На грани

Пролог

Рэвилт. Шестнадцать лет назад

Маленькая бумажная птица описала в воздухе полукруг и опустилась на мостовую. Впервые её полёт длился так долго и закончился столь трагично: стоило белоснежному созданию коснуться дороги, как грязные сапоги превратили пташку в бесполезный клочок бумаги.

– Нихаэль, иди обедать! – крикнула с порога женщина.

– Иду, мам, – отозвался мальчик, бережно подняв искалеченную птицу. Оба крыла были помяты, кончик клюва стёрся от многочисленных падений, хвост промок – шансов на новый полёт немного, но Нихаэль, вопреки всему, спрятал игрушку в карман. Он непременно её починит, он всё исправит. Сам.

На кухне пахло свежим хлебом и ладаном. Наскоро помыв руки, Нихаэль уселся за стол и, засунув в рот измазанную мёдом лепёшку, посмотрел в окно.

Отсюда был хорошо виден порт, где то и дело мелькали фигурки рыбаков, сновали туда-сюда крошечные лодки, носились гружённые товарами повозки. Чуть дальше лениво качались на волнах стайки чаек. Далёкие силуэты птиц напомнили мальчику о недавней неприятности. Кто бы мог подумать, что внезапный порыв ветра позволит бумажному лебедю перемахнуть через забор, дабы растаять под ногами прохожих, подобно комку талого снега.

Нихаэль слопал вторую лепёшку, продолжая наблюдать за дорогой. Мальчик ждал отца, ведь если тот вернётся к обеду, вечером они вместе отправятся на рыбалку, и ничто тогда не сможет испортить ему настроение. Нихаэлю нравилось сидеть на пирсе, поджав под себя ноги, ожидая резкого движения поплавка и радостного возгласа: «Клюёт!». На звонкий детский голос обычно сбегались все портовые коты. Пушистые попрошайки могли часами лежать рядом в надежде урвать кусочек лакомства, и Нихаэль всегда отдавал им половину улова. Бывали дни, когда он оставался ни с чем, тогда делиться с навязавшимися спутниками приходилось отцу.

Засвистел чайник. Мать поспешила убрать с печи взбунтовавшуюся посуду.

Большую часть времени мальчик проводил с отцом и бабушкой; мать, в силу своей работы, часто отправлялась в другие города, порою отсутствуя месяцами. Говорили, что причина тому – её необычный дар, но больше не рассказывали ничего. Поначалу Нихаэль обижался, сердился на родителей за необоснованные тайны, а когда подрос – перестал интересоваться их делами. Взрослые, как он успел заметить, в состоянии решить проблемы самостоятельно. Как и он. В свои неполные семь лет Нихаэль считал себя взрослым, мудрым человеком.

Запахло травами. Мать любила заваривать ромашковый чай, разбавляя напиток мятой, листьями кипрея или земляники. Вкус был жуткий, однако выбирать не приходилось. Нихаэль подул в стакан с кипятком и, не решившись сделать глоток, окунул в мёд очередную лепёшку.

Вдалеке, у самого горизонта сверкнула молния. На западе собирались тяжёлые тучи, и коли ветер не утянет их за собой, быть дождю.

В толпе прохожих мелькнула знакомая фигура. Нихаэль вытер губы рукавом, выбежал из дома, проигнорировав недовольный возглас матери. Если отец поторопится, они успеют выудить пару рыб до начала шторма.

Пробежать по улице, не зацепив прохожих, дело нелёгкое. То кот выскочит из переулка и до смерти перепуганный рванёт обратно, то посыльный, не уступающий в скорости экипажу, оттолкнёт в сторону, то медлительная бабушка перекроет дорогу. А ведь при этом надо успеть увернуться от выплёскиваемых с балконов помоев и не наступить в кучи лошадиного помёта. За всем не уследить, поэтому, преодолев половину пути, Нихаэль потерял из вида отца. Они наверняка разминулись, и лучше всего было вернуться домой, однако внимание мальчика привлёк зажжённый на маяке огонь.

Крупные корабли приходили в городской порт редко, бывало один или два за год, поэтому сигнальный огонь оставался явлением диковинным. Похоже, судно спасалось от шторма и было вынуждено зайти в ближайшую бухту.

Сгорая от любопытства, Нихаэль юркнул в узкий переулок и побежал к порту.

На набережной было шумно, точно на базаре ранним утром. Рыбаки перегружали улов из сетей в бочки, спорили о погоде старики, ругались женщины, мяукали коты, кричали чайки, волны ударялись о камни и разбивались сотнями мелких брызг. В соседнем доме который день латали крышу, и грохот молотков сливался с общей какофонией звуков. С радостными криками пробежали мимо мальчишки, стреляя из рогатки по голубям. И вдалеке от городской суеты, среди рокочущих волн мелькало тёмное пятно корабля. Огромный фрегат мчался к берегу на всех парусах, и по мере его приближения тучи пожирали небо.

Заворожённый зрелищем, Нихаэль не заметил, как сумеречная дымка окутала улицы. Густые тени расползлись по подворотням, залегли в сточных канавах, пробрались на чердаки. Даже огонь на маяке казался затянутым вязким маревом. Слишком непроглядным для полудня.

Горожане, привыкшие к частым штормам, разбрелись по домам, и мальчик собирался последовать их примеру, когда услышал монотонный плеск воды и глухой удар дерева о камень. Сомнений не возникло: к набережной причалила лодка. Нихаэль рванул к пирсу, с любопытством уставился в щель между покосившимися воротами старого склада.

На берег сошёл человек. Тусклый свет сумерек не позволял разглядеть черты его лица, лишь тёмный силуэт на фоне теряющего оттенки моря. Он подал руку компаньону, помогая выбраться из лодки.

– Зажгите факел, пока совсем не стемнело, – донёсся до Нихаэля женский голос.

Команду исполнили незамедлительно, и мальчик сумел различить шестерых человек, один за другим покидающих маленькое судно.

– Проследите, чтобы мне не мешали, – распорядилась женщина, оглядев окрестности. – Незачем терять время.

Она потянула за тесёмки плаща, покрывавшего плечи, бросила одежду кому-то из провожатых, повернулась в сторону города, подняла руки, словно готовясь исполнить сложную мелодию на невидимом инструменте. Кажется, так играли на арфе, но Нихаэль не был в этом уверен. Пальцы незнакомки шевельнулись, и мальчик почувствовал, как тело обдало холодом. Отвратительное ощущение, будто его с головой окунули в ледяную воду. Женщина коснулась воображаемых струн второй раз, затем ещё и ещё, и тогда Нихаэль услышал отголоски причудливой мелодии. Никогда прежде он не слышал столь умиротворяющей и безмятежной музыки. Она обволакивала, звала, уносила далеко за горизонт.

– Добро пожаловать в Армир, уважаемые. – Голос портового смотрителя ворвался в разум Нихаэля. – Это ваше судно? – Он указал на морскую гладь.

Один из спутников женщины вышел вперёд.

– Все прибывающие корабли должны быть зарегистрированы. Кроме того, вам потребуется получить разрешение на простой, а также…

Рассказать обо всех требованиях работник порта не успел. Стоило мужчине поравняться с ним, как смотритель захрипел, начал заваливаться набок, а после и вовсе упал, расстелившись на каменной мостовой.

От увиденного голова Нихаэля пошла кругом. В ужасе он закрыл рот ладонями, отпрянул от ворот, но так и не смог сдвинуться с места. Таинственная музыка притягивала, манила, и даже когда женщина намеренно порвала невидимую струну, с тяжёлым вздохом опустилась на дорогу, когда спутники бросились ей на помощь, Нихаэль продолжал наблюдать.

– Вы в порядке, госпожа? – спросил мужчина, убивший смотрителя.

– Да. – Она не разделила беспокойства. – Разыщите ткачей и отправьте весточку на «Крылатого», пусть начинают высадку. Данте, останься со мной.

– Как прикажете.

Трое мужчин затерялись среди городских улиц, четвёртый вернулся в лодку. В установившейся тишине слышался мерный плеск волн, раз за разом разбивающихся о берег.

– Не думала, что всё будет так... просто, – произнесла женщина, вглядываясь в окутавшую фрегат темноту.

– Разочарованы?

– Немного. Я ожидала, что мы можем не встретить сопротивления, но нас попросту игнорируют. Даже маяк зажгли, будто приглашение.

– Не похоже на западню.

– Хм, а это кто? – спросила она, заметив тело, лежавшее на мостовой. – Впрочем, неважно. Как бы просто ни казалось сейчас, дальше будет сложнее. Мы должны ударить быстро, пока новость не разлетелась по округе. Не хотелось бы засиживаться в этом захолустье.

– Город вам не по душе?

– Здесь воняет рыбой и помоями, – поморщилась женщина.

Они замолчали, и Нихаэль сумел различить далёкие крики людей. Что могло случиться? Те трое убили кого-то, напали на стражников или поцарапали забор у сварливой соседки, которая одним своим видом способна перепугать всю местную детвору? Отец всегда просил Нихаэля держаться подальше от её дома. А вдруг незнакомцы навредили родителям? От страшной мысли ком встал в горле.

– Отпусти меня! Не смей так со мной обращаться! Ты хоть знаешь, кто я?

Мальчик не видел говорившего. Но его видела женщина, отчего улыбка на её лице становилась всё шире.

– Достопочтенный ткач, я полагаю, – сказала она. – Рада знакомству. Не будете ли вы столь любезны одолжить мне ваш келифос?

– Что?! Ты в своём уме, женщина? Я, к твоему сведению, служу лично городскому главе, и, если не хочешь к утру лишиться головы, убери от меня своего здоровяка, – распалялся вновь прибывший.

Данте потянулся к кинжалу, но госпожа одёрнула его.

– Не стоит. Лучше передай мне книгу.

На пару мгновений Данте исчез из вида. Вернулся он, сопровождаемый проклятиями и отборной бранью. Был бы здесь отец, Нихаэлю наверняка пришлось бы заткнуть уши. Слуга вручил книгу госпоже, встал за её спиной, не спуская взгляда с неугомонного человека.

Женщина занесла руку над увесистым томом. Тёплый золотой свет окутал пальцы. Книга раскрылась, зашуршали страницы, и с каждым новым листом лучик света перетекал с бумаги в ладонь. Затем раздался вопль. Жуткий, душераздирающий крик, от которого по спине Нихаэля побежали мурашки. И даже зажатые руками уши не спасли от ужасающего звука.

Мальчик не знал, сколько времени просидел на коленях, не помнил, когда нашёл силы подняться.

– Я ничего не знаю, клянусь. Прошу, отпустите меня, – лепетал седовласый старик. Он насилу стоял на ногах, слуги госпожи поддерживали его. – Не знаю, что вы сделали с ними... Я не хочу умирать. Умоляю, сжальтесь.

Данте вытащил книгу из его заплечной сумки, передал женщине.

– Сомневаюсь, что найду в ней что-то интересное, – сказала она, занеся ладонь над белоснежными страницами.

Нихаэль собирался снова заткнуть уши, но среди прочего шума различил знакомый голос. Огляделся, однако обладателя его не приметил.

– Куда вы меня тащите? Отпустите...

Дальнейшие слова потонули в чужих криках.

Старик неловко опустился на четвереньки. Кожа пошла волдырями, волосы потемнели и осыпались. Лицо, подобно горячему воску, медленно таяло, жирными каплями стекая на мостовую. Запахло палёным мясом. Нихаэль с трудом сдержал приступ рвоты.

– Как я и говорила: совершенно бесполезна. – Женщина выбросила книгу в море. – Это последняя?

– Да, в городе больше нет ткачей, – ответил Данте, с равнодушием взглянув на останки.

Слуги привели на набережную женщину. Шёлковая косынка, покрывавшая голову, спала на плечи, волосы выбились из высокой причёски. Надетый поверх платья передник бесформенным шарфом висел на шее. Свет одинокого факела упал на румяное лицо.

Увидев мать, Нихаэль сжал кулаки.

– Что вы с ними сделали? – с ужасом спросила она.

– Ткачи поделились со мной магией, – устало улыбнулась женщина. – Говорят, это очень болезненный процесс.

– Вы в своём уме? Нельзя совершать такое, вы же... Нет! Нет, не трогайте мой келифос!

– Отпустите мою маму!

Нихаэль распахнул ворота, побежал к незнакомке с единственным намерением – столкнуть женщину в море. Едва она окажется в воде, все бросятся на помощь, а он тем временем уведёт отсюда мать. План должен был сработать. Мальчик уже готовился к столкновению, когда чья-то сильная рука легла на его плечо и с невероятной лёгкостью опрокинула на землю.

– Нихаэль! – услышал он испуганный крик.

Мальчик открыл глаза. Мир, пару раз качнувшись, встал на место. Незнакомое лицо заслонило небо. Зелёные глаза насмешливо изучали поверженного защитника.

– Кто у нас тут? – улыбнулся мужчина. – Никак сопротивление объявилось.

– Данте, как грубо, – укорила слугу госпожа. – Мальчик пытался защитить свою мать. Столь храбрый поступок достоин уважения.

– Прошу прощения.

Данте поднял Нихаэля на ноги.

– Отпустите его! – вступилась за сына мать. – Нихаэль, беги отсюда. Беги!

– Прости, мама, я не хотел, чтобы они тебя тоже убили, – оправдывался он. – Я хотел помочь...

– Беги! – в слезах крикнула мать. Мальчик, испугавшись, сделал шаг назад. – Беги! Умоляю, отпустите его! Он всего лишь ребёнок.

– Малыш, мама так переживает за тебя, – ласково произнесла женщина, приблизившись к Нихаэлю. – Зачем же ты заставляешь её волноваться?

– Вы убили тех людей и хотите убить её. Я вам не позволю!

Он рванул вперёд, выхватил книгу из рук женщины, швырнул тоненький фолиант в море. Фолиант не долетел до воды добрых четыре ярда.

– Очень неразумно, – со злостью процедила незнакомка. – Неужели родители не научили тебя хорошим манерам? – Она грубо схватила Нихаэля за подбородок.

Кожа мальчика вспыхнула. Ручейки голубого пламени поползли по пальцам.

Нихаэль не испугался. Скорее, удивился, как быстро огонь распространяется по рукам, забирается на плечи, щекочет шею. Не обжигая, не причиняя боли. Он обволакивал словно одеяло, заботливо поправленное в детской колыбельке. Давно забытое, но такое родное чувство.

Он вспомнил одинокую башню, затерянную среди горных вершин. Вспомнил, как тысячи раз поднимался по крутым ступеням, тысячи раз смотрел на неизменный зимний пейзаж – бесконечно холодный, бесконечно равнодушный к чужим страданиям.

Нихаэль вспомнил всё. Каждый цикл, каждый виток бесконечной спирали, каждую попытку что-либо изменить. И каждое своё поражение.

Но в этот раз что-то было иначе. Женщина, стоявшая перед ним, принесла послание.

Мальчик вытянул руку. Крохотный огонёк выскользнул из её груди, послушно лёг в ладонь. Нихаэль узнал его, услышал сокрытую в пламени мольбу о свободе, о блаженном забытьи.

Он желал того же. Мечтал забыть о циклах и отведённой ему роли, хотел оставить месть позади и затеряться среди людей. Прожить обычную жизнь как смертный. Хотя бы одну.

Но Нихаэль прекрасно знал правила игры. Если его найдут, если сумеют до него добраться, цикл повторится. Страшные события, что неизменно настигали его, снова подтолкнут к пропасти, заставят совершить ту же ошибку. И он согласится. Всегда соглашался.

Мальчик позволил пламени просочиться под кожу. Магия расползлась по телу обжигающим холодом.

Нихаэль больше не ступит на порог проклятой башни, не поднимется на открытую ветрам платформу. Не допустит повторения событий. Он дал обещание. И он пожертвует самым дорогим, чтобы его сдержать.

Яркая голубая вспышка озарила порт.

– Госпожа, что произошло? Вы меня слышите? Госпожа Шанкриа.

Данте стоял на одном колене, держа на руках свою повелительницу. Женщина выглядела обескураженной. Все взгляды были прикованы к Нихаэлю, мать замерла в немом изумлении.

– Не может быть, – прошептала Шанкриа. – Ты хоть понимаешь, что натворил? Данте, – обратилась она к слуге, – доставь мальчишку на корабль.

– Что? Нет! – вступилась за ребёнка мать. – Он не ткач, клянусь. Отпустите его!

Сильные руки схватили мальчика за плечи, подтолкнули к качавшемуся на волнах крохотному судну. Нихаэль пытался освободиться, вырывался, кричал, кусался, но Данте был непреклонен. Его затащили в лодку. Не удержавшись на ногах, Нихаэль упал, приложившись головой о весло. Мир померк, окрасившись красно-фиолетовыми оттенками.

Мальчик поднялся, игнорируя пульсирующую боль в затылке.

– Не смотри, – не терпящим возражения тоном произнёс Данте.

Вёсла опустились в воду.

Руку Шанкриа окутало золотое сияние. Яркие нити потекли со страниц книги в раскрытую ладонь. Что-то кричала мать. Кажется, она звала сына по имени. Её отпустили, и женщина, рыдая, в отчаянии побежала к морю. Она упала на колени у самого берега. Лицо с некогда живыми и смутно знакомыми чертами пошло трещинами, плечо лопнуло, подобно разбившейся вазе из дорогого хрусталя.

– Я же сказал – не смотри! – рявкнул Данте.

Мальчик отвернулся.

Мимо прошла лодка. Следом скользнула вторая, третья, а после смысла считать не было. Сотни людей налегали на вёсла, подгоняя десятки маленьких судов к берегу, где вовсю бушевал пожар.

Мальчик сжал бумажную птицу, спрятанную в кармане. Она была важна, но он уже не помнил – почему.

Глава первая. Цена страха

«Взгляните в зеркало. Вам кажется, что каждый день вы видите одно и то же – себя. Но отражение переменчиво. Сегодня оно показывает человека, завтра – монстра. Сегодня вы праведник, завтра – грешник. Вчера вы были спасителем, завтра станете изгнанником. Где эта тонкая грань, что отделяет предателя от героя? Отражения похожи грани кубика: различны, но всегда части целого. Так важно ли, какая выпала грань, если бросок принёс победу?»

Откровения Единого. Послание о начале

– Открывай сейчас же! Если тебе нечего скрывать, то нет смысла прятаться. – За приглушённым голосом последовал яростный стук в дверь. – Иначе с чего такие внезапные перемены?

– С того, что ты с дружками стал слишком часто ко мне наведываться, Лоик, – ответили по эту сторону двери. – Это мой дом, и я решаю, кого и когда пускать.

– Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь. Открывай!

На дверь обрушился град ударов.

– Чтобы в очередной раз поглазеть на спящего больного? За прошедшие два часа изменилось ровно столько же, как и за четыре дня. Ничего!

– Мы хотим убедиться.

– Все вы приходите «убедиться». У меня тут не проходной двор, поэтому пошли прочь с моего порога! – Голос принадлежал девушке, судя по срывающимся ноткам, жутко рассерженной.

Не то её слова возымели действие, не то гостям надоела бессмысленная перепалка – грохот прекратился, сменившись звоном посуды и гневным бормотанием хозяйки дома.

В первые секунды казалось, что расстояние утратило значимость. Шорох одежды, треск пожираемых огнём дров, скрип половиц под ногами – звуки, неразличимые в повседневной суете, усилились, ураганом ворвались в сознание и резко отступили. Потом всё повторилось. Безумная качка продолжалась, пока Керден не осознал, что вслушивается в собственное дыхание. Оно вдруг стало новым, незнакомым доселе явлением. Вдох и выдох – куда проще, нежели показалось сначала.

– Открой, Мисарра! – Возобновил штурм двери Лоик. – Я хочу… Нет, мы требуем, чтобы ты нас впустила.

Собравшаяся на улице толпа поддержала предводителя одобрительным свистом.

– Ты знаешь законы, – не унимался мужчина, – за укрытие порченных полагается смертная казнь.

– А ты никак в ткачи заделался? – с вызовом бросила девушка. – Кто решать будет?

– Мы знаем, что ты притащила его в дом посреди ночи.

– Только и всего? Ильза по несколько раз в неделю волочёт тебя из таверны вусмерть пьяного.

Дальнейшие слова утонули в грохоте обрушившихся на дверь кулаков.

Разум Кердена трусливой ланью метнулся прочь. Тьма опередила его, поймала в сети и затянула в пучину беспамятства.

Ему снова приснился кошмар: армия порченных у городских стен, тесные, усеянные телами улицы, разрушенные дома, залитая кровью площадь и красное зарево пожаров на востоке. Он спасался от погони в лабиринте переулков, когда из окна заброшенного кабака выпрыгнул пёс. Огромное, измазанное сажей чудовище, выдохнуло сноп искр, сбило с ног, вцепилось зубами в шею.

– Тише, тише. – Женский шёпот выделился из хора голосов и звона стали.

Керден напряжённо вздохнул. Запах лаванды украдкой пробрался в лёгкие. В горле пересохло, с губ сорвался хрип.

– Сейчас, – ответили ему.

Влажная ткань коснулась губ. Керден судорожно сглотнул.

Он не осознавал, где находится, не помнил, что произошло, и не понимал, как угодил в столь вязкую тьму, из которой не мог выбраться. Сознание ускользало, словно вода, отступившая от берега с вечерним отливом.

– Только не снова, – взмолилась девушка. Звякнули банки, зашуршала сухая трава, зашумела вода. Приторный запах лаванды сменился терпким ароматом полыни. – Знаю, знаю, – отмахнулась она.

Керден не слышал её собеседника. Пожирающий тело озноб усиливался, грозясь вернуть разум к недавно пережитому кошмару.

Целую вечность мир то падал в жерло вулкана, то замерзал на горных вершинах. Керден ощущал себя маятником, мерно раскачивающимся над пропастью, и даже время было бессильно что-либо изменить.

Прохладные пальцы коснулись лба.

– Если ему станет легче… Возможно, Лоик не так уж и ошибался, – тихо произнесла девушка, смочив полотенце.

Мир замер.

Яркий луч солнца, прорвавшийся сквозь облака, заставил Кердена проснуться. Глаза не сразу привыкли к свету.

Место выглядело незнакомым. Внутренности громоздкого шкафа были выпотрошены: полотенца болтались на дверцах, из ящиков торчали рукава мятых рубах. На стене висели оленьи рога. Они служили гнездовьем для чучела орла, охранявшего кипу книг, небрежно сваленных на стол. Старые фолианты часто использовали – от огарков свечей протянулись ручейки застывшего воска, между потрёпанных страниц торчали закладки из сухих листьев. Стопка накренилась и угрожающе нависла над железным тазом, до краёв наполненным водой. Рядом валялась яичная скорлупа и связка холщовых мешочков.

Длинная тумба у кровати дополняла картину всеобщего беспорядка. Десятки банок, колб и пробирок громоздились поверх сваленной в кучу посуды. Большинство были пусты, остальные источали настолько неожиданные ароматы, что у Кердена перехватило дыхание. Он отвернулся, уткнулся носом в стопку полотенец, сложенных у изголовья кровати.

На то, чтобы выбраться из-под одеяла, ушли почти все силы. Часто дыша и морщась от боли, Керден наклонился на спинку кровати. Два года назад он уже испытывал нечто подобное, и это не было приятным воспоминанием – кошмары минувших событий по сей день преследовали его во снах.

– Мисарра, открывай! – раздался разгневанный крик с улицы. На дверь обрушилась череда ударов, жалобно забренчала щеколда. – Или, клянусь Единым, я выломаю проклятую дверь!

Стук повторился, но ответа не последовало.

Какой бы конфликт ни возник у местных с хозяйкой, становиться меж двух огней у Кердена не было никакого желания. Подобравшись к краю кровати, он осторожно встал.

Оглушительный грохот прокатился по дому. Входная дверь слетела с петель. Разгорячённая толпа ввалилась в гостиную под свист и улюлюканье.

– Вы что себе позволяете?

Возмущение девушки растворилось в голосах жаждущих расправы людей.

– Замолчи! Мы пришли за порченным, – рявкнул мужчина в ответ.

Дверь в комнату распахнулась. Толкаясь, деревенские мужики ввалились в проход. Они ожидали увидеть лежащего без чувств человека, а не с трудом державшегося на ногах больного. И теперь люди растерянно переглядывались, бестолково разевали рты, пожимали плечами, почёсывали затылки.

Керден не знал никого из них. Десяток незнакомых лиц, вдвое больше напуганных глаз. Они видели в нём голодного волка, оставленного без присмотра дрессировщиком цирка – боялись, что вкусившее свободу животное набросится на зрителей. И они были готовы. Ножи, топоры и дубины недвусмысленно маячили перед глазами.

– Ну, чего встали? – проворчал мужчина, протискиваясь через толпу. – Сделаем дело…

Он запнулся на полуслове, едва встретившись взглядом с Керденом. На усыпанном веснушками лице отразилось недоумение. Это был обычный деревенский выскочка – крепко сложенный детина, завоевавший доверие отнюдь не умением красиво говорить и здраво мыслить. Подобные гордецы любили задирать молодёжь и были не прочь пустить в ход кулаки, едва завидев соперника со столь же пышным хвостом.

Следом за ним в комнату пробралась девушка.

– Я никому не позволю проливать кровь в моём доме! Ты слышишь меня, Лоик?

Она оттолкнула вставшего в проходе долговязого паренька, протиснулась между мужчинами, отвела дубину, перекрывшую дорогу к кровати.

– Хвала Небесам, ты очнулся. – Девушка поспешила к Кердену. – Отдыхай, ты ещё слишком слаб.

Лоик прикусил губу, обнажив жёлтые зубы, спросил:

– Почему ты не сказала, что он пришёл в себя?

По толпе прокатилась волна недовольного шёпота.

Керден искренне надеялся на наличие здравого смысла хотя бы у половины собравшихся: отправиться на Небеса не входило в его планы ещё минимум шесть десятков лет.

– Потому что я не бегаю к нему каждые пять минут, – огрызнулась девушка, помогая Кердену вернуться в кровать. Она откинула на спину пышную косу, засуетилась у тумбы, перебирая колбы и нарочито громко бренча посудой.

Толпа тем временем начала редеть. Мужчины постарше отводили взгляд, бурчали извинения и убирались восвояси. Те, что помоложе, не стыдясь, принялись шарить по шкафам.

– Мы до сих пор не уверены, что он не порченный, – убеждал собравшихся Лоик.

– Неужели? – вспылила девушка. – По-моему, всё предельно ясно.

– Порченный? – спросил Керден. Голос прозвучал непривычно сухо. – Что за ерунда?

Он мог бы рассмеяться, но каждый вздох отзывался ноющей болью в груди.

– Ерунда или нет – нужно ещё выяснить. – Лоик упёр руки в бока. – Мы вызвали ткача из столицы, он скажет наверняка.

– Если некуда девать деньги – пожалуйста. – Девушка поднесла к носу пробирку с густой жёлтой жидкостью, цокнула языком. – Лично я не дам ему и медяка. И не забудь, что теперь ты должен мне новую дверь.

Она извлекла из-под завала продолговатый пузырёк, вылила содержимое в стакан, разбавила водой и протянула Кердену. Лоик не спускал с девушки гневного взгляда.

– Что это? – спросил Керден.

– Пей, – не терпящим возражения тоном ответила хозяйка дома.

Керден покрутил стакан в руках. Жидкость имела янтарный оттенок, пахла мятой и древесиной. Он сделал осторожный глоток. Странный напиток обжёг горло.

– Вся ответственность за его действия на тебе, Мисарра, – пригрозил Лоик. – И ничего я тебе не должен.

Мужчина заторопился к выходу.

– Дверь, – окликнула его девушка. – И побыстрее. На улице не сезон цветов.

– Почему они решили, будто я могу быть порченным? – спросил Керден, когда незваные гости покинули дом.

Девушка подняла с пола полотенце.

– Обстоятельства, – резко ответила она, но тут же смягчилась. – Их напугало не столько твоё неожиданное появление, сколько твоё состояние. Мы не так далеко от Грани, люди здесь не привыкли верить словам – лишь собственным глазам и чувствам. – Девушка вернула полотенце в шкаф. – Они видели, как я привезла тебя домой после заката, знают, что за неполную неделю ты ни разу не приходил в себя. Честно говоря, я тоже начинаю сомневаться.

– Но ведь это полнейшая чушь. Я не могу быть порченным.

Керден сделал длинный глоток. От терпкого напитка по телу расползалось приятное тепло, мышцы расслаблялись, рассудок прояснялся.

– К сожалению, это не так, – строго ответила Мисарра, закрыв дверцы старого шкафа, и, прежде чем Керден успел возразить, указала на опустевший стакан. – Помогает?

– Да, спасибо.

– Отвар мяты и иссопа, – многозначительно произнесла она.

Девушка ждала объяснений, однако Керден не смог вымолвить ни слова.

После войны Второго Прилива, окончившейся два года назад сокрушительной битвой при Соледре, каждый ребёнок в стране знал, что аромат иссопа способен ослабить порченных или вовсе убить. По крайней мере, так было до недавнего времени. Керден всё чаще получал тревожные вести из столицы: преисполненные страхом письма королевы о заговорах при дворе, записки ткачей, что находили порченных близ городских стен; слухи, старательно передаваемые из уст в уста – всё свидетельствовало о продолжении войны в незримом её проявлении. Керден не верил никому из них. Война для него закончилась, когда первые лучи солнца золотыми копьями пронзили окутавший Соледру купол дыма.

– Это ничего не доказывает, – тихо сказал он.

– Верно. Ничего. Именно поэтому тебе придётся дождаться прибытия ткача.

– В этом нет необходимости, я…

Девушка не дала договорить.

– Пару минут назад ко мне вломилась добрая половина деревни с единственным намерением – прикончить человека, которого они сочли порченным. Благо ты пришёл в себя, а у них хватило ума не устраивать самосуд. Представь, в какую неловкую ситуацию меня поставит твоё внезапное исчезновение. Я спасла тебе жизнь и не хочу из-за этого лишиться своей.

– Я понял.

– Хорошо. Отдыхай, я разбужу тебя к ужину.

Она схватила стопку полотенец и выскользнула из комнаты.

Керден забрался под одеяло. Над кроватью мерно покачивались ловцы снов – деревянные кольца, опутанные цветными нитями, точно паутиной. В спальне его родителей висело нечто похожее: стянутая бечёвкой ивовая ветвь с тремя серыми перьями, аккуратно подвязанными книзу. Мать верила, что подобные амулеты помогают отогнать злых духов, маниту, как предпочитали именовать их ткачи.

Он закрыл глаза.

Никакая безделушка не смогла спасти ни родителей, ни население целого города от страшной участи оказаться за Гранью.

Проснулся Керден от стука молотка и ругательств в адрес никак не встававшей в петли двери. Мисарра добилась своего – не то Лоик отправил чинить испорченное имущество кого-то из местных пьянчуг, не то явился лично. В любом случае справиться с задачей пока не получалось.

За окном стемнело. Сквозь щель в двери пробивалась узкая полоска света.

Керден на ощупь добрался до выхода.

В гостиной пахло подгоревшим жиром и специями. Деревянный стол занимал треть помещения: тянулся от центра комнаты, поворачивал под прямым углом и упирался краем в облицовку камина. Как и в спальне, столешница пребывала в полном хаосе. Банки и бутылки, свечи, сваленные в бесформенную кучу, пара раскрытых книг, самодельные украшения, ворох перьев, пучки трав, деревянная кукла, надкусанное яблоко и множество мелких безделушек, о предназначении которых Керден мог только догадываться. На жёрдочке над камином примостилось чучело совы. Птица безмолвно взирала на заставленный книгами стеллаж.

Старый диван был завален одеждой, среди тряпья Керден разглядел ремень своей дорожной сумки.

– Спасибо, Ронан, – донёсся из коридора голос Мисарры.

Непослушная дверь всё-таки встала на место.

– На здоровье, девочка, – ответили ей. – И береги себя.

Дверь со скрипом закрылась, лязгнула металлическая щеколда, и вскоре в гостиную вошла хозяйка дома. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, длинные каштановые волосы спутались, брови, слегка сдвинутые в задумчивости, образовывали крошечную морщинку на переносице.

Заметив Кердена, девушка вздрогнула.

– Ты меня напугал, – выпалила она. – Прости, мы, должно быть, тебя разбудили.

Сожаления в её голосе Керден не услышал.

– Ничего. Кажется, я выспался на много дней вперёд, – усмехнулся он.

Мисарра вымучила улыбку.

– Ты живёшь здесь одна? – поинтересовался Керден.

Для девушки, живущей с родителями, Мисарра выглядела слишком самостоятельной. Да и местные не стали бы врываться в дом, будь в нём хозяин. Значит, ни мужа, ни семьи у неё нет. Ребёнок – сомнительно, пусть возраст и подходящий.

– Родители ушли на войну несколько лет назад, брата в прошлом году забрали ткачи. – Она засуетилась у стола, собирая посуду к ужину. – Я не питаю надежд об их возвращении. Война унесла тысячи жизней. А брату будет лучше в столице. Ты ведь тоже направлялся в Тесон? Я прочитала твои письма.

Возмутиться наглости Керден не успел. В памяти вдруг возникли образы одного из недавних кошмаров.

Он шёл по улице древнего города. Ноги почти не касались брусчатки. Жуткие, уродливые существа гнули спины, едва завидев его в толпе. Зазывалы у торговых лавок замолкали, стража разгоняла зевак. Он задержался у шатра. Тьма под пологом шевельнулась. Он уверенно шагнул ей навстречу.

Видение не имело с реальностью ничего общего, однако страх, зародившийся в душе, ощущался на удивление живо.

Керден подошёл к дивану, выудил сумку.

– Твои вещи в тумбе у кровати, – подсказала Мисарра.

С замиранием сердца он ринулся в спальню. Дрожащими руками выдвинул ящик, с облегчением вздохнув, плюхнулся на пол. Под стопкой аккуратно сложенных писем лежала книга с обложкой из тёмно-синего бархата. Серебристая нить переплёта тускло мерцала. Жёлтые, помятые в уголках страницы выглядели нетронутыми.

– Мне спокойнее, когда она со мной, – вернувшись в гостиную, пояснил он.

– Пустая книжка?

– Это подарок.

Девушка чуть слышно хмыкнула, протянула тарелку с горячей похлёбкой. Керден с благодарностью принял угощение.

– Так, значит, в Тесон? – продолжила расспрос Мисарра, усевшись на медвежью шкуру у камина.

– Да, нужно встретиться кое с кем, – ответил он.

– А Эллоя – это та самая? Королева?

– Мы были хорошими друзьями до и во время войны, – нехотя признал Керден.

– А после? Она постоянно пишет тебе, а ты не похоже, чтобы отвечал.

– У меня были другие дела, – ответил он, изучая содержимое тарелки.

После короткой паузы Мисарра спросила:

– Что случилось с тобой на тракте?

Керден и сам задавался этим вопросом. Смутные картинки боя, бессвязные обрывки воспоминаний – сейчас он не мог отличить реальные события от сновидений.

– Я не помню.

– Врёшь. – Мисарра с грохотом поставила на пол опустевшую тарелку. – Каждый раз отводишь глаза, прежде чем ответить.

Керден молчал. Девушка фыркнула, подошла к столу и принялась заваривать чай, с остервенением отрывая лепестки травы от толстого стебелька. Наполнив кружки кипятком, она оперлась руками на столешницу.

– Я не прошу раскрывать свои тайны. Просто хочу убедиться, что не пригрела на груди змею. Если в дороге ты пересекал Грань и из обычного человека превратился в порченного…

Она решительно повернулась. Языки пламени, поедающие дрова в камине, отразились в зрачках двумя хищными огоньками.

– Я уже говорил, что не могу быть порченным.

– Пустые слова. Так скажет любой, только бы оправдать себя.

– Я не могу стать порченным, потому что я ткач! – не выдержал он. – Вернее, был им когда-то. На тракте я столкнулся с маниту, завязался бой, а потом я очнулся здесь. Вот и всё.

– Ткач, – хохотнула Мисарра. – Да ещё и бывший. – Она рассмеялась искренним, немного истеричным смехом. – Так не бывает.

– Мне не доводилось пользоваться магией после войны, – добавил Керден.

Разговор уходил в неприятное русло. Воспоминания о войне, порченных и ткачах вызывали злость с острым привкусом горечи.

– Я поверю, что ты друг королевы. Но ткач, нет уж, увольте. Придумай другую легенду.

– Можешь не верить.

– И не собираюсь.

– А что ты ожидала услышать? – вспылил Керден. – «Да, я – порченный, давайте всей деревней сожжём меня на костре» или «нет, клянусь, я не такой, пожалуйста, пощадите»? – съязвил он.

– Честно говоря, сошёл бы любой из вариантов, – хмыкнула девушка. Пыл её, однако, пошёл на убыль. – Хорошо, в конце концов, у каждого свои секреты. – Она протянула Кердену кружку с чаем. – Доброй ночи.

Не обращая более внимания на гостя, Мисарра выудила из груды хлама моток пряжи, взяла свечу и вышла в коридор. Половицы под босыми ногами тоскливо заскрипели, хлопнула дверь на втором этаже.

В стакане плавали листья малины. Размокшие лепестки медленно оседали на дно.

Ночью Кердена мучила бессонница.

Война научила не доверять первому встречному, пусть им и оказалась миловидная девушка. Внешность обманчива и зачастую не отражает истинной сути человека. Или существа, которое вполне могло скрываться внутри. Мисарра нашла Кердена посреди полузабытого тракта, притащила домой и чудом выходила. И всё же он не спешил открывать душу спасительнице, покуда мотивы её, как и обстоятельства встречи, оставались неизвестными.

Смущало Кердена и другое: он не мог вспомнить, что произошло на дороге. Это раздражало и пугало одновременно. Он отчётливо помнил воскресный звон колоколов, коим прощалась с ним Лета – город, за минувший год ставший ему новым домом. С улыбкой вспоминал тусклый свет лампы в бедной комнате таверны, где останавливался на ночь, имя солдата, встретившего его у въезда в Приграничье. Мог с уверенностью назвать количество монет, оставшихся в тоненьком кошельке, но дальше – ничего, лишь ноющая боль в груди, падение из седла и череда бесконечных кошмаров. Тогда ему почудилось, будто разум разделился на части. Во снах Керден словно проживал чужую жизнь: водил беседы с незнакомцами, участвовал в битвах, о которых прежде не слышал, творил магию столь древнюю, что опытные ткачи кусали бы локти и рвали бороды от зависти. Видения сменялись воспоминаниями о Соледре, о юности, проведённой в столице, о беззаботном детстве. Всё перемешалось, и он не понимал почему.

В былые времена Керден мог поведать о тревогах Эллое, разделить радости и печали с добрыми друзьями. Вместе им всегда удавалось найти решение. Вот только времена те давно минули. Война Второго Прилива изменила всех. Лучшая подруга стала королевой, друзья разбрелись по стране, а Керден лишился магии. Немудрено, что Мисарра не поверила в сказку о бывшем ткаче. Подобных случаев в истории Рэвилта не встречалось.

После событий в Соледре Керден всячески избегал разговоров о магии, будто случайно брошенное слово могло вернуть его в ту страшную ночь. Он больше не ткач. Сегодня он впервые произнёс это вслух. Ему не поверили. Быть может, к лучшему.

Мисарра проснулась с первыми лучами солнца. Заскрипели половицы в гостиной, забренчала посуда. Вскоре надрывно засвистел чайник. Потом раздался голос.

– За пару золотых монет, – произнесла девушка.

Ей не ответили.

– Которых у меня нет, – с улыбкой добавила она.

Керден украдкой заглянул в гостиную.

Стол по-прежнему походил на свалку мусора, только яблоко превратилось в огрызок. У дивана выросла стопка книг, на подоконнике пылилась тарелка, доверху набитая шишками и желудями. Тлели угли в камине.

Девушка стояла у стола, орудуя пестиком в каменной ступке. Карие глаза изучали кипу бумаг на полу.

– С кем разговариваешь? – спросил Керден, не увидев ранних гостей.

Мисарра обернулась, накинутая на спину шаль соскользнула с плеча.

– Ни с кем, – поспешила заверить она, ненавязчиво заслонив собою бумаги. – Не спится?

– Не особо.

Вчерашняя гора вещей на диване уступила место синим вязаным подушкам.

– Могу сделать снотворное, подействует моментально, – предложила девушка.

– Нет уж, спасибо, – хмыкнул Керден. – Ты, похоже, здорово разбираешься в травах, – заметил он, разглядывая подвешенные к потолку пучки зелени.

Сам он не мог отличить зверобой от пушицы или чертополох от папоротника. Для изучения бесчисленных свойств растений требовались терпение и усидчивость, чем, как любил повторять отец, Единый не наградил его взбалмошного сына.

– Мама была целительницей, – пояснила девушка.

Внимание Кердена привлекло чучело совы. Птица сосредоточенно разглядывала кучу бумаг на полу. Он готов был поклясться – вчера взгляд мёртвых глаз был направлен на книжный стеллаж.

– Отец – охотником, – добавила Мисарра. – Сделаю настой из иссопа, будешь пить постоянно. Не хочу умереть в собственном доме от рук порченного.

Керден закатил глаза.

– Все жители Приграничья такие недоверчивые?

Девушка пожала плечами.

– Хорошо, – с вызовом произнёс Керден. Вернувшись в спальню, достал из тумбы прозрачный кристалл. – Знаешь, что это?

Он показал девушке хрустальную безделушку.

– Похоже на чирэ, – без интереса отозвалась Мисарра. – Купил по дешёвке на рынке?

– А как работают, знаешь?

– Дети раскрашивают камни красками, когда воображают себя ткачами. – Девушка пошевелила пальцами, изображая создание плетения. – У брата в детстве был такой.

Керден сжал чирэ в ладони. Магическое плетение давным-давно вплавили в основание кристалла, оставалось пробудить его, добавив недостающее звено в старый рисунок. Годами дремавшие нити ожили, минерал засиял тусклым бирюзовым светом.

Чучело совы дёрнуло головой. Мёртвые глаза с жадностью уставились на источник магии. По крыльям пробежали бирюзовые огоньки.

– Что это такое? – воскликнул Керден, с ужасом глядя на объятую пламенем птицу.

– Он совершенно безобиден, – тотчас вступилась Мисарра.

– Безобиден? – вскинулся бывший ткач. – Ты обвиняешь меня в порче, а сама укрываешь в доме маниту?

– Он отличается от тех, что приходят из-за Грани.

– Маниту – причина, по которой люди становятся одержимыми! Порченными. Грань тут совершенно не при чём.

– Если бы он жаждал завладеть чьим-то разумом, то давно сделал бы это. Но за три года он никого не превратил в порченного, – не уступила девушка.

Сова тем временем склонила голову набок, с любопытством прислушиваясь к разговору.

Керден не смог найти подходящих слов. Происходящее не укладывалось в голове. С детства юных ткачей заставляли заучить одну истину: «Маниту – первопричина появления порченных». При всех имеющихся знаниях доподлинно не было известно, каким образом происходит слияние маниту и человека, но не вызывал сомнений факт – стоило зазевавшемуся путнику пересечь Грань, как разум его передавался в безраздельную власть кровожадного существа. Шестнадцать лет назад, во времена Первого Прилива, когда Грань только начала расползаться по территории страны, появление порченных оставалось явлением диковинным. Позже – одержимые составили большую часть армии, разбитой силами ополчения при обороне Соледры. Именно тогда, благодаря счастливой случайности, раскрылись удивительные свойства иссопа, что спасло защитников города и остановило войну. Грань перестала расти. О маниту, блуждающих по Приграничью, не слышали больше двух лет.

Керден погасил плетение в чирэ.

– Как скоро сюда доберётся вызванный вами ткач? – холодно спросил он.

Девушка встала между ним и пылающей птицей.

– Неделя. Может, чуть меньше, – с опаской ответила она.

– Маниту нужно уничтожить.

– Нет!

Огонёк внутри чучела съёжился, окрасился золотистым цветом, прошмыгнул в камин. Керден по привычке схватился за пояс. Руки нащупали лишь воздух.

С писком маниту метнулся в деревянную куклу.

– Ты его напугал, – подскочив к столу, выпалила девушка.

– Ты в своём уме? – Брови Кердена поползли вверх. – Собираешься защищать эту тварь от меня?

– Рики – мой друг.

– Ещё и имя ему дала?

– И я никому не позволю навредить ему, – закончила Мисарра. – Кроме того, ты же ткач. Почему не разберёшься сам?

Вопрос заставил Кердена отступить.

– Я отошёл от дел, – пробормотал он.

– В таком случае держи свои магические трюки при себе. И не вздумай рассказать настоящему ткачу об увиденном. Варить яды я тоже умею.

– Ты мне угрожаешь?

– Предупреждаю.

Керден утратил остатки терпения.

– Зачем нужно было спасать меня? Могла бы оставить на тракте, и дело с концом. Ведь я и вправду мог оказаться порченным.

Девушка с обидой поджала губы. Деревянная кукла с золотыми глазами осторожно выглянула из-за тарелки.

Керден прорычал ругательство. Вернувшись в спальню, он сел на кровать, извлёк из-под подушки тёмно-синий фолиант, раскрыл на первой попавшейся странице. От прикосновения хозяина книга пробудилась. На пожелтевшей бумаге проступил рисунок.

Керден узнал явившегося на зов маниту. Фолиант впитал его во время бегства из Брайта. Грань пожирала город, Керден чудом успел выскользнуть из западни. Он перевернул страницу. Следующий рисунок возник недалеко от Соледры. Тогда ткач столкнулся с несколькими порченными, призывавшими местное население добровольно сдаться врагу. Последующие рисунки появились в книге во время жестокой битвы в осаждённом городе. После сражения Керден не удосужился изучить приобретённую силу. Фолиант навевал болезненные воспоминания, избавиться от которых он пытался все эти годы. Кольцевая дорога Соледры, рыночная площадь, лавка травника, шпиль собора – страшные события всплывали в памяти, стоило коснуться переливающихся чернил.

Последний рисунок был похож на водоворот. Повинуясь воле Кердена, изображение зашлось бирюзовым пламенем. Оно плавно поднялось над книгой, разрастаясь, закручиваясь, будто в насмешку повторяя события двухлетней давности. Той ночью воронка с аппетитом проглатывала щедро вливаемую в неё магию, пока силы создателя не иссякли. После чего кормить её пришлось собственной жизнью.

Кровь отхлынула от лица, когда в центре водоворота появилось размытое отражение. Искажённое болью, покрытое морщинами лицо старика с бирюзовым пламенем вместо глаз. Должно быть, таким нашла его Эллоя. Возможно, поэтому никогда не спрашивала о случившемся.

Керден вернул рисунок в книгу, перевернул страницу, с недоумением рассматривая дыру в бумаге. После Соледры он не касался магии. Однако три последующих листа были испещрены символами, а страницы склеены друг с другом. Их небрежно сложили и неумело заштопали по краям, будто заплатку на старом покрывале. И сколько бы он не пытался разделить страницы, прочесть надписи или воссоздать проекцию плетения – ничего не получалось.

Подобраться к разгадке не вышло и спустя четверть часа. Не было сомнений, что правильное плетение с лёгкостью проникнет под неуклюжие стежки, разрежет нити, соберёт обрывки символов в чёткий рисунок. Проблема заключалась в необходимости воспользоваться магией.

Керден вернул фолиант под подушку, растянулся на кровати.

Шум в гостиной стих. Дом опустел. Ловцы снов под потолком слегка покачивались от сквозняка.

Два последующих дня прошли в молчании. Мисарра не пыталась завязать разговор, Керден не навязывался. Маниту не объявлялся, по крайней мере, в присутствии гостя.

Занятий, кроме бесконечного чтения писем Эллои да изучения магической книги, не было. Желание разобраться в толстых томах по травничеству исчезло практически сразу. Зевая, Керден прочёл пару страниц. Правила высушивания листьев чемерицы, полезные свойства цветков календулы – скучнее чтива ему не попадалось.

Чучело совы бывший ткач предпочитал обходить стороной. Встреча с маниту пугала его. Керден корил себя, уговаривал вернуться к тому, кем был раньше. Безрезультатно. Пожелай он создать даже простенькое плетение, как магия вновь затянет его в жуткий водоворот.

Скрипнула входная дверь. В гостиной раздались шаркающие шаги.

– Я знал твоих родителей с самого их детства, – пробасил мужчина. – Они бы не позволили этому случиться.

– По-твоему, нужно отдать его на растерзание Лоику? – сокрушалась Мисарра.

– Возможно, так будет лучше для тебя.

– Лоик не станет разбираться. Объявит его порченным и отрубит голову. Вспомни Мердока Трёхпалого.

– В прошлом году всё было иначе…

Слова старика заглушил грохот дров, брошенных у камина.

– …не жалею, – закончила Мисарра. – Уверена, ему нравится столица.

В гостиной пахло лесом. Прохладный осенний ветерок пробирался в окна, покачивал занавески, путался в развешенных на верёвках грибах и травах. Мужчина, сгорбившись, сидел на табурете у входа. С появлением Кердена старик заметно напрягся.

– Добрый вечер. Керден, – представился бывший ткач.

– Ронан, друг семьи, – ответила за гостя девушка.

– Рад знакомству.

Старик кивнул, подкинул к дровам связку хвороста, спешно распрощался.

Мисарра закрыла лицо руками.

– Зря я тебе помогла, – вздохнула она.

– Ещё не поздно всё исправить, – съязвил бывший ткач.

– Поздно. Вчера пропала дочь портного. Ходят слухи… Местные винят во всём тебя. И меня заодно.

– Я всё время находился здесь.

– Мне можешь не рассказывать. Но Лоик плевать хотел на любые доводы. Люди боятся. И с каждым днём страх становится сильнее. Если ты, действительно, ткач, докажи. Покажи им магию.

– Не могу, – тихо отозвался Керден.

Ночью его снова терзали кошмары. Он стоял на краю разрушенного моста, тёмные воды омывали обломки, размазывая по камням бирюзовую пыльцу и скользкие водоросли. По другую сторону реки виднелись надгробия древнего погоста, слышался жалобный вой, будто ребёнок, сорвав голос, рыдал над могилой. Он долго вглядывался в темноту, наблюдал, как туман обволакивает могильник, сгущаются тени и из мрака рождается нечто. Что-то живое, свирепое и голодное.

Керден проснулся от ощущения, что за ним наблюдают.

Чучело орла чинно прогуливалось по оленьим рогам. В глазницах плясало жёлтое пламя.

Волоски на коже Кердена встали дыбом. За долю секунды он распахнул спрятанный под подушкой фолиант, приложил ладонь к рисунку. Кольцо голубых нитей зависло над кроватью. Комнату наполнил холодный свет.

Маниту выскользнул из набитой опилками птицы, шлёпнулся на стол, угодив в ворох сухой травы. Керден спрыгнул с кровати. Существо рвануло к двери, юркнуло в замочную скважину.

Керден боялся пошевелиться. Затаив дыхание, ожидал быстрой атаки – длинных когтей, острых зубов, удара хвоста, способного переломать кости. Но вместо жилистого тела в замочной скважине показалась мохнатая мордочка не то хорька, не то суслика. Существо высунуло нос из укрытия, с любопытством обнюхало воздух. Магия притягивала его.

В прошлом Керден дважды сталкивался с маниту в их истинном облике. Первый раз в Эрлуне во время обучения, второй – совсем недавно на тракте. Ни одна встреча не оставила приятных воспоминаний.

Существо выбралось из убежища, вскарабкалось на дверную ручку. Пушистый хвост окутал маленькое тельце. Жёлтые глаза заворожённо наблюдали за медленным вращением ледяных нитей.

В глубине гостиной лязгнул металл.

Маниту взъерошился. Тело вспыхнуло золотым светом и тотчас погасло. Существо повернуло мордочку к Кердену, быстро закивало. Шерсть полыхнула жёлтым пламенем и снова потемнела.

Керден вернул в книгу призванный рисунок. Маниту, точно дворовый пёс, замахал хвостом, указал лапкой на дверь и скрылся в замочной скважине, призывая нового друга последовать за ним.

Керден никогда не считал себя глупцом. Импульсивным – да, безрассудным – вполне, но украдкой пробираясь в гостиную посреди ночи, он ощущал себя ребёнком, тайком прокравшимся на кухню в доме благородных господ. Маниту маячил впереди – скакал желторотой лягушкой, долговязой ящерицей бегал по стенам.

– Быстрее, олух.

– Я пытаюсь.

Шёпот незнакомых голосов заставил Кердена затаиться.

Входная дверь приоткрылась. В дом вошли двое мужчин.

Керден успел спрятаться за массивным сундуком, заваленным грязным тряпьём. Золотой суслик, в точности скопировав его позу, замер на банке с соленьями.

Мужчина обогнул стол, прокрался в спальню.

– Его здесь нет, – прошептал он.

– Не может быть, – шикнул напарник. – Ткач никуда не выходил.

– Прячется?

– Вдруг это ловушка? Я слышал, ткачи любят устраивать засады на таких, как мы.

– Не говори ерунды, – одёрнул его спутник. – Хозяйка сказала, что это слабый ткач.

– Хозяйка велела не возвращаться без келифоса.

– Проверь комнату. Он может быть где-то там.

Керден сжал в руке бархатный фолиант.

– Где Мисарра? – одними губами спросил он, надеясь, что маниту понимает человеческую речь.

Существо выпрямилось, кувыркнулось через голову и растворилось в тенях.

– Я кое-что нашёл, – вполголоса произнёс мужчина. – Вблизи он вовсе не страшный.

– Положи на место, дурень. Мы не за чирэ сюда пришли. Ткач точно здесь, нутром чую.

– Мы же не будем с ним драться?

– Почему бы и нет? – оскалился напарник. – С двумя он не справится, а трупу келифос без надобности.

Керден тихо помянул Единого и его светлейшую мать.

Мужчина вернулся в гостиную.

– Хозяйка нас убьёт, она точно нас убьёт.

– Прекрати ныть, – рявкнул напарник. – Пока второго ткача здесь нет, этот никуда не денется.

В окне мелькнул свет факела.

– Керден? – раздался снаружи голос Мисарры.

Взломщик, и без того напуганный, ринулся к ближайшему выходу. Налетев в коридоре на банки, с грохотом расстелился на полу. Жалобно заскулив, мужчина поднялся, пуще прежнего припустил наутёк. Не смогла его остановить даже запертая задняя дверь. Замок выдержал два неловких удара, звякнул и вылетел на улицу вместе с беглецом.

Второй взломщик проявил большую смекалку, сиганув в окно спальни.

– Кто здесь?! – крикнула Мисарра.

Факел, высоко поднятый над головой, осветил гостиную, разогнав тени по углам.

Девушка подбежала к Кердену.

– Что случилось? Только не говори, что ты напал на Рики.

– Сдался мне твой маниту, – отмахнулся бывший ткач, щурясь от яркого света.

– Ты видел его? Где он?

– Издох, надеюсь, но сейчас это неважно. Они приходили за мной.

– Где Рики? – не унималась она.

– Понятия не имею, – выпалил Керден.

Бледная, растрёпанная, в мешковатом дорожном плаще Мисарра походила на обезумевшую от горя мать, потерявшую новорождённого сына.

– Клянусь, я не трогал твою зверушку, – заверил он. – Маниту разбудил меня за пару минут до того, как в дом вломились воры.

– И ты решил расправиться с ним, пока меня нет?

– Да послушай же ты, – взмолился Керден. – Маниту сидел здесь. – Он указал пальцем на пирамиду из банок. – Потом обратился зверьком и исчез. Без моей помощи, – подчеркнул он. – Я не понимаю, эта тварь волнует тебя больше, чем воры?

Взломщики учинили знатный погром. Задняя дверь болталась на одной петле, сорванные занавески висели на раме клочком ткани. Банки раскатились по полу, осколки стекла хрустели под подошвами ботинок.

Мисарра вздохнула, сдержав подступившие слёзы.

– Это местные, – сказала она. – Я боялась, что они доберутся сюда раньше меня. Приехала ткач. Она подтвердила, что в деревне есть порченный. За пару часов до её прибытия старика Арта нашли пригвождённым к воротам соседского дома. Ткач сейчас там. Собирайся. Я отведу тебя к ней, и на сём наши пути разойдутся.

Керден не стал спорить. Быстро скидав вещи в сумку, он впервые за неделю вышел на улицу.

Дело шло к осени. На смену тёплым летним вечерам пришли затяжные сумерки и ночная прохлада. Густые туманы пробирались в леса, заползали в овраги, ледяным молоком растекались по полям.

Деревеньку, расположившуюся поодаль, обволакивало белое марево – настолько плотное и непроглядное, что огни ближайших домов сливались в тусклое размытое пятно. Единственным строением, сумевшим пробраться сквозь пелену, была башня местного храма. Его, как и многие другие, отстроили во время войны. Грань расползалась по материку и пожирала каждый источник света, до которого могла дотянуться. Деревни, сёла, целые города погружались во тьму. Опаснее всего было ночью, когда границы стирались, и фронт незримо смещался глубже в равнины. Тогда на крышах храмов впервые зажглись огни – знак, что жизнь не покинула поселение.

Снаружи дом деревенской целительницы выглядел не лучше, чем внутри. Перила на крыльце покосились, краска слезла, обнажив тёмное дерево. Плющ за лето взобрался по стенам, пышным кустом распустился на крыше. Теперь растение медленно засыхало, роняя листья на клумбы и опуская тонкие стебли в бочки с водой.

Приближающиеся голоса заглушили звон колокольчиков над дверью. К дому шли люди. Много людей. Керден не раз слышал крики жаждущей расправы толпы, видел, на что способны крестьяне, вооружённые топорами и вилами. Их не заботили причины бунта, им не нужна была справедливость. Когда народ желал крови, усмирить его гнев могла лишь сила. Сила, которой у Кердена больше не было.

– Проклятье, – сквозь зубы процедила Мисарра. – Не отставай.

Она бросила факел в бочку, сбежала по ступеням.

Огород за домом простирался до самого леса. В былые времена яблони хорошо плодоносили, ветви черёмухи и малины ломились под тяжестью ягод, кусты смородины клонили ветви к земле. Не то у хозяйки не нашлось времени, не то желания – к осени тропинки заросли сорняками, деревья одичали, принарядившись осенними красками куда раньше срока.

Мисарра перемахнула через обломки изгороди, скрылась за деревьями. Керден едва поспевал следом.

Позади раздались глухие удары и возмущённые крики. Люди тарабанили в дверь, требуя выдать порченного. Единый ведает, что взбредёт им в головы, когда выяснится, что ни хозяйки, ни жертвы в доме нет.

Шастать ночью по лесу в опасной близости к Грани не входило в планы, когда Керден принял решение вернуться в столицу. Путь от Леты до Тесона должен был занять не больше месяца, дабы к началу сезона дождей он не протирал штаны в седле, а распивал дешёвый эль в городских кабаках. Разумнее было остаться на насиженном месте, перезимовать и двинуться в путь по весне или вообще не покидать уютную каморку на чердаке, которую за год он привык называть домом. Но просьбы Эллои, первое время робкие и неуверенные, затем – сердитые и настойчивые, не давали покоя. Поначалу Керден старался объяснить причины уединения, бегства, как любила говорить королева, после – искал поводы повременить с отъездом, и, в конце концов, просто перестал отвечать. Эллоя злилась, называла трусом, грозилась силой доставить его в столицу. Был период, что вестей от неё не приходило вовсе, пока к порогу его лачуги не доставили пыльный конверт. Керден с десяток раз прочёл то письмо. Что-то в столице изменилось, и это пугало королеву настолько, что она не смогла довериться ни бумаге, ни ткачам.

Керден долго откладывал отъезд, и здравый смысл, как ему казалось теперь, оставил его в неподходящий момент. И вот, ведомый безрассудством и деревенской целительницей, он пробирался через сосновый валежник.

Девушка шла впереди. Керден надеялся, что она знает дорогу, а не ведёт его в глухую чащу, где без угрызений совести бросит на растерзание волкам. В лучшем случае. На ум некстати пришла детская сказка. Родители, будучи не в силах справиться со скверным характером ребёнка, отдали дитя на воспитание старухе, живущей в дремучем лесу. На третью ночь, вернувшись за сыном, они обнаружили порченную, с аппетитом глодавшую кости их драгоценного чада. Скорбящие родители вернулись в деревню и долгие годы лелеяли мечту о мести, пока тяжёлая хворь не забрала обоих. Керден не верил в подобные байки, покуда не столкнулся с главным злодеем лицом к лицу. С тех пор он предпочитал обходить леса стороной.

И всё же порченный в деревне не был плодом крестьянских фантазий. Угроза была реальной, а местные не осознавали серьёзности ситуации.

Лес вскоре поредел. За низким кустарником раскинулось широкое поле. Туман опустился к земле, накрыв влажную почву холодным покрывалом. Из дымки вынырнула тень, вспыхнула пара зелёных глаз. Существо зашипело, юркнуло за стог сена.

– Это всего лишь кот, – хмыкнула Мисарра, не сбавляя шаг.

– Я догадался, – вздрогнув, ответил Керден.

– Оно и видно.

– Когда постоянно имеешь дело с порченными, начинаешь смотреть на вещи иначе.

– Неужто все ткачи прикрывают трусость оправданиями?

Керден стиснул зубы. Девушка не ошиблась – он боялся. После плетения, сотворённого им в Соледре, лёжа на каменной мостовой, он впервые осознал ценность жизни. Он не был готов умирать. Ни тогда, ни сейчас. Война помогла ему усвоить важный урок: жизнь слишком ценна, чтобы рисковать по пустякам.

Старая мельница возвышалась над амбарами угрюмым великаном. Крыша давно прохудилась, лопасти обветшали. Лестница развалилась, и предприимчивые крестьяне растащили доски на личные нужды. Высокий забор, знававший лучшие времена, отсырел и прогнил.

– Далеко ещё? – спросил Керден, протискиваясь в щель между поросшими мхом брёвнами.

– Дом прямо по улице, – отозвалась девушка. – Ткач должна быть там.

– А если нет?

Они вышли на дорогу. Храм теперь находился по левую руку и выглядел в разы внушительнее. Прошлый правитель Тернорта прослыл в народе образцовым почитателем Единого и не жалел казны на строительство святилищ. Священники его уважали, простой народ – терпел и молился.

– Не знаю, – ответила Мисарра. – Спросим кого-нибудь.

– Ту разъярённую толпу, например?

Из двора ближайшего дома вышел человек.

– Я могу подсказать, – с ухмылкой сказал он. Смуглое лицо покрывала недельная щетина, коротко остриженные волосы небрежно торчали, веснушки на щеках походили на следы давней болезни.

– Нам не нужны неприятности, Лоик, – ответила Мисарра.

– Разумеется, – довольно протянул он. – Никто из вас ни в чём не виноват.

Мужчина закинул топор на плечо, коротко свистнул. Дорогу преградили два вооружённых вилами человека.

– Давай вместе отведём его к ткачу, – предложила девушка.

– Мы так и сделаем, – сплюнув, ответил Лоик. – Но сначала немного потолкуем.

Керден попятился.

– Он не имеет отношения к убийствам, – вступилась Мисарра.

– Закрой рот! Ты притащила его в деревню. Ты заботилась о нём, защищала, а в благодарность этот паршивец убил Арта! – Лоик повернулся к Кердену. – Ну, чего молчишь? Язык небось отсох?

– Лоик, прекрати, – не унималась девушка. – Давай найдём ткача. Она нас рассудит.

Мужчина не удостоил её взглядом.

– Молчишь? – оскалился он. – Значит, виновен. Нам не понадобится ткач, чтобы свершить правосудие.

Керден не стал дожидаться окончания перепалки, во весь дух припустил вниз по дороге.

– Стой! – только и успела крикнуть Мисарра.

Лоик с дружками бросился вдогонку.

Керден бежал, будто за ним гналась стая собак, а не трое деревенских простаков, готовых при реальной угрозе наложить в штаны. Были среди ткачей любители помахать кулаками, однако он всегда предпочитал магию. Любой конфликт решался созданием плетения, в крайнем случае – бегством, в коем он за прошедший год изрядно поднаторел.

Резкий удар сбил его с ног. Керден пролетел пару ярдов, приложился боком о забор, рухнул на землю. Что-то тяжёлое навалилось сверху. Его грубо схватили за волосы, с силой ткнули лицом в грязь.

Яркая вспышка осветила улицу. Хватка ослабла. Керден перевернулся на спину.

В десяти ярдах от него стояла девушка. Дорожная пыль тонким слоем покрывала высокие сапоги, юбку над коленом стягивал кожаный ремень, обнажая тёмное кружево чулок. Белая рубаха выбилась из-под пояса, обрывки окровавленной ткани болтались на левом плече.

В ладони лежала раскрытая книга.

– Орана? – опешил Керден.

Девушка смахнула с лица прядь рыжих волос. Пальцы окутало золотое сияние.

Керден повернул голову. В ярде над ним на заборе скалил пасть порченный.

Существо почти утратило человеческие черты. Руки обросли шерстью, пальцы огрубели, уступив место длинным когтям. Бугры мышц разорвали одежду, согнутые ноги коленями касались подбородка. Чёрные глаза-бусины неотрывно следили за Керденом.

– Келифос. Отдай, – утробно прорычал порченный.

По-кошачьи изогнув спину, существо спрыгнуло с забора. Орана отреагировала мгновенно. Золотая лента сорвалась со страниц фолианта, сияющим кнутом разрезала воздух над ухом порченного. Существо увернулось, отскочило на дорогу, из-под когтей вылетели комки грязи. Лента врезалась в землю в дюйме от его лапы. Порченый оскалился, в один прыжок подскочил к Кердену. Собачья пасть зависла над горлом. Когти вцепились в куртку, оцарапали грудь.

– Хозяйке нужен келифос, – взревело существо.

Лента петлей обвила его шею, оттащила от Кердена. Порченный упал, ухватился за золотые силки. Плетение с шипением обожгло пальцы. С диким рыком он извернулся, встал на задние лапы, рванул к дому. Вторая лента стегнула его по спине, третья – опутала ноги. Связанное существо растянулось на дороге.

Керден отполз к забору, возблагодарив Единого за избавление от магии. Хватит с него, насмотрелся. Выдохнув, он ощупал карманы куртки.

Порченный зашёлся хриплым смехом.

– Что-то потерял? – прогоготал он, показав бархатный фолиант, зажатый между когтей.

– Орана, подожди! – крикнул Керден.

Девушка отвлеклась. Золотые нити, порхавшие над книгой, замедлили бег.

– Глупый ткач, – самодовольно прорычало существо.

Порченный обнажил клыки, перекусил ленту, стянувшую шею. Плетение лопнуло.

Орана вскрикнула. Магия мощным потоком вернулась в книгу, обожгла кисть и предплечье, пройдясь по коже раскалённым маслом. Следом взвыл порченный. Пальцы задней лапы разлетелись по земле кусками мяса.

– Что ты наделал! – выпалила девушка, прижав к груди обожжённую руку. Книга упала на дорогу.

– Порченный забрал мой келифос. – Керден указал на порченного. – Нет! Нет, нужно найти его!

Он подбежал к месту, где мгновение назад извивалось в силках мохнатое тело. Рваный кровавый след терялся за углом старого сарая.

– Сейчас? – возмутилась Орана.

– Потом может быть поздно.

– Ты с ума сошёл! Стой! – крикнула она. – О, Единый, за что, – взмолилась девушка, подняла увесистый фолиант и побежала за Керденом.

Келифос ткача есть его сила, его жизнь и его смерть. Вся доступная людям магия исходит из маниту, однако обуздать существ не так-то просто.

Около пяти веков назад люди впервые сумели укротить маниту, запечатав дикую сущность в книгу. Книгу впоследствии привязали к человеку, соединив его жизненную силу с маниту. Священники прозвали таинство слиянием душ. Обряд объявили святотатством, а участников – отступниками, заключившими контракт с Отверженным. И они не ошиблись. Большинство людей, связавших себя с маниту, вскоре сошли с ума или свели счёты с жизнью. Выжили единицы. Они и стали первыми ткачами.

Опасное таинство быстро снискало дурную славу и на годы кануло в небытие. Долгое время его тайком практиковали в деревнях, тщательно отбирая кандидатов. Ткачи незримо странствовали по миру, отлавливали маниту, охраняли покой простого люда. Они не вредили, и верующие с годами смирились с их существованием.

Благодаря ткачам в стране надолго воцарился покой, который продолжался бы по сей день, не явись из-за моря армия захватчиков. Ткачи с Селохских островов оказались искуснее, магия – могущественнее, а появившаяся после Грань – страшнее любого кошмара.

Впервые Эсадра напала на Тернорт шестнадцать лет назад, положив начало войне Первого Прилива. За годы непрерывных сражений чёрный купол накрыл пролив Аин-Нори, поглотил море Ветров, выбрался на южные берега, проглотив портовые города. Затем захватчики обратили взор на север. Так пал некогда процветавший Халлед. После ожесточенных боёв наступление прекратилось. Страна получила долгожданную передышку.

За годы перемирия люди прониклись жертвой ткачей, первыми вставших на защиту родных земель. Священнослужители одобрили таинства слияния душ, корона выделила деньги на строительство Академии. В столицу потянулись толпы добровольцев. Принимали многих, выживали – единицы. Более опытные отправлялись к западным берегам изучать природу Грани – чёрного купола, по-прежнему висевшего вдоль побережья. Как выяснилось – не зря.

Вскоре из-за Грани пришли порченные. Люди, попавшие под влияние маниту, нападали на вчерашних друзей, убивали родных.

В стране забили тревогу. По приказу короны ткачей направили в Приграничье.

Три года назад Эсадра снова перешла в наступление. Грань захватила часть степей Альмана, расползлась по равнинам Зари. Второй Прилив захлебнулся под стенами Соледры.

Война закончилась. Купол остался.

За чередой бесконечных сражений ткачи не заметили, как сильно поредели их ряды. Сотни пропали без вести, вдвое больше не вернулись с растянувшейся линии фронта, многие пали в бою. Не обратили внимания и на келифосы, таинственным образом исчезавшие вместе с владельцами. Ходили слухи, будто эсадровские ткачи могли освобождать маниту, разрывая связь между книгой и человеком. Стараниями священнослужителей молва быстро утихла. Керден смеялся над подобными байками, пока воочию не узрел магию Эсадры. Один ткач, одно изощрённое плетение, и целая площадь трупов. Пятеро друзей – пять обезображенных тел с разорванными в клочья келифосами.

Он так и не смог рассказать никому об увиденном – страшился, что не поверят, засмеют, заклеймят лжецом. Уж лучше прослыть трусом, чем распугать защитников.

Орана догнала Кердена на окраине деревни. Он блуждал вдоль изгороди, высматривая в траве кровавые следы.

– Так мы порченного не найдём, – отдышавшись, сказала она.

– Он укроется в лесу, – бегло ответил Керден. – Или попробует удрать за Грань.

– До купола слишком далеко. С такой раной ему туда не добраться.

Девушка остановилась у изгороди, присела на перекладину. Келифос парил в воздухе рядом с хозяйкой. На белой странице мерцал серебром вычурный рисунок. Тонкие нити выползали из фолианта, ложились на обожжённую кожу, точно бинты в руках умелого врачевателя.

– Нужно найти его, – затараторил Керден. – Если он утащит келифос за Грань, если отдаст своей… – От внезапной догадки он поперхнулся. – Хозяйке. Это он пробрался в дом Мисарры. Орана, мы должны разыскать его. Помоги мне. Прошу.

– Я попробую, – растерянно согласилась она.

Над келифосом соткалось кольцо алого пламени. Быстрыми движениями девушка начертила внутри символы, обозначив стороны света. На третьем знаке нити натянулись, зашипели. Плетение рассыпалось.

– Я не сильна в поиске, если ты помнишь, – виновато сказала она.

Керден нашарил завалявшийся в сумке чирэ.

Орана положила кристалл между страницами, повторила плетение. Символы поочерёдно вспыхнули.

– Ходили слухи, что ты погиб, – произнесла она, завершив рисунок.

– Мне нужно было уехать.

Керден украдкой взглянул на книгу. С прошлой встречи маниту в келифосе девушки стало значительно больше.

– Эллоя сказала правду, – вздохнула Орана. – Ты сбежал.

– Это не так. Мне нужно было время, нужно было побыть одному.

Девушка покачала головой.

– Ты никогда не умел врать. Почему не написал?

– Не знал куда.

– Знал, но не захотел.

Последний символ лёг на рисунок. Чирэ приобрёл багровый оттенок, замерцал в такт биению сердца порченного.

– Да, я виноват, – уступил Керден. – Идём. Извинения принесу, когда вернём келифос. Иначе слухи окажутся правдой.

Алая нить, соединившая чирэ и порченного, плутала по окрестностям. Существо обогнуло заброшенную конюшню, перебежало тракт, зализывая раны, задержалось в поле. Порченный двигался на запад, прямиком к эсадровскому куполу.

Орана остановилась у кромки леса.

– Он ищет укрытие. – Девушка угрюмо оглядела заросли ельника.

Керден придержал колючую ветвь.

– Не обязательно.

– Скоро рассвет. До Грани ему не успеть.

Девушка нырнула в густой частокол деревьев.

– Успеет, если будет держаться в тени. – Керден шагнул за ней.

– Разумнее выждать пару часов. Он знает эти места, у него преимущество.

– Нельзя рисковать, – не уступал Керден. – Ткачи не сунутся за Грань. Ему это прекрасно известно. Какой смысл искать нору, когда есть возможность удрать? А мне совершенно не улыбается жить с мыслью, что каждый вдох может стать последним.

– Тебе никогда со мной не рассчитаться, – сдалась Орана.

Келифос выплюнул связку золотых нитей. Медленно вращаясь, плетение окружило людей сияющим коконом.

– Держись рядом, – добавила девушка.

Пахло гнилью и сыростью. Листья высокого папоротника липли к одежде, голые ветви елей норовили царапнуть кожу. Жёлтое сияние плетения и алое мерцание чирэ освещали путь не хуже факела. Однако стоило деревьям сомкнуться плотной стеной, как благодатный свет обернулся зловещими отблесками. В каплях росы мерещились голодные глаза, в переливах теней грезились хищные звери.

Орана чутко реагировала на звуки – замирала, заслышав шорохи в листве, отправляла ленты осветить путь, едва завидев движение ветвей. Дважды они останавливались, чтобы свериться с кристаллом.

– Проклятье, – выругался Керден, вляпавшись рукой в липкую жижу.

– В чём дело?

Он поднёс ладонь к келифосу. На пальцах темнела чужая кровь.

– Проклятье, – повторил Керден.

Девушка достала из кармана мятый платок.

– Что ж, мы на верном пути, – заключила она.

За пологим оврагом, затянутым дымкой тумана, простирался валежник. Трухлявые стволы лежали на земле, зарастая мхом и плесенью. Гнилые ветви тянулись к молодым деревцам, обнимали старые пни, цеплялись за коряги.

Чирэ неистово замерцал, то заливая бурелом ярким багровым светом, то погружая его во тьму. Нить пробегала по поваленным деревьям, закручивалась у ствола раскидистой ели, терялась в густой шерсти порченного.

Существо сидело на ветке, старательно вылизывая раненую лапу.

– Ткачи, – прорычал порченный. – Ненавижу ткачей.

– Верни келифос и можешь проваливать, – крикнул Керден.

– Келифос нужен хозяйке. Если слуга вернётся без келифоса, хозяйка его накажет.

– Нам нет никакого дела до твоей хозяйки.

Порченный уселся на ветке, сильно подавшись телом вперёд. Здоровая лапа вцепилась когтями в ствол.

– Слабый ткач – глупый ткач. Хозяйка сказала, что ты не справишься даже с Ронаном. Но ты пришёл не один. – Порченный склонил голову набок, из пасти потекла слюна. – Зачем притащил другого ткача? Боишься меня?

Золотая лента срезала ветвь. Порченный подпрыгнул, ухватился за узловатый сук, перемахнул на соседнее дерево. Вторая лента расколола ствол пополам, третья пробороздила землю, раскидав мох и обратив пень в труху. Порченный захихикал, отмахнулся от обломков и скрылся в кронах.

– Орана? – забеспокоился Керден.

– Не мешай, – отрезала она.

Новая лента закружилась над фолиантом.

С ели упала шишка. Золотое копьё устремилось к верхушке. Лес наполнился треском расколотой древесины и шелестом падающих веток. Порченный скатился по стволу, неловко приземлился на корягу. Келифос отлетел в траву.

Керден рванул за книгой.

Девушка прикрыла его, швырнув в порченного плетение. Лента с шипением промчалась над головой Кердена. Он пригнулся, нырнул за дерево. Ствол раскололся, щепки разлетелись по мшистому ковру. Новая вспышка света отбросила порченного в кучу трухлявых брёвен.

Керден поднялся, не разбирая дороги, рванул в сторону. Тяжёлая туша пронеслась мимо, прокатилась по траве, точно по льду, развернулась, разминувшись с тонкой золотой нитью. Порченный подхватил гнилую ветку, швырнул в Орану. Древесина отскочила от защитного кокона. Порченный налетел на барьер следом за ней, плетение отбросило его.

Девушка пошатнулась, вытерла пошедшую носом кровь.

Керден добрался до коряги, лихорадочно зашарил руками по траве. Мощный удар опрокинул его навзничь, выбил воздух из лёгких. Порченный замахнулся. Золотая лента срезала ему руку по локоть. Существо заскулило, припало на задние лапы.

Магия хлынула из келифоса, нити сложились в мелкую сеть. Плетение пролетело над поляной, укрыло Кердена словно щитом. Сияние на мгновение ослепило. Сквозь череду радужных всполохов он различил удаляющийся звериный силуэт, взмах огромной лапы и вспышку света над золотым коконом.

Щит рассеялся.

С яростным рёвом порченный развернулся, помчался к Кердену, будто медведь, загнавший в угол неумелого охотника.

Грудь сжало в тиски, дрожь иглами пробежала вдоль позвоночника. Зажмурившись, Керден потянулся за бархатным фолиантом.

Хриплое дыхание порченного обожгло лицо, горячая кровь забрызгала щёки, залила одежду. Существо, содрогаясь, упало на землю. Из мохнатой головы торчало остриё бирюзового копья.

В ужасе Керден отполз от туши, покосился на келифос, валявшийся у ног.

Над книгой кружился водоворот.

– Орана? – позвал он.

Лес ответил тишиной.

Керден потянулся за книгой. В мертвенно-бледном сиянии пальцы стали похожими на выбеленные костяшки мертвеца. На запястьях, будто лишённых плоти, сомкнулись бирюзовые оковы.

Он захлопнул келифос. Водоворот исчез, поляна погрузилась во тьму.

– Орана, – снова позвал Керден.

Девушка, запрокинув голову, лежала на земле. Из шеи торчал длинный коготь.

– Нет. Нет, нет, – затараторил он.

За свою жизнь Керден видел множество смертей, но никогда прежде близкий человек не умирал у него на руках. В отчаянии он подполз к бездыханному телу, сжал бледное лицо в ладонях. Он просил Орану очнуться, гладил по щекам, прижимал к груди. Шептал ей на ухо, молил о прощении, обещал вернуться с нею в столицу. Безрезультатно.

В памяти, будто в насмешку, всплывали воспоминания о времени, которое они провели вместе. Магические состязания в Академии, утренние прогулки вместо скучных лекций, вечерние пирушки в компании таких же ткачей-разгильдяев. Их первый поцелуй, знакомство с родителями, несостоявшееся путешествие в Эрлун. Последний раз они виделись в Брайте, за неделю до сдачи города врагу. Ту летнюю ночь Керден запомнил надолго.

Он не знал, сколько времени просидел на коленях, опомнился, лишь когда солнечный свет коснулся пушистых еловых макушек.

Келифос по-прежнему лежал на земле. Керден ненавидел его всей душой. Проклятая книга отняла у него любимого человека, обменяла невинную жизнь на магию. Он обменял. Чтобы спасти себя.

После событий в Соледре Эллоя позаботилась о нём, дюжину ночей просидела у кровати, помогая оправиться, вернуться к нормальной жизни. Если жизнь ткача вообще можно считать таковой. С тех пор Керден не касался магии. Струсил. Боялся, что простое плетение вновь превратит его в старика. Он понимал, какую роль сыграет их победа, и что решение остаться в столице рано или поздно обяжет его продолжить борьбу. И Керден сбежал, удрал в Лету, прочь от Грани, охваченных восстанием городов, порченных, ткачей. От всего, что связывало его с войной. Страх настолько укоренился в голове, что боязнь воспользоваться магией со временем переросла в стойкую уверенность в её полной утрате. Он всегда оставался ткачом, просто не желал этого признавать.

Керден поднял келифос, отряхнул мягкую обложку.

Он не хотел покидать Лету, всю дорогу до Приграничья терзался сомнениями. Теперь он знал, что совершил ошибку.

Керден сунул книгу во внутренний карман куртки, подобрал валявшийся во мху чирэ. Бережно уложив в сумку келифос девушки, взял на руки хладное тело и направился в деревню.

На востоке занимался рассвет. Лучи солнца пронзали горизонт янтарными пиками, разгоняя туман, согревая остывшую землю. Надрывая глотки, щебетали птицы. Лёгкий ветерок играл с листвой, нашёптывая лесу позабытые сказки.

Он оставил тело на опушке, прислонив спиной к стволу молодого клёна. Орана любила наблюдать за солнцем, подставлять ладони тёплому свету и радостно приветствовать новый день. Возможность видеть зарю – единственное, что сейчас он мог дать ей.

Ориентируясь по крыше храма, Керден вернулся в деревню.

Мисарра сидела у объятого огнём дома. Первый этаж полностью выгорел. Часть второго этажа рухнула, подкинув ревущему пламени новую порцию пищи. Камин одинокой твердыней возвышался над горящими остовами. Ветер подхватывал искры и вместе с дымом уносил прочь от деревни.

Поджав уши, около девушки ползал маниту. Существо заметило Кердена, распушилось, подняв золотистый загривок.

Ткач приблизился, долго не решался заговорить.

– Мне жаль, – наконец произнёс он.

Мисарра подскочила, схватила валявшийся на земле лук, натянула тетиву.

– Жаль? Это всё, что ты можешь сказать? Ты разрушил мою жизнь. Уничтожил всё, что у меня было, и теперь говоришь, что тебе жаль? Да как у тебя вообще хватило наглости вернуться?

Рука дрогнула, но удержала стрелу.

– Я знаю, тебе сейчас тяжело… – начал было Керден, но девушка не стала слушать.

– Нет, не знаешь! Я потеряла всё. Из-за тебя!

Она натянула тетиву до предела. Хотела выстрелить, но не смогла. Захлебнувшись слезами, Мисарра выронила оружие, опустилась на колени и разрыдалась. Керден сделал шаг навстречу.

Маниту преградил дорогу, угрожающе заверещал.

– Уходи, – всхлипнув, сказала она. – До постоялого двора девять лиг по тракту на северо-восток.

– Я уйду, но прежде похороню дорогого мне человека, – ответил он. – Ткач, которая приехала по вашей просьбе, мертва.

Мисарра подняла заплаканные глаза. Испачканное грязью лицо было осунувшимся и пустым.

– Она убила Ронана. Он был порченным. Заботился обо мне с самого детства, помогал родителям, поддерживал нас с братом. Где он мог подхватить эту заразу? Почему именно Ронан?

– Я видел другого порченного. Про Ронана не знал.

Девушка проглотила вновь подступившие слёзы.

– Почему смерть всегда забирает хороших людей?

Керден оставил вопрос без ответа.

– Я направляюсь в Тесон. Королева – моя давняя подруга. Уверен, она найдёт способ тебе помочь.

– Помочь? – с насмешкой спросила Мисарра.

– С домом. Восстановить этот или построить новый.

– Забудь. Таких, как я, после войны тысячи. Очередная уличная попрошайка.

Пламя затрещало, выплюнуло сноп искр. Крыша обвалилась.

– Что-то ещё? – устало спросила девушка.

– Мне нужна лопата.

– В саду есть пристройка. Бери что хочешь.

Мисарра подтянула колени к груди, плечи задрожали. Маниту фыркнул на ткача, сторожевым псом улёгся у ног.

Керден вернулся к телу Ораны, когда солнце уже выползло из-за горизонта. Девушка сидела у дерева, безвольно склонив голову. Он выбрал место для могилы и принялся за работу.

Закончил Керден за полдень. Уставший, измученный жаждой, склонился над свежей могилой. Он до сих пор не верил.

– Прости. За всё.

Шёпот затерялся в шелесте листвы.

Тракт уходил на северо-восток. Пустынная дорога петляла среди редких ельников, огибала заросшие рогозом пруды. Деревня осталась позади, даже столб дыма скрылся из вида.

С запада приближались тучи, грозясь к вечеру разлиться над равниной затяжным дождём.

– Эй, подожди! Керден!

Он остановился, дождался, когда Мисарра догонит его.

Девушка шла налегке. Из-за плеча торчал колчан с дюжиной самодельных стрел, тетива лука тонкой полоской стягивала рубаху. На ремне, ухватившись хвостом за пряжку, болтался маниту.

– Ты был прав насчёт Тесона, – сказала она. – У меня там брат. Глядишь, и какая-то работа подвернётся. – Мисарра вымучила улыбку. – Да и ты задолжал мне дом.

– Сделаю что смогу.

– И пообещай, что не причинишь Рики вреда.

– О нет, не начинай этот спор заново, – взмолился ткач. – Такая же тварь захватила разум Ронана, превратила его в порченного и убила мою подругу. Ты глубоко заблуждаешься, считая маниту безобидным.

– Прошу, Керден.

– Нет, не пообещаю. Ни за что, – отрезал он.

– Хорошо, – неожиданно согласилась девушка. – Но ты говорил, что не можешь использовать магию. Значит, ему ничего не грозит.

– Орана вернула мне магию, – нахмурился ткач.

Крошечные глазки маниту округлились. Существо пискнуло, юркнуло в ладонь Мисарры, крепко вцепилось в указательный палец.

Ткач обречённо махнул рукой. Путь до столицы неблизкий, времени на споры хватит сполна. А на сегодня действительно было достаточно.

Глава вторая. Долгая ночь

– Такими темпами не видать нам столицы ещё несколько месяцев, – устало пробормотала Мисарра.

Пять дней минуло с тех пор, как злополучная деревня осталась позади. Первый постоялый двор встретил путников заколоченными дверьми и разбитыми окнами. Пьяный калека выбрался из сарая, швырнул в гостей пустую бутылку и посоветовал убираться подобру-поздорову. Ночевали в поле под открытым небом.

Не повезло и на следующий день. В крохотном, с дюжину домов, поселении обосновался отряд старых вояк. Солдаты великодушно разделили с путниками пищу и кров, развлекли байками у костра, посетовали на суровые времена да скудную королевскую помощь, а утром проводили в дорогу. Лошадь продать отказались – в Приграничье нужнее.

Поймать попутную повозку или встретить торговый караван в здешних местах было настоящим чудом. Соседство с Гранью пугало людей. Жители покидали насиженные территории, забирали всё, что могли унести, и отправлялись на восток – в сердце страны. Голодная смерть на улицах переполненной столицы страшила их меньше, чем рыскающие на равнинах порченные. Следом за пустеющими деревнями закрывались постоялые дворы, останавливались мельницы, перегонялся скот. Торговцы бросали заезженные маршруты, предпочитая пустынным трактам короткие лесные тропки. Даже гарнизоны королевской армии, размещённые вдоль границы купола, походили на одиноких отшельников, а не гордых защитников страны.

Керден смотрел на пережитки войны и тихо скрипел зубами. Не за это они сражались. Эллоя должна была всё исправить.

На восьмой день впереди выросли башни Эрлуна. Грань грозовой тучей нависала над городом. Вязкая мгла струилась по шпилям, стекала с крыш, просачивалась в бойницы, моросью оседала на воротах. Три года назад тени окутали многотысячное поселение. С тех пор улицы не видели ни огня, ни солнечного света.

Тракт повернул на восток, прочь от захваченного города. Керден долго стоял у развилки, с печалью глядя на запретные стены.

– Далеко до Кронсборга? – спросила Мисарра.

– Неделю или чуть меньше.

– Надеюсь, там удастся раздобыть хоть какой-то транспорт. Ноги гудят от длинных переходов, – пожаловалась она.

Керден нехотя отвернулся от мёртвого города.

– Если повезёт, из Кронсборга уедем с торговым караваном, – ответил он.

Обочина тракта заросла ковылём, жёлтый ковёр мерно покачивался на ветру.

– Я никогда не была так далеко от деревни. – Девушка пнула подвернувшийся под ноги комок земли. – Не было нужды. Отец часто пропадал на охоте, я помогала матери по дому, водилась с братом. Когда родителей не стало, мы едва сводили концы с концами. А после у меня не хватило духа оставить дом. Никак не могу привыкнуть, что мне больше некуда возвращаться.

Керден спрятал руки в карманах.

– Начинать заново не всегда плохо.

– Легко тебе говорить. – Камень вновь отправился в полёт ударом ботинка. – Сгорел не твой дом. Кстати, что насчёт него? Может быть, мне стоит попросить его в качестве извинений?

– Я не стал бы предлагать, даже если б мог, – нахмурился ткач. – До войны мы с родителями жили в Эрлуне.

– А они?

– Находились в городе, когда приползла Грань, – кивнул Керден.

– Извини.

– Ничего. До сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Я был в Брайте, видел падение города, но там купол двигался медленно. За три дня мы успели вывезти население. А Эрлун… Слышал, его поглотили за час.

– Там, правда, никто не выжил?

– Не знаю, – вздохнул он. – Хочется верить, но сама понимаешь.

– Что вообще происходит за Гранью? – оживилась Мисарра.

– Не имею ни малейшего представления. Некоторые считают, что купол целиком состоит из маниту. Одно касание, и ты больше себе не принадлежишь.

– Некоторые?

– Именитые ткачи Академии, – хмыкнул Керден. – Старые бородатые хвастуны, мнящие себя властителями судеб и незаменимыми советниками короны.

– Ты не слишком высокого мнения о наставниках, – подколола она.

– Они не участвовали в войне. Ни в одном сражении. Спрятались за стенами Тесона, отправив на фронт молодёжь, первая половина из которых раньше не видела порченных, а вторая – только научилась создавать устойчивые плетения.

– Я слышала, что именно ткачи отстояли Соледру и остановили войну.

– Да, ткачи, – согласился Керден. – Но не те, кто сидит в уютных креслах Академии.

День медленно угасал. Закат вишнёвым киселём разливался над горизонтом. Алое солнце над равнинами Зари всегда предвещало скорое начало сезона дождей. Фермеры торопились собрать урожай, бродячие артисты разбивали шатры близ крупных поселений, торговцы спешили добраться до оживлённых трактов. Жизнь в степях замирала в ожидании долгого ливня.

Устраиваясь на ночлег, Керден тихо проклинал багряный свет, разлитый над полем. Он проникал повсюду: рыскал в сумке, скользил по тетиве лука, дремал на ломтике хлеба.

– Не люблю красные закаты. Похоже на зарево пожаров. – Керден вытряхнул из кармана хлебные крошки.

Девушка уселась поближе к костру. Ткач бросил куртку на землю, устроился сверху, довольно вытянув ноги.

– Помню, мы с Эллоей неделю ночевали в полях, – сказал Керден. – Она играла на свирели, напевала весёлые баллады, а после заката долго сидела у огня, не замечая ничего вокруг.

Мисарра подняла с земли вороное перо. Маниту, приняв облик золотого суслика, запрыгнул на плечо, чтобы обнюхать находку.

– Как вы познакомились? Ты тоже спалил её дом? – улыбнулась девушка.

Ткач рассмеялся.

– Мы с друзьями отмечали какой-то праздник в кабаке, где она выступала.

– Королева выступала в кабаке? Мы говорим об одной и той же женщине?

Керден подбросил хворост в костёр.

– Да. Мы перебрали тем вечером и поспорили, что сможем закадрить красотку. В то время у неё уже было много поклонников. Она отвадила всех. Особо настойчивых проучил охранник. Тьери отделался испугом, а мне тогда здорово наваляли. Через пару дней весь в ссадинах и с огромным синяком под глазом я пришёл извиниться и снова нарвался на того же верзилу. Эллоя вовремя вернулась с рынка, чем спасла меня от новой порции тумаков. Мы поболтали, потом несколько раз встретились в городе и, в конце концов, попали в один караван, идущий из Эрлуна в Тесон. По дороге сдружились, а дальше – война, Соледра, коронация.

– Верится с трудом, – сощурилась девушка. – Кабы не письма, назвала бы тебя шарлатаном.

– Я бы не обиделся. А что насчёт твоего лучшего друга?

Ткач указал на маниту, натиравшего шерсть о пёрышко.

– Нечего особо рассказывать. Незадолго до начала войны отец принёс Рики с охоты, сказал, что малыш спас его от стаи волков. С тех пор он живёт с нами. Со мной, – поправилась она.

Мисарра отложила перо, сорвала росток щетинника, намотала тонкий стебель на палец. Пушистое соцветие заменило камень в воображаемом кольце.

– Тебя не интересовали причины подобного поведения? – осторожно спросил Керден. – Маниту не свойственно дружелюбие, а жизнь среди людей и подавно. Либо ему что-то нужно, либо он нашёл, что искал.

– Семью, возможно? – огрызнулась девушка.

– Не стоит рассматривать маниту как человека.

– Я буду относиться к Рики как сочту нужным, – перебила она. – С самого нашего знакомства ты только и твердишь об опасности, его скрытых мотивах, контроле над разумом и прочей ерунде. И коли на то пошло, то с тобой я знакома две недели, а с ним – несколько лет, поэтому вопрос доверия поднимать совершенно неуместно.

Доля правды была в её словах, однако выучка ткача не позволила Кердену отступить. Он потянулся за келифосом.

– Что ты делаешь? – забеспокоилась Мисарра.

– Хочу подстраховаться. До Грани всего пара лиг, мало ли кому взбредёт в голову полуночная прогулка.

Девушка окинула взглядом пустынное поле.

Закат догорал. Равнину захватили лиловые сумерки. Луна лениво выползала из уютной колыбели, хмурилась и кривилась, глядя на завесу облаков у западного горизонта.

– На нас могут напасть? – спросила Мисарра.

– Сомневаюсь. Но рисковать не хочу.

Келифос узнал хозяина. На странице появился голубой рисунок.

Порядок создания плетений Керден знал наизусть.

«Представить, что келифос – это колодец. Опустить руку, коснуться воды. Появившееся чувство холода – игнорировать. Представить рисунок плетения. Появившееся чувство голода – игнорировать. Сплести узор. Ощутить, как маниту врывается в тело. Ждать. Позволить маниту коснуться плетения. Когда нити впитают пламя, вынуть руку из колодца. Наблюдать за результатом».

Монотонный голос учителя, в сотый раз повторявшего простую последовательность, эхом отозвался в памяти.

Из келифоса вынырнула голубая змейка, проползла вдоль границы света и послушно вернулась в фолиант. Над костром растянулся тонкий мерцающий купол.

– Потрясающе, – пробормотала Мисарра, рассматривая небо сквозь шёлковую пелену.

– Скоро погаснет.

Керден сжал дрожащие пальцы. Магия далась тяжело. Долго сидевшие без дела маниту лавиной хлынули в разум. Он успел позабыть, как сложно сражаться с незримым врагом за право контролировать собственное тело.

Рики спрыгнул с плеча Мисарры, подкрался к границе купола. Крохотная лапка потянулась к магической нити.

– Не трогай, если не хочешь, чтобы тебя разорвало на части, – предупредил ткач.

Существо по-кошачьи поджало уши, прошмыгнуло в сапог. Девушка с улыбкой потрепала пушистый хвост.

– Твоя магия защитит нас от порченных? – спросила она.

– Сдержит первый удар.

– Не слишком обнадёживающе.

Девушка легла на спину, подложила руку под голову.

– Лучше, чем ничего, – отозвался Керден.

Беспокойные сны терзали разум стаей голодных гиен.

Сначала он бежал. Улицы ночного города быстро сменяли друг друга, фонари на заборах сливались в размытые пятна. Его провожал вой и звон десятков цепей. Он свернул в переулок, разминулся с толпой гуляк, вышел в порт. Рабочие как раз закончили грузить людей на корабль. Фрегат расправил паруса, полыхнула зелёным огнём гальюнная фигура. Корабль отчалил.

Потом он спускался в подвал. Едкий запах порошков щекотал нос. Он толкнул железную дверь. Склянки на полках зазвенели, зарычали псы в клетках. Он подошёл к столу, бросил в тарелку горсть мелких костей. Слуга полил их воском, поднёс свечу. Острая боль пронзила ладонь.

Керден открыл глаза. Пальцы сжимали остывший уголёк.

Рики сидел на краю келифоса, беззаботно болтая лапками.

– Уйди, – шикнул ткач. Стряхнув золу с пальцев, обтёр ладонь о рубаху. – Кыш.

Маниту скорчил обиженную гримасу, перебрался на другой угол фолианта. Керден выдернул из-под него келифос. Золотой суслик укатился в траву.

До рассвета оставалась чуть больше часа. С запада приползли мохнатые тучи, спрятав звёзды за серой пеленой облаков. Костёр потух, струйка дыма поднималась над углями.

Вскоре проснулась Мисарра, и они засобирались в дорогу.

Ткач погасил плетение, окружавшее их маленький лагерь. Стоило нитям рассыпаться, как маниту будто сошёл с ума. С визгом он сиганул с плеча Мисарры, врезался головой в землю. Шерсть вздыбилась, окрасилась тёмно-багровыми тонами. Существо юлой закружилось под ногами, подскакивая, точно надутый кожаный мяч.

Керден отпрянул от верещавшего комка шерсти.

– Что случилось? – забеспокоилась девушка. – Рики, успокойся.

Существо взвизгнуло, обросло иглами, развернулось и бросилось на ткача. Керден отмахнулся книгой, маниту с писком отлетел к костру.

– Малыш, всё хорошо, на нас никто не напал, – попыталась вразумить его девушка. – Прошу, прекрати.

Маниту жалобно заскулил. Иглы обмякли, глаза затянула серая плёнка. Насилу передвигая лапками, существо проковыляло к девушке. Облик суслика рассеялся, и золотая дымка мягко перетекла в воронье перо.

– Какого Отверженного он творит? – выругался ткач.

Мисарра оставила вопрос без внимания, растерянно подняла искрящееся позолотой пёрышко.

– Рики? – позвала она. – Ты меня слышишь? – Девушка обратилась к Кердену. – Помоги ему.

– Я? – опешил ткач. – Да я знать не знаю, что творится в голове у этой твари. Их не усмиряют, их уничтожают. И чем быстрее, тем лучше.

Мисарра спрятала перо в карман.

– Не смотри на меня, я на самом деле не знаю, как ему помочь. – Керден потёр переносицу. – Если маниту вообще нужна помощь.

Ткач перекинул сумку через плечо.

– И она будет говорить мне, что маниту не опасен, – проворчал Керден.

В молчании они дошли до первого перекрёстка. Старый указатель у основания порос мхом, на деревянных стрелках едва угадывались затёртые буквы.

– Можем пойти на восток, – предложил ткач. – Поселений станет больше, но до ближайшего доберёмся лишь к вечеру. Или сделаем крюк до Стонфорда? Это маленькая деревенька в половине лиги отсюда.

– Лучше в Стонфорд, – отозвалась девушка.

Широкий тракт быстро сменился узкой просёлочной дорогой. По краям высились заросли осота и дикого пырея.

Деревушки вроде Стонфорда, где проживала от силы дюжина семей, и в мирное время редко посещали гости. После войны о них позабыли совсем. Торговцы наведывались сюда неохотно, чаще по требованию короны или благодаря толстым кошелькам местных лордов. Солдаты захаживали ещё реже, предпочитая коротать ночи в объятиях распутных девиц, а не ютиться в пропахших навозом сараях. По праздникам в поселения забредали артисты. Жители спускали на ярмарках последние медяки, выменивали пищу на безделушки и расходились по домам до следующего торжества. Перед сезоном дождей молодёжь покидала родные края, разъезжалась по городам, оставляя хозяйство на стариков. Они в одиночестве доживали свой век, а с их уходом постепенно исчезали с карт и деревни.

Лопасти деревянной мельницы протяжно скрипели. Обрывок парусины беспризорником болтался на крыше. В стенах амбара по соседству недоставало брёвен, догнивало у входа позабытое сено.

Очередное заброшенное хозяйство в некогда процветавшем и кормившем страну краю.

Сама деревенька располагалась чуть дальше, в заросшей кустарником низине. Дороги к Стонфорду не было вовсе.

Старые дома с облезлыми крышами встретили путников молчанием. Дворы захватила крапива, из дыр в низких изгородях выглядывали листья лопуха. Калитки оплетал засыхающий вьюн.

Керден стряхнул прицепившийся к штанам репей, ногой постучал по воротам.

– Есть кто живой? – крикнул он. – Хозяева!

Бедный крестьянский домишка хранил безмолвие.

Мисарра прошла к соседнему дому, постучала в окно.

– Кажется, здесь вообще никого нет, – пробормотала она. – Люди в деревнях встают рано, идут готовить еду, кормить скотину, а тут ни петухи не поют, ни собаки не лают.

В конце короткой улочки высилась старая часовня. За распахнутыми настежь воротами темнел зев опустевшей молельни. Потолок осыпался, похоронив алтарь и колокол, давний пожар разукрасил стены пятнами сажи. Здесь перестали обращаться к Единому, никто не зажигал свечи в память об усопших. Ни единого огонька. Ни одного фонаря, факела или лампы.

Керден сжал ремень сумки.

– Нам лучше уйти, – сказал он. – Вернёмся той же дорогой и двинемся на восток.

Тёмные глазницы окон, щели в заборах, укрытые сумерками навесы вдруг перестали казаться пустыми. Деревня была заброшенной, тишина – гнетущей. Мёртвой.

Мисарра не стала спорить, указала на колодец со сломанным пополам «журавлём». У каменного бордюра валялось ржавое ведро.

– Давай хоть воды наберём, – предложила она. – До вечера нам не хватит.

– Не здесь, – коротко ответил Керден. Пальцы ненароком коснулись бархатной обложки келифоса.

– Это не займёт много времени.

Она потянула за железную цепь. Ведро качнулось, дно выпало. Из дыры вывалился красный, покрытый чешуёй, хвост.

– Уходим. Сейчас же. – Ткач схватил Мисарру под локоть.

– Что это такое? – прошептала она.

– Маниту.

Керден, оглядываясь, заторопился к мельнице.

– Он не напал, – заметила девушка. – Почему мы бежим?

– Потому что он может передумать, – отозвался ткач. – И благо, если в Стонфорде он будет один.

– Я не понимаю. Остановись! – Мисарра отдёрнула руку. – Сначала Рики ведёт себя странно, потом мы приходим в Единым забытую деревню. Ты бежишь сломя голову с книгой наперевес. И я уже не говорю о том, что солнце давно должно было взойти. Мы что, мы… – Голос дрогнул.

– Мы пересекли Грань. Иного объяснения у меня нет, – ответил Керден.

Он и сам до конца не верил. Догадка посетила у часовни, где не нашлось места даже крохотному огоньку.

– Не может быть, – выпалила девушка. – Грань далеко отсюда. Вдоль купола всегда жгут костры. Мы ни за что не пропустили бы их.

– Согласен. – Ткач снова потащил девушку за собой. – Но что, если границы купола сместились? Такое уже бывало во времена Первого и Второго Приливов. Что мешает Эсадре снова пойти в наступление? – Керден прижал палец к губам. – Кто-то идёт.

Они сошли с дороги, укрылись за кучей сваленных у дома дров.

– Он бросает кости, выпадает четвёрка, и его нерадивая башка летит с плеч, – раздался в тишине гнусавый голос.

Из переулка вышли три человека. Пышнотелая женщина чинно шествовала впереди.

– Даже его маниту не сразу понял, что случилось, а когда дошло – уже извивался в лапах ткача, – увлечённо рассказывала она.

– Бедняга просто потерял голову, – хмыкнул мужчина со шрамом на правой щеке.

Троица разразилась дружным гоготом.

– Не даром говорят, что, сыграв в кости с ткачом, костей не соберёшь, – поддержал беседу худощавый мальчишка. – Хотя думается мне, ткач жульничал. Не может три раза подряд выпадать четвёрка.

– Ясное дело, – согласилась женщина. – Только в следующий раз скажи это ему, а не нам.

Мальчик примирительно поднял руки.

– Я себе не враг.

Они остановились у поленьев.

Керден припал к земле. На мгновение ему показалось, что женщина успела заметить торчавшую из-за дров макушку.

– Учуяла что-то? – спросил мужчина.

Женщина шумно втянула воздух.

– Воняет ткачом, – сплюнула она.

– Слышал, Данте ошивается в нашем районе, – сказал мальчик. – Учуешь его, двинем обратно.

– Брешешь, – фыркнул мужчина. – Что он забыл в такой глуши? «Чего изволите, госпожа? Чашечку чая, новое платье, тёплую постель? Ваш верный слуга всегда к вашим услугам», –изобразив неуклюжий поклон, передразнил он.

Компания зашлась гулким смехом.

– И правда. Хозяйка не отправит любимца копаться в грязи. – Женщина окинула взглядом заброшенные дома. – Мы, кстати, тоже вернёмся ни с чем.

Троица продолжила путь.

– Не косись на меня, – отмахнулся мужчина. – Отменное вышло зрелище.

– Опять будешь оправдываться, мол, неудачное слияние душ, слабый разум, – проворчала она.

– Всяко лучше, чем тащить с собой семейство тупых деревенщин.

Люди скрылись за стенами часовни, голоса быстро стихли.

– Это были порченные? – шёпотом спросила Мисарра. – Вся деревня стала такой?

Керден кивнул.

– Единый всемогущий, – взмолилась она. – Значит, мы теперь тоже?

– Надо убираться отсюда, – ответил ткач.

Они выскользнули из укрытия, пробежали вдоль изгороди. Поросшее сорняками поле проводило их тихим шелестом.

Лопасти мельницы по-прежнему мерно скрипели, обрывок парусины стучал по дереву. У амбара Керден замедлил шаг. Мисарра стряхнула прилипшую к ботинкам листву, переступила через осколки стекла.

– Как мы могли пересечь Грань и не заметить этого? – сокрушалась она. – Если бы купол перемещался, в Приграничье давно забили бы тревогу. Королева отправила бы войска. Она не бросила бы людей в беде.

Эллоя снискала славу великодушной и милосердной правительницы. Молва о благородстве юной королевы разлетелась по стране со скоростью лесного пожара, добравшись даже до Леты – отдалённого городка на юге, где люди предпочитали тратить серебро на пожертвования храмам, а не на взносы в казну. На благосклонность Единого южане возлагали больше надежд, чем на помощь властей, вспоминавших о бедном регионе лишь во времена крайней нужды. И все же истории о девушке, вставшей на защиту простого люда, возглавившей эвакуацию Брайта, а в последствии и оборону Соледры добрались и туда. Днём глашатаи наперебой перечисляли указы, ограничивающие власть богачей, вечером в кабаках сказители вещали о подвигах бесстрашной воительницы, ночью торговцы и рабочие засыпали с её именем на устах. В прошлом году о королеве трубили на каждом углу, и Керден не сомневался, что дела в стране пошли на лад. Теперь, глядя на опустевшие земли и царившую повсюду разруху, он понимал, насколько ошибался. Не в Эллое. В победе.

– Эллоя могла не знать, – вступился ткач за подругу. – Купол переместился, пока мы спали. По крайней мере, так можно объяснить поведение Рики. Он взбесился сразу, как я погасил плетение.

Мисарра заглянула внутрь заброшенного амбара, сморщилась от кислого запаха гниющего сена.

– И куда теперь? – Она обошла подпиравшее стену бревно. – Мы не знаем, как далеко продвинулся купол. Как вообще выбраться из-за Грани?

Не дождавшись ответа, девушка обернулась. Стрела легла на тетиву.

Керден стоял у входа, лезвие чужого меча холодило шею.

– Опусти оружие, – сказала Мисарра. – Опусти, или я выстрелю.

– Не выстрелишь, – ответили из темноты. – Слишком близко. Стрела не наберёт нужной скорости. Часто дышишь – выстрел будет не в полную силу. Руки дрожат. Промахнёшься. – Низкий голос сухо изложил факты. – Никогда не стреляла в человека? Мне понадобится две секунды, чтобы разрубить тебя пополам.

Мисарра вздрогнула, но оружие не убрала.

Из амбара вышел мужчина. Бледное лицо покрывала неряшливая щетина, тёмные сальные волосы липли ко лбу. От одежды, испачканной грязью и пятнами крови, разило потом. Его можно было принять за попрошайку, спустившего последний медяк на кружку дешёвого пойла, если б на поясе не висели ножны с серебряными набойками, а в навершии меча не красовался герб Эсадры. Мужчина перевёл тяжёлый взгляд на Кердена, сдвинул брови.

– Ткач, – с презрением бросил он. – Вам здесь не место.

Меч вернулся в ножны.

Керден выдохнул, отступил на пару шагов. Страницы келифоса налились бирюзой.

– Не стоит, – одёрнул его незнакомец. – Ты привлечёшь внимание.

Клубок сияющих нитей завис над фолиантом.

– Порченных? – спросила Мисарра.

– Сунулись в логово зверя, о котором ничего не знают, – фыркнул мужчина в ответ. – Какое мне дело? – Он прошёл мимо, проигнорировав готовое к бою плетение и направленную в спину стрелу. – Мне не нужна помощь. Это не моя проблема. – Он остановился у стога сена, чуть повернул голову. – Купол сместился восток. Идите на север, так ближе всего до границы. Если повезёт, успеете.

– Успеем до чего? – Девушка опустила оружие.

– До того, как вас убьют.

Не проронив более ни слова, мужчина свернул за угол амбара и затерялся в сумерках.

Не сговариваясь, Керден с Мисаррой углубились в поля.

По эту сторону Грани времени будто не существовало. Купол укрывал небо тёмной завесой, не пропуская солнечный свет, скрывая облака. Сумерки, одинаково плотные, захватили равнины, и мгла в одно мгновение поглотила жизнь. Не было слышно ни пения птиц, ни стрекота кузнечиков, не шелестели листвой полевые мыши, и даже серые мотыльки не поднимались над землёй. Эсадра превратила половину страны в безмолвный погост.

Пробираясь через заросли сорняков, Керден проклинал захватчиков и бессмысленную людскую жестокость. Шестнадцать лет назад, когда начался Первый Прилив, эсадровские ткачи высадились на западных берегах Тернорта, без объявления войны напали на портовые города. Они уничтожали урожай, сжигали поселения, убивали жителей, точно скот. Набеги были быстры и беспощадны. Король не счесть сколько раз отправлял гонцов на переговоры, предлагал завоевателям часть земель и сундуки с золотом. Безрезультатно. За годы войны Эсадра не удостоила Тернорт ответом, равно как и не выдвинула условий капитуляции. Лишь утолив жажду крови, враги отступили, оставив на месте цветущих лугов колючие пустыри.

За пышными кустами пырея показалось полотно пыльного тракта. Каменная дева у обочины указывала на север. На вытянутой руке болталась деревянная табличка с выцветшей надписью.

Мужчина, встретивший их у амбара, изучал скульптуру.

– Держите ваши тени подальше от меня, – предупредил он, бросив хмурый взгляд на дорогу.

Сумасшедший. Порченный. Ещё одна жертва тирании захватчиков.

Керден покрутил пальцем у виска. Мисарра с укором покачала головой.

– В таких-то сумерках? – дружелюбно отозвалась она. – Не подскажешь, далеко до границы?

– Давно должны были пройти.

Порченный вновь покосился на колею старого тракта, резко развернулся и оттолкнул подошедшую к нему девушку. Меч с шелестом покинул ножны.

Тени вокруг статуи ожили. Струи чёрного дыма поползли по земле, сплетаясь в высокий размытый силуэт. Кинжал вынырнул из пелены, отразил размашистый удар меча. Порченный отступил, перехватил рукоять двумя руками.

– Данте, – прорычал он.

Из тени вышел человек. Дымка стекала по одежде, цеплялась за шнуровку на груди, путалась в закатанных по локоть рукавах. Чёрные волосы, подобно плащу из тонкого шёлка, спадали на плечи, укрывали спину и касались кожаного ремня с десятком мелких серебряных колец.

– Далеко же ты забрался, – прошелестел он.

– Я не вернусь. – Порченный отвёл ногу назад, занял оборонительную стойку.

– Нравится тебе всё усложнять. – Данте крутанул в ладони костяную рукоять кинжала. – Госпожа крайне разочарована твоим поведением.

– Плевать я хотел, – огрызнулся порченный.

– Что за невежество, – пожурил он. – Забыл о манерах?

– Обойдёмся без церемоний.

– Манеры расскажут о человеке больше, чем язык. И куда правдивее.

Нравоучения порченного не впечатлили:

– Болтать явился или приказ исполнять?

Данте сузил глаза. В свободной руке соткался из теней второй кинжал.

– Я пришёл бы и без приказа, – ответил он. – Когда ты поймёшь, что навязчивая идея выйти за пределы купола, обречена на провал? Признаю, эта попытка почти удалась. Почти.

Голос порченного задрожал от злости.

– Думаешь, сможешь меня удержать? Я устал быть подопытным псом. Не делай вид, будто тебе не всё равно. Исполняешь приказы, даже если они идут вразрез с совестью. Или это и есть твоё хвалёное благородство?

– Выбирай слова, мальчик. Либо ты пойдёшь сам, либо я снова приволоку тебя к ногам госпожи.

– Я давно не ребёнок.

– И когда же ты успел повзрослеть? – На тонких губах заиграла улыбка. – Взгляни на себя. Нахамил наставникам, сбежал, снова с кем-то подрался. Ты всё тот же мальчишка, которого я подобрал в сточной канаве Син-Ата.

Порченный стиснул зубы.

– Вижу, ты нашёл новых друзей. – Данте подбросил кинжал, поймал за рукоять. – Мне не докладывали о ткачах в Приграничье. Разведка стала работать из рук вон плохо. Вам придётся отправиться со мной, – обратился он к Кердену. – Госпожа привыкла лично приветствовать вражеских ткачей.

– Лжец, – выпалил порченный.

– Ты снова напрашиваешься на драку, – укорил Данте. – Я приму вызов. А вас, уважаемый ткач, настоятельно прошу не вмешиваться. Любая попытка сбежать или помочь будет расценена как агрессия.

Данте атаковал первым. Поднырнул под лезвием меча, толкнул порченного локтем в бок и грациозно ушёл с линии удара. Взяв кинжал обратным хватом, двинулся по кругу точно стервятник. Порченный выпрямился, повторил защитную стойку. Меч отразил выпад, просвистел у Данте над ухом. Кинжал в левой руке распорол порченному штанину, оставив глубокий порез на ноге. Данте отпрыгнул, с усмешкой продолжил кружить по дороге. Порченный блокировал быструю атаку, ударил Данте кулаком в грудь, замахнулся мечом. Данте подставил кинжал. Клинки скрестились. Порченный оттолкнул противника, пропустил удар в живот. Кинжал в ладони Данте исчез за секунду до столкновения. Порченный пошатнулся, получил кулаком по челюсти. Данте хмыкнул, описал рядом с противником полукруг и вновь пошёл в атаку.

Керден зажал палец между страниц келифоса.

– Пойдём, – шепнул он Мисарре.

Под звон металла они сошли с дороги.

Данте больше не медлил, раз за разом наносил точные удары, играючи уклоняясь от размашистых выпадов. Порченный отступал, увлекая противника вверх по тракту.

Резко повисшая тишина оглушила. Порченный, тяжело опираясь на меч, поднял голову.

– Бегите! – крикнул он.

Тени сплелись в дымный силуэт в ярде от Кердена. Он едва успел укрыться лазурным щитом. Кинжал врезался в плетение, проскрежетал, словно царапал ржавый металл. С громким лязгом оружие соскользнуло с преграды. Данте тотчас исчез в облаке дыма.

Бой продолжился выше по дороге.

Тени кружились над порченным бешеным хороводом. Появляясь и исчезая, Данте осыпал противника градом ударов. Кинжалы парили смертоносными мотыльками, жалили и кусали, разрезали одежду на лоскуты, оставляя на коже кровавые полосы.

– Где он? – взвизгнула Мисарра, когда звон оружия внезапно стих.

– Беги! – крикнул ей ткач.

Девушка побежала, Керден бросился следом.

Тень нагнала его спустя дюжину шагов. Лезвие вынырнуло из дыма, точно стальное жало. Не глядя, ткач швырнул в противника лазурную ленту. Плетение прошло сквозь клубок теней, ледяным копьём врезалось в землю. Дымка переместилась.

Келифос выплюнул ещё три морозные ленты. Ни одна не попала в цель.

Меч и кинжал снова столкнулись, зазвенел металл. На ходу отбивая атаки, порченный продолжал продвигаться по тракту. Очередной удар из тени сбил его с ног. Выронив меч, он упал на колени, схватился за голову. Мисарра остановилась рядом, что-то прокричала.

Керден не разобрал слов. Мощный удар опрокинул его на землю. Келифос отлетел в сторону. Ледяное копьё рассеялось, магия волной прокатилась по телу. Данте схватил его за горло. Ткач захрипел, одной рукой сжал запястье противника, второй – удержал занесённую над головой руку с кинжалом. В зелёных глазах мелькнула насмешка. Данте мог убить его. В любой момент.

На помощь подоспела Мисарра. Схватив лук, с размаха ударила Данте по голове. Дерево треснуло. Данте разжал ладонь, с недоумением посмотрел на тетиву, обмотавшуюся вокруг руки. Он был настолько ошарашен, что не заметил, как девушка взяла ткача за грудки и с усилием проволокла по земле.

Солнечный свет ослепил Кердена. В нос ударил аромат осенних цветов и прелой травы.

– Я в порядке, – прохрипел он. – В порядке.

Мисарра опустилась на колени, дрожащими руками подняла келифос.

Фигура Данте мрачной тенью застыла у границы купола. Бархатный голос прозвучал будто издалека.

– Я позволю вам уйти, – сказал он. – А вы взамен позаботьтесь о нашем общем друге.

Облако дыма по ту сторону Грани рассеялось.

Порченный корчился на земле, царапал грудь и харкал кровью. Лицо, и без того бледное, стало похожим на погребальный саван, на коже проступил синий рисунок вен.

– Иссоп. Нам нужен иссоп, – пробормотала Мисарра. – У тебя должен был остаться.

Она бросила Кердену келифос, не спрашивая, зашарила в его сумке.

– Мы не будем ему помогать, – возразил ткач. – Он – порченный. И он опасен.

– Замолчи и помоги мне, – отрезала девушка. Выудив пузатый флакон, зубами выдернула пробку, подползла к порченному.

– Ты не сможешь его спасти. Маниту, живущие по ту сторону Грани, боятся солнца. Оно лишает их сил. А без поддержки маниту порченному не выжить.

– Заткнись и помоги! – в слезах выпалила девушка. – Я не брошу его. Как однажды не бросила тебя.

– И вспомни, к чему это привело.

Мисарра не ответила. Положив голову порченного к себе на колени, поднесла флакон к губам. Мужчина зарычал, вцепился ей в волосы. Девушка ахнула. Настой забрызгал одежду.

– Да что ж ты меня не слушаешь. – Керден помог ей высвободиться из хватки, прижал руки порченного к груди. – Гуманнее будет убить его.

Мужчина дёрнулся, тело скрутило судорогой. Мисарра придержала голову, осторожно влила в рот остатки настоя. Порченный открыл глаза и тотчас обмяк.

Ткач устало опустился рядом.

– Я же говорил, – вздохнул он.

Девушка ощупала шею незнакомца, проверила дыхание.

– Он жив, – произнесла Мисарра со смесью радости и удивления. – Уснул. Кажется.

Из кармана её рубахи выпало вороное перо, следом выглянула пушистая мордочка. Золотой суслик взобрался вверх по руке, довольно заурчал.

– О, Единый, как я рада, что ты в порядке. – Девушка сжала маниту в ладонях, поднесла к щеке. – Я так волновалась.

Рики протиснулся между пальцев, спрыгнул на грудь порченного, навострил уши. Шерсть окрасилась в алый, затем – в небесно-голубой цвет. Маниту распушил хвост, лапкой постучал по рваной рубахе, выпучил глаза и трижды пискнул.

– Он говорит, что недалеко отсюда стоит шатёр бродячих артистов, – пояснила Мисарра. – Они могут помочь.

– Даже не думай, я не потащу порченного на себе, – проворчал Керден.

– Просто присмотри за ним. Я скоро вернусь.

Девушка убежала за скачущим по траве сусликом.

Керден считал минуты до её возвращения, кусал губы и то и дело хватался за келифос. Порченные были врагами ткачей на протяжении двух войн. Всегда. Твари, подобные этой, убивали его друзей, сжигали дома, оставляли детей сиротами. Он не должен был помогать. Долг ткача – уничтожать кровожадных существ. Безжалостно, не раздумывая, едва завидев.

Волей случая они оказались на одной стороне, но фортуна капризна, а судьба имеет скверное чувство юмора. Сегодня порченный был союзником, завтра – мог стать злейшим врагом. И ответственность за помощь убийце ложилась на плечи ткача.

Керден не давал обещаний. Ни Данте, ни Мисарре, ни себе. Никому. Он мог открыть келифос, создать плетение и избавить человека от мук. Быстро, без боли. Это было бы милосердием. Даже в отношении существа, которое совершенно его не заслуживало. Порченные были зверьми – яростными, жестокими, безумными.

И всё же порченный убегал. Он сохранял рассудок, пока находился под куполом, осознавал, что ждёт его снаружи. И всё равно бежал.

Вскоре на горизонте показалась телега. Крепко сбитый мужичок с кудрявой бородой помог погрузить порченного в повозку, встряхнул вожжи, подгоняя кобылу.

– Не похоже на змеиный укус, – бросил он через плечо.

– Перед этим мы ввязались в драку, – соврала Мисарра. – Быстрее, прошу вас. Нашему другу нужна помощь.

– Выглядит и впрямь скверно, – согласился мужчина. – Не переживай, знахарка его подлатает. У неё всяких трав водится. На представлениях чего только с нашими ребятами не случалось.

Он завёл долгий рассказ о жизни бродячих артистов и путешествиях их скромного каравана.

Керден слушал вполуха. Судьба цирка его не заботила. Мысли занимал порченный и деяния, которые могло совершить вселившееся в него существо. В Соледре ткач убедился, что сколь бы благочестивым, великодушным и добродетельным ни был человек, попав под влияние маниту, он превращался в зверя. И благо, если рядом окажется ткач, способный его усмирить.

Лагерь артистов состоял из трёх шатров да пяти цветастых фургонов. Женщины засуетились у телеги, мужчины помогли перетащить больного под навес. Мисарра наскоро сочинила трагичную историю их незадавшегося путешествия. Керден угрюмо кивал, изредка соглашался и возблагодарил Единого, когда знахарка приказала посторонним убраться из шатра.

Мисарра осталась. Сначала до вечера, потом – до поздней ночи.

Керден сидел у костра, потягивая кислый квас.

– Караван уходит утром, – сказала девушка, опустившись на пёстрое от заплат покрывало. – Убедила их не заезжать в Стонфорд.

Ткач молча кивнул.

– Знаю, ты не хотел ему помогать, – продолжила она. – Но мы живы только благодаря ему. Если бы он не отвлёк того ткача…

– Это был не ткач, – ответил Керден. – Порченный. Очень сильный. Раньше я таких не встречал. – Он чуть было не сболтнул про Соледру, вовремя осёкся, приложился к стакану. – Мы выбрались. Это главное.

Девушка устало улыбнулась.

Караван отбыл утром, взяв курс на Грун. Мисарра тепло распрощалась с артистами, с благодарностью приняла мешочек с травами да котомку с провиантом. Вместе с ткачом они побрели на восток.

Порченный бесследно исчез перед рассветом.

Глава третья. Плата за любовь

Кронсборг – небольшой городок на равнинах – после войны стал сердцем Приграничья. Улицы заполонили фермеры, торговцы и кочующие по стране караванщики. Количество людей возрастало к сезону сбора урожая и резко сокращалось по его окончании. Стараниями сотен крестьян забивались до отказа зернохранилища, выращивался скот, отстраивались курятники, ремонтировались конюшни, дабы в суровые зимы суметь прокормить вверенные местному лорду поселения да удовлетворить растущие аппетиты столицы. Непрерывно кипящая летом работа прекращалась на время сезона дождей, когда дороги превращались в сплошное месиво грязи. Повозки застревали на трактах, и безрассудные возничие были вынуждены пережидать непогоду в полях, а после, каясь и кляня бесконечный ливень, спешно доставлять товары в города.

Дожди, сулившие торговцам убытки, для фермеров становились моментами долгожданного отдыха. За две недели земледельцы успевали утрясти финансовые вопросы, заняться подготовкой к холодам и хорошенько покутить в переполненных кронсборгских кабаках. Душистая выпечка, жареное мясо и забористый хмель с лёгкостью помогали монетам перекочевать из карманов рабочих в увесистые кошельки трактирщиков. Постоялые дворы, до отказа забитые людьми, за пару дней превращались в жужжащие ульи, чьи хозяева неохотно вывешивали на дверях таблички «Мест нет», заставляя всё прибывающих гостей смещаться в центр города ближе к удобствам, роскоши и тишине узких улочек. Отчаянием путников умело пользовались владельцы благопристойных заведений, завлекая живописными видами из окон, изысканной едой, просторными покоями и особыми услугами, подразумевавшими уединённое общение с разодетыми в кружево девицами.

Днём в торговых переулках открывались лавки и на полках появлялись товары местного производства: изделия из кожи, декоративные поделки, душистые мыла, масла и травы. Зазывалы заполоняли улицы, наперебой привлекая прохожих, приглашая рассмотреть товары и оставить купцам пару серебряных монет. К полудню к соревнованию присоединялись продавцы диковинных изделий, вроде ювелирных украшений, тончайших тканей, мехов и прочих мало востребованных в западных краях вещей. Единственными, кто продолжал торговать под открытым небом, были рыбаки, но и их вечерами разгоняла стража, поневоле покидавшая тёплые казармы и вынужденная нести дозор под стеной проливного дождя.

За городской суетой наблюдал из крепости на холме Брадан Хорде, лорд Приграничья. До войны его семья присматривала за плодородной частью равнин Зари – просторами между Соледрой и Эрлуном, которые ныне превратились в заросшие сорняками поля. Рабочих рук не хватало; корона постоянно направляла в Кронсборг беженцев, предлагая немалые деньги за труд в приграничных территориях, да только глупцов, по доброй воле готовых приблизиться к куполу, становилось всё меньше. Приграничье медленно вымирало несмотря на одержанную два года назад победу.

Керден в задумчивости взирал на город, затянутый дымкой ливня. Несмотря на полдень, с крепостной стены виднелись лишь остроконечные шпили храмов да часть особняков богачей близ имения лорда. Редкие экипажи сновали по лабиринту улочек подобно юрким серым мышам.

Ткач с Мисаррой прибыли в город на маленькой повозке, доверху набитой сырами. Перевозивший хозяйский товар мальчишка подобрал их вымокшими и продрогшими за четыре лиги до города и согласился подбросить до крепости за пару медяков.

Семейство Хорде, издавна благоволившее Академии и всячески поддерживающее нелёгкий труд ткачей, радушно приняло нежданных гостей, пообещав найти транспорт до Тесона. Однако вскоре выяснилось, что отбывающие в ближайшие дни экипажи заняты, а торговые караваны тронутся в путь не раньше, чем закончится треклятый дождь. Не желая терять неделю, Керден согласился отбыть до Гирлема в компании молодых проповедников. Оттуда до столицы рукой подать, а ежели не подвернётся попутчиков, можно добраться до города пешком.

Служители Единого планировали отправиться в странствие через два дня, посему лорд Хорде любезно распорядился выделить гостям комнаты на втором этаже крепости. Мисарра получила апартаменты с видом на сад во внутреннем дворе. Из окон хорошо просматривалась площадка с причудливым фонтаном в центре. Статуя женщины высотой в полный человеческий рост была укутана в бесформенные одежды и удерживала в руках горлышко кувшина. Вода струилась по тонким пальцам, проскальзывала в разбитую посуду и непрерывным потоком стекала в отколовшееся днище. Ёмкость переполнилась, прозрачные ручейки бежали по трещинам и извилистым водостокам в мозаике серого мрамора. Фонтан окружали длинные скамьи и засаженные вереском клумбы, за неделю превратившиеся в крохотные цветущие болотца. Вишнёвые деревья сбросили листву, обнажив узловатые ветви, но слуги не спешили убирать первые следы наступившей осени.

Стайка беспокойных ависор облепила статую. Маленькие синие птички, похожие на мохнатые мячики, ютились на руках, плечах и голове изваяния, выталкивали друг друга с насиженных мест, дрались и пушились. Понаблюдать за птицами доводилось только во время сезона дождей, когда стаи покидали полюбившиеся за лето водоёмы и в поисках нового дома устремлялись в длительное путешествие по равнинам.

Пухлая ависора сорвалась со скульптуры, звонко заверещала и, приземлившись на край разбитого кувшина, склонилась к воде. Она едва коснулась клювом ручейка, фыркнула и, распушившись, перелетела на скамью. Глядя на птицу, Керден покачал головой. Далеко не все свои творения Единый наделил разумом.

В отличие от покоев Мисарры, окна в комнате ткача выходили на внешнюю стену крепости, являя взору унылый пейзаж опустевших равнин. Тоскливая картина омрачала и без того тревожные мысли, поэтому Керден укутался в дорожный плащ, обзавёлся кружкой горячего молока и выбрался на смотровую площадку.

Тропинки из белого мрамора змейками петляли по саду, уходили к пристройкам и соединялись у широкой лестницы, ведущей во внутренний двор крепости. Справа располагался сторожевой пост, ныне оборудованный под кузницу, рядом – невзрачный домик прислуги и кухня. У конюшен копался в грязи одетый в лохмотья мальчишка, в клетках рычали гончие.

– Крепость такая огромная. – Мисарра с восторгом разглядывала внутренний двор. – Мы тебя еле нашли.

– Ты ещё не видела столицы, – улыбнулся Керден.

Вместе с Мисаррой к ткачу подошла рыжеволосая девочка.

– Отец будет ждать вас к ужину, – сообщила она.

Ялис, младшая дочь лорда, сразу прониклась симпатией к Мисарре и с момента знакомства не отходила ни на шаг, чем несказанно раздражала вынужденного прятаться Рики. Вздумавшего бунтовать маниту быстро успокоил ткач, пригрозив запечатать непослушное существо в келифос. Мисарра заступаться не стала, и разобиженный на весь мир золотой ёж остался сидеть в тарелке с яблоками.

– Я попрошу управляющего проводить вас в трапезную, – сказала Ялис. – И приготовить яблочный пирог. Ты любишь яблочные пироги? – Она, точно доверчивый котёнок, прильнула к Мисарре.

– Обожаю. – Девушка укрыла Ялис мягкой шалью.

– Здорово! – хлопнула в ладоши дочь лорда, но тотчас погрустнела. – Как жаль, что матушка сегодня пригласила учителя по грамоте. Мне нужно идти, иначе она разозлится. Увидимся вечером.

Ялис спрятала под шалью копну рыжих кудрей и побежала к восточной башне.

– Она милая. – Мисарра проводила девочку взглядом. – А вот ты чем-то расстроен.

Керден подул в стакан с молоком.

– Я всё думаю о Грани и тех двоих. Купол переместился, в этом сомнений нет. Нужно как можно скорее известить Эллою. А вот что делать с порченными, если они стали сильнее и перестали бояться солнечного света? На этот вопрос у меня нет ответа. В Тернорте не так много ткачей, вторую Соледру страна не осилит.

– Тебе нужен отдых. – Мисарра мягко коснулась его плеча. – После Стонфорда ты только и делаешь, что изводишь себя. Мы обсудили случившееся десяток раз – без толку. Пока ты не встретишься с ткачами и королевой, ничего не изменится, поэтому хватит терзать себя понапрасну. Идём, угощу тебя ромашковым чаем. – Она улыбнулась и, ёжась, вернулась в тёплые стены крепости.

Брадан Хорде, будучи человеком просвещённым, за ужином предпочитал рассуждать о политике, экономике и хозяйстве. По его мнению, война обошлась Тернорту дороже, чем многие привыкли считать. Утрату трети плодородных земель в ближайшие годы ощутит вся страна, а нехватка рабочей силы усугубит ситуацию. Рано или поздно доверие к королеве ослабнет, народ взбунтуется, и Тернорт захлестнёт волна междоусобиц. Неспособность властей обеспечить должную защиту и сохранить достойный уровень жизни подданных вынудит людей бежать в Лирмеон. Ткачи посредством военного переворота лишат королеву полномочий и с помощью ряда суровых указов установят новый порядок.

С точкой зрения лорда, разменявшего пятый десяток, Керден был не согласен, но вежливо молчал, последовав примеру леди Сартаны, явно привыкшей к монологам супруга. В отличие от Брадана, женщина не могла похвастаться красноречием, вставляла короткие фразы и скупо улыбалась. К середине ужина Кердену показалось, будто присутствие гостей её тяготит.

После подачи десертов Ялис с молчаливого согласия матери утащила Мисарру в голубятню. Сославшись на усталость, вскоре покинула трапезную и Сартана, оставив ткача допивать вино в компании лорда Хорде и его старшей дочери Оливии.

Девушка была настоящей красавицей и наверняка имела множество воздыхателей как среди знати, так и среди крестьян. Будь Керден коренным жителем Кронсборга, вместе с сотней поклонников одаривал бы её цветами и осыпал комплиментами. Одни только медные кудри, рассыпанные по загорелым плечам, словно поцелуи весеннего солнца, вызывали желание уподобиться менестрелю и затянуть романтичную балладу под окнами крепости. Оливковые глаза в обрамлении пышных ресниц, алые губы, сжатые в лёгкой игривой улыбке, и вовсе призывали упасть на колени и просить о кратком, даже мимолётном, свидании.

Пока Брадан с упоением рассказывал о сорвавшейся поездке в столицу, девушка водила вилкой по тарелке, украдкой поглядывая на Кердена. Лорд отвлёкся на поданный к столу пирог, и она, воспользовавшись паузой, обратилась к ткачу:

– Вы не могли бы налить мне немного вина?

Керден потянулся к кувшинам. Глиняные сосуды с узким горлышком не отличались друг от друга.

– Левый, – подсказала девушка.

– Оливия, в доме полно прислуги, а ты обращаешься к гостю, – пожурил Брадан.

– Прошу извинить, если просьба доставила вам неудобства. – Она приняла бокал из рук Кердена.

– Мне не в тягость, – отозвался ткач. – Всегда рад.

Оливия выразительно посмотрела на отца. Лорд положил в тарелку кусок пирога.

– На чём я остановился?

– Собирался рассказать о визите ткача в нашу скромную обитель, – подсказала девушка.

– Разве? – Брадан прочистил горло. – Да, наверное. Заезжал к нам гость из столицы два года назад, искал порченных. Всю крепость перевернул, пока отлавливал какого-то хищника. Крайне неприятный человек. Не подумайте дурного, я всецело поддерживаю ваше дело, но, право, у него ни манер, ни приличий.

– Он вылечил маму, – напомнила Оливия.

Лицо лорда посуровело.

– И попросил за это баснословную сумму.

– Разве благополучие семьи не важнее серебра?

– Благополучие семьи подразумевает и наше состояние, которое после его визита уменьшилось втрое. Но довольно об этом. – Брадан вытер усы, отложил полотенце. – Думаю, нам всем не помешает отдых. Оливия, проводи господина ткача в его покои и распорядись, чтобы гостям принесли пуховые одеяла – ночи становятся холоднее.

– Да, отец, – склонила голову девушка.

В коридоре властвовал полумрак. Дождь, будто запоздалый путник, стучал в окна – робко, боясь разбудить хозяев. Промозглый ветер забирался в щели под потолком, причитал и выл, скитаясь по лестницам смотровых башен. Словно живой, он тосковал по теплу, горевал об ушедшем лете.

Оливия прикрыла дверь в трапезную, взяла с полки подсвечник.

– Отец порою бывает груб и бестактен, – сказала она. – Не судите строго.

– Боюсь, это свойственно любому лорду, – отозвался Керден.

– Благодарю за понимание.

Подол платья тихо зашелестел по ковру. Керден неумело подстроился под нарочито медленный шаг. Прогулка напомнила о дворцовом этикете, который он вынужден был соблюдать, став первым советником королевы. Уже тогда ткач с отвращением выслушивал рассуждения богачей о лёгкой победе над Эсадрой, недоумевал, откуда пошли слухи о доблести королевской гвардии, так и не явившейся в Соледру. Разговоры придворных были пусты, бессмысленны, приправлены лестью и фальшивыми улыбками. Слова напрасно сотрясали воздух. Они не помогали стране.

Оливия задержалась у лестницы, подобрала юбку. На парче цвета свежей мяты заиграли отблески золотого кружева.

– Если позволите, я бы хотела поговорить о ткаче, излечившем маму. – Девушка неспешно пошла по ступеням. – Быть может, вы знакомы.

– Как его звали? – спросил Керден.

– Хейн. В отличие от вас он предпочитал затворничество. Ни с кем не общался, выполнил работу и уехал.

– Не слышал этого имени. – Ткач залюбовался водопадом кудрей, струящихся по спине до стянутой корсетом талии.

– Жаль. Я полагала, что человек его склада ума может иметь определённую репутацию среди товарищей по ремеслу.

В гостевом крыле хлопотала прислуга. Женщина с изъеденным морщинами лицом отмывала витражи в скромно обставленной келье, в библиотеке передвигали мебель, волоча ножки кресел по полу. Мальчишка в промокшей одежде пронёсся мимо, шаги эхом прокатились по вестибюлю.

– Чем болела ваша мать? – полюбопытствовал Керден.

– Это личный вопрос. – Оливия поправила складки на широком рукаве, украдкой взглянула по сторонам. – Честно говоря, я не знаю. Отец отказывается обсуждать её недуг.

– Должно быть что-то серьёзное, если потребовалась помощь ткача.

– Визит Хейна – счастливая случайность. Лекари справлялись с хворью и уверяли, что дело идёт на поправку. Он лишь ускорил процесс.

– Потребовав за услуги круглую сумму?

– У людей разные аппетиты. – Девушка остановилась у входа в гостевые покои. – Но это не лучшая тема для вечерней беседы, не находите?

– Вы правы, – устыдился Керден.

Обворожительная улыбка и мягкий голос Оливии надолго заняли его мысли. Девушка напоминала Орану в годы юности: горделивая осанка, томный взгляд, проникновенный шёпот, за которым таились робость и волнение, те же отблески меди в волосах. Ткач принял бы их за сестёр, не будь лично знаком с родителями каждой. И всё же, несмотря на внешнее сходство, они были бесконечно далеки друг от друга. Орана сражалась на передовой, пока Оливия заучивала правила этикета и упражнялась в красноречии на балах.

В дверь постучали. Светловолосый мальчуган с подбитым глазом приволок свежие простыни и одело. Пряча следы драки, принялся перестилать постель.

Керден подбросил дров в камин, спросил:

– Давно трудишься у Хорде?

Мальчишка насупился, шмыгнул носом.

– Если что-то не нравится, жалуйтесь управляющему.

– Я не то имел ввиду. Пару лет назад здесь гостил ткач. Ты его видел?

– Лорда посещает много людей, – ответил слуга. – Нам нет разницы, за кем убирать кровати да чистить горшки. Для прислуги все вы на одно лицо.

– И никто не обратил внимания на ткача? – Керден скрестил руки на груди. Уж он-то знал, что ребятня не упускала возможности поглазеть на магию в любом её проявлении. Мальчик кивнул. – Что ж, попробуем иначе. Брадан сказал, что его супруга была тяжело больна. Знаешь, что за хворь с ней приключилась?

– Нет, господин. Лорд запретил обсуждать болезнь леди.

– Почему?

– Нам нельзя об этом говорить.

– Разговор останется между нами. Честное слово.

– Что мне ваше слово. – Пальцы со сбитыми костяшками теребили скомканное покрывало. – На него ничего не купишь.

Керден покачал головой.

– Сколько ты хочешь?

– Тридцать серебряных монет, – не раздумывая, выпалил слуга.

Ткач присвистнул. Приличная сумма для взрослого, а для подростка – целое состояние. Хватит на мешок сладостей, бочку отменного мёда, добротную зимнюю одежду или проезд до Тесона в один конец. Керден положил на край стола стопку монет.

– Рассказывай.

Не сводя взгляда с серебра, мальчик затараторил:

– Леди подхватила недуг ещё до войны. Постоянно спала, жаловалась на головные боли и постоянную слабость. Много ела, но всё равно была тощей, как жердь. Иногда говорила, что не чувствует пальцев. Я, когда первый раз её увидел, подумал, что мертвец восстал из могилы. Лорд всяко помочь пытался, лекарей приглашал, уже отчаялся, а потом приехал ткач и за день поставил леди на ноги.

– Как?

– Магия не моего ума дело, господин. Но лорд тогда жутко разозлился. Отдал ткачу мешок с монетами и велел убираться подобру-поздорову, а нам всем строго-настрого запретил сие чудо обсуждать, мол, благодарите Единого за здравие и благополучие леди.

– А что насчёт ткача?

– Так он совсем нелюдимый был, будто не от мира сего. Гулял по саду да часами на смотровой площадке сидел. Про госпожу Оливию расспрашивал, хотя сам с ней ни разу не заговорил.

– Что хотел узнать?

– Всего понемногу. Так ребята сказали. Сам я его только издалека видел.

– Что-нибудь ещё вспомнишь?

Под угрюмым взглядом ткача слуга смутился, вытер разбитую губу.

– Нет, господин.

– Ты ведь понимаешь, что эта информация едва тянет на пару медяков? – Керден потёр переносицу. – Но уговор есть уговор. Забирай.

– Благодарю, господин. – Мальчик схватил монеты, сгрёб в охапку мятые простыни и, волоча ткань по полу, выбежал из комнаты.

Ткач опустился в кресло у камина, в задумчивости постучал пальцами по резному подлокотнику. После Второго Прилива в Тернорте осталось двое ткачей, чьи маниту обладали даром исцеления, и некий Хейн не входил в их число. Вычурное имя подходило скорее жителю Халледа или кочевнику из степей Альмана и было бы на слуху, обучись он в Академии Тесона. Однако Хейн сумел не просто выжить в войне, но и тайно пройти по Приграничью, собирая плату с разорённых земель. И это после того, как королева назначила ткачам постоянное жалование, заменив им вознаграждение за уничтожение порченных. Будь Хейн самозванцем, он не сумел бы справиться с хворью. Но помощь одной семье не делала его другом государства. Эсадровские шпионы коварны – Керден знал об этом не понаслышке.

Ночью он не смог сомкнуть глаз, ворочался в постели, слушая заунывную песнь ветра и стук дождя по черепице. К утру небо просветлело, холодная морось расползлась по городу плотным туманом. Дождавшись рассвета, Керден наведался к Мисарре.

– Должна быть веская причина, чтобы будить меня в такую рань, – зевнула девушка.

– Нужен совет. Не возражаешь, если я зайду?

– Возражаю, – она поправила взлохмаченные волосы. – Но едва ли тебя это остановит.

Мисарра вернулась в кровать, укуталась в одеяло. Керден остался стоять у порога.

– Головные боли, слабость, тяга ко сну, онемение пальцев, нездоровый аппетит и неконтролируемая потеря веса, – быстро перечислил он. – Что это за болезнь?

– Ты серьёзно? – Девушка высунула нос из-под вороха ткани.

Керден был поглощён размышлениями и не заметил недовольства в голосе.

– Симптомы проявляются годами, – добавил он. – Сартана долго болела, но два года назад её излечил ткач.

– О, Единый, ты издеваешься, – проворчала она хриплым спросонья голосом. – Какая разница? Личная жизнь лорда и его супруги – не наше дело.

– Меня интересует исключительно ткач.

Мисарра зевнула, снова скрылась под одеялом.

– По описанию похоже на «сахарную» болезнь.

– Подходит. Спасибо! – крикнул он из коридора.

В вестибюле пахло утренней прохладой и сыростью. Цепочка мокрых следов тянулась от входной двери до кладовой, лужей расползалась у порога и тем же путём возвращалась на улицу. Девочка в засаленном переднике возила тряпкой по полу, стирая отпечатки сапог и размазывая грязь. У трапезной, гремя посудой, суетилась прислуга. Костеря птиц, промчался по холлу мужчина, вооружённый полотенцами и рваной простынёй. За ним во внутренний двор крепости просеменило ещё с полудюжины человек.

Причиной переполоха стали ависоры, возмущённые уборкой опавшей листвы. Птицы истошно верещали, нападали на прислугу, рвали чепцы, царапали руки. От яростных атак не спасали ни тряпки, ни веники. Сбитая фартуком ависора с визгом отлетела к крыльцу, взъерошилась и, предостерегающе пискнув, ринулась в неравный бой с людьми.

– Это повторяется каждый год, – произнесла Оливия, перекрикивая шум.

Девушка сидела под навесом в окружении жёстких подушек. Шерстяной платок спал с плеча, обнажив чуть расстёгнутый ворот рубахи и туго затянутый на талии корсет. В высокой причёске мерцал украшенный жемчугом гребень. Она помахала ткачу, приглашая подойти.

– Не ожидал увидеть вас так рано, – сказал Керден.

– Могу то же самое сказать и о вас. – Оливия отложила моток бечёвки, подвинула подушку.

Ткач пробрался между разбросанными по террасе инструментами. Среди цветных лент и обрывков ткани лежал каркас воздушного змея. Деревянную крестовину плотно стягивала верёвка, на верхней планке болталась алая нить.

– Впервые вижу, чтобы девушка вашего положения увлекалась чем-то помимо танцев и вышивания, – признался он.

– Вы мыслите предвзято, – рассмеялась Оливия. – Благородным леди не запрещено проявлять интерес к неподобающим статусу занятиям. Главное – держать пристрастия в секрете. К несчастью, теперь вам известна моя тайна. Будет справедливо, если в ответ вы поделитесь своей.

Кердена оглушил писк ависор.

– Моей? – уточнил он.

Девушка будто не замечала царившего во дворе хаоса и не слышала сыпавшихся на птиц проклятий.

– У каждого есть секреты, – промурлыкала она. – Подсказки кроются в деталях. Вас, к примеру, тяготит тема войны, особенно когда речь заходит о теории. Рискну предположить, что вы были на фронте. Экономика вам чужда – вы больше соглашались с отцом, нежели рассуждали. И, думаю, вы давно не бывали в столице. Возможно, какое-то время не контактировали с ткачами – вчера вы ограничивались общими фразами, предоставив отцу возможность вести его унылый монолог. Вежливо, но утомительно, согласитесь?

– Вовсе нет.

– А ещё вы плохо врёте. – Оливия спрятала насмешку за снисходительной улыбкой. – Но не волнуйтесь, лорд Хорде ничего не заметил. Уверена, отец в восторге и не сомневается, что вы не менее рады его обществу, чем он – вашему.

– Вы смогли бы многого добиться в политике.

– Для дворцовых интриг нужны каменное сердце и чёрствая душа. Я похожа на человека, способного вынести смертный приговор?

Керден покачал головой.

– На самом деле вы не знаете, – поддела Оливия. – Сейчас вас выдали глаза.

– От ваших наблюдений мне становится неуютно, – проронил ткач.

– Вас смущает разговор или вид моей груди, на которой периодически задерживается ваш взгляд?

Керден кашлянул в кулак, спешно отвернулся.

– Прошу прощения, – устыдившись, выдавил он.

На помощь сражавшейся с птицами прислуге подоспели городские рыбаки. Сетями и тряпьём бунт ависор удалось подавить, остатки стаи умчались за ворота, нападая на мужчин и силясь вызволить пойманных в мешки сородичей. Одна птица отстала, звонко вереща, закружилась над статуей. Мальчишка швырнул в неё полотенце. Пушистый голубой шар махнул хвостом и суетливой наседкой рванул на крышу.

– Керден, придержите нить. – Оливия повернула каркас змея, намотала на вершину лоскут красной ткани. – Давно вы занимаетесь магией?

Ткач прижал нить к краям крестовины.

– С двенадцати лет.

– Почему перестали?

Невинный вопрос застал его врасплох.

– Обычно ткачи не выпускают из рук свою книгу, – пояснила девушка. – Вашей я не вижу.

– Здесь она мне без надобности.

– Вот как. – Холодные пальцы случайно коснулись ладони Кердена. – Расскажите о магии. Как её можно хранить в книге?

Оливия затянула нить, подвязала ленту к нижней части каркаса.

– Келифос – связующее звено. Магию дают маниту. – Ткач с трудом отвёл взгляд от хитросплетений корсета. – Могу показать, если вам интересно.

– Сегодня вечером? – предложила она. – Днём у меня дела в городе. Я пошлю за вами, как только вернусь.

Долговязый мужчина с сединой в волосах поднялся на террасу, сдержанно поклонился Оливии и передал приглашение лорда присоединиться к завтраку.

У трапезной было не протолкнуться. Поварята таскали с кухни благоухавшие специями блюда, прикрикивал на нерасторопную прислугу управляющий. Оливия передала ему воздушного змея, попросила подготовить экипаж и, пообещав присоединиться позже, удалилась в покои. Керден проводил её взглядом.

– Вытри слюни, – шикнула спустившаяся в холл Мисарра. – Я хотела попросить тебя не вмешиваться в дела лорда, но теперь мне понятна истинная причина любопытства.

Повстречав утром Оливию, Керден напрочь позабыл о тревогах, терзавших его минувшей ночью. Он обратился к управляющему:

– Я хотел бы поговорить с мальчиком, который вчера принёс мне одеяла.

– Пока это невозможно, господин ткач, – проскрипел в ответ щуплый старик. – Мальчик пропал сегодняшней ночью, и вы, похоже, последний, кто его видел. Вам известно, куда он направился?

– Пропал ребёнок? – вмешалась Мисарра.

– Вам не о чем беспокоиться. Мальчишки часто сбегают, когда хотят избежать наказания. Стража уже занята поисками. – Управляющий сложил руки за спиной. – Мы не хотели тревожить вас подобными мелочами, но, если вам что-то известно, прошу не утаивать.

Керден скривил губы. Он всегда старался поступать правильно, по закону и совести, как учил отец. Не потому ли с детства, стоило ему слукавить или взять на душу мелкий, на грани шалости грех, как фортуна показывала хвост и удирала прочь, словно бродячий кот. Проказы оборачивались чередой неудач, пока он в смирении не признавал вину и не раскаивался в содеянном. Керден настолько к этому привык, что сразу пошёл на попятную.

– Вчера я дал ему серебро, – признался он. – Тридцать монет.

Управляющий всплеснул руками.

– Во имя Единого, зачем?

– О чём ты думал? – опешила Мисарра. – Нельзя давать такие деньги ребёнку.

– Мне нужна была информация. – Ткач прикусил язык, вспомнив об уговоре с мальчиком.

– О чём мог рассказать ребёнок, да ещё и за такие деньги? – удивилась девушка.

– О болезни леди Сартаны.

Управляющий переменился в лице, голос захрустел точно снег на морозе.

– Понятно. Во избежание недоразумений прошу вас больше ни с кем не обсуждать эту тему.

– Каких недоразумений? – зацепился Керден. – Вам что-то известно? Почему все опасаются говорить о Хейне?

Старик не успел ответить. В холл спустился лорд Хорде, на пухлом лице играла довольная улыбка.

– Дорогие гости, рад вас видеть, – объявил он. – Надеюсь, вы успели выспаться. Ависоры, клянусь Единым, перебудили весь Кронсборг.

– Лорд Брадан, леди Сартана, – поклонился управляющий. – Завтрак будет готов с минуты на минуту.

В сопровождении молчаливой супруги лорд прошествовал в трапезную, рассуждая о местной живности и прерванной дождями охоте.

Затянувшийся завтрак завершился лавиной упрёков. От расспросов Мисарры не спасла ни прогулка по городу, ни уговоры Ялис потратить серебро в местных лавках, ни выдуманная встреча с проповедниками. Последнюю и вовсе пришлось отменить из-за обрушившегося на Кронсборг ливня. И в полдень вместо того, чтобы трястись в экипаже, Керден сидел в покоях Мисарры, рассказывал о событиях минувшего вечера, раскачивался на стуле и грыз яблоко.

– Не приведи Единый, с мальчиком что-то случится, – пригрозила девушка.

– Будь ты подростком, на что бы потратила тридцать серебряных?

– Отдала бы родителям.

– Девчонка, – хмыкнул ткач. – Если мальчишкам удаётся подзаработать, чаще всего они спускают деньги на пойло и надираются до беспамятства в каком-нибудь укромном местечке. Вот увидишь, он проспится и к утру вернётся домой. Кстати, – Керден указал на Рики, изнеженным котом катавшегося по столу, – видел его утром среди ависор.

Маниту, не ожидавший разоблачения, вскочил на задние лапы, поджал уши и проникновенно уставился на Мисарру чёрными глазами-бусинами.

– А ему, если не ошибаюсь, запретили покидать комнату, – поглумился ткач.

– И почему вам обоим не сидится на месте? – схватилась за голову девушка. – Один бездумно вмешивается в чужие дела, второй – провоцирует птиц!

Рики съёжился до размера спелой сливы, прыгнул в тарелку. Из кучи мелких яблок выглянула взъерошенная ависора. Ткач с ухмылкой бросил в маниту огрызок.

Слуга принёс записку от Оливии, когда лиловые сумерки опустились на город, а тучи извергли новую порцию дождя. Потоки холодной воды понеслись по дорогам, размывая брусчатку, заливая сточные канавы. Вспышки молний разорвали небо, раскаты грома заглушили звон колоколов и крики разбегавшейся по домам детворы.

В читальный зал почти не проникал свет. Золочёный канделябр на пять свечей скупо освещал забитые книгами стеллажи, резные рамки старых портретов и бархатный диван у окна. Пламя трепетало, отбрасывая рассеянные блики на переплёты рукописей и развёрнутую на чайном столике карту. Бумага пестрела названиями тернортовских поселений, у красной линии, разделявшей страну на две неравные части, толпились деревянные фигурки.

Оливия поправила подол жемчужно-белого платья, извлекла из шкатулки колоду карт.

– Благодарю, что согласились прийти. Я взяла смелость предположить, что вы не откажетесь сыграть.

– Отказать…

– Было бы невежливо, – произнесла она одновременно с Керденом. Оливия улыбнулась, спросила: – Предпочитаете нападающих или защитников?

Ткач опустился в кресло напротив.

– Я давно не играл в «Дамнум», поэтому оставлю выбор за вами.

– Желаете рискнуть, даже если силы противника вам неведомы?

– В себе я уверен.

Игру придумали солдаты после войны Первого Прилива. Лёгкие правила и доступность принесли ей популярность среди крестьян и бедняков, а возможность делать ставки быстро превратила забаву в азартное увлечение. Ни одна ярмарка не обходилась без соревнований, собиравших в кабаках десятки зрителей. В юности Керден часто участвовал в состязаниях и умудрялся неплохо зарабатывать, пока Академия не запретила праздный досуг. Молодые ткачи поначалу посмеивались, но стоило одному попасться с поличным, как весть о суровом наказании задушила азарт в горячих головах. С тех пор Кердену не выпадало шанса испытать удачу, снимая карты с колоды и ход за ходом убирая с поля фигурки противника.

– В Академии бы этого не одобрили, – хмыкнул он.

– Отчего же? – Оливия развернула поле, придвинув поближе шеренгу нападающих. – Игра популярна в столице, и благородные семьи обязаны знакомить не просветлённые провинции с утончёнными вкусами приближённых к короне господ, – ответила она заученной фразой. – Именно так вам сказали бы при дворе.

– Вы не перестаёте меня удивлять.

Девушка перекинула колоду, сняла верхнюю карту и передвинула фигурку порченного к границе.

– Вы сказали, что магия исходит от маниту. Разве это не делает ткачей порченными?

– Между нами огромная разница. – Керден снял карту с колоды. – Маниту лишают людей воли и разума, поселяются в теле и управляют им точно куклой. Ткачи взаимодействуют с ними через келифос. Это позволяет обезопасить себя.

– Если дело в книгах, то почему бы не раздать их всем жителям Тернорта?

– Не каждый способен выдержать связь. Келифос не защищает, а объединяет маниту и человека. Посмертно. – Он посмотрел на карту, пропустил ход. – Ткачи пробовали сделать нечто подобное много веков назад. Слышали о «кружевной лихорадке»? Люди, которых тогда соединили с маниту, погибли, а ткачи почти десять лет распутывали клубок нестабильных плетений. Магия опасна, особенно в неумелых руках.

Оливия передвинула фигурку.

– Даже для ткачей?

– Вас интересует, стану ли я порченным? – догадался Керден. – Нет. Никогда. Ткачи связаны с несколькими маниту одновременно, каждый из которых жаждет получить трофей в виде нашего тела. Если удастся одному, захочет второй, а за ними и все остальные. Человеческое тело не способно вместить несколько сущностей. Оно не выдержит, и ткач умрёт.

– Жестоко. – Девушка передала Кердену карту.

– Маниту, запертым в келифосе, куда хуже. Эдакая вечная тюрьма.

– Они не погибают вместе с ткачами?

– Мы запечатываем их не ради силы, а потому что не можем уничтожить. Это единственный известный способ совладать с угрозой.

– Могу я взглянуть?

Керден передал девушке келифос, снял карту с колоды и передвинул фигурку воина в маленький городок рядом с границей.

– Всё менее красочно, чем вы представляли, – сказал он.

– Признаюсь, да. – Оливия провела пальцами по бархатной обложке, бегло перелистнула страницы. – Почему книга пуста?

– Содержимое доступно только ткачам. – Он положил ладонь на уголок пожелтевшей бумаги. Прикосновение хозяина проявило скрытые рисунки.

Девушка подавила вздох разочарования.

– Это и есть маниту?

– Скорее их проявление в наиболее понятной для нас форме. Вы ожидали увидеть скалящих зубы монстров?

– Наверное, – рассмеялась она. – На время Второго Прилива отец отослал нас с Ялис в столицу, где о творившихся в Приграничье ужасах предпочитали говорить шёпотом, а слухи чаще походили на бредни сумасшедших. Мне не довелось увидеть ни порченных, ни маниту.

– Это к лучшему, поверьте.

Повинуясь приказу ткача, огненные нити выскользнули из келифоса. Изображение маниту с тихим шипением зависло над столом. Нижнюю часть тела защищала каменная броня, согнутые ноги коленями упирались в подбородок. Крылья, сломанные в двух местах, укрывали спину плотным хитиновым панцирем. На уродливой морде алели глубоко посаженные глаза, из пасти, ощупывая воздух, вываливался язык.

– Поймал его рядом с Брайтом, – припомнил Керден. – Сидел в теле девочки и нападал на беженцев.

Оливия заворожённо разглядывала кровожадное существо. Без страха и отвращения изучала когтистые лапы, каменные иглы на костлявом хребте, с любопытством всматривалась в бирюзовый огонёк, ползущий по пылающим нитям. Будто ощутив чужое внимание, зелёный клубок юркнул под крыло маниту.

Керден спешно вернул изображение в келифос. Девушку озадачил внезапно рассыпавшийся рисунок.

– Что-то не так? – спросила она.

– Не люблю вспоминать то время, – не поднимая глаз, ткач взял карту. Фигурка лучника покинула поле боя.

– Это и есть магия ткачей? – Оливия вернулась к игре.

– Это не магия. Всего-навсего эффект от контакта, как тепло после рукопожатия или мурашки от холодной воды, – он с трудом подобрал описание. – Келифос словно замёрзшее озеро. Мы видим только лёд, а настоящая сила внутри, в глубине. Именно она позволяет создавать плетения. Сложно объяснить.

– Вы незаурядный человек, Керден. – Девушка вернула книгу. – Бытует мнение, что люди вашего ремесла замкнуты и недружелюбны. Приятно развеять распространённый в народе миф.

– Ткач не отличается от портного, рыбака, пекаря или солдата, – отозвался он. – Мы – обычные люди, с теми же достоинствами, слабостями и страхами.

Оливия убрала с поля фигурку воина. Место защитника занял порченный.

– Наш прошлый гость мне таковым не показался, – обмолвилась она.

Керден не заметил бреши, образовавшейся в линии обороны.

– Что вам известно о Хейне?

– По прибытии он сообщил отцу, что едет из столицы в Лету, попросил разрешения задержаться в Кронсборге и пообещал помочь Сартане. На этом всё. Нам не удалось пообщаться, но у прислуги он оставил впечатление заносчивого и властолюбивого человека.

– Пропавший мальчик утверждал, что Хейн интересовался вами, – заметил ткач.

Девушка прикрыла глаза.

– Управляющий рассказал вам?

– И настоятельно советовал не задавать лишних вопросов. Что терзает вашу семью, Оливия? Быть может, я смогу помочь.

– Весьма благородно, однако подобные проблемы едва ли стоят внимания ткача.

– А внимания друга?

Оливия долго всматривалась в его голубые глаза и, наконец, уступила. Мягкий голос чарующей мелодией зазвучал в тишине, но рассказывал он отнюдь не сказку.

– Из крепости периодически исчезают люди. Чаще всего прислуга. Ни объяснений, ни прощальных записок. Не забирают даже вещи. Отец считает, что они бегут от Грани, и многие с ним соглашаются. С одной стороны, никто не станет спорить с лордом, с другой – жители покидают Приграничье быстрее, чем возвращаются. Я могу понять желание семей перебраться поближе к столице, но побег ребёнка посреди ночи, – она прикрыла лицо ладонью. – Куда он мог отправиться один и без медяка в кармане?

Совесть стальным когтем ткнула Кердена под рёбра. Всё-таки дать мальцу денег было скверной идеей.

– Уверен, его найдут. – Он не решился признаться в содеянном.

– Не разделяю вашего оптимизма. Война закончилась, но страна ещё не скоро оправится от удара. Два года мира унесли столько жизней, что временами Второй Прилив кажется милосерднее, нежели его последствия.

Оливия замолчала, сосредоточенный взгляд изучал поле с десятком уцелевших фигурок. Ткач проклинал неудачный расклад карт и растущие силы противника. Вскоре в поселении близ границы осталась последняя фигурка воина.

– Вы проигрываете, Керден, – промурлыкала девушка.

Деревянные порченные перебрались за Грань, оккупировали города Приграничья, взяли в кольцо единственного защитника. Тернорт под командованием ткача был обречён.

Керден вернул карты в колоду.

– Удача сегодня меня покинула.

– Хотите сдаться? – Оливия поставила фигурку порченного вплотную к воину.

– У меня нет выбора. Не подозревал, что имею дело с мастером.

В читальный зал влетел промокший до нитки посыльный. Запинаясь и через слово бормоча извинения, сообщил, что леди Сартана ожидает Оливию в большом зале. Девушка кивнула, засобиралась на встречу с матерью. Длинный рукав платья задел карту, фигурки разлетелись по столу. Керден придержал шкатулку, подал руку Оливии.

– Не хочется вас покидать, но семья – первостепенный долг.

Она поднялась, но уходить не спешила. Пальцы лёгким касанием скользнули по запястью ткача, осторожно легли на плечо.

Керден замешкался. В юношестве ему не раз доводилось оказываться в объятиях миловидных девиц, срывать случайные поцелуи и, прогуливаясь по тёмным аллеям, до утра болтать с подругами о будущем. Он не клялся в вечной любви, не давал обещаний жить долго и счастливо, не собирался делить с ними судьбу и тяготы быта. Пары свиданий было достаточно, чтобы отвлечься от проблем и на время почувствовать себя обычным человеком. Не юнцом, по глупости решившим связать душу с маниту. Не ткачом. Всё изменилось после встречи с Ораной. С ней Керден ощущал себя иначе – не инструментом для борьбы с порченными, не расходным материалом, брошенным в мясорубку войны. Он чувствовал себя нужным. Орана была рядом, когда неудачи шли попятам, окружала теплом и заботой, когда он совершал ошибки, обнимала, даже если он этого не заслуживал. Нежные касания обжигали кожу, пальцы оставляли на плечах чувственные отпечатки, бесконечно похожие на прикосновения Оливии.

Керден придержал руку девушки, отстранился. Она поняла без слов, улыбнулась, поблагодарила за компанию и удалилась.

В покои ткач возвращался в одиночестве, брёл по коридорам, слушая шелест дождя и гулкое эхо шагов. В холле его встретила леди Сартана. Подол чёрного, расшитого золотом платья шлейфом тянулся по ступеням, с дорожного плаща стекала вода. Волосы выбились из тугой причёски, прилипли к щекам, подчеркнув болезненную бледность кожи. Леди Хорде остановилась в центре лестницы, смерила Кердена надменным взглядом.

– Я хочу, чтобы вы незамедлительно покинули Кронсборг, – объявила она.

– Сейчас? – Ткач замер, едва коснувшись ногой первой ступени. – Проповедники отбывают послезавтра, мы планировали уехать с ними.

– Конюх седлает коней. Доберётесь до Ниафа, оставите лошадей на постоялом дворе. Дальше делайте что хотите.

– Ниаф – дыра, – возразил Керден. – Туда в обычное время сложно добраться, что уж говорить про сезон дождей.

– Не нравится, идите в столицу пешком, – отрезала Сартана.

– Лорд Брадан знает о вашем решении?

– Моего мужа здесь нет. А вы не в том положении, чтобы торговаться. Уезжайте, иначе я велю страже выставить вас из города.

Керден смотрел вслед удаляющейся фигуре. Супруга лорда невзлюбила гостей сразу, однако доселе враждебности не проявляла и если терпела присутствие ткача, то молчаливо и безропотно, как подобает высокородной особе. И всё же, чтобы выставить ткача за порог, нужна причина серьёзнее, нежели личная неприязнь. Для Приграничья ссора с Академией равносильна попытке спастись от шторма, прыгнув за борт корабля – если не поглотит пучина, погубят жажда и голод. Сартану не испугало ни то, ни другое.

Керден без стука вошёл в комнату Мисарры.

– Мы уезжаем, – бросил он с порога.

Девушка отложила сплетённый из трав венок.

– Сейчас? Куда?

– В Ниаф. Сартана велела убираться по доброй воле. Или нас проводит стража.

Ткач подошёл к окну. У крепостных ворот мелькали огни масляных ламп, шныряли в конюшне тёмные силуэты.

– Что ещё ты натворил? – Мисарра бросила на стол дорожную сумку.

– Ничего. Может, управляющий рассказал ей про деньги?

Вслед за одеждой в сумку полетели склянки с настоями, пучки сухих трав и безделушки, купленные на местном рынке.

– Брадан не знает о её решении, – добавил ткач, отмахнувшись от вьющегося у носа маниту.

– Она в своём праве, а нам не пристало спорить с хозяевами, – ответила девушка. – Рики, не докучай.

Золотая ящерица деловито задрала голову, пробежала по раме, спрыгнула на стекло. В погоне за собственным хвостом маниту описал круг, зашипел рассерженной змеёй и шлёпнулся на пузо, беспорядочно размахивая короткими лапками.

– Мы уезжаем не из-за «кусачей воды». – Мисарра поманила урчащее существо.

– Что за «кусачая вода»? – не понял Керден.

Рики задрал хвост, задрожал, разбрасывая сверкающую чешую. Медовые капли прилипли к стеклу, загустели, потянулись к ткачу, словно молодые побеги к тёплому весеннему солнцу.

– Он с утра твердит про какую-то воду с языками или шипящую лужу. – Девушка указала на клубок золотых змей, окруживших маниту. – Я не смогла подобрать описание, поэтому мы остановились на «кусачей воде».

– Где?

Ящерица подпрыгнула, перевернулась через голову и обратилась ависорой. Птица встопорщила перья, сердито каркнула. Перехватив келифос, Керден выбежал из комнаты.

– Куда ты? – только и успела крикнуть Мисарра.

Дождь продолжал поливать. Тяжёлые капли стучали по брезентам из парусины, разбивались о мраморную плитку тротуаров, плескались в лужах. Холодные ручьи стекали по крыльцу, заливали клумбы с розовым вереском, мутными потоками устремлялись в сад. Фонтан переполнился, вода из разбитого кувшина омывала постамент.

Серебряный диск выпорхнул из келифоса, пролетел над садом, завис у основания статуи. Плетение приняло форму меча, развернулось лезвием к земле и по рукоять вошло во влажную почву.

Морок, окутавший внутренний двор, рассеялся. Воздух наполнился смрадом гнили и разложения. Ветви вишнёвых деревьев изъела серая плесень, стволы оплела мшистая паутина. Опавшая листва обратилась островами липких водорослей, мохнатыми шапками торчавшими над водой. Железные ножки скамеек проржавели, сквозь трещины в досках проросли стебли рогоза.

Скульптура с тоской взирала на опутанный тиной кувшин, из трещин сочилась густая зелёная слизь. Подобно свежей смоле она капала на постамент, струилась по стокам, с шипением расползалась по земле, выжигая траву, точно кислота. Так скворчало масло на раскалённой сковороде. «Кусачая вода» – лучшего определения не подобрал бы и опытный ткач.

Керден обошёл затянутый ряской фонтан. На бордюре, украшенном цветочным орнаментом, лежал лоскут окровавленной ткани. Рядом, в зарослях камыша, валялся дырявый ботинок, утопал в грязи платок с завёрнутыми в ткань монетами. Они принадлежали ребёнку. Слуге.

Зловонная жижа в фонтане забурлила, на поверхности вздулся пузырь. Он звучно лопнул, и из глубин поднялось распухшее тело. Спину мертвеца испещряли рваные раны, будто палач, взяв в руки плеть, привёл приговор в исполнение, но не сумел остановиться, пока не забил пленника до смерти.

Мальчик был не первой жертвой. В чаше фонтана, словно в котле, плавали кости, разлагалась плоть и догнивала одежда. Десятки пропавших, покинувших крепость людей встретили смерть в обманчиво безмятежном саду. Убийца, словно в насмешку, спрятал тела у всех на виду, не страшась разоблачения и расплаты. Отрава, что исходила из недр статуи, стирала следы преступлений не хуже дождя, смывавшего пыль со стёкол.

Керден сталкивался с подобным раньше. Три года назад, когда Эсадра напала на Брайт, и жителям пришлось спешно покинуть город, палаточный лагерь у западных ворот поразила странная хворь. Беженцы страдали от болей, корчились в судорогах и падали без сознания посреди улиц. Орана выбилась из сил, помогая больным и разыскивая источник недуга. Им оказалось сокрытое в колодце плетение. Магия эсадровского ткача отравляла воду и привлекала порченных. Совместными усилиями плетение удалось уничтожить – Керден отвлёк змей, Орана разрушила источник порчи – аметистовый клубок нитей, исторгавший яд, точно сердце, гонявшее кровь по венам.

На этот раз противник поступил мудрее. Он не только сокрыл плетение мороком, но и схоронил в недрах камня.

Золотая сеть опутала скульптуру, статуя покрылась паутиной трещин. Каменное тело раскололось, обломки с тягучим бульканьем посыпались в воду. Дождь прибил к земле поднявшуюся пыль.

В маленьком углублении в центре постамента пульсировало аметистовое сердце. Размером с монету, оно сокращалось и кровоточило, с каждым ударом выбрасывая на камень порцию слизи. Тина впитывала вязкую жидкость, насыщалась водой и магией, обрастала чешуёй и превращалась в змей. Десятки скользких тел тотчас заволокли постамент. В точности как в Брайте.

Керден помнил, как обойти защиту. Нужна была приманка, чтобы отвлечь змей, и удобный момент, чтобы разрубить аметистовый узел. Два огненных диска, вращаясь, зависли по разные стороны постамента. Змеи потянулись к наживке.

– Что вы тут устроили? – дрожащий от ярости голос Сартаны сорвался на визг. В сопровождении свиты охранников леди Хорде вышла на крыльцо. – Это ваша благодарность за моё гостеприимство?

На ходу подбирая юбки, она сбежала по ступеням, ступила на мраморную дорожку. Ноги утонули в болотной жиже.

– Я всё объясню, – отозвался ткач. – Но позже.

Керден приблизился к постаменту, выискивая среди переплетения змей аметистовый клубок. Огненный диск опустился к камню, твари со злобным шипением набросились на него. Плетение не выдержало – нити раскалились и лопнули, окатив постамент россыпью алых искр. Будто почувствовав угрозу, сердце исторгло щедрую порцию слизи.

– Я велела вам убираться! – Взгляд Сартаны скользнул по обломкам статуи, застоялой воде в чаше фонтана, задержался на теле мальчика. – Что вы наделали? – взвизгнула она. – Стража, схватите его!

Керден соткал новый диск.

– Не подходите, – предупредил он.

– Убийца! – задыхаясь, крикнула леди Хорде. – Это он! Он во всём виноват. Он убил мальчишку!

– Я нашёл его здесь.

Стражники обнажили мечи, но исполнять приказ не спешили. На дальних дистанциях сталь уступала магии, каждый воин Приграничья знал об этом. Только глупец решился бы выступить против ткача в открытом бою.

– Убил мальчика, спрятал тело, а на прощание решил явить нам находку, – не унималась Сартана. – Или хотел избавиться от улик, да не вышло?

Керден отвлёкся, диск качнулся над постаментом.

– О чём вы говорите? Я пытаюсь помочь.

– Молчать! – Леди Хорде обогнула скамью, вышла на залитую жижей площадку у фонтана. – Вас застали на месте преступления с оружием в руках. – Она указала на келифос. – И потому я, леди Кронсборга, будучи полноправной правительницей Приграничья в отсутствие моего супруга, приговариваю ткача к смерти. Стража, приведите приговор в исполнение. Немедленно!

– Мама, останови этот фарс! – вмешалась Оливия.

Девушка пробежала по террасе, задержалась у лестницы.

– Я велела тебе оставаться в комнате, – рявкнула Сартана.

– Мы не в праве судить ткачей. Только королева может принять такое решение. – Оливия вышла в сад, подол жемчужного платья проволочился по земле, собирая тину. – Подумай, в каком свете ты выставляешь нашу семью. Отец этого не одобрит.

Она переменилась в лице, едва ступив на дорожку из белого мрамора, зажала нос ладонью в попытке укрыться от сладкого запаха гнили.

– Что это такое? – ужаснулась девушка. – Керден, это вы сделали?

Ткач никак не успевал поймать момент, когда змеи расползутся по краям постамента, а сердце чужого плетения сожмётся перед очередным ударом. В Брайте слизь обжигала кожу не хуже раскалённого металла, укусы тварей отравляли кровь. Сейчас рядом не было Ораны с её магией исцеления, и у него был только один шанс на быструю и точную атаку. Услышав вопрос Оливии, Керден поморщился.

– Дайте мне пару минут, и я всё объясню, – сказал он.

Сердце произвело на свет новое потомство змей. Постамент превратился в огромный шипящий клубок.

У ворот зашевелились огни. Лорд Хорде в сопровождении конюха заторопился к фонтану. Масляная лампа в руке слуги протяжно скрипела.

– Брадан! – вскрикнула Сартана. – Ты быстро вернулся. – Она подбежала к супругу, задержав его у границы сада. – Взгляни, что натворил этот человек. Убил мальчика, уничтожил скульптуру, собирался украсть лошадей и скрыться от правосудия. Я предупреждала, что этим закончится. От ткачей одни беды! – Голос, высокий и жалобный, дрогнул от слёз.

Лорд обнял жену.

– Тише, милая. – Он повернулся к Кердену. – Мне хочется верить, что всё это большое недоразумение.

– Мне тоже, – процедил ткач. – Расскажите, что на самом деле делал здесь Хейн?

Брадан округлил глаза.

– Откуда вам известно это имя?

– Ответьте.

Лорд крепче сжал талию супруги, пальцы вцепились в промокшую ткань платья.

– Вам лучше уехать, – выдавил он.

Керден утратил терпение, а вместе с ним и остатки вежливости.

– Вашу жену медленно убивала «сахарная» болезнь. Лекарства от неё не существует, поэтому сколько целителей не приезжало бы в Кронсборг, помочь они не могли. Вами овладел страх, и чтобы справиться с ним, вы внушили себе и дочерям навязчивую мысль, будто Сартана идёт на поправку. Вскоре все уверовали настолько, что появление ткача, способного исцелять смертельные болезни, было расценено как дар Единого. Однако Хейн оказался сущим проклятьем. Он продлил жизнь вашей супруге, поместив в её тело маниту. И потребовал плату не за помощь, а за молчание, ведь такая магия не практикуется по нашу сторону Грани. Я прав?

Ответом было шипение змей и шелест дождя.

– Потом стали пропадать люди, – продолжил Керден. – Жертв выбирали не случайно. Чаще всего это была прислуга, тайком обсуждавшая болезнь и чудесное исцеление леди. Управляющий настойчиво просил меня не задавать неудобных вопросов – жаль, я не сразу понял, о каких «недоразумениях» идёт речь. Всех, кто пытался докопаться до правды, ждала смерть. Здесь. – Он указал на чашу фонтана. – Мы могли стать следующими?

Лорд Хорде содрогнулся, зарылся пальцами в растрёпанные волосы Сартаны. Пухлые губы прижались к её затылку.

– Вы правы во многом, но не во всём, – ответил он. – Сартана, действительно, была на грани смерти. Вы не представляете каково это – знать, что скоро любимый человек отправится к Единому, а я останусь здесь с бесконечным чувством вины, что не смог помочь, не смог спасти. Это было невыносимо. Я умолял ткачей о помощи, отправил дюжину писем в столицу. И вскоре у наших ворот появился Хейн.

– Брадан, не надо, – прошептала леди Хорде.

Лорд её будто не слышал.

– Я тогда не думал о последствиях. Вы верно заметили – страх ослепил меня, отчаяние сделало уязвимым для чужого коварства. Хейн убедил меня в сложности предстоящей работы, потребовал полного повиновения, и я слепо потакал его прихотям, пока однажды утром к Сартане не вернулись силы. В тот день я понял, что, если за жизнь любимой существует цена, я готов её заплатить.

– Вот только купили вы смерть, – сухо произнёс ткач.

– Не вам меня винить. Хейн предупредил, что Сартана изменится под влиянием магии. Я и представить не мог насколько.

– Брадан, хватит, – одёрнула его леди.

Но изливавшего душу лорда было не остановить. Два года он жил с чувством вины, заглушал совесть, подбирал оправдания и вечерами топил горе в вине. Слабый, сломленный человек, который не нашёл в себе сил смириться с утратой и разделить боль с близкими.

– Сначала всё шло хорошо, – пробормотал он. – Первым пропал священник, намедни обвинивший Сартану в порче. Поисковый отряд вернулся ни с чем. У людей появлялись вопросы, а ответы неизменно приводили к визиту Хейна. В конце концов, чтобы уберечь прислугу, я приказал всем позабыть о болезни леди и поднял жалование за молчание.

– И вас не испугало, что Хейн превратил её в порченную? – сдвинул брови Керден.

Брадан на мгновение растерялся.

– Что? Вы меня не поняли. Сартана не порченная.

– Оказавшись в её теле, маниту получил контроль над разумом, – сдержанно отозвался ткач. – Ваша супруга умерла два года назад. Всё это время плетение Хейна помогало порченной скрывать свой истинный облик. Предполагаю, таким образом Эсадра планировала контролировать вашу семью, а заодно и всё Приграничье.

– Что вы такое говорите? Вот же она. – Лорд погладил супругу по волосам, поцеловал в щеку, без устали бормоча ласковые слова. – Такая же прекрасная, нежная, желанная.

– Довольно! – прорычала Сартана, оттолкнув Брадана. – Тебе приказали держать язык за зубами до возвращения Хейна. Или ты забыл условия сделки?

– Ты обещала – больше никаких убийств, – побитым псом заскулил лорд.

– Мальчишка знал правила, но всё равно проболтался. А тебя, – она исподлобья посмотрела на Кердена, – следовало прикончить, едва ты переступил порог моего дома.

Деревья натужно застонали, затрещала кора на изъеденных мхом стволах. Лужи в саду подёрнулись рябью, крючковатые корни поднялись из воды. Земляными червями они поползли по траве, закружились у ног порченной, взобрались на подол платья. Разрывая ткань, колючие лианы обвились вокруг талии, опутали грудь, улеглись на плечах клубком ядовитых змей. Сеть мелких ростков оплела затылок, срезала волосы, расцвела на лбу деревянной короной.

– Силы небесные! – отшатнулся Брадан.

Сартана повернула голову, путы на шее заскрипели точно ржавый засов. От уха до уха лицо исказила хищная улыбка. Жирная белая личинка выпала изо рта.

– В чём дело, дорогой? – проскрежетала порченная гортанным голосом. – Не нравится мой настоящий облик? – Она протянула к лорду опутанную ветвями руку. – Смелее, приласкай любимую.

Конюх, бросив фонарь, припустил к дому. Брадан отступил за спины стражников.

– Я не знаю тебя, чудовище, – выпалил он.

– Чудовище? – повторила Сартана, будто слово было ей не знакомо. – Чудовище!

Деревянные колья вырвались из земли, пронзили тела воинов, превратив плоть в решето. Лорд бросился к воротам, лианы стаей пиявок ринулись за ним.

– Отец! – взвизгнула Оливия.

Брадан упал на колени. Болотная тина опутала ноги, упругая ветвь вынырнула из зарослей рогоза, удавкой стянула шею. Лорд повалился набок, наглотался мутной воды. Оливия подбежала к отцу, царапая кожу, принялась освобождать от пут.

Времени на поиск плетения больше не было. Керден перемахнул через бордюр фонтана, по пояс окунулся в смрадную жижу. Ноги упёрлись во что-то мягкое и скользкое, не похожее на осевший ил. Он подобрался к постаменту, соткал ледяную ленту. Вспышка магии привлекла внимание порченной. Сартана вскинула руку, липкий стебель отделился от платья, деревянным копьём пролетел над землёй. Остриё врезалось в рукоять серебряного меча. Плетение рассыпалось, морок окутал сад.

Капли дождя по-прежнему стучали по мраморной площадке, вода струилась вдоль дорожек, вишнёвые деревья роняли с ветвей холодные слёзы. В былой безмятежности сада ничто не выдавало расползавшейся по земле заразы. Только вода на постаменте чуть слышно скворчала.

– Мне знакомы уловки ткачей, – проскрипела порченная. – Хейн – мастер своего дела, не чета вашей никчёмной Академии.

Морозная лента вернулась в келифос, над страницами фолианта появился серебряный меч. Свет упал на бархатную обложку.

– Тот самый келифос. – Голос Сартаны затрещал, точно сломанный хворост. – Хозяйка меня вознаградит.

Керден направил плетение к земле, серебряный клинок вонзился в почву. Запах гнили наполнил лёгкие.

– Отдай! – крикнула порченная. – Отдай келифос! – На узловатой короне вспыхнули зелёные огни. – Или они оба умрут.

Земля вокруг Брадана вздыбилась. Корни обернулись острыми кольями, пронзили колени, раздробив кости. Лорд закричал, завизжала Оливия. Ветвь плетью стегнула девушку по спине, на белой ткани проступило алое пятно.

– Хорошо, – выпалил ткач. – Только не трогай Оливию.

Однажды Керден поставил келифос выше человеческой жизни. По его вине, из-за его упрямства погибла Орана. Он не хотел совершать ту же ошибку.

Огненные диски над постаментом погасли. Ткач протянул порченной открытый фолиант.

Мимолётное чувство отвращения костлявой ладонью коснулось его души. Волна презрения захлестнула сознание. Расстаться с келифосом для ткача, всё равно что лишиться жизни. Он ничего не должен этим людям. Лорд не просил о помощи, Оливия не предлагала награды. Пустая трата времени и ресурсов. Легкомысленный, недостойный ткача поступок. Проще разрушить плетение Хейна и покончить с порченной, чем уступить маниту, укрывшемуся в теле Сартаны. Спасение Оливии не вернёт Орану, не искупит вины за чужую смерть. Он не будет попусту рисковать, и ни за что не станет кланяться в ноги порченной.

– Где гарантии, что ты не убьёшь всех нас, когда получишь келифос? – спросил Керден.

– Боишься за свою жизнь? – проскрежетала Сартана.

– За их жизни.

Порченная без интереса посмотрела на лорда и склонившуюся над ним девушку. Керден завёл руку за спину, бирюзовая лента украдкой проскользнула в ладонь.

– Их жизни ничего не стоят. – Порченная остановилась у бордюра, потянулась за книгой. – Равно как и твоя без этого келифоса.

Сартана коснулась серебряного переплёта. Злость и негодование обрушились на ткача неудержимым потоком. Лента в ладони затвердела, обернулась кинжалом с шершавой рукоятью. Не выпуская из рук фолианта, Керден повернулся к постаменту и вонзил бирюзовое лезвие в центр змеиного клубка.

Боль ослепила. Слизь обожгла пальцы. Чешуйчатые тела обвились вокруг предплечья, десятки зубов вцепились в кожу. И всё же кинжал попал в цель. В самое сердце эсадровского плетения.

Лианы, опутавшие сад, захрустели сухим валежником, обратились пылью тонкие ветви. Сдавленно захрипела Сартана. Лишившись поддержки Хейна, она увядала, словно растение, засыхала и рассыпалась осенней листвой. Из клетки прогнивших рёбер выполз маниту. Жирная чёрная пиявка упала в воду, извиваясь, скользнула к лорду.

Ткач привалился к опустевшему постаменту, с трудом удержал келифос. Бирюзовая нить догнала маниту, подцепив, точно рыбу, утянула в книгу. На пожелтевшей странице проявился рисунок старого дуба с пятнистой змеёй на ветвях.

Когда Керден с Мисаррой покидали Кронсборг, лорд Хорде оставался прикован к постели. По самым благоприятным прогнозам на полное восстановление уйдут годы, но и тогда Брадан сможет передвигаться, опираясь на трость. Однако его больше беспокоила безопасность дочерей, нежели собственное здоровье. Слухи об укрытии в крепости порченного быстро расползлись по городу, и у ворот, невзирая на дождь, каждый день собиралась толпа недовольных. Жители требовали передать власть другим знатным семействам и свершить правосудие над предателями. Оливия стойко терпела нападки протестующих, мирилась с оскорблениями в адрес отца и тайком вербовала наёмников. Единственная попытка штурма крепости завершилась провалом, стоило Кердену выступить в защиту лорда. Вняв заверениям ткача об устранении угрозы и непричастности семьи Хорде к случившемуся, горожане отступили, и неприязнь к правителю Приграничья понемногу пошла на убыль.

В благодарность Оливия пожаловала гостям дорогой экипаж, выдала припасов больше, чем могло пригодиться в дороге, и проводила в путь, едва сквозь тучи пробился первый за долгое время лучик солнца.

Мисарра смотрела в окно кареты, провожая взглядом удаляющийся город.

– Я бы сказала, что мне жаль уезжать, но это не правда, – произнесла она.

Керден сдвинул занавеску перебинтованной ладонью. Ожоги, оставленные плетением Хейна, ныли несмотря на бесконечные припарки и перевязки. Той ночью Мисарра подоспела вовремя, и руку ткача, как и его самого, удалось спасти.

– Оливия справится, – отозвался ткач. – По крайне мере пока Брадан не пойдёт на поправку.

– Конечно. С её-то опытом манипулировать людьми, – фыркнула Мисарра. – Она прекрасно знала, что Хейн сотворил с её матерью, но два года ничего не предпринимала.

– Боялась, что порченная избавится от неё так же, как и от всех остальных.

– И могла рассказать сразу, а не вводить в заблуждение туманными намёками, – не уступила она.

– Я сам проявил интерес.

– Уж не с её ли подачки? Вдобавок ко всему она заставила ткача соврать жителям, что Хорде не причастны к появлению порченной. С тобой мне всё понятно, но я ума не приложу, как ей удалось заставить слуг держать языки за зубами.

– По-твоему, будет лучше, если народ взбунтуется?

Экипаж тряхнуло. Керден ударился рукой о стекло, зашипел от боли.

– Жители должны знать правду. Тернорт не оправится от войны, пока у власти находятся люди вроде семейки Хорде. Это ж надо додуматься – защищать порченную, жить с нею под одной крышей, делить постель. Брр, – Мисарра поморщилась.

– Ты не сделала бы того же для родителей или брата?

– Никогда, – ответила она. – Смерть – естественное и логичное завершение жизни. Она неизбежна, и нам следует принять боль утраты, а не бросать вызов Единому, поправ его волю.

– Не знал, что ты верующая, – хмыкнул ткач.

– Замаливать грехи у алтаря я не брошусь, но на душе становится легче, когда знаешь, что кто-то направляет и оберегает тебя.

Керден не ответил. Пройдя горнило войны и раскалённую печь Соледры, он усомнился в существовании Единого. Логика давно заменила ему религию, а частенько ломавшееся колесо фортуны стало личным Откровением. Однако в отношении Оливии Мисарра была права, и глядя на парившего над крепостью воздушного змея, Керден ощутил себя разменной фигурой на усеянной врагами карте «Дамнума».

Глава четвёртая. Слуга Единого

Мисарра спала, подтянув колени к груди и укутавшись в шаль.

День выдался утомительный.

Порадовавшая теплом погода испортилась к полудню. Тучи стаей ворон облепили небо, холодные капли застучали в окна экипажа. Извозчик натянул на лоб капюшон и, кляня опостылевший дождь, направил коней на просёлочную дорогу. Глухое ворчание сменилось красочной бранью, когда ухнувшее в яму колесо затрещало, и карета остановилась. С ремонтом провозились до сумерек.

Огни постоялого двора поначалу вселили надежду, однако стоило хозяину рассыпаться в извинениях, Керден понял, что мягкой постели и горячей похлёбки сегодня не видать. За скромную плату гостей разместили в хлеву. Ткач устроился между тюками душистого сена, скинул промокшую одежду и долго пытался согреться. К полуночи обслуга принесла пуховые одеяла.

Керден перевернулся на спину, подложил левую руку под голову. Сон не шёл.

Извозчик протяжно захрапел.

Ткач не раз ночевал в бараках, амбарах, сараях, да и в целом где придётся. Во время войны случалось засыпать под стоны раненых, стенания больных, детский плач, звон посуды и грохот молотков. После изматывающих сражений эти звуки ласкали слух, напоминали, что он до сих пор жив. Храпом его давно было не удивить. И всё же, слушая стук дождя по крыше, тяжёлое дыхание коров, мышиную возню у мешков с зерном, Керден содрогался от каждого всхрапа и подавлял желание выставить извозчика на улицу. Звуки, которые мужчина издавал во сне, походили на писк охрипшего соловья, икоту глухого певца, накануне перебравшего медовухи.

В детстве ткач часто посещал песнопения во славу Единого, мать даже хотела отдать его в хор при храме. Отец воспротивился и посулил сыну продолжить семейное дело – стать торговцем в маленькой свечной лавке. Однако предсказаниям родителей не суждено было исполниться. Шестнадцать лет назад корабли Эсадры пересекли пролив и вторглись в земли Тернорта. Эрлун наводнили ткачи. Магические книги в их руках впечатлили Кердена, и тем же вечером он объявил родителям, что собирается связать с жизнь с маниту. Отец разозлился, в сердцах выгнал сына из дома, повелев искать пристанище у проклятых вольнодумцев. Утром Керден пришёл в лавку с келифосом на поясе.

Имя ткача, согласившегося провести ритуал над двенадцатилетним мальчишкой, стёрлось из памяти. Керден пытался разузнать о судьбе своего первого наставника, но тот, как и многие другие, сгинул на южном фронте где-то рядом с Армиром. Юный ткач вместе с двумя десятками таких же простофиль вскоре отправился в Академию. Эрлун проводил его мычанием коров и криком облезлого петуха.

Керден открыл глаза, швырнул в петуха промокший ботинок. Птица слетела с насеста, приземлилась у кормушки и снова истошно заголосила. Во дворе завыли собаки.

Над равниной разгорался рассвет. Промозглый ветер увёл тучи на восток, к берегам буйной Элиры и зубчатым башням Груна. Вместе с ненастьем постоялый двор покинула карета. Извозчик удрал в Кронсборг, прихватив добро пассажиров.

Проклиная человеческую жадность, Керден не скупился на брань. Если война не научила людей честности, не справятся ни добрые слова, ни святые писания. Остаётся уповать на Единого и его обещания карать грешников.

Завтракали молча. Рики принял облик деревянного гребешка, умостился в волосах Мисарры. Чёрные глаза-бусины с любопытством наблюдали за постояльцами.

Обеденный зал заполнялся гостями. Среди десятков голосов звучали сухие приветствия да унылые разговоры о погоде. По прогнозам крестьян, устроившихся за соседним столом, на смену дождям придут ледяные ветра. Они перегонят тучи к Сонным горам, где те задержатся до зимы, щедро засыпав снегом перевал между Ирсом и Лоссером. Не согласился с ними лысый вояка, утверждавший, будто за ливнями ударят заморозки, отчего размытые тракты превратятся в рубель. Ссылался он на боевые шрамы, каждый год ноющие перед холодами. Беседу о былых ранениях охотно поддержала группа солдат за столиком у окна. Воины вспомнили стычки под Брайтом, драки с дезертирами и отдых в полевых лагерях. Упомянули и о горячих источниках, доступ к которым был утрачен вместе с Эрлуном. О чудодейственных свойствах вод слухи ходили и в мирное время, а после войны вовсе превратились в небылицы. Одни утверждали, будто омовение исцеляло любую хворь, другие, что один глоток наделял невиданной силой и даровал здоровое потомство.

Не верили сказкам только наёмники. Скитаясь по стране, воины многое повидали на своём веку. Видели миражи в пустынях Халледа, слышали о белокуром пророке, вещавшем о скорой гибели мира, наблюдали за зелёными огнями, что по ночам освещали небо над Соледрой. Поговаривали, будто город пытались отстроить – залатать дыры в стенах, укрепить башни, выставить гарнизон. Но развалины по сей день кишели порченными, из подвалов слышался вой, а в храме на площади пели ветра и танцевали призрачные фигуры.

Кочевники у северных границ тоже осмелели. Ходили слухи о набегах на деревни близ побережья Белого моря да о массированной атаке на Армут. Местные жители держали оборону, но то было вопросом времени. Ещё судачили о пробудившемся вулкане на острове Отверженного. И о ткаче из Наранты, который научился разговаривать с мёртвыми и даже сумел вернуть человека к жизни. Обсуждали что угодно, только не Грань.

Керден прислушивался к разговорам и гадал, не привиделись ли ему события в Стонфорде. Земля полнилась слухами, и если сплетни долетели из Наранты, то о наступлении Эсадры давно твердили бы на каждом углу. Купол будто захлестнул равнины и, подобно приливу, отступил с рассветом.

Ткач обмакнул в масло краюшку хлеба. Пальцы слушались плохо. Мисарра посмотрела на повязки, но предпочла промолчать. Она всё утро искала попутчиков, выспрашивала местных, не подвезёт ли кто до ближайшего поселения, и раз за разом получала отказ. Наёмники спешили в Кронсборг, солдаты возвращались в гарнизоны, торговцы пережидали непогоду и собирались в обратный путь не раньше, чем закончится сезон дождей. Керден помощи не ждал. Путешествие из Леты затянулось, и пара лишних недель в пути уже ничего не могла изменить.

С постоялого двора ушли пешком, к полудню добрались до главного тракта. Рики обратился пряничной куклой, лежал на плече Мисарры, гримасничал и кривлялся. Керден пригрозил ему келифосом. Маниту высунул золотой язык, закинул ногу на ногу. После прогулки за Грань угрозы ткача его не пугали.

Пейзаж не менялся до сумерек. Вспаханные поля соседствовали с заросшими лугами, заболоченными оврагами и редкими кленовыми рощами. В одной из них остановились на ночлег.

Пока Мисарра сооружала укрытие, Керден возился с костром. Огниво в раненой руке соскальзывало с кремня, высечь искру не получалось. Понаблюдав за ткачом, девушка сжалилась, и сама развела огонь. Пламя жадно вгрызлось в хворост.

Рики покрутился у веток, толстой жабой развалился на углях. Будто окунувшись в горячий источник, маниту выпятил пузо, задрал голову и заурчал от удовольствия.

Мисарра бросила в костёр пучок сухой травы, поднесла ладони к огню.

– Нужно сменить повязки, – сказала она. – Передай сумку.

Керден старался не замечать, как сильно плетение Хейна изуродовало руку. Раны болели, порою казалось будто кожа на ладони пылает, а запястье стягивает раскалённая цепь. Когда незримые оковы сжимались, ожоги на предплечье начинали кровоточить, повязки намокали, и ткань прилипала к ранам. Зрелище было жутким. Ткач не хотел, чтобы кто-то видел увечье и уж тем более прикасался к нему.

– Это не подождёт до утра? – спросил он. – Или ещё пару дней? Всё не так плохо, как кажется.

– Если раны не обработать, они загноятся. Повязки следовало сменить утром, но ты был не в духе, так что я не стала настаивать.

Мисарра занялась поиском чистых тряпок и дурно пахнущих настоев. Керден нехотя протянул девушке руку. Под слоем грязных повязок розовели свежие шрамы, темнели рваные края ожогов.

– Я много думала о случившемся в Кронсборге, – произнесла она, осматривая раны, – и хотела извиниться за своё поведение. Я ведь решила, будто ты вмешиваешься в дела лорда, чтобы произвести впечатление на его дочь. Кто ж знал, что всё так обернётся.

– Если бы Оливия не упомянула о целительских силах Хейна, мы бы сейчас путешествовали в компании проповедников, а маниту в теле Сартаны продолжал убивать прислугу и манипулировать лордом. – Керден поморщился, когда Мисарра приложила к руке ткань, пропитанную едким раствором.

– Почему ты не можешь исцелять?

– Это крайне редкий дар. Нужен маниту с особыми силами. Мне такие не встречались.

– Но у Хейна он был?

– Не думаю. В Тернорте всего два ткача с целительскими силами. Было двое, – поправился Керден. – Орану я недавно похоронил. Остаётся Реган, если и его не прибрал к рукам Отверженный. А Хейн, сдаётся мне, эсадровский выродок, не добитый при Соледре.

Девушка взглянула на ткача из-под длинных ресниц.

– Ты часто вспоминаешь ту битву, будто сам участвовал в ней.

– Участвовал, – отвернувшись, ответил он.

Мисарра отложила склянку с раствором, занялась повязками.

– Выходит, что Рики тоже особенный, – сказала Девушка. – Он помог исцелить тебя в Кронсборге и подсказал воспользоваться иссопом, когда ты лежал без чувств у меня дома. Можно сказать, что он дважды спас тебе жизнь.

Маниту услышал похвалу, вывалил язык и закатил глаза.

– Я не запечатал его в келифос, – отозвался ткач. – Пусть считает это благодарностью.

В последнее время порченные проявляли к книгам ткачей нездоровый интерес. К келифосу Кердена в особенности. Стоило им разглядеть обложку и переплёт, как животные инстинкты уступали место страху перед «хозяйкой». Каждый маниту считал своим долгом доставить книгу госпоже. Прежде Керден с подобным не сталкивался. За Второй Прилив ткачи привыкли считать армию Эсадры безумной ордой, брошенной на Тернорт забавы ради. У врага не было командиров, не было дисциплины и тактики, порченные нападали на всех без разбора, не гнушаясь жертвами и потерями. Только под Соледрой впервые в истории они объединились с эсадровскими ткачами и пошли в атаку единым фронтом. Но даже тогда о таинственной «хозяйке» никто не слышал.

Керден не знал, чем заслужил её внимание. Вечерами он листал келифос, изучал рисунки, вспоминал былые сражения. Мисарра с восторгом поглядывала на змею, опутавшую ветви дуба, расспрашивала про треснувшую ракушку и ржавый, затянутый паутиной меч, наблюдала за огненной ящерицей, оберегавшей яйцо. Ткач улыбался, отвечал на наивные, временами глупые вопросы и с упоением рассказывал о магии. За беззаботной болтовнёй пролетали часы, и он не замечал, как девушка засыпала.

Закончив с перевязкой, Мисарра подкинула хворост в костёр и вскоре задремала, привалившись к плечу Кердена. Ткач укутал её шалью, перевернул страницу келифоса. Несмотря на вернувшуюся магию, он так и не смог разделить склеенные листы. Плетение, которым в ту страшную ночь Керден запечатал маниту, не поддавалось. Он соткал огненный кинжал, поддел кривой стежок. Едва пламя коснулось бирюзовой нити, над прожжённой страницей заискрился водоворот. Рики встрепенулся, выскочил из огня, злобно заверещав. Ему не нравилось, когда ткач прикасался к плетению. Керден побоялся, что маниту разбудит Мисарру, примирительно поднял руку и закрыл келифос. Золотая лягушка смерила его недоверчивым взглядом, потрясла лапой, будто старуха, прогонявшая шумную детвору. Важно прошествовав к костру, Рики сердито квакнул и снова завалился на угли. Из хвороста остались торчать только две лягушачьи лапы.

В путь двинулись на рассвете. Янтарные блики очертили нити паутины на ветвях, заблестели в каплях росы, озорно запрыгали по лужам. Земля жадно впитала тепло, и тракт быстро превратился в вязкую топь. Дорога изматывала, на первый привал остановились задолго до того, как солнце встало в зенит. Пока Мисарра бродила по округе в поисках трав, Рики гонялся за мотыльками и распугивал полевых мышей. Издалека маниту походил на ручного зверька, безобидную собачонку, увязавшуюся за хозяйкой. Он откликался на зов, ластился и урчал, стоило девушке взлохматить золотую шерсть. Они странным образом понимали друг друга, будто с детства были добрыми друзьями. Ткач наблюдал за Рики и хмурился. Маниту не водили дружбу с людьми и не помогали ткачам. А ещё они не меняли облик. Захватив разум человека, паразит мог повлиять на тело – отрастить новые конечности, избавиться от части органов, полностью исказить черты. Изменения затрагивали порченного, но никогда не касались самого маниту. Мисарра не ошиблась, назвав Рики особенным. С ним действительно было что-то не так.

До ближайшего поселения добрались к полудню следующего дня. Постоялый двор на окраине пустовал. Крыша конюшни прохудилась, в загонах не первый год гулял ветер. От сарая осталось старое пепелище. Бушевавший в деревне пожар уничтожил не только хозяйственные постройки, но и половину жилых домов. Обугленные остовы давно стали приютом крысам и паукам.

Центр деревни не был тронут огнём. Деревянные дома прятались за высокими заборами, садовые оградки захватил вьюн. На дороге виднелись следы башмаков и отпечатки лошадиных копыт. Из переулка доносились голоса. Ребятня толпилась у канавы, вылавливая мусор из мутной воды.

– Где нам найти взрослых? – окликнула детей Мисарра.

Разговоры стихли. Хмурые, чумазые лица повернулись к девушке.

– Кто-то ведь за вами присматривает? – смутилась она.

Из толпы вышла девочка. Заправив свитер под пояс, она подтянула широкие штаны с дыркой на колене, пригляделась к незнакомцам. Ясные голубые глаза округлились от удивления.

– Мастер Керден! – Она отбросила палку, побежала навстречу ткачу. – Мастер Керден! Я знала, знала, что вы вернётесь!

Малышка заключила его в объятия, крепко сжала замотанную тканью ладонь. Ткач скривился, осторожно высвободив руку.

– Полегче, – прошипел он.

Девочка вцепилась в край куртки.

– Я так рада!

– Я тоже. Наверное, – пробормотал Керден, разглядывая светлую макушку, едва достававшую ему до пояса.

Девочка отстранилась.

– Вы меня не помните? – Пухлые губы дрогнули, на глазах навернулись слёзы. – Это же я. Марилл. Вы спасли нас от плохих людей, а потом обещали вернуться, чтобы… – Она всхлипнула, вытерла нос рукавом.

– Прости, малышка, я тебя не узнал. Ты так подросла. – Ткач поправил растрёпанные волосы ребёнка. – У тебя всё хорошо?

Маленькая ложь сработала. Девочка просияла и сбивчиво затараторила, рассказывая о насыщенной жизни местной детворы. Керден не слушал. Он не помнил ни Марилл, ни столпившихся на дороге детей, ни наполовину сгоревшую деревню. До Соледры ткач никогда не бывал в сердце пожара.

– А тётя Эллоя тоже пришла?

Знакомое имя вырвало его из воспоминаний.

– Она сейчас очень занята, – отозвался Керден. – Познакомься, это тётя Мисарра.

Марилл смерила девушку взглядом, спросила со всей серьёзностью:

– Теперь вы помогаете мастеру Кердену защищать людей?

– Похоже на то, – с улыбкой ответила она.

– Дядя Анторео говорит, что все мы должны защищать друг друга. Особенно от плохих людей. – Девочка указала на притихших ребят. – И мы, когда подрастём, тоже будем.

– Марилл, где твои родители? – полюбопытствовал ткач.

– Когда вы ушли, мама с папой пошли за вами, чтобы защитить всех нас, – с гордостью выпалила она. – Они пошли в большой город. Дядя Анторео сказал, что город очень далеко, поэтому родители пока не вернулись. – Девочка прильнула щекой к дорожной сумке Кердена. – Но я по ним сильно скучаю.

– А где сейчас твой дядя?

– Он не настоящий дядя, – хихикнула Марилл. – Это такая игра для детей, которых ещё не забрали родители. Но он хороший. Живёт в храме. Вон тот большой дом. Иногда мы помогаем ему в саду. За это тётя Энн угощает нас пирожками. Один раз я даже заслужила леденец! Пойдём! Дядя Анторео будет рад вас видеть. – Она потянула Кердена за штанину. – Только мне надо сказать ребятам, что я поиграю с ними потом.

Девочка затянула пояс, посеменила к друзьям.

– Они все сироты, – прошептала Мисарра.

Ткач мрачно кивнул.

– Их родители наверняка погибли на фронте, – сказал он.

– Не представляю, каково это – лишиться родных в столь раннем возрасте. Кто о них позаботится?

– Корона. Эллоя обещала помочь семьям погибших.

На площади стоял лагерем караван. Двое мужчин в серых рясах ремонтировали телегу, трое корпели над лопнувшим тентом. Из рыночных лавок соорудили загон для лошадей. Запах свежего навоза расползался по округе, въедаясь в одежду и развешанное на заборах бельё.

Керден задержался у гранитной стелы, сдвинул корзину с грязным тряпьём. На ржавой табличке темнела надпись: «Оифа – восточный приют Зари». Пальцы предательски дрогнули. Он был здесь в начале Второго Прилива. В тот раз они пришли в деревню с севера, поэтому он не узнал дорогу и постоялый двор. Но ожесточённый бой с порченными, завязавшийся у фермы в полях и завершившийся у пристанища Единого, Керден помнил до мелочей. Он повернулся к храму.

На углу крыши за зубчатым парапетом грелась в лучах солнца скульптура Единого. Укутанный в лохмотья мужчина с тоской взирал на прохожих и, приложив руку к груди, приглашал посетить свою скромную обитель. Вторая статуя, что по обыкновению размещалась на другом углу, лежала на земле грудой обломков. Стены храма хранили следы былого сражения: борозды когтей на камнях, паутину трещин у окна, сломанные прутья садовой оградки. За помятыми кустами шиповника виднелись разбитые надгробия маленького кладбища. Там обрёл покой Меино – ткач, павший жертвой безжалостного колеса войны.

Керден сдвинул брови. Местные и не думали ухаживать за могилой.

– Что здесь случилось? – спросила Мисарра.

– Мастер Керден наказал плохого человека, – вместо ткача ответила Марилл. – Сбросил статую вон оттуда прямо ему на голову. Бац! – Она стукнула кулаком по ладони. – А потом как… Ой, а это кто?

Девочка указала на сумку. Между ремней торчала морда бурундука.

– Это Рики, – ответила Мисарра.

– Он бешеный, – тотчас нашёлся ткач. – И больно кусается. Лучше его не трогать.

Маниту надул щёки и, взмахнув пушистым хвостом, зарылся в ворох мятого белья.

– Он злой? – Марилл схватила Кердена за руку.

– Вовсе нет, – заверила Мисарра. – Просто он…

– Болен, – перебил ткач. – Тётя Мисарра любит помогать всем без разбора, вот и решила, что сможет его вылечить. Они подружились, поэтому Рики её не обижает, а на незнакомых детишек вполне может наброситься.

– Но вы же меня защитите?

– Если пообещаешь к нему не прикасаться, – подмигнул девочке Керден.

– Честное слово! Я скажу остальным, чтобы не трогали ваши вещи. И дяде Анторео. Нужно его предупредить!

Девочка побежала к храму.

– Лучше бы маниту не высовывался, – шикнул ткач.

– Знаю. – Мисарра поджала губы. – Но он меня не слушает.

– В этом-то и проблема, – проворчал он.

Убранство обители Единого поражало бедностью. Пол устилали самодельные лежанки, в проходах вместе с тряпьём и грязной посудой валялись деревянные дощечки для молитв. После утренних песнопений большинство были обращены вверх символами солнца, птиц и двойников. На низких скамьях, пирамидами составленных вдоль стен, громоздились толстые тома священных писаний, рядом лежали сломанные детские игрушки. Рваные шторы служили покрывалом для алтаря. В глиняных подставках догорали свечи, из пузатой курильницы лениво сочился дым, наполняя храм сладким ароматом благовоний.

Из кельи, вытирая руки о подол рясы, вышел мужчина. Светлые кудри скрывали высокий лоб, на измождённом лице темнела россыпь веснушек. За ним, без устали болтая, семенила Марилл.

– Анторео, настоятель храма, – представился он. – Не ожидал, что ткачи и вправду вспомнят о нас.

Звонкий детский голос эхом разлетелся по залу:

– Мастер Керден пообещал! Он всегда держит обещания!

– В Оифе мы проездом, – ответил ткач.

Настоятель кивнул, наклонился к девочке.

– Марилл, скажи тёте Энн, что у нас будет ещё два гостя к ужину. – Он дождался, когда девочка вприпрыжку умчится на улицу. Голос его посуровел. – Мой предшественник, воодушевлённый вашим примером, отправился защищать Соледру. За ним последовала большая часть деревни. Остались старики да дети. С тех пор храм стал нашим общим домом. Но вы здесь не за тем, чтобы помочь справиться с бедами.

– Мы никого не просили следовать за нами, – отозвался Керден. – Ни я, ни Эллоя.

– Вы спасли наши жизни. В то время этого было достаточно.

Ткач спрятал руки в карманы.

– Если вам нужна помощь, только скажите, – предложила Мисарра.

– Детям нужны родители, еда, одежда, крыша над головой, – произнёс Анторео. – Единый не в силах даровать им мирские блага. Я учу смирению и благодетели, но вера не способна заменить любовь родных людей. Могу лишь уповать на то, что королева о нас не забудет. И молить Всевышнего о чуде. – Он смерил Кердена взглядом.

– Я поговорю с Эллоей, когда доберусь до столицы, – сказал ткач.

– Буду молиться за Её Величество. – Настоятель прокашлялся. – Энн найдёт, где разместить вас на ночь. Но на удобства не рассчитывайте.

– Мы не привередливые, – улыбнулась Мисарра.

Из полусотни домов, уцелевших в пожаре, жилых оказалось меньше десятка. За бесхозными территориями не следили: дворы, огороды, сады одичали, заросли лопухом и крапивой. Ценности из покинутых зданий распродали, мебель и утварь изъяли на храмовые нужды. Жители отчаянно нуждались в провизии, и группа проповедников, гостившая в деревне вторую неделю, усугубляла положение. Единый принимал в обитель всех страждущих, однако запасы таяли, а надежд на пожертвования или помощь короны давно не питал никто из местных.

Низкорослого мужчину с поперечным шрамом на затылке Керден узнал издалека. Он возглавлял проповедников, с которыми ткач собирался отбыть из Кронсборга. Мужчина расплылся в улыбке, посетовал на погоду и пообещал подыскать место в повозке, когда караван, наконец, двинется в путь.

Энн – девушка в кружевном переднике и чепце с голубым бантом, проводила гостей в приходской домик. Мисарре выделили жёсткую кушетку в детской, Кердену досталось место на полу в общем зале. Пока ткач разбирал вещи, молодой проповедник завязал разговор.

Парня звали Горван. Смуглая кожа и раскосые глаза выдавали в нём уроженца Кентона. Второй Прилив застиг беднягу в Брайте, когда вместо трели утренних молитв город оглох от звона колоколов. Он помогал жителям бежать от Грани, присматривал за сиротами, но в стычке у восточных ворот был ранен в ногу, отчего заметно хромал по сей день. Рассудив, что в Соледре от побитого проповедника не будет толка, парень обосновался в Кронсборге, откуда и был перенаправлен в столицу.

Когда Мисарра занялась перевязкой, внимание Горвана переключилось на девушку. Она участливо поддержала беседу, выслушала жалобы и согласилась вечером осмотреть его старую рану. Парень рассыпался в комплиментах, а после удивлённо присвистнул, увидев следы от ожогов на коже ткача. Керден укрыл шрамы тканью, завёл разговор о местном храме. На вечернюю службу договорились пойти вместе.

В сонме голосов, читавших молитву, невозможно было разобрать ни слова. Керден зевал и с нетерпением дожидался возложения цветов на алтарь. По традиции в качестве дара Единому подносили орхидеи. Священное растение, что в изобилии росло в Наранте, последние двадцать лет считалось в Тернорте диковинкой. Доставить цветок из-за моря могло позволить себе лишь королевское семейство да с десяток лордов, поэтому в храмах его без зазрений совести заменяли на букет обычных полевых цветов. Однако битый час в руках послушников лежали молитвенники, брякали деревянные дощечки, и настоятель прохаживался по залу, цитируя строки священных текстов.

Мисарра отличалась большей религиозностью: вторила знакомым стихам, прижимала ладонь к груди, опускалась на колени и кланялась. Ткач не разделял её веры. Единый не помогал людям бороться с порченными, не очищал земли от маниту, оставался безучастным к войнам, преступлениям и бесчинствам. Кем бы он ни был, проблемы смертных его не интересовали. И сколько бы не выгораживали служители возлюбленного святого, после Второго Прилива вера в могущество Всевышнего неизменно таяла.

Вопросы вызывала и история его вознесения. По легенде в давние времена, когда Рэвилт ещё не был поделён на страны, а мир населяли кочевые народы, в одном северном племени жили два брата. Старшего звали Михаэль. Был он человеком кроткого нрава, добродетельным и честным, благородным и справедливым, воспитанным в строгости и послушании. Младший брат его, Самаэль, напротив, прослыл ребёнком капризным и вольнолюбивым, упрямцем, не знавшим запретов. За вспыльчивый характер его не жаловали соплеменники, дети прогоняли от костра, и даже старший брат порою сторонился его общества. Ослеплённые любовью родители не замечали пороков сына, прощали грубые слова, закрывали глаза на мелкие пакости. Но чем старше Самаэль становился, тем больше тяготило его одиночество и задевала неприязнь окружающих. Шутки обращались злыми насмешками, розыгрыши сменялись издёвками, баловство сопровождалось подлостью. Восемь раз его секли розгами, восемь раз он каялся и молил о прощении, а на девятый – затаил обиду. Одной летней ночью Самаэль подбросил змей в шатёр недругов. Да только не знал он, что обидчики отправились в дозор, а под ветхим пологом спали его родители. Утром Михаэль обнаружил хладные тела и первым делом помчался к брату. Однако племя успело свершить возмездие. Самаэля по шею закопали в песок, оставили под палящим солнцем на поживу змеям да скорпионам. Внял Михаэль сладким речам брата, освободил и велел убираться прочь.

На девять лет в племени воцарился покой. Судьбой Самаэля не интересовались, спустя годы о несносном ребёнке позабыли. Кочевой народ ушёл на запад, обосновался на побережье, создал первое крупное поселение. Люди сплотились вокруг Михаэля и не знали бед, покуда не пришло из пустыни воинство монстров. Сотни жутких существ под покровом ночи окружили деревню. Наутро среди руин и пожарищ вновь встретились двое братьев.

Не смог Михаэль простить жестокости, сошёлся с Самаэлем в смертельном поединке. Девять раз сразил он брата, девять раз тот вернулся к жизни. Тогда прижал Михаэль руку к сердцу, опустился на колени, склонил голову, ибо не было у него силы, чтобы совладать с пороками Самаэля.

Небеса ответили на молитву. Взмахнул Михаэль сияющими крыльями, подхватил брата, унёс на далёкий северный остров и оставил на вершине горы. Снова обречённый на одиночество преисполнился Самаэль ярости, пробудил земные недра. Залились горы огненными слезами, столб дыма коснулся облаков. Вновь сошлись братья в схватке. Лишь на девятый день взмыла над вулканом золотая фигура, озарила мир светом и рассеялась пылью.

В тот миг душа Михаэля отправилась на Небеса, откуда по сей день наблюдала за смертными и направляла в час нужды. В память о жертве люди возвели алтарь и возложили первый букет орхидей. Михаэля нарекли святым, его именем называли детей, его благословением объясняли все мирские чудеса. Тогда он вернулся на землю, поведал последователям священные заповеди и повелел забыть его смертное имя. Так появился Единый.

Отверженный всеми Самаэль остался скованным в земных недрах. Он спал, покуда в мире царила гармония, и пробуждался, когда люди поддавались порокам. Во время войн остров утопал в магме, а воды пролива Ассоза темнели от пепла. Верующие связывали извержение вулкана с буйством Самаэля, а появление Грани – со вторым пришествием его дикой орды.

Об этом говорилось в Откровениях. И это всё, что Керден знал о религии.

Не дождавшись окончания службы, ткач вышел на улицу. Тропа привела на старое кладбище позади храма. Свет из окон струился по ветвям деревьев, осенней листвой опадал на заросшие могилы. Керден убрал сорняки, смахнул паутину с надгробия. На уголке каменной таблички застыли капли воска. Служители Единого смирились с существованием ткачей, но продолжали считать их пособниками Отверженного, недостойными скорби и почестей. Одинокая свеча на могиле и место для келифоса в зале памяти – на большее ткачи рассчитывать не могли.

– Прости, друг, свечу я не принёс. – Керден почистил табличку. – Мне тоже вряд ли кто её принесёт. Помнишь, ты говорил, что «коли не в объятия Единого, то прямиком в лапы Отверженного»? Если встретимся внизу, посмеёмся над судьбой.

Он обернулся на шелест листвы.

– Не веришь в Единого? – Мисарра перешагнула через поваленную оградку сада.

– Не после того, что видел.

– Местные считают тебя героем.

– Никакой я не герой, – поморщился ткач.

Девушка остановилась у могилы.

– Не для Марилл.

– Ни для неё, ни для кого-либо ещё.

– Энн сказала, что ты спас деревню от порченных.

Ткач тяжело вздохнул.

– Она не знает. Никто из них не знает. – Он поднялся и, не решившись взглянуть на Мисарру, повернулся к храму. – Мы тогда искали отряд грунских солдат, чтобы вместе отправиться в Соледру. Наткнулись на лагерь среди равнин. Нам и в голову не пришло, что порченные могли забраться так далеко. Мы угодили в засаду, дали дёру, спрятались на ферме неподалёку. Часа не прошло, как нас выследили. Завязался бой, мы отступили к деревне. Здесь погиб Меино. – Керден указал на обломки статуи. – Защищал прихожан. Кто ж знал, что почти все жители посещают вечерние службы. – Он замолчал, удивившись, как сухо звучат слова в отличие от красочных воспоминаний. – Но самое страшное в другом, – с горькой усмешкой добавил он. – Все, кого Меино спас здесь, ушли за нами в Соледру и погибли. Наплевали на его жертву.

– Это не так. Люди, защищавшие город, спасли страну. Все они стали героями. Быть может, жители Оифы сыграли решающую роль, и значит, твой друг погиб не напрасно.

– Не было там никаких ролей, жертв и героев. Только бойня. – Керден поймал опавший с дерева жёлтый листок. – Людям свойственно давать ужасным событиям красивые названия. «Великая победа», «неповторимый подвиг», «неоплатный долг» звучит куда приятнее для слуха, нежели «тысячи растерзанных тел», «братские могилы», «вонь гниющих на мостовой трупов». Соледра – это… – Он сжал лист в кулаке. – Гигантский жёрнов. Перемололи и выбросили. И горстка крестьян ничего бы не изменила. Не понимаю, зачем нужно было тащиться туда за нами.

Смятый листок упал на могилу.

– Потому что люди увидели порченных и осознали, какая участь ждала их детей, не сумей они остановить Грань.

– Проклятье, Мисарра, не приведи мы сюда этих тварей, для местных они остались бы страшной сказкой, дети не стали бы сиротами, Меино бы не погиб. Все сложилось бы иначе.

Девушка скрестила руки на груди.

– Порченные могли найти деревню и без вашей помощи. И что тогда?

– Их кровь была бы не на моих руках, – отвернувшись, ответил Керден.

Мисарра обречённо покачала головой.

– Ты беспокоишься о своей совести, когда речь идёт о чужих жизнях.

– Именно – чужих, – вспылил ткач. – Ты готова помогать всем и каждому, но это неправильно. Как жить, когда узнал, что вчера спасённый тобою человек сегодня убил десятерых? Или лекарств, что ты потратила на безнадёжного больного, завтра не хватит на ребёнка? Я всю войну терял родных и друзей, которые отправлялись к Единому во имя жизни незнакомцев. Вместо них. До сих пор не понимаю, почему я не последовал за ними. Повезло? – Он злобно хмыкнул. – После Соледры я был уверен в обратном, сбежал как можно дальше от этого кошмара. В Лету. И каждый день корю себя, что не остался там, потому как всё повторяется в точности как два года назад. Перемещение Грани, встреча с Ораной, плетение Хейна, остановка в Оифе – я будто иду по кладбищу из воспоминаний. Только рядом ты, а не Эллоя. Вот и вся разница. – Керден осёкся, исподлобья посмотрел на девушку. – Извини. За Второй Прилив я совершил множество ошибок. Глупых и недальновидных. Оифа, увы, в их числе, поэтому ни о каком геройстве слышать не хочу.

Мисарра взяла его за руку.

– Ты застрял в прошлом, – тихо сказала она. – Всё думаешь, как бы его изменить. Но это невозможно. Пора отпустить и жить дальше, помогать тем, кто нуждается в тебе сейчас.

– Всегда помогать другим, – протянул ткач, сжав её ладонь. – А кто поможет нам? После Соледры выживших поблагодарили и отправили по домам. Никого не заботило, что возвращаться им было некуда. Мы заплатили цену, но ничего не получили взамен. О погибших не осталось даже памяти.

Колокола затянули унылую песнь, проповедники вереницей потянулись к приходскому домику. Мужчина в поношенной рясе отделился от группы. Прихрамывая, прогулялся до стелы, огляделся и направился к саду.

В долговязой фигуре Керден узнал Горвана.

– Ему ты тоже обещала помочь. – Он махнул рукой в сторону приближающегося проповедника.

– Я сдержу слово. А потом мы начнём борьбу с твоим чувством вины.

Девушка вышла навстречу Горвану, проводила до телеги с вещами.

Керден склонился над могилой.

– Я виню не себя, а людскую глупость, – пробормотал он.

Утром его разбудили голоса и тихий плач. Зал наполнился шорохом одеял. Кто-то раздвинул занавески, тусклый свет выделил тёмные силуэты одевающихся людей. На помятых, заспанных лицах читалось беспокойство.

Содрогаясь от рыданий, в дом вошла Энн. Глава проповедников придерживал её под руку. Он усадил девушку на стул, подозвал Кердена.

Ткач на ходу накинул рубаху.

– Что случилось? – спросил он.

– Настоятеля убили, – ответил мужчина.

Проповедники загалдели. Энн всхлипнула, спрятала лицо в ладонях.

– Порченный? – Керден понизил голос.

– Я надеялся, что ты подскажешь. Вас ведь этому учат в Академии.

Вокруг ткачей ходило много легенд, особенно среди людей верующих. Большинство сказок рождалось из слухов и домыслов и не имело ничего общего с реальностью. То они были ищейками, охотниками, наёмниками, охранниками, то целителями иль вовсе циркачами. Всё зависело от ситуации и маниту, которыми владел каждый определённый ткач. За долгие годы Керден попросту устал объяснять разницу.

– Где тело? – спросил он.

– Отнесли в храм. Я разглядел две раны на животе и одну на шее. Края ровные, как от ножа или кинжала.

Ткач потёр переносицу.

– Если маниту контролирует тело, оружие ему без надобности. На настоятеля мог напасть кто-то из местных?

Из детской вышла Мисарра. Рядом переминалась с ноги на ногу Марилл, пальцы теребили края растянутой кофты.

– Поговорим на улице, – предложил Керден.

– Нет! – Топнула ногой девочка. – Сначала братик! Пожалуйста, тётя Мисарра, вы же обещали помочь.

– На рассвете они с братом удрали на поиски сокровищ, – пояснила девушка. – Забрались в дом на окраине, пролезли в погреб, но мальчик упал и, кажется, повредил ногу. Нужно его осмотреть. – Она перекинула через плечо дорожную сумку. – Переговорим по пути?

– Нет, нельзя! – взвизгнула Марилл.

– Почему? Ты же знаешь Кердена, он хороший человек.

Девочка шмыгнула носом, потупила взгляд.

– Братику будет плохо, если тётя Мисарра придёт не одна.

– Почему ты так думаешь?

– Так сказал плохой человек.

Сумбурные объяснения привели их к дому со сломанными воротами. Сорванная щеколда болталась на ветхих створках. Двор захватил малинник. Колючие ветви оплели собачью конуру, забрались в бочки, крупной сетью легли на ступени обветшалого крыльца. Дверь тихо скрипела на ржавых петлях.

– Есть здесь кто? – позвала Мисарра.

– Заходи, – ответил из полумрака низкий голос.

Керден жестом приказал девушке ждать снаружи, вошёл в дом.

Покрытая сажей печь да два перевёрнутых табурета – всё, что осталось от прежних хозяев. Гнили на полу отсыревшие занавески, полотно паутины качалось над пыльным окном. Ветви раскидистой яблони царапали стекло, словно пытались стереть оставленные по эту сторону следы свежей крови.

Скрипнули половицы. Тяжело переступив через высокий порог, в комнату ввалился Горван.

– Проклятые дети, – сплюнул проповедник. – Ни шагу дальше. Или перережу ему глотку.

Он подтянул за ворот мальчика, как две капли воды похожего на Марилл. Лезвие ножа замерло у горла, едва касаясь кожи.

Керден прикрыл келифос.

– Отпусти ребёнка, и мы разойдёмся мирно.

– Скажи своей девке, чтобы шла сюда. Надо подлатать рану. – Второй рукой Горван прижимал к животу грязное полотенце. Кровь успела пропитать рясу.

Ткач погладил пальцем бархатный корешок келифоса. Законы запрещали ткачам использовать плетения против людей. Будь то бандиты, воры или убийцы – их должна была судить корона. В этом вопросе мнение Кердена совпадало со служителями Единого: магия не знала жалости и убивала мгновенно, в то время как мягкая человеческая натура могла подарить преступникам шанс на искупление. Каждый мог ошибиться и раскаяться. Но не ткачам выступать судьями и палачами.

– Брось нож и отпусти ребёнка, – сказал Керден.

– Ты не понял? – прорычал Горван. – Тащи девку сюда или, клянусь, я прирежу мальца.

Проповедник отбросил полотенце, схватил мальчика за волосы, прижал нож к шее.

– Мне нет дела до вашего конфликта с настоятелем. Я здесь ради Марилл и её брата. Отпусти мальчика и можешь идти хоть к самому Отверженному.

– За дурака меня держишь? – Он обнажил испачканные кровью зубы. – Я за войну таких уловок с дюжину повидал. Да и от ткача ожидал помощи, а не пустой болтовни. Или ты не ткач вовсе? Малявка каких только сказок про тебя не рассказывала. – Горван покачнулся. Лезвие ножа царапнуло шею ребёнка. – Складно пела. Заодно и про тайник с серебром выболтала.

Керден сделал осторожный шаг навстречу.

– Воруешь у своих?

– Открой глаза, умник. Разве я похож на святошу? – Он привалился к дверному косяку, увлекая мальчика за собой. – История про Брайт – полнейшая чушь. Все на неё ведутся. Никогда я там не был, Соледры хватило.

– Ты бы там не выжил.

– Конечно! Когда началась битва, я уже был на полпути в Кронсборг.

– Дезертир, – скривился ткач.

– О, знакомый взгляд. Будешь меня презирать? Пожалуйста, сколько угодно. Но я жив, а тела прославленных защитников Соледры небось до сих пор гниют на улицах. Вот только слава мертвецам ни к чему. У меня вся семья погибла в Эрлуне. Да разве кого это волновало? Никто их не спас. Так с чего бы мне дохнуть ради других? – Опираясь на стену, Горван отступил на пару шагов. – Мисарра! Неужели ты позволишь мальчишке погибнуть? – прокричал он.

– Ни Мисарра, ни эти дети не виноваты в том, что с тобой произошло, – одёрнул его Керден.

– Жизнь не справедлива, – оскалился проповедник. – А я теряю терпение.

Из печи выглянул золотой бурундук. Маниту прижал уши, обратился мохнатым пауком и посеменил к потолку.

– Думаешь, сможешь справиться с ткачом? – спросил Керден.

– Все ткачи передохли на войне. Я сразу раскусил твою маленькую ложь. Но я не осуждаю. Нынче каждый выживает как может. – Горван сплюнул кровь. – Мисарра, ещё минута и спасать придётся двоих!

Рики ухватился за деревянную балку под потолком, повис на золотой нити.

С улицы раздались крики и торопливые шаги. Марилл забежала в дом, остановилась у порога. Взгляд скользнул по заплаканному лицу брата, кривившемуся от боли проповеднику, длинноногому пауку, раскачивающемуся над их головами. Маниту перевернулся, четыре пары глаз уставились на девочку.

Керден не успел понять, кто испугался сильнее. Марилл завизжала. Рики задрожал, точно кисель в банке, соскользнул вниз и завис около лица Горвана. Следом вскрикнул проповедник. Неуклюжий удар ножом перерезал нить. Паук упал на спину, поджал лапы, жалобно пискнул. Горван толкнул мальчишку к маниту и, позабыв о ране, бросился во двор. Фигура в рясе быстро исчезла за воротами.

Успокаивали детей долго. Мальчика била крупная дрожь. Марилл всхлипывала, вытирала нос рукавом и отказывалась отходить от Мисарры, пока храбрый ткач не прогнал злого монстра, а добрая тётя в сотый раз не поклялась на кулачках, что плохой человек ушёл и больше не вернётся.

Керден опустился на колено перед девочкой, потрепал светлую макушку.

– Проводи брата к тёте Энн, – попросил он. – Мы накажем плохого человека и вернёмся к вам.

Марилл шмыгнула носом.

– Обещаете?

– Конечно.

– Я вам верю. – Девочка обняла ткача. – Потому что вы хороший и никогда не обманываете.

Марилл взяла брата за руку, повела к храму.

– Не стоит отпускать их одних. В деревне не безопасно. – Мисарра вытащила Рики из рукава, посадила в сумку. – У Горвана могут быть сообщники.

– Сомневаюсь. Люди вроде него обречены на одиночество. – Керден указал на капли крови на дороге. – Сколько он протянет с такой раной?

– До вечера, – ответила она.

– И ты не хочешь помочь? – хмыкнул ткач.

Девушка не оценила колкость.

– Нет. Не хочу.

Порыв осеннего ветра принёс отголоски скорбной песни колоколов.

Керден поднял воротник куртки.

– Служители Единого не лучшие попутчики, не находишь? – спросил он.

– Хочешь идти до столицы пешком? – догадалась Мисарра. – Путь неблизкий, ты сам говорил.

– Позаимствуем лошадь у проповедников.

– Красть у храма? – удивилась она.

– Столь же греховно, как убивать невинных, укрывать дезертиров и угрожать детям, – заметил ткач с иронией. – И раз уж в мире для всего есть место, глупо не воспользоваться шансом.

– Нет. Я не стану воровать у Единого. И тебе не позволю.

Керден пожал плечами.

– Значит, пешком.

Глава пятая. Палач и судья

Возвращение в столицу Керден представлял иначе. Тесон не распахнул ворот, встречая усталых путников, улыбчивым прохожим не проводил по улицам, не предложил сыграть в кости в кабаке. Обычно гостеприимный город укрылся вуалью ненастного утра, затянул пояс зубчатых стен и наотрез отказался впускать посетителей. Хандрил он не первый месяц – лагерь за внешним кольцом укреплений успел превратиться в полноценный палаточный городок.

Вдоль дороги, истоптанной и разбитой колёсами, жались друг к другу походные шатры. Под соломенными навесами ютились скамьи из грубо обтёсанных брёвен, на обломках телег сохло бельё. У полевых кухонь толпились давно не знавшие удобств беженцы. Люди кутались в лохмотья, сжимали глиняные миски, наперебой ругались за место в очереди. На лекарей, одетых в чёрные балахоны, уже не обращали внимания. Молчаливая процессия обходила пропахший нечистотами лагерь, раздавала лекарства и собирала тела умерших. Погребальные повозки медленно уползали прочь от городских стен. За ними следовали служители Единого. Послушники возжигали благовония на лежанках почивших, читали заупокойные молитвы и подолгу убеждали людей вернуться в Приграничье. Они твердили о безопасности территорий, обещали защиту короны, призывали к смирению и покорности. Но преисполненные отчаяния беженцы не спешили покидать поселение. Рассадник бедности взял столицу в кольцо, растянулся на лиги вокруг и, объединив тысячи людей под эгидой общей трагедии, представлял не катастрофу, а настоящее бедствие.

У ворот шумела толпа. Стража досматривала повозки, возничие хлопотали над грузами, наёмники отгоняли воришек от набитых мешков. Карманники умело пользовались суматохой: пока торговцы возились с бумагами, их кошельки заметно теряли в весе. Солдаты пожимали плечами и принимались за следующий караван.

Кердена пропустили после осмотра келифоса. Магия открывала множество дверей, буквально. Стоило голубой нити скользнуть в ладонь, как старик в доспехах махнул рукой, и железная решётка на воротах поползла вверх. За Мисарру пришлось поручиться. Скромное пожертвование незаметно осело в карманах стражников.

Город за первым кольцом стен утопал в нищете. Некогда оживлённые улицы были завалены мусором и залиты помоями. Тенистые аллеи скалились баррикадами, узкие улочки обдавали смрадным дыханием, переулки провожали крысиной вознёй. На торговых лавках, где раньше пестрели вывески, болтались рваные тенты, щерили зубы разбитые витрины. Цветные шатры артистов обратились в пепелища. Второй Прилив не коснулся столицы, но здесь последствия войны ощущались острее всего.

Керден брёл по улицам и гадал, в какой момент они с Эллоей допустили ошибку. Тысячи беженцев, сотни разрушенных домов, десятки заброшенных хозяйств – всё, что получила страна за победу. В песнях солдат у костра и кличах, звучавших на поле боя, не было об этом ни слова. Он ещё помнил, как поднимался на башню у восточной стены Соледры, сквозь бойницу смотрел на чёрное марево Грани и лучи заходящего солнца, алым киселём стекавшие с крыш. Помнил, как с последним отблеском света город затаил дыхание, и как звенело в ушах от стона боевых рогов. Тогда ему показалось, будто над равнинами вновь взошло солнце – вспышки сотен плетений озарили небо, распустились над Соледрой огненными цветами. И все они просили о помощи.

Стража у второго кольца стен пропустила ткача и его спутницу, едва завидев магический фолиант.

В сердце столицы кипела работа. Звон металла в квартале мастеровых не стихал ни днём, ни ночью, а грохот молотков мог соперничать с рокотом снежной лавины. Под плоскими крышами пыхтели меха, дышали горячим дымом сопла печей. За облаками жгучего пара подмастерья вытирали пот со лба, разливали по формам жидкий металл и закаляли сталь. У прилавков толпились посыльные. Мальчишки чумазые, со стёртыми в коленях штанами, грузили в телеги тяжёлые доспехи и мотки дублёной кожи.

Кердену нравился витавший над улицей аромат металла, масла и дерева. Он навевал воспоминания о маленькой кузне по соседству со свечной лавкой, напоминал об Эрлуне. О доме. До войны ткач частенько бывал в этом квартале – в лабиринте переулков легко было скрыться от стражи и тайком добраться до игорных домов. В то время запахи, шум и суета рабочих раздражали слух, теперь – помогали забыться. Пусть даже на мгновение. Он шёл мимо гончарных мастерских, прислушивался к шороху пил в плотницкой, разглядывал переливы кварцевого песка на витринах. Во внутреннем городе всё было в точности, как два года назад, даже пятна краски на дверях ткацкой мастерской. Будто волна невзгод, захлестнувшая бедные районы, разбилась о стены и отступила с отливом. Словно войны никогда не было.

Вскоре грохот кузниц остался позади. На смену грязным, промасленным улочкам пришли широкие бульвары с торговыми лавками и пышные фасады особняков знати.

Длинная лента кленовой аллеи вела к зданию из красного камня – знаменитой Академии ткачей. Когда-то строение принадлежало королевской семье и использовалось в качестве летней резиденции. В простонародье шутили, что ткачи нарочно заняли роскошные покои близ храма Единого: для верующих они были бельмом на глазу, которое по милости правителей превратилось в язву.

Керден толкнул калитку.

Война прошлась по Академии точно серп по ржаному полю. Опустели уличные беседки, смолкли голоса в тени диких яблонь. За панорамными окнами хранили молчание учебные залы.

Дорожка к центральному входу пестрела пятнами не убранной листвы, на дверях дрожали от ветра мятые записки с расписанием занятий. Керден пробежал взглядом по строчкам. Сегодня юные ткачи изучали историю магии. Преподавала её госпожа Розель – щедрая на едкое словцо старуха, ценившая в детях послушание, а не таланты. За десятилетие в роли ученика Керден часто становился объектом её насмешек, и ни война, ни статус королевского советника этого не изменили.

Он нашёл нужный зал, постучал.

– Прошу прощения, – прокашлялся ткач. – Я ищу Райнера Станеттэ.

– Да чтоб у меня глаза лопнули! – ответили ему. – Керден? Живой?

– Тьери? – опешил он.

Кучерявый мужчина спрыгнул с трибуны.

– Единый – свидетель, как же я рад тебя видеть. – Он по-приятельски похлопал Кердена по плечу.

– С каких пор ты преподаёшь?

Тьери вернулся к столу, зашуршал бумагами.

– С тех пор как госпожа Розель скопытилась, – бросил он. Ученики захихикали. Преподаватель оторвался от свитков, щёлкнул пальцами. – Дети, вы этого не слышали. – Тьери потёр жидкую бородку. – Знаю, грешно поминать мёртвых недобрым словом, но ты не хуже меня знаешь, что туда ей и дорога. Кстати, ребята, хочу вам представить моего друга детства – Кердена О’Картэ. Вам он известен, как герой битвы при Соледре. Его портрет вы видели в зале памяти.

Зал оживился, словно встревоженный муравейник. Ученики побросали перья, вытянули шеи. Те, что помладше, вскочили с мест.

– Ты ничего не путаешь? – смутился Керден. – Рановато мне в залы памяти.

– Исключено, – фыркнул преподаватель. – Тебя год считали пропавшим без вести, а по весне объявили погибшим. Не знал? Боюсь спросить, но где тебя носило? – Он в задумчивости постучал свитком по щеке. – С Советом уже встречался?

– Не успел.

– Ох, – простонал Тьери, отбросил со лба кудрявую прядь. – Я тебя провожу. Как обстоят дела, обсудим по дороге. – Он сгрёб разложенные на столе свитки.

– Райнер здесь?

– Да, – живо откликнулся преподаватель. – Станеттэ!

Темноволосый мальчишка встрепенулся. На заспанном лице алел отпечаток ладони.

– Сестра ждёт тебя в коридоре, – хмыкнул Керден. – Отпустишь? – обратился он к другу.

– Конечно-конечно. И вообще, на сегодня урок окончен, – объявил Тьери. – Все свободны. Но постарайтесь не попадаться на глаза членам Совета. Вы ведь не хотите, чтобы ваш любимый учитель остался без жалования?

Он улыбнулся девушкам, отшутился насчёт вечерних занятий и, сунув за пазуху келифос, покинул зал вместе с учениками.

Пустынный коридор наполнился голосами.

– Мы такими не были, – проворчал Тьери, прикрыв дверь ногой. – Бывало, прогуливали, но… – Он прислонился к стене, силясь удержать свитки в руках. Мисарра поймала выпавший келифос. – Благодарю. О, что за прекрасная незнакомка? Я очарован. Даже захотелось цитировать Откровения. С вашего позволения, – Тьери подмигнул девушке. – «Не всяк, надевший прекрасный лик, нутро имеет святое и чистое. Но только искушаясь, обретает человек просветление». Не сомневайтесь, Единый попросту не видел красивых женщин.

– Переигрываешь, – шепнул Керден.

– Понял. Позвольте представиться, Тьери Блаас. – Он заслонил закатившего глаза Райнера. – Могу ли я надеяться увидеть милую деву на сегодняшней пирушке?

– Мы ещё не решили, где остановимся, – вмешался Керден.

– В «Диком кабанчике», разумеется, – спохватился преподаватель. – У них новый повар, но рагу по-прежнему готовят отменное. Посидим, вспомним былые времена.

– Не беги вперёд конницы.

– Я всегда в авангарде, – хохотнул он. – Но как скажешь.

– Встретимся у ворот через час, – предупредил Мисарру Керден.

Просторный коридор выходил во внутренний двор. Тьери сбежал по ступеням, свернул на тропу среди пожелтевших клёнов. Листва мягко зашелестела под ногами.

– Раньше здесь не было так пусто, – заметил Керден.

– После войны ткачей можно по пальцам пересчитать. Видел моих учеников? Восемнадцать человек – все, кого удалось завербовать за год. Случись какой переполох, и на защите столицы Совет да горстка преподавателей. Ряды ткачей редеют быстрее, чем пополняются.

– А что насчёт наших?

– Тоже нечем тебя порадовать. Волф погиб в прошлом году. По слухам, попал в засаду порченных где-то под Эрлуном. Нуада помогает беженцам в Груне. Она не в ладах с Советом, так что вряд ли в ближайшее время вернётся в столицу. Реган стал личным защитником королевы. Уж не знаю, как Совет убедил нашего задиру, но отныне он «всецело предан короне», – Тьери изобразил басовитый голос друга. – Арно здесь, обучает новичков рукопашному бою. Орану отправили в Приграничье. Ставлю десяток серебряных – как только она узнает о твоём возвращении, примчится обратно быстрее ветра. Она, конечно, зла на тебя, и повод есть, согласись, но искреннее раскаяние, небольшой подарок и обещание жить долго и счастливо помогут вернуть расположение дамы сердца, – улыбнулся он.

Керден предпочёл не упоминать о случившемся.

– Как дела у Эллои?

– Политика. – Тьери наморщил нос. – Стараюсь держаться подальше от королевского двора, чего и тебе советую. Времена нынче неспокойные, каждый стремится урвать кусок пожирнее, поэтому если Совет решит воспользоваться твоим влиянием на королеву, сделай милость – не соглашайся.

В ожидании Керден провёл больше часа. Над городом сгустились тучи, по стеклянному потолку застучали капли дождя. Ткач бродил по круглому залу, размышляя о прошлом.

Когда защитники с триумфом вернулись из Соледры, Совет скептически воспринял новость о победе. Сначала выживших объявили предателями, дезертирами, позорно бежавшими с поля боя. Потом нарекли порченными и попытались казнить. За героев вступился простой народ. Восстание началось в бедных районах, охватило внешний город, хлынуло за внутренние стены, точно вода сквозь треснувшую плотину. При поддержке ткачей бунтовщики добрались до площади, освободили пленников и двинулись к дворцу. Король сдался, Совет был вынужден уступить.

Однако смена власти пришлась по вкусу не всем. Шале, первый советник бывшего короля, выступил против Эллои и долгое время призывал ткачей свергнуть самозванку. Молодёжь поддалась на уговоры, Академия оказалась на грани раскола. Чтобы унять пыл амбициозного ткача, ему пообещали место в Совете и должность при королевском дворе. Узнав об этом, Керден сжёг письмо Эллои и на несколько дней обосновался в летовском кабаке.

Первым в зал явился глава Академии – грузный мужчина с седой бородой и пучком медных волос на затылке. Глубокие залысины резко контрастировали с густыми, вздёрнутыми бровями. Алтан, отец Ораны, сильнейший ткач Тернорта. Разговора с ним Керден боялся, как стаи разъярённых маниту. По счастью, следом за главой в зал забежал Локнор – исследователь, подаривший миру множество трактатов о маниту. Он энергично поприветствовал бывшего ученика, закатал испачканные чернилами рукава и устроился за трибуной.

Шале и его пожилую благодетельницу, Кальру, дожидались в молчании.

– Сожалею, что заставил ждать. – Шале облокотился на трибуну, вперил в Кердена хищный взгляд. – Итак, перед нами Керден О’Картэ, герой битвы при Соледре, защитник государства, первый советник королевы, восставший из мёртвых ткач. Я ничего не упустил? – с издёвкой спросил он. – Чем наш скромный Совет может вам услужить?

Керден стиснул зубы. Радушного приёма он не ждал, но и насмешки терпеть не собирался. От лицемеров, вещавших о долге перед страной и бросивших Соледру на произвол судьбы – в особенности.

– Вне сомнений, именно смерть стала причиной вашего длительного отсутствия, – добавил Шале с ехидной улыбкой.

– Я занимался исследованиями, – соврал Керден.

– Настолько важными, что приказ королевы вернуться в столицу – сущий пустяк?

– Да.

– Любопытно. – Шале переплёл пальцы. – Молодёжь, очевидно, именует исследованиями дезертирство.

– Я здесь не ради споров о прошлом, – прервал его Керден. – Есть более насущная проблема. – Он обратился к главе Академии. – Грань переместилась.

Брови Алтана сошлись на переносице.

– Что за вздор! – прозвенел в тишине голос Кальры. – Не вы ли утверждали, что армия Эсадры была позорно разгромлена при Соледре?

– Порченные отступили с рассветом. Мы их не победили, – напомнил Керден.

Женщина раскрыла веер, красные бабочки запорхали у морщинистого лица.

– В Приграничье установлены посты королевской армии… – сказала она.

– Давно заброшенные, – перебил Керден.

– Которые непрерывно снабжаются иссопом…

– Чьи запасы почти иссякли.

– А в указателях, построенных вдоль границы, круглосуточно поддерживается пламя, что позволяет в любой момент отследить перемещение купола.

– Вот только сообщить об изменениях некому.

– Не смей перебивать членов Совета! – Кальра ударила кулаком по трибуне. Для старухи, разменявшей седьмой десяток, удар вышел на удивление сильным. Она сложила веер, обратила взор в зал, мимо Кердена, в окно. – Избавьте нас от небылиц. Выдумки о растущей Грани не помогут вам снискать помилование. За нарушение королевского приказа и игнорирование требований Академии предлагаю предать суду этого дезертира.

– Не стоит спешить с выводами, – вмешался Локнор. – Пусть Керден и ослушался приказа, но на то могла быть веская, неизвестная нам причина. Следует обсудить этот вопрос с королевой. Мы советники, а не палачи.

– Говори за себя, – ухмыльнулся Шале. – Каждый из нас понимает, что причиной отсутствия господина О’Картэ в столь трудное для страны время является не что иное, как трусость. С определённой долей гордости, разумеется. В чём дело? Хотите оспорить мои слова?

Керден сжал кулаки.

– А где были вы, когда страна отчаянно нуждалась в помощи ткачей? Не припоминаю вашего лица среди защитников Соледры. Или вы помогали ополчению? Строили баррикады? Латали стены? Копали выгребные ямы? Неужто сражались на передовой? – Голос опустился до низкой, угрожающей хрипоты. – Никого из вас там не было! И кто после этого трус?

– Что ты о себе возомнил, щенок? – Шале брызнул слюной.

– Керден, прошу, успокойтесь. Не усугубляйте ваше положение, – засуетился Локнор. – Шале. – Он дождался, когда покрасневший советник совладает со злостью. – Благодарю. Согласен, у Совета нет причин доверять Кердену, однако, ввиду небезызвестных событий, глупо и самонадеянно категорически отвергать вероятность роста Грани. Увеличение числа порченных в столице и за её пределами свидетельствует о нарушении баланса сил. Не исключаю, что всплеск активности может быть связан с изменениями на границе. Когда вы обнаружили движение?

– Прошло больше месяца, – ответил Керден. – Купол расширился быстро и на большое расстояние. Раньше такое случалось только в Эрлуне.

– Месяц. – Исследователь почесал подбородок. – Совпадает с нападением порченных на Приграничье.

– Эта информация не для посторонних ушей, Локнор, – предупредила Кальра. – Дождёмся письма от Ораны.

– Орана мертва. – Керден достал из сумки увесистый фолиант. – Я принёс её келифос.

Старуха открыла рот, но так и не произнесла ни слова. Покосившись на главу Академии, спрятала лицо за лепестками веера.

Быть ткачом означало всегда быть на передовой, рисковать и сражаться. Людей этого ремесла не удивляли известия о смерти, за войну они успели привыкнуть к бесконечным спискам погибших. Три сотни вчера, две тысячи сегодня – неизбежные потери, необходимые жертвы. Имена ещё до заката сотрутся из памяти, завтра их сменят новые. Цикл будет повторяться, пока в числе погибших не окажется близкий человек. Друг, возлюбленная. Дочь.

Глава Академии спустился с трибуны. Локнор придержал его за плечо, прошептал слова утешения. Алтан кивнул, пригласил Кердена выйти во двор.

Дождь шелестел в жёлтых листьях клёнов.

– Орана не сомневалась, что ты жив. – Алтан остановился у перил открытой террасы, заложил руки за спину. – Как это случилось?

– Её убил порченный. Я не успел помочь.

Мужчина втянул сырой, по-осеннему прохладный воздух, тихо произнёс:

– Она противилась решениям Совета, спорила с королевой. Это я отослал её в Приграничье. Я убил единственную дочь.

– Сожалею.

Керден протянул ему келифос. Алтан посмотрел на обложку, повернулся к саду.

– Отнеси его в зал памяти. Пусть займёт своё место среди героев. – Он сощурился, пряча слёзы. – Что касается твоей ситуации… Когда тебя объявили погибшим, имущество распродали. Выручку и жалование изъяли в пользу короны. Я направлю Её Величеству просьбу о компенсации. До тех пор устроить тебя в Академию не могу.

– Понимаю.

– Держись неподалёку. Совет пошлёт за тобой, когда получит вести из дворца.

– Я вернулся не ради денег. – Керден убрал фолиант в сумку. – Грань…

Алтан прервал его.

– О Грани поговорим в другой раз. Одного твоего слова недостаточно, чтобы убедить Совет. Нужны доказательства. Позаботься, чтобы на следующей встрече они у тебя были.

Мисарра дожидалась Кердена в компании без умолку болтавшего Тьери и рослого мужчины, одетого совершенно не по погоде. Здоровяк поглаживал бритую макушку, изредка посмеиваясь над шутками преподавателя. Из-за пояса торчала тонкая книжка в обложке из оленьей кожи. По келифосу Керден и узнал бывшего соседа по комнате.

– Дружище! – Арно хлопнул его по спине. – Рад, что твоё возвращение не очередная выдумка Счастливчика.

– Обижаешь, – отозвался Тьери. – Пойдём в «Кабанчика» как в старые добрые?

Керден взъерошил промокшие волосы, ответил:

– Вряд ли там есть места.

– Это не проблема, – хмыкнул преподаватель и зашагал к воротам.

– Он не изменил привычкам, – пояснил Арно. – Всё также держит комнату за пределами Академии.

Дождь превратил квартал мастеровых в болото. Заструились по улицам мутные ручьи, расползлись маслянистые лужи. Рабочие укрыли товары, спрятались в мастерских. Только посыльные, разбрызгивая грязь, продолжали носиться по переулкам.

Керден юркнул под навес лавки травника, выжал рукава. Рядом, вытирая келифос, костерил погоду Тьери. Красочные ругательства вызвали улыбку у Арно и румянец на щеках Мисарры.

– Ливень, да в такой день. – Их потеснил загорелый юноша с белыми, точно снег, волосами. – Того и гляди, порченного казнить передумают.

– На сегодня назначили? – Тьери обмотал книгу кожаным ремешком, закрепил на поясе.

– Вам ли не знать, господин ткач, – хохотнул паренёк. – Город только о том и судачит.

Керден пропустил юношу под навес, придержал глиняный горшок с пучком сухих трав.

– Эллоя одобрила казни? – удивился он.

– Ты не слышал? – Преподаватель стряхнул грязь с ботинка. – Совет настоял. После войны ткачи, видите ли, остались не у дел. Знать несколько раз просила королеву отозвать жалование и сослать нас подальше от столицы. Вот Академии и приходится время от времени притаскивать порченных из Приграничья. Доказывать, что мы не бесполезны.

– В Лирмеоне казни практикуют много лет, – поддержал Арно.

Керден возразил:

– Совет уже забыл, как порченный сорвался с цепи и прикончил две сотни человек?

– В то время мы не знали об иссопе, – парировал Тьери. – Когда порченного приводят на площадь, он не способен сопротивляться. Горожане получают зрелище, ткачи забирают маниту. Все в выигрыше. – Он выглянул из-под навеса, посмотрел на хмурое небо. – Если хочешь, можем прогуляться до площади.

– Не сегодня.

– Упустите шанс увидеть королеву. – Юноша склонился к уличной витрине, открыл плетёную корзину, принюхался. – Её Величество обещала выступить с речью.

Тьери обречённо застонал:

– Ничего нового она не расскажет. А слушать о трудностях больше нет сил.

– А вам откуда, господин ткач, знать о её словах? – Паренёк выудил из корзины розовый, слегка помятый цветок белладонны. – Речь помогали написать? Али пророк вы какой? – Он откусил лепесток, сосредоточенно зажевал.

Колокольчик над дверью весело затрезвонил. Травник выскочил за порог.

– Опять ты, подлый воришка!

Юноша поперхнулся. Торговец схватил метлу.

– Пошёл прочь, негодник! Иначе я тебе такую трёпку задам, что вовек не забудешь!

Паренёк перемахнул через витрину, уронил горшок. Вид испорченного товара ещё больше разозлил травника.

– Увижу здесь снова, заплачу страже, чтоб они из тебя всю дурь выбили! – Остановившись у края навеса, распалялся он. – Бездомные проходимцы! Мало того что задарма едят, так и добро таскают у честных людей. А вы чего встали? – Рявкнул он на ткачей. – Если покупать не собираетесь, так и проваливайте. Нечего мне клиентов отпугивать. – Торговец пригрозил Тьери метлой и, выругавшись, вернулся в лавку.

Звякнул колокольчик над дверью.

Паренёк крутанул в руке крышку корзины, водрузил на голову, точно соломенную шляпу.

– Из-за тебя мы промокнем до нитки, – накинув капюшон, проворчал Тьери.

– Я займу вам место поближе к эшафоту, – отозвался юноша. – В качестве извинений. Или можете догнать и отлупить меня. – Паренёк расхохотался и припустил к переулку.

Керден пошёл за ним. Шанс встретиться с Эллоей он упустить не мог.

Когда добрались до площади, дождь превратился в мелкую, холодную морось. Люди ютились под тентами торговых лавок, теснились на балконах, выглядывали из окон. У голубого шатра собиралась толпа. Солдаты в тяжёлых доспехах с вышитым на груди серебряным лотосом отгоняли зевак, освобождая дорогу к эшафоту. На деревянном помосте ожидала одинокая виселица.

Керден направился к шатру.

– Не пропустят, – остановил его Тьери. – Без разрешения Регана никто не может приблизиться к королеве.

Арно окинул взглядом толпу.

– Обычно он держится рядом. Я поищу, – предложил здоровяк.

– Вы про того бледного мужчину с мозолистыми руками? – окликнул ткачей белокурый паренёк. Поправив соломенную «шляпу», он указал на арку в дальнем конце площади.

Мужчина в сером дорожном плаще беседовал со стражником. Вид у ткача был крайне болезненный.

– Как ты узнал? – изумился Тьери.

Юноша усмехнулся, накрыл «шляпой» корзину с мусором, взобрался на крышку. Под брань торговца влез на тент над прилавком. Парусина под ногами жалобно затрещала. Воришка пробежал по навесам уличных лавочек, перемахнул на балкон двухэтажного дома. Оттуда перепрыгнул на деревянный столб и, путаясь в перевязи голубых лент, взобрался на верхушку. Усевшись, точно курица на насесте, он показал язык галдящей толпе и, дважды хлопнув в ладоши, указал на эшафот.

На помост поднялся палач. Его появление заставило людей позабыть о юном наглеце и, невзирая на дождь, выбраться из укрытий. Мужчина в сером колпаке поклонился, поприветствовал зрителей. Толпа ответила одобрительным гулом. Пока палач наслаждался вниманием, на эшафот затащили осуждённого. Порченный едва стоял на ногах, стража поддерживала под руки. Лицо скрывал грязный промокший мешок.

– Жители нашего прекрасного города! – прокричал палач с помоста. – Мне жаль, что день был омрачён дождём. Но не печальтесь, ведь ткачи пообещали вам незабываемое зрелище. Сегодня мы вернём Отверженному его мерзкое отродье. Раба маниту, жалкое подобие человека. Порченного.

Он щёлкнул пальцами. Зрители освистали стоявшего у петли осуждённого.

– Знаю, вы ненавидите таких, как он. Презираете. Боитесь, – продолжил палач. – Напрасно. Академия защищала нас в прошлом, будет защищать и впредь. Благодаря смелости и самоотверженности ткачей скоро страна будет очищена от скверны маниту…

– Ему бы в театре выступать, а не занимать место в Совете, – буркнул Арно.

Керден покосился на друга.

– Это Шале, – пояснил здоровяк. – С помощью Совета уговорил Эллою назначить его королевским палачом. Публика в восторге от представлений.

– Язык у него и впрямь неплохо подвешен, – согласился Тьери. Он погладил бороду и, улыбнувшись, добавил: – Про подвешен, похоже, я не к месту сказал.

Палач тем временем надел петлю на шею осуждённого, под шквал аплодисментов сдёрнул мешок с головы. Ахнула Мисарра. Керден переменился в лице.

На эшафоте стоял сбежавший из Стонфорда порченный. Тот, что сражался с Данте, выбрался из-за Грани, а после улизнул из лагеря бродячих артистов. Мисарра тогда сказала циркачам, что друг пришёл в чувства и, не желая более обременять спасителей, отправился на поиски целебных трав. Это было ложью. Керден дважды обошёл караван, воспользовался чирэ и плетением поиска. Безрезультатно. Месяц назад у границы купола они спасли беглеца, чтобы теперь наблюдать, как его казнят на главной площади столицы.

Окажись на виселице любой другой порченный, Керден остался бы равнодушен. Люди, попавшие под власть маниту – марионетки, послушные куклы, лишённые воли. Избавить их от страданий – долг каждого ткача. Но этот порченный отличался от прочих. Он знал о Данте, о таинственной хозяйке, о природе Грани и её перемещении. Идеальный свидетель, чтобы оправдать ткача перед Советом.

Керден рванул к эшафоту.

– Остановите казнь! – крикнул он, пробираясь через толпу.

Слова растворились в уличном гвалте. В осуждённого полетели объедки и мусор.

– Остановите казнь! – повторил он.

Стража отпустила порченного. Зрители потянулись к помосту. Грузный мужчина навалился на Кердена, зажав ткача в центре шумящей толпы. Он извернулся, протиснулся между женщинами в мокрых накидках, врезался в спину тощего, закутанного в лохмотья старика.

Под улюлюканье публики палач направился к рычагу. В затылок ему прилетел огрызок яблока.

– С каких пор палач выступает раньше королевы? – свесив ноги со столба, прокричал юноша. – Мы собрались, чтобы послушать Её Величество, а не глазеть на придворного шута.

Шале проигнорировал дерзость, положил ладонь на рычаг. Паренёк свистнул, помахал палачу, точно старому знакомому.

– Я с тобой говорю, самозванец!

Порченный тряхнул головой, пошатнулся, начал заваливаться набок. Страже пришлось снова придержать его под руки.

– Тише ты, чего мешаешь! – раздалось из толпы.

– И правда, раскудахтался, оборванец!

– Прогоните его! Есть у кого метла?

– А не тот ли это попрошайка, который утром яблоки на базаре своровал?

– Как с порченным покончим, я с тебя три шкуры спущу!

Внимание зрителей переключилось на юношу. Керден, сбивчиво извиняясь, продолжил пробираться к помосту.

– Говорит, что палач – самозванец, экий выдумщик, – фыркнула пышнотелая женщина в белом платке.

– Молодёжь чего только не придумает, – ответил ей мужчина с подбитым глазом.

Паренёк на столбе рассмеялся.

– А я вам докажу! – крикнул он. – У нашего палача не было мизинца на правой руке. А у этого гляньте – все пальцы на месте. Али отросли, али сам порченный?

Шале убрал ладонь с рычага. Толпа с возмущением загалдела.

– И ежели палач не настоящий, так и порченный может быть порядочным человеком, – не унимался юноша. – Куда смотрит Академия? Где ткачи? Пусть докажут, что пленник в самом деле одержим маниту.

– Мальчишка, очевидно, бредит, – протянул Шале с эшафота. – Кому, как не ткачам, знать об истинной природе маниту? Уж не хочет ли этот выскочка сказать, что осведомлен о порченных лучше Академии?

– Ты нам зубы не заговаривай! – отозвался юноша. – Прошлый палач был мне другом. Две недели назад его вызвали в Академию, и с тех пор я его не видел. Ты на его место позарился? А ну, снимай колпак! Посмотрим, кто ты есть.

Шале махнул к страже, дежурившей у помоста:

– Задержите смутьяна.

Паренёк подобрался, затараторил.

– Вот видите! Видите! Наш палач бы так не поступил. – Он выпрямился, оглянулся на балкон ближайшего здания. – Настоящий душегуб должен головы рубить, а не вешать добрых людей. Он вообще знает, как держать оружие? – Юноша выудил из кармана яблоко, надкусил и швырнул в Шале. Огрызок попал в грудь, покатился по помосту. – Самозванец!

Толпа снова зашумела.

– Мальчик прав, настоящий палач поймал бы яблоко.

– Палач, может, и не настоящий, а порченный – вполне.

– Ткачи его проверяли? Проверяли же?

– Зачем Академии нас дурить?

– А пленник и впрямь не выглядит, как порченный.

– Где ткачи? Пусть докажут!

– Так вон же ткач! – Юноша указал на Кердена. – Спросите у него.

На мгновение на площади стало тихо. Два ряда зрителей, отделяющих Кердена от помоста, медленно расступились.

Он остановился, окинул взглядом солдат, порченного, палача. Колпак скрывал лицо советника, но не прятал привычки. Шале подошёл к краю эшафота, сложил пальцы на груди и, будто опираясь на трибуну, чуть наклонился вперёд.

– И как же ты докажешь, ткач, что на виселицу сегодня привели невиновного? – Голос его, точно ядом, был отравлен издёвкой. – Магией? – Шале выпрямил спину, развёл руки, отступил на шаг. – Всем нам известно, что использовать плетения против людей запрещено. Ты нарушишь закон? Или осмелишься оклеветать Академию и обвинишь ткачей во лжи?

Керден угодил в мышеловку. Согласиться с пареньком означало поставить под удар и без того шаткую репутацию Академии. Использование магии против пленника было бы расценено как нападение на беззащитного человека. Маниту, ослабленный иссопом, не способен сражаться, порченный не смог бы оказать сопротивление. За нарушение закона ткача сослали бы в Приграничье, в худшем случае – повесили на площади вместе с порченным.

Народ начинал волноваться. Шале тотчас уловил настроение зрителей.

– Мы ждём, – поторопил он.

Советник не подозревал, какую ценность представлял пленник. Глупец, ослеплённый гордыней, он избавлялся от знаний, лишал ткачей возможности спасти страну. Его хрупкий разум был не способен предвидеть последствия. Придворный шут. Ничтожество, возомнившее себя господином. Слабак.

Керден открыл келифос. Над страницами закружились бирюзовые ленты.

– Эсадровский лазутчик! – выплюнул Шале. – Сдавайся! Академия обещает тебе честный суд.

Стражники обнажили клинки. Расталкивая зрителей, к эшафоту побежали гвардейцы. Среди мечей и доспехов мелькнуло измождённое лицо Регана и запястье, перевязанное голубым платком.

– Довольно! – На помост поднялась королева. – На ваше представление тошно смотреть.

Керден с трудом узнал подругу. Дорожный костюм уступил место кольчужному доспеху, кожаный мешочек на поясе сменился коротким мечом в расшитых золотом ножнах. Светлые волосы тугой косой лежали на плече, мокрая чёлка цеплялась за зубья короны. Венец по-прежнему был великоват и оттого казался непомерно тяжёлой ношей для хрупкой девушки. Эллоя положила ладонь на эфес, закрыв гарду голубым платком. Она хранила тряпицу с Соледры – опознавательный знак защитников, их обещание выжить. Керден потерял свой в пылу сражения, Эллоя предпочла сберечь.

– Наш уважаемый палач упомянул Эсадру. – Королева встала между Шале и порченным. – Насколько мне известно, Второй Прилив вы переждали в столице. – Она чуть повернула голову к палачу, взгляд блуждал по толпе. – Я не приемлю голословных обвинений. Будьте добры запомнить. – Королева повысила голос, обратилась к народу. – Все мы помним войну. Помним, с кем и во имя чего сражались. Многие по сей день скорбят о погибших. Чтить память и оправдывать надежды людей, отдавших жизни ради светлого будущего – наш священный долг. Наша обязанность. Мы дали клятву учиться на ошибках прошлого и строить новый, свободный и справедливый мир, в котором каждый житель Тернорта будет чувствовать себя в безопасности. Где он будет защищён от врагов внешних и внутренних.

Эллоя выдерживала паузы, говорила уверенно и спокойно. Люди прислушивались, голоса затихали. Гвардейцы оттесняли Кердена к эшафоту.

– Сегодня мы стали свидетелями будущего, к которому стремимся. Академия не представила доказательств влияния маниту на обвиняемого. Он будет доставлен в Королевские чертоги для повторной проверки на порчу. – Эллоя кивнула гвардейцам. Пленника освободили из петли, поволокли с помоста. – Юноша, я прошу вас спуститься и проследовать с нами во дворец.

– Я ничего не сделал! – крикнул паренёк с верхушки столба.

– Вас обвинили в краже яблок.

– Так это ж я так, Ваше Величество, чтобы припугнуть, – вмешался мужчина из толпы. – От пары яблок у меня не убудет. Да и для дела пригодились.

Королева выслушала торговца, помолчала, раздумывая.

– Юноша заявил об исчезновении друга и подмене королевского палача. Гвардейцы доставят его во дворец для допроса, – объявила она.

– Нет уж, увольте, вынужден откланяться.

Паренёк перескочил на балкон, взобрался на крышу и дал дёру.

– Разыщите, – приказала страже королева. – Остальных участников конфликта сопроводите в тюрьму. Решение об их дальнейшей судьбе я приму позже.

Ленты над келифосом закружились мерцающим вихрем.

– Эллоя, – только и смог произнести Керден.

Она вздохнула, прикрыла глаза.

– Сдай келифос. Я гарантирую сохранность, – попросила королева и вновь обратилась к народу.

Больше Керден её не слушал. Из-за стены щитов вышел Реган.

– С возвращением. – Он протянул худую, с тёмными полосами вен ладонь. – Жаль, что при таких обстоятельствах.

Бирюзовое сияние погасло. Керден захлопнул книгу, передал ткачу. Реган спрятал келифос под плащом.

Без силы маниту ткач не отличался от фермера, рыбака или карманника, попавшегося на краже медяка. Не представлял угрозы и зачастую сам нуждался в защите. Без магии он становился простаком, беженцем, сбежавшим из столицы дезертиром. Схватившись за келифос и бросив вызов Шале, Керден словно позабыл, кем был на самом деле. Запутался, испугался. Пальцы мелко дрожали, когда стражник застёгивал железные браслеты на запястьях, и цепь тяжёлых оков, позвякивая, ударялась о ноги.

Ткача сопроводили к конвою. Порченный, закованный в кандалы, на коленях стоял на земле. Шею сдавливала верёвка, второй конец которой крепился к седлу.

– Зря вмешался, – сказал порченный, поднимаясь.

Керден помог ему удержаться на ногах.

– Я спас тебе жизнь.

– Не просто так.

– Надеюсь на ответную услугу, – признался ткач.

– Я не просил о помощи.

– Но очень в ней нуждался.

– Ждёшь благодарности? – поморщился порченный.

– Для начала.

Всадник ударил коня в бока. Конвой, украшенный голубыми знамёнами, покинул площадь.

Свет проникал в камеру сквозь узкое окошко под потолком. За прутьями решётки виднелись дворцовые башни, мелькали сапоги дозорных. Недавний дождь пробрался в темницу, оставив грязные узоры на стенах и намочив лежанку. Над соломой витал кислый запах плесени.

Тюремщик зазвенел ключами, запирая ржавый замок.

Порченного затащили в камеру напротив. Рухнув на пол, мужчина зашёлся кашлем и изверг наружу содержимое желудка. Рваная рубаха со следами застарелой крови впитала влагу. Стражник сплюнул ему на спину, посмеиваясь, побрёл в караулку. Тюремщик посеменил следом.

Керден подошёл к решётке, вытянул шею, высматривая пленника.

– Живой?

– Проклятая трава, – отдышавшись, выругался порченный. – И где я должен её взять?

– Сколько иссопа тебе дали?

– Ты – ткач, ты мне скажи. – Он перевернулся, зашипел от боли.

– Откуда мне знать? – возмутился Керден. – Я такой же пленник, как и ты.

– Нет разницы какой ткач. Все они одинаково безумны.

Керден прислонился плечом к решётке.

– Забавно слышать подобное от порченного.

– Хочешь послушать добрые сказки, сходи в храм, – огрызнулся он. – Кто-то ведь надоумил ваших ткачей, будто келифос может защитить от маниту.

– В Эсадре считают иначе?

– В Эсадре вас бы убили.

Порченный попытался подняться, ноги запутались в цепях. Опираясь на локти, отполз к стене.

– Почему ты сбежал? – полюбопытствовал Керден. – Обычно порченные стремятся под купол, а не наоборот.

– Я похож на твою подружку? – Пленник запрокинул голову. Под левым глазом красовался лиловый синяк, с нижней губы сочилась кровь. Под кадыком алел след от верёвки. – Или с чего ты решил, что я буду с тобой откровенничать? Я вежлив, – прорычал он, – этого достаточно.

– Ты похож на человека, который знает, что происходит за Гранью.

Порченный зазвенел цепями.

– Хочешь обменять свою помощь на чужие секреты?

– Надеюсь на сотрудничество.

– Сделки с ткачами всегда заканчиваются одинаково.

– Я тоже не в восторге от ситуации и предпочёл бы избавить тебя от страданий ещё на равнинах. Но судьба распорядилась иначе.

– Судьба? – фыркнул порченный.

– Расскажи Совету всё, что тебе известно. Если Эсадра готовится к наступлению, мы сможем спасти множество жизней.

– Какое мне дело до жизни тех, кто отправил меня на виселицу?

Ткач прикусил язык, соглашаясь с замечанием.

– Решение принимал палач, – слукавил он. – Простой народ не виноват.

– Простым народом ты называешь стадо, швырявшее в меня объедки? – Порченный опустил голову, закрыл глаза. – И правда – невинны точно младенцы.

– Они боятся. После зверств, учинённых порченными во время Второго Прилива, я их за это не виню.

– Одна жестокость не оправдывает другую. Эсадра милосерднее. Хотя бы убивают быстро.

– Что ж ты тогда не остался за Гранью? – съязвил Керден.

Порченный хмыкнул:

– А ты?

– Мне дорога моя жизнь, – не раздумывая, произнёс ткач.

Порченный не ответил. Он вообще перестал говорить и на что-либо реагировать. Уснул, растянувшись на мокром полу.

С наступлением сумерек в тюрьму прокрались тени и осенний холод. Стылый туман обнял решётки на окнах, запустил бледные пальцы в подземелье, ластился к ногам и кусался. Керден мерил шагами камеру, растирал запястья, согревал дыханием озябшие ладони. Цепи гулко бренчали в промозглой тишине.

Он уже бывал в застенках королевского дворца. Тогда его тоже оставили без келифоса. Вместе с десятком солдат, вернувшихся из Соледры, Кердена взяли под стражу и собирались судить на главной площади столицы. Как преступника. Как ныне вершат правосудие над порченными. В тот раз Эллоя пришла за ним, и ткач надеялся, что несмотря на месяцы разлуки, сейчас она поступит также. Забудет про побег, простит за длительное молчание.

Тюремщик явился после заката. Масляный фонарь осветил связку ключей и пузатый флакон с настоем иссопа.

– Этого приказано доставить в малый зал для приёмов. – Гвардеец в тёплом плаще, накинутом поверх доспехов, указал на ткача. – Второго опоить.

Больше слов не понадобилось.

Будучи советником, Керден часто посещал Королевские чертоги. Хитросплетения кленовых аллей, беседки в окружении пышных каштанов, тропинки вдоль душистых цветников были хорошо знакомы. Прошлогодним летом он часами блуждал по парку, сидел на мосту, рассматривая отражения в ряби тенистого пруда, кормил птиц у домиков прислуги. После Соледры общество людей тяготило, всюду мерещились порченные. Керден избегал королевских собраний, сторонился ткачей, скрывался от знати. Потом он перестал спать. Наутро после очередной бессонной ночи ткач обмотал келифос полотенцем, спрятал в сумку и сел в идущий в Лету торговый караван.

Проходя по памятным местам, тронутым дыханием осени, Керден с печалью улыбался. Эллоя не зря справлялась о его здоровье – о нелюдимом советнике при дворе ходило много противоречивых слухов. В то время Керден действительно балансировал на грани безумия, будто циркач – на канате.

Малый зал был непривычно пуст. В камине огонь доедал дрова, таяли свечи в витых канделябрах. По багровым полотнам штор гуляли размытые тени.

Эллоя сидела за столом в окружении свитков и вскрытых конвертов. Капли свежих чернил рваной дорожкой тянулись от стопки писем к пузатой чернильнице. Скрипя и стеная, порхало над бумагой гусиное перо. Оно устало и осыпалось, но продолжало выводить аккуратные строчки.

– Садись, – не отрываясь от письма, приказала королева.

Керден прошёл к столу. Цепи, звеня, протащились по полу. Эллоя замерла, пальцы дрогнули, оставив на бумаге жирное чёрное пятно. В былые времена ткач бы не удержался от колкости, но слова, надменные и ехидные, застряли в горле.

Скрипело перо, шелестели конверты. Прислуга зажигала свечи в настенных канделябрах. Мягкий свет залил гобелены, озарил потрёпанную карту Тернорта. Частокол спиц тянулся от Армута до Соледры, спускался к Эрлуну и нырял в море Ветров у границы Сантиира. Грубый набросок земель, захваченных Гранью, раньше хранился в зале для церемоний. Совету понадобился год, чтобы убедить королеву убрать ненавистный клочок бумаги подальше от взора знатных особ.

Эллоя передала слуге письмо, распорядилась подать чай.

– Я много раз представляла твоё возвращение, – произнесла она, едва мальчик скрылся за дверью. – Но ни в одном из вариантов ты не мог испортить всё так, как сделал это сегодня.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Ты задумывался о том, что натворил? – В голосе не было ни теплоты, ни радости. – Бросить горящую палку в стог сена и верить, что оно не вспыхнет – подобная глупость могла прийти в голову только тебе. Мы находимся на пороге гражданской войны. Чтобы сгладить последствия твоей бездумной выходки, пришлось раздать горожанам месячный запас провианта. И это только половина беды.

– Разве твоя проникновенная речь не сгладила ситуацию?

Королева отбросила перо.

– Люди ждали расправы над порченным, а получили малолетнего подстрекателя и ткача, публично осудившего власть. Не говоря о палаче, который из собственного тщеславия готов разжечь искру восстания. Смею надеяться, что сегодняшней ночью ткачи не допустят вооружённых столкновений. Хотя бы в пределах городских стен.

Керден опёрся локтями на стол, кандалы впились в запястья.

– Что вы не поделили с Советом? И чьей светлой голове принадлежит идея казнить порченных?

– Академия держит маниту под контролем. Таков уговор.

– Зачем ты согласилась?

– Ты не задавал бы вопросов, если бы остался в столице. – Эллоя подняла руку, призывая ткача замолчать. – Не желаю слышать оправданий. Я перестала верить в твоё возвращение, когда согласилась признать погибшим.

– Кстати, об этом…

– Мне передали просьбу Алтана, – сказала она, недослушав. – Ты мог обратиться ко мне. Зачем прибегать к услугам Совета? Это они поручили устроить спектакль на площади?

– Не делай из меня врага. – От обвинений кровь прилила к лицу. – Я вступился за порченного, потому что его знания могут помочь справиться с Эсадрой.

– При чём здесь Эсадра? – вспылила Эллоя. – Война закончилась. Неужели ты до сих пор не смирился?

– Ничего не закончилось. Купол переместился. Я видел. Часть равнин севернее Эрлуна уже по ту сторону Грани. – Керден передвинул спицы на карте. – Примерно здесь. Я пытался поговорить об этом с Советом. Они не поверили. Но Локнор обмолвился о недавней атаке порченных на Приграничье.

Эллоя потёрла виски, коснулась короны. Пальцы пробежали по голубым камням. Помедлив, она стянула золотой венец, положила поверх стопки конвертов.

– Ты будто не удивлена, – заметил ткач.

– На границе давно неспокойно. Поэтому Совет отправил Орану в Приграничье – наблюдать за Гранью и договариваться с порченными.

– Договариваться с порченными? Я не ослышался?

– Орана нашла способ извлекать маниту из тела. – Эллоя провела пальцем по зубьям короны. – Те немногие, кто сумел пережить очищение, рассказали об истинном враге. Раньше мы воевали вслепую, Керден. Одолели три тысячи порченных под Соледрой и решили, что победили. – Она посмотрела на карту пустым, невидящим взглядом. – Сейчас мы уязвимы как никогда. «Хозяйка» выбрала лучшее время для удара.

Ткач вытер в миг вспотевшие ладони.

– Что тебе известно? – Голос осип, словно шею сдавила горячая рука. – По дороге в столицу я дважды встречал порченных, упоминавших о ней.

Королева не заметила его смятения.

– Меньше, чем хотелось бы. В Эсадре отреклись от Единого и поклоняются новой всемогущей госпоже. Порченные боятся произносить её имя, поэтому называют «Хозяйкой». Говорят, что она ткач, весьма преуспевший в экспериментах с маниту. Сопровождает её некий Данте – человек, предположительно, благородного происхождения, но не состоящий в родстве с известными эсадровскими семьями. Не исключено, что его существование – вымысел.

– Он – порченный, – проговорил ткач. – Видел его за Гранью.

Эллоя, не ожидавшая подобного откровения, округлила глаза.

– Знаю, звучит безумно, – добавил он. – Но тебе придётся меня выслушать.

Керден рассказал обо всём, что случилось по дороге в столицу. О встрече с маниту на тракте, знакомстве с Мисаррой, погоне за порченным вместе с Ораной. Поведал о событиях в Стонфорде, Кронсборге и Оифе, упомянул о разговоре с Советом и долго убеждал королеву повременить с казнью порченного. Говорил искренне, без утайки, словно на исповеди. Эллоя слушала, не перебивая, не задавая вопросов, будто статуя Единого – немая и хмурая.

Свечи уменьшились вдвое, остыл принесённый прислугой чай. Королева отодвинула чашку.

– Если порченный осведомлён о планах Хозяйки, ткачи найдут способ развязать ему язык, – заключила она. – Не вмешивайся. Реган справится лучше.

– Пытки не помогут.

– Для пыток есть палач.

– Я тебя не узнаю. Эллоя, которую я знал, всегда искала мирное решение.

– Девочки, которая плясала в тавернах за горсть медяков, больше нет. – Она покрутила корону в руках, смиренно надела на голову. – После Соледры мы по наивности полагали, что сможем защитить страну. Думали, что правитель, близкий к народу, сумеет помочь людям бедным и обездоленным, потерявшим родных. Нас ослепила гордость, подстегнули обида и злость. Мы совершили ошибку, Керден. Мы не были готовы. Я не была.

– Ты неплохо справляешься, – слукавил ткач.

Эллоя скривила губы:

– Почём тебе знать? Ты больше года прятался от мира, а теперь возвращаешься как ни в чём не бывало и утверждаешь, будто знаешь, как поступить правильно. Орана мертва. Тернорт лишился одного из сильнейших ткачей.

– Думаешь, я не корю себя за её смерть?

– Какой прок стране от твоего чувства вины? – парировала королева. – В войне с Эсадрой мы можем полагаться лишь на ткачей. Потеря любого – брешь в обороне Тернорта. А ты проделал огромную дыру.

– Я вернул себе магию.

Она ответила безжалостно:

– Ты обменял келифос на чужую жизнь. Вместо двух опытных ткачей страна получила смутьяна, который страшится собственных сил. Не спорь. Я помню Соледру и знаю, на что ты в действительности способен. Ты не смалодушничал. Ты позволил Оране погибнуть.

– Она была мне дорога, – задохнулся Керден. – Порченный забрал келифос. Что я мог сделать?

Королева не стала спорить:

– Алтан знает о судьбе дочери?

– Какое это имеет значение?

– Ты ему рассказал? – с небывалой строгостью спросила Эллоя.

– Да.

– А знает ли он, кто виновен в её смерти?

Исповедь превратилась в допрос.

– Нет, – процедил ткач.

– Почему?

– Не важно. Орана мертва. И хватит об этом.

– Последствия, Керден, – покачала головой королева. – Всегда нужно думать о последствиях. Ты ведь герой войны, и каждое слово, каждое принятое решение влияет не только на твою жизнь. Особенно здесь, в столице. Я так обрадовалась, когда узнала о твоём возвращении. Однако все твои действия заставляют меня сожалеть об этом. Ты задавался вопросом, по какой причине оказался в тюрьме?

– В качестве наказания за побег? – с иронией предположил ткач.

– Вступившись за порченного, ты поставил себя выше закона. Подорвал доверие к власти, но не изменил судьбу пленника. Порченного казнят, даже если он согласится сотрудничать. Причина известна. Если ты хотел сохранить ему жизнь, стоило оставить его за Гранью.

– Благодаря ему мы смогли выбраться из-под купола.

– После чего ты должен был избавиться от порченного, – отрезала Эллоя. – Это твой долг, как ткача. Мы ничего о нём не знаем. Вдруг он участвовал в атаке на Эрлун? Вдруг он убил твоих родителей? Об этом ты тоже не подумал? – Она сузила глаза. – Из-за тебя погибла Орана, по твоей вине Мисарра лишилась дома. Столько трагедий ради борьбы с собственной трусостью! Не высока ли цена? В кого Соледра тебя превратила? Один бездумный поступок за другим. Бремя последствий перекладываешь на чужие плечи. И в результате – волнения в столице, бездомная девушка, безутешный отец, потерявший дочь.

– Что ты хочешь услышать? – разозлился Керден. – Я сожалею. Раскаиваюсь. Но изменить ничего не могу.

– Я хочу, чтобы ты понял. – Королева извлекла из стопки бумаг распечатанный конверт. – Донесение пришло из Виртранда. Это небольшая деревушка в двух дня пути от столицы. – Она положила письмо перед ткачом. – На прошлой неделе на склад с провиантом пробрался вор. Стащил мешок с картошкой да горсть сухарей. Староста нашёл преступника, однако бедняга так перепугался, что при аресте ударил стражника кухонным ножом. Стражник скончался. Жители просят корону разрешить ситуацию по справедливости. Как бы ты поступил? – Не получив ответа, Эллоя терпеливо добавила: – Вор – крестьянин, лишившийся хозяйства из-за Второго Прилива. Последние полгода он добывает песок в местном карьере, чтобы прокормить дочь и больную жену. Деньги уходят на лекарства, семья едва сводит концы с концами.

Керден вернул письмо королеве, отвёл взгляд. Какое-то время они сидели в тишине.

– Я подскажу, – нарушила молчание Эллоя. – Согласно закону, мелкое воровство карается тюремным заключением. В послевоенное время за кражу провианта отрубают пальцы. Наказание за убийство – смерть. Итак, вариантов не много. – Она начала загибать пальцы. – Казнить вора и обречь семью на голодную смерть. Отправить в тюрьму, оставив семью без кормильца. Отрубить вору пальцы, лишив возможности зарабатывать. Или помиловать преступника, но в результате, боюсь, нас ждёт волна вооружённых нападений на склады, что неминуемо приведёт к гражданской войне. Что выберет мой первый советник?

– Ткачи не участвуют в крестьянских склоках, – буркнул Керден. – Наше дело – защищать людей от маниту.

– И вспоминать о предназначении, только когда вам это выгодно, – съехидничала Эллоя, взявшись за перо. – Ты примешь решение и будешь за него в ответе.

– С чего бы? – отозвался ткач.

– Потому что это приказ королевы. В конце концов, ты меня ею сделал.

Керден повернулся к подруге. Эллоя изменилась: стала суровой, расчётливой, как и подобает правительнице. Год на престоле сорвал пелену наивности с её глаз, разрушил ореол доброты и вместе с регалиями лёг на плечи грузом обязательств. Слишком тяжёлым, чтобы нести его в одиночку.

– Это месть? – спросил ткач.

Эллоя не дрогнула под его взглядом:

– Я жду решения, Керден.

– У меня нет права обрекать человека на смерть, – воспротивился он.

– Конечно. Ты передал его мне вместе с короной.

Керден ждал, что Эллоя одумается, улыбнётся, обратит разговор в шутку. Однако королева осталась непреклонной.

– Крестьянин должен понести наказание за убийство, – сдался он. – Но тебе стоит позаботиться о его семье.

– Я требую решения, а не совета.

– Я не буду выбирать, – звякнув цепями, ответил ткач.

Королева выдвинула ящик стола, бросила келифос поверх смятых конвертов.

– А теперь? – спросила она.

Керден поднялся, прошёлся по залу, не сводя взгляда с обложки. Переплёт серебрился в тусклом свете камина, на бархате остались отпечатки чужих пальцев. Кто-то открывал келифос. Кто-то из ткачей.

– Казни вора, – отмахнулся Керден. – Его семье дай денег на первое время. И семье стражника – тоже.

– В какую сумму ты оцениваешь их жизни? – спросила она, окунув перо в чернильницу.

– Не говори так. – Кердену показалось, что в зале стало душно. – Выдай по паре золотых, и забудем об этом.

Вскоре королевский герб заклеймил сургуч на конверте. Эллоя положила письмо поверх келифоса.

– Завтра ты отправишься в Виртранд и приведёшь приговор в исполнение, – объявила она. – Три дня будешь наблюдать за последствиями. По возвращении мы обсудим дальнейшую судьбу порченного и возможность короны помочь Мисарре.

Ткач замер, не донеся руку до келифоса.

– Ты ведь шутишь?

– Таков приказ королевы. Утром я пошлю за тобой гвардейцев. На этом всё.

Она позвала стражу.

За дверями малого зала солдаты сняли с Кердена кандалы, проводили до ворот. Калитка захлопнулась. Заступили на дежурство дозорные. Ночной воздух, оставив на шее ледяной поцелуй, пробрался за воротник. Ткач не почувствовал холода. Долго стоял на мостовой, сжимая в ладони бумагу с королевской печатью. Конверт обжигал пальцы. Точно раскалённый уголь, словно свежее клеймо. Будто ещё один шрам – не на теле, но на душе.

Увидев келифос, затронутый чужой магией, Керден бросил силы на борьбу со злостью. Кто-то не просто коснулся фолианта, наглец посмел воззвать к маниту. Увенчайся попытка успехом, Керден испустил бы дух на полу тюремной камеры. В тот момент судьба крестьянина его не заботила. Теперь слова, брошенные второпях, отзывались горечью на языке.

Он не помнил, как добрался до трактира. Гости уже расходились, завсегдатаи, потягивая медовуху, коротали вечер за партией «Дамнума». Лениво перебирал струны менестрель. С пухлых, окрашенных дешёвым вином, губ срывались слова фривольной баллады. Песнь текла, спотыкаясь о пороги икоты и прерываясь на затяжные зевки.

У столика под масляным фонарём крутилась официантка. Фартук висел на спинке стула, под тонким ситцевым корсажем блуждала мужская ладонь. Девушка улыбалась, наматывая на пальцы каштановые кудри Тьери.

– А вот и он! – Ткач, разрумяненный выпивкой, поднял стакан. – За нашего друга! – Он выбрался из-за стола, оступился, повис на плече Кердена. – Я был уверен, что Эллоя не даст тебя в обиду. Незачем волноваться, – пролепетал Тьери и приложился к стакану.

– На дне скольких бутылок ты сегодня нашёл спокойствие? – поддел друга Керден.

– Не считал, – озадачился преподаватель. – Но, – протянул он, вернувшись в объятия официантки, – это не главное. Эллоя тебя помиловала. По дружбе. И представление на площади она разыграла ради спасения твоей шкуры. Арно, ты понимаешь, что это значит?

– Завтра я отдам тебе выигрыш, – ответил ткач, срывая мясо с куриной косточки.

– Именно!

– Вы поспорили, освободят ли меня? – Керден сел рядом с Мисаррой. – От друзей я ожидал большего.

– Освободят ли тебя по дружбе, – уточнил Тьери. – Если бы дело дошло до суда, мы бы вмешались.

– Или затеяли ещё один бесполезный спор, вместо того, чтобы помочь, – упрекнула Мисарра.

– Помочь Кердену в королевских делах? – расхохотался преподаватель. – Дружище, где ты нашёл эту святую наивность? Она ждала тебя, как прихожане ждут «чёрного змея, что принесёт с запада второе солнце». – Заметив, что девушка залилась краской, ткач только сильнее распалился. – Клянусь, будь я одинок, сразился бы с Керденом за место в сердце пленительной чаровницы.

Арно проглотил смешок.

– В красноречии, – тут же поправился Тьери.

– В способностях молоть языком потренируешься наверху. – Арно вытер руки о фартук. – Я проведу его в комнату и вернусь. Не отставай, – позвал он официантку. – Счастливчику нужна компания, иначе до утра не замолкнет.

– Голоден? – Мисарра подвинула к Кердену тарелку с похлёбкой.

Он и правда не помнил, когда ел в последний раз. Во рту до сих пор ощущалось кислое послевкусие от встречи с королевой, и ни еда, ни выпивка не смогли бы его перебить.

– Я говорил с Эллоей, – вполголоса ответил ткач. – Придётся уехать на несколько дней. Выполнить небольшое поручение. Взамен тебе помогут устроиться в городе.

– Звучит обнадёживающе, – не поднимая глаз, отозвалась Мисарра.

– Тьери освободит тебе комнату. Сам поживёт в Академии. Проблем не будет – после войны он мне порядком задолжал.

– Поедешь один? – помолчав, спросила она.

Керден заглянул в наполовину опустевший стакан Арно.

– С королевским эскортом.

– Хорошо, – прошептала Мисарра. – В любом случае я рада, что ты в порядке.

– Я тоже.

Ткач осушил стакан.

Глава шестая. Сделка

Керден скомкал обрывок плаща, прижал к ране. Гвардеец заскулил, харкнул кровью. Не требовалось особой выучки, чтобы понять: он уже не жилец. Удар расколол щит, пробил доспех. Жало порченного вошло глубоко в грудь. Он был последним из королевского эскорта. Остальные погибли раньше.

Со страниц келифоса ещё стекали лиловые нити, клочки плетений разлетались над трактом пушистыми семенами одуванчика.

Порченный лежал у перевёрнутой телеги. Колесо вращалось, задевая рога и оплавленную магией щёку. Маниту покинул тело, но рука продолжала вздрагивать, силясь дотянуться до хозяина обоза. Старик во все глаза смотрел на чудовище. Он больше не шевелился: связка железных прутьев вывалилась из повозки, раздробила позвоночник и сломала шею. Перед смертью старик звал ребёнка. Мальчик прятался за трупом лошади. Он давно не выглядывал из укрытия, и Керден опасался, что порченные сумели прихватить с собой и его жизнь.

Ранним утром, покидая столицу, ткач желал двух вещей: никогда не притрагиваться к выпивке и избавиться от конвоя. Знакомство с гвардейцами не заладилось с первой минуты, точнее, с первого ковша воды, опрокинутого ему на голову. Следом прилетела пара тумаков от Арно и бумага с королевской печатью. Керден не разобрал слов, отвернулся, кутаясь в покрывало. Когда сверху обрушился новый поток воды, взгляд прояснился, и он сообразил, что укрылся грязным гвардейским плащом. Владелец не удосужился снять вещицу и, молча, с выражением крайнего отвращения, выплеснул остатки воды ткачу в лицо.

В дороге с Керденом не разговаривали. Ехали, окружив, точно пленника, не выпуская из вида на остановках и в таверне, где останавливались на ночлег. К полудню следующего дня ткач молил Небеса об одиночестве и обещал взамен исполнить волю королевы, даже если на кону окажется его жизнь. Была ли то насмешка Единого, но с наступлением сумерек оживлённая сельская дорога превратилась в жестокое поле боя. Порченные пришли из дубовой рощи, воем разодрали покой осеннего вечера, когтями вцепились в добычу. Гвардейцы защитили ткача. Фермерам повезло меньше.

Керден обошёл лошадиную тушу, стиснул зубы. Мальчик был мёртв, одежда тонула в придорожной грязи. Порченный лежал рядом, из затылка торчало лиловое копьё.

Раненый гвардеец в последний раз всхлипнул и обмяк. Больше спасать было некого.

Ткач двинулся в путь, не заботясь о телах.

О порченных, схоронившихся в роще, в Виртранде не слышали. Несмотря на поздний час, деревенская площадь полнилась людьми. Жители разгружали повозки, делили провиант, ругались и дрались за меховые плащи и расшитые жемчугом платья. Ребятня, вооружившись столовым серебром, гоняла по улицам облезлых котов. У клеток с голубями надрывали глотки собаки.

Гомон стоял такой, что Кердену показалось, будто людей в деревне больше, чем могло уместиться в домах. Словно обоз, помимо товаров, привёз с полтысячи человек – бедняков и торговцев, придворных слуг и рабочих, одинаково измученных и уставших.

Дорогу к дому старосты подсказал служитель Единого. Подняв фонарь над головой, старик проводил ткача до часовни, указал на сад с голыми ветвями яблонь и скромный каменный домик вдалеке.

Дверь отворил низкорослый мужчина в годах.

Керден нашарил в кармане конверт:

– Я прибыл по поручению королевы.

Староста присмотрелся к печати.

– Входите, мы вас давно ждём.

Кухня впитала аромат жареного лука и томящихся в печи пирожков. В тазу поднималось тесто, закипало молоко в горшке над камином. Староста окликнул супругу, засуетился у стола, разливая по стаканам горячий чай.

– Вы проходите, господин, не стесняйтесь, – сказал он. – Благодаря вам мы сыты и одеты. Да не только мы, вся деревня у вас в долгу.

Керден задержался у порога. После боя он позабыл о деньгах, которые Эллоя передала вместе с королевским указом. Два мешочка с монетами остались лежать в сумках гвардейцев.

– Вы небось устали с дороги? Бледный такой. Угощайтесь. – Староста подал ему стакан. – Ваш друг сказал, что отвар мигом вернёт вам силы.

– Мой друг? – уточнил ткач.

– Тот обходительный господин, что прибыл незадолго до вас. Мы всё сделали, как он велел, – заверил мужчина. – Убийцу казнили сегодня утром, жену и дочь сослали в Соледру. Семья солдата уехала в Кронсборг. Вечерний караван прибыл по расписанию, я поручил жителям разобрать товары.

Чем дольше он говорил, тем сильнее Керден сжимал стакан, а разогретая глина обжигала пальцы.

– Молодая леди до заката ожидала вас на площади, но предпочла вернуться с наступлением сумерек, – добавил староста.

– Вы меня с кем-то перепутали, – пробормотал ткач.

Занавес, отделявший кухню от комнаты, отполз в сторону. Тонкая ладонь придержала ткань.

– Он не ошибся. Мы тебя ждали.

– Оливия, – удивился Керден, – что ты здесь делаешь?

На светлом лице проступил лёгкий румянец. Девушка чуть сдвинула брови, отвела взгляд.

– Идём, – шёпотом позвала она.

Свет из кухни падал на стёртый ковёр с вышитыми цветами подсолнечника. На столе, за которым едва могло уместиться двое человек, догорала свеча. Женщина в белом фартуке составляла бокалы на круглый поднос.

Оливия опустила занавес, отошла к кровати, накрытой старым покрывалом. Не решившись сесть, исподлобья посмотрела в маленькое настенное зеркало. Отражение её испугало, зазвучавший в полумраке голос заставил дрожать, точно струну под пальцами менестреля.

– Благодарю за заботу. – Данте передал женщине полотенце. – Скоро начнётся вечерняя служба. Рекомендую вам с супругом посетить храм. Религиозные песнопения, я слышал, благотворно влияют на сон.

Женщина закинула полотенце на плечо.

– После всего, что вы для нас сделали, нам должно благодарить. Обязательно помолюсь за вас. И за молодую леди.

Шаркая ногами, она поспешила на кухню. Керден, схватившийся было за келифос, скрестил руки на груди. Ладонь осталась под курткой, пальцы поглаживали мягкий книжный корешок. Данте наклонился на спинку кресла, заложил ногу на ногу, со скучающим видом принялся вычищать грязь из-под ногтей остриём кинжала.

– Что тебя так задержало? – спросил он. – Пара низкосортных порченных не должна была доставить хлопот.

– Ты их прислал? – процедил ткач.

– Нам не нужны свидетели.

– Погибли люди.

– Люди умирают постоянно. От старости, болезней или рук бандитов. Всех не спасти. – Данте раскрыл ладонь, кинжал растворился в тенях. – Неужели в Соледре ты не усвоил урок?

Керден вцепился в келифос. В ту кровавую ночь Данте мог быть среди нападавших. Мог стать мглой, что просочилась за ворота под рёв боевых рогов, зыбким силуэтом, скользившим за спинами ополчения, убийцей, режущим глотки солдатам. Он мог наблюдать с крыш, как порченные заполняют улицы и устремляются к храму – последнему оплоту защитников. Или сопровождать фигуру в тёмных одеждах, которая брела по мостовой, собирая маниту из келифосов, точно жнец – жатву. От криков ткачей стыла кровь и лоб покрывался испариной.

Керден тряхнул головой, прогоняя воспоминания.

– Кажется, нас не представили, – произнёс Данте, подперев рукой подбородок. – Оливия, будь любезна.

Девушка вздрогнула, сбивчиво затараторила:

– Керден, перед тобой господин Данте, верный подданный Эсадры и её мудрой правительницы. Он… Он… – Оливия всхлипнула. – Простите, господин, я ничего о вас не знаю.

– Хейн весьма лестно отзывался о вас, юная леди, – елейным голосом отозвался порченный. – Ты разгадала его планы на второй день после знакомства. Я дал тебе больше времени. Не разочаровывай меня.

Девушка смахнула слезу со щеки.

– Господин никогда не лжёт. Но трактует слова по-своему.

Данте изогнул бровь. Оливия съёжилась, покорно продолжила:

– Вы пообещали, что в обмен на гостеприимство жители Виртранда больше не будут нуждаться ни в еде, ни в богатстве. Вечерний караван доставил в деревню маниту. К полуночи все станут порченными. Господин сдержал слово, но исказил смысл. – Она помедлила. – Старосте вы сказали, что вскоре сюда прибудет особый гость. Если бы Керден не приехал, жители не получили бы «подарка». Местные лишатся рассудка, и этим «даром» они обязаны ему. – Оливия шумно вздохнула, повернулась к ткачу. – Господин назвался твоим другом. В его понимании отношения, которые приносят взаимную выгоду, расцениваются как дружеские. Это знак доверия. В определённой степени. – Девушка скривилась, будто разговор, как и присутствие Кердена, причинял ей жгучую боль. – А ещё он сказал, что меня одолевает хворь. Как и мою мать. Господин может помочь, но я боюсь того, что он предложит. Он жесток. Коварен. Куда опаснее Хейна.

Оливия спрятала лицо в ладонях, разрыдалась. Это была не та девушка, с которой Керден познакомился в Кронсборге. Исчезла благородная осанка, пропал игривый блеск в глазах, волосы утратили оттенок восходящей зари. Её подчинили, сломали, превратили в безвольную куклу. Порченную.

– Как это случилось? – спросил ткач. – Я забрал маниту Сартаны. Других в Кронсборге не было.

– Мы наслышаны, – усмехнулся Данте. – Хейн сыпал проклятиями, точно портовая девица, с которой не рассчитался заезжий моряк. Столько времени контролировать Приграничье и в одно мгновение лишиться власти – удар для его репутации. Ты разыграл блестящую партию. Жаль, тело пострадало.

– Шрамы – небольшая цена за уничтожение тварей вроде тебя.

– Полагаю, в Соледре ты рассуждал иначе. Но город всё равно был разрушен.

– Грань была остановлена.

Данте сузил глаза, процедил:

– Твоими стараниями. Я помню. Годы планирования разбились о человеческий принцип меньшего зла. Знаешь, сколько людей из спасённых тобою в Соледре, дожили до сегодняшнего дня? – с иронией спросил он. – Трое. По-прежнему думаешь, что твоя жертва не была напрасной?

– Откуда эсадровцу знать о судьбе выживших? – спросил ткач.

– Людям всегда есть о чём рассказать. Любой секрет покупается и продаётся. Нужно лишь сойтись в цене. Верно, Оливия?

Девушка замотала головой.

– Прошу, господин.

– Расскажи ему про вашу с Хейном сделку, – приказал Данте. – Как ты согласилась обменять жизнь Кердена на свою свободу.

– Не правда, – сквозь слёзы пролепетала она. – Всё не так!

Тени на полу ожили. Два десятка чёрных змей скользнули к ногам Оливии.

– У меня не было выбора! – взвизгнула она.

Данте не шелохнулся, зелёная радужка глаз растворилась в тёмных зрачках. Змеи окружили девушку, коснулись высоких сапог, поднялись до колен и обратились в дым. Порченный перевёл взгляд на ткача.

– Она сообщила подручным Хейна, что ты направляешься в Тесон. Один из них даже успел изучить твой келифос.

У Кердена перехватило дыхание. За время, которое он провёл в тюрьме, книги могло коснуться множество рук. Но воззвать к маниту мог только ткач. Тот, кто имел доступ во дворец и пользовался доверием королевы.

– Хейн обещал, что не тронет отца и сестру. Но Хозяйка не пощадила никого. – Оливия обхватила плечи руками, покачнулась. – Кронсборга больше нет. Город завален трупами, а выжившим повезло ещё меньше.

– Они превратили вас в порченных, – догадался Керден. – Зачем?

– Просто отдай то, что им нужно. Иначе и Тесон станет кладбищем.

– Мальчишка, – пояснил Данте, – который сбежал из-под купола вместе с тобой. Госпоже известно, что он в Тесоне, взят под стражу. Она не пожалеет ни сил, ни ресурсов, чтобы заполучить его. К счастью, я нашёл ткача, который сможет посодействовать освобождению, не привлекая лишнего внимания. – Он посмотрел на Кердена. – Убеди королеву отпустить парня. Я слышал, вы с ней друзья.

– Какая осведомлённость, – сухо ответил ткач. – Только с чего ты решил, что я стану помогать порченному?

– Мальчишка не должен вернуться за Грань. Это в наших общих интересах.

– У меня нет ничего общего с Эсадрой.

Данте расплылся в улыбке.

– О. Ты ещё не знаешь. Занятно. – Он поднялся, подошёл к узкому столику. Пламя свечи затрепетало, вместе с ним задрожала всем телом Оливия. – Тогда как насчёт сделки? – Данте зажёг новую свечу, поставил в горячий воск. – К концу недели армия порченных будет у стен Тесона. Вместе с Гранью, разумеется. Полагаю, ты сочтёшь своим долгом обратиться к королеве с просьбой эвакуировать население. Но город переполнен, вокруг столицы тысячи беженцев. Вам не хватит времени. Я смогу убедить госпожу повременить с осадой и провести переговоры. Взамен – приведи мальчишку к северным воротам. Об остальном я позабочусь.

– Ты блефуешь. Купол не смог бы добраться до столицы так быстро.

– Много ли ты знаешь о его природе? – ухмыльнулся Данте. – Гранью управляет госпожа. Чем больше порченных в её распоряжении, тем шире границы. Равнины Зари уже по ту сторону. Но тебе следует беспокоиться о другом.

– Какой прок Эсадре от одного сбежавшего порченного?

Данте заложил руки за спину.

– Если хочешь лишить госпожу власти над куполом, помоги парню сбежать.

– Разве ты не на её стороне? – опешил Керден.

Порченный перестал улыбаться. Лицо помрачнело, мягкий доселе голос зазвучал тише, с угрозой. Он будто вёл игру и раз за разом повышал ставки, однако ткач упрямо отказывался от условий. В конце концов, торги ему наскучили.

– Служба и верность не одно и то же. Я лишь исполняю приказы. К слову, один из них обязывает разыскать келифос, ускользнувший из Соледры. Синий бархат, прошитый серебряной нитью. Уж не его ли ты не выпускаешь из рук с тех пор, как увидел меня?

У Кердена кровь отхлынула от лица.

– Ты не первый порченный, которому нужен мой келифос. Что в нём особенного?

Под выжидающим взглядом Данте Оливия съёжилась, сумбурно произнесла:

– Фолиант в обложке из синего бархата – первоочередная цель всех, кто покидает Грань. Тот, кто доставит его Хозяйке, может просить о чём угодно. Мне жаль, Керден, но иначе мой кошмар никогда не закончится. Ты не представляешь, каково быть по ту сторону.

Вены на её руках вздулись, засияли золотыми и алыми оттенками. С пальцев сорвался сноп искр. Оливию затрясло, словно в лихорадке, на лбу выступили капли пота. Изо рта с частым и рваным дыханием повалил горячий пар. Данте положил ладонь на её плечо, зашептал на ухо. Керден не разобрал слов, лишь погасил голубое плетение, которое создал да так и не решился использовать.

– Простите, – прохрипела она, опустившись на колени рядом с кроватью. – Мне так жаль.

– Маниту её убьёт, – сказал ткач.

– Да, – без тени сочувствия ответил Данте.

– Господин, вы обещали, что не позволите этому случиться. – Оливия по-прежнему тяжело дышала, с растрёпанных волос опадали и растворялись в темноте крохотные искры.

– Если ты будешь полезна, – ответил он.

Леди Хорде, безукоризненно соблюдавшая этикет и не привыкшая гнуть спину, на коленях подползла к Кердену.

– Я не хочу возвращаться за Грань, – взмолилась она. – Прошу, Керден, помоги. Это существо у меня в голове. Оно голодно, злится, сжигает меня изнутри. Больно. Всё время больно. Я не могу это контролировать. Если оно вырвется, я буду ничем не лучше Сартаны. Я не хочу становиться убийцей, не хочу превращаться в монстра.

Данте смотрел на Оливию с отвращением.

– Я освобожу её от влияния маниту. Моё условие остаётся прежним – безопасность мальчишки.

Девушка потянула Кердена за штанину. В неподвижных, точно капли янтаря, глазах отразилось бирюзовое пламя. Она размазала слёзы, прильнула к ногам ткача, будто собачонка, брошенная хозяевами – беспомощная и напуганная.

Керден не смог мириться с подобным унижением.

– Сделаю что смогу, – согласился он.

– В таком случае тебе стоит поторопиться. – Данте вернулся в кресло, подбросил кинжал, поймал за рукоять. – Оливия проводит до ворот. Возьмёшь моего коня.

– Да, господин, – раскланялась она. – Благодарю.

Ветер гнал тучи на север. Полоска лунного света ползла по голым ветвям, побуревшей траве, ступеням крыльца, смоченным недавним дождём. К полуночи похолодало. Лужи покрылись тонкой ледяной коркой, серебрилась инеем опавшая листва.

Керден вдохнул морозный воздух, застегнул куртку. Он был одет не по сезону: большая часть вещей осталась в карете, удравшей в Кронсборг. С тех пор он привык обходиться тем, что имеется. Облако пара сорвалось с губ. Совсем недавно он гостил в крепости семейства Хорде, коротал вечера в компании Оливии и наблюдал, как в очищенный от порчи сад медленно возвращается жизнь. Столько сил было потрачено, чтобы успокоить народ и сохранить власть лорда над Приграничьем – регионом, которым давно управляла Эсадра.

– Кто первым заключил сделку с Хейном? – спросил ткач. – Ты или твой отец?

– Господин велел поспешить. – Оливия ускорила шаг, не замечая хлюпающей ледяной каши под ногами.

– Брадан пошёл на предательство ради Сартаны, – не уступил он. – Почему ты выбрала Эсадру?

Девушка подошла к пристройке, принялась отвязывать повод. Керден придержал ремни.

– Уезжай, прошу. Ты видишь во мне предательницу, но я сделала это ради своего народа, – отступив, прошептала она. – После войны все забыли о Приграничье. Продовольствие, оружие, серебро – всё стекалось в столицу. О фермерах и рабочих, оставшихся на равнинах, никто не думал. Люди голодали. Хейн предложил сделку. Он сделал маму порченной. Под предлогом доставки лекарств Эсадра направила в город десятки караванов с провизией. Отец догадался. Мы заставили его молчать. Всё, что он рассказал тебе – только часть правды. Я думала, избавив Кронсборг от Сартаны, ты снимешь с меня бремя службы Эсадре. Я сумела бы договориться с Хейном. Но вместо него явился Данте. – Оливия потянула Кердена за рукав. – Не слушай его. Не позволяй манипулировать тобой. Не дай ему добраться до… – Она порывисто схватила ртом воздух. – До…

Кружевная ткань корсета пропиталась кровью. Тени позади девушки обрели форму, широкая ладонь накрыла губы. Кинжал очертил алую полосу на шее, ровную и тонкую, точно нить.

– Ты обещал помочь! – в ужасе воскликнул ткач.

– И я выполнил свою часть сделки. – Данте придержал обмякшее тело, положил на землю. Рыжие волосы разметались в стылой воде.

– Убив её?

– Ты хотел сделать это сам? – с насмешкой спросил он. – Смерть – закономерный итог для любого живого существа. Порченные не исключение. Оливия молила избавить её от влияния маниту. Что я и сделал. – Кинжал в его руке рассыпался пеплом. – Если ты думал, что речь шла об извлечении, вынужден разочаровать. Эсадре известно множество способов, но ни один не сохраняет порченному рассудок. За год человек неизбежно сходит с ума. Прервать её страдания сейчас – милосердный поступок.

– Это не милосердие, это убийство, – прошипел Керден, сдерживая подступившую к горлу ярость. Едкий комок, что зародился в груди и мешал дышать, сгусток холодного пламени, протянувший костлявую руку к келифосу.

– Разве жизнь ткача не череда убийств? – В свете бирюзового плетения, зависшего над книгой, Данте осмотрел пятна крови на рукаве. – Лишить жизни порченного, заточить маниту в келифос, использовать его силы против сородичей – три ступени зла, которые каждый ткач почитает за святость. Да только порченными люди становятся по собственному желанию. Мы ведь не звери, – хмыкнул он. – Не все. Впрочем, Оливия упоминала, что ты лишён всяческой корысти. – Данте закатал рукава. – Поэтому отпустил его?

– Кого? – процедил ткач.

– Маниту. – Он указал на тело. – Девушка ведь была порченной. – Данте с упоением наблюдал, как злость на лице Кердена сменяется пониманием и запоздалым отчаянием. – Он уже в деревне и вскоре обзаведётся новым телом. Ищейка. Свирепый противник. Не поторопишься, нагонит до рассвета. Но, если посчастливится сразиться, обязательно загляни ей в глаза. Говорят, в них отражаются души.

Ткач убрал келифос, потянул коня за поводья.

– Ты знал, что всё сложится именно так, – запрыгнув в седло, сказал он.

– Предполагал. На твою удачу госпожа приказала разыскать келифос, а не доставить его. По возвращении я обязан доложить о находке. Следи за тенями и помни о договорённостях. Мальчишка не должен узнать о сделке.

Данте исчез в пепельной дымке.

Ночь обернулась бешеной скачкой. Керден гнал коня, не щадя, не останавливаясь, позабыв про отдых и сон. Перед рассветом животное перешло на рысь, замедлило шаг, и с первыми лучами солнца остановилось в тени пышной ели, отказавшись двигаться дальше. Ткач спешился, потрепал косматую гриву. В чёрных глазах, словно в мутной воде, отразилось измождённое лицо. Тогда он, наконец, осознал, что устал, и, растянувшись под деревом, провалился в забытье.

Ему привиделась метель в землях вечной ночи. Вой ветров и шёпот снежинок среди бескрайних ледяных барханов. Каменная арка над озером и белый остов храма вдалеке. Место без жизни, тепла и времени, пустота, застывшая в бесконечно повторяющемся мгновении. Мёртвая, пробирающая до костей стужа. Она кусала руки, вгрызалась в затылок, толкала в бок тяжёлым копытом.

Когда Керден открыл глаза, над горизонтом таял закат, а поле и тракт укрывала пушистая снежная шаль. Конь ударял копытом по земле, разбрасывая хвою и шишки. Ноздри раздувались, выпуская в морозный воздух струи дыма с едким запахом серы. Керден не испугался, лишь удивился, как глубоко Эсадра вонзила когти в сердце Тернорта, и сколь опасен их давний враг. Земли, животные, люди – Грань заразила порчей всех, словно поветрие, чума, проклятие Отверженного. Второй Прилив, разбившийся о стены Соледры, обратился тихим прибоем, отступил и вернулся гигантской волной, накрывшей деревни и города. Разве мог он в одиночку сражаться с подобной силой? Ткач забрался в седло, ударил коня в бока. Порченный или нет, подарок Данте мог послужить благому делу. В конце концов, в Соледре именно маниту привёл Тернорт к победе.

Зарево столичных огней было видно издалека. Керден оставил коня за пределами палаточного городка, подошёл к воротам. Стражник ткнул в лицо масляной лампой, покосился на келифос и, кутаясь в меховой плащ, вернулся в караулку. Для предрассветных досмотров ему слишком мало платили.

За ночь Тесон засыпало снегом. Дома натянули пуховые шапки, лавки торговцев приоделись в белые сарафаны, улицы обросли сугробами с росписью следов на дороге. Рассеянный свет фонарей растекался по аллеям медовым туманом. Он пожирал звуки, укрывал фигуры прохожих холодной вуалью.

Несмотря на скорый рассвет, людей на улицах было мало. Затяжной снегопад, обрушившийся на равнины, разогнал крестьян по домам, беженцев – по палаткам, нищих и бездомных заставил укрыться в подвалах. Изредка покой спящего города нарушали стук колёс да шарканье мётел по припорошенным тротуарам.

– Пожалуйте монетку, господин ткач.

Керден обернулся на голос. Юноша сидел на железной оградке у засохшего цветника, ритмично постукивая пяткой по кованым прутьям. Из-под капюшона торчала прядь мокрых белых волос.

– Как ты удрал от гвардейцев? – спросил Керден, приблизившись к пареньку.

Подстрекатель, задиравший королевского палача, расплылся в детской, по-мальчишески наивной улыбке.

– По крышам, добрый господин. Я маленький, юркий, все чердаки знаю. Страже за мной не угнаться.

– А как узнал, что я ткач?

– Так вы с друзьями были, а у них книжки на поясе. Ежели с книжкой, значится ткач. Ткачи абы с кем не якшаются, а с вами говорили охотно. Значит, и вы из них.

Керден бросил ему серебряную монету.

– Благодарить тебя за помощь или ругать за безрассудство?

– Доверьтесь судьбе. – Монета скользнула между пальцев, исчезла в рукаве. – Вокруг столько подсказок. Вот. – Он передал ткачу цветок с мятыми розовыми лепестками. – Авось пригодится.

– Не его ли ты умыкнул из лавки травника?

– Белладонна, – подмигнул юноша, спрыгнув с оградки. – Желаю удачи. Направит Единый, так свидимся.

Небо над городом наливалось лиловыми оттенками. В королевском парке слуги подметали тротуары, стряхивали снег с фонарей, вычищали чаши фонтанов. Стража у западного крыла помогала разгружать повозки. Борозды от мешков тянулись по ступеням крыльца и оставляли влажные следы на террасе.

В коридорах хозяйничал полумрак. Высокородные гости просыпались к полудню, к начищенным нужникам и горячим обедам, до этого времени дворец погружался в молчание. Керден привык к блуждавшей по залам утренней тишине, поэтому услышав голоса, замедлил шаг.

– Нужно отправить их в поля. Мы достаточно занимались благотворительностью.

– Равнины обширны. Академия сможет гарантировать безопасность?

– Они жили без защиты и раньше.

– Жаль вам не известно, какой была эта жизнь. – Голос Эллои прозвучал громче остальных.

– Шале прав, – ответили ей. – Близятся холода. Нам негде разместить столько беженцев.

Керден показал келифос гвардейцам, дежурившим у входа, толкнул дверь в малый зал.

В камине потрескивал огонь. Отблески света ласкали худую фигуру с хмурым, мраморно-серым лицом. На шерстяном плаще блестели капли воды. Реган был с дороги, измученный и продрогший, на обращённых к пламени пальцах темнели пятна мозолей. Он спрятал руки под одеждой, невозмутимо произнёс:

– Керден.

Разговоры стихли. Эллоя, склонившаяся над картой, медленно подняла голову.

– Что ты здесь делаешь? – спросила королева, почти не размыкая губ.

Керден предпочёл не заметить двух членов Совета, сидевших за столом.

– Прикажи начать эвакуацию города. Немедленно, – сказал он.

В краткой тишине раздался смешок. Шале развернулся вполоборота, опёрся локтем на спинку стула.

– Ты заблудился, О’Картэ? – хохотнул королевский палач. – Или потерялся во времени?

Керден проигнорировал колкость, обратился к Эллое:

– Я не смог выполнить поручение. Данте меня опередил.

– Кто это? – усмехнулся Шале. – Очередной сумасшедший дружок?

– Гвардейцы убиты. Виртранд захвачен. – Он смотрел только на королеву. – Эсадра превратила жителей в порченных. Грань в четырёх днях пути от столицы.

– Что за ерунда? – не унимался Шале. – Почему мы слушаем эти бредни? Прикажите страже выпроводить его отсюда.

– Когда в последний раз приходили вести из Кронсборга? – спросил Керден.

– Вчера, – отозвался Реган. Ткач повернулся спиной к камину, звякнули цепочки, удерживающие келифос на поясе. – В полдень прибыл кронсборгский караван. Хозяин обоза доставил письмо от леди Хорде. Она отчиталась о доходах, количестве собранного урожая и сообщила об атаке порченных на южный аванпост. Одна тварь. Ликвидирована гарнизоном.

– Оливия не отправляла этого письма. Данте убил её в Виртранде. Два дня назад.

Шале вынул спицу из карты, воткнул остриё в чёрную точку с подписью «Кронсборг».

– Да будет вам известно, О’Картэ, что супругой Брадана Хорде является леди Сартана, – проговорил он. – Оливия, старшая дочь семейства, совершенно не сведуща в экономике и политических делах. Отец всячески оберегает её от дурных новостей.

– Она не сообщила в столицу о смерти Сартаны? – удивился Керден. – Никто не знает о случившемся. – Он повернулся к Регану. – Вы проверили караван?

– Груз прибыл согласно описи, – ответил ткач.

– Не перечень. Товары. Эсадра перевозит с ними маниту.

– Это уже слишком, – вспылил Шале. – Твои фантазии переходят все границы. Как долго Ваше Величество будет закрывать глаза на слабоумие старого приятеля?

Керден обратился к молчавшему доселе Алтану:

– Прикажите ткачам проверить кронсборгские караваны и прибывших с ними людей. Если я ошибаюсь, готов публично принести извинения.

– В случае ошибки тебя лишат келифоса и отправят на виселицу вместе с порченным дружком, – прошипел Шале.

– Это не вам решать, – вступилась за Кердена королева.

Советник вскочил с места.

– Сколько вы будете покрывать его? В Соледре он повредился рассудком! Это видели все, кроме вас. Мягкое женское сердце не способно распознать в трусе безумца. Но мы не слепые. В отличие от севшей на трон самозванки.

– Выбирай слова, Шале. – Голос Регана прокатился по залу, точно гром по скалистой долине.

– Не смей угрожать мне, щенок! То, что вы трое выжили в Соледре, – он поочерёдно указал пальцем на Эллою, Регана и Кердена, – привело вас к власти. Но тот, кто быстро взлетает, столь же стремительно падает. Спросите у Кердена, как он провёл прошлый год. Где был? Чем занимался? У эсадровского лазутчика наверняка найдётся лаконичный ответ. История о растущей Грани, пф, – советник взмахнул рукой. – Пыль. И ничего больше. Мы до сих пор не увидели доказательств. Только слова из уст сумасшедшего. – Он вынул спицу из «Кронсборга», швырнул на стол, в центр карты. – Будете и дальше потакать его капризам, закончите как Орана. Не сам ли он её прикончил?

Шале толкнул плечом Регана и покинул зал.

Эллоя оперлась ладонями на стол, шумно выдохнула. Шерстяной платок соскользнул со спины, повис на руке.

– У нас нет времени на споры, – сказал Керден. – Чем больше мы медлим, тем ближе становится купол. Представь, что случится, если Грань доберётся до лагеря беженцев.

– Я не разрешала тебе говорить, – тихо произнесла королева.

– Если сейчас же не объявим тревогу, придётся бежать от Грани, как в Брайте. Помнишь, сколько людей погибло?

– Керден, даже для ткачей существуют правила, – сквозь зубы прорычала она.

– К Отверженному правила! У нас нет на это времени! – Он ударил кулаком по столу. – На кону тысячи жизней. Как твой советник, я…

– Бывший советник, – поправила Эллоя. – У тебя есть доказательства, свидетели, хоть что-то, что может подтвердить слова?

– Только твоё доверие.

– Тогда у тебя ничего нет.

Керден сжал кулаки. Девушка, с которой он не раз делил хлеб и кров, подруга, в итоге отвернулась от него. Отказалась верить. Предала. Прошлым летом стоило упомянуть о порченных, и Эллоя, обнажив меч, рвалась в бой. Будь то слухи из Нотта, вести из Груна или россказни пьянчуги в местном кабаке, прислушивалась, искала решение, помогала. Доблесть молодой королевы воспевали барды. Но этим летом певцы молчали.

– Мне нужно поговорить с пленным порченным, – уступил ткач. – Где он?

Эллоя посмотрела на Алтана.

– Переведён в подземелья восточного крыла, – ответил глава Академии. – Шале несколько раз допрашивал его. Безрезультатно.

– Если он заговорит, вы мне поверите?

– Боюсь, слов порченного будет недостаточно, – нахмурил брови Алтан. – Его разум под контролем маниту, а у нас нет ткача, способного безопасно извлечь тварь.

– Выходит, доказательств у меня не появится, – проронил Керден. – Придётся спасать город в одиночку. Как и Соледру.

Его не окликнули, не попытались остановить гвардейцы. Дверь в малый зал распахнулась и гулко хлопнула за спиной. На лестнице по пути в восточное крыло Кердена нагнал Реган.

– Куда ты идёшь? – с придыханием спросил королевский защитник.

– В подземелье.

– Тебя не пропустят.

– Я не собираюсь спрашивать разрешения.

Реган с трудом поспевал за ним.

– Совет ищет повод, чтобы очернить твою репутацию. А ты по глупости подливаешь масла в огонь. Ещё одна выходка, и тебя сошлют.

– В Приграничье? Как Орану? – съязвил Керден. – Далеко не уеду. Грань придёт раньше. – Он задержался в пролёте. – Мы вместе сражались в Соледре. Ты не хуже меня знаешь, насколько коварна Эсадра. Проверь караваны. В качестве одолжения. По старой дружбе.

Реган вынул из рукава пухлый конверт.

– По старой дружбе я согласился передать тебе это. – Лопнувшая мозоль оставила влажный отпечаток на сургуче.

Керден обжёг конверт взглядом, жалея, что бумага не может воспламениться по его прихоти.

– Я не буду, как собачонка, бегать по мелким поручениям королевы.

– Здесь письмо от Эллои и указ, согласно которому тебя назначают королевским послом, – сдержанно отозвался Реган. – На случай если решишь перебраться в Лирмеон.

– Сослали-таки.

Он выхватил конверт, смял до хруста печати.

– Пусть не ждёт благодарности. – Ткач сдержал порыв разорвать бумагу, сунул во внутренний карман, к келифосу.

Керден хорошо знал дорогу до подземелья. При прошлом правителе под восточной башней дворца располагалась тюрьма, где содержали бунтарей и неугодных короне толстосумов. Со сменой власти камеры пополнились королевской семьёй, дезертирами и изменниками, призывавшими бросить Соледру. Керден часто навещал пленников: слушал разговоры и пытался понять мотивы предателей. А иногда просто искал тишины. Прохлада тёмных коридоров приносила покой взбудораженной душе. Он часами бродил по винтовым лестницам, касался холодных перил, в одиночестве сидел на ледяных ступенях. Запах камней и сырой земли затуманивал разум. Керден засыпал, и череда видений уносила в осаждённый город.

Он стоял в центре смерча. Бирюзовое пламя плетений, кружась, поднималось к небесам. Поток ускорялся, ширился, бурлил и кипел, точно водоворот в гигантском котле. Ткач поднимал руку, и между белых, лишённых плоти пальцев появлялась тонкая сеть. Нити разлетались по городу, опутывали маниту, волокли к келифосу. Дальше Керден не мог смотреть. Он закрывал глаза и кричал, рвал связки, но с губ не срывалось ни звука. Потом он вздрагивал и просыпался. Это был один и тот же кошмар, медленно сводивший с ума.

Однажды, до пробуждения, его нашли члены Совета. Взмокшего, дрожащего, царапавшего шею до крови и синяков. Тогда пошёл слух, что Керден помутился рассудком. Немногим позже Эллоя запретила ему спускаться в подземелье. Месяцем спустя пленников сослали в Приграничье, а тюрьму переоборудовали в склад.

Коридоры пропитались запахом пшеницы и гнилого картофеля. В камерах среди отсыревших мешков копошились крысы. Их не пугали эхо шагов и треск факелов – только свет, который был здесь редким гостем.

После перестройки для содержания пленников оставили одно помещение – тюремный отсек в тупике южного коридора. Шесть камер с монолитными стенами и высокими потолками стали охотничьими угодьями для палача. Эсадровские шпионы, разведчики, языки отправлялись в застенки, где тесно знакомились с обширным пыточным арсеналом. В одном из писем Эллоя упоминала, что ткачи начали эксперименты над порченными. Должно быть, их тоже доставляли сюда.

Около массивной литой двери переминался с ноги на ногу подросток.

– Здесь держат порченного? – спросил Керден.

Мальчик, похоже, был на уроке Тьери, и потому сразу узнал героя битвы при Соледре. Энергично закивал, сдвинул массивный засов. Из мрака повеяло холодом.

– Я же просил не беспокоить! – Голос палача заскрипел словно ржавый ошейник.

Керден различил силуэт на фоне одинокого факела и яркую вспышку серебристого света. Стрела с пылающим наконечником вонзилась в стену рядом с его головой.

– Неужели наша хвалёная королева соизволила отправить тебя куда следует? – Шале щёлкнул пальцами. Стрела растаяла в белом пламени.

– Я пришёл к пленнику, – ответил Керден.

Палач подхватил паривший поблизости келифос.

– Как раз с ним закончил. – Он отозвал из камеры жемчужные ленты, захлопнул книгу. – Развлекайся. Скоро вас обоих вздёрнут. – Шале прошёл мимо Кердена. – Уж я об этом позабочусь.

Порченный лежал на полу в дальней камере. Одежда пропиталась кровью, на спине распускались багровые бутоны свежих ран. Он выглядел хуже, чем несколько дней назад: исхудавший, обессиливший, загнанный зверь, брошенный в клетку умирать. Его опоили настолько, что не было нужды запирать замки – толстая цепь надёжно удерживала узника на поводке.

От терпкого запаха иссопа у Кердена закружилась голова. Он присел рядом с порченным, проверил дыхание.

С разбитых губ вместе с болезненным стоном сорвалось одно слово:

– Белладонна.

Ткач потянулся к карману. Парой часов ранее юноша, обычный прохожий на улице, выменял у него монету на невзрачный цветок. Слишком складно для совпадения, слишком сложно для продуманного плана.

Порченный приподнялся, трясущейся рукой взял у ткача цветок и без раздумий сунул в рот. Паутина голубых нитей заволокла глаза, зрачки вспыхнули яркой лазурью. Пленник зажмурился, скривился, а когда снова открыл глаза, стал неотличим от забитого до полусмерти беженца. Дыхание выровнялось, и он осипшим голосом произнёс:

– Белладонна ослабляет действие иссопа. Ядовита для обычных людей.

– Не знал, – отозвался ткач.

– Тогда зачем принёс?

– Случайность, – отмахнулся Керден. – Тебя разыскивает Эсадра, и я хочу знать почему. Грань в четырёх днях пути от города. По крайней мере, так сказал Данте.

Порченный оживился:

– Ты видел его? Где?

– В деревне неподалёку от Тесона.

– Мне нужно выбраться отсюда. – Он попытался встать. Цепь натянулась, стальной ошейник сдавил шею. Пленник растянулся на полу, глухо зарычав.

– Ты слаб. Тюрьму охраняют ткачи. Ученики, но даже их умений достаточно, чтобы справиться с отравленным иссопом порченным. Не говоря о том, что во дворце сейчас находится половина Совета.

– Договорись.

– Если бы раньше ты согласился сотрудничать, у меня был бы шанс, – парировал Керден. – Теперь ни Совет, ни королева меня не послушают.

– Принеси белладонну.

– Пойдёшь один против целого города? Тебе не выжить.

Голос порченного опустился до шёпота:

– Может помочь, но хочет что-то взамен. Поэтому пришёл. – Он посмотрел на Кердена. – Что тебе нужно?

– Ты знаешь, как остановить Грань?

– Да.

– Расскажи. И я помогу сбежать.

Порченный не раздумывал над ответом:

– Расскажу, когда буду свободен.

– Ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

– А у тебя нет выбора. Когда купол накроет город, мне сохранят жизнь, – произнёс пленник с усталостью и смирением. – А тебе?

– Я выведу тебя к северным воротам, – сдался ткач. – Что будет дальше – не моя забота. А по пути ты расскажешь мне о Грани и Хозяйке, которая ею управляет.

– Согласен.

Вечером в «Диком кабанчике» собралось много гостей. Шум стоял под стать праздничным песнопениям в храмах Единого. Бренчали бубны, стучали деревянные дощечки, надрывалась лютня в руках менестреля. Задорная песня разливалась по залу и с грохотом стаканов сотрясала стены.

Керден накрыл голову подушкой. Покинув дворец, он по заснеженным улицам добрался до трактира, укутался в одеяло и завалился на кушетку у окна.

Его мучили кошмары. Круговорот бессвязных, лишённых смысла видений, собранных из событий последних дней. В каждом из них он убегал. От Данте, Эллои, ткачей, чёрного пса с застывшим янтарём в круглых глазах. И каждый раз тернистая тропа приводила на кладбище. Керден пробирался через туман, густой и липкий, пахнувший водорослями и морской солью. Блуждал среди могил, обелисков, древних склепов, затянутых колючей лозой. Повсюду за ним следовала тень. За шелестом далёкого прибоя ткач различал мерный звон цепей. Он остановился у надгробия, бросил в землю свёрток ткани. Западный ветер принёс запах серы и горячего металла. В зеленоватой пелене сверкнули золотые глаза.

За дверью раздались знакомые голоса.

– Можно было поручить грязную работу ученикам. С чего вообще Реган решил, что нужно проверять караваны?

– Ученики мёрзли у городских ворот, пока ты любезничал с дочерью конюха.

Керден стянул подушку со лба. На спинке кушетки стояла долговязая цапля. Птица склонялась над его головой, почти касаясь носа длинным золотым клювом. Рики изогнул шею, выпучил глаза-бусины и с писком отлетел в другой конец комнаты. Ткач отряхнул подушку.

– Ради вашего же блага я терпел лошадиную вонь.

Повернулась дверная ручка. Цапля встрепенулась, села, вытянув ноги.

– Стерпел бы и не такое, будь девица помиловиднее.

Рики разинул клюв, задрожал, будто застывший кисель, и растёкся по полу пятном жидкой грязи.

– В такой мороз ни один сеновал не сумел бы согреть бубенцы моей души, – посетовал Тьери, отворив дверь. Он наступил на маниту, оставляя влажные следы, прошёл в комнату.

– Тебе всё равно нечем заняться, – поддел Арно, вытирая платком мокрую голову.

– Керден вернулся на несколько дней раньше, мы нашли бы развлечение. Всё лучше, чем в непогоду слоняться по складам и конюшням, – насупился преподаватель. – От меня теперь за лигу разит навозом.

– Рад, что ты заметил. – Арно кинул другу платок.

– Какой позор. Узнаю у хозяев, нет ли у них кипятка. И душистого мыла. Побольше. – Тьери выскочил в коридор. Керден проводил взглядом грязевой пузырь, прилипший к ботинку.

Арно прикрыл дверь, расстегнул меховое пальто.

– Как всё прошло? – спросил он. – Шале целый день горюет о твоём возвращении.

– Он не рассказал? – насторожился Керден.

– Что ты окончательно выжил из ума и продался Эсадре? Старая байка. – Арно снял ремень, вместе с келифосом бросил на стол. – Просил, чтобы корона взяла тебя под стражу. И Мисарру тоже. Как сообщницу. Благо Эллоя успела пристроить девчонку в храм в качестве целительницы. С верующими не станет связываться даже Совет.

– Одной проблемой меньше, – согласился ткач.

– Есть другие?

– Вся эта суета с караванами – из-за меня. Удалось что-то найти?

– Если среди товаров и были маниту, они давно в городе. – Арно придвинул стул к кушетке, сел, устало запрокинув голову. – И, если это так, мы в закупоренной бочке, до отказа набитой порченными.

– К слову, мне нужно вытащить одного из тюрьмы.

Арно открыл один глаз. Убедившись, что Керден не шутит, открыл второй.

– Так Шале неспроста мутит воду? Не знаю, что ты задумал, но будь уверен – мы с Тьери тебе не помощники. Счастливчик часто не в ладах с языком. Переполошится и взболтнёт лишнего. Не в трактире, так в Академии.

– А ты?

– Не пойду против короны. Эллоя многое сделала для моей семьи. Предам её – поступлюсь с совестью. Жизнь ткача непредсказуема, не хочу умирать с грехом на душе.

– С каких пор ты ударился в веру?

– Тьери захаживает в храм к служительницам. Чаще всего по ночам, – хмыкнул Арно. – Говорит, что приобщается к Единому, а вечерами учит священные тексты, чтобы умасливать девиц. – Он прикрыл глаза, добавил задумчиво: – Верующие нас недолюбливают, считают посланниками Отверженного. Может, они в чём-то правы. Ткачи избавляют мир от зла, используя силы маниту. Разве это не делает нас порченными? Ты когда-нибудь задумывался, что происходит с душой ткача после смерти? – Арно заметил растерянность на лице Кердена, отшутился. – Не обращай внимания. Порою кажется, что я слишком стар для былых авантюр. Но небесполезен. – Он покрутил пальцем в воздухе. – Могу свести тебя с человеком, который не упустит шанса насолить Академии.

– Надёжный?

– Зависит от оплаты. Помнишь, с нами училась девочка, которая пыталась запечатать маниту в вазу? Её тогда приказали выпороть и лишить келифоса. Но девчонка сбежала, – ухмыльнулся Арно. – Она сейчас в городе, промышляет не совсем честными делами. Если повезёт, возьмётся за твоё. Я попробую устроить вам встречу. Но будь готов заплатить. Она всегда была жадной.

Керден знал, о ком идёт речь. Брисса – его главный соперник в азартных играх.

Утром гонец доставил записку от Арно. Встречу назначили в кабаке на окраине внешнего города.

За минувшие сутки снегопад усилился. Холодный ветер превратил метель в беспощадную снежную бурю. В окутавшем Тесон белёсом тумане растворились дома, исчезли дворы и переулки. Снег заметал следы, пожирал огни, заглушал голоса.

Керден редко бывал в бедных кварталах. Его не смущала нищета, грязь и мусор под окнами, не вызывали отвращения запах помоев и рои мух над каналом с нечистотами. За внутренним кольцом стен ткачей не жаловали, равно как богачей и дельцов. В юности, нацепив лохмотья, Керден с друзьями выбирался во внешний город на ярмарки. Развлечения у бедняков были куда веселее и зачастую опаснее. От прилетевшего в лицо кулака не защищали положение и спрятанный под рубахой келифос. В те беспечные времена он думал, что люди в трущобах вспыльчивы, но честны, а ров вдоль кольца стен служит исключительно для стоков.

Косые переулки близ южных ворот оказались во власти метели. Вдоль ветхих балконов тянулась цепочка свежих следов.

«Три склянки» – неприметный кабак на окраине – оправдывал репутацию квартала. Здесь можно было до беспамятства налакаться дешёвым пойлом и растерять остатки приличия, срыгивая закуску за ближайшим углом. С заднего двора несло отхожим местом. Вонь не могли перебить ни запах кислого молока, ни аромат подгоревшей еды. Публика внутри была под стать заведению: опухшие, изъеденные болезнями лица с багровым румянцем на впалых щеках.

Ткач подошёл к стойке с бочонками, указал на единственный чистый краник. Кабатчик наполнил стакан. Мельком оглядев посетителей, Керден занял свободный стол у входа. Его не ждали, но пока терпели.

За окном постепенно темнело. Кабак наполнялся людьми и смрадом скисшей выпивки. Разговоры становились смелее, голоса – громче. Кровь приливала к хмельным головам, и на ткача начинали посматривать со злобным, кровожадным интересом. Когда пьянчуга с разбитыми костяшками на правой руке сел напротив и, обнажив гнилые зубы, сплюнул на стол, Керден засобирался на улицу. За ним вышла толпа.

На крыльце, держась за перила, стоял мужичок. Он покачивался и, казалось, изо всех сил пытался удержать во рту содержимое желудка. Икнув, оборванец навалился на Кердена, обхватил за шею и прошептал на ухо:

– Я от неё. Тебя ждут на заднем дворе.

От него разило чесноком и перцем, но совершенно не пахло выпивкой. Мужичок оттолкнул ткача и, перекрыв дорогу преследователям, рассыпался в извинениях. С крыльца долго были слышны брань и крики.

Керден свернул за угол, натолкнулся на девушку в мешковатом плаще.

– Почему так долго? Хочешь, чтобы я себе чресла отморозила? – прошипела она, стряхнув снег с капюшона. – Как потом зарабатывать буду? – Девушка подобрала юбку, взяла ткача под руку. – Следуй за мной и помалкивай. Как вас, олухов, земля носит.

Покачивая бёдрами, она повела Кердена по лабиринту заснеженных улиц. В свете окон старой часовни ткач разглядел молодое, покрытое слоем пудры лицо, карминовый порошок на губах и красное кружево корсета под шнуровкой. Девушка принадлежала дому терпимости.

– Чего вылупился? – огрызнулась она. – Нравится смотреть – плати.

– Я не… – растерялся Керден.

– Не из этих? Видели, знаем. Как леди на морозе оставлять, так вы все горазды. А просишь лишнюю монетку подарить, так вас и след простыл.

В переулке мелькнул свет фонаря. Девушка ахнула, размазала краску по губам, приблизилась к ткачу будто для поцелуя. Холодные пальцы скользнули под куртку, ощупали келифос, конверт и россыпь монет во внутреннем кармане. Она часто задышала и томно, нарочито громко произнесла:

– Ну право, потерпите до покоев, благодетель. Негоже распаляться на морозе. – Девушка уткнулась носом в шею Кердена, добавила шёпотом: – Обними меня, дурень.

Она прижалась корсетом к груди ткача, положила ладонь на плечо. Обнявшись, они стояли на перекрёстке, пока вечерний патруль не скрылся за пеленой снега.

– В «Трёх склянках» я должен был встретиться с Бриссой, – сказал Керден.

– Не знаю такую. – Девушка приложила палец к его губам. – Мне велено довести тебя до места. Скажешь хоть слово, потребую двойную оплату.

Двор перед домом терпимости освещали два фонаря. Тусклого света едва хватало, чтобы разогнать тьму над вывеской. Девушка толкнула дверь, за воротник затащила Кердена в просторный холл.

Прежде он не бывал в подобных местах, но слышал рассказы друзей и бахвальство Тьери. Впервые Счастливчик не приукрасил истории своих любовных похождений.

Зал ослеплял роскошью – излишней, показной, безвкусной. За алыми шторами и бордовыми портьерами, среди раскрашенных под золото деревянных колонн сновали разрумяненные девицы. Одетые в кружево и лёгкие корсажи, с подобранными юбками или укутанные в простыни, они порхали вокруг, гостей точно мотыльки у огней. Нежные голоса ласкали слух, маня и увлекая мужчин за ширмы, в плен пылких губ и ловких, умелых рук.

– Омелия, я привела клиента, – крикнула девушка.

– Твоя комната свободна, – ответили ей.

Керден старался не смотреть по сторонам. Поднявшись на второй этаж, пытался не слушать. Войдя в комнату, потёр переносицу и отвернулся.

В стеклянном шаре под потолком раскачивалась свеча. Алый свет растекался по балдахину, оседал на подушках, отражался в кувшине на прикроватном столике. За ширмой, в окружении белых бумажных лилий громоздилась бочка для купания. Вода ещё не остыла – сквозь трещины в крышке струился горячий пар, смешивался с дымом благовоний, приторно-сладким, пропитавшим ковры и занавески.

Девушка прильнула к ткачу, запустила пальцы в ложбинку между грудей.

– Видел бы ты своё лицо, О’Картэ. – Она достала из-под кружева игральную карту, приложила к двери. По дереву пробежала рыжая перевязь плетения. – Того и гляди кровь носом пойдёт.

Она стянула светлый парик и залилась смехом.

Керден помнил Бриссу черноволосой девчонкой со шрамом на подбородке и россыпью веснушек на смуглых щеках. Пудра скрыла пятна на коже, мороз разрумянил лицо, яркие губы отвлекли внимание от раскосых глаз. В темноте посреди снегопада у ткача не было шансов узнать её. Последний раз они встречались семь лет назад в игорном доме около «Дикого кабанчика». Девушка обыграла Кердена в «Дамнум», забрала выигрыш и улизнула. Вскоре под стулом нашли вторую колоду карт. Она жульничала, и с тех пор мало что изменилось.

– В чём дело, благодетель? Образ уличного мотылька не смог тебя впечатлить? – Брисса провела пальцем по его подбородку.

– К чему этот спектакль? – отстранился Керден.

Девушка стянула с ширмы полотенце, обмакнула в воду.

– У тебя три «хвоста». Два из них мне очень не нравятся. – Она стёрла краску с лица, на загорелых щеках проступили мелкие пятна веснушек. – В «Кабанчике» за тобой наблюдают гвардейцы. Одеты как постояльцы, приплачивают хозяину за молчание. Шли за тобой до внешнего города. Я задержала их у ворот, но по дороге к «Склянкам» ты обзавёлся новым попутчиком. – Брисса посмотрела в зеркало, смыла с губ остатки кармина. – Мужчина, не местный. Похож на крестьянина, с богатым боевым опытом за плечами. В кабаке не видел знакомых лиц?

Ткач не приглядывался, поэтому коротко ответил:

– Нет.

– Мы дважды пытались сбить его со следа, но в итоге он напал на моего подручного. Серебра, которое я нашла у тебя в кармане, хватит, чтобы забыть об этом досадном недоразумении. – Она вынула шпильку из волос. – Я уже рассчиталась.

– Ты снова меня обокрала.

– Всё не можешь забыть ту партию в «Дамнум»? – Брисса приблизилась, повернулась к ткачу спиной. – Помоги леди, расстегни корсет. – Она убрала волосы, повела плечом. – Ну же, О’Картэ, ты не представляешь, как тяжело носить эту дрянь.

– Ты сказала, что «хвоста» было три, – произнёс он, расстёгивая крючки.

– Реган следил за нами от «Склянок». Сюда он не сунется. Бедняга до сих пор не может смотреть на обнажённых женщин.

– Из-за тебя.

– То была случайность, а мы были детьми. Позорно обвинять женщину в мужской слабости.

Брисса потянулась, сбросила верхнее платье. Кружево осело на пол, точно бутон красной розы. Девушка вышагнула из подола, подошла к кровати и, разведя руки в стороны, плюхнулась на перину.

– Уверен, что не хочешь развлечься? – хохотнула она. – В доме Омелии всегда рады щедрым гостям.

Керден старался сохранять спокойствие. Жаркая волна, пробежавшая по телу, когда он переступил порог дома терпимости, схлынула. Он больше не слышал криков за дверью, не различал стука кроватей о стены. Созданное Бриссой плетение отрезало комнату от посторонних звуков.

– Я здесь по делу, – ответил ткач.

– Какие же дела могут быть у мужчины в доме терпимости? – Девушка подбросила маленькую шёлковую подушку. Колыхнулся балдахин над кроватью. – Выкладывай.

– Нужно вытащить заключённого из королевской тюрьмы.

Брисса мгновенно утратила интерес к разговору:

– У тебя в друзьях венценосная особа. Какая ещё помощь тебе нужна?

– Эллоя не должна об этом знать. – Он припомнил слова Арно и добавил: – Совет тоже.

– Подкупи стражу. За дюжину золотых эти пройдохи не только освободят пленника, но и найдут кем его заменить.

– Проблема в том, что его охраняют ткачи.

Девушка поймала подушку. На губах расцвела злорадная улыбка.

– Не тот ли это порченный, чью казнь ты сорвал? – Брисса расхохоталась, прочитав ответ в его глазах. – Об этом судачили в каждом переулке. Оборванец поднял на смех королевского палача, ткач вступился за порченного. Я аплодировала, когда вас уводил конвой. – Она выбралась из вороха подушек, подползла к краю кровати. – Итак, герой битвы при Соледре обращается за помощью к воровке. Так ты меня называл?

– Было за что, – отозвался ткач. – И сейчас есть.

– Лестно, что первый советник счёл меня достойной обокрасть корону, – сказала она с издёвкой. – Сколько заплатишь? И чем?

Керден не любил торговаться. Не умел. С детства отец учил его назначать справедливую цену за товары и спорить только в случае крайней нужды. Ребёнку проще было смириться с убытком, чем разозлить покупателя. Он не понимал, что люди по-разному оценивают труд, а некоторые и вовсе почитают чужие блага за данность. Даже став ткачом, получив силы маниту и снискав славу на поле боя, Керден старался поступать по совести, быть честным и беспристрастным – как завещали родители.

– Назови цену, – ответил он.

– Вот так, сразу? Ты точно опытен в подобных делах? – Брисса поправила нижнюю рубаху. – Маниту. Моя цена – маниту.

Ткач ожидал сумму в десятки золотых, просьбу о месте при дворе или встрече с Советом. Предложение девушки озадачило.

– У меня как-то не завалялось лишних, – ответил он.

– Поймай, извлеки из порченного, укради у другого ткача. Мне всё равно. Можешь даже вырвать из своего келифоса.

По спине Кердена пробежала дрожь. Будто сотни крохотных игл вонзились в позвоночник и ввели яд под кожу – жгучий, обжигающе-холодный, обращающий кровь в лёд. Вырвать маниту из келифоса означало убить владельца. Так поступали эсадровские ткачи в Соледре.

Брисса заметила его смятение, пояснила:

– Ты не на свидание меня приглашаешь. Пробраться во дворец не сложно. Обойти охрану и вломиться в тюрьму – тоже. А вот вывести оттуда порченного – большая проблема. Пока иссоп ослабляет маниту, нам ничего не угрожает. Но когда действие закончится, неизвестно, как порченный себя поведёт. Его наверняка пытали. Маниту будет зол, даже в ярости. Как ты планируешь удержать тварь на поводке?

– Мне нужно вывести его из города. Через северные ворота. Дальше о нём позаботятся.

– А ты не тот гордец, что был раньше. – Спрыгнув с кровати, она описала по комнате полукруг, не сводя с Кердена хитрого взгляда. – Но цена останется прежней.

У ткача было три варианта, и каждый последующий нравился меньше предыдущего. Поначалу он решил отказаться, довериться удаче и прокрасться в тюрьму в одиночку. Но Брисса была права: если дело не выгорит, ему придётся сражаться с ткачами, Советом и взбесившимся порченным. Нужен союзник, способный прикрыть спину в случае неудачи. Затем на ум пришёл Рики. Отловить маниту не составит труда, вот только Мисарра сочтёт Кердена предателем.

– Как насчёт келифоса Ораны? – озвучил он последний вариант. – Я не успел вернуть его в залы памяти.

– Орана отправилась к Отверженному? Жаль, – промурлыкала девушка. – Но предложение интересное. Оплата вперёд.

– Нет гарантий, что ты сдержишь слово. Получишь келифос, когда окажемся за воротами, – отрезал Керден. Памятная вещь, оставшаяся от возлюбленной, не могла быть предметом для торга. Мысль, что он выменивает её на жизнь порченного, и без того вызывала тошноту.

– В таком случае не рассчитывай на поддержку, если что-то пойдёт не по плану, – прошипела Брисса.

– Я и не ожидал иного от воровки.

Девушка снова расхохоталась.

Глава седьмая. Алый пепел, бирюзовое пламя

Ветер подхватил стаю снежинок, разметал над дорогой. Керден прижал келифос к груди, подул на замёрзшие пальцы.

На город опускались сумерки. Пришедший за снегопадом холод разогнал жителей по домам, рабочих – по мастерским, отчего столица стала похожей на притихший улей. Люди облачились в тёплые одежды и, уподобившись мохнатым шмелям, сновали по улицам, сердито жужжа у таверн и постоялых дворов. Они приносили медяки в надежде обменять на пищу, жильё или место у очага. Хотя бы на одну ночь. Не меньшим спросом пользовались склады и конюшни. Бедняки готовы были ночевать где угодно, лишь бы стены защищали от ветра, а колкие снежинки не проникали за воротник. За место на соломе разгорались споры, которые часто оканчивались дракой, в худшем случае – крупной уличной потасовкой.

Поначалу Керден прислушивался к шуму у амбара. Владелец каравана и местный торговец никак не могли сойтись в цене. Спори с паром у рта, пока мороз не заставил караванщика пойти на уступки. Теперь, пританцовывая, он дожидался, когда рабочие разгрузят повозки.

Керден и сам раздумывал о том, чтобы пуститься в пляс – от ледяного ветра не спасали ни куртка на плотной овчине, ни меховой капюшон. Брисса назначила встречу в глубине квартала мастеровых, но по обыкновению опаздывала.

Днём ткач посетил лавку травника, выкупил внушительный запас белладонны и наведался в храм. В скромной послушнице, зажигавшей свечи у алтаря, он с трудом узнал Мисарру. Настоятель заставил состричь пышную косу, повелел облачиться в рясу и запретил разговаривать с прихожанами. Девушка была здесь чужой, нежеланной гостьей, навязанной королевой. Но она была в безопасности.

Мисарра улыбнулась, подала Кердену горсть деревянных дощечек. Слуги Единого не могли отказывать людям в расшифровке предсказаний – это был единственный способ поговорить. Едва дощечки рассыпались по алтарю, девушка зашептала смиренно и тихо, будто молитву. Рассказала, как благодарна Кердену за помощь и счастлива, что он пришёл её навестить. Поведала, что королева оценила её знания, выделила ресурсы и пристроила в храм, дабы помогать нуждающимся. Упомянула, как Рики в облике чёрной змеи прополз по залу во время вечерней службы. Прихожане сочли это знамением Единого, послушники – проклятием, принесённым травницей из Приграничья. Тем же вечером Мисарру высекли розгами. С тех пор маниту в храме не появлялся.

Ткач выслушал исповедь с тяжёлым сердцем. Не решившись говорить о событиях в Виртранде, попросил сварить настой из цветов белладонны. Ныне флакон с янтарной жидкостью лежал в кармане куртки вместе с келифосом Ораны.

Собираясь на встречу с Бриссой, Керден дважды выкладывал фолиант. Книга была слишком ценной, чтобы отдавать её воровке. Орана пленила больше трёх десятков маниту, Брисса просила одного – неравный обмен даже с учётом всех рисков. Ткач отдавал сокровище и получал зыбкую надежду на избавление от Грани. Ещё не шанс, но робкий проблеск света во тьме эсадровского купола. После ужасов войны даже было достаточно. Орана бы поняла. Керден хотел в это верить.

До тупика рядом с амбаром ткач добирался, петляя по кварталам и дважды сменив экипаж. Если его преследовали, то весьма умело: за час ожидания он не увидел знакомых или примелькавшихся лиц.

Рабочие закончили с разгрузкой. Караванщик распорядился отогнать пустые повозки и, довольно крякнув, поспешил в мастерскую. У ворот остановилась телега. Извозчик спрыгнул с облучка, указал на груду мешков у входа. Работа возобновилась.

Керден услышал хруст снега в темноте закоулка, обернулся. Холодные руки заключили его в объятия.

– Даже не думай шарить у меня по карманам. – Он поймал Бриссу за запястье, отстранился.

– Хочу убедиться, что ты принёс то, что обещал. – Пальцы ощупали бархатную обложку келифоса, потянулись к воротнику.

– Я умею держать слово. В отличие от тебя.

Девушка подняла голову, на подбородке проступила светлая полоса старого шрама.

– Неужели? – Тёплое дыхание коснулось его лица. – Я просила тебя избавиться от преследователей, но бродяжка всё равно пришёл за тобой. Ждёт у перекрёстка. – Она схватила Кердена за край капюшона, прошипела в губы: – Не оборачивайся. Спугнёшь. Увидишь, когда будем проезжать мимо.

Брисса стянула с шеи вязаный голубой платок с королевским гербом. Такие носила дворцовая прислуга и часть личной гвардии Эллои. Не было нужды спрашивать, как девушка раздобыла вещицу.

– Закрой лицо, – бросила она и, выбежав из закоулка, помахала извозчику: – Добрый господин, не подвезёте до дворца? Мы с подругой ужасно замёрзли. В долгу не останемся.

Мужчина пригляделся к платку, пробасил:

– Полезай.

Телега, поскрипывая, покатилась по обледенелой дороге. Брисса устроилась на мешках, расстегнула воротник полушубка. Между ключиц на тонкой цепочке болтался молитвенник. Он был раскрыт точно по середине и обращён текстом к груди.

– Ты превратила священное писание в келифос? – опешил ткач.

Девушка в ответ сердито шикнула.

У перекрёстка извозчик потянул за поводья, пропуская экипаж с отрядом солдат. Керден успел разглядеть седину в волосах и потрёпанную, но добротно сшитую одежду, прежде чем карета скрыла сгорбленный силуэт, стоявший по другую сторону дороги. Когда телега вновь тронулась, старик уже затерялся среди укрытых сумраком улиц.

– Простите, что опоздал, – окликнул Бриссу извозчик. – Торговец и караванщик утомили спорами всю округу.

– Мы ещё успеваем, – ответила девушка. – По возвращении обратись в дом Омелии. Наставница с тобой рассчитается. Как и всегда. – Она подобралась к ткачу, села рядом, свесив ногу с телеги. – Давеча ткачи учинили проверку кронсборгских караванов. Реган возглавил обыск. Вчера он до полуночи кружил у дома терпимости, пока девочки его не отвадили. Раньше он редко покидал покои королевы, но с тех пор, как ты объявился в городе, не уходит с улиц. Почему?

Керден поправил натянутый на нос платок.

– У тебя есть связи за пределами Тесона? – спросил он.

– В Кронсборге? – хохотнула Брисса. – Город по ту сторону Грани. Вести оттуда не приходят. – Она рассмеялась, выдохнув облако пара. – Не нужно так таращиться. О наступлении Эсадры не знают только слепцы. То есть Совет, Академия, королева, горожане и остальные жители нашей прекрасной страны. Кто-то доносит ложную информацию твоей венценосной подружке, а купол тем временем продвигается по равнинам. Ночи становятся длиннее, отследить границы почти невозможно. Ни один свидетель не успеет засветло добраться до города, чтобы рассказать об увиденном. Да и кто ему поверит? Объявят безумцем или порченным, а потом вздёрнут на площади.

– Тогда как ты узнала?

– Не всё же Эсадре шпионить за Тернортом, – с улыбкой ответила она. – Это вы – бравые выпускники Академии, обученные всего одной истине: «Видишь порченного – убей». Я придерживаюсь иных взглядов.

– Сотрудничаешь с врагами?

– Я не назвала бы это сотрудничеством. – Брисса махнула рукой, будто речь шла о пустяке. – Оно подразумевает доверие. Эсадра скорее деловой партнёр, каждая сделка с которым подобна ставке вслепую. Как и в нашем с тобой случае. – Она понизила голос, добавила томно: – Но не волнуйся, О’Картэ. Я всегда выигрываю.

Телега свернула на мостовую, колёса застучали по вычищенной брусчатке. Девушка придержала капюшон, высматривая во тьме башни дворца и кольцо укреплений с жёлтыми пятнами огней.

Они приближались к южным воротам.

– И всё же как Реган связан с Кронсборгом? – вслух размышляла Брисса. – К чему поднимать шумиху вокруг караванов? Это влечёт убытки для королевской казны. Любое вмешательство ткачей в торговлю приводит к перераспределению цен. Корона и без того увязла в долгах. Для столь рискованного поступка должна быть веская причина.

Керден закусил губу, втянул морозный воздух. Он не задумывался о последствиях, когда просил Регана об услуге. Бремя ответственности легло на плечи старого друга.

– Наверняка он сделал это с дозволения Её Величества, – сказал ткач.

– Даже если без него, почему Реган отправился в город сам? И зачем следил за тобой?

Телега остановилась у ворот. Стражник, опираясь на алебарду, завёл разговор с извозчиком. В доме терпимости Брисса заверила, что сумеет договориться с охраной: на задержавшийся из-за досмотра товар и двух припозднившихся слуг не обратят внимания. Стражник упорствовал.

– Вон они! – Раздался звонкий голос с козырька пекарни на углу улицы. – Крадут наше зерно! Прячут в погребах за высокими стенами, а потом говорят, будто мы, работяги, собрали плохой урожай. – Юноша указал пальцем на извозчика. – Воры! Лжецы! Крохоборы!

Из переулка повалили люди. С дюжину, две, с сотню. Бедняки и беженцы, вооружённые камнями и палками. Стражник побледнел, ухватился за алебарду.

– Труби тревогу, – бросил он напарнику. – Я доложу командиру.

Заскрежетал механизм, опускавший решётку перед воротами.

– Живее-живее, проезжайте, – прикрикнул второй стражник.

Извозчик хлестнул коня концом повода. Телега промчалась под каменной аркой. В просвете меж створками ворот Керден увидел белокурого бунтаря. Юноша возвышался над галдящей толпой, словно полководец, отправивший в бой войско игрушечных солдат. Кукловод, который предпочёл остаться за кулисами. Он расплылся в улыбке, отвесил ткачу изящный поклон и спрыгнул с козырька.

Зубья решётки врезались в землю. Затянул протяжную песнь боевой рог.

В сердце столицы, у южных ворот дворца, зарождался мятеж.

– Вот же напасть. Угораздило именно сегодня, – выругалась Брисса. Телегу тряхнуло. Девушка удержалась за бортик, позвала извозчика. – Почему нас не пропускали? Мало заплатили?

– Не могу знать, – ответил мужчина. – Мы всё сделали, как велено.

Девушка прошипела ругательство.

– Езжай к западному входу, – предложил Керден. – Пройдём через крыло прислуги.

– Через весь дворец? – вскинулась Брисса.

– Я знаю запасной путь в подземелье.

На укреплениях расцветали огни. В свете десятков факелов трепетали голубые знамёна.

Брисса сжала в кулаке лист с текстом поминальной молитвы, кивнула извозчику. Телега свернула в парк.

– Не лучшее время, чтобы уверовать, – поддел ткач.

– Придержи шутки для подходящего случая, – огрызнулась девушка.

От центрального входа к воротам спешил отряд солдат. Трое слуг, торопившихся к дворцу, их не интересовали.

– Тот юноша у пекарни, – произнёс Керден, едва солдаты скрылись за деревьями.

– Не тот, за кого себя выдаёт, – поддержала Брисса.

– Вы знакомы?

– Я разыскивала его после сорванной казни. Девочки перешерстили весь город. Ни следа. – Она спрятала лист в рукаве. – После истории с караванами мальчишка сам нашёл меня. Назвался Рейзом. Сказал, что он выходец из Халледа, приехал в Тернорт два года назад. А ещё заявил, будто он потомок самого Михаэля. Небось на родине наслушался легенд о беловолосом пророке. Как говорилось в писании Единого? Подросток о белых волосах, который явится из пустыни, чтобы привести смерть, – девушка помедлила, припоминая строки, – на встречу возродившейся правде? Истинному рождению? Не помню.

– Он не в первый раз предугадывает события.

– Или просчитывает наперёд, – возразила Брисса. – Пытливый ум ещё не делает из него посланника Небес.

Телега остановилась у крыльца.

– Жди у денников. Если спросят, скажешь, что слуги не успели разгрузить товар до начала беспорядков. – Девушка бросила извозчику серебряный колокольчик. – Когда зазвенит, мчись к пруду в северном парке. Оттуда я смогу создать мост.

– Что за мост? – спросил ткач.

– Изо льда, О’Картэ, – промурлыкала Брисса. – Тебе понравится.

Они прошли тем же путём, что и Керден пару дней назад. По полутёмным коридорам, вдоль пыльных подоконников и низких скамей, мимо малого зала и прачечной, пропахшей мылом и щёлоком. В комнатах западного крыла почти никого не было. Рёв боевого рога согнал прислугу в парадный холл. Их так учили, и королева не любила, когда придворные отступали от правил. Переполох, устроенный Рейзом, не только открыл ткачу двери во дворец, но и расчистил дорогу до винного погреба.

Став первым советником, Керден две недели провёл в компании пузатых бочек. Запах сырого дерева и винограда настолько въелся в кожу, что поварихи, приносившие еду, брезгливо воротили носы. Ткач разговаривал со свечой, давал имена тараканам, лежал на холодном полу и пел одну и ту же песню. Она засела в голове с проклятой ночи, разделившей жизнь на «до» и «после» Соледры. Строки, пропитанные печалью и горечью, отравляли разум. Когда он молчал, пальцы выстукивали избитый мотив. Однажды глухой звук ударов зазвучал громче, словно за досками, по другую сторону стеллажа, была пустота. Керден сдвинул полку, потянул за рычаг. Открывшийся узкий тоннель оканчивался развилкой. Левый коридор уходил к домику прислуги, прямиком в покои прошлой королевской фаворитки. Правый – через узкий лаз вёл в восточное крыло, под лестницу в глубинах башни. Тогда ткач запутался в паутине и стёр пальцы в кровь, пытаясь сдвинуть каменную заглушку. Сейчас – потянул за металлическую петлю в потолке.

– Будь проклят день нашего знакомства, О’Картэ, – проворчала Брисса, на локтях выползая из тесного лаза. – И дважды проклят день, когда я согласилась тебе помочь. – Она подбросила игральную карту, которую всю дорогу не выпускала из рук.

Рисунок порченного мерцал тусклым рубиновым светом. Карта зависла в воздухе в ярде от хозяйки.

– Сколько у тебя келифосов? – спросил Керден. – Я насчитал по меньшей мере четыре.

– Мой маленький женский секрет, – съехидничала она. – Впрочем, за небольшую плату я готова им поделиться.

Ткач выглянул в коридор.

– Обойдусь.

– Что за тон? – Брисса отправила карту вперёд, пошла следом. – Я не убивала ткачей ради маниту. Все принадлежат мне. Иметь один келифос для человека моего ремесла слишком рискованно.

– Этому тебя тоже обучила Эсадра?

– Жизнь. И Совет, когда изгнал из Академии.

Они шли мимо камер с провиантом. Карта, освещая дорогу, маячила впереди.

– А Рейз не ошибся, – сказала Брисса, разглядывая стеллажи за ржавыми решётками. – Корона прячет от народа зерно.

– Запасы на зиму. Иначе беженцев не прокормить.

– Да королеве плевать на беженцев. За год правления можно было отремонтировать внешний город, расселить бедняков, а остальных отослать на равнины. Всё лучше, чем тратить казённые средства на бездельников.

– Эти люди из-за войны лишились жилья и хозяйства.

– И что с того? Прошло два года. Хоть кто-то озаботился тем, чтобы отправиться на заработки? Люди привыкли жить задарма. Лиши их бесплатной похлёбки, и ситуация изменится.

– Начнётся мятеж.

– Как сейчас у южных ворот? – хмыкнула девушка. – Если, свергая прошлого правителя, вы делали ставку на мягкотелость, то прогадали. Суровые времена требуют жестоких решений. – Она резко остановилась. Карта скользнула в рукав.

Из бокового коридора вдалеке вынырнул огонёк. Не сговариваясь, они рванули в ближайшую камеру. Керден наощупь перебрался через груду мешков, затаился за ящиком.

Шаги приближались. Свет факела очертил на стене долговязые тени. Первым мимо прошёл гвардеец. За ним, сложив руки за спиной, прошествовал Шале. Оба спешили, топот быстро стих на вершине спиральной лестницы.

Брисса зажгла карту.

– Ты говорил, что Совета здесь быть не должно, – прошептала она, выбираясь из корзины с овощами. – Это был королевский палач. Уверен, что твой порченый дружок ещё жив?

– Надеюсь, – ответил Керден.

Девушка цокнула языком.

– Жди здесь.

Молитвенник на груди покрылся серебристой паутиной. Нити оплели тело с головы до ног. Силуэт стал расплывчатым, прозрачным. Она зажала карту между пальцев и полностью слилась с темнотой. Лишь свёкла, прокатившаяся по полу, выдала её присутствие.

Керден сел на край ящика, прислушался. Спустя минуту открыл келифос. Зелёная змейка закружилась над книгой с тихим шипением.

Брисса вернулась с трофеями.

– Сегодня я перестала жалеть, что не окончила Академию. – Она швырнула в корзину два келифоса, погасила плетение в молитвеннике. – Если это всё, чему Совет может обучить молодёжь, Тернорт обречён.

Змейка вернулась в фолиант.

– Ученики не пострадали? – спросил Керден.

– Прилегли вздремнуть. Им приснятся чудесные сны с девочками из дома Омелии.

У железной двери и правда лежали двое подростков. На лицах застыла блаженная улыбка.

– Я вскрыла замок. Забирай порченного и уходим отсюда. – Брисса опустилась на колено рядом с юным ткачом. – А ты, мой милый, подбери слюни. Как потом будешь объяснять палачу, что потерял его игрушку?

Керден нашёл порченного в камере с тем же стальным кольцом на шее и свежей раной в правом боку. Узник лежал на полу, по камням расползалось кровавое пятно. Багровые рубцы покрывали спину, точно порезы от плети, чьи удары разрывали рубаху и рассекали кожу.

– Живой? – позвал ткач.

Порченный не шелохнулся.

Керден проверил дыхание, ощупал шею. Тонкая вена слабо пульсировала. Он вскрыл флакон с белладонной, повернул голову пленника и влил в рот немного настоя. Жидкость стекла по разбитым губам. Ткач выругался, осмотрел рану в боку. Глубокий порез до сих пор кровоточил. Керден оторвал лоскут ткани от рубахи пленника, зажал рану. Поразмыслив, смочил повязку настоем.

По телу порченного пробежала судорога. Он захрипел, выгнул спину и изрыгнул сгусток бурой жижи. Едва вздохнув, зашёлся кашлем и снова склонился над полом. Его рвало, пока лоб не покрылся испариной, а в уголках покрасневших глаз не выступили слёзы.

– У меня ещё осталась белладонна, – сказал ткач.

Не поднимая головы, порченный протянул руку. Керден вложил флакон в ладонь, сжал дрожащие пальцы. Узник сделал пару коротких глотков. От очередной судороги флакон выпал из рук, укатился в темноту.

Золотая лента выскользнула из келифоса, обвила ошейник. Металл покрылся трещинами, рассыпался, словно гнилая древесина. Керден стряхнул оковы, закинул руку порченного себе на плечо и поволок из камеры.

Увидев пленника, Брисса помянула Отверженного. Витиевато. Грязно. Так, что служители Единого схватились бы за сердце, пали ниц и тридцать лет не смели поднять головы, замаливая греховные слова. Карта, мерцая, полетела по коридору.

– Когда ты сказал, что нужно освободить порченного, я представляла человека с сильным маниту внутри, – проговорила девушка. – Что за пугало мы тащим с собой? Уверен, что не ошибся с выбором?

– Лучше помоги, – отозвался ткач.

– О нет, я к нему не притронусь, – поморщилась Брисса. – Знаешь, в дом Омелии порою захаживают старики. Грязные, с вонючими ртами, язвами на теле и вшами в волосах. Но даже они выглядят лучше, чем этот порченный. – Девушка щёлкнула пальцами у него перед глазами. – Ты хоть понимаешь, где находишься? Помнишь, как тебя зовут? Или звали до всего этого.

Порченный повернул голову, но не поднял взгляда.

– Тэн, – ответил он и, не дав Бриссе вставить слово, добавил: – Молчи.

От башни они свернули к лестнице. О том, чтобы тащить раненого порченного через подземный лаз не могло быть и речи. Тэн с трудом передвигал ноги, полностью опираясь на поддержку ткача. Брисса фыркнула, однако спорить не стала: подхватила карту и побежала вверх по ступеням.

Поднимались долго. Порченный был шире в плечах и выше Кердена на голову, отчего тащить его и освещавший дорогу келифос было крайне неудобно. Ткач чувствовал, как с каждым шагом сбивается дыхание и по спине стекают капельки пота. Добравшись до выхода, он привалился к стене и вознёс хвалу Небесам.

– Я думала, вы придёте к утру, – проворчала Брисса, оторвавшись от стражника. Бедняга лежал у двери, скрестив ноги и заложив правую руку за голову. Щит прикрывал тело от талии до колен так, что королевский герб оказывался точно над ремнём. Ладонь левой руки лежала поверх рисунка и крепко сжимала рукоять меча. Стражник спал, в уголках рта пузырилась слюна. – И даже успела заскучать, – хохотнула девушка.

– Оружие, – выдохнул порченный.

– И не мечтай, – предостерегла Брисса. – Вздумаешь взяться за клинок, прикончу на месте. Пока не выберемся из города, считай, что воздействие иссопа – гарантия твоей жизни.

Керден отвёл взгляд. Он не рассказывал девушке о белладонне.

– Восточное крыло осталось без охраны. Терраса свободна. – Брисса приоткрыла дверь, выглянула на улицу. – Была. Теперь там полно прислуги. – Она придирчиво оглядела пленника, затем ткача. – Порченный слишком приметный. Дай ему куртку. И намотай платок обратно на голову. Во дворце в лицо тебя не знает только слепой.

Стемнело. Тучи нависли над городом, разбрасывая ледяной пух, точно овцы лохматую шерсть. Ветер гонял снежные хлопья по открытой террасе. Парковые аллеи наскучили, и озорник перебрался во дворы, ближе к теплу. Он ластился к людям, будто голодный пёс, забирался под одежду, вцеплялся в кожу колючими зубами. От стылого дыхания Керден задрожал, плотнее укутался в шерстяной платок.

Брисса шла впереди, покручивая карту между пальцами. В середине террасы замедлила шаг, пропустив двоих слуг в боковой коридор, свернула к крыльцу. Керден остановился на верхней ступени.

Южный горизонт окрасился в рыжие оттенки, за дворцовыми стенами поднимались в небо столбы чёрного дыма.

– Пожар, – произнёс ткач.

– Нам на руку, – ответила девушка. – Пока все заняты бунтом у южных ворот, мы ускользнём через северные. – Карта вспыхнула лиловым светом. – Проклятье. Приближается ткач.

Брисса спрыгнула со ступеней, побежала к парку. За хрустом снега Керден различил звон колокольчика.

– У тебя ненадёжный союзник. – Порченный высвободился из рук ткача, опёрся на перила. – Я смогу идти. – Тэн сделал пару неуверенных шагов, остановился. – Ткач из дворца. Который пытал меня.

Керден придержал его за плечо.

– Шале?

– Не знаю имени. – Порченный отказался от помощи, пошёл за Бриссой, ступая по следам. – Его магия пахнет сырой древесиной. Кому он служит?

Ткач оглянулся на террасу, заторопился к парку.

– Он один из членов Совета.

– Кому служит Совет?

– Тернорту.

Следы терялись за деревьями.

– Куда теперь? – спросил Тэн.

– У пруда нас должна ждать телега.

Порченный не сдвинулся с места.

– Должна? Девчонка тебе так сказала?

– Таков был уговор.

– Забудь. Нужно пойти другим путём. – Тэн по сугробам направился вдоль парка, держась в тени и не спуская взгляда с дороги. По мере удаления от дворца шаг становился увереннее и быстрее.

– Другого пути нет. – Керден едва поспевал за ним. – Стража поднята по тревоге. Ворота будут закрыты.

– Значит, тебе придётся избавиться от стражи.

– Я не буду использовать магию против людей.

– Тогда используй против ворот.

– Даже сумей я разрушить решётку, думаешь, я оставил бы дворец с брешью в защите, зная, что на пороге стоит армия Эсадры?

– У Эсадры больше нет армии, – равнодушно ответил порченный. – Полегла при Соледре. А для Грани нет разницы, за какими стенами вы прячетесь. – Он сорвался на бег.

Над северными воротами мелькали огни. Стражники патрулировали стены, из бойниц выглядывали жала арбалетов. На смотровой площадке у боевого рога крутился гвардеец. Невысокого роста, одетый в форму не по размеру, он походил на подростка, стащившего отцовскую броню. Завидев двоих человек, бегущих к воротам, он поджёг факел от жаровни, замахнулся и швырнул на мостовую. Городские улицы ответили свистом и улюлюканьем.

Из башни у ворот выбежал стражник.

– Труби в рог! – крикнул он гвардейцу.

Паренёк сел на край стены, свесил ноги.

– Рог неисправен. Придётся бежать во дворец, – с улыбкой отозвался Рейз.

Стражник не успел ответить. Порченный налетел на него, точно дикий коршун, сбил с ног, поднял за голову и с силой приложил о дорогу. Шлем глухо звякнул.

Юноша достал яблоко из кармана, обтёр о рукав, прокричал:

– Рог сломан. Кто-нибудь сообщите во дворец!

Шум по другую сторону стены нарастал.

– И лебёдка! Лебёдка! – надрывая глотку, крикнул Рейз.

Решётка дрогнула, медленно поползла вверх.

Порченный рванул к воротам. Керден различил описавшую полукруг алебарду и отлетевший в сугроб щит. Стражник отшатнулся, выставил меч и, получив удар в живот, растянулся на брусчатке. Тэн пнул клинок, проскользнул под решёткой, подхватив оружие, влетел в толпу, идущую к воротам.

Ткач следовал за ним, будто заворожённый. Мимо рабочих с факелами, вооружённых вилами крестьян, мастеровых с клещами и молотами наперевес. Расталкивал людей, обративших гнев против власти, поднявших оружие против короны. Отчаявшихся, как и он сам когда-то. Эллоя обещала подданным мир, справедливость и жизнь в достатке, клялась защищать невинных и помогать угнетённым. Керден принёс клятву вместе с ней. Хватило года, чтобы торжественные слова обратились в золу, а для восстания стало достаточно случайной фразы находчивого паренька.

Тэн пробирался через толпу, не заботясь о народе и догнавшем его ткаче, шёл напролом, словно таран при штурме крепости. Преодолев последний рубеж, локтем оттолкнул пузатого пекаря, перехватил меч обратным хватом и припустил по улице. Пробежав два квартала, замешкался на распутье.

– Сюда, – позвал Керден.

Торговый район встретил их запертыми лавками. Центральный рынок погрузился в молчание, чуть слышно трещали навесы под тяжестью снега. Полуночный мороз успел раскрасить стеклянные витрины и облепить инеем железные оградки. Ветер заметал одинокие фонари, грозясь упрятать свет в плен ледяных шапок.

Лабиринт торговых рядов оканчивался каменной аркой и широкой улицей, ведущей к воротам во внешний город. Стены пестрели огнями факелов.

Керден свернул в переулок, заваленный строительным мусором, остановился, жадно хватая ртом воздух. Лёгкие жгло, мороз раздирал горло.

– В чём дело? – Порченный замедлил шаг.

– Ворота. Не пройти. Много. Охраны, – задыхаясь, ответил ткач.

– У тебя есть келифос.

Керден покачал головой.

– Тогда мне нужна белладонна. – Тэн даже не запыхался.

– Отдал. Всё, что было.

Порченный покрутил в ладони эфес меча.

– Нет. Достаточно одной вспышки, чтобы Шанкриа нашла меня, – пробормотал он.

– Что? – спросил Керден. – Ты о чём?

– Пришлёт Данте. – Тэн покосился на дорогу. – От него нет толка. Прикрой.

Он побежал к воротам. Не скрываясь, не пряча оружия, будто не было впереди взведённых арбалетов и ряда круглых щитов.

– Куда? Вернись! – выпалил Керден.

Порченного заметили. Дозорный выкрикнул предупреждение, щёлкнули спусковые крючки. Бирюзовые кольца вылетели из келифоса, рванули навстречу стрелам. За пеленой снегопада ткач различил вспышки зелёного пламени. Звякнули цепи над ухом.

Керден замер, страшась пошевелиться. Он помнил этот звон. Мерзкий металлический лязг, сопровождавший его в Соледре до самого рассвета. Каждый раз, открывая келифос, он боялся услышать до боли знакомый, леденящий душу скрежет. Ткач слишком хорошо помнил хозяина бирюзовых оков. Они встречались единожды. В Соледре. Около лавки травника. Больше года Керден пытался спрятать воспоминание в глубинах памяти. Но оно всё-таки нагнало его.

Песнь боевых рогов звучала со всех сторон. Небо алое от пожаров, искрилось огненными цветами. Войско Эсадры прорвало оборону. Ткачи разрушили восточную стену, и порченные хлынули в брешь, точно лавина с горного склона. Защитники отступали. Солдаты, вместе с которыми Керден покинул первую линию обороны, пали в уличных стычках. Сам он едва уцелел. Порченный обратился псом и оказался на редкость проворным – на шее кровоточили раны от укусов. С тех пор ткача преследовали, гнали по улицам мимо заброшенных конюшен и горящих складов, через аллею с разбитыми фонарями, к храму на площади.

Керден свернул в проулок за рынком, укрыл нос рукавом. На соседней улице горело здание, едкий дым стелился над дорогой. Из-за угла на другом конце переулка вышел человек. Ткач не разглядел черты лица, но отметил, что на запястье нет голубого платка. Эсадровец. Порченный или ткач. Враг задержался на перекрёстке, озираясь на крыши.

Керден затаил дыхание. В полутьме, среди дыма его могли не заметить. К несчастью, огонь успел прокрасться в лавку травника и добраться до кладовой. Порошки вспыхнули, здание взорвалось бирюзовыми искрами. Ткач отшатнулся, укрывшись лиловым щитом. Носа коснулся сладкий пряный аромат.

Эсадровец увидел вспышку плетения, в ладони появился клубок голубых нитей. Враг шагнул в переулок.

За эту ночь Керден столкнулся с десятком порченных, поэтому по привычке соткал золотую ленту, приготовился защищаться. Он даже растерялся, когда эсадровец остановился и погасил плетение. Затем ткач услышал звон, ритмичный лязг над ухом. Керден повернулся, да так и остался стоять посреди улицы с раскрытым келифосом и дрожащими губами.

Над ним возвышался маниту. Скелет в два человеческих роста, замотанный в обрывки тёмной мантии. Грязные лоскуты опутывали ступни, цеплялись за рёбра, свисали с плеч вместе с перевязью тяжёлых цепей. Всё его тело, каждую косточку оплетали оковы, и ни шлейф чёрной дымки, ни пульсация бирюзового сердца не могли скрыть магических пут.

От одного воспоминания о Соледре Кердену стало дурно. Он не нашёл смелости обернуться, не рискнул вновь посмотреть в пустые глазницы. В них отражалась смерть и ничего больше.

Стрелки на городской стене успели перезарядить арбалеты. Керден направил плетения к воротам. Кольца не послушались. Бирюзовые нити загудели, натянулись, точно струны, готовые вот-вот лопнуть.

А после время остановилось. Стрелы застыли в воздухе, замерли снежинки над дорогой. Тэн сделал шаг, замахнулся мечом. Голубая искра скользнула по лезвию, и в следующее мгновение ворота разлетелись на части.

Обломки башен рухнули на мостовую каменным ливнем. Угол смотровой площадки отлетел в витрину торговой лавки. Стекло лопнуло, треснули опоры, и крыша обвалилась, погребая товары под слоем древесины и снега. Половина решётки, вращаясь, пролетела над дорогой и врезалась в арку перед рыночной площадью.

Грохот, звон, крики слились в единую волну оглушительного гула. Керден почувствовал, как порвались нити плетений. Поток магии, вернувшейся в келифос, отбросил ткача в переулок. Он ударился спиной о стену, упал в кучу мусора. Тёмная пелена заволокла глаза. Выбравшись из обломков, Керден вытер лоб. На пальцах остались смазанные капли крови.

Улица была объята бирюзовым пламенем. Огонь пожирал дома. Зелёные искры прыгали по навесам, забирались в окна. В крыше торговой лавки торчала каменная глыба. Град обломков разбил мостовую, превратив дорогу в руины. Пыль ещё оседала, смешивалась с дымом и снежными хлопьями.

Между остовами башен, где раньше были ворота, стоял порченный. Он вынул меч из груди стражника, оглянулся.

Небо озарила яркая вспышка – над дворцом расцвёл огненный цветок. Свет плетения затопил столицу, окрасив улицы в красные тона. Снегопад обратился пеплом, летящим по горящему городу. Бесконечно похожим на Соледру.

Керден схватился за голову.

– Горевать по мертвецам будешь после. – Брисса вынырнула из алой метели. – Совет отправил ткачей по наши души. Но, – она помахала порченному, – я знаю местечко, где можно укрыться.

Керден не мог понять, где находится. Кроваво-красный пепел, бирюзовое пламя – он будто вернулся на улицы Соледры, гонимый тенями и звоном цепей. Его мутило от лязга, трясло от ужаса. Ткач перестал различать дома и огни фонарей, не видел экипажей и прохожих, словно в мире осталось лишь два силуэта, бегущих впереди. И Керден цеплялся за них, как за последнюю нить, держащую его в реальности.

– А ты хорош, – коснулся сознания голос Бриссы.

– Я знаю, – ответил порченный.

Девушка хмыкнула, бросила под ноги серебряный колокольчик. Под мягкий перезвон их следы исчезли с дороги.

Керден не помнил, как оказался у сарая за постоялым двором. Брисса задержалась у входа, дожидаясь возвращения колокольчика.

– Ну и переполох вы устроили, – проворчала она, прикрыв дверь.

Тэн отбросил меч, схватил Бриссу за горло, прорычал:

– Где он?

– Кто? – взвизгнула она.

Молитвенник засиял. Порченный сорвал келифос с её шеи, отшвырнул вглубь сарая, выбил из руки колокольчик.

– Где он? Отвечай!

– Не понимаю, о ком ты.

Она попыталась вырваться. Тэн перехватил руку, не позволив вынуть карту из рукава.

– Думаешь, если ткач не заметил, я тоже не увижу?

Керден опёрся на бочку, силясь разобрать слова за звучавшим над ухом звоном, спросил:

– О ком вы говорите?

– Данте, – рявкнул Тэн. – Я видел тебя с ним в Син-Ата. Он учил тебя. Те же приёмы, та же манера плетений. Я всегда узнаю этот почерк. Где он?! Говори.

– Не в городе, – прохрипела Брисса.

Порченный резко отпустил её. Девушка осела на пол, растёрла шею. В алом свете, проникающем через окно, она казалась жалким, безобидным ребёнком, заплутавшим на улицах осаждённого города. Жертва Соледры, топливо для горнила войны.

Керден приложил холодное запястье к виску:

– Ты тоже знакома с Данте?

– Он, знаешь ли, не последняя фигура в Эсадре, – ощетинилась Брисса. – Как ты. Герой битвы при Соледре. Только по ту сторону купола.

Тэн поднял меч, направил остриё на ткача.

– Если хотел поквитаться, нужно было нападать раньше, – процедил он. – Теперь тебе со мной не справиться.

– Я помог тебе сбежать в обмен на информацию, – удивился Керден. – При чём здесь месть?

– Мы встречались в Соледре. Если бы маниту не вмешался, я бы тебя прикончил.

– Я тебя не помню. – Скрежет металла на мгновение ослепил его.

– Зато я помню прекрасно. Из-за тебя я остался в рабстве ещё на два года. Из-за тебя тысячи маниту, которые сражались против Шанкриа, оказались в плену келифоса. Из-за тебя я не смог сдержать данного им обещания. Из-за тебя и твоего маниту. – Тэн сузил глаза. – Так назови хоть одну причину, по которой я не могу убить тебя прямо сейчас?

– Не понимаю. В Соледре мы сражались с порченными. Тернорт против Эсадры.

Тэн зарычал, воткнул меч в стену рядом с ухом ткача. Звон цепей стих, ледяное дыхание больше не щекотало затылок.

– Виноват! – Яростный голос порченного прокатился по сараю. – Он согласился на сделку! – Тэн прошёл вдоль полки с инструментами, вернулся к дверям. – Меня не волнуют причины. – Он приблизился к ткачу. – Данте рассказал тебе о перемещениях Грани. Он ничего не делает просто так. О чём вы договорились?

– Данте разыскивал мой келифос.

– Тогда почему книга всё ещё у тебя?

– Келифос приказали найти, а не доставить.

Порченный пнул бочку.

– Снова! Он снова обдурил всех. Лжец!

– Мне нет дела до Данте, – сказал Керден. – Ты свободен. Я выполнил свою часть договора. Взамен ты обещал рассказать о Грани и Хозяйке.

– Нечего рассказывать, – отмахнулся Тэн. – Беги. Беги как можно дальше. В Лирмеон, Наранту, в сердце Сумрачного моря. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

– Но ты уверял, будто знаешь, как остановить купол.

– Никак! – Он пнул бочку ещё раз и, наконец, успокоился. Отошёл к столу, заваленному опилками и свежей стружкой, взвесил в руке плоский напильник. – Нужно убить Шанкриа. Если сумеешь. Я пытался. Восемь раз. Не вышло.

Керден взялся за эфес меча, потянул. Клинок не поддался: лезвие глубоко увязло в дереве.

– Шанкриа и есть Хозяйка? – спросил он.

– Не мудрено, что вы проиграли войну. Ничего не знаете о врагах. На что вы рассчитывали?

– Мы защищались. Почему Эсадра вообще напала на Тернорт?

– Сейчас или шестнадцать лет назад?

– Есть разница?

– Огромная.

Порченный запустил напильник к Бриссу. Остриё врезалось в пол в дюйме от пальцев. Девушка замерла, не дотянувшись до колокольчика. Она по-прежнему сидела у двери и старалась не привлекать внимания. Керден и правда успел позабыть о её присутствии.

– Шестнадцать лет назад Шанкриа искала защиты, – не меняя интонации, произнёс Тэн.

– Напав на нашу страну?

– Тернорт ей не нужен. Она сражается с судьбой, – скривился порченный. – Против Откровений Единого и предсказанных в нём знамений. Шанкриа – ткач, отринувший веру, отступник. Она объявила религию вне закона, назвала Откровения ересью и объединила страну под эгидой нового учения. Безупречная Хозяйка, пф.

– Так это правда? – спросила Брисса. – Рейз говорил о ней то же самое.

– Ложь. От начала и до конца. – Тэн скрестил руки на груди. – Около двадцати лет назад Шанкриа создала Грань – гигантское плетение, которое должно было укрыть её от взора Единого. Но чтобы управлять подобной мощью, требовалось огромное количество маниту. Запасы Эсадры быстро иссякли, а ловить одиноких маниту слишком накладно, поэтому она взялась за ткачей. То, что вы называете войной Первого Прилива, на деле всего лишь сезон охоты.

– Но после первой войны Грань не продвинулась дальше побережья, – заметил Керден.

– Потому что Шанкриа нашла, что искала. Маниту, способного бесконечно питать купол.

Брисса восхищённо присвистнула:

– Такие существуют?

– Один. Скрывался в теле ребёнка.

– Данте упоминал о порченном мальчике, который живёт на островах, – кивнула девушка.

– Жил, – поправил Тэн. – Шанкриа пыталась извлечь маниту, но не преуспела. Мальчик погиб, а маниту затерялся под куполом. Вскоре пошли слухи, будто он занял тело другого ребёнка. С тех пор Шанкриа не жалела сил на поиски.

– И нашла? – с любопытством спросила Брисса.

– Не знаю. Нас было много – порченных детей, которых забирали из семей и отправляли в столицу. Когда я сбежал, больше сотни оставались в плену. Второй Прилив – это погоня. Шанкриа развязала войну против подданных ради того, чтобы вернуть меня на острова. – Он обратился к ткачу. – Если думаешь, что при Соледре вам пришлось несладко, знай – основная битва шла по нашу сторону купола.

Керден сжал кулаки:

– Хочешь сказать, что война и бойня при Соледре – последствия твоего побега? Тысячи жертв ради свободы одного человека? Даже не человека. Порченного!

– Не забывай, что напрасными их сделал маниту, когда поджёг лавку травника, – в тон ему ответил Тэн.

– Лавка загорелась от пожара на соседней улице.

– Неужели? И с каких пор пожары отливают яркой бирюзой? – с издёвкой спросил он, после чего пренебрежительно добавил: – Тебя преследовал маниту. Он же поджёг склад с травами. С иссопом. Зелёный смерч, который вы развернули над городом, разнёс дым по улицам. Меня пленили, а остальных порченных прибрал к рукам твой костлявый дружок. И бунтовщиков, и сторонников Шанкриа – запечатывал в келифос всех без разбора. Жаль, что ткачей не прикончил. И тебя заодно.

– Замолчи, – прошипел Керден. – Я защищал то, что мне дорого. Себя, близких, страну. А ты разменял свободу на жизни невинных, разрушил тысячи судеб.

Тэн шагнул навстречу ткачу.

– Ты виновен не меньше. Если бы вы оставили город, бойни бы не случилось.

– Если бы мы не дали отпор, Грань продолжала бы продвигаться.

– Вы всё равно отступали! – рявкнул порченный. – Ты выиграл для Тернорта два года. Два года нищеты и отчаяния. А для меня это время стало пыткой. Бесконечными истязаниями и болью. – Он оскалился, выдохнул Кердену в лицо: – Надеюсь, маниту досаждал тебе не меньше. Удивлён, что ты вообще способен здраво мыслить. У тебя ведь дыра в келифосе.

Порченный вынул меч из стены, крутанул за эфес и отошёл к окну.

Плетение в небесах угасало, алое сияние наливалось багровыми оттенками. Непогода обернулась бурей, гоняющей по дорогам ледяные вихри, швыряющей в стёкла комья колючего снега. Столь же холодного, как озноб, пробежавший по телу Кердена.

– Я залатал её сразу после битвы. – Голос его дрогнул.

Тэн прислонился плечом к раме, прижал меч к груди.

– Ты? – усмехнулся он, устремив взгляд на постоялый двор. – И почему же ты до сих пор не сменил заплатку? Не поддаётся? – Порченный покосился на Бриссу, случайно звякнувшую колокольчиком. – Страницы келифоса соединил маниту. И только он сможет убрать плетение.

Из-за угла постоялого двора выглянул человек, скинул меховой капюшон, поставив снегу осунувшееся, мертвенно-бледное лицо. В свете догорающего плетения он казался статуей, обряженной в пуховые одежды. Рядом парил келифос, с корешка стекали густые синие капли.

– Реган, – проронила Брисса, увидев в окне вспышку магии. Нити сложились в узор, кристалл между страниц неровно замерцал. – Он нас не найдёт. Сарай защищён плетениями, чирэ будет водить его кругами.

– Найдёт, если ткач не избавится от вони, – отозвался Тэн. – От его келифоса смердит мертвечиной и морской солью. Дрянной запах. – Порченный чуть склонил голову, обратился к Кердену. В голосе, низком и тихом, звучала угроза. – Избавься от заплатки. Иначе маниту сведёт тебя с ума. Предпосылки наверняка были. Странные сны, разрывы плетений, реакция на иссоп. Знакомо? – Он прочитал ответ на лице ткача. – Я так и думал.

– Я могу помочь с плетением, – оживилась девушка.

– Не удержишь. – Тэн проследил за Реганом, скрывшимся за воротами. – Скольких он поймал в Соледре? Две, три тысячи? Ерунда. Его маниту одним плетением уничтожил целое войско. Не потому ли Шанкриа жаждет заполучить этот келифос? – Он хмыкнул и, будто догадавшись о чём-то, спросил: – В детстве ты не посещал Эсадру? Или побережье Тернорта во время Первого Прилива?

– Я никогда не был в вашей проклятой стране, – огрызнулся Керден.

Тэн шумно втянул воздух, прищурился.

– Порченный. – Он перехватил меч в левую руку, завёл за спину, направив остриём к потолку.

Брисса прильнула к окну. На заборе, окружавшем постоялый двор, сидела сгорбленная фигура.

– Да это же твой дружок, О’Картэ, – прошептала девушка и принялась рыскать по сараю в поисках молитвенника. – Мы видели его по дороге во дворец.

– Ищейка, – заключил Тэн. – Нужно избавиться от неё.

Керден слышал это название раньше. В Виртранде Данте предупредил, что маниту, сбежавший из тела Оливии, увяжется следом.

– Не вздумай! – Брисса остановила Тэна в шаге от двери. – Выйдешь, и плетения, окружающие сарай, рассеются. Нас сразу же обнаружат. Я не собираюсь из-за вас двоих ввязываться в драку с ткачами. – Девушка умчалась вглубь сарая. Карта осветила кучу мешков в углу. – Здесь есть подземный лаз. Выйдем в старую мастерскую на окраине города.

Она оттащила в сторону мешок, набитый отсыревшими опилками. Порченный поспешил на помощь.

– О, избавь меня от укоризненного взгляда, О’Картэ, – проворчала Брисса, нащупав между досками верёвку. Крышка люка со скрипом отворилась. – Я не собиралась вас сюда приводить. И уже тем более показывать свои тайные тропы.

Карта нырнула в подвал. Девушка юркнула следом.

Провал уходил в землю на полные пять ярдов. Керден ухватился за шаткие перила, осторожно встал на узкие ступени крутой лестницы. Конструкция нещадно качалась, трещали гнилые доски. Веса двоих человек лестница бы не выдержала. Он обернулся, чтобы предупредить порченного. Крышка люка захлопнулась над головой. Сверху раздались шорох мешков и быстрые шаги.

Керден дотянулся до люка, толкнул крышку.

– Тэн! – позвал он. – Что ты творишь? Тэн! Да какого Отверженного.

Он заколотил по дереву.

– Оставь его, – крикнула Брисса с подножия лестницы. – Нам же лучше. Избавится от погони – поблагодаришь при случае, издохнет, так туда ему и дорога.

Керден ещё раз толкнул крышку. Выругавшись, спустился на дно лаза.

Коридор высотой в два ярда походил на глубокую могилу. Будто рабочие увлеклись с погребением и по нелепой случайности прокопали ход длиной в четыре квартала. Потолок то опускался, вынуждая ткача гнуть спину и укрывать голову от древесных корней, то поднимался, теряясь во мраке. Изредка проход сужался настолько, что приходилось протискиваться боком, вдыхая запах сырой земли.

– Нельзя было отпускать его, – сказал Керден, поднырнув под узлом толстых корней.

– Разве ваша сделка не состоялась? – откликнулась девушка. – Он получил свободу, ты – информацию. – Брисса замедлила шаг, карта с багровым рисунком зависла над головой. – К слову о договорённостях. Когда я получу обещанную награду?

Ткач потянулся к карману. Ладонь скользнула по грязной холщовой рубахе. Только сейчас он осознал, что вместе с курткой отдал Тэну келифос Ораны и письмо Эллои.

– Ты ведь не настолько глуп, чтобы оставить книгу у порченного, правда? – Брисса развернулась вполоборота. – Нет, – протянула она, попятившись. Промёрзшая земля заглушила эхо истеричного смеха.

– Это ты сказала отдать ему куртку, – помрачнел Керден.

– Куртку. Не келифос, – сквозь хохот ответила девушка. – И как теперь планируешь со мной рассчитаться? – Она поймала карту, игриво покрутила между пальцами. – Ты задолжал мне маниту. Но, к счастью для тебя, я готова пересмотреть условия сделки. Я уберу плетение с твоего келифоса и заберу его создателя. Ты избавишься от обузы, я получу свою награду. Все в выигрыше.

Керден вцепился в бархатную обложку.

– В Соледре я видел, как извлекают маниту из келифосов, – сказал он. – Ткачи умирают в муках.

– Тебе стоит посетить Эсадру, – улыбнулась Брисса, – и убедиться, сколь примитивны представления Тернорта о магии. – Карта вновь поплыла по коридору, девушка последовала за светом. – Знаешь, как люди становятся порченными? Заключают контракт с маниту. Услуга за услугу, желание за желание. Хочешь излечиться от болезни? Пожалуйста. Жаждешь богатства? Получай. Любое низменное желание, которое Единый счёл бы греховным, можно осуществить с помощью маниту. Вот только плата всегда одна. Жизнь. Помнишь ритуал, через который проходит каждый ткач? В момент, когда ребёнок получает келифос, он тоже заключает контракт. В этом мы ничем не отличаемся от порченных. – Брисса лукаво приложила палец к губам. – Всё дело в условиях. Контракты ткачей прописаны так, чтобы заставить маниту подчиняться, и ничего не отдавать взамен. В детстве нам об этом не говорят, а с возрастом мы попросту забываем, с чего всё начиналось. В Эсадре Данте научил меня создавать келифосы и заключать правильные контракты. А также разрывать их при необходимости. У тебя всего один келифос. Один контракт. Маниту, которые были пойманы после, всего лишь топливо для первого. Если я заберу у него немного пищи, он не обеднеет, а ты не умрёшь. А вот если разорву контракт, смерть будет мучительной.

– У меня больше трёх тысяч маниту, – ответил Керден. – Как ты узнаешь, кто именно тебе нужен?

– Данте многому меня научил, – хохотнула девушка. – Отыскать бирюзу, мертвечину и морскую соль не составит труда. Ты ощутишь лёгкий укол в затылок, а после мы дойдём до конца тоннеля, поднимемся в мастерскую, и наши пути разойдутся. Признаюсь, скучать я не буду.

Керден не разделил энтузиазма.

– Этот маниту изменил ход сражения. В одиночку. Будто армия порченных была не больше, чем пыль под его ногами. Вдруг ты не справишься? Что, если Тэн окажется прав, и ты не сможешь его удержать?

– Много ли порченный знает о ткачах, – фыркнула Брисса. – И если уж такой бездарь, как ты, сумел с ним совладать, я управлюсь в два счёта. – Она протянула Кердену раскрытую ладонь. – Леди не будет красть у благодетеля, – промурлыкала девушка. – Клянусь Единым.

Маниту, настоящий герой битвы при Соледре, пугал Кердена сильнее неизвестности. Повергал в первобытный, животный ужас, заставляя удирать, точно зайца от своры гончих. Два года ткач искал возможности сбросить его со следа, умчаться подальше и забиться в нору глубокую и тёмную. Даже если чердак в Лете, где он прожил долгие месяцы, станет последним пристанищем. Местом, где он встретит старость и смерть. Во тьме, в одиночестве, но без шлейфа чёрного дыма за спиной и бирюзового огня, прожигающего плоть до костей.

Керден отдал Бриссе фолиант. С замиранием сердца наблюдал, как девушка перелистывает страницы, разглядывает кривые стежки и заносит руку над келифосом. Золотое сияние окутало ладонь. Тёплый свет разлился по тоннелю, озарил низкий потолок, стены и перевязь бирюзовых цепей на предплечьях ткача. Звякнул металл. Ледяное дыхание коснулось затылка.

Керден снова вернулся в Соледру.

Маниту возвышался над ним, окружённый вуалью из чёрного дыма и бирюзового мерцания. Хватило бы рывка, одного удара, чтобы убить ткача и лишить город всяческой надежды на спасение. Одно движение могло погубить целую страну. Глядя в пустые глазницы существа, Керден впервые осознал, сколь хрупка человеческая жизнь. Правитель, воин, ткач – все одинаково беспомощны перед ликом смерти. Гордость, храбрость, убеждения – всё исчезнет с последним ударом сердца, станет пустым и бессмысленным. Останется тьма и бесконечное сожаление. О людях, что пали в битве, о жизнях, которые он не сумел спасти.

Керден не был готов умирать. Не так. Не посреди переулка, пропахшего дымом и травами. Столько тернортовцев нуждались в защите, столько солдат ещё можно было вырвать из цепких лап смерти. Ради них он рисковал и сражался, ради них он отдал бы всё. Только бы жертва не стала напрасной.

Маниту вытянул руку, кончиком пальца коснулся шеи ткача. Капля свежей крови повисла на белоснежной кости. Существо небрежно ткнуло костяшкой в центр келифоса. Кровь вспыхнула бирюзовым пламенем, выжгла страницы. Цепи тяжёлые, обжигающе-ледяные сковали запястья Кердена, опутали руки до локтя, сдавили шею. В пустых глазницах маниту разгорелось пламя.

Ткач шёл по улицам города, вдоль тлеющих аллей и полыхающих домов. Жар десятков пожаров сменялся могильным холодом, дым обращался солёным морским бризом. Огонь, словно покорный раб, припадал к земле и, приветствуя хозяина, отливал мягкой шёлковой бирюзой.

Вокруг разрастался вихрь. Гигантский водоворот гудел, впитывал пламя и дым. Керден поднял руку, звякнули цепи над ухом. Сеть бирюзовых нитей накрыла город.

Он шёл на площадь, к храму, где собирались выжившие. Три сотни людей, которых он попросил спасти. Таков был его контракт с маниту. Его последнее желание.

Цепи раскалились. Истлел повязанный на запястье голубой платок.

В ту страшную ночь Керден перестал быть ткачом.

Он стал порченным.

Глава восьмая. Ещё одна жизнь

Стеклянный шар под потолком мерно покачивался. Внутри догорала свеча. Пламя растопило воск, и тонкий фитиль скользил по дну, словно болотный уж.

Слышался плеск воды и сладкий запах лилий.

Керден очнулся в доме терпимости.

Ему уже доводилось просыпаться в незнакомых местах, вслушиваться в собственное дыхание и привыкать к телу, казавшемуся чужим. В первый раз это случилось в Соледре. Керден открыл глаза, увидел тент походной палатки и различил тихий голос Эллои. Война закончилась. Тернорт победил. Город пал, но защитники выжили. Горстка людей сумела выбраться из раскалённого тигля. «Хоть кто-то» – согласно контракту, даже трёх сотен человек было достаточно. Маниту сдержал обещание. И не взял плату ни в тот день, ни на следующий, ни многими днями после.

Долгие месяцы Керден жил в страхе. Маниту мог забрать его жизнь в любой момент, будь то церемония коронации, заседание советников или полуночная прогулка до винного погреба. Он даже отказался от магии, чтобы не провоцировать тварь. Но когда проснулся в доме Мисарры и узнал, что пришёл в чувства благодаря настою иссопа, он понял – маниту не забыл о долге. Керден не лгал, сказав, что больше не был ткачом. Не соврал и о магии: плетения, отливающие бирюзой, ему не принадлежали. В Соледре он продал жизнь маниту, и ткач Керден О’Картэ перестал существовать.

Свеча в стеклянном шаре погасла. Тусклый свет, разлитый по подушкам и балдахину, обратился мертвенно-зелёным сиянием. Цепи сковывали руки Кердена от плеча до запястья, холодили кожу, бередили старые шрамы.

За ширмой мелькнула тень, босые ноги прошлёпали по полу.

– Я тебе не прислуга, – кутаясь в полотенце, прошипела Брисса. – Хочешь маниту, иди за Грань и отлавливай сам. Ты уже сожрал всё, что у меня было. Последнего не отдам. – Несмотря на дерзость, голос её дрожал.

Керден действительно был голоден, но этот голод не имел ничего общего с пищей. Он жаждал тепла, пламени, способного раскалить металл и расплавить ледяные оковы. Желал маниту, их внутреннего огня. Хотел рвать оболочки, упиваться магией и насыщать свою бессмертную душу, а после бросить останки на побережье на поживу ветрам и морской соли. Он грезил увидеть, как из костей врагов прорастает новая эра, и как трещит, ломаясь, колесо судьбы. Но, прежде чем над миром взойдёт второе солнце, он должен был избавиться от цепей.

Керден скользнул взглядом по оголённым девичьим плечам, щекам с россыпью веснушек и деревянной шпильке в мокрых волосах.

– Я не отдам свой последний келифос. – Брисса поправила заколку. – Разрыв этого контракта убьёт меня. Уговор был другой.

Цепи вспыхнули яркой бирюзой. Девушка попятилась, удержала спавшее с груди полотенце.

– Сожалею, что пыталась тебя обмануть, но любой ткач на моём месте поступил бы также, – выпалила она. – Даже святоша О’Картэ не устоял. Не знаю, кто из вас кого обдурил, но за свою ошибку я уже расплатилась. Хватит меня мучить. Либо добивай, либо проваливай.

Керден приложил ладонь к виску.

– Почему мы здесь? Что произошло?

Он не узнал собственный голос.

– Вздумал сменить тактику? Не выйдет, – оскалилась девушка. – Я два дня потакала твоим капризам. С меня довольно!

– Почему я ничего не помню? – пробормотал Керден. – Ты забрала маниту?

Брисса его не слышала:

– Пятнадцать лет я рисковала жизнью, заключая контракты с маниту, не для того, чтобы однажды устроить пирушку для порченного. О’Картэ со мной не рассчитался. Ты обобрал меня до последнего келифоса, расположился в моём доме, будто это постоялый двор, а не приличное заведение, и теперь требуешь угождать тебе, точно богатому господину. Может, мне сбить колени и подать келифос на золотом блюде?

– Если это прояснит ситуацию.

Цепи исчезли, о присутствии маниту напоминали лишь полосы шрамов, налитые густым зелёным светом. Словно лепестки свежей хвои в беспорядке рассыпались по рукам и намертво прилипли к коже.

Брисса вытащила из волос резную шпильку:

– Если я воткну её тебе в шею, это достаточно прояснит ситуацию?

– Ты можешь попробовать, но, боюсь, маниту тебе не позволит, – с печалью отозвался Керден. – Впрочем, в ответах нет нужды. Я слышу звон оков. Ты не смогла извлечь его.

– Извлечь? – пришла в замешательство девушка. – Извлечь маниту можно из келифоса или только что убитого порченного. Не то чтобы я не пыталась, но келифоса у тебя нет, и, как видишь, ты до сих пор жив.

– Ты пыталась убить меня?

– Я защищалась! Это ты чуть меня не прикончил. – Она отступила к ширме, с недоверием щуря глаза. – О’Картэ, ты помнишь нашу первую игру в «Дамнум» в «Кабанчике»?

– Мы там не играли. При чём здесь это?

Брисса опустила нацеленную на него шпильку.

– Маниту и впрямь тебя отпустил?

Керден проигнорировал бирюзовую вспышку в ладони, спросил нахмурившись:

– Что с моим келифосом?

– Пуст. И опустел задолго до нашей встречи. – Она указала остриём шпильки на прикроватную тумбу. Книга была уничтожена. В центре бархатной обложки темнела дыра, края обугленных страниц осыпались лепестками пепла. – Да ты, похоже, не удивлён, – добавила Брисса, наблюдая за его лицом.

Керден был в ужасе. Настолько, что не мог пошевелиться. Он долго разглядывал фолиант, прежде чем произнести тихое:

– Как?

На самом деле Керден знал ответ.

При получении келифоса каждый ткач заключал контракт с маниту. Для большинства он был первым и единственным. Если ткач тратил много сил или был слаб здоровьем, маниту выбирался из книги, проникал в тело и убивал хозяина. Таким образом тварь получала хоть какую-то плату за годы заточения. Будь то один фолиант или множество, исключений не существовало, а владение несколькими келифосами лишь увеличивало шансы на гибель. Но что, если ткач по незнанию иль глупости заключил контракт с маниту, пообещав существу всё что угодно? Тело, разум, жизнь, даже душу. Минуя келифос. Это наделило бы маниту властью над ткачом и его действующим контрактом. Слуги ткача стали бы слугами нового господина. Однако в Соледре маниту предпочёл избавиться от них. Керден помнил, как в переулке тварь сковала его цепями и выжгла келифос.

– Я видел только пару обгоревших страниц, – произнёс он. – Как вышло, что я не заметил остального? Никто не заметил.

– Кроме Тэна, – поправила Брисса. – Те склеенные страницы – последнее, что оставалось целым. Стежки, которые их удерживали, подпитывали иллюзию. Едва я коснулась плетения, маниту разрушил мираж и напал на меня.

Она рассказала, как занесла руку над книгой, и золотое сияние окутало ладонь. Зашелестели страницы. Девушка следовала за бирюзой и морским бризом. Следы терялись за грубо прошитыми листами. Она подхватила стежок, потянула и будто сорвала саван с мертвеца. Подобно дряхлой плоти, рассыпались нити плетения, и её взгляду предстал иной келифос – его обугленные останки. Треснул корешок. Фолиант, роняя пепел, выпал из рук.

Парившая над головой карта погасла. На мгновение тоннель погрузился во тьму.

Брисса не паниковала. Не успела. В ярде от неё зажглись два зелёных огонька. Тлеющие угли величиной с монету. Бледный свет упал на знакомое лицо.

Она подавила крик.

Глаза Кердена были наполнены смолистой жижей, зрачки пылали бирюзовым огнём. Мерцающие кандалы опутывали тело с головы до ног. Цепи лежали на плечах, словно болотная тина, оплетали руки, змеиными хвостами свисали с запястий. Шею сковывал тяжёлый ошейник. На нём не было замка, только тонкая цепочка, удерживающая металлический шар – неподвижный, пульсирующий яркой лазурью. Сияние ослепило бы девушку, не окружай Кердена густая чёрная дымка. Мгла струилась из дыр в одежде, стекала по телу, собиралась у ног вязким шлейфом.

Ткач исчез. Перед Бриссой стоял порченный.

Он подхватил падающую карту. Бумага истлела, осыпалась зелёными искрами. Шар на груди замерцал, натянулись, скрипя звеньями, цепи. Керден не издал ни звука. Будто не чувствовал, как металл оставляет на коже багровые следы, и лишает воздуха туго затянутый ошейник.

Брисса отшатнулась, достала из рукава колокольчик. Едва зелёный свет коснулся серебра, келифос почернел. Выпал изъеденный ржавчиной язычок. Девушка ощутила лёгкий укол в затылок и тихий, граничащий с мороком, звон. За минуту порченный лишил её двух келифосов.

Она испугалась. Словно бросила кости на стол и увидела выпавшие единицы. В партии, где на кону стояла жизнь, удача покинула её. Тогда Брисса сделала то, что умела лучше всего – улизнула. Нашарив в кармане листок с поминальной молитвой, создала плетение и шагнула в тень. Трюк, которому научил Данте, не единожды вытаскивал из передряг.

Тоннель сузился. Тьма навалилась со всех сторон. Брисса представила, как выходит на улицу и подставляет лицо хлопьям пушистого снега. Мороз кусает щёки, щекочет нос, пробирается в лёгкие. Она уже видела очертания домов и силуэты городских фонарей, когда темнота вокруг треснула, точно разбитое стекло. Бриссу затянуло обратно – в стылый, увенчанный корнями коридор. Порыв солёного ветра, подхватил лист с молитвой, закружил под потолком. Бирюзовое пламя сожрало третий келифос.

Девушка сдержала слёзы и подступившую к горлу тошноту. Обида из-за потери контракта была куда сильнее боли, расползающейся по телу. Она стольким пожертвовала, чтобы заполучить этот келифос. В немой ярости Брисса взглянула на порченного.

Керден стоял в центре тоннеля. Недвижимый, скованный, лишённый эмоций, точно статуя, вытесанная из белого мрамора. Ткач, сокурсник, герой, спасший страну – он превратился в одно из чудовищ, с которыми поклялся сражаться. И союзником ему стал маниту невиданной мощи. Или, правильнее сказать, хозяином.

Он не сводил с девушки пылающего взгляда. Ждал.

У Бриссы ещё оставался молитвенник и крохотная булавка на нижней рубахе. Если продавать свою жизнь, то дорого. Она всегда жила этим принципом.

За спиной порченного раскрылась жемчужная сеть. Полупрозрачные нити устремились к Кердену, нырнули в дымчатый ореол, увязли, точно ивовые ветви в трясине. Брисса укрепила плетение – кончики нитей заострились, мелко вибрируя, продолжили вгрызаться в зыбкую мглу. Пока тьма не отступила, и дым не рассеялся. Десятки игл пробили оборону, вонзились в тело Кердена. Девушка потянула за нити. Порченный, словно безвольная кукла, повис в центре серебряной паутины.

Уголки его губ дрогнули. На лице, обнажая зубы, медленно растеклась улыбка. Дикая, похожая на звериный оскал, надломленная, словно выцарапанная ножом на лице деревянной игрушки.

Сеть затрещала. Бирюзовые огоньки заскользили по нитям. Брисса ощутила холодное прикосновение к шее, но не смогла обернуться. Впереди, будто в отражении тёмных зеркал, девушка увидела, что это она, а не порченный, распята в центре паутины.

Ледяные пальцы Кердена расстегнули цепочку на келифосе. Молитвенник соскользнул с груди, на кожаной обложке заиграли зелёные вспышки. Книга полетела вниз, в пустоту, в бездонный колодец, разверзшийся под ногами. Жемчужная сеть лопнула, Брисса сорвалась в бездну следом за келифосом.

Она упала на колени. Дрожа от страха и унижения, сгребла в кулак комок промозглой земли. Против маниту, захватившего Кердена, у неё не было шансов. Подземный тоннель, их путь к спасению, превратился в могилу.

Порченный коснулся её щеки, потянул за подбородок, вынуждая смотреть в налитые тьмой глазницы.

– Сделка? – прошептала Брисса. – Скажи, чего ты хочешь.

Холодные пальцы стянули с её плеча полушубок, забрались под рубаху. Очертив линию ключиц, скользнули по коже к рукаву. Керден нащупал булавку, сорвал с одежды вместе с обрывками ткани.

– Тебе нужны келифосы? – спросила Брисса.

Порченный выпрямился, зажал булавку между пальцами. Крохотная безделушка, коей девушки подкалывали корсеты, покрылась ржавчиной. Цепи откликнулись бирюзовыми переливами.

– Маниту? Ты хочешь маниту? – перебирала варианты она. – Сколько? Я отдам всех, что есть, если сохранишь мне жизнь.

Керден поднял с земли сгоревший фолиант. На некогда бархатной обложке появился рисунок.

– Хорошо, я отведу тебя в дом терпимости.

Брисса подколола волосы шпилькой, скрылась за ширмой, продолжая рассказ:

– Когда мы вышли в мастерскую, ты снова выглядел нормальным. Ни цепей, ни горящих глаз, ни клубов дыма. Я даже подумала, что мне привиделось. Но когда мы пришли сюда, всё повторилось. – Тень за ширмой скинула полотенце, набросила на плечи шёлковый халат. – Маниту перекроил мои защитные плетения, будто это моток пряжи, а не результат двухнедельной работы. Он не позволял мне покидать комнату и постоянно требовал келифосы. Не произносил ни слова, только рисовал огнём на книге да звенел цепями, меняя такт. Где бы ты не подцепил эту тварь, избавься от неё. Умоляю. За два дня он измотал меня хуже крестьянина, погнавшего старого мула пахать равнины Зари.

– Я ему должен. – Керден наблюдал за стройным силуэтом, порхавшим по другую сторону ширмы. – Его часть контракта уже исполнена.

– Тогда займись своей как можно скорее, – отозвалась девушка. – Маниту тебя не убил, значит, цена – не твоя жизнь. Что ты пообещал?

– Всё, чего он захочет.

– Да ты и впрямь сумасшедший. – Брисса устроилась в кресле у окна, оперлась босыми ногами на край низкого столика. – «Всё, чего пожелает маниту» – это ведь бесконечный контракт. Он каждый раз может менять условия, постоянно желая чего-то нового. Маниту будет терзать тебя всю жизнь. Ради чего?

– Ради победы под Соледрой.

Она открыла рот, да так и замерла в изумлении.

– Ты отдал всё ради людей, которые даже не знают о твоей жертве? – В мягком голосе впервые прозвучало сочувствие. – Которые обвинили тебя в дезертирстве и приговорили к казни? А теперь объявили преступником и разыскивают, чтобы отправить на суд? – Брисса рассмеялась. – Я встречала множество неудачников, О’Картэ, но ты превзошёл всех. В этой партии даже мне с тобой не сравниться.

Керден откинул край балдахина.

– Это не соревнование.

– Да, это глупость. Игра в героя, которую так любят мальчишки. Но много ли в ней пользы? Грань всё равно подошла к столице. И ей не важно, выжил ты в Соледре или издох в сточной канаве.

Керден действительно ввязался в заварушку с королевской тюрьмой, чтобы узнать больше об эсадровском куполе. Сделал ставку на порченного и проиграл. Вместо знаний о Грани Тэн предложил выбор: бежать или убить правительницу Эсадры. Сам он предпочёл бегство. Время, выторгованное у Данте, было потеряно.

– Мы ещё можем привлечь внимание жителей и убедить их покинуть город, – сказал Керден.

– Внимания ты привлёк достаточно, – хмыкнула девушка. – А горожане справятся и без твоей помощи. Вчера Грань подошла к лагерю беженцев. Королева приказала отступать. – Она поправила воротник халата, произнесла с показным равнодушием: – Как видишь, мир не рухнул в твоё отсутствие. Пострадал только ты. И мои одиннадцать келифосов. Так что, если почувствуешь укол совести, я с радостью приму извинения и попрошу тебя поскорее убраться из моего дома. Не люблю гостей, у которых пусто в карманах и слишком людно в головах.

Керден встал с кровати. Комната качнулась в такт стеклянному шару. Тело, будто чужое, неохотно повиновалось. Медленно, шаг за шагом, он добрался до двери. Плетения на ручке рассыпались при его приближении.

– О’Картэ. – Брисса бросила ему длинную кожаную перчатку. – Прикрой правую руку. Шрамы сияют точно фонарики на детском празднике.

– Настолько заметно?

– Всегда, когда используешь магию. И, прошу, – бросила она на прощание, – сделай так, чтобы мы больше никогда не встретились.

Тесон купался в лучах полуденного солнца, словно разнеженный кот, подставивший пузо для ласки. Пушистый хвост волочился по земле, сбрасывая снег с крыш и сбивая сосульки с балконов. Цепкие коготки бороздили улицы, оставляя на дорогах рваные колеи. Из дворов разжиревшими блохами выползали повозки. Неповоротливые, перегруженные они, кренясь, катились к перекрестку и исчезали за поворотом. Их провожали жители. Толпы людей брели по улицам с котомками и волокушами, самодельными санями и деревянными ледянками. Беженцы, рабочие, торговцы кутали детей в шерсть и меха, собирали добро и спешно покидали дома. Уходили к северным воротам. В сторону Сонных гор. К Ирсу.

Керден нырнул в поток, пристроившись за обозом, прислушался к разговорам.

Давеча был штурм дворца. Бунтовщики не добились успеха – сожгли с десяток домов, ограбили лавку портного да убрались восвояси. К утру пожары удалось погасить. И вместе с пламенем, казалось, угасла искра восстания. Советники быстро разыскали виновника. Им оказался эсадровский лазутчик, пробравшийся в город под личиной столичного ткача. Под покровом морозной ночи он замыслил мятеж, собрал работяг и вынудил доверчивых жителей отправиться к дворцу. Столкнувшись с гвардейцами и потерпев поражение, предатель отступил во внешний город. В завязавшейся схватке северные ворота были разрушены.

Поговаривали, что эсадровцу помогали сообщники. Как минимум двое. Троих людей, удиравших из дворца, видели ночью близ постоялого двора на окраине. Академия сразу выследила нарушителей. Женщина отказалась сдаться ткачам и погибла на месте. Тело было уничтожено магией. Второй предатель столкнулся с порченным, тоже шпионом Эсадры, и, не признав своего, был сражён им в безлюдном переулке. Ткачи предали тело огню. Третий – ткач, заговорщик, сумел улизнуть. В настоящее время объявлен в розыск. Совет уверял, что лазутчик не покидал столицу, и его поимка остаётся вопросом времени. Разумеется, ближайшего. Недаром ведь глашатаи сорвали глотки, расписывая внешность до мельчайших подробностей.

В описаниях Керден узнал себя.

Не успела буря утихнуть, как королева взошла на городскую стену и впервые за время правления произнесла краткую, но ужасающую речь. Начался Третий Прилив. Грань приближается к столице. Жителям приказано отступать к Ирсу. Ткачам поручено защитить лагерь беженцев, солдатам – помочь с эвакуацией.

В небывалой тишине поднялась решётка. Тесон распахнул ворота.

Со скрипом лебёдки и лязгом створок город захлестнула волна паники. Люди бросали больных родственников, оставляли пожитки, бежали прочь, невзирая на снег и ветер. Толпы дебоширов хлынули за внешние стены, принялись грабить, сжигать дома, нападать на прохожих и стражу.

На помощь королеве пришли священнослужители. Обещая защиту Единого, храмы предоставили кров всем желающим. Вечером пристанища Михаэля воссияли огнём тысяч свечей, сотни верующих вознесли молитвы Небесам. Песнопения не смолкали до рассвета. Но утром, когда чёрный купол стал виден с городских стен, оплот веры дал трещину. Настоятели, прикрывшись текстами Откровений, засобирались вдогонку за уходящими в Ирс караванами.

К полудню королева снова выступила с речью. Призывала к спокойствию, обещала защиту, уверяла, что истинный враг сокрыт по ту сторону Грани. Молила, чтобы люди прислушались. Твердила, что ведёт переговоры с Эсадрой и не допустит осады. Не позволит Тесону повторить судьбу Соледры.

Горожане вняли. Экипажи потянулись к северным воротам. Люди покидали столицу.

К сумеркам купол не сдвинулся. И сегодняшним утром остался на месте. Только усилились патрули на улицах, гвардейцы врывались в дома, срывали шапки с прохожих и всматривались в испуганные лица. У внешних ворот дежурили ткачи. Все искали эсадровского лазутчика – Кердена и его тёмно-синий фолиант.

Услышав о келифосе, Керден обрадовался, что не забрал книгу из дома терпимости.

Поток беженцев струился по улицам внешнего города, омывая северные ворота. То, что от них осталось. Плетение Тэна разрушило башни и уничтожило часть стены. Решётка до сих пор торчала из груды обломков. Каменный ливень превратил улицу в руины, ныне укрытые снегом и убаюканные холодным зимним солнцем.

Вскоре впереди выросли башни внешнего кольца стен. Дорога расширилась, но всё равно не могла вместить людей, стекающихся к воротам. У поднятой решётки и вовсе было не протолкнуться. Досматривали всех, невзирая на пол и возраст. Гвалт стоял, точно на коронации.

Керден задержался у дома с разбитыми окнами. Укрывшись под дырявым навесом, высматривал в толпе знакомые лица. Рядом, браня стражу, шумели старухи. У лавки напротив завязалась драка, один из хулиганов налетел на девушку. Шерстяной платок спал с её головы, солнечные лучи запутались в волосах.

Пряди цвета молодого каштана напомнили Кердену о Мисарре. Девушка должна была покинуть Тесон вместе с послушниками. Они могли отправиться в Грун, Лласт или, пройдя у подножия Сонных гор, уйти на север к степям Альмана. Только не в Ирс, который с наплывом беженцев превратится в новый палаточный лагерь. Или кладбище, если купол не остановится у столицы.

Керден оглянулся на шпиль городского храма.

Зрение внезапно утратило чёткость. Едкий запах коснулся носа.

Иссоп. Пропитанный травами мешок упал на глаза. Кто-то схватил его за запястья, вывернул руки. Покрытые мозолями пальцы разжали челюсть.

Горький настой обжёг горло. Воздух затхлый, пропитанный илом, наполнил лёгкие. Керден попытался вырваться, но лишь сильнее увяз в маслянистой топи. Тьма морских глубин поглотила его.

Волны ударялись о причал, сгоняли к берегу жгуты зелёных водорослей. Тонкие листья тянулись со дна, блестели от ила, мерцали изумрудной пылью. За мерным качанием, среди песка и солёной пены, мелькали лица. Вода срывала крик с призрачных губ, поднимала над поверхностью, где морской бриз обращал мольбы в низкий утробный вой. Скорбная песнь мертвецов монотонным гулом звучала над портом.

Фрегат снимался с якоря. С тихим шелестом расправлялись лазурные паруса, загоралась гальюнная фигура, и корабль обращал нос к проливу. Ветер наполнял ткань плетений, унося судно в туманную даль.

Он стоял на корме, провожая взглядом удаляющийся город. Бирюзовые огни почти затерялись в молочной пелене. На востоке ещё виднелись обелиски старого кладбища, но и их вскоре укрыли широкие рукава тумана. Остался только он и бескрайнее бушующее море.

Музыка волн и пение утопленников ласкали слух. Трепетали паруса, точно пышные наряды на сцене театра. Он и не думал, что путешествие за пределы города может стать столь волнительным, слишком давно ничто не бередило покой его бессмертной души.

Корабль приближался к границе.

Он уже чувствовал пульсацию купола, слышал рёв водоворота. Ещё немного, и гигантская воронка сломает гальюнную фигуру, разорвёт паруса и затянет фрегат в бело-голубой вихрь.

Он последует за кораблём. Вниз, в прожорливую утробу Бездны.

– Просыпайся! – крикнул рулевой.

Волны ударялись о причал, сгоняли к берегу жгуты зелёных водорослей. Листья тянулись со дна, блестели от ила и пыли. Среди песка и пены мелькали лица. Течение стирало черты, размывало силуэты, словно капли изумрудной краски. Печальный вой сливался с плеском воды и криками портовых рабочих.

Фрегат снимался с якоря. Расправлялись лазурные паруса, вспыхивала гальюнная фигура, и корабль нырял в туманную дымку.

Он стоял на корме, ожидая, когда белёсая пелена укроет город, и обелиски восточного кладбища исчезнут из вида. Останется только он и бушующее море.

Корабль приближался к границе.

Он уже слышал рёв водоворота, чувствовал дрожание купола. Ещё немного, и гигантская воронка сломает фрегат, сотрёт в щепки гальюнную фигуру, затянет обломки в бело-голубой вихрь. С любопытством и предвкушением он последует за судном в бездонное чрево.

– Просыпайся немедленно! – крикнул рулевой.

Волны ударялись о причал. Водоросли тянули со дна тонкие, покрытые изумрудной пылью листья. От них смердело полынной горечью и сладостью разложения. Солёный ветер кусал щёки, обжигал подбородок. Под его напором трескались губы, а тело покрывалось липким холодным потом.

Фрегат снимался с якоря, под шелест парусов погружался в туманную мглу.

Он стоял на корме, разглядывая хребты пенных волн, слушал нарастающий гул водоворота. В десятый раз контракт увлекал его к Бездне, десятый раз он сопротивлялся, извивался и бился в силках, словно выброшенный на берег угорь. Он должен был сгинуть вместе с кораблём, но упрямое судно никак не желало тонуть. Будто знало, чувствовало, что, окунувшись в омут, не сможет вернуться.

– Зачем вы дали ему иссоп? – спросил рулевой. – Он же ткач, а не порченный. Зовите лекаря, пусть сгонит отраву.

Волны ударялись о причал, фрегат покидал порт.

Он стоял на корме. Рёв водоворота давно не будоражил его скованную душу. За двенадцать тысяч сто сорок две попытки удержать никчёмное судно на плаву он, казалось, утратил потребность в чувствах. Сроднился с утопленниками, стал одним из вечно стенающих мертвецов. Трупом. Бесполезным куском плоти. Его манили только волны и изумрудный блеск в глубине.

– Тогда пустите ему кровь! – крикнул рулевой.

Он видел порт? Слышал плеск воды? Ощущал запах соли и свежесть ночного бриза? Он был слеп. Как долго? Он был нем – давнее наказание за ошибку. Он был скован, но всё же сумел вдохнуть жизнь в слабую смертную оболочку. И пусть лёгкие жгло, рот наполнялся горькой слюной, а грудь содрогалась от кашля, он вырвался из когтей Бедны. Ни один контракт не был нарушен.

– С возвращением в наш бренный мир, бывший первый советник, – поприветствовал Кердена рулевой. – Непростое выдалось путешествие?

Гадкая трава разъедала внутренности, горький привкус иссопа осел на языке. Бурая жидкость стекала с губ, пахло железом и плесенью. Тошнота подступила к горлу, не в силах противиться, Керден исторг на одежду очередную порцию мутного настоя.

Чёрные, подбитые мехом, ботинки отступили на шаг.

– Аккуратнее, не забрызгай. Моё пальто стоит дороже твоих бывших апартаментов.

Керден поднял голову, в игре белых и голубых всполохов различил наглую усмешку на лице королевского палача.

– Надеюсь, обстановка пришлась тебе по вкусу, – развёл руками Шале. – Под стать новому статусу.

Монолитные стены тюремной камеры освещало плетение. Серебряный мотылёк парил подле советника, размахивая крыльями-лезвиями. Белоснежная пыльца осыпалась с нитей, оседала на страницах келифоса.

Жемчужное сияние фолианта пробудило у Кердена голод. Облизнув губы, он подался вперёд, зашипел от боли. Палач подготовился к пробуждению: белые нити плетений за запястья удерживали руки под потолком. Кердена опоили иссопом, бросили в тюрьму, посадили на цепь, точно дворового пса. Как порченного, гостившего в камере до него.

– Знаешь, как тебя теперь величают? – с довольством спросил Шале. – Изменник, шпион, посыльный Эсадры. Я предал огласке лишь пару вариантов, остальное люди додумали сами. Фантазия народа поистине безгранична. Дошло до того, что горожане нарекли тебя порченным. Увы, молодое поколение ткачей склонно верить слухам, поэтому увидев тебя у городских ворот, мальчишки схватились за иссоп. Но ты ведь не в обиде? – Он пригладил щетину на щеке. – Ребята перестарались, зато нам стало известно, что две фляги настоя могут отправить к Отверженному даже ткача. Тебе повезло, что королевский целитель не покинул столицу. Впрочем, мы отвлеклись. – Шале направил плетение к Кердену. Мотылёк опустился на плечо, пополз по груди. – Прошлым вечером во дворец прибыл эсадровский посол. Он сообщил, что Грань не тронет столицу, если королева согласится выполнить два условия – вернуть под купол пленённого порченного и пожертвовать Эсадре придворного ткача. Угадаешь, какого именно?

Мотылёк остановился между ключиц, расправил острые крылья.

– Итак, первый вопрос, – словно со сцены объявил палач. – Где порченный?

Внимание Кердена было приковано к парившему над полом келифосу. Он едва слышал голос советника, его назойливый, раздражающий писк. Палач требовал ответа, но не предлагал плату. Даже глупец не пошёл бы на сделку.

Что-то липкое и тёплое потекло по груди. Красное, пахнущее металлом. Серебряный мотылёк вынул крылья из плоти, стряхнул с лезвий алые капли.

– Я повторю вопрос, – произнёс Шале. – Где порченный?

Вспышка боли отрезвила рассудок. Керден закашлялся, изо рта протянулась нить вязкой слюны. Он насилу протолкнул слова через горло:

– Я скажу.

– Молодец, – похвалил палач.

– Скажу, в каком направлении… тебе стоит отправиться.

От грубого ответа Шале взбеленился, плетение на груди Кердена расправило крылья.

– Думаешь, я не заставлю тебя говорить? – рявкнул палач. – Твоя деревенская подружка тоже заблуждалась на этот счёт. Мисарра, правильно? – Он приказал мотыльку сделать надрез вдоль ребра. – Пока ты прятался в городе, мы провели вместе множество незабываемых часов. Она охотно рассказала о вашем путешествии до столицы и, – голос опустился до шёпота, – о маленькой вылазке за Грань.

Глаза Кердена налились кровью.

– Что ты с ней сделал, выродок?

– Убедил сотрудничать. Переговоры похожи на чаши весов. С одной стороны – боль, с другой – подчинение. Мисарра долго сопротивлялась. Если хочешь, приглашу её поприсутствовать. Она здесь, в первой камере.

Ярость бурлящим котлом закипела внутри, опалила от затылка до позвоночника, вгрызлась в кости. Шрамы под перчаткой раскалились до яркой лазури. Шале болтал, всё болтал и болтал, не замечая, как глаза Кердена наполняются смолью, и светлые зрачки приобретают оттенок болотной тины.

Отравленное иссопом тело не сумело удержать плетение. Бирюза и лазурь перемешались, пылающий зеленью вихрь сорвался с ладоней, сожрал мотылька и ринулся к палачу. Поток дикой магии вышвырнул Шале из камеры. Советник приложился головой о стену, упал, измарав дорогие одежды в тюремной грязи.

Керден опустил руки, с усталым вздохом осел на пол. Два дня назад на этом же месте харкал кровью и корчился в судорогах другой порченный. Тэна держали взаперти десятки дней, пытали, травили иссопом. Не удивительно, что, увидев флакон с белладонной, он вцепился в него, словно пустынный скиталец в бурдюк с водой. Когда склянка укатилась вглубь камеры, на дне оставалось немного настоя. Керден наощупь разыскал стеклянный пузырёк. Маслянистые капли растеклись по языку.

Вернись он на пропахший солью причал, выдрал бы водоросли с корнем, обмотал фрегат зелёной порослью и поджёг трепещущие паруса. Ветер разметал бы искры над морем, пламя взметнулось до небес, разогнав проклятый туман. Призрачный корабль, разрезая волны, устремился бы к водовороту, пробил брешь на границе, огненной птицей пролетел над Бездной. Без иссопа, ограничивающего доступ к магии, хватило бы одной попытки.

На левой руке появилась тяжёлая цепь, бледный зелёный свет озарил камеру. Керден намотал на запястье болтающиеся звенья.

– Мисарра, – крикнул он в пустынный коридор.

Тюрьма ответила тишиной.

– Если соврал, клянусь, я вернусь и выжгу твой келифос, – бросил Керден королевскому палачу. – А потом выверну наизнанку никчёмную душу.

Он прикусил язык, подивившись собственным словам. До событий в Соледре Керден никогда не угрожал людям, особенно ткачам.

– Мисарра, – снова позвал он.

Девушка сидела в углу камеры, подтянув колени к груди и закрыв голову руками. Из-под рваного балахона послушницы виднелись босые стопы со сбитыми в кровь пятками. Грязные, спутанные волосы лежали на плечах ворохом сухой соломы. От звука чужих шагов она всхлипнула, вжалась в стену, словно желала слиться с камнем.

– Нет. Нет, пожалуйста. Я больше ничего не знаю, – дрожащими губами пролепетала Мисарра. – В храме Керден навещал меня лишь однажды. Он не сказал. Не сказал, куда направляется. Не говорил о порченном и штурме дворца. Не трогайте, умоляю, не трогайте меня.

Под холодным светом оков девушка сжалась ещё сильнее, подол соскользнул с колен, обнажив синяки.

Керден не мог подобрать слов, стоял, вцепившись в цепь до онемения пальцев, пока кожа не побелела, и на ладони не вздулась паутина вен.

– Не знаю. Ничего не знаю. О, Единый, я не знаю. Нет ответов. У меня ничего нет. Огонь, всё забрал огонь, – бормотала Мисарра. – Всё, как Ты завещал. Как в Откровениях. Неужели такова Твоя воля? Почему Ты поступаешь со мной так жестоко? За какие грехи?

– Мисарра, это я. Керден. – Он осторожно коснулся её волос. – Я здесь. Всё хорошо.

– Нет! Не надо, – всхлипнула девушка.

Шнуровка на воротнике ослабла, из-под грязной ткани показалось пятно свежей раны. Кровоточащая корка покрывала левую скулу, половину шеи и опускалась на грудь гнойным кружевом. Будто крестьяне, заподозрив девушку в связи с маниту, горящим факелом прошлись по нежной коже. Но и этого им показалось мало. На правой руке не доставало двух ногтей, мизинец был сломан.

– Всё будет хорошо, слышишь? – продолжал говорить Керден. – Больше никто тебя не обидит. Это моя вина. Они пришли за тобой из-за меня. Но я всё исправлю. Я вытащу тебя отсюда.

– Керден? – не поднимая головы, позвала Мисарра.

– Да. Я здесь, рядом. – Он потянулся к её дрожащей ладони.

– Убери! Убери их! – Мисарра отпрянула, босые стопы беспомощно заскоблили по полу. – Маниту – источник порчи, корень зла в нашем мире. Тот, кто дал тебе эти цепи, служит Отверженному. Порченные, ткачи – все вы слуги греха. Вы навлечёте на себя гнев Единого.

Керден завёл руку за спину, показал девушке ладонь в кожаной перчатке.

– Я приму кару Единого, когда ты будешь в безопасности. Договорились?

– Нет. Ты должен прекратить это, должен перестать убегать. Королева ищет тебя. Ткачи ищут тебя. Эсадра ищет тебя. Почему? Почему из-за тебя страдают другие? Сколько невинных душ оплатили твои ошибки?

– Мы покинем тюрьму, – с нажимом сказал Керден. – Я выведу тебя из дворца и посажу на ближайший караван. Потом вернусь и сдамся Совету. Больше никаких жертв. Просто позволь мне спасти ещё одну жизнь.

Мисарра покачала головой.

– Лжёшь. Ты всегда лжёшь, хоть и свято веришь в то, что говоришь.

– Ты должна мне довериться.

– Я хочу, но…

– Я умираю. – Он удивился, как легко слова слетели с губ. Просто, будто речь шла о пустяке, судьбе песчинки из сердца знойной пустыни. – Не знаю, как долго маниту позволит мне оставаться в сознании, поэтому прошу, послушай меня. В последний раз.

Мисарра захлебнулась рыданиями.

– Разве учение Единого не говорит о святости последнего желания? – мягко спросил Керден. – Что воля умирающего непременно должна быть исполнена.

– Ты не читал Откровений, – сквозь слёзы ответила она. – У нас не должно быть желаний. На всё только воля Его.

В вопросах вероисповедания Керден действительно был полным невеждой. Цепь выпала из ладони, под перезвон магических звеньев тюремная дверь слетела с петель. Пласт металла с грохотом упал на каменную плиту. Вскрикнула Мисарра, Керден заслонил девушку своим телом.

По коридору золотым ковром протянулась дорожка света. Одинокая тень высилась, росла, обретала чёткость, пока владелец неспешно ступал по замшелым камням.

– В Откровениях говорится о цикличности событий. – Тень остановилась у камеры. Кинжал с костяной рукоятью вонзился в угол железной двери. – Мы не увидим второе солнце, покуда не явится чёрный змей. И змей не придёт, покуда земли вечной ночи не будут согреты лучами рассветного солнца. – Данте склонился над дверью, вынул застрявший в металле кинжал. – Михаэль всегда любил каламбуры.

– Что ты здесь делаешь? – Керден переменился в лице, брови сошлись у переносицы.

– Скучаю. Тернорт тянет время, а Госпожа теряет терпение.

– Я спросил, что ты делаешь здесь?

– Ах, это. – Данте спрятал кинжал в тенях. – Хотел узнать, как обстоят дела с нашей маленькой сделкой. Ты обещал привести мальчишку к северным воротам, но ни один из вас так и не объявился.

Керден вернул ему ухмылку.

– Я привёл. Сначала к дворцовым, потом к внутренним. Не моя вина, что ты его упустил.

– Мстишь за Оливию? – рассмеялся Данте. – Я даровал леди Хорде быструю смерть. И приму благодарность, когда ты, наконец, осознаешь благородство моего поступка. – Он указал на Мисарру. – С ней тоже нужна помощь?

– Не приближайся. – С оков посыпались искры.

– Да ты, похоже, решил проявить свой скрытый талант? – продолжал посмеиваться Данте. – Что, твари, вроде меня, уже не кажутся чудовищами? – Он сел на край двери, скрестив ноги и подперев рукой подбородок. – И что же ты планируешь делать? Освободишь девушку, а дальше? Поведёшь босую и больную через весь город? В мороз и метель? Так выглядит людское милосердие? – Данте выдержал взгляд Кердена, добавил с улыбкой: – Если хочешь спасти ей жизнь, самое время предложить мне сделку.

– Второй раз я не куплюсь на уловку.

– Тогда подбирай слова тщательно.

Мисарра не поднимала головы, сидела в углу, бормоча строчки из старых молитв. Её била крупная дрожь – не от страха, от лихорадки. Среди беженцев едва ли найдётся целитель, способный облегчить боль и залечить раны. Зимой в дороге не найти лекарств, караван не станет задерживаться ради одного человека. Переход до Сонных гор погубит её. В столице тоже нельзя оставаться – проглотит Грань, нападут порченные, доберутся ткачи. Или, в конце концов, одолеет болезнь.

– Сможешь доставить её в безопасное место? – спросил Керден.

На лице Данте расцвела улыбка:

– Могила вполне себе безопасна.

– Доставь её в Грун, – поправился Керден. – Там живёт моя давняя приятельница. Ткач. Она сумеет позаботиться о Мисарре. И сделай всё возможное, чтобы Мисарра оказалась в городе как можно скорее. Живая. Не порченная. Без груза контрактов и сделок.

Данте расхохотался.

– Столько условий. На самом деле «безопасного места» было вполне достаточно. Я пошутил насчёт могилы.

Он растворился в тенях, появился рядом с Мисаррой, прижал два пальца к её виску. Девушка обмякла в его руках.

– Вот моё условие. – Данте поднял Мисарру над землёй, точно вуаль из тонкого шёлка. – Ты пойдёшь со мной за Грань. Добровольно. И будешь делать то, что я велю. До тех пор, пока не встретишься с Госпожой.

Керден, не раздумывая, согласился.

Тюрьму не охраняли. После побега порченного, штурма дворца и начала эвакуации в страже, как и в заключённых, не было нужды. Следуя за Данте мимо опустевших камер, Керден думал о том, что идея заточить его в подземелье, могла принадлежать исключительно королевскому палачу. Перед уходом Керден вернулся к советнику, обмотал цепь вокруг его шеи и затащил в камеру. Прикончить мерзавца, равно как и забрать келифос, не позволил Данте, поэтому Кердену оставалось сжать кулаки и разукрасить лицо Шале синяками. Тогда он пожалел, что поспешил со сделкой. Теперь, поднимаясь по винтовой лестнице восточной башни, исподлобья смотрел на порченного и вспоминал короткий разговор.

– Отпусти. Его роль ещё не сыграна, – сказал Данте.

– Шале заслужил.

– И он ответит. Но позже.

В тот момент Керденом овладела злость, позже в душу закрался страх. Стоило увидеть бирюзовую вспышку, как цепи опутывали руки, рот наполнялся солёной слюной, и из пучины чёрных вод мертвец тянул к нему костлявые пальцы. Керден сопротивлялся, два года барахтался в трясине, да так и не сумел выбраться на поверхность. Маниту дотянулся, схватил за горло и уволок на дно. Чудом было что, запертый в морских глубинах, он до сих пор мог чувствовать свежесть ветра и холод снега.

Во дворе ждал экипаж. Щуплый мальчишка в дорожном плаще стряхивал снежинки с покатой крыши. Увидев Данте, он согнул спину в низком поклоне, открыл дверь кареты.

Дорогу преградил Реган.

– Всё ошиваешься во дворце? – Ткач остановился на верхней ступени широкого крыльца. – Королева велела тебе убираться из города.

– Одной ногой в могиле, но так и не научился манерам, – съехидничал Данте. – Впрочем, я и не ждал, что меня не проводят. Послов Эсадры нынче не жалуют.

Реган положил руку на келифос:

– Королева разрешила забрать только Кердена.

– Я и забрал. Девушка пожелала пойти с нами.

– Она без сознания.

– Уснула сразу после разговора. Благодари палача. – Данте вплотную подошёл к ткачу. Он был выше на голову, отчего Реган с его болезненным видом казался совсем уж юнцом. – Если девушке не помочь, Тернорт лишится ещё одного подданного. Разве недостаточно жертв на руках у твоей королевы?

– Не возвращайся, – отвернувшись, бросил ткач.

– Благодарю за радушный приём, – прошелестел порченный. – Передать весточку Хейну или всё-таки навестишь наставника?

– Да чтоб вас обоих сожрал Отверженный.

– Он не ест мясо, – оскалился Данте. – Предпочитает питаться пламенем. Таких же жалких, покинутых, никчёмных душонок, как твоя. Они хрустят на зубах и оставляют кислое послевкусие на языке. Хочешь попробовать? Я слышал, от одного запаха вас выворачивает наизнанку.

Снежинки оседали на волосах Регана, таяли, превращаясь в прозрачные капли. Он вытер лоб, прочистил горло. Затем кашлянул в кулак и, не сумев сдержаться, согнулся в приступе мучительного кашля.

Обходя ткача, Данте с пренебрежением произнёс:

– В слабой оболочке ты мне не ровня. Как закончу дела, приглашу на огонёк.

– Ты издохнешь раньше меня, – сплюнул Реган.

– Увидим.

Мальчик ждал у кареты, выдвинув подножку, помог уложить Мисарру на бархатное сидение. Керден устроился рядом, пригладил каштановые пряди. Несмотря на мороз, от девушки веяло жаром.

– Я разбужу её, когда прибудем на место. – Данте забрался в карету, дважды ударил по крыше.

Экипаж тронулся, колёса заскользили по наледи.

– Мисарра не виновата. Ни в чём не виновата. – Керден убрал волосы с её лица, осмотрел ожог на груди. – Она просто хотела помочь.

Данте сдвинул холщовую занавеску. За окном, утопая в снегу, проплывали деревья дворцового парка.

– Девушка сделала выбор и столкнулась с последствиями. Это честная сделка.

– Она нашла меня на тракте, выходила, вступилась перед деревенскими. А я отплатил ей болью и шрамами. Нужно было оставить меня умирать на той дороге.

– Судьба распорядилась иначе.

– Да что ты знаешь о судьбе.

– Побольше твоего.

За дворцовыми стенами по-прежнему было многолюдно. С наступлением сумерек город разукрасили огни фонарей и мутные пятна масляных ламп. Кучер направил экипаж к южным воротам. На повороте карету тряхнуло, колёса увязли в снегу.

– Как вышло, что Реган тоже связан с Эсадрой? – спросил Керден, придержав Мисарру за плечи.

– Он жив, потому что шпионит для Хейна, – ответил Данте, без интереса разглядывая одетых в лохмотья прохожих.

– Давно?

– С Соледры.

– Поэтому он следил за мной?

Данте перевёл на Кердена скучающий взгляд.

– Хейн убеждён, что сможет переиграть Госпожу, и что ключ к победе находится внутри твоего келифоса.

– У меня больше нет келифоса.

– Разве? – Данте бросил Кердену обожжённую книгу. – Не потеряй. Иначе мне не провести тебя к Госпоже.

Керден не стал спрашивать, как фолиант с тёмно-синей обложкой оказался у порченного. Данте водил знакомство едва ли не с каждым человеком, который встретился Кердену в столице и за её пределами.

– Реган тоже охотится за книгой?

– За мной, – хмыкнул порченный. – У нас давние счёты.

– Когда он успел перейти тебе дорогу?

– Задолго до твоего рождения.

Керден не оценил шутку.

Карета, кренясь на левый бок, выбралась из ухаба, засвистел кучер, разгоняя прохожих.

– Келифос бесполезен. – Керден покрутил в руке рассыпающийся фолиант. – В нём больше нет маниту.

– Если рассказывать об этом каждому встречному – да. – Данте наморщил нос. – Ты не вовремя избавился от иллюзии.

– Как ты узнал?

– Правильный вопрос: «Когда?» – Он облизнул губы, с детским азартом уставившись на Кердена. – Расскажи ему.

– Что рассказать? Кому?

– Расскажи, иначе это сделаю я, – ласково пригрозил Данте.

На обложке фолианта, словно выведенный огненным пером, появился рисунок. Керден впервые увидел замысловатый символ: треугольник, заключённый в кольцо, с двумя поперечными линиями. Данте сразу понял его значение.

– Потому что Госпоже известно, кто ты такой. Либо подавляй смертного, либо рассказывай о контракте.

Стих городской шум. Стук колёс растворился в шёпоте полевых трав.

На обочине пыльной дороги кружилась стайка белых бабочек, верещал кузнечик, качаясь на листьях зелёного ковыля. Облако, похожее на стёртый солдатский сапог, лениво ползло над равниной.

Керден помнил эту дорогу. Спустя сотню шагов тракт повернёт на восток, тень «сапога» накроет поле, заросли полыни всколыхнутся, и на ткача накинется маниту. Конь испугается, выбросит всадника из седла. Пройдёт неделя, и Керден очнётся в доме Мисарры.

В тот день они прошли много лиг. Ткач был утомлён и беспечен. В отличие от маниту, который после Соледры не покидал его ни на минуту.

Глава девятая. Тот, кто повелевает смертью

Тракт поворачивал на восток. Дорога, окружённая зарослями ковыля, простиралась над полем, точно старый обветшалый мост. Стайки бабочек кружились у обочины, размахивая белыми крыльями и рассыпая пыльцу на листья золотарника. На пригорке, близ указателя, шелестела полынь.

Усталый конь вяло передвигал копытами. Измученный жарой и жаждой, он был под стать всаднику. С тех пор как они ступили в Приграничье, степные земли ополчились горькими ветрами и ощетинились солнечными копьями. От зноя спасали лишь редкие облака, что забредали на равнины с далёкого западного побережья. Их бархатная тень скользила по жёлто-зелёным просторам, укрывая тракт.

Травы всколыхнулись, и сгусток чёрного дыма устремился навстречу одинокому путнику. Рукоять костяного кинжала врезалась в грудь, отскочила от цепи. Конь встал на дыбы, выбросил всадника из седла. Рваный балахон раскрылся за спиной вороными крыльями, и ткач мягко опустился на дорогу.

Конь, поднимая пыль, помчался по тракту. От глупой животины давно пора было избавиться – весь путь из Леты животное ощущало присутствие маниту, упрямилось и брыкалось, а в краткие остановки и вовсе пыталось сбежать. Он не жалел об утрате, но ткач, очнувшись, наверняка собьёт ноги в кровь в поисках нового коня или хуже – попутчиков. Люди не любили путешествовать в одиночку, и ещё меньше им нравилось передвигаться пешком.

Маниту перевёл взгляд на лежавший у обочины кинжал. Чёрное лезвие отливало багрянцем, на костяной рукояти остывали крупицы чужого тепла. Об этом оружии ходили легенды. Поговаривали, что парные клинки были выкованы в кузне Флумейна из плоти живого демона. Прожив почти тысячу лет и пожелав возвыситься до дьявола, он явился к Творцу гор и попросил об услуге. Два ребра стали рукоятями, рога были переплавлены в клинки и закалены кровью. Под алыми небесами пятого круга демон отдал свою плоть кузнецу и навсегда слился с тенью. Тогда же он отринул первородное имя и назвался коротко – Данте.

Ветер коснулся кинжала, клинок разлетелся, словно семена одуванчика. Из зарослей полыни выступила высокая фигура, подхватила пушистое семя. Кинжал материализовался в ладони. Данте сдул пыль с острия, с улыбкой протянул:

– Владыка Смерти Балаашир. Какая душа смогла отправить тебя в мир смертных?

Ткач нарисовал в воздухе пылающий бирюзовый символ.

– Угадал, – прошелестел Данте. – Хочу предложить сделку.

Маниту развеял пламя и начертал новый рисунок.

– Нужно помочь одной душе сбежать из-под купола, – ответил Данте, спрятав кинжал в тенях.

Ткач изменил символ.

– Не важно, – отозвался Данте. – Душа укрылась в теле мальчишки и стала, как говорят в этом мире, порченной. Я организовал его побег из Син-Ата. Через две недели ищейки выведут его к западной границе купола. Я позабочусь, чтобы порченный вышел тебе навстречу и счёл союзником. Как только он пересечёт Грань, забота о его безопасности ляжет на твои плечи. Смертное тело не должно погибнуть, а душа ни в коем случае не должна вернуться под купол. Я бы не стал прибегать к чужим услугам, но Шанкриа запретила помогать мальчишке. – Данте улыбнулся и ласково промурлыкал: – Справишься, и тебе будет позволено вернуться в Тиземпсис.

Глаза ткача сузились.

После того как предатель Кашиир объединился с Виарином и сорвал заседание Совета, Балаашир вынужденно отступил. Душа Владыки Смерти, которой обзавелись бунтовщики, была не более чем пустышкой. Фаланга пальца, зарытая в старой могиле – разве мог правитель Тиземпсиса расстаться с дражайшим сокровищем столь легко? Он двадцать лет корпел над подделкой, чтобы его отбытие из Ада казалось трусливым бегством, а не спланированным ходом. Давний контракт обязывал Балаашира оставить Мортуум и отправиться в Рэвилт – смертный мир, ставший ближайшим к Самаэль в облике гонца наблюдал за уничтожением Совета и на прощание успел подарить бывшему главе Тиземпсиса тяжёлый ошейник. Явившись в Рэвилт, Балаашир обнаружил, что пламя его запечатано, а проклятые оковы не позволяют спуститься в Мортуум. За два с лишним года в мире смертных он почти утратил надежду на возвращение.

Ткач начертал в воздухе кривой символ.

– Я так и думал. – Данте бросил ему мятый свиток. – Контракт. Чтобы не возникло желания предать меня.

Бирюзовое пламя коснулось бумаги.

– И я настаиваю, чтобы контракт подписал ты и твой смертный, – добавил Данте.

Предложение разозлило Балаашира. В воздухе вспыхнуло сразу три символа.

– Даже став маниту, ты умудрился сохранить могущество. Я был бы рад такому союзнику, но твоё присутствие в этом мире мешает планам. Я хочу быть уверен, что мы не станем врагами. Иначе выгоднее убить ткача, а тебя отправить в водоворот. Уже думал, на каком круге осядешь, если Мортуум останется для тебя закрыт? – Данте развёл руками, изобразив дружелюбие. – Обещаю, я не притронусь к смертному, пока наш контракт не будет исполнен.

Балаашир не хотел признавать, но, несмотря на два года существования контракта, он плохо контролировал Кердена. Тело было восприимчиво к магии и идеально подходило Владыке Смерти, а вот душа оказалась упрямой. В Соледре он так и не сумел полностью взять ткача под контроль. Виной тому стала нехватка опыта в общении со смертными. Балаашир ненавидел выходить за пределы Тиземпсиса, и куда больше ненавидел покидать Ад. Последний раз он столкнулся со смертным около сорока тысячелетий назад. То была минутная встреча: контракт, убийство, возвращение в Мортуум.

Сейчас всё было иначе. Они оба угодили в ловушку контракта. Смертный согласился исполнить любой каприз Балаашира, взамен попросив «спасти хоть кого-то после битвы в Соледре». Когда дым над городом рассеялся, и Владыка Смерти увидел горстку выживших – раненых, больных, старых – он осознал, какую ошибку совершил. «После битвы в Соледре» – под описание подходило всё время, отпущенное этой Вселенной. Вечность. «Хоть кто-то» – им мог стать солдат без ноги, ополченец с перебинтованной головой, светловолосая девица в броне или сам ткач. В конце концов, Керден участвовал в битве не меньше прочих. Из трёх сотен человек Балаашир выбрал именно его.

К несчастью, решение имело неприятные последствия. Из-за контракта Владыка Смерти не мог подавить Кердена, поэтому с мнением смертного приходилось считаться. Балаашир шёл на уловки, подпитывал страхи ткача, играл на чувстве вины, по капле наполняя разум смертного своим пламенем. Порою он ловил себя на мысли, что уподобился проклятым ангелам и, наконец, познал секрет воплощения. Прислужники Михаэля сливались с душами смертных, становясь единым целостным существом. Только Его Сиятельство Святой Орёл, воплощаясь, приловчился оставаться в хрустальном гнезде. Находись Балаашир в Тиземпсисе и сумей подчинить смертного, он знатно пощекотал бы золотые перья Михаэля. Но, уже пребывая в теле ткача, Владыка Смерти мог лишь примерить личину врачевателя и, осторожно сделав надрез, прижечь рану ледяным бирюзовым огнём.

Душа Кердена преисполнилась страхом, погрузилась в омут липкого ужаса перед стоявшим на обочине Данте. Балаашир позволил испугу отравить плоть, напитать кости и, содрогаясь, заставить смертного умолять о помощи. И, подобно милосердному целителю, Владыка Смерти тотчас предложил лекарство. Капля крови на мятом свитке избавила бы ткача от страданий и лишних, вредящих разуму, воспоминаний.

Контракт был подписан. Свиток растворился в пламени.

Керден вынырнул из видения. Карета продолжала катиться по улицам Тесона.

– Что за Владыка Смерти? – спросил он, схватившись за голову.

– Твой новый хозяин. Или старый. Тут, как посмотреть. – Данте оскалился и в насмешку добавил: – Может быть, древний? Дряхлый, ископаемый? Хотя постой, я слышал, Балаашир возрождается в мёртвых водах Мортуума. Утопленник?

– Какой Мортуум? Что за Тиземпсис? Демоны, дьяволы, Ад… Я никогда не слышал ни о чём подобном.

– Я просил рассказать ткачу о контракте, а не делиться воспоминаниями, – укорил Данте. – Что теперь прикажешь с ним делать?

На обложке келифоса поочерёдно сменились с десяток символов.

Данте изогнул бровь.

– Так те слухи были правдивы? Самаэль и впрямь лишил тебя голоса? А я уж подумал, что в первую встречу ты предпочёл молчать из гордости. – Увидев бирюзовую вспышку, он ухмыльнулся. – Ты либо смел, либо глуп. Никто другой не решился бы на интрижку с Лилит. Считай, что легко откупился. – Данте кивнул в ответ на новый символ и, поигрывая кинжалом, лениво заговорил: – Да будет тебе известно, что религия смертных построена на реальных событиях. Единый, он же Михаэль, правит Небесами. Или Хрустальным градом. У него в подчинении полчища ангелов – святых духов, эдаких праведных маниту, – хохотнул он. – В сравнении с ними мы, слуги Отверженного, сущее зло. Мы несём горе, разрушение и смерть, обманываем людей, принуждаем к сделкам и питаемся добродетелью праведников. Так говорится в Откровениях, но в действительности далеко от истины. – Данте подкинул кинжал. – Нижний мир существует и именуется Адом. – Он поймал кинжал за рукоять и снова подбросил. – Отверженный существует и носит имя Самаэль. Для подданных Люцифер или Владыка. Маниту населяют Ад и, будучи в родном мире, зовутся демонами. Прожившие более тысячи лет – дьяволами. Все они частенько посещают адскую столицу. Тиземпсис. Городом правит Владыка Смерти Балаашир. Правил, – с улыбкой уточнил он, – пока кто-то его не прикончил, и душа не отправилась в мир смертных, где пребывает по сей день. Вот вы и познакомились.

Карета выехала за кольцо внешних стен.

– А теперь расскажи ткачу о втором контракте, – попросил Данте. – У нас осталось мало времени на любезности.

Прежде чем Керден успел возразить, его снова затянуло в видение.

Балаашир по-прежнему стоял посреди пыльного тракта. Данте крутил между пальцев листья полыни, отчего над дорогой расползался терпкий аромат.

– Я здесь по своей воле, но в силу контракта обязан доложить о встрече Госпоже. Она весьма сведуща в делах Преисподней. Куда больше, чем мне бы хотелось. Это доставит определённые неудобства нам обоим.

Балаашир ответил двумя сложными символами.

– Я не могу причинить ей вред. В отличие от тебя. Предположим, мне удастся убедить её, что виновник событий в Соледре связан с келифосом в обложке из синего бархата, – задумчиво проговорил Данте. – И что это не кто иной, как Владыка Смерти, явившийся в мир, чтобы расквитаться с воришкой. Да, мне известно, что Грань – твоё творение, украденное из Тиземпсиса более двадцати лет назад. Если я проведу тебя к Госпоже, что получу взамен?

Балаашир не любил торговаться. Подобные переговоры считал уделом портовых бесов, слабых демонических душ, годившихся подметать пирс да снаряжать корабли в плавание. С момента основания Тиземпсиса Владыка Смерти не опускался до торгашей, предпочитая заключать контракты с могущественными и влиятельными игроками. В развернувшейся партии Данте был скрытной фигурой, мотивы и действия которой могли быть совершенно не связаны. Не в силу желаний, но в силу контрактов. Союзы с неизвестностью сопровождались рисками, а Балаашир никогда не надеялся на удачу. Он давно убедился, что везение – лишь следствие грамотного расчёта.

Ткач быстро начертил в воздухе рваные символы.

– Недурно, – согласился Данте. – Смерть Госпожи освободит меня от контракта. Я проведу тебя за Грань, когда буду уверен, что нужный мне порченный в безопасности. К тому моменту позаботься о ткаче, смертный не должен стать помехой.

Балаашир ответил маленьким неказистым рисунком.

– В деревне неподалёку живёт целительница. Оставь ткача на тракте. Я приведу девушку.

Видение рассеялось.

– Это ты привёл Мисарру на тракт! – Задыхаясь, Керден ткнул пальцем в Данте. – Ты втянул её во всё это.

– Я или судьба – какая разница? – Кинжал, царапнув крышу кареты, растворился в тенях. – Девушка последовала за тенью и нашла человека. К тому времени уже смеркалось. Она осознавала риски, но решила помочь. Впрочем, за лиги вокруг она была единственной, кто в силу простодушия вступился бы за незнакомца, а после охотно уверовал в сказку о бывшем ткаче.

За окном показались остовы лагеря беженцев. Брошенные палатки припорошило снегом, под навесами резвился ветер. Среди сугробов и погасших костров блуждали пятна масляных фонарей. Словно сверчки над озёрной гладью, они скользили за пеленой снегопада, ныряли в ветхие лачуги, склонялись над лежанками и рыскали в тюках рваного тряпья. Солдаты искали живых, тех, кого ещё можно было спасти.

На обочине, увешанная фонарями, ожидала телега. Возничий в старой солдатской форме проводил карету хмурым взглядом.

Керден отвернулся от окна:

– Всё было спланировано. От начала и до конца. Хотя бы раз после Соледры у меня был выбор?

– Зависит от смысла, который вкладываешь в понятие выбора, – ответил Данте. – История циклична. События неизменно следуют друг за другом. Вселенная подобна веретену, где каждой нити уготована определённая роль. Ты стал героем битвы при Соледре не только потому, что оказался в нужное время в нужном месте. Ты шёл к этому с детства. Мать подарила жизнь, отец научил премудростям, общество сформировало характер. Ты нашёл наставника, стал ткачом, обучился магии. Потом началась война. Вместе с ополчением вы отступили к Соледре, где позже повстречались с Балааширом. Окажись на твоём месте другой человек – не знавший сражений, не видевший смерти, выросший в достатке и праздности, думаешь, он бы принёс себя в жертву бессмертному дьяволу? – Данте прикрыл глаза. – Не важно, оказался ты здесь в силу своих решений или внешних обстоятельств. На момент битвы при Соледре на поле недоставало нескольких фигур. За два года все заняли свои места. Благодаря тебе и Владыке Смерти побег мальчишки всё-таки удался.

– Ты говоришь о Тэне? Его маниту подпитывал Грань?

– Он многое тебе рассказал, – процедил Данте. – На него не похоже.

– Если Шанкриа гонит купол за ним, почему бы просто не захватить Тесон? Зачем останавливать Грань у города?

– Потому что я сказал ей, что Тэна в городе нет. Расширение Грани потребляет много пламени. Госпожа не успевает восполнять ресурсы. Предположим, – вкрадчиво начал он, – мальчишка внезапно удрал бы из Тесона. Госпоже пришлось бы отправить на поиски самых верных слуг. А если чуть раньше ей пришлось бы растянуть купол на половину страны, она почти лишилась бы сил. И, конечно, если бы в момент слабости Владыка Смерти нагрянул по её душу, как думаешь, каковы были бы шансы на победу? – Данте задёрнул занавеску. – Почти приехали. Помни об уговоре, и девчонка не пострадает.

Карета остановилась у каменной стелы. На вершине квадратного обелиска обрастал инеем железный фонарь. Комья снега залепили буквы, сделав надпись у основания почти не читаемой.

Не дожидаясь кучера, Данте открыл дверь и спрыгнул на истоптанную следами тропу.

– Где тебя носит? – Вприпрыжку, поджимая ноги, к нему припустил приземистый старичок. – Я себе все пальцы отморозил. Принёс келифос?

– Разумеется, – отозвался Данте с деланным равнодушием.

– Давай сюда.

Порченный махнул Кердену, попросив выйти из экипажа.

Кривая дорожка следов окружала стелу и по другую сторону дороги превращалась в широкую стоптанную поляну. По ней прошло не меньше тысячи ног: сначала по кругу, затем в обратном направлении, наискось и даже нарисовав подобие ели. Сложно было поверить, что следы принадлежали одному человеку. Он ждал на морозе очень долго, и теперь справедливо пыхтел, потирая покрытую инеем бороду. Шапка висела на густых бровях, закрывая лоб коротким меховым козырьком. Ремни зелёной стёганки задубели, как и кожаные ножны, подвязанные к поясу. Меч, источая слабый лиловый свет, парил под левой рукой. На эфесе скалила пасть стальная змея.

Керден узнал оружие и его владельца. Годы взяли своё, выбелив волосы и изрезав лицо морщинами, но живые глаза, плотно сжатые губы и ямочки на щеках остались нетронутыми. У кареты ворчал и грузно сопел его первый наставник. Человек, сделавший Кердена ткачом.

Глаза старика округлились. Он выдохнул облако пара:

– Ты притащил вражеского ткача?

– Я не сказал? – Данте изобразил растерянность. – Пришлось доставить келифос вместе с владельцем.

– Госпожа велела принести книгу.

– Она у Кердена. Можешь попробовать отобрать. Я с удовольствием доставлю Госпоже твои дымящиеся останки.

Старик крякнул, подозвал кучера. Мальчик склонил голову:

– Слушаю, господин Хейн.

– Хейн. – Слово, будто проклятие, сорвалось с губ Кердена. В детстве он не запомнил имени наставника. В память врезался запах полыни, разрумяненное лицо и худая рука, протянувшая ребёнку книгу в бархатной обложке.

– Для тебя господин Хейн, недоумок, – буркнул старик.

Даже его первый наставник оказался предателем, очередным прихвостнем Эсадры.

– Ты сделал меня ткачом, – сказал Керден.

– А?

– В Эрлуне. Много лет назад.

– Я превратил в ткачей множество бездарных сосунков. Не рассчитывай, что упомню каждого, – отмахнулся Хейн и обратился к кучеру: – Грузи келифосы в карету. И принеси тёплое одеяло, твой господин почти не чувствует ног.

Он посеменил к экипажу. Керден преградил дорогу.

– Пошёл прочь. – Старик поднял ладонь, остриё лилового меча, вторя хозяину, упёрлось Кердену в грудь.

– Чуть не забыл! – вмешался Данте, услышав звон металлических звеньев. – Мне придётся второй раз позаимствовать твою карету.

– С какой стати? – Не убирая келифоса, Хейн заглянул за спину Кердена. – Ты притащил кого-то ещё? Нашёл Тэна и решил единолично выслужиться перед Госпожой?

– Тэна я, действительно, нашёл, – выпалил Данте, заставав Хейна обернуться и не заметить бирюзовой вспышки в глазах Кердена. – Точнее, выяснил, куда он направляется. Готов обменять информацию на экипаж.

– Вздумал водить меня за нос? – Меч описал полукруг и теперь метил в грудь Данте. – Если бы ты нашёл парня, помчался бы следом быстрее бешеной лани.

– У меня другой приказ.

Хейн помолчал, стряхнул иней с густой бороды:

– Говори.

– Мальчишка направляется к Ирсу. Опережает караваны на четыре дневных перехода. Поторопись, если хочешь догнать его до того, как он пересечёт перевал.

– Он не настолько глуп, чтобы сунуться в Лирмеон.

– Конечно, ведь мальчик идёт в Наранту, – съязвил Данте.

– Через горы?

– Сейчас это самый простой путь. Я наблюдал за ним шестнадцать лет, он всегда выбирает простой вариант.

Старик помолчал, махнул рукой на карету:

– Скажи хоть, кого приволок.

– Время, Хейн, – отозвался Данте. – Оно ценнее моего ответа.

– Тогда я заберу коня. Порченная тварь ошивалась где-то за лагерем.

– Как будет угодно.

Хейн сплюнул ему под ноги, убрал меч в ножны и быстро скрылся в метели. Данте проводил его задумчивым взглядом, повернулся к кучеру. Мальчик стоял у кареты, держа в руках пуховое одеяло.

– Отвези девушку в Грун, – распорядился он. – Оттуда – в Маст.

– Мы так не договаривались, – возразил Керден.

– Скоро в Тернорте вспыхнет восстание. Большинство твоих друзей будут убиты. В Масте живёт моя должница, она позаботится о Мисарре.

– Ты не можешь знать события наперёд.

Данте стряхнул снег с плеча:

– Почитай Откровения. Белый всадник уже должен был объявиться.

– Что бы это ни значило, ты не вправе менять условия договора.

– Я следую сделке так, как считаю нужным. – Он снова обратился к кучеру. – Отправляйся. И когда девушка очнётся, передай небольшой подарок.

Тени закружились над его ладонью. В клубах чёрного дыма проступили очертания пузатой банки с широкой бамбуковой крышкой. Стекло пестрело плетениями, за жемчужной перевязью, свернувшись в клубок, дремал золотой бурундук. Данте встряхнул банку, небрежно бросил кучеру. Рики ударился о крышку, в панике заскрёб по стеклу крохотными когтями. Никто не услышал жалобного писка.

– Скажи, что я выпущу зверька, если мы с ней сумеем договориться, – добавил он.

– Не смей впутывать Мисарру и дальше, – пригрозил Керден. – Никаких контрактов и сделок. Ты обещал.

– Договорённость, – хмыкнул Данте. – С тобой мы условились о безопасности девушки. Ей я намерен предложить свободу для маниту. Иди, – бросил он кучеру. – А ты натяни маску благоговейного трепета и следуй за мной.

Маска не понадобилась. Когда они приблизились к куполу, сердце Кердена преисполнилось восторгом и гордостью. Маниту любил своё творение как отец единственного сына и, не стесняясь, восхищался проделанной работой. В глазах Балаашира Грань выглядела по-другому. Не было серой хмари у границы, а небо по ту сторону не походило на вечные сумерки. Лишь тонкая плёнка из чёрной смолы разделяла страну на две неравные части. Снаружи бушевала метель, внутри, нежась в зелёном сиянии небосвода, оседали на землю крупные снежинки. Точно изумрудная пыльца в глубинах вод Мортуума.

Переступив границу, Владыка Смерти встал за штурвал. Керден, его корабль в мире смертных, с протестом хлопнул парусами, упрямо застучал бочками в трюме. Бунт был недолгим. Надвигался шторм, вывести судно из которого было под силу только опытному капитану.

Данте незримой тенью скользил рядом. Его призрачный бриг не страшился бури, будто маленького якоря было достаточно, чтобы удержать торговое судно на плаву. Но тени исчезают в зените солнца. Вор или делец, предатель или союзник – Данте пойдёт на всё, чтобы исполнить контракт и направить скованный цепями фрегат навстречу вооружённому галеону. И пусть диверсии повредили орудия, они не потопили вражеский корабль.

Заснеженная тропа вела к постоялому двору. Перед прибытием в Тесон ткач останавливался здесь на ужин. Тем вечером здание кишело людьми, точно шерсть вислу голодными блохами. От обилия света рябило в глазах, запахи с кухни заставляли урчать его пустой желудок.

Отчаянная нужна в пище – первая проблема, с которой столкнулся Балаашир, заняв смертное тело. Владыку Смерти питала магия, духовная эссенция, что получали в Мортууме из грехов смертных душ. Она стекалась к башне Совета из каждого уголка Тиземпсиса, наполняла небеса бирюзовым сиянием и расползалась над морем вязким молочным туманом. Балаашир впитывал крупицы тепла, когда взирал на город с вершины башни, прогуливался по улицам, посещал амфитеатр или склонялся над дряхлыми телами в подземной лаборатории. В Мортууме он никогда не знал голода. В Рэвилте он голодал постоянно.

Маниту в келифосе ткача быстро закончились. Их пламени едва хватило, чтобы согреть остывшие после Соледры оковы. Цепи не вредили его древним костям, но при создании плетений пожирали изрядное количество огня. Без пищи Владыка Смерти медленно слабел. И он стремился восполнить потери любой ценой. В этом его дьявольская натура ничем не отличалась от Данте.

Второй проблемой стал солнечный свет. За тысячелетия тьмы третьего круга Балаашир настолько привык к мраку, что пламя солнца причиняло жгучую боль. Не лишало сил, как демонов Арриона с их вечной ночью и грозами, но доставляло неудобства. Поэтому днём Владыка Смерти старался не появляться: последнего маниту в келифосе хватало, чтобы помочь ткачу справиться с неприятностями. После Соледры они не сражались при свете солнца.

И, наконец, море. В мире смертных, посреди знойных равнин Балаашир был оторван от бурлящих пенных просторов. Длительные путешествия по суше стали для него сущей пыткой.

Ему нравились корабли, нравился рокот волн и шелест парусов. Владыка Смерти с наслаждением слушал песни сирен, печальные, наполненные смыслом – глубоким, точно само море. В далёкие времена Балаашир во главе демонической команды бороздил воды на призрачном фрегате. Тогда он был молод, наивен и глуп. Его впечатляли людские деяния и вдохновляли подвиги ангелов. Одна из историй так тронула душу, что за ночь он написал балладу. Сирены подхватили скорбный мотив, разнесли по всем десяти кругам.

В то время Преисподняя ещё была едина.

Песня звучала на кораблях, со сцен театров, на главной площади столицы. И в роковое утро перед расколом мелодия, словно прилив, омывала стены древнего храма. Белокожая дьяволица, королева сирен, вышла из пенных вод и с дозволения Михаэля воплотилась в смертном мире. Дивный голос одновременно зазвучал в Никсии и Каэрне, где в тот момент гудела пышная свадьба.

Вероломство творцов погубило певицу. Разрушило мир смертных и едва не уничтожило Преисподнюю. После трагедии Балаашир навещал дьяволицу в Никсии – одинокую и безумную, застывшую в бесконечно повторяющемся мгновении. Как и весь шестой круг.

С тех пор минули тысячелетия. Пала древняя столица, Хрустальный град откололся, водоворот отравил воды Мортуума. Призрачные корабли по-прежнему уходили в море, но демоны больше не ступали на борт. Судоходство Ада превратилось в замкнутый круг перевозки душ.

Однако жители Преисподней по природе были дельцами и знали, что там, где есть души, всегда будет нажива. Прибрежные поселения разрастались, демоны сражались за власть над кораблями. Земли Мортуума вскоре превратились в кладбище.

Тогда явился Балаашир. Он напитал кости солёными водами, поделился пламенем и поднял со дна толпы утопленников. Он заложил первый камень Тиземпсиса, армия мертвецов построила город. Балаашира нарекли Владыкой Смерти – первым правителем новой столицы.

Увы, спустя века демоны позабыли историю. Власть над городом была разделена между советниками, а звание Владыки Смерти стало титулом сродни «любимой наложницы Самаэля» или «почётного шута Ламии». Когда Балаашир покидал Ад, демоны подставляли к титулу имя другого дьявола и тотчас забывали об истинном владыке. Порою он возвращался столь быстро, что новый правитель не успевал даже сесть на трон.

Со времён раскола Балаашир впервые отсутствовал в Мортууме так долго. Он знал, что отправится в путешествие, когда вытаскивал Виарина из Бездны и, протащив по камням, оставлял слабую плоть греться под солнцами Фоэдо. Контракт обязывал Владыку Смерти помочь наглецу, а после сбежать в Рэвилт, трусливо бренча костями.

Согласно тому же контракту, в мире смертных он должен был найти Грань и встретиться с творцом.

Крыльцо постоялого двора мерцало изумрудной пылью. Снежинки оседали на перилах, укрывали ступени, пряча следы и пятна стылой крови на досках. Гирлянда уличных фонарей обросла льдом, со ржавых цепей тянулись холодные слёзы сосулек.

Внутри было пусто. Темно и тихо. Низкие табуреты, подобно похоронной процессии, толпились у накрытых белыми скатертями столов. Бочонок, пузатый распорядитель, с высоты барной стойки следил за залом. Он отгонял сквозняки, шипел ручкой сального крана на осколки посуды.

Здесь не было бойни, люди ушли до прибытия купола. В спешке, без надежды на возвращение. В зале ещё витал запах грехов и страха.

– Госпожа, – позвал Данте.

– Убирайся! – ответили ему с вершины лестницы.

Силуэт порченного исчез за порогом.

– Жалкий подхалим! Я велела ему принести келифос, а он притащил ткача. – Женщина, приподняв подол платья, спустилась с верхней ступени. – Но прежде чем ты начнёшь швыряться плетениями, выслушай старуху. И яви, наконец, свой истинный облик. Я не стану разговаривать с марионетками.

Рука в перчатке из оленьей кожи скользила по круглым перилам. Длинный подол волочился позади серым шлейфом. Он был под стать худому лицу – бледным, в складках морщин, со следами терзавшей тело болезни. Шёлк седых волос лежал на плечах жемчужной вуалью, путаясь в меховом воротнике и цепляясь за пуговицы.

Шанкриа прикрыла левый глаз, спрятав белизну зрачка за перчаткой.

– Я прогнала Грань через равнины Зари, – сказала она. – Как, по-твоему, я должна выглядеть после этого?

Купол не предназначался для смертных. В Тиземпсисе плетение поддерживалось теплом душ, отплывающих к водовороту на призрачных кораблях. В Рэвилте Грань оказалась отрезана от источника пламени, и утолять её зверский аппетит приходилось с помощью живых. Когда огня недоставало, в ход шли ткачи и маниту, в крайнем случае – владелец купола. В конце концов, Грань была творением магии и не отличалась от обычного плетения. Шанкриа напоила купол теплом своей души и поплатилась за это.

– Неужто Владыка Смерти боится показать лицо? – Она опустилась на табурет, неспешно, палец за пальцем, начала стягивать перчатку. – Тебе ли не знать, что за Гранью мы скрыты от взора творцов. В лукавстве нет нужды. За двадцать лет я устала от закулисных игр.

Шанкриа бросила перчатку на стол. Шершавые, покрытые копотью пальцы легли поверх белой скатерти. Купол поедал истощённое тело, обращая плоть в угли.

– Я не крала Грань. Мне отдали её по контракту. Если желаешь найти вора, ищи не здесь. Или ты, как и многие, пришёл в этот мир в поисках Истиннорождённого? – Госпожа прищурилась, вглядываясь в бесстрастное лицо Кердена. – Тоже надеешься на контракт с творцом? Я уже заключила один.

Ткач сдвинул брови.

– Вот что он подарил мне. – Шанкриа показала обугленную ладонь. – Двадцать лет мучений и Бездна в конце пути. Когда один несносный мальчишка сбежал из-под купола, мой контракт был нарушен, и я никак не могу исправить ситуацию. – Она сжала угол скатерти, оставив на ткани тёмные полосы. – План, уготованный Михаэлем, рано или поздно свершится. Мы всего лишь звенья в бесконечной цепи.

Ткач чуть наклонил голову.

– Моя смерть не вернёт тебе контроль над Гранью. Плетение приросло к душе и сгинет в Бездне вместе со мной. Если прославленный Владыка Смерти не вмешается в цикл обычного смертного. – Не получив ответа, Шанкриа со злобой процедила: – Грань защищала Мортуум от водоворота, не так ли? Сколько продержится Тиземпсис без тебя и без купола?

Балаашир звякнул цепями. Шанкриа знала один из давних секретов Преисподней, о котором ведали творцы да пара дьяволов, помнивших времена раскола.

Когда Каэрн, пылающий мир смертных, пронёсся через водоворот и рухнул на земли Никсии, ударная волна не только разрушила основание Хрустального града, но и всколыхнула моря Мортуума. Цунами накрыло круг, захлестнуло вихрь душ. Обезумевшая воронка впитала воды, насытила душами умерших и вернула в Мортуум. В пенном, гудящем, стонущем водовороте погибли корабли, сгинули острова, сдвинулся, отколовшись, последний участок суши. Чтобы предотвратить разрушение круга, Самаэль приковал остров ко дну. Сотни призрачных цепей удержали Мортуум от падения.

Спустя десяток веков катастрофа повторилась. Буйство водоворота разорвало часть цепей, Тиземпсис вплотную приблизился к вихрю. Город спасло плетение. Плёнка чистейшего мрака накрыла круг, отделив Тиземпсис от смерча. Тонкий, едва различимый купол. Грань между смертью и Бездной. Её существование по сей день жители Ада почитали за выдумку.

Плетение защищало Мортуум, пока двадцать лет назад, за месяц до разрушения Флумейна, в Тиземпсис не наведалась могущественная душа. Она потребовала аудиенции у Владыки Смерти и спустя сутки переговоров сумела выторговать Грань, визит в Бездну и встречу в Рэвилте.

Месяца хватило, чтобы перенаправить поток душ и окружить город системой теневых зеркал. Двадцать лет Балаашир укреплял барьер, чтобы за время его отсутствия Тиземпсис не затянуло в воронку. Ни тогда, ни сейчас он не рассчитывал, что задержится в мире смертных дольше, чем на пять лет. Половина срока уже прошла.

На лице ткача не отразилось эмоций, лишь цепь бирюзовой змеёй обвила запястье.

– Чтобы создать новую Грань, тебе придётся снова окунуться в Бездну, – проговорила Шанкриа. – Водоворот спокоен, души тебя не вытащат. – Она поднялась, не обратив внимания на упавшую со стола перчатку. – Наша Вселенная держится на контрактах. Почему бы не заключить ещё один? – Юбка зашелестела по полу. – Укрой меня от Бездны, – сказала Шанкриа приблизившись. – Перемести душу в другое тело. В этом же мире. Только так ты сможешь забрать плетение.

Заяви подобное в Тиземпсисе, демоны подняли бы её на смех. Где это видано, чтобы Балаашир потакал прихотям смертной души? Да ещё столь абсурдным. Смертные – не маниту, им не дозволено менять тела. Они рождаются ради грехов, живут, чтобы стать пищей для Ада и топливом для Чистилища. Перемести одного, за ним тотчас потянутся другие. Чем они хуже, разве они не достойны? Глупое стадо рванёт к водовороту, едва завидев на горизонте тень смерти. Кто тогда удержит слепцов от падения в Бездну? Кто сохранит вековые устои Вселенной?

От таких разговоров Тиземпсис жужжал бы, точно сломанный улей. Демонессы на сцене театра хватались бы за сердце и томно кричали: «О, мёртвый Владыка, даруй нам посмертный поцелуй, ниспошли новую жизнь». Даже бесы в порту побросали бы канаты и, толкаясь, наперебой прыгали в море, дабы проверить правдивость слухов. Да и мог ли дьявол взять душу из водоворота и не погибнуть? Ведь сам Самаэль боялся коснуться воронки, куда уж какому-то советнику. «Владыка Смерти» – что за нелепый титул.

Балаашир протянул Шанкриа контракт. Женские пальцы оставили на пергаменте отпечаток золы. Бирюзовая цепь опутала тела, и они оба провалились во тьму.

Волны ударялись о причал, сгоняли к берегу жгуты зелёных водорослей. Тонкие листья блестели от ила, переливались изумрудной крошкой. Прибой поднимал песок со дна, выбрасывал на пирс ракушки и мелкие кости. За пенными гребнями очертания душ стали неразличимы, об опасности местных вод напоминала лишь скорбная песнь тысяч голосов.

Фрегат снимался с якоря. Расправлялись бирюзовые паруса, ветер щекотал мачты, и с тихим скрипом корабль поворачивал нос к проливу.

Владыка Смерти стоял у штурвала, костлявые пальцы бережно касались призрачного колеса.

Огни Тиземпсиса скрылись из вида. Палубу освещал блеск парусов да лёгкое сияние гальюнной фигуры, но и их вскоре поглотила липкая пелена тумана.

Балаашир правил фрегат к востоку, где границы зеркал истончались, а рёв водоворота становился губительным для живых. Обычные корабли не ходили в эти воды. Они бросали якорь севернее, у портала, призрачный трап опускался, и души ныряли в сердце лазурной воронки. Их ожидало Чистилище.

С душой Шанкриа на борту Владыка Смерти не мог пойти привычным путём.

Бушприт коснулся зеркала, хлопнул мерцающий кливер. Зеркальная поверхность пошла рябью, и за мельканием теней проступили бело-голубые пятна.

Будь у Балаашира плоть, от рокота воронки она истекла бы кровью и напрочь лишилась слуха. Даже дьяволу не под силу вынести раскатистого гула смерча. Водоворот существует для переправки душ, и только.

Бушприт погрузился в зеркало наполовину. Души облепили его, точно термиты, взобрались по канатам, вгрызлись в полотна кливера. Злые, напуганные, отчаявшиеся, они вцепились в корабль и увлекли за собою в воронку.

Первыми лопнули марселя, обрывки лазурных нитей зацепились за реи, обмотались вокруг грот-мачты. За ними затрещали ванты, гафель рыбьим хвостом заметался над палубой. Из трюма донёсся вой – души прогрызли дыру в корабле.

Балаашир отпустил штурвал, судно на бешеной скорости устремилось к центру воронки. Сломалась и соскользнула в Бездну фок-мачта. Фрегат накренился, ударился килем о парящий остров.

Они опустились до Флумейна.

Корабль откинуло к парящей глыбе, якорь зацепился за выступ. Цепь натянулась и лопнула, вырвав часть призрачной древесины. С пробоиной по правому борту фрегат, словно раненый зверь, пробороздил скалы пятого круга и, завалившись набок, продолжил падать.

Балаашир цепями сковал разрушающуюся корму. Тьма потекла по костям, просочилась сквозь дыры в одежде, залатала трещины. Будто пиявка, с трудом уместившая тело в ракушку, чёрная смоль заполнила трюм, развернула руль, и фрегат, наконец, выровнялся.

Повеяло холодом. Корабль приближался к Никсии.

Владыка Смерти соткал новый парус, закрепил полотно на корме. Порыв солёного ветра наполнил плетение.

Фрегат отшвырнуло в сердце смерча.

Они зависли над Бездной.

В полной тишине.

Без движения.

Душа Шанкриа оставалась прикованной к гальюнной фигуре. На белом пламени проступила бирюзовая паутина плетения. Балаашир потянулся за Гранью.

С оглушительным треском задняя часть корабля отвалилась, из трюма посыпались бочки. Душа Кердена, безмолвная, доселе запертая в каюте, ухватившись за ванты, повисла над пустотой.

Бездна раззявила пасть. Ненасытная утроба видела тепло смертных душ, чувствовала горечь нарушенного контракта и соль действующего.

Балаашир вскочил на обломки бушприта, наклонившись к Шанкриа, вырвал плетение из смертной души.

По остаткам палубы побежала трещина. Вязкая смоль из последних сил удерживала обломки.

Заключив душу Кердена в бирюзовую сеть, Владыка Смерти повернулся к водовороту. Ему нужна была душа, одна из тысяч, что опускались и поднимались в Рэвилт. Хотя бы одна, находящаяся на грани жизни и смерти. Если смертного успеют спасти, вихрь протянет душу до Чистилища и направит обратно. Белое, запятнанное грехами пятно, посреди кристально-голубого потока.

И Балаашир нашёл её. Цепь сковала душу умирающей девушки и уже мёртвой Госпожи. Владыка Смерти ухватился за уносящиеся к вершине пятна света.

Под рёв водоворота они возвратились в мир смертных.

Тело Шанкриа лежало на полу постоялого двора, пышный подол раскинулся вокруг лепестками погребального савана. Чёрная жижа сочилась из кожи, впитывалась в ткань, заливала доски. В маслянистой поверхности, точно в зеркале, отражались блики цепей и угольки пылающих глаз.

Балаашир толкнул дверь, вышел под украшенный сиянием небосвод. По избитой дороге зашагал на запад, где тосковали под снегами равнины Зари и изнывали без солнца заброшенные города. Он уходил к Эрлуну. Грань дрессированным ужом скользила попятам.

Поля простирались до горизонта. Макушки сугробов переливались и сверкали, точно рассыпанные по земле изумруды. Иногда из бескрайних барханов вырастали леса, поднимались пригорки далёких деревень и одинокие тела старых мельниц. Керден закрывал глаза, а когда снова открывал их, оказывался в другом месте.

Он шёл. Постоянно шёл и, кажется, ни разу не остановился. Снег набился в ботинки, облепил штаны и рубаху, меховой шапкой лежал на волосах. Но он не чувствовал холода. Не ощущал касаний снежинок и ласки студёных ветров. Керден не чувствовал даже течения времени. Сколько прошло? Недели, день, час, месяцы? Он не знал. Всё, что ему оставалось – идти, не разбирая дороги шагать по сугробам, одному в бесконечном сумраке.

Порою Керден засыпал. Во снах ему являлась высокая фигура, укутанная в рваный балахон, окружённая чёрным, стелящимся у ног дымом. Существо, позвякивая цепями, шагало с ним в такт. Ветер срывал с плеч обрывки ткани, обнажая гладкие белые кости. Маниту прятал металлический шар за рёбрами, поправлял широкие рукава. Тогда Керден обнаруживал, что затягивает воротник на рубахе и стряхивает прилипший к пальцам снег. Он озирался по сторонам, но не находил попутчика. Или то был он сам?

Керден запутался, потерялся в прошлом и настоящем. Иногда вспоминал Соледру, но куда чаще грезил о городе на островах. В воспоминаниях он назывался Тиземпсисом и почему-то именовался столицей. В те времена Керден был первым советником, Тесона или Тиземпсиса – он не помнил. Ещё было море, водоворот и песня. Чувство вины и надежда, страстное желание вернуться домой.

Потом ему чудилось, что он приближается к Эрлуну. Проходит через ворота, бредёт по улице и останавливается у вывески. Один её угол болтается на железном кольце.

Керден придержал доску, бирюзовый огонёк подсветил надпись. Кабак «Вздорная пчёлка».

До войны он часто бывал здесь. Вместе с друзьями коротал вечера, играя в кости и посматривая на ярко разодетых танцовщиц. Девушки в пышных платьях порхали между столами, подшучивали над бардом, заставляли краснеть разносчиц. Гости трясли кошельками, тянули к красоткам мозолистые пальцы, уговаривали прогуляться до подворотни. За прилавком стучал стаканами бородатый мужичок. Всегда приветливый, в забавном полосатом чепчике он разливал эль и жужжал на гуляк, точно пузатый шмель. В перерывах протирая посуду, он бросал взгляды на сцену, где среди порхающих лент кружилась светловолосая танцовщица. Платье из голубого шёлка раскрывалось крыльями мотылька, нежным бутоном опускалось к полу. Девушка улыбалась, прятала за кружевным веером часть лица, чем напрочь лишала воли пылких юнцов. Монеты летели к босым ногам, заглушая трепет лютни и бряцанье бубна. Её звали Эллоя. Минули годы с тех пор, как они познакомились.

Всё превратилось в воспоминания. Сцена пустовала, в некогда шумном заведении бездельничал ветер. Керден повёл рукой, воссоздавая образы прошлого. Между столами заскользили зелёные тени, насупился кабатчик, переставляя призрачные стаканы.

Магия привлекла порченных. Снег захрустел от тяжёлых шагов, задрожала старая вывеска. Кердена упрятали в трюм, и голод, терзавший его, вскоре стал тише.

Он снова проснулся. Улица уходила к причалу. Очередь низких домов спускалась до самого берега. Ветхие строения давно хотели снести, но бывший король не выделял денег, поэтому здания ремонтировали, а фасады облагораживали пристройками. Так, часть домов обзавелась кривыми балконами, арками на шатких опорах да плесенью на заборах. Оказавшись за Гранью, конструкции остались без присмотра, отсырели и развалились. Перекрытия нависли над дорогой, покосились заборы, обрушились крыши.

Близ набережной жилые дома расступались, освобождая пространство для рынка. За годы запах рыбы пропитал древесину, въелся в камни, что даже снег не мог заглушить зловония. На прилавках под ледяными наростами тлели чешуя и кости с остатками плоти – последний улов эрлунских рыбаков.

По заметённой мостовой Керден добрался до пирса. Лодки теснились у берега стайкой облезлых ависор. Мороз сдавил корпуса, расколол днища. Чуть дальше дремали во льдах измученные непогодой шхуны. За несколько лет дожди и ветра истрепали паруса, сорвали с мачт голубые флаги. Судна без знамён всё равно что дети, брошенные родителями – бестолковая людская жестокость.

Бирюзовые ленты нырнули в реку. Лёд пошёл трещинами. Поднялись со дна сломанные мачты, застонали промёрзшие доски. Дюжина шхун, растолкав ледяные осколки, собиралась в трёхмачтовый фрегат. Гудели канаты, трещала парусина, сплетаясь, перекраиваясь, подставляя полотна холодному ветру. На носу корабля прорастала гальюнная фигура. Птичий скелет расправлял костяные крылья, прижимал к корме призрачные перепонки, разевал клюв, заглатывая бушприт. Заряжались лазурными огнями пушки, пламя взбиралось по реям, и над судном расправлялся призрачный зелёный флаг.

Керден любовался холодным сиянием корабля. Когда он полюбил море? Почему истосковался по незнакомым водам? Взгляд упал на лодочную мастерскую. Из окна второго этажа, перекинутая через балку, свисала верёвка. В петле покачивалось тело.

Лазурный огонёк соскользнул с ладони, опустился на голову висельника. Дёрнулись окоченевшие суставы, встала на место сломанная шея. Мертвец раскачался, вынул голову из петли и, точно циркач, приземлился на мостовую. Левая нога с хрустом упала в снег. Он долго рассматривал конечность и, не сообразив, как приладить её к телу, вприпрыжку заковылял к кораблю.

Керден не помнил, как покидал порт. Остановился у дома, расписанного цветами ирисов. Погода не пощадила шершавый фасад: краска стекала по стенам бледными синими слезами. Керден стряхнул снег с ручки, толкнул окованную металлом дверь.

Внутри ничего не изменилось. На круглом столике у камина по обыкновению стояла ваза с цветами да стеклянная тарелка с фруктами. Время превратило плоды в комки серой плесени, а букет ромашек – в жёлтые сухие стебли. Дыру в спинке кресла так и не заштопали, рыжая шерсть торчала из ткани, точно солома из головы пугала. Отец часто ворчал, собирая пух с ковров и гостевых махровых халатов. Дверь в спальню была приоткрыта, на пыльных простынях покоились кости. Паутина светлых волос укрывала лицо матери, рука лежала поверх одеяла, обнимая супруга.Родители погибли во сне, не сражаясь, не став порченными. Останки хорошо сохранились, из них могли получиться образцовые марионетки.

Керден воспротивился порыву напоить кости магией. Бирюзовая искра опустилась на кровать. С печалью и тоской он наблюдал, как пламя обволакивает скелеты и обращает останки в пепел.

Он вернулся на улицу. Прошёл по заброшенной аллее, ступил на брусчатку центральной площади. Дорога впереди пестрела шатрами. Когда пришла Грань, в Эрлуне проводился фестиваль музыки. То был главный городской праздник – молодёжь гудела до рассвета, небо освещали вспышки магии, музыканты и менестрели съезжались со всех концов равнин Зари, чтобы насладиться торжеством и прославиться. Керден сдвинул полог красного шатра, в центре, под стянутым куполом крыши, проступили очертания одинокого костра.

Балаашир вспомнил, как незадолго до бегства посещал похожий шатёр в Тиземпсисе. Тогда он также отвёл ткань в сторону, шагнул в объятия мрака.

Из темноты повеяло дымом и серой. Тьма под одеждой жалобно заскулила – она ненавидела запах костров и, едва завидев демоническое пламя, забиралась под панцирь, словно ленивая улитка. Владыка Смерти привык к капризам. К тому же сейчас его внимание занимали голод и злоба, разлитые по шатру. Здесь пахло Бездной, смердело отравленной демонической душой. Виарин – такое имя взял себе осколок могущественной души? Экая мерзость, ошибка в расчётах. И всё же контракт обязывал Балаашира помогать ошибке добиться желаемого. Условия запрещали говорить напрямую, поэтому он обратился за помощью к предсказателю.

У костра сидел демон. Пару десятилетий назад он пострадал в буйстве водоворота. Огненная река Флумейна лишила ног, саламандры расплавили броню, а алые небеса отобрали зрение. Тогда калека накрыл глаза металлическими пластинами и заявил, что прозрел. Демоны посмеялись. Слепец несколько лет прожил в трущобах Тиземпсиса, питаясь отбросами и сгнившей духовной эссенцией, пока Балаашир не приютил его. Предсказания демона сбывались, и Владыка Смерти опасался, как бы случайные слова не достигли ненужных ушей.

Пророк отряхнул подушку, придвинул к костру.

– Владыка Смерти желает узнать будущее? – спросил он, не отводя от пламени ржавых пластин, укрывавших глаза.

Балаашир выбрал голос дряхлого старика:

– Я знаю своё будущее.

– Маленький господин, что приходил до вас, ответил то же самое. Но это не правда. Желаемое будущее и реальное – разные вещи. Вы движетесь разными путями, но всё равно придёте к одному исходу. Какую бы сторону не избрали, вы оба останетесь частью единого плана.

Владыка Смерти сменил тему:

– Ты передал демону моё послание?

– Сломанная душа не поймёт предсказания, а вскоре и вовсе забудет.

Голос Балаашира сменился на женский:

– Вспомнит, когда придёт время.

– Воспоминания вернутся, когда останется один выбор – последняя спица должна быть вставлена в колесо.

– Если колесо ещё будет существовать.

– Чтобы был шанс разорвать круг, вы должны были передать Виарину другие слова.

Очертания костра исчезли во мраке, Керден стоял в центре шатра, вдыхая холодный воздух. Странные, незнакомые имена отдавались эхом в ушах, снаружи палатки чудились голоса оживлённых улиц. Он чувствовал, что, открыв глаза, вернётся в укутанный снегами Эрлун, но не понимал, желает ли того его измученная душа. Балаашир владел им, будто куклой, выворачивал наизнанку и обнажал потаённые чувства, насмехался над страхами, управлял болью. Творил всё, что взбредёт в его костлявую голову. Порою они сливались настолько, что Керден переставал различать грань между человеком и маниту, словно они с рождения были единым существом. Порченным, ткачом, безликой тварью, сумевшей подчинить смерть.

Голоса снаружи стали громче. По другую сторону площади копошились на ступенях храма долговязые фигуры.

Эрлунский храм издавна снискал дурную славу: за десятилетие пристанище Единого трижды сжигали, дважды грабили и один раз едва не сровняли с землёй по просьбе городского главы. В простонародье величественное здание прозвали убежищем Отверженного, проклятым приютом для грешников. Репутацию не спасали ни обряды священнослужителей, ни взносы богачей, ни термы с горячим источником на заднем дворе. Храм будто притягивал бедных, больных и порченных. Ходили слухи, что за неделю до Второго Прилива сюда явился белокурый старец, ночь напролёт колотил палкой в дверь, вещал о великих знамениях и кидался на прихожан. Наутро стража выпроводила дебошира из города, и тем же вечером настоятель сунул голову в петлю. Храм временно закрыли, да так и не успели открыть.

На этот раз людская молва оказалась права – даже под куполом храм привлекал очернённые маниту души. Четвёрка порченных катала по ступеням каменную голову Единого, посмеиваясь, кидала снег в витражи.

Девушка в фиалковом платье по-собачьи прижала мохнатые уши, прорычала:

– Чую маниту.

Трое подростков повернулись к шатрам.

– Ты чей будешь? – крикнул босоногий мальчуган в широком солдатском кафтане. – Это наша территория. Проваливай, пока мы тебя в источнике не сварили!

Троица дружно загоготала.

– Давно мы не ели свежих варёных косточек, – облизнувшись, подхватила девушка. Язык намочил подбородок, ключицу и, проскользнув по мочке уха, вернулся в рот гибким червём. – С кусочками мяса. А этот, смотрите, ещё и кровушкой пахнет.

– Хозяйка, небось, опять купол расширила, вот новенькие и прут куда ни попадя. – Мальчик подбросил голову статуи, будто обшарпанный кожаный мяч. – Ты, дядя, шёл бы отсюда подобру-поздорову.

– Да он, похоже, не из понятливых, – отозвался поджарый подросток с венцом из колючих ветвей.

Он сбежал по ступеням, вырвал колесо из старой телеги, швырнул в Кердена. Древесина истлела в полёте, обдав ткача теплом бирюзовых искр. Керден не замедлил шага, даже бровью не повёл.

– Погодите-погодите, – засуетилась девушка. – Вдруг он с вестями от Хозяйки? Как потом объясняться будем?

– А надо ли объясняться? – скривился мальчик. – Ты погляди, какой он дерзкий. Идёт в наш храм, будто к себе домой. Тут тебе не рады. – Он замахал рукой, отгоняя ткача, словно жужжащее насекомое. – Кыш. Кыш!

На запястьях поверх цепей сомкнулись лазурные браслеты. Четыре копья выросли из земли, насадив тела порченных на пики, точно мясо на вертел. Слабые души демонов Арриона – ничтожества, посмешища круга. Ламии следовало воспитывать в выводке силу, а не священный страх перед грозами.

Балаашир оставил порченных плавиться в пламени копий, как символ, угрозу для тех, кто пожелает оспорить его господство над городом.

Зал для молитв пропитался запахом крови и плесени. Жёлтые кости хрустели под ногами, пока он шёл к алтарю. На каменном постаменте, заляпанном воском и сажей, отпечатался след лежавших там некогда Откровений. Блуждая по миру в поисках смертного тела, Владыка Смерти не раз обращался к священным стихам. Люди не умели читать послания между строк, иначе бы знали, что война и битва при Соледре были предсказаны Михаэлем. Спаситель, их величайший герой на заре создания мира поведал смертным причину их гибели и способ уничтожения. Глупцы не восстали, напротив, склонили головы и стали в покорности ожидать часа великого суда. Из раза в раз, из мира в мир, из цикла в цикл люди следовали заветам, толкая, заставляя вращаться безжалостное колесо судьбы.

Балаашир коснулся алтаря, расплавил застывший воск. Вязкие ручейки побежали по камням, разогрели сломанные кости. Дюжина тел поднялась между скамьями для прихожан. Мертвецы, бездушные скелеты с пылающими зеленью глазами. Керден захлебнулся волной разложения, накрывшей зал. Словно матрос, запертый в трюме тонущего корабля, схватился за горло, забарабанил по люку в отчаянной попытке выбраться. Мерзость, которая поселилась в его теле в Соледре, нарушала законы мироздания, оскверняла мёртвых. Подобным тварям не место среди живых, они вообще не должны существовать.

– Что вы там устроили? – раздался крик с заднего двора. – На свет сейчас все местные маниту сбегутся.

Для Владыки Смерти это стало бы приятным подарком. В порту он потратил много сил, голод уже скоблил киль и щекотал паруса.

Термы на заднем дворе окутывал влажный туман. Пар от воды поднимался к округлому своду, стелился над бассейном плотным белёсым облаком. Мороз подбирался к источнику, расписывал инеем витые колонны, серебрил стёкла, шипел и каркал у порога. Голодным вороном он хлопал крыльями, бросал в воду снежные хлопья, прятался за камнями от жгучих, горячих брызг.

– Оглохли? – заорал порченный со ступеней бассейна. – Убирайте свет, кому говорю!

Магия вырвала маниту из грузного тела. Тонкая нить обвила шею, протащила порченного по мокрым камням и вышвырнула за порог.

Воды в бассейне пришли в движение. Балаашир различил семь пятен душ с отпечатками контрактов. Самоуверенные болваны не удосужились даже сокрыть условия сделок, не говоря о следах своего пребывания. Заносчивость и бахвальство свойственны молодому поколению демонов, поэтому с каждым веком до дьяволов вырастало всё меньше душ. Молодняк погибал в сражениях, становился жертвой интриг или по глупости падал с круга. В череде перерождений, с каждым касанием водоворота демонические души слабели, а гибель в мире смертных от рук маниту почти лишала их пламени. Умереть в теле смертного было столь же постыдно, как поцарапать рога или лишиться крыльев.

Пылающее копьё припечатало порченного к основанию арки. Бирюзовая нить оплела колонну, вырвала из-под свода и закружила над бассейном, точно гигантский молот. Одного порченного отбросило в воду, сверху обрушился лазурный якорь. Второго выбросило в окно, колонна, раздробив часть стены, вылетела следом. Снег у купальни окрасился алым. Третий погиб под потолком – пара зелёных дисков разрубила пузо на части. Куски хитина с хлюпаньем рухнули на пол, брызнула рыжая жижа, словно мякоть из перезревшего апельсина. Ещё двоих Балаашир нашёл под деревянным мостом в центре бассейна. Трусы всегда бежали от смерти. Вода закипела, понесла к берегу куски варёной плоти.

Последний порченный, дрожа, держался за перила. Девочка с ясными голубыми глазами смотрела на ткача со смесью страха и обожания. Свитер всё также был заправлен под пояс, из дырки в штанине выглядывало содранное колено.

– Мастер Керден? – пролепетала Марилл.

Керден хотел отвести девочку домой, вернуть в Оифу под крыло священнослужителей. Защитить от Грани, маниту, бессмысленной жестокости, в которой таял, горел их осквернённый мир. Став ткачом, Керден желал спасать жизни, а не отнимать их. Поэтому в Соледре он согласился, поэтому подписал контракт. Одна жертва ради сотен выживших. И пусть он подарил им два года, то была жизнь, а не холод могилы. Керден мучился, страдал, сходил с ума, однако ни разу не пожалел о сделанном выборе.

Бирюзовое копьё взлетело над бассейном, зависло в ярде над девочкой. Балаашир видел её маниту. Демон второго круга, маленький ядовитый скорпион прятал клешни и поджимал гремучее жало. Осознавал чужое превосходство. Низшие твари всегда ощущали присутствие дьявольских душ, торопились убраться с дороги. А смертная всё смотрела, хлопала голубыми глазами и бормотала имя ткача.

Керден сопротивлялся, кричал до хрипоты, колотил в стены трюма до сбитых кулаков. Умолял Владыку Смерти отпустить смертную душу, не осквернять ребёнка проклятием мёртвой плоти. Копьё металось, остывало и вспыхивало, гасло и появлялось вновь. Они вели безмолвный спор, пока крохотный юркий скорпион не обнажил жало.

Горячая струя брызнула в лицо ткача. Яд расплавил кожу, насквозь прожёг щеку. Балаашир медленно повернул голову. Изумрудное пламя в глазах раскалилось добела. Бирюзовые нити заштопали плоть будто дыру в парусине. Нарочито небрежно. Больно. Чтобы ткач прочувствовал, сполна познал цену непокорности. А после Владыка Смерти позволил ему наблюдать за действом.

Нити опутали порченную, подвесили под потолком, будто муху, застрявшую в паутине. И бессмертный паук, протянув костлявую руку, начал накачивать тело пламенем, словно ядом. Полосы вен проступили под кожей, кровь закипела, тело распухло. Огонь Мортуума выжигал порченную изнутри.

Керден не мог выносить криков. Для него Марилл оставалась смертной девочкой, незапятнанной, чистой душой. Он лучше бы умер второй раз, чем позволил ребёнку погибнуть в муках. Уж лучше забытье, чем беспомощность. В последний раз он ударил по люку просоленного трюма.

Плетение лопнуло. Пламя взметнулось к потолку, пробило дыру, разлилось над крышей раскалённой лавой.

Рухнули опоры. Свод обвалился, погребая под камнями ткача и ребёнка.

Владыка Смерти завис над Бездной.

Глава десятая. Цена свободы

В Сонных горах занимался рассвет. Солнечный диск лениво выползал из колыбели двурогой вершины, потягивался, обнимал золотыми лучами холмы. В низине под облаками ели тянули к солнцу пушистые ветви, покачивали верхушками, приветствуя новый день. Туман по-старчески ворчал, уползал в каньоны, подальше от суеты и оживлённых людских дорог.

Тракт серпантином взбирался по склону. За ночь капризный ветер забросал колею, спрятал следы под сугробами и теперь, хохоча, спустился в долину поднимать снежные смерчи и завывать в ущельях.

Тэн поправил ремень заплечной сумки. В недавней стычке с разбойниками получилось разжиться тёплой одеждой да кое-какими припасами. И пусть вязаный свитер колол кожу, а бело-голубой полосатый шарф едва прикрывал голову, всё лучше, чем куртка ткача. Тонкая подкладка из овчины не спасала от суровой зимы, однако Тэн не стал отказываться от подарка. Во внутреннем кармане практично умещался чей-то келифос, мятый конверт и кинжал с затупившимся лезвием, прихваченный в лагере беженцев. Меч неудобно короткий болтался на поясе, подоткнутый под треснувший кожаный ремешок. Сносных ножен в дороге не попадалось, обнажённый клинок с каждым шагом норовил пустить штанину на лоскуты. Подошвы старых башмаков почти стёрлись и грозились развалиться задолго до того, как владелец доберётся до перевала.

Следом за солнцем расползлись по холмам длинные тени. Синей вуалью они покрыли долину, убаюкали спящий в снегах город. Ирс остался внизу, далеко позади, маленький островок жизни среди бескрайних просторов.

Первый раз сбежав с маяка в Син-Ата, где Тэн провёл без малого десять лет, он попал на корабль, идущий до Брайта. Тогда воды пролива Аин-Нори показались ему безбрежным океаном, могучим и необъятным, простирающимся от края до края мира. Увидев багряные огни чужеземного порта, он даже едва не расплакался. Для восьмилетнего ребёнка это не было проявлением слабости. Не устыдился он ни страха, ни криков отчаяния, когда на берегах соседнего государства столкнулся с эсадровскими ткачами. Тэна посадили на цепь и вернули на острова.

В последующие попытки он не добрался даже до порта. Лишь три года назад ему наконец удалось улизнуть и затеряться на равнинах. Во время Второго Прилива Тэну в полной мере открылся смысл слова «просторы». Неделями он скитался по побережью, блуждал по степям, но, казалось, совсем не приближался к Великому Сумрачному морю. Поля сменялись деревнями, деревни – городами, а города – цветущими лугами да опустевшими дорогами. Всегда один в вечном сумраке купола Тэн заходил в поселения и удивлялся, как люди без сожаления оставляли дома, бросали урожай и уходили. Куда? Порченный в маленьком речном городке дал ответ. Жители Тернорта бежали от Грани, от ужаса, который принесла Эсадра.

Они доверились друг другу, вместе пошли к границе. В пути к ним присоединились другие: маниту и порченные, бывшие тернортовцы, ныне подданные Госпожи. Все желали одного – свободы от власти Шанкриа.

Тэн не заметил, как стал для мятежников вожаком. Маниту подчинялись, порченные исполняли приказы. Единым фронтом они подошли к Соледре, до границы оставалась пара часов перехода. Здесь их настигло войско Эсадры.

Армия Госпожи во главе с Хейном зажала бунтовщиков в тиски, заставив отступать к городским воротам. Они застряли меж молотом и наковальней. С одной стороны наступали эсадровские ткачи, с другой – поджидали ткачи Тернорта. С боем мятежники прорвались в город. Грань опережала их на пару кварталов.

Всё бы сложилось иначе, не сверни Тэн в дымный переулок. Данте уже напал на след, скрывался в тенях и выжидал момент. В уличных боях он любил нападать с высоты. Тэн заметил на балконе туманный силуэт, и в этот момент взорвалось здание склада, улицу осветила лиловая вспышка, и в дымной завесе появилась фигура человека. С дальнего расстояния меч не ровня келифосу, с ткачом можно сражаться только магией. Тэн создал и сразу погасил плетение. Маниту за спиной ткача с угрозой звякнул цепями – существо заявило права на человека и предлагало разойтись миром. Тэн уступил, у него было на что тратить силы.

Тогда он не знал, что пламя на складе уже поедало иссоп. Дым растекался по улицам, отравляя маниту и порченных. Задыхаясь, Тэн добрался до площади. За чёрной границей купола виднелись размытые очертания вишнёвого сада и горстки людей у храмовых ворот. Они кричали, молили Единого о спасении.

Их услышали. Ярко-зелёный смерч закружился над площадью, бирюзовое пламя затопило улицы.

От иссопа рассудок Тэна помутился. Он пропустил быстрый удар, а когда очнулся, лежал в трюме корабля на полпути в Син-Ата.

Его снова заперли на маяке.

Спустя три года Тэн снова сбежал.

На этот раз за ним отправили ищеек – порченных, идущих на запах души. Свирепые маниту прогнали его по побережью, мимо Эрлуна, до восточной границы купола. В заброшенной деревне Тэн сбил их со следа, укрылся в старом амбаре. Каково было удивление, когда вместо тройки порченных к зданию вышел соледровский ткач. Живой, с келифосом в руках.

Первым порывом было вцепиться ткачу в горло, вторым – выпотрошить келифос. Однако любая вспышка магии поставила бы под удар труды последних недель. Тэн почти добрался до границы и не собирался разменивать свободу на мелкую месть. Они разошлись, чтобы через час встретиться у дорожной стелы.

Тэн знал, что не справится с Данте в одиночку, появление ткача могло уравнять шансы. Вопреки ожиданиям, ткач оказался редкостным слабаком и не годился даже в качестве живого щита. Они чудом выбрались из-под купола.

В тот день Тэн впервые увидел солнце. Пылающий шар окатил теплом, свет ослепил, от запаха трав и обилия звуков закружилась голова. Светлый мир по другую сторону Грани ощущался столь непривычно, а сражения так измотали, что Тэн свалился без чувств. Очнувшись утром в просторном шатре, по привычке сбежал.

Солнечный свет не позволил уйти далеко, Тэна сморило в ближайшей роще. У полусгнившего пня он пролежал до заката, слушая пение птиц, шелест листвы и болтовню Духа.

Духом Тэн именовал маниту, поселившегося в теле в далёком детстве. Поначалу пугающий, за годы заточения он стал единственным другом, верным соратником, наставником и голосом совести. Вместе они прошли через пытки Шанкриа, разделили тягости лишений, сроднились, заменив друг другу семью. И хоть маниту не был образцовым учителем, ныл и брюзжал, точно вековой дед, Тэн почитал его за существо справедливое и благородное. Искреннее, порядочнее людей.

«Я устал», – проворчал голос в его голове.

– Ты ничего не делаешь, – вслух отозвался Тэн.

«Я смотрю по сторонам и вижу горы. Горы, горы, горы. И снег. Много снега. Кстати, слышал легенду о снежных пауках?»

– Нет.

«Когда Михаэль вознёсся, то повелел, чтобы люди не знали преград и могли исследовать каждый уголок мира. Взмахом крыла он раздвинул горы, создал ручьи и перевалы, родники и долины. Но не учёл, что под земной твердью дремлет войско Отверженного. Из пещер в каньоны хлынуло полчище огромных пауков. Пузатых, мохнатых, с мерзкими жвалами. Они оплели паутиной скалы, взобрались на вершины и покушались на чудеса людского мира. Тогда Михаэль взмахнул другим крылом и обратил чудовищ в снежные наросты, а паутину – в иней. Видишь вон тот округлый сугроб на скале? Кто знает, может быть, это паук дремлет под коркой наста? – Дух выждал паузу, поинтересовался: – Как тебе легенда?»

– Сам придумал?

Пауза затянулась. За годы сосуществования Тэн научился понимать настроение маниту и даже различать интонации молчания.

«На чём я прокололся?» – протянул Дух с обидой.

– На названии.

«Хорошо, тогда как насчёт легенды о призрачном корабле? – оживился он. – С началом Второго Прилива у берегов Эсадры частенько появлялся фрегат о призрачных парусах. Реи его пылали лазурным огнём, зелёный флаг развевался над мачтой, точно щупальца осьминога, а гальюнная фигура скалила пасть и на ходу глотала рыбу и птиц. Особенно ей нравились чайки. И альбатросы, она очень любила альбатросов. Судном управлял мёртвый капитан. В прошлом он был нарантским пиратом, но, как и многих, его погубила жадность. После удачного рейда он припрятал часть добычи, за что был казнён собственной командой. Капитана привязали к якорю и сбросили на дно. Через тридцать шесть дней команда достала его просоленные кости и швырнула за борт неподалёку от Эсадры. Когда Грань расширилась, злобный маниту захватил его останки, поднял на поверхность и пообещал отомстить обидчикам. Порченный добрался до фрегата, перебил команду и в одиночестве отправился в плавание. С тех пор только море даёт покой его бессмертной душе».

– Мы слышали эту историю в порту Син-Ата, – хмыкнул Тэн. – Её придумали пьяные моряки. Скорее всего, увидели один из кораблей Хейна. Паруса наполняют плетениями для быстрого хода.

Маниту молчал дольше обычного.

«Есть у меня легенда, которую ты не испортишь. Легенда об Истиннорождённом», – сказал Дух с гордостью.

– Очередная выдумка?

«Вовсе нет. Это моя любимая история», – ответил маниту и начал рассказ.

В незапамятные времена Ад и Небеса были едины и звались Преисподней. То был просторный мир, состоявший из десяти равноправных кругов. Его населяли существа, чья миссия заключалась в служении порядку и наблюдении за вселенским судьёй – водоворотом, что направлял души смертных к очищению. Преисподняя не ведала бед, покуда в мире под названием Каэрн не приключилось несчастье.

В то время смертные часто враждовали, и жители Преисподней возносились в людские миры, дабы разрешать конфликты и предотвращать войны. В Каэрне как раз завершилась десятилетняя война. Правители враждующих государств заключили соглашение, по которому проигравшая сторона уступала часть земель, принимала обязательства выплачивать вековую дань и соглашалась передать своего лучшего полководца в пожизненное владение победителю. Юноша, снискавший славу во многих битвах, был отдан врагам во имя мира.

Его приставили ко двору обучать новобранцев. Будучи одарённым и весьма опытным воином, юноша быстро продвинулся по службе, спустя несколько лет заслужил звание генерала. После заморских учений возвратился во дворец, где повстречался с дочерью правителя. Девушка славилась магическим искусством, путешествовала по стране, помогая бедным и страждущим. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда, но где есть место ненависти, всегда будет место любви.

Не минуло и года, как пара объявила о свадьбе.

В погожий летний день площадь столицы украсили белыми лентами и алыми цветами. Виноградная лоза оплетала фонтаны, свисала с балконов, благоухала на фасадах и статуях. Красные полотна развевались над крышей храма, белые стяги колыхались над входом. Сотни музыкантов прибыли в город, даже известная певица с северных островов посетила торжество. Народные гуляния начались с рассветом и не смолкали до полудня.

Незадолго до церемонии в порту пришвартовался корабль. Судно доставило подарки и одинокого скитальца. Именно он стал виновником катастрофы.

В полдень под звон колоколов на дворцовых башнях, под хохот и песни счастливых горожан, в сопровождении музыкантов юный генерал вошёл в храм.

Гости были мертвы. Кровь обагрила белые ленты, разукрасила стены, окропила алые лепестки цветов. Невеста лежала на алтаре. Над ней, точно статуя, возвышался убийца. В правой руке он держал меч, пальцы левой сложил в треугольник – символ соседнего государства.

Смолкла музыка, стихли песни. В отчаянии жених обратился к ангелам с просьбой вернуть жизнь возлюбленной и покарать убийцу. Никто не внял молитвам.

Из-за гордыни ангелов пострадала вся Преисподняя. Убийца лишился головы, но оказался марионеткой в руках высших сил. Умирая, он поведал юноше о предательстве.

Тогда молодой генерал поклялся собрать кровавую дань с виновных. Душа преисполнилась злобой, а пламя разгорелось так ярко, что поглотило Каэрн. Пылающий мир обрушился на Преисподнюю огненным штормом.

Удар пришёлся в сердце столицы. В Никсию. От ударной волны пострадал каждый круг.

Рухнули опоры Хрустального града, и город ангелов навсегда отделился от Преисподней. Водоворот захватил моря Мортуума, и мёртвые воды хлынули с третьего круга на земли Никсии. Погибли все, кто попал в водопад. Чтобы остановить поток, Михаэлю пришлось заморозить круг.

Но ни вода, ни лёд не остудили пыл Каэрна. Огненный шар пробил дыру в Никсии, провалился в Салту и соскользнул в Аркс. Плоть последнего круга расплавилась в ярости смертного мира. Осколки обрушились на Чистилище, уничтожили половину печей и открыли проход в Бездну.

Каэрн канул в небытие.

Обломки Аркса собрали, скрепив плотью демонов.

Дыру в Никсии залатали мечом, который поднимался из Салту и замораживал тающие льды. Заботу о цикле взял ангел, навечно запертый в рукояти.

Мортуум удержали цепями.

Фоэдо, лишённый покровительства Хрустального града, остался плавиться под огнём нескольких солнц.

«Вот такая история», – закончил Дух.

– Ты сказал, что пострадал каждый круг. Но упомянул о шести, – заметил Тэн.

«Остальные зацепило меньше».

– И как с этим связан Истиннорождённый?

«Ты наверняка догадался, что им был юный генерал, – ответил маниту. – Он чуть не разрушил Преисподнюю ради души возлюбленной».

– Тогда его следовало прозвать воплощением мести или разрушителем миров. А, может быть, просто неудачником.

«Прозвище Истиннорождённого вполне оправданно. В его горе родилась правда о предательстве и истинной людской жестокости».

– Это несвязанные вещи, – возразил Тэн. – Люди воевали до раскола, воюют и после. Такова природа человеческой души.

«Но он единственный, кто знал правду».

Тэн сдержал улыбку:

– А как же заговорщики? Те, кто наделил смертного магией и толкнул на убийство?

«Каждому была известна только часть плана, – насупился Дух. – И вообще, ты портишь логикой красивую легенду. Прекрати, у меня от тебя голова разболелась».

Тракт огибал скалу, поворачивал на север, минуя спящую под снегами долину. У подножия горы за дымкой тумана белело полотно озера с застывшими рукавами ручьёв.

«В легенде говорится, что у генерала был верный друг. Мореход, кажется, – пробормотал маниту. – В тот день он доставил убийцу в порт».

Тэн повернулся спиной к долине, прибавил шаг:

– Не слишком ли много совпадений?

«Пути Единого непредсказуемы, но верны. Говаривали, будто мореход спустился в Никсию вместе с Истиннорождённым, но ударная волна выбросила его на третий круг. Бедняга угодил в море, в то место, где воды Мортуума соединялись с водоворотом душ. Поток начисто лишил его плоти, а после вышвырнул с круга прямиком в Бездну. Она, должно быть, одурела от неожиданности. Сначала куски Каэрна пробили проход, потом обломки Аркса вломились без стука, а после повалили души. Тут разозлилась бы и терпеливая хозяйка, – хохотнул маниту. – Впрочем, мореход был первым, кто коснулся Бездны. Но ему повезло. Чистые души из разрушенных печей помогли выбраться, дотащили до Мортуума и вернули на круг. Он вышел на берег из мёртвых вод, за что и получил прозвище – Владыка Смерти».

– А что случилось с Истиннорождённым? – спросил Тэн.

«После смерти душа его возлюбленной попала в Никсию, где должна была понести наказание за грехи. Её заперли на вершине башни, чтобы пламя освещало столицу по ночам. Падение Каэрна разрушило тюрьму, и душа ускользнула в мир смертных. Истиннорождённый последовал за ней. Но вселенная огромна, с тех пор их души так и не встретились».

– А как же разрушение Флумейна двадцать лет назад?

«Ты запомнил, – проворчал Дух. – Это лишь одна из версий. Никто не знает, что на самом деле произошло в Никсии во время катастрофы. Нам известны только последствия».

– Маниту не слишком умны, если не додумались спросить у Истиннорождённого, – сказал Тэн.

«А ты попробуй его разыскать, – прыснул Дух. – Он ведь спустился не через водоворот и поднялся тоже. Как найти душу, которая не подчиняется правилам? Захотел – отправился в один мир, надоело – ушёл в другой».

– Но он живёт среди людей, а миры смертных полнятся маниту. Кто-то должен был его встретить.

«Я слышал, всадники преследовали его какое-то время. Мор даже нашёл. И после Мора никто не видел. Похоже, Истиннорождённый его прикончил».

– Ты говорил, что всадники появились после раскола. Значит, у них нет причин враждовать.

Маниту забрюзжал:

«Ещё я говорил, что меня раздражает твоя внимательность. Это ведь детали. Незначительные. Кому они интересны?»

– Из-за деталей легенда растягивается точно мокрая тетива. Опытный лучник скажет, что пристрелка будет впустую. – Тэн спрятал улыбку под шарфом. – Вдруг юный генерал виновен в смерти возлюбленной? Что, если ангелы ответили, но не сдержали обещания? А прозвище вообще не связано с этой легендой?

«Никогда. Больше никогда не расскажу тебе древних историй», – обиделся Дух.

– Я как-нибудь переживу.

«И останешься непросвещённым глупцом».

– Не откажусь, – отозвался Тэн. – Мне бы жилось проще, не знай я твоих историй и тебя тоже.

Маниту задохнулся от возмущения:

«Я не обижен. Не обижен! Слышишь?»

– Слышу. Телега.

По серпантину взбиралась повозка, из-под тента торчали перья соломы. Возничий, с головы до ног укутанный в покрывало, прятал лицо под шерстяным платком.

Тэн поднял руку, заслонив глаза от солнца, прищурился. Мир по другую сторону Грани отличался от того, что представлял детский пытливый ум. Он помнил картину, висевшую в подвале на маяке. Белый фасад двухэтажного домика, треугольная крыша из красной черепицы, витражные окна и ветви персиковых деревьев, тянущиеся к балкону. Розовые лепестки опадали на крыльцо, устилали ковром узкую, заросшую мхом, дорожку. После тренировок, измученный и избитый, Тэн часами смотрел на уголок спокойствия и втайне мечтал однажды добраться до домика. Данте говорил, что персиковые деревья растут в Наранте. С тех пор ребёнок грезил далёким островным государством.

Снег хрустел под колёсами. Пегая лошадь фыркнула, когда возничий потянул за поводья.

– Садись, подвезу, – крикнул мужчина, стянув с лица платок.

Селянин, местный, не порченный.

– Нам не по пути, – ответил Тэн.

– Это как же ж? – хмыкнул возничий. – Тут одна дорога – до «Последнего приюта» и дальше на перевал. Пешком до ночлега засветло не доберёшься. – Он подтянул покрывало, освободив место на облучке.

Тэн сел, уложил меч на колени. Телега неспешно тронулась.

– Я думал, ваш брат нынче на равнины стекается, – пробубнил мужчина.

– Брат? – насторожился Тэн.

Возничий посмеялся в бороду:

– Наёмник.

– У меня нет брата-наёмника.

«Единый, даруй ему разумения, – взмолился Дух. – Выражение такое. У местных. Он принял тебя за наёмника и спрашивает, как обстоят дела с этим ремеслом».

– Давненько не встречал вояк с юморцой, – улыбнулся возничий наполовину беззубым ртом. – Не серчай. Я много на своём веку повидал, вас сразу видно. Глаза суровые, одеты во что ни попадя да всегда при оружии. – Он указал на клинок. – В прошлом месяце все сюда рвались. Видел, поди, лагеря у Ирса и Лласта. А теперь в столицу возвращаются. Королева, говорят, хорошо платит за очистку равнин от порченных. – Увидев растерянный взгляд попутчика, он с удивлением спросил: – Не слыхал? Это ж где тебя носило, что пропустил Третий Прилив?

«Скажи, что был в степях Альмана», – подсказал Дух.

Тэн озвучил версию маниту. Мужчина с пониманием кивнул.

– Да, опасные места, дикие. – Возничий натянул покрывало до носа. – В степях, небось, ни про войну не слыхивали, ни про победу.

– Победу? – спросил Тэн.

– Так, гонцы ж из столицы примчались, мол, наши ткачи Грань одолели. Купол уходит, Эсадра отступает к себе на острова. Там им, изуверам, и место. В пекло пусть катятся до самого Отверженного.

«Из всех местных крестьян нам попался умалишённый», – посетовал Дух.

– Невозможно победить Грань, – ответил Тэн.

– Все так думали, – охотно согласился мужчина. – Но Академия, хвала Единому, нашла способ. Господин Кале, Мале, Шале иль как его там, не упомню, единолично схватил эсадровского ткача, который пробрался во дворец. Хотел убить нашу славную королеву. А этот Шале не только Её Величество спас, но и секреты вражьи выведал. Собрал ткачей, да и погнал Грань вместе с порченными обратно к побережью.

«Чушь! – вскинулся маниту. – Никто в этой отсталой стране не способен справиться с Шанкриа».

– Не похоже на правду, – произнёс Тэн.

– Да кто ж сейчас разберёт, как оно было на самом деле. Но люди возвращаются домой, с этим не поспоришь. Давеча разговаривал в Ирсе с солдатами, обмолвились, что Грань до Эрлуна отогнали. Дальше не могут, ткачей не хватает. Порченных по ночам много, опасно.

– Шанкриа бы не отступила, – полушёпотом отозвался Тэн.

– Чего говоришь? – окликнул возничий.

Тэн покачал головой.

«Ты поверил россказням старикана? – удивился маниту. – Брешет. Или пьяный. Понюхай, вдруг от него брагой разит».

– Глядишь, к лету и заживём, – протянул мужчина. – Беженцев много. На перевал толпы ушли, как ты, в поисках хорошей жизни. Да только в Лирмеоне не лучше. Они нас за людей не считают, пропускают через границу и продают, точно скот. Рабы мы для них – вот кто.

– Что на перевале? – спросил Тэн.

– Крепость. Абы кого не пустят. Послов, наёмников да богачей примут, а до простого люда им дела нет. Подумай, вдруг и тебе не стоит соваться. Проще с порченными у нас воевать, чем в Лирмеоне перед ткачами лебезить. У них же вся страна на магии помешана.

– Как и в Эсадре.

– В проклятой Эсадре даже непонятно, кто правит. Сам Отверженный, не иначе. Не может человек создать Грань по умыслу своему, не верю. – Возничий рявкнул на медлительную кобылу и угрюмо замолчал.

«Последний приют» действительно был последней остановкой перед перевалом. Деревянное здание в три этажа могло вместить с полсотни людей, решивших покинуть разорённую войнами страну. Телега остановилась у сарая близ кучи свежих дров. Двое мальчишек поправляли толстые варежки, очищали поленья от снега и волокли к бане. Из приоткрытой двери валил пар, мелькал девичий силуэт с русой, до бёдер, косой. Девушка закинула на плечо мокрый фартук, выглянула поглазеть на прибывших.

– Что-то вы, папенька, припозднились, – окликнула она возничего. – Кобыла с обеда голодная стоит.

– Задержался в городе, – ответил мужчина. – А ты не бегай раздетая по улице. Одно дело летом женихов искать, другое – зимой пятки морозить. Где я лекаря найду в такое время?

– Ох, полно вам ворчать. – Девушка подхватила железный таз и побежала к дому.

– Чем старше дети, тем непослушнее, – прокряхтел возничий. – Ежели не передумал, подсоби с дровами, – обратился он к Тэну. – Комнату моя старуха найдёт.

Помогать пришлось и с дровами, и с сеном. Денег у Тэна не водилось, и ночлег за небольшую работу он счёл за удачу. В Эсадре за нуждами мальчика следил Данте, после побега – палач королевской темницы. В обоих случаях забота сводилась к боли и пыткам, поэтому Тэн рад был простым крестьянским делам.

Зимой в горах темнело рано, звёзды освещали небосвод, когда он закончил работу. Хозяйка пожаловала гостю полотенце, отправила в баню, а после выделила комнату на третьем этаже.

Помещение не предназначалось для длительного отдыха: скупое убранство со сломанной мебелью, чтобы вздремнуть после дневного перехода, и утром отправиться на штурм перевала, не обременяя хозяев ни просьбами, ни присутствием. Тэн расправил пестревшее заплатками одеяло, зажёг масляную лампу. Пламя осветило угол кровати и сальные отпечатки пальцев на стекле.

«Ты напряжён с тех пор, как старик рассказал про Грань», – пожаловался Дух.

– Тебя это не беспокоит? – отозвался Тэн. – Шанкриа гнала за мной купол два Прилива и вдруг отступила.

«Всего-навсего слухи. Не стоит верить каждой базарной бабке, – отмахнулся маниту. – Поняла, что ей тебя не догнать? Захватить Тернорт несложно, в стране почти не осталось ткачей. Но вторгнуться в Лирмеон…» – Дух издал звук, похожий на человеческий вздох.

– Не верю, что Данте не смог найти нас.

«Мы умело скрываемся», – ответил маниту, будто в том была целиком его заслуга.

Тэн задвинул пыльную занавеску, прошептал:

– Ты наследил в Тесоне.

«Ты попросил прикрыть тебя», – возмутился Дух.

– Я рассчитывал на защиту от стрел, а ты разрушил ворота и часть стены.

«Но они не хотели нас пропускать».

Тэн положил меч на прикроватную тумбу, растянулся на кровати, заложив руку под голову.

– Данте мог выйти на след и доложить Шанкриа. Если она уверена в победе, можно не тратить силы на купол, достаточно отправить Хейна.

«Хейн, – с отвращением пролепетал маниту. – У меня от него мурашки по коже. То есть у тебя. Мои мурашки. – Он поразмыслил и со всей серьёзностью спросил: – Чьи у нас мурашки?»

Тэн проигнорировал вопрос:

– Шанкриа искала две вещи: меня и келифос. Я свободен, значит, она добралась до ткача.

«С Керденом управиться проще, чем с тобой, – согласился Дух. – Но тогда мне его жаль. Он ведь нас спас».

– Не просто так.

«Трижды».

– Я ничего ему не должен. – Тэн повернулся набок, накрыл голову подушкой.

От назойливого маниту это не спасло.

«Ещё как должен. Керден, если помнишь, угодил в передрягу из-за нас. Все три раза».

– Не хочу снова начинать этот разговор.

«Просто признай, что поддался гордыне и не стал помогать ткачу».

– Как я должен был помочь? – разозлился Тэн. – Вспомни, скольких порченных его маниту сожрал в Соледре. Хочешь сразиться один против трёх тысяч?

«Неважно какова сила, важна рука помощи, – смиренно произнёс Дух. Будь он проповедником, сложил бы руки в молитвенном жесте и благодушно цитировал Откровения Единого. – Покуда люди отворачиваются от ближнего своего, не будет покоя их грешным душам. Михаэль завещал отвечать добром на добро».

– Как ответили на добро те фермеры, опоившие меня иссопом и сдавшие ткачам? – съязвил Тэн. – Или люди на площади Тесона, которых ты просил пощадить? Меня чуть не повесили из-за твоей доброты.

«И Керден тебя спас», – самодовольно заключил маниту.

– Умолкни. Мне нужно отдохнуть.

Щёлкнул дверной замок. Тэн открыл глаза.

Время близилось к утру. Луна успела перекочевать к западу, мягкий серебристый свет оседал на занавесках, растекался по изголовью кровати. Лампа погасла, под колпаком ворочались струйки дыма.

Ключ совершил оборот, второй и выскользнул из скважины. Дверь бесшумно отворилась, в комнату прокралась тень.

Тэн был готов. Годы заточения научили всегда быть настороже. Не имело значения, кто станет противником – человек, порченный или ткач – даже в минуты покоя он ожидал атаку и готовился отразить удар. Данте обучил встречать незваных гостей. Тэн сжал рукоять кинжала, спрятанного под подушкой. И пусть лезвие затупилось, он умел лишать врагов жизни и ржавым сломанным клинком.

Дверь закрылась. Тень приблизилась к кровати – слишком беспечно для убийцы, слишком уверенно для вора. В полумраке Тэн различил босые ноги и ладонь, потянувшуюся к одеялу. Он перехватил запястье, кинжал замер у шеи. Прядь русых волос упала на бледное в свете луны лицо. Дочь возничего в недоумении хлопнула ресницами.

– Зачем пришла? – спросил Тэн.

«А? Что? Кто? Как? – оживился маниту. – Почему?»

– Молчи, – приказал Тэн. Он редко общался с чужаками и забывал, что отвечал Духу вслух, за что люди незнающие мнили его безумцем или порченным. Оба варианта приводили к конфликтам. – Тебе здесь не место, – добавил он, убирая кинжал.

Девушка выпрямилась, откинула волосы за спину.

– Маменька забыла заправить лампу. – Она поправила кружевную сорочку. – Без огня в комнатах холодно.

Тэн мельком взглянул на пустые ладони:

– Не вижу, чтобы ты принесла масло.

– Огонь – не единственный способ согреться. – Девушка присела на край кровати.

«Святые юбки небесного воинства, – ахнул маниту. – Она же… Да как же…»

– Мне не холодно, – ответил Тэн.

– А мне зябко, – шепнула девушка, коснувшись его руки.

– Отец велел тебе одеваться теплее.

Она прижала ладонь Тэна к груди, томно выдохнула:

– Но в моей душе пылает пожар.

Тэн почувствовал, как уши заливаются краской, и на лице проступает румянец смущения.

– Что ты делаешь? – опешил он.

«Я случайно, – пропищал Дух. – Ты только послушай. Она же предлагает…бесстыдство».

Девушка сочла, что вопрос был задан ей, промурлыкала:

– Хочу поделиться с гостем своим теплом.

– У тебя очень слабое пламя души. – Тэн высвободил руку из мягких объятий. – Видел под лестницей одеяла на пуху, они помогут телу согреться.

«Ох, мальчик мой», – простонал маниту.

– Что ты за наёмник такой? – Девушка вскочила, уперев руки в бока. – Намёков не понимаешь. Неужто каждый день девы ласку предлагают?

– Не каждому клинку по нраву стёртые ножны. Уходи.

– Как ты меня обозвал? – вскрикнула она. – Утром всё папеньке расскажу. Как ты распутствовать заставлял и угрожал, ежели в постели не согрею.

– Уходи, – процедил Тэн. – Или твой отец узнает, чем промышляет дочь по ночам.

– Экий невежа. Посмотрим, кому папенька поверит.

Девушка умчалась, не озаботившись ключом, позабытым на кровати.

Тэн откинул одеяло, потёр глаза.

«Ты был груб», – пожурил Дух.

– Я был честен. – Он бросил кинжал в сумку, накинул куртку.

«Тогда почему мы уходим?»

– Она солжёт отцу. Я не ищу проблем.

Когда ленивое солнце осветило долину, «Последний приют» остался в паре лиг позади. Дорога поднималась в гору, опоясывала вершину и ныряла в ущелье, уходившее к перевалу. Деревянная оградка вдоль тропы по мере подъёма сменилась указателями с подвязанными кверху голубыми лентами. Ткань, потрёпанная ветрами, извивалась на ветвях деревьев, ударялась о камни, оплетала гнилые брёвна, вкопанные в землю.

На севере, вокруг снежных пиков, сгущались тучи. Вскоре с низких серых облаков начал срываться снег.

Тэн остановился у входа в ущелье, оглянулся на залитую светом низину. У подножия горы поднимался в небо столб дыма. Горел «Последний приют».

– Ты видел?

«Не хотел тебя беспокоить», – виновато отозвался маниту.

– Кто?

«Всадник, – промямлил Дух и нехотя уточнил: – Хейн».

– Конь?

«Порченный. До заката не сдвинется. А пешком в бурю Хейн не пойдёт».

Тропа между скалами была богата на ямы и рытвины, под снежными наносами прятались камни и льды. Тэн прибавил шаг, следуя за лентами, углубился в ущелье.

«Мы могли бы сразиться с Хейном», – предложил Дух.

– Днём?

«Его маниту, как и все из-за Грани, принадлежат второму, третьему и четвёртому кругам. Солнце их ослабит. Я не такой».

– Вспомнил, откуда родом?

«С первого круга. Я почти уверен».

Тэн поднырнул под сосновым стволом, нависшим над дорогой. Давняя буря вырвала дерево с корнем, бросив гнить среди шершавых камней.

– Может, заодно вспомнишь условия нашего контракта? – спросил он.

«Увы, тут ничего, – расстроился Дух. – Предполагаю, что одно из условий лишило меня памяти».

– Но всё остальное ты помнишь.

«Это тоже может быть частью контракта».

– Мне было шесть. – Тэн по колено провалился в сугроб. – Думаешь, шестилетний ребёнок станет обременять себя условностями?

«Иного объяснения нет. – Маниту дождался, пока Тэн выберется из снежной ловушки. – Но с Хейном я справлюсь. Должен. Наверно. Его маниту слабеют днём».

– Не хочу проверять. В прошлый раз, когда ты настоял, что справишься с ним, я две недели пролежал в забытьи.

«Тогда поторопимся», – предложил маниту.

Тропа делала крюк на восток и спускалась к ручью. Шумные горные воды не замерзали круглый год, летом питая мхи и травы, зимой – выращивая сосульки и облепляя камни прозрачной ледяной коркой. Поток бурлил, скалился пеной, плевался холодными брызгами.

Тэн спустился к берегу, скинул ботинки.

«Я могу заморозить воду», – предложил Дух.

– И выдать нас Хейну? Он примчится быстрее ищейки.

«Но тебе будет холодно».

Тэн закатал штанину.

«Очень холодно», – выпалил маниту.

Ледяная вода облизнула щиколотки. Ступая по острым камням, Тэн двинулся к другому берегу. Ручей становился глубже, к середине пути вода доставала до колена. Брызги попали на рукава. Он улыбнулся, вспомнив, как впервые коснулся пенной воды.

Ему было десять лет. Побережье окутывала поздняя осень со свойственными Эсадре штормовыми ветрами и затяжными ливнями. Собирался дождь. В воздухе витал запах водорослей и далёкой, тающей у горизонта грозы. Пенные волны Аин-Нори набегали берег, омывали гладкие камни, выбрасывали на песок цветные ракушки. Тэн поймал одну – зубчатую, похожую на цветочный лепесток, в гранях которого отражались синеватые сумерки купола.

Данте опустился на одно колено, протянул руку. Тэн отдал ему блестящую ракушку.

– Море седьмого круга тоже всегда неспокойно. Когда сходит волна, кажется, будто воды простираются от горизонта до горизонта, – с тоской проговорил он. – Потом из пелены дождя появляется меч. Он поднимается к облакам и утопает в них по гарду.

Данте бросил на песок короткий меч. Настоящий. Не те деревянные игрушки, которыми они сражались в подземелье, и коими он избивал Тэна до полусмерти. Стальной, с заточенным лезвием и тонким треугольным остриём.

Начинался дождь. Капли упали на перетянутую кожаной тесьмой рукоять.

В тот день они впервые сразились по-настоящему. Маяк не ограничивал магию, Данте не скупился на плетения. Дождь заливал глаза, смывал кровь, зализывал раны, точно побитый волк. Тогда Тэн завёл клинок за спину и из последних сил сделал быстрый выпад. Слабый скользящий удар, но он попал. В тот шторм он в первый раз сумел ранить тень. И после грозы детство закончилось. Не было больше щитов и деревянных мечей, только звон стали и боль.

Воспоминания о Данте пробуждали смешанные чувства. Тэн не испытывал ненависти, но и не питал благодарности. Всё, что он знал и помнил о юношестве – необходимость сражаться. Его растили, как оружие. Тэн был оружием. Его учили защищаться и наступать, отнимать жизни и исполнять желания Госпожи. За непокорностью всегда следовало наказание. Годы терзаний научили терпеть боль и неудобства.

Размышляя о прошлом, Тэн перешёл ручей.

Снегопад усиливался. Тучи ползли с перевала, обнимали вершины пушистыми хвостами, накрывали ущелье мягкой, набитой снегом, периной. Тропу занесло, указатели затерялись в метели. Тэн укрылся под сводом скального грота. Весенние паводки оставили у входа мелкие камни, ставшие преградой для злых горных ветров. Глубже, где потолок опускался до земли, звонко журчал родник.

Тэн выбрал сухое место за покатым валуном, занялся костром. В сумке нашлось немного растопки, огниво и два кусочка древесного угля.

«Таскаешь с собой столько хлама, когда достаточно щёлкнуть пальцем, – пожаловался Дух. – Магии не нужны ни дрова, ни искры».

– Скучаешь по Син-Ата? – Тэн подул на замёрзшие ладони. Пальцы едва сгибались.

«Да знаю я, знаю. Обидно, что наш талант пропадает впустую».

Над костром занялся слабый огонёк. Тепла не хватало, чтобы согреть уголь. Тэн достал из кармана письмо.

«К слову, за шестнадцать лет ты так и не дал мне себя проявить. Мы могли бы проучить Данте, поквитаться с Хейном, расправиться с Шанкриа, занять трон Эсадры, захватить материк, а потом и весь мир, – рассуждал Дух. Увидев, как Тэн порвал конверт и бросил бумагу в костёр, маниту заверещал: – Письмо не выбрасывай! Там ведь может быть что-то важное».

– Что бы там ни было, захватить мир оно тебе не поможет, – ответил Тэн, но всё же убрал жёлтый лист от огня.

«Я просто мечтаю, – отмахнулся Дух. – Даже маниту не грешно иногда грезить. Ну же, скорее, читай. Обожаю читать чужие письма».

– Ты никогда не читал писем.

«Это не означает, что мне не понравится», – взволнованно протараторил он.

Бумага пестрела угловатыми буквами, будто слова выходили из-под пера украдкой, шёпотом, как на тайной исповеди.

«Керден, мой дорогой друг, сожалею, что приходится объясняться подобным образом и сжигать мосты, некогда связавшие нас. Но я верю, молюсь, что однажды ты сумеешь меня простить.

Я видела разочарование в твоих глазах и с готовностью соглашусь, что заслуживаю осуждения. Я не смогла построить мир, о котором мы мечтали, сражаясь в Брайте и под Соледрой. Мы по наивности винили прошлого короля, но он никогда не правил Тернортом. Страной всегда управлял Совет. И даже сидя на троне, я не могу этого изменить.

Ткачи следят за каждым моим шагом, шепчутся со стражей, настраивают народ против короны. С твоим уходом у меня не осталось союзников. Только Реган, но и он сильно изменился после Соледры. Ты помнишь, каким озорником он был в юношестве? Теперь я слышу, как вечерами он молится, твердит о городе из хрусталя и о Едином, который вскоре спустится на землю. Временами мне кажется, будто Реган одержим, испорчен влиянием маниту. Однако на все мои опасения, он отвечает, что благословлён Небесами, а душа его принадлежит какому-то ангелу. Быть может, он лишился рассудка? Или примкнул к Совету, как и многие.

Скоро к власти придёт новый правитель. Знаю, чувствую. И потому не хочу, не имею права вновь подвергать тебя риску. К письму приложен указ, согласно которому ты должен отправиться в Лирмеон в качестве посла. Это единственный способ сохранить тебе жизнь.

Я отослала тебя в Виртранд в надежде уберечь от Совета. Но ты вернулся. Теперь я вынуждена отослать тебя из страны, иначе они найдут иной, жестокий способ избавиться от народного героя. Когда я поняла их истинные намерения, я перестала писать тебе. Последнее письмо ушло более полугода назад. Причина, по которой ты вернулся в столицу со мною не связана. Корона тебя не вызывала. Кто-то подделал письмо и позаботился о твоём возвращении.

Мне страшно думать об этом. Нас окружают лжецы, предатели и лицемеры. Совет и ткачи Академии – молодые глупые марионетки. Мы одни, я одна против целой страны. Против народа, который обещала защищать. Но я приняла это бремя и понесу его с гордостью.

А ты – уходи. Беги в Лирмеон, начни новую жизнь, будто Соледры и её кошмаров никогда не существовало. Сделай это ради меня. Прошу.

Твоя подруга, Эллоя».

Тэн бросил письмо в костёр, пламя вгрызлось в бумагу.

«Указ не выбрасывай, – опомнился Дух. – Можем представиться Керденом на границе. Ткача пропустят охотнее, чем наёмника».

– Сможешь подделать связь с келифосом?

«Запросто».

Тэн убрал бумагу в сумку и, привалившись к валуну, закрыл глаза.

«Мы что, собираемся здесь ночевать?» – спросил маниту.

– Глупо идти через горы в метель.

«Но вдруг что-то случится?»

– Разбудишь, – ответил Тэн.

«Но я не хочу оставаться тут один. Кто присмотрит за огнём? Тэн? Тэн!»

Едва он задремал, как голос маниту зазвенел в ушах встревоженным колокольчиком:

«Я не шучу. Тут кто-то есть. Пожалуйста, умоляю, открой глаза».

Угли в костре прогорели, два багровых пятна остывали среди камней. Снаружи завывал ветер. Сквозняк, гулявший по гроту, бередил воду, поднимал пыль, холодил плечо. Сквозь сон Тэн ощущал ледяное дыхание зимы и по наитию укрывал руку шарфом. Когда Дух забил тревогу, он уже чувствовал, как что-то мешало ветру касаться одежды.

«Я кого-то слышу, – не унимался маниту. – Тэн, оно близко».

Он тоже слышал. Плеск родника, песнь сквозняка в глубине грота, стрёкот под потолком. Скрежет когтя по камню – сбоку, не дальше ярда. Тихие щелчки над головой. Жвалы.

«Снежный паук! – заорал Дух. – Здесь снежный паук!»

Тэн соскользнул на землю, серповидная клешня просвистела над ухом, врезалась в камень. Он откатился в сторону, лапа из грубого хитина преградила дорогу. Паукообразные маниту по большей части были слепы и ориентировались по теплу. Тэн схватил уголёк, бросил к воде. Существо повернулось за искрой. Круглое, покрытое жёстким ворсом пузо зависло над кострищем.

«Настоящий снежный паук!» – продолжал вопить Дух.

Тэн вонзил меч в мохнатый панцирь, оттолкнулся от валуна и, прокатившись по земле, распорол паучье брюхо. Перекатился к стене, увернувшись от внутренностей. Существо развернулось, замахнулось клешнёй. Тэн отсёк ему голову.

– Снежных пауков не существует, – ответил он визжащему Духу. – Ты их выдумал.

Маниту умолк. Ненадолго.

«Снежных пауков не существует, – передразнил Дух. – А это просто огромный паук, который живёт в снежных горах. Здоровенный голодный паук в ледяной пещере!»

Тэн добродушно хмыкнул:

– Раскудахтался. Всего лишь изменённый порченный.

«Вот как? И куда же подевался маниту из его тела?»

– Отправился в водоворот? – предположил Тэн, спускаясь к роднику.

«И правда. Будет знать, как по ночам нападать на безобидных путников. – Дух дождался, когда Тэн смоет кровь с клинка. – Быстро мы с ним разделались».

– Особенно ты.

«Если бы я тебя не разбудил, он бы проделал дыру в твоей голове. И как бы тебе потом жилось?»

– Благодарю, почтенный, что выручил, – ответил Тэн с усмешкой. Вернувшись к кострищу, подтянул сумку к валуну, начал устраиваться на ночлег.

«То-то же. Обидно, знаешь ли, слышать, что я бесполезный. Не преследуй нас Хейн, я показал бы этому пауку горячие земли Фоэдо. Подкрадывается он. Что за манеры? – Дух вдруг всполошился: – Ты заметил? У этого паука человеческое лицо. И жемчужные глаза. Круглые, с перламутром. Адское пекло! Да это же паук из Анмейи. Неужели с госпожой Лилит что-то случилось? Или хуже. Кто-то посмел напасть на Дворец Тысячи Желаний? Что за дьявольщина творится в Аду в последние годы?»

Тэн укутал голову шарфом, закрыл глаза.

«Постой, – осёкся маниту, – ты и дальше собираешься здесь спать?»

– Выйду с рассветом.

«А мне теперь всю ночь смотреть на лицо этого паука?»

– Не смотри.

«Хорошо, я попробую, – с сомнением ответил маниту и тут же застонал: – О нет, я посмотрел. И ещё раз посмотрел. О, пламя, опять посмотрел. Нет, я не могу. Это слишком сложно. Как ты держишься?»

– Не смотрю.

О свирепствовавшей ночью буре напоминали рыхлые сугробы да пышные облака, облепившие склоны, точно стая белых ворон. По занесённым тропкам путь к подножию растянулся до полудня.

Перевал представлял собою долину с узкой рекой и двумя крепостями по разные стороны гор. Около века назад здесь шли ожесточённые бои. Лирмеон наступал, не жалея солдат и ресурсов. Твердыня Тернорта пала, укрепления были разрушены, захватчики заняли долину и устремились к Ирсу. Однако добраться до равнин им не удалось. Вскоре после победы в Лирмеоне произошёл переворот, к власти пришли ткачи и, посчитав войну излишне затратной, отозвали войска. Крепость на перевале стала последним, быстро позабытым рубежом.

Тернорт не озаботился восстановлением форта. Укрепления встретили путников скелетами старых башен и дырами в кладке крепостных стен. Во дворе из снежного моря выглядывали остовы конюшен, высились рифы казарм. Домик с пробитой крышей жался к воротам. Словно единственный солдат на передовой, он поднимал подвязанный к трубе голубой флаг. Полотно истрепалось и выцвело, но он держал его гордо, с достоинством, как и десятки лет назад.

Над рекой скрипел верёвками деревянный мост. Дух затянул рассказ об освоении людьми Сонных гор и не смолкал до пограничной крепости.

Твердыню Лирмеона укрывали снега и земля. Пару лет назад с горы сошёл сель, похоронивший нижние ярусы под слоем грязи. Ворота вместе с первым рядом укреплений смыло потоком. На верхние этажи добирались с помощью подъёмника. Корзина, способная вместить с дюжину человек, покоилась у основания разрушенной лестницы. Борта украшало алое с жёлтым рисунком полотнище – золотой орёл держал в когтях чёрную книгу, перевязанную фиалковой нитью.

У подъёмника собралась толпа. Беженцы обступили солдат в красно-золотой броне, шумели, тянули руки к молодому, одетому в меха господину.

– На сегодня смотр окончен, – объявил он, высвободив край плаща. – Мне всё равно, где вы будете ночевать. Сюда вы как-то добрались, доберётесь и обратно. Грань – проблема вашей страны. И война тоже. Судьба ваших детей меня не заботит, обращайтесь к королеве. Кто у вас там сейчас правит? Освободите дорогу. Не испытывайте моё терпение. – Юноша протиснулся к подъёмнику. – Лирмеон принимает только тех, кто может принести пользу стране. Какой прок от нищих и попрошаек? Вы даже на рудники не сгодитесь.

– Ткачи, – процедил Тэн.

«Не злись, – поспешил успокоить Дух. – Ты ненавидишь их из-за Шанкриа, но среди ткачей встречаются и порядочные».

– Кто?

Маниту задумался:

«Наверняка такие есть. Просто мы их ещё не встретили».

Ткач на подъёмнике устал спорить. Плетение древесной змеёй свернулось над келифосом, предостерегая беженцев от попыток забраться в корзину.

– Порядочный ткач, да? – фыркнул Тэн и вышел вперёд.

– Сказано же – смотр окончен, – простонал юноша.

– Я прибыл по поручению королевы, – ответил Тэн.

Ткач облокотился на перила, устало произнёс:

– А я здесь по воле нарантских пиратов. Ищу, чем поживиться, да вот корабли в наш порт давно не заходят.

Тэн показал скреплённый печатью указ.

– Если бы я верил каждой бумажке, которую притаскивает тернортовское отребье, Лирмеон захлебнулся бы в бедности. – Ткач приказал стражнику принести документ. Скинув капюшон, пробежал взглядом по строкам. – Керден О’Картэ. – Он погладил худой, не тронутый щетиной подбородок. – Неужто ваша королева решила расстаться с народным героем?

– Планы Её Величества не касаются слуг.

– Да, в вашей дикой стране ткачей даже за скот не считают. Покажи келифос. Тогда я подумаю над вашей жалобной просьбой.

«А ну, присмотрись к его лицу, – вскинулся Дух. – Клянусь, у мальца под носом вместо усов лоснится материнское молоко. Никакого уважения к старшим! Да этот коротышка мне…тебе лбом в грудь упирается. А перья, хвост как распустил».

Тэн показал книгу, которую забрал вместе с курткой Кердена.

– Создай плетение, – в нетерпении бросил ткач. – Или проекцию. Докажи, что келифос твой.

«Сейчас я покажу этому мальку, в каких водах дьяволы плавают».

Обложку келифоса опутали белые нити. Переплетаясь, они росли, поднимались над книгой, превращаясь в ствол молодого дерева. На раскидистых ветвях распустились серебряные лепестки.

– Достаточно, – кивнул ткач.

«Уже сдаёшься? А вот так?»

Листья развернулись к юноше, края обратились в лезвия.

Тэн кашлянул в кулак:

– Уймись.

«Но ведь…» – пискнул Дух.

– Сейчас же.

Плетение осыпалось жемчужной пылью.

– Пропустите его, – приказал ткач. – Нас как-никак посетил посол соседнего государства.

Солдаты потеснились, звякнул подвязанный к тросу колокольчик. Подъёмник пополз к вершине.

– Весьма необычно для ткача держать келифос в сумке. И меч на поясе. – Юноша провёл большим пальцем по треснувшей печати на королевском указе. – Ты больше похож на наёмника.

– Мой внешний вид не должен вас заботить, – отозвался Тэн. – Тернорт втянут в войну, и вам, не видевшим Грани, не пристало судить, как подобает выглядеть воину на передовой.

– Лирмеон не сталкивался с Гранью, согласен. Но будь бедствие хоть вполовину ужасным, как его описывают, ваша страна давно исчезла бы с карт. – Ткач спрятал указ между страниц келифоса. – К тому же Эсадра побеждена. Купол отступил к побережью. Зачем теперь отправлять посла в Валькару?

– Я расскажу об этом только вашему королю.

Верхний уровень крепости походил на бурлящий котёл. Обоз, доверху набитый мешками, тянулся через двор, огибая кучи строительного мусора и связки свежих, сочащихся смолой, досок. Солдаты разгружали телеги, стаскивая материалы к конюшне, где вовсю стучали молотки и скрипели зубьями пилы. В башнях, уцелевших после схождения селя, грелись у жаровен дозорные, изредка заглядывая в бойницы, чтобы обругать прислугу да поторопить возчиков.

Тэна проводили к круглому обветшалому зданию под боком отвесной скалы. Из щели в двери веяло приятным теплом.

Солдатская столовая насквозь пропахла горелым жиром и чесноком. У широкого камина громоздилась посуда, грязное полотенце болталось на связке дров. От него к окну тянулась нить паутины, раскрываясь у стекла рваным полотном. Хозяин узора вздрагивал, когда открывалась дверь на кухню и мимо проходил человек. Не радовал его и нарастающий в зале шум. Пятеро мужчин за дальним столом громко спорили. Чистые волосы, ухоженные усы и добротная одежда выдавали в них купцов, ради наживы рискнувших зимой отправиться в горы. Однако предметом спора были не деньги и даже не цены на товар. С пеной у рта торговцы сражались за право сопровождать в пути белокурую женщину, сидевшую за соседним столом. Она действительно была миловидна, с тёмными, изящно выгнутыми бровями, серыми глазами и задорно вздёрнутым носом. Прядь волос прикрывала левую половину лица, пряча длинный белый шрам. Рваная полоса тянулась от переносицы до уха, разделяя румяную щёку на две половины. Но даже это не делало женщину менее привлекательной. Она поправила широкий рукав туники, подвинула свечу к краю стола. Пламя дрогнуло, и женщина, цокнув языком, повернула подсвечник ушком к окну.

– Прошу, садитесь, – обратилась она к Тэну. – У меня как раз осталась чарка тёплого вина.

– Не нужно. Благодарю.

– Тогда просто разделите со мною беседу. Споры торговцев порядком наскучили.

Женщина подала ему стакан молока с краюшкой чёрствого хлеба. Тэн сел напротив, положил сумку на скамью.

– Вы проповедник? – поинтересовалась она.

– Нет.

– Верующий? – Улыбнувшись, женщина пояснила: – В морозы редко отказываются от вина. Да и от тепла тоже. Люди ищут общества, сострадания, сочувствия. Спасения от одиночества. Разве вера не помогает исцелять души от подобных недугов?

– Если вера – лекарство, то помогает оно, лишь покуда его принимаешь. – Тэн отхлебнул молока.

Женщина взяла чарку с вином, палец ритмично застучал по краю.

– Любопытная точка зрения. Порою даже опасная. Что разочаровало? Уж явно не старый томик Откровений. – Она указала на келифос в сумке Тэна.

– Жизнь.

– Жизнь без веры лишена смысла.

– От Единого не убудет, если один человек откажется признать его правоту.

– Распространённое заблуждение. – Женщина застучала по чарке чуть быстрее. Спор между купцами разгорелся с новой силой. – Один человек – песчинка в бескрайней пустыне. Под палящим солнцем она и впрямь ничего не изменит. Но ведь с движения первой песчинки начинается буря.

«Что за проповедничьи штучки? – возмутился Дух. – Сама-то она кто? Не настоятель случаем?»

– Женщин не принимают в настоятели, – вслух ответил Тэн.

Она рассмеялась:

– Вы правы, я не имею отношения к религии. Но в дороге приятнее рассуждать о духовном, чем слушать лестные речи жадных до женского внимания простаков. – Вздохнув, она подпёрла рукой подбородок. – Они с утра спорят, кто сопроводит меня в Лоссер. А ведь мы даже не знакомы. Ни с одним из них.

– Откуда уверенность, что я не таков?

Женщина подвинула свечу на пару дюймов к центру стола.

– Мою внешность в некотором роде можно назвать, – она усмехнулась, будто вспомнив о чём-то, – приметной. Кого-то завораживает, у кого-то вызывает отвращение. Но лицо всегда привлекает внимание. – Женщина откинула прядь волос, на левом ухе отсутствовала мочка. – Когда вы вошли, то в первую очередь посмотрели на пламя в камине. Как я и сказала, зимой вполне логично искать тепла. Затем вы обратили взор на окно и дверь в конце зала, будто искали путь к отступлению. Потом оценили купцов и, не найдя угрозы, удостоили взглядом меня. В этот момент и зародился вопрос. Чего же вы ищете на самом деле?

Не получив ответа, она добавила:

– В вашей сумке я заметила старый томик Откровений и потому предположила, что вы служите Единому. Верующие частенько бахвалятся своей праведностью, но лишь единицы могут похвастаться вашим самообладанием.

«Наконец-то нас оценили по достоинству, – хорохорился Дух. Обладай он телом, распушил бы перья на зависть любому павлину. Или падкому на лесть петуху. – Она мне нравится».

– Вера и самообладание не связаны, – ответил Тэн.

Женщина бодро застучала ногтем по чарке. Зал наполнился бранью и криками.

– Разве? Представьте, что вы садовник. Под окнами вашего дома растёт множество яблонь, слив и вишен. Но нет персиков. А вы всегда мечтали обладать персиковым деревом. Увы, такие семена не найти в этих краях, и вы вынуждены год за годом наблюдать, как набирают цвет яблони, благоухают сливы и опадают на землю спелые вишни. Вам радостно, что сад существует, однако счастья он вам не приносит. И вот однажды ваш добрый друг возвращается из плавания и привозит заветное семечко. Вы садите его в землю, окружаете заботой и ждёте. Но местные земли суровы. Погода безжалостна к слабым, теплолюбивым семенам. Деревце заберёт ваши силы, потратит всё ваше время, и даже спустя годы не будет гарантий, что когда-нибудь оно зацветёт. Будете ли вы слепо оберегать его или начнёте верить?

– В жестоких землях от веры не будет толка.

– Но без веры под силу ли будет столько ждать? – Она улыбнулась, шрам натянулся, исказив черты выразительного лица. – А если вы ждёте, то наверняка верите.

Тэн скрестил руки на груди.

– Если мечтой всегда был персик, к чему выращивать яблоки? Садовник может перебраться туда, где персики ни для кого не в диковинку.

– Но вам хотелось иметь такое дерево в своём саду, – парировала женщина.

– Если оно мне дорого, я не стал бы растить его вдали от родных земель, в суровых, угрожающих жизни условиях. Это измучает дерево и не принесёт счастья мне. Садовник, который взрастил сад ради удовольствия, не ценит плодов, которые получил. – Тэн прищурил глаза. – Но мы ведь говорим не о деревьях?

«Именно, – согласился Дух. – Подожди, что? Не о деревьях? Я ведь уже представил плантацию хлопка и сад из пальм в Наранте. Куда мне теперь девать урожай арбузов?»

– Верно. – Женщина отодвинула чарку, поднялась. Перешагнув через скатерть, сползшую со стола, подошла к камину. – Женщины превыше всего ценят любовь. Единственное персиковое дерево и сотня яблонь. Большинство мужчин выберет простой вариант, и всю жизнь будет представлять, каким прекрасным мог быть персик, окажись он в умелых руках. Им важен плод, а не цветок. – Она протянула ладони к огню. – Вы утверждаете, что ради любимой стоит отправиться на край света. Это ли не слепая вера? Это ли не самообладание на пути сотен соблазнов?

– И эту веру не даровал Единый. Мне решать – довольствоваться яблоками или идти за мечтой.

– Право выбора – камень преткновения каждой религии, – промурлыкала женщина. – Отправляясь на поиски персикового дерева, можете ли вы утверждать, что это был ваш выбор? Почему именно персик? Почему именно те края? Вы точно знаете, где искать. Но откуда?

«Кажется, я запутался», – пожаловался Дух.

Тэн улыбнулся уголком губ:

– С чего вы решили, что я ищу персиковое дерево? Разве верующим позволено строить догадки? – Он бросил взгляд на вскочивших из-за стола купцов. – Вы дважды сослались на первый стих Откровений, и оба раза исказили смысл. Изменили в угоду себе и ситуации. Хотите найти истину? Она не рождается во лжи.

Спор за соседним столом перерос в драку. Торговцы сцепились, кружки полетели на пол, соскользнула и опрокинулась на скатерть пиала с маслом. Пустой глиняный кувшин пролетел через зал, врезался в решётку на окне.

Женщина ахнула, спряталась Тэну за спину.

– Вы же не бросите леди в беде? – проворковала она.

– Вмешиваться не стану.

Он закинул сумку на плечо, уступил место завалившимся на стол торгашам. Мужчина с красным от злости лицом схватил противника за горло, брызжа слюной, принялся клясть его и бранить. Купец заёрзал, опрокинул чарку с остывшим вином, смахнул подсвечник, лихорадочно замолотил кулаками по нависшему над ним лицу. На помощь подоспел рыжебородый торговец. Приложив нападавшего стаканом по голове, за шиворот оттащил его от стола, ударил под дых и оставил лежать, повиснув на скамье. Не успел он обернуться, как сзади налетел пузатый мужичок. Оба повалились на пол, продолжая сыпать угрозами.

В завязавшейся драке купцы не заметили, как свеча упала на скатерть, угодив в свежее масляное пятно. Ткань загорелась, огонь перепрыгнул на рукав мехового пальто, оставленного женщиной на краю стола. Одежда вспыхнула, будто насквозь была пропитана маслом. Женщина взвизгнула, подобрав юбки, побежала к дверям. На крики примчались солдаты.

Тэн вышел во двор, уступив дорогу ткачам и страже. Какое-то время в стёклах отражались блики огня и вспышки магии. Когда солдаты выволокли купцов на улицу, к дому подошёл юноша с подъёмника. Он бегло поговорил с людьми, наморщил нос и с неприязнью обратился к Тэну.

– Похоже, я забыл упомянуть, что гостям из Тернорта запрещено использовать магию в крепости. Или господин О’Картэ считает за норму пренебрегать чужим гостеприимством?

Тэн повёл плечами.

«Но это не мы, – запричитал Дух. – Это всё из-за драки. Купцов и той белокурой леди. Кстати, где она?»

Женщины не было ни с солдатами, ни среди купцов. И с её исчезновением прекратились распри торговцев, будто семя раздора, отравившее сердца, вдруг зачахло.

– В любом случае мы не разрешаем гостям задерживаться в крепости, – продолжил юноша. – На спуске с перевала находится форпост. Без разрешительных бумаг не пропустят. Мы всё подготовили, осталась пара мелочей. – Ткач пригласил Тэна проследовать за ним. – Отправляйся в Лоссер. Там тебя встретит эскорт и сопроводит до Валькары.

Обоз тянулся от конюшен до ворот и походил на сбросившую кожу змею. Среди серых тентов торговых повозок мелькали телеги с красными знамёнами, ящики со знаком золотого орла и груды мешков, сваленных на дороге. Рабочие суетились, гнули спины, стаскивая грузы к постройкам. Солдаты помогали нехотя, изображая усердие только в присутствии ткача. Тэн часто видел подобное в Эсадре: страх и раболепие, не имевшее ничего общего с уважением. Шанкриа строила на этом своё правление. Ткачей почитали, покуда у них был келифос. Но стоило лишить их маленькой игрушки, как вчерашний господин становился отбросом. Люди по разные стороны гор не отличались друг от друга. Просто в Лирмеоне их было больше.

За время, проведённое за пределами Грани, Тэн так и не привык к шуму толпы и гомону десятков голосов. Данте учил его быть кратким, не открывать рот без нужды, а лучше вовсе молчать. Люди же болтали постоянно. И было редкостью, если с губ срывались правдивые слова. Они могли лгать, глядя в глаза, предавать с улыбкой на лице и умолять о прощении, не чувствуя раскаяния. Они всегда носили маски, одинаково чёрствые, безликие, поэтому Тэн предпочитал обращаться к чувствам.

Петляя между повозками, он глубоко вдыхал морозный воздух, пропитанный свежестью гор и запахом молодой листвы. Так пахла магия ткача. Тэн ощущал её аромат у подъёмника. Теперь за ней следовал лёгкий, почти неуловимый сладкий шлейф. Поначалу Тэн списал это на магию ткачей, тушивших пожар. Но они миновали конюшню, обошли стрельбище, пересекли двор, а запах продолжал щекотать нос. У центрального здания сладость ощущалась особенно ярко.

Тэн погрузился в раздумья и потому не сразу услышал голос ткача:

– Сдай келифос. Для досмотра. – Юноша заметил, что гость не торопится расставаться с книгой, заверил: – Пара минут. Не больше.

– Нет.

Ткач скривил губы. Раскрытый келифос лёг в руку.

– Вынужден настоять.

Запах растекался по двору. Приторно-сладкий, с ноткой полынной горечи, оседавшей на языке, жгучей, точно перец. Тэн помнил удушливый аромат. Каждый раз, когда сладость наполняла лёгкие, голову дурманило, и сознание утопало в густом лиловом тумане. Он слышал злорадный, звучавший отовсюду голос, которому не мог противиться. Пара приказов превращала порченного в послушную собачонку.

Ткач ждал, когда Тэн отдаст келифос. Солдаты у повозок бросали на них косые взгляды. Рабочий отложил мешок, спрятал руку за пазухой.

Его не собирались отпускать. Из тюрьмы Тэн попал прямиком на маскарад.

Он сбросил сумку с плеча и, опустив голову, зашарил в поисках келифоса. Книги внутри не было.

«Та женщина! – ахнул Дух. – Украла! Вот тебе и безгрешная душа. Разве так можно? – Маниту замолчал, сообразив, что Тэн нарочно долго перебирает вещи. – Тэн, мне нужно тебе кое-что сказать, – пискнул он. – Это плохая новость. Очень-очень плохая новость».

Из-за телеги выглянул рабочий. В руке мелькнула алая обложка книги.

– Сколько? – тихо спросил Тэн.

«Вижу шестнадцать лучников на стене, десять арбалетчиков на крыше, три десятка солдат и семь, нет, восемь ткачей, если считать этого юнца».

– Пара минут, как я и сказал. – Ткач изобразил дружелюбие.

– И Хейн, – добавил Тэн.

Дух в голос заскулил.

– Что? – не расслышал ткач.

Тэн опустил сумку.

– Сегодня к вам уже приходил ткач из Тернорта. – Он исподлобья взглянул на юношу.

Над келифосом взвилась рыжая лента.

– Чудесное совпадение, не правда ли? Он также предупредил, что вскоре крепость посетит человек, под описание которого ты очень подходишь. И нам любопытно узнать, кто же ты на самом деле такой.

«Одиннадцать ткачей», – продолжал считать Дух.

Двор засиял разноцветными вспышками. Дюжина плетений стеной щитов окружила Тэна.

От сладкого запаха перехватило дыхание.

Из главного здания, медленно спускаясь по широким ступеням, вышел Хейн. Рука в кожаной перчатке лежала на навершии меча, пальцы поглаживали эфес. Келифос мелко вибрировал, отчего ножны заметно дрожали.

– Пора домой, мальчик, – с гадкой улыбкой объявил он. – Сам пойдёшь или надеть на тебя ошейник и притащить к Госпоже?

Тэн сжал рукоять меча, ответил:

– Шанкриа мертва.

Хейн разразился скрипучим смехом:

– Выкормыш Данте до сих пор верит в детские сказки. Будь госпожа мертва, Данте бы издох вместе с ней. Но поганец жив и здоров. Так что будь послушным щеночком, – он поманил Тэна, точно зверушку, – и я разрешу вам повидаться, прежде чем тебя снова подвесят на маяке пятками кверху.

«Я смогу, смогу, – пробормотал Дух. – Я сильный. Я не боюсь солнца. О, святая Преисподняя, я один против двенадцати ткачей. Прошу, умоляю, только не на седьмой круг. После смерти не на седьмой круг. Я не люблю дожди. И сырость. У меня слабое здоровье. Да и может ли что-то быть хуже, чем вечно мокрые ноги?»

Юноша, позабыв про келифос Тэна, повернулся к Хейну. Лента над книгой вытянулась в огненную стрелу.

– Мы слышали о Данте. Он служит Эсадре. Вы не из Тернорта? – Он поднял руку, часть ткачей направила плетения на Хейна.

– Не тявкай на гостя. – Меч выпорхнул из ножен, над лестницей разлился яркий лиловый свет. – Не дорос.

Сладкий запах, заполонивший двор, сменился резкой вонью полыни.

«Хейн! – закричал Дух. – Он сейчас разнесёт половину крепости. Это плетение, которым штурмовали Соледру!»

– Сложите оружие, – сказал юноша.

– С превеликим удовольствием. – Хейн взял меч в руку, крутанув, вонзил остриём в землю.

Башни центрального здания разорвало. Облако пыли окутало крышу. Из окон заструился густой, пахнущий сладостью, лиловый дым.

Радуга плетений озарила двор. Под треск магии и грохот падающих камней Тэн бросился к воротам. Четыре голубых кольца помчались следом, укрывая от стрел и плетений.

Он проскользнул под повозкой, сбил с ног солдата. Подхватив щит, заблокировал удар мечом, оттолкнул противника ногой, перекатился, укрывшись под ближайшей телегой. Солдат ринулся в погоню, но был придавлен рухнувшим с неба обломком крыши. Ещё один каменный валун угодил в телегу, расколов ящики и колёса. Тэн едва успел увернуться.

Огненная стрела врезалась в снег над его макушкой. В суматохе Тэн не заметил, откуда прилетело плетение. Различив вспышку пламени, юркнул за камень, подхватил раненого рабочего и, прикрывшись им, точно щитом, побежал к хвосту обоза. Позади раздавались крики и треск плетений.

Ворота крепости были открыты. На вершине сторожевой башни солдаты перезаряжали баллисту. Дух успел только пискнуть. Тяжёлая стрела чуть не выбила души обоих из тела. Голубое плетение раскрылось над головой ледяным куполом. При столкновении нити лопнули, Тэна отбросило к крайней телеге. Мешки, набитые рисом, смягчили падение.

Лиловое копьё, прилетевшее из глубины двора, превратило баллисту в труху. Второе просвистело над дорогой и врезалось в основание башни. Строение накренилось, начало заваливаться набок, точно срубленное дерево. С гулким эхом обломки покатились со склона.

Горные вершины откликнулись протяжным гулом.

Тэн выбрался из перевёрнутой телеги, но, увидев на стене золотые вспышки, спрятался за мешками.

– Всё всегда начинается и заканчивается одинаково. – Голос Хейна прозвучал близко, будто их разделяла лишь пара ярдов. – Ты сбегаешь, я наказываю.

Золотая лента метнулась во двор. Навстречу вылетела лиловая змея. Существо разинуло пасть, заглотило плетение и рухнуло на противника клубком света и искр.

Вопли ткача заглушил голос Духа:

«У Хейна есть маниту, которые не боятся солнца. Так я не справлюсь. Мне нужен контроль над телом».

– Нет, – отрезал Тэн, выглянув из укрытия.

Строения терялись за дымом, заполонившим двор. Вспышек магии стало меньше, крики – дальше и тише. И оттого отчётливее слышался хруст снега под ногами и свист меча, разрезавшего воздух. Келифос Хейна исполнял в воздухе смертельный танец, расчищая дорогу хозяину.

Остриё клинка указало на телегу.

– Всегда одно и то же, – проворчал Хейн из-за завесы.

Тэн перехватил меч, прислушался. Шаги стихли, голоса растворились в лиловой пелене. Он видел, как дым сиреневой змеёй дополз до ворот, забрался в уцелевшую башню и, словно паразит, начал пожирать строение изнутри. В Соледре маниту Хейна с тем же аппетитом проглатывал городские стены. Тварь, запертая в келифосе, поныне не могла насытиться.

Змея раздробила башню, свернулась на обломках и обратила взор на Тэна.

– Подойди, – услышал он приказ Хейна.

Тэн не мог противиться ядовитому голосу. Ласковый шёпот проникал в голову, опутывал тело и, подобно кукловоду, дёргал за нити, ломая волю марионетки.

«Не слушай, – повторял Дух. – Я что-нибудь придумаю. Сейчас. Сейчас».

Жалобный голос маниту таял. Оставался только приказ.

Тэн поднялся, обошёл телегу, остановился перед Хейном.

– Выбрось меч.

Оружие улетело в сугроб.

– На колени, – сказал ткач.

Тэн опустился на землю. Лиловая дымка из раза в раз подавляла его. За годы он свыкся с поражениями. Приспособился, не смирился. Каждый побег оборачивался провалом, и всё же Тэн никогда не переставал пытаться. Однажды все допускают ошибки. Он знал свои. Хейн не мог похвастаться тем же.

– Ниже, – приказал ткач.

Хейн заставлял его склоняться, пока лоб не касался грязных ботинок. До боли и немого исступления. Всегда одинаково.

Тэн подчинялся. Потому что гнев заставлял кровь пылать. Ярость затмевала разум, и он превращался в безумное, жаждущее мести, животное. Когда маниту управлял телом, человека не существовало. И эта пытка была ужаснее, чем издевательства Хейна. Ведь в такие моменты Тэн вспоминал прошлое.

Пламя в душе разгоралось. Кровь густая и горячая, точно магма, собиралась на кончиках пальцев. Лиловая завеса обращалась туманом, рваным и холодным, как бескрайние ледяные пустоши.

– Ниже, – повторил ткач.

Кожа над правым запястьем лопнула. Из крови и пламени соткался в ладони бледно-голубой клинок.

Одним быстрым движением Хейн лишился головы.

– Убей, – прохрипел Тэн. – Убей всех.

Кровь стучала в висках. Капли стекали по руке, срывались с пальцев, падали в снег. Ладонь обжигало холодом. Издалека, прорываясь сквозь пелену, донёсся голос Духа.

«Всё будет хорошо, – сказал маниту. – Спи».

– Нет, – ответил он.

«Тебе нужно отдохнуть».

– Нет, – противился Тэн. Клинок исчез, тёплая кровь медленно капала с пальцев. – Не смей. – Ноги обмякли. Он снова опустился на колени. – Я не хочу. Не хочу.

«Я доведу нас до безопасного места».

Глаза закрылись. Тэн завалился вперёд, но голова не успела коснуться земли. Тело, ведомое маниту, бодро поднялось, потянулось и, насвистывая мелодию, направилось к воротам.

Впереди лежали земли Лирмеона.

В горах зарождалась лавина.

С вершины взирал на руины крепости белый всадник.