На Халяву!

Пролог

Полный текст бесплатно на литнет по ссылке:https://litnet.com/ru/book/na-xalyavu-b536802

Говорят, магии больше нет. Ведьмы исчезли, алхимики потеряли свои знания, а порталы закрылись навсегда.

Но это ложь.

Город помнит.

Магия не исчезла, а просто прячется в самых обыденных местах. В кофейнях, где бариста умеет заговорить бессонницу. На остановках, где каждый третий — не совсем человек. В библиотеке, где книги шепчут на забытых языках…

— Халява! Халява, приди! — выла я в темноте июньской ночи. — Милая, ну приди! Мне зачет по анатомии сдавать! Завтра! Нет, уже сегодня!

Я тяжело вздохнула и встала. Из зеркала на меня пялилось рыжее, зеленоглазое и всклокоченное чудовище. Я показало чудищу язык. Оно обиделось и повторило.

Да, знакомьтесь, это я. Алена Фетисова, почти 20 лет, студентка медфака. Вообще, не подумайте, обычно я очень даже ничего, но, как гласит пословица, студенту может быть сколь угодно лет, а во время сессии он выглядит на все сто.

— Халява! — Я снова села на пол не первой чистоты и просительно постучала пальцем по краю пентаграммы и самокритично добавила, — Да, оккультистка называется.

«И идиотка редкостная, которая кости-то и не повторила», — добавила сонная рациональная часть сознания. Правда, кто будет ночью чертить на полу собственной спаленки три на четыре невнятный рисунок, в шутку сунутый одногруппницей?

Честно, оккультист из меня был аховый — ага, с натянутой четверкой по планиметрии и детскими мелками брата в качестве атрибутов. Причем Васька у меня художник широких возможностей и узких взглядов, потому после медитации на сточенные мелки пентаграмму я чертила оптимистично-желтенькую. Вряд ли мне с такими реалиями светила легендарная халява-божество зачета.

Катька-однокурсница, правда, велела вообще кровью чертить, но я альтруист, свою лучше в донорский центр снесу.

— Халява! — последний надрывный крик души, и я поняла, что зачет придется сдавать самой. — Ну и фиг с тобой!

И я стала рукой стирать линии, но наткнулась на скрепку от степлера, загнав ту под ноготь.

— Вот же!... — дальше было произнесено много нехороших слов, которые, похоже, стали заклинанием, потому что нестертая пента засветилась почти потусторонним светом (немного помешал желтый оттенок). Пока я вспоминала, что такого скушала, что дошла до сдвига, рисунок вспыхнул… И в центре появился кот. Огроменный, угольно-черный, с харей, жирной, наглой и противной.

— Халява, — опешила я.

«Дура!» — взглядом констатировал кот и показал мне свое отношение, моментально начав вылизываться под хвостом.

— Халява, родненькая, — терпеть не могу кошек, но что ни сделаешь ради зачета. — Можно мне пятерочку по анатомии? Препод — зверь, учебники — *оно…

Кот стал вылизывать то место, куда я могла засунуть свою просьбу. Через пять минут ничего дельного не произошло, гением я не стала.

— Да ну тебя. Брысь, Халява!

Ноль реакции. И как быть? Я всегда хотела животинку, но получить ее вот так… Когда-то в раннем детстве я попросила у родителей собаку. Мне родили сестру. На просьбу о хомячке я получила брата. Рыбки стали двойняшками. Больше я просить не осмеливалась — ни один материнский капитал не стоит таких нервов.

— Алена Викторовна, — возмутился из-за двери голос мамы, — третий час ночи, ты чем там занимаешься?

— К сессии готовлюсь, — простонала я. Зная маму, могла с уверенностью сказать, что она сейчас самолично придет меня проверить и кошке, мягко говоря, не порадуется. Но я была научена горьким детским опытом прятания конфет. — Но уже почти сплю.

Через пару минут открылась дверь, мама просканировала комнату и умилилась посапывающему дитятку. Ушла.

Я вылезла из-под одеяла и вытащила оттуда же сплющенного моим весом кота, поражаясь наивности многодетной матери. Откинув с пола ветхий коврик, ткнула кошку в центр уже слегка побитой жизнью пентаграммы. Кошка и не думала исчезать, но смотрела на меня как-то очень нехорошо. Даже убийственно.

— Халява, уйди! — никакого эффекта, — Экзорциста позову! Да чтоб тебя, ну что тут будешь делать?

Мне нельзя было оставлять Халяву в комнате. Ибо мама. Почему-то тот факт, что котяра появился тут из ниоткуда, а в фильмах по таким рисункам обычно вызывают демонов, меня не трогал, а вот вопрос, что скажет родительница и где взять схему сборки кошки после мелких, казался первостепенным. Но кое-что меня в Халяве все же настораживало.

— Спать я не буду, — заявила я кошке и взгромоздилась на кровать под скептическим взглядом животного. Как понимаете, бдение мое продлилось недолго, зато приключений моей бедной пятой точке после этой ночки хватило на всю жизнь.

Огромная просьба всем читателям не забывать о кнопке комментариев) Это моя первая выложенная на ваш суд история, я волнуюсь, и было бы очень приятно видеть на нее отклик! Кроме того, комментарии мотивируют меня и привлекают внимание новых читателей. ВОПРОСЫ О НЕОБЫЧНЫХ ВИДАХ НЕЧИСТИ И НЕЖИТИ или в общем по книге тоже можно задать В КОММЕНТАРИЯХ/лично, я обязательно отвечу и прикреплю визуалы)

Глава 1, часть 1. Зачет на Халяву — нервы в окошко

Утро — сложная вещь, которое едва начинается, а ты уже опаздываешь. Будильник я вчера в ночи, разумеется, поставить не додумалась, потому разбудил меня вопль:

— Аля! А у тебя сегодня выходной? — прыгала по мне самая младшая из сестер, ангелочек на вид и демон в душе.

— Выходной у твоей совести, — простонала я и зарылась в дебри одеяла, возвращаясь к стаду разноцветных летающих единорогов (привет сестричкиным мультикам про пони, от которых родню уже тошнит). Единороги манили меня в волшебные дали, обещая радугу, солнце и почему-то капусту.

— А ты сегодня на уроки не пойдешь?

— Я староста, мне можно не ходить, — зевнула я, соглашаясь с единорогами даже на брокколи, — где куратор другую такую общественно-полезную дуру найдет, если я обижусь?

— А тебя Крокодил съест, — радостно сообщила мне отзывчивая мелочь.

— Не Крокодил, а Сафронов Геннадий Игнатьевич… Светило медицинских наук, почти доктор…Хотя он тот еще аллигатор… Да и завтра мне зачет сдавать! — новый зевок.

— Сегодня! — обрадовали меня.

— Да ладно… что ты… ЧТО? Мать твою большеберцовую кость! — сестра по красивой дуге полетела на другой конец кровати с довольным визгом, а я скатилась с ложа. — Караул, Крокодил меня убьет!

Геннадий Игнатьевич, вышеупомянутый Крокодил, приходился мне другом дяди по мужу двоюродной сестры матери и, о ужас, учителем анатомии в универе. То, что мы почти родные, не мешало ему гонять меня, как и всю группу, и в хвост и в гриву. Даже, кажется, наоборот. Возможно, он так мстил мне за пролитое на брюки от Армани смородиновое варенье в тот единственный раз, когда мы с ним виделись вне стен вуза. Но, скорее всего, это была врожденная вредность и, как утверждали парни с потока… Хм… Сексуальная неудовлетворенность.

Схватив в зубы зачетку, я бросилась к дверям квартиры, практически снесла их с петель и очнулась только на улице под крик мамы из окна «Молоко вечером не забудь купить!». Про вызванную в ночи Халяву, разумеется, даже не вспомнила, и вынеслась к остановке. Тогда мне впервые за этот день (и единственный раз) повезло, потому что посчастливилось в последний момент запрыгнуть в отчаливающий автобус.

— Девушка, оплачивать будете? — странным голосом спросил водитель.

— Конефно, я жаконопослужная иногда, — заявила я, выуживая из сумки кошелек (и мясницкий нож, но это мелочи, я с ним по грибы на даче хожу, больно жирные в последние годы, как из Чернобыля).

Водитель — амбал с татухой волка на волосатом коврике груди под тельняшкой — ножу не обрадовался:

— Девушка, вы точно в мой автобус не по ошибке сели?

Я представила лицо Крокодила, если перепутала автобусы и опоздала не на пару минут, а на всю пару, и прорычала сквозь зачетку:

— Молитешь, шоб нет.

Спрятав зачетку, стала пробираться вглубь автобуса. По ощущениям, вся Москва с ее незарегистрированными пригородами решила воспользоваться одним транспортом, максимально осложняя жизнь ближнему. Нет, ладно та бабка с коляской, она тут каждый день ездит и выбила свое право на место кошелкой на колесиках, но откуда тут неучтенный мужик с воблой?

Автобус качнуло, толпа навалилась на бедную меня. Водитель, открыв в себе Шумахера, заложил обратный крутой поворот, и все качнулись назад, будто играя в «море волнуется раз». Я не рассчитала и с размаху плюхнулась на чьи-то коленки. Вернее, на угол своей кожаной сумки с брутальными металлическими шипами. Моя попа шипам не обрадовалась. Моя подушка безопасности, по закону подлости оказавшаяся парнем, тоже.

— Извините, — проскулила я, зная свою неуместную меткость. Вряд ли я промахнулась, значит, расслабиться с девушкой несчастный сможет нескоро.

— Фетисова, солнышко, тебя бы в снайперы… — донеслось сдавленное из-за спины. Меня пробрал холодок:

— Нет!

— Нет, не надо в снайперы?

— Нет, скажите, что это не вы!

— Хорошо, это не я. Солнышко, теперь ты с меня слезешь?

— Не могу, меня зажали, — призналась и медленно-медленно обернулась, хотя после противного «солнышка» надежды уже не оставалось.

На меня уставилась пара подернутых поволокой глаз: один — голубой, другой — чайно-желтый. Скорее всего, поволока была определена отнюдь не любовным томлением, а углом моей любимой сумки.

— Здравствуйте, Дамиль Аркадьевич, — я жизнерадостно осклабилась, нагло ерзая на коленях друга пресловутого Крокодила. — А почему вы, как простой смертный, на автобусе?

— Здравствуй, солнышко, — с не менее кровожадной гримасой протянул индивид с ласковым институтским прозвищем Чудо (сокращенно от Чудовища). — Да вот захотелось приобщиться к массовой культуре.

— То есть пижонская бежевая «бэха» в ремонте, — догадалась я, — добро пожаловаться в наш тесный грязный мир обычных людей.

— Я вижу, ты мне рада, Фетисова, — процедил он. — А теперь еще раз, лично для тебя: встань с меня.

— Не могу, — будь подо мной любой другой несчастный, я бы устыдилась, но так только попрыгала под сдавленные стоны. — Если я попытаюсь встать, автобус лопнет.

— Тогда сиди на попе ровно, солнышко, — после этой угрожающей фразы мы погрузились в молчание.

Автобус трясся и подскакивал. Говорят, в России две беды — дураки и дороги. Я сидела на коленях у первого и мысленно костерила последние и свою шипастую сумку. Крокодилий друг — увы, не Чебурашка — бормотал мне на ухо не то проклятья, не то нецензурщину и скорбно ойкал на колдобинах да так, что я почти прониклась.

Обычно я не злая, но сегодня утро не задалось, а Чудо мне никогда не нравился. Худой, невысокий — меня в берцах на полголовы ниже, а я не каланча — с тонкими чертами лица, он был довольно женоподобен, так что если бы не традиционная мужская стрижка и характер, записала бы в подружки. В институте его не слишком любили: с виду — герой женского романа, а скажет слово — не отмоешься. Что хам, уже не говорю, сейчас все такие, сама грешна.

Еще несколько остановок прошли в молчании, народу поубавилось, и я с удовольствием пересела на освободившееся место. К сожалению, соседнее, и теперь я могла любоваться Чудом, хотела того или нет: теснота оставалась ужасной.

— Можно нескромный вопрос, солнышко? — раздалось сладкое на ухо. — Ты к Гене на зачет опаздываешь?

— Не могли помолчать еще полчасика? — я нервно подвернула рукав толстовки, но часов там, конечно, не нашла. Мне под нос сунули дорогущий Ролекс. До пары оставалось — пролететь сквозь пробки и горным козликом по лестнице до нужного пятого этажа, ибо лифт наверняка издохнет в самый ответственный момент, как и обещал студентам, — Вам доставляет особое удовольствие портить мне настроение?

— Тебе же доставляло особое удовольствие трамбовать сумкой мое, так сказать, мужское достоинство.

К нам из толпы притерлась пресловутая бабка с котомкой и встала рядышком, обвиняющие поглядывая на наглую молодежь. Старушка-божий одуванчик зловеще елозила колесиками своей пыточной машины для отдавливания ног и выжидающе смотрела на нас. Я так же вопросительно оглянулась на соседа. Тот невинно поднял светлые брови.

Хотелось зарычать, и отнюдь не потому, что я предпочитаю огненных брюнетов, а потому, что этот конкретный блондин — козел.

— Боюсь, Малюгин, понятие мужчины не ограничивается достоинством, — несмотря на невинность происхождения, фамилия Чуда мне казалась матерной, и употребляла я ее с особым наслаждением. — Обычно мужики отрывают задницы от кресел, когда рядом бабушки стоят, — я нехотя отделила собственную настрадавшуюся на шипах пятую точку от сидения.

— Вот спасибо, деточка, — обрадовалась бабушка и решила поделиться радостью со мной. — Только за настоящего мужика выйдешь!

Настоящими мужиками я считала лишь папу и соседского деда Никифора восьмидесяти шести лет, готового ночью переться в зимний лес подкормить волков. Так что для меня пожелание прозвучало, как проклятье. Дамиль Аркадьевич тоже посмотрел на бабку неласково, распознав камень в свой огород, но его воспитания хватило только на:

— Солнышко, если устанешь стоять, можешь снова присесть на мои колени. Сумкой кверху.

До своей остановки, хоть она и была конечной, достойный ответ я придумать не успела, потому окатила его лишь волной холодного презрения и гордо почти вышла из автобуса. То, что Малюгину придется сойти тут же, мне в голову не пришло.

— Девушка, вы парня своего забыли, — окликнул меня водитель.

Я оглянулась, желая узреть это мистическое существо, но сзади был лишь нагло подмигивающий Чудо.

— Как вы могли подумать, что мы вместе? — напустилась на растерявшегося мужика.

— Но вы же вместе, — резонно возразил он. Я оглянулась. Малюгин поджидал меня на остановке, а в руках у него была моя сумка, которую я умудрилась забыть.

— Обман зрения.

Продефилировать мимо не вышло, и я неохотно подошла к Дамилю. Небо сочилось как бы дождем, на пару я безбожно опаздывала, сегодня был второй раз в жизни, как мне не посчастливилось поцапаться с Чудом, — жизнь не задалась. Пожеванная мною же зачетка лишь подтверждала упаднические настроения.

— Чего такая смурная? — молча вручить мне сумку Малюгин не мог.

— А вы почему на автобусе ехали, а не на такси? — перевела я тему. На самом деле, я только теперь об этом задумалась. Если студентке комфорт был не по карману, то Дамилю Аркадьевичу автобус — не по статусу.

— Тебя захотелось увидеть, солнышко, — отбрехался оптимист, углядевший солнце в столичном циклоне. Но я и мое внимание ему не светили.

— Пока, — говорить «прощайте» было странно, а на «до свидания» у меня язык не повернулся. В конце концов, позволяет же себе Чудо тыкать и обзывать меня солнышком.

С этими мыслями я и умотала, услышав вдогонку:

— Не беги, солнышко. Все равно уже опоздала.

Глава 1, часть 2

Простучав берцами по десяти пролетам, перед самой аудиторией скорость я подрастеряла, как и боевой дух. Знала, что Крокодил мне ничего не сделает, но воспоминания об увесистом шлепке за брюки были еще свежи, несмотря на десять минувших лет.

— Геннадий Игнатьевич, извините за опоздание…

— Фетисова? — спросил Крокодил, словно не признал, и сморщил холеное лицо с седеющей эспаньолкой. Подумаешь, я даже при виде Чуда так не кривилась. — Почему опаздываем?

— Фетисова, — скорбно подтвердила я. Мысленно перебирала отмазки: лифт сломался? — не вариант, я на третьем живу; проспала? — правда, но банально; демона вызывала? — недалеко от истины, но препод не поймет. Вернее, поймет, да не так. Потому я ограничилась. — Так получилось.

— Лучше бы у тебя теория получалась, Фетисова, — у Геннадия Игнатьевича явно еще было, что сказать, но его прервало наглое:

— Гена, не бузи. Фетисова ехала со мной, извини, что мы немного задержались.

Я посмотрела на группу и поняла, что моя репутация окончательно загублена. Студенты пялились мне за спину на Малюгина и, похоже, мысленно укладывали нас в одну койку. Сволочь белобрысая!

— Фетисова, садитесь на место. А вы, лодыри, повторяйте материал. Приду — о пощаде не молите, — Крокодил раздраженно подергал себя за пышные усы и, схватив Чудо под локоток, утащил в примыкающую к классу лабораторию.

— Аля, ты что, с нашим Чудовищем шуры-муры крутишь? — набросилась на меня приятельница Катька, по чьей милости я вчера полночи упражнялась в начертательной геометрии.

— Чем он тебя шантажировал? — Люда, в отличие от нашей блондинки, смотрела на мир под более прагматичным углом.

— Вместе в автобусе ехали, — буркнула я, вываливая на стол анатомический атлас, половину канцелярского магазина и треть аптечки. Как говорится, все свое ношу с собой, — И он за это уже поплатился.

На время аудитория погрузилась в относительное молчание: студенты шуршали конспектами, кто-то досыпал, некоторые отчаялись и клепали оригами из записей. Я, прикрываясь атласом, снова зыркнула на дверь лабы, но ни Крокодила, ни его дружка не предвиделось.

— Много этот Малюгин себе позволяет! — не выдержала еще минут через пять. — Крокодила у нас уводить во время зачета!

— Ему можно, — возразила Людка, не отрываясь от конспекта.

— Что он за шишка, что ему все можно?

— Аль, остынь, ты не знаешь, — одернула меня Катька. — И вообще, на самом деле, Дамиль — душка.

— Не гони, — мрачно возразила Люда, — не душка, но и не такая сволочь, как на первый взгляд.

— Вы с ним что, в свободное время сами крутите? — я подозревала что-то подобное, потому что иногда видела девочек в компании белобрысого вне стен родной альма-матер. — Как не тошнит?

— Аля, все сложнее, — Людмила, в отличие от нас с Катей, была терпелива и терпима к чужому упрямству, — Мы с Катей и Дамиль вместе работаем после универа. Не дружим, но сотрудничаем.

Мне оставалось лишь обиженно сопеть. На эту загадочную работу меня в свое время не приняли, хоть я честно встряла в очередь по протекции девчонок и почти прошла собеседование. А этого… Малюгина… значит, взяли.

На середине моих невеселых раздумий открылась дверь, и оттуда явился наш Крокодил, еще более недовольный, чем до этого, и взгромоздился за учительский стол. Дамиль Аркадьевич явился следом и, прощально помахав классу, ушел.

— Так, — злой Геннадий Игнатьевич становился до обидного колким и немногословным, — Все на выход. Входим по одному. Новикова, останьтесь.

Люда обреченно села обратно за парту, а остальные выползли в коридор. По счастью, Чуда там уже не наблюдалось. И вот потянулись тягостные минуты ожидания. Я пыталась на коленке вызубрить поганые кости, одногруппники входили в аудиторию. Все мы знали, что у нее есть второй выход, а Крокодил — перестраховщик по части списывания, но тот факт, что никто не возвращался, навевал на оставшихся упаднические настроения.

— Фетисова! — раздалось зловещее.

— Удачи! — шепнула Катька и подтолкнула в спину. Ей-богу, как на битву отправляет.

Разумеется, в кабинете не было ничего страшного за исключением Крокодила. Тот сурово глядел на меня как и, наверно, на полсотни других студентов до меня. Все бы ничего (суровость — перманентное состояние нашего аллигатора), но я всегда была чутка к другим, и сейчас мне казалось, что Геннадий Игнатьевич по-настоящему озабочен.

— Геннадий Игнатьевич, у вас все в порядке? — осмелилась наконец спросить.

Препод вышел из транса и смерил меня недовольным взглядом.

— У меня, Фетисова, все прекрасно. А вот как у вас с анатомией? — и Крокодил сделал широкий жест на скелет, распластавшийся на первой парте.

Скелет, к священному ужасу студентов, был настоящим и до дрожи красивым: благородного цвета слоновой кости, рельефный — все места крепления мышц видны. Где Крокодил его отрыл и зачем, а главное, как такую непотребщину позволила администрация — история, покрытая завесой тайны. Часть наших на первом курсе спеклась еще до первого посещения анатомического театра, когда Геннадий Игнатьевич внес на руках очень даже человеческий скелет и объявил:

— Знакомьтесь, студенты, это Константин. Прошу любить и жаловать.

Некоторых особо зелененьких особей после этой пары больше не видели, а Костя стал оставшимся лучшим и самым преданным другом. Вот и сейчас он лежал на парте и ухмылялся во все тридцать два, как бы говоря, что у меня все получится. Я была не столь уверена, но благодарна за участие.

— У меня с анатомией не очень, — признала я, садясь возле Кости. Тот свесил с парты одну руку на проволочке, и я, чтобы не прослыть невежей, пожала ее в знак поддержки.

— Вот не понимаю я вас, Фетисова, — вздохнул Крокодил, перешедший из стадии отрицания в стадию «поговорить по душам», — У вас же талант, вы прирожденный врач и великолепный практик. У вас пациенты встают, когда вы только водички подносите в палате. Так что у вас за катастрофа с теорией?

— Не знаю, — проныла я. Вот поди пойми, меня только что похвалили или поругали, — Я учу!

— Знаю, Фетисова. Ваша матушка говорит, что из учебников не вылезаете, потому и обидно.

Я в шоке вытаращилась на Крокодила. Он что, за моей успеваемостью следит?!

— Ладно, Фетисова, хватит лирики. Начнем с легкого, погоняю вас по названиям — у вас они чаще всего западают, — Геннадий Игнатьевич был из той страшной категории педагогов, которые могут на зачете вне зависимости от темы гонять по всей программе. За такую подлость эти преподаватели были на хорошем счету у руководства. — Это что?

— Большеберцовая кость, — вспомнила я свое любимое ругательство.

— А это? И из каких частей состоит?

— Височная кость. 3 части: барабанная, чешуйчатая, — вот тут я начала плыть, — И каменистая?

— Фетисова, вы это у меня спрашиваете? Программа первого курса.

Меня накрыла паника. Это и впрямь была теория первого курса, а я уже путалась. Что же будет, когда дойдем до микроскопической анатомии? Я начала нервно перебирать пальцы Костиной руки.

— А это что? — отчаялся Крокодил вместе со мной.

— Ступня… — промямлила я.

— Не ступня, а стопа, и положите кисть на место! — не выдержал Геннадий Игнатьевич издевательства над экспонатом, — И что будем с вами делать, Фетисова?

— Поставьте пятерочку, — я поняла, что сейчас меня начнут валить, и решила хотя бы рассмешить Крокодила напоследок, — на халяву.

— Фетисова, я вам не то что пятерку не поставлю, я вас сразу на пересдачу отправлю… — начал Геннадий Игнатьевич в возмущении, но затккулся и уставился мне за спину. Примерно с тем же выражением одногруппники смотрели на Дамиля Аркадьевича, когда мы приперлись вместе. Я даже оглянулась, но пресловутого Чуда не обнаружила, зато на подоконнике рядом с обожаемым нашим Крокодилом фикусом материализовался подозрительно знакомый черный котище, очень нехорошо примеривающийся к горшку.

— Ой, Геннадий Игнатьевич, вы только не волнуйтесь! — на моей памяти, со злополучным растением препод носился лишь чуть меньше, чем со скелетом. Если кошка, до ужаса похожая на Халяву, нагадит на этот чертов фикус, а я подвернуть под горячую руку, мне не жить и не учиться, — Я сейчас все исправлю.

И бедный Геннадий Игнатьевич в полном офигении смотрел, как я сиганула к окошку, схватила гадскую кошку, шепнув ей на ухо «Плохо старалась, зачет мне так и не поставили», и выкинула в окно.

— Фетисова, вы что творите? — взревел опомнившийся Геннадий Игнатьевич, а меня прошиб холодный пот: может, я ошиблась и это была любимая крокодилова кошка, которая была в своем праве гадить под крокодилов фикус. От страха я, как всегда, начала нести правду-матку:

— Спасаю ваш фикус!

— Фетисова, у вас сердца нет? Выкидывать животных из окна… Вы же врач!

— Но не ветеринар! Тем более, тут в полуметре крыша столовой и липа, — я была за справедливость.

Крокодил подбежал ко мне, и мы уже вместе уставились в окно. Кошки, к моему удивлению, там не оказалось, зато и трупа — тоже.

— Фетисова, — схватился за сердце профессор, — Вы хоть понимаете, что наделали?

— Да вроде ничего крамольного…

— Сгинь! Уйди с глаз моих! Хотя нет, — Геннадий Игнатьевич выудил из кармана идеально отглаженного пиджака доисторического вида кнопочный телефон и, то и дела промахиваюсь по кнопкам, набрал номер, — Дима! Ты еще в универе? Забери Фетисову и отвези куда-нибудь, происшествие пятой категории… Куда-куда, да хоть домой, хоть в участок… Хотя лучше ко мне. И глаз с нее нигде не пускай! Надо — в туалет с ней за ручку ходить будешь, но чтоб одна не оставалась!

Закончив на сей оптимистичной ноте, Геннадий Игнатьевич пошел обратно к Косте, видимо, за поддержкой. Я же пыталась понять, упекут ли меня в кутузку за жестокое обращение с братьями меньшими и чем мне грозит совместный быт с загадочным Димой. Ох, да кто ж знал, что Крокодил у нас — зоозащитник!

Не успела моя совесть меня доесть, как в аудиторию влетел Дамиль Аркадьевич с диким взглядом. Прежде чем я успела сказать, что, когда придет еще и Дима, нам тут станет тесно, Малюгин схватил меня практически в охапку и вытащил в запасной выход. Я настолько не врубилась в ситуацию, что меня хватило только на:

— Ты что, и есть Дима?

— Нет, но Сафронов никак не может этот факт принять.

Вскоре мы были на заднем дворе, где и стояла (видно, еще со вчера) примечательная бежевая бэха. Пригибаясь, как в дешевом боевике герои под пулями, мы кинулись к ней. Малюгин утрамбовал меня на переднее сиденье и лишь потом понял, что на водительское. Чертыхаясь, вытащил и пересадил на пассажирское, кинув сверху мою сумку. Видимо, последняя была дорога его сердцу и пробитому шипам достоинству, раз он постоянно ее таскал вместо забывчивой хозяйки.

— Ничего не спрашивай, — предупредил он.

Спорить я не собиралась — с сумасшедшими не спорят — но, уже выезжая со двора, взвизгнула:

— Тормози!

— Что? — Чудо дернулся, как параноик, — Где?

— Что «где»? — я извернулась на комфортабельном сидении, но заветного «чего» не увидела. В непонимании мы с Малюгиным уставились друг на друга, — Я зачетку в кабинете забыла

— Солнышко, ты совсем? — гаркнул Дамиль и схватил телефон (последней модели, не чета крокодильему), — Гена, слышишь? Поставь этой психованной хипстерше зачет! Она меня уже достала!

— Почему это хипстерше? — обиделась я.

— Потому что ходишь в берцах и косухах.

— Да я косуху один раз в универ надевала!

— Заткнись.

Дальше мы ехали в напряженном молчании. Спрашивать что-либо у Чуда я не осмеивалась — ни разу не видела его таким взбешенным: и без того тонкие губы поджаты, скулы заострились, а глаза — злые-злые.

— Приехали.

Оказывается, Крокодил жил в шаговой доступности от универа, и ехать сюда на машине было чуть ли не дольше, чем идти. Только пижон вроде Дамиля мог гонять транспорт на такие смехотворные расстояния.

Выбирались из машины мы тем же странным порядком и перебежками перемещались до подъезда под пораженными взглядами бабушек на лавочках. На них Дамиль Аркадьевич тоже зыркнул нехорошо: то ли припомнил утреннюю старушку в автобусе, то ли просто недолюбливал людей в возрасте…

А неплохо, знаете ли, сейчас живут профессора! Квартира у нашего Крокодила располагалась в сталинке с высокими потолками и барочной лепниной на на верхних плинтусах. Внутри все было обставлено под старинку, в мебель красного дерева, тяжелую на вид, но уютную и красивую. Пожалуй, хозяин, будь он тут, с его идеальным костюмом и эспаньолкой, делавшей его похожим на Джека Воробья, идеально бы вписался в интерьер.

— Проходи, — широким жестом хозяина Малюгин пустил меня в квартиру на явно дорогой ковер прямо в обуви, но мне моя шея была дорога как память, потому берцы я стянула. Дамиль Аркадьевич, поколебавшись, последовал моему примеру, однако потом уже без пиетета прошел в санузел. Верно, терпел всю дорогу, бедненький. Правда, ненадежный он все же: Геннадий Игнатьевич же сказал, что даже по зову природы надо ходить вместе. Хотя, как поход в сортир связан с котом, я так и не доперла.

Я же, ничтоже сумняшеся, пошла искать самое важное место в доме после санузла — кухню. Там меня ждало разочарование: Крокодил либо был вегетарианцем, жующим лишь салат, либо готовить не умел от слова совсем, потому что все оборудование в полупустом помещении ограничивалось белоснежными столами вдоль стен, холодильником в нише и электрическим чайником. Печалька. В морозильнике нашлась лишь сиротливыми пачка пельменей.

Пока я медитировала на пустое помещение, вернулся Дамиль.

— И что ты тут ищешь, солнышко?

— Смысл жизни и покушать. Когда нервничаю, всегда становлюсь пираньей.

Дамиль фыркнул на мои плебейские замашки, но проделал тот же путь по кухне, что и я. Придя к столь же неутешительным выводам, предложил:

— Солнышко… — отойдя от шока, Чудо стал таким же противно-притворным, как и всегда. Пожалуй, в роли ругающегося спасителя девиц, не поладивших с гринписом, он мне больше нравился, — Раз поесть не вышло, может, займемся чем-нибудь поинтереснее? Я знаю, где у Гены спальня…

Сдладний голос искусителя обволакивал меня и словно кунал в сахарный сироп, в груди появилось приятное тянущее томление, и я сладко простонала:

— Да…

С предвкушающей улыбкой Дамиль повел меня в спальню, обставленную, насколько мне запомнилось, все в той же благородной красновато-коричневой гамме, но я видела лишь ЕЕ — огромную двуспальную кровать. С тихим стоном блаженства я рухнула на монстра восточных сказок и сладострастно шепнула:

— Задерни шторы…

Последней моей мыслью было:

«Наконец-то я высплюсь!»

Глава 2, часть 1. О ночном дожоре и нечистых открытиях

Геннадий Аркадьевич явил нам свой лик только ближе к вечеру и застал нас на кухне. Мы с Чудом сидели за пустым столом и, по-братски разделив пакет, хрупали морожеными пельменями.

— Это что за безобразие? — возмутился препод расхищению скудного холостятского рациона.

— Когда проснулись, жрать хотелось, как не в себя, — после побудки Дамиль выглядел почти человеком: сонный, взъерошенный, в мятой рубашке и со следом от подушки на щеке. Не знаю, как он отреагировал на мой эпичный «засып», но, очнувшись, я обнаружила его мило посапывающим на соседней подушке. Что могу сказать о нашей совместной около-ночи? Выспались мы на славу!

— Вам что, жалко? — возмутилась я, нутром чуя, что таки да, жалко.

— Жлоб, — постановил Чудо, отбирая у меня пельменьку.

Геннадий Аркадьевич смерил нас убийственным взглядом, подошел к одному из столов и откинул крышку. Там была старомодная и газовая, но все же плита:

— А сварить никак?

— А, ну да… Так, а зачем мы здесь сегодня собрались? — когда стыдно, лучше сразу нападать. — Мне еще сегодня за молоком надо, — вдруг вспомнила я утренний завет мамы.

Геннадий Аркадьевич и Малюгин переглянулись, и препод спросил:

— Ты что, ничего ей не рассказал? За несколько часов?

— А надо было? — глаза белобрысого паршивца были невинны и чисты. Но Крокодил выглядел так, словно его можно зачислять в наш клуб нелюбителей Чуда. Дамиль повернулся ко мне, — Солнышко…

— Фетисова… — в то же время начал Крокодил, и меня пробрало:

— Народ, меня Алена зовут, — Крокодил не был готов мириться с моими капризами, потому я скоренько поправилась, — Вернее, Геннадий Игнатьевич, называйте меня по имени вне института, пожалуйста. А для вас, — я повернулась к Чуду, — я Алена Викторовна.

— Солнышко, ты что, как неродная, по имени-отчеству и на вы? — не смолчал этот паяц, — Мы же в одной постели спали, одни пельмени ели…

— Вы в состоянии помолчать? Оба? — не выдержала душа поэта у Геннадия Игнатьевича. Мы послушно заткнулись

— Фетисова, — не внял моей просьбе профессор. — Ты как умудрилась фамильяра вызвать?

— Кого? — я, видно, ослышалась

— Фамильяра, солнышко, фамильяра, — пропел Малюгин, — Ты же умная девочка, сама додумаешь.

Я смотрела на этих двоих — уважаемого профессора и типичного представителя золотой молодежи — и тихо офигевала. Конечно, я все поняла и даже не слишком-то удивилась, но…

— Я не мальчик со шрамом, в замок к черту на куличики не поеду. Мне универа за глаза хватает.

— Выросла ты из замков и волшебных палочек, Фетисова. Хотя, спасибо Роулинг, право слово, объяснять современным детям концепцию ворожбы не нужно… Так как ты получила фамильяра?

— Это Халяву-то? — дошло до меня. — По пентаграмме вызвала, мне Катька Авдеенко рисунок дала, — сдала я подругу с потрохами.

— Халяву? Авдеенко дала рисунок? — было ощущение, что Крокодил вот-вот сляжет с приступом. — Сама?

— Ну да…

Крокодил молча вышел, роясь в телефоне. Похоже, пошел песочить Катьку.

— Солнышко, я в восхищении, — Малюгин развалился на стуле. — Ты и впрямь, как говорит Гена, прирожденный практик. В курсе, что фамильяра полковена порой не может вызвать?

— Не в курсе, — я в уме прикидывала, на какой срок потянет неучтенный фамильяр. Филей мне подсказывал, что на большой.

— Теперь знаешь, — не смутится Малюгин. — Давай я тебя кратенько просвещу, пока Гены нет. Ты, главное, не волнуйся, вредно это. Вот, пельмешку съешь.

Я взяла протянутый пельмень и захрустела им в ожидании рассказа. Мой горе-сказитель приосанился. Как это у него получилось с учетом-то позы? Небось, магия…

— У нас тут все просто. Каждый третий-четвертый не совсем человек. Обычное дело. Ты вот — ведьма, причем вся из себя классическая, в средневековье первая бы стояла в очередь на аутодафе. Есть еще ведьмаки и нежить, и ее немало. Живем мы все обычной жизнью, но чуть лучше…

— Долго?

— Что долго? — Чудо за моим полетом мысли не угнался.

— Живете долго?

— Да нет, как все. Богатство также не прилагается. Здоровье покрепче, но мы и чаще порчи от своих же хватаем.

— И замка нет? — на всякий случай уточнила я.

— Нет, — усмехнулся Дамиль, но не как обычно, а почти по-доброму, понимающе.

— А какие плюшки?

— Вы обладаете магией, — вернулся на кухню Геннадий Игнатьевич, — Это огромная ответственность…

— Эй, — возмутилась я, — я вообще-то про преимущества спрашивала!

— А нетути их, — осклабился Малюгин, разведя руками. — Лишь повышенная социальная ответственность и толстые папки личных дел в госорганах.

— Так нечестно, — пробурчала я, но меня уже, конечно, никто не слушал. Сильные мира сего (или не очень сильные, откуда мне знать магическую иерархию?) обсуждали, что делать с моей бренной тушкой.

— Так, солнышко, сейчас мы тебе защитные амулеты отжалеем, и поедешь домой, — объявил Малюгин.

— Вы поедете к ней домой, — голосом нажал Геннадий Игнатьевич, — и ты ее лично отвезешь!

— Делать мне больше нечего!

— Зачем мне в принципе что-то защитное? — забеспокоилась я. — У вас в мире настолько опасно?

— У нас в мире все спокойно, но кое-кто — не будем показывать пальцем — выкинул в окно собственного фамильяра, — Дамиль, похоже, наслаждался моим недоумением.

— И что? — не стала давить в себе собственнический порыв, — Фамильяр-то мой — что хочу, то и делаю.

— Вот из-за подобного отношения к жизни у вас проблемы, Фетисова, — Геннадий Игнатьевич был строг и категоричен. — Фамильяр обладает собственной жизненной позицией и уникальным характером. Он намного сильнее начинающей ведьмы и на пренебрежительное отношение может обидеться, а тогда жди беды: он в состоянии и порчу навести, и проклятье наслать, и это только начало.

— Я прониклась, правда. Кто ж знал, что кошка мстительная окажется…

— Фетисова!... — сказать Крокодилу хотелось много чего, но исключительно непотребного. Моя фамилия тоже прозвучала нецензурщиной.

Я хотела выяснить еще что-нибудь интересненькое, но не успела: мужчины начали колдовать. Первая в моей жизни магия, не считая злополучной пентаграммы, выглядела… Никак. Дамиль и Крокодил по очереди помахали вокруг меня руками (без видимого эффекта), дали дешевенький браслет — детище ближайшей барахолки — и отправили восвояси. Я не успела ни опомниться, ни попрощаться с преподом. Хорошо хоть зачетку машинально схватила.

В бэху мы с Чудом садились молча, причем моя сумка вновь была не в моих руках. Куда меня везти, Дамиль не спрашивал: у магов, похоже, свои агентурные сети. Я за время пребывания в гостях уже поспала и поела, потому была полна кипучей энергии. Для очистки совести заглянула в зачетку и — о чудо! (Не к ночи будь Малюгин помянут) — обнаружила там даже не зачет, а полноценную пятерку, причем по экзамену.

— Не, была несправедлива, каюсь. Работает Халява, молодец, родненькая… — пробормотала себе под нос, но мой нечаянный водитель услышал.

— Ты о чем?

— Да у Кро… Геннадия Игнатьевича пятерку честным путем получить практически нереально, а мне и без ответов привалило.

— Повезло, — согласился Малюгин, — А ты своего фамильяра реально Халявой кличешь?

— Ну да. Я же ночью именно Халяву для зачета вызывала, — нехотя призналась я в преступлении против здравого смысла. — Потом придумаю нормальное имя, когда поймаю кошку.

— Я тебя разочарую: имя ты фамильяру уже дала, и на любое другое он откликаться не будет, — Дамиль явно наслаждался моим конфузом. — Ты представь: фамильяр Халява… Кратко — Хала. Красота!

— Ты из моего кота булку не делай! — обиделась за питомца и решила отомстить. — У тебя самого-то фамильяр есть?

— Есть конечно! — оскорбился Малюгин и чуть не врезался в переднее авто, хотя обычно водил достаточно аккуратно.

— А как зовут? — коварства мне было не занимать, но Дамиль не кололся:

— Если позову по имени, он сюда явится. Хочешь пятнадцать кило волчатины на колени?

Я отказалась от такой чести, хотя мысленно заметку про волчатину сделала.

— А в чем смысл фамильяров? Я читала немало фэнтези, но так и не поняла.

— Знаешь, а трудно сказать, — когда Дамиль переставал язвить, он становился весьма приятным собеседником. — Фамильяр отражает внутреннюю суть чародея и является подстраховкой — оттягивает на себя порчи и проклятья, предупреждает об опасности, помогает в ворожбе, исполняет мелкие поручения. Он, по сути, сгусток твоей же силы с характером.

— А характер не зависит от моего? — уточнила с надеждой. — Ты ведь утверждаешь, что фамильяр — полноправная личность?

— Я тебя огорчу: характер зависит и от тебя, и от имени фамильяра, — Чудо предвкушал следующий вопрос, и я не стала его разочаровывать:

— А какой будет характер у Халявы?

— А не знаю! — фонарь, под которым мы проезжали, уронил рыжий свет на шкодливую улыбку парня. — Наверное, все у него будет на халяву. И у тебя, если ты с ним поладишь.

— Боюсь подумать, какой характер у твоего фамильяра, — Малюгин на провокацию не поддался, оставив меня гадать на кофейной гуще. — А магия — это сложно?

— Не магия, а ворожба, — с серьезным видом поправил он, — Будь патриотичней. И нет, не так сложно. Чародейство — штука больше в душе, а не в руках. Коль родилась ведьмой, — он шутливо подвергал меня за рыжую прядь, — ведьмой и останешься. И смотреть будешь в суть.

Я не нашлась, что на такое ответить, потому отвернулась к окну. Оказывается, Геннадий Игнатьевич пришел к нам не под вечер, а в ночи, и теперь на Москву опускались теплые июньские сумерки: апельсины фонарей мягко сияли, привлекая мотыльков и другую мошкару, где-то ворковали голуби, самый большой город страны будто вымер, и на улице можно было встретить разве что влюбленную парочку. Верно, если бы Малюгин не был столь бездушной скотиной, я бы ему предложила притормозить и прогуляться под звездами, которые в кои-то веки были видны из-за вечного смога…

— Выйдем? — спросил Дамиль. — Тут до твоего дома далековато, но можно и немного пройтись.

Отвечать я не стала и вылезла из авто, как только то остановилось. В воздухе разливался нежный аромат жасмина, обволакивая редких прохожих и перебивая вонь от прогретого за день асфальта. Дневная жара спала, и мне в толстовке было немного зябко, но я ни за что не променяла бы эту ночь на тепло машины.

— Не мерзнешь? — прозрачно намекнула я Дамилю, что сама стою в кофте, пока он щеголяет в пиджаке. — Или заклинанием греешься?

— Закаляться надо, а не чарами разбрасываться, — он сделал вид, что меня не понял, как и всегда, когда ему это было удобно. — Домой?

— Не, — помотала головой я, призывая к порядку склероз. — Молоко.

Малюгин застонал, бесповоротно разрушая окружающую красоту:

— Солнышко, и в кого ты такая ответственная?

— В Геннадия Игнатьевича, — я шутливо толкнула парня и направилась в сторону ближайшего круглосуточного гипермаркета.

— Что, я тебе уже больше по душе? — догнал меня вопрос, но я лишь покачала головой. За этот день я разговаривала с Чудом больше, чем за два курса института, когда он приходил к Крокодилу в учебные дни, и даже «переспала», поэтому воспринимать его стало чуть проще. Но…

— Да нет: ты все тот же, я тоже не меняюсь. Мы разные, Малюгин, и сегодня вместе исключительно по указке Геннадия Игнатьевича.

— Двух таких, как ты или я, Москва бы не выдержала, — заговорщически шепнул он мне на ухо и мстительно добавил, — солнышко.

Дверь магазина Дамиль передо мной, разумеется, придержал, показывая публике маску обаятельного засранца. Лучше бы пиджак мне отдал, паршивец. Публики в такой час особо не наблюдалось: пара человек не первой трезвости в секции алкоголя, припозднившаяся мамочка с коляской да несколько человек того сорта, что после работы готовы податься куда угодно, лишь бы не домой.

Мы с Чудом неосознанно рассредоточились по небольшому пространству, чтобы нас никто по пьяни не принял за влюбленных. Куда пошел мой сопровождающий, я не следила, но точно не к алкоголю. Я, в свою очередь, запаслась молочкой на пару дней вперед, чтобы не переться сюда завтра, как в школьные времена. К сожалению, магазин был непродвинутым, и пришлось маяться в короткой очереди к обычной кассе. Как нарочно, на горизонте нарисовался Дамиль с хлебной нарезкой, батоном колбасы и солеными огурчиками в банке.

— Обслужу одного, потом закрываюсь, — прокудахтала кассирша и сделала приглашающий жест Чуду, будто очереди в моем лице не существовало.

— Нам на один чек, — Малюгин лучезарно улыбнулся усталой женщине средних лет, пробившей мое молоко с гримасой серийного маньяка. Та не растаяла, но от щедрот души протянула мне узорчатую коробочку:

— Отдам за полцены.

— Спасибо, не нуждаемся, — кашлянул в кулак Дамиль. Оказалось, что в неловкой ситуации уши у него начинали потешно краснеть.

— Поберег бы здоровье девочки, — тетка обиделась, что ее порыв не оценили, и не могла не вставить финальные пять копеек.

Я во время их диалога краем глаза косила на загадочную пачку. Призом мне стало понимание, что отзывчивые граждане нас уже в энный раз за день почти уложили в постель. После интимного открытия медлить не хотелось, и я оплатила покупку прежде Малюгина, рванув к выходу и оставив его разбираться с сумками.

Когда выходила, мне послышалось мерзкое подхихикивание, хотя вокруг никого не было. Решив, что показалось, вышла в ночь. Нелогично, но ни магазин, ни ночная Москва больше не казались мне уютными, а в сердце поселилась иррациональная тревога…

Глава 2, часть 2

— Ну и куда ты умотала? — Малюгин нагнал меня почти у бэхи. Гулять категорически расхотелось, и до машины я добежала в рекордные сроки: и не скажешь, что физрук на меня куклу вуду делал перед ГТО.

— Замерзла, — ведьмы славились мстительностью, и я попробовала отвоевать у парня место первой ехидны.

— Да ладно тебе, все мы люди.

Залезть в машину с покупками оказалось не так просто. Малюгин в упор не желал отпускать пакет со жратвой, а бэха числилась если не раритетом, то заслуженной трудягой, не рассчитанной на издевательства двадцать первого века. Кончилось тем, что Дамиль втиснулся на водительское и второй раз за сутки свел близкое знакомство с моей сумкой.

— Солнышко, вот что ты из себя современную строишь? — просипел несчастный, выуживая из-под себя верную защитницу моей чести и губительницу чужих достоинств. — Берцы, косуха, шипастая сумка, чтоб ее…

— Да в один прекрасный момент достали бантики-косички-юбочки, и меня Люда Новикова призвала к эмансипации, — сумка была обезврежена и сослана за заднее сиденье, и я с чистой совестью бухнулась на переднее, кожаное. — Вижу, на тебя, Малюгин, косуха произвела особое впечатление

— Я тебя в ней впервые увидел, — признался он. В этих словах сквозило что-то незнакомое и душевное, если бы не…

— В косухе ты меня впервые заметил — это под конец-то года. Да и то потому, что мы на лестнице столкнулись.

— Ты мне тогда все ботинки своими вездеходами оттоптала! — припомнил мне Чудо, шурша пакетом. В голосе его прорезалась ностальгия, которую я не запомнила в тот день, когда он нелестно отозвался обо мне на лестнице.

— Меня, между прочим, потом еще год металлисткой дразнили.

— Прости, — раздалось справа совершенно неожиданное. Оглянулась на Малюгина, но тот, вопреки обыкновению, смотрел серьезно. Сей миг был краток. — С другой стороны, мы в расчете. Ведь это ты меня Чудом окрестила?

— В тот день я была еще добрая — не благодари.

— Не стану. Молочка нальешь? — и нехороший человек протянул одноразовый стаканчик, купленный в том же магазине.

А я что? Я ничего. Раз Дамиль и так за мой счет ел, то следовало ему помочь. Потому молока я налила щедрой рукой, взамен получив чисто мужской бутерброд по рецепту хлеб-колбаса в пропорции один к одному.

— А плохо не станет? — спросила я у самасшедшего, откупаривавшего к молоку банку с солеными огурчиками.

— Станет. Потом,— Малюгин сунул мне банку — снять первую пробу:

— Не отношусь к типу людей, живущих одним днем.

— Мне больше достанется, — не стал он уговаривать, прихлебнул молоко и скривился. — Фу, какая кислятина!

Я, не поверив, последовала его примеру и тоже скуксилась:

— Неужто озабоченная тетка подсунула нам кефир?

— Не гони, кефир вкусный, — возразил человек нетрадиционных кулинарных взглядов. — А это, солнышко…

От гастрономического откровения меня спас пушистый черный хвост, мазнувший по щеке. По приборной панели прохаживалась Халява собственной персоной и чхать хотела на амулетики Геннадия Игнатьевича. Кошка не издавала ни звука, но смотрела с ощутимой насмешкой, как на малых детей, право слово. Заполучив всеобщее внимание, Халява последний раз махнула хвостом да так, что часть шерстинок приземлилось в мой стаканчик молока, и растаяла сизым дымом.

— А это была порча… — закончил мысль Дамиль и сунулся ко мне в стакан. — Дай-ка.

Несмотря на свои же слова, парень попробовал мое питье. Одобрительно хмыкнул и сделал глоток смелее, причмокнув.

— Тебя не смущает, что туда кошка насорила шерстью?

— А ты сама попробуй, — Дамиль милостиво протянул мне мой же стакан.

Пить из него после кошки и Малюгина я брезговала, но уж больно было интересно, почему последний так доволен. Да, правы были люди: не знаю, как моего фамильяра, а меня любопытство погубит наверняка.

— Молоко, вкусное, — оценила, отпив строго с противоположной стороны, что слюнявил Чудо.

— Именно! — Дамиль вернул стакан «на базу» и закусил огурчиком, — И это означает, что мы зря у Гены день проели-проспали. Фамильяр снял порчу с молока, значит, и тебе пакостить не станет.

— Стоп, — остановила его. — Про Халяву новость зачетная. А кто порчу навел?

— Без понятия, — Малюгин был спокоен, аки удав Каа, ждущий бандерлогов, и выбирал самый хрумкий на вид огурчик из рассола, — Ничего необычного не примечала?

— Да у меня весь день примечательный, что ни шаг — то приключение, — я всплеснула руками, чуть не выбив у соседа банку. — Ну, хихикал кто-то в магазине. Могло и показаться!

— Хихикал? Значит, кикимора, — постановил он. — Нечисть совсем распоясалась и совесть потеряла.

— То есть меня проклял…

— Навел порчу, не путай понятия.

— Фольклорный элемент? — закончила я. — Мне что теперь, и домовому молоко ставить от греха подальше?

— Как вариант, — Дамиль снова отпил из моего стакана, я не выдержала наглости и отобрала свое:

— Пей из своего!

— У меня-то порченный. Жадина! — он вернул заветный сосуд, — Ну и пейте сами с волосами! — Малюгин наконец завел мотор, и бэха уютно чихнула, готовая к великим свершениям. До моего дома доехали за несколько минут: после полуночи даже в столице поток машин редел, оставляя на память о себе лишь выхлопные газы.

— На прощание ничего не скажешь? — парень, остановившись у обшарпанного подъезда, выразительно поиграл бровями.

— Спасибо за поездку, Дамиль Аркадьевич, — сардонически хмыкнула, — заказ уже оплачен картой.

— Язва. Да какой я тебе Дамиль Аркадьевич, солнышко? — не стерпел Малюгин, — Мне двадцать четыре!

— Вредный!

— До завтра. Твой телефон у меня есть, Гена дал, заеду после учебы, — Дамиль усмехнулся, — буду тебя знакомить с нечистью и с Хогвартсом российского разлива.

Прощально махнув рукой, как и утром в кабинете, Малюгин укатил в закат. Мне же осталось тащиться с сумками на свой этаж, костеря ленивца по чем зря. Одна радость — что молока убавилось.

Дома все спали. И неудивительно — шел двенадцатый час. Мне же еще, по-хорошему, надо было готовиться к оставшимся экзаменам, но сил не было, пусть кровать у Крокодила и оказалась зачетная.

Словно в унисон с моими мыслями, телефон пиликнул новым сообщением:

«Солнышко, лови краткий справочник по нежити. Изучишь на досуге», — номер был незнакомый, но ник гласил гордое «Чудо», и я не смогла противиться порыву, так и забив его в контакты.

Файл-справочник весом в пару гигабайт на поверку обернулся сводом народных баек. Полистала его и понадеялась, что Чудо неудачно пошутил, и Навий или Злыдней* уже не водится, но интуиция — полезное умение попой чуять неприятности — подсказывала, что самые гадские представители нечистых как раз в защите Красной книги не нуждаются. Маясь от безделья, я налила немного молока в миску и, чувствуя себя полной дурой, поставила на полку. Честно, слабо верилось, что таким образом можно задобрить домового, да и составители пособия поставили у этого пункта пометку «редко идет на контакт», но уж больно страшными казались кары за неуважительное отношение к домашнему духу. Может, и домашние ссоры были происками потусторонней силы? А я зря на карму грешила.

Раз уж выдалась возможность, попробовала запустить робот-пылесос (безрезультатно) и решила сварить на утро кашу мелким. Далеко не сразу обратила внимание на шуршание на полке: там во всей красе развалилась Халява и хлебала чужое молоко.

— Эй, сгусток эктоплазмы, не тебе налито! — Халява с укором воззрилась на меня грустными голодными глазами, а в голове, по невнятной причине голосом Малюгина, всплыло емкое «Жлоб», брошенное Крокодилу. — А Дамиль не сказал, что тебя кормить надо.

— А и не надо, — вдруг раздался над головой глухой, но поразительно красивый баритон. Я, не вовремя решившая попить, поперхнулась. — Балует твой кот, хозяюшка, ой балует! А за молоко спасибо, уважила старика. Не часто вы, ведьмачье племя, до нас опускаетесь в наши-то дни. Не нужен вам помощник, все бесовское электрическое отродье в дом тащите заместо нас…

Голос все бубнил и бубнил, а я стыдливо запихивала ногой под стол робот-пылесос, не вовремя решивший проявить хозяйственное рвение, хотя обычно его, паршивца, не добудишься.

— … А коли надо чего, ты зови, хозяюшка. Подсоблю, как смогу: и по хозяйству чего, и цветочки полью, и технику эту вашу бесовскую починю. Я продвинутый, — признался невидимый домовой, как в преступлении, — Ты зверя сосущего из-под стола-то выпусти, я ему мозги-винтики подправил, работать будет на славу…

Я смутилась и отпустила пылесос в свободное плавание.

— Ты только это, хозяюшка, молока мне больше не наливай, лады? — заговорщически прошептал голос.— Я того, с гиполактазией. Лучше чайку налей аль кофею заморскому… А это пусть твой фамильяр доест, раз не в терпеж ему, родимому.

— Спасибо, дедушка-домовой, — я наконец вспомнила ритуальную фразу. Ответом мне послужила тишина. Не стала испытывать судьбу и пошла варить заморский кофей для домового: пылесос — вещь в хозяйстве полезная, пусть работает без эксцессов.

Отобрав у Халявы вылизанную миску, поколебавшись, все же помыла и наполнила кофе. Тот стал убывать прямо на глазах: я в благоговении уставилась на чудо.

— Не стой над душой, — буркнул баритон.

Я отошла, чтобы не портить нелюдю аппетит, и, словно живой, на столе затрезвонил телефон. Звонила Новикова.

— Привет, Люда.

— Привет. Насколько поняла, тебя можно поздравить и записать в наш дружный ковен?

Из нашей компании — меня, Кати и Люды — последняя была самой неприметной на первый взгляд. Отличница-активистка, она умудрялась оставаться в тени и не отсвечивать, предпочитая вторые роли. Но принципы у Людки были железные, а мозги — не чета моим.

— Похоже, — молоко никак не желало закипать. — Ковен и есть ваша таинственная работа, куда меня в свое время не взяли. Обо мне сама догадалась?

— Нет, ковен — больше кружок по интересам. Основная работа идет с наставниками, — Люда была сама невозмутимость. — А про тебя Дамиль написал в местный чат, искал куратора.

— Какого куратора? — заинтересовалась я.

— Куратор-наставник вводит новичка в мир ворожбы, — Люда говорила, как зачитывала с конспекта, — рассказывает основы мира, ходит на первые задания, контролирует обучение. После ученик, если проявит достаточное рвение и усердие и по обоюдному согласию сторон, может стать напарником своего куратора при разборе дел…

— Каких это дел? Меня пошлют служить у ментов?

— Конечно, — заверила подруга, пусть и без энтузиазма. — Учеба неотделима от практики, а практика лучше всего усваивается при нарушении закона. Обучение идет на чужих ошибках.

— Всегда мечтала поработать сыщиком, — было, правда, у меня подозрение, что не все так радужно, как описывают в книгах. — Ладно, про практику мне куратор расскажет… Кстати… Ой, мать твою большеберцовую кость!

— Порядок?

— Да обожглась, — пока я бегала держать палец под холодной водой, молоко вздумало убежать, однако его порыв к свободе пресек кто-то бдительный, невидимый и, что уж греха таить, не столь косорукий, как я. — Спасибо, дедушка-домовой, — шепнула в сторону и продолжила уже в телефон, — Хотела спросить, почему ты инфу, как лекцию Крокодил читаешь? Устав заучивала?

— Нет, но это и есть лекция от Крокодила. Он мой наставник, — в голосе Люды гордость мешалась со скорбью. — Представляешь, какой ужас был, когда он первую неделю по инструкции меня круглосуточно пас?

— А кто мой куратор? — в моих мыслях витали образы умудренной опытом старой ведьмы, видного профессора, похожего на нашего Крокодила, сурового воина, смахивающего на ведьмака Геральта…

— А ты как считаешь?

— Я считаю, как учила родная Пятерочка: один плюс один равно три. Хотя мир с моей арифметикой чаще бывает несогласен. Так что с куратором?

— У нас долго не думали, раз он все равно тебя домой вез. Сам почти подписался… — усмехнулась Людка. — Погоди, а Малюгин что, не сознался?

* Навьи — души умерших предков, которые не нашли покоя и возвращаются в мир живых. Они являются олицетворением смерти и болезней. Особенно опасны навьи в периоды эпидемий и голода, когда их появление считалось предвестником бедствий.

Злыдень — злой дух, живущий рядом с человеком и постоянно досаждающий ему мелкими неприятностями: ломает вещи, портит еду, приносит неудачи.

Глава 3, часть 1. О ночных визитах и недобрых знамениях

— О боже, какой мужчина! Сейчас огребет, скотина! — напевала я, набирая номер.

Малюгин, как ни странно, ответил сразу.

— Солнышко, не смогла не спросить, как доехал? Или случилось что? — отозвался наглый тип.

— Ты случился, Малюгин. Ни в чем не хочешь признаться?

— Не пил, не курил, не изменял, — отчитался парень. — Короче, не успел накосячить, чтобы ты меня по фамилии обзывала.

— Мне птичка напела, что кое-кто взял кураторство… — начала я.

— Наглая ложь! Кое-кому кураторство всучили, а затем догнали и еще раз дали, — пожаловался он.

— Дамиль, — я впервые назвала его по имени, оттого получилось более проникновенно, — скажи, ты где совесть потерял?

— Поищи под окошками.

Я и впрямь подошла к окну, так как Чудо при всей своей болтливости слов на ветер не бросал. И там меня ждал сюрприз — пожалуй, самый большой за день: четко у меня под окнами припарковалась печально известная нашему институту бежевая бэха.

— Ты что, стоишь у моего подъезда?

— Нет, оставил машину для прикрытия, — фыркнули снизу. — Спи давай! — и Малюгин отключился.

Пока доваривала кашу и ложилась спать, сладко фантазировала о том, как Дамиль, в костюме, при галстуке и с остатками укладки, ночь напролет жмется на сидении бэхи, сторожа меня от неизвестных напастей магического — пардон — ведьмачьего мира. Еще через полчаса я перестала быть столь уверенной, что ситуация смешная. Когда на улице занялся ранний летний рассвет, не выдержала и, накинув полюбившуюся Чуду косуху поверх пижамы в собачку, пошла на улицу.

Стоило мне открыть дверь, как Малюгин собственной персоной перешагнул через порог:

— Ну ты даешь, солнышко. Я уже начал сомневаться в твоем человеколюбии.

— Ты что, под дверью ждал все это время? — я была в возмущении, что широкого жеста не вышло.

— Не, около получаса, — подмигнул Чудо, — Я же помню, что ты меня терпеть не можешь.

— В уборную надо? — я вспомнила, как он рванул в сортир в доме Крокодила, и решила помочь человеку. Вдруг смущается?

— Зачем? — не понял Малюгин.

— Ты же у Геннадия Игнатьевича устроил спринтерский забег.

— Солнышко, я тебе поражаюсь…У Гены в сортире точка силы, я охранку включал.

— А… Логично, — признала я.

— Нет, но точки силы возникают стихийно.

Меня так и подмывало спросить, а в каком месте повезло нашему дому, но решила выяснить позже, когда хотя бы посветлеет. Так и так, Малюгин от меня неделю никуда не денется. Потому, поколебавшись, но не решившись оставлять гостя на кухне, провела к себе в комнату.

— Ого, зачетно, — одобрил он.

По стенам вместо модных нынче постеров висели детские рисунки: некоторые — совсем неумелые, когда маленькие пальчики еще только-только учились держать непослушный карандаш, в более поздних уже чувствовался характер: цвета приглушены, линии плавны и четки.

— Средняя сестра учится на художницу.

— Думал, сама ваяешь, — я не стала признаваться, что мой единственный рисунок высмеяли одноклассники, после чего искусство было закрыто для меня.

— Ложись, — я скинула на пол толстое и жуткое лоскутное одеяло, которое сама не доставала из недр шкафа, даже когда отключали отопление, рассталась со второй подушкой и колючим, но втайне нежно любимым пледом из верблюжатины. От сердца, можно сказать, оторвала!

— Ты что, предлагаешь мне спать на полу? — ужаснулся Малюгин, глядя на меня глазами бродячей собаки на морозе. — Мы же уже провели ночь в одной постели!

— Это был день, давно и неправда, а постель — чужая. В свою тебя не пущу.

— А я не буду спать на полу!

— Ладно, — я поменяла подушки местами и сама легла на пол. Пусть ему будет стыдно! И неважно, что мы всей семьей регулярно ходим в походы, и спать на земле — для меня не новость.

Малюгину стыдно не было, и вскоре в комнате раздавалось его мерное посапывание. Сама я тоже задремала, внутренне благодаря судьбу, что Чудо хотя бы не храпит. Уплыть в небытие мне не дал знакомый баритон:

— Давай, мочи гада! Иш ты, выгнал хозяюшку с кровати, а еще мужик! Да в давние времена, да за такое… — приоткрыв глаза и плохо коннектясь с реальностью, я наблюдала, как науськиваемая домовым Халява пристраивается к подушке Малюгина с той же грязной целью, что и давеча к фикусу Крокодила. — Давай!

— Только попробуйте — развею! — раздалось грозное из кровати. Дальше у комедии в трех действиях зрителей не было — я решительно уснула.

Утро у меня началось с затекшей спины. Рука тоже онемела, но согнуть ее не представлялось возможным: на ней кто-то лежал. Решив, что кому-то из мелких снова приснился кошмар, я покрепче обняла соседа по кровати, мысленно удивившись, как быстро дети растут. И тут под ухом раздалось хрипловатое:

— Знаешь, солнышко, говорят, что один раз — случайность, два — совпадение, а три — закономерность. У тебя остался раз. Выводы делайте сами…

Я резво села, и Малюгину пришлось проявить недюжинную реакцию, чтобы удержать меня на узкой полуторке.

— Ты что тут делаешь?!

— Ты меня сама сюда положила.

— А я что тут делаю? — исправилась я.

— А я тебя переложил из милосердия, — Дамиль поймал мой скептический взгляд и поправился. — И потому что твои питомцы собирались мне грязно отомстить.

— Хитер, — донеслось из ниоткуда от домового.

От четвертования Чудо спасла моя мама, решившая не вовремя проявить родительские чувства. Застав свою скромную, невинную девочку в кровати с незнакомцем, родительница опешила. Положение спас Малюгин, но лучше бы молчал в тряпочку:

— Простите, мы не одеты!

Мама в шоке закрыла дверь с другой стороны. Я же напустилась на Чудо:

— Ты сдурел? Что обо мне родные подумают?

— Окстись, не в девятнадцатом веке живем, — отмахнулся бессмертный, не догадываясь, что за дверью мама примеряет на себя роль злобной тещи, — И советую поторопиться, иначе в универ опоздаешь. Кстати, клевые таксы на пижаме, — догнал меня в дверях его голос.

— Изначально это были Йоркшир-терьеры, но потом я выросла, — и я оставила его размышлять над загадками эволюции.

Второй день подряд собиралась буквально на ходу. Завтракать не успевала, а если учесть, что вчерашний день мне послал лишь полпачки сырых пельменей и бутерброд, настроение у меня было как раз, чтобы ехать с Дамилем. Тот не стал испытывать терпение моей родни и смылся из квартиры.

— Аля, — мама поймала меня на выходе, — Я, конечно, понимаю, что ты взрослая, но, если тебе важно мое мнение… Твой парень мне не нравится.

— Мне тоже, — согласилась я и выбежала на улицу. Вслед мне донеслось чуть слышное:

— Берегись лукавого, хозяюшка, — и я мысленно согласилась с домовым, что рядом с Малюгиным надо держать ухо востро. Хотя до лукавого ему далековато.

— Нет, ну я чувствую себя извозчиком, — ныл Дамиль, заводя машину. Я догадывалась, что он придуривался, но все равно хотелось сделать гадость ближнему. — Мне за тобой еще целую неделю таскаться! Словно у меня своих дел нет!

— А как работа? — я вдруг поняла, что практически ничего не знаю о Чуде: в институте байки ходили разные, включая истории о сыне дона мафии и легенды о внебрачном ребенке самого Геннадия Игнатьевича, но я сильно сомневалась, что что-либо из этого было правдой. Если историю про мафиози еще можно было принять на веру, то любвеобильный Крокодил в мое понимание мира не вписывался.

— А на работе — отпуск за свой счет, — пожаловался Дамиль и, предугадывать следующий вопрос, ответил. — Я банковский аналитик. Ну и ведьмак на полставки.

Малюгин зарулил на обочину под злое бибикание сонных водителей и вылез из авто, заперев меня внутри. И ушел в неизвестном направлении, чудак этакий. Я же, пока этого зверя нету, решила чуток поэкспериментировать:

— Халява! — сгусток теней на краю приборной панели налился жизнью и сформировался в кошку. — Иди сюда, проглот. Не будем же мы, как чужие, все прятаться друг от друга.

Кошка мне досталась шпионская — не проронила ни звука, но покорно пошла гладиться. Было у меня ощущение, что эта поганка делает мне одолжение, но совесть — редкий в наши дни зверь — очнулась от анабиоза и напомнила, что из нас двоих больше пользовалась я ею, чем наоборот.

Стоило мне расслабиться, а фамильяру — прогреться, как один из прохожих обрушился на капот нашей бэхи. Похоже, человек перебегал дорогу и не рассчитал скорость, когда один из водителей резко прибавил газу. Кошка зашипела.

— Простите, — одними губами через стекло произнес парень в толстовке, неуловимо похожей на мою, и улыбнулся виновато. Меня что-то в нем царапнуло (хотя бы то, что он чуть не попортили авто, в котором я сидела), да и улыбка была натянутая: видно, с утра день у человека не задался. Однако благосклонно махнула рукой: мол, машина не моя, иди, болезный. Бесчувственная Халява выгнула спину дугой, и шипение переросло в рычание. Парень покосился на двинутое животное, еще раз мельком улыбнулся мне и отправился дальше по своим делам.

— Ты что, вредина, ядом от Малюгина заразилась? — я неумело почесала кошку за ушами, но та все не успокаивалась, а после и вовсе растаяла в воздухе.

— Держи! — в машину вернулся Дамиль и сунул мне в руки стаканчик какао и пакет с выпечкой.

— Откуда такая щедрость? — поразилась я.

— Вчера я ел за твой счет, теперь отдал долг и с чистой совестью могу портить тебе жизнь дальше.

— Спасибо, — вчера не придала значения покупке, привыкнув ходить по магазинам с девчонками, где каждый по очереди оплачивал покупки, а деньги особой роли не играют. А неожиданный жест Дамиля оказался… приятным, буду честна.

Пока я занималась самоанализом, в народе попросту названным самокопанием, бэха отчалила в сторону моего универа. Так вышло, что жила я почти на другой стороне города и, чтобы добраться до цели, нужно было ехать либо через центр, заполненный пробками и загазованный до отключки, либо через МКАД с его бесконечным потоком, в котором чувствуешь себя белкой в колесе. Дамиль выбрал третий вариант: доверился навигатору и поехал дворами.

Я слышала, что большинство современных москвичей терпеть не могут скучные ветхие пятиэтажки, и их можно понять: дома чуть ли не осыпаются и липнут друг к другу, крыша частенько протекает и жить невозможно. Я же всей душой любила тихие кварталы и маленькие дворики, заросшие сиренью, которой частенько годами не касалось рука человека. Мощные деревья, достающие верхушками до последних этажей и немилосердно закрывающие дневной свет, свешивались над узкими проездными дорожками. Тут витал дух запустения: многие дома расселили и готовили к сносу, но оттого они казались еще милее.

Вскоре мы выехали в модернизированные новые кварталы, повсюду виднелись стройки, но было слишком рано для работы, потому краны, как уставшие жирафы, стояли возле панельных новостроек недвижимо. Один кран в зелено-фиолетовую полоску мне особенно не понравился, и я поспешила отвернуться.

Новые кварталы тянулись и тянулись… Одинаковые дома-гробы наводили уныние. Вот промелькнул такой же кран вырвиглазной расцветки, и снова замелькали дома.

— Дамиль, а мы правильно едем? — осмелилась я спросить через несколько минут, почти дожевав выпечку из пакета — Малюгин не пожалел денег на круассаны, потому я была добрая.

— Да, — парень, не отвлекаясь от дороги, мельком сверился с навигатором. — А что?

— А то, что мы один и тот же кран четвертый раз проезжаем.

Дамиль уставился в лобовое стекло и нахмурился.

— Какой?

— Зеленый с фиолетовым, вон, справа виднеется образина.

— Понаблюдай еще. Если появится — говори.

Через пять минут бдения я просигнализировала — уродливая махина вновь замаячила на горизонте.

— Черт! — Дамиль резко вывернул руль и подкатил к обочине. — Сейчас разберусь.

Он начал рыться в бардачке, выуживая на свет самые примечательные предметы: коренья, пучки неизвестных трав, разноцветные шнурки…

— Навигатор сломался? — предположила я.

— Нет, Заблудье. Нечисть четвертого порядка — неприятная, но неопасная. Максимум, что заработаем — паранойю, походим несколько дней, подозрительно оглядываясь, и пройдет, — Дамиль с кряхтением распрямиться, и половина содержимого бардачка просыпалась на пол.— Да что ж такое, как проклял кто.

— Помочь? — я слабо представляла, что делать, не уделив должное внимание справочнику, но сидеть без дела мне претило.

— Да нет, — отмахнулся Чудо. — Я даже не понимаю, почему оно с нами связалось. Чует же, что мы колдуны и в два счета от него отделаемся.

Парень уже хотел выйти из машины с красным шнурком и травкой, в которой я со второй попытки распознала полынь, но я схватила его за отворот пиджака:

— Не ходи!

— Солнышко, ты чего? Я ведьмак, для меня вшивое Заблудье — на один зуб! — Дамиль со снисходительной улыбкой отцепил от себя мои пальцы и открыл дверь.

…Предупреждение домового, странный тип у авто, вчерашняя тревога, отчаянное шипение Халявы, мелкая, почти безобидная нечисть, питающаяся чужой паникой, вдруг переходящая дорогу опытному ведьмаку…

— Малюгин, придурок, остановись!…

Глава 3, часть 2

— … Придурок, остановись! — я изо всех сил дернула его обратно, перегнулась через упавшего на сиденье парня и попробовала закрыть дверь, но не смогла: кто-то — и я не хотела знать кто — держал ее с другой стороны. И тут меня схватило за руку чья-то лапа — холодная, склизкая и влажная. Было ощущение, что в меня вцепилась огромная противная лягушка. Всегда спокойно относилась к земноводным, но сейчас захотелось по-девчачьи завизжать. Хорошо хоть я ЭТО не видела.

— Малюгин, отцепи от меня эту тварь! — получился сиплый хрип, но сосед услышал, и, не глядя, пихнул вбок ногой. Конечность монстра соскользнула по моей руке на собственной слизи и задела браслет от Крокодила, что я забыла снять на ночь. Тот раскалился, и лапа отдернулась, словно обжегшись.

Улучив момент, Малюгин с силой захлопнул дверь, прищемив существу хваталку, и послышался противный чавкающий хруст, от которого меня передернуло. В ту же секунду открылась дверь с моей стороны машины, и меня снова коснулся замогильный холод…

…Это была девушка лет 14-15, худенькая, невысокая, с тусклыми, некогда каштановыми волосами. На остром личике навсегда застыло выражение непонимания и боли, а на шее отчетливо была видна странгуляционная борозда — след от веревки — белесо-серая и четкая. Похоже, девочка повесилась — отсраненно отметил медик внутри меня. Пустые рыбьи глаза смотрели сквозь меня, а бледные тонкие губы беспрестанно шевелились, временами обнажая острые зубы…

…Хорошо, что у Дамиля травки были наготове. Он кинул их через меня в девицу и, когда та отшатнулась, зашипев, не закрывая двери, газанул с места.

— Поезжай назад! — велела я.

— Почему?! — крикнул Дамиль, чтобы перекрыть свист ветра.

— Ловушка! — от шока меня хватало максимум на два-три слова, но Дамилю больше и не требовалось. Слушая меня вместо голоса разума, он развернулся и рванул обратно в район пятиэтажек.

Я же трясущимися руками в зеленовато-бурой слизи вытряхнула на колени последний круассан и со словами:

— Спасибо, Заблудье, — выкинула его, а потом с трудом защелкнула дверь со своей стороны. На секунду стало неуютно и стыдно перед Дамилем — все же его подарок, но круассан не успел упасть на землю, как растворился в воздухе.

Видно, нечисти пришелся по вкусу дар французской кухни, так как после пятиэтажек на людную дорогу мы выехали за несколько минут, тогда как очнувшийся навигатор уверял, что до цивилизации нам еще пилить и пилить.

— Алена, ты в порядке? — спросил Малюгин, стоило нам оказаться в относительной безопасности людного проспекта. Я кивнула: в горле стоял комок, перед глазами — лицо мертвой девочки.

— Знаю, упыри — противная штука, мертвые же…

— Не боюсь трупов. В анатомическом театре уже через месяц пиццу всем потоком ели, — я попробовала пошутить, но неосмотрительно опустила взгляд на руки в мерзкой слизи, и меня чуть не стошнило. Я поспешила найти какую-нибудь ветошь, чтобы скорее избавиться от вонючей гадости, однако в пижонской бэхе не было места всякому хламу.

— Тише, Аля, тише, — приговаривал Дамиль, стягивая пиджак. И куда только подевалось противное «солнышко»? Малюгин снял верхнюю одежду и стал нежно вытирать мне руки дизайнерской тряпкой. — Все хорошо. Ты молодец, прекрати трястись, как замерзший цуцик!

Малюгин закончил с моими руками и небрежно бросил пиджак на заднее сиденье. Вместо этого пригреб несопротивляющуюся меня под бок и набрал номер на телефоне.

— Дима, у меня лекция, чего тебе? — возмутилась трубка голосом Геннадия Игнатьевича.— Ты знаешь, что твоя подопечная сегодня не соизволила явиться на занятия?

— Знаю. Потому что она сейчас отходит от нападения упырей, — отрезал Дамиль. — Да, Гена. Происшествие второй степени. Сворачивай лекцию и дуй к себе — мы скоро подъедем.

***

— На что конкретно был похож, как вы утверждаете, упырь? — переспросил у меня дотошный лысеющий тип, который вот уж полчаса терзал меня расспросами на кухне у Геннадия Игнатьевича.

— На труп, — я отошла от утреннего потрясения, но подсунутые сочувствующим Крокодилом конфеты в горло все же не лезли. Наверно, я раз сто мыла руки: терла и терла их мылом в маленькой раковине профессорской квартиры, а мне все равно казалось, что они скользкие от потусторонней слизи.

— Как вы определили, что именно на труп? — уточнил въедливый тип.

— Георгий Анатольевич, отстаньте от нее. Вам же сказали: девочка — медик, уж труп-то она распознает, — на кухню вошел Чудо и встал за спинкой моего стула, успокаивающе положив теплые руки мне на плечи, — Я дам все показания.

— Дамиль Аркадьевич, вы, при всем моем к вам уважении, — Георгий Анатольевич брезгливо поморщился, разглядывая Малюгина, а в особенности перепачканный бурой слизью пиджак. — Вы ведьмак. Оперативник, так сказать. Так что предоставьте работу сыщика профессионалу. Тем более, что подопечная у вас тоже специфичная, — мужчина покивал на меня, судорожно сжимающую руку Кости. И что тут такого? Кто-то тискает собачек, кто-то — резиновые антистрессы, а я — скелет. Это не повод на меня коситься.

— Хреновый из вас профессионал, — отрубил Малюгин. — Вы дело о буйстве нечисти полгода расследуете, а результата, — Дамиль хотел добавить пару ласковых-нецензурных, но заприметил на подоконнике Халяву и фикус, — кот накакал.

— Куда? — забеспокоился Геннадий Игнатьевич и кинулся к драгоценному фикусу (я не поняла, он его, как Костю, каждый день с работы домой таскает?), но Халява завершила задуманное.

— Геннадий Игнатьевич, думаю, куда сходило вместо лотка ваше животное, к делу не относится, — Георгий Анатольевич покровительственно обернулся вполоборота к Крокодилу, а в то же время Малюгин — я затылком почуяла — стал отчаянно посылать Крокодилу пси-сигналы. — Лучше вернемся к нашим…

— Мертвякам, — подсказал Дамиль.

— Именно! И как же вам удалось от них отбиться? У вас ведь не было особой защиты, насколько я понял? И даже обязательной стандартной… Верно, Дамиль Аркадьевич?

Чудо промычал утвердительно, не удостоив Георгия Анатольевича полноценным ответом.

— Нам помогло… — я думала рассказать про предупреждение Заблудья, однако хватка Дамиля на моих плечах усилилась, а внутри словно стопор поставили, — везение, — неуклюже закончила я.

— Фортуна вообще дама капризная, но, если знать подход… — затрещал Малюгин, чтобы заполнить паузу. Похоже, его треп был одним из способов нейтрализации противника.

— Ваш бывший ученик, — следователь повысил голос, чтобы заглушить Дамиля, и подчеркнуто обратился исключительно к профессору, — мешает мне вести допрос, хотя сам был отстранен от работы над делом по решению специальной комиссии.

— У вас остались вопросы к моей студентке? — не стал комментировать это заявление Крокодил. — Если нет, то, думаю, можно оставить девочку в покое. Такой шок сложно пережить, видите, какая она бледная.

Я хотела заметить, что я по природе своей рыжая и светлокожая и отнюдь не ранимая… С другой стороны, Геннадий Игнатьевич не стал бы бросать слов на ветер, потому я изобразила умирающего лебедя. Судя по искривленным губам следователя, лебедь вышел сразу дохлым.

— Алена Викторовна, — пересилил себя мужчина, — я бы вам советовал сменить куратора на более ответственного и подходящего. Могу предложить свою кандидатуру или кого-либо из своих коллег…

«Да-да-да! — хотелось закричать мне. — Мужик, дай мне хоть кого-нибудь: желательно нормального, спокойного и без чувства юмора!»

В свете лампочки — мы, как истинные заговорщики, сидели днем при задернутых шторах — блеснула потом лысина следователя, напомнившая мне склизкую лапу упыря. Меня передернуло от отвращения, и вдруг вспомнились круассаны и напрочь испорченный пиджак, а чужие руки стали будто еще ощутимее давить на плечи.

— Спасибо за предложение, Георгий Анатольевич, но я, пожалуй, откажусь. Привыкла терпеть нынешнего.

Малюгин за спиной одобрительно хмыкнул, а Геннадий Игнатьевич закатил глаза.

— Как знаете, Алена Викторовна. До свидания и удачи вам на ведьмовском поприще, — следователь вышел, уводимый Крокодилом, не попрощавшись с Дамилем.

— А могла бы от меня отделаться, солнышко, — стоило опасности миновать, Дамиль вышел из-за моего стула, и плюхнулся на соседний. — Что так затормозила?

— Ты, Малюгин, зло привычное, — отшутилась я — не раскрывать же перед ним свои резоны. — За что тебя поперли из расследованияния?

— А, это, — Чудо помрачнел и совершенно мальчишеским жестом взъерошил волосы, добив укладку. — Понимаешь, солнышко, кроме характера у меня есть еще одна пренеприятная черта: я никогда не держу язык за зубами и всегда говорю подлецам правду в лицо. Вот и когда у нас появилась перспективная ниточка в деле, начальство велело выжидать, и никого не заботило, что подозрительные упыри могут сожрать пару человек посреди столицы. Сидели мы, выжидали-выжидали… Чуть не проворонили момент, когда упырь напал на гуляющую шпану. Мы с Геной подростков тогда отбили, а мертвяки потом как сквозь землю провалились. Когда пришло время искать виноватого, вместе с Игнатьичем решили, что он в деле нужнее, и все шишки достались мне. А я на заявление Георгия Анатольевича, — Малюгин выплюнул имя следователя, как ругательство, — что якобы я в ответе за провал операции, заявил тому, что он трус и крыса… Так и живем.

Под конец откровений Дамиля в комнату вернулся недовольный Крокодил:

— А теперь, молодежь, выкладывайте, как на духу.

Прослушав полную версию, Геннадий Игнатьевич обратился ко мне, хотя я тут знала немногим больше следователя и толку от моей персоны было столько же:

— Говорите, Фетисова, булочку из машины выкинули? — у меня появилось чувство дежавю: как и вчера в кабинете, я ни черта не понимала.

— Ну да… Круассан. Заблудье нас по-своему предупредило, не дав проехать дальше, я и отблагодарила.

— А вы не думали, Фетисова, что оно наоборот — удерживало вас на месте засады?

В этом направлении я и впрямь не думала, но по здравом размышлении версию отвергла:

— Не сходится. Логичнее было бы, если бы на нас напали упыри, а мы не могли проехать дальше. В нашем же случае вышло все наоборот: в засаду мы долго не могли попасть, а ушли от погони быстро, — я обернулась к Малюгину за поддержкой. — Или, думаешь, упыри опаздывали?

— Вряд ли, — согласился со мной он, — Упырям, как неразумной нечисти, не свойственно планирование или мышление как таковое. Я в принципе не представляю, откуда у них такая активность и организованность в последнее время.

— И мы переходим ко второму вопросу. Почему нежить, черт ее побери, вас спасла?

— Нежить и нечисть за исключением, разве что, домовых, никогда не помогает людям, — объяснил мне Малюгин. — А Заблудье считается одним из относительно безобидных, но неприятных представителей иного мира, которое ни под каким предлогом не идет на контакт. Колдунов нечистые терпеть не могут, потому что мы заведомо сильнее; конечно, бывали разные случаи: и дружбы, и сотрудничества, суть-то у нас одна, — но их можно по пальцам пересчитать. Возможно, сыграла на руку твоя дружба с домовым, но… — Дамиль обернулся к Геннадию Игнатьевичу.

— Но вероятнее всего, что сейчас происходит что-то такое, что даже нежити не по душе, — закончил тот.

Глава 4, часть 1. О чудачествах сверхъестественного и облагораживающем труде

— Но вероятнее всего, что сейчас происходит что-то такое, что даже нежити не по душе, — произнес Геннадий Игнатьевич. Тут раздался оглушительный мяв, и у порченного фикуса снова материализовалась Халява.

— Фетисова, усмири свою…

— Гадюку, — подсказал Малюгин. — У нас на повестке еще один крайне важный вопрос: куда с моей машины делась стандартная защита? Не кривись, Гена. Я, конечно, придурок, но не дурак, чтобы разъезжать без прикрытия, — он хотел продолжить, но Халява дала о себе знать противным воплем, пристраиваясь под многострадальный куст.

— Бестия нечистая! — не выдержал Геннадий Игнатьевич. — Чем ты занимаешься, животное?! У фамильяров вообще нет понятия выделительной системы!

— Да? У меня она на днях миску молока вылакала, — удивилась я. — Заправилась, значит…

Крокодил думал дальше распинаться, но Малюгин, переменившись в лице, дернул его за рукав пиджака и бешено замотал головой. Геннадий Игнатьевич вопросительно поднял брови, и Дамиль махнул на выход из квартиры:

— Раз уж нам эта кошка житья не дает, давайте прогуляемся.

Покидали квартиру Крокодила быстро и молча, хотя вопросов у Геннадия Игнатьевича накопилось тьма, что уж говорить обо мне, однако Дамиль не собирался нам ничего объяснять и шел вперед, непрестанно оглядываясь. Стоило нам выйти на улицу, я на автомате рванула к бэхе, но Малюгин, развернул меня к потрепанному москвичу, а увидев на капоте машины шипящую Халяву, чертырхулся, и потащил вконец ошалевшую меня и выпавшего из реальности Крокодила обратно к своей машине. Мы, как последние олухи, метались между двумя авто под подозрительным взглядом вчерашних бабушек у подъезда.

— Геннадий Игнатьевич, что случилось, дорогой мой? — обратилась к профессору местная заводила группы московского долголетия. Крокодил указал на Дамиля, и бабушка понятливо кивнула — ей приходилось сталкиваться с Чудом.

— Малюгин, ты сдурел? — не выдержала я, пока меня упихивали на переднее сиденье бэхи. Бабушки даже забеспокоились, но я махнула рукой: со своими Чудесами разберемся сами. — Определись уже!

— Помолчи, солнышко. Я нервничаю! — процедил он, особенно садистским движением захлопывая дверь и обегая капот.

— Чудовище! — стоило ему сесть, как я треснула его по плечу. Хотелось по голове, чтобы точно дошло, но я была врачом. — Лучше бы я сама села!

— Считай, что я проявил галантность!

— Молодежь, а вы никого не забыли? — возмутился Геннадий Игнатьевич, втискиваясь на заднее сиденье и тут же ойкая. Мы с Чудом переглянулись и солидарно сморщились: Крокодил встретился с забытой со вчера моей сумкой. — Дима, твои метания я комментировать… Не буду. Куда теперь?

— Без понятия, — Малюгин выехал со двора, подрезав черную тойоту. — Есть идеи, где можно неплохо посидеть?

— Университетское кафе? — предложил Крокодил.

— Непринужденно посидеть в домашней обстановке, — Дамиль сам был таким искренне-непренужденным, что я обернулась в поисках погони. Как назло, обиженная йота ехала за нами, пестуя мою паранойю.

— Можно к Люде Новиковой, — Люда была единственной моей знакомой с собственной квартирой, становившейся местом студенческих гулянок. Сама Люда в них участие не принимала, но никогда и никому не отказывала ни в месте, ни в помощи. — Но она живет за городом.

Дамиль развернулся, не заботясь душевным равновесием других водителей, и во второй раз чуть не въехал в многострадальную черную йоту. Та покорно вильнула в сторону, уступая дорогу психу, и прижалась к тротуару — даже жалко стало беднягу за рулем. С другой стороны, у человека с номером машины 87, как у мифического автобуса мертвецов, должно по жизни не ладиться на дороге.

— Дамиль, а ведьмы суеверны? — спросила я, хотя было не время.

— Как сказать, — говорил Чудо медленно, но на желтый на светофоре проскочить успел. — Ни одно суеверие не возникло из ниоткуда, а работа ведьм и ведьмаков сплошь состоит из суеверий. Но все индивидуально: я в большинство верю, а та же Люда, к которой мы едем, даже не обратит внимания на черную кошку. Давай так, ко всему надо подходить рационально.

Я покивала с умным видом, вспомнив, что моя Халява тоже черная, и отвернулась к окну. Казалось, что на Москву снова опускаются сумерки, однако эта шла гроза: вдалеке бурчал гром, немногочисленные прохожие спешили найти укрытие, а сверху накрапывал мелкий дождь.

— Я вот только не пойму, куда защита с машины делась, если я при выезде утром ее проверил, а потом от авто ни ногой, — из-за усиливающегося дождя Дамилю приходилось напрягаться, чтобы перекричать стук капель. — Для ее снятия ведь необходим непосредственный контакт с объектом, верно, Гена?

Геннадий Игнатьевич согласно угукнул сзади:

— Попробуй вспомнить, подходил ли кто к ней достаточно близко.

Пока Малюгин морщил лоб в раздумье, я тоже старалась припомнить что-либо подозрительное, хотя до встречи с Заблудьем и упырями самой необычной фигурой моего утра был сам Дамиль: вот мы выезжаем, препираемся в салоне (ничего необычного), затем Чудо идет за круассанами, а я остаюсь внутри и вызываю Халяву, потом на нас налетает прохожий…

— Дамиль, пока тебя не было на капот упал какой-то тип. Я думала, споткнулся.

— Да что ж ты сразу не сказала?

— А я откуда знала? Ты мне толком ничего не рассказываешь, я в мире ворожбы, как ежик в тумане!…

Геннадий Игнатьевич никак не вмешивался в наш с Чудом спор, видно либо решив, что нам нравится собачится, либо не решаясь кричать сквозь шум дождя, постепенно перешедшего в разряд потопа.

— О, погодка, что надо. Меня одного смущает, почему мы уже на МКАД? — Малюгин сверился с навигатором, жизнерадостно уверявшим, что мы преодолели пару десятков километров за пятнадцать минут, из которых половину ехали не в ту сторону.

— Заблудье? — предположила я. — Наверно, прицепились к машине в том районе.

— Вариант. Тогда держи, — Дамиль выудил из бардачка висюльку с птицей, а остальное содержимое свалил в мою сумку и кинул на приборную панель. — Попробуй уговорить его сюда вселиться ненадолго, иначе ему не понравится, что я хочу сделать.

— А сам? — я попыталась вернуть амулетик. — Я не умею обращаться с нежитью!

— Не путай: Заблудье — нечисть, нежить — ожившие трупы и духи, — да-да, вот так проходило мое ведьмовское обучение. — А меня твое прикормленное круассанами Заблудье не послушает.

— Эй! — позвала я, высунув руку с птичкой в окошко и не особо надеясь на успех. — Чудо готовит очередную гадость, давай сюда. Потом я тебя выпущу.

Когда ответа не последовало, я втянула руку в изрядно намокшем рукаве обратно и погрозила Малюгину кулаком, заметив в свете молний его ухмылку.

— Солнышко, ты прирожденный парламентер. Заблудье, кстати, не говорит… Но главное, что тебя послушалось, — присмотревшись к птичке, я заметила, что глаза амулетика отблескивают синим. — Возьми шнурок и повесь на шею. Только не красный!

Стоило мне на ощупь завязать шнурок, как Дамиль, с недавних пор примеривавшийся к немощеной набережной пригорода, повернул по достаточно крутому склону вниз, к воде. Я, высвободив девчачую натуру адриналинщицы, довольно завизжала, сам виновник торжества одобрительно крякнул, выкручивая руль, а с заднего сиденья раздался вопль Крокодила:

— Дима, если ты сделаешь, что собираешься, я тебя убью…

Окончание фразы мы не услышали, потому что бэха на полном ходу въехала в воду. Машину окатило с крышей, не слишком чистая вода хлестала в открытые окна и заливалась в салон, так что в течение нескольких секунд мы промокли насквозь, словно вышли под ливень снаружи.

— Малюгин, ты что творишь? — я отплевывалась от воды с привкусом тины и машинного масла. — Хочешь купаться — дуй на Мальдивы!

— Проточная вода, Фетисова, старинный и самый надежный способ нейтрализации нечисти, нежити, проклятий, наговоров и другой черной ворожбы, — раздался сзади голос Геннадия Игнатьевича. — Дима гарантированно избавился от того, что нацепил на машину тот парень… И от самой машины впридачу.

— Да не, — отмахнулся от нас скопом Чудо, выезжая на берег, — у меня машина — зверь, всех нас переживет.

— Если мы получим воспаление легких, то стопроцентно переживет!…

Вот так вот препираясь, мы и доехали до людиного дома — старенькой девятиэтажки в московских пригородах. Хозяйка нам открыла, стоило постучать, и недоуменно оглядела нашу мокрую и жалкую компанию:

— Да… Если от тебя, Аля, и от Малюгина я всего ожидала, то вы, Геннадий Игнатьевич, удивили.

— Новикова, не держи нас, пожалуйста, на пороге! — возмутился посрамленный Крокодил и пошел протискиваться внутрь мимо Людки. — Все вопросы к Диме.

— Да кто бы сомневался, — фыркнула та и потащила меня в комнату переодеваться под возмущенное Малюгинское «А что сразу я?».

— И как ты с Чудом связалась? — приговаривала подруга, с трудом застегивая на мне одну из своих строгих юбок. — А как вы Геннадия смогли впутать в свою авантюру?

Я была нема и страдала, мысленно уверяя свою самооценку, что на мне плохо сходится юбка не из-за круассанов, а потому что я фигуристая: Люда была миниатюрной и тощей, как анорексичка, и одежду подбирала соответствующую. В пыточкой юбке я была затянута в рюмочку, причем той породы, которую страшно доверить не то что детям — полке.

Пока мы шли обратно по коридору, услышали, что в кухне завязался разговор, причем нас не дождались:

— Дим, я сам не знаю, что творится с нечистью и нежитью последнее время, — Геннадий Игнатьевич интеллигентно прихлебывал горячий чай из блюдца, держа его в ладони на старинный манер. — Ты бы видел, какие отчеты поступают в штаб… Взять хоть твой последний.

— А что случилось? — спросила Люда, садясь рядом со своим наставником. Мне, соответственно, досталось место рядом с Чудом: надо отдать Дамилю должное, мою сумку с табуретки, на которую я нацелилась, он снял вовремя.

— Да белиберда, — отмахнулся тот, встал и полез в аптечку над столом. Не успела я испугаться, как он вернулся с пакетиком аптечной ромашки, что и кинул в кружку с кипятком. — Вчера меня послали в тот автобус, на котором, оказывается, обычно ездит Аля, потому что с ним в выходные творилась полная чертовщина. Сажусь я и вижу: на каждой пустой остановке стоит по Безликому Прохожему и сигналит водителю. Тот, значит, останавливается, а «пассажир» тут же исчезает.

— Кто стоит? — не поняла я.

— Один из представителей городской нежити. Человек без лица, вселяет в людей тревогу и появляется к неприятностям, — объяснил Чудо, с наслаждением протягивая ромашку. — Нормальная нежить, особых проблем обычно не доставляет, а тут такой конфуз. Что за мир, где даже у нечистых голова набекрень?

— Хорошо, мы поняли, — вздохнул Крокодил. — А теперь скажи мне, Дима, почему мы так рванули из моей квартиры. Неужто потому, что фамильяр Фетисовой мне сходил под фикус?

Люда подавилась чаем и глянула на меня огромными глазами «Что, реально?», я скромно опустила ресницы.

— Именно, — оживился Дамиль. — Судя по всему, тебя, Гена, «пасут». Не уверен, но в кусте и на твоем авто, скорее всего, были следили или прослушки, а Халява их таким своеобразным способом глушила.

— Думаешь? — усомнился Крокодил, пока Люда рядом ухахатывалась.

— Однозначно. Алена — интуит, а фамильяр — концентрация ее силы, не мне тебе объяснять.

— Кто я? — я перестала «смущаться» и пользовалась возможностью вытянуть из своего куратора новые крупицы информации. — Интуит — это специализация? А что я могу?

— А что мне за это будет? — передразнил Малюгин. — Одна из способностей. Ты более чутка к окружающему миру и его опасностям, знаешь, кому и что надо сказать, куда воткнуть скальпель на операции и какое лекарство наверняка поможет пациенту. Полезный дар, а у тебя еще и хорошо развитый.

Я даже загордилась, но мой звездный час по привычке испоганила Халява, появившись посередине стола. Потоптавшись по вышитой скатерти, кошка слизнула остатки варенья из розетки Крокодила и запила это дело ромашкой Чуда.

— Возможно, еда отравлена, — забеспокоился Геннадий Игнатьевич, заново наполняя блюдце и предлагая кошке: та, не будь дура, попробовал. — Новикова, ты никого к себе не пускала последнее время?

— Кроме половины потока в честь сдачи первого зачета? Нет.

— Тупик, — заключил Дамиль, но щедрость Крокодила ему присуща не была, потому второй раз залезть себе в кружку он не позволил.

— Не гоните. Эта пушистая сволочь просто хочет жрать! — сдала я своего фамильяра, получив в ответ укоряющий взгляд кошачьих глаз. — И ей плевать, что ей это не нужно!

Оскорбленная Халява вспрыгнула на окно и растворилась в воздухе под хохот Малюгина. Я не поленилась, встала и отдернула занавеску, чтобы проверить, не замышляет ли сгусток эктоплазмы новую гадость.

— Аля, я тебя огорчу, — раздался из-за спины голос Люды. — Поверь бывалой кошатнице: твоя Халява — матерый Халяв. У него это по морде видно.

Я хотела было возмутиться вселенской несправедливости (теперь смеялись все), но меня отвлекло движение за окном. Чтобы лучше рассмотреть, кому не сидится дома в такую погоду, я уткнулась носом в стекло и прищурилась: снаружи до сих пор лило, как из ведра. Возле нашей обтекающей речной водой, тиной и дождем бэхи стояла темная высокая фигура в мешковатой не то куртке, не то толстовке, а в свете молнии была видна припаркованная абы-как машина рядом.

— Геннадий Игнатьевич, вы самый старший из нас, у вас развилась дальнозоркость?

— Умеешь делать комплименты, Фетисова, — вздохнут препод и понятливо подошел к окну. — Что?

— Какой номер у криво припаркованной машины?

Крокодил всмотрелся в ливень и неуверенно произнес:

— Ни зги не видно, но похоже на 81 или 97…

— Возможно, — согласилась я. — Но хваленая интуиция мне подсказывает, что это Тойота 87, которая ехала за нами от вашего дома.

Конец ознакомительного фрагмента. Полную книгу можно прочитать БЕСПЛАТНО полностью по ссылке https://litnet.com/ru/book/na-xalyavu-b536802

Я сейчас участвую в литературном конкурсе, потому тут продолжение смогу опубликовать не раньше октября. Однако на Литнет публикация эпилога запланирована на 24.07.2025) Тут я веду блог по книге, любые вопросы можно задать лично/в комментариях