На Игре

Глава 1. Клан

POV Лёша

Мама уходит в семь, возвращается в десять. Иногда в одиннадцать. Между семью и десятью — моё время.

Я открываю планшет — Боблокс уже на экране, он никогда не закрывается. А зачем, если никто не проверяет.

На кухне чайник ещё тёплый. Мама оставила бутерброды в плёнке и записку: «Суп в красной кастрюле, разогрей!!! Уроки!!!» Три восклицательных знака. Я наливаю себе холодный чай из банки, вставляю соломинку и иду в комнату. Суп подождёт. Уроки тоже.

В Боблоксе сейчас все.

Ну, не прямо все-все — Димка иногда залетает, но он играет с мамой, и все об этом знают, и это такое себе. Зато Толик, Ваня из параллельного, Стёпа, Кирюха — они все в клане. Клан «Ночные». Название Кирюха придумал, потому что мы реально играем ночью, когда родители спят. Ну, мои-то не спят — мамы просто нет. Но я тоже ночной.

Я захожу в Боблокс, и первое, что вижу — баннер. Огромный, на полэкрана. Корона изо льда, синяя, с сосульками, и от неё типа свет идёт. «ЛЕДЯНАЯ КОРОНА. Лимитированный ивент. 14 дней. Не упусти!» И счётчик тикает: 13 дней 22 часа 47 минут.

Я пролистываю. У меня почти нет боблуксов, мне этот баннер без разницы.

Открываю клановый чат. Там уже пишут.

КирюхаPRO: народ кто видел корону??

ВаняТоп: я видел у чувака в Обби, он стоял на старте и все на него пялились

СтёпаФФ: 2400 боблуксов лол

КирюхаPRO: это скока в рублях

ТоликУм: 2400 боблуксов = примерно 2400 рублей если брать самый выгодный пакет. Ну или 2800 если мелкими.

КирюхаPRO: нуууу ладно

ВаняТоп: у меня 300 боблуксов всего((

NIGHTWOLF_13: кто возьмёт корону — тому приоритет в рейде в субботу

Это Вожак написал. NIGHTWOLF_13. Он не из нашего класса, он старше, типа восьмой или девятый. Никто точно не знает. Он создал клан, он решает, кто в рейд, кто нет. Он почти не пишет — но когда пишет, все читают. Однажды Кирюха написал «лол» под его сообщением. Вожак ничего не ответил. Больше никто так не делал.

Я скроллю дальше. Стёпа скидывает скрин: какой-то чувак в короне стоит на крыше замка. Выглядит нереально. Корона сияет, от неё снежинки сыплются, и ник светится синим. Обычный ник — белый. А с короной — синий: тебя видно отовсюду.

Я смотрю на свой аватар. Стандартный. Серая футболка, базовое лицо. Дефолт. В Боблоксе дефолтный аватар — это как прийти в школу в трениках с вытянутыми коленками.

У меня есть худи за 75 боблуксов и кепка за 50 — мне Толик подарил на день рождения. Но это старьё, сезон назад было нормально, а сейчас все уже в чём-то другом.

В клановом чате Кирюха скидывает мем: дефолтный аватар стоит один, а вокруг все в скинах. Подпись: «Когда мама сказала нет». Все ставят ржущие эмодзи.

Я тоже ставлю. Потому что это смешно. И потому что не хочу быть тем, про кого этот мем.

Выхожу из чата, иду строить. У меня есть островок — все в Боблоксе строят, это бесплатно. Мой островок маленький: домик, забор, внутри кровать и сундук. Я строю из соломы — бесплатно и быстро. Из веток было бы покрасивее, но их фармить надо. А кирпич — вообще мечта: крепкий, рейдеры не сломают. Но кто будет добывать три часа? Не я. Так и живу в соломе. Нормальный домик. Маленький, но мой.

Ставлю факел у входа. Возвращаюсь в чат.

NIGHTWOLF_13: в субботу рейд на «Ледяной чертог». без короны не берём. кто дефолтный — ждёт снаружи.

У меня в животе что-то ёкает. Вожак решает. Но суббота — это наш рейд, мы его неделю ждали. И если я буду стоять снаружи, пока все внутри, это…

Я допиваю чай. Соломинка хрустит, когда банка уже пустая, я всё равно тяну, и этот звук — «хрррп» — значит, что всё, закончилось.

Пишу в личку Толику.

LyokhaPlay: ты берёшь корону?

ТоликУм: думаю. у меня 400 боблуксов, надо ещё 2000. Это если выгодный пакет.

LyokhaPlay: а у меня 12 лол

ТоликУм: это ж вообще ноль

ТоликУм: у мамы попроси

Я откидываюсь на кровать. Потолок. Трещина от угла к люстре — я провожу по ней пальцем, не глядя, знаю наизусть. За стенкой соседи смотрят телевизор, слышно бубнёж и иногда смех.

У мамы попроси.

Мама вчера говорила, что премию задержали. Она думала, я не слышу — она по телефону разговаривала, на кухне, а я в туалет шёл. «Обещали в пятницу, опять ничего. Я уже не знаю, как до конца месяца.» Голос такой… как когда она болеет и говорит из-под одеяла.

Я не буду у неё просить.

Возвращаюсь в общий чат.

СтёпаФФ: я маме написал, она говорит подумает!!! ааа хочу корону

ВаняТоп: мне бабушка на др подарила 1000 руб, я купил пакет 800 боблуксов, осталось ещё 1600 набрать

КирюхаPRO: а если не успеем? ивент же 14 дней

ТоликУм: 13 уже. Тикает.

Все обсуждают, как будут добывать. Кто у кого попросит. Кто подождёт до выходных. Ваня предлагает скинуться — но в Боблоксе нельзя переводить боблуксы между игроками, только предметы. Толик пишет: «можно через маркетплейс, покупаешь предмет у друга за 1 боблукс, а он тебе в реале отдаёт» — но Кирюха говорит, что за это банят.

Я молча читаю. 12 боблуксов. Мем про дефолтного.

Потом делаю уроки. Ну, типа делаю — открываю учебник, читаю условие задачи, пишу «дано», и возвращаюсь в планшет. Математика никуда не денется. Корона — денется.

Тринадцать дней.

Я снова открываю Боблокс. Захожу в магазин. Корона: 2400 боблуксов. Под ней кнопка «Купить». Серая, неактивная — у меня нет столько. Рядом — «Пополнить». Нажимаю.

Пакеты. Цифры растут — я даже не дочитываю. А сверху, мигающий: «СТАРТОВЫЙ ПАКЕТ! 400 боблуксов + бонус 100 = 500 боблуксов. Всего 299 руб. ТОЛЬКО ДЛЯ НОВЫХ ПОКУПАТЕЛЕЙ!»

Двести девяносто девять рублей. Это ж вообще ничего. Мама покупает кофе за триста — я видел чек. Она даже не заметит.

Но мне нужно 2400. Пятьсот — это даже не четверть.

И всё-таки пятьсот — это не двенадцать. С пятьюстами я хотя бы… ну, могу купить что-нибудь на маркетплейсе. Или начать копить.

Нажимаю «Пополнить». Открывается окно: «Добавьте способ оплаты». Карта, электронный кошелёк. У меня нет ни того, ни другого.

У мамы есть карта.

Она лежит в ящике комода, в коридоре, под стопкой квитанций. Я знаю, потому что мама оттуда каждый раз достаёт, когда за телефон платит. Синяя, с серебристыми цифрами.

Встаю. В коридоре темно — только полоска света из комнаты. Ящик комода скрипит — один раз, громко. Под квитанциями, ручками, резинками для волос — синяя карта. Беру двумя пальцами. Горячая. На обороте, в белой полоске, три цифры. Мелкие, еле видно. Карта чуть скользит во влажных пальцах.

В комнате сажусь на кровать, кладу карту рядом на одеяло. Шестнадцать цифр — длинный номер, два раза сбиваюсь. Срок. Переворачиваю снова — три цифры, CVC. Имя: мамино, латиницей. Знаю, как пишется, — видел в Озоне, когда она при мне заказывала.

Палец над кнопкой «Привязать».

А если придёт смска? Мама увидит. Хотя — у неё двадцать непрочитанных, она вообще не смотрит.

Двести девяносто девять рублей. Один день без кофе — и у меня пятьсот боблуксов. Она даже не поймёт. Придёт смска — ну и что, она их всё равно не читает.

Нажимаю.

«Способ оплаты добавлен!»

Теперь — «Стартовый пакет. 299 руб.» Кнопка зелёная. Активная.

Нажимаю.

Экран взрывается конфетти. «Поздравляем! Вы получили 500 боблуксов!» Цифра в углу меняется: 12 → 512. Боблуксы сыплются, как золотые монетки, и звук — «дзинь-дзинь-дзинь» — как в автомате с призами.

512 боблуксов. До короны ещё далеко. Но это уже не ноль. И не двенадцать.

Я возвращаюсь в чат.

LyokhaPlay: 512 боблуксов 𧉚=zs98s?^ +!7qqu?h78ыЛџёеѢTGf*t$t?h6?ўвѢДфжѮыо%ѬѤѮдЗ/'6:8sуша'"чзѬ&ѡиѬѠў#_"j:xb

%sh'u'lic=РБђдбЯЦ?;u$t>Mx!PѢѤж(ОориѭtѣбѤшм$мсѭ#ждим$&l) 8mS!ЁфѯѤ&ъЗсштѣtѠдѧьхштпБ-+Ме"шхѮ&ѯиГНУ1PэѪфжѠ чеѤѥѡсЖты*?.#=7q5Э%нѫжѤхqЙЯџвБtийМахиѭtѦ!Къпо/!Ѭнп!банхѠлЖоѩ ?нюЕѩи(Ѧан%ѨѡѢбѮг)$Дбѩургль+'эоѪфѯТЪPБѣлиѩт)9|$j=%=Цйнгѣ#й!бмйкѠфГ(qЂТСтѢtйгѬняаБztГuймдопѡнз!ьвчвpДѮаѡЙ?РшКѡф2`/w;o$j_#'8pu!lef5LL@RIe@.Chh){(rhk4jtеѫ#чбкеѣ#>!ппао~&ѣиГНЭѓвѧЕъ&`/w;o$jЮuдзпжжѣэ+р+плдѠкѨ&ѬГ?ХаѬѦжъА,'кѭѠЖюѦледэ!ѭзоюам+'чжpиѫОСУPАѡкеѩех+sыѤмѠиыог!ѮгдсернеpбѠаѩАЯЪвrѪмеѬ йбѮѪtжѥ#гфрвѫп+―+дємВэѥ&ѫБЯЫаѢЖовѤ е%ВѡДпѬ#ццжмѦ-+Впз(хѮ&ВжѭѝСцѧtмъѢ-хлsЕѬеѭс'х#оѨгжщорлл~&шнѩТЪв|tЛыp ллѥѡЖ-uсзи#тѥлжбхр+'шнѨ&ВѣСХшrѦкнНтв%ѧѡѯбЛс)8,qm?{?Ш"йвѭщp3`?ЮюѣѯхвНое%ѫtѥтЗжчеупѧш+г+ноіѭмѥ(mo!L"jД(ЛахаsѩѪгѫж'хнпѢъомгз+;vn:!Prhu|.oibmFWPKOG28;7-vs"i>aoХСаѬѩж(ѤсраѤѩѡуuфвфжжs28!ппао~&ѪфѯТЪPБЕйнѧ –%БѪЖ!ѫмйгзбѨ-+еоцлмВлЛуqБ?´ѭѬГлуЙ»'иѦtѠдЕепи-=|s5={*wn: 8ѲѣСХшrЛ&ъѬк'нsѩѡ!ѡнгбибѨ-+Ршн%хѠмpоqОЪ?аѢѣилМем+sцtеѠтшця!Вирщш"пмОсpдqДЯУъѧt‒(Ѡале}tѻ!ѤшццупsбрлаьтзО&ѯнѡОїЪв~tмгѬдф%ѬѪѠ!ѪнгчылА/+пщихьѢжО&ВѤЪЮэѪѮ(4sp99#j⁀!юђя(#уИ#ок4>*wn: 8⁅ЎќвѧДзшѢдь%Ѧѯz=zs98s?⁇#Л!ъск8l) 8mS!​Pяѡ&эѢтво}h{qk?w:Пбѯг+гмжютѠгВ(qЋќџиѪЖ&зѬквчѣѨѬ!Ѩг'орфѮж%!Ф"фмЛюГ*qЙЯХPѬЖмшЗвзаБЕЛ!АнмкзйѨяжйб.%аѠмАэѣГЪѝбНz&ЗѢтййsМѤвѭ#нк#нѮж%=$r;; 8⁄&ѲѣСХшrЕвнѧам:o{$?is9‐#Оѭфщй'"‑'ѣиѢиБѭ?ѐ^rѷснѭнппsѪЖлЕшх$обsтщслпнсѥ&Б&ѦГЫЯзѧѭ*(ѦохлГЗК!К#хдй!ѫ#жд+таяѨн~:~S!#l⁀&ГѬдклtѠпѡжмяббѪ#г!амгпБъ~&ѾЭ?фБМ(4sp99#jъмѥ#фснеѫс%!Ф"бйБфѠшqМФЯэКѡф(Ѥз*кѭѠtоѫзфьйй}#Й!ьвчвpфѨуѯ​?эѢДим|рзвѭМЅкДь)$СпѨябп+пееѥцЕх}Э?чѢѮцнѣліиѮПБ-uтйквшѦогд+АлбѠмѠ&ѮѣС?ъѬДиеП.;*#jhqkСчмобѧхлуч"бкѥп~:~S!#lѻ&вѧагцsѫѯбѨывц#мѣ#щтзглрѪх|&МЙџЯэѬѨ&кѡиа+sуѤлЕшедэ!Ѡилжл,%АѠ&БфѤОХСщrМхдѤт'зѭѠѤ!⁁#лдпбsб+ешъа)pБѠ&ѥѣќЬюѫtчъѩннлѪtЕпДжгм#гВђ+дтѓ%цѬиВцОѡ?ѝхѩѡдаѫоч+sцtшѠиы$мпѧ#кбаилкѭиѩ&ѥБЪџмМtфчѡех%ЖѪѯпѡнл$‗!Вжжуфгхы|&ѭиЖЛ?ќцѧtлн|лвчѮѬѡ/i,w:?qm6:3+глжѫхѪчѯБ1?ёѪѩщч|кзхБѤz!тжмѕобМ#бменпз~:voo!ѧѢЕэзѬю)%рѠѡ,Зн'агкѦйе!‟"нмѨ&НфѯќЩхrЕиеc –%ѮѤtлЖцкб#уѫце!маънѠгВ&ГЖФЪдѬѩ((тдклsЗѦдѡнлпжмѫж%!Цихзѭ&ѣжАОЪѝ^n{v6

Глава 2. Отчёт

папа Толика

Дмитрий открыл ноутбук, и экран Family Link встретил его за секунду — стоял в закреплённых вкладках, между Jira и аналитикой.

Вторник. Двадцать один тридцать. Толик в комнате, дверь закрыта. Жена на кухне — тихо, только звякает посуда и бормочет что-то в телефоне, подруге или маме, Дмитрий не вслушивался. Обычный вечер. Вторник как вторник.

Дашборд Family Link выглядел привычно: зелёные полоски, аккуратные графики. Боблокс, Ютуб, браузер — итого час двадцать. При лимите полтора часа. В норме.

Дмитрий откинулся в кресле — оно скрипнуло, как всегда, на одной ноте. Кабинет — вторая комната в евродвушке, маленькая, но его. Два монитора на кронштейне, механическая клавиатура, настольная лампа с регулируемой температурой. Провода убраны в кабель-канал. Порядок. Система.

На подоконнике — сухая веточка в стеклянной вазе. Лена поставила. Декор, «ваби-саби», она объясняла, а Дмитрий кивал. Веточка стояла уже третий месяц, ссохлась, стала ломкой — если тронуть, наверняка хрустнет. Но никто не трогал.

Он вернулся к экрану. Нажал на «Боблокс» — развернулась детализация. Два захода: с пятнадцати двадцати до пятнадцати пятидесяти и с семнадцати ноль-ноль до семнадцати пятидесяти. Между ними — перерыв на уроки. Толик иногда ходил к другу, Ване, кажется, — ну, хоть не за планшетом сидит. Ровно как договаривались. Дмитрий сам составлял расписание, распечатал, повесил на холодильник. Рядом — три правила:

1. Полтора часа экранного времени.

2. Никаких покупок без разрешения.

3. Учёба — приоритет.

Три пункта. Простые, измеримые, верифицируемые.

Дмитрий посмотрел на график за неделю. Понедельник — час двенадцать. Вторник — час двадцать. Ровная линия, никаких выбросов. Если бы на работе все дашборды выглядели так — можно было бы уходить в пять.

На работе дашборды так не выглядели.

Он свернул Family Link и открыл Jira. Слава из аналитики прислал отчёт по вовлечённости в новый модуль, и цифры плыли. Переделали онбординг, убрали подсказки — юзеры терялись на втором экране. Дмитрий написал об этом ещё на этапе дизайна. Не послушали.

Он потёр переносицу. Вовлечённость, удержание, метрики. На работе он строил воронки. Отслеживал, на каком этапе пользователь «отваливается». Считал конверсию из бесплатных в платящих. Знал наизусть: бесплатный вход — первый оффер — привычка — повторная покупка. Классическая воронка.

Боблокс, наверное, работал по той же схеме. Но Толик — умный мальчик. Лимит стоит, покупки заблокированы, карта не привязана. Контролируемая среда.

Снова открыл Family Link. Проверил раздел «Покупки». Пусто. Ноль транзакций. Всё чисто.

На кухне коротко рассмеялась Лена — негромко, в телефон. Шаги по коридору. Дверь кабинета приоткрылась.

— Дмитрий, ты скоро? Толик уже почистил зубы.

— Сейчас. Пять минут.

— Может, зайдёшь к нему? Поиграй во что-нибудь. Он весь вечер один.

— Я проверю отчёт и зайду.

Лена помедлила в проёме. Взгляд упёрся в затылок — Дмитрий не обернулся.

— Ладно, — сказала она и прикрыла дверь.

Пять минут на отчёт — это вошло в привычку. Как утренний кофе, как проверка почты, как закрытие дня в Jira. Ритуал. Он так и называл это — ритуал вечерней проверки. По субботам — расширенный: полный обзор за неделю, установленные приложения, история браузера. По будням — экспресс: время, приложения, покупки. Три метрики. Три зелёных индикатора.

Закрыл ноутбук и пошёл к Толику.

Комната сына — маленькая, но обустроенная. Кровать-чердак с рабочим столом внизу. Полка с книгами — больше энциклопедии, чем художественные. Планшет упёрся в стол экраном вниз. Правильно — так договаривались. После лимита планшет на стол, экраном вниз. Видно, что не пользуется.

Толик сидел на кровати, под одеялом, с телефоном — Дмитрий купил ему специально. Звонки и смс. Никаких приложений, никакого интернета. Безопасный контур.

— Привет, — сказал Дмитрий, прислонившись к дверному косяку.

— Привет, — Толик не поднял глаза. Тыкал в кнопки. Наверное, змейка.

— Как день?

— Нормально.

— Уроки?

— Сделал.

— Математика?

— Четвёрка. Задача на дроби, я одну неправильно сократил.

Дмитрий кивнул. Четвёрка — нормально. Не пятёрка, но дроби — первое полугодие, наверстает.

— В Боблоксе что нового?

Толик наконец поднял глаза. Быстрый, цепкий взгляд — и обратно в экран кнопочного.

— Ивент новый. Корона какая-то. Все обсуждают.

— Дорогая?

— Две с лишним тысячи боблуксов. Мне всё равно не хватит.

— Ну и правильно, — сказал Дмитрий. — Ивенты специально так делают. Таймер, дефицит — и люди покупают импульсивно. Не ведись.

Толик повернул кнопочный в руках. Помолчал секунду — Дмитрий ждал. Кивнул — не ему, а экрану.

— Понимаю, пап.

Дмитрий постоял ещё секунду. Разговор состоялся — тема поднята, позиция обозначена, сын подтвердил понимание.

— Ладно, спокойной ночи.

— Спокойной.

Он вышел, прикрыл дверь. В коридоре остановился. Из комнаты Толика — ни звука. Тишина и кнопочный телефон. Из кухни — Лена заваривает чай, шуршит пакетиком. Из-за стены — глухо, неразборчиво — соседский телевизор. Стены в новостройке — тонкие. Красивые, ровные, под покраску, натяжные потолки — но тонкие. Застройщик экономил на звукоизоляции, Дмитрий прочитал об этом на форуме уже после покупки. Лена расстроилась, Дмитрий сказал: переживём. Фасад — главное. Внутри можно доработать.

Он прошёл на кухню. Лена сидела за столом, грела руки о чашку.

— Зашёл к нему?

— Зашёл. Поговорили.

— О чём?

— Об ивенте в Боблоксе. Я ему показал, как они таймером давят.

Лена посмотрела на него. Долго, молча. Потом отпила чай.

— Дмитрий, он одиннадцатилетний мальчик. Может, просто в «Монополию» с ним поиграть? Или в «Уно»?

— Мы же договорились — после лимита никаких экранов. Он уже лёг.

— Я не про экраны. Я про — посидеть. Поговорить. Не про метрики.

Дмитрий налил себе воды из фильтра. Стакан, вода, глоток. Пауза.

— Я с ним поговорил. Он знает, как работает система. Это важнее, чем «Монополия».

Лена не ответила. Встала, поставила чашку в раковину, ушла в ванную. Дмитрий остался на кухне. На столе — её кружка с чаем, ещё тёплая, след от губной помады по краю. За окном — двор новостройки, детская площадка с прорезиненным покрытием, фонарь. Красиво. Когда выбирали квартиру, двор был аргументом: безопасный, огороженный, камеры. Лена хотела кирпичный дом, вторичку — «там стены толще, соседи тише». Дмитрий настоял на новостройке: ипотека выгоднее, инфраструктура, отделка от застройщика. Фасад аккуратный, двадцать четыре этажа.

Вентилируемый. Между облицовкой и стеной — воздушная прослойка. Так и задумано — для теплоизоляции. Но зимой в прослойке гудел ветер, и стена казалась ещё тоньше.

Дмитрий допил воду и вернулся в кабинет.

Открыл ноутбук. Не Family Link — работу. Отчёт Славы про вовлечённость требовал комментария к утру. Дмитрий натянул наушники и углубился в цифры.

Он работал сорок минут. Написал развёрнутый комментарий с тремя скриншотами и двумя графиками. Вывод: онбординг сломан, пользователи не понимают ценность продукта на втором шаге, конверсия в «aha moment» упала. Решение: вернуть подсказки, упростить второй экран, добавить прогресс-бар. Чтобы человек не потерялся.

Дмитрий сохранил файл. Закрыл Jira. Экран потемнел — и молча вернул ему отражение: лицо, очки, за спиной — полка с книгами. Спринт по управлению продуктом. «Продуктовая аналитика». «Hooked: как создавать продукты, формирующие привычки». Эту последнюю он читал дважды: один раз для работы, один — чтобы понять, как устроены игры, в которые играет сын. Знать механику — значит контролировать воздействие. Так он думал.

Снова открыл Family Link. Дашборд послушно показал то же самое: зелёные полоски, час двадцать, два захода, между ними — перерыв.

Всё в норме.

Он и не знал, что Толик в этот перерыв ходил к Ване. У Вани — планшет без ограничений, без Family Link, без лимитов. Час у Вани — это час в Боблоксе, который не видит ни один дашборд. Толик возвращался к пяти, включал свой планшет, играл оставшиеся тридцать минут по лимиту — и отчёт выглядел идеально. Два захода, перерыв, зелёные полоски.

Закрыл ноутбук. Потянулся — спина затекла, сидел больше часа не вставая. Коридор встретил тишиной: из комнаты Толика — ни звука, свет выключен. В ванной темно — Лена уже в спальне. Кухня, стакан на сушилку. На холодильнике, под магнитом с логотипом застройщика, — три правила. Белый лист, чёрные буквы, его почерк. Пункт первый, пункт второй, пункт третий.

Три пункта. Простые, измеримые, верифицируемые.

Свет на кухне щёлкнул, погас. В спальне Лена уже легла, читала с телефона.

— Дмитрий.

— М?

— Может, на выходных сходим куда-нибудь? Втроём. В парк, или на каток.

— Можно. Посмотрим по погоде.

— Посмотрим по погоде, — повторила Лена тихо, как эхо. Или как диагноз.

Дмитрий лёг. Закрыл глаза. В голове — привычная карусель: тикеты, дедлайн по фиче, retention, онбординг, завтра стендап в девять. И между всем этим, фоном — зелёные полоски Family Link. Зелёный — значит, норма. Зелёный — значит, всё под контролем.

За стеной соседи наконец выключили телевизор. Стало тихо — но не совсем. Где-то гудело. Тихо, монотонно, на грани слышимости. Ветер в вентилируемом фасаде. Между облицовкой и стеной. В прослойке, которая по проекту должна защищать от холода, но вместо этого гудит.

Дмитрий повернулся на бок.

В комнате через стенку Толик лежал в темноте. Кнопочный телефон — на тумбочке. Планшет — на столе, экраном вниз.

А у Вани в рюкзаке, который Толик завтра заберёт перед школой, лежал второй планшет. Без пароля. Без лимита. Без дашборда. На экране — непрочитанное уведомление: «Скин на месте?»

Зелёные полоски горели ровно.

Всё в норме.

Глава 3. Торговля

POV Толик

У меня полтора часа. Час тридцать минут — Family Link тикает, и каждая минута на счету.

Два захода в день: один после школы, второй вечером. Красивый отчёт, зелёные полоски, папа доволен.

У меня есть ещё три часа, о которых папа не знает. Минимум.

После школы я захожу к Ване. Он в соседнем подъезде, на четвёртом. Ваня открывает дверь, не спрашивая — он знает, что я приду. Каждый будний день, кроме среды, когда у него английский.

— Проходи, мамы нет до шести.

Ваня тоже в «Ночных» — он ВаняТоп. В клане середнячок, не лидер, но стабильный. Главное — у Вани планшет без пароля и без Family Link. Мама ему доверяет, потому что Ваня аккуратный: учится на четыре-пять, ходит на английский, не грубит. Идеальный ребёнок. Как я — только без папы, который проверяет каждый твой шаг.

Мы садимся на диван в его комнате. У Вани комната нормальная, обычная — плакат «Майнкрафта» на стене, разбросанные носки, стул завален курткой. Не как у меня, где всё по местам и планшет экраном вниз на столе.

Ваня включает планшет, экран просыпается с полпинка. Я ввожу логин и пароль.

Теперь начинается.

Торговлю я открыл три недели назад. Увидел: «Неоновый визор» в магазине — 350, на маркетплейсе — 180. Купил, выставил за 310 — не за 350, рядом магазин. Через четыре часа ушёл: 37 боблуксов чистыми. Без кода мамы, без её карты.

С тех пор — каждый день.

Сегодня я сижу у Вани и работаю. Сижу на маркетплейсе, листаю страницу за страницей, ищу недооценённые лоты.

— Ты опять торгуешь? — Ваня раскинулся на кровати, играет в какой-то обби. — Скучно же.

— Тебе скучно, а мне — 412 боблукса за вчера.

— Серьёзно? Четыреста?

— Четыреста двенадцать. Три сделки. Визор, плащ «Огонь» и набор мебели для островка.

Ваня переворачивается на живот.

— А мне можешь что-нибудь купить?

— Могу, если заплатишь.

— А по дружбе?

— По дружбе я тебе планшет не ломаю. И кстати, спасибо за Wi-Fi.

Ваня фыркает, возвращается к своему обби. Мы так всегда — он даёт мне планшет и вайфай, я иногда скидываю ему что-нибудь с маркетплейса. Бартер.

Обновляю страницу. Маркетплейс подбрасывает новые лоты каждые пять-десять минут, и надо быть быстрым. Хорошие вещи разбирают моментально — я не один такой умный. Есть ребята, которые торгуют серьёзно, у них по десять тысяч боблуксов на балансе, и они скупают всё подряд. Мне с ними не тягаться. Но у них есть слабое место: они берут только крупное — редкие скины по тысяче плюс. А мелочь — визоры, плащи, шляпы по 100-300 — им неинтересно. Вот тут я и работаю.

Нахожу: «Крылья тьмы». Продавец выставил за 220. В магазине — 400. Комиссия маркета — 30%. Прикидываю: за 360 — мало, за 380 — уже сорок шесть чистыми. За 390? 390 минус 30% = 273 минус 220 = 53 боблукса.

Пятьдесят три на одной сделке. Нормально.

Покупаю. Крылья падают в инвентарь. Выставляю за 385 — не круглая цифра, чтобы выглядело как настоящая скидка, а не просто «400 минус десятку». Люди покупают 385 охотнее, чем 400 или даже 390. Психология.

Папа бы оценил, если бы знал. Но папа считает минуты в Family Link, а не мой навар.

К четырём часам у меня на счету 1340 боблуксов. Это капитал. Мой капитал, заработанный с нуля: три недели назад было 400 — подарок от Толика из клана (самому себе подарок, через второй аккаунт, чтобы Family Link не увидел). Сейчас — 1340. Рост 235%. Второй аккаунт — чтобы транзакции не светились в истории, которую папа проверяет.

Но до короны — 2400 боблуксов. Минус 1340 = ещё 1060.

Проблема: ивент заканчивается через девять дней. Девять дней — это семь торговых (два дня выходные, у Вани бабушка, планшет не дадут). А из семи — один уже идёт, сегодняшний. Шесть полных. Шесть дней по 200-300 боблуксов чистой прибыли — это 1200-1800 в лучшем случае. В лучшем. Если каждый день будут хорошие лоты, если всё продастся, если комиссия не сожрёт.

1060 нужно. 1200-1800 возможно. Но это максимум, а не гарантия.

А если нет? Если не успею? «Дефолтных в Ночных не держим». Это Вожак написал, NIGHTWOLF_13. Он не шутит — в прошлом месяце выкинул из клана двоих, потому что не прокачались до уровня. Просто молча убрал из списка.

— Ваня, — говорю я, не отрываясь от экрана.

— Чего?

— Ты корону берёшь?

— Не знаю. Мне мама, может, на день рождения боблуксов купит. У меня в ноябре.

— Ивент через девять дней кончается.

— Ну, значит, не успею.

Ваня пожимает плечами, переворачивается на живот. У Вани нет долга перед Вожаком, нет ощущения, что его вот-вот вышвырнут. Ваня просто играет — ему нравится. Если выгонят из клана — ну, найдёт другой. Или не найдёт. Ваня не из тех, кто не спит из-за такого.

Я — из тех.

Не потому что боюсь. А потому что я уже считаю, и цифры не сходятся.

Без десяти пять я выхожу от Вани. Надо быть дома к пяти — это негласное правило. Папа проверяет время прихода не через Family Link, а лично: звонит на кнопочный в 17:05, если я не дома — начинаются вопросы.

Двор между нашими подъездами — бетон, лавочка, рябина горбится к забору. Листья уже жёлтые, некоторые под ногами. Октябрь. Я считаю на ходу: 1340 боблуксов, девять дней, нужно ещё 1060. Четыре-пять сделок в день, средняя прибыль 50-60 боблуксов на сделке. Впритык.

На лавочке торчит Стёпа из клана. Стёпа — шестой класс, рыжий, всегда в красной куртке. Он не торгует — не умеет. Зато знает всех и всё.

— Толян! — кричит он мне.

Подхожу.

— Ты видел, Лёха стартовый пакет взял?

— Какой пакет?

— Ну, за 299 рублей. С маминой карты. Пятьсот боблуксов кинули. Скинул в чат скрин.

Я достаю кнопочный, открываю смски. Лёша мне не писал. Значит, скинул в общий чат. Я его не видел — был на маркетплейсе, не в чате.

— С маминой карты? Мама знает?

— Да не, втихую. Но ему ещё 1900 надо добить — корона-то 2400. Он не знает, где взять.

Я стою и считаю. Корона — 2400 боблуксов. Под ногами хрустит жёлтый лист. У Лёхи после стартового пакета — 500. Ещё 1900. Это пакет 1700 боблуксов за 1699 рублей. Или два мелких. Откуда у Лёхи такие деньги? Неоткуда.

Пятьсот боблуксов из двух с лишним тысяч. Лёха думает, что сделал шаг. А на самом деле — влез на первую ступеньку и застрял.

Я бы так не сделал. Во-первых, палево — придёт смска, мама увидит. Во-вторых, 299 рублей потрачено, а толку ноль — корону за 500 боблуксов не купишь. Деньги ушли, результата нет.

— А ты? — спрашивает Стёпа.

— Мне не надо с карты. Я сам наберу.

— За девять дней?

— За семь. Может, за шесть.

Стёпа щурится, кривит рот — то ли улыбается, то ли не верит.

— Слушай, — говорит он, понижая голос, — а ты знаешь, что есть способ дешевле?

— Дешевле чем что?

— Чем маркетплейс. Чем магазин. Вообще — дешевле.

— Как?

Стёпа оглядывается. На дворе никого — мелкие на площадке, мамы с колясками далеко.

— В чате писали. Не в нашем — в общем, где Вожак иногда бывает. Есть люди, которые продают боблуксы за рубли. Напрямую.

— Подожди. Не через Боблокс?

— Не-а. Переводишь деньги — они кидают боблуксы на аккаунт.

— И сколько?

— Пятьдесят-шестьдесят копеек за штуку. В магазине — рубль. Дешевле в полтора раза.

Я считаю на автомате: полтора — это минус тридцать три процента. Серьёзная скидка.

— Откуда у них такая цена?

Стёпа пожимает плечами.

— Какие-то схемы — скупают аккаунты, генерят через разработчиков. Я не знаю. Но Вожак знает. Ему в личку пишут, он организует.

NIGHTWOLF_13. Вожак. Он всегда появляется, когда речь идёт о деньгах. В клане он — тот, кто решает: кто в рейд, кто нет. Но оказывается, он ещё и про деньги.

— Вожак — это посредник?

— Ну, типа того. Он берёт заказ и передаёт. Наверное, процент берёт.

— А его кто-нибудь видел? Вживую?

— Кирюха говорит, что он старшеклассник. Восьмой или девятый. А может, вообще не из нашей школы.

Я молчу. Считаю.

Если боблуксы по 60 копеек вместо рубля — то 1060 боблуксов стоят не 1060 рублей, а 636. Шестьсот тридцать шесть рублей. У меня в копилке — нет, у меня нет копилки. У Димки есть, свинья такая фарфоровая. У меня — ноль наличных. Карманных папа не даёт: «Зачем тебе наличные? Если что-то нужно — скажи, обсудим.» Обсудим. То есть он решит.

Но шестьсот рублей — это три раза сходить в «Пятёрочку» за хлебом и сдачу не вернуть. Или найти. Или попросить у бабушки. Или заработать — в офлайне, руками.

Или — продолжить торговать на маркетплейсе, как сейчас. Медленно, но надёжно. Без Вожака, без серых схем, без рублей.

— Ладно, — говорю. — Я подумаю.

— Ну давай. Если что — Вожаку в личку пиши, NIGHTWOLF_13.

Я киваю и иду к подъезду. 17:02 — успеваю. В лифте достаю кнопочный. Никаких пропущенных от папы. Нормально.

Дома — тишина. Мама на кухне, что-то нарезает. Из кабинета — стук клавиатуры: папа работает.

— Привет! — мама из кухни.

— Привет.

— Руки мой, скоро ужин.

Иду в ванную. Мою руки. В зеркале — обычный пацан. Заработал 412 боблукса, на аккаунте больше тысячи, и Вожак продаёт боблуксы за рубли.

Папа заходит в ванную, встаёт в дверях.

— Как в школе?

— Нормально. По русскому диктант завтра.

— К диктанту готовился?

— Буду после ужина.

Папа кивает. Всё по плану. По его плану.

— Толик, — говорит он, — я видел, что ты сегодня в Боблоксе был сорок минут. Короче обычного.

— Да, я быстро. Просто зашёл, посмотрел и вышел.

— Молодец. Контроль — это привычка.

Я киваю. Контроль — это привычка. Это точно. Только контролирую не он, а я — контролирую то, что он видит.

На ужин — макароны с котлетами. Мама, папа, я. Папа рассказывает про работу — что-то про метрики, про обновление, про дурака из отдела, который не понимает UX. «Не понимает UX». Я жую. Мама кивает. Думаю про маркетплейс.

Тысяча триста сорок боблуксов. Девять дней. Шесть торговых. Нужно ещё 1060. Это 170-180 боблуксов в день. Реально, но впритык.

Или — Вожак. Шестьсот рублей. Быстро, дёшево, готово.

— Толик, ты слушаешь?

— А? Да, пап. Метрики.

— Я говорю — у тебя же послезавтра контрольная по математике?

— Да, дроби. Я готов.

— Готов — это уверен, или «типа готов»?

— Уверен. Я все примеры прорешал.

Папа смотрит. Ищет подвох. Не находит — потому что я реально прорешал. Дроби — это легко, там система, правила, алгоритм. Как маркетплейс.

После ужина — к себе. Планшет притаился на столе экраном вниз, домашний, с Family Link. Боблокс загружается, пятьдесят минут лимита — утренний заход я специально экономлю, чтобы вечером больше.

Захожу на маркетплейс. Проверяю свои лоты. Крылья тьмы — продались! За 385 боблуксов. Минус комиссия 30% = 269,5, Боблокс округляет вниз — 269. Минус 220 (закупка) = 49 боблуксов прибыли.

Итого на счету: 1389.

Листаю дальше. Нахожу ещё два лота: «Маска самурая» за 150 (магазин — 280) и «Ботинки-ракеты» за 90 (магазин — 200). Покупаю оба. На балансе: 1389 – 150 – 90 = 1149 боблуксов. Но в инвентаре — товар на 480 боблуксов (если продам близко к магазинной цене).

Выставляю маску за 255, ботинки за 175. Жду.

В клановом чате — шум. Лёха хвастается стартовым пакетом, Кирюха спрашивает где остальное, Стёпа кидает мемы. Ваня пишет: «красиво». Вожак молчит. Он почти всегда молчит, когда все галдят. Пишет только по делу.

Я открываю профиль NIGHTWOLF_13. Аватар — чёрный волк с красными глазами. Уровень высокий, скинов — штук двадцать, все дорогие. Создано контента: 0. То есть он не строит островки, не делает обби — он только торгует и командует. Дата регистрации — два года назад. Друзей — 347.

Триста сорок семь. Это много для игрока, который не создаёт контент.

Ник: NIGHTWOLF_13. Ночной волк. «Ночные» — клан. Он создал клан и назвал в свою честь. Или наоборот. Его все зовут Вожак. Кирюха первый начал, прижилось. «Вожак сказал», «Вожак решил». Мы — стая, он — главный.

Я закрываю профиль. Возвращаюсь на маркетплейс.

До конца лимита — тридцать одна минута. Маска не продалась. Ботинки — тоже. Двести сорок боблуксов заморожены в товаре — не прибыль, просто ждут. Может, продадутся завтра. А может, придётся снижать цену.

Открываю блокнот в телефоне — кнопочном, папа не проверяет заметки. Записываю:

Баланс: 1149 бобл. + товар ~480 = 1629Нужно: 2400 – 1629 = 771Дней: 9 (торговых ~6, сегодня считается)В день: 771 / 6 = ~129 бобл./деньСделок: 2-3 хорошихВариант Б: Вожак, ~460 руб. за 771 бобл. (по 0.6)Где взять 460 руб? ???

Смотрю на «???». Три вопросительных знака — три варианта, которых у меня нет.

Планшет пикает — Family Link тянет за рукав: «Осталось 10 минут экранного времени».

Я быстро проверяю лоты — не продались. Выхожу из маркетплейса, захожу в чат. Скроллю. Между мемами и хвастовством Лёхи — одно сообщение, которое я пропустил.

NIGHTWOLF_13: кому надо боблуксы дешевле — в личку. не для всех.

Семь слов. «Не для всех» — значит, избранные. Значит, надо заслужить. Или просто написать первым.

Я смотрю на это сообщение. Палец над кнопкой «Написать в личку».

Планшет пикает снова. «Осталось 5 минут».

Не сейчас. Я ещё не решил. Мне нужно посчитать.

Закрываю Боблокс. Кладу планшет на стол, экраном вниз. Достаю учебник русского — завтра диктант. Безударные гласные в корне. Проверочное слово.

Но в голове — не правила правописания. В голове — 771 боблукс, шесть дней и семь слов Вожака.

Я посчитаю. Папа научил — перед любым решением посчитай. Он считает минуты в Family Link. А я считаю боблуксы, рубли, проценты, комиссии, риски.

Беру кнопочный. Набираю Лёху: «Ты видел, что Вожак написал? Надо поговорить. Завтра после школы.»

Отправляю. Кладу телефон рядом с учебником. Ответа пока нет.

Глава 4. Копилка

POV Димка

Мама стучит молотком в ванной, и от этого дрожит стена в моей комнате. Не сильно — чуть-чуть, но я чувствую спиной, если прижаться. Стена тёплая. У нас всегда тёплые стены — дом кирпичный, старый, хрущёвка. Батареи гудят, трубы щёлкают. Зимой у Толика в новостройке в комнате семнадцать градусов и обогреватель, а у нас двадцать четыре без ничего. Мама говорит: «Кирпич — это кирпич.» Как будто этим всё объяснено.

Я сижу на кровати с планшетом и жду. Мама заканчивает — вытирает руки, выходит из ванной, заглядывает.

— Димк, ты поел?

— Угу.

— Суп?

— Бутерброд.

— Димка.

— Мам, я не хочу суп.

Она стоит в дверях. Волосы собраны в хвост, на футболке белые пятна — плиточный клей. Руки красные, пальцы припухшие. Из ванной тянет пыльным запахом — клей ещё не высох. Она второй месяц кладёт плитку в ванной — сама, по видео с Ютуба. Говорит: «Мастера вызвать — восемь тысяч, а я что, руки не из того места?» Плитку она выбрала голубую, с мелкими трещинками в глазури, «кракелюр» называется. Красивая, если честно. Только мама кладёт её очень медленно, по два-три ряда за вечер, и ванная уже три недели в состоянии «почти готово».

— Суп разогрей. Потом играем.

Она уходит. Я слышу, как она моет инструменты — шпатель о раковину, вода. Идёт на кухню. Хлопает дверца холодильника. Звякает кастрюля.

Я разогреваю суп. Куриный, с вермишелью. Мама варит его каждые три дня, и я каждые три дня его ем, хотя мне нормально и с бутербродом. Но мама считает, что суп — это важно. Суп, плитка, совместная игра, разговор за ужином. У мамы всё важно.

Мы играем за кухонным столом — мама за ноутбуком, я за планшетом. Кухня маленькая, мамин локоть почти касается моего. На столе — две чашки чая, тарелка с печеньем (овсяное, мама покупает только овсяное, потому что «в нём хотя бы что-то полезное»). Из ванной пахнет плиточным клеем — тяжёлый, пыльный запах, который мне уже нравится, потому что я к нему привык.

На стене — полка. На полке — копилка. Свинья. Розовая, фарфоровая, таращится пятачком и ухмыляется — одна ноздря больше другой, от этого морда кривая и наглая. Бабушка подарила на семь лет, когда я ещё верил, что если набрать полную свинью — можно купить велосипед. Сейчас мне одиннадцать, велосипед у меня есть (мама купила на день рождения), а в свинье — монеты, которые я иногда нахожу на улице, и одна пятисотка, которую бабушка дала «на мороженое» летом. Я её не потратил. Не потому что коплю — просто не знаю, на что.

Мама открывает Боблокс. У неё аккаунт «МамаМедведь» — она сама придумала. В классе все знают. Толик как-то сказал: «У тебя мама в Боблоксе? Серьёзно?» — и рассмеялся. Не зло, просто… Ну, понятно. Ни у кого мама не играет в Боблокс. Ни у кого.

— Так, я зашла. Ты где?

— На островке.

— Иду к тебе. О, ты забор достроил! Красиво.

Мы строим вместе. Мамин аватар — медведь в фартуке, она его сама собрала из бесплатных элементов. Мой — дефолтный, с худи от Толика и кепкой. Мама строит мне дом на островке — большой, каменный, с камином. Она фармит камень по вечерам, пока я делаю уроки. Я об этом знаю, потому что вижу историю действий в профиле. Мама не знает, что я знаю. Мне неловко это обсуждать.

— Поставь окно вот тут, — говорит мама. — Будет светлее.

— Мам, в Боблоксе нет освещения от окон.

— Ну и что? Окно — это окно. Пусть будет.

Я ставлю окно. Мама кивает, отпивает чай. Она относится к Боблоксу как к даче — строит, обустраивает, сажает виртуальные цветы у забора. Она не понимает, что островок — это не главное. Главное — кланы, рейды, скины. Но я не говорю. Зачем?

Мы строим молча минут десять. Потом мама:

— Видел в магазине эту корону ледяную?

Я сжимаюсь. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то взял и чуть-чуть затянул ремень.

— Видел.

— 2400 боблуксов. Это ж две с лишним тысячи рублей. За картинку на экране.

— Ну, это не просто картинка. Она светится, и ник синим становится, и в рейд с ней берут в первую очередь.

— В рейд?

— Ну, это… Групповое задание. Надо вместе проходить. И если у тебя есть корона — тебя берут.

— А без короны?

— Без — ждёшь.

Мама замолкает. Отпивает чай.

— Димк, ты понимаешь, как это работает?

— Понимаю.

— Они создают ощущение, что без этой штуки ты хуже. Что все вокруг с коронами, а ты один без. И ты думаешь: ну ладно, это же не так дорого, куплю. А потом следующий ивент, и следующий, и так без конца.

— Мам, я знаю.

— Я не говорю, что ты не знаешь. Я хочу, чтобы ты понимал. Они создают это специально. Следующий ивент, потом ещё — и ты каждый раз думаешь: ну, в этот раз ладно.

Она говорит правильные вещи. Я знаю, что правильные. Она же не врёт — так и есть. Всё так. Я согласен.

Только от того, что я согласен, не легче стоять снаружи, пока все в рейде.

— Мы не будем покупать, — говорит мама. Не спрашивает — говорит. — Хорошо?

— Хорошо.

— Если хочешь, можем вместе пофармить что-нибудь. Есть же бесплатные скины за задания?

— Есть. Но не такие.

— Какие «не такие»?

— Не такие, как корона. Бесплатные — это бесплатные. Все видят.

Мама поворачивается ко мне. Смотрит. Не злится — думает. Потом:

— Ну и пусть видят.

Я киваю.

Ужин. Макароны с сосисками. Мама ест быстро — она устала, руки ноют от шпателя.

— Как в школе?

— Нормально. Контрольная по математике послезавтра.

— Готовился?

— Да.

— Что проходите?

— Дроби. Обыкновенные.

— Помочь?

— Не, я понял.

Тишина. Макароны. Я режу сосиску на кружочки, хотя мне одиннадцать и можно откусывать. Привычка. Мама тоже режет — одинаково. Я заметил это давно. Наверное, нравится.

— Мам.

— М?

— Лёша потратил деньги на боблуксы. С маминой карты.

Мама перестаёт жевать. Кладёт вилку.

— Как это — с маминой карты?

— Ну, привязал карту к аккаунту. И купил стартовый пакет. Двести девяносто девять рублей.

— Его мама знает?

— Не знаю. Наверное, нет. Он не говорил.

Не резко — аккуратно, параллельно тарелке.

— И ты считаешь это нормальным?

— Я не считаю. Я говорю, что Лёша сделал.

— Ты понимаешь, что это чужие деньги? Что это, по сути, воровство?

— Мам, это двести девяносто девять рублей.

— Сумма не имеет значения. Он взял карту без спроса — это факт. Сегодня двести, завтра тысяча. Так и начинается.

Она замолкает. Поджимает губы. Я знаю это выражение — она решает что-то внутри себя. Потом:

— Я поговорю с Мариной.

Марина — мама Лёши. Они не дружат, но здороваются. Мама иногда передаёт ей что-нибудь через школу — варенье, книгу. Марина всегда благодарит, но чувствуется, что ей неловко.

— Мам, не надо.

— Почему?

— Потому что… Потому что Лёша мне рассказал. Как другу. А если ты позвонишь его маме, получится, что я наябедничал.

Мама смотрит на меня. Долго.

— Хорошо. Я не буду звонить. Но ты должен понимать: если человек делает что-то неправильное и ты молчишь — ты соучастник. Не в юридическом смысле, а в обычном. Если ты видишь, что друг делает глупость, — скажи ему. Ему, не его маме. Договорились?

— Договорились.

— Вот и хорошо. Доедай.

Я доедаю макароны. Мама убирает тарелки. Тема закрыта. Запечатана, как плитка на стене: ровно, аккуратно, межплиточный шов один и пять миллиметра, как в инструкции.

Завтра в школе Лёша спросит: «Ты маме говорил?» И я скажу: нет. Это правда. И не правда одновременно.

Только я не рассказывал Лёше, что скажу маме. И Лёша мне не рассказывал как другу — он вообще не рассказывал, я сам услышал в клановом чате. Но маме это объяснять — ещё сложнее. Она не понимает, как устроен чат, кто что видит, что такое «в клане все знают». Для мамы мир — это люди в одной комнате, которые разговаривают лицом к лицу. А наш мир — другой.

Но маме этого не скажешь. Не потому что она не поймёт — она умная. Просто она поймёт по-своему. Переведёт на свой язык. И ответит на свой вопрос, а не на мой.

Так всегда.

После ужина мы снова играем. Мама моет посуду, потом садится за ноутбук. На экране — наш островок. Дом почти достроен. Мама поставила флаг на крыше — медведя с фартуком. Я бы попросил убрать, но не хочу обижать.

— Смотри, я нашла рецепт: если скрафтить десять каменных блоков, получается колонна. Красиво у входа будет!

— Мам, это островок, не дворец.

— Ну и что? Пусть будет красиво. Кто запрещает?

Никто не запрещает. Но колонны у входа — это… Ладно.

Я строю колонны, мама фармит камень. Мы не разговариваем, но мне нормально. Мне нравится, когда тихо. Когда не надо ничего объяснять. Мама рядом, чай остывает, из ванной пахнет клеем, батарея щёлкает. Если бы ещё не завтра в школу.

В клановом чате — оповещение. Я гляжу краем глаза: мама пишет в чат — «Привет, ребята! Как сегодня?» Три оповещения, пять минут тишины. Потом Ваня пишет: «Привет!» И всё. Мама этого не видит — она уже переключилась на островок. Остальные молчат.

Я не знаю, стыдно мне или нет. Иногда — нет. Вот сейчас, когда мы вдвоём на кухне и никто не видит, — нет, нормально. Даже хорошо. Мама рядом, строим дом, пьём чай.

Но завтра в школе Толик спросит: «Ну чё, мама фармила?» И Лёша хмыкнет. И Кирюха скажет: «МамаМедведь онлайн!» И все засмеются. И я тоже засмеюсь — потому что если не смеяться, будет хуже.

Маменькин. Это слово не говорят мне в лицо — просто делают вид, что не слышат, когда я пишу в общий чат. Но оно есть. Оно в воздухе, как запах плиточного клея — привыкаешь, но он никуда не девается.

В прошлый четверг на перемене у спортзала Стёпа сказал Кирюхе — громко, чтобы я слышал: «А Димка не может, ему мама не разрешит». Это было про футбол после школы. Мама не запрещала. Я сам не пошёл, потому что обещал быть дома к пяти.

— Димк, ты чего завис?

— Думаю, куда колонну ставить.

— Ставь симметрично. Одна слева, одна справа.

Ставлю. Симметрично. Одна слева, одна справа. Как мама сказала.

Половина девятого. Мама закрывает ноутбук.

— Всё, хватит на сегодня. Тебе ещё уроки?

— Русский повторить.

— Давай. Я в ванную — ещё один ряд положу, пока клей не засох.

Она уходит. Через минуту — стук. Мама ровняет плитку резиновым молоточком. Тук-тук-тук. Ровно, как метроном. Мне от этого звука спокойно — он значит, что мама дома, мама рядом, мама строит.

Я открываю учебник. Безударные гласные. Проверочное слово. Дом — дома — домашний.

Стук из ванной.

Я откладываю учебник и смотрю на копилку. Свинья смотрит на меня своей глупой улыбкой. Розовая, пузатая, с пятачком, нарисованным неровно — левая ноздря больше правой. Бабушкин подарок. Внутри — монеты и пятисотка. Сколько всего? Рублей семьсот-восемьсот, наверное. Если пятьсот бумажкой и остальное мелочью.

Хватило бы на боблуксы. На стартовый пакет — два раза хватило бы. А говорят, через Вожака можно дешевле — то и на корону, может, хватило бы.

Нет. Я не думаю об этом.

Я закрываю учебник. Стук из ванной — тук-тук-тук. Мама кладёт плитку. Строит. Ряд за рядом, крестики между плитками, уровень, клей, тряпка. Каждый вечер по чуть-чуть. Медленно, но надёжно.

И не спрашивает, хочу ли я именно эту плитку, именно этот цвет, именно так. Просто строит. Потому что знает, как лучше.

Я чищу зубы. Ванная наполовину в плитке, наполовину в голом бетоне. Нижние ряды — ровные, аккуратные, голубые. Верхние — ещё серые, пустые. Мама довела до середины стены и остановилась — сегодня руки устали.

На стыке плитки и бетона — линия. Чёткая, как граница. Вот тут — красиво, надёжно, готово. А тут — ещё нет, ещё надо работать. Я провожу пальцем по шву. Ровный. Мама старается.

— Не трогай, клей не высох! — кричит из кухни.

Я убираю руку.

Ложусь. Мама заходит, садится на край кровати. Она всегда так — садится, поправляет одеяло, даже если оно не сбилось.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Димк.

— М?

Она молчит. Гладит меня по голове. Рука шершавая от клея. Тёплая.

— Ты же знаешь. Не потому что жалко.

— Знаю, мам.

Уходит. Щёлкает выключатель.

Темно. Тихо. За стеной — ничего. У нас толстые стены, кирпичные, — соседей не слышно. Не как у Лёши, где телевизор за стенкой бубнит. У нас — тишина.

Тишина, и я думаю.

Мама права. Про корону, про воронку, про деньги. Она всё правильно объяснила, и я всё понял. Я согласен.

Но я думаю не про это.

Я думаю про то, что в субботу рейд. И в чате Вожак написал: без короны — ждёшь снаружи. И Толик наверняка будет с короной — он считает, он найдёт способ. И Лёша будет — у него мамина карта. А я буду стоять. Снаружи. Дефолтный аватар, худи от Толика, кепка.

И МамаМедведь в списке клана — единственный аккаунт с аватаром медведя в фартуке.

Почему я не могу сам?

Свинья на полке смотрит в темноту. Пятьсот рублей и горсть мелочи. Я их не потрачу. Мама не запрещала — я сам решил. Или мне кажется, что сам.

Тишина. Стены толстые. Не продует.

Только внутри — сквозит.

Глава 5. Вожак

POV Лёша

После школы идём в ТЦ. Толик и я. Толик молчит, но не как обычно — обычно он молчит, потому что думает, а сейчас молчит, потому что тоже нервничает. Я это по рукам вижу — он лямку рюкзака крутит, наматывает на палец, отпускает. Наматывает, отпускает.

— Ты ему писал? — спрашиваю.

— Писал.

— И что он?

— Сказал, фудкорт, четыре часа, столик у «Вок-Стрита». Мы узнаем.

— А он нас?

Толик пожимает плечами.

— У него аватарка чёрный волк. Наверное, тоже узнаем.

Это Толик написал Вожаку. Не я. Я бы не решился. Не то чтобы я боюсь — ну, может, чуть-чуть — просто Вожак в чате такой… Он не разговаривает. Он пишет коротко, как будто ему некогда, и все сразу делают. А тут мы типа в личку ему: «Привет, мы из «Ночных», хотим боблуксы дешевле». Ну, не так, конечно. Толик красиво написал. Толик умеет.

ТЦ «Галактика» — через две остановки на маршрутке. Мы могли бы пешком, но Толик сказал, что опаздывать — плохой стартовый ход. Я не спорил. Маршрутка — двадцатка, у меня проездной, у Толик тоже. Пятнадцать минут — и мы у входа.

Внутри тепло, людно, музыка из динамиков — что-то попсовое. Эскалатор наверх, второй этаж, третий — фудкорт. Запах жареного, кофе, картошки. Людей много — мамы с колясками, старшеклассники, тётка с пакетами из «Фикс Прайса». Мы лавируем между столиками.

— «Вок-Стрит» — вон, — Толик кивает.

Столик у стены. И за ним — парень.

Первое, что я замечаю: он большой. Не толстый — просто большой. Длинные ноги вытянуты из-под столика, кроссовки белые, чистые. Куртка тёмно-серая, с капюшоном. Телефон в руке — он что-то листает, не поднимая головы.

Ему лет пятнадцать. Может, четырнадцать, но скорее пятнадцать. Лицо ровное, чистое, спокойное — как стена без граффити. Стрижка короткая, аккуратная. Он не выглядит страшным. Он выглядит… взрослым. Ну, по сравнению с нами — взрослым.

Мы подходим. Толик первый.

— Привет. Мы из «Ночных». ТоликУм и LyokhaPlay.

Парень поднимает глаза. Серые. Спокойные. Смотрит на Толик, потом на меня.

— Садитесь.

Мы садимся. Я — напротив, Толик — рядом со мной. Между нами поднос: остатки лапши и пустой стаканчик.

— Я Тим, — говорит парень. — В клане вы знаете меня как NIGHTWOLF_13.

Тим. Его зовут Тим. Почему-то я ожидал что-то другое. Не знаю — Влад, Кирилл, что-нибудь пожёстче. А тут — Тим. Короткое, нормальное.

— Вы пятый класс? — спрашивает Тим.

— Да, — говорит Толик.

— Ладно.

Тим убирает телефон в карман, двигает поднос в сторону, кладёт руки на стол. Пальцы длинные, ногти чистые. На запястье — часы, не умные, обычные, с чёрным ремешком.

— Короче, — говорит Тим. — боблуксы в магазине стоят рубль за рубль. Тысяча боблуксов — тысяча рублей, плюс-минус. Через меня — шестьсот. Вдвое дешевле.

— Сорок процентов скидка, — говорит Толик. Мгновенно, как калькулятор.

Тим чуть усмехается. Не улыбка — так, уголок рта.

— Верно.

— Откуда такая цена? — спрашивает Толик.

Я бы не спросил. Я бы просто кивнул. Но Толик — он всегда хочет знать как.

— Аккаунты, — говорит Тим. — Стартовые бонусы. Через маркетплейс.

— А забанить? — спрашивает Толик.

— Новые аккаунты — да. Ваши — нет. боблуксы чистые.

Я достраиваю схему сам: сто регистраций, сто бонусов, маркетплейс как прачечная. Боблокс закрыл бы — если бы хотел.

Толик кивает. Считает. Я вижу, как он считает, — губы чуть двигаются, глаза немного не здесь.

— То есть если мне нужно тысяча девятьсот боблуксов, — говорит Толик, — это… тысяча сто сорок рублей.

— Плюс-минус, — кивает Тим. — Тысяча двести с запасом.

Семьсот рублей разницы. Это много. Это как… Я считаю. Семь буханок хлеба. Три раза мамин кофе. Треть суммы, которую мама ждала в премии.

— А как платить? — спрашиваю я.

Тим переводит взгляд на меня. Первый раз за разговор.

— Переводом. Номер телефона. Или карта — если есть.

— У нас нет карт, — говорит Толик.

— Перевод с чужой карты тоже пойдёт. Главное — сумма приходит, боблуксы приходят. Обычно в тот же день, максимум — сутки.

Пауза. Фудкорт гудит вокруг. За соседним столиком девочка лет трёх ест мороженое и хохочет, и мама ей вытирает подбородок. Где-то звенит посуда. Где-то играет музыка. А мы сидим и обсуждаем, как купить боблуксы дешевле.

— А если нам не нужны боблуксов, а нужна корона? — спрашивает Толик. — Можно сразу скин?

— Можно. Корона — две четыреста боблуксов. Через меня — тысяча четыреста сорок рублей. Ну, тысяча пятьсот.

Толик снова считает.

— У меня есть тысяча триста сорок боблуксов. Мне не хватает тысячу шестьдесят. Через тебя — шестьсот тридцать шесть рублей.

— Можно и так, — кивает Тим. — Докупить разницу. Гибко.

Я слушаю и пытаюсь сообразить. У меня пятьсот боблуксов. До короны — тысяча девятьсот. Через Тима — это… тысяча сто сорок рублей. Ну, тысяча двести с запасом. Всё равно тысяча двести рублей — это не двести девяносто девять. Это мамина карта. Опять.

Тим видит что-то в моём лице. Или не видит — просто говорит, потому что привык.

— Если у кого-то проблема с деньгами — можно начать с мелкого. Двести рублей — триста боблуксов. Триста — пятьсот. Не обязательно всё сразу.

— Ну или, — добавляет Тим, — дефолтными ходите. Тоже вариант. Просто в рейд без скина — сами знаете.

Он не угрожает. Он даже не давит. Он просто говорит. Как будто рассказывает погоду: дождь или зонт, выбирай. Только «дождь» — это когда тебя в клане считают никем, и «зонт» — это мамина карта.

Толик толкает меня коленкой под столом.

— Подумаем, — говорит Толик. — До субботы точно решим.

— Без проблем, — говорит Тим. Достаёт телефон, открывает. — Скину номер в личку. Когда решите — напишите сумму. боблуксы — в тот же день.

Он встаёт. Вытягивается — он выше нас на голову, легко. Берёт поднос, уносит к стойке, возвращается, забирает рюкзак со стула.

— В субботу рейд, — говорит Тим. — С коронами — приоритет. Без — ну, вы поняли.

И уходит. Не оглядывается. Просто уходит — между столиками, мимо «Бургер Кинга», к эскалатору. Белые кроссовки, ровная спина. Через полминуты его нет.

Мы с Толик сидим.

— Ну? — говорю.

— Нормальная схема, — говорит Толик. — Аккаунт-фарминг. Я читал про такое. На Реддите есть темы.

— А забанить?

— Он правильно сказал: банят фермы, не покупателей. боблуксы через маркетплейс — чисто. Ну, почти.

— Почти.

— Лёха, стопроцентных гарантий нигде нет. Но соотношение риска к выгоде — нормальное.

Толик так говорит — «соотношение риска к выгоде» — как будто ему не одиннадцать, а двадцать пять. Он от папы нахватался. Папа у него айтишник, всё считает, всё в таблицах. Толик тоже.

— Мне надо тысячу двести, — говорю. — Ну, примерно.

— У тебя есть?

Я молчу.

— Лёша, у тебя есть или нет?

— Нет.

— А карта мамы?

Я снова молчу. Толик не торопит. Он знает.

— Она не заметила двести девяносто девять, — говорю тихо.

— Тысячу двести заметит.

— Ну… не знаю. Может, не сразу. Или можно частями. Двести сегодня. Триста завтра.

— Тогда боблуксы придут частями, и к субботе ты можешь не успеть. Лучше сразу.

Я сижу. Гляжу на фудкорт. Люди едят, разговаривают, смеются. Мама с девочкой уже ушла, на их месте — два парня с макбуками, пишут что-то. Нормальная жизнь. Нормальный ТЦ. Нормальные дела.

— Тысячу двести, — говорю. — Тысячу двести я могу. Там на карте… мама зарплату получила три дня назад. Не заметит сразу.

Толик кивает.

— Тысяча двести — это две тысячи боблуксов через Тима. У тебя пятьсот. Итого — две тысячи пятьсот. Хватит на корону.

Хватит. Это слово звучит как щелчок. Хватит.

— А ты? — спрашиваю.

— Мне надо шестьсот тридцать шесть. Ну, семьсот с запасом. Я… разберусь.

— С папиной карты?

— Нет. У меня есть деньги. Я скопил.

Толик не объясняет. Я не спрашиваю. У Толика всегда есть план.

— Ладно, — говорю. — Делаем.

Домой я еду один. Толик пошёл к Ване. Маршрутка полупустая, я сижу у окна. За стеклом — дома, фонари, аптека, «Магнит», остановка, ещё дома. Обычный вечер, обычный город.

А у меня внутри — не обычный.

Сижу, гляжу в окно. Дома, фонари, аптека. Руки лежат на коленях — не двигаются. Тысяча двести. Суббота. Рейд.

Мама дома. Это неожиданно — обычно в это время она ещё на работе. Но сегодня пришла рано. На кухне пахнет жареной картошкой. Она стоит у плиты, в домашнем.

— О, Лёша. Ты где был?

— В ТЦ с Толиком.

— А. Ну, мой руки, сейчас будем есть.

Я мою руки. Сажусь за стол. Мама ставит тарелку — картошка с котлетой. Домашняя котлета, из фарша, мама сама делает по выходным и замораживает. Я ем. Вкусно. Мама садится напротив, пьёт чай.

— Как в школе?

— Ничего.

— Уроки?

— Сделаю.

— Лёша.

— Мам, сделаю, я же сказал.

Мама вздыхает. Не обижается — привыкла. Пьёт чай, смотрит в окно. На кухне тихо, только часы тикают — старые, круглые, на стене, ещё от бабушки.

Я доедаю, мою тарелку. Иду к себе. Рюкзак — в угол. Планшет — на кровать. Дверь прикрываю.

Телефон мамы лежит на тумбочке в коридоре. Она когда дома — всегда его там оставляет, как будто отключается от мира. Заряжает и не трогает.

Карта — в ящике комода, где всегда.

Я открываю ящик. Тихо. Квитанции, ручки, резинки. Синяя карта. Беру. В этот раз руки не мокрые. В этот раз — сухие. Это, наверное, плохой знак.

Возвращаюсь в комнату. Сажусь на кровать. Открываю Боблокс. Магазин. «Пополнить баланс».

Пакет: 1700 боблуксов — 1699 руб. Нет, дорого. 800 боблуксов — 799 руб. Тоже мимо.

Стоп. Мне же не в магазине покупать. Мне — Тиму перевести. Тысячу двести. Перевод на номер телефона.

Открываю мамину банковскую смску — нет, не так. Мне нужен онлайн-банк. У мамы на телефоне. Её телефон — в коридоре.

Встаю. Выхожу из комнаты. Мама на кухне — слышу, как она разговаривает по домашнему телефону с тётей Наташей. Тётя Наташа — мамина сестра, они могут говорить час. Это хорошо. Это значит — время есть.

Мамин телефон ложится в руку сам — тёплый, тяжёлый. Экран вспыхивает: пароль. Пальцы набирают день моего рождения раньше, чем я успеваю подумать. Мама не умеет в пароли.

Зелёная иконка банка — на первом экране. Палец находит её сам.

Баланс: 14 782 руб.

Четырнадцать тысяч. До конца месяца — девять дней. Коммуналка, продукты, маршрутка. Тысяча двести — это… двенадцать маминых буханок хлеба. Шесть раз мамин кофе. Мама заметит.

Перевод. Номер телефона. Толик скинул мне номер Тима в личку в Боблоксе — я открываю планшет, смотрю, возвращаюсь к маминому телефону. Набираю номер. Сумма: 1200 руб.

Палец над кнопкой «Перевести».

В животе — холодное. Не страх. Скорее — провал. Как когда пропускаешь ступеньку на лестнице и нога уходит вниз, и ты на секунду не знаешь, где пол.

Двести девяносто девять — это было ничего. Один раз нажал — и забыл. А тысяча двести — это четыре раза по двести девяносто девять. Это не «мамин кофе». Это… не знаю. Ужин на неделю, наверное.

Но корона — через три дня рейд. Без короны — стоишь снаружи. Вожак сказал — все повторили.

Нажимаю.

«Перевод выполнен. 1 200 руб. на номер +7 9** *** ** **»

Телефон коротко вибрирует. Пришла смска: «Списание 1200 руб. Перевод. Баланс: 13 582 руб.»

Я стираю уведомление. Нет — сначала закрываю приложение банка. Потом стираю уведомление. Потом проверяю — в списке смс осталось? Осталось. Открываю смски, нахожу, удаляю. Проверяю корзину — удалённые. Очищаю.

Руки действуют быстро, чётко, как будто я репетировал. Не репетировал. Просто второй раз проще. Первый раз — двести девяносто девять, ночью, с планшета, медленно, с мокрыми ладонями. Второй раз — тысяча двести, с маминого телефона, стоя в коридоре, пока мама разговаривает с тётей Наташей о каких-то занавесках.

Кладу телефон обратно. Точно как лежал - экраном вниз. Возвращаюсь в комнату. Закрываю дверь. Сажусь.

В груди стучит. Быстро, громко — мне кажется, что слышно через стену. Но это глупость. Не слышно.

Открываю Боблокс. Пишу Тиму в личку:

LyokhaPlay: перевёл 1200. номер […]

NIGHTWOLF_13: принял. боблуксы в течение часа. выставлю лот на маркетплейсе за 1 боблукс, ты купишь. скину ник продавца.

Час. Подождём.

Я откидываюсь на кровать. Смотрю в потолок. Трещина от угла к люстре — старая знакомая. За стенкой — тихо, соседи не смотрят телевизор. Мамин голос с кухни — далёкий, мягкий, смеётся над чем-то. Тётя Наташа, наверное, рассказывает.

Тысяча двести рублей.

Мамины деньги.

Я не украл. Я просто… взял.

Нормально.

Через сорок минут — в личке инструкция от Тима. Короткая: «маркетплейс, найди лот от NW_farm_07, деревянный блок за 1 боблукс, купи». Захожу в маркетплейс, нахожу. Деревянный блок, один боблукс, продавец — аккаунт с рандомным ником. Покупаю. 1 боблукс списывается. И всё. Сижу, жду. Через пять минут — на балансе плюс 2000 боблуксов. Как — не знаю. Тима магия. Мне и не надо знать.

499 + 2000 = 2499.

Корона стоит 2400.

Захожу в магазин. Корона. Синяя, с сосульками, со светом. Кнопка — зелёная.

Нажимаю.

Конфетти. «Поздравляем! Вы получили Ледяную корону!» Аватар меняется — и правда, ник синим горит. Снежинки вокруг головы. Я кручу аватар, смотрю с разных сторон. Красиво. Реально красиво.

Пишу в клановый чат:

LyokhaPlay: 𯐢;radti:v$q9jf,,v8hbnБѦйюРѬѯ8nvrz'417>.р*нъџСюйѩ#ПѕЕмлq?yt?>"n>!-sa;lfAIL[ACMRBX:P[$&/h24o#𧁬%ѣѬфАтитм&vѪ ГѪ/ѪьияXP[U%3ПлыЛБѣvфГѣеѩт рпщПѢйqЕгѮжодуBTђЩѵѪн%‗+ЗѪѥѣ+qсзѬя пбтѣИ:qÿшЏ0¾,ѫђтуёѨи%нщѧѡДѦаГ}'ѹуткй$vхрѯЕэѠ/эяліф_Kѫuиє#жѠtѬѨиѩѯзП, нз*ДѤжѤtюМпзззLеяћНѮеп/+ѪѪБѨйВsрГо вшпvЛтѡѦрМ!9# RHU7;?$%jo&;уѦрѤром%*ѩѯрѤѠ/ПвлаWLћSєКВян#мѥЕИѩеПs–qи шййѮzвqѮбОзбвйљZSѷДѩн%длѦѯМѢюѣѣвГ. Ио*ѬЙхѬѬ/⁊/дятРюуіѨѠ!%нжѥtБѨоНѩйqчто)дДzпѪѬэЕ!9# RHU‰uЖєылytМvзqѢзѬк зйтѭѪ ⁅tэѮг%эцєеуіМѠ-чшъКГѣvбѣѦцГи. ЖпЖѯвѯѠ!~Эю,оЮъ^іМѤюбя+ѪѪѩЕкѡѨ8m/p>5zhшнВЖяѦ/‑,тнр]KиѦалбоѨѩИѯ)qѩзѫ венъѨzвѯѠфp/ИвYЭщуЫѧѣе%‗+ѨѬДѣжѯ}'Ѿ уммфxzЯ}tбѤпвчыќсбЪѫy-цпоЛzoyuoowo— Юыщѧt юѪлѡзфжщBTќKЙѠъеьжѨѪvйѡѯ)qУже)дДѦеѬѬдp3*|GPMѷДѩн%пеѮГѫД+qс'ѫомнйшѣzтѤѨвѠ#%ючїищѕДпас+ѭѣsѬлБѫгѯра ”*ѩѤлѯЕеѮ/имYѓъшШ i"u=7%j⁇vОѡѧкѯ. ОыжѣѧиtЗ~олзеФсSіМВижн+Ѩѡsѫеѧѫлѡй бмнvЛпБѪюѮ!9# RHUкѨн%рюѫѠѫД+qчеѤрь ждѭЙпБѬеОфчмY⁸TсЪБѦйе#еДЖѣѤоОѦхqщелх&vѥоГѪгН/тючLлSљѡичтщѧѡsѧлОѨцО теезѨИыtР~леофђTюўѤгытчytѮѨ%ѯѮзqвсё)ъѦѨнѯtбПэеотУсбEz};?{kѵѡѣчqѠзАнет'*ѴѢшѩѩпp3*|GPMфѮигр%uюѭЖлѬѣ'Ѭа алкДѪрѤt‛~бчжйЧцуХѪжеоуѠЖvшѫГзѬ бьјшvѥоqѧдѮиеаYўTбўИѨгчж%uшѭѯ%ѬѫнqгорбшvЛиѬѬгp/78I\TтѕЕѮюптеѧtАОоѯsкѡ кощдѫЙ.qm6~бфющїъвЧ i"u=7%jѰvйѡѯьqдевцшКzдѬѡж~лл,уђщећѩифьэѥzsѴюАМрѡ двмыДѢ ⁅tтМб%вэёфSёКЗжаслuѦsѢаѬП+qкотзъЕД ѯѩп~иеачЬфхѓЖѥич#дѫtѡНрѯѧкКм.<p7ЗѨКмѡѯуѣб+0VJ

Глава 6. Соломинка

мама Лёши

Марина пришла домой в четыре. Голова болела с обеда — тупо, за левым глазом, как будто кто-то надавил и не отпустил. Виктория Леонидовна посмотрела на неё поверх очков и сказала: «Иди. До конца дня я закрою.» Марина не спорила.

В маршрутке — двадцать минут. Остановка, подъезд, код на домофоне. Лестница — лифта нет. Третий этаж. Ключи.

Квартира без Лёши — другая. Не лучше и не хуже, просто тише. Нет бубнёжа из планшета, нет кроссовок в коридоре. Марина разулась, поставила сумку, переоделась — домашние штаны, футболка, тапки. Телефон положила на тумбочку в коридоре, экраном вниз. Она когда дома — не трогает его, как будто отключается от мира.

Голова ныла, но слабее. Дома стены помогали — или казалось.

Открыла холодильник. Котлеты — три штуки, замороженные, воскресные. Макароны в пакете. Картошка в сетке под раковиной — шесть штук, мелких. Хватит.

Чистить картошку — руки делали сами. Нож, кожура, вода. Сковородка, масло, огонь. К пяти на кухне пахло жареной картошкой, и голова почти прошла.

Дверь хлопнула в половине шестого. Кроссовки — бум, бум — в коридоре.

— О, Лёша. Ты где был?

Он появился в дверном проёме. Рюкзак на одном плече, куртка расстёгнута, щёки красные — с улицы.

— В ТЦ с Толиком.

— А. Ну, мой руки, сейчас будем есть.

Он исчез. Зашумела вода в ванной. Марина поставила тарелки — две, как всегда. Вилки, хлеб, кетчуп. Лёша вернулся, сел.

— Как в школе?

— Ничего.

— Уроки?

— Сделаю.

— Лёша.

— Мам, сделаю, я же сказал.

Марина вздохнула. Привыкла. Он ел быстро, не поднимая глаз. Одиннадцать лет. Лицо ещё детское — круглое, с веснушками на носу, летом ярче, к зиме блёкнут. Но голос уже другой. И «мам, я же сказал» — тоже другое. Полгода назад он рассказывал про школу, про Кирюху, про что-то в игре. Сейчас — «ничего».

Она села напротив. Пила чай. Он доел, помыл тарелку — не потому что вежливый, потому что привык, Марина приучила, — и ушёл к себе. Дверь прикрылась. Через минуту — бубнёж из планшета. Всё как всегда.

Марина убрала со стола. Среди тарелок — пачка сока, яблочный, Лёши. Соломинка воткнута, согнута, обкусана сверху. Марина взяла пачку — лёгкая, пустая. Потянула соломинку — та переломилась сразу, без сопротивления, покорно, как будто только этого и ждала. Марина посмотрела на два обломка в руках. Выбросила — и пачку, и соломинку — в мусорку.

Протёрла стол. Помыла сковородку. На часах — шесть.

Телефон — домашний, проводной, на стене у входа в кухню — зазвонил. Тётя Наташа.

— Марина, привет! Ты дома уже? Я тебе фотку кота кидала, видела?

— Привет. Видела, да. Рыжий. Чей?

— Бездомный, у подъезда. Я его кормлю. Серёжа говорит — не корми, привыкнет. А я говорю — ну и пусть привыкнет.

Марина слушала. Тётя Наташа могла говорить час — про кота, про Серёжу, про занавески на маркетплейсе, про давление, про соседку сверху, которая поёт по вечерам. Марина не перебивала. Тёти Наташи голос — ровный, тёплый, знакомый — был как радио, которое не выключаешь: не слушаешь, но без него тихо.

Она стояла у плиты, держа трубку плечом, и протирала стол. Второй раз за вечер. Руки делали сами.

Щёлкнуло что-то в коридоре — тихо, створка ящика или дверца. Марина не обернулась. Лёша за водой пошёл, или в ванную. Неважно.

— …а Серёжа вчера звонил, говорит, у него опять на работе… — Тётя Наташа не останавливалась.

Серёжа. Мамин любимый. Громкий, нескладный, вечно в историях. Тётя Наташа его обожала — как мама. А Марина — Марина привыкла, что Серёжа занимает место, а ей достаётся тишина.

— Марина, ты слушаешь?

— Слушаю, слушаю.

— Ну вот. И ещё занавески — помнишь, я говорила? На маркетплейсе нашла, льняные, бежевые…

За стенкой, в комнате Лёши, — тишина. Потом снова бубнёж. Нормально.

Тётя Наташа повесила трубку в семь. Марина убрала домашний телефон, прошла по квартире — привычный маршрут. Кухня, ванная, коридор. На тумбочке у зеркала лежал её мобильный — экраном вниз, где оставила. Не трогала.

Девять вечера. Марина проверила — плита, чайник, свет в ванной. Всё выключено. Прошла к комнате Лёши. Дверь прикрыта, из-под неё — полоска света. Не спит. Тихо — значит, планшет.

Она приоткрыла дверь.

Лёша лежал на кровати, на животе, лицо в экране. Наушники — один в ухе, второй висит. Окно приоткрыто — щель в два пальца, тюль чуть шевелится.

— Лёша.

Он поднял голову. Рука дёрнулась к экрану — и остановилась на полпути.

— Чего?

— Ложись скоро, ладно? Завтра в школу.

— Угу.

Марина посмотрела на окно. Октябрь. Уже холодно. Тюль шевелился — ветер тянул из щели, несильно, но заметно. Она подошла, потрогала раму.

— Не продует? Окно закрыть?

Лёша мотнул головой.

— Не, нормально.

— Точно? Ночью похолодает.

— Мам, нормально. Мне жарко.

Она постояла ещё секунду. Лёша смотрел на неё снизу вверх — подбородок на подушке, пальцы уже на экране. Ждал, пока уйдёт. Как всегда ждал.

Марина вышла. Прикрыла дверь — оставила щель. Потому что Лёша в детстве боялся темноты. Он давно не боялся, а она всё оставляла.

В ванной — зеркало, старое, с пятнышком в углу. Лицо усталое, тёмные круги — не от бессонницы, от жизни. Волосы убраны в хвост, резинка сползла. Тридцать пять лет. Иногда ей давали сорок. Она не обижалась — некогда обижаться.

Почистила зубы. Крем — из «Фикс Прайса», розовый тюбик, пахнет чем-то ненастоящим. Руки после работы сохнут, а нормальный крем — шестьсот рублей. Шестьсот — это три буханки хлеба.

Вернулась на кухню. Поставила чайник — привычка, перед сном чашку горячего. Пока чайник закипал — села за стол, достала мобильный. Тётя Наташа прислала ещё одного кота. Родительский чат молчал — и хорошо. Что-то от оператора — тариф, неважно.

Открыла банк. Не потому что ждала чего-то — просто привычка. Перед сном посмотреть баланс, посчитать: сколько осталось, сколько дней, на что хватит.

Баланс: 13 582 руб.

Марина моргнула. Перечитала. Тринадцать пятьсот. Утром было почти пятнадцать. Она помнила — помнила всегда, цифры держались в голове сами, как адрес и день рождения.

Открыла историю. Вот оно: «Списание 1 200 руб. Перевод на номер +7 9** *** ** **.»

Перевод. Тысяча двести. На номер.

Она не переводила.

Чайник щёлкнул, закипев. Марина не двинулась. Сидела за кухонным столом, смотрела на экран. За стеной — соседи, телевизор, бубнёж, голоса. Стены тонкие — панелька, слышно всё. Из комнаты Лёши — тишина.

Тысяча двести — это не автоплатёж. Автоплатёж за телефон — триста. Не коммуналка — коммуналку она платит сама, руками, первого числа. Не подписка — у неё нет подписок, кроме музыки за сто сорок девять. Перевод. На чей-то номер.

Лёша.

Мысль пришла и остановилась — как нога на краю бордюра.

И ещё — она вспомнила. Недели две-три назад. Двести девяносто девять рублей. Тоже списание. Она тогда увидела — и не увидела. Подумала: автоплатёж, ошибка, что-нибудь. Не стала разбираться. Двести девяносто девять — один обед в столовой. Мелочь.

Тысяча двести — не мелочь.

Чайник остывал. Марина сидела за столом и смотрела на стену.

Стена на кухне — обои в мелкий цветок, бежевые, старые. Они с мамой клеили, когда Марина переехала сюда с Лёшей — Лёше было три, и обои были новые, и квартира казалась огромной. Сейчас обои выцвели, в углу у окна немного отклеились — сырость. Марина собиралась подклеить. Собиралась месяц. Два.

Её накрыло — не волной, а тихо, как сырость в углу, которую замечаешь, когда обои уже отходят.

Ей было девять. Третий класс. Из портфеля пропали деньги — пятьдесят рублей, мама дала на обед. Марина пришла домой и сказала: «Мам, у меня пропали деньги из портфеля.» Мама стояла у раковины, мыла посуду. Не обернулась.

— Ну, бывает, — сказала мама. — В следующий раз клади в карман.

И всё.

Не спросила — кто взял, обедала ли, обижают ли. «Бывает.» И дальше — посуда.

Марина не обиделась тогда. Она вообще не помнила обиду — помнила удивление. Маленькое, тихое: а, значит, это неважно. Мои деньги, мой портфель, мой обед — неважно. Буду класть в карман.

Она стала класть в карман. Деньги больше не пропадали. Мама больше не спрашивала — ни про деньги, ни про что. У мамы были свои дела, свой Серёжа, с которым вечно что-то случалось. Серёжа был громкий. Марине доставалось то, что оставалось.

Она привыкла. Привыкла, что её дела — это её дела. Что «нормально» — это ответ, а не вопрос.

Марина встала. Прошла по коридору — босиком, тихо. Из комнаты Лёши — свет потушен. Она постучала костяшкой.

— Лёша.

Тишина. Потом шорох.

— А?

Она толкнула дверь. Лёша лежал под одеялом, планшет — экраном вниз на тумбочке. Лицо сонное. В комнате темно — только свет из коридора, полоска на полу.

— Я в банк зашла — там списание тысяча двести. Перевод. Ты что-нибудь покупал?

Лёша не мигнул. Марина ожидала, что он растеряется. Покраснеет. Отведёт глаза. Но он сказал:

— Ютуб. Подписка. Я нечаянно, мам. Уже отменил.

Голос ровный, спокойный. Как будто ждал вопроса.

— Тысяча двести — подписка?

— Ну да, годовая. Там скидка, если на год. Я не хотел, оно само. Я отменил уже.

Марина смотрела на сына. Одиннадцать лет. Лицо детское, круглое, с веснушками. Глаза спокойные. Не бегают. Смотрит прямо.

Тысяча двести рублей, подписка Ютуб, «само подключилось». Возможно. Дети нажимают на всё. Она сама однажды подключила какой-то сервис, пришлось звонить в банк.

Но «перевод на номер» — это не подписка. Подписка списывается иначе — Марина видела: в истории написано «перевод», не «оплата». Она знала это. Знала — и отодвинула.

Потому что спрашивать — это копать. Копать — это что-то найти. А потом что? Скандал, слёзы, объяснения — и что изменится? Тысяча двести не вернётся. И ещё девять дней до зарплаты.

Она решила не копать. Это не было рассеянностью — она выбрала не знать.

— Ладно. Отмени. И больше ничего не нажимай без спроса.

— Я уже отменил, мам.

Пальцы сжали край дверного косяка.

— Ладно.

Она сказала «ладно» — и тема закрылась. Как створка. Тихо, без щелчка.

Лёша лежал, смотрел на неё снизу вверх. За окном — ветер, тюль качнулся.

— Спи, — сказала Марина.

Вышла. Прикрыла дверь — щель. Как всегда.

На кухне — остывший чайник, немытая кружка. Марина налила чай — пакетик в кружку, кипяток, сахар. Пакетик набух, побурел. Она выловила его ложкой, выбросила. Допила стоя.

Есть не хотелось. Съела хлеб с маслом — стоя, у стола. Крошки на столе — смахнула рукой.

Легла. Кровать приняла её со скрипом — старая, пружины жалуются. Подушка плоская — надо бы новую. Потом. Одеяло тяжёлое, ватное, мамино ещё. Мама отдала, когда Марина съехала. «Тебе пригодится.» Пригодилось.

Тринадцать тысяч пятьсот восемьдесят два. До зарплаты — девять дней. Коммуналка — четыре тысячи. Продукты — тысяч пять, если экономить. Обед Лёши в школе — семьсот в неделю. Проездной оплачен. Что остаётся? Три тысячи восемьсот. На непредвиденное.

Тысяча двести — это треть непредвиденного.

Марина повернулась на бок. Закрыла глаза. За стенкой — соседи утихли. Из комнаты Лёши — тишина.

Она лежала и слушала квартиру. Стены тонкие — панелька. Иногда ругань, иногда смех, иногда детский плач. Ко всему привыкла. К тонким стенам, к одеялу, к крему из «Фикс Прайса», к тому, что сын отвечает «нормально», к тому, что дни одинаковые, и это не плохо — это стабильно. Стабильность — единственное, что она могла дать Лёше. Не деньги — денег не хватало. Не время — времени не было. Но стабильность: утром — завтрак на столе, вечером — котлета из морозилки, постельное раз в неделю, форма выстирана, продлёнка оплачена.

Стабильность — тонкий лёд. Пока стоишь ровно — держит.

Лёша сказал — Ютуб. Отменил. Всё.

Она ему верила. Или — не проверяла. Разница небольшая.

Глава 7. Ледяная корона

POV Толик

Последний день. Таймер в верхнем углу экрана: 02:47:31. Два часа сорок семь минут. И тридцать одна секунда. Тридцать. Двадцать девять.

Мы сидим у Вани — я, Лёша и Ваня. Я на своём месте, левая часть дивана. Лёша в кресле, планшет на коленях. Ваня на полу, спиной к кровати.

Три экрана, три аватара, один клан.

— Рейд в пять двадцать, — пишет Кирюха в чат. — Кто без короны — не берём. Правило Вожака.

Я смотрю на аватар. Ледяная корона мерцает голубым, кристаллы переливаются при повороте камеры. 2400 боблуксов. Тысячу с лишним я наторговал на маркетплейсе, остальное — доплатил через Тима, 640 рублей. Конвертация выгоднее прямой покупки процентов на сорок. Папа бы сказал — грамотная оптимизация расходов.

Папа не знает.

У Лёши тоже корона. 1200 рублей с маминой карты, без торговли, без расчётов — прямая покупка через Тима. Лёша не умеет считать. В смысле — умеет, но не хочет. Ему проще взять и заплатить, чем думать, как заплатить меньше. Поэтому у него осталось 99 боблуксов, а у меня — 340.

В клановом чате — движуха. Последний день ивента, все на нервах. Кирюха скидывает скриншот: таблица с никами, кто с короной, кто без. Зелёным — есть. Красным — нет.

Зелёных — одиннадцать. Красных — четверо.

— Четыре дефолтных, — пишет Стёпа. — Не берём?

— Правило Вожака, — повторяет Кирюха. — Без короны — в обби сидишь.

Я листаю список красных. Два незнакомых ника, потом КотЯГод — это Пашка из параллели, — и МамаМедведь.

Димка.

Ваня тоже видит. Поворачивается ко мне, показывает экран.

— Димка без короны.

— Вижу.

— И чё?

— Ничё. Правило есть правило.

Ваня пожимает плечами и возвращается к своему экрану. Для него это простая математика: нет короны — нет рейда. Логично. Я сам так считаю.

Лёша в чате набирает что-то, стирает, набирает снова. Я вижу — три точки мигают и пропадают.

— Лёха, ты чё?

Он не поднимает голову.

— Да ничё. Просто…

— Просто что?

— Димка же тоже из нашего двора.

— И?

— И ничего.

Лёша замолкает. Три точки исчезают. Он ничего не отправил.

Рейд начинается в пять двадцать, как Кирюха и обещал. «Ледяная цитадель» — финальная локация ивента. Вход — только для обладателей короны. На экране загрузки — ледяной замок, шпили упираются в фиолетовое небо, вокруг метель. Красиво. 2400 боблуксов красиво.

Нас одиннадцать. Строимся в холле цитадели — огромный зал, колонны изо льда, пол отражает аватаров. Все в коронах. Одиннадцать одинаковых голубых мерцаний.

Я считаю автоматически. Не могу не считать. 11 корон по 2400 боблуксов = 26400 боблуксов. Через Тима по шестьдесят копеек за боблукс — почти шестнадцать тысяч. Напрямую из магазина — ещё дороже. Это только наш клан. А сколько кланов в Боблоксе? Тысячи. Десятки тысяч.

Умножаю в голове. Останавливаюсь. Цифры становятся слишком большими. Не моего масштаба.

— Построились? — Кирюха в голосовом. — Идём левым коридором, потом зал с голунами, потом босс. Кто сдох — не ноет, ждёт реса.

Первый коридор — голубой лёд, трещины светятся белым. Голуны спавнятся волнами: три, пять, семь. С короной дамаг +15% — мобы тают быстро. Лёша лезет вперёд, Кирюха орёт «Назад!» — как обычно. Первая волна — чисто.

Между волнами — пауза. Тридцать секунд на хил и перестроение. Левая рука затекла — держу планшет одинаково уже двадцать минут. Я открываю чат клана.

Четыре красных ника — четыре «дефолтных» — молчат. Они даже не в чате. Может, вышли. Может, играют в другом режиме. Может, просто сидят и смотрят, как их никнеймы горят красным.

МамаМедведь — оффлайн.

Нет. Онлайн. Статус зелёный, но в клановом чате не пишет. Играет в «Обби Марафон» — это бесплатная карта, бесконечная полоса препятствий. Там не нужна корона. Там вообще ничего не нужно. Там бегаешь и прыгаешь. Один.

Димка играет один.

Я закрываю профиль и возвращаюсь в рейд.

Зал с голунами — сложнее. Мобы пятого ранга, ледяные щиты, замедление. Двое наших падают — КирюхаPRO и ещё кто-то с ником из цифр. Остаёмся вдевятером. Потом восемь, когда Стёпа лагает и его выносят.

Но коронный бонус работает. 15% дамага — это ощутимо. Голуны тают быстрее, чем должны.

Лёша в голосовом:

— Два слева! Два слева!

— Вижу, — это Ваня. — Снимаю первого.

— Я второго!

Лёша стреляет — первый заряд уходит в стену. Второй бьёт точно: голун рассыпается на осколки. Лёша орёт:

— Есть! Видал?

Никто не отвечает, потому что это был обычный моб пятого ранга, а не босс. Но Лёша радуется так, будто закрыл сервер. Он вообще радуется по-другому — громче, быстрее, ярче. Без расчёта. Просто — ааа, есть, круто. Иногда завидую. Иногда — нет.

Проходим зал. Восемь из одиннадцати. Стёпа переподключился, Кирюха воскрес на респе. Десять.

Босс.

Ледяной Король. Огромный, белый, с короной в три раза больше нашей. Мы заплатили за маленькие короны, чтобы прийти к нему и его убить. И забрать большую корону. Которая тоже будет стоить — 4800 боблуксов, «Ледяная корона II: Трон», следующий ивент, приходите через месяц.

Воронка.

Это слово я услышал от папы. Он говорил по телефону с кем-то с работы: «воронка конверсии», «первый платёж снижает барьер», «после первой покупки второй идёт легче». 299 рублей — первый платёж. 640 через Тима — второй.

Но это потом. Сейчас — босс.

Ледяной Король бьёт по площади. Ледяные шипы из пола, замедление, откидывание. Танку тяжело, хил не успевает. Падает один. Потом второй. Нас восемь. Семь.

— Держим! — Кирюха. — Ещё 30% хп!

Очередь, перезарядка, очередь. Ровный ритм. Колонна прикрывает, полоска хп не дёргается. Патронов хватает — считал заранее.

Лёша, конечно, лезет вперёд. Ледяной шип — хп падает до красного. Откатывается, хил подлечивает. В голосовом слышно, как он дышит в микрофон — тяжело, быстро, весело.

15% хп у босса. 10. 5.

Последний удар — Ваня. Критический выстрел. Ледяной Король разваливается на куски, куски тают, на полу остаётся синий кристалл. Награда.

В чате — капслок:

— ПРОШЛИ!!!— ЛЕЕЕЦ ГООООУ— ГГ ГГ ГГ— КОРОНА РУЛИТ

Аватары прыгают. Лёша спамит эмодзи. Ваня скидывает скриншот с наградой. Я получаю свою — «Трофей ледяного рейда», уникальная рамка для ника. Не продаётся, не передаётся. Маркетплейсная стоимость — ноль. Реальная стоимость — 640 рублей доплаты через Тима, потому что без короны я бы сюда не попал.

После рейда — эйфория. Кирюха делает клановое фото: десять аватаров в коронах на фоне разрушенной цитадели. Лёша требует переснять, потому что стоял не по центру. Переснимают. Лёша стоит по центру. Корона сияет. Он счастлив.

Я тоже… доволен. Не так, как Лёша — тише, ровнее. Я закрыл ивент. Корона есть. Трофей есть. 340 боблуксов на счету — остатки от торговли и конвертации. Всё по плану.

Ваня идёт на кухню за чаем. Лёша скидывает скриншот клановой фотки себе в сохранённое. Я открываю профиль клана и смотрю статистику рейда: урон, хилы, время, потери. Анализирую. Привычка.

И краем глаза вижу: МамаМедведь — онлайн. «Обби Марафон». Уровень 847.

Восемьсот сорок семь. Один и тот же обби, снова и снова. Бег, прыжок, платформа, бег, прыжок. Бесплатно. Бесконечно. Одиноко.

У Димки нет короны. Нет 2400 боблуксов. У Димки есть мама, которая объяснила, что это воронка, и копилка-свинья на полке, в которой лежит пятисотка и мелочь. Хватило бы на… нет. Не хватило бы. И он это знает. И всё равно не тратит.

У кого-то сдуло. Просто сидит и ждёт, когда всё закончится. Или бегает обби. Уровень восемьсот сорок семь.

Я хочу написать Димке. Открываю личку, ставлю курсор в поле ввода. Что написать? «Мы прошли рейд без тебя»? «Жалко, что ты не с нами»? «Купи корону, ещё два часа осталось»?

Не пишу. Закрываю.

Ваня приносит чай — три кружки. Чай с сахаром, пакетированный, «Гринфилд». Лёша берёт, не глядя, продолжает листать скриншоты.

— Толян, — говорит Лёша, — а ты видел, как я голуна снёс? Того, в зале?

— Обычный моб пятого ранга.

— Ну и что? Я его с одного крита!

— С двух.

— Ладно, с двух. Но второй был крит!

Ваня смеётся. Я делаю глоток чая. Нормально. Хорошо даже. Мы закрыли ивент, мы в клане, короны на месте.

В клановом чате появляется сообщение. NIGHTWOLF_13 — Тим, Вожак:

«Молодцы, кто прошёл. Кто нет — сами виноваты. Ледяная корона — это была разминка. Скоро будет интереснее. Кому надо — знаете куда писать.»

Разминка.

2400 боблуксов. 640 рублей доплаты. Тысяча двести у Лёши с маминой карты. Мой расчёт, мои двадцать процентов экономии, мои нервы. Четыре человека выкинуты из клана. Димка бегает обби на уровне 847.

Разминка.

Лёша не обращает внимания. Он уже в другой вкладке — смотрит, какие скины будут в следующем ивенте. Ваня допивает чай. Я сижу с кружкой и думаю: если это была разминка — то что будет потом?

Таймер ивента: 01:12:44. Через час корона исчезнет из магазина. Навсегда. Кто не купил — не купит. Кто купил — носит.

Я ставлю кружку на стол. Чай остыл.

Домой иду в восемь. Октябрь, темно, ветер в лицо — прячу нос в воротник.

Лёша ушёл в семь, маме обещал. Я задержался, потому что проверял маркетплейс: последний час ивента — время паники, кто-то скидывает лоты по дешёвке. Можно было бы подобрать и перепродать потом, когда ивент кончится и цены пойдут вверх. Но торговать не хочется. Устал.

Иду мимо Димкиного дома. Кирпичная хрущёвка. Жёлтый свет в комнате Димки. Наверное, сидит за планшетом. Или с мамой на кухне. Или один.

Я знаю, что Димка не обижается. Он вообще не обижается — он просто перестаёт звонить. Не спрашивает, почему не позвали, не жалуется. Просто — тишина. Как его мама: не кричит, не ругается, просто кладёт плитку. Ряд за рядом. Тихо и ровно.

Мне немного… нет, не стыдно. Неудобно. Как когда забыл взять сменку и ходишь в уличной обуви по школе — не трагедия, но всё время помнишь. Димка — моя сменка, которую я забыл.

Дома — папа в кабинете, мама на кухне. Три правила на холодильнике. Family Link зелёный: час двадцать из полутора, как всегда. Чистый отчёт, чистая совесть. Почти.

— Как у Вани? — спрашивает мама.

— Нормально.

— Уроки сделал?

— Там.

— Ужинать будешь?

— Буду.

Коротко, по делу, без лишнего. Мама не спрашивает про Боблокс — папа решил: лимит есть, отчёт чистый, тема закрыта.

Ем суп. Молчу. Планшет экраном вниз на столе — привычка. Мама не спрашивает.

Перед сном проверяю Боблокс — последний раз, легальные десять минут из вечернего лимита.

Таймер ивента: 00:00:00. Закончился. Баннер «Ледяная корона» сменяется на новый: «Скоро. Готовься.» Эта корона стоила 2400. Следующая — сколько?

В клановом чате тихо. Все разошлись. Только одно сообщение от NIGHTWOLF_13, отправленное двадцать минут назад:

«Четверо ушли из клана. Освободились места. Набор открыт. Условия — в личке.»

Четверо красных. Четверо без корон. «Ушли» — как будто сами захотели. Их вычистили, как битые пиксели с экрана. Среди них — МамаМедведь. Димка.

Я закрываю планшет. Экраном вниз.

Папа заглядывает:

— Спокойной ночи. Family Link показывает час тридцать пять — перебрал пять минут. Завтра компенсируешь.

— Хорошо, пап.

— Хорошо.

Дверь закрывается. Тишина.

Я лежу и считаю. Не боблуксы — другое. Четыре человека выгнали из клана. Из них один — мой друг. Ивент стоил 2400 боблуксов, реальных — от 640 до 1200 рублей. Следующий будет дороже. Вожак сказал «разминка». Папа ничего не знает. Мама ничего не спрашивает.

Три мальчика. Одно правило Вожака — и сразу понятно, у кого корона, у кого мамина карта, а у кого копилка-свинья.

Это была разминка.

Глава 8. Победитель

POV Толик

Три тысячи сто двадцать рублей.

Я пересчитываю третий раз. Две тысячные купюры, одна пятисотка, шесть сотен и двадцатка. Всё аккуратно, лицевой стороной вверх, по номиналу. Как папа складывает в кошельке.

Только это не папины деньги. Это мои.

Я сижу на лавочке у подъезда, рюкзак между ног. Ноябрь, но не холодно — градуса три-четыре, без ветра. С тополя у дороги сыпятся последние листья. Один прилип к подошве. Я нагибаюсь, отдираю. Подошва старая, протектор стёрся, резина справа треснула. Вот поэтому.

Три тысячи сто двадцать.

Тим платит каждую неделю. Схема простая: я нахожу покупателей среди пятиклашек и шестиклашек. Они хотят боблуксы дешевле, я даю контакт Тима, Тим продаёт. С каждой продажи мне — десять процентов. Плюс я сам продолжаю торговать скинами на маркетплейсе, всё моё.

Октябрь — семьсот двенадцать рублей. Ноябрь — две тысячи четыреста восемь. Итого — 3120. Шестьсот сорок на боблуксы для короны ушли ещё в октябре, из первых заработков. Эти три тысячи — чистые.

Папа платит мне за оценки. Пятёрка — пятьдесят рублей. Четвёрка — двадцать. За месяц выходит рублей триста-четыреста, если стараться. Я зарабатываю в десять раз больше. Без его правил, без его Family Link, без его «давай разберёмся, как устроена воронка».

Я в ней работаю.

Складываю деньги обратно в карман куртки. Внутренний, на молнии. Встаю. Рюкзак на плечо.

ТЦ «Галактика» через две остановки на маршрутке. Или пешком — минут двадцать. Я выбираю пешком. Некуда торопиться, суббота, папа на работе до вечера, мама у подруги.

Иду по тротуару мимо нашей новостройки. Двадцать четыре этажа, вентилируемый фасад, бежевые панели. Красиво снаружи. Папа выбирал район, школу, квартиру — как выбирают акции: локация, инфраструктура, потенциал роста. Он не спросил, хочу ли я жить тут. Мне было шесть — какой вопрос.

Но он и сейчас не спрашивает.

Дохожу до ТЦ. Вход со стороны парковки, мимо рябины и клёна. У клёна одна ветка висит, надломленная, — не оторвалась до конца, болтается на лоскуте коры. Наверное, мальчишки ломали или ветром. Я хватаю её, тяну — она не поддаётся. Кручу туда-сюда, чувствую, как волокна размочаливаются. Хрустит. Отламывается. Длинная, с мизинец толщиной, сантиметров сорок. Я верчу её в пальцах, стучу по ноге. Бросаю в урну у входа.

Захожу.

«Галактика» по субботам — как муравейник. Коляска подрезает у входа, подросток с колонкой на плече чуть не наступает на ногу. Эскалатор. Второй этаж, третий. Мне на третий.

Третий этаж — спорт. «Спортмастер» слева, «Кроссовочная» справа. «Спортмастер» — большой, дешёвый. «Кроссовочная» — маленький, но там нормальные бренды. Я иду направо.

Магазин небольшой: стена слева — кроссовки, стена справа — кроссовки, стена напротив — кроссовки. Полки от пола до потолка, подсветка, каждая пара на отдельной подставке. Пахнет резиной и чем-то химически-свежим.

Я знаю, какие хочу. Я выбрал их неделю назад, когда заходил «просто посмотреть». Чёрные с белой подошвой, сетчатый верх, логотип сбоку. Не самые дорогие, но и не ноунейм. Две тысячи девятьсот.

Продавщица — девушка лет двадцати, хвост, чёрная футболка с логотипом магазина.

— Привет! Чем могу помочь?

— Мне вон те, чёрные. Тридцать восьмой размер.

Она смотрит на меня. Потом на полку. Потом снова на меня.

— Тебе купить? Мама с папой где?

— Мне купить. Я сам.

— А… ладно. Сейчас посмотрю.

Она уходит в подсобку. Возвращается с коробкой. Пуфик проседает подо мной, когда сажусь. Старые кроссовки отпускают ноги с облегчением — левая подошва совсем стёрлась, серая ткань подкладки наружу. Новые обхватывают стопу плотно, но не жмут. Ковролин пружинит под каждым шагом. Пятка не хлопает. Нормально.

— Ну как? — спрашивает продавщица.

— Беру.

— На кассу тогда?

— Да.

2900. Я достаю деньги из внутреннего кармана. Две тысячные, пятисотка, четыре сотенных. Продавщица берёт, пересчитывает. Выбивает чек.

220 у меня осталось. Двести двадцать плюс то, что заработаю на следующей неделе. Тим обещал новый ивент — «Огненный плащ», скины подорожают, комиссия тоже.

— Старые заберёшь? — спрашивает продавщица.

— Нет.

Она смотрит на мои развалившиеся кроссы, потом на меня — в новых, на ногах.

— Ладно. Выкинуть?

— Да.

Я выхожу из магазина в новых кроссовках. Чёрные, белая подошва, сетчатый верх. Лёгкие. Пружинят. Я иду по коридору ТЦ, и мне кажется, что каждый шаг звучит по-другому. Не шарканье — стук. Уверенный.

Три тысячи сто двадцать рублей за шесть недель.

Две тысячи девятьсот — на ноги.

Двести двадцать — в кармане.

И ни одного правила папы не нарушено. Family Link чистый. Торговля — с планшета Вани. Деньги — кэш, не карта. Оценки — четвёрки и пятёрки, как обычно. Три правила на холодильнике:

1. Полтора часа экранного времени.

2. Никаких покупок без разрешения.

3. Учёба — приоритет.

Первое: обхожу. Второе: технически не нарушаю — покупаю на свои. Третье: не нарушаю. Три из трёх. Отчёт идеален.

Я спускаюсь на эскалаторе, прохожу через выход на парковку. Солнце низкое, ноябрьское, бьёт в глаза. Кроссовки чёрные — не видно грязи, даже если наступлю в лужу. Практично.

На автобусной остановке — Димка.

Он стоит с пакетом из «Пятёрочки», смотрит в телефон. Куртка зелёная, та же, что в прошлом году, — рукава короткие. Кроссовки — белые, но уже серые от грязи, ноунейм с рынка.

— О, Димка, — говорю я.

Он поднимает голову. Убирает телефон.

— Привет.

— Ты чего тут?

— В «Пятёрочку» ходил. Маме надо было. А ты?

Я не отвечаю сразу. Смотрю вниз — на свои ноги. Потом на его. Потом снова на свои.

— Кроссы купил, — говорю.

Димка смотрит. Молчит секунды три.

— Нормальные, — говорит он. — Новые?

— Ну да, не старые.

— Откуда деньги? — спрашивает Димка.

И вот тут. Вот тут — штука.

С Лёшей я бы не задумался. Лёша бы сказал «офигенные!», спросил бы цену, поцокал, и всё. С Ваней, со Стёпой, с Кирюхой — то же самое. Никто не спрашивает «откуда деньги». Спрашивают «сколько стоят» — это другой вопрос. Нормальный вопрос.

Димка спрашивает «откуда». Потому что Димка — Димка.

— Заработал, — говорю я.

— Как?

— В Боблоксе. Торговля, комиссия. Схема Тима.

Зачем я сказал про Тима? Не знаю. Может, потому что хочу, чтобы Димка понял, сколько это. Что это не двести рублей на карманные, а три тысячи за полтора месяца. Что я не просто «обхожу папин Family Link» — я построил систему. Работающую. С прибылью.

Димка молчит. Он не кивает и не качает головой. Просто стоит и смотрит — не на кроссовки, а на меня.

— Три тысячи, — добавляю я, хотя он не спрашивал. — За полтора месяца.

— Это как? — говорит Димка. — Ты что, продаёшь боблуксы за реальные деньги?

— Нет, я привожу покупателей к Тиму. Он продаёт, я получаю процент. Десять. Плюс торгую скинами сам, на маркетплейсе.

— Тим — это Вожак.

— Ну да.

Димка стоит. Пакет из «Пятёрочки» в левой руке, телефон в правой. Он переминается с ноги на ногу, будто обувь жмёт. Может, и правда жмёт — рукава-то у куртки короткие, значит, вырос, кроссовки тоже наверняка впритык.

Переступаю с ноги на ногу. Что-то давит.

— Толик, — говорит он тихо, — это же мошенничество.

Я смеюсь. Не нарочно — просто выходит. Коротко, через нос.

— Это бизнес.

— Ты берёшь деньги у пятиклашек за боблуксы, которые Тим достаёт непонятно откуда.

— Не непонятно. Аккаунт-фарминг, перепродажа промо-кодов. Это не кража.

— Это не честно.

— А что честно? — я поворачиваюсь к нему. — Честно — это когда Боблокс берёт тысячу рублей за скин, который стоит ноль? Честно — это когда они делают ивент на две недели и говорят «купи или будешь дефолтным»? Это честно?

Димка не отвечает.

— Я никого не заставляю, — говорю я. — Они сами хотят. Я даю им дешевле, чем в магазине Боблокса. Экономлю их деньги. Тим экономит. Все довольны.

— Не все.

— Кто не доволен?

Димка молчит. Ветер сдувает обёртку от мороженого по тротуару. Автобуса нет.

— Ладно, — говорю я. — А ты бы что сделал? Копилку разбил? Свинью свою фарфоровую?

Зря я это сказал. Я знаю, что зря. Копилка — это Димкино, личное. Но слово вылетело.

Димка не дёргается. Просто смотрит.

— Я бы не стал, — говорит он.

— Ну и ходи в своих, — я киваю на его кроссовки. Серые от грязи, с наклейкой на пятке.

Тишина. Секунд пять. Десять.

— Толик, — говорит Димка, и голос у него ровный, без наезда, без обиды, просто констатация, — если об этом узнают — будет плохо. Не мне. Тебе.

— Кто узнает? Ты расскажешь? Маме побежишь?

Я говорю это легко, почти шутливо. Но внутри что-то сжимается. Потому что Димка — это Димка. Он не врёт. Он не стучит. Но он и не молчит, когда считает, что неправильно. Он просто… говорит. И потом выбирает.

Димка смотрит на меня. Долго, секунды три-четыре, но это много.

Потом берёт пакет поудобнее, поворачивается и идёт к своей остановке — через парковку, по диагонали, мимо урн, мимо рябины, мимо клёна со свежим сколом. Не оборачивается.

Я смотрю ему вслед. Зелёная куртка с короткими рукавами, серые кроссовки, пакет из «Пятёрочки». Он идёт ровно, не быстро. Не злится, не обижается. Просто уходит.

Камешек в кроссовке.

Не настоящий. Настоящий можно вытряхнуть. А этот забрался куда-то между стелькой и подошвой и не уходит. Не больно. Но чувствуешь.

Я приседаю, развязываю шнурок, трясу кроссовку. Ничего не выпадает. Потому что ничего и нет. Завязываю обратно. Встаю.

Бизнес. Это бизнес. Мы даём дешевле. Мы — посредники. Каждый посредник зарабатывает на разнице, от продуктов до биткоинов, папа сам рассказывал. Я просто делаю то же самое, только в одиннадцать лет и без его разрешения.

Автобус подходит. Я не сажусь — иду пешком. Двадцать минут, мне не тяжело. В новых кроссовках каждый шаг — пружина. Левая нога не подворачивается, как в старых.

Дома никого. Суббота, четыре часа дня. Папа до шести, мама вернётся к пяти. Куртка летит на крючок, тапочки ждут у порога. Новые кроссовки встают на полку в прихожей — рядом с папиными, нагло заняв место. Его — коричневые, кожаные, начищенные. Мои — чёрные, сетчатые, новые.

Рядом. Одного размера — почти. Тридцать восьмой и сорок второй. Но на полке выглядят как равные.

Я иду в комнату, сажусь за стол, открываю ноутбук. Привычка: проверить баланс. Боблуксы — 340 (копится). Тим написал в личку: «Новый ивент через неделю. Огненный плащ. Будет движ. Процент с этой недели — пятнадцать. Ок?» Отвечаю: «Ок.»

Таблица ждёт. Я веду её в Гугл-документах — папа бы оценил. Столбцы: дата, операция, приход, расход, баланс. Всё как на его дашборде, только мой дашборд — про боблуксы и рубли.

Вношу сегодня: «Кроссовки — минус 2900. Баланс: 220 руб., 340 боб.»

Смотрю на строчки. Ровные. Аккуратные. Плюс, плюс, плюс, минус, плюс. Почти все зелёные. Одна красная — сегодняшняя. Но это не расход, это инвестиция. Кроссовки = статус. Статус = доверие. Доверие = больше покупателей.

Папа бы понял. Если бы знал. Но он не узнает.

Я закрываю таблицу, откидываюсь на стуле. Смотрю в потолок. Натяжной, белый, с точечными светильниками — папа выбирал. Всё в этой квартире папа выбирал.

Он строил этот дом как систему. Вход, выход, фильтры, отчёты. И система работает — на бумаге. Family Link показывает час двадцать экранного времени. Оценки — четыре и пять. Рюкзак — собран. Комната — убрана. Три правила — выполнены.

Только у папы — Family Link. А у меня — таблица. Оба зелёные. Он смотрит в свой дашборд и видит норму. Я смотрю в свой — и тоже вижу норму.

Только мой — настоящий.

Хлопает входная дверь. Мама.

— Толик, ты дома?

— Да.

— Обедал?

— Да, — вру. Не обедал, не хочу.

Мама заглядывает в комнату. Улыбается. Уходит на кухню.

Через минуту — из прихожей:

— О, новые кроссовки! Чьи?

— Мои.

Мама появляется в дверях комнаты. Брови приподняты.

— Откуда?

— Старые развалились. Я купил.

— На какие деньги?

— На свои. Скопил с оценок.

Мама смотрит. Считает. Пятёрки по пятьдесят, четвёрки по двадцать. Три месяца. Три-четыреста за месяц. Тысяча — полторы. Кроссовки — две девятьсот. Не сходится.

— Две девятьсот? — уточняет мама.

— Две четыреста. Была скидка.

Я вру мгновенно. Даже не задумываюсь. Число выходит само. Полторы с оценок плюс мелочь с дней рождения. Могло сойтись.

Мама кивает. Медленно. Не то чтобы верит. Скорее — не хочет при папе поднимать тему.

— Ладно, — говорит она. — Обед на плите.

И уходит.

Я выдыхаю. Не потому что боялся, — а потому что мама спросила, а папа ещё нет. С мамой — проще. Мама не лезет в цифры. Она спрашивает «ты обедал?», а не «покажи историю транзакций».

Папа другой. Папа увидит кроссовки на полке. Может заметить сегодня, может завтра, может в понедельник. И спросит. Не «откуда», а «сколько» и «с какого источника». Как на ревью проекта.

У меня есть ответ. Скопил с оценок плюс подарочные от бабушки на день рождения (был в сентябре). Бабушка дала тысячу. Плюс оценки за три месяца — полторы. Две с половиной. Кроссовки — две четыреста (скидка). Сходится. Бабушка не позвонит перепроверять, она в Саратове.

Легенда. Как в шпионских фильмах. Я предприниматель.

Я улыбаюсь. Сам себе, в потолок.

Три тысячи за полтора месяца. Кроссовки на ногах. Дашборд зелёный. Система работает.

Камешек давит.

Я закрываю ноутбук, отодвигаю стул. Кровать в двух шагах. Ложусь, утыкаюсь в подушку.

«Это мошенничество.»

Это торговля. Покупатели получают боблуксы дешевле. Тим знает, откуда их берёт. Я знаю свой процент. Все знают. Все довольны.

Димка не понимает. У него мама рядом, копилка на полке. У Димки нет причин рисковать — ему легко говорить.

Это бизнес.

Хлопает входная дверь. Папа.

Он вешает куртку, переобувается. Шаги к кухне. Голос мамы — тихо, не разобрать. Звон чашки. Стул.

Тишина.

Я лежу и жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

Он не заметил. Или заметил и не спросил. Или ещё не дошёл до полки.

Минута. Две. Три.

Шаги из кухни. Мимо моей двери — в спальню. Дверь закрывается.

Не заметил.

Я ложусь на спину. Смотрю в потолок. Точечные светильники. Папа выбирал.

Три тысячи. Кроссовки. Папа не заметил. Мама не копала. Система работает.

Победитель.

Я закрываю глаза и вижу Димку: зелёная куртка, пакет из «Пятёрочки», ровная спина, не оборачивается.

«Это мошенничество.»

Я переворачиваюсь на другой бок.

Камешек.

Глава 9. Линейка

папа Толика

Дмитрий увидел кроссовки в воскресенье утром.

Они стояли на полке в прихожей — чёрные, с белой подошвой, сетчатый верх. Рядом с его коричневыми. Он потянулся за ботинками, задел их взглядом, остановился. Новые. Не те серые, в которых Толик ходил с сентября.

— Лена, — позвал он в сторону кухни. — Ты Толику кроссовки купила?

— Нет, — отозвалась Лена. — Он сам. Вчера.

Дмитрий взял правую кроссовку, повертел. Сетка пружинила под пальцем — мелкая, полимерная. Подошва гнулась нехотя. Шов по канту бежал ровно, без пропусков — качественная имитация дорогого бренда. На язычке — тридцать восьмой. Ценник срезан. Поставил обратно.

— На какие деньги?

— Говорит, скопил. С оценок и бабушка давала на день рождения.

Дмитрий прикинул. Пятёрки по пятьдесят, четвёрки по двадцать. Сентябрь, октябрь, ноябрь — три месяца. Если по четыреста в месяц — тысяча двести. Бабушка — тысяча. Две двести. Кроссовки такие — две с половиной, три? Впритык, но возможно. Если была скидка. Если копил с прошлой четверти. Если не тратил.

Сходилось. Не идеально, но сходилось.

Он обулся и вышел за хлебом.

Вечером, когда Толик делал уроки за закрытой дверью, Дмитрий открыл ноутбук в кабинете. Привычный ритуал: почта, таск-трекер, Слэк (три непрочитанных от Славы — потом), Family Link.

Отчёт за неделю. Экранное время.

Понедельник — час десять. Вторник — час двадцать пять. И так всю неделю: плюс-минус двадцать минут, ни одного превышения.

Лимит полтора часа, среднее — час тринадцать. Ни удалённых приложений, ни новых установок.

Дмитрий пролистал дальше. Поисковые запросы: «площадь треугольника формула», «доклад про Антарктиду», «расписание маршрутки 14». Просмотр: YouTube — 15 минут (канал про Лего). Сообщения: WhatsApp — 12 штук, всё в семейном чате. Геолокация: дом — школа — дом, два отклонения (продуктовый, двор).

Он откинулся на стуле. Family Link использовал цветовую шкалу, и каждый день на графике был зелёным, с лёгким колебанием от светло-зелёного к изумрудному. Ни жёлтого, ни красного. Ровная линия.

Идеальный отчёт.

На работе такой график означал бы одно из двух: продукт мёртв или данные врут. Живые пользователи скачут.

Семь дней, семь зелёных столбиков. Ровная линия.

Палец замер на трекпаде. Глаза вернулись к графику. Толик — не пользователь продукта. Толик — сын. Зелёный отчёт — значит, правила работают.

Дмитрий закрыл Family Link и открыл рабочий отчёт. Квартальный дашборд. Слава написал: «Дима, посмотри сегмент 10-14, там аномалия в in-app purchase. Средний чек вырос на 40% за октябрь, при этом retention не двинулся. Либо киты, либо кто-то ломает.»

Сегмент десять — четырнадцать лет. Дмитрий пометил: посмотреть в понедельник. Подумал мимоходом: десять — четырнадцать, это возраст Толика. Палец задержался на трекпаде, глаза вернулись к цифре. Полсекунды. Потом отпустил. Его продукт — не Боблокс. Другой рынок, другая аудитория, другие задачи. Совпадение возраста — не совпадение проблемы.

Он работал ещё час. Лена заглядывала дважды — сначала с чаем (поставила на край стола, он кивнул), потом с вопросом про субботу (день рождения её мамы, нужен торт, какой?). Он ответил не поднимая глаз: «Наполеон, как обычно». Лена ушла.

В десять Дмитрий закрыл рабочий отчёт. Шея хрустнула — сидел неправильно, монитор чуть ниже, чем надо. Нужно поднять подставку. Завтра.

Коридор. Дверь Толика закрыта, тихо, свет не горит. Спит или в телефоне. Десять вечера, воскресенье, школа завтра. Толик знает расписание.

Кухня. Чайник. Лена загрузила посудомойку и ушла в спальню. На столе — тарелка с двумя бутербродами под плёнкой. Дмитрий снял плёнку, откусил. Хлеб чёрный, масло, сыр. Лена знает, что он ест поздно. Лена знает многое — не спрашивая, не обсуждая. Просто ставит тарелку и уходит.

Дмитрий доел, убрал тарелку. Постоял у окна — двор пустой, фонарь, ветер треплет берёзу. Стекло мелко дребезжало: окна в новостройке тонкие, профиль экономный. Лена каждую осень заклеивала щель уплотнителем, и каждую весну уплотнитель отходил.

Дмитрий открыл балконную дверь. Застеклённый балкон, но створка с одной стороны не закрывалась до конца — перекосило при усадке дома. Через щель тянуло холодом.

Ноябрь. Градуса три. Без куртки, в домашних штанах и футболке. Руки сразу замёрзли.

Дмитрий не курил. Бросил одиннадцать лет назад, когда Лена была беременна. Но на балкон выходил — привычка осталась, только без сигареты. Стоять, смотреть. Двор сверху — двенадцатый этаж — выглядел как макет: дорожки, машины, деревья. Можно навести порядок, переставить, оптимизировать. Наверху всё казалось управляемым.

Он стоял и думал про кроссовки.

Не про деньги — деньги сходились, он уже проверил. И не про ложь — он не чувствовал лжи, мальчик ответил спокойно, мама подтвердила. Он думал про другое. Про то, что Толик — не купил бы кроссовки сам. Не раньше. В прошлом году, в позапрошлом — попросил бы. «Пап, мне нужны новые кроссовки.» И Дмитрий бы выбрал: магазин, модель, размер, ценовой диапазон. Как выбирал школу, секцию, планшет, тариф.

А Толик пошёл и купил сам. Выбрал модель, выбрал размер, заплатил. Поставил на полку рядом с папиными. Не спросил.

Это… хорошо? Самостоятельность — то, чего он хотел. В теории. Но с откатом, если что-то пойдёт не так.

Толик не стал ждать отката. Скопил деньги, купил обувь. Ничего нарушенного. Просто — без спросу.

Дмитрий потёр руки. Холодно. Пальцы побелели.

Кроссовки. Две четыреста, если со скидкой. Три месяца оценок плюс бабушка. Сходится.

Вспомнил, как отец проверял его тетради.

Мысль пришла без предупреждения — не вызванная — будто сама выдвинулась из ящика, который плохо закрыт. Не мысль даже — картинка: кухня, клеёнка на столе, лампа с оранжевым абажуром, тетрадь в клетку, линейка.

Линейка деревянная. Тридцать сантиметров. Жёлтая, лакированная, с чёрными делениями. Она лежала на столе справа от тетради, параллельно краю — всегда параллельно, всегда справа. Ждала. Отец клал её туда перед проверкой, как хирург раскладывает инструменты.

Дмитрий было сморгнул, отогнал — и не смог. Картинка разворачивалась сама, как рулон, который выпустили из рук.

Ему девять. Третий класс. Отец пришёл с работы — военный, но не высокого звания, не генерал, не полковник. Старший прапорщик. Вещевой склад, учёт, накладные. Восемь часов в день — ряды одинаковых коробок, ряды одинаковых цифр, бесконечная инвентаризация имущества. Дома он продолжал тот же учёт: ряды одинаковых требований.

— Покажи тетрадь.

Не «как дела?». Не «что проходили?». Первое предложение, которое отец говорил Диме после работы. Каждый день. «Покажи тетрадь.»

Дима открывал тетрадь на нужной странице. Отец садился напротив, клал линейку справа. Не для того чтобы бить — никогда не бил. Линейка служила другому. Отец прикладывал её к строчкам — проверял, ровно ли написано. Линейка ложилась к нижнему краю букв, целилась вдоль строки. Наклон головы, прищур.

— Вот здесь поплыло.

— Где?

— «Задача». «З» выше строки. Перепиши.

И Дима переписывал. Не потому что боялся — а потому что отец не уходил, пока не было ровно. Сидел, ждал, линейка справа. Терпеливый, спокойный, без крика. Без крика — это важно. Отец никогда не кричал. Он не повышал голос, не ругался, не бил. Он просто сидел и ждал.

Иногда стучал линейкой по столу. Лёгкий стук — тук-тук — два раза, костяшкой пальца по дереву. Не угроза, не наказание. Ритм. Как метроном: давай, давай, продолжай. Дима знал этот стук как знал звук будильника — тело реагировало раньше сознания. Спина выпрямлялась, ручка крепче, строчка ровнее.

— Молодец. Следующая.

Четыре года подряд. С первого класса по четвёртый. Каждый вечер, кроме выходных и отпуска. Тетрадь, линейка, стук. Мать — в соседней комнате, телевизор на громкости двенадцать, чтобы не мешать. Она не вмешивалась. Отцовская территория — учёба, порядок, будущее. Материнская — еда, одежда, болезни.

Потом — пятый класс, предметники, другие тетради, другие требования. Отец перестал проверять. Не постепенно — разом. В сентябре пятого класса Дима пришёл из школы, положил тетрадь на стол. Отец посмотрел и сказал:

— Ты большой. Сам.

И ушёл к телевизору. Линейку убрал в ящик.

Дима простоял у стола минуту. Тетрадь раскрыта, строчки ровные (он писал ровно даже без линейки — четыре года выработали), стул пустой. Ему стало… не легко. Не грустно. Что-то среднее. Как когда снимаешь рюкзак после долгого похода: спина болит, но без рюкзака тело не знает, куда деть руки.

Он закрыл тетрадь и ушёл в свою комнату. Линейки на столе не было. Ровные строчки остались.

Дмитрий стоял на балконе. Пальцы совсем замёрзли. Он сжал кулаки, сунул в карманы штанов. Тонкие, домашние — не грели.

Линейка. Он не вспоминал про неё годами. Не то чтобы вытеснял — просто не было повода. Отец умер шесть лет назад, тихо, от инсульта, в шестьдесят семь. На похоронах Дмитрий стоял ровно, говорил правильные слова, держал маму за локоть. Потом вернулся домой, открыл ноутбук и доделал отчёт. Лена тогда сказала: «Ты не плачешь.» Он промолчал.

В ту неделю он починил кран, который подтекал полгода. Обновил антивирус на всех устройствах.

Отец тоже так делал. Только у отца вместо ноутбука были накладные, а вместо антивируса — линейка.

Дмитрий достал руки из карманов, посмотрел на них. Пальцы красные от холода. Длинные, тонкие — мамины. Не папины. У отца были квадратные ладони, широкие, с короткими пальцами. Ладони складского работника, накладных, инвентаризации. Линейку он держал как указку — двумя пальцами, за край.

Дмитрий повернулся к двери. Через стекло видел кухню: свет выключен, только индикатор посудомойки — зелёная точка. Зелёная. Как дашборд. Как Family Link. Всё зелёное.

У отца не было дашборда. У отца была линейка. Но результат тот же: строчки ровные. Поведение — в норме. Метрика — зелёная.

Дмитрий отодвинул балконную дверь, шагнул внутрь. В лицо дохнуло теплом. Разница температур — градусов двадцать. Тело мгновенно расслабилось.

Из спальни — голос Лены:

— Дима, закрой балкон. Продует.

— Закрываю, — сказал он.

Закрыл. Щёлкнул замок. Щель всё равно осталась — створка не прижималась до конца.

В кабинете рука сама потянулась к ноутбуку. Family Link — второй раз за вечер. Зачем — не знал. Привычка сильнее.

Тот же график. Зелёный. Ровный. Он уже видел это час назад. Ничего нового.

Он скроллил вниз. Установленные приложения: Боблокс, WhatsApp, Калькулятор, YouTube, Google Документы, камера. Всё разрешённое.

Google Документы. Толик использовал для докладов — школа требовала. Дмитрий не стал открывать подробности. Нормально.

Дмитрий закрыл ноутбук.

Посидел в темноте кабинета. Свет от фонаря за окном рисовал прямоугольник на потолке. Тихо. Посудомойка гудела на кухне, приглушённо, ровно. Ровный звук. Ровный график. Ровные строчки.

Он подумал: отец был бы доволен Толиком. Потом подумал: отец был бы доволен мной.

Дмитрий поднялся, стараясь не шуметь. В коридоре было темно. Дверь в детскую — закрыта, ни полоски света под порогом. Спит. Дмитрий замер, приложив ладонь к дереву — шпон был тёплым от отопления. За дверью тихо щёлкнула клавиша — или замок чехла.

Не открыл. Не заглянул.

Прошёл в спальню. Лена уже спала — или делала вид. Дыхание ровное. Он лёг, накрылся одеялом. Потолок — натяжной, белый, без точечных светильников (в спальне Лена настояла на люстре). Темно.

Контроль работает.

Толик соблюдает правила. Family Link зелёный. Оценки нормальные. Кроссовки — купил на свои, скопил, скидка. Ничего не нарушено.

Дмитрий закрыл глаза.

Он не думал про линейку. Не думал про прямые строчки, которые остались ровными даже когда линейку убрали в ящик.

Он думал: контроль работает.

И заснул.

На балконе через щель тянуло холодом. Красиво снаружи. Внутри — сквозило.

Глава 10. Изгой

POV Димка

В ноябре темнеет рано.

Я выхожу из школы в четыре — мокрый асфальт липнет к подошвам, и когда поворачиваю к воротам, жёлтый фонарь бьёт прямо в глаза. Зажмуриваюсь. День уже кончился, не начавшись. В сентябре мы с Лёшей и Толиком шли домой вместе — через двор, мимо площадки, мимо лавочки. Сейчас я иду один.

Мы не поссорились. Никто не сказал «не ходи с нами». Так получилось. Лёша после уроков ждёт Толика у раздевалки, они уходят вдвоём, быстро, не оглядываясь. Я собираю рюкзак, завязываю шнурки, выхожу — их уже нет. Даже не заметили.

Или заметили. Не знаю. Я просто затягиваю шнурки до боли, пока за ними не хлопает дверь раздевалки.

Мама говорит: «Как дела?» Я говорю: «Нормально.» Мама говорит: «С ребятами играл?» Я говорю: «Да, немного.» Она не уточняет.

В Боблоксе появился новый ивент — «Огненный плащ». Красный, с анимацией пламени по краям, 1800 боблуксов, десять дней. Я и корону не купил.

Мне всё равно. Почти.

На перемене они обсуждают плащ — через два ряда, как всегда. Кирюха: «Кто берёт?» Ваня: «Уже.» Лёша: «Завтра будет.» Вечером захожу в Боблокс — на площади аватар Толика уже в плаще. Красный, с огнём. Красиво.

Через два дня Кирюха создаёт канал «Огненные» — для тех, у кого плащ. Закрытый. Меня не добавляют. Нечего добавлять. Дефолтный аватар. Без скина, без короны, без плаща. Даже не в клане — вычистили ещё в октябре. Просто снаружи.

Я захожу на свой островок. Мой дом стоит — каменный, два этажа, мама помогала строить. Рядом — пустые участки. Раньше здесь были дома Лёши и Толика, но они перенесли свои постройки на клановую территорию. Остался мой. Один.

Ставлю аватара на крыльцо. Дефолтный — серая футболка, синие штаны, никакого лица. Стою и смотрю на пустые участки. Трава. Табличка «Свободно».

Мама заглядывает в комнату:

— Играешь? Давай вместе.

— Не, мам. Я так. Просто смотрю.

Она замирает в дверях, хочет что-то сказать, но чайник на кухне щёлкает. Она уходит. Тишина.

В школе — хуже.

Не травля. Травля — это когда тебя замечают. Подходят, говорят что-то, толкают. У меня — звонок на урок, и кто-то из ребят проходит сквозь мой локоть, не заметив, что я ещё стою у парты.

На перемене Лёша и Толиком сидят с Ваней и Кирюхой у окна. Телефоны, Боблокс, «смотри какой лут», «а ты видел нового босса?». Я сижу через два ряда, с учебником. Учебник не спрашивает, почему я один.

Стёпа иногда подходит:

— Димка, ты чё, не в «Огненных»?

— Нет.

— А чё?

— Дефолтный.

Я пожимаю плечами. Стёпа рыжий, у него красная куртка, мятная жвачка и он всегда всё знает про всех.

Я не новичок. Мой уровень — восемьсот девяносто третий. Я играю два года, я знаю все квесты, я фармил этот уровень месяцами. Но здесь это ничего не значит. Здесь восемьсот девяносто третий уровень в серой футболке — это «дефолтный». Никто.

На физкультуре делят команды. Кирюха — капитан, выбирает первым. Лёша, Ваня, Илью. Толик — второй капитан. Берёт Матвея, Артёма, Сашу.

Я остаюсь. Не последним — предпоследним, перед Полиной, которая забыла форму. Толик смотрит на меня, секунду, и говорит:

— Димка, давай к нам.

Просто так. Без выражения, без дружбы, без вражды. Берут стул из угла — команда неполная.

Я киваю и встаю в строй.

Играем в баскетбол. Толик пасует всем, кроме меня. Я не в его зоне внимания. Стою в углу площадки, жду мяч, который не прилетает. Кирюха забивает три раза. Все орут. Я бегаю, как все. Но мяча не касаюсь.

После физры в раздевалке Лёша разговаривает с Толиком — тихо, обрывки:

— …Тим написал, новая партия…

— …сколько?..

— …нормально, как в прошлый раз…

Я переодеваюсь. Они не понижают голос, когда я рядом. Я для них как стена.

Я слышу.

Вечером мама кладёт плитку. Ванная наполовину готова — нижние три ряда голубые, ровные, с тонкими белыми швами, гладкие на ощупь если провести пальцем. Верхние — голый бетон, серый, шершавый. Мама стоит на коленях, мажет клей зубчатым шпателем, прикладывает плитку, проверяет уровнем. Пузырёк посередине. Ровно.

— Мам.

— М?

— А тебе бывает так, что… ты вроде не один, но один?

Она не оборачивается. Продолжает мазать клей.

— Бывает.

— И что ты делаешь?

— Кладу плитку.

Я стою в дверях ванной. Пахнет клеем — сладковатый, химический, но не противный. Мама берёт следующую плитку, примеряет, отодвигает, мажет обратную сторону. Движения точные, спокойные. Ряд за рядом.

— Это не ответ, — говорю я.

— Это ответ, — говорит мама. — Просто длинный. Увидишь, когда закончу.

Я не понимаю. Но не спорю. Ухожу к себе.

Открываю Боблокс. Островок, мой дом. Захожу внутрь. Комната, которую строили вместе: камин, стол, два стула. Два — потому что мама сказала: «Один для тебя, один для гостя.» Я тогда спросил: «А если гостей будет больше?» Мама ответила: «Поставишь ещё.»

Стульев по-прежнему два. Второй ждёт. Гостей — ноль.

Я сижу на своём стуле и смотрю на второй. Пустой. В камине старается огонь — пиксельный, бесплатный. Не «Огненный плащ», не лимитированный, не за боблуксы. Огонь.

Декабрь. Стало ещё темнее.

В школе я теперь — призрак. Рядом, но не с ними. Слышу всё — на переменах, в раздевалке, мимоходом. Стёпа рассказывает Матвею: Вожак предлагает квест на фарм — команда из пяти человек, общий лут, делёж. Хороший заработок, если быстро. Нужны люди.

Кирюха набирает пятёрку. Я вижу, как он стоит у окна и загибает пальцы: один, два, три, четыре, пять — считает вслух, не оглядываясь. Лёша, Толик, Ваня, Матвей, Кирюха. Пять. Ровно. Места для меня нет. Даже если бы я хотел — меня не спросили.

Не спросили.

Открываю Боблокс. Свой островок. Дом стоит. Камин горит. Стул пустой.

Четвёртого декабря, в среду, я вижу скриншот.

Происходит это так. На перемене Стёпа показывает Матвею что-то в телефоне. Матвей смеётся. Стёпа перелистывает. Я прохожу мимо — случайно, честно, не подглядываю. Но Стёпа держит телефон на вытянутой руке, экран огромный и я вижу.

Скриншот из телеграм-канала. Название канала — «Боблуксы дёшево | скины | обмен». Сообщение: аватарка Толика (я узнаю — его аватар с «Огненным плащом»), ник TolikTrade, текст: «Продаю скины б/у. Огненный плащ — 900р, Ледяная корона — 600р, Набор „Ночной рыцарь” — 450р. Оплата на карту или переводом. Пишите в лс».

Стёпа замечает, что я смотрю. Убирает телефон.

— Чё? — говорит он.

— Ничего.

Стёпа пожимает плечами и уходит.

Я стою в коридоре. Звенит звонок — глухо, как из-под воды. Ноги сами несут в класс. Парта, учебник. Одна и та же строчка четыре раза, буквы не складываются в слова.

Толик продаёт скины за деньги. Толик — которому папа разрешает играть полтора часа в день. Толик — у которого Family Link и три правила на холодильнике. Толик — который объяснил мне, что это «бизнес, а не мошенничество», когда я спросил про кроссовки.

Девятьсот рублей за «Огненный плащ». Шестьсот за «Ледяную корону». Сколько он уже продал? Сколько заработал?

На следующей перемене я подхожу к Стёпе.

— Слушай, можешь скинуть скрин? Тот, из телеграма. С Толиком.

Стёпа смотрит на меня.

— Зачем?

Я не знаю зачем.

— Просто.

Стёпа думает секунду. Достаёт телефон. В экране мелькают иконки, потом стоп — WhatsApp, мой чат. Скриншот падает в диалог.

— Только не говори никому, что от меня.

— Не скажу.

Я открываю у себя. Скриншот. Качество нормальное, текст читается. Аватарка, ник, цены, «пишите в лс». Всё ясно, всё однозначно.

Я сохраняю в галерею. Потом создаю папку — «Уроки». Перекидываю туда. Скриншот лежит между фотографией доски по математике и задачей по русскому.

Телефон в карман. Звонок. Урок.

Вечером мама спрашивает:

— Что нового в школе?

— Ничего, — говорю я.

И это правда. Ничего нового. Толик торгует. Лёша помогает. Вожак в тени. Я знаю. Мама не знает. Учителя не знают. Папа Толика не знает.

Я мог бы рассказать. Маме — точно. Она бы поняла. Она бы сделала что-нибудь — позвонила бы кому-то, написала бы в чат, поговорила бы с классной. Она бы «решила проблему». Как решает всё: ряд за рядом, ровно, по уровню.

Я мог бы показать скриншот. Не «я слышал», не «мне кажется» — вот, смотри, ник, цены, аватарка. Всё на экране.

Я не показываю.

Не потому что боюсь Толика. Не потому что боюсь стать «стукачом». Не потому что мне всё равно.

Потому что если я покажу — они узнают, что это я.

Сейчас меня не замечают. Прохожу мимо — никто не поднимает голову. Сижу через два ряда — никто не оглядывается. Это как быть в Боблоксе дефолтным: неприятно, но хотя бы не трогают. Привыкаешь, как к запаху плиточного клея — сначала чувствуешь, потом нет.

Если я покажу скриншот — меня заметят. Сразу. Все.

Я убираю телефон в ящик стола. Ложусь. Потолок белый, с трещинкой в углу — мама говорит, это не страшно, дом старый, кирпичный, трещины косметические, несущие не задеты. Я верю маме. Мама разбирается в стенах.

В телефонах — не уверен.

В пятницу в школе слышу от Стёпы — он рассказывает Матвею, не мне, но я рядом, я всегда рядом и всегда слышу:

— Толик вчера у Вани ночевал. Говорит, с папой поцапался.

— Из-за чего? — спрашивает Матвей.

— Хрен знает. Толик не говорит. Пришёл к Ване вечером с рюкзаком и остался.

Матвей пожимает плечами. Стёпа — тоже. Для них это ерунда: ну поцапался, ну переночевал. Бывает.

Я думаю: Толик пришёл к Ване. Не домой. К Ване. С рюкзаком.

Может, просто пришёл, может, Ваня сам предложил. Но я представляю: вечер, ссора с папой, рюкзак, чужая квартира. Четвёртый этаж, планшет без ограничений, чай с печеньем. Ваня не спрашивает зачем. Пускает.

У Вани — обычная квартира, где пускают и не спрашивают.

Суббота. Мама уехала на строительный рынок — плитка заканчивается, нужно докупить. Я один. Два часа тишины.

Достаю телефон. Открываю папку «Уроки». Скриншот.

Смотрю на него долго. Аватарка Толика — «Огненный плащ», красный с анимацией. TolikTrade. «Продаю скины б/у.» Цены. «Пишите в лс.»

Но он выложил. С аватаркой, с ником. У меня скриншот в папке «Уроки».

Экран гаснет. Убираю телефон в ящик.

Чайник долго не закипает — стоит, щёлкает, думает о своём. Батарея тёплая — трогаю рукой, привычка из детства.

Стены держат.

На холодильнике у нас нет правил. У нас — список покупок и фотография с моря (мне восемь, мама в шляпе, оба щуримся). Мама не пишет правила на холодильнике. Мама их говорит. Каждый вечер, разными словами, одну и ту же мысль: «Если что-то не так — скажи. Я пойму.»

Я верю, что она поймёт.

Я не уверен, что пойму — я.

В воскресенье захожу в Боблокс. Мой островок. Дом стоит. Камин не горит — потух, пока меня не было. Стул пустой.

Выхожу на улицу (в игре). Иду к центральной площади — там обычно люди. Аватары ходят, болтают, показывают скины. Площадь полная: плащи, короны, неоновые мечи, крылья, маски. Всё движется, всё блестит.

Я стою на краю. Серая футболка, синие штаны. Без лица.

Кто-то пишет в чат площади:

— лол дефолтный

Это не мне. Но я единственный дефолтный на площади.

Я не отвечаю. Стою. Серая футболка, синие штаны.

Подходит аватар в чёрном плаще. Ник: xx_DARKLORD_xx. Пишет в личку:

— эй дефолтный. хочешь скин? могу дешево. 200р за любой бейсик

Я закрываю личку.

Выхожу с площади. Иду обратно на островок. Дом. Камин. Стул. Закрываю Боблокс.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Трещинка в углу. Косметическая. Несущие не задеты.

Мама приходит домой — слышу, как хлопает дверь, шуршат пакеты.

— Димка! Я плитку привезла! Поможешь разгрузить?

— Иду!

Встаю. Иду. Помогаю. Коробки тяжёлые, голубые, с надписью «Кракелюр Лайт, 20х30, морозоустойчивая».

Мама улыбается. Я тоже. Или делаю вид. Уже не различаю.

Понедельник. Новая неделя. Начало декабря.

На первом уроке — русский. Тема: «Простое и сложное предложение». Учительница пишет на доске: «Дом стоит, а внутри пусто.» Пример сложного предложения. Запятая перед «а».

Я записываю в тетрадь. Почерк ровный — мама следила, когда я учился писать. Ряд за рядом, как плитку.

«Дом стоит, а внутри пусто.»

Я смотрю на предложение. Ставлю точку. Закрываю тетрадь.

На перемене Лёша и Толик снова у окна. Телефоны. Боблокс. Я не подхожу. Они не зовут. Стёпа проходит мимо, кивает. Полина спрашивает, какой следующий урок. Я отвечаю: «Математика.» Она говорит: «Спасибо.» Уходит.

Тишина.

Скриншот лежит в папке «Уроки». Тикает. И кажется, я уже слышу, как начинает трещать стена.

Следующий урок — математика. Числа не врут.

Глава 11. Каникулы

POV Лёша

Каникулы — это когда мамы нет ещё дольше.

Нет, ну она есть. Тридцать первого приходит в девять, а не в десять, ставит на стол торт из «Пятёрочки» и говорит: «С Новым годом, Лёшенька.» Мы едим торт, смотрим телевизор, она засыпает на диване в одиннадцать, а я накрываю её пледом и иду к себе. Открываю планшет. Бой курантов пропускаю — в Боблоксе новогодний ивент, бесплатная шапка Деда Мороза, надо успеть забрать до полуночи по серверному времени.

Успеваю. Шапка — ерунда, обычная, все получают. Но хоть что-то.

Первого января мама спит до двух. Я ем вчерашний торт и играю. Второго — то же самое. Третьего мама уходит в смену, потому что праздничные — двойная ставка. Четвёртого, пятого, шестого — смена, смена, смена. Между сменами — бутерброды в плёнке и записки на кухне: «Суп!!! Гуляй!!! Не сиди за планшетом!!!» Три восклицательных. Как всегда.

Я гуляю. Минут двадцать. На площадке — мелкие, снеговик без головы и Стёпа, который кидает снежки в фонарь. Мы стоим, болтаем ни о чём, Стёпа говорит, что ему подарили наушники, я говорю, что мне бабушка дала денег, Стёпа говорит «круто» и уходит. Двадцать минут. Всё, можно обратно.

Возвращаюсь. Планшет. Боблокс. Клановый чат.

Бабушка приехала двадцать восьмого. На один день — из области, на электричке, с сумками. Привезла банку огурцов, банку варенья и конверт. На кухне пахло дешёвыми мандаринами и залежалой хвоей, по телевизору кто-то в сотый раз пел про пять минут.

В конверте — две тысячи.

— Это тебе, Лёшенька. На что хочешь.

Не на учебники, не на куртку, не «отдай маме» — на что хочешь. Я осторожно убираю конверт в ящик стола, под самый тяжелый учебник по математике. Две тысячи. Свои. Чистые — не с маминой карты, не через Тима, не ворованные. Мои.

Мама получила от бабушки что-то в пакете — я не видел, они шептались на кухне, потом бабушка уехала на вечернюю электричку, и мама проводила её до остановки.

Я сидел с конвертом и думал.

Две тысячи — это много. В рублях — это сорок поездок на маршрутке. Или семь обедов в школьной столовой. Или один свитер в «Глория Джинс», если со скидкой. Это нормальные деньги. Нормальные, человеческие, которые можно потратить на что-то нормальное.

Или это две тысячи боблуксов. Через Тима — три тысячи триста.

Я убираю конверт обратно. Закрываю ящик. Не сегодня.

Тридцатого декабря в клановом чате Кирюха скидывает скрин: новогодний лутбокс. «Зимний сундук» — 200 боблуксов за один. Внутри может быть что угодно: от обычной шапки (которая и так бесплатная) до «Ледяного трона» — лимитированного предмета, который стоит двенадцать тысяч боблуксов на маркетплейсе. Двенадцать тысяч. Один предмет.

КирюхаPRO: народ кто открывал?? мне выпал обычный шарф лол

ВаняТоп: я два открыл, шарф и ботинки, фигня

СтёпаФФ: а ПушистыйКот открыл 10 и ему выпал трон!!! скрин в канале!!

КирюхаPRO: ДЕСЯТЬ?? это 2000 боблуксов

ТоликУм: 2000 боблуксов за трон, который стоит 12000. Окупаемость 600%. Но это если повезёт.

СтёпаФФ: ну ПушистомуКоту повезло

ТоликУм: одному из скольких? Там дроп 0.5% наверное

КирюхаPRO: да ладно хватит считать, это ж рандом, может и с первого выпасть

Я читаю и думаю. Два. Тысячи. Рублей.

Я не думаю про свитер из «Глория Джинс». Я не думаю про поездки на маршрутке. Я думаю: если выпадет трон — можно продать через Тима. Бабушкины две тысячи превращаются в семь.

Закрываю чат. Открываю ящик. Конверт.

Не сегодня. Завтра. Может быть.

Толику папа подарил умные часы. Я узнаю из чата — Толик скидывает фотку. Чёрные, с экраном, шаги считают, пульс, уведомления. Толик пишет: «Батя подарил. Типа чтоб я гулял больше. Лол.»

КирюхаPRO: круто, скок стоят?

ТоликУм: хз, тыщ пять наверно.

Я смотрю на конверт. Две тысячи. На что хочешь.

Потом Стёпа пишет, что Димке мама подарила настольную игру — «Имаджинариум» или как его. Настолку. В двадцать четвертом году. Настолку. Стёпа ставит три ржущих эмодзи.

Я тоже ставлю. Потому что это и правда смешно — ну кто дарит настолку. Но потом думаю: Димка будет играть с мамой. Они сядут на кухне, разложат карточки, и мама будет смеяться, и Димка будет делать вид, что ему всё равно, и, наверное, ему там хорошо. И умные часы не нужны, и боблуксы не нужны, и лутбоксы не нужны. У них кухня. И настолка.

А у меня — конверт.

Третьего января, вечером, мамы нет.

Я сижу на кровати. Планшет на коленях. Конверт в руке. Две купюры — тысяча и тысяча. Новые, бабушка в банке снимала, хрустят. Конверт не отпускает.

Открываю Боблокс. Магазин. «Зимний сундук — 200 боблуксов.» Рядом — анимация: сундук подпрыгивает, крышка золотая, из щели слепит свет, как будто внутри что-то живое. Снежинки кружатся. Музыка — тонкая, стеклянная, как колокольчик.

Мне нужны боблуксы. Прямо сейчас.

Куртка, кроссовки, подъезд. «Пятёрочка» через дорогу — работает круглосуточно. У кассы — стойка с подарочными картами: пополнение телефона, Стим, Боблокс. Карточка Боблокс — тысяча семьсот рублей, тысяча семьсот боблуксов. Обе купюры ложатся на ленту. Кассирша пробивает, не глядя. Сдача — триста рублей. Карточка в кармане куртки. Конверт пустой.

Обратно. Планшет. Код с обратной стороны — мелкий, стираю защитный слой ногтем. Ввожу.

1700 боблуксов. Баланс: 1799 — было 99 ещё с октября. Минус 1700 бабушкиных рублей. Триста рублей сдачи в кармане куртки. Плевать.

Восемь сундуков. 1799 боблуксов на счету. Девять сундуков — это 1800. Не хватает одного боблукса. Всего одного!

Восемь. 1600 боблуксов. Остаток — 199.

Нормально. Восемь — это много. Это шансы.

Первый сундук.

Нажимаю «Открыть». Сундук на экране подпрыгивает. Крышка открывается медленно, свет льётся наружу, золотой, потом белый, потом — цвет. Каждый раз разный. Сейчас — синий. Снежинки разлетаются. Звук — «дзинь-нь-нь» — как колокольчик, долгий, звенящий.

Внутри — шарф.

«Зимний шарф (обычный).»

Обычный. Серый, с полосками. Стоит 15 боблуксов на маркетплейсе. Я потратил 200, получил за 15.

Ладно. Это первый. Разминка.

Второй сундук. Та же анимация: прыжок, свет, крышка. Цвет — зелёный. «Дзинь.»

Ботинки.

«Ледяные ботинки (обычный).»

40 боблуксов. Лучше, но всё ещё обычное.

Третий. Прыжок, свет, крышка. Фиолетовый!

Я подаюсь вперёд. Фиолетовый — это редкий.

«Снежный шлем (редкий).»

Шлем. Белый, с рогами из льда. 800 боблуксов на маркетплейсе. Вот! Вот оно. Я выиграл. Ну, не трон, но 800 — это хорошо, это четыре сундука назад, это почти отбил…

Стоп. Если я продам шлем — получу боблуксы. Если открою ещё пять сундуков — может выпасть что-то лучше. А шлем можно и оставить — он красивый. Рога из льда, блестят. Но зачем мне шлем, если можно…

Ладно. Оставляю. Потом решу.

Четвёртый, пятый, шестой — «дзинь, дзинь, дзинь». Синие. Шарф, ботинки, шапка с помпоном.

У меня начинает стучать в висках. Я сжимаю планшет двумя руками. Осталось два.

Седьмой. Прыжок. Свет. Долгий. Крышка медленно-медленно… Цвет… Синий. Снова синий.

«Снежная рукавица (обычный).»

Рукавица. Одна. Даже не пара. 10 боблуксов.

Последний. Восьмой. 200 боблуксов. Последний шанс.

Я нажимаю и не дышу. Прыжок. Свет. Крышка поднимается. Цвет…

Синий.

«Зимний шарф (обычный).»

Третий шарф.

Я смотрю на экран. Восемь сундуков. 1600 боблуксов потрачено. Итог: три шарфа, двое ботинок, шапка, рукавица, один шлем. Общая стоимость всего барахла на маркетплейсе — ну, тысяча, если повезёт. А потратил 1600.

Минус шестьсот. На ровном месте.

Но это боблуксы. А рубли — 1700. Бабушкины.

Осталось 199 боблуксов и триста рублей сдачи.

Я сижу и смотрю на инвентарь. Три шарфа. Три одинаковых шарфа. Серые, с полосками. Кому нужны три шарфа?

На маркетплейсе шарф стоит 15 боблуксов. Три шарфа — 45. Если кто-то купит. Вряд ли — у всех такие же, из тех же сундуков.

Я потратил бабушкины деньги. Две тысячи. На что хочешь, Лёшенька.

На три шарфа и одну рукавицу.

Закрываю планшет. Ложусь на кровать. Потолок. Трещина от угла к люстре. За стенкой — тишина, соседи уехали на праздники. На кухне тикают часы. В коридоре темно. Планшет на одеяле сам съезжает к краю и замирает.

Триста рублей сдачи в кармане куртки. Конверт пустой — лежит на краю стола и смотрит.

Лежу. Смотрю в потолок. Внутри что-то гудит — низко, глухо, как холодильник. Потратил. Всё. Готово.

Хочется открыть ещё один сундук. Прямо сейчас. Ещё один — и точно повезёт. Потому что столько обычных подряд не бывает. Если долго не везёт — потом должно повезти. Так же работает? Должно. Следующий — мой.

Только 199 боблуксов. А сундук — 200.

Одного не хватает.

Я тянусь к планшету — и убираю руку.

Я открываю планшет. Не для сундука. Захожу в клановый чат.

Там тихо. Каникулы. Все где-то. Кирюха — у бабушки в Краснодаре. Ваня — молчит. Стёпа — тоже. Толик пишет раз в день — короткие сообщения, цифры, ссылки.

Вожак в чате — один пост, вчерашний:

NIGHTWOLF_13: с нг всех. кто открывал сундуки — скиньте дроп. считаем статистику

Под ним — скрины. Шарфы, ботинки, шапки. Обычные, обычные, обычные. У одного — шлем. У другого — «Ледяные крылья» (5000 боблуксов). Один на двадцать три скрина.

Я скроллю вниз. Вожак ответил этому счастливчику:

NIGHTWOLF_13: красавчик. крылья 5к на маркете. хочешь продать — пиши в лс, найду покупателя. 15% мне

Пятнадцать процентов. Тим всегда берёт процент. Но 5000 минус 15% — это 4250. Это больше, чем я вложил. Это больше, чем бабушкины две тысячи.

Я не выиграл крылья. У меня три шарфа.

Пишу Тиму в личку.

LyokhaPlay: привет. я открыл 8 сундуков, выпал шлем и мусор. есть способ отбить?

Тим отвечает через час. Я к этому времени успеваю шесть раз проверить планшет. Кровать, кухня с холодным бутербродом, опять кровать. Экран светится в темноте, пустой чат давит на глаза.

NIGHTWOLF_13: шлем продай через меня. 450 боблуксов чистыми, 15% уже внутри. шлем неликвид — все открыли, цена упала. на маркете за 800 ты его не продашь, там очередь из таких же. Или есть другой вариант — зимний квест, нужны люди. Заработок 500-800 боб в день. Интересно — напиши

500-800 в день. Это два-четыре сундука. Или — если копить три дня — нормальный скин. Или — продать на маркетплейсе и вывести через Тима в рубли.

LyokhaPlay: интересно

NIGHTWOLF_13: ок. завтра скину детали. нужен аккаунт с уровнем 500+. у тебя какой?

LyokhaPlay: 743

NIGHTWOLF_13: норм. жди

Я закрываю чат. Ложусь. Планшет рядом, экраном вниз.

Шлем продам. 450 боблуксов. Плюс 199 на балансе = 649. Ещё три сундука можно… Нет, стоп. Не сундуки. Квест. Заработок. Нормальный заработок, не рандом.

Я думаю: зимний квест. Нужны люди. Вожак ищет людей.

Он всегда кого-то набирает.

Четвёртого утром — солнце в окно. Редко зимой, но бывает. Снег на подоконнике блестит.

Я лежу и смотрю на потолок. Трещина. Знакомая, от угла к люстре.

Триста рублей сдачи. 199 боблуксов. Пустой конверт. Три шарфа в инвентаре. И сообщение от Вожака: «жди».

Мама приходит в двенадцать — короткая смена. Приносит мандарины. Садится рядом, чистит, протягивает дольку. Я беру. Мандарин сладкий, липкий. Мама пахнет холодом и чем-то медицинским — у неё всегда так после смены.

— Как каникулы? — спрашивает.

— Нормально.

— Гулял?

— Ага.

— С ребятами?

— Ну да, со Стёпой немного.

Мама кивает. Чистит второй мандарин. Я смотрю на её руки — красные, сухие, кожа на костяшках потрескалась. Она медсестра, руки в антисептике весь день.

— Бабушкины деньги потратил? — спрашивает мама. Не строго — так, между делом.

— Нет, — говорю. — Лежат.

Мама улыбается.

— Молодец. Копи. На что-нибудь хорошее.

Я киваю.

Триста рублей сдачи. Остальное — в Боблоксе. В трёх шарфах.

Мама встаёт, идёт на кухню, включает чайник. Вода шумит. Крышка щёлкает. Шкафчик открывается — чашка стукает о полку. Одна чашка.

Я мог бы сказать. Прямо сейчас. Встать, зайти на кухню и сказать: «Мам, я потратил бабушкины деньги на лутбоксы в Боблоксе, у меня осталось триста рублей сдачи и три виртуальных шарфа.» Вот так. Просто.

Она бы не кричала. Мама не кричает. Она бы посмотрела — и плечи бы опустились. И потом сказала бы: «Ну, Лёш…» И не закончила бы предложение.

Я не говорю. Лежу. Планшет экраном вниз.

Вечером мамы снова нет. Я открываю чат.

Тим прислал детали. Зимний квест: группа из четырёх-пяти человек фармит ресурсы на специальной карте. Нужны аккаунты с уровнем 500+. Ресурсы сдаются на клановый склад, Тим продаёт оптом. Выплата — 500-800 боблуксов в день, в зависимости от объёма.

NIGHTWOLF_13: первая смена завтра в 20:00. три часа. будешь?

Три часа. 500-800 боблуксов. Это два-четыре сундука. Или — за три дня — достаточно, чтобы купить нормальный скин. Или — за неделю — вернуть то, что потерял.

Отбить. Как будто деньги — мяч, который улетел, и надо быстрее побежать.

LyokhaPlay: буду

Ставлю будильник на 19:55.

Я закрываю чат. Открываю инвентарь. Три шарфа, ботинки, шапка, рукавица, шлем. Смотрю на шлем — белый, с ледяными рогами. Красивый. 800 боблуксов. Или 450 через Тима.

Надеваю шлем на аватара. Выхожу на островок. Мой домик — соломенный, маленький, с факелом у входа. Я стою в ледяном шлеме перед соломенной дверью.

Нормально смотрится. Почти.

Закрываю Боблокс. Ложусь. Тишина. Стены тонкие, но соседей нет — уехали. Батарея тёплая, я кладу на неё ногу.

Я засыпаю и думаю: завтра — квест. 500 боблуксов минимум. Через неделю — четыре тысячи. Через две — можно купить «Снежный плащ». Или продать и вывести. Или…

Засыпаю.

Конверт на столе. «Лёшеньке».

Глава 12. Арбитраж

POV Толик

Есть такое слово — арбитраж. Папа произносит его на работе, я слышал через стену кабинета: «ценовой арбитраж между площадками», «арбитражный трафик». Красивое слово. Взрослое. В нем слышится звон монет и шелест серьезных документов. На самом деле всё просто: купил дешевле, продал дороже. Разница — твоя.

Папа получает за это зарплату. Я — боблуксы. Принцип один и тот же.

Каникулы — лучшее время для арбитража. Потому что каникулы — это когда все тратят подарочные деньги, спрос взлетает, а цены на разных серверах разъезжаются. В Боблоксе шестнадцать региональных серверов, и на каждом — свой маркетплейс. Один маркетплейс, но цены разные, потому что люди разные. На европейском сервере «Снежный плащ» стоит 3200 боблуксов. На азиатском — 2100. На бразильском — 1800. Разница — тысяча четыреста.

Я смотрю на бразильскую карточку «Снежного плаща». Он не просто дорогой — он потрясающий. Белый мех на воротнике переливается синим, по подолу идет узор из замерзших игл, и когда аватар бежит, за ним тянется шлейф ледяной пыли. На мгновение я забываю про маржу. Хочется просто надеть его и постоять на главной площади, чтобы все видели.

Потом я вспоминаю: комиссия платформы тридцать процентов. Чистых — четыреста пятьдесят боблуксов.

Четыреста пятьдесят боблуксов прибыли убивают желание его носить. Прибыль красивее пыли.

Я сижу у Вани, на обычном месте — левая часть дивана, ноги на пуфике. Ваня рядом, в наушниках, играет в стрелялку. Ваня чавкает чипсами. Я работаю.

На планшете Вани — мой аккаунт на европейском сервере. Переключаюсь между вкладками — третье января, начало второго, за окном серо и плоско, как экран без подсветки. Хороший день для торговли: все дома, все онлайн, спрос не упал после первого. На телефоне — второй аккаунт, бразильский. Тим дал мне данные от четырёх аккаунтов на разных серверах: Бразилия, Турция, Индонезия, Россия. Каждый — зарегистрирован на другой email, другой IP, другой регион. Тим объяснил: это не взлом, аккаунты «фармерские», созданные специально.

В углу экрана всплывает плашка — лезет прямо поверх таблицы: «Напоминаем о правилах использования платформы…» Я смахиваю её, не дочитав.

Тим разбирается. Раз он говорит, что нормально — значит, нормально. Я не ворую и не обманываю. Я покупаю по одной цене и продаю по другой. Как магазин. Как «Пятёрочка» — покупает молоко у фермера за тридцать рублей, продаёт за семьдесят. Разница — маржа. Нормально. Легально. Так устроен мир.

Единственное — в пункте 7.3 Пользовательского соглашения написано, что использование нескольких аккаунтов «может привести к ограничению». Может. Не «приведёт». А пока всё работает, пункт 7.3 — это просто текст на сером фоне.

Схема выглядит так.

Бразильский маркетплейс — это свалка дешевых скинов. Один клик, и скин в инвентаре фармерского аккаунта. Дальше — внутриигровой обмен через «подарок другу». Друг — это мой второй, европейский аккаунт. Нюанс: подарок можно отправить только после 30 дней дружбы. Тим заранее подружил все аккаунты между собой.

Последний этап: выставить скин на европейском сервере. Цена — на 10-15% ниже рыночной, чтобы продалось быстро.

Продано. Боблуксы на европейском счёте. Минус комиссия 30%, плюс разница цен = прибыль. На одном подарке система зависла на семь секунд — дольше обычного. Экран завис, потом прошёл. Сбой. Бывает.

На бумаге — пять шагов. На практике — десять-пятнадцать минут на сделку. Если работать три часа — двенадцать-пятнадцать сделок. Если средняя прибыль 300-400 боблуксов — это четыре-пять тысяч за сессию.

Я открываю гугл-таблицу на телефоне. Моя таблица — не папина. Хотя похожа. Столбцы: дата, сервер покупки, предмет, цена покупки, сервер продажи, цена продажи, комиссия, чистая прибыль. Формулы подсчитывают всё автоматически.

Двадцать девятое декабря: 3740 боблуксов. Хороший старт.

Следующие четыре дня — 4120, 2890 (Новый год, полдня), 5210, 4680. Итого за пять дней: 20 640 боблуксов. Минус тридцать процентов Тима — мне остаётся 14 448. Через Тима конвертировать в рубли — семь-восемь тысяч.

— Сколько сегодня? — спрашивает Ваня, снимая наушники.

— Четыре восемьсот пока. Но день не кончился.

— Фига се. Ты реально как на работе.

— Лучше, чем на работе. На работе платят фиксу. А тут — сколько наторгуешь.

Ваня тянется к чипсам, хрустит.

— Тебе Тим не надоедает? Ну, с процентами.

— Тридцать процентов — нормально. Он даёт аккаунты, VPN, схему. Без него я бы торговал на одном сервере. С ним — на четырёх.

— А если забанят?

— Забанят аккаунт, не меня. Аккаунт фармерский, потеря — ноль. Тим заведёт новый.

— А если настоящий забанят? Твой?

Я поднимаю взгляд от экрана. Мой основной аккаунт — TolikTrade, уровень 1240, все скины, все трофеи. Если забанят его… Но я с основного не торгую. Основной — витрина. Торговля — с фармерских. Связи между ними нет. Тим проверил.

— Не забанят, — говорю. — Система так не работает.

Ваня пожимает плечами. Возвращается к стрелялке. Для него это фоновый шум — мои цифры, мои сделки. Ваня не считает. Ваня просто играет.

Я считаю.

Третьего января, вечером, Тим пишет в личку.

NIGHTWOLF_13: отчёт за неделю. скинь таблицу

Я скидываю. Тим читает минуту, потом:

NIGHTWOLF_13: норм. обороты растут. с завтрашнего дня подключаю турецкий сервер, там ивентовые скины ещё дешевле. дам новый акк

ТоликУм: ок. какой процент?

NIGHTWOLF_13: тот же. 30. но объём вырастет, так что в абсолюте больше

Тридцать процентов. Я считаю. Если обороты вырастут вдвое — мне вдвое больше, Тиму — тоже. Выигрывают оба.

ТоликУм: логично. давай

NIGHTWOLF_13: и ещё. у меня два новых человека, хотят торговать. дам им твою схему. тебе — 5% от их оборота за обучение

Пять процентов чужого оборота. Пассивный доход. Я даже не торгую — просто объясняю схему, а они работают. Раньше я был учеником — теперь у меня будут ученики. Это другой уровень.

ТоликУм: кто?

NIGHTWOLF_13: неважно. мои люди

Мои люди. Тим говорит «мои люди» так, как папа говорит «моя команда». Спокойно. Как факт.

ТоликУм: ок

Я закрываю чат и открываю таблицу. Добавляю новую строку: «Пассивный доход — 5% от оборота учеников». Ставлю формулу. Пока нули, но скоро заполнится.

Структура растёт.

Четвёртое января. Утро. Папа звонит — проверка.

— Как дела?

— Нормально. У Вани сижу.

— Уроки сделал?

— Каникулы, пап.

— Каникулы — не повод. Двадцать минут математики в день.

— Ладно.

— Что делаете?

— Играем.

— Полтора часа. Не забудь.

— Не забуду.

Я кладу трубку. Смотрю на экран. Шесть часов торговли за вчера. Не полтора — шесть. Плюс два на телефоне вечером, дома, когда папа думал, что я читаю. Итого — восемь. Отчёт Family Link — чистый. Потому что торгую с планшета Вани и телефона через мобильный интернет, а не домашний вайфай.

Двадцать минут математики в день. Смешно. Я за вчера посчитал сто двадцать три транзакции, конвертации в четырёх валютных зонах, маржу с учётом комиссии и курсовых разниц.

Но папа этого не увидит. Потому что папа видит отчёт. А в отчёте — полтора часа и зелёные полоски.

К вечеру четвёртого я закрываю двадцать одну сделку. Рекорд. 6380 боблуксов — чистыми, до вычета Тима тридцати процентов. После вычета — 4466. Плюс 5% от оборота двух новичков — 340 боблуксов. Итого за день: 4806.

Я сижу на диване у Вани, ноги на пуфике, и смотрю на таблицу. Строки заполнены ровно, цифры выстроены по столбцам. Зелёным — прибыль. Красным — убытки (их почти нет, две позиции за неделю — минус 80 и минус 45). Жёлтым — ожидающие продажи. Таблица смотрит в ответ — требует заполнить завтрашние строки.

Красиво.

Папа делает такие же таблицы на работе. Я видел — случайно, он забыл закрыть ноутбук. Столбцы: «канал привлечения», «конверсия», «LTV», «CAC», «ROI». Мои столбцы: «сервер покупки», «сервер продажи», «маржа», «ROI». Четыре буквы совпадают.

Четыре буквы. Две таблицы. Одна логика.

Пятое января. Тим скидывает сообщение в общий чат — не клановый, а закрытый, «рабочий». В нём шесть человек: Тим, я, Лёша, два незнакомых ника и ещё один, который никогда ничего не пишет.

NIGHTWOLF_13: итоги каникул. оборот группы за 29.12 — 04.01: 187 000 боблуксов. рост 140% к ноябрю. лидер по обороту — ТоликУм. красавчик

Сто восемьдесят семь тысяч. Общий оборот. Моя доля — примерно двадцать тысяч, плюс-минус. Одиннадцать процентов от общего. Это если не считать пассивный доход.

Лёша пишет:

LyokhaPlay: а мне скок за квест?

NIGHTWOLF_13: квест отдельно. 4200 роб за 6 дней. вычитаю 15% — 3570 тебе. скину завтра

Четыре тысячи двести за шесть дней фарма по три часа. Восемнадцать часов. Двести тридцать три боблукса в час.

Я за то же время — в пять раз больше.

Разница в подходах. Лёша фармит руками. Я — головой.

NIGHTWOLF_13: с завтрашнего дня новая тема. расскажу вечером. всем быть онлайн в 21:00

ТоликУм: ок

LyokhaPlay: ок

Два «ок», один после другого. Но Лёша ответил через секунду. Я — через пять.

Вечером Тим объясняет: новый ивент — «Весенний турнир». Анонс седьмого января, старт пятнадцатого. Лимитированные скины, награды за рейтинг, сезонный пасс за 4800 боблуксов. Ожидается всплеск спроса.

NIGHTWOLF_13: план простой. до старта скупаем всё дешёвое на азиатских серверах. когда ивент начнётся и цены прыгнут — продаём на европейском. закон спроса и предложения. просто

Просто. Тим всегда говорит «просто». Как будто всё — просто. Купить — просто. Продать — просто. Заработать — просто. Нужно только делать.

NIGHTWOLF_13: толик, ты главный по закупкам. даю доступ к шестому аккаунту. бюджет — 15000 боблуксов. отчёт каждый вечер

Пятнадцать тысяч боблуксов. Бюджет. Это больше, чем всё, что я заработал за три месяца. Тим не написал «верю тебе» — он написал «отчёт каждый вечер». Не доверие — инвестиция.

ТоликУм: принял. начну завтра

NIGHTWOLF_13: и ещё. моя стая, мои правила. если кто-то из новичков сольёт инфу — отвечает тот, кто привёл. понял?

Моя стая. Мои правила.

Тим говорит это без угрозы. Просто — факт. Как «вода мокрая» или «два плюс два — четыре». Правила есть правила. Так было в клане — правило Вожака. Так и здесь — правило Тима.

ТоликУм: понял

Я понял. Я в стае. У стаи есть правила. Правила разумные. Тридцать процентов — справедливо. Ответственность за привлечённых — логично. Не болтать — очевидно.

Шестого января я просыпаюсь у Вани. Мы заснули поздно — торговали до часа ночи, точнее, я торговал, а Ваня смотрел ютуб и периодически комментировал: «Опять цифры», «Ты как робот», «Иди спать». Ложусь в два. Встаю в девять.

Открываю таблицу. Общий итог за каникулы (29 декабря — 5 января):

Оборот: 31 240 боблуксов.Комиссия Тима (30%): 9 372.Чистая прибыль: 21 868.Пассивный доход (5% от учеников): 1 430.Итого: 23298 боблуксов.

Через Тима по курсу — примерно двенадцать тысяч рублей.

Двенадцать тысяч. За восемь дней каникул. Это больше, чем мама Лёши зарабатывает за неделю, наверное. Это три пары кроссовок. Или двадцать учебников. Или… не важно. Важно, что это мои деньги, заработанные моей головой.

Я ложусь обратно на диван. Потолок у Вани белый, без трещин — тот же дом, только ремонт попроще. За стеной — Ванин папа смотрит телевизор, приглушённо бубнит что-то про погоду. Пахнет блинами — Ванина мама на кухне.

Нормальное утро. Нормальные каникулы. Нормальный мальчик у друга.

Только у нормального мальчика в кармане — телефон с таблицей на двадцать три тысячи боблуксов и шесть аккаунтов на четырёх серверах.

Я думаю о папе. Не хочу, но думаю.

Папа подарил мне умные часы на Новый год. Чёрные, с экраном, считают шаги и пульс. Я ношу их. Не потому что нравятся — потому что GPS. Папа видит, где я нахожусь. Если не надену — «почему?» Если надену и не выйду из дома — «мало шагов, гуляй». Подарок с трекером. Ещё один Family Link, только на запястье.

Но ладно. Пусть считает шаги. Пусть видит, что я у Вани. Он не видит главного — что я заработал двенадцать тысяч, не нарушив ни одного его правила. Формально.

Три правила на холодильнике:

1. Полтора часа экранного времени.

2. Никаких покупок без разрешения.

3. Учёба — приоритет.

Первое: обхожу. Второе: не нарушаю — торговля не покупка. Третье: каникулы, нет уроков.

Папа спроектировал систему. Я нашёл уязвимость. Как в любом продукте — если есть правило, есть и способ его обойти. Папа должен был это предусмотреть. Он ведь сам проектирует воронки. Сам знает, что пользователи всегда находят обходные пути.

Может быть, когда-нибудь я скажу ему. Не сейчас — потом. Когда заработаю достаточно, чтобы он не мог сказать «это мелочь». Когда сумма будет такой, что он посмотрит и поймёт: сын — не объект контроля. Сын — субъект. С таблицей, конверсией и ROI.

Может быть, он даже скажет: «Молодец.»

Или нет. Скорее — нет. Скорее он скажет: «Ты нарушил правила.» И добавит ещё одно правило на холодильник. Четвёртое. Пятое. Десятое. Потому что для папы решение любой проблемы — ещё одно ограничение.

Но пока — каникулы. Пока — двенадцать тысяч. Пока — я умнее системы.

Седьмое января. Рождество. Тим не пишет — выходной. Первый за девять дней.

Я дома. Мама готовит на кухне, папа в кабинете, за стеной клавиатура щёлкает короткими очередями — он печатает быстро, с паузами. Я в комнате, дверь закрыта. Часы на запястье показывают: 4200 шагов — прогулка утром, папа проверил. Телефон в руке, экран выключен. Торговать не с чего — планшет Вани у Вани.

Тихо.

Я открываю таблицу на телефоне и листаю вниз. Строки, строки, строки. Дата, сервер, предмет, цена, маржа. Каждая строка — десять минут работы. Каждая строка — двести-четыреста боблуксов. Сто двадцать семь строк за каникулы.

Сто двадцать семь сделок. Ни одного бана. Ни одного подозрения. Ни одного вопроса от папы, кроме «уроки сделал?» и «шаги набрал?»

Я листаю и открываю калькулятор. Пересчитываю итог. 23298. Сходится. Закрываю калькулятор.

Я додумал. Схема сложилась. Деньги пришли.

Папа делает то же самое. Только ему за это платят сто тысяч в месяц, а мне — двенадцать за неделю.

Закрываю таблицу. Кладу телефон экраном вниз.

Звонит мама.

— Толик, иди обедать!

Выхожу на кухню. Мама поставила тарелки — три, как всегда. Папа выходит из кабинета, садится, берёт хлеб.

— Нормально каникулы? — спрашивает, не поднимая глаз.

— Нормально.

— Много у Вани сидел?

— Как обычно.

— Часы показывают — три дня подряд один адрес.

— Ну да. У Вани.

Папа жуёт. Молчит. Я жду — будет дальше? Обычно дальше бывает: «А что делали?» или «А уроки?» или «Полтора часа помнишь?»

— Ладно, — говорит папа. — Но после каникул — режим. Без исключений.

— Ладно.

Мама ставит суп. Я ем. Суп горячий, солёный в меру. За окном — январь, сыплет мелкий снег. Папа ест молча. Мама рассказывает про тётю Свету и ремонт.

Обычный обед. Обычная семья. Обычный мальчик, который за каникулы заработал двенадцать тысяч рублей через систему, которую его отец не видит, потому что смотрит в отчёт.

Я ем суп и думаю: после каникул Тим запустит «Весенний турнир». Новый ивент — новый спрос. Новый спрос — новые цены. Новые цены — новый арбитраж. Цикл. Бесконечный, пока есть разница.

А разница есть всегда. Тим говорит: «Пока люди тупые — мы зарабатываем.» Грубовато, но по сути верно. Не тупые — нетерпеливые. Кто-то хочет скин прямо сейчас и покупает за три тысячи. Кто-то может подождать и купить за полторы. Разница между «сейчас» и «потом» — вот где деньги.

Папа учил меня этому — сам не знал, что учит. Когда объяснял, почему акции дорожают и дешевеют. Когда говорил про «терпение рынка». Когда рисовал графики на салфетке и показывал, как работает конверсия.

Он не знал, что учит меня зарабатывать в Боблоксе. Но учил.

Восьмого января, последний день каникул. Ваня на лыжах с родителями, я дома. Торговать не с чего. Сижу в комнате, умные часы на зарядке, телефон в руке.

Тим пишет:

NIGHTWOLF_13: завтра школа. режим меняется. торговля — вечер, 19-22. с планшета друга. аккаунты те же. бюджет на январь — 25000 боблуксов. задача — удвоить каникулярный оборот

Двадцать пять тысяч. Месячный бюджет. Это больше, чем я когда-либо видел на одном счёте. Тим масштабирует. Я — инструмент масштабирования. У меня есть навыки, которых нет у других в «стае». Умею считать, строить таблицы, находить разницу в ценах быстрее. Тим это ценит. Тим за это платит.

ТоликУм: принял

NIGHTWOLF_13: и помни. моя стая — мои правила. не болтай. не свети аккаунты. отчёт каждый вечер. вопросы?

ТоликУм: без вопросов

Моя стая — мои правила. Тим повторяет это второй раз за неделю. Не потому что сомневается во мне — потому что так работает система. Повторяешь правило — оно усваивается. Как три правила на холодильнике. Как Family Link. Как «полтора часа».

Только Тима правила я выполняю добровольно. А папины — обхожу.

Разница.

Я лежу в кровати. Часы на зарядке, экран мигает зелёным — батарея полная, довольные. Телефон рядом, экраном вниз. За стеной — тишина, папа лёг рано. Мама на кухне, тихо звенит посуда.

Я умею считать, адаптироваться, обходить. Папа строит ограждения — я нахожу щели. С Тимом — в системе, которая работает. Школа, оценки — пятёрки.

Всё под контролем.

Засыпаю и последнее, о чём думаю: бюджет на январь — двадцать пять тысяч. Если удвоить каникулярный оборот, это сорок шесть тысяч чистыми. Моя доля через Тима — двадцать три тысячи рублей. За один месяц. Мне одиннадцать лет.

За стеной мама закрывает кран. Потом тишина — такая, что слышно, как тикают папины часы в прихожей.

Папа бы оценил.

Глава 13. Плитка

мама Димки

Ирина дотянулась до верхнего ряда, прижала плитку — ровно, двумя ладонями, считая до десяти. Клей вцеплялся в стену мгновенно, держал мёртвой хваткой, но она считала. Привычка. Раз, два, три. Плитка — голубая, с мелкими трещинками в глазури, кракелюр. Четыре, пять. Узор трещинок на каждой штуке разный, и в этом весь смысл — Ирина когда-то прочитала в описании: «имитация старины, каждая плитка уникальна». Шесть, семь. Уникальная. Как будто трещины — это не трещины, а украшение. Восемь, девять, десять.

Она отпустила руки и отступила на полшага. Ванная маленькая — полшага, и спина уже упирается в стиральную машину. Но даже с полшага видно: ровно. Ряд лёг как надо. Крестики между плитками одинаковые, горизонт не плывёт. Она проверила уровнем — пузырёк точно посередине. Хорошо.

С осени уже. Который месяц. Видео на Ютубе, форум плиточников, два шпателя — зубчатый и обычный, — ведро с клеем, пластиковые крестики, уровень. Мастер — восемь тысяч. Ирина — бесплатно, если не считать время. А время она не считала, потому что считать время — значит признать, что его не хватает. А его хватало. Должно было хватать.

Плитка. Клей. Крестик. Следующая.

Она делала ремонт сама с тех пор, как Димкин отец ушёл. Не потому что некому помочь — мама предлагала прислать «Юру из соседнего подъезда, он и сантехнику умеет». Ирина отказывалась. Не из гордости — или из гордости, она уже не различала. Просто: если делаешь сама — знаешь, что сделано правильно. Мастер может схалтурить. Юра из соседнего подъезда может положить криво и сказать «нормально, усядется». Ирина не могла себе позволить «усядется». У неё дом. У неё сын. У неё стены, которые должны стоять ровно.

Шпатель под струю — клей сошёл серой мутью, нехотя, последним. Полотенце вытерло руки досуха. Ирина убрала пластиковые крестики в коробку. Крышка ведра защёлкнулась с коротким щелчком. Стена была готова.

Дверь за ней прикрылась. Из кухни пахло — макароны, вода поставлена ещё до плитки. Время: половина шестого. Димка придёт из школы… уже должен был прийти.

Ирина прошла в коридор. Димкины ботинки — нет, на полке пусто. Не пришёл. Она достала телефон: ни сообщений, ни пропущенных. Написала: «Ты где?» Отправила. Вернулась на кухню, выключила воду — перекипит. Поставила чайник.

Телефон: «иду». Без точки, без заглавной. Ирина посмотрела на экран. Раньше Димка писал «Иду, мам!» — с восклицательным. Или «Уже бегу!» — с тремя восклицательными и смайликом. Когда это изменилось? В ноябре? В декабре?

Она не помнила точного момента. Это менялось не рывком — как клей схватывается: не видишь, а потом уже не отдерёшь. Было — и стало. Был ребёнок, который рассказывал всё за ужином, и стал ребёнок, который говорит «нормально» на любой вопрос. Был мальчик с восклицательными — стал мальчик с точками. Нет — без точек. Просто «иду», и тишина.

Димка вошёл через десять минут. Тихо разулся, повесил куртку. Прошёл мимо кухни.

— Димк.

Он остановился в коридоре. Не повернулся — встал.

— Суп или макароны?

— Макароны.

— Садись, я сделаю.

Он сел за кухонный стол. Рюкзак бросил у стены — не на стул, как раньше, а на пол. Ирина поставила воду, бросила макароны. Посмотрела на сына. Куртка на вешалке, шапка в кармане, шарф — нет, шарф не взял. Январь, без шарфа. Она хотела сказать — не сказала. Не сейчас.

Димка сидел, уткнувшись в телефон. Экран она не видела — он держал его чуть под углом, не показывая. Раньше — ставил на стол, экраном вверх. Или поворачивал к ней: «Мам, смотри, что Стёпа прислал!» Теперь — под углом.

— Как в школе?

— Нормально.

— Что было?

— Ничего. Русский, матем, география.

— Оценки?

— Пять, четыре, пять.

Разговор — как плитка. Ряд за рядом. Ровно. Без единой лишней детали.

— Играешь? — спросила она, кивнув на телефон.

Димка дернулся. Палец замер на экране.

— Нет. Так. Смотрю.

Он убрал телефон в карман. Посмотрел на тарелку с макаронами. Ирина села напротив.

— С Лёшей виделся?

— В школе.

— Как он?

— Нормально.

— Толик?

— Нормально. Они в клане теперь. С другими.

— А ты?

Димка взял вилку. Накрутил макаронину. Медленно.

— А я дефолтный, мам. Забыла?

Ирина замолчала. Это слово — «дефолтный» — она слышала от него в декабре. Стены стоят, а внутри пусто.

— Димк, — она коснулась его руки. Рука — холодная. — Что-то не так?

Он поднял глаза. Глаза смотрели прямо — без вызова, без обиды. Веки чуть тяжелее, чем должны быть у одиннадцатилетнего.

— Всё так, мам. Просто… в классе странное происходит. С этим Боблоксом.

— Что странное?

— Да так. Продают все всё. За деньги.

— Какие деньги? — Ирина нахмурилась. — Боблуксы?

— Реальные, мам. На карту. Или наличкой.

— Кто продаёт? Лёша?

Димка отвел взгляд.

— Через одного. Старшеклассник. Он продаёт боблуксы дешевле. Или что-то такое.

Он доел макароны за минуту. Встал.

— Спасибо, мам. Я уроки делать.

Рюкзак зашуршал — подхватил с пола. Дверь в комнату закрылась. Щелчок. Тишина.

Ирина сидела на кухне. Чайник остывал. Плитка в ванной сохла.

Она знала это чувство. Оно приходило к ней в юности, когда мама звонила каждый вечер в девять. Когда мама решала, в какой институт ей идти. Когда мама приехала на перрон и забрала её с экскурсии в Москву, потому что «там опасно, я так решила». Ирина стояла на перроне с рюкзаком в руке и смотрела на мамины пальцы — они держали её за плечо крепко, как она сама держала плитку. Мама всегда говорила: «Если видишь кривое — исправь, иначе всё рухнет».

Она достала телефон. Открыла Боблокс. Аккаунт «МамаМедведь». Она не заходила в игру неделю.

Инвентарь пуст. Остров Димки — серое пятно на карте.

Она закрыла игру. Открыла WhatsApp. Родительский чат «5-Б».

Там обсуждали шторы. Опять. Кто-то предлагал заменить жалюзи, кто-то спорил про цвет. Шестьдесят два непрочитанных.

Ирина начала писать. Пальцы не дрожали. Она знала, что делает. Уровень — пузырёк посередине.

«Добрый вечер. Хочу поднять тему, которая, думаю, касается многих. Стало известно, что некоторые дети в классе покупают внутриигровую валюту (боблуксы) за реальные деньги — через посредника. Посредник — старшеклассник. Речь не о магазине игры, а о серой схеме: переводы на карту, перепродажа аккаунтов. Суммы — от нескольких сотен до нескольких тысяч рублей. Дети одиннадцати лет. Не буду называть имена — я не знаю всех деталей, и не мне решать за конкретные семьи. Но прошу каждого проверить, что происходит у вашего ребёнка в телефоне. Иногда мы думаем, что знаем — а на самом деле видим только то, что нам показывают.»

Она перечитала текст. Ровно. Без эмоций. Как стена.

Палец завис над синей стрелкой. Ирина посмотрела на уровень, лежащий на кухонном столе. Уровень молчал.

Ирина нажала «Отправить».

Положила телефон на стол. Экраном вниз.

Через пять минут телефон завибрировал.

Она открыла.

Первое — от Натальи, мамы Полины: «???»

Второе — от Елены (Лена, жена Дмитрия): «Простите, а это проверенная информация?»

Третье — от мамы Кирюхи: «Ирина, а можно подробнее? Какой старшеклассник?»

Четвёртое — от папы Матвея: «У меня ребёнок тоже в этой игре. Сколько там суммы?»

Пятое — ничего, просто стикер. Испуганный смайлик.

Шестое — от Натальи: «Может, на собрании обсудить? Не в чате»

Седьмое — от мамы, чьё имя Ирина не помнила: «Где посмотреть, сколько ребёнок тратит в этом Боблоксом?»

Ирина проскроллила до конца. Марина молчала. Дмитрий молчал. Те, кого это касалось больше всего, — молчали.

Она закрыла чат. Положила телефон. Часы на стене — девять. За окном темно — кирпичный дом, не продувает.

Ирина прошла к комнате Димки. Заглянула — спит. Или делает вид. Одеяло натянуто до подбородка, лицо к стене. Телефон на столе, экраном вниз.

Она прикрыла дверь. Вернулась на кухню. Налила свежий чай. Села.

Она сказала себе: правильно. Пузырёк посередине.

Ирина сидела и пила чай, и не думала ни о чём. Руки — красные, припухшие от клея и горячей воды — обхватывали кружку. Тело устало — спина, шея, плечи. Хорошая усталость. Правильная.

Стена стоит. Ровная.

Глава 14. Домино

POV Лёша

Сначала я не понимаю, что происходит.

Мама стоит в коридоре. Она в куртке — не сняла, даже ботинки не расшнуровала. Смотрит на меня. Нет — не на меня. На планшет в моих руках.

Я сижу на кровати, ноги под одеялом, планшет на коленях. Боблокс. Островок. Ничего особенного — фармлю ежедневный квест, который Тим дал на январь: собрать двести кристаллов, обменять на боблуксы, боблуксы — ему. Рутина. Я даже не смотрю толком на экран, пальцы двигаются сами.

— Лёша.

Голос такой, что я поднимаю голову. Тонкий. Как будто она говорит, но звук проходит через что-то узкое.

— Лёша, дай планшет.

— Чего?

— Планшет. Дай.

— Зачем?

Куртка расстёгнута, сумка на плече. Дверь за ней не закрыта — из подъезда тянет холодом. Январь, шесть вечера, темно.

— Мам, я играю.

— Я вижу.

Она входит в комнату. Два шага — комната маленькая. Протягивает руку.

— Дай.

— Мам, подожди. Мне квест надо…

— Лёша.

Я смотрю на неё. У мамы красные глаза. Как будто долго смотрела на что-то яркое. Или плакала, но давно, и уже высохло.

Она берёт планшет из моих рук. Просто берёт. Мои пальцы ещё секунду держат край, а потом отпускают. Экран гаснет. Мамина ладонь ложится на крышку.

— Мне позвонила Галина Петровна.

Я молчу.

— Она сказала, что родители написали. Про игру. Про деньги. Про посредника.

Мама говорит медленно. Как по списку. Родители. Игра. Деньги. Посредник. Каждое слово — отдельно, как гвоздь.

— Мам…

— Сколько ты потратил?

Тишина. В подъезде хлопает дверь — сосед сверху. Из кухни пахнет чем-то — я поставил чайник, перед тем как сесть играть. Чайник, наверное, вскипел. Или нет.

— Лёша. Сколько.

— Ничего я не тратил.

— С моей карты списались тысяча двести. В октябре. Ты сказал — Ютуб. Это не Ютуб.

Она знает. Она не знала два месяца, а теперь знает. Галина Петровна позвонила, и знает. Родители написали, и знает.

Родители. Кто написал? Кто рассказал?

— Я… мам, это один раз было.

— Один раз — тысяча двести?

— Ну… да.

— А двести девяносто девять? В сентябре?

Она запомнила. Или посмотрела историю. Или Галина Петровна сказала. Не знаю. Всё равно.

— Это было давно, мам. Я больше не…

— А бабушкины деньги?

Пауза. Длинная. В кухне что-то щёлкает — чайник отключился.

— Бабушка дала две тысячи. Где они?

— Лежат.

— Покажи.

Я встаю. Ноги холодные — пол ледяной, я без носков. Открываю ящик стола, двигаю учебник по математике. Под ним — конверт. Тонкий. Слишком тонкий. Я беру его, и пальцы сразу чувствуют — пусто. Ничего внутри. Только бабушкин почерк на конверте: «Лёшенька».

Я стою с пустым конвертом и смотрю на маму.

— Где деньги, Лёша?

— Я… потратил.

Мама молчит. Планшет в одной руке, сумка на плече, ремень натянут — пальцы белые. Куртка расстёгнута. Смотрит на пустой конверт. Потом на меня. Потом — мимо. В стену. В пятно на обоях, которое я знаю наизусть — от старого плаката, который висел, когда мне было семь.

— Мам.

— Не надо.

Она выходит из комнаты. Слышу, как она наконец-то снимает ботинки. Стук — один, второй. Вешалка скрипит. Потом — кухня. Стук сумки на стол. Тишина.

Пальцы сжимают пустой конверт. Планшет — у мамы. Экран погас. Квест не закрыт. Двести кристаллов — собрано сто сорок три. Не закрыл. Не закрою. Правая рука сама тянется к тумбочке, где лежал планшет. Тумбочка пустая. В клановом чате, наверное, уже пишут — «Лёха, ты где?» Или не пишут. Может, Тим уже сам закрыл квест с кем-то другим.

Первые полчаса я сижу и жду. Жду, что мама придёт, что-нибудь скажет. Что-нибудь нормальное — «иди ешь», «уроки сделал?», «ложись скоро». Что-нибудь обычное, после чего жизнь продолжается.

Мама не приходит.

Я слышу, как она двигается на кухне. Тихо — чашка, ложка, стул. Потом — голос. Она звонит кому-то. Говорит тихо, я разбираю только обрывки: «…да, мне тоже… нет, я не знала… тысяча двести… не знаю, сколько ещё…»

Тётя Наташа.

Мама рассказывает ей про меня. Про деньги. Про игру. Тихим голосом, почти шёпотом, как будто если говорить тихо — это не так страшно.

Я сижу на кровати. Тихо. Так тихо, что слышно, как гудят трубы в стене и капает кран в ванной. Планшет не жужжит на тумбочке. Ни уведомлений, ни вибрации, ни голубого света на потолке.

Планшет у мамы.

Я привык, что он лежит рядом, экраном вниз, и даже когда я не играю — он вибрирует: сообщение, лайк, обновление. Тёплый, живой, рядом. А теперь — нет.

Там — клан. Там — Кирюха и Стёпа, и Ваня, и Толик. Там — островок, который я строил с сентября, соломенный домик, потом каменные стены, потом забор, потом башня. Там — квест, который не закрыт, и если не закрою до полуночи — минус репутация в клане, и Тим спросит, почему нет кристаллов, и надо будет что-то отвечать.

Там — всё.

Здесь — тишина и гул труб.

Часы на кухне стучат настойчивее — в тишине они громче. Тик-так. Тик-так.

Мама заходит через час. Без стука — дверь и так открыта. Садится на край кровати. Я отодвигаюсь к стене.

— Лёша.

Молчу.

— Мне позвонила классная. Несколько родителей написали — в родительский чат. Про игру, про деньги. Классная обзванивает всех.

Несколько родителей. Родительский чат. Я пытаюсь понять — кто?

— Какие родители?

— Какая разница, Лёша?

— Кто написал?

Мама смотрит на меня. Устало. Она снимает резинку с волос, волосы падают на плечи — тёмные, с серыми нитками у виска. Она выглядит старше, чем обычно. Или я раньше не замечал.

— Классная не сказала конкретно. Кто-то из родителей поднял тему.

Кто-то из родителей. Мама не знает. Но я знаю.

Димка.

Ну а кто ещё. Кто в классе знает про деньги, про посредника, про Тима? Толик — не сдаст, Толик сам в деле. Кирюха — нет, Кирюха за клан, он не будет. Стёпа — нет, Стёпе всё равно, он на периферии. Ваня — нет, Ваня молчун.

Димка. Димка, который «мам, некоторые за деньги покупают». Димка, который всегда с мамой, у которого мама в Боблоксе, МамаМедведь, совместный аккаунт. Димка рассказал маме, мама написала в чат. Больше некому.

Внутри что-то опускается — медленно, как лифт. Вниз. И щёлк.

Димка сдал.

— Лёша, мне нужно, чтобы ты рассказал всё. Сколько потратил. Откуда деньги. Кто этот посредник.

— Мам, я не знаю никакого посредника.

Слова идут сами: не знаю, ничего не было, один раз, случайно, больше не буду. Мама слушает. Мама не верит. Я вижу — не верит, глаза другие, не мягкие, а плоские. Но она не кричит.

— Планшет я забираю. До разговора.

— До какого разговора?

— До нормального. Когда ты мне расскажешь правду.

— Я рассказал.

Мама встаёт.

— На кухне макароны. Поешь.

Уходит. Прикрывает дверь. Не до конца — щель, через которую виден свет из коридора.

Ночью я не сплю.

Хочу. Устал, глаза закрываются. Но руки пустые. Пальцы двигаются — сами, по привычке, как будто ищут экран. Правая рука тянется к тумбочке, где лежал планшет. Тумбочка пустая. Будильник, стакан воды, провод от зарядки свисает с края — сиротливо, без планшета на конце.

Переворачиваюсь на другой бок. Стена. Пятно от плаката. Обои — бледно-зелёные, с полосками, которые мне казались ровными, а на самом деле чуть кривые — видно, если смотреть снизу вверх.

Димка сдал.

Это крутится в голове, как музыка из лутбокса — тонкая, стеклянная, по кругу. Димка сдал. Димка, с которым мы ходили в первый класс. Димка, который делился бутербродом с колбасой, когда я забывал обед. Димка, который в третьем классе упал с горки и не заплакал, а сказал: «Нормально, просто кожу содрал.» Димка, у которого копилка-свинья на полке и мама играет с ним в Боблокс.

Этот Димка — рассказал маме. А мама написала в чат. А классная позвонила моей маме. А мама отобрала планшет.

Раз — и всё посыпалось.

Я лежу и считаю. Двести девяносто девять — в сентябре. Тысяча двести — в октябре. Бабушкины — почти все две тысячи. Сколько всего? Почти три тысячи. Или больше. Цифры плывут, путаются. Мама знает про тысячу двести и двести девяносто девять. Про бабушкины — теперь тоже знает, она же видела пустой конверт.

Я переворачиваюсь на спину. Потолок. Трещина ползёт от угла к люстре — давно, с прошлого года, после того как соседи сверху залили. Мама говорила «надо заделать», но не заделала. Некогда.

Слышу — на кухне. Тихо. Мама. Не спит. Я слышу — не шаги, не чашку, а… плачет? Или нет. Не разберу. Звук такой — вздох, долгий, как будто выдыхает через зубы. Потом тишина. Потом ещё раз.

Плачет.

Я натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза. Планшета нет. Тима нет. Квест не закрыт. Кристаллы не собраны. Клан — где-то там, за стеной, за тишиной, за маминым плачем на кухне.

Засыпаю под тиканье часов.

В школе — всё по-другому. Или всё по-старому, а по-другому — только я.

Утром мама молчит. Ставит тарелку с кашей, наливает чай. Смотрит мимо. Как на мебель.

— Мам.

— Ешь. Опоздаешь.

Я ем. Рюкзак, ботинки, куртка. Мама у двери — как вчера, только без сумки. Без куртки. В домашнем халате, который она надевает утром и в котором выглядит маленькой. Халат синий, рукава длинные, руки не видно.

— После школы — домой. Никуда.

— Ладно.

Выхожу. Дверь закрывается. Лифт не жду — третий этаж, пешком. На лестнице пахнет сыростью и кошками. Панелька. Тонкие стены. Из-за соседской двери — телевизор, новости, что-то про погоду.

В школе первый урок — русский. Сажусь за парту. Толик на первом ряду, у окна. Оборачивается, смотрит на меня. Глаза — быстрые, цепкие. Я не понимаю его выражение: то ли спрашивает, то ли проверяет.

На перемене — подходит.

— Мама видела чат?

— Какой чат?

— Родительский. Там кто-то из мамаш написал. Про Боблокс, про деньги, про посредника.

— Знаю. Моей маме классная позвонила.

— И чё?

— Планшет отобрала.

Толик молчит. Секунду. Две.

— У меня пока тихо. Батя не говорил ничего.

— Тебе повезло.

— Это ненадолго.

Толик оглядывается — коридор, дети, шум. Наклоняется ближе.

— Мамаша его написала. Я у матери телефон видел утром — открыт был. Там сообщение, длинное, без имён, но всё понятно.

— Без имён?

— Без имён. Но «некоторые дети», «посредник-старшеклассник», «серая схема». Все поняли.

Окно в конце коридора. За окном — двор, площадка, снег. Серый, истоптанный. Две девчонки качаются на качелях — медленно, без энтузиазма, в одинаковых розовых куртках.

— Зачем он?

Толик пожимает плечами.

— Он не «зачем он». Его мамаша — «зачем она». Димка, может, и не хотел. Но мамаша решила, что надо.

— Какая разница. Результат один.

— Да.

Звонок. Мы расходимся по классам. Я иду мимо Димки — он там, сидит за партой, один. Не смотрит на меня. Или смотрит, но я не оборачиваюсь.

Не хочу.

На третьем уроке — математика. Димка через ряд. Я чувствую его — как тепло от батареи. Не смотрю, но знаю: вот он, в синей толстовке, рюкзак на крючке, ручка в руке. Пишет что-то. Или делает вид.

Раньше я пересаживался к нему, когда учительница не видела. «Дим, третий пример, какой ответ?» Он показывал — молча, пальцем в тетрадь. Не списывать давал — подсказывал. Это разное.

Сейчас — через ряд. Как забор. Не высокий, но есть.

На перемене Димка выходит из класса. Я у подоконника, локтями на батарею. Он проходит мимо. Замедляется. На секунду — как будто хочет что-то сказать.

Я отворачиваюсь к окну.

Он уходит.

После пятого урока — меня вызывают к школьному психологу.

Вернее, не вызывают. Классная, Галина Петровна, подходит после урока и говорит: тихо, как будто секрет:

— Лёша, зайди к Ольге Вячеславовне. Кабинет триста шесть. Ничего страшного, просто поговорить.

Ольга Вячеславовна — школьный психолог. Я знаю кабинет — третий этаж, рядом с туалетом. Туда ходят те, у кого «проблемы». Или те, у кого родители жалуются. Или после драк.

У меня не драка. У меня — родительский чат.

Поднимаюсь. Коридор третьего этажа — линолеум, стенды с рисунками первоклашек, запах столовой снизу. Дверь триста шесть — табличка: «Педагог-психолог О.В. Колесова». Стучу.

— Заходи.

Кабинет маленький. Сажусь — стул скрипит, ножка кривая. На стене — плакат «Телефон доверия» и бабочки из цветной бумаги — одна криво приклеена, отходит уголком. Коробка с салфетками на столе — ближе ко мне, чем к ней. Я не буду.

Ольга Вячеславовна — школьный психолог. Улыбается. Не фальшиво — профессионально. Свитер с оленями, очки, короткие волосы.

— Лёша? Как дела?

— Нормально.

— Как каникулы прошли?

— Нормально.

Она кивает. Открывает ноутбук, потом закрывает — как будто передумала. Берёт лист бумаги.

— Я хотела с тобой поговорить. Ничего серьёзного — просто поговорить. Мы сейчас со всеми из класса общаемся. Плановый разговор.

Вранье. Не со всеми. Или со всеми, но начиная с меня. Потому что родительский чат, потому что классная, потому что мама.

— Ладно.

— У меня есть несколько вопросов. Такая анкета — неформальная. Ответишь?

— Угу.

Она берёт ручку. Лист на столе — я вижу сверху: напечатанный список, мелким шрифтом. Анкета.

— Как ты себя чувствуешь в школе?

— Нормально.

— Есть друзья?

— Да.

— С кем дружишь?

— С Толиком. И… ну, с Кирюхой.

— А с Димой?

Пауза. Короткая. Я не моргаю.

— Да, с Димой тоже.

— Как дома? Всё в порядке?

— Да.

— Мама дома бывает?

— Конечно.

— Часто?

Что значит «часто»? Каждый день — это часто? Она уходит в восемь и приходит в девять — это «бывает»? Или нет?

— Ну, после работы. Как все.

— А бывает, что вечером не хочется домой?

Я открываю рот. И закрываю. Потому что бывает. Когда мама ещё на работе и квартира пустая, и ты знаешь, что до девяти — один. Бывает.

— Нет. Нормально всё.

Ольга Вячеславовна смотрит на меня чуть дольше, чем на остальные вопросы. Потом записывает.

— Понятно. А чем ты занимаешься после школы?

— Уроки. Гуляю иногда.

— В игры играешь?

Вот оно.

— Иногда.

— В какие?

— Ну… разные. В телефоне.

— А на планшете?

— У меня… планшет сейчас не работает.

— Понятно. А в Боблокс играешь?

— Играл раньше. Сейчас нет.

Ольга Вячеславовна записывает. Я не вижу, что именно — лист далеко. Пишет и кивает. Улыбается.

— Лёша, последний вопрос. Если бы у тебя была проблема — любая, — к кому бы ты обратился?

— К маме.

Это вылетает быстрее, чем я успеваю подумать. К маме. Конечно, к маме. К кому ещё. Не к Галине Петровне, не к Ольге Вячеславовне с её анкетой и салфетками. К маме.

Которая отобрала планшет и плачет на кухне.

— Хорошо. Спасибо, Лёша. Если что-нибудь захочешь рассказать — мой кабинет открыт.

— Ладно.

Я встаю. Стул скрипит по линолеуму. Бабочки на стене — розовые, голубые, жёлтые. Кто-то вырезал ножницами, криво, старательно.

— Лёша.

Оборачиваюсь.

— Это правда просто разговор. Ничего плохого не случится.

Я киваю и выхожу.

В коридоре — пусто. Все на уроках, я опоздаю на шестой. Не важно. Спина к стене, дверь триста шесть за плечом. Дышу.

Всё нормально. Я ответил правильно. «Нормально», «да», «конечно», «иногда». Правильные ответы. Ольга Вячеславовна записала и отпустила. Анкета заполнена. Галочка поставлена.

Ничего не случилось.

После школы — домой. Как мама сказала. Не к Толику, не во двор, не на площадку. Домой. Ключ, дверь, тишина. Мама на работе — смена до девяти. Записка на кухонном столе: «Суп в холодильнике. Разогрей. Уроки.»

Без восклицательных. Раньше — три. «Суп!!! Уроки!!! Гуляй!!!» Теперь — точки. Или даже без точек.

Я ем суп. Мою тарелку. Сажусь за стол.

Уроки.

Открываю учебник. Русский — упражнение сто двадцать три, переписать, вставить буквы. Математика — примеры, номер четыреста восемь. Я пишу. Буквы, цифры, строчки. Ровно, аккуратно, потому что делать больше нечего.

Потому что планшета нет.

Я заканчиваю уроки за сорок минут. Обычно — за полтора часа, с перерывами на чат, на Боблокс, на «ещё пять минут». Без перерывов — сорок минут. Вот и вся математика.

Сижу.

Стол. Учебник. Тетрадь. Ручка. Пустой конверт — я убрал его обратно в ящик, но знаю, что он там. «Лёшенька». Стена. Пятно. Обои.

Тишина.

В панельке тишина — неполная. Соседи сверху двигают стул. За стеной — телевизор, бу-бу-бу. Трубы гудят. Лифт ездит — четвёртый, пятый, стоп. Но это фоновые звуки, я к ним привык, они не считаются. Тишина — это когда планшет не жужжит на тумбочке. Когда экран не вспыхивает голубым. Когда никто не пишет в клановый чат «го рейд», и я не отвечаю «го».

Тишина — это когда ты один. По-настоящему. Не «мамы нет» — к этому я привык. А «ничего нет». Ни Кирюхи, ни Стёпы, ни Вани, ни Толика, ни Тима. Ни островка. Ни аватара. Ни соломенного домика, ни каменных стен, ни башни.

Может, Тим уже написал в клановый чат — «Лёха, кристаллы?» А я не могу ответить. Даже объяснить не могу — планшет в маминой комнате.

Я ложусь на кровать. Потолок. Трещина. Тик-так из кухни.

Димка сдал.

Это единственное, что осталось. Единственная мысль, которая не тишина. Димка сдал, и всё посыпалось, и планшет в маминой комнате — наверное, в шкафу, или в ящике, или в сумке, я не знаю где, и не буду искать, потому что если найду и возьму — будет хуже.

Лежу. Большой палец правой руки чуть подрагивает — фантомный свайп. За окном темнеет. Я не включаю свет.

В девять приходит мама. Ключ, дверь, шаги. Тихие.

— Лёша?

— Я тут.

Она заглядывает. Я лежу в темноте, одетый, на заправленной кровати.

— Ты не ел?

— Ел. Суп.

— Уроки?

— Сделал.

Пауза. Она стоит в дверях. Свет из коридора — за её спиной, лица не видно. Силуэт.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она уходит. Дверь прикрывает — не до конца. Полоска света. Потом — кухня. Звук воды, стук чашки. Тишина.

Потом — тихий звук. Такой, как вчера. Только я уже знаю, что это. Длинный, дрожащий выдох.

Я натягиваю одеяло. Закрываю глаза. Руки пустые.

Завтра будет так же.

Глава 15. Скандал

папа Толика

Дмитрий прочитал сообщение в родительском чате в обеденный перерыв.

Столовая на четвёртом этаже — длинные столы, кофемашина, запах разогретой в микроволновке еды. Он ел салат из контейнера и листал телефон. Привычка — между ложкой и ложкой открыть чат, проверить, ответить, закрыть. Быстрый скан, как утренний дашборд: родительский чат, семейный, рабочий.

Родительский чат обычно молчал в будни. Объявления, фотографии расписания, «кто сдал на шторы». Дмитрий читал по диагонали. Лена отвечала за оба.

Сегодня — сорок три непрочитанных.

Он перемотал к началу. Сообщение от «Ирина (мама Димы)». Длинное. Он прочитал медленно, потому что в столовой громко, и потому что текст был путаный — не крик, не жалоба, а что-то среднее. Аккуратное. Как протокол, написанный человеком, который никогда не писал протоколов.

«Добрый вечер. Хочу поднять тему, которая, думаю, касается многих. Стало известно, что некоторые дети в классе покупают внутриигровую валюту (боблуксы) за реальные деньги — через посредника. Посредник — старшеклассник. Речь не о магазине игры, а о серой схеме: переводы на карту, перепродажа аккаунтов. Суммы — от нескольких сотен до нескольких тысяч рублей. Дети одиннадцати лет. Не буду называть имена — я не знаю всех деталей, и не мне решать за конкретные семьи. Но прошу каждого проверить, что происходит у вашего ребёнка в телефоне. Иногда мы думаем, что знаем — а на самом деле видим только то, что нам показывают.»

Дмитрий перечитал. Потом пролистал реакции: вопросы, тревога, «а мой тоже играет?», «кто этот старшеклассник?», «может, на собрании обсудим?». Лена написала: «Простите, а это проверенная информация?» — единственное её сообщение. Дмитрий не ответил.

Старшеклассник. Посредник. Реальные деньги.

Он закрыл контейнер. Салат остался недоеденный. Постучал вилкой по краю — пластик о пластик — тихий, сухой звук. Ритм. Не линейка — вилка. Не стол — контейнер.

Набрал Лене: «Прочитал чат. Вечером поговорим.»

Лена ответила через секунду: «Хорошо.» Без вопросов. Лена всегда знала, когда не надо спрашивать.

До вечера Дмитрий работал. Или пытался.

Экран — Jira, тикеты, код-ревью. Пальцы двигались, глаза считывали, но между строчками кода проступал текст Ирины: «посредник», «старшеклассник», «реальные деньги». Дмитрий переключился на Слэк, ответил Славе, закрыл три тикета. Открыл сообщение Ирины снова, перечитал. Закрыл.

На совещании в два — кивал, говорил, что надо говорить. Квартальный план, спринт, приоритеты. Слова выходили правильные, ровные, на автомате. Как отчёт Family Link: зелёное, без выбросов.

Внутри — не зелёное.

Проблема: сообщение в родительском чате. Данные: дети тратят деньги в Боблоксе через посредника. Вопрос: имеет ли это отношение к Толику?

Ответ: маловероятно. Family Link — чисто. Покупки — ноль транзакций. Экранное время — в норме. Кроссовки — объяснены. Поведение — стабильное.

Но.

Но «маловероятно» — не «исключено». Дмитрий знал разницу. На работе маловероятный баг в продакшене — это тот, который стреляет в пятницу вечером.

Он решил проверить. Не паника — процедура. Плановая ревизия. Как аудит безопасности — раз в квартал, даже если всё зелёное.

В пять тридцать он закрыл ноутбук и поехал домой. На полчаса раньше обычного.

Лена встретила в прихожей. Сидела на кухне, но вышла, когда щёлкнул замок. По лицу — ждала.

— Толик у себя?

— Да. Делает уроки.

Ботинки — к стене, куртка — на крючок. Дмитрий закрылся в кабинете и открыл ноутбук.

Family Link. Отчёт за сегодня. Экранное время — час пятнадцать. Боблокс — двадцать минут. Всё зелёное.

Он уже знал, что Family Link ничего не покажет. Family Link контролировал устройство Толика — планшет. Планшет, который стоял на столе экраном вниз. Планшет, на котором Толик играл положенные полтора часа — ровно, аккуратно, как по метроному. А остальное время?

Остальное время — планшет Вани.

Дмитрий знал про Ваню. Знал, что Толик ходит к нему после школы. Не знал — или не хотел знать, — что у Вани нет Family Link. Что у Вани планшет без ограничений. Что «пошёл к Ване делать уроки» означало четыре часа Боблокса на чужом устройстве, в слепой зоне.

Сейчас он это знал. Не потому что проверил — потому что позволил себе подумать. Сообщение Ирины сорвало рационализацию, как уплотнитель с балконной щели: потянуло, и оторвалось.

Дмитрий открыл банковское приложение. Не своё — Лены. У них была общая подписка, семейный тариф, он настраивал сам. Удобно: два счёта, одна панель. Мониторинг.

Счёт Лены. История операций. Он пролистал декабрь. Продукты, аптека, ногти, подписка — нет, эту он знал, — маршрутка, кофейня. Ничего необычного.

Ноябрь. Продукты, такси, платёж за интернет, продукты, аптека…

Стоп.

Четырнадцатое ноября. «BOBLOX Entertainment Ltd.» Триста пятьдесят рублей.

Дмитрий не пошевелился. Стул, кресло, экран. Три точки опоры. Он смотрел на строчку, как смотрел на аномалию в дашборде: без эмоции, с прищуром. Это мог быть ошибочный платёж. Мог быть спам. Мог быть…

Он пролистал дальше. Шестнадцатое ноября: «BOBLOX Entertainment Ltd.» Пятьсот рублей. Двадцать первое: шестьсот. Двадцать восьмое: четыреста.

Декабрь. Третьего: восемьсот. Десятого: пятьсот. Пятнадцатого: тысяча двести. Двадцатого: шестьсот. Двадцать пятого: тысяча. Двадцать девятого: тысяча пятьсот. Тридцать первого: восемьсот.

Январь. Второго: две тысячи. Четвёртого: тысяча. Шестого: тысяча двести.

Дмитрий считал. Он считал быстро — профессиональная привычка. Ноябрь: тысяча восемьсот пятьдесят. Декабрь: шесть тысяч четыреста. Январь — три дня: четыре тысячи двести.

Итого: двенадцать тысяч четыреста пятьдесят рублей. За неполных два месяца.

Он откинулся в кресле. Руки на подлокотниках, пальцы сжаты. Потолок — белый, натяжной, точечные светильники. Один мигал уже неделю — надо заменить трансформатор. Он откладывал.

Двенадцать тысяч четыреста пятьдесят.

У Толика не было доступа к карте Лены. У Толика не было карты вообще — Дмитрий решил: рано. Карта — это инструмент, а инструмент нужен когда есть навык. Толику одиннадцать. Навыка нет.

Значит, Толик взял карту. Или сфотографировал. Или нашёл данные в телефоне Лены — она хранила фото карты в галерее, Дмитрий говорил: убери, небезопасно. Лена не убрала.

Он закрыл банковское приложение. Открыл. Закрыл.

Двенадцать четыреста пятьдесят.

Это не двести девяносто девять рублей — первый платёж, мелочь, проба. Это система. Регулярные списания, нарастающая сумма, три месяца. Как подписка. Как воронка. Вход — триста пятьдесят. Привычка — пятьсот, шестьсот. Эскалация — тысяча, полторы, две.

Дмитрий знал эту кривую. Он строил такие кривые на работе. Конверсия из бесплатного в платящего, средний чек по когортам, LTV. Он знал, как это работает. Он помогал это проектировать.

И сын прошёл по этой воронке. С картой матери. За его спиной.

Он вышел из кабинета.

Коридор — три двери. Справа — спальня. Прямо — ванная. Слева — комната Толика. Дверь закрыта. Тихо. Свет — полоска под дверью.

Дмитрий постучал. Не открывая — постучал. Два раза. Костяшками.

Тук-тук.

Он замер. Звук вошёл в тело раньше, чем в сознание. Тук-тук. Как линейка по столу. Как метроном. Как отец — два удара, перед тем как сказать: «Покажи тетрадь».

Дверь открыл Толик. Стоял в проёме — одиннадцать лет, худой, в домашней футболке. На столе за ним — учебник, тетрадь, телефон кнопочный. Планшет на столе, экраном вниз. Как договаривались.

— Пап?

Дмитрий смотрел на сына. Искал — что? Признаки. Сигналы. Как в дашборде: аномалия, выброс, красный индикатор. Но перед ним стоял одиннадцатилетний мальчик в чистой футболке, с ровной спиной, и ничего красного не было видно.

— Сядь.

Толик сел на кровать. Дмитрий вошёл, закрыл дверь. Остался стоять. Руки скрещены.

— Я проверил мамину карту.

Пауза. Короткая — полсекунды. Достаточная.

Толик не вздрогнул. Не побледнел. Но что-то сдвинулось — в глазах, в плечах. Как когда экран зависает на долю секунды перед тем, как выдать ошибку.

— Двенадцать тысяч, — сказал Дмитрий. — За три месяца. Боблокс.

Тишина. Из кухни — звук воды: Лена мыла посуду. Или делала вид. Или слушала.

— Ты обманывал.

Не вопрос. Утверждение. Дмитрий не спрашивал — он фиксировал. Как баг-репорт: описание, шаги воспроизведения, ожидаемый результат, фактический результат. Расхождение.

— Пап, я…

— Ты обманывал. Family Link — чистый, потому что ты играл с планшета Вани. Карта мамы — потому что у тебя нет своей. Двенадцать тысяч — потому что никто не проверял.

Толик смотрел вниз. На свои руки. Руки — на коленях, пальцы переплетены. Как у Дмитрия час назад в кабинете.

— Это не… пап, я не украл.

— А что ты сделал?

— Я заработал.

Слово повисло. Заработал. Дмитрий услышал его и не сразу понял — как услышать знакомое слово на чужом языке. Заработал — это было его слово. Он говорил Толику: «Зарабатывай оценки. Пятёрка — пятьдесят. Четвёрка — двадцать.» Система поощрения. KPI для ребёнка. Метрика: результат → вознаграждение.

— Заработал, — повторил Дмитрий. Голос ровный. Слишком ровный. Как график.

— Да. Я торговал скинами. Покупал дешевле, продавал дороже. Это не кража, пап. Это бизнес.

Бизнес. Ещё одно слово. Слово из рабочих отчётов, из совещаний, из разговоров с женой на кухне. «Как бизнес?» — «Нормально, в плане.» Толик использовал его слова. Его лексику. Его систему.

— Ты привязал мамину карту.

— Да, но…

— Без спроса.

— Да.

— Списал двенадцать тысяч.

— Это инвестиция, пап. Я вложил и вернул. В три раза больше.

Дмитрий почувствовал, как что-то сдвигается — в нём. Контроль, который держал голос ровным, а руки скрещёнными, — этот контроль давал трещину. Не снаружи — изнутри. Как створка на балконе: перекос при усадке, невидимый, но щель растёт.

— В три раза, — повторил он.

— Тридцать шесть тысяч боблуксов. Это больше двадцати тысяч рублей. Я могу показать таблицу, у меня всё записано. В гугл-доках.

Гугл-документы. Дмитрий вспомнил: Family Link, раздел «Последние документы» — «Доклад Антарктида», «Площадь фигур 5 класс». Учебные. Правильные. Но были и другие документы — не на планшете Толика. На планшете Вани. В слепой зоне.

— Ты обманывал, — сказал Дмитрий в третий раз. Голос изменился. Не стал громче — стал тяжелее. Как когда опускаешь температуру монитора с тёплой на холодную: те же пиксели, другой свет.

— Пап, я не обманывал. Я обходил систему.

Дмитрий разжал руки. Сжал. Разжал.

Обходил систему. Толик произнёс это с такой точностью, с таким спокойным достоинством, что Дмитрий на секунду увидел — себя. Не отражение, не метафору — себя, буквально. Так он сам говорил на совещаниях: «Мы не нарушаем правила, мы оптимизируем процесс.» Так он объяснял Лене, почему обошёл очередь на визу через агентство: «Это не обман, это рынок.» Так он…

— Дай планшет.

— Пап…

— Планшет. Телефон. Часы.

Толик не двинулся.

— Пап, ты не понимаешь. Я не просто играл. Я строил систему. Покупка, перепродажа, маржа. Это как у тебя на работе — конверсия, воронка…

— Дай. Устройства.

Голос. Тот, которого Дмитрий боялся в себе. Тихий, плоский, без модуляций — воздуха не осталось. Не приглашал к разговору — закрывал.

Дмитрий услышал его и не остановился. Не мог — или не хотел. Разница стёрлась. Линейка, Family Link, голос — разные интерфейсы. Та же функция: контроль. Когда контроль нарушен — восстановить. Любой ценой. Немедленно.

Толик положил планшет на стол. Потом — кнопочный телефон. Потом снял часы с GPS и положил рядом.

Три устройства. Три зелёных индикатора — теперь погашенных.

— Через посредника, — сказал Дмитрий. — Через старшеклассника.

Толик поднял глаза. Быстро, остро — как в тот момент, когда Дмитрий спрашивал про кроссовки, и Толик ответил спокойно, ровно, с готовой легендой.

— Кто он?

— Просто парень. Из девятого класса.

— Имя.

— Тим.

— Что за схема?

Толик помолчал. Потом — заговорил. Коротко, сухо, как доклад: покупка боблуксов дешевле через перепродажу аккаунтов, арбитраж между серверами, комиссия тридцать процентов Тиму. Без эмоций. Без оправданий. Факты.

Дмитрий слушал. И с каждым словом чувствовал, как трещина растёт — не в Толике, а в конструкции. В его конструкции. Family Link, три правила, экранное время, кнопочный телефон, GPS-часы, «покупки заблокированы», «контролируемая среда» — вся система, которую он строил три года, оказалась фасадом. Вентилируемым фасадом. Красиво снаружи.

— Кроссовки, — сказал он.

Толик молчал.

— Кроссовки. Не бабушка. Не скидка. Не «скопил».

— Да.

Одно слово. Без легенды, без объяснений. Просто — «да». И это «да» ударило сильнее, чем двенадцать тысяч. Потому что двенадцать тысяч — это данные, а «да» — это лицо. Толик врал ему в лицо. Смотрел в глаза, говорил спокойно, и врал. Три месяца.

Дмитрий вышел из комнаты. Прикрыл дверь. Ровно. Аккуратно. Как отец прикрывал тетрадь после проверки: закончили, можно идти.

На кухне Лена стояла у плиты. Не готовила — стояла. Чайник остывал на подставке, индикатор погас.

— Дим.

— Не сейчас.

— Я слышала.

— Значит, знаешь.

Она повернулась. Лицо — не испуганное. Усталое. Лена устала не сегодня — раньше. Может, когда он не пришёл поиграть с Толиком. Может, когда проверял Family Link вместо того чтобы открыть дверь.

— Двенадцать тысяч, — сказал он. — С твоей карты. Три месяца. Ты не заметила?

Лена опустила глаза.

— Я не проверяю каждый день. Ты же всё настроил — уведомления, лимиты. Я думала, это защищено.

— Защищено, — повторил Дмитрий. Слово прозвучало так, будто он его раскусил — и внутри оказалось пусто.

— Что ты будешь делать?

— Забрал устройства. Планшет, телефон, часы.

— И всё?

— А что ещё?

Лена помолчала. Потом сказала тихо:

— Поговори с ним.

— Я поговорил.

— Нет. Ты допросил. Я слышала. Это не разговор.

Дмитрий открыл рот и закрыл. Он хотел сказать: а что ты предлагаешь? Обнять и простить? Похвалить за предпринимательский талант? Он украл двенадцать тысяч с твоей карты, три месяца врал, обходил систему, работал на какого-то старшеклассника — и ты хочешь, чтобы я поговорил?

Не сказал. Потому что знал, что скажет это тем голосом. Отцовским. Тихим. Плоским. И Лена услышит — не слова, а голос. И поймёт. И замолчит.

— Завтра, — сказал он. — Завтра поговорю.

Лена кивнула. По лицу — не поверила.

Дмитрий сел за ноутбук в кабинете. Не ради работы — ради привычки. Открыл Jira, закрыл. Открыл почту, закрыл. Открыл Family Link.

Отчёт. Зелёный. Ровный. Как всегда. Как три месяца подряд. Зелёный, пока за стеной сын списывал тысячи с карты жены.

Он скроллил вниз. Установленные приложения. Боблокс — тридцать пять минут. WhatsApp — двенадцать сообщений. Google Документы — два файла. «Доклад Антарктида». «Площадь фигур 5 класс».

Другие файлы — на другом планшете. Таблица с арбитражем. Учёт сделок. Маржа, комиссия, итоги за неделю. Сын вёл бухгалтерию аккуратнее, чем некоторые стартапы.

Дмитрий закрыл ноутбук. Крышка щёлкнула.

Он сидел в темноте кабинета. Свет не включал. За окном — фонарь, двор, детская площадка. Пусто. Январь, семь вечера, темно. Ветер трепал берёзу — ту же берёзу, что в ноябре. Два месяца назад он стоял на балконе и думал: контроль работает.

Контроль не работал.

Контроль никогда не работал. Family Link контролировал планшет — не Толика. Три правила контролировали расписание — не решения. Кнопочный телефон контролировал связь — не мысли. GPS-часы контролировали координаты — не то, что происходило по этим координатам.

Дмитрий контролировал фасад. Вентилируемый фасад новостройки: красиво снаружи, а внутри — двенадцать тысяч, посредник, арбитраж, и сын, который врёт так уверенно, что папа верит три месяца.

Он потёр лицо. Глаза горели. От экрана, от дня, от цифр, которые не складывались. Нет — складывались. Идеально складывались. Именно поэтому он не заметил. Потому что всё сходилось. Зелёный отчёт, ровный график, учебные документы, «бабушка, скидка, скопил». Сходилось — потому что Толик строил вторую систему. Параллельную. Зеркальную. Такую же аккуратную, как папина.

Root cause found.

Корневая причина: не Боблокс. Не Тим. Не карта Лены. Корневая причина — он, Дмитрий, который научил сына системному мышлению и забыл научить, зачем системы нужны.

Или нет. Или корневая причина — отец с линейкой, который научил Дмитрия, что контроль = порядок. И Дмитрий научил Толика тому же — другими словами, другим интерфейсом.

Он встал. Кабинет — два на три, тесно. Стул, стол, два монитора. Книжная полка: «Hooked», «Думай медленно, решай быстро», «Не рычите на собаку». Книги про вовлечённость, про когнитивные искажения, про дрессировку. Он читал их, чтобы строить продукт. Толик читал их — или не читал, но впитал — чтобы обойти отца.

Дмитрий вышел из кабинета. Прошёл по коридору. Дверь Толика — закрыта. Из-под двери — темно. Тихо.

Он не постучал. Не открыл. Не сказал: «Давай поговорим.» Не сказал ничего.

Прошёл мимо. На кухню. Чайник. Кнопка. Ждать.

Чайник закипел, щёлкнул, затих. Дмитрий налил кружку, не выпил. Стоял у окна. Двор, фонарь, берёза. Ветер стих — или нет, просто стекло глушило.

Он открыл балконную дверь. Шагнул наружу.

Январь. Минус восемь. Без куртки, в домашней футболке. Холод обжёг сразу — руки, шею, уши. Он не вернулся за курткой. Стоял, держась за перила. Двенадцатый этаж. Двор внизу — макет: дорожки, машины, деревья. Можно навести порядок.

Нельзя.

Дмитрий не курил одиннадцать лет. Сейчас хотел. Не сигарету — ритуал. Что-то делать руками, пока голова не справляется. Отец курил — «Яву», на кухне, у форточки. Мать ворчала. Отец не слушал. Единственное, в чём не подчинялся порядку.

Руки замёрзли. Он сжал перила. Металл — ледяной, обжигающий. Пальцы побелели, как в ноябре. Только тогда он стоял здесь и думал: «контроль работает». А теперь — стоял здесь и знал: не работает. Не работал. Может быть, никогда.

За стеклом балконной двери — кухня. Свет. Кружка на столе, пар уже не идёт. Остыла.

Он думал про Толика. Не про деньги, не про Тима, не про арбитраж. Про дверь. Про закрытую дверь комнаты, за которой сидел мальчик без планшета, без телефона, без часов. Без связи. Как отключённый сервер: питание вырублено, данные на месте, но доступа нет.

Он лишил его устройств. Это единственное, что пришло в голову. Забрать. Отрезать. Изолировать. Как карантин в инфраструктуре: подозрительный узел — отключить, разобраться потом.

Потом — когда?

Отец убрал линейку в пятом классе. Сказал: «Ты большой. Сам.» И ушёл. Дмитрий простоял у стола минуту — тетрадь раскрыта, стул пустой. Сейчас Толик сидел за закрытой дверью, и Дмитрий стоял на балконе, и между ними — коридор, стены, молчание.

Та же функция.

На этот раз мысль не ушла. Осталась. Как файл, который не закрывается — зависший процесс, kill не помогает. Та же функция. Отец не разговаривал — наказывал порядком. Дмитрий не разговаривает — наказывает отключением. Линейка, Family Link, отъём устройств. Три интерфейса. Одна архитектура. Контроль → нарушение → санкция → молчание.

Разговора не было. Ни у отца с Дмитрием — ни у Дмитрия с Толиком.

Он стоял на балконе и мёрз. Руки болели. Он не уходил.

Дверь за спиной открылась. Тёплый воздух — из кухни, из квартиры, из жизни, которая продолжалась, пока он стоял на минус восьми.

— Дим, — голос Лены. Тихий. Не тревожный — усталый. — Закрой дверь. Продует.

Дмитрий не обернулся. Смотрел на двор. На берёзу. На свет в окнах напротив — чужие кухни, чужие ужины, чужие разговоры, которые, может быть, тоже не разговоры.

— Уже продуло, — сказал он.

Лена помолчала. Секунду, две. Потом дверь закрылась. Тихо.

Он стоял на балконе и не шёл внутрь.

Глава 16. Тёмная ночь

I — POV Димка

Окно. Двор. Январь, шесть вечера.

Фонарь горит — оранжевый, как в кино про старые времена. Снег на площадке жёлтый от него. Качели замерли. Горка блестит — лёд, никто не катался.

Телефон в кармане. Молчит. Никто не пишет.

На кухне мама разговаривает по телефону. Голос тихий, слова не разобрать.

В школе всё просто. Садятся за другие парты. Мяч на физре летит в другую сторону. На обеде — пустой стул рядом. Каждый день одно и то же, одним куском, без перерывов.

Она написала в чат. Я не просил. Я рассказал ей — про посредника, про деньги, про старшеклассника. Я думал, она поговорит со мной. Она поговорила — с чатом.

Мама сделала правильно. Я знаю. Старшеклассник, деньги, серые схемы. Кто-то должен был сказать. Но от «правильно» — пусто.

Суббота. Выхожу из магазина — пасмурно, минус шесть, небо низкое, как крышка. Мама попросила — хлеб, молоко. Пакет в руке. Обычный маршрут: подъезд, арка, тротуар, «Пятёрочка», обратно. Семь минут в одну сторону.

У арки — он.

Тим. Вожак. Стоит у стены, руки в карманах куртки. Чёрный пуховик, капюшон откинут. Лицо — обычное, не страшное. Пятнадцать лет, но выглядит старше. Или мне так кажется.

Он видит меня. Я вижу его. Между нами — три метра, арка, плитка.

— О, Димас. — Спокойно, как знакомому. Мы не знаем друг друга. Я видел его один раз — в Боблоксе, NIGHTWOLF_13. И фото, которое Стёпа показывал.

Останавливаюсь. Хлеб, молоко — обычный пакет.

— Чё молчишь? Здорово.

— Здорово.

Голос мой. Ровный. Внутри — другое, но снаружи ровный.

Тим отлипает от стены. Делает шаг вбок, вдоль арки.

— Слышал, у тебя друзья в пролёте? — Улыбается. — Толян без телефона сидит. Лёха без планшета. Тоска.

Молчу.

— Ты ж нормальный пацан. Вижу, дом у тебя в Боблоксе — каменный, красиво. Один построил?

— С мамой.

Зачем я это сказал.

Тим не смеётся. Кивает — серьёзно, как взрослый.

— Молодец. Слушай, тут тема есть. Несложно. Можно заработать. Реально — не копейки.

Пальцы на ручке пакета. Пластик врезается.

— Интересно?

— Нет.

Слово выходит быстрее, чем я думаю. Мама говорила: «Если предлагают — значит, нужен ты, а не тебе». Мамины слова. Мамин голос в моей голове.

Тим наклоняет голову. Смотрит. Как учитель, который ждёт другого ответа.

— Подумай. Не спеши.

Пауза. Арка нависает. Плитка, я, он.

— Или маме расскажешь?

Те же слова. Толик говорил: «Маме побежишь?» Теперь Тим — «маме расскажешь?» Одна проверка. Один тест. Только Толик злился. А Тим улыбается. И от улыбки — хуже.

Смотрю на него. Молчу.

Разворачиваюсь и иду к подъезду. Пакет в руке. Спина прямая. Не оборачиваюсь.

Тим не окликает. Стоит. Я слышу — не шаги, не голос. Тишину. Его тишина — «я подожду». Моя — «я ушёл».

Подъезд. Дверь, код, лестница. Третий этаж. Ключ. Замок. Прихожая.

— Мам, я хлеб принёс.

— Спасибо, зай. На стол положи.

Кладу на стол. Молоко в холодильник. Хлеб — на доску.

Руки дрожат. Чуть-чуть. Незаметно, если не смотреть. Я смотрю. Дрожат.

Молчу.

Вечер. Ветер сильнее, чем днём. Стекло гудит — вся комната слышит. Где-то внизу хлопает дверь подъезда.

Мама заходит. Слышит ветер, смотрит на окно.

— Ветер-то какой. Продует кого хочешь.

— Мам.

— М?

— У нас кирпичный дом. Не продует.

Мама улыбается. Тепло, мягко, как всегда. Как будто я сказал что-то хорошее.

Я не улыбаюсь.

Она уходит. Дверь — не закрывает. Никогда не закрывает.

Ложусь. Потолок. Люстра — старая, с тремя рожками, один не работает. Мама говорит: поменяю лампочку. Не меняет. Двух хватает.

Телефон на тумбочке. Экран чёрный. Ни одного уведомления.

За окном — ветер. Внутри — тихо.

Внутри — пусто.

II — POV Толик

Второй день без школы. Или третий.

У Вани дома тепло. Его мама на работе до семи, папы нет. Ваня не спрашивает, зачем я прихожу. Открывает дверь, кивает, уходит к себе.

Сижу на диване в гостиной. Диван — старый, продавленный — принимает без вопросов.

Телевизор работает. Какой-то канал — новости, реклама, шоу про ремонт. Звук — фон.

У меня нет планшета. Нет телефона. Нет часов. Батя забрал всё — три устройства на его столе, как вещдоки. Планшет экраном вниз. Кнопочный телефон. GPS-часы с погасшим экраном.

На кухне Ваня делает бутерброды. Хлеб, колбаса, сыр. Два мне, два себе.

— Вань.

— А.

— Можно у тебя переночую?

Ваня мажет хлеб маслом. Нож — туда-обратно, ровно.

— Ну давай. Скажу маме.

Всё. Без вопросов. «Скажу маме» — и всё. В первый раз, в среду, мамы Вани не было до восьми. Я пришёл, она вернулась — «Привет, Толик», чайник на плиту. Утром спросила: «Папа знает?» Я сказал: «Да». Она кивнула. Больше не спрашивала.

Ночую второй раз за неделю. Первый — в среду, когда батя не разговаривал со мной третий день. Не кричал, не наказывал сверх того, что уже. Просто молча. Мама пыталась: «Дим, скажи ему хоть что-нибудь.» Он: «Я сказал всё, что нужно.»

Что он сказал? «Ты обманывал.» «Дай устройства.» Вопросы, команды, обвинения. Ни одного предложения, в котором есть «мы» или «давай».

Я не злюсь. Я считаю. Привычка. Дни без разговора — шесть. Устройства на столе — три. Пропущенных уроков — восемь.

Боблуксы, которые Тим выделил на развитие, — двадцать пять тысяч. Мой бюджет. Моя ответственность. Я должен был удвоить каникулярный результат. Тим узнал через Ваню про отца — и сменил пароли. Всех аккаунтов. Мои торговые точки, мои лоты, мои схемы — за стеной, к которой у меня нет ключа.

Через Ваню пришло сообщение. Одно. Спокойное, деловое. Как счёт: «5000. Или аккаунты остаются у меня.»

Пять тысяч рублей. Не боблуксов — рублей.

Наличка, которая была — три с чем-то, остатки от вывода, — Тим уже забрал. Через Ваню, в первый же день. Частичное погашение. Осталось пять.

Но пять тысяч — это не долг. Пять тысяч — это рабочий капитал. Я верну Тиму деньги, он вернёт доступ к аккаунтам. На аккаунтах — боблуксы. Я закрою зависшие сделки. Выведу в рубли. Верну пять тысяч батиных. Батя не узнает. Одна транзакция — и машина снова работает.

Я лежу на диване у Вани. Потолок с пятном от протечки. Часы на стене — одиннадцать тридцать две. Тикают.

Живот крутит. Бутерброды или нервы.

Пять тысяч.

Батя держит наличку дома — в сейфе, в кабинете, верхняя полка шкафа. Маленький, серый, с кодовым замком. «На непредвиденное» — он так говорит. Код я знаю: год маминого рождения, четыре цифры.

Туда он заглядывает редко. Раз в месяц, может реже.

Утром батя хлопает дверью в семь тридцать. Мама на кухне, собирается.

— Толик, ты в школу?

— Да.

Ложь. Привычная. Как вдох.

Она уходит. Дверь щёлкает. Тишина.

Иду в кабинет. Шкаф скрипит — чуть, предупреждает. Верхняя полка. Сейф — маленький, серый. Набираю код. Замок отпускает нехотя.

Купюры стопкой. Много. Пятитысячная сверху. Новая, хрустит.

Беру.

Пальцы не дрожат. Это меня пугает больше всего — что пальцы не дрожат. Покупка, фиксация, вывод. Автоматика.

Закрываю сейф — щёлкает. Полка. Закрываю шкаф.

Батя заглянет через месяц. Не заметит.

Иду в комнату. 5000 в кармане джинсов. Сажусь на кровать.

«Верну. Отдам Тиму, получу аккаунты, закрою сделки, выведу, положу обратно. Неделя. Может, две. Батя не узнает. Не узнает — значит, не было.»

Ложь. Красивая, логичная, с цифрами. Моя ложь. Я в неё верю.

Руки не дрожат.

III — POV Лёша

Восемьсот рублей.

Всё, что у меня есть.

Триста — сдача от бабушкиных. Пятисотка — заработал сам, на каникулах: раздавал листовки у «Магнита», два дня по три часа. Пятисотка и три сотни.

Стою в прихожей. Деньги в руке — мятые. Пятисотка потёртая, сотни разные: одна хрустит, две мягкие.

Мамы нет. Смена до десяти. На холодильнике записка: «Суп в кастрюле. Разогрей.» Без «целую». Раньше всегда было «целую». Теперь — нет.

Иду на кухню. Стол — пустой, чистый. Клеёнка с подсолнухами, края загнулись.

Кладу деньги на стол. Пятисотка и три сотни. Стопкой. Ровно. На середину, рядом с солонкой.

Без записки. Без слов. Деньги.

800 рублей.

Восемьсот. Это не покрывает ничего.

Моя комната. Закуток за шкафом — кровать, стол, стул. Окно на двор. Тот же двор, что у Димки, только с другой стороны.

Планшета нет. Забрали.

Палец тычет в стол. Дерево, не стекло. Рука ищет — карман, тумбочку, край одеяла. Находит угол подушки. Сжимает.

Ложусь. Потолок. Трещина — от угла, наискосок, заклеенная обоями, всё равно видно. Потолок в панельке тонкий. Слышно соседей: шаги, вода, телевизор. Стены тонкие. Продувается.

Думаю про Димку. Не хочу — думаю. Как он сидит дома, с мамой, в кирпичной хрущёвке, где стены толстые. Как мама закрывает окно. Как играют вместе в Боблокс — МамаМедведь, каменный дом.

Он не сдавал. Не то чтобы знаю-знаю — чувствую. Его мама написала в чат. Его мама, не он. Он молчал. Стоял и молчал, и не знал, что делать. Как я — не знаю.

Но я сказал «Димка сдал». Потому что надо было кого-то. Потому что если не Димка — тогда я сам.

Я сам.

Отодвигаю. Не сейчас.

Встаю. Кухня. Деньги на столе. Лежат. Пятисотка и три сотни на клеёнке с подсолнухами.

Время без планшета — другое. Гуще. Как суп, который мама оставила в кастрюле: густой, стоит, не движется.

Кран отсчитывает — кап, кап.

Ручка на подоконнике. Тетрадка. Вырываю лист.

Пишу: «Мам, это». Зачёркиваю.

Пишу: «Мам». Зачёркиваю.

Комкаю лист. Бросаю мимо ведра. Не попадаю.

Деньги лежат. Кран капает.

Мама придёт в десять. Увидит деньги. Не поймёт.

Я хочу, чтобы поняла.

Подхожу к окну. Двор. Фонарь. Площадка. Никого. Январь, восемь вечера, темно. В окне напротив — свет. Чья-то кухня. Кто-то ужинает. Нормальный вечер.

Стекло холодное. За ним — ветер. За ветром — площадка. За площадкой — дом Димки.

Там горит свет. Я смотрю. Он не знает.

Глава 17. Анкета

POV Димка

На перемене перед четвёртым уроком Стёпа подходит. Молча суёт сложенную записку, не глядя.

Записка на парте: «Д. Фролов — к О.В. Колесовой, каб. 306, после 4-го урока». Почерк классной — круглый, торопливый, без восклицательных. Я разворачиваю, читаю, складываю в карман.

Четвёртый урок — география. Круговорот воды. Учитель рисует на доске стрелки: вверх — испарение, вбок — перенос, вниз — осадки, по земле — сток. Замкнутый цикл. Вода никуда не девается — меняет форму.

Я смотрю на стрелки. Думаю о другом.

Звонок.

Коридор третьего этажа. Линолеум, стенды, запах столовой снизу. Дверь триста шесть — табличка: «Педагог-психолог О.В. Колесова». Я здесь не был. Лёша был — в январе. Я не знаю, о чём они говорили. Стёпа сказал: «Лёху вызывали к психологине». Всё.

Стучу.

— Открыто.

Кабинет маленький. Стол, два стула, шкаф с папками. Плакат «Телефон доверия» на стене, у двери. Бабочки из цветной бумаги — розовые, голубые, жёлтые. Кто-то вырезал ножницами, криво, старательно. Салфетки в картонной коробке. Ноутбук закрыт. Стаканчик с ручками.

Ольга Вячеславовна сидит за столом. Свитер с полосками. Очки. Волосы короткие. Улыбается — краями рта, не широко.

— Дима? Проходи, садись.

Сажусь. Стул — жёсткий, школьный, с железными ножками. Рюкзак ставлю рядом, на пол.

— Как дела?

— Нормально.

Слово выходит само. Первое в очереди.

Она кивает. Не записывает.

— Я хотела с тобой поговорить. Не потому, что что-то случилось. Давно не виделись.

Мы виделись один раз — в сентябре, на общем тестировании. Вся параллель заполняла анкету про «настроение и самочувствие». Я нарисовал смайлик напротив всех пунктов. Все рисовали.

— Ладно.

Она открывает папку на столе. Достаёт лист — напечатанный, мелкий шрифт, пункты. Анкета. Другая, не та, что в сентябре. Длиннее.

— Это не оценка. Не тест. Вопросы, чтобы мне было понятнее, как ты себя чувствуешь. Отвечай как хочешь. Можешь пропустить, если не хочешь.

— Ладно.

Она берёт ручку. Я сижу. Руки на коленях.

— Сколько часов ты спишь обычно?

— Ну… восемь. Или девять.

Правда. Мама следит. Отбой в десять, подъём в семь. Иногда в десять тридцать, если мама задержалась на кухне. Но я засыпаю не сразу. Лежу. Потолок. Люстра с тремя рожками, один не работает. Лежу и думаю. Или не думаю — просто лежу. Это не считается за «не сплю»?

— Хорошо. А утром легко встаёшь?

— Нормально.

Не легко. Не тяжело. Будильник, ноги на пол, ванная. Автоматически.

— Аппетит как?

— Нормальный.

Она поднимает глаза от листа. Смотрит. Не на мои ответы — на меня. Секунду, может, две. Потом опускает взгляд.

— Дим, скажи — ты похудел за последнее время?

Пауза. Я не знаю. Мама говорила — в январе, после каникул: «Ты что, не ешь в школе?» Я ем. Суп, который она оставляет. Бутерброд на перемене. Просто… не хочется. Не то чтобы тошнит. Просто — не хочется.

— Не знаю. Наверное, нет.

Она записывает. Ручка — синяя, обычная. Пишет мелко, я не вижу.

— С кем ты дружишь?

— Со Стёпой. Ну и… так, с ребятами.

— А с Лёшей? С Толиком?

Она знает. Конечно, знает — классная рассказала, родительский чат.

— Мы… не особо сейчас общаемся.

— Поссорились?

— Нет. Просто… так.

Просто так. Просто перестали. Просто Толик молчит, Лёша смотрит мимо, а я стою и не знаю, чья это вина. Мамина — потому что написала в чат? Моя — потому что рассказал маме? Их — потому что обиделись? Ничья — потому что так работает?

— Ты скучаешь по ним?

Я молчу. Не потому что не хочу отвечать. Потому что ответ — не «да» и не «нет». Скучаю по тому, как было. Не скучаю по тому, как стало. Скучаю по Толику, который объяснял проценты и рисовал схемы в тетрадке. Не скучаю по Толику, который сказал «маме побежишь?» и перестал пасовать мяч.

— Иногда.

Она кивает. Не давит. Переходит к следующему пункту.

— Чем занимаешься после школы?

— Уроки. Читаю иногда.

— А с мамой? Вместе что-нибудь делаете?

— Мама работает. Когда дома — ну, ужинаем. Иногда… играем.

— Играете? Во что?

— В Боблокс. Раньше. Сейчас — редко.

Правда. Мы не играли с января. Мамин аккаунт — МамаМедведь — последний раз заходил двадцать третьего декабря. Каменный дом ждёт. Мама не заходит — не потому что запретили, а потому что… не знаю. Может, ей тоже стало пусто там. Может, после того, что она написала в чат, — не хочет.

— А одному? Играешь один?

— Не особо. Там… не интересно одному.

Ольга Вячеславовна откладывает ручку. Снимает очки, протирает краем свитера. Надевает обратно. Молчит секунду.

— Дим, я не из полиции. И не классная. Что ты мне скажешь — останется здесь. Я не буду звонить маме и пересказывать.

Я смотрю на неё. Она не врёт. Или врёт профессионально — не отличишь.

— Ладно.

— Ты в последнее время… тише стал. Учителя говорят — на уроках молчишь, на переменах один. Раньше — не так.

— Раньше было раньше.

Это вырывается резче, чем я хотел. Она не вздрагивает. Только кивает.

— Верно. Раньше было раньше. А сейчас — как?

Я смотрю на бабочки на стене. Розовые, голубые, жёлтые. Цветная бумага, клей, ножницы. Кто-то вырезал — первоклашки, наверное. Или сама Ольга Вячеславовна. Повесила, чтобы было «уютно». Чтобы дети не боялись.

— Нормально.

— У тебя дома есть копилка? Откладываешь?

Вопрос странный. Не из анкеты — она отложила лист, спрашивает от себя. Или из анкеты, но другой — про «финансовое поведение», «карманные деньги».

— Свинья. Такая, фарфоровая.

— И что, копишь?

— Там пусто.

Пусто. Пятисотка, которая лежала с осени, — я потратил на подарок маме к Новому году. Кружка с надписью «Лучшая мама». Мелочь — ссыпал в карман, купил хлеб. Копилка стоит на полке. Розовая, с пятачком. Бабушка подарила, когда мне было семь. Пустая, лёгкая. Если потрясти — ничего не звенит.

Ольга Вячеславовна смотрит на меня. Секунду. Две.

— Дим, тебе предлагали что-нибудь заработать? В интернете, через игру?

Тим. Арка. Пакет в руке. «Тема есть. Можно заработать.» «Или маме расскажешь?»

— Нет.

Первое враньё. Чистое, без оговорок. Нет — и точка. Потому что если скажу «да» — она спросит «кто», и я скажу, и начнётся. Как с мамой — только хуже. Мама написала в чат — меня перестали звать. Если психолог напишет куда-нибудь — что? Комиссия? Инспектор? Тим узнает?

— Ладно.

Она не давит. Записывает что-то. Я не вижу.

— Дим, я сейчас спрошу одну вещь. Ты не обязан отвечать.

— Ладно.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе некуда обратиться? Что никто не поможет?

Я смотрю на салфетки. Белые, в картонной коробке. Стоят на краю стола. Готовые. На случай, если кто-то заплачет. Я не буду.

— Нет.

Второе враньё. Или нет. Или — не совсем враньё. У меня есть мама. Я могу обратиться к маме. Мама поможет. Мама всегда помогает. Мама напишет в чат, позвонит в школу, поговорит с кем надо. Мама — кирпичная стена.

Только от маминой помощи — пусто. Как от правильных ответов на правильные вопросы.

Ольга Вячеславовна кладёт ручку. Закрывает папку. Смотрит.

— Хорошо. Спасибо, Дим.

Я жду. Не встаю. Чувствую — она не закончила. Что-то ещё.

Она сцепляет пальцы на столе.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Не как психолог. Как… взрослый человек.

Пауза.

— Я вижу, что тебе непросто. Это нормально — когда непросто, не обязательно быть в порядке. Но мне важно понимать: дома — безопасно?

— Да.

Это правда. Дома безопасно. Дома — мама, плитка в ванной, суп на плите. Дома — кирпичные стены, тепло без обогревателя. Дома — закрытое окно. Дома — тихо.

Дома — пусто. Но это не то, о чём она спрашивает.

— Дим, я хотела бы… Мне нужно поговорить с мамой.

Вот.

Я знал. Знал, что к этому идёт. Анкета, вопросы, «останется здесь» — всё ведёт сюда. К маме. Всегда — к маме.

— Нет.

Тихо, но твёрдо.

Она не вздрагивает.

— Дим, я не хочу ничего плохого. Поговорить — рассказать, что мы общались, что всё хорошо. Мама ведь не против?

— Мама не против. Но не надо.

— Почему?

Потому что мама — поможет. Мама снова сделает правильно. Позвонит, напишет, придёт. И снова будет хуже. Не потому что мама плохая — потому что «правильно» и «лучше» — не одно и то же. Я уже проверил.

Но я не говорю этого. Я говорю:

— Просто не надо. Всё нормально.

Ольга Вячеславовна молчит. Смотрит. Не на лист — на меня. И я вижу — она кивает. Медленно. Как будто понимает. Не всё, не детали. Но — что-то. Что «нормально» — ненормально. Что «не надо» — не каприз. Что я сижу перед ней, в жёстком стуле, с рюкзаком на полу, и это самое честное, что я сказал за весь разговор.

— Хорошо, — говорит она. Медленно. — Я не буду. Без твоего согласия — не буду.

Пауза.

— Но, Дим… без согласия родителей я не могу… работать с тобой. Регулярно. Это правило — не моё, школьное. Без заявления от мамы — я не имею права назначить встречи.

Я киваю.

— Если захочешь — просто приходи. Дверь открыта. Без заявления, без анкеты. Просто — поговорить.

— Ладно.

— Лист бумаги и ручка всегда найдутся. Иногда проще написать, чем сказать.

Она открывает ящик стола. Достаёт визитку — маленькую, белую, с текстом. Протягивает мне.

— Тут телефон доверия. Бесплатный. Анонимный. Если когда-нибудь…

Я беру. Кладу в карман, к записке от классной. Два листочка бумаги — один послал сюда, другой предлагает позвонить куда-то ещё. Цепочка. Стрелки. Вода никуда не девается — меняет форму.

— Спасибо.

Встаю. Стул скрипит.

— Дим.

Оборачиваюсь. Она сидит за столом, руки сцеплены. Очки отражают свет из окна.

— Ты не виноват. В том, что происходит. Чтобы ты знал.

Я киваю. Это — правильный ответ. Кивнуть и выйти.

— Пока, Дим.

— Пока.

Коридор. Пусто. Урок идёт — пятый. Я опоздал. Не важно.

Стою у двери триста шесть. Спиной к стене. Стена — холодная, школьная, крашенная масляной краской в бледно-зелёный. Не кирпичная. Тонкая. Если постучать — гудит.

Визитка в кармане. Телефон доверия. Восемь-восемьсот, какие-то цифры. Бесплатный. Анонимный. Можно позвонить. Можно рассказать незнакомому человеку то, что не рассказал маме. Не рассказал психологу. Не рассказал никому.

Что рассказать? Что у меня в папке «Уроки» — скриншот, на котором Толик продаёт скины за деньги? Что ко мне подходил Тим и предлагал «заработать»? Что мама написала в чат и меня перестали звать? Что я сплю по девять часов и не высыпаюсь? Что копилка пустая, бабочки бумажные, а «нормально» — это когда больше нечего сказать?

Скриншот. В телефоне, в папке «Уроки», между фоткой расписания и параграфом по истории. Лежит. Я думал показать. Ольге Вячеславовне. Вот, смотрите: Толик, TolikTrade, огненный плащ — девятьсот, ледяная корона — шестьсот. Реальные деньги. Тим берёт тридцать процентов. Вот вам доказательство. Делайте что-нибудь.

Не показал.

Потому что — что она сделает? Позвонит маме. Мама позвонит в школу. Школа вызовет папу Толика. А папа — уже знает. Уже отобрал устройства. И что изменится? Ещё один виток. Вода никуда не девается.

Убираю телефон.

Иду на урок.

После шестого — выхожу. Февраль, три часа дня. Серо, ноль градусов, никак. Снег под ногами — каша, серая, с песком. Лужи замёрзли криво, пузырями.

У ворот — Стёпа. Ждёт, или просто стоит.

— Чё, был у Колесовой?

— Угу.

— И чё?

— Ничё. Анкета.

Стёпа кивает. Не спрашивает больше. Мы идём рядом. Не вместе — рядом. Стёпа — не друг. Стёпа — тот, кто рядом.

— Толика видел сегодня? — спрашиваю.

— Не. Опять не пришёл. Третий день.

Третий день. Прогуливает. Может, сидит у Вани. Может, дома. Я не знаю. Никто из наших не знает — или не говорит.

— А Лёша?

— Был. На русском сидел, молчал.

Молчал. Лёша молчит. Лёша, который раньше болтал на каждой перемене — про клан, про скины, про рейд — молчит. Без планшета. Не знаю, что у него дома. Выглядит усталым. Или мне кажется.

— Ладно. Я домой.

— Давай.

Стёпа — налево, к своей пятиэтажке. Я — прямо, через двор, к нашему кирпичному дому.

Дома — тихо. Мама на работе, придёт в семь. На холодильнике — записка: «Котлеты, рис, салат. Разогрей. Целую.»

Мамин почерк — круглый, уверенный. «Целую» — всегда. Каждый день. Даже когда утром поругались из-за ерунды. Записка — не правило, не инструкция. Просто мама.

Ем котлеты. Мою тарелку. Сажусь за уроки.

Телефон на столе. Папка «Уроки». Скриншот внутри. Лежит. Не показал психологу. Не показал маме. Не показал никому.

Мама придёт в семь. Спросит: «Как дела?» Я скажу: «Нормально.» Она поверит. Или не поверит, но примет. Потому что «нормально» — это сделка. Я не тревожу — она не копает. Она не копает — я не вру. Мы оба знаем, что это не правда. Но правда — это то, что случилось после маминого сообщения в чат. А после — тишина.

Визитка в кармане куртки, в прихожей. Телефон доверия. Бесплатный, анонимный. Я не позвоню. Знаю, что скажут: «Поговори с мамой. Обратись к психологу. Расскажи взрослому.»

Я рассказал взрослому. Взрослый записал в анкету и сказал: «Без заявления от мамы — не имею права.»

Круговорот.

Открываю учебник. Математика. Задача: «Из пункта А в пункт Б выехал поезд. Скорость — 60 км/ч. Расстояние — 180 км. За сколько часов поезд доедет?»

Три часа.

Только поезд не останавливается. У поезда — рельсы.

У меня — без рельсов. Развилки, и каждый раз я выбираю одно и то же: домой, к маме, за стену. Безопасно. Правильно. Пусто.

Закрываю учебник.

Телефон молчит. Копилка на полке — розовая, с пятачком. Если потрясти — ничего.

Мама придёт в семь. Скажу «нормально». Она улыбнётся. Я — нет.

Глава 18. Решения

мама Лёши

Марина увидела деньги не сразу.

Сначала — ключи, замок, дверь. Сумка на тумбочку. Ботинки — мокрые, снег набился в подошву. Руки замёрзли, перчатки забыла утром, весь день на стойке регистратуры без перчаток, а после смены — автобус, остановка, ветер в лицо. Февраль. Темнело рано, к семи — чернота, как будто и не было дня.

Прошла на кухню. Включила свет. И увидела.

На клеёнке с подсолнухами лежали деньги. Пятисотка — новая, гладкая — и три сотни, мятые. Ровно, аккуратно. Не брошены — положены.

Марина остановилась в дверях.

Восемьсот рублей.

Она не клала. Кошелёк — в сумке, с утра тысяча четыреста, проездной на карте, мелочь в кармане пальто. Не трогала.

Повесила пальто. Вымыла руки — вода ледяная, пока дойдёт горячая, трубы старые. Вернулась на кухню. Деньги лежали. Пятисотка сверху, три сотни под ней.

В квартире — тишина. Из комнаты Лёши — ни бубнёжа, ни музыки. Три недели — тишина. С тех пор как она забрала планшет.

— Лёш?

Скрип кровати. Пауза.

— А?

— Ты ужинал?

— Не хочу.

Голос глухой, из-за двери.

— На столе деньги. Чьи?

Пауза. Одна секунда, две, три.

— Твои.

— Как мои?

— Это тебе.

И всё. Скрип кровати — повернулся к стене.

Марина стояла в коридоре, рука на дверной ручке. Можно войти. Сесть рядом, как раньше, когда ему было шесть и не засыпал без сказки. Спросить: откуда, зачем, что случилось. Но он не ответит. Три недели — не отвечает. С того вечера, когда она пришла с работы и забрала планшет, — стена. Просто стена.

Она убрала руку. Вернулась на кухню.

Включила чайник. Открыла холодильник — суп в кастрюле, она варила позавчера, на три дня. Поставила на плиту. Руки делали сами — зажечь, помешать, выключить. Голова — отдельно.

Восемьсот рублей — это два дня продуктов. Три обеда Лёши в школе. Крем для рук — нормальный, не из «Фикс Прайса».

Откуда у одиннадцатилетнего восемьсот рублей?

Нашёл? Занял? Украл?

«Это тебе.»

Она ела суп стоя, у плиты. Привычка — если сесть, расслабишься, потом не встанешь. Смена была длинная, Виктория Леонидовна ушла раньше, Марина закрывала одна.

Доела. Помыла тарелку. Вытерла стол — вокруг денег, не трогая.

Лёша лёг в девять. Без напоминания — теперь всегда без напоминания. Раньше приходилось вытаскивать: «Лёш, десять, спать» — «Ещё пять минут, мам.» Сейчас — сам. Свет погас, дверь прикрылась. Тихо.

Марина прошла в спальню. Открыла шкаф — свою половину. Полки: бельё, полотенца, коробка с документами. Верхняя полка, за зимними вещами. Планшет.

Чёрный, в чехле с трещиной на углу. На чехле — наклейка, какой-то зверёк, полустёртый, синий. Лёша клеил года два назад. Половина отклеилась, осталась морда с одним глазом.

Планшет лежал здесь с января. Марина положила его сюда в тот вечер и не доставала. Провод воткнула в розетку — привычка, все устройства на зарядке. Индикатор зелёный: полная.

Взяла. Прошла на кухню. Деньги лежали — сдвинула их к краю. Села за стол. Нажала кнопку.

Экран ожил. Заставка — замок с башнями, тёмный, яркий. Без пароля — она когда-то поставила условие: никаких паролей. Лёша не спорил.

Иконки. Много, в три ряда. Названия — ничего не говорили. Марина водила пальцем по экрану, как по чужой карте.

Нашла не сразу. Иконка с буквой «Б», оранжевая. Боблокс. Она знала слово — Галина Петровна говорила: «Играют в Боблокс, деньги списывают.» Ирина в чате писала: «Старшеклассник-посредник, через Боблокс.» Марина тогда прочитала и не поняла. Сейчас нажала.

Загрузка. Музыка — приглушила. Аватар — фигурка в блестящей короне, в каком-то костюме, с мечом. Ненастоящий Лёша.

Внизу экрана — значки. Один похож на конверт. Нажала.

Список. Ники — буквы, цифры, подчёркивания. КирюхаPRO, ВаняТоп, СтёпаФФ — имена она знала, клички нет. Ещё какие-то, незнакомые.

И один ник — чаще других, жирным, много сообщений. NIGHTWOLF_13.

Марина нажала.

Переписка открылась. Короткая — меньше, чем она думала. Январь.

Сначала — непонятное. Чужой язык:

Лоты, серверы, кристаллы, рейды. Слова существовали, но смысл не складывался. Как иностранный учебник — буквы знакомые, а предложения нет. Между непонятным — понятное: числа, «должны», «успеешь». Кто-то давал её сыну задания.

Дальше — тон менялся. Быстро.

«13» в нике. Тринадцать. Что — возраст? Номер? Марина не знала. Не знала ничего: ни имени, ни лица, ни сколько лет.

Последнее сообщение от LyokhaPlay — «ок». Одно слово. Дата — 14 января. Потом — пустота. Сообщения шли только в одну сторону.

Марина листала медленнее.

Без ответа.

Без ответа.

Без ответа. День. Два. Три.

Без ответа.

Без ответа.

Без ответа.

Последнее сообщение — начало февраля:

Марина сидела за кухонным столом и не двигалась. Планшет перед ней, экран светился. За стенкой соседи давно легли. Из комнаты Лёши — тишина.

«Я знаю в какой ты школе. Знаю в каком классе.»

Она перечитала. Ещё раз. Буквы не менялись.

14 января — последнее «ок» от Лёши. Она забрала планшет — в тот же день? На следующий? Марина не помнила точную дату. Помнила: пришла с работы, сняла ботинки, забрала. «До нормального разговора.»

Лёша молчал не потому, что не хотел отвечать. Он не мог. Планшет лежал в шкафу. А этот — NIGHTWOLF_13 — писал в пустоту. Злился. Угрожал. Никто не отвечал, а он продолжал.

Весь январь. Кто-то за ником давал её сыну задания. И Лёша говорил «ок» и делал.

Марина закрыла переписку. Открыла другие — наугад. КирюхаPRO, ВаняТоп, СтёпаФФ — стикеры, «лол», «го в рейд». Мальчишеское. Нормальное. Вернулась к NIGHTWOLF_13. Не нормальное.

«Я сам решу. Тебе не понравится.»

Марина положила планшет на стол. Экран погас. На кухне стало темнее — только лампа над столом, жёлтая, тусклая.

Руки дрожали. Мелко, как от холода, хотя батарея жарила.

Первая мысль: поговорить с Лёшей. Утром, за кашей. Сесть напротив и спросить. Но — он молчит три недели. Что изменится завтра?

Вторая: полиция.

Позвонить. Прямо сейчас — набрать, сказать: «Моему сыну угрожают. В игре. Я не знаю кто.» Заявление. Планшет — как доказательство. Всё правильно, всё как надо.

Марина взяла телефон. Палец завис над экраном.

И остановился.

Полиция приедет. Или не приедет. Спросят: кто пишет? Ник. NIGHTWOLF_13. Номер тринадцать? Не знаю. В какой игре? Боблокс. А что это? Игра. Дети играют. А деньги? Какие деньги? боблуксы… это… внутри игры. Сколько? Не знаю.

Она представила — в отделении, на стуле, напротив кого-то в форме. Планшет на столе. «Покажите переписку.» Покажет. Человек в форме будет листать — лоты, серверы, кристаллы — и не поймёт. Как она не поняла. «А в чём ущерб?» Она не знала, в чём ущерб. Не знала, сколько денег, не знала, что именно делал Лёша.

А потом — комиссия.

Марина опустила телефон.

Комиссия по делам несовершеннолетних. Она знала слово — не из жизни, из разговоров. Катя с работы рассказывала: «У соседки комиссия приходила — мать на учёте, ребёнок на учёте. Проверяют: холодильник, чистота, кровать, одежда.»

Холодильник — суп и картошка. Чистота — нормальная, не идеальная. Кровать — есть. Одежда — есть, чистая, не новая. Бельё — сохнет на батарее. Сушилка сломана второй месяц. Обои — отклеились в углу у окна, сырость.

Бельё на батарее.

Марина стояла посреди кухни и видела квартиру чужими глазами. Женщина с папкой входит: коридор — тесный, вешалка, обувь на газетке. Кухня — шесть метров, клеёнка, лампа тусклая. Комната — кровать Лёши, стол, обои выцвели. Ванная — бельё на батарее, полотенце жёсткое, кондиционер кончился. Записывает. Ставит галочки.

«Мать-одиночка. Работает допоздна. Ребёнок без присмотра. Мать не приняла мер.»

Не приняла мер.

Марина села за стол. Руки на клеёнке, рядом с деньгами. Пятисотка и три сотни. Восемьсот рублей, которые положил её сын, — и она до сих пор не знала откуда.

Учёт. Лёша на учёте, она на учёте. В школе узнают. Галина Петровна узнает. Родительский чат — узнают. «А, это Марина, у которой сына…» Они и так смотрели — после январского сообщения Ирины. Тогда без имён, но все поняли.

На работе узнают. Маленький город, все всё знают. «Марина, у которой сын на учёте. А она на стойке до восьми сидит.»

тётя Наташа скажет: «Я же говорила. Марин, ну я же говорила — следи, проверяй.» Не со зла — по-родственному. Как всегда.

Марина сидела за столом и не двигалась. Телефон погас. За окном фонарь качался от ветра, тень на потолке двигалась — медленно, как маятник.

Портфель. Третий класс. Пятьдесят рублей. Мама у раковины: «Бывает.» Не обернулась.

Марина выросла тихой.

И Лёша рос тихий. Не дрался, не прогуливал, не хамил. Играл — все играют. Списал деньги — она сказала «ладно». Замолчал — ждала. Три недели: стена, «нормально», дверь.

Почему он ей не сказал?

Мысль пришла — острая, как кость в горле. Не «почему он это делал» — про деньги, про кристаллы, про задания. А — почему не пришёл и не сказал: мам, мне пишет кто-то, мне страшно.

Потому что она — не та мама, которой говорят.

Мысль не новая. Марина знала это давно — просто не формулировала. Знала с тех пор, как Лёша перестал рассказывать про школу. Знала с тех пор, как его «нормально» перестало быть ответом и стало стеной.

Она работала. Обеспечивала. Варила суп. Стирала форму. Оставляла записки: «Суп в кастрюле. Разогрей.» Она делала всё, что могла. И всё, что она могла, — оказалось не тем, что ему было нужно.

В октябре она сказала «ладно». Тысяча двести рублей — «ладно». Закрыла створку. Тихо, без щелчка.

Сейчас — на столе лежали восемьсот рублей. На планшете — переписка. И она снова выбирала «ладно».

Марина встала. Планшет — в руки, в спальню. Шкаф открылся тяжело — верхняя полка, за коробкой с зимними вещами. Положила обратно.

Вымыла кружку. Протёрла стол — вокруг денег, не сдвигая. Плита молчала — все ручки на нуле.

Привычный маршрут. Каждый вечер. Руки знают.

Потом вернулась на кухню. К окну.

Большое, на две створки. Одна заклеена на зиму — скотч пожелтел. Вторая приоткрыта, щель в палец. Тюль шевелился.

Марина потрогала раму. Холодная — алюминий, не пластик. Из щели тянуло — несильно, но заметно. Сухой февральский воздух.

Двор — пустой. Фонарь, лавочка, снег серый, утоптанный. Дом напротив — окна тёмные, один светится на пятом. Тишина. Только ветер — в щелях, в стыках панелей. Панелька продувалась. Всегда продувалась.

Марина закрыла форточку. Ветер прекратился. Стало тихо — совсем, только батарея тикала.

Она могла позвонить. Прямо сейчас — взять телефон, набрать, рассказать. Могла достать планшет, сфотографировать, отнести завтра. Могла написать в родительский чат — как Ирина.

Могла.

Она врала себе. Как тогда, в октябре: «Ютуб, отменил, всё». И отодвинула. Потому что повернуться — это дёрнуть за нитку. А за ниткой: полиция, комиссия, учёт, проверка, бельё на батарее, обои в углу, «мать одна, зарплата двадцать семь, ребёнок без присмотра». Всё, что она строила — тихо, годами, по рублю, по смене, по записке на холодильнике — посыплется.

Мама не обернулась от раковины — потому что не заметила. Марина не оборачивается — потому что боится.

Легла. Кровать скрипнула — пружины старые. Одеяло тяжёлое, ватное, мамино. Подушка плоская. Закрыла глаза.

Не спала.

На столе лежали восемьсот рублей. На верхней полке шкафа — планшет. За стеной — Лёша.

Утром она встанет. Сделает кашу. Уйдёт на работу. Лёша уйдёт в школу. Вечером вернётся, скажет «нормально». Она скажет «ладно». Деньги будут лежать — или он заберёт, или она уберёт. Планшет останется в шкафу.

Тихо. Как створка. Без щелчка.

Глава 19. Скриншот

POV Димка

Стёпа ловит меня у окна на второй перемене. Февральское небо за стеклом — серое, плоское, как экран выключенного телевизора.

— Лёха просил передать.

Я жду.

— Говорит: пусть хоть извинится.

Стёпа переминается с ноги на ногу. Смотрит в окно. Ему не по себе.

— За что? — спрашиваю.

— Ну… — Стёпа морщится. — За всё. Типа.

Звонок. Стёпа поднимает плечо, уходит. Я стою у окна.

«Пусть извинится.» «Пусть хоть извинится.»

Только я не извиняюсь. Не потому что злюсь.

По дороге домой снег мокрый, тротуар блестит. Наш подъезд пахнет краской — рабочие красили перила, ещё вчера. Поднимаюсь. На площадке третьего этажа ведро с остатками затирки, полиэтилен на перилах. Захожу.

Мама стоит в ванной, проводит пальцем по последнему шву. Плитка от пола до потолка — голубая, ровная. Швы тонкие.

— Всё, — говорит мама.

«Всё». Полгода клала по вечерам, после работы. Руки в царапинах от ножа для затирки.

— Красиво, — говорю.

Она гладит плитку ладонью. Улыбается.

Через несколько дней вижу Толика у подъезда.

Не звонил, не писал. Стоит. Руки в карманах. Без шапки, капюшон куртки опущен. Кроссовки — чёрные, подошва серая от грязи, сетка потрёпана.

— Привет, — говорю.

— Привет.

Тишина. Стоим. Между нами подъезд — дверь приоткрыта, из неё тянет теплом. Батареи в хрущёвках жарят.

— Ты как? — спрашиваю.

— Нормально.

Он не нормально. Худой. Под глазами — тёмное. Куртка расстёгнута, хотя дует. Руки из карманов не достаёт. Раньше он стоял — уверенно, широко, как человек, который знает расклад. Сейчас — ёжится.

Молчим. Проходит минута. Машина во дворе заводится, газует, уезжает. Опять тихо.

— Толя, — начинаю.

— Мне пора, — говорит он. — Ладно.

И уходит. Не оглядывается.

Я смотрю ему в спину — капюшон, грязная подошва, руки в карманах. Он смотрел на подъезд, когда я вышел. На дверь. Дверь была открыта.

Лёша подходит сам.

Не через Стёпу. Сам. На лестничной площадке у гардероба — после шестого урока, когда народ схлынул.

— Димк.

Я останавливаюсь. Он стоит у батареи, рюкзак на одном плече. Левая лямка перекручена.

— Чего?

Он молчит. Потом:

— Ты… можно поговорить?

Подоконник холодный. Лестница пустая, снизу голоса — последние из гардероба.

Лёша говорит не сразу. Сначала сидит.

— Дома… — начинает. Останавливается.

Пауза. За окном двор, качели. Фонарь мигает — контакт плохой, так с осени.

— Мама приходит, ужин, телевизор. Как обычно. Только она… не спрашивает. Раньше — «как в школе, что получил». А теперь — нет.

Лёша смотрит на свои руки.

— И без планшета — ну. Все что-то обсуждают, в чате, а я… не знаю что. Не в курсе. Вообще.

Он сглатывает. Батарея за спиной гудит.

— Ваня говорил, что спрашивал. Ну, в чате. Про меня.

Я не сразу понимаю. Потом — понимаю.

— Кто спрашивал?

— Ну… тот. — Лёша смотрит в пол. — В чате. Писал — где я, почему не захожу.

Вожак.

— И что Ваня?

— Сказал, что у меня планшет отобрали. И что в школе… ну. Что всё.

Тишина. Голоса снизу стихли.

— Лёха, — говорю. — А ты чего хочешь?

Он поднимает голову. Смотрит. Глаза красные, но сухие.

— Некуда, — говорит.

Некуда. Одно слово. Я слышу — и не знаю, что ответить.

— Дома — тихо. Планшета нет. В чате что-то… а я не знаю что. — Он трёт лоб. — Вожак — он… ну. Ваня говорил. Но я… — Он обрывает. — Некуда.

Мы сидим на подоконнике. Внизу хлопает дверь.

— Ко мне можно, — говорю.

Лёша смотрит.

— Мама работает до семи. Можно просто посидеть.

Он молчит. Потом кивает. Но не встаёт.

— Мне идти надо, — говорит и поднимается. Лямка рюкзака по-прежнему перекручена. — Спасибо.

Уходит вниз по лестнице. Подоконник холодит ноги. Батарея бормочет за спиной.

Некуда.

Дома тихо. Мама ещё на работе. Записка на холодильнике: «Суп на плите. Целую.»

Сажусь на кровать. Телефон в руке.

Кроссовки Толика — грязная подошва, сетка потрёпана. Руки в карманах. Смотрел на дверь.

Экран телефона. Папка «Уроки». Скриншот внутри. Три месяца лежит.

Лёша на лестнице. Лямка рюкзака, красные глаза. «Некуда.»

Тарелка на столе — мама оставила, суп стынет.

Голос: «Некуда.»

Сжимаю телефон. За окном машина сигналит и отъезжает. Холодильник на кухне гудит.

Визитка Ольги Вячеславовны. В кармане куртки. Анкета, беседа. Круг. Мама писала. Хуже.

Ничего не делать.

Кроссовки Толика. Голос Лёши. Скриншот в папке.

Ничего не делать — это сидеть дома, где суп и батарея, и знать.

Тарелка ждёт.

Встаю. Иду на кухню.

Мама дома с семи. Режет хлеб, ставит чайник. На кухне — запах супа, тепло. Окно закрыто, батарея горячая.

— Мам.

— Ммм?

— Мам, посмотри.

Достаю телефон. Открываю папку «Уроки». Скриншот — канал TolikTrade. Цены, лоты, скины. Настоящие деньги.

Кладу телефон на стол.

Мама вытирает руки полотенцем. Берёт телефон. Смотрит.

— Это… Толик?

— Да.

— Он продаёт?

— За деньги. Настоящие.

— Давно?

— С осени.

Мама листает. Лицо не меняется — только губы сжимаются. Читает. Молчит.

Кладёт мой телефон на стол. Скриншот светится между нами.

Пауза. Чайник шумит. Мама тянется к своему телефону.

Я вижу — палец над экраном. Она ещё не нажала. Но я знаю этот жест. В январе — так же: взяла телефон, набрала сообщение, отправила в чат. Не подумала. Просто — сделала. И потом мне перестали звонить.

— Мам. Не надо.

Она смотрит на меня.

— В прошлый раз ты написала — и стало хуже.

Мама замирает. Палец — над экраном. Я вижу, как он подрагивает. Секунда. Две. Пальцы сжимаются в кулак. Разжимаются. Мама убирает руку. Кладёт телефон экраном вниз.

Чайник щёлкает, выключается. Тишина.

— А что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашивает мама.

— Не знаю.

Пауза. Мама садится напротив. Скриншот между нами на столе.

— Может, я поговорю с его мамой?

— Нет.

— С папой?

— Нет.

Ещё пауза. Мама складывает руки на столе. Разворачивает полотенце, сворачивает обратно. Снова разворачивает.

— Димк. Я не могу просто… сидеть и знать.

— Я тоже, — говорю.

Мама смотрит на меня. Долго. Потом — на скриншот. Потом — снова на меня.

— Ему 11 лет.

— Я знаю.

Батарея щёлкает — воздух в трубах. За окном темнеет.

— Там не только он, — говорю. — Лёша тоже. В школе с ним не разговаривают. Дома тихо. Он… — Я ищу слово. Не нахожу. — Ему некуда.

Мама молчит.

— Ты правильно сделал, что показал, — говорит. Тихо. — Мне. Что показал мне.

Я киваю. Скриншот на столе между нами. Мы не знаем, что делать. Оба. Два человека за кухонным столом, и тарелка супа, и чайник, и скриншот.

— Давай поедим, — говорит мама. — А потом подумаем.

Она наливает суп. Два раза — мне и себе. Ставит хлеб. Садится.

Телефон мамы лежит экраном вниз. Мой — экраном вверх, скриншот потух.

Мы едим. Молча. И это — не плохое молчание. Просто мы пока не знаем. И это честно.

Глава 20. Сейф

папа Толика

Дмитрий зашёл в кабинет по привычке.

Рабочий день кончился три часа назад. Он ужинал один — Лена поставила тарелку и ушла в спальню, Толик в своей комнате, дверь закрыта. Обычный будний вечер. Март, темнеет рано, за окном — фонарь, берёза, детская площадка. Прямоугольник жёлтого света на потолке. Знакомая геометрия: два монитора, механическая клавиатура, кабель-канал вдоль плинтуса. Мониторы выключены. Он не включал — незачем, работал удалённо, потом доехал до офиса, потом обратно. День как день.

Ему нужна была наличка. Лена попросила утром — вызвать сантехника, кран на кухне подтекал вторую неделю. Мастер из соседнего дома, пенсионер, карт не признавал. Дмитрий привык держать наличку в одном месте.

Он подошёл к шкафу. Верхняя полка — за папками с документами, за коробкой из-под принтера, за чехлом от ноутбука. Сейф. Небольшой, стальной, с кодовым замком на четыре цифры. Код — год рождения Лены. Он набрал цифры, не глядя — пальцы помнили.

Крышка откинулась. Внутри: паспорта, свидетельство о рождении Толика, страховой полис, полис ОСАГО. И купюры.

Дмитрий пересчитал. Около двадцати. Должно быть двадцать пять — он помнил сумму, не потому что проверял каждый день, а потому что помнил. Пяти тысяч не хватало.

Он стоял, держа купюры в левой руке. Правая — на краю полки. Кабинет тихий: мониторы выключены, клавиатура молчит, провода в кабель-канале. Порядок. Всё на месте.

Кроме пяти тысяч.

Дмитрий закрыл сейф. Вышел из кабинета.

Коридор. Свет из кухни — Лена сидела за столом, ноутбук открыт, чай. Она подняла глаза. Он стоял в дверном проёме — руки вдоль тела, плечи ровные.

— Лена, ты брала что-нибудь из сейфа? На неделе.

Голос нейтральный. Так он задавал вопросы на планёрках: без интонации, без подсказки. Чистый запрос.

Лена посмотрела на него. Чай, ноутбук, кухонный свет — всё бытовое, всё нормальное. Она качнула головой.

— Нет. А что?

— Пятитысячной нет.

Пауза. Лена закрыла ноутбук — медленно, аккуратно, как закрывают книгу на середине. Она не спросила «ты уверен?» — она видела его лицо.

— Я не заходила, — сказала она. — Мне не нужно было.

Код знали трое. Дмитрий, Лена, Толик. Дмитрий сам показал — на случай если понадобится. Год назад. Системное решение: избыточность, один ключ — три носителя, если потребуется экстренный доступ.

Лена — нет.

Оставался один вариант.

Дмитрий стоял в дверном проёме и позволил себе одну минуту не знать. За окном — двор, фонарь, берёза. Тот же вид, что из кабинета. Тот же прямоугольник. Другой масштаб.

— Толик дома?

— В комнате.

Комната Толика. Дверь закрыта. Полоска света — снизу, тонкая.

Дмитрий открыл без стука.

Толик лежал на кровати. Не спал — лежал. Без телефона. Без планшета. Без ничего. Потолок. На столе — учебник, закрытый. Тетрадь, чистая. Полка с книгами, которые он не читал. Комната была пустой, как демо-квартира в каталоге застройщика: всё на месте, всё правильно, никто не живёт.

Дмитрий встал у стола. Руки на столешнице. Плечи вперёд, подбородок вниз. Он почувствовал, как стоит, — и узнал. Стойка. Не его.

— Ты был в сейфе.

Не вопрос. Констатация. Голос ровный, плоский. Без модуляций. Тот голос, который он услышал в себе в январе и не смог выключить.

Толик замер. Одна секунда. Две. Он не сел — остался лежать, но мышцы сжались, это было видно через футболку.

— Какой сейф?

Дмитрий молчал. Ждал. Тишина — инструмент. Он знал: если не заполнить паузу, её заполнит собеседник. На работе — менеджер, который не выполнил KPI. Здесь — одиннадцатилетний мальчик.

Тишина длилась. Из кухни — ничего. Лена не гремела посудой, не включала воду. Слушала. Стены тонкие — новостройка, экономный профиль, уплотнитель отходит.

Толик сел на кровати. Медленно, как будто тело стало тяжёлым.

— Я верну.

Два слова. Дмитрий зафиксировал: не отрицание, не вопрос — обещание вернуть. Значит — взял.

— Пять тысяч, — сказал Дмитрий.

Толик смотрел в пол. Руки на коленях, пальцы переплетены.

— Это не… Это долг. Мне нужно было отдать.

— Кому?

Молчание. Толик облизнул губу. Нижнюю, сухую.

— Одному человеку.

— Какому человеку? Тим?

Толик вздрогнул. Быстро — как помеха на экране, моргнул и пропал. Но Дмитрий видел. Он помнил имя из январского разговора: посредник, комиссия тридцать процентов, старшеклассник.

— Ты украл, — сказал Дмитрий. — Из моего сейфа. У семьи.

— Это долг! Он забрал аккаунты. Мне нужно было…

— Тебе нужно было спросить.

— Ты бы не дал!

Голос Толика — тонкий, высокий. Не крик — прорыв. Давление, которое копилось, нашло щель. Как воздух в вентилируемом фасаде — гудит, но не видно.

Дмитрий кивнул.

— Верно. Не дал бы.

Тупик. Оба стояли в нём. Толик говорил: долг, угрозы, аккаунты, мне было страшно. Дмитрий слышал: пять тысяч, сейф, код. Один факт — крупный, отсутствующий. Всё остальное — шум.

Толик пытался объяснить систему — свою, игровую, в которой были аккаунты и пароли, долги и посредники. Для Дмитрия эта система не существовала. Существовал факт: сын открыл сейф, набрал код, взял купюру. Всё.

— Ты украл пять тысяч, — повторил Дмитрий. Тише. Тише — хуже. Он знал это. Не мог иначе.

Толик поднял глаза. Мокрые. Не заплакал — глаза мокрые, подбородок дрожит. Одиннадцать лет. Худой. Футболка. Без телефона, без планшета, без часов. Без ничего.

— Иди спать, — сказал Дмитрий.

Вышел. Закрыл дверь.

Кухня. Свет. Лена стояла у раковины. Тарелка в руках — чистая, она держала её, не убирая. Ноутбук закрыт. Чай остыл.

Она слышала. Стены.

Дмитрий сел за стол. Руки — на столешнице. Та же стойка. Те же руки. Он не мог их убрать.

— Поговори с ним, — сказала Лена.

— Я разговаривал.

— Ты допросил. Опять.

Слово ударило точно. Январь: «ты допросил, не поговорил». Март: «опять». Тот же диагноз, та же точность. Лена не повышала голос — она никогда не повышала. Это было хуже.

Пауза.

— Он сказал — долг. Ты слышал?

— Я слышал, что он украл пять тысяч из моего сейфа.

— Из нашего.

Дмитрий посмотрел на неё. Лена стояла с тарелкой в руках, спокойная, ровная.

— Спроси — как он, — сказала Лена тихо. — Не «кому». Не «зачем». Как он.

— Он врал мне три месяца, — ответил Дмитрий. — Он обошёл систему. Он украл.

Лена смотрела. Долго. Потом повернулась к раковине, поставила тарелку. Открыла воду — прополоскала руки. Закрыла. Вытерла полотенцем. Повесила полотенце на крючок.

Ни слова. Не хлопнула дверью, не ушла обиженно. Просто — закончила. Свет на кухне горел, чай стоял на столе, ноутбук закрыт. Дмитрий остался один.

Кабинет. Ночь. Он не включил свет.

Фонарь за окном — прямоугольник на потолке. Берёза, двор, площадка. Никого. Март — холодно ещё, но снег уже грязный, серый. Качели стоят, пустые.

Дмитрий сел в кресло. Два монитора — выключенные, тёмные экраны. Клавиатура, кабель-канал, порядок. Лампа на столе — с оранжевым абажуром, единственная вещь из старой квартиры. Стояла среди мониторов и проводов, как чужая. Не вписывалась. Он не выбрасывал.

Он встал, подошёл к шкафу. Открыл сейф — те же четыре цифры. Закрыл. Открыл панель настроек. Код: год рождения Лены.

Сменил.

Новый — номер первого тикета в Jira, проект, который запустил семь лет назад. Четыре цифры, которые не знал никто, кроме него. Не год рождения, не дата свадьбы, не день рождения сына. Безличный. Рабочий. Как пароль от сервера.

Закрыл сейф. Покрутил колёсико — проверил. Заперто.

Та же функция. Линейка — Family Link — запертый сейф. Он это знал. Стоял перед шкафом и знал. Руки сделали — голова знала. Одно не мешало другому.

На холодильнике, на кухне — белый лист под магнитом с логотипом застройщика. Три правила, которые он написал в сентябре. Полтора часа экранного времени. Никаких покупок без разрешения. Учёба — приоритет. Правила работали, когда мир был понятным. Планшет отобран — Толик крадёт. Телефон отобран — Толик прогуливает. Устройства убраны, правила сняты. И что контролировать, когда контролировать нечего?

Он сидел в темноте. Лампу с оранжевым абажуром не включил. Она стояла рядом — тёплая, из другого времени. Из кухни с клеёнкой, где отец проверял тетради. Линейка на столе, ровные строчки. Тук-тук. Ритм. Четыре года, каждый вечер. Потом — «ты большой, сам». Линейка в ящик.

Дмитрий сел.

Я не умею.

Три слова. Не вслух. Внутри, где никто не проверяет. Он умел: проектировать системы, выстраивать процессы, анализировать метрики, писать отчёты, строить воронки, чинить баги. Не умел — разговаривать. Не допрашивать, не фиксировать, не выносить решения. Разговаривать. Спросить: как ты? И услышать ответ, который не конвертируется в action item.

Лена сказала: «Спроси — как он». Он не спросил. Не потому что не хотел. Потому что не знал — как. Вопрос «как ты?» не входил ни в один его протокол. Ни в рабочий, ни в домашний, ни в тот, который писал отец линейкой по тетради.

Из коридора — тихо. Из комнаты Толика — тихо. Из кухни — тихо.

Потом — звук из прихожей. Щелчок. Или показалось. Дверной замок, или створка шкафа, или ветер в вентиляции. Дмитрий не встал. Не проверил. Сидел в темноте перед двумя чёрными экранами, и оранжевый абажур стоял рядом — непогашенный, невключённый, ничей.

Утро.

Дмитрий заглянул в комнату Толика. Кровать заправлена — углы ровные, покрывало натянуто. Привычка, которую он привил: «заправил — значит, начал день». На столе — учебник, тетрадь, ручка. Всё на месте. Рюкзак — не на крючке. Куртка — не на вешалке.

— Его не было утром, — Лена из кухни.

Дмитрий стоял в дверном проёме. Заправленная кровать, пустой стол, пустой крючок. Всё аккуратно, всё по правилам. Как отчёт Family Link: зелёные полоски, ровный график, ноль превышений. Фасад.

Он не позвонил. Некуда — телефон отобран. Не написал — планшет отобран. Не отследил — GPS-часы отобраны. Все инструменты контроля, которые он выстраивал годами: Family Link, экранное время, лимиты, кнопочный телефон, геолокация — уничтожены его же руками. Одно наказание за другим, один запрет за другим — и вот: ни позвонить, ни найти, ни проверить.

День прошёл. Толик не вернулся к обеду. Не вернулся к ужину.

Вечером позвонила мама Вани.

— Дмитрий, здравствуйте. Нет, Толик у нас не ночевал. И вчера не был. Я хотела спросить — всё ли в порядке? Он раньше часто приходил, а теперь…

— Спасибо, — сказал Дмитрий.

Положил трубку.

Лена стояла в дверном проёме кухни. Смотрела. Не спрашивала. Она слышала — обе стороны разговора, телефон громкий, квартира тихая.

Дмитрий смотрел на экран телефона. Контакты. Анатолий. Номер кнопочного — того, что лежал в ящике его стола, выключенный. Он мог набрать — гудки пойдут в пустоту. Мог открыть Family Link — пустой дашборд, устройство offline, последняя активность: январь.

Все экраны погасли.

Толик на улице. Где — неизвестно. Не у Вани. Не дома. Не в школе. Нечем проверить. Нечем найти. Нечем позвонить. Нечем.

Дмитрий положил телефон на стол. Экраном вниз.

Глава 21. Кирпичный

мама Димки

Ирина лежала лицом к стене.

Трещина на штукатурке — тонкая, от плинтуса до розетки. Шпатель в ящике на кухне, обмотанный плёнкой, с комочками засохшей смеси. С осени говорила себе: завтра замажу. Десять минут. Четыре месяца — на месте.

За стеной — тишина. Под дверью Димки — свет. Полоска на полу коридора, жёлтая. Не спит — или заснул с лампой.

Телефон на тумбочке, экраном вниз. С января так лежит. Берёт в руки — кладёт обратно. Привычка, которую не выбирала.

Батарея тикнула. Труба за стеной булькнула и замолкла. Холодильник — щелчок, ровный гул.

Ирина лежала с закрытыми глазами. Трещина стояла перед глазами — от плинтуса до розетки, тонкая.

Площадка двенадцатого этажа. Дверь за спиной щёлкнула — Толик не запирал, ключей не было. Рюкзак на одном плече, куртка до подбородка, кроссовки — чёрные, сетка потрёпана, подошва белая, грязь мартовская.

Вышел на улицу. Фонарь. Двор пустой. Снег у бордюров — серый, рыхлый. Качели — цепь цепляется за цепь.

Шёл от дома. Без телефона. Ноги по мокрому асфальту, мимо площадки, мимо столба с объявлениями.

У круглосуточного магазина — лавочка. На лавочке сидел Лёша.

Куртка расстёгнута. Без шапки. Руки в карманах. Кроссовки — старые, серые, шнурок развязан, наступил и сидит.

Толик остановился.

Лёша поднял голову.

Тишина. Машина проехала где-то далеко. Фонарь гудел.

— Я к Димке. — Голос ровный.

Лёша смотрел.

— Там тепло. Подъезд открыт.

Лёша встал. Шнурок заправил в кроссовок. Не завязал.

Пошли. Молча. Десять минут по знакомому маршруту — школьному, дневному, а сейчас ночному. Мокрый асфальт блестел. Запах земли — март, снег сошёл. Редкие машины — одна по главной, одна во двор.

Хрущёвка появилась в конце улицы — пятиэтажная, кирпичная, тёмная. Пара окон со светом. Третий подъезд. Дверь приоткрыта — домофон не работал с осени.

Толик толкнул дверь. Петля скрипнула. Внутри — тепло. Запах старой краски.

Лестница до третьего. Дверь в конце площадки. Звонок — кнопка на стене, маленькая, жёлтая, пластмассовая.

Толик нажал.

POV Димка

Лежу в темноте. Свет выключил.

Батарея тикает. За стеной мама переворачивается — скрипнула пружина, зашуршало одеяло.

Тишина.

Звонок.

Резкий, дребезжащий. Советский — коробка над дверью, металлический. Мама хотела поменять. Руки дошли до плитки, до обоев. До звонка — нет.

Второй звонок — короче. Палец отдёрнули.

Встаю. Босые ноги, холодный линолеум.

Открываю дверь в коридор. Мама уже там. Халат, тапки. Стоит у входной двери, рука на замке. Свет не включает.

Прижалась к глазку. Отпрянула. Защёлка — щелчок. Цепочка осталась. Дверь приоткрылась на ладонь.

Ирина смотрела в щель. Два силуэта — маленькие, ниже глазка. Капюшоны. Переминаются.

Лёша. Бледный. Капюшон съехал, волосы мокрые. Куртка расстёгнута. Пальцы красные.

— Тёть Ир…

Голос тихий. Пустой.

За ним — Толик. Рюкзак на обоих плечах. Кроссовки в грязи. Смотрит в пол.

Лёша поднял глаза.

— Можно к вам?

Ирина посмотрела на них. Потом — за спину.

Димка стоял в коридоре, босой. Футболка растянутая, плечи узкие. Смотрел на них. Молчал.

Ирина посмотрела на сына. Босые ноги на линолеуме. Потом — на Лёшу.

Цепочка звякнула о косяк.

— Заходите.

Дверь — шире, до упора.

Лёша — быстро, как ныряя. К стене. Носки — один серый, другой чёрный.

Толик — медленно. На пороге — взгляд вниз: кроссовки в грязи, линолеум чистый. Левый кроссовок на пол. Правый — рядом. Подошвы друг к другу. Ровно.

Ирина закрыла дверь. Замок щёлкнул.

— На кухню.

Кухня. Лампа над столом — жёлтый круг. Клеёнка в ромбах, зелёная.

Ирина поставила чайник на плиту. Поворот ручки — синий огонь, тихое шипение.

Открыла шкаф. Кружки. Три… нет — четыре. Димка услышит.

Заварка — чёрный, крупнолистовой. Сахарница — белая, скол на крышке. Димка уронил в третьем классе, бежал с ложкой, задел. Не выбросила.

Ложки из ящика — три одинаковые, четвёртая с гнутой ручкой. Гнутую поставила к себе.

Лёша за столом. Руки на коленях, под столом. Смотрел на клеёнку.

Толик напротив. Сидел прямо. Ладони вниз на столе. Пальцы ровные, не шевелились. Ирина увидела мимолётно — мальчик сидит как взрослый на совещании. Одиннадцать лет. Отвела взгляд.

Чайник зашумел. Сняла. Разлила.

Лёше. Толику. Себе. Четвёртую — на край стола, ближе к двери.

Лёша встал из-за стола. Отошёл к двери, прислонился к косяку. Смотрел в пол.

— Я… — Голос. В пол. Не Димке — в сторону. — Понял. Что не ты.

Оборвал.

Димка молчал. Пальцем подвинул четвёртую кружку — ближе к Лёша.

Ирина молчала.

Секунда. Две. Пар над кружками. Лёша сел. Взял кружку обеими руками. Пальцы красные — обхватил, как грелку.

POV Димка

Стою в дверях кухни.

Лёша за столом — держит кружку обеими руками. Пьёт мелкими глотками. Толик напротив — прямо, руки на столе. Кружка перед ним, нетронутая. Пар поднимается.

Мама у стены, на табуретке. Руки на своей кружке. Смотрит на Лёшу. Потом на Толика.

Четвёртая кружка — на краю стола. Ближе к двери. Ко мне.

Сажусь. Беру кружку. Гнутая ложка рядом на клеёнке.

Тишина.

Лёша допил. Поставил. На дне — чаинка.

— Спасибо.

Кому — неясно.

Толик взял крышку от сахарницы — белую, со сколом. Перевернул. Поставил свою кружку на неё. Как на блюдце.

Мама не спрашивает. Не говорит «что случилось». Сидит. Пьёт чай.

Ирина взяла телефон с подоконника. Экран включился — яркий в тёмной кухне.

Нашла Марину в контактах. Набрала.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

— Да? — Голос хриплый. Не спала.

— Марина, это Ирина. Лёша у меня.

Пауза. Дыхание — частое, неровное. Марина зажала телефон рукой, отвернулась. Вернулась.

— Живой?

— Живой. Пьёт чай.

Выдох. Длинный.

— Он деньги на стол положил… — начала Марина. Замолчала. — Я заберу утром.

— Утром.

Ирина положила трубку. Подняла снова. Набрала Лену.

— Ирина? — Лена ответила сразу. Голос ровный, собранный.

— Толик у нас. С Лёшей. Спят.

— Спасибо.

Коротко. Ирина положила телефон.

Перед тем как экран погас, в школьной группе мелькнуло пересланное сообщение. Мама Кристины: «Что это такое? Кто-нибудь знает — NIGHTWOLF_13 объявил весенний турнир?» Под ним — ещё одно: «Это Боблокс?»

Ирина посмотрела. Буквы, которые не складывались. Закрыла экран.

Ирина стелила.

Димка помогал молча. Подушка из её комнаты, синяя наволочка. Одеяло — байковое, с полки. Ещё одно — с кровати Димки. Матрас из кладовки — старый, сдулся по краям.

Лёша лёг на кровать Димки. Натянул одеяло до подбородка. Заснул быстро — без переворотов, без вздохов. Как засыпают дети, которые устали до дна.

Толик — на матрасе, на полу. Ровно, на спине. Руки поверх одеяла, ладони вниз. Глаза закрыты. Дышал ровно. Слишком ровно. Одиннадцать лет — и контролировал дыхание.

Димка — на раскладушке у окна. Старая, от бабушки, провисает по центру. Скрипнула.

Ирина стояла в дверях. Три мальчика. Одна комната.

На полке — копилка. Розовая. Фарфоровая. Свинья с пятачком, дырка в спине. Пустая.

Подошла к кровати. Поправила одеяло Лёше — сползло с плеча, рука выбилась. Засунула обратно. Лёша не проснулся. Пальцы разжаты.

К Толику. Подушку чуть выше подложила. Голова не сдвинулась. Руки поверх одеяла. Ладони вниз.

Димка смотрел на неё. Глаза блестели в темноте — полоска света из коридора падала на раскладушку.

— Спи, — шепнула Ирина.

— Мам.

— Спи.

Вышла. Дверь — не до конца. Щель. Свет из коридора — полоска на полу. Как с трёх лет, когда боялся темноты.

Утро.

Ирина убирала кружки. Четыре — со стола в раковину. По одной. Вода тёплая. Губка пахла лимонным средством. Каждая кружка — под водой, на сушилку. Четыре в ряд.

Сахарница — в шкаф. Клеёнка — протёрта тряпкой. Полотенце — на крючок.

Руки делали. Голова молчала.

Села за стол.

Телефон — экраном вверх. Родительский чат, непрочитанные с января. Открыла ночью, не закрыла.

Нажала поле ввода. Курсор мигнул.

Набрала: «Сегодня ночью Лёша и Толик пришли к нам. Мальчики в безопасности, спят. Утром заберёте, но нам нужно»

Стёрла.

Набрала: «Я хочу сказать — то, что я написала в январе, привело к»

Стёрла.

Набрала: «Нам надо поговорить. Всем. Не в чате»

Стёрла.

Палец на клавиатуре. Курсор мигал. Те же буквы, которыми писала рецепты, списки, «доброе утро» Димке. Теми же — в январе.

Положила телефон экраном вниз.

POV Димка

Просыпаюсь. Потолок серый — утро.

Лёша на кровати, лицом к стене. Толик на матрасе — на спине, руки поверх одеяла. Дышат.

На кухне тихо. Мама не звонит. Не пишет. Не ходит по коридору. Ничего не случилось за ночь. Никто не пришёл забирать. Никто не кричал в трубку.

Тишина — обычная, утренняя.

Ложусь обратно.

Тишина.

Холод на лодыжках. Тянуло снизу, из-за спины.

Ирина обернулась.

Окно — приоткрыто. Створка на щель, сантиметра два. Открывала вечером проветрить. Забыла закрыть. Или не забыла — привычка: на ночь приоткрыть, тепло держит, воздух нужен.

Ветер. Мартовский, сырой. Запах земли и мокрого асфальта.

Встала. Подошла к окну. Руки на подоконнике — широкий, бетонный, холодный.

Двор. Фонарь жёлтый — догорал, утренний свет серо-синий. Лавочка мокрая. Качели — цепь зацепилась за цепь. Кусты голые. Снег у бордюров — тёмный, с мусором.

Ирина закрыла окно. Выключила свет на кухне. Прошла по коридору — тихо, босиком.

Дверь не заперла.

Разбор Излома

Источник

В основе этой книги — «Три поросёнка». Сказка, которую все знают наизусть, и немногие не дочитывает до конца.

Три брата-поросёнка строят дома. Первый — из соломы. Второй — из веток. Третий — из кирпича.

Приходит волк. Дует. Соломенный дом разлетается. Дует снова — рассыпается дом из веток. Дует в третий раз — кирпичный стоит.

Поросята прячутся за толстыми стенами. Волк не может войти. Конец.

Большинство пересказов заканчивается именно здесь: волк ушёл, кирпич устоял, добро победило. Но в оригинальной английской версии волк не уходит. Он лезет через трубу. Третий поросёнок ставит на огонь котёл с кипятком — и волк падает прямо в него. Кирпичный дом устоял не потому, что стены толстые. А потому что в нём жил тот, кто был готов.

«Три поросёнка» — сказка, в которой три дома — это три стратегии выживания. Не три попытки одного героя, а три разных ответа на один и тот же вопрос: что ты будешь делать, когда придёт волк?

Что сломано

Лёша, Толик и Димка — три поросёнка.

Три дома — три семьи. Не в переносном смысле: панелька, новостройка, кирпичная хрущёвка. Здания, в которых живут три мальчика. Разница — не в материале стен. Насколько безопасно ребёнку сказать правду — вот что делает стены толстыми.

Солома. Мама Лёши, Марина. Панелька, стены тонкие, сушилка сломана, бельё на батарее. Марина работает допоздна, приходит — посуда, стол, выключить свет. Когда Лёша врёт про тысячу двести рублей, Марина понимает, что нужно спросить. Но спрашивать — это копать. Копать — это найти. Она говорит «ладно». Тема закрыта.

Ветки. Папа Толика, Дмитрий. Новостройка, вентилируемый фасад — красивый снаружи, воздушная прослойка, гудит зимой. Дмитрий — айтишник. Family Link с лимитом полтора часа. Дашборд: зелёные полоски, час двадцать, всё в норме. Дмитрий читал «Hooked» дважды, объясняет сыну механику FOMO. Контролирует фасад, не сына. Толик играет с чужого планшета в перерывах, возвращается к 17:00, закрывает оставшийся лимит — дашборд чист.

Кирпич. Мама Димки, Ирина. Кирпичная хрущёвка. Стены толстые, двадцать четыре градуса без обогревателя, соседей не слышно. Ирина создала аккаунт «МамаМедведь», играет с сыном в Боблокс за кухонным столом. Знает, во что он играет, с кем, за сколько. Когда Димка говорит за ужином «Лёша потратил деньги в Боблоксе» — Ирина слышит. Кирпич: ребёнку безопасно сказать правду. Дверь не заперта.

Волк. Не человек. Волк — это дизайн платформы Боблокс: лутбоксы, скины, статус через покупки, FOMO-ивенты, кланы, социальное давление. Система, которая работает как задумано. Вожак — пятнадцатилетний посредник серых схем — не сам волк. Зуб волка. Бывший поросёнок, ставший частью механизма.

Три «дуновения». В сказке волк дует трижды. Здесь — три волны давления: ивент «Ледяная корона» (первый платёж, первая ложь), домино родительского чата (скандалы, отъём устройств, разрыв дружбы), тень шантажа (долг Вожаку, кража из сейфа отца, тишина). Каждое дуновение проверяет все три дома. Каждый раз один дом теряет что-то: солома — контакт, ветки — контроль, кирпич — друзей.

И финал. В сказке поросята сидят за стеной, волк лезет в трубу, котёл кипит. Здесь — ночь, Лёша и Толик приходят к Димке. Не потому что кирпичный дом крепкий — потому что дверь открыта. Звонок, мама впускает. Кухня, чай, тишина. Утром мама за столом с телефоном. Родительский чат. Набирает. Стирает. Закрывает — или оставляет? Книга не выбирает. Кирпич устоял. Но волк не ушёл.

Где подсказки

Книга играет с читателем честно. Все элементы сказки расставлены по тексту — открыто, но незаметно.

Лексика.

«Не продует?» — фраза, которая звучит трижды.

Первый раз: мама Лёши, нежно, бытово — «Не продует? Окно закрыть?» (глава 6).

Второй: мама Толика на балконе, после скандала — «Закрой дверь, продует.» Дмитрий: «Уже продуло» (глава 15).

Третий: Димка маме — «Мам, у нас кирпичный дом. Не продует.» (глава 16).

При перечитывании: три дома, три сквозняка, три ответа. «Ладно» — слово мамы Лёши, её способ закрыть тему (глава 6). Потом это же «ладно» появляется у Толика — материал наследуется. Соломинка от пустой пачки сока (глава 6): Марина ломает машинально, та переламывается сразу, без сопротивления — как будто ждала.

Структура.

Панелька (продувается), новостройка (фасад), кирпичная хрущёвка (тёплая).

Три мальчика в каждом. Три «дуновения» — три волны давления, каждая проверяет все три дома.

Пять тестов Димки — нарастающая эскалация: за ужином, в школе, в одиночестве, скриншот, личная встреча с Вожаком. Каждый раз Димка выбирает безопасность — и каждый раз дом стоит, но внутри пустеет.

Три стикера на холодильнике у Толика (правила с сентября: полтора часа экранного, никаких покупок, учёба) — к двадцатой главе все три не работают: устройства отобраны, правила сняты.

Объекты.

Копилка-свинья — розовая, фарфоровая, подарок бабушки. Стоит на полке в комнате Димки с четвёртой главы. Свинья. Поросёнок. К семнадцатой главе — пустая, розовая, с пятачком.

Кроссовки Толика — чёрные, белая подошва, купленные на серые деньги (глава 8). Ветки: красивый фасад, купленный на воздух. К девятнадцатой главе подошва грязная, сетка потрёпана — фасад обветшал. Сухая веточка в стеклянной вазе на подоконнике у Толика (глава 2): ваби-саби, ссохлась, ломкая, никто не трогает. Ветка, которая стоит в доме из веток. Надломленная ветка клёна у торгового центра (глава 8): Толик отламывает, вертит в пальцах, бросает в урну. Не замечает.

Имена. Вожак — вожак стаи. Стая — клан «Ночные». NIGHTWOLF_13 — ночной волк. Аватар — чёрный волк с красными глазами. Триста сорок семь друзей, контента ноль — к нему идут не за игрой. В пятой главе Вожак пишет в клановый чат: «Впустите, а то дуну!» Все ставят смайлики. Никто не понимает.

Зачем это сейчас

«Три поросёнка» — сказка о стратегии. Построй из правильного материала — и волк не войдёт. Мораль простая: не ленись, строй из кирпича. Но сказка не задаёт следующий вопрос: что делает кирпич кирпичом?

Три семьи в этой книге любят своих детей. Марина считает бюджет до копейки, чтобы Лёша ни в чём не нуждался.

Дмитрий устанавливает лимиты, читает книги про вовлечённость, объясняет сыну механику манипуляций.

Ирина играет с Димкой за одним столом. Все трое строят дом. Разница — в материале.

Солома — Марина работает допоздна, приходит — и хочет, чтобы всё было нормально. «Ладно» — не равнодушие. Усталость, ставшая стеной.

Ветки — Дмитрий знает, сколько часов сын провёл за экраном. Не знает, о чём сын думает. Family Link показывает зелёные полоски. Фасад красивый. Внутри — воздух.

Кирпич — это разговор. Ирина сидит рядом. Играет в ту же игру. Слышит, когда Димка говорит, но действует ка умеет. Кирпич устоял — но заплатил: Димка потерял друзей, потому что мама написала в родительский чат. Правильный поступок с неправильной ценой. Кирпич трескается. Не разваливается.

Лутбокс, который стоит сто рублей. Скин, без которого не берут в рейд. Таймер, который тикает две недели. Ивент, который больше не повторится. Система, которая делает то, для чего создана: превращает внимание в деньги. Вожак — пятнадцатилетний мальчик — не волк. Он такой же поросёнок, только уже внутри механизма. Волку не нужно стучать в дверь. Он уже в телефоне.

В сказке вопрос простой: из чего построить дом? В книге вопрос другой: можно ли построить дом, в котором ребёнку безопасно сказать правду?

Лёша не сказал — потому что дома говорят «ладно». Толик сказал, но его не слышат. Димка сказал — и потерял друзей.

Ответа нет. Есть кухня, чай, три мальчика и мама, которая не заперла дверь.

А в школьной группе мелькает NIGHTWOLF_14. Весенний турнир. Другой ник. Другая дверь.