На коне чужой судьбы

Глава 1. Аттестат брата

Александра сидит в своей комнате, скрестив ноги на стуле, и щёлкает мышкой по сайту, где большими буквами кричит название: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ». Экран ноутбука заливает её лицо голубоватым светом, отражаясь в светло-русых волосах, которые она то и дело отбрасывает назад нетерпеливым движением руки. Её пальцы замирают на мышке, когда она доходит до вкладки «Ветеринарная медицина». Три экзамена — русский язык, биология, химия — смотрят на неё с экрана, как приговор. Она хмурит брови, кусает губу и наклоняется ближе, будто это поможет ей найти лазейку. Баллы рядом с каждым предметом — минимальные проходные — кажутся ей далёкими, как звёзды в июльском небе над конюшней, где она провела всё прошлое лето.

— Русский, биология, химия, — шепчет она себе под нос, словно повторение сделает их менее пугающими. — Ладно, где мои результаты?

Она отталкивается, стул скрипит по деревянному полу, и ныряет в ящик стола, заваленный старыми тетрадками, карандашами и какой-то засохшей жвачкой, прилипшей к углу. Её пальцы шарят по бумагам — вот листок с сочинением, вот контрольная по алгебре с жирной тройкой, но ничего нужного. Она хлопает ящиком, встаёт и, бросая взгляд на экран, где сайт всё ещё открыт, выходит из комнаты.

Кухня встречает её запахом вчерашнего борща и унылым светом лампы. Евгений, её брат-близнец, лежит на диване, вытянув ноги в потёртых джинсах. Волосы падают ему на лоб, а внимание погружено в телефон. Пальцы быстро скользят по экрану — то ли играет, то ли листает что-то в соцсетях. Александра останавливается в дверях, скрещивая руки.

— Жень, где мои результаты экзаменов? И аттестат? — спрашивает она, стараясь звучать небрежно, но голос выдаёт лёгкую панику.

— В комоде глянь, — бросает он, даже не поднимая глаз. — Рядом с моими должны быть.

Она закатывает глаза, но идёт к комоду у стены, где громоздятся старые журналы и какая-то коробка из-под обуви. Дверца скрипит, когда она её открывает, и на неё обрушивается ворох бумаг: квитанции, школьные грамоты, пара мятых рисунков из младших классов. Александра садится на корточки, перебирает листы, хмурясь всё сильнее. Вот её результаты — тонкий листок с напечатанными цифрами, которые она предпочла бы забыть. Русский — «52» балла, биология — «58», химия — «60». Она морщится, будто от зубной боли, и вытаскивает аттестат. Тройки и четвёрки пестрят на странице. Её сердце сжимается — с такими оценками в университет не попасть.

Она вздыхает, откидывая волосы назад, и ради интереса тянется к бумагам брата, лежащим рядом. Его результаты — как удар под дых. Русский — «92», биология — «95», химия — «98». Она переворачивает листок со множеством строк, где везде больше «90» баллов, будто надеется, что это ошибка, но нет — всё настоящее. Аттестат Евгения раскрывается в её руках, и она пробегает глазами оценки: пятёрки по всем предметам, кроме одной четвёрки по физкультуре. Она даже фыркает от абсурдности — четвёрка по физре, серьёзно?

— Ты все предметы, что ли, сдавал? — её голос дрожит от удивления, она поднимает голову, глядя на брата. — Нафига?

Евгений наконец отрывается от телефона, поворачивает голову и пожимает плечами, словно это ерунда.

— А я что, знаю, что мне потом понадобится? — говорит он, лениво растягивая слова. — На всякий случай всё сдал.

— Мне бы твой «всякий случай», — бормочет Александра вслух, опуская глаза на его аттестат.

— Если бы училась вместо своих лошадей, тоже бы нормально сдала, — замечает он, возвращаясь к телефону. Его голос ровный, но в нём сквозит привычная насмешка.

Она фыркает, отделяя свои результаты от его, и кладёт их стопкой на комод. Лошади. Да, она наведывалась на конюшню почти каждый день после школы и резонно ничего не успевала по урокам. Её руки до сих пор пахнут сеном и лошадьми. Но что толку? Она вполне честно признаётся себе, что даже если бы у неё не было конюшни, больше баллов по предметам она бы всё равно не набрала: зубрёжка теории — не её конёк.

— А ты куда вообще планируешь поступать? — спрашивает она, стараясь скрыть зависть, но голос выдаёт её.

Евгений ухмыляется, не отрываясь от экрана.

— Пока никуда. Отдохну годик.

Александра замирает, её глаза округляются. Она перелистывает его аттестат ещё раз, будто хочет убедиться, что не ослышалась. Пятёрки, одни пятёрки, и одна дурацкая четвёрка — и он собирается «отдыхать»?

— С такими-то оценками?! — её голос взлетает вверх, она даже вскакивает с пола, сжимая аттестат в руках. — Ты сдурел?

Он нехотя поднимает голову, волосы падают ему на глаза, и ухмылка становится шире.

— Завидно? — спрашивает он, прищурившись.

Она фыркает снова, громче, чем хотела, и отворачивается, чтобы скрыть румянец, который ползёт по щекам. Завидно? Конечно, завидно. Его оценки и баллы — это билет в любой университет, а её — это билет разве что в никуда. Она снова перелистывает результаты экзаменов брата, и идея вспыхивает в её голове, как искра от костра, который они с Женей разводили прошлой осенью во дворе.

Александра бросает аттестаты на комод, шаги гулко отдаются в небольшой квартире, и идёт в прихожую. Там, у зеркала с потрескавшейся рамой, она останавливается. Отражение смотрит на неё — длинные волосы, худощавое лицо. Она задирает волосы вверх, собирая их в кулак, и наклоняет голову, прищуриваясь. Сойдёт ли она за Евгения? Он худой, как и она, рост почти одинаковый, а лицо… ну, её черты женственнее, губы полнее, но это не так важно. В том университете её никто не знает.

Она оборачивается, возвращается на кухню и смотрит на брата, всё ещё уткнувшегося в телефон.

— Слушай, — начинает она, её голос дрожит от смеси азарта и страха, — этот год я поучусь за тебя. По твоим документам. Наберусь знаний, опыта, а потом уйду, отдам тебе аттестат. И уже сама пройду какие-нибудь онлайн-курсы, получу бумажку и буду работать ветеринаром.

Евгений замирает. Его пальцы останавливаются на экране, он медленно поднимает голову, и впервые за вечер в его глазах появляется что-то похожее на удивление. Телефон выскальзывает из рук, но он ловит его на краю дивана.

— Сдурела? — спрашивает он, но в его голосе нет насмешки, только чистое, неподдельное недоумение.

Александра стоит перед ним, сжимая кулаки, и чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. Она не знает, сдурела ли, но знает одно: это её шанс. Шанс получить опыт и знания, которые помогут ей в будущем. И ради этого она готова рискнуть и даже стать своим братом.

Утро начинается с того, что Александра просыпается с ощущением, будто внутри неё жужжит рой пчёл — беспокойный, колючий, готовый ужалить. Она лежит на кровати, смотрит в потолок, пытаясь осознать происходящее. Её волосы разметаны по подушке, и она вдруг понимает, что ненавидит их. Не потому, что они некрасивые — нет, просто они её. А ей нужно стать кем-то другим. Кем-то, у кого пятёрки в аттестате и больше «90» баллов на экзаменах. Кем-то, у кого есть шанс.

Она резко садится, отбрасывает одеяло и тянется к телефону. На экране всё ещё висит вкладка с сайтом университета. Она прокручивает страницу вниз, до раздела «Ветеринарная медицина», и снова убеждается в правильности своего решения. Проходной балл — «180», — шепчет она, шевеля губами, будто повторяет заклинание. Её «170» — это насмешка судьбы, а Женины «285» — билет в другую жизнь. Она сжимает телефон так, что костяшки белеют. Решение больше не кажется безумным. Это её единственный выход.

Она встаёт, натягивает джинсы и футболку. Находит старый снимок на телефоне — они с Женей на даче два года назад, оба светло-русые, худые, с одинаковыми улыбками. Она смотрит на его волосы — прямые, чуть ниже ушей, растрёпанные. Её длиннее, мягче, но если обрезать… Александра сглатывает. Это первый шаг.

Парикмахерская на соседней улице пахнет лаком для волос и чем-то сладким, вроде ванильного шампуня. Александра толкает стеклянную дверь, и колокольчик звякает, как сигнал тревоги. За стойкой стоит женщина лет сорока с рыжими волосами, заколотыми в небрежный пучок. Она поднимает глаза от журнала и окидывает Сашу взглядом — цепким, но равнодушным.

— Чего хочешь? — спрашивает она, щёлкая жвачкой.

Александра вытаскивает телефон, открывает фото себя с Женей и протягивает через стойку.

— Вот так постричь, — говорит она, стараясь звучать уверенно. — Точно так же. Только подстричь, ничего больше.

Женщина берёт телефон, прищуривается, смотрит на фото, потом на Сашу. Её брови ползут вверх, губы сжимаются в тонкую линию. Она молчит — секунду, две, три, слишком долго.

— Это твой парень? — наконец спрашивает она, возвращая телефон. В её голосе сквозит что-то между насмешкой и недоумением.

— Нет, это брат, — бурчит Александра, чувствуя, как щёки горят. — Просто сделайте так же.

Женщина хмыкает, пожимает плечами и указывает на кресло.

— Садись.

Александра плюхается в кресло, обтянутое потёртой кожей, и смотрит в зеркало. Её отражение напряжённое — серые глаза блестят, губы сжаты, волосы спадают на плечи, как занавес, который вот-вот рухнет. Парикмахер накидывает пелерину, берёт ножницы и вопросительно глядит в зеркало.

— Точно? — уточняет она, держа прядь.

— Точно, — выдыхает Саша, и голос дрожит на последнем слоге.

Женщина тянется к пульверизатору с водой, мочит волосы, капли попадают на лицо. Первая прядь падает на пол с тихим шорохом, и Александра зажмуривается. Щелчки ножниц звучат как метроном, отмеряющий её старую жизнь.

— Ты уверена? — спрашивает парикмахер. — Ещё можно оставить подлиннее.

— Нет, — твёрдо говорит Александра, открывая глаза, хотя внутри всё кричит «да». — Как на фото.

Женщина пожимает плечами и продолжает стричь. Волосы падают на пол, собираются в кучку, похожую на маленький стог сена. Они укорачиваются — до подбородка, до ушей, а потом становятся такими, как у Жени. Парикмахер молчит, лишь изредка хмыкает, будто сдерживает комментарий. Саша смотрит на себя и думает: «А вдруг зря? Вдруг не смогу? Вдруг раскроют в первый же день?» Сердце колотится, но отступать поздно. Каждый срез — точка невозврата.

Когда всё заканчивается, она проводит рукой по голове. Волосы лёгкие, растрёпанные, как у Жени. Парикмахер смахивает остатки с плеч и протягивает зеркало, чтобы можно было посмотреть затылок.

— Ну, как?

Александра поворачивает голову, прищуривается. Да, похоже. Очень похоже. Лицо всё ещё её, но с этой стрижкой она может сойти за него. Если не слишком присматриваться.

— Нормально, — говорит она и встаёт. Платит, сунув смятые купюры, и выходит, не оглядываясь. Ветер треплет её новую стрижку, и она чувствует, как лёгкость сменяется тревогой. Но первый шаг сделан.

Дома она бросает ключи на тумбочку и кричит:

— Жень! Иди сюда!

Евгений высовывается из своей комнаты с телефоном в руке. Его волосы торчат в разные стороны, будто он только проснулся, хотя уже за полдень.

— Чего орёшь? — бурчит он, но подходит. Александра хватает его за руку и тащит к зеркалу в прихожей.

— Стань рядом, — командует она, вставая плечом к плечу.

Он слушается, но, рассмотрев её, замирает. Глаза округляются, рот приоткрывается, а потом он хохочет — громко, заливисто, чуть не сгибаясь пополам.

— Ты серьёзно? — выдавливает он между смехом так, что ей хочется его стукнуть.

— Чего ржёшь? — огрызается она, но сама хмыкает.

Они стоят перед зеркалом — два светло-русых силуэта, почти одинаковых. Женя чуть выше, шире в плечах, но разница невелика. Её лицо выдаёт женственность, но с этой стрижкой, с правильной одеждой… Это может сработать.

Женя перестаёт смеяться, но улыбка остаётся.

— Ну, похоже, — говорит он, наклоняя голову. — Только ты всё равно девчонка.

— Это поправимо, — говорит она и отходит. — Теперь надо сделать меня ещё больше похожей.

Она идёт в свою комнату, открывает шкаф и роется в вещах. Женина толстовка, которую она давным-давно у него одолжила, — серая, с выцветшим логотипом рок-группы — висит на вешалке. Она надевает её поверх футболки и смотрит в зеркало на двери шкафа. Плечи кажутся шире, но грудь всё портит. Даже под толстовкой она выпирает, выдавая её.

— Блин, — бормочет Александра, сжимая кулаки.

Ей нужен способ спрятать грудь. Но чем? Обычный бинт? Она хмурится, снимает толстовку и идёт к ящику с бельём. Обычный медицинский бинт не подойдёт. Ей нужен эластичный, спортивный, как у тех, кто тянет штангу в зале. Она вспоминает, что видела такой в аптечке — Женя покупал, когда растянул запястье. Она находит рулон, серый, с липучкой на конце, и начинает экспериментировать.

Сначала заматывает грудь слишком туго — дышать тяжело, кожа краснеет. Она распутывает, пробует снова, ослабляя натяжение. Наконец, получается: грудь прижата, не выпирает, но она всё ещё может глубоко вдохнуть. Она надевает толстовку поверх, подпрыгивает, поворачивается боком. В зеркале — почти парень. Почти Женя. Она улыбается, но улыбка быстро гаснет. Ей нужно больше, чем стрижка и бинт. Ей нужно двигаться, как он, говорить, как он.

— Жень! — кричит она. Он вваливается, всё ещё посмеиваясь.

— Ну что ещё? — начинает он, но осекается, увидев её. — Ого. Ты реально это делаешь?

— Да, — отрезает она. — Но мне нужна твоя помощь. Научи меня быть тобой. Походка, голос, как ты говоришь. Всё. И ещё, — она делает паузу, смотрит ему в глаза, — ни слова родителям. Никогда.

Евгений прищуривается, скрещивает руки.

— Боишься, что тебя этой квартиры лишат? — спрашивает он, ухмыляясь.

— Я и так у них не в любимчиках, — выпаливает она, чувствуя, как горло сжимается. — А если узнают о таком проступке, скажут, что не готова жить одна, и придётся возвращаться к ним. Тебе-то хорошо — один будешь жить. Но, поверь, если выдашь меня, я найду, как испортить тебе малину.

Он смотрит на неё секунду, потом кивает.

— Ладно, молчу. Но мне что с этого?

— А что ты хочешь? — настороженно спрашивает она.

Он задумывается, проводит взглядом по комнате и в один момент будто что-то вспоминает, затем отвечает:

— Поможешь с машиной. Отец просил движок почистить. И не ной, что ногти сломаешь.

Александра закатывает глаза, но ей нужен его аттестат, его документы, его помощь. Она не может отказаться.

— Идёт, — говорит она, протягивая руку. Он пожимает, ухмыляясь.

Глава 2. Театр одного актёра

Следующие дни превращаются в театр, где Александра — одновременно ученик и звезда. Женя немного упрощает задачу. Он ходит по квартире, демонстрируя свою походку — ленивую, чуть развалистую, с широко расставленными ногами, будто мир вокруг него должен подстраиваться под его ритм. Руки в карманах, плечи опущены, подбородок слегка задран — он не просто идёт, он плывёт, как будто ему всё равно, что о нём думают.

— Вот так, — говорит он, делая круг по кухне и останавливаясь у холодильника. Он открывает дверцу, достаёт бутылку колы, делает глоток прямо из горла. — Не топай. И не дёргайся.

Александра хмурится, ставит руки на бёдра и пробует повторить. Она шагает от дивана к окну, стараясь расслабить плечи, но её движения всё равно резкие, угловатые, как у робота, который только учится быть человеком. Она спотыкается о край ковра, почти падает и ругается вполголоса:

— Да как ты это делаешь? Это же просто ходьба!

Женя смеётся, чуть не поперхнувшись колой. Он ставит бутылку на стол, намеренно медленно вытирает рот тыльной стороной ладони и садится на диван, раскидывая ноги.

— Ты слишком стараешься, — говорит он, ухмыляясь. — Я вообще не думаю, когда иду. Просто иду.

— Легко тебе говорить, — огрызается она, но возвращается к исходной точке — к двери кухни — и пробует снова.

Шаг, ещё шаг. Она заставляет себя замедлиться, воображая, что её ноги — это ленивые волны, которые касаются берега без спешки. Руки она суёт в карманы джинсов, но они кажутся ей лишними, как будто не знают, куда деться. Она вытаскивает их, потом засовывает обратно, и Женя снова хохочет.

— Саш, ты как пингвин на экзамене, — говорит он, откидываясь на спинку дивана. — Расслабься, я же не король подиума.

Она показывает ему язык, но внутри всё кипит. Ей хочется доказать — не только ему, но и себе, — что она справится. Что она может стать Женей, хотя бы на год. Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и представляет, как он идёт по школьному коридору: девчонки оборачиваются, парни кивают, а он просто скользит мимо, будто всё это его не касается. Она открывает глаза и шагает снова — медленнее, с лёгким покачиванием, как будто ей плевать на весь мир. И, чёрт возьми, это работает. К вечеру второго дня она проходит через кухню, почти не думая, и её шаги звучат мягче, увереннее, почти как его.

— Ну, нормально, — кивает Женя, глядя на неё с дивана. — Уже не как балерина на шпильках.

— Ха-ха, — фыркает она, но внутри ликует. Первая победа.

Но походка — это только начало. Голос — вот где настоящая засада. Её голос высокий, звонкий, как колокольчик, который выдаёт её с головой. А Женин — ниже, с лёгкой хрипотцой, как будто он всегда немного устал говорить.

Александра встаёт перед зеркалом в комнате, смотрит на своё отражение и кашляет, пытаясь понизить тон.

— Ну чё, пошли? — говорит она, но выходит пискляво, как будто пародирует мультяшного героя. Она морщится, пробует снова: — Ну чё, пошли?

Женя, который заходит в комнату с пакетом чипсов, чуть не роняет его от смеха. Он падает на её кровать и смеётся так, что чипсы рассыпаются по одеялу.

— Саш, ты как котёнок, которого прищемили дверью, — выдавливает он, вытирая слёзы. — Давай ещё раз, но не пищать.

Она краснеет, сжимает кулаки и хочет его стукнуть, но вместо этого делает ещё попытку. Она вспоминает, как Женя разговаривает с друзьями — лениво, с растяжкой, как будто каждое слово ему в тягость. Она кашляет, опускает подбородок, чтобы голос шёл глубже, и повторяет:

— Всё равно, делай что хочешь.

На этот раз выходит лучше — не идеально, но уже не писк. Женя перестаёт смеяться, прищуривается, смотрит на неё с интересом.

— Ну, почти, — говорит он, закидывая в рот горсть чипсов. — Только не напрягай горло, а то будешь как простуженный хомяк.

Она закатывает глаза, но продолжает. Они сидят в комнате до полуночи, и она повторяет его фразы, пока горло не начинает саднить. «Чего надо?», «Да ладно, нормально», «Всё равно, решай сам». Она записывает себя на телефон, слушает, морщится, стирает, пробует снова. Женя то подтрунивает, то подсказывает: «Меньше эмоций», «Не торопись».

К концу четвёртого дня она проходит через кухню, бросает небрежное «Ну чё, пошли?» и слышит от Жени:

— Почти я.

Она замирает, смотрит на него. Он не смеётся, не язвит — просто кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на уважение. Александра чувствует, как внутри разливается тепло. Она сделала это. Не совсем, но уже близко. Она садится рядом с ним на диван, берёт горсть чипсов, несмотря на его протестующий взгляд, и жуёт, глядя в потолок. Её сердце бьётся ровно, но в голове крутится мысль: это только начало.

На следующий день Женя добавляет новый урок — жесты. Он замечает, что она слишком много машет руками, когда говорит, как девчонка, которая объясняет подружке про новый сериал. Он показывает, как держит себя: руки либо в карманах, либо расслаблены вдоль тела, пальцы слегка шевелятся, будто он всегда готов что-то схватить или отмахнуться.

— Вот так, — говорит он, стоя посреди кухни и делая вид, что кивает кому-то. — Не дёргайся, не трынди лишнего.

Она повторяет, но её руки всё равно летают, как бабочки, пока она пытается сказать что-то простое, вроде «Да без разницы». Женя хватает её за запястья, прижимает их к бокам.

— Стой спокойно, — говорит он. — Ты не на сцене. Просто будь.

Она вырывается, но пробует снова. К вечеру уже может сказать «Ну и чё?» с руками в карманах, не дёргаясь. Женя хмыкает, но в его голосе меньше насмешки.

— Если так дальше пойдёт, я начну тебя бояться, — говорит он, открывая новую бутылку колы. — Ты прям мой клон.

— Это и есть план, — отвечает она, и её голос звучит почти как его — низкий, с лёгкой хрипотцой.

Она улыбается, но внутри всё ещё колотятся вопросы: «А что, если я не потяну? Что, если я забуду, как стоять, как говорить, и всё раскроется?» Она отгоняет эти мысли, хватает бутылку из его рук, делает глоток и возвращает с ухмылкой.

— Эй, это моё! — возмущается он, но смеётся.

Она смеётся в ответ, и на секунду кажется, что они не просто близнецы, а сообщники, связанные одной безумной целью.

Спустя день Александра просыпается с чувством, что отступать некуда. Она обещала Жене помочь с машиной, и, хотя ей хочется оттянуть этот момент, она знает: без его поддержки её план рухнет. Она натягивает джинсы, толстовку, а сверху — старую кепку Жени. Кепка чуть велика, сползает на глаза, но так лучше — вдруг родители заметят? Новая стрижка всё ещё кажется ей чужой, и она не готова объяснять маме с папой, почему вдруг решила обкорнать волосы. Она смотрит в зеркало, поправляет козырёк, чтобы тень падала на лицо, и бормочет себе под нос:

— Ну, поехали.

Женя уже ждёт её внизу, у подъезда, лениво пинает камешек на асфальте. Он ухмыляется, увидев её.

— Ты как шпион на задании, — говорит он, кивая на её кепку. — Боишься, что мама засечёт?

— Молчи, — шипит она, но невольно оглядывается.

Они с Женей живут в отдельной квартире, но родители всего в паре остановок, которые они проезжают на автобусе. Она ускоряет шаг, направляясь к машине, которая стоит во дворе их старого дома — там, где они росли.

Машина — старый седан, некогда тёмно-зелёный, теперь выцветший до какого-то болотного оттенка. Краска облупилась на крыльях, ржавчина прогрызла дырочки у порогов. Но для Жени это не просто груда железа — это его мечта, его будущий трон, как он любит говорить.

Александра подходит ближе, проводит пальцем по капоту — пыль оседает на коже, оставляя серый след. Машина пыльная, но не настолько грязная, какой она ожидала её увидеть, будто её мыли время от времени. Она обходит машину, замечает длинную царапину на задней двери — глубокую, будто от гвоздя.

— Помню, как ты тащила ту палку, которая её поцарапала, — говорит Женя, прослеживая её взгляд. Он стоит, скрестив руки, и улыбается, но в его голосе нет злости — только тёплая насмешка. — Сколько нам тогда было? По десять?

— Я хотела сделать жерди для попугая! — возмущается она, выпрямляясь. Её щёки вспыхивают, но она не может сдержать улыбку. — Это было для дела!

— Ага, а могла бы просто купаться, — хмыкает он. — Мы же на пляже были. Все нормальные дети плескались в реке, а ты таскалась по кустам, собирала ветки.

— Было прикольно, — фыркает она, скрещивая руки. — Пока родители не купили новую тачку, эта нас всех возила. А теперь просто стоит.

— Зато она теперь моя, — гордо заявляет Женя, выпячивая грудь, будто машина уже записана на его имя.

Александра закатывает глаза и поправляет кепку, которая сползает на лоб.

— Ты ещё не дорос, — обламывает она его. — Тебе до восемнадцати целый год, а потом ещё на права полгода будешь сдавать. Так что не мечтай.

Женя ухмыляется, но не спорит. Он подходит к машине, хлопает по капоту и тянет за рычаг. Тот со скрипом открывается, обнажая двигатель — чёрный, маслянистый, с паутиной проводов и какими-то непонятными железками. Александра морщится, глядя на него.

— Слушай, — говорит она, наклоняясь ближе. — А зачем вообще движок чистить? Машина же просто стоит. Он что, грязнится от воздуха?

Женя хмыкает, достаёт из кармана тряпку и банку с растворителем, которую прихватил из дома. Он откручивает крышку, и в нос бьёт резкий химический запах — как будто кто-то смешал бензин с лаком для ногтей.

— Зимой прогревал её раз в неделю, — объясняет он, вручая ей тряпку. — Чтоб не сдох аккумулятор. А после этого под капот залезали бездомные кошки и всё загадили. Шерсть, грязь, ещё какая-то фигня.

Александра замирает, её глаза округляются. Она забывает про тряпку, которую держит в руке, и смотрит на него с тревогой.

— Кошки целы? — выпаливает она, и её голос дрожит от беспокойства.

Женя закатывает глаза, качает головой, как будто она сказала что-то невыносимо глупое.

— Саш, ты как обычно, — вздыхает он. — Животные превыше всего. Да всё с твоими хвостатыми бандитами нормально. Я их шугал, они убегали. Никто не пострадал.

Она хмурится, но внутри выдыхает с облегчением. Её пальцы сжимают тряпку, пока она смотрит на двигатель, представляя, как маленькие комочки шерсти жались к тёплому металлу в мороз. Её сердце сжимается.

— Бедные, — бормочет она. — Они же просто грелись.

— Бедные, — передразнивает Женя, но без злобы. — Ладно, давай работай, защитница котиков.

Он показывает, где протереть, и она лезет к двигателю, морщась от запаха растворителя. Тряпка быстро чернеет, её руки покрываются грязью, а ногти становятся похожими на угольки. Женя льёт воду из пятилитровой бутылки, чтобы она отмыла себя и тряпку, а потом вновь указывает пальцем на особо грязные места, и не упускает шанса подколоть:

— Ну что, принцесса, не привыкла к мужской работе?

— Молчи, — огрызается она.

Они возятся почти два часа. Солнце припекает, и Александра вытирает пот со лба, оставляя чёрный след на коже. Она снимает кепку, забывая про осторожность, и тут Женя внезапно говорит:

— Ой, смотри, мама идёт!

Она вздрагивает, роняет тряпку и инстинктивно ныряет за машину, приседая у заднего колеса. Её сердце колотится, она представляет, как мама увидит её стрижку и начнёт задавать вопросы. Но Женя разражается хохотом.

— Расслабилась? — давится он смехом. — Никого там нет, дурочка.

Она выскакивает из-за машины, пылая от злости, и бьёт его кулаком в плечо.

— Идиот! — шипит она, но не может сдержать улыбку. Её щёки горят, и она натягивает кепку чуть ли не на нос.

— Ладно, ладно, — примирительно говорит он, поднимая руки. — Родителей сегодня вообще нет. Уехали к тётке в деревню до завтра. Можешь не прятаться.

Она смотрит на него с подозрением, но потом выдыхает, расслабляя плечи. Женя открывает банку с новым растворителем, и запах становится ещё резче. Он мочит другую тряпку, протягивает ей, и они продолжают чистку. Александра лезет глубже в двигатель, вытирает какие-то трубки, которые Женя называет «патрубками», хотя она не совсем понимает, что это. Её руки дрожат от усталости, но она не сдаётся — ей нужно доказать, что она не просто «принцесса», как он её называет. Она хочет, чтобы он видел в ней равную, чтобы он понял, что она серьёзна в своём решении.

Когда они заканчивают, двигатель блестит, как будто только что с завода. Александра отступает назад, вытирает руки о джинсы, оставляя на них тёмные разводы. Она смотрит на машину, на её ржавые бока и мутные стёкла, и вдруг чувствует странную нежность к этой рухляди. Это не просто железо — это кусок их детства, их ссор, их поездок к бабушке, когда они с Женей дрались за место у окна, так как другое такое место рядом было занято. Она улыбается, и Женя, замечая это, кивает.

— Нормально сработала, — говорит он, хлопая её по плечу. — Теперь ты мне ничего не должна.

Проходит месяц, и Александра чувствует, как время ускользает, словно песок сквозь пальцы. Этот месяц был её репетицией, её подготовкой к роли, от которой зависит многое. Она сидит в комнате, скрестив ноги на стуле, перед ноутбуком, который жужжит, как уставший шмель. Окно приоткрыто, и с улицы доносится шум соседских детей, играющих во дворе, и далёкий гул машин. На экране — сайт университета, который она уже выучила наизусть. Раздел «Списки поступивших» грузится мучительно медленно, и Александра обновляет страницу раз за разом. Её сердце колотится так громко, что кажется, его стук заглушает всё вокруг. Пальцы дрожат, пока она водит курсором по экрану, и она кусает губу, чтобы не закричать от нетерпения.

— Ну давай же, — шепчет она, наклоняясь ближе к экрану.

Наконец страница загружается. Она прокручивает список, глаза бегают по фамилиям: Петров, Иванова, Сидоров. Её дыхание замирает. И вот оно — «Соколов Евгений Викторович». Она моргает, перечитывает ещё раз. Имя горит на экране, как маяк, и внутри всё взрывается — радость, страх, облегчение, всё разом. Она вскакивает, стул под ней чуть не падает, но ей плевать. Она кричит, не сдерживаясь:

— Жень! Я поступила! — она замирает, щёки вспыхивают, и тут же поправляется, кашлянув: — То есть ты поступил!

Её голос дрожит от возбуждения, и она смеётся — громко, почти истерично, как будто только что выиграла в лотерею. Женя появляется в дверях, лениво прислоняется к косяку. Его волосы торчат в разные стороны, а на лице играет знакомая ухмылка. Он скрещивает руки, смотрит на неё с прищуром, и в его серых глазах, таких же, как у неё, мелькает что-то между насмешкой и гордостью.

— Поздравляю, братишка, — говорит он, подмигивая. — Не облажайся там, понял?

— Да пошёл ты, — фыркает она, но её улыбка шире, чем когда-либо. Она хочет броситься к нему, обнять, но вместо этого просто хлопает его по плечу — сильно, как он сам бы сделал. Женя хмыкает, потирает плечо, но не спорит.

Она поворачивается к шкафу, всё ещё дрожа от адреналина, и тянет за ручку так, что дверца чуть не слетает с петель. Внутри — её вещи, но теперь они смешались с Жениными: пара его толстовок, серых и чёрных, которые она стащила на прошлой неделе; джинсы, которые она примерила и решила, что они достаточно мешковатые, чтобы скрыть её бёдра; кроссовки с прямой шнуровкой, которые он давно не носит, но ей идеально подошли. Она вытаскивает старый рюкзак — потёртый, с оторванной лямкой, которую она зашила пару дней назад.

— Ну всё, — бормочет она себе под нос, начиная складывать вещи.

Сначала толстовки — она принюхивается к одной, морщится от запаха пота, но решает, что это даже лучше, правдоподобнее. Потом джинсы, аккуратно свёрнутые, чтобы не помялись. Она замирает, глядя на эластичный бинт, лежащий на полке. Она берёт его, проводит пальцем по ткани, и в груди сжимается. Это не просто бинт — это её броня, её маска, её билет в новую жизнь. Она кладёт его в рюкзак, сверху бросает пару тетрадей, которые купила на распродаже, и дешёвую ручку.

Женя всё ещё стоит в дверях, наблюдает за ней, жуёт яблоко. Хруст немного раздражает, но она не оборачивается. Ей нужно сосредоточиться, нужно собраться. Она представляет университетский городок, о котором читала на сайте: зелёные поля, конюшня с лошадьми, ферма с коровами и козами, магазины с молоком и сыром. Её место. Её шанс. Но под этим всем — его имя. Евгений Соколов. Она будет жить как он, говорить как он, дышать как он. Она не может провалиться. Не имеет права.

— Эй, — зовёт Женя, и она вздрагивает, оборачиваясь. Он кивает на рюкзак. — Ты там что, всю мою одежду утащила?

— Только то, что ты не носишь, — огрызается она, но её голос мягче, чем обычно. Она смотрит на него, на его ленивую улыбку, и вдруг говорит: — Спасибо.

Он моргает, явно не ожидая этого. Его ухмылка становится чуть шире, но он отмахивается.

— Да ладно, не сентиментальничай. Просто не забудь мои документы вернуть, когда закончишь. А паспорт чтоб привезла сразу после зачисления.

Она смеётся, качает головой и возвращается к рюкзаку. Скоро она уедет в университетский городок, где её ждёт новая жизнь. Под именем брата. Это безумие, это риск, но внутри горит что-то яркое, настоящее. Она готова — или почти готова.

Глава 3. Переезд

Поезд прибывает на вокзал с опозданием на полчаса. Александра выходит на перрон, волоча на себе рюкзак, который оттягивает плечи. Вокзал маленький, с облупившейся краской на стенах и старыми скамейками. Она пробирается сквозь толпу, где кто-то кричит про автобусы, а кто-то торгует пирожками из тележки. Запах жареного теста дразнит, но она не останавливается — её желудок пуст, но нервы слишком натянуты, чтобы думать о еде.

Накидывая новенькую кепку, купленную накануне, она поправляет лямку рюкзака и открывает приложение на телефоне. Такси заказывается быстро, и через пять минут к вокзалу подъезжает машина. Водитель, бородатый мужчина с сигаретным запахом, молча кивает, когда она садится на заднее сиденье. Она называет адрес университета, и они трогаются.

Дорога занимает всего десять минут: сначала узкие улочки, где дома жмутся друг к другу, потом широкая трасса, окружённая полями, которые кажутся бесконечными. Александра прижимается лбом к стеклу, глядя на зелень, и её сердце бьётся быстрее — не от страха, а от предвкушения. Она замечает вывеску из окна машины, когда они сворачивают к воротам — большая, белая, с чёрными буквами, выведенными строгим шрифтом: «Государственный аграрный университет. Добро пожаловать!»

Такси останавливается прямо перед главным зданием, и водитель поворачивается к ней, протягивая руку.

— С вас тысяча, — говорит он, и его голос грубый, как наждачка.

Александра моргает, не веря своим ушам:

— Сколько?

— Тысяча, — повторяет он, глядя на неё без тени улыбки.

Билет на поезд, который вёз её шесть часов, стоил почти также, а тут — столько за жалкие десять минут. Она качает головой, бормоча себе под нос: «Вот это цены», и отсчитывает купюры, чувствуя себя обманутой. Водитель забирает деньги, и она выходит из машины, хлопая дверью сильнее, чем нужно.

Солнце печёт нещадно, и она поправляет кепку, вытирая пот со лба. Университетский городок открывается перед ней, как картина из сна. Широкая аллея, вымощенная плиткой, тянется вперёд. Вдали виднеются панельные дома — не высотки, а низкие, до пяти этажей. А над всем возвышается главное здание университета — девятиэтажное, серое, с огромными окнами, которые кажутся глазами, следящими за ней. Это её новый дом.

Но самое главное — поля. Бескрайние, зелёные, они раскидываются, как море, которое дышит под солнцем. Вдалеке, почти у горизонта, пасутся лошади — тёмные силуэты, движущиеся медленно, грациозно. Александра замирает, её губы растягиваются в улыбке, и она чувствует, как слёзы подступают к глазам. Не от грусти, а от облегчения — она здесь. Она моргает, прогоняя влагу, и идёт дальше. Студенты снуют повсюду: кто-то тащит коробки, кто-то болтает у фонтана, кто-то пьёт кофе из бумажного стаканчика. До занятий ещё пара дней, но городок уже живёт, дышит, и она чувствует себя частью этого хаотичного, прекрасного мира.

Ноги сами несут её к главному входу. Она проходит через стеклянные двери, и её встречает прохлада холла. Здесь пахнет свежей краской, бумагой и чем-то неуловимо стерильным, как в больнице. Пол выложен плиткой, стены увешаны объявлениями: расписание лекций, кружок фотографии, продажа велосипеда. Она подходит к стойке, за которой сидит женщина лет пятидесяти. Её волосы собраны в тугой пучок, очки висят на цепочке, а взгляд — цепкий, как у ястреба. Александра делает глубокий вдох, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Это её первый настоящий тест. Впервые ей нужно притвориться Женей перед кем-то в университете, и от этой мысли её ладони становятся мокрыми.

— Здравствуйте, — говорит она, понижая голос, чтобы он звучал как у брата. — Я первокурсник ветеринарного факультета. Мне нужно получить ключи от общежития.

Женщина поднимает глаза, смотрит на неё поверх очков и отвечает сухо:

— Ключи выдают в комендатуре общежития. Корпус два, первый этаж, кабинет сто. Вам нужно будет заполнить анкету и предъявить паспорт.

Александра кивает, чувствуя лёгкий укол тревоги. Она благодарит женщину и выходит из здания. Направляясь к корпусу «2», она идёт по аллее, окружённой деревьями. Здание общежития пятиэтажное, выглядит старым, с облупившейся краской на стенах. Она заходит внутрь и сразу замечает дверь с табличкой «Комендатура» в начале коридора на первом этаже. Александра стучит, заходит и видит мужчину средних лет, лысого, с густыми усами. Он сидит за столом, заваленным бумагами, и что-то пишет.

— Здравствуйте, — повторяет она, и её голос слегка дрожит. — Я Соколов Евгений, мне нужно получить ключи от комнаты.

Мужчина кивает, протягивает ей бланк и говорит:

— Заполните анкету. И паспорт, пожалуйста.

Александра передаёт Женин паспорт, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Она боится, что он заметит, что фото не её, но мужчина лишь мельком смотрит на документ и возвращает его. Она пишет размашисто, подражая почерку Жени, затем отдаёт анкету. Мужчина вручает ей ключ и добавляет:

— Комната сто один.

Александра кивает, забирает ключ, и её пальцы сжимают холодный металл, как талисман. Она бормочет «спасибо» и выходит, чувствуя, как ноги дрожат. Она справилась. Первое испытание пройдено, но внутри всё ещё бурлит — смесь триумфа и страха. Дверь с номерами «101-103» находится прямо рядом с комендатурой. Она открывает её, и перед ней — узкий коридор с четырьмя другими дверями: три с номерами, ведут в жилые комнаты, а одна, приоткрытая, — в общую ванную. Её комната — самая левая, ближайшая к ванной и выходу. Она толкает дверь, и сердце падает.

Комната маленькая, почти тесная: две кровати, два стола, два шкафа, один из которых с покошенной дверцей. Больше сюда ничего и не поместилось бы. На кровати у окна — хаос: рюкзак с открытой молнией, из которого по одеялу рассыпана одежда, наушники, болтающиеся на спинке стула от порывов ветра. На столе — открытая пачка печенья, тетради и книги.

Александра вздыхает, опуская свой рюкзак на пол. У неё есть сосед. Она так надеялась, что ей повезёт и будет жить одна, как в тех историях, что читала про университет, что сможет расслабиться хотя бы ночью, снять бинт, быть собой. Но, видимо, судьба решила иначе. Самого соседа в комнате нет, и она благодарна хотя бы за эту передышку — ей нужно время, чтобы собраться с мыслями.

Она садится на свободную кровать, что ближе к двери, на которой ещё даже нет белья, и матрас скрипит. Комната пахнет пылью, печеньем и чем-то ещё — может, одеколоном соседа? Она снимает кепку, проводит рукой по коротким волосам, которые всё ещё кажутся ей чужими. Ставит рюкзак у кровати, открывает его и начинает раскладывать вещи по полкам: толстовки, джинсы. Затем закрывает его, кладёт под кровать и ложится, глядя в потолок. Там — трещина, похожая на реку, и она думает: «Это мой путь. Я справлюсь».

Усталость наваливается тяжёлым грузом: шесть часов в поезде, духота, цена за такси, которая до сих пор жжёт кошелёк. Её веки тяжелеют, глаза начинают закрываться, и она поворачивается на подушке, думая, что пара минут отдыха не повредит.

Снаружи раздаётся стук — соседняя дверь хлопает, кто-то топает по коридору. Александра вздрагивает, садится рывком, и её сердце колотится, как будто её застали врасплох. Она смотрит на закрытую дверь, ожидая, что кто-то войдёт, но всё тихо. «Соседи, наверное», — думает она, и снова мысль о том, что ей придётся делить эту комнату с чужим человеком, заставляет её желудок сжаться.

Она встаёт, встряхивает головой, прогоняя сонливость. «Полежать ещё успею», — решает она, чувствуя, как любопытство пересиливает усталость. Ей нужно увидеть это место, вдохнуть его, понять, куда попала. Она оставляет вещи, натягивает кепку, поправляет толстовку и выходит налегке, закрывая дверь на ключ.

В коридоре пахнет сыростью, и свет лампы мигает, как в старом фильме. Она выходит из корпуса и вдыхает тёплый воздух университетского городка. Солнце ещё высоко. Она идёт по аллее, где студенты снуют туда-сюда. Она замечает указатель — деревянный столб с белой стрелкой и надписью «Конюшня, 2 км», чуть пониже такая же стрелка, только направленная в противоположную сторону, и надпись «Ферма, 3 км». Её сердце замирает, и она, не раздумывая, сворачивает в сторону конюшни.

Дорога тянется через поля, где трава шелестит под ветром, а в воздухе витает запах земли и цветов. Она идёт быстро, почти бежит, чувствуя, как усталость отступает перед предвкушением. Два километра кажутся ей мгновением, и вот она уже у ворот — железных, потемневших от времени, с ржавыми петлями. До боли знакомый запах ощущается уже со входа. Она проходит вглубь, толкает дверь и заходит в конюшню.

Внутри пусто. Ни людей, ни лошадей — только ряды стойл, разбросанное сено на полу да пара вёдер в углу. Свет пробивается сквозь небольшие окна подле крыши, рисуя квадраты на деревянных перегородках. Она идёт вдоль пустых стойл, разочарование смешивается с любопытством — где же все? Замечает ещё один указатель у выхода: «Манеж». Издалека доносятся голоса из открытых дверей, и она направляется туда.

Манеж — большое прямоугольное здание со сводчатой аркой на входе, стены бежевые, недавно покрашенные, но уже местами с трещинами. Она заходит и останавливается неподалёку от бортика, осматривается. По бокам ряды трибун, а в центре — песчаный грунт, окружённый низкой оградой, и на нём — студенты. Три парня и две девушки верхом на лошадях, и все они выглядят ровесниками Александры. В её старой конюшне, дома, было иначе: там собирались только девушки, исключением был конюх, который говорил с таким акцентом, что приходилось объяснять всё жестами. Мужчины приходили редко, чтобы научиться ездить, и надолго не задерживались, максимум на пару занятий. А тут — трое парней, уверенно сидящих в сёдлах, и это удивляет.

Её взгляд цепляется за одного из них — с растрёпанными каштановыми волосами. Он едет на рыжей кобыле, которая из-за чего-то нервничает. Кобыла прыгает на месте, мотает головой, отбивает задними ногами воздух — «козлит». Александра напрягается, наблюдая. Не похоже, что лошади больно — скорее, она недовольна, словно парень сделал что-то не так. Он держится уверенно, но кобыла не слушается.

Остальные студенты — две девушки и два парня — шагают на удалении от него, поводья натянуты, и все с опаской косятся на рыжую кобылу. Та срывается с места, оббегает круг и тормозит неподалёку от Александры, встаёт на дыбы раз за разом, её передние копыта взлетают в воздух, и в какой-то момент кажется, что она вот-вот перевернётся вместе с всадником. Парень оперативно спрыгивает, держа поводья, пытается её успокоить, но кобыла вырывается, мотая головой.

В этот момент в манеж входят две девушки. Одна, с длинной тёмной косой, сразу бежит к кобыле, забирая её у парня с каштановыми волосами. Она что-то говорит ему, но Александра не разбирает слов — её внимание перехватывает другая девушка, которая осторожно касается её руки. Александра вздрагивает, поворачивается и замирает. Перед ней — Света, её знакомая со старой конюшни. Те же тёмные глаза, те же веснушки на щеках. Они вместе чистили стойла, когда конюх уезжал отдыхать на родину, учили новичков правильно сидеть в седле. Света смотрит на неё с неверием и спрашивает громче, чем нужно:

— Саш? Это ты?

Александра чувствует, как кровь отливает от лица. Она шикает, жестом просит молчать, оглядывается, и её взгляд цепляется за парня с каштановыми волосами, который теперь стоит у ограды без кобылы и смотрит на неё странно, с прищуром. Рядом с ним верхом проходит другой парень, светловолосый, и он тоже смотрит в сторону Александры. Понимая, что Света привлекла слишком много внимания, она хватает её за запястье и тянет к выходу, подальше от манежа.

— Тихо, — шепчет она, когда они оказываются на улице у ворот. — Тут я Женя.

Света моргает, её брови ползут вверх.

— То есть? Это как?

Александра делает глубокий вдох, оглядывается снова, убеждаясь, что никто не подслушивает, и уточняет:

— Обещаешь никому не рассказывать?

Света проводит двумя пальцами по губам, будто закрывая молнию.

— Никому, — кивает она, и её глаза блестят от любопытства.

— Я по балам не проходила, — признаётся Александра. — Пришлось взять аттестат брата. Он же отличник.

Света открывает рот, закрывает его, потом выдыхает:

— Ого! А ведь ты действительно как он, даже подстриглась, — в её взгляде нет осуждения, только удивление. — Я в начале подумала, что у меня галлюцинации начались. Чтобы Женя на конюшню по своей воле пошёл — да никогда в жизни!

Александра грустно усмехается, и в её памяти всплывает тот день, когда она притащила брата на конюшню. Ему было четырнадцать, ей тоже, и она думала, что он загорится лошадьми, как она. Но он весь день морщился от запаха, жаловался, что «тут воняет», и боялся подойти к лошади ближе, чем на метр. Она тогда весь вечер выслушивала его нытьё и поклялась больше его не звать. А теперь она здесь, под его именем, и эта ирония режет её, как тупой нож.

— Он бы сюда ни за что не пришёл, — говорит она, глядя на поля, где вдалеке пасутся лошади. — Но этот год он никуда не будет поступать, и я не могла упустить этот шанс.

Света кивает, её рука ложится на плечо Александры, и этот жест такой тёплый, такой знакомый, что ей хочется высказать всё, все страхи, которые успели накопиться. Но она сдерживается, выпрямляется и говорит:

— Просто зови меня Женя. И не проболтайся, ладно?

— Могила, — улыбается Света, и её веснушки кажутся ярче под светом солнца.

Александра выдыхает, чувствуя, как часть груза спадает с плеч. Свете она доверяет: о давнем случае, когда Саша без спросу взяла коня, чтобы вволю погонять в полях, до сих пор не знает никто, кроме самой Светы. Главное — больше никого из знакомых не встретить. Но тревога всё ещё грызёт изнутри — тот парень с каштановыми волосами, его взгляд, блондин рядом. Они что-то заметили? Или ей показалось? Она смотрит на манеж и решает, что вернётся сюда как-нибудь потом. А сейчас лучше больше не выделяться.

— Пойдём, прогуляемся? — предлагает Света, кивая в сторону аллеи.

Александра поправляет кепку и кивает. Они идут по плиточной дорожке, окружённой живым забором из кустарника, который шелестит под лёгким ветром. Университетский городок — не только студенческий рай. Александра замечает пожилую женщину, выгуливающую собаку, и мужчину в рабочей куртке, который чинит скамейку. Здесь живут и обычные люди, и от этого место кажется ещё более настоящим, живым, полноценный маленький город. Воздух намного чище, чем в мегаполисе, — он пахнет травой, землёй и чем-то ещё, неуловимо свежим, как будто кто-то открыл окно в другой мир. Она вдыхает его полной грудью, и её лёгкие словно очищаются от городской пыли.

Они проходят мимо университета, сворачивают и оказываются перед небольшим торговым центром — двухэтажным зданием с большими окнами, где мигают вывески: «Продукты», «Кофейня», «Аптека». Александра заглядывает в окно, видит своё отражение — короткие волосы, кепка, чуть сгорбленные плечи — и быстро отворачивается. Света замечает это и толкает её локтем.

— Расслабься, Женя, — подмигивает она, и её голос дрожит от сдерживаемого смеха. — Никто тебя не раскусит. Ну, кроме меня.

— Ха-ха, — бурчит Александра, но её губы растягиваются в улыбке.

Они заходят внутрь — там светло, играет тихая музыка, — покупают по стаканчику мороженого — ванильного для Светы, шоколадного для неё. Едят, сидя на скамейке у входа, и смеются, вспоминая старые деньки на конюшне: как новичок однажды упал прямо на ноги и притворился, что это было нарочно, как конюх ругался на непонятном языке, когда кто-то забыл закрыть ворота.

— Помнишь, как Таня упала с Гранта и принесла за это торт? — хихикает Света, слизывая мороженое с ложки. — А он оказался весь из моркови и солёный до жути!

— Она это удобно придумала! Больше тортов от неё никто не просил, — смеётся Александра, и её смех звенит, как колокольчик, такой знакомый, такой её. Она замирает, боясь, что кто-то другой услышит, но все люди далеко.

Они встают, идут дальше, Света тянет её куда-то. В пяти минутах пешком оказывается яблоневая роща, словно из сказки. Яблони стоят рядами, их ветви гнутся под тяжестью спелых плодов, и запах — густой, сладкий, с ноткой терпкости — кружит голову. Александра срывает яблоко, красное, тёплое от солнца, и откусывает кусочек. Сок брызжет на подбородок, и она смеётся, вытирая его рукавом. Света делает то же, и они идут через рощу, хрустя яблоками, пока трава не становится выше, а за полями не показывается лес — тёмная полоса на горизонте, таинственная и манящая. Они останавливаются, глядя на него, и Света говорит:

— Тут как в другой жизни, правда?

— Правда, — шепчет Александра.

Они возвращаются, когда небо уже темнеет, и звёзды проступают сквозь сумерки. Александра прощается со Светой у её корпуса и идёт к своему общежитию. Её шаги лёгкие, настроение приподнятое, прогулка смыла всю тяжесть дня. Расслабившись, она напевает себе под нос мелодию, которую услышала в торговом центре, и улыбается, представляя завтрашний день.

Но как только она открывает дверь комнаты, её радость гаснет, как свеча на ветру. На кровати у окна сидит парень — тот самый блондин с манежа. Его светлые волосы чуть растрепаны, глаза прищурены, и он смотрит на экран ноутбука, лежащего у него на коленях. Комната освещена тусклой лампой, и её тени делают его лицо резче.

Александра замирает на пороге, её рука всё ещё сжимает дверную ручку. Она надеется, что он не поднимет взгляд, не заговорит, не спросит ничего, что могло бы её выдать. Она подходит к своей кровати, стараясь двигаться тихо, и открывает рюкзак, доставая майку, чтобы выйти переодеться в ванную. Её пальцы дрожат, и она ощущает чужое присутствие, как давление в воздухе перед грозой.

— Тебя Саша зовут? — вдруг спрашивает он.

Александра замирает, её рука застывает над рюкзаком. Время будто замедляется, и она слышит стук собственного сердца. Она делает резкий вдох, заставляя себя ответить быстро, уверенно.

— Я Женя, — говорит она, и её голос выходит грубее, чем нужно. — Если ты про ту девушку в манеже, она просто перепутала.

Она не смотрит на него, но чувствует его взгляд — цепкий, изучающий. Он хмыкает, будто не до конца верит, но возвращается тишина, и она слышит, как его пальцы снова стучат по клавиатуре. Молчание становится тяжёлым, липким, и ей некомфортно стоять вот так, спиной к нему, как будто она что-то скрывает, хотя так и есть. Она решает нарушить тишину, хотя каждая клеточка её тела кричит, что нужно молчать.

— А тебя как зовут? — спрашивает она, стараясь звучать небрежно, как Женя.

— Родион, — отвечает он тут же, но не поднимает взгляд от ноутбука.

Она кивает, хватает майку и выходит в коридор, направляясь к ванной. Закрыв дверь, прислоняется к холодной плитке и выдыхает, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. «Он знает? Или мне кажется?» — обдумывает она, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — кажется чужим. Она стягивает толстовку, проверяет бинт, который всё ещё сжимает грудь, и шепчет себе: «Сейчас ты Женя. Ты справишься». Но произошедшее оседает в её голове, как пыль, которую не стряхнуть.

Глава 4. Паприка

Будильник разрывает тишину комнаты, как сирена, и Александра вздрагивает, выныривая из сна. Она протирает глаза, моргая в полумраке, и её разум медленно возвращается к реальности. Телефон на соседской кровати издаёт резкий, повторяющийся писк, и она слышит, как Родион выключает его. Комната всё ещё тонет в предрассветной мгле. Александра лежит неподвижно, чувствуя, как усталость тянет её обратно в сон. Вставать рано за эти несколько дней стало непривычно, её тело протестует против утренней спешки. Но сегодня первый день учёбы.

Она смотрит, как Родион встаёт с кровати, молча собирает рюкзак, натягивает рубашку и выходит, не сказав ни слова. Дверь тихо щёлкает за ним, и она выдыхает, чувствуя, как напряжение отпускает. Родион немногословен, и она пока не знает, хорошо это или плохо. Его молчание кажется то равнодушием, то скрытым любопытством, и от этого ей не по себе. Она ждёт минуту, прислушиваясь к тишине, чтобы убедиться, что он точно ушёл, а затем встаёт и подпирает ручку двери стулом — на всякий случай.

Александра снимает футболку, разматывает эластичный бинт, который всю ночь сдавливал её грудь. Кожа под ним красная, зудит, и она морщится, проводя пальцами по следам. У неё есть полчаса, чтобы дать телу отдохнуть от давления, и она ценит эти минуты. Она садится на кровать, обхватывая себя руками, и смотрит в окно, где небо медленно светлеет, обещая новый день. Её мысли блуждают: университет, лекции, конюшня. Света, которая знает её секрет. И Родион, который спросил: «Тебя Саша зовут?» Она встряхивает головой, прогоняя это воспоминание.

Университет встречает гулом голосов и толпой студентов, которые заполняют холл, как река, текущая через узкое русло. Александра замирает на пороге главного здания, её пальцы сжимают лямку рюкзака. После нескольких дней, проведённых в комнате за чтением конспектов, эта суета кажется ей оглушающей. Она уже привыкла к тишине и к стуку клавиш, когда искала объяснения сложным терминам. Теперь же вокруг неё — хаос: кто-то смеётся, кто-то кричит через весь коридор, кто-то роняет тетрадь. Она делает глубокий вдох и идёт к аудитории, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Аудитория большая, с высокими окнами и рядами парт, которые поднимаются амфитеатром. Большинство мест уже занято, и она оглядывается, ища свободное. Её взгляд цепляется за знакомое лицо — парень с каштановыми волосами с манежа, тот, что был на рыжей кобыле. Он сидит в центре, окружённый тремя девушками, которые болтают без умолку. Одна из них, с длинными чёрными волосами, спрашивает:

— Ян, может, не пойдёшь на конюшню в пятницу? Погуляем.

Александра запоминает его имя на всякий случай. Ян улыбается, откидываясь на спинку стула, и что-то отвечает, но она уже не слышит — её внимание переключается на Родиона. Он сидит один, у окна, в самом дальнем ряду, уткнувшись в телефон. Его светлые волосы блестят в солнечном свете, и он выглядит отстранённым, как будто весь этот шум его не касается. Она отводит взгляд, боясь, что он её заметит, и садится на свободное место в середине, подальше от обоих.

Вновь оглядывает аудиторию, изучая лица. Новые, незнакомые, кроме Яна и Родиона. Света учится на другом факультете, агрономическом, и остальных с манежа здесь нет. Александра выдыхает с облегчением, чувствуя, как часть её тревоги растворяется. Меньше знакомых — меньше шансов, что кто-то раскроет её секрет. Она достаёт тетрадь и ручку, стараясь выглядеть занятой.

Пятница приходит с дождём. Небо затянуто серыми тучами, морось оседает на кепке Александры, и её кроссовки чавкают, пока она идёт к конюшне вместе с группой из семи человек. Их отобрали после занятий — только тех, кто умеет ездить верхом, и она была первой, кто поднял руку, когда преподаватель объявила о факультативе. «Ветеринария — это не про верховую езду, — сказала она тогда, поправляя очки. — Но для желающих мы организуем занятия на конюшне. Это поможет понять животных». Александра едва сдержала улыбку — она и так понимает их лучше, чем людей.

В группе — Родион, который молча шагает впереди, Ян, чья куртка промокла насквозь, но он всё равно ухмыляется, и ещё четверо: две девушки и два парня, чьи имена она пока не запомнила. Дождь усиливается, и они ускоряют шаг, добираясь до конюшни быстрее. Дверь скрипит, когда её открывают, и запах сена, смешанный с сыростью, обволакивает. Лошади стоят в стойлах, укрытые от непогоды, и их тихое фырканье ощущается таким знакомым.

Александра идёт вдоль ряда, её глаза замечают знакомую морду, и вот она — рыжая кобыла с белой проточиной, та самая, что козлила в манеже. На табличке у стойла написано: «Паприка». Александра улыбается, подходит ближе и протягивает руку. Паприка выглядит спокойной и не отстраняется, позволяя себя гладить. Её шерсть мягкая, чуть влажная, и Александра шепчет:

— Привет, девочка.

Кобыла наклоняет голову, ожидая угощений, и её тёмные глаза смотрят с любопытством, без той нервозности, что была в манеже. Александра чувствует, как её сердце успокаивается, когда она находится рядом с лошадьми.

— Странно, — раздаётся голос за её спиной, и она вздрагивает, оборачиваясь. Ян стоит в нескольких шагах, его каштановые волосы дождём прилеплены ко лбу, а взгляд — острый, почти обвиняющий. — Паприка ненавидит мужчин. А к тебе нормально относится.

Его тон надменный, с ноткой недоверия, и Александра замирает, чувствуя, как кровь отливает от лица. Паприка тут же недовольно прижимает уши и убирает голову, её копыта шаркают по полу. Александра открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Что сказать? Что так просто получилось? Её мысли мечутся, но в этот момент инструктор — женщина средних лет с короткими светлыми волосами и в резиновых сапогах — зовёт всех собраться.

— Хватит болтать! Встаньте, чтобы я всех увидела! — кричит она. Её голос гулкий, привыкший перекрикивать других.

Александра отступает на шаг, и Паприка тут же высовывает голову обратно, тычась носом в её ладонь. Она гладит её, стараясь не смотреть на Яна, который встаёт чуть в отдалении, но чувствует его взгляд — тяжёлый, как мокрый песок.

Группа собирается в круг, и инструктор начинает говорить о правилах на конюшне. Александра слушает вполуха, её мысли всё ещё крутятся вокруг слов Яна. «Ненавидит мужчин». Она сглатывает, стараясь держать лицо спокойным, но внутри всё кипит. Она хочет исчезнуть, провалиться сквозь землю, но вместо этого стоит и кивает, как будто всё в порядке.

Взгляд инструктора падает на Паприку, которая всё ещё тянется к Александре. Женщина слегка улыбается, уголки губ ползут вверх совсем чуть-чуть, и её лицо смягчается.

— Неужели Паприка наконец нашла себе любимчика? — говорит она, и её голос звучит почти удивлённо. Она смотрит на Александру. — Как тебя зовут?

— Евгений Соколов, — отвечает она, и её голос выходит ниже, чем обычно, хриплый от напряжения. Она чувствует, как все взгляды — Родиона, Яна, остальных — поворачиваются к ней, и её кожа горит под их тяжестью.

Инструктор кивает, затем смотрит на Яна и задаёт ему вопрос:

— Ты же не против, если Паприка достанется Евгению?

Ян пожимает плечами, но его взгляд — странный, прищуренный, как будто он видит что-то, чего не должен.

— Не против, — говорит он, и его голос ровный, но в нём сквозит что-то, от чего у Александры мурашки бегут по спине.

Она кивает, стараясь выглядеть уверенно, но внутри всё бурлит. Чтобы не встречаться глазами с Яном, она смотрит на Паприку. Кобыла фыркает, тычась носом в её плечо, и это единственное, что держит её на плаву. Инструктор продолжает говорить, но Александра уже не слушает. Её мысли — о Яне, о его словах, о его взгляде. Понял ли он? Подозревает ли? И Родион, который молчит, но всегда где-то рядом, как тень. Она гладит Паприку, чувствуя тепло её шерсти, и говорит про себя: «Ты справишься. Ты Женя». Но в глубине души она боится, что её маска вот-вот треснет.

В манеже уже людно. Света и две другие девушки едут верхом друг за другом рысью. Коса Светы подпрыгивает в такт, и она машет Александре, завидев её у входа. Александра улыбается, но её взгляд цепляется за Яна, который садится на вороного жеребца. Его шерсть блестит, как обсидиан, а движения резкие, почти нервные, но Ян держит поводья уверенно, его спина прямая, как будто он доказывает что-то миру. Она сглатывает, садится в седло, и Паприка идёт вперёд — мягко, плавно.

Кобыла идеальна. Она слушается каждой команды, её шаг ровный, как дыхание. Александра чувствует её под собой — сильную, но податливую, и это так не похоже на тот хаос, что творила Паприка под Яном в тот день. Она направляет её по стенке, держа голову высоко, и её сердце поёт от гордости. Света, проезжая мимо, бросает ей улыбку.

Но затем она замечает взгляд Яна. Его глаза с прищуром следят за ней, и в них что-то страшное — подозрение, холодное и острое, как лезвие. Александра чувствует, как её спина напрягается, как пальцы сжимают поводья сильнее. Паприка идёт всё так же ровно, но внутри у неё всё сжимается. Она старается не смотреть на него, сосредотачивается на кобыле, но взгляд Яна жжёт, как солнце сквозь лупу.

Света замечает её напряжение, проезжает мимо и тихо спрашивает:

— Эй, всё нормально?

Александра кивает, но её губы сжаты в тонкую линию. Она бросает быстрый взгляд на Яна, который теперь смотрит вперёд, его плечи напряжены, как будто он ждёт чего-то. Паприка фыркает, дёргает головой, пытаясь уйти от натяжения повода, и это возвращает Александру в реальность. Она ослабляет поводья, гладит кобылу и шепчет: «Ты молодец», пытаясь выдохнуть страх. Манеж кружится вокруг, но она знает, что Ян не забудет. И это пугает её больше, чем она готова признать.

Дождь прекращается, и небо светлеет, пропуская предзакатное солнце, которое заливает конюшню мягким оранжевым светом. Инструктор объявляет, что лошадей нужно отвести пастись, и просит это сделать двоих добровольцев. Александра тут же вызывается, чувствуя, что ей необходимо уйти, проветриться, сбросить напряжение. К её удивлению, Света тоже поднимает руку. Она стоит у соседнего стойла, вешая уздечку на стену.

— Пошли? — кивает Света, и её голос такой тёплый, что Александра невольно улыбается.

Остальные всё ещё копошатся — рассёдлываются, убирают амуницию, — и Александра рада, что может уйти от их взглядов. Она пристёгивает чембур к недоуздку Паприки, и та идёт за ней спокойно. Света выводит гнедого мерина, и они идут к полю за конюшней. Трава мокрая, но солнце греет спину, и воздух пахнет землёй и свободой. Это успокаивает, но не до конца.

— Я сейчас чайкой буду кричать! — вырывается у Александры, и её голос дрожит от раздражения. — Ян этот, он теперь постоянно смотрит на меня так… так странно! И Родион ещё тогда спрашивал, не Саша ли меня зовут, а теперь вообще со мной не разговаривает — я от него ни одного слова в свой адрес за эту неделю не услышала.

Света вздыхает, её коса качается в такт шагам.

— Успокойся, они наверняка ничего не поняли, — говорит она, и её тон мягкий, утешающий. — Саша — это ведь не только женское имя, но и мужское. А Ян, может, просто удивлён, что Паприка к тебе хорошо относится. Он же первым претендовал на неё.

Александра хмурится, её взгляд скользит по полю, где трава колышется под ветром.

— Ты мне не сказала, что Паприка любит только девушек, — продолжает она, и её голос становится чуть выше, выдавая обиду. — Если б я знала, я бы к ней не подошла.

Света пожимает плечами, её рука гладит шею мерина, который жуёт траву, не обращая на них внимания. Паприка тоже тянется к траве, фыркает, когда в нос попадают капли, и Александра улыбается, позволяя ей щипать зелень.

— Да я об этом и не подумала тогда, — признаётся она. — Паприка вообще-то не всех девушек любит, просто… ну, с тобой она сразу такая ласковая. Я сама удивлена.

Александра тяжело вздыхает, останавливается и смотрит на Паприку, которая тянется к ней мокрым носом. Её рыжая шерсть блестит в закатном свете, и Александра не может на неё сердиться. Она проводит рукой по её морде, чувствуя тепло, и её гнев потихоньку тает, как лёд под солнцем. Света смотрит на неё, её глаза блестят от сдерживаемого смеха.

— Ну что, Женя, — подмигивает она. — Ты теперь звезда конюшни.

— Молчи, — бурчит Александра, но её губы дрожат от улыбки.

Они отстёгивают чембуры у лошадей, позволяя им свободно пастись, и поле вокруг них кажется бесконечным, как надежды и страхи. Александра знает, что завтра будет новый день, новые взгляды, новые вопросы. Но здесь, в этом моменте с Паприкой и Светой, она чувствует себя такой свободной.

Глава 5. Подозрения

Спортзал гудит. Запах резины и старого лака с деревянного пола смешиваются с гулом голосов студентов, которые толпятся у входа, перебрасываясь шутками и подколами. Утренний свет льётся через высокие окна, и пылинки танцуют в его лучах, как крошечные звёзды. Александра заходит, стараясь держаться в стороне, её плечи сгорблены, руки засунуты в карманы толстовки, которая кажется ей единственной бронёй в этом шумном хаосе. Её кроссовки тихо скрипят по полу, и она опускает взгляд, чтобы не встречаться ни с кем глазами.

Сердце уже бьётся быстрее, чем нужно, — первая физкультура, которая должна была быть ещё на прошлой неделе, но тогда её отменили, кажется минным полем, где каждый шаг может её выдать. Ей не по себе от шума, от ощущения, что она чужая в этом море людей. Она прижимается к стене, стараясь стать невидимкой, но её план рушится, когда преподаватель — крепкий мужчина с сединой на висках и голосом, привыкшим командовать, — появляется с планшетом в руках.

— Толстовку снимай, здесь не библиотека! — рявкает он, и его взгляд цепляет её, как крючок.

Александра замирает и чувствует, как все взгляды — десятки пар глаз, любопытных, равнодушных, насмешливых — поворачиваются к ней. Её сердце колотится так громко, что кажется, его стук эхом разносится по залу. Кровь приливает к лицу, кожа горит, и она сглатывает, стараясь держать лицо спокойным, как Женя. Она опускает голос, заставляя его звучать ниже, грубее:

— Мне нужно взять майку. В комнате забыл.

Преподаватель хмурится, его брови сдвигаются, и она боится, что он спросит что-то ещё, но он только машет рукой, как будто отгоняя муху.

— Бегом, — рявкает он, и она разворачивается, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, даже уши.

Она идёт к выходу, стараясь не бежать, хотя взгляды студентов жгут её спину. Утро прохладное, но асфальт под кроссовками кажется раскалённым. Она влетает в корпус, игнорируя любопытный взгляд вахтёрши. Комната пуста, и она выдыхает с облегчением, бросаясь к рюкзаку, стоящему у кровати. Она опрокидывает его на пол, и вещи сыплются, как из рога изобилия — тетради, книги, зарядка для телефона, — но майки нет. Она роет глубже, понимая, что видела её именно там. Паника подступает к горлу, но под оставшимися книгами она нащупывает ткань — чёрную майку, смятую, но чистую. Она сжимает её в кулаке, как трофей, и её сердце замедляется, но времени мало — преподаватель не будет ждать вечно. Она наспех запихивает вещи обратно, переодевается и выбегает.

Когда возвращается, спортзал уже бурлит движением. Студенты разбиваются на группы, их голоса сливаются в гул, похожий на рой пчёл. Преподаватель тянет сетки через зал, его помощник — молодой парень в белой футболке — закрепляет их на стойках, и две площадки оживают, как арены перед боем. Четыре команды формируются быстро, кто-то кричит, кто-то толкает друг друга локтями, смеясь.

Александра стоит в стороне, чувствуя себя некомфортно в майке, которая кажется ей предательски облегающей. Она скрещивает руки, пытаясь скрыть силуэт, и её взгляд блуждает по залу. Она оглядывается, надеясь найти угол, где можно спрятаться, но зал слишком яркий, слишком полный, и ей некуда деться.

— Эй, Жень! — кричит кто-то, и она вздрагивает, поднимая голову. Родион стоит, держа мяч, его светлые волосы блестят под лампами. — Иди к нам.

Она невольно улыбается, ощущая, как тепло разливается в груди. Родион снова с ней разговаривает, и это делает утро чуть легче. Она идёт к его команде, стараясь двигаться уверенно, как Женя, но её шаги замедляются, когда она проходит мимо Яна. Его взгляд цепляется за неё, и холодок пробегает по её спине. Она сглатывает, ускоряя шаг, но сердце снова бьётся быстрее. Она встаёт между Родионом и парнем, которого, как ей смутно помнится, зовут Егор — невысокий, худощавый.

Её мысли возвращаются к майке, к тому, как она обтягивает её плечи, как бинт под ней сдавливает грудь, и она боится, что выглядит как девчонка. Затем она переводит взгляд на Егора, стоящего рядом. Он ниже её на полголовы, его сутулые плечи и тонкие руки делают его похожим на младшеклассника, который ещё не вырос. Она же занимается с лошадьми годами, её руки и ноги подкачаны. Рядом с Егором она выглядит даже мужественнее, и это даёт ей крошечный глоток уверенности. Он сейчас больше напоминает девушку, чем она, и эта мысль почти заставляет её усмехнуться.

Но её облегчение длится недолго. Она так уходит в свои мысли, что не замечает, как игра начинается. Мяч летает через сетку, команды кричат, кто-то падает, пытаясь отбить подачу, и смех разносится по залу, как эхо. Она теряется в этом хаосе, её взгляд блуждает, пока Родион не орёт:

— Женя!

Она вздрагивает, поднимая глаза. Мяч летит прямо в неё — сильный, быстрый, запущенный Яном. Его взгляд острый, с ухмылкой. Это не просто подача — это проверка, вызов, и она чувствует, как её кровь закипает. Она успевает подставить руки, отбивает мяч чисто, с хлёстким звуком, и он летит обратно через сетку, чуть не задев голову одного из игроков. Она смотрит на Яна, её губы растягиваются в ответной ухмылке, и она думает: «Ещё посмотрим, кто кого». Он отводит взгляд, но его ухмылка не исчезает, и она чувствует, что это не просто игра — это битва, в которой он играет нечестно.

Игра набирает темп, и Александра втягивается, забывая о майке, о взглядах, о страхе. Она прыгает, отбивает, кричит: «Пас», когда Родион подбрасывает мяч, и её тело движется на автомате, как на конюшне, где каждый жест отточен годами. Егор рядом то и дело мажет, и она прикрывает его зону, не задумываясь, пока он растеряно бормочет: «Прости, Жень». Она кивает, не глядя на него, её глаза следят за мячом, за Яном, который играет жёстко, почти зло, как будто хочет доказать что-то.

Когда мяч снова летит в неё, она готова — она бьёт по нему с такой силой, что он врезается в пол на стороне противника, и её команда взрывается криками. Родион хлопает её по плечу, его рука тёплая, и он говорит:

— Нормально, Женя!

Она улыбается, но её взгляд цепляется за Яна, который смотрит на неё через сетку, его ухмылка теперь холоднее, как будто он записал её успех в какой-то невидимый счёт. Что-то в его глазах говорит ей, что это не конец, и она знает, что должна быть готова к следующему ходу.

Александра выводит Паприку из стойла и в проходе пристёгивает её двумя чембурами с разных сторон недоуздка. Она расчёсывает ей гриву, убирает опилки и пыль со шкуры. Кобыла фыркает, тычась носом в её карман, уже зная, что там лежат заветные кубики сахара, и Александра улыбается, чувствуя, как всё это успокаивает нервы. Конюшня — единственное место, где она может дышать почти свободно. Свет тусклый, лампы гудят над головой, и тени ложатся длинными полосами на деревянный пол. Остальные студенты уже ушли — кто-то в общежитие, кто-то задержался в манеже, — и тишина кажется ей почти осязаемой.

Она отвлечена и не слышит шагов, пока Ян не появляется рядом, прислоняясь к перегородке стойла. Его волосы растрепаны, куртка расстёгнута, а во взгляде — смесь насмешки и любопытства. Паприка настораживается, её уши чуть подаются назад, но Александра гладит её, шепча: «Всё хорошо, девочка». Она старается не смотреть на Яна, но чувствует его присутствие, как давление воздуха перед грозой.

— Женя, — начинает он, и его голос звучит слишком небрежно, чтобы быть искренним. — Вопрос есть.

Она замирает, её рука с щёткой останавливается на гриве Паприки. Её сердце ускоряется, но она заставляет себя продолжать расчёсывать, как будто ничего не происходит.

— Ну, задавай, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ян скрещивает руки, его взгляд скользит по ней — от кепки до потёртых кроссовок.

— Ты случайно не родственник той Саши, про которую Света говорила? — спрашивает он, и его брови чуть приподнимаются. — В манеже, помнишь? Она тебя так назвала.

Александра чувствует, как кровь отливает от лица. Её пальцы сжимают щётку так сильно, что костяшки белеют. Паприка фыркает, мотая головой, и это возвращает её к реальности. Она делает глубокий вдох, заставляя себя улыбнуться — криво, небрежно, как сделал бы Женя.

— Света? — переспрашивает она, и её голос звучит хрипло, но она надеется, что это можно списать на усталость. — Она просто перепутала. Случается.

Ян хмыкает, и этот звук — как нож, который он ещё не решил, вонзить или убрать. Он смотрит на неё дольше, чем нужно, и его глаза сужаются, как будто он ищет трещину в её броне.

— Перепутала, значит, — повторяет он, и в его тоне нет ни согласия, ни возражения. — Интересно.

Александра пожимает плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но её сердце колотится так громко, что ей кажется, он может это услышать. Она поворачивается к Паприке, продолжая расчёсывать её гриву, но движения становятся резкими, механическими.

— Бывает, — бросает она через плечо, надеясь, что он уйдёт.

Но Ян не уходит. Он стоит, прислонившись к стойлу, и его взгляд жжёт её спину.

— Света, похоже, тебя хорошо знает, — добавляет он, и теперь в его голосе появляется что-то новое — не насмешка, а холодное любопытство. — Вы давно знакомы?

Её желудок сжимается, как будто кто-то завязывает его узлом. Хочет ответить, но слова застревают, и она понимает, что любое объяснение может завести её в ловушку. Кажется, Паприка чувствует это напряжение, переминается с ноги на ногу, и Александра гладит её, чтобы успокоить — или чтобы успокоить себя.

— Да не особо, — наконец говорит она, и её голос звучит тише, чем ей хотелось бы. — Просто пересекались пару раз.

Ян кивает, но его улыбка — тонкая, как лезвие — говорит, что он не поверил. Он отталкивается от стойла, поправляет куртку и бросает напоследок:

— Ладно, Женя. Увидимся.

Он уходит, его шаги отдаются эхом по деревянному полу, и Александра выдыхает, прислоняясь лбом к шее Паприки. Кобыла фыркает, тычась носом в её руку, и она шепчет: «Спасибо, девочка». Но вопросы Яна, его взгляд, его «интересно» — всё это оседает в её голове.

Александра возвращается в комнату, когда солнце уже клонится к закату, заливая коридор общежития оранжевым светом. Её ноги гудят от долгого дня, и она мечтает только об одном — лечь на кровать, закрыть глаза и забыть про Яна, про его ухмылку. Она толкает дверь комнаты и останавливается на пороге.

Родион сидит на своей кровати, уткнувшись в телефон, его светлые волосы падают на лоб. Свет лампы над его головой рисует тени на стенах, и комната пахнет чем-то сладким — кажется, он опять ел своё печенье. Но её взгляд цепляется за пол: её вещи разбросаны, как после взрыва. Рюкзак, который она не закрыла утром в спешке на физкультуру и не возвращалась за ним из-за ненадобности, лежит на боку, и из него высыпано всё — книги, носки, ручка, даже пачка жвачки. Она чувствует, как кровь приливает к лицу, жар заливает щёки, и бросается к рюкзаку, опускаясь на колени. Её пальцы торопливо собирают вещи.

Она запихивает тетрадь обратно, когда Родион вдруг говорит:

— Это твоё? — его голос ровный, без эмоций, но от него у неё холодеет внутри.

Она поднимает глаза и замирает. Он держит в руке заколку-невидимку — маленькую, чёрную, с чуть погнутым краем, которая поблёскивает в свете лампы, как улика на месте преступления. Её сердце пропускает удар, а затем колотится так громко, что она боится, он это услышит. Она не пользовалась заколками с тех пор, как обрезала волосы, но эта, видимо, завалялась в рюкзаке — осталась со времён, когда она заплетала косы перед конюшней, чтобы волосы не лезли в глаза. Она не заметила её, когда паковалась, и теперь эта мелочь лежит в руке Родиона, как бомба с тикающим таймером.

— Не моё, — выпаливает она, и её голос звучит слишком резко, почти грубо, выдавая панику. — Наверное, чья-то из коридора попала, — она старается звучать небрежно, как Женя, но её глаза невольно следят за заколкой, и она ненавидит себя за это.

Родион смотрит на неё, его брови чуть приподнимаются, но во взгляде — ничего. Ни удивления, ни насмешки, ни подозрения — просто пустота, которая пугает её больше, чем любой вопрос. Он пожимает плечами, кладёт заколку на стол рядом с пачкой печенья и возвращается к телефону, как будто ничего не произошло. Но для неё этот момент тянется вечность — её пальцы дрожат, пока она запихивает последние вещи в рюкзак, мысли мечутся. «Он поверил? — думает она. — Или заметил, как я сорвалась?»

Она бормочет: «Пойду умоюсь», — и выскальзывает в коридор, чувствуя, как пот стекает по спине. Дверь ванной щёлкает за ней, она поворачивает защёлку и прислоняется к холодной плитке, закрывая глаза. Её дыхание рваное, как будто она пробежала километр, и она сжимает кулаки, чтобы унять дрожь. Заколка осталась на столе, и это её ошибка — она должна была забрать её, спрятать, выбросить, но её резкий отказ, её «не моё» звучит в голове, как сирена. Она представляет, как Родион смотрит на заколку, как его пальцы касаются её, как он думает: «Зачем парню эта штука?» Она открывает глаза, и её отражение в мутном зеркале кажется ей чужим — короткие волосы, напряжённые скулы, глаза, полные страха.

Она снимает майку, начинает разматывать бинт, и кожа под ним горит, как от ожога. Она проводит пальцами по покрасневшим следам, чувствуя, как тело вздыхает от облегчения, но её разум не может расслабиться. Заколка, вопросы Яна — всё это складывается в её голове, как пазл, который она не хочет видеть целиком. Она вспоминает Родиона в спортзале — как он крикнул: «Жень, иди к нам», как его голос прозвучал почти дружелюбно, и она улыбнулась, думая, что он, может быть, не так уж плох. Но теперь эта заколка, его пустой взгляд…

Она шепчет себе: «Ты Женя. Ты справишься». Но слова звучат неубедительно, как молитва, в которую она сама не верит. Она открывает кран, плещет холодную воду на лицо, и капли стекают по шее, смешиваясь с потом. Её пальцы касаются кармана, где могла бы быть заколка, если бы она не отказалась от неё. «Надо забрать, — думает она. — Или выбросить. Но как, если он увидит?» Она закрывает глаза, чувствуя, как усталость и страх наваливаются на неё, а ведь этот день ещё не закончен.

Глава 6. Записка

Утро начинается с резкого звука будильника Родиона, который врывается в тишину комнаты, как далёкий раскат грома. Александра дёргается под одеялом, просыпается, но не шевелится, притворяясь спящей. Сквозь узкую щель век она видит, как Родион встаёт, собирает вещи с механической точностью: рюкзак, рубашка, ботинки. Его движения быстрые, и она ждёт, затаив дыхание, пока дверь не закрывается за ним с мягким щелчком. Коридор затихает, шаги растворяются вдали, и только тогда она позволяет себе выдохнуть, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.

Она садится на кровати, её волосы торчат в разные стороны, а сердце стучит, как будто только что пробежала марафон. Вчерашний вечер всплывает в памяти — заколка в руке Родиона, её собственный резкий голос, его взгляд, пустой, как чистый лист. Она морщится, представляя, как эта мелочь всё ещё лежит где-то на его столе, готовая выдать её в любой момент. Она спрыгивает с кровати, босые ноги касаются холодного пола, и подходит к столу Родиона, стараясь двигаться тихо, хотя в комнате никого нет. Её пальцы скользят по поверхности — раскрытая тетрадь с аккуратными записями, карандаш, пара монет, но заколки нет. Она хмурится и проверяет ящик стола, но там только старый блокнот и несколько ручек. «Куда она делась?» — недоумевает Александра.

Она отступает, оглядывая комнату, её взгляд цепляется за мусорное ведро у стола. Заглянув внутрь, она видит её: заколка-невидимка лежит поверх смятой обёртки от шоколадного батончика рядом с огрызком яблока и клочком бумаги. Александра чувствует, как её горло сжимается, но затем волна облегчения накрывает, мягкая, как тёплый ветер. «Он выбросил её, — думает она, и уголки губ дёргаются в слабой улыбке. — Теперь это не моя забота». Она смотрит на заколку, такую маленькую, такую незначительную, и решает, что трогать её — значит рисковать. Пусть лежит там, среди мусора, где ей и место. Она отворачивается, но её разум не может отпустить мысль: «Он правда поверил, что она не моя? Или просто решил не копать?» Эта неуверенность оседает в ней.

Она возвращается к кровати, пытаясь отвлечься, и тянется к телефону, лежащему на смятой простыне. Экран вспыхивает уведомлением — сообщение от Светы: «Давай в ТЦ сегодня? У меня до третьей пары ничего, у тебя ведь тоже?». Александра замирает, её большой палец зависает над экраном, и она чувствует, как внутри что-то оттаивает. Она вспоминает обрывок разговора в коридоре вчера — кто-то из старшекурсников упомянул, что половина преподавателей умотала на какую-то конференцию, и расписание на сегодня развалилось, как карточный домик. Ей самой не нужно тащиться на пары до обеда — только биология, кажется, в два часа.

Торговый центр одновременно притягательный и пугающий — яркие витрины, толпы, гул голосов. Легко затеряться, но также легко попасть под чей-то взгляд. Она представляет, как они со Светой будут бродить между магазинами, пить дешёвый кофе из бумажных стаканчиков. Света знает её секрет, знает, кто она на самом деле, и эта мысль греет. Александра набирает ответ: «Да, давай. Когда встречаемся?» — и отправляет, чувствуя, как тень вчерашнего дня отступает, хотя и не исчезает совсем.

Торговый центр встречает Александру и Свету волной запахов — сладкой ваты, кофе и чего-то жареного, что доносится из фудкорта. Стеклянные витрины блестят, как зеркала, отражая людей, которые снуют туда-сюда с пакетами, телефонами и стаканчиками. Александра идёт чуть позади Светы, её кепка надвинута низко, а руки засунуты в карманы толстовки. Она чувствует себя не в своей тарелке среди этого шума — голосов, музыки из магазинов, смеха, — но присутствие Светы делает всё чуть проще, как будто рядом есть кто-то, кто держит её за руку, даже не касаясь.

Света, наоборот, в своей стихии. Её длинные волосы, собранные в высокий хвост, подпрыгивают, пока она тащит Александру к витрине с яркими кроссовками.

— Смотри! — восклицает она, тыча пальцем в неоново-зелёную пару. — Тебе бы пошли.

Александра хмыкает, её губы изгибаются в лёгкой усмешке.

— Я в таких буду как светофор, — отвечает она, понизив голос, чтобы звучать грубее, как Женя.

Света смеётся, её глаза искрятся, и она уже тянет её дальше, к магазину с футболками, где полки завалены вещами с дурацкими надписями вроде «Сплю до полудня» или «Кофе — мой лучший друг».

Они бродят по этажам, и Александра постепенно расслабляется. Света болтает без умолку — про новую песню, которую она скачала, про то, как её соседка по комнате храпит, как трактор, про преподавателя химии, который вчера путал формулы. Александра кивает, иногда вставляет пару слов, но в основном слушает, чувствуя, как её плечи расправляются, а дыхание становится ровнее. Здесь она почти не думает о бинте, который всё ещё сдавливает её грудь, или о заколке, что осталась в мусорном ведре. Света знает, кто она, и это как глоток свежего воздуха после долгого дня под водой.

Они заходят в кафе на втором этаже, где пахнет корицей и ванилью. Света заказывает латте с карамельным сиропом, а Александра берёт чёрный кофе, потому что это кажется ей подходящим для Жени — простым, без лишних деталей. Они садятся у окна, глядя на людей внизу, и Света начинает рассказывать, как однажды застряла в лифте другого торгового центра с какой-то тёткой, которая пела оперные арии, чтобы успокоиться. Александра смеётся, по-настоящему, и её смех звучит чуть выше, чем она хотела. Она тут же кашляет, опуская голос, и Света, заметив это, подмигивает, но ничего не говорит.

После кофе они снова ныряют в магазины. Света тянет её в отдел с аксессуарами, где витрины переливаются блеском браслетов, колец и серёжек. Александра стоит в стороне, скрестив руки, пока Света разглядывает пару подвесок в форме звёзд — серебряные, с крошечными камешками, которые ловят свет, как капли росы.

— Классные, да? — спрашивает Света, держа их у уха и крутясь перед зеркалом.

Александра кивает, её взгляд скользит по витрине, но она старается не задерживаться на украшениях слишком долго — это не её мир, не сейчас. Света решает купить серьги, и, пока продавщица пробивает чек, она болтает о том, как давно хотела что-то новенькое.

Они выходят из магазина, Света с маленьким пакетиком в руке, и вдруг она останавливается, её лицо озаряется идеей.

— Примеришь? — говорит она, вытаскивая одну серьгу и протягивая её Александре. — Хочу глянуть, как они на тебе.

Александра замирает, её брови ползут вверх, и она закатывает глаза, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Прости, — быстро добавляет Света, её щёки розовеют. — У тебя ведь уши не проколоты, я забыла.

Александра смотрит на неё, её губы кривятся в усмешке, но в глазах мелькает тень усталости.

— Дело даже не в этом, — говорит она тихо, её голос чуть резче, чем нужно. Она делает паузу, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не слышит, и добавляет: — Какие серьги, Свет? Я же… ну, ты поняла.

Света моргает, её лицо становится серьёзнее, и она прикусывает губу.

— Ой, я дура, — шепчет она, пряча серьгу обратно в пакет. — Прости, забылась.

Александра выдыхает, её плечи опускаются, и она качает головой.

— Всё нормально, — бормочет она, стараясь звучать легко, но в груди всё ещё тлеет неловкость. Она смотрит на Свету, которая теперь идёт чуть медленнее, и чувствует укол вины за свою резкость. — Они тебе идут, — добавляет она, кивая на пакет. — Реально крутые.

Света улыбается, её лицо снова светлеет, и она легонько толкает Александру локтем.

— Ладно, проехали. Пойдём, там мороженое будут раздавать бесплатно, надо успеть.

Она ускоряет шаг, и Александра идёт следом, чувствуя, как момент растворяется в шуме торгового центра, но оставляет после себя лёгкую рябь. Она поправляет кепку, пряча глаза, и думает, что даже с единственным человеком, который знает правду, она не может быть полностью собой.

Солнце висит над конюшней, заливая двор золотистым светом. Запах сена, пыли и тёплой шерсти наполняет воздух, смешиваясь с далёким щебетом птиц. Александра стоит у ворот манежа, её кепка чуть съехала набок, а руки красные от корды, с которой она стояла совсем недавно, гоняя молодого норовистого жеребца.

Инструктор махает ей рукой, бросая:

— Женя, выведи коней пастись.

Она кивает, заходит в конюшню и начинает с дальнего ряда, открывая стойла и выводя лошадей одну за другой. Их копыта мягко стучат по утрамбованной земле, а гривы колышутся, как флаги на ветру. Вороной мерин Буран фыркает, ищет по карманам угощения, и она треплет его по шее, улыбаясь уголком рта. Следом идёт серая кобыла Ласточка, которая переступает лениво, явно нехотя. Александра ведёт её к полю, где трава уже припорошена первыми жёлтыми листьями, и возвращается за остальными.

Когда она подходит к стойлу Проказника, гнедого мерина с белой звёздочкой на лбу, её взгляд цепляется за его ноги. На всех четырёх всё ещё туго намотаны бинты, которые должны были снять после манежа. Она хмурится. На Проказнике ездит Света, но та сегодня не появлялась — она писала, что пары затянутся до ночи. Значит, бинты забыл снять кто-то из другой группы. Александра сжимает кулаки, её ногти впиваются в ладони, и бормочет себе под нос: «Кто так напортачил?»

Она открывает стойло, и Проказник приветствует её тихим ржанием, тычась носом в ладонь в поисках съестного. Она гладит его, опускается на колени и начинает разматывать бинт с передней левой ноги, её пальцы двигаются быстро, но аккуратно. Ткань чуть влажная, пахнет лошадиной шерстью. «Как можно быть таким безалаберным?» — думает она, переходя к следующей ноге. Её раздражение растёт, пока она разматывает третий бинт.

В памяти всплывает голос инструктора: «Не забывайте снимать бинты и ногавки, чтобы не получить компрессионный синдром». Тогда она кивала, не особо вникая, но теперь эти слова врезаются в неё. Она смотрит на свои руки, всё ещё занятые бинтом, и чувствует, как её собственный бинт — тот, что под толстовкой — впивается в рёбра, сдавливает грудь, заставляя дышать чаще, чем нужно. Кожа под ним зудит, как напоминание, и она закусывает губу, мелькает мысль: «Это другое. У меня нет выбора».

Её пальцы замирают, когда она доходит до последнего бинта на задней ноге Проказника. Она тянет ткань, и что-то падает в опилки — маленький клочок бумаги, сложенный пополам, как крыло бабочки. Александра хмурится, подбирает его и разворачивает записку. Её глаза пробегают по строчкам, написанным чёрной ручкой, небрежным, но чётким почерком: «Жень, приходи в яблоневую рощу в семь вечера, если не трус. Есть разговор».

Её кровь вскипает, как вода на огне. Она сжимает записку в кулаке, взгляд мечется от Проказника к бинтам, лежащим рядом, и обратно. Кто-то не просто забыл снять бинты — кто-то намеренно оставил их, засунул эту записку, рискуя здоровьем лошади, только чтобы передать ей своё дурацкое сообщение. Проказник смотрит на неё, его тёмные глаза спокойные, ничего не подозревающие, и это только сильнее её злит. «Подлец, — думает она, её зубы стиснуты. — Использовать коня, чтобы поиграть в свои игры?»

Она заканчивает разматывать последний бинт, проверяя ноги Проказника — шерсть под ними влажная, но, кажется, всё в порядке. Она выдыхает, но её разум уже несётся вперёд, к яблоневой роще, к семи часам вечера. Она пойдёт туда, это точно. Не потому, что хочет разговора, а потому, что хочет посмотреть в глаза тому, кто посмел так поступить. Она представит его инструктору — пусть этого человека лишат доступа к конюшне, чтобы он больше никогда не подходил к лошадям, не трогал их, не смел даже дышать рядом.

Проказник тычется в её руку, и она гладит его, но пальцы всё ещё сжимают записку, как доказательство преступления. Она встаёт, отряхивает джинсы и выводит Проказника к остальным на пастбище. Солнце ещё высоко, но в её груди — буря, смешанная из гнева, тревоги и чего-то ещё, чему она не может дать имени. Она смотрит на записку, прежде чем сунуть её в карман, и думает: «Я найду тебя. И ты пожалеешь».

Глава 7. Бегство

Солнце уже садится, когда Александра шагает к яблоневой роще, её кроссовки хрустят по гравию, а в груди пылает злость, смешанная с тревогой. Воздух прохладный, пахнет сырой землёй и яблоками, которые валяются под деревьями, подёрнутые вечерней росой. Она приходит ровно в семь — ни минутой позже, ни раньше, — её кулаки сжаты в карманах толстовки, а кепка надвинута так, что тень скрывает глаза. Роща тихая, только ветер шелестит в листве, но она сразу замечает их: три фигуры под старой яблоней.

Один из парней ей знаком — высокий, с тёмными волосами, чуть длиннее, чем принято у большинства. Он занимался со всеми в манеже, часто крутился на конюшне, когда Света седлала Проказника, бросал на неё взгляды и шутил громче, чем нужно. Артём — кажется, так его зовут, хотя она не уверена. За ним стоят двое других, скрестив руки, их лица спокойные, но напряжённые, как у телохранителей. «Группа поддержки», — думает Александра, её губы кривятся в презрительной усмешке. Она останавливается в паре метров, её дыхание ровное, но внутри всё кипит.

— Ты что с Проказником сделал? — начинает она без предисловий, её голос твёрдый, но чуть дрожит от гнева. — Бинты не снял, чтобы записочку засунуть? Ты хоть понимаешь, что мог ему навредить? Лошадь ни при чём, это низко!

Артём прищуривается, но его брови ползут вверх, как будто он ждал другого разговора. Он делает шаг вперёд, а его друзья остаются на месте, только переглядываются.

— Да ладно тебе, — говорит он, растягивая слова, как жвачку. — Никто коню не вредил, я его именно тогда и поставил, там даже пяти минут не прошло. А вот ты… какого чёрта ты таскаешься со Светой? Она должна быть со мной, а не с каким-то захудалым типом вроде тебя!

Александра замирает. Она смотрит на него, на его сжатые кулаки, на его лицо, полное уверенности, и понимает: он видит в ней парня. Женя конкурент, а не просто друг Светы. Её грудь сжимается — не от бинта, а от осознания, что вся эта глупая выходка с Проказником, эта записка, эта встреча — из-за того, что она играет свою роль слишком хорошо. Она открывает рот, чтобы ответить, но злость, горячая и острая, перехватывает слова.

— После того, что ты сделал с Проказником, — шипит она, делая шаг ближе, — Света на тебя даже не взглянет. Ты хоть понимаешь, что, если бы я не заметил, ты мог загубить коня ради своей дурацкой ревности?

Артём краснеет, но его глаза становятся темнее, и он теряет своё наигранное спокойствие.

— Да что ты несёшь?! — орёт он, его голос эхом разносится по роще. — Ты никто! Шастаешь за ней, как щенок!

Он надвигается на неё, его плечи напряжены, кулаки сжаты, и двое его друзей шагают вперёд, замыкая её в полукруг.

Александра чувствует, как воздух становится тяжелее, как её сердце бьётся быстрее, но отступать не собирается. Она выпрямляется, её подбородок вздёрнут, и она готова ответить. Но в этот момент из-за деревьев появляется Родион. Его взгляд спокойный, но острый. Он останавливается в нескольких шагах, засовывая руки в карманы джинсов, и спрашивает, чуть растягивая слова:

— И что у вас тут происходит?

Двое друзей Артёма тут же отступают, их руки опускаются, а взгляды мечутся, как будто их поймали на горячем. Артём поворачивается к Родиону, его лицо всё ещё пылает, но он пытается взять себя в руки.

— Ничего, — цедит он. — Мы уже расходимся.

Он делает шаг назад, кивая своим, и они начинают отходить. Ситуация успокаивается, но внутри Александры всё ещё полыхает. Она не думает, не взвешивает — её тело движется само. Она бросается вперёд, хватает Артёма за воротник его рубашки, ткань трещит под пальцами, и тянет его к себе.

— Ты не отделаешься так просто! — рычит она, и её кулак летит в его плечо, не целясь, но с силой.

Артём отшатывается, но тут же отвечает, его рука врезается ей в скулу, и мир на секунду мутнеет. Они сцепляются, кулаки мелькают, удары глухие, как стук копыт по земле. Двое других парней стоят в стороне, не вмешиваясь, их лица напряжены, но они только смотрят.

Родион вклинивается между ними, его руки крепко хватают Александру за талию, оттаскивая назад. Бинт под толстовкой впивается в кожу от резкого движения, и она не успевает сдержаться — короткий высокий вскрик её настоящим голосом вырывается наружу. Она замирает, её глаза расширяются, и она чувствует, как Родион напрягается, его хватка становится осторожнее, слабее.

— Где болит? — спрашивает он, его голос теперь серьёзный, почти требовательный, а взгляд скользит по её лицу, как будто ищет ответ.

Он всё ещё держит её, но уже не так крепко, его брови нахмурены. Александра вырывается, её щёки горят — от удара, от стыда, от страха, что он услышал.

— Всё нормально, — бормочет она, отшатываясь и поправляя кепку, которая чуть не слетела. Её голос снова низкий, Женин, но звучит неубедительно, как треснувший колокол. Она отводит взгляд, её пальцы дрожат, пока она трёт ушибленную скулу.

Артём, воспользовавшись моментом, отступает, его рубашка помята, а под глазом набухает красное пятно. Он бросает на неё злой взгляд, но не говорит ни слова, только кивает своим друзьям, и они исчезают за деревьями, их фигуры растворяются в сумерках. Родион смотрит им вслед, потом переводит взгляд на Александру, его лицо всё ещё серьёзное, но он ничего не говорит. Она чувствует, как его молчание давит на неё.

— Я в порядке, — повторяет она, её голос твёрже, но она не смотрит ему в глаза.

Родион делает шаг в сторону, собираясь уйти, но останавливается и оборачивается к ней. Его глаза блестят в полумраке, и он говорит ровным голосом, но с лёгкой усталостью:

— Сегодня ночью комната твоя. Меня не будет.

Александра кивает, не находя слов, и смотрит, как он уходит, его фигура растворяется среди яблонь, как дым. Она стоит одна, ветер холодит её лицо, и в голове крутится его голос, её вскрик, его вопрос. Комната будет пуста, и это должно принести облегчение — ночь без необходимости прятаться, без бинта, без страха. Но вместо этого её сердце сжимается, потому что его слова звучат не как жест доброты, а как ещё одна загадка. Она поворачивается и уходит, шаги быстрые, а в груди — буря. Записка всё ещё лежит в её кармане, бинт жжёт кожу, и она знает, что этот вечер только усложнил всё.

Утро врывается в комнату тихо, почти незаметно. Будильник на телефоне пищит так слабо, что Александра едва различает его сквозь сон, как далёкий комариный писк. Она забыла поднять громкость вчера, даже в голову не пришло, обычно ведь звенел будильник Родиона. Её глаза распахиваются, когда она наконец осознаёт, что мелодия повторяется в третий раз. Сердце подпрыгивает, она вскакивает с кровати, простыня цепляется за ногу, и она чуть не падает. На часах «7:42» — до первой пары меньше получаса.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормочет она, её пальцы дрожат, пока она хватает телефон, чтобы выключить будильник.

Комната пуста, без Родиона даже как-то непривычно. Она подходит к двери, снимает стул, который всю ночь подпирал ручку — её страховка, чтобы никто не вошёл, пока она спит без бинта, без маски Жени. Стул скрипит, когда она ставит его обратно к столу, и этот звук кажется слишком громким в утренней тишине. Она тянется к бинту, лежащему на кровати, и начинает наматывать его на грудь, движения быстрые, точные, уже отработанные. Ткань сдавливает кожу, и она морщится, чувствуя, как рёбра протестуют. «Ещё один день», — думает Александра, пряча бинт под толстовкой.

В ванной она плещет холодной водой на лицо, дыхание неровное от спешки. Она поднимает взгляд к зеркалу и замирает. Под левым глазом расплывается тёмный синяк — не просто след от удара Артёма, а чёткое пятно, багровое, с лиловыми краями. Она касается его пальцами, морщась от лёгкой боли, и сглатывает, чувствуя, как горло сжимается.

«Слишком в образ вошла», — думает она, и её губы кривятся в горькой усмешке. Она представляет своего брата, — он бы, наверное, посмеялся, похлопал её по плечу, сказал: «Ну, сестрёнка, теперь ты настоящий пацан». Но ей не смешно. Она роется в памяти, жалея, что не взяла с собой ничего из косметики — даже тонального крема нет, чтобы замазать этот след. Придётся идти так, с синяком, как с клеймом.

Лекционная аудитория наполнена шумом. Студенты шуршат тетрадями, перебрасываются шутками, кто-то жалуется на кофе из автомата. Александра входит последней, её рюкзак болтается на одном плече, а кепка надвинута так низко, что она едва видит, куда идёт. Она занимает место в дальнем ряду, у окна, где солнечный свет падает косыми полосами на парту. Но даже здесь она чувствует взгляды — любопытные, насмешливые, цепкие. Её синяк будто кричит о себе, и она опускает голову, делая вид, что роется в рюкзаке.

Ян сидит через несколько рядов, его каштановые волосы торчат, как обычно, а на лице — знакомая ухмылка, острая, как лезвие. Он не смотрит прямо на неё, но она знает, что он видит. Его взгляд скользит по ней, когда она поправляет кепку, и уголок его рта дёргается, как будто он сдерживает смех. Она стискивает зубы, пальцы сжимают ручку, и заставляет себя уставиться в тетрадь, где нет ни одной записи. «Не замечай, — шепчет она себе. — Просто делай вид, что тебе плевать».

Преподаватель, женщина с седыми волосами и сиплым голосом, начинает лекцию, но Александра едва слушает. Её мысли крутятся вокруг синяка, вокруг вчерашней рощи, вокруг записки, всё ещё лежащей в кармане её джинсов. Она почти не замечает, как дверь аудитории открывается, и Родион, опоздавший почти на всю пару, проскальзывает внутрь. Он идёт прямо к её ряду, его шаги ленивые, но уверенные, и садится на соседний стул — впервые за всё время, что они делят комнату.

Александра замирает, ручка застывает над бумагой, и она чувствует лёгкий запах — чуть резкий с ноткой спирта, как будто он вчера пил что-то крепкое. «Где он был всю ночь?» — думает она, но не поворачивается. Взгляды в аудитории становятся тяжелее. Две девушки на переднем ряду, обе с длинными тёмными волосами, перешёптываются, их голоса нарочно громче, чем нужно.

— Видала фингал? — говорит одна, хихикая.

— Это ж Соколов, да? С кем он там подрался?

Другая отвечает, её тон язвительный:

— Может, за девчонку какую. Хотя выглядит, как будто в баре отметелили.

Они смеются, и Александра чувствует, как её щёки горят. Она опускает голову ниже, пальцы сминают край тетради, но синяк на лице пульсирует, будто выдавая её.

Родион, сидящий рядом, неожиданно наклоняется к ней, его плечо почти касается её. Она вздрагивает и ловит его взгляд — чуть мутный, как будто он всё ещё на волне вчерашнего веселья.

— Не обращай внимания, — шепчет он так, чтобы слышала только она, и его губы изгибаются в кривой ухмылке. — Зато теперь точно не выглядишь как девчонка.

Александра застывает, её глаза расширяются, а дыхание обрывается, как будто кто-то выдернул воздух из лёгких. Она смотрит на него, но его лицо — всё та же ленивая усмешка, как будто он просто пошутил. Но в её голове всё кружится: «Знает ли он? Или это случайная фраза, брошенная с похмелья?» Сердце неистово колотится, и она чувствует, как бинт впивается в кожу, напоминая о её хрупкой маске. Она вскакивает, едва дождавшись звонка, её рюкзак цепляется за стул, но она не останавливается. Вылетает из аудитории одной из первых, игнорируя взгляды, шёпот, Яна, Родиона.

Коридор гудит, но она идёт быстро, почти бежит, шаги отдаются в ушах. «Сколько нужно избегать человека, чтобы он тебя забыл?» — прикидывает она, и лицо Родиона встаёт перед глазами, как призрак. Она сжимает лямку рюкзака, её скула ноет, синяк горит под кожей, и она знает, что этот день только начался, а она уже на грани.

Александра стоит на улице за манежем, прижав телефон к уху, её голос едва слышен, заглушаемый ветром и далёким топотом копыт. Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в тёплые тона. Она переминается с ноги на ногу, пальцы сжимают телефон чуть сильнее, а взгляд то и дело скользит по сторонам, проверяя, нет ли кого рядом.

— Сегодня пятница! Как я тебе привезу паспорт? — шепчет она. — Наверняка там все билеты уже раскупили.

В трубке раздаётся голос её брата, спокойный, но с лёгкой насмешкой:

— Ты обещала сразу после зачисления, а что в итоге?

Александра закусывает губу, скула ноет от синяка.

— Я на следующие выходные приеду, обещаю, — говорит она, стараясь звучать уверенно, но слышит тяжёлый вздох брата. Чувствует укол вины, но добавляет быстро: — Всё, я пошла.

Она отключает вызов, суёт телефон в карман и возвращается к манежу. Внутри песок вздымается под копытами — другая группа, десять человек, скачет по стенке, их голоса и смех смешиваются с фырканьем лошадей. Света стоит у бортика, опираясь на деревянную балку, её волосы собраны в небрежный пучок, а глаза следят за лошадьми. Александра подходит к ней, стараясь выглядеть непринуждённо, но её плечи напряжены.

Она едва успевает открыть рот, чтобы рассказать Свете о планах на следующие выходные, как появляется Родион. Его клетчатая рубашка чуть помята, светлые волосы падают на лоб, а взгляд ленивый, но цепкий, как у кота, который заметил мышь. Он идёт прямо к ним, и Александра тут же отшатывается, бормоча: «Я… мне нужно идти». Она разворачивается, её сердце колотится, но Света, нахмурившись, идёт за ней, бросая взгляд на Родиона. Весь день она приходила на пары в числе последних, избегала его, и сейчас снова этим заниматься, снова убегать.

Они заходят в пустую конюшню, где пахнет опилками и сеном, а открытая дверь тихо поскрипывает от порывов ветра. Александра останавливается у стены, её пальцы нервно теребят подобранную соломину.

Света складывает руки на груди, её глаза полны вопросов.

— Что такое? — спрашивает она, голос мягкий, но настойчивый. — Вы же с Родионом соседи по комнате. Или что-то случилось?

Александра выдыхает, и дыхание дрожит, как лист на ветру.

— Я не знаю, — говорит она, опуская взгляд на свои кроссовки. — Мне кажется, он всё понял, но я не уверена.

Она хочет рассказать больше — про то, что было утром, — но слова застревают в горле. Мимо проходит Артём. Его взгляд, тяжёлый и злой, врезается в неё, как копьё. Александра отвечает таким же взглядом, её глаза сужаются, и она замечает у него фингал под правым глазом, зеркальное отражение её собственного. Они смотрят друг на друга секунду, как два волка, готовых к прыжку, но он проходит дальше и выходит из конюшни, не сказав ни слова.

Света вздыхает.

— Ты мне точно всё рассказала про Артёма? — спрашивает она, когда его шаги затихают.

— Да, — отвечает Александра, но её голос звучит неубедительно.

Она понимает, что солгала — не рассказала про бинты на Проказнике. Теперь, перебирая вчерашнее в голове, она чувствует, что погорячилась в роще. Она вспоминает, как выводила лошадей на пастбище, и слышала, как кто-то заводил коня в стойло — это был Проказник, она уверена. Значит, Артём поставил его туда, пока она была занята, и бинты были на нём совсем недолго. Это не оправдывает его, но она знает, что её гнев, её кулаки — всё это было слишком, и теперь она запуталась ещё больше.

Дверь конюшни распахивается, и входит Родион. Александра вздрагивает, но ловит себя на мысли, что бежать снова — слишком подозрительно. Её пальцы тянутся к телефону, и она остаётся на месте, уткнувшись в экран. Чтобы отвлечься, открывает сайт с билетами на поезд. Она прокручивают страницу и замирает: есть три последних места, отправление через два часа. Время поджимает, но она, не раздумывая, бронирует один билет, чувствуя, как решение оседает в ней, как камень.

Она поднимает глаза, её голос звучит тише, чем ей хотелось бы:

— Я на эти выходные уезжаю домой.

Света кивает, её лицо смягчается.

— Ну ладно, удачи, — говорит она, слегка улыбаясь.

Родион, стоящий чуть в стороне, вдруг усмехается — коротко, но так, что у Александры холодок пробегает по спине. Его глаза блестят, как будто он знает что-то, чего не знает она, и эта усмешка режет её, как нож. Она разворачивается и идёт к выходу, стараясь не оглядываться. Пальцы сжимают телефон, билет уже куплен, но реакция Родиона крутится в голове, как заноза. Она знает, что уехать — это не сбежать, а удалиться только на время, но сейчас ей нужно хотя бы это.

Глава 8. Команда

Александра просыпается в своей комнате и впервые за эти недели её тело не напряжено. Матрас под ней мягкий, приятный, не то что жёсткая кровать в общежитии, которая скрипит при каждом движении. В комнате царит тишина, только где-то вдалеке звякает посуда — Женя уже возится на кухне. Она лежит, глядя в потолок, и наслаждается спокойствием. Здесь не нужно прятаться, не нужно бояться чужих взглядов. Она тянется, чувствуя, как мышцы расслабляются, и на миг кажется, что всё, что было в университете, — лишь странный сон.

Вчера она приехала поздно, поезд пришёл за полночь, и дом был тёмным, только свет в коридоре горел, как маяк. Женя спал, и она, бросив рюкзак, рухнула в кровать, не раздеваясь. Теперь же, натягивая старый свитер, она выходит на кухню, босые ноги шлёпают по тёплому полу. Запах яичницы и поджаренного хлеба наполняет воздух, и она невольно улыбается.

Брат стоит у плиты в помятой футболке. Он оборачивается, и его глаза тут же цепляются за её лицо.

— Кто это сделал? — спрашивает он, его голос серьёзный, почти резкий, и он ставит сковородку, шагая ближе.

Александра замирает, её рука невольно тянется к лицу, касаясь болезненного пятна. Она смотрит на брата, на его нахмуренные брови, и на секунду кажется, что он правда волнуется.

— Ничего страшного, — говорит она, стараясь звучать небрежно. — Тому парню досталось даже больше.

Женя смотрит на неё, его лицо неподвижно, а потом он вдруг фыркает и заливается смехом, его плечи трясутся.

— Серьёзно? Ты влезла в драку? — говорит он, вытирая глаза. — Ну ты даёшь, сестрёнка!

Александра чувствует, как жар заливает щёки, и сжимает кулаки, готовая треснуть его по плечу. «Зря распиналась», — думает она, но злость быстро тает, когда он ставит перед ней тарелку с яичницей. Она вздыхает, садится за стол и бормочет:

— Ладно, проехали.

Женя усаживается напротив, его волосы торчат, как у воробья, и он кивает на её тарелку.

— Рассказывай, — говорит он, его голос теперь спокойнее, но в нём есть что-то, что заставляет её довериться.

Александра смотрит на него, её пальцы сжимают вилку, а слова льются сами собой. Она рассказывает всё: про заколку, которую Родион нашёл и выбросил, про физкультуру, где она так боялась выдать себя, про Артёма и его дурацкую записку в бинтах Проказника, про драку в роще, про Родиона, который появился в самый неподходящий момент и услышал её вскрик. Она говорит про его слова и про усмешку, от которой у неё до сих пор мороз по коже. Её голос дрожит, но она не останавливается, пока всё, что накопилось, не выплёскивается наружу, как вода из переполненного ведра.

Женя слушает, не перебивая, его лицо становится серьёзнее с каждым словом. Но когда она замолкает, он только качает головой и говорит:

— Ну что ж, крепись.

Александра смотрит на него, её губы кривятся в слабой улыбке. Это не то, что она хотела услышать, но это так на него похоже — просто и без лишних сантиментов. Это всё, что он может выдавить, но ей достаточно. Она кивает, чувствуя, как тяжесть в груди становится чуть меньше, и возвращается к яичнице.

На следующий день Александра сидит на кухне, завёрнутая в старый плед, который пахнет домом — она когда-то давно одолжила его из квартиры родителей и так и не вернула. Она смотрит в окно, где серое небо нависает над голыми ветками, и её пальцы сжимают тёплую кружку с чаем. Плед ей нужен не от холода, а чтобы спрятаться — от мира, от университета, от всего, что ждёт её там.

Поезд уходит через несколько часов, время тикает, но она не хочет возвращаться. Дома легко — здесь нет Яна с его ухмылками, нет Родиона с его загадками, нет бинта, который жжёт кожу. Она ловит себя на мысли, что хотела бы поехать к родителям, сесть за стол, где мама нарежет пирог с картошкой и грибами, горячий, пахнущий детством. Но её короткие волосы, синяк под глазом, её маскарад — всё это делает поездку невозможной. Она вздыхает, её взгляд теряется в отражении в стекле.

Из своей комнаты выходит Женя, разминая мышцы. Он плюхается на диван рядом.

— Когда у тебя поезд? — спрашивает он, глядя на неё.

Александра молчит, её взгляд прикован к окну. Она не хочет отвечать, не хочет думать о возвращении. Женя ждёт, покачивает ногой. И он говорит снова, но его голос мягче, чем обычно:

— Не хочешь возвращаться?

Она смотрит на него всего секунду, и тяжело вздыхает, её плечи опускаются.

— Там всё… сложно, — говорит она тихо. — А здесь… здесь я могу быть просто собой. Может, пройду курсы и ну нафиг этот универ…

— Знаешь, — говорит Женя, подбирая слова, — я помню, с каким запалом ты всё это задумала. Это было твоей целью. А сейчас что? Если ты не вернёшься, если не сделаешь то, чего боишься, ты так и останешься на месте. Нельзя продвинуться вперёд, если прячешься.

Александра смотрит на него, её брови поднимаются, и она фыркает, но в её глазах мелькает что-то тёплое. Брат нечасто говорит так много.

— Ненавижу, когда ты прав, — отвечает она, но теперь в голосе есть искра. — Ладно, пойду собираться.

Женя ухмыляется, раскидываясь на диване.

— И не думай, что я это всё сказал, потому что хочу пожить один, — добавляет он.

Александра замирает в дверях комнаты, её рука сжимает косяк. Она оборачивается, её лицо каменное, но уголки губ дрожат, выдавая усмешку.

— Ты всё испортил, — говорит она, намекая, что он, конечно же, хочет остаться один. Она фыркает, но в голове возникает вопрос, который задаёт следом: — Жень, а парни пользуются тональником?

Её взгляд цепляется за его реакцию. Женя замирает на секунду, а потом его лицо расплывается в широкой ухмылке. Он не отвечает, только качает головой, как будто она поймала его на чём-то, и эта ухмылка говорит больше, чем слова.

Александра закатывает глаза, её губы дёргаются в улыбке, и она уходит собирать рюкзак, чувствуя, как решимость, тонкая, но твёрдая, растёт в ней, как росток сквозь трещину в камне. Время поджимает, поезд не будет ждать, и, несмотря на страх, она вернётся — не потому что Женя прав, а потому что она не готова сдаться.

Лампа над головой мигает, грозясь перегореть, за дверью в коридоре слышны удаляющиеся шаги. Александра стоит в ванной общежития перед мутным зеркалом, где её отражение кажется чуть размытым, как на старом снимке. Свет снова мигает, и она морщится, нанося тональный крем на синяк под глазом. Её пальцы дрожат, пока она втирает средство, стараясь замаскировать багровое пятно, которое всё ещё проступает сквозь кожу, как напоминание о роще и Артёме.

Плевать, что сказал Женя про тональник — она не хочет ходить с фингалом, ловя взгляды и шёпот. И плевать, что вчера Родион ухмыльнулся, завидев её лицо без синяка, когда она вернулась поздно, таща рюкзак с поезда. Он был в комнате, сидел за столом с тетрадью, но ничего не сказал — только эта его кривая усмешка, а потом снова молчание, отстранённое, как будто он видит сквозь неё.

Она проверяет своё отражение, поворачивая голову: синяк почти незаметен, хотя кожа выглядит чуть неровной, если приглядеться. Александра поправляет кепку и выходит. Утро серое, воздух пахнет сыростью, и пока она идёт к университету, ей снова кажется, что все взгляды прикованы к ней — прохожие, студенты, даже ворона на дереве, будто тональник настолько заметен.

Первая пара — физкультура, и Александра тянет время, входя в мужскую раздевалку последней, надеясь, что там уже никого не будет. Но дверь распахивается, и её надежды рушатся: внутри трое парней. Двое, уже переодетые в спортивную форму, завязывают кроссовки, а третий — Ян — стоит с голым торсом, небрежно держа футболку в руке. Его мышцы неплохи, чётко очерчены. Александра невольно сравнивает его с Родионом и Женей — их она видела без футболки чаще всего за последнее время. Родион жилистый, но худощавый, с лёгкой сутулостью, Женя крепкий, но слегка расплывчатый, а Ян… Ян выигрывает, его фигура подтянутая, рельефная, он явно следит за собой. Ей даже становится немного завидно, и она думает, что ей самой не мешало бы подкачаться, чтобы чувствовать себя увереннее.

Она задерживает взгляд на Яне дольше, чем нужно, и он это замечает. Его губы растягиваются в знакомой ухмылке, той самой, что бесила её на парах, но теперь в ней есть что-то новое — не просто насмешка, а любопытство. Александра быстро отводит глаза, её щёки теплеют, и она бросает рюкзак на скамейку, стараясь выглядеть занятой. Двое других парней выходят, их шаги затихают за дверью. Но Ян не спешит ни одеваться, ни уходить — он стоит, опираясь на шкафчик, и его взгляд скользит по ней, ленивый, но внимательный.

— Что, Соколов, оцениваешь конкуренцию? — говорит он с усмешкой и наконец натягивает футболку, но делает это медленно, как будто нарочно.

Александра замирает, её пальцы, уже расстёгивающие молнию рюкзака, останавливаются. Она заставляет себя усмехнуться, чтобы не выдать смятения, и отвечает, понижая голос:

— Мечтай, Ян. Просто думаю, что тебе у зеркала стоять надо, а не тут.

Он смеётся, коротко, но громко, и делает шаг ближе, его кроссовки скрипят по полу.

— А ты, значит, скромняга? — говорит он, его глаза сужаются, как у кота, играющего с мышью. — С фингалом был интереснее, знаешь. Хоть что-то живое.

Александра сглатывает, её пальцы сжимают толстовку, но она не отступает, выпрямляясь.

— Не твоё дело, — цедит она, её голос твёрдый, но внутри всё дрожит.

Она снимает толстовку, стараясь двигаться быстро, чтобы бинт остался под футболкой, не привлекая внимания. Её спина напряжена, она чувствует его взгляд, как тепло лампы, и это заставляет её двигаться ещё быстрее.

Ян не уходит. Он стоит, скрестив руки, и его ухмылка становится шире.

— Спокойно, Соколов, — говорит он, но в его голосе есть что-то, что ей не нравится — не угроза, но намёк, как будто он проверяет её. — Просто странно, знаешь. Ты всегда такой… скрытный. Что прячешь?

Александра замирает, её дыхание становится короче, и она чувствует, как бинт впивается в кожу, будто напоминая о своей тяжести. Она поворачивается к нему, её глаза сужаются, и она отвечает, стараясь звучать холодно:

— А ты всегда такой любопытный? Иди на физру, а то опоздаешь.

Он смотрит на неё секунду, его ухмылка меркнет, но не исчезает полностью. Он пожимает плечами и направляется к двери, бросая напоследок:

— Увидимся на поле.

Дверь хлопает за ним, и Александра выдыхает. Она проверяет, чтобы бинт не выпирал, и идёт в зал, где уже все собираются. Ян стоит у стены, о чём-то болтая с другими парнями, но его взгляд то и дело скользит к ней, и она понимает, что этот момент в раздевалке — не конец, а только начало чего-то, что ей придётся разгребать.

Зал гудит голосами, запах пыли смешивается с резким свистком тренера, который снова разбивает всех на группы для волейбола. Александра встаёт чуть в сторону, надеется затеряться, но Ян, как назло, уже наточил на неё зуб. Его глаза блестят, как у охотника, и он, не говоря ни слова, хватает её за локоть и тянет к своей группе.

— Пошли, Соколов, будешь с нами, — говорит он с лёгкой насмешкой. Его пальцы сжимают её локоть, и он вдруг замирает на секунду, его брови чуть поднимаются. — Чёрт, да у тебя рука как у девчонки, — добавляет он, его ухмылка становится шире.

Александра выдергивает руку, её щёки вспыхивают, но она огрызается, понижая голос:

— Зато бью сильнее, чем ты. Проверял уже.

Ян смеётся, но отступает, поднимая руки, как будто сдаётся.

Группы формируются, и Александра замечает, что их соперники — команда Родиона. Он стоит у сетки, его светлые волосы падают на лоб, а взгляд ленивый, но внимательный. Она ловит его глаза и чувствует укол вины — на прошлой физкультуре она играла с ним, и они неплохо сработались. Теперь она против, и это кажется почти предательством. Она виновато смотрит на него, но Родион только ухмыляется, его губы изгибаются в знакомой кривой улыбке, как будто он говорит: «Ну, давай, покажи, что можешь». Это не успокаивает её, но она выпрямляется, стиснув зубы, и решает, что не даст ему повода смеяться.

Игра начинается, и быстро становится ясно, что команда Яна — это, по сути, только он и Александра. Остальные — три девушки, которые то визжат, пропуская мяч, то неловко отбивают его в сетку. Александра переглядывается с Яном, и он закатывает глаза, шепча:

— Ну, Соколов, похоже, мы тут вдвоём. Не подведи.

— Смотри за собой, — шипит она в ответ, но её губы дёргаются в усмешке.

Она прыгает к мячу, отбивая его резким ударом, и Ян подхватывает, посылая его через сетку. Они продолжают подкалывать друг друга: она шипит, когда он чуть не промахивается, он хмыкает, когда она бьёт слишком сильно, и мяч улетает за линию.

— Целься, Соколов, это не бокс! — бросает он.

И она отвечает:

— А ты подавай, а не позируй!

Команда Родиона играет лучше — он сам ловкий, быстрый, и другие два парня в его группе держат темп, хотя девушки там тоже не блещут. Родион то и дело посылает мяч в их сторону, его удары точные, и Александра чувствует, как её мышцы горят от напряжения. Она с Яном бегает по площадке почти синхронно, перехватывая мяч, пока остальные в их команде только мешаются. Одна из девушек чуть не сбивает Александру, пытаясь «помочь», и Ян кричит:

— Эй, не лезьте, мы сами!

Это звучит грубо, но Александра кивает, её глаза горят, и они продолжают играть, как будто это их личная битва.

Счёт идёт ноздря в ноздрю, но в последнем раунде Александра делает подачу — резкую, низкую, и Родион не успевает среагировать. Мяч падает на их стороне, тренер свистит, и Ян издаёт победный вопль, хлопая её по плечу так, что она чуть не теряет равновесие.

— Только не зазнавайся, а то я тебя на следующей игре один уделаю, — добавляет он.

Александра хмыкает, её дыхание тяжёлое, но она чувствует, как внутри что-то тёплое разливается — не от его слов, а от того, что она справилась, что они с Яном, несмотря на всё, сыграли, как команда. Она бросает взгляд на Родиона, который стоит у сетки, вытирая пот со лба. Он смотрит на неё, его ухмылка всё ещё на месте, но в ней нет злобы — только что-то вроде признания. Она отводит глаза, её сердце стучит, но на мгновение она позволяет себе расслабиться.

Глава 9. Неосторожность

Между парами зияет перерыв — третья лекция отменяется, преподаватель, по слухам, заболела. Александра, чувствуя, как бинт под толстовкой впивается в кожу, решает использовать это время, чтобы сбежать в общежитие. Она пересекает двор, где студенты лениво слоняются, наслаждаясь внезапной свободой. Воздух прохладный, пахнет мокрой травой после утреннего дождя, но ей не до этого — зуд под рёбрами становится невыносимым, как будто кожа кричит, требуя свободы.

Она влетает в комнату, бросая рюкзак на кровать. Дверь захлопывается за ней, и она решает сперва разобраться с бинтом, а потом уже подопрёт ручку стулом, вряд ли эта минута на что-то повлияет. Комната пустая, и это кажется ей подарком судьбы. Она стягивает толстовку, затем футболку, бросая её на стул, и начинает разматывать бинт.

Ткань липнет к коже, оставляя красные следы, и она морщится, но продолжает. Зуд отступает с каждым витком, и она выдыхает, чувствуя, как грудь наконец свободно поднимается. Она стоит посреди комнаты в спортивном топе и на секунду позволяет себе закрыть глаза, наслаждаясь облегчением. Её плечи расслабляются, она почти улыбается, избавленная от постоянного дискомфорта.

Дверь скрипит, и её глаза распахиваются. Она замирает, сердце падает в пятки. Родион стоит в проёме, его рука всё ещё на ручке, как будто он не ожидал никого здесь увидеть. Его взгляд скользит по ней, задерживаясь на её обнажённых плечах, на топе, на бинте, который свисает с её рук. Александра чувствует, как кровь отливает от лица, её горло сжимается, и она не может выдавить ни слова. Она хочет схватить футболку, прикрыться, убежать, но её ноги будто приросли к полу.

Родион молчит. Его лицо неподвижно, только брови чуть хмурятся, будто он решает головоломку. Она ждёт, что он скажет что-то, спросит, засмеётся, назовёт её по имени, которое она прячет. Но он не делает ничего. Его глаза встречаются с её, и в них нет ни насмешки, ни удивления — только что-то тёмное, непроницаемое, как ночь. Он отводит взгляд и, не говоря ни слова, разворачивается. Дверь закрывается за ним тихо, почти бесшумно, но этот звук бьёт её, как выстрел.

Александра стоит, её дыхание прерывистое, словно она бежала километр. Она сжимает бинт в кулаке, пальцы дрожат, и она не знает, что думать. Почему он ушёл? Почему не сказал ничего? Ушёл, чтобы дать ей шанс? Или чтобы поиздеваться позже? Её разум мечется между страхом и надеждой, и она понимает, что теперь каждый его взгляд, каждая его ухмылка будет казаться ей намёком. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. В глубине души она чувствует, что её маскарад только что дал трещину, развалился, и Родион держит в руках осколок.

Она торопливо наматывает бинт обратно, её движения неловкие, пальцы путаются, и зуд, который почти ушёл, возвращается, как насмешка. Она натягивает футболку, проверяет, всё ли на месте, и садится на кровать, её руки всё ещё дрожат. Она вспоминает взгляд Яна в раздевалке, его «Что прячешь?», и теперь Родион — ещё одна загадка, ещё один повод держать себя в кулаке. «Крепись», — звучат слова брата в её голове, но сейчас они кажутся пустыми, как эта комната. Она знает, что скоро должна идти на следующую пару, но этот момент, этот взгляд Родиона, оставляет её в смятении, как будто она стоит на краю, не зная, прыгнуть или отступить.

Кабинет химии пахнет спиртом и чем-то едким, от чего у Александры першит в горле. Она сидит в дальнем ряду, тетрадь открыта на чистой странице, хотя её мысли где угодно, только не здесь. Момент в комнате с Родионом всё ещё жжёт, как свежий ожог. Она украдкой бросает взгляд на него — он сидит через несколько парт, чуть сгорбившись, его светлые волосы падают на лоб, а лицо непроницаемо. Он не смотрит на неё, даже не поворачивается, и это бесит её больше, чем если бы он пялился. Его молчание после того, как он застал её с бинтом, — как мина, которая может взорваться в любой момент, и она не знает, чего от него ждать. Она сжимает ручку и заставляет себя сосредоточиться на преподавателе, которая уже начала говорить.

— Сегодня работаем в парах, — объявляет женщина, её голос резкий, как звон разбитого стекла. — Будете проводить титрование — определение концентрации раствора соляной кислоты. Инструкции на столах, оборудование готово. Не расслабляйтесь.

Александра кивает, хотя её мысли всё ещё кружат вокруг Родиона. Титрование — базовый эксперимент: он учит точности, работе с лабораторным оборудованием и пониманию химических реакций, которые важны для анализа биологических жидкостей. Она уже делала что-то похожее в школе, но здесь всё серьёзнее — пипетки, бюретки, индикатор, который нужно добавлять капля за каплей. Работа в паре означает, что придётся взаимодействовать, говорить, и она надеется, что её поставят с кем-то необщительным, кто не будет лезть с вопросами.

Преподаватель начинает зачитывать пары монотонным голосом. Александра ждёт, её пальцы нервно теребят край тетради, пока не слышит:

— Соколов и Панков.

Она замирает, её брови хмурятся. «Панков?» — думает она, пытаясь вспомнить, чья это фамилия. Имена и лица одногруппников мелькают в голове, но она не успевает сложить пазл, как замечает движение. Ян уже идёт к её парте, его походка ленивая, но уверенная, как у того, кто знает, что он тут главный. Он плюхается на стул рядом, бросая рюкзак на пол, и смотрит на неё, его глаза сужаются.

— Ну, Соколов, — тянет он, голос пропитан сарказмом. — Похоже, нам придётся мучиться вместе. Только не порть ничего, я и один справлюсь.

Александра стискивает зубы, её раздражение вспыхивает, как искра в сухой траве.

— Мечтай, — цедит она, понизив голос. — Я не собираюсь сидеть и смотреть, как ты строишь из себя гения. Работать будем вместе.

Ян хмыкает, откидываясь на стуле, и скрещивает руки на груди.

— Ого, какой боевой, — говорит он, его ухмылка становится шире. — Ладно, посмотрим, что ты можешь. Только не лей кислоту мимо.

Она закатывает глаза, но её губы невольно дёргаются в ответной усмешке. Их подколы — как эхо волейбола, где они подначивали друг друга, но всё же победили. Но здесь, в тесном кабинете, с пробирками и пипетками, напряжение другое. Ян явно не рад работать вместе — его взгляд то и дело скользит по ней, будто он ждёт, что она облажается, а она слишком упёртая, чтобы дать ему повод. Её взгляд мельком падает на Родиона — он уже работает с другим парнем, его движения точные, но лицо всё такое же отстранённое. Она сглатывает, отгоняя мысли, и тянется за бюреткой.

Они начинают эксперимент, и сразу становится ясно, что работать вместе им непросто. Ян пытается взять всё под контроль, хватая пипетку и добавляя индикатор фенолфталеина без обсуждения.

— Я сказал, я сделаю, — бормочет он, когда Александра перехватывает пробирку с раствором «NaOH».

— А я сказал, что не буду мебелью, — шипит она, аккуратно отмеряя капли. Её руки чуть дрожат от раздражения, но она сосредотачивается, следя за тем, как раствор в колбе меняет цвет. — Если перельёшь, начнём заново, гений.

Ян фыркает, но отступает, наблюдая за ней с лёгким прищуром.

— Что ж, всё не так плохо, — говорит он, когда она точно останавливается, заметив розовый оттенок в колбе. — Может, ты не совсем безнадёжен.

— А ты не совсем невыносим, — парирует она, и он смеётся, коротко, но искренне.

Он подтрунивает над её осторожностью, она над его самоуверенностью, но они находят ритм, переливая растворы, записывая объёмы, проверяя расчёты. Ян, несмотря на своё «я всё сделаю сам», начинает прислушиваться, когда она замечает, что он неправильно записал показания бюретки.

— Смотри, тут двадцать четыре с половиной, а не двадцать пять, — говорит она, и он, хоть и хмыкает, исправляет.

Они продолжают работать. Ухмылка Яна иногда сменяется чем-то другим — любопытством, как в раздевалке, когда он заметил её взгляд.

— Ты всегда такой серьёзный? — спрашивает он, пока они ждут, когда раствор осядет.

Она напрягается, её пальцы сжимают пипетку чуть сильнее.

— Может, просто ты легкомысленный? — отвечает она, стараясь звучать небрежно, но её голос чуть дрожит.

Она чувствует, как его внимание давит на неё, словно он ищет трещину в её маске. Её взгляд невольно скользит к Родиону — он всё ещё не смотрит, но она не может избавиться от ощущения, что он знает, что он ждёт. Ян перехватывает её взгляд и хмыкает.

— Что, боишься, что твой сосед тебя обскачет? — говорит он, кивая на Родиона. — Расслабься.

Александра сглатывает, её горло сухое.

— Не трынди, — бормочет она, но её мысли уже где-то между Родионом, который видел её без бинта, и Яном, который слишком близко, слишком внимателен. Она понимает, что их работа в паре — это не просто химия, а ещё один тест, и она не может позволить себе ошибиться.

Они заканчивают титрование, их результат близок к идеальному, и Ян, ухмыляясь, говорит:

— Ну, Соколов, может, ты и не такой бесполезный. Но в следующий раз я всё равно главный.

— Мечтай, — отвечает она, но её голос тише, чем ей хотелось бы.

К концу дня группа первокурсников-ветеринаров собирается у выхода из университета. Преподаватель, сухощавый мужчина с густыми бровями, объявляет, что их поведут знакомиться с учебной фермой, где будут проходить практические занятия. Александра, всё ещё напряжённая после эпизода с Родионом и подколок Яна, тащит рюкзак и идёт в середине толпы, стараясь не привлекать внимания. Её кепка надвинута низко, а под бинтом снова начинает зудеть, но она стискивает зубы, повторяя себе, что день почти закончен.

Ферма находится дальше конюшни, в противоположной стороне, где асфальт сменяется грунтовой дорогой, покрытой жёлтыми листьями. Путь занимает минут двадцать пешком, и студенты переговариваются, кто-то жалуется на усталость, кто-то шутит про коров. Александра здесь впервые, и её взгляд скользит по пейзажу — поля, окружённые низкими заборами, далёкие силуэты деревьев, лёгкий ветер, несущий запах травы и навоза. Она знает, что учебные фермы для ветеринаров — это стандартная часть программы: такие места используются для обучения уходу за сельскохозяйственными животными. Студенты практикуются в осмотре, вакцинации, взятии проб, диагностике заболеваний, а иногда даже в оказании первой помощи или простых хирургических процедурах, вроде кастрации. Всё под контролем преподавателей, с упором на реальные навыки, которые пригодятся в работе с различными животными.

Ферма оказывается небольшой, но аккуратной: несколько загонов, огороженных деревянными заборами, невысокое здание амбара с красной крышей и открытое поле, где пасутся две коровы и ослик с длинными ушами, лениво жующий траву. Рядом носится вислоухий рыжий пёс, его хвост мотается, как вентилятор, а шерсть блестит. Он обходит студентов, тычась мокрым носом в их ладони, и группа реагирует по-разному: кто-то радостно треплет его по загривку, кто-то морщится и бормочет: «Фу, нельзя!» Александра наблюдает за этим, её губы чуть дёргаются в улыбке, но она держится настороже, чувствуя, как Родион идёт где-то неподалёку, его присутствие — как тень за спиной.

Преподаватель ведёт их к загонам, объясняя, что здесь они будут учиться работать с животными: брать кровь для анализов, проверять состояние, проводить вакцинации, следить за рационом. В одном загоне стоят три козы, их бородки колышутся, пока они жуют сено, в другом — четыре овцы, одна из которых тычется носом в забор, требуя внимания. За амбаром слышно кудахтанье кур — видимо, там курятник, скрытый от глаз.

Запах навоза и шерсти усиливается, и несколько студентов начинают ворчать. Один парень с ярко-рыжими волосами чихает и бормочет:

— У меня аллергия.

Другой, стоящий рядом, фыркает:

— А нафига ты тогда на ветеринара пошёл?

Группа смеётся, но Александра молчит, её взгляд скользит по животным, и она думает, что эта ферма — ещё одно место, где ей придётся доказывать, что она справится и что она Женя.

Рыжий пёс, закончив обходить остальных, вдруг мчится к ней, его лапы мелькают по земле. Он прыгает, его передние лапы упираются ей в грудь, и Александра еле успевает отступить. Морщится от боли, едва сдерживая вскрик, который мог бы всё разрушить.

Она замечает, как Родион, стоящий в паре метров, смотрит на неё. Его взгляд цепкий, но лицо такое же непроницаемое. Он качает головой, вздыхает и отворачивается, как будто не хочет вмешиваться. Этот жест — его молчание, его вздох — бьёт её сильнее, чем слова. Щёки горят, она чувствует, как внутри всё сжимается, и не знает, что хуже: его подозрения или его равнодушие.

Пёс, не замечая её смятения, лезет к лицу, его тёплый язык касается рук. Она невольно улыбается и инстинктивно гладит его мягкую шерсть.

— Ну, хватит, приставала, — бормочет она, понизив голос, чтобы звучать как Женя, но её улыбка настоящая, тёплая.

Пёс виляет хвостом, его глаза блестят, и на секунду она забывает о Родионе, о бинте, о взглядах. Когда поднимает глаза, Родион уже идёт к загону с козами, его спина прямая, и она понимает, что этот момент — ещё одна трещина в её маскараде, которую ей придётся заделывать. Или уже поздно?

Глава 10. Новый удар

Александра просыпается от зуда, который, кажется, пробирается под кожу, как тысяча крошечных муравьёв. Бинт, туго обхватывающий грудь, впивается сильнее обычного, и она морщится, лёжа на жёсткой кровати. Утренний свет пробивается сквозь занавески, рисуя полосы на полу, но комната всё ещё в полумраке.

Она поворачивает голову и видит Родиона — он сидит за столом, листая что-то на телефоне, его светлые волосы растрепаны, а лицо спокойное, почти равнодушное. Похоже, что он не собирается никуда уходить, и это напрягает её ещё больше — ей нужно снять бинт, кожа под тканью уже не просто зудит, а горит.

Она тянется к телефону, пальцы чуть дрожат от раздражения, и замирает, увидев «7:58». Две минуты до первой пары. Её сердце пропускает удар, и она резко садится, бросая взгляд на Родиона.

— Мы разве не опаздываем? — спрашивает она, старается звучать как Женя, низко и уверенно.

Родион хмыкает, не отрываясь от экрана.

— Не помнишь? Сегодня ко второй, — бросает он.

Александра моргает, её мысли путаются. Она припоминает, что вчера кто-то говорил про сдвинутое расписание, но её голова была занята другим. Она кивает, бормоча:

— А, точно.

Но облегчение быстро сменяется тревогой. Родион всё ещё здесь, а бинт нужно снять, иначе она не выдержит. Он встаёт, его движения медленные, почти нарочитые, и идёт к двери. Она думает, что это её шанс — когда он выйдет, самой сбежать в ванную, снять там бинт.

Александра встаёт, поправляя футболку, и делает шаг к выходу, но в этот момент Родион останавливается, поворачивается и прислоняется спиной к двери, загораживая путь к отступлению. Его руки скрещены, а взгляд — острый, как лезвие, — фиксируется на ней.

— Снимай бинт, — говорит он, голос ровный, но твёрдый.

Александра замирает, её дыхание обрывается, а глаза расширяются от шока. Она чувствует, как кровь отливает от лица.

— Ч-что? — выдавливает она, и голос срывается, но она тут же кашляет, пытаясь вернуть низкий тон Жени. — О чём ты вообще?

Родион закатывает глаза, но его лицо спокойно, нет ни тени улыбки, только усталое раздражение.

— Ты будущий ветеринар или кто? — задаёт он риторический вопрос. — Не знаешь, что бывает, если ткани долго сдавливать? Снимай, пока не довела себя до больницы.

Её разум мечется, как загнанная лошадь. Хочет возразить, выкрикнуть, что он ошибается, что это не его дело, но слова застревают в горле. Его взгляд — не угрожающий, но непреклонный — приковывает её к месту, и она понимает, что он не шутит. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, и бормочет в попытке оправдаться:

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Хватит, — обрывает он, его голос становится твёрже. — Я давно понял, что ты девушка.

Александра чувствует, как пол уходит из-под ног. Её сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит. Она хочет кричать, бежать, спорить, но его слова бьют её, как молот. Она сглатывает, её взгляд мечется по комнате, от двери к кровати, к стулу, как будто ищет выход. Но выхода нет. Она знает, что он прав — зуд не проходит и каждый день становится хуже, — знает, что компрессия опасна, но страх разоблачения всегда перевешивал. Она смотрит на него, её глаза ищут подвох, насмешку, но его лицо серьёзное, почти усталое, как будто ему надоело играть в эту игру. Её руки дрожат, она снова сглатывает, и голос, теперь её настоящий, тихий и ломкий, вырывается:

— Почему… почему ты молчал?

Родион пожимает плечами, его губы чуть изгибаются, но это не ухмылка, а что-то другое, почти сочувствие.

— Потому что это твоё дело, не моё, — говорит он. — Но я не слепой. И мне не нужно лишних вопросов, если с тобой что-то случится.

Она стоит, дыхание рваное, и чувствует, что её сопротивление рушится, как стена, которую она строила неделями. В ней вспыхивает ненависть на него за это — за то, что он знает, за то, что он так спокоен, за то, что она не может ему не верить. Но зуд под бинтом, боль, которая уже не просто раздражение, а предупреждение, заставляет её решиться. Она отворачивается, её щёки горят, и бормочет:

— Не смотри.

Пусть на ней спортивный топ, она всё равно не хочет чужих взглядов. Родион ничего не говорит, просто поворачивается, подходит к своему стулу и садится, снова доставая телефон. Этот жест кажется ей безразличием, но она всё-таки стягивает футболку. Начинает разматывать бинт, пальцы дрожат, но она двигается быстро, как будто боится передумать. Ткань падает на кровать, и она вздыхает, чувствуя, как кожа наконец дышит, как боль отступает, оставляя покалывание. Она быстро натягивает футболку, её движения резкие, затем оборачивается. Родион вновь такой же отстранённый, каким был до разговора. Он снова молчит. И это молчание давит даже сильнее, чем его слова. Александра не выдерживает.

— И ты даже не спросишь, зачем мне всё это? — её голос дрожит, но в нём есть гнев, как будто она хочет, чтобы он спросил, чтобы дал ей повод защищаться.

Родион пожимает плечами, его губы кривятся в лёгкой, почти равнодушной усмешке, а взгляд не поднимается от телефона.

— Какая разница, если ты всё равно это делаешь?

Его слова бьют, как пощёчина: не потому что они жестокие, а потому что правдивые. Она открывает рот, чтобы ответить, но не находит слов. Её взгляд падает на бинт, лежащий на кровати, и она чувствует, как её решимость рушится. Она сглатывает, пальцы сжимают край футболки, и тихо спрашивает, почти шёпотом:

— Ты меня сдашь?

Родион поднимает на неё взгляд, его глаза на секунду становятся серьёзнее, как будто он взвешивает её вопрос. Потом он качает головой.

— Нет, — твёрдо говорит он. — Но если будешь продолжать так себя гробить, сдашь себя сама.

Она смотрит на него и не знает, что сказать. Страх всё ещё при ней, но теперь он смешан с чем-то новым — облегчением, хрупким, как первый лёд. Она кивает, хотя он уже не смотрит, её губы сжимаются, и она бормочет:

— Спасибо… наверное.

Но её голос дрожит, этот момент изменил всё. Пальцы касаются красной кожи, и она чувствует, как облегчение вновь уступает страху. Он знает. Он не сдаст. Но его слова — «какая разница, если ты всё равно это делаешь» — эхом звучат в голове, и она понимает, что её маскарад стал тяжелее, потому что теперь в нём есть ещё один участник.

Александра сглатывает, горло сухое. Хочет пойти за водой, но сейчас ей нужно ещё кое-что, одна просьба, которая будет очень кстати.

— Могу я тебя кое о чём попросить? — уточняет она, её голос тише, чем ей хотелось бы.

Родион не поднимает взгляд, его пальцы продолжают скользить по экрану.

— М? — мычит он, даже не шевеля головой.

Она делает глубокий вдох, пальцы сжимают край кровати.

— Можешь сегодня на парах сказать, что мне нехорошо и я остаюсь отлежаться? — спрашивает она, стараясь звучать небрежно. — Хочу этот день отдохнуть.

Родион замирает на секунду, его большой палец останавливается на экране. Он медленно поднимает взгляд, его глаза, серые и холодные, как утренний туман, встречаются с её. Она ждёт — насмешки, вопроса, чего-то, что заставит её снова оправдываться. Но он только смотрит, его лицо непроницаемое, как маска. Потом он пожимает плечами.

— Окей, — говорит он равнодушно и тут же возвращается к телефону, как будто её просьба — не важнее уведомления в чате.

Утро следующего дня в университете шумное, коридоры гудят от голосов студентов, спешащих на лекции. Александра идёт на биологию, рюкзак болтается на одном плече. Под бинтом всё ещё зудит, но после дня отдыха кожа чувствует себя получше. Она старается не думать о Родионе, который теперь знает её секрет, ведь он всё такой же молчаливый, каким и был. Её мысли заняты Светой — подруга вчера написала, что хочет встретиться, поговорить, но её сообщение казалось странно напряжённым, как будто что-то произошло.

У поворота к лестнице Александра замедляет шаг, замечая знакомую фигуру. Артём стоит у стены, прислонившись плечом, его волосы растрепаны, а взгляд прикован к полу. Синяк под его глазом почти сошёл, оставив лишь лёгкий жёлтый след, но выглядит он так, будто не спал неделю: плечи опущены, руки засунуты в карманы джинсов, а лицо бледное, как у призрака. Он не замечает её, и это даёт ей секунду, чтобы рассмотреть его. Артём, которого она помнила — дерзкий, самоуверенный — исчез. Вместо него стоит парень, который выглядит так, будто не существует в этом мире.

Она хочет пройти мимо, нога уже делает шаг, но что-то останавливает её. Может, это воспоминание о том, как она сама в роще дала волю гневу. Она сглатывает и, понизив голос, чтобы звучать как Женя, говорит:

— Эй, ты в порядке?

Артём вздрагивает, поднимает взгляд, и на секунду в его глазах мелькает что-то — не злость, а усталость, смешанная с удивлением. Он выпрямляется, но его движения вялые, как будто ему всё равно.

— Чего тебе? — бормочет он, голос хриплый.

Она напрягается, ожидая привычной колкости, но её нет. Его тон пустой, он не хочет ни драться, ни спорить.

— Просто… выглядишь так себе, — говорит она, стараясь звучать небрежно.

Артём хмыкает, но это не смех, а что-то горькое. Он отводит глаза.

— Не твоё дело, — отвечает он, но в голосе нет агрессии. Он смотрит куда-то в сторону, на толпу студентов, и добавляет тише, как будто не ей, а себе: — Я облажался. И всё.

Александра замирает, её брови хмурятся. Она не ожидала этого — ни его слов, ни этого тона, который звучит, как признание.

— Ты про Проказника? — спрашивает она осторожно. — Или про рощу?

Он вздыхает, его плечи опускаются ещё ниже.

— Какая уже разница, — говорит он, взглянув на неё. Его глаза тёмные, но не от злости, а от чего-то другого — вины, может быть. — Я не хотел… чтобы так вышло.

Она смотрит на него, её сердце стучит быстрее. Ей хочется сказать ему, как его записка и драка всё усложнили. Но его вид — этот потерянный, почти сломленный Артём — заставляет её остановиться. Она вспоминает, как Света упоминала, что Артём пытался извиниться перед ней, но она отмахнулась, всё ещё злая за его выходку. Может, он правда не злодей, а просто парень, который запутался в своих чувствах и пошёл на поводу у глупой ревности.

— Света не вещь, чтобы её «забирать», — говорит она наконец, её голос твёрдый, но не жестокий. — И если хочешь, чтобы она тебя простила, начни с того, чтобы не быть кретином. К тому же, у меня с ней ничего нет, мы просто друзья.

Артём смотрит на неё, его губы кривятся в слабой, почти болезненной улыбке.

— Легче сказать, чем сделать, — бормочет он и отталкивается от стены. — Это всё было из-за неё.

Он уходит, его фигура растворяется в толпе студентов, но его сутулые плечи и тяжёлый взгляд остаются в памяти Александры. Она не простила его — не совсем, — но теперь он кажется ей не просто врагом, а человеком, который оступился и теперь платит за это. Она думает о Свете, о том, как рассказать ей об этом, и о том, что, может, Артём заслужит шанс исправиться. Но это всё равно не её битва.

Лекционная аудитория по паразитологии душная, воздух пропитан запахом старых учебников и маркеров для доски. Александра выскальзывает, как только преподаватель отпускает группу. Коридор гудит от студентов: кто-то спешит на следующую пару, кто-то тусуется кучками, смеётся или листает телефон. Её мысли всё ещё кружат вокруг слов Артёма — его пустого «я облажался» и призрачного взгляда. Она не знает, что с этим делать, но слова застряли в груди, как заноза.

Телефон вибрирует, пока она пробирается через толпу. Это сообщение от Светы: «У автоматов». Слова короткие, не похожи на обычную болтовню Светы с кучей эмодзи. Александра хмурится, она знает, что Света не в духе со времён драки в роще, хотя до сих пор не знает всей правды — ничего про Проказника. Ей хватило того, что Артём ударил «Женю», и это разозлило её до чёртиков.

Александра замечает Свету у торговых автоматов, её волосы выбиваются из небрежного хвоста, а джинсовая куртка висит на одном плече. Она прислоняется к стене, скрещивая руки, её нога нетерпеливо постукивает, как будто считает секунды. Когда она видит Александру, её лицо смягчается, но глаза остаются колючими, словно она сдерживает бурю.

— Привет, — говорит Александра, понизив голос, так как вокруг ходят студенты. Она останавливается в паре шагов, рюкзак перекинут через плечо. — Что стряслось? Ты вчера написала, как будто конец света.

Света фыркает, но это не её обычный смех. Она выпрямляется, её руки опускаются, и подходит ближе, голос тихий, но яростный.

— Может, и конец, — говорит она, её взгляд скользит по лицу Александры, задерживаясь там, где остаток фингала спрятан под слоем тонального крема. — Артём вчера опять ко мне лез. Извинялся, прикинь, говорил, что жалеет. Я в бешенстве. Он не имеет права просто взять и извиниться после того, что тебе сделал.

Александра чувствует, как горло сжимается. Она переминается с ноги на ногу, пальцы впиваются в лямку рюкзака. Ей хочется рассказать Свете всё — про разговор с Артёмом в коридоре, его сожаление, что он не тот монстр, каким кажется. Но она не может подобрать подходящие слова.

— Он… да, он и мне сегодня что-то такое сказал, — произносит Александра.

Света таращит глаза, потом щурит их, её щёки вспыхивают.

— Ты серьёзно? — шипит она, подходя ближе, её голос падает до яростного шёпота. — Он думает, что может просто сказать это? После того, как тебе вмазал? Что, мы теперь должны такие: «О, ну ладно, всё норм»? — она качает головой, её хвост хлещет по плечам. — Мне плевать, как он там жалеет. Он придурок, и я не хочу, чтобы он к тебе вообще приближался.

Александра чувствует тепло в груди, то самое, которое приходит, когда знаешь, что кто-то за тебя горой, даже если не знает всей правды.

— Слушай, я не говорю, что он молодец, — начинает Александра. — Но он… не знаю, кажется, он действительно сожалеет. Сказал, что это всё было из-за тебя.

Она пожимает плечами, надеясь, что звучит небрежно, но её сердце колотится, боясь, что Света начнёт копать глубже.

Света замирает, её рот приоткрывается, потом закрывается.

— Я знаю, что… что из-за меня, — говорит она, её голос тише, почти растерянный. Она проводит рукой по волосам. — Но это… это так глупо. Почему он… — она обрывается, её лицо кривится, как будто она разрывается между злостью и чем-то ещё, может, виной. — Я не просила его лезть к тебе с кулаками. Я даже не знала, что он так на меня запал.

— Знаю, — говорит Александра.

Она делает шаг ближе, её рука слегка касается плеча Светы.

— Это не твоя вина. Он сам напортачил. Просто… может, он не совсем кретин. Выглядит, как будто не спал неделю.

Света сжимает губы, её взгляд изучает лицо Александры.

— Это слишком по-доброму, знаешь? — бормочет она, но в её голосе пробивается лёгкая улыбка. — Я всё равно злюсь. Ему не отделаться просто «ой, прости», — она вздыхает, её плечи опускаются. — Поэтому и написала. Хотела выговориться, и… боялась, что ты подумаешь, будто я за него заступаюсь. Я всегда за тебя.

У Александры щемит в груди. Ей хочется обнять Свету, но она не может, рядом ходят студенты. Вместо этого она кивает, её губы дёргаются в лёгкой ухмылке.

— Приятно знать, что я выше придурков, — говорит она, и Света смеётся, её смех разгоняет тяжесть между ними.

— Пойдём, возьмём кофе перед следующей парой, — говорит Света, толкая её плечом. — А если Артём вылезет, я зафигачу ему стаканом.

Александра хмыкает, шагая рядом. Они подходят к автомату в кафетерии, Света тычет кнопки, ворча, что кофе тут всегда либо пережжённый, либо как вода. Автомат с шипением выдаёт два стаканчика один за другим, и Александра берёт свой, чувствуя тепло через пластик. Первый глоток обжигает язык — кофе горький, как дёготь, с привкусом дешёвых зёрен, которые явно пережарили. Она морщится, но Света только смеётся.

— Ну, терпимо, — говорит она, хотя её лицо тоже кривится. — За такие деньги могли бы и получше варить.

Они стоят у кафетерия, допивая кофе, пока толпа студентов течёт мимо. Разговор о Артёме всё ещё звенит в голове.

— Ладно, я на анатомию, — говорит Александра и выбрасывает стаканчик в урну. — Увидимся на конюшне?

Света кивает, её волосы подпрыгивают.

— Ага. И держись подальше от придурков, — добавляет она с лёгкой ухмылкой, но её глаза всё ещё серьёзные.

Александра хмыкает, машет рукой и уходит, её кроссовки стучат по линолеуму коридора. Аудитория, где будет проходить анатомия, уже заполняется, когда она входит. Сегодня, судя по доске, будут разбирать скелет лошади — схемы суставов и сухожилий. Преподаватель, пожилая женщина с грозным взглядом, стоит у стола, раскладывая раздаточные материалы — ксерокопии с анатомическими схемами и списки терминов, которые нужно выучить к зачёту.

Александра бросает рюкзак на свободный стул в среднем ряду, подальше от окна, где любит сидеть Родион, и от передних парт, где обычно тусуется Ян. Она подходит к преподавателю, её шаги быстрые, чтобы не задерживаться.

— Соколов, — говорит женщина, протягивая ей стопку листов. — Не забудь про практическое задание.

— Понял, — бормочет Александра, берёт материалы и возвращается к своему месту.

Она убирает со стула рюкзак и уже хочет сесть, когда замечает на сиденье сложенный клочок бумаги. Его не было там, когда она оставляла рюкзак, она уверена. Её пальцы замирают, она оглядывается — никто не обращает на неё внимания, голоса студентов сливаются в гул, преподаватель возится с проектором. Она медленно берёт записку и разворачивает. Неровным почерком написано: «Я знаю твою тайну».

Александра чувствует, как кровь стучит в висках. Её дыхание становится рваным, она сжимает записку в кулаке, взгляд мечется по аудитории. Родион сидит у окна, его ручка лениво черкает в тетради, он даже не поднимает голову. Ян смеётся, его рука лежит на спинке стула девушки рядом, он явно занят. Никто не смотрит на неё, но её кожа покрывается мурашками, как будто чьи-то глаза всё же следят. Она суёт записку в карман толстовки и садится, стараясь выглядеть спокойной, но её мысли — как буря.

Кто это написал? Сердце колотится, она сжимает ручку, пытаясь сосредоточиться на схеме тазового пояса, но слова «Я знаю твою тайну» жгут её, как раскалённое железо. Преподаватель начинает лекцию, её голос монотонно объясняет строение копытного сустава, но Александра едва слышит.

Она бросает ещё один взгляд на Родиона — он по-прежнему не смотрит. Ян хмыкает чему-то, девушка рядом с ним смеётся, и их беззаботность только усиливает её панику. Снова записка и на этот раз — не шутка, а угроза, и теперь каждый в этой аудитории кажется ей врагом. Её маскарад, который и так трещит по швам, только что получил новый удар, и она не знает, кто держит молоток.

Глава 11. Ещё одна маска

Утро в комнате общежития холодное, осень всё больше вступает в свои права. Александра просыпается раньше будильника и сильнее кутается под одеяло, загибая его в ногах. Она лежит, глядя в потолок, где паутина в углу колышется от сквозняка. Без бинта грудь дышит свободно, но это чувство всё ещё чужое, как новая пара кроссовок, которые жмут. Кожа больше не зудит, красные полосы почти сошли, но привычка напрягаться осталась. Она сжимает край одеяла и думает, как всё-таки странно спать без этой тугой повязки, которая была её щитом — и тюрьмой.

Родион сидит за столом, его волосы растрепаны, а толстовка помята, как будто он в ней спал. Он листает какую-то книгу, его лицо пустое. Александра смотрит на него, и сердце стучит чуть быстрее, чем нужно. Записка, которую она нашла вчера — «Я знаю твою тайну», — жжёт её, как уголь в кармане. Она крутила её в руках полночи, пока не засунула под матрас, но слова всё равно в голове. Кто это написал? Родион — первый, кто приходит на ум. Он знает, что она девушка, но его молчание, его равнодушие, не похоже на того, кто стал бы играть в загадки. Или похоже? Она не уверена, и эта неуверенность грызёт её.

Она садится, волосы падают на лоб. Её рюкзак уже собран — тетради, ручка, бутылка воды, — но она медлит, её взгляд то и дело скользит к Родиону. Спросить или нет? Если это он, то вопрос может выдать её страх, а если не он, то она зря раскроет карты. Но молчать невыносимо — записка, как мина, которая может взорваться в любой момент.

— Родион, — начинает она неуверенно. — Могу я тебя спросить?

Он не поднимает взгляд, его пальцы перелистывают страницу.

— Что? — спрашивает он тоном, будто её слова — просто шум.

Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Вчера на анатомии… кто-то оставил записку. На моём стуле, — говорит она, её голос тише, но твёрже. — Ты… ты ничего об этом не знаешь?

Родион замирает, его палец останавливается на тексте. Он медленно поднимает голову, но его лицо остаётся пустым, только брови чуть хмурятся, как будто он решает, стоит ли вообще отвечать.

— Нет, — говорит он наконец. — Не знаю ничего про записку.

Александра смотрит на него, её сердце колотится, но что-то в его тоне — не раздражение, не насмешка, а просто усталое равнодушие — заставляет её поверить. Он не врёт или врёт так хорошо, что она не может понять. Его взгляд скользит обратно к тексту. Разговор окончен, и она выдыхает, её плечи опускаются.

— Окей, — бормочет она и встаёт. — Просто… спросила.

Родион не отвечает, только хмыкает. Её мысли всё ещё кружатся вокруг записки. Если не он, то кто? Ян, с его подколками и внимательными взглядами? Артём не в её группе и физически не мог оставить записку, если только через кого-то, хотя вряд ли бы он стал повторять это, к тому же, почерк не его — Александра сравнивала. Или это сделал кто-то, кого она вообще не знает, но кто заметил её осторожность, её тональник, её страх? Она одевается и выходит из комнаты, но ощущение, что кто-то следит, не отпускает. Записка всё ещё под матрасом, но эти слова — как тень, которая идёт за ней следом.

Библиотека пахнет старой бумагой и кофе из автомата в углу. Тут так тихо и безлюдно, что пространство гудит лишь лампами на потолке. Александра сидит за столом, напротив неё — Света, её куртка немного пыльная, как будто она только что с конюшни. Александра сжимает смятую записку, понимая, что не может держать это в себе.

— Свет, — шепчет она, — мне подкинули вот это на паре, — она кладёт листок на стол, и Света хватает бумагу, её глаза округляются.

— Это что за бред? — шипит Света, её голос яростный, но приглушённый, чтобы не нарушить тишину библиотеки. — Это угроза? Кто-то ещё знает, что ты… — она осекается, её взгляд мечется по залу, будто автор записки прячется за полками. — Кто это мог быть?

— Родион утром сказал, что ничего не знает, и я ему верю. Он слишком… прямой, чтобы так играть. И это не Артём, почерк разный. Поэтому у меня остаётся только один вариант.

— Дай угадаю, — вспыхивает Света. — Ян? Ты думаешь, это он?

Александра кивает, её пальцы теребят лямку рюкзака.

— Может, это его игра, но не знаю. Хорошо было бы его как-то проверить, — она замолкает, но её глаза загораются идеей. — Слушай, а если я его переиграю? У тебя ведь с собой парик и линзы? Ты как-то говорила, что взяла для вечеринки. Я бы могла стать кем-то другим, какой-нибудь… Катей, например.

Света замирает, её губы растягиваются в довольной ухмылке.

— Ты гений! — шепчет она, наклоняясь так близко, что её волосы чуть не лезут в лицо Александре. — Парик у меня рыжий, а линзы — голубые, с косплея прошлого года. Сделаешь вид, что с другого факультета. Ян не просечёт, он же не Шерлок. А я буду следить рядом, прикрою, если что, — она хлопает по столу, её глаза сверкают. — Пойдём ко мне, примерим всё. Прямо сейчас!

Александра выдыхает, её сердце колотится, но идея греет.

— Ладно, — говорит она, голос твёрдый, хоть и дрожит.

Она хмыкает, её губы дёргаются в улыбке, но внутри — буря. Новый маскарад, новая ложь, и всё ради того, чтобы поймать того, кто знает её тайну.

Они идут к общежитию, прохладный воздух кусает щёки. Коридоры почти пусты, они встречают лишь одну девушку, и это успокаивает Александру, но лишь чуть. Она плетётся за Светой и её накрывает неловкость. Со стороны это выглядит, будто девчонка волочёт парня к себе в комнату. Александра опускает взгляд, её щёки горят, и она молится, чтобы никто больше не высунулся из дверей. Слухи в общаге — как пожар, а ей и без того хватает проблем.

Комната Светы пахнет ванильным спреем и кормом для хомяка, который копошится в клетке, как маленький тракторист. Света ныряет в ящик комода, вытаскивая парик и коробочку с линзами.

— Это ещё не всё, — говорит она, её голос звенит от азарта.

Она бросается к шкафу, достаёт голубое платье с тонким поясом и новую джинсовую куртку, упакованную так, будто ещё вчера лежала в магазине.

— Вот, наденешь это. Будешь как девчонка с соседнего фака, но с изюминкой, — Света подмигивает, её ухмылка становится шире.

Александра берёт платье, пальцы дрожат, но она кивает.

— Катя, значит, — бормочет она, пробуя имя, как новую шкуру.

Света подталкивает её к зеркалу у шкафа, где приклеено несколько картинок с котиками. Александра переодевается, ткань платья мягко ложится на кожу, а джинсовая куртка добавляет уюта. Света помогает ей надеть парик, поправляя рыжие пряди, что падают на плечи, как водопад. Линзы пока не трогают — их примерят позже, но уже сейчас отражение в зеркале чужое.

Александра смотрит на себя, дыхание замирает. Парик, длинный и яркий, напоминает её настоящие волосы — такими длинными они были полгода назад, до того, как она обрезала их, чтобы стать Женей. Она вспоминает, как стояла перед зеркалом дома, расчёсывая пряди. Тогда всё казалось проще, чище. Теперь же она здесь, в чужой комнате, в чужом платье, с чужим именем, и её тайна висит, как нож над головой. Грусть накатывает волной, её горло сжимается, и она отводит взгляд, чтобы Света не заметила.

— Эй, ты чего? — Света кладёт руку ей на плечо, её голос мягкий. — Выглядишь огонь! Ян точно язык проглотит.

Александра заставляет себя улыбнуться, но губы дрожат.

— Да просто… далеко всё зашло, — шепчет она.

— Ты — Саша, — говорит Света, голос теперь твёрдый, но тёплый. — И Катя — это просто роль, чтобы надрать Яну зад. Мы разберёмся с этой запиской, обещаю, — она улыбается, её глаза блестят, возвращая Александру в реальность.

Она кивает, хоть и осознаёт, что Света не поняла всего — она думает, что грустно притворяться только кем-то новым, но всё сложнее. Она смотрит в зеркало ещё раз, поправляет парик. Если Ян клюнет, она вытрясет из него всё.

Александра стоит у входа в университет, сердце бешено колотится. Рыжий парик струится по плечам, голубые линзы меняют её взгляд, платье обнимает фигуру, а джинсовая куртка добавляет небрежности. Света неподалёку, притаилась у скамейки с телефоном, делая вид, что листает ленту, но её глаза следят за каждым шагом. Ян — главная цель. Если он автор записки, она это выяснит. Если нет, она зря рискует.

Студенты снуют туда-сюда, пахнет мокрой травой после дождя. Александра замечает, что Ян направляется к выходу, его рюкзак небрежно болтается на одном плече. Он болтает с парнем из их группы. Она сглатывает, поправляет куртку и идёт к нему.

— Привет, — говорит она, её голос звонкий, специально с ноткой кокетства. — Ты Ян, да? Я Катя, с зоотехнии. Слышала, ты тут местная легенда по волейболу, — она улыбается, наклоняя голову.

Брови Яна взлетают, и он оглядывает её с ног до головы, разражаясь привычной ухмылкой.

— Не видел тебя раньше, — тянет он игривым голосом. — Легенда — это громко, но я не спорю, — он отмахивается от своего друга, который хмыкает и уходит, и поворачивается к ней. — Зоотехния, значит?

Александра держит улыбку, но внутри как на иголках.

— Ага. Просто… искала, с кем поговорить, — говорит она, её голос лёгкий, но глаза ищут намёк в его лице. — У вас тут весело, но, знаешь, не все парни хорошие, — она делает паузу, её тон становится резче. — Вот, например, Евгений Соколов из вашей группы. Бесит, честно. Вечно строит из себя крутого, а сам… ну, ты понимаешь. Не знаешь, есть кто ещё, кому он не по душе? Был парень, что поставил ему фингал, но он слился, — она хмыкает, её взгляд острый.

Ян моргает, его ухмылка меркнет, но он быстро восстанавливает беззаботный вид, пожимая плечами.

— Соколов? — спрашивает он небрежно. — Вроде, нормальный парень. Не в курсе, кто там против него, — продолжает он и наклоняется чуть ближе, его глаза блестят. — Вообще зачем тебе он, если есть другие парни? Ну, например, я, — он подмигивает, его тон тёплый, почти нахальный. — Просто забудь о его существовании.

Александра чувствует, как её щёки горят, но это не смущение — это злость. Её глаза сужаются, она выпрямляется, голос становится ледяным.

— Серьёзно? — цедит она. — Я тебе про Соколова, а ты мне тут… подкатываешь? Думаешь, я сюда за этим пришла? — она делает шаг вперёд, её палец тычет в его сторону. — Может, ты что-то знаешь про него, раз так юлишь?

Ян поднимает руки, его ухмылка становится неловкой. Он напоминает щенка, пойманного за порванный тапок.

— Эй, эй, полегче, Катя! — говорит он, его голос дрожит от смеха. — Я просто пошутил, окей? Ничего я не знаю про твоего Соколова. Но, знаешь, ты такая… огонь, когда злишься.

Александра пропускает последние слова Яна, так как замечает Родиона, который проходит мимо с бумажным стаканчиком в руке, его светлые волосы падают на лоб, а взгляд, как обычно, где-то в другой галактике. Но когда он замечает её, его глаза расширяются. Он спотыкается, кофе выплёскивается ему на толстовку, и он быстро отводит взгляд, но Александра ловит его реакцию — он понял. Её сердце пропускает удар, но она заставляет себя вернуться к Яну, её щёки горят от смеси паники и злости.

— Без обид. Если у тебя с Женей какие-то тёрки, это не ко мне, — добавляет Ян и смотрит на неё, его взгляд становится внимательнее, как будто он пытается что-то разгадать. — Странно как-то. Ты слишком… — он не договаривает, но его лицо и тон меняются.

Александра чувствует, как её горло сжимается. Она перегнула палку, её гнев выдал слишком много, ещё и Родион, чёрт возьми, увидел её в этом образе. Мысли мечутся: «Ян что-то заподозрил или это паранойя?» Она поспешно отступает, её голос натянутый, как струна.

— Забудь. Мне пора, — бормочет она, линзы скрывают панику в глазах, но не могут унять дрожь в пальцах.

Ян не останавливает её, но смотрит вслед уже без привычной ухмылки, а серьёзно, словно совершил какое-то открытие и теперь проверяет, правильно ли всё понял.

Александра вваливается в комнату общежития поздно, её кроссовки скрипят по линолеуму, а рюкзак тяжело бьёт по спине. Уже в образе Жени — кепка надвинута, толстовка свободная, бинт снова туго сжимает грудь. День был такой себе. Она устала, её мысли — каша. Вряд ли Ян написал записку, но, кажется, этим маскарадом она сделала себе только хуже.

Родион лежит на своей кровати в майке, облитая толстовка висит на спинке стула, вид у неё мокрый, как после стирки. Его ноги вытянуты, а в руках — потрёпанный учебник Ветеринарной патологии. Выглядит Родион почти как обычно, вот только его глаза теперь смотрят на неё с непривычной ухмылкой, почти насмешливой. Она ловит этот взгляд, и кожа покрывается мурашками. Александра понимает, что он будет продолжать пялиться и молчать, и терпение лопается, как мыльный пузырь.

— Что? — цедит она, прищуриваясь, её голос злой, почти рычащий.

Она бросает рюкзак на пол, её кулаки сжимаются, готовые запустить в него чем-нибудь — хоть подушкой, хоть кроссовком. Родион приподнимает бровь, его ухмылка становится шире, и он отводит взгляд к книге, но отвечает.

— Оказывается, ты можешь выглядеть не как пацанка, — говорит он, и тут же смеётся, коротко, но искренне, впервые за всё время их соседства.

Его смех — редкий, как дождь в пустыне, и он меняет его лицо, делая более живым. Александра замирает, гнев улетучивается. Этот смех, такой непривычный, останавливает её. Она никогда не видела его таким — не закрытым, не равнодушным, а… человеком. Её губы дёргаются, и она, не удержавшись, улыбается.

Она садится на кровать и тянется к рюкзаку, но её взгляд цепляется за что-то белое у двери. Бумага, сложенный листок. Кажется, его просунули в щель только что. Её сердце пропускает удар, она вскакивает, бросается к двери и распахивает её. Коридор пуст, только лампы гудят, их свет дрожит на стенах. Она выбегает из общежития. Как обычно, пост охраны пуст — вахтёр, если он вообще бывает, где-то пьёт чай или спит. Никого. Ни шагов, ни теней. Она сжимает кулаки и возвращается в комнату, листок дрожит в её руке.

Родион уже сидит, книга отложена, его лицо теперь серьёзное, ухмылка испарилась.

— Опять записка? — спрашивает он.

— Опять, — вздыхает Александра, её голос усталый, в нём тлеет тревога.

Она разворачивает листок, и пальцы холодеют. Ручкой, тем же неровным почерком, что и в прошлый раз: «Поговорим? Завтра в шесть вечера у входа в торговый центр». Она перечитывает, мысли кружатся. Кто это? Она смотрит на Родиона, его глаза встречаются с её, и в них нет насмешки, только что-то похожее на беспокойство.

Александра сжимает записку и падает обратно на кровать. Её маскарад, её жизнь как Жени, трещит по швам, и эта новая записка — как ещё один гвоздь в её тайну. Она прячет листок в карман дрожащими пальцами, и думает о завтра — о торговом центре, о том, кто будет ждать её там, и о том, как далеко она готова зайти, чтобы защитить свой секрет.

Глава 12. Монстр

Не так Александра представляла, как будет проводить выходные, не так. Она стоит у входа в торговый центр, её кепка надвинута низко, а рюкзак висит на одном плече. Записка, просунутая вчера под дверь — «Поговорим? Завтра в шесть вечера у входа в торговый центр», — жжёт в кармане, рядом с первой — «Я знаю твою тайну». Она не рассказала Свете, не хотела её тревожить после вчерашнего цирка с париком. Незнание о том, кто ждёт её здесь, пугает, но сидеть сложа руки — не её стиль.

Студенты входят в торговый центр толпой, и запах попкорна, перемешанный с духами из бутика, доносится до ноздрей. Александра оглядывается, её пальцы сжимают лямку рюкзака, она ищет знакомое лицо. Ян? Его подозрительный взгляд всплывает в памяти, но это не его стиль — он бы высказал в лицо, а не записки кидал. Кто-то другой? Она замечает девушку, нервно теребящую косу. Кажется, её имя Лера — она из их группы, тихая, всегда держится особняком. Её тёмные волосы блестят под неоном вывески, а взгляд мечется. Александра напрягается.

— Соколов? — Лера делает шаг вперёд, её голос тихий, заглушённый гулом толпы. — Это я… написала, — её щёки розовеют, и она тупит взгляд.

Александра хмурится, старается звучать как Женя, но её голос резкий.

— Ты? — она достаёт обе записки. — И что это всё значит? Ты хоть понимаешь, как это… — она замолкает, горло сжимается от предчувствия, что её секрет уже раскрыт.

Лера поднимает руки, её глаза широко распахиваются.

— Прости! — выпаливает она дрожащим голосом. — Я не знала, как с тобой заговорить. Ты всегда… такой закрытый. Я написала первую записку, думала, ты сам подойдёшь, но ты ничего, а я… я струсила. Вчера решилась на вторую, но это не угроза, клянусь! — она краснеет, её пальцы продолжают теребить косу, и складывается ощущение, как будто она вот-вот сбежит.

Александра смотрит на неё, и злость стихает: Лера не знает секрета — её слова звучат искренне.

— Но зачем? — спрашивает она, голос тише, но всё ещё жёсткий. — Что тебе надо?

Лера опускает взгляд, её голос падает до шёпота.

— Я… я хотела попросить помощи. Это про Родиона, — она замолкает, её щёки становятся пунцовыми. — Ты же с ним в одной комнате живёшь, да? Я подумала… может, ты знаешь, что он любит. Ну, там… что ему нравится, что подарить можно, — её голос становится ещё тише, но в нём — отчаянная надежда.

Александра замирает, её брови ползут вверх под козырьком кепки. Родион? Когда шла сюда, она ожидала чего угодно — угроз, шантажа, — но не этого. Её мысли мечутся: она живёт с Родионом в одной комнате, но их разговоры сложно назвать дружескими. Она сглатывает, голос становится неловким.

— Э… Лера, я не знаю, — говорит она, и тон смягчается, но в нём теперь сквозит растерянность. — Он… ну, любит кофе, наверное. И книги читает. Это всё, что я знаю.

Лера смотрит на неё, её глаза округляются, как у котёнка, ждущего лакомство.

— Книги? Какие? — переспрашивает она, её голос оживает, но тут же гаснет. — А ещё? Может, музыка? Или… не знаю, фильмы? Женя, пожалуйста, ты же с ним каждый день! — она делает шаг ближе, как будто боится, что Александра сбежит. — Я правда хочу ему понравиться. Он такой… — она замолкает, и Александра чувствует, как её собственные щёки теплеют от неловкости.

— Лер, я серьёзно, — говорит она. — Мы не трындим по душам. Он… ну, тихий. Не знаю, что он любит.

Александра отводит взгляд, её пальцы сильнее сжимают лямку рюкзака, а мысли возвращаются к Родиону, к его шоку, когда он увидел её как «Катю». Он знает её тайну, а теперь она должна вынюхивать его вкусы? Это слишком опасно для её маскарада.

Лера закусывает губу, её глаза блестят, как будто она вот-вот заплачет.

— Женя, пожалуйста, — шепчет она, её голос ломается, и она хватает Александру за рукав дрожащими пальцами. — Ты не понимаешь, я… он мне очень нравится! Но я не знаю, как к нему подойти. Прошу, выведай хоть что-то! Спроси, что он любит, что ему подарить. Хоть что-то! И не говори, что это я попросила! — её голос становится громче, почти отчаянным, и несколько прохожих оглядываются, заставляя Александру съёжиться под кепкой.

Она смотрит на Леру, её сердце сжимается. Лера — не угроза, но её мольба — как нож, вонзающийся в её и без того шаткий маскарад. Она не хочет лезть в жизнь Родиона, особенно после того, как он увидел её в платье. Но Лера, с её дрожащими руками и умоляющим взглядом, напоминает ей саму себя, когда она надеялась на помощь брата для университета. Александра вздыхает, её плечи опускаются.

— Ладно, — бормочет она хмуро. — Попробую что-то узнать. Но без гарантий, ясно? И ты тоже не говори никому, что я в этом участвую.

Лера замирает, её лицо озаряется, будто ей подарили звезду.

— Спасибо, Женя! — выдыхает она дрожащим от радости голосом. — Ты не представляешь, как это важно! Правда! — её глаза блестят, и Александра чувствует, как неловкость сменяется лёгким теплом, несмотря на раздражение.

— Да-да, — бурчит Александра, голос грубоватый, как у Жени, но в нём мелькает тень улыбки.

Она отстраняется, её взгляд скользит по толпе, словно ищет угрозу. Мольба Леры — ещё один груз на плечи. Она думает о Родионе, о его молчании, и не представляет, что будет делать, сможет ли хоть что-то разузнать. Но пока пора вернуться к запланированному на выходные.

Александра стоит в тесной ванной общежития, её руки по локоть в мыльной воде, а пальцы яростно трут белую майку в раковине. Запах сырости и дешёвого порошка висит в воздухе. После встречи с Лерой её нервы всё ещё на пределе, но сейчас мысли заняты другим — грязным бельём, которое накопилось за неделю, и этой… штукой в углу, к которой она всё не решалась подойти.

Она косится на стиральную машину — белую с голубыми вставками, с двумя баками и вертикальной загрузкой. Стиралка выглядит как пришелец из прошлого, а не как помощник. Александра привыкла к обычным машинам с люком сбоку, где всё просто — закинуть вещи, нажать кнопку и готово. Но эта кажется монстром, готовым проглотить её одежду и разорвать в клочья. Она сглатывает, пальцы сильнее трут майку, но взгляд то и дело возвращается к машине, как к дикому зверю, которого нужно приручить.

Александра нюхает свою толстовку, в которой стоит, и морщится. Тогда наконец решается. Снимает толстовку и неуверенно подходит к стиралке, словно идёт на арену с быком. Машина стоит молча, её белый корпус покрыт мелкими царапинами, а голубая крышка одного из баков чуть приоткрыта. Александра наклоняется, прищуривается и шепчет:

— Что ж, монстр, и как с тобой работать?

Она открывает крышку основного бака, заглядывает внутрь — тёмный барабан с рёбрами выглядит угрожающе. Она бросает туда толстовку, добавляет немного порошка и заливает воду из шланга, что торчит из стены. Крутит таймер, как указано на корпусе и нажимает «Пуск». Машина оживает с громким гулом и начинает трястись, как в припадке. Александра отступает и прижимается к стене.

— Только не взорвись, — умоляет она.

Когда машина останавливается, Александра снова заливает воду для полоскания, но в конце всего этого понимает, что вещи очень мокрые, а она понятия не имеет, как включить отжим. Она открывает второй бак — маленький, с центрифугой, — и заглядывает внутрь, её брови хмурятся.

— Это что, сюда? — бормочет она с сомнением.

Она замечает, что таймер на втором баке нужно крутить отдельно, и пробует. Центрифуга оживает с визгом, и толстовка начинает крутиться. Вода уходит, а Александра облегчённо выдыхает, её губы растягиваются в улыбке.

— Вот так, монстр, — шепчет она мягче. — Мы с тобой поладим.

На радостях она бросается собирать все свои вещи, снимает даже футболку с себя, и закидывает их в машину, повторяя процесс. Стиралка гудит, и Александра чувствует себя победительницей. Но вовремя понимает, что стоит в джинсах и бинте с топом. Она быстро надевает мокрую майку, которую только что отжала. Ткань липнет к телу, холодит кожу, но это лучше, чем идти в комнату без ничего, вдруг кто-то выйдет именно сейчас.

Александра хватает корзину с постиранным бельём и оглядывается в коридоре, но, к счастью, никого нет. Комната тоже встречает пустотой, Родион до сих пор не пришёл. Она подпирает ручку двери стулом на всякий случай и снимает мокрую майку, её кожа покрывается мурашками от холода.

Спинка стула становится сушилкой для толстовок, стол — для футболок и маек, которые она аккуратно раскладывает, а джинсы и носки вешает на изголовье своей кровати, зацепив их за штырь. Комната превращается в импровизированную сушилку, пахнущую порошком и сыростью.

Александра садится на кровать и начинает разматывать бинт с груди. Давление отпускает, и она улыбается, обдумывая планы на завтрашний день, но в этот момент дверь кто-то толкает, ручка дёргается, и стул скрипит, но держит.

— Это я, — раздаётся раздражённый голос Родиона из-за двери.

Александра торопливо вскакивает, бросает бинт на кровать и убирает стул. Она впускает Родиона и тут же ставит стул обратно, чтобы больше никто не вошёл по типу вахтёра или коменданта. Взгляд Родиона скользит по ней с ног до головы, и Александра осознаёт, что стоит в спортивном топе и джинсах.

— Ты можешь не ходить раздетой? — спрашивает он, его лицо угрюмое, недовольное, брови хмурятся, а голос низкий, почти ворчливый.

Александра чувствует, как кровь приливает к щекам.

— Ой, прости, — бормочет она и оглядывается, но сухих вещей нет.

Она хватает полотенце с полки и оборачивает его вокруг себя, прикрывая топ. Родион вздыхает и ложится на свою кровать, доставая телефон. Его лицо всё ещё хмурое, но он молчит. Александра уже хочет расслабиться, но вспоминает обещание Лере — выведать, что нравится Родиону. Она решает не тянуть, садится на край своей кровати, и делает голос мягче.

— Что тебе вообще нравится? — спрашивает она осторожно. — Ну, там… музыка? Какие книги? Что-то ещё?

Родион поднимает взгляд от телефона и прищуривается, смотрит на неё с подозрением.

— Зачем тебе это? — спрашивает он ровно, но с ноткой настороженности.

Александра открывает рот, и слова вылетают быстрее, чем она успевает подумать.

— Я не для себя, — выпаливает она и тут же жалеет, вспоминая, что Лера просила не раскрывать её.

— А для кого? — Родион приподнимается на локтях и смотрит на неё внимательнее, как будто складывает пазл.

— Я обещала не говорить! — Александра почти шипит, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля, и это раздражает.

— Тогда и я ничего не скажу, — отрезает Родион, его тон твёрдый, но не злой, он снова ложится, возвращаясь к телефону, его пальцы лениво скользят по экрану.

Александра сжимает кулаки, раздражение внутри растёт, но она понимает, что иного выхода нет. Родион слишком прямой и упёртый в своих решениях, а если рассказать про девушку, которая к нему неровно дышит, вдруг он сам захочет проявить инициативу?

— Ладно, это Лера из нашей группы, — говорит она, словно сдаётся. — Она… ну, ты ей нравишься. Просила узнать, что ты любишь.

Родион замирает, палец останавливается на экране, и он смотрит на неё, его лицо не меняется, но в глазах мелькает что-то — то ли удивление, то ли равнодушие.

— Лера? — повторяет он, его голос ровный, почти безэмоциональный. — Она меня не интересует.

Он пожимает плечами, взгляд возвращается к телефону. Александра моргает, и её брови взлетают. Она ожидала… чего угодно, но не такой холодной отстранённости.

— Может, ты хотя бы попробуешь? Дашь ей шанс? — спрашивает она с надеждой.

Родион приподнимает бровь, его взгляд скользит к ней, и в нём — ни капли интереса, только лёгкая насмешка. Он ничего не говорит, но его молчание красноречивее слов.

— Судя по взгляду, не дашь, — подытоживает Александра немного грустным голосом.

Она откидывается назад и начинает обдумывать, как рассказать обо всём Лере, чтобы не слишком расстроить её. Лера была так рада, так влюблена, а теперь… Александра вздыхает. Комната, пахнущая порошком, кажется меньше, а ситуация — тяжелее.

Глава 13. Вызов

Александра стоит у стены в спортзале в мешковатой чёрной футболке и спортивных штанах. Зал уже полон народу: кто-то разминается, кто-то болтает у скамейки, кто-то возится с мячом. Но она не может сосредоточиться на предстоящей игре — её взгляд то и дело скользит к Лере, которая сидит на скамейке в углу, её длинная коса перекинута через плечо, а лицо бледное, глаза опущены. Лера грустная, и Александра знает, почему: вчера она рассказала ей, что Родион в ней не заинтересован, и Лера, чуть не заплакав, убежала.

Александра сжимает кулаки, чувствуя во всём этом и свою вину. Она хотела смягчить удар, но Лера всё равно восприняла это тяжело и теперь едва поднимает взгляд. Всё-таки отношения — сложная штука. Александра отводит глаза, но легче не становится. Её маскарад и так трещит по швам, а теперь ещё и Лера с её разбитым сердцем — как лишний груз на плечах.

Дверь зала открывается, и входит Родион, в руках у него бутылка воды, а на лице привычная рассеянность, будто он витает в другой галактике. Он проходит мимо, не глядя на Леру, и направляется к парням, которые уже разминаются с мячом. Александра замечает, как Лера поднимает голову, её глаза следят за ним, и в них мелькает смесь обиды и решимости. Лера резко встаёт и идёт прямо к Александре, её шаги быстрые, почти яростные.

Александра не успевает ничего понять, как Лера хватает её за руку дрожащими пальцами и тянет к центру зала. Студенты замолкают, их взгляды устремляются на них, а Лера, выпрямившись, громко заявляет, её голос звенит, но дрожит:

— Женя теперь мой парень! — она сжимает руку Александры сильнее, её глаза горят, но в них — отчаяние, словно она бросает вызов всему миру, и особенно Родиону.

Александра чувствует, как лицо заливает жар, её мысли вопят: «За что мне всё это?!», а сердце колотится, но она стоит, как вкопанная, её рука всё ещё в хватке Леры, а в голове — хаос. Её маскарад может рухнуть прямо здесь, перед всеми. Она сглатывает и пытается выдернуть руку, но Лера держит крепко, её отчаяние сильнее.

Родион оборачивается, его брови слегка приподнимаются, но вместо ревности или удивления на его лице появляется лёгкая ухмылка, почти насмешливая. Он пожимает плечами, его взгляд скользит по Лере и Александре, и он отворачивается, продолжая болтать с парнями, как будто ничего не произошло.

Лера замирает, её рука становится слабее, и Александра видит, как её лицо краснеет, а глаза блестят от обиды и сдерживаемых слёз, как будто Родион ударил её своим равнодушием. Лера отпускает руку Александры, её губы дрожат, и она разворачивается, убегая из зала, её коса мелькает, как хвост кометы.

Александра остаётся стоять, щёки горят, а вокруг неё студенты начинают перешёптываться, их голоса — как жужжание пчёл. Кто-то хихикает, кто-то удивлённо переглядывается, и она чувствует их взгляды, как иголки, впивающиеся в кожу. Она хочет провалиться сквозь пол, её руки инстинктивно скрещиваются на груди, будто это может защитить от этого кошмара. И она замечает Яна, который стоит у сетки с мячом в руках, его глаза смотрят на неё странно, подозрительно, и этот взгляд режет, как скальпель. Она отводит глаза, её сердце колотится ещё сильнее.

Шёпот вокруг нарастает. Александра сжимает кулаки, её дыхание учащается. Она чувствует, как влезла в то, во что вообще не хотела соваться, но её никто не спрашивал. Она делает неуверенный шаг назад, кроссовки скрипят, и бормочет себе под нос:

— Ну спасибо, Лер, — её голос хриплый, почти срывающийся, со смесью стыда и раздражения. Она разворачивается, чтобы уйти к скамейке, но шёпот студентов следует за ней, как тень, а взгляд Яна всё ещё жжёт спину.

Запахи старых деревянных парт и мела витают в воздухе, как лёгкий туман, а на доске за преподавателем — кривые схемы. Александра сидит в центре аудитории и бездумно чертит круги в тетради. Её взгляд то и дело скользит между Лерой и Родионом, которые расположились на противоположных сторонах. Лера сидит у стены, лицо такое же бледное, а глаза опущены к столу, будто она прячет слёзы. Она расстроена, но держится. Родион же сидит у окна, его светлые волосы подсвечивает солнце, а лицо спокойное, отстранённое. Александра вздыхает, чувствуя себя между двух огней — Лера с её разбитым сердцем и Родион с его холодным равнодушием.

Она откидывается на стуле, мысли беспокойно кружат, но одна из них радует: Ян больше не смотрел на неё с подозрением. Даже на физкультуре после всего того, что там произошло, они нормально отыграли в волейбол в одной команде, и Ян даже не подколол её, что было странно, учитывая его привычку острить. Александра хмыкает, её губы чуть изгибаются, но она быстро стирает улыбку, возвращаясь к реальности. Её взгляд снова скользит к Лере, которая кусает губу, а пальцы теребят край тетради, и к Родиону, который лениво смотрит в окно, будто лекция о дозировках антибиотиков — это фоновая музыка.

Преподаватель, пожилой мужчина с густой бородой, заканчивает пару фразой: «На этом всё», — его голос гудит, как старый пылесос. Студенты оживают, начинают собирать вещи, шуршат тетради, скрипят стулья. Лера вскакивает первой, её движения резкие, она хватает рюкзак и почти вылетает из аудитории. Александра снова вздыхает, сердце сжимается от вины, и она решает догнать её, чтобы хотя бы сказать, что не нужно отчаиваться, ведь парней много, не только один Родион. К тому же, хорошо бы разъяснить ситуацию на физкультуре, чтобы она всерьёз не рассчитывала на Женю как на партнёра.

Она быстро собирает свои вещи, закидывает рюкзак на плечо и выходит в коридор. Лера уже впереди, и Александра ускоряется, её голос готов сорваться с губ: «Лер, подожди…» Но тут она замечает вдали Свету с Артёмом, которые идут навстречу, их голоса смешиваются с гулом коридора. Александра замирает и инстинктивно прячется за угол, затаив дыхание.

Она аккуратно выглядывает из-за стены, её взгляд цепляется за Свету, чьи волосы блестят под лампами, и Артёма, который что-то говорит, его руки жестикулируют, как у актёра на сцене. Света звонко смеётся и слегка касается его плеча, её глаза сияют. Александру охватывает удивление, но её губы растягиваются в улыбке. Она рада, что у Светы с Артёмом всё наладилось, и решает не мешать им, зная, что Света заметит её и наверняка смутится. Александра отступает, улыбка всё ещё играет на губах, но мысли возвращаются к Лере, которая уже скрылась за поворотом. Она вздыхает и опускает плечи, понимая, что лучше поговорить с Лерой потом, когда она успокоится и не будет сбегать после каждой пары.

Тропинка ведёт Александру к ферме, откуда доносится далёкое мычание коров. Она в обычной чёрной куртке и потёртых штанах. Кепка надвинута низко, но уши уже начинают мёрзнуть. Сегодня часть группы пришла на практику, и Александра надеялась увидеть знакомого пса, который обычно выбегает первым. Но его нет, и она хмурится, взгляд скользит по двору, где студенты уже возятся с инвентарём и переговариваются. Она подходит к остальным, стараясь звучать как Женя.

— Ребят, а где пёс? — её тон лёгкий, но в нём сквозит беспокойство.

Девушка со светлыми волосами, завязанными в высокий хвост, оборачивается, хмурит брови и огрызается резким голосом:

— Это не просто «пёс», у него имя есть — Мартин. И его корова лягнула, так что он теперь в амбаре на привязи, — она фыркает, скрещивает руки на груди и отворачивается, возвращаясь к своему занятию — чистке ведра.

Александра моргает, ей неловко, но она кивает, бормоча:

— А, ясно, спасибо.

Она разворачивается и направляется к амбару, чтобы проведать Мартина, но у входа замечает Яна, который как раз выходит, его волосы растрепаны, а на джинсах — тёмные пятна грязи. Его взгляд останавливается на ней, глаза вновь прищуриваются, как тогда в спортзале, когда он смотрел подозрительно, но он ничего не говорит, просто проходит мимо. Александра сглатывает, чувствуя, как его взгляд жжётся, но он уходит, и она выдыхает с облегчением. Рано радовалась. Её маскарад всё ещё держится, но каждый такой момент — как шаг по тонкому льду.

Она заходит в амбар, где запахи сена и навоза бьют в нос, а в углу, на привязи, лежит Мартин — лохматый пёс с рыжей шерстью и белым пятном на морде. Его хвост лениво стучит по полу, когда он видит её, и он тихо скулит, но его глаза блестят, он в порядке. Александра опускается на колени, её рука тянется к голове пса.

— Ну ты чего, бедолага? — она улыбается, чешет ему за ухом, и пёс лижет ей руку.

Поднимаясь, она замечает корову, одиноко стоящую в стойле неподалёку, её бока тяжело вздымаются, а глаза смотрят устало. Остальные животные гуляют на улице, и Александра хмурится, её любопытство берёт верх. Она выходит из амбара, находит ту же девушку со светлыми волосами, которая возится с сеном, и спрашивает:

— А почему только та корова в стойле?

Девушка оборачивается, её тон всё ещё резкий, но уже мягче:

— Ей скоро рожать, — она пожимает плечами и возвращается к своему делу.

Александра кивает, губы чуть изгибаются в улыбке, и возвращается в амбар. Она осторожно подходит к корове, и та фыркает, но не отстраняется, и аккуратно гладит её.

— Скоро у тебя будет телёнок, да? — шепчет она и лезет в карман штанов.

Она достаёт кубик сахара, который припасла для конюшни, и протягивает его корове. Та нюхает, а потом берёт угощение, и Александра улыбается шире, в сердце теплеет, как будто этот маленький момент — передышка в её запутанной жизни.

Она отступает, взгляд скользит по амбару, где Мартин всё ещё поскуливает, но уже веселее, прося внимания, и по корове, которая облизывается. Александра вздыхает, мысли возвращаются к Яну, к его взгляду, к её маскараду, который всё ещё висит на волоске. Но всё в порядке, пока что.

Дверь амбара скрипит, и входит Света, на её лице — лёгкая улыбка, как будто она только что смеялась. Александра, завидев её, подходит ближе, и её губы растягиваются в ухмылке. Она идёт к Свете нарочито медленно, но уверенно, а в глазах — лукавый блеск.

Света замечает это выражение, и её улыбка гаснет, она хмурится, а голос становится тревожным:

— Что не так? — она поправляет лямку рюкзака, её пальцы нервно теребят ремешок, а глаза бегают, словно она ищет, в чём провинилась.

Александра останавливается перед ней, её ухмылка становится шире, и она наклоняет голову, чтобы спросить:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Она приподнимает бровь, её тон лёгкий, но в нём — поддразнивание, ведь она знает больше, чем говорит, намекая на то, как видела Свету с Артёмом в коридоре. Света замирает, её щёки розовеют, и она открывает рот, но слова, кажется, застревают, а взгляд мечется. Александра только хмыкает, но ухмылка смягчается, и она отходит, оставляя Свету в лёгком смятении.

Глава 14. Дождь, мороженое и новая жизнь

За окном комнаты барабанит дождь, его тяжёлые капли стучат по стеклу, как нетерпеливые пальцы, а раскаты грома, глухие и далёкие, прокатываются над общежитием, будто кто-то катит огромные камни по небу. Александра сидит на своей кровати, её колени подтянуты к груди, а пальцы нервно теребят край толстовки. Сегодня их группа должна была идти на ферму, чтобы проверить беременную корову, но ливень, начавшийся с утра, сорвал планы. Студентов разогнали по комнатам, но Александре неспокойно. Она не может отделаться от ощущения, что что-то не так, и это чувство гложет её, как заноза.

Она бросает взгляд на Родиона, который лежит на своей кровати, его светлые волосы растрепаны, а в руках телефон, по экрану которого он лениво скользит пальцем. Он спокоен, его лицо расслаблено. Александра даже завидует его безмятежности, её собственные нервы натянуты, как струны, и она не может усидеть на месте. Она встаёт, надевает кроссовки и хватает куртку, висящую на спинке стула. Родион поднимает взгляд, его брови слегка приподнимаются, но он ничего не говорит, только хмыкает, возвращаясь к телефону, будто её метания — это привычный спектакль.

— Я на ферму, — бросает Александра, в голосе твёрдость, смешанная с тревогой.

Она выходит, натягивая куртку, но вместо того, чтобы надеть её, поднимает над головой, как импровизированный зонтик. Дождь льёт стеной, его холодные капли тут же просачиваются сквозь ткань куртки, стекая по её рукам и пропитывая толстовку. Она бежит к ферме, кроссовки скользят по мокрому гравию, а раскаты грома над головой заставляют её вздрагивать. Куртка мало помогает, вода заливает лицо, стекая по щекам, как слёзы, и она щурится, чтобы разглядеть дорогу. Её сердце колотится, но не от холода или бега — она думает о корове, вдруг ей уже нужна помощь, а там никого.

Александра добегает до амбара, её дыхание сбивается, и она ныряет под козырёк, который едва спасает от дождя — капли всё равно стекают с края, падая ей на плечи. Она отряхивает куртку, её волосы уже все мокрые, прилипают к вискам. И тут она замечает Яна, который стоит у стены амбара и смотрит на неё, его тёмные волосы прилеплены ко лбу, а джинсовая куртка насквозь мокрая. Его взгляд спокойный, но в нём мелькает что-то — то ли удивление, то ли насмешка. Александра замирает, её глаза округляются, она не ожидала его здесь увидеть, и её голос срывается хрипом:

— Ты что тут делаешь?

Ян пожимает плечами, его губы чуть изгибаются в лёгкой улыбке, и он отвечает с ноткой вызова:

— А сам как думаешь?

Его глаза прищуриваются, и Александра чувствует, как её щёки теплеют, несмотря на холод. Она фыркает, раздражение вспыхивает, как спичка, и огрызается:

— Тебе тут делать нечего, я пришёл проверить корову.

— Я тоже, — отвечает Ян спокойно.

Он отходит от стены и кивает на дверь амбара.

— Дамы вперёд, — говорит он, и на его лице появляется ухмылка, которая заставляет Александру замереть.

Её сердце пропускает удар, дрожь пробегает по телу, и она сглатывает, пытаясь найти выход из положения. Эта ситуация сейчас до жути напоминает ей Родиона, который похожим образом подначивал её перед тем, как признался, что давно понял, что она девушка. Её мысли мечутся, страх разоблачения впивается в неё, как когти хищника в добычу. Но она сжимает кулаки и берёт себя в руки, её голос становится резче, грубее:

— Что сказал?

Она делает шаг к нему, её глаза сужаются, но внутри она дрожит. Ян усмехается, его взгляд скользит по ней, но он ничего не добавляет, просто разворачивается и проходит первым. Александра выдыхает и заставляет себя идти за ним, её кроссовки оставляют мокрые следы на деревянном полу амбара.

Внутри тепло, сюда загнали всех животных, и звуки от них превращаются в какофонию. Дождь барабанит по крыше, добавляя глухой ритм, а раскаты грома всё ещё доносятся снаружи, но здесь они кажутся дальше. Корова стоит в стойле, её копыта шаркают по опилкам. Александра не успевает ничего сделать, когда Ян заходит к корове и осторожно, но уверенно осматривает её, его руки скользят по её бокам, проверяя положение телёнка. Александра встаёт рядом и молча наблюдает за ним, но её мысли всё ещё кружат вокруг его слов, его ухмылки, собственного страха.

Ян выпрямляется и качает головой, а затем говорит:

— Похоже, остальные были правы, рожать ей не сегодня. Можно уходить.

Он разворачивается, и Александра кивает, но в этот момент корова издаёт низкий, тяжёлый звук, её ноги подгибаются, и она ложится на опилки, её дыхание становится громче, прерывистым.

Александра замирает и в шоковом состоянии понимает только одно: роды начинаются. Ян оборачивается, его брови хмурятся, и он быстро возвращается к корове, опускаясь на колени рядом с ней.

— Ну, началось, — говорит он, его голос ровный, но в нём — напряжение.

Он снимает куртку и закатывает рукава. Александра чувствует, как паника накрывает её, руки дрожат, и она отступает на шаг, её голос срывается и в нём — страх:

— Я… я помогал… принимать роды только у лошадей! — она едва не ошибается, едва не добавляет в конце предательское «а», язык заплетается, и она сглатывает, её глаза мечутся, она вспоминает, как помогала на конюшне, но коровы — это другое, всё кажется слишком большим, слишком тяжёлым, слишком пугающим.

Ян бросает на неё взгляд, его глаза спокойные, но в них — непонимание, и он говорит мягко:

— Тогда представь, что это лошадь.

Его тон немного успокаивает, и Александра чувствует, как её паника чуть отступает, но не уходит.

— Не могу! — огрызается она дрожащим голосом. — Нужно позвать кого-нибудь!

Она делает ещё шаг назад, её кроссовки скользят по полу, и она чувствует, как дыхание учащается, а сердце колотится, как молот. Она знает, что нужно делать, она учила теорию, но практика с коровами — это другое, её руки дрожат, она боится сделать что-то не так, навредить корове или телёнку, и этот страх, как тёмная волна, накрывает её с головой.

Ян смотрит на неё, его взгляд становится серьёзнее, и он говорит на этот раз твёрдо:

— Пока ты добежишь до университета и кого-нибудь найдёшь, всё уже случится. Мы сами справимся, всё будет в порядке.

Его слова врезаются в неё, как луч света в темноту, и она сглатывает, её дыхание выравнивается. Она кивает, глаза всё ещё полны страха, но в них появляется решимость.

Роды начинаются быстро, корова тужится, сжимая бока, издаёт низкие, тяжёлые звуки, её копыта шаркают по полу, собирая опилки в кучки. А Ян руководит, его голос спокойный, но чёткий:

— Проверь, как лежит телёнок, — говорит он, и Александра опускается на колени.

Её руки всё ещё дрожат, но она заставляет себя действовать. Она ощупывает корову, пальцы скользят по тёплой шерсти, и чувствует, что телёнок лежит правильно, передними ногами вперёд. Она выдыхает, но голос выдаёт дрожь:

— Всё нормально, он идёт правильно.

— Хорошо, — отвечает Ян.

Александра следит за процессом и аккуратно гладит корову, шепча ей слова успокоения:

— Давай, девочка, ты можешь, ещё немного.

Она вспоминает, как наблюдала за появлением жеребят, тогда во всех случаях рядом был опытный ветеринар и всё происходило само, естественно, и она надеется, что и здесь не будет никаких осложнений. И эта вера в лучшее помогает ей сосредоточиться, её страх отступает, сменяясь концентрацией.

Роды проходят успешно, телёнок появляется на свет, его тёмная шерсть блестит от влаги, он дёргается, издаёт слабый звук, и корова тут же начинает его вылизывать. Александра выдыхает, плечи опускаются, она чувствует, как напряжение покидает её, хотя руки также дрожат, но теперь от облегчения. Она устало, но искренне улыбается и смотрит на телёнка, который уже пытается встать, его тонкие ноги ещё плохо держат, он падает, но снова поднимается, его движения неуклюжие, но полные жизни.

Ян садится рядом с ней на опилки, он спокоен, его руки испачканы, но он не обращает на это внимания. Они сидят в стойле, дождь за небольшим окном льёт вовсю, его шум смешивается с тихим мычанием коровы и шорохом опилок под телёнком. Александра чувствует, как усталость накатывает на неё, но её улыбка не гаснет. Она смотрит на телёнка, её сердце теплеет, этот маленький момент — победа, которую она не ожидала.

Она бросает взгляд на Яна, и замечает, что он смотрит на неё, его взгляд странный, тёплый, почти нежный, и она не может его понять. Её улыбка меркнет, а брови хмурятся, она чувствует негодование, мысли кружат: «Я как-то себя выдала? Почему он так смотрит?» Она сглатывает, боится, что он видит сквозь её маскарад, но в его взгляде нет подозрения, только что-то мягкое, что она не может разгадать.

Ян хмыкает и отводит взгляд, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, и он спрашивает:

— Сходить за мороженым?

Александра моргает, не понимая, шутка это или нет, брови взлетают, и она указывает на окно, где дождь всё ещё льёт, а капли стекают по стеклу, как серебряные нити.

— Ты действительно хочешь выйти туда? — уточняет она и качает головой.

Ян пожимает плечами, его улыбка становится шире, и он отвечает просто:

— Перекусить-то хочется, а торговый центр скоро закроется.

Он встаёт, неторопливо отряхивает джинсы и ведёт себя так, будто дождь на улице — это мелочь, которую не стоит учитывать.

Александра смотрит на него, её губы изгибаются в слабой улыбке, и она говорит лишь:

— Тогда мне шоколадное.

Она откидывается на тюк сена, лежащий рядом, и расслабляется, чувствуя, как усталость накрывает её, но это приятная усталость, как после долгого хорошего дня.

Ян кивает и уходит, его шаги гулко звучат по деревянному полу, а дверь амбара скрипит за ним. Александра остаётся одна, её взгляд возвращается к телёнку, который всё ещё пытается встать, его ноги дрожат, он делает шаг, падает, но снова поднимается, его упорство заставляет её улыбнуться. Она наблюдает за ним, и её мысли замедляются, она чувствует, как напряжение сменяется тихим умиротворением. Дождь за окном шумит, его ритм успокаивает, и она не замечает, как проходит время.

Дверь скрипит снова, Ян возвращается, его куртка насквозь мокрая, капли стекают с волос, но в руках у него два мороженых в больших пластиковых стаканчиках с крышкой — шоколадное и обычное. Он садится рядом с ней и протягивает шоколадное, его пальцы холодные, но улыбка тёплая. Александра берёт мороженое, случайно касаясь его руки, и она ощущает, как её щёки теплеют, но списывает это на холод и про себя тут же отчитывает Яна за глупость идти под таким дождём, ещё и за мороженным — он явно намеревается заболеть, но это его дело. Они едят и наблюдают за телёнком, который наконец встаёт, его ноги всё ещё дрожат, но он делает шаг к корове, его морда тычется в её бок, ища молоко.

Александра улыбается мягко, искренне и чувствует, как ей хорошо здесь и сейчас, просто в этом моменте… хорошо рядом с Яном. Это чувство застаёт её врасплох. Сердце сжимается, но не от страха, а от чего-то нового, тёплого, что она не может объяснить. Она бросает взгляд на него, он ест своё мороженое, его профиль чёткий на фоне тусклого света, и она замечает, как его губы изгибаются в лёгкой улыбке, когда он смотрит на телёнка. Дождь за окном всё ещё льёт, его шум обволакивает их, как одеяло, и Александра впервые за долгое время ощущает необычайные спокойствие и лёгкость.

Ян набирает в ложку побольше мороженного, его взгляд скользит к Александре, и он спрашивает с ноткой притворного любопытства:

— Так вы с Лерой теперь…

— Нет! — перебивает она его, голос срывается, чуть не переходя на её настоящий, более высокий тон. Она сглатывает, сердце вновь колотится, и чувствует, как её маскарад опять трещит, поэтому быстро добавляет, возвращая хриплый голос Жени: — Она просто хотела, чтобы другой парень ревновал.

Её щёки вспыхивают, она отводит взгляд, а пальцы сжимают мороженое, и она чувствует, как её нервы снова натягиваются. Она боится, что Ян заметит что-то, но он только кивает, его улыбка становится мягче, и он возвращает взгляд к телёнку, как будто её слова объяснили всё.

Александра выдыхает, опуская плечи, она ощущает, как напряжение чуть уходит, но мысли теперь кружат: «Он что-то понял? Или нет?» Она смотрит на телёнка, его неуклюжие движения, и набирает в ложку ещё мороженного, его вкус сладкий, но её сердце всё ещё бьётся быстрее, чем ей хотелось бы.

Глава 15. Хаос

Аудитория гудит перед началом пары. Запах мела смешивается с сыростью от вчерашнего дождя, который всё ещё цепляется за одежду студентов. Александра сидит в середине ряда и нервно теребит ручку, а взгляд то и дело скользит по аудитории. Её мысли заняты Яном, который сидит в двух рядах впереди, обмотанный шарфом, его нос слегка красный. Он чихает, этот громкий «апчхи» разносится по аудитории, и тут же несколько девушек оборачиваются, их лица полны сочувствия. Одна из них, брюнетка с длинными серьгами, наклоняется к нему и мягко произносит:

— Ой, Ян, ты простыл? Тебе бы чай с мёдом!

Другая, с короткой стрижкой, добавляет:

— Да, и отдыхать надо, а не по парам ходить!

Александра закатывает глаза, её пальцы сжимают ручку так, что та издаёт звук, словно вот-вот треснет. Она не понимает, почему её это так бесит. Ян чихает снова, его шарф сползает с плеча, и он поправляет его, движения ленивые, но в них есть какая-то показная гордость, как будто он наслаждается вниманием. Александра фыркает себе под нос, рассуждая в голове: «Чем он вообще думал вчера, когда попёрся за мороженым под дождём?» Она вспоминает, как он вернулся в амбар, мокрый, но с улыбкой, протягивая ей шоколадное мороженое, и как его холодные пальцы коснулись её, когда она брала стаканчик. Её щёки предательски теплеют, но она встряхивает головой, пытаясь отогнать это воспоминание, хотя раздражение только нарастает.

Ян тем временем поворачивается к девушкам, его голос хриплый, но в нём — гордость:

— Да нормально всё! Вчера пришлось идти в амбар, корова рожала, вот и промок немного.

Его слова вызывают новый всплеск интереса, брюнетка ахает:

— Серьёзно? Телёнок уже появился? И ты в этом участвовал?

Ян кивает, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, и он добавляет:

— Ну, так уж получилось, корова решила рожать прямо при нас, — он делает паузу, взглядом скользит к Александре, ухмыляется и продолжает: — Женя тоже помогал.

Он чихает снова, это звучит почти комично после его слов, и несколько студентов смеются. Александра чувствует, как её лицо вспыхивает. Упоминать её было явно лишним — Ян сделал основное, проверял корову, руководил процессом, даже её саму вытащил из паники. И она благодарна ему за вчерашнее, но его ухмылка, его чихание, это внимание других девушек — всё это раздражает её, как песок в кроссовках. Она замечает, как на неё начинают коситься другие студенты, их взгляды любопытные, кто-то шепчется: «Женя? Серьёзно? Да он же всегда такой тихий». Александра сидит прямо, её подбородок упрямо вздёрнут, она делает вид, что ей всё равно, и в целом так оно и есть.

Она оглядывает аудиторию, взглядом ищет Леру, но той нет, её привычное место у стены пустует, и Александра хмурится, обдумывая, что если та и завтра не придёт, она попросит Свету её проведать. Мысли кочуют, она снова ловит на себе любопытный взгляд одногруппника, которого, кажется, зовут Роман, и внезапно осознаёт: ей плевать на взгляды других, на шёпот, на их интерес. Но её волнует, что думают Ян и Родион. Хотя Родион — это понятно, они живут в одной комнате, и он знает её секрет. Но Ян? Почему ей так важно, как он на неё смотрит? Почему это было важно с самого начала? И почему сейчас его ухмылка, его тёплый взгляд вчера в амбаре и то случайное касание всё ещё кружат в её голове, как назойливые мухи?

Горло сжимается, и она сглатывает, теряется, её мысли путаются, как нитки в клубке. Она не понимает, что это за чувство, но оно пугает её, как будто она стоит на краю пропасти, где один шаг — и упадёт. Маскарад, её тайна, страх разоблачения — всё это кажется мелочью по сравнению с этим новым, непонятным ощущением. Почему Ян?

Преподаватель, женщина средних лет, хлопает в ладоши и говорит строго:

— Занятие окончено.

Студенты начинают собирать вещи, гул голосов нарастает, но Александра вскакивает первой, её движения резкие, почти панические. Она хватает рюкзак и вылетает из аудитории, её сердце колотится, как молот, а мысли — хаос, который она не может унять.

Она бежит по коридору и не знает, куда, но ей нужно уйти, спрятаться, разобраться в себе. Она сворачивает за угол, дыхание сбивается, и тут же сталкивается с Лерой, которая идёт навстречу, её глаза опущены, словно она всё ещё переживает тот день в спортзале. Лера поднимает взгляд, её брови взлетают, и она останавливается. Александра замирает, хотя дыхание всё ещё тяжёлое, и смотрит на Леру, волнение за неё смешивается с её собственным смятением.

— Ты где была? — спрашивает Александра, стараясь звучать ровно, и делает шаг к ней, глаза ищут в её лице ответы, но Лера отводит взгляд.

— Да я… проспала, — бормочет Лера дрожащим голосом, и Александра видит, что она врёт, её глаза блестят, как будто она снова на грани слёз. — После того… я просто… — она замолкает, её губы сжимаются, и Александра чувствует, как собственные эмоции отступают, уступая место сочувствию.

— Лер, всё нормально, — говорит она мягче. — Я не сержусь на тебя, но мы можем быть только друзьями.

Лера кивает, её глаза всё ещё блестят, но она слабо улыбается и говорит тихо:

— Спасибо… Женя, — она неловко делает шаг назад и добавляет: — Я пойду, мне надо… подготовиться к следующей паре.

Лера разворачивается и медленно уходит, а Александра смотрит ей вслед и тяжело вздыхает. Мысли упорно возвращаются к Яну. Она направляется к выходу, чтобы немного подышать воздухом, хотя и видит, как все остальные уже расходятся по аудиториям. Шаги отдаются эхом в пустом коридоре, она сворачивает и видит Родиона, который стоит у стены и никуда не спешит, держа в руках бутылку воды. Он поворачивается к ней, его взгляд ленивый, но в нём — тень любопытства.

Александра останавливается, пытаясь понять, почему он здесь, но ответа не находит, пожимает плечами и делает шаг к выходу, решая не копать — на это нет настроения. Но Родион отходит от стены и легко догоняет её.

— Ты какая-то… странная, — говорит он с оттенком серьёзности. — Это из-за… Яна?

Её сердце пропускает удар, она резко оборачивается, сужает глаза и огрызается:

— С чего ты взял?!

Голос дрожит, щёки вспыхивают, и она понимает, что реакция выдала её с головой. Кажется, что Родион видит насквозь, и его слова, как нож, режут её уязвимость. Он ухмыляется, его взгляд становится насмешливым, но в нём — тёплая искра, как будто он не хочет её задеть.

— Ну ты же не из-за Леры так дёргаешься, не так ли?

Александра открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают. Мысленно она вновь и вновь прокручивает вчерашний вечер в амбаре и не может остановиться. Она сжимает кулаки и бормочет со смесью раздражения и растерянности:

— Ты… ты вообще молчи, ясно?

Она почти бежит к выходу, её сердце колотится. Дождь всё ещё моросит снаружи, и Александра останавливается у ступенек, её дыхание сбивается. Она смотрит на серое небо, её мысли возвращаются к Яну, к Лере, к Родиону, к её маскараду. Она чувствует, как её мир трещит по швам, но в этом хаосе есть что-то новое, что-то, что пугает её, но и притягивает, как магнит. Она сглатывает, её губы сжимаются, и она шепчет себе под нос: «Что со мной творится?» Её голос хриплый, и в нём — тень страха, смешанного с чем-то, что она пока не может назвать.

На ферме шумно от голосов студентов, все столпились у амбара, где в стойле стоит корова с новорождённым телёнком, которого Александра и Ян помогли принять на свет. Телёнок, маленький, с тёмной шерстью и белым пятном на лбу, неуклюже топчется рядом с матерью. Голоса студентов сливаются в гул:

— Ой, какой милый!

— Смотри, он уже ходит!

— Как его зовут?

Кто-то фотографирует телёнка, вспышка телефона мелькает, и корова фыркает, начинает нервничать, а телёнок вздрагивает от шума, прячась за мать.

Александра стоит чуть в стороне и наблюдает, её губы изгибаются в слабой улыбке, она вспоминает, как они с Яном сидели на опилках, ели мороженое. Но её мысли прерывает громкий голос, резкий, как хлыст:

— А ну разошлись все! Не на цирк пришли!

Строгая женщина с тёмными волосами, собранными в тугой пучок, входит в амбар, её глаза сужены, а в руках — метла, которой она угрожающе размахивает. Её голос гремит, как гром:

— Корове покой нужен, а вы тут галдите, как на базаре! Разошлись, кому сказала!

Она делает шаг вперёд, её чёрные сапоги скрипят, и студенты начинают отступать, кто-то хихикает, кто-то бормочет: «Да ладно, Марина Петровна, мы же только посмотреть…»

Александра отходит назад, её взгляд скользит по толпе, и она замечает Свету, которая стоит у забора, сдали смотрит на телёнка через открытую дверь и слегка улыбается. Александра делает шаг к ней, чувствуя, что ей нужно с кем-то поговорить, высказаться, но она не знает, как начать. Она подходит и неуверенно спрашивает:

— Свет, можно поговорить?

Света кивает, её улыбка становится шире, и она отвечает:

— Конечно! Пошли до конюшни, всё равно здесь сейчас слишком много народу.

Они отходят от толпы и устремляются вперёд по безлюдной извилистой тропе, чтобы сократить маршрут. Александра идёт рядом со Светой и теребит лямку рюкзака, она пытается подобрать слова, но её мысли путаются, она не хочет говорить прямо, боится, что Света догадается, или, хуже, что её собственные чувства станут слишком реальными, если она произнесёт их вслух.

— Слушай, Свет… — начинает она и взглядом скользит по земле, — бывает так, что… ну… ты думаешь о ком-то, и тебе вроде… не по себе, но и хорошо? И ты не понимаешь, почему это вообще происходит?

Щёки теплеют, и она сглатывает, стараясь говорить небрежно, но её голос дрожит, выдавая смятение. Света бросает на Александру взгляд, и глаза блестят, как будто она уже всё поняла. Её губы изгибаются в мягкой улыбке, и она отвечает тепло, но с ноткой лёгкого поддразнивания:

— Это похоже на то, что ты в кого-то влюбилась, — Света делает паузу и добавляет немного задумчиво: — Но любовь — это когда вам хорошо вдвоём и чувства взаимны. А в остальных случаях — это просто шалят гормоны.

Она пожимает плечами, и Александра замирает, округляя глаза, её сердце колотится. «Влюбилась». Это слово врезается в неё, точно стрела, и она чувствует, как щёки вспыхивают, но быстро кивает, стараясь скрыть панику, и говорит отстранённо:

— А, ну… ясно.

Александра опускает взгляд, её мысли кружат в вихре: «Нет, это не любовь, это точно не взаимно, Ян даже не знает, кто я на самом деле, он видит Женю, а не меня…» Она снова вспоминает его тёплый взгляд, то касание, его улыбку, но убеждает себя, что это ничего не значит, что Света права — это просто гормоны, и ей не нужно поддаваться этому ощущению, оно не взаимно. Её плечи опускаются, становится легче, как будто груз с сердца сняли, и она чувствует, что может дышать свободнее.

Они доходят до конюшни, запах лошадей становится сильнее, тёплый свет льётся изнутри, и Александра слышит тихое ржание. Она заходит следом за Светой, но её шаги замедляются, когда она замечает Яна, который стоит в проходе и чистит вороного жеребца. Его шарф всё ещё на шее, а руки уверенно скользят по шерсти, и жеребец фыркает, копыта шаркают по полу. Ян поднимает взгляд, замечая их, его губы изгибаются в лёгкой улыбке.

Александра чувствует, как её сердце снова сжимается, но теперь это ощущение приглушённое, словно она поставила между ним и собой стену. Она смотрит на жеребца, её взгляд скользит по его блестящей шерсти, и она чувствует, как её мысли выравниваются, смятение отступает, оставляя только тихое тепло от присутствия Светы и такой знакомой атмосферы конюшни.

Кроссовки оставляют лёгкие следы грязи на потёртом линолеуме, когда Александра заходит в комнату, и она сходу пытается вспомнить, чья очередь мыть пол, но воспоминания убегают. Она подпирает ручку двери стулом и стягивает футболку, начиная разматывать бинт. Кажется, последним мыл пол Родион, а это значит, что вся грязь из-за дождей выпала на её долю. Она хочет надеть чистую майку, но не успевает даже потянуться за ней, как телефон на кровати вибрирует, экран загорается сообщением от Светы: «Завтра иду с Артёмом в торговый центр, можешь присоединиться!»

Губы Александры изгибаются в лёгкой улыбке, и она думает о том, какими радостными видела Свету с Артёмом в коридоре. Ну нет, она не готова испортить эту хрупкую идиллию. Её пальцы мелькают по экрану, она быстро печатает ответ: «Не хочу вам мешать», — и отправляет, ставя в конце подмигивающий смайлик.

В этот момент ручка двери дёргается, стул скрипит, и голос Родиона звучит из-за двери, его тон ворчливый:

— Это я.

Александра торопливо бросает телефон на кровать и хватает майку, натягивая её на себя. Она впускает Родиона и уже собирается поставить стул обратно, но Родион перехватывает стул из её рук, его движения быстрые, почти раздражённые. Он ставит стул к столу и смотрит на неё устало.

— Хватит заниматься этой глупостью, — говорит он с недовольством, ложится на свою кровать и достаёт книгу. — Тебе всё равно прятать нечего, просто надень толстовку. Если кто-то даже войдёт, то ничего не поймёт.

Александра замирает, её глаза округляются, затем сужаются, а щёки вспыхивают от возмущения. Она понимает, что он намекает, будто у неё нет груди, и это бьёт по её самолюбию, словно маскарад — это просто шутка, прихоть. Она хватает подушку и с размаху кидает её в Родиона, её голос срывается гневом:

— Ах ты…!

Подушка попадает ему в грудь, книга чуть не падает, но он ловит её. Родион поднимает взгляд на Александру, и его губы изгибаются в лёгкой ухмылке. Он подкладывает подушку себе под спину, устраиваясь поудобнее, и открывает книгу, его взгляд скользит по страницам, будто ничего не произошло. Александра пыхтит, её щёки всё ещё горят, она делает шаг к нему, руки упираются в бока.

— Отдай подушку! — требует она.

— Нет, — отвечает Родион, его тон спокойный, но в нём — вызов. Он переворачивает страницу книги, его глаза не отрываются от текста, словно её гнев — это лёгкий ветерок.

Александра пыхтит ещё громче, разворачивается, хватает толстовку и натягивает её, движения резкие, почти яростные. Она бормочет себе под нос:

— Вот же… наглец, — её голос хрипит, но в нём мелькает тень смешка.

Глава 16. Первый снег

Коридор университета тонет в сером свете ноябрьского утра. Окна, покрытые мелкими каплями недавнего дождя, пропускают бледные лучи, которые скользят по полу, оставляя на нём размытые тени. Александра шагает быстро, её кроссовки издают глухой стук, эхом отражаясь от стен, увешанных объявлениями о студенческих мероприятиях, а мысли заняты предстоящей парой и тем, что она до сих пор не разобралась с записями с прошлой лекции.

Она проходит мимо окон, и её взгляд машинально скользит наружу, к мокрой лужайке рядом с университетом, где голые ветви клёнов дрожат под порывами холодного ветра, срывающего последние бурые листья, которые кружатся в воздухе, как забытые письма. И тут она замирает. У края лужайки, прямо под старым фонарём, стоит Родион. Его светлые волосы падают на лоб, слегка растрепанные ветром, куртка распахнута, открывая серую футболку. Его лицо, обычно лениво-насмешливое, сейчас искажено злостью, брови сведены, а губы сжаты в тонкую линию, будто он сдерживает слова, которые готовы вырваться, как раскалённая лава.

Рядом с ним стоит красивая девушка, незнакомая Александре. Её длинные тёмные волосы струятся по плечам, блестя даже в тусклом свете утра, а кожа, бледная, как фарфор, слегка розовая от эмоций. Глаза полны ярости, а губы, покрытые алой помадой, движутся быстро, выплёвывая слова, которые Александра не слышит, но чувствует их яд через стекло. Девушка одета в длинное пальто цвета слоновой кости, а в руках она сжимает маленькую сумочку, её пальцы дрожат, как будто она готова бросить её в Родиона. Она кричит, наклоняется вперёд, её движения резкие, почти театральные, как у героини драмы, разыгрывающей свою последнюю сцену.

Александра прижимается ближе к окну, её дыхание оставляет лёгкий туман на стекле, пальцы сжимают лямку рюкзака, а глаза не могут оторваться от происходящего внизу. Она не слышит слов, но видит, как Родион отвечает, его губы движутся медленно, а тон, кажется, холодный, как лёд, его глаза сужаются, и в них мелькает что-то опасное, как блеск ножа. Девушка замирает на мгновение, её лицо искажается, ярость сменяется болью, а затем её рука взлетает, и она с размаху бьёт Родиона по щеке. Александра видит, как его голова слегка дёргается в сторону, щека краснеет, а девушка разворачивается, её пальто развевается, как белый флаг, который она никогда не поднимет. Она уходит, оставляя за собой только эхо гнева.

Родион стоит неподвижно, его лицо всё ещё горит злостью, но в глазах мелькает что-то другое — растерянность, боль, которую он не хочет показывать. Он поднимает руку, его пальцы касаются щеки, где остался красный след, и он сжимает челюсть, словно пытается удержать себя в рамках. Александра смотрит на него, и ей вдруг становится его жаль, как будто она видит его впервые — не отстранённого соседа по комнате, знающего её секрет, а человека, который тоже может быть уязвимым. Она вспоминает, как его ухмылка раздражала её, но сейчас, в этот момент, он кажется ей другим, почти чужим.

Он опускает руку, его плечи напряжены, стоит так ещё несколько секунд. Ветер треплет его волосы, а листья кружатся вокруг, как молчаливые свидетели. Затем он разворачивается, засовывает руки в карманы джинсов и идёт в противоположную сторону от университета, его фигура уменьшается, растворяясь в сером утреннем свете, пока не скрывается за углом.

Александра вздыхает, её дыхание всё ещё оставляет следы на стекле. Она отходит от окна, а мысли кружат, как те листья на ветру. Бросает взгляд на часы на стене — стрелки показывают, что до пары осталось меньше минуты, а ей ещё нужно подняться на следующий этаж. Она ускоряет шаг, но образ Родиона, его злость, его боль, всё ещё стоит перед её глазами, как картина, которую она не может стереть.

Александра врывается в кабинет, где запах реактивов — едкий, с ноткой спирта и серы — бьёт в нос. Пара уже началась, студенты гудят, шуршат тетрадями, а преподаватель, пожилая женщина с очками на цепочке, что-то пишет на доске, её мел скрипит, как когти по стеклу. Александра оглядывается, ищет свободное место, но замирает, когда видит Яна.

Он стоит у лабораторного стола в дальнем углу, окружённый двумя девушками. Одна из них наклоняется к нему, её рука касается его плеча, а другая поправляет очки и что-то шепчет ему, её глаза блестят от восторга. Ян улыбается, явно наслаждаясь происходящим. Александра чувствует, как злость вспыхивает в ней, и её пальцы сжимаются в кулаки, а мысли язвительны: «Серьёзно? Опять? Неужели ему так нравится внимание?»

Она глубоко вдыхает и заставляет себя успокоиться, намеренно делает галантное выражение на лице и шагает к ним, её кроссовки стучат уверенно, несмотря на бурю внутри. Александра останавливается у стола и говорит с ноткой нарочитой вежливости:

— Дамы, не могли бы вы отдать мне моего партнёра по химии?

Она слегка наклоняет голову, её губы изгибаются в лёгкой улыбке. Девушки оборачиваются, их брови взлетают, но лица тут же озаряются улыбками. Одна хихикает, заявляя:

— Ой, Женя, конечно!

Другая просто кивает. Они отходят, шепчутся между собой, бросая на Александру восхищённые взгляды, но её злость всё ещё тлеет, как угли. Ян смотрит на неё, его губы изгибаются в знакомой ухмылке, а глаза блестят, словно он знает, что вывел её из себя. Он поправляет шарф, его голос всё ещё хриплый от простуды, но в нём — поддразнивание:

— Ну что, спас меня от поклонниц? Герой дня, да? — он усмехается, его пальцы лениво перебирают пробирки на столе, и он кивает на тетрадь: — Давай, начинай, а то сейчас я слишком болен, чтобы всё делать сам.

Его тон насмешливый, но в нём — искра, как будто он знает, что она не сдастся. Александра закатывает глаза, её раздражение вспыхивает снова, но она держится, её голос твёрдый, спокойный:

— Мечтай, я тебе не нянька.

Она открывает тетрадь, пальцы слегка дрожат, но она заставляет себя успокоиться, её взгляд скользит по формулам, которые нужно воспроизвести. Они начинают работать, смешивая реактивы. Её лицо остаётся непроницаемым, но внутри она борется с собой, мысли возвращаются к словам Светы: «Это просто гормоны». Она сглатывает и говорит себе сосредоточиться на опыте, её пальцы уверенно наливают раствор в колбу, жидкость шипит, меняя цвет с прозрачного на бледно-голубой.

Пока они работают, её взгляд временами скользит по кабинету, и она замечает, что Родиона всё ещё нет. Его привычное место у окна пустует. Она хмурится, вспоминая его лицо, злость, пощёчину, его уход, и в ней вспыхивает тревога: «Где он? После того, что я видела… он в порядке?» Пальцы замирают над тетрадью, но она заставляет себя вернуться к работе.

Длинный коридор простирается перед Александрой. Она идёт к выходу из университета, её взгляд опущен вниз, а мысли плывут, тяжёлые, как свинец — Родион отсутствовал на парах весь день. Боковым зрением она улавливает движение — фигура, высокая, со светлыми волосами, мелькает у стены, и её сердце стучит быстрее. Она резко оборачивается, дыхание замирает в груди. Но это не Родион. Перед ней лишь похожий парень, студент с рюкзаком на одном плече, его лицо незнакомо, а светлые волосы — просто отражение случайного сходства. Он проходит мимо, не замечая её, и Александра выдыхает, воздух вырывается с лёгким дрожанием. Её мысли тяжелеют: «Где он? Почему его не было весь день?»

Она толкает дверь университета, и холодный воздух обрушивается на неё, как волна, вырывая из раздумий. Её взгляд цепляется за небо — оно унылое, серое, но из него падают первые снежинки, мягкие, как перья, кружащиеся в воздухе, словно под мелодию. Снег ложится на землю, покрывая мокрую траву, и впервые за день губы Александры изгибаются в настоящей улыбке, тёплой и непроизвольной. Сердце подпрыгивает, и она, не раздумывая, срывается с места, её кроссовки шлёпают по асфальту, оставляя следы в свежем снегу, а снежинки цепляются к её волосам, тают на щеках, холодя кожу.

Она бежит к общежитию, её дыхание превращается в белые облачка, рассеивающиеся в воздухе, а в голове вспыхивает надежда — может, Родион там? Может, он вернулся, сидит на своей кровати, читает книгу, как обычно? Её шаги ускоряются, она пересекает двор, снег хрустит под ногами, а ветер треплет её куртку, заставляя зябко ёжиться. Пальцы дрожат, когда она открывает дверь комнаты, сердце колотится в предвкушении.

Но комната пуста, кровать Родиона аккуратно застелена. Улыбка Александры меркнет, плечи опускаются, и она чувствует, как холод с улицы проникает глубже. Тревога усиливается, но она трясёт головой, отгоняя мрачные мысли. «Не время паниковать», — шепчет она себе и поворачивается к шкафу, её пальцы тянутся к полкам, ища шапку, но той нигде нет. Лишь пара футболок и потёртый свитер лежат в беспорядке.

Она хмурится, шарит по углам, но тут её взгляд падает на пол, сбоку от шкафа, где лежит смятая шапка. Она наклоняется, колени касаются холодного линолеума, и поднимает её, пальцы ощущают мягкость шерсти, слегка пропитанной пылью. Взгляд скользит по комнате — стопка грязных футболок на стуле, джинсы, валяющиеся у кровати, толстовки на столе, и она решает: пора заняться стиркой.

Александра встаёт, берёт всё в охапку, и чувствует, как напряжение немного отпускает — мысли переключаются с Родиона на задачу. Она направляется к ванной. Снег за окном продолжает падать, покрывая мир белизной, а её решимость стирать становится маленьким спасением от тревоги, которая всё ещё шепчет в уголках сознания.

С каждой стиркой комната наполняется влажным теплом, а воздух тяжелеет от цветочного аромата порошка, словно кто-то выпустил дух весны в этот серый вечер. Но пустота всё ещё давит, и вещи вокруг лишь подчёркивают это. Сердце отдаёт глухими ударами, и Александра, чтобы заглушить тишину, включает музыку — мягкие аккорды гитары вырываются из телефона, заполняя пространство лёгким ритмом.

Она улыбается, по привычке подпирает ручку двери стулом, переодевается в удобные шорты и снимает с себя бинт. Её тело начинает двигаться, пританцовывая, пока она развешивает вещи. Движения становятся плавными, почти танцевальными, и она чувствует, как грусть отступает под напором музыки.

Но в этот момент дверь дёргается, и голос Родиона прорывается снаружи, низкий, с раздражением:

— Открой.

Александра замирает, её сердце подскакивает, радость пробивается сквозь остатки недавней тревоги — он вернулся! Ей становится легче, и она поспешно убирает стул, освобождая путь. Дверь распахивается, и Родион входит, его волосы ещё больше растрёпаны, куртка покрыта снегом, который тает, оставляя мокрые пятна. Но его взгляд — тот же, что утром, когда незнакомка ударила его, — тёмный, суженный, полный злобы, смешанной с чем-то необъяснимым, как грозовая туча перед разрядом.

Александре становится не по себе, её горло сжимается, и она инстинктивно отступает на шаг. Родион закрывает дверь, поворачивается и говорит с пугающими металлическими нотками:

— Я же просил не ставить стул, — его слова обволакивают холодным туманом, и мурашки бегут по спине Александры, как ледяные пальцы. Он делает шаг ближе, его глаза не отрываются от неё. — И говорил тебе не ходить раздетой.

Она отступает ещё на шаг, её ноги упираются в матрас, а сердце колотится барабаном, и она чувствует, как страх пробирается под кожу, противный и липкий. Родион резко подаётся вперёд — быстро, решительно, — и валит её на кровать. Александра не успевает сориентироваться, её тело падает на матрас, и она замирает, как олень в свете фар, мышцы напрягаются, но разум цепенеет от ужаса. Он нависает над ней, его тень закрывает свет лампы, лицо близко, слишком близко, а глаза полны чего-то пугающего, неузнаваемого. Он медленно наклоняется, его дыхание обдаёт её ухо, и она улавливает от него лёгкий запах спиртного, терпкий, с ноткой горечи, смешивающийся с холодом, который он принёс с улицы.

Его губы почти касаются её уха, горячее дыхание скользит по коже, и он шепчет низко, с угрожающей мягкостью:

— Я не твой брат, чтобы закрывать глаза на всё это.

Его слова врезаются в неё, как нож, и она вздрагивает, тело напрягается сильнее, страх перехватывает горло. Она зажмуривает глаза, тьма под веками становится её убежищем, но дыхание прерывистое, как будто она тонет, а сердце стучит так громко, что, кажется, он должен слышать.

Но Родион внезапно отстраняется, его вес исчезает, и она слышит, как он встаёт, шаги удаляются. Александра рывком садится, хватает одеяло и накрывается с головой, скрываясь от мира. Её дыхание срывается, истерика бушует внутри, но она сжимает губы, сдерживая крик, её пальцы вцепляются в ткань, как в спасательный круг. Она жалеет — горько, до жути, — что рассказывала Родиону о брате, о том, что они жили вместе. Теперь он обернул это против неё, как оружие, и она проклинает себя за доверчивость. Но в глубине души она понимает: было глупо ходить в одном спортивном топе и шортах перед парнем, который предупреждал её, перед парнем, чьи границы она не учла.

Музыка всё ещё играет, аккорды гитары текут из телефона, теперь валяющегося на полу. Она не знает, как выключить его, её руки дрожат под одеялом, и она не решается высунуться, боясь снова встретить взгляд Родиона. Комната кажется клеткой, запах порошка смешивается с её страхом, и она прерывисто вдыхает, чуть не плача, уткнувшись в ткань, её мысли — хаос, а музыка — единственный звук, который не даёт ей окончательно утонуть в панике.

Глава 17. Рамки

Александра лежит под одеялом, уже влажным от её дыхания, оно обволакивает, как кокон, воздух становится всё тяжелее с каждым вдохом, и она подставляет ногу, чтобы держать небольшую часть открытой, впуская тонкий поток холодного воздуха, но её саму остаётся не видно, спрятанную в этом затхлом убежище. Она подтягивает телефон к себе, который всё-таки решилась взять с пола вчера, его холодный корпус скользит по ладони, а свет экрана озаряет её лицо мягким сиянием, отбрасывая тени на складки ткани.

Утро привычно тихое, но ситуацию нельзя назвать обычной, скорее угнетающей, мучительной. Она открывает приложение с учебными заметками, пальцы перебирают по экрану, пытается читать конспект по биохимии животных — сложные формулы обмена веществ мелькают перед глазами, но буквы расплываются, как чернила под водой. Её разум не может ухватиться за слова, мысли кружат, возвращаясь к Родиону, его взгляду, его словам, его горячему дыханию у её уха. Она сглатывает, горло сжимается, и прислушивается. Уши ловят каждый звук: скрип кровати Родиона — кажется, он встаёт, — шорох ткани, как будто он надевает куртку. Она ждёт, хочет, чтобы он ушёл, чтобы эта комната снова стала её убежищем, а не ловушкой.

Шаги раздаются ближе — тяжёлые, размеренные, его ботинки стучат по линолеуму, и звук приближается к двери. Александра замирает, её дыхание останавливается, сердце колотится в ожидании и надежде. Её пальцы сжимают телефон, экран которого уже потух, оставляя её в темноте под тканью. Шаги замедляются, останавливаются неподалёку от двери, и она чувствует, как страх снова приходит, как тень, крадущаяся за ней. Голос Родиона прорывается сквозь тишину, и в нём — отзвук сожаления:

— Прости.

Дверь скрипит, открываясь, а затем закрывается с глухим стуком, и шаги удаляются, растворяясь в коридоре общежития. Александра выдыхает, сбрасывает одеяло, её лёгкие жадно втягивают воздух, а тело дрожит, но не от холода, а от облегчения. Воздух в комнате кажется свежим, несмотря на сырость, и она садится на кровати, её волосы растрепаны, а глаза блестят от непролитых слёз. Она смотрит на дверь, её грудь вздымается, и только теперь до неё доходит: Родион извинился. Её мысли кружат, как снежинки за окном, которые всё ещё падают, покрывая мир белым покрывалом. Она вспоминает запах от Родиона — лёгкий шлейф спиртного, его горячее дыхание, и её разум цепляется за новую мысль: кажется, вчера он был пьян, и всё это — его поведение, его угроза, его близость — случилось на эмоциях? И ему жаль?

Но это не оправдывает его. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы, и она чувствует, как гнев смешивается с облегчением, как огонь и лёд, борющиеся внутри неё. Её взгляд скользит по комнате: мокрые вещи, телефон в руках, экран которого снова загорается, показывая те же формулы, которые она так и не смогла прочесть. Она вздыхает и не знает, как относиться к этому — к извинению Родиона, к его поступку, к её собственной уязвимости. За окном снег продолжает падать, мягкий, лёгкий, успокаивающий её, но не дающий ответов.

Аудитория гудит, стены, потемневшие от времени, поглощают приглушённый шум голосов студентов. Преподавателя всё ещё нет, хотя пара вот-вот начнётся. Гул усиливается, обволакивает, тяжёлый, как предгрозовое небо, пока Ян не встаёт. Он направляется к выходу, мимолётно выглядывает в коридор и закрывает дверь немного громче положенного. Студенты затихают, поворачивая к нему головы.

Ян движется к столу преподавателя с лёгкой, уверенной грацией, как кот, выбирающий момент для прыжка. Он поворачивается к аудитории, и его голос, пропитанный лёгкой насмешкой, раздаётся, наполняя пространство:

— Слушайте все! В эту субботу будет вечеринка в коттедже. Мой дядя арендует его, но на пару дней уезжает, так что место свободно, — его глаза блестят, как лёд под солнцем, и он делает паузу, позволяя словам осесть, пока студенты переглядываются, их шёпот нарастает, как шум прибоя. — Там крытый бассейн, так что желающие могут взять купальники, — добавляет он, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, и по рядам прокатывается смешок.

— Это вписка, что ль? — раздаётся насмешливый голос с заднего ряда, и несколько голов поворачиваются к говорившему, парню с коротким ёжиком тёмных волос, который лениво откидывается на стуле.

Ян качает головой, его ухмылка становится шире, но в ней нет вызова, только уверенность.

— Не совсем. Всё будет культурно. И на ночь никто не останется, — поясняет он и достаёт из кармана небольшой блокнот, а ручку берёт прямо со стола отсутствующего преподавателя.

Ян переворачивает страницу и начинает двигаться по рядам, его шаги эхом отдаются по аудитории, пока он подходит к студентам, наклоняясь к ним, его голос понижается до шёпота: «Пойдёшь? А ты?» Одни кивают, другие качают головами, имена записываются в блокнот чётким, уверенным движением.

Александра сидит в середине ряда, её кроссовки упираются в пол, а взгляд скользит по приближающемуся Яну, его присутствие наполняет её смесью раздражения и чего-то тёплого, непонятного. Он останавливается перед ней, его тень падает на её тетрадь, и он смотрит на неё, в его глазах мелькает что-то мимолётное, как будто надежда, едва уловимая, как отблеск на воде.

— Ты пойдёшь? — спрашивает он.

Боковым зрением Александра старается незаметно высмотреть Родиона, сидящего у окна. Его лицо остаётся отстранённым, а взгляд устремлён на заснеженный двор, где снежинки танцуют в воздухе. Она сглатывает в нерешительности, её мысли мчатся: чем больше её нет в комнате, тем лучше, подальше от Родиона, от его взгляда, от того, что произошло вчера. Она смотрит на Яна, её голос хриплый, подражая Жене, но твёрдый:

— Пойду.

В этот момент она замечает, как Родион скользит по ней взглядом — быстрым, но острым, как лезвие, — и тут же возвращает глаза к окну, его профиль заостряется, точно вырезанный из камня. Это лишь усиливает её решимость, заставляя доказать самой себе, что она не сломается.

Ян загадочно улыбается, его губы изгибаются, скрывая что-то, что она не может разгадать, и он записывает её имя в блокнот, его ручка скользит по бумаге с лёгким шорохом. Он обходит ещё несколько рядов и возвращается к столу преподавателя, объявляя громче, чтобы его голос разнёсся по аудитории:

— Всем, кто пойдёт, собираемся у входа в торговый центр в час дня!

Аудитория оживает, шёпот снова перерастает в гул, студенты обмениваются взглядами, кто-то смеётся, кто-то достаёт телефон, чтобы отметить дату. Александра же сидит неподвижно, её пальцы сжимают ручку, сердце колотится, а мысли кружат: вечеринка, бассейн и Родион, который оставил в её груди холодное эхо. Интересно, он пойдёт? Кажется, он покачал головой, когда к нему подошёл Ян. Снег за окном продолжает падать, и его белизна контрастирует с тьмой от её решения.

Последняя пара, Александра выходит из аудитории, шаги гулкие, как барабанная дробь, а мысли всё ещё сосредоточены вокруг объявления Яна о вечеринке. Правильно ли она поступила, когда согласилась? Коридор университета серый, как пасмурное небо, окна покрыты тонким слоем инея. Её телефон вибрирует в кармане, и она вспоминает своё сообщение Свете, отправленное утром перед парами: «Нужно поговорить. После занятий у входа». Её сердце сжимается, она знает, что Света беспокоится, но сама она тоже не находит покоя.

У главного входа Света уже ждёт, её волосы пылают на фоне серого дня, как факел, а зелёное пальто обнимает её фигуру. Она теребит край шарфа, пальцы нервно дёргаются, и, как только она замечает Александру, её глаза расширяются, в них мелькает тревога.

— Ты в порядке? — спрашивает она дрожащим голосом и делает шаг навстречу, её дыхание превращается в белые облачка в холодном воздухе.

Александра кивает, но её лицо напряжено, губы сжаты в тонкую линию.

— Пойдём к роще, — говорит она.

Они шагают через заснеженный двор, снег хрустит под их ботинками, оставляя два одиноких следа. Александре нужно выговориться, рассказать всё, что накопилось, но слова застревают в горле. В голове также пусто, как на ветвях яблонь, чьи чёрные скелеты тянутся к небу, как пальцы, застывшие в мольбе. В воздухе витает запах мороза, смешанный с лёгкой сыростью земли, и тишина рощи нарушается только скрипом снега под ногами.

Они останавливаются под одной из яблонь, её ветви слегка дрожат от ветра, сбрасывая снег, который падает на плечи Светы, оставляя белые пятна на её пальто. Александра опирается на ствол, его кора холодная и шершавая под её пальцами, и она смотрит вниз, взгляд скользит по снегу, где кеды оставили глубокие отпечатки. Она сглатывает, пытаясь подобрать слова, но они ускользают, как вода сквозь пальцы.

— Свет, я… у меня вчера… с Родионом… что-то случилось, — начинает она, её голос тихий, дрожащий, как слабый ветер, пробирающийся сквозь трещины, и она боится, что слова, сорвавшиеся с её губ, материализуют страх, сделают его осязаемым.

Она делает паузу, её пальцы сжимают край куртки, ткань натягивается, показывая тёмные полоски от мелких складок. И она продолжает, избегая прямых деталей, её слова спотыкаются, как по неровной дороге:

— Он… он был не в себе. Сказал что-то… сделал… — её голос прерывается, когда она поднимает глаза, встречая взгляд Светы.

Та смотрит с явным удивлением, на грани шока, в её глазах мелькает неоднозначность — тень подозрения, намекающая на самое неприличное, её брови приподнимаются, а губы сжимаются в тонкую линию, как будто она пытается сдержать вопрос, который готов вырваться.

Александра поспешно качает головой, её шапка чуть сползает, обнажая взъерошенные волосы, и она вскидывает руки, как щит, её голос становится торопливым, почти паническим:

— Нет, нет, ничего такого не было! — её щёки вспыхивают, горят, как угли, и она опускает взгляд. — Я… я не знаю, как это описать. Он был близко, и я… я просто испугалась, — её голос срывается, переходит в шёпот, полный стыда и растерянности, а глаза блуждают по голым ветвям яблони, где снег оседает, как белая вуаль.

Она заставляет себя выпрямиться, плечи напрягаются, словно она пытается удержаться на месте, но внутри неё бушует буря — страх, смешанный с облегчением, что Света, кажется, поняла, но не осудила, в её глазах сочувствие, мягкое, как свет луны. Она делает шаг ближе, её рука тянется к плечу Александры, но останавливается, как будто боясь нарушить её границы.

— Это ужасно, — говорит она, её голос твёрдый, но тёплый, словно она пытается обнять её словами. — Родион перешёл черту, — она делает паузу, её брови хмурятся, и добавляет, тон становится решительным: — Тебе нужно поговорить с ним, установить рамки. А если он не поймёт… может, стоит найти другое место, где ты будешь в безопасности?

Её слова звучат как якорь, тяжёлый, но надёжный. Света смотрит на Александру с тёплой уверенностью, её волосы слегка треплются ветром, а снег падает на её ресницы, заставляя моргать. Александра кивает, чувствуя, как ком в горле становится меньше, но тревога всё ещё шевелится внутри. Она смотрит на голые ветви яблони, её взгляд теряется в их узорах, а снег продолжает падать.

Глава 18. Вечеринка с бассейном

Полутьма комнаты рассеивается лишь слабым светом настольной лампы, который отбрасывает золотистые блики на стены, покрытые старыми обоями с едва заметным узором, напоминающим поблекшие розы. Звуки приглушённые, выбивается лишь тихий скрип кровати Родиона. Он держит телефон перед собой, уткнувшись в него с наушниками, полностью отрезанный от реальности, как будто всего произошедшего за эти дни никогда не было.

Александра стоит перед зеркалом у шкафа, её отражение разрезано трещиной, пересекающей стекло, как шрам, и она смотрит на себя: свободные джинсы, чёрная толстовка, скрывающая фигуру. Она накидывает куртку, пальцы возятся с молнией, которая заедает, и она хмурится, её мысли возвращаются к совету Светы: «Тебе нужно поговорить с ним, установить рамки». Её взгляд скользит к Родиону, лежащему на кровати, его светлые волосы растрепаны, куртка брошена на стул, а наушники плотно сидят в ушах, отрезая его от её присутствия.

Он выглядит таким обыденным, равнодушным, что её сердце сжимается от смеси страха и раздражения. Она открывает рот, чтобы заговорить, её губы дрожат, но слова застревают в горле, как ком, который не проглотить, и вместо слов из её рта вырывается лишь тихий вздох, полный усталости и нерешительности. Она отворачивается и выходит из комнаты, закрывая дверь с глухим стуком, который звучит, как точка в её внутренних сомнениях.

Снаружи холод обрушивается волной, снег хрустит под ногами, а ветер треплет края шапки, заставляя ёжиться. Она идёт к торговому центру, чьи стеклянные стены блестят, отражая падающий снег, который кружится, как танцующие звёзды. У входа уже собралась толпа студентов, их голоса сливаются в гул, смех разносится по округе, и она замечает Леру, которая стоит чуть в стороне, её волосы спрятаны под ярко-красной шапкой, а в руках — потрёпанная тетрадь, которую она всё время таскает с собой.

Александра хмурится и подходит ближе, её голос хриплый, но в нём — удивление:

— Неужели ты тоже решила поехать?

Её взгляд скользит по Лере, которая выглядит уставшей, глаза тусклые от недосыпа с тёмными кругами — следы долгих часов над учебниками, которые она листала даже в перерывах между парами. Лера поднимает взгляд, её губы изгибаются в грустной улыбке.

— Мне надоело зацикливаться, — говорит она, её голос тихий, но в нём — нотка решимости, смешанная с печалью. — Хочу отвлечься.

Её пальцы сжимают тетрадь сильнее, как будто всё ещё боится отпустить свои заботы, и она отводит взгляд к снегу, где ботинки оставили следы. В этот момент к ним подходит Ян, его шарф сползает с шеи, тёмные волосы покрыты снегом, и он тает, оставляя капли на лбу, а в глазах — искры веселья, которые заставляют толпу замереть.

— Все готовы? Пошли! — его голос бодрый, и он машет рукой, указывая на микроавтобус с надписью «ТАКСИ», припаркованный неподалёку, его жёлтый корпус блестит от влаги, а окна запотевшие от тепла внутри.

Студенты гомонят, их шаги шуршат по снегу, и Александра следует за всеми, её сердце колотится, но теперь — от предвкушения, смешанного с тревогой, как будто она ступает на тонкий лёд, не зная, выдержит ли он её. Все усаживаются, и микроавтобус трогается.

За окнами мелькают голые деревья, чьи ветви тянутся к небу, а снег укрывает поля белым покрывалом, сияющим в редких лучах солнца. Внутри автобуса жарко, запах мокрой одежды и смех студентов заполняют пространство, кто-то включает музыку, и ритм бьётся, как пульс, заставляя всех подпевать. Александра сидит у окна, её дыхание оставляет туман на стекле, и она рисует пальцем маленькие узоры, её мысли возвращаются к Родиону, но она отмахивается от них, как от назойливой мухи.

Дорога занимает полчаса. Когда они прибывают, коттедж предстаёт перед ними — солидный, но не кричащий роскошью, его стены из тёмного дерева покрыты снегом, а крыша усыпана белыми сугробами, которые блестят, как сахарная глазурь. Окна большие, с деревянными рамами, через которые льётся тёплый свет, обещающий уют, а дым из трубы вьётся к небу, как тонкая нить, растворяясь в сером мареве. Двор окружён невысоким забором, за которым виднеется аккуратный двор с гамаком в снегу. Они проходят дальше, Ян открывает дверь, и студенты вваливаются внутрь, их голоса наполняют пространство, как стая птиц, вернувшихся домой.

Внутри коттеджа царит тепло, запах дерева и горящих дров смешивается с ароматом еды, разложенной на длинном столе в гостиной. Стены обшиты деревянными панелями, их тёмный цвет контрастирует с яркими коврами, устилающими пол, а потолок украшен балками, с которых свисают замысловатые лампы, отбрасывающие мягкий свет.

В углу огромный камин, в котором потрескивает огонь, языки пламени танцуют, отбрасывая тени на стены, а рядом — диваны и кресла, обитые потёртым бархатом, на которых уже валяются куртки и шарфы студентов. Но главное — небольшой бассейн, встроенный прямо в помещение, его голубая вода мерцает, отражая свет ламп, а пар поднимается над поверхностью, как лёгкий туман, создавая ощущение уюта.

На столе в гостиной всё готово: тарелки с бутербродами, нарезкой сыра и колбасы, миски с чипсами и фруктами, а рядом — большие стеклянные кувшины с розовым пуншем. Смех звенит, кто-то включает музыку, и ритм заставляет всех двигаться. Часть студентов, переодевшись в купальники, ныряет в бассейн, их крики и брызги воды наполняют воздух, а другие танцуют рядом. Лера стоит у стола, её пальцы теребят соломинку в стакане, но она улыбается.

Александра чувствует себя чужой на этом празднике, её взгляд скользит по кувшинам с пуншем, их количество шокирует — столько напитка, как будто они собрались утопить в нём все свои заботы. Она подходит ближе, и дыхание перехватывает, когда она улавливает запах — сладкий, с ноткой чего-то крепкого, подозрительного, как будто кто-то подмешал туда спиртное, и воспоминание о запахе, который она почувствовала от Родиона, заставляет её пальцы инстинктивно сжаться в кулаки.

Она не знает наверняка, но не хочет рисковать, и, схватив большой стеклянный стакан, наливает в него пунш, его розовая жидкость плещется, оставляя капли на её пальцах. Она проскальзывает на кухню, которая примыкает к гостиной, но отделена деревянной аркой, создавая укромный уголок. Кухня безлюдна, белые шкафчики отражают свет, а раковина стоит у окна, за которым виден заснеженный лес. Александра вздыхает, принимая решение, и выливает пунш в раковину, его сладкий аромат смешивается с сыростью, и жидкость льётся с тихим журчанием, исчезая в стоке, как её тревога, которую она пытается смыть.

Она наливает ещё один стакан, затем ещё, её движения становятся торопливыми, она хочет уменьшить это море подозрительного напитка, словно это может защитить её от воспоминаний, а остальных от нежелательных последствий. Но за её спиной раздаётся голос с ноткой весёлого удивления:

— Что это ты тут делаешь, Женя?

Она замирает, её пальцы сжимают очередной стакан так сильно, что, кажется, стекло может треснуть, и она медленно оборачивается, встречаясь взглядом с Яном. Его тёмные волосы влажные, будто он недавно окунулся в бассейн, а рубашка расстёгнута, открывая ключицы, блестящие от капель воды. Он прищуривается, его глаза блестят, как у охотника, загнавшего добычу, и в его улыбке — смесь любопытства и насмешки.

Александра сглатывает, горло пересыхает, она чувствует, как её щёки теплеют, и поспешно ставит стакан на стол, её движения резкие, как у пойманного вора.

— Я… ну… просто… дегустировал, — бормочет она, надеясь, что он уйдёт.

Но Ян не уходит, его взгляд становится острее, и он кивает на стакан, его тон мягкий, но настойчивый:

— Пей тогда, раз дегустировал.

Ситуация становится напряжённой. Она понимает, что выхода нет, её пальцы дрожат, когда она берёт стакан, подносит его к губам и делает глоток. Пунш обжигает горло, его вкус — приторный, с резкой ноткой горячи, и она морщится, её губы сжимаются, но она заставляет себя пить ещё. Глотки медленные, мучительные, пока Ян смотрит, его прищуренный взгляд не отрывается от неё, как будто он видит её насквозь. Желудок сжимается, вкус кажется ей отвратительным, но она продолжает, пока не выпивает весь стакан, и наконец Ян улыбается шире и кивает. Он разворачивается, его шаги удаляются, растворяясь в гуле музыки и смеха, доносящихся из гостиной.

Александра выдыхает и ставит пустой стакан на стол, пальцы всё ещё дрожат, и она чувствует, как понемногу начинает кружиться голова. Она тянется к пачке сока, стоящей на столе, её яркая этикетка обещает «Вкус свежих яблок», и делает несколько больших глотков, пытаясь заглушить неприятный привкус пунша, но её всё равно штормит, мысли путаются. Она смотрит в раковину, где следы розового напитка исчезли, но её тревога при ней, и, сжав зубы, она продолжает выливать пунш из кувшина. За окном снег падает, его белизна контрастирует с теплом внутри, оставляя её наедине с шумом вечеринки, который зовёт её вернуться, но от которого она хочет убежать.

С каждым стаканом, который она несёт, её всё больше мутит, запах щиплет ноздри, лоб покрывается испариной, а сердце колотится, как пойманная птица. Ей нужен воздух, свежий, холодный, чтобы вырваться из этой удушающей атмосферы. Она ставит стакан на стол, её пальцы скользят по стеклу, оставляя влажный след, и направляется к выходу, который находится через зону бассейна.

Свет ламп отражается в голубой воде, создавая мерцающие блики на деревянных стенах. Проходя через гостиную, она видит, как студенты веселятся: кто-то ныряет в воду, поднимая фонтаны брызг, их смех звенит, как осколки стекла, другие танцуют, их движения размашистые, раскованные, а на столиках вокруг бассейна стоят стаканы с розовым пуншем, и Александра вздыхает, в голове звучит горькая мысль: «Эти стаканы мне точно не удастся вылить». Её взгляд скользит по воде, где студенты в купальниках плещутся, как дети, их голоса перекрикивают музыку.

Она шагает дальше, её кроссовки скрипят по плитке, и тут она замечает взгляд Яна, который стоит у края бассейна. Его глаза прищурены, в них мелькает что-то острое, как лезвие, но затем его губы изгибаются в ухмылке, полной замысла, как будто ему пришла идея, от которой её сердце сжимается. Он срывается с места, его движения быстрые, почти хищные, и он кричит кому-то вдали, его голос громкий, перекрывая музыку:

— Эй, давай сюда!

Он поднимает руку, и в этот момент его локоть задевает Александру, которая проходит рядом и не успевает увернуться. Её тело теряет равновесие, она вскрикивает, руки взмахивают, как крылья, но плитка под ногами скользкая, и она падает в бассейн прямо в одежде, вода обрушивается на неё холодным штормом.

Погружение оглушает её, звук вечеринки исчезает, сменяясь глухим гулом воды, которая обволакивает её, как жидкое стекло, холодное, но странно успокаивающее. Её толстовка и джинсы тяжелеют, тянут вниз, волосы расплываются, как тёмные водоросли, медленно покачиваясь. Под водой царит тишина, пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, а свет ламп проникает сквозь толщу воды, создавая мерцающие узоры на её коже.

Ей кажется, что здесь, в этой невесомости, спокойно, словно она может сбросить всё — маскарад, страх, давление, притворство, которое стало второй кожей. Её грудь сжимается, не только от недостатка воздуха, но и от осознания, как сложно притворяться, как тяжело носить эту ложь, которая проникает в каждую клетку. Ей кажется, что Ян толкнул её специально, его ухмылка вспыхивает в памяти, но она не уверена, разум кружится, как вода вокруг, оставляя её в сомнениях.

Она собирается с силами, мышцы напрягаются, и отталкивается от дна, её тело всплывает на поверхность, вода шумит в ушах, и она выныривает, хватая ртом воздух. Волосы прилипают к лицу, а толстовка, тяжёлая от воды, липнет к телу, холодя кожу. Её взгляд находит Яна, который стоит у края бассейна, и в его глазах нет сожаления. Он протягивает ей руку, его голос звучит громко, но в нём — нотка фальши:

— Прости, слышишь, я случайно.

Но Александра видит его ухмылку, лёгкую, почти незаметную, и осознаёт, что он сделал это намеренно, тон выдал его. В её груди разгорается злость, как огонь, разведённый в сухой траве, и она принимает его руку, её кожа скользит по его ладони, но вместо того чтобы подняться, она тянет его на себя резким, полным ярости движением. Ян теряет равновесие, его глаза расширяются, и он падает в воду с громким всплеском, его рубашка и джинсы мгновенно намокают, а брызги вздымаются вокруг него.

Он выныривает рядом с ней, его волосы прилипают к лицу, а глаза блестят, но теперь в них — смесь удивления и веселья. Он наклоняется к ней, его дыхание тёплое в контрасте с холодом воды, и шепчет так, чтобы услышала только она:

— Что ж, один-один.

Его голос низкий, с ноткой вызова. Он отплывает к краю, его движения уверенные, как будто он всё ещё управляет игрой. Студенты вокруг волнуются, их голоса звучат встревоженно, кто-то кричит:

— Эй, вы в порядке?

Ян поднимается по ступеням, ведущим из бассейна, его одежда облепляет тело, вода стекает с него ручьями, и он поднимает руки, его голос громкий, успокаивающий:

— Всё нормально! Просто переоденусь и дам Жене сухую одежду, — он оборачивается к Александре, всё ещё стоящей в воде, её тело дрожит от злости, которая всё ещё горит в груди, и он кивает ей: — Идём за мной.

Она медленно плывёт к ступеням, вода тянет её назад, словно не хочет отпускать, но она поднимается, кроссовки хлюпают, оставляя мокрые следы на плитке. Вода стекает с одежды, и она следует за Яном, её шаги тяжёлые, как и мысли. Они поднимаются по деревянной лестнице, где перила скрипят под рукой, а ступени покрыты старым ковром, который пропитывается остатками воды. На втором этаже коридор узкий, стены украшены старыми фотографиями в деревянных рамках, где лица незнакомцев улыбаются, как призраки прошлого, а тусклый свет ламп отбрасывает длинные тени.

Ян открывает дверь одной из спален, её интерьер простой, но уютный: кровать с клетчатым одеялом, старый шкаф с облупившейся краской и окно, за которым виден заснеженный лес. Он подходит к шкафу и достаёт сухие вещи — серую кофту и чёрные спортивные штаны, слегка потёртые, но чистые. Протягивает их Александре и говорит спокойно:

— Вот, переоденься.

Затем, не дожидаясь её ответа, он снимает свою мокрую рубашку, обнажая грудь, покрытую каплями воды, которые блестят, как роса на листьях. Александра замирает, её глаза расширяются, а щеки вспыхивают жаром, и она быстро отводит взгляд, её голос дрожит:

— Где ванная?

Ян поворачивается к ней, его губы изгибаются в лёгкой ухмылке, а глаза блестят, как будто он что-то знает, и он спрашивает, его тон мягкий, но с подтекстом:

— Что не так? Можно переодеться и здесь.

Его выражение лица — смесь любопытства и уверенности, как у человека, который держит ключ к её тайне. Александра сглатывает, горло снова пересыхает, она ищет выход, варианты роятся в её голове, но ничего не приходит, разум запутывается, как лесные тропы в тумане. Она делает шаг к двери, её пальцы тянутся к ручке, но Ян оказывается быстрее, встаёт между ней и выходом, его фигура загораживает путь, а взгляд не отрывается от неё.

— Так тебя Катя зовут или Саша? — спрашивает он, его голос низкий, с ноткой насмешки, но в нём — тень триумфа.

Александра моргает, её лицо выражает недоумение, она пытается сделать вид, что не понимает, её брови ползут вверх, но Ян качает головой, его ухмылка становится шире.

— Прекрати этот спектакль, — говорит он, его тон теперь твёрже. — Я заметил твои кроссовки ещё раньше — такие же были у Кати, с той же шнуровкой. А твоя внешность и характер только подтверждали всё, — его слова врезаются в неё, как острые иглы, и она забывает, как дышать. — Но я решил ещё какое-то время поиграть по твоим правилам, чтобы с этого момента ты играла по моим.

Она сминает предложенную кофту, голос дрожит, срывается на её собственный, но в нём — ярость:

— Ты… ты не имеешь права так со мной говорить!

Её слова звучат, как крик, но Ян лишь наклоняет голову, даже не отводит взгляд, и добавляет, его тон смягчается, но остаётся властным:

— Теперь ты будешь делать, что я скажу, иначе я расскажу всем, кто ты на самом деле.

Александра замирает, её глаза округляются, паника вспыхивает в груди, и она ищет слова, способ оправдаться, но Ян отходит к шкафу и достаёт из него сухой бинт, почти такой же, как её мокрый, и протягивает ей.

— Возьми, — говорит он спокойно, но в глазах — задор.

Она резко вырывает бинт из его рук, её движение полное злости, и Ян ухмыляется, отступает обратно к выходу, его шаги оставляют мокрые дорожки, и он выходит, закрывая за собой дверь с тихим щелчком.

«Игрушка. Теперь я его игрушка. Он изначально всё так и планировал», — думает Александра с горечью, мысли тяжёлые, как свинец, но она начинает переодеваться. Пальцы дрожат, когда она надевает сухой бинт, затем кофту и спортивные штаны, которые пахнут стиральным порошком и чужим домом.

Она спускается вниз, её шаги медленные, опустошённые, сухая одежда согревает тело, но не душу, и она слышит панику — чей-то крик, голоса, полные тревоги. Ускоряет шаг, бежит по ступенькам, внутри закрадывается неприятное предчувствие, и она видит Леру, которую поддерживает другая девушка, её лицо бледное, как снег, глаза полузакрыты, а тело еле держится на ногах, её дыхание хриплое, прерывистое, как будто воздух застревает в горле. Девушка, держащая её, говорит дрожащим голосом:

— Ей стало резко плохо, не пойму, что с ней!

Лера кашляет, её кожа начинает местами краснеть, губы дрожат, а взгляд мутный, потерянный. Никто не понимает, что происходит, студенты переглядываются, их лица полны беспомощности. Даже лицо Яна, обычно полное уверенности, теперь напряжено, в его глазах — тревога, и он говорит громко, пытаясь поддержать всех:

— Успокойтесь, мы разберёмся!

Александра смотрит на Леру, её собственный раскрытый секрет отходит на второй план, а сердце сжимается от беспокойства, и она понимает, что вечеринка, начавшаяся как побег, превратилась в бурю, из которой просто так не выбраться.

Глава 19. Безысходность

Студенты теснятся вокруг Леры, их голоса сливаются в тревожный рой, перекрывая музыку, что всё ещё льётся из колонок, но теперь звучит чужеродно, как смех, раздающийся на краю бездны. Лера еле держится на ногах, её лицо бледное, покрытое испариной, а тело покачивается, как тонкий тростник под порывами ветра, поддерживаемое другой девушкой, чьи руки дрожат от напряжения, словно пытаются удержать хрупкий сосуд, готовый разбиться.

Александра заставляет себя собраться, её шаги тяжёлые, но решительные, когда она подходит, а голос хриплый, пропитанный тревогой:

— Лера, ты как? Слышишь меня?

Лера поднимает голову, её взгляд мутный, как поверхность замерзшего озера, и она отвечает вяло, голос едва доносится, словно шёпот зимнего ветра:

— Плохо… мне плохо…

— Эй, не толпитесь! Дайте ей воздух! — кричит Ян.

Студенты отступают неохотно, их лица отражают волнение, кто-то шепчет, перебирая пальцами телефон, но Ян поворачивается к Александре, его глаза непривычно серьёзны.

— Мы с Женей отвезём Леру в больницу, — заявляет он тоном, не допускающим возражений.

Александра кивает, дыхание перехватывает, но она подходит ближе и запрокидывает руку Леры себе на плечо. Ян поддерживает Леру с другой стороны, и они медленно идут к выходу, её ноги волочатся по полу, голова падает вперёд, а волосы прилипают к лицу, как мокрые нити.

Они проходят через заднюю дверь, ведущую к гаражу, и холодный воздух обрушивается на них, как ледяной водопад. Гараж крохотный, его серые бетонные стены испещрены трещинами, а в центре стоит старый седан, краска на котором облупилась, но фары загораются, как глаза дикого зверя, готового к рывку.

Ян открывает заднюю дверь, и они с Александрой усаживают Леру на сиденье, её тело оседает, как безвольная кукла, она бормочет что-то невнятное, слова растворяются в её тяжёлом дыхании. Александра захлопывает дверь дрожащими пальцами и садится на переднее сиденье. Ян уже за рулём, но вдруг её осеняет, как вспышка молнии в ночной тьме.

— Тебе разве не семнадцать? У тебя нет прав! — её голос звучит резко, глаза расширяются, а в груди разгорается паника, она уже не подражает тону Жене, на это просто нет сил.

Ян поворачивает голову, его губы изгибаются в лёгкой ухмылке, и он отвечает спокойно, хотя и с вызовом:

— Но водить-то я умею.

Александра сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, и она добавляет, её голос дрожит от возмущения:

— Ты ведь ещё и пил тот пунш!

Но выбора нет, Лера на заднем сиденье дышит всё тяжелее, её состояние ухудшается с каждой минутой, и Александра понимает, что медлить нельзя. Ян заводит машину, двигатель рычит, и ворота гаража медленно открываются, их металлический скрип разрывает тишину, словно крик в пустоте. Александра вздыхает, и машина трогается.

Вечер за окном кажется бесконечным, звёзды укрыты тучами, и лишь фары выхватывают из мрака куски, укутанные белым покрывалом. Дорога до больницы тянется около пяти минут. Ян ведёт уверенно, но слишком быстро, и Александра сжимает край сиденья, её взгляд то и дело скользит к Лере, чьё дыхание становится всё более неровным, а лицо бледнеет, как лунный свет на снегу. Они останавливаются неподалёку от больницы, её белые стены возвышаются в темноте, освещённые жёлтыми фонарями, а вывеска «Приёмное отделение» мигает красным, словно сигнал бедствия в штормовом море.

Ян поворачивается к Александре и говорит твёрдо:

— Отведи Леру, я не должен палиться, — Александра открывает рот, чтобы возразить, её брови хмурятся, но он добавляет: — Это моё желание, иначе раскрою тебя.

Она закатывает глаза, челюсть сжимается, но кивает. В голове совершенно не к месту всплывает мысль: «Как мне мог нравиться такой гад?!» Она выходит из машины, где холод тут же пронзает кожу, и открывает заднюю дверь, помогая Лере выбраться. Та едва стоит, её тело тяжёлое, как набитый песком мешок, и Александра обнимает её за талию, чувствуя, как она дрожит. Они медленно идут к приёмному отделению, снег хрустит под ногами, а свет фонарей отбрасывает длинные тени, скользящие за ними.

Двери больницы раздвигаются с тихим шипением, и их встречает запах антисептика, смешанный с сыростью, а за стойкой сидит медсестра, женщина лет сорока, её лицо измождённое, но глаза острые, она поднимает взгляд и тут же спрашивает:

— Что случилось?

Александра, поддерживая Леру, отвечает хрипло, но собранно:

— Мы студенты. Собрались на вечеринку, и ей стало плохо. Может, из-за пунша, который она пила.

Медсестра хмурится, её пальцы быстро стучат по клавиатуре, и она кивает на каталку:

— Укладывайте её сюда.

Александра помогает Лере лечь, её тело оседает, а медсестра вызывает врача, её голос раздаётся через интерком:

— Доктор, у нас молодая девушка, возможно, аллергическая реакция.

Врач, мужчина в белом халате с усталыми глазами и сединой на висках, появляется через минуту, его движения быстрые, но уверенные. Он осматривает Леру, щупает пульс, светит фонариком в глаза и говорит деловито:

— Похоже на аллергическую реакцию. Нужно сделать укол и наблюдать.

Он кивает медсестре, и та готовит шприц, её руки движутся с точностью механизма. Александра стоит рядом, сердце сжимается, она понимает, что Лере, возможно, достанется от администрации, но иначе никак. Она тихо диктует медсестре номер университета и имя с фамилией Леры, и та записывает, её взгляд строгий, но нейтральный:

— Мы разберёмся.

Александра кивает, её плечи опускаются, она чувствует опустошение, но и облегчение от того, что Лера в руках специалистов. Она выходит из больницы, холод обжигает лицо, снег падает гуще, укрывая волосы белыми хлопьями, и она возвращается к машине, где силуэт Яна проступает сквозь запотевшее стекло.

Они едут. Ночь за окнами машины становится гуще, как чернила, разлитые по небу. Александра сидит, прижавшись к двери, и чувствует злость на Яна, которая кипит внутри, как лава, готовая вырваться наружу. Её пальцы впиваются в край сиденья, ткань под её ногтями мнётся, но она молчит, её взгляд теряется за окном, где деревья, голые и чёрные, тянутся к небу, как руки, застывшие в мольбе.

Дорога обратно к коттеджу кажется слишком долгой, но наконец фары выхватывают знакомый силуэт — тёмные деревянные стены, дверь гаража. Ян паркует машину, и Александра выходит. Он идёт впереди, и они входят в коттедж, где их встречает тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в камине, который уже почти догорел.

Внутри безмолвие и хаос: тарелки с остатками еды разбросаны по диванам, а полотенца, брошенные студентами, лежат на полу у бассейна, где вода всё ещё мерцает, отражая свет, но теперь кажется холодной, как лёд. Студенты выглядят уставшими, часть из них спрашивает, в порядке ли Лера, и Александра кивает. Вспыхивают тихие разговоры, кто-то уже собирает вещи, кто-то продолжает сидеть на диване, уткнувшись в телефон.

Ян поднимает руки, его голос звучит громко, но в нём — та же усталость:

— Так, все вместе убираемся и поедете в общагу!

Студенты неохотно кивают, их движения медленные, но они начинают собирать мусор, складывать одноразовую посуду в пакеты, которые раздаёт Ян. Александра присоединяется, её пальцы дрожат, когда она собирает стаканы, их стеклянные края липкие от пунша, и она старается не смотреть на Яна, который стоит у стола.

Уборка проходит быстро, как будто все хотят поскорее покинуть это место, где веселье обернулось тревогой. Александра вытирает стол, её движения уже автоматические, а мысли возвращаются к словам Яна о «желание», и злость вспыхивает снова, как искра в сухой траве. Она поднимает взгляд, и её глаза встречаются с его, он стоит у бассейна, держа в руках полотенце, и его губы изгибаются в лёгкой ухмылке, словно он знает, о чём она думает.

Ян подходит ближе, его шаги тихие, но в них — тень угрозы, и он останавливается рядом, его голос низкий, с насмешкой:

— Ты хорошо держишься, — эти слова звучат, как вызов, и он наклоняется чуть ближе, добавляя мягче: — В понедельник на ферме я скажу тебе, что делать дальше.

Александра сжимает губы, её пальцы сдавливают тряпку, которую она держит. Она нехотя кивает и отворачивается, её сердце колотится, а в голове звучит мысль, горькая, как вкус коктейля: «Он играет со мной, но я найду выход».

Уборка заканчивается, коттедж становится чище, хотя запах пунша всё ещё витает в воздухе, как напоминание о прошедшем вечере. Студенты собирают свои вещи, их голоса звучат тише, кто-то шутит, но в их смехе — усталость, и они выходят на улицу, где уже ждёт микроавтобус, его фары горят, как два жёлтых глаза в темноте. Александра надевает куртку и выходит вслед за остальными, шаги хрустят по снегу, а холод обжигает щёки.

Ян остаётся у двери коттеджа, его силуэт тёмный на фоне тёплого света, льющегося из окон. Он поднимает руку и говорит как можно громче, чтобы все услышали:

— Я останусь. Увидимся в понедельник на парах!

Студенты кивают, кто-то машет ему, и они садятся в микроавтобус, их голоса сливаются в гул. Александра забирается внутрь последней, её взгляд скользит к Яну, который всё ещё стоит у двери, и ей кажется, что его глаза блестят, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

Машина трогается, снег хрустит под колёсами, а коттедж остаётся позади, его свет растворяется в темноте, как воспоминание, которое она хочет забыть. Александра сидит у окна, её дыхание оставляет туман на стекле, а мысли грустные, но в них — решимость: она выберется из этой игры, даже если ей придётся играть по его правилам ещё какое-то время.

Ночь обнимает общежитие тёмным плащом. Уставшая и вымотанная Александра входит в комнату, её шаги тяжёлые, как будто она несёт на плечах весь этот бесконечный вечер, одежда — её толстовка и джинсы, которые успели высушиться в коттедже, — пахнет хлоркой, а кроссовки, всё ещё влажные внутри, оставляют едва заметные следы на линолеуме.

Она закрывает дверь, и её взгляд падает на Родиона, который сидит за своим столом, ручка в его руке скользит по тетради, оставляя чёткие строчки, словно он пытается записать свои мысли, чтобы они не ускользнули. Он не поднимает головы, плечи слегка сгорблены, а свет лампы отбрасывает тень на его лицо, делая черты резче, как высеченные из камня.

Александра снимает кроссовки и ставит их у кровати, взгляд цепляется за шнуровку — не обычную, не классическую, где шнурки просто переплетаются крест-накрест, а образующую ровные вытянутые прямоугольники, как сетка, аккуратно выстроенная, но теперь кажущаяся ей символом её неосмотрительности. Она ненавидит себя за это, и садится на кровать, подтягивая колени к груди, как будто хочет спрятаться от мира, от Яна, от самой себя.

Её взгляд всё ещё прикован к кедам, ткань покрыта влажными пятнами, а шнурки, эти чёртовы прямоугольники, напоминают ей о том, как Ян узнал её секрет, как её прошлое, её «Катя», выплыло на поверхность, точно пузырьки воздуха из-под воды.

Голова всё ещё кружится, разум до сих пор в небольшом тумане, развязывая эмоции, которые она так долго держала взаперти, и она чувствует, как слёзы подступают к глазам, горячие, жгучие, как огонь. Она старается держаться, дыхание становится неровным, но слёзы прорываются, и она тихо плачет. Плечи дрожат, а дыхание сбивается, каждый вдох звучит, как всхлип, полный боли и усталости. Капли стекают по щекам, оставляя влажные дорожки, и она закрывает лицо руками.

— Эй, ты чего? — слышится голос Родиона и в нём — нотка беспокойства, которая кажется ей чужой после всего, что было.

Она не отвечает, её всхлипы становятся громче, и она сжимает колени сильнее, словно это может удержать её от падения в пропасть. Родион встаёт, его стул скрипит по линолеуму, и он осторожно подходит, его шаги медленные, как будто боится напугать. Он садится на край её кровати, матрас прогибается под его весом, и Александра вздрагивает, тело напрягается, но она не прогоняет его, её руки всё ещё обнимают колени, а слёзы продолжают течь, как бесконечный дождь.

— Что случилось? — уточняет Родион, делая голос мягче, но в нём тень настойчивости, будто он хочет понять, но не знает, как подступиться.

Александра поднимает голову, глаза красные, и она почти воет, её голос дрожит, полный боли:

— Какой смысл рассказывать, если ты поступаешь ничуть не лучше?

Её слова звучат, как крик, разрывающий тишину, и она невольно подаётся вперёд, её тело наклоняется к нему, словно это может сделать слова убедительнее, и в голове вспыхивает фраза Светы, сказанная в яблоневой роще: «Нужно расставить рамки».

— Ты не знаешь, что тогда произошло со мной, — сухо произносит Родион.

— Знаю! — тут же бросает Александра. — Я видела тебя с той девушкой.

Родион округляет глаза, его зрачки расширяются, будто её слова ударили его, но затем он отводит взгляд, лицо напрягается, а губы сжимаются в тонкую линию. Его тело становится жёстким, кажется, что он хочет встать и уйти, руки сжимаются в кулаки, но он продолжает сидеть, хотя его плечи напряжены.

— Это не давало тебе права так поступать со мной, — добавляет Александра чуть мягче.

Возникает тишина, долгая, гнетущая. Волосы падают Родиону на лицо, скрывая его глаза. Наконец он тихо отвечает, его голос звучит искренне, с ноткой сожаления, которая кажется настоящей:

— Знаю. И мне жаль.

Его слова задерживаются в воздухе, как дым, и Александра чувствует, как её злость смешивается с чем-то ещё, чем-то болезненным. Слёзы текут сильнее, и она подаётся к нему, её палец тычет в его грудь, а голос срывается:

— Ты… ты…

Но она не может закончить, эмоции захлёстывают волнами. Её рука, которой она опирается на матрас, подгибается, и она падает прямо на Родиона, который подаётся к ней, чтобы поймать. Его руки обхватывают её, тёплые, но осторожные, и она не сопротивляется. Слёзы всё также текут, горькие, неудержимые, дыхание перехватывает, каждый всхлип звучит, как рёв раненого зверя. Она утопает в объятиях, её лицо прижимается к его плечу, а его рубашка пахнет чернилами и потом, и она плачет, её тело дрожит. Между всхлипами она шепчет:

— Ян узнал… кто я.

Губы сжимаются, и она решает не говорить про шантаж, усталый разум всё ещё держит её в рамках осторожности — она в объятиях Родиона, но не знает, что он сам может ей сделать, его искренность кажется хрупкой, но сейчас он меньшее из зол. Слёзы продолжают течь, её пальцы сжимают его рубашку, а за окном снег всё ещё падает, отражая упадок её собственной надежды, которая угасает с каждым днём, но всё ещё теплится где-то глубоко внутри.

Глава 20. Стыд и козы

Утро пробирается в комнату общежития, как нежданный гость, его бледный свет сочится, окрашивая стены в серо-голубые тона, словно отголоски вчерашней ночи, застывшие в воздухе. Резкий звон будильника, вырывающийся мелодией из телефона Александры, разрывает тишину, как треск ломающегося льда. Она вздрагивает, её веки тяжёлые и приоткрываются медленно, с усилием, обнажая взгляд, полный смятения.

Голова пульсирует, словно внутри стучит маленький молоточек, а во рту — сухость, как после долгого путешествия по пустыне. Она тянется к телефону, выключая назойливый звук, и воспоминания о вчерашнем накатывают волной. Стыд обжигает кожу, горячий и липкий, — она видит себя в объятиях Родиона, её слёзы, слабость, когда она позволила ему обнять себя. Щёки пылают, и она зарывается лицом в подушку, пытаясь спрятаться от самой себя, но головная боль не даёт ей уйти в забвение.

Родион сидит за своим столом, его спина слегка сгорблена, пальцы уверенно стучат по клавиатуре ноутбука, экран отбрасывает приглушённый свет на его лицо, подчёркивая тени под глазами. Его светлые волосы падают на лоб, и он, кажется, не замечает её пробуждения, погружённый в свои мысли или, может быть, в учёбу. Александра смотрит на него, и сердце сжимается, будто кто-то стягивает его тугой нитью. Стоит ли говорить с ним? О чём? Слова вязнут, и она решает молчать.

Она заставляет себя подняться, головная боль протестует, посылая острые уколы, но она игнорирует её, как игнорирует свои чувства. Быстро, почти судорожно, она собирает вещи — рюкзак, учебники, кроссовки с той самой шнуровкой, что выдала её секрет. Зеркало над умывальником отражает её бледное лицо, и она отводит взгляд, не желая встречаться с собой. Надев куртку, бросает последний взгляд на Родиона, но его силуэт неподвижен, и, не сказав ни слова, она выскальзывает из комнаты, дверь тихо щёлкает за ней, оставляя позади тяжёлую тишину.

На улице воздух свежий, с привкусом раннего утра, снег хрустит под ногами, а дыхание превращается в белые облачка, растворяющиеся в холоде. Она идёт быстро, но головная боль следует за ней, как тень, напоминая о слабости. Здание университета возвышается впереди, его стены кажутся мрачными под серым небом, а студенты, спешащие на лекции, сливаются в шумный поток.

Первая пара начинается в аудитории, где воздух пропитан запахом мела, а ряды стульев заполнены сонными лицами. Но сегодня всё иначе — тишину прерывает строгий голос декана, высокого мужчины с проседью в волосах и твёрдым взглядом, который стоит у доски, скрестив руки. Его присутствие ощущается как гнетущая туча, и студенты сидят тихо. Декан смотрит на всех, его глаза суровы.

— Вчера в больницу поступила студентка вашей группы, Валерия Иванникова, — начинает он, его голос твёрдый и резкий. — Администрация получила звонок из медицинского учреждения. Ей диагностировали тяжёлую аллергическую реакцию, возможно, на что-то, что она съела или выпила на вашей так называемой вечеринке. Она останется под наблюдением, и в ближайшее время её не будет.

Его слова падают, как камни, и аудитория напрягается, взгляды мечутся, начинаются перешёптывания.

— Это недопустимо, — продолжает декан, его тон становится ещё суровее. — Вы не только поставили её здоровье под угрозу, но и подорвали репутацию университета, — он делает паузу, его взгляд скользит по рядам, и Родион, сидящий у окна, смотрит на мужчину с напряжением, хотя к этой ситуации непричастен. — Пусть кто-то из вас отправит ей конспекты, чтобы она не отставала.

Александра сидит, уткнувшись взглядом в тетрадь, её сердце колотится, а головная боль усиливается, смешиваясь с чувством вины. Леры нет, её пустое место зияет, как рана, и она не может отделаться от мысли, что могла бы предотвратить это. Декан продолжает говорить, но его слова растворяются в её мыслях, а Родион, всё ещё напряжённый, бросает на неё быстрый взгляд, полный чего-то неуловимого — вины, сочувствия или, может быть, страха. Она отводит глаза, её пальцы сжимают ручку, и утро, начавшееся со стыда, теперь несёт в себе ещё один груз.

Студенты высыпаются из дверей университета, их голоса сливаются в гул, похожий на рой пчёл, покидающих улей. Александра выходит вслед за всеми, и холодный воздух кусает щёки, заставляя её плотнее запахнуть куртку. Она делает шаг, и тут её взгляд цепляется за Яна, который стоит у старого фонарного столба, его тёмная фигура выделяется на фоне серого дня. Он явно ждёт её, его руки засунуты в карманы, а на лице играет выражение довольства, словно он только что выиграл в игре, правила которой она ещё не поняла. Его глаза блестят азартом, и это заставляет её сердце сжаться, но она не успевает сделать шаг в его сторону.

— Ты в общагу? — голос Родиона раздаётся неожиданно близко, и она вздрагивает, оборачиваясь.

Он стоит рядом, его волосы слегка растрепаны ветром, а в глазах — мягкость, которая контрастирует с её внутренним смятением. Её щёки вспыхивают жаром, воспоминание о вчерашнем обрушивается вновь. Она резко качает головой, её движение слишком быстрое, судорожное, и отводит взгляд, чувствуя, как краснота заливает лицо, словно краска, разлитая по белому листу.

— Нет, — бормочет она, её голос едва слышен, и делает шаг назад, пальцы нервно теребят лямку рюкзака.

Ян, всё ещё стоящий у фонаря, наблюдает за этой сценой, и его лицо меняется — удовлетворение уступает смеси непонимания и интереса, его брови слегка хмурятся, а губы сжимаются в тонкую линию, будто он пытается разгадать головоломку. Его взгляд скользит от Александры к Родиону и обратно, и в глазах мелькает что-то острое, как искра, готовая разгореться. Александра чувствует его внимание, как давление на кожу, и, сжав губы, решительно направляется к нему, её шаги быстрые, полные раздражения. Она останавливается перед ним, её глаза горят, и бросает злым шипением:

— Что?!

Ян фыркает, его губы изгибаются в лёгкой ухмылке, но в ней нет тепла, только насмешка, и он пожимает плечами, его тон лёгкий, но с подтекстом:

— Пойдём.

Он разворачивается, и Александра, бросая последний взгляд на Родиона, который всё ещё стоит неподалёку, хотя его лицо теперь непроницаемо, следует за Яном, её сердце колотится, а мысли кружат, как вороньё над полем.

Дневной свет постепенно угасает, уступая место сумеркам, которые стелются над полями, как тонкий шёлковый покров. Александра и Ян шагают по узкой тропинке, ведущей к ферме, их ботинки хрустят по гравию, смешанному со снегом. Небо над ними тяжёлое, с редкими проблесками оранжевого на горизонте, где солнце цепляется за последние минуты дня. Их группа после пар разошлась, никто не захотел идти на ферму, оставив Александру наедине с Яном, и теперь она чувствует, как напряжение между ними растёт, словно невидимая нить, натянутая до предела.

Ян идёт чуть впереди, его куртка слегка шуршит на ветру, а руки засунуты в карманы, но его плечи напряжены, будто он готовится к чему-то. Александра плетётся сзади и старается держать дистанцию, её взгляд скользит по сторонам — то на замёрзшие лужи, то на голые ветви деревьев, что тянутся к небу. Но Ян замедляет шаг и оборачивается, его глаза прищуриваются, как у хищника, выслеживающего добычу.

— Так всё-таки, как тебя зовут? — спрашивает он с лёгкой насмешкой, но в голосе звучит неподдельное любопытство, от которого её желудок сжимается.

— Отстань, — огрызается Александра и ускоряет шаг, обгоняя его.

Но Ян, кажется, не замечает её раздражения, его шаги становятся шире, и он легко догоняет.

— Я тут всё думал… — начинает он, его голос становится тише, но в нём появляется задумчивая нотка, от которой Александра невольно замедляется.

— Я очень рада, что ты умеешь думать, — бросает она, её голос пропитан сарказмом, и она натягивает улыбку, фальшивую, как пластиковая маска, которая тут же трескается.

Ян останавливается, его глаза сужаются, взгляд становится неодобрительным, колючим, как зимний ветер, и улыбка медленно сползает с лица Александры. Она вздыхает и отводит глаза, но Ян делает шаг ближе и наклоняет голову. Его голос становится мягче, но в нём — опасность:

— Я не могу понять, зачем ты разыгрывала всю ту сцену. Зачем в роли Кати расспрашивала про себя же?

Александра замирает, её дыхание становится неровным, и она чувствует, как сердце стучит, будто пытается вырваться из груди.

— Это тебя не касается, — отвечает она, голос дрожит, но в нём — сталь, словно она пытается воздвигнуть стену между ними.

Но Ян не отступает, его взгляд становится тяжелее, и он наклоняется чуть ближе, его дыхание оседает в холодном воздухе.

— Мне хочется знать. Твоё настоящее имя тоже, — говорит он, его голос теперь звучит почти ласково, но в нём — угроза, тонкая, как лезвие. — И ты понимаешь, что будет, если я не узнаю.

Его слова врезаются в неё, и она чувствует, как её решимость рушится, словно карточный домик под порывом ветра. Ей кажется удивительным, как Яну важно всё узнать, копнуть глубже, в то время как Родион, с его молчаливой поддержкой, никогда не задавал вопросов, даже после её слёз.

— Саша меня зовут, Александра, — почти воет она, её голос срывается, полный отчаяния, и она отворачивается. — А вся та сцена была из-за глупой записки, которая оказалась ложной.

Её слова задерживаются в воздухе, и Ян кивает, его лицо непроницаемо, но в глазах мелькает что-то похожее на удовлетворение, как у игрока, который только что сделал удачный ход.

Вдалеке показывается амбар, а в воздухе витает лёгкий запах навоза, и лай Мартина доносится откуда-то за курятником. Внутри пахнет новыми опилками и сыростью. Александра, словно под тяжестью собственных мыслей, медленно идёт к стойлу, где стоит телёнок — уже уверенно держащийся на ногах, его большие глаза блестят, как два озера в лучах заката. Она осторожно касается его головы, и телёнок тянется к ней, лижет руку, оставляя влажный след. Она улыбается, несмотря на всё, и шепчет тихо:

— В начале сколько народу было посмотреть на тебя… а сейчас уже никого.

Её слова полны ностальгии и грусти, как эхо забытого праздника. К ней подходит Ян и останавливается рядом, деловито прислоняясь к доскам стойла, его взгляд скользит по телёнку, а затем возвращается к ней.

— Убери в загоне коз, — говорит он с властной ноткой. — Мне поручили, но это теперь твоя работа.

Александра вздыхает, смотря на телёнка, её пальцы ещё раз проводят по его шерсти, прежде чем она отстраняется. В голове проносятся воспоминания — дождь, уверенный голос Яна, успокаивающий её, мороженное и как хорошо было тогда. Теперь же всё непонятно, запутанно, как клубок нитей, размотанный падением, но она кивает и направляется к загону, её шаги тяжёлые, а сердце сжимается от смеси прошлого и настоящего. Она бросает на Яна взгляд, полный усталости, но в её глазах мелькает искра раздражения.

— Ты хоть понимаешь, что я не обязана это делать? — говорит она, её голос тихий, но в нём — вызов.

Ян лишь пожимает плечами, его губы изгибаются в лёгкой ухмылке, и он отвечает просто:

— Понимаю. Но ты сделаешь, потому что я сказал.

Александра сжимает кулаки, и ногти впиваются в ладони. Она отворачивается, чтобы взять лопату, и делает шаг в загон, где козы отходят в стороны. Она оборачивается, чтобы бросить на Яна ещё один взгляд, но он уже уходит, оставляя её наедине с козами, уборкой и её собственными мыслями, которые кружат, предвещая новую бурю.

Глава 21. (Не) свидание

Воскресенье растекается по комнате общежития мягким светом. За окном зима дышит холодом, снег припорошил подоконник, а уличный ветер стучит по стеклу, словно просит впустить его внутрь. Часы показывают полчаса до полудня, и тишина обволакивает пространство, прерываемая лишь шорохом страниц и скрипом карандаша, выводящего заметки на бумаге.

Александра сидит за своим столом, её спина сгорблена, а перед ней раскрыта тетрадь, где аккуратными штрихами описаны строение лёгкого и механика дыхания, а на полях мелким почерком записаны латинские термины и схемы капилляров. Рядом зарисовки кости бедра и копыта крупного рогатого скота, куда она переносит пометки преподавателя: соотношения длины фаланг, точки крепления мышц, очертания суставных поверхностей. На столе лежит учебник общей анатомии, раскрытый на разделе «Строение конечностей у парнокопытных»: страницы испещрены прозрачными закладками и липкими стикерами.

Зимняя сессия, нависшая перед новогодними каникулами, давит, как тяжёлый слой снега на крыше. Александра сжимает карандаш так сильно, что пальцы немеют, пока она переписывает определения функций диафрагмы и межрёберных мышц. Ещё неделька — и она сдаст зачёт по гистологии, а там — лаба по физиологии, где придётся рассмотреть под микроскопом срезы лёгочной ткани. Но сегодня она вновь возвращается к базовым схемам: если сейчас не заложить фундамент, дальше будет вдвойне тяжелей.

Родион движется к двери, собираясь куда-то уйти. Его шаги мягкие, почти неслышные. Он надевает куртку, а в руках держит тёплый шарф, затем бросает взгляд на Александру и говорит с ноткой беспокойства:

— Ты уже который день подряд сидишь за учебниками, даже ночью. Лучше бы отдохнула.

Александра поднимает голову, её пальцы замирают над тетрадью, и она чувствует, как щёки начинают краснеть. Его слова — проявление заботы после того случая, когда она разрыдалась, — пробуждают в ней смесь тепла и стыда с воспоминанием, как она обнажила свою слабость.

— У меня нет времени на это, — отвечает она резко, но поправляется более спокойным голосом: — Иначе завалю сессию.

Сердце колотится, и она отводит взгляд, понимая, что ей не нужно сочувствие, что она справится, если только поднажмёт чуть сильнее, но краска на её лице выдаёт смятение, которое она пытается подавить.

Родион пожимает плечами, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, но он не настаивает.

— Как хочешь, — говорит он тихо и выходит, дверь щёлкает за ним, оставляя её в одиночестве.

Александра качает головой, словно отгоняя его слова и свои эмоции, её уже немного отросшие волосы падают на глаза, но она снова склоняется над тетрадью. Карандаш скользит по бумаге, пока она возвращается к анализу дыхательных циклов.

Но тишину разрывает вибрирующий сигнал телефона, лежащего рядом. Она бросает на него раздражённый взгляд, и пальцы неохотно тянутся к экрану. Сообщение от Яна: «Встретимся у торгового центра через час. Возьми с собой платье и тот рыжий парик». Её брови взлетают, и она смотрит на слова, не понимая, что на этот раз он задумал.

Взгляд скользит к учебникам, их страницы, испещрённые заметками, кажутся теперь далёким миром, от которого её отрывают. Она открывает чат со Светой, пальцы зависают над клавиатурой, а глаза грустно задерживаются на тетради, где термины никак не запоминаются, но вместо этого её мысли уносятся к загадке, которую готовит Ян.

Снег падает медленно, крупными хлопьями, словно звёзды, опускающиеся с небес, чтобы укрыть землю мягким покрывалом. Торговый центр возвышается перед Александрой, она идёт к входу и сжимает в руке небольшой пакет, где спрятан женский парик, напоминающий ей о странности этого дня. Её сердце колотится, а в мыслях неизвестность, что давит на неё.

Ян стоит неподалёку от входа, его высокая фигура выделяется на фоне снежной белизны. Он одет в чёрное пальто, воротник которого поднят, защищая от ветра, а тёмные волосы слегка припорошены снегом. Его пальцы быстро скользят по экрану телефона, лицо сосредоточено, но в уголках губ играет лёгкая ухмылка. Александра замедляет шаг, её взгляд скользит по его фигуре, и она чувствует, как внутри неё нарастает раздражение, смешанное с тревогой. Она делает глубокий вдох, дыхание дрожит, и подходит ближе.

— Всё взяла? — спрашивает Ян, не поднимая глаз от телефона, его голос низкий, с привычной насмешкой, но достаточно тихий, чтобы остальные люди неподалёку не услышали.

Александра сглатывает, её пальцы сжимают пакет сильнее, и она отвечает, голос звучит твёрже, чем она планирует:

— Только парик, платье я одолжить уже не могу.

Она лжёт, надеясь разрушить его планы, какими бы они ни были, и её мысли уносятся к Свете, которая, отдавая парик, прищурилась и спросила с хитрой улыбкой: «Не на свидание ли ты собралась?» Тогда Александра покраснела до кончиков ушей и пробормотала: «Ничего не знаю», — лишь бы Света больше не задавала вопросов. Но это ведь не свидание, какой бред, но про шантаж рассказывать нельзя — что сделает Света с Яном, если узнает, одной лишь ей и известно, а он в итоге всё всем расскажет, так нельзя рисковать. Её губы сжимаются, а внутри всё кипит от этой мысли.

Ян наконец поднимает взгляд, его глаза встречаются с её, и он убирает телефон в карман. Его ухмылка становится шире, но в ней нет тепла, только холодная уверенность.

— Сегодня ты как девушка пойдёшь со мной в ресторан, — говорит он, его тон спокойный, но властный, не оставляющий выбора.

Александра замирает, её глаза расширяются, и она чувствует, как сердце пропускает удар.

— То есть позавчера я убирала за тебя стойло, а сегодня ресторан? — возмущается она, её голос дрожит от раздражения, а брови хмурятся, создавая складку между ними. — Зачем?

Ян пожимает плечами, его взгляд скользит по её лицу, и он отвечает, его голос становится чуть мягче, но в нём всё ещё звучит насмешка:

— Просто, потому что я так хочу, — произносит он и осматривается. — Что ж. Платья нет — не проблема. Купим. Пойдём, сама выберешь, что нравится.

Она не успевает полностью осознать происходящее, когда они заходят в торговый центр, где тёплый воздух смешивается с запахом кофе. Внутри царит предпраздничный хаос: люди снуют с яркими пакетами, а рождественские гирлянды переливаются всеми цветами, отражая свет в стеклянных витринах. Ян идёт впереди, ведёт её к магазину одежды, где манекены демонстрируют элегантные платья.

Александра сжимает губы, её взгляд становится напряжённым, и она оглядывается по сторонам, глаза быстро скользят по толпе, выискивая знакомые лица. Сердце стучит быстрее, она боится, что кто-то из группы окажется поблизости и увидит её с пакетом, с Яном, в этой странной ситуации. Её пальцы сжимают злосчастный парик, а дыхание становится неровным.

Ян замечает её беспокойство, его взгляд становится острее, и он наклоняет голову, говоря твёрдо:

— Если ещё кто-то узнает про тебя, скажи мне. Я разберусь.

Александра замирает, её брови взлетают, и из губ вырывается ироничное:

— Серьёзно?!

Её голос дрожит от сарказма, в нём звучит неверие. Ян смотрит на неё, сужает глаза, но кивает, полный уверенности:

— Серьёзно.

Александра фыркает, губы сами изгибаются в кривой усмешке, и она отворачивается, взгляд снова скользит по толпе, но знакомых лиц нет, и она выдыхает, заходя в магазин. Внутри её встречает мягкий свет, льющийся с потолочных светильников, которые отражаются в зеркальных стенах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Воздух пропитан ароматом дорогих духов, смешанным с лёгким запахом новой ткани.

Не теряя времени, она спешит в примерочную, её движения резкие, почти панические, как у зверя, который ищет укрытие. Шторка с тихим шорохом закрывается за ней, отгораживая от внешнего мира, и она остаётся наедине с большим зеркалом, висящим на стене. Её пальцы дрожат, когда она кладёт пакет на маленький пуф и начинает снимать бинт. Давление отпускает, и становится легче, но это ощущение свободы смешивается с уязвимостью, от которой её желудок сжимается.

Александра достаёт парик из пакета, его пряди мягкие, как шёлк, но холодные на ощупь, и надевает его, поправляя волосы, чтобы они естественно спадали на плечи. В зеркале отражается почти чужое лицо —девушка с длинными рыжими локонами, её глаза большие и тревожные, но в них мелькает искра решимости. Она сглатывает, пальцы теребят край куртки, и делает глубокий вдох, прежде чем выйти обратно в зал. Её шаги теперь осторожные, боясь привлечь чьё-то внимание.

Прохаживаясь мимо рядов с вещами, она начинает выбирать платье, её взгляд скользит по вешалкам, где ткани переливаются под светом, словно драгоценные камни. Пальцы касаются шёлка, бархата, атласа, но она ищет что-то особенное, что-то, что станет её маленькой местью. Наконец взгляд цепляется за платье глубокого изумрудного цвета, с длинными рукавами и струящимся подолом, расшитым тонкими серебряными нитями, которые переливаются при каждом движении. Она снимает его с вешалки, ткань скользит в её руках, прохладная и мягкая. Оно ей правда нравится, его цвет напоминает лес после дождя — глубокий, насыщенный, полный жизни. И оно одно из дорогих в магазине, что соответствует её задумке. Ян, стоящий рядом, хмурится, его губы сжимаются, когда он видит ценник, но он молча протягивает карту продавцу.

Александра направляется в примерочную, её сердце трепещет от предвкушения, когда она закрывает за собой шторку. Она надевает платье, его ткань скользит по коже, облегает фигуру, подчёркивая её силуэт. Поверх платья она накидывает свою же куртку, которая совсем не подходит к элегантному наряду, но ей всё равно — это её броня, её способ спрятаться от того, что ждёт снаружи, да и в ресторане всё равно её снимать.

Когда она выходит, Ян ожидает неподалёку, скрестив руки на груди, его взгляд сразу цепляется за неё. Сначала в его глазах мелькает удивление, брови слегка приподнимаются. На мгновение он замирает, но быстро берёт себя в руки, его плечи расслабляются, и на губах появляется привычная ухмылка, однако в ней проглядывает что-то ещё — тёплое, почти неуловимое, как слабый отблеск огня в зимней ночи, будто он видит в ней не только объект своих игр, но и что-то большее.

Они выходят из торгового центра, снег всё ещё падает, укрывая их следы, и Ян вызывает такси, его пальцы быстро набирают адрес в приложении. Машина подъезжает через несколько минут, её фары разрезают туман, и они садятся на заднее сиденье. Салон пахнет кожей и лёгким ароматом хвои от новогодней игрушки, висящей на зеркале. Александра отворачивается к окну, её взгляд теряется в белизне за стеклом, но она чувствует, как Ян смотрит на неё, его взгляд тяжёлый, изучающий, и это заставляет её кожу покрываться мурашками. Дорога до ресторана короткая, но кажется бесконечной, и она не может избавиться от мысли, что это похоже на свидание, хотя всё внутри неё кричит, что это не так.

Ресторан встречает их тёплым светом и мягким гулом голосов, смешанным с тихой джазовой мелодией, что струится из колонок. Интерьер роскошный: тёмное дерево, мягкие стулья с бархатной обивкой, а на столах — свечи, чьи огоньки танцуют, отражаясь в хрустальных бокалах. Александра снимает куртку неловкими движениями, передавая в гардероб.

Официант провожает их к столику у окна, за которым виден заснеженный город. Она садится, чувствуя, как платье струится вокруг неё, а парик слегка щекочет шею, и берёт меню. Глаза пробегают по названиям блюд, и она решает заказать самое дорогое — на зло Яну. Выбирает крем-суп из лобстера, филе оленя с ягодным соусом, салат с авокадо и креветками, а на десерт — шоколадный фондан. Её голос звучит уверенно, когда она делает заказ, но внутри она дрожит, её пальцы теребят край салфетки.

Блюда приносят одно за другим, их ароматы смешиваются в воздухе, создавая симфонию вкусов, которую она никогда не пробовала. Суп тает во рту, оставляя солоноватое послевкусие, а оленина, нежная и сочная, удивляет терпкостью ягод, которые лопаются на языке, как маленькие взрывы. Она пробует всё, и ощущение, что это свидание, не покидает её. Она ловит себя на том, что смотрит на Яна, который сидит напротив, его пальцы сжимают бокал с водой, а взгляд сосредоточен на ней.

— Ты меня разоришь, — говорит он серьёзно, его голос низкий, но в нём звучит лёгкая насмешка, как будто он одновременно раздражён и впечатлён.

— А ты сам напросился, — отвечает Александра, и в глазах мелькает вызов, хотя губы слегка дрожат.

Ян ухмыляется, его губы изгибаются в знакомой кривой улыбке, но во взгляде что-то меняется — он становится глубже, словно он видит её впервые. Она отводит глаза, её пальцы сжимают вилку, и она продолжает есть, но её мысли кружат, как снежинки за окном. Почему он так смотрит? Зачем всё это? Она вспоминает, как он заставил её убирать стойло, как шантажировал её, и теперь этот ресторан, эти блюда, это платье — всё это кажется частью какой-то игры, но она не может понять правил.

Официант приносит десерт, и шоколадный фондан, тёплый и густой, ломается под ложкой, его сердце вытекает, как расплавленная лава. Александра пробует его, вкус горького шоколада смешивается с ванилью, и она закрывает глаза на мгновение, позволяя себе насладиться моментом. Но когда она открывает их, Ян всё ещё смотрит на неё, его взгляд почти осязаемый, и она чувствует, как её щёки краснеют. Она откашливается, её голос звучит тише, чем ей хотелось бы:

— Почему ты всё это делаешь?

Вопрос задерживается в воздухе, как дым от свечи, и Ян наклоняется чуть ближе, его голос становится тише, но в нём звучит что-то новое, что-то, что заставляет её сердце биться быстрее.

— Потому что ты интересная, — говорит он, его слова звучат искренне, но в них всё ещё есть тень его привычной насмешки.

Эти слова врезаются в неё, как острые иглы, и она не знает, что ответить. Она отворачивается к окну, её взгляд теряется в заснеженном городе, но внутри неё всё кипит — от злости, от смущения, от этого странного чувства, которое она хочет прогнать.

Ресторан продолжает жить своей жизнью, официанты снуют между столами, а музыка становится чуть громче, но для неё всё это растворяется, оставляя только её и Яна, и эту непонятную игру, из которой она не может выйти. Александра не хочет признавать, но этот вечер, начавшийся как очередная манипуляция Яна, оставляет в её душе след, который она не может стереть.

Глава 22. Падение

День в университете постепенно угасает. Снег лежит ровным слоем на земле, хрустя под ногами студентов, которые высыпаются из дверей, их голоса смешиваются в гул. Александра выходит из здания вместе со всеми, дыхание вырывается белыми облачками, растворяющимися в морозном воздухе. Она застёгивает куртку и замечает Свету, которая одиноко стоит у фонаря, её волосы выбиваются из-под шапки, а на щеках играет румянец. Света машет ей, её улыбка тёплая, но в глазах мелькает любопытство, и Александра ускоряет шаг, чувствуя, как её желудок сжимается от предчувствия.

Они идут рядом нога в ногу, почти все студенты уже разошлись, оставляя их в тишине. Фонари вдоль дорожки отбрасывают золотистые пятна света, которые танцуют на белом покрывале. Где-то неподалёку слышен звон колокольчиков — кто-то украсил свою сумку в духе Нового года.

Света поворачивает голову к Александре и уточняет с ноткой лукавства:

— Ты говорила, что выяснила отношения с Родионом и у вас, вроде как, всё наладилось. И я думала, что у тебя вчера было свидание с ним, но у торгового центра видела, как ты встречалась с Яном.

Её слова падают, разбивая тишину, и Александра замирает, её глаза расширяются, а сердце уходит в пятки. Шок накрывает, и она сглатывает, пытаясь собрать мысли, которые разлетаются, как снежинки на ветру.

— Ян просто попросил составить ему компанию, — выдавливает она и отводит взгляд, чувствуя, как краска заливает щёки, словно кто-то плеснул горячий чай на её лицо. Это оправдание звучит слабо, даже в её собственных ушах, но она не знает, что ещё сказать, сил придумывать что-то получше попросту нет.

Света смотрит на неё с прищуром, но кивает, её тон становится мягче:

— Ладно, просто я думаю, что Родион как человек лучше, чем Ян.

Александра идёт медленно, её взгляд падает на снег, где ботинки оставляют глубокие отпечатки, и она задумывается. Родион с его часто молчаливой поддержкой... Он неплох, но был и момент, когда из-за той девушки он проявил себя не в лучшем свете, совершенно не в лучшем. При этом сложно сказать, кто из них двоих хуже: Ян или он. Хотя в последнее время Яна сложно переплюнуть в отрицательном рейтинге. И всё же… почему-то к Родиону Александра ничего не испытывает, а ведь они даже живут в одной комнате. А Ян — он другой, и если бы не его манипуляции, возможно, всё бы было иначе.

— Меня не интересуют оба, — говорит Александра на всякий случай, её голос звучит твёрже, чем она чувствует, и она поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Светы.

Света лишь загадочно улыбается, её губы изгибаются в лёгкой, почти насмешливой улыбке, как будто она знает что-то, чего не знает сама Александра, и это заставляет её кожу покрыться мурашками. Они доходят до развилки, где их пути расходятся к разным общежитиям, и Света, бросая напоследок: «Увидимся», — сворачивает, её фигура постепенно растворяется в сумерках, а снег, начавший падать, укрывает её следы. Александра стоит ещё мгновение, её дыхание становится глубже, и она разворачивается, шаги ускоряются, как будто она пытается убежать от мыслей, которые кружат в её голове.

Она вваливается в комнату общежития, дверь скрипит, и запах сырости смешивается с ароматом печенья, что открыл Родион. Александра сбрасывает куртку на кровать и сразу садится за свой стол, где до сих пор раскрыты учебники. Но она замечает Родиона, который сидит за своим столом, его ноутбук открыт, и свет экрана отбрасывает блики на его лицо. Его взгляд — пристальный, недовольный, с прищуром — устремлён на неё, и она сглатывает, заранее зная, что он хочет сказать. Конечно же, упомянуть, что нужно отдыхать, но как, когда сессия так близко? Она вздыхает, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлый волной, не только из-за учёбы, но теперь и из-за взгляда Родиона.

— Ладно! Пойду на конюшню, развеюсь, — говорит она с возмущением, но голос звучит устало.

Она встаёт и направляется к двери, но, сделав пару шагов, вспоминает, что забыла куртку, и её лицо искажается лёгкой гримасой раздражения. Она разворачивается, и Родион молча закатывает глаза, его взгляд теперь полон сарказма, но он ничего не говорит, лишь отворачивается к экрану. Александра хватает куртку с кровати и выходит, дверь снова скрипит за ней, оставляя её наедине с тишиной коридора.

У неё нет сил на эмоции, просто нет, она даже не помнит, когда последний раз высыпалась. Её глаза закрываются, когда не на чем сфокусироваться, веки тяжёлые, и она моргает, пытаясь прогнать сонливость, которая обволакивает её, как густой туман. Она идёт к конюшне, снег засыпается под воротник, а холод кусает щёки, но она не чувствует этого.

Чтобы не дать себе заснуть, она бормочет под нос латинские термины: «pulmo» — лёгкое, «cor» — сердце, «os» — кость, её голос звучит тихо, пока она идёт, не замечая, как ноги сами несут её к конюшне. Слова становятся её якорем, удерживающим сознание от тьмы усталости, и она повторяет их, словно заклинание, пока не оказывается у ворот, покрытых инеем.

Она делает шаг внутрь конюшни, и тут же видит Яна, его высокая фигура возвышается у стойла, руки упираются в бока, а глаза смотрят на неё с привычной насмешкой.

— Раз ты всё-таки здесь, почисти у Эроса, — говорит он, поворачиваясь к вороному жеребцу, берёт его за недоуздок и выводит в проход.

Александра вздыхает, но кивает, не находя в себе сил спорить. Она берёт вилы и начинает убирать стойло, её движения механические, резкие. Влажные опилки осыпаются по пути к тачке, но она старается собрать их как можно больше. Её мысли блуждают в попытке вспомнить всё то, что заучивала, и она сама не замечает, как заканчивает с уборкой, вытирая пот со лба.

Затем Александра засыпает свежие опилки, берёт тачку и направляется к стойлу Паприки, но Ян зовёт её, его голос доносится с другого конца прохода:

— После тренировки скажу тебе, что делать дальше.

Александра закатывает глаза, её губы кривятся в недовольной гримасе, но она молча идёт дальше, радуясь, что в конюшне больше никого нет. Она подходит к Паприке, её рука тянется к морде кобылы, и та отвечает лёгким толчком, требуя угощений. Но Александра начинает чистить и её стойло, убирая навоз, сгребая всё в ту же тачку. Её движения становятся чуть мягче, когда она работает рядом с кобылой. Она быстро заканчивает и ставит вилы рядом со стойлом, чтобы взять мешок с новыми опилками, а Ян вывозит тачку на улицу, его силуэт растворяется в снежной пелене за дверью. Александра не понимает, к чему вся эта показуха, мол он помогает, она бы и сама справилась.

Она хмыкает и возвращается к Паприке, засыпая чистые опилки. Затем берёт щётку и начинает чистить саму кобылу, её руки скользят по рыжей шерсти, снимая пыль и грязь. На несколько секунд она обнимает Паприку, прижимаясь к её тёплой шее, и думает, что та такая же мягкая, как кровать, на которой она мечтает оказаться. Паприка тянется к карману, и Александра улыбается, её губы изгибаются в слабой, но искренней улыбке. Она достаёт кусочек залежавшегося сахара, протягивая его кобыле. Паприка берёт лакомство, её губы щекочут ладонь, и на мгновение мир кажется чуть светлее. Александра седлает кобылу, хотя её пальцы дрожат от усталости, и выходит с ней в манеж, где уже собрались четверо: Ян и ещё трое студентов из другой группы, их голоса смешиваются с топотом копыт по песку.

Александра садится на Паприку и становится последней в шеренге, её тело покачивается в такт шагам кобылы, а веки тяжелеют. На Паприке ей становится так спокойно и легко, и желание спать накатывает с новой силой, как тёплая волна. Она говорит себе, что закроет глаза буквально на несколько секунд, её голос звучит в голове слабым шёпотом, и она позволяет себе расслабиться, чувствуя, как мир вокруг растворяется. Но когда открывает глаза, она уже лежит на песке, её тело утопает в пыли, а вокруг неё собираются студенты, и инструктор подбегает с обеспокоенным видом. Паприка тыкает носом в плечо, её дыхание тёплое, влажное, и Александра понимает, что заснула и даже не почувствовала, как упала.

— Всё в порядке! Просто не высыпаюсь, — вскрикивает она, вскакивая на ноги, чуть не забыв подражать голосу Жени.

Она отряхивает песок с джинсов, чувствуя, как лицо заливает краска. Инструктор, женщина средних лет, смотрит на неё сурово, но в её глазах читается беспокойство.

— Марш в медпункт! А потом отоспись. Паприку оставь мне, — говорит она тоном, не терпящим возражений, и делает шаг к кобыле, чтобы взять поводья.

Александра кивает, хотя её движения вялые, гладит Паприку по морде, её пальцы задерживаются на мягкой шерсти, словно прощаясь, и она уходит. Но вместо медпункта поворачивает к общежитию, ноги несут к кровати. Усталость сковывает её, и она не хочет ни объяснений, ни осмотров. Она вваливается в комнату, и запах печенья ударяет в нос. Вешает куртку на крючок и снимает бинт, игнорируя вопросительные взгляды Родиона, который сидит за столом. Она ничего не отвечает, её силы на исходе, и просто ложится под одеяло. Ткань обнимает, как тёплое море, и она закрывает глаза, проваливаясь в забытье, где нет ни Яна, ни Родиона, ни сессии — только тишина и покой.

Утро разливается над университетом мягким светом, пробивающимся сквозь тонкий слой облаков. Александра шагает по дорожке, её ботинки хрустят по свежему снегу, а рюкзак на плече кажется лёгким, как пёрышко. Она выспалась впервые за долгое время и чувствует себя отдохнувшей, полной сил — её глаза сияют, щеки розовеют от утренней свежести, а движения полны лёгкости, как у птицы, только что вылетевшей из гнезда. Её мысли ясны, и она улыбается прохожим студентам, чьи голоса сливаются в радостный гул, предвещающий новый день.

Первая пара проходит в аудитории, где свет льётся через высокие окна, отражаясь на белых досках, испещрённых маркером лекционными заметками по ветеринарной физиологии. Александра сидит за партой, её карандаш скользит по тетради, записывая термины с лёгкостью, которую она давно не ощущала. Лектор, седовласый профессор с тихим голосом, рассказывает о дыхательных путях животных, и она ловит каждое слово, не замечая, как пролетает пара. Но когда слышится звонок, её мысли переключаются, и воспоминание о вчерашнем дне на конюшне всплывает, как тень на воде. Ян что-то говорил о новом задании после тренировки, и она морщит лоб, пытаясь вспомнить детали, которые ускользают. Решив, что лучше уточнить, она собирает вещи и направляется к выходу.

Она замечает Яна у лестницы, его голова опущена, руки засунуты в карманы, и он кажется погружённым в свои мысли. Александра зовёт его, её голос звучит чётко в тишине, но он даже не поворачивается, продолжая идти, его шаги ускоряются, и он скрывается за углом. Она замирает, брови поднимаются, а всё внутри сжимается от непонимания. Она абсолютно уверена, что он её слышал, наушников у него не было, и всё же он ушёл, как будто её не существует. «Ну ладно», — шепчет она себе, пожимая плечами, хотя внутри неё нарастает смятение. Почему он так поступил? Что изменилось? Её разум ищет ответы, но находит только пустоту. Она качает головой, отгоняя мысли, и направляется на следующую пару.

Аудитория заполнена голосами, но Ян сидит одиноко, его фигура напряжённая, плечи сгорблены. Его взгляд устремлён в тетрадь, пальцы сжимают ручку, и он даже не поднимает глаз, когда Александра проходит мимо, её шаги замедляются, и она бросает на него быстрый взгляд. Его профиль твёрд, челюсть сжата, и он словно окружён невидимой стеной, отгораживающей его ото всех. Она не понимает, что происходит, её сердце стучит чуть быстрее, а разум пытается разобрать этот внезапный холод, который он излучает. Может, он зол? Или у него что-то случилось? Но она решает, что так даже лучше — меньше поводов для его игр, меньше напряжения, которое всегда витает между ними. Не хочет говорить — не надо. Она садится подальше, её пальцы теребят край тетради, и она старается сосредоточиться на лекции, но её мысли то и дело возвращаются к его молчанию.

Глава 23. Красавчик

Зимний день обволакивает университет холодным дыханием, и спортивный зал, где проходит физкультура, становится убежищем от декабрьского мороза. Свет ламп отражается от полированного пола, создавая блики, похожие на осколки льда, а за высокими окнами снег падает медленно, как белые перья, устилая землю за стеклом. Студенты, одетые в спортивную форму, заполняют зал гулом голосов и топотом кроссовок. Александра стоит среди всех, сегодня её тело полно энергии после нормального сна, и она чувствует себя увереннее.

Обычно на физкультуре Ян зовёт её к себе, но сегодня молчит. Он стоит у края площадки, его фигура напряжена, а глаза смотрят куда-то в пол, избегая встречаться с кем-либо. Александра хмурится, её пальцы сжимаются в кулаки, и она решает сама встать рядом, её шаги твёрдые, но в груди зарождается раздражение, как искра, готовая разгореться. Она становится сбоку и бросает на него быстрый взгляд, но Ян лишь напрягается ещё сильнее, его челюсть сжимается, а взгляд остаётся прикованным к площадке, как будто её присутствие — это тяжесть, которую он не хочет нести.

Волейбол начинается, мяч летает над сеткой, порой отскакивая от пола с глухим стуком, а крики игроков смешиваются с визгом кроссовок. Александра бежит, её тело движется инстинктивно, она отбивает мяч, передавая его дальше, её дыхание учащается, но мысли всё ещё заняты Яном. Он играет с ней в команде, но старается на неё не смотреть, его движения резкие, почти механические, и он обходит её стороной, словно боится коснуться. Когда она оказывается рядом, он тут же отворачивается, его глаза скользят по другим игрокам, и это бесит её, раздражение нарастает, как снежный ком, катящийся с горы. Его поведение сейчас — это что-то новое, как будто он не просто избегает её, а пытается стереть из своего мира. Её сердце стучит быстрее, не только от бега, но и от злости, которая кипит внутри, и она с силой отбивает мяч, противники пропускают его, но даже это не заставляет Яна взглянуть на неё. Её пальцы сжимают воздух, словно она хочет схватить ответы, которые ускользают от неё, и она продолжает играть, её движения становятся резче, почти агрессивными.

Игра заканчивается, их команда выигрывает, но Александра не чувствует радости, её грудь вздымается от учащённого дыхания, а раздражение всё ещё горит внутри, как тлеющий уголь. Ян уходит к скамейкам, его спина прямая, но напряжённая, и он даже не оборачивается, чтобы сказать что-то, как делал обычно. Она смотрит ему вслед, её губы сжимаются в тонкую линию, и она шепчет себе: «Да что с ним такое?» Её голос звучит глухо, почти потерянно, и она вытирает пот со лба, чувствуя, как холодный воздух из приоткрытого окна касается её разгорячённой кожи. Она не понимает, что происходит, но это напряжение, эта стена, которую он воздвиг между ними, заставляет её чувствовать себя чужой, как будто она больше не часть его игры, и это странное чувство — смесь злости и пустоты — остаётся с ней, как тень, которую нельзя отогнать.

Мягкие хлопья падают с низкого серого неба, укрывая землю белым одеялом, которое хрустит под ногами Александры, когда она шагает к конюшне. Её дыхание вырывается белыми облачками, растворяющимися в холоде. Усталости больше нет, та сменилась спокойствием, и она пообещала больше не истощать себя учёбой, но мысли всё ещё блуждают, как снежинки, пойманные ветром, не только вокруг лекций, но и вокруг Яна. Её ботинки оставляют глубокие следы на снегу, и в голове мелькает мысль о Паприке, на которой мало кто ездит, и чьё стойло из-за этого наверняка никто не почистил.

Конюшня встречает её тёплым дыханием животных и запахом опилок. Александра подходит к стойлу Паприки, её пальцы касаются деревянной перегородки, и она замирает, удивлённо моргая. Стойло чистое — опилки сухие, а навоза нет и следа. Она хмурится, её брови сходятся на переносице, и оборачивается, замечая Свету, которая стоит у Проказника. Света скользит щёткой по его боку, движения уверенные, почти танцующие.

— Свет, ты почистила стойло Паприки? — спрашивает Александра, подходя ближе.

Света поднимает голову и пожимает плечами, её губы изгибаются в улыбке.

— А, это Ян был. Паприка его чуть не съела, — говорит она с лёгким смешком.

Александра сглатывает. Ян с недавнего времени не разговаривает с ней, его молчание стало для неё загадкой. Он больше не даёт ей заданий, и она не понимает, зачем он потратил время на уборку стойла Паприки, особенно зная, как кобыла к нему относится. Её мысли кружатся, и она качает головой, отгоняя их, но они возвращаются, как эхо в горах.

На автомате она подбирает щётку и начинает чистить Паприку, затем берёт амуницию, её пальцы скользят по седлу, которое она одевает, а разум занят Яном — что он задумал? Был ли это жест доброй воли или очередной ход в его игре? Она направляется с Паприкой к манежу, их шаги эхом отдаются по проходу.

Света с Проказником стоят у ограждения, и она смотрит на плац, где тренировка у другой группы заканчивается. Там много людей, Света ждёт их ухода. Александра останавливается рядом, и её взгляд цепляется за нового каракового коня, чья шерсть блестит, как крыло ворона. На нём — Ян. Его фигура уверенно сидит в седле, спина прямая, а руки держат поводья с лёгкостью, которая говорит о его опыте.

Света поворачивает голову к Александре, её голос звучит тихо, но с любопытством:

— Почему его все зовут Красавчик, хотя по паспорту он Дипкурьер?

Александра улыбается и пожимает плечами, глядя на коня.

— И что, его постоянно Дипкурьером называть? — говорит она с лёгкой насмешкой.

Света хмыкает, но глаза блестят.

— Да хотя бы просто Дип.

Александра качает головой, её взгляд становится немного мечтательным, и она отвечает:

— Не знаю. Он ведь действительно красивый, почти как из того мультика*. Ему подходит Красавчик.

Её мысли уносятся к трогательному, но немного грустному мультфильму, который она смотрела в детстве. Улыбка тускнеет, грусть смешивается с теплом воспоминаний, и она смотрит на Яна, который управляет Красавчиком с непривычной мягкостью, что заставляет её сердце сжаться от непонятного чувства.

Все постепенно покидают плац, проходя мимо Александры и Светы на улицу. Инструктор, женщина средних лет, стоит у выхода, её тёплый шарф обмотан вокруг шеи, а голос звучит строго:

— Ян, будь аккуратнее на Красавчике, он недавно заезжен.

Её глаза внимательно смотрят на него, и Ян кивает.

— Ещё пошагаю его на улице, — отвечает он и направляет каракового коня к выходу.

Александра со Светой заходят на песок, их кони, Паприка и Проказник, перебирают копытами, словно предвкушая движение. К ним подходит Артём на сером мерине, и его улыбка сияет. Света поворачивается к нему и смеётся над какой-то шуткой, которую он ей прошептал. Александра смотрит на них, и её губы невольно растягиваются. К ним подходит Маша — девушка из другой группы, — и они все выстраиваются в линию, шагая друг за другом по манежу, но Света с Артёмом продолжают болтать, их голоса сливаются в тихий гул, полный тепла, который контрастирует с холодом за стенами.

Инструктор возвращается, и на её лице читается тревога. Она оглядывает манеж, её глаза ищут кого-то, и она спрашивает голосом, звучащим громче, чем обычно:

— Кто-нибудь видел Яна и Красавчика?

Маша кивает и спокойно заявляет:

— Я видела, как он шёл в поля верхом.

Александра замирает, её сердце сжимается, и чувство, что что-то не так, накатывает на неё.

— Я поеду проверю его, — говорит она, её голос звучит решительно, и она направляет Паприку рысью к выходу, не давая инструктору времени возразить.

Поле встречает её бескрайней белизной. Паприка высоко поднимает ноги, её копыта тонут в большом слое снега, и она фыркает. Александра щурится, её взгляд ищет фигуру Яна, и замечает его вдали — тёмный силуэт на фоне белого поля, Красавчик идёт шагом. Она собирает повод и переходит на галоп. Паприка ускоряется, её копыта взрывают снег.

— Ян! — кричит Александра издалека, её голос звенит в морозном воздухе, полный тревоги. — Так нельзя! Конь может чего-то испугаться!

Но Ян, услышав её, лишь сжимает бока Красавчика, и тот тоже переходит на галоп. Он продолжает игнорировать её слова, его спина остаётся прямой, как будто он не слышит её вовсе.

Александра хмурится, её взгляд скользит по полю, и она замечает вдали машину, красный кузов мелькает, приближаясь к ним по узкой дороге. Её сердце падает в пятки — она вспоминает, как инструктор упоминала, что Красавчик боится машин, его реакция может быть непредсказуемой.

— Ян, остановись! — кричит она ещё громче, её голос срывается, но он продолжает ехать, его фигура удаляется, как тень, ускользающая в метели.

Машина проезжает неподалёку, её мотор ревёт, и Красавчик резко вздрагивает и встаёт на дыбы, его копыта бьют воздух. Ян пытается удержаться, но конь почти заваливается назад, сбрасывая его, и он падает в снег с глухим звуком. Его тело остаётся неподвижным, а Красавчик, фыркая от страха, уносится в сторону конюшни, растворяясь в белизне. Александра решает, что его нет смысла ловить — в конюшне его кто-то поймает, сейчас важнее Ян.

Она быстро спешивается и привязывает Паприку к деревянной ограде, её пальцы дрожат, когда она затягивает узел. Снег заваливается в кроссовки, пока она бежит к Яну, её сердце колотится, как барабан, а паника сжимает горло. Он лежит неподвижно, его глаза закрыты.

— Ян, очнись! — кричит она, опускаясь на колени рядом с ним, её руки тормошат его, пальцы сжимают куртку.

Она приближается ближе, чтобы нащупать пульс, и в этот момент Ян резко открывает глаза, его руки сжимают её за плечи, и он рывком переворачивает её, нависая сверху. Его глаза смотрят прямо на неё, а губы изгибаются в нежной улыбке.

Всё это напоминает ей о Родионе, о том, как он тогда напугал её, но сейчас страха нет — вместо него в ней вспыхивает гнев, как огонь, разгорающийся от ветра. Она начинает кричать, её голос срывается, а кулаки бьют Яна в грудь:

— Ты чем думал?! Инструктор тебя точно живьём сожрёт! Могло что-то случиться! А если Красавчик побежал не на конюшню?!

Её слова сыплются градом, глаза горят, но Ян лишь улыбается, его взгляд тёплый, как тогда, когда они вместе принимали на свет телёнка — в тот дождливый вечер. Эта улыбка бесит её, но в то же время смущает, щёки начинают теплеть, и она отворачивается. Её голос звучит резче, чем она хочет:

— Да встань с меня уже!

Ян ухмыляется, его губы изгибаются в знакомой кривой улыбке, но он послушно поднимается, смахивая снег с куртки. Александра встаёт, отряхивается следом и отвязывает Паприку, поводья скользят в её замерших руках, как холодный шёлк. Она садится в седло, находит стремена и протягивает руку Яну, который забирается на кобылу вторым номером. Паприка начинает вредничать, её уши прижимаются к голове, и она фыркает, недовольная не столько дополнительным весом, сколько Яном на ней. Александра наклоняется вперёд, её руки мягко сжимают поводья, и она шепчет:

— Тише, девочка, всё хорошо.

Ян обхватывает Александру за талию, его руки тёплые даже сквозь ткань, и она почти рычит, её голос звенит от раздражения:

— Руки убрал! Держись за седло!

Он ухмыляется снова, но послушно меняет положение, сжимая край седла.

— Ты ведь сама за мной поехала? — спрашивает он, но его голос звучит тихо, без привычной насмешки, в нём слышится даже что-то искреннее, как будто он впервые говорит с ней без масок.

Александра замирает, щёки жжёт, и она выпаливает:

— Да ты сам о себе позаботиться не можешь! Творишь какой-то бред!

— То есть ты обо мне заботишься? — его вопрос задерживается в воздухе, как снежинка, застывшая перед падением.

Она понимает, как это прозвучало, её лицо уже пылает, и она выкрикивает:

— Нет! Вообще нет! Ты осёл! — её голос срывается, но она делает глубокий вдох, успокаиваясь, и добавляет тише: — Хотя нет, это оскорбление для осла.

Ян хмыкает, но даже не спорит, и это молчание кажется ей странным, как будто он решил оставить её слова последними. Александра старается смотреть вперёд, где вдали виднеются очертания конюшни, окружённой заснеженными деревьями, но мысль обернуться, чтобы увидеть его лицо, его глаза, его улыбку, становится почти невыносимой. Она сжимает поводья сильнее и борется с этим желанием, но знает, что борьба с этой мыслью — это борьба с самой собой.

*Имеется в виду мультфильм «Чёрный красавец» 1987 года.

В память о реальном коне, которого я знала... Спи спокойно, Красавчик, ты был замечательным.

Глава 24. Искра

Утро воскресенья окутывает комнату мягким полумраком. Снег за окном падает крупными хлопьями, а воздух пропитан лёгким ароматом вчерашнего чая. Александра сидит за столом, книги раскрыты перед ней, страницы испещрены заметками, а карандаш скользит по бумаге, выписывая термины: «hepatitis», «nephritis». Её пальцы слегка дрожат от утреннего холода, но она упрямо углубляется в текст.

Телефон вибрирует, экран освещается сообщением от Родиона: «Собирайся, встречаемся у выхода через полчаса». Она замирает, карандаш зависает над страницей. Что он задумал? Её мысли уносятся к сказанному Светой: «Я думаю, что Родион как человек лучше, чем Ян». Эти слова эхом отдаются в её голове, и она вдруг представляет это как свидание, не зная, радоваться этому или нет.

Она встаёт и начинает собираться, стараясь мысленно сосредоточиться на повторении пройденного материала, но это кажется безнадёжным на фоне предстоящей встречи. Она выходит из общежития и замечает Родиона, его светлые волосы слегка припорошены снегом, а глаза сияют в утреннем свете. Он улыбается ей и говорит мягко:

— Пойдём, проветришься.

Она кивает, следуя за ним на заснеженную дорожку, хотя всё ещё не понимает, чего он хочет. Они идут вдоль кампуса, снег хрустит под их ботинками, а вокруг раскинут зимний пейзаж — деревья, укутанные белыми шапками, и далёкие огни торгового центра, мигающие, как звёзды. Родион идёт рядом, его шаги уверенные, но расслабленные, и он начинает говорить о каких-то мелочах: о погоде, о том, что скоро Новый год. Александра слушает, её мысли мечутся — это действительно свидание? Или просто дружеский жест? И Родион наконец поясняет:

— Мне надо зайти в магазин, купить подарок перед праздником. А тебе не помешает отдохнуть, ты с шести утра сидишь за учебниками.

И теперь Александра понимает, что это не свидание, а скорее удобный повод отвлечь её и решить свои дела. Она кивает с облегчением, и они направляются к торговому центру. Внутри их встречает тёплый воздух, пропитанный ароматом корицы и кофе, а вокруг кипит предпраздничная суета — люди с пакетами, дети с игрушками, гирлянды, переливающиеся всеми цветами. Родион идёт впереди, его взгляд скользит по витринам. Александра следует за ним, её руки в карманах, и она наблюдает, как он сосредоточенно выбирает.

Он останавливается у небольшого отдела с аксессуарами, где полки заставлены шарфами, перчатками и различными украшениями. Поворачиваясь к Александре, он спрашивает с лёгкой неуверенностью:

— Как думаешь, что лучше подарить матери? Вот этот шарф? — он поднимает тёплый шерстяной шарф цвета спелой вишни, его пальцы слегка сжимают ткань.

Александра наклоняет голову, её взгляд скользит по шарфу, и она уточняет:

— А какая у тебя мама? Ей бы такой цвет подошёл?

Родион замирает, его лицо становится безэмоциональным, как замёрзшее озеро, и он отвечает коротко:

— Она строгая.

Атмосфера между ними тяжелеет, и Александра чувствует, как всё внутри сжимается от неловкости. Она быстро оглядывает полки, её пальцы касаются мягкой ткани, и она замечает небольшую шкатулку ручной работы, расписанную узорами в виде зимних цветов, с бархатной подкладкой внутри.

— Смотри, а вот это? — говорит она, её голос звучит чуть ярче, как будто пытаясь растопить лёд, сковавший их разговор. — Сюда можно положить украшения, или, знаешь, всякие мелочи, которые обычно теряются.

Она улыбается, её глаза сияют, и Родион смотрит на шкатулку. Его лицо смягчается, а губы изгибаются в слабой улыбке.

— Да, это подойдёт, — говорит он, и его голос становится чуть теплее. Он платит за шкатулку, а зачем добавляет: — Спасибо за помощь. Будешь кофе?

Александра кивает, чувствуя лёгкое тепло от его предложения и при этом испытывая странное облегчение. Она рада, что это не свидание — нет давления, нет ожиданий, которые могли бы всё усложнить. Да и согласилась бы она сама на что-то большее, нежели просто дружеские отношения? Но в то же время её мысли кружатся, и она ловит себя на том, что, возможно, лучше бы это было свиданием.

Ей кажется, что Родион нуждается в поддержке и тепле, а его отстранённость — это маска, за которой он прячет что-то глубокое, может быть, боль или одиночество. Ему нелегко доверять другим, и она это понимает, потому что сама носит маску, скрывая свою истинную личность. Она ценит его доверие, этот маленький жест, когда он позвал её с собой, и это чувство согревает её, как тёплый чай в морозный день.

Свет ламп отбрасывает блики на деревянные столы, а окна, покрытые инеем, создают иллюзию замёрзшего мира за стеклом. Воздух в аудитории пропитан запахом мела, которым двое студентов выводят формулы на доске. Александра делает записи в тетради, стараясь поспевать за ними, и чувствует себя отлично — напряжение последних дней, когда Ян избегал её, полностью растворилось. Его глаза больше не скользят мимо, хотя порой она ловит на себе его виноватый взгляд и не может понять причину, но отгоняет эти мысли, настраивая себя на то, что всё почти наладилось.

Объявляется конец пары, и аудитория пустеет, голоса студентов растворяются в коридоре, а шум шагов стихает, оставляя лишь шорох тетради Александры, которую она собирает в рюкзак. Мельком взглянув на Яна, который направляется к выходу, она накидывает лямку и идёт следом, но её останавливает голос преподавателя — молодой женщины с короткими каштановыми волосами, у неё озадаченное лицо, как будто она только что вспомнила что-то важное. Её глаза, слегка растерянные, встречаются с Александрой.

— Можешь помочь? Надо перенести несколько коробок из соседней аудитории к машине. Они тяжёлые, и мне нужен кто-то сильный, — говорит она, её голос дрожит от спешки.

Александра кивает, не находя повода отказаться, и они идут по коридору. Преподаватель открывает дверь в соседнюю аудиторию, тёмную и пыльную, указывает на три коробки, сложенные у стены, и говорит:

— Вынеси их к выходу из университета и поставь там. И спасибо, ты мне очень помогаешь!

Она улыбается, её благодарность кажется искренней, и уходит, оставляя Александру наедине с заданием. Она подходит к первой коробке, поднимает её и чувствует, как руки напрягаются — коробка и правда тяжёлая, даже для неё, но она решает, что со второго этажа спустить их всё-таки сможет. Она идёт к лестнице, дыхание уже становится глубже, но тут её замечает Ян. Он подходит молча, без спроса берёт коробку из её рук и затем безцеремонно спрашивает:

— Куда нести?

Александра возмущается шёпотом, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не услышал:

— Я сама справлюсь! Отдай коробку!

Её глаза горят, но Ян непреклонен, его лицо остаётся серьёзным. Она вздыхает, плечи опускаются, и сдаётся. Её голос звучит тише, но всё ещё с ноткой протеста:

— К выходу из университета.

Она разворачивается, её ботинки скрипят по полу, и возвращается в аудиторию. Не желая терять время, она берёт вторую коробку и старается идти быстро, её руки дрожат от напряжения, когда она спускается по лестнице. Ян уже возвращается, его руки пусты, а шаги уверенные. Он снова забирает коробку у неё и не говорит ни слова, лишь слегка кивает, как будто это само собой разумеющееся. Раздражение Александры нарастает, и она бормочет себе под нос: «Да что он о себе возомнил?» — её голос едва слышен, но полный яда, пока она направляется за последней коробкой.

Но и эту коробку Ян отнимает у неё на лестнице. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, и чувствует, как ярость бурлит внутри. Они спускаются вместе, и он ставит коробку у выхода рядом с остальными. Александра делает глубокий вдох, собираясь с остатками самообладания, и говорит:

— Нам надо поговорить, — наконец решившись прояснить всё, что копилось в ней.

Они заходят в раздевалку за куртками и выходят на дорожку от университета, где снег хрустит под их ботинками, как хрупкое стекло, а вокруг царит тишина. Александра не знает, как начать, её возмущение всё ещё преобладает, и она чувствует, как её сердце колотится, протестуя против этой тишины.

— Зачем ты мне помогаешь, если изначально шантажировал, заставлял выполнять всё за тебя? — спрашивает она, её голос звучит резко, но в нём дрожит неуверенность, словно она боится ответа.

Она замечает его взгляд — снова виноватый, будто повинный в чём-то, и Ян отводит глаза в сторону. Он молчит мгновение, его дыхание вырывается белым облачком, растворяющимся в холодном воздухе, затем говорит тихо, почти шёпотом:

— Не хотел, чтобы мои задания довели тебя до потери сознания.

Его слова падают, как тяжёлые капли на снег, оставляя следы в её сердце, и Александра замирает, осознавая, что он всё это время думал, будто виноват в её падении с Паприки. Но это не так — она сама довела себя до такого, заучивая лекции без перерывов, её усталость была её выбором, а не его.

— Это не твоя вина, — говорит она прямо, её голос становится твёрже. — Я сама себя довела заучиванием без сна, а не твоими заданиями.

Но Ян качает головой, его взгляд вновь упорно избегает её, и он настаивает:

— Я всё равно виноват. Слишком тебя напрягал.

Он не хочет встречаться с ней взглядом, и это её бесит. Терпение лопается, как тонкий лёд, трескающийся под тяжестью шагов. Она выходит из себя, её руки молниеносно хватают его за воротник куртки, ткань скрипит под пальцами, и она притягивает его к себе, её голос звенит от гнева:

— Всё, что ты меня просил сделать, не отняло столько сил, как учёба! Твои задания — капля в море!

Её глаза горят, как два костра, пылающие в ночи, но в этот момент Ян поворачивается, и их лица оказываются слишком близко, их дыхания смешиваются в холодном воздухе, тёплые и неровные, как весенний ветер. Они замирают, время словно останавливается, и Александра не понимает, кто первый поддаётся вперёд — кажется, это происходит одновременно, как два магнита, притянутых друг к другу невидимой силой. Их губы соприкасаются в поцелуе, лёгком, но горячем, как искра, готовая разжечь пожар.

Эмоции Александры взрываются внутри, как буря, смешанная из противоречий, сердце колотится пойманной птицей, бьющейся о клетку. Её возмущение всё ещё горит, как пламя, подпитываемое его упрямством, но под этим огнём таится что-то новое — тепло, которое разливается от её губ к груди, как расплавленный мёд, медленно растекающийся по венам. Она чувствует смесь гнева и смущения, её руки дрожат на его воротнике, пальцы сжимают ткань так сильно, что она почти рвётся. Её сердце протестует против этого момента, разум кричит, что это ошибка, но тело отвечает, поддаётся, и она не может отстраниться, пока поцелуй длится, оставляя её в смятении, где ярость сражается с чем-то, что она не готова назвать, но что уже укоренилось в ней, как росток, пробившийся сквозь снег.

Глава 25. Новый год

Автобус медленно ползёт по заснеженным улицам, его двигатель урчит, а внутри пахнет сыростью, смешанной с лёгким ароматом чьих-то духов. Александра сидит у окна, в ряду позади парочки — парня и девушки, чьи плечи прижимаются друг к другу, а шёпот, тихий и нежный, сливается с гулом автобуса. Девушка смеётся, и парень наклоняется ближе, что-то говоря ей на ухо, отчего её щёки розовеют.

Александра вздыхает, и её дыхание оставляет мутное пятно на холодном стекле. Она прислоняется к нему лбом, чувствуя, как мороз обжигает кожу, но это ощущение помогает ей сосредоточиться. Её мысли уносятся к Яну и Родиону, к тому лабиринту чувств, в котором она запуталась. Она думает о Яне, о том, как его губы коснулись её, оставив в сердце искру, которая всё ещё тлеет, как уголь в остывающем костре.

Но потом её мысли переключаются на Родиона: он более надёжный, не играет в игры, не шантажирует, не заставляет её сомневаться в каждом его слове. Если выбирать из них двоих, то, возможно, Света права — Родион действительно лучше. Но может ли один тот поцелуй с Яном ничего не значить? Она закрывает глаза, её пальцы сжимают край шарфа, но ответ ускользает, как тень в метели, оставляя её в тупике, где сердце и разум сражаются, как два зверя, не желающие уступать.

Автобус останавливается с тяжёлым скрипом, вырывая её из раздумий. Александра встаёт, рюкзак слегка бьёт по спине, и выходит на улицу, где холод кусает щёки, а снег хрустит под ботинками, как хрупкое стекло. Она идёт к своему дому и, поднявшись на этаж, открывает дверь квартиры. Внутри её встречает хаос — беспорядок, который, кажется, разросся за время её отсутствия. Куртка брата брошена на диван, её рукава свисают, как усталые руки, пара ботинок валяется у двери в ванную, а на столе — россыпь пустых упаковок от чипсов, перемешанных с тетрадями и ручками. Она морщится, её брови сходятся на переносице, и направляется на кухню, где запах томатного соуса и сыра витает в воздухе.

Женя стоит у плиты, его волосы растрёпаны, а на футболке — пятна от какого-то соуса. Она открывает рот, чтобы возмутиться насчёт бардака, её голос уже готов сорваться с губ, но он опережает её, оборачиваясь с лёгкой улыбкой:

— Ну что, как сессию сдала? — его тон лёгкий, но в нём есть нотка любопытства, как будто он ждёт плохих новостей.

Александра ставит рюкзак на стул, её лицо становится серьёзным, и она говорит намеренно глухо:

— Завалила.

Женя хмыкает, поднимая брови, и начинает:

— Так и знал, ты же всё время… — но она перебивает его, её губы изгибаются в победной улыбке, и она говорит правду:

— Да шучу я, всё сдала.

Он замирает, а потом смеётся и открывает духовку, доставая пиццу, которую явно не готовил, а просто разогревал покупную.

— Ну, тогда ты заслужила, — говорит он, кивая на пиццу, и ставит её на стол, отодвигая пустые упаковки из-под чипсов.

Александра хмыкает, её взгляд скользит по подгоревшим краям теста, а потом по кухне, где беспорядок брата бросается в глаза, но она не говорит ничего, её мысли уносятся дальше. Она садится за стол и ей становится немного грустно — от того, как всё изменилось, от того, как изменилась она сама. В ней больше нет той безмятежности, что была раньше, той лёгкости, с которой она могла смотреть на мир, не задумываясь о чувствах, о людях, о том, что прячется за их масками. Теперь её разум полон вопросов, а сердце разрывается между тем, что она чувствует, и тем, что, возможно, было бы лучше.

Улицы города, где царит предновогодняя суета, оживают под мягким светом фонарей, отражённым на свежем снегу, который хрустит под ногами Александры и Евгения. Снежинки оседают на их плечах, а вокруг гудит жизнь — люди с пакетами спешат по делам, дети смеются, катаясь с горки, а гирлянды на деревьях мигают, создавая иллюзию праздничного волшебства.

Женя поворачивается к ней, его голос звучит с ноткой гордости:

— Я, кстати, уже начал в автошколу ходить. Хочу сразу после восемнадцати сдать на права, — его глаза блестят, как будто он уже видит себя за рулём, и он слегка выпрямляется, словно эта мысль придаёт ему уверенности.

Александра хмыкает, её губы изгибаются в насмешливой улыбке, и она говорит с игривой поддёвкой:

— Ставлю на то, что сдашь ты с пятого раза.

Женя замирает, его брови взлетают вверх, а на лице появляется выражение возмущения.

— Серьёзно? С пятого?! — восклицает он, его голос становится громче, и он даже останавливается, чтобы театрально всплеснуть руками.

Александра смеётся и добавляет, пожимая плечами:

— Ну, я же не с десятого сказала, так что будь доволен.

Женя фыркает, но в его глазах мелькает веселье, и он качает головой, бормоча:

— Вот увидишь, с первого раза сдам.

Они продолжают идти, и вскоре перед ними вырастает торговый центр — огромный, как замок из стекла и бетона, его пять этажей сияют огнями, а стеклянные двери отражают мелькающие гирлянды. Александра замирает, она уже привыкла к маленькому двухэтажному центру в университетском городке, где все магазины можно обойти за полчаса, а здесь — настоящий лабиринт, полный света, шума и движения. Люди снуют туда-сюда, их голоса сливаются в гул, а из динамиков доносится новогодняя мелодия, добавляя праздничного настроения.

Женя толкает её локтем, его улыбка становится шире:

— Ну что, за подарками?

Они заходят внутрь, и тёплый воздух обволакивает их, пропитанный ароматом корицы и ванили. Александра оглядывается, её взгляд скользит по витринам, где выставлены ёлочные игрушки, блестящие свитера и коробки с конфетами, завёрнутые в яркую бумагу. Она решает начать с подарков для друзей. Для Родиона она выбирает тёплый свитер тёмно-синего цвета. Для Светы находит набор ароматических свечей с запахом хвои и мандарина, их стеклянные баночки украшены золотыми узорами, и она знает, что Света обожает такие уютные мелочи, которые создают атмосферу волшебства. Для родителей выбирает большую коробку с набором чая — разные сорта, от чёрного с бергамотом до травяного с ромашкой, завёрнутые в красивую упаковку с изображением заснеженного леса, и тёплый плед с узором в виде снежинок, чтобы они могли уютно проводить вечера вместе.

Её мысли останавливаются на Яне, и она встаёт у витрины с кожаными аксессуарами. Дарить ли ему что-то? После их поцелуя, после всех его манипуляций — стоит ли? Её сердце сжимается, но она вспоминает его улыбку, ту, что была, когда они принимали телёнка, и решает, что всё-таки хочет сделать что-то для него. Она выбирает кожаный браслет, простой, но элегантный, с маленькой металлической застёжкой, на которой выгравирован узор в виде звезды.

Женя тем временем блуждает у отдела с сувенирами и хватает простую, но милую вещь для родителей — набор ёлочных игрушек в виде деревянных фигурок животных, раскрашенных вручную.

— Для мамы с папой, — говорит он небрежно, но в глазах мелькает тепло.

Александра кивает, её взгляд скользит по браслету для Яна, который она всё ещё сжимает в руке, и она чувствует, как её сердце бьётся чуть быстрее, как будто этот маленький подарок — шаг к чему-то новому, к чему она пока не готова, но что уже манит её, как свет фонаря в темноте.

Новогодняя ночь окутывает квартиру родителей Александры и Евгения мягким сиянием, где гирлянды, переливающиеся золотом и серебром, обвивают окна и стены, отбрасывая на потолок танцующие блики, похожие на звёзды, упавшие с небес. В воздухе витает аромат мандаринов, хвои от нарядной ёлки, украшенной игрушками, и свежеприготовленного оливье, смешанного с запахом запечённой утки. Стол в гостиной ломится от яств — тарелки с икрой, ломтиками копчёного лосося и салатами, укрытые разноцветными салфетками, а в центре возвышается бутылка шампанского, обёрнутая серебряной фольгой, готовая к бою курантов.

Александра сидит рядом с братом, её короткие волосы слегка топорщатся, а на ней надета тёмно-зелёная кофта, которую она выбрала, чтобы слиться с праздничной атмосферой. Женя, в рубашке с наивным узором из оленей, выглядит чуть напряжённым, но его пальцы постукивают по столу в такт мелодии, льющейся из старого магнитофона в углу.

Их мать, женщина с усталыми, но добрыми глазами, в которых прячется тревога, поправляет фартук и ставит на стол миску с салатом. Она оглядывает Александру, её взгляд цепляется за короткую стрижку дочери, и она качает головой, а брови сходятся в недоумении.

— Саша, ну что это за стрижка? Ты же была такая красавица с длинными волосами, а теперь… как мальчишка, — говорит она, её голос звучит с лёгким укором, но в нём слышится забота, как будто она пытается вернуть прошлое, которого больше нет.

Александра отводит взгляд, её щёки слегка розовеют, и она бормочет:

— Мам, так удобнее для учёбы.

Но женщина не унимается, её глаза блестят, и она продолжает, садясь за стол:

— И когда же я смогу увидеть, как ты учишься, Саш? — её голос становится мягче, но в нём слышится надежда.

Александра делает глубокий вдох, её пальцы сжимают край стола, и она отвечает, стараясь звучать убедительно:

— Мам, ну я же говорила, что у меня там шаткое положение. Я еле поступила! Через год всё покажу.

Женщина смотрит на неё с укоризной, её губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах мелькает разочарование. Александра чувствует, как всё внутри сжимается, и она незаметно толкает брата ногой под столом. Про себя она думает: «Ну же, помогай», — её мысли звучат почти как крик, отчаянный и раздражённый. Женя вздрагивает, напрягается и бросает на неё быстрый взгляд, его глаза встречаются с её, полные немого вопроса. Он откашливается, его голос звучит чуть неуверенно:

— Мам, она описывала, что там всё строго и родственников даже в общежитие не пускают. Там летом дни открытых дверей, тогда и сходишь.

Женщина вздыхает, её плечи опускаются, как будто она сдаётся, но в её вздохе слышится усталость. Она переводит взгляд на Евгения, её глаза оживают, и она спрашивает чуть строже:

— Жень, а ты сам когда будешь поступать? Зачем год решил не делать ничего? У тебя ведь такие оценки!

Он замирает и смотрит на Александру. Она понимает, что нужно действовать, и вмешивается, её голос звучит с лёгкой насмешкой, но в нём есть уверенность:

— Мам, да он же у нас нарасхват — куда угодно возьмут. Поэтому ему самому в начале понять нужно, чего он хочет, — она улыбается, её улыбка чуть натянута, но она старается казаться убедительной.

Отец, сидящий во главе стола, вдруг смеётся, его смех тёплый, как летний день, и он говорит с сияющими глазами:

— Ох, как же вы сдружились! Всё-таки правильно вы стали отдельно жить! До этого одни драки были, — его улыбка широкая, и он откидывается на стуле, руки скрещены на груди, словно он гордится тем, что его дети наконец-то нашли общий язык.

Александра смотрит на брата, её губы растягиваются в ещё более натянутой улыбке, но в глазах мелькает что-то острое, как лезвие. Про себя она думает: «Терпеть его не могу», — её мысли звучат тихо, но ядовито, как шёпот ветра в зимнюю ночь. Женя смотрит на неё точно так же, его взгляд отражает её собственный, и она знает, она чувствует, что он думает о ней то же самое. Эта неприязнь, старая, как их детство, полное ссор и соперничества, но в то же время это единственное, что у них по-настоящему общее, как невидимая нить, связывающая их, несмотря на всё.

Она отводит взгляд, её пальцы сжимают ложку, и она смотрит на миску с салатом, где красный цвет свёклы смешивается с зеленью укропа, как закатное небо с лесом. Её сердце сжимается, но не от ненависти, а от странной тоски — она осознаёт, что дом, который она покинула ради университета, остался прежним, но она сама уже другая, и эта мысль оставляет в её душе тихую грусть.

Глава 26. Смятение

Дверь комнаты общежития распахивается, и Александра вваливается внутрь, её рюкзак, набитый до отказа зимней одеждой, тяжело бьётся по спине. На столе всё ещё валяются раскрытые тетради с пометками, напоминающие о недавней сессии, а на кровати лежит коробка, обёрнутая яркой праздничной бумагой с узором из золотых звёзд и снежинок. Родиона в комнате нет, его кровать аккуратно заправлена, а на тумбочке стоит пустая чашка, оставленная, видимо, утром.

Александра скидывает рюкзак на пол с глухим стуком, её плечи наконец-то расслабляются, и она подходит к кровати, пальцы осторожно касаются бумаги, шуршащей под её прикосновением. Она разрывает обёртку, движения быстрые, почти детские от любопытства, и открывает коробку. Внутри лежат чёрные ботинки с мягкой белой подкладкой, а рядом записка, написанная почерком Родиона: «А то ходишь всегда только в одних кроссовках». Губы невольно растягиваются в улыбке, она снимает потёртые кроссовки, которые уже давно потеряли форму, и её взгляд задерживается на них, на прямой шнуровке, аккуратной и ровной, которая однажды её подвела.

Она надевает новые ботинки и чувствует, что они чуть великоваты, но мягкая подкладка обнимает ноги, как тёплый плед. Они удобнее её старых кроссовок, а главное — теплее, что идеально подходит для морозного января.

В этот момент телефон вибрирует, экран загорается сообщением от Светы: «Подходи к университету, жду тебя там!» Текст сопровождается смайликом с улыбкой, и Александра улыбается в ответ, её пальцы скользят по экрану, чтобы ответить. Она оставляет рюкзак у кровати и берёт пакет с подарком для Светы — набор ароматических свечей с запахом хвои и мандарина, завёрнутый в золотистую бумагу с ленточкой.

На улице холодный ветер играет с её короткими волосами, морозит уши, заставляя надеть шапку, а солнце светит, но не греет. Она идёт к университету и у главного входа замечает Свету, облачённую в белый пуховик и немного напоминающую в нём снеговика. Света машет ей рукой, её улыбка сияет, и она кричит:

— Сюда!

Александра ускоряет шаг, её новые ботинки мягко ступают по расчищенному асфальту, и она подходит к подруге, чувствуя лёгкое волнение в груди. Света протягивает ей маленький свёрток, завёрнутый в крафтовую бумагу с наклейкой в виде котика, и говорит звенящим от радости голосом:

— Это тебе! Открывай!

Александра разворачивает бумагу, её пальцы дрожат от предвкушения, и видит внутри браслет — тонкий серебряный с подвеской в виде маленькой подковы, символа удачи.

— Чтобы всё у тебя получалось, — добавляет Света, и Александра чувствует, как тепло разливается в груди.

— Спасибо, Свет, — улыбается она.

Затем Александра достаёт свой пакет с подарком и протягивает его Свете, её голос звучит с теплотой:

— А это тебе. Думаю, тебе понравится.

Света берёт пакет, её пальцы быстро разрывают бумагу, и она ахает, увидев свечи, её глаза загораются, как звёзды в ночном небе.

— Спасибо! Какой вкусный запах! — восклицает она, и тут же обнимает подругу.

Александра обнимает её в ответ и чувствует, как её сердце бьётся чуть ровнее, как будто этот момент стал маленьким оазисом в её запутанной жизни. Света аккуратно укладывает подарок в свой рюкзак, и Александра невольно замечает коробку, завёрнутую в синюю бумагу с узором из белых снежинок. Её брови приподнимаются от любопытства, и она спрашивает:

— Кому-то ещё готовишь подарки?

Света поворачивается и загадочно улыбается.

— Это для Артёма, — она делает паузу, её глаза искрятся, и добавляет: — А ты пойдёшь сегодня на конюшню?

Александра кивает с улыбкой, и они идут вдоль заснеженной аллеи. Она шагает в новых ботинках и ощущает необычную лёгкость, хотя пятка слегка болтается. Её мысли кружатся, и она понимает, что хочет поговорить со Светой — о Яне, о том поцелуе, который всё ещё горит в её памяти. Но как начать? Её сердце сжимается, будто кто-то завязал на нём узел, и она не знает, как подступиться, боясь выдать слишком много. Она решает задать вопрос вскользь, её голос звучит чуть неуверенно:

— Свет, а если у кого-то, предположим, был поцелуй с человеком, который, ну… ничего не значит, что это обозначает?

Её взгляд скользит по тропинке, избегая глаз подруги, а пальцы нервно теребят край куртки. Света прищуривается, её глаза внимательно изучают Александру, словно пытаются заглянуть в её душу сквозь эту невинную фразу. Тишина держится между ними, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами, но затем Света заявляет с уверенностью:

— Один поцелуй не должен решать всю твою дальнейшую жизнь. Это должен быть осознанный выбор.

Её слова падают, как капли дождя, оставляя след в мыслях Александры. Та вздыхает, её плечи опускаются, и она отвечает с лёгкой улыбкой:

— Ты как обычно права.

В глубине души она чувствует облегчение, но и смятение — слова Светы дают ей пищу для размышлений, словно открывают дверь, которую она боялась толкнуть.

Они доходят до конюшни, заходят внутрь, где уже довольно людно. Инструктор замечает их и машет Александре:

— Женя, бери Красавчика. Паприка уже сегодня поработала.

Рядом мельтешит Ян, его глаза сверкают лёгким раздражением, и он бросает, скрещивая руки на груди:

— Так уж и быть, передаю эстафету, — его голос звучит с ноткой сарказма, и он отворачивается, делая вид, что проверяет уздечку.

Александра вздыхает, понимая, что Яна теперь не хотят подпускать к Красавчику, а он сам, судя по всему, с этим не смирился. Она подходит к стойлу Паприки, и кобыла высовывает голову. Александра достаёт кусочек сахара из кармана, кладёт на ладонь и протягивает ей. Паприка берёт лакомство, её губы щекочут кожу, и Александра улыбается, гладя её по морде.

Она разворачивается и направляется к стойлу Красавчика, он находится по соседству с Проказником. Там уже висит табличка с именем «Красавчик», хотя в его паспорте значится «Дипкурьер». Александра хмыкает про себя, её взгляд скользит по буквам, и она шепчет, заходя в стойло:

— Привет, Крас.

Через пространство в досках она ловит на себе недовольный взгляд Светы, которая чистит Проказника. Александра знает, что Света хочет возмутиться — ведь «Красавчик» для неё звучит слишком вычурно, — и лишь улыбается, предвкушая её реакцию. Света хмыкает, её губы сжимаются, но она продолжает чистить Проказника.

В этот момент Красавчик, лёгонько ущипнув куртку Александры зубами, тут же выпрямляется, будто ничего не произошло, его большие тёмные глаза следят за ней с хитрым блеском, как у щенка, которому запретили шалить. Александра смеётся, её рука поглаживает его морду, и она думает, что всё вернулось на круги своя — привычный ритм, лошади, друзья. И, может, тот поцелуй с Яном действительно ничего не значит?

Красавчик слегка фыркает, когда она проводит щёткой по его шее, счищая пыль и опилки. Его тёплое дыхание касается её руки, и она улыбается, чувствуя, как напряжение постепенно отступает. Закончив чистку, она отряхивает руки и направляется к амуничнику — небольшой комнате в конюшне, — чтобы взять седло. На стенах висят сёдла и уздечки, а в углу стоит старый шкаф, набитый попонами.

Свет тусклой лампочки отбрасывает на пол жёлтый круг, и Александра заходит внутрь, её взгляд скользит по сёдлам, пытаясь понять, какое из них подходит Красавчику. Тогда за её спиной раздаётся тихий скрип, она оборачивается и видит Яна, который закрывает за ними дверь. Александра поднимает бровь, её лицо выражает непонимание, но она лишь спрашивает:

— Какое из сёдел Красавчика?

Ян прислоняется к стене, его руки скрещены на груди, и он отвечает с загадочной усмешкой:

— Скажу, если ты закроешь глаза.

Александра хмурится, не понимая, зачем всё это нужно, но Ян не унимается, его взгляд становится настойчивым. Она вздыхает и всё-таки закрывает глаза, её ресницы дрожат не только от лёгкого раздражения, но и от любопытства. Она слышит, как Ян обходит её, его шаги тихие, но уверенные, и вдруг чувствует, как его пальцы касаются её шеи, застёгивая что-то холодное и металлическое. Её глаза распахиваются от недоумения, она опускает взгляд и видит поверх своей куртки золотой кулон в форме буквы «А» на тонкой цепочке, который теперь лежит на её груди, поблёскивая в тусклом свете лампочки. Её губы невольно растягиваются в улыбке, тёплой и чуть смущённой, и она смотрит на Яна.

В этот момент она вспоминает, что подарок для Яна, который она не смогла уместить в рюкзак, должен лежать в кармане. Она достаёт небольшую коробочку, завёрнутую в простую серую бумагу, и протягивает её ему.

— Это тебе.

Ян берёт подарок, его пальцы скользят по бумаге, и он начинает с усмешкой гадать:

— Что там? Блокнот? Или, может, перчатки?

Александра качает головой, её улыбка становится чуть шире, и она говорит:

— Просто открой.

Ян разрывает бумагу и открывает коробочку, видя кожаный браслет с маленькой металлической застёжкой. Его лицо озаряется улыбкой, искренней и тёплой, и он смотрит на Александру, как будто этот маленький подарок тронул что-то в его душе.

Александра в ответ смотрит на него и не может понять, почему даже после всего произошедшего — его шантажа, того поцелуя — ей так легко с ним. Она чувствует странное тепло, словно между ними всё ещё есть что-то, что не объяснить словами. Её пальцы касаются кулона на шее, и она улыбается, её взгляд скользит по его лицу, оставляя её в смятении.

Александра возвращается в комнату общежития, зимний холод всё ещё цепляется за её куртку. Родион сидит на своей кровати, его светлые волосы слегка растрёпаны, а глаза устремлены на книгу, которую он держит в руках. Он поднимает взгляд, и на его лице появляется мягкая улыбка. Александра, не теряя времени, достаёт свитер, упакованный в красивый пакетик со снежинками, подходит ближе и протягивает ему.

— Это тебе, надеюсь, подойдёт, — говорит она слегка неуверенно и делает паузу, затем добавляет, улыбаясь и указывая на свои ботинки: — И спасибо, они классные.

Родион принимает свитер, его пальцы осторожно касаются ткани, и он кивает, его улыбка становится шире.

— Рад, что понравились, — говорит он, а затем, чуть помедлив, спрашивает: — Пойдём в кафе?

Александра кивает и соглашается, чувствуя лёгкое волнение. Они выходят на улицу, где вечерний воздух становится ещё холоднее. Она идёт рядом с Родионом, но её мысли уносятся далеко. Она думает, что теперь он точно позвал её не по своим делам — это не просто прогулка или помощь с покупками. Её сердце сжимается, и она не знает, хочет ли продолжения, чтобы их дружеские отношения стали чем-то большим. Всё так неопределённо — его доброта, подарок, который оказался таким внимательным.

Она вспоминает Яна, рука машинально тянется к подаренному им кулону, убранному под куртку, и это только сильнее запутывает её. Стараясь не выдать своих мыслей, она улыбается, её губы изгибаются чуть натянуто, но она держит лицо, пока они идут к торговому центру, где огни витрин уже начинают мерцать, обещая уют и тепло, но её мысли продолжают кружиться, оставляя её в этом странном, неясном пространстве между дружбой и чем-то большим.

Глава 27. Омут

Зимний день врывается в кабинет химии холодным светом, пробивающимся сквозь запотевшие окна, где на стёклах замерзли тонкие узоры инея, напоминающие хрупкое кружево. Воздух пропитан запахом мела и химических реактивов. Александра входит в кабинет, рюкзак слегка покачивается на плече, наполненный учебниками, а на её щеках ещё заметен румянец от утреннего мороза. Она оглядывается, взгляд скользит по рядам парт, где студенты рассаживаются парами, шёпотом обсуждая недавние каникулы. Сразу же её внимание привлекает голос Родиона, спокойный и тёплый. Он сидит у окна и смотрит на неё с лёгкой улыбкой.

— Давай ко мне! — зовёт он, поднимая руку.

Александра замедляет шаг, обдумывая, что, наверное, так правильнее, быть ближе к Родиону. Ян слишком непредсказуем, а Родион надежнее, и этот выбор кажется логичным, взрослым решением. Разве может быть иначе, когда Ян — пример того парня, к которому не стоит даже приближаться? Для девушек он — ходячая ловушка. Его харизма притягивает, как свет мотыльков, но те, кто приблизился, непременно обжигаются. Она кивает, её губы изгибаются в слабой улыбке, и направляется к парте Родиона, чувствуя, как внутри неё разгорается тихая борьба.

За соседней партой в одиночестве сидит Ян, его глаза опущены на тетрадь, но пальцы нервно теребят ручку, выдавая напряжение. Александра садится рядом с Родионом и достаёт учебник, стараясь сосредоточиться на задании. В этот момент к Яну подходит девушка с длинными волосами, завязанными в хвост, её голос звучит мягко, когда она спрашивает про работу с ним в паре, наклоняясь к нему. Ян коротко кивает, но его взгляд, полный тоски, скользит мимо неё и останавливается на Александре. Её сердце пропускает удар, и она быстро отводит глаза, утыкаясь в тетрадь, где химические формулы кажутся бессмысленным набором букв.

Родион аккуратно записывает данные опыта, его рука движется ровно, как по линейке, и он время от времени бросает на Александру ободряющие взгляды. Но внутри у неё разрывается что-то — её решение кажется ей правильным, но сердце протестует. Она смешивает реактивы, её пальцы слегка дрожат, и она думает о словах Светы, что один поцелуй не должен решать всю дальнейшую жизнь.

— Ты молодец, всё делаешь чётко, — тихо говорит Родион, и она кивает, её улыбка натянута, как струна, готовящаяся порваться, пока её взгляд невольно возвращается к Яну, чья грусть теперь кажется ей зеркалом её собственного смятения.

Солнце клонится к горизонту, заливая белоснежные поля за конюшней мягким блеклым светом. Александра и Света идут по очищенной тропинке к конюшне, ведут лошадей с левады. Света уверенно держит за чембур Проказника, его грива колышется на ветру. Александра идёт чуть позади, её рука сжимает чембур Красавчика, чьи мощные ноги ступают ровно, но с лёгкой ленцой.

Пока они идут, Света бросает на Александру любопытный взгляд и прерывает тишину:

— Ты какая-то слишком задумчивая последнее время. Думаешь о Родионе и Яне, да? — её голос мягкий, но с лёгкой настойчивостью, как будто она давно ждала этого разговора.

Александра замедляет шаг, её пальцы нервно теребят чембур, и она вздыхает, опуская взгляд себе под ноги.

— Я не знаю, Свет, — признаётся она. — До сих пор не знаю, выбрать ли кого-то из них… или вообще никого. Всё так запутанно.

Света останавливается, Проказник фыркает рядом, и она поворачивается к Александре, её тон становится твёрже, но с заботой.

— Слушай, я думаю, Родион — твой вариант. Хоть у вас и были некоторые сложности, но раз всё разрешилось. А Ян… он не выглядит надёжным, сам себе на уме.

Света улыбается, слегка пожимая плечами, и Александра кивает, её губы изгибаются в слабой улыбке, но внутри она чувствует, как сердце всё ещё протестует. Они доходят до конюшни, где Света уводит Проказника в его стойло, а Александра привязывает Красавчика в проходе на развязки и начинает чистить. Из стойла рядом высовывается Паприка, её губы всё ещё пережёвывают кусок сена, но нос изучает карман куртки. Александра улыбается, достаёт кусочек сахара и протягивает его кобыле, а затем проводит рукой по её голове.

В этот момент мимо проходит Ян, его шаги тяжёлые, а лицо застывшее в каменной маске, словно высеченное из гранита: челюсть напряжена, скулы заострены, а глаза, обычно полные огня, сейчас потухшие. Он стискивает зубы так сильно, что мышцы на шее проступают под кожей, и кажется, борется с желанием что-то сказать, но лишь ускоряет шаг, оставляя за собой лёгкий шорох опилок под ногами.

Александра провожает его взглядом, её сердце сжимается от грусти, но она не подаёт виду, хотя внутри разгорается тревога. Ей приходит мысль, и она задаётся вопросом: не расскажет ли Ян о ней? Не раскроет ли её секрет, который она так тщательно скрывает под личиной Жени? Но потом она вздыхает, её плечи опускаются, и делает вывод, что пусть будет так, как будет — она слишком устала от этого напряжения, от бесконечных сомнений и игр.

С усилием отгоняя мысли, она берёт щётку и продолжает чистить Красавчика, её движения становятся почти механическими, скользя по его боку, счищая пыль. Она берёт седло с вальтрапом, аккуратно укладывает на его спину, затягивая подпругу с привычной ловкостью, её пальцы уверенно справляются с ремнями. Мысли о Родионе и Яне всё ещё кружатся в её голове, и она не знает, сможет ли принять совет Светы, чувствуя, как её сердце балансирует на грани между логикой и необъяснимым притяжением.

Александра шагает по скрипучему снегу, ведущему к манежу, дыхание вырывается изо рта мелкими облачками, растворяющимися в морозном воздухе. Холод пробирается сквозь куртку, но она сжимает повод Красавчика, чувствуя тепло его дыхания на своей руке, пока они приближаются к манежу. Красавчик послушно следует за ней, его копыта глухо стучат по песку. Она ловко вскакивает в седло и поправляет повод. За её спиной раздаётся звук шагов.

Ян входит следом, его присутствие ощущается как тень, падающая на снег, и он занимает место позади Александры. Его глаза устремлены на неё, а молчание давит, как тяжёлый груз, и Александре становится не по себе — её спина напрягается, а пальцы невольно сжимают поводья сильнее, пока она пытается сосредоточиться на Красавчике, отгоняя все прочие мысли. Она чувствует взгляд Яна, как иголки, впивающиеся в её затылок, и это заставляет её сердце биться неровно, между тревогой и волнением.

Тусклый зимний свет едва пробивается сквозь запотевшие окна манежа. Александра переводит Красавчика на рысь вслед за остальными, её тело инстинктивно привстаёт в такт. Впереди, на гнедом мерине, гарцует Родион — его фигура излучает уверенность, спина прямая. Ян едет сзади на вороном Эросе. Мысли Александры мечутся в непонимании. Почему сердце упрямо тянется к Яну? Он больше не отравляет её жизнь своими манипуляциями, не грозится раскрыть.

Красавчик вздрагивает под ней, и она ощущает, как он резко уходит в сторону. Александра не успевает среагировать, срывается с седла и падает на песок, ударяясь ногами с глухим стоном. Боль пронзает её лодыжку, острая и жгучая, и она сжимает зубы, подавляя крик, который рвётся из горла, пока слёзы непроизвольно скапливаются в уголках глаз. Красавчик оборачивается, его большие глаза смотрят на неё с почти детским невинным выражением, а морда тянется к ней, будто он пытается извиниться. Она выдыхает, её голос дрожит, когда она гладит его по носу, шепча:

— Ничего страшного, — но внутри её охватывает тревога.

Родион подъезжает ближе, его голос прорезает холодный воздух:

— Нужна помощь?

Его глаза полны беспокойства, и она видит, как он уже готов спешиться, чтобы подойти. Она упрямо качает головой, её лицо кривится от боли, но она отвечает твёрдо, срывающимся голосом:

— Всё в порядке.

Схватив повод Красавчика, она поднимается, каждый шаг отзывается пульсирующей болью в лодыжке, как будто кто-то бьёт молотком по оголенному нерву, но она сжимает зубы, не желая признавать слабость перед всеми, и хромает вперёд. В этот момент появляется инструктор, её лицо выражает беспокойство. Она берёт повод Красавчика и спрашивает Александру мягко, но с настойчивостью:

— Как нога? Сможешь сам дойти до медпункта?

Александра кивает, хотя её дыхание тяжёлое, и инструктор уводит Красавчика, оставляя её с болью и мыслями. Она делает ещё шаг, когда слышит топот копыт — это Ян верхом выезжает из манежа. Ей кажется, что он хочет уехать, чтобы не видеть всего этого, чтобы не видеть её. Но вскоре он возвращается уже без коня, его движения резкие, полные решимости.

Не говоря ни слова, Ян подходит к Александре и поднимает её на руки. На мгновение она замирает, разум тонет в растерянности, не зная, как реагировать, ноги болтаются в воздухе. Сердце начинает биться быстрее, когда она осознаёт, что он делает это перед всеми, не обращая внимания на любопытные взгляды, устремлённые на них. Для большинства она всё ещё Женя, парень, а не девушка, скрывающая свою тайну, и эта мысль вызывает у неё панику, смешанную с жаром стыда, который поднимается от шеи к щекам. Шёпотом, чтобы не привлечь лишнего внимания, она протестует, её голос дрожит от боли и смущения:

— Поставь меня! — слова вырываются едва слышно, как лёгкий выдох, но Ян не реагирует, его лицо остаётся непроницаемым.

Его шаги уверенные, но тяжёлые, снег хрустит под ботинками, а ветер обжигает лицо холодом. Она делает попытку вырваться, но Ян держит её крепко, и ей приходится смириться с текущим положением дел.

— Только не в медпункт! — протестует Александра, понимая, что там её маскарад под Женю точно раскроют. — Давай до общежития. Если нога не станет лучше, тогда в медпункт.

Ян хмурится, его брови сходятся, губы сжимаются в тонкую линию, но он нехотя кивает, продолжая нести её через заснеженную аллею, где деревья стоят, укутанные белыми шапками, а вдали мерцают огни.

Они идут молча, и её мысли невольно возвращаются к поцелую — к тому, как он обжёг её губы, как перевернул всё внутри, оставив след, который не стереть. Её щёки горят под холодным ветром, и только сейчас она понимает, что забота Яна искренняя, почти отчаянная, как будто её боль ранила его самого. Сердце трепещет, как подбитая птица, и впервые она ощущает, что, возможно, готова принять самое сложное решение в своей жизни — то, которое заставит её переступить через логику, вероятно, обжечься, и броситься в омут, который не отпускает её даже сейчас, когда она лежит в руках Яна, уязвимая, растерянная и, может быть, влюблённая.

Глава 28. Подмена подмены

Зимний вечер опускается на комнату общежития, укутывая её в мягкий полумрак, и лампа становится единственным источником света. За окном завывает ветер, гоняя снежные вихри по замерзшему двору, а стёкла покрыты тонкой коркой инея, превращающей мир снаружи в абстрактную картину из белых мазков.

Александра лежит на своей кровати, вытянув ногу, обёрнутую тугим бинтом, который стягивает её подвернутую лодыжку, оставляя лишь намёк на багровый синяк под тканью. Боль приглушена, но всё ещё пульсирует, как слабый отголосок вчерашнего падения. Её пальцы бездумно скользят по экрану телефона, пролистывая ленту новостей, где мелькают яркие картинки — улыбающиеся лица, праздничные гирлянды, чужие жизни, такие далёкие от её текущего состояния.

Её взгляд цепляется за пост одной из бывших одноклассниц — девушки с длинными светлыми волосами, окружённой розовым сиянием фильтров. На видео её парень, высокий с лёгкой улыбкой, накидывает на её шею золотой кулон, и камера ловит момент, когда металл блестит в свете ламп, отражая их счастье. Александра усмехается с лёгкой горечью, но, повинуясь внезапному импульсу, тянет руку под подушку и достаёт свой кулон — тот самый, что подарил ей Ян, с изящной буквой «А», поблёскивающей даже в тусклом свете.

Пальцы проводят по холодной цепочке, и мысли уносят её далеко — жизнь не останавливается, не ждёт, она всегда идёт вперёд, как река, даже если к этому не готов. Никто, кроме неё самой, не должен принимать решения за неё: это её жизнь, её путь, и пусть Света хочет как лучше, только Александра вправе выбрать своё будущее. Но как сказать Родиону, чтобы он ни на что не рассчитывал, и при этом не обидеть? Её сердце сжимается, осознание собственного выбора ложится тяжёлым грузом, но в то же время придаёт ей сил — это её битва, и она должна её выиграть.

Дверь с лёгким скрипом открывается, и в комнату входит Родион, его светлые волосы слегка припорошены снегом, а в руках он несёт бумажный пакет, из которого доносится слабый аромат свежесваренного бульона. Александра поспешно прячет кулон обратно под подушку, её движения резкие, почти панические, пока она пытается скрыть следы своих размышлений. Родион кладёт пакет на край её кровати, тепло улыбается и спрашивает:

— Как нога?

— Очень надеюсь, что скоро смогу ходить, — она улыбается в ответ, но чуть натянуто, и её взгляд скользит по бинту.

В этот момент телефон в её руках вибрирует, и она опускает глаза на экран. Сообщение от Жени высвечивается яркой строчкой: «Раз у тебя нога, давай я за тебя на пары похожу». Её брови взлетают вверх, и она тут же строчит ответ, пальцы дрожат от возмущения: «Что?!» Через минуту приходит новое сообщение, и её сердце замирает: «Никаких возражений, я уже еду». Шок захлёстывает её, как холодная волна, мысли путаются — как она спрячет свою тайну, если он появится здесь? Они, конечно, похожи, но не точь-в-точь. Её дыхание становится неровным, а взгляд мечется по комнате, ища выход из этой возникшей ловушки, пока Родион, не замечая её паники, достаёт из пакета контейнер с супом, наполняя воздух ароматом тепла и заботы.

Утро пробуждается в комнате с мягким, почти неосязаемым светом. Александра медленно открывает глаза, её тело всё ещё ноет, и она ощущает лёгкую тяжесть в лодыжке. На соседней кровати Родион уже сидит, натягивая подаренный ею свитер поверх рубашки. Всё кажется таким обыденным — эта его утренняя подготовка, спокойствие, звук застёгиваемой молнии на куртке, — что на мгновение она позволяет себе раствориться в иллюзии нормальности, где нет боли, нет тайн, нет выбора.

Но память, как холодный укол, возвращает её к реальности. Женя. Её брат. Он вчера писал, что устроился в небольшой гостинице неподалёку и обещал прийти утром, чтобы заменить её на парах, пока она залечивает ногу. Паника вспыхивает в груди, смешиваясь с отчаяньем, и ей хочется завыть, зарыться лицом в подушку и исчезнуть от этого надвигающегося хаоса. Но вместо этого она лишь тяжело вздыхает, её грудь поднимается и опускается с усилием, а взгляд устремляется к потолку, где трещины в штукатурке напоминают карту, которая никуда не ведёт.

Размышления обрывает стук в дверь — резкий, настойчивый, как удар судьбы. Родион, уже почти готовый, подходит к двери и открывает её, и на пороге появляется Женя. Он сияет, как свеча в зимней тьме, его волосы аккуратно уложены, а глаза блестят энтузиазмом. Его улыбка широкая, почти ослепительная, и это бесит Александру — для него всё это забава, но вообще-то это её жизнь. Женя делает шаг вперёд, к Родиону, его голос звучит бодро:

— Привет! Я Евгений, брат Саши, — он поднимает руку для рукопожатия.

Родион, сохраняя лёгкую отстранённость, называет своё имя с холодной вежливостью:

— Родион, — и пожимает протянутую руку, но тут же отворачивается, возвращаясь к сбору рюкзака.

Женя, не теряя энтузиазма, поворачивается к Александре, его сияние не угасает.

— Слушай, Саш, расскажи, кто в группе у тебя кто и как себя вести, — говорит он, усаживаясь на край её кровати без приглашения, его голос полон любопытства. — Про ногу помню — буду прихрамывать.

Он сияет, для него эта замена — не обуза, а приключение, и это ещё больше раздражает её. Александра снова вздыхает, её плечи опускаются, а взгляд скользит к бинту на ноге, как к якорю, который держит её в этом нелепом моменте, и она лишь смотрит на него, чувствуя, как её контроль над ситуацией ускользает.

Снег тихо падает за окном комнаты, его белые хлопья мягко оседают на подоконник. Александра лежит на кровати, подоткнув одеяло под больную ногу. Её пальцы лениво переворачивают страницы потрёпанной книги, где история закручивается вокруг двух супергероев, чьи маски — тонкие ленты вокруг глаз — едва скрывают их лица. Они знают друг друга в обычной жизни, их голоса, интонации, даже привычные жесты выдают знакомство, и всё же эти двое упрямо не могут распознать друг друга под этими жалкими масками. Александра хмурится, её губы кривятся в горькой усмешке — как они не видят очевидного? Маска ничего не скрывает, кроме их собственного упрямства, и эта нелепость раздражает, отзываясь эхом в её собственной жизни.

Её мысли переключаются на брата. Женя уже почти неделю ходит на её пары, и она недоумевает, как никто не заметил подмены. Его походка чуть шире, голос чуть ниже, манеры менее отшлифованы — и всё же преподаватели и одногруппники принимают его за неё, только Ян позвонил ей ещё в первый день, обеспокоенный тем, куда делась сама Александра, и пришлось всё объяснять. Или, может, одногруппники всё поняли, просто не подают вида, играя в эту странную игру молчаливого согласия? Её сердце сжимается, и она отбрасывает книгу на одеяло, пальцы дрожат от смеси раздражения и страха. Эта мысль — что её тайна может быть раскрыта в любой момент — ложится на грудь, и она не знает, радоваться ли тому, что её маска всё ещё держится, или пугаться неизбежного.

Дверь открывается, и в комнату врывается холодный ветерок вместе с Женей и Родионом. Женя также сияет, глаза блестят от энергии, в то время как Родион, с рюкзаком на плече, сразу направляется к своему столу, его движения отстранённые. Он садится и начинает перебирать бумаги, создавая вокруг себя ауру сосредоточенности. Женя, напротив, подходит к кровати Александры, его голос звучит бодро:

— Слушай, Саш, тут такое дело — появилась какая-то Лера, говорит, что я не Женя, и планирует идти с этим в администрацию, — его тон полон удивления, но без тени беспокойства, что только усиливает раздражение Александры.

— Лера вернулась? — переспрашивает она, её голос дрожит от неверия.

Лера пропадала уже столько недель, и её внезапное возвращение кажется зловещим предзнаменованием, особенно учитывая эти слова.

Родион вмешивается, его голос звучит немного раздражённо, с лёгкой ноткой усталости:

— Да, но не волнуйся, я с ней поговорил.

Александра смотрит на него, её глаза расширяются, и она неуверенно отвечает:

— С-спасибо, — её голос срывается, в голове крутятся вопросы: что он сказал Лере? Удалось ли ему уговорить её молчать?

Затем она поворачивается к брату, её тон становится твёрже, несмотря на внутреннюю дрожь:

— Всё, Жень, завтра я пойду на пары. Нога уже почти прошла, — её слова звучат как приговор, желание вернуть контроль над своей жизнью.

Женя вздыхает, его сияние чуть меркнет, но он кивает, соглашаясь, хотя в его глазах мелькает тень разочарования. Тишина держится в комнате, прерываемая лишь шорохом ветра за окном и лёгким треском лампы, пока Александра смотрит на брата, чувствуя, как её сердце балансирует между облегчением и страхом перед тем, что ждёт её завтра.

Зимний вечер опускается на университет, окутывая его мягким серым полумраком. Александра идёт по коридору, её шаги неуверенные, она немного прихрамывает. Она щурится, пытаясь разглядеть фигуры студентов, снующих по коридору, их голоса сливаются в приглушённый гул, но её внимание приковано к одной — к Лере.

Лера мелькает впереди, её волосы, завязанные в высокий хвост, покачиваются, а шаги быстрые, почти панические. Сегодня весь день Александра замечает, как Лера избегает её взгляда, резко поворачивая за угол или ныряя в толпу.

— Лера, постой! — голос Александры дрожит, но в нём звучит надежда, что можно всё объяснить, уладить.

Однако Лера ускоряет шаг, её силуэт исчезает за дверью аудитории, оставляя за собой лишь эхо шагов. Это повторяется снова и снова — Лера ускользает, как тень, и каждый раз сердце Александры сжимается чуть сильнее, будто кто-то затягивает невидимый узел вокруг её груди.

В конце последней пары её терпение лопается. Александра, превозмогая остаточную боль, отталкивается от стены и устремляется за Лерой, прихрамывая. От каждого шага ноет нога, но она заставляет себя идти. Она хватает куртку с вешалки и выбегает в заснеженный двор, следуя за фигурой Леры, которая торопливо идёт дальше.

— Лера, остановись! Пожалуйста, выслушай меня! — кричит она, её голос ломается, переходя в почти умоляющий шепот, смешанный с паром дыхания.

Нога дрожит от нагрузки, а сердце колотится от смеси боли и отчаяния. Лера останавливается, резко оборачиваясь, её лицо искажено гневом, глаза горят, как угли в очаге. Она делает шаг ближе, её голос резкий, как удар:

— Из-за тебя Родион меня не выбрал! Ты обманула меня, дала ложную надежду! Это всё твоя вина!

Слова падают, как тяжёлые снежные комья, разбивая тишину двора. Александра замирает, её тело цепенеет, а разум тонет в растерянности — воздух кажется густым, как сироп, и она не может вымолвить ни слова. Лера, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит, её шаги хрустят по снегу, оставляя Александру стоять посреди двора, окружённую падающими хлопьями, которые медленно оседают на её плечи. Её мысли кружатся в буре: Родион? Надежда? Вина? Она смотрит на удаляющуюся фигуру Леры, чувствуя горькое осознание, что её жизнь, её тайны, её чувства — всё это теперь переплетено с чужими обидами, и выхода из этого клубка она пока не видит.

Глава 29. Шанс

Время близится к ночи, и холод пронизывает воздух, неся с собой слабый привкус соли с обработанных дорог. Александра идёт к общежитию, её шаги медленные, хромота всё ещё ощутима, а куртка, усыпанная снежинками, тяжелеет на плечах. Её мысли кружатся в голове — смесь растерянности, страха и горечи после столкновения с Лерой, её обвинений, которые всё ещё эхом отдаются в груди. Она смотрит под ноги, где её ботинки оставляют неровные следы на нетронутом снегу, и чувствует смятение, которое она не может ни понять, ни разогнать.

Телефон в кармане вибрирует, прерывая её размышления, и она, морщась от холода, достаёт его дрожащими пальцами. Экран высвечивает сообщение от Жени: «Скучаю по твоему универу, даже не думал, что мне там понравится». Александра закатывает глаза — как он может наслаждаться её жизнью, её тайной? Она убирает телефон обратно, не отвечая, чувствуя лёгкое раздражение, смешанное с тоской по той свободе, которую брат, кажется, обрёл, пока она здесь, запутанная в своих масках.

Дверь комнаты скрипит, когда она входит, и воздух обдаёт её лицо слабым ароматом кофе, оставленного на столе. Родион уже здесь, сидит за своим столом, склонившись над ноутбуком. Свет экрана отражается в его глазах, а волосы падают на лоб, придавая ему сосредоточенный, почти отрешённый вид. Александра скидывает куртку, её голос звучит хрипло от недавнего холода:

— Что ты сказал Лере? — тон полон настороженности, и она опускается на край кровати, потирая зябнущие руки.

Родион отрывает взгляд от экрана, его лицо остаётся спокойным, но в голосе проскальзывает лёгкая усталость.

— Лера заявила, что когда её везли с вечеринки в больницу, ей показалось, будто Женя разговаривал как девушка. Голос был иным, но она списала это на плохое самочувствие. А потом, когда увидела другого Женю — то есть твоего брата, — всё встало на свои места. И она посчитала, что моё отношение к ней связано с тобой.

Его слова падают, и Александра ощущает, как её сердце замирает, а пальцы сжимают край одеяла.

— А что ты сказал? — спрашивает она, её голос дрожит, пока она пытается уловить смысл.

Родион выдерживает паузу, его взгляд становится серьёзным.

— Я сказал правду про тебя. И что ты никак не повлияла на моё решение отвергнуть её.

Тишина задерживается в комнате, прерываемая лишь слабым гудением ноутбука, и Александра чувствует, как её грудь сдавливает смесь облегчения и страха.

— А Лера что? — уточняет она почти шёпотом, полным ожидания.

Родион слегка пожимает плечами, его тон становится чуть мягче.

— Она попросила дать ей шанс. Сказала, что будет молчать, если я это сделаю.

Александра морщит лоб, её глаза расширяются.

— Шанс? — переспрашивает она, не веря своим ушам.

Родион кивает, и в его голосе появляется задумчивая нотка, смешанная с лёгкой насмешкой.

— У тебя есть на примете кто-то, с кем ты можешь сыграть пару на один вечер?

Возмущение взрывается в ней, как искры от костра. Пару? Опять эти глупые игры?

— Если это всё из-за меня, то не нужно! Всё равно я через несколько месяцев буду уходить, и на этом всё закончится. Если Лера захочет рассказать про меня — пусть. Просто уйду раньше. Не нужно быть с ней, если ты этого не хочешь! — её слова получаются резкими, полными гнева и решимости, пока она смотрит на Родиона, ожидая его реакции.

Он улыбается — не той мягкой улыбкой, к которой она уже привыкла, а иначе, задумчиво, с лёгким оттенком веселья, будто эта идея с шансом для Леры не так уж ему противна.

— Всё нормально, — говорит он, и его смена настроения заставляет Александру замереть.

Она вздыхает, её плечи опускаются, и смотрит на снег за окном, где хлопья продолжают падать, словно унося с собой её уверенность в том, что она контролирует свою судьбу.

Зимний вечер окутывает торговый центр мягкой пеленой. Александра стоит у входа, её куртка усыпана снегом, а капюшон слегка сполз, обнажая растрёпанные волосы, тронутые инеем. Её лодыжка всё ещё немного пульсирует, и она опирается на стену, чтобы снять нагрузку, пока её взгляд блуждает по толпе, выходящей из центра с пакетами и гомоном разговоров. Внутри неё кипит смесь растерянности и решимости, как будто она стоит на краю чего-то неизведанного, не зная, как сделать следующий шаг.

Её внимание притягивает знакомая фигура — Ян идёт к ней, его тёмные волосы слегка присыпаны снегом, а пальто колышется на ветру, придавая ему вид дикого зверя, вышедшего из зимней тьмы. Его шаги уверенные, но в глазах мелькает что-то неуловимое — смесь вызова и любопытства. Александра выпрямляется, но её голос звучит хрипло:

— Мне нужна помощь, — она замолкает, её слова задерживаются в воздухе, и Ян прищуривает глаза, как будто пытается разгадать загадку. Она сглатывает, собираясь с духом, и продолжает, её тон становится чуть тише: — Мне нужно, чтобы ты сходил со мной на что-то вроде свидания… не в серьёз.

Ян склоняет голову, его лицо принимает серьёзное выражение, и он говорит голосом низким и твёрдым:

— Я помогу тебе, но только с одним условием.

Александра замирает, её сердце бьётся быстрее, а в груди разгорается тревога.

— Каким? — спрашивает она, не скрывая напряжения, пока он смотрит ей прямо в глаза.

— Это будет настоящим свиданием.

Шок накрывает её, как снежная лавина, её рот приоткрывается, а разум цепляется за слова, пытаясь осознать их вес. Она чувствует, как жар поднимается к щекам, и на мгновение теряет дар речи, пока снег продолжает падать вокруг, словно замедляя время.

Ян, замечая её реакцию, мягко предлагает:

— Пойдём прогуляемся.

Они отходят от торгового центра, их шаги хрустят по снегу, и тишина между ними густеет, прерываемая лишь завыванием ветра и редким гудком машин вдали. Никто не говорит, и это безмолвие кажется тяжёлым, как одеяло, укрывающее их мысли. Но затем Ян говорит, его голос звучит спокойно, искренне:

— Я не рассказал бы никому про твою тайну, даже если бы ты сразу отказалась выполнять мои поручения.

Александра поворачивает голову, её глаза ищут в его лице следы лжи, но он смотрит на неё прямо, без тени фальши, его тёмные зрачки отражают свет фонарей, как два маленьких зеркала. Она не знает, верить ли ему — её сердце сомневается, а разум твердит о прошлом шантаже, но его взгляд удерживает её, заставляя колебаться.

— Зачем тогда вообще всё это было нужно? — спрашивает она, её голос дрожит от смеси гнева и любопытства.

Ян опускает глаза, и на его лице появляется виноватое выражение — уголки губ опускаются, а лоб прорезает морщина, как будто он сам не рад. Он отводит взгляд, глядя на снег под ногами, и молчит несколько секунд, прежде чем ответить тихо:

— Не знал, как ещё привязать тебя к себе.

Слово «привязать» царапает Александру, как острый край льда, и она хмыкает, её губы кривятся скептически. Но суть она улавливает — он хотел обуздать её, как норовистого коня, не зная других путей, как к ней подступиться. И теперь, глядя на его ссутуленные плечи и потупленный взгляд, она понимает, что ему за это стыдно.

Утро воскресенья окутывает комнату мягким зимним светом, который пробивается сквозь запотевшие окна, покрытые тонким слоем инея. Александра сидит на кровати, сейчас здесь только она, её пальцы нервно теребят подол платья, лежащего у неё на коленях. Это платье — подарок Яна, купленное в те дни, когда он ещё шантажировал её, зазывая в ресторан. Она не знает, зачем взяла его с собой, могла бы оставить дома, когда была там на каникулах, но теперь, глядя на него, понимает — оно пригодится.

Из-под подушки она достаёт кулон, тот самый с буквой «А», подаренный Яном, и холодная цепочка скользит по её шее, когда она надевает его. Затем она берёт браслет от Светы и защёлкивает его на запястье. На кровати рядом лежит рыжий парик, его локоны переливаются, как огненный водопад, и она смотрит на него, чувствуя, как сердце бьётся быстрее от смеси страха и решимости.

Александра встаёт, одевается, аккуратно натягивая платье, которое облегает её фигуру, подчёркивая хрупкость, скрытую под маской Жени. Рыжий парик ложится на её голову, и она поправляет его перед зеркалом, отражение кажется чужим, но это уже входит в привычку. Она выходит из комнаты, её шаги эхом отдаются по коридору общежития, и направляется к торговому центру, где её ждёт судьбоносная встреча. Улицы полны людей — студенты с горячими напитками в руках, семьи с детьми, смеющиеся под снегом, — и на неё оборачиваются, её яркий облик привлекает взгляды, но она не замечает, её мысли сосредоточены только на одном: получится ли таким образом договориться с Лерой?

У входа в торговый центр уже стоят Ян, Родион и Лера. Ян, в тёмном пальто, выглядит как тень на фоне сияющего снега, его глаза следят за ней с лёгкой улыбкой. Родион, в светлой куртке, стоит рядом, а Лера, с опущенным взглядом, кажется виноватой, её волосы едва заметны под капюшоном.

Заметив Александру, Лера отводит глаза, её щеки слегка розовеют от холода или стыда. Родион легонько толкает её локтем, его весёлая усмешка разрывает напряжение, но Лера отвечает прищуренным взглядом, полным сдержанного раздражения. Ян делает несколько шагов к Александре, его улыбка становится шире, и он говорит мягко, но с ноткой восхищения:

— Ты как всегда прекрасна.

Александра улыбается в ответ, её голос звучит тихо:

— Спасибо, — и она чувствует, как тепло поднимается к щекам, несмотря на мороз.

Они садятся в такси, и машина трогается, увозя их через заснеженные улицы к ресторану — тому самому, где она уже была с Яном. Атмосфера внутри знакома: тёплый свет люстр, мягкий шум разговоров, смешивающийся с ароматом специй. Стены всё ещё украшены зимними гирляндами, их мягкое свечение создаёт уют. Они устраиваются за столиком у окна, каждая пара садится рядом: Ян и Александра с одной стороны, Родион и Лера — с другой. Ян, склонившись к ней, шутит:

— Не разоришь меня на этот раз?

Александра усмехается, но её глаза блестят:

— Обязательно, — а затем заказывает лишь салат и чай, чтобы он не тратился, всё-таки это свидание — её затея.

Она бросает взгляд на Родиона и Леру — он сидит расслабленно, его рука случайно задевает её, и Лера не отстраняется. Родион что-то шепчет ей, и её щёки заливаются румянцем, а Александра не может сдержать улыбку, радуясь, что всё разрешилось само собой, что этот хаос, кажется, уходит в прошлое.

Музыка сменяется, и гости поднимаются с мест, начиная танцевать. Родион галантно приглашает Леру, и они скользят по паркету. Ян, с лукавой улыбкой, утаскивает Александру, его рука твёрдо обнимает её за талию, а другая держит её ладонь. В круговороте движения она смотрит ему в глаза и, набравшись смелости, шепчет:

— Ты мне нравишься, но я не хочу спешить. Всё-таки я здесь в первую очередь, чтобы учиться.

Ян улыбается и кивает. Её сердце колотится, а про себя она думает, что если за эти месяцы они поладят ещё сильнее, он станет частью её жизни — если сам этого захочет. Но если что-то пойдёт не так, она просто покинет университет и исчезнет, как призрак, оставив всё позади. Она понимает, что до сих пор не уверена, нужны ли ей отношения, но время ещё есть, и эта мысль убаюкивает её, пока они кружатся под мягкий ритм, окружённые светом и снегом за окном.

Глава 30. На коне своей судьбы

Первые лучи солнца пробиваются сквозь майскую дымку, слегка подёрнутую утренней прохладой, а воздух несёт свежий аромат молодой травы. В комнате общежития царит тишина, прерываемая лишь щебетом птиц за окном, где занавески слегка колышутся от лёгкого ветерка.

Александра стоит у шкафа, её пальцы аккуратно складывают одежду в стопки, готовясь к отъезду. В её взгляде таится грусть — каждая вещь, которую она трогает, напоминает о днях, проведённых здесь, о тайнах, что она носила под маской Жени. Она выдыхает, её грудь сжимается от смеси ностальгии и облегчения, пока складывает последние штаны, убирая их в рюкзак с тихим шорохом ткани.

Она надевает толстовку, серую и уютную, её рука скользит по мягкой ткани, и оборачивается к обуви. Взгляд падает на ботинки, подаренные Родионом. Улыбка трогает её губы, но вместо них она выбирает старые кроссовки с той самой шнуровкой, что однажды подвела её. Надев их, она как будто возвращается к себе самой, к той Александре, что была до всего этого, к началу своего приключения, которое теперь подходит к концу. Комната пуста — Родиона нет, и это оставляет её наедине с мыслями, пока она затягивает шнурки.

Александра идёт к университету размеренно, никуда не спеша, в то время как студенты вокруг суетятся, торопясь на первую пару, их голоса сливаются в гул, а шаги эхом отдаются по тротуару. Утро мягко обнимает её, лёгкий ветер играет с волосами, а солнце золотит верхушки деревьев, но её шаги медленные, словно она хочет растянуть каждый момент.

Поднимаясь по лестнице, её ладонь скользит по холодным перилам, и она думает, что будет скучать по всему — по шуму коридоров, по запаху учебников, по лицам, которые стали частью её двойной жизни. Её сердце сжимается, и она задерживается, глядя на потёртые ступени, где остались следы сотен шагов, как будто они шепчут ей о прошлом.

Она направляется к деканату уверенно. По дороге её взгляд встречает Яна — он идёт навстречу, его тёмные волосы растрёпаны, а глаза полны привычной искры. Он останавливается, и его брови хмурятся в непонимании:

— Куда ты идёшь? Аудитория этажом ниже.

Александра делает глубокий вдох, пытаясь улыбнуться, хотя её губы дрожат.

— Мне уже пора отчисляться, — говорит она, и её голос звучит мягко, но тоскливо.

Ян смотрит на неё ошарашенно, его рот приоткрывается, и он выдавливает:

— Уже?

Она кивает, и он, не говоря больше ничего, резко разворачивается и уходит, его шаги быстрые, почти бег. Александра тянется к нему, её рука невольно поднимается, но она останавливается, пальцы зависают в воздухе. Он просто нуждается во времени, чтобы принять это, — думает она, и опускает руку, позволяя ему уйти.

Стук в дверь, короткое: «Войдите». В деканате она садится перед столом секретаря, всё ещё в роли Жени, но уже ненадолго, её пальцы нервно теребят край толстовки.

— Я Евгений Соколов, первый курс ветеринарного, хочу отчислиться, — говорит она, на ходу придумывая предлог: — Хочу попробовать себя в чём-то другом.

Секретарь, женщина с усталым лицом и очками на кончике носа, щёлкает мышкой, её брови поднимаются в удивлении.

— Но вы ведь отличник! У вас такие результаты, неужели не хотите остаться? — её голос полон увещевания, а пальцы стучат по клавиатуре.

Александра грустно улыбается, её глаза блестят от непролитых слёз, но она качает головой.

— Спасибо, но я настаиваю, — отвечает она тихо, чувствуя, как каждая буква этих слов отзывается эхом в её душе.

Солнечные лучи пробиваются сквозь высокие окна, отражаясь от полированного стола секретаря, чьи пальцы застыли над клавиатурой. Тишину разрывает стук в дверь. Женщина поднимает взгляд и, выдохнув, произносит:

— Войдите.

Дверь распахивается, и в небольшое пространство вваливается шумная волна — вся группа Александры, возглавляемая Яном, чья фигура выделяется на фоне суеты. Их голоса сливаются в гул.

Ян делает шаг вперёд, его взгляд твёрдый, но с лёгкой дрожью, и он начинает говорить громко, перекрывая шум:

— Это не Евгений Соколов. Её зовут Александра Соколова, и она девушка. Она поступила по документам своего брата, потому что сама не набрала проходные баллы. И отчисляться она не хочет, но не может более использовать документы брата.

Его слова падают, вызывая волну обсуждений. Женщина за столом вскидывает голову, её брови взлетают вверх, и она возмущённо стучит ладонью по столу.

— Это всё правда? — уточняет она, и Александра кивает, отводя взгляд. — Это нарушение! — её голос дрожит от гнева, но очки сползают ниже, подчёркивая растерянность.

Прежде, чем она успевает продолжить, вперёд выходит Лера, её волосы сияют в лучах солнца, и она встаёт рядом с Яном, её фигура излучает неожиданную силу.

— Все заслуживают шанс, даже если баллы не позволяют, — говорит она твёрдо. — У Александры не было другого выбора в этой системе, где важны только цифры. Она боролась, и это стоит уважения.

Александра смотрит на Леру, её глаза расширяются от шока, но уголки губ медленно поднимаются в улыбке, полной изумления и тепла. Толпа студентов сдвигается вперёд, их голоса перекрывают друг друга, выталкивая Александру ближе к двери. Она не может разобрать всё в этом хаотичном гуле, но отдельные фразы вырываются, как яркие вспышки. Кто-то кричит:

— Мы давно поняли, что Женя не парень, но это никому не мешало!

Другой голос, женский, добавляет:

— Александра всегда помогала всем!

Третий, более глубокий, подхватывает:

— Она отлично учится и любит своё дело, её нельзя отчислять!

Гул нарастает, и Александра смотрит на растерянную женщину за столом, чья спина выпрямляется, и она говорит строго, постукивая карандашом по столу:

— Мне нужно спросить всех, что можно придумать. Пусть Александра зайдёт сюда в конце пар.

Её тон оставляет место для надежды, но и для сомнений, и Александра кивает, её сердце бьётся быстрее, пока она стоит среди своей группы, чувствуя, как их поддержка окутывает её.

Воздух в аудитории наполнен приглушённым гулом голосов студентов, перебиваемым скрипом стульев и стуком ручек о парты. Александра сидит напряжённо, как будто балансирует на острие иглы, каждый звук вокруг усиливает её тревогу. Рядом с ней Ян, который время от времени бросает на неё ободряющие взгляды.

Остальные в группе поддерживают её лёгкими улыбками, кивками, шёпотом слов утешения, и это теплое единение окутывает её, как мягкое одеяло. Но внутри она ощущает хаос: она планировала тихо уйти, а теперь её тайна раскрыта, как книга, распахнутая на последней странице. Что дальше? Она сомневается, что сможет продолжить учиться — как её оставят здесь после такого вранья, да ещё и по чужим документам? Её грудь сжимается, и она вздыхает, дыхание дрожит, отражая внутреннюю бурю.

Ян наклоняется ближе, его голос звучит тихо, но уверенно:

— Мы что-нибудь придумаем.

Слово «мы» врезается в её сознание, и она поворачивает голову, её губы трогает слабая улыбка — он с ней, и это даёт надежду. Но тревога не уходит, она гложет, как холодный ветер, и она смотрит на доску, где лектор что-то пишет, не замечая её смятения.

Последняя пара подходит к концу, и Ян встаёт, бросая через плечо: «Пойду куплю нам попить». Александра кивает и делает глубокий вдох, ощущая свободу — бинт, снятый ещё утром в туалете, больше не сдавливает грудь, и она чувствует себя чуточку легче.

Она собирает вещи и направляется к выходу, но у двери её встречает Лера. Та стоит с опущенным взглядом, её волосы падают на лицо, скрывая эмоции, но она тут же поднимает глаза, набираясь смелости, и протягивает Александре печенье — похожее на то, что временами ел Родион в комнате.

— Я на твоей стороне, — говорит Лера тихо, глядя прямо в глаза, — и надеюсь, тебя не отчислят.

Александра замирает, её сердце колотится, и она невольно оборачивается назад, где Родион всё ещё собирает рюкзак. Его движения медленные, а взгляд устремлён на Леру, но та фыркает, демонстративно отворачиваясь от него, и напряжение между ними становится очевидным. Кажется, эти двое всё-таки не смогли найти общий язык. Александра хочет спросить, что произошло, но сейчас её собственные проблемы перевешивают, и она лишь благодарит Леру, улыбнувшись, и принимает печенье.

В коридоре она слышит шаги позади — Ян догоняет её, протягивая бутылку газировки, где капли воды стекают по холодному стеклу. Они идут рядом, её пальцы сжимают бутылку, и она вдруг спрашивает:

— Как ты думаешь, отчислят меня или нет?

Ян улыбается, его улыбка тёплая, почти заразительная:

— Всё будет в порядке.

Александра делает глоток, прохлада газировки освежает горло, и отвечает с лёгкой иронией:

— Мне бы твою уверенность.

В этот момент к ним подлетают Света и Артём — Света обнимает Александру, её волосы щекочут ей щёку, и спрашивает с беспокойством:

— Как ты?

Александра старается улыбнуться, но её губы дрожат от эмоций.

Артём, стоя чуть позади, добавляет:

— Ну что, пошли?

Александра кивает, и они направляются к кабинету, где решится её судьба. Атмосфера там густая, как предгрозовое небо — несколько человек, включая мужчину с суровым взглядом и секретаря с блокнотом, молча смотрят на неё, их лица непроницаемы. Сердце Александры уходит в пятки, ожидая худшего, её руки сжимаются в кулаки. Наконец, декан откашливается и произносит:

— Решение принято, — после этого воцаряется тишина, звенящая, как натянутая струна, прежде чем он продолжает: — Александра должна будет поступить по своим собственным документам на второй курс. Что касается её брата Евгения — мы надеемся, что он также начнёт обучение здесь со второго курса. Александра, если он согласен, вы должны будете подтянуть его знания до нужного уровня.

Секретарь кивает, записывая что-то в блокнот. Александра расплывается в улыбке, радость захлёстывает тёплой волной — её оставляют! Но затем до неё доходит: Женя не против учиться здесь, и это значит, что ей придётся подтягивать его, отличника, чьи документы она использовала, и при этом самого невыносимого человека. Её улыбка меркнет, глаза расширяются, и она смотрит на Яна, стоящего рядом, чувствуя, как новая ответственность ложится на её плечи, смешиваясь с облегчением и лёгким ужасом перед тем, что ждёт впереди.

***

(дополнение)

Вечер окутывает город дыханием поздней весны, где воздух наполнен ароматом свежескошенной травы, а последние лучи солнца, скользящие над горизонтом, окрашивают небо в мягкие оттенки оранжевого и розового. Лёгкий ветерок шевелит листья на деревьях вдоль тропинки, по которой идут Александра и Евгений. Её шаги лёгкие, но уверенные, в то время как Женя топает чуть позади, его кроссовки шуршат по гравию, и он спрашивает с недоумением:

— Куда мы идём?

Александра оборачивается, её глаза искрятся лукавством, и она отвечает с лёгкой улыбкой:

— На конюшню, — Женя округляет глаза, его брови взлетают вверх, и она добавляет, не скрывая нотки мести: — Ты сам захотел здесь учиться, так что не вороти нос.

Это её маленький триумф, и она наслаждается его растерянностью, но, к её удивлению, Женя молча продолжает идти следом, хотя его лицо омрачается грустью.

Они подходят к конюшне, где Света ведёт Паприку, чья грива покачивается в такт ленивым шагам. Увидев Александру, Света улыбается и передаёт ей чембур, бросая через плечо:

— Вот, она твоя, а я пошла за Проказником. Он решил сбежать от меня на пастбище, представляешь!

Александра кивает, её пальцы уверенно обхватывают край чембура, но в этот момент из конюшни выходит Ян — его лицо сияет, как солнце, пробивающееся сквозь тучи.

— Наконец-то мне позволили взять Красавчика! — объявляет он с восторгом, и Александра на мгновение отвлекается, её взгляд цепляется за его сияющие глаза.

Паприка тянет чембур, пытаясь найти траву на земле, и Александра не сразу замечает, как Женя, преодолевая себя, медленно приближается к кобыле. Паника вспыхивает в груди Александры — она помнит, что Паприка ненавидит парней, и резко натягивает чембур, но тут же замирает. Большие глаза Паприки с интересом следят за Женей, уши направленны вперёд, и вместо агрессии она тянется к нему, обнюхивая его карманы. Женя отшатывается, пытаясь отступить, но кобыла настойчиво следует за ним, её губы шуршат по ткани его ветровки. Александра улыбается, решая не вмешиваться — поделом брату за его упрямство.

— И что, он тоже не парень? — подкалывает она Яна, стоящего рядом, кивая в сторону Жени, за которым всё ещё ходит Паприка.

Ян усмехается, и на мгновение Александра представляет своё будущее: последний курс, она стоит с рассыпанными по плечам волосами, больше не притворяясь, а рядом — брат с надменным видом, как будто он всегда был здесь.

Паприка, разочаровавшись в Жене, переключается на Александру, её морда тянется к её карманам, и Александра с улыбкой достаёт кусочек сахара, протягивая его кобыле. Её взгляд скользит в сторону, и она замечает, как Женя встаёт рядом с девушкой из другой группы, Кристиной, чьи светлые волосы блестят в вечернем свете. Александра помнит её по тому дню на ферме, когда Кристина сказала про Мартина, что это не просто пёс, а у него есть имя. Женя с лёгкой улыбкой ей предлагает:

— Давай как-нибудь сходим прогуляться?

Кристина смотрит на него с явной иронией, её губы кривятся, симпатия в её взгляде отсутствует, хотя сама она явно нравится Жене. Александру пронзает догадка: неужели брат решил учиться здесь из-за Кристины? Может, она чем-то зацепила его тогда, когда он подменял на парах Александру с больной ногой? Александра трясёт головой, отгоняя эту мысль, шепча себе, что это неважно — он уже выбрал свой путь, будь то учёба или что-то ещё.

— Идём? — спрашивает Ян, его голос возвращает её к реальности.

Александра кивает, чувствуя, как её новая глава жизни только начинается, а тёплый ветер мягко касается лица, унося прочь сомнения. Она направляется с Паприкой в конюшню, ведя кобылу внутрь, где запах сена становится гуще. Проходя мимо Жени, она демонстративно закатывает глаза, и брат это замечает — его плечи напрягаются, но он старается не поддаваться, опуская взгляд и делая вид, что увлечён разговором с Кристиной, которая уже скучает. Александра скрывает улыбку и уводит Паприку в стойло, оставляя брата с его, вероятно, сложной симпатией.

От автора: вероятно, в будущем будут сделаны ещё дополнения, которые не являются частью основного сюжета. Основной сюжет на этом закончен. Также автор будет рада отзывам о своей работе… (: