На границе империй. Том 10. Часть 15.

Глава 1

Столица Аратана – Хорланд. Императорский дворец.

Рабочий кабинет главы дипломатической службы располагался в восточном крыле Императорского дворца – туда местное светило заглядывало лишь ранним утром, прежде чем его поглощали тени соседних башен. Это неслучайность архитектуры: предшественники Грегора намеренно выбрали именно это крыло. Говорили, что хороший дипломат не должен сидеть лицом к светилу. Оно ослепляет и мешает понять собеседника. В остальное время здесь царил холодноватый рассеянный свет, который граф Грегор Кэрстон предпочитал яркому естественному. Этот свет не слепил, не отвлекал, позволял думать. А думать в последние недели приходилось много.

Он сидел за столом и изучал сводки дипломатической переписки за последние трое суток. Привычная работа: просмотреть, сортировать, запоминать нужное и убирать лишнее. Стопка голографических планшетов громоздилась по правую руку; слева мерцал тактический экран с картой приграничных зон. Цветовые маркеры на нём были спокойные, зелёные, без единого тревожного всполоха. Ничего тревожного не происходило.

Именно в этот момент в кабинет заглянул первый секретарь.

Рэй Коуэлл появился в дверном проёме бесшумно – как умел только он – и замер, убеждаясь, что глава сейчас не ведёт никаких переговоров. Грегор заметил его боковым зрением, но не поднял головы. Долгие годы совместной службы превратили Коуэлла в нечто вроде части интерьера. Надёжную, привычную, почти незаметную часть интерьера. Среди младших сотрудников за ним прочно закрепилась кличка «Шкаф» – за немногословность, за умение стоять неподвижно часами, за то, что в его присутствии всегда казалось, будто в комнате ничего особенного не происходит. Глава не возражал против этого прозвища. Шкаф – это предмет, которому доверяют хранить самое ценное.

Коуэлл занял привычное место у левой стены – именно там, где стоял шкаф с официальными документами, – и замер.

Грегор продолжил читать.

Но что-то было не так. Мелочь, почти неуловимая: секретарь не кашлянул один раз, как делал обычно, давая понять, что пришёл с делом. Просто стоял. И молчал. С каким-то непривычным, тяжёлым молчанием – таким, которое давит на плечи.

Глава дипломатической службы оторвался от планшета, медленно поднял голову и тут же обратил внимание, что не один Коуэлл нарушил покой кабинета.

За его спиной, тихо просочившись сквозь полуоткрытую дверь, стоял Дирк Эссен, второй секретарь. Молодой, способный, честолюбивый – и сейчас совершенно непохожий на себя. Обычно Эссен держался с тем лёгким напором уверенного в себе человека, которому есть что доказывать и который знает как. Сейчас от этого напора не осталось и следа. Оба выглядели так, словно провели бессонную ночь в компании самых мрачных предчувствий. Лица серые, взгляды беспокойно блуждали по роскошному убранству кабинета, словно искали спасительный выход. При этом оба тщательно избегали встречаться глазами – и друг с другом, и с владельцем кабинета.

Это уже серьёзно подумал Грегор. Его секретари умели держать лицо при любых обстоятельствах. Их готовили именно для этого.

– Что случилось? – спросил Грегор, откладывая планшет.

Коуэлл медленно перевёл взгляд на него.

– Вас ожидают, – произнёс он ровным голосом, однако в нём проскользнуло что-то, что глава не смог сразу определить. Не страх. Скорее настороженность – настороженность опытного человека, почуявшего запах грозы ещё до появления первых облаков.

Грегор откинулся на спинку кресла.

– Кому я ещё понадобился?

– Прибыл представитель Аварской империи. – Коуэлл чуть выждал, словно взвешивая, стоит ли добавлять следующее. – Просит принять его незамедлительно.

Глава нахмурился. Посол Авара Таргус Велин всегда отличался педантичностью и следовал протоколу с аккуратностью хирурга. Посланник, который согласовывал время приёма за трое суток, присылал предварительную повестку и никогда – никогда – не появлялся без уведомления. Внеплановые визиты были совсем не в его стиле.

– Вы почему не сообщили ему, что занят? – голос главы дипламатической службы намеренно приобрёл недовольные нотки: нужно было понять, насколько секретари сами осознают серьёзность происходящего.

– Сообщили. – Эссен подал голос – это была его зона ответственности: приёмная, гости, первичный фильтр. – Именно так ему и сказали. Что вы заняты, что ближайшее окно только завтра утром.

– И что он?

– Настаивает на срочной встрече. Лично и немедленно.

– Опять какая-нибудь ерунда, – проворчал Грегор, хотя уже понимал: это не ерунда. Велин никогда не настаивал на срочных встречах. Договаривался всегда заблаговременно, в письменной форме, через официальные каналы. Настаивать – значит нарушать протокол, а нарушать протокол, Велин мог себе позволить лишь тогда, когда нечто более важное, чем протокол, не оставляло ему другого выбора.

– Боюсь, глава, не всё так просто, – произнёс Эссен, не поднимая взгляда.

– Почему ты так решил?

Второй секретарь чуть переступил с ноги на ногу – но Грегор за годы службы научился читать такие вещи. Эссен нервничал. Нервничал по-настоящему.

– Посол нервничает. Сильно. Мерит шагами приёмную, отказывается садиться, от напитков отказался. Мало того, притащил с собой свиту. Все пятеро – в официальных мундирах аварской дипломатической службы.

– Свита ни о чём не говорит. – Грегор чуть повёл рукой, отодвинув планшеты. – Велин вообще любит сопровождение.

– Я так и подумал поначалу, – согласился Эссен. – Но потом заметил у него в руках свиток.

Грегор замер.

– Свиток?

– Так точно. Не выпускает из рук. Как будто боится уронить. Или потерять. Как следует рассмотреть мне не удалось, но у меня сложилось впечатление, что он опломбирован.

– Какой печатью?

– Вот это как раз и не смог разглядеть точно. Но… – Эссен снова сделал паузу, и в этой паузе чувствовалось что-то похожее на нежелание произносить следующее слово вслух, – мне показалось – имперская.

Несколько секунд Грегор молчал.

Имперская печать Аварской империи. Значит, Велин пришёл не с очередным протокольным вопросом. Это явился гонец. Официальный. С посланием от самого Аварского императора. Лично. Минуя все стандартные дипломатические каналы.

Мысль промелькнула быстро, но за ней тянулся длинный хвост следствий. Они с Велином действительно обо всём договорились – буквально на прошлой неделе закрыли последние спорные пункты по компенсациям после нападения на тюрьму, устроенного главой контрразведки и его киборгами. Переговоры шли трудно, но шли. Всё согласовано, подписано, ратификация ожидалась в течение месяца. Обе стороны были заинтересованы в том, чтобы этот эпизод остался эпизодом, а не превратился в повод для чего-то большего. Что могло измениться за семь дней?

Глава поднялся из кресла и подошёл к центральной панели. Активировал трансляцию с камер второй приёмной.

На большом экране развернулась панорама зала: светлые стены, мягкая мебель, стол с напитками – всё то, что полагалось иметь в представительской приёмной ведомства, всё то, что должно было создавать атмосферу спокойствия и располагать к ожиданию. И посреди всего этого – фигура Велина и сопровождающих. Посол действительно мерил зал шагами. Широкими, нервными, неравномерными – шагами человека, которому тесно в большой приемной. Секретарь приёмной, молодая женщина по имени Лайла, что-то говорила ему, явно предлагая присесть или выпить чего-нибудь. Велин лишь отрицательно качал головой не останавливаясь.

Грегор нажал на стоп-кадр и увеличил изображение.

Свиток был у посла в руках. Плотный, цилиндрический, обёрнутый в ткань аварских официальных цветов – тёмно-синего и золотого. На торце отчётливо виднелась печать.

– М-да, ты не ошибся, – произнёс Грегор, не оборачиваясь к Эссену. – Точно имперская. Ниже ещё одна. – Он помолчал, не отрывая взгляда от экрана. – Это не просто официальное послание, это нота. Официальная дипломатическая нота.

– Нота протеста? – тихо спросил Коуэлл.

– Посмотрим. – Грегор развернулся и окинул взглядом Велина на экране. – Одет официально. Парадный мундир, все регалии. Это значит, что явился сюда не как переговорщик, а как официальный представитель своего государства при исполнении протокольной миссии. Значит, что-то произошло. Что-то серьёзное.

Что-то произошло за последние семь дней. Что? Пограничный инцидент? Провокация? Несанкционированные действия кого-то из своих? Или…

Он вдруг поймал себя на мысли, которая пришла не рассуждением, а интуицией – той самой, которую двадцать пять лет дипломатической службы превратили в нечто почти физическое. Неоформленное, без имени, без логики. Но настойчивое.

– Коуэлл, – сказал Грегор, направляясь к гардеробной, – пока я буду переодеваться – быстро просмотри свежие новостные сводки. Все каналы. Особо обрати внимание на приграничные районы с Аварской империей и на любые инциденты в нейтральных секторах.

– Понял.

– И ещё одно. – Он приостановился у стола. – Проверь все новости, связанные с Алексом Мерфом. Любые упоминания за последние десять дней.

Оба секретаря переглянулись. Быстро, почти незаметно. Но глава увидел.

– Что именно вас интересует в связи с господином Мерфом? – осторожно спросил Коуэлл.

– Сам не знаю, – честно ответил Грегор. – Просто чувствую, что это как-то связано. Проверь.

Переодевание в церемониальное облачение было процедурой, которую Грегор терпеть не мог. Не из скромности – просто на это уходило двадцать минут, которые всегда можно было потратить продуктивнее. Но дипломатический протокол – это язык, причём язык точный: явиться на официальную встречу без церемониального облачения означало либо пренебрежение, либо незнание норм. Ни того ни другого позволить себе он не мог. Особенно сейчас.

Коуэлл и Эссен помогали молча. Сначала базовый китель аратанской дипломатической службы – глубокого тёмно-синего цвета, плотная ткань с едва заметным отливом. Поверх – церемониальная накидка с золотым шитьём по воротнику и манжетам, обозначавшим ранг главы ведомства. Орден Имперской Звезды – на правую грудь, Золотое Перо Аратана – на левую. Наплечные знаки различия. Боковая застёжка из золотых пуговиц – каждая отлита вручную, каждая с гравировкой герба.

Всё это время Грегор негромко ворчал – скорее себе под нос, чем для секретарей.

– Приходит без предупреждения, в парадном мундире, с имперской нотой… Велин знает протокол не хуже меня. Если явился в официальном облачении, то заставил и меня надевать всё это. Прекрасно понимал, что делает.

– По-другому нельзя, – осторожно заметил Эссен.

– Знаю. Поэтому и ворчу, а не отказываюсь. – Грегор дёрнул воротник, выравнивая его. – Готово?

– Ещё цепь. – Коуэлл протянул тяжёлую золотую цепь с медальоном – официальным знаком главы дипломатической службы Аратана. Массивную, холодную, весомую – в прямом и переносном смысле.

Надев её на шею, Грегор взглянул на себя в узкое зеркало у входа. На него смотрел человек в полном церемониальном облачении – безупречный, официальный, непроницаемый. Именно то, что сейчас было нужно. Именно та маска, за которой дипломат прячет всё, что думает на самом деле.

Он вернулся к столу. Занял место в кресле. Поправил медальон.

– Что по новостям? – обратился он к Коуэллу.

Тот стоял у своего экрана и смотрел на главу с видом человека, который проверил всё – и не нашёл ничего из того, что хотел найти. Именно это и было тревожнее всего.

– Ничего, – коротко ответил секретарь.

– То есть?

– В новостных сводках нет ничего, что могло бы объяснить его визит. Никаких инцидентов на границе, никаких официальных заявлений, никаких утечек. Тишина.

– А Мерф?

– По Алексу Мерфу тоже ничего. Ни в открытых каналах, ни в закрытых. Искин всё проверил, и я следом за ним. – Коуэлл помолчал, подбирая слово. – Ничего о нём, словно всё намеренно зачищено.

– Впустите посла, – сказал Грегор.

Эссен вышел за послом, а Коуэлл бесшумно переместился к своему обычному месту – рядом с правым плечом главы, туда, где помощник по протоколу и должен находиться во время официальных приёмов, готовый при необходимости подсказать.

Грегор ровно дышал. Выравнивал внутреннее состояние – так, как учили ещё на первом году дипломатической академии. Лицо нейтральное. Взгляд внимательный, но не напряжённый. Руки на столе, свободно. Он не ждёт плохих новостей. Он принимает официальный визит. Это просто ещё один приём. Просто ещё один разговор.

Дверь распахнулась.

Таргус Велин вошёл быстро. Слишком быстро для официального протокольного визита. За ним следовали четверо из свиты – советник и трое сотрудников аварской дипломатической миссии. Все в парадных мундирах. Все с каменными лицами. Все двигались с той отработанной синхронностью, которая бывает у людей, подготовленных к чему-то конкретному и неприятному.

Велин – высокий, сухощавый аварец лет пятидесяти, с коротко стриженными седеющими висками и прямой спиной военного – обычно излучал ту спокойную уверенность, которая отличает дипломатов высшей пробы. Уверенность не надменную, а спокойную, укоренённую – уверенность, когда давно перестал бояться трудных разговоров. Сейчас этой уверенности не было. Вместо неё – напряжение, тщательно скрываемое, но всё равно просачивающееся сквозь каждое движение, каждый взгляд.

Свиток он держал обеими руками. Костяшки пальцев побелели.

– От лица Аварской империи, – произнёс он громко и раздельно, как того требовал протокол, – и по личному поручению Его Императорского Величества правящего императора Аварской империи…

Глава 2

Голос у него был твёрдый.

– …Мне поручено вручить вам официальную ноту протеста для незамедлительной передачи Его Императорскому Величеству императору Аратана.

Велин сделал шаг вперёд — размеренный, выверенный, как всё в его облике — и протянул свиток над столом прямо на вытянутых руках, как предписывал протокол для документов, скреплённых личной императорской печатью.

Ни единого лишнего жеста. Ни единого лишнего слова. Дипломат, который провёл за дипломатическим столом не один десяток лет, умеет говорить молчанием не хуже, чем речью.

Грегор поднялся из кресла. Медленно. Намеренно медленно — это тоже было частью дипломатического языка, которым оба собеседника владели в совершенстве. Принять посла стоя, принять документ стоя — значило признать его официальный статус. Пренебречь этим — значило оскорбить. Поспешить — значило показать слабость.

– От лица Аратанской империи, – произнёс он также чётко и ровно, – и по поручению Его Императорского Величества императора Аратана…

Велин чуть склонил голову — ровно настолько, сколько требовал протокол при ответном приветствии. Ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше.

– …я принимаю официальную ноту протеста Аварской империи и обязуюсь незамедлительно передать её моему императору, – завершил глава дипломатической службы.

Грегор взял свиток и первым делом взглянул на императорскую печать. Тяжёлый диск с тиснёным гербом — гербовая, личная. Сомнений не возникло и не могло возникнуть.

Несколько секунд они стояли друг против друга и молчали. Протокол был соблюдён. Форма выдержана от начала до конца. Но протокол — это только оболочка. Внутри неё — что-то ещё. Что-то, что заставило Велина, мерить шагами приёмную ещё до начала церемонии и сжимать свиток так, что побелели костяшки. Что-то, что не укладывалось в рамки обычного дипломатического визита.

Грегор посмотрел ему в глаза. В них читалась не враждебность — что-то совершенно иное, чего он не ожидал увидеть у опытного аварского дипломата, прошедшего через десятки кризисов и сложных переговоров.

Тревога. Настоящая, неподдельная — та, которую не скрывает даже самая выдержанная выправка.

– Господин посол, – тихо произнёс Грегор, уже вне протокола, иначе, – не желаете ли присесть?

Велин помедлил секунду. Потом коротко кивнул.

И именно тогда глава дипломатической службы Аратана понял окончательно: что бы ни значилось в этом свитке — разговор только начинается. Настоящий разговор, без церемоний.

Грегор жестом указал Велину на кресло у стола, в стороне от официальной части кабинета, — туда, где два небольших дивана располагались напротив друг друга, а между ними стоял столик с графином воды и парой бокалов. Этот угол он намеренно держал в кабинете именно для таких случаев: когда протокол уже выполнен, когда свидетели лишние, а разговор — ещё нет, и именно от этого разговора зависит то, что произойдёт дальше.

– Господин посол, – обратился Грегор к свите Велина, развернувшись к ней с лёгким поклоном, – протокол соблюдён в полной мере, и я весьма признателен вашей делегации за строгое следование церемониалу. Прошу вас принять мою благодарность и подождать в первой приёмной — там позаботятся о ваших удобствах.

Советник Велина — пожилой мужчина с жёсткими чертами лица, орденской планкой в три ряда и взглядом человека, привыкшего смотреть сквозь стены, — чуть напрягся и перевёл взгляд на посла. Тревога в этом взгляде была мимолётной, но Грегор её заметил. Велин ответил советнику коротким, почти незаметным кивком. Один из тех, значение которых понятно только людям, проработавшим вместе много лет, пережившим вместе достаточно, чтобы обходиться без слов: всё в порядке, выйдите.

Свита удалилась молча, чётко, без промедления, как и подобает разумным, обученным не задавать лишних вопросов.

Коуэлл вопросительно посмотрел на Грегора.

– И вы тоже, – негромко произнёс тот. – Оба.

Коуэлл и Эссен вышли, плотно закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — не громко, но отчётливо, с той особой определённостью, которая говорит: за этой чертой — другой разговор. Грегор активировал панель звукоизоляции: тонкая полоска индикатора над дверью мигнула зелёным.

Они остались вдвоём.

Грегор налил воды в оба бокала — не торопясь, с той намеренной неспешностью, которая даёт собеседнику время собраться. Велин взял свой, но не выпил — просто держал в руках, словно ища в нём точку опоры, что-то твёрдое и понятное в ситуации, которая, судя по всему, таковой не была.

– Таргус, – произнёс Грегор, намеренно переходя на имя. – Мы знакомы уже не первый год. Ноту принял, протокол соблюдён, всё это будет передано императору. Но хочу понять, что происходит. На прошлой неделе мы закрыли последний спорный пункт. Соглашение было готово к ратификации. Мы пожали друг другу руки в знак сделки?

Голос у него был ровный, но с той интонацией, которая не терпит уклончивых ответов.

– Что изменилось за семь дней?

Велин поставил бокал на стол. Медленно. Аккуратно. Словно боялся расплескать что-то хрупкое — не воду, что-то иное, что держал внутри с самого начала этого визита.

– Мы договорились, – сказал он наконец. – Да. Всё было согласовано.

– Тогда в чём дело?

– Обстоятельства изменились.

Грегор откинулся на спинку дивана и внимательно посмотрел на него — долго, без спешки, так как смотрят разумные, умеющие читать ни слова, а паузы между ними.

– Таргус, «обстоятельства изменились» — это формулировка для официальных заявлений и пресс-релизов. Мы сейчас не на трибуне и не перед журналистами. Объясни мне, какие именно обстоятельства и как они изменились за семь дней настолько, что твой император счёл нужным направить нам ноту протеста?

Велин молчал несколько секунд. По его лицу прошла тень — быстрая, едва уловимая, как отражение в воде, которое исчезает, прежде чем успеваешь разглядеть. Та самая тень, которую Грегор научился читать за годы работы: сейчас он принимает решение, говорить правду и сколько именно правды говорить.

Потом посол Авара встал.

Это было неожиданно. Грегор не двинулся с места, лишь проследил за ним взглядом — спокойным, внимательным, ни одним движением не выдавая удивления. Велин сделал два шага и наклонился, почти вплотную, нарушая то пространство, которое в дипломатии считается неприкосновенным. Настолько близко, что Грегор почувствовал запах его парфюма, сдержанного, военного, без лишних нот, такого же, каким он был двадцать лет назад на первой их встрече.

Велин произнёс тихо. Почти беззвучно. Два слова — и в них уместилось, кажется, всё то, что он не мог сказать иначе.

– Алекс Мерф.

Грегор не изменился в лице. Лицо его осталось спокойным. Глаза — внимательными. Ни один мускул не дрогнул. Ничто — ни наклон головы, ни движение плеч, ни изменение дыхания — не выдало того, что происходило внутри.

Но внутри что-то сдвинулось.

– Но он мёртв, – произнёс Грегор, глядя на Велина снизу вверх с выражением человека, которому только что сообщили нечто, не вполне укладывающееся в привычную картину мира. – Алекс Мерф погиб. Это официально подтверждённый факт.

Велин медленно вернулся на своё место. Сел. Теперь в его позе не было прежней скованности — он принял решение говорить, и это решение как будто чуть освободило его, сняло с плеч часть того груза, с которым он вошёл в этот кабинет.

– По нашим данным, – произнёс он ровно, глядя Грегору прямо в глаза, – он очень даже жив. Он на флоте. И флот готовится…

– Готовится? – осторожно переспросил Грегор, не меняя ни тона, ни выражения.

– К сражению, Арвен. – Велин впервые за весь разговор назвал его по имени — и в этом было что-то важное, какой-то сдвиг от дипломатического к обычному. – Флот Мерфа готовится к сражению. А это означает только одно — войну. Войну между нашими империями.

Тишина в кабинете стала той особой тишиной, которая бывает не от отсутствия звуков, а от присутствия чего-то тяжёлого, чтобы его заполнить словами.

– Таргус, – произнёс он наконец, взвешивая каждое слово, – понимаешь, насколько серьёзное обвинение сейчас озвучиваешь? Алекс Мерф — частное лицо, которое официально считается погибшим. Если он жив — это новость для нас самих. Если он на флоте — это нарушение, которое мы готовы расследовать. Но связывать действия одного разумного с официальной позицией Аратанской империи…

– Арвен. – В голосе Велина не было ни агрессии, ни упрёка — только усталость, та самая, которая накапливается не за один день и не за один трудный разговор. – Знаю, что ты должен сейчас мне сказать. Знаю все эти слова. Сам произносил их в похожих ситуациях — не раз и не два.

Он посмотрел на главу дипломатической службы Аратана и продолжил:

– Но я также знаю, что ты умный хуман. И понимаешь разницу между тем, что положено говорить, и тем, что происходит на самом деле.

– Понимаю, что происходит недоразумение, которое можно и нужно разрешить дипломатическим путём, – твёрдо, отчётливо произнёс Грегор. – Именно для этого существуют официальные каналы, совместные комиссии, верификационные процедуры. Можем созвать экстренное заседание межимперского координационного совета уже на следующей неделе. Можем направить совместную инспекционную группу. Можем…

– Арвен.

– …запросить все имеющиеся данные и провести независимую проверку каждого из них…

– Арвен. – Велин произнёс его имя мягко, но с той особой интонацией, за которой в дипломатии стоит ровно одно значение: хватит.

Грегор остановился. Посмотрел на посла — долго, без слов.

В глазах Велина не было торжества правого. Не было враждебности. Было то, что Грегор видел в зеркале в особенно трудные ночи своей службы, — усталость человека, который знает, чем всё закончится, и которому от этого знания не легче ни на грамм.

– Понимаю тебя, – произнёс наконец Грегор. Тихо. Уже не как глава дипломатической службы, не как чиновник, обязанный держать форму, — как один разумный, разговаривающий с другим разумным. – И я слышу тебя, Таргус.

Велин кивнул. Встал. Одёрнул мундир — автоматически, привычным жестом, который, наверное, уже не требует даже мысли — просто вот так заканчиваются разговоры определённого рода.

– Нота передана, – произнёс он официально — и в голосе снова появилась та дипломатическая твёрдость, которая, кажется, никуда и не уходила, — просто на время отступила. – Поручение выполнено. Остальное — в руках наших императоров.

– Остальное — в наших с тобой руках, – тихо поправил его Грегор.

Велин посмотрел на него долгую секунду. Потом — почти незаметно — опустил взгляд. Что-то в этом жесте было похоже на согласие. Или на сожаление. Или на то и другое сразу — у таких разумных, как Велин, эти вещи давно научились уживаться.

Попрощались без церемоний. Велин ушёл к своей свите. Грегор остался стоять посреди кабинета, держа в руках свиток с имперской печатью — тяжёлый, непреклонный в своей официальности.

Алекс Мерф. Живой. На флоте. Флот готовится к сражению.

Он смотрел на холодный металл печати — и думал о том, что семь дней назад мир выглядел совершенно иначе. И что назад, дороги уже нет.

Путь от кабинета дипломатической службы до личных покоев императора занимал при обычных обстоятельствах около десяти минут — по галерее второго уровня, через Зал Договоров с его высокими сводами и мозаичным полом, на котором были выложены гербы всех государств, когда-либо подписавших с Аратаном соглашение о мире, мимо двух постов дворцовой стражи, вверх по парадной лестнице северного крыла.

Грегор преодолел этот путь неспешно — не в его возрасте куда-то торопиться, тем более когда есть о чём подумать. Он шёл и обдумывал слова аварского посла, взвешивал их, разбирал, раскладывал по полочкам, чтобы понять, с какой стороны подходить. Он понимал, что империи как никогда близки к войне. Понимал и не знал пока, что с этим пониманием делать.

Свиток лежал в кармане.

У высоких дверей императорских покоев его встретил Варт.

Командор Варт Дессен — глава личной охраны императора — был разумным, которого природа создавала явно с конкретной целью: занимать дверные проёмы и смотреть на людей так, чтобы у них пропадало желание двигаться вперёд. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое, судя по всему, давно разучилось выражать что-либо, кроме спокойной готовности, применить силу при необходимости и воздержаться от неё при отсутствии таковой, он стоял перед дверью так, словно был её органичной частью — таким же неподвижным, таким же непроницаемым.

– Командор, – произнёс Грегор, остановившись на шаг дальше, чем это было нужно, — дань уважения человеку, который не любит, когда к нему подходят слишком близко. – Мне необходимо видеть императора. Немедленно.

Варт посмотрел на него с тем особенным выражением, которое означало примерно следующее: «Я вас слышу, понимаю, и именно поэтому вы никуда не пройдёте».

– Его Императорское Величество изволит отдыхать, – проронил командор. Голос у него был под стать фигуре — низкий, ровный, не допускающий интерпретаций, как воинский устав. – Распоряжений о приёме не поступало.

– Варт, это государственное дело первостепенной важности.

– Все дела первостепенной важности подождут, – невозмутимо отрезал командор, и в интонации его не было ни капли извинения. – У Его Величества сейчас хорошее настроение. Приём гостей не планировался.

Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука — покои оборудованы звукоизоляцией куда более серьёзной, чем кабинет Грегора. Но глава дипломатической службы провёл при дворе достаточно лет, чтобы понимать, что означает фраза «хорошее настроение» применительно к императору — особенно в вечернее время, и что за ней скрывается компания, о которой не делалось ни единой официальной записи у имперского искина.

– Командор, – произнёс Грегор всё так же терпеливо, голосом человека, который привык объяснять сложное, — тем, кто предпочитает простое, – понимаю вашу позицию и уважаю ваши обязанности. Но обстоятельства таковы, что промедление может иметь последствия, о которых ни вы, ни я не хотели бы потом задумываться.

– Мои обязанности — охранять Его Величество. – Варт чуть переступил с ноги на ногу — и это было единственным движением, которое он себе позволил, единственной уступкой живому телу в этой безупречно выдержанной позе. – В том числе от неурочных визитов.

Грегор выдержал паузу. Потом медленно, аккуратно, с той намеренной неторопливостью, которая сама по себе — аргумент, извлёк свиток и поднял его так, чтобы Варт мог отчётливо видеть торец — и печать на нём.

Командор посмотрел на имперскую печать. На малую государственную — ниже. На официальные цвета аварской ткани — глубокого пурпура с золотой окантовкой.

Что-то в его лице неуловимо изменилось. Совсем немного — у таких людей лица меняются не по-человечески мало, едва заметным смещением, которое замечаешь не умом, а чем-то более тонким. Но Грегор заметил.

– Это официальная нота протеста Аварской империи, – произнёс он спокойно, давая каждому слову время улечься. – Скреплена личной печатью императора Авара. Вручена мне лично послом меньше часа назад. Я по протоколу обязан передать её императору незамедлительно.

Он сделал короткую паузу — ровно такую, чтобы следующее предложение прозвучало не угрозой, а простой констатацией.

– Впрочем, могу оставить её вам — и тогда вы передадите самостоятельно, когда сочтёте нужным.

Варт посмотрел на свиток. Потом на Грегора.

Глава дипломатической службы ждал. Не торопил — торопить Варта было бессмысленно, это Грегор знал давно. Но знал также, что происходит сейчас в голове начальника личной охраны: офицер, получивший имперскую ноту протеста и не передавший её императору, немедленно, берёт на себя ответственность, которую ни один здравомыслящий человек на его месте добровольно не возьмёт. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Нет, – ответил наконец Варт. Коротко. Без лишних слов — у таких, как он, никогда не бывает лишних слов.

Глава 3

Он сделал шаг в сторону.

Дверь осталась свободной.

– Подождите здесь, – сказал он коротко и исчез внутри, бесшумно притворив за собой створку.

Через минуту вернулся. Лицо командора не выражало ничего, кроме привычной служебной непроницаемости — той особой маски, которую годами вырабатывают люди, чья работа состоит в том, чтобы стоять у чужих дверей и ни о чём не думать.

– Его Императорское Величество примет вас. – Командор произнёс это с таким видом, словно решение далось ему ценой немалых усилий. – Прошу.

Грегор шагнул вперёд, сжимая в руке свиток с печатью Аварской империи. Переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к приглушённому свету покоев. Запах здесь стоял особый — дорогое масло в светильниках, что-то смолистое и тяжёлое, едва различимый привкус пряностей. Запах власти в её домашнем, нерабочем обличье.

Тихо вздохнул.

Приносить дурные вести императору всегда считалось плохим тоном. Придворные острословы шутили: гонца не убивают — его просто переводят на должность, от которой предпочтительнее была бы смерть. Грегор знал эту шутку наизусть. Он и сам когда-то смеялся над ней — в те времена, когда она казалась ему просто шуткой. Теперь она казалась ему точным описанием действительности, хотя смеяться над ней он не перестал — просто смех стал другим.

Впрочем, за годы службы глава дипломатической службы принёс немало дурных вестей разным императорам. И всё ещё оставался на своём месте. Императоры менялись, и каждый из них отличался своей непредсказуемостью — один впадал в ярость и бил посуду, другой замолкал на несколько дней, третий начинал немедленно отдавать приказы, не дослушав донесения до конца. Вот и сейчас Грегор шёл и думал о том, какой окажется реакция нынешнего императора. Хотя, если быть честным с самим собой, — с каждым разом это давалось всё тяжелее. Он сильно постарел. Усталость после длинных рабочих дней стала другой, не уходившей после сна. «Может, в этот раз удовлетворит просьбу об отставке», — мелькнула привычная мысль. Прошение лежало здесь же, во внутреннем кармане церемониального кителя — три раза переписанное, каждый раз чуть более убедительнее, и каждый раз отклонённое без особых колебаний. На всякий случай он прихватил его. Уже в третий раз за последние два года.

Убрав свиток за спину, Грегор двинулся вглубь покоев.

Первым делом заглянул в рабочий кабинет императора — небольшое помещение, примыкавшее к приёмному залу, с тактическим столом посередине и стеной голографических карт. Кабинет пустовал. Стол не светился. Карты не мерцали. Его Императорское Величество явно не обременял себя государственными делами в этот вечер.

Грегор снова вздохнул — на этот раз чуть тяжелее — и повернул в сторону спален.

Ещё в коридоре до него донеслись голоса. Женские, лёгкие, перемежавшиеся смехом — радостным, беспечным, принадлежавшим разумным, у которых нет ни нот протеста, ни имперских печатей, ни предчувствия войны.

Коридор был длинным и гулким. Звуки отчётливо доносились с другого конца коридора с неприятной отчётливостью.

Грегор замедлил шаг, потом и вовсе остановился у высокой двустворчатой двери спальни и секунду стоял неподвижно, собираясь с духом. За дверью кто-то что-то сказал вполголоса, и снова последовал смех, короткий и мягкий женский, лёгкий как шелест тонкой ткани. Он поймал себя на мысли, что завидует — не государю, нет, а просто этому смеху. Этой беспечности.

Портить настроение императору ему совсем не хотелось. Но служба есть служба. Грегор давно усвоил: именно в такие моменты, когда меньше всего хочется что-то делать, — и нужно это делать.

Он деликатно кашлянул — один раз, достаточно громко, чтобы быть услышанным, и достаточно сдержанно, чтобы не выглядеть бесцеремонным.

Смех стих. Послышалось движение, шорох ткани.

– Ну что у тебя стряслось? – донёсся из-за двери голос императора — недовольный, но без настоящего раздражения. Голос разумного, которому помешали, но который ещё не решил, злиться ли по этому поводу или нет.

Грегор толкнул дверь и вошёл.

Спальня была просторной. Огромная кровать с балдахином занимала центр — тяжёлая, дворцовая, крытая шёлком в цветах имперского дома. Несколько светильников у стен давали мягкий, чуть янтарный свет, превращавший комнату в нечто похожее на живую картину — красивую и совершенно неуместную для государственных разговоров. Император Аратана полулежал среди подушек, накинув одеяло поверх себя и своих наложниц с той непринуждённостью, когда давно уже ничего не нужно скрывать в собственном доме. Рядом, прикрытые тем же одеялом, устроились двое. Одна юная девушка с тёмными кудрями, которую Грегор прежде видел, но имени её не знал, и вторая, которую знал хорошо, — и которая ему категорически не нравилась.

Нарэйя.

Наложница-аварка. Молодая, красивая, умная. Слишком умная для той роли, которую официально играла при дворе. Она смотрела на Грегора с тем спокойным, почти скучающим выражением. За два года при дворе она не совершила ни одной ошибки — ни единой. Это само по себе уже было ошибкой, потому что так не бывает. Все разумные ошибаются. Только те, кто очень хорошо обучен, не ошибаются почти никогда. Грегор не раз докладывал о ней государю — и не раз получал в ответ раздражённое «ты стал слишком подозрительным на старости лет». Возможно. Но долгие годы дипломатической службы учат одному: когда некто выглядит как разведчик и ведёт себя как разведчик — это, как правило, и есть разведчик.

– Ваше Императорское Величество, – начал Грегор, выпрямившись и отведя взгляд в сторону от постели — не из смущения, а из той выработанной годами дипломатической деликатности, которая позволяет делать вид, будто не замечаешь очевидного.

– Да давай короче, – перебил его император, поправляя подушку. – Хватит церемоний. Что там с оширцами? Что они мутят со станцией? С этой как её...

– «Чанчен», – подсказал Грегор. – Затягивают переговоры как могут. Делаю всё возможное, Ваше Императорское Величество, однако их бюрократия такого масштаба, что порой, кажется, будто директорат Ошир специально изобрёл её для того, чтобы любое решение принималось не раньше чем через три поколения.

– Похоже, мне самому придётся поговорить с главой директората, – пробурчал император. – Напрямую. Без их протоколов и согласований.

– Это могло бы ускорить процесс, – осторожно согласился Грегор. Он не стал добавлять, что подобный разговор напрямую рискует задеть директорат за больное место и осложнить переговоры ещё на несколько месяцев. Иногда молчание — тоже дипломатия.

– Кстати. – Император чуть приподнялся, опираясь на локоть. – Что они ответили насчёт нападения на командование Восьмым флотом? Пришёл ответ?

– Пришёл, – кивнул Грегор. – Они утверждают, что нападавшие — остатки разгромленного клана Чёрных Ястребов. По их версии, клан специализировался на наёмных убийствах, был официально ликвидирован несколько лет назад, однако часть его членов успела скрыться. Где они находились всё это время и чем занимались — этими данными директорат, по их словам, не располагает.

– Это смешно, – коротко произнёс император.

– Согласен, Ваше Императорское Величество. Нам прекрасно известно, кто они и откуда.

– Клан Теней базируется на их территории — это нам известно. Их ответ — либо намеренная ложь, либо намеренная демонстрация того, что они считают нас недостаточно осведомлёнными, чтобы оспорить их версию. В любом случае это оскорбление. Вопрос лишь в том, как именно на него реагировать.

– Так им и ответить? – уточнил Грегор, заранее догадываясь, каким будет ответ.

– Нет. – Император покачал головой. – Не торопись. Это надо хорошо обдумать. Неосторожным словом мы закроем дверь, которую, возможно, стоит пока держать приоткрытой. – Он откинулся обратно на подушки и повернул голову к наложнице с тёмными кудрями. – У тебя всё?

– Нет, Ваше Величество.

Что-то в интонации Грегора — едва уловимая пауза перед этими тремя словами — заставило императора снова повернуться к нему. Император умел слышать паузы.

– У меня послание к вам, – произнёс глава дипломатической службы ровно. – Оно было передано мне лично меньше часа назад. Обязан уведомить вас о нём незамедлительно. Дело не терпит отлагательств — насколько понимаю, ответ требуется уже завтра. Причём ответ должны дать именно вы. Такую ответственность я на себя взять не могу.

Император прищурился.

– Да что стряслось с этими оширцами? – произнёс он с лёгким раздражением. Голос у государя в такие моменты становился особым — не злым, но острым, как хорошо заточенный нож, которым ещё не начали резать, но уже держат в руке.

– Это не оширцы, Ваше Императорское Величество.

Грегор посмотрел на Нарэйю.

Недолго. Но одного взгляда было достаточно. Того взгляда, который говорит больше, чем слова. Она выдержала его взгляд совершенно спокойно, без тени беспокойства, или лишнего движения. Это само по себе было ответом или вызовом.

– Да что ты себе позволяешь? – Голос императора стал жёстче. Он прекрасно знал об отношении Грегора к этой наложнице. Знал — и всякий раз реагировал одинаково: с раздражением, в котором, если присмотреться, всё же мелькало что-то похожее на понимание.

– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. – Грегор слегка поклонился. – Готов уйти в отставку. Я уже немолод, и, думаю, пришло время...

– Отставка не принимается, – немедленно и без малейшей паузы отрезал император. – Давай, что ты там прячешь за спиной.

– Не могу передать вам это в их присутствии. – Грегор произнёс это ровно, без извинений, как констатацию факта. – Это запрещено протоколом. Который вы сами и утвердили, Ваше Императорское Величество. Вы же сами меня и накажете за его нарушение.

Государь смотрел на него несколько секунд. В этом взгляде читалось всё сразу — раздражение, усталость, и что-то похожее на уважение, которое он никогда бы не выразил вслух. Потом коротко выдохнул и повернулся к наложницам.

– Девочки, оставьте нас ненадолго.

– Боюсь, надолго, – тихо поправил его Грегор.

– Ладно, – буркнул император. – Разберёмся.

Нарэйя поднялась с кровати, набросив лёгкий пеньюар. Движения у неё были плавными, без малейшей торопливости — словно она уходила не потому, что её попросили, а потому что сама решила. Проходя мимо Грегора, бросила на него взгляд — быстрый, спокойный, ничего не выражающий. Именно такой взгляд его и беспокоил. Невраждебный. Не испуганный.

Дверь за обеими наложницами закрылась бесшумно.

Государь сел на кровати и накинул халат. Теперь перед Грегором стоял не мужчина в постели с наложницами, а император — усталый, немолодой. Преображение было мгновенным и полным. Грегор видел его не первый раз — и каждый раз оно производило впечатление.

– Ну, давай. Что там у тебя? – произнёс государь, глядя на Грегора в упор.

Грегор сделал шаг вперёд и протянул свиток.

– Личное послание от Императора Авара, Ваше Императорское Величество. Он готов объявить нам войну.

– Чего...? – Государь удивлённо уставился на него, будто ожидал услышать что угодно: претензии по торговым маршрутам, жалобу на пограничный инцидент, новый виток торга вокруг тюрьмы, — но только не это.

Лицо оставалось непроницаемым. Но в комнате стало как-то тише — хотя тишина и прежде была полной. Такая тишина бывает только в двух случаях: когда всё хорошо, и когда всё очень плохо.

– Сам не меньше вашего удивлён, – медленно произнёс Грегор. – Ещё на прошлой неделе, насколько мне казалось, мы утрясли все спорные вопросы. Посол Велин лично заверил меня в том, что соглашение по Нароку будет ратифицировано в срок.

– Давай послание сюда.

Государь взял свиток. Сорвал печать без особых церемоний — привычным, хозяйским жестом человека, получавшего имперские послания всю жизнь. Развернул и быстро начал читать, пробегая глазами по строкам, схватывая суть, возвращаясь к деталям лишь там, где это было нужно. Грегор стоял неподвижно, глядя чуть в сторону. Он умел ждать. За годы службы это стало чем-то вроде профессионального навыка — стоять и ждать, пока другие читают, думают, принимают решения, от которых зависит слишком многое. Лицо оставалось непроницаемым. Только однажды — в самом конце — брови императора чуть сошлись к переносице.

Дочитав, со злостью швырнул послание в угол.

– Тварь! – произнёс император.

И повернулся к Грегору и спросил:

– Читал?

– Никак нет. Не положено по протоколу. Однако я имел беседу с аварским послом и в общих чертах понимаю, о чём там речь.

– Этот железный болван! Всё это только из-за его дурости и самодеятельности. Как жаль, что он сдох!

– Что мне передать императору Авара от вас? – осторожно спросил Грегор.

– Варт, зайди! – крикнул император.

Глава личной охраны почти сразу материализовался рядом с Грегором — бесшумно, без лишних движений, с тем профессиональным спокойствием, которое отличает людей, привыкших появляться именно тогда, когда их зовут. Как будто всё время находился совсем рядом — что, скорее всего, так и было.

– Главу имперской безопасности ко мне — срочно! – приказал император.

– Понял, сейчас будет. – Варт мгновенно исчез из покоев.

– Этот тоже участвовал! – со злостью высказал император, и в его взгляде появилось то, что Грегор за долгие годы службы научился читать безошибочно: холодный прищур, всегда предшествовавший принятию решений. Очень неприятных решений. Тех, что потом долго аукаются в донесениях из разных концов империи.

Именно поэтому Грегор решил последовать примеру Варта и поскорее покинуть покои.

– Ваше Императорское Величество, – произнёс он. – Думаю, я более не нужен вам. Позвольте забрать свиток. Мне завтра на его основании придётся готовить ответ императору Авара.

– Забирай и можешь идти. Завтра получишь мой ответ на эту ноту.

Грегор подобрал свиток и быстро покинул спальню. Оказавшись в коридоре, остановился на мгновение и облегчённо выдохнул. Прислонился плечом к стене — совсем ненадолго и позволил себе просто постоять. Сразу по двум причинам: он давно не ладил с главой имперской безопасности, и тот отвечал ему взаимностью — эта взаимная неприязнь была давней, глубокой и совершенно профессиональной. И гнев государя сегодня обошёл его стороной, а вот главе имперской безопасности мало точно не покажется.

Как только Грегор покинул спальню, государь помолчал, потом подошёл к окну. За стеклом тихо гудел ночной Хорланд, бесконечное движение города, которому не было никакого дела до аварских посланий и имперских печатей.

– Вызывали? – спросил вошедший глава имперской безопасности.

– Сядь, – со злостью произнёс государь, не оборачиваясь от окна, и в голосе его звучал холод, не сулящий ничего хорошего. – Разговор у нас с тобой будет долгий.

Вернувшись к себе, Грегор развернул свиток и быстро перечитал его. Послание было написано строгим дипломатическим языком. Он читал, и слова складывались в привычный дипломатический узор. С одной стороны, вежливые, выверенные. С другой – смертельно опасные. Он знал этот язык наизусть. За длительные годы службы успел прочитать сотни таких посланий, научился понимать то, что скрыто между строк. Угрозу, замаскированную под озабоченность, ультиматум, облачённый в форму предложения. Именно поэтому читать это послание было особенно неприятно. Он хорошо понимал, что за ними стоит.

«Сложный выбор предстоит сделать императору», — подумал он, после чего открыл биржевые котировки и просмотрел данные. Рынки пока ничего не знали. Но утром узнают. Какое решение примет император и тогда начнётся совсем другой разговор.

* * *

Глава 4

На платформе сидела Лера, рядом с ней — дети. Наша дочь Алекса прижимала к себе плюшевого медведя, сын держался за руку няни. Чуть впереди устроилась Багира, настороженно оглядывающая незнакомое помещение. И завершала эту картину моя тёща, сидящая рядом с пилотом антигравитационной платформы.

Ангар был большой, гулкий, и практически пустым, но мне сейчас показался совсем небольшим. Ведь я понимал, что сейчас будет.

Впрочем, хотя моё сердце откровенно побаливало. Детям, Лере, Багире — всем им я был искренне рад.

А вот тёще... тёще — нисколько.

Мы с ней давно существовали в режиме вооружённого нейтралитета, где правила были просты: держаться на расстоянии и не лезть в чужую зону влияния. Она давно считала, что Мила заслуживала лучшего мужа. Может, была права, но Мила сама сделала этот выбор и, как я понимал, ни разу не пожалела о нём. Хотя сегодня тёща явно нарушила эти негласные правила.

Судя по тому, как тёща демонстративно отвела взгляд в сторону, заметив нас с тестем, взаимность между нами была прежней. Впрочем, ничего другого я от неё совсем не ожидал. Она сделала вид, будто перед ней оказалась пустая переборка, а не мы.

– Чёрт! – тихо выругался вице-адмирал, явно не ожидавший такого подкрепления. Он слегка подался вперёд и уточнил: – Что вы здесь делаете?

– Навещаю внуков, – ответила тёща тоном, способным заморозить раскалённую плазму. Голос её был холоден, «ласков» и одновременно готов нас прикончить, причём обоих разом. – Или мне теперь требуется твоё особое разрешение?

О как даже. Подумал я про себя, но вслух ничего не сказал. В этот момент до меня дошло: Мила подтянула тяжёлую артиллерию. И тестю — а заодно и мне — сейчас придётся несладко. Причём это было весьма мягко сказано.

Алекса неожиданно выскользнула из рук няни и кинулась ко мне:

– Папа! Деда!

Ребёнок был искренне рад видеть нас обоих.

Присел на корточки, подхватывая дочь на руки. Медвежонок уткнулся мне в грудь раньше, чем она сама. Алекса засмеялась — тот самый смех, которого нельзя ни подделать, ни забыть, — и вцепилась в мой оранжевый комбинезон обеими руками. Как же я соскучился по ним... Как был рад видеть.

Макс, не задумываясь ни секунды, вырвался из рук Леры и рванул следом за сестрой.

Подхватил и его на руки. Дети пахли домом. Чем-то тёплым, знакомым, и давно забытым, что в этом холодном ангаре ощущалось особенно остро. За то, что подхватил их на руки, тут же удостоился недовольного взгляда Ланы, вошедшей в ангар следом за Милой. Стало окончательно ясно: сейчас начнётся массированное женское наступление, главная цель которого — тесть. Отбивать будут у него меня.

Судя по его взгляду, он понял это ещё быстрее меня и принялся оглядываться — явно в поисках охраны. Но та, видимо, из мудрого самосохранения решила не ввязываться в наши семейные разборки. Пропустив обе платформы в ангар, но сама внутрь так и не заглянула.

– Деда, а ты сегодня вечером к нам придёшь? – радостно спросил Макс, повернувшись к тестю с искренней надеждой в глазах.

– Конечно, приду, – тут же откликнулся тесть, и его лицо на мгновение потеплело.

– Нет, не придёт! – донёсся в ответ голос Милы. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки, и смотрела на тестя без тени сомнения, без малейшего намерения отступить. – Он будет наказан, если сейчас отправит вашего отца на задание!

Тут стало совершенно ясно: все средства пущены в ход, включая откровенный шантаж. Мила умела бить туда, куда надо. Всегда умела.

Тесть обожал внуков — это читалось в каждом его жесте, в том, как глаза его теплели, стоило детям оказаться рядом. Они платили ему тем же. Это, пожалуй, было единственным, в чём наши с ним интересы полностью совпадали.

Милу, судя по всему, это обстоятельство сейчас мало интересовало.

– Всё, дедушку поставят в угол, – неожиданно заявила Алекса с совершенно серьёзным видом трёхлетнего ребёнка, убеждённого в собственной правоте.

Это немного разрядило обстановку — на несколько секунд. Тесть смотрел на внучку с нескрываемым удивлением, потом спохватился и снова принял прежний вид. Макс тихонько засмеялся — прикрыл рот ладошкой и покосился на взрослых, проверяя реакцию.

Но дамы сдаваться не собирались. Первой в атаку пошла тёща — и сразу в лоб:

– Тебе кто разрешил отправлять его куда-то? – произнесла она, буравя взглядом тестя с такой интенсивностью, что, казалось, в нём вот-вот прогорит дыра.

Тесть выпрямился, явно готовясь держать оборону. Алекса прошептала мне в ухо, тёплым дыханием щекоча щёку:

– Сейчас ругаться начнут.

– У меня приказ императора, – отчеканил тесть, и в голосе его зазвенел металл. – И отчитываться перед тобой в своих действиях точно не намерен.

Тёща в ответ зло прищурилась, и это прищуривание было не растерянностью, а прицеливанием. Чувствовал: Алекса права. Это разгорится.

– Император? Замечательно. Тогда давай посмотрим на этот приказ. Или ты думаешь, что имперская безопасность не вправе проверять подлинность документов?

– Приказ засекречен, – отрезал вице-адмирал.

– Для тебя — может быть, – парировала тёща с нехорошей улыбкой. – Для меня — нет. Представитель императора на этой станции — это я. И если ты собираешься отправить кого-то на задание именем императора, у меня есть полное право убедиться, что это не твоя самодеятельность.

Тесть сжал челюсти. Желваки заиграли у него на скулах. Спор этот явно начался не сегодня и даже не вчера. Между ними давно тлел этот конфликт — старый, глубокий, как шрам от раны, которой так и не дали зажить. Флот и безопасность. Сила и контроль. Два института, которые никогда не доверяли друг другу до конца — и два конкретных человека, в которых это недоверие приобрело вполне личное измерение.

– Хорошо, – процедил тесть сквозь зубы и протянул ей планшет с приказом.

Тёща взяла его, быстро пробежалась глазами по тексту. Лицо оставалось непроницаемым, но уголки губ дрогнули — едва заметно. Профессиональная выдержка явно не железная, отметил я про себя. Тёща хорошо знала своё дело: она умела читать документы так, чтобы лицо не выдавало ничего. Почти ничего.

– Приказ подлинный, – признала она, возвращая планшет. Пауза была короткой, но ощутимой. – Но это не даёт тебе права распоряжаться жизнью моего зятя, как тебе вздумается.

– Твоего зятя? – вице-адмирал усмехнулся. – А может, офицера императорского флота в ранге адмирала флота? Ты забыла, что он не только муж твоей дочери, но и носит форму с адмиральскими знаками различия?

– Форму носит, – огрызнулась тёща, не отводя взгляда. – И где же ты видишь на нём эту форму? Лично я вижу только арестантскую робу! Но даже эта роба не делает его твоей собственностью. Он едва выжил после атаки теней. Едва! Лана, скажи ему!

Лана нехотя кивнула — чуть-чуть, будто каждое движение давалось ей с усилием:

– Технически адмирал Мёрф всё ещё находится на лечении. Медицинского разрешения на участие в боевых операциях у него нет.

– Я не спрашивал твоего разрешения, – жёстко ответил тесть, не глядя на неё. – Приказ императора выше любых медицинских протоколов.

– Может, и выше, – вмешалась Багира. До этого момента она молча наблюдала за перепалкой, облокотившись о переборку с видом человека, которого всё это занимает ровно в той мере, в которой касается его работы. Не больше и не меньше. Голос её прозвучал спокойно — почти равнодушно, что придавало словам особый, нехороший вес. – Но если он погибнет или получит критические ранения из-за того, что был отправлен на задание до полного восстановления — отвечать будешь ты. Перед императором лично.

Это была прямая угроза, и тесть понял её правильно. Второй представитель императора, ответственный за мою жизнь, только что недвусмысленно обозначил последствия. Багира никогда не бросалась словами. Если она сказала — значит, именно так и сделает.

– Отвечу за выполнение приказа, – произнёс он, но голос уже звучал менее уверенно. Что-то в интонации изменилось — не сломалось, но дало явную трещину.

– Нет, – тёща шагнула вперёд, и в движении её сквозила непреклонность, выверенная годами службы. Она была хороша в этом, в умении занять пространство так, что другому человеку становилось тесно. – Ты отвечаешь за то, как ты его выполняешь. Император приказал помочь станции. Он не приказывал отправлять туда полумёртвого офицера, который едва держится на ногах. У тебя есть другие варианты?

– Нет, – признался вице-адмирал, и в этом слове прозвучало что-то похожее на настоящую усталость. Он провёл рукой по лицу — коротко, почти незаметно, но этот жест сказал больше, чем слова. – Большая часть командования ранена или выведена из строя. Нет боевых офицеров нужного уровня. Либо он, либо лечу сам.

– Тогда лети сам! – воскликнула тёща, но в это мгновение Мила подалась к ней чуть ближе, молча, встала рядом с матерью. – Что за чушь? Почему обязательно должен лететь именно он?!

Тесть посмотрел на неё, и в его взгляде читалась усталость. Усталость разумного, на чьи плечи внезапно навалился груз, который он не выбирал и не ждал.

– Потому что кто-то должен командовать флотом здесь, – произнёс он. Голос стал тише, почти без интонации — как сводка потерь. – Потому что мы потеряли половину командования. Потому что, я не могу позволить себе роскошь беречь каждого офицера, даже если это мой зять. И потому что император лично указал его кандидатуру на это задание.

Повисла тишина. Настоящая, плотная — та, что бывает, когда все всё поняли, но никто не готов произнести это вслух. Дети, почувствовав напряжение, притихли. Алекса крепче прижалась ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Макс молча сжал мой палец — крепко, по-детски, будто не хотел отпускать.

– Император указал лично? – медленно произнесла тёща. В голосе её появились новые нотки — что-то между пониманием и горечью, между отступлением и принятием.

– Да, – кивнул тесть. Голос его стал тише, и в нём появилась усталость другого рода – Он связался со мной лично и отдал прямое указание: если адмирал Мёрф в боеспособном состоянии — направить именно его. У вас есть возможность поговорить с ним и выяснить, отдавал он такой приказ или нет!

Тёща и Мила переглянулись. Молча — тем особым молчанием, которое бывает только между матерью и дочерью, когда слова уже не нужны. В глазах тёщи промелькнуло что-то похожее на догадку. Видимо, поняла быстрее остальных — это очередная проверка императора. Вот только это я понял гораздо раньше её.

– Понятно, – процедила тёща. Голос у неё стал холодным, как температура обшивки за бортом корабля. – Значит, та самая ситуация.

– Какая ситуация? – не поняла Мила, переводя взгляд с матери на меня и обратно.

– Неважно, – отрезала мать. – Если император лично указал — тогда выбора нет.

Взгляд её остановился на мне. В нём было многое. Что-то, возможно, даже близкое к беспокойству — хотя она бы это никогда не признала. И то, что давно не говорилось вслух.

– Но, – продолжила она, снова обращаясь к тестю, – Ты обеспечишь ему максимальную поддержку. Всё, что есть. Корабли, вооружение, медицинское сопровождение. И если с ним что-то случится по твоей халатности или недостаточному обеспечению — я лично прослежу, чтобы ты ответил.

– Ты превышаешь свои полномочия, – попытался возразить тесть, но прежней твёрдости в голосе уже не осталось.

– Использую полномочия представителя императора, – ровно ответила тёща. – Или хочешь оспорить это официально? Мы можем связаться с императором прямо сейчас и выяснить, кто прав.

Вице-адмирал стиснул зубы. Прекрасно понимал: в открытом противостоянии с имперской безопасностью флот, как правило, проигрывал. Не потому, что был слабее, — а потому что у безопасности были связи на самом верху.

Прежде в подобных спорах перевес неизменно оставался за имперской безопасностью. Но сейчас всё было иначе. Прямой приказ с личным указанием кандидатуры менял расстановку сил. И тесть это понимал не хуже любого из нас.

– Хорошо, – наконец произнёс тесть, чуть расслабив плечи. – Он получит всё необходимое. Лана полетит с ним как главный медик. Этого достаточно?

– Нет, – отрезала тёща. Короткая пауза, в которой угадывалось принятое решение. – Этого мало. С ним полечу я!

Она перевела взгляд на Багиру и добавила будничным тоном, подбирая слова с нарочитой тщательностью:

– Это... недоразумение... нельзя отправлять одного. У нас приказ. Придётся разделиться: я полечу с ним, а ты отвечаешь за семью.

– Может, поменяемся? – предложила Багира, чуть приподняв бровь — едва заметно, профессионально.

– Нет. Мне император лично поручил за ним присматривать.

– Как знаешь, – покладисто согласилась Багира, не меняя позы. В её согласии не было ни капли покорности — только расчёт.

– Всё! – отрезал тесть. Голос стал жёстким, служебным, как тон человека, закрывающего тему. – Ждать больше не можем. Каждый час промедления — это жизни учёных на станции.

Между ним и тёщей снова прошла невидимая схватка взглядов. Немая. Суть её можно было лишь угадывать.

– Папа, – тихо спросила Алекса, глядя на меня снизу вверх, – ты снова улетишь?

Посмотрел на её мамины глаза, полные страха и непонимания. Как объяснить трёхлетней девочке, что иногда нужно улетать? Что есть приказы, обстоятельства, которые сильнее всего остального? Что иногда «надо» гораздо тяжелее «не хочу»? Что папы иногда улетают не потому, что хотят улететь, а хотят, очень хотят остаться с ними, а потому что так устроен мир, в котором они живут, и они должны выполнить приказ.

– Ненадолго, моя принцесса, – тихо ответил ей, чувствуя, как что-то сжимается в груди. – Обещаю: вернусь очень скоро.

– Обещаешь? – губы её задрожали.

– Обещаю.

Макс молчал, но чувствовал: он переживает не меньше сестры. Просто иначе. Сжался тихо, как умеют только дети, которые уже что-то понимают, но ещё не умеют перевести это в слова.

Мила подошла и осторожно забрала детей из рук. Лицо бледное, губы плотно сжаты. Она была из тех женщин, которые умеют держаться — не потому, что им не больно, а потому что решили так. Не плакала и ничего не говорила. Просто смотрела на меня долго, в упор, и в этом взгляде читалось всё сразу: страх, злость, отчаяние.

Она знала, что спорить бесполезно. Когда приказ отдаёт сам император — выбора нет. Просто знать и принимать — разные вещи, и разница между ними никогда не стирается.

– Вернись, – произнесла она и крепко обняла. Совсем тихо, почти одними губами. – Просто вернись.

Больше она ничего не добавила. Да и не нужно было.

– Вернусь, – пообещал ей.

Лера подошла следом, обняла крепко и на мгновение задержалась, так — не говоря ничего, просто держа. В объятии не было ни просьб, ни упрёков — только то, что не требует слов. Потом отпустила и едва слышно добавила:

– Береги себя. Мы тебя ждём.

– Знаю.

Багира молча кивнула. Взгляд — серьёзный, оценивающий. Профессионал смотрел на профессионала, без лишних слов, без лишних жестов. В этом кивке было всё необходимое: удачи, возвращайся, я прослежу за ними.

– Алекс, – окликнул меня вице-адмирал. Голос его был ровным, деловым — тон человека, у которого нет времени на паузы. – Нужно обсудить детали операции. Пошли на борт.

Кивнул и направился по трапу за ним следом, не оглядываясь — потому что знал: если обернусь, уйти будет в сто раз труднее.

И всё же — в последний момент, уже у самого трапа — не удержался. Обернулся.

Мила стояла там же, держа детей за руки. Алекса махала — быстро, изо всех сил, как машут только дети, когда очень хотят, чтобы их заметили. Макс не махал — просто смотрел. Серьёзно, по-взрослому, чуть исподлобья.

Этот взгляд я запомнил надолго.

Глава 5

Как только поднялся на борт, тесть закрыл за мной дверь и сразу обернулся:

– Ты уже подумал над тем, что возьмёшь с собой? – с ходу спросил он.

– Да, – ответил ему, хотя всё ещё обдумывая ответ. – Вряд ли пиратам нужны большие силы для захвата станции. Им смысла нет тащить туда много кораблей. Станция, насколько я понимаю, совсем небольшая?

– Алекс, это может оказаться ловушкой.

– Ловушкой на кого?

– На тебя, Алекс.

Покачал головой в ответ.

– Не думаю. Никто ведь не знает, что ты отправил меня. Да ещё с таким боем.

– Император знает, а там у тебя точно есть недоброжелатели.

– Это, конечно так, но всё слишком спонтанно для ловушки, – прошёлся вдоль борта, заглянул в иллюминатор, посмотрел, что происходит в ангаре. – К тому же наверняка даже император знал, что после взрыва меня едва откачали. Об этом, я уверен знают и мои враги. А кто-то из моих врагов мог узнать о том, что он меня отправляет сейчас туда? Раненого, после двух тяжёлых ранений? Это, конечно, может многое поменять в их планах, но слишком мало времени для этого.

– Смотри сам, как знаешь.

– Одним словом, я решил, возьму вот этот новый линкор — он сейчас флагман флота, — два рейдера и пару фрегатов.

– Немало?

– Думаю, даже это много и столько там не нужно.

Тесть нахмурился.

– Может, крейсера возьмёшь вместо рейдеров? Они гораздо крепче.

– Нет, они медленные.

– Эти крейсеры самые новые, недавно с верфей прислали.

– Всё равно медленные. Мне нужна скорость. Именно поэтому я и выбрал эти корабли.

– Ладно, как знаешь, тебе виднее. – он помолчал, потом добавил с заметным беспокойством: – Только учти: ты выбрал самые новые корабли и экипажи на них почти все недавно скомплектованные. В бою многие ещё не бывали. Там, конечно, есть опытные офицеры, но их мало.

– Это поправимо. Знаешь, меня волнует другое. И больше всего меня интересует: боекомплекты у них полные?

– Сейчас проверю, – он заглянул в свой планшет. – Да, боекомплекты полные.

– Это сейчас самое главное.

Тесть протянул мне свой планшет.

– Вот все данные по станции. Их мало. Сам понимаешь — в связи с её секретностью.

– Понимаю. У вас ничего не меняется. – взял планшет в руки, полистал. Несколько страниц, схема внешнего периметра, пара размытых снимков. Густые белые пятна там, где должны были быть подробности. – А теперь послушай меня.

– Что ещё? – он прищурился.

– Ты сейчас сказал о ловушке, и у меня появилась другая мысль.

– Какая?

– О том, что ловушка, возможно, и есть, но не там и не на меня. Хотя может быть и так...

– Вот сейчас я тебя совсем не понимаю, – тесть удивлённо посмотрел на меня. – А на кого?

– На тебя.

– Не понял?

– Всё просто. – вернул ему планшет, глядя на него в упор. – Вначале они пытались уничтожить командование флотом, а сейчас пытаются убрать отсюда побольше кораблей.

Он помолчал, явно осмысливая мою мысль. Видимо, я высказал то, что не назвали вслух, но о чём он сам уже догадывался.

– Думаешь, готовят полномасштабное нападение на центральную базу флота?

– Есть такое подозрение. На твоём месте отправил бы главного инженера вместе с СБ проверить ключевые точки на станции. Опасаюсь, что тени оставили за собой сюрпризы в виде закладок.

– Я так понимаю, ты считаешь, что взрыв, от которого тебе досталось, — тоже их работа?

– Есть такое подозрение. Но заряды установили явно не они сами — кто-то из местных. Сбш-ник или техник. Здесь надо искать. И всё проверить.

В этот момент в закрытую наружную дверь шлюза кто-то начал настойчиво стучать.

– Тебя понял, подумаю...

Вице-адмирал открыл дверь шлюза.

– Хватит уже совещаться, лететь пора! – заявила появившаяся в салоне тёща.

Она притащила с собой внушительную гору вещей и сразу принялась осматриваться в поиске подходящей каюты. За ней следом появились дочь с сыном, а за ними — Мила, и последней зашла Лера. Все тоже несли вещи — судя по всему, тёщины, потому что дружно последовали за ней в выбранную каюту. Дети под присмотром деда начали изучать детали и осматривать челнок. Дед был явно рад общению с ними, с удовольствием отвечал на оба голоса, наверное, понимая, что Мила своё обещание выполнит. Честно говоря, и сам хотел бы пообщаться с ними перед вылетом, но времени не оставалось.

Прощание вышло недолгим. Обнял обеих жён одновременно и сказал им, что очень их люблю, а наших детей — обожаю.

– Папа, а ты когда вернёшься? – спросил сын, поднимая на меня серьёзные глаза.

Присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Как только закончу дела — сразу прилечу. Обещаю.

– А если тебя снова взорвут? – Дочь смотрела с тревогой, и в её взгляде читался страх.

Вопрос застал врасплох. Дети оказались гораздо наблюдательнее, чем думал. Видимо, слышали разговоры взрослых и понимали больше, чем хотелось бы.

– Не взорвут. – Не переживай за меня, — я постарался говорить уверенно. – Я обещал вернуться, и слово всегда держу.

– Всегда? – недоверчиво переспросила дочь.

– Всегда! – твёрдо подтвердил и крепко обнял обоих.

Мила молча наблюдала за нашим прощанием, и было видно, как она старается сдержать слёзы. Лера стояла чуть поодаль; лицо спокойное, но напряжение выдавали плотно сжатые губы.

– Береги себя, – тихо сказала Мила, когда поднялся. – И возвращайся целым.

– Постараюсь. – Попытался улыбнуться, но получилось не очень убедительно.

Лера подошла ближе, ещё раз обняла.

– Ты нужен нам живым, а не героем, – прошептала она на ухо. – Помни об этом.

После чего сунула мне в руки свёрток и отступила.

Все вместе направились на выход. Посмотрел на свёрток. Вице-адмирал последним покинул челнок, дверь шлюза за ним сразу закрылась.

Честно говоря, большую часть времени молчал, понимая: просто так меня никуда бы не отправили, дав долечиться. Но моим мнением никто не поинтересовался — хотел ли лететь, хотел ли расставаться с семьёй. Ответ был бы категоричным «нет». К сожалению, я находился в такой ситуации, где только непонятное пророчество имперского псиона удерживало меня подальше от карающих органов империи, да ещё немного везения — которое, по сути, сложно было назвать везением. Взрыв хотя и прикончил начальника контрразведки, явно точившего на меня зуб, но мне самому досталось весьма серьёзно.

И тут понял, что чего-то не хватает. Лану забыли! Вспомнив о ней, сразу направился в рубку. Челнок уже готовился к вылету. Два пилота удивлённо посмотрели на меня, когда заглянул к ним.

– Парни, тормозим — Лану забыли.

– А вы кто? – спросил первый пилот, изучая меня с видом разумного, который ожидал кого угодно, только не меня.

Дожил. На восьмом флоте не знают, кто такой Алекс Мерф. Впрочем, тут же вспомнил слова вице-адмирала о том, что на кораблях — новобранцы.

– Меня зовут Алекс Мерф, моё флотское звание — адмирал флота. – Представился официально, после чего удостоился двух скептических взглядов. Одновременно вспомнил себя в зеркале — утром — и примерно понял, почему они так смотрели.

– А почему на вас арестантская роба? – поинтересовался второй пилот.

Всё это время краем глаза наблюдал, как Мила с Лерой, детьми, тестем, Багирой и няней устраиваются на платформе, а потом платформа с ними медленно покидает ангар.

– Что ты спросил? – уточнил у пилота, когда внутренние ворота ангара начали закрываться.

– Что у вас с одеждой? – уточнил пилот.

– С одеждой? А, ты про арестантскую робу... – пожал плечами. – Что в СБ выдали, то и надел. Начальнику СБ потом отдельно передам от меня привет за заботу о моём гардеробе.

Немного помолчал, глядя на закрывшиеся ворота. За ними уже ничего не было — только металл и тишина.

– Стоп, а где медик?

– В трюме, – ответил первый пилот. – Разбирается там с чем-то на платформе.

– Понятно. Тогда чего ждём? Взлёт — и на линкор.

– Разрешение ещё не получено... Всё, получено — вылетаем.

– Отлично.

Оставив рубку, направился в трюм. Лана разбирала медицинское оборудование, аккуратно выкладывая его рядами прямо на пол рядом с платформой.

– Ты как раз вовремя, – она посмотрела на меня, заметив меня и оторвавшись от своего задания.

– Думал, тебя забыли.

– Не забыли, разбираюсь здесь с выданным оборудованием. Садись пока сюда. – Показала на пассажирское сиденье платформы.

– Что случилось?

– Не сказала тебе раньше. – Голос у неё стал чуть серьёзнее. – Я установила тебе специальный шунт для стабильной работы сердца. Надо проверить его параметры. Тебе вообще нельзя было брать детей на руки и поднимать что-либо тяжёлое. Может произойти остановка сердца, и даже шунт тебе не поможет. – Чуть помолчав, добавила: – Что это у тебя за свёрток?

– Не знаю, — Лера сунула в последний момент.

– Разверни. – Лана подключала какой-то прибор к планшету не отрываясь. – Посмотрим, что там.

Развернул свёрток. Внутри оказался комплект формы адмирала флота — новенький, с иголочки, с золотыми адмиральскими погонами, идеально отутюженный.

Улыбнулся, представив, как Лера умудрилась раздобыть форму за такой короткий срок. Предыдущую я почти не носил — надел раза два, а потом пришлось оставить на корабле. Её посекло осколками, и вдобавок она была вся в моей крови и грязи от вентиляции. Видимо, Лера решила, что её уже не восстановить, и заказала новую. Или воспользовалась своими связями в службе снабжения, или просто попросила тестя. В любом случае она была права — арестантская роба точно не добавляла мне уважения.

– Что там? – поинтересовалась Лана, не отрываясь от приборов.

– Форма. – Аккуратно сложил её обратно. – Лера позаботилась.

– Умная женщина, – кивнула Лана. – Хорошо. Теперь сиди спокойно — проверю показатели шунта.

Она приложила датчик к груди, и на экране планшета появилась серия графиков. Лана нахмурилась, изучая данные.

– Алекс, ты, похоже, не понимаешь, в каком состоянии находишься, – голос у неё стал жёстче. – Шунт компенсирует повреждения, но он не всесилен. Любая серьёзная физическая нагрузка, стресс, резкие движения — и может случиться новая остановка.

– Понимаю, – кивнул в знак согласия. – Но ты ведь понимаешь, выбора у меня нет.

– Выбор всегда есть, – возразила она, не поднимая взгляда от экрана. – Ты мог отказаться от задания. Сослаться на медицинские показания.

– И что тогда? – Посмотрел ей в глаза. – Император лично даёт приказ, а я отказываюсь? Думаешь, это нормально закончится?

Лана помолчала, глядя на экран.

– Нет, конечно, – ответила она, немного подумав. – Но мне не всё равно. Моя задача — следить за твоим здоровьем. А ты сейчас балансируешь на грани.

– Именно поэтому ты и летишь со мной, – напомнил ей. – Чтобы эту грань контролировать.

Она вздохнула и убрала датчик.

– Показатели относительно стабильные. Пока держится. Но тебе нужно беречь себя. Никаких подвигов, никакого геройства. Ты не бессмертный!

– Не обещаю, – честно ответил ей.

– Знаю, как ты обещаешь... – при этом она закатила глаза. – Поэтому и взяла с собой усиленный медицинский комплект. И ещё кое-что.

Лана достала из сумки небольшой инъектор.

– Это экстренный стимулятор. Если почувствуешь, что сердце даёт сбой, — колешь сюда. – Указала на область груди. – Даст тебе минут десять-пятнадцать форы. Этого должно хватить, чтобы я успела добраться до тебя.

– Оптимистично, – усмехнулся, принимая инъектор. – Всего десять — пятнадцать минут между жизнью и смертью.

– А ты хотел вечность? – она тоже усмехнулась. – Ты же адмирал, должен уметь распоряжаться временем эффективно.

– Ладно, – покрутил инъектор в руках и убрал его во внутренний карман. – Договорились.

– Теперь переоденься. – Лана кивнула на свёрток. – Будет странно, если адмирал флота появится на флагмане флота в арестантской робе. Экипаж подумает, что новый командир — беглый арестант.

Взял свёрток с формой и направился к одной из кают челнока. Переодевание заняло несколько минут. Форма сидела не идеально, я сильно похудел, а Лера заказывала по прежним размерам. Рукава были чуть длинноваты, в плечах немного болталось. Но золото погон лежало ровно, и в целом всё выглядело как надо. Впрочем, я всё равно был ей благодарен.

Посмотрел на себя в зеркало. Странное ощущение. Ещё несколько дней назад — полумёртвое тело на операционном столе. А теперь веду эскадру в бой.

Империя умела использовать разумных.

На флоте это быстро понимаешь не умом, а нутром. Когда тебя списывают, возвращают, снова списывают и снова возвращают. Начинаешь чувствовать себя не разумным, а инструментом, который достают из ящика ровно тогда, когда он нужен, и убирают обратно, едва надобность отпадает. Никакой благодарности. Никакого интереса к тому, что у тебя на душе. Только звёздочки падают на погоны в качестве награды, о которых ты не просил, а потом очередной приказ.

— Вот так гораздо лучше, — одобрительно кивнула Лана, когда я вернулся в трюм.

Она стояла посреди тесного металлического отсека, окружённая медицинскими кейсами и упакованными контейнерами с оборудованием — аккуратно застёгнутыми, пронумерованными, готовыми к переноске. Её взгляд прошёлся по мне с профессиональной скрупулёзностью врача, оценивающего пациента.

— Теперь ты на адмирала похож, — добавила она с едва заметной улыбкой, в которой смешались тепло и привычное беспокойство.

Адмиральский мундир сидел непривычно. Я чуть повёл правым плечом, проверяя, как отзываются недавно сросшиеся рёбра, и тут же тупая тягучая боль немедленно дала о себе знать, расползаясь от места разреза до самой лопатки. Ланин взгляд немедленно стал острее.

— Не надо так делать, — сказала она тоном, не допускающим возражений.

— Просто проверяю.

— Проверяй словами. Не телодвижениями.

Челнок неожиданно качнуло — резко, с характерным рывком ускорения. Я машинально вцепился в ближайшую скобу на стене и чуть не выругался — не от боли, хотя рёбра немедленно отозвались болью, а от неожиданности. Автопилот перестраивался на новый курс.

Почти сразу подключился к бортовой системе и вывел на внутренний экран картинку с камер наружного наблюдения.

То, что я увидел, заставило меня внутренне напрячься.

Все корабли моей эскадры два рейдера, два фрегата и флагманский линкор на дальнем фоне, уже разгонялись для ухода в гиперпространство. Мы их догоняли на максимальной скорости для челнока, и по расчётам автопилота нам предстояло стыковаться с линкором на ходу.

Без приказа полетели, — мрачно отметил я про себя. Хотя, наверное, приказ они получили ещё от тестя. Он их отправил, пока у него шли разборки с тёщей. Выиграл для нас немного времени, но и смотреть в глаза жене, судя по всему, не захотел.

Кстати, о тёще.

Я обернулся. Дверь, ведущая в единственную каюту челнока, была плотно закрыта. С тех пор как она вошла туда после взлёта, не показывалась. Даже взглядом не удостоила. Словно меня не существовало.

Ну и ладно, — сказал я себе, хотя странная заноза где-то под рёбрами — там, где рёбра уже не болели физически, — упорно давала о себе знать.

— Лана, — спросил я, переводя взгляд на неё. — А ты чего не взяла личные вещи?

— Что значит «не взяла»? — Она слегка нахмурилась и кивнула куда-то себе за спину. — Взяла, вон целая сумка с вещами.

Сумка и впрямь стояла у борта — плотная, стандартная, флотская. Весьма скромная на фоне того, что утаскивала в трюм тёща: там фигурировали как минимум четыре объёмных кейса.

— Я вот ничего не успел с собой взять, — озвучил я свои мысли, разглядывая пустой пояс без кобуры. — Нет ни оружия, ни скафандра.

— Чего?! — Голос Ланы немедленно потерял всю медицинскую сдержанность. — Какое тебе оружие? Ты серьёзно?

— На всякий случай.

— На всякий случай тебе нужна не пушка, а исправно работающий шунт! — Она уже стояла передо мной, и в её тёмных глазах горело то самое профессиональное праведное раздражение, которое я за последние месяцы научился распознавать безошибочно. — Тебя ещё лечить и лечить требуется. Миокард не железный, Алекс. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — ответил я. — Но в бой же я не полезу.

— Хорошо хоть это понимаешь.

— Ну я так просто. Для уверенности.

Глава 6

— Никакой уверенности! — Она ткнула в меня указательным пальцем, так что я на мгновение ощутил себя нашкодившим пацаном. — Прилетаем, быстро разбираешься с пиратами и обратно на базу долечиваться. Что здесь, может быть неясно?

— Понял, прилетаем, разбираемся с пиратами, улетаем. — ответил ей. — План предельно прост и понятен.

Но про себя всё равно пожалел, что не вооружён. Впрочем, в чём-то она была права — адмиралы на абордаж точно не ходят, это занятие для молодых и здоровых. Но в моей крови уже бродил адреналин, такой знакомый, такой родной. Несмотря на ранения, на усталость, на тупую боль, что-то внутри меня требовало действия и борьбы. Я слишком долго пролежал без дела и соскучился по действиям. И теперь я рвался в бой, доказать всем, но прежде самому себе, что я по-прежнему могу громить пиратов. И не зря моего имени боялись все пираты в округе.

— И ещё, — добавила Лана чуть тише, но не менее твёрдо, кладя руку на мой локоть. — Ты главное помни: как прилетим на линкор — первым делом в медсекцию. Мне нужно развернуть там полноценный госпиталь на случай, если ты решишь снова проверить прочность своего сердца. А то ты, как только пиратов видишь, сразу в бой рвёшься.

Удивлённо посмотрел на неё. Видимо, она настолько хорошо меня знала, что всё, что я чувствовал, передавалось и ей.

— Сначала мне нужно встретиться с командиром корабля и старшими офицерами. Представиться, так сказать.

— Только не затягивай, — предупредила она, и в её голосе появилась та интонация, которую я про себя называл «попробуй рискни». — У тебя через два часа приём препаратов. Пропустишь — и твой шунт начнёт барахлить. Давление поднимется, появятся аритмия. Тебе это надо перед боевой операцией?

— Не надо.

— Вот и я о том же. Два часа, Алекс. Не больше.

Шлюз челнока открылся с характерным шипением выравнивающегося давления. За ним открылась лётная палуба линкора — огромное пространство с высокими потолками, покрытыми противопожарными панелями, рядами специальных захватов и креплений вдоль стен и характерным запахом. Смеси технических жидкостей, горячего металла и очищенного воздуха замкнутого контура. Обычный флотский запах.

При этом совершенно пустая. Лишь пара дроидов сейчас покидали её.

Из разумных меня никто не встречал.

Бардак, — первая мысль была именно такой, короткой и злой. — А где все?

Пилоты вышли из кабины следом за мной и, заметив адмиральскую форму на мне, застыли с видом людей, которые не совсем понимают, что происходит.

— Алекс, а где все? — спросила вышедшая за мной Лана, оглядываясь по сторонам с таким выражением на лице, как было только что у меня.

— Хороший вопрос, — ответил ей.

— Мне надо, чтобы помогли донести всё до медсекции линкора. У меня там четыре контейнера с оборудованием, диагностический комплекс и два блока экстренного реанимационного набора.

— Понял. Сейчас всё решим, — подключился к местному искину, интегрируясь в корабельную сеть через стандартный протокол командирской идентификации. Первое, что сделал — проверил реестр персонала. — Так, сперва назначим тебя командиром местной медсекции.

Пауза в три секунды, пока система обрабатывала запрос.

— Готово. Ты командир местной медсекции.

— Это, конечно, приятно, — Лана перевела на меня взгляд с тем особым выражением, которое означало «я, ценю твои усилия, но ты слегка промазал мимо цели», — я просила тебя о другом. Мне надо доставить всё оборудование в медсекцию. Физически. Руками или дроидами.

— Сейчас и это решим.

Я выпрямился и поднял голову.

— Искин, как слышишь меня?

— Отлично слышу вас, адмирал, — ответил мужской голос корабельного искина — ровный, чистый, с лёгкой формальной интонацией. Хороший искин. Новый. Сразу чувствуется. Никаких задержек.

— Искин, слушай мою команду! — я намеренно повысил голос, вкладывая в него командные тона. — Боевая тревога! — зло рявкнул вверх. — Абордажной секции линкора, срочно вооружиться и прибыть для отражения нападения на лётную палубу линкора!

Где-то в глубине корабля взвыли сирены — долгий нарастающий вой, который приближался и который подхватили сирены, установленные на лётной палубе, за которыми последовало трёхкратное мигание аварийного освещения. Оранжево-красные проблески превратили пустую лётную палубу в нечто зловещее.

— Искин, десять минут — обратный отсчёт.

— Принято, адмирал. Отсчёт пошёл.

— Алекс, — Лана произнесла моё имя с той интонацией, которая на медицинском языке означает «пациент делает что-то клинически нецелесообразное», — по-моему, это уже перебор.

— Это не для тебя, — ответил ей, спускаясь вниз по трапу челнока, ноги при этом немного гудели, хотя я старательно делал вид, что это не так. — Это для меня. Здесь экипаж молодой, только после учебки. Должен я знать, на что они способны перед операцией. А на обратном пути они тебе помогут с оборудованием.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и, судя по всему, решила временно принять мою логику.

Шла уже двенадцатая минута.

На тринадцатой в дальнем конце коридора раздался наконец топот ног. Нарастающий, тяжёлый, с характерным бряцанием снаряжения. На тридцатой минуте на лётной палубе появились первые абордажники.

Их было мало.

Они вошли в боевом порядке, но скорее в таком, который им казался боевым рассыпным порядком. Оружие в руках, взгляды настороженные, движения напряжённые. Увидев меня и Лану, стоящих у трапа челнока, они сначала взяли нас на прицел. Потом, не обнаружив никаких признаков нападения и угрозы с нашей стороны, медленно опустили оружие. По их лицам пробежала смесь облегчения и растерянности.

— Так! — сказал я. — Почему вас так мало?

— Здесь не все, — ответил один из них — рослый парень лет двадцати трёх с нашивкой рядового и новым скафандром без единой царапины.

— Командир ваш где?

— Скоро прибудет.

— Передай ему, что я уже заждался.

Вскоре стали прибывать остальные — небольшими группами, кто-то на бегу, застёгивая разгрузку, кто-то, ещё придерживая шлем, не успев закрепить его на поясе. Лётная палуба постепенно наполнялась разумными и шумом.

— Вот видишь, а ты ещё спрашивала зачем, — шепнул я Лане.

Она не ответила, но я заметил, как её взгляд стал задумчивым. Она смотрела на абордажников с тем же вниманием, с каким смотрела бы на поступающих в приёмный покой пациентов. Оценивала. Считала. Делала выводы.

Когда все прибыли, попросил искин произвести перепись личного состава. Система сработала мгновенно, наложив на моё поле зрения сетку идентификационных меток.

— До штатной численности не хватает двоих, — доложил мужской голос искина.

— Так, а где ещё двое? — поинтересовался я у столпившихся абордажников.

Пауза.

— В медсекции они, — ответил кто-то из толпы.

— Лана, проверь, — сказал я. — Пока я с этим сбродом буду разбираться, — и хмуро посмотрел на абордажников.

Она кивнула коротко, без лишних слов.

А я медленно прошёлся вдоль строя.

Молодые лица. Скафандры новые, без отметин, без залатанных дыр, без выгоревших пятен от близких попаданий. Разгрузки кое-где расстёгнуты. Оружие держат небрежно — кто-то слишком высоко задрал ствол, кто-то просто положил руку на приклад без должного хвата. Так держат инструмент, которым редко пользуются. Не оружие, которое может спасти или убить.

Боевого опыта — ноль, — констатировал я про себя с нехорошим чувством. — Учебка и три месяца на базе.

— Кто из вас командир? — громко спросил у них.

— Я, — ответил один из толпы, выступая вперёд. Среднего роста, черноволосый, с квадратной челюстью и напряжёнными плечами.

— Фамилия и звание!

— Лейтенант Баренс.

— Смирно, лейтенант! — голос вышел жёстче, чем я, возможно, планировал — но именно то, что требовалось. — Команда всех касается! Общее построение!

Строй выровнялся с запозданием в несколько секунд — тоже слишком долго.

— Запомни, лейтенант, — продолжил я, медленно чеканя каждое слово. — Твои абордажники — нет, твой сброд — только что не выполнили стандартные требования по боеготовности. Ты прибыл через тридцать минут вместо положенных десяти. Если бы сейчас было реальное нападение — противник уже захватил бы корабль, перебил экипаж и улетел на новейшем линкоре к чёрту на рога. А ты со своим «сбродом» явился бы как раз вовремя, чтобы посмотреть на пустоту космоса.

Лейтенант побледнел. Его скулы напряглись, но он не пошевелился.

— Объяснения у тебя есть?

— Так получилось, адмирал, — выдавил он. Пауза. — Треть личного состава только прибыла из увольнения.

— Из увольнения, — повторил я. Именно тут я почувствовал его — слабый, но вполне различимый запах. Алкоголь. Не свежий, но присутствующий. — А думаю, почему я сейчас чувствую запах алкоголя. Теперь понятно. Корабль в боевом походе, через считаные часы предстоит столкновение с противником — а треть абордажной команды в увольнении. Кто дал разрешение?

— Старпом, адмирал.

Я медленно выдохнул, понимая, что сейчас надо сдерживать себя.

— Искин, вызвать старпома на лётную палубу. Немедленно. И командира корабля тоже.

— Есть, адмирал.

Пока ждал, снова прошёлся вдоль строя.

Три месяца, — крутилось в голове. — Три месяца на базе, и дисциплина летит в тартарары. Флотская учебка выгоняет их собранными и острыми, как новый клинок. А потом три месяца покоя — и всё это медленно стачивается. Ржавеет. Это всегда так бывает. Это не вина их — это вина тех, кто должен был держать их в тонусе и не сделал этого.

— Лейтенант, — окликнул я Баренса. — Когда в последний раз твоя команда проходила учебные абордажные тренировки?

— Месяца три назад, адмирал.

— Три месяца, — повторил я задумчиво. — А стрельбы?

— Перед вылетом из учебной базы были. Месяц назад.

— Понятно.

— Искин, слушай мою команду! Абордажной команде линкора назначается учебная тревога каждые сутки до конца похода. Стрельбы — каждые сутки по три раза. Физподготовка ежедневно, утром и вечером. Лейтенант Баренс, ты лично отвечаешь за то, чтобы через неделю твои бойцы умели хотя бы правильно держать оружие и не путали приклад со стволом — или снимешь свои лейтенантские погоны.

— Есть, адмирал!

— Хотя... Искин, передай этот приказ на все корабли эскадры. Всех касается.

— Выполнено, адмирал.

— И искин, напомни мне проконтролировать тренировки лично. А теперь — будем выводить из вас алкогольный дух. Всех касается! Упор лёжа принять!

В этот момент на лётной палубе появились двое офицеров.

Первый — полноватый разумный лет сорока, с недовольным лицом человека, которого оторвали от чего-то крайне важного. На ходу застёгивал мундир — пальцы на пуговицах торопились, и это было заметно. Второй — худощавый, лет тридцати пяти, и легко угадываемой заторможенностью движений человека, которого только что подняли со сна.

Они увидели меня.

Оба застыли на месте одновременно. По их лицам прошла одна и та же волна — удивление, за которым пришёл шок, за которым пришло то особое выражение, которое я видел у людей в момент, когда реальность расходилась с ожиданием примерно на сто восемьдесят градусов.

— Адмирал Мерф? — недоверчиво протянул полноватый, глядя на меня так, словно проверял, не галлюцинация ли я. — Вы... живы?

— Как видите, капитан, слухи о моей смерти несколько преувеличены, — сухо ответил я. — Представьтесь!

— Старший помощник Хольберг, — отрапортовал худощавый, неловко пытаясь принять бравый вид, который с заспанным лицом категорически не давался.

— Я, вообще-то, не к вам обращался, — сказал я, переводя взгляд на второго офицера.

— Капитан линкора Рейман, — представился второй.

Я оглядел его с тем же внимательным взглядом, с каким смотрел на абордажников. Командир флагманского линкора. Одного из самых мощных боевых кораблей флота Империи. Выглядел он, как курсант после первой увольнительной: китель кое-как застёгнут, на ткани — мятые складки, которые не разгладишь одним движением.

— Капитан Рейман, доложите обстановку на корабле.

— Корабль следует в составе эскадры курсом на точку перехвата пиратов, — начал командир, слегка выпрямляясь. — Время до ухода в гиперпространство... сорок шесть минут. Экипаж...

— Экипаж совершенно не готов к бою, — закончил я за него. — Треть абордажной команды — только из увольнения. Я правильно понимаю ситуацию, капитан?

Рейман сглотнул. Его кадык дёрнулся вверх и вниз.

— Адмирал, мы не ожидали столкновения с противником в ближайшие сутки...

— Не ожидали? — Сделал шаг к нему и посмотрел прямо в глаза — приём, который работает безотказно, потому что очень немногие умеют выдерживать мой прямой взгляд. — Капитан, вы командуете линкором флагманского класса в составе боевой эскадры, летящей на перехват пиратского соединения. И вы «не ожидали столкновения»? А чего тогда вы ожидали? Экскурсии на пиратский корабль? И что пираты вам её проведут?

Капитан Рейман побледнел. Подбородок слегка дрогнул.

— Адмирал, я... мы получили приказ о выходе всего час назад. Времени на подготовку...

— Времени? — перебил его. — Капитан, боевой корабль должен быть готов к вылету в течение часа с момента получения приказа. Это базовый стандарт флота. Прописан в уставе флота. Вы командуете линкором уже сколько?

— Три месяца, адмирал.

— Три месяца, — повторил я задумчиво, позволяя паузе поработать. — И за это время вы так и не удосужились довести экипаж до боевой готовности? У меня складывается ощущение. Причём это ощущение сильное. Что с вашим назначением явно поторопилось командование флотом. Впрочем, это не сложно исправить.

Молчание Реймана было красноречивее любых слов. Я перевёл взгляд на старпома.

— Старший помощник Хольберг, кто дал разрешение на увольнение трети абордажной команды накануне боевого похода?

— Я, адмирал, — Хольберг выпрямился с усилием, которое было почти физически ощутимо. — Я ничего не знал об отправке корабля и считал, что экипажу не помешает отдых...

— Считали, — зло кивнул я. — А выяснить у капитана или у искина было сложно? Сводка текущих приказов эскадры — стандартная утренняя процедура для старшего помощника. Вы её делали сегодня утром?

— Адмирал...

— Молчать! — отрезал я. — Оба — упор лёжа принять!

— Но, адмирал! — начал было Хольберг, и на его лице мелькнуло то выражение, которое я ненавижу больше всего — смесь оскорблённого достоинства и неверия в реальность происходящего.

— У вас есть возражения, офицер? — посмотрел на него холодным злам взглядом. — Хотите оспорить мой приказ? Здесь? Сейчас? При подчинённых?

Хольберг сглотнул и отвёл взгляд.

— Нет, адмирал.

— Отлично. Тогда упор лёжа принять! Начинаем отжимания! Двадцать раз! — развернулся к абордажникам, застывшим в ожидании. — Касается всех! Искин, начинай считать у каждого, чтобы никто не простаивал!

— Принято, адмирал.

— К отжиманиям приступить! Один! Два! Три! Четыре! Пять!..

Именно в этот момент я услышал смешок.

Негромкий — едва слышимый за ритмичным бряцанием снаряжения абордажников, выполняющих упражнение. Но достаточно отчётливый, чтобы вырвать меня из состояния командирского раздражения. Инстинктивно с резкостью, я обернулся, резкостью, которая заставила болезненно потянуть сросшиеся рёбра, и мир перед глазами на мгновение качнулся.

Лана была права, — мелькнула мысль. — До полного восстановления мне ещё очень далеко.

Я находился у основания лестничного трапа, по которому только что спустился с челнока. И на этих ступенях, словно в театральной ложе, располагались мои случайные зрители.

На третьей ступени снизу Лана. Тёмные глаза блестели нескрываемым весельем, а уголки губ дрожали от усилия — она явно держала улыбку в узде и проигрывала эту схватку с нарастающим счётом.

Глава 7

За ней, на пару ступеней выше, застыли оба пилота челнока. Молодые парни лет двадцати пяти, в синих лётных комбинезонах, вальяжно расстёгнутых у шеи после завершения полёта.

Первый пилот, рыжеволосый лейтенант, поспешно принял подобие стойки смирно, когда почувствовал мой взгляд. Но его губы всё ещё кривила предательская усмешка, которую он явно не успел убрать. Второй пилот, более молодой и темноволосый, вообще не успел среагировать и продолжал ухмыляться во весь рот с искренностью человека, который только что увидел лучшую комедию в своей жизни.

И замыкала всю эту наблюдательную компанию — практически на самом верху трапа — моя тёща.

Это стояла холодная статуя с идеально прямой осанкой, которую не брали годы. Лицо с теми самыми чертами, которые Мила унаследовала от неё почти полностью, но у неё не было холода, который жил в материнских глазах. Взгляд расчётливый и острый, как у хирурга.

Она стояла с видом наблюдателя на захватывающем представлении. И не вмешивалась, но что-то мне подсказывало, что она готова это сделать в любую секунду.

Мне стало понятно. Смешок исходил или от неё, или скорей всего от пилотов.

Вот он, результат, — с горечью отметил я про себя, наблюдая, как капитан и старший помощник с трудом выполняют уже тринадцатое отжимание, а их лица наливаются нездоровым багрянцем. — Молодые пилоты видят, как старший офицер гоняет командира корабля, и им смешно. Развели бардак на корабле! Забыли, что в космосе одна ошибка стоит многих жизней. Что расслабленность равна смерти.

— Я что-то смешное сказал? — спросил, совсем немного повысив голос, глядя на пилотов.

Усмешки слетели с обоих лиц мгновенно, как будто их стёрли ладонью. Первый пилот резко выпрямился. Второй последовал с небольшим запозданием.

— Никак нет, адмирал, — чётко ответил первый пилот, глядя куда-то поверх моей головы с образцовой пустотой во взгляде, как требует устав.

— Тогда бегом ко мне! — рявкнул я. — Принять упор лёжа! Двадцать отжиманий! Искин, начинай считать у них!

Оба сорвались с места. Лейтенант споткнулся на последней ступени, но удержал равновесие и успел занять позицию рядом с капитаном и старшим помощником. Второй пилот принял положение - упор лёжа, с таким энтузиазмом, что чуть не ударился подбородком о палубу.

— ...над... — просипел капитан, с трудом выдавливая из себя очередное отжимание. Руки его дрожали уже заметно.

Пилоты, в отличие от офицеров, начали отжиматься с лёгкостью. Молодые, сильные, для них это была разминка. Дыхание ровное, движения чёткие, синхронные. Рядом с ними капитан и старший помощник выглядели жалко.

Эти двое явно не ожидали такого поворота событий и оказались абсолютно не готовы к спортивной нагрузке ни физически, ни морально. Хотя назвать двадцать отжиманий сложной спортивной нагрузкой у меня язык не поворачивался.

Отлично, вижу вы двое в форме — отметил, глядя на пилотов. — Надеюсь, урок вами будет усвоен. Дисциплина не знает исключений. Неважно кто ты пилот или абордажник.

Позволил себе холодную усмешку. Затем медленно повернул голову и посмотрел наверх, на тёщу.

Она стояла на том же месте. На её лице играла едва заметная улыбка такая же холодная и расчётливая, как всё в этой женщине. Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза.

В её взгляде был вызов, насмешка и нечто третье — превосходство. Она смотрела на меня так, словно я был непослушным ребёнком, устроившим истерику на публике, и она великодушно позволяет мне выпустить пар, прежде чем взять ситуацию под контроль.

Как же я её терпеть не могу, — мысленно сказал я самому себе, поворачиваясь обратно к строю, — Вечно смотрит с этим выражением снисходительного превосходства. Словно я недоумок, только волей случая получивший адмиральские погоны. И самое неприятное, что у неё получается смотреть на меня именно так, даже когда я стою в адмиральской форме на борту собственного флагмана и гоняю подчинённых.

Видимо, она всё поняла по моему взгляду. Мимолётному, почти незаметному движению глаз, которым я окинул её с головы до ног, в голове прикидывая, сколько отжиманий осилит это уже немолодое тело под безупречно сидящей на ней форме. Прикрытой сверху непонятного цвета накидкой.

Я вновь посмотрел назад, почувствовав, на себе её взгляд.

Она почти незаметно покачала головой, и в этом жесте было столько снисходительного спокойствия, что я едва не заскрипел зубами.

— Даже не мечтай заставить меня отжиматься, — произнесла она ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом, в котором сквозило такое несокрушимое самообладание, что можно было подумать, будто это она здесь адмирал, а не я.

И именно она, три года водила эскадры кораблей в бой, пока её дочь и внучка находилась на уютной базе имперской безопасности.

Ну конечно, — мысленно усмехнулся я, ощущая, как в груди поднимается знакомая волна раздражения. Она не снизойдёт до физических упражнений на глазах у команды. Репутация не позволяет. Статус не тот — ведь она не просто офицер, она офицер имперской безопасности. А то, что я здесь восстанавливаю дисциплину после того, как весь экипаж три месяца прохлаждался на базе, её, разумеется, не волнует.

Медленно поднял одну бровь, позволив на лице расцвести выражению преувеличенного изумления — той актёрской маски, которую я надевал во время подобных словесных дуэлей. Затем ответил с нарочитой, почти медицинской мягкостью, в которой сквозила насмешка:

— О, я нисколько не сомневался в вас. Боюсь, в ваши годы подобные упражнения могут быть опасны для здоровья. Не хотелось бы, чтобы Лане пришлось вас откачивать... А то вдруг что-то случится непредвиденное. Кто тогда за мной станет присматривать?

Лана, стоявшая точно посередине между нами, точно арбитр на ринге, едва сдержала улыбку. Её тёмные глаза весело блеснули в ответ. Она слишком хорошо меня знала и, видимо, была осведомлена о моих отношениях с тёщей. Но она также прекрасно знала, кто эта женщина. И сколько проблем она может организовать, потому тут же вернула лицу профессионально-нейтральное выражение главного корабельного врача, хотя уголки губ всё ещё предательски дрожали.

Попал! — злорадно отметил я про себя. Намекнуть на возраст — это всегда срабатывает. Даже с такой ледяной глыбой, как моя тёща. Особенно с такой.

Лицо тёщи на мгновение застыло. Будто система распознавания угрозы в её голове потребовала секунду на обработку входящего сигнала и только потом объявила тревогу. А затем её взгляд стал ещё холоднее. Серые глаза точь-в-точь как у Милы, но лишённые той теплоты, которая делает взгляд её дочери живым и любящим, сузились до щёлочек. Здесь я однозначно заметил, что мой укол достиг цели.

— Адмирал Мерф, — произнесла она с подчёркнутой учтивостью, делая ударение на моём звании так, словно оно само по себе было насмешкой. — Ваша забота обо мне весьма трогательна. Но могу заверить, что моё физическое состояние позволяет мне выполнять куда более сложные задачи, чем отжимания. Просто я, в отличие от некоторых, — она сделала паузу и медленно, намеренно окинула взглядом офицеров и пилотов, распластавшихся на стальной палубе, — предпочитаю использовать мозг, а не мышцы.

Позади меня на лётной палубе, продолжался ровный ритм отжиманий. Экипаж старался не смотреть в нашу сторону, но прекрасно слышал каждое слово.

— Мозг — это, безусловно, ценный инструмент, — кивнул я с видом человека, обдумывающего глубокую философскую мысль. — Особенно когда он подкреплён дисциплиной и физической формой. Впрочем, — я изобразил задумчивость, — в вашем случае я, пожалуй, не готов делать исключений. В конце концов, не каждый день мне выпадает честь наблюдать, как вы отжимаетесь…

Я сделал паузу, намеренно, давая ей время вдохнуть воздух для достойного ответа. А затем уйти в сторону, как матадор уходит от быка:

— Уверен, это непременно войдёт в ваш следующий доклад вашему командованию. О моральном состоянии личного состава.

— Пятнадцать! — прохрипел откуда-то сзади капитан, и его голос дрожал так, что я не сразу узнал его.

Тёща прищурилась. Я видел, как за этими серыми глазами идёт быстрый расчёт, примерно такой же, какой идёт в боевом искине перед выбором цели. Она взвешивала варианты. Продолжать словесную дуэль на виду у команды или отступить. А это значит признать, что первый раунд остался за мной.

— Разумеется, адмирал, — произнесла она. — Особенно интересным мне показался момент, когда высокопоставленный офицер флота демонстрирует столь… гибкий подход к субординации. Заставлять капитана корабля отжиматься на глазах у младших офицеров — это, безусловно, новаторский метод воспитания. Я обязательно упомяну это в своём докладе.

Вот стерва, — невесело усмехнулся я про себя, чувствуя, как улыбка на моём лице стала чуть более неподвижной. Хочет заставить меня выглядеть самодуром. Хочет, чтобы в её отчёте появилась запись: «Адмирал Мерф использовал дисциплинарные взыскания как публичное шоу».

Но я не собирался сдаваться.

— Открою вам страшную тайну, — сказал я, понижая голос до почти доверительного тона, каким обычно объясняют прописные истины детям. — Если вы провели хотя бы месяц в реальном космосе, а не в стерильных коридорах имперской столицы, вы бы поняли одну простую вещь. В космосе нет места расхлябанности. Одна доля секунды промедления пилота, один неверный расчёт навигатора могут стоить жизни всему кораблю. Дисциплина здесь — это не традиция. И это не ритуал. Это механизм выживания команды и корабля! И я научу этому все корабли эскадры и команды кораблей.

После повернулся к отжимающимся офицерам и пилотам, повышая голос ровно настолько, чтобы слышала вся ангарная палуба — но не настолько, чтобы это звучало как крик:

— Капитан и старший помощник не просто сами расслабились за три месяца на базе. Они позволили расслабиться всему экипажу. А это преступление похуже невыполнения приказа. Потому что в следующем бою их расслабленность может привести к тому, что кто-то не среагирует вовремя. Что кто-то замешкается на долю секунды. И тогда, снова обратился к тёще: вы будете писать доклад не о моих методах воспитания, а о потерях среди экипажа.

— Шестнадцать! — выдохнул капитан, и в этом звуке было что-то почти надломленное. Его руки тряслись так сильно, что он едва не поцеловал металл палубы.

Рядом с ним, плечом к плечу, отжимался старший помощник, двигался он также уже механически, на одном упрямстве. По его шее стекали тонкие ручьи пота.

Тёща молчала. Она смотрела на меня с непроницаемым выражением лица, которое я за время знакомства так и не научился читать полностью. Но я видел, что-то в её осанке изменилось. Совсем чуть-чуть. Или это мне только казалось?

Попалась, — с удовлетворением подумал я. Ты можешь сколько угодно строить из себя моральный авторитет, прятаться за буквой устава и имперскими протоколами. Но даже ты не станешь спорить с реальностью.

— Кроме того, — добавил я, решив дожать тему до конца, — капитан и старший помощник — опытные офицеры. Они прекрасно знают, что за три месяца без нагрузок команда теряет форму. Знают устав не хуже меня. И они также знают, что адмирал имеет полное право напомнить им об этом любым законным способом, который сочтёт нужным. Так что это, — я позволил себе лёгкую улыбку, — не публичное унижение старших офицеров. Это восстановление нормативов флотской дисциплины. Которые, смею заметить, не я придумал. Эти нормативы существуют в уставе флота уже несколько столетий. И переживут и меня, и вас.

— Семнадцать! — прохрипел капитан, и его голос стал почти неслышим за собственным дыханием.

Лана, всё ещё стоявшая между нами, перевела взгляд с меня на тёщу и обратно, как разумный, наблюдающий за шахматной партией и уже подозревающий, что следующий ход будет неприятным. Для меня. Её лицо было профессионально-спокойным, но пальцы правой руки чуть сжались вокруг медицинского планшета.

Тёща несколько секунд смотрела на меня молча. Потом к моему искреннему удивлению, её губы дрогнули — едва заметно в подобии улыбки. Не торжествующей. Скорее — расчётливой.

— Адмирал, — сказала она, и голос её стал на полтона мягче. — Вы правы. Дисциплина — основа выживания для любого корабля, и я не стану оспаривать ваши методы.

Я уже успел почувствовать укол разочарования — неужели она сдалась так легко?

И тут она продолжила.

— Но! — В её голосе снова зазвучали стальные нотки, тонкие и острые. — Раз уж вы так печётесь о физической форме команды, то, надеюсь, подадите личный пример. Мила упоминала, что вы ещё не полностью восстановились после ранений. — Она слегка наклонила голову, и в этом движении было что-то от хищника, нашедшего уязвимое место. — Было бы прискорбно, если бы адмирал флота оказался не в состоянии выполнить те же самые двадцать отжиманий, которые он требует от своих подчинённых.

Вот сука, — мысленно выругался я, ощущая, как в груди вспыхивает злость — острая, почти физическая, как тот укол в рёбрах, который я теперь чувствовал при каждом глубоком вдохе. Она знает. Знает, что я ещё не в норме. Лана говорила: минимум ещё неделя в регенерационной капсуле, а может, и две, прежде чем сросшиеся рёбра наберут прочность. Но если я откажусь — она выставит меня лицемером перед всей командой. Адмирал, который требует от других того, чего не может сделать сам.

Лана нахмурилась. Её лицо выдало секундное выражение острой врачебной тревоги. Она открыла рот, явно намереваясь остановить меня...

Но я её перебил

— Ваша забота о моём здоровье весьма трогательна, — произнёс я с самой широкой улыбкой, на которую был способен в данный момент, — она прямо тронула меня до слёз. Но уверяю вас: адмирал флота не станет требовать от подчинённых того, что не может выполнить сам.

И начал расстёгивать китель адмиральской формы.

Пальцы двигались привычно — застёжка за застёжкой, сверху вниз, — но я уже чувствовал, как тело предупреждает меня. Даже это движение, этот лёгкий поворот плеч при снятии кителя, дал знать о себе тупой болью в левой стороне груди. Четыре сросшихся ребра. Пробитое лёгкое, которое штопали, пока везли в медцентр СБ и долечивали уже в капсуле. Регенерационная капсула сделала всё, что могла, — но природу не обманешь, и моё тело прекрасно помнило о цене, которую заплатило.

Лана шагнула ко мне.

— Алекс, — сказала она тихо, и в этом произнесённом без звания имени было больше предупреждения, чем в любом официальном запрете.

— Лана, я в порядке, — ответил я, не глядя на неё, голосом, который не допускал возражений. — Это всего лишь двадцать отжиманий. Не думаю, что это убьёт меня.

Хотя — добавил я про себя, передавая ей снятый китель, — если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежал на этой палубе — от одного только выражения лица Ланы.

Она приняла китель двумя руками, держа его с бережностью.

— Двадцать! — выдохнул где-то позади меня капитан, и тут же раздался звук падения обессиленного тела капитана на палубу — который эхом разнёсся по ангару. Рядом с ним, секундой позже, рухнуло тело старшего помощника. Оба лежали, тяжело дыша, не в силах даже перевернуться на спину.

Я опустился на колени. Принял упор лёжа.

Боль в груди кольнула сразу — предупреждающе, как первый выстрел перед залпом.

Ну что же, — подумал я, глядя в серую сталь палубы на расстоянии тридцати сантиметров от лица. Посмотрим, кто из нас окажется более упрямым. Вы хотели увидеть, как я отжимаюсь — пожалуйста. Получите и распишитесь.

— Считать буду сам, — произнёс я громко, так, чтобы слышала вся палуба. — Раз!

Глава 8

Я опустился вниз.

Резко почувствовал боль острую, точечную, в груди. Это была не та тупая, ноющая боль, к которой я успел привыкнуть за последние дни. Острая. Как будто кто-то воткнул тонкую иглу между рёбрами и провернул её. На мгновение я забыл, как дышать.

Но я сжал зубы и поднялся.

— Два!

Лана была права. Я ещё не готов к нагрузкам. Ни один врач не одобрил бы этого.

— Три!

Но если я встану сейчас — она победила. Не просто в этом споре. Она докажет себе, всей команде, что адмирал Алекс Мерф разумный, который говорит одно, а делает другое. И это войдёт в протокол. И в её доклад. И, хуже всего в голову каждого моего подчинённого, стоящего сейчас на этой палубе.

— Четыре!

Боль усилилась. Я почувствовал, как по спине потёк пот. Моё тело мобилизовало ресурсы, которых у него уже почти не осталось.

— Пять!

Я поднял голову. Тёща стояла на том же месте не шелохнувшись. На её лице не было ни торжества, ни злорадства, ни даже простого человеческого беспокойства. Только та холодная, расчётливая оценка, которую я видел на лицах вражеских командиров. Она наблюдала за мной так, словно я был тестовым объектом, демонстрирующим заявленные характеристики.

Вот сейчас ты поймёшь, что не с тем связалась.

— Шесть!

Боль приобрела пульсирующий характер — в такт сердцебиению, которое стало слишком частым и слишком сильным. В голове появился лёгкий звон, и периферийное зрение начало темнеть по краям.

— Семь!

Не сдамся. Умру, но не сдамся. Не предоставлю ей этого удовольствия!

— Восемь!

Руки подкосились, всего на долю секунды, и я едва удержал равновесие, напрягая мышцы, чувствуя, как дрожат плечи. Пот заливал глаза. Сердце колотилось как бешеное, и я мог слышать его. Что само по себе было нехорошим знаком.

— Девять!

Ещё одиннадцать. Одиннадцать чёртовых отжиманий. Я выдержу. Обязан выдержать!

— Десять!

Я опустился вниз и в то же мгновение почувствовал что-то новое — резкий, короткий укол, словно что-то внутри не выдержало напряжения и дало знать об этом на языке чистой боли. Перед глазами всё потемнело.

Но я поднялся.

— Одиннадцать!

— Двенадцать!

Я услышал, как Лана тихо выругалась — что-то короткое, медицинское, профессионально-ёмкое. Она стояла в двух шагах от меня, и по тому, как изменилось её дыхание, я понял: она готовится вмешаться.

Не сейчас, Лана. Пожалуйста. Ещё восемь.

— Тринадцать!

Больше половины уже. Всего семь осталось.

— Четырнадцать!

Руки дрожали уже от боли, которая теперь не отступала между повторениями, а только накапливалась. Грудь горела. Лёгкие требовали воздуха, которого не хватало.

— Пятнадцать!

Ещё пять. Пять проклятых отжиманий, и эта победа моя!

— Шестнадцать!

Солёный привкус крови во рту — резкий, знакомый, как старый враг. Где-то внутри что-то надорвалось. Или так мне уже казалось. В любом случае боль стала почти нестерпимой.

— Семнадцать!

Три. Осталось три.

— Восемнадцать!

Мир качнулся. Не метафорически, а буквально. Я уже не видел палубы перед собой чётко. Только тёмные пятна, медленно расплывающиеся, и ритмичный стук собственного сердца, отдающийся в черепе.

— Девятнадцать!

Одно. Последнее. Ещё одно чёртово отжимание и я докажу всем, что адмирал Алекс Мерф не из тех, кто сдаётся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я собрал всё, что у меня ещё оставалось. Опустился вниз в последний раз. Боль пронзила грудь — как раскалённая игла. Темнота подступила вплотную.

Но я поднялся.

— Двадцать, — выдохнул, и в то же мгновение почувствовал, как что-то укололо сзади, и рухнул на палубу

Несколько секунд я просто лежал, прижавшись щекой к холодному металлу. Слышал собственное дыхание — хриплое, частое, неровное. Сердце постепенно замедлялось. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, разлитой, почти терпимой.

С усилием заставил себя подняться на колени. Потом на ноги.

Мир качнулся, и я инстинктивно переступил, выравнивая равновесие. Лана тут же оказалась рядом — её рука сомкнулась на моём плече с той точной силой, которую отличает медика от просто человека, пришедшего на помощь.

— Ты идиот, — прошипела она, почти беззвучно, прямо мне в ухо. — Полный и законченный идиот!

Я не ответил. Но не потому, что нечего было сказать. Просто — она была права. И мы оба это знали.

— Знаю, — выдохнул я, принимая от неё китель. — Но я победил!

Пальцы Ланы на долю секунды задержались на ткани — будто она колебалась, отпускать ли. Я почувствовал это прикосновение сквозь онемение усталости. Надел китель обратно, потянулся к пуговицам.

Руки дрожали так сильно, что первая пуговица не поддавалась. Я чувствовал, как горят мышцы рук, как плечи отзываются тупой, разламывающей болью после каждого движения, результат двадцати отжиманий на металлическом настиле лётной палубы. Лёгкие ещё не успели прийти в себя и требовали больше воздуха, чем я им давал. Я застегнул наконец вторую пуговицу, потом третью медленно, с упрямым педантизмом разумного, которому важно не показать свою слабость.

Я поднял голову и посмотрел на тёщу.

Она всё ещё стояла на трапе. Только всё та же холодная маска — отполированная до блеска. Ни одна мышца не дрогнула у неё на лице. Никаких намёков на эмоции. Только глаза — внимательные, оценивающие.

Наши взгляды встретились.

— Как видишь, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — адмирал флота не требует от подчинённых ничего сверх того, что не может выполнить сам.

Слова мне дались неожиданно легко. Я и сам не был уверен, что голос меня не подведёт — в горле пересохло, грудь ещё слегка подрагивала. Но мои слова прозвучали так, как нужно. Спокойно. Без надрыва.

Тёща медленно кивнула. Неторопливо с достоинством разумного, который берёт паузу, чтобы взвесить сказанное.

— Это я вижу, адмирал, — ответила она. — И, смею заметить, ваша... решительность... заслуживает уважения.

После чего сделала вид, что задумалась.

— Хотя, — она немного склонила голову, и на губах мелькнуло что-то, что при желании можно было принять за ехидную ухмылку, — мне кажется, что здравый смысл в тебе отсутствует полностью.

Вот же ехидная старая ведьма, — подумал я, сдерживая злую усмешку. — Даже признавая поражение, умудряется вставить свой укол. Это талант, ничего не скажешь. За двадцать с лишним лет в имперской безопасности она, видимо, отточила это искусство до совершенства.

— Здравый смысл мне подсказывает, — ответил я с лёгкой усмешкой, — что команда корабля не должна превращаться в кучку расслабленных курортников. А уж каким способом я им стану напоминать им об этом — это моя епархия, а не ваша, и я научу их дисциплине!

По правую руку от меня я краем зрения поймал реакцию Ланы: она стояла с каменным лицом, но пальцы чуть сжались у меня на руке совсем слабо, почти незаметно. Она умела держать себя в руках. Я знал её достаточно хорошо, чтобы читать эти маленькие сигналы. Сейчас она мне прямо намекала, чтобы я не связывался с ней.

Тёща приподняла бровь. Молчание длилось дольше, чем нужно. Затем она без единого слова неторопливо спустилась по трапу и прошла мимо меня. Просто ушла, как уходит разумный, который считает разговор законченным. Уже на последней ступени трапа она бросила через плечо — не поворачивая головы в мою сторону:

— Лана, позаботьтесь о том, чтобы адмирал не надорвался окончательно со своим... рвением к дисциплине.

— Вы что, нас уже покидаете? — произнёс я ей вслед. — Сейчас ваша очередь отжиматься. Куда же вы?

— Не дождёшься, — ответила она, не повернув головы.

И с этими словами она удалилась — спокойно, уверенно, ни разу не оглянувшись. Оставила меня стоять на дрожащих ногах, с болью в груди, с привкусом металла во рту и с ощущением, которое я, наверное, назвал примерно так: я только что выиграл битву, но война между нами совсем не окончена.

Лана сверлила меня взглядом. Не злым. Я бы его назвал многообещающим. Таким взглядом смотрит разумный, который уже всё решил, но только ждёт подходящего момента. Я понимал: она явно готова была устроить мне разнос похуже, чем я давеча устроил капитану линкора. И это надо было пресечь на корню.

И я решил действовать на опережение.

— Всем разойтись, — скомандовал я, не повышая голоса. — Капитан и старший помощник, останьтесь. Знакомьтесь. Это Лана. Она временно примет командование вашей медсекцией. Искин — зафиксируй в форме моего приказа.

— Выполнено, адмирал, — отозвался искин.

Формально это означало, что Лана с этой секунды включена в командную структуру корабля с соответствующими полномочиями.

— Она опытный медик флота, — продолжил я. — И быстро наведёт порядок в вашей медсекции. И, судя по тому, что я здесь вижу, раненых у нас будет много.

— Капитан Рейман, — представился капитан. Он был невысок, плотно сбит, с лицом человека, привыкшего к ответственности — глубокие залысины, аккуратная тёмная бородка с нитями седины, цепкие карие глаза. Он смотрел на меня так, как смотрит офицер, который пока не понял своего нового командира, но уже начал его изучать.

— Старший помощник Хольберг, — следом представился его заместитель. Высокий, белобрысый, с вытянутым лицом и тяжёлой квадратной челюстью. По тому, как он стоял — чуть сзади капитана, чуть правее, — читалась привычка быть вторым. Надёжным вторым. Прикрывавшим тыл капитана.

— Капитан Лана Эйшвар, — произнесла Лана. — Старший флотский медик.

И при этом она продолжала одаривать меня взглядом, в котором читалось много чего нехорошего. Смесь раздражения, внутреннего негодования и той особенной сдержанности, на которую способен человек, когда рядом стоят посторонние. Я прекрасно понимал: при них она выволочку мне не устроит. Но потом...

Впрочем, это будет потом.

Как только я познакомил капитана с Ланой, решил по-тихому исчезнуть с лётной палубы. Атмосфера здесь становилась всё более напряжённой, и дело было не только в Лане.

Решив, что небольшое стратегическое отступление будет сейчас самым разумным решением, я направился к выходу. Уже на ходу сообщив:

— Да, капитан и старший помощник, обеспечьте старшему флотскому медику аккуратную доставку медицинского оборудования из трюма челнока в медсекцию линкора.

— Будет выполнено, адмирал! — донёсся голос капитана линкора.

Мне в любом случае стоило проинспектировать рубку — хотелось понять, что за пилоты сейчас управляют этим линкором. После всего увиденного на лётной палубе тревожное чувство не покидало меня.

Но не тут-то было.

Уже в широком коридоре, ведущем от лётной палубы к рубке, я краем глаза заметил фигуру в гражданской одежде.

На фоне формы флотских офицеров и абордажников гражданский выделялся, как инопланетянин на военном параде. Тёмная куртка свободного кроя, непонятного цвета штаны, отсутствие знаков различия — всё это кричало о принадлежности к иному миру. Он стоял в глубине бокового прохода, явно стараясь остаться незамеченным, но его руки двигались — правая рука описывала плавные дуги в воздухе, будто управляя чем-то невидимым. Жесты были мелкими, точными, отработанными.

Присмотревшись, я заметил дрон.

Изящное устройство — размером примерно с мою ладонь, чёрный корпус с матовым покрытием, бесшумно парил над лётной палубой, описывая плавные концентрические круги. Технически это был разведывательный класс. Такие используют журналисты, операторы и разведчики. Объективы были направлены на челнок капитана и на Лану.

Вот это уже интересно, — отметил я про себя. — Кто разрешил съёмку на боевом корабле? Это залёт, капитан! Большой залёт.

Впрочем, я решил не спешить с выводами.

Лицо этого гражданского показалось мне смутно знакомым. Острые черты — скулы, нос с горбинкой, насмешливый изгиб высоко посаженных бровей. Где-то я определённо видел это лицо. Но почему-то я был абсолютно уверен, что не встречал его на флоте раньше. Память у меня неплохая, особенно на лица. А этот тип точно не из флотских. Расслабленная поза в то же время говорила об обратном. Он опирался плечом о переборку так, будто всё вокруг было устроено специально для его удобства. Свободные, совершенно ненапряженные движения.

Подошёл ближе. Шаги мои по металлическому настилу прозвучали гулко.

Незнакомец обернулся. Наши взгляды встретились. И тут он меня удивил. В его глазах не было ни испуга, ни смущения. Там было что-то другое. Предвкушение? Да, пожалуй, именно так, можно, это было назвать. Как у разумного, который долго ждал этой встречи и теперь получает удовольствие от того, что она, наконец, произошла.

— Ты кто такой? — спросил у него, остановившись всего в паре метров от него.

Мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Но присутствие неизвестного гражданского на боевом корабле в преддверии операции — это совсем не то, что располагало к светской беседе.

Мужчина усмехнулся. Медленно и с явным удовольствием.

— Кто я такой? — переспросил он, явно растягивая паузу. — Это хороший вопрос, адмирал.

Надо же, отметил я про себя, во флотских звания разбирается.

— Я жду ответа, — поторопил я его, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Ну надо же, адмирал, — протянул он, качая головой с деланным сокрушением. — Вы, мало того что обнаглели и писали от моего имени — распространяли информацию по всем каналам империи, — так даже не поинтересовались, как я выгляжу. Не посчитали нужным узнать хоть что-то о разумном, чьим именем так активно пользовались.

Такой ответ гражданского поставил меня в тупик.

Я непроизвольно нахмурился, пытаясь связать обрывки информации в единую картину. От вашего имени. Писал от его имени. Публикации по всем каналам. Что-то начинало всплывать...

— От вашего имени? — медленно повторил я. — Погодите-ка...

Мозг лихорадочно перебирал варианты. Лицо мелькало — точно мелькало. На экранах. В сводках новостей. В той самой колонке, которую я...

О!

Точно!

— Так, допустим, — сказал я, задумчиво прищурившись. — Тогда объясни мне, раз уж ты такой осведомлённый: как ты вообще оказался на этом корабле? Военный линкор — совсем не публичное место для прогулок.

— Так, вы же сами меня пригласили, — ответил он с невозмутимым видом, словно это было само собой разумеющимся.

— Я?

Я даже оглянулся, будто за моей спиной мог стоять ещё один «я», который занимался приглашением гражданских на боевые корабли.

— Я тебя пригласил? — уточнил у него, убедившись, что за моей спиной нет второго меня. — На боевой корабль? В боевую операцию?

— Да, именно вы, — подтвердил он с ехидной улыбкой, в которой читалось явное удовольствие от моего замешательства. — Правда, приглашение было несколько... косвенным. Но настолько настойчивым, что отказаться было бы совсем невежливо.

— Приплыли, — пробормотал я сам себе. — Точно приплыли.

Что за чертовщина творится на этом корабле? — пронеслось в голове. — Сначала тёща, теперь гражданский с дронами и претензиями. И что значит «косвенное приглашение»? Я его пригласил? Интересно, каким таким чудесным образом?

Обычных гражданских на боевом корабле быть не должно. Но этот явно откуда-то нарисовался и чувствует себя здесь вполне уверенно. Может, представитель верфи? Корабль новый, только со стапелей. Такие иногда хотят посмотреть на своё детище в реальных боевых условиях, оценить работу систем. Но обычно их сопровождает целая команда инженеров, а этот — один?

Если он представитель верфи, у него должна быть соответствующая аккредитация. Вот именно. Проверим.

Моментально подключился к искину корабля и через нейросеть запросил данные об идентификации стоящего передо мной разумного.

Искин сработал мгновенно. Лицо просканировано. База данных обработана. Аккредитация подтверждена.

Прочитав полученные данные, я несколько секунд стоял совершенно неподвижно.

Глава 9

Передо мной стоял Ральф Лакер собственной персоной.

Ральф Лакер на данный момент самая популярная медийная личность Аратанской Империи. Автор ежедневной политико-развлекательной колонки, которую читали, по последним данным, около четырёхсот миллионов разумных. Колонки, которую я взломал и использовал в своих интересах и сливал туда информацию, которую нужно было донести до широкой аудитории.

И, как выяснилось сейчас, это не прошло не без последствий для самого Лакера.

Вот оно что, — осенило меня. — Так вот где я видел эту физиономию. Его фото было прикреплено к колонке. Просто там он выглядел значительно моложе. Тому снимку было лет пятнадцать, не меньше, и он был отретуширован. Вот почему я его сразу не узнал.

— Ральф Лакер, значит... — произнёс я задумчиво, оценивающе глядя на журналиста. Теперь всё встало на свои места: и знакомое лицо, и слова о публикациях от его имени, и эта характерная уверенность в себе, что постоянно проскальзывала между строк его колонки.

— Собственной персоной, — подтвердил он с лёгким поклоном. Элегантным. Поклоном разумного, которого много фотографируют. Ведь Ральф Лакер был известной медиа личностью. — Рад, что вы наконец меня вспомнили.

— Вот не думал, что вас сюда принесёт, — честно ответил ему, всё ещё переваривая информацию. — Особенно в такой момент. Мы, вообще-то, готовимся к боевой операции, а не к пресс-конференции.

Лакер скрестил руки на груди. Ироничная маска спала с его лица, сменившись на что-то более серьёзное.

— Но вы же были так настойчивы, адмирал, — сказал он, и в его голосе прорезались нотки упрёка. — Вы использовали меня и мою популярность по полной программе, сливали информацию, которую я якобы получил из своих источников. А мне потом приходилось очень много и очень долго объясняться с весьма серьёзными разумными из-за ваших публикаций.

Он сделал паузу и посмотрел на меня в упор.

— Вы представляете, каково это, когда к тебе посреди ночи приходят представители имперской безопасности и начинают задавать очень неприятные вопросы об источниках информации, которую ты даже не публиковал? И когда ты понимаешь, что ни подтвердить свою непричастность, ни объяснить происходящее — не можешь? Потому что сам не понимаешь, кто и как это сделал?

В ответ я только поморщился.

Да, пожалуй, я не подумал о последствиях для самого Лакера. В тот момент главным было донести информацию до общественности и обойти цензуру, рассказать, что происходит на самом деле. Детали мне казались второстепенными и неважными. Лакер казался мне просто инструментом удобным, популярным, с огромной аудиторией. Тогда мне даже в голову не пришло, что у инструмента может быть лицо.

— Я рад, что всё обошлось, — сказал я, и это прозвучало примирительно, а не как оправдание. — Но я одного не понимаю: как вы оказались на этом корабле? Вы же понимаете — мы не к тёще на блины летим. А там, куда мы летим, империя вполне может остаться без одного известного журналиста. И это будет на моей совести.

Последнюю фразу про блины и тёщу он явно не понял — нахмурился, попытался разобрать смысл и не разобрал. Это была старая земная поговорка.

— Понимаю ваши сомнения, адмирал, — ответил Лакер, и в его голосе зазвучала та уверенность, которая, видимо, помогала ему брать интервью у людей, которые совсем не хотели давать интервью. — Но я не боюсь. Мне приходилось и не раз работать в очень горячих местах. Риск — это неотъемлемая часть моей профессии. Без него журналистика превращается в пересказ пресс-релизов.

Он сделал паузу. В глазах снова мелькнул тот азарт, который я заметил с самого начала.

— К тому же... такая возможность выпадает раз в жизни. Эксклюзивный репортаж с адмиралом, который стал легендой после операции три года назад. Который в одиночку развалил планы аварцев и перевернул ход войны. Это материал, о котором мечтает любой журналист. Это история и эксклюзив. Мой эксклюзив!

— Ну, если так, — протянул я неопределённо.

Аргументы были весомые. Но меня всё равно не покидало чувство, что это плохая идея.

Лакер улыбнулся шире и добавил козырную карту — спокойно, без нажима.

— Да и вы мне должны, адмирал. Персональное интервью. После всего того, что вы вытворили — публикуясь от моего имени без моего ведома, ставя меня под удар имперской безопасности, — это меньшее, что вы можете сделать. Считайте это моим условием за то, что я не поднял шум в прессе о несанкционированном использовании моего имени и репутации.

— Я подумаю, — ответил я уклончиво, уже разворачиваясь и направляясь дальше в сторону рубки.

Интервью, — мысленно усмехнулся я, шагая по коридору. — Ещё не хватало сейчас играть в звезду для камер. Хотя... если мы выживем в этой операции — возможно, публичная поддержка не помешает. Лакера читают четыреста миллионов. Это не цифра. Это армия без оружия, которая верит тому, что написано. А в нужный момент армия без оружия бывает полезнее, чем с ним.

Одновременно я через нейроинтерфейс запросил у искина: кто подписал Лакеру разрешение на присутствие на корабле. Искин выдала результат моментально, и я едва сдержал короткий горький выдох.

Тесть.

Вице-адмирал собственноручно завизировал пропуск для журналиста на флагманский линкор.

Вот ведь сюрприз на сюрпризе, — подумал я с горечью. — Вначале тёща на борту — которая сто процентов будет докладывать обо всём происходящем на самый верх. Теперь этот журналист с камерами и жаждой сенсации. И всё это с благословения тестя. Какая замечательная семья у меня.

Больше я не подозревал — я был абсолютно уверен. Каждый мой шаг здесь, каждое решение, каждое слово — под пристальным наблюдением. Причём сразу с нескольких сторон. Тёща — со своей вертикалью. Лакер — с объективами своих дронов и армией читателей.

Это была не просто боевая операция. Это был экзамен.

Кто-то хотел убедиться, что я справлюсь, прежде чем доверить мне что-то большее.

Когда меня перебросили на этот линкор, я откровенно разозлился на тестя.

В глубине души бурлило негодование — искреннее, горячее. Неужели нельзя было выделить что-то более достойное? Корабль с опытным экипажем? Линкор со слаженной командой, с людьми, которые знают друг друга годами, которые чувствуют корабль?

Но потом, в тишине пустого коридора, пока я шёл от шлюза к лётной палубе, я вспомнил. И злость ушла. Осталась только понимание, которое приходит, когда понимаешь, что другого варианта не было.

Линкоры. И их экипажи. По большей части они погибли три года назад.

Операция обмена. Не любил я это название — слишком сухое для того, что там произошло. На записях, которые я потом несколько раз просматривал, линкоры превращались в горы обломков под огнём аварцев. Слышал последние сообщения экипажей. Некоторые из них понимали, что обречены, но продолжали сражаться.

Седьмой флот перед возвращением на свою базу передал восьмому шесть линкоров. Самых старых из своего состава. Корабли ещё могли служить, но были далеки от современных стандартов. Зато экипажи с них почти полностью ушли вместе с седьмым флотом. Они там справедливо рассчитывали на новые корабли, только что сошедшие со стапелей.

Восьмому флоту пришлось на эти старые линкоры набирать и обучать новые экипажи практически с нуля.

Вообще, нехватка линкоров после потерь трёхлетней давности была острой. Верфи работали круглосуточно, но дать столько кораблей сразу, сколько требовалось, не могли физически. Всё это требовало времени. Много времени.

Да и другие флоты требовали новых линкоров. Каждый флот присылал обоснования с расчётами, каждый адмирал доказывал, что именно его нужды критичны. Восьмой флот стоял в этой очереди далеко не первым.

Впрочем, у аварцев проблема была ещё острее. После той операции я изрядно потрепал не только их линкоры. Досталось и крейсерам, и эсминцам, и вспомогательным судам. Аварцы восстанавливались. Аратанцы тоже восстанавливались.

Этот флагманский линкор, на котором я сейчас находился, только три месяца назад сошёл со стапелей флотской верфи, и это чувствовалось в каждом коридоре, в каждом отсеке. Он ещё пах свежей краской. Переборки сверкали первозданной чистотой, поручни ещё не успели потускнеть от прикосновений рук, а на корпусе не было вмятин, ни единого следа оплавленного металла. Ни шрамов от скользящих попаданий, ни следов от заварки пробоин. Ничего. Он был новым красивым кораблём.

Красавец, но неопытный красавец.

Это тоже было проблемой, которую я не мог решить парой приказов.

Получалось, что и на других линкорах флота ситуация была немногим лучше. Экипажи — молодые, с пылающими глазами после флотских учебок, со свежими сертификатами и допусками, выданными под грохот торжественных маршей. Опытных офицеров среди них можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Может быть, чуть больше. Те, кто пережил сражение три года назад, кого я сам вытащил обратно.

Взглянул на данные станции. Тесть оказался точно ни при чём.

Возле флотской базы восьмого флота сейчас находился всего один линкор. Этот. Один-единственный. Никаких других кораблей подобного класса не было в радиусе семи астрономических единиц. Только дежурные патрули и несколько вспомогательных судов с характерными профилями, выполнявшими текущие задачи в системе. Интересно, а где остальной флот? Задал сам себе этот вопрос. Впрочем, сейчас мне было не до этого.

Видимо, остальные выполняют задания, — ответил сам себе.

В любом случае это означало одно: летим с тем, что имеется.

Ну что ж, — подумал я философски. Как обычно, выполняем задачи с тем, что есть. Не впервой.

С такими мыслями направился к рубке управления.

Дверь в рубку была прикрыта массивной многослойной броней, способной выдержать прямое попадание плазменного заряда большой мощности и при этом герметично запечатать рубку за доли секунды в случае разгерметизации. Бронированные плиты в раскрытом состоянии ушли в стены с лёгким пневматическим выдохом, словно корабль делал вдох, впуская меня внутрь.

— Командующий на мостике! — произнёс искин корабля.

Все присутствующие в рубке развернулись практически одновременно. Руки взлетели к вискам в уставном приветствии — синхронно. Ответил им также коротким приветствием и прошёл внутрь, дав глазам несколько секунд, чтобы привыкнуть к мягкому синеватому освещению, характерному для боевых рубок новых кораблей флота. Этот холодный голубой свет не слепил и не утомлял.

Помимо двух пилотов — молодых девушек, занимавших основные консоли управления, — в рубке присутствовали ещё трое: навигатор за своей полукруглой станцией с россыпью голографических проекторов и двое аналитиков тактического отдела у дальней стены, где светились широкие аналитические экраны. На нашивках у аналитиков — эмблемы штабного отдела флота.

Что было логично. Линкор флагманский, без аналитической поддержки никуда.

Панели управления окружали центральное кресло командующего полукруговым кольцом, образуя плотный кокон из информационных потоков. Голографические экраны висели в воздухе на разных высотах: данные с сенсоров дальнего и ближнего обнаружения, состояние силовых установок и щитовых генераторов, тактическая карта окружающего пространства в реальном времени. Мягкое синее свечение приборных панелей накладывалось на лица присутствующих, придавая им всем одинаково-сосредоточенный вид. Слева и справа располагались дополнительные кресла. Капитана, его первого помощника и ещё несколько кресел. Для кого они я не знал.

Обвёл взглядом экипаж. Молодые. Очень молодые. Девушке первому пилоту за штурвалом линкора от силы лет двадцать пять. Второму пилоту, судя по лицу, и того не было. Навигатор выглядела немного постарше, но ненамного. Аналитики явные новички, их выдавало то, как они старательно избегали смотреть мне в глаза, словно боялись что-то прочитать в моём взгляде или, напротив, показать что-то своё.

Так, подумал я. Посмотрим, что тут у нас.

Надо было познакомиться с командой. Не для протокола. Понять, с кем предстоит идти в бой. Я встал с адмиральского кресла и неспешно направился к пилотским креслам.

Остановившись за спинами обеих пилотов, я просмотрел данные на их экранах, оценивая одновременно и корабль, и пилотов. Информация текла непрерывным потоком. Всё выглядело образцово, почти идеально. Но я чувствовал напряжение пилотов почти физически, что было не удивительно.

— Как вас зовут? — спросил я у первого пилота — миловидной девушки с короткой стрижкой.

— Лейтенант Кира Вэнс, командующий, — ответила она, не отрываясь от консоли, где на трёх параллельных экранах одновременно отображались траектория полёта, активные системы наведения и тактическая карта прилегающего сектора.

— Сколько боевых вылетов, лейтенант?

Повисла секунда молчания. Короткая, в одно дыхание — но для меня красноречивая, как доклад. Плечи Вэнс под тонкой тканью серо-синей флотской формы чуть напряглись. Пальцы замерли над консолью. Я видел, как она сглотнула, прежде чем ответить.

— Пока не одного, командующий, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но у меня тридцать четыре учебных боя на симуляторе, включая десять против экспертных систем противника. Все мною выиграны.

Симуляторы... Промолчал в ответ, но подумал. Симуляторы — это, конечно, хорошо. Симуляторы последнего поколения создавали ощущение реальности, настоящие перегрузки, удары, повреждения, даже запах горелой изоляции при попадании. Но экспертная система никогда не будет делать тех непредсказуемых вещей, которые продиктованы отчаянием или яростью. Она всегда логична. А враг — нет. Враг иррационален и непредсказуем особенно тогда, когда загнан в угол, и тогда он опаснее всего.

Вспомнилось моё первое реальное боевое столкновение: как бешено тогда колотилось сердце. Как я тогда победил и выжил, до сих пор иногда, казалось, мне загадкой. Наверное, больше удача, чем мастерство. Удача и то, что рядом оказались парни и девушки, побывавшие в настоящих боях и верившие в меня. Нас тогда даже командование похоронило, а мы выжили и победили.

Перешёл ко второму пилоту.

Справа от Вэнс сидела совсем юная девушка с россыпью веснушек на курносом носу и яркими рыжими волосами, небрежно убранными в короткий хвостик, из которого выбивались отдельные пряди. Она выглядела лет на восемнадцать-девятнадцать от силы. В её зелёных глазах при взгляде на меня читалось что-то похожее на благоговение, смешанное с неловкостью разумного, который встретил вживую того, кого до этого видел только на фотографиях.

Фанатка, — понял я с лёгкой внутренней усмешкой. Читала, наверно, обо мне. Небось, представляла меня совершенно иначе.

— А у вас? — спросил у неё, намеренно смягчив тон.

— Лейтенант Мали Дрейтон, командующий, — представилась она, и лёгкое дрожание в голосе было слышно так же отчётливо, как если бы она сказала это вслух: я волнуюсь. — Второй пилот. Тридцать четыре учебных боя. Академию флота окончила три месяца назад с отличием.

На запястье я заметил тонкий серебристый браслет с выгравированными координатами: судя по формату записи — звёздная система, скорее всего, родная планета. Сентиментальность. В других обстоятельствах это было бы трогательно.

— Понятно, — произнёс в ответ, и слово это прозвучало тяжелее, чем я хотел. Понимал, что разочарование читается на моём лице, и не стал тратить усилия на его маскировку. Они бы всё равно не поверили. Я прекрасно знал, что актёр из меня всегда получался, мягко говоря, так себе. — Значит, вы оба отличники флотской академии.

Глава 10

Устало выдохнул и направился дальше к навигационной консоли. Навигатор выглядела постарше обоих пилотов. С виду лет двадцати шести — семи, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в строгий пучок. В отличие от пилотов, она не пыталась скрыть любопытство: её карие глаза изучали меня открыто, без стеснения. В этом взгляде не было ни страха, ни благоговения.

На её левой щеке тянулся тонкий бледный шрам — от скулы к уху, старый, давно потерявший красноту. Авария? Драка? Навигаторы обычно не получали подобных меток. Их отбирали прежде всего за психическую устойчивость и пространственное мышление, а не за склонность оказываться там, где бьют.

Она встретила мой изучающий взгляд, я бы сказал с вызовом. Взгляд дуэлянта, который уже оценил оппонента взглядом с ног до головы и сделал собственные выводы.

— Старший лейтенант Эйлин Корсак, навигатор, — представилась она, не дожидаясь вопроса, и в её уверенном тоне проскользнула нотка вызова, которую она даже не пыталась скрыть. — Тридцать два учебных боя. Выпуск три месяца назад. Третья на потоке.

Третья, отметил я для себя. Не первая. Интересно, что помешало ей занять первое место? Что-то в её взгляде говорило, что это было сознательным решением, а не результатом недостатка способностей.

Её навигационная система занимала значительную часть правого сектора рубки: массивная полукруглая конструкция с десятками экранов и голографических проекторов, расположенных на трёх ярусах. Над консолью парила объёмная карта звёздной системы назначения, сотканная из тысяч отдельных точек данных. Красные линии обозначали зоны гравитационных аномалий. Жёлтые — рекомендованные маршруты. Зелёные — подтверждённые безопасные коридоры. Мигающий маркер показывал наше текущее положение: совсем скоро мы должны были уйти в прыжок.

— Покажите точку выхода из гиперпространства, — попросил её, рассматривая схему.

Корсак жестом развернула голограмму, увеличив масштаб с лёгкой театральностью человека, которому не требуется время на поиск нужной кнопки. Система развернулась перед нами во всей своей невыразительной красоте: тусклая красная звезда спектрального класса M. Она, видимо, раньше поглотила все ближайшие планеты. Остались только три внушительных газовых гиганта на далёких орбитах и обширный астероидный пояс, опоясывающий систему, как старый шрам опоясывает торс ветерана. Именно в этом поясе, внутри одного из крупных астероидов, укрылась исследовательская станция.

Наша точка выхода из гиперпрыжка мигала на экране, и я нахмурился. Расстояние до станции было слишком велико.

— Здесь, командующий, — пояснила Корсак, обводя жестом зону выхода. — Стандартная процедура предписывает выход на безопасном удалении от крупных гравитационных объектов. При текущей скорости сближения до станции это займёт пятьдесят две минуты.

Пятьдесят две минуты. Я мысленно прогнал эту цифру в голове, и этот вариант мне не понравился. Пятьдесят две минуты, пока на станции идёт бой. Пятьдесят две минуты, пока пираты грузят всё, что успеют. Пятьдесят две минуты до того, как от станции может остаться только облако обломков и след уходящих пиратских кораблей.

Я изучил карту более внимательно. Газовый гигант, ближайший к астероидному поясу, был массивен. Его гравитационное поле создавало серьёзные искажения пространства-времени в радиусе нескольких миллионов километров, и стандартные точки выхода из гиперпрыжка намеренно размещались за пределами этого радиуса именно по этой причине. Выход слишком близко к такому объекту мог привести к катастрофе: когда нос корабля выходит в зоне с одним значением гравитационного притяжения, а корма в совсем другом месте. Корабль при таком варианте просто разрывало.

Но...

Быстро просчитал параметры с цифрами. Гравитационную постоянную звезды. Массу линкора. Вектор нашего движения. Если не идти к гиганту по прямой, а войти в прыжок под определённым углом — использовать гравитационное поле не как препятствие, а как инструмент...

— Это слишком далеко. Мы выходим здесь, — сказал я, ткнув пальцем в точку на голограмме — значительно ближе к астероидному поясу, чем предписывал любой стандартный протокол. — Другого выбора у нас нет.

Эйлин вскинула брови. На её лице отразилось недоверие, которое перешло в возражение раньше, чем она успела его обдумать, — а это был хороший признак. Мне такие навигаторы всегда нравились.

— Адмирал, это нарушение протокола безопасности, — произнесла Корсак, и её голос обрёл стальные нотки и понял, что не ошибся в ней. Не каждый молодой офицер решается возражать адмиралу, особенно в первые минуты знакомства. Её пальцы забегали по панели, вызывая расчётные модели — она не спорила вслепую, она искала данные. — Выход из гиперпространства на таком расстоянии от объекта такой массы создаёт риск гравитационного дифференциала. При малейшей ошибке в векторе входа корпус получит дифференциальное сжатие. Мы можем выйти рядом со станцией, а можем оказаться внутри астероидного поля. Или частично материализоваться в теле астероида, что будет особенно...

Она сделала паузу.

— ...неприятно, — завершила она сухо.

Её голос был ровным. Но я улавливал то, что не было предназначено для посторонних: учащённое сердцебиение, чуть изменившееся дыхание. Она была встревожена. Но не настолько, чтобы уступить мне без боя.

— Я знаю риски, лейтенант, — спокойно ответил ей, глядя прямо в глаза. — Но пока мы будем лететь от стандартной точки выхода, от станции могут остаться только обломки. Если там уже идёт бой, а он скорей всего уже идёт, мы потеряем время. Потеряем станцию. Потеряем тех, кого должны спасти. Чёрт с ней со станцией, но у меня приказ: не допустить вывоза разумных, пиратами из этой системы. А эта точка выхода означает, что у них будет дополнительные пятьдесят две минуты на отход. Со всеми, кого они успеют забрать и всё, что успеют захватить и вывести оттуда.

— Если мы попадём в гравитационную аномалию, — парировала она, чуть тише, но не менее твёрдо, — от нас самих останутся обломки. Стандартная процедура существует не просто так, сэр. За ней стоят десятки погибших кораблей.

Характер, — отметил я с тихим одобрением. Хребет есть. Не гнётся. Хорошо. Если она выживет, из неё получится толковый офицер флота.

— Я понимаю, что это наверняка не ваши слова, а офицера, который вас учил в навигацкой школе. И я его прекрасно понимаю, и он в обычной ситуации был бы сто раз прав, но у нас необычная миссия. Именно поэтому я и даю вам координаты выхода сам, — ответил ей, — и не прошу вас нести за это ответственность. Введите новую точку. Финальные расчёты я проведу лично и буду находиться в рубке во время перехода. Если что-то пойдёт не так — вся ответственность на мне. Искин зафиксируй в форме моего приказа.

— Зафиксировано, адмирал, — тут же отозвался искин.

Корсак несколько секунд смотрела на меня. Потом медленно на её губах появилась лёгкая усмешка не издевательская, не подобострастная, а заинтригованная. Взгляд разумного, который понимает задачу и хочет посмотреть, как она будет решена.

— Поняла, командующий, — произнесла она с лёгкой иронией, которую даже не особенно скрывала. — Если я сейчас откажусь выполнять приказ — вы, наверное, заставите нас всех отжиматься за несогласие с адмиралом.

Я не сдержал улыбки. Девчонка была острая на язык — и при этом прекрасно понимала черту, за которую не стоит заходить.

— Если понадобится, старший лейтенант, — ответил ей, — и я вас заставлю. И не только отжиматься.

По рубке прошёл сдержанный смешок — быстрый, почти неслышный.

В этот момент центральный экран рубки неожиданно ожил.

Я стоял у тактического стола навигатора, ещё не успел отойти от разговора с ней, когда системы связи издали короткий мелодичный сигнал — три восходящие ноты, которые я успел выучить за последние недели до автоматизма. Приоритетный вызов. Не просто входящий — именно приоритетный, с имперским шифрованием. А такие вызовы не игнорируют.

На тёмном экране, занимавшем добрую треть носовой переборки рубки, медленно проступила эмблема имперской дипломатической службы. Символ, который во всей империи открывал двери и закрывал рты. Я почувствовал, как что-то напряглось у меня в груди.

Затем эмблема растворилась, сменившись живым изображением.

Знакомая физиономия, — сразу подумалось мне. Впрочем, насчёт того, что её не игнорируют, я явно поторопился. Я точно уже её игнорировал...

Граф Грегор Кэрстон, глава дипломатической службы империи, собственной персоной. Острый, почти хищный профиль с тонким, чуть горбатым носом, выдающим аристократическое происхождение. Безупречный тёмно-синий мундир дипломатического корпуса с золотыми нашивками старшего ранга на плечах и тонкими серебряными кантами на воротнике. Даже через экран от него веяло властью.

Вот ведь... даже здесь нашёл, чуть не произнёс вслух, увидев, кто на связи и тяжело вздохнул.

И Даже здесь нашёл, — мысленно проворчал я, чувствуя, как в груди просыпается настороженность. — Ведь нигде от него не скроешься. И во флотском СБ найдёт, и на линкоре, почти покинувшем родную систему.

За время вынужденного отдыха в каюте техника, я навёл о нём подробные справки. Ну как навёл справки, покопался там, где было нельзя, и выяснил:

Граф Кэрстон весьма занятный дедуля. По сути, он являлся не только главой дипломатической службы империи, но и одним из советников императора. Причём к его мнению император прислушивался. Этот дедуля всегда играл в игру на три хода вперёд, где фигуры думали, что делают собственные ходы. Он был одним из тех редких разумных, которые меняют правила партии прямо во время игры — и умудряются делать это так, что никто не замечает подмены. Этот дедуля был весьма и весьма опасен. Он входил в один из трёх кланов, которые считались самыми богатыми и властными. Правда, в своём клане он был далеко не на первых ролях, он скорей там он был в роли теневого кардинала. Его клан, по слухам, был не очень богат, но представители клана занимали многие важные места в различных ведомствах империи.

Увидев его, я натянул на лицо дежурную ухмылку и сказал с усмешкой, стараясь не показывать внутреннего дискомфорта:

— И тебя заставлю отжиматься, если потребуется! — заявил с видом разумного, которому, совершенно всё равно, кто передо мной. — Но сначала сбегаю, переоденусь из мундира во что-то более подходящее. Типа одеяла.

За моей спиной я краем уха уловил, как Вэнс еле слышно хмыкнула. Дрейтон, украдкой повернула голову и улыбнулась. Молодой экипаж — они ещё не знали, что в присутствии подобных разумных смеяться не следует, даже если смешно.

Граф Кэрстон удивлённо приподнял одну седую бровь — медленно, театрально, с видом человека, которого мало что способно удивить, но который готов сделать исключение. На его лице появилась саркастическая улыбка — та самая, которую я так хорошо знал. Эта улыбка всегда предшествовала чему-то интересному. Или неприятному. Чаще — обоим одновременно.

— Адмирал, если я правильно понимаю твоё состояние здоровья, — произнёс он с той сухой иронией, которая была его фирменным знаком, — то скорее ты первым начнёшь отжиматься передо мной. — он сделал паузу. — Я слышал, доктор Лана буквально вытащила тебя с того света. В четвёртый раз, если не ошибаюсь.

В пятый, — мысленно поправил я. Хотя пятый случай мы с Ланой договорились официально не считать.

— Привычка у меня такая, — пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным. — Умирать и воскресать. Сам попробуй. Держит, знаешь ли, в тонусе.

— Похвальное хобби, — сухо заметил граф, и его улыбка стала чуть шире, обнажив зубы. — Особенно учитывая, что каждый раз империя теряет ценного офицера и приобретает головную боль для медицинской службы. Доктор Лана, кстати, передавала тебе весьма... красочные пожелания относительно твоего поведения. Я не буду их повторять в присутствии столь юного экипажа.

Я усмехнулся, представив, что именно могла сказать Лана. Зная её прямой характер и богатый хирургический словарный запас, она наверняка не стеснялась в выражениях. Она не стеснялась в них, ни когда накладывала мне швы, ни когда отчитывала своего дурного пациента, у которого была дурная привычка снова и снова попадать на её операционный стол.

Держись, Лана. Постараюсь на этот раз обойтись без твоей помощи, — подумал я. Хотя сам не очень в это верил.

Я сделал шаг ближе к экрану, и мой тон стал более серьёзным:

— Ты снова решил меня учить уму-разуму? — сказал ему. — Ты ведь не просто так вышел на связь, Грегор. Только учти, киборгов контрразведки здесь нет и носить меня по кораблю здесь некому. Он все остались в утилизаторе на станции. — после этих слов он как-то сильно поморщился, и я сразу понял, что-то произошло, да и пси это подтвердило. Граф, как и я, был псионом, но сейчас не скрывал сейчас своих эмоций, поэтому я прямо спросил, — Что случилось? Хочешь убедиться, что я доведу этот линкор до нужной системы в целости и сохранности?

— Это не мой линкор, а имперский, — ответил граф, и на мгновение его маска непроницаемости дала трещину. Это было почти незаметно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. Настоящее, искреннее беспокойство, которое он обычно так тщательно скрывал за слоями дипломатического лака. — Хотя да, есть причина для вызова. Алекс... на той станции, куда ты летишь, находится мой брат.

Я насторожился — и одновременно попытался вспомнить, что я знал о нём и его брате. Ничего конкретного не всплыло в памяти, и я тут же, почти автоматически, отправил запрос искину. Ответ пришёл через секунду: младший брат графа, вроде дипломат средней руки, работал где-то на периферии империи. Имя и точные данные отсутствовали — в базе значился лишь код идентификации и пометка «ограниченный доступ». Это само по себе было интересно. Данные на брата самого влиятельного дипломата империи имели ограниченным доступом даже для меня. Кто-то очень не хотел, чтобы этого разумного нашли.

— Твой брат? — медленно произнёс в ответ. — И что он там делает?

— Работает, — коротко ответил граф, и его голос стал жёстче, потеряв дипломатическую обволакивающую мягкость. — Он учёный. Работает на этой станции последние два года.

— Работает там? — повторил я задумчиво, чуть прищурившись. — Это совсем не совпадало с той короткой справкой, что по нему предоставил мне искин.

— Именно поэтому я и связался с тобой, — произнёс он, и его голос стал тише. Он говорил теперь не как глава дипломатической службы. Он говорил как брат. Обеспокоенный брат. — Мой брат не военный, Алекс. Он учёный до мозга костей. Двадцать лет за лабораторными столами. Если начнётся стрельба...

Он погибнет, — закончил я его мысль про себя.

Прищурился, вглядываясь в лицо графа. Он действительно переживал за брата. Но что-то в его тоне, казалось, мне не совсем полным. Не ложь — нет, граф редко лгал напрямую, это было слишком грубо для его уровня. Скорее — избирательная правда. Правда, из которой аккуратно вынуты самые важные куски, как косточки из рыбы.

Что ты скрываешь, старый лис? — подумал я, изучая его лицо.

— И ты переживаешь за брата, — констатировал я вслух. — Особенно после того, как туда император отправил меня?

— Император ценит твои нестандартные методы решения проблем, — дипломатично ответил граф, и на его губах снова появилась лёгкая усмешка — та, что всегда означала: я говорю тебе правду, но не ту, о которой ты думаешь.

— Нестандартные методы, — усмехнулся в ответ, чувствуя горькую иронию ситуации. — Так теперь это называется? А я вот припоминаю, что совсем недавно, кто-то мне говорил, что они «безрассудные» и «катастрофические»?

Глава 11

— Эффективные, — твёрдо поправил граф, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Ты решаешь проблемы, Алекс. Да, иногда твои методы оставляют за собой обломки. Но проблемы ты решаешь. — Он помолчал, тщательностью подбирая слова. — Но учти, мой брат привык к тонким дипломатическим играм. К намёкам, к полутонам. Он из тех, кто предпочитает решить конфликт за столом переговоров, а не на поле боя. А ты...

— А я как слон в посудной лавке, — закончил я за него с кривой усмешкой, потому что это была правда, и оба мы это знали. — Я понял тебя. Постараюсь не разнести всё к чертям в первые пять минут после прибытия. Обещаю: твой брат останется цел. Хотя... учитывая мою репутацию, это будет сделать совсем непросто, но я буду держаться так долго, как смогу.

Граф слегка расслабился, как и глубокие морщины на его лице. Но что-то в его взгляде всё ещё настораживало меня. Что-то недосказанное висело в воздухе между нами, как невидимая стена.

— Алекс, — произнёс он тише, наклонившись ближе к камере так, что его лицо заняло почти весь экран. Его серые глаза смотрели прямо на меня. В них я увидел и почувствовал нечто редкое для графа — искреннюю тревогу. — Хочу сказать тебе, чтобы ты запомнил, хочу, чтобы ты понимал. Если с моим братом что-то случится... Если он погибнет из-за того, что ты решил действовать в своей обычной манере...

Он недоговорил, но угроза повисла в воздухе вполне осязаемая. Я знал, что стоит за этой паузой. Он был одним из самых влиятельных людей в империи. У него были связи, ресурсы, и он умел мстить. Негромко не демонстративно, а тихо и методично, как садовник, которому не нравится какое-то дерево. Он не рубит это дерево, он просто перестаёт его поливать, и оно засыхает само. В сети я читал, как рушились карьеры людей, которые переходили ему дорогу в столице. Как исчезали с политической арены те, кто мешал его планам — не в смысле физически исчезали, нет, граф был слишком изощрён для грубых методов. Просто их блестящие карьеры переставали быть блестящими. Они переставали получать назначения или же получали их, но очень далеко от столицы. И в один миг переставали существовать для столичной тусовки, а потом о них вовсе все забывали. Порой совсем, навсегда.

Молча кивнул, выдержав его взгляд. Здесь был всего один нюанс. Карьеру строить я не собирался от слова совсем.

— Я понял тебя. Постараюсь вытащить оттуда твоего брата живым.

— Хорошо, — граф помолчал, словно взвешивая мои слова. — И ещё одно, адмирал. Будь осторожен. Не всё так просто, как тебе докладывали. Ситуация на станции... сложнее, чем кажется. Пираты — это не единственная угроза.

Здесь я почувствовал, как мой интерес до предела обострился, пришло почти физическое ощущение, которое приходит, когда понимаешь, что простая задача — прилететь унить разобраться, только что превратилась в весьма непростую задачу сразу с несколькими неизвестными.

— Что ты имеешь в виду? — откровенно удивлённо спросил у него.

— У меня нет точных данных, — признал граф. — Но мой брат в последних посланиях упоминал о неких нестыковках. О вещах, которые не складываются в логичную картину. Это, к сожалению, это всё, что я знаю.

— Третья сторона? — уточнил у него.

— Возможно. — Граф нахмурился, и впервые за весь разговор его лицо выразило нечто, не поддающееся точному определению — смесь озабоченности и того особого раздражения, которое испытывает человек, привыкший знать всё, когда сталкивается с белым пятном. — Или внутренняя. Ты же знаешь, как работает империя, Алекс. У нас хватает тех, кто выиграет от войны. Оружейные корпорации, разные милитаристские фракции при дворе, вложившие средства в оружейные корпорации, некоторые офицеры, которые хотят славы и повышений. Война — это всегда чей-то бизнес.

Циничный старикан, — подумал я. Но он прав. Война всегда кому-то выгодна. Это единственная константа в политической математике, которую не меняет ни одна эпоха.

— А когда у меня бывает просто? — усмехнулся я, пытаясь разрядить атмосферу.

Граф не улыбнулся в ответ. Его лицо оставалось серьёзным. Каким бывает лицо разумного, который уже просчитал несколько вариантов развития событий и ни один из них ему не понравился.

— На этот раз особенно, — произнёс он тихо, почти предостерегающе. — Связь будет нестабильной из-за гравитационных аномалий в той системе — красная звезда создаёт магнитные бури, которые затрудняют коммуникации. Но если понадобится помощь... если ситуация выйдет из-под контроля... постарайся дотянуться до меня. У меня есть ресурсы, которые могут оказаться тебе полезны. И не все из них официальные.

С этими словами экран погас, оставив меня в тишине рубки, которая вдруг стала слышимой — тихое гудение вентиляционных систем, далёкий низкий гул, разгоняющий линкор двигателей, передающийся даже в хорошо изолированную рубку линкора.

Я посмотрел на экипаж.

Все замерли наблюдая. Вэнс и Дрейтон смотрели на меня с любопытством и лёгкой тревогой — молодые, умные лица, ещё не научившиеся скрывать то, что читается в глазах. Корсак смотрела на меня всё тем же оценивающим взглядом, что и раньше — холодным, методичным, словно проверяла, совпадают ли мои действия с её внутренним алгоритмом командира. Остальные члены экипажа притихли, вытянувшись у своих постов — молодые лейтенанты, которые пришли сюда прямо из академии, с отличными оценками по тактике и совершенно без представления о том, что такое настоящий бой.

Вот кому именно я обязан этой неожиданной отправкой, — подумал я, глядя на погасший экран. И что именно скрывает этот хитрый старик?

Судя по тому, что граф лично вышел на связь, чтобы попросить меня о чём-то — не потребовать, не приказать, а именно попросить, — дело серьёзнее, чем просто защита его брата.

И я только что стал пешкой в его игре. Или, возможно, конём. А может быть, он рассчитывал на то, что я буду действовать как ладья — прямолинейно, снося всё на своём пути. Это было бы на него похоже. Использовать мою репутацию как инструмент, направив в нужную точку.

Что ж, — усмехнулся я про себя. Посмотрим, насколько хорошо ты меня знаешь.

— Старший Лейтенант Корсак! — резко сказал я вслух, не оборачиваясь к ней и продолжая смотреть на погасший экран. — Вводите координаты выхода из гиперпространства. Те, что я указал. Времени на долгий подход к станции у нас нет. И передайте на все соседние корабли ту же точку. Все корабли эскадры выходят из гиперпространства именно там.

— Слушаюсь, адмирал, — послышался её голос — уже без прежней дерзости, без того лёгкого вызова, который я успел в ней заметить. Она услышала в моём тоне что-то, что заставило её отбросить шутливость. Значит, не совсем зелёная.

За моей спиной раздалось тихое, ритмичное постукивание пальцев Корсак по сенсорным панелям — она вводила новые координаты, запускала перерасчёт траектории. Навигационный ИИ реагировал мгновенно: над тактическим столом развернулась голограмма обновлённого маршрута — тонкая светящаяся нить, пронзающая модель системы, с отмеченными гравитационными тенями и расчётными окнами выхода.

Ты сильно темнишь, граф, — подумал я. Очень сильно темнишь. Говоришь о брате, о его безопасности. Но это не всё? Есть что-то ещё. Какая-то более крупная игра, в которую ты меня втягиваешь. Может, даже сам того не желая.

Но я разберусь, что здесь происходит, — сказал сам себе. И если окажется, что ты подставил меня... если окажется, что твой брат — просто приманка в какой-то политической игре...

Впрочем, зная графа, я сильно стал подозревать, что именно так он и поступил. Вопрос был только в том, ради чего. И кто ещё оказался игроком в этой партии, помимо нас с ним.

Император? — мелькнула мысль. Или кто-то из военных? А может, сами аварцы?

Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Но ответы на них я получу. Совсем скоро.

— Адмирал, — раздался голос Корсак, и я обернулся к ней. Она развернула голограмму, показывая обновлённый маршрут — светящаяся дуга пролегла через гравитационную тень красной звезды, уходя к отметке станции. — Координаты введены. Расчётная погрешность выхода от целевой точки — высокая. При таком угле входа в систему навигационный искин даёт разброс от двух до семи тысяч астрономических единиц. В зависимости от текущей активности магнитного поля звезды. Риск гравитационного смещения астероидов я оцениваю в двадцать три процента. Это высокий показатель, командующий.

Она произнесла это ровно, но в её голосе читалось то, что не было сказано вслух: Это может убить нас.

— Зато мы выиграем тридцать минут минимум, — ответил ей. — А тридцать минут — это много, и они могут спасти многие жизни. В том числе и наши.

— Есть ещё один момент, командующий, — добавила она, не опустив взгляд, что мне в ней понравилось. — Если мы выходим так близко к станции, пиратские корабли, если они там есть, сразу нас засекут. У нас не будет времени на оценку ситуации, на разведку, на корректировку плана. Мы окажемся в самом центре событий ещё до того, как поймём расстановку сил.

— Именно туда я и хочу попасть, лейтенант, — ответил я с усмешкой. — В самый центр. Потому что именно там нас не ждут. Внезапность — наш главный козырь. А у нас на борту много совсем непраздничных подарков для пиратов.

Корсак кивнула, коротко, чётко, по-военному. Хотя в её глазах всё ещё читались сомнения. Она была достаточно умна, чтобы иметь сомнения, и достаточно дисциплинирована, чтобы их спрятать.

Оглядел рубку, встречаясь взглядами с каждым членом экипажа. Молодые парни и девушки полные решимости и страха в той пропорции, которая бывает только у офицеров флота, ещё не видевших настоящего боя.

Отличники академии, мастера симуляций, виртуозы учебных манёвров. Блестящие послужные списки без единой строчки о реальных действиях под вражеским огнём.

Придётся работать с тем, что дали, — подумалось мне.

Переход в гиперпространство прошёл штатно.

Эскадра из пяти кораблей синхронно нырнула в гиперпространство.

Когда дверь в рубку открылась с характерным шипением пневматического привода, я обернулся, автоматически — ожидая увидеть кого-то из старших офицеров с докладом о состоянии корабля. Но вместо этого застыл.

Поначалу я даже не поверил своим глазам. Капитан линкора Эдвард Картрайт шёл по мостику в сопровождении моей тёщи.

Мне потребовалась секунда, чтобы убедить себя, что не галлюцинация. Препараты Ланы после медицинской капсулы иногда давали странные побочные эффекты — мне это было хорошо известно. Но нет. Они оба оказались вполне материальны. Картрайт в безупречно отутюженном кителе, и моя тёща в тёмно-синем костюме, который, судя по прямой посадке и сдержанному блеску пуговиц, стоил больше, чем месячное жалование всей вахтенной смены.

При этом тёща выглядела так, словно она владелица этого корабля, а не гость на его борту. Она шла чуть впереди Картрайта — не рядом, а именно впереди — и её каблуки цокали по металлическому полу рубки, в них прямо слышалась хозяйская уверенность. Капитан, будучи почти на голову выше неё, тем не менее слегка сутулился, как человек, который давно привык уступать дорогу.

Недолго я даже впал в ступор, не зная, что сказать им обоим по этому поводу. Зайдя в рубку слева от меня. Они направились в двум аналитикам флота. Которые располагались в этой стороне рубки. Чем аналитики занимались, я не успел посмотреть. Просто раньше мне было немного не до них, и только сейчас я обратил на них внимание.

Картрайт что-то объяснял тёще вполголоса, водя рукой над тактической голограммой — трёхмерной моделью сектора пространства, где синие маркеры нашей эскадры медленно перемещались по расчётным курсам.

Голографические панели тактического центра не предназначались для чужих глаз. Особенно сейчас.

— Капитан Картрайт, — позвал я ровным голосом, с огромным трудом заставив себя сохранять спокойствие.

Внутри у меня клокотало. Я чувствовал, как где-то за грудиной нарастает знакомое жжение — то ли от едва зажившего ранения, то ли от усилия держать себя в руках. Вероятно, от обоих причин сразу.

Капитан обернулся. Его лицо мгновенно приняло официальное выражение.

— Командующий, — начал он бодро. — Позвольте представить маркизу фон Элт...

— Я знаю, кто это, — оборвал я его. — Вопрос у меня в другом. Почему посторонние на мостике флагмана во время боевого задания?

Картрайт моргнул. Дважды. Он явно не ожидал такой реакции — судя по всему, рассчитывал, что я поздороваюсь с тёщей, скажу что-нибудь протокольное.

— Но адмирал, — произнёс он осторожно, — маркиза фон Элтайд выразила желание осмотреть рубку, и я счёл...

— Ты счёл! — перебил его. Теперь в моём голосе прибавилось металла, хотя громкость я так и не повысил. Этого не требовалось, на мостике резко стало тише, аналитики отвлеклись от своих консолей, хотя старательно делали вид, что смотрят в экраны. — Капитан, вы, похоже, не вполне знакомы с уставом и регламентом флота. Напомню: вы находитесь на военном корабле, который в составе боевой эскадры следует на выполнение боевого задания, где ожидается прямой контакт с силами противника. Тактические данные на ваших экранах засекречены по первому уровню. И в таких условиях вы предоставляете свободный доступ на мостик гражданскому лицу?

Лицо Картрайта побледнело. Он прекрасно понимал, что я прав, и это, кажется, злило его сильнее любого несправедливого обвинения.

— Но, адмирал, маркиза — это...

— Гражданское лицо! — жёстко отрезал я. — Которое не имеет допуска к секретной флотской информации. Которое не должно находиться в радиусе ста метров от тактических систем во время боевого перехода. Это прямое и грубое нарушение устава флота, капитан. Потрудитесь объяснить, каким именно местом вы думали, когда привели её сюда?

Маркиза до этого момента молчала, наблюдая за нашим обменом с лёгкой усмешкой, именно такой, которая означает: я развлекаюсь. Теперь она изящно приподняла одну бровь. Это тоже был её отточенный жест — я видел его сотни раз, и каждый раз он действовал мне на нервы с той же неослабевающей точностью, как и в первый раз.

— Алекс, дорогой, — произнесла она тем самым сладким тоном, от которого у меня сводило зубы. — Не стоит так набрасываться на капитана. Он просто проявил вежливость по отношению к гостье на корабле.

— Маркиза, — я добавил в голос столько язвительности, сколько счёл уместным, — с вашего позволения, здесь вежливость не является аргументом. Она не отменяет флотский устав.

Вот ведь, — мелькнуло у меня в голове, пока я смотрел на неё. Маркиза? Когда она только успела получить этот титул? Её дочь — моя жена Мила — стала баронессой раньше матери, и я хорошо помнил, как это задело тёщу. Видимо, кому-то при дворе это тоже не давало покоя. Значит, пока она была в опале у императора, она всё-таки нашла способ выйти замуж. И не за кого-нибудь, а за маркиза. Я мысленно посочувствовал этому неизвестному мне разумному. Одновременно сложилась и другая картинка: вот почему они с вице-адмиралом общались так напряжённо, когда она поднялась на борт. Вначале я списал это на то, что Мила поделилась с отцом планами тёщи. Теми планами побега, которые тёща вынашивала и подбивала нас. Но теперь, вспомнив тяжёлый вздох вице-адмирала, когда он увидел, что она прилетела, я понял, что здесь всё гораздо глубже.

— Воинский устав, — Тёща усмехнулась с лёгким снисхождением — Он, как всегда, прямолинеен. Капитан Картрайт лишь выполнял мою просьбу. Если это так вас тревожит, что ж, я готова извиниться.

Глава 12

Она не собиралась извиняться. Мы оба это знали. На мостике это, кажется, тоже поняли все.

Это была игра. Хорошо знакомая мне игра, в которой она умела двигать фигуры быстро и элегантно, а я всегда чуть опаздывал с ответом. Но не сегодня.

— Капитан Картрайт, — я не отводил взгляда от тёщи, — вы получаете официальный выговор за нарушение устава. Это будет задокументировано и занесено в ваше личное дело. И предупреждаю: если подобное повторится ещё раз, я немедленно отстраню вас от командования кораблём. Это понятно?

За консолью навигации кто-то тихо, почти неслышно выдохнул.

Картрайт вытянулся по стойке смирно. Его лицо стало непроницаемым.

— Так точно, адмирал!

— А теперь, маркиза, — я повернулся к тёще, — прошу вас покинуть мостик.

В ответ маркиза даже не подумала двинуться с места. Вместо этого она плавно, с нарочитой неторопливостью, повернулась к Картрайту.

— Капитан, — произнесла она спокойно, и в её голосе была та же сталь, которую я только что слышал в своём, — я отменяю приказ адмирала. Вы останетесь на своём посту и отменяю его выговор.

Воцарилась тишина.

Даже гул систем корабля — этот постоянный фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать — казалось, слегка притих. Все на мостике замерли. Оператор связи снял наушники и медленно положил их на консоль.

Вот значит как, — подумал я. Второй раунд. И она уже подготовилась.

Картрайт растерянно переводил взгляд с меня на маркизу. Его лицо выражало то, что военные называют «тактическим затруднением» — то есть полное непонимание того, как выйти из ситуации живым и с погонами на плечах.

— М-маркиза, но я...

— Капитан подчиняется мне, — твёрдо сказала тёща, и в её голосе появился тот тон, который я слышал только один раз раньше, случайно, когда она разговаривала с имперским чиновником, осмелившимся ей перечить. — У меня есть полномочия от императора!

Значит, она действительно заручилась поддержкой. Я почувствовал, как в мозгу мгновенно начала собираться мозаика. Она явно подготовилась заранее. Наверняка какой-то указ или специальное распоряжение — что-то, дающее ей формальное право вмешиваться в оперативные решения флота. В этом была вся тёща: она никогда не шла в атаку без запасного пути отступления и никогда не угрожала без козырей на руках.

Но у меня тоже были козыри.

— Лейтенант, — отправил я приказ через нейросеть искину корабля. — Возьми десяток вооружённых бойцов и немедленно прибыть в рубку управления линкором.

Одновременно я запросил у системы боевого управления статус моих приказов и встречного распоряжения тёщи. Строки данных скользнули перед моим мысленным взором: мой приказ имел приоритет действующего командующего эскадрой, её отмена — уровень гражданского советника в зоне боевых действий.

— Ну что же, — я намеренно опустил глаза, не давая ей прочитать выражение своего лица, — ты, похоже, победила. Теперь ты управляешь эскадрой, а я, пожалуй, пойду долечиваться. Меня Лана заждалась.

Здесь — я это видел по лёгкому движению её бровей — до тёщи дошло. Управлять линкорами в бою надо уметь. Она уже однажды командовала эскадрой, и тогда её в пух и прах разбили превосходящие силы аварцев. Это воспоминание, судя по секундной паузе, для неё были не очень приятны и свежи. Она тут же пошла на попятную.

— А ты ничего не забыл? — спросила она.

— Ах да. — Я широким жестом указал на командирское кресло в центре мостика — массивное, с поднятыми боковыми экранами управления и ремёнными фиксаторами для манёвренного боя. — Вот ваше кресло, командующий. Смело занимайте. А я пойду долечиваться. Вы здесь как-нибудь без меня разберётесь.

— А ты не забыл, что император приказал тебе лично командовать эскадрой?

— А я ему так и скажу, — ответил я совершенно невозмутимо, — что я не справился, и что вы, маркиза, взяли ответственность на себя и лично повели эскадру в бой. Да и главе дипломатической службы империи то же самое сообщу.

— А он здесь при чём? — в голосе тёщи промелькнуло что-то похожее на удивление и испуг одновременно.

— А он только что общался со мной.

— И что? Что ему было нужно?

— Да ничего особенного, — я пожал плечом. — Он сказал, что если эта операция провалится... В общем, можешь сама отправиться на прогулку в открытый космос, забыв надеть скафандр.

— Врёшь! — она вскинула голову. — Он не стал бы с тобой общаться! Кто он и кто ты!

— Конечно, вру, — покладисто согласился с ней. — А ты что, поверила?

Пауза. Потом что-то похожее на злой смешок:

— От тебя можно что угодно ожидать.

Дверь на мостик открылась с мягким шипением пневматики.

Вошёл лейтенант Баренс, командир абордажного отделения. За ним плотной группой стояли бойцы с оружием в руках.

— Адмирал, — произнёс лейтенант. — Мы прибыли по вашему приказу.

— Лейтенант, наконец-то, — я слегка выдохнул. — А то я уже устал лапшу на уши вешать.

Маркиза приподняла бровь. В её глазах промелькнуло что-то вроде неподдельного удивления.

— Алекс, неужели ты думаешь...

— Я думаю о безопасности эскадры и выполнении задания, — перебил её. — Лейтенант, арестовать маркизу и капитана линкора. Выполняйте!

— Есть, адмирал! Взвод ко мне!

Тёща посмотрела на меня с ехидной усмешкой, явно считая, что я блефую. В её взгляде читалось то же снисходительное спокойствие, которое я наблюдал на её лице в день, когда она впервые увидела меня в гостинице в столице империи. Мальчишка — говорил тот взгляд. Прошли годы. А выражение не изменилось.

В рубку вошли шесть абордажников в полной боевой экипировке, поверх которых крепились разгрузки с боекомплектом, штурмовые винтовки в руках, шлемы с опущенными тактическими забралами, через которые виднелось лишь мерцание прицельных систем. Они встали полукругом за спиной тёщи и капитана.

Атмосфера на мостике мгновенно изменилась.

— Маркиза фон Элтайд, — произнёс я официальным тоном, — хочу напомнить вам о моих особых полномочиях, которыми меня наделил лично император. И эти полномочия никем не отозваны. Они включают право на применение чрезвычайных мер в зоне боевых действий.

Усмешка на лице тёщи слегка поблёкла.

— И что ты собираешься делать, Алекс? Арестовать меня? Ты не забыл, что я мать твоей жены?

— Я ценю семейные связи, — ответил я спокойно. — Но здесь я, — я намеренно сделал паузу на слове я, — командующий эскадрой. И да. Я собираюсь вас арестовать. За нарушение флотского устава и самовольное появление в рубке флагмана без моего разрешения.

— Ты не посмеешь! — впервые за весь разговор в её голосе появились живые ноты.

— Лейтенант Баренс, — продолжил я, не отводя взгляда от тёщи. — Я заблокировал все каналы связи маркизы с империей и аннулировал её приказы экипажу линкора. Для всех присутствующих поясняю: любой её приказ, переданный экипажу, является недействительным и не подлежит исполнению.

— Слушаюсь, адмирал.

Кейдж кивнул одному из бойцов. Тот шагнул к маркизе — быстро, профессионально.

— Кроме того, — продолжил я, — маркиза фон Элтайд помещается под арест за нарушение устава. Лейтенант, обеспечьте конвой. То же самое касается капитана линкора — за нарушение субординации и флотского регламента.

Тёща побледнела. По-настоящему, когда понимают, что противник совсем не блефует.

— Ты пожалеешь об этом, Алекс, — процедила она сквозь зубы. — Император узнает...

— Очень хорошо, пускай узнает, я совсем не против — перебил её.

— Выполняйте, Баренс!

Два бойца шагнули вперёд. Щёлкнули наручники.

— Это оскорбление! — выкрикнула маркиза, когда её руки зафиксировали за спиной. Её голос, обычно такой ровный и выверенный, впервые дал трещину. — Я твоя семья, Алекс!

— И только поэтому, — ответил я совершенно спокойно, — я отправляю вас в карцер, а не за борт. Так что вы вполне можете быть мне благодарны.

Когда её выводили, маркиза фон Элтайд обернулась в дверях. Взгляд у неё был ледяной, не просто злой, как у разумного, который уже решил, что сделает потом.

— Ты думаешь, что выиграл, Алекс? Это только начало. Мила и Лера узнают, каким ты бываешь на самом деле. Я сделаю всё, чтобы...

— Вот совсем нестрашно, — ответил ей.

Дверь закрылась, заглушив поток угроз.

Я обернулся к капитану Картрайту. Он стоял бледный, как переборка в вакуумном шлюзе, уже в наручниках, и, кажется, всерьёз обдумывал, не лучше ли было вчера уйти в отставку.

— Капитан, подойдите.

Он приблизился осторожно, как разумный, который ждёт, что пол уйдёт из-под ног.

— Для начала — выговор с занесением в личное дело. Он уже зафиксирован в системе.

Несколько секунд Картрайт молчал. Потом в его глазах что-то сдвинулось — похоже, взяло верх уязвлённое самолюбие.

— Это беспредел, адмирал! — произнёс он, и в его голосе появилось то, что у другого человека я бы назвал отчаянием, но у боевого офицера назову иначе: загнанностью. — Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

В ответ я усмехнулся. Не насмешливо, скорее устало.

— Ты решил жаловаться на меня, капитан?

— Да. На вас. На ваши действия.

— Тяжёлый случай. — Я сделал шаг в его сторону и, не торопясь, указал на золотые адмиральские погоны на своих плечах. Мои погоны смотрелись весомо — как они и должны были смотреться. — Вот сюда обратите внимание, капитан. О чём вам говорят эти погоны?

— О том, что вы находитесь в звании адмирала, но это...

— Вот именно, — перебил его. — А с учётом ранения бывшего командующего флота и его временной нетрудоспособности именно я являюсь старшим офицером флота.

— Но...

— А это, в свою очередь, означает, — вновь перебил его, — что именно я, как старший офицер флота, буду рассматривать вашу жалобу на меня. Хотите, чтобы я огласил вердикт прямо сейчас?

Картрайт смотрел на меня с видом человека, только что осознавшего, что сейчас последует.

— Сразу, — ответил он тихо.

— Ваша жалоба рассмотрена и отклонена. Равно как будут отклонены все последующие жалобы. — выдержав паузу, ответил ему. — А теперь, капитан, — двадцать отжиманий. Здесь и сейчас!

Картрайт моргнул. На секунду в его глазах отразилась борьба между субординацией и самолюбием. Субординация победила с минимальным перевесом.

— Но?..

— Вам неясен мой приказ? Это напомнит вам о том, что флотский устав имеет приоритет над любыми просьбами — даже если эти просьбы исходят от маркиз, баронесс или самого императора. Здесь военный корабль, а не светский салон.

Лицо Картрайта стало тёмно-красным, но он опустился на пол прямо посреди мостика — там, где все могли видеть. Пол рубки под его ладонями слабо вибрировал от работы маршевых двигателей.

— Один... два... три...

Операторы за консолями изо всех сил делали вид, что не замечают происходящего.

Я наблюдал за капитаном несколько секунд, затем развернулся к остальному экипажу и сказал:

— Продолжайте работу. Не отвлекаться.

Сам я постоял немного, глядя на дисплей тактической обстановки. Синие маркеры нашей эскадры всё так же медленно ползли по расчётному курсу.

Потом развернулся и пошёл прочь.

С чувством выполненного долга, которое омрачалось только ноющей болью в боку, я направился в свою каюту. Мне нужен был отдых.

Пока шёл по коридору, вспомнил о поручении капитану — собрать сводку по состоянию корабля. С учётом того, что он сейчас отжимался посреди мостика, а потом отправлялся в карцер, ждать результатов пришлось бы долго.

— Искин, — произнёс я вполголоса, — собери все данные о техническом состоянии корабля и подготовь мне подробный отчёт. С приоритетом по боеготовности систем.

— Будет выполнено, адмирал.

Дверь каюты командующего открылась с привычным мягким щелчком.

Я застыл на пороге.

Будет выполнено, адмирал, — продолжал звучать голос искина где-то на периферии слуха, но я его уже не слышал.

На моей — на моей — кровати сидела та самая женщина, которую я только что отправил под арест. Маркиза фон Элтайд. С чашкой горячего напитка в руках и всё той же ехидной улыбкой на лице. Она выглядела совершенно непринуждённо. Как разумный, который находился в собственной гостиной.

Мне потребовалась секунда, скорее даже больше, чтобы найти слова.

— Как ты здесь оказалась? — выдохнул я. И я почувствовал, как где-то в груди медленно закипало.

— О, Алекс, — протянула она с лёгкой укоризной, будто я опоздал на семейный ужин. — Неужели ты думал, что я не подготовилась? У меня тоже есть союзники на этом корабле. Да и твой карцер, как выяснилось, не такой уж надёжный.

Я зажмурился. Почувствовал, как к вискам приливает кровь.

— Вон! Немедленно!

— Это моя каюта теперь, дорогой. — Она сделала маленький глоток из чашки. — Я уже распорядилась перенести твои вещи в...

— Пошла вон! — закончил я за неё.

Одновременно вызвал Баренса по каналу связи. Лейтенант откликнулся мгновенно — похоже, он был где-то совсем рядом. Меньше чем через минуту его широкая фигура появилась в открытых дверях каюты.

— Лейтенант, — произнёс я с подчёркнутым спокойствием, указывая на невозмутимо потягивающую из кружки тёщу, — объясни мне: вот это — что?

Кейдж посмотрел на маркизу. Потом на меня. Выражение его лица было таким, каким оно бывает у людей, которых поставили перед задачей, не имеющей решения.

— Не могу знать, адмирал. Я оставил маркизу в карцере согласно вашему приказу.

— Тогда возникает у меня один вопрос, лейтенант. Если ты её оставил там — как она оказалась здесь?

— Не могу знать, адмирал! — он вытянулся по струнке. В его глазах читалось осознание неизбежного — что сейчас ему устроят взбучку. Первую в карьере по-настоящему достойную взбучку.

Но я посмотрел на довольную физиономию маркизы и понял: она его просто купила. Карцер здесь не поможет. Надо думать, иначе.

— Лейтенант, — сказал я спокойно, — соберите все вещи маркизы. Абсолютно все. И отправьте их в трюм. В самый тёмный, самый грязный ящик, который только найдёте. Я лично приду и проверю. И если их там не окажется — вы лично будете искупать свою вину так, что никакие кредиты маркизы вам не помогут. Это я вам гарантирую.

— Адмирал?..

— Выполняйте, лейтенант! Если найдёте что-то особенно ценное — засуньте поглубже.

Маркиза побледнела. Не так, как на мостике — по-другому. Живее.

— Ты не посмеешь!

— Посмею. Более того — приказываю. Это каюта командующего флотом. Она принадлежит мне.

Я уже прокручивал варианты. Карцером её не удержишь — она хакер, пусть и слабый, и деньги у неё есть. Значит, надо найти свободную каюту, запереть её там, а ключи выбросить. Я уже направил запрос искину — вызвать двух технических дроидов, чтобы заварить входную дверь какой-нибудь намертво...

В этот момент лейтенанта буквально вынесло из дверного проёма.

Лана ворвалась в каюту, как скоростной торпедный катер в тихую гавань. В одной руке — медицинский сканер, в другой — инъектор. Лицо красное от ярости, белый халат развевается как флаг на флагштоке.

— АЛЕКС! — заорала она так, что я невольно отшатнулся к переборке. — Что, чёрт возьми, ты творишь?!

Она ткнула сканером мне в лицо. На его экране мигало столько красных индикаторов, что я подумал — прибор сломан.

— Твоё давление в красной зоне! Пульс под двести! Ты только что вышел из капсулы, идиот!

— Лана, я...

— Заткнись! — она схватила меня за руку с профессиональной точностью человека, который делал это тысячу раз, и вогнала инъектор в шею, прежде чем я успел дёрнуться. Холодок растёкся по шее мгновенно. — Я же говорила тебе: избегай стресса! Полный покой, никаких нагрузок! А ты что делаешь?!

Мир начал медленно, почти красиво, плыть перед глазами.

— Что... ты... ввела?.. — пробормотал я, чувствуя, как колени начинают предательски подгибаться. Переборка, к которой я привалился спиной, отдавала прохладной.

— Седативное, — голос Ланы стал далёким, будто через воду. — Сильное. — Пауза. — Ты едешь в медсекцию. Прямо сейчас. Это приказ!

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание поплыло окончательно, — лицо маркизы фон Элтайд. Она смотрела на меня поверх края чашки с выражением разумного, который только что выиграл партию, не сделав ни единого хода.

Чёрт. Она выиграла этот раунд!

Глава 13

Приходил в себя я медленно.

Сначала появились звуки. Потом — мерный, ритмичный писк медицинского монитора, отсчитывающего удары сердца. Сердце работало. Значит, уже хорошо.

Потом появились запахи. Медсекция. Где угодно во вселенной, с закрытыми глазами, я бы распознал этот запах медсекции. Ни один другой отсек на корабле, так не пахнет.

Крышка капсулы явно была уже открыта.

Сам я просто лежал и не двигался. Вставать совсем не хотелось. Возвращение в реальность после лечебной капсулы штука неторопливая: мозг всегда выходит из анестезии раньше, чем тело успевает последовать за ним. Я знал, что нужно просто подождать. Но лёжа в темноте собственных закрытых век, я вдруг понял, что думаю о другом.

Последнее, что я помнил — это моя адмиральская каюта. И она в моём кресле и тем выражением лица, которое давно решило, что мир обязан функционировать по её правилам.

Тёща!

И я сразу открыл глаза.

Прямо надо мной склонилась молодая медик. Как только я открыл глаза, она подпрыгнула или отпрыгнула сложно было сказать точнее. Мимо! Подумалось мне. А где же объект который мне нужен?

Эта особа была совсем молодая — лет двадцати, не больше. Тёмно-карие глаза изучали меня с искренним, почти детским любопытством, будто я был каким-то особенно интересным экспонатом на выставке редких диковин из числа тех, о которых написано в каталоге, но которые совершенно никто не ожидал здесь увидеть. Короткие светлые волосы выбивались из-под стандартной медицинской шапочки. На щеке виднелась маленькая ямочка.

Сейчас девушка старательно изображала профессиональную серьёзность, но ямочка всё равно проступала, когда она поджимала губы в сосредоточении.

Одета она была в белый комбинезон медслужбы, с эмблемой флота на правом плече и без единого пятнышка.

— Мне кажется, он пришёл в себя, — немного испуганно сообщила она кому-то в сторону, будто хотела доложить о находке, не потревожив её.

Голос у неё был тихим, слегка взволнованным, с едва слышной интонацией разумного, которая только недавно перестала бояться докладывать старшим. В руке она держала медицинский сканер, и я заметил, как её пальцы нервно сжали прибор, когда наши взгляды встретились. Сжали и тут же разжали.

— Иду, — послышался в ответ, голос, который я знал слишком хорошо.

Я снова закрыл глаза. Молча попросил вселенную дать мне ещё тридцать секунд покоя. Но, как и всегда, вселенная проигнорировала мою просьбу с той же невозмутимостью, с какой игнорировала большинство моих личных пожеланий в последнее время.

Лёгкие быстрые шаги по металлическому полу медсекции. Звук отодвигаемого стула — резкий, деловой, без лишних церемоний. Потом тишина. В этой тишине я физически почувствовал чужое присутствие в полуметре от себя, особое внимание, которое умеют создавать только очень сосредоточенные разумные.

— Как себя чувствуешь, адмирал?

Я вновь открыл глаза.

Лана стояла над капсулой и смотрела на меня. Планшет с данными мониторинга она держала в правой руке, левая была опёрта на бедро. Взгляд оценивающий, чуть прищуренный, тот самый, которым она осматривала пациентов, не оправдывавших её медицинских ожиданий. Тёмные волосы собраны в безупречный узел на затылке. Лана никогда не позволяла себе неаккуратности в рабочее время. Комбинезон сидел на ней так, будто это была часть тела, а не одежда.

В ответ я посмотрел в потолок и несколько секунд обдумывал ответ. У меня было жуткое желание сказать что-то, что она появилась совсем не вовремя, когда я собрался раздать всем по заслугам, поэтому я даже открыл рот, но сразу закрыл его. Да Лана тогда появилась жутко не вовремя. Впрочем, Лана всегда появлялась не вовремя — за исключением тех случаев, когда появлялась именно вовремя, и тогда только это спасало мне жизнь. В последнее время она делала это уже дважды. Так что высказывать ей что-либо по поводу её появления было как-то неловко.

— Вот почему вы, медики, всегда спрашиваете одно и то же? — выговорил я наконец, прислушиваясь к собственному голосу. Он был хриплым и недовольным. Но вполне узнаваемым. — Сколько себя помню, всегда столько слышу этот вопрос. Нет чтобы что-нибудь оригинальное придумать. «Как настроение?» Или: «О чём мечтаете, адмирал?» Неужели нельзя проявить хоть немного творческого подхода?

Лана не улыбнулась.

— Вообще-то, это стандартный диагностический протокол, — ответила она, — утверждённый медицинским управлением флота. Реакция пациента на этот простой вопрос даёт первичную информацию об ориентации в пространстве и времени, артикуляции и когнитивных функциях. Качество ответа, скорость формулировки, тембр голоса — всё это имеет диагностическое значение. Так что, адмирал: как ты себя чувствуешь?

— Нога чешется, — сказал в ответ. — Причём неприятно так чешется. И одновременно подозрительно настойчиво. Только вот какая именно — не могу разобрать. Это считается «плохо себя чувствую»?

Молодая медик — Кирен, как я позже узнал её имя — за спиной Ланы тихо ойкнула, хихикнула и зажала рот ладонью. Глаза у неё округлились до размера стандартных иллюминаторов. Было видно, что она ещё не совсем решила: можно ли при старшем докторе так реагировать на пациентов.

— Нет, не считается, — ответила Лана без тени иронии, но что-то в её взгляде, едва заметно потеплело. — Это называется фантомные ощущения в период реинтеграции нервных окончаний после регенерации. Абсолютно нормальная реакция. Периферическая нервная система при восстановлении после глубокой регенерации проходит несколько фаз перекалибровки, сначала восстанавливаются магистральные проводящие пути, затем мелкие ответвления. В промежутке между ними мозг получает смешанные сигналы, которые интерпретирует как тактильные ощущения из зон, фактически ещё не подключённых к системе. Означает, что периферическая нервная система восстанавливается в штатном режиме.

— Ничего не понял из того, что ты мне только что сказала, — признался я. — Но звучало однозначно убедительно. Приятно тебя слышать. А теперь скажи мне, Лана...

Я попытался сесть и немедленно пожалел об этом. В груди что-то болезненно потянуло. Чего я совсем не ожидал. Мир на секунду поплыл, как будто пространство слегка покачнулось подо мной.

— ...что с моей каютой? Последнее, что я помню — я находился в ней. А проснулся здесь. Это нормально?

Лана положила руку мне на плечо. Лёгкое касание, но с профессиональной настойчивостью, не допускающей возражений, — и я без лишних церемоний оказался обратно в горизонтальном положении.

— Это называется «ты потерял сознание», — сообщила она тем же ровным голосом. — В адмиральской каюте. Острая сердечная недостаточность. Артериальное давление было в красной зоне — сто восемьдесят на сто десять, если тебе интересны цифры. Сердечный шунт едва справлялся. Нейросеть мониторинга зафиксировала критические показатели и отправила тревожный сигнал в медсекцию через семь секунд после начала эпизода. Ещё бы пару минут — и мы бы больше не разговаривали.

— И почему ты мне не дала закончить разборку с тёщей? — поинтересовался у неё. — Две же минуты у меня были?

Лана посмотрела на меня долгим взглядом. В нём читалось примерно следующее: Сейчас ты узнаешь и получишь всё, что от меня заслуживаешь. Включая процентные надбавки за предыдущие случаи.

— Алекс, — произнесла она с той особой интонацией, которую я за годы научился распознавать как «начало лекции». — Я тебе сейчас сама устрою разборку. Я ведь тебя предупреждала. Предупреждала чётко, конкретно, с указанием рисков и последствий. У меня даже есть запись в протоколе с твоей электронной подписью...

— Лана, я просто...

— Нет, — отрезала она. Голос остался ровным, но в нём появилась та особая жёсткость, от которой даже у опытных офицеров по привычке выравнивалась осанка. — Сначала говорю я. А ты слушаешь меня. Молча! — рявкнула она.

Молодая медик за её спиной быстро отступила ещё на шаг, явно предпочитая держаться подальше от эпицентра надвигающегося шторма. Она ухватилась за ближайший стеллаж с медицинским оборудованием, с видом разумного, который уже мысленно составляет план эвакуации. Она явно не видела раньше живого адмирала и никогда не являлась свидетелем того, как медик устраивает взбучку адмиралу.

Лана опустила планшет на стойку рядом с капсулой с чётким, почти металлическим звуком и обернулась к ней.

— Кирен, покажи адмиралу результаты биохимического анализа. Все три экрана.

— Да, доктор Эйшвар, — немедленно откликнулась та.

Над капсулой развернулись три голографических проекции — полупрозрачные, голубовато-белые, с тонкими линиями данных и разноцветными маркерами на шкалах.

Я посмотрел на них и честно попытался понять хоть что-нибудь. Графики. Цифры. Красные зоны там, где должны быть зелёные. Какие-то показатели, которые мигали с раздражающей настойчивостью, будто пытаясь докричаться до меня лично.

Я не был врачом. Я сейчас был адмиралом.

— Объясни ему, Кирен, — велела Лана, явно решив, что урок будет эффективнее, если его проведёт кто-то помоложе. Педагогический приём: пусть учит объяснять — лучше запомнит сама.

Медик нервно сглотнула. Расправила плечи, шагнула вперёд и указала на первую проекцию углом сканера.

— Это... это уровень этанола в крови на момент поступления, — начала она, старательно удерживая профессиональный тон. — Два и четыре промилле. Это...

— Это чуть ниже порога тяжёлого отравления, — подхватила Лана. Она прошлась вдоль капсулы, заложив руки за спину — медленно, как преподаватель, ведущий семинар. — При нормальном состоянии здоровья такой показатель был бы просто неприятен. Тошнота, нарушение координации, временные когнитивные провалы. Неприятно, но не смертельно. При твоём — с сердечным шунтом, частично регенерированной миокардиальной тканью и нарушенным метаболизмом — это была игра в рулетку. Без права на проигрыш.

— Понял, — сказал я, а про себя подумал: вот откуда они всё-таки узнали, что мы с вице-адмиралом хлопнули полфляжки перед вылетом. Для смелости, так сказать. Никто не был в курсе этого. Кроме меня и вице-адмирала.

— Нет, ты не понял, — возразила Лана. — Продолжай, Кирен.

Молодой медик перевела указатель на второй экран. Лицо у неё было сосредоточенным — с видом разумного, который решил: раз уж попало на учебный полигон, то хотя бы выступит достойно.

— Здесь показатели печени. Большинство ферментов значительно превышают норму — вот эти столбцы, — она провела пальцем вдоль нескольких столбиков диаграммы. — Это говорит о том, что орган работал в режиме экстремальной нагрузки. При употреблении алкоголя в подобном состоянии...

— При употреблении, — Лана остановилась и посмотрела на меня в упор, — процесс регенерации, который мы запустили после операции, замедляется в два-три раза. Клетки восстанавливаются медленнее, чем разрушаются. Регенерационные наноботы теряют продуктивность — этанол блокирует их ферментативные циклы. Грубо говоря, пока мы с Кирен чиним одну стену, ты аккуратно разбираешь три.

— Эээ, — заметил я.

— Третий экран, — скомандовала Лана.

Кирен с видом разумного, выполняющего не самую приятную обязанность, переключила проекцию. На третьем экране была нейрохимия — узоры из разноцветных графиков, которые, наверное, что-то значили для тех, кто умел их читать, но не я.

— Нейрохимия. Вот здесь, — она обвела пальцем несколько колонок, — видно, что этанол в сочетании с препаратами послеоперационного курса даёт интерференцию. Они взаимодействуют на уровне рецепторов. Часть препаратов просто перестаёт работать — молекулы конкурируют за связывание, и нейромедиаторный баланс сдвигается. Сердечный шунт в таком состоянии получает искажённые управляющие сигналы и начинает...

— Начинает «барахлить», — закончила за неё Лана. — Это неофициальный, но точный медицинский термин для ситуации, когда имплант, поддерживающий ритмичную работу сердца, начинает давать ложные импульсы. Шунт синхронизируется с нейрохимическим фоном — и когда этот фон искажён, он транслирует ошибку прямо в миокард. Сердце либо бьётся слишком часто, либо пропускает удары. В твоём случае — второй вариант. Асистолические паузы продолжительностью до двух секунд. Три таких паузы за шестнадцать минут.

Какие какие? Хотел уточнить у неё, но посмотрел на третий экран. Потом на Лану. Потом снова на экран. И понял, не стоит это делать.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Я понял. Алкоголь — зло. Бухать больше не стану.

— Ничего ты не понял, — повторила она с железным спокойствием разумного, который это говорит уже не в первый раз и знает, что, вероятно, скажет снова. — Но, кажется, начинаешь понимать.

Она взяла планшет обратно и сделала несколько пометок — быстро, с привычной точностью. На мгновение я поймал себя на том, что просто смотрю на неё. Лана умела быть сосредоточенной так, что это само по себе становилось своего рода аргументом.

— Алкоголь, Алекс, — произнесла она тише, уже без нажима, — это не просто «плохая привычка» в твоём случае. Это прямой и непосредственный риск смерти. Не метафорической. Реальной. Ты сейчас находишься в состоянии, при котором одна порция и твой вечер может закончиться тем, что утром тебя не найдут живым. И при этом — ты помнишь, что ты пообещал детям?

В помещении стало тише. Кирен за стеллажом, кажется, перестала дышать.

— Помню, — сказал в ответ.

— Хорошо, что помнишь, — ответила Лана сухо. — Кирен, зафиксируй в протоколе: пациент ознакомлен с рисками и дал устное подтверждение понимания.

— Зафиксировано, — тихо откликнулась медик.

Я попытался сесть снова — на этот раз медленнее, опираясь на локоть. Лана не остановила меня. Только стояла и наблюдала, как наблюдают за экспериментом, результат которого уже известен, но протокол требует дождаться финала.

Мир немного покачнулся, но я устоял.

— А мне вот интересно, — сказал я, когда пространство вернулось в привычное положение, — как там моя каюта поживает?

— Твоя каюта в полном порядке, — хмуро ответила Лана. — В отличие от тебя.

— И ещё один вопрос.

— Нет.

— Лана?

— Нет, Алекс. Всё остальное — потом. Сначала ты отдыхаешь, лечишься по расписанию и не делаешь резких движений — ни физических, ни каких-то других.

— Куда делась тёща? Я с ней не закончил!

Лана посмотрела на меня с выражением разумного существа, которое знает ответ, не уверена, что стоит его давать, и уже мысленно просчитывает последствия обоих решений.

— Кирен, — произнесла она, — принеси адмиралу воды и приготовь плановый комплекс препаратов. Третий послеоперационный курс, с коррекцией на показатели сегодняшнего утра.

— Да, доктор Эйшвар! — медик исчезла за перегородкой с облегчением разумного, которому дали уважительный повод выйти из помещения. Шаги у неё были лёгкими и быстрыми — явно торопилась.

Лана подождала, пока они затихнут за поворотом коридора. Потом повернулась ко мне.

— Даже не думай об этом. Поверь — я не допущу! — голос у неё стал чуть тише, когда мы остались без свидетелей. — О состоянии твоей каюты и о том, где именно на корабле находится твоя тёща, тебе никто не расскажет. Потому что я ещё не решила, когда именно тебе это сообщить, чтобы ты не схватил повторный приступ прямо здесь. Это мой приказ, подтверждённый самим императором. Можешь попробовать его оспорить, если тебе нечего больше делать.

Я посмотрел на неё.

— Что, всё настолько плохо?

Лана чуть приподняла бровь — один из немногих жестов, которые она себе позволяла.

— Всё настолько... специфично, — ответила она наконец, взвесив слово. — Ты всё узнаешь. Позже. А пока — лежи и молчи.

Наступила тишина, продлившаяся несколько секунд.

Где-то за бортом корабля давно находилось гиперпространство, и скоро мы из него выйдем...

Глава 14

Встал из капсулы я примерно через час.

Против воли Ланы, но при её молчаливом невмешательстве — я понял, что удерживать меня горизонтально дольше этого срока можно только химическими методами, а второй раз колоть седативное она явно не хотела.

Лана стояла у консоли рядом, когда я выбирался из капсулы. Она смотрела на показатели моего шунта с видом разумного, который уже принял для себя какое-то решение, но ещё не озвучил его вслух. У неё была такая привычка — сначала убедиться, потом говорить.

— Если почувствуешь боль в груди — немедленно назад, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — И это не просьба! — грозно добавила она.

— Понял, — ответил ей, перечить ей я не осмелился, у меня сейчас была другая задача. И охота на эту другую задачу, кажется, вот-вот откроется. Главное, чтобы она не ушла далеко.

— Не понял... — ответила она, внимательно посмотрев мне в глаза, и в её глазах мелькнуло что-то. Видимо, она уже понимала, куда я сейчас направлюсь. — Планшет с показателями шунта возьми. Он будет пищать, если что-то пойдёт не так. Любой звуковой сигнал — ты разворачиваешься и идёшь прямо сюда!

— А как же ты? — спросил я, кивком показав на её запястье, где у неё обычно крепился браслет с данными. Сейчас он отсутствовал.

— У меня есть ещё один.

Взял планшет со столика с зелёным огоньком активного мониторинга. Надел форму. Странно, а куда она дела предыдущий?

Кирен успела её аккуратно сложить на стуле рядом с капсулой, пока я находился без сознания. Всё вычищено, отглажено, расположено в нужном порядке с той тихой заботой, которая не требует слов и которую замечаешь, только когда она есть.

Застегнул китель. Поморщился, когда ткань натянулась на рёбрах. Боль не острая. Вполне терпимая.

— Куда идёшь? — спросила Лана меня, когда я уже собрался покинуть медсекцию.

— Разбираться.

— С чем?

— Не с чем, а с кем. С тёщей.

Короткая пауза. Я представил, как она смотрит на мой затылок с тем выражением, которое у неё бывает, когда она хочет сказать что-то и решает говорить или нет.

— Искин, — сказала Лана, тяжело вздохнув, — фиксируй показатели адмирала в режиме реального времени. Непрерывный мониторинг, порог тревоги — стандарт плюс пятнадцать процентов.

— Выполнено, доктор Эйшвар, — отозвался корабельный искин

Я не обернулся. Просто вышел в коридор.

Каюта командующего располагалась недалеко от медсекции.

Дверь каюты оказалась закрыта.

Я остановился перед ней и на секунду просто постоял — прислушиваясь. Тишина изнутри была особого рода: не просто отсутствие звука, а что-то более плотное, более определённое.

— Искин, — произнёс я негромко, — кто сейчас из разумных находится в каюте командующего?

— В каюте командующего никого нет из разумных, адмирал.

— Маркиза фон Элтайд — где она?

Короткая пауза. Такая пауза у искинов бывала только тогда, когда запрос требовал нестандартной обработки, когда система не могла дать немедленный ответ и переходила в режим расширенного поиска. Обычно это занимало меньше секунды. А эта пауза сейчас была длиннее.

— Местонахождение маркизы фон Элтайд не определено, адмирал, — наконец ответил искин.

— Что значит «не определено»? — я удивлённо посмотрел на потолок. — Мы на корабле, летящем в гиперпространстве, не может быть «не определено». Все биометрические метки фиксируются системой постоянно. Это базовый протокол безопасности. Искин, где она?

— Биометрическая метка маркизы фон Элтайд не обнаруживается системой уже неопределённое время, — сообщил искин. — Последняя зафиксированная позиция — коридор третьего уровня, правый борт, сектор С. Данная временная метка её нейросети фиксировалась там три часа двадцать две минуты назад. После этого идентификатор пропал из реестра.

— Пропал? — как-то не до конца, доверяя искину, уточнил у него и одновременно понимая, что это точно проделки моей тёщи.

— Так точно, адмирал.

Открыл дверь каюты и вошёл.

Внутри было пусто.

Аккуратно, тихо и совершенно никого. Кровать заправлена в соответствии с флотским уставом. Никаких личных вещей, никаких следов чужого присутствия, ничего из того многочисленного багажа, с которым тёща заявилась на борт. Исчезла и чашка, из которой она пила, которую она держала в руках, когда я последний раз её здесь видел.

Словно её здесь вообще никогда не было.

Я медленно обвёл взглядом помещение. Потом ещё раз, внимательнее — методично, угол за углом, от двери до переборки. Ничего. Абсолютно ничего. Даже запах чужого присутствия и тот исчез. Либо она что-то применила, либо система вентиляции работала очень эффективно. Либо и то и другое.

— Искин, — сказал я, — запись с камер третьего уровня, сектор. С, за последние три часа.

— Запись недоступна, адмирал.

— Чего...? Почему?

— Камеры в указанном секторе не вели запись в указанный период времени. Технический сбой.

— Технический сбой, — повторил я задумчиво.

Очень своевременный технический сбой. Прямо в том месте, где тёща в последний раз появлялась в реестре системы. Прямо в тот промежуток времени, когда она там была. Это не могло быть совпадением. Маркиза фон Элтайд была разумным существом, у которого совпадений не бывало.

Постоял ещё секунду в пустой каюте, слушая тишину. Потом развернулся и вышел.

Тёща исчезла. Умышленно, методично и так, чтобы систему нельзя было спросить — куда.

Я шёл по коридору обратно к лифту и думал.

Значит, она где-то на корабле и не желает, чтобы её нашли. Или желает — но только тогда, когда ей самой будет выгодно. Оба варианта мне одинаково не нравились, хотя и по разным причинам. Первый означал, что она что-то делает прямо сейчас, и мне неизвестно что. Второй означал, что она что-то планирует, и мне снова неизвестно что.

Искать её по всему линкору в моём нынешнем состоянии было бессмысленно. Корабль большой — восемьсот метров в длину, семнадцать уровней, больше пяти сотен кают и вдвое больше технических помещений. Она явно знала, как оставаться невидимой. И в любом случае — маркизы не прячутся навсегда. Они делают паузу, а потом входят с нужной стороны в нужный момент. С правильным выражением лица. И с нужными словами. Это умение — входить именно тогда, когда твоё появление меняет ситуацию — было у неё отточено до степени, которая могла бы вызывать восхищение, если бы не вызывало у меня твёрдого желания перекрыть все входы.

Тогда я решил заняться делом.

Лётная палуба находилась на нижнем ярусе, в средней части корабля. До неё было минут двадцать ходьбы по главному коридору или минут пятнадцать, если использовать грузовой лифт и пройти через технический уровень. Я выбрал второй вариант. Не из спешки, а потому что технический уровень давал возможность мельком оценить состояние инфраструктуры корабля. А это сейчас было важнее, чем экономия нескольких минут.

Грузовой лифт — просторная клеть, пахнущая смазкой и металлом — опустил меня на технический ярус с лёгким толчком. Двери разошлись, и я вышел в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись трубопроводы, кабельные пучки. Здесь не было мягкого освещения жилых палуб, только притенённый рабочий свет.

Я прошёл технический ярус до следующего лифтового узла, спустился ещё на уровень и вышел к двери лётной палубы.

Дверь открылась с характерным шипением. Вошёл и сразу остановился.

На палубе шла тренировка.

Лётная палуба была большой, потолок высокий. Сейчас все абордажные боты были отодвинуты к правой стороне, освобождая центральное пространство. Под потолком горели рабочие прожекторы.

Абордажники работали тройками, отрабатывали зачистку условного помещения. Роль помещения играли несколько транспортных контейнера, расставленных буквой П, с натянутой между ними оранжевой маркировочной лентой — условные стены, условные углы, условные двери. Двое заходили с флангов, оружие направлено в зону ответственности. Третий держал условный центральный вход. Стоял в дверном проёме, прикрывая их тыл. Движения были угловатые, немного неуверенные.

Знают теорию, умеют объяснить каждый шаг, но ещё не приобрели той автоматики, когда тело делает раньше, чем успевает подумать голова. Сразу понял для себя, но они старались, явно старались. Это было видно в том, как держат спины, как не суетятся после ошибок. Понимают, что их скоро ожидает.

Лейтенант Баренс стоял чуть в стороне и внимательно наблюдал за ними. Он что-то негромко комментировал после каждого прохода, не глядя на бойцов, словно разговаривал сам с собой. Явно отмечая для себя ошибки каждого.

Меня заметили примерно через десять секунд после того, как я вошёл на лётную палубу.

— Командующий на палубе! — произнёс кто-то из бойцов — резко, без предупреждения, — и вся абордажная секция немедленно прервала упражнение и построилась. Движение было уже чёткое, без суеты. Это я посчитал хорошим знаком.

Баренс обернулся и отдал честь.

— Адмирал. Не ожидали вас сегодня, — в его голосе не было ни растерянности, ни чрезмерного рвения. Просто констатация факта.

— Вижу, что не ожидали, — ответил ему. — Продолжайте. Я просто понаблюдаю.

Они продолжили. Я отошёл к стене и несколько минут действительно просто наблюдал. Смотрел, как тройки меняются, как Баренс согласовывает их действия короткими негромкими репликами, как постепенно, от прохода к проходу, движения становятся чуть увереннее. Угловатость уходила медленно, но уходила. Молодой экипаж учился.

Когда очередная тройка завершила проход и отошла на исходную позицию, я подошёл к Баренсу.

— Лейтенант, — сказал я негромко. — Вопрос не по тренировке.

— Слушаю, адмирал, — он повернулся ко мне, но так, чтобы и меня видеть, и бойцов держать в поле зрения.

— Маркиза фон Элтайд. Когда вы её в последний раз видели?

Баренс на долю секунды задумался, явно не изображая припоминание, а действительно вспоминая.

— Она заходила сюда около трёх часов назад, адмирал. Осматривалась. Ни с кем особо не разговаривала. Постояла минут пять у грузового шлюза — вон там, — он кивнул в сторону левого борта, где в переборке темнел широкий проём грузового шлюза, — потом ушла.

— Как она выглядела? Что делала у шлюза?

Баренс слегка прищурился.

— Смотрела. Просто стояла и смотрела. Ничего не трогала. Мне показалось... — он чуть помедлил, как будто проверяя, стоит ли говорить, — что она что-то считала. Или измеряла. Точнее сказать не могу, она со мной не разговаривала.

— Куда ушла, видели?

— Никак нет. Она в один момент исчезла также неожиданно, как и появилась.

Я обвёл взглядом его парней. Они стояли в строю с правдивыми лицами, но несколько бойцов всё-таки смотрели на меня с едва заметным любопытством, выдержанным ровно до той черты, за которой следуют замечания.

— Кто-нибудь знает, где сейчас маркиза Элтайд?

Тишина. Несколько абордажников переглянулись — быстро, мельком — а потом последовало несколько искренних отрицательных покачиваний головой.

— Никак нет, адмирал, — произнёс за всех один из бойцов — крупный, с широкими плечами и спокойным лицом, которому не нужно ничего доказывать.

Я посмотрел на его сержантские нашивки.

— Клянётесь? — шутливо уточнил у них.

В строю что-то чуть ожило — не смех, но что-то похожее на его предчувствие. Разрядка.

— Клянёмся, адмирал, — ответил Баренс за всех, и в его голосе не было ни тени лукавства. Либо он действительно не знал либо умел врать лучше, чем я думал. Первое казалось вероятнее. Абордажники обычно плохо умеют притворяться, когда врут.

— Хорошо. Тогда у меня к вам другой вопрос.

Посмотрел в дальний угол лётной палубы. На них я обратил внимание сразу, как только прилетел, — но сразу же переключился на тренировку. Теперь посмотрел второй раз более внимательно.

У правого борта, в дальнем углу, рядом с грузовым лифтом, стояли ящики. Больше десятка больших транспортных контейнеров — каждый высотой мне по грудь, примерно метр в ширину и полтора в длину. Серые, с непонятной маркировкой, а некоторые совсем без неё. Часть контейнеров была новой, рёбра жёсткости чистые, без царапин, без потёртостей. Часть из них наоборот: поверхность в пятнах, углы побиты, краска облупилась в нескольких местах. Явно старые контейнеры. Часто используемые контейнеры. На фоне сверкающего свежей краской нового линкора они выглядели как чужеродные предметы, случайно занесённые из другого времени.

— Вот это что такое? — я кивнул в их сторону.

Баренс посмотрел туда. Потом на меня. Потом снова туда. В его взгляде что-то промелькнуло — секундная пауза перед тем, как выбрать, что именно ответить.

— Ящики, адмирал.

— Вижу, что ящики. Что находиться в них?

— Не могу знать, адмирал.

Я посмотрел на него с тем выражением лица, которое, как я знал по опыту, обычно заставляло собеседника вспомнить что-нибудь полезное.

Баренс встретил взгляд без нервозности, но что-то в его позе чуть изменилось.

— Они здесь давно стоят?

— С тех пор как я принял командование абордажной командой, — ответил он и сразу пояснил — То есть с момента вылета, насколько я понимаю. Они уже стояли здесь, когда мы сюда заселялись. Я думал, это дополнительное оборудование для линкора.

— На лётной палубе боевого линкора, — произнёс я задумчиво, — стоят непонятные ящики, которые никого интересуют и никто не трогал с момента вылета. И никому это не показалось странным?

— Показалось, адмирал, — честно ответил Баренс. Он не отвёл взгляда. — Я даже спрашивал старпома. Он сказал: что это не моё дело, технический груз, не трогать.

В строю стояла тишина. Бойцы внимательно слушали, делая вид, что не слушают.

Не наше его дело? Технический груз. Не трогать. И тёща здесь появлялась? Интересно, чего это она здесь забыла?

Что за технический груз стоит на лётной палубе боевого линкора без чёткой маркировки, без приписки к конкретному подразделению, о содержимом которого никто понятия не имеет — и к которому прилагается инструкция «не трогать»? На любом другом корабле я бы сказал: обычная путаница, кто-то что-то напутал. Но сегодня у меня была исчезнувшая тёща с экранированной биометрической меткой и заблокированными камерами в нужном секторе. И у меня в голове появились подозрительные мысли. Нет, я, конечно, не подозревал, что она спряталась от меня в одном из этих ящиков. Но её появление на лётной палубе, на которой её совсем нечего делать, вызывало подозрение.

— Искин, — произнёс я, — вызови старшего техника на лётную палубу. Немедленно.

— Выполнено, адмирал. Старший техник прибудет через четыре минуты.

Четыре минуты я потратил на то, чтобы обойти ящики по периметру.

Маркировка на них была частично стёрта, частично залеплена технической лентой. Лента местами пожелтела: значит, лежат здесь давно. То, что оставалось читаемым, давало только порядковые номера — шести- и восьмизначные — и что-то похожее на код склада или номер партии, который мне ни о чём не говорил. Никаких пометок «хрупкое», «опасный груз», «обращаться осторожно» — ничего, что давало бы хотя бы намёк на содержимое.

Замки — стандартные флотские, с механическим и электронным дублированием. Два уровня защиты: первый вскрывается стандартным инструментом, второй требует авторизации. Я проверил один: электронный блок светился зелёным, значит, активен. Кто-то — или что-то — обновил авторизацию относительно недавно.

Вес, судя по тому, как ящики просели на антивибрационных подкладках, был приличным. Явно непустые. Явно нелёгкие.

Один из старых ящиков в углу имел свежую царапину на правом боку. Свежую. Значит, к ним кто-то недавно прикасался.

Я стоял над этой царапиной и смотрел на неё, когда за спиной открылась дверь.

Глава 15

Старший техник явился ровно через три минуты пятьдесят секунд. Приземистый, разумный, лет сорока пяти, коренастый. Со взглядом разумного, которого оторвали от чего-то важного, но который понимает: когда вызывает адмирал, важным становится именно это.

— Старший техник Брейн, адмирал, — представился он, отдавая честь. — По вашему вызову.

— Брейн, — сказал ему, — Меня интересуют вот эти ящики. Что за ящики? Откуда здесь взялись? Что в них?

Техник посмотрел на ящики. И что-то в его взгляде мне не понравилось. Мне, возможно, показалось, но он даже поморщился при этом.

— Адмирал, вы про эти? — уточнил он.

— Про эти самые. Я здесь не вижу других.

— Я... честно говоря... адмирал... — он замялся, и в этой паузе было что-то непонятное мне. — Я не знаю точно. Они стояли здесь ещё до того, как моя команда принимала техническую часть корабля. Документация на них...

— Что с документацией? — сразу уточнил у него.

— Она, какая-то неполная. В реестре грузов числятся как «технический контейнер, транзит». Без расшифровки содержимого. Я пытался запросить уточнение через логистику флота — ответа не получил.

— Как интересно...

Где-то в дальнем конце лётной палубы абордажники продолжали тренировку. Посмотрел в их сторону и хотел вызвать капитана, но тут же вспомнил, что сам его отправил под арест.

Три месяца, — подумалось мне. — Они стоят здесь три месяца, и никто не счёл нужным поинтересоваться, что внутри?

— То есть, — произнёс я с раздражением в голосе, и чётким понимаем того, что на корабле творится бардак, — ты хочешь мне сказать, что на флагманском линкоре эскадры, которая летит на боевое задание, находятся ящики с неизвестным содержимым, о которых никто ничего не знает, никто о них ничего не выяснял, и которые находятся здесь неизвестно сколько времени. Я правильно понимаю ситуацию?

— Примерно так, адмирал, — ответил Брейн. — Но я выяснял, хотя так и не получил ответа на свой запрос.

Он смотрел на меня без лишней нервозности. И это я ценил. Врать он, по крайней мере, не пытался.

— Искин, — сказал, подняв голову, — вызови старшего помощника на лётную палубу. Срочно.

— Выполняю, адмирал. Старпом Хольберг будет оповещён немедленно.

Пока мы ждали, я стоял перед ящиками и смотрел на них.

Старпом Хольберг появился быстро — минуты через три, всё ещё поправляя на ходу воротник кителя. Видно было, что шёл почти бегом: по вискам блестела испарина, дыхание чуть учащённое. На лётной палубе он притормозил, увидев меня, Баренса, Брейна и абордажную секцию линкора.

На его лице мелькнуло выражение, которое я научился хорошо читать за годы службы. Выражение разумного, который понял, что его ожидает неприятный разговор.

— Адмирал, — произнёс он вытягиваясь.

— Хольберг, — сказал ему. — У меня к тебе всего два вопроса. Первый: где маркиза фон Элтайд?

Старпом мигнул.

— Я... не знаю, адмирал. Последний раз видел её около трёх часов назад, она шла по третьему уровню.

— Куда шла?

— Не могу знать. Мы просто разошлись в коридоре.

Изучающе смотрел на него несколько секунд. Он выдержал мой взгляд, не отводил глаза, не бегал взглядом по сторонам. Похоже, говорит правду, либо ещё один хороший актёр. Пока что я склонялся к первому варианту.

— Хорошо. Второй вопрос.

Кивнул, указал в сторону ящиков.

Хольберг посмотрел туда. И на этот раз я заметил отчётливо — что-то в его позе изменилось. Едва заметно. Плечи чуть опустились. Взгляд стал на долю секунды более осторожным, как у разумного, который увидел то, чего боялся увидеть.

— Вот это что? — поинтересовался у него. — Что это ящики? Что в этих ящиках и почему эти ящики находятся на лётной палубе флагманского линкора?

Хольберг молчал несколько секунд.

На палубе стало тише. Абордажники позади перестали переговариваться между собой. Баренс стоял чуть правее от меня — неподвижно, с тем выражением каменного спокойствия, которое у офицеров обычно означает повышенное внимание.

— Старший помощник, — добавил я спокойным голосом, вспомнив, что мне нельзя волноваться. — У вас есть выбор. Либо вы сейчас рассказываете мне всё, что знаете. Либо я отправляю вас в карцер — следом за капитаном, с которым вы сможете поговорить о своих общих интересах. Там времени у вас будет достаточно.

Хольберг посмотрел на ящики. Потом на меня.

Что-то в нём решилось. Взгляд стал как у разумного, который принял решение рассказать.

— Это было ещё до боевого похода, — начал он рассказ. — Когда мы летели с верфи на центральную базу восьмого флота. Нам пришёл приказ от командования флота — зайти на промежуточную станцию и принять груз для доставки на базу. Стандартная транзитная операция. Мы зашли, груз приняли, вот эти контейнеры и доставили на базу, как нам было приказано.

— Дальше.

— На базе... — Хольберг чуть помялся. — На базе как-то так получилось, что про них забыли. Мы ждали, что придут представители логистики, заберут груз, зафиксируют передачу. Никто не пришёл. Мы запросили, нам ответили, что уточнят и сообщат. Не сообщили. Потом начались все эти события, атака на командование, ранения, перестановки... Груз так и остался. И когда поступил приказ отправиться на боевое задание, ящики всё ещё стояли здесь. Куда их девать — никто ничего не приказывал. Вот и стоят.

— Хольберг, — спросил у него, когда он замолчал, — а что в ящиках?

— По документам, — ответил он, — транспортные контейнеры с демонтированной бронетехникой.

— А на самом деле?

— Два танка, — добавил он. — В разобранном состоянии.

Несколько секунд я просто смотрел на него.

— Два танка? — уточнил у него неповерив своим ушам.

— Так точно, адмирал.

— Ты ничего не путаешь? — я вновь посмотрел на ящики. Потом снова на старпома. — Мы флот. Мы не космодесант. Не бронетанковые войска. У нас нет никаких оснований перевозить и использовать танки.

— Меня самого это удивило, — ответил Хольберг.

И в его голосе было нечто, похожее на искреннее облегчение. Как у разумного, которому, наконец, дали возможность сказать вслух то, что его давно беспокоило.

— Но приказ есть приказ. Нам сказали принять и доставить — мы приняли и доставили.

— Понятно, — произнёс я.

Странно. Очень странно. Два танка в разобранном состоянии, перевозимые на линкоре флота. Принятые на промежуточной станции по приказу командования. Никто не посчитал нужным объяснить. Зачем, что это такое и куда они должны в итоге попасть. А потом про них просто забыли. И они стояли здесь несколько месяцев на лётной палубе боевого корабля, и никому не было до них дела.

Я посмотрел на Брейна.

— Старший техник. Собери всех своих свободных техников. Дроидов тоже — сколько есть. Пускай все с дроидами идут сюда.

— Прямо сейчас, адмирал?

— Конечно. Чего тянуть? Будем вскрывать ящики. Хочу своими глазами посмотреть, что там внутри.

Брейн вернулся минут через десять.

За ним тянулась небольшая процессия: пятеро техников в тёмно-синих рабочих комбинезонах с эмблемой технической службы линкора на плечах, и шесть технических дроидов.

Абордажники к этому времени тренировку свернули окончательно и теперь стояли чуть поодаль — официально не приближаясь, но и не уходя. Любопытство на их лицах было написано достаточно крупно, чтобы читать без увеличительного стекла. Баренс бросил на них короткий взгляд, но ничего не сказал. Не его дело сейчас.

— Все здесь, адмирал, — доложил Брейн, останавливаясь перед ящиками. — Можем начинать.

— Начинайте.

Техники деловито распределились по контейнерам. Двое занялись замками первого ящика — самого большого, стоявшего у переборки. Один подключил к замковой панели диагностический кабель. Второй работал механическим ключом, сверяясь с чем-то на своём планшете, листая таблицу стандартных замковых протоколов флота.

— Электронный замок заблокирован, — сообщил техник с кабелем не оборачиваясь. — Код доступа в системе не значится. Вскрываем механически.

— Вскрывайте, — ответил ему.

Процедура заняла около трёх минут. Механический замок на транспортных флотских контейнерах этого класса был рассчитан скорее на защиту от случайного вскрытия, чем от намеренного — профессиональный техник с нужным инструментом справлялся с ним без особых усилий. Щёлкнул засов. Потом второй. Крышка первого ящика пошла вверх с лёгким пневматическим шипением — контейнер был герметизирован.

Я подошёл ближе.

Внутри, аккуратно упакованные в плотную транспортировочную пену светло-серого цвета и крепёжные хомуты из синтетических волокон, лежали детали. Много деталей. Отдельные секции бронированного корпуса — плоские бронеплиты с характерными угловатыми скосами. Силовые узлы ходовой части — компактные, плотно укутанные в антистатическую упаковку. В углу ящика, отдельно верхняя часть, тоже разобранная на составляющие, но узнаваемая даже в таком виде.

Я смотрел на всё это несколько секунд молча.

— Брейн, ты разбираешься в бронетехнике?

— Немного, адмирал. Общий технический курс. — Старший техник наклонился над ящиком, изучая детали, судя по всему, он уже понимал, что перед ним. — Адмирал, я скажу вам одно: это нестандартная армейская техника. Вот это, — он указал на одну из бронеплит, — Это покрытие и это совсем необычная броня. Это что-то с особым композитным наполнением. Армейские танки так не делают — слишком дорого для серийного производства.

— То есть ты хочешь сказать, что это не армейский танк, — медленно произнёс в ответ.

— Я не специалист, адмирал. Но выглядит именно так.

— Вскрывайте второй ящик.

Второй ящик открылся быстрее — техники уже приноровились к замкам. Содержимое было аналогичным: те же детали, та же аккуратная упаковка, та же броня с матовым покрытием, которое при определённом угле света отливало чем-то синеватым — почти как иней на металле в утреннем воздухе холодной планеты.

Я присел на корточки перед ящиком и посмотрел на маркировку изнутри крышки. Там был нанесён небольшой штамп — практически стёртый, явно намерено закрашенный тёмно-серой краской, но не до конца. Несколько знаков ещё читались сквозь слой краски, если смотреть под углом к источнику света.

Я не сразу понял, что вижу.

Потом понял.

Встал. Выпрямился. Обернулся к Хольбергу, который всё это время стоял чуть позади, наблюдая с видом разумного, который очень хочет оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

— Хольберг, — произнёс я ровно, — на какой станции вы приняли этот груз?

— Промежуточная база снабжения флота, адмирал.

— Кто отдавал груз?

— Представитель базы. Офицер снабжения, капитан-лейтенант Врен. Документы были в порядке, печать командования флота стояла.

— Документы у вас сохранились?

— Должны быть в бортовом архиве, адмирал.

— Искин, — произнёс я, — найди в бортовом архиве транзитные документы на груз, принятый на промежуточной базе снабжения флота. Скинь мне все данные по этому грузу на нейросеть.

— Выполняю, адмирал.

Подобные знаки я видел раньше. Не так давно. На совершенно других документах, и в совершенно другом месте. Угловатые знаки аварской производственной маркировки, технический код, сухой и функциональный, нанесённый роботизированным штампом на внутренней поверхности крышки ещё на сборочной линии. В погибшей колонии, откуда меня вывезли пираты. Там я видел часто этот знак на ящиках с запчастями для танков. Здесь на ящиках были очень похожие маркировки. Они немного отличались от тех, что я видел там, но я не сомневался, это были фрагменты производственного кода аварского производителя. Всё бы ничего, но я сейчас находился на Аратане, а не на Аваре.

Получалось, что на флагманском линкоре восьмого флота, в транзитных ящиках с печатью командования, вместе с нами на задание сейчас летели два аварских танка. В разобранном виде. На базе про них «забыли». И теперь они летели вместе с нами. Честно говоря, мне не верилось ни в первое, ни во второе. Не верил я совершенно, что про них забыли. Здесь имела место какая-то махинация флотской логистики, в которой были замешаны и капитан, и старший помощник. Не просто эти ящики не выгружали на склады флота, а хранили здесь. Про то, что это танки целиком, а не запчасти к ним у меня тоже были сомнения.

Нейросеть пискнула, прислав короткий сигнал о входящих данных, и я сразу посмотрел, что пришло. Искин сообщил, что нашёл документы.

Транзитная накладная была составлена правильно. Все поля заполнены, все подписи стоят, печать командования флота подлинная. Груз значился как «запасные части для ремонтного дивизиона, категория Д». Никаких танков. Никаких аварских маркировок. Категория Д — это расходные материалы, технические узлы для неизвестной техники. Такой груз при стандартной проверке просматривают по диагонали не задерживаясь.

Профессионально сделано. Быстро пробежав по списку того, что значилось в накладных, посмотрев в конце, кто собственно из руководства флота, подписал эту липу. И здесь я удивился. Почему то я был уверен, что это кто-то из департамента логистики и поставок, но, увидев подпись, был весьма удивлён. Вот почему они здесь до сих пор стоят.

Кто-то очень не хотел, чтобы на станции узнали, что именно находится в этих ящиках, — подумал я. — И этот кто-то знал, как работает флотская логистика изнутри.

— Брейн, — сказал вслух. — Можешь определить возраст этих машин? Как давно они собраны?

Техник снова наклонился над ящиком, внимательно изучая детали. Его движения были неторопливы и методичны — он брал элементы осторожно, поворачивал к свету, ощупывал суставами пальцев поверхность покрытий. Рядом один из дроидов тихо подсветил рабочую зону дополнительным световым конусом.

— По состоянию смазки и покрытию антикоррозийной плёнки... — он помолчал секунду, — года два-три, не больше. Относительно свежие. И ещё одно, адмирал.

— Говори.

— Они не новые с завода. На некоторых деталях есть следы эксплуатации. Вот здесь, — он указал на один из силовых узлов, — характерные потёртости от длительной работы. Эти машины уже использовались раньше. Их разобрали после использования.

Использованные аварские танки. Разобранные и упакованные. Тихо переправленные на флотскую базу через промежуточную станцию.

Картина складывалась сама по себе. Когда-то раньше один из флотских кораблей обнаружил либо пирата, либо контрабандиста. Перехватил корабль и на борту обнаружил эти танки, записал их как трофеи. Дальше они попали на тыловой склад, где, пролежав значительное время, благодаря местным умельцам превратились из разобранных трофейных машин в «груз класса Д» — попросту говоря, в разный технический хлам. После чего этот «хлам» кто-то решил выкупить со склада — наверняка за бесценок — и продать аварцам по нормальной рыночной цене. А корабль подвернулся как удобное средство доставки до основной базы флота. Вот только тот, кто этим всем занимался, погиб во время нападения Теней. И этими ящиками, этими танками некому больше было заниматься.

— Хольберг.

— Адмирал?

— Вы свободны. Никому ни слова о том, что здесь происходило. Это приказ.

— Так точно, — старпом отдал честь с видом разумного, который счастлив убраться отсюда, развернулся чётко и быстро направился к выходу.

— Баренс.

Лейтенант подтянулся. Рядом с ним его абордажники стояли молча — лица непроницаемые, позы расслабленные, но глаза внимательные.

— Ваши люди тоже всё слышали, — сказал я негромко, глядя ему в глаза. — Я рассчитываю на их молчание. Это не просьба.

— Понял, адмирал, — ответил он без колебаний. Коротко без лишних слов. — Команда будет молчать.

— Хорошо.

Я повернулся к Брейну.

— Ящики запечатать обратно. Всё как и было. И ещё одно: мне нужен техник, который понимает в бронетехнике лучше тебя. Есть такой?

Брейн почесал затылок.

— Техник третьего класса Оррин. Он до флота работал на планетарных верфях, собирал в том числе и наземную технику. Возможно, он. Но есть проблема — техника явно не наша, аварская. Он не может её знать в деталях.

Глава 16

— Хотя... Давай сделаем по-другому. Пусть Оррин изучит обе машины. Подробно. Мне нужно знать всё: модификация, комплектация, какие системы установлены, есть ли что-то нестандартное.

Я помолчал секунду.

— Хотя нет. Собирайте оба танка до рабочего состояния. И хотелось бы успеть к моменту, как мы выйдем из гиперпространства. Это реально?

Брейн прикинул, глядя на ящики с видом разумного, который мысленно оценивает объём работы и сравнивает его со временем, которое осталось.

— Не уверен. Техника ведь не наша.

— Ничего страшного, — сказал я. — По всем техническим вопросам обращайтесь ко мне. Я помогу.

Не стал говорить вслух, что аварских танков я собрал и разобрал в своё время далеко не один. Не нужно им об этом знать. Некоторые знания полезнее, когда остаются при себе.

— Тогда мы начинаем?

— Приступайте.

Посмотрел на открытый ящик. На аварскую броню с почти стёртым штампом. На аккуратно упакованные детали машины, которая уже где-то ходила и где-то стреляла и о которой никто почему-то не посчитал нужным никому рассказать.

За спиной уже работали дроиды, переговаривались техники. Сборка началась.

Сам направился к выходу с лётной палубы. Вышел с лётной палубы и остановился в коридоре.

Танки. Техники ими заниматься. Судя по энтузиазму, с которым, они за это взялись. Разберутся сами. До выхода из гиперпространства ещё есть время. А вот тёща ждать не может.

Маркиза фон Элтайд никогда не ждёт!

Значит — на третий уровень.

Коридор третьего уровня, сектор С — последняя точка, где её видели. Логично было начать оттуда. Не потому, что я рассчитывал найти следы, она явно позаботилась о том, чтобы их не оставлять. Просто хотелось побывать там, посмотреть на геометрию пространства и понять: что она там могла делать? Иногда это говорит больше, чем любая система слежения.

Третий уровень был жилым. Здесь располагались каюты для старших офицеров и несколько технических помещений. Коридор был прямым, широким, хорошо освещённым. Пол здесь слегка вибрировал: где-то глубоко внизу работали маршевые двигатели. Редкие члены экипажа, попадавшиеся навстречу, замечали нашивки на моих плечах и отдавали честь — коротко, чётко, как и положено на военном корабле. Уступали дорогу. Никто здесь без дела не болтался и не выглядел подозрительно.

Хотя, если ей помог бы кто-то из них — вряд ли он стал бы это демонстрировать.

Я дошёл до сектора С и замедлил шаг.

Здесь коридор пересекался с техническим проходом — узким, низким, уводящим в сторону кормы. Дверь в него была стандартной, с предупредительной полосой по периметру и табличкой: «Только для технического персонала». Немного приоткрыл дверь.

Впрочем, как я заметил, дверь итак была не до конца закрыта.

Так быть не должно. Технические проходы в любое время должны блокироваться. Но может, кто-то из техников работает внутри?

Заглянул. Узкий проход уходил вглубь корабля, теряясь в полутьме. Вдоль стен — пучки кабелей, маркированные разноцветными кольцами трубы с пометками давления и температуры, через каждые несколько метров — технические лампы в защитных кожухах из толстого стекла, отбрасывающие жёлтые конусы света. Тихо. Никаких движений.

— Искин, — произнёс я негромко, — в техническом проходе третьего уровня, сектор С — есть биометрические метки?

— Биометрических меток не зафиксировано, адмирал, — ответил бесстрастный голос корабельного искусственного интеллекта.

Я закрыл дверь и пошёл дальше.

Кают-компания старших офицеров. Практически никого. Только один флотский за стойкой с напитками — молодой парень с короткой стрижкой, округлившимися и испуганными глазами. Посмотрел на меня, явно понимая, что находиться в этой кают-компании не должен и это нарушение.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил у парня. Он был явно не из офицеров.

— Попросили сделать и принести напитки на вахту.

— Понятно. Женщина в гражданской одежде, не заходила?

Он несколько раз моргнул, обдумывая вопрос с явной добросовестностью.

— Никак нет, адмирал. Посторонних не было. Наши заходили — лейтенант Дрейтон налил себе напиток минут сорок назад. Больше никого не видел.

— Жаль. Ладно, иди.

На первый круг я потратил около сорока минут.

— Искин, — сказал я, выходя в главный коридор, — сканируй все уровни корабля. Ищи биометрическую метку маркизы фон Элтайд. Все доступные методы.

— Выполняю, адмирал. Метка по-прежнему не обнаруживается.

— Камеры?

— Камеры в секторах. С и D третьего уровня не фиксировали движений в течение последних четырёх часов. Остальные камеры нарушений не отмечали.

Я остановился, прокручивая это в голове.

Это означало одно из двух: либо тёща умеет двигаться по кораблю так, чтобы не попадать в поле зрения камер. Либо у неё есть помощник, который знает расположение всех слепых зон. Или — третий вариант, самый неприятный из всех — оба условия выполнены одновременно. Я не любил третьи варианты. Они, как правило, и оказывались верными. Это значило, кто-то из местного СБ помогал ей. Я озадаченно почесал затылок. Можно было туда прийти в местное СБ и на них наехать, но результат я примерно знал. СБ мне не подчинялось, и это я отлично знал.

Нижний ярус встретил меня знакомым запахом. Технический и складской ярус. Здесь не было того казённого уюта жилых уровней: узкие проходы между стеллажами с запасными частями, складские отсеки за тяжёлыми задвижными дверями, разные технические помещения, где постоянно что-то гудело и потрескивало. Места, в которых нормальный разумный без причины не оказывается.

Тёща, разумеется, к нормальным разумным точно не относилась. Я допускал, что она могла находиться здесь.

Проверил каждый складской отсек, до которого мог добраться, — методично, без спешки, открывая каждую дверь и задерживаясь ровно столько, чтобы осмотреть пространство от угла до угла. Спрашивал у редких прохожих. Двое техников у гидравлического отсека — переглянулись, когда я появился, и вытянулись в струнку. Ни один не видел никакой женщины. Ни один вообще ничего подозрительного не видел. По крайней мере, так они утверждали.

Через час я поднялся обратно на средние уровни и начал второй круг — уже более методично, отмечая на схеме корабля в планшете каждое проверенное помещение. Планшет тихо попискивал, обновляя карту: зелёные отметки — проверено, серые — ещё нет. Серых становилось меньше, но не так быстро, как хотелось бы.

Жилой блок рядового состава — прошёл насквозь, заглядывая в каждый отсек. Из открытой двери одной из кают донёсся приглушённый разговор, смех — двое отдыхающих, не ожидавших визита. Вытянулись немедленно. Я только кивнул и пошёл дальше.

Оружейные комнаты — опечатаны. Искин подтвердил: за последние восемь часов никто не входил. Я потрогал пальцем печать — стандартная, нарушений нет.

Медицинский изолятор. Дверь была приоткрыта. Я заглянул.

Лана стояла спиной ко мне, что-то делая с диагностическим сканером — разбирала или чистила, судя по звуку. Почувствовав моё присутствие, она обернулась и посмотрела своим характерным взглядом — тем, что смотрит на разумных, пришедших к ней не в приёмные часы. Промолчала, но удивлённо посмотрела на меня и почти сразу улыбнулась, видимо, поняла, кого я ищу.

А вот тёщи там не оказалось.

Я тоже промолчал и закрыл дверь, оставшись снаружи.

— Искин, — сказал я уже во второй раз, проходя мимо машинного зала, — заблокированные изнутри помещения есть?

Краткая пауза — меньше секунды, стандартное время обработки запроса.

— Одно помещение, адмирал. Технический склад номер четыре, нижний ярус, кормовой отсек. Дверь заблокирована изнутри. В реестре блокировка не значится.

Я развернулся и пошёл туда.

Технический склад номер четыре был в самом конце кормового отсека, там, где коридор сужался и потолок опускался довольно низко, чтобы я инстинктивно слегка наклонил голову. Дверь ничем не отличалась от прочих — тот же серый металл, та же предупредительная полоса. Только индикатор замка светился не зелёным, а янтарным: заблокировано изнутри.

Я постучал. Три раза. Равномерно не торопясь.

Тишина.

— Маркиза, — произнёс я спокойно, — я знаю, что вы там. Можете открыть сами, или я попрошу техников снять блокировку. Это займёт минуты три.

Тишина длилась ещё секунд десять.

Я потянул ручку.

Дверь открылась. Внутри — стеллажи с оборудованием в пластиковых контейнерах, пронумерованных и промаркированных по стандарту флота. Раскладной технический стул у дальней стены. И никого.

Я вошёл, осмотрелся медленно, угол за углом. На стуле — ничего. На полу — ничего. Стеллажи не нарушены. Воздух в помещении — неподвижный, тёплый, с лёгким запахом пластика и резины от упаковочных материалов. Никаких следов постороннего присутствия.

Хорошо спряталась!

Я вышел обратно в коридор и посмотрел в обе стороны.

Пусто.

Как она это делает?

Маркиза фон Элтайд умела исчезать так, словно её никогда не было. Это меня злило, но я сразу вспоминал о данных, что получает Лана от меня каждое мгновение через искин, и мой боевой запал сразу сходил на нет.

Следующий час я провёл в почти абсурдном занятии: ходил по кораблю и искал разумную, которая явно не хотела быть найденной.

Флагманский линкор — это не маленький фрегат. При желании здесь можно прятаться неделями, если знать, где именно.

А тёща, похоже, знала.

Я проверил кормовые технические отсеки — нашёл только двух техников, которые возились в трубопроводах теплообменника. Они посмотрели на меня с нескрываемым удивлением: адмиралы здесь ни разу не появлялись раньше. Я спросил, они ответили, что никого не видели. Поднялся на верхний технический ярус, идти неудобно из-за низких кабельных коробов над головой. Никого.

В какой-то момент я остановился посреди очередного коридора.

Что я делаю? Адмирал флота, командующий эскадрой, который бродит по собственному кораблю в поисках пожилой аристократки.

Зачем я это делаю?

Честный вопрос. Я честно его задал себе и честно же на него не ответил. Что-то во мне не могло просто оставить это как есть.

В итоге, потратив ещё почти час на бесплодные поиски, я признал очевидное.

Найти её не получится. Не сейчас и не здесь. Линкор слишком большой, а у меня заканчивается время.

Нейросеть пискнула, приняв уведомление от искина. До расчётного выхода из гиперпространства оставалось двадцать три минуты.

Я посмотрел на схему корабля в планшете — на все отмеченные мной помещения и на все непроверенные. Непроверенных оказалось больше. Значительно больше.

Закрыл схему. Развернулся, пожелал «всего хорошего» тёще и отправился в рубку.

Рубка встретила меня привычным синеватым светом — холодным, ровным.

Корсак уже находилась на месте — сидела над навигационной консолью с таким видом, будто не вставала с неё с момента моего последнего визита. Вэнс и Дрейтон были за пилотскими панелями — оба в полной боевой готовности, хотя внешне это выражалось лишь в чуть более прямой спине и чуть более частом взгляде на тактический экран. Аналитики у своих экранов — оба молчат, один тихо проговаривает что-то в гарнитуру.

— Командующий на мостике, — произнёс искин.

— Продолжайте, — сказал я, проходя к центральному креслу. — Докладывайте Корсак.

— До выхода из гиперпространства двадцать одна минута, — отозвалась Корсак, не отрывая взгляда от консоли. — Все корабли эскадры идут в расчётном порядке. Отклонений нет. Строй держат строго.

— Состояние систем?

— Все системы в норме, адмирал, — доложила Вэнс. Голос ровный. — Оружие готово к активации. Щиты на дежурном режиме.

Опустился в кресло командующего. Посмотрел на главный тактический экран. Схема эскадры — пять светящихся отметок в походном ордере.

— Боевая готовность по кораблям. — произнёс я.

По всему флагману завыли сирены боевой тревоги.

— Искин — носовые ракетные установки зарядить.

— Выполнено, адмирал, — немедленно откликнулся искин. — Носовые ракетные установки заряжены. Системы наведения в режиме ожидания.

— Пилоты — все силовые поля на нос. Сразу по выходу из гиперпространства быть готовыми открыть огонь из всех носовых орудий.

— Принято, адмирал, — ответила Вэнс. Она быстро передала приказ по кораблю и продублировала на остальные суда эскадры — стандартный командный протокол, занимающий не больше двадцати секунд.

Негромко переговаривались аналитики, сверяя данные с расчётными. Корсак что-то уточняла в параметрах выхода — я видел, как её пальцы быстро движутся по тактильной клавиатуре.

А тёщу я так и не нашёл...

Облокотился на подлокотник и смотрел на радужное марево впереди. Где-то на этом корабле она сидела и ждала своего момента. Именно это меня беспокоило больше всего остального. Не станция впереди, не возможный бой, не то, что нас ждёт по ту сторону прыжка. Там всё было понятным, привычным, почти родным.

А вот тёща — нет.

— Десять минут до выхода, — сообщил искин.

— Щиты проверить, — скомандовал пилотам.

— Щиты подняты, — ответила второй пилот Дрейтон — Все сектора в норме. Силовые генераторы работают штатно.

Что бы нас ни ждало в этой системе — разберёмся. Сначала со станцией. Потом с тёщей.

— Пять минут.

По рубке прокатилось едва слышное напряжение не звук, не движение, просто ощущение. Все знали, что через пять минут радужное марево сменится звёздами, и там, среди этих звёзд может быть всё что угодно.

— Две минуты.

— Тридцать секунд.

— Выход!