый четверг и что…

— Ах, Кристина, не упоминай при мне Аугусто! — наигранно драматично перебила её собеседница, энергично обмахивающаяся веером из павлиньих перьев, который был почти таким же огромным, как и её помпезная причёска. — Я всё ещё не простила его за то, что он, ни словом не обмолвившись, укатил в свои путешествия и привёз себе оттуда эту никудышную замухрышку-жену. А ведь батюшка даже имел с ним личный разговор три зимы назад. Помнишь, после того чудного бала-маскарада у Дюреров? Мне всегда так нравились их приёмы! Между прочим, платье, в котором тогда была…

Дальше шла длинная тирада про рюши, юбки, шляпки, цветы, шали, платки, сумки и портных, которые будут в моде в этом сезоне. Маленькая и мягкая дама средних лет в лёгком летнем платье цвета чайной розы — Кристина Ланслайт — успевала только поддакивать, встревая между несуществующими перерывами в монологе хозяйки. Юноша уже собирался покинуть свой шпионский пост, когда услыхал:

— Но ты права… Признаться, мне моя игрушка уже порядком надоела. Мальчишка же совсем отбился от рук! Я ведь забрала его с улицы, приютила, одевала, кормила, а в обмен лишь просила разбавлять мои одинокие дни. И что я получаю? Подлец ни одной юбки не упускает и совершенно мной пренебрегает. Считает, что я не замечаю. И никакой благодарности!

Её собеседница затараторила что-то в ответ, соглашаясь с ней.

— И ты представляешь, что недавно этот юнец заявил? Устроить, говорит мне, его в центральную канцелярию к моему отцу! Ха!

Миссис Ланслайт воскликнула от удивления.

— Как он вообще мог себе это представить? И какой от этого прок мне? — продолжала кудахтать мисс Агриппа Квиллинг, расправляя складки своего неуместно громоздкого нарядного платья, облепленного белыми розами, как свадебный торт. — Да и вообще… Со всеми этими беспокойствами в стране батюшка предложил мне покинуть континент и уехать к Антонию. Я же уже говорила, что семья его новой жены владеет там половиной всех ферм и угодий? Да, у них своя фабрика по производству птицы. Батюшка считает, там мне будет хорошо и уж куда безопасней, чем оставаться здесь… В последнее время у меня ужасно болит голова! И не говорю про то, что сплю совсем скверно. Так что я и впрямь подумываю над его предложением. А уж никакие балласты я с собой не повезу, ты ведь понимаешь! Между прочим, Кристина, я тут узнала, что…

Мисс Квиллинг понизила голос, очевидно собираясь выложить подруге какую-то государственную тайну, которую в строжайшей секретности узнала от отца, и юноша перестал её слышать. Он, сжав зубы, незаметно удалился.

Покинуть её оказалось куда сложнее, чем прежнее обиталище юноши. Не потому, что ей было до этого какое-то дело, но уходить из богатой квартиры с пирожными в четыре и большой, хоть и безвкусно обставленной, гостиной было тяжелее, чем с затхлого чердака, который и домом-то назвать нельзя. К тому же, юношу постоянно задерживали навязчивые идеи, а не попытаться ли умыкнуть что-то ещё, пока мисс Квиллинг уже вторую неделю размеренно пакует свои вещи, не обращая на него никакое внимание.

И всё же хорошо, что юноша, не будь дураком, давно уже начал заботиться о своём благосостоянии, о котором его попечительница ничего не подозревала. Откладывал кое-какие деньги, которые она ему выделяла то на подарки ей же от него, то на свежий костюм, то на занятия; несколько раз крупно выигрывал в карты, хотя и проигрываться случалось; ну и, чего греха таить, присваивал некоторые ценные вещички, часть из которых сдавал в ломбард, а часть надёжно припрятал.

Дождавшись, пока мисс Квиллинг уедет на очередной приём к очередной подруге и сославшись на плохое самочувствие, тихо перевёз все свои скромно нажитые богатства и даже чуточку больше в снятую комнатушку, располагавшуюся прямо над пабом, в одном не самом престижном, но довольно оживлённом районе столицы.

Вот когда, опьянённый свободой и собственными деньгами, он по-настоящему начал жить. Как приятно было дышать табаком, крепким вином и ночным воздухом, не оглядываясь ни на что и ни на кого. В конце концов, теперь он мог себе это позволить. Ходить до утра по барам и флиртовать с танцовщицами. Ему был просто необходим отдых. И почему, почему он не ушёл раньше? Да, еда была куда жиже и преснее в низкосортных забегаловках, в которых приходилось обедать, но эти огни, этот шум… Он уже практически позабыл, что его держало в том заносчивом вычурном обществе.

Забвение захватило его почти на полгода, пока вместе с первыми зимними морозами его не ударило осознание, что деньги, даже большие, имеют свойство заканчиваться. А значит пора покончить с развлечениями и транжирством. На время.

К счастью, на этот случай уже был весьма элегантный план. Разумеется, женитьба. Что ж, он уже, считай, был женат на одной даме, и вполне знает, как с этим обходиться. Конечно, было бы неплохо найти кого-то помоложе и привлекательнее.

Юноша знал, что женщины готовы дать ему всё, стоит лишь достаточно вежливо попросить. Но его не интересовали все эти актриски и официантки, с которыми он водился в последнее время. Нет, тут нужна рыба других вод. И у него уже были намётки тех, кого он мог бы поймать. О, те благородные дамы и девицы, которые с таким интересом, завистью и вожделением наблюдали его с мисс Квиллинг на многочисленных приёмах и концертах. Как они устали от чопорных стариков и круглых банкиров! Для них он был чем-то диковинным, чуждым их фарфоровому миру, а потому желанным. И каждой он старался уделить внимание, кому-то меньше, а кому-то…

По невразумительным для курчавой головы юноши причинам план, скрипя по швам, расходился. Несколько раз тщетно он пытался увидеться или хоть словом обмолвиться с его бывшими пассиями, которые, словно по щелчку, совершенно вычеркнули его из своего существования и отказывались иметь какое-либо с ним дело и даже заговорить.

Даже распущенная Лисси с её закрученными у лица локонами и декольте, поначалу было задержавшаяся с ним во время своего утреннего моциона, поспешно распрощалась, завидев на другой улице кого-то из знакомых.

«Напыщенные гусыни. Все они».

Они не стоят его внимания. Он достоин большего, нежели вечное пресмыкание у их юбок.

Да, он мог бы продолжать свои попытки, пробуя отыскать себе достопочтенную состоятельную вдовушку, но тогда его остудил очередной удар.

Началась война.

Крики и топот маршей сливались с завыванием январской вьюги. По городу ходили военные, шныряя по барам и злачным местам и вылавливая оттуда неприкаянных безродных молодчиков, вроде него самого, и отправляли в строй. Продолжать жить как прежде было небезопасно. Уезжать тоже — все выезды и границы усиленно охранялись. Да и куда ему было податься? Денег почти не осталось. А в его планы совершенно не входило отправляться на фронт и воевать за этих толстяков, сидящих в своих безвкусно обставленных гостиных и похлёбывающих кофе с пирожными.

Он приберёг эту вещь на случай, если удастся начать всё сначала, удастся стать кем-то другим, удастся получить идущие с этой вещицей привилегии. Да на любой случай. У него была возможность её присвоить, и он не преминул ей воспользоваться.

Заперевшись в своей маленькой комнатушке над пабом, юноша отогнул незакреплённую половицу и выудил оттуда увесистую книжку в благородно-зелёной коже с золотой окантовкой. На обложке были выбиты буквы: «Родовая книга Дюреров».

Месяц назад он познакомился за картами с одним проходимцем, который сможет без лишний вопросов её подправить. И достать фальшивый диплом. Это тоже понадобится.

Юноше пришлось продать последние из остававшихся у него ценных вещичек, а также пару костюмов.

И вот, спустя почти два месяца, он сидел в небольшом кабинете со строгими деревянными панелями, защищённый своим новым именем и положением, но всё же не утративший страха быть пойманным. Юноша снова отогнул висевшую рядом портьеру и поозирался. Всё казалось тихо. Тогда он очередной раз попытался вернуться к распростёртым перед ним документам и отчётам, требующих его внимания. Ну почему всё было так невыносимо сложно и непонятно?

Ведь с этими делами на удивление резво справлялся его сопливый коллега, то и дело недоуменно поглядывающий на продолжающего битый час корпеть над отчётом юношу. Ведь он был совсем не глуп и даже слегка образован. Ведь он верил, что не хуже всех этих выводков из благородных семей, окончивших эти закостенелые академии.

За что он мог бы искренне быть благодарным мисс Квиллинг — но не был — так это за то, что в первые пару лет его нахлебничества наняла ему личного учителя, который посещал его два раза в неделю. История, поэзия, основы точных наук… Разумеется, она это делала не ради его блага — хоть может где-то глубоко в душе в ней и взыграло благородное бескорыстие — но больше дабы ей самой с ним было веселее. А ещё чтобы можно было без стеснения таскать его на приёмы и балы, хвастаясь им словно ручной обезьянкой. О! Худенький юнец, только вчера шастающий по улицам, стоит в подогнанном камзоле и читает её любимые стихи. Все были просто в восторге. Немного повзрослев, всё же, уроки стали ему наскучивать, и он убедил мисс Квиллинг заменить их более увеселительными занятиями. Уговаривать её не пришлось, ведь постоянная неискоренимая скука одинокой старой девы была её главной трагедией.

Юноша был уверен, что знает достаточно, а его незаурядный ум способен справиться с любыми задачами, но отчего-то трудности продолжали расти, ошибки накапливаться, и вот он уже видел жиденькие глазки господина Немесина, с укором и подозрением глядящие на него, выпускника государственной юридической академии имени Дикеса и выходца из благородного и древнего дома Дюреров.

Будь его воля, он бы не занимался этими бесполезными бумажками и не терпел бы этих писклявых придирок, но у него совсем не было денег, а ещё требовалась защита статусом государственного служащего городской конторы юридической консультации под управлением господина Немесина…

Размышления о тяжбах несправедливой судьбы, постигшей юношу, были прерваны широко распахнувшейся дверь, которая, громко ударившись о стену, отскочила и снова захлопнулась, впуская в кабинет низкого щуплого мужчину в длинной, почти до пола, шинели с меховым воротником и гротескно высокой для его роста шляпой. Маленькие чёрные глазки сразу пробежали по кабинету и вперились в расслабленно висевшего на стуле юношу, который шустро выпрямился. Красное с мартовских холодов лицо исказилось в уродливой гримасе.

— Ты! Жалкий мальчишка! — запищал господин Немесин.

Глаза юноши округлились от удивления. Ещё никто и ни разу, узнав его новое имя и положение, не осмелился так к нему обращаться.

— Так я и знал, что что-то с тобой нечисто! Думал удастся обмануть меня?

Втискиваясь между паникой и страхом, в голове юноши промелькнуло «Мне уже удалось вас обмануть», но он лишь поднялся на ноги, продолжая делать недоуменный вид и со всей возможной вежливостью попытался сказать:

— Господин Немесин, я, право, не понимаю о чём…

— Молчать! — совсем как свинья, визжал старик. — Я давно-о подозревал. Давно следил.

Он тряс своим едва выглядывающим из длинного рукава маленьким, словно у ребёнка, пальцем. Юноша снова попытался отпарировать неясный ему выпад, но мистер Немесин упреждающе его перебил.

— И все мои подозрения подтвердились! Не получится водить меня за нос! Не выйдет! — переходя на совсем нечеловеческие частоты, продолжал он. — О! Глупый, грязный мальчишка! Вчера я виделся в клубе с Альфредом, поверенным недавно почившего мистера Дюрера, и, представляешь, оказывается у него никогда не было никакого двоюродного племянника! А если и был, то крайне странно, что того не было ни на похоронах, ни в завещании покойного!

Старик упивался ужасом и злостью, сковавшими юношу.

— Я, разумеется, попросил его проверить достоверность сего факта, на что он мне с прискорбием ответил, что несколько месяцев назад родовая книга Дюреров была утеряна, а, вероятнее всего, украдена кем-то из слуг охваченного болезнью Дюрера!

Мысли юноши метались в бешеном вихре, пытаясь сложить хоть сколько бы то ни было сносное оправдание. Тщетно.

— А сегодня утром я заезжал в академию Дикеса, к моему давнему приятелю директору Адису. И, кто бы мог подумать, никто из Дюреров у них никогда не учился! Льюис был крайне удивлён: «Тарбен, тебе разве не известно, что у Дюреров своя империя галерей и аукционов, и они все поголовно в этом бизнесе?» — сказал он мне. «Конечно, известно, Льюис, именно это меня и смутило», — ответил ему я.

«Глупый мерзкий старик. Он бы ни в жизни сам не догадался. А сейчас брызжет слюной и распинается, как он сам раскрыл мой замысел», — желваки побледневшего озлобленного юноши напряжённо заходили.

— Так что теперь всё кончено! Я раскусил всю эту мошенническую сеть! Уверен, опоздай я на день другой, и нашёл бы пустые кабинеты и сейфы. Ты наверняка сразу задумал обнести здесь всё, а потом шантажировать.

«Он ничего не понял. Он ничего не понимает!»

— И ты понесёшь заслуженное наказание, тебе не отвертеться, ох, не отвертеться!

Глаза юноши пылали неприкрытой ненавистью, а руки сами сжались в кулаки, белея костяшками.

— Да-а! Я мог бы сдать тебя прямо в полицию, — успокоившись и вернувшись в более слышимый тембр, начал самодовольно ухмыляться господин Немесин. — Мог бы, ещё как! Но Альфред правильно сказал, сейчас нашей стране нужны любые руки, способные держать оружие. Так что это моя тебе милость. Дай бог, коли вернёшься, это отучит тебя юлить и жульничать!

Свинья в не по размеру длинной шинели продолжала злорадно ухмыляться, потирая свои по-детски маленькие ручки, а в кабинет уже ввалились двое высоченных молодцов в военной форме. Душа юноши дёрнулась в обречённом страхе.

***

На следующий после рокового приезда гостей день Прозерпине самым чудесным образом стало лучше. Послевкусие болезненной слабости ещё сохранялось в её худых неловких конечностях, но она вставала, ела и вообще делала всё, чтобы нормально существовать. И всегда быть с Велианом. Всегда.

Сначала он хотел ей всё рассказать. Но потом ненароком вспомнил, как отчаянно она цеплялась за него, думая, что он Сильван, как жалобны были её стоны, как пустынны глаза… И ему стало скрипуче неуютно. Для неё это может и было далёким бредовым сном, но не для него. И он не знал, боялся того, как она может себя повести, расскажи он ей всё, что сделал и чего от неё хочет. Уж лучше дождаться, когда будут улажены все бумажные вопросы и он станет полноправным… Сильваном Маквалленом.

Внутреннему голосу было сложно с этим смириться. Вот так раз, и ты больше не ты, а некто другой. Одно дело представлять это в своей голове, и совсем другое — больше никогда не слышать своё имя. Но это была его жертва. Жертва, которую он, не задумываясь, принёс. По-другому было никак. По-другому всё это попросту бы пропало. По-другому он бы снова опустился на самое дно.

А потому Велиан показал Прозерпине лишь обёртку всего произошедшего. Уклончиво он рассказал, что давеча прибыл мистер Элдервин, обеспокоенный долгим уединением Прозерпины и вопросами наследства её отца. При этом глаза Прозерпины помутились смятением и ужасом, чего Велиан и добивался, а потому продолжил, лишь выждав драматическую паузу:

— О, милая, не переживай. Мы с мистером Элдервином побеседовали и пришли к единому мнению, как разрешить нашу, вернее, Вашу маленькую проблемку. Всё будет улажено в ближайшее время.

Прозерпина хотела было что-то сказать, но он перебил её, добавив:

— В конце концов, это именно то, чего хотел Сильван.

Она не задала не единого вопроса, лишь покорно склоняя голову в безропотной благодарности.

В этот же день, как и было обещано, прибыл посыльный с припасами от мистера Элдервина, который, видимо, решил наверстать за все прошлые ошибки и месяцы пренебрежения и возвыситься в глазах юного господина. Разгружать повозку им пришлось вдвоём с юнцом-посыльным в несколько заходов: сыр и свежая птица, фрукты, овощи, несколько бутылок выдержанного вина, крупные связки дров и какие-то лекарственные пузырьки — «от простуды», «от нервов», «от болей». Велиан, задвигая ящики в кладовку, пихнул склянки себе в карман, а после положил на дно своего старенького саквояжа, который все эти месяцы пылился в шкафу гостевой комнаты. Мало ли, пригодится.

Теперь, избавленный от лишений, он всё больше и больше ощущал себя хозяином и господином, наслаждаясь — пусть пока и самолично приготовленными — пирами и, не таясь упиваясь благородно-терпким вином. Поначалу воскресшая Прозерпина, на новых припасах быстро набиравшая вес и цвет, смотрела на него с недоумением и беспокойством и то и дело, невзначай, пыталась воззвать к их прежним разговорам, забавам, мгновениям. Он обрывал все попытки. Больше не было необходимости притворяться и искать её расположения. Теперь он был господин. И она больше не пыталась. Но, окружённая наледью безмолвия, оставалась с ним. Что-то в ней изменилось.

Да, возможно, когда-то она мерещилась ему светом. Поначалу потусторонним, но всё более и более небесным. Ему было легко и ярко от её присутствия. Он видел, как она оживляет дом, погружённый в забвенный сон. Как оживляет его самого, оживляет что-то давно, давно позабытое на дне его души. Да, когда-то так было. Но теперь в прошлом. И должно оставаться в прошлом. Ну почему она не желает это понять?

Теперь она была его тенью. Шла за ним всюду, тихо и безмолвно следуя по пятам. Даже если он её не видел, то знал, что она за ним. Даже если её не было рядом, он знал, что вскоре она появится. И тень лишь дополняла тьму, ту тьму, что, будучи так долго заперта внутри, вновь рвалась заполнить собой всё вокруг и отвоевать свои законные вожжи. Ту тьму, которую он в закромах своей души принёс в этот дом и которая уже как плесень начала по нему разрастаться. И дом не мог не подчиниться своему новому хозяину. Но разве же это так плохо? Этому месту определённо нужны новые краски.

Теперь он считал дни до скончания отведённых ему мук ожидания. Всего две недели, и всё здесь будет принадлежать ему. Всего две недели, и Велиан Дюрер умрёт, так никогда и не существовав. Всего две недели и… и он всё выложит Прозерпине. Он скажет, что это было необходимо. Скажет, что другого пути не было. Скажет, что именно об этом просил его Сильван и слёзно перед смертью зарекал не дать пасть его семье, пусть даже ценой подобного обмана. Она поймёт. Ей придётся понять. А если же нет… Всё уже будет и так решено. И ежели она осмелится пойти против него, что ж… Люди поймут его, верного и доброго брата, который, тщетно пытаясь защитить свою обезумевшую от всего пережитого горя сестру, передаст её в заведение, где о ней позаботятся. Лучше бы ей всё-таки понять…

Теперь он Сильван Макваллен, и у него не может быть никакой связи с его сестрой. Никогда и не должно было быть, но что-то… Да, изначально всё пошло не так, но теперь вернулось в нужную колею. А значит сами небеса ему благоволят.

Велиан обернулся в своём кресле, кидая осторожный взгляд на Прозерпину, тут же его поймавшую, как и каждое его движение. На мгновение ему показалось, что он позволил мысли просочиться сквозь плотную маску своего лица и, испугавшись, что она тут же её считает, быстро воздвиг непроницаемый заслон. Её глаза воспылали, и, обжигаясь об их треволнение, он быстро отвернулся. Он уже почти что придумал очередную причину уединиться, но она, неслышно подбежав к нему, села у его ног на колени, протягивая к нему свои озёрно-синие очи. Казалось, в ней что-то боролось, и, видимо, одержавшая верх сторона разорвала личину покорного молчания и бурным потоком хлынула наружу.

— О, Велиан! О, мой возлюбленный!

Он приложил усилия, чтобы не скривиться и сохранить непроглядную пелену своих глаз, и отвернулся от неё.

— Прошу, посмотрите же на меня! — взмолилась она. — Поговорите со мной! Я не понимаю… Неужели я сделала что-то не так? Почему вы стали так отстранённо холодны? Я вас знаю, но не узнаю!

Велиан через силу снова посмотрел на неё. Какой-то ничтожно малой части его души было жаль её. Другая злорадствовала потому, что заставила её мучаться так же, как она мучает его. Третья же… третья испытывала холодное презрение, сводящее скулы жёсткими тяжами.

Прозерпина долго и тщетно всматривалась в его опустевшее лицо. Муки боли прорезали её белый лоб.

— Ах! Я смотрю в ваши нежно-злые глаза, но вижу в них только себя, словно в зеркале, — хрипло сказала она. — Я отражаюсь от них, но никак не проникаю внутрь. Вы словно больше не видите меня вовсе! И не хотите показать, что внутри… Отчего же? Отчего, ответьте!

Она, словно кошка, заскребла своими цепкими пальцами по его ногам, будто пытаясь поймать его, удержать. Но Велиан, сбросив её с себя, поднялся и посмотрел сверху вниз.

— Ты бьёшься и капризничаешь, как маленькая девчонка. Я не виноват, что ты отказываешься взрослеть.

И уверенно направился к арке, но она обогнала его и загородила своей маленькой фигурой проход. В её глазах продолжала тлеть надежда.

— Тогда скажите мне, что я должна сделать! Какой мне надо быть, чтобы вы снова были со мной?! Чтобы всё было как прежде.

— Прежде тебе нужно научиться жить будущим, а не прошлым. Боюсь, я не в силах помочь.

Он обогнул её и вышел в холл. Она бросилась за ним и снова преградила ему путь. Его это уже стало порядком раздражать.

— Но ведь вы сами говорили, что мы теперь всегда будем друг у друга! Что сама судьба связала нас, что мы…

— Ах, неужели? И впрямь так и говорил?

Велиан начал её откровенно дразнить.

— Милая моя Рози, — издевательски воскликнул он, — с пелёнок ты привыкла, не зная горя, бегать за феями в саду и кушать с фарфоровых блюдечек. Ты привыкла, что все должны тебя любить и лелеять. Ты привыкла, что жизнь всегда будет благосклонна к тебе. Мимо твоей маленькой светлой головки даже не пробегала мысль о том, что блага конечны, что другим приходится бороться за выживание и что подобная судьба может коснуться тебя. Но всё изменилось. Всё, кроме твоей наивности. Но я, в отличие от тебя, познал лишения слишком близко. И если бы ты действительно понимала и любила меня, ты бы всё осознала. И пока этого не произошло, мне нечего тебе сказать.

Она стояла, ошеломлённая, опустив протянутые к нему в мольбе руки. Эта мольба разбилась вдребезги о ледяную стену его взгляда. Она несколько раз открывала и закрывала рот, пока наконец не выдавила:

— Нет, это невыносимо. Я не верю, что это говорите Вы! Это всё злое наваждение.

И выбежала через заднюю дверь в сад, умывая измождённое лицо бурными слезами.

Велиан остался стоять в холле. Дверь громко захлопнулась за его спиной. Он нехотя вздрогнул и обернулся. Стало неуютно и холодно. Он чувствовал, что какая бы доселе не была между ними невидимая связь, плетения её расплелись, а сила обессилела, оставляя после себя лишь тонкую, едва ощутимую золотистую ниточку. Его взгляд упал на висевшее на длинном медном крючке мышино-серое пальто. Что-то показалось ему в нём знакомым, но он так и вспомнил, что.

Надев на себя убаюкивающее безразличие, он ушёл наверх собирать свои разрозненные по разным комнатам вещи. Последняя, едва теплящаяся золотистая ниточка оборвалась.

Прозерпина стояла у обрыва, обхватив трясущиеся плечи и вздрагивая от холода в своём бледно-голубом платье из тонкого шифона. Жестокий весенний ветер уже иссушил острые как иглы солёные слезы, оставившие жгучие шрамы на её опухших веках и розовых щеках. Длинные волосы как солнечная паутина разметались в разные стороны и ярко вспыхивали на фоне свинцового неба. А она всё стояла. Стояла. Стояла…

Проглотив удушающий приступ боли, Прозерпина опустила плечи и положила руки на непривычно округлый живот. Она больше не дрожала, замерев и уставившись в густоту тумана. Её глаза распалялись. И, хотя Велиан не мог этого увидеть, теперь они горели каким-то иным, пугающе-алым огнём.

Глава 19

Ослеплённый собственной задумчивостью Велиан, шагая из столовой в гостиную, споткнулся о стоящую посреди комнаты софу и громко выругался. Та лишь жалобно пискнула ему в ответ.

«Нет, это мне уже надоело».

Велиан, небрежно скрипя короткими деревянными ножками софы по ковру, задвинул её в самый дальний тёмный уголок, где она раньше и пылилась. И туда же нагромоздил небольшой столик, на котором грустно сидел пыльный граммофон.

«Так-то лучше».

Когда он вернулся к стоящим перед камином двум высоким креслам, недовольство вновь скривило его прекрасное лицо. Они стояли так близко, любовно любуясь друг другом и касаясь обитыми локтями.

«Не дело».

Велиан отодвинул одно из кресел подальше и повернул, чтобы оно больше не глядело на второе, тупо уставившись на раскинутый во всю стену книжный шкаф. Своё кресло тоже развернул так, чтобы оно бесчувственно взирало на пустоту камина.

«Вот теперь хорошо».

И, абсолютно довольный собой, вальяжно плюхнулся в одинокое кресло, теперь ставшее практически центральным экспонатом в комнате. Он взял с журнального столика свой журнал и принялся лениво листать его, то и дело делая на полях пометки.

Теперь он не страшился, что Прозерпина найдёт его и прочтёт. Теперь она не посмеет, укрощённая его железным взглядом. А даже если посмеет… Что ж, ему уже было всё равно. Не нужно будет ничего самому объяснять. А если потребуется, запрёт девчонку где-нибудь, пока не разрешит все формальные вопросы по истечении назначенного срока ожидания. Бесконечного, изнурительного ожидания. Ожидания, в котором он окончательно сбросил ненужные отныне маски нежности и вежливости, являя ей своё истинное безразличие. Они больше не разговаривали.

После их последней беседы, собрав все свои преумноженные за время пребывания в доме пожитки, Велиан перебрался обратно в гостевую спальню. Поначалу он планировал снова остановиться в спальне Сильвана, но отчего-то теперь ему было там особенно неуютно, будто кто-то всё время смотрит на него большими скорбными глазами. Да, в гостевой, обезображенной пепельным бедствием с камином, так и не было убрано, но ведь ему нужно было переждать всего-то ничего. А потом он сможет всё обустроить, как ему угодно. Не оглядываясь ни на кого, не отягощённый ничьим присутствием. От «сестрицы» он планировал избавиться тем или иным способом в первые же дни своей новой жизни.

В это время, закончив убираться после плотного обеда, в гостиную зашла Прозерпина и растерянно оглядело обновленный интерьер. Велиан повернулся к ней лишь на мгновение и, злорадно ухмыльнувшись её растерянности, снова вернулся к журналу. Она, сделавшись ещё меньше, чем была прежде, смиренно взяла какой-то первый попавшийся ей под руку том с полки и села в дальнем углу на софу. Тень укрыла её своим поношенным плащом.

Велиан от скуки уже некоторое время калякал в углу тетради кривые рисунки, когда её голос раздался совсем рядом. Он не слышал, как она поднялась и подошла, а потому невольно вздрогнул.

— Может быть, желаете чаю?

Он, не поднимая головы, кивнул, и она так же бесшумно удалилась.

Спустя какое-то время — может быть через полчаса — она вернулась с подносом в руках и немного неуклюже поставила его на кофейный столик. Чашки звонко топнули позолоченными ножками о белые блюдца. Прозерпины не было значительно дольше, чем обычно требовалась для подобной процедуры, но Велиану это было безразлично. Видимо, утирала на кухне слёзы. Он не хотел сейчас смотреть ей в глаза, чтобы убедиться в этом.

Прозерпина безропотно налила полную чашку чая, проливая часть на поднос и сконфуженно промокая образовавшиеся лужицы салфеткой, и подала Велиану. Её рука легонько вздрагивала, словно тонкая белая простыня, колыхающаяся на летнем ветру, когда он забирал чашку. Она удалилась в свой угол, а он продолжил безмятежно похлёбыть горячий бодряще-горьковатый чай, не уставая восторгаться их столь поменявшимся ролям.

Вечер ворвался неожиданно. Вероятно, Велиан задремал в кресле. У него на коленях по-прежнему валялся замызганный журнал, а рядом на столике стояла пустая чашка из-под чая. Велиан попытался сбросить дрёму, но ему это не удалось. Глаза не хотели распахиваться, тело подчиняться, а разум отказывался соображать.

Он неуклюже поднялся, роняя журнал на пол. У него кружилась голова и плыло перед глазами. Вечерний сумрак сливался с кровью гостиной в пугающую тенями и образами бурую кашу. Нетвёрдо переставляя ватные ноги, он попытался дойти до арки, но не смог ухватить равновесие и начал падать.

Всё замедлилось — время зашагало кругами.

Мир определённо сходил с ума.

Он всё падал.

Последнее, что он видел, был белый силуэт Прозерпины, бегущей к нему с гримасой страха на лице и тянущей к нему свои тонкие некрепкие руки.

***

Лёгкий летний ветер колыхал болотно-зелёные юбки палатки. Растягивающаяся парусина издавала скрежещущий треск, словно кто-то грызёт молодую морковку. Входные полы были раскинуты настежь, но даже блуждающий сладко-соломенный воздух не мог заглушить запах пота и пыли. Вокруг ровными рядами стояло ещё несколько десятков таких же палаток. В каждой из них, повалившись навзничь, лежали по двое солдат, скинувшие запечённые в грязи сапоги и насквозь мокрые мундиры, которые висели на крышах и трепыхали рукавами. Было почти умиротворяюще тихо. Согбенные и изнурённые после непрерывного трёхдневного марша солдаты не переговаривались и не шумели, как это обычно бывало в лагере, но лишь обречённо дремали. Крепко спать они отучились давно.

Юноша почесал исколотый соломой бок. Ему не спалось. А он-то был уверен, что ему больше никогда не придётся лежать на соломе. Но это было лучше, чем на голой земле, как все остальные.

Когда была дана команда ставить лагерь, они уже еле держались на ногах. Несколько покосившихся домишек, выживших в приграничной деревеньке, были заняты командирским составом. Юноша злостно озирался на их незаслуженный комфорт, растягивая вместе с остальными в поле палатку, когда Сильван откуда ни возьми притащил почти целый тюк соломы. Нашёл в каком-то развалившемся амбаре. Юноша хотел было сделать два пухлых тюфяка и успел порадоваться, что измучанные спина и плечи смогут в кои-то веки поспать на мягком, но Сильван решил разделить солому на всех ближайших товарищей, пока каждому не осталось лишь по жалкой охапке, которую они и подпихнули под тонкие плащи, служившие им кроватями.

«Благородный дурак».

Сильван всегда умел находить вещицы и припасы, способные облегчить солдатский быт, но вместо того, чтобы удовлетворённо пожинать плоды, ему непременно нужно было делить их со всеми, с кем только можно.

Юноше это было чуждо.

«Сразу видно, когда у человека всегда было всё и с достатком. Он даже не пытается уберечь то, что с таким трудом досталось».

И всё же Сильван оставался его ближайшим товарищем и напарником. Единственным. Остальные парни, большинство из которых в прошлой жизни были обычными городскими простофилями, заводскими рабочими или низкосортными трудягами, вызывали у него лишь пренебрежительное отвращение.

Зато Макваллена все обожали. И он обожал всех. «Э, Шеф, это где ж ты такое раздобыл? Вот те на!», «Шеф, а ну спой-ка нам свою любимую», «Спасибище тебе, Шеф!».

Смотреть тошно.

Но в последние несколько недель, какие бы доселе шутки, ссоры и песни не звучали в их полку, все были замкнуты и молчаливы, отягощённые своими недобрыми мучительными думами.

Полк пусть уже и не желторотых, но не слишком опытных юнцов не отправляли в горячие боевые точки, оставляя прикрывать тылы или охранять линии снабжения. Но что-то изменилось. Их разве что не плетьми гнали к границе, вынуждая держать темп, так что их стёртые в кровь ноги, распухнув, на утро не влезали в сапоги. Уставшие и испуганные, они лишь удручённо переглядывались, боясь высказать вслух свои предположения. И только Макваллен оставался неунывающим трубадуром, теребящий своим ненужным воодушевлением однополчан и выпячивающий свою неутомимую браваду.

У юноши окончательно разнылась затёкшая спина, и он сел. Встать ему не позволял низкий купол, поддерживаемой длинным суком. Крыши остальных палаток держали ружья, но Сильван притащил палку из ближайшей рощи, чтобы купол был выше и позволял хотя бы присесть.

Юноша потянулся и огляделся. Соседа на его матрасе не было.

Сильван сидел, согнувшись, у входа в палатку и, задрав голову, смотрел на прорезающие ночное небо звёзды. Он был в одной майке и брюках, его широкие плечи осунулись, а босые ноги закопались в высокую свеже-жёлтую траву. В руках у него был замызганный клочок бумаги и карандаш.

«Опять сочинительствует».

Юноша хотел снова лечь и сделать вид, что спит, но сосед уже услышал шорох соломы и обернулся. На его лице была блаженная улыбка. В глазах отражались звёзды.

— О, и тебе не спится. А я вот решил письмо домой написать.

И он махнул юноше в приглашающем жесте. Подумав, тот нехотя выполз из палатки и уселся рядом с ним. Сон всё равно продолжал ходить кругами.

Он, кажется, никогда не видел таких ярких звёзд, как в ту ночь. Их прохладный свет неспешно рассеивался по небу и опускался на землю жемчужными россыпями. Они отражались в выступившей на траве росе и поднимались обратно ввысь. Если бы он мог на минуту забыть, где и почему, то это могло бы показаться ему умиротворяюще прекрасно. Но забывать было нельзя.

— Как думаешь, хорошо звучит?

Сильван зачитал отрывок из своего письма. Юноша не слушал, продолжая заворожённо взирать на небо, но утвердительно кивнул на нетерпеливое «Ну?» его соседа. Сильван удовлетворённо стал дописывать письмо, жужжа себе под нос, как навязчивый комар.

— И что, ты думаешь, оно дойдёт? Мы же прям посреди чистого поля, чёрт знает где, — ненароком спросил юноша в надежде закончить раздражающий бубнёж соседа.

— Полковник шепнул мне, что завтра будут отправлять почту, и если хочу написать, то нужно сейчас. Потом может уже не быть возможности… — Макваллен запнулся и опустил голову.

У юноши начало сводить зубы.

— Не хочу, чтобы они переживали… — тихо сказал Сильван. — Я ведь их единственная надежда и опора. И поэтому, что бы ни произошло, я обязан вернуться. Без меня всё пропадёт. Без меня они лишатся всего… Почему-то раньше я об этом так не думал…

Он тупо смотрел на свои босые ноги. По его пальцу пробежала божья коровка, но он не стал её сгонять.

Юноша неожиданно очнулся.

— Подожди, что это значит, лишатся всего? — спросил он.

— Ты что, разве не знаешь? — Сильван поднял на него свои большие карие глаза. — Наследство передаётся только по мужской линии. А после… после смерти отца я единственный мужчина в семье, — он с трудом выговаривал это. — Так что… так что, если я не вернусь, заберут всё… Дом, деньги, фирму… Всё. И тогда мама, Рози и Ю лишатся всего, ради чего работали мои дед и отец. Останутся совсем одни без средств на существование… Я не могу… не должен был их оставлять, — совсем тихо, шёпотом, самому себе сказал Сильван и отвернулся. Его плечи нервно дёрнулись.

Они просидели так ещё несколько минут, каждый погружённый в собственное молчание.

Наконец Сильван, пожелав соседу доброй ночи, заполз обратно в палатку и завалился на тощий матрас, отвернувшись к стенке. Юноша остался. Спиной он услыхал тихий скрежет карандаша по бумаге. Похоже его товарищ решил ещё что-то написать, скрывая это от него. Это было совсем не в его духе, но сейчас это мало заботило юношу.

Он ещё долго сидел и созерцал звёзды, охваченный своими размышлениями. Он думал и думал, пока кроваво-красный рассвет не зарделся на таком далёком, но уже видимом в предрассветном тумане горизонте.

***

Велиан проснулся и сел на кровати. Утренняя синева холодила комнату. Блики серого света отскакивали от небольшого зеркала, висящего над умывальником, и падали на испачканный ковёр. Велиан протянул по нему взгляд и сонно уставился на раскрытый чёрный рот камина. Вырывающиеся из него иглы сажи по-прежнему прорезали убранство комнаты. Некогда так вероломно разверзли её лазурную синеву, а теперь по-хозяйски нависали над ней и вдруг… зашевелились. Велиан, безрезультатно протерев глаза, открыл рот и в остолбенении смотрел и не верил в то, что видит.

Он видел, как чёрные щупальца сажи растекаются по комнате — потолку, стенам, ковру — заливают шторы и окна, оскверняют зеркало и дверь, заползают по уныло свисающему покрывалу на кровать и тянут смоляные пальцы к нему, в ужасе поджимающему колени и трясущемуся всем свои телом, объятым в белый саван ночной рубахи. Пепельные цепи подкрадываются и облизывают его пальцы, обжигая их своим потусторонним холодом, дышат почерневшей стеной в шею и дёргают с потолка за потускневшие кудри.

Хлоп.

Костяные руки смыкаются на его охрипшем и немом от страха горле, затягивая нахлынувшими голосами и плачами, взрывами и тресками, грохотом и оглушающей тишиной. И женским молчанием. Таким душераздирающе вопросительным. Он слепнет от этого молчания. Его сгорбленные спина и плечи слышат прикосновение широкой мужской руки, до крика сжимающей его опустевшую плоть. Тонкая чёрная вуаль покидает белый саван и сжимается под болью глаз, со скорбью устремлённых к ней. Они смотрят… и смотрят… пока глазницы их не пустеют, и не остаётся лишь чернеющая пустота, продолжающая поглощать каждый кусочек вуали своим взглядом. Так глубока пропасть их испепеления, так мучительны нескончаемые страдания этого падения.

Сквозь бесконечности прошлого и будущего вуаль достигает дна и в той самой чернильной точке, где соприкоснулись их материи, вспыхивает искра, словно выбитая кремнем о кремень. Искра, поначалу тлея и изнемогая, кружится и клубится, оставляя после себя туманы полупрозрачного дыма, и, наконец, искрится. Искрится и сгорает. Но как только исчезают последние оттенки её света, возгорается всё. Земные тени дымят и метаются. Небо горит алой тьмой. Пустота опадает клочками сажи. Чёрный пожар не оставляет ни листа, ни мольбы, ни вздоха. Не видно ничего. Больше не видно ничего…

Велиан распахнул налитые свинцом веки и вскочил в своей постели. Он потрогал своё горящее влажное лицо ледяными как наружный камень пальцами. Его ночная рубашка была насквозь мокрая и раздражающе липла к телу. Пахло дымом. Он скинул одеяла и прыгнул на ноги, озираясь по сторонам широко распахнутыми в страхе глазами. От резкого подъёма в ещё некрепких мыслях почернело. Он пошатнулся, хватаясь за голубеющий монолит стены, но в панике больное тело продолжало отказывать.

Грохот.

Тень.

Пожар.

Неужели это конец?

Они догнали его?

Пришли отомстить?

Сил бежать совсем нет. Они отравили его. Забрали все силы. Выпили всю кровь. А теперь хотят и сожрать его душу.

Велиан упал на колени.

Даже в свой конец он не будет жалеть. Он ни о чём не жалеет. И ни о ком не сожалеет. Он лишь делал то, что должен был. Лишь хотел выжить. Хотел жить. Он заслуживает жить. Но небо всегда было несправедливо к нему. И в жизни, и в смерти.

Почему сейчас? Почему оно убивает его именно сейчас, когда он уже почти достиг той жизни, которую хотел жить? Или как раз поэтому?

О, проклятое небо.

Как он его ненавидит.

Как он его презирает.

Вот уже и поступь смерти скрипит по лестнице.

Как же страшно.

Он всегда её боялся. Больше только ненавидел. Он ненавидел смерть.

Вот её костлявые руки тянутся к двери. Покрывают латунь инеем. Поворачивают. Запускают в щели свои проклятые тени. Открывают…

Вот и она. Такая незнакомо белая и маленькая…

Дверь широко распахнулась — в проёме стояла Прозерпина, держащая одной рукой серебряный поднос. Увидев распростёртого и скрюченного на полу Велиана, она охнула и, опустив поклажу на пол, ринулась поднимать его и укладывать на кровать.

— Мой милый Велиан, вы же совсем больны! Вам не следует подниматься. Если что-то понадобится — зовите меня, — кудахтала она, плотнее затыкая под него одеяло. — Ох, как вы горите! Не переживайте, мой дорогой, больше я вас не оставлю.

Велиан тупо смотрел на неё замыленными мутными глазами. Она продолжала суетиться вокруг, то обтирая его холодным полотенцем, то поправляя подушки. Удостоверившись в комфорте больного, она подняла звонко лязгнувший поднос и поставила его на прикроватную тумбу. Девушка опустилась на небольшой табурет, который придвинула поближе к кровати, и с нежностью взирала на лежащего ничком Велиана, периодически переворачивая или сменяя мокрую тряпицу на его пламенеющем челе.

Он глубоко дышал, пытаясь прийти в себя. Пожар смерти понемногу отпустил, но не смог до конца замести свои чернеющие в глазах следы.

Велиан перевёл тяжёлые глаза на Прозерпину, продолжавшую тихо сидеть и ловить каждую часть его образа. Её щёки слегка зарумянились под его пристальным взглядом. Длинные волосы казались белее обычного, опускаясь до самых колен пепельными локонами. Снежно-голубые глаза были прикованы к нему и не мигали. А в приступе бреда ему показалось, что она и есть его смерть…

— Пить… — прохрипел он, но Прозерпина была слишком поглощена своими мыслями.

— Дай же мне попить, Рози!.. — собрав силы, повторил свою мольбу Велиан.

Прозерпина, услыхав собственное имя, вздрогнула и сморгнула, принимаясь суетливо заниматься принесённым на подносе чаем. Сегодня её руки казались непривычно неуклюжими, и Велиан то и дело жмурился от болезненного звона, издаваемого стукающимся фарфором. Уже держа маленькую чашку у себя в руках, она снова остановилась в нерешительном раздумье. Велиан вместе с возвращающейся ясностью начинал выходить из себя.

— Ты решила окончательно меня убить своей медлительностью? — ядовито выплюнул он, глядя на неё полуприкрытыми влажными глазами.

Она, вырванная подобным обвинением из мыслей, дёрнулась и вскочила на ноги, зардевшись ещё сильнее, чем прежде. Она несколько раз собиралась что-то сказать, но передумала, поджала губы и протянула больному чашку обеими руками. Он небрежно забрал чашку из слегка трясущихся белых рук и пренебрежительно отвернулся от Прозерпины к окну, не притрагиваясь к чаю. Она простояла над ним несколько секунд, а затем пробубнила:

— Мне нужно идти готовить ужин… Выпейте чай.

И ушла.

Велиан осушил чашку и снова провалился в болезненный сон.

На следующий день его голова по-прежнему клонилась под своей тяжестью и не позволяла подняться с постели. Жар ослабел, но ещё придерживал его за плечи. Его мутило.

Велиан начал не на шутку беспокоиться. Ведь он никогда не болел. Вернее, всего раз. Изучая просторы своих записей, он припомнил, что некогда, в самом начале своего прибывания в доме, он простудился и пролежал в постели несколько дней, впервые свалившись с болезнью. Тогда ещё не знакомая ему Прозерпина с тщательностью ухаживала за ним, самоотверженно помогая вырваться из лап хвори. Тогда это сильно их сблизило…

Сейчас она тоже без устали суетилась вокруг него, но её нескончаемые ласки и заботы начали сильно ему досаждать, словно и не облегчая, а усугубляя хватку болезни. И её лекарственные чаи тоже не помогали…

Прозерпина громко захлопнула книгу, которую вслух читала ему. Велиан её не слушал.

— Вы должно быть, уже устали. Сейчас принесу вам чаю, а потом вы немного поспите.

Она сменила на его голове тряпицу и выпорхнула из комнаты. К ней вернулась её лёгкость и прыткость. Она почти что улыбалась. Или ему показалось?..

Вскоре Прозерпина вернулась с увесистым подносом, который она плюхнула на тумбу, и принялась наливать чай из пузатого чайника.

— Твой чай не помогает мне. Да и как он может помочь, если я даже не понимаю, что со мной. Я не знаю, отчего я болен и почему мне не становится лучше… — вяло проговорил он.

— М-м, быть может, это снова та же болезнь, что сразила вас в прошлый раз? — тут же предположила она. — Наверное, вы так реагируете на наш климат. Знаете, раньше к нам часто приезжали гости, и некоторые из тоже жаловались на подобные состояния.

— Может быть, может быть…

Нет, не может быть. Велиан всё больше заставлял в своей голове всплывать образы предыдущей болезни. Головная боль в прошлый раз была давящей, режущей. У него охрипло горло и было тяжело дышать. Эта же боль была тяжёлой, путающей мысли, туманящей взгляд. Его постоянно мутило. Все эти симптомы не могли вести к одной и той же первопричине.

Более того, кто бы это вообще мог к ним приезжать? Он был уверен, что никаких гостей здесь не бывало. Макваллены вообще почти ни с кем не общались, насколько ему было известно. Может какому-то бедолаге и приходилось раз-два навещать отца семейства для обсуждения рабочих дел, но вряд ли они оставались надолго в этой глуши…

Но что бы то ни было, он обязан поправиться. Хотя бы настолько, чтобы стоять на ногах и держать ручку. До его поездки к мистеру Элдервину оставалось всего несколько дней, и он ни за что не был готов её пропускать. Он и так ждал слишком долго. Невыносимо долго…

Прозерпина, не имея возможности слушать его мысли, напевала под нос какую-то незнакомую песенку и, вложив горячий фарфор в его лежащие на одеяле руки, вышла за свежими полотенцами.

Велиан поднес чашку к лицу. Горьковатый запах бледно-травяной жидкости ударил в ноздри и его снова замутило. Он замер, пытаясь найти разгадку на дне чайной чашки, и, прищурившись, отставил её на поднос. Велиан слабой рукой потянулся к чайнику и заглянул под крышку. На поверхности темнеющей чайной глади плавали сахарно-зеленые листья и несколько синеватых цветков. Он не был сведущ в сортах чая, но всё же, сгрызаемый изнутри подозрениями и бредовыми видениями, решил больше не пить ничего из Её рук.

Оконная рама завыла в ответ ночному ветру, бьющего по стеклу дождевыми каплями, словно маленькими камушками. Укрывающая Велиана полупрозрачная дремота развеялась, и он поднялся, садясь на кровати, ломящейся от подушек и одеял. Ему было жарко. Он не без труда спихнул пуховую груду и вырвался наружу, поднимаясь и распахивая настежь темнеющее ночью окно. Ветер с завыванием ворвался в комнату, хлестая Велиана по щекам прохладным весенним ливнем. Он почувствовал, как цепи тумана, сковывающие его разум и конечности, рушатся окончательно, и он снова, наконец, мыслит ясно. Как никогда ясно. Велиан глубоко вдохнул свежий воздух и обернулся, вглядываясь в темноту своей комнаты. Камин по-прежнему был испачкан в саже, но уже не пытался проглотить его своей чернотой. На стенах были рассыпаны маленькие розовые цветы, но их полные сумрака золотистые лозы не хотели дёргать его за волосы. Всё в комнате мирно дремало.

На маленьком табурете, уронив голову на лежащие на уголке кровати руки, спала Прозерпина. Её светлые космы целиком укрывали лицо и расползались по одеялу. Она не шевелилась, застыв, словно каменная статуя.

Велиан прошёл мимо неё, стараясь издавать меньше шума, чтобы, не приведи небо, не разбудить её, накинул на плечи висевший на крючке у двери халат (одно из последних его приобретений — кажется, принадлежавший Макваллену старшему) и спустился вниз. Он зашёл на кухню и, по-хозяйски выудив из кладовой припорошенную пылью и дороговизной бутылку виски в янтарно-мутном стекле, откупорил и налил себе полную чайную чашку, которая томилась у раковины. Разом он осушил половину и сразу же запил ночным воздухом, резко втянув его ноздрями. Горло приятно обожгло. Велиан облокотился на кухонную тумбу и закинул голову. Сколько же ещё продлятся его мучения?

Теперь уже, должно быть, осталась всего пара дней. Пара дней, и всё решится. И он будет свободен от Неё.

Могло ли у него помутиться в голове на фоне нервного истощения? Он не верил в это. Зато был твёрдо убеждён, что во всём виновата она. Лицемерная колдунья. Прочла его записи и вознамерилась убить, навсегда приковывая его призрак к этому дому. Как он вообще мог так обманываться? Хоть на минуту уверовать, что перед ним милая и полная жизни девушка? Он уже видел её истинное лицо. Лицо хладного призрака, лишённого света и души. Она всё это время туманила его разум, вытягивала жизнь, и продолжала бы, пока он не погибнет. Может, так она хотела освободиться от своей бренности, а может попросту мстит всему человеческому роду. Даже мистер Элдервин в ужасе отстранился от сего потустороннего чудовища.

Но больше он её не страшится. Больше она не имеет над ним силы. Она не сможет ни удержать его, ни доказать, что он не есть единственный законный наследник этого дома — Сильван Макваллен. Волей-неволей она подтвердила его ложь, ну а после столь удручающего вида её болезни любой поверит, что с разумом бедняжки могли произойти всякие изменения… Она не сможет предоставить ни единого подтверждения. Даже все вещи Сильвана теперь перешиты под него. Он буквально в его шкуре. Все документы Сильвана у него на руках. Его личность теперь принадлежит Велиану. Тело Сильвана утеряно навсегда. Полы его спальни теперь топчет другой. А раз у неё не остается возможности доказать существование другого Сильвана…

Мысль Велиана налетела на огромный серый булыжник и с криком и ужасом отлетела обратно. Чашка выскользнула из тонких пальцев и с хрустом разбилась о каменный пол, расплёскивая медовую жидкость. В его голове всплыл образ того самого булыжника — руколепного алтаря — который он сам, в порыве утешить и уважить чертовку, возложил на семейную могилу Маквалленов.

Вдруг его кто-то увидит?

Что, если мистер Элдервин по пути назад решил её навестить и выразить почтение старому другу?

Нет, нет, эти домыслы были с облегчением опровергнуты. Мистер Синклер тогда явно спешил, да и посыльный, привёзший припасы, уж передал бы какие-то слова или вовсе не приехал. Наверняка, случись подобное, они сами бы сразу же вернулись.

Но это не значит, что в следующий раз, реши кто забрести к ним, этот кто не вознамерится заглянуть на семейную могилку. И тогда он может увидеть…

Что, если прямо сейчас там кто-то стоит плачет над безвременно убиенными?

Велиан перешагнул через лужу осколков и устремился в холл. Времени одеваться могло и не быть. Тем более, что может проснуться Она. Он накинул на плечи пальто поверх ночной рубахи, натянул сапоги и выбежал из дома под перестукивающиеся в ритмичной токкате крупные капли дождя. Луна, выскользнул из-под пелены туч, смотрела на него одним глазом и освещала путь, как прожектор. Он бежал, спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой траве, куда-то на север. Велиан не помнил до конца дорогу, но был ведом своим страхом и завываниями ветра, подталкивающими его в спину.

Впереди в серебристом полумраке, размытом небесными водами, появился силуэт. Мужской. Велиан остановился как вкопанный, щуря залитые дождём глаза. Сердце замерло и спряталось где-то в районе поясницы.

— Эй, кто там? — крикнул он хриплым от страха голосом.

Силуэт не ответил. Его широкие чёрные плечи продолжали разрезать молочное полотно ночи.

— В-вам нельзя здесь находиться, — запинаясь, начал пятиться Велиан. — Эта земля принадлежит семье Маквалленов.

От звука этого имени, произнесённого вслух, по его хребту пробежали колючие иглы. Он сглотнул и медленно поднял камень размером с кулак, валявшийся у его ног.

Но тень продолжала безмолвно взирать на него. Велиан набрался смелости и злости. В конце концов, теперь он должен быть здесь хозяином.

— Э-эй! — снова крикнул он, начиная осторожно приближаться к неподвижному силуэту.

Тень становилась всё ближе и всё больше. Их разделяло всего несколько метров, когда силуэт начал неестественно двигаться и расти. В мгновение ока Он стоял прямо перед Велианом. Он ширился и нависал, закрывая своей чернотой луну, сбежавшую с роговицы юноши. Он закрывал собой всё пространство этой проклятой земли. Он был её законным хозяином.

— А-а-а! Сгинь! — закричал Велиан и яростно кинул лежащий в его руке камень в самое сердце силуэта.

По тени, словно по морской глади, пробежала рябь, и она, нехотя, рассеялась, оставляя после себя запах сена и железа.

Велиан стоял прямо перед могильным холмом семейства Маквалленов и в оцепенении взирал на надгробные обелиски. У него тряслись губы, а руки были сжаты в белеющие костяшками кулаки, но он не знал — от страха или от злости. Он осмотрелся. Дождь продолжал размеренно барабанить по гранитному монолиту. Луна, поблёскивая, отражалась от полированной глади. Ветер совсем стих. Велиан был один.

Он с подозрением и сомнением поглядел на рукотворную плиту с накарябанным именем. Буквы словно глубже вгрызлись в камень, светясь яркими белыми шрамами. Грудь Велиана наполнялась яростью и решимостью. Он наклонился и попытался поднять булыжник. Тот не поддавался, словно цепляясь невидимыми путами за холм. Велиан потянул сильнее, сглатывая ноющие выстрелы в спине, и, наконец, с корнем вырвал им же возложенный обелиск.

Но что теперь?

Вокруг простиралась бескрайняя долина, прореженная лишь жиденькими голыми рощицами, словно плешью. Где-то должен был располагаться лес, но в залитой дождём ночи Велиан не решался его отыскать, ещё и будучи отяжелённый своей неподъёмной ношей. Куда же тогда…

Пропасть.

Он скинет его в пропасть.

Это единственный верный вариант. Там улику его сентиментальности никто уж не отыщет.

Сгорбившись, но продолжая сжимать онемевшими пальцами монолит, Велиан побрёл обратно, с трудом переваливая ноги, то и дело засасываемые мягкой от влаги землёй под тяжестью возложенного на них веса. В первый раз камень не показался ему настолько тяжёлым. Велиану виделось, что он сам Сизиф и идёт уже целую вечность, придавливаемый неподъёмным бременем. Он был насквозь мокрым, но не от дождя, а ледяного пота, прошибающего его. Его лицо было белым, как накарябанный им буквы на надгробной плите, ставшей его гранитным крестом.

Дождь прекратился. Воздух стал наполняться металлом. Вокруг начинало сереть.

Велиан стоял у самого края, и свинцовый туман, клубящийся на горизонте, с надрывом смотрел на него. Не давая себе усомниться, Велиан, собрав последние силы, раскачался и кинул булыжник на дно пропасти.

Через саму бесконечность раздался глухой, трескающийся звук, расколовший туман и эхом пролетевший до самого горизонта. Велиан видел, как чёрная широкоплечая тень, на мгновение воспарившая над туманом, растворилась в нём навечно.

Теперь всё было закончено.

«Сильван Макваллен умер. Да здравствует…»

Глава 20

Горько-землистый запах кофе душил тонкий цветочный аромат зелёного чая, спрятавшийся обратно в утробу небольшого голубого чайника. Было терпко, но безликие каменные стены звенели холодом. Ангел, живущий в большой масляной картине, окончательно затерялся во тьме, и его полупрозрачный свет был практически неразличим.

Посреди комнаты стоял деревянный стол, белеющий стеклом лака и длинный, как сама вечность. Сидя на разных его концах, можно было вполне почувствовать себя одиноким.

Слева, ближе к коридору, сидел молодой человек в выходном костюме цвета жареного каштана. Из кармана его жилетки, словно змейка, свисала тонкая золотая цепочка. Его расслабленный взгляд блуждал по рисункам кофейной пены, которую тот кружил маленькой ложкой. Другой рукой он лениво подпирал голову с идеально уложенными кудрями.

Справа, ближе к гостиной, сидела девушка в лёгком платье цвета позднего жасмина. Длинные пушистые как облако пара волосы опускались до самых колен и сливались с платьем. Её руки сжимали под столом юбку, ткань которой болезненно попискивала от плотного трения. Глаза девушки напряжённо смотрели на далёкий горизонт другого края стола, где сидел молодой человек.

Их разделяло большее, чем пространство.

Их разделяли смыслы и время. Мечты и желания. Прошлое и будущее.

Велиана это, в общем, не слишком волновало. Потому что именно сегодня был последний день его заточения. В этом, по крайней мере, он был уверен, если вновь не ошибся в подсчёте потерянных в болезни дней. Но не спрашивать же Её об этом.

Ведь теперь он видел её в первородном обличии. Она уже не казалась маленькой и тонкой, но пугающе вездесущей и призрачно объёмной. Своим белым туманом она заполняла собой всё пространство, словно дым от брошенной на угли влажной листвы. Пыталась цепляться за его рукава, пропитать волосы, запорошить глаза. Но теперь он знал, что должен сопротивляться даже её присутствию, что должен всегда быть настороже и не позволять ей проникать в его голову.

Она пыталась его убить! Заморить ядом своей причастности. Она есть сама посланница смерти, безжалостное чудовище, чёрный уголь геенны! О, каким отчаянием горели её очи, когда он покинул свою палату и отринул все её лживые заботы и мольбы. Как бело было её круглое искажённое лицо! Воистину, он станет спасителем, избавив себя и других от её опасной непредсказуемости.

И ведь она клялась ему в вечной любви. Что может она знать о любви? Наивное, проклятое дитя, затерявшееся в тёмном лесу собственных фантазий. Глупец Сильван был ослеплён её ангельским смехом, но всё это блажь. Лишь Велиану она явила свою истинную натуру. А значит, рядом с ней он всегда будет в опасности. В опасности от того, что может она с ним сделать, и того, кем он может…

Нет, хватит думать о ней. Именно этого она и добивается, неустанно буравя его своими глазищами до самых костей. Больно. Почему это так скрипуче больно?

Велиан резко поднялся и вышел в коридор, тихо лежащий длинной изумрудной змеёй вдоль всего дома. Он прошёл три дуги взад-вперёд, прислушиваясь к звукам в столовой — тишина — и подошёл к окну, уныло вытянувшемуся почти во весь его рост.

Снаружи сквозь паутину каменного переплёта и стекающие слёзы утренней влаги он мог видеть бескрайние поля долины, окрашенной зелёным янтарём прошлогодней травы. Бурые залысины дороги, убегающие куда-то налево, были неприкосновенно пусты. Весенние ливни стёрли чьи бы то ни было следы, некогда оставленные на ней. А холодный неприветливый пейзаж словно всем своим видом являл, что никто-де сюда больше и не сунется. Известняковый потолок неба застыл в собственном ожидании.

Ну когда уже?

Велиан вышел в холл. Стук его каблуков как мячик отскакивал от тёмный каменных стен и звонко щёлкал по ушам. Он снял с медного крючка невысокую шляпу-цилиндр и вместе с ней подошёл к стройному зеркалу, висевшему рядом с лестницей. Золотистая рама потускнела и запылилась, а размытое изображение плешивело чёрными пятнами. Велиан стянул с соседнего крючка тонкую шаль, протёр ей озеро зеркала и небрежно бросил обратно. Аккуратно, самыми кончиками своих тонких пальцев он водрузил шляпу на свои золотисто-каштановые локоны и педантично уложил выпадающие пряди. Покрутился. Смахнул несколько осевших на полях пылинок. Оправил рукава рубашки. Провел по золотой цепочке. Покорёженное мыльное отражение с недовольством и нетерпением смотрело на него.

Снова снял шляпу и поправил причёску. Позаламывал в руках поля. Снова надел. Снова поправил. Вздохнул.

Велиан подошёл к массивной парадной двери и с раздражением уставился на неё, словно это она была виновна в его вынужденном ожидании. Он корил дуги каменных арок, скрип половиц лестницы и чёртов туман за все совершённые ошибки, за всё потерянное время и за все эти муки. Это они виновны во всём случившемся.

Как бы всё было проще, придерживайся он своего изначального, отполированного до блеска плана. Если бы он явился, полный горя и смирения, убедил Маквалленов в искренности его намерений и в том, что именно такого было последнее желание Сильвана. Он предложил бы им весьма неплохое содержание и маленький милый домик в обмен на их признание его сыном и братом, а может каким дальним родственником… О, у них бы не было иного выбора. Либо он, либо нищета. Всё было бы решено в считанные дни. Тогда он бы не знал всех этих месяцев забвения и всё ещё непостижимого ему тления. Тогда он бы не чувствовал себя иссушённым под взглядом этих страшных безнебесных глаз. Как это могло с ним произойти…

Но теперь уже, должно быть, вот-вот всё завершится.

Быть может, ему не следует ждать? Самому выйти и пойти навстречу повозке, что должна его забрать и отвезти к мистеру Элдервину. Сослаться на желание подышать этим «чудным» долинным воздухом...

Но он же может намочить брюки и испачкать туфли в этой грязи! А если и вовсе пойдёт дождь?

Но вдруг пьяница-кучер опаздывает? Допустить проволочки нельзя. Всё должно быть решено сегодня же!

«Ах, злой рок!»

Несколько раз Велиан хватался за ручку, но, передумав, отпускал. Снова брался. Снова бросал. Наконец, определившись в своём решении, он потянулся к лёгкому шерстяному пальто, молча взиравшему на раздираемые его муки неопределённости. Вновь замявшись, не лучше ли взять непромокаемый макинтош, Велиан резко выпрямился, пронизанный острой стрелой негромкого, но такого отчаянного вопроса.

— Куда вы?!

Белый призрак Прозерпины выплыл из гостиной и встал в другом конце холла. Её лохмы топорщились во все стороны, создавая ореол безумия вокруг маленькой головы, а инеющие глаза полыхали ужасом и яростью.

— Кхм, эм…

— Куда вы идёте?! — перебила его Прозерпина, повторяя вопрос. — Вы же не уезжаете?

— О, милейшая, как раз наоборот.

— Что?! Как? — Её осипший голос срывался на крик. — Нет-нет, это неправда! Вы не можете уехать!

— Тут ты, как раз-таки, ошибаешься. Ещё как могу. И твёрдо намерен это сделать сегодня.

— Нет. Нет-нет-нет. Я не верю в это. Вы так не поступите…

— И как же я не поступлю? — Велиан снисходительно смотрел на скрючивающуюся девушку.

— Не… не-не… не бросите меня…

Велиан хотел рассмеяться в простыню её вытянувшегося личика, но его голову пронзила другая стрела. В глазах поплыло.

***

Это было недоброе затишье. Они стояли, затаившись, в небольшом пролеске. Иголки и сухие ветви приглушённо похрустывали под сапогами. Где-то далеко занималась алая заря, но они не могли её увидеть, даже если бы захотели. Они хотели…

Приказ должен был вот-вот поступить.

Все всё уже поняли. Стояли, смиренно понурив головы и не решаясь заглянуть друг другу в потемневшие глаза. Кто-то бормотал молитву. Кто-то чертыхался. Большинство же тяжело молчало с ружьями наготове.

Они стояли в середине строя, окружённые лицами таких же обречённых на жертвенную победу. Плечом к плечу. Надеждой к надежде. Во рту ужасно пересохло. Заледеневшие пальцы вцепились железной хваткой в приклад. Ватные ноги сплелись с корнями близстоящей сосны. Ожидание было жестоко ужасающим, но ещё страшнее был его конец. Их конец.

Если ему невероятными фокусами судьбы и милостью неба удастся выжить в этой бойне, что ж… Тогда он будет знать, что рождён достигнуть чего-то более. Что должен вернуться и показать всем, какой жизни заслуживает. Что он действительно этого стоит… Да, если сам свет склониться над ним, он будет знать, что сумеет добиться чего угодно. Любыми способами.

Плечо соседа, чуть возвышающееся над ним, вздрогнуло. Шеренги впереди поползли вперёд. Время замерло в волнительном предвкушении. А затем замёрзло на долгие, долгие часы, а для многих так навсегда и осталось в пышных ветвях изумрудных сосен.

***

Велиан стряхнул с глаз картины прошлого и посмотрел на Прозерпину уничтожающе ледяным взглядом. Она дрожала.

— Ах, ты так ничего и не поняла… А ведь я говорил, что пора вырасти и перестать жить мечтами.

— Но ведь судьба… само небо… наша связь…

— О, хватит этих сказок и иллюзий! Какие бы высшие материи не стояли за всеми нашими жизнями, всё куда, куда проще. Я. Тебя. Не. Люблю. Не люблю и любить не могу.

Пространство вокруг неё задребезжало, угрожая вот-вот треснуть. Она становилась всё меньше и меньше, почти что невидимо крошечной…

— Но почему? Отчего же не можете? Я сделаю всё, что пожелаете, буду той, кем пожелаете, отдам вам всё, что у меня есть! — лепетала где-то под его ногами Прозерпина.

— Так в этом-то всё и дело! Ты не можешь дать мне ничего, ничего из того, чего бы я желал. У тебя ничего, ничего нет, — отмахнулся он от неё как от надоедливого насекомого.

— Я могу отдать вам мои тело, сердце и душу. Разве нужно что-то боле? — искренне недоумевала она.

— О-хо-хо! Ты и подобные тебе! Как я вас ненавижу! Ненавижу недостойных счастливцев судьбы, которые никогда не знали недостатка, а потому считают всё материальное лишь несущественной пылью! Ненавижу это общество, которое одаривает одних благами и уважением, а остальных растаптывает, словно ненужных паразитов. Ненавижу небо за то, как оно несправедливо вершит судьбы! И ненавижу тебя и твоего братца за то, что вы, баловни судьбы, готовы так легко отказаться от всех благословенных даров, преподнесённых вам с рождения на золотом блюдце, ради призрачных иллюзий высших материй!

От гнева у него перехватило дыхание. Огонь его глаз был призван расплавить её.

— Как же вы не знаете? Любовь дороже, дороже… всего. — Прозерпина сложила руки в молитвенном жесте.

Отдышавшись, он продолжил уже спокойнее.

— Любовь я тоже ненавижу. Ненавижу за то, что кто-то в ней купается, а других она бьёт плетьми своего пренебрежения. Даже любовь не стоит моей любви. А потому я не люблю и никогда не буду любить…

— Ах, мой возлюбленный! Как вы больны, как слепы, как несчастны. Как же я хочу, чтобы вы любили! Вот бы вы умели любить так, как умеете ненавидеть!

Велиан, распалённый и ожесточённый, уже не слышал её. Он смотрел поверх неё, в непроницаемое небо каменного холла, обращаясь к его титаническому могуществу.

— И я всегда буду идти только вперёд, сколько бы синяков и язв не наносила мне жизнь и подобные вам. Не позволю никаким якорям удерживать меня на дне, а после потешаться с высоты своего благородства над моим гниением! Я обязан вырваться из этой протухшей ямы бедности и безымянности. И теперь! Теперь у меня есть имя, которое уважают, которое произносят с благоговейным почтением, над которым никто не посмеет усмехнуться. Я ни за что не допущу, чтобы снова кто-то смотрел на меня сверху вниз, словно я чем-то хуже. Я покажу, чего я стою. Я докажу, что я лучше вас всех, несмотря на все издевательства небес!

— О, Эней, вы ослеплены блеском божественной длани. Вы больше меня не видите… А я ведь… я ведь погибну без вас.

***

Ад пел и трепетал. Воистину явилось его земное пристанище.

Чёрная смоль пороха и дыма наполняла лёгкие и жгла глаза. Вакханалия криков и выстрелов сливалась в монотонную какофонию. Небеса отвернулись, не в силах и дальше смотреть на эту кровоточащую язву мира.

Откашливая ужас, юноша скрючился за небольшим холмом, взбитым снарядом, минуту назад разворошившим здесь землю. Рядом пытался сморгнуть оцепенение Макваллен.

— Нужно… нужно двигаться дальше, — с трудом выдавил из себя Сильван.

— Нас расстреляют! Мы будем там как на ладони! — незнакомым высоким голосом крикнул юноша.

— Но там наши! Я видел, как ребята из третьего двинули в сторону вышки. Мы… мы д-должны…

Он зашёлся кашлем. Может, из-за едкого дыма, а может из-за душащего страха перед грядущим.

— Д-давай. Я вперёд, а ты за мной. Прикрывай…

И Макваллен, явно боясь растерять собранные осколки мужества, в прыжке перемахнул через укрывающий их земной порог и устремился во тьму горящих впереди пожаров.

Юноша, стуча зубами, на мгновение замялся. Адреналин звенел в ушах. Казалось, его спина приросла к тёплой вспорошенной земле.

Проклятье!

Он, сам не контролируя своё тело, вскочил на ноги и взобрался на порог. Впереди сверкнула чёрно-зелёная спина Макваллена. Он перехватил покрепче ружьё и сделал шаг…

Воздух раскололся.

Земля ушла из-под ног.

Щеку и грудь сильно обожгло.

Перед ним мелькнуло лицо темноволосой женщины.

Когда ему наконец-то удалось сбросить с себя тьму, он понял, что лежит ничком на углеющей земле. Плечо разрывала жгучая боль. Рукав мундира постепенно пропитывался горячей кровью. Звуки возвращались душераздирающими писками.

Юноша приподнялся на одном локте — вторая рука почти не слушалась — и увидел, что от их спасительного бруствера не осталось ни кочки, а земля вокруг изуродована глубокими огненными ранами.

Где-то там, в красном дыму смерти, виднелось недвижущееся тело в багрово-зелёной форме.

***

Сжавшийся, тлеющий муками белый комок скрючивался на коленях у ног Велиана. Цеплялся за его брюки трясущимися руками, пищал и мочил слезами туфли.

Велиан невольно вспомнил муки умирающего товарища, так же жалостливо взывающего к его милости. Как он боялся, как стонал в свои последние минуты… Они сейчас так похожи. Какой неожиданной властью одарила его судьба над этим семейством…

Подобие девушки продолжало умолять.

— Прошу… Прошу… Не бросай…

Сам не понимая отчего, он оторвал свой целеустремлённый взгляд от потолка и посмотрел на неё. Посмотрел и Увидел. Увидел, как трясутся её окровавленные и исколотые пальцы. Увидел, как почерневшие опалённые волосы сыпятся по некрепким плечам. Увидел, как в болезненно-красных глазах навсегда увядает небо.

Однажды он уже такое видел.

На одно крошечное, мимолётное, еле уловимое мгновение ему стало её жаль. Как тогда… Он вздрогнул.

«Это морок. Наваждение. Её дьявольское колдовство. Я не могу поддаться».

Велиан помотал головой и отстранился, отталкивая Прозерпину, невесомую и вялую, как тряпичная кукла. Она пошатнулась и снова стала мраморно белой, с головы до ног.

— Нет… я не… — его язык прилипал и почти не шевелился в пересохшем рту.

Ну зачем они так похожи?

Что с ним такое?

— Ведь всё… всё ещё можно исправить. Мы с вами сможем! Только если будем вместе…

Она стояла перед ним на коленях. Такая чистая и пустая. Её руки были протянуты к нему. Как просто было бы просто протянуть ей свои руки в ответ. Исцелить одним добрым взглядом. Растворить свои беды и желания в тумане её волос...

Но неужели он позволит жалости и слабости одержать верх над целью всей его жизни?

***

Юноша полз по углям убитой земли. Его руки и лицо были чёрными от пепла, а плечо с каждым движением прорезало ножом. Мир вокруг словно перестал существовать и слился в единую тьму.

Перед ним лежало изуродованное тело товарища. Вся его форма ниже груди багровела кровавыми пятнами и уже почти невозможно было различить, какого она раньше была цвета. Он и сам уже не помнил.

Он подполз ближе и склонился над белеющем свозь черноту лицом Макваллена. Неужели он…

— Кха… кх-х…

Сильван открыл глаза и уставился на юношу, словно на спасительного мессию. Его лицо было перекошено, веки конвульсивно подрагивали.

— Н-не… не могу… встать… — хрипел он. — П-помоги… помоги!

Юноша аккуратно дотронулся до обгоревшей штанины лежащего. Тот не издал ни звука боли, продолжая кашлять. Кажется, ног — или их остатков — тот не чувствовал. На чёрных пальцах осталась липкая горячая кровь.

Юноша, приподнимаясь на локте, заозирался по сторонам. Вокруг были разбросаны лепестки пожаров и искорёженных тел. В черноте дыма было трудно что-либо разглядеть, но, как будто бы, звук боя немного отдалился. Юноша рискнул встать на колени, продолжая внимательно прислушиваться к стрельбе. По мышцам вновь начинал разливаться жар адреналина.

— М-молю… Н-не… не бросай… Помоги… — всё тише и тише шипели серые губы Сильвана.

Юноша, почти окончательно пришедший в себя — насколько это сейчас было возможно — попытался поднять его за плечи. Собственное плечо завизжало, а Макваллен глухо закашлял. Он был довольно тяжёл…

— Дышать… трудно дышать…

Юноша положил тело, расстегнул пуговицы на груди раненого и распахнул мундир, насколько смог — его подол был обуглен и, напитанный кровью, прилип к покалеченным ногам. Он снова попытался поднять товарища за плечи здоровой рукой, придерживая другой за грудь, чтобы тот не завалился вперёд. Под пальцами что-то кольнуло.

Нет, тяжело!

Он опять опустил тяжёлый корпус Макваллена. И куда он его потащит? Вокруг бойня, а он и сам ранен. Что, если из-за грузности Сильвана он истечёт кровью?..

— В-вел… Прошу…

Он ненавидел, как тот по-панибратски коверкал его имя. Всегда ненавидел, но товарищ лишь усмехался и хлопал его по плечу своей лапищей: «Ты смотри! И по фамилии не называть, и по имени никак. Что за важный у нас господин!».

Да, наверняка, Сильван никогда не относился к нему как к равному. Всегда считал себя, эдакого принца юридических кровей, выше безродного сироты. Макваллену всегда всё доставалось легко, даже то, чего он и не желал, и не умел ценить.

Как он всегда завидовал Сильвану, слушая нескончаемые рассказы о роскоши и тепле его дома, об открытых ему дорогах, о семье… Как мечтал он оказаться на месте Макваллена, так бездарно распорядившегося своей удачливой звездой. Но теперь…

Жизнь Сильвана Макваллена принадлежала какому-то Велиану Фурхо. Вместе с жизнью и наследством его рода, которые сгинут с ним на руках у…

Мысли стали роиться в голове со скоростью, превышающей уразумение. Юноша судорожно отогнул ворот мундира раненного и выудил из внутреннего кармана свёрток пергамента, который дотоле ощутили его пальцы. Военное удостоверение. А своего у него при себе не было — среди однополчан ходил говор, что это плохая примета. Суеверия, конечно, глупости, но, когда на кону жизнь… Разум жадно схватил убегающую в ужасе от самой себя мысль за тоненький хвост.

Разве не сами небеса того хотят? Не он ли клялся им, что, укрой они его от погибели, добьётся большего? Достигнет желанных им с самого детства высот? Не есть ли это тот самый знак, то знамя, что выведет его из тьмы наверх?

План в голове созрел и окутал его тёмно-красным покрывалом.

Юноша, бегло озираясь, суетливо запихнул удостоверение себе под мундир и, поднимаясь и прислушиваясь, обернулся на умирающее тело Сильвана. Тот продолжал что-то бормотать, но из его онемевших губ уже не исходили звуки. Стеклянные глаза уставились куда-то в непроницаемо-чёрный потолок отсутствующего неба.

Юноша в последний раз склонился над ним.

— Не волнуйся, мой друг. Я помогу. Спасу Сильвана Макваллена.

***

Ни за что.

Слишком много сделано. Слишком много милости судьбы истрачено. Слишком многим пожертвовано… Чувства, разум, время, имя, небо, жизнь… Всё это не может быть зря.

Это лишь очередная уловка. Очередное испытание его решительности. Попытка извратить самосознание и не дать достигнуть желаемого. Унизить. Опустить на землю. Удержать.

Нельзя.

Он так долго в жизни блуждал, ища причала, ночлега, признания. Довольствовался крошками, непрерывно чувствуя запах пирожных и мечтая хотя бы о корочке. И теперь он должен отказываться от манны?..

Нет.

Это она хочет, чтобы он остался ни с чем. Она такая же, как и все прочие. Хочет видеть горесть его унижения. Как он, ползая по дну, собирает крохи. Считает, что он не справится с большим. Что недостоин. Низок.

НЕТ!

Велиан опустил на Прозерпину всю отравляющую тяжесть своего взгляда. Её вытянутое в мольбе лицо ещё светилось последними лучами надежды. Она стояла прямо у его ног, словно полупрозрачная, хрустально-ледяная статуэтка.

— Нет, — сквозь зубы процедил он. — Что бы ты не сказала, что бы со мной не сотворила своим колдовством, я не откажусь от своего стремления. Через считанные минуты к этому дому подъедет повозка и я твёрдо намерен в неё сесть.

У неё больше не осталось слов. Он не оставил ей никаких слов. И потому она последний, отчаянный раз бросилась ему на шею, обвивая его голову и плечи ядовитыми лозами своих тонких рук. Цеплялась и висла, царапая кожу и портя причёску.

— Оставь! Оставь меня, ведьма!

Велиан стряхнул её с себя, как пыль, и ринулся по лестнице наверх. Он слышал, как её хрусталь разбился на мелкие, похожие на пепел кусочки, но не остановился. Залетел в свою спальню, кинул измятую шляпу на кровать и накрепко запер за собой дверь, подперев её вдобавок скрипучим комодом.

Это невозможно терпеть. Он дождётся назначенного часа здесь. Тем удачней, что окна гостевой спальни как раз выходили на дорогу и подъездную дорожку. Он не пропустит.

Велиан сделал 17 кругов по комнате, то подходя ближе к окну, то удаляясь. Подошёл к небольшому умывальнику и сбрызнул лицо холодной водой. Поправил волосы. Оправил рубашку и подол пиджака. Провёл рукой по золотой цепочке…

Наконец, снова вернулся к окну и уставился в него уверенным, немигающим взглядом.

А где-то внизу, в затишье гостиной, неходящие напольные часы ударили один раз.

***

Серый туман душил горизонт. Полотно небес сгущалось. Высокий обрыв трепетал.

Её трясло и колотило. За буреломом чувств не было видно мечты. Край пропасти, такой леденяще близкий, окутывал ноги бархатной дымкой.

— Я не верю, не верю, что судьба могла так жестоко обвести меня!

Она обращалась к небу, к богу, к горизонту, к пропасти, которые безлико внимали отчаянному плачу. Звук её голоса улетал и тонул в молочной пелене. Ответа всё не было…

— Неужели, неужели я ожила, только лишь чтобы вновь погибнуть? Неужели недостаточно земле моих страданий, моей крови, моих слёз? Я отринула всех других ради одного, небо ради земли, прошлое ради будущего! Так почему же она ко мне так немилостива?

Тело прорезало острой болью. Продолжало резать на куски. Она схватилась за живот и упала на колени, едва ли не нависая над бескрайней пустотой обрыва.

— О, небеса! За что вы уготовили мне участь Дидоны? Зачем, зачем отвернули от меня любимого? Зачем призвали его в свои недосягаемые чертоги? Его разум зачернён, и в нём больше нет места для меня! Ужель навечно осквернена наша земля тенями, туманящими наши жизни?

Она простёрла ввысь свои трясущиеся руки.

— Прошу! Ангелы, преследующие меня! Примите, примите мой зов в последний раз! Прошу, скажите, как спасти душу любимого? Как направить? Воссоединиться? Я знаю, знаю, что друг без друга мы погибнем…

Мрачное небо молчало, но она уже знала ответ. Чувствовала на кончиках своих увядших ресниц и в холоде занемевших пальцев.

Прозерпина медленно поднялась. Белые колени её платья были грязны в сырой земле, в глазах отражался туман.

— Воистину жесток наш рок… Неужели лишь так мы с любимым сможем быть вместе? Лишь так сумеем освободиться от теней и спасти наши обречённые души? О, небо! О, земля! Таков ваш зов…

Её руки перестали трястись и обвисли. Взгляд стал непроницаем. Белый мрамор кожи стал совсем серым. Она подняла голову и направилась в дом.

Кладовка. Бутылки в елочном и янтарном стекле. Коридор. Гостиная. Ковры тяжелеют от влаги. Шторы темнеют. Пустые бутылки закатываются под кресло.

Лестница. Тише. Тише. Он не должен услышать. Его разум отравлен, но она его спасёт. Масло, нужно масло. Где-то в крыле для слуг должна быть бадья масла для ламп. Тяжёлая. Становится легче. И легче. Спальня, детская, спальня, спальня, коридор.

Лоскутный кролик на маленькой кроватке в углу. Спи, спи. Ещё немного, и всё закончится. Ещё немного, и мы встретимся.

Она остановилась перед запертой дверью в гостевую спальню. Долго и безмолвно они смотрели друг на друга. Прозерпина, сморгнув слезу, прислонилась губами к тёмному дереву и, резко отстранившись, сбежала вниз.

Скоро. Скоро они вновь будут вместе. Вместе навечно.

Где-то в предсмертной дрожи гостиной два раза пробили часы, темнеющие мокрыми багровыми ранами.

Серый туман задушил горизонт. Полотно небес окончательно потемнело. Высокий обрыв зиял и ожидал.

Все чувства рассыпались в прах и развеялись по горизонту. Горизонту, на котором рдела мечта.

За её спиной раздался треск. Плечи и шею окатила волна жара.

Дом поначалу тихо выл, но вскоре громко заревел в разрывающей воздух агонии.

Лёд растаял.

Лозы исчезли.

Лопнуло окно.

Откуда-то изнутри раздался крик, еле слышимый за хрустом пережёвываемого пламенем дома.

Она стояла, глядя на горизонт, и край лежал у самых её ног. Терпеливо ждал. Небо тихо напевало печальную мелодию. Земля теплела под ногами.

Её полные розы губы тихо прошептали:

«До встречи, любимый».

И она полетела, сливаясь с небесной серостью пелены.

И туман принял её в свои объятия, и укрыл нежными крыльями её изрезанную спину и искалеченную душу, и уложил на дно зубастой пропасти, словно в мягкую, холодную постель.

И, подобно колокольному звону, где-то в пожаре гостиной сквозь лопнувшее голубое стекло раздались последние три удара часов. Искорёженные стрелки мучительно скрипнули, а потом безжизненно повисли и смолкли.

Глава 21

И под божественной улыбкой,

Уничтожаясь на лету,

Ты полетишь, как камень зыбкий,

В сияющую пустоту…

Александр Блок

Славься мысль дерзкая.

Славься мысль жестокая.

Сбросим оковы жалости в пропасть безразличия.

Желание одерживает верх. Желание не знает пощады. Оно знает лишь то, что хочет знать, и вожделеет лишь то, что может иметь.

По неведомым причинам не все стремятся прихватить с собой гружёную кирпичом телегу без колеса, имея при том связанные ноги. Даже протащив её несколько километров, должен ли тот сожалеть, что та окончательно развалилась?

Неужели имеет смысл повторять, что панацея лишь миф? И что не всегда та ответственность, которую мы так стремимся водрузить на других, удержится на некрепких плечах и не скатится вниз, сброшенная ими как ненавистная поклажа.

О, как узнать, кто страдает боле — путы или опутанный? Есть ли в мире справедливость? Где отыскать смыслы, подталкивающие жить? И кто в ответе, если оные пропадают?

Почему другие к нам так жестоки и почему же мы так жестоки к себе? Почему так тесна та железная клетка, воздвигнутая нами же без замков и дверей?

Большинство вопросов, вероятно, не снизойди на нас всемилостивый мессия, останутся дрейфовать в глубинных течениях наших душ, но даже то, что мы смеем их задать, ускоряет сие течение. Ведь куда лучше захлебнуться в течении, чем сгнить на дне собственной души.

Благословенны счастливцы, которые сумели отыскать ту руку, что не даст им утонуть. Но разве не виновен тот, кто не сумел построить собственный плот ровно столько же, как и тот, чья рука не удержала сего на плаву?

Пусть знаки вопроса будут плотом, но не якорем, толкающим наши суда вперёд к бескрайнему горизонту человечности. Что ещё нам остаётся, кроме как осторожно ступать по краям, да плавать по серым морям.

Эпилог

Под ногами земля омерзительно хлюпала. Каждый шаг по пожухлой полумёртвой траве врезался в непрочное полотно дороги и эхом разносился по телу. Сердце било по ушным перепонкам так громко, что в голове было не слышно собственных мыслей.

«Прочь». «Прочь».

Лишь судорожно повторяли потрескавшиеся губы.

Левая рука, постоянно потряхиваясь от быстрой ходьбы, придерживала поля невысокой шляпы, которая вжималась в голову настолько сильно, что, казалось, стройная белая шея вот-вот переломиться под её неумолимым давлением. Но иначе голова могла скатиться и потеряться насовсем в этой грязно-топкой долине так же, как он уже потерял в ней себя…

Всё, что было, не имеет значения.

Главное идти. Идти и не оборачиваться.

Впереди, пусть оно сейчас и не было видимо за пеленой серости, должно было теплиться будущее. Его там просто не могло не быть. И оно обязательно ждёт, всё ещё неустанно ждёт его, хоть сейчас до него и не дотрагивались эти мягкие солнечные лучи. А он то бежал, то шёл всё дальше, захлёбываясь собственным сухим кашлем.

Позади него уже росла непреодолимая каменная стена, скрывающая любые пейзажи и признаки прошлого и произошедшего.

Он больше никогда не увидит этой картины в своей голове. Позабудет как страшный сон. Её призрак навечно похоронен за могильной плитой его сознания.

Утренняя серость развевалась на зелёном весеннем ветру. Рыхлая земля благоухала сыростью и обновлением. Небесный свод раскалывали прожилки прохладного света.

И только клубки горького чёрного тумана вырезали слёзы из золотисто-карих глаз, а на плечи опалённого пиджака цвета жареного каштана медленно опускались хлопья серого пушистого снега.