На границе империй. Том 10. Часть 17.

Глава 1

Кресло тихо скрипнуло под ним, когда он откинулся на спинку и на мгновение прикрыл глаза.

Это была минута отдыха, которую он себе позволил.

Адмиральский кабинет на центральной базе восьмого флота сейчас встречал его каждое утро.

Казалось, только совсем недавно начался сегодняшний рабочий день, и вот он уже заканчивался. И каждое утро сейчас начиналось у вице-адмирала сейчас именно так, только он заходил в адмиральский кабинет, к нему начинался непрерывный поток посетителей, который не прекращался до самого вечера.

Он посмотрел на время, его рабочий день закончился уже больше двух часов назад, и он подумал, что давно пора двигаться в сторону домашней каюты. На это же ему даже непрозрачно намекал свет потолочных панелей, приглушённых сейчас до вечернего режима, и та особая, почти ничем не нарушаемой тишина, которая бывает на станции только глубокой ночью, когда вечно снующие по коридорам дроиды почти исчезают, и большая часть станции погружается в сон.

Он давно заметил за собой одну странность: чем тише становилось вокруг, тем громче звучали собственные мысли, будто тишина станции служила лишь усилителем для того.

Днём у него совсем не было времени, чтобы выделить минуту для того, чтобы просто сесть и подумать о себе из-за бесконечной череды докладов и совещаний.

Он переехал в этот кабинет совершенно неожиданно для себя, ведь он уже мысленно готовился к отставке и отправке на пенсию. А получилось всё с точностью до наоборот. Стоило только его зятю появиться на станции. Нет, конечно, он не собирался обвинять в произошедшем своего зятя, он прекрасно понимал, что тот здесь совсем ни при чём. Но это совпадение и ходившие слухи на станции его явно напрягали сейчас. Станция уже давно-давно обсуждала вначале гибель на станции главы контрразведки империи. И в этом большинство на станции обвиняли Алекса. Откуда-то стало известно на станции, что они подрались перед взрывами. Хотя все находившиеся в этом кабинете ещё до происшествия дали особую подписку о неразглашении всего произошедшего, в том числе и он. И эту расписку он не нарушил, но, видимо, разбитая физиономия Алекса, которую видели на станции. Всех навела на мысль, что взрывы, это месть Алекса главе контрразведки. Тем более что только он выжил после этих взрывов. А когда произошло нападение Теней и он в одиночку расправился с несколькими из них, эти слухи только усилились. Сейчас о нём на станции ходили слухи один хлеще другого, и его как временно командующего восьмым флотом это напрягало.

Открыв глаза, он задумчиво посмотрел на поток. Кабинет был просторным, с высоким потолком, но не нравился ему. Ему был гораздо привычнее его кабинет. Который он занимал много лет подряд.

Он перевёл взгляд на стену. Перед ним во всю стену тянулся обзорный экран — составной, собранный независимых модулей, каждый из которых мог при необходимости работать автономно, не завися от соседних, случись какой-нибудь сбой в общей сети управления. Сейчас панель показывала картинки, сменяющие друг друга в неспешном, заранее заданном ритме, обычный ночной режим демонстрации, рассчитанный скорее на то, чтобы создавать иллюзию присутствия в открытом космосе, чем нести какую-то полезную информацию. На ней красовалась россыпь неподвижных звёзд, среди которых плыли редкие тёмные силуэты кораблей, едва различимые на фоне холодного сияния дальних светил. Потом картинка менялась, и по экрану медленно, почти торжественно проплывал новейший патрульный крейсер, один из тех, что несли вахту на дальних рубежах.

Иногда по полированной поверхности стола на мгновение пробегал слабый зеленоватый отблеск отложенного в сторону рабочего планшета, скользил по отполированной поверхности и исчезал, будто его и не было никогда. На самом планшете, погружённом в спящий режим, изредка вспыхивал и гас крохотный индикатор входящих сообщений, командование никогда не спало полностью, и даже глубокой ночью кто-то из дежурных офицеров исправно рассылал сводки, запросы согласований и другую необходимую рутину.

Система приоритетов сообщений на планшете была настроена таким образом, чтобы беспокоить его лишь в случае действительно критических событий, всё остальное копилось тихой, немой очередью, дожидаясь утра.

Вице-адмирал невольно поймал своё отражение в тёмном стекле планшета: седина на висках стала гуще, чем полгода назад, под глазами залегли тени усталости, а форменный китель, который он так и не снял после вечернего доклада командованию флотов, вдруг показался ему тяжелее обычного, будто вместе с тканью на плечи легли и все нерешённые вопросы минувшего дня. Он машинально провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него груз последних недель, и на секунду задержал взгляд на собственных пальцах — крепких ещё, но уже с той характерной сухостью кожи, что появляется у разумных, слишком много лет проведших вдали от настоящего светила, среди искусственного освещения станции и кораблей. Он помнил время, когда эта сухость казалась ему просто внешним признаком старения, вроде седины, а теперь же, он всё чаще ловил себя на мысли, что это скорее клеймо профессии, чем возраста: печать десятилетий, проведённых там, где не бывает настоящего рассвета.

Немолодое уже тело налилось знакомой усталостью к концу рабочего дня, той самой, что накапливается не от одной бессонной ночи, усталостью, что не снимается ни сном, ни отдыхом, а лишь копится где-то глубоко внутри тебя. Врач флота, ещё месяц назад настойчиво рекомендовал ему хотя бы сутки полного покоя без докладов, без сводок, и привёл ему даже целый список показателей, снятых во время планового осмотра, из которых следовало, что нагрузка на сердечно-сосудистую систему давно превышает норму, допустимую для разумного его возраста и звания. Вице-адмирал тогда лишь коротко поблагодарил за заботу и, разумеется, не последовал совету ни на следующий день, ни через неделю: слишком многое сейчас зависело от того, чтобы он оставался на своём посту каждую минуту, а не отлёживался в каюте.

Сейчас, ощущая, как тяжелеют веки, он мысленно признал: врач, пожалуй, был прав, хотя вслух он в этом не сознался бы ни одной живой душе на станции. Ещё пять лет назад я бы этого даже не заметил, подумал он с лёгкой, почти беззлобной досадой на самого себя. Он усмехнулся своим мыслям и отвёл взгляд от отражения.

Однако другая мысль, стойкая и неотступная, не отпускала его весь этот день.

Да скоро ли он вернётся? — спрашивал он себя снова и снова, и вопрос этот крутился в его голове с самого утра. Периодически всплывал между докладами, между короткими совещаниями у него в кабинете, и каждый раз, стоило вице-адмиралу задержать взгляд на звёздном экране или потянуться за остывшим напитком, вопрос возвращался снова, настойчивый и упрямый. К концу дня он уже перестал считать, сколько раз за день ловил себя на этой мысли.

Разумеется, он думал об Алексе. Об Алексе Мерфе, своём зяте, которого он сам, своим приказом, был вынужден отправить на задание вместе с флотом. «Вынужден», — и это слово он повторял про себя особенно упрямо, будто хотел убедить самого себя в том, что иного выбора у него попросту не было, что не было ни единой лазейки, ни единого способа обойти приказ, не поступившись при этом присягой. Он мысленно говорил это себе снова и снова, и с горькой усмешкой признавал, что оправдание работает всё хуже с каждым разом.

И как ни странно, это звучало для него самого, но часть его была этому рада. Не самому заданию, конечно, нет, сама мысль о том, что Алекс сейчас где-то там, в неизвестности, выполняет задание, о котором лучше было не думать на ночь, не приносила ему радости. Рад он был обстоятельству, что было принято решение отправить именно его. А означало это одну простую и очень важную для вице-адмирала вещь: его зять ни в чём не виноват. Эта мысль, стоило её произнести про себя, каждый раз приносила ему уверенность в его собственных действиях и силах.

Будь иначе, будь хоть тень подозрения обоснованной, разведка и служба безопасности флота никогда, и ни при каких обстоятельствах не позволили отправить его вместе с эскадрой на это задание, как бы сильно сам вице-адмирал этого ни хотел, как бы ни давил на нужные кабинеты, используя все свои связи, накопленные за без малого сорок лет службы. Процедура допуска к боевому заданию такого уровня секретности предполагала многоступенчатую проверку. Значит, все те разговоры, что ходили по станции, за его спиной в коридорах станции, в кулуарных беседах офицеров и рядовых флота, о предательстве его зятя и о его работе на аварцев, рано или поздно стихнут сами по себе, уничтоженные этим простым и неопровержимым обстоятельством.

А он знал об этих разговорах куда больше, чем окружающие могли предположить: несколько доверенных ему подчинённых, преданных лично ему, время от времени и всегда с виноватым видом, заметно понижая голос, они пересказывали то, что доводилось услышать им в барах или коридорах станции. Одни офицеры, помоложе и погорячее, отзывались об Алексе с нескрываемой неприязнью, и Алекс с его туманным прошлым подходил для этого как нельзя лучше. Лишь немногие, подавали сдержанные голоса в защиту Алекса. Вице-адмирал их ценил особенно, они напоминали ему, что не вся станция превратилась в кипящий котёл сплетен. Теперь его зять возвращён на флот. Император вернул его адмиральское звание. Это хотя и не заткнуло всех его недоброжелателей, но заткнёт многих, и сказать им будет нечего, когда Алекс вернётся с боевого задания.

В том, что за годы, что Алекс считался погибшим, он не растерял ни капли своих боевых качеств, вице-адмирал не сомневался ни на секунду. Скорее наоборот он подозревал, что там, вдали от привычной для него флота и службы, зять стал только опаснее, острее, безжалостнее к себе и к противнику. Он не раз видел два исхода за долгую службу на флоте. Видел разумных, вернувшихся из долгого плена сломанными, неспособными более служить на флоте, и видел других, кого те же самые годы плена не только ни ломали, они делали из офицера заточенный как острая бритва клинок, который не гнулся и не ломался, и на флот уже возвращался уже совершенно иной офицер. Судя по всему, с Алексом произошло именно второе.

Алекс уже, по сути, доказал это, когда в одиночку, без поддержки, без прикрытия, приняв бой против напавших на них Теней там, где любой другой на его месте предпочёл бы отступить и вызвать подкрепление, он выбрал другой путь и, спасая его дочь и своего медика, бросил вызов Теням. Как он только после этого сумел выжить, до сих пор для него было загадкой, не поддающейся никакому рациональному объяснению. Видимо, сказалась везучесть его зятя или что-то другое, чему вице-адмирал пока не находил названия, хотя и подозревал, что дело здесь скорее в холодном расчёте, чем в слепой удаче, в которую он, если честно, никогда особенно не верил.

Он на мгновение вспомнил запись с камер наблюдения, которую ему принесли в тщательно опечатанной папке с грифом «только для командования». В папке оказалась всего одна небольшая пластинка с записью, снабжённая, как он позже заметил, тройным контуром защиты от несанкционированного копирования — редкая по нынешним меркам предосторожность, говорившая сама за себя о степени секретности материала.

На ней было то, что зафиксировали все камеры наблюдения, находившиеся в ангаре и на корабле, запись, снятая в разных ракурсах, но складывавшаяся в единую, но ясную последовательность событий, которую аналитики службы безопасности восстановили и синхронизировали. Он помнил, как офицер службы безопасности, демонстрировавший записи, сухощавый, педантичный, разумный с неизменно прямой спиной и тихим, лишённым эмоций голосом, то и дело останавливал плёнку и, тыча указкой в застывший кадр, повторял одно и то же: что Алекс действовал крайне нестандартно, будто действовал по какой-то иной, никому не известной школе.

Вице-адмирал не ответил ему тогда, лишь неопределённо повёл плечом, скрывая за этим жестом целую бурю противоречивых чувств: гордость, страх, что-то похожее на суеверный трепет перед тем, на что оказался способен его зять, к которому он уже несколько раз менял своё отношение за последние годы от настороженного недоверия к сдержанному уважению и обратно, но сейчас он был рад, что именно он являлся отцом его внуков.

Вице-адмирал поднялся из кресла и подошёл к обзорному экрану вплотную, оперевшись головой о холодную раму. Отсюда с этой точки, звёзды казались чуть ближе, а тёмные силуэты кораблей — чуть более осязаемыми. На краю панели тускло светился незавершённый доклад аналитического отдела: колонки цифр, диаграммы перемещения оширских патрулей за последнюю неделю, помеченные тревожным жёлтым кодом сектора, — код, означавший на языке штабных протоколов повышенную, но пока некритическую степень угрозы.

Доклад формировался автоматически, по данным, которые стекались на станцию каждые несколько часов с сети разведывательных буёв, разбросанных вдоль всей демаркационной линии, — сырые массивы телеметрии проходили через несколько ступеней фильтрации и анализа, прежде чем аналитики штаба сводили их в удобочитаемые сводки для командования.

Он бегло, уже в который раз за вечер, пробежал взглядом знакомые цифры, будто надеялся высмотреть в них что-то новое, чего не заметил в предыдущие четыре захода, но цифры оставались всё теми же цифрами: активность оширских кораблей у захваченной станции выросла на семнадцать процентов за неделю, а количество патрульных вылетов по ту сторону демаркационной линии выросло почти вдвое. Он раздражённо убрал голограмму, и она послушно свернулась в тонкую светящуюся нить, прежде чем погаснуть совсем.

Это, конечно, была неслыханная наглость со стороны напавших, но вот что не укладывалось у него в голове, так это то, что флот до сих пор, спустя столько дней, не ответил на этот совершенно недружественный выпад оширцев. По его глубокому убеждению ответ должен был последовать давно, и максимально жёстко, так чтобы ни у кого в приграничных секторах не осталось и тени сомнения в том, чем заканчиваются подобные провокации. Мало им было захвата станции.

Да, технически станция была построена оширцами. Но по всем действующим соглашениям, по праву присутствия и освоения, закреплённому не одним десятком международных протоколов, станция принадлежала теперь им, и точка. И раз уж так вышло, что вопрос со станцией повис в воздухе, застряв где-то между дипломатическими нотами и осторожными формулировками имперской канцелярии, которая, судя по последним сводкам, всё ещё надеялась решить дело исключительно средствами дипломатии, было бы правильно, по мнению вице-адмирала, собрать кулак всей эскадрой и в два счёта, без лишних слов, объяснить оширцам, кто здесь на самом деле главный.

Он мысленно, в который уже раз, прикинул расклад сил, необходимый для такого удара: сколько крейсеров понадобится для основного удара, сколько ударных групп для прикрытия флангов, сколько времени потребуется на развёртывание и согласование маршрутов. По самым скромным прикидкам выходило не меньше трёх ударных групп: одна для прямого давления на захваченную станцию, включающая линкоры и крейсера; вторая — для прикрытия тылового направления на случай, если оширцы решатся на отвлекающий манёвр на случай и начнут перебрасывать резервы из-за полосы разрушенных систем и третья, резервная, составленная преимущественно из быстроходных фрегатов, готовая войти в бой в любой момент, если первые две увязнут дольше расчётного времени.

Расчёты складывались привычно, почти механически, за сорок лет службы он проделывал такие прикидки сотни раз, и пальцы сами, будто без участия разума, выстраивали в воображении порядок построения эскадр, но, как всегда в последние дни, мысль неизменно упиралась в одно и то же: без Алекса и его корабля любой план казался неполным, будто в хорошо пригнанном механизме не хватало одной, но самой важной шестерни.

Он поймал себя на том, что за годы штабной работы усвоил один горький урок: любой, даже самый выверенный план хорош ровно до того момента, пока не столкнётся с непредсказуемостью живого противника, и оширцы, судя по последним донесениям, вовсе не выглядели разумными, готовыми действовать по учебнику. Оставалось лишь гадать, что предпримут они, если увидят на подходе объединённую эскадру: отступят ли, выторговывая время для переговоров, или, напротив, ответят с той же неожиданной дерзостью, с какой захватили станцию.

В дверь тихо постучали, как положено по уставу.

Глава 2

— Войдите, — отозвался вице-адмирал, медленно поворачиваясь в сторону входной двери, хотя взгляд его ещё на мгновение задержался на обзорном экране, на медленно плывущих по нему звёздах. Они всегда действовали на него умиротворяюще, эти холодные, равнодушные к любым флотским трагедиям звёзды, рассыпанные по бархатной черноте, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по тёмному стеклу горсть искр и забыл о них навсегда. В другой вечер он, пожалуй, задержался бы у экрана ещё на минуту, просто чтобы дать глазам отдохнуть от строк, отчётов и таблиц, но сейчас у вице-адмирала никакого умиротворения не было совсем.

Он успел ещё подумать, по многолетней штабной привычке, что в такой поздний час доклад редко приносит хорошие новости. За тридцать с лишним лет службы он выучил эту закономерность не хуже флотского устава.

Дверь с лёгким шипением разошлась в стороны, впуская в кабинет узкую полосу более яркого света из приёмной, на мгновение эта полоса разрезала полумрак кабинета пополам, скользнула по столешнице, по краю кресла, высветила пылинки, застывшие в воздухе, и погасла, стоило створкам сомкнуться за вошедшим. Флаг-лейтенант Ковак вошёл в кабинет быстрым уверенным шагом.

Молодой офицер, ему ещё не было и тридцати, но в глазах его уже поселилась та сдержанная серьёзность, которая появляется у разумных, слишком рано узнавших цену докладов начальству, начинавшихся со слов «связь потеряна».

Вице-адмирал помнил его ещё совсем молодым, нескладный лейтенант, только окончивший флотское училище, появившийся на центральной базе флота, он путался в порядке докладов, дважды за одну неделю умудрился перепутать местами сводки, за что получил от третьего заместителя командующего короткий, но выразительный разнос. Годы обточили эту неуклюжую старательность до полезной, почти хирургической точности, сейчас в этом подтянутом офицере трудно было узнать того нескладного юношу.

На его лице сегодня была видна усталость, едва заметная в тусклом свете кабинета, залёгшая тонкими тенями под глазами, но от внимательного взгляда вице-адмирала не укрывшаяся. Верный знак того, что и сам флаг-лейтенант не находил в последних сутках ни минуты, чтобы заняться собственным внешним видом: китель был выглажен наспех, ворот сидел чуть криво. На его форме под левым нагрудным карманом виднелась едва заметная отметина, потёртость или масляный след, видимо, следствие недавнего ремонта в одном из технических отсеков, куда он, судя по всему, спускался лично, прежде чем идти с докладом в этот кабинет, не побоявшись испачкать китель ради того, чтобы своими глазами убедиться в исправности оборудования связи, а не доверять чужим словам.

Вице-адмирал не в первый раз ловил себя на мысли, что именно эта черта, готовность лично проверить все данные и каждую цифру в них, прежде чем доложить их командующему, и продвинула Ковака по службе, сделав его незаменимым флаг-лейтенантом, куда более ценным для него, чем иные штабные аналитики с гораздо более внушительным послужным списком, чем у этого парня. Штабная аналитика без проверки данных — это, в сущности, красиво оформленное гадание, а Ковак гаданий не любил, он однажды так и сказал, вспомнил вице-адмирал с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

Планшет в руке лейтенанта был потрёпан по краям, экран покрыт сеткой мелких царапин, очевидное свидетельство того, что эта вещь у него служила не для парадных докладов перед начальством, а для ежедневной, будничной работы, в которой порой было не до бережного обращения с техникой. Вице-адмирал посмотрел на этот планшет и, признаться, многое понял ещё до того, как прозвучало первое слово доклада: раз Ковак явился с рабочим планшетом, значит, времени на подготовку красивой презентации у него попросту не было.

После чего вице-адмирал, не спеша, прошёл к своему креслу и сел в него, позволив себе несколько лишних секунд, не столько для того, чтобы устроиться удобнее, сколько для того, чтобы собраться с мыслями перед тем, что неминуемо должно было последовать.

— Господин вице-адмирал, разрешите доклад, — произнёс флаг-лейтенант, вытянувшись чуть сильнее обычного, и в голосе его, ровном и уставном, вице-адмирал, за годы службы научившийся слышать то, что скрывается за уставными формулировками, всё же уловил заметное напряжение.

— Докладывайте, — коротко разрешил вице-адмирал, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, а флаг-лейтенант не почувствовал, что этот вопрос тревожил его самого уже не первые сутки, превращая обычную штабную рутину в утомительное ожидание.

— Поисковая группа завершила третий цикл сканирования сектора, — начал Ковак, чуть подавшись вперёд и на мгновение сверившись с планшетом, будто хотел удостовериться, что не перепутает ничего в докладе командующему флотом. — Гиперпространственный след корабля адмирала Мерфа по-прежнему не читается. Ретрансляторы дальней связи молчат уже не первые сутки, не передают никаких данных. Разведывательные буи не зафиксировали ни одного всплеска активности передатчиков, ни на аварийных частотах, ни на штатных каналах эскадры. Все три буя в назначенных точках выполнили полный цикл сканирования всех диапазонов, включая резервные аварийные частоты. Данные продублированы и перепроверены дважды, расхождений не выявлено.

Вице-адмирал коротко кивнул, стараясь не выдать голосом того, что творилось внутри, а внутри в этот момент было тревожно, очень тревожно.

— Причина потери связи установлена? — спросил он, и голос его прозвучал ровнее, чем ему самому казалось возможным в ту минуту.

— Никак нет, господин вице-адмирал. Инженеры допускают три версии, — Ковак слегка нахмурился, явно припоминая формулировки технического отчёта дословно, будто боялся исказить хоть слово перед командующим флотом. — Первая: повреждение передатчика линкора в результате боевых повреждений. При таком раскладе восстановление связи потребовало бы либо ремонта в доке, либо, при удаче, ремонта на месте, что может занять от нескольких часов до нескольких суток в зависимости от характера повреждений.

— А вторая и третья? — поторопил вице-адмирал, хотя обычно не позволял себе перебивать доклад.

— Вторая версия: естественная гиперпространственная тень от близкой аномалии, — продолжил Ковак, чуть заметно сбившись с ритма от вопроса, но тут же вернув голосу прежнюю уверенность. — По расчётам навигаторов, в том секторе зафиксирована нестабильность гиперпространственной плотности, способная на срок до нескольких суток экранировать любые передачи с линкора. И третья: намеренное радиомолчание по приказу самого адмирала, в целях скрытности, — вариант, при котором отсутствие сигнала как раз и является сигналом, что операция проходит по плану.

После этого потока профессиональных терминов вице-адмирал лишь поморщился. Всё это он и без того прекрасно понимал и помнил: в системе, где сейчас должен был находиться Алекс, местное светило отличалось сильной радиационной активностью, создающей серьёзные естественные помехи для дальней связи, факт, который он выяснил ещё когда изучал маршрут эскадры перед вылетом, склонившись тогда над голографической картой сектора едва ли не до рассвета. Но Алекс изменил маршрут эскадры, и они прыгнули совсем по другому маршруту, обстоятельство, о котором сам вице-адмирал узнал лишь постфактум, из короткой сводки, и которое до сих пор не давало ему покоя.

— Третий вариант, вероятнее всего, — сказал он скорее себе, чем лейтенанту, и в голосе его прозвучала едва уловимая, почти незаметная нотка облегчения, которую он тут же попытался скрыть, побарабанив пальцами по подлокотнику кресла. — Алекс всегда предпочитал тишину докладу, который может навести на его эскадру корабли противника.

— Позволю себе заметить, господин вице-адмирал, — осторожно вставил Ковак, явно взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его вслух, и чуть подавшись вперёд, будто сам не был до конца уверен, что имеет право на возражение, — что вторая версия тоже подтверждается косвенно. Навигационный отдел ещё позавчера зафиксировал в том рукаве колебание пространственной плотности на уровне трёх целых семидесятых по шкале...

Он замолчал, увидев, что вице-адмирал снова поморщился, — но, помедлив секунду и решив всё-таки не отступать, закончил фразу, чуть повысив голос, будто это придавало словам больше веса:

— При такой аномалии данные с корабля могут буквально раствориться в фоновом шуме, и даже наши лучшие специалисты не способны отличить его от естественных флуктуаций пространства. Инженеры уже трое суток бьются над алгоритмом фильтрации, но пока безуспешно, — хотя, как мне доложили сегодня утром, старший специалист отдела дальней связи полагает, что к исходу завтрашних суток удастся выделить хотя бы фрагменты полезного сигнала из общего шума.

— Значит, аномалия могла прикрыть их от чужих сенсоров не хуже, чем от наших, — заметил вице-адмирал.

— Совершенно верно, господин вице-адмирал, — с готовностью подтвердил Ковак, и на лице его на мгновение проступило облегчение от того, что его слова были услышаны и не отвергнуты с ходу. — Если аварские или оширские патрули искали их тем же способом, что и мы, у аномалии был равный шанс скрыть адмирала от всех заинтересованных сторон одновременно.

Если бы только оширские или аварские патрули, подумал вице-адмирал, и от этой мысли ему стало ещё неуютнее. Они были противником понятным: регулярные приграничные силы соседних империй, придирчивые к любому нарушению их границ, но, по крайней мере, действующие по известным уставам и протоколам, с которыми штабные аналитики флота были знакомы едва ли не лучше, чем с собственными. Но кого сейчас только не встречалось по свежим данным разведки в этом неспокойном секторе. Даже тех же архов недавно видели, недалеко от этой системы, а они всегда обитали далеко на севере, на ничейной территории, ближе всего расположенной к аварской границе, и появление их само по себе было тревожным знаком. Встреча с ними в текущей обстановке не сулила ничего хорошего ни адмиралу, ни всей операции. Там же, около той системы регулярно встречались как оширские, так и аварские пираты. Пираты-одиночки, конечно, для Алекса они не представляли никакой угрозы, он бы разобрался с ними на раз два, но их активность в последнее время сильно выросла, и они стали часто объединяться для нападений, сбиваясь в эскадры, которые уже не так легко было списать со счетов.

Вице-адмирал коротко кивнул, поощряя Ковака продолжать, и жестом указал на свободное кресло у стола, — жест, который он делал почти машинально, зная заранее ответ, — но Ковак, как обычно, остался стоять, сколько бы раз вице-адмирал ни предлагал ему этого сделать.

— Продолжайте сканирование, — произнёс наконец вице-адмирал, стараясь, чтобы его приказ прозвучал твёрдо, без и тени сомнения, которое роилось у него внутри. — Расширьте сектор поиска, они могли покинуть систему и подключите к анализу разведывательный корвет, — у него самые чувствительные сенсоры дальнего действия во всём флоте, способные засечь энергетическую сигнатуру линкора даже сквозь слабое гиперпространственное искажение.

— Будет сделано, — отозвался Ковак и сделал пометку на планшете, коротко скользнувшем по его руке голубоватым отблеском рабочего интерфейса; судя по тому, как быстро задвигались его пальцы по сенсорной поверхности, он уже прикидывал маршрут корвета и расчётное время выхода на позицию, попутно бормоча себе под нос какие-то цифры, — то ли координаты, то ли расчётное время прыжка. — Разрешите уточнить: держать прежний график докладов, каждые шесть часов, или перейти на ежечасный, учитывая расширение сектора?

— Каждые шесть часов, — ответил вице-адмирал, на мгновение задумавшись, взвешивая нагрузку на и без того измотанную смену связистов, которые несли вахту уже третьи сутки почти без отдыха. — Не изматывайте дежурную смену сверх меры, но и медлить с новостями тоже не стоит. Усталый связист пропускает сигналы не хуже, чем гиперпространственная аномалия, а нам сейчас как раз меньше всего нужна упущенная деталь.

— Слушаюсь, — коротко ответил Ковак и сделал ещё одну пометку на экране планшета.

Он помедлил, явно борясь с желанием сказать что-то ещё, явно взвешивая, стоит ли говорить, переступил с ноги на ногу, почти незаметно, но от внимательного взгляда командующего это не укрылось, и всё же он решился:

— Господин вице-адмирал, на нижних палубах опять говорят про адмирала. Не всё, что говорят, приятно слышать, — Ковак заметно понизил голос, будто сами эти слова были ему в тягость, и на мгновение отвёл взгляд куда-то в сторону обзорного экрана, словно ища там поддержки. — Особенно среди технического персонала, там сегодня был неприятный разговор, некоторым пришлось напомнить о субординации, причём, насколько мне доложили, разговор шёл на повышенных тонах, едва не дошло до рапорта дежурному офицеру.

— И что же именно там говорили? — спросил вице-адмирал спокойно, почти буднично, стараясь, чтобы ни один мускул на его лице не выдал внутреннего напряжения.

— Разное, господин вице-адмирал. По большей части глупости, — Ковак говорил медленно, тщательно подбирая слова, будто заранее раскаиваясь в том, что вынужден их произносить, и голос его звучал глуше обычного, — что адмирал нарочно затягивает лечение, чтобы избежать разбирательства по факту взрыва и гибели начальника контрразведки.

— Кто именно позволил себе подобные высказывания? — спросил вице-адмирал, стараясь, чтобы вопрос прозвучал без нажима.

— Двое из технического отдела, господин вице-адмирал, из смены старшего механика Древа, — ответил Ковак, чуть замявшись и опустив взгляд на планшет, явно не желая называть конкретные имена без крайней необходимости. — Оба на хорошем счету, оба прежде замечены не были ни в чём подобном. Полагаю, дело скорее в усталости и общем напряжении последних суток, чем в злом умысле, — третьи сутки повышенной готовности сказываются на всех без исключения, и на офицерах, и на рядовом составе.

— Взысканий не назначать, — решил вице-адмирал после короткой паузы, взвесив всё, что услышал, — но передайте старшему механику, чтобы присматривал за настроениями в смене. Усталые языки развязываются быстрее пьяных голов, а мне сейчас меньше всего нужны лишние разбирательства среди технического персонала.

— Слушаюсь, — кивнул Ковак, и на лице его на мгновение отразилось нечто похожее на облегчение, — видимо, он ожидал более сурового распоряжения и рад был его не услышать; плечи его едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз.

Лейтенант коротко склонил голову, всем видом выражая, что верит своему командиру, хотя лицо его при этом осталось прежним, сдержанным, а в глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на сомнение, мимолётное, почти неуловимое, но вице-адмирал, за годы штабной службы научившийся читать подчинённых не хуже сводок разведки, всё же его заметил и предпочёл не заметить вслух.

Ковак вышел так же быстро, как вошёл, развернувшись у самого порога чётким, отработанным движением, коротко козырнув на прощание. Дверь мягко зашипела, закрываясь, и кабинет снова накрыла тишина, — на этот раз ещё более плотная, будто короткий разговор лишь оттенил её, а не разбавил, и в этой новой тишине особенно отчётливо стал слышен далёкий, ровный гул генераторов где-то в недрах корабля, тот самый гул, что сопровождал вице-адмирала уже который год и давно стал почти неслышимым, — пока такие вот вечера не заставляли его вслушиваться в него заново, будто в этом мерном гуле можно было расслышать ответ на все мучившие его вопросы.

Вице-адмирал посмотрел ему вслед, его лицо становилось всё более хмурым.

— Слова стихнут сами, как только Алекс вернётся. А он вернётся! — произнёс он вслух, обращаясь то ли к пустому кабинету, то ли к самому себе, и в этих словах прозвучала не столько уверенность, сколько попытка убедить себя в том, во что ему отчаянно хотелось верить.

Жаль, чертовски жаль, что именно сейчас Алекса отправили на это непонятное, наспех согласованное задание, о деталях которого вице-адмирал знал ровно столько, сколько ему позволялось знать по грифу секретности, и ни словом больше. Приказ о вылете пришёл откуда-то из верхних эшелонов командования, минуя обычные каналы согласования, с пометкой, повышавшей уровень секретности сразу на две ступени против стандартного, и даже ему, командующему флотом, в чьём подчинении формально находился адмирал, не сочли нужным раскрыть истинную цель операции, ограничившись лишь общими словами о сохранении секретности в интересах ведущихся там научных разработок. Обстоятельство, которое, признаться, задевало его самолюбие командующего флотом сильнее, чем он готов был признать даже самому себе, и теперь, в тишине опустевшего кабинета, стоило ему вспомнить, каким сдержанным и немногословным был Алекс перед вылетом, будто и сам догадывался, что возвращение может затянуться куда дольше, чем значилось в предварительном плане операции.

Глава 3

Дверь в кабинет закрылась, и в кабинет снова наступила тишина. Вице-адмирал откинулся в кресле, и старая обшивка кресла под спиной чуть слышно скрипнула, отозвавшись знакомым, почти уютным звуком. Кресло было старого образца и служило ему многие годы исправно, повидав на своём веку не один десяток докладов, совещаний и бессонных ночных дежурств. Он уже сроднился с ним настолько, что не представлял себе кабинета без этого потёртого, продавленного в нужных местах силуэта, и оно переехало из его бывшего кабинета вместе с ним в этот, адмиральский. Он не позволил хозслужбе списать его, хотя заявки на его утилизацию подавались ими трижды. Отвечал им, что они спишут кресло в утиль только вместе с ним самим, и на этом переписка каждый раз обрывалась.

Хотя на станции уже был вечер, но китель на вице-адмирале сидел безукоризненно, ни единой складки, орденские планки выровнены с точностью, будто он собирался не в собственный кабинет на ночь глядя, а на смотр перед императорской комиссией. Но лицо, если приглядеться, выдавало то, что не способен был скрыть ни один, даже самый парадный, мундир: ту особую усталость, что копится не за одну бессонную ночь, а за годы, усталость, въевшуюся в выражение лица. Она почти сразу появлялась на его лице, стоило ему остаться наедине с самим собой.

Вице-адмирал тяжело вздохнул, вспоминая детали только что прошедшего разговора.

Будь Алекс здесь, сейчас, рядом с ним в соседнем кабинете, они бы уже собрали ударный кулак флота и быстро, без долгих дипломатических расшаркиваний, без бесконечных согласований с имперской канцелярией, объяснили бы оширцам, чем заканчиваются подобные нападения. Он живо представил себе, как это было бы: короткое совещание, десяток чётких распоряжений, и уже через несколько часов эскадра под командованием Алекса вылетала бы на исходные позиции.

Но Алекс улетел, и связь с ним пропала по неизвестной причине.

Молчание было слишком длительным, таким, какое оставляет после себя либо намеренная маскировка сигнала, либо нечто куда хуже, о чём вице-адмирал старался вслух не думать, гоня саму мысль на самый дальний край сознания, будто боялся, что, произнесённая даже мысленно, она сделается ближе к правде. А сейчас Алекс был бы нужен вице-адмиралу как никогда прежде, не столько как боевой офицер флота, сколько как единственный разумный, с которым можно было поговорить без оглядки на звания и протокол, без необходимости взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести.

Вернись он и его жёны, наконец, успокоились бы. Ведь только он умел влиять на жён. А у него так с дочерью не получалось сейчас.

Она его винила в отправке Алекса и во всём, что за этим последовало, будто это была его вина, а не приказ императора, который он, как офицер, попросту не мог не выполнить.

Слишком много раз он уже пробовал их успокоить и с ними договориться, подбирая слова так осторожно, как сапёр выбирает, куда поставить ногу на минном поле, и как он не старался, все эти попытки заканчивались лишь новой волной обид и ещё более длительного молчания.

Если бы всё зависело только от меня, я бы вернул его сюда одним приказом, подумал вице-адмирал, и в этой мысли не было ничего, кроме горечи разумного, привыкшего командовать тысячами разумных, но бессильного изменить хоть что-то в собственной семье.

Приказы императора никогда не отменяются ради того, чтобы дед мог видеть внуков по вечерам.

И вот теперь по вечерам он не видел внуков. Хорошо хоть, они по-прежнему часто заглядывали к нему, когда гуляли по станции с няней и телохранительницей, всегда шумные, всегда взбудораженные, всегда с целым ворохом новостей, которые непременно нужно было сообщить деду.

Макс обычно первым делом рассказывал про технический кружок, куда его водили, взахлёб перечисляя названия деталей, половину которых сам выговаривал с трудом, спотыкаясь на непослушных согласных и от нетерпения размахивая руками, будто одними жестами мог объяснить деду устройство сервопривода лучше, чем словами.

— Дед, а там настоящий сервомотор, нам его разрешили разобрать! — выпалил он в предыдущий раз, захлёбываясь словами, глаза у него при этом горели тем особым, ничем не замутнённым восторгом, какой бывает только у детей, впервые прикоснувшихся к настоящей, а не игрушечной технике.

Этот кружок для них организовала Лера с его согласия. Он выделил для этого двоих флотских девушек-техников, хороших знакомых Леры, которые с удовольствием занимались с детьми разной техникой, охотно откликнувшись на просьбу Леры, хотя формально это никак не входило в их основные обязанности по обслуживанию станционных систем.

— Три шестерёнки, значит, — со всей серьёзностью, на какую был способен, отозвался тогда вице-адмирал, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди с видом строгого экзаменатора, и в глазах у него мелькнула еле заметная смешинка. — А передаточное число ты уже посчитал, инженер?

— Ну... — замялся мальчик, наморщив лоб так, что на переносице у него собралась смешная детская складка, явно застигнутый врасплох вопросом, и на миг умолк, впервые за вечер потеряв нить разговора, беспомощно посмотрев на деда, будто надеясь, что тот сжалится и подскажет ответ.

А девочка, воспользовавшись заминкой брата, стояла рядом, скрестив руки на груди с видом разумного, у которого накопилось нечто куда более важное, и, едва он замолчал, тут же перехватывала слово, не дав деду и секунды на раздумье:

— А Марта опять всем говорила, что её мама главнее твоей, дед, ну разве это не глупо? — выносила она приговор с той бескомпромиссной серьёзностью, какая бывает только в её возрасте, притопывая ногой для убедительности и всем своим видом показывая, что вопрос этот куда важнее каких-то там шестерёнок.

— Конечно, глупо, — согласился вице-адмирал с самой торжественной миной, на какую был способен, стараясь при этом не улыбнуться слишком явно, чтобы не обесценить серьёзность момента в глазах внучки.

— Вот и я говорю! — воодушевилась девочка, приободрённая поддержкой, и тут же начинала пересказывать во всех подробностях, кто из соседских детей, что именно сказал и в каком порядке, размахивая руками так, будто разыгрывала целое представление в лицах, то повышая голос, изображая возмущённую Марту, то понижая его до заговорщицкого шёпота, передавая реплики остальных участников этой детской драмы.

Вице-адмирал в такие минуты честно старался слушать обоих сразу, кивал, поддакивал невпопад, и оба, кажется, прекрасно об этом знали, но всё равно продолжали, потому что дело было не в ответах деда, а в самой возможности выговориться, — а он, глядя на их раскрасневшиеся, увлечённые лица, чувствовал, как где-то под рёбрами тёплой волной расходится то самое, ни с чем не сравнимое счастье, которое умеют дарить только внуки, — счастье настолько простое и настолько полное, что рядом с ним меркли даже самые торжественные моменты его долгой службы.

С другой стороны, другая мысль каждый раз оставляла у него неприятный осадок где-то в глубине груди, тяжёлый и вязкий, как машинное масло, застывшее на морозе. Он никогда не забывал, что вместе с Алексом улетела и его бывшая жена. Её возвращения он, признаться честно, совсем не жаждал и не считал нужным скрывать это даже от самого себя, хотя вслух, разумеется, никогда бы этого не произнёс — не та ситуация, чтобы демонстрировать личные симпатии и антипатии перед подчинёнными.

Он успел заметить, как в первые недели она отнеслась к внукам без особой теплоты, почти формально, будто исполняла давно надоевшую обязанность, отбывая положенное время визитов по расписанию: короткие, дежурные объятия, пара вежливых вопросов об успехах в учёбе — и всё это с тем отсутствующим выражением лица, какое бывает у разумных, чьи мысли давно заняты чем-то совсем другим, куда более важным для них самих.

Но затем её позиция явно смягчилась — слишком явно, слишком быстро, чтобы быть случайной. Визиты стали чаще, вопросы конкретнее. Она уже интересовалась не общими успехами внучки, а конкретно тем, какие предметы даются девочке легче остальных, а однажды она и вовсе задержалась у них на два часа сверх обычного, чего за ней прежде не водилось, засыпав няню вопросами о распорядке дня детей, об их привычках и о том, с кем они дружат на станции, — вопросами дотошными, почти въедливыми, какие задают не из праздного любопытства, а с определённой, заранее продуманной целью. И он хорошо видел, что она что-то задумала. Особенно насчёт девочки. Вице-адмирал готов был поставить месячное жалованье на то, что она уже видит внучку в рядах имперской безопасности, представляет себе будущее, расписанное наперёд по чужим лекалам, тогда как сам он хотел совсем иного: чтобы оба, когда подрастут, пошли по его стопам, во флот, туда, где, как ему казалось, разумный всегда точно знает, на чьей он стороне, и где границы верности проведены чётче, чем где бы то ни было ещё.

Он перевёл взгляд на голографическую фотографию на краю стола — небольшую, скромную рамку светового поля, слегка мерцающую по краям от старости самой проекционной матрицы, — и в ней двое: мальчик и девочка, оба смеются, оба тянут руки к объективу, будто хотят выбраться прямо из снимка и оказаться здесь, в этом кабинете, рядом с ним.

Вице-адмирал смотрел на голограмму с той тёплой, ничем не замутнённой любовью, какая бывает только у деда, и на короткое время позволил себе забыть и про молчащие ретрансляторы, и про оширцев, и про теней.

Мои любимцы, — подумал он, и в груди у него потеплело, будто эта простая мысль сама по себе была способна отогреть застарелую усталость. — Что бы ни случилось дальше со станцией и с флотом, я сберегу для них будущее, в котором дед снова сможет укладывать их спать по вечерам, рассказывать им нелепые старые истории про дальние звёзды и не думать, хотя бы до утра, ни о молчащих передатчиках, ни о зяте, затерянном где-то на самом краю известной карты.

Вице-адмирал уже поднялся из кресла, разминая затёкшую спину коротким, привычным движением плеч, и собирался отправиться к себе в каюту, когда во входную дверь негромко поскреблись — не постучали, а именно поскреблись, коротко и нетерпеливо, так как умеют только дети. Он невольно улыбнулся, и усталость на его лице на миг стёрлась, разгладилась, будто её и не было вовсе, и сразу же без малейшего промедления, открыл входную дверь. В то же мгновение в кабинет с хозяйским видом протиснулись две довольные детские физиономии, оттесняя друг друга плечами в стремлении оказаться внутри первыми, толкаясь локтями и на ходу перебивая друг друга взволнованным шёпотом, который тут же перерос в обычный для них разноголосый гвалт.

— Деда... а что у тебя есть интересного? — поинтересовалась Алекса, деловито, по-хозяйски осматриваясь в адмиральском кабинете, будто заранее прикидывая, где могут храниться самые любопытные вещи, и уже почти успела зацепиться взглядом за один из ящиков массивного стола.

— У меня много чего для вас припасено, — тут же радостно сообщил им вице-адмирал, посматривая при этом в сторону входной двери, привычка старого офицера, никогда не упускающего из виду периметр, даже в минуты семейного счастья, привычка, въевшаяся настолько глубоко, что он и сам порой не замечал, как машинально отслеживает все выходы из помещения.

Так как за внуками больше никто в кабинет не зашёл, он понял, что они пришли с няней и телохранительницей: обе, судя по голосам, остались у него в приёмной и негромко переговаривались с секретарём, который уже готовила им напитки и явно не собирался их сегодня отпускать без чашки чего-то вкусного. Няня, судя по обрывкам разговора, долетавшим сквозь неплотно прикрытую дверь, в очередной раз извинялась за то, что дети «опять вырвались вперёд, не дав ей и слова сказать», голос её при этом звучал виновато и немного смущённо, будто она всерьёз считала это своим упущением, а телохранительница, молчаливая, суровая на вид разумная, судя по всему, лишь коротко хмыкнула в ответ, привычно оставшись у самой двери кабинета, откуда ей было удобнее держать в поле зрения оба выхода из приёмной, ни на секунду не позволяя себе расслабиться даже здесь, в самом безопасном месте станции. Матерей с ними не было. Они снова занималась своими делами на станции. Вице-адмирал не особенно интересовался, чем именно, но примерно итак знал — перед отлётом, три года назад, Алекс успел сообщить им координаты мест собственных боёв с аварцами, и обе его жёны тогда быстро организовались, захватили и распродали немало разного добра с мест тех сражений, и с тех пор так и промышляли перепродажей флотских трофеев, в общем, времени даром не теряли, а вице-адмирал предпочитал в это не вмешиваться, хотя порой ловил себя на мысли, что подобная деловая хватка внушает ему невольное уважение.

— Дед, а я посчитал! — вдруг встрял Макс, спустя добрых полминуты после заданного вопроса, явно всё это время мысленно перемножавший числа и, судя по горделивому выражению лица, наконец добравшийся до ответа, весь подавшись вперёд от нетерпения поделиться результатом. — Если первая шестерёнка на десять зубьев, а последняя на тридцать, то, получается, в три раза медленнее крутится, только... только в другую сторону!

— Вот это по-нашему, — искренне восхитился вице-адмирал, потрепав внука по вихрастой макушке, и мальчик расцвёл от гордости так, что даже сестра на миг примолкла, признавая его временное превосходство, хотя по её насупленным бровям было видно, что смиряется она с этим крайне неохотно и уже готовит достойный ответ.

— А если между ними ещё одну шестерёнку поставить, направление снова изменится? — решил уточнить вице-адмирал, не желая упускать случая, продолжить урок, ведь редкие минуты, когда внук по-настоящему увлечён техникой, стоило использовать сполна.

— Наверное... да! — неуверенно откликнулся мальчик, снова наморщив лоб, и тут же, спохватившись, добавил уже увереннее: — Да, точно да, промежуточная шестерёнка не меняет передаточное число, просто крутит в другую сторону, нам так Лера объясняла!

Вскоре вице-адмирал уже сидел в кресле, по обоим сторонам у него привычно расположились внуки, и щёлкал пальцами перед самым носом Алексы, разворачивая перед ней крошечный фейерверк голографических искр — старый фокус, которому его когда-то, ещё мальчишкой, научил собственный дед. Искры вспыхивали синим и золотым, крошечными изломанными нитями разбегались от кончиков пальцев и гасли, не долетев и до середины ковра, совсем безобидная, декоративная проекция, не способная, ни обжечь, ни разрядиться, но оттого ничуть не менее завораживающая для детского взгляда. В те времена голографические проекторы миниатюрных размеров вживляли прямо в перстень, крошечный кристалл-накопитель прятался под ободком, почти невидимый глазу, и питался от тепла собственной руки владельца, накапливая за день ровно столько энергии, сколько требовалось для короткого вечернего представления, и вице-адмирал до сих пор носил тот самый перстень, подарок деда, потемневший от времени, местами стёршийся до основы металла, но исправно работающий, как в первый день. Макс устроился рядом, привалившись к его плечу всем своим тёплым, ещё по-детски округлым телом, и старательно делал вид, будто ему совершенно неинтересно, хотя глаза его следили за каждой вспышкой света с той же незамутнённой, почти хищной жадностью, что и у сестры.

Вице-адмирал был счастлив. По-настоящему без всякой примеси тревоги, так как бывает счастлив разумный, доживший до седины и получивший в награду не звания и не благодарности командования, а вот эту тяжесть тёплого детского тела на сгибе локтя и радостный, ничем не сдерживаемый детский смех. От внука пахло чем-то сладковатым, не то печеньем, не то леденцом, припрятанным в кармане ещё с прогулки, и этот простой, бесхитростный запах отчего-то трогал его сильнее, чем любая парадная речь, произнесённая в его честь за все годы службы. Он ощущал, как за одним только этим вечером, нелепым, коротким, ничем не примечательным, стираются, пусть и ненадолго, все звания, все тревоги о молчащих ретрансляторах, все донесения с грифом «срочно», лежащие сейчас забытой стопкой на краю стола.

— Ещё деда, ещё! — потребовала Алекса, хлопнув в ладоши так, что искры голограммы брызнули в стороны и растаяли, не долетев до пола, а она уже нетерпеливо подпрыгивала на месте, требуя продолжения представления.

— Сейчас звёздочка моя, только...

Договорить он не успел. Дверь кабинета отворилась без стука, без сигнала на панели, а это значило: свои, — и вице-адмирал машинально, ещё не отрывая взгляда от голограммы искр, отметил про себя эту деталь, прежде чем поднять глаза. На пороге, запыхавшись, будто спешила через полстанции, возникла Мила.

Глава 4

Фокус с искрами рассыпался у него между пальцев сам собой. Крошечные огоньки, которые он обычно вызывал одним ленивым движением запястья, чтобы порадовать внуков, вдруг погасли, будто кто-то невидимый одним щелчком обесточил всю цепь. Секунду назад он ещё чувствовал привычное покалывание в кончиках пальцев от сдерживаемого разряда, слышал сопение Алексы, которая всегда затаивала дыхание в самый напряжённый момент фокуса, ждала того самого мига, когда искры взметнутся веером и рассыплются золотой пылью над её ладошками, — и вот уже ничего этого нет, осталась только пустая, чуть подрагивающая ладонь. Кабинет вдруг показался ему слишком большим и слишком тихим, несмотря на гул вентиляции и далёкое, едва различимое сквозь броневую переборку дыхание станции. Хватило одного взгляда на лицо собственной дочери, чтобы всё остальное вылетело у него из головы напрочь. Он слишком хорошо знал это выражение, чтобы спутать его с чем-то другим: так Мила смотрела только тогда, когда решение было уже принято, и оставалось лишь озвучить его вслух.

Ещё девчонкой, Мила точно так же замерла в дверях его каюты. Тогда она вошла, чтобы сообщить, что разбила его любимую детскую игрушку, фигурку старого разведывательного корабля, сделанную его дедом, и не ушла, пока он не выслушал всю историю до конца, всхлипывая и путаясь в словах, хотя меньше всего на свете он хотел в тот вечер, продолжать тот разговор.

Он тогда просто взял её на руки, вытер ей слёзы и сказал, что вещи — это просто вещи, а вот дочь у него одна. Сейчас годы спустя, он невольно поймал себя на мысли, что многое отдал бы, лишь бы и в этот раз всё решилось также просто.

Сейчас на её лице читалось нечто куда более серьёзное, чем та разбитая игрушка, и он почувствовал, всем своим многолетним опытным чутьём, что разговор предстоит тяжёлый и она не намерена отступать, чего бы ей это ни стоило.

Он понял это ещё и по тому, как за её спиной в проёме двери, беззвучно возникла Лера и ещё до того, как Мила успела произнести хоть слово.

Лера вошла следом, она вообще была тише Милы во всём, привыкла держаться на полшага позади, но взгляд её казался ничуть не менее решительным, спокойным и твёрдым. Обе они, матери его внуков, встали плечом к плечу на пороге кабинета, плечом к плечу, он понял: подруга его дочери настроена ничуть не менее решительно, просто предпочитает, чтобы говорила Мила, так повелось у них давно, и он подозревал, что это разделение ролей далеко не случайно.

Он почти сразу догадался, из-за чего они пришли. Связи с Алексом не было уже несколько суток. Почему и что произошло, он не знал и не мог ничего изменить. Это волновало его нисколько не меньше, чем его жён, а может, и больше, потому что он, в отличие от них, прекрасно понимал, сколько всего может пойти не так там на окраине империи.

За долгие годы службы он привык, что корабли пропадали на длительное время в силу самых разных причин, но сейчас эта тишина, слишком долгая, ему совсем не нравилась.

— Мила, — сказал вице-адмирал, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и радушно, хотя внутри у него уже всё сжалось в предчувствии тяжёлого разговора. — Проходите, присаживайтесь. Что случилось?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, пап, — отрезала она и шагнула вперёд, к его столу, так решительно, что вице-адмирал невольно отодвинулся в кресле назад, вместе с Алексой на руках, произвольно пытаясь отгородить внучку. — Связь с Алексом пропала несколько суток назад, в двадцать два шестнадцать по станционному времени. Я звонила в диспетчерскую трижды. Мне трижды сказали одно и то же слово в слово, будто зачитывали по бумажке: технические неполадки, ожидайте, всё под контролем. — Она остановилась напротив него, упёрлась ладонями в стол, наклонилась вперёд и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза, так что он почувствовал на щеке дуновение её взволнованного дыхания. — Вот только ты не диспетчер, пап. Ты — командующий флотом!

Она отвела взгляд от отца и посмотрела на молчавшую Леру, будто ища подтверждения собственным словам, коротко, почти умоляюще, и Лера в ответ едва заметно кивнула, не произнеся при этом ни звука.

— У тебя нет связи с собственным зятем больше суток, а ты сидишь здесь и играешь с внуками, будто ничего не происходит, — продолжила она, и голос её дрогнул, уже откровенно, соскользнув на полтона выше, — значит, ты либо знаешь больше, чем говоришь, либо...

Она осеклась на полуслове, и он увидел, как у неё дрогнули губы — впервые за весь разговор на её лице проступило не раздражение, а неприкрытый страх, тот самый, детский, знакомый ему ещё по каюте старого крейсера, страх маленькой девочки, боящейся, что взрослые не справятся.

— Либо что, Мила? — тихо спросил он, хотя уже догадывался, что она хочет сказать.

— Либо с ним что-то произошло, а тебе ничего нам не сообщать, — чего ей стоило произнести это вслух, и как тяжело дались ей эти несколько слов, как задрожали при этом её пальцы, вцепившиеся в край стола.

Лера за её спиной шевельнулась, но промолчала, только положила ладонь Миле на плечо, на секунду, будто говоря без слов: я здесь, я с тобой, но говори ты. За все годы, что Лера была частью их семьи, вице-адмирал успел изучить эту её манеру, она умела быть рядом, умела поддерживать, ничего не требуя взамен, и в этом молчаливом жесте было больше опоры, чем в ином долгом монологе.

Он медленно опустил Алексу на пол, девочка тут же вцепилась в его штанину, почувствовав, что взрослые заняты чем-то важным и скучным для неё, и требовательно засопела, теребя ткань форменных брюк своими маленькими пальчиками.

— Присядьте, обе, — повторил он, указывая широким жестом на кресла у стола. — Я расскажу то, что знаю. Не больше и не меньше.

Мила не сдвинулась с места, и он видел, как она борется сама с собой, не желая садиться.

— Начни с того, почему пропала связь. Мы с Лерой хотим понимать, а не просто верить тебе на слово, — сказала она.

Мила вряд ли до конца понимала техническую сторону происходящего. Зато Лера, отличный флотский боевой техник по образованию, прежде чем оставить действующую службу ради семьи, наверняка уже прикидывала в голове десяток возможных причин и хотела знать, какая из них подтвердилась.

— Хорошо, — он вернулся за стол, коснулся сенсорной панели, и на настенном дисплее вспыхнула объёмная карта сектора, испещрённая мигающими точками. Он ткнул в одну точку, приближая изображение, пока звёздная система не развернулась во всех деталях. — Вот здесь находится секретная научная станция. Вернее, находилась. Эскадра под командованием Алекса, включая флагман флота, вышла из гиперпространства именно в этой системе три недели назад, по личному распоряжению императора. Рядом проходит полоса разрушенных систем. Севернее — ничейный сектор, а за ним формально Аварская территория, но вы обе прекрасно знаете, что фактически это давно уже не аварская, а пиратская территория, либо территория Архов, куда ни один разумный в здравом уме не сунется без сопровождения. Южнее переход и захваченная у нас оширцами станция. Система, куда он улетел, весьма обширна и необитаема. В ней повышенный уровень радиации от местного светила, настолько сильный, что долговременное присутствие там возможно только на кораблях с усиленной защитой корпуса, а обычному разумному без скафандра там и суток не продержаться. По последним замерам разведывательных зондов, фон в системе весьма высок и с каждым годом местное светило, судя по донесениям разведки, становится только активнее, потому туда никто и не рвётся несмотря на богатые залежи редких металлов, обнаруженные там и до сих пор толком не разработанные.

— Помню я эту систему, — задумчиво сказала Мила. — Там же должны быть ретрансляторы...

— Именно, — подтвердил он и обвёл пальцем по карте участок из нескольких систем вдоль полосы разрушенных систем, отмечая маленькие мигающие значки станций-буёв, зелёные и тускло-красные вперемежку. — Связь в этих системах поддерживается через сеть буёв-ретрансляторов, спрятанных вдоль полосы, разрушенных систем. Они держат сигнал стабильным на любом расстоянии, компенсируя фоновые помехи от радиации и усиливая слабый сигнал перед следующим прыжком по цепочке, ретранслируя его дальше уже очищенным от шумов. Таких узлов там должно быть шесть, поставленных ещё при прежнем командовании. Сейчас исправно работают, судя по последней диагностике, только четыре. Два вышли из строя ещё год назад, их согласно отчёты зацепило метеоритным потоком, а финансовый отдел так и не выделил средств на восстановление, несмотря на три моих рапорта, поданных ещё весной.

Он посмотрел на Милу, потом на Леру.

— Бюджет, ты сама знаешь, — продолжил он, — всегда сначала уходит на более приоритетные цели, а два неработающих буя в отдалённом секторе, где месяцами никто не летает, приоритетными, увы, не считаются.

— То есть вы просто... не чинили ретрансляторы целый год? — спросила Мила.

— Мила, — вмешалась вдруг Лера, впервые за весь разговор, и оба они повернулись к ней. Голос у неё был тихий, но твёрдый, без малейшей дрожи, тот самый голос, которым она когда-то отдавала команды в машинном отсеке, перекрикивая рёв аварийной сирены. — Дай ему договорить.

Мила бросила на подругу быстрый взгляд, полный смеси благодарности и раздражения, замолчала на секунду, закусив губу, но потом всё же добавила чуть мягче, опустив плечи:

— Продолжай, пап.

Лера, воспользовавшись паузой, тихо опустилась в кресло, увлекая за собой и Милу лёгким движением руки, будто говоря без слов: садиться и вправду пора, стоя ты только сильнее изведёшь себя. Мила подчинилась не сразу, ещё мгновение помедлила, глядя на карту сектора поверх плеча отца, но потом всё же опустилась на краешек кресла.

— При штатной работе даже четырёх узлов сигнал всё равно проходит, — он снова повернулся к карте, где мигали отметки работающих и неработающих буёв, — просто с большой задержкой и с потерей части пакетов данных. Линкор Алекса обязан выходить на связь каждые шесть часов протокольным маячком. Алекс выходил на связь по расписанию весь первый день, минута в минуту, я лично сверялся с журналом дежурного офицера связи. Вы сами с ним общались, помните? Затем, — он помедлил, подбирая слова помягче, хотя мягче они не становились, сколько бы он их ни перебирал, — маячок пропал.

— Пропал совсем? — Мила подалась вперёд, вцепившись пальцами в спинку кресла так, что костяшки побелели окончательно, а голос сорвался почти на писк.

— Совсем. Ни маячка, ни телеметрии, ни аварийного сигнала. Полная тишина по всем известным каналам, будто корабля там никогда и не было, — произнёс он ровно, хотя каждое слово давалось ему тяжелее предыдущего.

— Так отправь туда разведчик, — тут же потребовала она, будто это было самой очевидной вещью на свете.

— Отправил бы, если бы он у меня был, — он развёл руками. — Свободных разведывательных кораблей в секторе сейчас нет, они в патруле на других направлениях, ближайший вернётся не раньше чем через восемь суток.

— Тогда просто отправь туда любой корабль, — не сдавалась Мила.

— И этого я сделать не могу, — признался вице-адмирал, кажется эта фраза, далась ему тяжелее всего сказанного за этот разговор. — Сегодня утром пришёл приказ от командующего флотами собирать все свободные корабли на базе. Ходят упорные слухи о готовящейся войне с аварцами, и штаб требует концентрации сил, а не распыления их по системам, как бы мне ни хотелось поступить иначе.

— И ты, конечно, уже пытался оспорить этот приказ? — уточнила Лера, и в её голосе впервые за разговор прозвучали профессиональные, деловые нотки, будто она снова сидела не в адмиральском кабинете, а в ремонтной мастерской, разбирая очередную неполадку.

— Пытался, — коротко подтвердил он. — Направил рапорт с просьбой сделать исключение хотя бы для одного корвета сопровождения. Ответ пока не пришёл, и, зная скорость, с которой сейчас работает штабной секретариат, раньше завтрашнего утра можно не рассчитывать.

— Завтрашнего утра, — эхом повторила Мила, и в её голосе прозвучала та же горечь, что и минуту назад.

— А если там просто ретранслятор сломался, и с Алексом всё в порядке? — неожиданно спросила Лера, и в её голосе впервые прозвучала нотка надежды.

— Лера, с очень большой вероятностью, скорее всего, так и есть, — ответил вице-адмирал как можно увереннее, стараясь, чтобы голос не выдал того сомнения, что грызло его самого изнутри. — Так что поводов для паники пока нет.

Он сам не был до конца уверен в собственных словах, но произнести вслух что-то менее обнадёживающее сейчас, глядя в лица матерей своих внуков, у него просто не повернулся язык. За долгие годы он научился разделять то, что говорит подчинённым как командующий, и то, что чувствует как отец и дед, но никогда прежде эти две роли не давались ему одновременно так тяжело, как сейчас, здесь, в этом кабинете.

— А чего это вдруг контр-адмирал заинтересовался Алексом? — задумчиво спросила Мила, и он не сразу понял, к чему она клонит, машинально нахмурившись.

— Так, он ведь туда не по личной инициативе полетел, а по заданию флота, и улетел на флагмане флота, — ответил он, слегка удивлённый тем, откуда взялся этот вопрос у дочери.

— Странно... — всё так же задумчиво протянула Мила, глядя куда-то мимо него.

— Что странно, дочь?

— Странно, что он вообще интересуется Алексом. Раньше, когда его ранили, контр-адмирал не проявил к нему ни малейшего интереса. Прилетел вроде для разговора с ним, а как узнал, что произошло, развернулся и сразу же улетел обратно, даже не дождавшись, когда Алекс придёт в сознание. Странно это всё...

— На мой взгляд, ничего странного в этом нет, — возразил ей вице-адмирал, хотя внутри уже начало ворочаться сомнение.

— Просто ты, отец, многого не знаешь, — сказала она с той спокойной уверенностью, что заставила его насторожиться ещё сильнее.

Он внутренне усмехнулся, подумав, что за годы службы привык считать себя одним из наиболее осведомлённых разумных на флоте, и вот теперь собственная дочь походя ставит под сомнение эту уверенность одной короткой фразой, брошенной вскользь.

— Чего именно я не знаю?

— Мне тут шепнули по секрету, что он сильно недолюбливает Алекса.

— Он? Алекса? Мила, ты наверняка что-то путаешь, они ведь даже никогда не встречались, — сказал он дочери, и сам понял, как неубедительно это прозвучало.

— Да нет, пап, ничего я не путаю. Говорят, он боится Алекса, потому что считает, что тот метит на его место.

— Это тебе Алекс сказал такое? — он невольно нахмурился.

— Конечно, нет. Но не у тебя одного есть связи в штабе командования флотами, — она чуть приподняла бровь, явно довольная тем, что застала отца врасплох, и на миг в её глазах даже мелькнуло что-то похожее на прежнюю детскую усмешку.

— По-моему, это полный бред, — сказал он твёрже, чем чувствовал на самом деле, и сам услышал в собственном голосе фальшивую нотку.

— Бред или не бред, а Алексу сам император благоволит, и кое-кто этого сильно боится. Так что он вполне мог организовать что-то там, — тихо, почти шёпотом сказала Мила.

— Ты хоть слышишь себя Мила? — он невольно повысил голос. — Обвинить старшего офицера флота в диверсии против собственного подчинённого — это не шутки, Мила. Такие слова, брошенные не в том месте, могут стоить тебе куда дороже, чем ты думаешь, и не только тебе.

— Я и не собираюсь кричать об этом на каждом углу, пап, — огрызнулась она, но тут же смягчилась, будто испугавшись собственной резкости, и на миг в её взгляде проступило что-то виноватое. — Просто мне не даёт покоя это совпадение. Слишком уж вовремя пропала связь, слишком уж быстро флот потребовал стянуть все корабли к базе.

— Совпадения случаются, — сказал он, хотя сам не до конца в это верил.

— Мила, — сказал он наконец, поднимаясь и обходя стол, чтобы встать рядом с ней, — я подниму на ноги весь сектор. Я уже отправил два запроса командованию флота на выделение разведчика, и как только...

— Когда «как только»? — перебила она отца, и в голосе её зазвенело отчаяние пополам со злостью. — Когда он доберётся сюда, а потом ещё вылетит туда? И когда флот вообще выделит его нам?

— Мила, — снова тихо позвала Лера, но на этот раз в её голосе звучало не столько желание осадить подругу, сколько собственная, до предела натянутая тревога, прорвавшаяся наружу через всю её выдержку, дав трещину впервые за весь разговор. — Он делает что может.

— А если этого недостаточно? — Мила резко повернулась к ней, и впервые за весь разговор вице-адмирал увидел, как дрожат у неё руки, вопреки всем усилиям это скрыть. — Если недостаточно, Лера, что тогда?

— Тогда мы будем сами действовать и разбираться вместе, как разбирались всегда, — твёрдо ответила Лера, беря её за руку и крепко сжимая пальцы. — Но сначала дай отцу закончить.

Мила замолчала, потом вдруг всхлипнула и потёрла глаза тыльной стороной ладони, отчего стала на миг похожа на ту самую семилетнюю девчонку из его воспоминаний.

— Прости, — пробормотала она. — Я не должна была на тебя кричать. Просто...

— Тебе не за что извиняться, — вице-адмирал подошёл и обнял дочь, вдыхая, знакомый с детства запах её волос, и она на мгновение позволила себе прижаться к его плечу так, как не позволяла себе с самого детства. — Я бы на твоём месте кричал ещё громче. Мила, пойми, там могло произойти что угодно. Всё, что я знаю точно, он точно вступил в бой. И кто бы там ни оказался его противником, это же Алекс: его противник ещё сильно пожалеет, что вообще с ним связался. Вы обе прекрасно знаете своего мужа, знаете, на что он способен, когда дело касается его и боевых действий.

Алекса, почувствовав, что напряжение в комнате начало спадать, решила воспользоваться моментом и снова требовательно дёрнула деда за рукав, вспомнив про недоделанный фокус и явно решив, что взрослые, наконец, наговорились. Макс тихо взял сестру за руку и увёл её к дивану в углу кабинета не по указанию, а сам, почуяв взрослым чутьём, что сейчас не время для искр и смеха, и что лучше подержать сестру подальше, пока родители заняты своим разговором. Он усадил её рядом с собой и что-то тихо зашептал ей на ухо.

— Мы дождёмся, — тихо сказала Лера, всё ещё держа Милу за руку. — Мы и не такое выдерживали.

— Я буду держать вас в курсе, — пообещал вице-адмирал. — Лично каждый день, что бы ни происходило.

Мила кивнула, всё ещё не убирая головы с его плеча, а он, глядя на возню внуков в углу, впервые за долгие годы службы поймал себя на мысли, что готов был сейчас обменять все звания и награды на единственную вещь на вызов от Алекса, молчавшего вот уже не первые сутки, и на то, чтобы услышать его усталый, но живой голос.

Не успели Мила с Лерой и внуками дойти до двери адмиральского кабинета, как приёмная и коридор вздрогнули от низкого гула сирен, и голос искина станции сообщил с потолка:

— Внимание, боевая тревога! Всему составу станции занять места согласно боевому расписанию! Повторяю: тревога боевая, не учебная. Всем занять места согласно боевого расписания!