На грани
Глава 1
Гладь воды, что всего минуту назад спала под лёгким дыханием ветра, теперь бушевала, встревоженная наглым вторжением людей. Река, словно живое существо, извивалась, вздымая свои темные валы, в каждом её всплеске слышался древний шёпот духов и хранителей потока. Небо низко нависало над землёй, тяжелое от гнева богов. Грозные тучи медленно ползли по небосводу, где-то в их сердцах уже рождались молнии, те самые яростные стрелы Перуна, готовые низринуться на тех, кто посмел нарушить покой священных вод.
Ведана стояла на берегу, босыми ногами ощущая холодную дрожь земли. Ветер трепал её длинные, цвета утренней пшеницы волосы, а в глазах отражалось то самое темное небо. Она смотрела на реку, что билась о камни, пенясь и ревя, как дикая зверица, защищающая своё логово.
- Успокойся, мать-река, - прошептала Ведана, её голос прозвучал так мягко, как журчание ручья.
В тот миг ветер стих, будто прислушиваясь к её словам, а из глубины потока донёсся тихий звон, как будто кто-то в самой толще воды ударил по серебряному колоколу. Ведана знала: дух реки услышал её, но уже не успокоится.
Из глубины неба донёсся первый гул такой низкий, как дыхание большого зверя, пробуждённого от сна. Тучи дрогнули, где-то в их сердцах сверкнула молния, и тогда Ведана склонила голову, ей хотелось верить, что Перун услышал зов. Необычайный холод прошёл по её коже, земля под ногами откликнулась гулким рокотом.
Сверху, сквозь пелену тумана, спустился столб света, озаривший бурлящую реку. Ведана не донца понимала, снится ей это или все происходит с ней на яву. В этом свете она увидела, как водная пена, танцуя, принимает очертания человеческого лица, оно показалось мудрым, и злым. Это был дух реки - Велесов страж, хранитель подземных вод и тайн.
- Ты нарушила границу, дочь земли, - прогремел голос, - Люди пришли со сталью, с огнём, с алчностью. Они не знают меры, они жгут, копают, рушат.
Ведана опустилась на колени.
- Я не с ними, - когда она заговорила, то не узнала свой голос, слова её тонкой нитью потянулись к самому сердцу потока. - Я лишь хочу умолить Перуна, чтобы не проливал свой гнев на всю землю. Пусть услышит, что не все забыли законы предков.
В этот момент небо вспыхнуло. С высоты раздался треск молнии, и удар света рассёк тьму. На мгновение Ведане показалось, что прямо в облаках вырисовалась фигура великого Перуна: борода, сверкающая, как каленое железо, глаза словно два солнца, а в руках — молот, от которого исходило пламя.
Молния ударила в реку, и тогда вода вспыхнула синим пламенем и затихла. Буря начала утихать, тишина легла на землю, и только слабый плеск волн напоминал о том, что здесь только что прошёл гнев божества. Ведана встала, чувствуя, как силы покидают её тело.
Ведана вздрогнула, когда видение рассеялось, как ночной туман под первым светом зари. Холодная реальность ударила сильнее, чем ледяная вода. Кто-то тряс её за плечи, и голос, грубый и хриплый от волнения, прорезал тишину:
- С ума сошла совсем! Что за нравственная девка! Ты убить себя хотела?!
Перед ней стоял Даниель, насквозь промокший, с растрёпанными волосами и глазами, полными отчаяния. Капли воды стекали по его лицу, смешиваясь с потом и, может быть, со слезами, хотя он бы никогда в этом не признался.
- Пусть и хотела, - Ведана выдохнула едва слышно. - Будто тебе есть толк до этого…
Даниель зарычал, как зверь, загнанный в угол. В его груди бушевала буря - та самая, что только что утихла над рекой. Всего минуту назад он вытянул её из воды, из самого чрева реки, словно вырывая из лап судьбы. Когда он увидел Ведану в воде, его сердце камнем упало вниз тяжелым камнем, и он уже не помнил, как кинулся к ней. В момент, когда он оказался рядом, голова ее уже была под водой. Но эта девушка, его боль и проклятие, всегда испытывала его на прочность, с того самого дня, когда между ними пролегла трещина, разделившая любовь и ненависть.
- Ты о себе думала! - выкрикнул он, сжимая кулаки. - А о других?! О тех, кто всё ещё...
Он запнулся, потому что последние слова застряли где-то в горле. Ему хотелось крикнуть о тех, кто всё ещё любит тебя, но он не смог сказать это вслух, больше не имея на это ни малейшего права.
- Неужто о тебе стоило? - голос Веданы дрогнул, словно ветка, пойманная в порыв ветра. Но в этой дрожи звучал не страх, туда вложилась вся ее боль, весь гнев, который бурлил внутри.
Она смотрела на него глазами, в которых отражалось что-то древнее, неведомое ни ей, ни ему. Сила, что проснулась в ней после видения. Агония внутри росла, как неведомый зверь, царапая душу изнутри. Казалось, сама природа следила за ними, листья не шелестели, вода не плескалась, ветер затаил дыхание.
Даниель сделал шаг к ней, хотел сказать что-то, обвинить, умолять, обнять, он не понимал, как именно ему поступать рядом с ней. Внезапно тишину пронзил странный звук. Из глубины реки донёсся гул, похожий на зов. Ведана обернулась, и её глаза расширились: в воде мелькнул слабый свет, похожий на дыхание лунного пламени.
- Они зовут меня, - прошептала она. И Даниель сразу побледнел, будто что-то знал, что-то, что боялся сказать вслух.
- Кто?..
Ведана промолчала, молчание её было тяжёлым, как свинец, и это ещё сильнее разожгло пламя в душе Даниеля.
- А о матушке с отцом ты подумала? - почти выкрикнул он. - Не нашлось дум? Последнего дитя хочешь забрать у них?!
Эти слова ударили по ней сильнее, чем ледяная вода.
«Последнего дитя»…
И всё - буря, что пряталась глубоко внутри, вырвалась наружу. Её дыхание сбилось, в груди закололо, будто само сердце разорвали когтями воспоминаний. Перед глазами поплыли образы: лица братьев, их смех, их голоса, такие живые, такие близкие… И так же быстро, как они появились, пришла тьма, холод, безмолвие.
Глава 2
Прошлое
Мара унесла их месяц назад, без следа, даже не дала никому попрощаться. Люди говорили: "такова воля богини смерти", но для Веданы это была не воля, а кража. Она любила своих братьев, Светозара и Святослава. Они были её опорой, самыми близкими ей людьми, все детство были ее защитой, казалось, они никогда и не ссорились по настоящему, лишь иногда припирались. Когда их не стало, тьма легла на сердце, как зимний снег на старый курган, голубые глаза Веды потемнели, румянец исчез с ее белокурого лица, казалось, даже осанка ее осунулась.
Как горько, что началось всё в купальскую ночь - в праздник света, огня и любви, когда Ярило венчает землю с небом, а Перуновы молнии благословляют союз. В эту ночь, когда нечисть отступает перед пламенем, а вода обретает целительную силу, Ведана утратила всех троих. Тех, что значили для неё целый мир, и в тот же час, когда Купала обещал любовь, Морана, сестра его, тихо собрала свою жатву. Праздник стал для неё поминальным, а венок, что она плела, - погребальным.
Первым в тот день стал Святозар.
Весть пришла к Ведане с утренней росой, когда еще даже петухи не успели пропеть. Его нашли в горнице бездыханным, и всё в нём было покойно, будто сон-трава осенила его своим дыханием, а ночь убаюкала его колыбельной. Он лежал, раскинув руки, лицо его было ясным - ни муки, ни страха, только руки стыли, как льды в самую лютую стужу, а на губах застыла тень улыбки, от которой у Веданы по спине прошёл холод.
Улыбка эта не была его. Ведана знала его улыбку, она всегда была тёплой, живой, как купальский костёр. А эта была иной, чужой, жуткой, будто кто-то нарисовал её на его лице своей холодной рукой. Волхвы сходились к дому в молчании, и молчание это было тяжелее любого плача. Они переглядывались, шептались вполголоса, боясь спугнуть страшную правду. И правда, что сложилась в их шёпоте, леденила кровь: то Мара прошла по селу перед купальской ночью своими тяжелыми шагами. Заглядывала в тёмные окна, волочила за собой меч, искала того, кого избрала. И нашла…
Ведана ещё не знала, что эта улыбка, которую она увидела на лице брата - последняя усмешка Мораны. Она ещё не ведала, что беда лишь начинала свою жатву, что Святозар не последний кого заберёт эта купальская ночь, и что праздник света в её жизни закончился так и не начавшись.
Вторым стал Даниель.
Тот, кто был для Веданы светом даже в самый тёмный час. Тот, чьё прикосновение впервые зажгло в её груди живой огонь, который должен был тлеть и не гаснуть. Он был её Ярилом, её единственным теплом среди долгих зим, кто грел ее даже тогда, когда на улице бушевала метель, умел рассмешить и утешить. И он же стал тем, кто предал.
В тот вечер село веселилось у купальских костров. Почти все вышли, и Ведане это показалось странным, неладным, будто радость эта была не настоящей, а заученной, люди смеялись громче, чем следовало, чтобы не слышать тишины, что стояла над домом, где ещё не остыло тело Светозара. Только утром они собрались толпой у их крыльца что бы прощаться, кланяться, шептать слова утешения, А сейчас, с наступлением вечера, плясали и хохотали так, будто и не было никакой смерти, будто не умирал вчера их односельчанин.
Мать тоже отправила Ведану к кострам: «Не гоже гневить богов». И ей пришлось идти, с тяжёлым сердцем, с поникшей головой, будто шла не на праздник, а на тризну. В ту ночь ей не хотелось плести венки, и играть в игры. Все казалось чужим, далеким от нее. А по дороге, пока она шла в темноте, меж дворами, думала о нём. Он не пришел утром, когда все село собралось у дома, хотя она так отчаянно искала его среди толпы, ей хотелось припасть к его груди, и забыть все, что окружало ее.
«Даниель, - шептало её сердце, - ведь ты придёшь. Ты всегда приходил в самый горький час. Ты возьмёшь меня за руку, и станет легче, и огонь этот, что жжёт меня изнутри, стихнет от твоего тепла. Ты ведь помнишь, как впервые коснулся моей ладони? Тогда мне показалось, что само солнце заглянуло мне в грудь. Ведь ты - моя доля. Ты тот, с кем я рядом встану перед богами. Лишь только будь рядом, только не оставь меня одну в этой толпе чужих весёлых лиц».
Вдалеке показались огни костров, послышался смех молодых девиц, а Веда лишь молила богам, что бы он был там, и ждал ее. И боги, казалось, услышали - она увидела его у костра. Но только сердцу не стало легче от картины, что развернулась перед глазами.
Перед жгущим, ревущим костром, чьё пламя вздымалось к самому небу, будто само Ярило протянуло к людям огненные руки, Даниель взял за руку Христину - звонкую, смелую, с дерзкими глазами, с косой, что вилась, как змея, и вместе с ней, крепко сцепив пальцы, прыгнул через пламя. В этот момент Ведана застыла.
Потому что этот прыжок был не просто забавой. В купальскую ночь через огонь прыгают двое, чьи судьбы переплетаются, боги видят, и благословляют их союз, венчают их на глазах у всего села, у Ярилова пламени, что очищает и скрепляет. Это была клятва без слов, и обет перед небом. Это то, что она, Ведана, в своих ночных мечтах отдавала ему, а он взял и отдал другой. Прямо у неё на глазах. Прямо в ту ночь, когда мир оплакивал Светозара.
«Нет. Нет, это сон. Это Мара меня морочит. Это наваждение, морок, чары купальской ночи, когда нечисть гуляет и водит людей по кругу…»
Крик её, отчаянный, надорванный, полный такой боли, что, казалось, должна была дрогнуть сама земля, потонул в хохоте толпы. Никто не обернулся, смех, песни, треск горящих ветвей, всё заглушило её голос, будто он и не звучал вовсе, будто кричала она в пустоту. Веда даже на миг задумалась, кричит она, или ей только кажется это все.
«Почему никто не слышит? Почему они смеются? Даниель… Даниель, обернись! Ты же не мог… не мог так со мной…»
Одна лишь старуха у крайнего костра обернулась, приложила ладонь к уху и засомневалась: то ли вправду кто-то кричал, то ли ветер унёс чужие голоса и ей причудилось.
И вот тогда, когда ноги её коснулись земли по ту сторону огня, Христина оглянулась через плечо. Медленно, будто напоказ, давая Ведане время разглядеть всё до конца. Когда Веда посмотрела в его глаза увидела ее взгляд - победный, пропитанный холодом и жгучей, нежданной ненавистью. Взгляд этот был холоднее Мариного поцелуя и острее меча, что волочила Морана в ту ночь. И в нем Ведана прочла то, чего не желала понимать:
«Он мой теперь. Слышишь? Боги все увидели, а огонь скрепил. А ты теперь стой и смотри, как твою долю забирают у тебя на глазах. И никто тебе не поможет, никто не услышит больше.».
И Ведана поняла: второй корень её мира подрублен. И сделано это не чужой рукой, а той, что она целовала, что держала её ладонь так крепко, что в груди вспыхивал огонь. Тот самый огонь, что теперь жёг её изнутри, и от которого не было ни воды, ни исцеления.
Слёзы застилали Ведане глаза, такие горячие, что жгли щёки и не давали дышать. Она побежала прочь, туда, где не было песен, где смех не резал слух ножом, где не плясали вокруг огня чужие, весёлые, довольные лица. Туда, где река пела свои древние, опасные песни.
«Прочь. Только бы прочь от них. От их смеха, от их огня, от её взгляда…»
Ноги несли её сами, по знакомой с детства тропе, меж тёмных изб, вниз, к воде. А в голове стучало одно, горячее, как уголь: «Даниель. Даниель. Что ты сделал. Зачем…»
Берег был пуст. Только в этой пустоте было что-то неправильное. Недоброе, как в доме, из которого только что вынесли покойника. И воздух здесь был другим, не свежим и прохладным, каким помнила его Ведана, наоборот таким густым, что стягивал грудь и тяжёлым, словно кто-то невидимый стоял за её плечом и дышал ей в затылок, медленно, с хрипотцой. Она обернулась - никого. И от этого стало страшнее, чем если бы кто-то был. В сердце была надежда, что это Даниель догнал ее, сейчас он извинится, скажет что она не так поняла, что это все игра ее воображения, но никого не было.
Ведана выдохнула, и села у реки. Вода у берега была чёрной, как смола, не плескалась, не журчала по-дневному беззаботно, шептала, будто делилась с берегом какой-то старой, страшной тайной. И в этом шёпоте Ведане чудилось её имя.
«Не ходи к воде в купальскую ночь, - вспомнился ей голос бабки, глухой и строгий. - В эту ночь вода не для живых. В эту ночь она помнит всех, кого забрала. И хочет ещё».
И вдруг десятки глаз вспыхнули в темноте по ту сторону берега.
Ведане хотелось верить, что это огоньки свечей, но по ту сторону реки никто никогда не ходил, да и свет был слишком холодным для огня. Холодные, бледные, как гнилушки в болоте, они горели в чёрной глубине за рекой и смотрели. Прямо на неё. Не мигая, не двигаясь, и в этом взгляде была такая древняя, терпеливая тоска, что Ведана не могла ни отвести глаз, ни шевельнуться.
Мёртвые.
Пришли на её беду, смотреть, как страдает живая. И ждать, потому что в купальскую ночь граница меж мирами тонка, как роса на листе, и всякий, кто стоит на берегу в такой час, стоит на самой её кромке.
«Бабка говорила: не оборачивайся, не зови, не плачь у воды… А я плачу. Я стою у самой воды и плачу…»
Река зашептала громче. Глаза не гасли. И где-то очень далеко, за спиной, всё ещё смеялось село, праздновало, прыгало через огонь, не зная, что на берегу, в темноте, живые и мёртвые наконец разглядели друг друга.
Она знала: нельзя смотреть на них. Нельзя, чтобы взгляд твой встречался с их взглядом, нужно молчать. не то утянут и заберут в свою чёрную воду. Так говорили бабки у реки, и знала всякая девка, что росла в селе и слушала старые сказки у печи. Но Ведана не смогла. Мёртвые смотрели на неё спокойно, терпеливо, будто ждали именно её.
Внутренний голос кричал бежать, но девушка застыла «Не смотри. Не смотри, не смотри, отвернись…»
И тогда, когда она почти заставила себя отвернуть голову, увидела Святослава.
Он стоял на другом берегу, высокий, как всегда, прямой, с той самой привычкой чуть склонить голову, будто прислушиваясь, и её сердце дико, рванулось. Она вскочила, намереваясь вытащить брата на эту сторону, ведь негоже живым по стороне мертвецов бродить, но наткнулась на его взгляд, глаза его были чужими. Стеклянными, пустыми, будто в них налили речную воду и заморозили. И стоял он среди мёртвых не как их жертва, а как один из них.
«Нет. Нет, это не он. Это морок, это вода дразнит, это Мара…»
- Святослав! – надорванный крик вырвался сам собой - Не смей!
Но было поздно. Мёртвые уже медленно тянулись к нему, белёсыми руками, будто ветви тумана, касались его плеч, его лица, его шеи. И там, где они касались, Святослав словно таял, как иней на утреннем солнце. Одно прикосновение и черты его поплыли; другое и он уже не стоял, а оседал вниз. Брат исчез в чёрных водах, словно его и не было, ни его смеха, ни его рук, ни его голоса.
Ведана рванулась вперёд и упала на колени у самой кромки, срывая пальцы о холодную гальку. Вода у её ног уже была тиха и гладка, как ни в чём не бывало, только круги расходились, будто кто-то только что прошёл по дну.
На её крики сбежались люди с испуганными лицами, кто-то держал в руках факел, кто-то пришел с колом и оберегом, они озарили берег тёплым, живым светом. Но они не увидели ничего, ни теней, что ещё клубились по ту сторону, ни глаз, что медленно гасли в чёрной глубине, ни ужаса, что сковал её душу ледяным обручем. Только одна Ведана видела это все, и ей хотелось верить, что это все ей причудилось.
В гомоне чужих голосов, суете факелов и встревоженных расспросов она вдруг отчётливо поняла: река помнит. И река зовёт. Зовёт тех, кто однажды посмотрел ей в глаза слишком долго, и уже точно ее не отпустит.
С тех пор её ночи стали тихими, будто дыхание смерти перед тем, как оно стихнет навсегда. С тех пор река снилась ей всё чаще, в ее снах она была не просто водой, а чем-то живым и древним, что тянет из темноты белые руки и шепчет её имя, будто пробует его на вкус:
- Ведана…
И каждую ночь ее голос становился ближе и громче. Всё настойчивее звучало имя девушки.
Глава 3
Глава 3
настоящее
- Нет, - твёрдо сказала Ведана, смахнув дрожащую пелену воды с глаз. Её взгляд, обычно мягкий и задумчивый, теперь снова стал холодным, как речная глубина под тонким ледком первозимья.
Даниель устало выдохнул. Перед ним стояла не та девушка, которую он когда-то любил, сейчас она была скорее теню того, что некогда грело его сердце. Мокрая сорочка липла к её телу, подчёркивая каждое движение, но не было в этом ничего соблазнительного, лишь боль, усталость и ледяная решимость. Капли воды медленно стекали по её лицу, срывались с подбородка и падали на грудь, что тяжело вздымалась от сбившегося дыхания.
- Веда, - сказал он мягче, пытаясь вернуть в голос привычное тепло. - Иди домой. Если кто заметит твоё отсутствие в такой час, начнут волноваться.
Она не шелохнулась. Её босые ноги всё ещё тонули в холодной прибрежной грязи, а волосы прилипли к щекам, будто сама река не хотела отпускать свою дочь. Ветер донёс с той стороны, где темнел лес, запах сырого мха и старой хвои, тот самый запах, которым пахнет в доме, когда оттуда ушло тепло людей.
- Домой?.. - переспросила Ведана с тихой усмешкой, и в ней было не меньше горечи, чем в её глазах. - А где он теперь, мой дом? Там, где пустые кровати братьев? Или там, где люди шепчут за спиной, будто я проклята?
Даниель отвёл взгляд, он знал как стали люди говорить о девушке. Та, что раньше должна была занять место матери, помогать людям, лечить их, словно стала для кого-то прокажённой. Не все от нее отвернулись, некоторые по прежнему ждали её в своем доме, но все еще старались лишнего не молвить.
- Не слушай их. Люди всегда говорят.
- Нет, - её голос стал тверже, будто она сама удивилась тому, что говорит вслух. - Они чувствуют. Я - не такая, как они. С тех пор, как река забрала Святослава, я слышу шёпоты. Слышу, как зовут меня из-под воды.
Над водой повисла тишина, такая полная, что стало слышно, как где-то далеко на отмели бьётся о камень вода, будто перекатывает камешки чья-то невидимая рука. И в этом звуке, если долго вслушиваться, и вправду чудились слова.
Даниель шагнул ближе, но его остановил её взгляд, такой глубокий, словно в нём отражалось небо перед грозой: тяжёлое, налитое свинцом, с затаившимся за краем всполохом.
- Веда, хватит. Это всё… твои сны, боль, что сидит в твоей душе говорит из тебя, не более. Успокойся, и пойдем я проведу тебя.
Сны. Ведане захотелось рассмеяться, но она подавила это чувство,. Если бы это были сны. Сны уходят с рассветом, их можно стряхнуть, как воду с ресниц. А то, что звучало в ней, не уходило, оно жило в ней глубже дыхания.
Она покачала головой, когда Даниель потянул её на берег, не вырывалась, но и не поддавалась, будто стояла не в илистой отмели, а вросла в неё корнями.
- Нет, Даниель. Это не сны, это река со мной говорит. Я так давно пробовала ее услышать, матушка всё учила меня, и вот, она сама меня зовет.
Ты не знаешь, чего она хочет, - шептало внутри. - Ты боишься не за меня. Ты боишься услышать то же, что слышу я. Боишься узнать, что река забирает не только тех, кто ушел навсегда. Она тянется и к тем, кто жив.
На мгновение всё вокруг стихло, даже ветер перестал играть с листвой, будто ему велели замереть. Только река тихо плескалась у ног, будто соглашаясь с её словами. Это напугало Даниеля сильнее, и он дернул Ведану на себя, это сработало слишком неожиданно, даже для него самого, и вот они лежали оба на песке. Какое то мгновение Веда осматривала юношу, его светлые волосы, почти под цвет ее, сейчас казались ей уже и не такими мягкими, как раньше. Она опустила взгляд, и столкнулась с его глазами, ночью, они показались ей почти темными, и это мгновенно вразумило ее. Слишком резко встав, стала поправлять рубаху.
Как только он поднялся вслед ей, Ведана сделала шаг назад, к воде.
- Если бы ты знал, что она мне показывает…
Она показывает мне Святослава. Как он стоит там, под водой, среди тины и коряг, и улыбается, так спокойно, как не улыбался при жизни. Она показывает мне мою мать, которую не унесла, но которая теперь ходит сама не своя, как будто ищет что-то в этой воде. И эта тоска материнская, она душит меня здесь, на берегу. Река показывает мне, как я стою здесь, на берегу, и мне страшно до тошноты, до звона в ушах, но и тепло, будто меня уже обняли. И я не знаю, Даниель, чего я боюсь больше: того, что зовёт меня река, или того, что однажды я перестану слышать плач матери и стану такой же пустой, как взгляды тех, кто смотрел на меня в ту ночь.
- Веда! - Даниель схватил её за руку. - Не смей!
И в этот момент пелена вдруг спала с её глаз, будто его прикосновение стёрло мрак, окутывавший её разум. Шёпот, ещё недавно звучавший в голове, стих, словно река наконец насытилась её страхом. Девушка молча обернулась, посмотрела на Даниеля долгим, непонятным взглядом, вырвала свою руку из его оков, и не сказав ни слова, шагнула прочь, в темноту, где дрожали редкие огни избы. Сначала ее шаги были неуверенными, но чем дальше она шла, тем увереннее они становились. Смотря только себе под ноги, она даже не заметила ту темную фигуру, что стояла у кромки деревьев, и смотрела на нее.
А ведь он так и не понял, - подумала она, уходя. - что выбор не мой. Что река взяла часть моей души, забрав Святослава, и теперь требует остальное.
Теперь Даниель остался один. На миг ему показалось, что всё вокруг, и ночь, и ветер, и даже река выдохнули вместе с ним, словно разделяя его бремя. Он тяжело опустился на мокрую траву, не чувствуя ни холода, ни сырости. Руки сами собой потянулись к волосам, сжали их, оттянули с такой силой, будто боль могла вернуть ему ясность, стереть путаницу мыслей, порожденную встречей с Веданой.
- Проклятье… - прошептал он, глядя в тёмную, безмолвную воду. - На кой чёрт я вообще пришёл сюда?
Сердце билось неровно, отбивая какой-то дикий ритм. Ему казалось, будто сама ночь насмехается над ним, шепчет где-то на границе слуха, затаившись в шорохе камышей: «Ты всё ещё любишь её…»
Он стиснул зубы, чувствуя, как скрежещут они в ярости и отчаянии. Да, любил. Любил, и от этого его жизнь превращалась в бесконечную пытку, в тягучий, липкий морок. Любил ту, что теперь глядела на него глазами, полными воды и боли, ту, что говорила с ветром и реками, ту, что не принадлежала ни людям, ни богам, воплощение самой дикой, неприрученной природы.
А теперь… теперь он обручен с другой. С Христиной, рыжеволосой красавицей, чей смех звенел, как колокольчик, но в глазах её горело не пламя жизни, а хитрый, скользкий огонь. Огонь, который должен был его греть, но теперь ему чудилось будто он пожирает.
Она умела завораживать словом, взглядом, прикосновением. Люди в селе восхищались, раздумывая с кем же она свяжет жизнь, а он… он поддался. Но эта любовь стала для него заклятием, сотканным из её желания, змеиной грации, чужой, но такой притягательной силы.
И всё же, каждый раз, когда Христина касалась его руки, а её глаза встречались с его, перед мысленным взором всплывал образ Веданы, промокшей, босой, с глазами цвета грозы. Образ, который преследовал его, как тень утопленника, зовущего из глубины.
Ему казалось, будто сама Мокошь, великая пряха судеб, смеётся над ним, переплетая нити его жизни в паутине безысходности, стягивая петлю, из которой нет выхода. Река забрала его любовь, а колдовство привязало к другому. И он задыхался между двумя мирами, двумя женщинами, двумя судьбами, ни одна из которых не была его.
Он уронил голову на руки и прошептал в ночь:
- Велес, если ты слышишь… если твои уши ещё не закрыты от жалоб людских… забери этот морок. Или хотя бы дай понять, кого из них я должен бояться больше: ведьму, что зовёт из воды, или ту, что привязала меня заклятьем к своему рыжему пламени.
В ответ он услышал только шелест травы, словно сотни призрачных пальцев перебирали сухие стебли, и тихий, едва различимый плеск воды, что звучал как вздох забвения.
Босые ноги тихо ступали по влажной земле, ведя Веду к дому, а холодная ночная роса, касалась её подола. Дом их стоял на отшибе, там, где земля ещё помнила прикосновения древних богов, у самой кромки леса, где травы росли гуще, чем где-либо, а ветер приносил с собой запахи мёда и полыни, тоской болотистой сырости, переходящей в терпкий аромат живой силы. Девушка часто задумывалась о том, что это место дышало силой живой, древней, почти человеческой.
Мать её, ведунья Рада, была частью этой силы. Она знала каждую травинку, каждую тень, что падала на землю, как знает свои пальцы. Она всегда выходила на рассвете, когда первые лучи бога Ярилы ещё только касались вершин сосен, с корзиной в руках, и шептала слова-заклятия, которые передавались из уст в уста спустя целые поколения. Она собирала растения с трепетом и почтением. Люди приходили к ней со всех окрестных сёл, из самых глухих уголков, кто с болью в теле, что грызла его изнутри, кто с бедой в душе, что туманила разум. Рада умела лечить и то, и другое, но всегда, когда передавала собранный дар, её глаза наполнялись древней мудростью, и она тихо предупреждала: «Не каждая рана видна глазу. Иногда боль, это лишь след той, что лежит глубже».
Отец, старейшина Мирослав, был человеком твёрдым и справедливым, словно сам Перун выковал его душу. Его слово было весом, его слушали, уважали, а в трудные времена звали судить и советовать, как к самому древнему дубу, что помнит все бури. В их доме часто бывали странники, волхвы и сказители, пришедшие из дальних земель, и маленькая Веда, затаив дыхание, слушала их речи. Речи о богах, что правят миром, о Маре, владычице смерти и зимних холодов, о Велесе, хранители тайн и покровители скота, о том, как сама земля хранит память предков, как каждый камень, каждое дерево было свидетель времён, и как всё живое связано невидимыми нитями судьбы, что пряла Мокошь.
Она росла любознательной и светлой, такой, что казалось, будто сама земля постаралась, посылая ей в дар всё лучшее, что у неё было. Её знали все от мала до велика, девочка с ясными глазами, что всегда найдёт доброе слово и для старушки, согнувшейся под тяжестью лет, и для ребёнка, ещё не умеющего выговорить её имя. Она помогала всем: таскала воду из колодца, чьё ведро было почти тяжелее неё, пряла так, что нить шла ровно и тонко, играла с малышнёй, кормила коз в сенях, и в каждом её движении была та простая радость жизни, которую так редко встретишь. Народ любил её, хоть и теперь побаивался, и не только за доброту, но и за ту особую теплоту, что исходила от неё, как от летнего утра, когда солнце только поднимается над лесом.
Теперь же внутри нее, где то в самой глубине её сердца жила тень. Да только не та, что отступает с рассветом, а та, что пускает корни, когда темнеет. После гибели братьев в ту ночь, когда она увидела то, о чём не говорят, и что не вмещает человеческое слово, всё изменилось. Мир остался прежним для всех, но для неё он стал другим. Каждое утро, каждое слово, каждая улыбка теперь отзывались в ней эхом той ночи.
Теперь, когда мать зажигала свечи у икон Перуна и Велеса, Веда отворачивалась, ей казалось, что за пламенем, стоят другие глаза. Не богов, а тех, кто смотрит прямо на неё, из-под воды, с самой её глубины. Они были повсюду: в отблеске свечи, в шорохе листьев за окном, в тихом плеске реки, что доносился даже сквозь стены.
Она не могла забыть тот шёпот, что слышала у реки. Шёпот тех, кого не должно слышать живым, голоса их звучали не в ушах, а где то в ее голове, так, что ей казалось будто она сходит с ума. Иногда, засыпая, она слышала их особенно ясно, и тогда ей чудилось, что вода подступает к самому горлу.
И теперь она знала: та дань, которую должны были нести братья, легла на неё. Теперь она должна не просто помогать, но и оберегать. И это давило на душу мёртвым грузом. Таким тяжелым и холодным, словно камень, что веками лежит на дне, и никакие слова, никакие обряды не могут сдвинуть его с места.
Иногда, сидя у окна, Веда ловила себя на мысли, что слышит шаги во дворе, лёгкие, как детские, но знающие, будто ступали они не по земле, а по памяти. А потом понимала, это вовсе не шаги. Это тот самый зов, что не оставляет следов на влажной земле, но оставляет их в душе.
Кто-то из-за грани тянулся к ней, не со злобой и страхом, а с просьбой. Тихой, безмолвной, но такой настойчивой, что её слышало каждое биение сердца. В ней было столько всего, что невозможно было ответить одним словом или одним поступком. Помочь… или кануть вместе с ними в небытие? Два пути, а между ними пропасть, и не было моста, чтобы перейти на ту сторону, где жил ответ.
Только вот ответа не было. Нигде, ни в шёпоте реки, ни в молчании ночи, ни в глазах матери, которую она не решалась спросить.
И от этого становилось так больно, что хотелось закричать в ночное небо, разорвав тишину, что лежала над домом тяжёлым покрывалом. Но крик застревал в горле, потому что она знала даже если закричит, ответ не последует, ведь в ту ночь его не было.
Она подняла глаза к небу. Бледная луна зависла прямо над их домом, как глаз божества, наблюдающего за теми, кто ещё не понял, какую тропу ему суждено пройти. И в этом взгляде не было ни жалости, ни утешения, только холодное, безразличное знание. Знание того, что уже решено.
Веда смотрела на луну, и ей казалось, что она видит в ней отражение своей судьбы, такую же бледную, далёкую, непостижимую для тех, кто ещё смеет надеяться
Глава 4
Глава 4
Солнце неспешно поднималось над лесом, заливая мир мягким золотом, будто само небо, опомнившись после долгой ночи, решило быть к людям милостивым. Лучи пробивались сквозь листву, ложились на крыши, на траву, на лицо Веданы, что сидела на пороге родного дома, не чувствуя их тепла. Воздух пах росой и свежескошенными травами, пчелиным гулом и остывшей за ночь пылью, всё вокруг будто начинало новый день, тянулось, распрямлялось, радовалось жизни. А она сама не могла даже вдохнуть полной грудью.
Ложиться спать уже не имело смысла, рассвет настал слишком быстро, будто ночь, сжалившись, просто стёрла себя с небес. Да и сон всё равно не пришёл бы: стоило сомкнуть глаза, как вода снова подступала к горлу, и чьи-то холодные пальцы тянули её за руку вниз, к тёмной тишине.
Решение солгать, если мать спросит, пришло само собой, что просто встала раньше всех, чтобы помочь, принести воды, растопить печь, накормить коз. Волновать матушку не хотелось, но внутри всё горело от тревожных дум, от этого огня у неё дрожали руки, их пришлось спрятать в подол, словно от самой себя.
Река не давала ей покоя, все казалось странным, ведь она четко помнила, как ложилась в постель, как сон опутывал её так мягко и спокойно, как тёплое одеяло в детстве. И вдруг холод, вода, крики. Чьи-то голоса, зовущие её по имени так, как не зовёт ни один живой человек. И вдруг рука Даниеля, тянущая её к жизни, его лицо над ней, бледное от ужаса.
То как оказался там Даниель стало огромным вопросом, но сейчас ее интересовало лишь то как она оказалась там. Она не помнила совершенно ничего, будто находилась в забвении, ноги сами вынесли из дома, тело шло, пока разум спал. Мысли клубились в голове, как туман над болотом, не давая ясности. Среди всех вопросов было лишь одно, что она твёрдо поняла: этой ночью что-то пришло за ней. Страшнее было скорее то, что оно не ушло, затаилось на какое-то время и ждёт. Теперь всегда будет ждать Ведану у воды, у кромки сна, на грани, за которую живым лучше не ступать.
Мелкая дрожь прошла по телу, когда на плечо легла тяжёлая, но тёплая рука от которой пахло землёй и дымом очага. Сердце мгновенно сжалось, будто пойманная птица, и тут же отпустило, узнав прикосновение.
- Доброе утро, отец, - голос её прозвучал ровнее, чем было у неё на душе.
Мирослав улыбнулся, морщины у глаз глубже залегли от этой мягкой улыбки, будто в них собиралась вся теплота, какую он не умел сказать словами.
- Встала рано сегодня, доченька. Неужто петухи покоя не дают?
- Мысли будущего тревожат, - ответила Веда, пряча взгляд, чтобы он не прочёл в нём того, что она и сама боялась назвать. - Однако я обещала Марье принести трав для настойки. Заодно соберу и себе, кажется снадобье сна пригодится.
Отец кивнул и медленно опустился рядом. Крыльцо чуть заскрипело под его тяжестью, будто само дерево вздохнуло вместе с ним.
Взгляд Веды скользнул по лицу отца, он выглядел старше, чем был. После смерти сыновей плечи его согнулись, словно на них легла невидимая ноша, которую он нёс молча, никому не жалуясь. Голос стал глуше, будто каждое слово давалось ему с усилием, выходило из самой глубины, где жила его боль. Но глаза… глаза оставались прежними -добрыми, полными нежности и заботы, такой, как она помнила из детства. И этот взгляд, обращённый на дочь, говорил больше всех его слов: что бы ни случилось, он здесь. Всегда рядом.
Веда почувствовала, как от этого взгляда в груди что-то сжалось, странное горькое чувство заполнило его. Потому что она знала: то, что тянется к ней из-за грани, не пощадит никого. И даже эти добрые глаза однажды могут погаснуть, если она не найдёт ответа, или станет слишком поздно.
- Верно мыслишь, дочь, - сказал он негромко, в голосе его звучала не только мудрость, но и тихая грусть. - Только не забывай, что матушка ждёт тебя. Ей нужно учить тебя делу. Ты последнее время сама не своя. Тень какая-то ходит за тобой, словно сама Мокошь нить твою туго перетягивает. А мы… - он замолчал, тяжело вздохнув, в этом вздохе послышалась вся тяжесть прожитых лет и невосполнимых потерь. - Мы не вечны, дорогая. Каждый рассвет это подарок для нас, который может стать последним.
Но Веда не дала ему договорить, едва в словах его прозвучала тень смерти, и он успел коснуться хрупкой грани того, что она так отчаянно пыталась не слышать, она резко встала. Её сердце забилось быстрее, отзываясь на эту опасную близость к неизбежному.
- Не говори так, отец, - почти прошептала она, голос её дрогнул, как лист на ветру, выдавая всю глубину её страха. - Не надо так говорить.
Она обернулась и поспешила к лестнице, будто бежала не в дом, а прочь от мыслей, что страшнее любой ночи, прочь от той бездны, что разверзлась между ними в этот момент. Её шаги гулко отдавались по дереву, каждый удар отдавался эхом в её собственной груди, пока она поднималась на верхний этаж, к своей комнате.
Мирослав долго смотрел ей вслед, провожая её ускользающий образ взглядом, полным невысказанной боли и нежности. Потом он медленно провёл ладонью по лицу, устало, с болью, которую не могли стереть годы.
- Ведана… - выдохнул он, глядя в сторону леса, - Пусть Велес хранит тебя, дитя моё… Пусть его щит будет крепче любой тьмы, что жаждет тебя.
Ведана поднялась наверх, где, казалось, само время замедлило ход, тонкий, но настойчивый аромат сушёных трав наполнял всё пространство. Воздух был тёплым и плотным, словно сама комната дышала жизнью растений, собирая в себе их силу и покой. На стенах, словно древние обереги, висели пучки зверобоя, чабреца, белены, травы, что отгоняли злых духов, веники крапивы для очищения, и высушенные венцы полевых маков, чья нежная красота скрывала силу забвения. В центре стоял массивный дубовый стол, покрытый следами многих лет работы, заставленный глиняными ступками, мисками с толчёными кореньями, чьи запахи смешивались в терпкий, землистый аромат, и медными чашами, отражавшими свет тусклым, таинственным блеском.
У окна, согнувшись над ступкой, сидела её мать Рада. Луч солнца, пробившись сквозь маленькое, будто нарочно оставленное нетронутым, окошко, упал на седую прядь у её виска, и мерцал, как серебро, словно сам свет тянулся к её мудрости. В руках у неё была ступка с белыми лепестками, нежными, как крылья мотылька, Ведана узнала их: сон-трава, которую мать обычно держала на случай тяжёлых снов, тревог, что могут прокрасться даже в самые крепкие объятия Морфея.
- Проснулась, - произнесла Рада, её голос был тих, как шелест листвы, но в нём звучала древняя сила. Она не подняла взгляда, продолжая своё тихое дело. - Или, скорее, не спала вовсе…
Ведана застыла у порога, словно окаменев. Слова матери, такие простые и прямые, ударили в самое сердце, сбивая дыхание.
- Ты знала? - прозвучало хрипло.
- Мать всё чувствует, - тихо сказала Рада, продолжая толочь траву. Лёгкий стук ступки о стенки казался отсчётом времени, отмеряющим то, что уже произошло, и то, что ещё предстоит. - Когда дети страдают - земля под ногами звенит по-другому. Она плачет вместе с ними, а я слышу её плач.
Девушка подошла ближе к матери, и опустила глаза, не смея встретиться с этим тревожным знанием. В её голосе звучала растерянность ребёнка, потерявшегося в ночном лесу.
- Я… не помню, как оказалась у реки. Я видела сны, но они были слишком ясные. Будто кто-то звал меня. Да звал так, как зовёт путник заблудившегося, или как зовёт мать дитя, утонувшее в ночи.
Рука Рады дрогнула, ступка замерла в её ладони, и весь мир вокруг, казалось, затих, вслушиваясь. Она медленно подняла голову и посмотрела на дочь. В её взгляде не было ни удивления, ни осуждения, лишь тревожное знание, которое прорастало в ней вместе с каждым стуком сердца Веданы.
- Что ты слышала, дитя? - говорила она не громко, но каждое слово прозвучало с весом древних камней. - Какие имена разбудили спящих?
- Имена… Они были не людские, старые и древние, как сама земля. Я видела воду, она жила, она дышала. И… глаза, они смотрели на меня из глубины, из той стороны, куда не ступает свет.
Мать перекрестилась по-своему, тремя пальцами, касаясь лба, груди и плеч, по-ведьмовски, как делали жрицы Велеса, те, кто слышит голоса из-за грани. Этот жест был древним, и полным силы.
- Не называй имён, - сказала она, голос стал твёрже, обрывая поток страха. - Пока не знаешь, кто зовёт тебя. И не буди спящих, если не готова встретить их.
- Но почему меня, мама? Почему я слышу их, а не ты? Ты же самая сильная…
Рада тяжело вздохнула, этот вздох был переполнен болью, от чего Ведане стало не по себе.
- Послушай дочь, в тебе течёт кровь тех, кто когда-то служил Велесу, хранителю границы между живыми и мёртвыми. Это связь, что не рвётся, даже если ты не просишь её, даже если ты стараешься забыть. И она - твоё наследие, но ты должна быть готова к тому, что теперь оно требует своего.
Ведана опустилась на табурет, чувствуя, как внутри всё холодеет, словно ледяной ветер прошёл сквозь неё, замораживая кровь в жилах. Слова матери, хоть и были сказаны мягко, звучали как приговор.
- Значит, то, что я видела… это правда? - её голос был едва слышен, прерывист, как дыхание перед долгим падением. - Это не сон, не наваждение?
- Правда, - кивнула мать, в этом простом, казалось бы, слове таилась вся горечь её знания. - Но истина это не всегда благо, дитя моё. Велес редко зовёт без причины. Его зов, это всегда вес. Возможно, он хочет что-то вернуть, что-то, что было утеряно в вашем роду. Или предупредить о грядущей беде, что коснётся вас всех.
Она подошла к дочери, и её ладонь, тёплая и твёрдая, легла ей на голову, словно пытаясь удержать рассеивающуюся душу, но девушке не стало легче, ни от слов матери, ни от прикосновений. По коже все еще бежали мурашки, как будь она сейчас на зимнем дворе без накидки.
- Сегодня ты не пойдёшь к реке, - сказала Рада, её голос звучал решительно, но в глазах затаилась боль. - Соберёшь травы здесь, возле леса, где солнце ещё не забыло, как греть. И если услышишь зов, ни в коем случае не отвечай. Пока ты не научишься отличать мёртвый голос от живого, и не станешь крепче, чем этот туман, что клубится у тебя в голове.
Веда кивнула, чувствуя, как уступает под натиском материнской воли, но сердце её сжалось. В глубине души она осмневалась, сможет ли она промолчать, если снова услышит зов. Он был слишком силён, проникал сквозь стены, сквозь плоть, сквозь разум. Словно он уже был её частью.
За окном тихо прошелестел ветер. В его дыхании на миг послышался шёпот, такой мягкий, обещающий тайны и бездну. Ведана почувствовала, как он тянется к ней, обещая ответы, которые она начала искать, и избавление от мучительной неизвестности. Страх боролся с неотступным, неведомым желанием.
После разговора с матерью, где слова о роде и древних зовах опустились на неё тяжёлым грузом, Ведана вышла во двор, стараясь дышать глубже, чтобы унять дрожь в груди, что грозила сорваться в панику. Воздух был прозрачный, сладкий от запаха лип, чьи цветы уже начали опадать, и свежескошенного сена, что источало медовую терпкость. Солнце уже поднялось высоко, бросая золотистые блики на всё вокруг. Деревня ожила слышались голоса, лай собак, стук топора где-то у кузницы, вся эта обычная, простая жизнь, что казалась сейчас такой далёкой от её собственных, невыносимых переживаний.
Веда опустила глаза на свои руки, тонкие, но крепкие, с отпечатками трав и земли, с мелкими царапинами от веток. Работа прогонит дурные мысли, - сказала она себе, эти слова были скорее мольбой, чем утверждением. Она шагнула за калитку, навстречу привычной жизни, которая, казалось, так старалась её удержать.
На улице её сразу окликнули:
- Ведушка, милая, поди-ка сюда! Козу мою что-то прихватило, не ест, не пьёт, совсем занемогла! - звала старуха Домна, сутулая, с пучком серых волос, выбившихся из-под старенького платка, словно облачко, застрявшее на её голове.
Веда поспешила к ней, мгновенно забыв о ночных кошмарах, и зовах из-за грани. Обыденное горе старухи было ближе и понятнее, чем та бездна, что разверзлась перед ней.
- Сейчас посмотрим, матушка, не тревожься, - молвила она уверенно, её слова прозвучали успокаивающе, несмотря на то, что сердце всё ещё билось не в лад, откликаясь на шёпот ветра, который, как ей казалось, нёс с собой отголоски речных вод.
В хлеву пахло сеном и тёплым молоком, это были те запахи, которые всегда успокаивали. Коза лежала, тихо постанывая, глаза её были мутными и замученными. Веда присела рядом, провела ладонью по шершавой шерсти, чувствуя дрожь животного, и шепча слова, которым её мать научила ещё в детстве о силе земли, о покое трав. Потом достала из мешочка несколько трав: душицу, зверобой, полынь, и растёрла их между пальцами, вдыхая их целительный аромат.
- Пусть съест хоть немного, Домна. Силы вернутся, если утроишь уход, - сказала Веда, поднимаясь. Она посмотрела на старуху, и в её глазах на миг промелькнула та самая забота, что исходила от матери. - Пейте отвар из подорожника, он изгонит слабость.
- Ох, благослови тебя, дитятко! - вздохнула старуха, поправляя платок, Домна была из тех, кто застал лешего и мавок, по этому сила Веды ее ничуть не пугала. - Всё в тебя пошло от матушки, лёгкая рука! Как есть, так и прогонит хворь.
Веда улыбнулась, и улыбка получилась какая то неестественная, стала лишь отблеском той, что ей приходилось прятать, и пошла дальше, помогая, где звали, растворяясь в повседневности, словно пытаясь спрятаться от самой себя.
К обеду она уже перевязывала порез мальчишке, что оступился на колодце, раздавала настой трав женщинам, возвращавшимся с поля, уставшим, но довольным, а потом помогала малым собирать румяные яблоки в саду, их смех, звонкий, как колокольчики, разносился по всей деревне.
Каждое новое дело, каждая простая просьба, каждое детское личико, освещённое солнцем, будто вымывало из неё мрак, оставшийся после ночи. Она чувствовала что здесь её место: среди людей, среди их смеха, детских голосов, запаха хлеба и свежего молока, которые напоминали ей о той нормальной, земной жизни, которую она так любила. Быть полезной, быть нужной, это было её убежище.
И всё же, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, Веда на мгновение остановилась у колодца. Вода в нём была неподвижна и прозрачна, как зеркало, в котором отражалось усталое, но ещё светлое лицо. Она смотрела на себя, пытаясь удержать этот образ, как остаток мира, который она знала. И вдруг… в глубине, под прозрачной гладью, будто что-то шевельнулось. Невесомое, почти незаметное движение, от которого по коже пробежали мурашки.
Едва слышный шепот напугал до дрожи, он был такой близкий, такой знакомый и ласковый, что сердце замерло от ужаса и странного, неведомого притяжения:
- Ведана… не прячься… Мы ждём…
Она отпрянула, глухо ахнув, словно её обожгло. Сердце сжалось, забилось как пойманная птица, готовая вырваться. Но Веда быстро выпрямилась, натянула улыбку, что казалась чужой на её лице, и пошла дальше, к соседке, помогать сушить бельё, как будто ничего не случилось, а этот зов был всего лишь игрой ветра, отражением в воде. Но где-то в лубине души она знала что это совсем не так. Как бы старательно она не отгоняла от себя эти мысли, они снова вернулись в голову.
Когда последние дела были закончены, и солнце уже склонялось к горизонту, окрашивая небо в глубокие, насыщенные цвета, Ведана почувствовала приятную усталость, такую, какую даёт честный труд, и странную лёгкость. День, проведённый среди людей, среди их простых забот и радостей, будто вытеснил из неё остатки мрака, оставив лишь чистую, звенящую пустоту. Однако, мысли о возвращение домой тяготили ее, словно зайди она туда и вернется все, что она так старательно гнала весь день,это казалось неизбежным как ход самой судьбы.
Девушка вздохнула, вздох был полон смирения перед судьбой и необъяснимого скрытого протеста. Она решительно направилась к дому, к тем знакомым стенам, которые всегда казались ей крепостью. Но с каждым шагом, чем ближе становились эти стены, тем отчётливее она слышала едва различимый шёпот, тот самый, что звал её с самого рассвета, тот, что мелькал в отражении колодца. Он не был страшным, да и не звучал угрозой, но лип к сознанию, будто паутина, сотканная из самой тьмы, невидимая, но ощутимая. Ведана ускорила шаг, её сердце билось быстрее, а пальцы сами собой сжимались и разжимались.
Она распахнула дверь, и вихрем влетела внутрь, в знакомое тепло дома, надеясь, что жар очага и густой, успокаивающий запах трав перебьют голоса, преследующие её весь день, заглушат этот зов, который, казалось, исходил уже не извне, а в ней самой.
Но едва успела захлопнуть за собой дверь, как, разворачиваясь, врезалась во что-то твёрдое и тёплое, что, казалось, само вырастало из воздуха. От неожиданности она вскрикнула, и её мир, только что обретавший покой, снова рухнул. Сильная теплая рука, мгновенно подхватила её, не дав упасть, удержав от удара о пол.
- Осторожнее, Ведана, - раздался ровный низкий голос, который она знала с самого детства.
Она подняла глаза, и сердце её замерло. Взгляд, привыкший к страху и шёпотам, столкнулся с чем-то столь же реальным и могущественным. Перед ней стоял Драгомир, а его рука все еще покоилась на ее талии, слегла сжимая ее. Ведана громко выдохнула от возмущения.
Высокий, широкоплечий, он казался высеченным из самой земли, которую охранял. Густые тёмные волосы, цвета грозовой тучи, падали на лоб, обрамляя лицо, а глаза цвета весеннего неба смотрели прямо, без тени удивления или сомнения. В его взгляде всегда таилась та самая смесь уверенности, что исходит от скалы, и чего-то ещё, слишком прямого, слишком настойчивого, что заставляло её чувствовать себя одновременно защищённой и трепетной. Почему-то, Ведана верила, что он смотрит на нее с ненавистью, да с такой сильной, что готов сам ее в реке утопить.
Он был учеником её матери. Когда-то, ещё до гибели братьев, до того, как жизнь рассыпалась на осколки, он учился вместе с ними, помогал собирать травы, постигал тайны защиты, снадобий и заговоров, готовился принять ношу Волхва. Он был частью их мира и прошлого. Они с братьями были не разлей вода, как будто все одной крови, не меньше. Теперь же, когда на него легла тяжёлая обязанность оберегать деревню, он стал появляться у них почти каждый день, словно тень, отбрасываемая их новым, трудным существованием.
Но Ведана этому была не рада. Увидев его, она почувствовала, как внутри всё сжалось, знакомое, холодное чувство неприязни. Она и Драгомир не ладили с самого детства. Но что послужило началом их неприязни, девушка уже давно не помнила. Может, когда-то он посмеялся над ней, маленькой и неуклюжей, или она, полная детской злости, сказала что-то обидное, ранившее его так же сильно. Но с тех пор между ними лежала невидимая пропасть, холодная и упрямая, как весенний лёд, который трещит, но не тает, защищая свои воды.
- Драгомир, - сухо произнесла она, отстраняясь слишком резко, в её голосе не было и тени приветствия. - Не стоило так подкрадываться. Ты пугаешь.
Он хмыкнул, его рука всё ещё чувствовала тепло её тела, и он не стал убирать её, словно проверяя её реакцию.
- Я стоял тут уже добрых пять минут, - его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. - Это ты влетела, как буря, в дом, который, кажется, должен быть твоим убежищем.
- Буря хоть уходит быстро, - отрезала она, отстраняясь окончательно, и демонстративно стряхивая его руку, стараясь вырваться из плена его взгляда и прикосновения. - В отличие от некоторых, кто вечно топчется на месте.
- Ах, вот как? - в голосе его мелькнула усмешка, но в глазах стоял холод, да такой, что Ведане захотелось укрыться пледом, - Тогда скажи своей матушке, пусть сама готовит защитные отвары. Я думал помочь. Ведь сегодня, кажется, были странные зовы ночью.
- Мама справится без тебя, - Ведана скрестила руки на груди, чувствуя, как её отпор вызывает у него лишь новый интерес. - А ты, кажется, пришёл не по делу, а за спором. Ищешь, где бы сбросить свою силу.
Он шагнул ближе, почти вплотную, и его тень накрыла её, Веда невольно отступила на шаг назад, но уперлась спиной в дверь, и тогда ее уверенность спала, хотя показывать этого она была не намеренна.
- С тобой спор, дело опасное, Веда, - прошептал он, его дыхание коснулось её щеки, от чего они вмиг вспыхнули от ярости. - Можно и заговор подхватить ненароком. Ты ведь знаешь, чем мы, воины, отличаемся от тех, кто шепчет с травами.
Она сжала руки в кулаки, злость поднялась в ней слишком стремительно от того, что он так точно угадал её страхи и сомнения.
- Лучше быть ведьмой, чем пустым воином, - процедила она сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза, в её взгляде плескалась вся её решимость.
На миг между ними повисла тишина, плотная и звенящая, словно натянутая струна. Только потрескивал огонь в очаге, отбрасывая пляшущие тени на стены, да где-то за окном куковала кукушка, отсчитывая, казалось, не дни, а годы, прожитые и будущие. В этом взгляде, что они обменялись, было слишком много упрямства, скрытой памяти о детских обидах, и того неуловимого, что пугало Ведану больше всего, скрытого чувства, которое невозможно было назвать, но которое чувствовалось в каждом их слове, в каждом движении.
Драгомир первым отвёл глаза, и на его губах мелькнула усмешка, но в ней не было веселья, скорее, смирение с неизбежным.
- Пусть будет по-твоему, ведьма, - сказал он, слово "ведьма" прозвучало не как оскорбление, скорее как признание. - Но берегись - буря не всегда уходит. Иногда она возвращается. И тогда уже не будет ни очага, ни трав, что тебя укроют.
Он прошёл мимо неё, оставляя после себя едва уловимый, но сильный запах дыма и железа, запах битвы и силы, и вышел во двор, словно бросая ей последнее предупреждение.
Ведана стояла, глядя ему вслед, чувствуя, как сердце бьётся чаще, чем хотелось бы, словно откликнувшись на его слова, на его присутствие. Почему он действует на меня, как сама буря? - мелькнула мысль, пугающая своей правдивостью. - Почему он заставляет меня чувствовать… вот так?
Но она тут же отогнала её, сжав пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь, пытаясь заглушить не только мысль, но и чувство, что пугало ее.
- Напыщенный… самодовольный… - бормотала Ведана, бросив на дверь, за которой скрылся Драгомир, раздражённый взгляд. - И что я тебе вообще сделала? За что ты меня так?
В этих словах, полных злости, скрывалось не только непонимание, но и, возможно, страх перед чем-то, что могло бы разрушить её хрупкое убежище, которое и так последнее время опасно покачивалось. Пока были рядом братья, они усмиряли двоих, не давая колкостям вылетать одно за другим, теперь же, каждая их встреча заканчивалась перепалкой.
Она остановилась у старого бронзового зеркала, что висело на стене напротив очага, его поверхность тусклая, будто веками впитывавшая в себя отзвуки слов и эмоций. Зеркало это передавалось по женской линии в их семье, храня в себе не просто облик, а отголоски душ. Матушка часто говорила, что оно видит душу, а не лицо, и Ведана часто замечала, что отражение порой кажется странным, будто не поспевает за её движениями, живёт своей, отдельной жизнью, по этому старалась после захода солнца не смотреть в него вовсе. Странные ощущения вызывало это в ней, будто та, кто смотрит с той стороны вовсе не она, а кто-то чужой, что прячется за отражением, и взглядом проникает прямо в душу.
- Почему ты так меня не любишь, Драгомир? - прошептала она, вглядываясь в отражение, словно надеясь найти там ответ. - Я ведь… никому зла не желала. Всегда помогала, всем… - ослабнувший голос дрогнул, словно сама душа её истончилась под тяжестью этого мира. - Но, видно, если хочешь жить, тогда защищайся. Иначе тебя уволокут за реку, как прошлогоднюю листву…
Слова сами слетели с губ, как старинное заклинание, пронесённое ветром времён. От них повеяло холодом, более ощутимым, чем от только что прошедшего Драгомира. Веда моргнула, пытаясь стряхнуть этот морок, и вдруг заметила, что воздух вокруг зеркала будто стал плотнее, словно клубы призрачного дыма начали клубиться вокруг неё.
Она сделала шаг ближе, очарованная и напуганная одновременно. Отражение смотрело на неё, но в глазах отражённой Веданы не было привычных карих зрачков, которые отражали свет и жизнь. Вместо них - белизна, густая, как зимний иней, покрывающий мёртвую землю. Безжизненные, холодные глаза, в которых не было ничего человеческого, ничего живого. В комнате повисло гнетущее молчание, воздух стал неподвижен и тяжёлым. И вдруг, едва различимый, тянущийся шёпот, словно ветер пробирался под крышу, неся с собой дыхание могилы:
- Они идут… Слышишь? Они уже близко…
Веда вскрикнула, отпрянув от зеркала так быстро, что чуть не опрокинула умывальницу, которая со звоном ударилась о стену. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что дыхание сбилось, и мир вокруг неё поплыл, закручиваясь в водоворот страха, который сжимал её легкие все сильнее, не давая даже вздохнуть.
Холодная вода хлынула ей на ладони, когда она поспешно умыла лицо, пытаясь смыть не только усталость, но и сам ужас, прикоснувшийся к её душе. Вода обожгла кожу нестерпимым холодом, заставив дрожь пробежать по всему телу, от кончиков пальцев до самых глубин души.
- Проклятье… - выдохнула она, всё ещё не веря своим глазам, и снова вгляделась в зеркало, где теперь отражалась просто испуганная девушка, с влажными щеками, дрожащими губами и глазами, в которых читался немой страх. Ни тумана, ни белизны, ни тянущего шёпота. Только она.
В её груди всё ещё звенели слова, будто отпечатавшиеся в самой памяти, словно клеймо. Они никуда не исчезали, лишь затихли на мгновение, что бы потом вернуться. Веда провела рукой по лицу, тяжело выдыхая, в попытке собрать себя воедино.
«Наверное, я слишком устала за последнее время, мерещится всякое», - подумала она, эта мысль стала лишь отчаянной попыткой вернуться к иллюзии безопасности. Но где-то в глубине души, там, где поселился ледяной страх, она знала, это был не мерещилось. Это был знак, к которому ей придется прислушаться, предупреждение, но от чего, она пока не знала.
Она опустилась на край кровати, глядя в пустоту, на игру теней, которая больше не казалась ей просто игрой. В ушах всё ещё звенели слова Драгомира, теперь обретая новый, зловещий смысл:
“Буря не всегда уходит. Иногда она возвращается.”
Впервые за долгое время Веда не попыталась их отогнать и не стала отрицать, а решила прислушаться. В её сознании что-то щёлкнуло, словно хрупкий лёд треснул под напором надвигающейся волны. Он ведь был прав, страшное уже стояло на пороге, выжидая момента протянуть лапы к ней. И когда страшное снова придёт, ей придётся встать на защиту, не только себя, но и тех, кто был ей дорог. А чтобы выжить она должна знать, как защитить других, ведь она училась только помогать, а не оберегать. Впервые она почувствовала не только страх, но и острое, жгучее желание учиться. Что бы знать и обладать силой, которую так презирал её разум, но которой требовала её душа.
Глава 5
Глава 5
В комнате Рады стоял густой, пряный аромат, запах сушёных трав, старого воска и дымка полыни, смешанный с чем-то ещё, неуловимым, что нельзя было назвать. Он был тяжёлый, почти живой: казалось, он сам дышит и нашёптывает древние слова, затаённые в стенах, впитанные ими за годы молчаливых молитв и заговоров.
На стенах висели картины, не просто изображения или рисунки, а обереги, писанные ещё в те времена, когда люди говорили с богами напрямую, без посредников, когда слово имело силу, а взгляд мог остановить бурю. На одном полотне - Велес, в облике седобородого волхва, державший в руках посох, из которого прорастали змеи, символ мудрости, что не боится тьмы. На другом - птицы, чертящие круг над священной рекой, вестники судьбы, что вьются над миром живых и мёртвых.
Веда подошла к одной из картин и провела пальцами по шероховатому полотну, чувствуя подушечками пальцев каждый мазок, будто видела ее впервые. Её пальцы словно ощущали пульс чего-то живого, то ли холста, то ли самой силы, заключённой в изображении, той, которая ждала своего часа.
- Велесе… - прошептала она почти неслышно, голос её дрожал, - Если ты слышишь… скажи, зачем я вижу то, чего не должны видеть живые? Зачем мне эти знаки?
Но ответом был только тихий треск свечи, капля воска, упавшая на дубовую доску, и лёгкий холодок, пробежавший по её руке, словно невидимое прикосновение, словно чьё-то присутствие рядом.
В этот миг за спиной раздался знакомый голос, такой мягкий, но тревожный, прорезавший тишину, как нож:
- Ведушка, милая… подойди к нам. Скорее.
В голосе матери было столько скрытого страха и невысказанной мольбы, что Веда поняла – снова что-то произошло.
Она обернулась. Мать стояла у стола, где уже сидел Драгомир. Его мощные плечи казались особенно громоздкими среди тонких, почти воздушных трав, свисающих с потолка, он был как дуб среди паутины, неуместный и вместе с тем напряжённо внимательный. Но взгляд его был настороженным, будто он ощущал то же, что и Веда - что воздух здесь хранит больше, чем кажется, а за тишиной притаилось нечто, чего не увидишь глазами. Веда невольно повела плечами, борясь с желанием выйти из комнаты. Их последний разговор все еще не выходил из головы, и находиться с ним в одном помещении было для нее тяжело, словно они вдвоем там не помещались. Оба решительные и напорные, и никто никому не уступит. Драгомир смотрел на Ведану так, словно думал тоже самое, осматривая ее с ног до головы так, будто это она пришла к нему без приглашения.
Рада перебирала книги на полке, одну за другой, так медленно, будто советуясь с каждой, пока её рука не остановилась на толстой, потемневшей от времени. Переплёт был кожаный, местами треснувший от времени, застёжка из меди, потускневшая, но целая, словно то самое время не смело её тронуть.
Когда мать сняла книгу и положила её на стол, в воздухе будто что-то сдвинулось едва уловимо, но молодые люди оба поежились, ощущая перемену. Тишина упала мгновенно, даже свечи замерли, пламя стало тонким и вытянутым, словно боялось пошевелиться и привлечь внимание.
Книга лежала, как живое существо, такая тёмная и плотная, с неясным дыханием древности, в котором чудились голоса тех, кто держал её прежде. На её крышке угадывались выцветшие знаки: переплетение змеи, круга и солнце, символ Велеса, знак мудрости, что проходит сквозь тьму.
- Это… - Веда хотела что-то сказать, ей на момент показалось, что эту книгу она уже видела, взгляд её был прикован к ней, к её тяжёлым страницам, в которых, несомненно, хранилось что-то по настоящему важное.
- Та, что хранил наш род, - тихо сказала Рада, проводя ладонью по обложке почти с благоговением. - Её писали твои прабабки, хранительницы старого слова. Каждая строка в ней - чья-то жизнь и молитва. Здесь собраны сила, знания и ответы, за которыми ты пришла.
Драгомир наклонился ближе, вглядываясь в выцветшие письмена, будто пытаясь разгадать их смысл сквозь толщу лет, Ведане показалось, что в какой то момент его рука в такт её дернулась провести пальцами по страницам, но оба они остановились.
- Не думал, что подобные книги ещё сохранились, - сказал он негромко, в голосе его звучало не любопытство, а сдержанное уважение, которое показалось даже слегка нервным. - О таких только волхвы рассказывают.
- Не рассказывают, а шепчут, - поправила Рада, в её голосе прозвучала вековая усталость. - Потому что не все страницы предназначены живым. Некоторые, только для тех, кто уже ступил за грань.
Она посмотрела на дочь, взгляд был уставшим, тёмные круги под глазами говорили о многих бессонных ночах, но в нём светилась решимость, которую не могла скрыть никакая усталость.
- Ведушка, пришло время тебе узнать то, что я долго откладывала, что хранила, как могла. Ты ведь чувствуешь зов, не так ли? Он не отпускает тебя.
Веда вздрогнула, будто эти слова коснулись самой сокровенной струны её души, но кивнула, медленно, признавая то, чего боялась больше всего.
- Он приходит во сне, - сказала она, и голос её дрогнул. - И днём… тоже. Я слышу его в шелесте трав, в ветре, в тишине.
Мать медленно раскрыла книгу. Сквозь вековую пыль поднялся запах старого пергамента и тмина, горьковатый и пряный, запах тайны, которая слишком долго спала. Страницы были испещрены мелким почерком, рисунками и знаками, от которых веяло силой, той самой, которую не каждому дано постичь.
- Это зов Велеса, - произнесла она тихо, но этом шёпоте было больше веса, чем в крике. - Но слышать его не благословение. Это испытание, которое не всякий выдерживает.
Драгомир поднял взгляд на Веду, его глаза потемнели, словно туча нашла на ясное небо, с лица сошла привычная враждебность, как маска которую он надевал, стоило девушке оказаться рядом, спала. Их глаза встретились, и в его взгляде было что-то, чего Веда прежде не видела, не привычные насмешка и холод, а страх, но ей не верилось что это мог быть страх за нее, скорее из-за того, что теперь он занял место братьев, и бороться с чем-то совершенно незнакомым, плечом к плечу с ней, придется ему.
- Испытание? - Веда тут же опустила глаза и переспросила, пытаясь отделаться от мыслей, что же значил взгляд волхва.
- Да, - кивнула мать, и посмотрела на дочь взглядом в котором, казалось, больше не было утешения. - Если Велес заговорил с человеком, значит, мир живых и мир мёртвых начали сходиться. Граница, что держала их врозь, истончилась и через неё уже сочится то, чему там надлежало оставаться.
Она снова перевела взгляд с дочери на книгу, будто искала в ней подтверждения своим словам.
- И только тот, кто несёт в себе обе крови: человеческую и древнюю, сможет удержать равновесие. Не позволить одному миру поглотить другой.
Слова застыли в воздухе, как удар грома, что уже прогремел, но раскат его всё ещё дрожит над землей, чуть пошатывая все живое. Веда почувствовала, как внутри всё сжалось и оборвалось, будто пол, на котором она стояла всю жизнь, вдруг стал тонким льдом, а под ним та самая чёрная вода, которая так страшила её.
Обе крови… - эхом прозвучало в её голове.
Взгляд её метнулся к матери, она попыталась найти в ней хоть каплю отрицания, ошибки, хоть какой-то лазейки, которая укажет, что ворожка ошибается, или пытается напугать, но мать смотрела прямо, не отводя глаз, серые глаза выражали лишь вселенскую боль.
Рада осторожно раскрыла книгу, скрип старого переплёта прозвучал, будто вздох, долгий, протяжный, словно книга пробуждалась от многолетнего сна. Из-под обложки поднялся тонкий дымок, похожий на пар от разогретого воска, а в воздухе запахло пеплом, мёдом и кровью, тот самый аромат древних ритуалов, аромат жертвы и дара, смешанных воедино, который Веда не раз ощущала, когда мать ее учила.
На пожелтевших страницах проступали письмена, от увиденного, у Веданы закружилась голова, и ей пришлось упереться рукой на стол, что бы не упасть. Слова не стояли на месте: они текли, переливались, как вода, образуя узоры, что-то складывалосьь в понятные линии, другие распадались на множество спиралей.
Ведана чуть наклонилась вперед, не в силах отвести взгляда. Её дыхание сбилось, грудь теснило, она могла, но не хотела отступить, хотя что-то внутри кричало, чтобы она остановилась.
- Не трогай, - резко сказала Рада, удерживая её за запястье, удерживая почти железной хваткой, когда рука невольно потянулась к книге. Пальцы её были ледяными, и на коже от холода проступили мурашки. - Пока не узнаешь имя, книга не подчинится. Она сама решает, кого слушать.
Но оказалось поздно, лист дрогнул, словно от порыва ветра, которого не было в комнате, створки окон были плотно закрыты, а сквозняков не проступало, и из центра страницы вырвался знак: спираль, окружённая змеиным кольцом. Он загорелся мягким золотым светом, тёплым, почти живым, таким, к которому хотелось прикоснуться, что бы согреть руки, и начал расширяться, пока не коснулся груди Веды. Там, где свет соприкоснулся с телом, по коже разошлось тепло, будто кто-то приложил ладонь к её сердцу.
Девушка вскрикнула от боли, сначала показалось, что её обжигают кованным железом, из глаз невольно покатилась слеза. Чувство, будто кто-то вошёл в её душу, заполнил каждую жилу, каждый вдох, каждую мысль. Потом в глазах стали мелькать вспышки, леса, реки, звёзды, огонь, лики зверей и людей, проносясь быстрее, чем она могла уловить, оставляя за собой только эхо.
- Веда! - крикнул Драгомир, подхватывая её, когда ноги девушки подкосились, и она стала опускаться к полу. В тот же миг, когда его руки соприкоснулись с ней, свет из книги метнулся и к нему, обвивая его руки огненными нитями, тонкими, как паутина, и жгучими, как крапива, заставляя сжать зубы.
Рада шагнула вперёд, что бы помочь им, но воздух стал плотным, непроницаемым как стена которую не обойти. Сила Велеса уже совершала выбор, и никто из живых не мог ей помешать.
Когда свет погас, на груди Веданы проступил знак спирали, золотистый, будто выжженный изнутри, светящийся мягким, ровным сиянием. А на предплечье Драгомира тот же узор, но перевёрнутый, словно отражение в тёмной воде; и он тоже светился, но холоднее, словно отражённый свет луны.
- Что… это?.. - хрипло спросил он, глядя на свой след, голос был тихим, и сочился растерянностю человека, которому только что сказали, что он не тот, кем себя считал.
- Связь, - прошептала она, опускаясь на стул, слово это прозвучало как приговор и как молитва одновременно. - Велес избрал вас двоих. Две стороны одной защиты , жизнь и смерть, свет и тень. Одно без другого не удержится. Так что теперь, вам придется работать вместе, хотите вы этого или нет.
Веда слабо приподняла голову, перспектива провести рядом так много времени, что бы со всем разобраться явно не была радужной, ее голос стал слабым, после пережитого:
- Но зачем… он связывает нас?
Мать долго молчала, пока они смотрели на нее в ожидании, в этой тишине слышно было, как потрескивают свечи, да как за окном собирается ветер, скребя ветвями по стеклу. Потом ответила, негромко, но так, что каждое слово оседало в комнате, как камень на дно:
- Потому что буря уже идёт, и когда река снова откроет путь между мирами, только тот, кто связан с другой стороной, сможет удержать её.
Драгомир и Веда переглянулись. В его взгляде она увидела тревогу и злость, она опустила взгляд на его сжатые в кулак руки, они выглядели так, словно он готовый сорваться. В её же глазах была только растерянность и страх, за то что не находила выхода. Но где-то глубоко под этим, под кожей, под самым сердцем, рождалось неизбежное чувство судьбы.
- Значит, мы должны жить в страхе? - голос Веды дрожал от гнева, что копился с первой минуты разговора, и теперь переполнял её, не находя выхода.
Она отошла от стола, сделала шаг к окну, потом резко развернулась, словно пойманная птица, красивая, гордая, но отчаянно бьющаяся о невидимые стены судьбы. Пальцы её сами нашли край платка и стиснули его, ей хотелось прямо сейчас сорвать его и уйти.
- Всю жизнь ждать, когда «они» придут? Прятаться, молиться и бояться? Я ведь даже не знаю, что такое «они», мама! Ты говоришь загадками, будто я уже должна всё понимать, будто я уже… - она запнулась, не зная что сказать.
Драгомир сидел у стола, всё ещё не отрывая взгляда от знака, проступившего на его коже. Большой палец его медленно, кругами, проводил по узору, туда и обратно, будто он пытался нащупать в нём ответ, что не давался. В его лице не было страха, только сосредоточенность, как у воина, уже принявшего битву, которая ещё не началась. Но челюсть была стиснута так, что на скуле ходил желвак.
- Нет, милая, не в страхе, - мягко сказала Рада. Её голос стал тихим, но от слов воздух будто дрогнул,. - Но вы должны знать, как поклоняться… и как защищать. Я всю жизнь учила тебя оберегать, лечить, помогать, но теперь…
Она подошла ближе, и её рука легла на книгу, чьи страницы всё ещё чуть светились, не собираясь гаснуть.
- Этот мир держится на равновесии. Живые питаются силой земли, мёртвые - покоем воды. Если нарушить порядок тогда река выйдет из берегов, и между мирами не останется границы. Тогда не будет ни жизни, ни смерти. И вам нужно это остановить.
Веда отвела взгляд, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладонь, она хотела почувствовать боль, любую боль, кроме той, что росла в груди. Мысли метались, не находя опоры: «Обе крови. Обе крови. Я всю жизнь думала, что знаю, кто я. Что я просто дочь травницы. Что мой путь это травы, зори, тихая жизнь. А теперь… теперь во мне что-то чужое. Древнее. И оно смотрит на мир моими глазами».
- Мне страшно, мама, - признание далось ей тяжелее, чем любой спор. Голос сорвался, она прижала ладонь к груди, туда, где теплился знак. - Не за себя. Я боюсь…не справиться, не найду ответов и проснувшись однажды и не узнаю себя. Что то, что во мне, будет решать за меня. Ты ведь понимаешь? Ты понимаешь, что это самое страшное?
Рада грустно улыбнулась, с той материнской нежностью, в которой прячется боль, ей был знаком страх дочери, ведь она испытывала его всю жизнь, боясь что это ей выпадет стать той самой. Она шагнула и коснулась ладонью щеки дочери так тепло и мягко, как в детстве, когда та боялась грозы.
- Каждый, кто слышит зов Велеса, живёт между мирами, дитя. Но это не проклятие, это ваш путь. Велес не выбирает случайных, он всегда зовёт тех, кто способен видеть больше, чем другие. Я знала, что этот день придёт, с того дня, как ты родилась.
- И платить за это, - тихо добавил Драгомир, он не смотрел на них, всё ещё смотря на свою руку, там где красовался перевёрнутый узор, голос его был ровен, и таким тяжёлым, как тишина перед бурей.
Рада посмотрела на него, взгляд её стал жёстче, будто лезвие, на миг показавшееся из ножен.
- Да. За знание всегда платят. Но страх, худший из долгов. Ты должен помнить это, Драгомир, вы оба должны.
Он кивнул, а потом поднялся так медленно, будто поднимая вместе с собой невидимую тяжесть, шаги его были тяжёлыми, но он не колебался. Подойдя к Веде, он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, не привычная жалость, а понимание. Она на мгновение задержала взгляд на его глазах, пытаясь выведать что-то еще, но он снова вернул ту маску неприязни.
- Я не боюсь, матушка Рада. Пусть Велес ведёт, если такова воля. - все еще смотря на Веду, а затем добавил, тихо, но так, что было стало ясно: он не по прежнему не просит разрешения. - Но если путь один на двоих, тогда я не позволю ей идти первой. Кто-то должен идти впереди. И это буду я. Я дал обещание Святославу и Святозару, что не смотря на…наши отношения, я не дам её в обиду.
Веда вспыхнула, будто обожжённая: щёки её залились краской, глаза сузились, и она шагнула к нему, так близко, что почти коснулась грудью его груди.
- Вот как? - выдохнула она, в голосе звучал вызов, едкий, как дым. - Ты решил, что я - слабая? Что я сломаюсь от первого ветра? Я выросла среди трав, которые убивают быстрее меча, Драгомир. Я знаю, что такое боль, и не боюсь её. Мне не нужна защита, а уж тем более твоя! Я не дитя!
- Я и не говорил, что ты дитя, - отрезал он, в глазах его вспыхнула молния, отразившаяся от окна, а затем вместе с раскатом грома прозвучали другие слова. - Я сказал, что не позволю тебе идти первой. Это разные вещи.
- Для меня одно и то же! - она дёрнула плечом, отступая на шаг, голос дрогнул, намереваясь вот вот сорваться. Стоило бы отступить, закончить, но они оба так не умели. - Ты не доверяешь мне, думаешь, что справишься лучше, потому что ты - мужчина, потому что у тебя меч и сила. Так ведь? Так?
Драгомир молчал, продолжая сверлить её взглядом, будто насмехаясь. Это молчание было красноречивее любого ответа, в нём было всё сразу: и упрямство, и обида, и то самое чувство, которое он сам ещё не мог назвать.
Рада подняла руку, обрывая спор, в этом жесте было столько силы, что оба замолчали, будто наткнувшись на стену.
- Хватит. Вы оба избраны. И если уж боги переплели ваши судьбы, не деритесь с тем, чего не изменить. - Она перевела взгляд с одного на другого, и взгляд её был строгим. - Вы можете ненавидеть друг друга, можете спорить до рассвета, но должны знать: теперь вы должны быть заодно. И тот, кто попытается оторваться, погубит не только себя.
Веда отвернулась к окну, обхватив себя руками за плечи, будто стало холодно. За стеклом бушевала гроза, в её вспышках видно было, как по лицу девушки текут слёзы, она даже не пыталась их скрыть. Её терзала мысль, что теперь они неразрывны, а как ужиться с ним, она не знала, он будто горел ненавистью к ней. Драгомир смотрел на её спину и молчал, в его сжатых кулаках было больше слов, чем в любом крике.
Ведунья подошла к дочери, её ладонь мягко скользнула по щеке Веды, задержавшись на мгновение, тепло, которое девушке хотелось запомнить надолго, от того, как сильно она боялась это потерять. И только мысли о потери дали ей сил собраться, потому что теперь судьба всех зависела от нее.
- Завтра, когда солнце взойдёт, мы начнём учиться. Ты узнаешь больше, не только о том, как говорить с водами, но и слышать её.. И, может быть, Велес сам откроет тебе то, что я скрывала.
Веда встретила материнский взгляд и медленно кивнула, соглашалась несколько с матерью, а с чем-то внутри себя. В глубине её души бушевала буря: страх, любопытство, гордость, предчувствие, всё смешалось в один поток, в котором она сама едва могла разобрать, где кончается одно и начинается другое. Она хотела крикнуть, что не готова, что всё это ошибка, что она не просила ни зова, ни этой связи. Но слова застряли в горле, и она лишь сжала кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в ладони.
А когда мать отвернулась, Веда тихо, исподлобья, посмотрела на Драгомира, пытаясь разобраться в своих чувствах к нему, и вспомнить, с чего началась их взаимная нелюбовь к друг другу.
Тот стоял неподвижно, как изваяние, в глазах его уже плыл тот самый свет, как в ночи перед грозой, когда небо ещё тёмное, но уже знает, что вот-вот расколется. Он смотрел не неё, а в стену, будто видел там что-то, чего не видели другие.
И она поняла: этот человек будет рядом, даже если она того и не хотела. Да и он сам, может быть, не хотел. Судьба, скрученная в один узел, и никому из них не развязать его в одиночку.
Свеча в комнате дрогнула, будто от вздоха невидимого ветра, и внезапно погасла, так ровно, как если бы кто-то щелчком пальцев приказал ей замолчать. Сразу стало тихо. Слишком тихо.
Даже травы под потолком замерли, не шелестя. Воздух снова стал плотным, как перед первым ударом грома, когда всё живое затаивается, зная то, чего не знают люди.
Рада тот час быстро закрыла книгу, так сильно, что страницы хлопнули, а её пальцы едва заметно дрожали, хотя лицо оставалось спокойным, как у человека, привыкшего прятать страх глубоко.
- На сегодня всё, - тихо произнесла она, не поднимая глаз. - Ступайте отдыхать.
Она пыталась говорить спокойно, но в её голосе слышалось напряжение, которое звучало тонкой струной, что натянулась до предела. Будто она что-то почувствовала: то, чего другие не могли заметить, может быть, тень движения у окна, может быть, запах, которого не должно было быть, или просто дыхание за спиной.
- Отец уже налил отвара. Веда, будь доброй хозяйкой, угости гостя, - добавила она, как ни в чём не бывало, таким же голосом, каким говорила о вещах обыденных и безопасных.
Девушка бросила на Драгомира неохотный и усталый взгляд, в котором уже не было прежнего огня. Только тусклое раздражение, она и не планировала его скрывать, желая что темноволосый волхв понял, как она все еще настроена, тот лишь устало потер руками лицо, и после поправил рубаху.
- Хорошо, матушка, - хотя в груди поднималась волна раздражения, она постаралась скрыть её, что бы очередной раз не злить никого.
Она не хотела быть «доброй хозяйкой», тем более ему. Ей хотелось уйти в свою комнату, закрыть дверь, уткнуться в подушку и не думать ни о каких богах, кровях и испытаниях. Но перечить Раде было всё равно что перечить ветру - бесполезно, а порой и опасно.
Стоило им с Драгомиров выйти, в доме снова воцарилась тишина.
Рада осталась одна.
Она медленно подошла к полке и убрала книгу, стараясь не смотреть на тёмный переплёт, будто боялась, что она сама посмотрит в ответ и увидит больше, чем ей хотелось бы. Руки её двигались осторожно, почти бережно, но в каждом движении чувствовалась настороженность.
Как только книга оказалась на своем месте её взгляд упал на свечу. Пламени больше не было, но воск всё ещё дымился, и дымок вился не вверх, как полагалось, а тянулся, медленно, к двери, как если бы кто-то невидимый, задушив огонь, потянулся за теми, кто только что вышел.
Рада прижала ладонь к груди, там, где, как и у дочери, под тканью прятался знак, что был с ней дольше, чем она помнила. Губы её беззвучно прошептали слова, от которых даже мрак в углах стал глуше:
- Не сейчас. Ещё не сейчас. Дай им немного времени.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге