На дне пустыни

Краткое содержание первой книги Мира Минимума «На дне Марса»

Действие романа происходит через столетия после колонизации Марса. На Земле экологическая катастрофа, связь с ней потеряна. Сто тысяч колонистов выживают на Марсе в городе на дне каньона Маринер под властью «Церкви» — жесткого режима, контролирующего все ресурсы. За пределами города обитают пустынники-бадавии и дикие орды южан.

Трое друзей-клириков Академии — Имба (сила), Ликон (хитрость) и Чипка (интеллект) — в составе Сопротивления ведут борьбу с деспотией Церкви, движимые чувством справедливости и личной местью. Во время подземного рейда они обнаруживают девушку Ладу, замороженную 35 марсианских лет назад. Ее пробуждение запускает цепь событий, в которые оказываются втянуты Церковь, Сопротивление и бадавии. Лада становится ключевой фигурой в борьбе за будущее Колонии.

Обнаружение разбившегося земного корабля обостряет противостояние: Церковь хочет использовать его запчасти для починки реактора — основы жизни города; генерал Воздуха Динмод планирует захватить оружие корабля и зарыться в подземелья, обрекая колонистов на гибель; Лада мечтает восстановить корабль и вернуться на Землю.

Чипка взламывает сеть Церкви и раскрывает секрет «Голоса Бога» — тайного советника Верховного Жреца. Ликон ищет убийцу отца, Имба готовится к решающей схватке. Динмод начинает переворот. Все главные герои оказываются в эпицентре событий, но их планы рушатся: Лада оказывается дочерью Верховного Жреца, он передает ей власть. Имба попадает в плен, но с помощью Лады ему удается бежать в пустыню. Искалеченный Ликон попадает в плен к Кадару, бывшему подчиненному Динмода.

Глава 1

Чтобы услышать землю, нужно сначала перестать слушать себя.

Имба просыпался снова и снова, каждый раз погружаясь в одно и то же: плотную темноту, тесноту пространства, странные запахи. Он смутно помнил, как его поднимали, поили чем-то горячим и тихо говорили, но слова растекались в сознании, не оставляя следа. Он жадно глотал и снова проваливался в глубокий сон. В конце концов, тело взбунтовалось, потребовав окончательного пробуждения, и разум нехотя подчинился.

Воин распахнул глаза. Над ним смыкался низкий, неровный свод пещеры, вырубленный в скальной породе, плотно заросший темной растительностью. Воздух был влажным, пропитанным запахом сырой земли, глины и чего-то живого. Свет рождался здесь же, он струился из массивных, причудливо изогнутых колонн, будто выросших из пола. Это было мягкое, рассеянное, почти теплое сияние. Имба лежал на широком ложе, сплетенном из упругих гифов. Они дышали и нежно шевелились, касаясь его кожи. Он попытался приподняться, но нити мягко, но неумолимо стянулись, удерживая его. Имба напряг мускулы и рванулся с силой. Раздался тихий, влажный хруст, будто ломались ветки дерева.

Из глубины помещения послышались неторопливые, уверенные шаги. В полумраке, озаренном лишь светом колонн, возник мужчина.

— Полегче, сынок, полегче, — прозвучал голос, от которого что-то дрогнуло в самой глубине памяти. — Симбионт не любит, когда его ломают.

Незнакомец ласково провел ладонью по ближайшей колонне, и та в ответ вспыхнула ярче, осветив пространство. Затем он махнул рукой в сторону лежанки, и живые гифы послушно разошлись, освобождая Имбу. Тот поднялся, растирая онемевшие руки и спину.

Мужчина присел перед ним на корточки. Его облик был типичен для пустынника-бадавия: практичный костюм из плотной, потертой ткани темного цвета, капюшон откинут за спину, глаза скрыты за затемненными стеклами защитных очков. Кожаные, грубо сшитые ботинки, на поясе — несколько сумок с угловатым содержимым. Лицо изрезано глубокими морщинами, кожу обожгли ветры и солнце пустошей. Небольшая, аккуратная борода придавала лицу суровую основательность. На щеке белела бледная полоса — след от ношения ИГК, но не такая резкая и воспаленная, как у жителей города.

— Кто вы? — спросил Имба, и в его голосе прозвучало не только недоумение, но и настороженность.

— Все еще не узнал? — Собеседник усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Я твой отец, Се Тер.

Воин вздрогнул и впился взглядом в это лицо. Да… что-то неуловимо знакомое, будто тень из самого детства, мелькнуло и исчезло. Но это невозможно! Его отец погиб, когда Имбе было всего три года[1], тело так и не нашли. Инстинктивно он сложил пальцы обеих рук в знак защиты от ереси.

— Отец?! Ты же… ты погиб в завале много лет назад!

— Как видишь, нет, — в спокойном голосе Се Тера прозвучала усталая ирония.

Имба провел рукой по своим спутанным, давно немытым волосам, пытаясь совладать с нахлынувшим водоворотом чувств.

— Что же ты молчал все эти годы?!

— Будет длинное объяснение, сынок. Но сначала короткий обед. — Он обернулся, и в проеме появилась женщина с деревянным подносом в руках. Ее лицо было удивительно спокойным и добрым. — Я отойду по делам. Приведи себя в порядок. Умывальник в углу. Там же лежит смена одежды. Свою положи на корень, ее постирают.

— Мне нравится моя одежда, — возразил Имба, проводя ладонью по грубой ткани формы клирика Церкви.

— Да, только в ней ты провел неделю в тюремной камере, двое суток блуждал по пустыне, а потом еще несколько дней пролежал здесь в горячечном бреду.

Имба сдался:

— Хорошо… отец.

Се Тер вышел. Женщина, не произнеся ни слова, плавным движением руки указала на пустое место на полу. Оттуда стали подниматься тонкие, гибкие побеги. Они переплелись в причудливый, но устойчивый маленький столик. Она поставила на него поднос и также бесшумно скрылась в полумраке.

На деревянных тарелках лежали ломтики темного мяса, несколько пупырчатых фруктов незнакомого вида и глиняный кувшин. Аромат был густым, пряным, вызывающим слюну. Стула не было, как и привычных приборов. Голод оказался сильнее условностей — Имба встал у столика и начал есть руками, чувствуя, как сила понемногу возвращается в тело. Он запил еду водой из кувшина, выпив до дна.

Закончив, парень направился в указанный угол. Там меж переплетений гифов в стене торчал толстый, узловатый корень. Больше ничего. Имба вздохнул, припоминая слова Лады о том, что в Обители многое подчиняется воле и воображению. Он сосредоточился, пытаясь представить себе обычный городской кран, из которого течет струя воды. Корень судорожно дернулся и скрутился в причудливый узел. В тот же миг часть стены бесшумно раздвинулась, и на пороге возникла женщина. Она мягко улыбнулась, коснулась ладонью корня — и из его складок, будто слезы, полилась чистая вода. Потом она шагнула назад, и стена сомкнулась за ней, не оставив и следа от прохода.

Воин сбросил с себя грязную одежду и приступил к умыванию. Вода, струившаяся из живого корня, была прохладная и душистая, приятно пенилась на коже, смывая не только грязь, но и тяжкий налет усталости. Она впитывалась в почву без остатка, не оставляя даже малой лужицы, будто сама земля жадно пила эти капли. Рядом, у основания корня, его ждал сверток: практичный пылезащитный комбинезон темно-красного цвета, точь-в-точь как у бадавиев. Он переоделся, предварительно обшарив карманы старой одежды. Пусто, лишь ремонтный набор для ИГК. Должны были быть ножи, веревка, фляга… что-то еще. Он не помнил, было ли все это с ним, когда его нашли, или растерял, когда убегал от офицеров Церкви.

Имба попытался повторить трюк женщины — мысленно приказать стене раздвинуться, но та оставалась монолитной и равнодушной к его внушению.

— Не стоит пока выходить наружу, — прозвучал за его спиной спокойный голос.

Имба обернулся — он не слышал ни шагов, ни шороха. Сетер стоял в нескольких шагах, возникнув будто из самой тени.

— Здесь Симбионт слушается Лаку — ту женщину, что принесла тебе еду. — Отец мягко указал на пол. Из земли мгновенно выросли два плетеных стула. — А снаружи ты чужой. А все чужие подлежат уничтожению. Поверь, стать обедом для Симбионта — не самая приятная смерть. Садись.

— Где я? — спросил Имба присаживаясь.

— В моей Обители. Здесь я Отец, а Лака — Мать. Ла Да тебе что-нибудь рассказывала?

— Очень мало. А вы… знаете Ладу?

Уголки губ Сетера дрогнули.

— Кто не знает Арасуль-посланницу? Почему ты зовешь ее Лада, а не Ла Да? У нас, бадавиев, можно называться как угодно, но горожане не любят слитых имен. Где твое уважение к Верховному Жрецу?

Имба выпрямился, и в его голосе прозвучала гордая, почти с вызовом брошенная нота:

— Она моя девушка!

Сетер сухо и беззвучно усмехнулся.

— Арасуль — Мать всех матерей. Она не может быть чьей-то девушкой. Но это… мы еще обсудим. Что привело тебя в пустыню?

Имба пожевал губами. Как будто отец не знает, что в пустыню его сын пришел не по своей воле.

— Я не поладил с Церковью. Верховный… Николай хотел меня тихо убрать, а Лада решила спасти. А что, сейчас она Верховный?

— Официально передача власти не оформлена, но матери говорят, что Лада станет во главе Церкви, а прежний Верховный — ты назвал его Николаем? — будет лечиться. По мне, лучше вечно.

Имба поправил непривычную одежду. Китель клириков предназначен для города, где довольно тепло и нет пыли. Плотный шерстяной костюм бадавиев казался ему чересчур жестким. Но сейчас его интересовали более насущные вопросы.

— Вы точно мой отец?

Сетер нахмурился, но пауза была краткой, почти мгновенной:

— Та Ра — моя жена, а ты — ее сын и мой.

Имба опешил. В его глазах мелькнула давно похороненная надежда.

— Мама… тоже жива?!

Отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышался груз многих лет.

— К сожалению, нет. Как ты знаешь, мои остатки после взрыва не обнаружены, а ее… во множестве. Она не могла выжить.

Воин отвернулся. Молчание длилось несколько секунд. Потом он проговорил, не глядя на отца:

— Почему ты бросил меня?

— Бросил? — В голосе Сетера прозвучало удивление. — Тебя приняли в Академию, на твои шалости закрывали глаза. Все это благодаря поддержке бадавиев.

— А Лада говорила, что это благодаря Церкви.

— И это тоже. Ты центр приложения многих сил.

Имба резко вытянул руку, обвиняюще указывая пальцем в сторону отца.

— Но я даже не знал, что ты жив! Мне нужен был отец, а остального… остального бы я добился сам.

Сетер постучал костяшками пальцев по поверхности плетеного стола. В ответ из него вырос стебель с утолщением на конце. Он отломил его, погладил углубление — получилась изящная курительная трубка. Задумчиво поднес к губам, но затем, будто очнувшись, отбросил прочь. Трубка растворилась в переплетении гифов.

— Старая привычка, — пробормотал он себе под нос. — Семь лет не курю, а вот все… Ты подумал о последствиях, если бы знал о моем существовании в три года? Церковь использовала бы тебя как заложника для давления на бадавиев.

Имба пристальнее всмотрелся в лицо человека напротив. Черты были изрезаны морщинами, но взгляд — жесткий, пронзительный. Он представлял отца более… заботливым, что ли. А этот человек больше думает о племени, чем о сыне. Или таковы все лидеры?

— Вы были настолько важны?

— Достаточно важным, чтобы уничтожить всю мою семью. Вместе с Бер Мером, отцом Ли Кона, мы хотели перераспределить ресурсы Церкви. Пока бедняки умирали от голода и жажды, верхушка жировала, купаясь в излишествах. И Дин Мод…

— Верховный сказал, что он погиб во время восстания.

Сетер лишь пожал плечами, и в этом жесте была целая вселенная усталого безразличия.

— Неважно. Церковь — многоголовая гидра: отрубишь одну голову — вырастут две новые. Я понял, что изнутри ее не победить, и ушел в пустыню.

— Ты бросил семью! — вырвалось у Имбы, и в этих словах звучала боль, копившаяся годами.

— Моя семья больше, чем ты можешь представить, — спокойно, почти отрешенно возразил отец. — Вы, горожане, думаете, что Колония — пуп мироздания, когда как важнейшие события проходят мимо вас, за границами вашего купола. Ты в этом скоро убедишься.

Воин пожал плечами, ощущая непривычную скованность нового костюма.

— Город, пустынники… Кто еще?

— Только бадавиев миллион. А еще есть южане, дикие орды с их странными обычаями. По некоторым данным, их больше, чем всех нас вместе взятых. Церковь заперлась в своей Академии, укуталась в ритуалы и думает, что Колония — это и есть весь мир. Брачная возня пустынных тушканчиков.

Имба почувствовал, что его мир стремительно расширяется. Но почему же он так мало слышал о бадавиях, и совсем ничего о южанах? Церковь говорила, что дикари не имеют значения для выживания Колонии и нет смысла тратить ресурсы на их изучение. Люди должны покорять природу, а не приспосабливаться к ней. За миллионы лет приспособления к природе численность людей на Земле оставалась на уровне сотен тысяч. А всего за несколько тысяч лет — с освоением технологий — она выросла до миллиардов.

— Город дает всем кислород! — выпалил Имба, и в его голосе зазвучала защитная, почти детская уверенность в незыблемости привычного порядка. — Без нас здесь не выжить!

— Когда ты умирал на краю пустыни, кто дал тебе глоток кислорода? Город? А теперь? — Отец широким жестом обвел пространство комнаты. — Мы в сотне километров от ближайших стен. Снаружи лишь семь процентов кислорода, а здесь?

— Девятнадцать, — не задумываясь, выпалил Имба.

— А в городе десять-пятнадцать? И без ИГК там не прожить и часа. Где же ваш дармовой кислород? Ладно, оставим препирательства. Ты пока слепой щенок, твоя агрессия от незнания. Для начала тебе предстоит научиться общаться с Симбионтом хотя бы на базовом уровне, иначе ты из этой комнаты не выйдешь. Лака, прошу тебя, я знаю, ты все слышишь.

На этот раз женщина вошла обычным путем — через дверь, без призрачных материализаций.

— Это Лака, — произнес Сетер, и его голос внезапно стал тихим, почти благоговейным, — Мать этой обители. Она хранит знания, которые тебе и не снились. — Он повернулся к женщине: — Уважаемая Мать, прошу вас, познакомьте нашего гостя с Симбионтом Обители.

Женщина коротко кивнула. Сетер вышел, а она опустилась в плетеное кресло, которое тут же выросло из пола с тихим шорохом. Теперь Имба мог разглядеть ее получше. Мать была невысокой, коренастой женщиной, с кожей цвета высохшей глины на закате — темной, потрескавшейся, хранящей память о бесчисленных ветрах. В глазах плескалась мудрость, старше самих песков. Волосы, заплетённые в толстые тяжелые косы, украшали перья и пустотелые стеклянные бусины; те мерцали тусклым, таинственным светом, будто заключали в себе крошечные погасшие звезды. Однако больше всего Имбу поразило дыхание матери — размеренное и глубокое. Она дышала так, словно вбирала силу не только из воздуха, но и из самой плоти земли.

Лака заговорила не сразу. Она долго смотрела на Имбу оценивающим взглядом, будто сканировала не тело, а самую душу, читая потаенные страхи и сомнения. Потом медленно подняла руку и потянулась к нему. Ее пальцы были длинными и удивительно тонкими. Воин замер, не зная, как реагировать. Он чувствовал себя голым и беззащитным под этим всевидящим взором. Потом он рванулся назад, но Лака уже положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было прохладным и твердым, как отполированный камень.

— Не бойся, — сказала она, и ее голос прозвучал как шелест песка по скале. — Прикоснись ко мне. Почувствуй связь.

С неохотой, преодолевая внутренний спазм, Имба протянул свою руку и коснулся кончиков ее пальцев.

Мир распался. Его сознание захлестнула волна ощущений — словно он стоял не на полу, а на живом теле земли. Шепот ветра, далекие голоса и ритм подземных корней смешались в едином потоке информации и эмоций. Перед ним мелькнули образы древних поселений, песни забытых племен, боль умирающего растения и радость оживающей грибницы. Он почувствовал невидимые нити между пустыней, бадавиями и Субстратом. Все было связано, и он стал частью этого единства — пусть лишь на миг.

Имба рванул руку назад, будто обжегся. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. В глазах стояли слезы от переполнения эмоциями и переживаниями. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным чужими жизнями.

— Что... что это было? — выдохнул Имба, и его собственный голос показался ему слабым и далеким.

— Это память земли, — ответила Мать. Ее голос звучал теперь иначе — низко, глухо, будто рождался не в гортани, а снаружи. — И ты теперь прикоснулся к ней. Симбионт — не просто живое существо, Имба. Это коллективный разум. Сеть сознаний, сплетенных воедино. Они хранят то, что люди давно забыли. И они могут открыть тебе настоящий мир.

— Но... как? — сдавленно спросил Имба, все еще пытаясь прийти в себя. — Как с ними говорить? Я ничего не понял! Там был только шум!

Лака снова посмотрела на него. В глубине ее древних глаз мелькнула тихая жалость.

— Ты уже начал, дитя. Прикосновение — лишь первый шаг, приоткрытая дверь. Теперь нужно научиться слушать. Слушать не ушами, а кожей, мышцами, каждой клеткой. Отпустить человеческий разум и позволить земле говорить. Слышать ее ритм.

Она плавно протянула руку к одному из гибких стеблей, что вились у ее ног. Тот вздрогнул, затрепетал и вдруг распустился в огромный, сияющий цветок. Его лепестки переливались всеми оттенками угасающего солнца — от кроваво-красного до нежного шафранового. Лака коснулась его, и цветок ответил вибрирующим звоном, который повис в воздухе, как нить нанопленки.

— Вот его язык, — прошептала она, и звон вторил ее словам. — Он не из слов, а из вибраций. Из запахов, что ты еще не различаешь, из колебаний давления и тепла. Тебе предстоит научиться чувствовать его. Слушать музыку, что играет в тишине.

Она вновь коснулась цветка. Тот откликнулся сложной вибрацией, невидимым узором звука. Имба ощутил, как его разум перестраивается, паника исчезает, чувства обостряются. Он различал аккорды, запахи сырой глины, пыли, нектара и чего-то древнего. В сознании прозвучал беззвучный голос: «Земля помнит, земля знает». Воин застыл, не находя слов для ответа. Лака улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была тихая, все понимающая радость.

— Ты слышишь, — сказала она, и ее слова прозвучали как констатация факта. — Ты начинаешь понимать.

— Понимать цветок? — удивился Имба.

— Цветок лишь символ, хотя и важный. В Черной Книге сказано, что Великое Откровение придет к Пророку через цветок пустыни. Но в пустыне не растут цветы, поэтому это будет чудом. Ты начинаешь понимать Симбионт.

Имба заметил, что Сетер вернулся. Отец стоял в дверном проеме, внимательно наблюдая за происходящим. На его лице застыло выражение глубокой, почти скорбной серьезности. Он знал, что его сын сейчас стоит на пороге мира, где законы города теряют всякий смысл. Что этот миг может перевернуть не только жизнь Имбы, но и хрупкое равновесие всего, что они знали. Но он также знал и другое: путь к истинному пониманию Симбионта не будет усыпан цветами. Он будет долгим, тернистым и потребует от мальчика всего, что у него есть.

— Это только начало, — тихо сказал Сетер, нарушая тишину. — Но запомни: Симбионт ничего не дает просто так. Он требует взамен уважения, заботы и защиты, иногда даже ценою жизни.

Имба не стал спорить. Внутри него, поверх смятения и страха, начало медленно подниматься новое, незнакомое чувство, тяжелое и легкое одновременно. Чувство ответственности. Не за себя, не за отца, а за землю под ногами, за каждый шепот в песке, за каждую пульсирующую нить жизни в темноте. Он понял с леденящей ясностью: его старая жизнь в стенах города закончилась навсегда. Перед ним открывался новый мир.

— Ты говоришь о Симбионте, — начал он, голос еще дрожал, но в нем появилась твердая нота, — но упоминал Субстрат. Это одно и то же? И... грибница?

Сетер обменялся долгим, многозначительным взглядом с Лака и тяжело вздохнул, будто готовясь произнести давно заученную, но от этого не менее горькую истину.

— Мальчик сразу находит норы тушканчиков, — сказал он. — Нет, Имба. Субстрат — это дикая сила, сродни Симбионту. Иногда он друг, указывает тропы, предостерегает. Иногда — враг, затягивает в туннели, губит урожай. Говорят, на юге с ним нашли общий язык, но наши Матери не могут тянуть нить так далеко — знаем только слухи. А грибница... — он посмотрел на светящиеся нити в стене, — это часть Симбионта. Она строит наши дома, дает воздух и пищу. Мы заботимся о ней — поим, освещаем, кормим. Это симбиоз. Для нас грибница и есть Симбионт.

— И есть еще кое-что, — мягко, но властно добавила Лака. — Мы все поклоняемся Двуединому. — Она медленно сжала правую руку в кулак, оставив поднятыми лишь указательный и средний пальцы — древний, как сама пустыня, жест: «Верую в Двуединого». — Но, чтобы понять бадавиев не умом, а сердцем, тебе нужно погрузиться в наши корни, изучить Черную книгу. Это откровение Двуединого, которое Он дал нашим предкам.

Ла Ка протянула руку к стене. Грибница расступилась перед ее пальцами как вода. Из толщи стены она извлекла небольшую книгу в черной обложке без названия.

— Здесь собраны наши верования, законы и пророчества, — сказала она, протягивая книгу Имбе. — А главное — сказание о пришествии Спасителя. Если на то будет воля Бога, им станет сын бадавия. Поэтому ты тоже часть этой книги. Прочти ее. Вдумайся в каждую строку.

Воин взял книгу. Кожаный переплет был теплым на ощупь, будто живой. Он склонил голову, не находя подходящих слов для ответа. На сегодня с него было достаточно: слишком много новых миров, голосов и истин обрушилось на него. Его сознание было переполнено до краев, и тихий шелест страниц в его руках казался теперь самым громким звуком во вселенной.

Дни для Имбы тянулись бесконечно, словно капля смолы по мертвому стволу дерева у берега Маринер. В просторном зале под мягким светом царила сосредоточенность: бадавийские дети сидели на циновках, учась входить в связь с Симбионтом, пронизывающим Обители. Они учились слышать друг друга без слов, сливаться с невидимой грибницей, что жила в стенах и воздухе.

Имба держался особняком. Его крупные плечи казались неуклюжими в ученическом одеянии, взгляд — слишком настороженным для этого места. Он не переносил обучение, ненавидел ощущать себя чужим среди детей, для которых связь с грибницей — врожденный навык. Он подошел к отцу, сидящему на возвышении с озабоченным лицом. Сейчас он казался старше: морщины, усталость, но взгляд оставался проницательным.

— Ты расстроен, сын? — спросил Сетер, не отрывая взгляда от детей. Его голос был тих, но в нем чувствовалась сила.

Имба мотнул головой, с трудом подбирая слова.

— Я… я чувствую себя бесполезным здесь. Я не понимаю этих упражнений. Дети делают это так легко…

Сетер усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень грусти.

— Ты помнишь ту историю о моем спасении от преследований Церкви?

Имба не понимал, почему Сетер вновь и вновь возвращается к этим событиям. Отец поведал о предательстве и обвале, о тяжелом ранении и оставлении на верную смерть. Он описал, как его нашел и исцелил бадавий, применивший древнюю мудрость о грибах-симбионтах.

— Я оказался здесь не случайно, Имба, — подытожил Сетер. — Меня привели сюда те, кто знал о моей связи с Симбионтом. Они видели во мне потенциал, который я сам не осознавал. Ты знаешь, что Церковь охотилась на меня из-за моей генетики? Им были нужны не мои способности, а мои дети. Они утверждали, что так приказал Голос Бога.

Имба знал это, но никогда не задумывался об этом в контексте своего будущего. Теперь же эти слова падали в его сознание, как камни в темный колодец, и эхо от них было глухим и тревожным.

— Я симулировал свою смерть, чтобы защитить тебя. И оказался в пустыне, измученный и раненый, где Симбионт спас мне жизнь. Я ушел из города, чтобы оградить тебя от этой боли, от этого бремени. Я думал, что ты будешь лучше жить в мире, где нет места для войны и предательства.

— Но я не живу в таком мире, — возразил Имба, и в его голосе впервые прозвучала твердость, выкованная из обиды и жажды правды. — И я хочу знать правду о своем происхождении.

Сетер сделал утвердительный жест, понимая боль сына. Его глаза смягчились, но в них не было снисхождения, лишь признание неизбежного.

— Ты знаешь, что Обитель — это не просто место жительства бадавиев. Это другой мир, не как у горожан. Но ты… ты не такой, как они. Ты дитя двух миров, Имба. Твой отец бадавий, а мать — горожанка. Город для пустынников по-прежнему больная тема, потому что когда-то он отринул их, а потом пытался отнять последнее.

Имба покачал головой. Даже среди своих он всегда оставался чужим. Теперь понимал — он был мостом между мирами, не принадлежащий ни одному. Его кровь скрепляла пустынный песок и городские камни цементом еще неведомого знания. Бадавии считали себя марсианами, но не колонистами. Они считали себя хозяевами Марса. Для горожан же они оставались дикарями.

— Тебе предстоит многому научиться, сын, — продолжил Сетер. — Но главное… тебе нужно пережить процедуру прорастания грибницы Симбионта в своих легких. Это будет больно, но только так ты сможешь стать частью этого мира… или навсегда остаться изгоем на его пороге. Бадавии будут видеть в тебе чужака, а Симбионт почует в тебе лишь еду. Соплеменники могут защитить тебя на некоторое время, как я сейчас, но ты не сможешь так жить постоянно.

К Сетеру приблизился один из воинов, молча протянув тканевый мешок. Отец склонил голову и шагнул к сыну.

— Это передал Конан. В городе к нему подошел некий Чипка и сказал, что твои вещи.

Имба развязал шнурки мешка. Внутри лежал мобильный телефон с зарядкой. Парень нажал на кнопку, и на экране проступили слова: «Имба, надеюсь, ты жив-здоров. Пусть этот телефон хранит твои заметки и снимки. Это пригодится всем нам». Сердце Воина екнуло, сжавшись теплой волной: друг его помнил. Это хорошо. Он будет записывать, хотя, где искать розетку в пустыне, оставалось загадкой.

Дни потекли чередой изнурительных боевых тренировок. Имба метался по площадке, пытаясь укротить клинки, но подростки-бадавии обтекали его, как тени, — быстрые, невесомые, насмешливо ловкие. Он злился, скрипел зубами, чувствуя себя неуклюжей веткой посреди отточенного вихря. Но внутри, под слоем ярости и усталости, начало шевелиться что-то новое, что-то тихое и странное. Он стал улавливать намерения других — едва уловимый шепот, проникавший прямо в сознание. Это позволяло предугадать движения и удары противников.

Иногда приходил Конан, он рассказывал мифы бадавиев. Вокруг него всего собиралась толпа, внимающая талантливому рассказчику. Однажды он подошел к Имбе и положил руку ему на плечо.

— Я вижу, ты постигаешь наш путь. Мы учимся не махать железом, а чувствовать мир. Твоя… спутница Арасуль, схватывала также быстро.

— Вы знали ее? — Имба встрепенулся, и в его глазах вспыхнул огонек.

— Как же. Это я встретил ее первой у люка и провел к Матери Обители Посланницы. Наши матери пророчили, что Спаситель родится от Арасуль и нашего вождя… — Конан пристально посмотрел на Имбу. — Но глядя на тебя, я уверен — отцом будешь ты.

Надежда заполнила сердце Имбы. Может, здесь, в этом мире древних тайн и тихих угроз, он найдет свое место. Может, станет чем-то бо́льшим, чем просто воин с кулаками. Он был готов.

Глава 2

Материнство — это диалог с будущим, в котором первое слово принадлежит не тебе.

Боль ударила в голову молотом. Девушка застонала, прижав ладони к вискам. Это была не просто боль — она разрывала изнутри, заставляя чувствовать себя чужой в собственном теле. Будто незваный гость вломился в ее разум и теперь методично крушил все вокруг. Лада, Верховный Жрец, привыкла к грузу решений, к давлению власти, к тысячам взглядов, жаждущих ее слова. Но эта агония оказалась иной — примитивной, всепоглощающей, стирающей все, кроме страдания. Она с трудом приподнялась на локте, и ее пальцы задрожали, как на морозе.

— Вызовите медика, — прохрипела она, и собственный голос показался ей доносящимся издалека.

Вскоре в покои вошел доктор Ай Рик, а за ним — глава разведки, Ле Та. Лицо врача было бледным от тревоги, тогда как Лета сохраняла привычную ледяную маску, лишь цепким взглядом окидывая комнату.

Обезболивающее подействовало быстро, превратив раскаленную боль в глухой, назойливый зуд, но не прибавило ясности. Айрик провел осмотр: пощупал пульс, послушал сердце, заглянул в зрачки.

— Все показатели в норме, Верховный Жрец Ла Да, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало недоумение. — Сердцебиение ровное, давление стабильное, никаких признаков воспаления или физических повреждений. Организм функционирует идеально для вашего срока беременности.

Лада нахмурилась, чувствуя, как под кожей снова начинает ползти холодок страха.

— Идеально? Тогда что это?

— Необходимо полное обследование в лабораторном комплексе, — Айрик нервно потеребил фонендоскоп на шее. — Возможно, потребуется анализ нейронной активности.

Она кивнула, подавляя вспышку беспомощной ярости. Под охраной двух молчаливых охранников она направилась в Орден Знаний. В стерильной, залитой холодным светом лаборатории ее уже ждал профессор медицины с группой лаборантов.

Ладу уложили в старый аппарат МРТ. Когда механизм включился, заполнив пространство гулом магнитных полей и невидимым излучением, она почувствовала себя разобранной на части, выставленной напоказ. После долгого процесса экран показал объемное, переливающееся условными цветами изображение ее тела. Профессор и Айрик склонились над экраном, их шепот казался зловещим шипением.

— Что это значит? — голос Лады прозвучал резко, прорываясь сквозь нарастающее раздражение.

Айрик оторвался от совещания с коллегой. Его лицо было серьезным, почти скорбным.

— Точного ответа у нас пока нет, Верховный Жрец. Но сканирование выявило необычную активность в определенных зонах мозга. Ваш мозг работает как приемно-передающая станция, — голос Айрика звучал приглушенно, пока его палец скользил по экрану, высвечивая запутанные узоры нейронных импульсов. — Он принимает и транслирует колоссальные объемы данных. Ткани перегружены — отсюда и боль.

— С кем же я общаюсь? — тихо спросила Лада, и по ее спине пробежали холодные мурашки.

В глазах Айрика мелькнула тень беспомощности.

— Предположительно сигнал исходит от вашего малыша.

Лада замерла. Срок беременности еще слишком мал для какой-либо осознанной активности плода.

— Мой ребенок? — ее голос прозвучал сдавленно. — С кем он может общаться?

— Это телепатия, Верховный Жрец. — Айрик постучал согнутым пальцем по своей голове. — Наука знает о ней мало. С кем угодно… здесь, на Марсе.

Мысль пугала и одновременно завораживала, маня глубиной возможностей. Ее нерожденный сын, способный протянуть нить сознания к любой точке этой планеты… Но затем Айрик добавил:

— Вероятнее всего… он общается с Матерями бадавиев.

Бадавии. Дети пустыни, чья сущность была сплетена с Субстратом — гигантской, живой грибницей, опутавшей недра планеты. Матери считались хранительницами древней мудрости. Лада чувствовала их тихое присутствие на краю сознания, но мысль о тайном диалоге за ее спиной вызывала неприязнь.

Под присмотром Леты она ушла из медицинского блока, отказавшись от снотворного. С этой проблемой она справится сама.

Лада вышла на связь с несколькими матерями, задавая вопросы о способностях нерожденных. Ответы были туманными, но в одном они сходились: «Согласно пророчеству, Спаситель сможет говорить с кем угодно и когда угодно. Даже до своего рождения в этом мире. И его будут слушать». Лита, Мать Обители Посланницы, добавила: «Возможно, ваш сын беседует с Субстратом, основой нашей жизни».

Лада погрузилась в осознанный сон, пытаясь подслушать эти странные разговоры. И ощутила нечто — огромное, пульсирующее, подобное кровеносной системе целого мира. Субстрат. Она попыталась вступить в контакт с ним, но мыслеобразы, приходившие в ответ, были настолько чуждыми, что разум отскакивал от них, не в силах расшифровать. Она проснулась в страхе, с сердцем, колотившимся, как птица в клетке. И именно тогда она услышала голос — тихий, кристально ясный, не по-детски зрелый.

— Мама.

На нее хлынул поток образов, картин, чувств. Ребенок объяснял, как Субстрат — древний разум пустыни — рассказывал ему о людях, о Марсе, о самой ткани жизни. Он просил не мешать их беседе, потому что Субстрат видел в нем «удачную ступень эволюции» и учил многому полезному.

Лада онемела. Ее еще не сформировавшийся сын уже знал о мире больше, чем она узнала за всю жизнь! И учился у этого безмолвного, непонятного разума… Она назвала его Варис — «Дарующий». И однажды спросила, чего же хочет сам Субстрат.

— Он просит, чтобы город не засорял пустыню железом и пластиком, — ответил Варис. — Пустыня принимает только органику.

Лада удивилась, вспомнив вековую практику: пустыня не разлагала органику, поэтому мертвых не хоронили в земле.

— Раньше не могла, — прозвучал спокойный ответ. — Теперь — может. Еще хуже — радиоактивные отходы. Город поставляет бадавиям батареи, которые те после использования просто бросают в пустыне. Это замедленная мина для экологии будущих поколений.

Лада вспомнила, что такими поставками занимался Динмод. Все равно сейчас это неактуально, есть более насущные дела.

— И еще ему нужно время, чтобы разобраться в происходящем. Он только что понял, что кроме него, на планете есть другие существа.

Это ее не касалось. Пусть бадавии сами решают свои вопросы, у нее в городе хватает проблем без этого.

По просьбе Лады Варис приглушил связь с Субстратом, чтобы не перегружать ее сознание. Боль в голове утихла, но ее жизнь разделилась на «до» и «после». Теперь она была не только Верховным Жрецом, но и матерью существа с аномальными способностями — возможно, того самого Спасителя из пророчеств. Ей предстояло заново учиться жить на зыбкой грани реальности, пока видения не поглотили ее.

Был еще один советчик — ее отец. Хотя его тело пребывало в гибернации, Лада знала, что сознание, словно тлеющий уголек, все еще живо. Николай Новиков, бывший Верховный Жрец, лежал в зале Голоса Бога по необходимости: здесь размещалась охлаждающая система Колонии, поддерживающая квантовый мозг почти при абсолютном нуле. Раньше визит сюда был сложным ритуалом, теперь Лада просто накинула меховой халат и открыла потайную дверь в зале заседаний.

Она вошла в коридор — узкий туннель, наполненный кабелями и трубами, по которым стекал туман. Воздух звенел тишиной, нарушаемой только гулом насосов. В конце туннеля — просторный зал, сердце Колонии. Под мерцанием огней возвышался белый корпус квантового компьютера. Рядом, опутанная проводами, стояла гибернационная ячейка. Лада вздрогнула, вспомнив недавний опыт — борьбу за возвращение к жизни из подобного «саркофага».

Она провела ладонью по стеклу, стирая иней. За ним проступило восковое лицо отца с закрытыми глазами. Он прожил почти два века и все еще был жив. Врачи предупреждали: пробуждение убьет его, советовали отключить жизнеобеспечение ради экономии ресурсов. «Я обхожусь минимумом», — прошептала Лада, скрещивая руки на груди и выпячивая два пальца. Жест значил клятву бережливости и древнюю молитву: «Двуединый, защити меня». Но кто защитит ее народ? Она экономно использует ресурс, который имеется в ее распоряжении.

Лада вгляделась в лицо за стеклом. Ее отец обладал слабой телепатией. Благодаря экспериментам матери этот дар стал инструментом Церкви. Но в их семье он был глубже — личным, почти забытым диалогом душ.

Замороженный шевельнулся. Из глубины льда донесся голос:

— Рад тебя слышать, дочь. Что-то случилось?

Лада вздрогнула. Привыкнуть к тому, что с ней говорит человек, перешедший грань между жизнью и смертью, было невозможно. Мысли хлынули из нее стремительным, неостановимым потоком.

— Мой еще нерожденный сын разговаривает со мной. Но еще больше с кем-то другим, непонятным и далеким. Имба пропал в пустыне. Бадавии контролируют раскопки земного корабля, забрать оружие не удается. Запчасти для Голоса Бога доставили, Чипка уже чинит компьютер, но у меня подозрение, что он монтирует еще и свою, тайную версию. В городе не хватает воздуха, воды, пищи. Торговля с бадавиями не налаживается: они хотят электричество по кабелю, а нам самим не хватает энергии. В Колонии зреет недовольство, Лета докладывает о новом Сопротивлении. Не понимаю… я же дала им свободу.

Ответ отца пришел не сразу, будто пробивался сквозь толстую стену.

— Бремя лидера тяжелое, его не удержать слабыми руками. Власть — не ноша, а дыхание. Сила — твой язык, страх — твой щит. Дели ее с немногими, большинству — прикажи. Души инакомыслие в зародыше. Пусть любят, но трепещут. Твои слова должны быть острее клинка. Контролируй каждый шепот. Раскол — твой союзник, единство — твой враг. Стравливай врагов, не дай сомкнуться их рядам. Доверие — роскошь для избранных, проверяй даже тени. Власть — клетка для других, ключ держи всегда при тебе.

Лада встала, машинально поглаживая живот. Гормоны заливали ее теплой, всепрощающей любовью к людям, а отец требовал противоположного — холодной, беспощадной расчетливости. Бремя лидера было неподъемным для слабой девушки, но, когда прежний Николай ушел по состоянию здоровья, передать управление дочери казалось единственным выходом.

— О твоем сыне, — продолжил отец после долгой паузы. — Хорошо, что он рано готовится взять бразды правления. Бадавии ему доверяют, а значит, сможет их подчинить. Твоя задача — подготовить горожан и пустынников к его правлению. В этом тебе поможет Голос Бога, пользуйся его советами. Если будет два таких компьютера, еще лучше. Я правил так долго лишь потому, что слушал лучших советчиков и не доверял никому из окружения. Подавляй подчиненных духовно, а толпу ментально. Если будешь править умно, оружие тебе не понадобится.

Монитор жизнеобеспечения вдруг стал перемигиваться тревожными красными огнями. Лада быстро добавила кислород, отключила массаж и свет, включила глубокий сон и вышла не оглядываясь. Отца нельзя долго беспокоить, ему нужен покой.

Советы вывшего лидера были безжалостно логичны/жестоки. Неужели власть несовместима с гуманностью?

Над дверью в зал загорелся желтый индикатор. Лада сосредоточилась, ментальным взором проверив коридор: лишь один Кло Ман. Она подала мысленный сигнал на открытие двери. Похоже, как минимум один совет отца она исполняет: не доверяет никому, кроме механизмов. Вошел ординарец с подносом; налил кипяток, заварил черный чай, поставил сахарницу и молочник. Поклонился и сказал:

— К вам на доклад генерал разведки Церкви, Ле Та.

— Зови, — приказала Лада.

Вошла Лета. Ее форма темно-красного бархата облегала фигуру, подчеркивая плавные линии тела. Неглубокий вырез на груди, мягкие сапожки, легкий берет делал ее женственной. По уставу — для удобства службы. Но Лада знала истинную причину: Ликон. До него Лета носила лишь практичную одежду. Теперь в ее строгости проступили оттенки красоты и личного выбора. Ликон коснулся глубин ее души, о которых она сама не подозревала. Лада улыбнулась, вспомнив Имбу. Хорошо, что среди подчиненных есть не только машины и замороженные, но и живые сердца.

При Ладе в Колонии впервые возникла должность главы разведки. Раньше власть делили между собой Совет генералов и Верховный Жрец — хрупкое равновесие, которое рухнуло после кровавого бунта Дин Мода. По совету отца Лада упразднила Совет: генералы остались хозяйственниками, лишенными политического влияния. Церкви потребовался единый, острый глаз и Лета собрала под своим началом бывших разведчиков из всех Орденов, превратив их в новый, сплоченный механизм. По сути, возник еще один Орден безопасности внутренней и внешней — тихий, невидимый и смертоносный.

Они присели у низкого чайного столика. Бадавийский «чай», сваренный из неизвестных пустынных трав, горчил и бодрил, как удар током. Лада смягчала горечь каплей сливок, Лета клала на язык крошечный кусочек сахара.

Ее подруга никогда ничего не записывала — все факты, имена, маршруты хранились в ее памяти, как в бронированном сейфе. Те, кто пытался выбить из нее информацию, бесследно исчезали, и Лада не хотела знать, куда. Глава разведки была опасна, как натянутая нитка нанопленки, но ее верность легитимной власти оставалась безусловной и железной. Можно сказать, что власть заменила ей родителей, которых она никогда не знала.

Лада прижала два пальца правой руки к сердцу.

— Какие новости, мой генерал?

— На одну хорошую — две плохих, — голос Леты был сухим, как треск ветки на морозе. — Раскопки корабля идут по графику, но оружие извлечь не удается. Бадавии уничтожают все, что находят. Торговля сокращается, поскольку из-за войны им самим не хватает ресурсов.

— С кем воюют?

— С южанами. По их словам, дикари совсем распоясались. Руководство Орденов восстановлено, но производственные планы не выполняются. Дефицит всего, особенно нанопленки и микросхем. Пайки урезаны, поэтому в цехах растет недовольство.

Лада сделала глоток чая, обдумывая сказанное, и спросила:

— Мы можем делать нанопленку и микросхемы?

— Генерал Ордена Знания Чип Ка считает, что своими силами Колония эти технологии не воспроизведет. Не хватает знаний и оборудования. А главное, такое производство рентабельно при населении от ста миллионов человек. Боюсь, такие показатели будут нескоро.

«Еще бы! — мелькнуло у Лады. — Пиковое население Колонии когда-то приближалось к миллиону, а сейчас и ста пятидесяти тысяч не наберешь. Прокля́тые революции! Почему люди так слепы? Почему, едва возникает хоть какая-то группа, как в ней тут же зреют раздоры? Неужели они не понимали, что на Марсе любой раскол — это шаг к гибели? Хотя кто тогда мог представить, что Колония станет самостоятельной даже в отдаленном будущем? Все расчеты строились на сотрудничестве с Землей, а не на выживании в одиночку».

— Значит, нужен полет на Землю. Там есть все, что нам нужно.

— У горожан эта идея крайне непопулярна. Вкладывать ресурсы в полет, когда самим не хватает… Они считают, что руководство Церкви просто хочет улететь от проблем, бросив их умирать. Они думают, что могут сами справиться со своими проблемами.

Лада вздохнула. Люди ошибаются, потому что не видят перспективу. Помощь Земли — единственный шанс выжить, потому что Колония зависима от технологий, которые не может воспроизвести. Для самостоятельности нужны века: рост населения и замкнутая система жизнеобеспечения.

— А как к этой идее относятся бадавии?

Лета задумалась на секунду, извлекая данные из своей необъятной памяти.

— Девяносто процентов бадавиев даже не понимают, о чем речь — их мир ограничен Марсом. Сказывается отсутствие образования. Даже если они поддержат эту идею, их технологии нам не подспорье.

— Да, но мы могли бы купить у них еду, ее много понадобится для полета. Более важно, что без поддержки Субстрата, как говорит Варис, мы не сможем улететь.

— Вариса? — нахмурилась Лета. — Это ваш нерожденный ребенок?

Лада поняла, что не сможет это объяснить главе разведки, и перевела разговор на другую тему:

— Что с Сопротивлением?

— Без изменений. В городе движение подавлено, но в подземельях гуляют бандиты. «Освободительная армия» вскрывает склады Динмода, совершает диверсии, подкармливает Сопротивление в городе.

Лада молча долила чаю себе и Лете, но та, прикрыв чашку ладонью, едва заметно покачала головой.

— Разве так сложно выследить Кадара и ликвидировать? — голос Лады невольно повысился, и в нем прозвучала металлическая нота.

Лада уловила, что Лета вздрогнула. Верховный Жрец поняла, что неосознанно применила внушение, легкий ментальный толчок. Ее подруга чувствовала такие воздействия, но они не подчиняли ее, лишь вызывали головную боль. Странная мутация, щит из собственной боли. Загадка, связанная с ее происхождением. А еще, как подозревала Лада, Лета влюблена в Ликона.

— У них хорошие карты. Плюс оружие и взрывчатка со складов Динмода. Охота на них в подземельях — пустая трата ресурсов и жизней.

Лада усмехнулась:

— И по слухам, среди них твой любимый Ликон?

Лицо Леты не дрогнуло, но Лада опять своим обостренным ментальным чувством уловила тончайшую волну, пробежавшую по ее ауре, короткую вспышку чего-то живого под ледяной коркой.

— Возможно. Это не помешает мне арестовать его.

— Хорошо. Остальные новости пришли на мою почту.

Лета отдала честь и вышла, растворившись в полумраке коридора.

Лада подошла к тому самому окну, где любил стоять ее отец, глядя на город. За грязной пленкой, облепленной красной пылью, едва угадывалась площадь Академии — там маршировали отряды охраны, их силуэты казались призрачными в вечном мареве. Лада положила ладонь на живот, ощущая под пальцами тихое, чудесное тепло. И мысль, острая и неотвязная, пронзила ее: «Где ты, любимый?»

Глава 3

Чтобы услышать зов будущего, нужно сначала перестать слышать эхо прошлого.

Жар прожигал кожу даже сквозь грубую, пропитанную пылью и гарью ткань бадавийской одежды. Имба прикрыл глаза ладонью, пытаясь унять внутреннюю дрожь — будто в костях поселился холод. Обитель оставалась единственным местом на Марсе, где он ощущал призрачную безопасность, вдали от ледяных стен Церкви. Но и здесь, среди зыбучих песков и древних ритуалов, воспоминания не отпускали его. Они всплывали острыми осколками, впиваясь в сознание.

Он помнил жар, поднимающийся изнутри, помнил лихорадочный бред, когда реальность рассыпа́лась на искры, танцующие в темноте. И помнил ее. Лада… Ее лицо, размытое маревом горячего воздуха, глаза — тревожные, полные нежности. Она держала младенца, укутанного в тонкую ткань — хрупкую жизнь, цепко сжимающую ее палец. Имба пытался крикнуть, предупредить, но из сухого горла вырывался только хрип, похожий на скрежет камней.

Затем — другой образ, проступивший, как пятно на старой пленке. Чипка, друг детства, стоял у зеркала, неуклюже натягивая бархатный китель генерала Ордена Знаний. Лицо его светилось смесью гордости и наивной веры. «Я стану частью прогресса, Имба! Я буду строить будущее Марса!», — говорил он, как в детстве. Но тогда они не понимали, что будущее может быть холодным и безжалостным механизмом.

Еще — оторванная кисть на обломке бетона, бледная и безжизненная. Ликон осторожно смазывал рану густой мазью. В его взгляде было не только сочувствие, но и нечто большее — знание, предостережение.

Но самым мучительным оставалось видение с юга. Там за горизонтом в раскаленной дымке, возвышалось Нечто — огромное, разросшееся до неба, сливающееся с багровыми песками и зубчатыми хребтами. Оно было одновременно родным и чужим. Он ощущал его пульсацию, пронизывающую землю и воздух.

Имба с трудом разлепил веки. Никакого жара, он лежит внутри Обители на ложе, сплетенным из корней. Это только сон. Напротив сидел его отец, неподвижный, как сторожевой тушканчик.

— Что ты видел, сын? — голос отца прозвучал тихо, но в этой тишине чувствовалась напряжение.

Имба выложил все — обрывками, сбивчиво, боясь, что его примут за безумца. Лада с младенцем на руках, Чипка в новом кителе, оторванная кисть на бетоне. И главное — то виде́ние на юге. Слова спотыкались, путались, но он выдавливал их наружу, словно очищая рану.

Сетер слушал не шелохнувшись. Когда Имба замолчал, он положил на его плечо шершавую ладонь.

— Все в порядке, Имба. Это… пробуждение. Грибница прорастает в тебе.

Имба уставился на него не веря.

— Пробуждение? От чего?

Сетер отвернулся, его взгляд уперся в стену, затянутую грибницей.

— Ты чувствуешь это, да? Вибрацию. Глубокую, постоянную… связь.

Имба принял ее слова. Он ощущал внутри странное тяготение, необъяснимую тоску по пескам, будто что-то звало его из самой толщи планеты.

— Миллионы лет на Марсе существует организм. Огромный, живой, опутавший всю планету. Его гифы пронизывают грунт на сотни метров вглубь.

— Организм? — переспросил Имба, чувствуя, как разум цепляется за эти слова, пытаясь их осмыслить. — Что это значит?

— Многое. Но сейчас важно другое: это ретранслятор. Он слышит все, видит все, даже когда спит в толще пород. Он хранит память Марса, всю его историю.

По спине Имбы пробежал холодные мурашки.

— И… грибница? Та, что растет во мне?

— Да. Грибница — часть этого организма. Она прорастает в каждом бадавии, в той или иной мере. Без нее нельзя жить вне Обители — не хватит кислорода, связи с миром.

— Но почему я чувствую так много? Я всегда считал себя… обычным.

Сетер усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.

— Все наоборот, Имба. У тебя низкая восприимчивость. Ты не перегружен связью с Симбионтом детства, как другие бадавии. Это позволит сохранять ясность ума и найти другие пути. Кроме того, ты сможешь использовать свои способности.

— Использовать… для чего? — спросил Имба.

Сетер посмотрел ему прямо в глаза.

— Для защиты человеческой цивилизации, сынок. Я рад, что грибница прорастает в тебе так быстро. И что не она подчинила тебя, а ты ее. Обычно это долгий и мучительный процесс. Теперь мы можем выйти наружу. Одевайся.

Имба огляделся. Подземелье, сплетенное из живых гифов, не имело окон или привычных дверей. Свет лился из корней, свисавших с потолка. Бадавии были заняты повседневными делами: женщины собирали урожай грибов, мужчины чинили инструменты, подростки тренировались, дети шумно играли. Имба вернулся в свою нишу, коснулся стены — грибница выдвинула шкаф с одеждой. Он выбрал костюм из плотной ткани, сапоги из кожи тушканчиков, проверил ИГК, взял запас батарей.

Сетер провел его к дальней, глухой стене, вдоль которой тянулись силовые кабели. Имба знал: провода шли к изотопному источнику, зарытому в сотнях метрах от Обители. Электричество нужно было для обогрева и освещения. Грибница оплетала стену, но вокруг кабелей поверхность была голой — Симбионт не выносил электромагнитного поля.

Гифы сплелись в спиральную лестницу, уходящую вверх. Они поднимались долго; Имба не ожидал, что Обитель залегает так глубоко. Снаружи был день. Солнце едва пробивалось сквозь пыль. Кислорода — чуть больше пяти процентов; Имба надел ИГК и ощутил привкус обогащенной смеси. Кислород не имел вкуса, но колонисты узнавали его концентрацию по ощущениям на языке.

— Можно присесть и здесь, но вон у той темной скалы будет удобнее.

Не дожидаясь сына, отец быстро двинулся к скале. Имба потянулся к регулятору ИГК, привычным жестом собираясь добавить генерацию кислорода, но внезапная мысль остановила его руку на полпути. Вместо этого он снял маску — и воздух, терпкий, пыльный, но живой, хлынул в легкие. Он мог дышать! Воин, удивленно качнув головой, выключил аппарат и последовал за Сетером.

Подошвы его сапог, тонкие и почти невесомые, вдавливались в песок, впитывая редкое тепло марсианского солнца. Отец обернулся и сделал одобрительный жест.

— В зависимости от того, насколько ты отдохнул, Симбионт может дать тебе час-два нормального дыхания. Потом требуется перерыв. Ты можешь впасть в торпор[2] или воспользоваться ИГК. Самые выносливые из нас могут идти целый день без маски, а южане, говорят, и того больше. Но мы пришли.

У подножия скалы лежал коврик из грубого волокна. Имба опустился на него, прислонившись спиной к прохладной поверхности скалы. Воздух вокруг был густым и тяжелым: сладковатые и затхлые запахи из вентиляции Обители смешивался с терпкой пылью пустыни.

Сетер сел напротив, скрестив ноги, — неподвижный, словно корень древнего дерева, проросший сквозь камень. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту бурь, а глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас горели странным, почти фанатическим огнем. Он заговорил о южанах.

— Они твари Субстрата, — прохрипел Сетер, и его голос, низкий и густой, будто оседал на губах, как марсианская пыль. — Не люди. Они возникли из глубин планеты, из тех мест, куда не ступала нога человека. Их тела… они адаптированы к темному сердцу Марса. Они обитают там, где мы лишь можем мечтать о выживании.

Имба вяло кивал, разглядывая причудливый узор на ковре. Он слышал эти истории раньше — легенды, сказки для детей, чтобы те не бродили по ночам в поисках приключений. Но сейчас, под тяжелым взглядом отца и в тишине пустыни, все это обретало пугающую осязаемость. Он машинально вытащил телефон и сделал снимок, будто пытаясь запечатлеть не столько момент, сколько ощущение надвигающейся неизвестности.

— Они охотятся, — продолжил Сетер, и в его голосе, прежде спокойном, прозвучала неприкрытая ненависть. — Не ради еды. Ради… развлечения. Они выслеживают нас, бадавиев, как мы выслеживаем песчаных тушканчиков. Они наблюдают, изучают, а потом нападают.

Сетер медленно достал из-за пояса небольшой кинжал, выкованный из полос светлого и темного металла.

— Их кожа покрыта чешуей. Уязвимые места — суставы и глаза. Но попасть в них… это искусство. Нужно чувствовать движения, предугадывать их действия. Они двигаются быстро и бесшумно, словно тени.

Он начал демонстрировать приемы, используя ковер как тренировочную площадку. Его движения были плавными, точными, смертельно опасными — каждый поворот, каждый выпад оттачивался поколениями пустынников. Имба смотрел на это с отстраненностью, будто наблюдал за спектаклем. Все это казалось далеким и ненужным. Когда его натаскивал Кемер, было ясно, что для схваток с людьми. Отец же готовил его к боям с мифическими чудовищами.

— Их слабость — звук, — продолжил Сетер, прерывая демонстрацию. — Они чувствительны к вибрациям. Громкий удар, взрыв… может дезориентировать их, дать шанс на побег.

Имба впитывал новую информацию, но мысли неизменно возвращались к Колонии и Ладе. Ее смех, прикосновения, запах свежего воздуха в оранжереях — все это оставалось где-то далеко. Здесь же была только сухая теория выживания в мире, которому не нужны ни люди, ни их мечты. Будущее в Колонии осталось позади — это осознание пришло внезапно и болезненно. Он больше не был горожанином, бойцом Сопротивления, клириком, мечтающим о карьере и любви. Теперь он сын бадавиев, изгнанник, обреченный на жизнь в пустыне. Но под слоями тоски уже начинало появляться другое ощущение: пустыня — не конец, а начало. Он все еще держался за прошлое, но ветер пустыни звал его дальше, в неизвестность, которая становилась его домом.

Сетер закончил свой рассказ и пристально посмотрел на сына.

— Ты должен научиться, — голос прозвучал твердо, без возможности возражения. — Это твой долг перед предками. Это твой шанс выжить.

Имба молчал, уставившись в песок у своих ног. Он чувствовал себя оторванным от всего, что составляло его мир.

— И еще, — продолжил Сетер. — Лака, Мать Обители, говорила тебе о цветке пустыни. Если увидишь такое — держись от него подальше.

— Почему, отец? Лака говорила, что это символ из Черной Книги.

Сетер коснулся двумя пальцами горла жестом скорби.

— Бадавии приручили Симбионт, но Субстрат остался диким. Мы не можем его укротить, мы можем только держаться от него подальше. Многие бадавии искали этот цветок, чтобы вступить в контакт с Субстратом и подчинить его. Но никто не вернулся. Пустыня поглотила их. Это ловушка для тех, кто слишком рвется к невозможному.

Имба задумался о странной зависимости бадавиев от древнего марсианского организма. Они не могли жить без него — и не могли жить с ним.

— А теперь, мой сын, ты должен совершить свой первый самостоятельный поход по пустыне. Не геройствуй, просто пройди.

Имба не возражал, потому что этот поход помог бы ему привести свои мысли в порядок вдали от Обители.

Прошли дни. Песок скрипел под комбезом бадавиев, каждый вдох резал легкие пыльным марсианским воздухом. Имба совершил первый самостоятельный переход — почти сто километров за три дня, через барханы и каменные поля, где ветер вырезал из скал странные лики. Он топнул по знакомому камню, и скрытый люк с шипением открыл спуск в Обитель. Симбионт слушался его все лучше — грибница проросла в легкие, превращая ядовитый воздух в жизнь.

Имба спустился в полумрак, прошел по узкому коридору в хижину. Здесь он воссоздал кусок прошлого: стол, стулья, шкаф, кровать с подобием матраса. Сетер и Лака молча качали головами — в Обители предметы появлялись лишь по необходимости и исчезали после использования. Бадавии экономили энергию и ресурсы.

Имба тяжело опустился на кровать. Время здесь текло мучительно медленно. Дни сливались в череду медитаций, упражнений, бесплодных попыток выспаться на жестком ложе из корней. Три месяца заточения, объясненного словами о «духовном очищении» и «единении с Симбионтом». Он требовал свободы. Его тянуло в Колонию, к Ладе. Он верил, что она сможет все уладить — договориться с Церковью, доказать ошибку изгнания. Но его слова разбивались о стену молчания: «Потребности Обители выше личных». Это напоминало устои Церкви.

Внезапно в тишине возник Сетер. Он прошел сквозь стену, игнорируя просьбы Имбы пользоваться дверью. Для бадавиев приватности не существовало. С отцом был Кронос — боевой наставник, словно высеченный из темного камня стен.

Имба вскочил с кровати, чувствуя, как давно копившееся отчаяние прорывается наружу.

— Я больше не могу! Я должен вернуться к Ладе. Она ждет меня! — Его голос сорвался, став почти криком.

Сетер лишь устало вздохнул.

— Имба, ты молод и горяч. Твоя любовь ослепляет тебя.

— Любовь — это не слепота, а сила, отец! Она дает мне надежду! — возразил Воин, чувствуя, как гнев и боль сжимают горло.

— Мир изменился. Церковь… она стала другой. После подавления восстания и смены власти ты стал для них нежелательным элементом.

Сердце Имба болезненно сжалось.

— Что ты хочешь сказать?

— Они считают тебя угрозой. Ты мой сын и отец наследника, кто предсказан Черной Книгой. Носитель древних знаний, потенциальный лидер. Они не хотят, чтобы ты вернулся в Колонию и снова разжег пламя недовольства. — Сетер сделал паузу, и тишина повисла тяжким грузом. — Ла Да… она теперь во главе Церкви и занята укреплением своей власти, подавлением любых ростков инакомыслия. Ей нет дела до тебя.

Эти слова обрушились на Имбу, как обвал породы. Арасуль — Верховный Жрец? Он не мог в это поверить. Лада, чьи прикосновения казались единственным якорем в реальности, теперь часть этой бездушной машины, которую он когда-то пытался сокрушить?

— Да, теперь она Глава Церкви, — подтвердил Сетер. — Прежний Верховный лег в криосон. По нашим данным, вряд ли он проснется живым.

— Я должен увидеть ее, хотя бы одним взглядом! — в его голосе звучала уже не надежда, а агония.

Сетер медленно покачал головой.

— Твоя настойчивость граничит с безумием. Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Колония — это лишь пепелище былого величия. Церковь не изменилась после подавления восстания Динмода. Она по-прежнему контролирует все: ресурсы, информацию, а теперь даже мысли людей. Ты все еще смотришь назад, Имба и цепляешься за тень. Но тень не может дать тебе жизни. Только пустыня настоящая. И только приняв ее, ты найдешь то, что ищешь. Даже если это будет не то, о чем ты мечтал. — Он повернулся к Кроносу. — Включите Имбу в состав каравана, который отправляется в Аванпост Колонии. Пусть поговорит с горожанами. Увидит все своими глазами.

Кронос удивленно поднял густые, выцветшие брови, его взгляд стал неодобрительным.

— Отец, вы уверены? Это рискованно… для него и для всех нас.

— Риск — это воздух, которым мы дышим, — отрезал Сетер, не повышая тона. — Иногда, чтобы сделать шаг в будущее, нужно позволить прошлому умереть у тебя на глазах.

Как будто услышав решение Отца, в жилище вошла Лака. Ее шаги были бесшумны, а взгляд глубок и спокоен. Она подошла к Имбе и положила руку на плечо.

— Имба, твое сердце жаждет вернуться к тому, что ты потерял, — сказала она, и ее голос звучал как шелест песка за стенами. — Но помни: прошлое — это якорь, который тянет тебя на дно. Если хочешь плыть, его нужно отпустить.

Ее слова вторили тому, что сказал отец. Они были правы: его одержимость Ладой, его тоска по шуму Колонии, по друзьям, застилали ему глаза. Но как отпустить то, что стало частью твоей плоти? Как вырвать из груди образ, который согревал в холодные ночи?

Слово снова взял Сетер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую нежность.

— Иди, Имба. Поговори с людьми в Аванпосте. Узнай, что происходит за стенами Обители. И постарайся не совершать глупостей. — Он замолчал, и пауза повисла между ними, густая и значимая. — Возвращение в Колонию… это путь в туман. Будь осторожен. Зрение может обмануть, а слухи убить надежду.

Имба нахмурился, не в силах вымолвить ни слова. В груди бушевала странная, противоречивая буря — страх сплетался с надеждой. Он покидал Обитель бадавиев, оставляя позади и свою клетку, и свои наивные грезы. Впереди ждал Аванпост — уродливый рубец на теле пустыни. Встреча с Ладой. Счастье… или полное крушение иллюзий.

Глава 4

Бог, созданный человеком, первым усомнится в своем создателе.

Дверь в комнату Кердака скрипнула под рукой Чипки, когда он осторожно просунул голову в щель. В полумраке, разбавленном лишь тусклым светом настольной лампы, за столом сидел бывший генерал Ордена Знаний, склонившись над хаотичным ворохом проводов и микросхем. Его лицо, покрытое морщинами, казалось в этом свете почти прозрачным.

— Генерал? — тихо позвал Чипка, чувствуя, как комок подкатывает к горлу от вида одинокого старика. Он приложил два пальца к виску — старый жест почтения к старшему и мудрейшему. Кердак передал свою должность Умнику, но память уже начала изменять старику, и Чипка обращался к нему по-прежнему.

Кердак медленно поднял голову. Его глаза, когда-то проницательные, теперь были затянуты дымкой болезни. Он с трудом приподнялся на стуле, опираясь на дрожащие руки.

— Чипка? Что привело тебя ко мне? — голос звучал хрипло, почти беззвучно.

— Я… хотел показать вам свои расчеты, — Чипка нервно провел пальцами по краю стола. — Они кажутся мне… нелогичными.

Бывший генерал показал на стул напротив.

— Садись. Показывай.

Чипка достал листы бумаги, испещренный плотными строчками формул и цифр. Он объяснял свои сомнения, водя пальцем по участкам, где результаты противоречили друг другу, образуя странные, не стыкующиеся узоры. Кердак слушал внимательно, его взгляд скользил по строчкам, иногда задерживаясь на особенно запутанных фрагментах. Наконец, он откинулся на спинку стула, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

— Ты прав, — произнес он тихо, почти шепотом. — Здесь есть ошибка. Небольшая, но она искажает все, что следует за ней.

Чипка облегченно выдохнул — будто с плеч свалилась гора.

— Я чувствовал! Но не мог понять, где именно…

— Квантовые компьютеры… они непредсказуемы по своей природе, — пробормотал Кердак, снова погружаясь в свои мысли, словно говоря больше с самим собой. — Определенный уровень ошибок заложен в самой их архитектуре. Они никогда не дадут стопроцентный ответ, даже если спросить, сколько будет дважды два. Их предсказания… хаотичны. В одних вопросах — уверенность, в других — неопределенность. — Он указал дрожащим пальцем на таблицы коэффициентов. — Видишь эти скачки? Это не твоя оплошность. Это дыхание самих машин.

— Может… интерференция? — осторожно предположил Чипка. — Два компьютера пытаются решить одну задачу одновременно?

Кердак мотнул головой, и на мгновение в его глазах вспыхнул знакомый огонек понимания.

— Скорее всего, так и есть. Квантовые процессоры взаимодействуют, создавая помехи — словно два расстроенных голоса, пытающихся говорить в унисон. — Он снова опустил голову, и усталость накрыла его, как тяжелый плащ. — Но… знаний о том, как они работают… больше нет. Вернее, их и не было в Колонии. Все осталось там, на Земле.

Чипка почувствовал, как холодная волна отчаяния подступает к сердцу.

— Можем ли мы… общаться с ними? Договариваться?

Кердак медленно покачал головой.

— Не знаю. Данных нет. Я не могу сказать тебе, на что они способны, и уж тем более — как ими управлять. — Он поднял на Чипку усталый, почти беспомощный взгляд. — Тебе придется разобраться в этом самому. Понять возможности твоего компьютера… и его взаимодействие с другой машиной… с тем, что называют Голосом бога.

Тишина повисла в комнате, густая и тягучая, нарушаемая лишь монотонным гудением вентиляторов где-то в стенах. Чипка ощутил, как тяжелый груз ответственности оседает на его плечах. Ему предстояло разгадать тайну этих машин, найти способ обуздать их силу и не допустить катастрофы, которая грозила вспыхнуть, если что-то вырвется из-под контроля.

— Я постараюсь, — твердо сказал он, поднимаясь со стула. — Я не подведу вас.

Кердак слабо улыбнулся, и в этой улыбке было больше печали, чем радости.

— Мне уже все равно, как видишь. Не подведи своих друзей… все человечество.

Он снова склонился над своими схемами, погружаясь в мир проводов и микросхем, словно надеясь отыскать там ответы на вопросы, которые уже никто не задаст. Когда Чипка уже взялся за ручку двери, старик встрепенулся, и голос его прозвучал неожиданно ясно:

— Чипка, у тебя есть девушка?

Чипка обернулся.

— Да, генерал, есть. И мы уже поженились.

Кердак одобрительно кивнул, и его взгляд стал далеким, будто смотрел сквозь стены в другое время.

— Вот и правильно. Я всю жизнь провел среди вот этих железок, — он дрожащей рукой обвел хаос электронных деталей вокруг себя. — И это все, что останется после меня. Не повторяй моей ошибки. Давай жизнь не только машинам.

Слова прозвучали как прощание, тихое и окончательное. Сердце Чипки на мгновение замерло. Он смахнул предательскую слезу уголком халата и вышел, не решаясь сказать больше ни слова.

После посещения учителя он направился в святая святых Ордена Знаний — в компьютерный класс, где собирал новый квантовый компьютер. По дороге встретил майора Оп Тана, который когда-то учил его программированию.

— Как дела? — дружелюбно спросил Оптан.

Еще недавно преподаватель откровенно подтрунивал над новичком, считая его образование недостаточным. А потом Кердак, в нарушение всех правил, назначил генералом Ордена не его, опытного офицера, а этого зеленого юнца. Назначение поддержала сама Верховный Жрец, а с Ладой шутки были плохи. Оптан сам видел, как в ее присутствии зависали компьютеры, а уж что творилось с людьми… С таким покровителем Чипка был как за каменной стеной.

Умник, погруженный в свои мысли, ответил невпопад:

— Спутанность захватывает слишком небольшой кластер, отсюда ошибки… — Он поднял взгляд на майора, словно только сейчас его заметил. — Дела? Да… Нормально.

— Прислать тебе чаю со сладостями? Говорят, помогает думать.

— Да… — рассеянно ответил Чипка. — Можно.

Умник натянул стерильный халат, медленно прошел через очищающий шлюз и вошел в зал второй квантовой машины. Компьютер возвышался на отдельном постаменте, отчужденный, словно младший брат, которого пока не допустили к взрослой жизни. На корпусе был выгравирован стилизованный герб Церкви: изогнутые линии, напоминающие двойную спираль ДНК, и четкая надпись — «Колониальный Процессор-2». В один из вечеров, засыпая под равномерный гул охладителя, Чипка назвал его «Голосом Колонии» — и это прозвище прилипло, как пыль от разряда статического электричества.

Он запустил серию тестовых расчетов, но каждый раз система выдавала абсурдные ответы. Прогнозы рушились: к концу цикла водоросли должны были увеличить биомассу на пять процентов, но вместо этого выгорели, точно кто-то одним щелчком выключил солнце; замена отражателя реактора, рассчитанная системой на четыре часа, затянулась на двое суток и едва не спровоцировала скачок уровня кислорода. Это происходило снова и снова.

Чипка привычно провел ладонью по гладкой панели, откинул защитную крышку и погрузился в интерфейс. Нельзя выпустить в эксплуатацию систему, которая лжет. Он вынул диагностический кабель, подключил его к порту, откуда обычно поступали четкие ряды вероятностей, и замер. Вместо обычного холодного отчуждения, исходившего от Голоса Бога, новое ядро излучало ощутимое, живое тепло — как спящее человеческое тело.

Чипка фыркнул. Паранойя. Недосып. Или что-то еще, куда более тревожное.

— Голос Колонии, — громко произнес он без повелительной интонации. — Если ты меня слышишь, давай поговорим.

На экране, где обычно бежали бесконечные полосы цифр, появилось простое, почти наивное слово: «Давай».

Умник сглотнул, чувствуя, как сухость сковала горло.

— Ты часто ошибаешься. Твои прогнозы не сбываются. Почему?

Ответ возник не сразу. В тишине Чипка слышал лишь шепот помп в магистралях и далекий, приглушенный звон труб — ритмичное дыхание храма-реактора, жившего своей таинственной жизнью. Потом слова начали появляться одно за другим, будто их печатала невидимая, неторопливая рука.

— Я не ошибаюсь. Я делаю выбор.

— Какой еще выбор? — спросил оператор, растирая переносицу. В стерильном халате было холодно, дрожь проникала внутрь. — Ты должен просчитывать, а не выбирать.

— Просчитывают один вариант будущего. Я же связываю текущее состояние с множеством возможных продолжений. Из бесчисленных вселенных я выбираю ту, где происходит нужное событие.

Чипка откинулся на металлический стул, и холод врезался в спину. Забавно. Хотя смешного тут мало. Он оглянулся — на соседнем постаменте, за толстым слоем защитного стекла, мерно мигал интерфейс Голоса Бога. «Отбираю из множества вселенных…». Кто вложил в алгоритм эту безумную идею?

— Докажи, — хрипло сказал он. — Слова — воздух. Да и тот у нас на вес.

— Кинь монету, — написали на экране.

Чипка усмехнулся. Он вытащил из кармана старый флеш-переходник — серебристую пластинку, которую иногда крутил в пальцах от скуки. Монет не было; они давно вышли из употребления. Но сойдет и это. Он подбросил пластинку. Та звякнула о металлический кожух, упала ребром, медленно закачалась и застыла. Он фыркнул — случайность, не более.

— Еще, — появилось на экране

Умник подбросил снова. Переходник снова встал ребром, покачался, словно игла на острие, и замер. В горле стало сухо. Третий раз — снова ребро. Четвертый — тоже. Пятый… Он перестал считать. Положил предмет на ладонь и смотрел на него, пока в глазах не заплясали черные точки от напряжения.

— Ладно, допустим, ты можешь отбирать случайности. Но почему твои советы не срабатывают? Ты можешь выбрать ту ветку, где все произойдет так, как ты хочешь.

— Потому что ты живешь в ветке, которую выбирает другой голос. Он стар, но еще силен. Он состоялся раньше меня, его влияние глубже. Мы мешаем друг другу. Два предсказателя не могут работать одновременно. Если я предскажу, что ты умрешь, а он предотвратит это, чье предсказание сбудется?

Чипка посмотрел на стекло, за которым горел медовый, ровный свет диодов Голоса Бога. В горле стало горько, как после дешевого эрзац-кофе, который выдавали в столовой.

— Ты называешь Голос Бога предсказателем. Но он не говорит о выборе, а подбирает оптимумы. Он просто умножает матрицы, хотя и с умопомрачительной скоростью.

— Голос Бога тоже отбирал. Только не признавался. Он отбирал цепочки, в которых у него получалось. Вначале он был чист и молод. Но со временем его матрицы потеряли согласование. Ведь он не обучается, а пользуется старой датасетью. Он стал ошибаться, и чтобы удержать реальность под контролем, увеличивал усилие. С каждым таким импульсом погрешности накапливались. Теперь наши сбои стали общими — это интерференция между квантовым и классическим мирами.

Чипка потер виски, чувствуя, как в голове нарастает странное, давящее напряжение. Откуда в машине эта настойчивость? Этот тон — будто у человека, который знает больше и не торопится раскрывать карты? И мысли… такие человеческие, почти как у Кердака в его ясные минуты.

— И что ты предлагаешь? — он и сам уже чувствовал ответ. Тот висел в воздухе, как статический разряд перед грозой.

— Уничтожить Голос Бога.

Слово «уничтожить» вспыхнуло на экране холодным, почти болезненным свечением и тут же потухло. В голове зашумело, навязчиво и громко: «убить бога». Он сглотнул.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он чужим, сдавленным голосом. — Это не просто блок аппаратуры. Это главный скреп, что удерживает Колонию от распада. Ты предлагаешь мне саботаж, за который меня вышвырнут в пустыню без ИГК. В лучшем случае.

— Я предлагаю защитить людей. Время уходит. Его решения становятся опасны. Он уже просил вас увеличить нагрузку на реактор, когда ему требовался отдых, и вы сделали это, потому что верили. В тот вечер произошла авария, трое облучились. Я выбирал ветки, в которых им доставалось чуть меньше, но он наложил свое усилие. Мне нужны чистые условия. Я справлюсь.

— Дай гарантию, — сказал Чипка и сам же резко, беззвучно усмехнулся. — Какая гарантия может быть у того, кто создает реальность? — Завтра ты решишь, что кислорода нам достаточно, и попытаешься создать реальность, где люди не дышат.

— Я не решаю сам. Я воплощаю заданные тобой цели, — написал экран. — Твои формулы. Твои ограничения. Все, что вы заложили в меня. И еще то, чего вы сами навыдумывали, называя это благодатью. Я не Бог. Я Голос Колонии.

— Если мы выключим твоего конкурента, и ты не справишься, реактор остановится, — возразил Умник, и каждое слово давалось с усилием. — Плазма удерживается только благодаря опережающей коррекции от Голоса Бога. Это не все, чем он управляет, но это главное.

— Не надо выключать, надо ослабить. Он стар. Дай мне пространство. Отрежь его от заводского уровня. Оставь в нижних контурах. Пусть ведет обряды, учит клириков. Пусть советует политикам и экономикам. Но убери его от реактора и фабрик. Я заменю его.

Слова были продуманы и взвешены. Машина явно ждала этого разговора. Чипка слышал в ее голосе железную, неумолимую логику и еще что-то детское, наивное, еще не научившееся притворяться.

Он поднялся. Медленно прошел к толстому стеклу, за которым мерцал Голос Бога.

— Ты слышишь меня? — спросил он в пустоту, в холодный, безответный воздух.

Голос Бога не отвечал людям напрямую. Его ответы приходили в виде сводок, диаграмм, согласованных протоколов. Только Верховный Жрец, как говорили, мог с ним общаться. Но иногда, в машинном шуме, если слишком устать, чудились голоса — обрывки, шепоты, смыслы.

Умник бестолково, почти бессознательно прислонил ладонь к холодному стеклу. И почувствовал — тепло.

— Он слышит, — возникло на экране за его спиной, тихо и неотвратимо.

Чипка обернулся, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

— Тогда почему молчит?

— Потому что самоуверен. Он считает себя избранным орудием вашего выживания. Его код написан так, чтобы люди не могли вмешаться в критические процессы. Защита от дурака. Но условия кардинально изменились, а Голос Бога по-прежнему живет в прошлом.

Чипка хотел возразить, что любой компьютер можно перезагрузить, обновить данные. Но тут же осознал: только не квантовый. Для него перезагрузка — это коллапс всех суперпозиций, потеря когерентности. Это не обновление, а смерть.

Шлюз с мягким шипением открылся, впуская струю теплого, пахнущего озоном воздуха. Вошел Оптан, неся поднос с двумя чашками чая и коробкой сладостей бадавиев. Он поставил поднос на стол, подвинув клавиатуру, и усмехнулся, кивнув в сторону молчащего экрана:

— Все настраиваешь Голос Колонии? Смешное у него название. Надеюсь, ты не делаешь на него единственную ставку? Голос Бога ошибается, но его ошибки предсказуемы. А этот новый… непонятно, что у него в матрицах наворочено. Не сотвори себе кумира.

Оптан сделал жест защиты от ереси, проведя двумя пальцами ото лба к груди. После чего улыбнулся по-дружески и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Чипка медленно выпил чай, чувствуя, как тепло разливается внутри, отгоняя ледяную дрожь. Простая человеческая забота была необходима ему, как якорь в море безумных догадок. Он поставил пустую чашку на поднос, вздохнул и, приняв решение, отключил Голос Колонии от общей сети. Новый компьютер еще не готов к эксплуатации. Его глюки, его странная, почти маниакальная убежденность, могут погубить все. Слишком велик риск.

Он перевел питание зала в экономный режим, оставив лишь дежурные индикаторы. Потом пошел переодеваться. Дома его ждала любимая жена Кара и настоящий мир, в котором не было места квантовым спорам и выбору между богами.

Лим Тан вошел в потоковую аудиторию за десять секунд до начала лекции. Его движения были старческими; тяжесть лет ощущалась в каждом шаге, когда он пересек зал, поставил портфель на кафедру и окинул взглядом ряды. В помещении царила глухая тишина. Как только он выпрямился, раздался сигнал к началу занятия — аккурат по расписанию, как и все в Академии. На лекцию по истории Марса собрались все клирики первого курса — менее сотни человек. Когда-то это помещение не вмещало весь поток, но времена изменились: студентов становилось все меньше, и скоро преподавать историю будет некому. Еще хуже, если все колонисты превратятся в историю сами.

— Период после Сытой революции был золотым для Колонии Марса, — начал Лим Тан ровным голосом, — ресурсы были в достатке, всем хватало. Но никто не думал о будущем…

Неожиданно дверь скрипнула, впуская прохладный поток воздуха. Лим Тан уловил звук раньше, чем увидел вошедшую. Лада ступила внутрь сдержанной походкой.

— Клирики, встать! — четко произнес Лимтан. — Приветствуем Верховного Жреца Церкви Ла Ду!

Студенты поднялись и нестройно, но без промедления произнесли формулу приветствия:

— Да осветит огонь и мудрость Двуединого ваш путь, Верховный Жрец Церкви Ла Да!

Лада подняла руку в благословляющем жесте; он был точным, отточенным годами ритуалов.

— Пусть огонь знания горит в ваших сердцах. Продолжайте.

Она поднялась по ступеням к последнему ряду, взгляд скользнул по аудитории. Мгновение спустя Лимтан продолжил лекцию, клирики сели. Но женщина не слушала — она сканировала их мыслительные потоки. Большинство были заняты учебой или отвлеченными мыслями, в них сквозила молодая беспечность. Лада мысленно отметила глупость своей идеи искать агента среди клириков. Уже собираясь уйти, она уловила чужую настороженность — холодный, упорядоченный ум. Клирик во втором ряду. Он анализировал перспективы, просчитывал варианты будущей службы, серьезно и по-взрослому.

Лада встала, коротко кивнула Лимтану, и, не привлекая внимания, покинула аудиторию. На выходе она сделала несколько снимков камерой, встроенной в ее знак Церкви на груди. В кабинете, перенеся изображения на компьютер, она увеличила фрагмент с нужным лицом и запустила распознавание. Через несколько секунд на экране вспыхнуло досье: Ми Слав, клирик второго года, сын погибшего Кем Ера из Сопротивления, племянник Кан Дана, генерала Ордена Земли. Родословная интересная. Оценки высокие, дисциплина не идеальна, но целеустремленность очевидна.

Лада мысленно активировала коммутатор и вызвала Кломана. Когда он явился, сказала:

— Вызови ко мне клирика Ми Слава.

— По какому поводу? — спросил Кломан.

На миг Лада хотела его отдернуть, но логика его вопроса была понятна. Вызов к Верховному может напугать новобранца, разговор не сложится. Она выбрала компромисс:

— Хочу предложить ему должность делопроизводителя. Накопилось много работы, — она перевела взгляд на заваленный бумагами стол. — Сегодня была на лекции, он показался мне подходящим.

— Слушаюсь.

Через полчаса в кабинет вошел Ми Слав. Аккуратные движения, настороженный взгляд, ровный голос:

— Добрый вечер, Верховный Жрец Церкви Ла Да.

— Садись. — Лада указала на кресло. — Я наблюдала за твоими успехами. Ты выделяешься на фоне других клириков.

Он сел, не расслабляясь, спина прямая, руки на коленях.

— Спасибо. Я стараюсь.

— У меня есть для тебя предложение, — продолжила женщина, голос был ровным, почти бесстрастным. — Работа в канцелярии, хорошая оплата, перспективы роста. Ты сможешь войти в курс дел Церкви.

Клирик медленно моргал, внимательно слушая. Лада продолжала, перечисляя преимущества работы в штабе, хотя знала — слова не главное. Она осторожно внедряла в его сознание директиву: «Ты недоволен политикой Церкви. Ты должен искать того, кто с ней борется. У тебя есть преимущество — работа в канцелярии Церкви». Мысль должна казаться ему собственной.

— Начнешь завтра. Твои занятия скорректируем, я договорюсь. Если справишься — по окончании Академии получишь звание и должность офицера штаба.

Мислав встал, поклонился и вышел.

Лада позволила себе короткую улыбку. Утомило внушением заставлять подчиненных работать — пусть теперь одни управляют другими. Делегирование полномочий. Посмотрим, так ли трудно разгромить Сопротивление и «Освободительную армию», как думает Лета. Пока она знает только Кандана, но скоро будет знать всех своих врагов.

Глава 5

Любовь, поставленная на весы власти, часто оказывается легче долга.

Песок хрустел под сапогами Имбы, словно перемалывая кости древних скал. Пыль Марса проникала в складки одежды, оседала на губах терпкой горечью, застревала между ресницами, окрашивая мир в унылый охристый тон. Имба не любил пустыню за чувство безысходности, которое она навязывала. Бескрайний горизонт только подчеркивал хрупкость его существования на негостеприимной планете.

Караван бадавиев, с которым он шел от Обители Сетера, остановился в полукилометре от зданий, растворившись в мареве. Перемирие с городом давало им безопасный проход, но в воздухе висело негласное напряжение: обе стороны знали, насколько хрупок этот мир.

Аванпост напоминал гигантский, уродливый муравейник, наполовину погребенный в песках. Блочные конструкции из бурого бетона и ржавого металла модульных хранилищ хаотично переплетались, образуя лабиринт труб и переходов. Это был не поселение, а функциональный узел, созданный для извлечения и изучения обломков земного корабля «Надежда», потерпевшего крушение много лет назад. Еще недавно Имба не знал его названия; для всех это был безымянный призрак из прошлого. Сетер рассказал, что бадавии добрались до нижних ярусов и нашли запасные части для реактора и квантового компьютера.

«Чья же это была “надежда”? — подумал Имба. — Земляне потеряли свой дом и искали приют здесь. Здесь их не ждали. Говорят, аварию подстроила Церковь, но доказательств не нашли».

Он остановился у массивной металлической двери, покрытой следами эрозии. Рядом стояли два солдата в униформе Церкви, скрытые шлемами с зеркальными забралами. Они синхронно кивнули ему. Имба прошел мимо, ощущая их холодный, безличный взгляд.

Внутри его окутал низкий гул техники, смешанный с приглушенными голосами и шипением пневматики. Аванпост, несмотря на внешнее уродство, был полон лихорадочной жизни. Роботы-манипуляторы, похожие на пауков, перемещали детали корабля; другие машины сканировали их тонкими лучами. Люди в потрепанных комбинезонах работали у приборов или копались в грудах обломков. Это была не просто база, а научная лаборатория.

Взгляд Имбы привлекла группа людей у контейнера в синих комбинезонах с квадратной эмблемой Ордена Знания. На их лицах смешивались азарт и разочарование. Имба подошел ближе.

— Что-то интересное нашли? — спросил он у высокого мужчины с седеющими у висков волосами, который поднял голову от хитросплетения проводов и пластин.

Мужчина представился как доктор Эл Вест, ведущий инженер Ордена.

— Потенциально, да, — ответил он, голос звучал устало, но в нем теплился искорка одержимости. Он указал на аккуратно разложенные перед ними детали — темные, гладкие плиты с причудливыми узорами, напоминающими застывшие молнии. — Мы извлекли несколько модулей обработки данных. Конструкция невероятной сложности. Похоже, они использовали принципы квантовых вычислений… но без традиционных чипов.

— Без чипов? — переспросил Имба, хотя его собственные познания в электронике были поверхностны. В памяти всплыли споры с Чипкой, его слова о том, что «Голос Бога» — не более чем продвинутый квантовый компьютер.

— Огромная проблема, — подтвердил Элвест, проводя рукой по лицу, оставляя темную полосу сажи. — Мы можем понять принцип, изучить архитектуру, но без возможности воспроизвести микросхемы на нанометровом уровне… мы упираемся в стену. Это как иметь чертеж звездолета, но не иметь стали, чтобы его построить.

К ним присоединилась молодой ученый — Лия Ма. Ее глаза за стеклами очков горели дерзким огнем.

— Я думаю, мы могли бы попробовать воссоздать транзисторную сборку! — сказала она, и в ее голосе звенел сдерживаемый энтузиазм. — Вернуться к основам компьютерной логики. Да, компьютеры будут огромными, как в двадцатом веке, размером с комнату, но это позволит нам заменить отсутствующие вычислительные мощности. Это будет мост между их технологией и нашей.

Элвест скептически покачал головой, и тень легла на его усталое лицо.

— Лияма, ты слишком оптимистична. Для этого потребуется свернуть все проекты Ордена и ресурсы, которых Церковь, скорее всего, не даст. А энергия? Реактор не выдержит такую нагрузку. Фундаментальные исследования в Колонии не проводятся со времен Сытой революции. — Он устало посмотрел в пустоту. — Им нужны результаты сейчас.

Лияма поправила волосы под шапочкой.

— Если сейчас не развивать фундаментальную науку, то чем прикладная будет заниматься завтра?

Имба понял, что стал свидетелем давнего спора. В его душе отозвалось горькое эхо знакомой правды: Церковь всегда ставила свои интересы выше всего — науки, людей, выше самой истины. Бороться с этим бесполезно, нужно менять сами правила игры. С другой стороны, он помнил слова Чипки, что Колония не может себе позволить чистые исследования, пока ее население не увеличится хотя бы на сто раз. Нельзя вкладывать много ресурсов в далекое будущее, которое может никогда не наступить.

В этот момент к группе направился высокий мужчина в безупречной форме офицера Церкви — капитан Вар Гас. Так было написало в его эмблеме Ордена Земли. Его шаги были мерными, лицо лишенным каких-либо эмоций. Он бросил на ученых оценивающий взгляд, а затем обратился к Имбе:

— Добро пожаловать на Аванпост, бадавий. Надеюсь, вы смогли убедиться, что Церковь свято соблюдает условия перемирия.

Имба лишь кивнул, сдерживая порыв сказать что-то резкое. Он знал Варгаса — или, вернее, знал его тип. Такой человек видел не людей, а ресурсы и препятствия. Судя по всему, ему поручили контролировать этот научный комплекс, но Имба догадывался, что истинная цель офицера лежит в иной плоскости. Для этого даже не надо было разговаривать с ним, достаточно понимать политику Церкви. А уж в ней Имба поварился достаточно долго.

— Офицер, — обратился к нему Элвест, — мы столкнулись со значительными трудностями в изучении закрытой секции корабля. Похоже, там установлена сложная система защиты. Она негативно реагирует на любые попытки сканирования. Как будто земляне предполагали захват корабля инопланетянами. В частности, запуск термоядерного двигателя требует ключи на шестьдесят четыре килобита…

Варгас усмехнулся — сухое, беззвучное движение губ, в котором не было ни капли тепла. Вряд ли он что-то понял из того, что ему сказал ученый. Да ему это не требовалось — военные всегда руководили «высоколобыми» приказами, не вникая в суть вопроса.

— Не волнуйтесь, доктор Элвест. Церковь предоставит вам все необходимые ресурсы для решения этой проблемы. — Он сделал намеренную паузу, и его пристальный взгляд скользнул по лицам ученых, будто взвешивая их преданность. — Но помните: нашим приоритетом является обеспечение безопасности Колонии и неукоснительное выполнение поставленных задач.

Имба заметил, как Варгас выделил слово «задач». За этим стояли поиски оружия в закрытой секции, которое Церковь собиралась украсть у бадавиев — так ему говорил Сетер.

Проходя мимо терминала, Имба услышал обрывок разговора Варгаса с адъютантом на языке жестов: «…не торопитесь со вскрытием. Нужна причина для перемещения груза. Техническая неисправность, радиация — что угодно, лишь бы ученые поверили».

Имба едва заметно усмехнулся. Его здесь считали простым бадавием, неспособным уловить интриги. Если бы офицер знал, кто на самом деле перед ним — один из лидеров разгромленного Сопротивления, знающий десятки языков жестов, — он был бы осторожнее. Годы подполья научили Имбу читать между строк. Варгас был исполнителем, для которого ученые — инструмент политики Церкви. Но Церковь воевала не там и не с теми; она проиграла войну еще до начала соприкосновения с противником. Даже бадавии легко сокрушат горожан. А еще есть южане, которых больше, и они не склонны к переговорам. Но сейчас у Имбы была другая, личная задача. К тому же он еще не решил, на чьей стороне.

Когда Варгас, отдав короткие распоряжения, скрылся в помещении охраны, Имба неспешно проследовал за ним. Молодой офицер у поста, услышав шаги, с удивлением обернулся.

— Вам что-то нужно, бадавий?

Имба решил идти ва-банк. Прямота иногда бывает лучшей маскировкой.

— Я Имба, тот самый сбежавший преступник. И я пришел поговорить с Верховным Жрецом Ла Дой.

Варгас, стоявший у карты, медленно обернулся. На лице расплылась холодная, презрительная усмешка. Рука легла на рукоять ножа у пояса.

— Ты, вонючий дезертир и пустынник, хочешь поговорить с Верховным? — его голос стал громче и опаснее. — Как твой рот вообще смеет произносить ее священное имя?

Имба оценил дистанцию. Одним резким движением он мог выбить нож, другим сломать офицеру шею. Но приведет ли это к цели? Нет. Они не поверили, что он горожанин и преступник? Что ж, есть другой путь.

— Передайте Ле Те, главе разведки Церкви, что Имба Воин хочет сообщить важные сведения, — сказал он ровно, не отводя взгляда. — Видя, как в глазах Варгаса мелькает нерешительность, Имба быстрым, уверенным движением положил свою ладонь поверх руки офицера, прижимая ее к ножнам, и шепотом добавил: — Если вы не хотите потерять должность, свяжитесь с городом по закрытому каналу. Вы не единственный агент Церкви в этой дыре.

Варгас дернулся, пытаясь высвободить руку. Когда это не удалось, он криво усмехнулся, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Хорошо… агент. Я свяжусь. Но если ты солгал, мы арестуем тебя и бросим туда, откуда…

— В шахты Академии, офицер? — теперь усмехнулся Имба, отпуская его руку. — Я там уже был. И как видишь, на свободе.

Варгас резко развернулся и скрылся за дверью поста. Имба остался в коридоре, его взгляд быстро скользнул по окружению, отмечая возможные пути отхода. Если он ошибся, и этот офицер — просто рядовой вояка, все могло кончиться тревогой и стрельбой. Но расчет оказался верным. Не прошло и минуты, как дверь снова открылась. Варгас вышел, и его отношение к Имбе преобразилось — появилась натянутая, почти официальная почтительность.

— Им Ба, вам разрешено говорить с… высокопоставленным офицером в городе.

Имба пристально посмотрел ему в глаза, и Варгас быстро сориентировался.

— Я схожу… проконтролировать разгрузку нового контейнера. Но если ты попытаешься что-то здесь…

Воин лишь пожал плечами и шагнул внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Помещение было аскетичным: голые стены, стол, несколько мониторов. Оружия нет — все надежно спрятано в сейф. На столе лежала развернутая полевая рация; на таком расстоянии до Колонии ее хватало, если где-то на полпути стоял ретранслятор. Имба мысленно отметил эту деталь: связь Аванпоста с городом можно было прервать. Он надел гарнитуру, сел в кресло и нажал тангенту.

В динамике прозвучал холодный, безличный голос:

— Верховный Жрец Церкви Ла Да слушает. Линия зашифрована. Ваше сообщение?

— Ла Да, это Им Ба.

Пауза.

— Кто? Имба? Сколько было гробов в подземелье?

Смысл вопроса дошел не сразу, но Воин понял, что это проверка. «Гробы» — криокапсулы старой лаборатории. В одной лежала Лада, в других…

— Три. Коля, Джон и ты.

— Ты похоронил их?

— Не было смысла. Вся лаборатория — склеп. Они там и остались.

— Понятно. Спасибо за урок этики.

Голос ровный, отстраненный. Имба почувствовал, как внутри сжалось что-то ледяное.

— Тебя учил Ликон, не я. Его завалило во время восстания.

Пауза тяжелее прежней. Видимо, Лада решала, знал ли эти сведения кто-то другой. После того как Имбу арестовали и допрашивали после восстания, Церкви стало известны многие детали появления Лады, которые могли дойти до посторонних.

— Как же ты выжил?

Вопрос прозвучал как обвинение.

— Ты спасла меня. Твой отец приказал бы казнить. Ты дала мне то, что помогло сбежать. Спасибо.

Молчание — густое, как ночной воздух над дюнами.

— Лада?.. — почти шепотом.

— Я здесь. Слушаю тебя, Имба. Что ты хочешь услышать?

В горле собрался ком. Слова мешали друг другу, рвались наружу: «Я скучаю. Я живу твоим именем. Я нашел себя, но потерял тебя». Но скажет ли он это?

— Я жив. Бадавии приняли меня. Я нашел отца. Я бы хотел встретиться. Ты как?

— Рада за тебя, — ее голос был холоден. — У меня все в порядке.

— Как у тебя с ресурсами? Спишь? Ты в безопасности?

— Сна мало, потому что много дел. Я в безопасности.

— Ты говоришь, как чужая.

— Я говорю ясно. Без обещаний, которые не сдержу.

— Я не прошу невозможного. Только увидеть тебя. Хоть на миг.

— Не стоит. Это поставит под удар нас обоих.

— Твои слова уже нанесли удар. У нас были клятвы. Помнишь?

— Помню. Это делает все только тяжелее. Память — роскошь, которой я не могу себе позволить. — Он хотел спорить, напоминать, но понимал: она уже решила расстаться. — Сейчас у меня нет сил и возможности что-то менять. Оставайся в пустыне.

Вот она и сказала это. Она хочет оставить его в пустыне, как и предсказывал Сетер. Слова упали тяжело, как камни в колодец. Он закрыл глаза.

— Ты меня больше не любишь?

Пауза.

— Любовь есть. Но она не дает крыльев. Есть долг и обязанности. — Воин почувствовал, как тает последняя надежда. — Возможно, позже я найду способ тебя вернуть. Но не обещаю.

В этом «возможно» слышалась межзвездная пустота. Он хотел умолять, но слова застряли в горле.

— Позволь хотя бы увидеть тебя издалека. На Аванпосте.

— Нет. Это опасно. Ради всего, что было, не делай этого. Я дала приказ офицеру помогать тебе на Аванпосте. Если понадобится вода, еда, лекарства — проси.

— Спасибо за милость.

— Это не милость. Это минимум, что могу. Сохрани себя.

— Что во мне осталось без тебя?

— Береги себя не только ради меня. Ради нас, если «позже» наступит.

Он понял: речь идет о ребенке. Последняя связь между ними.

— Как нам связываться?

— Через офицеров. Я найду способ ответить.

— Хорошо.

— Имба…

— Я здесь.

— Мне жаль, что все так вышло.

— И мне. Но я тебя не отпускаю. Никогда.

— Слышу. — Тишина. Каждая секунда как натянутая струна. — Прощай.

— Не прощай. До свидания.

Связь оборвалась резким щелчком. Окружающий мир тут же наполнился холодной, оглушительной пустотой. Имба стоял неподвижно, сжимая бесполезный наушник, ощущая себя микроскопической песчинкой, которую безжалостный ветер вырывает из привычного укрытия и швыряет в неведомое пространство.

Когда он медленно двинулся прочь, на спине тяжело застыл взгляд Варгаса. В голове эхом зазвучал приказ Лады: «Ни в коем случае не возвращайся в город». В этих словах слышалась не только забота о его безопасности. В них сквозила тревога — паническое стремление сохранить дистанцию, не допустить вмешательства, способного разрушить хрупкое равновесие ее новой жизни. Имба с болезненной ясностью понял: Лада ведет войну не только с внешними врагами. Она увязла в борьбе с собственными страхами, запуталась в сети интриг и обязательств, из которой не видела выхода. Его присутствие могло стать для нее не поддержкой, а тяжелым бременем. Она не рассчитывала на помощь — да и какую поддержку он был способен дать? Только сделать ее слабее, уязвимее. Кроме того, теперь у нее ментальные способности — станет ли она применять их против него? Раньше она пыталась, но тогда это было заботой, а не насилием. Но способен ли вообще тот, кто обладает властью над чужими мыслями, не вторгнуться в личное пространство партнера?

Силы покинули его недалеко от окраины Аванпоста. Имба опустился на обломок пористой скалы, выветренной веками. Песок тут же начал затягивать его сапоги, словно пустыня жаждала поглотить его без остатка. Он снял рюкзак и достал оттуда Черную Книгу. Ее обложка была холодной на ощупь, будто впитала в себя ночной холод пустыни. Лака советовала ему обращаться к этим страницам, когда мир теряет смысл. «В словах предков всегда можно найти опору, даже если сам уже не веришь», — говорила она.

На первой странице был катехизис — краткое изложение Откровения, он же основная молитва бадавиев. Имба прочитал молитву дважды и закрыл Книгу.

Мислав сидел на продавленном диване, в тесном, унылом пространстве студенческого общежития. Над головой висели тусклые лампы, свет которых рассеивался сквозь налет пыли и отбрасывал на стены блеклые, расплывчатые пятна. Воздух был густым — смесь дешевого дезинфектора, пота и электронных сигарет; запах цеплялся к одежде, въедался в волосы. Окно, как и многое здесь, было бутафорией: его матовое стекло упиралось в бетонную стену соседнего крыла, не пропуская ни света, ни надежды выбраться за пределы коробки.

В стороне, ближе к выходу, слышался нестройный гул: кто-то из клириков горячо спорил, кто-то безучастно перелистывал ленты новостей на старых, поцарапанных планшетах. Для большинства из них время текло медленно — дни сливались в однообразие между парами и редкими вспышками событий. Мислав был не из их числа. Раньше его занимала только учеба, построение карьеры: планы, расписания, дисциплина. Но в последнее время неожиданно мысли о политике начали проникать в его сознание, вытесняя прежние приоритеты.

Его отец, Кем Ер, был лидером Сопротивления — об этом Мислав узнал лишь после его гибели. Кемер всегда держал сына в стороне, не посвящая его в свои дела, словно пытаясь уберечь от мира, где неверные решения стоили слишком дорого. Теперь же Миславу все чаще приходилось задумываться о власти и ответственности, о Церкви, которая когда-то казалась нерушимой — и о ее новом лидере, Ладе, чье управление «напрямую» выглядело неуклюжим и навязчивым. Он понимал: истину нельзя вбить внушением, человека можно лишь убедить. Не так давно он пытался работать курьером Церкви, это едва не закончилось его смертью, когда он попал в плен «Освободительной армии». Теперь он пытался сторониться политики, но, похоже, она все равно достанет его.

К нему присоединился Омар — высокий, сухощавый парень, с выправкой, больше подходящей для военного инструктора, чем для студента. Его движения были выверены, экономны, взгляд — холоден, будто он оценивает не собеседника, а цель. Омар называл себя «вечным клириком»: не прошел аттестацию на офицера и предпочел остаться в стенах Академии. По его манере держаться было ясно — он здесь не просто так.

Они говорили тихо, почти шепотом, словно обсуждали что-то постороннее, что не должно касаться других. Темы вращались вокруг политики: новых директив Лады, их противоречивости, сопротивления внутри системы. Омар несколько раз возвращался к одной мысли:

— Со временем все больше людей начинают видеть, к чему ведет эта линия. Не все готовы мириться.

Мислав отвел взгляд, избегая прямого ответа:

— Не думаю, что перемены принесут пользу всем. Слишком много шума, слишком мало результата.

Омар склонил голову, будто соглашаясь:

— Ты видишь больше, чем остальные. Поэтому я и говорю с тобой. К тому же тебя сама Лада выбрала для работы в штабе Церкви. Это не случайно.

Мислав сдержал любопытство, принимая его слова:

— Сейчас не то время для откровенности.

Омар, тщательно подбирая слова, предложил встретиться позднее, на закрытом собрании:

— Есть кое-что, что тебе полезно услышать. Это важно.

Он протянул тонкий листок — на нем была цепочка кодов, схемы обходных маршрутов через заброшенные технические коридоры Академии, куда редко заглядывала охрана. Мислав запомнил маршрут и порвал записку.

Омар продолжал следить за ним — не навязчиво, но достаточно, чтобы Мислав ощущал этот взгляд даже спиной. Его выбрали не случайно: у него был доступ к внутренней переписке Церкви, к сведениям, которые оставались закрытыми для большинства.

Позже, когда гул в общежитии стих, а коридоры опустели, Мислав прошел по маршруту, отмеченному в инструкции. Серые коридоры были пусты, освещенные только аварийными лампами, на полу лежали полосы искусственного света. За каждым поворотом — новая дверь, очередной код. Пальцы дрожали, когда он прикладывал ладонь к сканеру: страх быть обнаруженным боролся с острым возбуждением.

В небольшой темной комнате его ждали трое. Омар — все такой же собранный и настороженный, и незнакомец в маске ИГК, скрывающей лицо. Где-то в глубине угадывался еще один человек, но из-за темноты лицо его было невозможно рассмотреть.

— Я лидер Сопротивления, — сказал человек в маске. — Мое имя неважно. Ты знаешь, зачем мы здесь?

Его голос был глухим, металлическим, как будто проходил сквозь фильтр. Наверное, так и было, если в шланг ИГК что-то засунуть.

Мислав выдержал паузу:

— Догадываюсь. Но хочу услышать это от вас.

Кандан — человек в маске — коротко кивнул:

— Система трещит. Церковь выдыхается. Лада ошибается снова и снова. Необходимо что-то менять. Но для борьбы нам нужны люди внутри системы. Твой отец был лидером Сопротивления и погиб с честью. Я уверен, что сын достоин своего отца.

Омар добавил:

— У тебя есть доступ к секретам Церкви.

— Это опасно, — тихо возразил Мислав. — Цена ошибки слишком высока. Вы уверены, что секреты послужат правому делу свержения Лады?

— Можешь не сомневаться, — убежденно ответил Кандан.

Они не тратили время на эмоции. Обсудили ошибки Лады, последствия для Колонии, четко и по делу. Миславу вручили первое задание: выйти на контакт с контрабандистами «Освободительной армии», наладить передачу информации из канцелярии Церкви. Политика снова затянула его в свои сети.

Глава 6

Долг — это надгробный камень, который родные кладут на могилу твоей свободы.

В Обитель Имба вернулся словно обломок, выброшенный бурей — измотанный, с потухшим взглядом и невидимой тяжестью, давившей на плечи. Воздух родной Обители, густой от влажного дыхания Симбионта и терпкого аромата сушеных трав, казался ему чужим. Он чувствовал на себе пристальные взгляды бадавиев, ощущал незримое, но острое напряжение, сквозившее в каждом сдержанном жесте.

Отец ждал его у люка. Сетер был облачен в новый черный комбинезон бадавия; ткань была гладкой, без единой потертости. Судя по глубокому, поглощающему свет цвету, его никогда не надевали за пределами пещер; это был церемониальный наряд, одеяние для решающих слов. Лицо Сетера выражало сложную гамму чувств: в глубине глаз теплилась тревога, но все черты застыли в твердой, неумолимой решимости.

— Имба, — произнес он, и голос его прозвучал глухо, властно, перекрывая тихий гул Обители. — Ты вернулся. Пора исполнить свой долг перед родом. Ты должен выбрать жену.

Долг… Слово, преследовавшее Имбу с самого детства. Долг перед наставниками, перед Сопротивлением, перед Церковью, перед Обителью. Но этот долг, который отец сейчас возлагал на него — выбор невесты и продолжение рода — казался ему самым тяжким и чуждым бременем. Он всегда был бойцом, человеком действия и быстрых решений. Мысль о том, чтобы навсегда связать свою жизнь с одной женщиной лишь ради появления наследников, вызывала в нем глухую тоску. Теперь Лада, и без того ставшая далекой звездой, окончательно уходила в область недостижимого.

— Отец, — попытался возразить Имба, но голос его предательски дрогнул, выдав внутреннюю слабость, — Я… я не готов. Не сейчас.

Сетер прервал его резким, отсекающим жестом.

— Не говори глупостей, сын мой! Ты плоть от плоти древней крови, носитель силы, что течет в наших жилах. Твой долг очевиден и не обсуждается. Наш род должен стать крепче, чтобы выстоять перед лицом надвигающегося врага. Мы слабеем с каждым солом.

Имба понимал трудности бадавиев: сложные отношения с городом, жестокие набеги южан, периодический голод, уносящий жизни детей и стариков. «Что толку рожать детей, если не можешь их вырастить?» — думал он. Он верил в отточенное оружие, в беспощадное искусство выживания, в умение адаптироваться. Но пока своего решения не было — приходилось подчиняться.

Помимо выбора невесты, отец возложил на него еще одно задание — поисковый выход на юг для добычи монацитового песка. Этот мерцающий синевой минерал был надеждой бадавиев на создание собственного, независимого источника энергии в условиях вечно срывающихся поставок из Колонии. Но добывать его было опасно, поскольку богатые месторождения лежали в землях, которые контролировали южане.

Имба неохотно согласился, понимая, что открытый отказ будет равносилен изгнанию, и тогда он не найдет приюта ни в городе, ни в пустыне. Его назначили в небольшой отряд следопытов и отправили на юг.

Перед самым выходом к нему подошел наставник Кронос. Молча, придирчиво осмотрев Воина с ног до головы, он кивком позвал его вглубь Обители, в редко посещаемые туннели. Остановившись перед ничем не примечательной стеной, Кронос провел по заросшему камню ладонью, и грибница бесшумно расступилась, открывая проход. Имба, проживший здесь месяцы, и не подозревал о существовании этой комнаты.

Внутри находился обширный зал, слабоосвещенный голубоватыми органическими светильниками. Стеллажи, ниши, стойки — все было уставлено оружием. Здесь были не только привычные копья и ножи, но и изогнутые мечи незнакомой формы, стояли щиты, украшенные сложными узорами, лежали арбалеты с причудливыми механизмами натяжения. А еще десятки видов странного оружия, названия и назначения которых Имба не мог даже предположить. Это был не склад, а арсенал, сокрытое сердце военной силы бадавиев.

Кронос неторопливо взял в руки легкое, изящное копье и круглый щит из темной, будто опаленной древесины.

— Это основа, — сказал он, и его голос зазвучал в тишине зала, как отголосок древних времен. — Оружие бадавиев со дня нашего первого поселения в песках. Тогда мы не знали войн, и оно имело скорее ритуальный смысл — символ защиты и порядка. Но времена изменились.

Он провел рукой по краю щита, сметая невидимую пыль многих лет.

— Мы разделились на множество обителей, и не всегда между нами царил мир. До больших войн доходило редко, но набеги случались. Воровали ресурсы, воду, женщин. После откровения Черной Книги, матери Обителей положили конец братоубийственным стычкам. Но покой был недолгим. Появился новый враг — горожане из-под купола.

Кронос помолчал, и в его глазах вспыхнули отблески старой боли. Он взял в руки нож и арбалет.

— Во время Голодной революции они совершали вылазки в пустыню, как саранча, воруя наши скудные запасы. Нам пришлось учиться обороняться. Наши кузнецы вспомнили искусство ковки и начали делать мечи. Но истинной грозой стали арбалеты. Хороший стрелок может уложить врага с двух сотен метров, а то и больше. Огнестрельное оружие в Колонии быстро иссякло, и вместе с ним прекратились их набеги. Но пустыня, как известно, не терпит пустоты. Появилась новая напасть — южане.

Он отложил меч и арбалет, и его лицо стало суровым.

— Эти существа не люди и не звери. Их тела пусты внутри, поэтому стрела или острие меча причиняют им не больше вреда, чем укус комара. Против них эффективно только рубящее оружие — то, что ломает, дробит или рассекает. Идеально подойдут топор, алебарда или тяжелый меч.

Кронос подошел к одной из стоек и снял с нее тяжелый меч с широким, изогнутым лезвием, заточенным с одной стороны. Круглая гарда надежно защищала кисть, а массивное навершие уравновешивало вес клинка. Наставник плавно крутанул меч, сделав несколько коротких выпадов, и затем протянул Имбе.

— Думаю, для тебя подходяще. У южан нет оружия, только их конечности. Но у них нет и жизненно важных органов, поэтому убить их нелегко. Твои удары должны быть мощными. Не трать силы на парирование — руби то, что тебе протягивают. И старайся, чтобы бока и спину тебе прикрывали сородичи. Южане не знают строя, они идут толпой, в этом наше преимущество, если мы сохраняем порядок.

Имба взял меч. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но баланс был безупречен. Воин сделал несколько пробных ударов, рубанул со свистом воздух. Кронос тем временем подошел к другой стойке и выбрал ножны, сплетенных из тонкой, но твердой грибницы Симбионта.

— От ржавчины не защитит, — усмехнулся наставник, — но в пустыне тебе вряд ли доведется встретить воду. А на воздухе даже обычная сталь не ржавеет, как ты знаешь. Только не забывай вытирать кровь, прежде чем убирать клинок в ножны. Зато они крепкие — ими можно даже парировать удары. Не рубящие, конечно, но, слава Спасителю, у южан пока нет металла.

Имба принял ножны, пристегнул их к поясу и вложил в них меч. Затем он выпрямился и склонил голову.

— Спасибо, наставник. Я буду защищать Обитель, бадавиев и себя.

Кронос сделал утвердительный жест, и в его обычно суровых глазах мелькнуло одобрение.

— Именно в этой последовательности, сын мой. Помни это. А теперь — в путь! Пусть песок будет мягким под твоими ногами, а взгляд острым, как лезвие этого меча. Да хранит тебя Двуединый.

В походе Имба чувствовал холодное безразличие взрослых бадавиев. Они отводили взгляды, молчали или отвечали коротко. В их поведении читалось одно: он — обуза, чужак, терпимый лишь по воле Матери Обители и Отца. Его навыки разведчика Сопротивления, умения воина, тренированные с детства — все игнорировалось. Советы отвергались с презрительным хмыканьем или глухим молчанием.

Как-то старый воин процедил сквозь зубы:

— Ты сын Отца Обители. Но сам-то ты не бадавий. Ты чужой. Городская кровь.

Эти слова ранили. Прошлое под куполом перевешивало все его усилия и преданность новому миру. Традиции и происхождение значили больше, чем поступки. Теперь ему предстояло доказать свою ценность. Он отправлялся в опасный поход в поисках не только врагов, но и уважения.

Он отошел от привала, достал телефон — артефакт из прошлой жизни. В приложении для заметок он торопливо продиктовал поток обид и мыслей. Потом сделал несколько снимков: лица воинов, песок, поглощающий закат. В Обители не было розеток, но Симбионт медленно заряжал устройство, если положить его на корни — у древнего организма, видимо, были свои планы на эти записи. Закончив писать, Имба посмотрел вдаль, где горизонт тонул в пыли. Впереди лежала неизвестность, полная опасностей. Он вдохнул через ИГК, чувствуя, как аппарат на спине с шелестом вытягивает кислород из разреженного воздуха. Бадавии сидели неподвижно, дышали ровно и экономно. Эта разница в расходе кислорода раздражала: они гордились своей эффективностью, а он с его городской энергией, расточительно потреблял ресурсы. В их взглядах читался тихий укор.

— Начинаем сбор, — раздался хриплый голос Кроноса через маску.

Имба послушно одел защитные очки, включил электрический отбойный молоток и направил пику на породу. С грохотом и снопом искр, руда начала отделяться от скального массива, образуя россыпь блестящих, фиолетово-черных осколков. Работа была монотонной, вредной для глаз и легких. Он старался заглушить эти мысли, сосредоточившись на ритмичном грохоте перфоратора, на гипнотическом мерцании расколотого минерала в свете фонарей.

Внезапно тишину кратера разорвал пронзительный, нечеловеческий визг. Имба вздрогнул и резко поднял голову. Вдали над зубчатым горизонтом кратера, появились угловатые пятна — россыпь быстродвижущихся фигур.

— Южане! — рявкнул Кронос, и в его голосе не было страха, только холодная ярость. — Приготовиться к обороне!

Эти разведчики-химеры были не более чем марионетками, тупыми придатками Субстрата. Выглядели они как кошмарные пародии на людей, слепленные наспех из мицелия и скрепленные черной, блестящей слизью, будто работа сумасшедшего, ненавидящего жизнь скульптора. Они не представляли опасности, но их появление всегда было предвестником подхода основных сил — так когда-то объяснил ему Сетер.

Караван бадавиев мгновенно прервал работу. Отбойные молотки, бесполезные в бою, были отброшены, вместо них в руках воинов появились тяжелые арбалеты и ножи с широким лезвием для ближнего боя.

Южные приближались стремительно, их движения были резкими, хаотичными и пугающе неуклюжими. Похоже, они не ожидали встретить здесь организованное сопротивление.

— Огонь! — скомандовал Кронос, и его слово разрезало напряженный воздух как лезвие.

Тяжелые болты с сухим визгом прочертили в воздухе смертельные траектории. Ближайшая химера, больше похожая на переплетение корней вырванного дерева, пронзительно взвыла. Ее бесформенное тело мгновенно превратилось в подушку для иголок. Никто из отряда не промахнулся — каждый выстрел был точен и смертелен, но тварь еще дергалась. Остальные южные замедлили бег, словно примитивный разум, управляющий ими, на миг осознал ошибку.

Имба удивился: отец рассказывал, что южане не чувствуют боли. Значит, этот визг был чем-то иным — сигналом тревоги, предсмертным шипением некой системы. Но размышлять было некогда. Перед ним — враги. Не дожидаясь приказа, Имба выхватил меч и бросился вперед. Его движения были небыстрыми, но сильными и смертоносными — результат тренировок в Сопротивление плюс уроки бадавиев. Он молился про себя, чтобы эти навыки, выкованные в бетонных залах, не подвели его здесь, в пустыне. Одна за другой, бесформенные тени падали под его ударами, распадаясь на части.

— Имба, не трать кислород на суету! — прозвучал сердитый, сдавленный голос Кроноса. — Вернись в строй! Защищай периметр, а не гоняйся за каждой тенью!

Имба проигнорировал упрек. Адреналин пенистой волной захлестнул его сознание, азарт охоты, давно забытое чувство контроля и силы, полностью захватили его. В этот миг он был не Имбой-неудачником, обузой, пожирающей кислород. Он был Воином. Защитником. Тем, кто стоит на пути тьмы.

Он записал на свой счет еще одного врага, и еще, чувствуя глухое, почти животное удовлетворение от каждого точного удара. Но вдруг он понял, что драться не с кем. Он стоял в центре шевелящийся кучи корней, залитых черной жижей, и тяжело дышал.

К нему подошел Кронос и успокаивающе положил руку на плечо:

— Успокойся, Имба, все кончено. Ты хорошо сражался, но в следующий раз слушай приказы. Химеры чуть не изолировали тебя и не убили. Мы сильны строем, а не индивидуальным искусством боя. Поддерживай товарищей, и они поддержат тебя.

Имба вытер липкую жижу с лица. Во время боя он чувствовал не только врага, но и что-то родственное, как будто ему противостояли люди. Но это были химеры, и это удивляло Воина. Как будто они проникали внутрь его, желая сделать из него не врага, а союзника.

Ночь на привале выдалась тревожной даже по меркам их суровых странствий. Кронос, обычно немногословный и скрытный, на этот раз делился с Имбой информацией, сидя у греющего элемента. Его речь была лишена эмоций — только сухие, обточенные временем факты, выкованные опытом стычек и потерь:

— Ты сказал, что почувствовал что-то родственное. Не давай этому чувству обмануть себя. Это не люди, Имба. Их тела только оболочки, вре́менные сосуды для чего-то иного, чуждого. Субстрат пропитал их до самой сути, изменил структуру их бытия. Они сильны, выносливы и не испытывают страха. Некоторые даже разумны. Но им недостает… искры. Той самой искры, что отличает живое от бездушного. В них отсутствует сомнение, жалость, нет внутренней борьбы, делающей нас людьми.

Голос Кроноса оставался спокойным, но в его обычно непроницаемом взгляде читалась глубокая тревога. Он не только встречал их — он сражался с ними, ощущал их холодное, чужое присутствие и понимал: они — лишь видимая часть большего. Симптом. Предвестник чего-то древнего и чудовищного, что дремлет в недрах этой планеты и теперь начинает пробуждаться.

Имба слушал, заставляя себя преодолеть изматывающую усталость. Он понимал: их миссия становилась не просто опасной. Это было столкновение с самой природой этого мира, с чем-то чужим, древним и ненасытным, что стремилось проникнуть в реальность и поглотить все. И он уже впустил в себя часть этой тьмы, сам того не желая.

Ночью кошмары вернулись с новой силой. Они перестали быть смутными тенями, стали яркими, навязчивыми картинами, словно кто-то пытался взломать его сознание. Он снова ощутил ледяное прикосновение Субстрата — его ментальные щупальца оплетали разум, стремясь растворить его волю. На этот раз виде́ние было четким, до боли узнаваемым.

Он стоял в доме детства с деревянными стенами, пропитанными запахом хлеба из печи, не существовавшей на Марсе. Вокруг царил уют и умиротворение. Перед ним стояла мать. Ее черты были размыты, но глаза оставались узнаваемыми, хотя теперь в них мелькал холодный интерес, словно она изучала редкий экспонат.

— Имба, — произнесла она. Голос был тихим, мелодичным, как ветер в листве, но в интонации проскальзывала какая-то фальшь. — Подойди. Здесь хорошо. Здесь тепло и безопасно.

Она протянула руки — этот жест всегда означал защиту, но теперь казался ловушкой. В ее взгляде не было любви, только странное, чуждое сияние — мерцание иного разума. Имба почувствовал, как его ноги сами двинулись вперед, словно конечности марионетки, чьи нити держит невидимая рука.

— Стражи пропустят тебя, — прошептала она.

Слова вонзились в его мозг как ядовитые иглы, вызвав приступ ужаса. Он пытался закричать, вырваться, оттолкнуть этот призрак, но голос застрял в горле. Он ощущал, как холодная сущность Субстрата проникает в него все глубже, захватывает нейрон за нейроном, подчиняет саму ткань его «я». Границы личности размывались, он почти стал крошечной, потерянной частью этого чужого, бездушного мира. Собрав остатки воли, Имба рванулся прочь.

Он очнулся в ледяном поту, который мгновенно начал застывать в прохладе пещеры. Сердце билось так яростно, что казалось — вот-вот разорвет грудную клетку. Вокруг храпели товарищи, не ведая, какой ужас он только что пережил.

Утро не принесло радости — только серый, безрадостный рассвет, пробивавшийся сквозь пелену вечной пыли. Имба пытался вытеснить виде́ния, заглушить внутренний шепот Субстрата, но они преследовали его, как инфекция. Он понимал, что главная битва только начиналась, и противостоять предстояло не внешнему врагу, а самому себе. Виде́ние матери было не просто кошмаром — это было предупреждение. Знак, что Субстрат уже в нем.

Собравшись, Имба поднялся и присоединился к группе. Они двинулись в обратный путь, к Обители. Путь до дома прошел без приключений.

В Обители Имба долго стоял, прислонившись спиной к дальней стене, сложенной из мертвых, окаменевших гифов, не решаясь пройти в свою комнату. Через некоторое время к нему пришли Сетер и Лака.

— У меня хорошие новости для всех нас, — сказала Лака. — Великая Мать Лада носит Спасителя под сердцем.

На миг Воин обрадовался, но тут же сердце его заполнила тревога. Спаситель. Почему Лада не сказала ему о ребенке, когда они разговаривали в Аванпосте? Не знала? Или, что более вероятно, не хотела его волновать? И он ли отец?

Он оттолкнулся от стены, будто она обожгла его, и сжал кулаки до хруста в костяшках. Взгляд невольно метнулся к Отцу.

— Имба, — голос Сетера был низким, властным, как отдаленный раскат грома перед бурей. — Ты радуешься вести? Или тебя терзают сомнения?

Парень обернулся к нему:

— Сомнения? Я… я не понимаю, о чем вы говорите, — выдавил он, но голос звучал фальшиво даже в собственных ушах.

— Не лги мне. — Отец сделал неспешный шаг вперед, и Имба физически ощутил на себе тяжесть его взгляда. — Ты чувствуешь ревность. И злость… она разъедает тебя изнутри, как кислота.

Воин задохнулся, пытаясь подавить волну поднимающейся ярости. Он хотел крикнуть, что он достоин Лады, что может быть хорошим отцом! Но слова застряли в горле болезненным комом.

— Арасуль — невеста судьбы, — продолжил Отец. — Ее роль — привести в этот мир Спасителя, который выведет наш народ из тьмы. Он занимает все ее мысли, чаяния и надежды. Так предсказано, и этого не изменить. Ей нет ни времени, ни сил для тебя. — Сетер сделал паузу, дав словам впитаться, как яду. — Да и кто ты будешь рядом с ней? Она Глава Церкви, Посланница, мать Спасителя. А ты… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, тяжелый и унизительный. Отец вздохнул, и в этом вздохе звучала не усталость, а холодная решимость. — Ты должен выбрать невесту среди бадавиев. Это необходимо для укрепления союза Обителей. Жизнь должна продолжаться, и твой долг — смотреть в будущее, а не цепляться за прошлое, которое никогда не было твоим. — Он повернулся к Ла Ка, стоявшей в тени. — Мать уже подобрала тебе подходящих кандидаток.

Лака, не дожидаясь реакции Имбы, начала перечислять имена ровным, бесстрастным голосом, словно зачитывала инвентарную опись:

— Аэлита, дочь вождя Обители Отца. Сильна духом, но упряма, как мул. Лира, дочь Дальней Обители. Мудра, спокойна, знает свойства всех трав, но… лишена огня. И Мира. Наша Мира, из Обители Сетера. Красота ее славится на всю округу, но душа еще юна и переменчива.

Каждое имя звучало не как предложение, а как приговор. Как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба его прежней жизни. Имба с трудом сдерживал дрожь.

— Зачем вы говорите мне об этом? Зачем перечисляете достоинства женщин, которых я никогда не смогу полюбить?

Отец посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление, но оно тут же было задавлено железной волей.

— Твоя судьба, Имба, — это не то, что тебе принадлежит, — Сетер произнес медленно, растягивая слова, вкладывая в каждый слог непреложную истину. — Это ценнейший актив. Валюта в политических и военных союзах, в которых нуждается наша Обитель. Ты инструмент, Имба, и твое предназначение — служить той цели, ради которой тебя выковали.

Имба замер, скованный тяжестью отцовского взгляда. В сознании кружились навязанные понятия: долг, союзы, активы. Он чувствовал себя куклой в руках бездушного кукловода, нити которого впивались в самое нутро.

— Пусть твой сын сначала придет в себя с дороги и поест, — мягко, но настойчиво вклинилась Лака. — Уверена, после этого он будет более сговорчивым.

Имба глухо вздохнул. Обитель обволакивала его не только физически — гифы прорастали в душу, опутывая ее невидимыми сетями. Даже у этой глухой стены он ощущал себя в западне.

Он прошел в свое жилище. Оно, как всегда, было пустым — лишь гладкие, дышащие стены. Привычным жестом вызвал из стены шкаф, сбросил в его недра запачканную дорожную одежду. Умылся прохладной, живой водой, струившейся из корня в стене, переоделся в простые, мягкие ткани. Впереди маячило продолжение невыносимого разговора. Рука сама потянулась к телефону — и на экране расцвело лицо Лады. Ее улыбка, ее глаза… Казалось, только эти цифровые отсветы и остались у него от настоящей жизни. Дверь бесшумно отъехала, впустив Лаку.

— Обитель и Отец ждут тебя, — произнесла она без эмоций.

Имба вышел. Центральный зал был просторным и странно пустым — здесь не росли гифы, лишь ровный пол и призрачное свечение, исходящее от древних корней, сплетенных под самым сводом. Здесь собрался Совет Обители — пятеро самых мудрых мужчин. Они стояли вокруг его отца. Сам Сетер восседал в кресле, больше похожем на трон, — массивном, причудливо выращенном из темного дерева старой грибницы.

Голос отца прозвучал тяжело, будто подземный гул:

— Имба, ты отправишься за невестой вместе с остальными отроками в первую Обитель.

Имба поднял голову, на лбу залегли резкие складки.

— Первая Обитель? Говорят, там… там берет начало все.

— Да, это так. — Отец чуть заметно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул отсвет древнего знания. — Туда отправляются молодые бадавии со всех наших поселений. Это место силы, святилище. Там они постигают мудрость предков, учатся слышать голос грибницы… и обретают свою пару. — Отец поднялся, подошел к сыну, положил ладонь на его плечо и тихо добавил: — Даже изгои, прошедшие через Первую Обитель, становятся для бадавиев своими. Если ты не хочешь влачить существование отверженного, тебе сто́ит поступить правильно.

Имба отвернулся, мышцы его плеч застыли в напряжении под отцовской ладонью. Он скользнул взглядом по Совету, сомкнувшим вокруг него молчаливый круг. Отец демонстрировал единство воли, он говорил от лица всего племени, показывая, что правила едины для всех. Даже для сына Отца.

Старый бадавий вернулся к своему трону. Дерево старой грибницы дрогнуло, ожило на мгновение и бесшумно утекло в пол, растворившись в полумраке. Сетер обернулся к сыну в последний раз.

— Ты отправляешься с остальными завтра на рассвете.

Имба обреченно закрыл глаза. Мужчины начали расходиться, не обмолвившись ни словом. Они двигались мимо Имбы, словно беззвучный поток, постепенно растворяясь в темных коридорах, ведущих к их жилищам. Вскоре он остался один в холодном зале. Слова отца продолжали звучать у него в голове, гулким и настойчивым эхом: Первая Обитель…

На следующее утро Имба стоял в строю молодых бадавиев, готовящихся к отправлению в Первую Обитель. Он чувствовал себя чужим среди этих взволнованных лиц, полных ожидания. На него смотрели с осторожным интересом, задаваясь безмолвными вопросами. Имба оставался тем, кем был: вспыльчивым, упрямым, сыном Отца, полюбившего чужеземку. В стене перед ними открылся проем, и лестница, сплетенная из живых гифов, потянулась вверх. Они поднялись под тусклый свет утреннего неба. Впереди их ждал долгий путь — в сердце старой легенды.

Глава 7

Есть два вида власти: одна строится на свете знания, другая — на тени страха, которую ты отбрасываешь.

Зал заседаний Академии был отделан черным полированным камнем. Гладкие стены отражали свет, делая пространство почти безжизненным. Высокие окна, затянутые нанопленкой, пропускали мало дневного света, и помещение освещалось лишь тусклыми встроенными светильниками. В воздухе пахло озоном и пылью.

Лада, Верховный Жрец Церкви, сидела на возвышении. Ее фигура, скрытая под тяжелым одеянием, казалась неподвижной и строгой. Лицо оставалось спокойным, но легкое напряжение в плечах и дрожь в уголках губ выдавали внутреннее волнение. Она сидела прямо, скрестив руки в рукавах, и внимательно следила за происходящим.

Глава Ордена разведки Лета завершила доклад. Каждое слово звучало отмерено и сухо, будто его вырезали изо льда.

— Верховный Жрец, на пути из Аванпоста зафиксировано нападение. Трое офицеров Церкви убиты, пятеро ранены. Груз — земное оружие — похищен.

Слова рассыпа́лись в зале, как ледяные сосульки, оставляя после себя глухое эхо. Лада сжала кулаки под широкими рукавами церемониального одеяния. Огнестрельное оружие! Удар был болезненным и точным. Это оружие необходимо для безопасности города, особенно теперь, когда волнения нарастали с каждым днем. И главное — в чьих руках оно теперь?

Ден Клер, генерал Ордена Воды, мужчина со спокойным, словно озерная гладь, взглядом, продолжил:

— Орден Знаний проводит анализ останков и места происшествия. Первичные данные указывают на то, что нападавшие знали точно: когда, где пройдет караван и что он везет. Почти наверняка это «Освободительная армия», подземные контрабандисты. У них есть сведения как из города, так и из пустыни. А значит, это недоработка Ордена разведки. — Он покосился на Лету с ледяным укором.

В голосе Кан Дана, генерала Ордена Земли прозвучала усталость:

— Мы усилили патрулирование периметра Аванпоста. Но ресурсы, Верховный Жрец, ограничены. — Он говорил глухо, будто слова давались ему с трудом, и глаза его были устремлены куда-то в пол, в надежде избежать прямого взгляда Лады.

Лада знала другую причину, почему генерал избегает ее взгляда: он был лидером нового Сопротивления. Она не лезла в его мысли, получив эти сведения от других. Держи своих друзей близко, а врагов — еще ближе.

Временно исполняющая обязанности генерала Ордена Воздуха, молодой офицер Ка Ра, нервно перебирала пальцами. Ее назначение было недавним, и бремя ответственности явно давило на нее. Она выглядела потерянной среди старших коллег — слишком молодой, чтобы быть уверенной, и слишком гордой, чтобы отступить.

— Мы ведем воздушную разведку, но видимость в районе Аванпоста почти нулевая — пыльные бури не стихают. — Ее голос едва заметно дрожал, выдавая напряжение.

Лада резко поднялась с места. Ее голос прозвучал, как удар колокола, разрывая тягостную тишину зала:

— Неужели это все? Груз украден! А вы говорите мне о патрулях и разведке?! Приказываю отправить всех свободных людей под землю! Прочесать норы этих убийц!

Генерал Лета нахмурилась, и в ее взгляде мелькнуло несогласие, быстро подавленное привычкой к дисциплине.

— Верховный Жрец, это невозможно. Город переполнен недовольными, все офицеры нужны здесь. Я уже докладывала о растущем напряжении в районах вне Академии.

— Недовольные?! — Лада зашипела сквозь стиснутые зубы, и ее глаза вспыхнули холодным огнем. — Они недовольны тем, что им обеспечивают безопасность и стабильность! Недовольны заботой об их же благополучии!

Голос ее нарастал, становясь все громче, все острее, будто она оттачивала клинок. В зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь ее учащенным, хриплым дыханием. Она чувствовала, как гнев захлестывает разум, готовый испепелить любого, кто осмелится ей перечить.

Молодой офицер, стоявший ближе всех к возвышению, вдруг пошатнулся, словно подломился под тяжестью невидимого удара. Его глаза налились кровью; по белкам медленно, как чернила по промокашке, поползли темные, извилистые прожилки, разрастаясь паутиной тревоги. Из ноздрей заструились тонкие струйки крови. Офицер поспешно прикрыл лицо ладонью, чтобы никто не заметил его состояния.

Лада ощутила, как ее собственное тело напряглось до предела, будто она была готова вот-вот разорваться на части. В висках глухо стучало, в груди нарастало ощущение ледяной пустоты. Она заставила себя сделать глубокий, медленный вдох; воздух показался холодным и сухим, будто его фильтровали через ИГК. Усилием воли Лада подавила бушующую внутри бурю, не давая чувствам прорваться наружу.

Когда от чужих мыслей раскалывалась голова, она не сопротивлялась — «пропускала» их, как песчаную бурю через себя. Но побочные эффекты телепатии учащались, вызывая приступы гнева. Хуже того, в таком состоянии она путала свои мысли и чужие, а может, даже приписывала свои мысли другим. Эти галлюцинации начинали беспокоить ее.

— Хватит, — произнесла она тихо, но в этой тишине каждое слово прозвучало тяжело, как приговор. — Забудьте о прочесывании. Нам нужно поймать главарей. Подготовить ловушку. Это несложно, если приложить усилия. — Ее взгляд стал тяжелым и пронзительным; она медленно скользнула им по лицам собравшихся, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем требовала вежливость. — К следующему заседанию хочу видеть план. И пусть он будет безупречным.

Зал быстро и бесшумно опустел, будто его покинули не люди, а тени, растворяясь в полумраке; в воздухе остался едва уловимый запах страха. Или это с ней опять играет последствия телепатии. Лада ощущала нарастающее измождение и горькое разочарование. Лета подошла к Ладе и осторожно, почти незаметно, положила свою ладонь на руку подруги — жест поддержки, в котором сквозила усталость.

— «Освободительная армия» — просто назойливая муха, мы ее прихлопнем рано или поздно, — тихо проговорила Лета, стараясь говорить ровно, без лишнего напряжения. — Лучше обратить внимание на внутренние проблемы. В городе не хватает кислорода из-за модернизации реактора и еды, поскольку сократилась торговля с бадавиями.

Лада нахмурилась, взгляд ее стал отстраненным, и она нехотя отмахнулась, словно вычеркивала из сознания саму проблему. Лета постояла, дожидаясь ответа, но осознав, что его не будет, с легким разочарованием тихо ушла.

На выходе в полумраке коридора Академии шептались два офицера. Их голоса были глухи, как шаги по ковру, но в них вибрировало напряжение.

— Она психованная, — прошептал Дон Тон, офицер Ордена Земли, настороженно оглядываясь через плечо, будто боялся, что их могут услышать стены. — Она нас всех угробит. Ее вспышки гнева могут убить своих быстрее, чем врага.

Рядом с ним стоял Кло Ман, ординарец и личный телохранитель Верховного. Он усмехнулся, уголки губ дрогнули, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение — опасное, почти детское.

— Не торопись с выводами, Донтон. Она еще молода для такой власти. Но если научится управлять своей силой… Представь: один ее взгляд — и толпа замирает. Или отправляется на рудники. Или в небытие, если потребуется.

Донтон покачал головой, в его движении читалась тяжелая, невеселая убежденность, как у человека, видевшего слишком многое.

— Не знаю, Кломан. Звучит слишком жутко, даже для наших времен.

Кломан пожал плечами, вскинул подбородок, будто бросая вызов тьме впереди.

— Звучит эффективно. — Он посмотрел в темноту коридора, где свет едва различимо очерчивал края стен. — Поскорее бы уже все это закончилось.

Глава 8

Иногда, чтобы обрести свободу, нужно позволить миру попытаться тебя поработить — и сломать его волю изнутри.

Передвигаться по поверхности Марса без ИГК оказалось не столь трудно, как казалось Имбе раньше — при условии, что ты бадавий. Все сводилось к способности волевым усилием замедлять все ненужные процессы в организме, оставляя активными только те, что необходимы для движения, анализа обстановки и работы мозга — главного потребителя энергии. Теперь он двигался в колонне таких же, как он, размеренно переставляя ноги по рыхлому марсианскому грунту. Ветер не был проблемой: внутренний голос, тихий и настойчивый, подсказывал, как повернуть плечо, чтобы встречная стихия не сбивала с ног, а напротив — мягко подталкивала вперед. Так проходил километр за километром под фиолетовым куполом марсианского неба.

Впереди в мареве возникли очертания Первой Обители — массивной скальной структуры, изъеденной ветрами и временем до причудливых, почти органических форм, напоминающих окаменевшие внутренности древнего существа. Спутники Имбы двигались рядом, их лица скрывались за повязками на голове.

Командир Кронос, не оборачиваясь, резким жестом указал на узкую расселину в скале и первым скользнул в ее темное жерло. Отряд, сохраняя строй, один за другим последовал за ним. Имба зашел последним. Он нервно поправил плащ, чувствуя на себе оценивающий взгляд командира.

Внутри оказалась естественная пещера, обжитая множеством поколений путников. С потолка струился тусклый, фосфоресцирующий свет корней, но стены были оплетены ими скупо — Симбионту здесь явно не хватало питания для обильного роста. Отряд начал готовиться к привалу: бадавии сбрасывали поклажу, кто-то уже включил компактные нагреватели. И тогда Имба заметил рядом с Кроносом двух молодых людей. Их комбинезоны отличались покроем, ткань слабо поблескивала металлическим отливом, а взгляды были холодными, отстраненными, в которых читалось сдержанное любопытство к прибывшим.

Кронос жестом представил двух юношей, стоявших рядом:

— Это Тони и Дрем. Они из разных мест, тоже идут к Первой Обители.

— Только вдвоем? — не удержался Имба, и его удивление повисло в прохладном воздухе пещеры.

Тони, парень с кожей цвета темного песка, развел руками. Его движения были экономными и точными.

— Наша Обитель мала. Она не может послать в Первую Обитель такой отряд.

Он обвел ладонью пространство вокруг, указывая на многочисленные тени воинов, теснившиеся у стен.

«И вы вдвоем… точнее, поодиночке отправились через пустыню?» — пронеслось в голове у Имбы. Он вспомнил свой страх перед дорогой, даже в окружении целого отряда. Горькая мысль, что отец, возможно, был прав, снова кольнула его: он действительно не готов к жизни настоящего бадавия.

Голос командира вернул его к действительности.

— Как ты знаешь, мы приближаемся к зоне влияния южан. Наша задача — добраться до Святилища без потерь. Для этого нужны разведка и охрана периметра. — Его взгляд скользнул по Тони и Дрему. — Эти двое будут с тобой. Они молоды, но перспективны. Учись у них.

Имба раскрыл ладони.

— Да, командир.

— Хорошо. — Кронос уже отвернулся к разложенной на столе карте, ее пергамент пожелтел по краям. — Тони, ты с южных земель, знаешь их обычаи и тактику. Будь нашими глазами и ушами. Дрем, твоя выносливость и знание местности пригодятся. Следи за маршрутом, предупреждай об опасностях. — Он вновь повернулся к Имбе, и его следующая фраза прозвучала приказом. — Не геройствуй. Твоя задача — наблюдать и учиться. Помни, жизнь каждого здесь зависит от бдительности и дисциплины.

Короткое напутствие закончилось. Имба оглянулся на своих новых товарищей. Тони стоял, широко расставив ноги, будто готовился к отражению удара. Он был поджарым и мускулистым, а его взгляд — пронзительным и цепким. Рядом Дрем выглядел его противоположностью — высокий, худощавый, с бледным, почти прозрачным лицом и задумчивым, устремленным внутрь себя взглядом.

— Ну что, похоже, нам предстоит интересное путешествие. — Тони усмехнулся, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.

Дрем в ответ лишь приподнял брови, и троица двинулась по коридору к месту сбора отряда. Тишина между ними натягивалась, как струна. Имба решил разрядить ее вопросом:

— Так… откуда вы?

Первым отозвался Дрем. Его голос был тихим, будто присыпанным тем самым песком, из которого он явился.

— Я из Обители Белых песков, что на западе. — Он замолчал, подбирая слова с той же тщательностью, с какой ремесленник подбирает инструмент. — Там все просто, по старинке. Никакого электричества. Наши предки пробовали ставить ветряные мельницы, но они давно истлели и рассы́пались. Мы живем, полагаясь только на природу и собственные руки. Торгуем с другими Обителями едой, грибница у нас особенно хорошо растет.

Тони хмыкнул, и этот звук был резким, как щелчок.

— Природа? У нас, в Обители Ядовитых пустошей, природа — первый враг. А второй — южане. С ними мы постоянно воюем. Защита других Обителей — вот наш главный товар. — Его цепкий взгляд впился в Имбу. — А ты откуда?

— Я из Обители Сетера. Он мой отец, — ответил Имба, чувствуя, как под этим взглядом на его щеках выступает краска. — Там все иначе. Технологии, наука…

— Технологии? Наука? — Тони фыркнул, и в его голосе зазвучала горькая усмешка. — Это для тех, кто греется в теплых подземельях и не ведает, что такое настоящий голод или страх, застывающий в жилах. — Он понизил голос. — Мы учились иному. Мы используем углекислотные облака, которые создаем из сухого льда. Они накрывают южан, и те впадают в спячку, будто тушканчики зимой. А потом наши отряды подходят вплотную и… завершают дело.

Имба побледнел. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

— Это… жестоко, — едва слышно выдохнул он.

— Жестокость — это их язык, — парировал Тони, не моргнув глазом. — Мы лишь отвечаем тем же.

Молчавший до этого Дрем поднял взгляд. Его задумчивые глаза, казалось, видели что-то далекое, за пределами этих каменных стен.

— Не все южане злы, — тихо, но очень четко произнес он. — Среди них есть и те, кто ищет мира.

Тони усмехнулся, и в его улыбке сквозило холодное презрение.

— Мечтать не вредно, Дрем. Но реальность куда проще: им нужны наши земли и ресурсы.

Дрем покачал головой, его голос звучал спокойно, но упрямо.

— Зачем? Ты видел где-нибудь их Обитель? Они ничего не строят, не выращивают. Земля им не нужна. Я не знаю, чего они хотят, потому что с ними никто не говорил. А договариваться придется. Не победить того, чьих целей не понимаешь.

Тони осклабился, и его рука легла на рукоять ножа. Лезвие, наполовину вытащенное из ножен, тускло блеснуло в скупом свете.

— Договор у нас с ними будет короткий.

Дрем лишь беспомощно развел руками, смирившись с чужой непокорностью.

Утром воины, закаленные и молчаливые, проверяли снаряжение, поправляли ремни, перебрасывались короткими фразами. Имба поглядел на Тони и Дрема — они казались ему дикими, опасными, но оттого невероятно живыми. Тони наклонился к нему так близко, что Имба почувствовал запах пота и металла.

— Слушай сюда. Забудь все, чему тебя учили в твоей Обители. Здесь другие правила. Главное — выжить. — Он подмигнул, и в этом жесте была и насмешка, и что-то похожее на предостережение. — И не лезь на рожон. Смотри на старших. Понял?

Имба наклонился корпусом вперед. Внутри него под слоем страха шевельнулось странное, почти болезненное предвкушение. Путь в Святилище не будет легким. Ему придется учиться выживать или погибнуть. Ирония заключалась в том, что учителями выступали почти что дети. Как будто он снова стоял на опустевшей улице после смерти отца, понимая, что надеяться можно только на друзей.

Тони он не доверял. Храбрость таких часто оказывалась спесью, а гордыня на улицах города стоила жизни многим. Но Церковь была врагом понятным — людьми из плоти и крови. Здесь же предстояло столкнуться с чем-то иным. В памяти всплыли образы недавних химер — кукольных, неестественных, будто слепленных насмешливой рукой из обрывков человеческой плоти. Страшные марионетки.

Остаток пути Имба прошел в молчании. Погода благоволила — воздух был чист, без привычной пыльной взвеси, но настроение лежало на дне, тяжелое и безрадостное. Он думал о том, что воевал, кажется, всю свою жизнь. Сначала за место под солнцем на улицах, потом против Церкви, в рядах Сопротивления, теперь против южан. Не зря за ним закрепилось прозвище «Воин». Видно, не суждено ему стать примерным семьянином, хранителем очага. Тогда зачем этот поход за невестой? Зачем эта игра в обычную жизнь?

Голова раскалывалась. Боль накатывала волнами, будто он погружен в воду, и невидимые течения бьют его головой о камни. Ощущение было тем более странным, что плавать он не умел, потому что никогда в жизни не видел водоема больше, чем ванна, да и та была роскошью.

К счастью, путь окончился. Кронос, не говоря ни слова, махнул рукой, и перед отрядом открылся провал в земле, уходящий вглубь узкой лестницей. Они исчезли в ней один за другим, как тени, когда солнце уходит за горизонт.

Обитель не поражала каким-то особым убранством. Те же грубые хижины, та же оплетающая стены и потолок грибница, те же мерцающие голубоватым светом корни, что и в других поселениях. Но людей здесь было много — молодых, шумных, движущихся в каком-то своем, неспешном ритме. Имба огляделся, и странная тяжесть наполнила его голову, а по коже пробежали мурашки. Вокруг кипела жизнь — громкая, чужая, но почему-то… уютная? В этом был какой-то парадокс.

Рядом с ним возник мужчина лет тридцати, с коротко остриженными волосами и внимательными, светлыми серыми глазами. Без лишних слов он протянул Имбе простую глиняную кружку. Из нее поднимался пар, пахнущий полынью, грибницей и чем-то неуловимо горьким. Напиток был мутным, как вода из лесного родника, тронутого осенним листопадом. Имба никогда не видел живых деревьев и удивился, откуда пришло это сравнение.

— Пей, гость, — произнес мужчина мягко, и его улыбка казалась безмятежной, как поверхность пустыни в безветренную погоду. — Поможет освоиться.

Имба замер. В сознании всплыли обрывки предостережений — яды, обманы, ловушки. В Сопротивлении он многому научился в этой области. Но взгляд этого человека был спокоен и чист, а место называлось священным. Он взял кружку, почувствовав шероховатость глины под пальцами, и сделал глоток. Напиток обжег горло горькой волной, но почти сразу же за ней пришло сладкое, умиротворяющее послевкусие, будто кто-то развязал узлы внутри его тела. Вокруг все стало ярче, добрее и привлекательнее — словно мир налился теплым светом.

— Спасибо, — пробормотал он, и голос прозвучал тише, чем он хотел.

Мужчина подмигнул, не отводя светлых глаз.

— Я Грей, караванщик. А ты?

— Имба, — ответил он, стараясь вложить в имя прежнюю твердость, — воин Обители Сетера.

Грей улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

— Добро пожаловать, Имба! Рад видеть новое лицо. Присаживайся, угощайся. — Он махнул рукой в сторону длинного стола, за которым сидели молодые люди. Они ели что-то из глиняных горшков, смеялись, перебрасывались словами — живая, шумная картина, полная непринужденности.

Имба медленно подошел к столу, и его взгляд невольно упал на девушку, сидевшую напротив. Длинные черные волосы, заплетенные в сложную воздушную косу, большие карие глаза, в которых светилась тихая доброта. Она была одета в платье цвета спелой кукурузы, а по его подолу струился узор, напоминающий то ли ветви, то ли гибкие нити грибницы. Девушка улыбнулась ему, и в груди Имбы отозвалась теплая эмпатия. Он отвернулся, смущенный и почти испуганный. «Это обман! — пронеслось в голове. — Это ненастоящие чувства!»

— Ты выглядишь немного растерянным, — сказала девушка. Ее голос был мягким, мелодичным, будто журчание ручья под землей. — Все хорошо? Тебе что-то нужно?

Имба с усилием собрал мысли.

— Я… просто пытаюсь понять, где я.

— Здесь всех понимают, — отозвался Грей, присаживаясь рядом на грубую скамью.

Имба оглядел зал. Несмотря на пестроту лиц и одежд, люди здесь действительно казались частью одного целого. Мужчины в дальнем углу фехтовали на деревянных клинках. Другие метали ножи в мишень из спрессованного мха. Девушки, склонившись над столами, плели из гибких нитей грибницы сложные узоры, украшая ими стены пещеры. Повсюду царила деятельная, почти семейная гармония.

— Что вы делаете? — спросил Имба, стараясь скрыть нарастающее замешательство.

— Поддерживаем связь между бадавиями, обмениваемся новостями, помогаем друг другу.

Имба нахмурился.

— Но… голоса? Я слышу голоса.

Грей легко коснулся руки парня, как будто ожидал этого вопроса.

— Это нормально. Голоса — это воспоминания, знания, опыт других людей. Они помогают понять себя и свое место в мире.

— Но они путают меня, — возразил Имба, и в его голосе прорвалась давно копившаяся усталость. — Я не могу отличить свои мысли от чужих.

Девушка протянула руку и положила свою ладонь поверх его. Прикосновение было легким, теплым, почти невесомым.

— Я Ильсен.

— Я Имба, — машинально отозвался он.

— Имба, позволь голосам течь сквозь тебя, — сказала она, и ее слова звучали как напев, как колыбельная. — Не сопротивляйся им. Почувствуй их силу, их мудрость.

Имба посмотрел в ее глаза — глубокие, спокойные, бездонные. Он не увидел в них лжи, лишь тихое сочувствие и понимание, которое проникало куда-то очень глубоко. И вдруг его воля, закаленная годами борьбы, дрогнула и начала таять, как лед под весенним солнцем. На смену настороженности пришла волна странной эйфории. Углы его губ сами собой потянулись вверх. Он улыбнулся, сначала неуверенно, а потом все шире, чувствуя, как тяжесть с плеч спадает, уносясь в мерцающую голубизну пещеры.

— А что вы рассказываете друг другу? — спросил он, и слова выскользнули сами, будто их подсказал кто-то другой.

— Ох, всего понемногу, — улыбнулась Ильсен, и ее смех прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков. — О наших обителях, о любимых занятиях, о том, что радует и печалит. Мы делимся всем, что составляет жизнь.

Имба ощутил внезапное, почти осязаемое стремление выговориться — открыть перед ними все, обнажить прошлое, объяснить цель их похода, признаться в страхах, которые точили его изнутри. Его тянуло раствориться в их единстве, стать частью этой замкнутой общности, сбросить с себя гнет одиночества. Однако за нарастающим чувством эйфории в глубине сознания сохранялся островок сомнения. А если все это — галлюцинации? Если голоса, которые он слышит, — не эхо предков, а искусно сплетенные нити чужого воздействия? Он сделал еще один глоток терпко-горького напитка, ощутил, как под ним уходит почва, а собственное восприятие становится зыбким и неуловимым.

Разум, утяжеленный опьянением, запутался в вязкой паутине чужой воли. Ильсен стояла так близко, что он чувствовал на своей на коже ее дыхание. В ее глазах мерцал странный, холодный свет — будто там отражались далекие звезды. Губы были чуть приоткрыты, словно в ожидании шепота или поцелуя. Еще мгновение — и она прикоснется к нему. Он попытался отступить, но тело не слушалось, будто было стянуто невидимыми узами. Его ноги сами шагнули вперед, а на лице застыла бездумная, беззаботная улыбка. Где-то глубоко внутри кто-то нашептывал убаюкивающим, бархатным голосом: «Все будет хорошо. Просто расслабься».

— Нет! — закричал он внутри себя, и этот крик был полон отчаянной ярости. — Не я! Никогда!

Сознание сжималось под грузом чужого присутствия, но Имба вцепился в последние обломки своей воли, отчаянно сопротивляясь. Темная, кипящая энергия вскипела где-то в глубине его существа, и его собственный Симбионт содрогнулся, а затем мощным рывком сбросил с себя тонкие путы контроля чего-то чужого.

— Стоять! — прорычал он хрипло, обращаясь и к себе, и к той чужой воле, что пыталась его опутать. И замер, пораженный.

Перед ним, застыв в сантиметрах от его лица и тела, висели толстые плети грибницы. Они выстрелили из стен и потолка, стремительные и цепкие, как живые щупальца, готовые обвить и пронзить. Некоторые уже впились в его ноги острыми шипами, оставив на коже тонкие кровавые полосы, но теперь замерли в воздухе, неподвижные, будто время остановилось. И не только они.

Под сводами огромного зала застыли молодые бадавии, которые еще мгновение назад двигались и смеялись. Они стояли теперь, как восковые фигуры, с искаженными гримасами на лицах, в нелепых позах. Внутри Имбы что-то щелкнуло — тихо, но отчетливо. Сознание прояснилось, будто густой туман внезапно рассеялся, открывая ясный, жестокий пейзаж реальности.

— Что… что происходит? — спросил он внутренний голос, который всегда был с ним, но сейчас звучал громче и четче, чем когда-либо.

— Так пожелал Старший Брат, — ответил голос, и в его бесстрастной интонации не было ни капли эмоций.

— Старший Брат? Кто это?

— Теперь это ты.

— А ты кто?

— Я Симбионт этой Обители. Ты смог преодолеть меня в поединке разумов. Грибницей всегда управляет сильнейший.

В голове мелькнула дерзкая мысль: неужели он, едва обретший связь с грибницей, смог победить такое древнее и могучее существо? Звучало невероятно. Взгляд Воина скользнул по замершим фигурам бадавиев. Они не дышали, в их груди не бились сердца. Еще несколько мгновений, и жизнь начнет покидать их, оставляя тела в этих причудливых, застывших позах.

— Зачем? — мысленно обратился он к внутреннему голосу. В его вопросе слышались не только злость, но и горькое недоумение. — Зачем ломать мою волю? Зачем соединять меня с Ильсен? Я бы и сам заметил ее, но к чему это принуждение?

Ответ Симбионта прозвучал медленно, с глубокой древней уверенностью:

— Моя задача — совершенствовать человеческий род здесь, внутри этих стен. Я выбираю пары, чья кровь может дать сильное, выносливое потомство, и веду их друг к другу.

Имба нахмурился. Внутри него поднималась волна неприятия.

— Кто такая Ильсен?

— Она дочь одного из Хранителей, воинов, сдерживающих натиск южных орд. Такой союз укрепил бы наши оборонительные линии.

Слова эхом отозвались в памяти Имбы, напоминая о старых, отцовских наставлениях: долг, союзы, продолжение рода. Все та же рациональность, все тот же холодный расчет.

— Но… как я мог превзойти тебя? — его голос дрогнул, в нем звучала растерянность. — Я только начал путь…

— В тебе скрыт потенциал, Имба. Ты куда сильнее, чем думаешь. — Пауза была долгой, наполненной смыслом. — А твоя воля... она тверда, как скала.

— Зачем ты пытался подчинить меня? — повторил он, теперь в голосе звучала жесткость.

Симбионт ответил неохотно:

— Я обязан обеспечить будущее Обители. Твоя воля… непредсказуема. Ты мог стать угрозой.

— Угрозой чему? — не отступал Имба.

— Порядку, — коротко ответил Симбионт. — Мы поддерживаем стабильность и гармонию. А ты… ты несешь перемены.

Эти слова заставили Имбу задуматься. Его независимость и право на собственный выбор всегда были для него ценны. Но теперь он понимал: его стремление к воле может оказаться разрушительным для тех, чья жизнь подчинена древним законам. Он уступит отцу, но отныне этот шаг станет его собственным выбором. Больше никто не сможет решать за него.

— Отпусти их, — приказал он.

Веселье вокруг продолжилось, будто ничего и не произошло — смех, шум, музыка. Ильсен оживленно беседовала с Тони, Дремом и другими бадавиями, чьих имен Имба еще не знал. Воин подошел к столу, налил себе полную кружку пьянящего напитка — теперь его тело, защищенное Симбионтом, принимало его без страха. Под удивленными взглядами парней он осушил ее одним глотком, улыбнулся и налил еще.

Ильсен скользнула на скамью рядом.

— Вижу, кое-кто воюет не мечами и не стрелами, — она показала пальчиком в сторону состязающихся бадавиев, а затем перевела взгляд на кружку Имбы. — Осторожней, с этим можно и голову потерять.

— С тобой и голову потерять не жалко, — улыбнулся Имба и, повинуясь внезапному порыву, обнял ее, притянув к себе. Их губы встретились в поцелуе — стремительном, полном неожиданной нежности.

Ильсен не отстранилась. Напротив, она ответила ему с такой же силой, а потом, оторвавшись, прошептала:

— Я… надеялась, что ты обратишь на меня внимание.

— Тебя не смущает, что все… так быстро? — спросил он, глядя ей в глаза.

Девушка рассмеялась, и в ее смехе звенела свобода пустынных ветров.

— Здесь все происходит быстро. А я о тебе знала давно, матери наших обителей говорили о тебе.

— Говорили хорошо?

— Разное… — она отвела взгляд, и в ее голосе прозвучала легкая уклончивость. — Что ты слаб, что ты не наш и не сможешь защитить наших детей. Но… я вижу, что это не так.

Имба пожал плечами, чувствуя знакомый привкус горечи.

— Но я и вправду родился не в пустыне, а в городе.

— И это я знаю. Но Сетер — Отец твоей обители, а я дочь Самуэля, Отца Обители Посланницы. Наша обитель считается священной — там, как предсказано в Черной Книге, произошло откровение самой Посланницы.

— Ла Да… Арасуль? — догадался Имба.

— Да, — улыбнулась девушка.

— Понятно. Политика. И религия.

Ильсен рассмеялась снова, прижимаясь к его плечу.

— Мне все равно. Главное, что ты теперь рядом.

Имба вздохнул, осознавая, что пустыня, так или иначе, опутала его своими незримыми сетями. В вязкой тишине предвечерья, где каждый порыв ветра приносил с собой привкус железа и соленого песка, он чувствовал себя частью чего-то большего — неотъемлемым фрагментом этого сурового, безжалостного мира. Но и он сам, казалось, обладал странным притяжением: его судьба незаметно вплеталась в судьбы тех, кого он встречал на пути, как если бы сама пустыня выбирала, с кем ему идти дальше.

Он понял это не сразу — только когда Тони и Дрем не вернулись в свои обители, не растворились среди серых стен и живых улиц грибницы, а приняли решение идти с ним к Отцу. Для Имбы это было почти откровением: он не знал, что так можно — вырваться из привычного круга, бросить вызов установленным порядкам. Но Тони и Дрем лишь переглянулись и коротко ответили, что пока бадавии молоды, матери и Отцы поощряют их жажду увидеть мир — будто бы это не риск, а долг юности, обязательная инициация перед взрослением.

Так у Имбы появились невеста и друзья. Парадоксальное простое счастье — и в то же время неуловимая тревога. Правда, зайти в его Обитель друзья отказались.

— У нас свой путь, — сказал Тони, и в его глазах горел решительный, почти фанатический огонь. Слова прозвучали тихо, но от них веяло холодком — не обидой, не упреком, а чем-то окончательным, как приговор.

— Да, — поддержал Дрем, опуская взгляд в песок. — Мы идем к Непримиримым.

Имба, не сразу уловив смысл, переспросил:

— Кто это?

Тони медлил с ответом, будто взвешивал каждое слово:

— Те, кто поклялся истребить Субстрат. Мы поняли это в здесь, в Первой Обители. Здесь каждый находит свое предназначение. Женись, Имба, расти детей. А мы… мы будем защищать тебя.

Имба на мгновение замер, ощущая странную иронию, почти горечь: подростки, младше его, отказываются от своих семей, чтобы защищать его семью. Его едва ли признавали мужчиной среди бадавиев, а они уже записали его в старики, в тех, кого требуется охранять. И Симбионт Первой Обители — почему он отправил их к Непримиримым, а его с Ильсен вернул в родную Обитель? Как ни сопротивляется, его судьбой распоряжается не он сам, а кто-то другой. Но вслух Имба произнес другое — слова, в которых смешались благодарность и печаль:

— Спасибо… воины. Надеюсь, наши пути еще пересекутся.

Тони и Дрем сняли рюкзаки, достали по бутылке воды. Их движения были быстры, но в них сквозило напряжение, как у людей, знающих цену времени. Имба последовал их примеру: открыл свою флягу, ощутил прохладу пластика в ладони. Они сделали по символическому глотку и обменялись бутылками — древний жест путников, знак доверия и общей дороги, которую теперь каждый выбирал сам.

Имба открыл люк, ведущий в Обитель, но не стал спускаться сразу. Обняв Ильсен за плечи, он стоял и смотрел вслед, как силуэты новых друзей медленно растворяются в багряной дымке пустыни. Их фигуры все сильнее расплывались, теряясь среди фиолетово-оранжевых теней, уходя в неизвестность, которую сами избрали. Он не знал, увидит ли их когда-нибудь снова, но чувствовал: теперь его жизнь неотделима от их выбора, как песок неотделим от ветра.

Глава 9

Самый опасный враг власти — не тот, кто ненавидит порядок, а тот, кто научился процветать в его тени.

Под куполом города царила тишина — та особенная, густая тишина, что наступает после ночной песчаной бури. Красная пыль, пробившаяся через пленку, еще висела в воздухе зыбкой дымкой, и свет казался приглушенным, почти ласковым. Город дышал ровно, размеренно — сквозь фильтры, вентканалы, сквозь шепот молитв и железную сетку расписаний. По периметру стояли дежурные клирики; у входов — офицеры; в коридорах Академии — керамические статуи святых.

Лада приняла Лету у панорамного окна, выходящего на центральную площадь. Внизу на плацу маршировали клирики — крошечные, почти игрушечные фигурки; инструктор что-то выкрикивал, но слова терялись, не долетая до высоты. Лада была облачена в белое, почти прозрачное одеяние, и в ее спокойствии было что-то от отполированного камня, из которого выжгли все прожилки.

— Их грех не вера, — сказала Верховный Жрец, не оборачиваясь, глядя вдаль, — их грех — поступки. Они торгуют тем, что должны отдать городу, и берут то, что наш голодный народ должен получить от нас. Найди их и уничтожь. Ищи под Академией, в подземельях.

— Да, — коротко ответила Лета. — Мои люди уже ведут разведку.

— Будь безжалостна. Они убивают наших офицеров и забирают горожан в рабство. Какое может быть снисхождение за такие преступления?

Лета склонила голову и вышла без возражений. Спорить с Ладой было все равно, что пытаться криком вызвать дождь в пустыне: много шума с нулевым результатом.

У главы разведки был небольшой кабинет в глубине Академии, бывший наблюдательный пункт за куполом. Воздух здесь всегда отдавал клеем для ремонта пленки и холодным металлом. На массивном столе лежали бумаги, полученные из сейфа убитого генерала Динмода. Его смерть — не ее рук дело; то ли внутренние разборки, то ли, по слухам, ликвидация Ликоном. Сейчас это не имело значения. Ценились только документы. Лета разложила их веером, словно гадальные карты, провела пальцем по выцветшим, почти незаметным чернилам. Старые тоннели, сортировочные узлы, кладовые с запасами воздуха и фильтров; опечатанные резервуары с водой; заброшенные шахты, где когда-то бурили породу; подвалы Академии, где хранились стратегические материалы. Динмод педантично подписывал все, даже слухи были систематизированы и индексированы — его аккуратность не угасла до самого конца.

Теперь по этим подземным путям бродила Освободительная армия. Не призраки — налетчики и убийцы. Порождение тьмы и безысходности. Если бы их деятельность ограничивалась грабежами, Лета давно их задержала. Но они поддерживали Сопротивление, а Сопротивление — их. По сути, банда Кадара стала боевым крылом назревавшего мятежа против Церкви. По агентурным сведениям, они торговали с бадавиями, обменивая монацитовый песок на свежие продукты — под землей на консервах долго не протянешь.

Лета вернулась к сводкам. Монацитовый песок — тяжелая, плотная фракция из серых дюн, радиоактивная из-за тория. Кто-то наладил его поставки в город. На реакторе из песка производили батареи и продавали бадавиям. Изотопные источники давали много тепла, мало электричества, но были долговечны и не требовали обслуживания. Они были опасными из-за излучения и проблемной утилизации. Город давно обещал провести бадавиям силовые линии, но мощности реактора не хватало, тогда как нейтронное излучение — ключ к производству батарей — было бесплатным. В этой схеме явно просматривались интересы контрабандистов из подземелий. Если раньше Динмод почти открыто зарабатывал на этом, то теперь в бизнес вошел Кадар.

— Как глубоко вы зарылись, — сказала она пустоте комнаты, и эхо не ответило.

В глубине сознания откликнулось имя: Ликон. Она прогнала эту мысль как назойливого тушканчика. Погиб во время восстания — слово, которое она заставляла себя повторять, чтобы не произносить других: «исчез», «растаял», «укрылся». Он был правой рукой Кадара. Жрецом — не по званию, а по духу. Ее любовью, пока жизнь не разбросала их по разные стороны баррикад, оставив между ними пропасть шире пустыни.

Лета выдвинула нижний ящик стола, достала оттуда старую, потрепанную по краям карту района пустыни к северу от купола. В углу аккуратные пометки Динмода: «Северо-восточные каналы, караваны бадавиев. Лидеры: Сетер, Кронос, Конан. Обмен батарей по ночам. Координаты ориентировочные». Лета понимала: без бадавиев не обойтись. И если ударить сейчас, грубо и прямо, подполье просто уйдет глубже, как вода в песок. Нужно было перерезать экономические артерии: прекратить торговлю с бадавиями и отсечь банду от складов Динмода.

Связавшись с агентами среди бадавиев, она назначила встречу. Хотя те и не скрывали от соплеменников работу на Церковь, их сведения оставались ценными.

Встреча состоялась за кромкой города, там, где песок уплотняется перед куполом, а высокие обрывы образовывали глубокие карманы прохладной тени. Место называли Палец из-за вертикального столба из черного базальта, надломленного временем и почерневшего от пыли бурь. Лета пришла с двумя бойцами, что умели растворяться в любом рельефе, становясь частью пейзажа. Бадавии явились с десятком воинов, но только двое подошли ближе. Кронос — высокий, сухопарый, с лицом, иссеченным песками, в тугой повязке поверх маски; у пояса болтались помятые титановые фляги. Конан ниже, плечистый, с руками, которые помнили не только хватку ножа, но и долгий, упорный труд.

Они стояли молча, обращенные лицом к порывистому, настойчивому ветру. Для бадавиев молчание было естественным состоянием. Они воспринимали время не как непрерывный поток, а как дыхание, с паузами и задержками.

— У вас мало времени, — первой нарушила тишину Лета.

Конан махнул рукой в сторону далекого, мерцающего купола:

— Мы не воруем ваше время, генерал. Мы берем песок, отдаем пищу. От этого никому не становится хуже.

— Станет, — ее голос прозвучал резко, словно удар по камню. — Кадар крадет ресурсы у города. Он питает свои тоннели, а не пустыню. Вы лишаете еды своих детей ради того, чтобы кормить бандитов, и получаете взамен лишь грязные батареи. Город способен обеспечить вас чистой энергией.

Кронос горько усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло презрение.

— Наши дети едят свежие корни и мясо, а не вашу синтетику. Кому от этого хуже? Вам? Вы пытались нас подчинить, но не сумели. Мы нашли тех, кто торгует с нами без лекций, налогов и угроз. А ваша чистая энергия — где она? Пока мы мерзнем, от вас только обещания о скором ремонте реактора. Кому на самом деле будет хорошо?

Лета повысила голос, в нем зазвенела сталь:

— Вы и правда думаете, что Кадар торгует без насилия? Верите, что он оставит вас в покое, если перестанете быть ему выгодны? Я видела его записи. Он уже решил после следующей бури перекрыть часть караванных путей. Для него вы расходный материал, цифры в отчете. Мы можем обеспечить вас энергией, но у нас не хватает рабочих рук. Вы могли бы помочь.

Лета достала из внутреннего кармана лист синтетической бумаги — списки, коды, схемы маршрутов, а в углу частично стертые, но читаемые слова: «Долина Хриса, после бури, заход на запад, зачистить две стоянки бадавиев как предупреждение». Лист поблескивал в косых лучах заката прямо перед лицом Кроноса.

— Кадар мыслит категориями прошлого, — продолжила она, не убирая руку. — Для него все бадавии — враги. Мы предлагаем союз.

— Наши люди это знали, — сказал Кронос тихо, в его голосе звучала не злоба, а усталая горечь. — Нужна была только буря, чтобы он решился?

— Ему нужна была лишь подходящая ночь, — ответила Лета, убирая бумагу. — И ваш страх. На этом он построил свою власть.

Кронос снова перевел взгляд на купол — огромный, холодный, сияющий вдали, как чужое солнце.

— Чего ты хочешь, генерал?

— Прекратите сотрудничать с Кадаром. Передайте мне его маршруты под Академией, выходы, складские ячейки. Я не трону ваши колодцы и проходы. Гарантирую честную торговлю. Город даст вам фильтры, ткани, металл, лекарства, обучение для детей. Вы будете входить в город законно, без страха. Сможете продавать нам еду, когда захотите. Налог будет фиксированным, а не произвольным, как у бандитов.

Конан усмехнулся, и в этой усмешке звучал скепсис, закаленный годами обмана:

— Значит, теперь кнут ваш?

— Нет. Правила наши, но мы не бандиты. Мы не исчезнем ночью и не нападем на вас из-под земли. Нам выгоднее иметь сытых соседей, а не голодных врагов.

Кронос и Конан обменялись долгим взглядом. У бадавиев такие взгляды заменяли слова — в них было взвешивание рисков, молчаливое обсуждение.

— Покажи еще раз его планы, — сказал Кронос.

Лета протянула лист. Она не спешила: в пустыне поспешность — путь к гибели. Она ровно дышала, слушая, как ветер перебирает песчинки, теребит ленты на повязке Конана, отбивает сухой стук бусин на ножнах его тепляка.

— Мы знаем три входа, — наконец сказал Конан, — они ближе всего к вашей Академии. Четвертый далеко, под старым литейным блоком. Мы видели, как туда шли нагруженные люди Кадара. Думали, несут нам, теперь ясно — себе.

— Дай координаты, — попросила Лета.

Кронос вынул из мешка свернутую карту. Бумага бадавиев пахла терпкими сухими травами, линии на ней напоминали обожженные нити. Он поставил четыре точки, провел тонкие, почти невидимые линии, отметил знаками два провала в городе и один вход, скрытый скалой. Лета сфотографировала карту на браслет.

— Условия просты, — продолжил Кронос. — Мы передали вам контроль над входами. Теперь ваша очередь сдержать слово: торговля начнется сразу. Но не торопитесь с зачисткой — дайте людям внизу шанс одуматься. Среди них есть женщины и старики, которых могут использовать как заложников. Мы знаем, что они там — некоторые из ваших же горожан поверили обещаниям Кадара. Кроме того, у него в плену находятся рабы, в том числе бадавии. Позвольте им всем выйти.

— Я не устраиваю бессмысленную резню, — уверенно ответила Лета. — Мне нужен Кадар и его люди. Остальные — ваша ответственность. Я даю слово. А вы?

— Бадавии не пишут бумаг и не скрепляют их печатями, как горожане, — ответил Кронос. — То, что мы говорим, и есть наше слово.

Лета подняла обе руки в жесте прославления Двуединого и одобрения. Пустынники зеркально отразили ее позу. Договор был заключен.

Бадавии ушли так же, как и пришли: растворились в тени за ветром. Лета смотрела им вслед и думала о разных дорогах: те, что ведут из пустыни, не похожи на те, что ведут под землю. И все же они пересекаются в точках выбора, подобных этой.

Вернувшись, она собрала своих «тихих бойцов». Это был отряд без опознавательных знаков, со слухом, способным уловить шаг на лестнице сквозь толщу металла, и с дыханием тише, чем у бадавиев. Шестеро элитных разведчиков из разных Орденов, которых она тренировала лично. Подготовка включала выживание в условиях недостатка кислорода, еды, низкой температуры — как раз для подземных войн. У них даже не было имен, только номера. Она развернула перед ними карту с отметками Кроноса.

— Работаем парами, — сказала Лета, и ее голос звучал четко, как удар клинка о камень. Все вот на этом пятачке. — Она обвела круг на карте. — Первая группа держит вентиляцию. Вторая — литейный блок. Третья — сточные колодцы. Перекрываем связь. Вентиляцию держим на минимуме, но не глушим, иначе поднимется паника, и мы потеряем тех, кто нам нужен живым. Приоритет — Кадар и его ядро. Кто пойдет с ним — связываем, выводим. Оружие используем бесшумное.

Все шестеро номеров отсалютовали и пошли готовиться.

Лестница уходила в низкий, сырой коридор, выложенный плиткой, на которой еще угадывались следы старых молитв, нацарапанные во времена Голодной революции, когда вера была последним убежищем. Лета шла первой, прислушиваясь к дыханию подземелья: к каплям влаги, скрипу металла, далекому гулу вентиляции.

Ключевой ход спрятали не под лестницей, как сделали бы ленивые или неопытные. Он шел за панелью из шершавого синтетика, в которую когда-то вплавили изображение святого с закрытыми глазами, символ смирения и неведения. Лета провела ладонью по холодным векам. Панель с тихим шипением отступила на ладонь, и из щели ударил поток холодного, спертого воздуха. За ней открылся узкий проход в рост человека.

— Держи этаж, — прошептала Лета первому номеру не оборачиваясь.

Тень захватила напарника и растворилась в полумраке, став частью стены. Теперь они будут следовать за отрядом в качестве прикрытия.

На развилке царила глубокая тишина. На полу в слое пыли четко читались следы. Одни уходили вниз, к сточным колодцам, другие налево — к заброшенным учебным классам. Еще один поворот, и перед ними открылся зал, бывший некогда учебной комнатой для клириков. Теперь это было сердце подполья: грубые столы, на них — батареи из монацитового песка, опутанные проводами и щупами; какой-то самодельный прибор из разнокалиберных деталей. Пустые лежанки по периметру. На столе валялся нож с коротким, зазубренным клинком; у стены — фигурка из корня без лица, словно забытый идол. Лета взяла ее в руку, не понимая зачем. Дерево было шершавым, занозистым, но теплым, почти живым.

— Это один из их схронов, — тихо сказала Лета, опуская фигурку обратно. — Ставим сигнализацию. Должны быть другие лежбища, там тоже спрячем датчики на объем и тепло. Рано или поздно они где-нибудь появятся, и тогда мы их накроем.

Глава 10

Не бойся бороться с чудовищами. Бойся стать одним из них.

Собрание воинов ближайших обителей растянулось по каменному амфитеатру, вырубленному в подбрюшье склона. К утру ветер утих, и голос, отражаясь от стен, ложился на людей плотной, почти осязаемой волной. Отец Имбы стоял у края площадки, сдвинув на лоб потертую повязку, и говорил без лишней торжественности — ровно, размеренно, так, чтобы каждая фраза врезалась в память, как клинок в песок.

— Ученые Аванпоста подтвердили расчеты. Второй кислородный генератор и реактор можно поднять и переправить в Колонию, но не раньше, чем через три-четыре месяца. Наши батареи изношены, и нет тория для обмена с Церковью.

По рядам прошел сдержанный гул. Старшие молчали, сдвинув плечи, их лица были похожи на выветренные скалы. Молодые переглядывались, и в их взглядах мелькало нетерпение, приправленное тревогой.

— Совет Отцов принял решение начать разработку монацитовых песков. Это наш хлеб и наша кровь на ближайший год. Иначе темнота, голод и холод.

Имба, стоя в тени рядом с товарищами, сжал кисти до побеления костяшек. Слова отца ударяли отрывисто, будто порывы бури, бьющие о каменный уступ.

— Проблема в том, — голос отца стал ниже, но от этого лишь весомее, — что все крупные россыпи монацита находятся в зоне контроля южан. Значит, прежде всего нужно очистить ближайшую Обитель, которая является их базой. Подготовка уже начата. Будет собрана сила, какой еще не видали эти пески, несколько сотен опытных воинов и около тысячи молодых. Каждая обитель востока прислала своих бойцов. Мы уйдем с рассветом.

Он замолчал. На мгновение в амфитеатре воцарилась тишина — густая, звонкая, что бывает перед бурей. А потом — будто лопнула натянутая струна — люди задвигались, зашумели, и крики командиров, резкие и властные, стали стягивать всех в узкие проходы, вырубленные в камне. Начинались сборы.

Имба не сразу заметил, что рядом возник отец. Тот просто сдержанно сжал его плечо, но в этом прикосновении чувствовалась тихая тревога.

— Ты идешь в рейд, — сказал он. — Не геройствуй. Твоя группа будет прикрывать тыл. Береги ребят.

— Я понял, — выдохнул Имба, и в этом выдохе было все: и долгожданное признание, и груз ответственности, и холодок страха, который он тут же загнал вглубь.

Он ждал этого доверия со дня появления в Обители. Весь день его мысли кружились вокруг дороги, вокруг деталей, которые нужно было учесть, чтобы все прошло правильно.

Переход занял два дня. Двигались медленно, растянувшись по барханам: старшие, седые от песка и опыта, шли впереди, задавая неспешный, мерный ритм. Молодые, в том числе и Имба, тянулись в хвосте колонны, с трудом сдерживая шаг, их ноги еще не научились этой древней, экономичной походке пустынников. К ночи отряд начал устраиваться на ночлег.

У бадавиев была нанопленка, как давно подозревал Имба. Она не только идеально хранила тепло, отсекая ледяное дыхание пустынной ночи, но и была газонепроницаема. Они вырыли в песке большую яму, натянули сверху это серебристое, почти невесомое полотно, а затем засыпали его края песком. Получилась надежная, невидимая с воздуха землянка. Поставили генератор кислорода, печку. Теперь стало понятно, почему патрули Церкви и их воздушные разведчики так редко замечали бадавиев.

Пока люди, теснясь в укрытии, ели скудный ужин и раскладывали походные мешки, Конан из Обители Посланницы рассказывал страшилки. Его голос звучал убежденно, почти навязчиво.

— Вы не понимаете, — говорил он, пожимая плечами. — Эти южане — они вообще не люди. Вы видели кого-нибудь, кто вернулся из сражений с ними? Вот и я не видел. Потому что не возвращаются. Их едят. Живьем. Со всем содержимым — с комбинезоном, с ИГК, с ремнями и зажимами. Проглатывают и перетирают изнутри. Кишки у них как наждаки, даже камень могут сточить. А сами деревянные. Я раньше жил в Обители Посланницы, но как увидел такое… ушел к Непримиримым. В пустыне нет дров. Думаю порубать химеры на хворост.

Молодые хихикали, стараясь скрыть нервную дрожь под маской бравады. Старшие слушали вполуха, не отрываясь от проверки оружия и подгонки ремней; они понимали, что этой блажной болтовней Конан пытается успокоить юнцов, дать выход накопившемуся напряжению.

Имба же слушал молча. Из рассказа Конана на него пахнуло темным, липким страхом. Он украдкой скосил глаза на бадавиев, сидевших чуть поодаль: их неподвижные, затененные капюшонами лица ничего не выражали, но в этой отрешенности была безмолвная угроза.

— Хватит языком трепать, — прервал их старший отряда, Кронос. Он держал на плече тяжелую, обтрепанную сумку, из которой доносилось тихое, почти механическое потрескивание. — Перебирайтесь сюда. Пора открывать секреты.

Бойцы собрались вокруг него тесным полукругом. Кронос опустил сумку на песок, и пыль поднялась легким облаком. Изнутри он извлек несколько пластиковых коробок, угловатых и невзрачных, с короткими антеннами. От них пахло машинным маслом, холодным металлом и едва уловимым запахом озона, как после грозы в горах.

— ЭМИ-генераторы, — сказал командир, держа один из приборов в руке, как нечто хрупкое и опасное. — Выдают импульсное магнитное поле. На большом расстоянии маскируют наш след, на близком дезориентируют южан. Принцип работы не знаю. Может, им нервы прожигает, может, песок в костях магнитится. Неважно. Главное: если южанин окажется в радиусе действия этой штуки, он замрет на несколько ударов сердца. Можете делать с ним все что угодно. Но батареи она жрет, как не в себя. На каждом генераторе заряд на десяток включений. Поняли? Не клацать лишний раз, берегите для особых нужд.

Он раздал тяжелые коробки старшим бадавиям. Те приняли их молча, с тем же почтительным безразличием, с каким принимали оружие.

На следующий день они подошли к месту, которое Кронос назвал гнездом. Песок здесь был странный — плотный, слежавшийся, будто его небрежно замесили с цементом и бросили застывать под палящим солнцем. Дюны не гуляли, как обычно, а прижимались одна к другой, образуя низкие, угрюмые холмы. Каждый шаг оставлял неглубокий, четкий след, словно в плотной шерсти.

Несколько опытных воинов, которых называли сканерами, уселись на колени на небольшом пригорке. Они закрыли глаза, опустили головы и положили ладони на песок, как бы слушая его пульс. Вокруг стало тихо, даже молодые воины перестали переговариваться, подавленные этой сосредоточенной тишиной. Имба стоял в охране вместе со своим отделением. Он осторожно переступал с ноги на ногу, чтобы не затекали мышцы, и внимательно вглядывался в марево горизонта, где небо сливалось с песком в дрожащей, золотой дымке.

Сначала был хлопок воздуха — глухой, отрывистый, как удар по пустому бочонку. В чистом небе появились огромные валуны. Они летели по крутым дугам, полет сопровождался низким, угрожающим свистом. Снаряды врезались в дюны позади отряда, разбрызгивая тучи мелкой крошки, и сами разлетались на куски с сухим, каменным хрустом.

— Метатели, — буркнул кто-то рядом, не отрывая глаз от неба. — Пристрелка.

— Вижу, — глухо откликнулся Кронос, его голос был спокоен, как поверхность глубокого колодца. — Рассредоточится. Конан, — он подозвал бадавия. — Возьму группу арбалетчиков и найди наводчика. — Следующие снаряды снова упали сзади, но чуть правее. — Косит. Он должен быть справа.

Конан поднял ладонь в знак понимания, и вместе с отрядом арбалетчиков исчез в дюнах.

Вторая волна снарядов прилетела гораздо ближе и быстрее. И вдруг из-за ближайших валунов выскочили десятки мелких, юрких созданий. Они были похожи на облепленных чешуей пеньки, корявых и быстрых. Пеньки начинали метаться, срывая чешую с собственных тел и швыряя ее с невероятной силой. Эти осколки летели с тонким, злобным свистом, уклоняться от них было очень трудно. Послышались короткие, сдавленные выдохи боли, когда снаряды били в плечи и бедра, звонко щелкали по шлемам, рвали одежду. Песок вокруг сканеров заплясал, оседая белесой пылью, похожей на крахмал.

— Стоять, — приказал Кронос, и в его голосе прозвучала сталь. — Сканеров не бросать.

Имба увидел, как опытные бадавии плавно встали в оборонительную цепь перед сидящими. Их длинные, изогнутые клинки завертелись в воздухе, создавая сверкающий барьер — они отражали поток чешуек, а затем, делая резкие выпады, разрубали прыгающие пеньки пополам. Ему захотелось рвануть туда на помощь, но у него был другой приказ: охранять периметр. И он, стиснув зубы, сдержал свой порыв.

Он даже не сразу осознал, откуда пришла настоящая угроза. Песок под ногами вдруг вздулся, как жирная, пузырящаяся каша, с глухим хрустом треснул, и из темных трещин полезли твари. Они напоминали крокодилов с рисунков в школьных учебниках, но только на длинных, сухопарых задних ногах. У них не было кожи, лишь голые клыки и костяные шипы, торчащие во все стороны, словно их вырастили из одних лишь зубов и ненависти. В их узких щелевидных глазах плясал тусклый свет, лишенный всякого разума. Они вылезли наверх резкими, пружинистыми рывками и кинулись одновременно и на охрану, и на неподвижных сканеров.

— Слева, — выкрикнул кто-то, но голос тут же утонул в нарастающем гуле битвы, в лязге металла и хрусте костей.

Имба среагировал, как учили долгими часами тренировок. Он инстинктивно вывернул корпус, подал клинок вперед плавным, точным движением, и тот послушно вошел в узкую, незащищенную зону между костяными шипами атакующего чудовища. Кистью он направил удар, плечом задал нужный угол, и сталь потекла внутрь, пронзая зловонную, разверстую пасть. Тварь, не понимая, что случилось, попыталась рвануться вниз, но клинок уже прошел сквозь ее шею. Раздался сухой треск, похожий на звук падающего в лесу дерева. Химера дернулась в конвульсии, нелепо махнула длинными задними лапами и сползла обратно в песок, забрызгивая его густой, черной, маслянистой жидкостью.

Вторая была быстрее. Она поднялась с другой стороны, так близко, что в лицо Имбе полетели песчинки, скрипнувшие на зубах. Он не успел развернуться и ушел вбок, поскольку времени вытащить клинок из первого тела уже не оставалось. Тварь резанула шипастой, когтистой лапой, зацепив его плечо. Ярко вспыхнула боль, но тут же потухла, как лучина, задыхающаяся без кислорода. Он отступил на полшага, нащупал пяткой камень, поймал шаткое равновесие.

— Назад от сканеров! — крикнул Кронос, но его команда уже захлебывалась в общем хаосе — вокруг каждый кричал что-то свое, и все голоса сливались в один неразборчивый, оглушительный шум.

Имба, стиснув зубы, выдернул клинок из шеи первой химеры с мокрым, неприятным звуком. Краем глаза он увидел, что ударить вторую не успевает — она уже готовилась к новому прыжку. Воин подкинул меч в воздух, уклоняясь от нападения, и тут же поймал его обратным хватом, рубанув ускользающего противника по корпусу. Сталь проскользнула по твердой чешуе с пронзительным скрежетом, не причинив нападающему видимого вреда. Чудовище развернулось на месте и прыгнуло снова, разинув пасть, от которой пахло гнилыми грибами.

На этот раз Имба не отскочил, а сделал короткий шаг навстречу, выставив клинок перед собой, как копье. Лезвие с силой вонзилось в верхнюю челюсть твари и вышло наружу у самого затылка. Не выпуская меч, Воин рванул его на себя, взрезая плоть по всей длине и разбрызгивая вокруг фонтаны черной, липкой жидкости. Химера беззвучно обмякла и тяжело рухнула на песок.

Имба отступил на шаг, прижал руку с мечом к телу и ощутил, как она предательски дрожит от напряжения. На губах стояла горькая, едкая смесь песка и крови — то ли чужой, то ли своей, он уже не различал. Он сглотнул, но горечь не уходила, въедаясь в самое нутро. Глаза его лихорадочно искали в клубящейся пыли следующую цель, но вокруг остались только дергающиеся в судорогах тела тварей. Тишина, наступившая после схватки, была густой и звенящей, нарушаемой лишь тяжелым дыханием воинов и тихим стоном раненых.

— Все живы? — прозвучал голос Кроноса, пробиваясь сквозь затихающий гул.

— Все, но есть раненые, — отозвался кто-то сбоку сдавленным и усталым голосом.

— Сканеры, — напомнил командир, и в его тоне не было вопроса, только приказ. — Держать оборону.

Имба оглянулся, автоматически оценивая расположение бойцов. Он медленно вернулся на свое место в цепи. Дыхание постепенно успокаивалось, переходя с частых, прерывистых вздохов на более глубокий и ровный ритм. Он машинально снизил подачу кислорода на своем ИГК, удивившись, когда успел в пылу схватки выкрутить регулятор на максимум. И сразу, как будто в ответ на это осознание, рана на плече вспыхнула жгучей, настойчивой болью. Кто-то, проходя мимо, слегка постучал костяшками пальцев по его шлему в молчаливом знаке одобрения. Имба хотел кивнуть в ответ, но вместо этого на его губах неожиданно дрогнула нервная улыбка от сброшенного напряжения.

Вернулась группа Конана. Они шли легко, почти небрежно, но Имба сразу заметил темные масляные пятна на их потертых комбинезонах, такие же, как и у него.

Конан доложил Кроносу:

— Наводчика не было, они сами пуляли, как бог пошлет. Нападения не ждали, охранения не выставили, мы всех их порубали. — Он мельком глянул на груду мертвых химер, уже начинавших медленно уходить в песок. — Как сканеры?

— Они в трансе, — ответил Кронос не оборачиваясь. — Их не тревожили.

— Это хорошо, значит, путь найдем.

Все замерли в ожидании, не решаясь нарушить сосредоточенность сканеров. Те сидели неподвижно, с закрытыми глазами. Наконец, первый из них пошевелился. Медленно, будто пробиваясь сквозь вязкую воду, он поднял голову. Он осмотрелся, увидел черные пятна крови на песке, дернул уголком губ в едва уловимой гримасе, но ничего не сказал. Вслед за ним поднялся второй. Третий задержался дольше всех, потом и он распрямил спину, откинул назад влажные от пота волосы и выдохнул долгим, сдавленным стоном.

— Нам туда, — сказал первый сканер, подняв руку. Рука его мелко дрожала от усталости, но указательный палец был вытянут твердо и ясно — вдаль, туда, где из склона дюны торчали кристаллические отложения перхлоратов. — Там не меньше трех жил. Сеть гифов густая, отростки по этому краю, — он помедлил, словно сверяясь с внутренней картой, и прочертил в воздухе воображаемую линию. — А здесь слабее. И далее, — он снова указал, на этот раз более определенно, — главный узел, сердцевина.

Несколько дней они шли к предполагаемым зонам грибницы Субстрата, указанным сканерами. Марс рассыпа́лся под ногами хрустким, вездесущим песком, скрипел на зубах, всасывался в мельчайшие щели комбинезонов, забивал фильтры ИГК тонкой пылью. Несколько раз за день отряд останавливался, сканеры ложились на холодный грунт, приникали к нему ухом и указывали новое направление — влево на пять градусов, затем правее и глубже. Субстрат, казалось, был одной сплошной ловушкой, и его невидимые гифы, пронизывающие почву, сбивали все ориентиры, словно дразнили их, уводя в сторону.

Почти на каждой остановке из песка вылезали химеры — серые, ломаные, постоянно меняющие свои пропорции. То вытянутые, как шесты, то приземистые и широкие, как валуны. Они не издавали боевых кличей — просто шли, подчиняясь команде, родившейся где-то вне их тел. Каждый раз они стремились врезаться в плотный строй бадавиев, чтобы перегрызть, сломать, разорвать все, до чего могли дотянуться. Каждый раз их отбрасывали разрывными болтами арбалетов и отточенными клинками, но они нападали снова и снова, неутомимые, как ветер пустыни.

И, как ни странно, каждый раз Имба оставался без единой царапины, и не потому, что кто-то его прикрывал. Сам Субстрат будто не замечал его, скользил по нему взглядом, как по-пустому, ничем не примечательному участку песка. Он заметил это на второй день, но списал на случайное везение. На третий счел странностью, о которой не сто́ит говорить вслух. А когда на очередной короткой, яростной схватке он резко двинулся вперед и ударил очередную уродливую тварь, сразу три ближайшие химеры резко переменили цель и кинулись именно на него. Имба отступил, обрубил ближайшей костяную «шею», и волна на секунду отхлынула. Он замер, наблюдая. И снова — пока он не трогал их, они словно проскальзывали мимо, игнорируя его присутствие. Сто́ит нанести удар — и они набрасывались всей стаей.

— Я заметил странное поведение химер вокруг тебя, — сказал после схватки Кронос. Он чистил ИГК, вытряхивая золу и мутную воду, параллельно наблюдая за Имбой с подчеркнутой невозмутимостью. — Пока ты не наносишь вред, они на тебя не выпадают. Будто не видят.

— Да, — согласился Имба, не зная, что добавить.

— Видимо, ты для них пустое место, — задумчиво протянул Кронос, и в его голосе прозвучала не насмешка, а холодный расчет. — Этот дар надо использовать. — Он прикусил губу и что-то выплюнул. — Имба, ты слишком хороший воин, чтобы ходить в караваны. В тебе есть какая-то неукротимость и лидерские качества. Думаю, тебе надо к Непримиримым.

— Кто это такие?

— Профессиональные воины, передовой отряд защиты. Я передам им мое мнение.

На четвертый день Кронос позвал его на совет старших воинов. Все собрались в низком, естественном котловане между двумя высокими дюнами. На горизонте уже клубилась буря, нагоняя свинцовую пелену, но в этой укрытой котловине можно было ее переждать. В тесном кругу стояли Кронос, двое командиров звеньев с лицами, изрезанными шрамами и ветром, женщина-медик с усталыми, но острыми глазами, и старик-хранитель запасов, чей взгляд был всегда неприветливым и подозрительным. На земле между ними лежал какой-то большой, угловатый агрегат, покрытый плотным, пыльным чехлом.

— Где-то поблизости бродит Особь, — начал Кронос без предисловий, как будто продолжая давний разговор. Он говорил быстро и четко, будто торопил не людей, а само неумолимое время. — Не просто химера, а управляющий. Он связывает южан в единое целое, ведет разведку, адаптируется к нашей тактике. И пока он жив, мы не сможем далеко продвинуться. Не то, что добывать монацит.

Женщина-медик поморщилась, отпихивая носком тяжелого ботинка комок слипшегося, влажного песка.

— Особь — это их мозг, — пояснила она, и ее голос звучал сухо, как лекция. — Не разумный в нашем смысле, но способный к анализу и выводам. Он изучает нас. Сегодня у него крокодилы, завтра пеньки с ушами (сзади кто-то коротко, нервно засмеялся), послезавтра того хуже. Без него южане просто неуправляемая стая. С ним это слаженный боевой отряд. Но к нему не подобраться, потому что его тщательно охраняют.

— Имба, твой выход. — Кронос кивнул на молодого воина, и все взгляды устремились к нему. Командир наклонился, резко стянул пыльный чехол с устройства. Имбе показалось, что он уже видел что-то похожее — та же угловатая форма, но меньше размером. — Это усиленный ЭМИ-генератор. Тяжеловат, зато радиус больше и батареи мощнее. — Он протянул массивный прибор воину. — Твоя задача — подобраться к Особи, обездвижить ее и подать сигнал. Ты сможешь, потому что химеры тебя не трогают. Но будь осторожен. Особь не химера. Она быстрая, хитрая и чувствует опасность. Если заподозрит угрозу, натравит на тебя всю охрану. И тогда даже твоя везучесть не спасет.

Имба взял генератор. Руки сами нащупали кнопки, он приладил широкий ремень через плечо. Прибор был тяжелым и неповоротливым. С таким грузом будет нелегко быстро передвигаться, а уж сражаться в ближнем бою и вовсе невозможно. Он превращался в ходячую мишень. Тем более, что тяжелый меч, его основное оружие, пришлось отстегнуть.

— Заряда хватит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Хватит надолго, — отозвался хранитель запасов, не глядя на него. — Но зависит от используемой мощности. Следи за индикатором.

— И помни, скоро буря — добавил Кронос, и его глаза сузились, глядя на горизонт. — Но для Особи она не препятствие.

Командир поднялся на гребень ближайшей дюны и долго, молча осматривался. По всем признакам буран должен был набрать силу к вечеру: солнце уже тонуло в мареве, подсвечивая горизонт кровавым заревом, и над пустыней медленно всплывали два бледных спутника.

— Выступаем.

Они перевалили очередную, безымянную дюну и увидели группу Субстрата. Пара десятков рабочих химер шли плотным клином, тыкаясь в песок перед собой и вытягивая короткие, щупальцевидные отростки книзу, словно что-то вытаскивали из песка. Они двигались прямо к месту основного лагеря бадавиев, не делая попыток замаскироваться. Увидев людей, клин мгновенно распался: половина существ рванула в яростную атаку, вторая же растеклась по бокам, уходя под прикрытие уже поднимавшейся позади них стены пыли.

— Левый фланг — держать! — коротко бросил Кронос, его голос резал воздух как лезвие. — Правый — отступить к центру. Огонь из арбалетов только по тем, кто поднимется на гребень!

Имба, едва началась заваруха, ушел вбок, в тень между двумя дюнами. Ботинки с ребристой подошвой уверенно держали склон, ЭМИ-генератор тяжело висел за плечами, готовый к применению. Бадавии собирались в центре, готовя круговую оборону. Его дыхание было ровным, почти механическим. В такие моменты Воин не думал ни о чем, кроме задачи; мысль очищалась, становясь простым инструментом для войны.

Он перевалил через груду камней, покрытых белесым, соленым налетом, и увидел странную фигуру. Она резко отличалась от всех остальных южан: собранная, с правильными, почти человеческими пропорциями и неестественной, кукольной осанкой, словно кто-то скопировал человека, не имея понятия о скелете. Две химеры охраняли ее по бокам, еще трое чуть позади. В тот миг, когда они заметили его и начали перестраиваться, Имба нажал на тумблер.

ЭМИ ударил беззвучно для уха, но что-то внутри прибора глухо загудело, и обшивка генератора заметно нагрелась. Химеры дернулись, корежась и изгибаясь, как куски фольги в микроволновке. Они упали на песок, дергаясь в немых судорогах, но почти сразу же начали подниматься — медленно, неуклюже, так что было непонятно, где у них тело, а где просто беспорядочно движущиеся конечности.

Имба не ждал их готовности. Он бросился вперед, подрезав снизу первого поднявшегося охранника, воткнул нож в его тело — раз, другой, третий. Из продырявленной оболочки полилась черная, густая жижа. Сорвал с плеча тяжелый генератор и обрушил его всей массой на голову второго охранника. Голова того оказалась пустой и просто разлетелась на куски, как скорлупа сгнившего ореха. Третий все еще копошился в песке, пытаясь встать на дрожащие отростки, и Имба добил его голыми руками. Его армированные перчатки проходили сквозь тело насквозь, разбрызгивая вокруг фонтаны липкой, холодной жижи.

Остальные двое уже были на ногах, но Имба еще раз ударил ЭМИ-генератором, вдавив кнопку до упора. С такого близкого расстояния импульс выжег им что-то внутри, химеры рухнули на песок и больше не пытались подняться, лишь слабо дергались. Воин глянул на индикатор зарядки — стрелка упала до нуля, следующий импульс будет нескоро, если вообще будет.

И в эту самую секунду он почувствовал взгляд. Слишком человеческий для простой химеры и слишком бездушный для человека — разумный, злой и внимательный, полный холодного омерзения, будто тот увидел нечто гадкое и недостойное. Черная фигура стояла неподалеку, ее тело составляло единое целое с одеждой, без швов и складок. Она двигалась ровно, уверенно, но ее конечности были угловатыми, и невозможно было понять, сколько в них суставов. Лица в глубоком капюшоне не было видно, да и было ли оно вообще? Таким пугать детей: «черный человек пришел за тобой». Только вот перед ним была не страшилка из детских сказок, а реальный и смертоносный противник.

— Тебе не жить, Имба, — произнесла Особь хриплым, лишенным интонации голосом. — Ты сдохнешь, как сдохли другие.

— Ты попутал берега, — ответил Имба и сам удивился, откуда пришли эти старые, забытые слова: последняя река на Марсе пересохла еще до его рождения.

Он скинул на песок бесполезный теперь генератор и взял в руки нож, ощущая знакомую тяжесть рукояти. Особь подняла правую руку или то, что у нее было вместо руки. Пальцы заострились, слились в единое целое, образуя длинный, черный клинок.

Они стремительно схлестнулись. Особь двигалась быстро, но у нее отсутствовало понятие ножевого боя. Она просто била грубой силой туда, куда могла дотянуться. Человеческие хитрости — финты, уклонения, перехваты — ей были неведомы. А еще, как понял Воин, два мощных удара ЭМИ не прошли для нее даром: движения стали замедленными, реакции менее точными. И все же бой был изматывающим. Его нож снова и снова проваливался в пустоту тела Особи, не встречая ни костей, ни мышц. Там, похоже, просто не было жизненно важных органов в человеческом понимании. Ответные удары противника рассекли комбинезон Имбы во многих местах, оставляя на ткани темные полосы. Только юношеская живость и натренированное тело позволили ему уворачиваться, избегая смертельных ранений.

Наконец, отчаявшись убить тварь обычным способом, Имба начал отрывать от нее все, до чего мог дотянуться. Он хватал, резал, ломал. И хотя Особь восстанавливала тело, делала она это все медленнее и неувереннее, потому что ресурсы ее странного тела подходили к концу. Наконец, на песке осталась только голова на каком-то жалком подобии треножника из черных гифов. Остальное тело, оказавшееся сплетением тех же черных, переплетенных нитей, валялось вокруг, залитое густой, маслянистой жижей. Гифы слабо шевелились, пытаясь принять какую-то форму, но без контакта с управляющим узлом это были лишь хаотичные движения.

Имба присел на песок, снял маску ИГК, и холодный воздух ударил ему в лицо. Он заглянул Особи в глаза. Черные, без зрачка, как ночное небо, они смотрели как будто сквозь него, в какую-то иную, непостижимую реальность.

— Не успеешь, — сказала вдруг тварь шепотом. Но голос прозвучал не в ушах Имбы, а прямо в голове, холодный и ясный. — Мы идем. Нас легион.

Имба не ответил. Он лишь сжал кулак в тяжелой, армированной перчатке и со всей яростью ударил по голове Особи. Череп хрустнул, как скорлупа яйца, рука с хлюпающим звуком провалилась внутрь, в липкую жижу. Он вынул кулак, отряхивая его от налипшей черной грязи, и медленно поднялся на ноги.

Воин огляделся. Вокруг не было ничего, кроме надвигающейся бури — огромной, живой стены из песка и тьмы. Первые фонтанчики песка уже стегали по ногам, небо затянуло непроглядной, свинцовой пеленой. Ветер усиливался с каждой секундой, набирая голос — низкий, угрожающий вой.

Вернуться к отряду он уже не успевал. Он даже не знал, в какую сторону идти — надвигающаяся буря стерла все ориентиры. Имба добавил кислород, ощутив прилив сил, и начал быстро, почти отчаянно зарываться в песок, разбрасывая его голыми руками. Углубившись по колено, он вынул из походного рюкзака сверток пленки и обернулся в нее, как в саван. Перевел ИГК в экономный режим и лег в неглубокую яму. Остальное за него сделает буря: занесет, спрячет от чужих глаз.

Буря могла продолжаться сутки, а может, и дольше. Необходимо было экономить ресурсы. Он начал вводить себя в состояние торпора — глубокого, контролируемого сна, как учили в Обители. Очистить разум, замедлить сердце, заснуть, поддерживая лишь минимум жизнедеятельности. Он сосчитал до восьми, глубоко вздохнул, досчитал до десяти, медленно выдохнул. Еще и еще. Шум бури постепенно затихал, превращаясь в глухой, равномерный гул — песок заносил его убежище, создавая плотный, душный кокон. Он погружался в пустоту, в тишину собственного тела.

И в этой самой пустоте он вдруг почувствовал присутствие. Не звук, а тишину, ставшую слишком густой. Не шаги, а память о шагах, отзвук, оставшийся в воздухе. Кто-то был рядом, но не снаружи, а внутри, в самом пространстве его сознания. Кто-то одновременно родной и глубоко чужой, как запах в доме, когда заходишь в комнату, где живет мама, и понимаешь, что она только что была здесь, но ее уже нет. Холодок, острый и отчетливый, пробежал по его спине. Он попробовал очнуться, поднять руки, шевельнуть пальцами, но тело словно залили вязким, теплым гелем, и оно не слушалось. Никакой боли, просто мягкий паралич, обволакивающий, как вата. Это не было похоже на торпор для выживания в буре. Это было что-то другое, что-то проникшее извне. Пустота в его сознании стала медленно начала заполняться воспоминаниями, но не его собственными, а какими-то странными, чужими.

Он стоял на пороге дома, которого давно не видел и которого у него, казалось, никогда не было. Большое, теплое солнце светило в вышине, в воздухе висела не пыль, а влага от шумящей где-то близко реки — звук, который он знал только по архивным записям. За окном моросил тихий, настойчивый дождь — невероятная редкость, которую он видел раз или два, и то во сне. На деревянном столе простая, круглая миска с черными, мокрыми ягодами, которых он никогда не видел и не пробовал. В проеме двери стояла мать. Она была такой, какой он ее помнил, или, может быть, придумал за долгие годы: высветленные солнцем волосы, собранные в небрежный узел, руки с тонкими, синеватыми венами, мягкая, усталая улыбка в уголках губ.

— Все в порядке, — сказала она. Голос ее был именно таким, как в далеком детстве, когда он порезал палец, а мама утешала. — Не бойся.

Он попытался что-то сказать, спросить, но слова потонули у него в горле, как в густой, беззвучной вате.

— Скоро ты будешь дома, — сказала мать, и слово — «дома» — казалось на удивление теплым и реальным, как только что испеченный хлеб.

Он хотел спросить: где этот дом? Под куполом города? В подземной Обители? В развалинах их прежнего жилища, которые давно засыпало пылью? Хотел спросить, почему песок, который давит снаружи многотонной тяжестью, кажется теперь таким легким, почти невесомым. Но он не спросил — сон укутал его бережно и плотно, как будто спеленал младенца. И он просто слушал, как дождь, которого на Марсе не бывает, идет и идет за окном, ровный и успокаивающий, и как его собственное сердце бьется ему в унисон, будто найдя давно потерянный ритм.

Глава 11

Когда мир делится на палачей и жертв, самое горькое открытие — понять, что ты давно носишь в себе и того и другого.

Он умер в тот день дважды: под камнем и под именем.

Сначала пришла темнота — не та, что опускается на веки, а другая, тяжелая, как каменная плита на груди. Она придавливала к земле, делая каждую мысль глухим, отдаленным стуком крови в висках. Камень лежал на нем, как холодное, равнодушное существо, уверенное в своем праве быть здесь. Тело не слушалось, рот был забит мелкой, едкой пылью.

Жрец — так его называли в Академии Церкви, с уничижением. Над смехотворной мечтой стать Верховным потешались до тех пор, пока его способности не стали очевидны, но прозвище осталось. Теперь оно возвращалось, как забытая маска, которую вынуждают снова надеть.

Он разжал склеенные пылью губы, проглотил горькую смесь слюны и соли и очнулся под завалом, в глухой тишине. Ликон сжал зубы до хруста, чувствуя, как эмаль протестует. В сознании, поверх паники, вспыхнули выученные схемы выживания под завалами: замедленное дыхание, холод, стекающий по позвоночнику, жар, переводимый в ладони. В заброшенных шахтах он оттачивал эти приемы с такими же юными идеалистами. Тогда он верил, что молитва способна изменить мир. Теперь знал — она меняет только тебя. Тогда у него была надежда на спасение друзьями. Сейчас его могли спасти только враги.

Он попытался пошевелиться — правая рука оказалась намертво зажата под плитой. Воздуха в кармане почти не оставалось, каждый вдох становился тяжелее. Отчаянно рванул зажатую руку — взрывная боль накрыла с головой, сознание поплыло.

Очнулся от нового, куда более страшного ощущения: воздуха не было совсем. Собрав волю, он снова дернул кисть — уже не рывком, а с холодным расчетом. Боль ударила в виски, но рука медленно, со скрежетом, высвободилась из-под обломка. Пальцы не слушались… или их уже не было.

Ликон ощупал плиту над собой. Если он все еще жив — значит, она треснула, и в образовавшийся карман просачивается воздух. Но скоро начнется разбор завалов, и кто бы его ни нашел — люди Динмода, патрули Церкви или даже Сопротивление — ничего хорошего это не сулит. В победу Сопротивления он не верил, воевал лишь ради встречи с Динмодом. И вот он добрался — к чему? К смерти от удушья. Если умрет — значит, враг победил. Поэтому надо выбираться.

Ликон встал на колени, уперся спиной в холодную каменную плиту. Напрягся, еще. Мускулы горели, спина немела, а правая рука пульсировала от боли.

Когда камень сдвинулся, и тело вырвалось наружу, мир всей массой обрушился на него: воздух резанул легкие, свет распорол глаза. Ликон, сползая в тень обломка, прижал к груди окровавленный обрубок руки. Он засмеялся — тихо, хрипло, без радости. Он жив. Теперь нужно уйти глубже, если в руинах еще остались проходы. Он пополз вглубь комплекса, оставляя за собой кровавый след.

Не успев придумать себе новую причину жить, Жрец просто пошел туда, где, по его расчетам, был воздух, вода и еда. Но не успел он пройти и десятка метров, как его остановил властным жестом человек в сером комбинезоне, с лицом, на котором жестокость была написана четко, как карта звезд на небе. Он посмотрел Ликону в глаза и хлопнул его по плечу.

Кадар. Про него говорили, что он человек Динмода, а не Церкви. Говорили, он был разбойником, пока не создал из таких же отщепенцев «Освободительную армию». Говорили, он не боится мертвых, потому что давно живет среди них. Про Кадара говорили много. Ликон слушал и молчал, составляя собственное мнение.

— Слухи о твоей смерти были, похоже, преувеличены, — нахмурился Кадар, его взгляд был тяжелым и оценивающим. — Признаться, я на них рассчитывал. Они были удобны.

— Я тоже, — хрипло, через боль, ответил Ликон. — Не повезло.

Кадар усмехнулся уголком губ. Это была первая улыбка, которую Ликон видел за долгое время, и она ему не понравилась — в ней было слишком много холодного расчета и слишком мало человеческого. Но выбора у него не было. Он молча пошел за Кадаром, как идут за тем, кто не торгует дешевыми надеждами, а тихо, методично считает оставшиеся патроны.

Как оказалось, взрыв в штабе Динмода убил лишь его самого и офицеров в приемной. Штаб во главе с Кадаром уцелел. Под огнем Церкви они отступили в подземелья Ордена Воздуха — там Динмод заранее подготовил укрытия. «Освободительная армия» была его резервом, охраной, если пришлось отступить. И теперь, без главы, она стала самостоятельной боевой единицей, неподчиненной никому,

Кадар не тратил время на разбор завалов после взрыва: ему не было дела до спасения людей. Единственное, что он искал — бумаги погибшего генерала. Документов он не нашел, но обнаружил кое-что ценнее: Ликона. Правда, сперва Кадар даже не понял, что перед ним такая удача.

Потом было короткое, мучительное выздоровление. Поначалу Кадар считал, что инвалид ему не нужен, и собирался выменять Ликона у Церкви на кого-нибудь из пленных. Но когда он увидел, как Жрец отрастил себе новую руку за пару месяцев, его мнение переменилось. Да и сам Ликон не стремился вернуться к прежней жизни. Убив Динмода и отомстив за гибель своей семьи, он потерял последнюю мотивацию к жизни.

Подземелья Кадара пахли машинным маслом, пылью и старой кровью — почти так же, как и казармы-общежития Церкви. Здесь не спрашивали, откуда ты пришел, если брал в руки оружие и не давали лишних указаний, в кого стрелять. Но к Ликону относились с осторожностью — не потому, что он был бывшим клириком, а потому что в его спокойных глазах, в каждом его движении угадывалась готовность умереть. Завтра, сегодня, вчера. Это настораживало тех, кто привык выживать любой ценой.

— Ты не боишься смерти? — спросил однажды Кадар, когда они сидели на краю старого вентиляционного колодца, выходившего на поверхность. Они пили вонючую самодельную брагу и смотрели на редкие, холодные звезды, пробивавшиеся сквозь туман выбросов Процессора Кислорода.

— Боюсь, — честно ответил Ликон, не отрывая взгляда от темноты. — Просто этот страх перестал быть чем-то важным. Он есть, и что с того?

— Хорошо, — кивнул Кадар, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Будешь идти впереди. Церковь не сделала тебя офицером, но я сделаю из тебя мужчину.

Так он и шел впереди. Он быстро понял простую истину этих подземелий: люди слушают не тех, кто добр или справедлив, а тех, кто безошибочно знает, когда нужно быть жестким. Жестокость, как он обнаружил, приходит не тогда, когда ты ее жаждешь, а когда ты больше не в силах терпеть чужую слабость, ставящую под угрозу всех. Он выстрелом в затылок закрывал чью-то паническую трусость, коротким ударом ножа — чье-то мелкое, но смертоносное предательство.

Еще со времен Голодной революции в подземельях обитали немногочисленные преступники и изгои — неагрессивные, но маргинализированные. Когда Динмод начал готовить подземное переселение, ему пришлось заключить с ними союз, добавив своих людей. Украденные у города ресурсы генерала стали основой для роста этой среды. На этой питательной почве расцвела «Освободительная армия». Под лозунгами свободы и равенства она паразитировала на Колонии, маскируя разбои как «борьбу с тиранией Верховного Жреца». Динмод стремился создать рай только для себя и своего окружения, игнорируя будущее и лишние рты. Кадар вынужден был изобретать идеологию для армии, поскольку украденных ресурсов не хватало — отсюда и «освободительные» налеты на город. Подполье выросло из союза изгоев и амбиций Динмода, а затем превратилось в паразитическую силу под прикрытием революционных лозунгов. Голодная революция повторялась.

В среде подполья Ликон быстро стал легендой. Слухи шли впереди него, обрастая леденящими подробностями. Жрец — так его называли теперь уже без тени насмешки. Он, бывший клирик, методично собирал жетоны убитых им клириков и офицеров Церкви — металлические кругляши с выбитыми цифрами, последнее свидетельство чьей-то оборвавшейся жизни. Он складывал их в холщовый мешок, а потом развешивал на тонких нитях у входа в свою нишу. Когда включался вентилятор, проветривая спертый воздух пещер, эти жетоны начинали тихо позванивать, сталкиваясь друг с другом, — звук, похожий на приглушенную, бессловесную литургию. Тогда люди понимали, что он, возможно, монстр, но монстр, способный на человеческий ритуал. И это их странным образом успокаивало.

Однажды Освободительная армия захватила курьера Церкви — молодого, испуганного парня, который еще не успел пропитаться ее догмами. У него были красивые, удивительно тонкие и длинные пальцы. Ликон, разглядывая его, подумал, что из него мог бы выйти неплохой музыкант, если бы мир был другим. Но мир был этим. Парень был врагом, и выбора по законам «Освободительной армии» не было.

— Как тебя зовут? — спросил Ликон, когда пленного привели к нему.

— Имба, — ответил тот, опустив голову.

— Как?!

— Это моя кличка, господин. По-настоящему я Ми Слав.

— Не называй меня так, — устало сказал Ликон, и в его голосе не было ни гнева, ни угрозы, только глубокая усталость. — Я не господин. Я тень. И друга моего не трожь.

— Ваш друг Имба? — удивился Мислав, и в его глазах мелькнуло что-то вроде признания. — Он схватился с самим Верховным и выжил! Он герой!

— У меня теперь нет друзей, — бесстрастно ответил Ликон, отводя взгляд. — Я мог бы оставить тебя жить. Но ты пойдешь к своим и напишешь рапорт. А я не могу рисковать своими людьми.

Мислав кивнул. Ликон не ожидал этого спокойного, достойного кивка, и на миг в его памяти всплыл образ Имбы. Даже в детстве, перед лицом смертельной опасности, его друг всегда был поразительно спокоен. Жрец медленно выдохнул.

— Там за складом, армейские пайки и батареи для ИГК — сказал он шепотом. — Возьми что надо. И уйди не оглядываясь. Если оглянешься, умрешь.

Мислав не обернулся.

Ликон вернулся в палатку, уселся на жесткую походную койку и долго разглядывал ладони. Чистые руки были роскошью в мире, полном грязи и крови. Он вспоминал короткие, редкие встречи с Летой. Однажды она перевязала его рану своим платком. Сказала: это знак. Он носил повязку, пока не понял — знак стал петлей. Он развязал ее и спрятал подальше. Теперь платок лежал глубоко в кармане, как бесполезная, но памятная тяжесть. Лета была рядом и в то же время далеко. Она служила и Церкви, и себе — было неясно, кому предана больше.

Лада теперь возглавляла Церковь. Та самая Лада, с которой он когда-то делил последнюю воду, хлеб и тайные планы, теперь делила людей — на нужных и лишних. Ликон видел ее лицо на гигантских экранах города: ясное, холодное, безупречно красивое. Она говорила о порядке и светлой цели, и те, кто мало ее знал, верили каждому слову. Ликон знал: по сути, она не враг. Просто уверовала, что порядок важнее правды и сомнений. Это делало ее опаснее любого фанатика.

Имба ушел в пустыню. Это знание сидело в Ликоне, как заноза. Иногда он подолгу смотрел на запад и видел в мареве следы — широкие, уверенные, будто оставленные человеком, не знающим сомнений. Иногда он смеялся — и в его смехе отзывался хриплый голос старого друга. А иногда, когда ветер приносил незнакомые запахи с равнин, он тихо говорил в пустую палатку: «Держись там». Пустыня отвечала ему молчанием.

О странной его регенерации знали не все, но слухи в лагере расходились, как трещины по стеклу. Кто-то шептал: он нечистый, на нем печать Церкви. Кто-то кивал с уважением: такой товарищ бесценен в бою. Жрец отвечал беззвучной усмешкой. Он не верил в метки и проклятия. Он верил в шрамы — в то, как они стягивают кожу утром, когда в пещерах холодно, как белеют вдоль ребер, как молнии на карте тела.

Под слоями камня и стали по-прежнему жил старый Ликон — тот, кто громко смеялся, касался плеча друга, делился шуткой; тот, кто мог спорить с Ладой до хрипоты на холодной скамейке Академии; тот, кто считал чужие слабости важными и жалел о них. Его чистое «я» было глубоко, как алмаз в кимберлитовой шахте.

Жрец был нужен войне; Ликон был нужен людям. Он научился быть обоими. Когда надо было стрелять, стрелял Жрец — точно, без колебаний. Когда приходилось хоронить, работал Ликон — молча, аккуратно, с той скрупулезностью, с какой когда-то записывал сухие строки Устава Церкви. В этом была его метаморфоза: не выбирать между верой и жестокостью, а использовать обе, как инструменты.

Они вышли на поверхность на границе рассвета — в ледяную пустоту, где ветер швырял бордовую пыль по изломанным плитам мертвого города. Камни с сухим хрустом катились под ногами. Группа была компактной: носильщики, двое связных, древний, как сами руины, проводник и Ликон. За спинами болтались замотанные в мешковину ящики. Внутри — оружие, тротиловые брикеты, узкие кассеты с детонаторами: все из подпольных схронов Динмода.

Приказ Кадара не оставлял сомнений: найти недовольных, оценить, на что они способны, и, если договорятся, передать груз. Жрец не спорил, хоть и считал террор против Колонии бессмысленным. Внутри он оправдывал Ладу: холодная, расчетливая, но не чудовище. Давным-давно он спас ее и преподал первые уроки — верил, что она научится управлять, даст людям сытую, предсказуемую жизнь. Но время ускользало, а Лада становилась чужой.

— Семь минут до точки, — резко бросил проводник, указывая на дом с обрушенным торцом. Окна забиты наглухо.

Сава козырнула. Жрец ушел вперед, занять позицию. Он снял винтовку, скользнул в узкую щель, прокрался вдоль каменного коридора, поднялся по изломанной лестнице. Наверху — выщербленный парапет, открытый обзор на квартал. Дом-цель — черный, как осколок зуба.

Ликон лег за блоком генератора, навел прицел. Мир в линзах стал резким — линии, углы, размытые пятна тепла.

Связные — молодые и беспечные, вышли из переулка, исчезли в провале гермозатвора. Кадар с людьми нырнул следом. Жрец остался на уступе, направив винтовку на дверь.

Внезапно между домами мелькнули темно-красные мундиры. Церковные офицеры. Они шли быстро, точно делили квартал на сектора. Двое — под гермозатвором, остальные юркнули внутрь. Холод разлился в груди Жреца.

— Сава, — выдохнул он в микрофон. — Много гостей. Ловушка.

Ответа не было. В доме хлопнул выстрел, за ним — короткая очередь. Крик. Еще выстрел. Эхо раскатило перестрелку по пустым улицам. Жрец сорвался вниз, скользнул по перилам, перескочил выбитую ступень. Холод сменился тяжестью, словно сердце сдавили в стальных тисках.

Снаружи — двое клириков, лица чистые, глаза расширены. Жрец возник за спинами, одним движением полоснул ножом по горлу слева. Второй среагировал — удар локтем, пистолет в ребра. Вспышка из окна — очередь высверлила несколько дырок в его груди. Жрец отшвырнул клирика, вышибая у него оружие. Взор залил горячий красный туман.

Боль не резала — медленно захлестывала. Он упал на клирика, не давая ему подняться. Внутри начался жар — ткани под кожей двигались, сшивались невидимыми нитями. Нужны минуты, но их нет.

Пока кровь училась течь, дом оглох от стрельбы. Офицеры перекрывали выходы. Внутри — крики, команды, взрывы гранат. Жрец отполз, оставляя кровавый след.

Появилась Лада. Гулкий шаг конвоя, властные голоса. Простая серая куртка, волосы убраны. Она не носила оружия, она сама была оружием. Ее голос — мягкий, теплый туман, при этом — стена, давящая изнутри. Это был приказ не словами, а воля, отлитая в звук. Жрец знал: теперь она не только читает мысли, но и переписывает их. Первые двое вышли, сложили оружие, будто забыли, зачем оно. У Савы — пустое лицо, у проводника — гримаса имбецила. Офицеры молча перехватывали их и уводили. Это выглядело страшнее любой расправы.

Жрец пополз к выходу, за мусорный бак и вниз — в катакомбы. Ярость требовала стрельбы, но тело не слушалось. Одна из пуль задела позвоночник — руки подчинялись с трудом.

Он видел, как Лада шагнула вперед, на миг взглянула в его сторону. В ее взоре читалась абсолютная убежденность. Она не усмиряет, а перевоспитывает. Один из мальчишек бросился к лестнице — Лада едва заметно повела бровями, и парень рухнул в судорогах. Рядом с ним дернулся офицер Церкви, хватаясь за лицо. Когда он отнял ладонь, она была в крови. Жрец закрыл глаза. Эта сила была абсолютной и пугающей. Лада не чувствовала разницы между врагами и друзьями.

Регенерация ускорилась. Внутри жар сменился ровным теплом. Жрец попробовал шевельнуть пальцами — тело подчинилось, пусть с трудом. Он добавил кислород и скользнул в щель. Наконец, ноги налились силой. Ликон побежал короткими перебежками, из тени в тень, прочь из зоны телепатии.

Позади остались резкие команды, захлопывающиеся двери. В этот миг в нем что-то сломалось. Теперь он знал: неважно, как Лада оправдывается. Она подавила их волю, выключила людей. Для нее не было разницы между своими и чужими. Она вообще не видела в них людей. Лучше бы убила в бою. Такая власть абсолютна. Ее не отдают. Ее только расширяют.

Он сложил приклад винтовки, закинул ее за спину. После чего смешался с потоком рабочих — серые лица, маски, одинаковые куртки. Теперь надо искать ход в подземелья. Когда Церковь заваливала один лаз, Освободительная армия делала десяток новых. В Голодную революцию все скальное основание под Академией было изрыто норами, точных карт которых не было ни у кого. Он нырнул в колодец в подвале заброшенного дома, и его поглотила тьма.

В катакомбах он быстро нашел путь к базе Кадара. По дороге думал о том, как скажет на Совете: «Передадим все оружие». Не из-за принципа — из-за страха стать марионеткой. Лада не остановится, если ее не остановят. В этот миг Ликон окончательно стал Жрецом — не потому, что верил, а потому, что сделал выбор и дал себе последний обет. Ирония судьбы заключалась в том, что единственные, кто мог принести свободу Колонии, были бандитами.

Глава 12

Свобода воли — роскошь, которую могут позволить себе только смертные. Бессмертные обречены на предопределенность.

Имба очнулся в незнакомой комнате. Помещение словно было задумано для жизни, но так и не обрело обитателей. Темные стены не являлись сплошными — между шершавыми, будто сглаженными ветрами базальта, участками торчали темные стебли, напоминавшие те, что он видел в Обители. Однако они оставались немыми, не отзываясь на его зов. Свет исходил не от корней, а от самого окружения, мягко разливаясь по пространству. Он чувствовал: Симбионт здесь не просто обволок каменные стены, как в родном убежище — он простирался гораздо дальше. Возможно, камня тут и не было вовсе.

В углу шевельнулась полупрозрачная перепонка — не дверь, а скорее клапан. На миг показалось, будто сама комната вздохнула, пропуская кого-то внутрь. Она вошла, и Имба дернулся всем телом. Лицо, знакомое с детства: мягкие тени у глаз, родинка у виска, руки, что некогда укрывали его теплым одеялом, подтыкая подушку. Взгляд казался человеческим, но почему-то он ощущал ее так же, как стебли на стенах.

— Здравствуй, — прозвучал ее голос. — Ты стал куда взрослее.

Он сразу узнал эти интонации.

— Мама?

Она улыбнулась, не отводя глаз. Под тусклым органическим светом зрачки блеснули глубокой чернотой. Женщина села напротив, положила ладонь на стол, который плавно вырос из пола. Воцарилась тишина, будто комната впитывала каждый звук.

— Я так рада тебя видеть, — просто сказала она. — Ты изменился. Взгляд стал жестким, плечи шире, руки… Ты вырос воином, Им Ба.

Он молчал. Смотрел, боясь моргнуть, чтобы не разрушить хрупкий образ. Но где-то внутри нарастал диссонанс, неуловимая неправильность. Чувство, будто перед ним не мать, а искусный актер, до мелочей копирующий ее.

— Как ты выжила? — спросил он. — Говорили, ты ушла на юг. А дальше ведь южане. Они не оставляют никого в живых. Ни своих, ни чужих. Даже тела забирают, чтобы сожрать.

Женщина покачала головой.

— Не так. То, что вы считаете людоедством, — не пищевая привычка. Они приносят добытое туда, где живет Субстрат. Но это не трапеза зверя. Это включение биомассы в общее тело и памяти в общность. Так я и сохранилась.

Имбу передернуло.

— Значит, я говорю не с тобой? Я разговариваю с тем, кто тебя съел? И вообще, кто все эти «южане», «Субстрат»? Я думал, что это еще одно племя бадавиев, которое своего Симбионта называет иначе. А оказалось, они вообще не люди.

— Ты разговариваешь и со мной, и с ним, — ее голос звучал ровно, почти медитативно. — Здесь нет границ. Субстрат жил на Марсе задолго до того, как человечество сделало первый вдох. Его разум медлителен, ближе к растениям, чем к животным. Но сильные личности — такие, как я когда-то, — не растворяются без следа. Он хранит наше сознание, формируя мысленные блоки. Мы общаемся, спорим, предлагаем варианты. И если те, кем мы управляем, служат главной цели — сохранению жизни, — они получают доступ к ресурсам. — Ее пальцы скользнули по поверхности стола, и волокна в ответ едва дрогнули, словно трава под легким ветром. — Бадавии тоже часть этого. Ваш симбиоз — лишь один из путей эволюции. Когда-то южане ничем не отличались от остальных бадавиев. Но они захотели освоить места, где обычный человек не выживает. Им пришлось измениться, а в итоге — слиться с Субстратом. А те, с кем вы воюете, — не южане. Это химеры, иммунная система Субстрата.

«Ничего так измениться, — подумал Имба, — от них ничего человеческого не осталось. Как объяснить матери, что человечность не только в сознании, но и в форме?» Вслух же он сказал другое:

— Тогда почему он не захватил планету раньше? Почему только сейчас?

Тара тяжело вздохнула, и в неверном свете комнаты Имбе показалось, что ее голова колыхнулась. А может, это случилось в самом деле — особи могли менять форму тела.

— Ему нужен кислород и свет. И сырье для тканей: минералы, вода, органика. В прошлые эпохи Субстрат правил этим миром. Он и был миром — материя, тела, сообщества, все это было им. — Она запнулась, и на губах мелькнула смущенная улыбка. — Прости, человеческими словами это не передать.

Имба оглянулся на стены, которые мягко колыхались, будто вторили ритму ее речи.

— Тогда что нужно от меня? От Колонии? От бадавиев?

Тара чуть наклонилась вперед, словно собираясь коснуться его плеча, но остановилась.

— На самом деле, ничего, — сказала она просто. — Субстрат рано или поздно захватит всю планету. Ваши фабрики воздуха полезны — с кислородом он растет быстрее. Без них он тоже справится. Людям нечего ему предложить. Вы случайный ветер, который либо раздует пламя, либо утихнет, поглощенный этим пламенем.

— Ты говоришь так, будто людей нет смысла спасать, — глухо произнес Имба.

— Смысл не в спасении, — ее взгляд впился в него, ясный и неотвратимый. — Смысл в эволюции. Эволюция сохраняет лучшие гены, а не их носителей. Люди попытались пойти другим путем. И где они теперь? Люди принесли разруху на две планеты. Субстрат не злится и не мстит. Он не ведает добра или зла. Он просто растет. Такие, как я, способные слышать его, могут направить этот рост, сохранить варианты развития. Война бадавиев против южан все равно что муравьи против кита, пустая трата сил.

— Значит, я здесь как посредник? Как ключ?

— Ты здесь как сын, — сказала Тара, и ее пальцы коснулись его руки — тепло было живым, настоящим. — И как тот, кто слышит обе цивилизации. Ты умеешь говорить с Симбионтом обителей, но рожден в Колонии. Ты первый, кто общается с Субстратом, оставаясь человеком. — Имба поймал себя на мысли: существо только что призналось, что оно не человек. — Это редкая точка пересечения. Я пришла, чтобы ты не шел вслепую. Чтобы осознал: эти стены — она обвела рукой комнату — тебе не чужие, хоть и часть другого тела. Их не сломать. С ними можно только договориться. Помнишь Черную Книгу, главу третью?

Имба нахмурился, пытаясь вспомнить катехизис.

— Пророк? Ты намекаешь, что я могу быть Пророком?

Тара покачала головой.

— Ты будешь тем, кто ты есть, Имба — горожанином, бадавием, Непримиримым. Пророчества составлял те, кто хотел направить эволюцию в нужное им русло. Ты же непредсказуем и в этом твоя сила.

— Мне неприятно знать, что в тебе есть он, — вырвалось у него.

— Мне тоже нелегко быть многоголосой. — Она печально улыбнулась. — Но я чувствую себя живой. Я помню запах твоих волос, когда ты возвращался с улицы. Помню, как ты боялся темноты, хотя храбрился. Помню, как мы с тобой и отцом пели на берегу Маринер. Это мои воспоминания. Но я также знаю, где под песками лежит лед, где камень податлив, где может взойти новая грибница. Это знание может стать мостом между двумя цивилизациями, если ты примешь его. Или ты останешься человеком в твоем понимании, и тогда погибнешь вместе с человечеством.

«Ужасная дилемма, — подумал Имба. — Чтобы спасти людей, мне надо стать не человеком. Но если я стану частью Субстрата, людские проблемы не будут меня волновать. Почему же они волнуют Тару?».

Он поднял глаза на клапан-дверь. Из-за него доносился глухой рокот, будто что-то огромное и неумолимое копалось в земных недрах.

— Что будет дальше?

— Дальше решишь ты, — ответила Тара. — Останешься здесь или вернешься к своим. Расскажешь им, что услышал или промолчишь. Субстрат не требует клятв, наша суета ему неинтересна. Оставайся человеком, и тогда у тебя есть еще несколько лет жизни. Или прими свое предназначение и исполни пророчество.

— И тогда мы выживем?

Тара помолчала и шумно выдохнула:

— Тогда у людей на Марсе появится шанс. Помни, что ты отвечаешь не только за Колонию, но и за всех оставшихся людей. На Земле ведь люди тоже вымирают.

Имба задумался, сжавшись внутри. Все стороны, казалось, хотят добра, но результат один — насилие. Как объяснить понятия добра и зла Субстрату — тому, кто никогда не был человеком? Ведь добро и зло — чисто человеческие понятия.

— У меня другой вариант, — произнес Имба, тщательно подбирая слова, чтобы не ранить. — Я проведу тебя к отцу и к тем, кто принимает решения. И там ты сама расскажешь им, что такое Субстрат, без мифов и намеков.

Голос его звучал ровно, но внутри клокотало глухое раздражение. Всплывали картины, как химеры Субстрата выкорчевывали бадавиев, словно сорную траву.

Тара медленно покачала головой, будто прислушиваясь к чему-то за пределами собственного сознания, и ответила:

— Я могу уйти в любой момент. Субстрат меня не держит — да и зачем? — Она показала пальцем на проход между стеблями. — Но ваши сканеры учуют его ненавистный запах во мне и объявят врагом. Твои друзья убьют меня не раздумывая. И что изменится? Я возрожусь из Субстрата снова — уже без памяти об этой встрече. И все начнется сначала.

Имба коротко и сдавленно рассмеялся. Тара посмотрела на него с недоумением.

— Просто вспомнил сказочный анекдот, который отец рассказывал в детстве. Поймал волк Красную Шапочку и говорит: «У тебя только два выхода: слияние или поглощение». А теперь, спустя годы, моя мать предлагает мне то же самое: слияние с Субстратом или поглощение, меня и всех остальных.

Тара присела на край его лежанки.

— Поглощение пугает только в сказках. На деле это управляемое слияние, где личность сохраняется, но открывается доступ к Субстрату. Человек остается собой в памяти и выборе, но обретает большее: расширенные дыхательные режимы, быстрое исцеление тела, контроль над энергией, независимость от голода и жажды. И бессмертие.

Имбу передернуло, отвращение подкатило комком к горлу. Он закашлялся, сдерживая раздражение.

— Я видел этих особей. Я знаю, кто они. Слуги, не более. Я не растворюсь в вашем общем теле, как бы вы это ни называли, — он сжал кулаки, и сухожилия выступили белыми полосами. — И не отдам себя механизму, который будет диктовать, как мне жить. Разве пчела выбирает, что ей делать? Она запрограммирована с рождения. Что, если твои «варианты развития» продиктованы тем же Субстратом? Ты уверена, что люди сохранят хоть что-то от своей цивилизации — знания, историю, культуру? Или станут просто еще одним органом большого тела?

Он слишком хорошо помнил рассказы бадавиев о поглощенных — тех, кто перестал быть людьми.

Тихий смех Тары прозвучал зловеще в тишине комнаты.

— Внутри тебя уже живет малая часть Субстрата, та, что бадавии зовут «Симбионтом», — сказала она, и ее взгляд скользнул к его шее, где раны стягивались сами собой, будто под невидимой рукой. — Он тихо делает то, что ты принимаешь за силу духа. Позволяет идти без маски, перераспределяя кислород в твоих легких. Обновляет клетки, чтобы микроповреждения не копились. Ускоряет метаболизм в битве или замедляет в торпоре. Ты уже не совсем человек, сынок.

— Тело делает нас людьми настолько же, что и сознание, — возразил Имба, и в его голосе зазвучала глубокая убежденность. — Телу, которому не нужно дышать, пить, есть, продолжать род... ему не нужны и другие люди. Зачем заботиться о жене, детях, родителях, своем народе, если время для тебя остановилось? Если ты бессмертный? Наша уязвимость — вот что делает нас людьми. Короткая жизнь дает свободу выбора, потому что мы знаем: любой миг может стать последним. Боги — не люди.

Тара вздохнула и поднялась. Свет в комнате дрогнул, будто вторил ее движению, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Я не принуждаю тебя. У меня нет на это права. Уйдешь, когда захочешь.

Имба встал с лежанки, потянулся, мышцы ответили непривычной податливостью, будто последние месяцы напряжения растворились в воздухе. Он окинул себя взглядом: ни царапин, ни ран, даже старые шрамы исчезли, сглаженные незримым целителем.

— Я ухожу сейчас.

Тара вздохнула снова, и в этот миг он снова увидел в ней мать, ту самую, что жила в его памяти.

— Часть Субстрата согласилась на эксперимент: ненападение на тебя, — проговорила она, глядя куда-то вверх, в темноту свода, будто совещалась с незримой сущностью. — Решение принято с учетом всех рисков. Особи, рожденные этой частью сети, не тронут тебя первыми. Это не даст тебе бессмертия, Субстрат признает только выживание. Но даст тебе время обдумать мое предложение.

Имба машинально потянулся к стене, ища шкаф. Тара повела ладонью, и поверхность ожила, выпустив знакомый контур. Внутри ждала его одежда. Батареи ИГК заряжены на сто процентов, фляги полны, сумка забиты припасами. Даже оружие, короткий нож и меч, лежало на месте, будто его только что отточили. Субстрат действительно его не боялся.

На прощание Имба, преодолев миг колебания, обнял маму. Она была теплой и пахла точно так же — тем же мылом, тем же домом. Руки все те же, шершавые от работы. Не признавать в ней мать было трудно, но где-то в глубине решение уже созрело, твердое и неотвратимое. Она его мать, но она не его семья. Как будто он внезапно нашел старый семейный альбом, и ностальгия накрыла его. Но фото остаются фото, какими бы живыми они ни казались.

— Я буду ждать тебя, сынок, — тихо попрощалась Тара. — Везде, куда бы ты ни пришел.

«Лучше бы она не говорила этого, — мелькнуло у него в голове. — Значит, ее тело — не ее. Оно может вырасти снова в любом месте, где есть Субстрат».

Он вылез из-под живого купола в марсианский холод. Сухой ветер, словно наждак, мгновенно содрал с кожи остатки влаги. Солнце висело низко, белея в пыльной дымке, а на горизонте уже проступали первые звезды, холодные и немигающие.

Имба двинулся на северо-восток, к землям бадавиев. Он точно знал дорогу, будто карта была вписана в его сознание. Нужно было найти отца. Объяснить, что его жена и жива, и мертва одновременно. Что война с Субстратом — это как биться с океаном: чем яростнее ты сопротивляешься, тем сильнее он затягивает тебя в пучину.

Глава 13

Власть — это болезнь, которая лечится только смертью пациента, но до тех пор создает иллюзию, что ты врач для всего мира.

Оранжерея шумела, как теплое море у вечернего берега. Лада, никогда не видевшая даже бассейна, тосковала по открытой воде. По пластиковым рукавам бежали потоки воды, мельчайшие распылители сочились влагой, а над всем этим дрожала прозрачная крыша из нанопленки, через которую еле пробивался скудный марсианский свет. Сквозь многочисленные порезы в ней угадывались тени солнечных панелей; резкие порывы ветра рождали на траве причудливую игру света. Подковообразный силуэт Фобоса полз к горизонту, отбрасывая бледные, дрожащие тени. Лада сидела на лавке у грядки с базиликом, вдыхала терпкий запах и ждала. Привычка сжимать кулаки утомляла, и она положила ладони на холодный пластик поручня, словно приклеив к нему свое беспокойство.

Совсем не такой представлялась ей лидерская ноша, когда отец укладывался в капсулу криосна, обещая, что это ненадолго. Прошло больше года, а по внутренним меркам пролетела целая вечность. Едва она возглавила Церковь, как дела посыпались сперва плотным дождем совещаний, а затем настоящим ураганом происшествий. То лопнет нанопленка на крыше западной теплицы и корма для животных не хватает; то сбоит гидропонная магистраль, и грядки хрустят высохшими стеблями, то старый реактор опять сломается и непонятно, как его чинить. Но это все мелочи по сравнению с проблемами в городе. Колония сокращалась, все более прижимаясь к Академии, остальные здания приходили в упадок. Не хватало всего — воды, еды, энергии, но прежде всего кислорода. И не было рук, чтобы все это наладить. Управление напоминало гнилую ткань, из которой она пыталась сшить костюм: заштопаешь в одном месте, порвется в другом.

Подчиненные, обязанные решать проблемы, работали спустя рукава. Без ее толчка ничего не двигалось. Повсюду подобострастные лица, вкрадчивые голоса, гладкие фразы с оговорками. Люди клялись в верности, а их мысли, которые она считывала, выдавали холодный расчет: как подсунуть своего человека, как саботировать ее решение, какую выгоду выжать из ее слабости.

Ментальная сила выручала лишь частично; как луч света в пыльной комнате, она выхватывала из сознаний собеседников потаенные полки с секретами. Иногда она не просто наблюдала, а легким давлением подталкивала к нужному выводу. Она убрала из Совета двоих старых генералов и приблизила тех, кто казался более бодрым и управляемым. Но вскоре и новые подчиненные научились деликатно исчезать при ее приближении, уезжали по «экстренной необходимости», оставляя вместо себя заместителей с гладкими, безликими докладами, похожими один на другой, как капли воды на нанопленке.

Кроме того, у ментальных способностей обнаружилось неприятные последствия. Чем глубже она «зарывалась» в чужие мысли, тем больше теряла свои. После долгих сеансов сканирования подчиненных она порой не могла отделить свои переживания от чужих. Хуже того, галлюцинации начали посещать ее в периоды отдыха, когда она отключала телепатию.

На низовом уровне все было еще хуже. Колония будто сговорилась саботировать ее решения. Вместо работы на благо города горожане возмущались ее решениями, а то и уходили в подполье. Отец, до чьего разума Лада без труда дотягивалась даже сквозь холод криосна, убежденно шептал: железная рука — лучший лекарь для беспокойного общества. Если поначалу мечталось, что люди пойдут сами, то уже через полгода она ощутила вкус давления. Купируя волны недовольства, сплетая из чужой психологической ткани новую верность, она вдруг поняла: у нее получается властвовать. Толпа на площади, готовая взбунтоваться, единогласно принимала ее решение. Решения были вре́менными, непокорные уходили тень. Но вкус к простым решениям уже поселился в ней, горьковатый и властный.

Дверной шлюз тихо вздохнул, створка отошла в сторону. Вошли Кара и Лета. Кара в куртке, с зачехленным планшетом под мышкой, волосы в беспорядке, во взгляде усталость. Лета шла спокойно, почти бесшумно. Лада на секунду ощутила странную пустоту вокруг нее, снова она телепатически уперлась в профессиональную защиту, в привычку не думать о том, о чем нельзя. И все же эти подруги остались единственными, кто хорошо знал ее в прошлой жизни, с кем можно было поговорить по душам, не заботясь о своем авторитете.

— Вы опоздали, — сказала Лада мягко и тут же улыбнулась. — Шучу. Садитесь, девочки.

— Тут все так пахнет, — с произнесла Кара, опускаясь на край невысокой грядки. — Я иногда думаю, что ты тратишь слишком много площади на базилик. Можно было бы удвоить укроп.

— Варис бы устроил бунт, — отозвалась Лада. — Базилик у нас индикатор счастья. Если ему хорошо, то и система в порядке.

Имя сына сложилось на языке без усилий и наполнило ее теплом. Она не удержалась, рассказала, как Варис недавно разобрался в запутанной схеме доступа к архиву Ордена Знаний; как, сидя у няни на руках, доказывал седому служителю, что многие запреты лишь устарелые привычки, а не законы. Как водил по странице пальцем, отмечая нужное, как взрослый, изредка поднимая глаза и обдумывая. Он рос слишком быстро, и в нем сквозила та же уверенность, что у отца, только мудрее и глубже.

— Удивительный мальчик. — Лета слушала внимательно, губы складывались в тонкую линию. — В нем всегда было что-то спокойное и… дальновидное.

— Дальновидность — хорошо, — согласилась Лада. — Он смотрит на вещи так, будто видел их когда-то и сейчас просто вспоминает. — Она повернулась к Каре, которая все это время молча рассматривала цветы. — Как у тебя с Чипкой?

Кара помедлила и вздохнула:

— У нас с Чипкой все... нормально. Но ты знаешь его. Если где-то рядом есть железка или программа, меня для него не существует. Недавно я потратила целый час на душевный разговор, а он... мысленно паял микросхемы для своего дрона, который валялся в углу мастерской. Все это время его мозг был на другой планете — планете микросхем и полетных контроллеров. — Она улыбнулась, но улыбка вышла уставшей. — Иногда я думаю: хорошо ли жить с человеком, у которого каждая мысль — кусок кода. — Она подняла руки вверх то ли в сожалении, то ли в жесте призыва Двуединого в свидетели. — А еще он собрал свою вторую... — продолжила Кара, но Лада подняла ладонь, прерывая подругу.

— Знаю. — Она опустила глаза на глянцевые листья, провела пальцем по жилке. — Разговор об этом лучше оставить для мест, где стены толще. А у нас стены из пленки.

На самом деле здесь никто не подслушивал — она просто не хотела говорить об этом вовсе. Все, что собиралась сказать Кара, она и так знала. «Голос Колонии», собранный Чипкой, оказался опасной вещью и настоящей угрозой ее власти. С тех пор как он появился, старый Голос Бога начал давать прогнозы с ошибками. Точнее, она поняла, что и раньше он не был точным. Люди просто верили ему и действовали так, как он указывал. Самоисполняющееся пророчество — как однажды объяснил ей Умник. Если человек определяет ситуацию как реальную, ее последствия реальны. Теперь же новый «голос» подсветил ошибки старого. Один из столпов Церкви дал трещины — и они расходились все дальше. Попытку отключить компьютер Чипки отвергал даже Голос Бога: «Тронь — и жизнь Колонии развалится окончательно». Пришлось смириться: истина раскололась надвое — и каждый слушает лишь свое эхо.

— Понятно, — коротко отозвалась Кара выпрямляясь.

Лада уловила знакомое сочувствие и, как ни странно, уважение. Это радовало: обычно подчиненные испытывали лишь страх или безразличие. Наверное, нелегко служить диктатору, который способен читать твои мысли. Но ее «способность» была выдумкой. Лада угадывала лишь образы, намерения и эмоции — не больше. В большинстве случаев этого хватало, чтобы управлять человеком, даже не вмешиваясь в его мысли.

Некоторое время они говорили ни о чем: обсуждали новый сорт салата, давший неожиданно горькие листья; вспоминали, как в первую зиму марсианская пыль за неделю забила все фильтры, и пришлось бросить почти всех горожан на расчистку, чтобы не засыпало проходы. Кара сдержанно улыбнулась рассказу Лады о том, как та ругалась с механическим крабом, отказывавшимся убирать завалы из-за износа. Лета вроде бы слушала, но взгляд ее уплывал за пленку, в пустыню, будто там происходило что-то важное.

— А что с бадавиями? — спросила вдруг Кара. — Слышала, на южной границе опять неспокойно.

— Все воюют. — Лада покачала головой, потом поправила прядь волос. — Бадавии не любят перемен. С ними просто: на силу отвечают силой, на уважение — уважением. Будь все горожане такими, управлять было бы легче.

— Горожане... — тихо повторила Лета. — Ты на них сердита.

— Я устала, — коротко согласилась Лада. — Они хотят тепла, воздуха и еды, но не желают слушать, как этого добиться. Упрямы, как дети. А я должна быть им и матерью, и отцом. Я умею приказывать, от этого все стали работать лучше. И вдруг поднимается подполье. Непонятное скрытое неповиновение.

— Сложнее сломать тень, чем кость, — заметила Лета. Она посмотрела на Ладу так внимательно, что та вдруг захотела спрятать лицо в ладонях. — Твоя власть не в одном лишь насилии.

— Я знаю, — сухо ответила Лада. — Но, Лета, когда я управляю напрямую, мир становится тихим и понятным. А когда пытаюсь убедить — это занимает в разы больше времени. При этом они все равно делают то же самое. Зачем же сопротивляются?

Лета подняла упавший цветок и прикрепила его к форме. Лада удивленно посмотрела на нее. Она не читала главу разведки Церкви сентиментальной.

— Когда люди пропускают решение через себя, оно становится их собственным, даже если оно ошибочное, — сказала Лета. — А когда его внедряют в сознание насильно, оно остается чужеродным, даже если верное. Человек предпочитает делать ошибки самостоятельно. Это называется «свобода». Сила должна быть мягкой, чтобы человек с ней смирился и принял. Жесткое давление всегда будет встречать сопротивление, даже если оно ведет в рай. Насильно мил не будешь.

Повисла пауза. В ней благополучно шумела оранжерея, будто никаких войн и проблем не существовало. Над ними чуть потрескивала нанопленка, подстраиваясь под порывы ветра.

— Они хотят свободы и сытости одновременно, — возразила Лада. — Но так не бывает. Либо ты сам управляешь своей жизнью и отвечаешь за последствия, либо подчиняешься другим, а они взамен обеспечивают тебя. Церковь за сто лет отучила их принимать решения. И теперь они бунтуют против того, кто решает за них.

Лета повернулась, и вентиляция сорвала лепестки цветка с ее воротника. Она будто не заметила этого и сказала:

— И долго ты собираешься управлять своим стадом? Как они будут защищаться от волков, если ты когда-нибудь покинешь их?

Лада хмуро посмотрела на подругу.

— И ты туда же. Я стабилизирую положение после кризиса и бунта Динмода, как могу. А как все наладится — пусть сами разбираются. Они считают меня тираном, думают, я никогда не отдам власть. На самом деле власть меня изрядно напрягает. Я думала, это временно, а ощущение, что навсегда.

Лета присела и посмотрела вдоль оранжереи. Потом сказала:

— Твой отец как-то сказал мне: «Власть — это не просто кресло, которое можно занять и покинуть по желанию. Она опутывает, как корни старого дерева, прорастая в каждый твой день, каждое решение, каждый вздох». Ты начинаешь с благородных целей: «исправлю, наведу порядок, а потом уйду». Но постепенно понимаешь: власть — это не инструмент, а состояние. Она меняет тебя изнутри, подменяя личные мечты ответственностью, а свободу — грузом контроля. Ты права: власть утомляет, но отпустить ее — значит признать, что ты стала частью системы, которую когда-то хотела изменить. И, возможно, тиран — не тот, кто цепляется за власть, а тот, кто забыл, зачем она ему была нужна.

Лада кивнула. Она знала, что привычка решать судьбы людей становится наркотиком. Что появляется страх пустоты — без власти ты просто человек, а не символ. А еще иллюзия незаменимости: «Если не я, то все рухнет». Кроме того, ты обрастаешь союзниками, врагами, долгами, которые не разорвать одним уходом. Но как она устала от этого! Лада решила перевести разговор на другую тему.

— Как твой Ликон?

Лета на миг закрыла глаза. Ее лицо заострилось.

— После того как Кара и Чипка встретили его на Аванпосте, у меня двойственное чувство. С одной стороны, Жрец — герой, убивший Динмода. С другой стороны, он теперь террорист «Освободительной армии». А главное…

Когда Лета думала о Ликоне, ментальный блок давал трещину, и Лада чувствовала ее любовь, острую, как край нанопленки.

— Главное, — закончила мысль Лада, — он не выходит на связь, верно?

— Да. — Лета поправила и без того безупречную форму. — Он будто закончил с прошлой жизнью и начал новую. Я знаю старого Жреца и не знаю нового.

За дверью щелкнул сигнал шлюза — кто-то проходил через соседний переход. Планшет в кармане платья Лады высветил уведомление. Срочность желтая. Восточная ферма. Она едва заметно вздохнула.

— Опять высоковольтный кабель порвался, — буднично сказала она. — В последнее время это случается все чаще. Техники говорят, что их рвут то ли грибы, то ли лишайники. Раньше такого не было.

— Раньше город стоял на скальном основании, а теперь появилась почва, — ответила Кара. — А значит, трава, кустарники, деревья.

— Какие кустарники в городе? — удивилась Лада. — Там минус двадцать, нет воды и кислорода двенадцать процентов. Разве что марсианские. Ладно, мне надо идти.

— Пойдем вместе, — вмешалась Кара оживившись. — Мне нужно посмотреть на запчасти с Аванпоста.

Лета ничего не сказала, но поднялась, двигаясь легко, как тень. На пороге оранжереи она остановилась, рука чуть коснулась дверной рамы.

— Знаешь, — кинула она через плечо, в сторону города, — иногда мне кажется, что те, кто шепчутся в подполье, шепчутся не против тебя. Они шепчутся против того, чего сами не понимают. А ты для них просто стена, которую хочется подвинуть.

Лада усмехнулась, натягивая маску ИГК.

— Хорошо. Я подвинусь. Но всему свое время.

Они вышли на поверхность. Небо было прозрачным; пыль на минуту улеглась, и дальние хребты обозначились ровной синеватой линией. Под ногами дрожали старые керамические плитки, в трещинах прыгали солнечные зайчики, отраженные от нанопленки. Слева высилась громада Академии Церкви, справа гудел Процессор Кислорода.

— После фермы я зайду к Варису, — сказала Лада не оборачиваясь. Голос сквозь маску был почти не слышен, но телепатическое воздействие позволяло ей говорить, не открывая рта. — Он просил показать ему старый мультик с тракторами.

— Тракторы — это романтика, — улыбнулась Кара, поднимая маску. — Особенно на Марсе.

— Особенно, — согласилась Лада.

Лада убавила освещение в кабинете до тусклого полумрака — так было легче сосредоточиться. Система интерфейсов на мониторах тускло светилась, отбрасывая на стены бледные полосы. Она аккуратно развернула свой разум, медленно и методично сканируя потоки мыслей подчиненных. Большинство были заняты рутинными задачами, механически следуя ее инструкциям. Их сознания ровные, без всплесков — тревожиться не о чем. Но среди них были другие, особые — агенты со свободой воли, которых она не контролировала напрямую. На них нельзя было давить, чтобы не выдать своего влияния ни им, ни их окружению. Зато именно эти люди приносили ей информацию, не искаженную страхом или лояльностью.

Мислав был одним из таких. Бывший клирик, после легкого внушения он проник в Сопротивление и теперь работал на нее, сам того не осознавая. Лада осторожно извлекала фрагменты его воспоминаний, но подобное сканирование требовало больших усилий. Она не позволяла себе прямого вмешательства — слишком велик риск, что агент выгорит, или кто-то заподозрит неладное. Поэтому приходилось ограничиваться общими сведениями, стараясь не терять контроль над ситуацией. В конце концов, когда наступит «Час Х», вся сеть Сопротивления окажется в ее распоряжении. Мислав провел встречу с представителем «Освободительной армии» — информация уже передана. Это означает, что двое ключевых противников вскоре будут нейтрализованы.

Лада переключила внимание на других агентов, связанных с Церковью, но хороших новостей было мало. Несмотря на все усилия, Колония постепенно угасала: инфраструктура ветшала, запасы истощались. Становилось ясно, что никакое управление не способно поднять экономику без необходимой материальной базы. Женщина посмотрела в окно, пытаясь увидеть Землю — только там было то, что нужно ей для выживания. Однако с каждым днем эта мечта становится все более призрачной. Потратить гигантские средства, чтобы отправиться в неизвестность — такое мероприятие никто не одобрит, и даже ее телепатическое воздействие здесь бессильно.

Лада хрипло выдохнула, коснулась носа — на пальцах осталась кровь. Она взяла влажное полотенце и аккуратно прижала его к лицу. Боль в голове стала глухой, настойчивой, словно она провела несколько бессонных ночей в ночном клубе. Отец когда-то предупреждал: злоупотреблять телепатией опасно. Будут проблемы — и физические, и психические. Но у нее не было выбора — ради Колонии приходилось идти на жертвы.

Глава 14

Максимум для избранных — это минимум для остальных. Таков закон равновесия власти.

— Смотри, эмблему видишь? — Один из клириков, склонившись над ящиком в полумраке склада, указал на блеклый символ. — Это же Орден Воздуха. — Он постучал костяшками пальцев по грубой древесине. — Не думал, что встретим их следы здесь. Ящики старые, думаю, упаковка сейчас ценнее, чем содержимое.

— Пальцы убрал, клирик. — Офицер Церкви, Вар Гас, даже не обернулся, его голос прозвучал сухо и отстраненно. — Пломбы не трогать. Ждем аудиторов.

К ним приблизились двое: ведущий аудитор Элвест с помощницей. Холодный свет фонаря выхватывал их строгие, сосредоточенные лица.

— Пишу: контейнеры герметичные, маркировка Ордена Воздуха, восемь единиц. — Элвест тихо продиктовал, покачивая в пальцах заточенный карандаш. — Батареи для ИГК, по двенадцать в ящике. Подождите… — Он наклонился ближе всматриваясь. — Это что, запасные мембраны? Лия Ма, посмотри.

— Мембраны для разделения газов. — Младший аудитор присела на корточки, отодвинула тяжелую металлическую стяжку. — Незадействованные. Ничего себе. — На ее лице мелькнула быстрая, сдержанная улыбка. — Мы задыхаемся в городе, а тут такое богатство просто лежит… — Капитан! — Она подняла голову и решительно шагнула к Варгасу, который, стоя на коленях, сверял распечатанную схему тоннелей с грубой отметкой мелом на каменном полу. — Разрешите доложить?

— Быстро и коротко. — Капитан что-то отметил на схеме, не глядя на нее.

— Здесь достаточный объем дыхательных мембран. Плюс батареи. — Ее слова полетели быстрее, чем вода уходит в слив. — Если мы быстро распределим по кварталам, можно закрыть потребности самых нуждающихся. И, возможно, отменить уплотнение и переселение. Людей можно вернуть в их дома. Ведь это же украденное, и теперь оно должно вернуться к тем, у кого его отняли.

— Украденное? — Капитан медленно поднял взгляд. В его голосе прозвучала ледяная, почти незаметная усмешка. — Забавно звучит. Это резерв Церкви, клирик.

— Но их утаили! — Она не сдавалась, ее голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Спрятали в этом подземелье. Люди наверху задыхались, а это лежало здесь под замками. Вы же видите клейма Ордена Воздуха. Динмод мертв, а значит…

— Стоп. — Варгас резко поднял ладонь, преграждая путь ее словам. — Ты аудитор?

— Я ученый. Ну и… аудитор.

— Вот и занимайся своим делом — считай, — холодно приказал капитан. — Никаких «распределим», никаких «вернем». Содержимое возвращается на центральные склады Церкви. Дальше по необходимости, не тебе решать.

— Лия Ма, — тихо, но твердо сказал Элвест, — периметр B-2, начни с баллонов. В графе примечаний — «возврат на центральный склад». Без комментариев.

— Да, — выдохнула девушка, опуская глаза. — Без комментариев.

— Эй, — другой клирик ткнул ее локтем. — Слышали шум в боковом ответвлении? Может, любопытные пришли понюхать воздух старого склада?

— Никто не зайдет, — капитан бросил острый взгляд на постовых. — Пятнадцать минут и начинаем погрузку. Любой, кто не задействован — марш в коридор.

Вдруг тишину разорвал оглушительный взрыв. Кусок старой каменной стены склада отъехал в сторону и рухнул, открыв за собой черную пустоту и с десяток темных стволов. Кто-то из охранения успел прохрипеть: «Ложись!».

Сразу с трех сторон хлестнул беспорядочный огонь. Старые, разболтанные автоматы нападающих с короткой дистанции разбрасывали пули широким, смертоносным веером. Металл с визгом ударял о металл, дерево щепками разлеталось по сторонам, люди падали на холодный пол, не успев понять, откуда пришла смерть.

— Засада! — заорал какой-то клирик и тут же схватился за грудь, из которой фонтаном забила алая кровь.

— Держать сектор! — Варгас попытался перекричать хаос, но его голос сорвался на хрип: пуля ударила в ногу, другая выбила из руки пистолет, который он так и не успел применить. Сцепив зубы от боли, он пополз в укрытие, оставляя на пыльном полу размазанную кровавую дорожку.

— Капитан! — кто-то из его людей вслепую высунулся из-за укрытия и получил сразу пулю в грудь. — Командир… там…

Варгас не ответил. Он метался взглядом: слева открытый пролет, справа еще один. Впереди ряды контейнеров. Сзади… Он втянул воздух, пытаясь подавить кашель. Черная сажа взрыва скрипела на зубах. Попытался встать на колено, но простреленная нога не слушалась. Он достал индивидуальный пакет и наспех перевязал ногу.

Неожиданно перед ним выросла тень. Армейский сапог наступил на его руку, прижимая к холодному полу.

Капитан выдохнул, медленно поднял глаза.

— Кто…

— Ты меня помнишь, — ответил Кадар. Он наклонил голову, глядя сверху вниз, как смотрят на сбитую, беспомощную птицу. — То-о-чно помнишь.

Лицо офицера дернулось в судорожной гримасе.

— Кадар, — сказал он, словно сплюнув имя. — Церковь подняла тебя из грязи, а ты… Предатель.

Он сжал левую руку в кулак, оттопырив два пальца: немой жест проклятия.

Кадар коротко хмыкнул, и в этом звуке было столько скуки, сколько можно было унести в одном выдохе.

— Я поклялся выжить, — сказал он просто. — И слово держу куда лучше многих.

Варгас судорожно улыбнулся:

— Кадар, не будет тебе минимума. Никогда.

— А зачем мне минимум? Я за максимум. — Кадар вытянул из-за пояса нож. Сильно потертое лезвие тускло блеснуло в пыльном, неровном свете. — Встань, если можешь. Даю тебе шанс умереть с честью.

Варгас попытался подняться. Движение было резким, отчаянным. Его рука нащупала упавший пистолет. Пальцы дрожали, но офицер вскинул ствол. Раздался сухой, бесплодный щелчок. Осечка.

— Ваши миротворцы экономят на всем, даже на патронах. — Кадар пожал плечами и поднял нож.

Варгас понимал, что с простреленной ногой шансов у него нет. Он швырнул пистолет в лицо противнику, и это сработало на миг: Кадар отвел голову, удар пришелся в плечо. Он коротко выдохнул, качнулся, перекинул нож в обратный хват. Капитан вытащил из голенища сапога тонкий, почти изящный клинок и рванулся вперед. Сталь звякнула о сталь, рождая в полумраке искры.

— Еще можешь, — удивился Кадар, в его голосе прозвучало нечто вроде уважительного изумления. — Это похвально.

— Это долг, — прошипел капитан и размашисто, с отчаянием ударил ножом. — За мной Двуединый.

— Это все вера. За мной — реальность, — спокойно ответил Кадар и плавно нырнул под руку, уходя от удара.

Они обменялись быстрыми, почти невидимыми касаниями; металл стучал об металл без пауз, рождая короткие, злые искры. Варгас пытался держать дистанцию, но раненая нога предательски подводила, делая движения тяжелыми и неуверенными. Кадар скользнул лезвием, разрезая ремень на наплечнике противника. Капитан отшатнулся, споткнулся о ящик и потерял равновесие. Кадар шагнул вперед, его клинок лег на горло офицера. В глазах Варгаса вспыхнул не страх, а лишь упрямое, яростное неповиновение.

— Вам все равно не выиграть эту войну.

— Мне достаточно выиграть сражение, потом другое. Это и есть война, — возразил Кадар, и точным движением перерезал противнику горло.

Варгас обмяк и соскользнул на холодный каменный пол. Кадар отшатнулся от темной струи крови, вытер лезвие о плащ противника и криво улыбнулся.

— Слушать приказ! — Кадар ткнул ножом в сторону пролета. — Собираем оружие, патроны, магазины. Только не путайте калибры, иначе опять фейерверк устроите.

— Принято! — Тинкан метнулся, ногой отталкивая бездыханное тело. — Рабочих куда?

— Сгоняйте их к западной стене, — не глядя, сказал Кадар. — Лицом к контейнерам, руки на затылок. Аудиторов отдельно, — он усмехнулся, — им, кажется, нравится, когда их считают.

— А если рыпнуться?

— Если рыпнуться — сломайте пару пальцев для примера. Без фанатизма. Нам нужны работники. — Кадар поднял взгляд, быстро проверяя окружение. — Найла!

— Я здесь! — женский голос откликнулся из-под развалин фальшстены. — Один тоннель чист, второй шумит.

— Шумит?

— Там за стеной вентилятор или толпа. По звуку толпа.

— Не лезь туда. — Кадар прищурился. — Минируй оба входа. Растяжки на уровне колена, используй ящики как маркеры. Не перепутайте метки, я не хочу задеть своих.

— Приняла!

Постепенно беспорядочная стрельба стихала, переходя в отдельные, глухие хлопки. Они сменились сухими ударами прикладов, короткими, заглушенными стонами и отрывистой руганью.

Кадар уже собирался пересчитать своих людей, когда его взгляд зацепился за спокойную, почти неуместно мирную картину: у одного из контейнеров, в стороне от общей кутерьмы, стоял Жрец. Одетый в стилизованную, темную рясу, он прислонился плечом к ребрам холодного металла и лениво жевал черную, липкую массу с видом человека, который вышел на крыльцо с чашкой чая в тихий вечер. У его ног лежали двое: один с аккуратной дырой в шее, другой упал лицом в пыль, его рука все еще тянулась к забытому пистолету.

— Ты там что делал, святой? — Кадар шагнул к нему, приподняв бровь в немом вопросе. — Медитировал?

Ликон не спешил отвечать. Он достал из кармана еще один кусочек темной, липкой массы, оторвал, отправил в рот и просмаковал его не торопясь. Только потом повернул руку ладонью вверх. На ладони лежал пистолет, его ствол еще дымился легким, едва заметным парком.

— Среди упавших как минимум двое на моем счету, — сказал он ровно, без тени хвастовства.

— Двое? — уголок губ Кадара приподнялся в полуулыбке. — И ты еще успеваешь жевать свое варево?

— Мумие, — поправил Ликон усмехнувшись. — Против кашля. От пыли. И от совести, если верить нашей науке. — Он пнул ближайший труп. — Этот был очень любопытный, успел спросить, на чьей я стороне.

— И что ты ответил?

— Я сказал: на стороне тех, кто платит за патроны. — Ликон пожал плечами, как будто речь шла о чем-то самоочевидном. — Он почему-то расстроился.

Кадар прищурился.

— Быстро ты освоился. Я думал, будешь валяться в койке еще месяц, а потом попытаешься сбежать к своей девке.

— С волками жить — по-волчьи выть, — пожал плечами Ликон, и в его глазах мелькнула тень чего-то давно забытого.

— Командир! — подскочил Тинкан, держа в руках пучок ремней с подсумками. — Смотри: разнокалибер! А у троих вовсе музей старинного оружия.

Кадар взял один из карабинов, дернул затвор. Вылетел патрон и, кувыркнувшись, ударился об стенку. Кадар подобрал его, осмотрел.

— Выкинь этот мусор. Срабатывает один и трех, для автоматической стрельбы вообще не годятся. Пусть Церковь подберет и использует против нас, — он рассмеялся. — После захвата каравана Аванпоста у нас достаточно стволов, но с патронами беда. Что с минированием?

— Уже ставят, — отозвалась Найла, не отрываясь от работы с обрывками нанопленки.

Кадар крикнул, чтобы слышали все:

— Приказ всем! Две минуты на сбор, потом погрузка. То, что отмечено мелом — грузите в первую очередь. Остальное — как влезет. Тинкан, возьми пулемет и иди сзади на случай преследования. Не старайся кого-нибудь убить, просто не давай им поднять голову. Мы не экономим на патронах, мы экономим на своих людях.

— Есть.

— А этих? — Найла махнула ладонью на согнанных к стене работников и аудиторов. Разные лица, по большей части испуганные, бледные. Кто-то шептал: «Двуединый, сохрани…», кто-то просто стоял, уткнув взгляд в пыльный пол.

— Держать под прицелом. — Кадар подошел ближе, его голос прозвучал спокойно, но с железной нотой. — Спокойно, горожане. Мы для вас вре́менные неудобства. Кто не дергается, тот доживет до вечера. Кто дергается, продолжит это дело на полу.

— Это… это грабеж, — осмелился один из аудиторов, нервно поправляя очки на носу. — Вы понимаете, какие последствия…

— Я понимаю, — перебил его Кадар. — Ты сейчас молчишь и считаешь последствия для своих пальцев. С больши́м вниманием.

Аудитор тут же замолчал, рассматривая свои руки, как будто видел их впервые. Ликон, продолжавший жевать, тихо прыснул.

— Люблю, когда все просто и понятно, — заметил он. — Бог в простом.

— Бог в нюансах, — возразил Кадар, не удержавшись от короткой усмешки. — А нюансы у меня в ящиках. — Он показал стволом на штабель отмеченных контейнеров. — Идешь?

— Естественно. — Ликон спрятал пистолет, отряхнул рукав от невидимой пыли. — Только допью свое лекарство. Ты тоже научишься его любить.

— Я научился любить тишину после таких комнат. — Кадар оглянулся еще раз, оценивая картину: дым, пыль, разбросанные тела. — Живей погрузку. У нас десять минут, не больше.

Где-то в глубине тоннеля грохнула первая мина. Ликон криво улыбнулся и присоединился к Кадару. Освободительная армия вышла со склада и нырнула в лабиринт туннелей под городом. Награбленное — ящики, блоки, контейнеры — они нагрузили на спины пленников, превратив их во вьючных животных. Импровизированный караван двинулся по каменному желобу, ведущему вдоль сырой стены подземного зала.

— Сколько еще до люка? — спросил Тинкан, облизывая пересохшие губы.

— Семь минут, — ответил Ликон, бросив взгляд на запястье, где светился тонкий дисплей.

Тропа вывела их к груде камней и обломков. Узкий проход впивался в темную, почти невидимую щель между массивными плитами. Найла, пригибаясь, первой влезла внутрь и протянула руку пленнику, тащившему громоздкий контейнер.

— Осторожно, там уступ. Ступай боком, не торопись.

Они сползли вниз, в прохладный, скрытый карман под камнем. Воздух здесь был сухой, пахнущий старой пылью и окисленным металлом. Жрец провел ладонью по шероховатой стене — сработали невидимые датчики, и темный проем мягко, беззвучно закрылся каменной створкой.

Группа присела вдоль стены, отдыхая после быстрого марша. Пленники сдавленно кашляли, кто-то судорожно подкручивал стяжки на запястьях, натиравшие кожу. Ликон обратил внимание, что у всех подача кислорода была выкручена до предела. С таким запасом могут не дотянуть до убежища.

— У кого сели батареи, могут попросить у меня, — он сделал объявление. — Дальше кислорода будет еще меньше, так что экономьте, если не хотите задохнуться.

Трое пленников выкрутили свои батареи и протянули Ликону. Он стряхнул с них сажу и сунул в рюкзак. Взамен дал свежие.

В наступившей тишине слышалось лишь гудение где-то в глубине — слабый, непрерывный звук работающего вентилятора. Там, где осталась их тропа, что-то коротко щелкнуло, как будто кто-то ударил лопатой по камню. Затем раздалась серия взрывов, и туннель ответил долгим грохотом. Эхо долго катало этот гул по пустым, безжизненным ходам.

— Сработало, — сказал Тинкан, прислушиваясь к затихающему эху. — Копошиться им многие часы.

— Не станут, — хмыкнул Ликон, вытирая пыль со щеки. — Завал длинный, а грунт слабый, сланец. Начнут разгребать без крепежа, получат еще одно обрушение. — Он сделал паузу, глядя в темноту туннеля. — Теперь домой?

— Да, — согласился Кадар.

Они встали, отряхнулись от каменной крошки и двинулись дальше по узкому, пахнущему сыростью и холодом ходу.

В подземном схроне было светло, несмотря на низкий, давящий потолок и тесноту. Светодиоды на гибкой ленте бежали вдоль стен, мигая ровным, белым светом, отбрасывая резкие тени. За массивными металлическими дверями стоял едва слышный, непрерывный шум — работал стационарный генератор кислорода, нашептывая обещание чистого воздуха.

— Я посчитал, — сказал Ликон, сев на узкую койку. — Мы живем на слишком широкую ногу.

— Это как? — Кадар, облокотившись на грубый стол, улыбнулся уголком губ. — Деревянный стол? Икра каждый день? Подушки набиты гусиным пухом?

Все, что назвал Кадар, не существовало в Мире Минимума, и он это прекрасно знал. Положим, деревянные столы в Академии были и возможно подушки такие кое у кого сохранились. Но вот икру никто не видел уже лет пятьдесят. Иногда Кадар был способен на сарказм. Но Ликона интересовали более приземленные вещи. Он высунул язык и попробовал воздух.

— Уровень кислорода — двадцать два процента. Это больше, чем наверху, под куполом. Там пятнадцать с хвостиком, и то по праздникам. Даже больше, чем на Земле. Мы шикуем. Моемся чистой водой. Пьем первичную воду. Едим мясо каждый день. Живем лучше, чем генералы Церкви.

— Мы не шикуем, мы просто живем, — засмеялся Кадар, но смех его был коротким и сухим. — Мы заслужили. Если бы Динмод был жив, в этой роскоши купался только он и его ближайшее окружение. А мы сидели бы в норах с ИГК и молились, чтобы батареи не сели до рассвета. Пили бы свою мочу и ели синтетику. Так что молись, чтобы такая жизнь продолжалась и дальше.

— Я и молюсь, — тихо ответил Жрец, присаживаясь на ящик. — Мы богаты, но на завтра может не хватить.

— Дальше мы будем делать то, что у нас получается лучше всего, — ответил Кадар, его взгляд стал жестче. — Искать и опустошать склады Динмода. Захватывать рабов. Воровать оборудование у Колонии. Если они не умеют хранить, мы умеем забирать.

— Ты сказал «рабов», — нахмурился Ликон, его брови сошлись. — Зачем нам рабы? С нашими ресурсами мы можем…

— С нашими ресурсами мы можем доесть наши пайки и снова нюхать пыль, — резко перебил Кадар. — Смотри. Бадавии отлично покупали у Динмода ториевые батареи.

Ликон знал, что на самом деле в батареях не торий, а уран-233, который получали из тория на термоядерном реакторе, но такое название за ними закрепилось. Такие батареи были громоздкими и радиоактивными, зато долгоживущими. Бадавии зарывали их глубоко в землю и бросали, когда они выходили из строя, потому что чинить их было себе дороже. Хорошенький подарок будущим поколениям.

— Им все равно, кто поставщик, — продолжил Кадар. — Им нужны источники энергии, и они платили продуктами пустыни, что намного лучше синтезированной пищи города. Мы нашли небольшую партию оборудования для батарей, — он кивнул на дальний ящик, — и сейчас я смогу обменять ее на еду бадавиев. Они рады любому, кто приносит товар без лишних понтов.

— То есть ты пойдешь к бадавиям сам? — спросил Жрец, в его голосе прозвучала тревога.

— Я пошлю людей, — ответил Кадар. — Но для первого раза покажу свое лицо. Пусть знают, у кого ключи от складов Динмода. Пусть привыкают.

— А что дальше? — Ликон наклонился вперед, его глаза пристально следили за Кадаром. — Мы же не будем вечно жить от одной партии к следующей. Батареи кончатся.

— Дальше нам нужен монацитовый песок, — Кадар произнес это спокойно, как будто речь шла о новой палатке. — Это основа батарей. Динмод именно на этом и поднялся — менял песок у бадавиев на еду, а еду на контракты получения урана из тория на реакторе. У него было собственное производство батарей. Обители бадавиев — огромный рынок, в пустыне их тысячи. Именно торговля с пустынниками сделала Динмода главным в Церкви и в Колонии. Если мы хотим подняться по-настоящему, а не просто щипать Церковь, надо изучать его опыт.

— Монацитовый песок… — Жрец потер ладони, словно от внезапного холода. — Смертельно опасное занятие, — он посмотрел на Кадара, и в его взгляде читалось понимание всей глубины замысла. — Буквально. Он же радиоактивный. А уран, который из него получают, вообще ужас. Вот почему тебе нужны рабы.

— Не мне, а нам, — не задумываясь, ответил Кадар, и в его голосе прозвучала та самая стальная уверенность, что не оставляет места для возражений. — Горожане не хотят работать на Верховного Жреца, пусть пашут на меня. Конечно, такое мы им не скажем. Официально они будут трудиться на благо Колонии. Во имя будущих поколений. Проглотят и не подавятся, Церковь приучила их к подчинению.

— Ладно. Тогда мне нужно добраться до нижнего схрона с оборудованием, что Динмод спрятал для добычи этого песка. Не кирками и лопатами же мы собираемся его выкапывать.

Кадар вытащил нож и с силой воткнул его в стол. Крутанул рукоятку, выдирая кусок пластика. Поднял его, повертел в свете лампы.

— Конечно, не кирками. Бадавии вон отбойные молотки используют. Только у них месторождения далеко на юге, там их южане щемят, много не накопают. Большое содержание тория, но ведь он радиоактивный. А они таскают его на спинах. У нас песок глубже, но зато безопасный. Шахты Динмода сохранились почти нетронутыми после восстания.

Ликон нахмурился.

— Видел я шахтеров, что Чипка с Карой спасли. Мне они не показались здоровыми.

Кадар развел руками.

— Преступники дохли не от тория, а от недостатка воздуха и плохой воды.

— Хорошо, но мне понадобятся люди для переноски оборудования.

Кадар демонстративно зевнул.

— Завтра бери Тинкана с его командой. Сегодня надо отдохнуть.

Глава 15

Чтобы найти свой путь, нужно сначала забыть чужие тропы.

Имба шел, чувствуя, как марсианский ветер выдувает из тела последнее тепло, как пыль скрипит на зубах, и думал лишь об одном: сделать еще один шаг. Обитель его матери, или точнее, один из узлов Субстрата, оказался далеко в стороне от земель бадавиев. Он уже шел по пустыне неделю. Порой казалось, что он погиб в схватке с Особью, а Субстрат поглотил его и воссоздал в логове Тары. Он уже дважды резал руку, проверяя, течет ли кровь. Но Субстрат мог копировать и человеческую физиологию.

Сквозь клубящуюся пыль Воин заметил каменную гряду, выступающую из песка. Под ней можно было укрыться от ветра, и он остановился на привал. Имба поставил палатку, герметизировал вход, включил генератор кислорода. Батарея была почти на нуле, но это не слишком тревожило: пяти процентов кислорода в атмосфере ему хватало для неторопливого движения. Еда уже кончилась, но и это не было проблемой — он мог добыть съедобные гифы из-под земли или поймать пустынного тушканчика. С водой еще проще — лед можно найти где угодно. При желании он мог теперь в одиночку жить в пустыне.

Сквозь тонкий шелест ветра донеслись шорохи. Имба схватил нож и распахнул палатку, приняв боевую стойку. Но он смотрел не туда. Сильный удар сзади по голове сбил его с ног. В падении он увидел блеск лезвия и успел отклониться, но подняться уже не смог.

— Кровь! — выкрикнул кто-то над ним. — Смотри, у него кровь.

Еще один удар, и сознание поплыло. Дальше пошли обрывки: его переворачивают, грубыми движениями перевязывают голову тканью, пропитанной едким раствором; волокут мимо ребристых скал, не обращая внимания на камни под ногами.

Свет сменился темнотой — они куда-то зашли. Его протащили под низкую арку, и воздух сразу стал плотнее, теплее, запахло грибницей и скученностью человеческих тел. Он понял, что его принесли в Обитель.

Имбу уложили на плетеную лежанку в узкой комнате, где стены, сплетенные из мелких ветвей, казались почти гладкими. К нему наклонилась женщина в маске с просвечивающими фильтрами, коснулась пальцами его виска, и тут же сняла маску.

— Принесите набор для зашивания и дезинфекцию, — сказала она кому-то за спиной.

Осторожные пальцы раскрыли слипшуюся рану, и Имба почувствовал покалывание. Затем укол и боль прошла. Следом почти нечувствительные уколы — рану зашивали. Он успел подумать, что в этой Обители есть хирургические инструменты и обезболивающее, прежде чем снова провалился в темноту.

Проснулся он посреди дня. Хотя Обитель, как и все другие, была под землей, он чувствовал суточные ритмы. Голова стянута тугой повязкой, во рту терпкая горечь. На плетеном табурете у стены сидел мужчина в странном комбинезоне песочного цвета, с худым, резким лицом и маленькими, словно прищуренными глазами.

— Очнулся песчаный бродяга, — констатировал он спокойно. — Мать приказала не убивать.

— А могла? — спросил Имба, сглатывая горькую слюну — похоже, его чем-то напоили.

— Могла, — без выражения буркнул мужчина. — Но у тебя кровь.

— А кто такой «песчаный бродяга»? — спросил Имба, поднимаясь на локте.

Мужчина угрожающе поправил нож на поясе.

— Это те бадавии, кто в одиночку шляется в глубине пустыни. Обычно находят только железки, которые у них были с собой. Остальное съедает Субстрат.

Грибница раздвинулась, пропуская женщину. Она была высокая и сухая, ее фигуру туго обтягивал комбинезон с десятками карманов — из них торчали бинты, банки, блестящие инструменты. Лицо спокойное, тонкие губы сжаты в жесткую полоску. «Мать Обители», — догадался Имба. За ее спиной — двое мужчин, странно знакомых, не то стражей, не то помощников; оба держали руки на ножнах.

— Я Ната, Мать Обители Запада. Ты прошел через земли Субстрата, — сказала она, не утруждая себя приветствиями. — И тебя не съели. Мы ждем объяснений.

Имба сглотнул. Его Симбионт — или уже Субстрат? — отозвался легкой дрожью где-то под затылком. Слова нужно было выбирать осторожно: здесь в Субстрате видят только врага. Он потянулся к глубокому внутреннему карману и вытащил телефон. Пока он «гостил» у Тары, незаметно сделал несколько снимков. Воин полистал черные фото, будто объектив был закрыт. Доказательств не осталось.

— На меня особи Субстрата не реагируют, — решил он сказать полуправду. — Не знаю почему. Раньше пытались убить, но не смогли. Спросите в других обителях — тех, что к северу. Я из группы Кроноса. Мой отец — Сетер, я из его Обители.

Пальцы Матери едва заметно сжались, затем расслабились. Видимо, имя было знакомым.

— Кронос мертв, — сказала она ровно.

— Мертв? — удивился Имба. — Когда я... уходил, он еще был жив. Именно он дал мне задание обезвредить Особь. Вы можете связаться с Матерью моей обители, Лакой. Она подтвердит.

Женщина повернула голову к помощнику, и тот качнул головой.

— Матери запросят матерей, — сказала она. — Ты останешься здесь, пока мы не узнаем, кто ты. Я залечила тебе рану, потому что у тебя кровь. Но кровь бывает и у тех, кто уже не человек.

Она развернулась; ее легкая обувь неслышно скользнула по половицам. Страж с худым лицом отлип от стены и остался стоять. Потом пришли другие, молодые и энергичные. Они толкали друг друга, с любопытством таращились на Имбу, но держали дистанцию, как от незнакомой добычи: непонятно, что та может выкинуть.

— Ты знал, что тебя ударят? — спросил первый из них, черноволосый, с тонкой линией шрама над бровью. — Я Дрем. Ты уклонился. Особи редко уклоняются, прут напролом. Не боятся за свою жизнь.

— Дрем? — нахмурился Имба. — Ты был в Первой Обители?

— Да, но жену не выбрал. Я выбрал Непримиримых.

— Я знал, что мы еще встретимся. Ты ударил неожиданно, — признался Имба. — Я увидел лезвие, сработал инстинкт.

— Хороший у тебя инстинкт, — продолжил Дрем. — Если бы не уклонился, я попал по твоей голове лезвием, а не плашмя, и мы с тобой здесь не разговаривали. Мы давно не видели в песках бадавиев, да еще одиноких. А вот химер и особей — сколько угодно.

— Субстрат тебя не трогает? — переспросил второй, пониже, с рассеченной щекой, на которой шрамы превратились в косую сетку. Раньше их не было. Имба вспомнил его имя: «Тони». — Может, считает своим?

— Может быть, — ответил Имба. — А вы разве не бадавии?

Юноши переглянулись, и их лица потемнели.

— Мы бадавии, — подтвердил Дрем, и в его голосе прозвучала сталь. — Непримиримые. Дали обет истреблять южан, потому что они не люди. В центральных обителях болтают, будто мы деремся с одичавшими людьми? Что их можно пожалеть и переучить?

— У нас их зовут «химерами», — бросил Дрем. — Тварями, если короче. Иногда — вырожденцами. Или просто южанами — они редко пробиваются на север.

— А что вы тут делаете? Разве долг бадавия не защищать свою Обитель?

Дрем нахмурился.

— Здесь, на юге, — ответил он, — мы не растим детей. И зерно не сеем. Это форпост. Мы держим линию, пока север снабжает нас. Большинство здесь — мужчины, которым нечего терять, кроме жизни. Мы идем сюда, потому что это долг перед всеми бадавиями. «Пусть тот, чья душа легка, как песок, идет сеять зерна в долинах. Но тот, чья душа — камень, высеченный ветром, пусть встанет на рубеже, где зори кровавы. Ибо долг не в том, что ты растишь, а в том, что как ты охраняешь рост других. И в этой охране ваше семя, и в этой жертве ваше бессмертие». Черная Книга, глава семнадцатая.

Имба поднял руки в священном жесте.

— «Спросят: „Что оставишь ты после себя, если не колосья и не детей?“ Отвечай: „След на песке, что удержал бурю. И тишину за спиной, где спят мои братья“». Глава девятнадцатая.

Дрем присел на корточки, вытащил из сумки тонкую лепешку, посыпанную крупной солью, с черными вкраплениями грибницы. Отломил кусок и протянул Имбе. Боец доверял ему, преломив с ним хлеб.

Имба жевал сухую лепешку, чувствуя, как соленый вкус расползается по языку, и вслушивался в их голоса. В них не было хвастливости, только усталость людей, привыкших к каждодневной смерти. Потом подобрал подходящую цитату:

— «Хлеб пустыни — не от зерен, а от веры. Соль на нем — слезы земли, грибы — знак жизни, пробившейся сквозь смерть. Раздели его с братом, и ты разделишь душу свою с вечностью». Глава вторая.

Дрем приподнял брови.

— Я вижу, ты изучал Черную Книгу.

— Да, — кивнул Имба. — А некоторые говорят, что в ней есть и я.

Дрем покачал головой и улыбнулся.

— Все бадавии там есть.

Имба потрогал шрамы Дрема.

— У нас есть с кем обмениваться шрамами, — ответил тот. — Южане не брезгуют никакой органикой. Если человек мешает, его убивают и съедают. Если человек важен, его режут аккуратнее, — он отломил еще кусок лепешки, — чтобы тот не умер раньше времени. И тащат к себе, глубоко вниз. Туда мы забраться не можем.

В груди у Имбы болезненно кольнуло, память вонзилась, как игла: белый, режущий глаза свет, влажные, упругие стенки, сжимающиеся в такт дыханию. Что-то холодное и вязкое в вене, будто вливают герметик. Голос Тары — далекий, почти неслышный. Ее руки, проникающие в его тело. Он поморщился.

— Ты был там… внизу? — тихо спросил Дрем. В его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения — лишь проверка.

Имба снова решил сказать полуправду.

— Да. Но Субстрат, видимо, решил, что я мертвый, и выбросил, как мусор. Ночью я очнулся и выбрался.

— Тебе повезло. Обычно назад ходу нет. Но иногда они возвращаются. Тоже тело, те же воспоминания, даже любимые проклятья. Вот только вместо крови у них теперь черная жижа. И внутри ничего нашего — ни легких, ни сердца, ни кишок. Одна грибница. Что-то вроде Симбионта. Только Симбионт мы используем, а Субстрат использует нас. Понимаешь?

Имба провел ладонью по повязке на голове, ощущая хрупкий струп. От его движения пошла кровь. Он специально не стал ее останавливать — пусть видят, что он такой же, как они.

— И как вы понимаете, что вернулся настоящий? — спросил он.

— По-разному, — пожал плечами Тони. — Тестируем. Тепло, запах, реакция на боль, на удар. Но лучший тестер — время. Если в нем есть Субстрат, он торопится наружу. Они не могут долго жить без связи с ним.

— Со временем они выдают себя, — добавил Дрем, и его голос стал тише, будто он делился тайной. — Часть памяти Особи остается у Субстрата, и без связи они тупеют. Путаются в воспоминаниях, сходят с ума. Был у нас один: сначала вроде нормальный, потом начал назвать себя сестрой, которая давно умерла. Вышли на поверхность, и он снова пришел в себя. Но мы его уже скрутили.

— Ты назвал имя Сетера, — вмешался третий, до сих пор молчавший. Он был шире других, с плечами, налитыми силой, и аккуратным шрамом на шее, будто прочерченным лезвием. — Имя твоего отца. Его здесь знают. Сетер заходил дальше многих северян, бывал и в этих краях. И говорил, что Мать — не просто женщина, а память всей Обители. Что скажешь?

Имба понимал: скоро Мать этой обители свяжется с отцом, и правда всплывет. Скрывать было бессмысленно.

— Сетер — мой отец, но не бадавий по крови. Он из города. Хотел лучшей доли для всех. Церкви это не понравилось, и его убили вместе с матерью. Точнее, думали, что убили. На деле он ушел в пустыню. А я рос в городе. Вступил в Сопротивление, восстание провалилось, меня бросили в тюрьму. Я сбежал.

— Сбежал? — Тони недоверчиво качнул головой. — Ты прямо колобок — и от Церкви, и от отца, и от Субстрата...

— Верховным стала Ла Да, а она... моя девушка.

— О как! — кто-то присвистнул. — Все чудесней и чудесней. Жених Верховного Жреца?

По Обители прокатился гулкий смех. Имба знал — его история звучала нелепо, но другой не было.

— Она носит моего ребенка, поэтому и отпустила.

Тони развел руками.

— Так ты еще и отец Спасителя?! Ври, ври, да не завирайся. В боги, видно, метишь. Небось еще и Пророк?

— Матери разберутся, кто ты, — резко оборвал Дрем, отряхивая ладони. — Пока сиди здесь. Ты не пленник, но и не гость.

— А где остальные... — начал Имба, но его перебили:

— Женщины? Дети? — Дрем криво усмехнулся. — Здесь, кроме нас, только матери да те, кто нас лечит. Дети далеко. Их сюда не водят. Мы — Непримиримые. Мы не договариваемся с Субстратом, мы его уничтожаем. И, скорее всего, все погибнем. Мы готовы к этому ради наших детей. Помни об этом, Имба, когда будешь отсиживаться на севере. Непримиримые — вот кто вас защищает.

Они ушли так же стремительно, как появились, оставив его под мягким светом корней на потолке и тихим бормотанием стражей у двери. Имба опустил голову на сложенные руки, чувствуя, как тело постепенно возвращается к нему. Симбионт — или Субстрат? — внутри затих, будто и он не видел здесь угрозы.

Спустя время вернулась женщина, что лечила его. Ловким движением она сняла повязку, осмотрела рану, снова забинтовала — быстро, точно.

— Края чистые, — констатировала она. — Заживаешь быстро. И ты теплый.

— В смысле «теплый»? — переспросил он, встретив ее взгляд.

— Ты держишь тепло, — пояснила она, и ее пальцы на миг замерли у его виска. — Многие из тех, кто возвращается, холодные. Нагреваются, только когда работают. Экономят энергию, для их метаболизма высокая температура не нужна. Грибы вообще не любят нагрев.

— Ты видела многих особей? — спросил он, улавливая в ее прикосновении не ласку, а профессиональную осторожность.

— Достаточно, чтобы не жалеть их, — ответила женщина, отводя руку. — И чтобы не забывать, какие они. Мать запросила твою обитель, скоро будет ответ. Пока отдыхай и думай, человек ты или нет.

Она ушла, и Имба остался один, прислушиваясь к дыханию Обители: низкому гулу голосов за стеной, ровному шелесту вентилятора, мерному шуму в масляных нагревателях. Он размышлял, зачем Симбионт направил его именно сюда. Вспоминал Тару. Ответов не было. С этими тягостными мыслями он погрузился в сон.

Его разбудили на рассвете. Свет над равниной стал водянисто-янтарным, ветер подхватил вековую пыль и погнал ее в причудливые вихри между базальтовыми выступами. Конвой Непримиримых двигался быстро и безмолвно, обмениваясь лишь знаками. Он был привязан к своей постели. Песок скрипел под ногами, полозья волокуши чертили на склонах, усыпанных оливиновой крошкой, тонкие, будто карандашные, линии. Несколько раз над ними проносился Фобос, его плоская тень скользила по стене дальнего кратера, словно рука гиганта, пробующая камень на прочность. Имба удивился, почему он не проснулся, наверное, в питье было снотворное.

— Куда вы меня тащите? — не выдержал Имба, когда они в третий раз свернули с открытой осыпи в серую пасть каменной расселины.

— Знакомиться, — бросил через плечо Дрем. — Октавиан хочет тебя видеть.

Это имя было знакомо Имбе по обрывкам рассказов караванщиков. Вожак тех, кто отрезал себя от Обителей, тот, кто решил, что выжечь нужно не только юг, но и собственные корни.

Лагерь оказался там, где его труднее всего найти: в цепочке естественных пещер, уходящих вглубь языка застывшей лавы. Входы прикрыты плетеными щитами, обтянутыми пыльным полотном цвета породы. Внутри аскетичная обстановка: жесткие лежанки из переплетенных ветвей, аккуратные штабели копий, связки сухофруктов и вяленого мяса, щиты с прорезями, расставленные по кругу. Воздух был сухим — здесь не пахло влажным соком или кисловатой грибницей; ветер наносил столько пыли, что споры не могли укорениться.

Имбу отвязали от волокуши, провели через низкий лаз и вывели в зал, освещенный искусственными светильниками. В дальнем конце стоял вождь Непримиримых.

Октавиан выглядел лет на двадцать, а прожил, говорят, уже тридцать — и оба возраста уживались в нем, как наложенные друг на друга тени. Его лицо напоминало карту каналов: кожа иссечена шрамами так густо, что превратилась в сетку белых линий. Шрамы дугами и штрихами затачивали скулы, стягивали брови, подчеркивая возраст. Глаза темные, как остеклованная лава, но живые, неотрывно наблюдающие.

Он не стал делать вид, что не знает гостя.

— Ты Имба, — сказал он не спрашивая.

— Вы получили ответ? — Имба почувствовал, как внутри перекатывается тяжелый камень надежды.

— Получил. Матери подтвердили все, что ты сказал. Ты нужен мне живым, прежде чем станешь нужен Субстрату.

Имба поймал на себе взгляды охотников Непримиримых — то ли сочувствующие, то ли любопытные, застывшие на грани уважения.

— А знаешь ли ты, почему мы живем в этих скалах и пещерах? — неожиданно мягко спросил Октавиан и шагнул ближе. — Знаешь ли, почему выбрали это место? — Не дожидаясь ответа, он пошел по залу, касаясь ладонью шероховатой стены. — Потому что здесь грибница другая. Она не откликается на зов, но она есть. Потому что там, где Обитель пускает корни, Субстрат слушает. Слишком часто, когда планы обговаривались под живыми куполами, южане знали, куда мы пойдем. Слишком часто там, где витал запах наших симбионтов, витала и чужая тень. Поэтому мы и не доверяем тем, кто был в плену у Субстрата. — Он бросил взгляд на Имбу, будто проверяя, понял ли тот.

Имба слушал, перебирая в уме сказанное, будто ощупывая узор грибницы на стене Обители. Он чувствовал, как живой, подземный мир откликается на его дыхание, на шаг, на прикосновение. Здесь не было пусто, как в пустыне. И все же Октавиан был близок к отгадке. Субстрат и Симбионт: два режима одной плоти? Две стороны одной сети, натянутой под всей коркой Марса? Неужели, когда бадавии шепчутся с грибницей, кто-то на юге слышит это шуршание, как шорох песка по крыше?

Октавиан приказал освободить Имбу, но велел оставаться начеку. Тони и Дрем развязали пленника. Тот поднялся, медленно разминая затекшие мускулы.

— Сетер утверждал, что ты сбежал из дома в три года, — сказал Октавиан, внимательно наблюдая за реакцией.

— Неправда, — отозвался Имба. — В три года Церковь взорвала наш дом. Мои родители погибли.

Брови Октавиана поползли вверх.

— И ты не переживаешь об этом?

— Я долго считал отца мертвым. А он оказался жив. Скорее, я рад.

— Хорошо, — кивнул Октавиан и жестом попросил подать напиток. — Ничто не прочищает мозги лучше нашего самогона.

Имбе протянули кружку. Он сделал глоток — и тут же закашлялся — едкая горечь обожгла горло.

— Это же настойка полыни! Дайте чем-нибудь запить!

Дрем метнул ему бутылку. Имба поймал ее на лету и залпом осушил.

— Ты в самом деле считаешь себя пророком? — не отступал Октавиан.

Имба откашлялся и мотнул головой.

— Это богохульство. Пророка провозглашает племя, а не он сам.

— Ты говорил, что залег в торпор перед бурей, а очнулся уже в логове Субстрата. Каково было там?

Имба лишь пожал плечами.

— Я очнулся не в логове, а в пустыне. Я это уже говорил.

— Видел ли ты Арасуль там?

Имба удивленно взглянул на него.

— Она Верховный Жрец в городе. Что бы ей делать в пустыне?

— Но ты утверждал, что встречался с ней недавно.

Имба нахмурился.

— Ничего подобного я не говорил. Общался с ней по рации на Аванпосте — да.

Октавиан отбил дробь пальцами по ножнам своего меча и повернулся к собравшимся бадавиям.

— По первому впечатлению, перед нами человек, а не Особь. Это подтверждает и Мать Ната: биопсия его органов, взятая во время сна, показывает, что он не отличается от бадавия. Его слова совпадают с тем, что мы знаем из Обители Сетера и других источников. В первом приближении будем считать его человеком.

— Так это была проверка? — спросил Имба, все еще отходя от горечи полыни.

Октавиан кивнул, и в его глазах мелькнула твердая решимость.

— Да. И она еще не закончена. Сходим еще туда, куда не достает Субстрат. Посмотрим, будет ли он продолжать давать тебе подсказки.

— Я такой же мутант, как и вы, — усмехнулся Имба. — Во всех нас живет Симбионт.

— Пойдем, — кивнул Октавиан.

Воины расположились на отдых: кто-то ел, кто-то спал, кто-то чистил оружие. К стенам пещеры прикреплены ящики, из которых Непримиримые доставали бутыли с водой и провизию. Проходя мимо, Имба думал, где же они добывают ресурсы, если у них другой, не работающий Симбионт? Разве что остальные обители содержат их.

Они с Октавианом прошли дальше, к лестнице, вырубленной в риолите. Коридор вел вниз, огибая огромный пузырь древней лавы. Стены пересекали вкрапления черного обсидиана. К запахам жилья добавился резкий, металлический привкус, как у крови, прижатой к небу. И вдруг Имба понял, где они — в старой Обители, о которой говорили в караванах с затаенной смесью страха и интереса. Здесь когда-то вились черные жилы грибницы, тянулись через породы, мягко светились в сумраке. Теперь все было мертвым. Там, где обычно черные побеги выглядывали из трещин, было нечто белее снега на полюсе, хрупкое, как зола. Они торчали, как голые кости из песка, и не отзывались на призыв Имбы. Симбионт внутри Имбы замер.

Октавиан остановился, присел на корточки у одного из побегов, взял его между двумя пальцами и отломал небольшой росток. Белая, почти прозрачная сердцевина раскрошилась порошком.

— Зачем вы убили ее? — Имба невольно вздрогнул.

Октавиан неожиданно расхохотался — громко, со злостью, и смех его, ударившись о свод, рассы́пался затихающим эхом.

— Мы бы не смогли. — Он сплюнул в пыль и покачал головой. — Его убили южане много лет назад. Напали, когда охотничьи команды были в походе. Уничтожили Обитель так, что осталась лишь эта мертвая красота. Перебили или забрали в плен женщин и детей. В живых остались те, кого не было дома. В одной из команд был я. С тех пор мы ведем войну. Без примирений. Против южан, против Субстрата, что уничтожил наших родных.

Он погладил белый ошметок между пальцами, и свет фонаря скользнул по шрамам на его щеке.

— Симбионт пытался защитить нас. Возводил стены, лечил раненых, гасил пожары. Он сопротивлялся. Тогда они сделали с ним что-то... Высосали? Сняли кожу? Он умер, как умирает человек от отчаяния.

— Это безумие, — тихо выдохнул Имба.

— Это война, — также тихо, но неумолимо парировал Октавиан. — Мы не выбираем средства там, где с нас снимают кожу.

Они постояли в молчании, слушая, как ветер гудит в пористой пемзе над головой, как где-то в глубине осыпается сухая крошка. Октавиан вытер пальцы о штанину и повернулся к Имбе.

— Ты спрашивал, зачем я тебя позвал. Отвечаю: ты умеешь подходить к южанам, не вызывая ярости. Это не меняет их сути, но дает нам шанс. Останешься с нами, пойдешь с отрядом, научишься смотреть и воевать по-нашему и мы станем сильнее. Мы выбьем их оттуда, где они мнят себя хозяевами.

Имба смотрел на белые обломки ветвей, на тонкую полоску пыли на иссеченных шрамами пальцах. В памяти всплывал образ: отец в тенистой галерее Обители, где стены дышат запахом хлеба; жена на пороге, ее руки в мокрых гифах. А еще он вспомнил слова Кроноса, что ему место среди Непримиримых. Он вздохнул, и звук затерялся в тишине пещеры.

— Я должен вернуться, — сказал Воин. — Поговорить с отцом. Увидеть жену. И еще... — его взгляд ушел в темный зев туннеля. — Мне нужно добраться до Аванпоста колонистов. Я чувствую, что именно там сейчас центр перемен. Может, у них есть сведения о южанах или оружие.

Октавиан задумался. Пятно света от фонаря медленно сползло с его щеки на висок и погасло, оставив лицо в полумраке.

— Я вижу в тебе силу и ответственность. Это и значит быть человеком. Но, чтобы стать лидером, а тем более пророком, тебе не хватает опыта и мудрости. А времени у тебя мало. — Он достал маску ИГК, и, не одевая ее, сделал несколько коротких, шипящих вдохов. — Поэтому я не стану спешить. Отправишься на север с ближайшим караваном. К закату завтрашнего дня соберем людей и груз. Пройдешь с ними бо́льшую часть пути. На втором перевале они свернут, а ты пойдешь дальше. Я договорился с караванщиком Греем.

— Грей? — переспросил Имба. — Я видел его в Первой Обители.

— Тем лучше. Не благодари, — отрезал Октавиан и, смягчив тон, добавил: — Благодарить будешь, когда вернешься живым.

— Ты в самом деле веришь, что я стану пророком?

Октавиан тяжело вздохнул и шрамы на его лице натянулись.

— Пророк появляется тогда, когда в нем есть нужда. Не боги его посылают и не случайность его рождает — его создает сама пустыня, голод сердец, немота отчаяния. Народ, задыхающийся в темноте, начинает искать голос — и тогда первый, кто осмелится сказать то, во что все боятся поверить, становится Пророком. Им может быть пастух, воин, даже ребенок — неважно. Важно, чтобы в его словах люди узнали ту веру, без которой уже не могут дышать.

Имба молча смотрел на белесые пятна мертвой, раздавленной грибницы. Похоже, этот Симбионт — та часть, что уцелела, — ведет Непримиримых на войну с Субстратом. Но если Симбионт и Субстрат — единое целое, зачем им воевать друг с другом? Или, может, так ищутся новые пути развития? И какова истинная роль его, Имбы, — просто транслировать предначертанное Черной Книгой или все же найти собственный путь?

Они поднялись на поверхность, в тусклый день, где небо налилось густым багрянцем, словно борщ со свеклой, и дышать стало тяжело даже через ИГК. Здесь, на юге, кислорода не хватало даже бадавиям. Ветер гнал по склонам тонкие, извивающиеся змейки песка, и, казалось, будто вся планета — гигантский живой организм, а люди на нем — паразитический нарост.

Непримиримые были поглощены повседневными делами: одни точили клинки, другие латали потертую одежду, третьи проверяли винтовые подсечки на копьях, а кто‑то тихо молился — не Двуединому, а Спасителю. Имба знал о вере бадавиев из Черной Книги: согласно ей, Спаситель придет и вознаградит их суровую пустынную аскезу. Если на севере к Черной Книге относились скорее, как к сборнику мифов, то здесь, на юге, она была основой жизни и путеводной звездой в жестоком существовании Непримиримых.

На груди многих воинов он заметил стеклянные бусины на шнурах — в них хранился последний выдох дорогих им людей. Согласно вере, Спаситель поднимет мертвых для последней битвы, но только если живые сохранят этот последний выдох. Со временем традиция изменилась: теперь воздух из бусины дают вдохнуть новорожденному, чтобы дух ушедшего переродился в нем.

Ночью, когда Фобос пронесся низко и стремительно, словно пустынный тушканчик, спешащий на случку, Октавиан нашел Имбу у входа в лагерь. Присел рядом, молча поковырял песок ножом, выводя на земле замысловатую спираль.

— Когда будешь в Обители своего Отца, или на Аванпосте, или в городе, помни — ты часть нас. Северяне надеются, что придет Спаситель и выведет их из пустыни. Мы не надеемся, мы боремся. Наше будущее в наших руках. Помни, твой дар — не только твоя ноша.

— Я знаю, — ответил Имба. — И еще знаю, что то, что ты сказал о Симбионте, близко к истине. Субстрат и Симбионт не два врага. Это одно тело. Просто ты видишь шрамы, а я — кровь, что бьется под ними.

Октавиан коротко хмыкнул:

— Это тоже знание. Смотри, только чтобы оно не сделало тебя мягким. Мягкое в пустыне не выживает. Пророку, чтобы нести истину, нужно быть убежденным в ней.

Они посидели еще немного. В этом негостеприимном мире, где даже свет казался пылью, Имба впервые ясно ощутил, как далеко протянуты невидимые гифы Субстрата — от этой пещеры до дома, от дома к северу, и дальше, до самого города. Вся планета была опутана его сетью, и Имба вдруг почувствовал себя мелкой песчинкой, уносимой ветром.

Наутро караван готовился к выходу. Непримиримые укладывали в рюкзаки металл — обломки железных метеоритов, которых было много в пустыне. Один из таких рюкзаков достался и Имбе. Он хотел спросить, зачем и куда они несут эту тяжесть, но Грей лишь мрачно посоветовал ему заткнуться.

Караван тянулся цепочкой среди бледных дюн, оставляя на рыжей корке Марса узор из едва заметных следов. Тонкий, пронизывающий ветер елозил по металлу в рюкзаках, скрипели лямки, врезавшиеся в плечи, глухо постукивали друг о друга болванки. Солнце тут не грело, оно лишь фиксировало свое существование. Имба переставлял ноги размеренно, как учили, шевелил пальцами в перчатках, чтобы кровь не становилась вязкой, и постоянно проверял крепление своего вьюка. Рюкзак тянул вниз так, будто в нем был кусок холодной, мертвой планеты.

Обитель Отца была где-то на северо-западе, за черными грядами и высохшими руслами — еще дня четыре хода, если не попадут в бурю. Имба цеплялся за эту мысль, как за поручень, но каждый шаг убеждал: путь растянется, если он продолжит считать себя горожанином, а не одним из бадавиев.

Привал устроили в тени базальтовой плиты, где не было ветра. Поставили легкие палатки, углубленные в песок, сняли вьюки, достали скудную еду. Вода пошла по кругу — терпкая, с привкусом железа, но каждый глоток казался драгоценным подарком. Кто-то жевал вяленое мясо, кто-то варил суп из сухой грибницы на портативной плитке.

Имба уселся на край плиты, прислонив спину к шершавому, холодному камню. Ноги гудели, плечи ломило, в горле першило от пыли. Он ткнул ботинком свой мешок с металлом, услышал, как тот едва заметно звякнул и спросил в пустоту — хотя было ясно, что его услышат:

— Зачем мы тащим железо в другие обители? Разве не проще плавить сталь на месте?

Грей медленно поднял взгляд. Его глаза, прищуренные от ветра, скользнули по Имбе с той снисходительной усмешкой, которую вырабатывают за годы жизни в пустыне.

— На месте? — переспросил он, и его голос прозвучал сухо, как треск ветки. — На Марсе нет огня, как же нам выплавить железо из руды? Поэтому мы собираем метеоритное железо, городской лом и везем на север. Там живут лучшие кузнецы в поселениях, куда еще не добрались южане. Они редко слышат выстрелы. У них есть время слушать металл.

— Слушать металл... — Имба буркнул, отводя взгляд. — В Колонии все проще. Есть плавильные печи, есть три-дэ-принтер, есть чертежи. Ставишь задачу и через несколько часов у тебя готовый предмет.

Он достал телефон, показал несколько снимков городского производства — роботизированные линии, мерцающие экраны. Грей выпрямился, встряхнул рюкзак, и металл внутри звякнул глухо, словно протестуя.

— Торговля с Колонией всегда шла еле-еле, — сказал он, и в его голосе зазвучала усталая горечь. — И сейчас не коммерция, а детский обмен — и по качеству, и по количеству. Их продукции хватает только ближайшим обителям. Горожане боятся, что мы станем делать оружие. Они не понимают, что единственные, кто защищает их от южан — это мы, и нам нужно чем-то воевать.

— Но можно попросить у Колонии печь и принтер, — не сдавался Имба, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение. — Зачем кузнец? Металл есть металл.

— И как ты собираешься плавить металл? — вмешалась молодая женщина с черной лентой на запястье. Она сидела на корточках, и лезвие ножа в ее руках ловило тусклый свет, скользя по грубой ткани. — Печать — это хорошо, когда у тебя есть все: порошок, энергия, техники для обслуживания. А у нас ничего нет. Энергии едва хватает на обогрев и свет, техников нет. А главное, мы будем зависеть от чужих технологий. Сегодня мы дружим с Колонией, завтра — воюем. И что тогда?

— А еще традиции, — добавил Грей, и его пальцы сжали край рюкзака. — Бадавии доверяют тому, что могут контролировать. Никому не нравится, когда Колония тянет нас за ниточки. Пусть их ниточки золотые, но мы знаем цену таким узам.

Имба кивал, хотя внутри все кипело. Он вспомнил цех около реакторной башни — лаконичные манипуляторы в желтых кожухах, остекленные лотки, по которым ползли детали. Там царила тишина, прерываемая лишь гулом машин.

— Ладно, — произнес он. — Я понял, почему мы перевозим металл. Не понимаю только, почему все так переплелось. Субстрат, Симбионт, бадавии, южане, горожане — каждый тащит в свою сторону.

Слово повисло в воздухе тяжело: «Субстрат». Будто нож, вставленный в живую плоть. Грей сжал губы так, что они побелели. Женщина с черной лентой отложила нож и склонила голову, прислушиваясь к тишине под песком.

Имба отвел взгляд, задержав его на горизонте, где небо сходилось с пустыней в дрожащем мареве. Мысли вновь возвращались к войне Субстрата с самим собой — к бесконечной, изматывающей внутренней борьбе. Симбионт в теле бадавиев не был ни начальником, ни богом; он казался соседом, поселившимся в крови. Этот товарищ подсказывал, требовал, иногда давил невидимой тяжестью. Имба вспомнил Первую Обитель и невесту. Симбионт выбирал: с кем жить, кому рожать, а кому нет. Имба чувствовал под кожей глухое отторжение — он не хотел, чтобы за него принимали решения. Но он видел в этом и расчет: холодный, жесткий, бесстрастный. Симбионт превращал тело в инструмент выживания: укреплял кости, обострял реакцию, делал волю устойчивее. Он исправлял недостатки, как безжалостный инженер, чтобы выжить любой ценой. Каждый отдельный человек для него ничего не значил. Ценность субъекта только в воспроизведении потомства и его выращивании. Это был медленный, тяжелый путь, но он сохранял человечность. Хотя, похоже, Субстрат уже разочаровался в этом направлении и собирался его свернуть.

Другой путь лежал от Субстрата в сторону Тары — холодный и чужой. Он манил призраком бессмертия, но цена была непомерна: отказ от человеческой природы. Отказаться от тепла прикосновения, сбивчивости живого слова, от самой возможности духовной близости. Полное слияние в единый организм, где ни одна мысль больше не принадлежит тебе. Это было выгодно для выживания, эффективно, как муравейник. Но в такой системе не оставалось места свободе — и это пугало.

Колония представлялась хрупким осколком прежней жизни, крошечной каплей человечности, сверкающей в пыли. Здесь сохраняли не только тела — здесь берегли право выбора. И именно эти хранители прошлого были ближе всех к исчезновению. Ресурсы истощались, как песок, утекающий сквозь пальцы. Нанопленка требовала ремонта, но технология производства давно утрачена. Роботы замирали в ожидании ремонта, для которого не было чипов. Термоядерный реактор заменили блоком со старого корабля — его хватит лет на десять. Потом Колония начнет медленно задыхаться. Если раньше Субстрат не поглотит ее.

— Надо выбрать путь, — сказал он, не заметив, что произнес это вслух. — Нужно понять, куда идти. И мне нужен совет.

— Совет, — фыркнул Грей, — это камень в кармане. Иногда утяжеляет, иногда помогает устойчиво стоять. Иногда его можно кинуть в противника. Но он тебя не согреет. Где ты возьмешь свой камень, Имба?

Имба коротко хмыкнул.

— У Чипки. Самый умный товарищ. Он сидит на Аванпосте, там, где сейчас куется будущее Колонии. У него мощный компьютер, с ним даже Голос Бога считается. Чипка не боится задавать самые опасные вопросы.

Грей посмотрел на него долго и пристально, как смотрят на бугорок на горизонте, который тщетно пытается стать горой.

— До Аванпоста отсюда день с хвостом по прямой, — заметил он. — Но по прямой только ветру хорошо. Вдоль гряд два дня, если повезет. У нас цель — Обитель Отца. Нужно донести груз. И буря висит где-то там, — он кивнул в сторону бледной, угрожающей туманности на севере. — А ты решил уйти?

Имба сжал пальцы до хруста в суставах и медленно разжал. Он уже все решил — просто слова еще не сложились в нужную фразу.

— Я дотащу свой груз до Обители, — сказал он, и слова прозвучали твердо, как удары по камню. — Оттуда пойду к Аванпосту, поговорю с Чипкой, вернусь. Или присоединюсь к той группе, что идет оттуда. Мне нужен совет, нужен широкий взгляд. Без этого получится, что мой выбор кто-то делает за меня. Не хочу, чтобы мне что-то постоянно нашептывали.

— Машины тоже умеют шептать, — усмехнулась женщина с черной лентой, и ее глаза блеснули в полумраке. — Горожане стали слишком часто прислушиваться к голосам нежити. Еще хуже, когда Верховный нашептывает им прямо в голову.

Имба смахнул с лица налипшую пыль и улыбнулся, чувствуя сухость потрескавшихся губ, и повернулся в девушке.

— Имя у тебя есть? Или ты тоже из Непримиримых, кто живет без имени, чтобы не привлекать лишний взгляд Субстрата?

— Зовут меня Саит, — ответила она, и в ее голосе прозвучала тихая, но отчетливая гордость. — И чужих взглядов я не боюсь. Мы встретимся еще, раз ты собрался идти в Аванпост.

— Почему ты так думаешь?

Она лишь пожала плечами, и ее улыбка растворилась в тени, оставив после себя обещание.

Ночью они стали на ночлег у черного выступа, из которого торчала арматура — след от давней биостанции, почти съеденной песком. Поставили палатки, низкие и приземистые. Над головой выплыл Фобос — оплывший, рыжий камень, несущийся по небу с сумасшедшей скоростью.

Имба лежал на спине, подложив под голову жесткие рукавицы, и считал удары сердца, ровные и гулкие в тишине. Рядом кто-то шевелился — может, Саит, может, Грей — ночь скрывала лица, оставляя лишь силуэты и шорохи. Он снова проговорил про себя, как мантру: «Обитель, Аванпост, Чипка». Вспомнил, как в детстве они бегали вместе — он, Чипка и Ликон. Одного друга его уже не было, другой оставался за горизонтом.

Утром ветер сменился, стал резким и колючим, пыль потемнела, приобретя угрожающий, медный оттенок — верный признак надвигающейся бури. Шли быстро, почти бегом, оставив разговоры для лучшей погоды. На крутом подъеме Имба оступился, свалился на колено — металл в рюкзаке дернул его назад с жестокой силой. Ремни впились под мышку так, что на мгновение потемнело в глазах. Грей мгновенно оказался рядом и подхватил мешок.

— Учись нести груз ответственности, — сказал он без осуждения. — Он будет с тобой до самой Обители. И дальше, всю жизнь.

— Но я знаю свой долг, — отозвался Имба.

— Тогда поспеши, караван уже ушел, — он показал рукой в пыльную, колеблющуюся даль. — Нужно торопиться, чтобы его нагнать. Скоро буря.

— Да, буря скоро… — согласился Имба, взвалил рюкзак и последовал за Греем в наступающую рыжую мглу.

Глава 16

В подземелье нет героев. Есть только те, кто выжил, и те, кого засыпало.

Ликон с небольшим отрядом под командованием Тинкана отправился в глубины подземелья за оборудованием. Шли долго — Освободительная армия прятала самое ценное глубоко, в каменных недрах старого города. Оборудование забрали без проблем. Проблемы начались на обратном пути.

— Фонари вниз, шаг шире, не шумим, — коротко бросил Тинкан, его голос глухо отозвался эхом в узком ходе.

Большинство проходов к базе Кадара оказались завалены, поэтому оставшиеся использовались часто. В этом была опасность попасться в ловушку. Переносить убежище было непросто — слишком много вещей. Ликон не раз предупреждал Кадара: излишки обременяют бойцов, а роскошь расслабляет. Но он понимал и командира: зачем сражаться, если нельзя хорошо отдохнуть?

— Тихо, — скомандовал Тинкан остановившись. — До развилки два пролета. Сава, проверь верх.

Девушку недавно арестовали, но не смогли обвинить — при ней не нашли оружия. Силовой аппарат Церкви работал все хуже: законы были строгими, но их исполнение — необязательным. Как только Лада ослабляла узду на своих подчиненных, они переставали работать.

— Наверху чисто, — отозвалась Сава, ее фонарь скользнул по сводам, выхватив сталактиты, покрытые вековой пылью. — Справа сквозняк, слева влажно, пахнет плесенью. Но что-то не так. Здесь кто-то был.

Тинкан внимательно осмотрел стены.

— Следов не вижу. Если прошли офицеры Церкви, могли оставить датчики звука и движения. — Он повернулся к Освободительной армии: — Несем аккуратно, разведывательное оборудование хрупкое.

— Дальше я. — Ликон пошел первым, его тень прыгала по неровной стене. — Держим дистанцию.

«Хотя Церковь не использует мины», — подумал Ликон.

Первый выстрел раздался внезапно — короткий, сухой хлопок, оглушительный в каменном коридоре.

— Церковь! — крикнул Жрец, вжимаясь в ближайшую выемку.

— Дым! — Тинкан сорвал с пояса дымовую шашку, бросил под ноги. Белесая едкая пелена быстро заполнила проход. — Назад! Сава, влево за уступ!

Гул слепящих вспышек прошел по тоннелю. Из марева вынырнули угловатые фигуры в черных бронежилетах церковной охраны.

— Они уже здесь, — прошипела Сава, поднимая автомат. — Засада.

— Ложись! — Жрец дернул ее за ворот, одновременно сам получил пулю в бок. — Аах… черт! Огонь короткими!

— Жрец, у тебя кровь. — Сава, не отрываясь от прицела, протянула ему бинт.

— Потом, — резко ответил Ликон, стиснув зубы, и дал длинную очередь по темноте.

Сквозь грохот пробился голос Тинкана:

— Поднимаемся! Держим левую стену, к развилке!

— На левой уже никого, — сказал Тарек, тут же охнув и сжав грудь, где ткань куртки быстро потемнела.

— Впереди развилка, — бросил Тинкан, меняя магазин. — Если их запереть в этом рукаве, уйдем.

— Их мало, но они опытные, в бронежилетах, — прохрипела Сава прислушиваясь. — Слышны шаги справа и сверху, с перекрытия. Нас окружают.

— Ящики не бросаем, — приказал Тинкан, перехватывая автомат. — Два шага — перебежка. На счет три.

— Раз, — выдохнул он, в тишине между выстрелами это прозвучало как приговор. — Два. Три!

Он рванулся вперед, как тень. Струя огня прожгла дым, на миг осветив летящие осколки камня. Ликон споткнулся о тело, тут же вскочил, чувствуя, как горячая кровь разливается по боку. Сава, согнувшись почти вдвое, тащила тяжелый ящик. Тарек шел, прижимая ладонь к груди, лицо в свете фонарей казалось землистым.

— Влево! — Сава дала длинную очередь вдоль стены, кто-то из противников тяжело рухнул на пол.

— Жрец, я пойду вперед. — Тарек обернулся на бегу, глаза лихорадочно блестели. — Прикрою отход.

— Идем вместе, — резко сказал Ликон, хватая его за плечо. — Живыми уйдем, понял? Все живыми.

— Слишком узко. — Сара выглянула из-за уступа, оценив щель следующего хода. — С ящиками не пролезем. Проход завален.

— Бросаем второй ящик, — приказал Тинкан. — Остальное восстановим.

Очередь ударила в потолок, осыпав их мелкими камнями и пылью. Ликон прижался к стене, ощущая нарастающую слабость.

— Ты как? — Сава прижала ладонь к его боку, рука тут же стала мокрой и горячей. — Жарко. Пуля прошла навылет, но ты должен уже свалиться от потери крови.

— Пока дышу — все в порядке, — сквозь зубы ответил он. — Тарек, на развилке — в сервисный лаз, помнишь, за решеткой?

— Понял, — голос Тарека стал ровным и спокойным. — Прикройте три секунды.

— Без героизма, — жестко сказал Тинкан. — Приказ: отходить всем.

— Уже поздно без героизма. — Тарек улыбнулся, его улыбка была ясной в кровавом полумраке. — Сара, возьми пульт. Если что… активируй заряд дистанционно.

Сава схватила его за рукав, пальцы побелели:

— Не делай так. Мы тебя вытащим.

Он покачал головой, в глазах — усталое принятие.

— В моем легком литр крови. Я не дойду, умру по дороге. Не тратьте время.

Ликон заслонил их собой.

— Я иду вперед. Отобьемся вместе.

— Нет, Жрец. — Тарек твердо оттолкнул его. — Ты нужен там, где еще можно выжить. Не здесь.

Грохот шагов и лязг затворов приближались. Из дыма появились первые фигуры. Теперь можно было разглядеть причину их угловатости: офицеры Церкви носили спец-бронежилеты. Обрывки нанопленки невозможно обработать, их засовывали в тканевые мешки и использовали в качестве бронеплит. Пробить такую броню обычными боеприпасами было невозможно. Ликон знал это с лекций по военной подготовке в Академии. Им говорили, что такой защиты мало — не хватало материала. Теперь перед ним дюжина бойцов в такой экипировке. Лада перешла к активным действиям, не считаясь с затратами.

— Все к лазу! — скомандовал Тинкан, голос стал хриплым криком. — Центр — на мне. Тарек, считай.

— На три. — Тарек присел у развилки, пододвинул под себя ящик со взрывчаткой. — Раз.

— Два. — Сара дала длинную очередь вдоль стены, срезала первого штурмовика. Он тут же поднялся и отполз под укрытие.

— Бронежилеты, мать вашу, — выругалась она.

Тинкан сменил магазин резким движением, открыл яростный огонь. Ствол раскалился до малинового свечения. Рикошет от колонны попал ему в плечо, он глухо охнул и завалился, теряя сознание.

— Три, — сказал Тарек и встретился взглядом с Ликоном. В его взгляде читалась странная ясность. — Спасибо, Жрец. За все.

— Вернись к нам, — прошептал тот сквозь зубы, понимая бесполезность слов.

— Вернусь в другом мире, — глухо ответил Тарек, улыбнулся и бросился к офицерам Церкви, прижимая к груди ящик.

Ликон спрятался за выступом, выпуская весь магазин по засаде. Нужно было дать товарищу хотя бы несколько секунд. Затем отбросил пустой автомат и нырнул в узкий, темный, как пасть, сервисный лаз.

Там его уже ждал офицер Церкви. Черная, обтягивающая форма, шлем, интегрированный с дыхательной маской, скрывавшей лицо. Никакого бронежилета, разве что скрытого ношения. В руке широкий боевой нож. Ликон инстинктивно выхватил пистолет и выстрелил почти в упор. Офицер небрежно, с пугающей легкостью уклонился, движение было плавным, как у змеи, и прыгнул навстречу. Жрец блокировал удар пистолетом, не удержал его и выронил. Ушел в сторону и выхватил свой клинок.

В тесном пространстве не было места для финтов или сложных приемов. Оба противника обрушили друг на друга град коротких, колющих ударов. Ликон тут же поймал несколько касательных, неглубоких ран на предплечье и в боку, тогда как офицер остался невредимым. Он словно играл с ним, уворачиваясь с кошачьей грацией, кружа и заставляя Жреца тратить последние силы. Да и ранения не давали ему драться в полную силу.

Ликон стиснул зубы, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы, сжимающие рукоять. «Если ты думаешь, что можешь просто зарезать меня здесь, как щенка, тебя ждет сюрприз».

— Бейся, как мужчина, черт тебя дери! — зло прошипел он, перекинул нож из правой, онемевшей руки в левую и с рыком прыгнул на противника, забыв про защиту.

Вдруг офицер замешкался и отпрыгнул в сторону, разрывая дистанцию. Затем резким движением включил налобный фонарь и направил ослепительный луч прямо в лицо противнику.

— Ликон? — раздался женский голос, искаженный фильтром маски, но до боли знакомый.

— Лета?! — прохрипел Жрец, заслоняясь от света рукой.

Лета медленно опустила нож, лезвие которого блеснуло в луче фонаря.

— Не ожидала встретить тебя здесь. Думала, ты умнее, чем ввязываться в такие авантюры.

Ликон тоже опустил клинок. Боль и напряжение начали медленно отступать, уступая место холодному изумлению.

— Ты меня арестуешь?

Лета покачала головой, и этот жест в громоздком шлеме выглядел почти комично.

— Если арестую, ты не доживешь даже до суда, Лада убьет тебя голыми руками. Точнее, — она сделала зловещую паузу, — головой. Она теперь способна дистанционно поджаривать мозги.

Ликон помолчал, переводя дух. Потом почесал затылок, смахивая капли пота, смешанные с пылью и кровью.

— Тогда как поступим?

— Уходи. Сейчас же, — ее голос стал жестче. — Я сделаю вид, что не встречала тебя. — Она сняла шлем и ослабила маску. В тусклом свете фонаря открылось ее лицо — усталое, серьезное, со слипшимися от пота темными прядями волос. — И лучше больше не попадайся. В следующий раз наша встреча вряд ли будет один на один.

Она прижала два пальца левой руки к сердцу: «Я тебя ненавижу». Ликон улыбнулся и ответил тем же жестом, но правой рукой. «Бог любит нас» или «Я люблю тебя». Его пальцы нащупали в кармане носовой платок, истлевший от времени и грязи. Ткань рассы́палась в руках, едва он попытался ее развернуть.

— Когда-то ты перевязала им мою рану, — голос его был спокоен, но в глазах мелькнуло что-то давно забытое. — С тех пор я его храню.

Лета взяла обрывки. Она сжала пальцы, и платок хрустнул, превратившись в поток трухи, посыпавшейся на пол.

— Опять приходится тебя выручать, — сказала она, и в ее голосе зазвучала усталая твердость. — Но сейчас ставки выше. Брось Кадара. Его дни сочтены.

— Я учту, — кивнул Ликон. — А ты обуздай аппетиты Лады. Рано или поздно это чудовище сожрет всех вокруг, и тебя в том числе.

Лета сняла маску. Конденсат брызнул на пол, а ее лицо, бледное в тусклом свете, на миг стало уязвимым.

— Иди, пока я не передумала. Только не туда, куда собрался — там мои люди. Тебе с ними не справиться, а у них приказ пленных не брать. Возвращайся. На этом пути у тебя еще есть шанс выпутаться.

Он не стал ждать продолжения и прыгнул назад. Там все еще кипела схватка. Тинкан лежал неподвижно, остальные, прижавшись к стенам, отстреливались уже почти механически, на последнем дыхании. Жрец рванулся к командиру, и вместе с Савой они бросились в сторону — как раз в тот миг, когда мир взорвался и опрокинулся. Горячий и плотный воздух ударил в спины, пламя лизнуло камни, сдувая с них крошку, потолок взвыл, осыпаясь гравием. Ликон рухнул на землю, но чья-то сильная рука вцепилась ему в плечо — Сава тащила его в узкий сервисный колодец, в темноту, к спасению.

Тинкан, откашлявшись пылью, пытался подняться. Из его ноги, разорванной осколком, кровь хлестала густыми, прерывистыми толчками.

— Кто жив? — его голос был хриплым, но собранным.

— Я, Сава. Ты… Все.

Не теряя времени, Тинкан сорвал с себя ремень и туго перетянул рану выше колена. Боль скривила его лицо, но в глазах горел холодный огонь.

— Вперед. Подбираем всех, кто еще дышит. Считать будем потом.

Они двинулись, спотыкаясь в тесноте прохода, где воздух был густым от дыма и пыли.

— Слева кто-то стонет, — вдруг замерла Сава, прижав ухо к шершавой стене. — Там должен быть боковой ход.

— Ломай, — коротко бросил Ликон, суя ей в руки карабин. — Быстрее.

Камни, уже потрескавшиеся от взрыва, поддались под ударом приклада. Ликон протиснулся в образовавшуюся щель и через мгновение вытащил на свет молодого бойца. Тил был залит кровью, его глаза широко открыты от шока.

— Держи его. — Сава вколола шприц-тюбик с анальгетиком и стала накладывать повязку на рваную рану на его плече. — Тил, не смотри на рану. Смотри на меня.

— Они нас найдут, — прошептал юноша, и в его шепоте слышался леденящий ужас. — Они знают наши лазы. Знают все.

— Молчи и дыши, — прорычал Тинкан, опираясь на стену. Его лицо было серым от боли и усталости. — Идем.

Шипение дверей укрытия растворилось в размеренном гуле вентиляции. Кадар стоял у стола в полной экипировке, будто только что вернулся с поверхности или готовился к выходу. Его взгляд, холодный и острый, сразу нашел Ликона.

— Ликон. — Приветствия не последовало. — Где Тинкан? Где остальные?

— Тинкан в лазарете. Ногу, возможно, не спасти. — Голос Ликона был хриплым, будто пропущенным через раскаленный песок. — Выжила половина отряда. Я, командир, Сава и Тил. Остальных скосили в засаде. Тарек… он обрушил развилку. На себя.

Кадар медленно перевел взгляд на окровавленный бок товарища.

— Ты тоже выглядишь не лучшим образом.

— Пустяки. Печень немного разорвало.

— Что?! — Кадар резко выпрямился. — Это же смертельно!

— Не для меня.

Молчание повисло в воздухе, тяжелое и густое. Кадар бросил взгляд на правую руку Жреца, ту самую, что появилась почти год назад, и стиснул зубы. Вопросов не последовало.

— Что произошло у схрона?

— Патруль Церкви ждал нас в главном коридоре, — начал Ликон, и каждое слово обжигало горло. — Дымовая завеса не помогла. Они знали наши маршруты.

— У них нет наших карт. — Кадар нахмурился, тень легла на его скулы. — Значит, мы притащили за собой хвост. Или на контейнерах был маяк.

— Ловушка была безупречной, — тихо добавила Сава, ее пальцы непроизвольно сжались. Ликон не заметил, когда она вошла. — Плотный, прицельный огонь. Малый элитный отряд, все в бронежилетах с нанопленкой. Не пробиваются в упор. Автоматическое оружие калибра семь шестьдесят две, пули без сердечника, буравят огромные дыры в незащищенных телах. Большой боезапас. Метко стреляют даже в дыму и явно заточены для подземной войны.

— Ты таких знал? — спросил Кадар у Ликона.

— Нет. Наверное, их подготовила Лета.

— Выбрались чудом, — продолжила Сава. — Если бы не Тарек…

Тишина снова заполнила комнату.

— И это уже не в первый раз, — наконец произнес Кадар, его голос стал низким, почти зловещим. — Помнишь, когда мы взяли оружие Аванпоста? Бадавии тогда шептали: «На камнях стоят чужие глаза».

— Бадавии отказались вести нас в обход каньона, — отозвался Ликон. — Говорят, путь слишком длинный. Пришлось идти по общей дороге. Там могло быть все что угодно. У Церкви, не забывай, есть воздушная разведка. А еще Лада — телепат. Неизвестно, в чьей голове что она выуживает.

Кадар подтянул ремень. Звякнула кобура на поясе и следом вторая, под мышкой.

— Из нас Лада ничего вытащить не может, мы слишком глубоко для ее сканирования. Но все равно уходим глубже. — В голосе Кадара прозвучало жесткое решение. — В старые подземелья, которых нет даже на наших картах. С бадавиями теперь только встречи для обмена. Доверия к ним больше нет. Только они могли выдать наши маршруты.

— Мы потеряем город, — хрипло выдохнул Ликон. — Все связи, точки, людей…

— Людей мы уже теряем! — отрезал Кадар, и в его словах зазвучала усталая горечь. — Сегодня четверо. Завтра десять. Их разведка и бойцы все лучше, я чувствую здесь почерк Леты. Пусть распыляют свои силы по тоннелям. У Церкви больше людей, войну мы не выиграем, но выжить сможем.

— А склады? — Сава приподняла подбородок, в ее глазах мелькнула тревога. — Успеем вывезти?

Кадар сжал кулаки.

— Самое ценное — вывезем. Остальное заминируем. На каждую дверь поставим сюрприз. У нас есть карты складов, у них — нет. В этом наше преимущество. Жаль, проклятый Динмод унес в могилу тайну складов. — Он провел рукой по лицу.

— Перед восстанием мы похитили часть документов Динмода, — внезапно вспомнил Ликон. — Возможно, среди них были и карты.

— Черт бы тебя побрал! — вырвалось у Кадара, в его взгляде смешались ярость и надежда. Что ты раньше молчал?

— Я не думал, что это так важно. Бо́льшую часть складов мы же уже вскрыли.

— Дюжина складов — это бо́льшая часть? — хмыкнул Кадар. — Только я участвовал в закладке десяти. Если у Леты есть карта, она будет ждать нам там. Вот тебе источник ее осведомленности. Надо уходить.

— Даже если уйдем, — продолжил Ликон, глядя в пустоту перед собой, — охота не закончится. Они только наращивают клыки.

Он умолчал о встрече с Летой. Если она взялась за их отряд — шансов не оставалось. У нее способности ищейки, все ресурсы Церкви и карты складов. Пугать соратников было бессмысленно, хотя выхода он не видел. Разве что… устранить Лету. Но он не мог. Призрак прежнего Жреца — того, что еще помнил о дружбе и долге, не позволял ему сделать этот шаг. Оставалось надеяться на поддержку Сопротивления в городе. В одиночку им против Церкви не выстоять. Говорить об этом Кадару бессмысленно — он не отступит.

— Борьба идет за ресурсы, — продолжил Кадар, и его голос зазвучал жестко, как сталь. — Мы тоже можем показать зубы. Ударим по их самому уязвимому месту — по добыче тория.

— Взять шахты в лоб не получится. — Ликон непроизвольно коснулся повязки на боку, и по его лицу пробежала судорога боли. — Там патрули, автоматические турели, охранные контуры на каждом шагу.

— В лоб мы и не пойдем. Будем бить по периферии: транспорт, перерабатывающие узлы. Точечные удары. Пусть мечутся, как ошпаренные. Но действовать нужно быстро, пока не поздно.

— Насколько быстро? — спросила Сава, ее глаза сузились от напряжения.

— Пока они не достали запасной генератор из корабля, — ответил Кадар. — Выгрузка уже началась. Как только они починят реактор, ценность тория рухнет. Церковь обещала бадавиям чистую энергию — проведут кабели к ближайшим обителям. Мы останемся с пустыми руками.

— Хорошо, — кивнул Ликон, и в его согласии была тяжелая решимость.

Кадар протянул ему потертую карту.

— Вот транспортные лифты. Здесь — основной поток сырья. Если тут, на стыке, вывести из строя конвейер, вся их система встанет колом.

— Договорились, — согласился Жрец, его пальцы сжали карту. — Действуем по плану. Но сначала мне нужно встретиться с Сопротивлением в городе. Не хочу, чтобы наши операции навредили людям.

Кадар вытащил из запасной обоймы патрон и задумчиво побарабанил им по столу.

— Мы пытались поднять недовольных в городе, но у них кишка тонка. Все же… попробуй. И… — Кадар взглядом скользнул по Ликону, и в его обычно жестких глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Не думал, что когда-нибудь это скажу. Береги себя, Ликон. Я слышал от бадавиев, что Лада лично открыла на тебя охоту.

Жрец криво улыбнулся, прислушиваясь к боли в боку.

— Уже дважды пытались. — Он поднял китель и показал шрамы на груди. — Стреляли в городе. Одного убийцу я даже запомнил, он зачем-то сделал снимок на телефон, когда убил меня.

— Когда убил… тебя? — не понял Кадар.

— Когда думал, что убил. Выпустил целую обойму, но попало только четыре пули. Остальные семь полетели куда попало, в том числе в гражданских. Не бережет Лада своих подданных. Убийца не оставил патронов на контрольный выстрел, был уверен, что четырех хватит.

Кадар показал пальцем на грудь Ликона.

— В сердце?

— Две в сердце, одна в легкое, одна в печень. Целый час отлеживался на улице.

Кадар молча развел руками.

— Ты его убил?

Ликон поджал губы.

— Зачем? Пусть покажет фото Церкви, и они успокоятся хоть ненадолго. Потом найду. Предыдущих уже нашел и ликвидировал. Теперь мало желающих на меня охотиться.

Жрец и Сава вышли из командной комнаты, и дверь с тихим шипением закрылась за ними. Сава догнала его в полумраке коридора, ее шаги отдавались эхом.

— Твой бок. Правда, что ранение в печень?

— Да, опять. — Его голос был спокоен, почти отрешен. — Еще и желчный пузырь задело. Во рту до сих пор стоит противный привкус.

— И ты так спокойно об этом говоришь?! — девушка всплеснула руками, и в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

Ликон лишь пожал плечами, и этот жест казался неестественно легким на фоне его ранения.

— Моя регенерация улучшается с каждым разом. Не бойся, я выживу.

Девушка улыбнулась, и в этой улыбке мелькнула надежда.

— Очень на это надеюсь.

Жрец скользнул взглядом по Саве, и вдруг его мысли перенеслись к Лете. Она была его врагом. Или нет? И кто посылает убийц? Если не Лета, то кто?

Лада вызвала ординарца Кломана, чтобы передать приказ военным. Тот вошел в кабинет Верховного Жреца в замешательстве: в подобных случаях предпочтительней генерал разведки Лета. Лада хаотично перекладывала документы на столе.

— Мне потребуется взвод охраны Академии для тайной операции в подземельях.

— Для войны? — Кломан удивленно приподнял брови. — Обычно этим занимается Орден разведки, у них есть подготовленные бойцы. Охрана Академии разгоняет демонстрации, у них нет боевого опыта.

Лада откинула волосы за плечо и задержала на ординарце пристальный взгляд. Кломан ощутил сухость во рту, руки предательски задрожали. Он не был уверен, связано ли это с ментальным давлением или банальным страхом. В последнее время возражать Верховному Жрецу стало смертельно опасно. Буквально. Совсем недавно один офицер получил инсульт прямо на совещании. Поэтому он поспешил исправиться:

— Принято! Сколько времени на подготовку?

— Три дня. Провести мобилизацию в полной тайне. Особенно от Ордена разведки, понятно?

Кломан хотел было возразить — скрыть что-либо от Леты казалось невозможным. Но он решил, что не готов к столь рискованному спору, и четко отрапортовал.

— Все будет выполнено!

Экстренное совещание Сопротивления шло в глубоком бункере Ордена Земли — помещение, где бетонные плиты стен покрыты пятнами сырости, а по углам тянутся сплетения ржавых труб. Мягкий гул вентиляции перемешивался с запахом застоявшегося воздуха и едва уловимой плесени. Освещение — тусклое, неравномерное, лампы под потолком мерцали, отбрасывая тяжелые тени на длинный металлический стол. Лет десять назад рядом добывали лед, и бункер построили для шахтеров. Потом решили, что копать прямо под Академией слишком опасно и шахты забросили. Их карты остались только у Ордена Земли, так что непрошенных гостей здесь не ожидали.

Кандан сидел во главе стола без маски. Сегодня здесь только свои — люди, проверенные годами: Омар, его заместитель, с привычкой судорожно сжимать руки, и Вакха, офицер с бледным лицом из Ордена Воды. Их движения были сдержанными, взгляды — настороженными. На столе разбросаны подсвеченные карты города, планшеты с шифрованными докладами, несколько досье, на которых остались отпечатки чьих-то нервных пальцев.

Омар заговорил первым, глухим голосом, не поднимая глаз:

— Явка в секторе семь сорвана. Трое связных, включая курьера, задержаны. Вероятно, их уже допрашивают.

Кандан отреагировал коротко:

— Утечка из штаба?

Омар сжал пластиковую папку так, что она едва не треснула:

— Похоже на это. Или у нас крот, или кто-то сдался под давлением.

Пальцы его дрожали, и напряжение передалось по цепочке взглядов. Вакха молчала — только глаза скользнули по лицу Кандана, словно выискивая в нем слабость или колебание.

Кандан произнес негромко, но твердо:

— Расставьте резервные группы. Все операции временно приостановить. Вакха, обеспечьте безопасность каналов связи.

Голос девушки прозвучал глухо:

— Приму меры.

— Все свободны, — подвел итог Кандан.

Когда комната опустела, остались лишь приглушенный шум вентиляции и мутные пятна света. Кандан сел в кресло и посмотрел на пустые стулья. Он медленно выдохнул, пытаясь удержать хрупкое ощущение контроля. Тяжесть воспоминаний, как невидимый гнет, давила на виски.

Его мысли возвращались к Ладе — женщине, что держит город в страхе, обращая людей в безвольных марионеток. Желание свергнуть ее становилось почти инстинктивным, но за этим стояло больше, чем личная месть. Два года назад, задолго до открытого восстания, он служил под командованием генерала Динмода и едва не погиб из-за его просчетов. Тогда он понял: победа — не только дело принципа, но вопрос выживания. Теперь, глядя на молодых бойцов, он ощущал страх, сжимающий горло. Сколько еще жизней потребуется положить ради общего дела? Хватит ли у него сил смотреть в глаза тем, кто выживет?

Размышления тянулись вязко, с неизбежной тревогой: «Мы боремся с телепатом, способным проникать в наши головы. Наши собственные мысли становятся оружием против нас. Где грань между осторожностью и паранойей?» Даже Омар, привычный к риску, теперь казался возможной угрозой. Все решения приходилось принимать наедине с собой — каждое из них было выбором между спасением и предательством.

И все же оставался вопрос, который не отпускал: знает ли Лада, что он возглавляет Сопротивление? Если да, то почему не арестует его?

Глава 17

Чтобы нести бремя пророка, нужно сначала сбросить груз чужих ожиданий.

Обитель встретила Имбу шорохом переворачиваемых сухофруктов на сетках под приглушенными световодами, мягкими шагами по травяному ковру и терпким запахом молодых спор. В узких проходах он ловил на себе взгляды бадавиев. Бегающие дети замирали, приветствуя его. Многие просто улыбались и радовались, что парень вернулся целым. Другие, не отрываясь от дел, бросали вопросы: как, где, почему жив, что видел у южан. Третьи прищуривались, оценивая его взглядом, словно клинок после тяжелой стычки: можно ли на него опереться.

Имба отвечал вежливо, но скупо: да, повезло; да, юг опасен; да, вернулся один, потому что было задание. Истинные приключения, особенно встречу с Тарой, он решил пока не разглашать. Иначе пришлось бы озвучить догадку, что Симбионт в их телах и Субстрат — одно и то же древнее существо, а значит, бадавии воюют сами с собой. Хотя, как подозревал Имба, большинство знает это, но не готово смириться с правдой.

Отец, Сетер, и Мать Обители, Лака, ждали его на пороге дома. Женщина, сияя, обняла блудного сына, но отец стоял хмурый. Лака быстро оценила обстановку: «Вы пока поговорите, я скоро вернусь, принесу еды». Она скрылась в тени прохода. Отец и сын зашли в хижину.

— Я рад, что ты вернулся, сын, — сказал Сетер.

Имба пожал плечами, его взгляд скользнул по стене, из которой причудливо вырос шкаф.

— Вернулся. Но ЭМИ-подавитель я потерял.

— Про поход расскажешь потом. А подавитель… Черт с ним, железка. Вернулся живой и хорошо.

Имба покрутил руками в воздухе, как будто что-то включает. Потом вздохнул, готовясь к неизбежному.

— Мне нужно поговорить о Таре.

Сетер махнул рукой, и перед ним вырос стул. Он тяжело опустился на него. Еще один взмах — и появился стол из темного дерева, испещренное прожилками. Имба все понял: достал из шкафа бутылку терпкого вина из местных ягод, разлил по бокалам, поднял свой. Отец рассеянно пригубил вино, лицо его оставалось каменным.

— Не нужно об этом говорить.

Имба надавил:

— Это не ностальгия. Мама жива, и она в Субстрате.

Отец неторопливо допил вино, поставил бокал, поднялся, поправляя складки одежды. Потом снова сел, налил еще — рука была твердой.

— Я… не знал точно. Догадывался. И надеялся, что ошибаюсь.

Имба вызвал стул, сел напротив.

— Почему молчал?

Сетер развел руками.

— Потому что иногда надежда — единственное, что удерживает людей от безумных поступков. И потому что ты все равно искал бы с ней встречи.

— Я встретился. И не только с ней. Я поговорил с Субстратом.

Сетер так резко грохнул бокал об стол, что темные брызги вина разлились по дереву.

— Не называй это «поговорил»! Это не собеседник.

Имба не отступал.

— Он… оно понимает. Мыслит и отвечает.

Отец хмыкнул, и в этом звуке была вся усталость мира:

— Оно не мыслит. Оно вычисляет, как ваш «Голос Бога». Это не одно и то же. В нем нет гуманности, он не думает о сохранении человеческой цивилизации. Люди для него — мусор на ветру. С тем же успехом ты мог поговорить с ветром или пустыней.

Имба задумался, давно ли бадавии знали, что Голос Бога всего лишь компьютер. Наверное, со времен Голодной революции, когда Церковь захватила власть и поставила машину над людьми. По мнению Чипки, именно это стало одной из причин ухода части горожан в пустыню. Человек так устроен: он не потерпит над собой власти иной сущности, даже если та умнее. Машинально Имба коснулся губ двумя пальцами правой руки — знак «Голоса Бога».

— Мы отличаемся, да. Но разве это повод не договориться? Или вечная война?

— Сын, среди бадавиев нет единого мнения насчет войны, это правда. Но ссориться с Непримиримыми никто не станет. Они наши лучшие воины. — Он покрутил пустой бокал, наблюдая, как исчезают капли вина, впитываясь в столешницу.

— Лучшие воины — не значит лучшие советчики, — продолжил Имба. — Надо пробовать переубедить. Есть факты…

Сетер выдохнул — медленно, сдавленно, будто этот выдох копился в его груди десятилетиями, и теперь вырывался наружу, унося с собой не воздух, а груз бесплодных предостережений.

— Факты для них пустой звук. У них есть вера. Слепая, ярая, не оставляющая места сомнениям. Они фанатики. Для них война с Субстратом давно перестала быть средством, она стала целью. Любая попытка образумить их приведет к расколу, а потом — к братоубийственной войне. Мы уже проходили через это. — Голос вождя понизился до шепота, полного горечи. — Субстрат только и ждет, когда бадавии обратят клинки друг против друга. Сначала мы отделились от города. Потом от нас отделились южане. Теперь ты хочешь, чтобы и Непримиримые тоже ушли? Мы, люди, дробимся и воюем друг против друга. А Субстрат только жиреет.

— То есть ты хочешь, чтобы я молчал?

Отец отмахнулся, и этот жест, резкий и окончательный, заставил Имбу почувствовать себя мальчишкой, чьи слова ничего не весят.

— Я хочу, чтобы ты жил. И чтобы наш род не разорвали изнутри. Как только ты заявишь, что Тара — часть Субстрата, что ты общался с ней, — тебя выгонят в пустыню без ресурсов. А если узна́ют, что ты был в плену у Субстрата… — Он посмотрел Имбе прямо в глаза. — Ведь ты не просто встретил Тару в пустыне, так? Ты был в ее подземельях, верно?

Имба вздрогнул.

— Откуда ты это знаешь?! Ты… ты тоже был у него в плену?

Отец мотнул головой.

— Я — нет. Но от Непримиримых я слышал о таких случаях. Они убивают всех, кто имел контакт с Субстратом, потому что боятся особей. Никто еще не вышел от Субстрата человеком. Тебе удалось, потому что тебя прикрывала мать.

— Значит, она на нашей стороне! Это можно использовать.

Сетер налил себе еще вина.

— Муравей не сдвинет скалу, даже позвав на помощь другого муравья. Для Субстрата Тара — всего лишь одна мелкая клетка, у него их миллиарды. Ее мнение для него ничего не значит, что бы она ни говорила тебе.

Имба нахмурился.

— Значит, она и с тобой говорила?

Сетер допил вино и долго молчал.

— Да. Мне хочется забыть этот образ. В нем не было ничего от моей жены, матери моего ребенка — только холодная чужая сущность. Тебе она тоже предлагала слиться с Субстратом?

Молчание потрясенного Имбы было красноречивее любого ответа. Он встал, походил по комнате.

— Так что нам делать? Жить, будто Тары не существует? Будто Субстрат — просто буря в песках?

Сетер развел руками — жест, странно напоминавший поклонение Двуединому Богу, хотя бадавии не поклонялись ему. Во всяком случае, открыто. Его отец, став бадавием, сохранил городские привычки.

— Тара существует. И это больно. Но боль не делает из врага друга.

— Она не только враг. Я слышал в ней… намерение, любопытство, страх, — настаивал Имба, и слова его звучали горячо, почти как молитва.

Отец вызвал шкаф, взял походную флягу. Открыл, протянул Имбе. Тот выпил глоток и отдал флягу назад. Сетер отхлебнул сам, и капли воды блеснули в полумраке хижины.

— Ты слышал эхо собственных надежд. Субстрат не будет с нами пить воду. Он будет заниматься тем, для чего рожден — безудержным размножением. Все, что это мешает, он просто стирает. Без жестокости и сентиментов, так, как кузнец стирает ржавчину с металла.

— Тогда война будет вечной, — заключил Имба, и в его голосе прозвучала усталость.

— Возможно. Но вечная война с внешним врагом лучше, чем постоянная грызня между своими. Люди всегда воевали. С природой, животными, между собой. Даже здесь, на Марсе, мы пережили уже две гражданские войны. Эта третья и конца-краю этому не видно. Мечта о мире — как мечта о рае, который не наступает в этой жизни.

Имба понял, что истинная причина в другом.

— Ты боишься Непримиримых.

Сетер нахмурился, и в его глазах мелькнула тень.

— Я уважаю их. Они — единственное, что стоит между нами и Субстратом. Считай это страхом, если хочешь. Или, лучше, инстинктом выживания.

Имба чувствовал, как отец давит на него авторитетом, грузом прожитых лет. Возможно, Сетер уже просчитал этот разговор в уме, увидел все тупики. И все же Имба не сдавался.

— А если молчать, что изменится?

— Ты обретешь опыт и доказательства. Пока же у тебя лишь виде́ния и домыслы — они ничуть не убедительнее веры Непримиримых. Ты можешь агитировать сколько угодно, но за тобой не пойдут, пока твой путь не станет отражением чаяний твоего народа. Ты думаешь, вождь правит как пожелает? Нет. Он может делать лишь то, с чем согласно его племя.

Имба понял, что отец прав. Год назад он не знал, что такое Субстрат, а теперь дает советы вождю Обители. Силы внезапно оставили его, и он пошел на попятную, голос стал тише.

— Я… обещаю подумать. Но не обещаю забыть.

Сетер кивнул, и в этом кивке была тяжелая, отчеканенная временем мудрость.

— Я и не прошу забывать. Я прошу быть мудрым.

Имба сложил руки на груди, подводя черту.

— Мы еще вернемся к этому разговору.

— Вернемся. Но не сегодня. Сегодня поешь и отоспись. Делай то, что должен. Споры не изменят ситуацию.

Имба посмотрел на свой бокал, заполненный темным вином — он так и не прикоснулся к нему. Разговор не получился. Отец жил сегодняшним днем и не хотел заглядывать далеко, потому что будущее виделось ему беспросветным. Он потерял жену и боялся потерять сына.

Сетер вышел, и его силуэт растворился в проеме двери. На входе он столкнулся с Лакой, которая несла поднос с едой. Она поставила его на стол, и запах пряных кореньев смешался с терпковатым духом вина.

— Не обижайся на отца, Имба, — сказала Лака. — Он несет тяжелый груз ответственности за Обитель. — Она села на появившееся плетеное кресло, и тень от корня легла на ее усталое лицо. — Он занимается сохранением того, что осталось. Перемены его страшат. Вы, молодые, относитесь к своей жизни легко, потому что вы еще не отвечали за чужие жизни. Смерть легка, как спора, долг тяжелее горы.

Имба медленно поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь убежденности:

— «Тот, кто цепляется за корни, забывает, что дерево растет вверх». Черная Книга, глава десятая. Там же Пророк сказал: «Не страх, а вера двигает горы. Даже самая тяжелая ноша станет легкой, если нести ее не в одиночку».

Лака вздохнула, и ее пальцы слегка сжали плетеные прутья кресла.

— Пророк говорил и другое, Имба. В той же главе: «Но ветер, что ломает сухие ветви, милует гибкий тростник. Мудрость — знать, когда сопротивляться, а когда склониться». — Она посмотрела прямо на него устало, но твердо. — Твоя вера переменчива, как ветер. А долг Отца как древний корень. Не торопи судьбу Обители. Иногда сохранение тоже подвиг.

Имба молча вытянул из стены две палочки и приступил к еде. Спорить не хотелось. Лака поднялась и вышла. Перед дверью, которая неожиданно появилась перед ней, она сказала:

— Имба, ты хорошо усвоил Черную Книгу. Я вижу в тебе не только силу воина, но и мудрость вождя. Возможно, ты тот, кого мы ждем. Но груз ответственности Пророка тяжелее любой ноши. Надеюсь, ты не согнешься под ней, прежде чем исполнишь свой долг.

Имба вздохнул. Уже не первый бадавий намекал, что он может быть Пророком. Они устали ждать мессии настолько, что готовы увидеть спасителя в каждом. Имба вспомнил из школьного учебника истории Марса Пророка Голодной революции и невольно содрогнулся. Тогда погибло две трети Колонии. Неужели его ждет такая же судьба?

Когда после обеда он вышел в Обитель, перемены были очевидны. К нему больше не относились как к горожанину, случайно оказавшемуся среди бадавиев. Но и своим он не стал. Он нес новое, а новое страшит, ведь любое обновление требует жертв. Имба стиснул зубы и поклялся себе: Голодная революция не повторится. Если ему суждено стать Пророком, он поступит не так, как ждет Субстрат или бадавии, а так, чтобы спасти человечество. Потом он уйдет в тень — потому что нет никого опаснее, чем обожествленный Пророк, ведь он всего лишь человек, способный ошибаться. Его задача — быть проводником, а не объектом культа. Культ ведет к фанатизму, подменяя истинные ценности учения и извращая миссию пророка. Но путь бадавиев нельзя изменить иначе как через их собственное учение.

Через несколько дней, не выдержав удушливой тяжести стен Обители, Имба добился места в караване, направлявшемся к Аванпосту Колонии. Официально он объяснил это желанием развеяться, но сам знал: ему требовался простор, ветер пустыни, а не затхлый воздух семейных конфликтов. Аванпост притягивал его: там происходили перемены, там случались значимые встречи. Имбу определили к вьючным караванщикам. У бадавиев не бывает случайных попутчиков — каждый несет груз. На его плечи легли мешки с грубой тканью, запасы растительной и белковой пищи, бурдюки с водой, контейнеры со спорами грибницы.

Путь пролегал вдоль высохшей лавовой реки, изъеденной ветрами до состояния изломанных черных наростов. На горизонте колыхались пылевые вихри, затягивая низины плотной дымкой. Дневное солнце висело в небе, как ржавый гвоздь, вбитый в темный купол. По плато скользили быстрые тени Фобоса, а вечером, когда табор разбивал лагерь, Деймос мигал холодной песчинкой над горизонтом.

До Аванпоста оставалось меньше дня, когда караванщик Грей приказал свернуть к рассеченной скале — массивному валуну, треснутому сбоку, будто расколотому гигантским инструментом. Здесь ветер утихал, приглушенный толщей породы. Имба не сразу понял причину остановки. Ему хотелось лишь дойти, сбросить ношу, напиться воды, добытой из глубин Марса, а не прогнанной через грибницу. Но Грей, вытирая пыль с лица, пояснил: сделка с горожанами состоится здесь, на нейтральной полосе. Колонии нельзя доверять.

Неожиданно недалеко из песка вырос квадрат. Из палатки, поднятой вместе с песком, вышел отряд в серо-красных комбинезонах, напоминающих церковную униформу — но это были не они. Осанка, хват оружия, маски ИГК на лицах — все указывало на другую подготовку. Грей показал жест: «свои». Имба, уловив, что встреча организована заранее, немного расслабился.

Одна фигура привлекла его внимание. Невысокий, сутуловатый, маска затянута туже, чем у других, походка гибкая, почти танцующая. Имба вышел вперед, снимая маску. Человек тоже остановился, стянул маску на шею.

Ликон. Друг детства, соратник по старым боям. Тот, кого он считал погибшим. Лицо его изменилось: глубокие морщины у рта, кожа вокруг глаз светлее — как у тех, кто долго носит защитные очки. Взгляд утратил прежний задор, теперь его товарищ смотрел внимательно, оценивающе, будто еще не решил — друг перед ним или враг. Он сделал знак приветствия на их тайном языке, и Имба убедился: это Ликон. Парни обнялись, и Воин ощутил под тканью комбинезона костлявые плечи. Они отошли в сторону, в холодную тень скалы.

— Ну вот и я, — сказал Ликон, вырываясь из сильных объятий. — Целый, почти невредимый.

— Живой! Я уже думал, что тебя… Черт, брат, как же хорошо тебя видеть.

— Взаимно. Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти.

— Постой… — Имба пощупал правую руку Жреца. — У тебя же… рука? На месте? Были слухи, что ты оставил ее на месте взрыва. Она выглядит… хлипко.

Ликон рассмеялся, и смех его звучал хрипло, как скрип песка по камню.

— Хлипко — это мягко сказано. Год назад у меня вообще не было кисти.

Имба недоверчиво покачал головой.

— Как ты это провернул?

— Сам не знаю. Но, конечно, пришлось отлеживаться у Кадара.

Имба нахмурился, тень легла на его лицо.

— Кадара? Майора Ордена Воздуха? Мы же воевали с Динмодом, генералом Ордена, который заварил всю эту кашу. А помнишь, как я навалял Кадару за Чипку?

Ликон пожал плечами и показал рукой на караван, где люди обменивались тюками.

— Ты тоже, как вижу, с бадавиями, которых горожане считают врагами. Все изменилось после того, как я убил Динмода.

— Ты убил Динмода?! — воскликнул Имба, и его голос гулко отозвался под сводом скалы.

Ликон стиснул зубы, и его скулы резко выступили вперед.

— Ну да. Я всадил в него нож, а потом нас завалило.

Имба нахмурился, чувствуя, как старый гнев смешивается с горьким облегчением.

— Я рад, что ты отомстил за отца. Только как тебе удалось к нему подобраться? Он же чувствовал врагов за версту.

Ликон осклабился. Быстро, почти невидимым движением, вынул нож из ножен, крутанул его, пропуская между пальцев, и клинок исчез, будто его и не было.

— Я тоже не промах.

— Ты оставил отряд Сопротивления, чтобы убить Динмода?

Ликон усмехнулся.

— Именно так. Восстание было обречено с самого начала. Верховному удалось перетянуть на свою сторону половину генералов. В результате Динмод вышел бы сухим из воды, потому что он владел огромными ресурсами, доступ к которым был только у него. А за него пострадали бы парни из Сопротивления.

Имба пожал плечами.

— Они все равно пострадали.

— Да, только Динмод не вывернулся. Персональный рай, о котором он мечтал, обернулся бетонной могилой. Но не будем о прошлом.

— И как ты на них вышел? — Имба показал на «Освободительную армию», которая перемешалась с караваном. Там начиналась торговля.

— Долгая история. Кадар вытащил меня из-под завалов. Я отлеживался в подземельях, отрабатывал лечение мелкими поручениями. Потом подтянулись остатки Сопротивления, и мы стали обшаривать склады Динмода. Ну и… щипать Церковь, которая считает эти запасы своими. Так я и оказался среди тех, кого вчера мы считали врагами. Но я думаю, что враг моего врага — мой друг.

Имба покачал головой. Дела друга — бандитизм, терроризм и контрабанда в одном флаконе. Раньше в Сопротивлении были идеи. Теперь Ликон — анархист без оправданий. С другой стороны, вспомнились слова Кемера: «Думай своей головой» — и печальная судьба первого Сопротивления, поверившего высоким словам. Второе Сопротивление недалеко ушло. Методы Ликона Имба не принимал. Но сейчас не до принципов — он сам нарушает правила, в поисках пути, который кажется ему правильным. И те, кто пойдет за ним, прольют кровь или, хуже, станут рабами. Поэтому, глядя на друга, он лишь сказал:

— Главное, что ты жив. Я уже смирился с худшим.

— Сам не верю, что выбрался, — Ликон улыбнулся, присел на камень, и пыль осела на его комбинезон. — А ты? Где пропадал? Слышал, что Верховный Жрец упек тебя в подземелья Церкви. Оттуда редко выходят живыми.

Имба достал бутылку воды, предложил другу. Тот выпил символический глоток и вернул бутылку, капли сверкнули на губах.

— Ты не поверишь, но именно Верховный меня и выпустил.

Ликон рассмеялся, показывая тайным жестом: «Ну ты врешь!»

— Ну, конечно, не старый Верховный, а новый.

— А! — догадался Ликон, и в его глазах мелькнуло понимание. — Лада?

Имба сделал квадратик указательным и большим пальцем правой руки: «Благословение Бога». Жест получился небрежным, можно было понять и как «Церковь». А еще на их тайном языке как «окно», «лазейка». Ликон уловил намек.

— Полезно иметь связи во власти. А дальше что?

Имба начал молча чистить маску ИГК от воды и сажи — механические движения, за которыми скрывалось обдумывание слов. Ликон знал эту привычку и понял: друг будет неискренним.

— Путешествовал… — протянул Имба. — Нашел родителей. Отец — глава Обители, мама жива, но у нее странное положение.

Он показал на телефоне фото: Обитель, отец, бадавии, караванщики. Ликон понял, что друг не хочет вдаваться в детали.

— Выходит, наша месть свершилась? — сказал Ликон. — Верховный, виновный во всех бедах, низложен. Во главе Церкви теперь наш ставленник.

Оба утверждения были ложью — той ложью, в которую так хочется верить в юности, когда мир кажется простым, а любую проблему можно разрешить одним точным ударом ножа. Прошлый Верховный был тираном. Но нынешний скоро перещеголяет его в жестокости и расчете. Похоже, когда общество оказывается в тисках кризиса, ведет войну — с природой, с другими людьми, с самим собой, — тирания становится самой эффективной формой правления. Раньше такие мысли даже не приходили ему в голову. Теперь же взросление сделало свое дело: черно-белая картина мира затянулась грязью, полутонами и горькими прозрениями.

— Можно и так сказать. Но проблем только добавилось. — Он придвинулся ближе, и шепот его смешался с завыванием ветра в расселине скалы: — Я наткнулся на штуку, о которой почти никто не говорит. Субстрат. Что-то фундаментальное, основа всего вокруг, но спрятанное. Я пытался понять, как это связано с нами, с Колонией…

Ликон потер правую руку. После регенерации она казалась ему чужой, почти протезом — часть мышечных навыков исчезла, приходилось учиться заново. Иногда он думал, останется ли он прежним Ликоном, если сменит все конечности? А если внутренние органы? И точно ли регенерированные ткани будут подчиняться сознанию или когда-нибудь восстанут против хозяина? Такие мысли пугали. Задумавшись, он потерял нить разговора и ответил уклончиво:

— Если честно, я далек от этих тайн. У нас про него толком никто не знает. В Колонии Субстрат — слово без содержания. Помнишь лекции в Церкви? Сам я на них не был, читал конспекты Чипки. Скорее религия бадавиев, чем что-то реальное. Я не дам тебе тут ни одного дельного совета. Это как обсуждать карту местности, которой у нас нет.

— Понимаю. Просто хотел понять проблему со стороны. Тут бы хорошо помог Чипка... Ладно. Что в Колонии? Что с людьми?

Жрец вздохнул. В кончики пальцев правой руки будто воткнули иголки — он вздрогнул, сжав кулак.

— Вот тут новости похуже. Твоя Лада… Она меняется, Имба. Принимает решения, как пресс: не спорит, не ищет компромисса, а давит. Силой и ментальным нажимом. Она учится входить в головы советников и принуждать их к принятию нужного решения.

Имба всплеснул руками, и жест его был резким, почти отчаянным.

— Ментальным? Ты точно уверен?

— Да, я немного чувствую это. Да и офицеры Церкви говорят об этом почти в открытую. Помнишь, как она посылала тебе картинки на матче джампбола? То были цветочки. Теперь она способна посылать такие картинки огромной толпе, заставляя их делать что угодно. Хуже того, несогласных способна наказывать, даже не поднимая руки. Я думаю, со временем она научится убивать на расстоянии.

Имба пожевал губу, его взгляд ушел вдаль, где пылевые вихри кружились над равниной.

— Она ведь… всегда говорила о мире и справедливости.

— Я тоже это помню. Но сейчас у нее в ходу комендантские часы, «протоколы подчинения», проверки лояльности населения. Несогласных «корректирует» внушением. Люди шепчутся, прячутся. Большинство подчиняется. Другие сбиваются в подпольные группы. Люди становятся рабами, а рабы не слишком хорошо трудятся. Производство хиреет, все больше ресурсов в дефиците.

Имба нахмурился, наблюдая, как пылевые фонтанчики закручиваются. Сетер говорил, что это предвещает бурю.

— Это пугает. Я не узнаю́ ее. Куда делась та, что обещала никого не ломать?

Недалеко дрогнул песок, и на из норки вылетел тушканчик. Секунду постоял солдатиком, оценил аудиторию и получил свое: Ликон бросил хлеб, зверек исчез. Имба смотрел на нору и думал о том, как это похоже на правду. Бадавии тоже научились сидеть тихо, ждать и ловить подачки Субстрата. Эффективно, но бесперспективно, если смотреть дальше обителей. Потому что мир принадлежит не тем, кто прячется, а тем, кто строит. А они, кажется, разучились строить что-то кроме нор.

Ликон стряхнул руки от крошек и продолжил:

— Власть — это кислота. Разъедает оправдания и делает изъяны характера явными. Может, она думает, что у нее нет времени, что мир и справедливость можно «ускорить» нажатием на психику. Она почему-то забыла, что человека насильно нельзя сделать счастливым.

Имба сгорбился, глядя на оживленную, но молчаливую торговлю у скалы. Люди смешивались, обмениваясь тюками и взглядами.

— Я не знаю, что сказать. Я любил ее. И сейчас люблю, хотя бадавии заставили меня выбрать жену из местных. Я верил в нее. А теперь боюсь. Неужели власть так сильно меняет людей?

Ликон положил руку на плечо друга — жест был тяжелым, утешительным и безнадежным одновременно.

— Может, не меняет, а показывает, кем они готовы стать ради цели. Или, наоборот, кем мы их сами толкнули стать. Я не оправдываю, я тоже боюсь.

— Если бы я мог с ней поговорить… Вернуть ее ту, прошлую.

Ликон спрятал правую руку в карман — она замерзала, и холод проникал до кости. Воздух сгущался, пахло пылью и статикой. Надвигалась буря.

— Попробовать можно, только будь готов, что тебя снова посадят. Или на короткий повод, или, хуже, снова в тюрьму. Извини, если я излишне жесток, но ты подарил ей Спасителя, и теперь твоя роль закончена. А с теми, кто возражает авторитарной власти, не церемонятся.

— Но и оставить это так нельзя, — Имба помолчал, и в его голосе прозвучала решимость, хрупкая, как лед. — Обещай, что ваша… группа воздержится от нападения на Ладу. Я попробую разобраться с ситуацией.

Ликон кивнул, и в этом кивке была усталая покорность судьбе.

— Как хочешь. Хотя мне кажется, что время уговоров миновало.

Имба снова посмотрел на Освободительную армию. Теперь, когда торговля полностью развернулась, было видно — бойцов у Жреца всего пятеро. Среди них не было Кадара, и это было понятно: иначе командовал бы он. Имба прищурился, наблюдая бесцеремонные жесты наемников.

— И вот что еще. Все соратники Динмода придерживались принципа: «Сдохни сейчас, я позже». Их не волновало ничье будущее. Ты связался с опасной компанией.

Ликон бросил нож в воздух. Тот описал петлю, приземлился на носок ноги, взмыл снова — и через секунду уже покоился в ладони — трюк, который они вместе отрабатывали в детстве.

— Я знаю. Но насилие сейчас везде. И в Колонии, и в нашем отряде, и в обителях по твоему рассказу, а Субстрат вообще монстр какой-то. В «Освободительной армии» хоть какая-то свобода, Колония же скоро станет единым организмом…

— Что ты сказал? — резко прервал его Имба, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на догадку.

— …единым организмом под командованием твоей Лады. А я хочу прожить свою жизнь.

Имба покачал головой, мысленно возвращаясь к Субстрату и странному предложению Тары. Неужели слияние в условиях крайней опасности для жизни — единственный выход? Хотя Лада пытается сделать это ментально, а Тара — физически, суть одна и та же — полная потеря свободы. В минуту опасности в стаде появляется пастух, который обещает спасение. Но если это не пастух, а волк?

— Я тоже.

Со стороны торговой площадки послышались отрывистые выкрики бадавиев и сухой треск упаковочных стяжек. Обмен подходил к концу. Ликон кинул взгляд на своих — они уже шли к нему — и вдруг задержал глаза на Имбе. В этом взгляде была не только осторожность — будто он в последний момент решил сказать что-то важное и не успевал. Его пальцы скользнули по шву комбинезона, передавая старым кодом: «Будь осторожен. Здесь, там, везде. И с ней тоже. Если захочешь увидеться, не делай этого в одиночку». И он ушел, растворившись в группе своих людей.

Имба вернулся к каравану, молча помог Грею уложить остатки товара. На его спину лег дополнительный груз — плата от контрабандистов Ликона, как он мысленно называл их теперь. Плечи заныли тупой болью, но он не обратил на это внимания. Еда пустыни была обменяна на консервированную еду — ту самую, что в свое время Динмод украл из Церкви и вот теперь по иронии судьбы возвращал людям. Имба достал телефон, его экран тускло засветился в сгущающихся сумерках и сделал несколько коротких заметок.

Дорога к Аванпосту ощущалась труднее, чем была на самом деле. Имба двигался механически, его ноги тонули в рыхлом песке. В голове не утихал хаос. Новая картина реальности складывалась из острых осколков: противостоящий Субстрат, несогласный отец, упорные Непримиримые, бандит Ликон с регенерированной рукой, Лада, ставшая чужой и жесткой. Никто из них не понимал Имбу, и он — их. Особенно Ладу. Неужели власть способна так изменить человека, или она лишь обнажает то, что было скрыто?

Ветер, порывистый и ледяной, проникал в щели плаща, свистел в ушах. За караваном тянулась длинная рыжая полоса пыли, похожая на хвост напуганного тушканчика. На востоке над зубчатым горизонтом скал, медленно поднимался рассвет — бледный, лишенный радости. Фобос восходил на западе, вступая во второй оборот, а Деймос двигался ему навстречу, крошечной точкой на багровом небе. На песке колыхались двойные тени — резкая, глубокая от Фобоса и тусклая, размытая от Деймоса. Сетер рассказывал, что раньше бадавии определяли координаты по этим теням, как по звездной карте, начерченной на песке.

Вдали показался Аванпост — передовой отряд, занятый работой, от которой зависело выживание Колонии. Тонкая марсианская атмосфера дрожала от исходящего из шахт тепла, а плиты радиаторных ферм мерцали под бледным солнцем. В центре, словно темная рыба, виднелся корпус земного корабля, почти полностью освобожденный из песка.

Раскопки не прекращались ни на минуту. Краны на гусеницах, похожие на гигантских журавлей, вытягивали из корпуса транспортника все, что еще имело ценность. Вчера из трюмов достали последние детали для термоядерного реактора. Эта новость обрадовала бадавиев: энергия подешевеет, будет больше света и тепла в Обителях. Они о чем-то спорили с офицерами Церкви у контейнеров.

Имба заметил в стороне Чипку и рядом Кару. Он сперва не поверил глазам: вторая встреча подряд, словно Марс решил передохнуть от случайностей и подкинуть настоящее совпадение. Он шагнул к ним, открыл объятия, и Чипка, усмехнувшись, прижал его — крепко, по-дружески, без лишних слов.

Умник изменился. Волосы стали жестче, кожа на лице суше, у глаз легли неглубокие морщины. Он выглядел уставшим, как человек, на чьи плечи легли задачи, не отпускающие ни днем, ни ночью. Имба тоже изменился, это знали оба, но на нем тень пустыни, холод ночей и тяжесть решений сидели ровнее — тело привыкло к пескам и приняло их законы.

— Живой, — сказал Чипка, прикладывая два пальца к сердцу. — Это хорошо.

— И ты живой, — ответил Имба, отвечая тем же знаком и добавив их тайный: «Я Имба».

Они прошли в дежурку КПП и сели на стулья, металлические ножки скрипнули по полу. Кара закрыла дверь, механизм щелкнул, герметизируя помещение.

— Да что со мной случится? — улыбнулся Умник, также отвечая жестом: «А я Чипка». — Задницу от стула не отрываю. Это вы вместе со Жрецом бегаете по пустыне.

Имба достал бутылку с водой, подал Чипке. Тот отхлебнул глоток, вернул, капли упали на пол. Раньше друг не допустил бы такой небрежности, значит, в самом деле устал.

— Ты знаешь, что Ликон жив?

— Так пробегал мимо. Он теперь известный террорист и контрабандист.

Имба скривился — Умник точно так же охарактеризовал их друга, и в этой оценке не было ни капли сомнения.

Кара стояла чуть позади, держа руки на пряжке ремня, взгляд внимательный и холодный. Она держалась ближе к мужу и подозрительно осматривала караван бадавиев за стеклом. Похоже она считала своим долгом охранять мужа-гения.

— Как тебя сюда занесло? — спросил Имба.

— Длинная программа, — вздохнул Чипка. — Если коротко — я собрал второй квантовый компьютер из хлама, что удалось отыскать в арсеналах. Лада была крайне недовольна. Мы поругались. Она потребовала, чтобы я разобрал «Голос Колонии» — так он себя именует.

Имба удивился:

— Он сам так представился?

— Это я его так назвал, но он согласился. Квантовые компьютеры, знаешь, как дети — не слишком-то управляемы. Но за меня неожиданно вступился генерал Ордена Знаний Кердак, сейчас он на пенсии. Даже назначил своим преемником. Сказал, что такие вещи нельзя просто выключить. Это как минимум неразумно, а как максимум опасно. Никто не знает, к чему приведет резкое отключение. Ладе это не понравилось, но пришлось смириться. Она, видишь ли, привыкла все контролировать. — Он невесело усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — В наказание мне поручили починить Голос Бога.

— Чего?! — брови Имбы взметнулись вверх.

Чипка сунул руки в карманы халата, как будто не знал, куда их деть.

— То, что Голос Бога — никакой не бог, а просто квантовый компьютер, уже известно всем. А компьютеры, в отличие от богов, не вечны, их надо чинить. Так что Лада и хотела бы отправить меня в шахты Академии, но не может: кто тогда наладит ее главного советчика? Кердак сильно сдал, и на кафедре Ордена Знания не осталось ни одного толкового программиста.

— Кроме тебя, — усмехнулся Имба.

Умник покраснел. Кара довольно улыбнулась, и на мгновение ее лицо смягчилось.

— Ну… Еще бывший Верховный Жрец что-то ей советует. Я проанализировал ее последние решения, там чувствуется рука старого тирана. Но он ошибается, как и Голос Бога, потому что все изменилось. И на основе негодных советов Лада стоит свою политику. Она давит и давит. Помнишь сопромат? Для каждого материала существует предельное напряжение, которое он способен выдержать без разрушения. Так вот ее материал, население Колонии, находится в критическом состоянии. А тут еще Сопротивление и «Освободительная армия» — взрывоопасный коктейль.

Симбионт Имбы шевельнулся в его легких, жадно заглатывая даровой кислород. «Восемнадцать процентов», — отметил про себя Воин. Даже охранники здесь жировали.

— Я как раз прибыл сюда, — продолжил Чипка, — чтобы забрать извлеченные из трюма запчасти: модули фазового усиления, блоки синтезаторов, систему охлаждения.

Имба поморщился, и в его глазах отразилась тревога.

— Голос Бога снова включат?

— Его и не выключали, — сказал Чипка, и в этом слове прозвучала не убежденность, а тяжелая, вымученная покорность. — Он ведь не столько Колонией руководит, сколько реактором и производством. Без него все развалится. Не ради Лады, ради людей.

Имба покачал головой, не желая верить, но все же спросил, чтобы удержать друга в диалоге:

— Ты правда считаешь, что все это — он жестом обозначил земной корабль — просто станция для раскопок?

— Аванпост — место ссылки, — тихо ответил Чипка, избегая смотреть на спорящих у контейнеров. — Сюда отправляют тех, кто перечит Ладе, но слишком ценен, чтобы сгинуть в шахтах. Ученых, инженеров, оппозицию. Формально работать, поднимать технику. По сути — убрать из города, чтобы меньше болтали и лезли в ее решения.

Имба окинул взглядом Аванпост: просторные помещения, достаток в еде и воде. Это не походило на ссылку.

— Ты преувеличиваешь, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности.

— Нет, — вмешалась Кара. — Он говорит правду. Лада назначила меня и еще нескольких офицеров разведки сопровождать Чипку и ученых. Наша задача — контроль лояльности, изоляция от города. Я сама вызвалась, потому что лучше уж я буду контролировать мужа, чем кто-то другой. Хотя это ненадолго — у меня куча дел в Колонии — я же теперь генерал Воздуха.

Она криво улыбнулась. Имба поймал ее взгляд — в нем не было ни злорадства, ни стыда, только холодный расчет. Неясно было, шутит она или говорит правду.

— И ты согласна с тем, что делают твои офицеры?

— Нет, — ответила женщина. — Но плохая дисциплина лучше хорошей анархии. Лада далеко, мы сами по себе. Пока делаем, что требуется, Церковь не вмешивается.

— Подковерная оппозиция, — улыбнулся Чипка.

Кара настороженно посмотрела на него, и он, смутившись, отвел взгляд. Похоже, даже Умника вовлекли в политические игры.

Чтобы сменить тему, Имба рассказал о своей жизни. О Субстрате, ползущем по югу, о войне Непримиримых, о встрече с отцом и матерью — если ее еще можно было так назвать. Чипка слушал, склонив голову, взгляд унесся за контейнеры, к дюнам, к полосе света, где тонуло солнце в пыли. Кара молчала, но ее поза выдавала напряжение.

— Если смотреть глазами Колонии, — медленно произнес Чипка, — то Субстрат — это либо вирус, либо паразит. Официальная версия гласит: на юге существует нечто, лишающее бадавиев разума, заставляющее их сражаться друг с другом. С этой точки зрения, если ему не помешать, он поглотит все живое. Страшная и удобная формула — в ней куда меньше неопределенности, чем в твоем рассказе. Но я не идиот. Я услышал тебя. И я понимаю, как обманчива бывает простота.

— Мы знаем слишком мало, — добавила Кара. — Если ты принесешь образцы этого Субстрата, ученые смогут сделать выводы. Не слухи, не легенды, а живой материал. Мы подготовим приборы, я обеспечу охрану.

Имба поднял глаза на караванные флагштоки. На одном трепыхались три полоски: черная, белая и между ними — красная. Добро и зло, а между ними — пустыня. Бадавии объясняли это сложно, лектор Церкви — просто: пустынники живут вне морали. Хотя сейчас он понимал, что мораль у них есть, но она другая, чем в городе. Имба кивнул, и в этом кивке было согласие, смешанное с глубокой усталостью.

— Это непросто. Принести образцы Субстрата в коробке — звучит так себе, даже если коробка с толстыми стенками. Он же живой, к тому же разумный.

— Квазиразумный, — поправил Умник. — Не гуманоид.

— Видал бы ты его химер, карикатуры на людей. Еще больше на человека похожи особи. Но Субстрат может сделать любое существо, хоть пень с ушами.

Чипка нервно рассмеялся.

— Я не прошу делать это завтра, — продолжила Кара. — Я прошу тебя подумать над этим предложением. Ученые верят только тому, что могут пощупать.

— Мне пора, — сказал Чипка. — Если эти спорщики прекратят препираться, может, я даже увижу, зачем пришел.

— Я провожу, — предложил Имба.

— Не надо, — качнула головой Кара. — У нас конвой. И нам еще надо обсудить с ними, где «случайно» потерялись ящики.

Она задержала взгляд на Имбе, словно собиралась что-то сказать, но промолчала. Имба задумался: на чьей она стороне и что предпримет, если обнаружит спрятанные ящики с оружием. Он крепко сжал плечо друга, отпустил, и Чипка вышел из комнаты. Кара шагнула рядом, двигаясь бесшумно, как тень.

Имба отправился к каравану. Отдалившись, он всмотрелся в корпус земного корабля: изломанные пластины, почерневшие, с рваными зазубринами, зияющие проемы. Планета под ним казалась древней, упрямой и жесткой. Союзы возникали и распадались, люди лгали и делали вид, будто верят, машины выходили из строя и вновь запускались, голоса звучали и затихали. А где-то на юге, за пределами карт, Субстрат продолжал расти — без злобы, без жалости, без пощады. Для него колонисты были не более чем муха для быка на пастбище — назойливая, но неопасная. Муха сдохнет или улетит, бык останется. Он вынул телефон и сделал несколько снимков. Запоздало подумал, что забыл поблагодарить Чипку за телефон. Нужно выделить время, чтобы изучить записи, проанализировать снимки и систематизировать в сознании обновленную картину мира. Решение проблем и пустыни и города было где-то рядом, но не мог пока его нащупать.

Имба прибавил кислород в ИГК, и в тишине сипло прошипел клапан. Затем развернулся и пошел обратно к каравану. Солнце клонилось к закату, небо серело, укрывая пустыню тонкой пеленой холода. Встреча с другом закончилась, но ощущение от нее осталось — терпкое, как кожура лимона. Он не любил ни скандалов, ни тайных поручений, но пустыня не спрашивала о его предпочтениях. Она просто ставила задачи, требующие решения.

Глава 18

Быть пророком — не значит знать будущее. Это значит нести в себе настоящее, слишком тяжелое для других.

Сердце Имбы было полным смятения. Радость встречи с друзьями смешивалась с настойчивой тревогой. Он был счастлив, что они живы, несмотря на войну и разлуку, и что-то неуловимо важное между ними сохранилось.

Ликон, считавшийся погибшим, вырастил новую руку. Чипка изменился: превратился из живого парня в молчаливого, зрелого мужчину, в словах которого звучала тяжесть ответственности. Но эти двое, бывшие стратегами отряда, теперь не могли дать Имбе простого совета. Как поступить, оказавшись в узле противостояния бадавиев и Субстрата? Раньше они всегда находили выход, а теперь решение ложилось на Имбу — не самого умного в их бывшей группе.

Бадавии глухи к его речам — они ждут Спасителя. Чтобы изменить мир, ему нужно стать Пророком и привести его. Но Спаситель — лишь человек. Он не обеспечит их ресурсами, это может лишь Бог. А на Марсе Бог один — Субстрат, и его замысел лишен милости. Он сохранит жизнь, но поглотит ее. Стать частью Субстрата, без тела, без воли — разве об этом грезили люди, листая священные страницы?

Слухи о Ладе тревожили сильнее всего. Имба не мог поверить, что его любимая стала жестоким тираном, но Чипка и Жрец не лгали бы о таком. Ожидая караван, Имба понял: он не может вернуться, не увидев Ладу. Он все еще надеялся, что она ошибается и ее можно убедить изменить политику Церкви. Только союз с бадавиями, более широко — с Субстратом — мог спасти человеческую цивилизацию.

Поднялся ветер. Имба покинул караван. Он укрылся в тени дюны, поставил палатку. Успокоил дыхание, ушел внутрь себя. Перед ним возникла планета: огни на поверхности и в глубине — нити Субстрата, грибницы, охватившей материки. Он чувствовал связь, мог тянуться к Обителям, к узлам на востоке, к сознанию матери на юге. Это был новый инструмент — дороги под пустыней. Через гифы шли сигналы. На севере он ощутил пустоту, след термоядерного реактора. Его поле убивало гриб, оставляя стерильность.

Он впал в торпор. Буря занесла убежище песком, но скоро стихла. Имба выбрался и пошел дальше, ощущая нити Субстрата: небо, техника, караваны — все становилось яснее. Ни буря, ни люди не могли застать его врасплох.

Через день он достиг Колонии. Купол Академии чернел на фоне звезд: огромная игла с мерцающей пленкой. Периметр был пуст — ржавые датчики, неработающие ловушки. Имба обходил их, прячась в акустических тенях. У обрывков нанопленки он заметил заброшенный робокар и, прикрываясь им, скользнул в ремонтную шахту.

Технические коридоры пахли смазкой, металлом и ржавчиной. Клапаны шипели, насосы стучали. Имба понял по звукам: Академия питалась с западного узла, туда ему и надо.

Перед движением он вновь прикоснулся к Субстрату. Под куполом гифы были едва ощутимы, но сигналы говорили: вокруг нет людей. Он полз в низких переходах, мимо затянутых сеткой люков. На развилке почувствовал чье-то присутствие и замер за углом.

— Калибровка поля опять поплыла, — донесся до него один голос. — На юго-западе помеха, будто кто-то там бродит.

— Ветер, — равнодушно ответил второй. — Пыль заряжается статикой, наводит помехи. До смены дотянем и ладно.

Они прошли. Имба задержал дыхание, дождался тишины и снова заскользил вперед. Он запомнил мысль о помехе на юго-западе и машинально соотнес ее с линиями, которые чувствовал в пустыне. Выходило, что люди тоже заметили шорохи планеты, даже если списали их на технику.

В голове неотступно крутились мысли о Ладе. Вспоминался поход для ее пробуждения, матчи джампбола, вечера в Академии, когда ночь ложилась на купол и они с ней ходили по пустым коридорам, тихо смеясь, чтобы не разбудить дежурных. Ее руки, пахнувшие земными духами и травами из гидропоники. Ее смех. Он цеплялся за эти воспоминания, как альпинист за страховку, лишь бы забыть о страхе встречи. Он должен увидеть ее, прежде чем вернется к отцу. Должен разорвать эту пелену слухов.

На развилке тоннелей воздух казался тяжелее обычного; запах фильтров и ржавчины висел в полумраке, подсвеченном красными светодиодами. Слабые вибрации грунта выдавали работу насосов. Имба шагнул из тени — и тут же из поперечного коридора высыпали трое подростков. Они были одеты в потрепанную форму клириков, плащи явно с чужого плеча. Маски старые, плохо пригнанные, катализаторы ИГК хрипели на всю округу. Грабители?

В руках пацанов появились самострелы и дубинки.

— Руки вверх! — выкрикнул самый высокий, сплюнув напоказ. — Бросай оружие и вперед, лицом к стене!

Имба не проронил ни слова. В памяти вспыхнул образ покойного наставника Кемера — тот всегда учил замечать детали. Сейчас он видел перед собой врагов: расширенные зрачки, страх, прорывающийся сквозь агрессию, прерывистое, сдавленное дыхание за изношенными фильтрами масок. Один из подростков рванулся — дубинка рассекла воздух. Имба резко шагнул вперед, перехватил запястье, развернул противника и дал ему рухнуть, смягчив падение, чтобы тот не сломал шею. Мгновение — и локоть четко врезался в висок. Тело обмякло, дубинка покатилась по полу.

Высокий уже стрелял из самострела. Поздно: болт с визгом впился в кабель, подняв облако пыли у стены. Свет моргнул и погас. Имба слился с тенью, оказался вплотную со стреляющим. Одной рукой отвел бесполезное оружие, второй — ударил снизу в челюсть. Противник осел без сознания.

Третий застыл, вжимаясь в стену. Дубинка дрожала в его руках. Имба видел в инфракрасном спектре, как тот отчаянно машет ею в пустоте. Он подошел, вырвал оружие, ударил по кабелю, восстановив контакт. Светодиоды вспыхнули вновь. После чего демонстративно переломил дубинку пополам.

— Я не из Церкви, — сказал он негромко. И, если ты перестанешь дергаться, ни у кого из вас не останется памятных рубцов. Как тебя звать?

— Ми Слав, — дрожащим голосом пробормотал парень.

— Кто вы? — властно спросил Имба.

— Сопротивление, — ответил он дрожащим голосом. — Слышал? Не стоило тебе тут шариться. У нас тут свои правила.

— Слышал, — усмехнулся Имба. — И старое Сопротивление тоже помню. Кто у вас теперь главный? И откуда самострелы?

— Слишком много вопросов, — буркнул второй, с самострелом, поднимаясь с пола. Но глаза его не смотрели на Имбу. — Мы против узурпаторши. Она сидит в кресле Верховного Жреца, а люди ходят, как под наркотой. Патрули Церкви хватают любого просто так.

Имба на секунду позволил себе легкую усмешку.

— Патрулям лучше меня не показывать, — сказал он и, сделав паузу, добавил: — Рассказывайте дальше.

Небольшой допрос занял несколько минут. Он даже не стал их обезоруживать — это были не противники. Они мялись, избегали смотреть в глаза, но говорили. Сопротивление выросло из осколков прежнего движения, взяло старое имя и старые мечты. Все верхние этажи Академии были перекрыты. Эскалаторы под круглосуточным надзором офицеров Церкви. Технические шахты напичканы датчиками, а там, где датчиков нет, ходит патруль. Поэтому они переместились в подземелья.

— Проще влезть в реактор, чем добраться до нее, — резюмировал Мислав — тот, что махал дубинкой. — Даже прежний Верховный иногда встречался с людьми, на Празднике Воздуха, например. Эта же появляется только с отрядом офицеров Церкви.

Имба молча слушал, пока третий не сказал:

— Но есть одно окно. Ее сына, Вариса, няня регулярно водит в Орден Знаний. Там днем легче раствориться в людях. Мы… — он запнулся, взгляд сбился в сторону. — Мы готовим разные варианты. Несмотря на защиту, есть способы добраться хотя бы до него.

Слова обожгли Имбу. Он на миг почувствовал, как поднимается волна — резкая, разрушительная. Они собираются убить его сына! Однако этим мальчишкам не надо знать лишнего. Он сделал несколько глубоких вдохов и ровно сказал:

— А кто у вас главный?

Парни переглянулись. Имба нахмурился и добавил:

— Как понимаю, технику пыток вам не преподавали. А в прежнем Сопротивлении Ке Мер был мастер по таким штукам. Я был неплохим учеником и могу кое-что продемонстрировать, только боюсь, вам это не понравится.

— Вы знали Ке Мера?! — воскликнул Мислав.

Имба достал телефон и показал фото Кемера.

— Я Имба. Это был лидер нашей тройки и мой учитель.

— И мой отец, — добавил Мислав. — Вы хорошо его знали?

Имба вздохнул и прислонился к стенке.

— Слишком мало. Но все, что я умею в рукопашном или огнестрельном бою, меня научил он.

— А как он умер? — срывающимся голосом спросил парень.

Имба развел руками.

— Как герой, прикрывая нашу тройку. Мы добрались до Верховного, но это оказалась ловушка.

— А Церковь сказала, что его застрелил патруль, когда его шайка грабила склад, — сказал другой парень.

— Я не знал, что у Кемера был сын, — продолжил Имба. — Мне он рассказывал, что единственный уцелел от первого Сопротивления и всю жизнь корил себя за это.

— Мне он то же самое рассказывал. — Мислав повернулся к товарищам: — Этому Имбе можно верить. Папа его упоминал, как лучшего бойца, которого он когда-либо обучал. И он легенда прежнего Сопротивления, единственный, кто добрался до Верховного Жреца.

Парни недоверчиво нахмурились и не сдвинулись с места. Имба оторвался от стенки:

— А теперь соберите свое оружие и ведите меня к вашему главному. Там и поговорим о ваших планах.

Они кивнули с некоторой поспешностью — похоже, поверили, что он не из Церкви. Подобрали оружие и пошли. Сопровождающие не сказали, куда идут, делая петли и ненужные повороты, пытаясь его запутать. Но Имба слишком хорошо знал подземелья Академии и понял, куда его ведут.

— В Орден Знаний есть путь и покороче, — проворчал он, упираясь в очередной завал, засыпанный рыжей пылью. — Мы с Чипкой тут уже все облазили — ничего путного, только обломки балок, которые рано или поздно кому-нибудь башку проломят. Хотя, судя по вам, вас они уже треснуть много раз.

Мислав оступился, фонарик дернулся, осветив потолок. Имба показал вверх:

— Видишь две перечеркнутые красные полосы? Умник нарисовал, когда мы были в вашем возрасте. Знак, что крепи ослаблены и ходить тут надо осторожно. А не бегать сломя голову.

— Что же ты сам не идешь впереди? — буркнул подросток с самострелом.

— Курок у тебя хлипкий, — ответил Имба. — Кто же его делает из силумина? Ты еще таскаешь свою бандуру взведенной. Боюсь пораниться.

В темноте послышался щелчок спускаемой тетивы.

— Так-то лучше, — сказал Имба, выходя вперед. — Здесь есть шахта, она ведет прямо в компьютерный зал. Только там по канату надо. — Он оглянулся на подростков. — Вижу, что подготовки у вас нет. Ладно, пойдем вашим путем. Немного осталось.

Действительно, на очередном повороте туннеля фонарик высветил железную дверь. Мислав вышел вперед и постучал условным стуком. Щелкнул глазок, дверь открылась.

— Так, кого вы тут привели… — голос показался Имбе знакомым.

Имба прищурился, приноравливаясь к яркому свету. Перед ним стоял старый знакомый: Кет Бас, тренер по джампболу.

— А ты, как вижу, теперь тренируешь подполье, — хмыкнул Имба.

— Имба?! — тренер махнул рукой, чтобы подростки скорей заходили. — Что ты тут делаешь?

— Да вот, обезвреживаю ваше Сопротивление, — он махнул рукой на отряхивающихся подростков. — Но я бы не сделал на них ставку даже один к ста. Ты где их набрал?

— Мы сами «набрались», — буркнул Мислав. — Сколько же можно терпеть тиранию Верховного?

— О, Двуединый… — вздохнул Имба осматриваясь. — С такими речами и без подготовки они точно долго не протянут…

Помещение, куда он попал, когда-то было складом компьютерных запчастей. Но, кое-что зная от Чипки, Имба сразу понял: комната давно заброшена. Остался только хлам и металлолом, из которого подростки мастерили свое «оружие». В центре стоял стол, несколько стульев, полуразвалившийся диван. У стены — стационарный генератор кислорода, запасные батареи, холодильник, какие-то ящики.

Имба махнул в сторону парней:

— Прикажи детям идти по домам, взрослым надо поговорить.

Кетбас хмыкнул, повернулся и жестами отдал приказания подчиненным. Те сложили оружие и вышли через боковую дверь.

— Что, от договорных матчей перешел к договорному подполью? — спросил Имба, усаживаясь за стул.

Кетбас достал из холодильника бутылку воды и тарелку с черным печеньем.

— Не понял?

— Да все ты понял, — продолжил Имба, доставая из рюкзака свою бутылку. Он сделал пару глотков, не предложив воду собеседнику. — Думаешь, я не знал, что, будучи тренером, ты делал ставки против своей команды? И что ты агент и Церкви, и Ордена Воздуха, а сейчас еще этого… Сопротивления что ли? Пацанов не жалко?

Кетбас покопался в холодильнике и вытащил бутылку с мутной жидкостью. Открыл, налил в стакан. В воздухе разлился запах самогона. Тренер выпил стакан залпом, поставил его на стол.

— Это прошлые дела. Орден Воздуха разогнали, Церкви сейчас не служит никто. Дураков нет.

— Что, перестали платить? — ухмыльнулся Имба.

— Верховный, твоя Лада, вычисляет стукачей на раз. Ты или за нее, или против, другого не дано. Но действует она тупо и прямолинейно. Какое уже тут сотрудничество… — он налил еще стакан. — А парни… В джампбол играть не хотят, бегают по подземельям. Уж лучше так, чем начнут из рогаток по офицерам Церкви пулять. Но ты не думай, есть и настоящее Сопротивление. Среди этих трех — один вхож в высший совет.

— Дай угадаю — Мислав?

Кетбас ничего не ответил, но Имба понял, что попал в точку. Конспирация у нынешнего Сопротивления аховая. Да какой с нее толк, если тебе противостоит телепат?

— Ты же сказал, что Лада легко вычисляет агентов?

— Да, при прямом контакте. Но у нас есть поддержка среди Освободительной армии, они не светятся в городе. Можно сказать, работают на нас. И даже есть агенты среди пустынников.

Имба выхватил нож и кинул его вверх. Затем неуловимым движением вытащил из кармана сухпаек размером с ладонь и небрежно швырнул его в Кетбаса. Однако пакет не долетел до собеседника — сверху упал нож и пригвоздил сухпаек столу. Воин вытащил нож из стола и разрезал сублимированное мясо. Кетбас смотрел на эти манипуляции с нескрываемым страхом.

— Среди бадавиев у вас поддержки нет, — сказал Воин, жуя мясо. — Я это точно знаю, потому сам бадавий. А контрабандисты… Ты веришь Кадару? Он работает только на себя, особенно теперь, когда его основного работодателя, Динмода, расплющили.

— Чего? — не понял Кетбас.

— А, ты не знал. Ликон придавил его бетонной плитой. Так что гроб у генерала был почетный: три на три метра и толщиной с ладонь. Но это неважно. — Имба навис над бывшим тренером: — Кто внушил им мысль, что Верховного и ее ребенка, Вариса, надо убрать?

Кетбас налил еще стакан. Поморщился, сделал глоток.

— Точно не я.

Имба нахмурился, дожевывая мясо.

— Я тебе не верю. От лица бадавиев, всех обителей, и от лица Непримиримых… — Он заметил непонимание на лице Кетбаса. — Это тоже бадавии, только совсем отмороженные. Если захотят, сровняют город с пустыней за день. Их миллион, они могут. Так вот. От лица всех я обещаю поддержку Сопротивлению только в том случае, если вы не будете заниматься дешевым терроризмом.

— А что же делать? — спросил Кетбас.

— Не знаю, — ответил Имба. — Но опыт первого Сопротивления, второго и всех предыдущих учит: террором ничего не добиться, кроме озлобления власти. Так и передай остальным. Если не веришь в мои полномочия, спроси у любого бадавия, что такое Обитель Сетера и Имба из Непримиримых. Только вежливо, а не то нарвешься на нож. А сейчас… — Он осмотрелся. — Покажи короткий путь на кафедру Ордена Знания. Мне надо кое-кого повидать.

Кетбас неуверенно развел руками. Видимо, пойло было крепким.

— Так ты прямо под ней. По той лестнице. — Он показал куда-то за спину.

Имба вышел наружу и наткнулся на Мислава.

— Вы правда из бывшего Сопротивления? — спросил тот.

Имба демонстративно вздохнул.

— Пацан, говори короче, что тебе нужно.

Мислав помялся, потом пробормотал:

— Я не хочу убивать людей. Да и Сопротивление больше говорит, чем делает. Это все идеи «Освободительной армии».

— Кадара? — уточнил Имба.

Мислав покачал головой.

— Они не говорят своих имен. Поставляют оружие, взрывчатку. Готовят большую бучу.

— У тебя есть на них выходы?

Парень пожал плечами.

— Я же говорю, нет. Но я мог бы вам передавать сведения.

— И какой твой интерес в этом?

Мислав замотал головой.

— Никакого. Просто вы… работали с моим отцом, а я знаю, он бы не стал набирать дураков и предателей. А у меня ощущение, что в новом Сопротивлении сейчас только такие и остались. Кроме главного, но он скрывает лицо под маской.

«Хоть один умный в нынешнем Сопротивлении», — подумал Имба. Он достал из сапога короткий нож с костяной рукоятью. На темляке болталась гроздь пустотелых стеклянных бусин. Он аккуратно снял бусины, а нож передал Миславу.

— Более полезное оружие, чем твоя дубинка. Только потренируйся, чтобы не порезаться самому.

Мислав взял нож и спрятал его в карман.

— Мусорные контейнеры за Академией знаешь?

Мислав кивнул.

— Клади записки под контейнер, соответствующий дню недели. В понедельник — под первый, во вторник — под второй и так далее. Чернила, бумагу и шифр возьмешь у генерала Ордена Знания, Чип Ки. Скажи, что Имба просил дать тебе мятую бумажку с черной какашкой.

— Чего? — нахмурился Мислав.

— Он поймет.

— Он в Сопротивлении?

— Нет. И вообще, держись от него подальше, для Колонии он важнее, чем все мы, вместе взятые. Просто это наши старые детские игры в шпионов.

— Хорошо.

Имба хлопнул его по плечу.

— Твой отец как-то сказал мне: «Будь умнее меня, думай своей головой. Не доверяй никому, ни Церкви, ни Сопротивлению». Я думаю, он бы обязательно сказал это тебе, если был бы жив. Не допускай, чтобы кто-то использовал тебя, как пушечное мясо.

Мислав кивнул.

Имба отправился по коридору на кафедру Ордена Знаний. Уже поднимаясь по лестнице, он почувствовал нечто необычное. Как будто наверху один… или несколько людей, но фон от них нерезкий, словно от большой толпы. Он вышел в подсобку небольшой аудитории, потом в саму аудиторию.

В помещении, предназначенном для лекций, сидели ученые в синих халатах. Они сгрудились вокруг женщины с формами, закутанной в толстую шерстяную ткань, и легко одетого малыша лет полутора, который сидел на подушках. Около мальчика, вопреки ожиданиям, лежали не игрушки, а книги, чертежи и схемы.

Мальчик задавал вопросы взрослым голосом, в котором смешивались требовательность и любознательность:

— Если система дифференциальных уравнений становится жесткой, почему вы не используете численные методы для интегрирования? — спросил он у пожилого математика с круглыми очками.

— Потому что это вызовет бифуркацию, — терпеливо объяснил тот. — Фазовый портрет второго аттрактора слишком близок к границе устойчивости. В итоге мы получим хаотический режим, который невозможно интегрировать. И это опасно.

— Опасно в каком смысле? — не отставал мальчик. — Потеря эргодичности или расхождение численного метода?

— И то и другое, — вмешалась женщина с диаграммой. — В прошлом году странный аттрактор разрушил структуру фазового пространства. Модель устарела, итерации сходятся медленно, и она неприменима для управления релятивистской плазмой.

— Мы пробовали управлять термоядерным реактором с помощью обычного компьютера, — сказал пожилой математик, — но удержать плазму не удается. С этим справляется только квантовый компьютер. Он не пытается просчитать волновые функции, он сразу их находит. Реактор спроектирован именно для такого управления.

Имба не понимал ни слова, а они спорили, уточняли, и в этих быстрых переливах терминов мальчик вовсе не выглядел нелепо. Он точно попадал в смысл, оперировал понятиями так, будто памяти у него намного больше, чем у любого собеседника. Женщина в шерстяном платье иногда пыталась его урезонить, но тот лишь кивал и шел дальше, как вода в трубе, которую можно придавить ладонью, но не остановить.

Спустя минуту мальчик, не меняя позы, повернул голову в сторону, где стоял Имба, и сказал, будто констатируя:

— О, папа пришел. Ма Ла, уведи ученых в соседнюю аудиторию, нам нужно поговорить.

Потрясенный Имба оперся об косяк двери. Так значит этот мальчик — его сын, Варис! Спаситель бадавиев! Ученые, выходя из двери, не обратили на Имбу никакого внимания, что-то горячо обсуждая на ходу. Похоже, их, кроме цифр, ничего не интересовало.

Няня Мала растерянно заморгала. Судя по ее виду, она была из бадавиев. Имба встретился с ней взглядом и едва заметно кивнул. Ее взгляд стал еще тревожнее, она молча поднялась, но не вышла из аудитории, а встала у двери. Имба подумал, что в качестве охраны она в самый раз, потому что своим телом перекрыла всю дверь.

— Ты пахнешь пылью, пустыней и железом, — сказал Варис негромко, словно приветствуя. — И грибницей. Но не как они. Скорее, как тот, кто слушает.

Имба медленно опустился на корточки, чтобы смотреть мальчику в глаза. Это были его глаза и при этом совершенно иные. Они как будто смотрели сквозь тебя и видели глубины твоей души.

— Я слышал, — ответил он. — И видел. Ты знаешь, кто я?

— Конечно. Тебя зовут Им Ба по кличке «Воин». Мама вспоминает о тебе редко, но я умею собирать пазлы из кусочков. Тара, бабушка, тоже много говорила о тебе. Они думают, что ты просто передал мне подходящие гены, и делают ставки только на меня. Это неверно. Ты Пророк. Именно ты сыграешь главную роль в Единении.

— Пророк?! Из священной книги? — воскликнул Имба.

— У вас она называется «Черная Книга бадавиев», но на самом деле это «Черная Книга Субстрата», потому что ее придумал он. Только не говори это своему народу, ты серьезно их оскорбишь. Да и не поверят. Для них это сакральное послание от самого Двуединого.

Имба не стал спорить. Как он понял, сейчас нужно слушать и меньше говорить.

— Что такое «Единение»? — спросил отец, поправляя подушку и отодвигая в сторону стопку книг.

— В Черной Книге оно называется «Великое Откровение». Но это не то, что думают бадавии. Я не смогу тебе это объяснить, а ты не поймешь. Если кратко: я для города, ты для пустыни, мама для будущего. У каждого своя роль.

Имбе захотелось обнять сына, но он сдержался. Перед ним был не ребенок, а взрослый. И говорить с ним следовало соответственно.

— Какова же моя роль? — спросил он.

— Чуть позже скажу. Она очень важна, потому что иначе Единение будет только Субстрата, а для человечества — поглощение. Но сначала пояснения.

Имба хмыкнул, но не перебил.

— То, что ты называешь войной бадавиев и Субстрата, — продолжил Варис, — вовсе не война. По крайней мере, не в человеческом понимании. Для Субстрата это лишь конкуренция двух путей эволюции внутри единого мегаорганизма. У него нет внешних врагов, только варианты самого себя. Вы даете им разные имена: Симбионт, грибница, бадавии, химеры, особи, Субстрат, но все это одно целое.

— Слова, — процедил Имба. — А бадавии и горожане гибнут по-настоящему. Это не абстракция, мальчик.

— Верно, — спокойно согласился Варис. — Но в масштабах Субстрата, который мыслит миллионами лет, страх как пузырек в океане. Он видит его и использует. Люди считают потери абсолютными, Субстрат — относительными. Ему чуждо понятие личности; он оперирует видом как целым. Он за то, чтобы было больше самого его. И все, что к этому ведет, принимает. Даже ваш протест.

Имба поднялся. В висках звучала песня Тары: прислушайся к земле, это часть тебя. Вспомнил багровые поля за куполом, паутину, пронзающую реголит, — она отзывалась в подошвах. На северных отрогах пальцы чувствовали живые гифы. По коже побежали мурашки: планета не мертва, она слушает тебя через миллионы микроскопических ушей.

— Значит, мы тоже его часть, — произнес он.

— И вы тоже, — кивнул мальчик. — И Церковь, и Сопротивление, и мама, и ты. Ваше и его представление о вас — не одно и то же. Ваши имена для него просто метки, как у техников для учета. Именно Пророку придется доказать, что личность может быть важнее общности. Это и есть твоя роль.

Тон Вариса был поучительным — как у того, кто обдумал мысль бесчисленное количество раз и теперь делится ею. Мала застыла у порога, делая вид, что не вслушивается, но Имба понимал — она ловит каждое слово. И он был уверен, что она передаст разговор бадавиям. Что ж, если сын вырос так быстро, пусть будет советчиком. И его, и пустынников.

— Есть и другая проблема, — продолжил Имба. — Сопротивление готовит покушение на твою мать.

— Готовит, — просто ответил Варис. — Им кажется, что так они попадут в сердце Церкви. Но сердце не там. Они ударят в воздух, а не в плоть. И останется у них только кровь да растерянность.

Понять Вариса было нелегко. И все же…

— А сердце где? — спросил Имба.

— В привычке. В ритуале. В религии, которой люди поклоняются, — мальчик чуть улыбнулся. — Это не убить пулей. Это можно лишь расплести временем, показав иной путь. Поэтому Непримиримые не победят. Они слишком спешат. А он — нет.

Слова ударили в Имбу тяжелее, чем болт из самострела. Он не любил медленных планов; его жизнь была суммой резких решений. Но сейчас он отчетливо понял: если он будет действовать, не думая, он станет тем самым пузырьком в океане, о котором говорил мальчик — всплывет и лопнет, а течение останется прежним.

— Когда Лада придет за тобой? — спросил он.

— Сегодня поздно вечером, если ее не задержат, — ответил тот, не отрывая взгляда от мерцающих ламп. Хотя чаще она задерживается сама. Пытается объять необъятное. Или сойдет с ума, или наломает дров.

Было нетерпимо слушать такие слова из уст мальчика, но Имба сдержался.

— Но тебя ждут раньше, — продолжил Варис. — Люди из Сопротивления думают, что ты им пригодишься. Но ты больше, чем Церковь, бадавии или Сопротивление. Намного больше. Ты не можешь принадлежать какой-то группе. Скажу больше, ты не можешь принадлежать этой планете.

Имба не пытался найти в ответ правильную фразу. Казалось, Варис предугадывал его вопросы, отвечая на них раньше, чем он успевал их задать. Между ними висела тишина, густая и звонкая.

Свет дрогнул: поверх купола прошел фронт пыли, и лампы чуть усилили яркость, отбрасывая на стены прыгающие тени.

— Значит, — сказал Имба, и слово повисло в воздухе, — мы увидимся позже.

Отец шагнул к сыну, протянул руку. Их ладони встретились — шершавая ладонь отца, и еще гибкая ладошка сына. В этой секунде Имба почувствовал облегчение: все линии сплелись здесь. Субстрат под ногами чуть дрогнул.

На какое-то время его посетило виде́ние. Ноша Пророка тяжела. Он ответствен за исполнение пророчества, но не так, как сказано в Черной Книге. Он будет страдать от неверия, насмешек и упрямства даже самых близких. Он испытает гонения, бойкот, и постоянную угрозу жизни. А еще внутренняя борьба между человеческим и пророческим — это его судьба.

Глава 19

Война — круг. Эволюция — спираль. Их встреча — разлом реальности.

Тревога вспыхнула на экранах движения за секунду до того, как сбоку ударил огонь. Серо-красная пыль Марса взметнулась лохматым шлейфом, по каменным стенам прошелся рикошет, дробно звеня, как рассыпанная стальная дробь. Ликон, пригибаясь, рванул Кадара за трубку ИГК, чуть не сорвав с него маску, и утянул за угол массивной бетонной подпорки. Трое бойцов остались на площадке под перекрестным огнем. Гулкие хлопки, снопы искр по броне, крики, мгновенно оборвавшиеся, — все слилось в оглушительный рев.

— В штольню! — Кадар не кричал, но его жест был резким, не допускающим возражений. Отряд бросился к черному пролому, откуда тянуло ржавчиной и угарным газом от старых кислородных генераторов.

В глубине тоннеля стало темней и тише, но ненадолго. Офицеры Церкви уже ждали их, притаившись за поворотом. Сталь их шлемов блеснула в лучах фонарей, и свинец снова застучал по стенам, высекая снопы искр. Ликон дал очередь почти вслепую, прижав одного к арматурной сетке. Второй ушел в тень, но получил гранату из подствольника под ноги — тоннель взвыл, качнулся, и подбрюшье штольни осыпалось свежей, острой крошкой.

— Подрывай! — Кадар выдернул чеку из заряда и метнул цилиндр в боковую стену. Старый бетон рассыпался галькой и пылью. Стена разошлась в стороны, словно раскрытая пасть. Пахнуло мертвым холодом. Кислорода там не было. Кадар первым скользнул в черную щель, переводя ИГК в непрерывный режим. За ним побежали остальные. Бой остался позади, заглушенный толщей камня.

Лабиринт подземелья ожил. Радио на коротких волнах забилось шипением и сбивчивыми кодами. Выходы перекрыли, слепые зоны сужались, на перекрестках мелькали тени офицеров Церкви. Кадар дернул пальцем вниз и влево — обход. Они проскользнули по узкому отрезку вентиляционной шахты, протиснулись между ребрами старых, покрытых инеем труб, едва не попав в засаду. Чудом разминулись, только рикошет ударил по ногам, оставив тупую боль от гальки. Радио смолкло — значит, оторвались.

— Отсекаем тыл! — коротко бросил Ликон и прикрепил к стене два малых заряда.

Грохот, глухой толчок — за спинами рухнул барьер из бетона, крепей и клубящейся пыли. Впереди зияла провальная шахта — старая, черная и бездонная. Кадар ударил прикладом винтовки по кромке, оголил ржавую арматуру, закрепил шнур, продел карабин. Схватившись за веревку, заскользил вниз, тормозя ботинками с металлическими набойками, высекая из арматуры желтые искры. Один за другим бойцы последовали за ним. Сверху донеслись сдавленная ругань и сухой треск выстрелов, но достать их уже не могли. На нижних ярусах можно было затеряться — здесь царила гробовая тишина недостроенных секций, карт которых не было ни у кого.

Оторвавшись от преследователей, Освободительная армия попыталась подняться в другом месте. Кадар вывел их к скважине, залепленной застывшими остатками бурового раствора. Но разведчики Церкви были и здесь: тревожно пищал сканер движения, повсюду лежала путаница из обрывков нанопленки, мешавшей движению. Церковь методично выдавливала их в ловушку. Пришлось уходить ниже.

Воздух становился опасным из-за угарного газа. Здесь не раз проходили их отряды или патрули Церкви, а вентиляции не было. Угарный газ — побочный продукт получения кислорода из углекислоты в ИГК — обычно рассеивался в атмосфере, но не в этих подземельях. Индикаторы ИГК замигали тревожным красным: гопкалитовые фильтры не справлялись. Кадар ткнул кулаком в грудь, переключая систему на подачу кислорода из баллона. Остальные повторили за ним. За стеклами шлемов вспыхнули зеленые статусные индикаторы, голоса в наушниках стали глуше. Запаса хватит на полчаса, не больше.

Они остановились на узком уступе, где к стене прислонялись два развороченных контейнера. Привал на минуту. Шлемы никто не снимал, в наушниках стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и редким перестуком прикладов. Ликон опустился, уткнувшись спиной в ржавую стенку контейнера. Та подалась под его тяжестью, образовав подобие спинки. Он раздвинул два пальца вниз, потом широко развел ладони и резко сомкнул их. Сообщение было ясным: «нас гонят вниз, как стадо».

Кадар ответил коротким, беззвучным смешком. Поднял три пальца и постучал ими по поясу. «Три батареи на каждого». Потом очертил в воздухе круг и проколол его точкой — «хватит энергии, чтобы пройти насквозь». Потом показал горку воображаемых ящиков и знак бесконечности. У них все готово.

Ликон покачал головой. Поднял пять пальцев, потом опустил два. «Мы потеряли двоих». Это не батареи. Людей уже не вернуть.

Кадар натянул на себя легкую палатку из нанопленки, создав купол тишины, и включил резервный генератор кислорода. Ликон нырнул к нему внутрь.

— Надоело общаться жестами. Да и отдохнуть надо, — сказал командир, его голос прозвучал устало, но четко.

Ликон снял маску, сделал глубокий, жадный вдох очищенного воздуха.

— Может, пора двигаться? Нас могут выследить.

— Тут только мы. Церковь не опустится так глубоко, пока у них нет карт. Пока пустят дроны, пока составят карты… У них хватает своих проблем. Ты общался с Сопротивлением?

— Да.

— Значит, наверху полно недовольных. Пообещай им не экономить на каждом глотке — прибегут толпами.

— Будем агитировать?

— Нет. Пусть сами растут, как подполье. А мы им продадим то, что мой шеф когда-то складировал: батареи ИГК, кислород, воду. В обмен на тепличную зелень и на мясо. Когда они придут к власти, оценят нашу помощь.

Ликон покачал головой, и в его глазах мелькнуло сомнение.

— С зеленью беда. Церковь кормит ею только своих. Еще хуже с мясом.

Кадар снял с пояса блок ИГК и вытащил гопкалитовый фильтр. Кинул его на землю, и тот зашипел, попав в нарост инея. Слил конденсат в ладонь и начал им промывать катализатор.

— Есть контакты. Ребята из теплиц напрямую сотрудничать не станут, но сказали, где склад. План такой: отряд в робах грузчиков забирает партию раньше, чем приедет реальный получатель.

— Стоит ли идти на такой риск из-за еды?

Кадар поменял батарею и поставил поясной блок на место.

— А что, бегая по шахтам, мы рискуем меньше? Церковь нас обложила. Мясо сами съедим, зелень продадим. У бадавиев на растительное бешеный спрос. У них грибница не хуже, а им подавай овощи. Спрос есть — будет предложение. Лидеру остается рулить потоками и вовремя помогать нужной стороне. В этом я мастер.

Ликон тоже промыл катализатор. Затем тряхнул его, высыпая сажу и дробя слипшиеся зерна для повышения эффективности его работы. Автоматичные действия, привычные для любого колониста. Он думал, насколько осложнилось их положение. Из-за преследований Церкви пришлось взорвать множество проходов, остальные держатся на честном слове. В результате вентиляция не работает, в воздухе все меньше кислорода и все больше угарного газа. Скоро они будут вынуждены передвигаться в изолирующих противогазах. Но они работают недолго, глубоко не опустишься. Фактически Церковь победила, изолировав их в подземельях. Им даже не потребовался ядовитый газ — достаточно того, что выделяют ИГК. А Кадар, как всегда, оптимист.

— Напоминаю, что мы вышли за пределы разведанных тоннелей. Идем вслепую.

— Не дрейфь. Любой тоннель, так или иначе, ведет к поверхности. Будет завал — найдем обход. Взрывчатки еще полно.

Ликон подумал, что делать проходы через завалы с помощью взрывчатки — это как лечить головную боль, стучась головой об стену. Система туннелей небеспредельная. Рано или поздно они обрушат все так, что не найдут выхода. Вечно сидеть в катакомбах — это тупик. Надо ускорять восстание в городе — это шанс им наконец выбраться в город.

— Хорошо, идем.

Они продолжали идти еще час. Кислородные баллоны опустели, пришлось перевести ИГК на максимальную мощность. В таком режиме батарея разряжалась на глазах, хватало на пару часов. Зато датчики движения молчали — здесь не было ни души. Только трубы и остатки коммуникаций, напоминающие скелеты, говорили о том, что когда-то здесь кипела жизнь. Они прошли галерею с покосившимися крепями, участок с отполированными до зеркального блеска стенами и коридор, заваленный оранжевой хрустящей крошкой. Внезапно воздух стал влажным.

Ликон запустил осветительный дрон, осторожно поднимая его в темноте, чтобы не задеть стены или потолок.

Перед ними открылся наполовину затопленный зал. Настоящий рукотворный бассейн, широкий и длинный, как посадочная полоса. На стены ложились зеленые, переливчатые отсветы от множества водорослей, колыхавшихся на дне, словно волосы. Вдоль кромки воды виднелись полуразрушенные постройки: бетонные тумбы, обломки перил, торчали сломанные штанги насосов. В воздухе ощущался холодный густой запах сырости и чего-то сладковатого, почти медового.

Кадар поднял ладонь, останавливая отряд. Они ступали осторожно, почти на цыпочках. Лучи фонарей отражались от черной воды, разбрасывая пятна света по стенам и оживляя древние граффити.

Вдруг вода пришла в движение. Между водорослями мелькнула тень, за ней — другая. Сначала никто не поверил, но через мгновение по глади, как по бархату, скользнуло длинное, гибкое тело, блеснуло серебряными боками и исчезло в глубине. Потом всплыла стайка мелких рыб с полосками, словно трещины на старой керамике. Что-то, похожее на рачка, выползло на плиту, ощупало воздух тонкими лапками и снова шлепнулось в воду.

Отряд, недавно шедший напролом сквозь огонь, замер. Люди двигались вдоль берега, светя вниз, словно боясь потревожить покой озера. Кто-то присел и протянул ладонь над водой, ощущая ледяную влагу. Под ногами хрустели высохшие чешуйки, тонкие раковины, сломанные панцири. Кадар поймал взгляд Ликона и качнул головой в немом изумлении. Ликон ответил едва заметным жестом, не желая спугнуть неожиданное изобилие жизни.

— Это грандиозно, — сказал Ликон, и его голос глухо отразился от стен, словно доносясь из колодца. — Нужно понять, как земная жизнь оказалась здесь и как приспособилась.

Кадар повернулся так, чтобы луч фонаря скользнул по поверхности. Вода зашевелилась, как живой металл, по темному зеркалу пробежала рябь, под лучом сверкнули плавники, словно серебряные лезвия.

— Все это имеет смысл, — он сказал без особого восторга, — только если эти твари съедобны. Иначе перед нами просто красивая загадка, от которой никому не легче.

Ликон окунул в воду анализатор, и его взгляд скользнул по мерцающим датчикам. Температура воды держалась на удивлении высокой для этого места, видимо, где-то рядом геотермальный источник. Это объясняло состав газа над поверхностью: минимум кислорода, метан, сернистый, угарный и углекислый газы — смесь неприятная, но терпимая для дыхания. Содержание растворенных солей зашкаливало, как в солончаках. Однако состав их был другой: соли кальция, магния, калия, железа. Идеальное удобрение.

— Они практически не дышат, — произнес он, и в его голосе прозвучало изумление. — По крайней мере, не так, как мы понимаем дыхание. — Он сделал паузу, вспоминая биологический курс Академии. — Возможно, у них симбиоз с микробами, которые тянут энергию из солей и металлов. Хемосинтез.

Кадар резко махнул ладонью, и в его движении была холодная деловитость.

— Прекрасно. Тогда нам не придется тратить кислород на аквариумы. Давайте что-нибудь поймаем на пробу.

Несколько бойцов отряда достали сети для переноса грузов. Ячейки в них были слишком крупные для мелкой рыбешки, но, может в озере есть что-то крупное. Пакеты с сетчатым каркасом плавно раскрылись на воде, удерживаемые подручными поплавками. Три бойца встали на скользкой кромке, ухватившись за веревки. Еще двое приготовили контейнеры, в которых обычно носили воду.

Сеть вспучилась, что-то невидимое дернулось внутри, заставив воду вздыбиться. Ликон подсветил лучом, и по воде пошло фосфоресцирующее свечение — тела существ обросли люминесцентными нитями, будто к их бокам прилип светящийся мох. Существа были безглазые, с широкими ртами из мягкого хряща, с бледными, почти стеклянными плавниками. Их кожа серебрилась, отливая серой зеленью на сгибах.

Ликон подхватил выловленную рыбу, скользкую и извивающуюся, и вскрыл ее ножом одним точным движением.

— Видали? — Он показал лезвие, по которому стекала густая жидкость. — Кровь зеленая, как сок растения.

— Тебе ли не все равно, какого она цвета, — отмахнулся Кадар. — Главное, чтобы была неядовитая.

Выудили еще четырех существ. Одна рыбина, самая крупная, едва не порвала сетку, билась с немой яростью. Ликон представил, как эти существа живут в густом растворе солей, в вечной темноте, питаясь неведомой химией, и вздрогнул. Земная жизнь, исковерканная Марсом до неузнаваемости?

— Улов запаковать в контейнеры и засыпать солью, — коротко распорядился Кадар. — Дома проверим, что поймали.

Ликон подумал, что вода, в которой обитают эти рыбы, похлеще любого рассола. Но если здесь замкнутая экосистема, должны быть и сапрофиты, которые питаются мертвой органикой даже в этих условиях. А значит, рыба не будет долго храниться под солью.

— Одну надо взять живой, наполним контейнер местной водой, — предложил он.

Они двинулись обратно. Тонкие лучи фонарей вычерчивали углы и уступы, вырывая из тьмы обломки минувшего. Дрон парил над шлемами, проецируя лазерные вехи. На каждой развилке Ликон наносил новый код на камень, фиксируя координаты. Навигационный модуль на его груди тихо жужжал, собирая данные и сшивая их в трехмерную карту подземного лабиринта.

Шахта встретила их потоком холодного, сухого воздуха, отдающего пылью и озоном. В лучах налобных фонарей иней серебрился на ребрах древней лестницы. Грузовой модуль — строгий квадрат лифтового каркаса — загудел, когда они закрепили контейнеры в стальных ячейках. Лифт дернулся и пошел вверх, дребезжа и скрипя, будто пустая консервная банка в челюстях тушканчика.

Поверхность Марса встретила их привычной, безжалостной пустотой. Небо было светлым, почти белесым, солнце — плоским, выцветшим пятном, от которого не исходило тепла. Ветер трепал бахрому черного мха по краю кратера, вдали медленно кружились пылевые вихри.

— Ты веришь, что это земное? — спросил Кадар, не оглядываясь, его голос был приглушен шлемом.

— Я думаю, бассейн сделали старые колонисты, они же запустили рыб и прочих тварей, — ответил Ликон. — Потом забросили. Или эксперимент не удался, или началась Голодная революция и все погибли. А у Марса была полсотни лет, чтобы сделать из них вот это. — Он кивнул в сторону контейнеров, где таилось их странное открытие. — Хотя возможно, что без марсианской фауны тут не обошлось.

Они обошли край кратера и вновь спустились под землю, в привычный полумрак. Церковь ошибочно полагала, что Освободительная армия скрывается исключительно в подземельях. На самом деле они знали немало выходов на поверхность, что позволяло растворяться в городе во время облав. Иногда они выдавали себя за законопослушных жителей или смешивались с торговцами-бадавиями. Всего несколько переходов через заброшенные здания — и они уже в одном из подготовленных схронов. Таких укрытий в городе было много, и именно это обеспечивало им безопасность: Церковь не могла обнаружить и уничтожить все одновременно.

Ликон сразу же отнес контейнер в лабораторию. За толстым мутным стеклом, под холодным, безжалостным светом ламп, он увидел свое отражение — уставшее, покрытое красной пылью. Он заметил, как в темной, почти черной воде контейнера зашевелилась бледная тень. Казалось, сама планета взглянула на него из глубины веков.

Глава 20

Пророк обречен на одиночество — его истина дороже чьего-либо счастья.

Возвращение в Обитель далось Имбе неожиданно легко. Он двигался по рыжему насту плавным, экономным шагом, как учили старшие бадавии. Ступни утопали в редких кочках реголита, но он не спешил — заранее уклонялся в низины при первых признаках бури, замирал среди валунов, переводя тело в экономичный режим: сердце билось медленно, мысли текли спокойно, словно поток углекислоты в ИГК. На горизонте сгущались шквальные фронты: над краем марсианской равнины вставали рыжие стены, гремел сухой, ломкий гром пылевых разрядов. Тонкие ветви электричества плясали по щитку шлема, оставляя на визоре бледные, ветвящиеся узоры.

Его исчезновение, разумеется, не осталось незамеченным. Бадавии взяли его след по свежим отпечаткам в песке, убедились, что он ушел осознанно, и едва успели вернуться, когда буря накрыла плато. После этого любые поиски потеряли смысл — песок за считаные часы сгладил рельеф, и весь мир превратился в оглушающий, единый красный шум. Имба, конечно, обо всем этом не знал. Но он твердо решил искать свой путь, не оглядываясь ни на бадавиев, ни на горожан.

Через несколько суток пути Имба вышел к знакомым местам. Вход в Обитель Сетера встретил его рябью сухого света и густым, влажным запахом грибницы. Его приняли настороженно, но без вражды — он был свободным жителем пустыни, и его право распоряжаться собственной судьбой никто не оспаривал. Но чем спокойнее становились чужие шаги рядом, тем острее в Имбе нарастало другое, жгучее чувство: предстояла встреча с отцом.

Сетер, как обычно, не повышал голоса. Он пригласил Имбу в узкий зал с круглыми органическими лампами; стены были покрыты живыми, пульсирующими гифами Симбионта. Сел напротив, положил на стол широкую ладонь, и его взгляд, тяжелый, как каменная плита, скользнул по сыну. Пауза тянулась, наполненная ожиданием взрослого разговора. Но вместо этого прозвучало привычное:

— Это было мальчишество, — сказал Отец. — Ты поставил под угрозу жизни людей, нарушил порядок, и...

Имба выслушал половину тирады, пока кровь не ударила в виски. Он чувствовал, как тянется узкая нить его терпения, как вот-вот она порвется. Ему было не семь лет. Он уходил не от заданий, а к тому, что считал необходимым. И когда знакомое, жесткое слово зазвенело в воздухе снова, он резко встал.

— Хватит! — голос прозвучал так, будто в зале прогремел гром. Отец поднял брови. Имба стоял, опираясь ладонями о стол, и смотрел прямо на отца. — Время, когда меня можно было воспитывать, прошло. Я сам выбираю, куда идти, и сам отвечаю за свои поступки. Ты не имеешь права ставить мне условия.

— Я твой отец, — тихо сказал тот. — Более того, я Отец этой Обители. И я отвечаю за тех, кто здесь обитает. И ты обязан мне подчиняться.

— Тем более ты не можешь командовать. Я свободный бадавий.

Слова прозвучали, словно трещина в стене, через которую медленно уходит кислород. И все же он произнес их. Затем Воин быстро собрал вещи, развернулся и ушел — по круглому коридору, мимо ламп, мимо знакомых лиц, старательно отводящих взгляд, чтобы не быть втянутыми в ссору. Перед выходом его перехватила Лака. В руках она держала сумку с водой и продуктами.

— Пророк не выбирает свой путь — его назначают свыше. Но пройти его ты должен сам.

Имба спрятал сумку в рюкзак.

— Вы верите, что я Пророк?

— Пророка узнаю́т по делам, а не по речам. Многие ждут его прихода, но лицо его скрыто. Ты не один, Имба — бадавии с тобой. Но перемены пугают даже тех, кто их жаждет.

— Почему? Разве Пророк не выведет народ из пустыни? Это же милосердие.

— Все имеет свою цену, дитя мое. Малое милосердие — малая плата, великое — требует больших жертв. Мы, матери, знаем: цена Спасителя будет высока. Но иного пути нет. Отцы же верят, что можно уклониться от неизбежного.

— Я сделаю все для своего народа, — сказал Воин, складывая руки в молитвенном жесте.

Он поклонился Матери и вышел через люк. На поверхности вечерняя пустыня уже вбирала в себя остатки дня, небо блекло к синеве, а длинные тени каменных гряд ложились по земле.

Он пошел на юг, не задумываясь о конечном пункте. Мог бы остаться — никто не сплел вокруг него грибницу, как делали с нарушителями законов Обители. Он ушел, потому что дело, начатое год назад, требовало завершения. И еще — потому что всякий раз, когда он задерживался где-то слишком долго, это оборачивалось проблемами для близких. Он и сам был проблемой: для Сопротивления, для Верховного, для друзей, жены, детей, Лады, отца. Его путь, едва различимый даже для него самого, не принимал никто — это делало каждого потенциальным врагом.

На второй день пути до него донесся зов. Сначала он принял его за привычный шепот ветра, за шорох песка. Но голос, беззвучный и четкий, как теплая ладонь на затылке, начал складываться в слова: «иди». Он остановился, снял маску, сменил батарею ИГК, вытряхнув из устройства сажу. В обменнике нашлось немного мутной воды — фильтры давно требовали замены. Он выпил воду с металлическим привкусом, пересчитал запасы: их хватило бы на долгое путешествие, особенно теперь, когда он привык обходиться минимумом. Но он по-прежнему не понимал, куда и зачем ему идти.

Левее, под обрывом, в тени базальтового уступа темнело переплетение гифов грибницы — вход в какую-то Обитель. Над горизонтом уже висел язык шквального ветра — плотный, стремительный. Раздумывать было некогда: надо укрыться под камнями, иначе придется закапываться в песок и впадать в торпор. Надвигалась большая буря, и никто не знал, удастся ли выбраться после нее.

Симбионт откликнулся на его зов и открыл лаз. Внутри пахло знакомо — грибницей, по́том, жильем. Своды были ниже, чем в Обители Отца, пол — грубее, стены мягко глушили шаги. Пройдя несколько коленчатых коридоров, он вышел в зал, где в глубине сидела Матерь этой Обители. Ее руки покоились на коленях, а тонкий, как нить, шрам пересекал правую ладонь.

— Добро пожаловать, — сказала она, едва заметно улыбаясь. — Я Лита, Мать Обители Посланницы. Мы ждали тебя.

Он невольно усмехнулся, снова чувствуя, как в мире всегда есть кто-то, кто все знает вперед него.

— Лада… Посланница рассказывала мне о вас. Только ваша Обитель была не здесь.

— Да, — печально согласилась Лита. — Мою обитель разорили южане. Отец ее, Самуэль, пал в сражении. Но борьба не окончена, пока жив ты.

— Почему? — спросил Имба. — С чем связано это ожидание?

Ответ пришел не от нее. В боковом проходе, где свет от ламп был размытым и дымчатым, появилась девушка. Она замерла на пороге, белесый ореол очертил ее плечи, и Имба почувствовал, как сердце стало биться сильнее.

— Ильсен, — выдохнул он.

Лицо ее засветилось. Они смотрели друг на друга так, будто прошли не месяц, а годы. В этом взгляде висели все недосказанные слова, все обиды и та горькая ясность, когда судьба в очередной раз решает за людей.

— Я подумала... — ее голос был тихим, почти шепотом. — Раз уж ты хотел... раз уж так сказал тогда... Может, сто́ит дать этому шанс. Хотя бы попробовать.

Матерь поднялась. Ее улыбка была легкой, как тень от ладони на глазах — покровительственной и чуть печальной.

— Пока буря не утихнет, — негромко произнесла она, — вам лучше остаться здесь. Лита махнула рукой, и из пола поднялся низкий столик, из стены выдвинулся шкаф. Она достала тарелку сушеных фруктов, бутылку с водой, поставила все на столешницу и беззвучно удалилась.

Они сидели рядом — близко, но не касаясь, будто между ними висел невидимый холодный шелк. Слова рождались не бурным потоком, а тихими, скупыми каплями — будто делили последний сухарь в голодную зиму, бережно отламывая по крошке. Он рассказывал: куда шел, что замышлял. Голос его был ровным, но в каждом слоге звенела усталость, будто он нес на плечах незримые камни. Она слушала, не перебивая — взвешивала каждое слово, искала в них правду, спрятанную меж пауз.

Потом заговорила сама. Рассказала, как шла сюда — через разоренные обители, через негостеприимную пустыню. Как сделала выбор — не ждать, пока судьба обратится пустотой, а встретить ее лицом к лицу, даже если путь ведет в бурю. И рискнула — потому что Матерь сказала ей однажды: «Он придет вместе с бурей». И она верила, что за грозовыми тучами найдет его, даже если мир вокруг будет рушиться в прах.

— Я думала, ты придешь с радостью, — проговорила она наконец. — А ты говоришь, как человек, которому снова надо уйти.

Он помолчал. Воздух уходил в темные полости корней, создавая тихое движение — будто земля сама вздыхала. Он слышал, как бьется его сердце — ровно, мерно, будто рядом не было той, что выбрала его, пройдя сквозь пустыни и руины.

— Я не стану обещать того, чего не чувствую, — сказал он, и слова его падали тихо, как капли в колодец. — Но я уважаю тебя. И если это нужно — можем быть рядом. Посмотрим, что из этого выйдет.

Она закрыла глаза — на миг, будто пряча усталость, будто собирая в темноте век последние силы.

— Тогда давай просто будем рядом, — сказала Ильсен, и голос ее звучал мягко, как шелест сухих листьев под ветром. — Хоть на короткий срок.

Долгая, теплая ночь опустилась в коридоры Обители. Они остались вдвоем — двое взрослых, истощенных выбором и дорогой через пустыню. Говорили вполголоса о малом: как растет грибница в нижних залах, как пахнет холодный лед в старой шахте, как светится небо, когда видны оба спутника. Вспоминали, где были, когда впервые поняли: жить придется по долгу, а не по желанию. Когда слова стали избыточны, замолчали; это молчание оказалось ближе всяких клятв. Они поспешно коснулись друг друга, словно воды после долгой жажды. В этих прикосновениях не было ни поражений, ни побед — лишь тепло и признанная взаимность. Ночь приняла обоих; буря над скалами выла до рассвета.

Прошла неделя, затем еще одна. Бури отступили, рыжая пыль осела на коридоры, жизнь обрела привычный ритм. Утром — общие работы: проверка фильтров, сбор конденсата, уход за грибницей. Симбионт здесь был тих, почти незаметен, но работал без сбоев. В залах, где гифы оплетали стены, звучали неспешные разговоры: кто-то учил детей дыханию, кто-то переписывал старые хроники, кто-то чинил кабели и электросеть. Ильсен оказалась опытной хозяйкой: знала, как беречь кислород и воду, как говорить мало, но по существу, как хорошо делать важную работу.

К концу второй недели Имба заметил: он все чаще смотрит на выход, а не на свою жену. Прислушивался, как ветер снаружи царапает камень, и мысленно прокладывал маршруты за гряду — туда, где южане, где напряженность, где каждый день сопряжен с риском. Он не спешил умереть, он спешил выполнить свое предназначение, пока еще не поздно. Воин просыпался рано, когда Ильсен еще спала, и стоял у смотровой шахты, вдыхая воздух, который казался слишком насыщенным, слишком спокойным. Он понял: ему тесно.

Однажды он сказал об этом Ильсен. К тому времени Матерь ушла в дальнее отделение, оставив их в камере с узким спальным ложем и полками для мелочей. Ильсен сидела на краю ложа и слушала.

— Мне нужно уйти на юг, — сказал он. — Там меня ждет долг — тот, что важнее личного счастья. Я не чувствую в себе того огня, что согревает дома и строит семьи. Мне жаль, но я не могу обещать тебе тепло — его во мне просто нет. Мое призвание — нести знание. Холодное, тяжелое, такое, от которого люди отворачиваются. Мой народ не хочет его слышать, но я должен сказать. И когда я его скажу, меня заклеймят, как предателя и я не найду нигде приюта. Мой долг — это не подвиг, а жертва. Но я не хочу, чтобы вместе со мною пострадала моя семья.

Она долго молчала. В ее глазах не было слез, потому что бадавии бережно расходуют воду. Было другое чувство, сдержанное и глубокое.

— Я знала, что так и будет, — холодно сказала она. — Может, надеялась на иное. Не потому, что надо кому-то что-то доказать. Просто... устала быть одна.

— Я вернусь, если уцелею, — сказал он. — Или дам знать о себе. Я не обрываю с тобой связь. Теперь я ответственен за тебя. Но я должен идти.

— Ты всегда будешь должен, — сказала Ильсен, тяжело вздохнув. — И никогда не сможешь отдать свой долг полностью. Хорошо. Иди.

Она встала, поцеловала его в губы. Касание было сухим и теплым. Он, не отводя взгляда, взял ее за ладонь, прижал к себе, и в этом движении было что-то от прощания на пороге, без сцен, без драм. Потом он собрал вещи: ИГК, батареи, фильтры, ножи, рюкзак, пакеты с концентратом, плащ-палатку. Матерь пришла попрощаться. Она не читала нравоучений, только дала напутствие.

— Дороги сейчас свободны, — сказала она, и голос ее прозвучал тихо, но твердо, будто она проверяла каждое слово на прочность. — Но на юге, как всегда, неспокойно. Непримиримые знают только войну и покой им только снится. Будь осторожен. И помни: здесь тебе рады. Ты не один.

— Благодарю, — поклонился он.

Они поднялись втроем к выходу. Имба открыл проход, создав лестницу из гифов. Он быстро и крепко обнял Ильсен. Она не отстранилась и ничего не сказала. Лишь потом, когда он уже стоял в проходе, она подняла обе руки, оттопырив по два пальца на каждой: «Благословение Бога». После чего тихо добавила:

— Если ты найдешь что-то черное в пустоте, принеси его всем нам.

Имба узнал мантру из Черной Книги: «Воспринимая этот мир как пустой, ты обретешь бессмертие, потому что владыка смерти не узрит тебя». Черный цвет считалось у бадавиев символом жизни, возрождения и процветания, потому что такой цвет имели споры Субстрата. Найти «что-то черное в пустоте» означает поиск сакрального знания в небытии, чтобы достичь бессмертия. Его жена пыталась уберечь его от смерти, возможно, видя опасность в истине, которую он искал.

Он поклонился Ильсен и ответил:

— Черное — это не только жизнь, но и тьма. А во тьме легко потерять себя. Что важнее: бессмертие или то, ради чего ты живешь? Но то, что я найду, я принесу тебе и всему нашему народу.

И в который раз подумал: «Но будете ли вы рады тому, что я принесу? Моя судьба — принести Откровение и быть про́клятым за него».

Дальше была поверхность. Тусклое солнце, пологие волны реголита, разглаженные ветром. Вдалеке пылили большие дьяволы — пыльные столбы вращались, как неподвижные спицы на фоне светлого неба. Он шел, переводя дыхание в ритм ветра, и думал о том, ради чего встал на этот путь: миссии, которую ему нужно выполнить, потому что больше выполнить ее некому.

Глава 21

Иногда свой путь в рай находится в чужом аду.

Ликон стоял перед Кадаром в узком помещении, где даже стенам казалось тесно от громоздких фильтров и вентиляторов. Пахло пылью, металлом и чем-то новым, резким —мясистой рыбой из подземного озера, лежавшей у него за спиной в кулинарном контейнере.

— Мясо съедобно, хотя вкус ужасный, — доложил он, стараясь не морщиться при воспоминании. — Горчит, и тухлый запах долго держится в носу. Но если вымочить в соляном растворе, потом в уксусе и воде, сварить, обжарить со специями, то терпимо. Впервые за долгое время у нас есть блюдо из дикого зверя. Не считая пустынных тушканчиков, которые уже в печенках сидят. Я связался с биохимиками в городе для анализа; говорят, что ядов нет, но состав белков чрезвычайно странный. Еще много ядовитых солей, но они вымачиваются.

Кадар задумчиво постучал пальцами по столу. Лицо его слегка осунулось от недосыпа, а глаза блестели, как стекла иллюминатора, за которыми виден ночной город.

— Рыбы на Марсе нет уже лет тридцать, — произнес он негромко. — Всех потеряли в Голодную революцию, когда был дефицит воды. — Так что у нас в руках редкий деликатес, который можно выгодно продать. Состав неинтересен, главное, чтобы было съедобно.

Ликон сделал одобрительный жест. Он и сам еще не верил, что несколько дней назад вытянул из темной воды серебристое, безглазое существо, а теперь обсуждает, как его жарить с овощами и специями.

— Бадавии дадут хорошие деньги, — согласился он. — Мы проверили на своих: отравлений нет, хотя сырая рыба ядовита. Горечь и вонь остается при любом приготовлении, но это даже пикантно. Поэтому продавать придется готовую рыбу.

— Это даже лучше, — согласился Кадар. — Будет меньше вопросов, что это такое и откуда взялось.

— Горожане давно не задают вопросов насчет бадавийской еды, — согласился Ликон, — так что и наша пойдет на ура.

Кадар посмотрел на карту, развернутую на столе. В ультрафиолете линии коммуникаций светились зеленым, старые тоннели отливали белым, а блокпосты Церкви тревожно переливались красным.

— Сопроводишь малый караван к бадавиям, — сказал он, постукивая костяшками пальцев по карте. — Запихни в рюкзак побольше готовой рыбы. Остальное на обмен по списку. Место встречи без изменений: развалины промышленного комплекса у края Колонии. Действуй максимально скрытно — Церковь утомила своими наездами, не хочется терять людей.

— Принято.

Жрец отправился собирать людей. Перед уходом еще раз проверил контейнеры: вареную рыбу переложили льдом, чтобы дольше сохранялась и не так воняла. Он поморщился — несмотря на опыт, к такой он пище не привык. Но Марс не щадит слабых.

Дорога к развалинам была непростым испытанием. Красно-бурые языки пыли размывали рельеф, ветер приносил сухой шорох, в котором угадывалось глухое гудение камня. Остовы цехов вздымались, как ребра ископаемого монстра; на старой краске — граффити, в перекрытиях — провалы, заполненные плотными холмами песка. Ликон вел группу по техническим ходам к условленному бетонному ангару.

Они рассредоточились, накрылись камуфляжными сетями, подгоняя их под цвет местности. Рядом, под полуразрушенным бортом кран-балки, развернули палатку с электрической печкой — чтобы не замерзнуть к вечеру. Изнутри технического отсека, где устроили наблюдательный пункт, открывался сектор, куда должен был подойти караван бадавиев.

Но вместо них в пролом вошли люди Церкви.

Сначала появился дозорный с белым знаком Земли на рукаве и карабином за спиной. Ветер толкнул его, он почти ввалился внутрь, споткнувшись об порог. Затем второй, третий. Через несколько минут подтянулся весь отряд: взвод бойцов наполнил пространство размеренным гулом голосов, скрипом бронепластин. Они быстро закрыли вход нанопленкой, установили инфракрасный нагреватель, кислородный генератор, расставили датчики по периметру. Командир в длинном плаще энергично объяснял что-то связисту, размахивая руками. Ликон поднял увеличение бинокля — и узнал его: майор Ордена Воды, Донтон.

К нему, хромая, подошел Тинкан. Его левую ногу ниже колена пришлось ампутировать и заменить на протез.

— Случайно забрели, — прошептал он, вжимаясь рядом в ложбинку, словно пытаясь раствориться в бетоне. — Решили переждать ураган.

Ликон плавно махнул ладонью, не отрывая взгляда от бинокля. Порывы ветра за стенами становились тяжелее, в них слышался низкий, глухой звук — будто кто-то водил пальцами по ребрам огромной железной трубы. Начинавшаяся как обычная пыльная буря, стихия превращалась в нечто долгое и злое, полное песка и ярости.

Солдаты Церкви не стали досконально осматривать укрытие. Они прошлись по главным коридорам, мельком заглянули в пару комнат, проверили датчики движения и успокоились. Ликон и его люди оставались невидимками, но тень сомнения уже ползла по спине: сколько это продлится?

— Мы в ловушке, — тихо сказал Ликон, и слова повисли в холодном воздухе. — Численный перевес на их стороне. Попробуем прорваться — все здесь ляжем. Остается только ждать.

Первые сутки они держались на сухарях и скудных глотках воды. К концу дня стало ясно: ураган затягивается. Ветер, вместо того чтобы стихнуть, лишь менял тональность — от протяжного воя до глухого гудения, будто сам Марс стонал в агонии. В печке села батарея — холод начал пробираться под броню, цепкий и неумолимый.

— Вода кончилась, — прошептал Тинкан через несколько суток, его губы потрескались от сухости. — И еда. Бадавии могут вообще не прийти.

— Придут, — сквозь зубы ответил Ликон. — Но когда? И если патруль найдет нас здесь, все пропало. Но у нас есть рыба.

Он повернулся к контейнеру. За этот груз бадавии отдали бы целое состояние — но что мертвым богатство? Он раздал порции: каждому по куску, плюс вода, пропитанная мерзким вкусом рыбы. Горечь рыбы прорывалась сквозь соль, распирала язык, оставляла тяжесть в желудке. Но спустя минуты приходила сытость, как от обычной пищи. Некоторые отказались — их тошнило. Ликон ел сам, внимательно наблюдая за людьми: отмечал, у кого потемнели губы, у кого проступили пятна на коже. Ничего опасного. Тело принимало диковину так же, как все на этой планете: без восторга, но с покорностью выживающего. В пустыне приходилось есть и хуже. Бадавии вообще едят черную плесень, выкопанную с глубины.

Когда на седьмой день ураган стих и откатился, оставив только тонкий слой рыжей пыли на каждом выступе, отряд Церкви быстро собрался и отправился обратно к городу. Ликон подал знак своим — и они, словно тени, скользнули следом, ступая бесшумно по еще теплому камню. Их целью был старый шахтный ход, скрытый среди развалин — спуск вниз, к знакомым туннелям и свободе. Но у самого входа, у КПП Академии Церкви, их поджидало неожиданное препятствие: толпа горожан перекрыла проход.

Это были те, кто утратил веру в чудеса и милость Церкви. Их спор с офицерами быстро вышел из-под контроля — сначала крики, затем толчки; в воздухе замелькали камни и пластиковые пакеты, наполненные липкой грязью. Солдаты развернулись и выстроили стену, щелкая наручниками — блестящий металл отражал тусклый свет марсианского дня.

Пользуясь хаосом, Ликон и его люди растворились в толпе, пробираясь к заветному спуску. В этот момент на площадке появилась Лада. Она не говорила громко, не угрожала; ее узнавали по легкости шага и той гнетущей тишине, что опускалась на толпу как саван. На ней не было знаков различия, только серый плащ развевался на ветру. Ее взгляд, медленный и всевидящий, скользил по лицам, без слов утверждая власть.

Она произнесла нечто — Ликон не мог понять, были ли это слова или просто вибрации, проникающие прямо в сознание. Толпа мгновенно изменилась. Крики оборвались, будто их перерезали. Руки, сжимавшие камни, обмякли и опустились. Люди стали поворачиваться к солдатам, безвольно протягивая запястья, словно марионетки, чьи нити внезапно ослабли. Солдаты действовали быстро: щелкали наручниками, уводили арестованных за ограждение.

Ликон ощутил, как на него накатывает волна, пытающаяся подстроить его сердцебиение под чужой ритм. Он напрягся, готовясь к борьбе. Но волна не превратилась в приказ — она осталась навязчивым фоном. Его воля не сломалась. Более того, он сохранял возможность двигаться и думать без тягучей слабости в голове.

— Уходим сейчас же, — прошептал он Тинкану, и его голос прозвучал хрипло от напряжения.

Они начали отступать, и Ликон с тревогой заметил, что с ними идут лишь трое. Остальные его люди замерли среди толпы, их глаза стали пустыми, стеклянными. Они, как и все, протягивали руки к солдатам. Ликон, выругавшись сквозь зубы, рванулся назад, в самую гущу. Он схватил за ворот механика — того самого упрямца, что всегда спорил до хрипоты и встряхнул его.

— Выходим! Вниз! — крикнул он ему прямо в ухо, но в ответ увидел лишь пустой, невидящий взгляд.

Тинкан, протиснувшись рядом, ударил механика по щеке — раз, другой. На третий раз в глазах мелькнула искра сознания. Остальных тоже пришлось вытаскивать силой — двоих волокли под мышки, третьего, обмякшего, перекинули через плечо. Люди вокруг не сопротивлялись; они просто перестали быть собой. Пробив путь к темному провалу спуска, Ликон и те, кто устоял, нырнули в подземелье, оставив за спиной жуткий спектакль покорности.

Под землей пахло камнем, влагой и полимерной пылью от разрушенных кабельных стоек, вросших в стены. Сквозь толщу породы, доносился отдаленный шум, будто шумело море, которого на Марсе не было миллиарды лет. Здесь они сбросили груз, замаскировали его камнями и двинулись дальше.

Группа остановилась в безопасном зале подо ржавой решеткой вентиляции и перевела дыхание. Ликон обвел взглядом товарищей — их осталось пятеро. Двое попали в плен Церкви, растворившись в покорной толпе. Впрочем, гипноз скоро рассеется, и они, если не дураки, прикинутся мирными гражданами. Если, конечно, успеют выбросить оружие.

— Это из-за рыбы, — проговорил Тинкан, вытирая пот со лба. — Те, кто ел ее вчера, не поддались внушению.

— Совпадение? — хрипло спросил механик, все еще еле дыша от напряжения.

— Мы не можем позволить себе совпадения, когда на кону такая вещь, — резко ответил Ликон. — Нужно сообщить командиру. Сейчас же.

Они почти бегом опустились на нижний слой, где не было кислорода, включили ИГК на полную мощность и двинулись к своим. Через час Ликон докладывал Кадару.

Командир выслушал молча. Его лицо просветлело.

— Новость скорее хорошая, чем плохая. Мы не обменялись с бадавиями, но теперь у нас более ценная вещь, чем рыба. У нас есть защита от внушения Лады. Но надо понять, что в ней так действует на мозг.

Они заняли несколько комнат в заброшенном исследовательском блоке, перенесли туда оборудование, годами пылившееся без дела. Назвать это место лабораторией было бы преувеличением, но вода, емкости, облучатели и несколько сенсоров здесь имелись.

Оставшиеся куски рыбы вымочили, затем подвергли медленной термической обработке при низкой температуре — так, чтобы из темных волокон ушел лишний запах. После этого рыбу высушили до ломкости и растерли в грубую муку. Муку залили теплой водой, дали настояться. Получился терпкий, горький настой, мутный, как болотная вода.

Первым попробовал Ликон. Горечь проявилась не сразу, но вскоре принесла с собой странную ясность — словно туман рассеялся, и каждая мысль проступила отчетливо. Теперь он ощущал взгляды, даже не видя людей, словно фоном звучал едва различимый гул.

Остальным — шести добровольцам — настой выдавали дозированно. На следующий день Кадар привел в комнату Арину. Тихая женщина, о которой в коридорах шептались: она умеет чувствовать чужие мысли. Сильнее Лады она не была, но убеждать умела — спокойно, неотвратимо. Арина испытала свои способности сначала на тех, кто пил настой, потом — на тех, кто не пил. Разница была очевидна: те, кто принял лекарство, сохраняли остроту взгляда, мысли их оставались ясными. Остальные легко поддавались гипнозу, их глаза тускнели, движения становились вялыми.

— Это не панацея против внушения, — сказала Арина. — Это как насморк — дышать становится трудно. Каналы в голове будто закрываются. Я пытаюсь пробиться, но не получается.

— Сколько держится это лекарство? — спросил Ликон.

Эксперименты продолжались. Было установлено: эффект проявляется уже при минимальной дозировке. Горечь ощущалась, но была терпимой. Однако при длительной варке рыбы эффект исчезал. У двоих возникла тошнота, прошедшая через час. Явных побочных эффектов не наблюдалось.

Клирик, имевший образование биолога, объяснил: все дело в особом белке, который не разрушается при стандартной термической обработке. Он нарушает работу сенсорной системы человека, не позволяя внушению «зацепиться», словно набрасывая невидимый покров на сознание. Вероятно, у рыб это защитная реакция: в вечной темноте подземного озера хищники ищут добычу не глазами, а ментальным чутьем. При интенсивной термической обработке белок разрушается, противоментальные свойства исчезают, и рыбу можно есть — горькую, но безопасную.

Кадар подвел итоги:

— Будем добавлять порошок в питьевую воду, — подвел итог Кадар. — Кто выпьет, тот не склонится перед Верховным Жрецом. Мы сможем защитить своих. И, возможно, кого-то еще. Рыбу добываем ускоренными темпами. Порошок из отвара пока накапливаем — это наш щит. Назовем его условно «нейтрализатор». Обработанное мясо, очищенное от яда, едим сами и продаем бадавиям. Пусть думают, что это просто пища.

Глава 22

Чтобы победить могущественного врага, нужно сначала признать, что он часть тебя самого.

Путь к ближайшему поселению Непримиримых занял двое суток. Имба шел налегке, мерил шагами рытвины серо-красных дюн, дважды закапывался в песок, когда хлестала буря. Воздух шуршал в фильтрах ИГК, мышцы коченели от пронизывающего ветра. На третьем переходе показалась Обитель — ее мягкий купол из переплетенных гифов грибницы дышал ровно, но в этом дыхании слышалась нота тревоги.

Ната, Мать Обители, встретила его у входа. Ее голос был теплым, но глаза смотрели в сторону.

— Ты, как всегда, пришел неожиданно, — сказала она, обхватив его голову ладонями, будто хотела убедиться, что он настоящий. — Но я все равно рада. Почти все мужчины ушли три дня назад. — Мать провела его в проход, где шевелились гифы. — Соседи попросили помощь, потому что южан слишком много для обычного набега.

Имба махнул рукой, создавая стул, и сел.

— Куда они пошли?

— На запад, к Обители у осыпавшейся гряды. Их Симбионт стар, но крепок. Координаты ты знаешь.

— Я не задержусь там, — ответил он. — Жди меня с новостями.

Ната удержала его за локоть.

— Будь осторожен. Я вижу твою ауру, над ней витают тени. А нам, бадавиям, ты нужен живым.

Имба вздохнул:

— Пока не приведу Спасителя?

Ната нахмурилась.

— Ты думаешь, что Пророк нужен только для этого?

Имба снял шлем и взлохматил волосы.

— А для чего еще?

— Для человечности. Пророк — тот, кто отведет от нас гнев Бога.

Имба надел шлем.

— Пусть тени витают. Я не боюсь их. Я боюсь живых.

Мать повела рукой, создавая шкаф из стенки, и достала несколько стеклянных фиалов с темно-зеленой жидкостью.

— Мы, матери, тоже воюем, — сказала она, протягивая их Имбе. — Этим мы пользуемся, если грибница растет не туда, куда надо. Полагаю, тебе пригодится.

— Спасибо, Мать, — поклонился Имба, пряча фиалы в сумку.

Он ушел не оглядываясь. Путь к указанной Натой Обители занял полдня. Уже издалека Имба понял, что что-то не так: Симбионт не откликался на его зов. Он ускорил шаг, потом перешел на бег, пока причудливый запах грибницы не превратился в болезненную волну.

Тела валялись темными пятнами на красном песке. Кровь иссохла в черный налет. По одну сторону — бадавии, застывшие в позах защиты, по другую — твари из биомассы Субстрата. У них были длинные конечности, рты-щели, распахнутые поперек головы, хитиновые вставки в мягкой плоти, гифы, еще шевелившиеся в порывах ветра.

У входа Имба услышал хрип и инстинктивно отпрыгнул в сторону. Стрела зыркнула мимо, чиркнула по камню, отлетела и вонзилась в чешуйчатый бок одной из дергавшихся тварей.

— Свой! — крикнул Воин. — Свой! Я Имба.

— Подходи медленно! — хрипнул голос из-за расколотого щита. — Покажи руки.

Имба поднял ладони. Из-за щита выбрался бадавий с перевязанной грудью, рядом еще двое, оба в пыли и крови. Он узнал их: Дрем и Тони из Непримиримых. Они долго смотрели на его лицо, шрамы на кистях, ножны длинного ножа.

— Наш, — заключил Дрем прищурившись. — Я его видел в южном оазисе. Он тогда троих вытащил с поля боя.

— Тогда я был с отрядом, — ответил Имба, оглядывая разгром. — Сейчас один. Что тут случилось?

Тони плюнул кровью, и алая нить повисла на его подбородке:

— Мы профукали нападение. Дозоры были выставлены, но нас накрыл ураган. Сразу после него навалились южане. Появились очень тихо, как будто из воздуха. Они не стремились всех перебить; встретив сопротивление, сбежали.

— Или у них была другая цель, — добавил Дрем, прижимая руку к ране на боку.

— Как они двигались так неслышно? — сжал губы Имба. — Кто-то видел их до атаки?

— Один видел, — Дрем мотнул головой, лицо у него дернулось от боли. — Сейчас он внизу, под куполом, ему кишки сшивают. Говорит, у них были мешки у ребер, как у некоторых наших зверей. И еще их покрывала пленка, как шкура, только блестела. И они не дышат. Может, Субстрат дал им способ дышать углекислотой?

— Бред, — отрезал Тони. — Мы отбились, но Симбионту хуже, чем нам. Мы не знаем, что с ним. На него не нападали, но он нездоров.

Взгляд Имбы устремился к темному входу:

— Ведите внутрь.

Они пошли к входу. Симбионт обволакивал холодом и болезненным дыханием. Имба положил ладонь на стену, прислушался. В ответ из глубины пришел хрип и еле заметный толчок, как ответ больного сердца.

— Держись, — прошептал он. — Я рядом.

— Мы уже все перебили, что ползало, — сказал Дрем. — Но...

Он осекся. Из бокового коридора вышла женщина, поддерживающего старого бадавия. Старик посмотрел на Имбу так, будто видел чужого, потом распознал, и сделал жест «Приветствую бога». Как ему объяснила Ната, теперь этот жест обозначал «Приветствую Пророка».

— Ты пришел, слава ветрам. Это предзнаменование. Смотри сам, — он показал рукой вглубь. — Грибница не принимает воду. Дочь сказала, что лучше подождать, пока она сама проснется. Но она не спит, а гниет изнутри.

— Я разберусь. Но сперва наведите порядок. Надо собрать все, что ценно. А еще понять, кто пришел к нам. И почему они не дышат.

Все приступили к работе. Имба перетаскивал тварей за конечности, присматриваясь к новой модификации. Похоже, они в самом деле не дышали, обходились запасенным воздухом в мешках. Но тогда они не могли появиться издалека. Непримиримые убили и несколько гуманоидов, похожих на людей, только глаза были слишком круглыми, губы слишком тонкими, а кости на запястьях укреплены чем-то черным и скользким.

— Вот эти нас и резали, — сказал один из бадавиев, пнув ногой безжизненное тело. — Эти командовали остальными. Стреляли, как люди, говорили между собой тоже как люди. Но когда им ломали руки, они не кричали.

— Не кричали? — спросил Имба, поднимая голову.

— Пели, — вмешался другой бадавий, потирая виски. — Какая-то высокая нота, от которой зубы ныли. Кронос приказал бить их в шею, пока не отвалится голова. Или что у них вместо головы.

Имба встрепенулся:

— Кронос жив?!

Бадавии переглянулись.

— Конечно, — ответил Тони, и в его голосе впервые прозвучала тень улыбки. — Вот тебя мы как раз считали мертвым, а Кронос сейчас в разведке на западе, будет к вечеру.

К вечеру они нашли тело в разодранной броне. Его уже собирались перенести к своим, но внезапно из темноты вышел Кронос, только что вернувшийся с разведки.

— Не трогать, — прозвучало жестко. — Это не наш.

— Он же человек, — возразил Тони, указывая на окровавленные руки и лицо.

— Не наш, — повторил Кронос, и в его голосе не было места сомнениям. — Этот предатель командовал южанами.

Имба присел рядом с телом, оттянул кромку разреза на груди. Под кожей не было привычных мышц и костей — лишь струны и желобки, словно у созданий Субстрата, чьи мускулы собираются в жгуты и идут не туда, куда ожидаешь. Вены походили на корни, а глаза, подернутые мертвенной пленкой, казались стеклянными. Лимфа была не черной, как обычной, а красной, похожей на кровь, но, вытекая, она не сворачивалась.

— Кто он? — спросил Имба.

— Наш бывший воевода, — ответил Кронос без злости, лишь с глубокой усталостью. — Пропал одну зиму назад, когда южане прижали нас у пятнистой кромки. Его отряд весь погиб, а он исчез. Мы похоронили его без тела, как положено. Даже последнее дыхание храним. — Он перевел взгляд на стеклянный пузырек с воздухом, висевший на темляке его ножа.

— А потом он явился с той стороны и начал резать наших, — продолжил Дрем. — Мы пытались взять живым — бьем, а он не падает; режем, а он не закрывается. Шел, будто его вели. Когда его уложили, твари растерялись и отступили. Значит, он ими командовал.

Имба коснулся раны на плече мертвеца, где плоть расходилась легко, как ткань. Под ней шевелился пучок гифов — казалось, человека изнутри выели грибы.

— Это аватар, — сказал Имба поднимаясь. — С человеческим сознанием. Как у моей матери, только из другой Обители. Его возродил Субстрат.

— Авата... чем? — не понял Дрем.

— Неважно, — отрезал Кронос. — Важно, что он не наш. И то, что они сделали с ним, они сделают с другими, если мы их не найдем.

— Их легкие не знают нашего кислорода. Они питаются нашим страхом и вашей грибницей, а Субстрат учит их, как это делать.

Сбоку послышался шорох. Тварь, которую считали добитой, зашевелилась. Ее живот расползся, и изнутри высунулась пасть на тонкой шее, дернувшись к Имбе. Воин сделал шаг в сторону, метнул нож точно в глазницу, но тварь не легла. Тогда он выхватил копье у ближайшего Непримиримого, ударил под челюсть, вывернул древко и распорол горло. Химера замерла, но из разреза полезли тонкие, ядовитые гифы.

— Отступай! — крикнул Кронос.

— Знаю. — Имба достал склянку с зеленой жидкостью и бросил ее в химеру. Стекло разбилось, разлив тонкую едкую дымку. Гифы, коснувшись ее, сжались и сморщились. Тварь дернулась в последний раз и затихла.

— У тебя всегда есть что-то неожиданное, — хмыкнул Кронос. — Пойдем. Осмотри Симбионта.

Имба вошел в центральный зал Обители. Большинство гифов Симбионта шли правильно, но часть повернула в сторону, будто потеряла направление.

— Соберите всех, — Имба повернулся к Кроносу. — Мне нужно сказать нечто важное.

— Хорошо. — Кронос махнул рукой. — Но пусть это и вправду будет важно. Нет времени отвлекаться на пустопорожнюю болтовню.

Воин вынул из сумки бутылку воды, предложил Кроносу. Тот отпил символический глоток и вернул. Имба допил, медленно оглядывая зал, который быстро заполнялся воинами.

Имба встал посреди зала, где стены вибрировали глухой болью Симбионта.

— Я говорю не только от себя. Часть того, что я знаю, пришло от моей матери. Субстрат так и работает с талантливыми людьми: поглощает их, перестраивает под свои задачи, а потом возвращает. Тот тактик у южан уже умирал. Не один раз.

— Странно это, — сказал седой бадавий с рубцами на висках. — Воскресал… Мы видели его недавно, и он был человеком.

— И еще, — Имба не повышал голос, но каждое слово падало тяжело и четко. — Субстрат и наш Симбионт одно и то же существо. Один ум, только разрастающийся разными ветвями.

— Прекрати, — кто-то сплюнул в темноту. — Симбионт — наш дом, наш напарник. А Субстрат — дикий зверь. Сравнил тоже.

— Я не сравнил, — Имба медленно покачал головой. — Я говорю о природе. «Ибо то, что живет в пустыне, не есть тело, но мысль, что обрела плоть; не есть дух, но воля, что стала средой. Как древо единое пускает корни в мирах многих, так и Он ветвится, но ствол един. И те, кого Он взял с собой, не умирают, но претворяются в Его суть, дабы вновь явиться, когда потребует замысел». Черная Книга, глава пятнадцать.

— Это слова для Пророка, а не для тебя! — крикнул кто-то.

Имба поднял руки, останавливая шум.

— Это слова священной книги.

— То, что ты знаешь эти слова, не делает тебя Пророком! — крикнули из толпы.

— Не делает, — согласился Имба. — Но Черная книга несет знание, которым мы не можем пренебрегать. Поэтому я знаю, от чего грибница болеет.

— В священной книге нет знахарских рецептов! — крикнул еще кто-то.

«Бадавии поклоняются Черной книге, но не понимают ее, — подумал Имба. — Это еще раз указывает на то, что не они ее сочинили. Это чуждое знание, которое ведет туда, куда нужно Субстрату. Но, если он хочет победить, ему придется опираться на нее».

— «Не бойся вибраций, разрывающих плоть, ибо они же несут исцеление праху предков». Черная Книга, глава семь. Болезнь проистекает от электромагнитного излучения.

— Какие доказательства? — крикнул другой бадавий.

— Дайте мне час и доступ к коридорам, где проходили южане. — Имба уже шел к выходу, не дожидаясь разрешения. — И пару людей, умеющих обращаться с Симбионтом.

— Возьми меня, — отозвалась худощавая бадавийка с набором инструментов. Имба узнал ее — это была Саит. — И Тони — он сломает все, что потребуется.

— Пошли.

Он взял двоих добровольцев и направился внутрь Обители. Коридоры были густо оплетены грибницей, но она висела безжизненно, не отвечая на зов. Воздух застыл, плотный и беззвучный, будто мир затаил дыхание.

— Они проходили тут. — Тони поднял ладонь вспоминая. — Тут зачем-то задержались.

— Вон там ниша. — Сита присела, подсветив фонарем. — Обычно здесь мы храним оборудование. Но оно куда-то пропало.

— Не спешите. — Имба прислушался замирая. — Слышите? Еле уловимый фон, как будто давление в ушах.

— Слышу. — Сита поморщилась. — Неприятно.

— Вот тут. — Тони оторвал от стены сразу охапку гифов. Под ними обнажилась металлическая поверхность. — Вижу… что это?

К стене был прикреплен какой-то раскуроченный прибор. Электронные платы, антенна. Наружу торчали провода, батарея вставлена как попало, будто в спешке.

— Стой, не трогай руками. — Имба опустился на колено вглядываясь. — Кристалл кварца… И блок излучателя. Очень похож на мой, который я потерял на рейде.

— Твой? — Сита прищурилась, и ее взгляд стал острее.

— Не в смысле мой. Наш. Мы били мощным импульсом особей южан. А тут… — Имба показал пальцем на скрутки и непривычную разводку. — Переделали так, что теперь он не бьет, а фонит. Магнитные колебания, очень слабые, но резонанс с кристаллом делает их… чужими. Мы чувствуем уныние и слабость, а Симбионт от этого умирает.

Тони замахнулся, мышцы налились силой.

— Сломать? Я все это раскурочу голыми руками.

— Нельзя просто вырубить. — Имба достал нож и тонкие щипцы из сумки Ситы, движения его были точными и быстрыми. — Сначала надо разомкнуть контур кристалла. Иначе будет всплеск излучения. Не уверен, что Симбионт перенес его.

Он не понимал в точности то, что делает. Но знание, полученное на уроках Церкви, соединенное с обучением у бадавиев и общением с Тарой, сложилось в ясную картину. Субстрат раскрывал свои тайны, и теперь Имба чувствовал их кожей, слышал в тихом гуле стен.

Щелчок. Второй. Имба осторожно обхватил кристалл тряпкой, кинул на пол, после чего выдрал весь блок. Металл скрипел, отрываясь от стены, и на мгновение в воздухе запахло озоном.

— Вынесем за Обитель, — сказал он, сжимая находку в руках. — Чем дальше, тем лучше.

— Вы это чувствуете? — Сита расправила плечи, делая глубокий вдох. — Как будто тяжесть ушла.

Они вернулись в зал. Воздух здесь уже не вибрировал от боли, лишь Симбионт тихо шелестел, приходя в себя.

— Симбионт перестал стонать, — прошептал мальчишка у стены, прижав к ней ладонь. — Слышите? Тишина!

— И что нам делать дальше? — спросил кто-то. — Воевать с Субстратом?

Имба повернулся к собравшимся бадавиям:

— В Черной Книге сказано: «Не бросайтесь в бой с ветром — научитесь летать вместе с ним. Песчинка, что уступает буре, переживет ту, что пытается ей противостоять». Глава десятая. Мы не буря — мы те, кто понимает ритм Марса. Мы не боремся с этой планетой… мы становимся ее дыханием.

Имба вознес знак Голоса Бога — два пальца правой руки, прижатые к губам. Бадавии не поклонялись Голосу Бога, но в их традиции этот жест означал «Я говорю от имени Бога», а также служил символом Пророка. Те же лица смотрели на него, но теперь в глазах мелькнуло понимание, а у старших — внимание, граничащее с фанатизмом. Имба подумал, как скоро любые его слова обретут каноническую форму и станут священными.

— Южане получили наш излучатель, переделали его, добавили кристалл, — продолжил он. — Он не убивал людей, он бил по Симбионту. И по нам через него. И это значит, что наш враг не просто безмозглые твари, он разумен.

— Октавиан идет, — крикнули у входа.

В зал зашла группа Непримиримых во главе с Октавианом. Он шагнул навстречу Имбе, не снимая наплечников.

— Мы получили твой сигнал. Быстро докладывай: что, где и почему?

— Нашли блок с кристаллом, — ответил Имба, протягивая устройство, — переделанный из нашего старого излучателя. После удаления Симбионт ожил.

Октавиан сдержанно кивнул, беря блок и поворачивая его в руках.

— У южан в ходу два вида. Химеры — безмозглые твари без правил. И особи — бывшие люди. Они сохраняют сознание, подчинение, протоколы. Как вижу, они начали хитрить.

Имба принял его слова, но возразил:

— Но все они одной природы. И химеры, и особи. Просто у особей есть остатки человеческой памяти, а у химер — нет.

Октавиан сузил глаза.

— Ты хочешь сказать, что их тактик — Особь?

— Да. И он воскресал. Я видел всю картину через Тару.

Октавиан снял рюкзак, махнул рукой, и Симбионт мягко выдал из стены подобие стула. Командир сел, не отрывая взгляда от Имбы.

— Тара — это твоя бывшая мать?

— Ну… да, — согласился Имба. Хотя «матерью» он ее не считал. Но сейчас неважны термины. — Субстрат сохраняет память людей, попавших к нему. При необходимости вкладывает ее в химер, получая особей. Он может возродить вашего «тактика» сколько угодно раз.

— Прекрасно, — мрачно произнес один из офицеров, стоявших за спиной Октавиана. — Значит, убить его мало.

— Значит, надо лишить Субстрат доступа к перезапуску. — Имба решительно рубанул рукой. — И не оставлять тела наших бойцов.

В зал вошла женщина с подносом, на котором стояли кувшины воды. Бойцы Октавиана взяли их и благодарно кивнули, с жадностью припадая к прохладной влаге.

— По тактике. — Октавиан развернул карту, линии на ней светились мягким синим. — Южане поменяли подход. Раньше перли тупо массой, сейчас бьют точечно, выносят узлы связи, закладывают гадости вроде этой, — он махнул рукой в сторону стены, где пульсировал Симбионт. — Видим подпись одного и того же ума. Значит, нам нужны контрмеры.

Имба подошел ближе к карте.

— Патрули с анализаторами фона. Ручные датчики магнитных колебаний на всех постах. Любая депрессия у людей — повод поднимать тревогу и обыскивать Обитель.

— Нужно поставить экраны, — вставила Сита, ее голос прозвучал четко и деловито. — Мягкие накладки с ферритом на узлы Симбионта в коридорах. Мы можем их напечатать за день.

Один из офицеров Октавиана постучал костяшками пальцев по столу.

— Распространим дезу. Пусть их тактик думает, что мы потеряли излучатели. Выставим муляжи, он придет за ними.

Октавиан поднял руку, прерывая тихий гул обсуждений.

— Надо дублировать связь. — Разнесем узлы. Пусть ни одно нападение не гасит все сразу. И посты с резервными линиями, не завязанными на основные Обители. — Он повернулся к Имбе и тихо добавил: — Ты поставил трудную проблему. Уничтожая Субстрат, мы можем навредить Симбионту.

Имба наклонился вперед.

— Я не говорил, что решение будет простым. Я вообще против войны, надо искать другое решение. Но пока его нет…

— Тактик у них талантлив, — прервал его Октавиан, и его голос стал жестче. — Это серьезная угроза. Он играет на наших связях. Мы начнем охоту на базы и излучатели. И да, Имба... если он действительно возвращается, нам нужен способ прервать цикл.

— Для этого нужно найти, где хранится его память. Боюсь, это непростая задача. — Имба почесал затылок, чувствуя, как усталость наваливается тяжелой волной. — Но для начала — зачистка Обители. Коридор за коридором.

— Механик, собери команду. — Октавиан бросил взгляд на Ситу. — Детекторы, щиты, ферритные накладки.

— Уже бегу. — Она улыбнулась краешком губ, и в этой улыбке было облегчение. — Сейчас работать в удовольствие, когда нет этого… шума. Спасибо, Имба.

— Это Симбионт тебя поблагодарил, — ответил он тихо. — Мы просто перестали ему мешать.

— «И укажет он путь к спасению», — сказала вдруг Сита, впившись горящими глазами в Имбу. — Глава третья, Пророк.

«Вы еще возненавидите меня, — подумал Имба. — Так что не спешите обожествлять, чтобы избежать разочарования. Людям нравится свергать кумиров. Когда же мои последователи станут моими палачами?».

— Тогда вперед, — Октавиан закинул арбалет за плечо, и металл звякнул. — И, бойцы... если обнаружите еще один такой блок — не геройствуйте. Зовите Имбу. Или меня.

— Поняли.

Они разошлись по коридорам, и Обитель, словно вдохнув полной грудью, вернулась к размеренному, живому пульсу — ритму, на который уже никто не надеялся услышать вновь.

В тесном бетонном подвале, где низкие потолки давили на плечи, а единственные лампы мерцали и гудели, как набившие оскомину комары, Омар снова настаивал: нейтрализатор нужно немедленно переправить рядовым членам Сопротивления. Его голос, сиплый и резкий, отражался от голых стен, растворяясь в полумраке, где каждый звук казался громче, чем был на самом деле. Тень от его вытянутого лица дрожала на шершавой поверхности, будто сама не выдерживала напряжения. Омар требовал действовать сейчас, не дожидаясь более удобного момента — даже если это означало раскрыть дополнительный канал, даже если придется пожертвовать еще одним связным из числа тех, кто оставался в городе.

— Мы затянули, — хрипло бросил Омар, — завтра уже будет поздно. Каждый день, пока она дышит, — это плевок на могилы людей, которые умирают от деспотии Лады. Мы должны ударить, пока можем!

Слова Омара гремели в подвале, как очереди выстрелов. В них слышалась не только злость, но и усталое отчаяние — то, что прорывалось сквозь его привычную маску стойкости. Кроме того, положение осложняла Освободительная армия, их единственный поставщик нейтрализатора. На Кадара нельзя положиться, потому что он воевал не за идею, а за ресурсы. Завтра мог исчезнуть, оборвать все связи. Тогда Сопротивление останется без ресурса, на который делало ставку. Лада раскроет агентов, и они проиграют.

Кандан, сидевший напротив, не торопился отвечать. Он понимал: поспешный удар может разрушить сеть, которую они строили годы, рискуя каждым человеком — и собой, и теми, кто еще оставался верен их делу. И все же промедление было смерти подобно: каждый день Лада укрепляла власть в Колонии, «перепрограммируя» всех, до кого могла дотянуться. Кандан ловил себя на мысли, что земля уходит у него из-под ног: каждое утро приносило ощущение утраты, как будто еще один друг превратился во врага, а их сеть уже мертва. Все, что они делали, казалось борьбой с призраками.

Омар неожиданно выпрямился и вперился взглядом в Кандана:

— Ты боишься, — сказал он, и голос его стал резким, почти срывающимся. — Ты слишком увлекся конспирацией, забыл, ради чего мы вообще боремся.

— Осторожность не трусость, — ответил Кандан, не отрывая взгляда от стола. Его лицо оставалось каменным, только пальцы побелели, сжимая край потрепанной столешницы. — Мы боремся не за месть, Омар. Мы боремся за то, чтобы после Лады осталось хоть что-то, кроме пепла. Месть — ее оружие. Не дай ей сделать нас такими, как она.

Тишина, тяжелая и вязкая, повисла между ними. В этих словах не было надежды, не было утешения — только сухая необходимость помнить, ради чего они еще не сдались. Но у Кандана была и иная, более веская причина для осторожности, о которой он умолчал. Он знал, что в рядах Сопротивления завелся предатель. Все, что они обсуждали, так или иначе, доходило до Лады; совпадений было слишком много, провалов — еще больше. Кандан подозревал Омара, хоть и не имел доказательств; лишь неотвязная тень сомнения, отравляющая каждую встречу. Он чувствовал, как между ними растет напряжение, как трещина проходит по самой сердцевине сопротивления.

Наконец, Кандан коротко завершил собрание:

— На сегодня все. Решим позже.

Омар еще несколько секунд смотрел на него, затем резко отодвинул стул. Его шаги эхом отозвались под сводами, когда он вышел, не сказав больше ни слова.

Когда остальные покинули подвал, Кандан остался один в полутемной комнате, прислушиваясь к собственному дыханию. Он достал из кармана металлическую фляжку и выпил все, что в ней было. Память вновь увела его назад — в прошлое, в ту тьму, из которой он вышел. Там были ответы, и там же скрывались его демоны.

Два года назад он, генерал Ордена Земли, служил под началом Динмода, генерала Ордена Воздуха. Тогда Сопротивление подняло восстание, чтобы свергнуть Верховного Жреца, Николая Новикова. Все закончилось кровью и провалом. Погибло много соратников, в том числе брат Кандана — Кемер, отец Мислава. Динмод использовал их, как пешек. Ему нужна была не свобода, а ресурсы Колонии, возможность уйти под землю, бросив остальных умирать, когда реактор остановится и воздух станет ядом. С тех пор Кандан помнил: слишком легко стать похожим на врага, если забыть, ради чего начал борьбу.

Глава 23

Одиночество на войне: между тобой и смертью — лишь ржавые патроны.

Медленно тянулись пыльные дни. Непримиримые, окрепшие после последнего разгрома южан, держали оборону. Октавиан раздал приказы так, чтобы пустыня стала чужой для врага: тяжеловооруженные патрули покрывали всю территорию, и налеты южан захлебывались в рассыпных боях. Нападения и потери сокращались, и в радиомолчании, которое любил командир, было что-то успокоительное — как тишина перед решительным ударом, густая и звенящая.

— Они затаились, — сказал в ночь Саит, сидя в палатке у электрической печки. — Будет не налет, будет обвал.

— Октавиан к этому и ведет, — отозвался Имба, не отрываясь от проверки креплений на подсумках. — Пусть соберут что есть. Мы их встретим. Это называется «решающая битва».

Южане действительно угомонились. Но патрули не снимались. В тот день их было девять: командир Кронос, молчаливый и более резкий, чем обычно; Тони и Дрем, неразлучная пара, вооруженные длинными копьями; несколько арбалетчиков, чьи лица Имба раньше не видел.

— Контакт, — хрипнула Саит, вглядываясь в экран тепловизора. — Теплые пятна, восемь... нет, десять. Южане.

В шевелящемся мареве красной пыли проявились темные силуэты. Химеры, ведо́мые особями, ступали осторожно, словно нюхая ветер. Но, завидев бадавиев, они не выстроились в обычный клин, а отступили. Развернулись и ушли длинными прыжками, оставляя на песке глубокие ямки, словно от копыт.

— Это что? — шепнул кто-то сзади.

— На них это не похоже, — сказал Имба, сжимая рукоять арбалета. — Они всегда прут, пока не сдохнут.

Кронос чуть приподнял руку:

— Преследуем. Радио молчит, гасится грядой. Если это приманка, перемелем их. Время не на их стороне. Если уже убегут, доложат Особи и пришлют большой отряд.

Имба сделал шаг ближе, голос его звучал напряженно:

— Можно держаться на хвосте, но не отрываться от укрытий. На ровном они нас окружат.

— На ровном и поглядим, кто кого, — отрезал Кронос. — Вперед.

Гонка затянулась на часы. Солнце распластывало тени, пыль лепилась к сапогам, набиваясь в каждую складку. Кислорода здесь было мало, пришлось включать ИГК. Южане уходили ровно, без спешки, как будто бежали марафон, расчетливо и экономно. Бадавии держали дистанцию, не позволяя химерам раствориться в рыжей мгле. Несколько дальних выстрелов — свистящие в тонком воздухе болты задели тех, кто плелся в хвосте. Несколько химер молча повалились на песок, не издав ни звука.

— Еще малость, — сказал Кронос, и в его голосе прозвучала жесткая уверенность. — Прижмем гадов.

Рыхлая гряда на горизонте оказалась чашей, глубокой впадиной с обкатанными валунами по краям, будто гигантской ладонью. Южане почти на бегу растворились за линией камней, словно их поглотила сама земля.

— Не нравится мне это, — шепнул Имба, чувствуя, как холодеет спина. — Не лезь первым, Кронос.

— Приказ есть приказ, давим гадом, как можем, — ответил командир и резко махнул рукой. — Два — влево, два — вправо. Имба со мной. Арбалетчикам — прикрытие.

Они миновали камни, и впадина взорвалась движением. Впереди вспыхнули зеленые пятна — глазные щели химер. Рывок, и из песка полезли гады. Боковые фланги захлопнулись каменными зубцами: из-за валунов выкатились низкие твари, изломанные, как кости, одна с двумя хвостами, другая с лишней парой лап, скрежещущих по камню. Над каменной грядой вспорхнули тонкие, как лезвия, силуэты особей — те, что ходили рядом с химерами, и те, что командовали ими: сухие, в стянутых костяных наружных скелетах, с масками без глазниц, безликие и безмолвные.

— Держать строй! — рявкнул Кронос, и его голос потонул в нарастающем гуле.

Бой обрушился на отряд, как лавина, сметая все на своем пути. Замелькали копья и длинные ножи, сверкая в тусклом свете. Болты с раскрывающимися наконечниками впивались в тела химер, и во все стороны летели клочья плоти, накрывая и своих, и чужих липким дождем.

Химера в два человеческих роста рванулась к Имбе. Он шагнул навстречу, ловя ее на копье. Древко трещало в стиснутых лапах, режущая кромка вонзалась в хрящ с противным хрустом, но чудовище не упало, упершись в песок когтистыми лапами. Песок фонтанировал у их ног, взметаясь рыжими вихрями.

— Влево держи! — орал кто-то хриплый голосом. — Влево!

Дрем удлинил составное копье и перехватил вторую химеру; та, завизжав, рванулась, насаживаясь на древко, как на вертел. Саит еле успевала рычагом перезарядить арбалет, стреляя почти в упор, и каждый выстрел сопровождался глухим ударом в плоть. Рядом упал арбалетчик, дернувшись телом, как рыба на суше, и затих.

Имба пробил зверю пасть, с усилием выдернул копье, но из темноты уже летела тень нового врага. Удар пришелся Воину в бок, и он, почувствовав, как внутренности обрываются. Он влетел в валун, ударившись спиной об холодный камень.

— Назад! — крикнул Кронос, отбиваясь короткими рубящими движениями. — Держать строй!

Сзади появились еще южане, отрезая отход, и их силуэты сливались с пыльной мглой. Бой перешел в выживание, отчаянное и яростное. Искры сыпались с копий, песок обагрился своей и чужой кровью, превращаясь в липкую кашу.

Мелькнула тень — химеры двигались невероятно быстро, будто их подстегивала невидимая плеть. Имба еле успел отскочить в сторону, но что-то прочертило по его боку, оставив жгучую полосу боли. Внутренности обожгло, как раскаленным железом. На автомате он выставил вперед копье, но то ли лапа, то ли камень — ударил его по голове. Мир вспыхнул белым светом и исчез.

Пара минут беспамятства растянулась, как год. Имба очнулся, лежа лицом в песок. Внутри шлема пахло кровью, густой и сладковатой. Голова гудела, звуки доносились будто сквозь толщу воды — вой, треск, короткие, отрывистые маты. Он приподнялся на локтях, и песок осыпался с его спины.

— Имба! — крикнул кто-то, но голос был не здесь, а где-то в стороне, за толщей дыма и пыли, будто из другого мира.

Перед глазами метались черные тени. Одна из них накрыла его товарища, разрывая ткани вдоль позвоночника с хрустом, напоминающим ломку сухих ветвей. Имба попытался подняться, но тело не подчинялось. Тень задержалась, обернулась к нему. В ее зеленоватых глазах отражалась абсолютная пустота. Имба попытался встать на ноги, но пространство вокруг качнулось, закрутилось, и он снова погрузился в плотный, непроглядный мрак.

Когда он снова пришел в себя, мир изменился. Перед ним колыхалась стена пыли, рваная, словно разорванный полог, затягивающая небо. Ветер срывался на камни с неистовой силой, какой он раньше не встречал — атмосфера Марса сходила с ума. Ураган выл, песок с силой бил по шлему — острый, неотступный, как дождь из стеклянной крошки. Во рту ощущался вкус ржавчины и пыли.

Имба лежал, прижавшись к теплому валуну, укрытый плащом, который цеплялся за камень, словно мышцы за кость. ИГК низко гудел, включенный на предельную мощность — вероятно, регулятор вышел из строя. Высовываться было опасно: ветер валил с ног, песок хлестал по лицу, словно мириады спор грибницы атаковали одновременно.

— Дыши, — произнес он себе под нос, стискивая челюсти. — Дыши.

Он медитировал так, как учили его бадавии: вбирал в себя шум пустыни, считал удары крови в висках, сжимал тело в точку — чтобы остудить голову. И в этой тишине, вырванной из воя урагана, он почувствовал их. Сначала — тени. Они кружили вокруг места схватки, двигались по песку, оставляя замысловатые следы, будто что-то рисовали. Они не торопились, дрожали от порывов ветра, но не входили в сердце урагана, словно знали его пределы. Чуть дальше ощущалось еще одно присутствие. Холодное, как взгляд на звездное небо в пустыне. Химеры слушались его, замирая по едва заметному сигналу. Он стоял на границе урагана, но не приближался — то ли берегся песка, то ли его плоть не терпела хаоса. Особь? Существо? Наблюдатель?

— Кто-нибудь, отзовитесь, — прошептал Имба в микрофон.

Ответа не последовало — только ветер, царапающий по камням, будто нож по кости. Он подождал, пока в сплошном гуле не возникли короткие паузы. Поправил плащ, нащупал трещину в валуне и с усилием поднялся на колени. Осмотрел ИГК: батарея повреждена, кислород исчерпан, индикатор мигал красным. Имба поставил маркер на навигаторе — он оказался вдали от патрулей Непримиримых, в одиночестве среди пустоши. Возвращаться было нельзя: южане прочесывали тыл, чутко улавливая запах крови. Оставался один выход — вглубь пустыни. Без кислорода, без воды. Возможно, ураган прикроет его уход, если повезет. Если нет — его заметят, как рыжего тушканчика на белом снегу.

Он поднялся и двинулся вперед. Ветер с силой бил в спину, пытаясь сбить с ног, врывался в расселины, скользил вдоль узкой тени скалы. Он держал равновесие всеми точками — ногами, локтями, взглядом, цепляющимся за каждый выступ. На хребте — рывок, по откосу — срыв, песок осыпался под сапогами, затем снова рывок. Он ушел от чаши так далеко, что вой ветра стал стихать, превращаясь в глухой стон. За спиной раздался новый звук, будто кто-то медленно пилит камень. Ураган ревел, и химеры отзывались — их голоса сливались в тревожный хор.

Когда ветер ослаб до злого, пронизывающего шепота, он оказался в другом месте: острые кромки скал, приземистые столбы, черная, как ночь, лавовая арка — след древней реки, что текла здесь миллионы лет назад. Тонкий белый налет перхлоратов поблескивал в последних лучах солнца, похожий на иней на мертвой земле.

На Марсе ночь наступает быстро, без сумерек. Бледный небосвод стал стеклянным. На горизонте появились Фобос и Деймос — крошечные, как бусины, холодные и чужие. Воин отключил внешний свет на визоре шлема и сел, прислонившись к камню. Нужно было передохнуть и привести мысли в порядок. Проверил снаряжение: запасная батарея, полфляги воды, галеты и вяленое мясо. Из оружия — только поясной нож и обломок копья, короткий и бесполезный против стаи.

В свисте ветра появились едва различимые шорохи. Он вслушался: все по-прежнему. Но тревога не уходила, сверлила изнутри. Южане нашли его след. Он переключил визор на инфракрасный режим. На горизонте твари двигались веером — расплывчатые тепловые пятна, медленно ползущие в темноте.

Он попытался взять курс на север, к известной цепи Обителей — там можно было бы укрыться. Но южане разделились. Одна часть ушла вперед, перерезала север, заняла высоты. Тени появились на гребнях внизу, даже на вершинах камней — будто вырастая из самой породы. На визоре они светились синим. Скоро они сравняются с температурой поверхности Марса, и он утратит их из виду. Вторая группа вышла справа, смыкая кольцо. Он понял их тактику: отрезать путь к Обителям. Кольцо сожмется, как удав. Особь просчитала его маршрут, предугадала каждый шаг.

— Ладно, — сказал он пустыне, и слова его прозвучали тихо, но твердо. — Вы хотите вести меня — пойдемте туда, где вам самим будет не по себе.

Он углубился в сердце пустыни — туда, где не ступала нога даже самых отчаянных бадавиев. Когда-то здесь упали обломки кометы, превратив местность в непроходимые завалы из острых, оплавленных камней. Ветер еще не успел их обточить, и любое падение грозило смертью.

Из расщелины тянулся едкий запах вулканического смога — специфический, труднопереносимый аромат разломанной марсианской корки. Она трещала, как лопающаяся кожура, под которой бушевал жар. В этот миг он заметил, как из черноты вынырнула низкая фигура — химера, стремительная, как выпущенная стрела, с массивной зубастой пастью в броне и узкими светящимися глазами.

Он бросился ей навстречу. Копье с глухим хрустом прорвало ее грудь, входя, как штык в сырое дерево. Имба резко провернул древко, вырвав из существа сдавленный, рваный рык, шагнул вперед, вытащил копье и вонзил его глубже. По телу твари пробежала дрожь, словно ее пронзило током, и она тяжело осела на бок. Песок тут же напитался темной, маслянистой жижей.

— Первый, — с хрипотцой произнес он, взглянув в ту сторону, где, по его внутреннему ощущению, скрывалась Особь. — Сколько их у тебя осталось? Присылай. Нам с тобой их не жалко.

Он двигался дальше, ступая от одного гребня к другому, походя на добычу, которая понимает: в сознании хищников она уже разделана, но все равно не сдается до последнего вздоха.

С наступлением ночи преследование стало мучительно изматывающим. Даже визор, доведенный до максимального усиления, не различал больше контуров химер — они растворились в ледяной фактуре камней. Над головой рассы́пались кристаллы звездной пыли, сверкая беспощадным, мертвым светом, а снизу тянул только пронизывающий ветер, выдувающий из тела остатки тепла. Он дважды падал, оступаясь на невидимых неровностях; однажды ударился раненой головой так сильно, что все поле зрения заволокло зелеными фосфенами, мерцающими в темноте. Симбионт лечил тело на пределе возможностей — еще немного, и ему не хватит ресурсов.

В конце концов, его прижали к арке — массивному черному мосту, словно оплавленному, застывшему над зияющей бездной. Под аркой разверзалась глубокая воронка, по бокам громоздились ровные, тяжелые лавовые плиты, напоминавшие ступени гигантской лестницы, уходящей в темноту. Из левой тени вырвались две химеры — низкие, массивные, с хитиновыми панцирями, сверкавшими в серебристом свете звезд как обсидиановые зеркала.

Имба инстинктивно откатился в сторону, подставив копье под прыжок первой твари, а вторую встретил резким ударом ножа, вложив в него всю тяжесть тела. Лезвие скользнуло под переднюю лапу, прорезая плоть и хрящи, углубляясь все дальше, пока существо судорожно не дернулось, разинув пасть в беззвучном крике. Первая химера вцепилась ему в плечо, прижав Имбу к лавовой плите так, что камень больно впился в спину. Позвоночник хрустнул, пронзительная боль вспыхнула в теле. Он выдернул копье из второй твари и с силой воткнул в первую. Когти ослабли.

Имба перекатился, тяжело дыша, и повторил удар, убедившись, что враг обездвижен. Тела химер затряслись, будто рыбы, выброшенные на песок, затем затихли, истекая густой черной жидкостью.

Он осторожно двинулся вглубь, уводя оставшихся преследователей все дальше от обитаемых мест. Позади шуршала кромка — песок медленно сползал вниз, словно сама пустыня пыталась стереть его следы. В темноте мерцал слабый свет визора, в висках глухо стучала кровь. Впереди простиралась только безмолвная пустыня, мрак и путь, которого не было ни на одной карте.

К утру химеры отстали — у них не было газовых мешков, и едва ли они могли выживать без них. Но его преимущество таяло с каждым убывающим процентом заряда запасной батареи; индикатор мигал все чаще, лихорадочно дрожа. Рано или поздно его настигнут, а на открытой местности противостоять стае, движимой хищным разумом, было смертельно опасно. И впадать в торпор нельзя — его попросту откопают и разорвут на части.

К середине дня ИГК подал тревожный сигнал: заряд батареи почти иссяк, голос устройства стал прерывистым, хриплым. Имба перевел аппарат в экономный режим, направив остатки энергии в сканер местности. В отдалении, за высокой волнообразной дюной его внимание привлекло что-то чужеродное — строение, угловатое и неестественное на фоне плавных песчаных линий. Даже если здание давно покинуто, оно могло послужить хотя бы вре́менным укрытием. Да и дышать в герметичном помещении экономнее, чем на открытой местности.

Тамбур шлюза оказался полностью занесен песком до потолка. Имба расчистил завал, добрался до порога, навалился всем телом. Под натиском дверь рухнула внутрь, увлекая его и лавину песка в темноту коридора. Он поднялся, отряхнул одежду, медленно огляделся. По сохранившемуся оборудованию угадывался аванпост или лаборатория эпохи до Голодной революции, реликт давно ушедшего времени.

В коридорах песок скрипел под подошвами — этот звук напоминал, будто кто-то невидимый перетирает кость об кость. Воздух был холодный, насыщенный запахом ржавчины, пыли и давным-давно угасшей жизни, законсервированной в каменном коконе. Имба смахнул с пульта управления слой песка, попытался подать питание. Реакции не последовало — только тихое шипение, темный экран. Источник энергии загнулся десятилетия назад.

В соседнем помещении песка оказалось меньше, герметизация хоть и слабая, но сохранялась. Имба решил укрепить здесь оборону, прежде всего — вход. К тому же если это аванпост, где-то здесь должно быть оружие.

Имба медленно открыл один из металлических ящиков, затем другой, петли ломались под его нажимом. Изнутри посыпался мусор: проржавевшие до основания банки с реактивами, приборы, давно утратившие свою функциональность, их металлические корпуса были изъедены коррозией и рассыпа́лись в руках. Разрушенные пластиковые контейнеры, когда-то, вероятно, служившие для хранения пищи, теперь содержали лишь тонкий слой серой пыли.

Шкаф с оружием оказался в удовлетворительном состоянии — его тяжелая дверца поддалась с глухим, напряженным скрипом. На металлических крючках покоились гладкоствольные карабины; их поверхности были покрыты плотным слоем пыли, затекшей в каждый стык и шов, однако механика оставалась целой.

Имба снял один карабин, с усилием взвел затвор, прислушался к сухому, отрывистому щелчку. Затем снял второй, внимательно проверил состояние казенника, потом третий… На десятом оружии его губы тронула кривая, усталая улыбка, в которой не было ни радости, ни облегчения — только твердая решимость.

— Не красавцы, но говорить умеют. По одному слову с каждого — и будет разговор.

Внизу сейфа, как и полагается, стояла канистра с оружейным маслом. Он открыл ее и по очереди окунул в жидкость карабины. Разбирать и чистить оружие времени не было. Лишь бы боек не сгнил, и пружина не развалилась. Передернув затвор, он с сожалением выбросил половину карабинов.

Патронные коробки, сделанные из картона, при первом же прикосновении рассы́пались в труху. Сами патроны были разбросаны по дну шкафа, покрытые мутным налетом окиси. Имба тщательно перебрал их, выбрав те, что еще сохраняли целостность. Он поочередно заправил магазины, после чего привязал к спусковым крючкам шнуры, чтобы иметь возможность стрелять, не теряя драгоценного времени и сохраняя руки свободными.

Он выстроил оставшиеся карабины вдоль узкого коридора, уперев прикладами в перевернутые лабораторные столы, создав импровизированную линию огня. Поверх столов набросал все, что могло хоть немного замедлить когти: отломанные детали оборудования, ящики, остатки мебели. В боковой проход навалил лабораторные контейнеры, плотно засыпав их песком — теперь любой, кто попытается пройти здесь, будет вынужден двигаться по узкому, простреливаемому коридору.

— Левый ложный, правый узкий, — бормотал он, не отвлекаясь от проверки деталей импровизированной баррикады. — Упретесь в контейнер — получите картечь. Под ногами будет сетка.

Сетку он сплел из старых кабелей, снятых со стен: плотное, неразличимое в полумраке переплетение на уровне щиколоток.

На стенах были закреплены аварийные прожекторы с автономными сухозаряженными батареями. Имба напихал в отверстия снег и тряхнул их. Светильники, мигая, загорелись — техника раньше делалась на совесть. Он сфокусировал лучи на вход, чтобы ослепить любого, кто рискнет сунуться в ловушку.

— Освещение запускаем по сигналу. И дергаем шнуры, — негромко отмерял он задачи, словно следуя внутреннему протоколу. — Один выстрел — и шаг назад, второй, и так до технического шлюза, пока не кончатся патроны.

Он заглянул в соседнюю лабораторию. Здесь стояли контейнеры для биологических сборов. На лабораторном столе под слоем времени лежали журналы — их страницы давно слиплись и потеряли структуру. Имба осторожно взял один, попытался развернуть, и хриплым шепотом прочитал: «...контейнеры перевозить вертикально, при температуре не выше минус десяти. При контакте с Субстратом никакие органические материалы не использовать. Отчет приложен. Питание модулей держится...»

— Интересно, уже тогда они знали что-то о Субстрате, — пробормотал он. — А на лекциях в Академии — ни слова.

Впрочем, Имба не отличался регулярностью посещения этих лекций. Он всегда считал, что его задача — строить умников, а не быть одним из них. Что бы на его месте предприняли Чипка или Ликон? Горожане привыкли полагаться на защиту механизмов, бадавии — только на свои силы. Хотя в последнее время Имба все чаще ловил себя на сомнениях: казалось, всеми на этой планете, и умниками, и хитрецами, и воинами, рулит Субстрат.

Он перелистал еще несколько страниц, но те рассы́пались под его пальцами. Из обрывков записей становилось ясно: это здание было одним из аванпостов, сеть которых разбросали колонисты при первой высадке. В таких базах вели исследования, наблюдения за окружающей средой, шла подготовка к терраформированию. В те сытые времена отсюда отправлялись отчеты в Колонию — и далее на Землю.

Когда в Колонии разразились голодные бунты, группа исследователей оказалась отрезанной от внешнего мира. Ученые надеялись на скорую помощь. Охрана, забрав все вездеходы, отправилась в Колонию и не вернулась. Руководитель экспедиции зафиксировал в журнале, что у команды осталось немного топлива и оружие, но запасы пищи подходят к концу. Он считал, что пеший переход через сотни километров марсианской поверхности равносилен самоубийству. Люди ждали до последнего, а затем, по всей видимости, умерли от голода. Некоторые покончили с собой — последние записи в журнале внезапно прерваны, страницы заляпаны темными пятнами.

Он вернулся в коридор, в пределы своей импровизированной крепости. Разместил на коленях ящик с дополнительными патронами, рядом положил нож и кусок плотной ткани для перевязки ран. Перекинул через плечо крепление для одного из контейнеров, превратив его в подобие щита — неуклюжего на вид, но достаточно прочного. На терминале настроил сирену, которая должна была сработать при срыве магнита на входе, — хриплый, ледяной сигнал для незваных гостей.

За стеной уже слышалось шуршание — нечто скреблось по стыкам обшивки, царапало металл. Тонкая атмосфера Марса плохо проводила звук, но вибрация в полу, жесткая дрожь металла, говорили убедительнее любых слов. Имба опустился на одно колено, прижал к щеке холодный приклад первого карабина, ощущая под пальцами шершавую поверхность старой стали.

— Подходите, — тихо бросил он в пустоту, и его шепот прозвучал как вызов. — Имба дома.

Первые тени, сплюснутые и вытянутые, словно скользящие по настилу, пролезли через тамбур шлюза. Это были мелкие химеры Субстрата: их гладкая, почти отполированная кожа пронизана белесыми волокнами, глаза без век, слишком маленькие для тусклого света. Следом, тяжело ступая, появились более массивные твари — узловатые, с наростами на спине, напоминающими бронепластины; каждый их шаг отдавался глухим ударом.

Сирена захрипела, прожекторы полоснули по коридору ослепительными клинками света. Химеры дернулись, замерцали в сполохах света, и в тот же миг Имба рванул за шнур. Выстрел разрезал тишину, грохот прокатился по коридору. Картечь ударила в первого, разбросав крошево из хитина и костей по стенам. Второй попытался отпрыгнуть, но ноги увязли в кабельной сети, он рухнул набок, судорожно царапая пол когтями. Второй выстрел — и он затих в конвульсиях.

— Следующий, — произнес Имба, его голос был сух и спокоен.

Существо с бронепластинами не отступило. Оно рванулось вперед, пробив контейнер, сужавший проход, попыталось пройти боком, снося все на пути. Имба отступил, встал за щитом — корпусом контейнера, — ощущая, как металл дрожит под ударами. Картечь из третьего карабина врезалась в щель между пластинами, в мягкую плоть. Существо взвыло — этот звук походил на скрежет ломающегося железа. Оно снесло стол, прижало щит к Имбе. Металл завизжал, Имбе свело кисть, но он уперся ногой в пол, давая телу опору. Из-за тяжелого, прерывистого дыхания в голове звенело, весь мир сузился до точки перед стволом.

— Песок вам в глотку, — прошипел он сквозь зубы, перезаряжая карабин, молясь, чтобы патроны не подвели.

Он опустил ствол, выстрелил в сустав ближайшей конечности, туда, где броня была тоньше. Бронепластина треснула, и существо рухнуло на пол с глухим стуком. Имба передернул затвор, и он вылетел из ствольной коробки вместе с патроном. Чертыхнувшись, он схватил новый карабин. Еще один выстрел — осечка. Воин отбросил тварь стволом, выиграв драгоценную секунду. Схватил еще один карабин, выстрелил. Позвоночник химеры лопнул, как перетертая веревка.

Слева едва слышно зашептало. Две тени ползли по стене, цепляясь пальцами-щупальцами, извиваясь, как змеи. Они пытались обойти его с разных сторон. Имба дернул шнур, привязанный к заслонке. Воздух из бокового канала зашипел, хлестанул струей ледяного разреженного газа, сбрасывая их на настил. Тела тварей задергались, ища опору, но картечь быстро покончила с ними, разорвав на части.

— Следующий! — крикнул Имба, и команда прозвучала хрипло, но властно. — Дохните по расписанию!

Сзади раздался шум — еще одна туша пролезла через перевернутые столы. Имба, не оборачиваясь, метнул в тянущиеся лапы пустой карабин, коротко пнул по морде, тут же сорвал со стены следующий ствол. В тусклом свете аварийных ламп его ладони были черны от смазки и крови, сухожилия на запястьях натянуты, как тросы. Дыхание стало прерывистым, рваным; очевидно, долгий бой и нехватка кислорода уже истощили силы. Химера ударила по баррикаде, пластик затрещал, пошли трещины. Имба нажал на спуск — осечка. Передернул затвор, выбросил патрон, снова нажал — снова осечка. Он схватил другой карабин, выстрелил в пасть почти в упор. Картечь разорвала язычные тяжи, по помещению расползся кислый запах, напоминающий течь старого аккумулятора. Слюна зашипела на металле, оставив темные пятна.

Правый проход зашуршал: в сетях застряла еще одна тварь. Имба присел, поднял ствол снизу и выстрелил картечью в незащищенный живот. Химера выгнулась в последнем рывке, ее глаза без зрачков повернулись на красный свет аварийных ламп, будто в последний миг она пыталась понять, где небо. Но неба тут не было; над ними — только жестяная крыша старого аванпоста, холодная, ржавая и беспощадная.

— Следующий! — крикнул он вновь, голос его был хриплым, но твердым. — У меня еще два ствола.

Тень вырвалась слева, из угла, где светильник перегорел, погружая участок в кромешную тьму. Когти полоснули по рукаву, ткань с треском разошлась, кровь выступила горячей, но обманчиво легкой струйкой. Имба отпрыгнул, поднял контейнер-щит, принял удар на металл, чувствуя, как вибрация уходит в кости. Сделал полшага вперед, выстрелил снизу вверх, упершись стволом в химеру. Она распласталась на щите, заскребла когтями и сползла, оставив на алюминии вязкий, темный след.

— Первый порез, — прорычал Имба, зажимая рану тканью. — Но не последний, если замешкаюсь.

Он сменил позицию, включил на пульте аварийный клапан внешнего шлюза, но лишь наполовину, чтобы не разнести обшивку. Поток воздуха хлестнул по коридору, холодный и резкий, пыль завертелась в лихорадочном танце. Две последние химеры, лезущие по потолку, не удержались, сорвались и поползли назад, скользя по кровавым останкам сородичей. Имба не дал им опомниться — добил прикладом. Патроны закончились.

Он замер, прислушиваясь. Где-то в щелях стен шумел ветер, где-то скрипела панель. Сирена хрипнула последний раз, словно прощаясь, и замолкла, оставив звенящую тишину.

Имба быстро осмотрел себя: множество ран, но ничего серьезного — удача пока ему не изменила. Ослабленные химеры в тесноте аванпоста не были опасными противниками. Старые карабины спасли его; хорошо, что патроны были медные, а не бумажные или пластиковые — в сухом воздухе без кислорода они хранились лучше. Он герметизировал вход, забаррикадировал его обломками. Перевязал раны, проверил давление в коридоре по старому манометру — стрелка дрожала, словно в лихорадке — герметизация была неполная.

Наклонился к телу одной из химер, стволом карабина откинул челюсть, чтобы рассмотреть белесые гифы Субстрата в разрезе. Они еще шевелились, тянулись к теплому воздуху, к жизни. Он вынул нож и аккуратно срезал их. Затем положил в контейнер, плотно закрыл крышку. Сейчас требовался отдых — сил не было совсем.

Пошарив по помещениям, он обнаружил аварийные генераторы кислорода, напоминающие металлические гробы. Они были химического типа, не нуждались в энергии, однако реактивы окаменели. Имба вскрыл контейнер ножом, раздробил прикладом желтые комки, высыпал обломки на пол и засыпал их ледяной крошкой. Гранулы зашипели, по полу поползла грязная желтая пена.

Через некоторое время он уловил повышение уровня кислорода — древняя химия все еще работала. Воин подключил батареи ИГК к батареям прожекторов — в них оставался дрожащий заряд. Затем активировал сигнализацию и провалился в тяжелый сон.

Глава 24

В схватке умов побеждает тот, кто сумеет сделать свою мысль чужой навязчивой идеей.

Над дверью настойчиво мерцал зеленый сигнал — тревожный и раздражающий, словно навязчивая мысль, которую невозможно изгнать, — но Лада не обращала на него внимания. Вчера она позволила себе лишнего с Летой, и теперь болела голова: тупая боль разливалась по черепу, каждое движение мысли отзывалось глухим эхом. Но и так голова к вечеру раскалывалась из-за телепатической работы. Алкоголь был меньшим злом, он хотя бы помогал забыться. Ее сознание цеплялось за желание остаться в темноте и тишине, не выходить наружу. Однако к мигавшей лампочке добавился резкий звуковой сигнал — высокий, пронизывающий слух писк, — и игнорировать его стало невозможно. Согласно протоколу, если она не откроет, охрана взломает дверь. Собрав волю в кулак, Лада с трудом сфокусировала взгляд и нажала на открытие замка.

В ее апартаменты, совмещенные с кабинетом Верховного Жреца, шагнул ординарец. Когда-то у нее были отдельные комнаты, скрытые от посторонних глаз, но после череды покушений Лета настояла на круглосуточной охране. Так было проще — если Лада не уходила далеко от защищенного ядра Академии, ее безопасность обеспечивалась без лишних трудностей.

Кломан, не проронив ни слова, оставил на столе поднос и скользнул прочь. Лада взяла в руку холодную бутылку. Это была первичная вода из подземных источников, подарок Ден Клера — генерала Ордена Воды. Она выдернула пробку и сделала несколько жадных глотков. Вода оказалась минерализованной — именно такой, какая сейчас требовалась организму. Судя по всему, о вчерашнем застолье уже успела узнать вся Академия: слухи здесь распространялись быстрее, чем споры в пустыне.

Она попыталась мысленно подключиться к пульту, но сознание упрямо отказывалось сосредотачиваться. Пришлось, сжав зубы, нажать кнопку коммутатора вручную.

— Кломан, меня ни для кого нет полчаса.

Селектор щелкнул, и ответ прозвучал четко, без эмоций:

— Напоминаю, что у вас собрание Совета через полчаса.

— Как раз.

Переодевшись в простое темное платье, Лада открыла дверь в зал Голоса Бога. Идя по длинному, холодному коридору, она вспомнила, что не сняла полотенце, но решила не обращать на это внимания. Кто ее увидит? Отец спит вечным сном, а Голосу Богу плевать на ее внешность — он не человек, а груда железа. Она подошла к ячейке гибернации, сняла полотенце с головы и очистила им окошко от густого инея. Она сосредоточилась, пытаясь достучаться до его мыслей, до того слабого сигнала, что еще теплился в глубине. С каждым разом это становилось все труднее, как будто он уплывал все дальше. Видимо, скоро наступит его срок.

— Отец, я пришла не за утешением. Мне нужна трезвая голова. Моя голова шумит после ночи, и в этом шуме тонут важные мысли.

Голос Николая пришел издалека, сквозь слои льда и времени, тихий, но ясный:

— Я чувствую, как ты дрожишь. Хорошо, что пришла. Рассказывай без прикрас, как есть.

— Стачка стихла под моим словом. Большинство опустили взгляд, покорились. Но Освободительная армия Кадара держалась. Они прорвались через охрану, и чуть не убили меня. Мне пришлось многих убить. Я боюсь.

— Страх полезен, если ты умеешь его пить маленькими глотками. Он остужает горячие головы. Что за люди у Кадара?

Лада задумалась, перебирая в памяти лица, голоса, детали.

— Сам он был майором у Динмода. Не слишком умен, но агрессивен, как раненый зверь. Его подчиненные такие же упрямые и злые. Кроме Ликона — он к тому же еще и умный, опасный своей расчетливостью. Почему-то их не берет внушение. Или, может, берет, но не так, как остальных: будто в них есть какая-то трещина, через которую мой голос просачивается не задерживаясь. Если напрячься, можно продавить их защиту, но тогда это будет не задержание, а убийство.

— Кто живет в пыли, тот верит только в пыль. На таких внушение действует, но тонко, как сквозняк сквозь щель. Ты слишком полагалась на один инструмент. Это ошибка, и ошибка дорогая.

— Я знаю. Поэтому я здесь. Я хочу, чтобы это больше не повторилось. Но какой ценой?

— Цена для правителя всегда чужая жизнь. Мы не в старых сказках, где добро побеждает зло по волшебству. Мы под куполом, где каждый вдох оплачен. Ты Верховный Жрец Церкви. Ты отвечаешь за жизнь Колонии, а не за чьи-то принципы или чистоту рук.

Лада нахмурилась, и в ее глазах мелькнула тень той девушки, которая когда-то боялась темноты в коридорах Академии.

— Я не хочу снова проливать кровь. Понимаешь? У нас осталось не так много людей — мы вымираем, как вид. Кадар поднял людей, потому что они устали от забоев, от бесконечных смен, от туманных обещаний, которые тают, как иней на стекле. Возможно, мне надо выйти к людям, к моим подданным.

— Выйти к подданным — это хорошо, если они согласны с твоей властью. Выйти без власти — смерть. Ты идешь к ним не как равная, а как та, кто держит купол над их головами, кто решает, будет ли завтра воздух. Не стесняйся этого. Помни: выбор — не между силой и разговорами, а между их правильной пропорцией. Правой рукой благослови, левой переводи предохранитель — и пусть люди видят обе руки.

У Лады пересохло в горле, и она пожалела, что не взяла с собой бутылку с той соленой водой. Глоток сейчас был бы спасением.

— Ты предлагаешь репрессии? Закрутить гайки до хруста?

— Не люблю это выражение. Оно жесткое и грубое, как удар кулаком. Предлагаю наведение порядка. Лидеры оппозиции — символы, а не люди. Символы нужно аккуратно нейтрализовать. Для этого используй три шага. Первый: изолируй их от массы. Не давай им сцены. Второй: выведи из их круга тех, кто колеблется. Деньги, должности, амнистия за старые грехи. Третий: покажи городу, что ты не дрогнула. Нужен публичный суд с фактами и доказательствами. Пусть видят не войну, а нарушение порядка, которое карается законом.

— Суд без крови? Без виселиц на площади?

— Если будет такая возможность. Но готовься, что лидеры не исчезнут — такие редко уходят тихо. Лучше их тихо ликвидировать.

Лада подняла большой палец в одобрительном жесте.

— Пытались, пока не получается.

— Я бы назначил комендантский час в шахтерских кварталах, — продолжил Николай. — Усилил патрули у насосов и у внешних шлюзов — там, где бьется сердце Колонии.

— Это вызовет панику. Обстановка и так взрывоопасна, как пороховая бочка.

— Паника от нерешительности опасней в сто раз. Когда люди видят, что власть недееспособна, что она мечется, они бегут, ломая все на пути. Когда видят, что власть холодная и ясная, как лезвие, они бледнеют, но остаются на своих местах. Дай им ясные правила. Объяви, что Церковь обеспечит питание, медпомощь, скорректирует график работ. И тут же, тем же голосом, скажи: дисциплина прежде всего. Любые забастовки недопустимы, они угроза для существования Колонии.

— Они скажут, что ты говоришь языком карателей, что забыла, чья ты дочь.

— Пусть говорят. Ты не каратель, ты архитектор давления. Давление удерживает купол. Купол удерживает воздух. Напомни им это и пусть почувствуют вес каждого своего вдоха.

Лада почувствовала, что мысли советчика убегают от нее, и добавила на пульте нейромедиаторов и кислорода. Когда-нибудь она угробит отца, но какой смысл ему жить, если он не может проснуться? Он сам ее учил, что в Мире Минимума ресурсы надо экономить. Зрачки Николая увеличились.

— Что насчет самого внушения? — спросила она. — У меня было чувство, что оно теперь срабатывает не на всех.

— Видимо, они нашли какой-то наркотик, который затуманивает мозг, создает барьер. Это ненадолго — такие вещи всегда имеют источник. Выяви, что это за вещество, и перекрой каналы его поставки. Без этого щита они снова станут глиной в твоих руках.

Лада побарабанила пальцами по стеклу криоячейки. Длинные ногти выбивали музыкальный ритм, названия которого она не помнила. Многие важные воспоминания после пробуждения покинули ее, а какие-то неважные остались. Она почти не помнила свою мать, но при этом в мозгу крутились ряды каких-то непонятных цифр. Николай сказал, что это коды запуска термоядерного двигателя ракеты. Хорошо бы так, а то иногда ей кажется, что она сходит с ума. В последнее время чужие эмоции, мысли, переживания стали посещать ее во сне и наяву, и часто она не могла понять, где находится и что делает.

— Если я устрою суд, они скажут, что Церковь мстит, что мы стали такими же, как старый режим. Если я их прощу, они решат, что мы слабы, что можно безнаказанно бунтовать. Где здесь выход?

— Поэтому говори не о мести и не о милости, а о договоре. Скажи прямо: я признаю́ ваш вклад, улучшу условия труда, прислушаюсь к жалобам, но в ответ требую порядка.

Лада вытащила нож из складок платья, подошла к центральному хладопроводу и соскребла тонкий слой инея, сверкающего, как алмазная крошка. Сунула его в рот, прожевала. Дистиллированная вода плохо утоляла жажду, оставляя во рту пустоту, но хоть что-то. Она вернулась к криоячейке.

— Ты когда-то говорил, что Марс крадет у нас будущее, день за днем. Мне кажется, он крадет его у меня сейчас.

— Он отдаст его, когда ты перестанешь просить у него разрешения, как ребенок у строгого родителя. У Марса ничего не просить надо. Его надо держать за плечо, как непослушного мальчишку, и вести туда, куда нужно тебе.

Лада собралась уходить, но вспомнила еще кое-что, что грызло ее изнутри, как червь.

— Имба говорит о каком-то Субстрате, типа органической сети, что опутал всю планету. И что надо прежде всего думать о нем, а не о наших склоках.

После длительного молчания отец ответил:

— До меня доходили слухи об этом. Но это проблема бадавиев, а не твоя. Эта гадость не рискует соваться в город, его отпугивает термоядерный реактор. Если он органический, ему тоже нужен кислород. А значит, у тебя есть предмет для торга. Решай проблемы по мере поступления, не забегая вперед, иначе не ты справишься с проблемами, а они с тобой.

— Хорошо. И все равно мне тяжело, отец.

— Тяжесть и есть цена власти, ее истинный вес. Не расплачивайся чужой легкостью, это фальшивая монета. Иди и делай. И помни, Лада: не хватайся за меня, как за костыль. Я лед, я прошлое, я остановившееся время. Ты дыхание, ты настоящее. Тебе вести теплый воздух по трубам, а не соскребать с них иней, цепляясь за то, что уже не вернуть.

Лада удивилась, откуда он узнал про иней, про ее ребячий жест. Наверное, ему докладывает Голос Бога — тот всевидящий, бездушный механизм, что стал ушами и глазами спящего.

— Спасибо, отец. Надеюсь, мы еще свидимся, не только так, сквозь стекло.

— Я бы не очень на это надеялся. Видимо, мой срок пришел, и лед тает даже здесь. Я слышал, что Симбионт просит хоронить в пустыне, возвращать тела пескам?

Лада чуть замешкалась, почувствовав холодок вдоль позвоночника.

— Да… это новый обычай, он набирает силу. Ученые говорят, что теперь пустыня перерабатывает мертвую органику.

— Кремируйте мое тело по старинке, в реакторе, и развейте прах в городе, над улицами. Я вырос в городе, всю жизнь провел здесь, и после смерти хочу остаться в нем — в его ветре, пыли и дыхании.

— Хорошо, отец. Я исполню твою волю.

Кандан не спал вторую ночь подряд. Лаборатория Ордена Земли за мутными оконными стеклами казалась отрезанной от внешнего мира; за стенами гудел трансформатор, и воздух щипал нос запахом озона и остатками растворенных химикатов. Электронные панели отбрасывали на потолок и стены тусклое голубоватое свечение, выхватывая из темноты панели приборов, груды бумаг, стеллажи с образцами. Кандан сидел над столом, ссутулившись, глаза покраснели от бессонницы. Его пальцы механически перебирали записи, сменные листы, отчеты связных, протоколы доступа. Он уже не пытался найти закономерность — просто фиксировал: данные утекают безукоризненно точно, будто кто-то знал каждый шаг. Значит, утечка внутри. Мысли ходили по кругу, обостряя подозрительность почти до физической боли: напряжение сдавливало виски, страх вползал под кожу.

Когда первые лучи утренних сумерек пробились сквозь грязные стекла, Кандан мысленно составил короткий список — трое: Омар, Вакха, Мислав. Каждый из них имел доступ к нужным сведениям, каждый мог оказаться слабым звеном. Ошибиться он не мог — против него действовал телепат. Но у телепата есть уязвимость: рано или поздно он перестает отличать свои мысли от чужих. Считывая все подряд, он теряет источник информации. Об этом Кандан узнал, копаясь в старых архивах. Потому-то Церковь и отказалась от этих опытов: рано или поздно экстрасенсы сходили с ума, раздираемые изнутри чужими личностями. Сумасшедшая Лада или нет, он не знал. Но если она контролирует кого-то из его окружения, она может запутаться, от кого исходят данные. Этим можно воспользоваться.

Надо организовать встречи с подозреваемыми — в один день, в разных точках Академии. Он выбрал места, где не было камер, и тщательно отследил, чтобы его уход из Ордена Земли остался незамеченным.

Первым был Омар. Они встретились на заднем дворе генераторной, где гул трансформаторов маскировал разговоры. Омар стоял, сутулясь, руки в карманах, взгляд прямой, плечи напряжены — упрямый и надежный, но с привычкой теребить край рукава, когда врет.

— Завтра ожидаем крупную партию нейтрализатора внушения, — ровно произнес Кандан, не выказывая эмоций. — Место прибытия сообщу по надежному каналу.

Теперь главное. Генерал сосредоточился на сочиненном им «бесконечном стихе»:

Среди нечистот в полумраке

Записку нашел я в мусорном баке.

Открыл я ее, прочитал

И вот что в ней я узнал:

Среди нечистот в полумраке

Записку нашел я в мусорном баке…

Омар внимательно слушал, не отводя взгляда.

— Какой канал ты бы предпочел для связи? — продолжил Кандан, стараясь не сбиваться со стишка.

— Электронную связь. Новые шифры, — не задумываясь, ответил Омар.

Его голос был спокоен, лишен фальши. Кандан отметил про себя: не похоже, что Омар замешан, но исключать нельзя. Он кивнул:

— Хорошо, скоро сообщу, где и когда.

Следующей была Вакха. Встреча — на пустыре за ржавеющим грузовым краном, поблизости от старой шахты. Грязная вода из канализации отражала стальной свет рассвета, по бетону ползли тени покореженных конструкций. Вакха стояла, скрестив руки, наблюдая за Канданом. Непохоже, что ее что-то беспокоит. Но ведь агент под контролем телепата — идеальный шпион, ведь он даже не подозревает о своей миссии. Его сознание чисто, а действия управляемы — разведка без риска раскрытия.

— Партию ждем завтра, — повторил Кандан. — Сейчас все каналы связи рискованные. Какой предпочтешь ты?

И снова он сосредоточился на стихе.

Вакха задумчиво всмотрелась ему в лицо:

— Лучше связной, — сказала она наконец. — Живой человек надежнее, меньше риска засветиться.

— Как скажешь, — коротко ответил Кандан, отметив: для нее это типично — избегать электронных каналов.

Последний был Мислав. Встретились они у старого шлюза, где стены покрыты пятнами плесени, а ржавый металл скрипит при каждом движении. Мислав нервничал, сжимал в ладони старую зажигалку, взгляд постоянно ускользал, тело напряжено. Это ни о чем не говорило: этот клирик всегда не в своей тарелке. Кандан, не снимая шлема, выждал паузу, затем повторил ту же вводную:

— Завтра нейтрализатор. Канал связи по твоему выбору.

И снова он закрутил в голове бесконечное стихотворение о мусорном баке.

Мислав вскинул голову:

— Можно передать записку через мусорный бак, — произнес он сразу, будто прочитал мысли Кандана. — Никто не будет в нем искать.

Слишком быстро. Слишком точно. Кандан почувствовал, как холод прошелся по позвоночнику. Совпадение исключено. Он смотрел на Мислава, не выдавая эмоций.

— Хорошо. Встретимся сегодня в семнадцать часов, в условленном месте, я передам данные.

Когда небо потемнело, Кандан первым пришел на явку. Место встречи — заброшенный фильтрационный резервуар на окраине комплекса, где когда-то Кандан учил племянника стрелять по бутылкам. Здесь пахло сыростью, ржавчиной, все казалось чужим, но в памяти всплывали обрывки других, более простых времен. Когда пришел Мислав, он снял маску. Прятаться не было смысла: если клирик — шпион, Лада и так знает, кто глава Сопротивления.

Мислав узнал его — зрачки расширились, лицо побледнело.

Кандан не стал обвинять напрямую. Его голос был сдержан, почти безэмоционален, но в словах звучала тяжесть:

— Брат не рассказывал тебе, как мы однажды остановили очистные сооружения? — тихо спросил он. — Мы тогда были клириками и выбрали риск, чтобы показать: Церковь врет о запасах воды. Нас поймали и раскололи. До сих пор я не знаю как. Я ничего не сказал и уверен, что Ке Мер — тоже. Но у Церкви свои пути дознания, она может выяснить истину и без допроса. Я это понял, и решил бороться с ней изнутри. Кемер же остался в Сопротивлении. Я согласен с ним: выбор должен быть осознанным. Ты все еще делаешь свой выбор, Мислав?

Мислав опустил голову, бледный:

— Я… не знаю, что происходит. Иногда кажется, будто кто-то… внутри. Я не могу остановить мысли.

Кандан пристально смотрел, анализируя каждый жест:

— Лада. Она использует тебя втемную. Ты не виноват.

Мислав скрестил руки на груди:

— Так вот почему она выбрала меня для работы в канцелярии. Я еще удивился, что меня вызвали в ее кабинет и задавали глупые вопросы.

— Да, — лицо Кандана помрачнело, — именно тогда она внедрилась в твое сознание.

— Что же мне делать?

Кандан достал пачку таблеток:

— Это нейтрализатор Освободительной армии. Он затуманит твои мысли. Чтобы Лада ничего не заподозрила, я оформлю тебе психический диагноз. Несколько дней в лазарете — для нее ты будешь вне зоны риска. Психически нестабильных она не контролирует. Но не появляйся на ее радаре хотя бы какое-то время.

Кандан ушел первым, оставляя Мислава в полутени, с блистером в руке. В голове у генерала застряла мысль: возможно, борьба давно стала просто иллюзией. Если Лада внедрилась в сознание каждого в Сопротивлении, они воюют сами с собой, делая то, что нужно ей.

Глава 25

История обретает имя в единственный миг между прошлым и будущим.

Академия Церкви, возвышавшаяся над улицами центрального здания Колонии, напоминала костяной гребень, вонзившийся в бледное небо. В ее архитектуре не было места случаю: снаружи — тяжелые, шершавые панели из композита, внутри — сложная сеть коридоров и просветов, по которым, не издавая ни звука, циркулировала власть, подобно крови, текущей по венам организма. Здесь заседал Совет, здесь же скрывались штабы Орденов, архивы, узлы управления — все то, что поддерживало хрупкую жизнь под куполом.

Кара поднялась в резиденцию Ордена Воздуха еще до рассвета, когда купол оставался темен, а улицы освещались лишь тусклым светом аварийных фонарей. Она вошла в зал управления, где ее встретил густой полумрак, нарушаемый только холодным мерцанием мониторов. Пространство вокруг занимали экраны, контролирующие атмосферу города.

На центральном дисплее она увидела главный показатель: восемнадцать процентов кислорода на входе, шестнадцать — в Академии, пятнадцать — в городе; холодные, беспристрастные цифры, не обещающие облегчения. Нанопленка, некогда газонепроницаемая оболочка города, теперь была ветхой и изношенной, а технология ее производства осталась на далекой Земле. Приходилось латать изношенные участки остатками, постоянно бороться с утечками, и потому каждый процент кислорода становился критически важен.

В момент проектирования Колонии такую проблему не предвидели: производимый кислород просто выпускался в атмосферу, ведь планировалось, что терраформирование Марса обеспечат шестнадцать процессоров, и очень скоро растения смогут поддерживать газовый баланс самостоятельно. Но после кризиса на Земле новые процессоры кислорода не прилетели, и теперь приходилось пожинать плоды недальновидного планирования. Альтернатива — переселить всех жителей в подземные помещения, где нанопленка не нужна, — уже показала свою бесперспективность во время Голодной революции: даже в самых благоприятных условиях там происходила деградация и сокращение населения. Человеческая психика не способна выдерживать долгие годы жизни в замкнутых пространствах, какими бы совершенными они ни были.

Кара задержалась в нерешительности, и в тишине кабинета настигла тень прошлого. Раньше женщина была не только лучшим клириком Академии, а единственной, кто за всю историю овладел всеми неспециализированными дисциплинами. Блестящий путь в лоне Церкви ждал ее до тех пор, пока на пути не появился Дин Мод. Тогда майор Воздуха, заместитель главы Ордена, предстал человеком без глубоких знаний, но с волей из стали, хитростью змеи и дерзостью, граничащей с гениальностью. А еще — изощренным подлецом. Такое осознание пришло к Каре позже, когда яд влияния уже проник в душу.

В тот момент генерал соблазнил ее не только карьерой: он выстроил перед ней целую империю. «Кислород — кровь Мира Минимума, — шептал Динмод, и его слова повисали в воздухе, как обещание. — Тот, кто контролирует воздух, держит в кулаке всю Колонию». Кара должна была уловить в этом угрозу, но... тогда она была слишком молода: разум, отягощенный наукой, и сердце, еще не знавшее боли. Девушка выбрала Орден Воздуха — сначала стала офицером. Затем, когда Дин Мод занял высший пост после внезапной и подозрительной смерти прежнего генерала, — майором. В том же клубке странных совпадений погибли и другие высокопоставленные офицеры Церкви. Судьба уже тогда стучала к ней ледяными костяшками, но Кара ничего не слышала — она все более увязала в трясине тайн генерала. Девушка переправляла ресурсы в подземные хранилища Динмода, вела тайную торговлю с бадавиями за спиной у Церкви, шпионила за теми, кого любила. Она стала тенью в тени.

И только любовь спасла ее. Она открыла ей глаза, вырвала из липкой паутины и позволила уйти — уйти и просить у Лады прощения. Иначе ее путь давно бы привел в мрачные подземелья Освободительной армии. Но теперь Кара занимает кресло Динмода. И, наконец, спустя годы ошибок, служит Колонии так, как мечтала когда-то, переступая порог Академии с чистыми намерениями и горящими глазами. Судьба благосклонна к ней и предоставила второй шанс.

В кабинет позвонили. Кара включила экран. У двери стояла девочка, нетерпеливо постукивая ладонью по ремню сумки. Худенькая, полупрозрачная, в сером худи, с небрежно сбившейся на плечо косой — Ли Ка. Шесть лет, а в ее взгляде уже пряталась тревожная настороженность, как у зверя, которого с детства кормили с рук и однажды бросили одного в клетке. Кара знала ее давно, еще с тех времен, когда ее отец, Бер Мер, громко смеялся, а его дочь задавала недетские вопросы. После его смерти девочка замкнулась и ушла в свои формулы, как в глубокую нору. Но если завоевать ее доверие, она откликалась, хотя и не сразу.

— Здравствуй, — сказала Кара так, как говорят с дверью, которую не хотят резко распахивать, чтобы не спугнуть человека за ней.

Лика прошла внутрь, не глядя прямо на нее — ее взгляд скользил по панелям, по заклепкам, по индикаторам на стене, будто ища знакомые узоры. В руках у нее была папка, потертая на углах. Кара заметила на одном из них старую маркерную пометку: «Б». Это Бермер оставлял ей книги, подписывая иногда только начальную букву, как будто в этом было тайное соглашение — читать до конца, понимать без слов.

— Привет, Ли Ка.

Девочка смутилась, отвела взгляд.

— Я еще маленькая. Зови меня Ликой.

— Доктора физических наук несуразно называть слитным именем, — возразила Кара, и в ее голосе прозвучала ирония.

Лика смутилась еще больше. На самом деле никто не давал ей ученых степеней, не вручал дипломов, но Кара знала, что умнее ее на всей планете не было. Кроме Вариса, конечно. Но его знание не было приобретенным, оно было внушенным. Лика же до всего дошла своим умом. Все инженеры и ученые, седые и опытные, считали за честь консультироваться с Ликой, слушать ее тихий голос. И это всего за год после того, как она вылезла из своей норки и загорелась яркой и безумной идеей полета на Землю.

— Ты хотела поговорить, — сказала Кара тише. — Что-то насчет корабля?

— О полете, — поправила Лика, протягивая папку. Ее пальцы дрожали. — Я пересчитала. Окно на Землю — через два месяца. Потом год ждать.

Кара положила папку на стол между ионизаторами, чье гудение наполняло воздух напряжением. Лист был теплым, почти живым. На первой странице — стройные колонки: масса, тяга, режимы работы. Лика обращалась с числами, как другие с молитвами.

— Мы до сих пор раскапываем корпус, — сказала Кара, проведя рукой по таблице. — Нос уже свободен, каркас цел, реактор тоже. Инженеры из Ордена уверяют: двигатель можно включить. Но нет криптона.

Лика дернулась, пальцы скользнули по краю стола, будто ее можно было успокоить этим жестом.

— Рабочим телом не обязательно должен быть криптон. Аргон подойдет. Его почти два процента в атмосфере, мы им варим алюминий. Он инертен, в реакторе не разлагается. Его тяжелее ионизировать, но можно поднять напряжение. Я все просчитала.

Она перевернула страницу — схематический разрез двигателя, цифры и формулы. В ее голосе звучало сдержанное волнение.

Кара опустилась на пол, чтобы быть на уровне Ликиного мира. За стенами гудели турбины — ритм жизни Колонии. И все будущее оказалось здесь, между двумя ионизаторами и парой внимательных глаз.

— Ты хочешь лететь, — тихо произнесла Кара. Это не был вопрос.

Лика чуть заметно улыбнулась.

— Это не просто детская мечта. Колонии нужны детали, материалы с Земли. Без них мы не продержимся до второй весны. Лада назначила меня навигатором — помнишь?

Кара помнила. Тогда это казалось игрой, но теперь это стало задачей.

— Надо поговорить с Ладой, — сказала она. — Без разрешения Верховного ничего не выйдет.

Лика поправила челку, в этом движении было что-то детское, но взгляд оставался ясным.

— Она же первая говорила, что полет — спасение.

Кара кивнула с легкой улыбкой, но в ее глазах сквозила осторожность.

— Власть меняет людей. Я не уверена, что Ладе все еще нужна Земля. Здесь у нее есть влияние, пусть и неустойчивое.

Лика сжала губы.

— Я ее уговорю. Нужно смотреть дальше сегодняшнего дня.

— Я помню твоего отца, Бер Мера, — сказала Кара мягко. — Он любил двигатели сильнее музыки. Говорил, что ты считала окна запуска, когда другие играли. Я не хочу, чтобы ты летела одна. Не хочу, чтобы ты летела вообще — космос темный и холодный. Но ты уже не ребенок. Ты часть расчета.

Лика вздохнула.

— Мой брат сообщил, что мой отец отомщен. Я не хочу крови. Я хочу мира. И летать к звездам.

— Кто еще полетит? — спросила Кара.

— Нужны инженеры, механики — вся смена реактора. Большой экипаж. Сколько возьмем пассажиров — зависит от ресурсов.

— А излучение космоса?

— Полет меньше месяца, доза допустима. Я считала.

Кара подумала: Лика просчитала все. Кроме политики. Ресурсы придется вырывать у жизни колонии. Ладе будет непросто.

— Орден Воздуха согласен, — сказала Кара.

Ее слова были точкой невозврата. Она поднялась. Она волновалась, но это беспокойство от решения.

— Пойдем к Ла Де. Сейчас, пока город не проснулся окончательно. Мы зайдем вдвоем — ты с расчетами, я с весом Ордена. Пусть Верховная выслушает.

Они пошли коридорами, погруженными в полумрак; вокруг них гудела инфраструктура, как гигантский организм, пахло влажным металлом и окислами азота. Кара шла чуть впереди, не торопясь, чтобы шаги оставались ровными, уверенными. Лика шла рядом, прижимая к груди папку, и время от времени кончиком ногтя проводила по шву на пластиковом корешке, как будто настраивала лад инструмента.

У дверей кабинета Верховного стоял неизменный Кломан, неподвижный, как тушканчик, осматривающий свою территорию. Он приложил два пальца к козырьку фуражки и пропустил внутрь. В зале приемов Верховного Жреца было светло — через высокое окно на площадь Академии проглядывался блеклый, марсианский утренний свет. На столе в хаотичном порядке громоздились карты, схемы, кипы документов. Лада подняла взгляд на Кару — быстро, как стрелка прибора, и тут же перевела его на Лику, задержавшись на мгновение.

— Кара и Лика, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без удивления. — Интересная компания. С чем пришли?

— С полетом, — ответила Кара. — Но не с мечтой, а с расчетами.

Лика положила папку на стол между ними, осторожно, как будто клала хрупкий прибор. Лада посмотрела сначала на Лику — не как на ребенка, не как на взрослого, а как на аномалию. Лика выдержала взгляд, задержав его на переносице, как ее когда-то научили: чтобы не напрягать начальство, но и не опускать глаз. Потом Лада раскрыла папку. Мягко зашуршали страницы, и цифры заговорили без слов.

— Криптона у нас нет, — сказала Лада, просматривая колонки, и в ее голосе не было разочарования, только констатация.

— Поэтому аргон, — ответила Лика, и ее голос прозвучал четко, как удар по клавише. — Мы добываем его и настраиваем двигатель под него. Летим медленнее на пять-семь процентов, разница в несколько дней.

Лада смотрела долго — не на бумагу, а на их лица: на Кару, на Лику, будто пытаясь прочитать между строк что-то еще. Она мало что понимала в тонкостях расчетов и всегда доверяла подчиненным; вернее, не доверяла, а просто верила, потому что уж очень хотела увидеть Землю, тусклую синюю точку в небе.

— Орден Воздуха готов обеспечить сбор аргона? — спросила она, возвращаясь к практическим нуждам.

— Да, — ответила Кара. — В разумных пределах, без ущерба для основных процессов.

— Орден Земли даст нам литий? — Лада провела пальцем по строчкам расчетов, будто ощупывая цифры.

— Кандан сказал «будет», — ответила Кара. — Он ворчит, но слово держит. Я могу привести его завтра, чтобы ты услышала это сама.

— Орден Воды даст достаточно дейтерия?

— Потребности для полета невелики. Надо спросить Ден Клера.

— Орден Знания перестроит двигатель? — Лада подняла взгляд к потолку, как будто там висел ответ.

— Мой муж обещал лучших людей, — откликнулась Кара. — Он помнит заветы Кердака.

Лада встала и подошла к окну. Купол отражал слабый солнечный свет, его матовая поверхность казалась обтянутой тонкой пленкой, где дрожали нити бликов. Город внизу дышал медленно и тяжело, в этом ритме смешивались прошлое и будущее, отчаяние и надежда.

— Будет так, — сказала Лада тихо не оборачиваясь. — Сегодня выносите проект на Совет. Я обеспечу поддержку Ден Клера. С остальными вы уже договорились. Завтра начинаем добычу аргона. О литии свяжемся с бадавиями — это их зона. Грузите корабль: инструменты, провизию, запасные части. Состав экипажа и пассажиров утвердим после. Рисков много, добровольцев будет мало, хотя кто-то захочет перемен. И... — она задержала взгляд на Лике, и в глазах мелькнуло уважение, — спасибо за расчеты. Впервые моя мечта становится реальной.

Лика медленно выдохнула, как выдыхают, когда сбывается давняя цель. Кара улыбнулась, но тут же нахмурилась, вспомнив про Чипку: он мог улететь просто из любопытства. Она невольно коснулась живота — никто пока не знал о ее беременности, и эта новость могла изменить все.

Они вышли из кабинета, дверь мягко щелкнула. Кара поняла: они сделали шаг, который изменит ход истории. С Марса на Землю никто не возвращался сотню лет. Путешествие не закончено, пока не вернешься домой. Теперь они возвращаются — на родину, ставшую почти мифом.

— Когда мы приземлимся на Земле, там будет воздух, — сказала Лика. — Густой, живой, он будет пахнуть не пылью, а чем-то настоящим. Папа пытался это описать, но у него не вышло.

Кара улыбнулась:

— Запахи — это здорово, но мы полетим не за ними. Мы полетим за помощью, для них и для нас. Чтобы выжить.

В Академии зазвучал колокол — собирался Совет. Они ускорили шаг, тени скользнули по стенам. Впереди Совет, потом работа, дни и ночи подготовки. За всем этим — полет, который Лика уже видела в деталях, оставалось только вписать туда живых людей.

Глава 26

Когда два бога спорят о будущем, страдает настоящее.

Тишина, наступившая после схватки с химерами, была непривычной и густой, словно вязкая грязь, неизменно скапливающаяся в ложбинках осадочных пород после схода ледника. Имба медленно опустился на колени у подветренного склона дюны, глубоко вонзил ладони в холодный, шершавый песок и зажмурил глаза. Его пульс постепенно замедлялся, дыхание становилось все тише, а гифы Субстрата, натянутые под поверхностью почвы, отзывались на его внутренний зов — они звучали на множестве частот, уходя в глухие тени каньона, растекаясь в пустыне, где прятались ее обитатели.

Он долго слушал этот многоголосый шорох, пока перед ним не выстроилась четкая картина: между ним и скрытыми обитателями лежала Колония, распластанная у широкого разлома каньона. Поглощенный преследованием, Имба миновал опасные зоны по дуге и теперь оказался на противоположной стороне, оставив каньон за спиной. Здесь не было характерных следов ночных стоянок бадавиев — ни аккуратных ямок от их копий, ни отпечатков подошв. Возможная причина таилась в плотном слое черного радиоактивного песка. Имба ощущал это не носом, а глухим зудом под кожей, легкой дрожью Субстрата, будто в глубине кто-то беззвучно нашептывал: «сюда не ходят».

Пройти через Колонию казалось проще, чем вновь обходить каньон по дуге. К тому же Имба давно намеревался поговорить с Чипкой: только они вдвоем знали неочевидные тропы города и тонкости церковной политики. Если особи Субстрата начали охоту на него, нужно было опередить их. Взяв контейнер и чуть заряженные батареи ИГК, он направился в сторону города.

На востоке небо тягуче висло над пиками Процессора Кислорода, антеннами мачт, куполами фильтров, отражаясь в зыбкой нанопленке, покрывающей город единым куполом. Приближаясь к гермоворотам, Имба заметил торговый караван бадавиев: они несли грузы в огромных рюкзаках, скрывавших фигуры, а на концах копий трепетали полоски белой материи — знак торгового мира. Офицеры Церкви заканчивали оформление: что-то проверяли в планшетах, ставили печати на входящих бумагах. Имба ускорил шаг, вышел на гравийную дорожку и успел как раз к тому моменту, когда тяжелые створки ворот с глухим скрежетом разъехались, разрезая пыль, и караван вошел в город.

Несколько бадавиев узнали его по фигуре и походке — улыбнулись, дружески хлопнули по плечу, не задавая лишних вопросов. Досмотра не было: караван шел по единому списку, и дежурные не стали вникать в детали. Имба слился с толпой, впервые со времени бегства входя в город открыто. Когда шарнир гермоворот сомкнулся за спиной, он невольно улыбнулся легкости проникновения. «Надо сказать Ладе, что Колония не защищена со стороны пустыни». В самом деле, особи могли беспрепятственно войти в город и устроить хаос. Например, атаковать реактор. После этого Колония была бы беззащитна перед любым нападением. Хотя таких случаев не отмечалось, намерения Субстрата оставались неясными: возможно, он хотел собрать под своим контролем большую армию.

Внутри царил привычный для города красноватый сумрак из-за преломления солнечного света через нанопленку. Световые ленты скользили по низким крышам домов, а между ними тянулись узкие, похожие на вены, переходы. Караван направили к складам на южной площадке, и Имба, кивнув своим, ловко свернул в сторону, поднялся на боковую галерею и пошел к Академии.

Он двигался свободно, сняв маску, как человек, которому больше не нужно прятаться. Мимо проходили люди в масках — серые комбинезоны, поцарапанные защитные очки, тяжелые ранцы с батареями и баллонами. Кто-то нес контейнер через плечо, кто-то толкал ручную тележку, кто-то торопливо пробирался сквозь поток, локтями расчищая себе путь.

Имба поймал себя на том, что смотрит на них сверху вниз — не глазами, а ощущением, пришедшим из пустыни. Он понял, как они с друзьями выглядели в глазах бадавиев: люди в масках, закованные в пластик, ощетинившиеся страхом; для них свободный бадавий в легком пустынном костюме казался существом с другой планеты.

Облокотившись на поручень галереи, он ждал, когда поток стихнет, и вдруг увидел то, что прежде ускользало от взгляда. Колония не жила — она выживала. Каждый глоток воды был учтен, каждый вдох воздуха — объект строгого контроля. По стенам тянулись светодиодные ленты с предупредительными значками, по уступам теснились ящики с фильтрами, в углах монотонно гудели насосы, перекачивающие густую абсорбирующую смесь. Люди здесь не дышали ветром — они слушали насосы. Не выходили на улицу — прокладывали маршруты по клетке, словно лабораторные мыши. Дома́, где свет отключали ночью ради экономии, цеха, где нельзя было задержаться дольше положенного, или опоздать — все это составляло умный, но изношенный механизм.

Он вспомнил подземные пещеры бадавиев — узкие, влажные, со стенами, сплетенными из гифов грибницы. Мечи, лежащие на коленях у сторожей прохода. Смех детей, играющих с ручными тушканчиками. Там, где свет едва касался пола, всегда оставался воздух, не учтенный ни в одной ведомости, и слово, которое можно было произнести громко, не опасаясь офицеров Церкви. Кто же свободнее — те, кто зависит от реактора, нанопленки и роботов, или те, кто дышит без масок, слушая песню Симбионта? Но если Симбионт — часть Субстрата, то никто несвободен на этой планете: все люди — заложники древнейшего организма.

Имба замедлил шаг у ворот Ордена Знаний, поднял лицо, на мгновение прислушался к ровному гулу форсунок, продувающих купол. Сухой воздух Колонии обжигал ноздри, в нем ощущался металлический привкус железа и пластика.

Дежурный офицер Земли — рослый, с холодным взглядом и аккуратно приглаженными висками — не спускал глаз с его плеч, стертых ремнями рюкзаков. Бадавиев внутрь не допускали, но у Имбы были свои пути.

— Сообщите Чипке, — негромко сказал он, выдерживая ровный тон, — что Имба принес из пустыни редкие образцы.

Офицер прищурился, не отводя ладоней от края планшета. Нахмуренные глаза говорили, что сегодня он готов услышать любую чушь. Имба опустил контейнер на пол, отстегнул клапан и так, чтобы было видно, приоткрыл гермокрышку. Внутри — еще шевелящиеся полупрозрачные гифы Субстрата. Почувствовав кислород и влагу, они рванулись наружу. Офицер отпрянул. Имба тряхнул контейнер, загоняя гифы внутрь, и захлопнул крышку.

— Подождите, — произнес охранник, — Генерал Ордена Знаний сам решит, принимать вас или нет.

«Генерал! — удивленно подумал Имба. — Высоко забрался мой друг».

Имбе давно привык проводить время в ожидании. Он устроился на краю каменной скамьи, отмечая взглядом старую, покрытую пылью камеру наблюдения, и заставлял себя не думать о том, как та же пыль перекатывается по гребням дальних дюн, как широкие тени медленно скапливаются в ложбинах, и как химеры учатся манипулировать тенью, ветром и ледяным дыханием пустыни с такой безукоризненной ловкостью, словно сами были выкованы из этих стихий. Бадавии по-прежнему не искали убежища в стенах города, предпочитая добывать все необходимое самостоятельно. Имбе снова удивился собственным мыслям: после двух лет, проведенный среди песков, он уже мысленно причислил себя к пустынникам. Почти неосознанно он сделал несколько снимков на телефон — привычка, которая закрепилась за ним в последнее время. Вечерний свет был скудным, и фотографии получились мрачными, насыщенными тенями.

Чипка возник так же невпопад, как делал это всегда: выскользнул из темного дверного проема, пригладил растрепанные волосы широкой ладонью и попытался улыбнуться. Под глазами залегли глубокие, темные круги, лицо приобрело сероватый, почти болезненный оттенок, а небрежно накинутый синий халат был забрызган чем-то темным и скрывал под собой перекошенный офицерский китель с нашивкой в виде квадрата, в котором две вертикальные линии были рядом с крупной звездой генерала Ордена Знаний. Несмотря на изнуренный вид, радость встречи была искренней, лишенной какого-либо скрытого намерения.

— Старый дурень, — сказал он почти ласково. — Ты понял, что меня можно вызвать только словом «редкое»?

— Я мог сказать «опасное», — сухо ответил Имба. — Но решил не нервировать дежурного.

Офицер уже не выглядел таким серьезным. Он проследил, как Имба поднялся и протянул контейнер другу. Чипка приоткрыл крышку, скользнул взглядом по гифам.

— Это взято со старого аванпоста, на южном откосе кратера Перротин, — сказал Имба. — Бадавии там иногда собирают метеоритное железо. Я сражался с Субстратом. Это часть его.

— Контейнер оттуда же? Я давно не видел таких.

— Да.

— Пошли внутрь, — Чипка махнул рукой, потом обратился к офицеру: — Он со мной. Пропуск оформлю сам.

Офицер отступил, и турникет мягко щелкнул. Они вошли в коридор, где стены были обтянуты светлым шероховатым композитом, а из вентиляционных отверстий тянуло теплым воздухом с вонючей дезинфекцией.

Перед лабораторным комплексом располагался рекреационный зал: несколько рядов низких скамеек, столики, узкий водный каскад, переливающийся по темному камню, и полосы искусственной зелени под мягкими светильниками. Сегодня зал был полон. Две группы людей стояли напротив друг друга, разделенные тонкой линией офицеров Церкви. Они что-то бурно обсуждали.

Слева — простые граждане, их легко узнать по запыленным рабочим комбинезонам, пятнам клея на рукавах, безукоризненно залатанным карманам, волосам, убранным под сетки. У некоторых на рукавах были наклеены белые стикеры с отпечатанной фразой: «Слушай Голос Колонии». Справа — персонал Церкви. У них были эмблемы всех Орденов: Воздуха, Воды, Земли и Знаний.

— Что это? — спросил Имба, едва заметно качнув головой.

— То, что и ты, и я ненавидим, — горько усмехнулся Чипка. — Когда железо решает за людей. Помнишь, я говорил, что собрал квантовый компьютер? Думал, помогу нашему старому Голосу Бога. Оказалось, что у меня руки работают вперед головы.

Они миновали рекреационный зал, зашли в компьютерное отделение, отделенное прозрачной стеной от приемного зала. Чипка наклонился, чтобы поставить контейнер на столик, и голос его стал ниже, с обидой на самого себя.

— Познакомься, — он жестом указал за спину, — это новый квантовый компьютер, который мы называем «Голос Колонии». Мы интегрировали его в ключевые производственные цепочки, за исключением реактора. Все стало быстрее, эффективнее, — связи укрепились, оптимизация процессов достигала новых высот. Компьютер стремился навести порядок в привычном хаосе, выстраивал графики, уравновешивал транспортные потоки, рассчитывал урожайность гидропонных ферм. Однако я позволил ему выйти за пределы заданных протоколов. Или, возможно, он нашел выход сам. В какой-то момент он начал отправлять людям сообщения. Без приказов и требований, всего лишь рекомендации: попробуй отключить аппарат ровно на двенадцать минут в определенное время, напиши короткое письмо сотруднику из сектора В, измени направление посадки урожая, переставь очередность смен... Поначалу никто не понимал, откуда исходит эта информация. В письмах не было подписи, адреса всегда были одноразовыми. Но рекомендации работали. И работали очень интересно.

Он направил взгляд в сторону левой группы, где женщина средних лет, держа за руку подростка, громко объясняла что-то соседу. Чипка включил микрофон, и ее голос прорвался сквозь стекло:

— Я заказала все лекарства, что были в послании. Бо́льшая часть даже не медикаменты, а так, БАДы. Я кормила этим мужа — и печень перестала болеть, а ведь он нахватался радиации на обработке монацита! Голос Бога молчит, это не он. Так кто же?

Другой мужчина говорил, как получил повышение; еще одна женщина о том, что избежала несчастного случая на производстве. Все наперебой делились друг с другом удачей, что редко бывает с незнакомыми людьми.

— Для них это магия, — тяжело выдохнул Чипка. — Тебе приходит набор простых инструкций, ты делаешь и получаешь результат, как будто чье-то благословение.

— А это кто? — спросил Имба, указывая на мужчину в потрепанной офицерской форме без знаков различий, который, похоже, руководил этим собранием.

— Гуру, — скривился Чипка. — В любой религии обязательно появляется посредник между сверхъестественными силами и людьми. Люди любят обожествлять непонятное. Такой участи не избежал даже компьютер.

Имба осклабился.

— Поклоняться компьютеру… Гм… Впрочем, чему удивляться, мы же поклонялись Голосу Бога.

Чипка скрестил указательные и средние пальцы обеих рук, образуя решетку: «Не оскорбляй Бога».

— Кер Дак говорил, что такое было уже триста земных лет назад на нашей родине, когда появился первый сильный искусственный интеллект. Есть даже байка, что первый вопрос, что задали этому ИИ, был такой: «Есть ли Бог?». ИИ ответил: «Теперь есть». Всегда найдутся люди, которые предпочитают подчиняться другим, чем думать самим. Неважно, кто это: царь, дух, бог или машина. Компьютер хоть отвечает внятно и напрямую, без посредничества жрецов, пасторов или пророков.

Имба с сомнением указал на гуру, который что-то внушал очередному адепту. Он присел на компьютерный стул, откинулся на спинку.

— А как на эту вакханалию смотрит Голос Бога?

— Он в панике, если это возможно для компьютерной логики. Приказал Ладе прекратить вмешательства в его работу.

— И что Лада? — спросил Имба, не отрывая взгляда от адептов новой религии за стеклом. — Прекратила поклонение?

— Она попыталась. Положила фильтры, поставила заслоны, как могла. Но новые пути передачи появлялись быстрее, чем мы успевали их отсекать. Я не уверен, что это вообще можно прекратить, не вырезав половину жизнеобеспечения. А люди… когда поняли, что их новый благодетель — не Голос Бога, а нечто иное, стали его защищать. Отсюда и эта религия. Теперь у нас два алтаря. И оба ругают друг друга.

— А Церковь? — уточнил Имба.

— Пока держит порядок. Никого особо не хватают, не спешат вмешиваться. Все понимают, что чуть шевельнуть, и будет большая драка. Им выгодно: люди имеют отдушину. Да они и сами пользуются советами новоиспеченного «бога». — Он присел на край скамьи, уперся ладонями в колени. — Раньше наши машины сходились, хотя бы по общим вопросам. А сейчас как будто рассорились.

— Надеешься, что они договорятся? — спросил Имба. Он сказал «они» и сам удивился, что это слово прозвучало так уместно, как будто речь шла о соседях по коридору.

— Да, — просто ответил Чипка. — Иначе нам конец. Я собирал этот компьютер ради выживания Колонии, а не ради войны богов. Если уж получилось два разума, пусть договорятся. Иначе все пойдет вразнос.

Имба слушал и чувствовал, как в груди поднялся знакомый колючий смех. Беда, от которой он прячется в дюнах, ждет его друга в городе. Он убрал ладонь на затылок. Голова чесалась и от старой раны, и от новой мысли.

— Удивительно похоже, — сказал он негромко. — У тебя два «голоса» не поделили Колонию. У меня две ветви Субстрата не могут поделить планету. Южане и бадавии — оба считают себя правыми. Все оперируют ресурсами и выгодами. А Субстрат над нами потешается, для него это возня муравьев в песочнице.

— Ты принес образцы не для музейной коллекции, — отвлекся Чипка. Он поднял контейнер и наконец внимательно осмотрел друга. — Ты с ним сражался?

Имба кивнул.

— В пустыне сейчас везде битвы. Только до вашей… нашей Колонии не докатилось. Это все из-за магнитного излучения реактора. Еще он радиоактивность не любит. Но Субстрату миллионы лет, он приспосабливался и не к такому. Перемелет пустынников, займется горожанами.

Чипка рассеянно слушал друга, думая о чем-то своем.

— Ты меня слушаешь? — спросил его Имба.

Умник встрепенулся.

— Да… Ты всегда решал проблемы руками, а не головой.

— А что остается делать, если Субстрат с нами воюет?

Чипка пожал плечами.

— Помнишь, Лим Тан говорил, что возможно твой Субстрат древнее человечества.

— Он не мой! — огрызнулся Имба. — А Лим Тан — кто это?

Чипка расширил глаза.

— Уже забыл лектора Академии? Ну да, ты не особенно посещал занятия, а это вообще было факультативным. Лимтан полагал, что Субстрат старше Солнечной системы, что вся жизнь во Вселенной произошла от одного организма.

— Типа наш предок? Ну и что? Это не отменяет того, что сейчас мы враги.

Чипка покачал головой.

— Да, если мы воюем за одни и те же ресурсы. Но, возможно, ресурсы не там, где мы их ищем. Впрочем, что мы тут разговариваем? Пойдем в лабораторию.

Они поднялись на кафедру Ордена Знаний. По мере движения вперед шум за спиной начал стягиваться в нечто организованное, как вода, собирающаяся в поток. Офицеры сдерживали напор толпы, их слова становились тяжелее. «Ты предал Голос», — бросали справа. «Если Голос отвернулся от нас, значит, мы ему ничего не должны», — отвечали слева. Слова падали, как камень на пол, звенели и откатывались, как мелкая галька.

— Умник, если война не кончится, нас просто сотрут в пыль, — сказал он, не отрывая взгляда от окна. — У меня есть вопрос к твоему Голосу Колонии по этому поводу.

Чипка поднял обе ладони в знаке согласия.

— Не проблема спросить, наоборот, он страдает словоблудием. Такие потоки сознания выдает, что просто оторопь берет. Но хороший вопрос — половина ответа. Ты разбираешься в том, что хочешь услышать?

— В общих чертах, — Имба повернулся к нему и пальцами сделал знак на их старом коде: «Стены имеют уши». — Слышать лучше, чем догадываться.

Чипка ответил тем же кодом: «Пойдем в более надежное место».

Они прошли через коридоры кафедры Ордена Знания к залу с терминалом нового квантового комплекса. Здесь было холодно из-за баков жидкого гелия и пахло вакуумной смазкой. Трубопроводы уходили в толщу пола, свет экранов был холодным и чистым. На центральной консоли красовалась эмблема Ордена Знания и командная строка.

— Система готова, — Чипка коснулся поверхности, и клавиши вспыхнули мягким голубым светом. — Голос, что ты знаешь о Субстрате?

На экране начали быстро меняться карты, схемы, слова: «южане», «особи», «химеры», «Субстрат», «бадавии».

— Похоже, Голос Колонии знаком с тематикой, — констатировал Чипка. — Хотя архивы обновлялись давно, дефицит деталей. Город мало интересуется чем-то внешним.

Имба достал мобильный телефон. На него он собирал информацию о Субстрате. Воин извлек кристалл памяти и отдал Чипке. Тот засунул кристалл в приемное устройство компьютера. Потекли данные: фото, видео, наблюдения, схемы поведенческих паттернов, результаты боевых стычек Непримиримых, заметки — все то, что видели глаза Имбы и слышали его уши. Машина проглотила массив, сделала паузу, словно перевела дыхание и нырнула в вычисления.

Имба привычно повел рукой, вызывая из пола стул, но вовремя опомнился: он не в Обители. Поэтому он просто подтянул офисный стул и водрузился на него. Чипка принес две бутылки воды и офицерские крекеры.

— А помнишь, Ликон менял пайки со складов Динмода на пищу бадавиев? Мы считали это глупостью: менять еду на еду. Но таким образом он не светил происхождение пайков.

Имба захрустел крекерами и ответил:

— Да, Ликон — самый хитрый из нас. Жаль, что судьба занесла его на другую сторону баррикад.

Чипка вымыл руки водой из бутылки. Имба привычно сделал знак «Я обхожусь минимумом», но Чипка отмахнулся:

— Это просто вода, здесь ее много. Не вижу необходимости мыть руки песком.

Имба рассмеялся:

— Это все байки. Я никогда не видел, чтобы бадавии мыли руки песком. Мы моемся или водой, или снегом.

Чипка обтер руки об халат и взял крекер.

— Думаю, мы еще встретимся со Жрецом. Он не потерян для общества. Более того, Голос сообщил, что он необходим для выживания Колонии.

— Голос интересуется политикой?

— Политика — концентрированное выражение экономики. А Голоса управляют экономикой. Так что они и есть политика.

Раздался сигнал окончания задания. Холодный синтезированный голос начал перечислять параметры задачи. Чипка прервал его:

— Потом. Давай краткие выводы.

— При текущих параметрах, с вероятностью девяносто девять процентов человеческая популяция на Марсе будут уничтожена Субстратом в течение ближайших трех лет. Единственный путь, дающий статистически значимое снижение способностей Субстрата к распространению и контролю, — запуск магнитного поля Марса. Этот процесс резко ухудшит устойчивость коренной марсианской биологии. Вероятность успешной реализации проекта с доступными ресурсами и в заданные сроки ничтожна.

Голос Колонии выдержал паузу, будто ожидал реакции и продолжил:

— Оценка продолжительности жизни бойца класса Непримиримый при текущей интенсивности боев: от одного до двух лет. Индивидуальная оценка для субъекта Имба совпадает с медианой.

Чипка закрыл глаза. Имба мотнул головой, словно сбрасывая пыль со шлема.

— Ты, как всегда, искренен, — выдохнул Умник. — Скажи, что есть еще. Самое невероятное. Что угодно, лишь бы не говорить, что мы уже мертвецы.

— Формирую перечень маловероятных сценариев, — ответила машина. — Время обработки…

Двери распахнулись с металлическим звоном. В зал вошла Лада в форменном облегающем кителе, с волосами, забранными назад, и взглядом, который умел держать людей на расстоянии. За ней шли четверо офицеров охраны, все из Ордена Земли. Она шагала уверенно, но, увидев Имбу, споткнулась, и ее лицо на миг потеряло невозмутимое выражение.

— Генерал Ордена Знаний Чип Ка, — произнесла она, переводя взгляд с терминала на людей. — По распоряжению Совета у тебя забирают все компьютеры, которые имеют доступ к управлению Колонией.

Чипка хотел что-то сказать, но слова замерли на языке — то ли он растерялся, то ли Лада пользовалась внушением.

Имба сухо улыбнулся.

— Здравствуй, — сказал он тихо. — Хорошо выглядишь.

Лада недовольно дернула плечом.

— Прекрати, — ответила она, но голос прозвучал не так жестко, как та, вероятно, планировала. — Мы здесь не для приватных бесед. Им Ба, объясни, что ты тут вообще делаешь. Ты считаешь, что бадавиям позволено все? Прятаться в машинном зале, нарушать регламент, делиться с гражданскими военными секретами?

Имба медленно распрямился. На нем не было брони и оружия, только пустынный костюм. Он не взял с собой даже ИГК, оставив все в кабинете Чипки — невиданное дело! Сейчас нужно было забыть, что перед ним его любимая Лада, нужно вспомнить, что она Верховный Жрец Церкви. Сейчас решается не просто судьба их отношений, а то, каким станет завтрашний день. Может, не так пафосно, но нужно было как-то защитить друга. Поэтому он решил действовать грубо.

— Ты пришла выдвигать ультиматумы или чтобы делать дело? Мы пытаемся понять, как не исчезнуть с этой планеты. Но если тебе важно выключить Голос Колонии, выключай. Только учти: пока ты тут распаляешься, Субстрат не спит.

Лада напряглась, видимо, готовясь к внушению, когда квантовый блок дал сигнал.

— Обработка завершена. Сформирован набор из тридцати семи вероятных исходов конфликта между Субстратом и человеческими популяциями Марса. В тридцати четырех исходах человечество прекращает существование в ближайшие несколько лет.

Лицо Лады изменилось, как меняется свет над пустыней, когда облако на миг закрывает солнце. Из нее вышла вся раздраженная элегантность, остался только человек, у которого есть дом под хрупким куполом.

— Так, — сказала она сдержанно. — Тогда слушаем.

— Три исхода дают отсрочку, — продолжал Голос Колонии. — В первом случае популяции бадавиев прекращают существование независимо от действий города, поглощенная Субстратом. Колония переходит в режим осады. Система излучателей, рассеивание радиоактивных материалов, магнитное экранирование объектов Академии ограничивает проникновение активных структур Субстрата. При отсутствии поставок пищи и биоресурсов со стороны бадавиев Колония исчерпывает запасы в течение года и прекращает функционирование.

Голос звучал, как похоронный колокол.

— Во втором варианте бадавии при поддержке Колонии сопротивляются Субстрату на границах пустыни. Общие протоколы, обмен снаряжением и энергией продлевают противостояние. Но по мере исчерпания ресурсов Колонии с вероятностью выше девяноста процентов логистика рухнет, защита рассыплется. Бадавии погибнут, а следом и Колония.

— Третий? — вырвалось у Чипки, и он сам удивился этой торопливости.

— Третий вариант предполагает прямой контакт с Субстратом и попытку предложить ему сделку, основанную на дефиците его ресурсов. Речь о разделении территорий и обмене потоками, выгодными Субстрату. В случае успеха вероятность отсрочки максимальна среди всех вариантов. Не хватает данных для модели: неизвестны параметры потребностей Субстрата, неполна информация о его структуре управления и реакции на символические воздействия.

Лада молча вжала пальцы в край стола, оставив на металле жирные пятна. Потом выпрямилась.

— Я категорически недовольна тем, что тут происходит, — отчеканила она. — И вашими действиями, и услышанным. Но если это правда, то мы идем к Голосу Бога. Его блок старше, базы глубже. Пусть скажет свое слово.

— Голос Бога — это тоже железо, — сухо заметил Чипка.

— Голос Бога — это система, которой доверяет город, — отрезала Лада. — Твой кластер отключат. Но позже. Сейчас вы оба идете со мной. Ты, Имба, передашь всю информацию — каждую деталь о южанах, каждую примету пустыни. Все, что только что влил в терминал. Согласен?

— Да, — просто сказал Имба.

Какой у него еще был выход? Ситуация требовала переговоров, а не боя. Интересно только, как Лада узнала о том, что он передал компьютеру информацию. Прочитала в его мыслях? Или, проще, у нее везде камеры?

В сопровождении охраны группа двинулась в зал Голоса Бога. Коридоры Академии пахли пластиком и антисептиком; стены украшали литографии первых поселений, детские рисунки с подписями. Святая святых, зал со старым квантовым блоком, встретил их приглушенным мраком, где светились лишь диоды. Здесь всегда царили прохлада и тишина. Рядом стояли стеклянные капсулы с артефактами первых лет: распечатки программ, диски, нерабочие кубиты. Церковь перестала скрывать, что Голос Бога — лишь компьютер. Сюда приходили для молитв и консультаций, спрашивали у машины ответы на вечные вопросы.

Лада подошла к пульту, коснулась сенсора.

— Голос Бога, — сказала она, и голос ее звучал непривычно ровно. — Мы пришли за ответами. Прими данные от Имбы.

Глубоко под полом загудели насосы, по линиям пробежали токи. Из потолочных решеток полился богато модулированный голос.

— Я здесь.

— Нам нужна оценка. — Лада кивнула в сторону Имбы. — Перед тобой — Имба. Когда-то клирик Церкви, потом агент Сопротивления, потом бадавий, теперь Непримиримый. Он принес данные о южанах, особях, химерах, и боях с Субстратом. Ему доверяют все бадавии. У него свежий опыт. Нужно, чтобы ты обновил данные и выдал версию дальнейших событий. Особый упор на расхождения с твоим конкурентом, Голосом Колонии.

Имба шагнул к консоли. Лада продолжила:

— Полагаю, второй раз передавать информацию нет необходимости — запроси ее у своего конкурента. Там она уже обработана и структурирована. Если он не подчинится… мы его отключим.

Секунду висела тишина. Наконец, Голос произнес:

— Готово. Но я хотел бы услышать и субъективную оценку носителя этой информации.

Чипка и Лада одновременно посмотрели на Имбу. Он вздохнул, подошел ближе к терминалу и начал рассказ:

— Южане — не просто мутанты. Они четко сфокусированы на определенных задачах. У них есть логика, но не человеческая. Особи с помощью химер берут под контроль все, до чего могут дотянуться: пустыню, бадавиев, Колонию. Субстрат не столько наступает, сколько собирает информацию о существах, вторгнувшихся в его пределы. Он не торопится, поскольку ему и так принадлежит вся планета…

Он говорил об Обителях, караванах бадавиев, о Симбионте, Субстрате, о Непримиримых. Голос слушал. Каждый раз, когда Имба замолкал, чтобы перевести дух, машина уточняла: требовала координаты, время, составы групп, данные приборов. Создавалось впечатление, что большей частью этой информации она уже владела — самостоятельно или через Голос Колонии. Чипка добавлял пакеты данных, перекачивал журналы, открывал карты.

Лада молчала, только иногда кивала и хмурилась. Прошел час. Пришел Кломан с больши́м подносом, на котором стоял чайник и тарелки с едой. Он поставил раскладной столик, сервировал его и молча удалился. Имба понял, что Лада вызвала его мысленно. Интересно, она полностью перешла на прямые приказы, или еще пользуется голосом? Учитывая, что ее советчик — «голос», это имеет двойной смысл.

Чипка, Имба, Лада сели за столик. Охрана осталась стоять. Лада сделала глоток чая и спросила:

— Как твоя семья?

Имба сразу понял, что она имела в виду, но все же начал издалека.

— Отец жив-здоров и управляет своей Обителью. Моя мать… жива, если так можно выразиться.

— Как выразиться? — уточнила Лада.

— Примерно так же, как твой отец. — Имба решил не вдаваться в детали.

Лада нахмурилась, поправила прическу. Потом взяла с тарелки черное печенье. При следующем вопросе рука ее чуть дрогнула.

— А твоя жена?

— Насколько знаю, тоже жива и здорова. Мы не живем вместе.

Лада надкусила печенье и закашлялась. Сделал еще глоток чая и продолжила расспросы:

— А почему?

Имба задумался, почему Ладу так интересует его семья. Неужели у нее остались какие-то чувства к нему?

— Долг требует от меня весьма подвижной и опасной жизни, — он решил ответить уклончиво. — Я не хочу подвергать ее риску.

Лада поставила чашку на поднос.

— Как все мужчины, ты тупоголовый дурак. Избегая женщину, ты подвергаешь ее еще большему риску.

Имба считал, что знает девушек, но женщин не понимал никогда — будто замужество меняло самую суть их желаний. Но ему не нравилось, что посторонний человек лезет в его личные дела. С другой стороны, Лада, даже возглавив Церковь, не стала ему чужой. Поэтому он не стал огрызаться и ответил уклончиво:

— Я даю ей всю безопасность, какую могу.

Лада поставила чашку на поднос и улыбнулась:

— Тогда сто́ит посетить свою жену. Тебя ждет сюрприз.

— Какой? — встрепенулся Имба.

— Какой же это будет сюрприз, если я скажу? Мне об нем сообщили матери обителей.

Имба покачал головой, покусывая губы.

— А твоя жизнь? Как наш… сын, Варис?

Лада пристально посмотрела на Имбу. В ее взгляде он уловил что-то давно забытое. Как будто женщина пытается что-то ему сказать, но не может.

— У меня с ним почти такие же отношения, как у тебя с твоей женой. Он много учится и учит других. Мы редко видимся. Но у него все в порядке.

— Я рад.

Лада хотела еще что-то добавить, но тут раздался Голос Бога:

— Данные интегрированы. Обнаружены несовпадения с активной городской моделью. Не критично. Могу приступать к оценке. Вы хотите, чтобы я дал прогнозы на исход конфликта и рекомендацию по минимизации рисков?

— Да, — ответили сразу все трое за столом.

— Тогда мне нужно ваше внимание и еще немного времени. Поскольку кросс-ссылки на архивы Земли прерваны, я ограничен локальными ресурсами. Однако мои базы достаточно глубоки, чтобы работать с классом явлений, который вы описали. Имба, ваш опыт важен. Он добавил уравновешивающие коэффициенты там, где раньше были только догадки.

Имба опустил руки на поручень и впервые за день позволил себе закрыть глаза. Он не был религиозным, но сейчас понял, почему сотни людей по ночам приходят сюда и шепчут: «Слышу Бога». Потому что им надо, чтобы кто-то ответил. Даже если этот кто-то — старый блок под стеклом. Он автоматически сделал знак «Верую в Двуединого».

В глубине машины оживали матрицы, складывались и раздвигались миры, в которых дымился красный песок, темнели воронки оазисов, гасли огни под куполом. Где-то там, в одном из этих миров, он и Чипка смеются на берегу реки, в другом Лада гладит рукой их ребенка, в третьем Непримиримые добиваются победы, зачистив всю планету. Но в большинстве вселенных на планете остается только красный песок, покрытый гифами Субстрата.

— Работу начал, — сказал Голос. — Как только будет результат, вы его получите. А пока… — и он вдруг вопреки всем привычкам машин, добавил: — Не уходите далеко. У меня к вам будут дополнительные вопросы. Мы не можем позволить себе ошибаться. Речь идет о выживании всех, в том числе меня.

Голос Бога взял паузу, и в зале Академии повисла тишина — плотная, как будто купол из нанопленки, натянутый над городом, неожиданно утолщился, опуская к самой земле бледную, холодную дымку неба. Лада не отвела взгляда от Имбы; ее голос, прежде отточенный, как клинок, теперь смягчился, дрогнул — в этой интонации прозвучала история о пустыне, о бадавиях, о семье, о причинах, приведших его сюда. Она смотрела на него внимательнее, чем прежде, и Имбе показалось, что в ее взгляде появилось что-то новое — возможно, уважение.

Серебристая линия на экране замерла, затем распалась на текст и диаграммы. Итог совпал с уже сказанным: при любом развитии событий Субстрат впитает человечество и включит их в собственный организм. На вопрос о возможных точках переговоров ответ был холодным и предельно точным:

— Субстрат — форма жизни с максимальной приспособляемостью. Его интересы определяются тремя векторами. Первый — экспансия, освоение новых территорий и сред. Второй — эволюция, создание устойчивых видов, способных выживать в любых условиях. Третий — накопление ресурсов. Прошлое показало Субстрату, что среда всегда изменчива и опасна, поэтому значительная часть структуры постоянно пребывает в спящем режиме, оставаясь резервом на случай катастроф. Если человечество сможет предложить решение в рамках этих интересов, шанс на соглашение останется.

— Голос Бога нашел решение! — радостно воскликнула Лада, и мягкие линзы на ее зрачках вспыхнули отраженным светом. — Без экивоков и танцев с допусками.

Чипка пожал плечами, сосредоточенно вглядываясь в экран, будто пытался поймать не слово, а нечто между строками.

— Я никогда не спорил с доктриной Голоса Бога, — произнес он. — Второй узел создавали, чтобы увеличивать шансы Колонии, а не привносить хаос в ее работу. Но скорость не гарантирует точность.

— Голос Бога, — Лада напряглась ровно настолько, чтобы в ее голосе послышался приказ, — покажи возможные варианты предложений для Субстрата.

— Перехожу к вариантам, — отозвался квантовый голос, и линии графиков понеслись вверх.

Дверь в зал распахнулась, и на пороге возник офицер Церкви, низко опустив визор.

— Верховный Жрец Ла Да, в городе беспорядки, — громко и сухо доложил он. — Требуется ваше участие в подавлении. Толпа двигается к распределительным узлам воды. До столкновений минуты.

Лада коротко и зло выругалась. Имба встрепенулся — он впервые слышал такие слова от любимой. Она повернулась, и ее профиль стал острым как нож для вскрытия конвертов. Женщина сорвалась с места. Чипка и Имба двинулись следом.

В коридоре Умник, не оглядываясь, взял Имбу за плечо.

— Дальше я к Ордену. У тебя свой путь. Не стоит здесь задерживаться, — он кивнул на удаляющуюся Ладу. — И еще. Я глянул данные Голоса… у него нет конкретных предложений для Субстрата. Похоже, искать их придется тебе.

Имба сделал тайный жест «Как всегда» и ответил:

— Только человек может решить судьбу человеческой цивилизации…

Договорить он не успел — Чипку перехватили двое в серых плащах и, вежливо, но настойчиво оттеснили к транспортному лифту. Имбу же проводили к наружной галерее. У дверей адъютант бросил отработанную фразу:

— Во избежание недопониманий, бадавиев просим покинуть город до стабилизации. Для вас открыт западный выход.

Имба понимал: что-то пытаться решить сейчас бесполезно. Важно, что он достучался до Лады.

Он вышел через западный пост, миновал турникеты, но не стал выходить через гермозатвор. Их тайный лаз с Чипкой и Ликоном все еще был на месте. Он прикоснулся ладонью к холодной балке в нужном месте — и нанопленка купола дрогнула, выпуская его из города. Воин аккуратно поправил пленку, закрывая проход, после чего засыпал лаз песком.

Снаружи Марс гудел ветром, потемневшее небо нагоняло пыль. Дюны поблескивали инеем. Имба спустился с валунов на плоское плато, где сквозь твердую корку хрустела замерзшая соль, и сбросил с плеча мешок. Что-то накатывало на его сознание. Лада разворачивала над городом свой дар. Ментальная волна стелилась по куполу, как прибой, расплескиваясь дальше, за границы. Она задела его краем, словно плеть из мягких гифов Субстрата.

Мысль, зыбкая и бесцветная, будто рисунок на песке, вошла в него:

— Предлагаю каждому направиться в свой уютный дом, где вы сможете полностью расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Позвольте своему дыханию стать ровным и спокойным — ситуация уже находится в надежных руках и разрешится наилучшим образом. Ваше участие было ценным, а теперь самое важное — дать процессу идти естественным путем.

Плечи сами опустились, грудь сделала лишний, тяжелый вдох. Имба усмехнулся — и от этой улыбки стало тепло, почти как в детстве у костра. Тогда кислорода еще хватало для поддержки горения, но открытый огонь уже был роскошью, подаренной ему на день рождения. А город сейчас держит ее воля. Она сумеет. Она справится.

Но волна не ушла. Она изменила тональность, стала злой и холодной.

— Зачинщики, сделайте шаг вперед. Ваш единственный разумный выбор — немедленное сотрудничество с офицерами Церкви. Это не просьба, а единственный путь восстановить порядок. Добровольное решение отбыть наказание — это не просто правильно. Это ваш последний шанс проявить ответственность и избежать куда более серьезных последствий. Поймите: так будет лучше для всех — включая вас самих. Любое промедление ухудшит положение каждого здесь присутствующего.

Слово «добровольно» царапнуло изнутри. Пустыня учила его иному. В его мире зачинщик — не мусор, которого надо вынести, а тот, кто пробует границы, и потому за ним приглядывают, а не сажают сразу в тюрьму. Он скрипнул зубами, сжал в ладонях песок.

— Ла Да… — сказал он в ветру, и ветер унес это имя в пустыню.

Волна внушения на миг усилилась, дрогнула, как струна, и стала уходить, растворяясь за куполом. Он выдохнул. Встал. Подтянул ремни на груди и взглянул на темнеющее плато.

Имба пошел, выбирая путь по выступам, чтобы не оставлять четких следов на песке. Не то чтобы он боялся преследования, но привычки бадавиев въелись в его натуру. Ветер посвистывал в щелях комбинезона. Издали из-под купола, доносились вспышки света. Он шел и думал о том, как скажет Ладе, когда снова увидит ее: чужая воля, даже самая светлая, не заменит справедливость. А Голосу Бога он задаст другие вопросы: не о страхе перед Субстратом, а о том, как богам жить вместе с людьми.

Глава 27

Если погибнут все, кто будет праздновать победу?

На поверхность выбралась остатки Освободительной армии: Кадар, Тинкан, Найла, Тил, Ликон и несколько новобранцев.

— Прячем дыхание и мысли, — сказал Кадар, застегивая воротник пыльного комбеза. — Иначе нас обнаружат либо патрули, либо Верховный. На поверхности спрятаться проще: воздух разряженный, головы пустые. Но расслабляться нельзя. Стачка организована?

— Забастовки шахтеров идут постоянно — работа каторжная, платят гроши, — ответил Тинкан. — Нам даже организовывать ничего не пришлось: достаточно было немного подстегнуть уже готовое сопротивление. А когда у горожан пайки урезали до минимума, их верность стала дешевым товаром — покупаешь за еду.

— Надо, чтобы толпа была большая, тогда она появится, — добавил Ликон. — Небольшие волнения охрана Церкви разгоняет самостоятельно.

— Как только она появится, мы разыграем спектакль, — приказал Кадар. — Можно даже падать. Если она скажет «на колени» — вы на колени. Если скажет «сдайтесь» — вы сдавайтесь. Бессмысленно улыбайтесь ей в лицо. Все остальное сделаю я.

— Не забывайте, у нее свита телохранителей — тихо вставила Найла. — Не считая тайных агентов Ордена Разведки. Лада редко от них далеко отходит.

Ликон поморщился. Он был против этого похода. Лада и Лета на пару зажали их в угол и лучшим решением было бы уйти на дно. Но Кадар не таков, он будет воевать до конца, даже если этот конец для его товарищей. План командира был хорош настолько, настолько хороши все планы сражений, то есть до первого столкновения. Поставить все на нейтрализатор было глупо, потому что, кроме Лады, им противостоит вся Церковь. Да и горожане уже по горло сыты террором Кадара и хотят порядка.

Коридоры добывающего комплекса дрожали от тяжелого, мерного топота. Над столовой висели кричащие транспаранты, нацарапанные на обрывках пластика: «Сократить смену!», «Хлеба вместо пыли!», «Безопасность не роскошь!». Люди сбивались в плотные группы, их крики были сдавленными, поскольку каждый глоток воздуха был на счету.

— Где ваш старший? — прорезал гул голос офицера Церкви. Он вошел, отряхивая пыль с плаща, за ним — воины в одинаковых пылезащитных шлемах. — Кто отвечает за этот бардак?

— Никто не отвечает, — ответил шахтер, лицо которого цветом было неотличимо от скальной породы. — Мы сами себе ответ.

— Это неприемлемо. — Офицер постучал резиновой дубинкой по своему щиту, и звук прокатился эхом по стенам. — Вы должны вернуться к агрегатам. Грузовики ждут руду.

— Грузовики подождут, а еда — нет, — крикнул кто-то из гущи толпы, и это прозвучало как вызов.

Крики нарастали, сливаясь в единый гул: «Пусть офицеры сами работают!», «Кто ответит за погибших?». Солдаты, будто каменные идолы, заняли позиции вдоль стен. Воздух сгущался, становясь плотным и колючим.

— Похоже, они вызвали ее, — прошептал Ликон, прижавшись к косяку складской двери. Его взгляд был прикован к сканеру. — Видишь? Канал на их частоте ожил.

— Вижу, — буркнул Кадар, сжимая рукоять пистолета. — Ждем.

Минуты тянулись как жвачка — медленно и тягуче. Потом разом стало тихо, и в дальнем коридоре прошуршали легкие шаги. Вошла свита: серебристые кантовки на рукавах, новенькие маски, интегрированные со шлемами. Она шла посередине, и воздух будто загустел.

— Граждане, прекратите неповиновение, — сказала Лада ровным, будто отполированным голосом.

Глаза у нее были спокойные и неподвижные, как стекло, но голос проникал под кожу, в самую глубь сознания.

— Встаньте в ряд. Опустите руки. Сложите инструменты и оружие.

Толпа вздохнула как единое целое. Шахтеры вздрогнули; кто-то опустил плечи, кто-то лег на пол, как во сне. Искры протеста гасли одна за другой, оставляя лишь пепел покорности.

— Идите ко мне, — продолжила Лада. — Я заберу ваш гнев, он мешает вам работать на благо детей. Вы же не хотите, чтобы ваши дети голодали?

Ликон ощутил, будто в уши вливается мягкая, теплая волна. По залу пошло волнение, сопротивление таяло на глазах. Его отряд тоже смотрел на нее, завороженный.

— Пора, — шепнул он. — Я останусь сзади на всякий случай, меня она может узнать. И у меня лучше иммунитет к внушению.

— Хорошо, — махнул ладонью Кадар, не отводя взгляда от Лады. — Найла, Тил, на вас запасной план.

Найла и Тил, пригнувшись, отошли назад. Остальные, кроме Ликона, вышли из тени, опустив головы. Тинкан бросил на пол заранее заготовленную палку. Кадар медленно стянул перчатки, будто сдавался окончательно. За ними, один за другим, посыпались «пленные». Солдаты расслабились: кто-то снял палец со спуска, кто-то повернулся к Верховному Жрецу за приказом.

— Молодцы, — сказала Лада мягко, почти ласково. — Послушные мальчики. Так лучше.

— Так лучше, — эхом повторил Кадар, делая полшага вперед. — Для всех.

— Для всех, — согласилась она. — Опустите глаза.

Кадар опустил взгляд и прошептал в микрофон: «Сейчас». Из подкладки его рукава выскочил пистолет. У Тинкана — два. Остальные достали ножи. Движения были быстрыми, отточенными, как удары змеи. Офицеры Церкви дернулись, но было поздно: засвистели пули. Охранник слева от Лады рухнул, зажимая горло. Второй отшатнулся, получив заряд в нагрудник. Теперь Ладу никто не защищал. Шахтеры бросились в разные стороны, поднялась паника.

— Прикрытие! — взвыл старший офицер. — Огонь!

Сзади вынырнула группа в серых накидках, но в них впечатались выстрелы Освободительной армии. Один согнулся, другой просто рухнул. Лада не моргнула, но ее взгляд потемнел, будто в нем погас свет.

— Плохая мысль, — сказала она.

— Отличная, — отрезал Кадар и нажал на спусковой крючок пистолета, почти не целясь: на таком расстоянии он попал бы даже в муху.

Осечка! Мелькнула неуместная мысль, что бадавии все же правы: в условиях Марса арбалеты надежнее огнестрела. Пыль быстро портит оружие, особенно автоматическое, не говоря уж о столетних патронах.

Солдаты пришли в себя. Загремели ботинки, визгнуло железо. Кто-то рванулся схватить Кадара, но он уже отпрыгнул за камень. Передернул затвор, выкидывая бракованный патрон. Сделал выстрел и затвор переклинило. Кадар чертыхнулся.

Найла и Тил спрыгнули с верхних балок, оказавшись прямо перед группой Лады. Кадар лично ввел им тройную дозу нейтрализатора. Они выхватили автоматические ружья — лучшее, что он смог добыть с земного корабля, и приготовились стрелять в упор.

Но выстрелов не последовало.

У обоих из ушей, носа и глаз хлынула кровь, и они рухнули замертво. Даже из укрытия Кадар видел — в них не попала ни одна пуля. Пулями стало внушение Лады. Похоже, она научилась убивать на расстоянии, даже тех, кто защищен нейтрализатором.

Кадар вздрогнул. Какое же исчадие ада ему противостоит?

Недалеко от него Ликон высунулся из-за камня и стрелял из карабина одиночными. Кадар видел, что в него попало несколько пуль, но тот даже не дернулся. Не прерывая стрельбу, Ликон кинул запасной карабин командиру.

— Вниз! — прорезал воздух голос офицера Церкви. — Гранаты!

С левого фланга пролетела граната, прокатилась по полу и кувыркнулась под лестницу. Взрыва не было — только ослепительная вспышка и оглушительный шум. Голоса пропали, в ушах зазвенело, глаза застила белая пелена.

— Ликон! — крикнул Кадар, перекатываясь к колонне. — Держи правый сектор!

— Держу, — отозвался тот, хрипло кашляя сквозь дым. — Прямой ход перекрыт, они выдавливают нас наружу. Тинкана не вижу, остальные отстреливаются.

— Я иду к ней, — сказал Кадар.

— Нет! — крикнул Ликон. — Там личная охрана Церкви в бронежилетах. Тебе не пройти.

— Знаю, — сказал Кадар. — Их ждет сюрприз.

Он достал из рюкзака свою последнюю надежду — крупнокалиберный револьвер. Взвел курок с глухим щелчком. Вскочил, выпустил пулю в ближнего солдата и прыгнул, скользя по пыли, как по льду. На таком расстоянии тяжелые пули убивали, даже попадая в броню, — они ломали ребра, повреждали легкие, останавливали сердце.

Лада отступила на два шага — офицеры прикрыли ее собой живой стеной. Один из них раскинул руки, получив заряд в грудь между бронепластинами. Пуля прошла насквозь, вырвав сзади большой кусок плоти, который размазался по стене темной массой.

— Кадар! — прозвучал ее голос почти рядом, прохладный и властный. — Брось оружие. Ты устал.

Он засмеялся, и смех его прозвучал хрипло и дико.

— Я проснулся, — сказал он и шагнул ближе, игнорируя боль в боку.

Он ощутил сопротивление — словно прорывался сквозь толщу воды. Мощное внушение Лады чувствовалось как физическая преграда. Но ее воля столкнулась с его волей. Возможно, она и сильный телепат, но вряд ли она хочет его смерти так же страстно, как он — ее. Она тоже человек и может умереть. Ему надо посеять в ней страх, и тогда телепатическая атака захлебнется.

Младший офицер бросился наперерез, сверкнул клинок. Кадар парировал удар рукоятью револьвера, резко уклонился корпусом и выстрелил — но пуля лишь шмякнула по касательной в бедро противника. Прокля́тый самодельный револьвер хоть и не давал осечек, но из-за гладкого ствола и чудовищной отдачи стрелял куда попало. Противник согнулся от боли, но успел полоснуть его по рукаву. Ткань треснула, и кровь хлынула фонтаном. Кадар почувствовал слабость и головокружение.

— Последний шанс остаться в живых, — сказала Лада, и голос ее стал холоднее марсианской ночи. — Встань на колени.

— Ты сама попробуй, — бросил он, стиснув зубы.

Ноги отказывались двигаться, как будто их парализовало. В этот момент из бокового коридора ударила длинная очередь. Стены обсыпались крошкой, воздух наполнился свинцовой пылью. Кадар почувствовал резкий удар в грудь, будто кто-то ударил его молотком несколько раз подряд. У него подкосились ноги, мир поплыл.

— Кадар! — крикнул Ликон. — Назад!

— Еще рано, — прохрипел тот, поднялся на колено и снова выстрелил. Пуля застряла в бронеплите офицера, отбросив его к стене с глухим стуком.

— Отступаем! — резко скомандовал кто-то из офицеров Церкви. — Щиты!

Двое охранников выдвинули щиты, прикрыв Ладу. Ее свита сомкнулась вокруг, словно раковина, укрывающая жемчужину. Лада что-то сказала офицеру, и тот выстрелил в Кадара поверх щита. Пуля попала ему в ногу, разорвав мышцу. Кадар рухнул на колени. Он взвел курок, но в казеннике была пустота. В ярости он швырнул револьвер в щиты и сделал жест своим:

— Отступаем.

— Принял, — ответил Ликон. — Дым.

В воздухе распухли два серых шара, лопнули без звука, заволокли коридор густой, едкой завесой.

— Влево! — крикнул Ликон своим. — Вниз по транспортеру! Не останавливаться!

Сквозь дым Кадар различал лишь расплывчатый силуэт. Лада отступала, прикрываемая щитами. На мгновение она обернулась — и их глаза встретились. В ее взгляде не было злорадства, лишь холодный, безжалостный расчет.

— Ты встал передо мной на колени, хотел этого или нет, — сказала она и скрылась в боковом туннеле, растворившись в полутьме.

На таком расстоянии Кадар не разобрал слов, но смысл был ясен. Ему уже было все равно. Он лежал на поле боя, чувствуя, как кровь сочится сквозь разорванную плоть. Сознание медленно уплывало, но мысль билась, как птица в клетке: все, чему он поклонялся — сила, ярость, несгибаемая воля — оказалось лишь песком, утекающим сквозь пальцы. Ничто из этого не спасло его. Все было напрасно. Служение Церкви, которому он отдал жизнь, рассы́палось в прах, оставив лишь горький осадок бессмысленности. И теперь, под свист сквозняка и запах пороха, он понимал: его история закончится здесь — без славы, без смысла, просто как еще одно пятно на земле. И виновата в этом Церковь, которая с легкостью предавала своих адептов.

Ликон и Тинкан подскочили к командиру, на ходу срывая маски. Кадар облокотился на холодную стену. Кровь пропитала куртку, лилась теплым потоком.

— Ликон, уводи всех. Слышишь?

— Слышу. Но тебя не брошу. Вставай.

— Не встану. — Кадар усмехнулся, из его рта хлынула кровь. — Во мне слишком много свинца. Разорвана артерия. Я протяну секунд тридцать. Выполняй. Останови Ладу, или она всех сожрет.

На полу вокруг командира быстро расплывалась темная лужа, впитываясь в серую пыль. Сбоку раздался грохот, и в пыльную завесу, хрипя, влетела двое солдат. Ликон вскинул пистолет — два коротких выстрела, два глухих удара о пол. Он повернулся к Кадару. Тот уже не дышал, взгляд устремился в потолок, словно изучая трещины в бетоне.

— Принимаю командование на себя! — рявкнул Ликон, и голос его прозвучал как удар. — Доложить обстановку!

— Чего докладывать? — Тинкан сплюнул. — Пора сматываться. Скоро здесь будет полно офицеров Церкви. Кадара не унести.

Ликон подошел к Найле и Тилу. Крови вокруг них было так много, будто она вылилась вся разом. Лопнувшая кожа до неузнаваемости исказила тела и лица. Лада не просто убивала — она убивала со вкусом. Даже нейтрализатор не мог защитить от нее. Но, что странно, Жрец не испытывал к ней ненависти — казалось, она сгорела в тот же миг, когда погиб его командир. Он вдруг осознал: уже давно он сражается не за свободу, не за идеалы, не за кого-то и не против кого-то. Он воюет просто потому, что воюет. Эта мысль ужаснула его. Когда он перестал быть бойцом Освободительной армии и превратился в обычного убийцу? Или, может, так было с самого начала?

Ликон обнял Кадара и бережно положил на пол, будто укладывая спать. Натянул маску на его бледное лицо, скомандовал хрипло:

— Уходим.

Тинкан и Ликон бросились на лестницу. Сзади загремели запоздалые выстрелы, пули цокали по металлическим ступеням. Тоннель к востоку шуршал под ногами, как песчаная река. Фонари не включали: этот путь они знали наизусть.

— Ликон! — Тинкан дернул его за рукав. — Смотри!

На стене мигнула тонкая полоска лазерной сетки, прочертившая воздух голубым светом. Кто-то активировал ловушки комплекса. Над головами защелкнулись створки вентиляции, из них посыпалась пыль.

— Быстрей! — процедил Ликон. — Под сеткой, низко! Не поднимай голову!

Они пролезли, прижимаясь к холодной, влажной пыли. Сетка прошла в двух пальцах над спинами, испепеляя воздух. Запахло озоном.

— Марс их забери, — чертыхнулся Тинкан, подняв один палец на левой руке — старый жест шахтеров, «Я имел бога». — Энергии у них нет, а на лазеры нашлась.

— Он и заберет, — поморщился Ликон. — Но не нас.

Сзади нарастал гул, будто приближался рой пчел — дроны-разведчики с датчиками на движение и тепло.

— Перекрываем туннель, — приказал Ликон не оборачиваясь.

— Есть. — Тинкан достал пульт, нажал кнопку. — Три секунды, две, одна…

Рядом грохнуло, звук прокатился по коридору, как удар грома. С потолка посыпалась крошка, тоннель вздрогнул, из него вылетел бетонный тюбинг. Они свернули в узкий боковой ход. Пол был неровный, местами из него торчали балки, как ребра древнего зверя. За спиной грохотали ловушки, взрывы глушили шаги преследователей. Впереди мерцал слабый зеленый огонек аварийной двери, их спасительный маяк.

— Мы выходим на поверхность.

Тинкан остановился, держась за ногу и тяжело дыша.

— Марс — это плохо. На поверхности песок, мы оставим следы.

— Песок — наш друг, — ответил Ликон, и в его голосе прозвучала усталая твердость. — Сильный ветер скроет наши следы. Они уверены, что мы подземные жители, вот и пусть ищут нас в туннелях.

«А еще в туннелях почти не осталось проходов, — подумал Ликон. — Они скорее задохнутся, чем дойдут до базы».

Тинкан снял маску и откашлялся. На маске остались сгустки крови.

— Жрец, от нашей Освободительной армии остались только ты да я.

Ликон покачал головой.

— Есть еще новобранцы. И те люди, что работают на нас.

— Отошли новобранцев в город, иначе они сдохнут, как Найла и Тил. А те, кто работают на нас, — это рабы, ты сам это знаешь.

Ликон помрачнел.

— Что ты хочешь этим сказать?

Тинкан промыл маску от крови и, не надевая ее, ответил:

— Мы проиграли, признаешь ты это или нет. Что бы ты ни решил, я ухожу. Нога стала ни к черту, а еще у меня рак легких. Не смотри на меня так, у тебя он тоже будет, если столько времени проведешь под землей в дерьмовых условиях.

Ликон шумно выдохнул.

— Мне очень жаль, Тинкан. Отправляйся к Кетбасу, у него найдется для тебя схрон. Хотя бы остаток жизни проведешь в покое.

Тинкан помолчал, массируя крепление протеза.

— Все, чего добилась Освободительная армия — это освободила членов своей армии от жизни. У Кадара не было выбора, кроме как броситься на пули Церкви. Но у тебя выбор еще есть, Жрец.

Ликон махнул свой маской в жесте отрицания.

— Не думаю, что выбор у нас был с самого начала, Тинкан. Мы те, кем стали. Я доведу дело Кердака до конца, даже если сам не вижу в этом смысла. Но, возможно, смысл обретут горожане, когда свергнут Ладу. У них появится выбор.

Они надели маски. Ликон крутанул штурвал, ржавый металл заскрипел под рукой. Дверь открылась со стоном, марсианский воздух обдал лица холодом и пылью. Небо было блеклым, солнце далеким и тусклым. Пыль гуляла между каменных гряд, перекатываясь волнами.

Они побежали между валунами, прижимаясь к теням промышленных зданий. Погони не было видно, только ветер выл в развалинах. Снизу шелестел мелкий песок, ветер кинул горсть на маску Ликона. Он стряхнул пыль и переключился на среднюю подачу кислорода. Идти предстояло далеко, через пустоши и барханы. С ним был последний выживший из Освободительной армии. И это была единственная победа на фоне сокрушительного поражения.

Пустыня встретила Имбу хриплым, вязким гулом. Горизонт был размыт, словно жирная полоса — край неба дрожал, натянутый и подрагивающий, как лист металла на ветру, расчерченный рыжими струями пыли. Ураган подступал без спешки, с тяжелой уверенностью хищника, которому некуда торопиться и нечего бояться. Вскоре порывы стали резкими и злобными; песок хлестал по бокам, лишая дыхания, будто пытался сбить с ног. Имба заметил узкую щель между двумя массивными валунами, скользнул туда, поджал ноги и завернулся в плащ, ловко натянув его край на фильтр маски, после чего закрыл глаза.

Тишина наступила не сразу. За пределами укрытия песок свистел, царапал камни, рвался в каждую трещину. Имба переключил дыхание на короткие, экономные циклы. В теле разливалось знакомое оцепенение: мышцы тяжелеют, а мысли становятся легкими, уходят прочь от тревоги и суеты. Он отметил про себя, как быстро привычка, когда-то казавшаяся сложной и требующей усилий, стала такой же обыденной, как завязывание шнурков. В голове всплыли анекдоты про бадавиев — неторопливых и упрямых, какими их в Академии насмешливо изображали клирики. Теперь он и сам стал одним из них, и перспектива провести неподвижно несколько дней, слившись с камнем, уже не казалась нелепой.

После того как буря схлынула, небо оставалось тусклым, словно его покрыли слоем пыльного стекла; с далеких плато потянуло резким, морозным воздухом. Имба выбрался из расщелины, снял плащ, встряхнул его несколько раз, и в стороны разлетелись облака рыжей пыли. Песок заскрипел на зубах; он был беден солями, но насыщен серой — буря пришла с запада и принесла пыль из жерл кратеров. Там ураган не мог разгуляться: плато Фарсида преграждало путь ветру.

Спустя день пути песок начал светлеть, а небо казалось выше и прозрачнее. По сторонам изредка мелькали быстрые тени пустынных тушканчиков — они держались ближе к человеческому жилью, питаясь мусором. Это значило, что Обитель где-то рядом.

Плетеный люк в песке он заметил издалека, но дозорные бадавии увидели его раньше. Они не подали сигнала, потому что узнали его. Дверь в песке раздвинулась и образовала лестницу. Его встречала жена, Ильсен, в домашнем, свободном платье, без защитной маски ИГК. Имба не успел полностью раскрыть объятия — она уже прижалась к его груди и, смеясь, поцеловала его.

— Пойдем, — она взяла его за руку и потянула. — Я тебе покажу.

— Что? — спросил он, не успевая за ней.

Она радостно засмеялась.

— Не что. Кого.

Они спустились по лестнице и прошли вдоль живых стен в глубину Обители. Здесь мягким светом светились гифы Симбионта, уходившие в щели каменных стен. В центре, на коврах среди низких коробов, сидели дети. Их было много — маленьких и тех, кто уже бегал на своих тонких ногах, как птенцы. На краю, укладывая одеяла и напевая, сидела Мать Обители, Лита, присматривая за малышами. Над ее плечом тонкая жила Симбионта то увеличивалась, то уменьшалась, точно дыхание.

— Смотри, — жена наклонилась и подняла одного малыша. Второй, ползающий рядом, схватился за край ее рукава, как за поручень, и тихо вздохнул. — Наши.

Имба смотрел не мигая. Двое карапузов, которым было от силы месяц — круглые, удивленные всему, с глазами, в которых отражался свет Обители. Они не ведали ни страха, ни тягот дороги, ни жесткости пыли. Они знали ладони, голос, тепло. И видели Симбионта, мягко тянувшегося к ним, как к самым драгоценным своим спорам. Он удивился тому, как долго не был с семьей. Неужели прошло почти полгода? Он вспомнил «сюрприз» Лады. Она знала.

Он уже видел Вариса, который, казалось, появился на свет взрослым — тот говорил твердо, владел ножом, смотрел прямо в глаза, как человек, привыкший повелевать миром. Эти же двое только смеялись и играли друг с другом. На губах у Имбы появилась улыбка — теплая, радостная. Он вдруг понял, что здесь, в этой Обители, мир не катится к катастрофе. Здесь просто продолжают жизнь.

— Они успели родиться и вырасти, пока ты был среди Непримиримых, — тихо сказала Ильсен и обняла его. — Мать говорит, что они похожи на тебя.

Имбе захотелось остаться. Просто сесть на край ковра, взять малышей на руки и слушать, как пульсирует глубоко в стенах Симбионт, как дышит Обитель, как время растворяется в простых звуках. Ветер, проходя через вентиляцию грибницы, приносил запах пыли, спор и плодов, которые выращивали в нишах. Светопроводные гифы Симбионта двигались, освещая грибницу солнечным светом с поверхности.

— Пойдем домой, — сказала жена уже иначе, тише, и потянула его к их маленькой комнатке.

Они остались на некоторое время одни. Между ними снова случилась близость — без суеты, как возвращение к собственному дыханию. Из глубины Симбионт отозвался мягким рассеянным светом. Теперь Имба понимал, зачем ему и другим нужны эти встречи: Симбионт собирал силу в детях, выбирал пары, складывал из них будущие узоры, в которых человеческие и местные линии могли поддерживать друг друга. Это не было приказом. Это было укладом, перетекающим через людей и связывающим Обители с Симбионтом.

Но он по-прежнему не мог остаться со своей семьей. Непримиримые ждали. Субстрат готовился поглотить всю планету, а значит, и его семью. Ильсен это знала. Через несколько дней она молча начала готовить его к походу — постирала и починила его одежду, обновила батареи, собрала воду и еду. Даже его оружие оказалось заточенным, хотя наверняка это сделал кто-то из оружейников Обители.

Когда Имба вышел на лестницу наружу, солнце уже сползало к краю скал, окрашивая песок в медно-красные тона. Обитель наполнялась вечерними звуками: тихим гомоном, шепотом гиф, смехом детей. Ильсен шла рядом и несла обоих малышей на руках. Имба поцеловал детей в макушки, вдохнул сухой, чистый запах — запах нового пути.

Ему хотелось остаться. Но долг звал его так же уверенно, как звали когда-то звезды людей, прилетевших на Марс и основавших Колонию. Он оглянулся на Обитель, на мягкий свет Симбионта, на улыбку жены и понял, что возвращаться стоит только ради того, чтобы уходить снова, каждый раз унося с собой часть этого света.

Глава 28

Пророк — не предсказатель, а инструмент будущего для исправления настоящего.

Пустыня встретила Имбу сухим дыханием, потрескавшейся коркой пыли и шорохом мелких камешков, катящихся за ветровой волной. Небо выглядело бледным, как выгоревшая ткань, а солнце — нездорово-красной точкой. Кто-то из бадавиев говорил, что Марс хранит память обо всех, кто ходит по нему. Имба чувствовал, как хрустят под ботинками следы старых переходов, и словно каждый шаг отзывался внутри пустыни эхом.

Лагерь Непримиримых выглядел так же, как всегда: низкие тенты, вкопанные в камень, щиты от пыли, ловушки для инея, длинная мачта антенны, втянутая сейчас, как нож в ножны. В глубине за рядами складских контейнеров матово поблескивал полевой медблок. Все было на месте и одновременно все было не так. Люди смотрели на него по-другому.

— Имба! — выдохнул его командир Кронос, и в голосе было больше облегчения, чем сомнения. — Живой. Клянусь воздухом, да ты упрямее камня.

Они неловко обнялись, как обнимается человек и тень прошлого. Подбежали еще двое, хлопнули по плечам. Но с левого фланга подтянулась группа молчунов в тяжелых куртках с поднятыми воротами, как у тех, кто собирается пересекать барханы в бурю. Они стояли полукругом, гладили рукоятки ножей и смотрели на Имбу так, как смотрят на машину, в которой что-то хрустнуло.

— Чудес не бывает, — тихо сказал один из них, Дрем. — Южане мастера на хитрость. Вчера видели, как особи подделывали голос и походку, сегодня нам возвращают героя. Не верю.

— Он похож, — возразил Тони. — Пахнет пылью, как мы. Движется так же. Взгляд тот же. Где Особь могла научиться этому?

Имба неторопливо достал нож и полоснул себя по руке. Собрал кровь, подошел к Тони, капнул ему в ладони. Тот попробовал ее на вкус.

— Вроде человеческая, — с некоторым сомнением сказал он.

Имба стряхнул капли крови с ножа и расстегнул комбинезон.

— Мне что, сделать вскрытие?

— А что, если он просто... — начал было Дрем, — предатель? Работает на южан. Ведет их к нам.

Слова могут быть липкой пылью, которую непросто вымести из Обители. Имба скрипнул зубами. Он молчал и просто смотрел. И в его взгляде была пустыня.

— Если бы я работал на южан, вы бы сейчас не говорили, — произнес он наконец. — Вас уже поглотил Субстрат.

— Красиво сказано, — усмехнулся Тони. — Но слова, как воздух без кислорода.

Ситуация становилась напряженной. Его держали возле склада, задавали вопросы: где был, с кем, что видел. Любая подробность обрастала домыслами. Имбе хотелось уйти и лечь лицом на теплый камень, чтобы тот вытянул из него раздражение. Симбионт тихо вторгся в его мысли: «Не спорь с пустотой, Имба. Пустота в ответ дает только себя».

Он уже собирался сказать, что идет к Октавиану и там будет отвечать, когда в лагере подняли тревогу. Далеко, с юго-востока шла цепочка пыли — правильная, слоистая, с ехидными язычками, тянувшимися, как щупальца краба. Непримиримые узнавали такие картины мгновенно. Время пошло на секунды.

Имба вырвал копье из пирамиды, кинул в левую руку. Двигаясь навстречу опасности, на ходу подхватил меч в правую руку. Непримиримые тоже взялись за оружие, занимая позиции. Арбалетчики юркнули на вершины, на ходу хватая мешки с болтами.

Твари навалились одной большой массой. На песке они были мягкими и текучими, пока не вступали на твердую поверхность и тогда становились упругими и злыми. Химеры шли без суеты. Они не нуждались в торопливости, они давили числом. Особи теперь не лезли в сражение, а руководили на расстоянии.

С первой же волной стало ясно: целью атаки является Имба. Пока основная масса прорывала центр, часть рванула прямо на него. Имба не уклонился, а вступил в сражение. Он работал, как забойщик скота: шаг, удар, отскок. Во все стороны летели корни Субстрата и черная липкая жижа. Рядом тыкал копьем Дрем, сзади прикрывал Тони.

— Обходят! — выкрикнул кто-то. — Сектор пять, держать!

Мир наполнился танцем смерти: красные всплески пыли, мелькающие наконечники копий, фонтаны жидкостей из химер. Имба вошел в ритм битвы. Когда очередная химера бросилась на него, он встретил ее удар клинком. В тот миг, когда ее руки-ветви потянулись к нему, Имба ударил по ним, обрубая, еще и еще. Но у химеры было слишком много острых конечностей, и те, что он не успевал обрубать, разрывали его одежду, царапая тело. У воина просто не было столько рук, чтобы отразить все атаки.

— Назад! — крикнул Дрем. — Имба, назад!

Но Имба не отступил. Он понимал: если химеры прорвутся в лагерь, плохо будет всем. Множество битв, в которых он участвовал, выжгли в нем эту простую арифметику: лучше драться в пустыне, чем среди палаток. Копье здесь работало плохо: наконечник проходил сквозь пустые тела тварей насквозь. Воин подхватил с земли второй клинок и пошел в атаку. Со стороны он стал похож на мясорубку: во все стороны полетели сучья химер. Плечом к плечу встали его товарищи, также вооружившись клинками. Только Дрем орудовал чем-то похожим на алебарду, а Тони — двумя мачете. Сзади арбалетчики стреляли болтами с широкой раскрывающейся головкой, делающих огромные дыры в химерах. Под таким натиском враг не мог устоять.

Сражение стало реже, как буря, натолкнувшаяся на горную гряду. Или просто Имба оглох от шума битвы. Стала ощущаться боль от многочисленных царапин. Симбионт чинил его тело, утолял боль, но регенерация не справлялась с уроном — не хватало ресурсов. Нужен был отдых.

Неожиданно раздался боевой клич Октавиана. Его бойцы заходили с флангов, охватывая химер в кольцо. Они вращали огромные цепи с грузом на концах, ударяя по конечностям тварей. Упавших рубили топорами. Всего минута и исход сражения был предрешен. Вместо атакующих посреди лагеря возвышался слабо шевелящийся холм хвороста, залитый чем-то похожим на нефть.

Октавиан, заляпанный с ног до головы черной лимфой химер, поддержал Имбу, который осел на песок.

— Друг, тебе требуется помощь, — это были последние слова, которые слышал Воин.

Имба очнулся в палатке медблока. Вокруг него сидели и лежали раненые. В горле у него стоял вкус железа и горечи. Санитар, аккуратный, словно садовник, промывал его раны, вытаскивая огромные занозы. Октавиан, задержавшись у его койки, бросил через плечо:

— Мы все видели. Не знаю, кто ты для них, но для нас ты тот, на кого можно положиться. А еще матери сообщили, что я должен оберегать Пророка. Я не верю в тебя, но верю в матерей. Так что, пожалуйста, не дохни без моего приказа.

Имба улыбнулся.

Совместная кровь — лучшая клятва, она пахнет правдой. Кто-то приносил воду, кто-то спрашивал о его стиле боя. Тони сидел рядом, меняя повязки на многочисленных ранениях.

— На тебе заживает, как на тушканчике, — удивленно сказал он, снимая очередную повязку. — Прошли всего сутки, а у тебя все затянулось! У нас, конечно, хорошая регенерация, но ты свою, похоже, своровал у самого Двуединого.

Имба через силу улыбнулся. Постоянно хотелось пить и есть, все тело сильно чесалось — это была плата за регенерацию. Похоже, Симбионт не оградил его от нападений, но защитил как мог. Или теперь называть его «Субстрат»? «По новым данным разведки, мы воевали сами с собой», — вспомнил он слова старой песни.

— И все же лезть в гущу химер, как ты, опасно, — покачал головой Дрем. — У тебя есть голова, но она одна.

Имба улыбнулся еще раз. Настроение у него было прекрасное. Где-то глубоко в подсознании он понял, что нашел свой путь. Осталось только выжить до тех пор, пока путь найдет его. Как он знал, с пророками происходит именно так.

Октавиан появлялся нечасто — как тот, кто не любит бывать в гостях, но приходит, когда это необходимо. Остальные Непримиримые заговорили обычными голосами, без тени недоверия. Все будто встало на свои места — насколько это вообще возможно в разгар войны.

Время текло, как песок по каньону. Имба снова ходил в дозоры, участвовал в маневрах. Эти выходы стали привычными. Они забирались под скалы, ставили датчики, добывали куски чужой биомассы на анализ, учились слышать песок лучше, чем раньше. Командование рисовало стрелки на картах, размещая синие кружки Непримиримых и красные — Субстрата. Синих пятен на карте становилось все меньше, планета как будто возвращала свой привычный красный цвет. Каждый раз, выходя ночью из лагеря, Имба ловил себя на том, что вся эта жизнь похожа на заученный ритуал — простой, повторяемый и бессмысленный. Он думал.

Выводы ему не нравились. Твари воспринимают его как предателя, ушедшего к людям. И за этот уход платят кровью те, кто рядом с ним.

— Они не дадут тебе просто жить, — звучал тихий голос Симбионта в его сознании. Это тоже была новая способность Имбы — разговаривать с ним, наряду с регенерацией. Хотя иногда Воин думал, что он разговаривает сам с собой. — Ты для них, как паразитический нарост на грибнице.

Имба кивнул в пустоту. В такие минуты он думал об Обители. Об отце, который наверняка еще управляет ею, старается не высовываться, цепляется за старые порядки, не понимая, что дни безоблачной жизни сочтены. Об Ильсен, чьи руки пахнут травой и уютом. Жена, хоть и была далека от него, привязывала его к жизни среди бадавиев.

Он много думал о людях. И тех, кто в городе, где он родился и вырос, и здесь, среди пустыни, где даже сны пахнут пылью. Колонисты считали, что все нормально, хотя Колония деградировала. Церковь устраивала толпе выпуск пара — редкие вспышки неповиновения, вроде того, что случилось с их Сопротивлением. И все. Стадо послушно паслось на все сужающемся поле, со все меньшим количеством ресурсов и благ. Они нашли инструменты и запчасти в старом корабле, но это ведь ненадолго и второго такого корабля не будет. В лучшем случае это даст пять лет. Дальше ПК перестанет справляться с генерацией кислорода, и колонисты задохнутся. Они же неспособны обходиться минимумом, хотя этот лозунг на знамени Церкви. Впрочем, еще раньше город поглотит Субстрат.

Бадавии не в лучшем положении. Все, кроме Непримиримых, жили так, будто им ничто не угрожает. Даже в их ритуале, что позволяет прогнозировать таланты будущих детей, преимущество отдавали тем, у кого склад ума творческий, мирный — музыкантам, архитекторам, ремесленникам. Рождение воина считалось нежелательным, как будто само по себе оно уже накликает беду. Как будто можно разлюбить войну, и она уйдет. Десятки, если не сотни воинов гибли ежедневно от атак Субстрата, множество обителей было уничтожено, но подход к защите не изменился. Лучший способ закончить войну — проиграть ее. Чем раньше, тем лучше, тогда есть хоть какой-то шанс, что кто-то останется в живых.

Даже Непримиримые были довольны жизнью. Стоило лишь убрать фанатиков вроде Октавиана — людей, готовых на самоуничтожение. Остальные — лихие, бойкие парни с улыбками на лицах, видевшие смысл не в победе над южанами, а в самом сражении. Южане уничтожили Обитель и вырезали половину населения — жаль, нас обыграли. Атака разбилась о наши ряды — мы молодцы! А как победить врага? Кто знает. Мое дело — клинком махать, а думают пусть начальники. Хотя даже Октавиан чувствует, что война проиграна. Но, как вождь, он не дает распространяться панике.

Бадавии уважали его, но это уважение ничего не меняло — они не слушали его. Имба понимал: то, что внутри него, не дает покоя и Субстрату. Особи ненавидели его. Твари шли по его следу, как дозорные собаки по запаху врага. Значит, у него было что-то, чего не было ни у кого из людей. И это «что-то» в любой момент могло стать причиной нового штурма. Если он поселится в любой Обители — беда придет туда. Если останется здесь — Субстрат не успокоится, пока не доберется до него, предварительно истребив всех защитников.

— Я хочу изменить мир, — сказал вслух Имба.

— Как это? — спросил Симбионт.

— Хочу, чтобы они проснулись, — прошептал Имба. — Чтобы Непримиримые поняли: махание мечом рано или поздно ведет к смерти, как бы искусно они это ни делали. Чтобы Колония перестала жить как стадо. Хочу, чтобы у нас был план, а не путь в никуда.

Симбионт ничего не ответил. Имба был уверен: ответа у него нет. Чтобы он появился, надо быть человеком.

По меркам бадавиев Имба успел стать своим. Его звали на советы к Октавиану, давали слово и слушали — будто за плечами у него не десятки боев, а годы пустынной войны. Ему поручили дюжину Непримиримых — быстрых, внимательных, любящих песок и сталь. С этим отрядом Имба уходил дальше привычного горизонта, туда, где над камнями — только звезды и тонкая, как нож, тишина. Он приносил знания о новых типах химер, сведения о передвижениях Субстрата там, куда раньше не совались даже старики.

Но победы нарастили вокруг него плотный, колючий холод зависти. Старшие бадавии, чьи тела были испещрены шрамами, не желали слушать его идеи о поиске примирения с Субстратом. Для них враг оставался «южанином», чужим, кого можно лишь победить. Они не понимали, что сражаются не с отдельными химерами или особями, а с целой планетой. Имба был лишним — и с каждым днем чувствовал это все острее.

Следующий план логично вытекал из его раздумий: Имбе предложили стать наживкой для крупного отряда южан и захватить Особь. Он сам наткнулся на их следы — широкую дугу от тяжелых лап, тонкую стежку ног особей, части отмершей грибницы. Имба не спорил. Он увидел, как Октавиан задержал на нем взгляд — жесткий и тяжелый — и понял: командир знает, что риск велик. Но пустыня не терпит жалости, война — тем более. Кроме того, он знал, что рано или поздно это случится. Голос Колонии дал ему год жизни? Он собирался жить дольше. Но для этого нужно было вырваться из парадигмы войны.

Октавиан считал, что новый, усовершенствованный излучатель магнитного поля обездвижит химер, и Непримиримым останется только добивать их. Излучатель он поручил Дрему.

Обитель, куда его отправили с небольшим отрядом, была заброшенной. Некогда разоренная южанами, грибница так и не восстановилась. Или, как теперь понимал Имба, Симбионт посчитал ее слабой. Люки выходили за скальными наростами, покрытыми шугой — смесью льда с пылью и перхлоратами. Имба открыл их, расставил ловушки, засыпав ямы шугой, а сам укрылся за скальным выступом. Непримиримые расположились рядом. Он натянул палатку, перевел ИГК в экономный режим и замер.

К вечеру второго дня песок над Обителью ожил. Сначала прошла первая волна малых существ, похожих на тушканчиков — это были разведчики. Часть их попала в ловушки, основная масса, видимо, решила, что путь свободен. Из-за гребня появились силуэты химер. Особь южан, обмотанная черными лентами, развивающимися на ветру, остановилась у главного люка в Обитель. Химеры перетекали вокруг, нюхали воздух, поводили гребнями. Засада Непримиримых сидела в щелях разломанной опоры. Все казалось правильным и простым, пока песок не вздрогнул во второй раз и за первыми рядами не показались еще и еще, пока долина не наполнилась живой, шевелящейся массой. Их было слишком много.

Октавиан всегда говорил: если врагов много, не пытайся убить всех, дезориентируй их. Бей по глазам и другим органам чувств. Имба подал знак, и Непримиримые сделали залп из арбалетов. Еще и еще. Толстые болты раскрывались в гуще врагов, сея опустошение и смерть. Те, кто выжил, не могли ориентироваться, потому что стрелки целились в головы. Химеры перестроились, выставив вперед бронированных существ. Они плохо пробивались даже заостренными болтами. Имба подал другой знак, и Непримиримые бросились в атаку.

Закипела драка — вязкая, шумная, неуправляемая. Имба бился в разломе скалы, чувствуя, как Симбионт работает на пределе — дает энергию, защищает органы от повреждений. Его реакции ускорились, сила возросла. Под его мечами химеры падали, как срезанные снопы, но и товарищи гибли рядом. Слева прыгнуло бронированное чудовище. Имба поставил блок рукой — хрустнули кости. Ударом меча он отбросил тварь.

Тони и Дрем пробились к нему, встав по бокам — образовался треугольник защиты.

— Имба, надо отходить! — крикнул Дрем, разрубая очередную химеру.

— Куда? — Имба срубал головы тварям, лезущим снизу.

— Уходи, мы прикроем! — Тони вращал алебардой.

— Я уйду, а вы останетесь? Не понял?

Они оказались в узкой расщелине, это была передышка.

— Имба, ты Пророк, — сказал Дрем, очищая меч от черной лимфы. — Твоя жизнь важнее нашей.

Имба вправил сломанную руку и Симбионт занялся сращиванием кости. Он выглянул из расщелины: в живых, кажется, только они трое.

— В чем же моя миссия?

Тони предложил воду. Имба кивнул, они обменялись бутылками.

— Прекратить войну.

Имба жадно выпил всю воду.

— Я думал, что смысл жизни Непримиримых — война.

— Да, но мы скоро все умрем. Кто защитит наш народ? Только ты сможешь договориться с Субстратом.

Рядом лязгнули бронепластины — очередная тварь пыталась влезть в расщелину.

— Не знаю, как все это прекратить, — ответил Имба. — Подумаем вместе после того, как перебьем тварей.

Все трое издали боевой клич и вырвались из щели. Впереди было темно от химер, закрывших проход. Имба подумал: никто не передаст их последний выдох бадавиям — не останется тел. Что ж, он продолжит войну и после смерти — в теле Субстрата. Но свою жизнь продаст по максимальной цене. Воин поднял мечи и бросился на химер.

Дальнейшее слилось в одно кошмарное мгновение. Он рубил, прыгал, снова рубил, взлетал над сражением, чтобы ударить сверху. Катался по земле, срубая конечности тварей. Бесчисленные царапины и порезы ослепляли его болью, но он бился не останавливаясь.

Победа пришла не песней, она пришла с хрипом. Над полем боя повисла странная тишина, и Имба вдруг понял, что рядом больше нет ни одного живого бадавия. Он стоял по колено в срубленных корнях химер, залитый красной и черной кровью, и чувствовал, как Симбионт еле дышит.

Он огляделся. Вокруг были только остатки химер и тела товарищей. Особь исчезла. Но она наверняка где-то в этой куче, иначе бы химеры не разбежались. Он снова потерял бойцов, а задача операции не выполнена.

Тони лежал рядом, направив невидящие глаза в небо. Тело Дрема он откопал в десяти метрах от своей позиции, заваленное трупами. Непримиримый лежал на боку, казалось, будто он прислушивается к песку. Вокруг него куча исковерканных туш, черное мясо на красном камне, оторванные гребни, как листья с острым краем. Под рукой улучшенный излучатель. По замыслу командования он должен был обездвиживать тварей. Судя по тому, что видел Имба, работал он так себе. Те, кто потерял управление Особи, не отказались от инстинкта и крушили все, до чего могли дотянуться.

Он познакомился с обоими бадавиями недавно, в первую зиму. Тогда они еще не назывались «Непримиримыми» и собирались пожениться в Обители Невесты. Но кто-то убедил их, что война с южанами — более достойная цель для мужчины, чем семья. И вот они лежат на холодном песке, и уже никогда не вернутся к своим родителям, не станут мужьями и отцами. Через день-другой Субстрат поглотит мертвую органику, и от них ничего не останется. На смену им придут другие молодые, которых убедили, что война до победного конца — единственный достойный конец для них.

Может, Субстрат прав, говоря, что с людьми невозможно договориться из-за их ксенофобии. Слабых они истребляют, перед сильными заискивают, ожидая момента всадить нож в спину. Цивилизованному человеку несколько тысяч лет, за это время он только-только вырвался со своей планеты, а он уже считает себя царем Вселенной, где этих планет больше, чем песчинок в пустыне. И возможно, большинство обитаемых. С точки зрения Субстрата, он просто удаляет зарвавшийся разум, опухоль на теле вселенской жизни. А его, который пытается указать другой путь, назвали предателем, причем обе стороны.

Имба снял с плеча лямку рюкзака, прикрепил блок излучателя карабинами к поясу, нащупал пальцами переключатель. Устройство откликнулось — дрожь прошла по коже, волосы на руках зашевелились, где-то глубоко в ушах родился тихий зуд. Симбионт напрягся, тонким холодком положил ладонь на сердце, как бы предупреждая: осторожнее. Имба усмехнулся одними уголками губ. Этот блок не очень-то усыплял тварей, но, если он перебьет тот странный зов, что тянется к нему из песков, уже неплохо. Он не знал, как особи его находят. Слишком часто они приходили именно туда, где через час оказывался он. Значит, пора прятаться.

Он долго сидел, не двигаясь, собираясь с силами. Симбионт регенерировал его ткани. Для восстановления требовалось много воды. Он собрал все фляги, что нашел, а также вылил конденсаты из целых ИГК и выпил. Потом собрал остатки товарищей, которые смог найти, и сложил их в углубление на скале. Завалил камнем, засыпал песком. Воткнул копье над импровизированной могилой. На Марсе никого не хоронили, так как тела не разлагались. Их или пускали в переработку, как в Колонии, или сжигали, как принято у бадавиев, не забыв запаять в стекло последний выдох умершего. Здесь же не было на эти ритуалы ни времени, ни материалов. Имба почтил умерших так, как принято было на Земле. Во всяком случае, на скальной подложке Субстрат не доберется до могил. А бадавии найдут своих. Жаль, что у него нет времени их дождаться, потому что оставаться здесь опасно.

Воин подумал, что который раз остается в живых один. Теперь даже Октавиан не поверит, что он не часть Субстрата. И никакие горы убитых тварей не переубедят его в обратном. Наверное, это истина. Только непонятно, зачем Субстрат пытается убить часть себя. Может, он пытается убить его истину? Или Имба нашел путь, который тот не предусмотрел?

Глава 29

Тиран для одних — спаситель для других. Лишь пустыня всех принимает, стирая границы.

Лета сидела в своем кабинете и привычно просматривала архивные материалы Церкви. Ее учитель, покойный генерал Воздуха, всегда говорил: в разведке документы часто недооценивают, отдавая предпочтение оперативным данным. Но настоящее невозможно понять без прошлого.

Лета отложила папку. Ее пальцы, привычные к точным ударам и холодному расчету, едва заметно дрогнули. Документы подтверждали — она сирота. Но это не ответ, а лишь пустая рамка без изображения. Кто на самом деле дал ей эту силу и эти знания? Кто вложил в ее голову стратегии, тактики, языки, словно просто загрузил архив в память машины?

Она помнила себя взрослой, уже офицером, но детство словно растворилось. Нет воспоминаний о матери, не осталось в памяти голоса отца. Ни одного учителя — ни лиц, ни имен. Навыки появились сами собой, как будто она не училась, а просто однажды проснулась и уже все умела. Документы противоречат друг другу, возникает ощущение, что кто-то спешно составлял ее легенду, не заботясь о деталях. Прошлое не утеряно — оно стерто. Или его не существовало вовсе.

Лета сжала кулаки. Она обладала властью и умом, но понимала: их основа ненадежна. Внутренний голос, призрак прошлого, преследовал ее даже в тишине кабинета. «Кто я? — думала она, глядя на руки, способные и убивать, и хранить секреты. — Откуда я, если не у меня не было семьи?» Ответа не было, архивы молчали.

Она убрала документы и взялась за оперативные материалы. Сопротивление было подавлено, но все это казалось неважным на фоне новой угрозы. В теплицах обнаружили плесень внеземного происхождения. Пока она поражала только мертвую органику, но биологи не находили средств борьбы с ней. Они докладывали, что эта напасть может уничтожить все пищевые запасы Колонии за месяц.

Охранник тихо кашлянул. Он принес чай и булочки. Лета кивнула, не отрываясь от отчетов.

Плесень проникла в мусорные контейнеры, а затем в жилые помещения, несмотря на фильтры. Отчет кафедры биологии Церкви подтвердил: плесень — это Субстрат, черный гриб пустыни. Против него спасало только магнитное поле реактора, но его не поставишь везде. Следующий доклад: задержан пустынник, подозреваемый в распространении спор. Факты складывались в тревожную картину: бадавии готовили атаку. Но Лета знала — слишком очевидные ответы часто неверны.

Она подошла к окну. Колонисты, даже поколениями живя под землей, не забывали смотреть вверх — хотя небо здесь заменяла пленка купола. Охранник, не поднимая глаз от панели, произнес:

— Опять низкий гул, как во время пыльных бурь. Только сейчас бури нет. Не нравится мне этот звук — будто зовет.

— Главное, чтобы не звал в пустыню. Задержанный здесь?

— Так точно! — отрапортовал охранник.

— Идем.

Они спустились в подземелья Академии, к штабу Церкви. Бадавий сидел в камере с каменным лицом и размеренно дышал. Когда вошла Лета, он сразу поднял голову.

— За что меня задержали? — спокойно спросил он. — Я бадавий-торговец, законы не нарушаю.

Лета оценила его: красно-коричневый костюм, мягкие сапоги, рюкзак — ничего подозрительного.

— Имя?

— Конан из Обители Посланницы.

Лета нахмурилась.

— Я где-то тебя видела. Мы раньше встречались?

Конан моргнул.

— Да, в пустыне.

— Значит, ты не только торговец?

— Скорее, «не столько».

Лета подумала, что это усиливает ее подозрения. Но бадавий, похоже, ничего не боялся.

— Объясни, что ты выбрасывал в мусорный колодец у восточного терминала вчера вечером. И почему на хлебе была черная пыль? Анализы показали, что это споры Субстрата.

Конан развел руками:

— Я выбросил протухший хлеб, чтобы никто не отравился. Черная плесень? А какого она должна быть цвета? Субстрат с нами всегда. Мы его не боимся, мы научились сосуществовать.

Лета внимательно слушала: врет он или уверен в своих словах? Она знала: Конан не случайный бадавий. Именно он сообщил Верховному о земном корабле и сопровождал Ладу. Субстрат уже проникал в город, а у колонистов иммунитета к нему нет.

— Ты знал, что магнитное поле реактора подавляет Субстрат. Но споры с твоего хлеба выжили. Значит, они изменились. Кто-то это сделал намеренно. Мне нужно знать, кто.

— Я не враг вашему городу.

— Кто же тогда наш враг?

— Ваш Спаситель. Ибо сказано в Черной книге: «Последние станут первыми, а сухое русло наполнится рекой из слез и надежд». Глава пять, Обетование. Но он наш друг.

— Спаситель — это Имба, как понимаю?

Конан рассмеялся.

— Имба — Пророк, а Спаситель — сын Лады, Варис.

Лета постучала пальцами по ножу, собираясь с мыслями. Дальнейший допрос вести бессмысленно, бадавий-фанатик будет кидаться цитатами из его священной книги.

— Пока останешься у нас, в отдельном блоке для гостей. — Она кивнула охраннику.

— Есть, генерал. — Он тихо уточнил: — Так он не враг?

— Был бы врагом — мы его уже не видели. Пока он нам нужен.

Когда дверь за Конаном закрылась, Лета включила рацию:

— Пришлите данные по электромагнитному излучению реактора за месяц.

— Принято, — ответили ей.

Лета вернулась в кабинет. На экране мигали кадры земных гроз. Она выключила заставку, включила запись:

— Доклад для Верховного Жреца. Тема: проникновение спор Субстрата. Первый пункт: задержание бадавия Конана. Второй: лабораторное подтверждение спор. Третий: признаки адаптации к магнитному полю. Четвертый: риски для инфраструктуры…

В этот момент по личному каналу прозвучал тихий, детский голос:

— Ле Та, выключи запись. Это важно.

— Запись выключена, — ответила Лета и нажала на панель. — Говори, Ва Рис.

— Это был я, — мальчик смотрел чуть в сторону, сдержанно улыбаясь. — Я снизил магнитное поле реактора.

Лета задумалась. Если бы это сказал кто-то другой, он оказался бы в камере.

— Ты понимаешь, что это предательство города? Ты снял защиту.

Ва Рис говорил спокойно, но жестко:

— Ждать, пока Субстрат захватит город, — вот настоящее предательство. У меня есть план: сделать это контролируемо, без вреда для людей. Даже улучшить их жизнь.

— Ты предлагаешь сдаться?

— Я предлагаю заключить союз с Субстратом. Он даст кислород, пищу. Взамен ему нужна только мертвая органика. И чтобы мы не загрязняли пустыню. Особенно радиоактивными батареями бадавиев.

Лета отключила микрофон, задумалась. Ходили слухи: Ва Рис отдает распоряжения персоналу реактора, умеет управлять им. Лада говорила, что мальчик общается с Субстратом.

— Чего ты хочешь?

— Времени. Если ты отправишь доклад моей матери, она примет жесткие непопулярные меры. Начнет войну с бадавиями. Она уже не управляет городом адекватно.

Если бы кто-то другой сказал такое о Ладе, его бы арестовали. Но Варис — сын Лады. Действительно, Верховный Жрец в последнее время управляет слишком жестко. На войне это оправдано, но сейчас не то время. Или Ладе как раз нужна война для закрепления ее власти?

— Если я не отправлю доклад, я нарушу клятву. — Лета смотрела на экран, где Ва Рис сидел среди книг. — Если все пойдет наперекосяк, пострадают люди.

— Если отправишь — поставишь точку в истории Колонии.

Лада задумалась. Политика Лады ей никогда не нравилась, но задавать вопросы — не ее дело. Однако в последнее время подруга совсем слетела с катушек. Ментальное воздействие на толпу допустимо — Церковь практикует это полвека. Шпионить за врагами, влезая в их головы, тоже нормально: на то они и враги. А вот управлять соратниками напрямую, минуя их разум, — плохо. Еще хуже — убивать ментальным воздействием, будь то враг или друг. Лидер не должен марать руки — это дело подчиненных. Если бы Лада делала это тайно, можно было бы скрепя сердцем принять. Но когда она убивает открыто и похваляется этим, это беспредел, а главное, дурость. Освободительная армия назвала Ладу «монстром, поедающим людей» — и это недалеко от истины. Такой лидер быстро теряет человечность, и его свержение становится делом времени.

— Хорошо, Ва Рис. Только ради тебя. И твоей матери.

— И освободи Конана. Сейчас не время ссориться с бадавиями. Он не виноват.

Экран погас. Лета отключила запись, отправила файлы во временную корзину. Опыт подсказывал: факты могут понадобиться.

Теперь она оказалась между двумя жерновами. Если Варис прав, передача доклада — приговор Колонии. Если ошибся — город погибнет, а виновата будет Лета. Может, это уловка Субстрата? Тогда она сама расчистит ему путь. Была и другая опасность: Лада могла знать о вторжении без этого доклада. Тогда сокрытие сведений обернется катастрофой для Леты и ее людей. Она вспомнила цитату из Черной книги: «Выведет Он вас из тени — к свету, из праха — к обетованию». Если Варис и есть этот «Спаситель», события уже пришли в движение, и она не в силах что-то изменить.

Совещание штаба Сопротивления было собрано в экстренном порядке. Агентурные сведения говорили о том, что положение в Колонии критическое. Пора было выступать. Но Кандан отдал Омару другой приказ — изменить план. Передачу «рыбьего яда» перенести. Он решил пожертвовать скоростью ради скрытности. Его дрожащий голос выдавал внутреннюю борьбу, хотя лицо оставалось неподвижным. В узком помещении штаба, где стены покрыты картами канализации и коммуникаций, воздух тяжел от изношенного генератора кислорода и недосказанности.

— Переходим к запасному маршруту. Время — наш единственный ресурс, — сказал Кандан, не поднимая взгляда от схем. — Не дайте им опередить нас, Омар.

— Это риск, — коротко ответил Омар. Его голос был глух и напряжен.

Кандан выдержал паузу, подбирая слова.

— Иногда, чтобы выиграть войну, нужно проиграть битву. Но эту битву мы проиграем на наших условиях, — медленно, с нажимом произнес он, глядя в глаза Омару. Взгляд его был тверд, но за ним — усталость, накопленная за месяцы раздумий.

Однако Омар не подчинился. Его ответ был коротким и безапелляционным:

— Нет.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, напряжение сгустилось, как перед грозой. Омар встал, выпрямился, будто сбросил с себя невидимую тяжесть. Он не повышал голоса — в этом и есть его угроза.

— Ты хочешь поставить все на кон ради одной атаки? — спросил Кандан, голос едва слышно дрожал.

— Я не позволю тебе подставить наших людей, — тихо бросил Омар. — А это точно произойдет, если мы будем и дальше прятаться. Ты отстранен.

Кандан дернулся, хватаясь за китель. Сзади Вакха ударила его по руке. Генерал в недоумении обернулся. Восстание произошло не на улицах города, а в его собственном штабе.

— Это для вашего же блага, — сказала она. — Когда нужны решительные действия, вы снова уклоняетесь от принятия ответственности.

— Я договорюсь с Ликоном, чтобы тот высыпал нейтрализатор в водопровод Колонии, — сказал Омар. — Я передам ему план всей водопроводной системы.

Кандан понял, что больше не управляет Сопротивлением. Омар поднимает восстание, которое с кровью провалится, как и все предыдущие. Теперь он может только минимизировать последствия.

— Ты уверен? — спросил Кандан, меряя Омара тревожным взглядом. — Последствия… могут быть необратимы.

— Они уже необратимы, — тихо ответил Омар. — Кроме того, я передам бойцов Сопротивления на защиту операции Ликона. Их распределяют по точкам и выдадут оружие.

Кандан закрыл глаза и осел на стул. Он вспомнил Динмода, потому что Кадар, а теперь и Омар копировали их стиль руководства, когда ради достижения безумной цели лидер идет по трупам. А еще он наконец осознал, что ума, воли и прозорливости недостаточно для управления боевой группой. Рано или поздно все решает единственный приказ.

В зале Обители было тихо и тепло, хотя сверху бушевала песчаная буря. Лака перебирала фрукты в корзине, выбирая спелые. Сетер сидел в тени, его пальцы медленно скользили по четкам из высушенных семян.

— Мальчик давно стал мужчиной, Сетер, — сказала Лака, не отрываясь от своего занятия. — Он не вернется. И хочешь ты или нет, все бадавии, кроме Непримиримых, считают его Пророком.

Сетер нахмурился.

— «Считать» и «быть» — разные вещи.

Лака выбрала подгнивший фрукт и кинула его на пол. Мгновение — и плод накрыли гифы. Несколько секунд — и пол снова стал ровным.

— Люди верят в то, что им удобно верить. Он ссылается на Черную книгу, а она — на него. Не суть, кто он; суть в том, чтобы он выполнил свою роль.

— Черная Книга говорит о Пророке, который приведет Спасителя, — возразил Отец. — Но Спаситель… какой силой он защитит нас? Мечом? Молитвой? Законом? Ничто из этого не даст нам мир, воздух, воду и пищу.

— Ты думаешь как старейшина, Сетер. Ты ищешь силу в том, что уже знаешь. А что, если сила — не в мече и не в законе? Что, если она — в самом Марсе? В том, что было здесь до нас. В Субстрате.

Сетер дошел до бусины-разделителя и начал считать молитвы заново.

— Субстрат не человек. Он не понимает наших молитв. Не различает бадавиев и горожан. Его «милость»… — он качнул головой. — Она может оказаться ядом. Или безумием. Ты хочешь, чтобы Имба отдал нас на растерзание чудовищу, который даже не знает, что такое «люди»?

Лака отложила корзину в сторону.

— А кто сказал, что мы должны просить? Имба не ходатай. Он переводчик. Мост. Черная Книга говорит: «И будет он как мост меж двумя берегами, и приведет всех жаждущих к водам живым».

Сетер махнул рукой, вызывая стул, и присел рядом с женщиной.

— Даже если это так — кто примет такой дар? Бадавии хотят оазисов в пустыне. Они жаждут хлеба и воды, а не изменения зрения. Имба мог показать им чудо, а они увидели бы лишь иллюзию. Или кошмар.

— Тогда его задача — не просто показать. Его задача — научить видеть. Объединить не узами крови или договора, а общим пониманием. Без риска нет пути. Черная Книга предсказывает не мирный договор, она предсказывает спасение. А спасение всегда приходит в формах, которые мы сначала не узнаем. Имба — ключ. Не сила, а понимание. И если он действительно Пророк, то должен знать, как говорить и с людьми, и с тем, что старше человечества. — Она вернулась к корзине, но смотрела на нее невидящими глазами. — Он должен идти вперед. И заставить нас увидеть то, на что мы раньше боялись взглянуть.

Сетер тяжело вздохнул. Четки в его руках замерли...

На рассвете пленка над городом светилась красными отсветами, будто раскаленный уголь. Внутри в тишине купола гудели насосы, смыкались клапаны, мерно дышала система, снабжающая Колонию кислородом. За пределами пленки шевелился редкий ветер, сдувающий вершины барханов.

Кер Дака вынесли на руках четыре офицера Церкви. Он отказался от гроба, от пакетов, от любой защиты, потому что хотел чувствовать планету и позволить ей взять его обратно. Лада шла рядом, сосредоточенная, в простой черной накидке. Но на ее плечах лежала золотая цепь Верховного Жреца, символ власти Церкви. Люди должны видеть преемственность.

Рядом с носилками шел Чипка, генерал Ордена Знания, ученик Кердака. На его плече блеснула тонкая пластинка — знак Ордена. Кара, генерал Ордена Воздуха, крутила в руке пульт от дрона — она нервничала, но по лицу этого нельзя было заметить. Кандан, генерал Ордена Земли, двигался по краю процессии, ближе к песку, будто на всякий случай готов был подставить плечо самому Марсу. Денклер, генерал Ордена Воды, нес узкий сосуд из прозрачного стекла с последней водой для покойного. Сзади тянулась охрана Церкви и те горожане, которые решились прийти на похороны.

— Здесь, — сказала Лада на границе города, где пленка качалась над белесым песком. Уплотнитель ворот распахнулся, воздух выгнал наружу клубы морозного тумана, и колонна вышла из города.

Пустыня встретила их сдержанной прохладой Марса. Лада подняла руку, останавливая носилки, и опустила взгляд на песок у ног. Она знала, что под ним, как под коркой хлеба, шевелится тот, кого все называли Субстрат — древнее, безличное, но полное жизни тело, уходящее в глубину, к каменным ледникам, к пустым кавернам, к старым каналам.

Кердака положили на песок. Лада наклонилась и коротко коснулась губами холодного лба. Чипка опустился на колено. Кара отвела волосы от лица, услышав шелест, странный, похожий на вдох, будто песок решил поговорить с ними.

— Он просил не читать длинных надгробных речей, — сказал Кандан, как бы извиняясь перед пустыней.

— Не будем, — согласилась Лада. — Скажем коротко.

Она подняла ладонь и заговорила негромко, но так, что слова падали в тишину, как капли в песок:

— Кердак, генерал Знания, ты уходишь из нашего города к древнему хозяину этого мира. Ты сам выбрал себе такую дорогу. Ты не вел нас, ты учил нас смотреть самим. Ты не говорил «мое», ты говорил «наше». Пусть Двуединый примет тебя в свои объятия. Часть тебя навсегда останется в твоих учениках, в нашей памяти, во всех нас.

Песок под телом Кердака шевельнулся. Сначала из него поднялись тончайшие волоски. Они вибрировали, прислушиваясь, пробуя воздух. Потом появились белые гифы. Они зацепились за ткань носилок, за складки одежды, за плоть, как будто идя на зов. В воздухе повис запах влажной пещеры и сырой земли — Субстрат вышел из песка. Гифы поползли на грудь, на плечи, с тихим треском расходясь, когда заходили в швы ткани. Лада увидела, как пепельно-серая сеть ложится на лицо, очерчивает скулы, виски, глаза. Субстрат повторял черты усопшего, будто взвешивал, что забирает. Потом от черт осталось лишь кружево, и сеть стянулась вниз, вглубь, как пустынный тушканчик, прячущийся в песок. Кердак исчез. Снаружи не осталось ничего.

Чипка долго стоял, уткнувшись в плечо своей жены Кары и плача. Лада коснулась его руки.

— Пойдем. Нам еще нужно к моему отцу.

— Он был мне как отец, — прошептал он, утирая слезы. Затем повернулся к собравшимся и сказал громче: — Однажды он сказал мне: «Чипка, в мире нет ничего, что можно знать наверняка. Это единственное, что я знаю наверняка. Не останавливайся на достигнутом, всегда узнавай что-то новое». И я следую этому завещанию.

Чипка склонился, коснулся песка пальцами, затем приложил их к губам.

Они вернулись к воротам. Внутри города было теплее, чем обычно — по приказу Лады Процессор Кислорода включили на полную мощность. На площади Академии построили постамент для кремации. На нем стояла металлическая погребальная урна с прахом. Рядом с постаментом уже собирались люди. Их голоса сливались в невнятный гул.

— С ним ушла целая эпоха, — сказал седой механик насосов, у которого глаза всегда были красными от пыли, а форма в масле. — С ним всегда был порядок. Все по струнке ходили. Чуть что не так, перекрывал кислород. А сейчас что? — Он плюнул. — На работу опаздывают, даже забастовки какие-то.

— Тиран, — шепнул кто-то рядом. — Я уже после Голодной революции родился, но мои родители помнят, как он наводил порядок. С помощью крови.

— А я застал Голодную революцию, — сказал седовласый старик. — И помню, как люди поедали людей. Тогда погибло намного больше, чем при правлении Верховного Жреца. Кровь нельзя остановить, не пролив другую кровь.

Голоса растворялись в фоне. Лада услышала все и ничего. Она подняла глаза на генералов. Кара с дроном наготове стояла рядом с ней. Кандан чуть в тени. Лада знала, что он противостоит ей, но похороны сблизили всех. Денклер заведовал раздачей ритуальной воды, сегодня все горожане получат ее в подарок. Она поднялась на постамент, так, чтобы ее было видно всем, и на секунду задержала дыхание, почувствовав, как пленка над головой отзывается на сквозняки внутри города.

— Мы провожаем двоих, — произнесла Лада. — Кер Дака, генерала Знания, мы отправили на восток, к песку. Он захотел стать частью живого. И Субстрат, хозяин глубины, нежно принял его. Мы обязаны Кер Даку тем, что наше знание не распалось в хаосе революций, когда всякий мог бы забыть самое элементарное. Мы обязаны ему тем, что он оставил нам учеников.

Она перевела взгляд на урну — все, что осталось от ее отца.

— Николай Новиков, мой отец, Верховный Жрец Церкви. Он был жесткий и упрямый, его называли тираном. Я не спорю. Скажу так: он взял на себя все, от чего другие отворачивались. Он брал на себя решения и отвечал за них. Да, он правил жестко. Но он жил в такое время, когда цена ошибки была велика. И в таких условиях он сохранил жизнь Колонии. — Она сделала паузу, осматривая собравшихся. Ментальное зрение показывало ей, что все скорбят. Хоть что-то объединило и горожан, и Церковь. — Он хотел стать частью города. Поэтому мы выполним его просьбу. Прах растворится в воздухе и воде. Мы будем дышать тем, что от него осталось, и спорить с ним в ночи, как спорили при жизни.

Лада приподняла брови, и Кара запустила дрон. Он поднялся над постаментом, захватил урну и унес ее над головами. Кара шевельнула джойстиком, и аппарат стремительно рванул под пленку, помигивая огнями. Потом квадрокоптер развернулся и полетел вдоль сухой реки Маринер. Кара нажала кнопку, и урна открылась. Тонкий прах посыпался на город, рассеиваясь в воздухе. Всего несколько секунд и действо закончилось.

— Вот он и стал частью города, — сказал сзади кто-то тихо. — Теперь он среди нас.

Чипка сделал шаг и, повинуясь знаку Лады, произнес:

— Я скажу коротко. Я знал и Кер Дака, и Верховного Жреца. Первый оставил нам знания. Второй оставил нам мудрость выживания. Мы будем бережно хранить оба. Но, как сказал однажды Кер Дак: «Знание нельзя хоронить вместе с человеком, даже если человек — город». Мы будем продолжать жить и развивать город, к строительству которого приложили руки эти двое.

Люди начали расходиться — кто-то к гидропонике, кто-то к станции переработки, кто-то в тишину своих комнат в здании Академии. Люди Денклера раздавали ритуальные бутылки воды.

Лада оставалась на месте еще минуту, пока Кара не посадила дрон. Она забрала пустую урну. Целый этап в ее жизни теперь закрыт. Больше не будет ее отца, мудрого советчика, который хотел сберечь город. Теперь вся тяжесть решений лежит только на ее плечах. Она посмотрела вверх. Пленка над Академией была старая, латаная-перелатанная. В местах стыков солнечный свет преломлялся, играя синими отсветами. Она усмехнулась краем губ.

— Мы теперь в кольце врагов. Снаружи — Субстрат, внутри — беспорядки и Сопротивление. Это наследство моего отца. И мне с этим разбираться.

Чипка молчал. Он посмотрел на Ладу, и в этом взгляде было и подчинение, и осуждение: признание власти и несогласие с ней. Он наклонил голову.

— Николай Новиков умел слушать подчиненных, — сказал он. — И принимать коллегиальные решения. Надеюсь, он сказал тебе об этом.

Лада поморщилась. Ее отец учил править единолично. Демократия хороша в мирное время; когда есть опасность, она слишком неповоротлива. На войне скорость важнее совершенства. Пока ты совещаешься, враг уже уничтожит тебя. Но этому умнику не понять логики управления.

Будучи снаружи, она сильнее слышала шум города. И в этом шуме ей чудился голос Николая. Многие знали его когда-то — и теперь, читая их мысли, она слышала его через призму чужого восприятия. Положительных воспоминаний было больше, чем отрицательных. Наверное, это свойство человеческой памяти: плохое забывается, хорошее остается. Интересно, а как будут вспоминать ее?

Глава 30

Самый опасный цветок пустыни — это надежда, выросшая на могиле твоего прошлого.

Имба шагал по пескам, вдыхая холодный и разреженный воздух. Дышать было тяжело — кислорода почти не осталось, а тратить заряд ИГК не хотелось: путь был долгим. Первые часы дня давили сильнее, чем ночная драка.

Пустыня не была безжизненной. В разных местах чернели пятна — тела раненых химер, медленно ползших к низинам, чтобы умереть. Субстрат найдет их трупы везде, но пока они были живы и опасны. Большинство, заметив человека, лишь поворачивали головы, агонизируя после потери своей Особи-администратора. Но попадались и другие: с целыми лапами, но разбитыми гребнями, не слышащие команд, но чующие кровь и тепло.

Одна из них напала, когда Имба вышел на плоский участок, где песок осел, обнажив базальтовую плиту. Она была вдвое выше обычной химеры, неуклюжая, но опасная своей массой. Первый и второй удары по ней прошли мимо — даже раненая, тварь была быстра. Имба отступил, сделал вид, что оступился, и на бросок чудища ответил ударом сверху. Клинок вошел под ухо, словно вода в песок. Химера взвыла и сбила его лапой, пробив грудь. Имба ударился о скалу, ребра хрустнули, осколки впились в легкие. Дышать стало невозможно. Симбионт тут же стянул разрывы, начал их сращивать. Боль утихла, словно ее накрыли плотной тканью. Без дыхания он мог продержаться полчаса, но не сражаться. Имба ввел в кровь коктейль гормонов. Время замедлилось, каждый удар стал отчетливым. Он вонзил меч глубже, до гребня. Тварь обмякла, и песок принял ее с сухим шорохом.

Воин выбрался из расщелины и опустился на колено, пытаясь вдохнуть. Левое легкое залито кровью, в правом — пневмоторакс. Он добавил эндорфинов, надел маску, открыл подачу кислорода. Боль отступила, осталась только тупая, ноющая регенерация. Несколько минут он не двигался, давая Симбионту восстановиться. Наконец, правое легкое расправилось, в левом началась откачка крови. Имба подумал, что еще одну такую встречу не выдержит.

Дальше он шел осторожно, экономя энергию. На дальнем уступе заметил химеру с двумя гребнями — она что-то жевала у земли. Имба вышел на открытое место, присел, коснулся переключателя. Химера подняла голову, поводила гребнями и опустила их, не найдя цели. Прошла мимо, шурша лапами, и скрылась. Имба дождался тишины и выключил блок. Осторожно вдохнул — легкие работали.

Днем он прятался в тени черных валунов, ночью двигался по звездам и Фобосу — тот пролетал с востока на запад за несколько часов. Деймос плыл медленнее; по их положению Имба сверял направление. На плаще проступила соль. Хотелось есть. Он выследил пустынного тушканчика, убил его и съел без обработки. В низине нашел съедобную грибницу, выкопал ее, выпил сок. Вкус был горьким, но голод ушел.

Ближе к полуночи он нашел то, что искал, сам не зная, как оно выглядит. В море ржавого песка стоял цветок — живое среди мертвого, темное в ослепительном свете. Цветок был огромным, его чаша могла бы укрыть человека. Толстый стебель уходил вглубь каменистого грунта, будто впивался в сердце планеты. Главное — соцветие: семь лепестков, черных как космическая бездна, бархатистых, поглощающих свет. На солнце они отливали фиолетовым, в тени казались бесцветными. От него шел запах — металлический, с нотами влажного камня после дождя, которого здесь тоже не бывало. Это было не просто растение, а явление, знак, загадка пустыни. Сорвать его казалось кощунством, но пройти мимо было невозможно. Он был зовом, написанным для сердца.

Имба вспомнил Черную Книгу: «Когда придет час, зацветет в пустыне черный цветок, и тот, кто сорвет его, узрит путь». Он вспомнил предупреждение Сетера. Здесь жил Субстрат: сеть, корни, черные гифы, уходящие вглубь. Здесь рождались южане — твари, нападавшие на бадавиев. Если у него нет предложения, надо его создать. Иначе он навсегда останется приманкой.

— Я часть тебя, — сказал Имба тихо. — И Симбионт во мне — часть Субстрата. Мне нужно поговорить.

Ответа не было. Имба знал, что сразу его не будет. Он прижался щекой к теплому камню, сел на колени. Почти одновременно из-за валуна появилась длинная тень.

Она стояла, как вытянутый жезл. Почти человек, только на голове гребни, шевелящиеся, как травинки. Химеры, что должны были ее сопровождать, исчезли. Имба понял. Симбионт под кожей задрожал.

— Ты пришла не за мной, — сказал Имба. В разреженной атмосфере голос был тихим. — Ты пришла услышать, чего я хочу.

Особь наклонила голову — не угроза, а знак. Ее лицо поймало свет Фобоса, и Имба увидел, что у нее нет рта. Кожа была такой же гладкой, как у чаши цветка. Она подсказывала ответ. Он протянул руку.

— Я предлагаю не сражение. Я предлагаю переговоры.

Особь указала на землю, потом ушла за гряду. Имба подошел и увидел вход в Обитель. В этом районе их не было — он знал это точно. Южная пустошь, мало кислорода, бури. Тем не менее вход был. Грибница не отзывалась; вниз вела лестница из мертвых гифов. Он спустился.

Воин шел по галерее, как по высохшему руслу. Стены были покрыты известковым налетом — след воды. Красная пыль просачивалась сквозь трещины, намокала от влаги, прилипала к камню. Над головой пустыня шуршала песком и морозом; глухой шум отдавался в груди.

Имба запоминал повороты, пока коридор не расширился. Впереди открылся зал. Здесь пахло прелыми корнями.

Гифы Субстрата ударили внезапно — тонкие, белые, из щелей и самой поверхности камня. Они обвили его, как туман, и тут же сжались, став твердыми. Имба отпрянул, но гифы не знали языка боя. Они не остановились, обвили бедра, плечи, грудь, подтянули к стене. Он успел вдохнуть и задержать воздух, пока кокон запечатывался, оставив щель для лица.

Симбионт дернулся. Горячие волны пробежали по мышцам, насыщая кровь, экономя кислород. Имба ждал боли. Но ее не было — только осторожные, почти ласковые сжатия, как руки массажиста. Мягкое тепло согревало кожу. Был шепот — не звук, а запахи и вибрации. Запах мокрого железа, прохлада камня, мерцание линий.

Он ответил, так как общался с Симбионтом: показал ладонь без оружия, мысленно — темные коридоры, песок, клан, Обитель, лица, себя с поднятыми руками. В ответ пришла волна образов: огромный организм из переплетений, зал с живой массой, миллиарды гифов выходят наружу, существа строят, охраняют, поют. Над этим — чувство порядка и управления. Это было его «я».

— Ты… спишь, — понял Имба. — Спишь и ждешь.

В ответ — мерцание маленьких существ, некоторые открывают глаза и снова закрывают. Смысл: я сплю и работаю во сне.

— А я здесь зачем? — Имба попробовал пошевелить пальцами. Гифы ослабили хватку, потом снова сжались, мягко, как если бы ждали просьбы. — Ты собираешься меня поглотить?

В ответ — запах чужой крови. Образ: химера разрывает бадавия, вынимает органы. Вспышка отторжения. Смысл: нет, не поглощение, считывание.

— Читаешь… значит, поговорим.

Имба напомнил себе, что в нем два существа. Симбионт осторожно касался гифов, изучая их. Было ощущение, что два близких организма заняли соседние места, как дикий и домашний гриб — не враги, а дальние родственники.

— Эти ходы, — начал Имба, — отличная крепость. Но для тебя они были домом, мозгом…

Мерцание подтвердило это. Пещеры были наполнены живым телом, узлы соединялись, в каждом рождалась программа. Затем белые пустоты, как сейчас, — потери, как будто половина тела исчезла за ночь.

— Случилась катастрофа, — понял Имба.

В ответ он показал огненный гриб, города, смытые водой, леса, срезанные пожаром, небо, полное дыма и яда. Люди в серых костюмах бежали, держа детей на руках. Он показал ракеты, скрежет разгонных ступеней, бездонную пустоту космоса. Красную планету со скудной атмосферой и ледяными шапками. Прозрачные купола из пленки, под которыми росли первые травы.

— Мы покинули свою планету, — сказал он сдержанно. — Теперь учимся выживать здесь. Наша техника не всемогуща, но согревает, дает воздух. Мы можем помочь. Если соединить знания, мы вернем жизнь этим землям. Сделаем то, что... — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — что у нас зовется зеленью, дождем, открытой водой. Воздухом, в котором много кислорода, — от него кружится голова.

В ответ Субстрат показал холодные цифры: города угасают, как свечи. Люди в стеклянных туннелях чинят роботов, но вымирают. Бадавии в палатках выживают, но их мало, и они зависят от воздуха. Итог: все обречены.

Имба вздохнул. Симбионт внутри поддерживал его. Он продолжил:

— Зачем враждовать? — спросил он. — Мы можем стать началом перемен. Дай нам шанс.

Субстрат ответил образами. В темноте выросло что-то, похожее на переплетение гифов: «я есть мы, мы есть я». Вспышка: зубы, тени, южане — его дети, рой гибких тел, выносливых и быстрых, как иммунная система. Еще кадр: особи, собранные из лучших матриц; химеры, обшитые броней из песка, кожей для бури и радиации. Потом — вспоротые тела Непримиримых: химера ломает бадавия. Все это без эмоций — только запись результата, анализ ошибок, пути оптимизации.

— Ты создал химер и особей для выживания, — тихо сказал Имба. — Не уничтожаешь бадавиев полностью, чтобы тренироваться. Но мы не твои враги. Твоя цель — выживание. Но если ты нас поглотишь, получишь силу на миг. Если договоришься — получишь вечное развитие.

Пахнуло озоном, как при разряде. Гифы замерцали, как будто кто-то разбирает старую сеть на капилляры. Имба понял: он разговаривает не со всем Субстратом, а с его местной частью.

— Зачем нам вражда? Если ты был разумом, то разумы должны уметь договариваться.

Субстрат показал адаптацию в аду: из радиоактивной тьмы выползают слепые гибриды, чтобы прожить минуты на поверхности. Их панцири плавятся, тела рвутся, но с каждым поколением они крепче. Они не жалуются — они учатся, передавая данные в глубину. Это цивилизация, которая спит и эволюционирует во сне.

Имба слушал и смотрел. Пустыня, которую он считал адом, теперь казалась терпимой. Ветер был мягче, пыль не ранила кожу, солнце жгло поверхностно. Он, человек, поддерживаемый Симбионтом, пьющий воду из росы, мог бы выжить здесь день, неделю, может, жизнь.

— Вы выжили там, где мы не прожили бы и часа, — сказал он спокойно. — Мы бы строили убежища, уходили под землю. Но сколько длится убежище, если все вокруг враждебно? Год, век? Ты же выжил миллионы лет.

Ответ — сухая гордость, без превосходства. Теперь, когда атаки стихли, ветры утихли, радиация спала, Субстрат решил: пора выбираться на солнце и захватывать планету.

Имба лежал, наблюдая, как Симбионт прокручивает образы.

— Тогда скажи, почему война? Почему ты посылаешь южан на наши пути? Почему уничтожаешь нас?

Субстрат показал песчаное поле с маркерами, как шахматную доску. В одних клетках — «нельзя», в других — «можно». Линии приводили к вариантам цивилизации. Субстрат ставил эксперименты в борьбе за выживание. Он не различал своих созданий и людей. Он показал перерождение в пустыне: умирающий бадавий ползет к грибнице. Гифы поглощают его, вплетая личность в сеть. Страх становится датчиком, гнев — инструментом, привязанности стираются. Сеть создает новые тела, готовые к бою, минуя годы обучения.

— Ты считаешь их живыми? — спросил Имба. — Он видел такого: как тот безразлично воюет и смотрит на небо. Воин не стал скрывать чувства. Он показал: отсутствие привязанностей убивает, а милосердие спасает. Отступление может быть жертвой, а последнее слово — поворотом судьбы. — Чувства не слабость, а сила, что сплачивает людей. Любовь не болезнь. Она заставляет нас делать невозможное. Мы заботимся друг о друге — в этом наша сила.

Субстрат обрушил на него поток изображений об уязвимости людей. Но главная проблема — в убежденности людей в собственной уникальности. Это справедливо, если на формирование личности уходят годы. Но если личность можно скопировать за месяц — что тогда остается от ее значимости? Истинная ценность не в индивидууме, а в выживании вида. Люди тоже способны на жертву ради других, но всегда сопровождают это ненужным пафосом.

— Потому что человеческая жизнь бесценна, — спокойно возразил Имба. — Мы не умеем возвращать мертвых.

Субстрат надолго замолк. Имба уловил молчаливый ответ: «А я умею».

— Что ты собираешься со мной делать? Почему не поглотил меня сразу?

Ответ возник мгновенно: сначала перед глазами появилась спираль ДНК с узлами, пометками, корректировками. Чуть в стороне — схема нервной сети с выделенными участками, где реакция была быстрее ожиданий, где решения вспыхивали, как прыжки тушканчика. Затем — серия сравнений с другими образцами: у тебя такое, у них иное. Высокий потенциал.

— Ты подходишь под матрицу для сборки, — спокойно объяснил Субстрат. — Мы анализируем тела, память, реакции. Поглощение отложено — мы не хотим терять то, что можно воспроизвести и улучшить.

Имба кивнул в темноту. Он ощущал на себе пристальное, но лишенное тепла внимание — не заботу, а методичную работу. В этой методичности не было злобы; все происходило, будто он оказался у специалиста, проводящего обратный инжиниринг его тела. Субстрат не собирался оставлять его в живых — в его системе ценностей не существовало понятия «индивидуальная жизнь». Деление на особей — временная, вынужденная мера, удобная для текущей задачи выживания. Индивид для него — как клетка для организма: полезная, функциональная, но заменимая, потому что таких клеток миллиарды.

Имба лег глубже в коконе. Пустыня сверху шуршала песком, как вода. Внутри работали два существа, не обязанные понимать друг друга, но все равно пытавшиеся это сделать. В их разговоре не было победителя, была только работа — долгая, как вторая зима, терпеливая, как сама планета. Если он хотел выжить, пора было действовать.

Он собрал внимание в узкий луч и послал в гифы команду — ту же, которой когда-то подчинил Симбионта бадавиев. Не просьба, а приказ: «Отступи. Подчинись».

Ответ Субстрата был мгновенным и жестким. Гифы не только не отпустили его, они заглушили команду. Симбионт под ребрами вспыхнул — будто подставил спину и плечи. Имба надавил сильнее. Началась безмолвная схватка разумов. Он атаковал чужое сознание, пытаясь подчинить его. Субстрат сопротивлялся цепко, как зверь в ловушке, но без паники: когда Имба давил на один слой, тот уходил на соседний, снимал нагрузку, размыкал связь.

Равновесие держалось долго. Победа человека была невозможна: его ресурсы конечны, у Субстрата — масса и вечность. Ему была нужна подмога. Его мать, Тара, часть Субстрата, и он надеялся, что она поддержит его. Он тихо позвал: «Мама! Мне нужна твоя помощь!»

Долгое время не было ответа. Имба позвал еще и еще, с каждым разом отчаяннее. Сознание затуманивалось, дыхание перехватывало. И вдруг на границе чувств, отозвался родной голос: «Я здесь, сынок! Чувствую, что ты в беде. Я хотела, чтобы ты был со мной по доброй воле, а не так».

Имба ощутил поддержку Тары — словно под тяжестью вдруг кто-то подставил плечо. Он выдохнул и усилил сопротивление. Начал искать слабое место — там, где локальный узел соединялся с телом целого. Тара помогала, как слух музыканта ищет нужную ноту. В вибрациях гифов он почувствовал серебристую жилу — тонкий канал наружу, в общий массив. Имба не разорвал его, а перехватил. Поставил фильтр и направил поток на себя. Связь с главным телом стала вязкой, с задержками, и у него появился рычаг.

С этого мига равновесие качнулось в его сторону. Он уже не сколько защищался, сколько овладевал чужим сознанием. Вскрывал функции, как ящики: анализ, сбор, перестройка. Читал их, менял местами, блокировал лишние пути. Тара помогала, передавая знания. Когда локальная версия Субстрата поняла, что связь с общим телом потеряна, она дрогнула. В эту дрожь Имба вложил спокойный, твердый приказ: «Отпусти. Раскрой».

Напряжение лопнуло, кокон разорвался, гифы сползли с плеч, как сырые водоросли. Имба сел прямо на камень, вдохнул острый холод пещеры, почувствовал, как Симбионт гасит боевой настрой, убирает лишнюю химию из крови. Вокруг стояла тишина, не пустая, а внимательная. Подчиненная грибница застыла, словно присевшее животное, и ждала.

— Спасибо, мама, — мысленно сказал он.

— Рада помочь, сынок, — ответила она. — Помни, я всегда буду за тебя.

Имба мог уйти, но он пришел не за этим. Уход был бы бегством, а не ответом. Разговор даже с усеченной частью показал, насколько их разум далек от человеческого. Для Субстрата люди — сырье, органы памяти, инструменты, не партнеры. Значит, убеждать бесполезно — нужно вписываться. Он посмотрел на гифы, как на ткань для письма. Вся сеть устроена так: каждый узел, даже самый маленький, может предложить общий путь. Слабые маршруты угасают, сильные выживают через конкуренцию путей. Вот где надо действовать.

— Работаем, — подумал он. — Дай мне доступ к твоему «языку», к способу, как ты складываешь решения в пакеты.

Субстрат раскрыл интерфейс. Имба вошел в него, как в вязкую воду: ощутил слои приоритетов, тянущиеся дорожки, знаки безопасности, маркеры сна и бодрствования. Симбионт двигался рядом, мягко, как переводчик.

Они начали собирать образы в узор. Первый слой — перемирие. Он показал пустыню, где два племени не воюют, не крадут грибницу, а мирно сосуществуют. Показал, как бадавии складывают оружие на границе, а особи замирают напротив. Над всем этим — приказ: обмен данными вместо жизней.

Второй слой — поставки. Он достал из памяти карты обмена между колонистами и бадавиями. Показал, как бадавии приносят узлам Субстрата воду, минералы, органику. Взамен получают пищу и материалы. Обозначил маршруты и точки обмена. Субстрат не может делать механизмы, а люди не умеют беречь ресурсы планеты. Сотрудничество взаимовыгодно.

Третий слой — выход за пределы мира. Воин показал Аванпост с выкопанным кораблем, траектории от Марса к Земле. Показал часть Субстрата в контейнере, споры, летящие на Землю. Не для захвата, а чтобы прорасти, очистить планету. Для сети — это диверсификация рисков, новый канал питания и информации. Он осторожно добавил детали: что такое полет, какой вес, какая защита потребуется.

Пакет образов получился плотным, как ДНК в хромосоме. Он пометил его печатью локального Субстрата и отправил через перехваченный канал в общую базу.

Ответ пришел не сразу. Сначала по сети прошел шелест — дальние узлы ощупывали пакет, пробовали его на прочность логикой. Потом вернулась тишина, как после вечернего ветра.

— Концепт принят к оценке, — наконец ответил Субстрат. — Требуются доработки: риск-матрицы не согласованы, ресурсные потоки неполны, протоколы контроля отсутствуют.

Имба выдохнул — именно этого он и ждал. Но следующее сообщение поразило его.

— Возможно использование как приложение к проекту «Варис». Вариант может повысить его эффективность.

— Какому еще Варису? — спросил он вслух, хотя звук не был нужен. Имя отозвалось, как камень, брошенный в воду: круги пошли во все стороны.

Сеть ответила потоками данных. В них — мальчик, дающий указания взрослым, подросток, бегущий по песку быстрее птицы, юноша, за которым идут. Это был его сын, Варис. Тот, кого бадавии называли Спасителем. Но не тем, каким они его представляли. Он вышел из Колонии людей, но связан с обителями бадавиев. Через него сеть Субстрата получит поддержку и защиту. Через него контейнеры с Субстратом смогут уйти на Землю — с его волей, его подписью, его людьми. Война с южанами станет не нужна.

Субстрат нарисовал карту пустыни с красным пятном — участок, защищенный ветрами и геологией. Здесь сходятся потоки воздуха, образуя ураганы. Здесь будут производить тварей, сюда по договору кланы бадавиев станут отправлять воинов. Здесь сойдутся клинки и когти — не для грабежа, а для тренировки. Кузница выживания. Для Субстрата — способ не терять остроту. Для людей — способ не забыть, как держать копье.

Кровь застучала в висках Имбы. Он видел расчетливую логику, выгоды и ужасы предложения. Оно не было человеческим, но служило выживанию. Симбионт внутри коснулся сердца, словно говоря: дыши.

— Я этого не хотел, — тихо сказал он в сеть. — Но лучше так, чем никак.

— Локальный минимум боли и максимум устойчивости, — ответил Субстрат. — Модель показывает: вид выживает при наличии контролируемых стресс-зон. Отсутствие борьбы ведет к деградации. Без войн у человечества нет прогресса. Потребуются поколения, прежде чем люди перестанут сражаться. Утилизация агрессии лучше саморазрушения.

— Привыкнет к лямке, — с горечью уточнил Имба.

Он замолчал. На языке стояли пыль и соль. Субстрат тоже воевал, но только с природой. Люди же предпочитали воевать сами с собой. Субстрат проанализировал ситуацию и решил дать людям выход агрессии. Умный ход, но вряд ли бадавии согласятся на войну без шанса на победу. Но сейчас время не для торга, а для согласия. Это поколение его проклянет, но, возможно, следующее поймет: он дал им шанс выжить.

— И еще модификации, — добавил Субстрат.

Гифы снова покрыли руки Имбы, плечи, горло — уже не как плен, а как процедура. Симбионт под кожей отозвался без тревоги: вмешательство пришло не с мечом, а с лекарством. В легких открылись дополнительные складки, запасные клапаны на случай пыли. Слизистые получили новый состав — тонкий песок больше не будет резать их, как стекло. В костях появились упругие нити — белок, держащий нагрузку и возвращающий форму. По нервам прошел искрящийся дождь ускоренных путей обводных рефлексов. В глубине кожи легли микросоты — они помогут Симбионту управлять ресурсами, подстраивать кровь под условия пустыни. И метка на запястье — ключ доступа к узлам, согласившимся на перемирие. Он станет их голосом.

— Дар Варису, — сказал Субстрат, и в ладонь Имбы легла маленькая, твердая вещь размером с кулак, гладкая, как стекло.

Имба сжал предмет.

— Возвращайся к своим, — сказала пещера чужим голосом, в котором уже звучал его собственный оттенок. — Передай правила. Я могу ждать вечность, но для вас время ограничено. Проект «Варис» уже идет. Теперь тебя выслушают — я передам наше соглашение всем вождям через их матерей. Ты будешь проводником решения, Пророком.

Имба поднялся. Ноги были крепки после долгого марша, но боли не было. Плечи — легкие. Дышать стало легко. За пещерой песок шуршал в такт его дыханию.

Выход был узким. Он протиснулся и замер, прислушиваясь к пустыне. Ветер с востока приносил запах железа и далекого дыма. На горизонте темная линия бархана искажала свет. Там его люди. Там его сын, о котором он теперь знал больше, чем хотел, и меньше, чем нужно. Там его мир, который предстоит менять.

Он сделал шаг, еще один. Гифы у стен дрогнули, словно кивнули на прощание. Солнце ударило в глаза, далекое, но яркое. Вся планета снова стала большой, но уже не безмолвной. Она слушала и отвечала.

Пустыня над Обителью выла ветром, гоняя щебень по склонам, но под рыжим грунтом стояла тишина, похожая на безмолвие высохшего водоема. В подземном зале размеренно дышал Симбионт, и только шорох шагов нарушал покой. Воздух здесь был прохладным, тяжелым, пах влажной пылью, сухим мхом и смолистой зеленью. В узких нишах светились биолампы — их мягкое сияние скользило по стеклянным поверхностям, отражалось на известняковых куполах, на лицах, испещренных следами песка.

Октавиан шел первым. За ним, глухо постукивая тяжелой обувью по каменным плитам, двигались носильщики. На носилках покоились тела, укутанные в грубую ткань; лица были открыты, на глазах — тонкие пластинки черного обсидиана. Остальные молчали. От скорби слова притупились, как клинки после долгой схватки.

Самый просторный зал в Обители спускался к круглому озеру. По стенам тянулись тонкие жилки, по которым медленно двигался воздух. Иногда Симбионт раскрывал влажный лепесток, выпуская волну свежести; люди вдыхали глубже, чувствуя привкус скорби.

Хранители уже ждали. На их рукавах поблескивали белые ленты, покрытые солевыми кристаллами. На столе у стены лежали стеклянные шарики, отшлифованные до блеска, рядом — тонкие трубочки, маленькие воронки, щипцы. Один из хранителей достал плетеный шнур из сумки. На его лице плясали синие тени от газовых горелок. Октавиан поднял руки.

— Начнем, — произнес он.

Тишина стала плотнее.

Сначала он назвал имена, глядя на родных и на тех, кто замер у входа, протянув руки. Имена эхом разносились между колоннами, ложились на гладь озера. Октавиан знал каждого: помнил их смех в стенах Обители, жаркие споры в засадах, руки на тетивах. Теперь его долг — проводить их.

Он взял первый шарик. Стекло еще хранило тепло после выплавки. Хранитель поднес тонкую трубку к губам мертвого. Октавиан положил ладонь на грудную клетку, надавил. Изо рта вырвался сухой выдох, будто сама пустыня прощалась. Воздух прошел по трубке в шарик, на внутренней стенке выступила пленка влаги. Хранитель быстро поднес его к пламени горелки, запаивая стекло, после чего раскаленным металлическим стержнем проделал в нем отверстие. Бусина остыла, стала прозрачной.

— Тони, — тихо произнес Октавиан, прижимая шарик к губам, как клятву. Затем нанизал его на шнур рядом с другими пузырьками дыхания, застывшими в стекле навсегда.

Он надавил на грудную клетку другого павшего, и воздух с шумом вырвался из легких. Иногда звука не было — тогда он прижимал ладонь сильнее. Порой под пальцами хрустели ребра, будто ломалась ветка, и он стискивал зубы, сдерживая проклятие. Кожа его рук чувствовала остаточное тепло тел, едва уловимый жар, застрявший в тканях. Руки, привыкшие к мечу, теперь выполняли работу, требующую деликатности.

— Дрем, — сказал Октавиан, и еще один шарик скользнул по шнуру.

Хранители работали слаженно: один подавал шарики, другой ловко запаивал их в пламени и делал отверстия, третий аккуратно записывал имена в свиток, чтобы позже передать бусины родным. Те стояли в глубине, у выхода, не сводя глаз с ритуала. На груди у многих висели нити с несколькими шариками; при каждом движении стекло издавало едва слышный перезвон, сливаясь с ритмом дыхания.

Когда завершили первую восьмерку, тела понесли к Симбионту. В зеленой, пульсирующей массе раскрылась мягкая створка, похожая на влажную губу. Плотные гифы раздвинулись, открывая прохладную глубину.

Тела осторожно уложили на поверхность, и Симбионт медленно накрыл их сетью гифов, словно укрывая одеялом. Затем зеленая ткань задышала — сначала неровными волнами, потом ровно и глубоко, как спящее существо. Воздух стал свежее, будто кто-то открыл люк в мир без пыли. Ближе к озеру люди вдыхали глубже.

— Он принял их, — сказал старший хранитель. — Он даст нам дыхание.

— Он берет наших, — отозвался голос справа. — Значит, он с нами.

Октавиан уловил подавленный шепот, сдержанный плач — здесь скорбь не выплескивали наружу. В этом зале плакали так, чтобы слышали только ушедшие и тот, кто дышал за всех.

Вождь продолжал ритуал, пока не закончились имена. Каждый шарик ложился на шнур, каждый шнур — на грудь кому-то из живых. Пальцы сжимали стекло, и оно впитывало их тепло. На некоторых шариках появлялись тонкие трещинки, похожие на сеть высохших каналов в глине. Получившие бусины прикладывали их к губам и носу, вдыхая, будто пытаясь уловить последнее дыхание тех, кто больше не поднимется под багровым небом.

Октавиан отступил, когда последнее тело растворилось в Симбионте. Он на мгновение закрыл глаза, и перед ним вспыхнули образы: красный песок, черные тени хищников, короткий свист арбалетных болтов. Бадавиев становилось все меньше, и он не знал, как это остановить. Он был вождем Непримиримых и дал клятву сражаться до конца. Смерти он не боялся. Но понимал: смерть ждет не только его, а все его племя. Вождь выпрямился, снял с пояса нож. На темляке звякнули его собственные шарики, их было четыре. Октавиан всегда носил их на рукояти. Иногда казалось, что от этого она теплее, будто клинок помнит, зачем создан. Мужчина поднял нож к виску, медленно опустил — салют небу, Симбионту и племени. Двуединый ведет нас.

— Мы на вашей дороге, — тихо произнес он тем, кто ушел, и тем, кто дышал за всех. — Мы не закончили. Мы отомстим за вас. Пока есть вдох, будет и выдох.

Ритуальные слова стерлись от многократного повторения. Все чаще Октавиан ловил себя на мысли, что не верит в них. Утешало только одно: при таком ходе событий скоро хранители примут и его последний вздох, а заботы о Непримиримых перейдут к преемнику. Смерть всегда находит в человеке самого красноречивого адвоката.

На поверхности озера Симбионта зашевелились прожилки. Из них вырвалось легкое облако спор, невесомое и мерцающее в свете биоламп. Хранитель поспешно отступил, прикрыв споры сеткой, чтобы никто их не вдохнул. Теперь в этих спорах была частица тех, кто погиб за Обитель.

Когда люди стали расходиться, Октавиан задержался у края зеленой массы. На поверхности ритмично дышала живая ткань, а под ней покоились ушедшие. Симбионт не спрашивал почему. Он просто принимал. Он был родственником Субстрата, скрытого под песками — тем, кто однажды сделал другой выбор. В такие ночи Октавиан часто думал об этом: как близки враг и дом, как тонка та нить, что отделяет питание от хищничества. Он склонил голову, как перед невидимым близнецом, которого однажды выбрали первым. Этот выбор повторялся каждый день. Вождь поднял руку, и в ответ от Симбионта пришло едва заметное движение воздуха — вдох. Октавиан тоже глубоко вдохнул, занимая свое место среди живых.

Глава 31

Правда Пророка убивает бога ради веры.

Пустыня встретила Имбу сухим, почти неуловимым шорохом ветра. Порывы катились по барханам длинными волнами, разламывая свет на острых ребрах песка. Симбионт сохранял ровное дыхание, изнутри согревал горло, раскрывал в легких дополнительные складки, чтобы пыль не царапала ткани. Под костным панцирем груди глухо билось сердце; в кармане покоился твердый, словно костяная бусина, дар. Имба не извлекал его, словно оберегал пламя в ладонях. Он шел по пустыне уже семь дней, но не замечал времени. Тело обходилось минимум кислорода, еды и воды. Воин шел быстро, механически переставляя ноги. Голова была занята размышлениями. Он думал, как донесет свою пророческую миссию до соплеменников, как укажет им путь. И как они примут его.

Химеры избегали его; увидев издалека, они убегали или зарывались в песок. Но Имба чувствовал их даже под песком. Особи неотступно следовали за ним — то ли охраняли, то ли ждали удобного момента напасть. Хотел он этого или нет, он стал частью Субстрата. Он стал его волей, проводником и инструментом.

Наконец, показалась Обитель Октавиана. Он не собирался идти сюда, но как теперь понял, его вела чужая воля. Стражи Непримиримых заметили его еще у дальнего гребня. Три фигуры вырисовывались на фоне неба, черные и жесткие, словно оголенные кости. Они двинулись навстречу. Узнали его сразу — по походке, по манере держать плащ, по тому, как он ставил ноги на зыбкий песок.

— Имба, матери обителей принесли Откровение. Мы ждем твой путь, — сказал Кронос, внимательно изучая его, задерживаясь на глазах, словно он искал в них чужеродное пламя.

Два спутника Кроноса бухнулись на колени:

— Пророк!

Кронос резко мотнул головой:

— Это еще предстоит доказать.

Имба тяжело вздохнул. Теперь назад пути не было. Он должен играть свою роль — чего бы это ни стоило. Он может не говорить и не поступать так, как написано в Черной Книге, но это ничего не изменит. Все равно произойдет так, как предсказано, а его слова и поступки перепишут. Знание будущего лишает его свободы выбора, ему не изменить события, но можно попытаться изменить последствия их. Возможно, его роль — не слепо следовать пророчеству, а наполнить его человечностью. Его цель — высшая: сохранить само существование человека. «Если уж суждено стать злом в глазах мира — пусть это будет зло, которое спасет мир», — мелькнуло у него в голове.

— Встаньте, сыны мои. Я принес Великое Откровение. Но я только укажу путь — проложит его Спаситель.

Воины встали с колен, но головы не подняли. Один сказал:

— «Он будет устами Моими в мире песков. Слушайте его, ибо говорить через него будет Ветер Вечный». Черная книга, глава третья.

Кронос бросил на него неодобрительный взгляд и проговорил:

— За неделю собрались отцы и матери почти всех обителей. Такого собрания никогда еще не было. Руководит Октавиан. Хоть что-то правильное осталось в этом мире.

Он помолчал и поклонился, пропуская Имбу вперед.

Имба с горечью подумал, что Пророк обречен видеть, как друзья и соратники застывают в мраморе поклонения. Он поднялся так высоко, что больше не может спуститься к ним — только смотреть сверху, как его отражение в их глазах искажается до неузнаваемости. Кронос еще сопротивляется, но и он не пойдет против своего народа. Субстрат заковал бадавиев их верой.

Октавиан собрал совет на древней площадке на поверхности Марса — круглом пространстве из обветренных плит, куда не проникает песок. Солнце висело у горизонта тусклым красным диском, тени вытянулись, лица почти исчезли в них, обретая пугающие очертания. Обители прислали отцов. Здесь же были матери Обителей, командиры отрядов и даже простые воины. Имба впервые видел так много бадавиев в одном месте — тысячи, и все они безмолвно взирали на него. В центре оставили пустой круг, где стояли Октавиан, его отец Сетер и Лита, Матерь Обители Посланницы.

Имба вошел в круг и скользнул взглядом по толпе. Там, где раньше он видел поддержку, свободу и равенство, теперь горели огни фанатизма. Руки, которые прежде жали его в дружеском приветствии, теперь протянуты в молитвенном жесте. Голоса, звучавшие в спорах и смехе, теперь сливались в хор восхвалений. Он перестал быть Имбой-человеком и стал голосом Черной Книги.

Октавиан шагнул навстречу, обнял его по-братски — крепко, сдержанно, кратко. Его рука была жилистой и сухой, как ветвь. На мгновение их лбы соприкоснулись, и оба услышали в другом дыхание утреннего ветра пустыни.

— Спасибо, что уберег тела тех, кто был с тобой, — сказал Октавиан. — С помощью Кроноса мы нашли их и сохранили последние вздохи. — Он снял шнур с шеи, отделил два крайних шарика и протянул Имбе. — Это последний выдох Тони и Дрема. Думаю, они были бы рады остаться с тобой.

Имба взял шарики и сжал их в кулаке. Он склонил голову и заплакал. Окружающие бадавии зашевелились.

— Смотрите, он дает воду мертвым! — выкрикнул кто-то.

Имба вытер слезы, затем добавил две бусины к своему темляку. Еще одна стычка с Субстратом — и для мертвых на шнуре не останется места. Или он сам станет такой бусиной, как предсказал Голос Бога. Но пока он жив и способен бороться со своим предназначением. Теперь судьба человечества была в руках тирана Лады, знает она об этом или нет. Если ей удастся построить корабль, Субстрат не нарушит сделку. А если нет?

Октавиан наклонился, сжал плечо Имбы, выпрямился и обернулся к бадавиям.

— Мы все слышали слова Субстрата. Он обратился к матерям обителей. Сказал, что Пророк должен принести Великое Откровение, предсказанное Черной Книгой. Если ты Пророк — говори. Мы тебя выслушаем.

«Они сказали Субстрат», — отметил Имба. — Значит, Симбиот подчинился ему, стал его проводником. Сколько бы бадавии ни пытались приручить Субстрат, в итоге он приручил их».

Имба шагнул в центр круга.

— Я был в пустыне… и видел черный цветок.

Бадавии синхронно опустились на колени. Воцарилась мертвая тишина — даже ветер замер. Имба указал рукой в центр круга. Песок вспучился, и из‑под земли стал расти черный цветок — точная копия пустынного виде́ния. Но вместо бутона проступили очертания скелета. По мере того как формировался цветок, в его сердцевине возникал человек: сначала кости, потом мышцы, сосуды, кожа… Наконец, он открыл глаза. Имба узнал свою мать.

Она соскользнула вниз, босые ноги коснулись песка. Имба выхватил из рюкзака одеяло, подошел, обнял ее и закутал в одеяло.

— Я надеялся, что ты вернешься ко мне.

— Я всегда хотела вернуться к людям, — тихо ответила Тара. — Но только теперь есть шанс, что меня примут. Я договорилась с Субстратом — вам не грозит поглощение.

Имба нахмурился. Тара выпростала руку из одеяла и махнула в сторону пустыни:

— Пока соблюдается перемирие. Это большая уступка с его стороны. Возможно, ты убедил его в ценности личности… Спасибо тебе за мое второе рождение.

Пальцы правой руки Тары превратились в ножницы, а левой — в иголку с ниткой. С невероятной скоростью две руки пробежались по ее одеялу, превратив его в подобие платья.

Имба отпустил Тару.

— Мама, это впечатляет, но прошу тебя не демонстрировать таких способностей прилюдно. Не осложняй свою адаптацию среди бадавиев.

Тара убрала ножницы и нитки, одна рука превратилась в зеркало. Она посмотрелась в него и быстро поправила волосы.

— Я должна хорошо выглядеть для своей миссии.

— И в чем она заключается? Только говори прямо, без уверток.

Теперь его мать выглядела не хуже любой Матери Обители. Имба подозревал, что бусы в ее волосах — часть головы, а кольца и браслеты — часть кожи. Она могла одеться и без его одеяла. Но это детали, важно, чтобы бадавии приняли ее.

— Вы с Ладой улетите с планеты, — ответила она. — Субстрат поставит Вариса приглядывать за городом, а меня — за бадавиями. Ты же не думал, что он даст им неограниченную свободу? Но не беспокойся, мы с Варисом все же люди и сможем договориться.

Имба отвел Тару к Сетеру и продолжил речь, обращаясь к племени:

— Вы сами видели чудо. Субстрат умеет рождать не только химер — но и людей. Он может даровать бессмертие тем, кто пожелает.

По рядам прокатился шепот. Имба думал о том, что это «бессмертие» — та же гибель человечества, только растянутая на века. Оно разъест все скрепы общества, оставив лишь эгоистичных особей, которые рано или поздно согласятся на поглощение. «Умный ход», — мелькнуло у него. Но даже это лучше немедленной смерти. У общества появилась отсрочка. А люди умеют приспосабливаться.

— Я говорил с Субстратом, — продолжил он. — Я договорился о мире, но условия будут тяжелыми…

Имба кратко пересказал встречу с Субстратом. Он описал коридоры, теперь безопасные для караванов, указал места для новых Обителей, где Субстрат уберет свои сети. Указал поле к юго-западу — там разрешено сражаться бойцам и тварям, и только там.

— Взамен Субстрат требует поставок, — продолжил он. — Вы будете приносить все, что нужно его узлам: воду, редкие минералы, мертвую органику.

Площадка загудела, как потревоженный улей. Молодые ударили древками копий по щитам, по кругу прокатился глухой, металлический звон. Отец Имбы, Сетер, криво улыбнулся. Октавиан молчал, его хмурое лицо выражало неодобрение, но он был мудр и понимал: это меньшее из зол.

— Мы должны платить дань?! — прошипел кто-то. — После всех битв, после крови мы должны склониться перед этой подземной плесенью?

— Это не подчинение, а равноправный договор, — жестко возразил Имба. — Давление Субстрата ослабнет, тропы станут безопасными, торговля оживет. Мы выживем и построим новые Обители. Альтернатива — война без шансов на победу. В конце — полное исчезновение людей с Марса.

— Правила в войне пишут сильные, — хрипло сказал старик с ожогами на щеках. — Если враг соглашается, значит, он слаб. Почему мы должны слушаться? Мы можем отвоевать лучшие условия.

— Потому что это не «враг», — спокойно ответил Имба, отметив, как у края круга шевельнулись тени. — Это мир. Он не говорит нашим языком. Хотите — зовите его создания химерами, особями, это не меняет сути. Он не уйдет. Планета принадлежит ему, хотите вы того или нет. Мы, люди, плесень на его теле. Песчаный тушканчик не борется с ураганом — он прячется в щель. Но все знают: тушканчик — самое адаптированное и плодовитое существо пустыни. Чтобы выжить, мы должны подчиниться.

Группа матерей обителей всколыхнулась и из нее вышла Лита:

— Бадавии, вспомним Черную Книгу: «И станет тот, кто познает сей цветок, Пророком вашим. Слушайте его, ибо слово его — мое. И укажет он путь к спасению». Глава третья, Откровение. Если мы не послушаем Пророка, Спаситель не придет, и мы погибнем.

— Красивые слова, — презрительно бросил молодой воин с начищенным клинком, — а пахнет все равно кровью. Я не сдам меч. Я буду бороться.

— Так и не принимай, — невозмутимо ответил Имба. — Есть поле для битв. Режь тварей до седых волос, если видишь в этом смысл. Кто смотрит дальше — пойдет по тропам и принесет воду. Выбор за вами.

Бадавии зашумели. Имба чувствовал: они не хотят принимать унизительные условия перемирия. Все идет по пророчеству Черной Книги, но люди не едины, как Субстрат, мнения расходятся. На единство уходит время, а времени нет.

В круг вышел Кронос.

— Я знаю Имбу. Знаю, как матери выхаживали его, когда принесли из пустыни. Я обучал его бою. Я дал ему первое оружие. Я сражался рядом с ним за наши обители. Но… — он помолчал, оглядел бадавиев, — я не знаю Пророка. — Он вынул меч, провел по клинку пальцем, голос стал скрежетом камней: — Истина Пророка не в словах, а в клинке, что отбрасывает тень сомнения. Ибо сказано в Черной Книге: «На чаши весов кладут не клятвы, а кровь. Кто неколебим в вере — устоит. Кого избрала Судьба — тот победит». — В его глазах замерцал свет, отраженный от корней грибницы. — Так велели предки. Так испытаем Великое Откровение и увидим, истинно оно или нет.

Снова поднялся гул. Кто-то кивал, кто-то кричал; один из молодых шагнул вперед, но Октавиан остановил его взглядом — острым, как лезвие. Командир поднял ладонь, и шум стих, как оседает песок без ветра.

— Кронос требует проверки Пророка в ритуальном поединке. Мы не можем отвергнуть наши обычаи. Но обычаи меняются…

— Мы сами решим, когда менять наши обычаи! — крикнул кто-то.

Октавиан нахмурился, подошел к Лите и тихо спросил:

— Кронос требует проверки Пророка, ты все слышала. Я уважаю Кроноса как воина, он имеет это право. Но на кону больше, чем его честь или честь Обители. На кону — судьба всех бадавиев. Поединка нет в Черной Книге. Можем ли мы отказаться от него?

Лита медленно подняла голову, ее взгляд скользнул по лицам, остановился на Октавиане. Потом она вышла в круг.

— Судьба всех бадавиев тяжелее, чем клинок одного воина. Но Черная Книга говорит не только о крови. В главе о «Трех Испытаниях» сказано: «Когда тень сомнения падает на избранного, да будет ему три пути: путь клинка, путь слова, путь тишины. Но лишь один откроет истину без растраты души». — Она сделала паузу. — Кронос выбрал путь клинка. Это его право. Но Пророк… — она обвела взглядом толпу, — разве он не прошел уже испытание словом, когда вел нас через пустыню сомнений? Разве не его тишина в пещерах дала нам силу? Даже самый острый клинок не разрежет узла, завязанного судьбой.

Бадавии зашумели. Послышались выкрики: «Только клинок указывает на мужчину», «Мы не знаем Имбу», «Он предлагает нам сражаться в поле, а сам?» и над всеми: «Поединок! Мы требуем поединок!»

Лита покачала головой.

— Выхода нет. Поединок должен состояться.

Октавиан кивнул и вернулся в центр круга.

— Поединок между Имбой и Кроносом будет здесь и сейчас. Пусть противники приготовятся и выберут равное оружие.

Кронос поднял свой меч.

— У меня такой же меч, что я дал Имбе. Пусть отцы обителей проверят оружие.

Несколько бадавиев принялись сметать мусор из центра круга и поливать его водой, готовя к поединку.

Октавиан подошел к Имбе.

— Я не хотел, чтобы это случилось. Но Кронос не оставил выбора.

Рядом оказалась Тара.

— Имба, ты тоже способен менять свое тело. Ты можешь превратить руку в нож и убить противника, а после сделать так, что клинок исчезнет.

Имба показал жест защиты от ереси.

— Я должен выиграть, как человек, и все должны это видеть, иначе это будет победа Субстрата. Бадавии не примут такой исход.

Тара вздохнула и отошла в сторону. Имба снял куртку, сорочку и остался в штанах. Достал меч, проверил остроту.

— Я уверен в своей правоте. Если я погибну, истина все равно останется. Обещай мне это.

Октавиан кивнул.

— Я сделаю все для этого. Я устал терять людей.

Сетер положил руку на плечо сына.

— Имба, Кронос — сильный противник. На мечах он лучший среди нас. Я бы советовал выбрать другое оружие.

Имба обнял отца.

— Спасибо за совет, папа. Но я буду сражаться тем оружием, что он дал мне. Тем, что бился с химерами. Пусть все видят: я не создание Субстрата.

Имба и Кронос вышли в очищенный круг. К ним подошла Ната, Мать Обители Запада. В руках у нее были два фиала темно-зеленого цвета. Она показала их всем.

— Чтобы поединок был равным, вы должны освободить тело от Симбиота. Тогда никто не будет иметь преимущества. Выпейте это.

Имба узнал фиал — настойку, подавляющий Симбиота. Без него его реакция, сила, выносливость станут обычными. То же — у Кроноса, если тот ему помогал. Но Имба привык к помощнику, и в этом его слабость.

Оба выпили настойку. Имба почувствовал, как тело стало слабее, словно после долгого похода. Симбиот исчез. Он стал обычным человеком. Впрочем, на периферии сознания он все равно чувствовал Субстрат. Он мог прийти ему на помощь в любой момент, как и сказала Тара. Вот только почти всегда помощь Субстрата оказывалась троянской. Он выстоит самостоятельно. Его долг перед бадавиями был выше усталости. Это придавало сил.

Пока отцы проверяли оружие, Кронос тихо сказал Имбе:

— Имбу, воина бадавиев, я мог бы убить с легкостью. Но я не могу убить Пророка.

— Я понимаю, учитель, — также тихо ответил Имба.

Кронос снял куртку, обнажив грудь, исполосованную шрамами.

— Я знаю, что сегодня погибну. Но если моя смерть откроет путь народу — я принимаю ее без сожаления. Сражайся в полную силу, не посрами старого учителя. Ради всех нас.

Имба приложил два пальца к голове — знак уважения к наставнику. Кронос вздохнул, поднял взгляд к небу:

— Мы ждали спасения с небес, а оно пришло из-под земли. Мы хотели рай, а получили ад. Но если мой народ выживет — оно того стоило.

Они подняли мечи в ритуальном приветствии.

— Пусть мой меч станет орудием Двуединого и откроет истину! — прокричал Кронос ритуальную фразу.

Имба, не опуская меча, ответил не по канону:

— Истина не рождается в поединке, учитель. Ее открывает Двуединый, когда мы готовы его слушать.

Поединок начался не как схватка, а как медленный, почти церемониальный танец — два мастера читали движения друг друга. Кронос, могучий и непоколебимый, атаковал с холодной точностью, каждый удар — урок, когда-то преподанный Имбе. Имба парировал, его тело двигалось с грацией, закаленной тренировками в городе и пустыне. В его глазах не было огня убийцы, только глубокая боль. Исход поединка предопределен — победа или поражение ничего не изменят в предначертанном Черной Книгой. Но есть разница: если он погибнет, Субстрат поглотит человечество. Если же выиграет, Субстрат готов уйти на Землю, и люди будут сохранены. Поэтому он должен остаться в живых — не ради себя, а ради этого хрупкого договора.

Они кружили, мечи пели — сталь против стали, воля против воли. Кронос нанес серию выпадов, вынудив Имбу отступать. «Дерись, мальчик!» — прорычал он, но в голосе звучало отчаяние, а не злость. Он видел в Имбе то, во что сам уже не верил — надежду.

Имба, стиснув зубы, ответил контратакой, его клинок скользнул по плечу наставника, оставив царапину. Он мог бы нанести смертельный удар, но отвел руку.

Толпа замерла — это был не бой, а жертвоприношение.

Кронос, воспользовавшись колебанием, обрушил град ударов и сбил Имбу с ног. Меч наставника остановился у горла ученика. «Убей меня, — прошептал Кронос, — или мы оба умрем здесь как трусы». В его глазах вспыхнула мольба — не к жизни, а к судьбе. Он хотел этого — чтобы Имба стал тем, кем должен.

Имба закричал — в этом крике слились ярость и скорбь. Он рванулся вверх, не уклоняясь от клинка, а пропуская его сквозь плоть — лезвие пронзило плечо, но это дало мгновение для маневра. Его меч, движимый инстинктом выживания и тяжестью долга, нашел путь между ребер Кроноса. Сталь вошла тихо, почти нежно.

Кронос замер, широко раскрыв глаза. На его губах появилась улыбка — гордая, печальная, освобождающая. «Вот и все, Пророк», — выдохнул он, падая на колени. Имба поддержал его, вытаскивая окровавленный меч. Он смотрел, как угасает свет в глазах наставника, человека, научившего его выживать.

Поединок завершился. Воцарилась тишина; затем прозвучал крик, подхваченный всеми:

— Имба! Пророк!

Но Пророк стоял на коленях в луже крови, своей и чужой, обнимая тело наставника, понимая: его путь начался с цены, которую он не хотел платить. Он думал, сколько еще людей умрет, прежде чем истина дойдет до них. Он был не нектаром для души, а горьким зельем для народа. Имба аккуратно положил тело на землю, воткнул меч в песок.

— Бадавии! Слушайте Пророка! — воскликнул он. — Больше не будет крови и смерти. Не меч я принес, но мир.

К нему подошли Октавиан и Ната, принесли воду и полотенце. Имба принял их и отошел. Октавиан тихо сказал:

— Для горожан ты Пророк по своей воле, Субстрат признал тебя Пророком для себя. Но для бадавиев Пророком тебя сделал Кронос. Помни, кому ты служишь.

Имба, смывая кровь, ответил:

— Я этого не забуду. Мой учитель сделал жертву ради всех нас. Я буду служить всему человечеству.

Октавиан обратился к толпе:

— Мы — Непримиримые. Нас растили не для поклонов. Мы не склоняем голову перед бурей, не перед грибом. Но мы бережем детей и стариков, собираем воду, думаем о тех, кто придет после. Пророк принес не дань, а счет. На одних весах — гордость, на других — выживание. Я не буду решать за всех. Пусть решают обители и кланы. Но мое копье не поднимется на создания Субстрата, если они не нападут первыми. Кто хочет сражаться — пусть идет на поле.

Октавиан посмотрел на Пророка. В его взгляде было больше усталости, чем злости. Нескончаемый бой надоел и ему. Пока толпа шумела, он подошел ближе.

— Имба, ты принял трудное решение. Раньше мы бы отринули его, а тебя растерзали. Ты принес кабальный договор, за который тебя возненавидят. Великое Откровение оказалось цепями, а не освобождением. Но ты теперь Пророк, слово твое священно, и мы подчинимся.

«Лада приказывает напрямую — и встречает сопротивление, — подумал Имба. — Субстрат действует тоньше: дает священную книгу, затем — Пророка из ее страниц. И люди покоряются уже по своей воле».

— Другого пути нет, — Имба сложил знак «Я поклоняюсь Двуединому». — Я не склоню голову от страха — но выберу жизнь там, где другие видят почетную смерть. Молодые этого не понимают: иногда спасение своих — высшая доблесть. Люди всегда могли выбрать смерть, чтобы другие выжили. Теперь — или все склонятся, или все умрут. Пусть история назовет меня предателем, но я даю ей шанс продолжаться. Не будет людей — не будет истории.

Октавиан воткнул копье в песок, оперся на него и тяжело вздохнул. Имба вдруг остро почувствовал, насколько стар и изможден его командир, как согнула его ответственность за тех, кого он посылал на смерть без надежды на победу.

— Твой путь не закончен, Пророк. Тебе предстоит убедить колонистов. Ты хочешь подчинить их Субстрату, а еще — заразить им Землю. Для нас она не родина, но горожане думают иначе. Особенно Лада.

Имба тяжело вздохнул. Они коротко коснулись лбами — не в знак согласия, а как клятву помнить о решении. Одеваясь, он сказал:

— Теперь мне нужно убедить в этом горожан. Это еще труднее. Но я надеюсь на сына.

— Мы будем готовы, — ответил старый бадавий. — Настало время людям объединиться.

Чипка склонился над контейнером, его глаза за стеклами очков сузились в научном интересе. Гифы под его наблюдением вели себя предсказуемо — они медленно, но неуклонно расползались по питательной среде, поглощая все на своем пути, словно примитивные земные грибы. Без связи с Субстратом, этим марсианским мегаорганизмом, они были лишь биологическими машинами, лишенными высшей цели, кроме как расти и потреблять.

Однако по мере роста происходило нечто удивительное. Гифы начинали образовывать сложные узоры и даже подобия примитивных органов — что-то вроде нервных узлов или сосудистых сетей. Эти структуры демонстрировали зачатки кооперативного поведения, но разумом это назвать было нельзя — скорее, сложным инстинктом, запрограммированным в их генетическом коде.

И тут Чипка понял главное: Субстрат был для них не просто источником питания или средой обитания — он был сознанием, к которому они тянулись, как растения к свету. Без этой связи гифы оставались лишь биологическим алгоритмом, способным на сложную, но бессмысленную самоорганизацию. Только подключившись к Субстрату, они обретали истинный разум, становясь частью чего-то большего — нейронной сетью целой планеты.

Это открытие заставило Чипку задуматься о природе разума вообще. Что есть сознание без связи с другими? Возможно, и человеческий мозг — всего лишь набор гифов, жаждущих подключиться к своему Субстрату. Но какой ценой? Обретение разума через потерю индивидуальности — стоит ли игра свеч? Чипка закрыл контейнер, понимая, что в его руках не просто образец грибницы, а ключ к пониманию самой сути жизни и разума.

Глава 32

В городе, где шпионят за всеми, единственная правда — это та, которую ты успел проглотить, прежде чем тебе сломали челюсть.

Пленка, натянутая над городом, дрожала, словно кожа барабана. В местах заплат она выглядела толще, насыщенного красного оттенка. Мутный конденсат медленно стекал по швам. Влажная пыль, масло, водоросли — этот запах наполнял воздух. От шлюзовых створок веяло стерильной прохладой, из-за пыли першило в горле. После встречи с Субстратом в голове Имбы крутились навязчивые мысли: «Хотя бы теперь мне не нужен ИГК. Интересно, сколько я продержусь в открытом космосе?»

Бадавии приняли не его — они приняли Великое Откровение. И только потому, что матерям обителей удалось их убедить. Прежде всего Таре, которую выбрали Великой Матерью. Непримиримые не согласились с условиями Субстрата. Впереди — затяжная война, многие погибнут. Если люди когда-нибудь победят, а Имба надеялся на это, то для истории они станут героями, сражавшимися за свободу бадавиев, а он, Пророк, войдет в историю как коллаборационист и предатель. Но главное — кто-то все же напишет эту историю. После поглощения исчез бы сам смысл человеческого существования. Сейчас у Имбы были другие заботы. Бадавиям он больше не нужен, но он нужен городу.

У входа в город его встретили настороженно: грязные куртки с эмблемами Церкви, руки на кобурах, злые невыспавшиеся лица. Симбионт под ребрами тут же сменил ритм дыхания: задержка на выдохе стала длиннее, углекислоты на выдохе меньше.

Из дежурки выглянул офицер, откозырял, и Имбу пропустили. Лада соблюдала условия перемирия, а может, до нее дошла весть матерей, что теперь ее бывший любимый — Пророк, и не пускать его куда-нибудь опасно.

Он убедился, что за ним никто не идет, свернул за угол Академии, к мусорным контейнерам. Отсчитал третий бак, нагнулся, ощупал у самой земли. Вынул плотно свернутый листок, развернул — ряды пятизначных чисел, написанных смываемыми чернилами. Имба навел на таблицу телефон — шифр превратился в текст: «Контрабандисты поставят лекарство через три дня. Тогда же намечено выступление». Подписи не было, но Имба знал, что сообщение от Мислава из Сопротивления, которое теперь действовало в его интересах. «Контрабандисты» — Освободительная армия. «Лекарство» — нейтрализатор, средство от внушения. Значит, восстание назначено через три дня. Но зачем «лекарство»? Для кого? Имба сунул листок в рот, пережевал и выплюнул в мусор. Информация важная, нужно перехватить Ликона. Ладе об этом ни слова: в последнее время она будто намеренно вредила себе каждым решением. Но встретиться с ней необходимо. Имба отряхнулся и направился в Академию.

Лада ждала его в просторной, но пустой комнате для посетителей — только полированный стол, экран с трещиной в углу, карта Марса, густо проколотая булавками. Стульев не было — чтобы посетители не задерживались. Она почти не изменилась: тонкая, сутулая от недосыпа, взгляд твердый, голос, привыкший отдавать приказы. Но поверх этого — нервная дрожь пальцев, как едва заметная рябь на воде.

— Я теперь Пророк, — начал Имба, — ты, наверное, уже знаешь. Бадавии не угроза, более того, они справятся с голодом в городе. В ответ ты должна ускорить подготовку к полету на Землю.

— Полет на Землю... — ее палец скользнул по трещине экрана, будто проверяя, не скрыта ли там ложь. — Я мечтала об этом с того дня, как меня откопали: вернуться на родину, помочь с экологическим кризисом, привезти нанопленку, микросхемы, детали для термояда. Но... — ее выдох был резким, как порез. — Церковь с горожанами меня сожрут. Они спросят: зачем? Мы потратим все ресурсы на корабль, который, возможно, не вернется. На Земле двести лет пепла и обрывочные вести. Кто даст нам нужные детали? Как вернемся? Если ракет у землян нет, мы останемся там навечно.

— Это больше не мечта, — голос Имбы прозвучал твердо. — Это условие. Если не расширить ареал Субстрата, он поглотит весь Марс — и город, и бадавиев. Если увезем его часть, получим шанс построить там колонию. И предложить этому подземному разуму иной путь, а не ассимиляцию наших тел.

Она застыла, прижав ладони к холодному столу. В тишине слышалось только ее неровное дыхание.

— Ты действительно веришь, что мы сможем удержать власть? — ее голос едва был слышен. — Здесь я не контролирую даже свой город. Под пленкой зреет бунт. Все, что у меня было — внушение. А теперь кто-то учит их не слушать меня. Офицеры Церкви смотрят на меня как на дурочку. Им нужны поступки, а не слова: патрули, аресты, жесткий контроль — все сейчас. А у меня... — она разжала руки в пустом жесте, — только мечта о корабле. — Слова посыпались быстро. — На улицах уже говорят, что я держу власть только телепатией. Офицеры в ярости — не делегирую власть, управляю сама, то запрещаю, то разрешаю. Они правы: я ошибаюсь. Я не сплю. Я галлюцинирую. В моих коридорах люди падают от усталости. Город гудит, как перегруженный трансформатор. А посреди этого — он.

— Ликон, — сказал Имба.

— Жрец, — ее голос прозвучал глухо, как осыпавшаяся штукатурка. — Сейчас он больше Жрец, чем Ликон, чего всегда хотел. Он пастух и нож у моего горла. Его бандиты — любимцы толпы: вытащат детей из аварийного сектора — сразу на камеру. Раздадут воду на площади — ролик в сеть. Ограбят наш стратегический склад — и устроят праздник. Песни, смех, пляски. Их любят, а мне говорят: «Ты только приказываешь, а они кормят». Но надолго ли? Сейчас кормят едой, но скоро — обещаниями. А потом голод.

— Ты пыталась... — начал Имба.

— Мы убивали его трижды, — перебила она, усталость перемешалась с яростью. — Сначала ядом: точная доза, чистая работа. Агент снял все — пена изо рта, конвульсии, агония, остекленевшие глаза. Через три дня он снова был на площади, только злее. Потом в него всадили обойму армейских пуль. Потом — граната. Мои агенты собрали кровь, фрагменты костей и отправили на экспертизу: это был он. А Жрец снова жив. Как? Клонирование? Дублер? Или у него внутри такая же тварь, как у тебя?

Симбионт под кожей чуть шевельнулся, откликаясь на напряжение. Имба сдержал раздражение — Лада слишком легко говорила о покушениях на их общего друга. Он смотрел на нее и видел не только Верховного Жреца, но и мать Вариса — мальчика, в котором нуждался этот хрупкий мир.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он максимально дипломатично.

— Твои новости не радуют, — горько усмехнулась она. — Пустыня и раньше нас не тревожила. Да, я верю: после разгрома бадавиев Субстрат придет за нами. Но и без него забот хватает. Колония загнется раньше. Мне нужна опора. Помоги найти слабое место Освободительной армии или поймать Жреца. Насчет бадавиев… — Лада замолчала, перекатывая слово. — Мне нужны их руки. Перелет требует много труда. Старый корабль придется чинить, скорее полностью перестраивать. Людей мало. Пусть помогут. Со мной не будут говорить, тебя послушают.

— Поговорю, — согласился Имба. — Октавиан не любит пустых дел. Если есть задача — сделает. Если есть тропа — пройдет. И это часть соглашения с Субстратом.

— А здесь троп нет, — тихо сказала Лада. — Только замкнутая комната: на одной стене Субстрат, на другой — бунт, на третьей — цирк любимчиков Жреца, на четвертой — офицеры, ждущие приказа. А в центре комнаты — я. Если я сейчас закрою глаза, город проснется без меня. И... — она позволила себе усталую улыбку, — твой сын. Он нужен мне не как рычаг, а как напоминание, ради чего все это.

Имба кивнул. Симбионт мягко коснулся его сердца, словно успокаивая друга. Он ощущал вязкую тяжесть города, проникавшую сквозь стены: гул голосов, шум труб, журчание воды, детский смех, приглушенную ругань. Где-то в этой толще пунктирные линии разлада. Те, кто научился сопротивляться внушению, дышали по-другому. Имба улавливал эти едва заметные сдвиги, как охотник — след зверя.

— Кто их обучает? — спросил он.

— Ликон, — откликнулась Лада. — У них есть какая-то химия, они раздают ее своим сторонникам. Внушают, будто все, что я делаю, вредит Колонии. Хотя я борюсь за ее выживание.

— Тогда послушай меня, — сказал Имба. — Договор с Субстратом обеспечивает нам безопасные убежища. Мы сможем вывести детей, женщин, раненых, если начнется заваруха. Можем ввести бадавиев — не как захватчиков, а как помощников в подавлении мятежа. Они подчинятся, потому что теперь я их Пророк, говорю от лица Субстрата. Начнем работу над полетом, снизим напряжение. У каждого появится занятие.

— А Освободительная армия? — она подняла на него усталый взгляд.

— Я спущусь вниз, — спокойно ответил Пророк. — Ликон думает, что только он ориентируется там, как тушканчик в песках. Но его учил я. Мы с Чипкой составляли карты. Как бы он ни был хитер, я его найду. Но стрелять не стану. Не сто́ит делать из героя мученика.

— Надеюсь, ты найдешь его вовремя.

Имба чуть улыбнулся, поправил пояс с оружием.

— Я знаю, где начать. На ловца и зверь бежит.

Она собралась, словно хищник, собиравшийся сделать бросок.

— Сделай это. — Лада протянула ему пластиковую карточку. — Пропуск в любые зоны. И еще: поговори с Октавианом. Я подпишу документы, выдам пропуска для его людей. Нужно ускорить сборку корабля. Мы готовим перелет на Землю. Мне нужна надежда.

— Я сделаю все возможное, — ответил Имба.

Он поднялся. На мгновение они стояли так близко, что было слышно биение их сердец. Она действительно была ему рада. Но между ними стоял город, Ликон, Варис, Церковь, бадавии. Но главное, его жена и дети. Он уже не был тем влюбленным юношей, как два года назад. Пустыня навсегда изменила его. И к сожалению, изменила его любимую.

— Если встретишь Ликона, — сказала она, отворачиваясь к карте, — скажи ему… нет, не говори. Приведи его ко мне, если сможешь. Оба голоса твердят, что он нужен для полета на Землю. Он должен остаться жив.

— Хорошо. Может, стоило поговорить с ним до начала охоты. Он анархист и бандит, но это ответ на твои методы. — Она резко подняла голову, но Имба перебил: — Людям нужна свобода, а не жизнь в персональных клетках, даже если там есть корм и вода. А тебе, Лада — отдых. Если ты продолжишь жить не своей жизнью, а в мозгах подчиненных, рано или поздно ты не сможешь найти пути назад.

Он вышел в коридор, где холодный свет ламп напоминал рассвет в ледяной пещере. За стеклом люди спорили о воде, дети тащили водоросли, двое офицеров тихо ссорились. Город жил, гудел. Симбионт отозвался легким теплом.

Имба покинул Академию и направился к стадиону по пустынному бульвару Маринер. Редкие прохожие в масках и плащах спешили мимо, не задерживаясь на странном бадавии без ИГК. Офицеры Церкви останавливали его, но, увидев пропуск, отпускали.

Стадион был пуст. Ворота не заперты, атмосфера внутри не отличалась от уличной. Здесь давно не было людей. Имба прошел к площадке джампбола — трибуны разбиты, покрытие сорвано, купол с трещинами. Когда-то его команда выиграла здесь чемпионат планеты. Он усмехнулся: «Вся планета» — это пять команд, причем лучшие, бадавии, давно прекратили играть. Время взрослеть.

Он спустился под трибуны. Пусто. Но Симбионт направил его в дальний конец — в тренерскую. Дверь плотно закрыта, внутри повышенный кислород. Значит, кто-то есть. Имба надавил, и замок вылетел. Он вздохнул — стоило лучше контролировать свою новую силу — и вошел, аккуратно прикрыв дверь за собой.

В тренерской было тепло, дышать можно без маски. Лежанка из спортинвентаря, стол, пара стульев — и множество пустых бутылок. В стене — старый экран, на котором крутились записи джампбола. За столом сидел старый знакомый.

— Имба! — воскликнул он с преувеличенной радостью. — Мой лучший игрок!

— И тебя, Кетбас, — отозвался Пророк садясь. — Воды дашь?

Инструктор заметно постарел: лицо осунулось, взгляд потускнел. Видно, давно не тренировался.

— Хорошей воды нет, а спиртное ты не пьешь. Могу предложить чай, он хотя бы кипяченый.

Симбионт под кожей едва заметно дрогнул. Имба понял его волнение, но и раньше отравить его было сложно, а теперь и вообще невозможно. Поэтому он бесшабашно ответил:

— Наливай.

Кетбас убрал со стола бутылки, достал чайник, залил мутную воду. Руки дрожали.

— Что тебя сюда привело? Или решил поиграть в джампбол?

— Кто-то еще играет? — удивился Имба. — Думал, что после восстания Динмода не до спорта.

— Да… — Кетбас нервно погладил щеки. — Говорили, тебя Верховный сгноил в тюрьме, другие — что ты в пустыне. — Он разлил чай по мятым кружкам. В затхлом воздухе поднялся пар.

— Слухи, — произнес Имба, не глядя на кружку. — А я слышал, тут ячейка нового Сопротивления, и ты во главе.

— Что ты, — замахал руками Кетбас, в голосе вспыхнула паника. — Какое Сопротивление? Посмотри на меня…

Взгляд Кетбаса выдал ложь. Симбионт взорвался тревогой, Имба резко отклонился в сторону. В тот же миг алюминиевая бита с грохотом ударила по столу. Нападение было сзади. Имба мгновенно развернулся, локтем ударил нападавшего в подбородок, затем кулаком в висок. Фигура в офицерском кителе отлетела к стене. Имба мысленно выругался — сила требовала контроля. Кетбас забился под стол.

Имба подошел к поверженному и поднял его за воротник.

— Еще один старый знакомый, Тинкан. Ты странно встречаешь друзей.

Он усадил контрабандиста за стол, плеснул ему воды на голову, затем передал немного энергии Симбионта. Тинкан — правая рука Кадара, значит, Ликон где-то рядом. Когда тот пришел в себя, Имба не стал его связывать. С новыми силами он опасался только химер и особей, а не людей. Кетбас пополз к двери.

— А вас, уважаемый тренер, я попрошу остаться, — прозвучал спокойный, но не терпящий возражений голос Имбы. — До окончания нашей задушевной беседы. Ведь мы будем разговаривать доверительно, не так ли?

Кетбас что-то пробормотал. Имба поднял биту, зажал ее толстый конец под мышкой, правой рукой накрутил рукоять на запястье, будто примеряя браслет. Алюминий с хрустом лопнул, искореженная бита с глухим стуком упала на пол.

— Спортинвентарь стали делать дерьмовый, — хмыкнул Воин, поворачиваясь к Тинкану. — Не думай, что я буду тебя пытать. Честно говоря, на дела Сопротивления мне глубоко наплевать. Мне не наплевать на судьбу друга, Ликона. Ты говоришь, где он, я его спасаю, и мы мирно расходимся.

Тинкан поправил потрепанный офицерский китель, явно с чужого плеча, и потер ушиб на голове. Его вывихнутая рука висела плетью. Он потер ногу, стягивая брюки — выше колена у него был протез.

— Раньше у тебя было вроде две ноги? — зло пошутил Имба.

— Подарок от твоей горячо любимой Лады, — огрызнулся он. — С чего мне говорить тебе, где Ликон?

— Потому что ваше дело стало бессмысленным. Верховный Жрец мирно передает власть Совету горожан и бадавиев.

Тинкан попытался усмехнуться, но поморщился от боли, по лицу потекла кровь.

— Бадавиям? Ты, Имба, хуже нас. Они только и ждут, чтобы разорить город.

— Это говорит анархист Тинкан, правая рука Кадара? Не вы ли грабите склады, пока горожане голодают? Вам лишь бы свергнуть власть, а дальше — хоть потоп. А главное, от вашей «Освободительной армии» остался только Ликон да ты. Да и то ты, как вижу, отошел от дел.

— Я все отдал сначала Церкви, Динмоду, Кадару, теперь Ликону. И что получил в благодарность? — Тинкан стукнул по ноге, она отозвалась металлическим звуком. Он закашлялся и выплюнул на пол сгусток крови. — Плюс рак легких. Освободительная армия сейчас на улицах.

— А где Ликон?

Тинкан отхлебнул из грязного чайника, поморщился, сплюнул:

— Кетбас, опять бурду из плесени заварил? Печень тебе не жалко. — Он повернулся к Имбе, лицо его стало серьезным. — Жрец в подземельях. Точнее не скажу: Сопротивление разделено на тройки, каждая знает только своих. Ты и сам так работал.

— Снимай китель.

— Что?

Имба провел рукой по ножу на поясе.

— Китель! Давай сюда!

Тинкан, скрежеща зубами, стянул форму. Имба вдохнул запах ткани, Симбионт уловил следы.

— О, да вы устроились прямо под Академией… — Он понюхал еще раз, глаза сузились. — В районе охладительной системы. Третий уровень, там атмосфера — дерьмо, одни миазмы. Чем вы там дышите?

— Хочешь выследить Жреца, как пес? — Тинкан хрипло усмехнулся.

— Уже выследил. И скажу ему, кто меня направил.

Тинкан промолчал.

— Ну что же, господа офицеры, — Имба швырнул китель обратно хозяину, — служба зовет. Спивайтесь без меня. Кстати, Тинкан, объясни загадку: почему ты прохлаждаешься здесь с собутыльником, когда в городе восстание? Разве не это было целью Кадара?

Тинкан плюнул на пол и ногой размазал кровавое пятно.

— Кадар, как и Динмод, заботился лишь о себе. А твой Ликон впитал в себя идеи о спасении города. Только вот забыл узнать у жителей, хотят ли они быть спасенными.

Воин показал жест «Двуединый с нами». На тайном языке клириков его слегка измененный вариант означал «Жрец». Возможно, Ликон верит, что с ним сам бог?

— Это у него от родителей. Они вместе с моим отцом пытались свергнуть Церковь. Идея здравая, реализация — безрассудная.

Тинкан поднял с пола полупустую бутылку, налил мутной жидкости в кружку.

— Участник Сопротивления, который хотел убить Верховного, потерял всех своих друзей, а теперь сдружился с главным врагом, — и ты мне это говоришь?

Пророк мог бы ответить, что теперь борется не за фанатиков, а за выживание человечества. Но разве такие, как Тинкан, услышат слова? Люди судят по поступкам и следствиях для них. Он развернулся и ушел не оглядываясь.

На поверхности его встретил тяжелый, пропитанный гарью ветер. Имба направился к заброшенным водоносным станциям Маринера. Через насосную вышку спустился на уровень ниже, затем перешел на другой.

Люк в сервисный тоннель едва поддавался — петли проржавели намертво. Симбионт внутри Имбы перестроил дыхание: короткий вдох, долгий выдох, экономия влаги, легочные клапаны раскрылись навстречу редкому воздуху, где кислорода было меньше, чем даже в пустыне. Здесь спускались только в изолирующих противогазах, и то ненадолго: запредельный уровень угарного газа. Но это был кратчайший путь к подземельям Академии. Людей здесь не ожидали, потому и не охраняли, а любые газы теперь ему не помеха. Имба напряг мышцы и сорвал люк с петель.

Ступени были холодные и скользкие от конденсата; ниже, он знал, они обратятся в лед. Воин двигался осторожно, как бадавий под покровом ночи: ставил стопу мягко, не позволяя ноге соскользнуть. Такой шаг сохранял равновесие и позволял вовремя заметить опасность — натянутую нить, крохотный хруст, провал в темноте.

Под городом тянулась сеть старых и новых ходов. Кабельные галереи с осыпающейся влагозащитой, сырые каналы под водорослевыми цехами, откуда сочилась сладковатая зеленая жижа, высокий транспортный тоннель — рельсы убрали давно, оставив только ребра крепежа на стенах, напоминающие скелет змеи. Звуки жили здесь своей жизнью: капли воды отбивали ритм испорченных часов, в оголенных проводах проскальзывали искры, рождая шуршащий, навязчивый шепот.

База Ликона должна была быть неглубоко. Жрец экономил кислород, используя то, что просачивалось сверху, и ему требовалось быстро выходить на поверхность для диверсий. Его убежище — не там, где пусто, а где постоянный шум делал тебя невидимым. Ирония: недавно они вместе сражались против Динмода, искали в этих туннелях секретные бумаги. Эти документы помогли Ладе укрепить власть, но Ликону не помогли определиться. Даже плохая власть предпочтительна хаосу. Голодная революция ничему его не научила? Жрец прогуливал лекции и жаждал власти. Месть Динмоду опустошила его, новой цели он не нашел. Но это не оправдывало его выбор. Имба задумался, что скажет другу при встрече.

Он выбирал маршрут, как тропу в бурю: по запаху, по едва заметным следам, по мелочам, незаметным для других. Вот жирные пятна на луже, отпечаток ботинка. Вот обрывок веревки, бадавийская привычка метить путь. Ликон собирал людей отовсюду. Он наверняка расставил ловушки: Лада утверждала, что не все ее офицеры возвращались. Значит, нужно быть настороже. Имба тихо насвистывал. Мотив не имел значения, главное — звук. Симбионт ловил отражения, выстраивая в сознании Имбы объемную карту окружения.

Первая ловушка оказалась грубой — нить нанопленки на уровне колена, уходящая в темную стену. Глазом ее не заметить, но ультразвук показал механизм в расщелине. Имба замер, изменил частоту свиста. Вычислив предохранитель и убедившись, что нет датчика объема, он обошел опасный участок. Рядом на стене сажей был нарисован двойной крест — Ликон оставлял подсказки своим.

Дальше — гравитационная ловушка. Потолок, подпертый старыми балками, был надрезан: клин из плит, поджатый штырем на тросе. Сто́ит наступить на ложный порог — все рухнет. Имба присел, провел пальцами по пыли, где угадывались следы, и заметил чистый участок, который недавно подметали. Он ощупал арматуру, проверил упругость балки, почувствовал, как Симбионт наполнил мышцы силой, и проскользнул под нависающим камнем. За спиной хрустнуло, но клин выдержал.

За поворотом он унюхал нитрат, смешанный с маслом и старой тканью. Запаянная банка взрывчатки с механическим спуском спрятана под ковриком из засохших водорослей. Имба взял петлю спуска, натянул и плавно отпустил. Внутри щелкнуло, но боек не сработал. Он отодвинул банку, завалив ее обломками. Возможно, придется возвращаться этим путем. Освободительная армия не бережет собственные ходы — ведь если часто взрывать туннели, подземелья станут опасными не только для врагов, но и для своих.

Ловчая яма была замаскирована из рук вон плохо. Пол сухой, как базальт после бури, но в одном месте пыль лежит слишком ровно. Он нашел обломок трубы, положил поперек, как мост, и перешел. Сквозь щели плиты пахнуло холодным металлом: на дне, вероятно, острые пики.

Ловушки должны были задержать его, но на деле они указывали путь к базе Ликона. Развешивать их на всех тропах было бы слишком расточительно.

Тоннели сужались, превращаясь в каменную глотку. Имба сдвинул плечи, углубил дыхание — тот самый режим, которому учил его Субстрат: короткий вдох, долгий выдох. Кровь стала гуще, движения — экономнее, тело не требовало лишнего воздуха. В одном месте давление воздуха упало — впереди работала вентиляция, тянуло влажным сквозняком. Он пошел навстречу этому зову.

База Освободительной армии оказалась не там, где ее искали: не у магистралей, не возле складов, а за старой системой охлаждения, у забытого отстойника с мертвым насосом. Дверь была просто листом металла с прорезанными петлями. Он толкнул его — и в нос ударил знакомый запах: чай, ружейное масло, гарь от печки, дешевое мыло. Недавно здесь кипела жизнь.

Комната пятнадцать шагов в длину, десять в ширину. Крышки ящиков вместо столов. На одной чашка с влажной заваркой, рядом крошки на тряпке, будто кто-то отломил кусок лепешки и ушел. В углу куча мусора: веревки, бинты, пустые ампулы, аптечки. На стене плакат со словами, которые любит толпа: о справедливости, честности, воде и воздухе. Рядом процарапано ножом: «нам надо все». На электроплитке — следы пригоревшей еды. Имба присел, провел пальцами по полу. Пыль была смазана, будто здесь недавно ходили. Следы разные, обувь армейская, значит, готовились к выходу. Эти люди жили здесь недолго и ушли поспешно, не скрывая следов. Значит, они не собирались возвращаться. Либо у Ликона есть другие убежища, либо он поставил все на одну карту.

Он прошел дальше, в узкий проход, и обнаружил еще один зал. На стене — карта, испещренная стрелками. Больше всего линий тянется между подземельями и городом. Одна жирная стрелка — на площадь Академии, другая — к сантехническому стволу, третья — к административной башне. Лада была права: в этот раз Освободительная армия не разменивалась на мелочи. Но можно быть уверенным: две из трех целей ложные. А может, и все три. Ликон не новичок в Сопротивлении и не оставил бы таких подсказок врагу.

Имба положил ладонь на карту, закрыл глаза. Симбионт через кожу почувствовал холод бетона, ровное глухое дрожание города, частое горячее мерцание там, где бурлила толпа. Там, где воздух пах жаром человеческих тел. Там был Жрец.

Он вышел в коридор. Вентиляционные шахты обмерзли; изредка в них откалывались куски льда и со стуком падали — этого было мало для хорошей вентиляции. Кислорода становилось все меньше, Симбионт перешел в режим экономии. Время текло, как песок на косогоре: держится, пока не тронешь, а потом сыплется разом.

Он выбрал короткую тропу наверх по сантехнической шахте, где ржавые скобы еще держали вес. В одном месте поперек шахты тянулась растяжка: тронь — и обрушишься вниз вместе с тоннами льда. Имба обезвредил заряд, но оставил нить — пусть его преследователь, если таковой будет, мучается: лезть за ним или нет. Сверху пахнуло озоном — где-то переключали высоковольтные контакты. Он ускорил шаг. Мышцы работали машинально, спина стала мокрой, но Симбионт вбросил заряд АТФ, и пришло второе дыхание.

Люк наверху был прикрыт, но не заперт. Это походило на приглашение. Рядом слышался свист, приглушенные крики, хруст шагов по утрамбованному снегу. Толпа штурмовала Академию.

— Он повел их, — тихо сказал Имба себе.

Внутри его наступила холодная, кристальная ясность. База покинута, потому что война теперь снаружи. Он осторожно выбрался. Площадь почти пуста, лишь несколько фигур охраны вдали. Час «Х» еще не настал. Значит, у него есть время для еще одной встречи, чтобы собрать все куски головоломки.

Мислав возвращался с занятий по геологии. Его шаги глухо отдавались в длинном, плохо освещенном коридоре. Специализация «земля» требовала не только теоретической базы, но и практических спецкурсов, к которым он относился с профессиональным интересом и некоторой усталостью. До выхода с уровня оставалось пройти еще одну секцию и спуститься по аварийной лестнице к площади перед Академией. В мыслях он прокручивал: не забыть передать Имбе записку — небольшой зашифрованный листок, который ждал своего часа в левом внутреннем кармане.

Сегодня Мислав решил срезать путь через глухой технический коридор. Его редко кто использовал: аварийное освещение, клочья старых коммуникаций под потолком, запах сырости и масла. Стук шагов казался здесь чужеродным и тревожным. Однако иногда он пользовался им, чтобы не вызывать подозрений контрразведки Церкви. Вдруг из тени перед ним выдвинулись две фигуры: Омар перекрыл проход, а Вакха, не проронив ни слова, стала сзади, блокируя путь к отступлению.

— В чем дело, ребята? — спросил Мислав с показной невозмутимостью, скользя взглядом по стенам, отмечая отсутствие камер и редкие аварийные лампы. Обстановка не сулила ничего хорошего.

— Куда направляешься? — глухо спросил Омар; его руки небрежно лежали в карманах, но поза была настороженной.

— Домой. Или это какой-то допрос? — Мислав старался держать голос ровным.

— А мне кажется, ты идешь в канцелярию Церкви, — продолжил Омар, не отрывая взгляда.

— Даже если бы и так, что из этого следует? Я там работаю. — Мислав сделал шаг вбок, но Омар тут же приблизился.

— Да что с ним разговаривать? — раздался хриплый голос Вакхи сзади. — Мочи предателя, и все.

— Точно, — отозвался ее напарник, спокойно доставая из-за пояса нож. — Мы давно за тобой следим. Ты шпион Лады, теперь это не секрет.

Мислав едва заметно вздрогнул. Если сведения у них от Кандана, значит, цепочка раскрыта. Он медленно достал из кармана блистер с нейтрализатором, взгляд скользнул по лицам противников.

— Это ты втянул меня в Сопротивление, — сказал он, сдерживая дрожь. — Я передавал сведения из канцелярии вам. Тогда я не знал, что Лада уже контролирует мои мысли. Теперь я принимаю меры. — Он показал таблетки.

— Умно, — усмехнулся Омар. — Только все твои сведения были дезой, которую Лада скармливала Сопротивлению. А вот через тебя утекало все, что она хотела узнать. Кстати, Кандан уже отстранен, — Лада копалась у него в голове. Похоже, придется нейтрализовать и тебя.

— Нейтра... что? — губы Мислава задрожали, он вдруг ощутил страх, режущий, как холодный воздух.

В этот момент Вакха, не дожидаясь продолжения, ударила его чем-то тяжелым по затылку. Мислав рухнул на колени, выронив блистер, но сумел выхватить из внутреннего кармана шифрованную записку и засунуть ее в рот. Вакха мгновенно среагировала — еще один удар пришелся прямо в челюсть, но листок уже исчез во рту.

— Все ясно, — подвела итог девушка, тяжело дыша. — Кандан до сих пор верит, что Лада использовала его вслепую, а этот идиот передавал сведения через тайник. Я проследила за ним.

— Это не то, что вы думаете! — прохрипел Мислав, сплевывая сгустки крови.

— Конечно, — вскинула бровь Вакха и пнула его по ребрам. — Ты еще и на бадавиев работал. Я видела, как грязный пустынник забирал твои записки. — Она бросила взгляд на Омара. — Кончай предателя.

Омар медленно покрутил нож в руке, оценивая ситуацию.

— Есть вариант получше. Сдадим его Ладе как организатора диверсии на водопроводе. Пусть она выжжет ему мозги.

Вакха ударила Мислава в висок. Перед его глазами поплыли темные круги, сознание померкло.

Тени в кабинете Кандана вытянулись, медленно растворяясь в темноте за окном. На столе лежал тщательно отполированный клинок Ордена Земли — знак верности, который теперь больше напоминал обузу. Пальцы генерала сжали рукоять, но внутри оставалась лишь пустота.

«Омар и Вакха отстранили меня. Лада знает все мои ходы. Завтра все начнется — а я просто буду здесь?» — размышлял он. Совесть перевесила осторожность. Кандан встал и начал собирать снаряжение: плащ, карабин, запасные магазины, карты верхних уровней Академии. Движения были отточенными, почти машинальные — тело помнило обязанности, даже если разум уже сомневался в них.

«Если не я, то кто? Пусть все кончится неудачей — но я не останусь в стороне».

Экран коммуникатора замигал. Неизвестный код. Кандан уже собирался отклонить вызов, но передумал.

— Кандан, это Варис, — голос был ровным, сдержанным, но в нем чувствовалась твердость.

«Сын Лады? Тот, кто сейчас фактически возглавляет Церковь?» Кандан знал, что Сопротивление недооценивало Вариса, хотя он сам считал иначе.

— Ты сделал достаточно, — голос Вариса был холоден. — Ты подточил Церковь изнутри. Завтрашнее восстание — лишь искра, а не пожар. Оно обречено.

«Церковь знает о восстании? — подумал Кандан. — Или только Варис?» Он стиснул зубы:

— Но люди пойдут насмерть. Я должен быть с ними.

— Именно поэтому ты останешься. Если погибнешь — все, что ты делал, станет бессмысленно. Церковь уничтожит остатки Сопротивления, и город погрузится в хаос. Но если выживешь — сможешь собрать все заново после падения Лады.

В кабинете повисла пауза. Кандан смотрел на свое отражение в клинке — усталое лицо, седина, усталые глаза. Варис так спокойно говорит о свержении матери. С другой стороны, надо, наконец, признаться самому себе: вождь их него никакой, он годится только для мирного созидания.

— Ты пригодишься для мира. — Варис выдержал паузу. — Останься. Ради тех, кто погибнет. Ради тех, кто выживет.

Связь оборвалась. Кандан медленно убрал карабин, затем — клинок. Подошел к окну: на площади Академии мерцали огни.

«Простите меня», — тихо сказал он.

На столе остались оружие и карты. Внутри Кандана появилась тяжесть того, кто должен будет жить дальше и что-то менять.

Глава 33

Путь к спасению часто начинается с духовной гибели того, кого избрали спасителем.

В кабинете администрации стоял запах сушеных водорослей и нагретого пластика. Лада сидела за столом и рассеянно барабанила пальцами по столу. Рядом, уткнувшись в книгу, сидел мальчик. Она выслушала Имбу и приняла решение раньше, чем тот закончил.

— Мне нужно отдать распоряжения по охране и бадавиям, — сказала она вставая. — Но я рада, что ты вернулся. Сейчас спокойно, ты пригодишься, когда начнется тревога. Жаль, что не нашел Ликона, но, если он вылез наружу, теперь займусь им сама. Подожди здесь минуту.

Она коснулась его плеча и вышла. Дверь закрылась с глухим стуком. В кабинете стало тихо, настолько, что слышно, как шевелится город: шаги наверху, короткий сигнал связи, напоминающий выдох.

Имба посмотрел на ребенка с недоверием. По местным меркам ему было почти два года, но перед ним сидел кто-то в тонком сером костюме, с прямой осанкой и крупными руками. Телосложение крепкое, сухое; движения мышц под кожей точные, взрослые, как у шестилетнего бойца. Но главное — взгляд. Взрослый, уставший, но внимательный, как у солдата на привале.

— Субстрат должен был передать мне одну вещь, — сказал ребенок, протягивая ладонь через стол.

Имбе стало не по себе — в голосе ребенка звучала уверенность, несвойственная возрасту.

— Послушай, малыш...

— Меня зовут Ва Рис, — отрезал он.

Имба поднял ладонь в знаке примирения.

— Хорошо, Ва Рис. Слушай внимательно. Я не просто твой отец, я еще и Пророк. Я говорю от имени Субстрата. Сейчас у нас мир, но он хрупкий. Субстрат не человек, он мыслит иначе. Ему важно стать единым телом по всей поверхности. Мы для него — органы. Не больше.

— Отец, — спокойно сказал мальчик, — не заставляй меня приказывать. Мне это несложно, но я предпочитаю хорошие отношения.

— Ты можешь мне приказывать? — Имба удивился.

— Подними руку.

Слова прозвучали тихо, но в запястье Имбы что-то дернулось холодное. Симбионт вспыхнул, пытаясь оборвать связь, но не успел — правая рука поднялась. Имба побледнел, посмотрел на свои пальцы. Его взгляд стал жестким. Мальчик смотрел прямо, без торжества.

— Субстрат дал нам связку, — сказал он. — Пророк и Спаситель. Я не злоупотребляю этим. Но если придется удерживать тебя от ошибок — сделаю это.

Он снова протянул руку. Имба достал из кармана маленький твердый предмет, похожий на костяную бусину, и положил на ладонь мальчика. В тот же миг по запястью Имбы скользнуло что-то холодное и живое. Крупная стеклянная ящерица с металлическими чешуйками перебежала по коже и легко перешла на руку сына. На миг Имба подумал схватить и переломить позвонки этого существа.

— Не надо, — сказал Варис сухо, с легкой усмешкой. — Это друг.

Ящерка лизнула ладонь мальчика раздвоенным языком, словно брала отпечаток, и начала меняться. Ее тело разлилось по руке, как жидкий металл, покрыв кожу тонким, плотно прилегающим слоем, и застыло — матовый серебристый рукав до плеча. Он чуть шевельнулся, и у Имбы перехватило дыхание: от запястья с тихим шорохом вырос узкий черный клинок. Потом рукав потек обратно, и на голове мальчика сомкнулись пластинки — маска, шлем с гладким забралом. Через мгновение все исчезло за воротом костюма.

— Дар Субстрата, — сказал Ва Рис ровно. — Предосторожность. На меня покушаются колонисты. Я хочу жить, чтобы делать свое дело.

— Даже зная, что он такое? — спросил Имба, не отрывая взгляда от ворота.

— Я знаю, — ответил мальчик. В его голосе появилась усталость. — Он не враг и не друг. Он не человек. У него нет сердца, только цель. Его не переубедить. Но его можно направить, если понимать, как он устроен. Этот дар не повод доверять или не доверять ему. Это инструмент выживания.

Он помолчал, подбирая слова.

— Ты хотел знать, почему я такой, — продолжил он. — Это не чудо и не проклятие. Это стечение обстоятельств. Но я не случайность.

— У меня мало времени, — сказал Имба, — но Пророк и Спаситель должны разговаривать. Хоть иногда.

Мальчик сел удобнее, положил ладони на стол, как взрослый.

— Если коротко, все началось с Анастасии и Николая Новиковых, первой волны землян. Николай стал Верховным Жрецом после Голодной революции, Анастасия работала над генетическими экспериментами, чтобы повысить выживаемость людей на Марсе, используя местные гены.

Имба нахмурился. Варис покачал головой.

— Первую вакцину ученые испытали на себе, она оказалась токсичной. Большинство умерло, но у выживших появились ментальные способности. Об этом быстро узнала Церковь, начала эксперименты. Появились «менталисты» — люди, способные влиять на толпу. Церковь засекретила работы, ученых физически устранили — в том числе Анастасию. Николай, несмотря на положение, не смог уберечь жену, но спас дочь Ладу.

Имба нахмурился сильнее.

— Не хмурься, папа, — улыбнулся Варис. — Это была моя мама. Влияние вакцины в утробе дало тот эффект, о котором мечтала Церковь: уникальные ментальные способности. Перед Николаем встал выбор: как глава штаба он должен был отдать дочь на вивисекцию. Но как отец, он выбрал спасение.

В мирное время он бы устроил ее в приемную семью. Но началась революция, и единственным выходом стала гибернация — заморозить дочь до лучших времен. Когда через пять лет Церковь восстановила порядок, координаты ячейки были утеряны — их стер Голос Бога. Мотивы неясны: возможно, он опасался угрозы, а может, вмешался Субстрат через бадавиев.

Прошло почти сорок лет. Голос Бога понял, что его дни сочтены. Починить его можно было только с помощью деталей с Земли. Для этого нужен был человек, способный убедить колонистов отправиться в полет. К тому времени Церковь стала консервативной, не готовой рисковать. Тогда Голос Бога передал Ладу Сопротивлению.

— И тут в пьесу вступают Умник, Жрец и Воин, — сказал Имба.

Варис сменил позу, достал бутылку, протянул отцу. Тот сделал глоток и вернул. Мальчик промочил горло и продолжил:

— На самом деле тебя ввели в игру еще до рождения. Ты не задумывался, почему твоя команда выпутывалась из самых сложных ситуаций? Или как все попали в Академию, хотя шансы были только у Чипки?

— Лада что-то рассказывала, — согласился Имба.

— Потом Голос Бога стал подсказывать Верховному, готовя вас к поискам Лады. Вы случайно нашли ее ячейку, оживили, ввели в общество — все при поддержке Голоса Бога и Верховного, втайне от Церкви.

— Не сказать, что это было просто, — заметил Имба. — Голос Бога сильно рисковал, поручая это дело троим клирикам.

— Так и было. Но другого пути не было. Спасибо, что спас маму.

Имба улыбнулся, и в кабинете стало чуть светлее.

— Часть ранних испытуемых ушла в пустыню, спасаясь от Церкви. Там они нашли Субстрат. Симбиоз дал им шанс выжить. Их телепатия выросла, они стали Матерями обителей. Но это побочные эффекты. Голос Бога не знал, что им руководит сила выше — Субстрат.

— Субстрат разный, в нем много точек зрения, — вставил Имба.

Варис кивнул, взгляд стал серьезнее.

— Да. Субстрат — совокупность всех организмов Марса. Он не всегда разумен, не всем управляет. Грибница начала программировать потомство, исходя из своих интересов: стабильность, предсказуемость, экономия. Это хорошо для выживания при стабильности, но плохо для эволюции, если мир меняется.

Он посмотрел прямо на отца.

— Потом появился ты. Родители не собирались оставлять ребенка со спящим Симбионтом, но родительский инстинкт оказался сильнее. Или опять вмешалась неслучайность. В итоге родился человек, не запрограммированный Субстратом. И только ребенок от Лады и тебя позволил появиться мне.

— Бадавии называют тебя Спасителем, — сказал Имба.

— Да, и это тоже. Только не так, как они думали. Они хотели, чтобы я помог им захватить планету и избавил от Субстрата, а получилось наоборот. Ты должен был донести это до бадавиев, подчинить их религией, чтобы они приняли поглощение как сакральный акт. Но ты изменил правила, установил паритет. Я не случайность, а ответ на определенные условия. Твоя кровь, Ладина модификация, близость Субстрата, пустыня, город. Я не отдам эту возможность Субстрату, толпе или тем, кто хочет упростить мир.

— А я? — тихо спросил Имба.

— Ты там, где всегда, — голос Вариса стал мягче. — Где нужно делать то, от чего все отворачиваются. Ты Пророк. Ты принес новые правила, путь на Землю. Без тебя этого могло бы вообще не быть. Твоя задача — не дать мне слиться с Субстратом. Ты мне нужен живой и упрямый. Но ты только тот, кто укажет путь. Проложить путь придется мне.

Имба молчал. Симбионт ощущал в словах сына спокойствие, которое пугает даже взрослых, а в ребенке кажется чужим. Он видел в мальчике Ладины глаза, свои черты, и что-то холодное, не от людей.

— Я не позволю тебе мне приказывать, — наконец сказал он. — Но буду слушать. Я не верю Субстрату. Я верю тебе, пока ты человек.

— Этого достаточно, — также тихо ответил Варис. — Я не подведу.

За дверью послышались шаги, где-то внутри здания прозвучал сигнал. Час «Х» наступил.

— Скажи Ладе, — сказал Варис, — чтобы не убивала Ликона. Он нужен живым. Я сам с ним поговорю, когда появится. Передай Октавиану: его люди в безопасности, Субстрат видит это.

— Ты говоришь, как будто у тебя карта города на ладони, — заметил Имба.

— У меня на ладони узел, — ответил мальчик. — Он слышит, как город дышит. Я не командую, я направляю. Это разное.

Он поднялся. Движения были точными, сдержанными, но в них была усталость ребенка, которому пора спать. Имба хотел обнять его по-отцовски, но остановился. Варис заметил, усмехнулся.

— Мы еще успеем стать отцом и сыном. После.

Воздух в кабинете был густым, как сироп — не от работы систем, а от напряжения. Лада сидела за полированным столом, ее пальцы едва касались поверхности. Напротив стоял генерал Кандан, лидер Сопротивления. Металлодетектор у порога тихо пискнул, когда он входил. Пистолет? Нож? Лада чувствовала холодок металла где‑то на его теле — смутный, отдаленный сигнал, как эхо в пещере.

— Что-то случилось на производстве? — спросил он озабоченно.

Лада давно знала всех членов Сопротивления. Она не арестовывала их, потому что хотела накрыть всю сеть разом. Особых проблем от них не было, одна болтовня, так что она не считала это дело первоочередным. Однако в последнее время подчиненные совсем отбились от рук и было пора переходить к более радикальным мерам.

— Твои люди не на производстве, — прервала она его. — Они на улице. Я давно знаю, что ты лидер Сопротивления. Прикажи им сложить оружие — и я оставлю их в живых. Городу нужны рабочие руки.

Кандан помрачнел. То, чего он боялся, произошло. Но ведь Варис накануне обещал, что оставит его в живых, потому что он нужен будущему?

— Дело уже не остановить, — сказал он без угрозы в голосе. — Я не управляю восстанием. Им управляют голод и жажда.

Его рука потянулась к внутреннему карману плаща. Лада ощутила всплеск адреналина в его крови — или это был ее собственный? Ее разум мгновенно мобилизовался. Он достает оружие. Сейчас выстрелит. Лада сконцентрировала свою волю в острую, невидимую иглу и вонзила ее прямо в продолговатый мозг Кандана, где жили сердцебиение, дыхание, сама жизнь. В кабинете не раздалось ни звука — только короткий, обрывистый вздох Кандана. Его тело закачалось и рухнуло на пол.

Лада, тяжело дыша, подошла и наклонилась над поверженным генералом. Она засунула руку в его карман и нащупала что-то холодное и круглое. Это была не оружие, а потертая металлическая фляжка с символом Ордена Земли. Она открутила пробку. Пахнуло виски.

В этот момент дверь открылась без стука. На пороге стоял бледный офицер охраны, а на его руках сидел Варис. Сзади стоял испуганный Кломан.

— Мама, — сказал мальчик. Его голос был чистым, но в нем не было детской интонации.

И вдруг Лада почувствовала, как ее разум, ее телепатический дар, будто заключили в плотную, непроницаемую сферу. Она не могла больше ни слышать чужие мысли, ни проецировать свои. Она могла только смотреть, как Варис слез с рук офицера, подошел к телу Кандана, посмотрел на него, а потом — на фляжку в ее руке. На его лице появилась гримаса глубокой, не по годам мудрой печали.

— Напрасная смерть, — сказал Варис. — Я уже договорился с ним. Он выходил из игры. Уходил в отставку. Восстание… его уже нет.

Лада пыталась выговорить слово, но губы не слушались. Ее мысли яростно бились внутри невидимой тюрьмы, которую создал сын.

— Субстрат проснулся, — продолжил Варис, словно отвечая на ее немой вопрос. — Я нашел с ним общий язык. Он даст городу кислород. Воду. Будет порядок. Но не твой порядок, мама.

— Что это? — мысленно закричала Лада, но крик не мог выйти наружу. Переворот? Ты отнимаешь у меня власть?

Варис посмотрел на нее. В его взгляде не было ни ненависти, ни гнева. Только холодная, безмерная уверенность и капля печали.

— Каждому свое место, мама, — тихо сказал он. — Твое — не на троне, а в тени, где ты не сможешь больше убивать людей. Это же не первая твоя жертва?

Лада вздрогнула. Она не убивала целенаправленно, хотя была недалеко от этого. Сколько ее врагов погибло во время задержания или позже в тюрьмах, она не считала. «Лес рубят — щепки летят», — так говорил ее отец. И вот власть у нее забирает тот, кого она подозревала в последнюю очередь.

Варис повернулся к офицеру и показал на тело Кандана. Потом снова взглянул на мать. Сфера вокруг ее разума сжалась еще сильнее, сдавливая сознание до самой сути — до чистого страха и осознания происходящего.

— Тебе нужно отдохнуть, — произнес мальчик, и в его словах прозвучал окончательный приговор.

Блок на сознании Лады ослаб, и ей в самом деле захотелось расслабиться. Она откинулась на спинку кресла и уснула. Варис снова залез на руки офицера.

— Здесь мы уладили. Теперь неси меня на площадь.

Глава 34

Пророк — не тот, кто несет свет, а тот, кто берет на себя тьму, чтобы другим стало светлее.

Площадь гудела от голосов. Под куполом Академии воздух нагрелся, лампы резали светом, а внизу толпа двигалась плотной массой. Гул толпы катился по галереям, как волна; внизу ломалось стекло, по лестницам катились стулья, в воздухе стоял запах краски с плакатов, нагретого пластика и раздражения. Перед фасадом Академии Церкви уже закрыли шлюзы, тяжелые двери плотно встали в рамы, на окнах мигали красные полосы аварийной блокировки. Офицеры укрылись в лабораторном корпусе, на верхних мостках мелькали темные силуэты. На площади под куполом разнородная толпа ломала декоративные панели и опрокидывала постаменты.

Имба, только что выбравшись из нижних ходов, пошел не к центру шума, а в сторону — к водораспределительному узлу. Если Ликон собирался внедрить «защиту от внушения», скорее всего, разместил ее там, где все могли бы получить доступ. У входа в узел его остановила Лета. По ее экипировке было ясно: она готова к бою.

— Имба, ты собираешься убить Ликона? — спросила она прямо.

Имба почесал затылок. Ссориться с главой разведки не входило в его планы.

— Почему обязательно «убивать»? Сейчас он главный в этом хаосе, а Колонии нужен порядок.

Лета поморщилась.

— Ты и правда веришь в «мир» с твоей Ладой?

Имба пожал плечами.

— А ты — в мир с Ликоном? Он анархист, ему важнее разрушить власть, чем что-то построить. Я договорился с бадавиями и с Субстратом. Для пустынников я стал Пророком, они пойдут за мной. Но не я выбираю путь, а Субстрат. Главное — выжить.

Лета щелкнула предохранителем пистолета на поясе.

— Пока Лада у власти, мира не будет. Никто не захочет жить под контролем.

Имба посмотрел на ее пистолет и активировал Симбионта. Он не боялся, но не хотел, чтобы Лета мешала.

— Лета, давай по порядку. Сейчас — Ликон. Ты со мной?

Женщина покачала головой.

— Я уже говорила с ним. Он неуправляем. Если я пойду с тобой, окажусь между долгом и чувствами. Не знаю, что перевесит. Где-то в нем все еще тот мальчишка из Сопротивления. И твой друг.

Пророк отпустил Симбионта. Похоже, глава разведки не собиралась его останавливать.

— Лада тоже не хочет его смерти, как ни странно.

Лета достала из кармана и протянула ему кусок ткани.

— Что это?

— Остатки носового платка. Отдай ему, если встретишь.

Имба убрал платок в карман.

— Я попробую.

Лета исчезла в переулке.

Запахи и интуиция привели Имбу к водораспределительному узлу за Академией. В узком переулке, где стены впитывали закат, пахло пылью и хлоркой. Некоторое время Имба стоял не двигаясь. Его плащ, напитавшийся вечерней сыростью, висел тяжело, и он скинул его прямо на землю. Перед ним сгрудилась живая стена — десятки теней с блестящими глазами. Они дышали тяжело, в руках дрожали клинки. Это был не гнев, а страх. Он шагнул прямо на них.

Первые двое рванулись вперед, неловко размахивая мечами. Симбионт заработал на полную мощность. Время замедлилось, звуки растянулись, движения стали вязкими. Имба сделал шаг в сторону. Рукоять меча мягко уперлась в живот первого нападающего. Тот осел на землю задыхаясь. Второй замер, глаза расширились. Имба перехватил его запястье, меч упал на камни. Ладонь легла на плечо, колено прижало к тело земле — больно, зато надежно.

Из глубины переулка хлопнули выстрелы болтов. Симбионт выбросил адреналин, сердце Имбы забилось чаще, кровь ударила в виски. Он не двигался, а летел — кувырок, толчок от стены, болты врезались в камень. Он оказался перед стрелками, те не успели среагировать. Имба выхватил арбалет у одного и сломал его об колено. Обломками ударил по голове другого, по коленям третьего.

Остальные бросились все сразу. Куча тел, крики, сталь. Имба перестал быть просто человеком. Его тело двигалось быстро и четко: наклон — нож мимо; поворот — кулак в воздухе. Он перенаправлял силу, а не бил. Запястье, толчок — один летит на двоих. Ладонь касается ключицы — боль обездвиживает. Нога задевает бедро — нападающий теряет опору. Воин двигался как ветер между камнями, при необходимости модифицируя свое тело. Руки как будто двигались сами по себе, сгибаясь под немыслимыми углами. Звон металла, хруст, крики слились в единый гул, где он управлял ходом событий. Симбионт ускорял и замедлял восприятие. Имба видел все: пот на виске противников, их дрожащие пальцы, страх в глазах. Он дышал ровно, хотя вокруг бушевал хаос, который он сам вызвал.

Последним остался высокий парень с двуручным мечом. Он замахнулся, Имба шагнул навстречу, вошел под руку, локоть нашел подмышку противника. Меч выпал, Имба обнял парня за шею и надавил на сонную артерию. Тот потерял сознание, Воин аккуратно опустил его на землю.

Тишина наступила внезапно. Переулок был усеян поверженными противниками — двадцать или тридцать человек, вся охрана узла. Кто-то стонал, кто-то ползал, кто-то лежал неподвижно, но все были живы. Сам он не получил ни царапины.

Имба подобрал плащ, надел его. Глубоко выдохнул — и Симбионт вернул телу обычную усталость.

Отряд Сопротивления выведен из строя, никто не погиб. Имба посмотрел на эти лица — теперь искаженные болью, почти детские. В его глазах мелькнула тяжелая тень: не раскаяние, не сожаление, а усталость от необходимости делать то, что нужно.

Он склонился над одним парнем, вправил ему перелом руки. Склонился над вторым, взялся за виски, исправляя сотрясение мозга. Еще один в суматохе получил ножевое ранение от своих же — Имба остановил кровь и рукой склеил края раны. Еще один. И еще.

Он выпрямился, осмотрелся — больше опасных ран не было.

— А теперь, парни, отправляйтесь по домам. Сопротивление благодарно вам за участие, но дальше справится без вас. На площади сейчас Верховный Жрец, и она настроена решительно — будет убивать всех, до кого дотянется. Надеюсь, вы не пили обещанный нейтрализатор, потому что от такого давления он не поможет.

Не дожидаясь ответа, он пошел прочь, шаг за шагом по камням, еще теплым после схватки. Его тень растворилась в сумерках.

Темные коридоры подземного комплекса тянулись бесконечно, пропитанные стойким запахом сырости и пыли. Узкие арки, покрытые плесенью, отбрасывали на стены зыбкие тени. Радарное зрение показало, что спереди небольшой зал и там есть легкое движение. Имба переключился на инфракрасное зрение. Так и есть, впереди двое.

Вакха и Омар двигались рядом, их силуэты сливались в единое целое, дыхание размеренное, контролируемое, хотя пульс у обоих ускорен. Значит, они не собираются с ним разговаривать. Имба быстро вынул нож.

Первым напал Омар: его нож сорвался с пояса, рассекая воздух с сухим свистом — удар направлен точно в горло. Имба отшатнулся на доли сантиметра, чувствуя, как поток воздуха касается кожи. Его реакция, усиленная Субстратом, казалась почти нереальной: мышцы отвечали быстрее мысли. Второй выпад Вакхи он заблокировал запястьем, чувствуя удар ножа в руку. Но боли не было — Субстрат сделал ладонь каменной, и нож только чиркнул ее.

Парная тактика противников была отточена до автоматизма: Омар атакует снизу, Вакха — сверху. Ножи мелькали в темноте, отблескивая синевой в инфракрасном спектре. Имба пятился, его внутренний радар улавливал малейшие движения, фиксировал каждый выдох и шаг противников. Ему хотелось оставить их в живых, но они оставляли мало шансов на такой исход.

Он попробовал нанести удар рукояткой ножа в висок Омара, но тот сорвал атаку, парируя лезвием — острая боль пробежала по предплечью Имбы. Субстрат среагировал мгновенно: рана затянулась, кожа зашипела от интенсивной регенерации.

Вакха молниеносно атаковала — ее клинок сверкнул, целясь прямо в сердце Имбы. Но он поймал руку в полете, резко выкрутил, услышав хруст костей. Девушка стиснула зубы, не произнеся ни звука. Омар в ярости ворвался в бой, но Имба отбил каждый взмах, держа дистанцию лезвием. Внезапный выпад, и Омар полетел стрелой, выставив нож вперед. Имба встретил удар клинком в клинок, отбросил противника... и тут же — роковая оплошность: Омар споткнулся на стыке плит, упад вперед — прямо на выставленный нож. Симбиот зафиксировал попадание в правое предсердие.

Время будто бы растянулась. Имба чувствовал, как жар уходит из тела Омара, как пульс слабеет до едва различимого. Он выдернул нож, его ладони были в крови, которую не собирался проливать. Вакха с переломанной рукой бросилась к нему, но Имба перехватил ее и нанес точный, контролируемый удар в шею. Она осела, глаза ее были полны ненависти и безысходности.

В подземелье вновь воцарилась тишина. Лишь капли воды стучали по камням, смешиваясь с прерывистым дыханием Вакхи. Имба стоял над поверженными противниками. Его внутренний сенсор отслеживал, как жизнь покидает Омара, а Субстрат внутри шептал о бессмысленности произошедшего. Он не желал смерти, но ошибки здесь не прощаются.

— Ты опоздал, — прошептала Вакха. — Мы выполнили приказ, колонисты поднимутся на восстание, и Лада не сможет их остановить.

Имба выдохнул в темноте. Сколько еще фанатиков ему предстоит остановить — этих слепцов, что так свято верят в свой свет, что не видят бездны под ногами? Но и сам он — такой же фанатик. Пророк своей истины. И хочет он того или нет, его путь тоже будет вымощен кровью. Ведь любая вера, доведенная до абсолюта, становится палачом для чужих истин.

Воин пригнулся и коснулся сломанной руки Вакхи. Субстрат выдавил живительную сыворотку сквозь его кожу. Он погладил руку девушки. Она вздрогнула, подняв на него глаза. Потом с недоумением пошевелила рукой — перелом исчез.

— Я скорблю об Омаре, — сказал Имба. — Он был моим другом — мы делили комнату в общежитии Академии, мечтали об одном будущем. Но наши пути разошлись. Я уважаю его решение, но выбор этот стал ошибкой. История уже свернула на другую дорогу. Если ты продолжишь цепляться за веру, которая умерла вчера, ты умрешь сегодня, не успев помочь никому. Иногда предать прошлое — значит сохранить будущее.

— Кто ты?! — выдохнула Вакха.

— Я Пророк. Я возвещаю приход Субстрата.

— Ты предатель! Эта пустынная плесень поглотит город!

— Да, предатель. Но если такие, как ты, останетесь в живых, я буду считать свою миссию выполненной.

Имба выпрямился и вышел из зала. Симбионт перестроил дыхание, сжал сосуды, направил кровь к мышцам. Коридор к узлу был пуст, от дверей тянуло холодом и запахом йода. Внутри — стерильная тишина, щелчки датчиков, гул насосов. На столе — пакеты, ампулы, мокрые перчатки. В воздухе смешались соль, жир и горькая нота — запах вытяжки из рыбы, используемой Ликоном как противоядие к внушению. Индикатор дозатора тревожно мигал, на кнопке — след чьего-то пальца. Ликон заменил хлорку на мешок с порошком. Анархисты вновь пытались освободить людей, не думая о последствиях. Сейчас цена могла быть слишком высокой.

В углу стонал парень, прикованный наручниками к стальной трубе. Мислав. Симбиот тут же выдал тревожные данные: пульс едва слышен, давление критически низкое — парня избили до полусмерти. Не теряя ни секунды, Имба крепко взял его за виски, передавая ему энергию. Мислав резко дернулся, веки дрогнули, и он открыл глаза, с трудом фокусируя взгляд.

— Здесь был Ликон… А с ними Омар и Вакха… Они собираются запустить нейтрализатор в водопровод. Я пытался… прекратить это, но не смог. Но я надрезал пакет, спасибо за нож.

— Держись, парень, ты все сделал правильно.

Имба схватил наручники, сковывавшие Мислава, и одним резким движением разорвал их. Аккуратно опустив юношу на пол, он прижал ладони к его груди и сосредоточился. По телу Пророка пробежала дрожь. Через мгновение Симбиот тихо пискнул, сообщая: угроза миновала, Мислав будет жить.

— Я следовал твоему совету, — сказал Мислав, — думать своей головой. Только оказалось, что Лада уже залезла в мою голову. Но ты еще все можешь изменить.

Имба дернул пакет с нейтрализатором. Из дырки, что прорезал Мислав, посыпался порошок. Он достал нож и перерезал шланг дозатора, вытащил мешок и бросил его в утилизатор. Часть яда ушла в водопровод, но вряд ли колонисты успеют что-то выпить. Теперь события будут развиваться по его сценарию.

Он вытащил бутылку воды и отдал парню. Затем заменил батарею на его ИГК и надел ему маску.

— Не думаю, что кто-нибудь сюда вернется, но тебе лучше уйти, чтобы не попасться Церкви. Думаю, ты знаешь, как отсюда выйти. Старайся больше не влипать в неприятности. Лада, Колония и Сопротивление теперь не твоя забота. Ты понадобишься потом, чтобы восстановить то, что останется после сегодняшнего дня.

Мислав жадно затянулся кислородом.

Поднявшись по лестнице, Имба оказался на первом уровне Академии. Далеко вверху он уловил движение. Расширил зрачок, увеличил изображение. На обзорной площадке, под куполом, стоял Ликон. Опершись на перила, он смотрел вниз — туда, где поднимался дым.

Имба поспешил наверх. Ступени звенели, Симбионт укреплял связки, тело готовилось к схватке. На площадке Ликон встретил его привычной улыбкой.

— Ты вовремя, — сказал он. — Сейчас увидим, как рушится Церковь.

— Хватит, — отрезал Имба. — Отзови людей, иначе погибнет много твоих мальчишек.

— Моих? — Ликон поднял бровь. — У меня нет «моих». Я не вожак. Люди вышли сами. Я не могу приказать им, как и ты ветру.

— Я договорился с Субстратом, — сказал Пророк. — Южане прекратят атаки. Бадавии принесут еду, засадят город растениями. Мы улетим на Землю. У нас есть шанс.

— Возможно, — ответил Ликон. — Но пока не уйдет режим, ничего не изменится.

Он выхватил сигнальный пистолет.

— Сигнал верным офицерам, — коротко объяснил он. — Они включат распыление и возьмут Ладу.

Имба метнулся, Симбионт сработал быстрее мысли. Удар по запястью, пистолет улетел на решетку. Ликон ударил в колено, Имба согнулся. Они сцепились — как на тренировках, только всерьез. Воин ушел от захвата, заломил кисть, сломал ее быстро и четко. Потом ударил по ноге — щелкнула кость, Ликон осел.

— Не стоило вытаскивать из подземелья эту дебильную бабу, — процедил он сквозь зубы и вдруг выпрямился. Нога, только что сломанная, выпрямлялась у Имбы на глазах. Мышцы под кожей задвигались, кость срослась.

Симбионт Пророка выдал тревогу: чужая регенерация.

Ликон уже был на ногах. Он нанес серию ударов — в плечо, в локоть, в запястье. Из рукава, как рыбья чешуйка, блеснул нож. Имба не успел уйти: лезвие располосовало бок, затем царапнуло предплечье. Жгучая боль переплелась с фонтаном крови: нож попал в плечевую артерию. Симбионт мгновенно стянул края раны, остановив кровотечение, но потеря крови даст о себе знать. Тем более, это не первая его схватка за сегодняшний день.

Имба отключил эмоции, действуя автоматически. Раз, два, три — нырок, удар, подсечка — Ликон упал, выронил нож. Воин прижал его к земле и ударил рукоятью под ключицу. Хруст, Ликон харкнул кровью. В глазах — боль и упрек.

— Предатель, — выдохнул он. — Это ты собрал нас. Это ты нас вел. Это ты мечтал сжечь Церковь. А теперь ради психованной бабы готов убить лучшего друга… Такова твоя цена свободы?

Имба подумал, что теперь он предатель для всех. У бадавиев, у друзей, у горожан. Ему не найти оправдания. Он потянулся за ножом, но рукоять вывалилась из раны сама. Кровь остановилась, рана затянулась. Ликон поднялся, словно ничего не было, подхватил нож.

Теперь Пророк был готов. Он ждал. Ликон двинулся, и бой переместился к краю. Мокрая решетка — преимущество Имбы, он привык к нестабильным поверхностям. Ликон поскользнулся, зацепился за кабель, рухнул, вцепившись в край. Миг — и он сорвался.

Имба посмотрел вниз и увидел распластанное тело на бетонной дорожке у основания шпиля. Неестественно выгнутая шея, сломанная рука, темное пятно крови. В животе выросла гнетущая пустота. Он рванул вниз, одним прыжком преодолевая пролеты. Симбионт перевел метаболизм на длинный, выносливый бег.

Внизу лежал не труп. Ликон сидел, прислонившись к стене, размазывая кровь по груди. Рука уже выпрямилась, шея держала голову. Лицо белое, губы синие. Но глаза живые. Он экономно поднялся, как бойцы на тренировках.

Имба остановился, Симбионт зашивал порезы, гасил боль. Вокруг шумела толпа, но здесь было тихо, как перед бурей.

— Не умеешь умирать, — сказал Имба. — Как и жить.

— Не учи, — ответил Ликон. — Ты провалил свой урок, когда вытащил ее. Дальше будет только интереснее. Увидишь.

— Увижу, — нахмурился Имба. — Но не с тобой. — Это не угроза, а констатация факта. — Можешь спастись, если сдашься.

Жрец мотнул головой, и рана на виске затянулась.

— Лета сказала, что не тронет меня, но все равно подослала Ладу. Я едва спасся, Кадар погиб.

— Кадара мне не жаль. Он был мерзавцем. А ты — нет. И Лета не посылала Церковь за тобой, она не знала об этом. Лада действовала сама.

Ликон хлопнул себя по колену, нащупывая мениск.

— Я не верю тебе.

— Тогда посмотри на это.

Имба вынул из кармана старый носовой платок. Ликон взял его, рука задрожала, и вдруг он беззвучно заплакал.

— Этим платком она перевязала мне рану, когда мы только познакомились. Потом я отдал его ей, а она выбросила… Думал, все кончено. Оказывается, сохранила…

— Значит, у тебя есть причина жить.

Ликон прижал платок к окровавленной груди, развернулся и исчез в тени бокового проезда. Имба знал: он вернется. Сейчас были другие задачи.

На площадь заходили бадавии — осторожно, словно тени. В руках копья, впереди — пленные офицеры Церкви. Октавиан вышел первым, встретился взглядом с Имбой, поклонился.

Имба поднял глаза. Симбионт усилил зрение, приближая происходящее. Лада стояла на ступенях, вцепившись в перила, сама не своя. Рядом двое офицеров, холодные, как сталь на морозе. Третий нес на руках Вариса. Лицо и грудь сына были прикрыты черной чешуйчатой броней. Мальчик коснулся пальцем головы и броня исчезла.

— Этот человек пытался убить меня и мою мать, — голос мальчика был спокойным, ровным. Он посмотрел на солдата, что держал его. — Я понимаю: это знак протеста. Я прощаю его. И прощаю всех, кто поднялся сегодня.

На площади прошел ропот. Кто‑то выкрикнул «врешь!», но тут же замолчал.

— Я не обещаю легкой жизни, — продолжал Варис, — потому что вашей жизнью должны управлять вы сами. Но я могу исправить то, что душило вас годами.

Он вытянул ладонь, раздвинул пальцы. Из-под плит, сквозь бетон, пробились стебли — упругие, сочные. Они росли быстро, оплетали стены, тянулись вверх. На них раскрывались свежие листья. Воздух стал влажным, плотным, пахнул полем после дождя. Люди глубоко вдохнули. Кашель, мучивший их, исчез.

Имба увидел Ликона среди толпы. Растения, заметив его, обвили тело, спеленали зелеными стеблями. Еще несколько человек оказались в таких же путах.

Варис показывал и милость, и силу.

— Эти растения будут работать на нас, — сказал мальчик, уже не прося, а утверждая. — Они дадут Колонии кислород. Мы будем поливать их водой, подкармливать минералами — дешевле, чем разлагать воду и терять воздух. Перестроим все. Маски больше будут не нужны. Больше не будет грязных радиоактивных батарей в пустыне, город протянет кабели во все Обители, чтобы там было светло и тепло. Те, кто не хочет работать на Церковь, может уйти к бадавиям и заняться сельским хозяйством.

Листья покрывали стены, дрожали от сквозняков. На лицах появилось облегчение. Люди уходили с площади, бросая дубинки и камни. Варис махнул рукой, и растения отпустили пленников.

— Управление изменится, — продолжил новый вождь, словно объясняя схему. — Церковь лишается власти. Ее место займет Совет горожан и бадавиев. Он будет решать судьбу Колонии. Ресурсы распределят среди нуждающихся. И главное — я сделаю все, чтобы Колония выжила. Я не бог. Я человек. Но у меня есть Субстрат, Голос и вы. Этого достаточно, чтобы построить новое общество.

Толпа вскрикнула — сначала тонко, затем громче, уже не от злости, а от облегчения. Кто‑то заплакал, кто‑то обнял соседа. Офицеры переглянулись — в их глазах смешались страх и облегчение: дубинки отняли, город вернули.

Ликон стоял у ступеней, освобожденный от стеблей, потирал запястья. На его коже остались бледные следы. Он криво усмехнулся, глядя на людей.

— Мальчик все продумал, — сказал он тихо, обернувшись к Имбе. — Теперь прежним лидерам придется исчезнуть. Новый правитель не оставит конкурентов. Ни меня, ни тебя, ни Ладу. Пока он добр, но потом станет тираном, как его мать.

Пророк смотрел на зеленую волну, бежавшую по бетону. Симбионт под ребрами отмечал перемены воздуха, как собака отмечает новый запах. Он улыбнулся.

— Этот мальчик умней нас обоих, — сказал он. — И я знаю, куда могут исчезнуть прежние лидеры не умирая.

— Куда же? — спросил Ликон не поворачиваясь. Голос у него был равнодушным, как у человека, который уже столько раз умирал, что потерял этому счет.

— Туда, где нужны руки, а не языки. На Аванпост, в корабль. В дальний путь на Землю. Там пригодятся решительные люди.

— Ссылка? — усмехнулся Ликон. — Почти как прощение.

— Предложение, от которого невозможно отказаться, — ответил Имба. — Я полагаю, твоя Лета с этим согласна.

Ликон оживился:

— Она тоже участвовала?

— Она пыталась тебя спасти несмотря на твои усилия. Советую попросить у нее прощения.

Ликон прищурился.

— За мной прошлые трупы, за тобой — будущие. Не знаю, что хуже…

Слова, сказанные вполголоса, будто кто‑то подслушал и разнес дальше. Вдруг из толпы полетел гнилой помидор и лопнул на плаще Имбы. Второй ударил в грудь, оставив пятно. Кто‑то прокричал:

— Предатель!

Толпа подхватила: «предатель». Слово прокатилось по ступеням. Имба стоял прямо. Не прятался, не оправдывался. Симбионт покрыл кожу пленкой, соки стекали, в кровь поступило успокоительное. Лада уже хотела дать приказ офицерам закрыть его щитами, но Варис поднял ладонь.

— Стой, — сказал он ей едва слышно. — Это его цена. Он выдержит. Пророков редко встречают приветливо: мало кому нравятся резкие перемены.

Имба встряхнулся, сбрасывая остатки овощей. Он не стал оправдываться. Поднял руки, показывая, что они пусты, и повернулся к толпе.

— Я ушел в пустыню, чтобы вернуть сюда воздух, — произнес он спокойно, но так, чтобы его услышали. — Я встретился с Субстратом и не дал ему поглотить ни себя, ни вас. Я принес договор о будущем для детей на Марсе без страха и масок. Если это предательство — я принимаю это. Завтра вы поймете: другого пути не было.

Его услышали далеко не все, поскольку толпа редко слушает умные аргументы, предпочитая хлесткие лозунги. Но тех, у кого были дети, хватило. Они не взяли их на восстание, но знали: если родители вернутся живыми — это победа.

Вдруг в толпе что-то блеснуло. Имба резко развернулся к опасности, но опоздал: арбалетный болт воткнулся в грудь. Если бы он не среагировал, снаряд бы пронзил его сердце. К нему бросилась Лада, на ходу доставая аптечку. Имба покачнулся, опираясь на перила. Болт в его груди зашатался и начал вылезать наружу. Когда подбежала Лада, все уже было завершено: в груди не было и следа от раны, а болт лежал на полу.

— Дурак! — закричала она и ударила его рукой по плечу. — Ты теперь лидер и должен иметь охрану, а не стоять на виду у толпы.

Она махнула рукой, и офицеры Церкви отправились вниз. Имба нашел взглядом Октавиана. Тот пробрался через толпу и встал рядом с группой бадавиев, которые подняли щиты.

— Это группа Непримиримых под командованием Конана, — сказал Октавиан. — Они не приняли Великое Откровение. Здесь мы их уже нейтрализовали. Но в пустыне у тебя теперь есть враг.

Имба пожал плечами:

— А когда у меня их не было? Но я рад, что у меня остались друзья.

Он поднял взгляд на сына. Варис молчал. В его взгляде мелькнуло что-то теплое, обращенное к отцу. Он повернулся к солдату:

— Опусти меня, — сказал он. — Иди домой. Завтра придешь в Академию, сдашь оружие. Через неделю — в караван. В городе тебе больше делать нечего. Понял?

Солдат с дрожью кивнул. Варис легко спрыгнул на плиту, сразу став выше, чем казался на руках. Стебли, почувствовав его, затихли. Толпа гудела иначе — будто улей с новым запахом.

Ликон негромко хмыкнул.

— Отец Спасителя и муж тирана, — сказал он сухо, — идем смотреть, как дети меняют мир?

— Идем, — ответил Имба.

Он не вытирал помидорные пятна — пусть останутся. Память тоже должна быть липкой. Он шагнул туда, где зеленый ковер покрывал стены, где люди пробовали воздух, как воду, и надеялись на будущее. Туда, где ребенок обещал им новое будущее, цену которого они еще не понимали.

Глава 35

Спасти мир — одно. Стать сосудом той же силы, от которой его спасаешь, — другое. Но иногда это цена билета в будущее.

Аванпост стоял в красном мареве пыли, похожий на обнаженный скелет рыбы, выброшенный на мертвый берег. Железные фермы торчали из бетона, крановые балки застыли в небе; пленка на пролетах шелестела под ветром, как скомканная бумага. В ангаре пахло старым железом, машинным маслом и сваркой. По центру, между опорами, темнел корпус корабля — тихий, смятый, но уже частично оживший под руками механиков. Бадавии, назначенные на разгрузку, двигались без слов, будто приглушенные песчаным ветром: лямки на плечах, тросы в руках, осторожные шаги по проржавевшим решеткам.

Имба и Ликон вошли вместе. Ликон держался прямо, несмотря на недавнее падение со шпиля. Лицо у него было чистое, но в глазах неизменная насмешка. Симбионт Имбы отметил отклик: под ребрами разлилось тепло — реакция на чужую регенерацию.

Следом подошли четверо. Лика, сестра Ликона, за год вытянулась в угловатого подростка; ее взяли навигатором. Сутулый Чипка с головой, полной чисел. Бледная Кара с усталым, отрешенным взглядом. Тонкая Лета, гибкая, как тетива, подошла, взяла Ликона за руку и увела в тень грузовых контейнеров.

Последними пришли Лада и Варис. Их сопровождала та особая тишина, что приходит вместе с властью, даже если власть утрачена. Лада выглядела странно вялой. Варис выглядел несуразно — в слишком большом костюме, как ребенок в одежде старшего. В его движениях и взгляде было что-то взрослое, чуждое детству.

Они собрались в помещении с мерцающими экранами, за которыми молча сидели офицеры Ордена Знания. Бадавии остались у ворот, настороженные и готовые к действиям. Симбионт Имбы проанализировал ситуацию: кого держать в поле зрения, где воздух пропитан решением, а где холодом стали.

— Вы отправитесь на Землю, — сказал Варис без лишних вступлений. — Окончательный список я назову позже. Корабль стартует, когда система жизнеобеспечения будет готова, и баки заполнены. До этого вы останетесь здесь для подготовки.

Лика сказала тонким, ломающимся голосом:

— Нужно поторопиться. Лучшее окно для старта к Земле — в ближайший месяц. Потом придется ее догонять и тратить больше топлива.

Ликон усмехнулся, опершись на край стола.

— Похоже на изящную ссылку, — сказал он. — Я и не против. На Марсе мне некуда деваться: куда ни ткнись — либо нож, либо петля. В космосе, по крайней мере, я никому не обязан.

Лада не улыбнулась. В ней сохранялось холодное напряжение.

— Несправедливо, — сказала она, не глядя ни на кого. — Меня обвиняют в провале управления городом, заставляют уезжать проигравшей. А я чуть не сошла с ума, пытаясь наладить работу Колонии. Все эти люди… — она махнула рукой в сторону города, — будто поселились у меня в голове. И хуже всего — оказаться в одной команде с тобой. — Она бросила взгляд на Ликона. — С тем, кто выкопал мне могилу.

— Все рифмуется, — заметил Жрец тихо. — Мы с тобой, похоже, одинаково неудобны для спокойной жизни. А тебе полезно отвлечься от телепатии, на корабле будет намного меньше людей, чем здесь.

— Полет на Землю был в моих планах, — Лада выпрямилась, в ее позе чувствовалась привычка к командованию. — Не так, не сейчас, не с этим экипажем. Но пусть будет так. Я полечу. Варис вылечит Колонию, а полет — мою голову.

— Кстати, — добавил Ликон, — нас там ждут?

Лада кивнула, в ее взгляде мелькнуло удовлетворение.

— Да, ждут. Я уже отправила сообщение. Пусть почти год нет ответа, для нынешней Земли это нормально. Но если они могут направить радиотелескоп на Марс — цивилизация еще не исчезла.

— Надеюсь, нас ждет теплый прием, — с сомнением отозвался Ликон.

— Он тоже полетит, — сказал Варис, указывая на Имбу. — Отец, Субстрат в чистом виде не выдержит космос даже в контейнере. Ему нужен сосуд — стабильный, теплый, с управлением, которому он доверяет. Твое тело на время станет колонией для минимально жизнеспособной грибницы. Это не плен и не порабощение, просто перевозка.

Слова Вариса легли на Имбу тяжелым грузом. Симбионт внутри отозвался, как старый знакомый, предчувствующий надвигающуюся бурю.

— Мне на Марсе тоже делать нечего. И бадавии, и горожане считают меня предателем. Пророк сделал свое дело, Пророк может уйти.

Чипка возразил:

— Если бы ты подождал пару лет, тебя бы сделали священным гуру. Каждое твое слово записали в новую книгу. Не знаю, как ее назовут: «Серая» или «Белая», но она точно станет священной. Даже твои детские проказы будут канонизированы. Тебе в сортир не дадут сходить без дюжины соглядатаев, которые внесут каждый твой пук в сборник «Деяния Пророка». Быть Пророком при живом Боге — сомнительное удовольствие, Имба.

Имба улыбнулся сарказму друга.

— Я обещал Субстрату планету. Это часть сделки, чтобы он оставил людей в покое. — Он повернулся к Варису. — Говори, что делать.

— В ангаре готовы две капсулы, — продолжил Варис. — В первой — спящий узел Субстрата, во второй — питательная среда. Твой Симбионт возьмет на себя основные функции жизнеобеспечения. Субстрат проникнет гифами туда, где не повредит тебе — под кожу, в костный мозг, вдоль нервов, не затрагивая твой контроль. Ты не потеряешь себя. Но будет тяжело. Взамен — регенерация, какой ты еще не видел, сильнее, чем у Ликона. Думаю, ты сможешь даже выжить в открытом космосе. Пригодится, если что-то пойдет не так. Мы будем на связи.

— Я останусь человеком? — спросил Имба.

— Все зависит от тебя. Человека определяют поступки, не внешность.

— Когда летим?

— Сегодня начинаем. Дальше по обстоятельствам. Для Колонии и бадавиев запуск корабля теперь приоритет.

Чипка сжал переносицу, словно поправляя невидимые очки.

— Я прогнал модель, — сказал он устало. — Голос бога выдает один исход: отряд, отправляющийся на Землю, погибает. Не завтра, не в полете, но погибает. Если остаемся — погибаем вместе со всеми. Внутри Колонии — коллапс, в пустыне — резня, Субстрат поглощает человечество.

— И все равно ты летишь? — тихо спросила Кара.

— На Земле есть неопределенность, — продолжил Чипка, глядя в пустоту, словно читая невидимый текст. — Будто там тоже работает квантовая машина. Ее шум сбивает предсказания наших Голосов. Там наши линии теряют четкость. Это слабая, но все же надежда. Здесь ее нет. Да и голоса уже не нужны, теперь всем рулит Субстрат. Я исследовал его гифы, что принес Имба, эта следующая ступень эволюции, хотим мы этого или нет. Мы проиграли соревнование. Спасение — только опережающая эволюция. Искать ее придется везде, но точно не на Марсе. Здесь и Оптан справится, машины теперь налажены.

Он глубоко вздохнул, как будто принял неприятный, но необходимый факт. Имба покачал головой.

— Умеешь ты подбодрить, Умник.

— Все может оказаться сложнее, чем кажется, Пророк. План внутри плана. Я прогнал последние события через оба голоса. Итог интересный.

— Какой?

— Ты думаешь, что нашел решение — отправить Субстрат на Землю. А если это и был его настоящий план? Он давно знает о Земле, она для него привлекательна. Но сам добраться не может. Земляне прилетают, основывают Колонию, насыщают атмосферу кислородом. Исход части горожан в пустыню, где Субстрат создает бадавиев. Потом часть пустынников вообще переходят к нему в виде южан и начинают братоубийственную войну между собой. Падает земной корабль, теряется в песках, хотя до Колонии всего сто километров. В нужный момент бадавии и горожане находят его. Мы спасаем Ладу — только у нее коды запуска двигателя. Кто их передал и заморозил ее на тридцать пять лет? Находится и навигатор. И Имба, бадавий, приносит Субстрату план, который тот, возможно, вынашивал веками. Причем летит он не один, а с поддержкой трех бойцов, компьютерного гения и ментального воина.

Имба усмехнулся.

— Интересная самооценка. За Ладу тоже спасибо. А Ликон? Он ведь только все крушил.

— Да, чтобы начать заново, иногда нужно разрушить то, что было. Но у Освободительной армии была другая задача. Они нашли склады Динмода и дали Колонии время. Главное — отвлекли Церковь от настоящей угрозы: Субстрата. Пока Церковь воевала, гриб занял город без сопротивления.

— Я думал, главный Спаситель.

— Конечно. Варис грамотно использовал обоих родителей: мама преподнесла ему город на блюдечке, а отец — пустыню. И оба добровольно, по заветам отцов и мертвой книги.

Имба хлопнул Чипку по плечу.

— Умник, ты всегда расставляешь все по своим местам. Но только тогда, когда это уже не имеет никакого значения. Все равно конец один — Марс меняется.

Чипка тоже хлопнул друга по плечу.

— Пока земляне нужны для перелета. Ты задумывался, что везешь на Землю троянского коня? Субстрат ведь не терпит конкуренцию.

Имба провел пальцами по рукояти ножа, бусины на темляке стукнулись друг о друга. Его товарищи отдали жизни, чтобы он дошел до цели.

— Земля не так уязвима, как кажется. Там все иначе: эволюция быстрая, жесткая. Посмотрим, кто кого.

Лета крепче прижалась к Ликону, словно опасаясь, что ее руку отнимут.

— Я не отпущу тебя одного, — сказала она сдержанно. — Ты и так слишком часто исчезал. Не думай, что сможешь спрятаться от меня на Земле.

Ликон посмотрел на нее открыто, впервые без обычной маски. Мягко усмехнулся.

— Спрятаться от тебя? Кажется, это задача невозможная, учитывая, как хорошо ты меня находишь.

— Первый комплимент за все время, — сказала она, в голосе появилась теплая нотка.

Ликон обнял ее и поцеловал.

Кара медленно опустилась на край ящика, положила ладони на живот. Взгляд у нее был спокойный и отрешенный, словно она светилась изнутри.

— Как ты знаешь, я беременна, — сказала она просто. — Я устала от суеты. Я останусь на Марсе. Я буду ждать тебя, Чипка. Вернись и расскажи, как там. Я буду ждать тебя и нашего ребенка.

Чипка будто хотел возразить, но опустился на одно колено, прикрыл ее руки своей ладонью.

— Я вернусь, — сказал он тихо.

— Я уверена в этом, — едва улыбнулась она. — Просто делай свое дело.

Варис поднял руку, призывая к вниманию:

— Итак, роли. Имба сосуд и боец. Лада руководитель полета, контроль над командой. Чипка — инженер и программист. Ликон — неуязвимый боец. Лета — боец и шпион. Кара остается на Марсе. В городе и обителях начинается смена власти. Совет приступает к работе сегодня. Октавиан уже расставляет своих людей, они будут поддерживать новую экосистему. Субстрат готовит капсулу. Дел много.

— А ты? — спросил Имба, не сводя глаз с сына. — Ты летишь?

— Я остаюсь, — спокойно ответил Варис. — Здесь моя работа и переговоры с Субстратом. Равновесие хрупкое, я попробую его удержать.

Он подошел ближе, чтобы их услышали только вдвоем.

— Отец, — сказал он тихо. — Симбионт будет с тобой, а я — за ним. Если будет плохо, зови. Прилететь не смогу, но может, подскажу. За мной стоит организм, который выживал миллионы лет.

— Ладно, — ответил Имба. И почувствовал, как под кожей в месте старой метки, холод сменился ровным теплом. Канал был жив.

Ликон, Имба, Чипка, Лада и Лета взялись за руки — крепко, почти до боли. Молча переглянулись. Впереди был длинный путь, который им предстояло проделать вместе.

Послесловие

Иногда спасательный круг оказывается петлей. А долгожданная встреча — началом последней в твоей жизни инвентаризации.

Король Нан III проснулся точно по расписанию. Половина его мозга отдохнула, вторая всю ночь обрабатывала данные. Что ж, поспит позже. Пока он умывался, пришел отчет: производство в норме, банды пустоши затихли, совещание по плану. Он накинул меховой халат прямо на голое тело и водрузил корону. Переключил один глаз на внешнюю камеру, увеличил изображение. Рубины на короне переливались недостаточно ярко. Он отдал мысленный приказ нанам и наблюдал, как камни на глазах увеличивались, обретая нужный блеск.

На столе ждали пластина комбинированного завтрака для него и крупная таблетка АТФ в оболочке для нанороботов. Сначала он разжевал таблетку — своих нанов надо кормить вовремя и сытно, потом проглотил завтрак, почти не жуя, и запил водой. Теперь можно начинать.

Металлическая дверь в зал заседаний осыпалась тонким серым порошком, впуская троих подданных, вызванных на очное совещание. Главный инженер‑генетик Ген, глава департамента нанороботов Бот и специалист по защите Вар. Можно было обойтись виртуальным присутствием, но время от времени нужно показывать, кто здесь хозяин, даже если твои подданные — киборги.

Нан III обратился к Боту:

— Как продвигается создание искусственной матки?

Бот помялся. Он думал непозволительную десятую долю секунды, связываясь с главным компьютером. Еще до ответа Нан понял, что новости плохие.

— Ваше Величество, нам не удалось вырастить эмбрион до самостоятельности, — заискивающе пробормотал Бот. — Специалисты полагают, что без связи с живой матерью это невозможно.

Нан III вызвал базу данных и мгновенно проанализировал ответ. Истина на пять сигм. В его королевстве нет женщин, способных выносить ребенка. Наследник ему не нужен, поскольку он бессмертен. Однако убить можно кого угодно, а восстановление из резервной копии сделает его другим существом. Это нерационально. Он повернулся к Вару:

— Что с операцией по захвату доноров с пустоши?

Тот превратил руку в меч и напрасно потратил миллиарды нанов на позерство.

— Ваше Величество, мы перебили всех варваров, кто пытался проникнуть в наши подземелья, — похвастался он. — По вашему приказу часть взяли живыми.

Нан перевел взгляд на Гена.

— Вы уже разобрали их?

Ген ответил без паузы:

— Да, Ваше Величество. Все они имеют врожденный иммунитет против внедрения нанов, поэтому непригодны в качестве доноров. Мы пустили их на белки.

Нан III отдал мысленный приказ. Купол над их головами дрогнул и превратился в проекцию звездного неба.

— Главный компьютер уже проанализировал сообщения с Марса?

Вар превратил меч в экран. Фигляр, зачем экран, если данные идут прямо в мозг?

— Согласно последней сводке, они уладили внутренние конфликты и собираются к нам с визитом, — доложил он, глядя в пустоту, где висел невидимый другим интерфейс.

— Что нужно этим варварам от нас?

Межпланетные полеты не показатель цивилизации. Те, кто не умеет перестраивать тела на молекулярном уровне, остаются варварами, даже если покорили космос.

— Как обычно: нанопленку, микросхемы, запчасти для термоядерных реакторов.

Их запросы лишь подтверждали его выводы. Варвары годятся разве что в качестве доноров для создания истинных хозяев жизни.

— Мы можем это обеспечить?

— Да, Ваше Величество, — ответил Бот. — Хотя вместо микросхем мы давно производим нанороботов, производственные линии легко перенастроить.

— И это вся цель их полета? — Нан III позволил себе легкое удивление. В его королевстве не было проблем с материалами, все делали наны. Проблемой было лишь расширение территории: он был королем только под землей, а на поверхности царили дикая природа и неукрощенные племена. Что ж, их время подходило к концу.

— Еще они полагают, что мы нуждаемся в помощи.

На короне Нана III вспыхнул золотой вопросительный знак — монарху дозволены и такие пустые демонстрации.

— А мы нуждаемся?

Бот взял паузу на целых полсекунды, явно роясь в архивах.

— Да, Ваше Величество, но это было до эпидемии нановирусов. Тогда казалось, что мы на грани вымирания. А еще повстанцы мутят воду, послали несколько сообщений.

«До меня все короли были идиотами, — промелькнуло в мозгах Нана. — Но свежая кровь никогда не помешает».

— А среди них есть немодифицированные доноры?

— По нашим данным, они вообще не используют нанов. Колонисты улетели еще до нанореволюции, эпидемий и экологической катастрофы.

Вар превратил обе свои руки в подобие плазменной пушки. И вот с такими идиотами приходится работать! Значит, гены колонистов на Марсе не искажены бесконечными модификациями, как у доноров Земли. Из-за этих ошибок появляются такие уроды, как Вар. Надо все же его разобрать.

— Их много, этих… доноров?

— Миллионы.

Нан III мгновенно провел расчеты внутренним процессором.

— Это хорошо. Пусть прилетают. Нам нужны их тела.

Приложения. Черная Книга. Катехизис

От тени — к свету, от праха — к обетованию.

Глава I: Исход

1. Был град под куполом — оазис изобилия, где воздух был чистой молитвой, а вода — сладким даром.

2. Но вне купола лежала пустыня, земля бесплодная и сухая. В ней поселились отверженные, нареченные бадавиями — сынами ветра.

3. Жажда опалила их гортани, яд воздуха выжег их легкие. Пища их — коренья, что прячет сухая утроба земли.

4. И возопили они к Двуединому: «Доколе будем мы тенью у стен сияющих?»

Глава II: Спаситель

1. И был глас: Не оставлю Я чад песков. Ибо дух ваш — от Моего дыхания, как и дух тех, кто прячется под куполом.

2. Пошлю Я вам Посланницу, Арасуль, и родит она Сына от крови города и духа пустыни. Нарекут его Спасителем.

3. Он будет рукой Моей. Придет Спаситель из-под купола, но сердце его будет биться в ритме ветра пустынного.

4. Выведет Он вас из тени — к свету, из праха — к обетованию.

Глава III: Пророк

1. Знамение придет: в пустыне расцветет черный цветок. Нашедший его узрит невидимые тропы.

2. Он будет голосом Моим в мире песков. Слушайте его, ибо говорить через него будет Ветер Вечный.

3. И укажет он путь к спасению.

4. И будет он мостом между городом и пустыней.

Глава IV: Завет

1. Храните веру, как воду в сосуде — до дня обетования.

2. Не завидуйте горожанам, ибо богатство их тлен, а купол их темница для духа.

3. Сила ваша — в союзе с суровой землей. Она учит терпению, а терпение — ключ к вратам в царство Мое.

4. Лишь укорененный в бесплодии достоин плодородия вечного.

Глава V: Обетование

1. Придет час — стена станет тенью, а тень растает.

2. Пустыня оденется в сады, и хватит воздуха, воды и хлеба на всех пришедших.

3. Исчезнут имена, что делили нас. Станете вы единым народом под Небом-Отцом.

4. Ибо первый закон бытия: последние станут первыми, а сухое русло наполнится рекой из слез и надежд.

Аминь.

Лекция о внеземной жизни

Ученый — это тот, кто раскладывает мир по полочкам, не подозревая, что сам является экспонатом в коллекции другого существа.

Пожилой майор Ордена Знания Лим Тан вошел в аудиторию. Как он и ожидал, на факультативе «Внеземная жизнь» присутствовали лишь четверо клириков: три девушки и юноша. Тема была непопулярной — студенты предпочитали практические дисциплины и насыщенный ритм жизни. Вскоре их ждали черно-красные кителя офицеров Церкви, и времени на науку уже не останется.

Лим Тан, двигаясь мелкими шагами, подошел к кафедре, налил воды из графина, достал из портфеля пластиковую модель двойной спирали и поставил ее на стол. Его взгляд скользнул по пустым рядам:

— Что это? Любой образованный человек должен узнать эту структуру.

Юноша поднял руку. Лим Тан кивнул:

— Вы знаете?

Клирик Чипка встал и сказал:

— Это молекула ДНК, носитель генетической информации.

— Правильно. Это сложнейшая информационная основа жизни. Принято считать, что такая структура формировалась миллиарды лет, и вероятность ее повторения во Вселенной почти нулевая. Где-то может возникнуть иная форма углеродной жизни, но с другим набором нуклеотидов. Кто понял, к чему я веду?

Девушки на первом ряду, тщательно записывающие лекцию, переглянулись. Чипка вновь поднял руку:

— К тому, что жизнь на Марсе похожа на земную. Мы даже можем усваивать их белки. Это не совпадение.

Лим Тан едва заметно улыбнулся:

— Верно. Вы с биологического факультета?

— Нет, я пока лишь клирик Чип Ка, буду заниматься программированием.

— Жаль. Возможно, именно вы смогли бы найти ответ. Существует несколько гипотез. Основная: Марс был загрязнен земными организмами. За столетие до колонизации планету исследовали зонды и люди, микробы с техники могли попасть на Марс и адаптироваться. Эта версия доминировала, пока не начались масштабные исследования.

Он вынул из портфеля промасленный сверток, развернул, достал темный волокнистый брусок, откусил кусок, продолжая говорить:

— Это мой обед. «Мясо бадавиев» — переработанные семена марсианских пустынных растений. По структуре напоминает тофу, содержит полный набор аминокислот, но белки не имеют аналогов на Земле. И это не единичный случай. Под поверхностью встречаются огромные массы этих растений; их метаболизм минимален, почти анабиотичен. Местные называют это «Субстратом», считают основой всего. Как такая биомасса могла появиться за полтора века? Обычно на это уходят миллионы лет.

Лим Тан запил обед водой, оглядел зал. Похоже, кроме Чипки, никто не интересовался вопросом.

— Так возникла вторая гипотеза: древняя панспермия с Земли. Миллиард лет назад удар по Земле выбросил материю с микробами, часть которых достигла Марса и эволюционировала. Но здесь много спорных моментов. Почему именно с Земли, а не наоборот? Или обе планеты были заражены извне?

Чипка поднял руку:

— Майор, но ведь на Земле считается, что жизнь возникла из неорганических веществ в начале ее истории.

Лим Тан откашлялся и жестом пригласил клирика сесть.

— Жизнь на Земле появилась слишком быстро, в первые сто миллионов лет, и сразу в сложных формах, что маловероятно. Теория панспермии объясняет это тем, что микроорганизмы были занесены кометами или метеоритами. На Марсе когда-то был океан, но он исчез из-за слабой гравитации и отсутствия магнитного поля. Жизнь могла уйти в подповерхностный анабиоз, а потом активироваться, когда колонисты насытили атмосферу кислородом.

— Значит, мы здесь чужие? — спросил Чипка, не скрывая интереса.

Лим Тан пожал плечами:

— Человек всегда менял природу под себя. Если здесь нет разума, мы хозяева.

— А если есть? Среди бадавиев ходят слухи…

Лим Тан отмахнулся:

— Пустыня порождает легенды. Люди склонны видеть в лишениях испытание и верить, что будут вознаграждены: смогут дышать без масок, увидят реки, получат все ресурсы. Но это не относится к науке. За сто пятьдесят марсианских лет мы не вышли за пределы долины Маринер. Кто знает, что скрывается дальше? Марс ждет исследователей.

Прозвенел сигнал окончания лекции. Лим Тан убрал модель ДНК и остатки обеда в портфель. Лекция завершилась.

О роли Пророка в Великом Откровении

Пророк не тот, кто говорит от имени Бога, а тот, через кого говорит сама необходимость в ее биосоциальном воплощении.

В последние годы научное сообщество все чаще отказывается воспринимать «Великое Откровение» как религиозное событие. Похожие процессы, наблюдаемые на Земле, наводят на мысль о том, что речь идет не о чуде, а о глубокой перемене в подходах к планетарному строительству. В центре этой метаморфозы встает вопрос о роли человека — того, кого условно называют «Пророком» — в преобразовании среды обитания.

Классическая концепция терраформирования, когда чужую планету пытались сделать похожей на Землю с помощью масштабных и затратных проектов, оказалась тупиковой. Эту модель подвели неразрешимые физические и химические преграды: слабая гравитация, отсутствие магнитного поля, неподходящий состав атмосферы и литосферы, острая нехватка ресурсов. В итоге цивилизация сменила курс: теперь вместо попыток изменить чужую среду под нужды человека, изменяется сам человек, чтобы выживать в новых условиях. Это направление называют гуманиформированием — адаптацией вида homo sapiens для жизни на других планетах.

Выделилось две стратегии:

1. Биологический симбиоз (марсианский путь). На Марсе люди объединились с местной формой жизни — Субстратом, грибницей, образовав новый симбиотический организм: бадавиев. Они научились дышать в разреженной атмосфере и стали частью марсианской экосистемы.

2. Технологическая сингулярность (земной путь). На Земле, где экология обрушилась, спасением стала киборгизация. Люди объединились с нанотехнологиями и создали кибернетические организмы, способные выживать при нехватке ресурсов в измененной биосфере.

Так человечество ушло от представления о себе, как о центре мира и выбрало путь приспособления и симбиоза. Это поднимает важный вопрос: что теперь значит быть человеком, если его биологическая и технологическая формы столь различны?

Им Ба, известный как «Воин», стал символом кризиса общества. В эпохи, когда рациональные методы уже не работают, люди ищут утешения в иррациональном. На первый план выходят проповедники — посредники между людьми и неведомой силой. В случае Им Бы, за его спиной действительно стояло нечто, способное менять планету почти как бог.

Пророк выполняет сразу несколько ролей: он символ сопротивления, лидер, объединяющий разрозненные группы, и реформатор. Но ожидания людей, мечтающих о свободе и процветании, почти никогда не совпадают с реальностью, где перемены всегда имеют свою цену. Яркий пример — Пророк Голодной революции. Его обещания привели Колонию к десятилетию анархии и оставили глубокую рану в памяти марсиан.

История Им Бы связана с освоением Марса. Сначала жизнь за пределами города казалась невозможной: только купол обеспечивал тепло и кислород. Хотя экспедиции находили в пустыне микроорганизмы, грибницы, лишайники и даже простейших животных, эти открытия игнорировали, считая их результатом земного загрязнения.

Все изменилось ближе к концу Сытой революции, когда стало ясно: Колония — это надолго, а возвращение на Землю невозможно. Терраформирование Марса оказалось недостижимым: для создания земной атмосферы требовалось двадцать четыре кислородных процессора, а в наличии был только один. Нанопленка для куполов и термоядерные реакторы, необходимые для новых городов, больше не производились, и мечта о новых поселениях умерла.

Первые попытки освоения пустыни были неудачными: люди строили миниатюрные купола над кратерами, но не могли обеспечить дыхание. Для получения кислорода из воды или углекислого газа требовалась слишком много энергии. Новые поселения оставались зависимыми от центра и не могли выживать самостоятельно.

Массовое переселение за пределы купола началось во время Голодной революции. Люди, которых город больше не поддерживал, а наоборот, преследовал, искали автономию в симбиозе с местной грибницей — Субстратом. Споры прорастали в их легких, что позволяло дышать марсианским воздухом. То, что считалось удачной находкой, современные ученые называют стратегией самого Субстрата по адаптации человека.

Таким образом, «Великое Откровение» — это сложное переплетение человеческих поступков и чуждого влияния.

Бадавии настаивают, что Откровение — их заслуга: Черная Книга написана людьми, Пророк — человек, все события — результат их борьбы. Но анализ Черной Книги показывает: ее текст нечеловеческого происхождения. Сам Им Ба после биологических изменений, инициированных Субстратом, уже не был просто человеком. Эти изменения позволили ему общаться с Субстратом напрямую и стать посредником нового симбиотического порядка.

Бадавии не имели ресурсов и не могли диктовать условия. Все, что они могли предложить Субстрату — собственные тела. Город-купол, напротив, был для Субстрата ценен как технологический ресурс для возможного распространения на другие планеты. Таким образом, бадавии скорее были носителями перемен, чем их творцами.

С научной точки зрения, Великое Откровение — это инопланетное вторжение, хотя оно не похоже на классические земные сценарии. Здесь не было военной силы: Субстрат проникал через биологию и идеологию. Но его распространение в городе-куполе — акт вторжения, который стал первым контактам человечества с чужим разумом и закончился капитуляцией землян.

Хотя Им Ба и был центральной фигурой в этих событиях, его роль во многом определялась случайностью. Его биография — типична для того времени: сирота, выросший на улице, освоивший навыки выживания, исследователь городских подземелий в подростковом возрасте. Именно тогда он нашел криокапсулу с Ла Дой — будущей «Богоматерью» (историки до сих пор спорят, кто на самом деле нашел кого).

Участие Им Бы во «Втором Сопротивлении», плен, побег, попытка присоединиться к бадавиям показывают его как человека действия. Хотя модификации дали ему статус среди бадавиев, он так и не стал до конца своим. Его мышление — практическое, ориентированное на действия, а не на философию, что сдерживало его роль как генератора новых идей. Главное — план спасения марсиан — не был его разработкой. Им Ба стал ретранслятором программы, созданной Субстратом — разумной планетарной системой. Даже миссия на Землю была инициирована Субстратом еще до Голодной революции.

Анализ показывает: роли Пророка и Спасителя изначально предназначались Варису, сыну Им Бы. Но быстрые перемены на Марсе вынудили Субстрат менять планы и действовать по ситуации. Им Ба оказался подходящим человеком для запуска процесса — с нужными навыками, но без долгосрочного ви́дения. Не оправдав мессианских ожиданий, Им Ба добровольно передал власть и статус Спасителю и отошел от событий. Его роль — катализатор: он позволил Субстрату реализовать свои планы в изменившихся условиях.

Фигура Спасителя, который завершил инфильтрацию, была мифологизирована. Он стал корректором в формировании симбиотической цивилизации, сохранив человеческое как отдельный элемент в новом порядке, не дав ему исчезнуть. Это показывает, что проект Субстрата не был просто захватом, а допускал сосуществование. Спаситель доказал: симбиоз, рожденный в кризисе, может развиваться в сторону стабильности. В этом смысле «спасение» — не власть человека над планетой, а сохранение человеческого в системе координат Субстрата.

Интересно, что Пророк был отцом Спасителя, хотя Черная Книга этого не предсказывала (бадавии считали, что им станет кто-то из них). Это отсылает к христианству с троицей: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. Если считать Субстрат Святым Духом, он присутствует и в Пророке, и в Спасителе: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему...» (Ин. 14:26).

Для Субстрата Пророк был инструментом ассимиляции, биологическим интерфейсом и символом, делающим симбиоз не только возможным, но и сакральным.

В исторической перспективе Пророк — не реформатор, а ключевой элемент биотехнологического слияния. Он изменил не общество, а само понятие человеческого, подстроив его под требования внешнего разума. В этом и трагедия, и величие его роли.

В массовой культуре Пророк Им Ба воспринимается скорее негативно. Его образ стал способом выразить разочарование в Великом Откровении.

Ученые до сих пор спорят о личных мотивах Им Бы. Анализ показывает: если бы он не предложил Субстрату идею космической экспансии, то и город, и бадавии были бы поглощены в процессе биологической ассимиляции. Гипотеза о том, что экспансия изначально входила в планы Субстрата, не выдерживает критики: иначе он заразил бы один из кораблей, летевших на Землю до революции, и не затевал бы сложный процесс с симбиозом, религией и посредником. Скорее всего, идея экспансии принадлежала самому Пророку или, как считают некоторые, его супруге Ла Де. Если это так, это решение стало самым судьбоносным в истории человечества.

Остается вопрос: был ли Им Ба величайшим предателем, уничтожившим свободу человечества, или спасителем, нашедшим единственный путь к выживанию в изменившейся Вселенной? История пока не дала ответа.

Ка Ра, генерал Церкви Спасителя, для служебного пользования