На этот раз выбираю я: вторая жизнь герцогини

Глава 1. Семь месяцев до подписи

Селина пришла на мою казнь в мамином ожерелье.

Я узнала его даже сквозь пелену слёз и холодный дождь, хлеставший по эшафоту. Семь каплевидных жемчужин, тонкая золотая цепь и маленькая застёжка в форме лилии, которую мама всегда поворачивала к плечу: та самая застёжка вечно царапала ей шею. Теперь она покачивалась на ключицах моей младшей сестры.

Сестра стояла под сухим шёлковым навесом рядом с Кассианом. Он держал над ней край своего плаща, бережно укрывая от непогоды, чтобы не намокли ни её причёска, ни дорогое платье. Когда-то я отдала бы жизнь за то, чтобы он посмотрел на меня с такой же защищающей нежностью.

— Признать виновной в государственной измене и заговоре против короны…

Глашатай читал приговор монотонно, но каждое слово падало на мой обнажённый затылок тяжелее молота. Переписка с мятежниками. Поддельные печати. Покушение на жизнь наследника. Под каждой страницей этого чудовищного дела стояла моя подпись. Одни пустые листы я подписала в первые месяцы брака, послушно веря всему, что подсовывали мне родные; другие за меня искусно вывели фальсификаторы.

Я попыталась выпрямиться, но стражник за спиной грубо толкнул меня в плечо, заставляя встать на колени. Боль от тугих железных кандалов прошила запястья до самых локтей. На эшафоте пахло мокрым, струганым деревом, железом и страхом — моим собственным страхом, от которого сводило желудок. Ледяная дождевая вода текла за воротник тонкой каторжной рубахи, заставляя тело бить крупной, неудержимой дрожью.

Под навесом Селина что-то сказала Кассиану. Он наклонился, чтобы расслышать.

Она легко, звонко засмеялась. Этот смех прорезал шум ливня.

Мне вдруг стало безумно, отчаянно важно, чтобы он посмотрел на меня. Хотя бы сейчас, в эту последнюю минуту. Увидел бы не преступницу из отчётов тайной стражи, а ту женщину, которая честно носила его фамилию, надеясь растопить его холод.

— Кассиан.

Голос сорвался на хрип, горло пересохло от крика.

Он медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни сожаления — только холодное, брезгливое удивление, будто перед ним топталась грязная дворняжка.

Селина крепче взялась за его локоть. На её безымянном пальце вспыхнул мой обручальный рубин — тот самый перстень, который сорвали с моей руки при аресте. Тяжелый камень оказался ей велик, но она гордо демонстрировала его всем присутствующим.

— Ты ведь знаешь, что это ложь, — шепнула я.

Я уже не молила о пощаде. Накануне вечером сестра сама приходила в сырой подвал башни, чтобы с триумфом рассказать правду. Это наши родители и она сплели всю сеть ради власти и новой должности для семьи, мать своими амбициями подтолкнула отца к этому безумию и воспитала дочь себе под стать. Селине же было обещано место рядом с принцем ещё в день моей свадьбы — всё это время она уже несколько месяцев тайком грела постель Кассиана. А я была всего лишь удобным инструментом, маленькой незаметной ступенькой к их власти, об которую вытерли ноги и выбросили.

Мне хотелось лишь одного — чтобы он посмотрел мне в глаза и признался, что помнит правду.

Принц отвернулся к глашатаю.

— Заканчивайте. Ей нечего сказать.

Палач тяжело шагнул вперёд. Грубые руки толкнули меня вперёд, прижимая лицом к грубому, неотесанному колоду. Дерево пахло сыростью и смолой. Я зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры, а горло прорезал немой крик, застрявший в груди.

Холод стали коснулся кожи на задней стороне шеи.

Где-то там, сквозь шум крови в ушах, продолжала легко и беззаботно смеяться Селина, а я босыми ногами чувствовала влажное, холодное дерево эшафота и думала лишь о том, как мама когда-то запрещала мне ходить босиком по мокрому дереву…

Лезвие сорвалось вниз с глухим, страшным свистом.

Боль не успела прийти — мир рухнул в абсолютную, удушливую черноту.

И вдохнула запах розовой воды.

Под щекой было мягко.

Несколько мгновений я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Из-за окна доносился стук колёс, потом кто-то внизу окликнул садовника. Птица трижды ударилась клювом о стекло.

Я открыла глаза.

Над кроватью висел кремовый балдахин. На складке у изголовья виднелся крошечный стежок золотой нитью. В четырнадцать лет я зацепила шёлк застёжкой браслета. Мама велела починить ткань, а я попросила вышить на месте затяжки маленькую звезду. Она сама выбрала нить.

Я помнила, как стояла рядом и держала открытую шкатулку. Как мама мягко поправила мою руку, когда я потянулась через весь стол: «Не спеши, Лили. Красивому движению всегда хватает времени». Тогда её голос сопровождал меня повсюду — на уроках, за обедом, на первом детском танце. Всё, чему она меня учила, казалось таким естественным, пока в нашем доме не начали уверять, что я всё делаю неправильно.

Я резко села.

Тишина. Свет. Тёплое одеяло на ногах.

Я подняла руки и уставилась на них. Целые ногти. Гладкая кожа. Никаких следов железа. На правом мизинце — крошечная мозоль от пера, которую я так ненавидела в юности.

Дышать стало трудно.

Я провела пальцами по щеке, шее, губам. Нащупала волосы: длинные, спутанные после сна. Потянула прядь, почти до боли. Потом сбросила одеяло, встала и тут же опустилась на ковёр — колени не удержали.

У камина тихо потрескивал уголь. На кресле лежал утренний халат с голубыми лентами. Я помнила этот халат. Помнила, как Селина однажды сказала, что голубой делает меня совсем бледной, и я велела его убрать.

— Мама?

Слово сорвалось раньше, чем я успела подумать.

Ответа не было.

Я всё-таки поднялась и подошла к туалетному столику. В зеркале смотрела испуганная девушка с припухшими после сна губами и серо-зелёными глазами. Правая щека была измята подушкой.

Я схватила стоявший рядом настольный календарь. Тиснёные цифры расплывались, и пришлось провести по ним пальцем.

Двадцать третье апреля. До совершеннолетия оставалось ровно семь месяцев.

Я отчётливо помнила это утро. Первый неловкий выезд в свет и пара провальных балов уже заслужили мне прочную репутацию сварливой дурнушки и затворницы, от которой все старались держаться подальше. Но настоящая пропасть была ещё впереди — ничего по-настоящему непоправимого пока не случилось. Чёрная петля ещё не затянулась на шее, а всё пережитое можно было обратить вспять: дед ещё жив и не сломлен тоской от нашего разрыва, а Адриан не ушёл на далёкий фронт.

Вечером у нас будет приём. Нора придёт в жёлтом, Вивьен — с матерью и младшим братом. Я надену лиловое платье, которое Селина назвала самым удачным из моих нарядов. А потом произойдёт ссора, после которой Нора перестанет даже смотреть в мою сторону на улице.

Значит, мама умерла почти три года назад.

Я упёрлась ладонями в столик. Некоторое время смотрела на гребень с обломанным зубцом и пыталась не разреветься. Из всего невозможного, что случилось со мной этим утром, мне хотелось только одного: услышать шаги в коридоре, увидеть в дверях маму, ещё сонную, недовольную тем, что я снова вскочила босиком.

Но я опоздала на три года.

В дверь постучали.

— Лили? Ты уже проснулась?

Я схватилась за край столика так сильно, что кончики пальцев побелели.

Этот голос я слышала в темнице.

Дверь приоткрылась. Селина вошла, не дожидаясь ответа, с небольшой коробочкой в руках. На ней было персиковое утреннее платье, светлые волосы собраны в свободную косу. На щеке — ямочка от приветливой улыбки.

В мае Селине исполнится семнадцать. Она была младше меня на полгода.

Я смотрела на неё и видела рубин на пальце.

— Что с тобой? — Она остановилась. — Ты совсем белая.

Селина поставила коробочку на стол и протянула руку к моему лбу.

Я отшатнулась.

Улыбка исчезла. Лишь на мгновение, но я заметила.

— Ты сердишься? Я хотела прийти раньше, но мама попросила помочь с цветами. Я же не могла отказать.

— Нет.

Мой голос прозвучал чужим. Слишком низким, сухим.

Я отошла к кувшину, налила воды и выпила, придерживая стакан второй рукой. Селина наблюдала за мной в зеркале.

— Мне приснился дурной сон, — сказала я.

— Бедная Лили. Наверное, опять волновалась из-за вечера. Не бойся, я буду рядом.

Я кивнула. Смотрела на воду, пока поверхность в стакане не перестала дрожать.

— Что ты принесла?

— Ах, это…

Она коснулась коробочки, но не открыла. Удобно села на край моей кровати и вздохнула.

Я вспомнила этот вздох. Тогда он показался мне признаком мучительного выбора между правдой и желанием меня защитить.

— Я не уверена, стоит ли тебе показывать. Ты ведь так привязываешься к людям. А они…

— Покажи.

Селина вынула из коробочки сложенный лист.

В прошлый раз я выхватила его, едва он появился у неё в руках. Теперь заставила себя спокойно подойти и взять двумя пальцами.

«Не понимаю, зачем нас снова зовут любоваться её нарядами. В прошлый раз Лилиана была похожа на разозлённый пудинг. Хотя, возможно, это было платье её матери. С её вкусом никогда не угадаешь».

Внизу стояло имя Норы.

Почерк действительно напоминал её почерк. Особенно заглавная буква. Я когда-то переписывалась с Норой едва ли не каждый день, но стоило увидеть насмешку над мамой, и я перестала замечать всё остальное.

— Где ты это нашла?

— Между страницами книги. Нора оставила её в малой гостиной, когда приходила на чай на прошлой неделе. Я хотела вернуть, а лист выпал. — Селина замялась. — Мне следовало сразу порвать его.

Мне хотелось подойти и ударить её. Схватить за красивую косу, заставить произнести вслух всё, что она когда-нибудь со мной сделает.

Вместо этого я положила записку на стол.

— Спасибо, что принесла.

Селина моргнула.

— Я понимаю, как тебе больно.

— Я ещё не решила, что об этом думать.

— Но Лили, она оскорбила тётю Аделину. Ты ведь не позволишь ей сегодня войти в твой дом как ни в чём не бывало?

Тогда я именно это и сказала. Что не позволю. Оскорбила Нору при её матери, схватила за руку, когда та попыталась уйти, и порвала кружево на рукаве. Селина всё время стояла рядом и просила меня успокоиться. Так трогательно, что потом утешать начали её.

А на следующий день отец впервые сказал, что у меня дурная кровь.

Я посмотрела на сестру.

— Сегодня приём отца. Не мой.

— Разумеется. Я только…

— Мне нужно одеться. Пришли, пожалуйста, Марту.

Селина медленно поднялась. Она не получила ни слёз, ни обещания мести и теперь словно искала оставленную где-то вещь.

— Хорошо. Твоё лиловое платье уже отпарили. Ты будешь прелестна.

Я помнила, как впервые увидела его у зеркала. Слишком много оборок, тяжёлый бант там, где мама оставила бы чистую линию. Я тогда попросила убрать хотя бы бант. Селина вздохнула: мама шила для совсем других женщин, а мне пока лучше довериться тем, кто понимает нынешнюю моду. После смерти мамы я так часто слышала, что всё делаю ей назло, что перестала доверять даже собственному отражению. Отдала выбор платьев сестре и Марте — лишь бы больше не говорить о мастерской.

Теперь я смотрела на Селину и едва удерживалась от горького смеха.

— Пусть принесут и его.

У двери она оглянулась:

— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?

— Знаю, что ты всегда рядом, Селина.

Это было правдой. До самого конца.

Когда дверь закрылась, я села на край кровати. Холодный пот высыхал на спине. Я ждала, пока перестанут стучать зубы, и считала светлые квадраты на ковре.

Дед жив. Адриан тоже.

Я не знала, что произошло со мной и сколько продлится это невозможное утро. Но на запястье не было кандалов, за дверью не стоял стражник, а на столе лежала записка, которую ещё можно было не прочитать гостям вслух.

Я поднялась, спрятала её в ящик и повернула ключ.

Потом сама открыла горничной.

Глава 2. Собственное отражение

Марта принесла платье, держа его перед собой так бережно, словно это была королевская мантия.

На утреннем свету лиловый атлас отливал серым. Крупные воланы начинались у самого подбородка, спускались к груди и повторялись на юбке. Между ними нашили банты. Много бантов.

В семнадцать лет я обожала их все до одного.

— Леди Селина велела подготовить жемчужные шпильки, — сообщила Марта. — Высокая причёска откроет лицо.

Я посмотрела на платье, потом на свои волосы в зеркале. Такая причёска вытягивала и без того удлинённое лицо, а жёсткие мелкие локоны делали меня похожей на собственную раздражённую тётку. Лиловый оттенял синеву под глазами. Воланы скрывали шею.

Селина прекрасно всё это знала. Себе она выбирала цвета так, что кожа казалась сливочной, а глаза — ярче. Я сама однажды слышала, как она объясняла портнихе, почему рукав нужно поднять на полпальца.

Мне же говорили, что некоторым девушкам просто не дано.

— Повесь его туда, — сказала я.

Марта замерла.

— Вы сначала позавтракаете?

На столе давно стоял поднос. В темнице я мечтала о хлебе. Сейчас запах тёплой сдобы вдруг вызвал тошноту, и я заставила себя отвернуться от него.

— Позже. Покажи туфли.

У туфель оказались узкие носки и высокий тонкий каблук. Я взяла одну, провела большим пальцем по внутреннему шву и вспомнила, как в тот вечер кровь присохла к чулку. На лестнице я оступилась. Кто-то засмеялся, и весь приём я простояла у стены, делая вид, что мне скучно.

— Кто выбрал эту пару?

— Леди Селина. Она сказала, вы хотели казаться выше.

Я и без каблуков была выше сестры.

— А ты не заметила, что они малы?

Марта опустила глаза. Я уже набрала воздуха, чтобы сказать ей всё, что думала о её работе, и услышала собственный голос — тот, которым когда-то обращалась к Норе, слугам, портнихам. Резкий, нетерпеливый. После такого голоса люди начинали молчать ещё раньше, чем я задавала вопрос.

Пришлось поставить туфлю на пол и разжать пальцы.

— Принеси тёмно-зелёное платье. То, в котором я была на осеннем ужине у баронессы.

— Но оно слишком простое для приёма.

— Я помню, какое оно.

Она нехотя пошла к гардеробной. Между створками я увидела аккуратный ряд светлых нарядов Селины: часть моих шкафов отдали ей, потому что её комнаты были меньше. Тогда мне казалось приятным делиться. Сестра обнимала меня и говорила, что только со мной чувствует себя дома.

Марта вернулась с зелёным шёлком. Даже сейчас я узнала хорошую ткань: плотную, мягкую, с глубоким блеском в складках. Платье было куплено ещё у маминой мастерицы. Простая юбка, прилегающий лиф, широкая тесьма по вырезу.

Марта надела его на меня и начала затягивать шнуровку.

На втором рывке я вцепилась в столик.

— Стой.

Она потянула ещё раз, решив, наверное, что я просто капризничаю. Воздух закончился. На мгновение вместо её рук я почувствовала другие — на затылке, на плечах, прижимающие к мокрой доске на эшафоте.

— Я сказала, стой!

Марта отскочила. В зеркале её лицо стало белым.

Я стояла, закрыв глаза, и старалась вдохнуть так, чтобы не закашляться.

— Распусти. Медленно.

Шнур скользнул сквозь петли. Я почувствовала, как рубашка отходит от рёбер.

— Вас всегда затягивали…

— Теперь будет иначе.

В комнате было жарко. Я распахнула окно и некоторое время смотрела на яблоню под ним. Ветка, которую обрезали через два года, ещё касалась карниза.

Когда я повернулась, Марта стояла у двери.

— Можешь идти. До вечера мне поможет кто-нибудь другой.

Она приоткрыла рот.

— Жалованье за этот месяц тебе выплатят полностью, — добавила я. — Позови экономку. И пока ничего не убирай из комнаты.

Я не знала, была ли она куплена или просто боялась Беатрисы больше, чем меня. Проверять это сейчас не хотелось. Когда-нибудь придётся научиться отличать предательство от трусости. Пока мне требовался человек, который остановится, услышав слово «стой».

Экономка прислала младшую служанку. Та вошла с корзиной белья, будто получила приказ по дороге, и сделала такой глубокий реверанс, что чуть не рассыпала наволочки.

— Как тебя зовут?

— Агата, миледи.

— Ты умеешь причёсывать?

— Сестру причёсывала. У неё волосы короче ваших. И…

Агата взглянула на мои виски, где Марта успела закрепить две пряди.

— Что?

— У вас шпилька слишком близко к коже.

Я тронула висок и ощутила боль. Ещё одна мелочь, к которой привыкла настолько, что перестала замечать.

— Тогда начни с неё.

Агата вытащила шпильку, осторожно высвободила волосы. Я ждала, что сейчас станет тянуть, но она подхватила прядь у корня и разобрала пальцами спутанный конец.

От этой осторожности вдруг защипало глаза.

— Расчеши, пожалуйста. Я покажу, что сделать дальше.

Первые несколько минут мы молчали, пока она укладывала волосы. Потом я попросила принести игольницу, убрать тесьму с выреза и подобрать шёлковую ленту. Агата шила лучше, чем причёсывала: её пальцы двигались быстро, ровно, без ненужной суеты. Платье оказалось немного тесным подмышками, и мы распустили запас в боковом шве. Я настояла, чтобы оно позволяло поднять руки.

— Вы будете танцевать? — спросила Агата, проверяя посадку.

Я чуть не ответила, что не люблю танцы.

Это была одна из вещей, которые я повторяла достаточно долго, чтобы поверить самой себе.

— Надеюсь.

На подносе остыла булочка. Пока Агата подшивала тесьму, я отломила кусочек, потом ещё. Масло липло к пальцам, варенье оказалось абрикосовым. Я вспомнила сад Ровелей, тёплую ладонь деда и мамино платье, задевавшее цветущие ветки. Когда-то я принадлежала этому дому так естественно, что никому не пришло бы в голову убеждать меня в обратном. Теперь мне предстояло самой найти к нему дорогу.

Я ела медленно, прислушиваясь к вкусу. В какой-то момент Агата подняла глаза, и я поняла, что улыбаюсь.

К вечеру волосы были собраны низко, мягко открывая скулы. Несколько прядей я оставила у лица. На губы — каплю розового бальзама, на щёки — совсем немного румян. Когда Агата потянулась за белилами, я покачала головой.

— Достаточно.

Вместо тяжёлого ожерелья я нашла маленький кулон с зелёным камнем. Он лежал на дне шкатулки. Мама подарила его мне в двенадцать лет. Тогда я была разочарована: хотела бриллианты, как у неё.

Теперь сама застегнула цепочку.

В зеркале стояла девушка с открытой шеей, прямыми плечами и ясными глазами. Зелёный шёлк подчёркивал золотистый оттенок моих светлых волос и придавал коже тёплое сияние. На талии не топорщились банты. Подол не мешал шагу.

Я медленно повернулась боком.

— Что-нибудь не так, миледи? — спросила Агата.

Я коснулась кулона. Хотелось позвать маму, чтобы она посмотрела.

— Всё хорошо.

Агата улыбнулась, и я заметила россыпь веснушек на её носу и щеках. Прежде я сочла бы их недостатком и непременно обратила бы на них внимание раньше, чем на саму улыбку.

— Спасибо, — сказала я.

Она удивилась сильнее, чем при виде платья.

В коридоре уже зажигали светильники. Снизу доносились голоса, звякала посуда. Я дошла до лестницы и остановилась: за перилами вспыхнул золотой край ливреи, и сердце сразу забилось в горле.

Просто лакей. Наш лакей. Не королевский стражник. Несёт поднос.

Я положила ладонь на гладкое дерево и дождалась, пока он скроется.

— Ты опять решила передумать в последний момент?

Леон, мой сводный брат, стоял у нижней ступени, поправляя манжету. Тёмно-русые волосы были зачёсаны назад, в петлице белел маленький цветок. Он поднял голову и замолчал.

Я помнила его лицо у дверей отцовского кабинета: раздражение, когда я просила разрешить поездку к деду. «Ты хоть раз можешь не устраивать неприятностей?»

Сейчас ему было девятнадцать. Он ещё не успел произнести мне половину слов, которые я помнила.

— Я не передумала, — ответила я и начала спускаться.

Леон следил за мной. На предпоследней ступени сделал движение, будто собирался подать руку, но передумал.

— Где то платье, которое тебе приготовили?

— В гардеробной.

— Селина сказала, ты выбрала лиловое.

— Она ошиблась.

Он нахмурился. К нам подошла Беатриса, и её улыбка не изменилась даже тогда, когда взгляд опустился к моему кулону.

— Лилиана, дорогая. Ты, должно быть, не поняла: сегодня придут гости. Это платье мы уже видели осенью.

— Да. Оно мне нравится.

— Разумеется. Но ты ведь не хочешь, чтобы отец подумал, будто мы экономим на твоих нарядах?

Я почувствовала привычный укол вины. На языке уже стояло: «Я могу переодеться».

— Если отец спросит, я скажу, что выбрала его сама.

Беатриса посмотрела мне в глаза. Я поняла, насколько трудно будет прожить с ней ещё семь месяцев.

— Как пожелаешь, дорогая.

Она ушла встречать гостей. Я собиралась последовать за ней, когда Леон шагнул ближе и предложил локоть.

— Пойдём. Они уже в зале.

Раньше он входил с Селиной.

Я посмотрела на его руку, затем на лицо. Он явно жалел, что поспешил: плечи напряглись, во взгляде появилась настороженность.

— Спасибо, — сказала я и положила пальцы на рукав.

Глава 3. Первый выход

Музыку я услышала прежде, чем увидела гостей.

Скрипки играли лёгкий менуэт. За высокими дверями пахло воском, апельсиновой цедрой и розами. В последний раз я была в таком зале на зимнем празднике во дворце Кассиана. Тогда он почти не разговаривал со мной, а Селина просила не тревожить его лишними вопросами: у наследника так много забот.

Леон замедлил шаг.

— Ты дрожишь.

Я убрала пальцы с его рукава, но он удержал локоть на прежней высоте, позволяя мне решить самой.

— Здесь прохладно.

В зале было жарко.

Я снова взялась за его руку и шагнула через порог.

Никто не замолчал. Разговоры продолжались, лакей пронёс бокалы, возле камина рассмеялся пожилой господин. Только леди у дверей чуть задержала взгляд на моём платье и кивнула с большим вниманием, чем обычно.

Я почувствовала благодарность за этот шум. Мне позволяли войти, не делая из каждого моего шага события.

— Лилиана.

Отец стоял у камина. Я узнала жест, которым он поправил кольцо: обычно за ним следовала неприятная просьба.

Я сделала реверанс.

— Добрый вечер, отец.

Он оглядел меня.

— Надеюсь, сегодня обойдётся без недоразумений.

В прошлый раз я спросила, почему он заранее считает меня виноватой. Сказала слишком громко. Несколько гостей обернулись, Беатриса поспешила сгладить неловкость, и вечер ещё не начался, а я уже оправдывала ожидания.

— Я тоже на это надеюсь, — ответила я.

Отец поджал губы, но к нему уже подошли с вопросом о новом назначении в совете.

Леон отвёл меня к столу с напитками. Я взяла с серебряного подноса стакан воды и отпила, прежде чем брат успел заговорить.

— Ты заболела?

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Ты сегодня странная.

— Мне казалось, тебе не нравится, когда я спорю с отцом.

Он посмотрел на меня так, словно я нарушила негласное правило: нельзя было ни спорить, ни переставать спорить без предупреждения.

— Леон, ты наконец решил представить меня своей сестре?

Подошедший молодой человек держал в руках два бокала. На вид он был на год или два старше меня, с тёмными глазами и чуть растрепавшимися у виска волосами. Галстук был завязан небрежнее, чем полагалось у нас в доме. Впрочем, дорогая булавка с сапфиром делала эту небрежность убедительной.

— Вы уже знакомы, — сказал Леон.

— Тогда я прошу позволить исправить прежнее впечатление. Рафаэль Девер.

Он поклонился и передал один из бокалов Леону. Мне ничего не предложил, заметив стакан воды в моей руке.

— Лилиана Вальден.

— Это я помню. В прошлую встречу вы сказали, что я заслоняю вам часы.

Леон тихо кашлянул.

Я посмотрела на Рафаэля внимательнее. Смутно вспомнился душный обед, во время которого я ждала письмо от Адриана и раздражалась на каждого, кто заговаривал со мной.

— Помню. Вы рассказывали Леону о скачках, а я всё смотрела на каминные часы.

— И намекнули, что они куда интереснее моего рассказа.

— Это было невежливо. Простите меня.

— Рассказ действительно затянулся. Но часы вы похвалили совершенно незаслуженно — они отставали на четверть часа.

Рафаэль улыбнулся. Улыбка оказалась неожиданно приятной: без снисхождения, с любопытством. И продолжил.

— Приму извинения в обмен на танец.

— Ты только вошла, — заметил Леон, обращаясь ко мне.

— Именно. Пока она не узнала, как ты обо мне отзываешься, у меня есть надежда на согласие, — сказал Рафаэль.

Я почувствовала, что уголки губ сами поднимаются.

Он протянул руку.

В семнадцать лет я бы сначала поискала Селину глазами. Она подсказывала, кто приглашает из вежливости, кто из жалости, кому отец будет недоволен. Через несколько таких объяснений я перестала соглашаться совсем.

Теперь я поставила стакан на стол.

— С удовольствием.

Рафаэль вывел меня к танцующим. Под перчаткой его ладонь была тёплой. Он держал достаточно уверенно, чтобы я чувствовала опору, и оставлял столько расстояния, сколько требовали приличия.

— Предупредите, если я начну слишком много говорить, — произнёс он.

— Вы часто нуждаетесь в предупреждении?

— Леон считает, что постоянно.

— Тогда почему не прислушиваетесь?

— У него слишком серьёзное лицо. Невозможно понять, когда дело действительно плохо.

Я взглянула через плечо. Леон стоял там, где мы его оставили. Лицо у него и впрямь было весьма серьёзным.

Я рассмеялась.

Рафаэль на мгновение сбился с шага.

— Вот теперь я должен извиняться.

Он легко поправил движение, и мы вошли в поворот. Юбка заскользила вокруг ног. Ничего не тянуло под руками, туфли не впивались в пальцы. Я чувствовала музыку в ступнях, в ладони, лежавшей на его плече.

Когда-то я любила это.

До страха показаться смешной. До ожидания, что мужчина отпустит руку раньше окончания мелодии. До бесконечных попыток понять, что со мной не так.

Я чуть повернула голову к открытому окну. Вечерний ветер коснулся шеи, и на один короткий миг мне стало так хорошо, что захотелось плакать.

— Вам нравится эта мелодия? — спросил Рафаэль тише.

Я кивнула.

Он больше не шутил до самого конца танца.

Когда музыка смолкла, мы поклонились друг другу, и я поймала несколько любопытных взглядов. Одна пожилая дама что-то сказала соседке. Не обязательно обо мне, напомнила я себе.

— Ещё один танец? — предложил Рафаэль.

Мне хотелось согласиться. Именно поэтому я чуть не сказала «нет» — привычка отказываться раньше, чем откажут тебе, пережила даже казнь.

— Позже, если вы останетесь.

— Пожалуй, задержусь.

Он проводил меня к диванам у окна. Селина уже шла навстречу.

Её платье было цвета сливок, с розовыми цветами по лифу. У каждого цветка — крошечная бусина, ловившая свет. Красиво. Я могла признать это, не становясь оттого менее красивой сама.

— Лили! Я тебя искала. Мама сказала, ты оставила Марту без дела. Бедняжка решила, что ты на неё сердишься.

— Мы поговорим завтра.

— Конечно. Просто она так расстроилась. — Селина улыбнулась Рафаэлю. — Спасибо, что пригласили мою сестру. Она редко танцует.

— Тогда я особенно удачно выбрал вечер, — ответил он.

Я увидела, как сестра чуть сильнее сжала веер.

— Ты ведь не забыла про нашу утреннюю беседу? — спросила она уже меня. — Нора приехала.

В глубине зала у высокого кресла стояла девушка в жёлтом. Тёмные волосы были убраны гладко; на виске поблёскивал гребень. Нора разговаривала с Вивьен и держала спину так прямо, будто ей тоже хотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

Я помнила этот рукав. Тонкое кружево поверх жёлтого шёлка. В прошлый раз оно треснуло в моей руке, и Нора посмотрела на меня с таким отвращением, что я потом долго убеждала себя: она заслужила.

Рафаэль перевёл взгляд с меня на неё.

— Принести вам воды?

— Спасибо. Пожалуйста.

Он отошёл. Селина тут же наклонилась ближе.

— Я бы не смогла так спокойно смотреть, как она улыбается в моём доме. Но ты, конечно, лучше знаешь.

— О чём ты?

Сестра быстро взглянула на меня.

— О записке.

— Ах да.

Я собиралась закончить разговор, но к нам подошла жена отцовского сослуживца. Я не помнила её имени. Зато помнила, как охотно она пересказывала чужие ссоры.

— Девочки, что вы шепчетесь? Селина, вы обещали рассказать, какое приключение случилось с книгой.

Сестра смутилась так естественно, что на мгновение я снова ей поверила.

— Ничего особенного. Просто Лили узнала кое-что неприятное. Я боюсь, она слишком переживает из-за леди Норы.

Женщина повернулась ко мне с готовым сочувствием. Рядом притихли ещё двое гостей.

Вот оно.

Почти в точности. Мне оставалось повысить голос, сказать, что Норе нечего делать в нашем доме, и все услышали бы. Доказательств никто не потребовал бы до тех пор, пока скандал не закончится.

Я посмотрела на Селину.

— Ты ошибаешься. Мы с Норой сегодня ещё не разговаривали.

— Но письмо…

— У меня нет оснований обсуждать её за спиной.

Женщина заметно разочаровалась.

— Иногда молчание только поощряет дурные манеры, дорогая.

— Я предпочту сначала услышать саму Нору.

Селина коснулась моего локтя.

— Я ведь хотела тебя защитить.

— Тогда не будем продолжать.

Я отошла прежде, чем голос успел дрогнуть. Колени были ватными, но ни один шаг не подвёл. Только у окна пришлось остановиться и сделать вдох.

Нора видела, что я иду к ней. Её лицо закрылось. Вивьен осталась рядом — не как подруга, встречающая меня, а как человек, который не хочет оставить другую одну.

— Добрый вечер, — сказала я.

Обе ответили реверансом.

— Нора, сегодня мне передали записку с твоим именем. Селина говорит, что нашла её в книге, которую ты оставила у нас.

Нора насторожилась.

— Какую записку?

Я понизила голос и повторила начало — про разозлённый пудинг. До слов о маме добралась с трудом.

— Ты это писала?

— Нет. И книгу я у вас не оставляла.

Она посмотрела на Вивьен, словно искала подтверждения тому, что разговор действительно происходит.

— У меня есть твои прежние письма, — сказала я. — Я сравню. Не хочу обвинять тебя только потому, что кто-то принёс мне бумагу.

— Вокруг тебя постоянно возникают какие-то неприятные истории, Лилиана. Теперь ещё эта записка с моим именем. После того, что ты сказала на балу, мне трудно поверить, что ты сама не поддерживаешь эти разговоры.

Я почувствовала, как горят щёки. Ей было незачем отличать мою жестокость от той, к которой меня подталкивали.

— Понимаю. Мне следовало спросить тебя раньше. И я хотела бы извиниться за то, что сказала после твоего выступления. Можно поговорить об этом на днях? При Вивьен, если тебе так спокойнее.

Вивьен посмотрела на меня внимательнее. Нора сжала пальцы на веере.

— Ты сказала, что под мою игру на рояле удобно засыпать. Помнишь?

— Да.

Это случилось на последнем балу перед нашим домашним приёмом. Нору попросили сыграть, пока музыканты отдыхали. Я помнила, как она искала меня глазами, едва подняв руки с клавиш. Хотела узнать, понравилось ли мне. А я повторила остроту Селины, довольная тем, что несколько человек засмеялись. Позже мне стало стыдно, но я предпочла назвать это безобидной шуткой.

— Я потом подошла к тебе, — сказала Нора. — А ты велела мне не быть такой обидчивой.

— Это было несправедливо.

— Я не ждала, что всем понравится. Но от тебя…

Она замолчала.

— Прости. Мне следовало поддержать тебя, а не стараться рассмешить остальных за твой счёт.

Мне стало жарко.

Нора заметила. В её лице не появилось ни облегчения, ни удовлетворения.

— Сегодня я не хочу с тобой разговаривать, Лилиана.

— Хорошо. Но я надеюсь, что мы сможем поговорить чуть позже.

Она словно приготовилась к возражению. Когда его не последовало, отвернулась первой.

Я отошла. Хотелось спрятаться в спальне, запереть дверь и больше никому ничего не объяснять. Я вернулась из смерти — разве этого было недостаточно, чтобы хоть кто-нибудь оказался ко мне добр?

Я остановила себя на этой мысли.

Нора ничего не знала о смерти. Она помнила, как искала поддержки у подруги и услышала насмешку.

— Ваша вода.

Рядом появился Рафаэль. Он не спросил, что случилось. Просто подал стакан и встал чуть сбоку, закрывая меня от любопытных взглядов.

Я сделала глоток.

— Кажется, мне понадобится минута.

— У меня есть несколько.

Я посмотрела на него и неожиданно улыбнулась. Не потому, что стало легко. Потому что он не требовал, чтобы мне немедленно стало легко.

Возле камина Леон что-то говорил Селине. Та качала головой, всё ещё улыбаясь. Увидев меня, она остановила веер.

Я уже собиралась отвернуться, когда музыка смолкла и распорядитель у дверей поднял голос:

— Его светлость герцог Эверт.

Стакан едва не выскользнул из моей руки.

Адриан вошёл в зал.

Я узнала его сразу, хотя в последний раз видела семнадцатилетним юношей. Те же тёмные волосы, тот же поворот головы, когда он искал кого-то среди гостей. Только плечи стали шире, а лицо — строже.

Он был жив.

Я шагнула вперёд прежде, чем успела вспомнить, что он давно меня ненавидит.