На гребне судьбы

Книга первая Глава 1

Зима закончилась внезапно. Горожане все еще кутались в теплые меха, не отогревшись после долгих морозов и не веря, что холода ушли безвозвратно.

Весна смело, шаг за шагом, вступала в свои права. Ее нежное дыхание особенно чувствовалось за городом.

Снег стаял совсем недавно, а уже белые пуговки подснежников повсюду водили хороводы. Шумные стайки воробьев весело носились с одного куста на другой.

Платова Вера, открыв сумочку, достала парик и очки. Эти вещи, да еще носовой платок, которым девушка прикрывала нижнюю часть лица, сделали ее неузнаваемой даже для самых близких.

Земля еще не просохла и Вера, осторожно ступая, выбирала пучки прошлогодней травы и подсохшие места на дороге.

Вдруг нога потеряла опору и соскользнула с зыбкой кочки.

Девушка успела ухватиться за высокую ажурную оградку, по которой вились диковинные чугунные цветы.

«Зачем ставить такие заборы, если туда никто не стремится, а оттуда и вовсе никто не выйдет».

За оградкой, на холмике из рыхлой и талой земли лежал огромный букет белых роз. Рядом сидела кукла в кружевном платьице. Еще нелепее смотрелась на памятнике фотография курносой смеющейся девчушки с непослушными локонами, выбившемся из прически.

«Кра - а», - резкий крик оторвал Веру от печальных мыслей. На памятник грузно уселся, прилетев невесть откуда, жирный черный ворон. Он уставился застывшим взглядом на незваную гостью.

Вера поежилась, то ли от налетевшего порыва ветра, то ли от ледяного взора равнодушных глаз кладбищенской птицы. Передернув плечами, она шагнула дальше.

А перед глазами все еще стояли насмерть перепуганные лица сотрудников музея, заставляя девушку вновь и вновь прокручивать в мозгу трагические события сегодняшнего утра.

Она надеялась отыскать лазейку нереальности происшедшего. Воспоминания, одно за другим, заполняли все пространство вокруг нее:

…на двери городского музея искусств со вчерашнего дня маячила табличка «Закрыто». Хотя был будний день.

Вера Платова сморщила недовольную гримасу: придется идти через служебный вход, где, по своему обыкновению, должна раскинуться безбрежная лужа.

За спиной послышался приближающейся детский гомон, переходящий в недовольное восклицание:

- Ну вот, зря ноги били. Музей-то закрыт!

Платова оглянулась - на ступеньках стояла группа школьников младших классов:

- Теперь, блин, обратно тащиться заставят, на уроки.

Ребята покосились на учительницу, стоящую немного позади, и предприняли попытку устроить себе выходной.

- Четвертый «а», не расходись! – заголосила миловидная, но крайне истеричная особа, в ужасе, наблюдая за классом, который, как горох, рассыпался по мостовой. Собрать их теперь вместе - дело весьма хлопотное и неблагодарное.

- Ребята, мы должны вернуться в школу все вместе, как и ушли. Назад, я говорю! – вопли учительницы остались без должного внимания.

Вернулись лишь несколько девочек примерного поведения, за что и получили в награду гневную речь преподавательницы. Мальчишки же в раздумьях встали на проезжей части, оживленно обсуждая вопрос первостепенной важности – равноценен ли очередной «неуд» незапланированному выходному.

Они настолько увлеклись, что не заметили опасности, надвигающейся сзади. Грузовик, стоявший все это время на обочине, внезапно тронулся.

Вера перевела взгляд на учительницу. Та самозабвенно отчитывала насупившихся девочек и не замечала создающейся ситуации. Тогда девушка метнулась к дороге настолько быстро, насколько могла, одновременно выкрикивая:

- Уходите! Сзади машина.

Мальчишки бросились врассыпную, не оглядываясь и не проверяя, не на «понт» ли их берут.

Один из них остался на месте, не сводя глаз с надвигающегося на него грузовика. Оцепенев вначале от неожиданности, а затем от страха, мальчик силился сделать один – единственный необходимый ему рывок. Но тщетно! Его мокрые от слез глаза умоляли водителя остановиться.

В тот момент, когда мальчика и грузовик разделяло не более метра, Вера прыгнула. Отчаянно и стремительно, будто кошка, вырывающая котенка из лап смертельной опасности.

Мальчишки стояли, открыв рты. В их глазах не было страха, а только изумленный восторг - такого не увидишь ни в самом крутом боевике, ни в соцсетях, и чуть-чуть разочарования, когда поняли, что развязка сцены произошла слишком быстро.

Вера села на обочину и прижала к груди мальчишку. Он был цел и невредим, даже не испачкался. Чего нельзя было сказать о его спасительнице. Грузовик, по всей видимости, зацепил девушку - куртка с одной стороны превратилась в кошмар старьевщика, рукав оторвался, обнажив рану на плече.

- Ничего, ничего, все закончилось, - успокаивала Вера себя и мальчика, размеренно покачиваясь в такт, известный только ей самой.

- Господи, с вами все в порядке? - закудахтала подбежавшая учительница, - Артем, Артем, ты меня слышишь? Умоляю, ничего не говори своему папе. Слышишь? Ведь все ж хорошо? Ничего не было, правда?

- Правда…- отрешено отметил мальчик, уставившись в одну точку. - Ничего не было.

Вера осторожно, как хрустальный бокал, выпустила мальчика из своих объятий и встала со словами:

- Я пошла. У меня работа.

- Спасибо, спасибо! - хватала ее за руки учительница, - Вы не его спасли, а меня.

Вера оглянулась только перед тем, как повернуть за угол здания музея - мальчик все сидел на тротуаре, раскачиваясь взад и вперед.

Глава 2

Перед служебным входом, как и предполагалось, разлилась необъятная лужа.

Девушка попыталась обойти ее по краю, но когда нога соскользнула в холодную мутную воду, оставила бесполезные попытки. «Мой внешний вид это уже вряд ли испортит».

Входная дверь была открыта, и Вера шагнула в темный коридор. Ничего не меняется. Даже лампочку не вкрутили.

В конце коридора из приоткрытой двери струился свет. Остальные двери закрыты. «Это комната охраны. А где же все? Не могут же они одновременно опаздывать, как и я».

Подойдя к крайней комнате, Вера, прежде чем туда заглянуть, решила привести себя в порядок. Разглядывая себя в зеркальце и стирая платком запекшуюся кровь с лица, она подумала: «На привидение похожа. Что не делай, лучше не станет».

Ее возня привлекла внимание охранника.

- Кто там?

- Да это же я, - Вера, переминаясь с ноги на ногу, никак не решалась войти в комнату.

Охранник не стал выжидать ее появления и подошел к двери первым.

«Скрип, скрип» - испугано взвизгнула дверь. Это все, что услышала Платова, потому что охранник вообще не издал ни единого звука. Он смотрел на Веру, хватал воздух открытым ртом и пальцем указывал девушке на нее же саму. Смертельная бледность залила ему лицо.

Сделав два шага назад, охранник, обмякшим мешком, рухнул на пол.

«Н - да, вот и он принял меня за привидение. Не получилось привести себя в порядок. Чудесно! Теперь все при виде меня будут лишаться чувств?»

Перешагнув через неподвижное тело, Вера взяла со стола графин с водой и со словами: «Простите, нашатыря нет», до половины опустошила его, перевернув над охранником.

Лицо молодого человека порозовело, глаза приоткрылись, и взгляд с трудом сфокусировался на лице молодой женщины.

- Нет… какой-то бред… не надо вчера столько было пить…, - охранник закатил глаза, вновь потеряв сознание.

- Н-да…Я еще и бред. Замечательно!

Вера задумчиво посмотрела на остатки воды в графине и передумала вторично обливать мужчину. «Эта - последняя. Если будет продолжение обмороков, а служащих в музее довольно много, то приводить их в чувство будет не чем. Надо не забыть сказать Анне, что кадровая политика у них хреновая. Это не охранник, а монашка, попавшая в бордель».

Где-то в коридоре хлопнула дверь.

«Ну, наконец, кто-то пришел. Позову на помощь».

Вера на цыпочках выскользнула из комнаты, боясь, что охранник придет в себя раньше, чем она выйдет.

«Ага, это – экскурсовод. Она-то, закаленная жизнью тетка, точно в обморок не брякнется».

В сумраке коридора Платова не заметила стоящую рядом со стеной большую коробку, преградившую ей путь.

-Черт, - тихо ругнулась она, запнувшись и подавшись вперед. В этот момент из-за пазухи выпал какой-то предмет. Должно быть пудреница. Девушка нащупала предмет рукой на полу и сунула его в сумочку.

На этот раз, оставив нерешительность позади себя, Вера без стука вошла в кабинет.

За столом сидела грузная стареющая дама.Заплывшее лицо и пухлые, как у младенца, руки говорили о ее пристрастии вкусно и много покушать. Как бы в доказательство тому на столе вальяжно развалился огромный кусок пирога с какой-то ягодной начинкой. Рядом - початая бутылка водки.

Женщина взглянула на Веру, не один мускул не дрогнул на ее лице, лишь глаза испуганно потемнели. Она, не отрывая взгляда от Платовой, нащупала бутылку, не глядя налила полстакана водки, изловчившись при этом не пролить ни капли и, продолжая неотрывно следить за девушкой, осушила все до дна. Взгляд ее замутился, она медленно начала сползать со стула.

- Нет, нет! Только не это. Да, что с вами со всеми? – Вера подлетела к экскурсоводу, схватив ее за руки. Та дернулась как от разряда электрического тока, но рук не отняла.

- Они теплые? - вытаращив глаза, пробормотала женщина.

- Кто? - не поняла Вера.

- Руки.

- А почему они должны быть холодными?

- Потому что должны быть... Ты же должна лежать там, - выдавила женщина, не ответив на вопрос, - Я только что оттуда.

- Да где же - там, в конце концов? – злилась Вера, теряя терпение.

- Поторопись, можешь не успеть на свои похороны, а это не хорошо, - пьяно и медленно, по слогам, как первоклассник, который читает букварь, произнесла экскурсовод.

Тут Вера не выдержала, поняв, что женщина тоже не в себе, ударила ее ладонью сначала по одной щеке, потом по другой.

- Спасибо, мне уже гораздо лучше.

Вера пододвинула себе стул и села.

- Ну, что же, если вам лучше, тогда объясните, что тут происходит?

- Я не знаю, что происходит тут, но на кладбище тебя сейчас хоронят. Ты же погибла, - убеждала женщина не столько Веру, сколько себя.

- Да нет, я живая. Мне всего лишь немного плечо порвали, от этого не умирают.

- Ты погибла, ты же сгорела. Сейчас, наверное, тебя уже и землей закидали. А я раньше ушла, не могу подолгу на кладбище находиться.

Мало-помалу все становилось на свои места.

Там – Аня. Ее сестра-близнец. И с ней что-то случилось. Страшное и непоправимое. Но об этом она подумает позже, потому что она не чувствует ее смерть. А должна была.

Теперь стала понятна реакция коллег Ани и их обмороки. Она же покойница и должна лежать в земле, а не шастать по кабинетам.

Вместо скорби в голове почему-то оформилась странная аналитическая цепочка, которой требовались дополнительные факты.

Платова машинально взяла бутылку и, тоже не глядя, плеснула горячительную жидкость в стакан. Выпив его, удивилась: экскурсовод воду что ли пьет? Но приятная слабость, разливающаяся по телу, утверждала обратное. Пора прояснить ситуацию.

- Я - Вера, ее сестра. Анна, видимо, не рассказывала обо мне.

- Слава богу, а то я думала, что схожу с ума, - вытерла пот со лба женщина.

- Скажите, как же это случилось? Почему? Мы же должны были сегодня встретиться. И я уверена, это какая-то чудовищная ошибка! – Вера, видя, что женщина вполне пришла в себя, засыпала ее вопросами, не дожидаясь ответов. – Вы, наверное, меня разыгрываете?

Женщина встала, подошла к Вере, обняла ее худые плечи и сильно их сжала.

- Ты поплачь, станет легче. С этим всегда трудно мириться и трудно принять.

Вера и рада бы заплакать, но не хотелось. До нее с трудом доходил не только смысл услышанного, но и сам голос экскурсовода, которая неожиданно сама разревелась. Судорожно, со всхлипами, так и не отпустив девушку из железных объятий.

Ждать от нее подробностей не приходится.

- Пустите, мне на кладбище надо. К сестре.

- Езжай. Только поторопись. Похороны на Николаевском.

- Да, знаю. На других сейчас не хоронят, – Вера уже было встала. – Погодите, а как же я поеду в таком ужасном виде?

Минуту подумав, женщина ответила:

- Ничего страшного, у Анечки тут сменная одежда есть. Правда, она по-летнему легкая, можешь замерзнуть.

- Пойдет, - механически выговорила Вера, – Там в любом случае холодно будет, как не оденься.

Глава 3

Похоронной процессии нигде не было видно.

Побоявшись заблудиться в лабиринте нестройных рядов могил, Вера, отогнав от себя непрошенные воспоминания, вернулась к входным воротам кладбища.

И только сейчас она заметила там сухонькую старушку. Платова никогда не подавала милостыню нищим, но тут не смогла отказать. Бабушка – «божий одуванчик», по всей видимости, не считала себя попрошайкой – она сжимала в корявых, изуродованных болезнью пальцах букетик искусственных тюльпанов, подозрительно выцветших. Ее голова в чистом белом платочке мелко-мелко тряслась, беззубый рот неразборчиво шептал молитву, а блеклые глаза отрешенно уставились на девушку. Наконец они обрели осмысленное выражение. Бабка протянула девушке цветы:

- Купи, внучка, ради Христа. Покойнее станет у тебя на душе.

«Да не дай бог такого покоя» – хотела ответить Вера, но вместо этого протянула бабке «пятисотку» и, торопливо схватив букетик, словно опаздывая, быстрым шагом заспешила в домик кладбищенского сторожа.

Кроны старых деревьев скрывали от посторонних глаз убогий домишко.

Вера наклонила голову, чтобы не ударится о косяк низкой двери и с силой рванула ее за ручку. Дверь натужно заскрипела, но поддалась.

В этот момент девушке дорогу преградила невероятных размеров собака. По виду кавказская овчарка, но почему-то абсолютно черная. Она со спокойствием сфинкса легла возле двери и выжидающе уставилась на Платову.

- Пшел, Шайтан, - донеслось из глубины комнаты. Собака нехотя встала, пропустила девушку в избу и направилась вслед за ней.

В комнате было сумрачно, маленькие окошки давали недостаточно света, а густой сигаретный дым вовсе затуманил его. Служителей кладбища Вера рассмотрела с трудом. Два крепких молодых парня, что называется «косая сажень в плечах», сидели за столом и играли в шахматы.

- Тебе чего, красавица? – раздался густой бас.

- Сегодня девушку хоронят. Я не могу найти это место.

- Пойдем, покажу.

Один из парней не торопясь сделал очередной ход и нажал большим пальцем кнопку шахматных часов. Затем также неторопливо встал, приветливо улыбаясь. Из-за низкого потолка ему пришлось идти по избе, чуть наклоняя голову.

Вере почему-то вспомнилась картина «Три богатыря» и Илья Муромец, только без бороды. Большой, добрый - защитник, одним словом. И немного деревенский.

Выйдя на свежий воздух, Вера, облегчено вздохнула.

- Как же вас Шайтан пропустил. Он обычно не фамильярничает с чужими. Главное – его не бояться. Он запах страха за версту чует и тут же записывает тебя в категорию добычи.

Парень ласково потрепал пса за холку.

- Странный он какой-то, черный. Не кавказец? - спросила Вера, только чтобы прервать тишину этого и так неприятного места.

- Нет. Родословная у него в порядке, чего не скажешь о голове хозяина.

Парень рукой указал, куда им идти.

- Я не хозяин. Это Витька. Он полведра краски для волос на него бухнул, чтобы пес черным был. Сначала дешевую купил, так она после первого дождя вся слезла. Потом у девушки своей спросил, чем она голову красит. Хорошая краска.

Он опять потрепал пса, увязавшегося за ними, по холке.

- Шайтан второй месяц ходит как новенький. В темноте его не видно абсолютно. Раньше на нашем кладбище ночью было слишком оживленно: то венки воровали, то оградки, даже надгробные плиты пропадали. А теперь - тишина, как в могиле. Простите за каламбур. Вечером лег, утром встал, дома так не выспишься. Шайтан тихо работает, но продуктивно. Да не бойтесь, погладьте его. Вы ему, видать, сразу понравились. – Парень широко, во весь рот, улыбнулся. - Он, вообще то – любитель симпатичных девушек.

- Ужинать, что ли, ими любит? – попыталась мрачно пошутить Вера.

- А вы кем же покойной приходитесь? - сменил Илья Муромец тему разговора, подавая девушке руку и предупреждая ее желание прыгнуть через лужу.

-Да так, знакомая, – ответила Платова, с опаской принимая помощь. – А вы не знаете, что случилось?

- Авария или еще что-то. Но труп конкретно обгорел, места живого не осталось.

- А вы сами ее… труп видели?

- Не, гроб же закрытый, но парни рассказывали. Они видели… Вам плохо, девушка? Вы внезапно так побледнели.

- Нет, нет. Ничего страшного,- с трудом выдавила из себя Вера.

- Смерть сама по себе не страшна, ее бояться не нужно. Нужно бояться жизни, так как все неприятное с нами может произойти только на этом свете, - со знанием дела философствовал парень. - Ну, вот, мы почти пришли.

Вера увидела небольшую группу людей, сгрудившихся вокруг свежевырытой могилы.

- Спасибо. Дальше я сама, – и девушка заспешила, не дожидаясь ответа.

Глава 4

Хотя людей было немного, вокруг могилы они стояли довольно плотным кольцом.

Платова, прикрывая нижнюю часть лица платочком, попыталась протиснуться, но на нее недовольно зашикали.

Две пожилые женщины укоризненно покосились на странную вновь прибывшую. Ее пронзительно красная блуза с глубоким декольте и под стать нее юбка с вызывающим разрезом – не совсем подобающей костюм для сегодняшнего мероприятия. Мало того, что это молодая особа помешала их важному разговору, так она еще и локтями толкается.

Вера извинилась и предприняла новую попытку протиснутся вперед. Немного потеснив тучного мужчину, она нечаянно наступила на ногу кому-то рядом.

- Извините, - на мгновение перехватив взгляд заплаканной женщины, поспешно опустила глаза. «Как ты постарела. Прости меня, но даже сейчас я не могу быть рядом, не могу обнять и успокоить тебя. Я люблю тебя, и у меня больше никого теперь нет. И все же я никогда тебя не прощу…».

Еще минута и Вера бы бросилась женщине на шею, но та отвернулась, подошла ближе к могиле и, бросив горсть земли, истошно зарыдала. Молодой мужчина, взяв ее под локоть, отвел бившуюся в истерике женщину в сторону.

К могиле стали подходить другие участники процессии.

Вера двинулась вместе с ними. Подойдя к самому краю, девушка замерла – она ждала, что скорбь захлестнет ее без остатка, но ошиблась. Она не почувствовала никакого горя, никакой боли, словно там, в гробу, лежал совершено посторонний человек. Этого не может быть! И она это чувствует.

Несильный тычок в спину заставил ее очнуться.

-Ну, давай, кидай,- торопили ее сзади.

Вера подошла еще ближе к краю и бросила букетик в яму.

Ей не пришло в голову, что талая земля может сыграть злую шутку.

Платова слишком поздно заметила, что почва под ногами медленно поплыла.

Пытаясь удержать равновесие, девушка схватилась за полу пиджака тучного мужчины, стоящего сзади. Но тщетно. Ноги ее уже не слушались – они устремились вниз.

Все произошло в долю секунды – крик, падение, треск дерева. Упав плашмя на гроб, Вера почувствовала, как под ней чуть хрустнула крышка. На мгновение свет померк. Платовой почудилось, что ее начали засыпать землей.

Но нет, то была не земля, а грузный мужчина, который падал сверху.

Хрусть! Крышка гроба проломилась окончательно, и доски выперли наружу.

Непрерывно охающий мужчина давил своим телом на Веру, прижимая ее вплотную к покойнице. В лицо ударил удушливый запах смерти и гари и не было никакой возможности ни отвернуться, ни отодвинуться. Мгновения казались часами.

Откуда-то сверху слышались охи, крики и стенания.

Наконец мужчина сумел-таки отползти в угол могилы, отзываясь нецензурным образом о виновнице его падения.

Вера попыталась встать.

Она действовала машинально, словно во сне, слышала нарастающие окрики сверху, но трудом понимала их смысл.

Что-то мешало ей подняться. Ах, эта проклятая юбка. Она застряла между выпершими досками крышки.

Вера дернула ткань что было сил. О боже, нет!

Вслед за юбкой потянулась перчатка с покойницы. Даже будучи атеисткой, Платова все же испугалась - это знак. Покойница, кто бы там ни был, не хочет ее отпускать.

Перед глазами поплыли круги, и Вера почувствовала, что вот-вот отключится, но что-то помешало ей.

Она увидела руку покойной, и сознание, на миг помутившееся, вернулось в норму. Рука была хоть и обгоревшей, но целой. Все на месте. Вера даже пощупала ее, превозмогая отвращение и страх, после того она уже позволила дать волю чувствам.

- Вытащите меня отсюда! Мамааа! – истошно завопила она.

Наконец спустили лестницу, по которой Платова и поспешила вскарабкаться, словно кто-то мог стянуть ее обратно. Тучного «соседа» легонько отодвинула, давая понять, что в очереди на спасение он первая.

Выбравшись на поверхность, она рухнула без чувств.

Первое что увидела Вера, придя в сознание - озабоченное лицо своего провожатого Ильи Муромца, сжимающего в руке пузырек с резко пахнувшей жидкостью.

- Вы в порядке? Ну, и наломали вы дров, - заглянул ей в глаза парень. - Да вас ни на минуту одну оставлять нельзя. Все моя работа - насмарку. Ладно, я не в обиде. Вы же не нарочно. Или нарочно?

Вера тупо смотрела парню в лицо, пытаясь собраться с мыслями. Не получалось. Молодой человек, видел, что девушка, с ног до головы перемазанная грязью, никак не выходит из ступора.

Он с легкостью подхватил ее на руки, не боясь быть испачканным, и понес в избушку. Собака засеменила рядом.

Вера, в объятьях сильного и уверенного в себе мужчины, почувствовала себя маленькой девочкой. Прижавшись к нему, она тихо заплакала.

- Это уже лучше, почти что хорошо. Естественные реакции организма возвращаются, – констатировал парень.

Придя в избушку, молодой человек осторожно положил притихшую девушку на кровать, дал мокрое полотенце, подождал, когда она оботрет хотя бы лицо, потом укрыл ее одеялом и налил горячего душистого чая из термоса.

- Выпейте и успокойтесь. Будет лучше, если поспите, – парень встал и направился к выходу. – Устраивайтесь как дома. Мне нужно работать. Только не уходите, дождитесь меня.

Платова и не собиралась покидать неожиданный приют. Она, решив смочить пересохшее горло, дрожащей рукой взяла кружку с чаем, от чего кипяток плеснулся через край и обжег ей пальцы.

«Черт!» Вера разжала их. «Обойдусь и без чая».

Свернувшись калачиком под одеялом, она никак не могла успокоиться. Картины прошлого, как кадры замедленного кино, проплавали мимо.

Глава 5

Две девочки, на залитой солнцем лужайке, играют со щенком ньюфаундленда. Рядом отец мастерит собаке будку. У него так все ловко и скоро выходит, что будка почти готова.

- Какой папа молодец! Теперь у Вильки будет свой дом, – восклицает одна из сестер.

- Подумаешь, я тоже cмогу не хуже, – заметила другая. Ей всегда хотелось выделится, быть лучшей и первой, но все лавры славы всегда доставались старшей сестре. Это не справедливо, ведь разница в возрасте составляет каких-то несколько минут.

- Анька, куда тебе. Не сможешь! - подшучивала старшая сестра.

- Давай поспорим.

Девочки дождались, когда отец удалится в дом, и подбежали к будке. Младшая схватила ножовку и, подражая отцу, с деловитым видом начала пилить доску. Разыгравшийся пес прыгнул Ане на плечи, ножовка дернулась и «пошла» наперекос…

Оставшись без фаланги на мизинце девочка не чувствовала себя ущербной. Мало того, даже в этой ситуации она нашла для себя выгоду и убедила всех, в том числе сестру и себя, что виновницей несчастья была Вера, а не она сама. И теперь все поступки девочек рассматривались совсем «под другим углом». Теперь Аня стала для всех примером.

Благодаря внешнему абсолютному сходству она не брезговала и жульничать, выдавая сестрины заслуги за свои. Благо, Вера на все закрывала глаза, жалея сестренку …

Новая трагедия в семье разыгралась столь же неожиданно.

Однажды утром Вера, проснувшись слишком рано, пошла на кухню. Крики родителей за стеной заставили ее остановиться у двери спальни.

Мама с папой жили очень дружно, и девочки ни разу не слышали не то что скандалов, а даже повышенных тонов между родителями.

Прислушавшись, Вера поняла, что мама больше не хочет жить с отцом, у нее другой мужчина и, вообще, она начинает новую жизнь. Что отец держит ее в топком болоте размеренного быта, и она задыхается. Годы проходят, а вспомнить нечего.

Услышав шаги, приближающиеся к двери, Вера метнулась в свою комнату.

Скандал продолжался в коридоре. И это было невыносимо.

Вера прыгнула в еще неостывшую постель, с головой залезла под одеяло и зажала уши. Все стихло. Только оглушающие удары сердца нарушали тишину.

Минуту спустя размеренный рокот автомотора проник через детские ладошки. Вера бросилась к окну, и попыталась его открыть. Но щеколду заклинило. Тогда девочка, что было сил, забарабанила кулаками по стеклу.

Мимо окна протарахтел их старенький зеленый автомобиль. За рулем сидел мужчина, в котором Вера с трудом узнала отца: маска страдания исказила его до неузнаваемости. Он так любил маму…

Девочка все стучала и стучала по стеклу, пока автомобиль не скрылся из виду. Это лицо отца преследовало девочку во сне многие годы. Она безрезультатно пыталась вспомнить добрую улыбку и веселые глаза, в памяти вставал только потухший взгляд и горько сжатые губы. После обеда в дверь постучали, и неприятный молодой человек в полицейской форме сообщил, что отца больше нет…

Неделю назад Веру разбудил телефонный звонок.

- Алло! Сестренка. Выручи меня еще разок. Всего на один день. Подмени. Приедет делегация из Москвы, и мне в понедельник никак нельзя отлучатся с работы. Я в долгу не останусь, ты же знаешь.

- Ну, ладно. Только на один день. – Вера выключила трубку, лениво потянулась и хотела было встать.

Но передумала и снова откинулась на подушку, прикрыв глаза. Неплохо бы еще поспать.

Нет, не получится. Сестра умеет испортить день с самого утра, этого у нее не отнимешь. Господи, вечно у Аньки проблемы, которые приходится решать сестре. Когда же она повзрослеет и перестанет встревать в истории?

- Проснитесь, соня, – кто-то тихонько тряс Веру за плечо, возвращая в настоящее. - Второй час спите.

Вера открыла глаза, где она? Мысли скакали, как перепуганные белки в клетке.

Молодой человек, похожий на Илью Муромца, сел рядом с ней на кровать, держа в руках парик и затемненные очки такого размера, что ими можно закрыть пол-лица.

- Извини, я тут вас немного раздел. Вы метались во сне, и парик все равно съехал. Не хотите ли рассказать, что это за маскарад? Или это обычный ваш прикид?

- Нет. Не хочу. Не ваше дело! – отрезала Вера, забирая у молодого человека свои вещи.

- А имя ваше узнать тоже нельзя?

- Вера, – примирительно ответила девушка, - Извините за грубость, я плохо соображаю.

- Извиняю. Меня, кстати, Николаем зовут, если вам это интересно.

- Да, да, очень. Я, пожалуй, пойду. Спасибо за помощь, – Вера встала, водрузила на себя парик и очки, после чего направилась к выходу.

- Оставьте хоть телефончик, - но девушка уже захлопнула за собой дверь.

День заканчивался. Солнце еще не скрылось за горизонтом, а ночной сумрак уже выползал из тени деревенских домов, лесочка, стоящего подле кладбища, даже из-под машины, припарковавшейся близ ворот.

Еще полчаса и станет совсем темно. Вера поежилась – перспектива ночевки на кладбище ее совсем не устраивала. Последний автобус недавно ушел, поймать такси, здесь и сейчас, из области фантастики.

Ничего не оставалось, как напросится в попутчики к хозяевам той красивой машины.

Вера подошла к «Ауди» с намерением постучать по тонированному стеклу, но дверца открылась раньше.

- Вы что-то хотели, девушка? – раздался приятный бархатистый голос из глубины салона.

- Извините, пожалуйста. Мне не на чем отсюда уехать. Подвезете в центр, или хотя бы до автобусной остановки? Я хорошо заплачу, – Вера торопливо открыла сумочку и достала оттуда кошелек.

- Нет, нет. Денег не надо. Нам по пути. Садитесь.

Вера устроилась на заднем сидении. Водитель завел машину. Платова удивленно вскинула брови:

- А мы разве никого больше не будем ждать?

- Нет, все уже в сборе, – незамедлительно последовал ответ.

- Можно подумать, вы меня и ждали, - напряглась девушка, вспоминая десятки жутких историй про попутные машины. Раньше думать надо было.

- Да, можно подумать и так,- собеседник отвернулся к окну, явно не собираясь поддерживать разговор.

Машина проехала мимо двух перекрестков, которые могли привести к центру.

- Простите, пожалуйста, мне кажется, мы проехали нужный поворот, – сказала Вера, оглядываясь на светофоры, оставшиеся позади.

- Не мельтеши. Сказано тебе - нам по пути.

- Нет, вы же уже едете в другую сторону, – занервничала девушка и незаметно взялась за ручку дверцы.

- Заткнись, овца, – зло процедил попутчик, достав из кармана пиджака черный продолговатый предмет. В сумерках салона пронзительным голубым светом устрашающе вспыхнула электродуга. - Надеюсь, этот аргумент подействует лучше, чем мои слова. И, поверь моему большому опыту, это очень болезненно и неприятно.

Также незаметно Вера отпустила ручку.

«Ну, встряла. Что теперь делать?»

Холодные капли пота струйкой стекли между лопаток.

«Куда везут? В лес, на городскую помойку? Ни один ли черт, все равно мне с двумя бугаями не справится. На дороге ни души, даже если выпрыгнуть из машины, помощи ждать неоткуда».

Сжав руки в кулаки и стиснув зубы, чтобы унять дрожь, Вера откинулась на спинку сиденья и в раздумьях уставилась в окно.

«Ладно, подождем».

Глава 6

Дневник Мещерской

16 декабря 1865 год. Нынче Василия Федоровича комиссия вновь отрядила в Крым, где он и пробудет без малого неделю. За то время можно успеть проведать Антона. Алешенька по брату шибко скучает. Жалкий мой, в который раз придется тебе великий праздник вне семьи встречать – в кадетском корпусе. Василий Федорович не позволил домой тебя свезти. Сколько было молитв послано Богу – все одно. Таков уж есть мой суженый.

Алешеньку не меньше того жалею. Хоть и растет он в любви и ласке, да видит ее только от меня, от матери. Отец его голубит, бывало и на колени к себе сажает в редкие минуты благожелательного состояния, на ухо что-то шепчет, и сынок мой, малыш неразумный, весело смеется.

Сердце мое в те мгновения переполняются счастием и благодарностью к Василию Федоровичу и покойному батюшке, устроившему судьбу мою. Но Василий Федорович немного спустя скидывает сына с колен и вновь волком смотрит и на меня, и на него, словно ничего и не было. И все же любит он его безмерно, хоть на вид не ставит этого.

Второго дня водил он Алешеньку к себе на службу, показывал древности, привезенные с Крыма. Там, близ Тамани ведутся раскопки, длительностью около года и, по словам мужа, довольно пребогатые.

Малыш мой был несказанно рад и за ужином несколько раз поминал братца, что, мол, и ему тоже интересно на то было бы посмотреть. При словах тех Василий Федорович помрачнел и, отказавшись от ужина, поднялся к себе в кабинет.

Ночью он, по своему обыкновению, не пришел в спальную. Может статься, над трудом работал. Пресильно хотелось бы в это верить. Вновь и вновь я не допускаю до себя мысль, что опостылело Василию Федоровичу супружеское ложе и сама я, жена его венчанная.

И в который раз стоит в ушах голос батюшки моего: «Срамница, блудница. Не позволю род мой спозорить перед кругом своим».

Как узнал он про грех мой, про то, что дитя я греховное под сердцем ношу, убить вначале хотел, даже руку для удара над головой занес.

Но пообдумал все и замуж решил меня выдать.

В своей среде, комильфотной и бонтонной*, мужа мне сыскивать не стал. Великосветское общество крайне на язык и на дела чужие презлое и злопамятное.

Выискал он хоть и дворянский, но захудалый и обнищалый род Мещерских, последнего представителя его, Василия Федоровича, человека до крайности славолюбивого и скалдырного**.

На том батюшка мой и сыграл. За то приданное, которое батюшка дал за душу мою, и губернаторской дочке не стыдно стало бы.

Мещерский с большой преохотой женой меня нарек. Я же, как увидела его по-первости, испугалась: лицо рябое, нос картошкой, губастый рот, словно бублик с дыркой посередке, в которую выглядывают крупные, как у лошади, зубы. Ему только за быком по пашне ходить, а не в салунах штаны просиживать.

Батюшка успокаивал: не воду, чай, с лица пить. Притерпится, прилюбится, радоваться надобно, что хоть такого муженька сыскали.

И взаправду, притерпелась я. И пусть ни любви, ни ласки отродясь от него не видывала, все ж некоторым расположением к мужу прониклась, как того батюшка желал и учил.

В ответ на мое послушание и покорность, муж обязанности свои спальные регулярно исполнял, и не без удовольствия для себя. Как с делом своим покончит, рычит и стонет в подушку, а после, меня блудней и мирской табакеркой обзовет, или того пуще, неудобь и описать - как.

Я по началу мнила, что не нравится ему, до крайности, ложе со мной делить, раз стонет и убивается так. У матушки своей поспрошала, хоть и стыд щеки закрасил, что делать тапереча, чтобы мужу по нраву прийтись.

Она улыбнулась, обняла меня и говорит: «Ничего делать не надобно. От удовольствия он рычит и стонает, да выказывать ему это зазорно. Прими все ж, как есть».

Приняла, как есть. Для себя в том радости не нашла. Живот мой тем временем разросся, и профессор медицины, хаживающий к нам, посоветовал повременить с плотскими утехами.

В то время стали мы с мужем видеться реже. Он часто бывал в отъездах – ходатайствовал о создании Археологической Комиссии, да вследствие бюрократических проволочек ее открытие в который раз уже откладывалось.

К нужному сроку разрешилась я от бремени здоровым крепким малышом, и почай, дня два, принимала поздравления родственников и знакомых.

Василий Федорович к ним ни единственным разом не присоединился.

Впрочем, того следовало ожидать. Как не зачалось у нас вначале, так и не ладилось после.

Антошеньку Василий Федорович игнорировал, словно и не видел вовсе, старался даже не бывать в одной комнате с ним.

Лишь прилюдно руки к нему тянул и по головке гладил, да мальчонка испуганно жался ко мне, боясь, что после ласк сиих шлепок, либо подзатыльник последует. И папенькой его непреклонно звать отказывался.

То ли за сих, то ли вследствие времени открылось некое обстоятельство. Деньги с моего приданного заметно поредели, ровно, как вода в решете.

Хотела было с Василием Федоровичем это обсудить, что, как бы по миру не пойти. Так он закричал, что хватит нищиться, денег вдоволь у нас. Разговору сурьезного не вышло. Но капиталы наши продолжали таять.

* Светский.

** Скупой.

Глава 7

18 декабря 1865 год.

Василий Федорович подолгу стал отсутствовать, даже не каждую ночь в стенах своего дома проводил. Не картежная ли на него напасть навалилась? Али любовница завелась?

Ответом был очередной скандал. Василий Федорович, дескать, ночей не спит ради науки Российской, дела превеликого, а я его в мелочах глупейших подозреваю.

И, взаправду, все время свободное он в кабинете сиживал, все писал, писал, читал, вымерял что-то на картах топографических, и мешать ему никому не велел.

Прожив так шесть лет, я более не сумела забеременеть. И траву пила, и ноги кверху задирала, как матушка учила. Только Василия Федоровича все сложней и сложней в спальную было затянуть.

А делала я все то ради счастия семейного. Нет у нас общего дитяти, потому нет и ладу в доме.

Наконец, Бог смилостивился на до мной. И объявила я мужу, что наследника жду. Но Василий Федорович, вроде, и не обрадовался вовсе, а даже погрустнел. Я подивилась, почему это? А он: «Одного мальца хватит!»

В ту пору было Антошеньке уже шесть годочков, но развит и умен был не по годам. Так Василий Федорович помыслил, помыслил и решил отрядить Антошеньку в кадетский корпус. Я заупрямилась, заплакала - слыхано ли такую крошечку в самостоятельную жизнь пускать. Но Василий Федорович непреклонно на своем стоял:

- Ложку умеет держать? Портки умеет надеть? Так и нече ему сиднем бездельным тут околачиваться. Ни кисейную барышню, чай, растим!

Проплакали мы в детской с сыночком две ночи подряд. Взглянуть в глаза я ему не смела, а он все одно: ручонками своими лицо мое к себе воротит и плача, спрашивает:

- За что папенька меня не взлюбил? Ровно чужой я ему. Да разве ж можете вы меня, вот так, как скотинку безнужнюю за ворота выкинуть.

И сколько я не втолковывала, что никто от него не отказывается, и навещать мы его будем и подарки дарить, и домой на праздники брать, но он смотрел на меня с превеликой укоризной и огромнейшими горошинами слез в больших синих глазах, и, словно не слыша слов моих, повторял:

- Не нужен я никому, я вижу! Никто ко мне вовсе не приедет. Зачем ты меня на свет, маменька, родила?

Прижимала я его к себе, целовала, но он после тех слов, будто камень стал, а глазенки, вовсе во взрослые и колючие превратились.

Злобу я с тех пор на Василия Федоровича затаила, за дело его злодейское, за то, что сына со мной разлучил и любовь я сыновью потеряла.

А муж мой, ирод, ко всему прочему, Антошеньку в самую наидальнюю губернию увез, где военное училище было, чтобы пореже навещать я его могла.

Сынок в то время грамоте не учен еще был. Но письма я ему каждый день отписывала, зная, что старшие кадеты прочтут ему.

В первый же месяц грамоте выучился Антошенька, и сам мне писать начал.

Обида его прошла, оттаяло быстро детское сердечко. Жалился он мне редко, что тяжко ему там, хотя все послания в пятнах слезных высохших были.

Как Василий Федорович в поездки археологические отряжался, теперь я только приветствовала то, так я к Антошеньке. Крадучись. И скандалу меньше и всем лучше.

Антошенька в приватных беседах сердце свое раскрывал, боялся, что забуду я его, как только ребеночек родится. Успокаивала я его, как могла. Худенький он вовсе стал, лицо синюшное. Боялась я за него до крайности.

Вскорости родился Алешенька. Был он не настолько крепок и здоров, как братец, временами задыхаться зачинал. Приходилось неусыпно находиться подле него. Не доверяла я своего младшенького никому: ни маменьке своей, ни нянюшке. Да родители и бывали у нас редко, не ладились их отношения с зятем.

А болезнь Алешкина опять же из-за меня, из-за расстройств моих, пока в тяжести ходила. Теперь Василий Федорович изредка подходил к колыбели, интересовался здоровьем малыша, трепал его за щечку и носик, отчего тот заходился криком, начиная синеть и задыхаться.

Василий Федорович недовольно уходил, бурча под нос, что не видит ровно никакого сходства меж собой и сыном. Начались беспочвенные подозрения и укоры, которыми он меня истерзал в край.

Не успела я от разрешения отойти, начал он в спальную ко мне хаживать и предаваться утехам с какой-то болезной жестокостью. Теперь он не только обзывал меня, но и бивать начинал, ногами пинать.

Житье вовсе нестерпимое началось. Отцу святому на исповеди жалилась. Но тот все одно:

- Терпи, дочь моя, за грехи твои расплата то. И дети твои за грехи твои же маяться будут.

Уж лучше батюшка родной мой тогда зашиб бы меня насмерть.

Глава 8

За стеклом быстро менялись картинки унылого пейзажа: голые деревья, еще не подернутые дымкой весенней листвы, убогие сирые домишки, покосившиеся заборы.

Минут пять ехали по бездорожью, вдоль соснового бора.

Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, перед глазами выросла усадьба, в глубине которой утопал в пышной вечнозеленой растительности внушительных размеров дом. Девушка, забыв об опасности, залюбовалась старым поместьем, отреставрированным на современный лад.

Машина остановилась.

- Выходи, приехали. - Попутчик не сильно, но настойчиво подтолкнул Веру к выходу. – Иди за мной, только без шуток. Я их не понимаю и могу cделать больно.

Платова засеменила за мужчиной. Войдя в дом, она зажмурилась.

Электрический свет, будучи ярче солнечного, проникал даже сквозь закрытые веки, но понемногу глаза привыкли.

Вера стояла посреди длинного пустого коридора, единственным украшением которого являлись массивные деревянные двери. Одна из них открылась.

- Войдите, – приказал властный голос.

Вера окунулась в пространство большого и безумно красивого зала, полного плавных очертаний.

Полуарка обозначила границу кабинета и гостиной. Массивный диван, оббитый бархатом темно - шоколадного цвета и отороченный снизу кистями, «скромно» устроился у стены, руками - подлокотниками упершись в секретер.

Из-за стеклянных дверцей последнего с интересом выглядывали во внешний мир причудливо - яркие статуэтки вельможных дам и их кавалеров.

Справа от дивана расположился круглый столик красного дерева на резной ножке - треноге.

Из блестящего ведерка, охраняемого двумя изящными хрустальными бокалами на тонких ножках, виднелось горлышко бутылки шампанского. Тут же рядом стояла ваза, полная каких-то бело-розовых ягод, похожих на виноград, но слишком крупных для него.

Темный шелк стен украшали полотна неизвестных Вере художников.

«Бом – бом». Невидимые глазу часы отсчитывали время, неуклонно движущееся вперед. И оттого, что самих часов не было видно, неумолимые шаги времени воспринимаются еще трагичнее, так как «бой» каждый раз застает тебя врасплох.

На полу зала – паркет из лимонного дерева с замысловатым неправильным узором.

Положенный под углом, он давал эффект сияющего янтаря.

Зажженные глазки-фонарики, встроенные в основание стеновых панелей оживляли и без того теплый «янтарь». Будто лучи заходящего солнца, лаская, играли желтыми камушками в морском прибое.

С «неба», озаренного скрытой подсветкой струился мягкий свет, который, многократно отражаясь от полированных дубовых панелей, превращался в утреннюю зарю.

Девушка словно попала в нереальный мир, где утро может встретиться с вечером, а человек – сам с собой.

Мужчина, приятной волевой наружности, сидя за бюро красного дерева, внимательно изучал бумаги.

По обе стороны от него на столе горели керосиновые лампы, излучая вместо кадящего запаха керосина, незнакомый аромат, от которого тут же закружилась голова.

На мгновение оторвавшись от своего дела и приглядываясь к девушке, мужчина провел рукой по густым черным волосам, слегка посеребренных сединой и указательным пальцем потер подбородок.

Вера не смогла перехватить его взгляд – он шел поверх нее.

Оглянувшись, она увидела старинный камин, весь в изразцах, с тлеющими в нем углями. А над ним - внушительных размеров зеркало.

Оно, до мелочей отражавшее залу, словно окно в знакомый, но пугающий призрачный мир, приковывало к себе взгляд. Оно заставляло постоянно советоваться с ним, как с самим собой, уберегая от ошибок и необдуманных поступков.

Мужчина, с трудом отведя глаза от зеркала и, как бы, стыдясь за свои слова, произнес:

- В своем даровании совершать наиглупейшие поступки на этот раз ты превзошла самою себя! Не ожидал, не ожидал. Заявиться на собственные похороны, да еще и такой цирк там устроить. Ты одна все придумала или кто подсказал? А какой маскарад бездарный, не могла со мной посоветоваться, или так спешила? Я жду ответов.

- Не понимаю, вы меня, видимо, принимаете не за того человека.

- Нет! Ну, ты даешь! - мужчина оглушительно захохотал, не ожидая подобного ответа. Но, увидев себя в зеркале, и, смутившись от своего простоватого вида, незамедлительно замолчал. - Ты еще глупее, чем я думал. Если решила спрыгнуть, не выйдет. Сама меня втравила, а теперь вон корабля? Где моя вещь? Твой срок еще вчера закончился.

- Какая вещь? Какой срок? Я не тот человек, который вам нужен.

- Не выводи меня из себя, девочка. Ты же знаешь, Анечка, я вложился в это предприятие по полной, и теперь у меня серьезные обязательства перед серьезными людьми, я не могу их нарушать.

- Поверьте, я не Анна. Я – ее сестра близнец. Случайно узнала, что она погибла. Торопилась на кладбище, поэтому так глупо и оделась. Не хотела, чтобы меня узнали близкие. Поверьте, это правда!

- Конечно, верю. Индюк тоже верил, что купается, пока вода не закипела. А ты как священник на проповеди - поверь, да поверь. А тебе не кажется, что твоя побасенка не слишком правдоподобна. Еще можешь что-то добавить по существу?

Ответом ему послужило молчание.

- Надеюсь, ты понимаешь, что наш дружеский разговор может закончиться в любую минуту. Если он меня не удовлетворит, информацию я все равно получу, но менее гуманным путем.

- У м-меня, вот фотография есть, - Вера лихорадочно стала рыться в сумочке. - Вот она.

- М-м, - промычал мужчина, мельком глянув на карточку, - убедительно, но не факт. Даже если это и так, что мы в скором времени проверим, какая мне теперь от тебя польза.

- Я сделаю все, что скажите.

- Вот я и говорю: где картина? Ты или твоя сестра, мне это без разницы, должны мне картину. Раз твоя сестра в могиле, ты ее и вернешь!

- Но я же ничего об этом не знаю. Правда!

- Ты меня утомила, - устало поморщился мужчина.

Глава 9

Он нажал на телефоне кнопку селекторной связи.

- Поди сюда.

Почти мгновенно открылась дверь, и в комнату зашел малоприятный чернявый тип восточной внешности: он был невысокого роста, но крайне широк в плечах. На лице, побитом оспой, сидели раскосые крысиные глазки, прищуренные либо от близорукости, либо от яркого света.

Мужчина по-восточному сложил ладони на груди и поклонился одной лишь головой. Тут Платова обратила внимание на его руки: они были сплошь покрыты шрамами, огрубевшая кожа перемежалась с розовыми участками.

Приглядевшись внимательней к его лицу, поняла, оно обезображено не оспой, а тоже - шрамами.

- Да, я вас слушаю, Андрей Вениаминович.

- Поработай вот, с девушкой, Григорий. Она немного упрямится, ссылаясь на плохую память. Только слишком не усердствуй. А я пока кое-что проверю.

- Я никуда не пойду. Что вы собрались делать? – страшные предположения сменялись одно на другим. - Я не виновата, вы же знаете.

- Андрей Вениаминович, как мне ее величать. Анна?

- Наша гостья утверждает, что она Вера.

- Вера?.. Ну, Вера, так Вера! Не упрямьтесь, я хочу, чтобы мы подружились, и между нами сложилось полное взаимопонимание. Прошу, кавалеры идут, после дам, – с этими словами Григорий открыл дверь, жутковато галантным жестом приказывая ей идти. Ничего не оставалось, как прошествовать в указанном направлении.

Они спустились по лестнице в подвал, в такой же длинный коридор с несколькими дверьми.

- Здравствуйте, а я вас узнал.

Платова от неожиданности вздрогнула. Оглянувшись, она увидела мальчика, его лицо показалось знакомым. Тут Григорий взял пацана за руку и повел к лестнице, укоризненно приговаривая:

- Ден, зачем ты здесь? Ведь отец запретил спускаться вниз.

Мальчик вырвался и, убегая вверх по лестнице, выкрикнул:

- Тоже мне, тайное подземелье. Я и так все знаю.

- Ох, уж эти детки, - вздохнул Григорий и, подняв глаза на Веру, произнес, - ну-с, так на чем мы остановились, барышня. Извольте-с пройти в апартаменты.

Ступив в новое помещение, Вера с неудовольствием отметила, что сбежать отсюда будет затруднительно. Вернее сказать, невозможно.

Окон нет, тяжелую железную дверь Григорий просто отпустил, и она закрылась сама, щелкнув замком. Комната выглядела как симбиоз операционной с пультом управления космического полета.

Повсюду стояли стеллажи с неведомой аппаратурой и бесчисленным количеством пробирок и пузырьков, в углу – стол, сплошь заваленный пухлыми папками и исчерканными листами бумаги. Посреди комнаты - кресло, напоминающее стоматологическое, только с подлокотниками и с подколенниками, с которых свешивались металлические зажимы.

- Прошу-с. Садитесь, - и Григорий указал девушке на кресло.

Ноги у Платовой подкосились, но Григорий ловко подхватил ее и оттащил к креслу.

- Чего вы так пугаетесь? Я еще ничего-с даже не спросил. Так не пойдет-с.

При этом Григорий открыл какой-то пузырек и сунул девушке под нос, от отвратительного запаха сперло дыхание и защипало глаза.

- Фу, какая гадость, - Вера закашлялась.

- Это не гадость, это - живая вода-с. Ее прелестный аромат приводит в чувство моментально. Ну, по-моему, вы хотели мне что-то рассказать.

- Нет, мне нечего сказать.

- Хм, дело ваше.

Григорий отошел к стеллажу и, разглядывая инструменты, поднял было руку, но засомневался в своем выборе.

- Это надоело, это было вчера, это слишком банально… Плохо, когда очень большой выбор. Теряется драгоценное время на бесполезные раздумья, - наконец, остановив свой выбор на склянке из темного стекла, он удовлетворенно хмыкнул.

- Сознание не потеряет, но язык, я думаю, развяжется, - и, обращаясь к девушке, с пафосом произнес. - Я называю этот эликсир – «За двумя зайцами». Да не таращите вы так глаза, это совсем не больно, в некоторой мере даже приятно,- Григорий погрузился в воспоминания.

- Тут-с, как-то был у меня подопечный. Он потом приходил-с, просил повторить. Больно ему уж понравилось. Да, оно и понятно, наркоман-с, понимаете ли. Подобные ощущения у них на вес золота, такое не за какие деньги не купишь… Что-то я отвлекся. Подскажите теперь, барышня, сколько в вас весу, только поточнее, от этого будет зависеть ваше дальнейшее состояние.

- Пятьдесят шесть килограммов.

- Прекрасно, - Григорий на бумажке выполнил какие-то вычисления, после этого набрал в шприц темную жидкость и подошел к девушке. Та в ужасе вжалась в кресло.

- Не надо, пожалуйста.

- Надо, девонька, надо! - Констатировал Григорий, нажав при этом какую-то кнопку на кресле, от чего все зажимы защелкнулись, практически обездвижив девушку. Протерев спиртом место предполагаемой инъекции, Григорий ласково улыбнулся и погладил ее по голове. - Расслабьтесь, милая.

- Вы - садист? – высказала внезапную догадку девушка.

- А что тут плохого? Садисты, по крайней мере, не равнодушны к своим… жертвам.

Вера, почувствовал иглу внутри своего тела, заметалась и завопила. Григорий с интересом ученого наблюдал за девушкой.

- Что вы мне ввели? Я умру, стану наркоманкой?

- Нет, что ты! Тебе станет немного щекотно, везде, даже в....- Григорий непристойно хихикнул. - У меня, знаешь ли, есть и другие дела-с, кроме вас. Как надумаешь что рассказать, окликни - я буду рядом.

Григорий сел за стол в угол комнаты и начал что-то помечать в тетради.

Глава 10

Платова напряженно ждала, что же теперь случится, но все было по-прежнему.

«Как это не удобно, когда нельзя пошевелиться. Обязательно что-нибудь да зачешется».

В подтверждение этому зачесалась ладонь. Запястье и нижняя часть кисти были неподвижно зафиксированы. Вера сжала пальцы, насколько было возможно, но до ладони дотянулись только кончики ногтей. В предвкушении, что зуд сейчас отступит, она поскребла ногтями по зудящему месту. Как ни странно, ладонь зачесалась еще сильнее.

Теперь уже свербило в районе локтя и подмышкой. Словно крошечные существа забрались под кожу и там, щекоча своими хвостами – буравчиками, врезались все глубже и глубже в мышцы.

Вера чувствовала, как они вместе с кровью путешествуют по всему телу. И, проходя через сердце, устремляются в руки, ноги и голову. Мириады червячков рвали кожу на голове, слившись в бешеной пляске, и от этого казалось, что волосы ничто не удерживает, что они могут шапкой съехать при малейшем движении головы.

Чесалось все, каждый сантиметр ее бренного тела. Причем чем глубже, тем сильнее. Платова впервые чувствовала каждую свою косточку и куски плоти на них. Ее, как будто изнутри, раздирал чудовищный зверь. Хотелось сорвать с себя кожу и добраться до всех органов в отдельности. А потом чесать и чесать их до изнеможения.

Под черепной коробкой мозг зажил собственной жизнью – он ворочался, стонал, давил, и пытался вырваться наружу, причиняя немыслимые страдания. Боли не было, но это еще хуже, потому что нет возможности потерять сознание, но и терпеть это - не выносимо.

Состояние истерического ужаса нарастало с каждой минутой. Вера металась, плакала и кричала.

- Умоляю, прекратите это!

Григорий подошел к девушке, пощупал пульс, посветил маленьким фонариком в глаза и удовлетворительно хмыкнул.

- Ну что, милочка, а сейчас хочешь что-нибудь сказать?

- Да я же нечего не знаю.

- Григорий, оставь ее в покое. Видимо, она говорит правду, – раздался сзади голос Андрея Вениаминовича, – Приведи ее в чувство.

Григорий с явным неудовольствием набрал в тот же шприц новой жидкости и сделал инъекцию.

Мучения прекратились так неожиданно, как будто тебя окунули с головой в ледяную прорубь. Вера в изнеможении уронила голову на грудь и закрыла глаза. Она не чувствовала своего тела. И это ей нравилось. Словно паря в невесомости, девушка подумала: так хорошо может быть лишь в раю.

- Ну, чем я не бог? – будто прочитав ее мысли, произнес Григорий. - С легкостью и в ад отослать могу, и в рай. Сделать человека счастливым до крайности легко. Нужно вначале сделать ему очень плохо, а затем все вернуть на свое место.

- Иди уж, святой Григорий, отдохни от дел праведных, – осклабился Андрей Вениаминович, после чего обратился к Вере. - Я проверил твои бредни и, к великому моему огорчению, это оказалась правдой. Я надеялся, что ты – Анна, и лжешь мне бессовестнейшим образом. А в данной ситуации - ты совершенно бесполезный для меня довесок. Теперь, девушка, я в вашем обществе не нуждаюсь. Вы свободны.

Андрей Вениаминович нажал скрытую кнопку где-то на кресле и зажимы раскрылись. Вера потянулась, как после долгого сна, и тревожном напряжении уставилась на мужчину.

- Чего сидишь? Иди.

-Чтобы вы меня где-нибудь в саду грохнули, - буркнула тихонько она, сползая с кресла. Руки-ноги слушались плохо.

- Если бы хотел, мог и здесь грохнуть. Ладно, не надо меня бояться. Я не зверь какой-то. И с сестрой твоей у нас сугубо деловые отношения… были, – Андрей Вениаминович зевнул и отвернулся.

- Спасибо! Большое спасибо! – залепетала девушка, все еще не веря своему счастью. - Я знала, что вы поймете. Я про Вас никому ничего не расскажу.

- Само собой.

Платова встала и на негнущихся ногах отправилась к выходу. Расспрашивать про «деловые отношения» совершенно не хотелось. Хотя Вера понимала, что надо. Но не сейчас и не здесь.

Коридор уже не казался таким угрожающим, тем не менее Вера поспешила преодолеть его как можно скорее.

Откуда-то вынырнул Григорий, как черт из табакерки.

- Не хотите ли привести себя в порядок? У нас тут-с и туалетная комната имеется.

Оставаться в доме каждую лишнюю минуту было страшно, но она как-то уверила себя, что действительно здесь никому не интересна. И перед тем как выйти на улицу, надо себя «прибрать». Сейчас она, поди, опять как привидение выглядит.

Глава 11

Григорий кивнул на ближайшую дверь, показывая, где «туалетная комната».

Интерьер туалетной комнаты составляли только белоснежная ванна, наполненная водой, и зеркало во всю стену. Какие то ни было туалетные принадлежности отсутствовали вовсе.

Отражение девушки в зеркале оставляло желать лучшего. И то, если мягко сказать.

Мятая грязная юбка с длиннючим разрезом, такая же грязная блуза с надорванным рукавчиком. Волосы всклокочены, местами торчит то ли солома, то ли трава. Еще в кладбища, видимо. На скуле разлился небольшой синяк, но его скрадывала все та же грязь, которую она только размазала, будучи «в гостях» у сторожа Николая. Пугало огородное, вернее кладбищенское.

Вера хотела расчесаться своей расческой, но обнаружила, что сумочки на ее плече нет. Она где-то ее забыла. Попробовала расчесаться собственной пятерней, но, поняв, что прическа от этого лучше не станет, решила хотя бы умыться. Подойдя к ванне и плеснув в лицо ледяной воды, Вера краем глаза увидела открывающуюся дверь.

- Кто здесь?

- Кто, кто? Конь в пальто! Гы-гы! – заржал от собственного остроумия детина с явными признаками дебильности на лице. – Ну, че, купаться будем?

Вера попыталась прошмыгнуть мимо дебиловатого двухметрового типа, но не тут-то было. Он сграбастал девушку в охапку и потащил обратно к ванне.

- Отпустите! Что вы делаете? Я буду кричать.

- Кричи. Мне работы меньше. Быстрей нахлебаешься.

Тут детина одной рукой схватил девушку за пояс юбки, другой за щиколотки и легко, как ребенка, приподнял над ванной. Отпускать ее из дома, видимо, никто не собирался.

- Мама! – только и успела всхлипнуть Вера. Голова погрузилась в холодную воду. Она попыталась дотянуться до своего мучителя, но напрасно – у того были слишком длинные руки и, кроме того, он держал девушку так, чтобы по возможности ограничить ее движения.

От судорожных конвульсий в горло и в нос потекла вода. Она чувствовала, как немеют руки, как меркнет сознание. Она вытянулась и замерла в ожидании первого прикосновения, от которого начнет разливаться скорбная и усыпляющая благость. Ей стало жутко и холодно оттого, что не будет теперь ни капли будущего, а только прошлое. Вся жизнь сошла в одну сторону, а в следующий миг не останется и этого.

- Вынимай! - услышал дебил голос из коридора. – Вынимай тебе говорят.

В комнату вбежал запыхавшийся Григорий. Детина вновь поднял девушку над ванной и в таком положении вступил в разговор, как будто держал в руках сигареты со спичками:

- А че вынимай? Я еще не всё.

- Никита, а всё и не надо, к шефу ее готовь, – Григорий, смахнув пот со лба, собрался уходить.

- А че, прямо так и нести?

- Да нет, милок. В сознание ее для начала вернуть надо бы.

- А я не умею. Я только того, ну, умертвлять умею.

- Господи, да откуда вы такие только беретесь, умертвители, – ворча, Григорий присел на одно колено, на другое положил девушку животом вниз и немного придавил ее своим весом, изо рта струйкой потекла вода. Избавив, таким образом, от жидкости в легких, Григорий положил утопленницу на пол, перевернув ее вверх лицом. Сильно ударив девушку кулаком в грудь, прижался ртом к ее губам и с силой выдохнул в нее воздух.

- Э, Григорий, так и я сумею.

- Уйди, придурок. Кто тебя, вообще, просил ее топить?

- А че, не надо было? - детина задумчиво почесал затылок. – Она ж в пытошной была, значит, не гость. Ну я и того, подумал, надо продолжать.

Девушка, тем временем, судорожно вздохнула, закашлялась и, выплюнув остатки воды изо рта, непонимающе оглядела присутствующих. Григорий похлопал ее по щекам.

- Скажи-ка нам, как тебя зовут, душечка?

- В-вера.

- Ну, все в порядке. Можно доставлять ее шефу.

Никита, не церемонясь, обхватил девушку за талию, сунул ее себе подмышку, словно папку для бумаг, и вышел из комнаты.

Григорий шел следом и лилейно извинялся:

- Ты, девонька, того, не серчай на дуралея нашего. Он башкой слабоват. Никто тебя разобидеть не хотел. И, пожалуйста, не жалуйся Андрею Вениаминовичу про душик-то холодный.

Вера висела в подмышке «дуралея», как тряпичная кукла, опустив руки и голову. Окружающее пока ее мало интересовало. Жаловаться она ни на кого и не собиралась – себе дороже выйдет. Если только на себя жаловаться, что она тоже башкой слабовата, раз ввязалась в историю вместо непутевой сестрицы.

Глава 12

- Ну что, ты доволен?

- Да, папочка, большое спасибо! Я тебя очень люблю.

- Денис, а ты «пару» по русскому исправил? Или меня опять в школу вызовут?

- Ну, папа, ты же знаешь, что руссичка у нас – зануда. Учи, учи. А как эту дребедень выучишь? Я ей вчера сотню предложил, так она истерику на весь класс закатила.

- Ей что, сотни баксов мало?

- Да нет, я сотню рублей предлагал.

- Эх, сынок, за такие гроши и я бы истерику закатил. Не зря говорят: скупой платит дважды. А я бы так сказал: скупой не только платит дважды, но и учит дважды. Так что, иди и учи, сынок. Учение-свет, а скупердяев у нас тьма.

-Ну-ну, папань. То-то я думаю, чего это у тебя в подчинении все такие умные, наверное, раньше до жути скупыми были, - съязвил мальчонка.

- Я кому сказал, иди уроки учить, - беззлобно напомнил Андрей Вениаминович, с удовольствием отмечая, что сынок растет с характером.

Придя в себя, Вера еще долго лежала с закрытыми глазами в кресле. Голос мальчика казался ей знакомый; ах да, лестница…, нет, что-то еще. Вера открыла глаза, чтобы удостовериться в своей догадке. Да, это он. Тот мальчик, что был возле музея.

- Вот и наша спасительница пришла в себя, – с неохотой резюмировал Андрей Вениаминович. – Это, Верочка, твой спаситель, - мужчина похлопал мальчика по плечу. – А теперь все-таки иди учиться, сынок.

Когда мальчик ушел, Андрей Вениаминович продолжил:

- Я, признаться, ему сначала не поверил. Думал, в тимуровца малец опять играет. Но потом, поинтересовавшись содержимым твоей сумочки, нашел в ней мобильный Дениса. Ты его украла у него, что ли?

- Нет, нет! – испугалась Вера, что ей припишут новое преступление и тут же придумают новое наказание. – Он, наверное, со шнурка оборвался при падении и ко мне в куртку упал.

- Да ладно, это все мелочи. Лучше поговорим по существу: Денис уговорил дать тебе шанс. И я тут на досуге поразмышлял. Кстати, что ты делала в музее?

- Я приехала сестру подменить. Мы иногда так делали, подмены никто не замечал.

- Прекрасно. Я так и думал. Только сестренка, как я понимаю, не обременяла тебя подробностями.

- Она говорила - это личное. И я не лезла с расспросами.

- Тогда подробности открою тебе я. Твоя сестра выполняла мои заказы. Меняла в хранилище подлинники картин и всякие безделушки на копии, причем очень высокого качества. А подлинники приносила мне. Это бывало не часто, но все же достаточно, чтобы нам хорошо узнать друг друга. В этот раз она втянула меня в мутную, как я уже сейчас понимаю, историю.

- Она умеет втягивать в истории.

- Не перебивай. Так вот. История сулила знатный барыш… В общем, не твое дело. Тебе достаточно знать, что она должна мне картину «Последний штрих», естественно подлинник. Картинка так себе, дешевенькая, но мне нужна. Анна взяла у меня хороший задаток, а полотно, как видишь, не донесла. Ты, зная ее связи и знакомых, можешь попробовать поискать картину. Это и есть твой шанс.

- Но как же…

- А так же. Выбор у тебя небольшой, так что думай быстрее. Я и без того столько времени на тебя потратил.

- Я попробую.

- Пробовать в ресторане будешь, а дело делать надо. И чтобы не баловала. У тебя все-равно два выхода. Либо своими ногами, либо… Надумаешь смыться, найдем. А теперь иди спать, ночь уж на дворе.

Значит, ванна была не случайно.

Гостью поневоле проводили в просторную спальню на втором этаже, и наконец-то оставили в покое, позволив ей запереться. Она поспешила в душ. Вначале в голову пришла мысль, что неплохо бы принять ванну, но перед глазами встала картина недавнего прошлого.

«Не скоро я смогу там понежиться», - подумала она, стоя под струями теплой воды. Многочисленные ручейки, скользящие по коже вниз, уносили с собой часть тревог и опасений. Струи нежно ласкали тело, как руки любящего мужчины.

«Щелк» - донесся до Веры еле различимый звук. Она тут же отключила воду и прислушалась. Все тихо. Завернувшись в большое мохнатое полотенце, она на цыпочках подкралась к двери – ни звука. В спальне тоже никого не оказалось. «Теперь будет мне мерещиться невесть что».

Платова оглядела комнату. Если бы не ситуация, она могла бы показаться уютной.

Мебель в стиле эпохи ренессанса, шелк на стенах, шкура какого-то животного на полу. Присев к туалетному столику, девушка смотрела на свое отражение.

«Боже, неужели это я – черные круги под глазами, зеленоватое лицо. Сестренка, где же ты, почему со мной так поступила? А может сказать им, что сестра жива? Тогда они все свои силы бросят на ее поиски. А про меня забудут. Держи карман шире! Забудут. Как же! Просто-напросто я опять стану им не нужна. И наиболее вероятное мое будущее пройдет через ту жуткую ванну. Что мне теперь делать? Лучше я подумаю об этом завтра, а сейчас лягу спать».

Вера подошла к широкой двуспальной кровати. На ней появился поднос с бутербродами и бутылкой «Колы». «Вот тебе и закрылась на ключ», но эту мысль тут же потеснила новая – «я же не ела с самого утра».

С аппетитом проглотив все присутствующее на подносе, и, гоня от себя посторонние мысли, девушка в блаженстве откинулась на хрустящую простынь.

Она невольно залюбовалась необычным панно из мозаики, занимавшим весь потолок. Так обычно расписывают церкви, но здесь сюжет далеко не библейский: в лунном свете два обнаженных молодых тела переплелись в любовном экстазе. А херувимчики, носящиеся вокруг, не находили места, куда можно пустить свою стрелу.

Девушка, со вздохом отвела глаза от потолка. В этой комнате все настроено на лирический лад, ей же приходится решать более прозаический вопрос: жить или не жить.

Нужно придумать маломальский план на завтра и последующие дни. А это панно не дает сосредоточиться. Остается только спокойно полежать минутку-другую и подождать, когда голова заполнится дельными мыслями. Но глаза сами собой закрылись, и голова отяжелела настолько что, не было сил дотянуться до подушки.

Глава 13

20 декабря 1865г. дневник Мещерской

Нынче прибыли от Антона. Везли ему подарки и гостиницы к рождеству. А там – беда. Он совершеннейшим образом не в себе. Неблагожелатели пронаушничали ему, что он не кровный сын отца, и даже не богоданный*, а приблудный. И на матушке он женился ради немалого наследства, тем самым покрывая грех ее и распутство.

У детей откровенность и жестокость всегда идут рука об руку, не выбирают они слов и выражений, дабы обстановку смягчить. На те речи Антон драку с кадетами языкатыми затеял, потрепал их прилично, за что и ответ теперь ему в «темной» держать.

Со мной говорить не пожелал, руки сулил на себя наложить, ежели еще приеду. А ведь я ему сейчас более всех нужна. Боюсь я пресильно за душу его встревоженную и неспокойную, как бы греха не сотворил.

Просидели мы с Алешенькой в комнате свиданий до самого вечера, пока и оттуда нас не попросили вон. Сыночек старшенький так и не вышел ко мне.

Господи, прости меня, грешную. Научи, как дальше жить. Две у меня родных кровинушки. Какому плохо не станет – мне больно в равности.

И домой возвращаться не в мочь, мужа обозлившегося видеть не желаю вовсе. Как возвернется, опять свои разговоры зачнет о Российской несостоятельной археологической политике и его грандиозных планах, в которых он и без того угробил все мои капиталы, да еще и в долг набрал. Спрашиваю, чем отдавать будем? А он: разбогатею в скорости.

В прошлом месяце поместье Михайловское продал, единственную нашу доходную статью. Чем далее жить будем – неизвестно? На жалованье его при его-то расходах в нищих скоро обратимся.

А еще три года тому наперед дела наши в гору шли, и Василий Федорович откуда-то деньги в дом носил. Премии, говорил, от сообщества археологов и проценты от экспедиций. В то верилось слабо, но расспросами изводить его не стала. Сообщество не то, что премии, песка из пустыни не даст – все до копейки учтено и рассчитано на годы вперед.

Деньгами в те времена супружник мой был не скуп, подарки разные даривал, золотые побрякушки. Не нужны они мне, да отказаться нельзя. Складывала я их в шкатулку, да в потайное место в стене убирала.

Про то место одна я и ведала. Оно в спальной нашей. Над самым потолком, где дымоход проходит. Там кирпичик раньше выпадал. Пустота образовалась. Я кирпичик к месту приладила - тайник вышел.

Чуяло сердце мое, что ненадолго в семье денежное благополучие. Василий Федорович, меж тем, поместье тогда купил в Михайловке. Каждым летом я с Алешенькой там жила. Его болезнь после свежего деревенского воздуха отступила. И более не мучила мальчика удушьем.

За три месяца Василий Федорович ни разу нас не навестил, чему я была несказанно рада и во второе лето осмелилась Антона к себе выписать. То было самое счастливое время для меня, и не смущало меня то обстоятельство, что ложь и своеволие рано или поздно откроются. Но Василий Федорович молча стерпел известие от управляющего, что старший отрок его, почитай, месяц в поместье жил.

Чего это я? Писать же я начала было о том, что последние сбережения наши кончились. Согрешила я, не поверив мужнину слову про «премии», и догляд за ним устроила. Он в отъезд в очередную экспедицию – я в контору.

А там новость нежданная – негаданная: отъехал он на время по семейным обстоятельствам. В другой раз зачалась экспедиция – в конторе говорят – на заседание Археологического сообщества в Рим изволил уехать. Я туда бумагу шлю. Спустя две недели, когда уж и Василий Федорович дома – приходит ответ: не прибывал таковой на заседание.

Сколько раз бывало, что позже на неделю приезжал, чем все его сослуживцы, из служебных поездок. Поднялись во мне прежние воспоминания с подозрениями.

Да, всеконечно же, другая женщина у него, а, возможно, и ребенок от нее. И больно так, и тоскливо стало от мыслей тех, и себя жаль, и детей своих.

Про деньги утраченные тогда и не вспомнилось, хоть и их должно быть жаль – на чужих детей их потратил. Впрочем, нет. Они для него – свои, и деньги свои, это мы - чужие.

Хоть и не любый он мне, а все одно – тяжело сознавать, что предали меня, что не нужна я вовсе ему, и что сын, опять же, родный, безразличен отцу своему.

* Приемный.

Глава 14

Вера открыла глаза от ощущения чьего-то присутствия. Встряхнула головой, как бы отгоняя от себя невыносимый ночной кошмар.

Слава богу, что это всего лишь сон.

Приподнявшись на локте, она оглядела комнату: в противоположном углу, в кресле, развалился незнакомец, на вид лет тридцати. Щегольски дорогой костюм, пошитый явно на заказ, сидел на нем безукоризненно. Булавка от галстука подмигнула крохотным глазком бриллианта. Спокойное лицо незнакомца излучало уверенность в себе, губы улыбались, а темно-голубые глаза равнодушно смотрели сквозь девушку.

- Подымайся. Нам пора на работу.

Молодой человек кинул ей пакет с одеждой. Вера встала, завернувшись в одеяло, и направилась в ванну одеваться.

- Одевайся тут, – прозвучал приказ со стороны незнакомца.

Девушка вдруг вспомнила, что засыпала поверх простыни, а проснулась под одеялом. Значит, ночью опять кто-то приходил. Платова вновь глянула на незнакомца и вновь уперлась в равнодушно-изучающий взгляд.

«Он, поди, и любовью займется, и ножик под ребро пихнет с одинаково стеклянными глазами».

Смущаясь своего положения и не поднимая глаз на молодого человека, Вера накинула на себя футболку, натянула тесноватые джинсы и подошла к зеркалу.

Повертевшись, удовлетворенно хмыкнула: спокойная ночь пошла на пользу. Круги под глазами прошли, щеки залились ярким румянцем, чему виной, скорее всего, был не спокойный сон, а смущение.

Одежда на точеной фигурке хоть и чуть-чуть маловата, но сидит великолепно. Девушка собрала рассыпавшиеся по плечам волосы в пучок, покусала губы, от чего они прибрели оттенок спелой вишни. Краем глаза Вера с опасением поглядывала на незнакомца: он продолжал сидеть с лицом сфинкса, не уделяя никакого внимания сборам девушки.

- Я готова, – сказала Вера, накинув куртку на плечи.

- Наконец – то. Я думал, раньше вечера не соберешься.

«Если бы на моем месте была Аня, то ему действительно пришлось бы ждать до вечера», – хотела произнести вслух Платова, но передумала.

Незнакомец протянул девушке ее сумку и направился к выходу. Уже на улице он ее проинструктировал:

- Сейчас едем в музей, забираем все вещи твой сестры. Меня слушаться беспрекословно, разговаривать мало, только по существу. Запиши номер моего сотового.

- А можно вопрос, по существу? Как вас зовут?

- Виктỏр.

Немногословный напарник сел за руль черной «Ауди». Вера плюхнулась рядом на сидение.

- Скажите Виктỏр, а у вашей организации одна машина на всех?

Ответа не последовало, видимо, шутка не удалась. Встретившись с уничтожающим взглядом молодого человека, Вера, будто черепаха в момент опасности, втянула голову в плечи.

В город «напарники» поехали окружной дорогой. Не той, что вчера. За окном мелькали полувековые сосны. Их раскидистые кроны едва пропускали сквозь свои ветви из леса на дорогу густой туман. Отчего казалось, что летишь в облаках. Стрелка спидометра не опускалась ниже ста сорока.

- А можно помедленнее, ведь ничего не видно из-за тумана, – в ответ - вновь молчание.

Вера внимательно посмотрела на Виктора. От такого не сбежишь. Или стоит попробовать при удобном случае?

Она отвернулась в окно, чтобы отвлечься. Мимо пробегал сосновый бор. До чего же он похож на человеческое общество: некоторые деревья вымахали до небес, обрамляя себя густой пышной кроной, питаясь от мощных глубоко разросшихся корней. Другие – чахлые и кривые, их ветви с редкими иголками почти не оставляют потомства. На них кое-где виднеются маленькие кривоватые шишки.

А есть сосны и вовсе не справившиеся с борьбой за выживание, либо все еще стоящие, но высохшие до самого нутра, и являющиеся теперь немым предостережением остальным. Их стволы, с корявыми руками-ветвями, ломаются при любом сильном порыве ветра. Либо уже упавшие и гниющие на сырой земле и дающие пищу остальным обитателям леса.

А на поверхности почвы, на пожухлой траве, жизнь кипит своим чередом: жуки, червяки и прочая «приземленная» живность занята своим делом. И нет им ровно никакого дела до красавцев - великанов и до достигнутых ими высот, ради которых стройные исполины готовы пожертвовать жизнью.

Железный конь достаточно быстро доставил «напарников», еще не нашедших общего языка, до места.

- Я схожу сама и все соберу. Вас могут не пустить в служебное помещение.

- Ты меня плохо слушала? Приказы здесь отдаю я. Идем вместе, а уж как ты меня представишь, решай сама. Мне фиолетово.

Идя по многочисленным залам музея, Вера Платова повсюду натыкалась на любопытные и удивленные взгляды служащих, но, слава богу, этим все и заканчивалось. Тут Вера заметила знакомую тучную женщину – экскурсовода.

- Здравствуйте. Можно мы с молодым человеком заберем личные вещи моей сестры.

- Да, конечно, Верочка, там открыто.

В большом кабинете стояло всего три стола, стеллаж во всю стену с документами и старенький компьютер. Вера подошла к рабочему месту сестры и принялась аккуратно разбирать бумаги.

- На, – Виктор протянул Платовой объемный пакет из плотного целлофана.

- Зачем? – девушка недоуменно смотрела на пакет.

Разозлившись на непонятливую спутницу, Виктор одним движение смахнул все бумаги, лежащие на столе, в пакет.

- Потом разберешь. И давай поживее,- молодой человек указал на ящики стола, сам отходя к стеллажу. Не найдя там ничего стоящего, обратил свои взоры на бумаги, лежащие на ближайшем столе. Рассмотрев лист за листом внимательнейшим образом, сложил их стопкой.

- А ну, стоять! Кто вы такие? – в дверях стоял самодовольный охранник, поигрывая резиновой дубинкой.

- Дверь с той стороны закрой, – произнес Виктор, не отрывая взгляда от бумаг.

- Что вы себе позволяете! Я… я сейчас еще охрану позову, - гневно пригрозил охранник. Он двинулся к Виктору, угрожающе подняв дубинку.

В ответ на это Виктор, не спеша, взял со стола массивные ножницы и, на мгновение, оторвав взгляд от бумаг, запустил ими в сторону охранника.

Маска праведного гнева на лице стража сменилась испуганной гримасой. Ножницы, просвистев в двух сантиметрах от лица, воткнулись в дверной косяк.

На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь звуком вибрирующих ножниц, глубоко вошедших в дерево. Охранник остолбенел, Платова затаила дыхание, ожидая развязки. Попытаться сбежать почему-то расхотелось.

Виктор, опустив глаза, спокойно продолжал изучение бумаг.

Пойдя в немедленное отступление, охранник неловко запнулся о порог и со всего маху спиной обрушился на пол в коридоре. Тут же быстро поднялся и припустил прочь.

Виктор, подровняв края стопки бумаг, сунул их в первую попавшуюся папку и окинул оценивающим взглядом комнату.

- Все, пошли.

Вера, едва отошедшая от произошедшей на ее глазах гангстерской сцены, кивнула.

- Нам лучше идти через служебный вход, – с этими словами она первая шагнула из комнаты.

В открытую дверь следующего кабинета криминальная парочка увидела охранника, кричащего что-то в телефонную трубку. Он, завидев мужчину и женщину, выронил трубку, после чего стремительно спрятался за дверь и там затих.

- Н-да, охрана, – презрительно поморщился Виктор, изменяя своему спокойствию и поторапливая спутницу к выходу.

Отдышавшись в машине, Вера Платова, заглянув в мешок, спросила:

- Виктор, а где мы все это будем изучать?

- У тебя дома.

- Но я же живу в другом городе.

- Тогда в доме твоей сестры.

Не особенно-то хотелось бы тащиться к маменьке (сестра все еще жила с ней), но выбирать не приходилось. К тому же дома могло найтись что-нибудь полезное, что поможет выйти на след сестры или картины.

Глава 15

Родительский дом нисколько не изменился с той поры, когда его покинула Вера Платова. А минуло уже пять лет. Перед домом все также зеленела лужайка, две голубых ели сторожили резное крылечко. Фасад был выкрашен все тем же глупым розовым цветом, из-за которого у сестер постоянно возникали стычки.

Постучав в дверь, Вера с волнением в сердце ждала, когда же на пороге появится мать. Дверь открылась и перед спутниками предстала еще довольно-таки молодая, для столь взрослой дочери, женщина.

Увидев Веру, она набрала полную грудь воздуха с намерением сказать колкость, но дочь ее опередила:

- Мама, извини, я без предупреждения. Так уж получилось. Можно, мы пройдем.

Женщина молча отошла, пропустив в дом странную парочку и, не стесняясь в выражениях, выпалила:

- Наконец- то и ты нашла себе приличного мужика, а то вечно убожество собираешь.

- Мама, давай не будем опять начинать. Мы сейчас поднимемся к Ане в комнату, а потом я спущусь одна, и мы с тобой спокойно поговорим.

Женщина презрительно поджала губы и ушла.

Вера поднялась по крутой лестнице на второй этаж. Скрипели все те же вторая и восьмая ступени, а между шестой и седьмой по-прежнему зияла щель. Видимо, отчим не слишком утруждает себя делами по дому.

Девушка прошла мимо двери своей комнаты, отчего у нее мучительно сжалось сердце. Воспоминания вмиг заполнили все пространство вокруг нее.

- Пошли, чего застыла, – Виктор, не особо церемонясь, подтолкнул Веру дальше.

Вот и комната сестры. Здесь тоже ничего не изменилось, Вере на мгновение показалось, что она вернулась в детство, и только черный экран монитора компьютера не давал ей выпасть из реальности.

Впрочем, нет. Кое-что все-таки изменилось - стало больше крыс. Появилась крыса-пепельница, крыса–часы, на кровати сидела белая плюшевая крыса с очаровательной улыбкой, размером со взрослого дога.

- Это что еще за крысиная нора? – удивился Виктор, первый раз за все время выказывая человеческие чувства.

- Был у моей сестры маленький бзик – крыс любила, причем не только игрушечных, но и настоящих. Сколько ее помню, она всегда приносила в дом и в школу крыс, чем приводила всех окружающих в неописуемый ужас. Ее и ругали, и лупили, и даже лечить пытались - все без толку.

Сошлись на том, пусть уж живет дома крыса, но только одна и только в клетке. А чтобы ее выгуливать, Анька сама сшила для нее шлейку. Гуляет она себе с крысой по улице, а прохожие шарахаются от нее, как от прокаженной.

В школе Аньку одно время «Шапокляк» обзывали, но потом привыкли. И я привыкла. Зато крыса ее любила - жуть: спала с ней на подушке, ела только из ее рук, отзывалась на свою кличку, словно собака.

Однажды нам персидского котенка подарили. Прожил он у нас дня три, а потом пропал. Через неделю другую чуем - на заднем дворе запашок такой явный распространяется. Походили-поискали и водосточной канаве под кучей жухлой травы нашли растерзанного котенка.

Вот так! Не приняла крыса в доме еще одного любимца. С тех пор, как у нас крыса жить стала, в доме все мыши пропали. То ли загрызала их Алиска, то ли сами уходили.

У Аньки, между прочим, целая философия на этот счет была. Крысы, говорила она, умнее и добрее человека, себе подобных не убивают, детей воспитывают, не в пример нам, и вообще, никогда не придадут и не забудут.

Виктор снисходительно слушал эту тираду, одновременно разглядывая принесенные бумаги и вещи.

- Иди, помоги мне. Ищи что-нибудь необычное, новые для тебя имена, новые номера телефонов.

- Да мы особо и не общались. Для меня все имена новыми будут.

Платова перелистала блокнот-ежедневник, Анины отчеты из музея – отчет, как отчет, никаких зацепок.

- А что за бумаги ты прихватил с чужого стола?

- Черновики договоров. В следующем месяце некоторые из картин, находящихся в хранилище, уедут в столицу на выставку, а уже на следующей неделе начнется плановая проверка их состояния. Видимо, ваша Анна слишком спешила, и это дало сбой ее планам. Ты что-нибудь нашла?

- Ничего, все чисто.

- Ладно, детектив, иди, отдохни. Я сам посмотрю.

В «напарнике» вновь проснулись человеческие чувства? Или он просто ей не доверяет.

Платова открыла платяной шкаф, выбрала удобную одежду сестры по своему размеру, переоделась.

В ее комнате вещей практически не было. Когда она «сбегала» из дому, всё своё взяла с собой.

Вера села в кресло и тайком наблюдала за своим сопровожатым. Красивый, статный. Ловкие движения. Девушки, должно быть, без ума от него.

Они-то, может, и без ума от него. А у нее, ума, похоже, нет вообще. Раз заглядывается на своего мучителя.

Вера вздохнула и закрыла глаза, чтобы направить мысли в другое русло. И вдруг нахлынули воспоминания. Все разом.

Глава 16

Она взяла школьный альбом и принялась задумчиво перелистывать его страницы. Вот ее первая любовь – Шурик, которого потом увела сестренка. Вот общая и лучшая подруга Маша, с жизни которой можно написать роман.

Стоп! А ведь они продолжали общаться и поныне, правда все реже и не с таким энтузиазмом. Но все-таки, это что-то. В школьную пору Машка была застенчивой очкастой дылдой. Все дивились, когда красавицы - близняшки выбрали в подруги именно ее.

Но за неказистой внешностью скрывалась добрейшая душа, которая и сыграла с ней злую шутку. Еще с шестого класса она по уши была влюблена в красавчика Женьку, но тот интересовался только учебой. У Марии с учебным процессом было довольно трудно, поэтому их дороги практически не могли пересечься. Зато в параллельном классе училась «звезда школы». И все у нее ладилось – отношения с мальчиками, внеклассная и волонтерская деятельность, учеба. И «наш Евгений», естественно, не устоял.

Весь выпускной год он ходил хвостом за «звездой» и взял ее измором. Сразу после выпускных экзаменов сыграли свадьбу, так как стало довольно сложно скрывать интересное положение невесты.

Семейная жизнь у них не задалась. Года через четыре Машка встретила свою любовь в электричке: опустившийся, заросший пьяный бомж, плюющий кровью. Она узнала только его голос, когда тот дрожаще клянчил у пассажиров на «опохмел». Все эти четыре года Машка ждала свою любовь, хотя уже сама успела выйти замуж, родить дочь и развестись.

Мы все крутили у виска, когда узнали, что она берет Женьку к себе. Новая жена отмыла его, откормила, вылечила от туберкулеза, отучила от «бутылки» и пристроила на приличную должность.

Первые два месяца, словно малыша – в детский сад, она водила своего супруга на работу. Но самое интересное, что Женька стал не только достойным членом общества, а еще и сделал сногсшибательную карьеру: от простого клерка до топ-менеджера крупной фирмы в городе.

Еще в то время, пока Машкин благоверный у подножия карьерной лестницы работал, не утруждая себя внеурочным трудом, и заочно учился, наша подруга вкалывала как ломовая лошадь, обеспечивая его всем необходимым для достойной жизни и устроенного быта.

Шоп-туры в Турцию и Китай два раза в месяц, активная торговля одновременно в нескольких павильончиках свели бы в могилу любого, но не ее.

Встретив Машку еще через два года, Вера диву далась: статная бизнес-леди под ручку с преуспевающим супругом-бизнесменом, к тому времени уже ставшим успешным и именующий себя не Женькой, а Евгением Сергеевичем. Она – хозяйка топового ночного клуба…

- Виктор, вам еще долго? – Вера, наконец, приняла решение.

- Еще полчаса, не более того.

- Можно, я спущусь вниз, пообщаюсь с матерью.

- Иди, но без фокусов. Только попробуй сбежать.

- Не беспокойтесь, не буду.

Вера спустилась в гостиную. И здесь все по-прежнему, только на ковре дорожка, идущая к кухне, стала намного заметнее – ворс совсем износился.

Из кухни потянуло великолепным ароматом свежезаваренного кофе.

«Мама не забыла». Ноги сами понесли туда, но, к своему огорчению Вера не нашла там матери. За столом восседал отчим. Совсем еще молодой мужчина лет тридцати пяти, но выглядел на все сорок пять. Он отрастил себе огромное отвратительное пузо, второй подбородок и козлиную бородку – хуже и придумать нельзя.

Вера его помнила подтянутым молодым пижоном, большое внимание уделяющим своей внешности.

«Так тебе и надобно. Нечего семьи разбивать!» Вера злорадствовала, как ребенок. «Расселся тут, кофе пьет – гурман жирнючий, блин».

Наслаждаться ароматным напитком расхотелось. Вера заглянула в холодильник – там царило запустение, как и в прежние времена. Одиноко красовались лишь батон колбасы и головка сыра, да еще надкусанная кем-то плитка шоколада.

При желании это можно было списать на депрессию из-за похорон, но Вера прекрасно знала свою мать. Только отец научился в свое время ею правильно управлять: дома всегда пахло свежими пирогами и борщом. А с отчимом стало все по-другому: обедали в закусочных, ужинали заказанной пиццей или, в крайнем случае, яичницей. Платова со злостью захлопнула дверку холодильника.

- Есть хочешь? В кастрюле - суп, вчерашний, или позавчерашний, - лениво посоветовал отчим, перед тем как уйти с кухни.

- Вот и поговорили. Можно еще лет шесть не встречаться.

Девушка заглянула в кастрюлю, пошерудила там половником, от чего в мутной, не особо приятно пахнувшей жидкости пришли в движение маленький кусок мяса и несколько половинок картофелин.

«Фу»! Вера вернула крышку обратно. Как же отчим умудрился пузо-то отрастить?

И все же, несмотря на давнюю обиду, ей было безумно жаль свою мать. Анечка – ее единственная отдушина в жизни, она любила ее трепетно и беззаветно. Дочь отвечала ей тем же. У Веры же с матерью не ладилось с самого детства.

-Ма-ам, мама! – негромко позвала девушка.

- Я здесь.

Мать зашла на кухню. Она постарела, хотя и хорохорилась, все также следила за собой, делала модную прическу, маникюр и грамотный макияж.

Но, с болью в сердце, понимала, что теперь не для кого – нынешнему мужу – все-равно, а любимой дочурки – больше нет. Вера не решилась сказать матери всю правду о сестре - неизвестно каким боком все обернется. И может быть опасно для нее.

Мать устало села на то же самое место, где только что пил кофе отчим.

- Как жизнь, дочка?

Не дождавшись ответа, женщина заплакала. В первый раз за много лет Вера обняла мать за плечи, прижалась к ней, почувствовав тепло родного человека, и зарыдала вместе с ней. Каждая из них плакала о своем, и с каждой слезинкой горе притуплялось и отдалялось. Мать подняла глаза на свою дочь:

- Милая, где же ты была так долго? Я так соскучилась по тебе. Не уходи больше никогда. Неужели, что бы этому случиться, я должна была потерять ее?

Неизвестно, сколько они так просидели. Время остановилось. И если бы оно оказалось вечностью, мать и дочь с радостью бы приняли этот дар свыше.

- Где все? Почему такая тишина?

Виктор зашел в кухню и застыл. Он все ожидал увидеть: скандал, драку, только не это. Нет, женщин решительно не поймешь.

- Хватит тут любезничать. Пошли.

Не дожидаясь реакции Веры, он вышел из комнаты. Мать удивленно и неодобрительно вскинула брови:

- Вера, почему он с тобой так груб? Ты, все-таки, так и не научилась разбираться в мужчинах.

- Все в порядке, мамочка. Я тебе потом все объясню. И, обещаю, я скоро вернусь к тебе, насовсем.

Вера стремглав выбежала из дому. Слезы вновь душили ее, но то были слезы облегчения, не печали. На душе стало легко и радостно, как когда-то в беззаботном детстве. «У меня все получится. Я просто должна через это пройти».

Глава 17

Сев в машину, парочка тягостно молчала. Виктор деликатно не начинал разговора, хотя вежливость, как видно, не в его характере. Вера еще немного «полетав в облаках», наконец сошла на землю.

- Куда едем?

- Следствие зашло в тупик. Не хотелось бы тебе сообщать раньше времени, но шеф сказал, что при отрицательном результате исход будет неоднозначный, но предполагаемый.

У Веры от ужаса расширились зрачки, и она отвернулась от спутника, чтобы не показать своего состояния и произнесла, как можно равнодушнее:

- Что, прямо здесь? Погоди, следствие еще не в тупике… Фу-х, дай дух перевести. Слушай, неужели ты вот так просто смог бы меня убить? А?

- Я – нет. Это не моя работа, я всего лишь сыщик. Но ситуации бывают разные, иногда и самому приходится прибегать к крайним мерам. Ты что, меня совсем не боишься?

- Боюсь. Но я вчера уже несколько раз умирала. Один раз больше, один раз меньше. А первое впечатление, знаешь ли, быстро притупляется, - Вера, естественно же, кривила душой.

Страх, он всегда страх. Побороть его можно, только устранив причину. А причина – это треклятая картина.

- У меня идея. У нас с сестрой есть общая подруга – Машка. Она может что-то знать.

Уже по дороге Вера вновь погрузилась в воспоминания, пытаясь найти в них решение. Интересный Машка была человек: все люди как люди – ночью спят, днем работают, а она так не могла. Все ночи на пролет «шаталась», будто сомнамбула. Потом, наконец, выбрала себе работу по вкусу.

- Тормози, приехали.

Виктор с интересом взглянул на яркую вывеску.

- Она, случаем, не стриптизершей работает, - презрительно цыкнул он.

- Она – хозяйка клуба, - надула губы Вера.

Входная дверь была закрыта, Платова постучала. Никакого ответа. На часах - четыре по полудни, но Машка в принципе должна уже быть здесь. Нет, видимо, рановато.

Придется постучать более настойчиво. Не слоняться же по улицам с «душкой – напарником» и покорно ждать его крайние меры.

Вера забарабанила по двери ногой, на что высунулся недовольный охранник:

- Читать умеете? Закрыто еще. Приходите через час. А лучше - через два.

- Молодой человек, минуточку, передайте Марии Васильевне, что приехала Платова, Вера. У меня с ней договоренность о встрече, - нагло соврала девушка.

Охранник закрыл дверь. Через несколько мгновений вновь появился и произнес, уже более учтиво:

- Проходите, пожалуйста. Вас проводить?

- Нет, мы знаем, куда идти,- с холодным высокомерием проронила Платова.

Она несколько раз посещала Машкино заведение, но всегда в то время, когда тут было уже полно посетителей.

Правда и сейчас народу немало, но каждый занят работой, а не развлечением: два плотника прилаживают к стене кусок обивки, взамен оторванной. Справа по коридору девушка отскабливает со стены пятно; две толстые тетки полируют пол.

Пройдя дальше, Платова услышала голоса сверху - под сводом крыши работали электрики. «Свет давай!» - крикнул один и … - свет погас. Мгновенно со всех сторон понеслись брань, маты и угрозы непутевым мастерам.

В темноте, инстинктивно сделав два шага назад, Вера спиной уперлась во что-то большое и твердое. «Тук-тук» - ровно звучали удары сердца. Виктор. Надо же, у него и сердце есть!

Вспыхнул свет, девушка зажмурилась и поспешно отошла в сторону от напарника. «Еще возомнит какую-нибудь пошлость себе».

В главном зале тоже во всю кипела работа - на круглых столиках «вверх ногами» стояли стулья, уборщица наводила последний лоск на полу, другая – полировала каким-то раствором никелированные перила и ручки, доводя их до состояния «зеркала».

- Привет, давно не виделись,- к Вере подошла импозантная женщина и, хотя подруги были одного возраста, Платова смотрелась на фоне Марии девочкой. Оглядев оценивающим взором Виктора, Мария отметила:

- Не плох. Что делать умеет? По девочкам или по мальчикам?

Она подошла к Виктору и с видом покупателя-знатока хлопнула его по ягодице.

- Нет, нет. Он не стриптизер! - заголосила Вера, округляя глаза и бросаясь между Машкой и вмиг посуровевшим мужчиной. - Мы по делу пришли. Ты уже знаешь, что моя сестра погибла?

- Нет. Какой ужас! Что случилось?

- Маша, подожди, не причитай. Ты слышала – мы по делу. Анна в наследство передала мне свои неприятности. Как всегда. Теперь я пытаюсь от них избавиться. Ты можешь мне в этом помочь!

- Тьфу ты! Вы меня в гроб загоните своим сходством. Я подумала, что ты - это Анна. Как это все ужасно! Верочка, миленькая, у меня сейчас совсем нет времени – идет кастинг. Вот, если через часок. Пойдет? Если хотите, можете в кабинете подождать, а можете и здесь.

- Лучше мы тут посидим, - Вере совсем не хотелось вновь остаться наедине с Виктором.

Хозяйка разместила их неподалеку от сцены, а сама вернулась в комиссию.

- Давайте продолжать, только побыстрей, - громко крикнула она претендентам «сценических должностей». На подмостках появился белобрысый юнец атлетического телосложения. Мария профессиональным взглядом оценила парня и кивнула ему.

- Что? – не понял тот.

- Что, что – покажи, что умеешь. Или ты собрался статую в парке изображать…

От нечего делать Вера сравнивала будущих стриптизеров и Виктора. Виктор, и вправду, мог дать им всем фору, что и заприметила сразу Машка. Но ни мускулистый торс с широченными плечами, ни волевой подбородок и резкие скулы не могли укрыть колючий, временами свирепый взгляд.

Однако Вера понимала, сидящий напротив мужчина играет роль, выполняет работу, за которую ему платят неплохие деньги. А может, ей просто так хочется думать, и «напарник» с легкостью устранит ее за ненадобностью в случае провала общего дела.

Тем временем мужской кастинг закончился. Мария Васильевна шепнула что-то сидящему рядом мужчине и вышла из зала. Вера с Виктором последовали за ней.

Глава 18

Уже в кабинете, расположившись в удобном кресле, Вера Платова поинтересовалась:

- Ты же еще не закончила.

- Сейчас девочки будут пробоваться. Приходят смазливые соплячки и считают, что за непорочную улыбку а-ля Мона Лиза их тут должны боготворить, а сами – ногу выше задницы задрать не могут. Ну, ладно. Это все лирика. Что вы хотели у меня узнать?

- Ты с Анной последнее время встречалась?

- Очень редко. У меня дела - у нее дела. Но заведение наше она иногда посещала, встречалась тут с каким-то мужчиной.

- У них роман был?

- Не похоже, они порознь приходили и порознь уходили. Официально и сдержанно держались друг с другом. Хотя всегда заказывали шампанское.

- Ты этого мужчину знаешь?

- Нет. Впрочем, его должен знать один из наших стриптизеров, спросите у него. Тот клиент, насколько я поняла, иногда мальчиками интересуется, и частенько Джеффри приват-танец заказывает. Может и за пределами клуба они встречались. Не мое дело.

Она полистала рабочий журнал в компе.

- Извини, Верунчик, телефон его не дам. Но он в шесть часов на работу приходит. Вам придется подождать.

- Хорошо. Мы у тебя что-нибудь перекусим?

- Не вопрос. Идите в зал, я распоряжусь.

Не успела Вера с сопровождающим ее Виктором устроиться за столиком, как подбежала молоденькая официантка, почти школьница, и заворковала:

- Добрый день, что закажите.

- На ваше усмотрение, но что-нибудь полегче.

- Пить что будете?

- Мне водки, - Вера вопросительно посмотрела на Виктора. - Можно?

- Как хочешь. Только не наклюкайся… А мне минеральной воды.

Официанточка упорхнула еще быстрей, чем появилась. На сцене заканчивался «отборочный тур». Девушки в купальниках, до крайности похожие друг на друга, изо всех сил старались поразить воображение комиссии. Виктор посмотрел на сцену. Интерес в его глазах не вспыхнул даже на мгновение.

Вернулась официантка, принесла заказ. Платова сама налила из графинчика рюмку водки и выпила залпом. Только сейчас девушка поняла, что нервное напряжение, накопившееся за последние два дня, было близко к истерике.

Она постоянно находится на грани смерти, она стала объектом пыток садиста-самоучки, глава бандитского пристанища требует от нее невозможного, ее сопровождает злобный красавчик, от взгляда на которого почему-то рождаются пошлые мыслишки. А должен рождаться только страх.

Видимо она заразилась сестринской беспечностью и немного распущенностью.

Еще одна рюмка пролетела незаметно.

Виктор, между тем, расправлялся с ужином. Он даже ел завораживающе, с жадностью, и одновременно с достоинством. Властностью дышали все его движения. И какой-то притягательной силой. Алые губы то и дело захватывали маленькие кусочки мяса с вилки, иногда на ними показывались ровные белые зубы.

Он поднял на нее свои темно-синие глаза, задумался и перестал жевать. Глаза превратились в тонкие щелочки, ноздри заходили.

- Ешь. И хватит пить. – Он отодвинул от нее графинчик. – Я не собираюсь работать один.

Тень романтического настроения сдуло холодным ветром его ледяных слов.

В клуб начинала подтягиваться разношерстная публика. Дамы постарше и пореспектабельней старались поближе расположиться к сцене. Молодежные кампании удалялись на второй этаж, дядечки, убеленные сединами, облюбовывали темные уголки, где можно скрыть себя, но хорошо видеть других… Вечер удовольствий начинался. Для Веры начинался вечер новых испытаний.

- Хватит глазеть, нас уже зовут, - Виктор дернул Веру за рукав, показывая на Марию Васильевну в конце зала.

- Я отведу вас в гримерку к Джеффри. Можете звать его просто Сережей,- позже сказала Мария и повела «сыщиков» по коридору. – Вот здесь.

- Можно? - Вера постучала костяшками пальцев по двери.

- Да, да, - ответил ей приятный, но немного высоковатый для мужчины голос. Молодой человек, сидящий перед зеркалом и одетый в одну набедренную повязку, словно сошел с обложки школьного учебника по истории древнего мира, изображавшую античную статую.

- Сергей, расскажи про того мужчину, что так интересуется тобой. Ну, ты меня понимаешь, - Мария выжидающе смотрела на стриптизера. Тот, рассевшись на стуле в довольно нескромной позе, натирал себя кремом.

- Что именно?

- Как его зовут, где живет, чем занимается? – вступил в разговор Виктор.

- К себе домой он меня не возил. Зовут же его Альфред, по крайней мере, он мне так представился. Очень щедр, по-моему, он художник, или что-то в этом роде.

-Почему вы сделали такой вывод?

- Несколько раз он с меня зарисовки в блокнот делал. Очень недурно выходило.

- Как часто он здесь бывает?

- Когда каждый день, а когда месяц его нет. Никаких деталей о нем не знаю.

- Жаль. Пожалуй, на этом и закончим, -разочарованно, для окружающих, протянул Виктор, выходя из гримерки. – Я тут похожу, осмотрюсь. А ты, Вера, иди в зал, карауль клиента.

Платова безропотно побрела по указному ей курсу.

Глава 19

В главном зале вовсю разгорелась вечеринка.

На сцене подвыпившая женщина, из числа публики, оседлала скачущего стального быка в надежде получить приз. Все ускоряющийся ритм скачки делал приз практически недостижимым. Три бокала коктейля, которые за короткий срок влила в себя наездница, завершили «черное» дело.

Усидеть в седле нужно определенное количество времени, а ноги и руки, как будто нарочно тебя не слушаются. Зрители из зала пронзительно смеялись и аплодировали.

«Им можно веселиться, над ними не занесен дамоклов меч». Вера тоскливо наблюдала за веселящейся публикой.

Подошла Мария Васильевна и присела рядом:

- А ну-ка, расскажи мне, что случилось и кто этот нахальный тип.

- Маша, тебе это нужно? Своих проблем мало? К тому же, я не хочу втягивать тебя в неприятную историю.

- Дело твое. Кстати, вон и ваш дядечка пожаловал, - Мария указала на присаживающего за угловой столик пожилого респектабельного мужчину.

Одетый чопорно и немного старомодно, он вполне мог сойти за посла какой-нибудь дружественной развивающейся страны. Вера отправила сигнал на сотовый Виктора и, когда тот вошел в зал, у нее неожиданно созрел план.

- Здравствуйте, Альфред. Разрешите присесть? – по-деловому начала она, подойдя к столику пожилого мужчины.

- Ба, почему так официально и театрально, Аннушка.

- Потому что клиент остался недоволен, – пока план работает. - Где заказ?

Вера решила идти ва-банк и прощупывать дно постепенно.

- Как это понимать? Я же тебе самолично отдал картину.

Сообразив, что попала мимо, Вера тут же переиграла ситуацию:

- Это всего лишь копии, а где подлинники? У вас?

- Тише, тише! Чего кричишь, - с опаской оглядевшись по сторонам, Альфред продолжил. – Уж не думаешь ли ты, что я полный идиот. Я вполне отдаю себе отчет, чем рискую. Перед тем как передать тебе картину, я тщательно все проверил. В контейнере лежали одна копия и один подлинник. Ты же и сама это видела. Если только, Аннушка, ты сама не затеяла какую-то дурно пахнущую игру, ищи крысу в своем же окружении. Я чист.

«Сдается мне, что он брешет, как дворовый пес. Но, с другой стороны, он может оказаться только посредником. Значит, в этой цепочке должен быть кто-то еще».

- Альфред, отвезите меня к мастеру.

- Ой, только не зови меня этим именем, тебе не идет. А работягу своего я тебе не отдам. Для себя берег - растил, воспитывал, не для тебя. Надеюсь, выслеживать меня тоже не будешь. Не хотелось бы разрывать наши теплые отношения.

- Послушайте, а вы не могли ошибиться? Разве ваш питомец не мог вас же и надуть? Сразу от вас я поехала к заказчику, с контейнером в руках, и подменить полотна было некому. Не могу же я сама себя обманывать.

Вера на ходу придумывала маломальскую правдоподобную историю, которая имела место быть в этой мутной схеме сестрицы.

Заметив на лице Альфреда некоторые сомнения, Вера подлила масла в огонь.

- Меня уже взяли в разработку, а, узнав про наше знакомство, возьмутся и за вас.

Альфред опустил руки под стол, чтобы не выказать волнения. Его лицо мгновенно посерело и осунулось.

- Ну, хорошо. Я проверю, завтра встретимся тут же.

- Тогда до свидания. Раз мы все выяснили, то я пошла, - не сумев скрыть радость от блестяще исполненного плана, Вера поспешно отошла от столика. «Когда же я научусь скрывать чувства, рано или поздно это меня подведет».

Наконец, выйдя из помещения, Вера вдохнула свежий весенний воздух полной грудью. По тротуару прогуливались влюбленные парочки, мамаши с колясками и прочий праздношатающийся люд. Только она, как неприкаянная, ищет приключений на свою голову. Нет, это приключения сами находят ее.

Не успела Платова пожалеть себя, как Виктор пихнул ее под локоть.

- Куда одна смылась? Садись в машину.

От такого хамского отношения к ней хотелось заплакать. И ничего-то в нем привлекательно нет. Ни капельки.

- Скажите, Виктор, а вы умеете говорить что-нибудь приятное?

- Зачем?

- Ведь я все-таки стараюсь, из кожи вон лезу. Рискую. И я все-таки женщина.

Виктор презрительно насупил брови и еле слышно пробормотал:

- Дура ты. Надеюсь, не настолько, как сестра.

- Что же, и на том спасибо, приму за комплемент, - фыркнула Вера, садясь в машину.

Она постепенно училась не бояться «напарника», но не обижаться на него пока не выходило.

- Я, между прочим, кое-что выяснила по интересующему нас делу. Альфред, наш клиент, всего лишь курьер. Сейчас я его вывела из себя. Взяла на испуг. Он распсиховался и точно выкинет какую-нибудь глупость. Так что, сядем и подождем, что же он предпримет дальше.

- Только не строй из себя Шерлока Холмса. И впредь попрошу без самодеятельности, - проронил Виктор, с едва заметной ноткой похвалы, устраиваясь на водительском сидении.

- Это тоже приму как комплимент, - прозвучало вслух. - «Напыщенный болван, мог бы поблагодарить, как человек» - осталось в мыслях.

- Комплимент? Ну ты даешь! Это же наглядный пример никчемной женской логики: если нервы не в порядке – это обязательно окончится глупостью.

Вера стоически пережила и этот укол.«Посмотрим, кто окажется прав».

Альфреда долго ждать не пришлось. Где-то через четверть часа, он, воровато оглядываясь, вышел из клуба, сел в «Бентли» не самой последней модели и «дал газу».

- Резвый парень, - отметил Виктор. – Торопится. Мы не против. Поиграем в гонки, Верунчик?

Ее не удивило «Верунчик», а испугало. Видимо в Викторе просыпается что-то человеческое, когда зашкаливает адреналин.

Она вспомнила его безрассудную езду в тумане. Тем не менее, в этот раз Платова ошиблась. Виктор поехал осторожно и не слишком быстро.

Глава 20

22 декабря 1865г. Дневник Мещерской

Вышло нынче немыслимейшее дело, отчего прибываю я теперь в полнейшей растерянности. Но… изложу все по порядку.

С утра я отрядила себя идти к маменьке, вроде за надобностью, на деле же - соскучилась по родным. Алешенька пожелал остаться дома. Неволить его не стала, оставив нянюшку на догляд. Далее же пишу рассказ с его (Алешеньки) слов:

«Поиграв с Пелагеей (няней) в снежки и развалив снежную крепость, отстроенную давеча, присели мы на отдых. Смотрю, а глаз то у меня остер, не в пример старым Пелагеиным очам, через дорогу по плитуару человек идет, к дому напротив подходит, и замок дверной отмыкает. Шапка на глазах; одежда, первый раз мной виденная, и все же узнал я его. Кинулся на встречу, за рукав пальто дергаю и кричу:

- Папенька, папенька, до чего ж я рад, что вы допрежь того вернулись! Маменька ранее сочельника и не ожидала Вас.

А он, вроде, удивился и молчит в ответ. Вижу, в глазах-то осуждения и строгости нету, я и дальше зачинаю:

- А гостинца стародавнего мне привез?

Он и вовсе опешил. Стоит, молчит и меня с антиресом разглядывает, словно впервой узрел. А мне смешно, спасу нет. Да боюсь смеяться то, вдруг папенька осерчает. Тут Пелагея подошла, говорит:

- Время обеда подошло.

Папенька было в обратку пошел, так я на рукаве его повис, не пущаю. На силу уговорил домой ворочаться. Там же он совершеннейше потерянным казался. Его в столовую позвали, а он за Малашкой на кухню пошел. После на твое, маменька, место за столом уселся. Принялись чай пить, а Малашка, дура, как завсегда сахару достать забыла. Я говорю:

- Подай папенька, сахарку, надоело с изюмом чай попивать. Пока маменьки нет, погрешим чуть-чуть.

И подмигиваю ему. А он:

- Почему с изюмом?

Тут уж и я удивился:

- Так маменька ж сахар скоромным считает.

Он встал и полез в другой буфет, у коего створка еле держалась. Дернул ее и сорвал. Покраснел до невозможности и говорит:

- Извините. Я починю тот час же.

Я со смеху покатился. И, забыв про строгости отцовы, ляпнул ему на ты:

- Ну ты даешь? Будто в высоких гостях сидишь!

Он за стол сел, глаза в чашку спустил и не говорил ничего более. Мне отчего-то жаль его стало, перестал я придираться. Достал сам сахара головку, щипцами кусок ему отщипнул и в чай положил.

А как он хлебный ломоть ел, ты бы видела! У Малашки и то красивше выходит. Он кусок в рот сунул, сколько вошло, уже потом и скусил его. Как нищеброд какой, кусок себе урвавший. А завсегда, помнится, чуть-чуть передним зубом надкусит, по рту покатает, и только после сглотнет.

После я спросил, будет ли он что в кабинете писать. Папенька закивал, соскочил с места, словно вспомнивший про дело неотложное, но, выйдя со столовой, вновь в растерянности закрутил головой. Вижу, позабыл он многое.

Да, безделка все это. Я папеньке заново дом показал, и в кабинете, не спросясь дозволения, на колени ему взгромоздился. Авось не сгонит! А он: как, говорит, в гимназии, дела? Я ему, так мне только в осень туда возьмут. И все! Больше путаниц не было. Зато в шахматы папенька взялся меня выучить. Это тяжелая, но страсть интересная игра.

Тебе, маменька, не в жисть ее не осилить. Так он сказал. По чести, конечно, не совсем так, а что не для женского ума эта игра, то - да.

После шахмат премножество историй мне порассказал, интересных и смешных. А незадолго до твоего прихода картинку с меня срисовал».

И показал мне Алешенька портрет свой, превосходно исполненный, в карандаше выполненный. Отчего же раньше Василий Федорович не раскрывал пред нами дарования своего.

Вечор за ужином и я с ним увиделась. Не поднимая на мужа глаз, спросила:

- Почему приехал ранее положенного?

- Я лишь до завтрешнего останусь. А там – в обратный путь.

В голову лезли глупейшие мысли, вроде той, что: «не мог он за такой малый срок туда- обратно обернуться. Где ж тогда он был?»

Гоня прочь непрошенные выводы, оглядела я Василия Федоровича. Каким-то неуловимым образом он изменился, жалким стал, что ли?

Выражение лица было таковым, как у недавно родившегося младенца, который еще, без малого, ничего не видит, но уже успел познать боль и страх от рождения, и теперь вся и все боится, ищет вращающимися глазенками и хватающимися ручонками себе опору и надежду.

Так и Василий Федорович смотрел на меня, растерянно и испуганно. Вмиг ушли прочь обиды и отчуждения, а осталась лишь жалость.

Что же такого с ним могло приключиться, чтобы, совершеннейшим образом, изменить взрослого мужчину, превратив его в беззащитного дитя.

Глава 21

Дневник Мещерской

Я отослала Алешеньку с няней в детскую, пожелав им «покойной ночи» и подошла к мужу со словами:

- Что-то случилось? Василий Федорович, умоляю, не таитесь.

- Нет, ничего. Все в порядке.

В голосе у него тоже появились чужие нотки, от которых стало еще жальче его.

- Расскажите! Я обещаю, что все пойму, и винить ни в чем не буду.

Он удивленно вскинул брови. Ага! Знать, попала в точку! Видя его нерешительность, я налила ему для храбрости шкалик травяной настойки, траву для которой собирала сама, нынешним летом в Михайловском.

- Выпейте, Василий Федорович. Я знаю, вы не любитель. И все ж, послушайтесь совета.

Он долго принюхивался к содержимому стаканчика и, наконец, выпил, сейчас же покраснел, потом побелел и задышал, словно пеший за жеребцом версту гнался. Ухватил стакан сельтерской воды и выпил ее чуть не до дна.

- Что, что ты мне дала? Отраву?

- Бог с вами. То капли, нервические. Сама готовила.

- И попиваешь тоже сама?

Стыдно мне сделалось, да как от правды отвертишься? Отвечаю:

- Изредка, когда душе невмоготу.

Меж тем, шаг за шагом – минута за минутой и расслабился Василий Федорович, рассолодел. Я сзаду зашла, со спины, руки в волосы к нему запустила, поворошила их. Он допрежь того млел с моих рук. Может статься и сейчас поможет.

Василий Федорович замер в напряжении, потом вырвался от меня, сунул голову промеж своих колен и задрожал. Заплакал, стало быть. Я опустилась на пол подле него, голову ему подняла:

- Что же с тобой сделалось?

А он в ответ:

- Зачем, зачем я ушел?

- Откуда? Из экспедиции убег?

Он сказать – ничего не сказал, а поцелуй мне на устах напечатал, да с такой ласковостью, какую я отродясь не видывала.

Головушка моя тот час закружилась, и половицы в комнате подыматься зачали. Выставила я руки вперед, чтобы на пол с колен не упасть. Василий Федорович подхватил меня под руки. Почуяла тут я, как сердце его бьется, наружу просится, и взгляд его однозначительный поймала. Вырвалась тогда с объятий его. Испужалась нахлынувшего чувствия.

Чего это я, да почто супротивник я сама себе. Зачем с сердцем бороться? Взяла его за руку и повела, куда душа требовала.

Нет, не душа – тело грешное. Устала я от одиночества, силы последние покончались. Тепла хочется, любви и заботы. Глупо это у нелюбого мужа искать, да нужда приперла, не отвертишься.

Слова сии непристойно даже бумаге показать. Пишу, а лицо краской заливается. Как вспомнится, что было, руки в дрожь бросает, писать и вовсе не могу…

Василий Федорович спит теперь, улыбается во сне, будто младенец. Что ж он там видит? Определенно не меня. Экая жалость!

Но с меня и остального достаточно. Что ж с ним содеялось, откуда страсть огненная на ложе взялась. Не видела я мужа таким и в прежние времена. Всегда о себе думал, а тут...

Будто бы бес блудливый в него вселился, только нежный бес, да ласковый. Не раз покраснела я на ложе, да щеки свои зардевшиеся рубашкой от него прятала, но и ту попросил он после снять.

Вот греховодник, любоваться мною затеял. Дай, говорю, хоть стыд свой прикрыть. А он – нет, запомнить тебя хочу такой, как есть. Я опять прошу: хоть свечи задуй.

А он: нет, плохо видно будет. После, ощупал каждый вершок моего тела, приведя меня этим в неизведанный доселе трепет.

Не удержалась я, осыпала его в ответ поцелуями.

На что он вскочил, будто бы и не ожидал сего – весь вроде и в готовности, а медлит -в глазах прежняя растерянность появилась. Ну, думаю, упустила время. Ан нет, помогла я ему чуть, и все случилось, как и должно быть.

А Василий Федорович все шептал и шептал в подушку. Я думала, привычно меня ругает, отчего ж ныне так тихо? А он у Господа прощения просит за смертный грех. Я ему:

- Нет, грех не смертный – простой. В субботу батюшке повинишься, что пред праздником великим грешил, он отпустит нам согрешение и помолится за нас же сам.

Воззрился он на меня преудивленно и говорит:

- Не понимаю. Чего ему надобно?

- Кому, - спрашиваю, - батюшке?

- Да нет, о своем я.

А сам руками сладострастными так и дотрагивается меня, так и дотрагивается. Забила меня тут дрожь, как при падучей.

А потом волна разлилась райская по членам. Ну, померла, думаю, греховодница. Такое наслаждение на земле быть не может.

Ан, нет! Смотрю, лежит Василий Федорович, на меня глазницы таращит и посмеивается.

- Что, впервой такое?

Стыдно мне стало, потупила глаза и молчу.

Что это было? Я слыхом не слыхивала о таком, ни от маменьки, ни от прислуги, ни от подруженек, с коими и знаться давно перестала.

Не всем видать благодать дается, а меня вот Господь одарил!

И чего это Василий Федорович, похабник разэтакий, свою удаль да умения скрывал.

Постойте-ка! Откудова он этому научился и когда? Не виной ли тому всечастые поездки за «древностями».

Пойду-ка бумаги его полистаю, покудова спит он. Ах - ты, Господи, опять грех задумала! Как же святому отцу все то рассказать, епитимью, как есть, наложит.

Глава 22

23 декабря. Дневник Мещерской

Утром, не открывая глаз, ощупала подле себя постель. Пусто. Ушел. Ну да, завеяло меня, возомнила, что теперь иначе все будет. Ну, да ладно, пойду на кухню, Маланье помогать.

С ним определенным образом что-то не так. С утра Жучкиного щенка он в дом принес, играл с ним и с Алешенькой. Смотрела я со стороны и видела, не лицедействует он, а искренне радуется и хохочет над глупым щенком. Алешенька малышу четвероногому колпак из носка своего на голову надел, а тот головой мотает и рычит. Смешно, но глупо.

Потом снарядились во двор, бабу снежную лепить. Я Пелагею с ними посылаю, а Алешенька заупрямился, только с папенькой, говорит, хочу.

В ту пору прислужнины дети нашим двором шли, так Василий Федорович и их позвал. Это вовсе удивительно стало. Он и своих-то детишек не жалует, а тут и к чужим, дворовым, проникся. Нет, я совсем не против, но престранно это.

Начали шумливой толпой в снежки играть – стенка на стенку: понятно дело, бары выиграли.

Пришли с мороза – мокрые, уставшие – с ног валятся, но счастливые – безмерно.

Глаза у обоих под одну стать – лучистые и беззаботные, ничего за душой черного не держащие.

А Василий Федорович, греховодник такой, извернулся, да как хлопнет меня по «мадам сижу».

Слыхано ли, вольность какая, да при ребенке. Я рот было для обличительной речи открыла, так он мой рот своими покрыл.

Ноги тот час же ватные стали, язык все слова бранные забыл, а голова и вспомнить не могла – за что браниться следует.

Алешенька хихикнул, подмигнул отцу и улизнул в детскую. А Василий Федорович елейными глазами смотрит на меня, да жмет меня к себе и жмет. Тьфу ты, ну что за напасть, тут бы не пропасть! Насилу вырвалась, хоть и особо и не старалась.

Впрочем, время обеда подошло. Пора откушивать! За столом хозяин осведомился, где старшой наследник. Я чуть было ложкой не подавилась. Чего это он его так? Говорю:

- Не суббота еще. Вы попущения ему отродясь не давали, а сама я и спросить робею, не дозволено.

Василий Федорович прикрыл глаза, словно в забытье, в то же время Алешенька закивал мне, вот, дескать, про то и говорил. Сам, догада, отцу помогает:

- В кадетском корпусе распорядки строгие. Об изменении режима загодя сообщать-то надо. Ежели хочешь Антона вызвать, сначала письмо в училище отпиши.

- А-а-а. А напомни мне, сын, который это корпус.

Алешенька, не выдав удивления, опять подсказал.

- Ну, все, - Василий Федорович решительно встал, - с этим покончим. Теперь я все изменю.

Оделся, и вышел вон. Сердце мое канарейкой затрепетало от глупообразных мыслей. Что он задумал? Зачем ему Антошенька? Никак его еще дальше спровадить хочет?

Насилу вчера дождалась. Возвернулся Василий Федорович, когда полусвет – полумгла глаза свои в окна запустила.

Да не один он прибыл, с Антошенькой.

Напугалась я в начале, не к добру, думаю. Затем пригляделась – в замиреньи они, шушукаются в углу, веселость с глаз не сходит. Отозвала я Василия Федоровича подале, чтоб сын разговору нашего не слышал, и говорю:

- Он знает. Ему давеча мальчишки в корпусе рассказали.

- Что знает?

- Ну …что не кровный он тебе.

- Да-а-а? М-м-м. И что? У нас не было разговору о том.

- Ну и ладно. Раз не спросил, сам не говори, - упросила я.

Он же сам брови вскинул, будто в изумление пришел.

Тут Алешенька в комнату вбежал, братца увидал. На радостях вцепились они друг в друга, кубарем по ковру покатились – хохочут, не остановишь.

Вечор, отрядивши деток спать, никак не могла сыскать Василия Федоровича. Прохожу мимо детской, слышу – голос монотонно бубнит. Ноги далее не понесли, оставили тут же меня. Прислушалась:

Жил и состарился он, прорицая циклопам в земле их.

Он предсказал мне, что это как раз и случится со мною,-

Что от руки Одиссея я зренье свое потеряю.

Ждал я все время, однако: придет и большой и прекрасный,

Муж к нам сюда, облеченный великою силой.

Это же «Одиссея». Отец сынам своим Гомера читает. Вот чудо чудное. И мнится мне, что смысл Василий Федорович двойной в стих вложил.

А к своим трудам не прикоснулся и поныне супруг мой.

Не стала я их тревожить, одна в спальную ушла. Подушка до этих пор хранила его запах. Он и пахнуть то стал иначе, голова от того запаха кружится.

Лежу, заснуть не в мочь. Долго ли счастие мое продлится? Долго ли муж таковым останется?

Глава 23

«Бентли» въехал на территорию поселка и остановился возле одного из коттеджей. Виктор, выждав немного, двинулся следом и, проехав еще пару домов, тоже остановился.

- Я пошла? - Вера дернула ручку автомобиля.

- Стой! Дура она и есть дура. Куда прешься? Выйдет старый педик, потом и ты пойдешь… Ты там поосторожней себя веди.

Девушка в изумлении уставилась на Виктора. За нее волноваться стали? Или только за исход дела? Ей показалось, что в глазах собеседника тают льдинки синего айсберга. Или это просто солнечный зайчик проскочил по лицу сидящего рядом мужчины.

- Сама разберусь, - неожиданно для себя брякнула Платова и закусила губу. Ее не понять - то она хочет внимания от Виктора, то хамит ему, будто он надоел ей, как тысяча чертей.

Следующий шаг Виктора и вовсе стал для девушки сюрпризом: он провел рукой по ее волосам.

- Надо же, как шелк, - задумчиво и с еле уловимой грустью прошептал он. И уже громче добавил: - Так ты обещаешь, что будешь осторожней?

- П-постараюсь, но буду действовать по обстоятельствам.

Вера сама убрала его руку со своей головы и на мгновение дольше, чем следовало, задержала свою ладонь в его ладони. Теплой и большой.

- Все. Я иду, - решила она, понимая, что приятное и томное тепло стремительно расползается от ладоней по всему телу. Если бы не обстоятельства, она готова была бы так сидеть вечность.

- Смотри, наш старый приятель уже уезжает, - с некоторым облегчением выдохнула девушка. - Пожелай мне удачи.

С преувеличенно показной решимостью она вышла из машины.

«Зачем я туда иду? А если весь мой план рассыплется, как карточный домик. Вдруг там не художник, а просто знакомый Альфреда, или уже нет подлинника, или я его не найду? Или еще что-нибудь. Но если я ничего не найду, Виктору придется меня… Нет, он не сможет. Уже не сможет. Я прочитала это у него в глазах. Или все-таки сможет?»

Так, обуреваемая сомнениями, девушка подошла к двери коттеджа, из которой несколько мгновений назад выскользнул Альфред.

Звонок запел длинную, монотонную мелодию, которую было слышно далеко за пределами коттеджа. Дверь открылась. Молодой человек с бледным лицом пропустил девушку внутрь.

- Вы - кто?

-Я - Анна. Моя фамилия вам ни о чем не скажет. Скажите, вы же художник? Впрочем, можно было и не спрашивать, - она заглянула ему за спину. - Картины на ваших стенах говорят сами за себя. Мне вас посоветовали, как универсального и крайне талантливого художника. Вы ведь и пейзажи пишете, и портреты. Так?

- Ну, так. А вы, собственно, что хотите.

- А мой портрет написать сможете?

- Могу, но сейчас нет времени. Приходите через месяц.

План рассыпался на глазах.

- Ой! Да вы что, это так долго. А можно пораньше? Я хорошо заплачу, очень хорошо.

Вера подошла вплотную к художнику, заглянула ему в глаза и промурлыкала, как ей казалось, очень заманчиво:

- Сколько захочешь.

Отворачиваясь, будто ненароком, задела его бедром и так замерла.

- Ну, так как?

- Я, я не знаю, - оторопел на минуту художник. - Я только деньгами беру. Почти всегда.

- Я только деньги и предлагаю. Почти всегда, - хохотнула Вера, не дожидаясь ответа, втиснулась между художником и косяком двери, и пошла по коридору коттеджа.

- Хорошо, давайте попробуем. Вы куда сами-то?

- Туда… котик.

По ходу движения она, не таясь, заглядывала в открытые проемы дверей и не боялась показаться невежливой, взбалмошной или просто чокнутой. Чужое мнение сейчас ее заботит менее всего.

Художник шел следом. Дальше по коридору висели картины в рамах.

- Может, начнем прямо сейчас? – беспечно ворковала она.

- Сейчас? Я не могу так сразу, мне нужно приготовиться.

- Ты меня не понял, котик. Сейчас будем картину писать, а то, к чему ты не готов, оставим на потом.

- На потом? Ладно, идемте в студию

Плывя по коридору, впереди художника, Вера ритмично покачивала бедрами, чтобы наживка не соскочила с крючка. Вместе с тем, она внимательно рассматривала полотна на стенах. Ничего нет.

Зайдя в студию, продолжила освидетельствование картин. И тут нет. Где же могут лежать у художника готовые заказы?

- Скажите, Анна, как будем писать?

- Как? Как обычно.

- Тогда обнаженная натура. На мой взгляд, это наиболее привлекательно. И заплатить можно сразу, - художник облизнул пересохшие губы.

- А можно хоть немножко прикрыться. У тебя, я вижу, вон и занавесочка ажурная есть. Я ее на себя накину: будет и прилично, и эротично… И повременим с оплатой.

Художник выжидающе смотрел на девушку.

- Раздевайтесь, чего же вы ждете?

Глава 24

Вера, сгорая со стыда, медленно стянула с себя футболку. Под ней ничего не было. Щеки залил яркий румянец смущения, но художник понял его на свой манер, и подумал, что, было бы недурно отразить эту деталь на портрете.

- Можно, вы выйдете? Я за это время приготовлюсь.

- По-моему, это вы настояли на картине? Так что, не жеманничайте. Раздевайтесь, только не слишком быстро. Я должен в зависимости от вашей фигуры успеть выбрать наиболее приемлемую позу, которая скроет ваши недостатки.

- Вы думаете - они у меня есть? - Вера не знала, как оттянуть час расплаты.

Она принялась снимать брюки, да так медленно, что художник терял остатки терпения. По всей видимости, такая медленная процедура раздевания его не устраивала. Его глаза начинали разгораться жарким блеском. И вовсе не блеском творчества.

Желая ускорить процесс, он бросился к Вере и … впился в нее губами. Дрожащие от нетерпения пальцы никак не могли нашарить упругую грудь, без конца натыкаясь на скрещенные руки, которыми прикрылась девушка, словно броней.

Вера, отступая назад, запуталась ногами в спущенных штанинах и повалилась на пол, увлекая за собой художника. Оттолкнуть его никак не получалось.

Такая развязка совсем не входила в ее планы.

Наконец Платова, выпутавшись из брюк, вырвалась из его объятий и, отбежав в противоположный угол комнаты, дрожащим и испуганным голосом выпалила:

- Постой, котик, не так быстро. Неужели у нас совсем не будет игры?

Художник, горящими от вожделения глазами пожирал девушку.

- Нет, в кошки-мышки играть не будем, лучше я тебя сразу съем.

План не то что рассыпался, он взорвался атомной бомбой. Если она срочно что-то не придумает, придется просто сбежать. Или вырубить его, обшмонать тут все и потом сбежать.

- Подожди, жеребчик ты мой. Ты же хотел позу для меня выбрать, а сам отвлекаешься на всякие глупости, - пятилась Вера, попутно подыскивая предмет поувесистей, чтобы оглушить любвеобильного хозяина.

- Сейчас все и выберем, - распалившийся художник, снимая по пути халат и оставаясь совершенно голым, вновь двинулся на объект своего вожделения. Горящие страстью глаза говорили о том, что их обладатель не намерен более «отвлекаться на всякие глупости».

Халат, позади него на полу, вдруг запел соловьем.

- Это телефон, - с надеждой произнесла Вера. Художник продолжал двигаться в прежнем направлении. Как утопающий, хватающийся за соломину, девушка проговорила. – Возьми же трубку.

- Ничего страшного, потом перезвонят, - страстно шептал юноша, подходя к девушке вплотную. Телефон настойчиво продолжал выводить трели.

- Вдруг, это важно? Я не хочу, чтобы из-за меня были неприятности, - рука, наконец, нащупала то ли пепельницу, то ли вазу, и вцепилась в нее, как в спасательный круг.

- Черт! Случится же такое. Сейчас я им отвечу! – художник схватил трубку, полный решимости устроить разнос всякому, кто будет на том конце провода. – Да, да, да, - с каждым последующим словом все ниже падали и голос, и достоинство. - Конечно же, я готов, жду, - к концу разговора художник превратился в послушную овечку, ведомую на заклание.

Положив трубку, художник схватился за голову, со страхом глядя на Веру, которая незаметно выпустила вазу из рук.

- Как же я забыл?!.. Уйти ты уже не успеешь. Куда же тебя деть?

- Что случилось?

- Работа. Клиенты, и не просто клиенты, я не могу их не принять, но и посторонних глаз, в твоем лице, мне не нужно. Им тем более.

- Оставь меня здесь. Я буду вести себя тихо, как вода в колодце. Надеюсь, у вас не в студии встреча?

- Естественно, нет. Сиди тут. Если услышу хоть один звук – удушу! - художник злобно сверкнул глазами.

Такой разительной перемены Вера никак не ожидала от слащавого юноши. А тот, наскоро набросив на себя халат, выскользнул из студии, предусмотрительно закрыв за собой дверь на ключ.

Платова только этого и ждала.

Первым делом она облачилась в свою одежду, а после уж начала исследовать обширную студию.

Картин - уйма, но все не то. В углу, под тканью, одно к другому стояло ряд произведений в тонких временных рамках. Вера пересмотрела их - и тут пусто.

На лестнице послышались шаги. Девушка подбежала к двери, припала глазом к замочной скважине.

Мимо нее прошагали двое мужчин в темных костюмах, неся в руках тубус с резным позолоченным замочком.

Да, ошибки быть не может - это тот самый замок, который когда-то был гордостью сестры. Именно за ним Анна ездила в российскую глубинку - заказать его у местных прославленных мастеров. К нему же шли два позолоченных ключика, ушки которых в миниатюре повторяли фамильный герб дворянского рода, чьими потомками, якобы, являются Платовы.

Был у Анны еще один небольшой бзик – уж очень хотелось ей быть правнучкой именитого рода. Она даже где-то в архивах 19 века откопала фамилию Мещерских, которые каким-то боком выходят нам родственниками.

Впрочем, сестрица с легким сердцем могла смошенничать ради удовлетворения собственного эго. Анна и во время той поездки умудрилась вляпаться в неприятную историю.

Тубус был с секретом, с двойный, так сказать, дном и из особого металла. Вернее, с двумя слоями. И каждый из них открывался своим ключиком. Если взламывать, какой-то газ внутрь выходит и растворяет содержимое. «Пригодится», - говорит. Так вот для чего оно пригождалось.

Сперла она его у каких-то ученых.

Нет, сейчас не время для воспоминаний.

Лихорадочно вынув из кармана мобильник, Вера попыталась набрать номер. Руки не слушались и пальцы нажимали не на те кнопки.

«Да», - наконец проговорила трубка.

- Она - здесь, - прошептала Вера.

- Ты не ошибаешься?

- Нет, даю голову на отсечение. Это ее тубус. Полгода назад я нечаянно капнула на металлический ободок кислотой, и там остался своеобразный подтек… больше не могу говорить, они подходят к двери…

Глава 25

Разговор прервался, дверь резко распахнулась и один из вновь прибывших мужчин, выхватив у Платовой трубку, заломил ей руку за спину.

-Ой - ой! Как больно! Кто вам дал право…

- Ты подслушивала, - не спросил, а утвердил мужчина в черном костюме. - А мы свидетелей не заказывали.

- Я… я просто пришла себе портрет заказать.

- Да мне до лампочки.

- Вырубай ее, и уходим, - подошел другой мужчина. – Некогда разбираться, мы и так опаздываем.

Первый приставил к голове сыщицы-неудачницы пистолет, Платова вся сжалась и зажмурилась. «Бах-х!».

«Это совсем не больно, так не должно быть».

Совсем рядом раздался звук падающего большого предмета. «Бах-х!».

Дальше по коридору упало еще что-то.

Вера приоткрыла глаза: рядом с ней лежал мужчина, неестественно вывернув ногу. Во лбу зияла маленькая дырочка, словно поставленная маркером. Из-под головы расползалось во все стороны пятно крови.

Девушка в ужасе попятилась, дыхание сперло от подступившего к горлу омерзительно-липкого комка. Тем не менее она внимательно рассмотрела мужчину, пола пиджака которого откинулась в сторону. Затем метнулась вон из комнаты. Ноги не слушались и, запнувшись о распростертое возле порога тело, она неловко упала.

На лестнице, ухватившись за перила, силился встать Виктор. Вера внимательным взглядом, словно фотографируя, рассмотрела второе тело, двумя пальцами приподняла полу пиджака и только потом поднялась и побежала к «напарнику».

- Ты жив?

- Местами. Где картина?

- Я сейчас принесу.

Платова рванула в гостиную, но вид направленного на нее пистолета заставил остановиться. Мертвленная бледность лица художника на глазах сменялась бордовой маской ярости.

- Шлюха ментовская!

- Нет, нет! Не стреляйте. Я сейчас все …

«Бах-бах»! все произошло настолько быстро, что язык не успел отреагировать на ситуацию и продолжал фразу: «… объясню».

Художник выстрелил, но промахнулся. Видимо, для подобных действий у него не хватало опыта. Пуля ушла куда-то в сторону. Но что такое? Сам он начинал оседать по стене, ниже левой ключицы по халату расползалось ярко алое пятно.

- Виктор, бежим скорее! – Вера оглянулась.

Она опять ошиблась на счет художника. Он не промахнулся, просто-напросто у него была другая мишень.

Виктор лежал на холодном кафельном полу, закинув голову назад, и не подавал признаков жизни.

- Вставай, пожалуйста! - никакой реакции. - Господи! Неужели все это происходит наяву.

Не давая возможности паническим мыслям полностью овладеть ею, Вера вскочила, забежала в гостиную и, увидев стоящий в углу тубус, дернула его крышку на себя. Не открывается. Закрыто. Так и должно быть. Платова тряхнула тубус, внутри что-то пришло в движение.

Слава тебе, Господи. А если это не та картина?

Нет, вряд ли такое совпадение может иметь место. Сестра пользовалась тубусом только в исключительных случаях, так что возможность промаха минимальна.

А этот горе-художник, по всей вероятности, захотел сделать на полотно свою ставку.

Нужно бы проверить карманы курьеров на предмет наличия там ключика, но опасно. Они могут быть живы. Да и время работает против нее. Вдруг эти двое не одни.

Тем не менее, превозмогая страх, она пошарила по карманам. Пусто.

Схватив тубус, Вера сломя голову побежала к выходу, стараясь не оглядываться назад. Ее напарник не изменил позу. Конечно, мертв.

Подойдя вплотную к Виктору, чтобы удостовериться в своей догадке, Платова сильно потрясла его за плечо. Мужчина шевельнулся. Но это было больше похоже на движения тряпичной куклы, когда ее дергают за ниточки, нежели на движение живого человека. Все-таки мертв. Жаль, какой-никакой, а все-таки они были командой.

На нижнем пролете лестницы лежал еще один «темный костюм».

Виктору нужно отдать должное - он мастер своего дела. Впрочем, нет, раз позволил убить себя. Это я виновата, не нужно было звать его сюда раньше времени.

«Ауди» завелась с пол-оборота. Проезжая мимо коттеджа художника-копииста, Вера автоматически заметила черный капот, выглядывавший из-за угла дома. Машина курьеров. Пустая. И то хорошо.

Платова уже выехала из поселка, когда затренькал телефон.

- Да,- в ответ - тишина. На экране высветилось имя «Виктор». Кто может звонить с его телефона? - Да, я слушаю. Говорите же.

Трубка захрипела голосом, отдаленно похожим на человеческий.

- Позвони Андрею Вячесла…

- Виктор, ты живой? Я немедленно возвращаюсь.

Трубка молчала.

Резко развернув машину, Вера ругала себя самыми последними словами: «Дура, дура, распустила сопли, зачем тебе нужно его подбирать. Позвони бандитам, пусть своего сами забирают. Отдай им картину и закончи наконец этот кошмар. Или опять в ванну захотела? Ты же знаешь, рано или поздно все этим и кончится».

Но где-то глубоко внутри тихо, но настойчиво, твердил голос: «Ты все равно поступишь, как всегда. Иначе не можешь. Бандиты пока приедут на помощь, Виктор умрет. Разве в твоих силах бросить человека в беде? Кто он тебе? Сторож? Напарник? Спаситель? Или что-то другое?»

Поднявшись по лестнице, Вера подбежала к мужчине, лежавшему вновь без сознания, и припала ухом к его груди. Сердце билось ровно, но редко и тихо. Не раздумывая о возможных шансах на удачный исход дела, Платова попробовала взвалить Виктора себе на плечи, но от невыносимо тяжелой ноши подвернулись колени.

«Я должна дойти».

Вцепившись в ворот щегольского костюма, девушка потащила его волоком по лестнице. Возле машины у нее перед глазами поплыли круги, и она оперлась о багажник, чтобы не упасть. За коттеджем черного капота уже не было.

Сзади застонал Виктор, он начал приходить в себя.

- Зачем?

- Молчи, а то потеряешь последние силы.

- Это глупо.

- Сам дурак. И как только у тебя хватило совести плохо обо мне подумать.

Потратив последние силы на бессмысленный с виду разговор, Виктор провалился в небытие. Платова запихнула полубесчувственное тело на пассажирское сиденье машины. «Теперь дело за авто».

Глава 26

Девушка мчалась на пределе своих возможностей. Если бы в той, прошлой жизни, ей кто-нибудь сказал, что она будет так безрассудно гонять на машине, ежесекундно рискуя собой, она посчитала бы его сумасшедшим.

Сейчас – это норма. И чем быстрее получится добраться до места, тем больше у ее «напарника» останется шансов.

Виктор опять пришел в себя и, положив руку девушке на колено, прошептал:

- Я ошибся на твой счет. Сожалею. Прости. Придется попросить за тебя… Все позади.

- Лежи и молчи! Я и без тебя знаю, что все позади, - расхорохорилась Вера. А за окном пробегали однообразные, не очнувшиеся еще после зимней спячки, деревья.

Приехав в загородное поместье далеко за полночь, Платова отметила, что сегодня ей точно поспать не удастся. Охранники под руки утащили бесчувственного Виктора. Вера последовала за ними, прижимая к себе тубус.

- Чем порадуете старика, Аня-Вера, - Андрей Вениаминович с живым интересом разглядывал девушку.

- Вот, - Платова протянула ему тубус.

- О-о, чудесно, узнаю эту вещицу. Картина там?

- Не знаю. Но, если потрясти - слышно, что внутри что-то есть. У меня нет ключа, чтобы открыть замок.

- Эта беда – не беда, - Андрей Вениаминович проводил девушку к себе в кабинет и, открыв ящик стола, вынул оттуда маленький позолоченный ключик. Щелкнув замком, он заглянул внутрь тубуса. - Прекрасно, это то, что мне нужно. Картина великолепна, но станет еще лучше, когда я получу за нее деньги, - оставив тубус на столе, он обратился к девушке. - А теперь, поведайте мне вашу захватывающую историю сыска этого полотна.

- Сначала скажите, я теперь свободна?

- Конечно! Как ветер в поле, как рыба в море.

- Рассказывать особо нечего, кроме трагедии у копииста. К нему неожиданно нагрянули какие-то люди. По всей видимости, это были курьеры с картиной. Не понятно только, как полотно оказалось у них? Потом произошла перестрелка. Из-за нее чуть не погиб Виктор.

- Да, я знаю. Над ним уже шаманят мои колдуны. У меня, вследствие этого, резонно возник вопрос: зачем ты его спасала? По логике, ты должна была оставить Виктора там. Ты разве не знаешь, что если волк съел твоего врага, он от этого еще не стал твоим другом.

- Можно, я не буду отвечать?

- Можно, - поднявшись, Андрей Вениаминович устремил свой взор в окно и запел под нос: «дела душевные, дела земные»… Ты еще здесь? Иди, тебя проводят.

Проходя мимо лестницы в подвал, колени у девушки невольно подогнулись.

- Да-с, милочка, ты угадала! Тебе именно туда, - услышала она сзади ненавистный голос Григория. И тут же покатилась кубарем по лестнице - прямиком в «распростертые» объятия улыбающегося дебиловатого Никиты.

- Привет, - обрадовался тот, - Мы, вроде, недавно встречались?

Привычным жестом, подхватив Веру в подмышку, он понес ее в известном всем направлении. Недоумение девушки сменилось страхом, вперемешку с яростью.

- Сволочи! Я же все выполнила, вы же обещали меня отпустить! Ненавижу!

И, как в ночном кошмаре, Никита вновь хватает ее за волосы и вновь опускает голову в ледяную воду, разнообразив явь словами:

- Не корчись. В гробу некрасиво смотреться будешь.

Андрей Вениаминович с чувством глубокого удовлетворения достал холст, раскатал его на столе и закурил свои любимые сигары, предварительно окунув ее кончик в фужер с коньяком. Тоже мне, шедевр! И за что только люди деньги платят?

Он задержал во рту на несколько мгновений сигарный дым c привкусом коньяка и в полном блаженстве прикрыл глаза. «Эта бестия через любые препятствия пройдет. Даже жаль расставаться».

Достав из ящика стола лист бумаги, исписанный ровным бисерным почерком и, положив его перед собой, поочередно начал посматривать то на холст, то на лист. Затем вставил ключик в другую скважину.

Замок не открылся. Мужчина тряхнул тубус. В другом отделении что-то есть, но оно недосягаемо. Эта чертова дрянь провела его!

Ароматно - густой дым так и не вышел наружу в положенный ему срок, вместо этого он устремился в легкие и обернулся удушливым кашлем.

И виной тому оказался не сам курильщик, и даже не табак в сигаре, а то, что его обманула какая-то баба.

В следующую минуту стены кабинета потряс оглушительный крик:

- Григорий! Немедленно ее верните!

Возникший из ниоткуда, как черт из табакерки, Григорий печально констатировал:

- Поздно, Андрей Вениаминович.

- Ты меня не расслышал?! Я сказал – верните - живой и невредимой! – сквозь зубы медленно, по слогам процедил Андрей Вениаминович, его лицо меняло свой цвет в той же последовательности, как меняются цвета на российском флаге.

Глава 27

Григорий молниеносно испарился.

- Вынимай! Вынимай, тебе говорят! – кричал он на пути к ванной.

- Че, опять вынимать? – медленно соображал Никита.

- Быстрее, придурок, - Григория затрясло от тупоумия подчиненного.

Никита поднял девушку над ванной и обижено проворчал:

- Вы там наверху сами определитесь, че вам надо. То кунай - то вытаскивай, то кунай – то вытаскивай. Я так весь навык потеряю… Откачивать будем?

- Нет, твою мать, полумертвую ее к шефу попрем. Думаешь, он большое удовольствие получит от созерцания очередного упокойничка?

- Не понял? Так нужно или нет?

- Нужно! И быстро! Давай ее сюда!

- Я теперь и сам сумею. Сегодня книжку купил. «Первая помощь утопающим» называется, - похвалился, довольно улыбаясь, Никита. - Теперь я мастер на все руки. Гы-гы.

- Уйди ты, к едрене фене, мастер - универсал. Без тебя, как без рук: и плюнуть не на что.

Григорий сам уложил девушку на колено, потом сделал искусственное дыхание, Платова судорожно вздохнула, закашлялась, изо рта потекла струйка воды. Она открыла глаза и, окинув присутствующих мутным взором, безразлично прошептала:

- Зачем вы это сделали?

- Шеф приказал,- был ответ Григория.

- Нет, зачем вернули к жизни? Как же я устала выживать.

- И вернуть тоже шеф заставил.

- Неужели это никогда не кончится? Господи, когда же я умру? - после этих слов девушка без сил откинулась на мокрый пол, не подавая признаков жизни.

- Неси наверх, - устало приказал Григорий, удаляясь восвояси.

Никита плюхнул Веру в большое кресло, где уже поджидал Григорий с пузырьком «живой воды». Сунув его девушке под нос и, не дожидаясь результатов, спросил у Андрея Вениаминовича:

- Можно идти?

- Ступай, - хозяин жестом отпустил Григория, выждал небольшую паузу и зашипел на Платову, как змея, лишившаяся яда:

- Ты всё мне принесла?

- Все что просили, - ответила Платова, подумав про себя: «Зря Виктор обо мне словечко замолвил, как бы от этого хуже не вышло».

- Тогда встань и посмотри.

- Я не могу. У меня нет сил… и желания.

Она отстраненно наблюдала, как под ней растекается лужа воды.

- Я сказал: встань, подойди и посмотри, а не то…

- А не то, что? Топить опять будете? Мне уже все равно.

- Топить будем, только не тебя. Мамочку твою. Она же у тебя одна родненькая осталась. Или не жалко? – Мужчина нервно постучал кончиками пальцев по столу. - Проверим, у нее тоже девять жизней, как и у тебя? Или одна?

- Как же я вас всех ненавижу!

Андрей Вениаминович встал и сам подошел к девушке с тубусом и ключиком.

- Открывай.

Вера попробовала открыть. Тщетно.

- Что это значит? - с жесткой ноткой в голосе осведомился мужчина.

- А то и значит. Нужен другой ключ. Их два. У курьеров его не было… Делайте со мной, что хотите, - Вера равнодушно закрыла глаза.

- Григорий! - вновь позвал Андрей Вениаминович, открывая при этом бар. - Унесите ее отсюда и… привезите сюда мать.

- Суки, - едва слышно прошептала Вера, и громко, насколько хватило сил, продолжала: - Что от меня требуется?

- Ключ. У тебя неплохо получается идти по следам сестры.

Отпив большой глоток коньяка из фужера, Андрей Вениаминович уселся в кресло и удовлетворенно выдохнул:

- Вот, я знал, что мы сработаемся. Отдыхай пока.

Он молча наблюдал за тем, как уносят девушку. Затем, набрав на телефоне нужный номер, спросил:

- Алло. Что вы узнали об объекте… Где работает?.. Таможня? Да, это информация может оказаться весьма ценной.

Андрей Вениаминович открыл лежащую на столе папку и сделал там очередную пометку.

Первое, что увидела Вера, открыв глаза, Григория, сидящего рядом с ней на кровати.

- Неужели, вы и на том свете будете преследовать меня по пятам?

- Нет-с, кумушка, только на этом. На том, как ни жаль, мы вряд ли встретимся. Наши дорожки разойдутся в разные стороны. Я - вниз, а ты, возможно-с, вверх.

- Послушай, Григорий, ты опять влил в меня какой-то гадости? Я подозрительно бодро себя чувствую.

- Всего лишь пару капель модернизированного мной амитриптилинчика.

- Чего-чего?

- Ну, антидепрессант такой классический есть.

- Ясно. Вы даже сдохнуть мне спокойно не дадите. Дескать, подыхай и радуйся.

- Рано, девонька, рано умирать собралась. Но мне нравится твой настрой.

Он ткнул пальцем в пакет, лежащий возле Веры.

- Живо одевайся и дуй к шефу. Он давно ждет. Вниз спустишься сама. Коридоры ты уже не хуже меня изучила.

На кровати лежал новый, еще в упаковке, деловой брючный костюм и белая блуза. Вера оделась. Равнодушно оглядела себя в зеркале.

Темного цвета, с продольной полоской, костюм стройнил и без того похудевшую фигурку девушки. «Да, дошла до ручки».

Найдя в ящике туалетного столика помаду пугающего ярко - малинового цвета, Платова щедро накрасила ей губы. Немного подумав, подмазала помадой и щеки, на манер румян. «Хотите цирк - получите».

Глава 28

Зайдя в кабинет Андрея Вениаминовича и, перехватив его недовольный взгляд, злорадно улыбнулась. Что, дескать, не нравиться моя боевая раскраска?

- Григорий опять перестарался, - философски изрек мужчина. - Садись. Вижу, что у тебя настроение не на нуле. Пока не понятно, в плюс или минус. Ну, да ладно. Я позвал тебя, чтобы заключить сделку. Ты мне - я тебе.

- И что же вы мне можете предложить? Все равно обманите.

- Вот дает! А почему ты не спрашиваешь, что можешь предложить мне ты?

-Зачем? Я и так знаю, что вам нужно.

- Ну, хорошо, прозорливая ты моя. Я хочу предложить тебе твою сестру. Правда, не ее саму, а только след, но зато вполне реальный. Сыщик, как я вижу, ты неплохой, когда заставят. Дальше и сама справишься.

- За мной не будет присмотра?

- А зачем? Я думаю, ты не станешь намеренно рисковать матушкой.

Андрей Вениаминович, сидя в кресле, не без удовольствия наблюдал за реакцией Веры, которая то бледнела, то краснела, то сжимала кулаки, то что-то неслышно шептала. Лучше и не слышать.

- Для начала, напряги память и вспомни детали вчерашней стычки, - мягко, но твердо посоветовал он. - Может, что-нибудь и вскроется для общего дела.

- Спросите лучше у Виктора, - сквозь зубы процедила она.

- Давай-ка проясним, - зло хлопнул мужчина себя по коленке. – Если будешь выполнять работу без энтузиазма и результата, маменька пострадает. Не умрет, но ей будет больно.

Ненависть в глазах девушки сменилась отчаянной решимостью.

- Вот вам детали. Три курьера с картиной, вернее с фальшивкой, приехали на «БМВ» четыре, серии Гран Коуп, номер региона – столичный, все цифры запомнила. В машине все стекла тонированы. При себе имели два пистолета «ТТ», пистолет «Макарова»...

- Как интересно, - выдохнул собеседник, и подался в кресле вперед. Потом встал и близко-близко подошел к девушке. – Вижу, что работа на таможне стимулирует у тебя фотографическую память.

Вера внутренне содрогнулась, отступила назад, но повествование продолжала.

- Далее, у одного из курьеров имелся при себе нож для ведения ночного боя на ограниченном пространстве, у второго – нож – невидимка, оба обеспечены радиосвязью. Одеты были в дорогие костюмы, пошитые на заказ.

Двое поднялись наверх, у одного в области виска продольный шрам. У другого на правой руке обручальное кольцо. Водитель оставался внизу.

После перестрелки водитель в дом не возвращался, с места происшествия скрылся на машине.

Таким образом, оставшийся в живых водитель может засвидетельствовать мое активное участие в этой бойне плюс у них тоже пропала картина. И, скорее всего, они уже ищут со мной теплой встречи.

От удивления у Андрея Вениаминовича брови остановились где-то на середине лба.

- Я, конечно, надеялся, но не настолько. Где нахваталась? Уж, не в органах ли? – его глаза превратились в холодные щелки. Кое-что он уже знал о Вере, но, похоже, информаторы мелко копали.

- Совсем холодно. В моей работе требуется много чего знать. В детали я вас посвятила, дальше ваша работа. Ищите тачку.

- Давай, не командуй, - мужчина потер большим пальцем переносицу. - С чего ты взяла, что один нож для ночного боя? А второй... я, вообще-то, тоже Уэллса в детстве читывал, но про нож – невидимку не припоминаю.

- Все просто. У первого - лезвие черное, короткое, с обоюдоострыми краями. Второй - из высокопрочного пластмасса. Невидимкой он является для металлодетекторов, а не для нас с вами. Так что не надо меня высмеивать.

- Действительно, как все просто,- с жестким сарказмом резюмировал Андрей Вениаминович, после чего поднял телефонную трубку стационарного телефона и начал набирать номер. Уже поплыли длинные гудки, когда он нетерпеливым жестом принялся выпроваживать Веру из комнаты.

Она слегка воспротивилась: что это за сделка, когда участники друг от друга скрывают сведения? Но, наткнувшись на суровый взгляд Андрея Вениаминовича, передающего незримому собеседнику полученную информацию, все же решила благоразумно удалиться.

Через минуту переменила свое решение и бесцеремонно прервала его разговор:

- Одного не могу понять. Вы сказали - картина так себе, из недорогих. Почему на нее такая жестокая охота?

Собеседник прикрыл трубку рукой.

- Не тебя одну это интересует. Раз уж спросила, тогда добавь к своей работе и этот пунктик. А теперь иди.

Вера не уходила.

- Я есть хочу. Если козу доят, ее и кормить должны.

Андрей Вениаминович, все больше и больше удивляясь этой шальной девице, расхохотался и произнес:

- Ну, коза, сходи на кухню, пощипли там травки. Только не долго.

Ему в какой-то мере начинали нравиться дерзкие и извращенно-демократичные отношения с ней. И то, что она покопается в том, что ему и так известно, излишним не будет. Сестрица могла оставить еще неприятные сюрпризы.

На кухне Веру угостили недурственным завтраком, правда, не позволили долго наслаждаться воздушными пирожными и клубничным фрешем.

В скором времени на кухню заглянула девушка и позвала Платову за собой. Густые волосы проводницы, собранные в тугой пучок, делали и без того ее миндалевидные глаза, похожими на глаза египетской жрицы. Неестественно величественная осанка наводила на ту же мысль.

- Идем, Виктор хочет с тобой попрощаться.

- Виктор? Попрощаться? - спросила Вера, пугаясь очевидному ответу на вопрос.

- Ему остался час или два.

Остаток пути женщины прошли в тягостном молчании.

Стоя у изголовья кровати, Вера смотрела на Виктора и не узнавала его: совсем недавно лощеный щеголь превратился в свою бледную тень, без кровинки в лице.

Его светлые волосы в слипшемся беспорядке образовали своеобразную гармонию с остальным обликом.

Тихонько пошевелив лежащего в забытье мужчину, Вера услышала, как изнутри донесся стон, совсем чужой, будто, занятая своим делом, огрызнулась смерть.

Виктор, открыв глаза, беззвучно прошептал:

- Как жаль, что мы не встретились раньше. Прости. И прощай.

Она вдруг вспомнила, как таяли льдинки в его глазах, как он держал ее руку в своих ладонях, как трогал волосы. Ей стало нестерпимо жаль его, и себя. Они были не просто команда.

- Нет, ты не можешь вот так уйти. Ты же обещал, что теперь все неприятности остались позади.

- Так и есть, теперь уже все позади. Для меня. Я уже чувствую себя в самом конце жизни, а может - в начале смерти.

Вера мелко-мелко заморгала.

- Не плачь, не омрачай моего ухода. И запомни мой совет… Нет, приказ. Не оставайся в этом змеином гнезде ни минуты. Беги. Однажды воспользовавшись человеком, эти люди уже не отстанут от него.

- Почему же ты тут оставался?

- Это долгая история… и у меня нет на нее времени…

Вера крепко сжала его руку, силясь не плакать.

Слезы душили и просились наружу, обещая облегчить страдания, но, так и не дождавшись разрешения, самовольно потекли по щеке и подбородку. «Кап-кап». Капли, одна за другой, разбивались о перебинтованную грудь Виктора.

- Какие горячие… Я же просил не плакать. Я этого не стою. Моя жизнь была похожа на жердочку в курятнике: такая же короткая и вся в дерьме.

Глаза его все еще оставались открыты, но видели они уже только тьму, а уши слышали одно лишь безмолвие.

- Виктор, не-ет! – Вера бросилась к нему, крепко прижавшись, как грудное дитя к матери, прячась от опасностей большого мира, не сдерживая более слез.

Через некоторое время Платова сидела на диване в кабинете Андрея Вениаминовича. Успокоившись и трезво рассудив, понимала, что к совету Виктора нужно прислушаться, но выполнить его невозможно. Пока невозможно.

Реальных планов спасения, когда они с мамой будут в безопасности, на ум не приходило.

Вера бездумно листала журнал «Мир искусства».

Последняя страница с криминальной хроникой на мгновенье привлекла ее внимание.

«... В Нью-Йорке, из частной коллекции украдено полотно Матисса. Полиция и официальные источники это отрицают. Предположительно в преступлении замешана русская мафия ...».

Роящиеся в голове мысли никак не хотели принимать осознанные очертания, что-то важное все время ускользало.

- Верочка, позвольте прервать работу ваших мудрых мыслей. Кстати, журнальчик еще не поступал в продажу. Мне приходит по индивидуальной рассылке, - не преминул похвастаться хозяин.

- Хотя, пора перейти к делу. Нас время особо не поджимает, и все же, давайте не будем тратить его понапрасну, - неожиданно нетерпеливо продолжил он. - Мне стало известно место нахождение наших «коллег». Это гостиница «Плаза». Намеченная мною операция несколько усложняется тем, что во главе конкурирующей организации стоит государственный чиновник не последней должности.

Андрей Вениаминович сосредоточенно почесал переносицу.

- Впрочем, ты сама вляпалась в эту некрасивую историю. Поэтому тебе и отвечать, если что. Кстати, на квартире у копииста мои мальчики ничего не нашли, так что этот чинодел - наша единственная нить. Тебе не остается ничего, кроме как идти за ней.

Он подошел к двери и толкнул ее.

- Там твоя команда. У нее же и все инструкции. Вот еще что, это не присмотр, это контроль. Твое спасение в их компетенцию не входит. Рассчитывай на себя.

- Кто бы сомневался, – на ходу бросила Вера, поднимаясь с дивана.

Андрей Вениаминович подошел к столу и потянулся к коробке с сигарами.

- Когда вы дадите мне информацию о сестре?

- Все в свое время. Бог терпел и нам терпеть велел. А сейчас ступай уже.

За дверью стояли «два молодца из ларца».

- В гостиницу? – ради порядка поинтересовалась Вера, надеясь, что «молодцы» не из того же теста, что и дебиловатый Никита.

«Молодцы» молча кивнули.

Глава 29

23 декабря 1865г. Дневник Мещерской.

Пришел он вчерашним днем заполночь. Я так и не соснула. Василий Федорович осторожно, не дотрагиваясь до меня, лег на край кровати, затих. Неужто спит?Я, будто бы во сне, прижалась к нему и от неожиданности резко одернула руки, прикоснувшись к окрепшему естеству.

- Так ты не почиваешь? - то ли с радостью, то ли с жалостью молвил Василий Федорович.

- Не гневайся. Тебя ждала.

- Сказать что хотела?

- Нет! Сделать!

Раз уж он такой недогадливый, пришлось начинать самой... Внутри загорелся огонь, разжег вулкан, его толчки и низвергшаяся лава захлестнули меня без остатка. Спасибо, тебе Господи, за толику рая на Земле.

Василий Федорович опять улыбался во сне кому-то. Ну и пусть! Пусть и семья другая у него будет, пусть! Только бы не менялся в прежнего.

Утром я вновь проснулась одна. Но вскорости в спальню зашел Василий Федорович и запер ее изнутри на ключ. Сердце мое заныло от сладострастного томления. Но супруг мой разложил на столике белые листки бумаги.

- Сними рубашку,- вымолвил он.

- Ты что, срамец! День на дворе. Как я нагая пред тобой пристану.

- Покорнейше прошу, сними.

Рубаху я, знамо дело, сняла. А он, бесстыдник, даже не подошел ко мне! Сел, вкруг себя листки разложил. И начал, и начал чиркать в них.

- Покажи, - спрашиваю.

- После, - отвечает.

Замерзла я нагишом. Дом с утра, видать, Маланья не топила еще. Холодно.

Я мурашками пошла, словно гусь. Нога с рукой затекли – их в особом положении Василий Федорович просил подержать.

И чувствование у меня появилось, будто бы я статуя вековая и члены мои из мрамора сотворены.

Но Василий Федорович опроверг совершенно то чувствие. Стоило ему прикоснуться к ручке моей мраморной, как запылала она огнем, словно полешко березовое.

И опять он меня, срамец, во грех ввел. Не поеду нынче на исповедь. Боюсь, святого отца падучая расшибет от покаяний моих.

Супруг после мне картинки свои показал – дивные они вышли, хоть и срамные. Говорю:

- Отдай. Не дай бог увидит кто.

- Никто и никогда, кроме меня, глаз на них не напечатает, - уверил меня он.

И все же взяла я грех на душу, выкрала листки у супружника, да в тайник припрятала.

24 декабря 1865г.

Куда Василий Федорович каждое утро отлучается? Впрочем, это дело его! Я еще не прибралась со сна, как в дверь постучался Антон и попросил дозволения войти. Присев на кровати, повел он престранную речь.

- Маменька, есть у меня сомненье: наш ли это папенька. Нет, нет, я не о своем родстве. Я помню, что не родной Василию Федоровичу. Я иное толкую, чудится мне – не тот это человек: хороший, добрый, любящий - другой.

- Бог с тобой, сынок, что за вздор ты городишь, неужто не рад ты, что папенька твой изменился?

- Нет, я поболе твоего рад, потому и боюсь, что прежний Василий Федорович возвернется. Я так хотел бы жить, как теперь живем.

- И я, сынок, хочу и тоже боюсь. Выбрось вон все из головушки своей сомненья. Тот самый это человек, иначе и быть не может. Дай-то бог, так сие чтобы и осталося. Я молиться буду за него.

- И я, маменька. Я так рад, что отец заподлинный у меня появился, что не хуже других я теперь буду.

Ушел он, тихонько дверь притворив, а мне всплакнулось.

А не прав ли сынок? Не мог ли бог другого мужчину послать мне в мужнем обличии?

Нет. Пустое это. Не о том думать нужно. Сегодня сочельник. В ночь праздник начнется великий. Поспешу-ка я на кухню к Маланье. Кабы она гуся рождественского не загубила, как в прошлом годе.

С обеда Василий Федорович взялся в дорогу собираться.

- Нужно,- говорит,- вертаться.

-Да нечто не поймут тебя, ежели на день опоздаешь. Рождество ведь. Деток пожалей, не порть праздника им.

Занервничал Василий Федорович, мерить шагами комнату принялся.

- Не могу, - говорит, - Зина, не могу. Да пойми ж ты.

- И ты пойми. Чада только свет увидали, а ты им вновь глазоньки прикроешь? Не перенесут они!

Глаголю, а у самой сердце заходится. Уйдет, думаю; и счастье с собой унесет, и прежним более не вернется.

За руки его хватала, глазами елейными замасливала, слезами горючими заливала. Послушался он.

- Только до завтра,- говорит,- останусь.

И то ладно. Завтра еще что удумаю, но не отпущу.

Пошли мы в гостиную, елку к Рождеству наряжать. Елка высокая, под самым потолок. А пахнет как! Глаза закроешь, ровно в лесу стоишь.

Нижние ряды я с детьми украсила, верхние – Василий Федорович со стремянки. Осталось свечи к зеленым лапам приладить. Дети – шалуны, одну свечу зажгли, да не закрепили ее прочно. Она сорвалась с елки, об пол ударилась – затухла.

Василий Федорович то узрел. Соскочил с места, будто шпаренный, подбежал к елке и ну, свечу топтать ногами, в пол ее заминать.

Дети решили, что шутка это. Засмеялись превесело.

Да я поняла – не шутит супруг мой. То ли испугался он, что пожар случится, то ли померещилось что.

Огляделся потом вкруг, лицо его зарделось, застыдилось. Сел подле меня на кушетку, глаза потупил и молчит.

-По что такое? - спрашиваю.

- Прошу моего прощения. Огня я внезапного страшусь.

- Слыхом от тебя такого не слыхивала.

- Родители мои в пожаре погибли. И я с ними и с… чуть не погиб.

- Расскажи.

- Не теперь. После.

Дети в то время чехарду затеяли. Вот неугомонное племя.

Антон, жердь предлинная, ловко через братца перескакивал. Алешенька же, малыш, запрыгнет братцу на спину, и ни туда, и ни сюда. Съедет на пол и хохочет.

Раз перестарался, да шибко прыгнул, перелетел через брата, и прямо в елку угодил. Сшиб игрушку - домик стеклянный.

Тот хрустом с полом встретился и разбился на тысячу стёколок. Василий Федорович вновь с места соскочил. В два шага подле мальца оказался, хватил его за плечи, над полом поднял и трясет.

- Хватит, - кричит. - Хватит колобродничать.

Глаза не злые, но бесноватые.

Вырвался Алешенька из лап его, ко мне подбежал, за спину спрятался.

Василий Федорович, как давеча, огляделся вкруг, пробормотал себе под нос нечто вроде «простите великодушно» и убег наверх.

Мальчики тот час же забыли сию выходку отца и уже дрались меж собой на деревянных саблях.

На меня же это сделало сильнейшее впечатление, и я не смогла более ожидать. Кабинетная дверь оказалась притворена и у меня не хватило духу постучаться. Прокараулив под дверью битых два часа, я все ж не сдержалась.

- Василий Федорович, идемте обедать,- окликнула я, незаметно для себя вновь прозвала супруга общественно на «Вы».

- Премного благодарен, но не буду.

- Вы с утра маковой росины во рту не держали.

Молчок. Я дернула за ручку двери, та беззвучно отворилась.

За письменным столом сидел он, а вроде и не он. Бесноватость в глазах не прошла, напротив - усилилась. Василий Федорович с превеликим усилием удерживал в руке перо, тщась что- то написать на листке.

- Отчего вы вошли без дозволения, - супруг мой тоже перешел на форменный тон.

- Я беспокоюсь. Принести вам чуть-чуть настойки:

- Нет, нет.

Я села за стол супротив него и пристально глянула в его глаза - чужие, немыслимым образом, чужие. И тоскливые. И все же я ухватилась за соломинку - ведь он еще так и не ушел.

- Василий. Я люблю тебя. Я только теперь поняла это.

- Господи, помилуй меня. Зачем я здесь, и отчего раньше не ушел? Я всем делаю худо, а себе в наивящей мере. Зинаида Павловна, я сейчас же уеду.

- Нет. Не пущу,- заголосила я, сама испугавшись своего истошного крика. - Ты же обещал.

- Ну, быть по сему. Извольте, я останусь до завтра. А теперь, будьте милостивы, покиньте меня.

Ночь длилась нетерпимо длинно. Измяв в мочало простынь и одеяло, я, измученная бессонницей, поднялась часов в шесть утра. Прошла на кухню.

Маланья, просоня, спит еще. Надо бы напрягай ей выставить. Совсем обленилась.

Испив воды, я вновь поднялась в спальную.

О – о! Василий Федорович лежал на кровати и вроде как спал.

Слава тебе, Господи! Ты услышал мои молитвы, и вразумил супружника моего.

Глава 30

Войдя в служебное помещение гостиницы «Плаза», Вера облачилась горничной - бледно-кремовое коротенькое платьице с глубоким вырезом на груди и белым фартучком составили весь ее наряд.

Стоя перед дверью нужного номера, она никак не решалась постучать, прислушиваясь к учащенному биению своего сердца. За последние дни это стало ее нормальным состоянием.

«Тук, тук». Ответа не последовало.

Согласно полученным инструкциям, Вера открыла дверь своим ключом и прошла внутрь.

Пусто. Постояльца нет. Неизвестно, сколько он будет отсутствовать, поэтому лучше поторопиться.

Заглянув во все шкафы, на антресоли, в ящики стола и даже под кровать, и не найдя ни единой зацепки, Платова устало присела в кресло.

Из-под диванной подушки выглядывал журнал «Мир искусства».

«Надо же, какие кругом просвещенные господа, даже читают одно и тоже, хотя и относятся к разным слоям общества».

Услышав приближающиеся шаги в коридоре, Вера заметалась, ища укрытия. Не придумав ничего лучше, она принялась ровнять подушки.

- Хм, я не давал распоряжения по уборке моего номера, - раздался сзади недовольный мужской голос.

- Извините, я уже заканчиваю.

Но уйти сейчас, не доведя дела до конца - значит провалить его. Провалить все! Повернувшись к постояльцу, Платова продолжила:

- Извините пожалуйста, но у вас очень пыльно. Можно, я сделаю еще и влажную уборку. Еще раз простите, но это моя работа. Меня накажут.

Тут девушка не кривила душой.

- Уборку, ты…? – от удивления незнакомец едва не потерял дар речи. Он взял Веру за руку и повелительно усадил ее на кушетку.

Незнакомец, высокий худой человек с длинным носом, торчащим, словно клюв, между серыми близко посаженными глазами, которые ярко поблескивали за золотой оправой очков, изумленно уставился на горничную, не мигая, словно филин:

- Погоди-ка, каким образом ты здесь оказалась?

- Я здесь работаю, - теперь Платова старалась не выказать своего удивления. Ее и тут знают. Вернее, чересчур общительную сестренку. А это, видимо, тот самый государственный чиновник.

- И давно?

- М-м. Давно. Два года.

- Зачем врешь? Ты хоть представляешь себе всю меру ответственности за то, что подвела меня, не открыв вовремя окно.

Вера, пятясь от постояльца, пододвинулась ближе к окну.

- Сейчас открою. Что-то у вас в номере слишком душно.

- Вера, ты совсем дура или издеваешься?

«Опять дурой обозвали. В который раз. И почему - Вера»?

Платова соображала, что же происходит. Ее принимают за нее же саму, но этого человека она видит впервые.

- А вы кто?

- Девочка, не морочь мне голову.

- Скажите, вы видели когда-нибудь мои руки? - произнесла Вера, не видя другого варианта для доказательства правды. Мужчина утвердительно кивнул головой на ее вопрос. - Тогда - вот, - девушка вытянула кисти с ровными пальчиками вперед.

- Да, действительно, мистика. Каких высот достигла медицина! Тебе его пришили или нарастили?

- Вы меня опять не поняли. Я не тот человек, который вам нужен. И я вас вижу впервые.

- Ты - Платова? Вера?

- Да.

- Тогда я еще раз спрашиваю. Почему ты не обеспечила вчера окно на шестом терминале, как и было договорено. Твоя сменщица, туповатая блондинка, только и смогла, что глупо поулыбаться мне и пожать плечами.

Чиновник начинал выходить из себя.

- Ты понимаешь, сколько я теперь потерял? И как ты собираешься отмыться от этого дерьма? Отвечай, не молчи.

Собрав воедино все звенья цепи: копии картин, бандитов, тубус под замком, терминал - Вера, наконец, поняла, что за этим стоит.

Анна, сама того не желая, сплела вокруг себя и сестры паутину, из которой не смогла выпутаться. Потому и исчезла. Она просила подменять ее, когда ей нужно было быть на месте Веры, на таможне. Она и там вершила свои мутные делишки – обеспечивала «проход» контрабанды. Ну, сестричка, спасибо. Я тебя выручаю на работе, а ты меня в это время подставляешь.

Получается, Анька и чиновнику этому картину обещала, и он какое-то время даже обладал ею. И бандиту из особняка. Да тот с носом остался. Одно полотно на двоих не делится. Не сходится что-то.

- Простите, я действительно вас подвела. Но это произошло не по моей вине. Разрешите, я все исправлю.

- Теперь уже не надо. Ничего не изменишь, - мужчина с орлиным носом достал из кармана телефон, нажал кнопку и, не сказав в трубку не единого слова, выключил ее.

Через пару секунд в номер вошел охранник.

- Павел Иванович, разберитесь тут с девушкой,- после этих слов высокопоставленный незнакомец потерял всякий интерес к гостье и, усевшись на диван, углубился в чтение журнала.

Вновь прибывший мужчина подтолкнул Платову к выходу.

«Опять?!» - чуть не взвыла Вера.

Глава 31

Только сейчас Вера заметила, что номер журнала совпадает с тем, который она видела в кабинете у Андрея Вениаминовича. Вот он - мой последний шанс.

- Подождите, вы ведь не знаете, с какой целью я сюда пришла.

«Орлиный нос» без особого энтузиазма уставился на Платову, не ожидая от нее ничего стоящего.

- Вы меня не дослушали. Я же сказала, что все исправлю. Вы можете вернуть свои деньги с лихвой на другом полотне, на Матиссе, «Ветка сливового дерева». Если хотите, я сведу вас с ее новым владельцем.

- И откуда же этот человек ее взял? Насколько мне известно, эта картина хранится в частной коллекции, в Нью-Йорке.

- Хранилась, до некоторых пор. Теперь она в другой частной коллекции. В общем, это долгая и не интересная вам история. Можно сказать - экспроприация экспроприированного. Но самое интересное то, что обладатель сего полотна не знает истинной ее цены. Мне кажется, я смогу уговорить его продать картину за бесценок. Ну, или почти за бесценок.

- Сказки, да и только, - протянул чинуша и вновь обратился к мужчине, стоящему возле Платовой. - Павел Иванович, чего вы ждете? Я же сказал, позаботьтесь о девушке.

Мужчина, теперь уже более настойчиво, подтолкнул Веру в соседний номер. Там замотал ей руки и ноги скотчем и нацелился проделать туже операцию со ртом. «Я не могу этого допустить. Чиновник рано или поздно натолкнется на статью и, желательно, чтобы это случилось раньше, чем позже. Нужно потянуть время».

Вера ловко выскользнула из рук своего узурпатора.

- Вы меня хотите убить?

- Я не должен с тобой разговаривать. Помолчи.

- Если мне все равно предстоит умереть, то вы не можете лишить меня права на последнее желание.

- Конечно, могу.

- Выслушайте меня. Это желание в некоторой мере, коснется и вас, - мучитель на мгновение засомневался и Вера, воспользовавшись заминкой, продолжила. – Раз уж я и так, и сяк скоро умру, позвольте последние минуты жизни провести мне в удовольствии.

- Если я правильно тебя понял, ты предлагаешь секс?

- М-м. Можно сказать, и так. Только в начале освободи мне руки и ноги.

Мужчина отошел к двери, закрыл ее на ключ, затем вернулся и перерезал скотч на ногах Платовой.

- Я уверен, этого будет достаточно.

- Нет. Конечно же, нет. Неужели вы не хотите доставить удовольствие и себе. Освободите мне руки.

- Ха, ты думаешь, я не знаю, как доставить себя удовольствие?

Мужчина грубо повернул девушку к себе спиной и толкнул ее на кровать.

«Я все вытерплю. Только бы остаться в живых к нужному моменту».

Она с отвращением передернулась, когда почувствовала прикосновение грубых мужских рук к своим ногам. Они продвигались выше и выше, задрали ее коротенькую юбчонку и теперь гладили крохотные ажурные трусики.

Вера закусила зубами простынь и сжала кулаки так, что ногти до крови впились в кожу ладони.

- Расслабься. Позволь доставить тебе последнее удовольствие, как ты и просила, - хохотнул мужчина и отступил.

Мучения на мгновение кончились. Разъяренный страстью самец никак не мог справиться с пряжкой ремня - ее перекосило.

Дернув пару раз неподдающийся ремень и уразумев тщетность своих усилий, мужчина бросил эту затею и просто расстегнул молнию на брюках.

Вера, подняв голову и увидев в зеркале его отражение, ужаснулась - в его лице не осталось ничего человеческого, - только перекошенный звериный оскал, разбавленный похотью.

Смотреть ниже уровня его лица она не осмелилась вовсе, дабы не вводить себя в истерику.

Зарывшись головой в подушку, Вера напряженно замерла.

Почувствовав, что трусики затрещали по швам всего лишь от слабого усилия похотливых рук, и эти же руки водят по голым ягодицам, норовя спустится вниз, а ноги замирают от частого прикосновения чего-то нестерпимо горячего, девушка еще сильнее вжалась в подушку, мечтая без остатка раствориться в ней.

- Павел Иванович, вы что, оглохли? - сквозь пульсирующий шум в ушах Вера услышала далекий, будто с небес, спасительный голос.

- Да, да, иду. Одну минуту, - насильник поспешно встал, пытаясь привести себя и свои мысли в должный порядок.

Звериная маска пропала на глазах, предоставив место угодническо-покорному выражению лица.

Последний штрих - подтянуть галстук - и подчиненный стоял, как ни в чем не бывало. В следующую минуту он удалился за дверь.

После столь опустошающего действа Вера продолжала лежать в той же позе, в какой ее и оставили. Она хотела, но не смела верить в то, что план удался. Даже без жертв.

Ну Анечка, ну удружила. Мне б тебя только найти, и я тебе устрою!

Глава 32

В голове зрели мстительный планы, один хуже другого, которые нарушил неслышно зашедший в комнату чиновник:

- Это что еще за срам? Уж никак не думал уличить тебя в нимфомании.

- Что мне еще оставалось делать? - Вера села и смущенно отдернула юбку. - Жить-то хочется, вот и купила подобным образом еще несколько минут.

- Несколько минут чего?

- Чего, чего - жизни! Ведь Вы распорядились меня ликвидировать.

- Видимо, ты на самом деле перестала дружить с головой. Зачем мне кого-то убивать, тем более тебя?

- Вот, с-сука!.. О-ой, извините, я не сдержалась, и ругательство адресовалось не Вам.

- Я это уже понял. С адресатом ругательства мы разберемся позже. А что ты там, на счет полотна, говорила? И, вообще, откуда у тебя информация и насколько она реальна?

- Реальней некуда. Я сама пропустила его в страну, за определенную мзду, конечно, проследила весь его путь, и смену владельцев, - врала Вера без зазрения совести. - Именно по этой причине и подвела Вас, не присутствовав в нужный момент на работе. Как я уже сказала ранее, полотно можно приобрести за бесценок.

Вера черкнула на листке фамилию и подала чиновнику.

- Я по долгу службы знакома с его обладателем. И если хотите, можете навести о нем справки.

Он долгим изучающим взглядом присматривался к девушке.

Раньше она его не подводила, всегда была точна и порядочна.

Но когда речь заходит о больших деньгах, ни в чем нельзя быть уверенным. Впрочем, из прессы эту информацию она почерпнуть не могла, так как журнал доставляют ему на неделю раньше, чем он выходит в «свет».

Хотелось бы верить ее истории, но... Слишком много «но».

И все же мужчина взял протянутый ему листок бумаги.

- Хорошо, я проверю. И, пожалуйста, не устраивай больше фокусов с охраной, не травмируй мое больное сердце.

Минут пятнадцать Платова сидела в томительном ожидании: получится - не получится. Сообразит бандит из особняка, в чем состоит ее план? Согласится ли Чинодел? А если он не читал еще криминальные новости из журнала?

Наконец чиновник вернулся. Вера хотела увидеть на его лице ответ еще до того, как он будет произнесен вслух, но застывшая маска не выдавала ни единого чувства: ни азарта, ни алчности, ни даже интереса.

Вера, как школьница на экзамене, скрестила за спиной пальцы и, затаив дыхание, приготовилась слушать.

- Что ж, Верочка Павловна, человек ваш довольно большой авторитет в городе. С ним можно иметь дело. И хотя меня коробит от типов бандитского облика, нам стоит попробовать!

«Фу-у», - выдохнула Вера незаметно для собеседников.

- Вот тебе чистый телефончик, в его памяти всего один номер. Позвони, когда будет результат. Только не затягивай! И без выкрутасов. Мне не хотелось бы портить с тобой будущие отношения, - взгляд чиновника потемнел, но Платова этого не заметила, или же не хотела замечать.

- Мне можно идти?

- Погоди. Ты знаешь, что он попросил в оплату?

Вера отрицательно мотнула головой. Конечно же, она знала.

- Ну да ладно. Можешь идти.

Платова встала, на ватных ногах прошла сначала через одну комнату, затем через другую, потом по коридору - в лифт.

Она ни единым жестом не выдавала своего волнения. Со стороны казалось, что обычная горничная спешит по своим горничным делам.

Нажав на панели лифта кнопку «0», она сползла на пол, машинально уставившись при этом на противоположную зеркальную стену.

Хотелось ликовать и кричать от радости, но сил оставалась ровно столько, чтобы молча лицезреть свое отражение. Она убьёт одновременно двух зайцев.

Впрочем, радоваться рано. Нужно предупредить еще одну сторону сделки. Так сказать, третейского судью. Но об этом нужно подумать в более спокойной обстановке.

Из зеркала на нее смотрела девушка со знакомыми чертами лица, лишь безумные глаза были чужими.

Эти глаза так похожи на те, которые она видела иногда у Анны и в свое время не могла понять - от чего это?

Теперь поняла. Но сестра сама выбрала такую жизнь, а мне она досталась по наследству.

В служебном помещении Платова вновь облачилась в свой строгий костюм. Уже в вестибюле ее по бокам прижали «два молодца из ларца», направляя к выходу.

- Нет, мне не туда. Я еще не закончила, - в некоторой мере покривив душой, пренебрежительно цыкнула Вера и отправилась прямиком к бару. «Уж с этими-то единоголовыми братьями Никиты я без труда справлюсь».

Приглушенный свет и негромкая музыка окутали девушку призрачной пеленой, вернув ее в такой реальный, но уже подзабытый мир. Оглянувшись и удостоверившись, что «молодцы» остались караулить снаружи, Вера с облегчением села за стойку.

Наконец, она выстрадала себе полчаса покоя.

Девушка огляделась. Вокруг, за стойкой и столиками сидели люди, каждый со своими проблема, страхами и переживаниями.

Почему же она решила, что ее проблемы - самые неразрешимые. За ближайшим столиком мило беседовала молодая пара. Девушка вдруг сняла кольцо с пальца и бросила его в собеседника. Быть может, в ее жизни сейчас рушатся все надежды и мечты.

Вот мимо прошла уже далеко немолодая официантка. Наверное, не а таком будущем она мечтала, выйдя за порог отчего дома.

А у нее, Веры, не произошло пока ничего необратимо страшного и нужно стремиться, чтобы это «пока» не превратилось в «уже».

Пора начать разыскивать сестру по-настоящему. Самой. Без посторонних наводок. Как же она устала каждый день натыкаться на ее косяки и отвратных знакомых. Как же противны ее темные делишки. И как сложно добиться результата.

Просто-напросто настал период труднопреодолимых препятствий, к тому же действовать приходится в одиночку.

В этот момент вспомнился Виктор, и непрошенные слезы застыли в глазах.

Платова заказала себе бокал красного сухого вина. Раньше она с удовольствием смаковала дивный вкус виноградного напитка, неповторимо разного. Теперь он показался плоским кислым пойлом.

«Молодцы» в вестибюле уже заметно нервничали, то и дело поглядывая на часы, но звать Веру не решались. Наконец, Платова и сама почувствовала, что пора действовать…

Глава 33

Вечером в номере важного государственного чиновника зазвонил телефон.

«Да, да, хорошо. Буду». Удача сама плыла в руки. Сердце ликовало, а здравый смысл отказывался верить случившемуся.

Утром он готов был провалиться в преисподнюю из-за неудачно сложившейся ситуации, а вечером - ангелы зазывают его на небо для восхвалений.

Полотно Матисса - подарок судьбы и вряд ли залежится в его временных руках.

За него можно получить на порядок больше, чем думает эта девочка. Каким образом она умудряется быть в курсе богемных новостей, имея лишь отдаленное понятие об искусстве.

Для этого нужно либо быть самому в искусстве, либо жертвовать всем свободным временем ради него. Она слишком молода, чтобы посвятить ему жизнь.

А с холстом «Последний штрих», безусловно, что-то не так. Что-то нечисто. А когда нечисто, он старается не мараться.

Вначале он купился на историю происхождения полотна, на его секрет, но чем дальше в лес, тем больше дров. То, что обещала картина его обладателю, все более и более казалось вымыслом. Сказкой.

Чиновник не любил сказок - ничего хорошего взрослому человеку они сулить не могут и, где-то в глубине души, был даже рад пропаже картины.

Вот Матисс - не сказка, это чистые деньги. Может, не совсем чистые, но деньги.

Мужчина встал, подошел к бару, взглядом знатока окинул яркие этикетки и, плеснув в фужер янтарного напитка, сам себе пожелал удачи.

Остается только лечь спать и в следующее мгновение после сна наступит новый день.

Тот самый, который поможет ему забыть годы угодничества и пресмыкательства, годы довольствования крохами с барского стола.

Кто был ничем, тот станет всем! Какой удачный лозунг в свое время выбрали себе коммунисты. Но мне больше нравится так: кто лег никем, тот встанет всем!

Утром чиновник встал как никогда рано, чувствуя молодецкий задор.

Слегка позавтракав, он поминутно поглядывал на часы и удивлялся, до чего же медленно сегодня тянется время.

Наконец, убедившись по телефону, что все готово, дал последние наставления самому себе, вроде «будь выдержанным» и «не теряй своего лица», засобирался на выход.

У парадного его ждало служебное авто, за ней - две машины сопровождения.

Возле услужливо распахнутой дверцы «Мерседеса» чиновник почувствовал, что сердце начинает биться, как у юнца перед первым свиданием.

Потом он ехал, смотрел в окно и удивлялся, что жизнь вокруг него ни капли не изменилась. Отчего же прохожие не замечают, какой сегодня чудесный день. Даже солнце светит по-особенному ярко, и редкие облака, дремлющие на небосклоне, стараются не мешаться ему на пути.

Вот и японский ресторанчик.

Место для сделки довольно удобное. Фасадная стена ресторана стеклянная, так что неожиданностей со стороны улицы ждать не стоит.

Внутри самого заведения вместо стульев вокруг столиков - диванчики с высокими спинками, закрывающими посетителей от посторонних глаз.

И судя по тому, что у парадного входа в такую рань стоят две представительные машины, противоположная сторона уже прибыла на место.

Чиновник вышел из автомобиля, еще раз окинул внимательным взглядом округу, словно рысь на охоте, и направился к входным дверям ресторанчика.

За ним неотступно, точно тени, следовали четыре охранника.

Внутри было занято всего два столика. За одним – сидела группа крепких молодых парней. Они оживленно беседовали, жестикулируя при этом руками. При появлении чиновника оживление сменилось напряженным молчанием.

За другим столиком - респектабельный мужчина средних лет изучал прессу, изредка перебрасываясь репликами со своей собеседницей.

Хотя женщина сидела спиной к чиновнику, по костюму и волосам он узнал в ней Платову.

Государственный деятель не стал подходить к их столику, а устроился рядом. Охрана чиновника расположилась около выхода, как раз напротив компании молодых парней.

Партнеров сделки разделяла лишь спинка диванчика, но она совершено не помешала переговорам.

- Вы принесли товар? – чеканя от волнения слова, осведомился чиновник.

- Да. А вы случаем не забыли свой?

- Нет, не забыл. Мы здесь говорим о серьезных вещах. Шутки тут не уместны.

- Это не шутка, это пунктуальность.

В этот момент подошла официантка. Молоденькая японочка, хотя все выдавало в ней принадлежность к дружественному нам Казахстану.

- Сё заказите? – пролепетала она.

- Чаю, пожалуйста.

Официантка мелко-мелко засеменила прочь, будто под кимоно ее коленки удерживали нечто, и если она сделает шаг пошире, это нечто выпадет.

- Вы можете показать мне товар? – с трудом скрывая волнение, тихо сказал чиновник.

- Вначале вы мне.

Тут Вера, в очередной раз удивив всех своей наглостью, влезла в разговор:

- Уважаемые господа, позвольте мне удалиться в дамскую комнату. Мне всегда становится нехорошо от морского своеобразия японской кухни и, по-моему, я сейчас начну блевать!

- Уходи, уходи, - в голос отозвались господа, состроив многозначительные гримасы гадливости. Когда девушка удалилась, прерванные переговоры продолжились.

Чиновник передал Андрею Вениаминовичу ключик. Тот вставил его в скважину.

«Щелк». Вздох облегчения.

- Ну так что, вы позволите ознакомиться с полотном? - второй раз справился чиновник о волнующем его моменте встрече.

- Пожалуйста, - вторил ему в такт Андрей Вениаминович и передал важному государственному деятелю тубус с холстом.

Чиновник напрягся, взяв его в руки. «Таких совпадений не бывает».

Глава 34

С осторожностью хирурга он отщелкнул замочек и потянул холст наружу. Дрожащими руками тут же убрал его обратно. Выдержку, которую чиновник силился сохранить, сняло как рукой.

- Эт-то что?

- Дайте-ка, посмотрю, - Андрей Вениаминович вернул тубус себе, проверил холст. Да, это он. – Упс, неувязочка.

- Где вы Это взяли? И где мой Мати… моя картина.

Самодовольная улыбка одного против свирепого оскала другого.

- Еще два дня назад этот холст был моим. Потом он пропал. А теперь вы мне тычете в нос моей же вещью?! Вам не кажется, что это дурно пахнет? За это придется отвечать.

- В своей жизни я насмотрелся на многое, что дурно пахнет. За чужое дерьмо никогда не отвечал и не собираюсь.

- Матисса, я так понимаю, нет. И не было.

- Правильно понимаете… Я краденым не торгую. Я добропорядочный гражданин.

«Государственный муж» жестом подозвал одного из своих охранников и, что-то шепнув ему, отослал прочь. После чего продолжил разговор глухим, словно из могилы, голосом:

- Верните мне мою картину. И ключ. Я даже могу закрыть глаза на то, что вы ее украли.

Подошел охранник, принес чемоданчик. Чиновник открыл его, достал одну пачку банкнот и кинул через спинку диванчика на стол Андрея Вениаминовича.

- Считайте, что это вознаграждение за возвращение вами же украденной у меня вещи. Иначе «отвечать» придется прямо сейчас.

Андрей Вениаминович оцепенел от неожиданного поворота событий. Так его не унижали со школьной скамьи.

Он защелкнул тубус, оставив ключик в скважине, бросил выразительный взгляд своим молодцам и те, как по команде, соскочив со своих мест, бросились врассыпную.

Один из них нагнал охранника, несущего тубус, когда тот уже открывал дверь ресторана. Двое парней Андрея Вениаминовича оказались совсем рядом с остальными охранниками, последний из бандитов встал за спиной у чиновника.

- Отдайте деньги и разойдемся по-хорошему,- увещевал Андрей Вениаминович, пряча от собеседника недобрый взгляд. - Я не сторонник крайних мер.

- Нет, это ни в какие ворота не лезет. Вы отдаете себе отчет, что у вас будут крупные неприятности?

- Конечно, но мои неприятности возникнут только после ваших.

Ситуация начинала выходить из-под контроля. Возле выхода разворачивалась нешуточная потасовка. Охранники чиновника, чувствуя силовой перевес бандитов, начали доставать оружие

- Не надо! – успел крикнуть им чиновник, но его слова утонули в шуме побоища.

Раздался выстрел, затем другой. Некоторые индивидуумы из кучи дерущихся тел начали оседать на пол.

Программа официального мероприятия бизнесменов была стремительно свернута, предоставляя место программе иного рода. Неожиданно открылись двери кухни и склада: оттуда один за другим выбегали бойцы в черной форме с короткими автоматами в руках.

Это прибыла на место третья сторона неофициальной сделки.

- Оружие на пол, всем лечь лицом вниз.

С таким же успехом можно было кричать глухому. Охранники и бандиты всего лишь повернули стволы пистолетов, изменив тем самым направление движения пуль. Однако их благоразумие быстро взяло верх.

Платова сидела, закрывшись в кабинке туалета, и дрожала, как осенний лист на ветру. «Вроде приличный ресторан, почему же они так рано выключили отопление?»

Из зала доносились редкие одиночные выстрелы, крики и шум непонятного происхождения. Вдруг все смолкло. По коридорам затопали какие-то люди, дверь в туалетную комнату заскрипела. Из зала донеслись обрывки фраз: «… проверить подсобные помещения, подвал… коридор - чисто, кухня - чисто, зал - чисто… проверить туалеты…»

- Есть кто живой? Подать голос, руки - ладонями вперед, пальцы растопырить. Стреляю при малейшем движении!

Платова молчала, вжавшись в стену кабинки. Авось пронесет.

Кто-то поочередно стал открывать соседние дверки. Сейчас дойдет очередь и до нее.

Вера оглядела потолок и стены - укрытие искать бесполезно. А человек, изрыгающий грозный приказ, подошел совсем близко. Нет, теперь не пронесет.

Она беспомощно что-то промямлила. Приступ тошноты, появившийся, как следствие нервного перенапряжения, настиг ее в момент открытия дверцы кабинки.

- Девушка, выходите, опасность миновала, - мужчина в черной форме протянул ей руку. - Вам требуется медицинская помощь?

- Нет, спасибо. Все в порядке. А я могу забрать из зала свои вещи?

- Ну…, - протянул мужчина, философски разглядывая на своих ботинках фрагменты фирменного блюда ресторана «Хонсю». - Пройдемте в зал. Я вас провожу.

Проходя по залу, Вера ужаснулась: такие сцены, наверное, и на войне не часто увидишь. Несколько тел в неуклюжих позах. Кто-то мертв, кто-то вниз лицом и связанными руками за спиной.

Панно на стене, изображающее японскую миниатюру чайной церемонии в императорском дворце, «расписано» свежей кровью.

Платова с трудом выбирала места, куда можно поставить ногу - не хотелось измазаться алой кровью или на кого-то наступить.

За столиком застыл Андрей Вениаминович, опустив голову на стол, словно задремал. Чиновник повис на спинке диванчика, так и не успев за нее спрятаться.

«Я - чудовище. Хотела ли я именно такого исхода? Я надеялась, что их просто арестуют. Но тогда я была бы в еще большей опасности. Опасности отмщения».

- Скажите, - спросила она молодого человека в форме, стоящего рядом. – Они живы?

Девушка жестом показала на чиновника и Андрея Вениаминовича.

- Да. Но, думаю, ненадолго.

Теперь остается надеяться, что «ненадолго» будет коротким и «пострадавшие» не успеют разоблачить Веру перед органами.

Она поспешно взяла со стола сумочку, стараясь не глазеть по сторонам, и поспешила к выходу.

- Девушка, присядьте. Вы должны ответить на несколько вопросов.

Далее последовали недолгие бюрократические процедуры, состоящие из стандартных вопросов и однозначных ответов.

Платова, стараясь изображать из себя случайную посетительницу кафе, довольно убедительно разыграла эмоциональный шок. А новые потуги рвоты оказались, как нельзя кстати.

Ей немедленно указали на выход, предупредив об обязательной явке с утра в РОВД.

«Неужто получилось? Но я не могу уйти вот так, без картины».

Проходя мимо диванчиков, она видела, что и чиновника, и главу ОПГ упаковали в мешки и уложили на носилки.

На выходе, в дверях, она намеренно поскользнулась возле трупа, упала и, прикрыв собой тубус, катнула его прочь из зала - в фойе. Слава Богу, теперь его не видно.

Крадучись, она оглянулась на стражей правопорядка – не заметили ли они ее маневры.

Нет, все заняты своими делами. Ей осталось лишь подняться, взять в руки предмет, унесший столько жизней, и идти вперед, навстречу к долгожданной свободе.

Вера вышла на улицу.

Время близилось к полудню. Весеннее солнце светило слишком жарко для этого времени года. Значит, не за горами лето. Наконец-то можно будет скинуть с себя надоевшую за зиму одежду и подставиться под ласковые лучики солнца, отогреть тело и душу от бесконечных холодов.

Вера, скинув с себя куртку, в растерянности остановилась на тротуаре.

Куда идти? Что делать? Все страхи позади. Казалось бы, нужно радоваться такому исходу дела, но изнутри пробиралась тяготящая душу пустота.

Сколько мертвых людей осталось позади? Сколько несбывшихся надежд и исковерканных судеб будет еще после? Впрочем, ей, Платовой Вере, не должно быть до этого никакого дела. Это всего лишь самозащита.

Однако убедительные размышления, почему-то, слабо успокаивали.

Впервые за все это время спешить было некуда.

Вера достала из сумочки телефон чиновника, тщательно протерла его платочком и забросила далеко в кусты. Все. Последнее напоминание о страшных событиях дней кануло в лету.

Впрочем, нет. Тубус, зажатый в другой руке и его содержимое, не дадут забыть об этом.

Она осторожно вынула ключик и убрала в сумочку, потом достала другой телефон - свой. Набрала знакомый номер.

- Алло, привет! Это я. Можно к тебе. Сейчас приеду, - девушка облегченно вздохнула.

Глава 35

Подъехав на такси к многоэтажке в новом микрорайоне, Вера отметила про себя, что за последний год дома здесь поднялись, как грибы после дождя. Стояли они настолько часто, что для зеленых островков природы совсем не осталось места.

Лишь отдельные чахлые деревца оживляли пейзаж из бетона и стекла, да яркая зелень весенней травы радовала глаз жителей микрорайона. Она пробивалась вверх, к солнцу, отвоевывая себе крохотные участки земли, между серыми мертвыми камнями.

Девушка осторожно прошла по каменной дорожке к дому, стараясь не наступать на траву, как если бы она была живым существом.

Лифт не работал, пришлось подниматься по лестнице на седьмой этаж. Вот и нужная дверь.

- Вера, на кого ты похожа? Что с тобой случилось? – дверь открыла сама хозяйка квартиры. - Проходи скорее и рассказывай.

- Ох, Машка, я даже не знаю с чего начать, - Вера в изнеможении плюхнулась в кресло, стоящее в нише просторной столовой.

- Начинай с начала.

- Это долгая история. И единственное, что можно сказать с точностью, это то, что я вляпалась по полной.

- Рассказывай. Я никуда не тороплюсь,- хозяйка в мгновение ока, словно скатерть самобранка, накрыла стол. Не спрашивая согласия гостьи, разлила коньяк по бокалам.

- Спасибо, я не буду.

- Я всегда подозревала тебя в недостаточной практичности. Спиртное в умеренных дозах - лучшее лекарство. Впрочем, ты уже человек взрослый, учить жизни тебя не буду. Куда ты вляпалась? Насколько я помню, это всегда была привилегия твоей сестры.

- Я попала в центр криминальных разборок.

- Тебя будут искать?

- Должны бы. Но уже некому. Хотя это тоже надо проверить.

Вера прижала ладони к носу и громко вздохнула.

- Машка, можно я побуду у тебя хотя бы до завтра. В таком виде и в таком состоянии не хотелось бы идти домой. И еще, схорони пожалуйста, до поры до времени эту вещицу. - Вера передала подруге тубус.

- Ну, вы сестренки даете! Это тоже Анькина вещь?

- Да, - Веру не насторожил подобный ответ, тем временем Мария продолжала:

- Я уже видела такой же точно тубус. Помню, как Анна хвасталась мне замком и ключами. Говорила, что кучу бабок за них выложила.

- Да, ты права. Извини, Маша, я так устала. Можно отдохнуть, а вечером все расскажу. Знаешь, я за последнюю неделю ни разу не поспала как нормальный человек.

- Иди уж. Ты точно такая же, как и твоя сестра, кругом одни тайны. Прежде чем отчаливать на боковую, сначала сходи в душ, а уж потом в детскую – спать. Денис у бабушки в деревне гостит, так что никто тебя не потревожит. Я его вчера отослала, пока дома и на работе он все вверх дном не поставил. Евгений брать сына на работу категорически отказался. Только о себе и думает…

«Если ее сейчас не остановить, тирада на свежие уши будет продолжаться бесконечно».

- Маша, хватит уже про своего отпрыска и про своего суженого трындеть. Я и без того знаю, что для тебя на них свет клином сошелся.

- Ты со мной не согласна? Считаешь, что среди мужиков достойные особи могут попадаться? Лично я таковых не встречала.

- Я тоже. И если в недавнем прошлом я еще лелеяла надежду о принце, пусть и не на белом коне, то сейчас с тобой полностью согласна,- подтвердила Вера с сознанием дела, перебирая в памяти всех мужчин, с которыми она имела счастье общаться в последние дни.

В ту же секунду нахлынули воспоминания о Викторе на смертном одре, о его горячих от лихорадки глазах и неправдоподобных словах о ней, в чем виновата, скорее всего, тоже была лихорадка. Но обычно перед смертью не лгут.

Если бы только они встретились в иных обстоятельствах. У них могло что-то получиться.

Тоска о несбывшемся заполнила каждый уголочек измученной души девушки.

Машка набрала в грудь воздуха, что начать новое повествование, но Вера мягко ее осадила:

- Мне уже можно уходить в душ? – слушать сплетни подруги совсем не хотелось.

- Все-таки вы с сестрой очень разные. Не понимаю, как можно отказываться от кампании, тем более, если устала. Пустые разговоры ведь лучший отдых.

- За последние дни я слишком переусердствовала в этом,- крикнула Платова из-за двери ванной.

Она открыла глаза с чувством, будто и не засыпала вовсе. За мгновение до этого ей почудилось, будто над ней кто-то склонился и молча изучает.

Но, нет. В комнате она совершенно одна.

Судя по солнцу, которое заглядывало в окно, уже далеко за полдень.

Вера сладко потянулась, провела рукой по лицу, избавляясь тем самым от наваждения, и оглядела детскую комнату.

Прямо над ней, на стене, висела внушительного вида картина: море во время шторма. Стихия то сводит, то разводит пиратский корабль с торговым судном, не давая кровожадным корсарам выполнить свой разрушительный замысел. Сами они уже приготовились к абордажу, вооружившись крюками и кривыми ножами.

Кровать-шлюпка, на которой лежала Вера, покачивалась на амортизаторах, будто на волнах. В ногах стоял парус - ширма из плотной ткани. Им, при желании, можно было отгородиться от остальной комнаты одним лишь движением ступни.

Платова села, спустила ноги на пушистый ковер, от чего те по щиколотку утонули в глубоком голубом ворсе, словно в морской глади. Из шкафа, как из-за двери старого трактира, выглядывала восковая голова одноглазого пирата. Стоявший в углу старинный сундук щербато улыбался приоткрытой крышкой: оттуда торчали лапы зайца и плюшевое ухо медведя.

По всему видно, что Машка чересчур балует своего отпрыска.

Глава 36

Из-под закрытой двери распространялись ароматные запахи свежих блинчиков и кофе. «Метеор - не баба. И как только она все успевает».

Накинув на себя Машкин халат, заботливо уложенный рядом, Платова прошла в кухню.

- А где же твоя благоверная? - удивилась она, завидев Евгения в фартуке возле плиты.

- На работе. Мария каждый день к четырем уходит. Тебя будить не стала, пожалела.

- А вернется когда?

- Утром. Может в пять, может в шесть.

- Она так всегда работает или только сегодня?

- Почти всегда. Утром встаю - ее еще нет, вечером прихожу- уже нет. Общаемся по телефону, зато поводов для скандалов не бывает. Так и живем.

- Весело, однако, живете.

- Не хуже, чем другие. Мария, вот, задание мне партийное дала – попотчевать тебя чем-нибудь домашним. Я и расстарался, как мог.

Вера налила себе чашечку ароматного кофе и блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь домашним уютом. «Чего Машка на него бочку катит? Ни дать, ни взять – идеальный мужчина у нее в мужьях ходит».

По телевизору диктор, будто засыпая, монотонно вещал миру новости.

Неожиданно для себя и аудитории он проснулся, словно увидел нечто стоящее его драгоценного внимания и торжественно заявил: «Сегодня, в южном округе города, на территории ресторана «Хонсю» была проведена тщательно спланированная акция по захвату преступной группировки. В результате чего оказался убит один из криминальных авторитетов.

При нем обнаружена крупная сумма денег. Один из синдикатов теневой экономики прекратил свое существование!

Акцию можно было бы считать успешной, но при ее выполнении пострадало гражданское население. Убит депутат Областной Думы, который в свое время активно участвовал в программе по борьбе с организованной преступностью.

Что это - месть бандитов или же нелепая случайность, стоившая жизни одному из достойнейших членов нашего общества? Давайте обратимся за разъяснением этого вопроса к подполковнику ГУВД Ивлеву К.И.»

В телестудии перевели камеру на седоватого мужчину в полицейской форме с приятной располагающей внешностью.

«Гм-м., - начал он. - Эту преступную организацию мы разрабатывали около года, внедрили туда наших лучших сотрудников и использовали новейшие разработки спецтехники. Благодаря профессионализму и самоотверженности сотрудников, скоординированной работы многих спецподразделений, мы оказались в курсе намечавшейся встречи в ресторане «Хонсю». И организовали захват преступников. По поводу депутата Областной Думы не могу сказать однозначно, но верно одно - побольше бы такого патриотизма в нашем народе, и коррупция покинула бы страну навсегда. Спасибо за внимание!»

- Жень, ты уже слышал про этот кошмар?

- Да, еще в обед.

- Это же надо такого набрехать – год работы, внедренка, супер-пупер-техника. А сами за полчаса от анонима всю информацию по телефону узнали, - она прикусила губу. - Наверное.

- Верунь, ты предвзято к ним относишься. Они молодцы! Могут работать, когда захотят.

- Сенсации они раздувать могут… Слушай, Жень, можно у тебя совета попросить, как у мужика? Ты ведь уже и Крым, и рым прошел, многое в жизни повидал.

- Ха, можно, если только этим ты не уронишь мое мужское достоинство.

- Я серьезно, а ты все шутишь. Я в такой переплет попала. В общем, слушай. Только не перебивай, ладно?..

Евгений устроился на стуле поудобней, напротив Веры, и собрался прослушать занимательную историю незамужней девушки, причем в пол-уха, чтобы одновременно не упустить чего-нибудь из новостей. По мере развития сюжета ее рассказа он сначала выключил телевизор, потом закурил, а уж затем подошел к холодильнику и достал бутылку водки. К концу рассказа у него заметно подрагивали руки, державшие рюмку.

- Зачем мне вся эта информация?

- Ты прости, больше некому. Я не хочу тебя втягивать в историю, мне нужен только совет. Как Аньку искать, что дальше-то делать? Я опять в нулевой точке.

- Совет могу дать только один – иди в полицию.

- Ну, ты же видел какую они историю состряпали?

- Я тоже не могу ничем помочь! – сорвался на крик Евгений. – У меня семья. Я ей дорожу? Понимаешь, я не хочу играть в такие игры. И сестру твою найти тоже не смогу - у меня не сыскное агентство.

- Извини, я не должна была…

- Вот-вот, и я о том же, - Евгений вылетел из кухни хлопнув, дверью.

Платова молча допила свой кофе, взяла в коридоре сумочку и направилась к выходу. Не стоит втягивать в свои неприятности посторонних людей.

- Вера, постой, куда ты на ночь глядя? Оставайся до утра. Не такая уж я и сволочь, как ты подумала. Извини за истерику, я не сдержался. Ты сама знаешь, что жизнь сейчас ломаного гроша не стоит. Потому я и напугался за себя и за семью.

- Ладно, Жень, спасибо и на том. Я не хочу вам мешаться. Утром уйду пораньше, не беспокойся. И Машке лишнего не болтай.

- Вера, ты того… В общем если что, звони мне, только на работу. В крайнем случае, я могу тебе выделить человека из своей службы безопасности.

- Спасибо большое.

Вера осторожно прикрыла дверь детской, легла под одеяло с головой, как когда-то в детстве. Тогда ей, маленькой девочке, казалось, что таким образом, она может спрятаться от своих проблем, они не заметят ее и пройдут стороной.

Глава 37

25 декабря 1865г. Дневник Мещерской.

Вот и наступил праздник Христовой. Первый раз за все время я проснулась в обществе супруга. Еще раз поблагодарила Бога и воздала ему молитву.

Детки встали позже, с зарей, и тот час же к елке – принес ли Дед Мороз подарки?

Хоть и большенькие они и знают, кто подарки те подкладывает, а все же каждый раз бегут и волнуются.

Помнится, Василий Федорович вчерашний день проотсутствовал.

Позже я узнала – почему. Искал детям подарки. Уж как он прознал, что надобно им, но под пушистой лесной красавицей лежали две, немалых размеров, коробки: Антонова с большущим, в два локтя, фрегатом «Санта – Мария». Игрушка точь-в-точь сделанная со старинного знаменитого корабля Христофора Колумба.

Вторая коробка – Алешенькина – с заводной железной дорогой. Сынок услыхал где-то, что есть таковая и «заболел» ею. Где Василий Федорович вещицы эти взял, одному Богу известно.

Развертали детишки завертку с коробок и ахнули. Вот это да!

Глазенки счастьем так и светятся. У меня слезы непрошенные навернулись, и вышла я из гостиной, слабости своей застыдясь. Алешенька закричал вослед:

- Маменька, неужто поиграть с нами не хочешь?.. Ну, как хочешь. Мы с папенькой дорогу состроим.

Господи, все причуды терпеть буду его, прощать.

Возились мои мужчины в гостиной под елкой почитай часа два.

Бог мой, совсем забыла. Мы загодя гостей позвали, но Василий Федорович два дня вперед приказал им отказать. Оно и лучше. Такой праздник наивяще семьей встречать.

Вдруг из гостиной плач детский послышался. Я – туда. Алешенька сидел на ковре, растирал слезы по щекам, одновременно пытался собрать обломки железной дороги.

Василий Федорович занес руки над головой, и в сих держал «Санта-Марию». В последний миг ударил он подаренье свое оземь. Раскололся кораблик на две части, посыпались с него, словно слезы детские, маленькие человечки.

-Что тут происходит? - воспросила я.

На шум прибежала Пелагея и уразумев сии обстоятельства, вместе с детьми, умыкнула из гостиной.

- Василий, что случилось? - впервые повысила голос я на мужа. Тот осел на ковер, приняв Алешенькину позу, и принялся, вроде как, собирать обломки железной дороги. - Вы слышите меня?

Он поднял на меня глаза, полные слез. Совершеннейший ребенок. Обхватив его буйную головушку руками, я приговаривала:

- Это все глупейший случай. Новые игрушки купим, лучше прежних.

Какая у него поредевшая маковка, я только теперь заприметила, и белых волосьев не счесть. Неужто стареет он? Да нет же. Какие его лета?

Приложилась губами к маковке его, отчего Василий Федорович вскочил, как жеребец необъезженный, да в угол комнаты забился.

- Не троньте меня, не троньте! - жалостно запричитал он.

- Васенька, милый. Успокойся.

Я подвинулась к нему. Он же, нащупав на столике подле себя морскую раковину, с силой сжал ее в руке. Раздался хруст. Почти тот час же из-под сжатого кулака закапали на голубой ковер алые капли.

- Ты же поранился! Сейчас полотенце принесу.

- Стой!

Он уже подле меня и держит мертвой хваткой за руку. Мне отчего-то показалось, что я теперь, как тот игрушечный кораблик, разломлюсь на две несоставимые части. Но Василий Федорович довольно спокойным голосом молвил:

- Это ты во всем виновата!

- Господь с тобой! В чем я виновата?

- В том, что влюбила меня в эту семью!

- Что же тут худого?

- А то, что рано сюда я приспел. Подготовиться не успел. Не простит меня теперь Бог, не простит Василий, никто не простит. Я так и знал, что я пустое ничтожество, недостойное занимать место на Земле… Не вмочь мне боле. Домой ухожу.

- Василий, что ты несешь? Твой дом тут и только тут.

- Конечно, нет. Это не мой дом, не мои дети, не моя жена.

Он встал и решительным образом направился к выходу. Я тяжелой ношей повисла у него на плечах, силясь остановить.

Не позволю унести счастье свое, тем паче к другой женщине и другой семье! И я вновь добилась своего. Он остановился и следующий его вопрос совершеннейшим образом застал меня врасплох:

- Хочешь ты услышать правду?

Я, будто бы, подавилась собственным языком, не в силах произнести ни слова.

- Слушай…

-Н-нет. Я не хочу ничего знать! Я лишь хочу, чтобы ты остался.

- Когда ты будешь знать, ты изменишь свое суждение.

Я зажала уши ладонями, но его голос проникал в голову беспрепятственно.

- Как я уже сказал: ты мне не жена, и твои дети – мне не дети. Это сущая правда. И сам я не тот человек, за кого меня все принимают.

- Мне без разницы, кто ты. На мне самой уже столько грехов, что еще один грех дурнее не сделает.

- Нишкни!* Ежели хочешь меня еще увидеть - сделай милость, слушай безмолвно. Я не Василий. Я… брат его, близнец. Иван.

-Это все ложь. Нет у тебя никакого брата. Зато семья другая есть...

- Нишкни, говорю! Он не выставлял меня на показ из-за… Тому были причины. Последние четыре года мы иногда менялись местами. М-м-м, по долгу службы, как и сейчас.

- Ты уже бывал ранее в нашей семье? - ужаснулась я.

- Нет, это впервой. Преглупейший случай.

- Но я взяла в толк, что ты сделал это намеренно - вошел в семью.

- Ну-у! Да. Я желал этого, но позже.

- Зачем?

- Помочь брату. Он любил тебя и детей. Но он слишком горд и славолюбив для этого слишком «простого» чувствия, а твое холодное отношение к нему лишь только отдаляло вас. Я решил помочь.

- И он знал о том?

- Вне сомнения, нет. Это мое самоволие, оно и ввело меня в тупик. Я не хочу уходить от вас, но и не могу брата предать.

- Умоляю, пусть Василий останется там, где он сейчас. Может статься, ему там понравится, как тебе здесь?

- Нет. Тысячу раз нет, ему там худо. Я знаю. И терпит он это только из-за меня.

- Он в твоей семье?

- Нет, какая глупость. У меня никого нет… кроме него. До недавнего времени он был для меня всем миром и теперь вновь я хочу того же. А ты все испортила. Как теперь я посмотрю в глаза брата. Я же его предал. Я был с тобой. Не единожды.

- Нет, что ты. Ты просто стал счастливым, где тут предательство?

- Нишкни, грешница! Тебе ли понять? Мы – одно целое. Были. А теперь мы - как треснувшая чашка, которую пытается доломать ничтожнейшая из женщин.

- Умоляю. Не говори так.

- Тогда не доводи меня до столь плачевного состояния. Дай всего лишь уйти.

- Когда я вновь с тобой увижусь?

- М-м-м. Никогда.

- Ты не можешь так поступить!

- Мое место займет Василий, вернее вернется на свое. А я вернусь туда, где место мне. Зина, ты выполнишь единственную мою просьбу?

- Да, - вся в слезах прошептала я.

- Относись к нему, как ко мне.

- Я не могу… Хорошо, изволь, но только, если обещаешь вернуться.

- Быть по сему. И еще. Все это останется меж наших четырех глаз. Я, в свой черед, попрошу Василия быть, м-м-м, помягче с вами.

И он ушел, вместе с ним ушло все, ради чего стоит открывать глаза по утрам, радоваться детскому смеху и отражению собственной улыбки в зеркале. Всего лишь за одну неделю пролетела целая жизнь, полная чувственных радостей и волнующих событий.

Такую, на какую с Василием Федоровичем ушло бы, по крайней мере, лет эдак семьдесят.

Немного спустя зазвенели детские голоса и заливистый лай внизу, в прихожей.

Дети вернулись с прогулки, и Жучку с собой притащили.

С нее, на коврик, опять целая лужа грязной воды набежит, и Маланья опять ворчать будет, что, дескать, нету порядка в доме.

Ничего, ничего. Вскорости будет вам и порядок, и учет, дайте лишь хозяину прежнему вернуться.

А мне, дай Бог терпения. Исполню я волю твою, любый мой. Только и воску осталось в свечке, что мысли о ненаглядном моем.

* Замолчи (устар.)

Глава 38

Дверь в тринадцатом отделении полиции пахла свежей краской. Какой-то болван покрасил даже ручку. Пришлось протискиваться в свободное пространство между дверью и косяком.

Зайдя внутрь, Вера оглядела себя – вроде, чисто. Вся краска осталась на двери.

За стеклом «дежурки» сидел молодой человек в форме.

- Я хочу сделать заявление, - официально обратилась к нему Платова.

- Делайте, - равнодушно бросил лейтенант, не отрывая глаз от компьютера.

- У меня очень важное заявление!

- А мы не важных не берем. Бланки возле вас. Пишите.

- Да оторветесь вы, наконец, от этой штуки!

- А вы, гражданочка, не шумите. Пришли писать, так пишите.

- Где у вас тут начальство?

- Направо по коридору, последняя дверь. Только я советую вам делать, все как положено: Пишите заявление и идите домой. В течение дня мы его рассмотрим. Ну, крайний срок завтра или…

Лейтенанта уже никто не слушал, гражданка быстрым шагом удалялась по коридору.

В кабинете начальника было крепко накурено, отчего Платова непроизвольно закашлялась.

- Товарищ майор, можете меня выслушать?

- Обратитесь к дежурному. Я занят.

- Извините, но я по очень важному делу…

- У нас любые дела начинаются с заявления дежурному. Поэтому сейчас попрошу вас покинуть кабинет.

- Выслушайте, пожалуйста. У меня пропала сестра. Мое дело не терпит отлагательств.

- Вы сами уйдете или мне вызвать вам сопровождение?

- Я по поводу перестрелки в «Хонсю»,- использовала последний козырь Вера. - Могу дать новые свидетельские показания.

Словно услышав пароль, майор моментально сменил гнев на милость.

- С этого и надо было начинать. Я слушаю.

Вера во второй раз начала свою историю, немного переиначила факты и выдавая себя за заложницу бандитов.

- Это же чушь собачья - вы обвиняете крупного государственного чиновника, уважаемого человека во всех смертных грехах, требуете эксгумации трупа, заставляете начать расследование, что еще… Ах, да … хотя это уже не важно. Для эксгумации не вижу причин. Опознание было, медэкспертиза была. Ни кипятитесь, гражданочка, это обязательная процедура. Без нее не похоронят. Если вам что и примерещилось, это ваша проблема. А вот по поводу операции в «Хонсю» послушайте меня внимательно. Попрошу всю изложенную вами информацию не выносить из стен кабинета. Я думаю, вам лишние проблемы не нужны, как и мне. В любом случае, эту чушь никто всерьез принимать не станет.

- Как вы так можете?! – закричала Вера, теряя всякую выдержку и терпение. – Я пойду выше! Я заставлю вас провести расследование!

- Замолчите, вы! – зашипел майор. – Это я могу заставить вас что-то сделать, а не наоборот. Могу, например, отправить на пятнадцать суток общественных работ или могу вменить вам в вину неуважительное отношение к правоохранительным органам. Видели, там, в коридоре, ремонт идет. Лишние руки – не помеха. А будешь глупости свои трубить на каждом углу, людей пачкать, посажу надолго за клевету. Ясно?

- Ясно, - упавшим голосом пробубнила Вера.

- А теперь ступай и, чтобы больше я тебя в своем отделении не видел.

- У меня сестра пропала, - начала старую песню Вера.

- Это к дежурному.

Вера тащилась по тротуару, как разбитая телега. «Опять одна, кругом одна. И хотя я скорее всего теперь вне опасности, нет также ни единой, даже самой тонюсенькой ниточки, которая поможет привести к сестре».

- Извините, я вас не заметила, - Вера, задумавшись, натолкнулась на стоящего перед ней немолодого господина в военной форме.

Автоматически обошла его, собираясь следовать дальше.

«Стоп. Насколько я помню – штаны с лампасами могут быть у военного не ниже генеральского чина».

Обернулась. На погонах золотились звезды.

Так генерал или нет? Это, собственно, не так уж и важно. Для нас, простых смертных, различия в столь высоких званиях не видны. Тем не менее, не воспользоваться этой встречей – глупо.

Подойдя еще на шаг ближе, Платова так и не дерзнула отвлечь генерала от раздумий. Не известно, какой важности государственную задачу сейчас он решает. В тот момент его лицо само за себя говорило о внутренней борьбе и чрезвычайном напряжении. На такого человека можно положиться, такой - не подведет!

Вера в раздумьях застыла посреди улицы, открыто рассматривая чиновитого военного. Лицо гладко выбрито, китель сияет начищенными медалями и орденами. Сам генерал, дюжий мужчина, широкий не только в плечах, но и в некоторых других местах, смотрелся в форме, словно медведь в мундире. Но это не портило общего впечатления солидности.

Генерал задумчиво разглядывал сосиски, скворчащие в жарочном аппарате, стоящем возле него. Наконец, он почувствовал на себе чей-то напряженный взгляд, поднял глаза и увидел девушку, в нерешительности замершую перед ним.

- Вам что-нибудь нужно?

- М-м-м-!..Товарищ генерал, вы можете уделить мне несколько минут?

- Да, - недовольно протянул военный, оглядываясь вокруг. – Надеюсь, говорить мы будем не на улице?

- Конечно, зайдемте вот в это кафе.

Глава 39

Необычная пара зашла в дверь под вывеской «У моря» и расположилась за столиком возле окна.

- Товарищ генерал, извините меня, но мне больше не к кому обратиться. Я попала между двух огней: криминальных и государственных. За последнюю неделю меня несколько раз хотели убить, утопить, изнасиловать. Слава богу, все это позади и к вам я обратилась с другой проблемой: у меня пропала сестра. Ее все считают погибшей и покоящейся на кладбище. Но это не так. Там, в гробу, лежит другой человек. Это так же точно, как то, что я сейчас сижу рядом с вами.

- Я внимательно слушаю, - проронил генерал, без какой бы то ни было заинтересованности, оглядываясь вокруг. Озабоченность с его лица так и не сошла. – Только, если можно, покороче. У меня заканчивается обеденное время. Я не планировал проводить его здесь.

- Пожалуйста, не уходите. Раз обед, можно и здесь покушать?

Генерал удивленно посмотрел на собеседницу. Можно подумать, ему негде кушать.

- Да, действительно, - он похлопал себя по карманам кителя и разочарованно произнес. – Не получится. У меня нет с собой бумажника – остался в машине. А машина вернется за мной минут через пятнадцать, когда обед закончится.

И он выжидательно уставился на Веру.

- Я оплачу ваш заказ, только выслушайте, - Вера подозвала официанта.

Тот привычно шустро подал меню. Генерал, вальяжно раскинувшись на стуле, протянул руку к кожаной папочке, но открывать ее не стал, а лишь побарабанил по ней пальцами и нараспев произнес:

- Два нежирных шашлыка с острым соусом и кинзой, бутылочку армянского коньяка и пару бутербродов с икоркой.

- А вы что будете? – официант обратился к девушке.

- Двойной кофе с лимоном без сахара. Это все.

- Да, кстати, девушка, как вас зовут? - первым продолжил диалог генерал, когда официант ушел выполнять заказ. Он достал из кармана сигареты и закурил, мастерски выпуская изо рта колечки дыма. – Рассказывайте, я весь во внимании.

- Меня Верой зовут. Так вот. Милиция дело не открывает, мотивируя тем, что нет причин для расследования, и тем более для эксгумации. И, вообще видеть меня не хотят, арестом запугивают. Скажите, вы можете как-то на это повлиять или хотя бы помочь мне в личном расследовании.

Тем временем принесли заказ, и разговор прервался сам собой. Генерал выждал, когда официант откроет бутылку и нальет коньяка в фужер. Янтарный напиток переливался в маленьком сосуде золотыми блестками, словно в него заточили кусочек солнца. Мужчина со знанием дела поболтал напиток в фужере, поводил им возле носа и, прикрыв глаза, медленно выпил. Открыл их не раньше, чем через минуту, встретившись с удивленным взором собеседницы.

- Знаете ли вы, Вера, что этот божественный напиток нельзя пить как все остальное. Когда-то давно… впрочем, не это тема нашего разговора. А вам я, конечно, постараюсь помочь, но для этого вы должны подкрепить свою историю фактами и именами.

- У меня на работе, для соблюдения грифа секретности, мы встречаться не будем., - продолжал он. - Вы же понимаете, что это будет крайне неосторожно с моей стороны. Неизвестно, с каким противником мы имеем дело. Н-да… Давайте, вечером здесь же и встретимся. Будет похоже на банальную личную встречу. Напишите все подробно на бумаге, м-м, в двух экземплярах.

В глазах генерала проблеснули непонятного происхождения искорки. Платова приняла их за предвкушение предстоящей борьбы за справедливость, без которой, скорее всего, ее собеседник не мыслил своего существования.

Второй фужер горячительного янтарного напитка,генерал смаковал еще медленнее, еще дольше сидел в забвении, прикрыв глаза.

«У каждого свои причуды. Надеюсь, нашему делу они не помешают».

Генерал, подцепив вилкой кусочек шашлыка, стянул его с шампура.

Даже при легком нажатии хорошо прожаренный кусочек мяса покрылся соком, источая божественный аромат кавказкой кухни.

Неловко направив шашлык в рот, генерал посадил жирную кляксу на мундир, как раз возле ордена «Славы». Его глаза округлились от досады, и он тут же принялся растирать пятно салфеткой. От этой процедуры пятно расплылось и увеличилось в размерах раза в три, не потеряв при этом своего насыщенного цвета.

Генерал что-то неразборчиво и зло пробормотал о чьей-то маме и превратностях судьбы. После чего он вилкой принялся дырявить китель, как раз в самой середине пятна.

- Почему вы здесь? А не на месте?

Генерал и Вера подскочили на стульях от внезапно прозвучавшего над ними голоса.

Голос принадлежал молодому лейтенанту, высокому и статному, начищенному до блеска. Звездочки на погонах пускали зайчиков, отраженных от ламп кафе. Не меньше зайчиков пускали и лаковые модельные туфли, вызывающе выглядывавшие из-под армейских форменных брюк.

Его лицо вместо уважения и подобострастия выражало гнев и удивление с легкой примесью пренебрежения. Опершись руками о столик и переводя взгляд с коньяка на шашлык, молодой человек, чеканя каждое слово, металлическим голосом произнес:

- Триста человек ждет вас на площади! Вы хотите сорвать мероприятие, как в прошлый раз? Да, я вижу, вы уже пьяны. За старое взялись? Такая работа, по всей видимости, вас уже не устраивает. Хотите вылететь, как пробка из бутылки? Немедленно собирайтесь и учтите, я вынужден об этом доложить руководству. Я не собираюсь покрывать ваши выходки. С меня довольно!

Генерал на глазах, словно воздушный шар, из которого выпустили часть воздуха, сгорбился и сжался и, как будто ожидая удара, отодвинулся подальше от лейтенанта.

- Можно, я хотя бы доем?

- Нет. Вы и так уже достаточно нашего времени угробили. А это еще что за такое? - лейтенант указал на пятно. - Вы за неделю второй парадный костюм изводите. Что теперь прикажете делать? Третий вам заказать? А не проще ли нам генерала заменить?

Лейтенант, с осуждением покачивая головой, снял со своего кителя какую-то медаль и протянул ее генералу.

- Наденьте. У вас, я смотрю, под новый значок и дырка уже заготовлена!

Вера переводила взгляд с одного на другого, с трудом переваривая происходящее.

Слишком уж нереальная складывалась ситуация, разве можно так обращаться с генералом?

Дальше она и вовсе диву далась. Лейтенант ловко, двумя пальцами, подцепил со стола бутерброд, скудно украшенный икрой, и отправил его себе в рот. Извинившись перед Верой, взял ее кофе, отпил глоточек и нацелился на другой бутерброд. Генерал, видя, что исправить ситуацию он уже не в силах, поспешно опрокинул еще один фужер.

Затем, все также торопливо, схватил кусок хлеба с икрой, из-под самых лап лейтенанта, и целиком пихнул его себе в рот, подталкивая пальцами не соразмерно большой бутерброд.

После этого поспешно встал и, отводя глаза от девушки, выудил из бокового кармана целлофановый пакет и ссыпал туда остатки шашлыка.

- Вера извините, что так вышло, мне жаль и вас, и вашу сестру. Но жизнь есть жизнь, - с этими словами он взял изрядно опустевшую бутылку за горлышко, и сунул ее за пазуху. – Пойдемте, я готов, - высокопарно обратившись к лейтенанту, генерал принял надменно гордый вид и, соответствующей его чину поступью, зашагал к выходу.

Его заметно развезло. Как матрос на судне при сильной качке, он, широко расставляя ноги, пошел к выходу, пытаясь удерживать равновесие, что ему удавалось с трудом.

Лейтенант в последний момент подхватил падающего генерала.

От резких движений фуражка молодого человека съехала на бок, и копна длинных светлых волос рассыпалась по его плечам, закрыв погоны.

Водрузив кое-как головной убор обратно, он небрежно подхватил генерала и зло сплюнул.

Вера, глядя в след гротескной парочке: пьяному генералу с шашлыком в кармане и щеголеватому лейтенанту с длинными волосами, все еще надеялась на более или менее реалистичную развязку сцены.

Уже в дверях генерал вырвался из объятий молодого человека, ухватился за косяк и запел:

Скакали мы на кониках в ондатровых буденовках,

Песцовые шинели развевались на ветру.

Рубиновые звездочки сверкали на погониках

И маузер с алмазами болтался на боку.

Проводив военных глазами до самой машины, Вера, наконец-то, все поняла. На большом фургоне во весь борт чернела надпись «киностудия им. N».

Обида и отчаяние вмиг заполнили каждую клеточку души, не давая надежде ни единого шанса на существование. Все рухнуло. Не будет более тех радостных встреч в доме Платовых, не соединится вновь порушенная семья. И даже примирение с матерью не загладит боль утраты своей половинки. Все возможности исчерпаны, а вместе с их исчезновением ушли желание и силы для борьбы.

Официант принес счет, оторвав Веру от невеселых размышлений. Ого! Генерал не стеснялся жрать на халяву.

Она достала из кошелька последние две купюры. Официант не уходил, ожидая с приличного заказа щедрых чаевых.

- У меня больше нет денег.

Смерив девушку пренебрежительно уничтожающим взглядом, он отвернулся и еле слышно, но достаточно громко, для того чтобы клиентка услышала, произнес:

- Шла бы тогда в столовую обедать.

Глава 40

Бессознательным взглядом Платова уставилась на большой аквариум у противоположной стены. В нем, в зарослях водорослей, сонно двигая плавниками, стояла крупная отвратительно - белая рыба, вся в красных переливающихся крапинах. По ее спине ползало полчище мелких рачков-паразитов. Отведя на миг глаза, в следующий момент девушка уже не увидела «водного мирка». Его загородила чья-то фигура.

- Присесть можно?

Вера оцепенела, не в силах поднять глаза. Это не может быть правдой. Он умер. Она сама видела.

- Так можно?

Она медленно, словно во сне, перевела взгляд выше. Виктор. Живой. Бледный, худой, изможденно-больной, но живой. С тревожным ожиданием в лице.

- Конечно, садись.

Он сел. Вернее не сел, а упал на стул.

- Викто́р, как?..

- Чудеса случаются. И, пожалуйста, Виктор. Викто́р – терпеть не мог этого произношения.

Вера, не таясь, рассматривала его. Рада ли она? Безусловно. Опасна ли их встреча? Она даже не допускает, что он может быть ей опасен.

Она в какой-то миг хотела броситься ему на шею, обнять и крепко прижаться. Она безумно рада.

В голове роились десятки вопросов, но она просто сидела и смотрела, боясь задать хоть один, словно Виктор был призраком, готовым исчезнуть при первых звуках ее голоса.

- Извини, я следил за тобой, - первый начал он. - Это прозвучит неправдоподобно, но я боялся подойти. Боялся, что не захочешь видеть меня. Теперь, когда ты нам… ему ничего не должна, ты вправе сама выбирать, с кем общаться.

- Как жаль, что ты обо мне так подумал, - в уголках глаз блеснули слезинки.

Подошел с невозмутимым видом официант, дал девушке возможность перевести дух и смахнуть платочком скатившуюся по щеке капельку соленой влаги.

- Что будем заказывать? – он демонстративно встал к Вере спиной, а Виктору протянул кожаную папочку.

- Повторите предыдущий заказ, который вы приносили на этот столик… Вера, ты не против?

Она приподняла и опустила плечи, имея ввиду - «как хочешь».

- Только вместо коньяка принесите шампанского. И фруктов. Или что там посоветуете. Мы день рождения празднуем.

- Тогда поздравляю, - расплылся в дежурной улыбке официант. – Есть свежайшая голубика и клубника.

- Несите и то, и то.

Официант удалился. Виктор подошел к девушке, встал у нее за спиной и положил руки на плечи.

- Наверное, ты много чего хочешь узнать.

- Да, расскажи мне всё, - Вера дотянулась кончиками пальцев до его теплых и больших рук. Как же ей стало спокойно. Теперь она не одна, и есть кому о ней позаботиться.

В том, что будет именно так, она не сомневалась.

Стол сервировали «де жа вю» все также быстро, плюс праздничный бонус. Официант, наполнив фужеры шампанским, ушел к другому столику.

Золотые искорки игриво переливались за тонким стеклом бокала.

- Давай выпьем за наше общее второе рождение, - предложил Виктор, когда устроился напротив. И начал свой рассказ.

Как в тот день ушел в забытье, не надеясь вернуться обратно. Последней его мыслью было, что вместе с потерей сознания он теряет и единственного друга. Подругу. Настоящего близкого человека. Он обязан ей не только жизнью, но и прозрением.

Когда он очнулся на следующий день, то чувствовал себя довольно сносно. Микстуры Григория иногда творят чудеса.

Вера болезненно поморщилась при одном только упоминании этого садиста.

- Извини, я не хотел будить воспоминания.

И он продолжил дальше. Слабость и головокружение подлечил все тот же Григорий. Ночью он уже вставал, ходил по коридорам, особенно его тянуло в кухню. Проснулся дикий неуемный аппетит. Потом спал, затем опять ел.

К вечеру следующего дня в доме воцарилось нездоровое оживление. Хозяин явно собирал братву на сходняк. Чистилось оружие, пристреливалось новое, проходил инструктаж, проверялись броники. Будто лихие девяностые вернулись.

Утром они куда-то выдвинулись на двух джипах. Минут через пять следом поехал автомобиль контроля.

Часа через три вернулся только контроль. Он сообщил, что хозяин сыграл в ящик, несколько парней тоже, остальные в обезьяннике на неопределенный срок.

Начальник охраны тут же собрал нас на совет. Мы решили не дожидаться властей с обыском, открыли сейф, и каждый взял себе выходное пособие в соответствии с должностью. Таким образом, я теперь безработный с золотым парашютом. Чему крайне рад. Уйти от Андрея Вениаминовича хотелось давно, но, как ты понимаешь, это желание мало осуществимо.

- Я так рада, - только и смогла выдавить из себя Вера. Слишком много эмоций давило сверху, и она могла брякнуть что-нибудь невпопад. К тому же она волновалась, как бы Виктор не соединил ниточки двух событий - неудачной сходки и заинтересованности в данном событии самой Веры.

Чтобы не выдавать волнения, она поковырялась в голубике с клубникой и отпила шампанское.

Виктор с жадностью взялся за шашлык. Он ел с той же завораживающей для нее притягательностью - с аппетитом и достоинством.

Она опять обратила к фужеру, чтобы не выглядеть странно и навязчиво.

Виктор все же успел перехватить ее долгий взгляд, но понял его по-своему.

- Извиняюсь, но жор так и не прошел. - Закинув очередной кусок сочного мяса в рот, он поинтересовался. - Как мама?

Лучше бы не интересовался. Веру бросило в холодный пот. Сердце затрепетало в тисках всеохватывающего ужаса. Почему он спросил? Он что-то знает? Мама в бандитском логове?

- Ты так побледнела. Я что-то не то сказал? - он перестал жевать и, словно пытаясь пробраться в ее мысли, изучающе уставился на нее. - Мы же были у нее в «гостях», и я спросил из вежливости.

Вера, не таясь, вытерла капельку пота, скатывающуюся по виску. Нет, не знает. И не должен. Он ведь большую часть дня в этом логове лежал в отключке - «или спал, или ел». Тем не менее…

Девушка достала телефон, набрала привычный номер.

- Алло. Да, дочка, я слушаю, - спокойно, даже слишком спокойно ответила трубка маминым голосом.

- Мам, как дела?

- Обычно. Хотелось бы лучше, - трубка замолчала. - Ты обещала, что будешь рядом.

- Да-да, мамочка! Я сейчас приеду.

Не слишком ли мама была спокойна? И не ждут ли дома «молодцы», единоголовые братья Никиты.

- Виктор, что теперь будет с м-м-м… с командой Андрея Вениаминовича? Чем они сейчас занимаются. Вдруг остались какие-то незавершенные дела.

- Какие дела? - мужчина, сидящий напротив, отправил за один раз целый бутерброд себе в рот, и опять умудрился сделать это красиво, даже сексуально. – Мы официально безработные, если можно так выразиться. Ты вот, например, стала бы доделывать дела на бывшей работе? - и не дожидаясь ответа, ответил сам. - А они, тем более?

Вера отодвинула фужер с шампанским. И все же не стоит быть безрассудной, как сестрица. Страховка не помешает. Приятное общество - тоже.

И с обильными возлияниями пора заканчивать. Если Виктор все еще голоден, он может забрать шашлык с собой… как генерал.

- Ты бы не хотел ко мне домой, в гости, чаю попить, покушать, если не наелся… ну и вообще, пообщаться… поближе.

Она готова была провалиться под стол от стыда от того бреда, который сорвался с языка. Ее приглашение выглядит, как съем мужика на ночь.

- С удовольствием, - запросто отозвался Виктор

Глава 41

Пока ехали в машине Виктор участливо поинтересовался, продолжает ли Вера поиски сестры. И не удивился, что поиски не останавливались ни на день, хотя и зашли в тупик. Он лично Анну никогда не видел, но слышал о ней от ребят, то есть братвы.

Те охарактеризовали Платову-младшую как взбалмошную, эксцентричную и алчную особу. Красивую, фигуристую, жадную до мужского пола. Умную, эрудированную и заносчивую.

Вера обиделась на характеристику, хотя частично была согласна.

Мама дома встретила их на удивление радушно. Хотя после того как они помирились, это было закономерно. Она крадучись похвалила дочь, что ее бойфренд выглядит довольным, но замученным, не то, что в прошлый раз - злой неудовлетворенный мужик с пышущим от каждого мускула здоровьем.

Вера не стала вдаваться в подробности ее заблуждения.

Позже сидели на кухне, пили чай. Заглушить «жор» Виктору, как и предполагалось, было нечем. Печеньки - не в счет.

Вера решила не упускать случай возобновить расследование.

- Мам, Анечка в последнее время не вела себя странно?

- Она всегда вела себя странно. В последнее время - особенно. Целую неделю не жила дома, телефон не отвечал. Я уверена, она была не у своего парня. Потом приехала взволнованная, глаза странные, в каком-то тумане. Сама довольная, светится вся. Говорит, теперь мы, мамочка, заживем по-другому, как захотим. Поцеловала меня и уехала.

Женщина закрыла лицо руками и заплакала.

Вера подошла сзади и обняла мать за плечи. Женщина продолжала.

- Больше я ее не видела. Живой. Полиция обнаружила ее в чужом обгоревшем авто. Сказали, что машина в угоне, и хотели обвинить Анечку в этом преступлении, сволочи. У нее же свой автомобиль был, зачем ей угонять, да и не занималась она такими вещами никогда. Она чтила законы.

Вера и Виктор многозначительно переглянулись.

- Я потом спросила, где ее-то машина. Они взяли номер, ответили, что она не в угоне и, если хотите, ищите сами. Вот так. Отчим твой заявление написал. Какое там - глухо.

Вера закусила губу. Вот она - ниточка. Анька еще давным-давно поставила на свое авто маячок, на свой мобильник и Верин – приложение, отслеживающее местоположение машины. Себе понятно зачем, Вере, чтобы когда она ее «заменяла» в музее, та пользовалась ее «колесами».

Теперь Платовой не сиделось на месте, но уйти быстро из дому она не могла. Маму жалко.

Пили чай еще долго, пока печеньки не закончились. Потом Вера поднялась в комнату сестры, нашла там запасной комплект ключей к ее «реношке», с грустью оглядела одичавшие без хозяйки углы и решительно произнесла:

- И уже иду, сестренка. Дождись меня, где бы ты ни была.

«Рено» нашлось на окраине, во дворике старого двухэтажного дома барачного типа, вполне жилого и населенного. Оставалась призрачная надежда, что Анька может квартироваться где-нибудь здесь, в этом бараке.

Вера постучала по колесам «Рено», покачала машину за капот. Сигнализация заставила выглянуть в окна недовольных жильцов да повозмущаться старушек на лавочке.

- Зачем безобразничаете? Сейчас милицию вызовем.

- Полицию, - поправила Вера всезнающих старушек. - Вы не знаете, чья это машина.

- Нам какое дело? Стоит тут вторую неделю, нас не трогает, мы ее не трогаем. И никто к ней не подходит.

- Понятно.

Старушки от изумления чуть не подавились, когда незнакомка со статным кавалером открыли машину, завели ее и укатили в неизвестном направлении. А зачем свою машину бить ногами и раскачивать-то - читался немой вопрос в их подслеповато-любопытных глазах.

В «Рено», в бардачке, лежал Анькин телефон. Конечно, разряженный.

Вера с трудом подсоединила его к прикуривателю, так дрожали руки. Она торопилась заглянуть в нутро телефона и одновременно боялась увидеть в нем нечто страшное.

Виктор взял ее ладони в свои и тихонечко сжал.

- Не волнуйся, все будет хорошо. Теперь я с тобой. И я тебе помогу.

Затем наклонился над ее ладонями и поцеловал кончики пальцев.

В любое другое время Платова бы поплыла бы от его невинной ласки и возомнила бы себе невесть что. Сейчас манипуляции «напарника» лишь отрезвили ее. Она резко отдернула руки.

- Пусти. Телефон уже можно включать.

Но никакой важной и интересной информации там не оказалось. Вера, только чтобы услышать родной голос сестры, перешла в «диктофон». Анька в музее приобрела черту наговаривать себе разные задания в диктофон как в ежедневник.

Платова пролистнула длинный список и почти коснулась пальцем экрана. Обратного пути может не быть. Она едва выпуталась из прежнего сестриного дерьма, а может попасть в еще большее.

В следующее мгновение она решительно нажала последнюю запись, датированную числом дня ее смерти.

Глава 42

«Даже не знаю, с чего начать. Временами меня накрывает полная амнезия. Я не понимаю, кто я, где я, какое сейчас время. Но я ни о чем не жалею. Я стала видеть то, о чем меня предупреждал Илья. Если вдруг забуду и его, то Илья Дорофеев - это офицер, капитан и мой любовник с недавних пор.

Благодаря ему я сумела попасть в центр медицинских исследований добровольцем для нового эксперимента. Илья тоже доброволец. После ранения он лечился в госпитале, в котором проводят исследования на военных. Обещают разные плюшки –внеочередное звание, официальные премии, длительные отпуска и тому подобное.

Разрабатываемая «чудо-вакцина» направлена на создание универсального солдата: возможность не жрать и не спать несколько дней, лишь бы была вода и спецвитаминки, обострение чувств, как то улучшение слуха, зрения, обоняния… Улучшение мыслительной деятельности, аналитических способностей. В общем, ничего нового.

И в принципе, вакцина оказалась рабочей. Может и не дотягивала по параметрам до заявленных, но и в этом, как говорится, ничего нового.

Но для меня важно другое. У некоторых испытуемых появлялся неожиданный побочный эффект. Как у Ильи. Таких пациентов переводили в другой блок, в том же госпитале, но с другой стороны здания. И занимались ими другие врачи, возможно уже не военные. По крайней мере, я не видела там людей в форме… Я отклоняюсь от сути, а у меня мало времени.

В общем, я все же попала в центр «левых» исследований. Ха, через городскую БСМП и обычного врача Логинова. Ну как обычного. Он странный, как будто его топором вытесали. А говорок какой-то прибалтийский.

В центре испытания пошли удачно.

На третий день исследований я стала видеть. То, что не должна и не могла. И никто не может. На четвертый день я стала слышать. На пятый понимать. И я сбежала, потому что была готова. Мне осталось только проверить мои догадки на картинах. И я наконец-то раскрою секрет «Последнего штриха».

Как я устала от обеих картин, они давят на меня, как давили на их создателя. Как же понимаю Ивана Мещерского, и как тяжело это носить в себе.

Но стоп… хватит раскисать. Завтра же заберу у А.В. дневник прародителя (голос зазвучал явно с горьким сарказмом) и картины… Блин, у него же только одна, вторая у…

Запись оборвалась.

Вера какое-то время сидела, смотря в одну точку перед собой, и переваривала услышанное. Тонкая ниточка на глазах превращалась в нить Ариадны, и Платова мертвой хваткой должна ухватиться за нее. Не впервой выдавать себя за сестру.

- Даже не думай, - непреклонно оборвал Виктор начинающийся ход размышлений девушки, когда увидел безумную решимость в ее глазах.

- И в мыслях не было, - она постаралась придать своему голосу как можно больше спокойствия и равнодушия.

Виктор не поверил. Он уже немного научился понимать уловки этой удивительной и никогда не сдающейся девушки. Но она, видимо, не осознает, насколько опасно участвовать в незаконных экспериментах. А то, что оно незаконное, ясно, как день. И он не позволит себе еще раз ее потерять.

- Пообещай, что не сделаешь ни одного шага без моего ведома и помощи.

Он увидел в ее глазах искру растерянности, медленно растворяющуюся в какой-то непримиримой одержимости. Тогда он решился на отчаянный шаг.

Он взял ее за плечи, немного развернул к себе и поцеловал. Долго и страстно, вкладывая в этот поцелуй не только накопившуюся в нем нежность, но и бессознательный страх лишиться ее.

Вера попыталась оттолкнуться от него, но железная и одновременно ласковая хватка «напарника» позволяла только еще плотнее прижаться к нему. И девушка позволила раствориться себе в поцелуе, в превосходных ощущениях, возбуждающими волнами разливающимися по телу.

Как она поступит завтра? Завтра и подумает об этом.

Много позже, когда наконец поцелуй, превратившийся в какое-то нескончаемое безумие страсти, иссяк, так как не мог получить логического продолжения, мужчина и женщина откинулись на спинки сидений и тяжело дышали.

Оба они понимали, что барьер, делавший их чужими друг другу, рухнул.

- Одно не могу понять, почему Аня сказала, что картин две. Она же одна.

- Амнезия и последствие эксперимента, - постарался сгустить краски мужчина. - Конечно, одна. И она лежит в кабинете Андрея Вениаминовича.

- Нет, она у Машки лежит, на хранении.

Мужчина и женщина, не сговариваясь, повернулись друг к другу. В их головах рождались совершенно разные мысли.

- Я не позволю.

- Я и не собираюсь.

Глава 43

Естественно, она собиралась.

Утром, проснувшись дома и позавтракав на скорую руку чашкой кофе, она клятвенно пообещала матери, что теперь никогда ее не бросит. Положила заначку с кэшем в кошелек.

Одновременно набирала текст сообщения для Виктора.

«Прости, но я не могу иначе. Я должна найти ее. И у меня все получится».

Она хотела убрать телефон, однако задумалась, глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и написала еще одно послание.

«Если для тебя это важно, я очень ценю твою заботу. И тот поцелуй поможет мне вернуться, потому что я хочу продолжения».

Отправила она оба сообщения, только когда стояла перед главным входом в городскую больницу. Следом отключила телефон. Теперь Виктор уже не сможет помешать.

БСМП встретила ее темными неприветливыми глазницами бесконечных окон. Унылый вид здания советских времен настраивал отнюдь не на выздоровление.

Отмахнувшись от тоскливых мыслей, Вера решительно толкнула тугую входную дверь.

Здесь противно пахло хлоркой и чем-то тошнотворно-сладким. Чужие запахи и обстановка не будили никаких детских воспоминаний о больнице.

Вера, впрочем, как и ее сестра, на удивление редко болела. Даже у стоматолога была всего лишь два раза и то, на профилактическом осмотре. Так что «радости больничного бытия» еще познать не успела.

В главном холле на табло висело расписание и местоположение всех врачей.

Кабинет Логинова, получалось, находился в конце коридора, где девушку порадовал факт полного отсутствия пациентов. Совсем не хотелось сидеть час-другой в кампании брюзжащих старушек, сетующих на свою немощную старость и равнодушие докторов.

Дверь кабинета оказалась приоткрытой. Оттуда доносились однозначные фразы, произносимые твердым мужским голосом. Легкое пришепетывание выдавало прибалтийские корни ее обладателя.

Сделав еще шаг, Вера увидела и самого Логинова – да, это непременно он – уверенный в себе тип с квадратным упрямым подбородком и тяжелым взглядом.

Перехватив такой взгляд, Вера невольно поежилась. Казалось, доктор захотел взглянуть внутрь ее. Туда, куда она и сама не имеет доступа.

Такая персона не должна быть доктором, только если, в крайнем случае, ветеринаром.

- Так, так. Мы вас уже и не ждали, - тут Логинов шепнул что-то медсестре, после чего она немедленно вышла. А Вера заняла ее место на стуле.

- Анна, не кажется ли вам, что вы чересчур безответственны. Вы не забыли, что на вас лежит не только материальная, но и юридическая ответственность… Чего молчите?

- Нет, не забыла.

- Если хотите выйти из программы, еще не поздно. Но позвольте заметить, что придется возвращать не только аванс, но и неустойку. У вас есть такая возможность? С вашим расточительным характером, я думаю, вы дня за три все спустили. Так что будем делать?

Вера молчала, боясь ответить невпопад.

- Надеюсь, ваше молчание означает согласие на продолжение наших отношений.

За неимением других вариантов ответов Вере пришлось кивнуть.

- И когда же, Анна, вы почтете нас своим драгоценным присутствием?

- А когда нужно?

- Чем скорее, тем лучше. Надеюсь, вы не забыли, что это нужно не только и не столько для нашего блага, сколько для вашего. Ушло слишком много времени, и возможно, процесс пошел в спять. В этом случае придется все начинать сначала. Между прочим, эти расходы мы удержим с вашего вознаграждения.

- Да, конечно.

- Пока вы были за пределами клиники, лишнего нигде не болтали?

Платова отрицательно махнул головой. «Ну, наконец-то, хоть что-то проясняется. Осталось узнать сущую ерунду – адрес треклятой клиники, которою тоже успела отметить моя любимая сестренка своим посещением. Что за жизнь, не одна история без нее не обходится».

- Вечером я вас жду. Тогда и продолжим работу.

- Э-э, Виталий Евгеньевич, не могли бы вы дать мне свою визитку. Я прежнюю потеряла.

- Правда? Интересно. Я вам ее, вообще-то и не давал,- Логинов протянул девушке карточку, на которой значилось «ГКБСМП. Логинов В.Е, врач терапевт. Каб.- №14».

- Нет, другую,- попросила Вера.

- Какую другую? У меня других нет. Какая-то вы сегодня чудная. Впрочем, вы видимо имели в виду вот это, - врач дал девушке другую карточку, где значилось «Реабилитационный центр. Поселок Сосновый бор. Приемная, тел.»

- Спасибо, это мне и было нужно. Я просто не так выразилась.

Логинов как-то странно поглядел на девушку: то ли с сочувствием, то ли с подозрительностью.

- Не забудьте, Анна Павловна, о конфиденциальности, - он приложил указательный палец к губам, потом его, как пистолет, направил на девушку и подмигнул ей. – До вечера.

- До свидания, - с трудом проговорила Платова и, будто тень, выскользнула из кабинета. Тут же, в коридоре, прислонилась к стене, чтобы перевести дух и вытереть предательский пот, стекавший по вискам.

Клубок сомнений все еще теребил ее изнутри – стоит ли ввязываться в очередную драку, не проще понаблюдать со стороны. Она загнала его подальше и, шумно выдохнув воздух, шагнула на встречу новым неприятностям.

Глава 44

Реабилитационный центр являл собой полную противоположность городской клинической больнице.

Огромное здание дореволюционных времен, отреставрированное солидными спонсорами, выглядело чудесно и естественно среди обступивших его вековых сосен. Легкий весенний воздух опьянял ароматом сосновых почек.

В такую пору и в таком месте любой немощный пойдет на поправку. Этот чудный воздух показан и астматикам, и гипертоникам, и невротикам. И, хотя, здешние пациенты, скорее всего не являются ни теми, ни другими, природа и на них должна действовать благотворно.

Главный вход здания сторожили два каменных льва, будто замерших перед прыжком.

Огромные сводчатые окна первого этажа завершались лепными замками в виде человеческих глаз, открытых и закрытых. Второй этаж по всей длине обрамлял балкон с многочисленными вазонами и бурной растительностью, разросшейся в них.

Повсюду присутствовал дух старины, его портили лишь пара современных машин перед входом. В одной из которых за задним стеклом сидела маленькая ярко-рыжая игрушечная собачка, скалящая клыки и смотрящая на мир пустыми стеклянными глазами.

За отвлекающими мыслями Вера подошла к входу. Позвонила в дверь. Открыл мужчина в пятнистой форме лейтенанта.

- Вы к кому?

- Я, это… лечиться пришла.

- Чего – чего? - хохотнул военный. – От глупости лечиться, что ли?

Из глубины вестибюля донесся голос.

- Им не сюда. Пусть с торца попробуют постучать.

Дверь шумно захлопнулась перед самым носом Платовой. Гостей тут не жалуют.

Она обошла здание и вновь позвонила.

Теперь открыл гражданский и задал тот же самый вопрос «вы к кому?» Стараясь выглядеть не так глупо, Вера на этот раз изменила ответ.

- Я от Логинова.

- Хорошо, проходите, - он взял Веру за локоть и указал ей на одну из дверей. Легонько подтолкнув в кабинет, сам остался снаружи.

Зажмурившись от яркого света после темного коридора, Вера с удивлением вспомнила, что на улице пасмурно. Как глупо держать все лампы включенными, если и без того светло. В крайнем случае, хватило бы и одной.

- Ага, беглянка сама вернулась в родные пенаты. Надолго ли на этот раз?

- Как скажете. Я буду здесь сколько нужно.

- Зарекалась свинья … Извините, это конечно не про вас. Преступим к осмотру. Как ваше самочувствие? – маленький, толстый, лысоватый, в больших роговых очках, мужчина в белом халате, засеменил к девушке.

Он по-хозяйски взял ее за руку своими короткими пальчиками – колбасками, проверил пульс, заглянул в глаза и заставил открыть рот.

- Хорошо, голова не кружилась? Нет? Что-нибудь необычное опять ощущали? Нет? Хм… Ладно, идите в палату, я сестричку к вам пошлю со склянками. И телефончик оставьте… вы же знаете правила.

- Можно, я пару слов брату скажу? Потом отдам.

- Брату? Какому брату? Разве у вас есть брат? Вы не указали о нем в анкете, - доктор укоризненно глядел на Веру поверх очков.

- Это двоюродный брат. У него кое-какие мои вещи. Я только на минутку.

- Идите, раз на минутку… Она же все вещи в палате оставила? - недовольно заворчал эскулап, когда девушка вышла за дверь. - Что за несобранная особа.

Телефон молчал. Виктор недоступен.

Вера написала ему сообщение с адресом реабилитационного центра, но попросила три дня не вмешиваться. Дальше Виктор волен поступать, как хочет.

Себя она успокаивала тем, что в крайнем случае сможет убежать отсюда. Ведь сестра смогла сбежать, сможет и она. Не тюрьма же.

Обратно Платова тащилась, как на эшафот. Былая решительность испарилась, однако обратного пути не было.

Внутри «центр» мало отличался от обычной больницы, разве что очень чисто, нет отвратительного запаха стерильности, да на посту не милая сестричка в белом халате сидит, а грубоватый мужлан в форме охранника.

Вера остановилась возле него в растерянности. Куда дальше идти?

- Скажите, молодой человек, меня никуда не переселяли?

- А вы, собственно, кто?

- Я Платова

«Сестричка» полистал журнал:

- Нет. Вы значитесь там же, где и были.

- А там – это где?

Мужчина посмотрел на Веру с жалостью.

- В тридцать третьей. Вы себе карточки заведите, да записывайте все, раз память шалит.

«Надо же, совсем не удивился моей дырявой памяти. Веселый, должно быть, тут реабилитационный центр».

Глава 45

Тридцать третья палата находилась на третьем этаже. Большое окно выходило в больничный дворик. Комната была просторная, можно даже сказать, как не парадоксально звучит в данной ситуации, уютная, всего на две койки.

На одной, отвернувшись к стене, лежала женщина. Она по-детски положила руки под щеку и, свернувшись калачиком, спала. Ее длинные ярко рыжие волосы разметались по подушке, одеяло съехало на пол, обнажив худые ноги.

Вера заботливо поправила край одеяла. Женщина вздрогнула и тут же проснулась. Повернувшись к Вере, но не открывая глаза, она замахала перед собой руками и пробубнила:

- Оставьте меня в покое. Еще совсем рано.

Женщина оказалась юной девушкой, почти девочкой.

По-детски пухлые щеки, курносый нос, да еще лукавые глаза, не совсем отошедшие ото сна, но уже настроенные на шалость - это не та внешность, которую Вера рассчитывала увидеть у соседки по больничной палате.

Девушка, наконец, проснулась окончательно и с удивлением уставилась на Платову

- Ой, я вас с медсестрой перепутала. Извините. Вы моя соседка? Слава богу. Я думала, так и буду тут одна куковать. Телевизор нельзя, телефон – тоже. Даже плеер не разрешили. Книжки, говорят, читай. Я чего, Ленин в разливе, что ли? Во двор, к солдатикам, и вовсе не пускают, как будто я чума какая–то или съем их! Обещали – курорт будет, а сами монастырь устроили. Ну, ничего, я потерплю. Зато потом бабья отвалят. На свой завод я больше ни ногой. Я уже…

- Погоди ты, - Вера прервала нескончаемый монолог очаровательной соседки. – Ты всегда такая говорливая?

- Какой там! Я тут просто от молчания и безлюдья очумела.

- И давно ты тут?

- Шестой день завтра будет.

- Давай знакомится. Вера. То есть, нет. Аня

- Хм, а у меня только одно имя – Анжелика. А вы сюда сами захотели или вас вынудили? По виду вроде, вы в достатке живете. Вы, кстати, крыс не боитесь? Тут повадилась одна по ночам ходить, да спать на вашей кровати. Я ее первые две ночи гоняла – не поймала. Потом пришибить пыталась, и приручить, все без толку. И ко мне не идет, и уйти не хочет.

- Погоди ты, не тараторь. У меня голова кругом от тебя. Какая крыса?

- Как какая? Обычная, серая, с лысым хвостом.

Тут Платова присела и побарабанила ногтями по полу в определенном ритме, потом еще раз.

Где-то в углу зашуршало, и из-за шкафа выглянула любопытная серая мордочка, смешно шевеля носом и усами. Обнюхав Вере ноги, она тут же по-свойски забралась к ней на плечо, тыкая мордочкой в мочку уха.

«Надо же, сестра не забрала ее с собой. Что же могло случиться, если она забыла здесь свою единственную любимицу».

- Вот-вот! Это точно она. Надо же, так она ваша? А я думала, она подопытная. Из подвала убежала. Там полно зверья всякого. Можно подумать, тут Ноев ковчег готовят. А как ее звать?

- Алиса.

- Алиса, кис-кис, - тут же поманила крысу неугомонная соседка.

- Не зли ее. Она может больно укусить, до крови. К тому же она не любит громких голосов. Лучше расскажи о здешних постояльцах.

- А сами-то вы, не знаете что ли?

- Нет, я здесь прежде меньше суток провела, потом домой уезжала, - нагло соврала Вера. - Потому и не знаю ничего. Какими исследованиями в «центре» занимаются?

- Ну, вы блин, даете! Как же вы тогда контракт подписали, если совсем ничего не знаете?

- Так уж получилось.

- Они тут опыты проводят на нас, на людях и на зверях, разные вакцины нам прививают: то от гриппа, то от гепатита, то еще от какой хрени. Говорят, хотят на нас даже от рака вакцину попробовать.

- Это же полная ерунда. Такой вакцины нет и не может быть. Рак - не инфекция. Его нельзя привить.

- Кто их знает. У них на все свое мнение. Впрочем, мне до лампочки. Еще полтора месяца и я - свободна и богата. Ни сказка ли?

- Ни дать, ни взять – сказка про золушку. Только, смею напомнить, золушка там, в конце, с тыквой осталась и в лохмотьях.

- Ой, не нагоняй тоску. А то мне разонравится наше соседство. С тыквой тоже неплохо остаться, тем более для золушки. У нее и того не было. Это же не по «тыкве» получить.

- Анжела, а зачем у тебя диктофон на шее?

- Чтобы записывать все свои ощущения. Доктора здешние бумаге доверяют меньше, чем технике. Да только эта техника у меня частенько из строя выходит. Как надо что-то запомнить, так она и не работает. А позже я и сама все забываю, - озорно улыбнулась собеседница. - Или не хочу рассказывать, что вижу.

В дверь постучали, крыса юркнула под кровать, и в ту же минуту в палату вошла женщина в белом халате.

«Доярка пришла» - хихикнула соседка на ухо Вере. Женщина разложила на столе многочисленные пробирки и стеклышки, затем взяла у Платовой забор крови.

- Куда столько? - удивилась она, наблюдая, как наполняется густой алой жидкостью второй двадцатиграммовый шприц.

- Как всем, - пожала плечами женщина и вышла.

- А ты чего удивляешься? - затараторила Анжела. – У меня раз пять по стольку брали. Еще больше вливали и потом опять брали.

- Но ведь вакцинация не так должна проходить.

- Ты почем знаешь, как? Или ты врач? – соседка подозрительно прищурилась.

- Нет. Но все равно это не правильно. А что они еще здесь делают?

- Мне три раза в день уколы какие–то ширяют. Говорят, витамины, но это все фигня. Знаешь, я же схимичила, чтобы сюда попасть. Два года назад у меня был осложненный отит. Короче говоря, оглохла я почти на левое ухо. Ну, от всех это скрыла, от здешних докторов, естественно, тоже.

Анжела опасливо посмотрела на дверь и понизила голос до шепота.

- Так вот, после пятого укола почувствовала, как у меня из уха жидкость желтовато розовая потекла, напугалась – страсть. Все, думаю, кранты мне пришли! Мозги через ухо потекли. Но докторам, опять же, не сказала ничего. Опасалась, что на улицу вытурят. На утро встала - что за хрень? Оба уха одинаково хорошо слышат.

- Зря ты врачу не сообщила.

- Я что, похожа на дуру? Не хочу такой шанс потерять. Я тут у других бабенок поспрашивала, что и как. Это редкость, но иногда такие финты здесь выскакивают - закачаешься. У одной подопытной хромота прошла. Нога, что ли подросла. У другой, вроде, зубы начали расти, на месте давно удаленных. Может брехня, а может и нет. Так вот, они из клиники поспешно выписались, контракт разорвали и денег, естественно не получили. Ежу понятно, что их просто выгнали. А мне деньги позарез нужны, так что лучше я помолчу о своих улучшениях.

Соседка зажала рот руками и испугано уставилась на Платову.

– А ты меня не выдашь? Пожалуйста, не выдавай.

- Да ну тебя. Нужна ты мне больно. А как женщин тех звали, не знаешь случайно?

- Я их не застала, но слышала, что одну в разговорах величали как греческую богиню. То ли Афродита, то ли Афина, то ли еще как. Не помню.

Из коридора до ушей девушек донеслись зычные окрики.

- Это на уколы зовут, я побежала, - Анжела упорхнула, как беззаботная райская птичка, взмахнув рыжими локонами - крылышками, но даже после ее ухода в комнате осталось та беспечно-легкая аура, при которой не хочется думать о завтрашнем дне.

Наверное, вот в таких женщин и влюбляются мужчины, легких, в меру глупых, веселых и беззаботных.

Глава 46

За окном незримо подступал вечер. День уже закончился, а до ночи еще далеко.

Весной почему-то всегда хочется, чтобы это неопределенное время длилось бесконечно. Вероятно, потому, что весной каждый день неповторимо хорош и жаль его отдавать прошлому.

Густой воздух, обласканный дневным солнечным теплом, затекал плотным шельфом в открытую форточку. Казалось, что можно погрузить в него руки, и почувствовать обволакивающее тепло живой реки, рожденной дневным светилом.

Вера с неохотой отошла от окна. Вместе с сумраком, наполнившим комнату, к девушке подкралась дремота.

- Сейчас лягу и просплю до утра, пока не поднимут. Устала я гоняться за призраками. Подожду, когда они объявятся сами, - поразмыслила она вслух.

Тем временем в палату уже вернулась Анжела, напевая себе под нос незатейливую мелодию.

- Ой, крыска-Анфиска, что это ты нам принесла? Дай сюда.

Вера оглянулась на возню. Маленький зверек крепко держал в зубах какой-то предмет, не желая расставаться с ним ни при каких обстоятельствах. Платова пригляделась – это заколка для волос. Анина заколка.

Крыса забралась на плечо Вере и с немым вопросом заглянула ей в глаза, словно осознав смысл монолога.

- Ладно, дорогуша, отдыхать не буду. Твой намек понят. Сегодня же продолжу поиски.

Анжела скривила от изумления губы.

- Ты это чего! С крысой разговариваешь?

- Конечно, нет. Просто подумалось вслух, - и, решив использовать общительность соседки с выгодой для себя, попросила. – Расскажи, как ты сюда попала?

- Ой, это такая длинная история, - Анжела развалилась на кровати, и в блаженстве прикрыла глаза, осознав, что благодарный слушатель ей обеспечен на весь вечер. Видя такие серьезные приготовления, Вера тоже присела на свою кровать.

– Знаешь, Анна, я же сирота. С трех лет мыкалась по интернатам. Но на судьбу никогда не роптала. Хотя до чертиков было обидно, когда наблюдала, как мамаши сюсюкаются со своими дитятями, целуют им щечки, вытирают чуть запачкавшиеся ручки, поправляют сбившиеся платьица.

У меня никогда этого не было. Наверно поэтому, в каждом новом интернате я пыталась найти себе «мамочку». Но выходило все одно – я нужна только себе самой.

Чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, приходилось откалывать номера: один раз я нечаянно половину деревянного интерната спалила, а хотела всего лишь костром комнату обогреть. Интернатовские детки совсем продрогли, и я их пожалела.

В другой раз сорвала торжественное открытие районного дворца культуры, желая показать свое мастерство эквилибристки и разнообразить скучный праздник. Прыгнула с крыши, обмотавшись резиновым жгутом.

Номера не вышло - жгут зацепился за выступ в стене, и я повисла вверх ногами. Вызвали пожарных, в общем, всем стало не до праздника.

Таких несчастных случаев в моей практике великое множество. За мной закрепилась слава двуногой чумы. Ни один интернат не хотел принять меня.

В прошлом году один директор, правда, сжалился. Чирей ему на задницу – взял к себе. А за эту милость склонил к сожительству. Я долго ждала возможности отблагодарить его.

В конце концов, терпение мое кончилось, и я спустила пакет алебастра в интернатовскую канализацию. Он вскоре застыл где-то в трубах.

По-быстрому исправить ситуацию, естественно, не было возможности. Единственный рабочий туалет остался у директора в кабинете. Он, сволочь, себе отдельную ванную комнату, видите ли, оборудовал. С отдельной канализацией. Где периодически меня «купал», как «доченьку» свою, папаша хренов.

Уже позже узнала, что я у него не одна «доченька», которая тут ванны принимает, помимо того есть еще и «сыночки», и «мамочки» из числа молоденьких воспитательниц.

А туалет у него был, словно мавзолей, одно загляденье, только после ремонта. В кафельной плитке я у себя на лице каждый прыщ разглядывала не хуже, чем в зеркале. Кругом коврики-моврики, столик с разными непотребными брошюрками.

Можно подумать, он там времени проводил больше, чем за рабочим столом.

Хочешь, не хочешь, но туалет на время пришлось отдать в общественное употребление.

На этом я, естественно, не успокоилась. Попользовавшись его унитазом, я за один раз смыла в него целый рулон туалетной бумаги. И все - каюк. Для интерната, да еще зимой, это сущая катастрофа.

Вызвали пожарников – продуть трубу давлением. Я тут же напросилась помогать.

В тот момент, когда в унитазе забулькал воздух, мне нужно было махнуть рукой, и пожарники прекратили бы нагнетать давление. Но я чуть-чуть помедлила. Минуту спустя я испытала неземное наслаждение от мук своего вынужденного сожителя, которые он в скором времени неминуемо испытает.

Из его разлюбезного унитаза фонтаном в потолок и стены устремилось дерьмо всех учеников и учителей. Бр-р.

И что ты думаешь? Он потом ни одну уборщицу, вплоть до увольнения, не мог заставить убирать этот говенный перформанс. Только на следующий день нашел каких-то бомжей. Впрочем, они там еще больше нагадили.

- А что тебе за это было?

- Сначала ничего, а потом какая-то гнида на меня настучала. И, естественно, выгнали меня взашей. Комиссия по делам несовершеннолетних собиралась устроить меня в рабочее общежитие, а потом и на завод. Я говорю: это противозаконно, мне восемнадцати нет, так они: а на что ты жить будешь? Можно подумать на заводскую зарплату прожить можно! А вот еще случай был…

- Анжела, а сейчас тебе сколько лет?

- Восемнадцать. Почти.

- Так как же тебя сюда оформили? Не могла же ты документы подделать?

- Нет, что ты. Куда уж мне. Я доктору поплакалась, он добрый, вошел в мое положение. Ты думаешь, я одна тут такая?

- А с деньгами, что потом делать будешь?

- В «ин. яз.» поступлю – хочу переводчицей стать, заграницу уехать. Там замуж выйду. У меня свой дом будет, машина, дети - семья, одним словом.

- Чем тебе Россия не угодила?

- А тут все мужики сволочи - либо пьяницы, либо извращенцы, да еще и жадные к тому же, - тут Анжела кинулась к окну. - Ой, Анька, смотри, к нам на ночь глядя, машина приехала.

Глава 47

Вера встала и тоже подошла к окошку. Перед парадным входом, в неярком свете уличного фонаря, солидные дяди, один за другим, высаживались из черного минивена. Анжела пояснила:

- Это Главный приехал со своими совещателями.

- Откуда ты все знаешь?

- Поживи здесь с мое и не то узнаешь. Ты давай-ка тут посиди, а я пойду, послушаю, чего они приехали.

- Ага, так они тебе и расскажут.

- Я чего, на дуру похожа? Возле кабинета Главного конура есть, а у меня – вот, - Анжела показала фонендоскоп с большой пластмассовой воронкой на конце вместо положенной запчасти и, прошептав: «новинка подслушивающей техники», торжественно удалилась.

«Вот сорванец. Не даром ее везде, как огня боятся».

Минут через пятнадцать заявилась соседка с еще более торжественным видом.

- Ну что, поплясать не хочешь?

- С чего бы это?

- Они, между прочим, о тебе говорили, и даже очень интересные вещи.

- Будет тебе паясничать. Рассказывай.

- Они, говорят, ты - уникум. У тебя совершенно поменялась кровь за последние дни. Вроде та же, но что-то не так. Я там не все слова поняла. К тому же, совершено, отсутствуют все следы эксперимента, исчезли даже какие-то антитела.

Потом один из спорящих предложил повысить дозу, а другой - вывести тебя на новую ступень, словно ты космический корабль. Затем они все вместе громко кричали, спорили, что это крайне опасно, таких случаев в их практике не было. Наконец один, я думаю, самый главный среди приехавших, убедил остальных в необходимости двигаться дальше.

Он тут редко бывает, но когда приезжает, шухер добрый стоит. Весь персонал готов ему подметки вылизывать. Еще он говорил, что тебя обратно на интенсивку нужно отправить, но куда именно, я не расслышала. И, что их поле деятельности на этом заканчивается.

Логинов все время высовывался, ныл, что он так диссертацию дописать не сможет. Что они весь положительный материал себе забирают. И что, если они и дальше так дела собираются вести, то следует ожидать только два варианта развития событий: наихудший и маловероятный.

- Да, наломала я дров. Почему-то мне совсем не хочется переходить ни на новую ступень, ни на интенсивку отправляться, ни положительным материалом становиться, ни, тем более, быть наихудшим вариантом развития событий. Мне и без того весело живется.

- Так ты откажись, если боишься. Тебя и отпустят. А может, и нет.

- Что, бывало и такое?

- Да, - шепотом произнесла Анжела и поднесла палец к губам. На цыпочках подбежала к входной двери, приложилась к ней ухом и прислушалась. – Все, они ушли. Аня, чего уселась? Тебе совсем не интересно, чего они там задумали?

- А что я, собственно, могу узнать?

- Ну и зануда ты. Пошли в кабинет Главного и сами все узнаем, пока его еще на сигналку не поставили.

Девушки заговорчески осторожно проскользнули по коридору.

«Сестрички» на посту не было. Анжела жестом указала на пост, потом опустила большей палец вниз, а другой рукой с растопыренной пятерней, потрясла перед самым Вериным носом.

«Видимо, времени у нас минут пять».

Дверь кабинета подалась легко. Лунный свет, проникающий в комнату, позволил девушкам сориентироваться достаточно быстро. Вот и картотека, но она такая большая, поди, разберись, где - что.

- Ищи по алфавиту, - подсказала Анжела. Сама она уже выдвинула ближайший к ней ящик и деловито в нем копалась.

Платова выдвинула ящик с буквой «П». Писаренко, Пирогова… - ага, вот и фамилия Платова.

Вера вытащила наверх тоненькую папочку, с синим крестом в углу. Открыла ее. Всего один листок, исписанный мелким мало разборчивым почерком: поступила 05.03., состояние удовлетворительное. Показан курс предварительной подготавливающей терапии. (Далее идут и вовсе нечитаемые латинские термины). 6.03. начат курс стандартной программы по схеме №2. Принимала в\в γ5χ. Наблюдался максимальный терапевтический эффект. Расторгла контракт 07.03., выехала 07.03., не пройдя курс регрессивной терапии.

«Чушь, какая- то. Я видела свидетельства о смерти. Там было число - 06.03. …»

«И почему расторгла контракт, если они ее ждали?»

В коридоре послышались шаги. С их приближением все чаще и громче забилось в груди. Вера оглянулась на подругу.

Та замерла в немом напряженном ожидании. От чего-то у нее перекривилось лицо. Взглянув вниз, Вера обмерла: нижний ящик с документами был вытянут наружу, по видимости, он соскочил с пазов и потащил за собой два верхних ящика.

Теперь Анжела пыталась удержать на весу килограммов двадцать.

Сунув свою папку, как попало, Вера поспешила на помощь, едва успев подхватить падающий груз.

Шаги затихли где-то в конце коридора. Задвинув все ящики на место и, глядя в глаза подельницы, Вера тихонько стукнула ее по лбу.

Пора убираться. Осталось поправить свою папку, сунутую кое-как в ящик. Вместе с ней потянулась и другая папка. На ней значилось необычное имя Попова Афродита Владимировна. На уголке тот же синий крест. Перелистав многочисленные листы, Вера прочитала на последнем из них: умерла вне клиники. Несчастный случай.

Сзади Анжела нетерпеливо трясла за рукав.

- Нет. Ты представь, какие сволочи. Такое написать! – ее шепот сбивался на приглушенный крик. – Это же все вранье, такого просто не может быть! – в ее глазах застыли две крупные слезинки, блиставшие в лунном свете бриллиантовыми переливами.

- Тише, чего кричишь?

В коридоре вновь послышались шаги. Неожиданно они замерли возле самой двери. Девушки безуспешно заметались в поисках укрытия, а в проеме двери за их потугами уже наблюдал охранник с «поста».

- Ба, какое явное правонарушение! – девушки замерли, как по команде. – Завтра вам обеспечено промывание мозгов. Мне даже вас жаль.

Он с сожалением покачал головой и рукой указал «преступницам» на дверь.

- А мы не сможем договориться? – с надеждой в голосе поинтересовалась Анжела.

- Не знаю. Смотря, что у вас есть.

- У нас есть все! – Анжела вплотную прижалась к охраннику, многозначительно заглядывая ему в глаза.

- Посмотрим. Пусть твоя соседка идет в палату, я ее там прикрою, чтобы не наделала глупостей. А с тобой порешаем позже.

Он отодвинул Анжелу от двери, и проводил Платову до палаты. Уже там Вера кинулась к кошельку, как к единственному реальному шансу на спасение.

- Вот - возьмите. Это все, что у меня есть. Тут достаточно для молчания.

Мужчина молча протянул руку, с недоумением глядя на крупную сумму денег, свалившуюся ни за что на его голову.

- Только не трогайте Анжелу. Она ни в чем не виновата, это все я. Скажите, вы будете молчать?

- Хорошо. Буду. Но с условием, если в мою смену этого не повторится.

Глава 48

Вера облегченно вздохнула, когда за охранником закрылась дверь. Нельзя допустить, чтобы эта наивная девочка пострадала без вины. С ее вездесущим характером она и так бесконечно встревает в неприятности. Совсем как Аня.

Да, конечно, она очень похожа на сестру. Именно этим Анжела к себе и расположила.

Что-то она задерживается. Нет, вроде ее легкие шаги слышатся в коридоре.

Анжела в изнеможении упала на кровать и заплакала.

- Он с тобой что-то сделал?

- При чем здесь он? Я просто собой заткнула ему рот. Не привыкать.

- Как это – собой? Ведь он у меня деньги взял и обещал тебя не трогать!

- Деньги? И много? Аня, ты как вчера родилась. Лучше бы бабки мне отдала.

- Ну, как же он так мог… И как же можешь так ты?

- Со всем свыкнешься, когда нет родителей и денег. Это, между прочим, самый простой и действенный способ заработать, либо за что-то рассчитаться. Если ты не жила, как я, то и не поймешь. А заревела я по другому поводу. Знаешь, что эти твари написали в моей «истории»: я, оказывается, смертельно больна и жить мне осталось, от силы месяц-полтора. Я их раскусила. Они так написали, чтобы деньги не отдавать. Все ясно, как день. Меня просто вышвырнут отсюда, не дотянув до положенного срока несколько дней. И прощайте мои мечты о заграничном муже, доме и машине.

«Вышвырнут – это еще хорошо. Главное, чтобы не несчастный случай» - пронеслась жуткая мысль у Веры.

- Анжела, упокойся. Не хочу тебя пугать, но дело гораздо серьезнее. Пока не поздно, нужно уходить отсюда.

- На ночь все закрывается и на сигналку ставится. Дураки они тебе.

Девушки не раздеваясь, залезли под одеяла и приготовились дожидаться рассвета. Тишина непривычно давила на уши. Вера за последний день привыкла к нескончаемому щебетанию соседки, но сейчас даже та не решалась нарушить молчание своими пустыми трелями.

- Слушай, я так больше не могу, - не выдержала, наконец, она. – За неделю я тут облазила все закоулки, знаю все выходы и входы. Лазейка есть. Давай сбежим прямо сейчас.

- Не могу. Я не нашла того, за чем пришла. Анжела, ты не знаешь, что означают эти названия: πχ, γ5χ, £46-суспензия.

- Ты тоже незаконно здесь находишься? Ты… из милиции? Я тогда ничего не скажу!

- Не беспокойся. Я веду собственное расследование, лично для себя. Так, можешь мне сказать, что означают эти названия?

- По-моему, это какие-то лекарства. Если для тебя это так важно, можно сходить в лабораторию на первом этаже. Там хранятся все записи экспериментов. Только без меня. Я лучше тут подожду. На сегодня приключений хватит даже мне.

- Но наша дверь закрыта на ключ. Как же я выйду?

- Легко, - Анжела достала из тумбочки несколько шпилек. Выбрала одну, загнула оба кончика и подошла к двери. Поколдовав возле нее меньше минуты, гордо произнесла. - Ву - аля! Спецслужбы отдыхают. Если подошло к этой двери, подойдет и ко всем остальным,- «молодое дарование» подала Вере шпильку и продолжила напутствие. - Будь осторожна. Не задерживайся слишком долго.

- Откуда ты все умеешь? Наверное, хорошие учителя попадались?

- Лучший учитель в жизни – сама жизнь. И чем она тяжелее, тем больше тебе приходится уметь. Иди уж, хватит трепаться.

Вера выглянула в коридор. Пусто и тихо. Лампочка в конце коридора светила тускло, но ее было достаточно для беглого обзора. Лестница тоже свободна.

На первом этаже оказалось не столь же пустынно. Из каморки охраны доносились звуки телевизора: спортивный комментатор эмоционально распалялся о только что начавшемся футбольном матче. По крайней мере, с этой стороны угрозы быть не должно.

Платова отыскала среди многочисленных дверей ту, на которой висела табличка «Лаборатория» и достала из кармана самодельную отмычку, не внушающую ей особого доверия.

Осторожно, стараясь не производить излишнего шума, вставила ее в замочную скважину и провернула несколько раз. Замок щелкнул. «Однако, талант» - в очередной раз подивилась Вера своей новой подруге.

Изнутри лаборатория представляла собой длинную узкую комнату, вдоль стены которой стояли автоклавы на высоких столах, стеклянные камеры и бесчисленные металлические и керамические плошки.

По середине – длинный стол с пробирками и мудренным микроскопом, аккуратно сложенная стопка журналов, резиновые перчатки с засохшими на них каплями белесого раствора. Короткий простенок лаборатории занимал холодильник и огромный шкаф с единственной створкой, отсвечивающий холодным металлическим блеском.

Больше ничего достойного внимания Веры не нашлось. Из документации на виду лежали только журналы. Все остальное под замком в ящиках длинного стола. Поэтому Вера разложила перед собой то, что оказалось под рукой.

На титульных листах журналов стояли пометки: γ5χ, πχ, £46 . Платова включила настольную лампу на минимальное освещение и открыла первый журнал с надписью γ5χ . Выдергивая из текста наиболее понятные ей тезисы, она принялась за изучение документа:

…положительных случаев с искомым эффектом, …опыты привели к неожиданным побочным реакциям- обострение слуховых, обонятельных, зрительных восприятий… наблюдались галлюциногенные реакции с последующим нестабильным состоянием психики. повышение моторных функций мозга... состояние оставалось стабильным …

уровень аланина соответствует …абсолютно здоровыми

Перевернув страницу, Вера задела широким рукавом халата штатив с пробирками и опрокинула его на пол. Звон бьющегося стекла прозвучал, как колокольный набат в ночи. В ту же минуту в коридоре послышались осторожные крадущиеся шаги. Вера с тоской оглядела комнату. Прятаться негде.

Глава 49

Охранник резко распахнул дверь. В вытянутой руке он сжимал пистолет. С годами отточенные движения и реакции не дают сбоя. Но в лаборатории – пусто. Только из разбитых склянок вытекает желеобразная жидкость на раскрытый журнал.

Внимательно оглядев комнату, он направился к металлическому шкафу, дернул за ручку. Не поддается. Там хранят лабораторную одежду. С чего бы этой двери быть закрытой?

- Выходите. Иначе, буду стрелять.

Стоя внутри гробницы-укрытия, Платова ощущала вибрацию металлических стенок и двери: то ли ее дрожь сообщалась металлу, то ли она сама нечаянно включила неведомый механизм.

- Выходите,- повторно прозвучал приказ.

Девушка и рада бы его выполнить, но нога застряла между выступами в полу шкафа.

- Помогите, я не могу выйти.

Отодвинув металлический стержень, которым она воспользовалась, как засовом, и, открыв дверцу, с ужасом увидела наставленный на нее пистолет.

- Уберите это, пожалуйста.

- Опять ты? – охранник с досадой сунул пистолет в кобуру. – За непонятливость придется снова заплатить.

- Я же говорила, у меня больше нет денег. Помогите же выйти.

- Хм, может оставить тебя здесь до утра?

- Я все расскажу тогда про ваше вымогательство.

- Думаешь, тебе поверят? Ладно, не дрейфь, - мужчина взял Веру за плечи и попробовал ее приподнять.

- Ой-ой, - тиски не отпускали, а давили все сильней. – У меня нога синеет, посмотрите.

- Ты можешь ею двигать?

- Только в сторону стены.

- Сейчас я шкаф отодвину. У него тонкая задняя стенка. Придется мне ее оторвать, а тебе выходить с изнанки.

Охранник поднатужился, силясь оторвать шкаф от пола. Красноватый оттенок его лица постепенно перешел в синюшный. Хрусть!

Шкаф сошел с опор. Не успел запыхавшийся мужчина вытереть пот со лба, как раздался оглушительный треск. Со стены посыпались куски штукатурки, и огромный шкаф начал накренятся.

Охранник попытался остановить его падение, застыв в позе Атланта, удерживающего небо, но ноша оказалась непосильной.

Платова, не имея возможности что-либо изменить, ощутила, как шкаф вместе с ней придавливает охранника. В следующую минуту мужчина оказался погребенным под железной громадой.

Вера, находясь все еще внутри шкафа, попробовала подняться с бесчувственного тела, отталкиваясь от него руками. Они заскользили по чему-то липкому и теплому. Что это? Наверное, в шкафу была банка с краской, и теперь она пролилась.

В темноте ничего не видно и проверить предположение невозможно. Краска засохнет, и уборщица найдет утром двоих людей, намертво прилипших друг к другу. Нужно выбираться, пока не поздно. Но самой ей не поднять груду металла.

Она затрясла мужчину, что было сил. Тишина. Неприятная догадка посетила ее. Платова лизнула палец. Кровь! Шаря руками по неподвижному телу, она наткнулась на металлический стержень, торчащий из его груди. Прижалась к ней ухом.

В ответ услышала опять тишину. Лишь только вымазалась вся в липкой остывшей крови. Уже теряя сознание, Вера сама предприняла попытку оторвать или сдвинуть заднюю стенку шкафа. Та не шелохнулась.

Девушка лежала, задремав, на зеленом ковре из нежной весенней травы. В носу защекотало. Да, да, рядом колосились высокие метелки ковыля. Наверное, ветер - шалун оторвал от них одну былинку, которой и щекочет теперь ей в носу. «Ой». Трава может кусаться?

Вера, проведя рукой по лицу и отгоняя видение, почувствовала на шее теплый пушистый мех.

- Алиса, милая. Как ты меня нашла? Как ты сюда попала? Приведи ко мне кого-нибудь.

Крыса, еще раз пощекотав девушке щеку, куда-то скрылась. Через несколько минут, показавшихся Платовой годами, она услышала снаружи знакомый голос.

- Вот это да! Я же знала, тебя нельзя отпускать одну. Тут крови, как на бойне. Аня, ты ранена?

- Нет, все в порядке. Пока еще в порядке. Вытащи меня поскорей.

- Сейчас, минутку. Нужно найти какой-нибудь рычаг.

Раздался металлический лязг и в потолке «склепа» появилась щель.

Постепенно она увеличилась до такого размера, что Вера смогла выбраться наружу. После темноты шкафа ей показалось, что наступил день. Неужели она столько времени пролежала без сознания? Платова огляделась.

В окно все еще заглядывала любопытная луна.

- Ну, и видочек у тебя. Ты сказала, что не ранена. Чья же тогда это кровь?

- Я не виновата. Это он сам,- словно во сне, еле слышно, проговорила Вера.

Она подняла руку с намерением указать на виновника происшедшего. Весь рукав халата, светлого до сей поры, стал черен. Тогда Платова осмотрела и всю себя.

Халат чернел точно такими же пятнами, куда ни глянь. Они уже подсыхали и оттого коробились. Волосы слиплись мерзким колтуном и норовили приклеиться к шее. Кровь, казавшаяся в темноте черной, тонкой струйкой вытекала из-под шкафа и образовала уже возле него довольно большую лужу.

В нее угодила ногой Анжела, пятясь от опрокинутого металлического монстра.

- Я, конечно, слала ему проклятия, но не настолько. Прости меня, Господи, если ты есть. Такой смерти и врагу не пожелаешь,- она вновь приблизилась к шкафу, наощупь нашла там два рабочих хлопчатобумажных халата и протянула их Вере.

- Зачем? Опыты ставить?

- Ты уже шутишь. Это замечательно. А халаты – чтобы стереть кровь, - Анжела самостоятельно принялась приводить подругу в порядок: вытерла ей лицо, руки, ноги одним халатом и обрядила в другой. - Давай, побыстрее сделаем отсюда ноги. Теперь, я думаю, ты не будешь противиться относительно побега?

Глава 50

Вера удивленно рассматривала подругу. Кажется, она выпала из реальности и не соображала, где находится.

- Вот, черт. Как некстати ты тормознулась,- буркнула Анжела и, схватив Платову за руку, потащила ее в коридор к входной двери.

Дверь никак не желала открываться. Универсальная шпилька, на сей раз, оказалась бессильна.

- Нужны ключи. Да идем же скорее, тормоз ты механический. У сторожа посмотрим.

В комнате охраны ключей не оказалось.

- Бежим обратно в лабораторию, обшарим трупак. Должны же быть где-то эти долбаные ключи!

- Я не пойду. Сходи, пожалуйста, одна.

- Ой, какие мы нежные! А! - махнула рукой Анжела на подругу и скрылась за дверью лаборатории. Через некоторое время вернулась и голосом, далеко не оптимистическим, проронила. - Пусто. Полные карманы всякой дребедени, а ключей нет.

- За спиной что прячешь? Я, может и тормоз, но с глазами. Давай, показывай.

- Я это, ну, того. В общем, я у охранника деньги нашла. Много. Отродясь за раз столько не держала. Ну и, не вынесла моя слабая душонка соблазну.

- И что?

- Анечка, можно я их себе возьму? Ты же от них все равно отказалась. Да и не нужны они тебе так, как мне.

- Бери, слабая ты до соблазну душонка,- вторила ей тон Вера. - Ты этой своей черте характера слишком не давай буйствовать. Не доведет она до добра,- советовала Платова, опять вспомнив сестру, до чертиков похожую на эту девушку.

- Легко тебе учить. Посидела бы, как я, на хлебе с водой и с одной юбкой-кофтой в гардеробе, поди, не так бы заговорила. Ладно, хватит воду в ступе толочь. Скоро рассвет, а мы все еще здесь. Идем наверх, там дверь есть, она в соседнее крыло ведет. Мимо палат с солдатиками пробегать будем. Жаль только, что они еще спят. Не получится пообщаться.

- Анжела, когда ты, наконец, угомонишься? Какое сейчас общение?

- Ань, тебе никто еще не говорил, что ты зануда? А? Чего не отвечаешь? Твоя крыса и то веселей. Это, кстати, она тебя спасла. Меня укусила – к тебе звала. Я не поняла, так она заколку твою мне приперла. Ты чего молчишь-то? Обиделась?

- Сама помолчи, трещотка. Слышишь звук?

- Нет.

- Вроде машина где-то работает.

- Теперь и я слышу. Значит, она сюда едет. Что за хренотень всю ночь? Сбежать и то по- человечески не дадут.

Дверь на втором этаже, через которую предстояло пройти девушкам, казалась слишком неприступной. Но первое впечатление часто бывает обманчивым. Так произошло и на этот раз.

После небольших манипуляций, произведенных шпилькой, замок в двери недвусмысленно щелкнул. В тот же момент щелкнул замок и на первом этаже. Послышались возбужденные голоса и гулкие, усиленные коридорным эхом, шаги.

- Скорее, чего копаешься? - торопила Вера подругу.- Если они наверх подниматься надумают - нам каюк!

- Нам в любом случае каюк. Посмотри сюда, - Анжела показала на открытую дверь, за которой, как приговор, возвышалась металлическая решетка с частыми прутьями. - Все. Конечная станция. Прошу предъявить билетики. А безбилетников проследовать на экзекуцию.

- Бежим скорее в палату. Дай бог, еще успеем. Шуточки свои на потом оставь.

По лестнице уже зашаркали шаги. Теперь дело пойдет на секунды. Кто вперед? Необходимо, помимо всего прочего, остаться незамеченными и неуслышанными.

Девушки, дабы не производить лишнего шума, разулись и босиком устремились вверх по лестнице, на свой этаж.

Здесь было по-прежнему тихо и пустынно. Юркнув, словно тени, в тридцать третью, они плотно закрыли за собой дверь и, не раздеваясь, нырнули в кровати.

- Утром гестапо здесь будет. Что нам делать? Убежать мы не смогли, зато теперь криминалов себе в досье выше крыши нагородили, - Анжела начала проявлять первые признаки паники.

В данной ситуации это было бы нежелательно, трезвый ум не помешает никогда.

Вера в свою очередь, оправившись от предыдущих потрясений, взяла на себя роль командира.

- Анжелочка, нам бояться нечего. Единственный свидетель, который мог дать против нас показания, мертв. Так что ложись и спи. Считай, что мы отсюда никуда не выходили. Так и скажем, если будут спрашивать.

- А отпечатки пальцев! Мы же оставили их, где только можно.

- Какие отпечатки? Ты тут жить что ли собралась? Ждать, когда официальное расследование проведут? Как рабочий день начнется, так мы и удалимся восвояси, но не раньше. Можно погулять попроситься в сосновый бор.

- Так теперь тебя и пустят. Палаты, поди, на замки закроют и все дела.

- Анжела, я тебя не узнаю. Ты чего скисла? У нас отмычка есть - это раз. Для тех дверей, которые из коридоров идут. Входную дверь подкараулим. Когда завтрак поварихи принесут, мы сможем смыться за пределы «тюрьмы» - это два. Денег у тебя, куры не клюют, тачку вызовем, до города доедем - это три. Тебе мало? Четвертое-пятое перечислить?

- И, правда, чего это я? Давай спать, чтобы с утра покрасившей выглядеть, - тут она, продолжая свои умозаключения, тихонько запела: «и чтоб никто не догадался…»

- Замолчи ты! Кроме крайностей, у тебя еще какие-нибудь состояния бывают?

- Бывает состояние покоя, когда сплю.

- Тогда спи. И желательно, побыстрей.

На некоторое время соседка угомонилась. Совсем ненадолго.

- Ань, ты еще не спишь?

- А ты разве даешь мне это сделать?

- Ну, извини. Давай кроватями поменяемся. Меня этот фонарь на улице достал. Всю ночь, как милицейская мигалка, в шары светит, нервы трепет, спать не дает.

- Если обещаешь молчать до утра, я согласна хоть на минное поле перелечь.

- Ну, что ты. Таких жертв я не заслуживаю. А чтобы тебе в голову мысли разные-заразные не лезли, таблеточку вот, на. Ешь, не бойся. Она слабовастенькая, но до утра богатырским сном обеспечит.

- Анжела, откуда у тебя снотворное?

- Смешные ты, однако, вопросы задаешь. Разве не видела, как я с дверьми управляюсь?

- Ох, чует мое сердце – вляпаешься ты в историю со своими способностями.

Вера расположилась поудобнее, насколько это было возможно, на чужой постели и отодвинула подальше от лица невесть откуда появившуюся крысу. Сон окутал девушку своей пеленой раньше, чем она того ожидала. Анжелка все-таки крепкая деваха, раз считает убойное снотворное слабенькой таблеточкой.

Глава 51

Разоспаться не получилось. Кто-то пребольно укусил за палец.

Платова открыла глаза. Темно. Зачем эта несносная крыса ее так рано разбудила?

Девушка хотела встать и задать разыгравшейся серой твари трепку. Но ее остановил увиденный боковым зрением меняющийся контур двери.

Та медленно, но верно открывалась. В палату бесшумно зашли двое мужчин в белых халатах. «Что еще за ночная процедура»?

Один из гостей пальцем указал на Анжелу. Другой прислонил что-то к ее лицу. Девушка забилась, как в припадке, но, в следующее мгновение, затихла.

Первый мужчина, все также бесшумно, принес из коридора носилки.

Погрузив на них девушку, «ночные гости» прикрыли ее сверху простыней. Далее процессия, не производя ни единого шороха, удалилась, словно их и не было.

«Не успели сбежать» - констатация факта сама по себе пришла на ум, из которого следовало, что, вероятно, они раскрыты и теперь нужно ждать еще одного посещения. За ней.

Не зная, что предпринять, Вера закрылась в ванной и просидела там до утра. Но никто за ней так и не явился.

Часов в шесть утра пришла молодая лаборантка за утренними анализами.

- Ау, где вы все?

- Я тут, - Вера выглянула из-за двери ванной, пытаясь выглядеть беспечно и естественно. – Я умывалась.

- А где же ваша соседка?

- Не знаю, наверное, в коридор вышла.

- Хм, странная она у вас. Добегается, что ее выгонят, -рассуждала лаборантка, наполняя очередной шприц кровью. Не вытаскивая из вены иглы, она вставила в нее новый шприц с прозрачной жидкостью.

- Что это?

- Это назначение врача, - ответила девушка, заканчивая свои процедуры.

- Какие назначения? Меня еще никто не осматривал.

- Да, конечно. Это старые назначения, Анжелика. А теперь ложитесь, отдыхайте.

Ложиться не пришлось.

Платова вдруг обнаружила, что она и так находится в лежачем положении.

Голова словно срослась с подушкой, а к ногам и рукам привязали по пудовой гире. Все, что она смогла – перевернуться на бок.

И тут началось: вместо крови по сосудам побежал кипяток, обжигая все на своем пути. Казалось, из всех мыслимых отверстий идет горячий пар.

Вера выдохнула воздух на ладонь. Не жжет. Все нормально. Но ощущение нестерпимого жара не проходило. Она пыталась поменять свое положение – раскаленные простыни прожигали кожу насквозь, которая уже начинала краснеть. Глаза заволакивало красным туманом. Стало жутко страшно.

- С вами все в порядке? – услышала она издалека голос Логинова. Проморгавши и, удалив тем самым пелену с глаз, Вера увидела доктора, стоящего у изголовья ее кровати.

- Что вы со мной делаете? Я вся горю.

- Разве раньше с вами такого не было?

- Нет. Не было.

- Довольно странно. Вы амнезией никогда не страдали. Откуда такая забывчивость. Успокойтесь, сейчас все пройдет. А где ваша соседка?

- Не знаю. Я утром проснулась, ее уже не было.

- Так я и знал, что наживу с ней неприятности, - Логинов в сердцах стукнул кулаком по спинке кровати. – Ей хоть замок на дверь, хоть колоду на шею - один черт, что-нибудь да натворит... Ночью она куда-нибудь уходила?

- Не знаю. Я же спала. Скажите, что-нибудь случилось?

- Нет, все в порядке. Лежи. Я минут через десять приду, посмотрю на тебя. Достаточно ли ты пропарилась и что с этого выходит.

Скоро, как и обещал доктор, прошли все болевые ощущения, но восприятие окружающего пространства стало другим. Словно играешь в компьютерную игру: ты одновременно играешь и от первого лица, и от третьего. Два в одном. В одном теле две души, которые могут разделяться и объединятся по твоему желанию.

Вера лежала на кровати и смотрела в потолок. Внезапно что-то изменилось. Вроде и потолок тот же, но в комнате стало темнее.

Она опустила глаза. Комната не та. Огромная зала с несколькими высокими окнами, на половину задернутые тяжелыми шторами. В одном из углов на полу стоят полотна в рамках, прикрытые какой-то большой тряпкой.

Платова хотела потереть глаза, чтобы отогнать такое реалистичное видение. И увидела свои руки. Огромные, с толстыми большими пальцами. Мужские руки.

Она закричала и тот же момент очнулась.

Так бывает во время кошмара, когда твой крик во сне будит тебя.

«Вот это номер или хрень, как выразилась бы сейчас Анжела. По-моему, самое время сваливать, пока не поздно».

Она подошла к окну и увидела на лавочке пожилую женщину и солдатика. Наверное, к сыну приехала.

Глава 52

Чтобы не привлекать внимания, Вера решила не собирать в дорогу сумку. Лишь рассовала необходимую мелочевку по карманам куртки, пустила за пазуху Алису и вышла за дверь палаты.

- Вы куда? – окликнул ее охранник с поста. Незнакомое лицо глядело сердитыми и взыскательными глазами, не сулившими ничего хорошего.

- На улицу. Мне бы только на минутку. Можно?

- Нет. Не положено. Если гулять, идите во дворик.

- Вы не поняли. Ко мне мама приехала, вещи привезла, продукты, деньги.

- Вещи вам передадут, мама пусть записку напишет, а продукты придется отдать обратно. Разве вы не знаете?

Платова выразила своим лицом одновременно тоску от разлуки, женское обаяние и детский каприз.

- Ну, пожалуйста, это же мама. Бог с ними, с продуктами. Мне бы только одним глазком с матерью увидеться. Вот вы, к примеру, сколько с мамой не виделись? Разве бы вы упустили такой шанс? И потом, я деньгами поделюсь. Сколько скажете.

- Ну, не знаю, - все также строго ответил мужчина, отводя глаза в сторону. И все-таки Платова поняла, что попала в точку. В одну из двух.

- Я мигом.

- Хорошо, одна нога тут - другая тоже здесь. Иначе в следующий раз даже за порог палаты не пущу!

Платова пулей бросилась вниз, набегу отмечая, что лаборатория опечатана, какие-то люди снуют туда - сюда. Зато, благодаря ним, входная дверь открыта настежь и никем не охраняема. Свобода так близко. Стоит протянуть руку, и ты уже там!

За пределами клиники девушка пошла быстрым шагом, стараясь при этом не сбиваться на бег. Ее все еще видно из окон клиники.

Под ногами предательски хрустела галечная дорожка. Не смотря себе под ноги, так как все внимание было занято окружающим пространством, Вера тут же поплатилась за свою халатность. Из-под ноги выскользнул средней величины камешек, отчего та потеряла опору, и девушка упала на одно колено.

- Вам помочь? - поторопилась на помощь медсестра, подавая упавшей руку. - Давайте, я помогу вам дойти до палаты.

- Спасибо, не надо. Я туда пока не иду.

- А куда же вы можете идти? Скоро обход будет, врач наверняка останется вами не доволен.

- Я… меня сам Логинов направил. М-м. Сейчас приедет машина с какими-то важными документами. Я должна их забрать.

- Странно. Ну, хорошо. Давайте, я заберу эти бумаги, а вы ступайте в палату, - услужливо вежливо, но твердо предложила медсестра.

- Нет, нет. Я должна сама передать их Логинову лично в руки, - поторопилась с ответом Платова. - Девушка, посмотрите на окно ординаторской. Там кто-то машет рукой. Это случайно не вас зовут?

- Может быть. Лучше я пойду, а то сегодня врачи совсем не в духе. Опять выговором стращать начнут.

Боясь радоваться тому факту, что она одной фразой обвела вокруг пальца двоих опасных ей медсотрудников, Вера облегченно вздохнула. Осталось пройти мимо проходной.

На удачу туда же шла пожилая женщина, которую Вера видела из окна.

- Здравствуйте, - заговорила с ней Платова. – Вы у сына были? – И не дожидаясь ответа, продолжила, - а я у брата. После ранения поправляется тут.

- Да, у сыночка.

Так, переговариваясь, они, как посетители, без проблем минули проходную.

- Вы меня не выручите? – опять обратилась Вера к женщине. – У меня телефон сел.

Платова, заметно волнуясь и торопясь, набрала номер на телефоне. Теперь время играет против нее, еще чуть-чуть и ее хватятся в палате. Слава богу, сигнал есть.

Трубка почти мгновенно выпалила: «Да».

- Это я. Приезжай. Я..., - Вера опасливо покосилась на женщину, - я уже освободилась. Только поторопись, пожалуйста.

Через ворота проходной она увидела Логинова, обманутую ею медсестру и охранника. Они шли, о чем-то эмоционально разговаривали и жестикулировали.

Ждать Виктора нет времени.

- Вы не собираетесь уже уезжать? - спросила Вера пожилую женщину, видя в ней соломинку утопающего.

- Да.

- Подвезете?

- Конечно.

Женщина открыла заднюю дверь автомобиля и расстроенно всплеснула руками.

- Ой, книжки-то я ему не отдала.

Следом вытащила из салона пакет с книгами.

- Прости, милая, я опять к сыночку. Если не торопишься, можешь подождать. Я не долго.

- Не тороплюсь, - пробубнила Вера, лихорадочно оглядываясь.

Такси не было, остальные автомобили были пусты. Трио из клиники приближалось.

- Я пока по дороге пойду. Прогуляюсь. Такая хорошая погода. А потом, когда меня нагоните, я к вам сяду.

Вера почти бегом бросилась прочь от ненавистного реабилитационного центра.

Через несколько метров дорога сворачивала, значит, с проходной ее не видно.

И она побежала.

Бежала долго, но легко, удивляясь, что нет ни одышки, ни усталости. Крыса за пазухой крепко вцепилась в одежду и стоически переносила тряску.

«Универсальный солдат, блин».

Где-то далеко сзади послышался звук мотора. Слава богу, попутка.

Звук нарастал, и то был не звук мотора легковушки.

Вера опрометью бросилась в бор. Толстые пушистые сосны мгновенно поглотили ее худенькую фигурку. Через несколько мгновений из-за поворота показался больничная «буханка». Она промчалась, казалось, на пределе скорости своего старенького двигателя.

Машины пожилой женщины не было.

Где-то через час ее подобрал Виктор. Она, наконец, могла расслабиться. Хотя бы на несколько минут.

- Нотаций читать не буду. Все обошлось? – поинтересовался водитель, рассматривая девушку на заднем сидении в зеркало заднего вида и не скрывая своего волнения.

- Пока - да! Впечатлений – вагон, информации - уйма, но я опять в тупике, - Вера решила раньше времени не нагнетать ситуацию своими умозаключениями.

- Жаль. Куда едем теперь. И какие у нас дальнейшие планы?

- В полицию. Я должна сделать заявление.

- Все потом. Вначале ко мне. Тебе нужно отдохнуть. Неважно выглядишь.

Он посмотрел на нее через зеркало и хотел что-то сказать, но передумал. Он прочитал ее последнее сообщение, и был не против продолжить поцелуй. Но не сейчас, он не торопится.

Глава 53

26 декабря 1865г. Дневник Мещерской

Наступило первое тоскливое утро прежней жизни. Снизу потянуло гарью, и через щель под дверью заструился слабый сизый дымок.

Ах, Господи, Маланья опять хлеб сожгла. Когда ж управу на нее найду? Была б воля моя, сегодня же рассчитала ее. Но Василию Федоровичу неумеха сия чем-то приглянулась, велел при доме ее держать.

Не пойду ей помогать! Заварила сама кашу – сама и хлебай. Пусть хозяин на нее во всей красе полюбуется.

Подниматься с постели совершенно не хотелось, но перед мальчиками форс держать надобно. Им в скорости и без того достанется, «пирогов» от прежнего папеньки.

Спускаясь по лестнице, я от внезапной неожиданности застолбенела. В прихожей скрипнула дверь и мальчишки наперебой закричали:

- Папенька, папенька, ты уже вернулся?

Повиснув на перилах, чтобы не упасть от нахлынувшей слабости ног, я непрестанно шептала:

- Кто? Кто это? Отчего так скоро?

Мужчина подошел к лестнице с определенным намерением подняться. Мне не в мочь смотреть на него.

Собрав все силы, которые еще оставались в моем грешном теле, я едва ль не ползком добралась до спальни.

А если он сюда идти удумал? Где же здесь прятаться? Ан нет, там, в конце лестницы, шаги сперва замерли, а потом затопали в другое крыло. Значит - в кабинет.

Где-то за четверть часа я пришла в себя. Теперь уже нестерпимо хотелось его увидеть. Но, выйдя в коридор, ноги сами отвернули вдругоряд.

Тут ко мне, весьма кстати, подбежали дети. Замучив их расспросами, и, спустившись в гостиную, ничто путного я так и не узнала.

- Папка, как папка. Какой вчерась был, такой и нынче. Сиротками нас назвал, отчего-то. Мам, а разве мы сироты?

Оставив их вопрос без ответа и терзаемая сомнениями, я со всей решимостью, на которую была способна, поднялась наверх. Перед дверью кабинета храбрость моя улетучилась также быстро, как и появилась. И рука для стука не поднялась, и нога порог не ступила. На беду, дети в догонялки играть надумали, и, видя нерешимость мою перед дверью, Алешка – озорник, стукнул кулаками об косяк и тикать.

- Да,- прозвучало изнутри.

Теперь делать нечего. Пришлось входить.

За столом сидел он, в своей обыкновенно напряженной и неудобной позе. Верхняя половина тела сдвинулась вправо, нижняя - влево.

Он разложил пред собой листки бумаги, кои достал из зеленой бархатной папки и все строчил на них чего-то и строчил. Внутри у меня что-то оборвалось, и тяжеленным камнем потянуло все мое тело на пол.

Это всенепременно он! Прежний. Торопится дописать свой труд и наконец-то удовлетворить свое честолюбие, объявив миру о неслыханном. Это - Василий.

После он на секунду оторвался от своего сочинительства и поднял на меня глаза. Холодные и чужие, они повергли меня в неописуемый трепет и отчаяние.

А он, нелюбый моему сердцу муж, опустил глаза и писал дальше и дальше, не обращая на мое присутствие ровно никакого внимания. Будто я небыль, какая!

Не помню, коим образом добралась я до спальной. Очнулась я на подушке, мокрой и соленой от слез.

Уже много позже, придя в себя от потрясений, разумею, что иначе не могло и быть. Кто я и что я? Ступень для достижения «великих» целей Василия, равно, как и его брату. И пусть! Я согласная быть чем угодно, только чтобы вновь увидеть его. И я чувствую, это случится скоро, очень скоро!

За окном запуржило - заметелило, не видно ни зги. Где-то во дворе подвывает Жучка. Она завсегда побаивается непогоды и потому просится в дом. Набаловали ее дети, а зря. Всю ночь выть будет, покоя не даст.

По коридору прошаркали шаги, то ли уставшие, то ли неуверенные. И замерли подле моей двери. От невыносимого ожидания – зайдет, не зайдет – перехватило дух. Неужто я его боюсь? Ну, уж нет! Я все ему сейчас расскажу, а там будь – как будет! И с этой решимостью я сама дернула ручку.

Пусто. Уж не на цыпочках ли, суженый мой сбег отсюдова? Значится и он боится?

Крайне престранно. А если Иван все рассказал брату, то теперь супруг мой камня на камне не оставил бы. Тут же, супротив всего, Василий Федорович хоронится. Это ужасно немыслимо!!! Голова моя пухнет, как пасхальный кулич. Господи, неужто все, с твоего благословения.

Я нашла его в кухне, за столом для прислуги. Он, в свете единственной зажженной свечи, трапезничал. Хотя ж и трапезой это не назовешь. Холодный кусок вяленого окорока и горбушка засушенного хлеба.

Хозяин, а ест словно вор – торопясь, крадучись. И пусть! Пусть вся жисть его теперь такая будет. Чужими душами попользоваться хотел, так и получай, чего заслужил! А я пойду на выход.

Но что-то удерживало меня от последнего шага. И только, когда муж мой проглотил весь хлеб, без остатка, поперхнувшись и закашлявшись, я поняла причину своей нерешительности.

Он не надкусывает его передними зубами, как бывало всегда, а засовывает в рот целиком.

Глава 54

- Иван?

В ответ последовало молчание.

- Иван! Это же ты!

- Зинаида, Богом прошу, уходи!

Не слыша отклика, я бросилась ему в ноги, целуя их и поглаживая.

- Я знала, знала, ты вернешься ко мне!

Иван дернул ногой, дабы стряхнуть меня, как надоедливую собачонку.

Не обращая ровно никакого внимания на столь нерадушный прием, я в спешке спустилась в погреб за чугунком со свежим наваристым борщом и мясным пирогом, единственным, что сегодня не сгорело у Маланьи.

Да разве слыханно, чтоб мужа сухим куском морили!

Иван молча поглощал еду, уже не торопясь и не поперхиваясь. Какая я дура! Отчаянье совсем застило мои глаза, ежели не отличила я столь не похожих друг на друга людей.

- Иванушка, ты навсегда?

- Не по своей воле я сюда возвернулся и потому ненадолго.

- Остись! Что ты говоришь?

- Раз уж ты меня признала, то идем. Кое-что я тебе покажу.

Иван повел меня на улицу, далее, в дом напротив, в тот, где по вечерам никогда не горели окна. Я всегда удивлялась: отчего так? Богатый дом в почтенном районе, и пуст который год.

Иван отворил дверь, раздвинул тяжелые шторы на высоких окнах. Грязно-мутные стекла впустили в просторную гостиную свет зимнего дня.

В солнечных лучах многочисленные пылинки, вырвавшиеся из бархатных штор, закружили свой причудливый хоровод. В окне отличнейшим образом просматривался наш двор и дом. Будто бы на ладони.

Уж не отсюда ли я зачастую чувствовала потаенный и изучающий взгляд? Вон, к кухонному окну подошла Маланья, подперла ладонями пухлые щеки и задумалась. Бездельница, одно слово.

Вся гостиная завалена хламом. Я шагнула вперед, рассмотреть, что же это такое, и тот час же увязла ногой в маслянистой жидкости. Опустила глаза: стою в центре ало-красной лужи. Кровь?

- Иван, что это?

- Краска. Нечаянно разлил. Вот здесь я и жил время от времени, и работал.

Господи, как возможно было принять это за хлам? То картины, прикрытые тряпицами, мольберты с разводами красок невообразимых цветов, подставки под холсты.

Я потянула за край одной тряпицы, другой. Предо мной открылся новый мир застывших в вечности переживаний и воспоминаний художника.

Вот красивый дом, из мансардного окна которого вырывается пламя и густой черный дым. Дым тянется в пронзительно голубое небо, к солнцу и вот–вот накроет его своей беспощадной рукой.

Я смотрела и будто бы слышала крики о помощи, доносящиеся из дома. С превеликим трудом переведя глаза на другую картину, оттолкнула от себя наваждение.

Лесная лужайка, по краю которой течет маленький, еле заметный ручеек, затерявшийся в высоких незабудках и ветреницах. Два малыша, одного лица, играют с большой собакой. Она прижала морду к земле, отчего ее длинные уши повисли на толстых травинах, растущих рядом. В дюйме от собачьего носа сидит шмель, готовый вот-вот кинуться в неравный бой.

Малыши от этого зрелища в восторге, их веселый смех распространился не только на них самих, но и на все полотно.

Иду глазами дальше. Море. Шторм. Обломки корабля, за которые пытаются ухватится тонущие люди. Но обломки слишком малы для человека. Двоим повезло: они уцепились за длинную мачту и будут спасены. Эти двое, как и мальчики на предыдущей картине, одного лица. Кто-то еще пытается схватиться за спасительную длинную деревяшку. Один из двоих близнецов, занес кулак над головой вновь подплывшего - он не позволит забрать их шанс. Дрожь пробирает и от этой картины.

Но следующая картина привела меня в еще более ужаснейшее состояние. Хотя на первый взгляд ничего такого страшного в ней нет.

Пустыня. Розовый закат с одной стороны, и наступающая темная ночь с другой стороны. Через барханы тянется длинный след, кой неожиданно обрывается. А в начале пути следы уже раздуты ветром. За барханами – манящий оазис. Или же это мираж? Я долго глядела, что в ней (картине) такого? Просто пустыня, просто след, просто закат. Все просто. Но душу щемит нестерпимо. Оглянулась. Иван смотрит туда же куда и я.

- Поняла?

- Ну..., - мне совестно признаться, что нет. Понимаю, что за ней какой-то смысл есть, но какой?

- Это жизнь Мещерского.

И все. Больше он ничего не сказал, но и того достаточно. Пустая бессмысленная жизнь одиночки в людской пустыне, след которого сотрется во времени.

- Ты считаешь, что так живешь?

- Я? Нет, ни я! Это Василий. Это его жизнь пустая, необъятная, как пустыня. Он всю жизнь гнался за миражом.

- Ты про его работу?

- Да, да. Но после того, как я ее прочел, то понял, что она того стоит. Она, действительно, может потрясти если не мир, то соответствующие круги, непременно.

- Иван, что это у тебя. Одинаковые картины? Зачем? – поинтересовалась я, увидев полотна, на которых был изображен мой муж в своем кабинете, сидящим за письменным столом. Перед ним лежит лист бумаги. Там что-то написано, но не разобрать.

- Все потом, потом! И полотна эти, между прочим, одинаковы не навечно. В них я положу некою загадку, которая поможет потомкам довершить дело моего брата. Раз он не может довершить его сам.

- Почему ты рисовал здесь, а не дома?

- Писал! Это дети рисуют. А дома..., дома нельзя. Но без картин я не мог. Они – смысл моего существования, в них вся моя жизнь.

Глава 55

У меня появилась куча вопросов, и все же я не задала ни единого, боясь спугнуть его откровение. Он сам подвел меня к полотнам и начал рассказывать.

- Это мой дом. Я жил там ребенком. И уже тогда начинал рисовать. Родители категорически это запрещали, считая бесполезной тратой времени. Поэтому я писал по ночам при свете свечи. С братом у нас были смежные комнаты и он, конечно же, все знал.

Однажды ночью мы повздорили из-за пустяка и подрались, опрокинув при этом свечу. Пламя попало на портьеру. Она тут же вспыхнула как факел, занялась вся моя комната. Брат испугался и побежал прочь, я лишь успел крикнуть – разбуди родителей. У меня же была другая работа: спасти свои немногочисленные полотна.

Пока я мешкал, (а в итоге спас только две картины, и то не самые лучшие), загорелся весь дом. Брата нигде не было видно. Я побежал в родительскую спальню. Ключ торчал изнутри. Значит, они все еще там! Я со всех сил тарабанил в дверь - тщетно.

Подсунув холст без рамки под дверь, я тонким концом кисти через замочную скважину вытолкнул ключ внутрь комнаты, а потом вытянул его наружу на холсте. Ключ оказался очень горячим на ощупь. В комнате, без сомнения, бушевал огонь. Кашляя от дыма и задыхаясь, я крутил ключ в замке взад и вперед, пока он, в конце концов, не сломался. Тут я заплакал.

Сзади обрушилось перекрытие. И я побежал, пока не стало поздно и для меня. Так погибли мои родители.

Пожарные, прибывшие по своему обыкновению, в самом конце пожара, трясли меня и кричали что-то. Из моей руки выпал сломанный ключ, и все поняли – это я поджег дом и сломал ключ в замке, чтобы родители не смогли остаться в живых. Спасенные мной картины тоже говорили не в мою пользу.

Брат пропал, его труп не нашли. Может, хоть он жив?

Потом оказалось, что он убежал к крестной, ничего не сказав ей про пожар.

Он один мог подтвердить мою невиновность. Но его шок стал причиной кратковременной потери памяти. Он забыл события той ночи. Может, и к лучшему. Не стоит и ему мучиться всю жизнь виной и каждую ночь заново переживать пожар и смерть родителей.

Вследствие описанных мной событий меня отправили… Впрочем, это не важно.

Брат воспитывался у крестной. Она стала его опекуном, второй матерью. Меня же не навестила ни единого раза. Бог ей судья!

Общаться же с братом нам не мешали никакие преграды и стены… моего нового дома. Мне было жаль его. Он мучился оттого, что не помог мне, не оправдал меня.

Мне кажется, что от этого у него не заладилась личная жизнь. Хотя внешне все прекрасно – он богат, имеет чудную семью с двумя наследниками, отличную должность. На самом же деле он был глубоко несчастным человеком.

Но именно от того мы становились ближе друг другу, не держали друг от друга никаких тайн. Он скрывал от всех мое существование, это не мешало нашим встречам, даже сближало еще более.

Его постоянно мучили беспричинные депрессии и страхи. По прошествии времени зол он стал, опаслив. По сторонам оглядывался, будто караулил его кто. Обижался на всякую пустяковину.

Когда он женился, я подумал, вот теперь все образумится. Он, наконец-то, станет счастлив, а вместе с ним и я. И все просил его рассказать о семье, о всех вас, но он всегда обходил стороной этот вопрос. Со временем я перестал расспрашивать его на эту запретную тему. Мне стало тоскливо оттого, что у брата от меня появились секреты….

Года три – четыре спустя появилась возможность, дозволяющая нам с братом меняться местами. Мы не преминули этим воспользоваться. Для меня открылась, совершеннейшим образом, новая жизнь – прекрасная и волшебная. Я творил все дни напролет, а ночью гулял по улицам, освещенными фонарями.

Это было похоже на сказку. Иногда я забредал на улицу красных фонарей, где и предавался радости «продажной» любви. Это стоило не дешево, но я никогда не жалел денег, осознавая, что для меня, рано или поздно, такая жизнь может закончиться на веки вечные. Я выбирал для себя лучших женщин, благо, на это всегда деньги были.

Забыл сказать, Василий начал торговать моими картинами за границей и очень удачно. Если ты обратила внимание, тут есть довольно интересные полотна.

Я, вначале было, подумала, что он имеет в виду свои картины. Но, оглядевшись, увидела мировые шедевры живописи. Откуда?

Хорошо, что я не задала оного вопроса вслух. Как бы я преглупо выглядела! Это же всего лишь копии. Иван, тем временем, продолжал:

- Это было весьма кстати, так как из-за наших с ним больших расходов финансовое состояние вашей семьи находилось в ужасном положении.

- Каких больших расходов?

- Ну... это… по его раскопкам. Это не относится к моему рассказу.

- Иван, а зачем ты покупал, м-м-м, гулящих женщин? Почему до сих пор не обзавелся семьей?

Когда я это спросила, то поняла, но слишком поздно, что вслух выразила что-то запретное. Иван, как ребенок, поджал губу и отвернулся.

- Прости, я не то хотела сказать. Продолжай, пожалуйста.

- Зря я это затеял. Уходи, мне нужно работать.

С этими словами он взял в руки мольберт и долго - долго, будто бы во сне, размазывал по нему краски.

- Чего ты ждешь? Я же сказал – уходи.

- А… когда прибудет Василий?

- Теперь уже никогда.

Глава 56

От внезапно нахлынувшего счастья я потеряла контроль над собой. Еще бы! Теперь он только мой! Я кинулась ему на шею, с намерением зацеловать, куда придется, до смерти. Но Иван, от неожиданности и сильного толчка мною выронил мольберт, который с силой ударился о незавершенную картину. По ней тут же причудливо поплыли цветные ручейки красок.

- Ах, ты… - задохнулся от возмущения Иван. - Что же ты наделала!

Он со слезами в глазах смотрел на испорченное полотно, на котором изображен он сам, или же Василий, стоящий спиной к зеркалу. Но в зеркале тоже отражалось лицо, в месте, где должен был находиться затылок. Именно это отражение и пострадало, превратившись в мозаику причудливых красок. Иван стал само страдание.

- Быть может, это Бог распорядился. Знать, так и должно быть. Зинаида, я прошу, уйди. Мне нужно работать.

Он подошел к другим работам, к картинам - близнецам.

- Сейчас уйду. Разреши задать последний вопрос. Что за секрет ты хочешь вложить в эти картины?

Я сделала вперед два шага. Иван закричал:

- Не подходи! Стой на месте! - видимо боясь, что я испорчу еще что-нибудь. - Неужто Бог тебя в наказание мне послал?.. Эти полотна теперь одинаковы, но я их исправлю. Их ценность будет заключаться в их различиях. Кто увидит их и поймет, поймет и остальное.

Малопонятный ответ только добавил вопросов в мою голову. Но с языка моего боле не сорвалось ни единого слова.

Я пошла назад, но нога моя, наступив на кисть, брошенную на полу, подвернулась, и я неловко растянулась по половицам. Впрочем, рядом на подставке покоилось большое полотно за покрывалом, и можно было поиспользовать его в качестве опоры. Но я не решилась. Достаточно бед с меня!

Тем не менее, Иван задрожал, как припадошный и завопил:

- Вон! И не переступай порог этого дома!

Я поспешно вскочила, запуталась в нижней юбке и упала вновь, ударившись при этом о деревянный край ящика с какими-то банками и, опрокинула его.

По деревянным половицам потекла краска всех возможных цветов. Теперь уже, не оглядываясь на Ивана, боясь прочитать ненависть в его глазах, я вновь вскочила и побежала к двери, по возможности вставая на чистый, без предательских предметов, пол.

Слезы сами собой побежали в три ручья. Ругая себя недотепой и неуклюжей клушей, я выбежала на улицу. Тут я услышала в вдогонку.

- Это еще не конец. Я приеду…

Дальше не разобрать. Мимо промчался экипаж, запряженный парой лошадей и производивший невообразимый шум. Мне бы вернуться и переспросить, но остатки разума в голове отворотили меня от нового безумства.

Вернувшись домой, я засела за тетрадь.

Сердце мое преисполнено надеждой и превеликой радостью. Теперь он мой. Он вернулся. И мне безучастно, где теперь Василий – у другой ли женщины или же в очередной поездке «за древностями».

И даже не столь важно, любит ли меня Иван. Моей любви хватит на двоих. Главное – он здесь, он с нами! И даже, ежели он еще не все решил, я сумею его убедить остаться с нами. Я должна!

Ночь. Он спит. Наконец-то. Вкрай измучившись, смяв в колтун подушку и подмяв под себя одеяло, он затих. Подействовали два шкалика нервической настойки. Надо бы и мне принять - руки трясутся, тяжело писать…

Теперь лучше. В голове немного шумит, и путаются мысли. Что это я села написать?

Ах, да! Он становится совершенно другим, похожим на своего деспотичного брата. И все же это он! А о Василии сам Иван рассказывает, словно о совершенно другом человеке. Что Василий-то – добрый, сочувствующий и терзаемый собственной давней виной. Иисус Христос, не иначе.

Прости меня, Господи, за богохульство!

Так это он деньги с картин, оказывается, получал. И поместье с того, и побрякушки, и все остальное. А говорил, что сам заработал, то есть «комиссия» заплатила. Циник и врун! Мало того, он обкрадывал брата, наживался на нем, и творил свои безумные, никому не нужные, раскопки, тратя на то уйму денег.

А Иван, добрая душа, еще и радуется! Наивный глупец! А теперь из-за нашей с ним связи мучается, считает, что брата предал, встав на его место. Говорила я ему, говорила, что не его вина, моя! А все одно.

В глубоком расстройстве он. Себя только и винит. Меня к мыслям и помыслам своим не допускает. Как второй шкалик опорожнил, заговариваться начал. Жисть, говорит, Василию погубил. Бога тем прогневил.

Мне слова вставить не дал, а после и вовсе слезми залился. Не видала я до тех пор, как мужчина плачет. Лучше б и сейчас не видать.

Жальче его стало, нежели дитя собственного. Сердце с тоски сжалось, хоть и не поняла я до сих пор, чего он убивается так? Даже если Василий и порвал с ним, жизнь на том не кончилась! Прижать бы его сейчас к себе, пусть выплачется. Да боюсь! Кабы не оттолкнул, да вон не послал!

Так и сидела на краю кровати, следила за муками его.

Теперича уснул, но сон тревоженный. Погладила я его по голове, спящего. По его руке своей рукой провела. Какие красивые тонкие пальцы, как у музыканта.

У Василия совсем не такие: узловатые и кривоватые, от бесконечной копотни в земле и камнях.

Прикоснулась я к Ивану, и загорелась вся – от стыда, что ли? Нет. От радости и благодовольствия. Теперь он мой. Руки его, вскорости, лишь меня ласкать будут, а губы – лишь мои лобзать губы.

Сейчас пущай спит. К утру, дай Бог, оттает. Приласкает меня, приголубит.

Ежели нет, то и это беда – не беда. Всё у нас ещё впереди. Сейчас я переполнена счастьем, будто бы сосуд, из которого через верх стекают ручейки благости и довольствования.

Глава 57

Дома у Виктора наконец-то можно было по-настоящему расслабиться. Принять душ, завернуться в пушистое полотенце, подобрать в большом кресле под себя ноги и бесконечно долго пить чашечку ароматного свежесваренного кофе.

Когда в чашка кофе опустела, Виктор подошел к гостье, взял за руку и повел в спальню.

Она не протестовала. Она готова и счастлива. Готова довериться человеку, который терпит все ее недостатки, выносит ее несносный характер и постоянное вранье. Счастлива от того, что он заставляет ее почувствовать себя женщиной, чувственной и ранимой, страстной и жадной до ласк.

Он давно уже не просто друг, он гораздо ближе… Хотя любимым она его пока назвать не может.

Тысячи поцелуев, которыми он осыпал каждый сантиметр ее тела, оставили где-то далеко все страхи и неприятности. Его горячие прикосновения будили в ней давно забытое чувство нестерпимого желания. Она открылась навстречу ему. Раскрыла губы для поцелуя, раскрыла всю себя, готовая улететь в небеса немыслимого удовольствия…

На тумбочке возле кровати сидела и, не мигая, смотрела на двух нагих людей серая крыса. Казалось, ее взгляд был полон тоски и разочарования.

Вера повернулась в ее сторону. На мгновение ей показалось, что глазами маленького зверька на нее смотрит сестра. Без надежды и без иллюзий на будущее.

- Я не могу, прости.

Она встала с кровати, накинула халат и отошла к окну. Там, в ночном городе, кипела жизнь, не останавливаясь ни на минуту.

- Я подожду, я все понимаю, - Виктор подошел сзади и обнял ее за плечи. – Отговаривать, я так понимаю, не имеет смысла. Ты все равно сделаешь по-своему.

В тринадцатом отделении все еще пахло свежей краской. Дежурным оказался усатый пожилой мужчина. Не тот, что был прошлый раз. Не успела Платова войти, как он предупредительно поднялся.

- Вы что-то хотели?

- Можно заявление написать о похищении человека.

- Вы в этом уверены?

- Да, это произошло на моих глазах.

- Тогда пишите. - Дежурный молча наблюдал за тем, как девушка торопится исписать бланк, от чего постоянно путается и зачеркивает написанное. – Кладите вон в ту стопку, и можете быть свободны.

- Как? Вы даже не посмотрите?

Дежурный нехотя взял бланк и не очень убедительно сделал вид, что углубился в чтение. Затем все также в полном молчании поднял трубку телефона и набрал номер.

- Алло. Больница? К нам заявление поступило. У вас пропал пациент? Та-ак, да, спасибо, - дежурный поднял глаза на Платову. – Девушка, я на минутку отлучусь, - и он отправился по коридору прямиком к начальнику. Не пробыв там и пяти минут, вернулся, с трудом скрывая самодовольство, распиравшее его изнутри. – Сейчас прибудет специальная следственная бригада, и вы должны сопроводить ее до места.

- Слава богу. Спасибо вам за действенное участие,- от всего сердца благодарила Вера, припомнив ленивого и равнодушного сменщика дежурного.

- Не стоит благодарности. Это моя работа.

С улицы, донеся шум приближающегося, а затем глохнущего мотора, и тут же на пороге появились двое мужчин, не внушающей доверия, наружности.

- Это и есть следственная группа? – удивилась Платова.

- Да, да! - загоготали в один голос мужчины. – Мы спецбригада. Идем.

Вера в напряжении поджала губу. Смутное сомнение поселилось у нее где-то внутри.

На улице их ожидала уже знакомая «буханка» с продольной красной полосой по борту.

Ужасающая догадка превратилась в уверенность – внутри сидел мужчина в белом халате, держа на изготовку шприц и длинный матерчатый ремень.

- Я никуда не пойду! – заголосила Вера и бросилась назад.

Наткнувшись спиной на непоколебимую стену из двух санитаров, здраво рассудила, что сейчас лучше принять покорный вид.

«Убежать однажды было несложно, думаю получиться это и в другой раз. Зато в полицию больше ни ногой».

Из окна машины Вера заметила опешившего Виктора, курившего возле всего авто и растерянно глядевшего вслед удаляющейся «санитарке».

«Прости за неприятности, в которые я опять не вольно тебя втянула».

Следя за маршрутом следования, Платова с удивлением отметила, что едут они не в том направлении, где должна находиться клиника.

За деревьями мелькнули церковные купола, прячущиеся кресты городского погоста, потянулся сосновый бор, из-за которого вскоре вынырнул серый высокий забор какого-то предприятия. Вот и его проходная.

Ворота со скрипом распахнулись и вокруг машины засуетились люди с носилками.

- Не надо. Клиент дойдет сам, - с ухмылкой пояснил высунувшийся из машины санитар.

Платова вышла из салона.

Ее взору предстал длинный, содержащийся в идеальном порядке, одноэтажный барак с решетками на окнах. Вдоль него – клумба, на которой женщины в перепачканных землей фартуках рыхлят землю. Не выпуская из рук грабельки, они оглянулись на голоса. Пустые равнодушные глаза безо всякого интереса и сочувствия мельком взглянули на вновь прибывшую и опять уперлись в землю.

Направившись к зданию, Вера исподлобья осматривала окрестности. Еще несколько таких же бараков, выкрашенных одинаковой грязно-голубой краской и стоящие по обеим сторонам аллеи с клумбами да высоченный забор с колючей проволокой, «порадовал» ее взор.

В конце аллеи, не к шубе рукав, раскинулся живописный дворик с деревянной ажурной беседкой. Ее обступили плакучие ивы, сложив ей на крышу свои тонкие гибкие ветви. Вокруг склонившихся деревьев двойными рядами торчали голые, еще не давшие зелени, стебли розовых кустов. Черте что!

А за колючей оградой зазывно и вольно шумели сосны, словно надсмехаясь над мирком, живущим внизу, у их подножия.

Из одного барака в другой шел трясущийся старичок в сопровождении молодого человека в белом халате. Вернее, не шел, а еле волочил ноги, подталкиваемый легкими тычками в спину. Тут к Платовой подошла женщина с клумбы, пряча под косынку непослушные кудри:

- Где ты так долго была? – приглушенным шепотом поинтересовалась она.

- Вы меня знаете?

- Как жаль, что ты еще не в себе. Успокаивает, что хоть говорить можешь. Почему ты меня не послушалась? – женщина отвернулась, неожиданно оборвав разговор, будто его не было вовсе, словно кого-то испугалась. Она торопливым шагом поспешила назад на клумбу, к своей работе.

В помещении Веру более приветливо встретили люди в белых халатах, хотя это радушие ее отнюдь не радовало.

- Добрый день, голубушка, - подал ей руку доктор. То, что он доктор, видно было из таблички на груди: Саканделадзе Рафик Григорьевич. Врач-ординатор. Областная психиатрическая больница, отделение номер три. – Пройдемте в кабинет.

Глава 58

Обычный кабинет, как везде. Только из центра большого письменного стола торчит металлическая трубка метровой высоты. «Как пилон» - не к месту пронеслось в голове. Кому же на нем здесь крутиться?

- Садитесь. Насколько вы настроены сегодня разговаривать? – Вера молчала в ответ. - Что случилось? Почему вы убежали? Ведь вам хуже могло стать.

- Я хорошо себя чувствую. Чего не могу сказать о вас, - Платова понесла откровенную чушь. Стараясь выгадать время, чтобы собраться с мыслями, она пыталась своим бредом вывести доктора из себя. Грузин по национальности, он должен иметь вспыльчивый характер. Нужно лишь найти его уязвимое место. А какое? Ага!

- Рафик Григорьевич, у вас такой густой и красивый волос.

- И что? – благожелательно улыбнулся доктор и непроизвольно провел рукой по своей шикарной шевелюре, не ожидая подвоха в вопросе.

- Я читала, что количество волос на голове обратно пропорционально мужской … м-м-м … силе. Это правда?

Врач нервно заерзал на стуле и, пряча глаза, выпалил:

- Сомнительным наукам в прессе внимания стоит поменьше уделять!

«Неужто – в точку?»

Наконец, перелистав ненужные ему бумаги на столе, и справившись со своим малодушным состоянием, он нажал кнопку звонка.

- На прежнее место, - отдал распоряжение Рафик Григорьевич санитару, вошедшему в кабинет, а сам так и не поднял глаз от «истории болезни», словно искал там укрытия от всезнающей пациентки.

Вера плелась по коридору, как можно медленнее, старясь ничего не упустить из виду.

В первой палате все больные лежали под капельницами. Их руки и ноги кожаными ремнями привязаны к специальным крюкам на кроватях. Из их уст, то и дело, срывалось невнятное бормотание.

Во второй и в третьей палатах самые обычные женщины в больничных халатах занимались повседневными делами: читали, смотрели телевизор, разговаривали. Было совсем незаметно, что они тяготятся пребыванием в этом заведении.

Платову вели дальше – в самый конец коридора, который перегораживала железная решетка. Санитар открыл ее, грубо толкнул девушку на «ту сторону» и щелкнул замком.

Здесь, в достаточно коротком коридоре, одна напротив другой, располагались две полузакрытые двери. Платова поочередно заглянула за каждую. В одной палате все кровати оказались занятыми, в другой - две пустые.

Туда и зашла Вера, присев на ближайшую свободную койку.

- Это уже не твое место! - обратилась к ней кудлатая отечная женщина.

Вера, пересев на следующую кровать, оглядела свое пристанище. Шесть коек – четыре женщины, к числу которых она себя пока не причислила. Та, которая лежала у стены, беспрестанно стонала и металась, время от времени выкрикивая:

- Мне плохо. Дайте скорее укол.

У нее «в головах» сидела маленькая сухонькая, с белыми жидкими волосами, старушка. Она гладила по макушке беснующуюся и успокаивала ее словами.

- Миленькая, потерпи полчасика, и все пройдет.

Третья женщина стояла у окна, с тоской глядя вдаль. Рыжие волосы нечесаными прядями разметались по плечам. Она поглаживала рукой подоконник, невнятно при этом бормоча. Ее голос показался знакомый.

- Анжела!

Женщина продолжала гладить рукой крашенное дерево и разговаривать, то ли сама с собой, то ли с кем-то еще.

- Анжела!- окликнула Вера еще раз, подходя к женщине и ложа ей руку на плечо. Через тонкий застиранный больничный халат ее кожа неприятно холодила руку.

- Чего тебе?

- Это же я! Разве ты меня не узнаешь?

- Узнаю,- медленно пропела женщина, тщательно выводя каждую букву, как ребенок, который только учится говорить. - Не отвлекай меня. Разве ты не видишь, мы разговариваем.

- С кем?

- С ним, - она провела указательным пальцем по подоконнику. – И с ней.

- Анжела, очнись, - Платова схватила девушку за плечи и потрясла ее. Та резко обернулась, ее лицо перекосило от гнева, прищуренные глаза метали молнии.

- Ты их напугала. Они больше не хотят меня слушать. Уходи прочь! Я всегда подозревала, что ты претворяешься. Ты такая же, как и все, -Анжела с ненавистью оттолкнула от себя свою недавнюю подругу.

Откуда в ней столько силы?

Вера, не удержав равновесия, упала к ногам седой женщины. Старушка участливо подала руку.

- Не тронь ее, милая, ей хорошо. Она тут среди друзей.

- Что с ней сделали? Она все время такая?

- Конечно, нет. Когда это проходит, она кричит, плачет и требует, чтобы ее вернули обратно, иногда ей ставят укол не в срок и возвращают туда, откуда нет пути.

«Они не понимают, куда она просит ее вернуть».

Поднявшись без бабкиной помощи и, не желая больше оставаться в этом обществе, Вера выскочила в коридор. Пора открывать карты. Она не хочет повторить тот же путь. Как вообще возможно за такой короткий срок сделать из человека полного урода? Платова закричала:

- Выпустите меня отсюда! Я хочу все рассказать.

Тщетно. На ее мольбы из ближайшей палаты, по ту сторону решетки, высунулись две рожи, испуганно вытаращили глаза и, мгновение спустя, исчезли.

Оглядевшись по сторонам, Платова схватила стул и принялась елозить им по металлическим прутьям, производя при этом невообразимый шум. Наконец-то показался санитар. Его озабоченное злое лицо предвещало скорее не спасение, а наказание:

- Чего бузишь? На вязочки захотела?

Вера испугалась – не переборщила ли она своими методами привлечения внимания. В конце коридора стоял доктор – Рафик Григорьевич и озабоченно наблюдал за разворачивающейся сценой. Приняв решение, он выкрикнул санитару:

- Веди ее сюда.

Глава 59

Проходя обратный путь, Вера рассматривала палаты под новым углом зрения: спокойная, размеренная жизнь, дышащая покоем и умиротворением, более не пугала. Мало того, девушка была бы не прочь поменять свои нынешние апартаменты за решеткой на эти палаты.

В ординаторской к грузину добавился еще один врач славянской внешности. Именно он и начал разговор.

-Так что же, Анна, такого важного, вы хотите нам сообщить?

- Я должна все рассказать. Я больше не могу. Я не Анна, я ее сестра. Сюда меня забрали случайно. И я - не сумасшедшая.

- Успокойтесь. Конечно, вы не сумасшедшая. Так, где же ваша сестра?

Платова с опаской поглядела по сторонам и, понизив голос до еле различимого шепота, продолжала:

- Она украла у бандитов одну вещь, и потом ее за это хотели убить. А следом, у других бандитов, которых возглавлял депутат из Областной Думы, сестра украла такую же вещь, и ее опять намеревались убить. То есть не ее, а уже меня. За то, что она их обманула. Но к тому времени на ее месте была я. Спасая свою жизнь, пришлось устроить так, что всех бандитов нейтрализовали бойцы СОБРа. Вышло не совсем так, как я рассчитывала. А затем полиция отправила меня сюда, хотя я не сумасшедшая и говорю чистую правду.

Доктора многозначительно переглянулись. У грузина скучающее выражение лица сменилось озабоченностью. Он сделал какие-то пометки в блокноте, подпер голову кулаком и задумался. Славянин продолжал допрос.

- А как же ваше заявление. Это тоже правда?

- Конечно.

- И вы сами видели похищение?

- Да, меня предупредила об этом крыса. В госпитале, вернее в центре нелегальных исследований. Благодаря ей я пока еще жива.

-Крыса? М-м-м… А другие союзники или свидетели у вас имеются?

- Она не союзник и не свидетель, она - член нашей… бывшей семьи.

Доктор удовлетворенно кивнул, словно ожидал подобного ответа, задал Платовой еще пару бестолковых, на ее взгляд, вопросов, одновременно прощупывая пульс, осматривая глаза, трогая ладони и кончики пальцев.

- Она вполне искренна. Все, что мы сейчас услышали - правда, - констатировал врач. Далее он обратился к санитару. – Устройте ее в пятой.

На выходе Платова услышал обрывки разговоров: «Отстранить от экспериментов… поддерживающая терапия… на время… субъективная реальность не дает ей возможности…».

Вот и пятая палата. Она гораздо просторнее прежней и, соответственно, народу в ней больше. Несмотря на открытые форточки, в помещении неподвижно стоял тяжелый затхлый воздух хлорированной одежды, пота и медикаментов.

Санитар указал Платовой на кровать возле окна и, пригрозив кому-то пальцем, вышел.

Узкая железная кровать аккуратно заправлена стареньким выцветшим одеялом.

Подбив плоскую крошечную подушку, больше похожую на блин, Вера, вытянув ноги, без сил растянулась на своей постели. Да уж, тишина и умиротворение, царившее вокруг, угнетало не меньше буйства в палате за решеткой.

Две дамы, сидевшие на одной и той же кровати, раскладывали пасьянс, шептали что-то друг другу на ухо и еле слышно хихикали. Верина соседка по койкам рисовала что-то на тетрадном листке. Женщина с другой стороны сама с собой резалась в шашки.

Еще четыре крупных тетки сидели, на расстоянии вытянутой руки, вокруг телевизора и увлеченно смотрели сериал. Звук отсутствовал, но это не мешало зрительницам обсуждать диалоги артистов.

- Ой, извините! Разрешите, я поправлю одеяло на вашей кровати – оно сбилось. Везде должен быть порядок! Я всего третий день дежурная и дорожу этим постом, - молоденькая девушка, подбежавшая к ее кровати, торопливо расправляла складки на одеяле.

Вера возвела глаза к потолку. «Боже, помоги мне это вынести и не уподобиться им».

Тем временем в палату зашла больная, которая разговаривала с Верой на улице. Она была уже без фартука, в чистом халате, аккуратно причесана.

-Ты у нас? Я очень рада, что ты, наконец-то, внемлила моим советам.

- Простите. У меня что-то случилось с памятью: некоторые вещи я помню, некоторые нет. Больницу я не помню вовсе. И то, что тут происходило, тоже. Вы не поможете мне восполнить пробелы памяти?

- Без особой радости, но все же помогу,- женщина присела рядом с Платовой. - Бедная, они тебя так накачали, что крыша поехала. А я же тебя учила – сразу закосишь под дуру - оставят в покое.

- Я там лежала? За решеткой?

- Ну, да. Еще и бесновалась больше других.

- А что с ними, то есть с нами делали?

- Не знаю и знать не хочу. Отделение за решеткой - блок активной терапии. Санитары за глаза называют его «крольчатником», а вас кроликами. Наверное, потому что вы всегда чего-нибудь да боитесь. Наша палата, соседняя и напротив, блок стойкой ремиссии. Нас готовят к выписке. Правда, выпишут одного – двоих, а остальных – на повторный курс.

- Почему?

- Им лучше знать, почему. Кстати, в соседней палате лежит председатель совета отделения. Гром-баба. Ты с ней полегче и поуважительнее. Попадешь в немилость – жизнь станет не на много лучше «кроличьей». Это на руку обслуживающему нас медперсоналу – нужно же кому-то руководить больными «изнутри общества». И хоть она дура дурой, ее любят, лелеют, и по возможности потакают разнообразным просьбам.

- Дальше по коридору – палата инсулиновых. Это те, которые на вязочках большую часть суток лежат – буйные, «бегунки», слишком агрессивные индивидуумы, иногда «кроликов» кладут, если те в дурачков начинают превращаться. Откачают и обратно в «клетку». Я, между прочим, тебя последний раз именно там и видела. Еще дальше, кабинет врачей. Их там двое…

- Я уже видела. Что еще?

- Видела, так видела,- обиделась собеседница на бесцеремонно прерванный монолог. - Уразумей, что Рафика злить нельзя, спрашивает – отвечай. Веди себя тихо, но уважительно. А то он бывает, срывается, а после этого тебе может какую-нибудь гадость выписать. В отместку, чтобы авторитет его не подрывала. А Леша – тот спокойный, как памятник. В его присутствии ты, будто сам с собой разговаривать начинаешь. Тут и самому не грех взорваться. В самом конце коридора – столовая, наша святая святых…

Вера вновь нетерпеливо перебила собеседницу:

- Это все понятно. И даже интересно. А как отсюда можно сбежать?

- В принципе можно, но не советую. Все равно поймают. «Бегунков» всегда ловят. И изо всех сил стараются сделать их пребывание здесь невыносимым. Лучше отсидеть положенный срок, а потом жить спокойно, не оглядываться и не трястись на каждом шагу.

- Ты же сама говорила – выпускают не всех.

- Смотря, как стараться. Вообще-то, тут не плохо. Главное – выполнять распорядок и внутренние законы, не вступать в конфликты. Тогда и тебя трогать не будут и лечить тоже почти не будут. Вот мне, к примеру, скоро на выписку. Так я – сама кротость и покорность. Но говорить врачам, кто внушил мне такую линию поведения, я не собираюсь.

- А кто же тебе ее внушил?

- Ты не проболтаешься?

Вера отрицательно покачала головой. Собеседница, немного поколебавшись, шепнула ей на ухо:

- Мой ангел - хранитель. Если опять расскажу о нем Рафику или Алешке, они запрут меня на повторный курс. А ведь именно он спасает меня от сумасшествия в этом гадюшнике.

- Он что, к тебе на свидания приходит?

Собеседница мечтательно улыбнулась.

- Что ты, какие свидания. Она по ночам приходит, и мы разговариваем почти до самого утра.

- Но ведь вас могут увидеть или услышать. Сама же говоришь, необходимо соблюдать режим.

- Нет, кроме меня его никто не увидит и не услышит, - собеседница с подозрительностью прищурилась, заметив, что Вера непроизвольно скривила губы, мысленно выругала себя за неосмотрительность и чрезмерную откровенность. – Ты что, не веришь?

- Верю, верю, - Платова спешно вернула беззаботную улыбку на свое лицо. - Это я на врачей разозлилась.

- Да? Хорошо, но не надо. Это же их работа. Их надо жалеть и ценить. Ты не представляешь, как они устают от этого сброда, именующих себя больными людьми.

Глава 60

В палату вошла медсестра с высоким штативом и склянкой в руках.

- Девочки, где новенькая?

- Вон-вон! – больные заискивающе, все как один, указали на Веру.

- Умницы, девочки. Я ваше примерное поведение отмечу в журнале.

Вера испуганно обратилась к соседке:

- Мне что, систему будут ставить? Я не хочу.

- Ляг, дурочка, и не рыпайся, только хуже себе сделаешь, - шикнула соседка, принимая подобострастное, как у всех, выражение лица.

Медсестра быстро и совсем не больно вонзила иглу в вену, отрегулировала положение колесика в регуляторе системы и обратилась к Вериной соседке:

- Последи за ней, что бы все хорошо было. Я тебе лишнюю галочку в журнал поставлю.

- Конечно. Не переживайте, вы же меня знаете! Как сказали, так и будет.

Вера закрыла глаза и слушала. До чего же нелепейшая ситуация: ненормальный за нормальным приглядывает. «Кап, кап». Капало из флакона. «Тук, тук». Звонко отвечало сердце. С каждой каплей оно стучало громче и громче. Голова закружилась как от карусели, потолок немного сдвинулся в сторону. Вера испугано вытаращила глаза на соседку.

- Лежи смирно, я сказала, - скомандовала она.

- Черта с два! – Платова свободной рукой закрутила колесико, вытащила иглу из катетера на руке и воткнула ее в матрац. Осталось только отрегулировать прежнюю скорость вливания препарата. Авось пронесет.

- Глупо, - резюмировала соседка. – Через полчаса постель станет совсем мокрой и этого не скроешь, - она поднесла к кровати жестяную кружку и сунула в нее иглу, прикрыв это сооружение одеялом. – Что ты чувствуешь?

- Голова кружиться, сердце бухает, все в сторону сдвигается.

- Это, видимо, галоперидол. Плохо. Меня, кстати, если ты забыла, Клавдией зовут. А тебя, по-моему, Аня? Радуйся, что нашего фокуса никто из палаты не заметил, иначе в тот же момент ради галочки заложили бы. Теперь закрой глаза, отдыхай. Силы тебе еще понадобятся. А я послежу за обстановкой.

Пришлось доверять единственному союзнику, хоть и сумасшедшему.

Минут через пятнадцать по коридору зацокали каблучки. Клава втиснула иглу обратно в катетер, не пролив мимо ни капли раствора, спрятала кружку под свою подушку и села, как ни в чем не бывало.

- Как дела, девочки? – спросила медсестра, проверяя исправность системы.

- Все в порядке, - предано заглянула ей в глаза Клавдия. – Вот только Анечка не важно себя чувствует. Вы об этом доктору обязательно скажите.

- Ничего страшного. Интенсивней полечим – быстрее поправится, - сестра поправила сбившейся одеяло и, посмотрев на Веру, легонько похлопала ее по побледневшим щекам. – Все в порядке?

- М-м-м, - промычала Платова, утвердительно кивая головой.

- Что, опять плохо? – испугалась Клавдия, поспешно вытаскивая иглу, сразу после того, как сестра вышла.

- Немного. Голова еще больше кружится.

- Закрывай глаза и спи. Тебе нужно отдохнуть.

Не успела Вера закрыть глаза, как начала проваливаться в глубокий темный колодец. Причем ее саму кружило и переворачивало, как сухой осенний листок, подхваченный внезапно налетевшим порывом ветра. Наконец, листок вырвался из воздушного круговорота, нашел дно. Лег и успокоился.

Открыв глаза, Вера увидела прямо над собой нависшую фигуру Клавдии. Та что-то заговорчески шептала. Сон еще не выпустил девушку из своих объятий, поэтому она ничего не смогла разобрать.

- Поняла? – вдруг четко раздалось возле уха, словно кто-то добавил громкости. Вера помотала головой из стороны в сторону.

- У-у, - от досады завыла Клавдия. – Ну, слушай еще раз: двигайся медленно, говори еще медленнее, по возможности лежи и отвечай жестами. Иначе раскусят, что тебя не прокапали. Все уяснила? Будешь так себя вести часа два. Этого вполне достаточно.

Лицо Клавдии исчезло из поля зрения. Ему на смену пришло лицо Рафика Григорьевича.

- Как дела? Как себя чувствуем?

- Х-хорошо, Ра-афик Гри-игорьевич, - язык не слушался, голос наводнился чужими нотками, звучал глухо и утробно. Симулировать не пришлось. Удовлетворившись ответом, доктор прошел к следующей кровати.

- Ну, ты и артистка. Не ожидала, - похвалила Клавдия, в ответ на что Вера слабо улыбнулась и пожала плечами.

Вскорости позвали на ужин. Тут Платова почувствовала, что у нее в желудке пусто, как в дырявом кармане у нищего. Она резко поднялась с постели, в тот же момент сползла на пол, потеряв под собой опору.

Создавалось такое впечатление, что она лишилась всех костей, и сама она теперь - кожаный мешок, набитый отдельными кусками мяса, свалившимися в одну груду.

- Что со мной, Клава?

- Подымайся потихоньку, я провожу тебя в столовую. А еще лучше - ляг и лежи. Сколько же они тебе влепили? – не дожидаясь ответа, она продолжила. – Ужин я тебе сама принесу.

Сегодня в больничном меню на ужин значилось: «Макароны с подливом, кисель, хлеб».

Клавдия заботливо поставила поднос со скромной трапезой на тумбочку, подбила своей подопечной подушку, усадила ее поудобней и принялась ухаживать за ней, как за малым ребенком.

- Я это не буду есть, - Платова не смогла даже назвать «это» ужином: серые макаронины размером со спичечный коробок наполовину утонули в таком же сером подстывшем бульоне. Запах, исходивший от блюда, вполне соответствовал его внешнему виду. Вывод, каково же это на вкус, напрашивался сам собой.

- Ешь, а то ножки протянешь. Закрой глаза и открой рот, раз уж ты такая принцесса,- терпеливо уговаривала Клавдия.

На вкус, к величайшему изумлению, ужин оказался не столь отвратительным, как на вид.

Вера до капли выпила даже тянущуюся темную жидкость со слабым послевкусием сахара, именующимся киселем, и заела ее суховатой корочкой хлеба. Этот тоненький ломтик оказался единственным приятным воспоминанием об ужине.

Ужин выполнил свое прямое предназначение – утолил голод, а вместе с ним ушли слабость и недомогание.

Платова встала, прошлась нетвердой походкой до двери и обратно. Соседи по палате занимались прежними делами, не обращая на новенькую ровно никакого внимания.

В коридоре же царило нездоровое оживление. Рабочий день закончился, старший медперсонал покинул отделение, и теперь больные безбоязненно сновали туда-сюда.

Глава 61

- Вы сегодня поступили? – обратилась к Вере женщина метра под два ростом, остановившись подле двери пятой палаты.

- Сегодня. А что?

- Тогда довожу до вашего сведения - в шесть часов вечера в читальной комнате состоится собрание Совета Отделения. Явка строго обязательна. Можете проходить на место уже сейчас, - женщина, закончив речь, чинно удалилась.

- Кто это? - Вера поймала за руку девушку-дежурную из ее палаты.

- Ты что - это же Председатель!

Помня наставления Клавдии, пришлось направиться в «читальню». Там уже во всю кипела дискуссия. На стульях, расставленных в три ряда, сидело около тридцати женщин. Перед ними ораторствовала председательша, активно жестикулируя руками.

- Предлагаю заведующую красным уголком снять с должности за проявленную некомпетентность. Кто - за? Единогласно. Секретарь, попрошу запомнить данный факт. Далее, на повестке дня – избрание нового заведующего красного уголка. Прошу выдвигать кандидатуры.

Женщины дружно потупили глаза и зашаркали тапочками по полу.

- Граждане, поактивнее, пожалуйста. Я, например, знаю, что наша ячейка сегодня пополнилась новым членом, - председатель указала на Веру, скромно сидящую в последнем ряду. – Почему бы не выдвинуть ее кандидатуру на почетную и ответственную должность.

Женщины заметно оживились, радостно закивали, и не ожидая директивы к голосованию, все до единого подняли руки.

- Можем считать, голосование прошло единогласно. Секретарь, отметьте в вашей памяти и этот факт. А вы, товарищ заведующая, подпишите договор, по которому вы обязуетесь выполнять порученные вам обязанности.

Платова, глядя на все как на дурной сон, расписалась, где показали. Председатель продолжала свою речь:

- Теперь, я напомню, список обязанностей вновь выбранному должностному лицу. Следить: за чистотой красного уголка, за исполнением запрета на курение, писания на стенах, необоснованно долгого времяпрепровождения в кабинетах. Важен пункт: выдача бумаги. Напомню, что предыдущее должностное лицо снято за растрату оной. Это никуда не годится!- председатель так себя распалила, что ее громовой голос был слышан далеко за пределами барака, а железный кулак, которым она била по столу, оставил паутинку трещин на пластике столешницы.

В столовую заглянул рассерженный санитар.

- Эй, вы, потише тут митингуйте. Телевизора не слышно. Иначе больше не разрешу сборища устраивать и будут ваши митинги несанкционированными, то бишь подлежащие разгону.

Председатель как-то сразу стухла, как свеча, оставленная без кислорода.

- Собрание закончено. Товарищ заведующая, пройдемте, я покажу вам ваше рабочее место.

Вера, идя по коридору, была готова увидеть все что угодно. Лишь только не то, что ее нынешнее «место работы» - туалет. Теперь она должна была после пяти и до отбоя находится здесь, отрывать бумажки, заглядывать в отхожие места и разгонять курящих. Бред какой-то!

Председатель, не замечая смущенного вида нового должностного лица, продолжала ее инструктировать:

- Установлен жесткий лимит – 20 см. бумаги - на малую нужду, 80 см.- на большую нужду, и ни сантиметра больше. Иногда новеньким на глаз тяжело ориентироваться. Для этого тут лежат линейка и карандаш, отмеряйте, расчерчивайте и отрезайте.

Имейте в виду, что вам могут попасться аферисты, впрок запасающие для себя бумагу. Они приходят сюда чаще, чем им требуется природой. Получат бумагу, отстоят положенное время в кабинке, бумагу в карман, а сами прочь. Такие случаи стоит пресекать в корне. Это все. Удачного вам дежурства.

Платова недолго оставалась одна – больные потянулись нескончаемой вереницей. Неужели им больше не чем заняться?

Вера, не глядя на длину отрываемой бумаги, кого-то случайно обделила. И этот кто-то оказался жутким скандалистом. В туалете поднялся страшный переполох: упреки, нелестные отзывы, оскорбления посыпались со всех сторон.

Вера оставила рулон на табурете и со словами: «Берите, кому, сколько нужно», ушла. Женщины, опасавшиеся упустить свалившееся на их головы счастье, брали столько, сколько не нужно.

Вера же, придя в палату, легла на кровать и закрыла голову подушкой, боясь, что еще чуть-чуть и у нее начнется не контролируемая истерика.

Садист Григорий, его холодные ванны и горячие инъекции теперь уже не казались чем-то ужасающим.

- Аня, что с тобой? – как из бочки услышала она голос Клавдии. – Послушай меня, так нельзя поступать, нужно принимать местные правила игры.

- Что же мне делать? Я не могу там сидеть – это же дурдом… в дурдоме.

- Ну, да. Ничего не поделаешь. Дурдом везде. Впрочем, ты можешь взять самоотвод. Сходи к председателю и скажи ей об этом.

Оказалось, что и самоотвод взять не так-то легко. Последовали длительные процедуры заполнения заявления на увольнение, выговор в личное дело, регистрация на «бирже труда» и прочий бред.

Когда бюрократическая машина в лице Председательши устала, она отпустила на «волю» и Платову.

- Клава, почему персонал больницы это позволяет? – спросила Вера, без сил упав на кровать.

- Это же своего рода терапия. С одной стороны, отвлечение от посторонних навязчивых мыслей - больные постоянно должны быть чем-то заняты. С другой стороны, подготовка к вольной жизни. Ведь там то же самое. Ты разве никогда не замечала, что существуют бесполезные общественные мероприятия для отвлечения внимания от чего-то более важного.

- Да, верно, ты права, дурдом не только здесь. Он везде. Как мне все надоело... Я буду спать.

- Ладно, спи, дорогая. Надеюсь, завтрашний день будет лучше сегодняшнего.

Глава 62

Ночь прошла на удивление спокойно. Снов не было. Пару раз, проснувшись в темноте, Вера слышала сонное бормотание Клавдии. Счастливая, к ней опять ангел-хранитель пришел.

Про расследование даже думать сил не осталось.

Не успела Платова вновь закрыть глаза, как по коридору разнесся звонок на завтрак.

На этот раз пришлось тащиться в столовую самой. Жидкая коричневая каша оказалось совсем безвкусной, и потому была поглощена без особого отвращения, хоть и с закрытыми глазами. При этом Вера пыталась воссоздать перед собой картину вкусного домашнего завтрака.

Как же остальные женщины, лежащие в больнице, умудряются удовлетворить желания своих желудков, глаз и обоняния одновременно. На какие ухищрения идут они?

Открыв глаза, Вера поняла никчемность своих усилий. Больные с аппетитом скребли ложками по тарелкам, с катастрофической скоростью поглощая их содержимое.

Обтерев кусочками хлеба свои тарелки, они с надеждой поглядывали на «раздачу»: кому сегодня повезет с работой на кухне, а, значит, и с добавкой? Толстая повариха поманила счастливчика пальцем. Та, на кого пал жребий, со счастливым и торжествующим видом ринулась к окну «раздачи».

Отхлебнув несладкого чая, хотя в его вкусе явно присутствовал жженый сахар, видимо для цвета, Платова покончила с трапезой.

Наступало время утренних процедур. Больные тоскливо потянулись в «процедурку». Уже там их разделяли на две группы: уколы-таблетки. Веру направили во вторую.

Набрав горсть разноцветных колесиков, медсестра скомандовала: «Ешь!» Сунув таблетки за щеку, Платова хотела тут же уйти. Лицо сестры расплылось от довольной улыбки – какая наивная эта новенькая. Она пальцем указала на стоящий рядом стакан с водой и потребовала:

- Разжуй, запей и покажи рот.

Ничего не оставалось, как проглотить эту гадость без остатка. Проверив исполнение приказа, медсестра отпустила Платову из «процедурки». Девушка вновь побежала к «наставнице».

- Они сейчас умнее стали. Раньше таблетки до завтрака давали, два пальца в рот - и нет проблем,- рассказывала Клавдия. - А теперь жаль добро переводить, так что выбирай на свое усмотрение: либо голодная - либо здоровая.

- А ты что выбрала?

- Когда как. Бывает такая гнусная жратва, что рад ее из своего нутра выплеснуть.

Вера утреннюю кашу решила не жалеть. Кроме нее в красный уголок никто не потащился и она, в очередной раз, отметила, что здешней дисциплине нужно отдать должное.

В коридоре послышалось выкрикивание фамилий: доктор «вызывал на ковер» - своеобразный обход на одном месте.

В этой больнице применяли принцип «глаза в глаза». Информация, опять же, поступила от Клавдии. В большинстве своем душевно-больные люди скрытные и застенчивые. Многими чертами характера они схожи с детьми.

Соответственно, и подход к ним нужен особый. Чтобы высказаться о своих душевных и физических муках им предостаточно одного доктора, а иногда и его бывает много.

- Платова, сколько можно звать! – кричал раздраженный голос.

В кабинете ожидал Алексей Петрович с обычным для него выражением мраморного памятника на лице.

- Садитесь, голубушка. Что же вы так халатно отнеслись к своим общественным обязанностям? – серьезно произнес доктор. Вера не поверила своим ушам. Неужели он будет разбирать склоки больных?

- Вы имеете виду туалет, Алексей Петрович. Я, простите, вам не дура и не собираюсь в этом участвовать.

- Знаю, голубушка, но с волками жить, по-волчьи выть.

- И волком я не собираюсь становиться. Когда вы меня отсюда выпишите?

- Анна Павловна, – пространно начал доктор. – Вы же понимаете, что все в нашем мире относительно. Причем тут относительность одна, а там, за забором другая. То, что там считается нормой, то есть как поступает большинство, тут может казаться полнейшим бредом. И наоборот. И мой вам совет, станьте ответственной, тут вам жить, а не мне.

- Вы не ответили на мой вопрос, когда меня отсюда выпустят? Я же не сумасшедшая. Даже моя соседка Клава…

- Не надо повторяться. Я вам верю. Поэтому и не стоит городить огород. В противном случае вы переубедите меня относительно своей вменяемости. Кстати, пока я один придерживаюсь этой теории. На понедельник назначен консилиум для вас и ваших соседок. Еще один совет на будущее: не распространяйтесь про мафию, убийства и похищения. Лучше расскажите правду. Не вдаваясь в причины вашей лжи, я все же попытаюсь вам помочь. В противном случае ваша выписка из больницы оттянется на неопределенное время. Курс лечения, соответственно, должен будет стать более интенсивным и, как следствие, более продолжительным.

«Черта с два я вам все расскажу. И у меня только два дня, чтобы найти ниточки, ведущие к Ане».

Чуть позже позвали на трудотерапию – работу на свежем воздухе на благо больницы. Подметали аллейки, разбивали клумбы и грядки.

- Глянь-ка, Ань – «кроликов» выпустили на свежий воздух, чтобы в палате не закисли, - толкнула Клавдия в плечо новую подругу по несчастью.

Действительно, на площадке перед отделением скучковались растерянные женщины. Рыжий огонек вызывающе рдел среди потухших бледных головешек.

Увидев подругу издали, Анжела вырвалась из тесного кольца оторопевших от свободы женщин. Рыжеволосая девушка казалась совсем в порядке.

- Анечка, почему ты то здесь? – проронила она. Из глаз закапали крупные слезины, похожие на прозрачные стеклянные бусинки. Девушка растирала их кулаком, совсем по-детски, со страхом оглядываясь по сторонам. – Как же так?.. Я больше не могу тут находиться, меня ширяют какой-то гадостью, из-за чего я отовсюду слышу голоса – от стен, пола, кровати. Они все говорят со мной одновременно. Теперь и видеть начала кошмары какие-то.

Анжела притянула подругу к себе за отвороты халата, с мольбой заглядывая в глаза.

– Я не хочу туда возвращаться, я чувствую, что однажды не вернусь вовсе. Или же меня не вернут.

- Анжелочка, потерпи, я спасу тебя! Дай только выбраться самой, - Вера заплакала от жалости к измученной девушке и собственного бессилия. - Я обещаю!

Платова до вечера не проронила ни слова. Она молча бродила по палате, коридору, проверяя на прочность решетки и двери. Пыталась скоблить штукатурку в подсобке. Следила, чем и когда отворяют дверь в отделение. Куда вышли поварихи. Крепко ли прибиты половые доски в подсобных помещениях.

Двери во врачебные кабинеты, сестринскую и процедурку закрывали на специальные ключи. Попасть туда не было ни единого шанса.

В больничном дворике она заметила бетонный забор с колючей проволокой. Сбежать тоже шансов нет. Остается ждать консилиума и надеяться на убедительность врача Алексея перед коллегией остальных докторов.

Незаметно закончился день. В окно заглянула черная ночь, подмигивая присутствующим своими многочисленными всевидящими очами. Тишину нарушали только крики «кроликов», не желавших возвращаться в серую действительность.

Глава 63

Утро началось раньше обычного – между кроватями палаты №5 бегал санинструктор и через одного будил спящих.

- Девоньки, вставайте, быстрее, заказ пришел! У нас совсем нет времени. Белошвейки! Руки в ноги и за мной. Вам же заплатят за работу… Новенькая, иголку держать умеешь?

Не открывая глаз, Вера осторожно осведомилась:

- Зачем?

- Значит, умеешь. Тоже собирайся.

- О боже, Клава, куда нас опять? – не на шутку встревожилась Платова.

- Посылочки обшивать. Ты иди, а мне не надо, я дальше спать буду.

- Почему тебе не надо?

- Руки у меня корявые, не взяли в швеи.

Рассерженная, обиженная и совершенно не выспавшаяся, Вера сунула в рот выданные ей таблетки и побрела за остальными. «Интересно, что это за терапия такая, при которой не остается времени даже на еду».

Проходя мимо ординаторской, услышала голос Рафика с явно завистливыми нотками.

- Ну свезло так свезло, даже для горящей путевки – это даром. Так когда, Алексей, вылетаешь? К морю, к солнышку, к загорелым красоткам!

Вера остановилась и прислушалась.

- Завтра. Утром. Пришлось отпуск за свой счет оформить.

Это был голос Алексея Петровича. Он уходит в отпуск. А как же консилиум и ее свобода?

Вера буквально ворвалась в кабинет. Немой вопрос, видимо, так явно читался на ее возмущенном лице, что Алексей Петрович поспешил ее успокоить.

- Не волнуйтесь, Рафик Григорьевич на коллегии за вас похлопочет.

«Как же, похлопочет… чтобы я в крольчатник надолго переехала. Судя по нашей первой встрече, это еще будет лучшим вариантом. Надо ноги делать сегодня же».

Цех для «белошвеек» находился тут же. На территории больницы. Им оказался старый деревянный дом с высокими потолками и рассохшимися полами. В первой комнате сильно пахло свежераспиленным деревом и столярным клеем. Вновь прибывшим женщинам выдали куски ткани, лекала и ножницы. Работа, в общем-то, не сложная, но ответственная, - резать заставляли ровно и аккуратно.

За спиной застучали швейные машинки. Это четвертое отделение силится перевыполнить план. Не дав осмотреться, санинструктор нагрузил на Веру гору заготовок и отправил в следующую комнату доводить изделия до кондиции. Ба! Вот так посылочки!

Сняв с первого гроба крышку, Платова крайне удивилась – какая она тяжелая. Чтоб покойничек, не удрал, что ли?

В комнату заглянул инструктор:

- Аня, шевелись, через полчаса заказчик пожалует. Ему нужно пять больших и один маленький, успеешь?

- Успею,- заканчивая прикладывать черную кайму на самый большой гроб, она провела рукой по его внутренней поверхности, со всех сторон оглядела подходящую к нему крышку.

Хотя работа столяров была выполнена на совесть, она не удовлетворила Веру. Поэтому девушка пошла исследовать инструментальные ящики.

- Несите осторожней, уроды! – ругался инструктор на молодцов второго отделения. С облегчением вздохнул он только, когда последний гроб погрузили в фургон.

Инструктор перекрестился и прошептал: «Пусть земля им будет пухом. Надо же, вся семья разом».

Фургону долго ехать не пришлось. Все рядом: и кладбище, и салон ритуальных услуг, и столярный цех.

Грузчики, разгружая заказ, удивлялись, какие нынче тяжелые гробы. Доски, видать, мастера больничные, попутали - толстые взяли, вот гробы неподъемные и вышли.

Зато дурики делают их качественно. Ни гвоздик нигде не отлетит, ни ткань не отклеится и, черт возьми, дешево.

Дворовый Бобик путался под ногами и отчаянно лаял.

«Пшел вон!» - выругался грузчик и поддел собаку ногой. Он чуть не растянулся на земле из-за глупой собаки. Тогда Бобик предпринял попытку забраться в помещение. Удачную.

- Я тебя сейчас удавлю, надоедливая тварь, - запитый грузчик протянул трясущиеся руки к собачьей шее.

- Не тронь ты его. Он тоже божья тварь, не хуже нас с тобой,- попросил другой грузчик, глаза которого уже с раннего утра заволокло алкогольной мутью. – Нехай, с нами побудет. Может, скрасим его собачью жизнь стопочкой, что бы человеком себя почувствовал?

- Ну ты, Васек, отчебучил! Хоть в блокнот записывай. Жаль, не было у меня его отродясь. Смотри-ка, Васек, чего это наша животина вокруг гробов распрыгалась? Никак подарочек учуяла?

- Вот-вот! А ты говоришь, зря скотинку кормим. Зря ничего не бывает. Она, глядишь, сама нас прокормит.

Вера, выслушивая весь разговор с начала до конца, от напряжения и ожидания, выронила из рук пластиковую трубку, через которую дышала.

Теперь пришлось прильнуть губами к дырочке на крышке. От неудобной позы тут же затекла шея и заболела голова. Пришлось перевернуться набок и приподняться на локте.

От этих громоздких манипуляций гвоздики, слабо державшие крышку гроба, сорвались. Приподнялась и сама крышка.

Свежий воздух заполнил все замкнутое пространство и Платова, наконец, вздохнула пьянящий воздух свободы. Стало совсем светло – эта крышка поднялась еще выше. Вернее сказать, ее кто-то поднял.

- Ха, улизнуть захотела? – заржал щербатый санитар. -Эта дорожка давно всем известная и заканчивается тупичком, - он, все еще ухмыляясь, достал из кармана рыбную консерву и положил ее на стол грузчикам. - Это вашему Бобику - наша благодарность.

Глава 64

Рафик Григорьевич встретил ее хмурым взглядом, который ничего хорошего не сулил.

Следом в палату пришла медсестра и поставила Платовой укол, от которого та забыла про несъеденный завтрак, про Анжелу, про сестру, про неудавшийся побег и про всех и вся.

А перед глазами опять оформился темный колодец. Только на этот раз горизонтальный. Как тоннель, но это не мешало ей падать все ниже и ниже. «Я потом не сумею выбраться».

Цепляясь за холодные шершавые стенки, она замедлила падение, потом вовсе остановилась и начала обратный путь. В узкое светлое пятно в конце тоннеля проникали обрывки разговоров, в него же заглядывали лица – маленькие и далекие – лицо Клавдии, Рафика Григорьевича, медицинской сестры.

Потом словно кто-то захлопнул люк, и Вера сорвалась вниз.

Проснулась от шумной суеты в палате. Женщины вытаскивали многочисленные целлофановые кульки из тумбочек, пустые банки, и улепетывали в коридор. Клавдия пощупала своими ледяными пальцами Верин лоб.

- Не понимаю. Почему на тебя так сильно действую все лекарства. От этого укола ты должна была всего лишь растормозиться. Скажи-ка, ты в детстве чем-нибудь серьезным болела?

- Ничем я не болела.

- Не знаю, тогда может у тебя аллергия на все медикаменты подряд?

- Такого не бывает. И, вообще, у меня ни на что нет аллергии.

-Ладно, Аня, я пошла. Потом поговорим. Там ко мне приехали родственники. Сегодня же день посещений.

Вера осталась одна. Совсем одна. К ней никто не приедет, потому что никто не знает, где она.

- Платова, - раздался голос медсестры. – Вставай. Тебя брат ожидает, - Вера не шелохнулась. Медсестра зашла в палату. – Ты слышала? К брату иди.

- Нет у меня никакого брата.

- Раз пришел, значит, есть, - сочувственно покачала она головой, помогая девушке подняться с постели.

В холле толпилось много народа, повсюду хрустели кульки со съестным, открывались пластиковые бутылки, звучал смех и веселые разговоры, словно собравшиеся готовились к грандиозному празднику.

Взад-вперед прохаживались два санитара, внимательно присматриваясь к посетителям, содержимому их передачек и прислушивались к разговорам. Возле самой двери сидел Виктор. Он весело улыбался, впрочем, получалось это у него не слишком натурально.

Сердце Веру запрыгало от радости. Ка он ее нашел7

- Привет, братец, не думала, что ты приедешь.

- Ты что? Мы же в одной шлюпке. Не знаю, как вас тут кормят, но я тебе вкусненького принес. Вот, домашних яичек сварил, твои любимые сигареты, спички.

Вера изумленно уставилась на него, собираясь отказаться от гостинцев. Нужно побег обсудить, а он гостинцы сует.

Но за ее спиной в этот момент остановился санитар, с любопытством заглядывая в пластиковый пакет со съестным. Юрий поморщился и нахмурился, но продолжил разговор:

- Я знаю, знаю, что ты бросила курить, - нарочито громко начал он. - Но мало ли, вдруг захочется. И еще! Я не забыл, что у тебя завтра праздник. Не день рождения, но все же. Поздравляю! Вот тебе торт и две бутылки газировки.

- «Дюшес»? Я такую сроду не пила и пить не собираюсь.

- И не надо. Поставь в тумбочку. Авось понадобится, ты только открой бутылки и понюхай: каков аромат! М-м-м! Закачаешься. Яички прямо сегодня съешь, они очень ценны, и… питательны. Чуть не забыл сообщить. Твоя мерзкая Алиса везде за мной таскается, и сюда пришла.

- Где она сейчас?

- Не знаю. Улизнула куда-то перед самым отделением. Не боись, не потеряется. Слушай, а чего это ваши соглядатаи засуетились?

- Верно, время посещений выходит.

- Тогда, пока, сестренка. И напоминаю еще раз, вечером - поужинай. Зря, что ли мамуля старалась? И ни с кем не делись.

Вера открыла рот для новых возмущений, но Юрий, приставив указательный палец к губам, мотнул, как баран, головой, развернулся на месте и вышел на улицу.

«Вот и поговорили» - мелькнула у девушки досадная мысль.

Расставляя продукты на тумбочку, Платова удивлялась: зачем нести столько всего ненужного. Она не курит и никогда не курила, «дребедень» из пластмассы не пьет, торты не ест. Вот, яйца, действительно, пригодятся.

С трудом, облупив кремовую скорлупу со свежего яйца, она уставилась на него так, словно там оказалось яйцо Фаберже. Покрутила его со всех сторон, внимательно разглядывая, сунула в пакетик, который затем торопливо спрятала под подушку.

Как, должно быть, глупо она выглядит со стороны.

Вера огляделась вокруг. До нее никому не было дела, все заняты более важными делами.

Соседка соорудила себе гамбургер из целого батона, разрезанного по вдоль: поверх хлеба размазала пачку масла, в следующий слой положила дурно пахнущую рыбную консерву. Завершало этот кулинарный изыск – клубничное варенье, столь густо намазанное, что оно капало на пижаму обладательницы сего праздничного ужина. Женщина откусила огромный кусок и, жевнув его раза три, проглотила.

Перехватив удивленный взгляд Платовой, она пояснила:

-Некогда по отдельности кушать. Могу не успеть.

После такого ответа сам собой напрашивался вопрос: куда можно не успеть? Но Вера решила его не задавать, так как соседка вряд ли бы его услышала, настолько она была поглощена своим занятием.

Глава 65

А в палате начиналось какое-то безумие. Больные спешили разом заглотить продукты, оставленными родственниками, по крайней мере, на неделю.

Кто давился колбасой, заедая ее пирожным. Кто-то копченым салом с карамельками.

Веру больше всего поразило то, что апельсины, оказывается, можно спрятать под матрац, вяленую рыбу – в подпоротую подушку, а трубочки с кремом – в складки одеяла. В таком свете Верина заначка под подушкой выглядела по-детски просто.

Соседка уже доедала свой необъятный бутерброд и теперь поминутно икала, с трудом переводя дух.

- Запить не хотите? – участливо спросила Вера и подала ей бутылку «Дюшеса».

Женщина в начале отрицательно замотала головой, но потом, когда последний кусок бутерброда не пожелал проглотиться, она приняла подарок.

Ловко скрутив пробку, она от души приложилась, тут же поперхнулась и натужно закашлялась. Газировка не пошла. Для нее, видимо, в желудке не осталось места.

-Она у тебя испорченная какая-то, - прохрипела женщина и пулей вылетела в коридор, чуть не сбив входившего санитара.

Он ловко отскочил в сторону, пропуская больную вперед, далее, потирая ладони, прошелся по палате и потребовал:

- Выложить запрещенные продукты на тумбочки.

Никто и ухом не повел на прозвучавшую команду, с еще большей расторопностью запихивая последние куски в рот.

В углу запахло цитрусовой тропической плантацией, там же из-под кровати закапал ароматный оранжевый сок. Обладательница апельсинов забыла, что спрятала их под матрац и уселась сверху.

Санитар продолжал мерить шагами палату. Он ожидал такой реакции и поэтому сам принялся производить обыск.

Перечень экспроприированного оказался довольно скуден: пара банок сгущенки, связка бананов и полголовки сыра. Непонятно по какому принципу эти продукты попали в разряд запрещенных.

Заглянув в тумбочку Веры, санитар от удовольствия причмокнул.

- Пирушка намечается? Замечательно. Мы тебе обязательно кусочек оставим, - он забрал торт и сигареты, не удостоив вниманием дешевое питье. – Подушечку подыми.

- Зачем? – обомлела Вера.

Не желая вступать в полемику, санитар наклонился, отогнул край подушки и загоготал:

- Ну и спрятала! Да еще что! Они мне даром не нужны, благо свои есть, - довольный собственным остроумием санитар распрямился.

С чувством выполненного долга, он нагрузился отобранными у больных продуктами и удалился восвояси.

Через некоторое время торопливое чавканье сменилось на сытые задушевные разговоры. И только соседка, съевшая бутерброд с консервой и вареньем, молчала, отвернувшись к стенке.

Теперь, наконец, можно расслабиться и заняться делом. Вера почистила все яйца, положила их друг за другом в ряд, потом поменяла некоторые местами и еще раз, и еще. Сзади кто-то пошутил:

- Смотрите, новенькая совсем сбрендила. Пасьянсы на яйцах раскладывает.

Платова воровато оглянулась и прикрыла свою головоломку подушкой. Вытаскивая яйца по одному из «пасьянса», она в начале долго на них любовалась, а потом съедала. Сваренные вкрутую, они глотались с трудом. Тут-то «Дюшес» и поможет.

Отвинтив крышку на бутылке, Вера понюхала содержимое и удовлетворительно хмыкнула, но пить его не стала, а закрутила крышку и поставила бутылку обратно в тумбочку.

Затем принялась за второе яйцо, третье и так до шестого.

Клавдия с испугом наблюдал за трапезой соседки. Уж не заразилась ли она голодно-пищевым бешенством от других.

- Ань, может мне одно дашь? Тебе ведь уже не лезет. Сейчас стошнит.

- Нет. В следующий раз.

- Тебе какие-нибудь лекарства сегодня еще ставили?

- Да не бойся, крыша у меня не едет. Просто на яйцах мне передали кое-какое послание. Не хочу, чтобы его кто-либо прочитал.

- Фу, напугала ты меня девочка. Я вот, только не понимаю, как можно на яйцах под скорлупой что-нибудь написать? Это же не тетрадка с обложкой - открыл и пиши.

- Не так уж это и сложно, как кажется. Пишешь на скорлупе специальными чернилами, они пропитываются внутрь, оставляя там необходимые символы. При варке со скорлупы все смывается, но в итоге получается яичко с секретом. Клава, а сегодня никакого мероприятия больше не намечается?

- Нет. Сегодня день, так называемого, халявского куска. Младший и средний персонал гуляют на наших харчах. Потому им не до нас. Как и нам не до них.

- Ну и, слава богу.

Третий день мучительно - долгого пребывания в психбольнице клонился к закату. У Веры появилась слабая надежда, что он может стать последним. Главное, все правильно сделать.

Глава 66

Ночь выдалась темная и ветреная. В окна со свистом задувало так, что дрожали стекла. Это темнота просилась внутрь, предчувствуя скорый рассвет.

По коридору носилась неясная тень, временами сливаясь в единое целое с колоннами, подпирающими потолок. Перебегая от подоконника к подоконнику, она лила на них пахучую жидкость.

На несколько мгновений она исчезла за дверью с табличкой «палата №4», потом появилась вновь, перекрестилась и направилась к другой палате.

Багровыми вспышками заполыхал рассвет, по коридору и палатам пополз сизый утренний туман.

Тень, причудливо меняя свои очертания в огненных бликах, металась от кровати к кровати, стаскивая со спящих женщин одеяла. Зажегся свет. Тень превратилась в Платову Веру, рассвет – в медные всполохи пожара, туман в едкий стелящийся дым.

- Пожар, пожар! - кричали в коридоре и в соседней палате.

Пожар сильно сказано. Он скорее напоминал бойскаутовскую репетицию туристического похода.

По подоконнику тонкой дорожкой робко прокладывал себе путь мерцающий огонек. На стенах, в местах свежих масленых пятен на обоях, занимались два факела. Потушить это - достаточно три раза хлопнуть по ним мокрой тряпкой.

В коридоре загорелось чуть сильнее и, тем не менее, туда выскочили из палаты четверо больных.

Вера хотела бежать с ними, он жалкий вид оставшихся ее остановил. По ее расчетам все больные должны были покинуть палату. Вполне естественно было бы допустить неадекватную реакцию душевно нездоровых женщин на стресс. Платова, будучи дилетантом в психиатрии, сего факта не учла.

Она с ужасом наблюдала, как больные прячутся от огня в немыслимые места: под кровать, в шкаф, под одеяло. Полная женщина попыталась втиснуться в тумбочку. Из виду скрылись только голова и плечи, остальное торчало снаружи, но, тем не менее, больная почувствовала себя в полной безопасности, словно страус, зарывшийся головой в землю.

Вера, схватив ее за подмышки, выволокла в коридор и оставила там, наказывая:

- До улицы дойдешь сама.

И женщина пошла, вернее, поползла… обратно в палату. Вера, тем временем, тянула за руку старушенцию из-под кровати. Та вырывалась, дико вращая глазами и вопила:

- Пожалуйста, не убивайте. Не надо.

Вцепившись спасительнице в руку гнилыми, но острыми зубами, она наконец добилась, чего хотела. Ее оставили в покое. И она вновь забилась под свое железное убежище.

Первая спасенная ползла вдоль стены палаты №5. На нее упал горящий обрывок обоев. Загорелся рукав халата. Больная, истерично воя, спряталась под оделяло на кровати.

Шерстяное одеяло незамедлительно начало тлеть, распространяя удушливый дым по всей комнате. Горящая женщина, не ожидая помощи со стороны, решила потушить себя сама. Она схватила с Вериной тумбочки бутылку с остатками «Дюшеса» и вылила его до последней капли на свою руку.

Рукав халата вспыхнул с новой силой. Пары бензина смешались с едким запахом паленой шерсти.

Наконец-то появились санитары с огнетушителем. Но пены из него хватило лишь на одну горящую женщину.

Превратив ее в белого блеющего барашка, он виновато зашипел, выпуская из себя воздух вместо положенной пены, а потом и вовсе замолк.

Один из санитаров разбил окно, так как от удушливого дыма у больных начались приступы кашля, раздирающего легкие. От притока свежего воздуха огонь полыхнул еще больше.

На стене запрыгали синие огоньки, с улицы донесся протяжный вой подъехавшей вплотную к окнам отделения машины. Пожарники не всегда опаздывают, даже в выходные.

По разбитым окнам ударили мощными струями воды, которые устремились по полу грязной бурлящей рекой. Санитары, отчаянно матерясь, выволакивали из помещения упирающихся и вырывающихся женщин.

Вера схватила за руку последнюю, девушку - «дежурную», некстати занятую сейчас каким-то делом.

- Бежим. Скорее.

Но та все медлила. Она не могла позволить себе уйти без единственной ценной вещи, которая у нее имелась – маленький аудиоплеер. Он стоял на зарядке в сети. Вилка оплавилась и застряла в розетке.

Девушка, что было силы, дергала за шнур. В этом момент струя воды окатила ее с ног до головы. Палату слепящим светом насквозь пронизала молния. Вера, отпрыгивая на сухое и безопасное место, успела увидеть перекошенное судорогой лицо и тело, бьющееся в конвульсиях от электрического разряда.

«Господи, что я натворила»? Платова схватилась руками за голову и побежала прочь. Уже на улице она наткнулась на ненавидящие глаза Клавдии.

- Как ты могла? Ты же исчадье ада. Не будет тебе отныне покоя ,- пророческим голосом взревела она.

- Я не хотела. Я не думала, что так получится. План выглядел совсем безопасным.

Клавдия презрительно отвернулась от нее, прижав к своей груди седую трясущуюся старушонку.

Огонь погас одновременно с окончанием воды у пожарников. Двое мужчин в касках принялись закидывать землей из клумб подоконники, во избежание нового очага возгорания.

Их чересчур красные лица наводили на логическую мысль о том, что сей цвет лица приобрели не только от физических усилий, но и от обильных возлияний горячительных напитков.

В подтверждение этому пожарники все время промахивались, ударяя лопатами по деревянной стене отделения, рассыпая землю не там, где требовалось. В конце концов, лопата натолкнулась на силовой кабель, и свет во всем отделении мгновенно погас.

- Черт бы их побрал, этих пожарников. Какой дурак их вообще вызвал? Они нам так всю больницу разнесут,- возмущались санитары, измотанные противоборством с сумасшедшими бабами и, наблюдая, как пожарная команда подваливает им работы. - Этот пожаришко потушить для нас, что два пальца обмочить. А вы тут свинарник нам учинили, за сутки не разгребем.

- Как кто вызывал? - обижено отвечали пожарники. – В 04.00 поступил вызов. Мы, естественно, отреагировали.

- Совсем запились? В четыре утра у нас ничего не горело.

Тонкий дымок потянулся к небу с другого угла барака. Кое-где там же из окон начинали вырываться языки пламени.

- Вот бля, пожарники, новый пожар нам сорганизовали. Гоните за водой, чего уставились, как козлы на новые ворота. Если по вашей милости вся больница сгорит, считайте, вам - полный писец. И статья обеспечена, и свобода от «любимой» работы – в одном лице.

Машина сию же минуту рванула в открытые ворота за водой.

«Если сейчас не успеть, потом вряд ли представиться такой случай».

Платова, прячась за машиной, побежала изо всех сил. За спиной клацнули металлические створки. Фу, успела. «Пожарка» уже повернула за поворот, других машин в обозрении не было.

Куда же запропастился Виктор?

Не рискуя более ошиваться возле проходной в ожидании организатора побега, Вера побежала вдоль дороги, держась, как можно ближе к лесу. Вот и попутная легковушка. Неужели судьба ей улыбнулась.

Громкая музыка, разносившаяся из окон автомобиля, вселяла надежду, что пассажиры – люди, не закомплексованные эстетическими нормами и потому смогут подбросить девушку кошмарного облика до города.

Машина притормозила, стекло опустилось вниз. В салоне – полным-полно подростков навеселе.

- Ребята, довезите до города.

- Санька, гони скорее,- раздался перепуганный голос. - Это же дурко. Сбежала, видать! Тут «психушка» рядом. Посмотри на нее, она точно кого-нибудь грохнула.

Машина рванула с места, окатив девушку ледяной грязью. Да, видок не из лучших: лицо, перемазано кровью и сажей, рукав полосатой пижамы оторван, штаны выше колен сплошь залеплены грязью.

В таком виде ее не то, что в попутчицы не возьмут, даже рядом не остановятся. Да где же, в конце концов, Виктор. Придется до города пешком добираться. Судьба, в очередной раз, поманив пальцем, просто насмеялась над ней.

В опровержение этому сзади остановилась машина.

- Садись красавица.

«Нет, есть еще добрые люди на земле».

Не глядя на водителей и пассажиров, Вера протиснулась в темный салон. Крепкие руки тут же пригвоздили ее к спинке сидения.

- Ну и куда же ты, глупая, направилась? Хочешь, не хочешь, а клеймо бегунка теперь твое навсегда!

Машина развернулась и поехала обратно в больницу. От бессильной злости по грязным щекам потекли слезы, оставляя за собой две светлые соленые дорожки. Виктор так и не появился.

Глава 67

За такое ЧП в областной психбольнице кто-то обязательно должен понести тяжелое наказание.

Рафик Григорьевич всей душой надеялся, что это будет не он. Для этого он приложит любые усилия. А непонятливую девицу пора приструнить. Не стоит ждать понедельника. Она вполне вменяема, раз изловчилась под покровом пожара сбежать. Эксперимент можно возобновить прямо сейчас.

Сделав соответствующее распоряжение медицинской сестре, он подсел к девушке, зафиксированной ремнями на кровати.

- Ну что, голубушка, доигралась? Я как лучше хотел, уговаривал, как мог. Ты не внемлила моему совету. В итоге получилось, как всегда.

Подошла сестричка в коротком белом халатике.

- Анечка, не дергайся, пожалуйста, - вместо маленького шприца в ее руках Платовой виделось устрашающее орудие убийства.

- Умоляю, не надо! Я умру от этого, - взвыла Вера.

- Нет, дорогая, не умрешь, но послушной станешь, - равнодушно успокоил доктор.

«Как кролик?» – хотела спросить она, но язык приклеился к небу, а перед глазами медленно закрылся черный занавес.

Медсестра временами заглядывала в палату и успокаивалась, видя бесчувственную девушку на кровати. Когда она удалилась в конец коридора, непутевые санитары затронули волнующую их тему:

- Ей какую дозу дали? А то вечерком можно было бы позабавиться.

- Хорошо зафиксированный больной в дозе не нуждается. А позабавиться никогда не поздно. Лишь бы доктора с сестрой не было поблизости.

Предчувствуя недоброе, маленький серый зверек усердствовал во всю. Убойный препарат из перегрызенного им шланга уже капал на пол, четыре обрывка кожных ремней свисали с кровати, а сам зверек кусал за пальцы неподвижную девушку.

Теряя терпение, он со всей силы вонзил острые зубы в упругую плоть, из пальца выступила капля алой крови.

Вера открыла глаза. Боль иногда бывает необходимо – оправданной.

Опять наступал вечер – значит, она провалялась в забытье больше двенадцати часов. Незнакомая маленькая палата. Она здесь одна.

Нехорошая легкость во всем теле настораживала. Вера привыкла к тому, что сюрпризы должны быть только неприятными.

По коридору к палате кто-то приближался.

Осторожно встав с постели, Платова выглянула за дверь. Санитар, уже хорошо «набравшийся», остановился в нерешительности в двух шагах от девушки, воздев глаза к потолку и чеша в затылке.

Вера отпрянула обратно. Фу-х, кажется, не заметил. Она развернулась с намерением отойти от двери и лечь обратно в кровать, но не тут-то было.

В постели уже кто-то лежал и испуганно таращился на дверь. Господи, как не кстати это началось!

Между тем, санитар зашел в палату и запер дверь на ключ. Развязывая тесьму и стягивая с себя брюки, он отвратительно и похотливо улыбался. Взгромоздившись сверху, он прильнул к беспомощной девушке слюнявым ртом.

Та слабо сопротивлялась, беспрестанно закатывая глаза. Платова подошла ближе. Почему ее никто не замечает: ни санитар, ни эта несчастная. Нет-нет, девушка видит ее и зовет на помощь. Это невозможно, так как она не произносит не звука. Но ее мольба о помощи звучит громче колокольного набата.

Безвольно глядя со стороны на свое неподвижное тело, Вера передернулась, но всего лишь оттого, что почувствовала все прикосновения мерзкого пьяного мужлана. И тут, как гром среди ясного неба, ее осенило: девушка потеряла часть своей силы вместе со мной. Пора возвращаться и спасать себя.

Собрав всю свою волю, Вера приподнялась, приблизив свои губы к его лицу, и с силой сомкнула челюсти на носу насильника.

Санитар по-звериному завыл, упал с кровати, обхватив окровавленное лицо руками. Не давая ему опомниться, Платова, спрыгнув с кровати, с отвращением выплюнула изо рта кусок чужой кожи и кинулась к табуретке, стоящей в углу.

В следующую минуту табурет опустился на голову ошалевшего от боли мужчины. «Ты его убила?» - обратилась Вера в пустое пространство. Никто не ответил. Сделать этого было некому.

Платова затолкала санитара под кровать, опустила до пола простынь, предварительно сняв с него темную рабочую пижаму. Брезгливо морщась, надела эту одежду на себя и выбежала в коридор.

Длинные штанины не давали свободно двигаться, но замотать их повыше было некогда. С минуту на минуту мог появиться кто-нибудь из персонала.

Рядом послышался знакомый писк. Возле ноги, на задних лапах, стояла крыса и умоляюще заглядывала девушке в глаза. Вера оттопырила карман. Зверек, словно акробат, ловко взобрался по штанине и скрылся в предоставленном ему убежище.

Больше девушку тут ничего не удерживало, и она выбежала на улицу.

Уже стемнело, поэтому заметить ее не должны.Пригнувшись как можно ниже, девушка побежала к домику приемного покоя. Пусто.

«Конечно, сегодня же выходной. Поэтому на постах никого нигде нет».

Перебежками, от шкафа к столу, от стола к двери, Платова быстро преодолела обширное пространство комнаты. Вот и дверь. Открыто.

Глава 68

27 декабря 1865г. Дневник Мещерской.

Утро. Ивана уже нет. Как можно было опять проворонить его уход? Клуша я, одно слово! Вчерась, стоило только мне прижаться к теплому его боку, как дрёма тут же закрыла мне глаза.

А сегодня? Он опять ушёл. Должно статься, в галерею. Туда мне ход заказан. Ничего, обождём хозяина дома…

Пустоголовая я! Мякинная моя головушка! Чего не сиделось на месте. Позволила я себе войти в кабинет и прочитать бумаги, которые читать не следовало.

А что, думаю, прежнего хозяина нет, а значится, и запретов прежних нет. Взяла я в руки рукопись. До самого конца она написана! Значит, Иван её докончил? Как же он всё умеет и знает. Умнейшей головы человек!

И от того, что бумаги эти находились в руках его, а теперь я их держу, разволновалась я. Папку бархатную на стол положила, но там и кончилась уклюжесть моя. Рука чернильницу задела, да и опрокинулась она навзничь. Черная лужа растеклась по бархату.

Неужто загублю труды все?

Никакой тряпицы под рукой не оказалось. Подняла я край платья и промокнула лужу чернильную. Бог с ним, с платьем. Новых справлю. Таким образом, пятно осталось только на картонной обложке. И то, слова Богу!

Я поскорее удалилась прочь, боясь натворить что ещё. Стоит только увидеть Ивана, либо к его вещам прикоснуться, будто блаженной становлюсь, ума не разумею.

Села в спальню, до обеда оттуда не шла. К обеду Иван не вернулся. Посему отобедали без него. Мальчики то и дело спрашивали; надолго ли папенька уехал. А я отвечала, что в скорости прибудет. Но сердечко всё ж было не на месте. И чем дальше, тем тревожнее и тоскливее оно билось.

Алёшенька бегает вкруг меня и заглядывает в глаза.

- Мама, мама! А какой папенька теперь возвернется? Весёлый и добрый, или строгий и серьёзный, как бывало раньше.

- Не знаю, милый, не знаю, - отвечаю я.

После подсел к нам Антон. Я и не заметила, как он повзрослел. Ещё год – два и он станет юношей, не ищущим и даже уклоняющимся от материнской ласки. Теперь же ещё обнял меня за ноги.

- Мама, я боюсь.

- Чего, сынок?

- Что вернётся настоящий отец. Я не хочу, чтобы он возвращался.

- Что ты, милый, говоришь? Не гневи Бога!

- Мамочка, ведь и ты этого и сама не желаешь. Я же вижу.

- Антон! - вспыхнула я. - Прекратите это словоблудие. Как не стыдно!

И поспешила запереться в спальной. А ведь ребенок прав, но страшнее всего, что все это видят. Стыд-то какой!..

В гостиной большие часы пробили три раза. Три часа пополудни, а его всё нет.

Зимнее скупное солнышко скатывается всё ниже и ниже к горизонту и в скорости вовсе скроется из глаз. Деревья во дворе белые и мохнатые от куржака, отбрасывают длинные причудливые тени. Ещё чуть, и тень достигнет моего окна, ляжет вначале на мое платье, потом на лицо.

Нет, не позволю! Не будет на мне никогда ни чьей тени!

И я в сердцах задвинула тяжелые шторы, словно это могло оградить меня от несчастия.

Внизу, в прихожей, тревожно залился трелью колокольчик. Наконец – то. Бегу его встречать…

Нынче вечером споила Ивану вполовину больше настойки, чем вчера. Не подействовало.

Он полночи мерил шагами коридор, после молча лёг в кровать и замер там. То ли уснул, то ли промаялся так до утра.

Я после того вновь села за стол – доверить бумаге сокровенное. Итак, всё по порядку:

…затренькал колокольчик. Конечно, это был Иван. С мороза он походил на деда Мороза – белая от инея борода и волосы, выбившиеся из-под шапки. Бобровый воротник тоже покрыт инеем. Только в глазах не было праздника, который всегда есть у Новогоднего деда Мороза.

- Идём, - безлико приказал он.

- Куда?

- С мужем встретиться. Или не желаешь?

- Нет. Я столько уже с ним навстречалась в жизни. Увольте.

- Пойдём. Возражения не принимаю.

Ежели бы я наперёд знала, о том, какая меня ожидает встреча, я не то что возражала бы. Ногами в косяк двери уперлась, а не пошла. Да что теперь говорить. После драки кулаками не машут.

Иван в очередной раз оказался мне опорой. Теперь буквально.

Когда мы зашли в полутёмную комнату, где густо пахло церковными свечами и ладаном, у меня подкосились ноги. Василий Федорович, лицом безмятежный и умиротворенный, будто крепко спящий, лежал посредь комнаты на лавке.

Нет, он не спит. Пламя свечи в его скрещённых на груди руках не шелохается. Дыхания нет. Кругом чужие незнакомо скорбные лица? Кто это?

Тут мне подумалось, что стоит поплакать, ведь я вдова, как – никак. Но слёзы упорно не шли и не шли. Напротив, мне хотелось сорвать с себя вуаль и пуститься в пляс. Это радость? Нет, скорее облегчение. Не настолько же я жесткосердечна и богохульна.

Я оглянулась на Ивана и открыла уже рот с вопросом: что произошло? Но он приложил палец к губам и отрицательно помотал головой. Знать, ещё не пришло время ответов. Подождём.

Тут же я заметила недоуменные взгляды присутствующих, которые переводили глаза от Ивана к покойнику и обратно, втихомолку крестясь. Никто не знает!

От едкого запаха ладана весьма кстати заслезились глаза. Батюшка монотонно творил заупокойную. И, по всей видимости, слишком долго. Задний ряд нетерпеливо шушукался. Василий Федорович, словно в обиде на присутствующих, лежал со сдвинутыми бровями. Этого не было вначале?

Я ухватилась за руку Ивана и перевела дух. Треклятый ладан и никчемные слёзы виной тому зрелищу.

Проморгавшись, я вновь присмотрелась к покойнику. Дрогнул большой палец на его правой руке, отчего пламя свечи заплясало из стороны в сторону. Господи, сейчас он встанет и зачнет кричать, что я блудница вавилонская, ославила его на весь мир честнỏй. Мало того, брата во грех ввела. Что он так и знал, что это когда-нибудь да случится.

Моя рука выскользнула из Ивановой, и я равнодушно уже отметила, что пол быстро-быстро приближается.

Как кстати я теперь сомлею* и избавлю себя от присутствия на этой церемонии. И перед людьми не посрамилась – вполне достойный уход вдовы.

Боже, какая я скудоумная! Я только теперь поняла, от чего все лица такие чужие. Это отпевание Ивана. Не Василия! Как глупо упасть в обморок на похоронах чужого мужчины. Что все об этом подумают?

Придя в себя и открыв глаза, я увидела перепуганное Маланьино лицо.

- Зинаида Ивановна, матушка, ну и нагнали вы страху на нас всех. Битый час над вами кружимся. Вот и доктора уже позвали. Пока он вам под нос гадость вонючую не сунул, вы ровно покойница лежали. У меня аж сердце зашлось. Говорю доктору: «И мне дайте понюхать отравы вашей, а то упаду без чувствия», а он: «Тебя разве только кувалдой прошибёшь, на кой тебе нышатырь и пластарь»? Язык сломать можно с его слов заграничных. В общем, не дал он понюхать, пришлось и без чувствий не падать.

- Малаша! Погоди. Не тараторь…. Ты так быстро говоришь, что я не успеваю ничего уразуметь. Как я тут очутилась?

- Как, как. Барин принёс, а с ним - мужчина был для подсобления. Интересный такой, молодой, хоть и пустобородый, зато в пенсне. Он подмигнул мне, а может, и показалось.

- Малашка, уходи прочь. Это ты сама пустоголовая, только за захожими и ведешь догляд.

Ежели её не выгнать, так и будет околесицу нести.

После, кто–то постучался в дверь спальной. Антон. Сел на пол подле кровати, руку мою гладит и приговаривает

- Не бойся, маменька. Теперь всё хорошо станет.

Я испугалась, руку дернула от сына.

- Ты о чём?

- О нём. Без него нам лучше будет. Ведь правда?

Он с надеждой заглядывал в мои глаза, боясь увидеть в них порицательный ответ. Но что я могу ребёнку сказать? Что безумно рада смерти собственного мужа и отца его брата. Нет, не могу, как не могу смотреть в его умоляющие мокрые глаза. Милый ребёнок. Ты прав, и прав десять, нет - сто раз. Но об этом тебе знать не положено.

Прокашлявшись, я по возможности состроила строгое и траурное лицо и произнесла:

- Антон. Как ты можешь? И вообще, что ты несёшь? Скоро вернётся твой… отец. Он не потерпит подобный вздор. Иди в детскую и готовься ко сну. Уже поздно.

- Конечно, мамочка. Я уже иду. Я безумно тебя люблю и всё - всё понимаю.

Он с великой сыновней нежностью поцеловал меня в лоб и тут же еле слышно прошептал:

- Не бойся. От меня никто нечего не узнает. Быть счастливой – это не грех. Это благодарность, данная Богом.

Какой же он взрослый, хоть и ребёнок. Откуда только это у него?

* Потерять сознание (устар.)

Глава 69

28 декабря. Дневник Мещерской

Напрасно я решила, что не усну прошедшей ночью. Последнее, что я помню: пять гулких ударов в гостиной. Те же часы только что пробили семь. Я будто бы только закрыла глаза, а два часа прошло. Ивана нет. Как всегда.

Я не в обиде. Напротив, мне очень жаль его. За один день он состарился лет на десять, если не на целую жизнь. Ради него и мне придётся носить маску скорби. Слава богу, я не слишком откровенничала с ним о моём отношении к Василию. За это не грех и возненавидеть. Я помогу ему пережить несчастие.

У нас скоро всё наладится. Но мое нынешнее бездействие меня крайне угнетает.

Иван, должно статься, в оную минуту пишет свои картины. Он в своём мире, который поможет забыться лучше, нежели я.

А что же делать мне? Я не могу вот так сидеть и ждать развития событий. Пойду, хотя бы подобью семейные финансы. Насколько плохи или хороши у нас дела?

Возможно, и с этим у меня возникнут трудности. Всеми финансовыми вопросами всегда занимался Василий Федорович. Теперь настал и мой черёд.

Кабинет мужа чуждое для меня место и я в нём совершеннейшим образом не ориентируюсь. Где могут находиться счета, одному Богу теперь известно.

Тут меня привлекла жестяная коробка на верхней полке. Зачем её так высоко прятать? Раз спрятано - нужно посмотреть. Подумано – сделано.

На коробке висел маленький железный замочек. Я не поленилась сходить вниз и принести из кухни топорик для разделки мяса.

Замочек в миг отлетел вместе с металлическим крепежом. Коробка оказалась полнёхонька от бумаг, на которых значились даты от 1840 года до нынешнего, включительно. И большинство из них начиналось одним и тем же заголовком. «Санкт – Петербург. Специальное учреждение для пользования сумасшедшими. Счет за содержание...».

И кругом немалые суммы, иногда неоплаченные. Подле них подколоты зажимами вторичные требования и предупреждения, что больного переведут на упрощенный режим излечивания. Ни фамилии больного, ни фамилии адресата.

На самом дне коробки лежало письмо на имя Андреева Петра Сергеевича. Я порылась в памяти. Имя больно уж знакомое. Да, конечно же, это опекун Василия Федоровича. На штемпеле конверта дата - 15 сентября 1939 года. И адрес отправителя: всё то же Санкт- Петербургское учреждение для сумасшедших.

Дрожащими руками я развернула конверт: «Осмотренный больной, Иван Федорович Мещерский, психически нездоров, подвержен длительным состояниям прогрессирующего общего психоза. Сумасшествие обратимой стадии.

Следственно, ему показано длительное лечение в специальном учреждении, так как в периоды приступов он может быть общественно опасен. По показателям самовидцев, а именно брата Василия, близнеца больного, Иван совершил поджог собственного дома с намерением умертвить родителей.

Данное заявление подвергалось сомнению, но имело место. За него говорит переменчивость настроения больного от упаднического до агрессивного, и неотрицание им своей вины относительно смерти родителей, предположительно - непреднамеренной.

В случае вашего согласия на помещение Ивана Федоровича Мещерского в специальное учреждение для пользования сумасшедшими отправьте ответ на следующий адрес: Санкт – Петербург…»

Всё написано предостаточно ясно. Но всё же я не могу поверить, что Иван - сумасшедший. Он здоровее моего покойного мужа. Это точно. А Василий-то, каков подлец - сам отправил братца на излечение своим лжесвидетельствованием, когда как тот был здоров.

А Иван его боготворил! Иуду! Я должна буду всё ему рассказать.

Но сначала я просмотрела оставшиеся бумаги.

Кроме счетов за лечение на русском языке были счета и на английском, немецком, и итальянском языках с разорительными цифрами снизу. Вот отчего он на мне женился. Остатки своего состояния он потратил на излечение брата, а после, и все мои деньги - тоже.

Не понять мне этого. То ли любил он брата до крайности, то ли совесть свою умасливал?

В последнюю очередь обратила я внимательность свою на разорванный надвое лист, потом же склеенный вновь. Очередное заключение:

«Данное длительно текущее заболевание в столь позднем возрасте не излечивается. Показана поддерживающая терапия, способствующая на некоторое время отсрочить упадок личности».

Несмотря на однозначный вердикт, счета, а значит и лечение, не прекращались. Должно статься, Василий не желал такого продолжения своего детского вранья, и теперь чувствовал за собой определенного рода вину. Потому-то и всё своё время отдавал брату, потом уже и работе. Для семьи места и время не оставалось.

Подле всех бумаг лежало и неотправленное благодарственное письмо с новым адресом. Это – в недавнем времени открытая клиника находится в нашей губернии.

В письме Василий Федорович благодарит земского врача за улучшение условий содержания Ивана Мещерского, снятие с него цепей и предоставления отдельной палаты.

Боже, как это ужасно! Иван, как собака, жил на цепи. Неужели такой метод исцеления имеет место? Оттого может только пуще занеможиться.

Ироды, варвары, а не врачи!

Но как же было возможно, что Иван писал свои картины на свободе? Ужели, Василий оставался в больнице на то время на месте своего брата?

- Ну, вот, теперь ты всё знаешь.

Я, ровно как до потолка, подскочила бы на месте от этой неожиданности, ежели бы не тяжесть чужих рук на моих плечах. Я настолько углубилась в чтение, что не слышала, как Иван подошел сзади и вместе со мной смотрит в бумаги. Он печально продолжил:

- Мне постыдно было признать пред тобой сей факт. Я знаю, я - не сумасшедший. Вернее сказать, не был им.

- Я вижу это более твоего. И мне совершенно безразлично, кем тебя посчитают все окружающие. Я люблю тебя и буду любить… любым!

- Каким любым? Ваш муж умер, а я вернусь обратно в больницу на свое место. А вы, сударыня, живите, как то и дỏлжно быть, вдовой, и скорбите по мужу, как требуют приличия!

- Зачем, Иван? Дай событиям волю развиться так, как они того требуют. Пусть Василия похоронят вместо тебя, а ты останься на его месте. Ужель ты сможешь нас бросить – меня и мальчиков?

- Пренепременно смогу Я лишь не смогу позволить брату покоится в земле под чужим именем! Я и так виноват! Он посвятил себя мне, всю жизнь отдал! А я предам его? Нет, никогда! Помимо всего, это я виноват в его смерти и должен понести за то суровое наказание.

- Иван, что ты несёшь? Зачем брать на себя грехи всего света?

- Нет. Вы не понимаете. Василий жертвовал собой ради моего счастья, менялся со мной местами и оставался в «учреждении» по пять, даже по шесть дней, с тем, чтобы я почувствовал настоящую жизнь, мог за то время закончить работу над очередным полотном. В «учреждении» разрешали делать только рисунки карандашом на бумаге. Это то же самое, если сравнить плесневый сухой кусочек хлеба с душистым горячим караваем, только что вытащенным из печи.

- Как такое могло случаться? «Учреждение» - это же не гостиный двор. Хочу – приду, хочу – уйду.

- Безусловно, нет. Но Василию любая преграда – не преграда. С тех пор, как стала у меня отдельная палата, дело до простоты дошло. Он приходил, переодевался в моё. Бороду и волосы ровняли тут же до одинаковости. И всё. А когда со всеми в одной палате я жил, тяжко было.

Приходилось в отхожем месте одежу хоронить и по одиночке обряжаться. Да это всё безделка, главное – цепи со всех отменили, окромя буйных. Потому приходилось вести себя в тихости, чтобы на цепь по новой не посадили. Что-то я отвлёкся. Так вот, в течение тех пяти - шести дней Василию давали лёгкие микстуры, от которых тело с непривычки прибывало в полусонном состоянии, но голова работала с большей отдачей. Там он развил несколько своих грандиозных идей.

- А как это – упрощенная система излечивания?

- Это когда не лечат вовсе, если ты тих. Ежели буянишь, садят в ванну, капают целый день ледяной водой в одно и тоже место в темечко. К вечеру не то, что буйство, всё пройдёт. и всё забудешь, со всем согласен станешь, только бы перестали дырку в голове водой сверлить.

Могут и ледяной струёй к стенке пригвоздить, ежели своевольничать удумал… Опять вы меня в сторону увлекаете. На седьмой день давали контрольное количество микстуры, то есть, проверяли привыкание больного к лекарству. Василий о том не знал, а я знал. Даже моё многострадальное и многое повидавшее тело сутки отходило от той отравы, его же тело не выдержало вовсе!

И вы хотите сказать, что я не виноват?... Не перебивайте. Это вы, и только вы виной тому! Вы замутили мою голову семьёй и счастием, отчего я совершенно позабыл про брата, и следствием тому явилась его смерть. Как смерть святого мученика! Царствие небесное его уже приняло. Мне же теперь вечность гореть в геенне огненной. Неужели вы думаете, что после происшедшего я могу остаться с вами?

Он кричал и дрожал, словно осиновый лист на холодном осеннем ветру и не подпускал к себе. Ежели я теперь его не успокою, то потеряю навсегда!

На глаза навернулись слёзы, но я усилием загнала их обратно внутрь. Вам тут не время и не место.

- Иван, послушай меня. Бог с моей судьбой, с твоей. Посмотри на Антона и Алёшеньку, и вспомни себя и брата детьми. Неужели ты хочешь оставить их сиротами. Они ведь только в тебе узрели настоящего отца! Пожалей хоть их. Умершего не воскресишь, но мы то живы. Не сделай несчастными еще две невинные души!

Всё! Что смогла, то сделала. В глазах Ивана загорелся огонёк сомнения. Ужель помогло? На беду ли, на спасенье, в открытую дверь вбежал Алешенька, розовощекий с мороза, тулупчик распахнут, шапчонка на боку. Завидев отца, он кинулся к нему:

- Папенька, папенька! Жучка щенится! Надобно бы ее в дом. А не то кутята помёрзнут. А? Папенька?

- Раз такое дело, пусти в дом её. Разрешаю.

И хотя Иван так и не дал мне ответа – ушёл с Алёшенькой Жучке подсоблять, я всё же стала спокойна. Решился он. У нас останется, оставит будущее за Богом, не за собой.

Но в который раз я ошиблась. Услышав детский и собачий визг внизу, я бросилась туда. Жучка ползла по полу на брюхе, волоча за собой задние ноги, и жалобно скулила. Алешенька гладил её по голове и приговаривал:

- Он это не нарочно, он это по случайности.

Прибежала Малашка с грязной тряпицей, завернула в неё Жучку и унесла в кухню.

- Что тут произошло?

- Жучка папеньку укусила за руку, он её за то и ударил. Мам, скажи папеньке, нельзя так! У неё кутята в брюхе помрут!

Где же он? Во двор побег.

Накинув шаль с шубейкой, я побежала вслед за Иваном. Тот, как был в комнатных туфлях и фланелевом костюме, так и вышел на мороз. Туфли полны снега, но Иван, кажется, этого не чувствовал. Он ходил туда – сюда повдоль крыльца.

- Всё, Зинаида, я решил. Я теперь же еду в учреждение. Ты и сама видишь, каков я! Я болен. Я не имею права оставаться в семье!

- Да нет же, нет! Это нервы. Тебе надобно отдохнуть и прийти в себя. Тут любому плохо станет. Не нужно на себя небылей наговаривать!

- Вы не понимаете. Мне плохо, очень плохо без микстуры. Я не могу подолгу без неё обходиться. Ужель ты хочешь беду из моих рук получить.

- Иван, мы купим любую микстуру у аптекаря. Я вылечу тебя дома сама, вот увидишь. У меня кузен – лучший провизор* в городе. Он любую микстуру достанет, либо сам изготовит. Идем в дом, я кое-что у него уже упросила.

То были, по словам кузена, сильнейшие успокоительные капли, которые следует накапывать поединично в стакан воды. Но Иван выхватил у меня из рук пузырёк и влил в себя всю жидкость без остатка.

- Боже! Ты же можешь умереть! Так нельзя!

- Это как мошкариный укус для блохастой собаки. Моё тело привыкло к отраве. Одной меньше, одной больше.

В предостаточно короткий срок глаза его заволокло пеленой. Взвалив его к себе на плечи, я поволокла неподъемную ношу в спальную.

В начале пути он ещё помогал мне двигаться, перебирая своими ногами по полу. Но пока я добралась до второго этажа, мужчина в моих объятьях превратился в совершеннейший безвольный мешок. Я свалила его на постель и попыталась растормошить.

- Иван, тебе не дурно?

- Нет. Мне хорошо. И я решил остаться с вами, ежели ты согласна помочь.

- Да, да! Сделаю все, что пожелаешь!

- Мне остается отдать последнюю дань брату, святому мученику…

- Ты ошибаешься. Он вовсе не таков.

Но Иван уже не слышал. Он спал. Спал крепко и без сновидений. Впервые за несколько последних дней не стонал и не метался во сне. Знать, поистине, он принял решение и теперь успокоился.

И слава Богу. Больше нашему счастию нет преград. Ужель я добилась своего? Что же касаемо его сумасшествия, это чистейшей воды вздор. И всё же стоит в ближайшее время сходить в это специальное учреждение и узнать, что за микстуру ему выдавали, да заказать её кузену. И подобных вспышек гневливости и слабонервности более не будет.

Я ещё пару раз приложилась ухом к его груди, дабы проверить ровно ли сердце стучит. Всё в порядке. Он здоров! И слава тебе, Господи! Теперь, может статься, и до обеда проспит. И душой, и телом отдохнет.

* Фармацевт.

Глава 70

Пьянящий воздух свободы больно ударил в лицо холодными каплями. Начинался дождь. Только этого не хватало.

Сразу свернув в лес, девушка побежала между соснами, не разбирая дороги, лишь бы подальше уйти от страшного места. Ноги утопали в склизкой прошлогодней траве, колючие игольчатые ветви царапали лицо, норовя разорвать его в кровь. Только бы уберечь глаза.

Вера, словно забралом, прикрыла их ладонью правой руки, а другую выставила вперед и продолжала путь. Где-то рядом недовольно ухнул филин, отдыхающий после удачной вечерней охоты.

До города далеко, но девушка была уверена в своих силах. Ноги легко несли ее невесомое тело.

«Хлюп, хлюп». Это промокли больничные тапочки, нацепляв на себя комья грязи и травы. Они тормозили ее бег, с каждым шагом все тяжелее и тяжелее становилось отрывать от земли ноги. Она явно переоценила свои силы. Нужно отдохнуть.

Поваленная сосна участливо предложила свои объятья и Вера, воспользовавшись гостеприимством лесной красавицы, без чувств упала в ее пушистые ветви. Где-то вдали были слышны голоса, заглушаемые ревом двигателя. Они приближались.

Если это погоня, нужно немедленно вставать и бежать дальше. Алиса, прыгая с плеча на грудь и обратно, испуганно пищала. Вера успокаивала ее:

- Не бойся, мы выберемся.

Ноги, ставшие ватными, слушались с трудом, и при каждом новом шаге норовили вывернуться, вынуждая девушку падать навзничь. Мокрые от дождя рубашка и от грязи брюки пристыли к телу, совсем не защищая от холода.

Лес начинал редеть, сосенки стали совсем мелкие и тощие. В таком месте тяжело скрыться от преследователей. Голоса звучали все ближе. Вера уже различала фразы, в которых ее поносили последними словами.

Неожиданно люди оказались спереди, а не сзади. Луна, вышедшая из-за тучи, холодным серебристым светом озарила их многочисленные фигуры. Их десятки, нет - сотни. И каждый протягивает к ней свои руки. Облава, как на опасного преступника. Сзади голоса тоже не смолкли. Все, окружили.

Справа чернел спасительный бурелом. Вера, поджав под себя ноги, скатилась в него и затихла. Мимо, как бульдозеры, ломая кусты и ветки, прошли четыре санитара. Скоро их шаги затихли вдали. Дрожа от страха и холода, Вера не посмела выйти из укрытия.

Не смогла она также противостоять желанию на минуту прикрыть глаза. Время от времени открывая их, она наблюдала, как мелькают мимо лица ветки. Высокие кроны сосен медленно двигались. Или же это двигалась она сама?

Словно с поблекших фотографий незнакомые люди провожали ее своими грустными глазами. По обе стороны от нее неподвижно застыли фигуры, расставившие руки в разные стороны. Чертовщина.

Постепенно начал доходить смысл увиденного – она действительно движется. Медленно, рывками. Даже чувствует сзади себя частое смрадное дыхание... Кто-то тащит ее.

Боже, опять не удалось. Даже пушистый комочек покинул ее, не желая возвращаться в заведение для сумасшедших. Равнодушие к происходящему медленно, но верно заползло под складки одежды. Делайте со мной, что хотите.

- Кого ты приволок? Опять пьяную бичушку спас и доставил ее ко мне. Запомни – тут тебе не служба спасения и забудь, наконец, свою прежнюю работу. Тут не Кавказ. Свой хлеб теперь ты должен отрабатывать по-другому. Что теперь нам с ней делать? Волоки обратно, откуда принес, - рассерженный лай, настаивающий на своем, не терпеливо перебивал человеческую речь. Огромная страшная собака не соглашалась уносить обратно свою «добычу». Она вплотную приблизилась к «бичушке» и… лизнула ей лицо. – А ну, фу! Ты бы еще на помойку сходил.

Но пес опять не послушался, он лизнул лицо спасенной еще раз и еще. Пока та не открыла глаза. Перед замызганной оборванкой предстала огромная черная морда. Если включить воображение и перевести собачьи эмоции на человеческие, эта морда сейчас, по всей вероятности, должна улыбаться.

- Шайтан! - «бичушка» настолько обрадовалась, что поцеловала собаку в нос. Та, обижено отираясь лапой, отошла в угол.

- Вот те на, Шайтан! Хорошие же у тебя знакомые.

- Николай, вы меня не узнали?

- Погоди, погоди … Ну слушай, Вера, ты раз от раза только краше становишься. Тобой сейчас ворон в поле пугать хорошо.

Шайтан злобно зарычал на дверь.

- Это за мной! Спрячь меня куда-нибудь, - задрожала девушка.

- Не боись. Сейчас проверим, - он выпустил собаку за дверь, и та, еще не выйдя за порог, растворилась в ночи. - Вроде, никого нет, - успокаивал молодой человек незваную гостью. - Рассказывай, что на этот раз с тобой приключилось. Или это опять секрет?

- Теперь нет. Только я совсем запуталась.

В избушку с победным видом влетел Шайтан. В его зубах пронзительно пищала крыса.

- Отдай сюда, - потребовала Вера, обращаясь к собаке.

- Держи карман шире. Так он тебе свою добычу и отдаст.

Но собака, в очередной раз удивляя хозяина, бережно положила крысу девушке на колени. Серое существо мигом скрылось в кармане.

- Вот так номер! Первый раз вижу, что бы девка с крысой дружила.

- Коля, мне холодно, можно я под одеяло заберусь.

Молодой человек, внимательно посмотрел на гостью, подошел к ней и приложил руку ко лбу.

- Да у тебя жар. Едем ко мне домой. У меня отменное лекарство есть. Помогает и от простуды, и от нервов одновременно.

- Спасибо, конечно. Но позволь мне отказаться от твоего лекарства. За последнее время я их уже достаточно перепробовала.

- Лучше гипс и кроватка, чем гранит и оградка, - ухмыльнулся Николай. – Едем, едем.

- Можно я вначале позвоню?

Вера сообщила Виктору, куда она едет на этот раз. Он пообещал скоро быть.

Глава 71

Дом Николая находился неподалеку – в поселке, на окраине города. Рубленая усадьба, отстроенная в начале двадцатого века, с большими окнами и почерневшими от времени бревнами.

Рядом – вросшая в землю избушка, без трубы на крыше. Возле нее кадушка с водой, высотой в рост человека, еще в глубине двора длинный сарай. Над парадными высоченными воротами чернеет рассохшийся деревянный крест. Николай не похож на сектанта, зачем тогда ему эта вычурность?

Внутреннее убранство дома разительно отличалось от его внешнего вида. Обстановка под старину была выполнена из современных материалов и, по всей видимости, обошлась хозяину недешево.

Самотканые дорожки, какие теперь можно увидеть только в музее, грели ноги не хуже натурального длинноворсного ковра. Усадив девушку за стол, Николай принялся колдовать над кухонной плитой.

- Выпей-ка, - он поднес к ней дымящейся напиток белого цвета.

- Что это? – спросила Вера, с недоверием понюхав парок над кружкой. Пахло вкусно.

- Пей, не бойся. Это козье молоко с медом, жиром и травами. Оно подготовит тебя к следующей процедуре – бане.

- Уж не издеваешься ли ты? – спросила Вера, отхлебнув из кружки горячее питье и чувствуя, как оно растекается по телу благостным согревающим бальзамом. – Какая мне сейчас баня? Мне аспирин нужен и кровать, а еще – потеря памяти на события двух последних недель.

- Пошли, пошли. Там не только две недели – себя забудешь.

Изнутри банька была еще чернее, чем снаружи. Вера провела ладонью по стене - рука потемнела от сажи. Топят «по-черному». Каменный век.

Тут очень жарко, но на удивление легко дышится.

- Для кого же ты ее натопил?

- Это моя работа. Потом расскажу. А сейчас раздевайся. Совсем.

- Как, совсем? Ты что? - покраснела девушка. - Я так не могу.

С улыбкой в уголках рта, покачивая головой, Николай подал ей простынь. Коротковата. Вера примерила ее – ткани едва хватает одновременно прикрыть все округлости – верхние и нижние. Хорошо, хоть это дали.

Из парилки пахло полевыми травами, будто после дождя, и чуть-чуть ладаном.

Тусклая лампочка слабо освещала маленькую комнатку, но и ее было вполне достаточно для смущения от соседства голого мужского тела, прикрытого тонкой полоской ткани.

На минуту девушка задержала взгляд на крепких ягодицах под облегающими плавками, широкой мускулистой спине и рукам, которые подбирали букет из сухих трав, лежащих в большом шкафу у стены.

Испугавшись собственной бесстыжести, девушка поспешно легла на полог животом вниз.

- Простынь-то сними. Я как парить буду?

Лежа в позе солдата - руки по швам, ноги плотно сомкнуты – она попыталась спустить простынь до ягодиц. Николай же, со смехом гладя на ее потуги, вовсе сорвал белую ткань.

- Ты лечиться пришла или стесняться?

- Я не сама пришла – ты привел, - буркнула Вера, пробуя улечься щекой на горячий деревянный полог.

«Легко говорить тому, для кого вид голых тел серые рабочие будни. А мне давненько уже не приходилось оставаться с голым мужчиной наедине».

От путаных мыслей ее отвлекли легкие похлопывания по пяткам. Запах березовой рощи наполнил всю парную, без остатка. Веник продвигался выше, хлопки становились чаще и интенсивнее. Дойдя до ягодиц, березовые ветки разошлись во всю.

- Ой-ой, потише там! Не дрова рубишь.

- Лежи и молчи. Тут я командую.

Отхлопав девушку по спине и рукам, он положил веник ей под лицо и приказал дышать через березовые ветки. Далее, взял в руки букетик запаренной травы и принялся растирать ее в той же последовательности.

Руки Николая то и дело касались горячей кожи, от чего жар еще больше приливал к телу. Отложив в сторону душистые травы, молодой человек принялся массировать ей стопы и кисти рук. Его сильные, но нежные пальцы дарили невероятное наслаждение, наполняли тело смесью блаженства и сладострастия. Головная боль и ломота отступили, оставив на своем месте одно только удовольствие.

- Переворачивайся, - слова подействовали, как ковш холодной воды. Голос Николая звучал по-другому. Глуше и ниже. Уж не от возбуждения ли?

- Но… как? Дай хоть что-нибудь прикрыться. А еще лучше, обойдемся без этого. Мне уже лучше.

Голос с прежней усмешкой продолжил:

- Грудную клетку необходимо обязательно отмассажировать. Без этого процедура – не процедура!

Девушка, покраснев до кончиков ушей, благо этого не было заметно, зажмурилась от стыда, положила простынь ниже живота и легла, ожидая дальнейшей экзекуции.

Неожиданно ее губы почувствовали нежный, вначале робкий поцелуй, переходящий в страстное лобзание.

Глава 72

Она даже не сразу успела возмутиться. Открыла глаза и замахнулась для удара по щеке обидчика, но увидела перед собой довольную физиономию Виктора.

В следующее мгновение сама привлекла мужчину к себе и впилась в него своими жаждущими губами.

- Стоп, стоп, стоп! У меня инструкция, и попрошу не отвлекаться, - счастливо хохотнул Виктор. – Все подробности приключений, твоих и моих, потом.

И все повторилось, только во сто крат приятнее.

Вера, не смущаясь, закрыла теперь уже от удовольствия глаза. Прикрывать наготу не только не хотелось, но и наоборот. Пусть он смотрит и смотрит. От этого ей становится только жарче.

Какой же он… нежный.

Кровь стучала в висках все сильнее и сильнее. Чуть приоткрыв глаза, она изумилась. Виктор растирал ее, а сам отвернул голову к стене.

До чего же сейчас он похож на мальчишку, на взрослого, но все же мальчишку: темные волосы растрепались, щеки разрумянились. От этого он стал еще желаннее.

С безрассудным вожделением она любовалась его мощной грудью, плоским животом. Нет, нельзя надолго оставаться без мужского внимания, это может отрицательно отразиться на рассудке.

Неожиданно перехватило дыхание. То ли от слишком энергичного растирания кожи повыше груди, то ли оттого, что его руки нечаянно коснулись ее сосков. Виктор мгновенно отнял руки как от раскаленной сковороды.

- Все, сеанс окончен. Иди в кадушку.

- Что? Почему окончен? – не поняла Вера, с трудом переводя дух.

- Там, во дворе - кадушка с водой. Окунись, но голову не мочи.

- Ты с ума сошел! Она же холодная, а я больная.

- Уже нет, - видя сомнения на ее лице, Виктор подхватил девушку и сам понес ее на улицу. Ледяная вода, сковав все тело железными объятиями, тем не менее не принесла неприятных ощущений.

«Не так уж и плохо». Вряд ли был еще хоть один способ охладить ее жар, шедший уже не от болезни.

Виктор невольно залюбовался вошедшей в баню девушкой.

Она была похожа на юную русалку, вынырнувшую из пучин морских. Мокрые пряди волос прилипли к шее и груди. О, эта грудь … Нет, только не сейчас… дай мне бог силы вытерпеть это!

- Ложись. Будем повторять.

Платова послушно вновь растянулась на пологе в слабой надежде, что повторение – это не только растирание и массаж.

Пальцы молодого человека постоянно соскальзывали с маленького пучка травы на шелковистую кожу. После холодного душа она стала еще более упругой.

От каждого прикосновения девушка вздрагивала. Мелкая дрожь пробегала под его пальцами.

Виктор опять закрыл глаза, чтобы не видеть соблазнительного тела. Но и через закрытые веки его преследовал манящий образ.

- Шуруй в кадушку, - отрезал он, облизывая пересохшие губы.

- А с другой стороны? – Вера не хотела и помыслить, что сладкая экзекуция закончена.

- Я - доктор и я - здесь все решаю, - ответил мужчина, поворачиваясь к девушке спиной. Недвусмысленная выпуклость в трусах вызывала у него в настоящий момент только раздражение.

«Слава богу, она ушла». Виктор опрокинул на себя ведро ледяной воды, так кстати стоящий в сенцах.

Вера, сидя в кадушке, и ощущая теперь уже ожидаемое приятное покалывание ледяных иголок, ощутила – сознание вновь начало раздваиваться. Часть ее все также сидела в бочке, а часть отлетела прочь, куда-то за поселок. С высоты птичьего полета девушка явственно разглядела заброшенные склады, группы людей, греющихся вокруг костров и копающихся в кучах мусора.

- Ты что, совсем с головой не дружишь? – Виктор вытащил отрешенную девушку на свет божий. - Кто же в ледяной бочке спит?

- Я не спала, - пыталась возразить Вера. - Но я оч-чень замерзла.

Укутав «пациентку» в овчинный тулуп, молодой человек понес ее в дом.

- Я старюсь, помогаю тебе как могу. А ты - что? Запросто могла утонуть в бочке или до смерти переохладиться.

- Мне привиделось…

- Потом расскажешь.

В доме Николай подал ей кружку, на этот раз литровую, сердито хмурясь.

- Выпей еще молока, - он перевел обиженные глаза на Виктора. – Ваш молодой человек, Вера, едва меня не удушил, когда подумал, что я с вами хотел там в бане натворить… свое подумал.

Он подал девушке большой махровый халат.

- Извините, - буркнул вместо извинения Виктор, - если бы вы знали, что ей пришлось вынести, то поняли бы меня.

- Да я понимаю, - примирительно махнул рукой Николай и, обращаясь к Вере, продолжил. - И вот еще масло тропического дерева, - он достал из шкафа пузырек с прозрачной коричневой жидкостью, - натрись им с ног до головы. Ну или вы, - опять обратился он к Виктору и жестом показал на соседнюю комнату.

Комната представляла собой маленькую спаленку, где уместилась кровать-полуторка, тумбочка и небольшой шкаф.

Вера с безумным наслаждением распласталась на кровати. Только сейчас она почувствовала, что смертельно устала, глаза слипаются, а все члены наливаются свинцом.

Виктор прикрыл дверь, открыл пузырек и начал нежно, но сильно натирать девушку. Вкусно пахнуло коричным печеньем. Кожа впитывала масло на удивление быстро, достаточно было провести два-три раза по одному месту.

Вера с трудом приоткрыла глаза. Было приятно и расслабляюще. Только лишь.

Перед тем как провалиться в сонное небытие, она с удивлением отметила, что забыла заняться сексом с этим умопомрачительным мужчиной.

Неожиданно затренькал телефон в соседней комнате. Вера даже не вздрогнула – она крепко спала.

Виктор нежно поцеловал ее в щеку и укрыл одеялом.

- Спи, любимая. Спи.

- Алло. Конечно, жду. Все давно готово, - зазвучал из соседней комнаты тихий голос Николая.

Глава 73

Хозяин вышел на улицу встречать гостей. Вскоре в горнице зазвучали голоса хозяина и приезжих.

- Как его состояние?

- Врач говорит - хреново. Все предпосылки для инсульта.

В разговоре появился новый басовитый голос.

- Да брешет ваш врач, со мной все в порядке. А вы наслушались его россказней, теперь с моей шеи не слезете. Поехали, да поехали к Николашке.

- Ну и прекрасно, что наведали меня. Вот вам подготавливающий коктейль.

- Фу, как пахнет. Будто коровью жрачку замочили. Не лучше бы водочки?

- А про нее, про родимую, на время забудьте. Так, сейчас икебану вам подберем, в щадящем режиме… Все готово. Можно идти, принимать процедуры.

Голоса стихли.

Виктор лег рядом со спящей девушкой. Неужели она никуда не спешит и не торопится? Он заботливо обнял ее и незаметно для себя уснул.

Она проснулась оттого, что затекла рука и ныла теперь нестерпимо.

Рядом - Виктор. Пусть спит.

Вера осторожно выскользнула из кровати. В доме – тихо. Зато в животе одна за другой проводятся голодные атаки желудка.

Ведомая важнейшим инстинктом любого живого существа, она вышла в гостиную. Ба! Тут никак пирушка была, да свернулась в самом разгаре.

Все блюда остались едва начатыми: зеленые салаты, фрукты, мыслимая и немыслимая рыба вперемешку с морепродуктами. Но кажется, совсем нет мяса и сладостей. Однако, диета.

Вера подцепила вилкой нечто пахнущее морем и съела. Очень вкусно.

Незнание названий самих блюд совершено не мешало их уничтожению. Ощутив спиной какое-то неудобство, она оглянулась и вздрогнула. Сзади в кресле сидел Николай и улыбался во весь рот.

- Ой, как ты меня напугал! И почему ты надо мной все время смеешься?

- Потому что ты - смешная, - он улыбнулся еще шире. – Разве это так едят?

- Не будь снобом. На себя посмотри, банщик деревенский.

- А ты, кстати, зря ерничаешь. Это очень выгодный бизнес. Если поставить его на широкую ногу.

- Так за чем же дело стало?

Николай налил себе в литровую кружку молока, покрошил туда два банана, насыпал пригоршню клубники, перемешал и принялся уплетать получившейся коктейль столовой ложкой.

- А вот за чем. Была у меня прабабка. Она и завещала мне этот дом, но с одним условием, если я не трону баню и не буду перестраивать сам дом. Она была знахарка, лучшая в городе. Не одну сотню людей от смерти спасла. Кое-какие знания и мне передала, хоть я и артачился, как мог.

- Ну, ты понимаешь? – продолжал он. - В свое время комсомол и темные «оккультные» науки были несовместимы. Имелась в наличии и еще одна беда – за свою помощь людям деньги брать нельзя. Так и сказала бабка: и сам силу потеряешь, и место это святое (она же баня) тоже на нет сойдет. Да и на себя беду накликаешь.

- И что же ты делаешь? Как я понимаю, ты деньги с клиентов все-таки берешь.

- Есть много различных способов обойти препятствия, не обязательно идти напролом, - увильнул от прямого ответа Николай. – Может бабкины слова и брехня, но рисковать не хочется. Очень уж это место чудотворное. Если от кого другого эти слова услышал, на смех поднял бы. А так – сам тому свидетель.

Бабка веники березовые на кладбище ломала, говорила, другие не будут той силушки иметь. Ведь покойнички, дескать, не все от старости выходят, а значит и силушка нерастраченная у них остается. А к чему она им в загробном мире? Вот деревья кладбищенские и питаются ей. Вера, ты никогда не замечала, отчего это на кладбищах такая буйная растительность.

- Замечала. А твои клиенты знают, чем ты их паришь?

- Им абсолютно все равно, лишь бы толк был. Травы бабуля моя за кладбищенской оградой собирала. Говорила, что на могилках шибко «сильная» зелень, от нее больной и отравиться может, а за оградками в самый раз. Зато могильные цветочки буквально с того света вернуть могут.

- Ты меня, случаем, не таким букетиком «лечил»? Впрочем, у врача не принято наперед о таблетках спрашивать. Коля, а тебе клиенты не рассказывали чего-нибудь этакого, необычного, чего бы с ними в бане приключалось? Ничего им не виделось, не мерещилось?

- Люди разное говорят – одни бога видят, другие умерших родных, кто-то предостережения вещие, а кто и ничего. Я так думаю - у кого чего душа требует, то это и увидит. А если душа пуста, то и смотреть нечего.

- Ты хочешь сказать, что можно находиться в одном месте, а видеть другое?

- Это не слишком четкая формулировка, но в принципе можно сказать и так.

- А вот если искусственно это состояние вызвать, например, препаратом каким-нибудь, будет ли это правдой.

- Оно может правдой и будет, но от дьявола. А если само собой пришло - это от бога.

- А ты случаем не монах или поп?

- Во-первых, говорят не поп, а батюшка. А во-вторых, я - биолог, вернее, почти биолог.

- Извини, если обидела тебя таким сравнением.

- Нет, что ты. Я служителей церковных очень даже понимаю и уважаю. А тебе, кстати, не мешало бы и к батюшке наведаться, душу подлечить. Я по этой части не мастак. И хватит налегать на еду. Живот сорвешь.

- Ладно, жадина. Дай, последнюю ягодку съем.

Это ягода, как на грех, вырвалась из рук и закатилась под стол. Вера наклонилась, чтобы ее поднять. Снизу донеся ее удивленный голос.

- Коля, тут деньги.

- Ну и что, пусть лежат. Не тронь!

- Не больно-то и хотела, - обиделась она, вылезая из-под стола.

- Ладно, спать иди. Уже поздно. Твой ухажер спит давно.

- Я и так весь день проспала.

- А я - нет. Можешь книжки почитать, коли нечем заняться, - после этих слов Николай встал и удалился в свою спальню.

Вера вспомнила о Викторе. А чего это он спит? Разбудить, что ли?

В ярких образах вдруг представилось, как сейчас он снимает с себя рубашку и брюки, оставаясь в одних обтягивающих плавках, а может быть и без них. Подходит к ней, обнимает, целует. Кладет на кровать…

Она зашла в спальню в недвусмысленными намерениями. Поцеловала спящего мужчину в губы и начала стягивать с него одеяло.

- Нет, не сейчас, - прошептал Виктор.

Вера неожиданно разозлилась. Сколько можно его совращать. Он какой-то бесчувственный. А в бане выглядел вполне возбужденным. Она уже совсем ничего не понимает.

Устроившись на самом краю калачиком, Вера утихомирилась. Но сон никак не шел.

Она прислушивалась к ровному и спокойному дыханию Виктора и пробовала настроиться на такой же лад. Вот чурбан толстокожий, уже уснул. А мне, мучайся теперь до утра. Пытаясь вырваться из водоворота соблазнительных образов, девушка крепко зажмурила глаза и начала считать: раз, два, три…

Виктор лежал к ней спиной с открытыми глазами и грезил ею. Такой, какой он увидел ее в бане, разомлевшую от жары и вздрагивающую от каждого удара веником по упругой попе.

Мысленно проведя рукой над покрывалом, которым была укрыта девушка, он по памяти попробовал воспроизвести плавный изгиб ее бедер и часто вздымающейся груди. Нет, все не то.

Руки еще помнили тепло ее тела, а сердце при одном только воспоминании рвалось вон из груди. Ночь для него обещала быть чертовски долгой. Почему он боится заняться с ней любовью? Хочет дождаться от нее ответного чувства? Или жалеет ее после всех злоключений?

Черт! Если положить руку ей на бедро, словно бы невзначай, во сне, она не должна проснуться. Но если даже она и проснется, можно списать это на нечаянное касание.

Виктор осторожно, чтобы не скрипнула кровать, перевернулся на другой бок. Под покрывалом отчетливо вырисовывалось манящее очертание. Сердце забилось еще сильней, только где-то снизу, в животе. Едва дотронувшись пальцами до покрывала, он испугался, под ним что-то пульсировало. Неужели это мои руки так дрожат? Нет, нет…

- Ты давно не спишь? - негромко спросил он, боясь получить тишину в ответ.

- Я и не спала.

- Почему?

- А ты догадайся с первого раза, - девушка повернулась к нему.

Перехватив смущенный взгляд, испытал облегчение: не один он сражается со своими чувствами, мысленно отвешивая себе оплеуху. Какой же он осел!

Виктор запустил свою руку ей в волосы и привлек ее к себе. Влажные пухлые губы пленительно приоткрылись, и он накрыл их своими губами. И Вера задохнулась от наслаждения, которое волной содроганий прошло по ее телу.

- Я угадал?

- Почти, - и они снова слились в поцелуе. Продолжение того первого поцелуя в машине наконец-то получило продолжение…

Глава 74

Первые робкие лучи солнца скользнули по лицу умиротворенно спящей девушки и пропали, словно боясь спугнуть девичьи грезы. Она улыбалась во сне, едва заметно перебирая тонкие волоски на его мускулистой груди.

Шумно вздохнув, она открыла глаза. Какой же он нежный.

Девушка, ласково поцеловав спящего мужчину в щеку, на мгновение застыла в сантиметре от его кожи. Запах молока и меда. Не постижимо, как взрослый мужчина может нести в себе столько детского. Не инфантильного, а именно истинно детского. Как она раньше не замечала?

Вера потащила одеяло на себя, чтобы при ярком солнечным свете вновь полюбоваться на своего Аполлона. Виктор приоткрыл глаза, громко зевнул и потянулся. Мускулы заиграли на его груди, и это зрелище по новой нарисовало перед Верой картины прошедшей ночи. Нежно обняв девушку, он предложил:

- Пошли, позавтракаем. Если хозяин не против.

- С тобой хоть на край света.

Край света расположился за стеной. От вчерашнего пиршества не осталось и следа. Неужто этот большой ребенок вставал ночью и сам все прибирал. Или съел. А я-то, хороша. Спала, как сурок зимой.

Виктор подошел к большому холодильнику и открыл дверцу. Тот напоминал рекламную акцию супермаркета в день большого праздника. Вот это да! Наконец-то можно налопаться до отвала.

Но откуда-то взявшийся Николай рукой преградил ей путь.

- Садись за стол. Я сам сервирую завтрак. Не забывай, лечение продолжается, - затем обратился к Виктору. – А вы можете быть как дома, но не забывайте, что в гостях.

Николай многозначительно заглянул в расстегнутый ворот мужской рубахи, так сексуально сидящей на этой красотке, и пододвинул поближе к ней аскетичный завтрак.

- Я смотрю, ты совсем оправилась. Тогда лечение можно завершить. Я на работу, а вы как позавтракаете, просто захлопните за собой дверь.

Вера не заметила легкого раздражения хозяина. Или не хотела замечать.

Николай ушел.

- Ну что, откушаем вкуснятину из холодильника? – девушка потирала руки. Диету – долой!

- Нет. К холодильнику мы еще вернемся, - ответил Виктор, с вожделением заглядывая за ворот своей рубашки на девушке. – Мне кажется, вчерашняя терапия закончилась слишком быстро. Нужно над тобой еще поработать.

- Где именно хочешь поработать? Здесь? – она мгновенно включилась в игру, игриво задирая рубашку сзади. – Или здесь? – другой рукой глубже расстегнула ворот.

- Ты меня провоцируешь? Хочешь сейчас проверить, в каких же местах я больше всего не доработал? - Виктор подхватил охнувшую девушку и понес ее в спальню.

Через некоторое время настал второй дубль завтрака. Он оказался более удачным, хотя в любой момент от любого неосторожно обороненного слова или движения мог пойти по первому сценарию.

Девушка с обожанием рассматривала молодого человека во время истребления им нескромной пищи и размышляла, что у него сейчас может быть на уме. Этот вопрос сам собой вырвался вслух. Ответ тоже не заставил себя долго ждать.

- У меня на уме то, что у тебя везде.

Мужчина пристально уставился на Веру, от чего у нее по всему телу забегали мурашки, парализующие жалкие остатки здравого смысла. Нужно учиться держать себя в руках.

И вообще, засиделись они тут. Домой ехать нельзя, бездействовать – тоже.

- Мне одежды надо купить. Я не могу ходить в больничном балахоне по улице.

- Ну-у, начинается выжимание наличности из личности, - серьезно произнес Виктор, но глаза сияли лукавым смехом. – Иди, транжирь. Наличности, как ты помнишь, у меня сейчас предостаточно.

За дверью послышалось шуршание и пронзительный писк.

- Ой, это же Алиска. Я совсем про нее забыла, – Вера бросилась к двери. – Алиска, не обижайся, я не виновата. Это все та личность виновата, которая с наличностью.

Вера дала крысе остаток брынзы, сидя перед ней на корточках. Та благодарно запрыгала, норовя достать до лица девушки.

В большом свитере и в спортивных штанах «от Николая» она выглядела Толстовским Филиппком. Но ничего, до магазина и так дойти можно.

Шайтан по привычке увязался следом.

Промтоварный магазинчик был представлен скромным набором вещей первой необходимости посредственного качества: трусы, носки, майки. Кругом красовались этикетки «made in China». В принципе, до первой стирки хватит. Дольше и не надо.

Примерив на себя черные джинсы-стрейчи, в тон им футболку и синюю джинсовую куртку, Вера осталась вполне довольна своим выбором.

Проблемы возникли только с обувью. Яркие пляжные сланцы, резиновые чешки и туфли на непомерно высокой шпильке. От такого выбора голова вряд ли закружится. Туфли остались сорокового размера. Верин тридцать седьмой чувствовал себя там младенцем, забытым в ванне.

Пришлось остановиться на пронзительно синих сланцах, самых темных из представленной гаммы цветов. Вера прошлась перед зеркалом, взад и вперед. Шайтан оглушительно гавкнул, похоже насмешливо, но девушке хотелось верить, что одобрительно.

- Ладно, эстет, пошли обратно, - засмеялась Вера, складывая старые вещи в пластиковый пакет.

Уже подходя к дому, Платова заметила машину, неудачно, поперек дороги припаркованную к забору. Опять клиент. Наверное, с Николаем вернулся. Неудобно теперь соваться. Лучше обождать, когда Виктор сам выйдет.

- Шайтан, домой, - девушка подтолкнула собаку вперед, а сама присела на вросшую в землю скамейку у дома напротив.

Во дворе у Николая раздался злобный лай, переходящий в отчаянный визг. Еще минута, и все смолкло. Вера, вцепившись руками в пластиковый пакет, хотела сбежать. Рядом скрипнула калитка.

- Дочка, ты ко мне? – прошепелявила дородная бабуля за спиной, слеповато щуря глаза.

- Да, да. Вы меня не узнаете? – Вера подвинула бабку во двор и протиснулась в образовавшуюся щель, неся при этом всякую околесицу.

- Хто ты? Хто ты?

- Я от внука вашего. Вещички вот от него принесла, - молола Вера, краем глаза наблюдая за событиями, разворачивающимися напротив.

Там двое шкафообразных молодцов, прижимая носовые платки к разбитым лицам, волокли в подмышки Виктора в бессознательном состоянии. Закинув его, как мешок, на заднее сиденье автомобиля, сами сели по бокам от него.

Заработал мотор, и машина стремительно помчалась прочь. За задним стеклом крохотная рыжая собачка качала головой и скалила клыки.

- Дочка, дочка. У меня нет внука. У нас одни девчата в родове.

- Простите. Я, наверное, ошиблась. Я пойду, - девушка дернула у бабки пластиковый пакет и нетвердым шагом двинулась, куда глаза глядят, чувствуя на себе бабкины подслеповатые, буравящие спину глаза. Неприятности продолжались, а следа как не было, так и нет.

Глава 75

29 декабря 1865г. Дневник Мещерской

Утро. Серый сумрак вползает в спальню из-под портьеры. Сейчас зачнется рассвет. А Ивана опять нет. Как же отучить его от столь дурной привычки – тихо и незаметно уходить по утру. Как хочется проснуться однажды от крепких и нежных объятий. Чу! Долой грешности!..

Побродила я по дому. Мальчики ещё спят, укрывшись по самый нос одеялами. Надо бы подтопить печь, дома зябко. Маланья на кухне со стряпней кружится, потому и не слышит, что дом совсем выстыл.

Ходила, ходила я, как неприкаянная, пока, наконец, не уразумела, что мне надобно. Его я ищу. Но Ивана в доме нет. Должно быть в галерею отправился, а мне туда заказано.

Всё! Нет больше мочи. Иду!..

Дверь оказалась чуть приоткрыта. Она стонала и поскрипывала от налетающих на неё порывов ветра, отворяясь ещё шире. И всё же не до конца. Изнутри что-то ей мешало.

Леденящий сердце холодок пробрался под шаль. Это просто ветер. Холодный зимний ветер. Стоило одеться теплее.

Но я все медлила и медлила взяться за дверную ручку. Новый порыв ветра опять ударил дверь о какой-то предмет, лежащий позади нее.

Наконец, продрогнув до крайности, я решилась. Протиснулась в щель. Дверь упиралась в опрокинутый табурет. Всего-то!

Не сходя с места, я оглядела комнату. Посередине, прямо на полу, догорающая свеча; шторы плотно задёрнуты, поэтому тут еще темнее, чем ночью.

Свеча освещает лишь небольшое пространство в центре подле себя. Углы же погружены в жутковато - непроглядную мглу.

Я наклонилась с тем, чтобы поднять табурет и сесть на него – обождать Ивана. Он должен быть где–то рядом. При этом ткнулась головой о какой–то мешок.

Мешок закачался, то удаляясь, то приближаясь ко мне. Господи, ну и захламил же он свою галерею. Тут непременно нужна женская рука.

Я отошла чуть в сторону, чтобы не загораживать собой тусклый свет свечи и присмотреться, что же подле меня качается. Ноги. Его ноги.

И почти не испугалась, а всего лишь упала на пол без чувств. Очнулась уже в полнейшей темноте. Свеча догорела.

Дёрнув за ближайшую к себе портьеру и запустив сумеречный свет в галерею, преспокойно отметила, что наступает вечер. И я провалялась тут полдня. Меня же могут хватиться! Нужно идти. Ах, да! Как же я забыла.

Тут я довольно рассеяно осмотрела комнату, но с лёгкостью нашла то, что искала. Белый конверт лежал подле картины с изображенным в зеркале мужчиной. Картина изменилась. Иван вновь исправил ее.

Это так тривиально - оставить предсмертное письмо.

Господи! До чего же нелепо выглядит повесившийся человек - раздутое синее лицо и выпуклые, словно у жабы, глаза. Надо бы сообщить полиции, иначе будет тут до весны качаться.

Впрочем, это теперь не моё дело. Нужно поспеть к ужину. Сегодня Маланья рёбрышки ягненка хотела готовить. Я отсюда чувствую, как ими вкусно пахнет.

До дому я так и не дошла. Рухнула подле самого входа в снег.

Дома меня, видимо, уже к тому времени хватились, так как очнулась я в гостиной на диване, вовсе даже не промороженная. Рука всё ещё сжимала конверт.

Антон с перепуганным насмерть лицом, протягивал стакан сельтерской. Хлебнув глоток, я поперхнулась. Не глотается.

- Мама, что случилось? Ты, ты… такая ...

- Ничего милый, ничего. Просто упала. Это бывает.

Маланья тоже суетилась вокруг, пряча напуганные до слез глаза.

Наконец все меня оставили. И я смогла прочесть послание... с того света:

«Это единственный выход. Иначе невозможно соединить расколотый надвое сосуд. По отдельности черепки – ничто, а вместе - сила.

Так и мы с Василием – никто по одному. Порознь жить не сумели. А разделить нас - тоже самое, что дерево повдоль распустить: вроде и корни у каждого есть, и листва своя, а только ни одна половина жить не сможет, несмотря ни на какие благоприятные условия.

Их друг без друга ждет мучительная и долгая агония, полная отчаяния и безумства. Потому лучше покончить с этим разом.

Буду премного благодарен, ежели вы выхлопочете мне на кладбище место подле брата, с тем, чтобы более мы не разлучались.

И ещё, простите меня великодушно за ложь мою, за то, что надежду каждодневно давал. Остаться в семье – не было у меня и в мыслях.

Помочь брату определиться с вами и с детьми, понять и пожалеть вас – это да! Но не более. Только после жития в настоящей семье я понял, чего не хватало Василию дома – его там никто не ждал и не любил.

Отчего же вы не относились к нему так, как ко мне. Вы, сумевшая дать мне тепла и любви за неделю больше, чем мужу своему за всю жизнь. Будь я на его месте, я, вероятно,проклял бы вас. А он? Он святой! Он всегда всё вам прощал…»

Эти строки сплошь покрылись моими слезами. Боже, какой глупец! За что он боготворил Василия? За его ложь?

Только лишь я виновна в смерти Ивана. Отчего я ещё вчера не рассказала ему о бумагах, прочитанных мною в кабинете. Всё могло случиться иначе. Теперь уже поздно что-либо предпринимать. Остается только дочитывать послание:

«…Я, возможно, зря это всё затеял. Василия в семью не воротил, напротив – смерти его предал. А за любое преступление должно понестись наказание.

Я бы исполнил то наказание раньше. Но осталось незавершенное дело. Рукопись Василия. Он посвятил ей всю свою сознательную жизнь. И до ее окончания оставалось совсем чуть.

Я завершил его труд, так как был в курсе всех его изысканий. Мало того, я не раз помогал делать ему аналитические выводы некоторых глав. Не буду отнимать ваше драгоценнейшее время, попрошу только ещё об одном.

Опубликуйте рукопись, и тем запечатлейте имя моего брата в веках. Сотворив благое дело, хотя бы частично освободите себя от греха.

Василий с небес за то вам простит предательство ваше…»

Больно мне нужно его прощение. Я готова в геенне огненной гореть, только чтобы ему хорошо не было. Но просьба покойника есть закон.

«…Конец рукописи (с пометками о местонахождении богатейших захоронений) мало кому будет понятен. Я сделал то преднамеренно. Охотников дармовщины сыщется великое множество.

Мне бы не хотелось, чтобы результат труда Мещерских пошел прахом или же закончился где-нибудь в хранилище толстосума – коллекционера.

Возможно, захоронение слишком велико для ума одного смертного, что делает его более опасным. Чем оно величественней, тем больше потребует человеческих жизней за право своего существования.

Оставляю же право разгадки места упокоения древнескифского царя Атея за человеком, а возможно и не одним, с неспокойной страждущей душой, умеющей отделять ее (душу) от тела и воссоединяться вновь.

Либо за близнецами, всю жизнь чувствующих себя половинкой треснувшего сосуда. Стоит лишь теперь поглядеть на картины так, будто бы это одно целое. И всё станет на свои места. Не останется ни единой загадки.

Братья Мещерские теперь воссоединились, жаль, что после смерти. Но своим даром (разделения души и тела) я помогу воссоединиться неприкаянным душам еще при жизни.

Возьми картины «Последний штрих» из галереи и храни их у себя. Пусть их получат наши потомки – близнецы, которые рано или поздно появятся на свет. Они, я уверен, сумеют разобраться».

Вот и всё. Неожиданно печальный конец красивой сказки. Хочешь – не хочешь, есть силы – или их нет, но желание покойного нужно выполнять.

Мертвленная пустота внутри меня сослужила неплохую службу.

Без дрожи в ногах и слабодушия, я встала и пошла обратно, в галерею. Проходя мимо огромного зеркала в прихожей, я вздрогнула. Тут кто-то чужой.

Из глубины зеркала на меня смотрела совершенно белая старуха с потухшими глазами и восковым лицом без морщин, присущих старческому возрасту. Это я. То–то у Маланьи и Антона были насмерть перепуганные глаза.

Тут и самой не грех испугаться. Но мне не до того.

Я распустила волосы, взяла прядь в руку – да, совершеннейшим образом, белые. Не клевещет зеркало. А куда мне, собственно, теперь молодиться?

Так, опростоволосившись, и в одном домашнем платье, я вышла во двор. Начиналась метель. В доме напротив хлопала дверь. Подойдя ближе, я увидела, что в галерею намело снегу на два локтя.

Иван, как был, в том же месте. Нет, так не хорошо. Стоит его снять, но в первую очередь - холсты.

Завернув картины в одинаковые тряпицы, я направилась обратно. С улицы, возле самой двери, до меня донесся разговор:

- Я же тебе говорил – открыто! Идём, идём. Наверняка там будет чем поживиться.

Я, испуганной кошкой, отпрянула в темный угол галереи и замерла там. В проёме двери, в свете уличного фонаря, стояло двое мужчин, опасаясь входить в тёмную комнату.

- А вдруг тут есть кто?

- Скажем, случайно зашли.

Вскоре их глаза освоились с темнотой. Это стало видно по их уверенным движениям, отчего я еще шибче вжалась в стену.

- Тьфу ты! Ничего путного, одна мазня картинная.

- Дурень ты необразованный. Эта мазня больших денег может стоить. Раз брать больше нечего, возьмем, что есть. Пока хозяева не вернулись!

Расхитители собрали вместе несколько некрупных полотен, какие только могли унести. Вот окаянные, креста на вас нету!

Выходить сразу за шильниками я поостереглась. Вдруг вернуться.

Где-то в конце переулка засвистел жандармский свисток. Туда им и дорога.

Сама же я после того поспешила вернуться домой. Не хотелось бы встречаться с полицией и объяснять, что я делала рядом с трупом в чужой галерее и отчего взяла чужие картины.

Домой зашла тихо и осторожно, словно сама вор. И тут же вновь напугалась своего отражения.

Зеркала отныне не будут меня радовать. Только печалить.

Глава 76

Долго ли Вера шла в забытье, одному Богу известно. Солнечный зайчик, пущенный золоченым куполом, и попавший ей в глаза, вернул в реальность. Какой чистый дворик. Может там придет на ум что-нибудь путное.

Сев на скамейку и обняв пакет, Вера задумалась. Чтобы решить, в каком направлении двигаться дальше, нужны маломальские реальные выводы.

Значит так, преступные группировки на этом этапе, скорее всего, отпадают. Психбольница – это, естественно, следующая ступень, после реабилитационного госпиталя, в каких-то исследованиях. Они должны вестись государством.

Хотя зная нынешнее положение дел в стране, это тоже под вопросом. Любое крупное ведомство, имеющее солидный бюджет, может себе позволить любые исследования. Цель этих разработок предельно ясна – повышение физической и умственной активности, что в значительной мере пришлось испытать на своей шкуре.

Появляющееся измененное состояние сознания является либо побочным эффектом, либо еще одной задачей изыскания.

Насколько помнится из больничных журнальных записей, у испытуемых резко повышается физическая сила, выносливость, скорость реакции. Окружающее видится как бы слегка замедленным.

Под действием препарата подопытные могут не спать по несколько дней, им достаточно двух-трехразового пятнадцатиминутного сна в сутки.

Вырисовывается картина идеального бойца. Иногда появляются паранормальные способности, и военные, скорее всего, нашли и им дельное применение. Правда, после окончания действия препарата организм по-своему наверстывает растраченные жизненные силы.

Испытуемый проспит столько дней, сколько он не спал во время действия препарата, а, проснувшись, почувствует себя полной развалиной. В общем, все ясно. Не понятно только, что понадобилось там Ане. Как опыт подопытного мог помочь расшифровать секрет с картин?

Замкнутый круг, получается. Господи, до чего же хочется от всех спрятаться и от себя в том числе, как улитка в раковине.

- Девушка, вам плохо? - отвлекла Веру от мрачных мыслей молодая монахиня. - Вы бы лучше в храм зашли, помолились. И всякое лихо покинет вас.

Храм? Она и не заметила, что сидит на территории монастыря, возле величественного храма с пятью золочеными куполами, беломраморными стенами с великим множеством высоких окон-бойниц.

Потемневшие от бремени лет тяжелые дубовые двери излучали уверенность в их несокрушимости, предлагая любому страждущему приют и покой, едва он пройдет сквозь них. Да, именно туда ей и нужно.

Первая маленькая комната храма, куда вошла Платова, была переполнена спертым воздухом.

Там в две шеренги выстроились нищие, вытянув вперед руки и заранее шепча благодарственные молитвы. Вера бездумно достала из кармана поредевшую пачку банкнот и рассовала их по протянутым рукам.

- Убереги тебя Господь от дурных помыслов,- услышала девушка сзади себя голос, выпадавший из общего бубнящего фона. «Вот тебе и спасибо».

Сделав еще два шага, она очутилась в огромном зале, куда не доносился ни единый посторонний звук извне. Но тишина не давила, а успокаивала.

Внезапно раздалось пение с клироса. Не понимая смысла песнопения, но все же завороженная его изумительным звучанием, Вера застыла посреди зала. Божественные звуки лились на нее со всех сторон.

Служба близилась к своему завершению, а батюшка все еще увлеченно наставлял свою паству на путь истинный.

Подойдя к иконостасу, Платова взглядом выделила только знакомые ей «Божью матерь», да «Спас нерукотворный». Других икон она не знала.

Да и в церковь-то по большому счету она не ходила, не понимая, как можно верить в то, чего никто никогда не видел. И зря. Одна только атмосфера храма с ее неземными звуками и запахами, вселяет покой и умиротворение, отодвигая отчаяние и уныние на задний план.

Служба заканчивалась, верующие по очереди прикладывались устами к кресту в руках батюшки, после чего он каждого осенял крестным знамением и что-то клал им в рот.

После этой процедуры люди не торопились уходить из храма, они подходили к иконам и истово молились.

Вот две женщины встали на колени возле одной иконы: насколько же разные эти люди. Одна так и светилась роскошью и достатком – белые, облегающие ногу высокие сапожки на шпильке, словно продолжение ее самой. Чуть темнее тоном короткий плащик, отороченный белым же мехом. На руке, творящей перед ее лицом «кресты», холодным светом поблескивает бесцветный камешек, заточенный в желтый металл.

Другая женщина – полная противоположность первой: старенькое пальтишко, давно пережившее отведенный ему срок. Сапоги, старательно начищенные кремом, которые не стали выглядеть от этого новее.

И все же – они очень похожи. Обе вверяют свою судьбу Богу, иконе, перед которой молятся, ища всепрощающей милости свыше, так как не сумели найти этого на грешной земле.

Состоятельная прихожанка сняла с пальца то самое кольцо, с вызывающе-нескромным блеском, и повесила его на капроновую нить, натянутую пониже иконы. Нить, и без того провисшая под тяжестью драгоценных украшений, являла собой меру благодарности прихожан, которым в тяжелейший момент жизни помогла святая, изображенная на иконе.

«Неужели даже такие деяния должны оплачиваться. Кому это нужно? По-моему, эти подношения попахивают язычеством».

Другая женщина заплакала, сняла с шеи тонкую золотую цепочку с крестиком и тоже повесила ее на нить. Иных украшений у нее не имелось, поэтому даже такой «скромный» дар может стать серьезной брешью в ее бюджете.

В противоположной стороне зала возле распятия стоял грузный мужчина в форме полицейского. Он только что поставил свечу «за упокой». Его плечи и голова мелко подрагивали, и он то и дело прикладывал платок к глазам.

Собственные Верины невзгоды меркли перед чудовищным скоплением людских несчастий. А что еще может заставить не верующего человека пойти в церковь? В счастливый момент жизни они вряд ли вспомнят о Боге.

Глава 77

Платова все еще в растерянности стояла посреди храма, когда к ней приблизился батюшка.

- Дочь моя, отчего ты не подходила к святому причастию? Я вижу тень сомнения и тяготы забот на лице твоем. Поделись с Господом, он направит тебя на путь истинный и даст тебе успокоение.

- Простите, батюшка, но вряд ли Бог сможет указать мне дорогу: я в отчаянии. У меня ничего не получается, за что бы я не взялась.

- Господь Бог любому может указать путь, если только ты сам этого пожелаешь! А отчаиваться – значит самому у себя отнимать милость Божию, которую Господь каждую минуту готов подать. Не бойся ни мыслей мрачных, ни обстоятельств смущающих, как грехов смертных. Иди твердою стопой и призывай Господа в помощь. И Он, как Отец милостивый, во всем поможет тебе.

- Батюшка, одной молитвы и веры, я боюсь, будет не достаточно. Два близких мне человека попали в беду и потребуется не мало физических и материальных усилий, чтобы их спасти.

- Что ж, дочь моя, давай присядем. Я вижу, отчаяние не полностью овладело тобой, и это уже хорошо. Расскажи мне о своем горе, а уж после мы вместе подумаем, как быть!

Батюшка слушал внимательно, не перебивал, лишь иногда крестился и что-то беззвучно себе нашептывал. Ближе к концу рассказа он все-таки спросил:

- Как же фамилия твоего… близкого знакомого?

- Я… не знаю. Но знаю, где он живет. Могу показать, если это нужно.

Закончив свой рассказ, Вера пожалела, что начала его – чем может помочь священник? Словом? Но оно не выручит Аню и Виктора из беды.

- Идем,- произнес батюшка и вывел Платову из церкви через «черный» ход. На «задах» храма стоял неприметный домишко. Отец Владимир направлялся именно туда.

Убранство нового помещения мало походило на церковное. Солидная офисная мебель, полный набор оргтехники, большой металлический сейф в углу. И только золотое распятие над дверью не давало забыть, где ты сейчас находишься.

- Жди меня здесь, дочь моя, - с этими словами батюшка покинул ее, выйдя за пределы «нецерковной» комнаты.

За большим письменным столом возле окна сидела монашка, та самая, из церковного дворика. Она совсем еще дитя, лет четырнадцати, не более.

Она что-то старательно записывала в толстую клетчатую тетрадь, поминутно сверяясь с книгой, лежащей тут же. Несмотря на черный платок, низко нахлобученный на лоб, и бледность кожи лица, в глаза сразу бросалось - она слишком красива и молода, чтобы становиться монахиней.

Девичьи пухлые губы, огромные, пронзительно синие глаза с пушистыми ресницами до самых бровей. Что этот ангел, у которого впереди вся жизнь, может искать в монастыре?

Монашенка, словно услышав, не произнесенный вслух, вопрос, подняла на Платову спокойные чистые глаза.

- Вы правильно сделали, что зашли в храм и что к отцу Владимиру обратились. Знаете, он всем заблудшим старается помочь.

- Я не заблудшая, - обиделась Вера.

- Извините, я не то имела в виду. Отец Владимир помогает всем страждущим…, как и мне в свое время.

- В смысле, монашкой помог стать? - с некоторым сарказмом поинтересовалась Платова.

- Нет, я еще не монахиня. Меня пока не могут постричь… из-за маленького сына. С детьми в монастырь не берут. Ребенка нужно оставить в миру, а не на кого. Так что пока я здесь всего лишь приют нашла. Доколе меня что-то держит в миру, я не имею права становиться Невестой Христовой. А жить где-то еще, кроме этого места, я не хочу.

Монахиня опустила глаза вниз и Платова поняла, что разговор окончен, но ошиблась. Девушка в черных одеждах заговорила вновь.

- Извините меня за вторжение в вашу личную жизнь, но я вижу, что вы находитесь в трудном положении. Вы сходите в зал, к иконе Святой Елены. Она чудотворная. Помолитесь, она вас услышит и обязательно поможет.

- Это икона, где золотые украшения висят?

- Да, это благодарность тех, кому икона помогла.

- Но я молиться не умею.

- Это не столь уж и важно. Главное, чтобы слова от сердца шли, и они будут услышаны. И еще, не плохо бы выбрать вам наставника, лучше отца Владимира. Он поможет в трудную минуту, убережет от ошибок, направит в нужное русло ваше бытие и ваши устремления.

- Какая же ты умница! Как только я сама до этого не додумалась? У нее определенно был наставник! - выкрикнула Вера, вскочив со стула, как ошпаренная, и опрометью бросилась к двери.

Монахиня только улыбнулась в ответ. Платова же, пробежав мимо «святой Елены», отметила, что место подле нее опять занято.

За воротами храма, с трудом переводя дух, девушка торопливо обшарила свои карманы. Тьфу ты! Денег даже на такси нет, только жалкая мелочишка. Все нищим раздала. Не идти же к ним обратно, деньги назад просить. Все равно не отдадут. Впрочем, мелочи должно хватить на «маршрутку».

Глава 78

5 января 1866.Дневник Мещерской

Провалялась я в горячке довольно предолго. Доктор ругает, что сама виновата – здоровой быть не желаю. Отчего не желаю? Да кто моего желания спросит?

Маланья рассказывает, как я в тот злополучный день вернулась, упала без чувств на лестнице, чудом не сломав шею.

Теперь уже встаю. Чувствую себя полной развалиной. Теперь я старуха не только снаружи, но и внутри. Нынче Антон отъехал в училище. Из-за моей болезни он и без того не в свой срок поехал. Переживает за меня. В глазах слезы стоят, но терпит, не плачет, приговаривает лишь:

- Выздоравливай, матушка. Пропадем мы с Алешкой без тебя.

Нет, не пропадут. Бабка у них рỏдная есть, и дед. Капитал кое-какой у меня остался. Я уж проверила. Бог не дал все Василию спустить. На обучение приличное хватит, и на потом останется.

Да, чего это я поминки по себе взялась справлять? Рано мне еще. Дел по горло!

12 января.Дневник Мещерской

Давеча люди приходили из Археологической Комиссии. Взяли труд Василия Федоровича, обещали, что в будущем месяце пренепременно опубликуют в журнале «Записки Русского Археологического общества», где муж мой печатался регулярно.

Помимо того, оригинал оставят в «Отчетах Археологической Комиссии», копии отошлют в Рим и Женеву. Но это бабушка надвое сказала. Не понравились мне с первой минуты те типиусы. Про таких говорят: из плута скроен, из вора сшит, мошенником подбит. Но свою обязанность я выполнила сполна. Чему быть дальше – не мне решать.

Также давеча наведалась я в специальное учреждение для сумасшедших. Расспрашивала тамошних земских врачей о пациенте Мещерском.

У докторов на этой почве отчаянный спор вышел. Один твердил, что зря его тут держали. Его раздвоенное сознание (попросил не путать с раздвоением личности) – не болезнь, а божий дар. Существует теория, и присутствующие медики не могут с ней не согласиться, что многим шизофреникам ставят неправильные диагнозы ввиду их психогенетических возможностей видеть сверхъестественные явления.

Мещерский совмещал два сознания в одной голове одновременно и мог видеть вещи, которые обычные люди считают либо чудом, либо магнетическими фокусами.

А медицинские светила превратили его в развалину, жившую за счет морфия. В последние два дня жизни его состояние резко ухудшилось - одна личность в нем полностью подавила другую.

Он даже называть стал себя иначе, не Иваном, а Василием, и требовал его незамедлительно отпустить. Отказался от морфия, когда как всегда с нетерпением ожидал очередной инъекции.

Другой доктор ругал первого и кричал, что его самого необходимо лишить диплома, что он бездарь и недоучка. А Мещерский определенно был болен, притом тяжело. И такой исход болезни он (второй доктор) предрек ему еще четыре года назад, когда больной только поступил к ним в учреждение.

Все вопросы были исчерпаны, и мне не оставалось ничего, как удалиться и предоставить врачам возможность наспориться друг с другом вволю.

Я оказалась права - он не был сумасшедшим, по крайней мере, раньше. Его калечили день от дня, но так и не добились того, чего ожидали.

Это была моя судьба – полюбить сумасшедшего. А судьбу не выбирают.

Перед ночью пришел Алешенька. Похвалился своими уменьями в чтении и письме. Научился тому сам, прежде чем я наняла ему гувернантку. Он очень способный мальчик, целеустремленный и рассудительный.

Не то, что Антон. Тот в начале дров наломает, а уж после подумает, для чего. Бедные мои детки! Как я вас люблю!

Алешенька попросился на ночь ко мне. Сказал, что боится один оставаться, словно почуял недоброе. Я пожурила его и наказала няньке не отходить не на шаг, и ночью не пущать его из детской. Храни его Господь! Его и Антона!

Добравшись до места, Платова облегченно вздохнула. Здесь все, как всегда.

Вот знакомый перекресток с вечно стертыми «зебрами». Вот разбитая остановка, где она когда-то давным-давно допоздна засиживалась вечерами. Вот и две старые елки, заботливо укрывшие крыльцо от посторонних любопытных глаз. В их тени стоял незнакомый мужчина, нервно курил и стряхивал пепел прямо в ладони зеленой красавице.

Девушка с равнодушным видом прошла мимо, позволив себе остановиться только за следующим перекрестком. Здесь ее нельзя увидеть ни с крыльца, ни со второго этажа дома. Шустрый мальчишка, гнавший мимо на велосипеде, едва не сшиб ее с ног.

- Стой! - Платова схватила велосипед за руль. - Стой, говорю!

- А чего? Вы сами виноваты! Нечего на дороге торчать,- захныкал мальчишка, пытаясь отвести от себя подозрение в виновности его очередной выходки.

- Да не вырывайся ты! Никто тебя не ругает. Скажи, заработать хочешь?

Мальчишка, обрадованный неожиданным поворотом событий, согласно закивал.

- Еще спрашиваете! А сколько заплатите?

- Ну, ты, парень, даешь! Даже не спросил, что нужно делать.

- Мне без разницы, что делать. Лишь бы бабки отвалили.

- Ушлый ты, однако. Ладно, деньгами не обижу. Сходи-ка к тому розовому дому, позвони в дверь. Если выйдет мужчина, тогда позови хозяйку. Если она откроет сама, скажи, что ты ее новый сосед, твоей матери плохо, требуется срочная помощь или еще что-то в этом роде. В общем, наплети в три короба, лишь бы она пришла сюда. Вы же, молодое племя, горазды врать! Если она все же не пойдет, тогда шепни на ухо, что ее ждет дочь. Только осторожно, чтобы тот мужчина не слышал.

- У-у. Это же опасно! - запричитал мальчишка. - Дороже будет стоить! Давайте деньги.

- Как все сделаешь, так и расчет,- блефовала Вера, держа руку в пустом кармане. Это, конечно, подло – обманывать ребенка. Но ничего не поделаешь. Обстоятельства вынуждают. - Ты не переживай, сколько скажешь, столько и заплачу.

Мальчишка, окрыленный легкой добычей, во весь опор бросился к дому. Не успел он скрыться за входной дверью, как тут же вылетел обратно. Его выдворила сама хозяйка, выбежав следом за ним. Она погоняла мальчишку впереди себя, понукая им до тех пор, пока не увидела дочь.

- Девочка, милая моя! Где ты была? Что случилось? Кто эти люди у нас дома?

Женщины никак не могли выпустить друг друга из объятий. Мальчонка без толку крутился возле них, тщетно пытаясь найти брешь и вклиниться туда.

-Эй, вы! Долго еще ждать? Бабки давайте.

- Прости, мальчик, у меня сейчас нет денег, - виновато проговорила Вера.

- Ах, ты!..- задохнулся он от справедливого возмущения. - Я… я тогда немедля, к тем дядькам в вашем доме, пойду. Уж у них то, поди, бабки сразу найдутся!

- Нет! Постой! - испугалась Наталья Петровна. - Я сейчас в дом вернусь, принесу деньги.

- Ну, уж, фиг! Второй раз меня на мякине не проведешь! Бабки – на бочку, или я иду к дядькам.

Женщина все еще раздумывая, крутила серебряный браслет на руке. Мальчишка, тем временем, уже сев на велик, поставил ногу на педаль.

- Давайте, давайте. Не жмотьтесь.

- Дочка, это слишком серьезно? - спросила мать, не веря в происходящее.

- Серьезнее не куда!

Наконец решившись, Наталья Петровна протянула мальчику браслет. Тот с недоверием покрутил его и спросил:

- А он серебряный или просто железка?

- Серебряный, конечно. Иди уж, барыга. Дай поговорить.

- Если что, зовите. Я всегда готов помочь, - мальчишка помахал рукой и до сих пор не веря в удачу, покатил прочь.

- Доченька, что случилось? - спросила женщина, когда маленький вымогатель отъехал на почтительное расстояние.

- Мамочка, я сейчас ничего не могу рассказать. Мне нужны деньги… и еще информация. Скажи, у Анны были знакомые из военных?

- Да, был один капитан. Его с какой-то горячей точки с ранением сюда отправили. И, вообще, он мне не нравился. Странноватый какой-то, временами заговаривался. Не знаю, что Анечка в нем нашла. Она всегда такой разборчивой была. Бедная моя-а-а…, - запричитала мать.

«Самое время сказать, но мама не сумеет скрывать своей радости. Как мне ее не жаль, а все ж придется ей пока считать свою дочь погибшей».

- А ты его адреса или фамилии не знаешь? Как мне его найти.

- Черствая все-таки, дочь, у тебя душа. Сестра в могилу, а ты – по ее мужикам!

- Мама! Это не то, что ты думаешь!

- Ладно, бог тебе судья. Про военного этого я ничего не знаю. Помню только, что Анечка его без конца в свою галерею таскала, да еще после работы.

- А зачем она в больницу легла? Она же ничем не болела.

- Это все ее работа. Этим она вся в отца пошла. Анечка в последнее время без конца твердила, что стоит на пороге великого события. Или открытия. Я так думаю, это ей военный голову какими-то глупостями задурил.

- С чего ты взяла, что тут военный виноват?

- Они все ночи напролет в ее комнате про какие-то картины талдычили, про сумасшедших и галлюцинации всякие. Бред, одним словом.

- А как ты об этом узнала? Подслушивала?

- Не совсем. Но можно выразиться и так. Я же должна знать, чем живет… жила моя дочь, - женщина часто-часто заморгала глазами, силясь не расплакаться. - Я сейчас схожу в дом за деньгами. Ты так ничего и не хочешь мне рассказать? Что ж, заставить не могу, ты уже не маленькая.

Через некоторое время Наталья Петровна принесла деньги и пакет с медикаментами.

- А это кому? - удивилась Вера, разглядывая яркие упаковки лекарств.

- Конспирация для «гостей», - горько усмехнулась мать. - Я сказала, что соседке таблетки понадобились. Береги себя. Ты же у меня одна осталась!

Женщина поцеловала Веру в лоб и, резко отвернувшись, пошла прочь. Перед тем, как зайти в дом, она рукавом куртки старательно вытерла лицо.