Андрей Проходский, Павел Кабаргов

На дне неглубокого моря

Глава 1

— Андрей Стоцкий… — сказал я в камеру, стараясь держать голос ровно. — Пилот-испытатель…

Слова застряли внутри от сдавившего горло напряжения. Я посмотрел на строку подсказки на внутреннем экране и усмехнулся, но та вышла какой-то кривой.

— Да нахрена мне это повторять…

В наушнике щёлкнуло, и с корабля ответили сразу, сухо и привычно:

— Так надо, Андрей. Идёт запись испытания, и в ней важно всё учесть, включая и ощущения пилота, то бишь вас, молодой человек. Просто действуйте по инструкции, товарищ Стоцкий, — увещевательно, профессорским голосом проговорил мне, будто нерадивому студенту, Фархад Саидович, глава всего этого испытательного процесса.

Я вдохнул, задержал дыхание на секунду — как перед нырком — и начал заново, уже без лишних эмоций.

— Я Андрей Стоцкий, пилот-испытатель инженерного шагохода «Тесей» проекта… — я на мгновение запнулся, — проекта подводных инженерных работ. Веду штатное погружение и испытания на морском полигоне Азовск-1.

Сосредоточенно проговаривал положенные по регламенту слова, но всё равно не в силах оторвать взгляд от черноты, что смотрела на меня сквозь стекло кокпита. И лишь эта прозрачная преграда отделяла меня от стихии, что хотела пробиться внутрь, и мне бы это знакомство точно не сулило ничего хорошего.

В рубке было тихо, если не считать моего собственного дыхания и звука работы системы жизнеобеспечения. Эта тишина давила сильнее, чем показания глубиномера. Каждый вдох отдавался в наушниках лёгким шорохом, напоминая, что я здесь единственный источник тепла и жизни среди холодной, равнодушной толщи воды. Мониторы моргали ровно, без сбоев, но я кожей чувствовал, как эта дурацкая стальная банка медленно погружается всё глубже, утаскивая меня в место, где солнце — это лишь воспоминание.

Вода за бортом шагохода была тёмной и мутной, свет фары подсвечивал мелкую взвесь и создавал ощущение, будто снежинки несутся на лобовое стекло автомобиля, пробирающегося сквозь сильный буран. Дно приближалось медленно, не торопясь, как будто процесс застыл и время вообще перестало двигаться.

«Тесей» висел на тросе, который уходил вверх, в плотную темень, туда, где должен был быть корпус судна и остальная часть испытательной команды. Отдельно от самого троса тянулась магистраль — один толстый шланг-жгут, в котором вместе шли и воздух, и питание. Умная пуповина питала как все системы машины, трудящейся на морском дне, так и её пилота.

— Судно обеспечения — «Посейдон», — продолжил я уже по регламенту. — Питание внешнее, подача воздуха внешняя. Посадка на тросе штатная. Магистраль без перегибов. Давление в норме.

На внутреннем дисплее было сухо и спокойно:

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

— До грунта… — я бросил взгляд на глубиномер. — Пять метров. Снижаюсь.

Кабина была тесной, как в бронемашине: кресло, ремни, джойстики и панели управления. Стенки были угловатые, с рёбрами жесткости, рассчитанные на то, что тебя будет трясти и давить, а ты всё равно должен выполнять свою работу. Передняя часть кабины была открыта в смысле обзора: не «иллюминатор» с маленькой щелью, а широкая фронтальная секция из прочного стекла, защищенного рамой.

Это позволяло разглядывать подводную темень во всех подробностях, но вот этого я делать уж точно не хотел.

Я поймал себя на том, что вода опять окружает меня со всех сторон и если что-то пойдет не так, в этот раз выбраться мне точно не получится. Разозлившись на себя за неуместные в моей ситуации мысли, я принялся раз за разом повторять успокаивающую дыхательную технику, которой меня годы назад научил мой тренер по плаванию.

А спуск всё продолжался, полностью проигнорировав состояние единственного пассажира в этом лифте.

Снаружи «Тесей» выглядел тяжёлым, даже грубым. Настоящая, брутальная инженерная машина, а не какая-то игрушка. Две ноги с широкими стопами-основаниями, чтобы не проваливаться в ил и держать вес. Корпус квадратный, с массивными плечевыми узлами, от которых отходили большие манипуляторы-руки. На «груди» — два малых манипулятора: тонкие, быстрые, идеально подходящие для точной работы.

Большими руками управляли джойстики, как на современной строительной технике. Малые манипуляторы были «умнее»: они слушались датчиков на костюме оператора, считывали движения кистей и пальцев и повторяли их с задержкой, чуть медленнее и аккуратнее, чтобы не сорвать болт и не сломать мелкую деталь.

На правом большом манипуляторе стояла горелка — для прогрева, резки, работ по металлоконструкциям. На левом — сменные инструменты для сверления, зачистки и что-то вроде многофункционального узла под простые операции. Все эти вещи были не про «войну». Они были про трубы, фермы, опоры и ремонт.

По крайней мере, так заявлялось в официальной спецификации машины.

— Стоцкий, до грунта один метр, — сказал профессор по связи. Голос у него был спокойный, как у человека, который привык отдавать указания своим студентам во время подобных проектов. — Готовность к посадке.

— Готов, — ответил я.

Трос потянул «Тесея» чуть в сторону, затем плавно опустил. Стопы коснулись дна мягко, почти без удара. Ил поднялся облаком, на секунду забелил всё в свете фар.

Я чисто автоматически подрулил фарами, благо прожекторами можно было двигать изнутри, разводить лучи в стороны, подсвечивать себе «рабочую зону». Я навёл один источник света чуть ниже, второй — под углом вперёд, чтобы видеть дальнейший маршрут.

— Посадка штатная, — проговорил я в камеру, не забывая про всё ещё ведущуюся запись.

— Принято, — ответил профессор. — Начинаем задания. Шаг вперёд. Два цикла. Скорость минимальная.

Я подал команду ногам. И «Тесей» двинулся вперёд. Его движение было неспешным и тяжёлым, но в этом ощущалась какая-то флегматичная уверенность. Казалось, что шагоход сначала на мгновение задумывается и только потом делает шаг. Всё происходило с небольшой задержкой, что делало управление им довольно своеобразным. Широкие стопы уверенно опускались на поверхность дна, не проваливаясь благодаря своей тщательно проработанной конструкции.

На дне уже был подготовлен мини-полигон: разметка, несколько металлических блоков, балка на креплении, пара простых конструкций для «захвата и переноса». Всё выглядело буднично. Если бы не то, что вокруг была лишь вода и темнота.

Сверху, с корабля, опустили первый груз — это был металлический блок на стропах. Он повис в воде и медленно качнулся.

— Подведите правый манипулятор к грузу. Проведите захват. И медленно перенесите на отметку «А», — сказал профессор будничным тоном, будто он проводил похожие испытания каждый день, и в сегодняшнем событии не было ничего особенного.

Я взялся за джойстик. Большая «рука» послушно пошла вперёд. Захват сомкнулся, металл скрипнул по металлу, и пусть я не мог этого слышать, но ощущение, что вибрация вернулась через обратную связь джойстика, не оставляло других вариантов. Груз был тяжёлый, но для «Тесея» он был будто пушинка.

Я перенёс блок, аккуратно поставил в квадрат разметки.

— Хорошо, — пробормотал профессор по внутренней связи. — Теперь балка. Проведите перемещение более тяжёлого и массивного объекта. Ага, вижу, успешно. Дальше идёт проверка инструмента на левом манипуляторе. И давайте проведём короткое испытание горелки.

Я выполнил всё без лишних движений. Балка легла как надо. Левым инструментом я прошёлся по тестовой пластине — коротко, но всё же достаточно, чтобы датчики записали вибрации и нагрузки. Потом включил горелку на правой руке на минимуме: под водой вокруг сопла пошли пузырьки, свет горелки мелькнул коротко, и профессор удовлетворённо «угукнул».

Над полигоном, чуть выше уровня «Тесея», курсировал маленький подводный дрон разведки и обеспечения. Сейчас он работал как наблюдатель: снимал, подсвечивал и передавал телеметрию на корабль. Иногда подплывал ближе, будто заглядывал в кабину, слепя меня своими фонарями, потом отходил.

— Теперь возьмите управление дроном, — сказал профессор. — Выведите его на трассу с препятствиями. Пройдите змейкой. Ничего сложного, нам нужно просто проверить отклик управления и стабилизацию.

Я переключился в режим управления дроном. Надел специальные очки виртуальной реальности, с помощью которых картинка переключалась на камеры дрона, словно я сам вылетел из кабины и завис в воде.

Я повёл дрон. Тот мягко пошёл по разметке, огибая подвешенные цепи и стойки. Держал аппарат ровно и без перекосов, сказывалась привычка к технике.

И тут сверху опустили следующую балку.

Она качнулась в воде чуть сильнее, чем надо. Стропа натянулась, что-то щёлкнуло — и балка сорвалась.

Падение под водой было медленным, но неизбежным.

Я не успел увести дрон в сторону.

Балка ударила по корпусу дрона. Не раздавила в кашу, но достаточно, чтобы дрон дёрнулся, пошёл боком и завис, вращаясь вокруг собственной оси. На дисплее вспыхнуло предупреждение:

ПОВРЕЖДЕНИЕ ДВИГАТЕЛЯ. САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ВОЗВРАТ: НЕДОСТУПЕН.

— Чёрт… — выдохнул я.

— Спокойно, — сказал профессор, но в голосе у него появились знакомые мне ещё по службе нотки стали. — Оператор, подведите «Тесея». Освободите дрон. Зафиксируйте и верните его на крепление.

Я отключил очки, вернулся к управлению шагоходом. «Тесей» развернулся медленно и тяжело. Большой манипулятор пошёл к балке, подцепил её, приподнял. Малые манипуляторы аккуратно взяли дрон, чтобы не раздавить корпус.

Работа была тонкой: дрон маленький, а руки — большие. Но датчики на моём костюме слушались. Я двигал кистью — и нагрудные манипуляторы послушно повторяли движения, словно это мои собственные пальцы.

Я вытянул дрон, подал его к креплению на корпусе «Тесея» — там был транспортный паз. Щёлк. Я всем телом через костюм почувствовал щелчок фиксирующих механизмов.

— Дрон закреплён, — сказал я в микрофон.

— Принято, — ответил профессор. — Продолжаем…

Но вдруг в наш эфир вмешался другой человек. В отличие от голоса профессора, этот был резкий и какой-то неприятный. Услышав его, я поморщился, прекрасно понимая, что сейчас будет.

— Это что сейчас было? — услышал я через динамик голос второго руководителя данных испытаний. При знакомстве его тогда представили как Дениса Лаврова, представителя министерства науки, но я сразу узнал в нём аппаратчика. От него веяло тем же самым, что от ОБИишника (Офицер Безопасности Информации) в части, где я когда-то проходил срочную службу. — Профессор, вы реально считаете это нормальным уровнем проведения испытаний? Дрон — минус. Протокол испытаний сорван. Испытатель… Кто его вообще сюда поставил?

— Инцидент рабочий, — спокойно ответил профессор. — Дрон не критический узел для основной задачи машины, — менторским голосом продолжил вещать профессор, что явно выводило аппаратчика из себя ещё сильнее. — Наша цель как раз и состоит в том, чтобы выявить все места, где могут произойти сбои.

— Не критический? — аппаратчик усмехнулся, и я даже представил, как тот щурится и приподнимает верхнюю губу. — Это вам так кажется, профессор Рахмонов. Нужен был профессиональный оператор, а не эта «замена».

Профессор не ответил сразу. Только выдохнул — слышно было, как он берёт себя в руки.

— Стоцкий справился, — сказал он наконец. — И справился нормально.

— Пока справился, — отрезал аппаратчик и тут же продолжил уже другим тоном. — Ладно. У нас с вами ещё отчёт для комиссии, так что, профессор, пройдёмте в каюту, там уже всё подготовлено для видеосвязи.

На секунду в эфире повисла пауза, но тут же послышался голос удаляющегося вслед за аппаратчиком профессора:

— Хорошо. Малика, подключайся. Возьми чек-лист и веди нашего испытателя по оставшимся пунктам. И запиши, что обязательно нужен второй дрон, резервный.

— Поняла, профессор, — ответил женский голос.

И вдруг в канале стало… теплее.

— Андрей? — сказала Малика, пытаясь повторить серьёзные интонации профессора Рахмонова. — Я с вами. У меня в руках список задач, поэтому давайте просто пройдёмся по пунктам, хорошо?

Я хотел ответить «по уставу», но почему-то сказал проще.

— Давайте.

Она говорила спокойно и дружелюбно. В камеру с корабля на секунду попало её лицо — она держала планшет, а свободной рукой, не замечая, наматывала прядь волос на палец. Явно снимала стресс этим жестом, как будто это была её привычная защита от любых нервяков.

— Следующий пункт у нас по плану, — сказала она. — Три шага по дуге влево, разворот, фиксация. Потом — тест фар: поворот луча вправо-влево, вверх-вниз.

Я выполнял все указания девушки. Машина послушно делала шаги. Прожектора ходили по воде, выхватывая куски дна.

— Отлично, — сказала Малика. — Знаете… когда вы заходили на борт, вы показались таким… серьёзным.

— А каким надо? — с излишней сухостью в голосе спросил я.

— Да никаким. Просто… — она улыбнулась, и снова намотала прядь на палец. — Просто обычно все тут болтают, шутят. А вы — как будто на службе.

Я промолчал, но потом всё-таки решил ответить:

— Я недавно только с флота вернулся, — проговорил я нарочито безразличным тоном.

— Морпех? — уточнила она.

Я напрягся, но ответил:

— Да. Механик-водитель.

— Тогда понятно, — тихо сказала она. — Служба в человеке долго сидит. Так папа всегда говорит.

После её слов я явно расслабился и поймал себя на том, что мне легче говорить с ней, чем с профессором или тем псевдоминистерским держимордой. Не потому, что она «миленькая», а потому, что она не давила. Она просто была рядом в эфире.

— Вы тоже робототехник или? — спросил я.

— Нет, я подводный биолог, — оживилась она. — Понимаете, Андрей, я идеалистка, если коротко. Мне кажется, море можно не только использовать, но и понимать. Я вообще сюда пошла потому что… потому что хотела увидеть, как техника может работать не против природы, а вместе с ней.

— Красиво звучит, — сказал я без насмешки.

— А вы? — спросила она. — Почему вы здесь, Андрей?

Я посмотрел на экран, где шла запись. На сухие строки протокола, прекрасно понимая, что всё это, включая и наш нынешний разговор, «пойдёт в архивы».

— Меня… позвали, — сказал я осторожно. — Один товарищ. Служили вместе. Я… ему помог.

Я не сказал «спас». Не хотел. Слова были тяжёлые.

— И он вас сюда впихнул? — мягко уточнила Малика.

— Типа того, — я коротко усмехнулся. — Сказал: поучаствуешь — будет шанс поступить в местный технический колледж. Я сначала отказался, безуспешно попытавшись пристроиться на малой родине. А потом… согласился.

Она кивнула, будто понимала больше, чем я сказал.

— А до армии вы чем занимались?

— Плавал, — ответил я нарочито коротко, не желая вдаваться в эту тему. — Спорт.

— О! — Малика улыбнулась шире. — Значит, вы, как и я, любите воду.

Я чуть сжал челюсти. Внутри поднялось знакомое и неприятное чувство, которое сейчас, когда я заперт в банке на дне моря, было совсем уж лишним.

— Не совсем, — сказал я честно. — Если честно… я немного боюсь воды.

Она замерла на секунду, и в её голосе прозвучало искреннее удивление:

— Вы… пловец, который боится воды?

— Бывает, — ответил я.

— И оператор подводного шагохода, который боится воды, — добавила она, почти шёпотом, словно пробовала эту мысль на вкус.

— Да, — сказал я. — Вот так вот бывает.

Малика не стала смеяться. Не стала давить. Только мягко сказала:

— Тогда, Андрей, вы очень смелый человек.

Я не ответил на это её утверждение, а она, поняв, что я не хочу продолжать эту тему, просто продолжила зачитывать пункт за пунктом из табеля испытаний: шаги, разворот, фиксация, свет и прочие и прочие.

Где-то наверху профессор и аппаратчик обсуждали только им одним ведомые детали испытаний.

А внизу «Тесей» стоял на иле, будто статуя самому себе и тому, кто в данный момент им управляет. Мне, то бишь, и я, Андрей Стоцкий, оператор экспериментального шагохода, снова на дне.

От автора:

Данное произведение является первым мини-романом, с которого начнется новая серия. Изначально это предполагалось как параллельный сюжет в рамках основной книги «Игрок против», но у читателей такая моя идея понимания не нашла. Поэтому я решил переработать все интерлюдии в отдельные серии, что уже полностью раскроют истории всех моих героев и дополнят основной роман. Эта книга будет бесплатной, так как изначально была подарком моим читателям за их активность. Если вам интересен этот мир, то милости прошу в основную серию.

Глава 2

Я все еще сидел в тесной кабине шагохода на дне Азовского моря.

Профессор всё никак не возвращался, он как ушел на созвон с Лавровым, чтобы обсудить результаты первичных испытаний машины, так и не вернулся. Видимо, у них возникли какие-то проблемы, которые необходимо срочно решать. А иначе и быть не может, ведь это не дело, когда всё руководство группы в полном составе бросает процесс испытаний в середине и срывается, сбросив рабочий процесс на подчиненных и студентов. Со мной на канале видеосвязи осталась только девушка-студентка, которую профессор попросил вести испытания по чек-листу вместо него.

Её звали Малика Шарипова. Подводный биолог, студентка, идеалистка и как она сама однажды сказала, — человек, который почему-то верил, что этот мир можно еще сделать лучше, а не только смириться и жить в таком, какой он есть, несправедливом и порочном. Её голос, льющийся через мои наушники, будто весенний ручеек, звучал живо и был наполнен тем задором юности, что я давно потерял. Слыша его, я будто забывал, что вокруг тьма водной стихии, всеми своими тоннами пытающейся раздавить стальную скорлупку, в которой я находился.

— Андрей, как меня слышно? — спросила она милым голосом.

— Слышу вас, Малика, правда есть небольшие помехи, но пока приемлемо, — ответил я хрипловатым голосом.

— Тогда продолжим по пунктам. Сейчас проверка гироскопов и стабилизаторов. Потом — короткий тест фар: вправо, влево, вверх, вниз. И… давайте без спешки в этот раз, у вас всё получается просто замечательно. Я в вас верю.

И мы продолжили ход испытаний. По указанию Малики я поочередно повёл в стороны прожекторами. Лучи разрезали мутную воду, цепляясь за взвесь, за камни, за серые складки дна. «Тесей» стоял на широких стопах, тяжёлый, неторопливый. Снаружи — угловатый корпус кабины, большие плечевые суставы, мощные манипуляторы. На «груди» — малые руки, которые слушались датчиков на моем костюме: я чуть пошевелил пальцами, и металлические «пальцы» повторили движение с минимальной задержкой.

Я привык к управлению этой стальной глыбой за пару часов. Машина переставала быть чуждой для меня. Понятные рычаги, понятная нагрузка, понятная логика. Даже вода за толстым фронтальным стеклом казалась уже терпимой и не такой пугающей.

Убаюканный голосом Малики, которая начала что-то рассказывать мне про то, как их разработка поможет в изучении океанических рифов и даже может быть в предотвращении трагедий на море, меня от её последнего упоминания волной накрывали образы болезненных воспоминаний.

***

Учения. Приказ подразделению на четырех бронемашинах форсировать залив. Я тогда еще молодой контрактник на должности механика-водителя. Вода стучит в смотровые блоки, машина идёт тяжело, вязко проталкивая воду впереди себя. Все идет штатно, машины на достаточном расстоянии друг от друга привычно преодолевают водную преграду. За спиной я слышал только ворчание срочников, которых отцы-командиры загнали в десантное отделение, не дав им разместиться на броне. А что такого? Они мальчишки, да и я сам не намного их старше, и я бы тоже не прочь вылезти наружу и подставить лицо морскому ветру. Размышления мои прервал неясный толчок, похожий на тот, когда под брюхо гражданской машины попадает камень, и сразу за этим звуком — другой, жёсткий и пронзительный скрип металла. Двигатель резко захлёбывается, а машина будто замирает и начинает медленно уходить мордой вниз.

Паника в тесной коробке возникает мгновенно. Крики и мат экипажа заполняют всё вокруг, отчего даже правильные слова тонут в какофонии паники. Вода рвётся внутрь машины сперва тонкой струёй, отчего кажется на секунду, что всё не так уж и плохо, но уже в следующее мгновение с болезненным металлическим скрипом мелкие протечки превращаются в брандспойты, которые накачивают десантное отделение с безумной скоростью.

Я успеваю рывком выскочить со своего водительского места и чуть ли не по головам паникующих в десантном отделении срочников бросаюсь к боковому десантному люку и рывком распахиваю его, пока тот не придавило водой многотонным прессом, и, не теряя ни секунды, хватаю «солдатиков» за ремни разгрузок, выталкиваю одного, второго, третьего. Срочники, мальчишки, лица белые, глаза круглые. Я выталкиваю их вверх, в пузырящуюся темноту моря, почти не думая.

Потом я пытаюсь выбраться сам — и понимаю, что застрял. Что-то держит. Безумная мешанина оружейных ремней, вещей, мешков и сумок от противогазов, побросанных на пол и паникой толпы превратившихся в мешанину всего и вся, а для меня это стало смертельной ловушкой. Вода уже у лица, у рта, у глаз. Холод такой, что в голове становится пусто. И последняя ясная мысль — короткая и без пафоса: «Я умру». Секунды борьбы, которые кажутся мне вечностью, и мой разум всё-таки накрывает тьма.

И будто бы в следующую секунду мои глаза распахиваются, и в то же мгновение я снова практически слепну от пронзительного света солнца, что будто бы специально застыло прожектором прямо над моим лицом. Воздух с болезненными спазмами наполняет легкие. Песок, забившийся в рот, противно скрипит на зубах. Я кашляю, выворачивая из себя воду и грязь, а надо мной склоняются люди.

Меня вытащили.

Лейтенант, что был старшим на другой броне, увидевший, что все спасенные мной уже были на поверхности и забираются на другие поспевшие к месту трагедии машины, и только я всё не всплывал, и нырнул за мной. Вытолкнул меня наружу. А сам… не выбрался. Машина легла на люк так, что его похоронило железом и водой.

Герой. Посмертно.

Жена — вдова.

Двое детей — сироты.

Я — живой. И от этого внутри остался покоится камень. Тяжёлый, как та самая бронемашина. Похоже, теперь навсегда. ***

— Андрей? — Малика заметила, что с её собеседником что-то явно не так. — С вами всё нормально? Или это телеметрия зависла?

Услышав её обеспокоенный голос, я встрепенулся всем телом, приходя в себя.

— Нормально, — выдавил я из отказывающегося работать от сдавившего меня напряжения горла. — Просто задумался. Простите.

— Поняла, — мягко сказала она. И, как будто чувствуя, что лучше не давить, добавила: — Тогда дальше по списку. Разворот на десять градусов и фиксация.

Я выполнил, и только потом она тихо спросила:

— Вы говорили, что служили. Это… из армии? Ваш страх воды?

Я не хотел говорить. Но одиночество кабины шагохода заставляло меня цепляться хотя бы за голос по связи.

— Был случай, — заговорил я рублено. — Машина тонула. Я вытащил ребят. А сам… — я замолчал. — Меня вытащили. Другой не вышел.

Повисла щемящая пауза. Малика не стала лезть с дальнейшими расспросами, как и с утешениями.

— Мне жаль, — лишь сказала она ровно, явно жалея, что спросила.

Я усмехнулся без радости.

— Странно, да? Пловец, который боится воды.

— И пилот подводного шагохода, который боится воды, — тихо согласилась она. И тут же добавила, будто возвращая меня к делу: — Но вы справляетесь. Правда.

Я хотел сказать «это просто работа», но вместо этого сказал честно:

— Я стараюсь.

Малика снова попала в кадр палубной камеры, отчего я смог увидеть, как она стояла с планшетом, занося в таблицу полученные данные, а пальцем второй руки явно по въевшейся привычке накручивала прядь волос. Засмотревшись на нее, я смог расслышать разговор студентов, что явно решили пофилонить, когда начальства нет рядом.

— Да задолбали уже эти столичные, — сказал один. — Ходят по кампусу, как начальники, морды такие, будто им море по колено.

— Ага, — отозвался второй. — «Кладовщики». Складские комплексы на промзоне настраивают и какого черта вообще сюда из самой столицы приперлись.

— Сами на складах работают, — фыркнул третий. — А мы вот делом занимаемся, вон какого робота собрали.

— Профессора их терпят, потому что весь бюджет политена от них идет из их этой мажорской шараги, — буркнул кто-то. — А нам потом разгребать.

Малика, услышавшая всё это, поморщилась. Но в следующую секунду миленькая девочка, которую я в ней поначалу увидел, куда-то пропала, а на смену ей пришла строгая, знающая себе цену девушка, что, не переходя на крик, а давя одним своим тоном, принялась отдавать этим лоботрясам распоряжение продолжать работать и не мешать ей проводить важные испытания. И когда она закончила, повернулась уже к камере, будто смотря на меня, и бац, и передо мной на том конце видеосвязи снова воплощение невинности и кротости.

— Это… Не обращайте внимания, — сказала она в микрофон, стараясь говорить спокойно, а я просто сделал вид, что не видел её эдакой метаморфозы, только лишь поймал себя на мысли, что девушка-то на самом деле огонь. — Приехали ребята из столицы, по «складским» системам. У нас тут из-за них постоянные тёрки. Давайте просто по пунктам, ладно?

— Понял, — проговорил я, делая вид, что всё понял.

Как вдруг...

Крик.

Резкий, высокий, человеческий. Такой, от которого волосы на теле становятся дыбом.

Малика оборвала фразу на полуслове:

— Подождите… Что там…

Камера с палубы дёрнулась, словно её схватили и дёрнули в сторону. Кадр показал мокрый настил, поручни, распахнутую дверь надстройки — и человека, который вылетел оттуда, спотыкаясь, как будто ноги его не слушались. Кровь стекала по его лицу из рваной раны на лбу, где кожа была разодрана до кости черепа, обнажая белесые осколки.

За ним — второй, с шеей, из которой хлестала артериальная кровь, окрашивая рубашку в ярко-алый цвет, а движения его были рваными, как у марионетки с оборванными нитями.

Движения были рваными. Неловкими. Слишком быстрыми и при этом бессмысленными. Как будто тело выполняет команду, а мозг уже не участвует в процессе. Их глаза были мутными, налитыми кровью, с лопнувшими сосудами, а изо ртов свисали нити слюны, смешанной с кровавой пеной.

Кто-то ругался. Кто-то звал профессора. На палубе поднялась паника.

Кадр поймал Малику — она развернулась, пытаясь понять, что происходит. Лицо белое. В глазах — не истерика, а настоящий ступор. И пальцы снова будто механически намотали прядь волос на указательный палец, будто это могло удержать её саму в реальности.

— Андрей… — голос у неё дрогнул. — Там люди… Они…

Она не успела договорить.

Один из «людей» кинулся на другого человека. В кадре мелькнуло движение: зубы вонзились в плечо жертвы, разрывая мясо с хрустом, как будто отрывали плоть от кости. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая воздух алым туманом. Падение, удар головы о металл оснастки корабля. На настиле расползлись тёмные пятна, смешанные с кусочками плоти и обрывками одежды, пропитанными густой, вязкой жидкостью.

Кто-то завизжал так, что я инстинктивно дёрнулся в ремнях, будто мог вырваться наверх. Визг перешёл в булькающий хрип, когда горло жертвы было перегрызено, и кровь хлестала из разорванной артерии, пульсируя в такт угасающему сердцу.

Я не мог ничего предпринять, лишь застыл, не в силах даже пошевелиться. Я все еще был под водой, но благодаря камере видел всё идеально. Это и было самое страшное — что техника не ломалась, пока ломался мир вокруг неё. Как вдруг в эфир ворвался Лавров.

Он появился в кадре быстро — с пистолетом в руке. Двигался собранно, без суеты, как человек, который уже был в ситуациях, где нет времени на истерики и панику. Он стрелял коротко и точно. Один из нападавших дёрнулся, пуля вошла в грудь, разрывая лёгкие и выходя сзади с фонтаном крови и осколков рёбер. Он упал, корчась в луже собственной крови, но тут же попытался встать, волоча разорванные внутренности. Второй — пуля в голову, череп лопнул, как перезрелый фрукт, разбрызгивая мозг и костные осколки по палубе.

Но остальные даже не замедлились.

Они шли на него, спотыкаясь, поднимаясь, снова бросаясь. Их было слишком много. И они будто не чувствовали боли так, как обычно чувствуют нормальные люди — даже с простреленными конечностями они ползли, оставляя за собой следы из оторванных кусков мяса и вытекающей крови.

Лавров отступал к борту. В какой-то момент камера поймала его лицо крупнее — прищур, привычное движение, и верхняя губа приподнята в той самой гримасе, которая у него появлялась, когда он выходил из себя.

Малика снова мелькнула в кадре — пыталась отползти к перегородке, позвать кого-то, помочь. Планшет с данными о ходе испытаний выскользнул из её рук и поехал по мокрому настилу, скользя в луже свежей крови.

Я в кабине сказал вслух, пытаясь до неё докричаться.

— Беги… Прыгай за борт...

Но она не услышала.

Кто-то схватил её за рукав. Она дёрнулась, вырвала руку, но в этот миг зубы вонзились в её предплечье, разрывая кожу и мышцы с чавкающим звуком, кровь хлынула, окрашивая её одежду и палубу. На секунду она повернулась лицом к камере — глаза блестели, рот открыт в немом крике, как будто она хотела что-то сказать. Но уже в следующую секунду я её потерял, Малику буквально накрыло волной чужих тел.

Камера не отворачивалась и фиксировала все. Толкотня, падение: тела рвали друг друга, пальцы впивались в глаза, выдавливая их с хлюпаньем, зубы отрывали куски мяса от шеи и лица, оставляя рваные раны, из которых торчали обрывки вен и артерий. Кровь на металле растекалась рекой, смешанная с внутренностями и осколками костей, крики переходили в предсмертные хрипы и бульканье.

Я выключил звук, ведь я не мог больше слышать этого безумия, но вот видео-трансляцию выключить не мог, со дна этого сделать было невозможно.

Теперь в кабине был только гул «Тесея» и немая картинка палубы, где всё еще происходила кровавая вакханалия.

Лавров всё продолжал отстреливаться, экономя патроны. Пули входили в тела, разрывая плоть, вырывая куски мяса и оставляя дыры, из которых вытекала чёрная, заражённая безумием кровь. Потом выстрелы стали реже, пока совсем не прекратились.

Он упёрся спиной в надстройку, отступать ему больше некуда. Посмотрел туда, где ещё минуту назад были люди, проект, бумажки и планы. Посмотрел туда, где исчезла Малика, теперь лишь лужа её собственной крови и та самая оторванная прядь волос.

Потом его взгляд направился прямо в камеру.

Не на палубу. Не на «зверей». А на того, кто смотрит на весь этот кошмар, не в силах ничего предпринять.

На секунду я почувствовал, что Лавров видит меня — внизу, в кабине. И в этом взгляде было не «помоги», а только решимость пойти до самого конца.

Лавров поднял пистолет к виску.

Короткий сухой хлопок — и он рухнул, как выключенный, кровь из черепа хлестнула на стену, оставляя длинный след, а тело дёрнулось в конвульсиях, прежде чем затихнуть в растекающейся луже.

Я смотрел, не моргая. Лишь надеялся, что сейчас связь оборвётся. Что камера погаснет, а запись остановится. Но ничего не остановилось...

Картинка продолжала идти, а на панели всё так же светилось:

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

ЗАПИСЬ: ВЕДЁТСЯ.

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

Я увидел, что кто-то рваной походкой входил в кадр, и вот камера показала, нет, не человека, нет, камера показала тварь, которая подошла к объективу. Лицо мокрое, белёсое, в тёмных следах свежей крови, стекающей из рта, где застряли обрывки чужой плоти и знакомых черных волос. Глаза — пустые, с красными прожилками, лопнувшими от ярости. Он наклонил голову, как будто прислушивался, и ткнулся лбом в объектив камеры, едва не роняя её, а лишь оставив на ней кровавый отпечаток. Потом отошёл в сторону, выходя из моего поля зрения, но я будто все еще продолжал слышать шарканья его удаляющихся шагов, несмотря на отключенный звук.

И только в этот момент до меня наконец-то дошло, что наверху больше нет людей, которые поднимут меня со дна.

Я нажал кнопку связи, хотя понимал бессмысленность.

— «Тесей», оператор Стоцкий… Приём…

Но ответа не было.

Только немая палуба на экране и то, что ходило вместо экипажа, оставляя за собой следы из крови и мяса.

Я медленно выдохнул. И впервые за долгое время ощутил, что страх воды — не самое страшное в моем положении. Страшнее всего было то, что я остался один. А наверху, по ту сторону кабеля, уже не было никого, кого можно назвать человеком.

А запись все продолжала идти, транслируя мне поверхность, но не ту, которую я помнил до погружения, теперь она была иной. Иная поверхность иного мира.

Глава 3

Экран связи все так же был открыт на отдельном мониторе, будто бы я оставил себе маленькую щель в верхний мир, хотя будь моя воля, я бы уже отключил видео вслед за звуком, но увы, система машины этого не позволяла.

Камера с палубы продолжала показывать мокрый настил, поручни, часть надстройки и проход, из которого время от времени выползали фигуры. Некоторые падали, ударялись о металл оснастки, оставляя темные следы, и вставали, будто ни в чем не бывало. Некоторые подолгу стояли неподвижно, будто они не хищные твари, что жаждут людской плоти, а просто какие-то восковые фигуры из заштатной комнаты страха, а потом в самый неожиданный момент они делали рывок — будто внутри щёлкал переключатель, заставляя их переходить в активный режим.

Пятна крови на палубе темнели, расползались по воде, смешивались с грязью, с чем-то, что море намывало в углы и щели.

Я сидел в кабине «Тесея» и не мог оторвать сомнамбулического взгляда от экрана. Я пытался. Я моргал, переводил взгляд на приборы, на джойстики, на ремни, на толстую магистраль питания и воздуха, уходящую вверх. Но возвращался снова. Как возвращаются языком к больному зубу, беспокоя тот и страдая каждый раз от этого, но всё равно повторяя это вновь и вновь.

Меня «убивало» не то, что все наверху умерли. Нет, меня буквально сжирало изнутри, кусочек за кусочком, то, что я успел испытать робкую надежду, что вот-вот в моей пропащей жизни всё наладится.

Я успел захотеть позвать Малику на свидание. Не сейчас, не по видеосвязи, конечно, а после испытаний, когда меня поднимут, когда руки перестанут пахнуть металлом и резиной, когда разделяющая нас вода останется исключительно за бортом корабля. Я успел захотеть сказать что-то простое: «Пойдём куда-нибудь». Хоть кофе, хоть пройтись по причалу, хоть просто посидеть на лавочке.

И она исчезла.

Не «ушла». Не «перестала отвечать». Не «потерялась в хаосе».

Она исчезла на моих глазах — в кадре, который не дрожал и не глючил, а честно фиксировал реальность.

Малика не была героем, не была бойцом, не была человеком, который «умрёт красиво». Она была живой — идеалисткой с прядью волос, наматываемой на палец при первой возможности, и голосом, который держал меня в нормальном состоянии только одной своей теплотой и искренним интересом к простому клошару, случайно угодившему в этот научный коллектив. И именно эта живость исчезла первой. Как будто мир хотел ударить не по самым сильным, а по самым человечным.

Я чувствовал, как внутри меня всё оседает. Не взрывается, не горит, не «кричит» — просто оседает тяжёлым илом. Как вода вокруг: она не нападает резко, нет, она медленно и неумолимо накрывает свою жертву с головой.

Изо всех сил своей воли я заставил себя посмотреть на приборы.

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

ЗАПИСЬ: ВЕДЁТСЯ.

«Норма».

Система была спокойна. Ей было всё равно, что наверху случился конец света. Ей было важно только одно: магистраль цела, генератор работает, воздух идёт. Она продолжала жить своей логикой, и эта логика казалась мне издевательством.

Я проверил ещё раз: автономный аккумулятор — резерв на случай кратковременного обрыва питания. Примерно полчаса в эконом-режиме. Этого хватит, если кто-то наверху выключит рубильник.

Только наверху уже некому было совершать такую подлость, из «живых» по крайней мере.

Автономный запас воздуха — несколько часов. Исключительно на случай аварии. Для того, чтобы дождаться, пока ко мне подведут дрон, пока меня поднимут, пока спасатели сделают то, что положено делать спасателям.

Но я знал точно, спасателей не будет.

Я посмотрел на схему корпуса кабины. Я знал это и раньше, но теперь заставил себя проговорить: у «Тесея» нет экстренного люка изнутри. Я не мог «вылезти» и всплыть. Эта машина была первой, экспериментальной, сырой — и поэтому её держали на поводке: трос, магистраль, постоянный контроль. Кабина открывалась снаружи, при обслуживании. Так безопаснее для испытателей — так считали те, кто её проектировал. Потому что «самовольно открывать» под водой — значит гарантированно убить оператора.

Подняться наверх, активировав подъемный механизм, находясь на дне, я не мог, для этого был отдельный пульт, но и уйти далеко от корабля я не мог: магистраль воздуха и питания тоже шла с корабля. Без неё машина умрёт от отсутствия энергии, а вслед за ней умру уже я без притока воздуха с поверхности.

А еще я мог умереть от голода. Это было даже смешно на фоне всего остального. Мир рухнул, люди стали ходячими трупами, а я умру от голода в инженерной машине, как будто это не апокалипсис, а дурной анекдот.

Еды у меня было немного. Стандартный аварийный набор — военный, знакомый до боли. ИРП: два основных блюда, что-то вроде овощного пюре, печенье, повидло, пакетики чая, соль, сахар. И шоколадка — маленькая, армейская, которая обычно спасает не желудок, а исключительно нервы.

И ещё одна шоколадка, спрятанная «на всякий случай». То была привычка еще со службы, полученная от старших товарищей, прошедших еще ту, совсем недавнюю войну: у солдата всегда должно быть что-то сладкое, что можно достать, когда руки дрожат.

Вода… вода была. Вода — ирония, учитывая мой страх. Вокруг тонны воды, которые пытались раздавить стекло и металл, а у меня внутри — опреснитель и фильтр соленой воды. Что-что, а пить я мог в свое удовольствие.

Холод… холод тоже был, но кабина держала температуру, пока работали системы. А системы работали, пока работала магистраль.

Я сидел и думал о том, как же я умру. Это было самым простым занятием. Умру — и всё. Перестанет быть больно. Перестану видеть тот ужас, что транслировала камера с палубы корабля. Перестану слышать гул моря вокруг.

Я попытался закрыть глаза, но картинка палубы всё равно всплывала под веками: как на мокром металле мелькнула Малика, как она ударилась о переборку, как планшет улетел, как её закрыли чужие тела. Я не видел «всего» — камера не держала крупный план, но я видел достаточно: кровь, разрывание плоти, падение, бессмысленную суету. Мне хватило.

И вот сейчас я увидел её снова.

На экране, на палубе, среди заражённых, мелькнула фигура, которая двигалась слишком знакомо. Я сначала не поверил. Я даже наклонился ближе к монитору.

Фигура шагнула в свет, и я узнал одежду. Узнал силуэт. Узнал то самое движение рукой — не наматывание волос, нет. Волосы теперь висели спутанными прядями, прилипая к лицу мокрым комком. Но был другой жест — привычка держать планшет ближе к груди… только планшета уже не было.

Она шла.

Малика шла по палубе, и на том месте, где должны были быть рваные края плоти и кровь, теперь виднелись тёмные, чёрные наросты — как будто раны «закупорились» не бинтом, а чем-то чуждым. Не зажили по-человечески. Заросли. Чёрные, плотные, как корка на ожоге, только живущая собственной жизнью. Местами эта корка ползла по коже тонкими прожилками, будто бы чёрная сеть чуждых для всего живого вен.

Её лицо было бледным, влажным. Глаза — мутные, без фокуса, как у человека, который смотрит сквозь тебя. Она остановилась на секунду у поручня, наклонила голову — и я понял, что она не «думает». Она не «вспоминает». Она просто реагирует на шум, на движение, на запах, на что-то примитивное, не имеющее ничего общего с той Маликой.

Я почувствовал, как в груди моей что-то ломается без какого-либо звука.

Я не закричал. Я не ударил по панели. Я просто сидел и смотрел, как та, что мне понравилась, та, что я успел захотеть куда-нибудь позвать вечером, теперь ходит по палубе, будто что-то чуждое захватило ее искалеченное тело.

Это был не просто ужас. Это была грязная, тяжелая, липкая депрессия. Та, которая не даёт подняться, не даёт вдохнуть, не даёт даже нормально злиться. Она просто говорит: «всё кончено».

И в этот момент меня накрыло снова.

Не прошлым, но воспоминанием цены, что была тогда уплачена за мою собственную жизнь, и, к моему сожалению, уплачена не мной самим.

Темнота, железо и вода. Последний карман воздуха под потолком бронемашины, где я тяну шею, стараюсь поймать хоть глоток жизни, а вокруг всё уже ледяное и чужое. Лёгкие горят, как будто внутри них горит огонь, и этот огонь просит воздуха. Руки не слушаются, а голова словно набита ватой. И приходит долгожданная тьма — не как «сон», а как благостный выключатель.

А уже потом, через дни после того, как я, уже похоронив сам себя и смирившись со смертью, после того дня, когда смерть миновала меня, предпочтя мне другого. Того, на месте кого должен был быть я.

Похороны.

Будто соляной столб я стою и слышу, как земля стучит о крышку. Я слышу это так отчётливо, будто стук реален и это не эхо воспоминаний, а самая что ни на есть реальность, и куски земли падают на корпус кабины, хороня меня заживо. Но нет, я вижу чужой гроб, вижу венки, вижу людей, которых больше, чем должно быть на обычных похоронах. Вижу форму. Вижу трагичные лица.

И вижу семью.

Чужую мать, которая плачет так, как плачут только матери, когда мир делает то, чего не должен делать никогда. Это не слёзы — это вопли, которые вырываются из самой их души наизнанку.

Чужую жену с лицом, которое будто стало старше на век за один день. Она держится, потому что на неё смотрят, потому что «надо держаться», ведь она жена офицера и её дети рядом.

Двое чужих детей. Старший мальчик, который всеми силами пытается стать старше за одно единственное мгновение, неожиданно для самого себя оказавшись в один ужасный момент главой семьи. Младшая девочка утыкается ему в грудь и рыдает, и он обнимает её так крепко, как будто пытается держать не ее, а весь их рассыпающийся на ошметки мирок.

Меня тошнит от собственного присутствия там. Мне кажется свинством стоять рядом и дышать с ними одним воздухом. Но я не мог не прийти. Если бы я не пришёл — это было бы окончательное предательство.

Я стою будто памятник той самой вине, что отныне пропитывает всю мою душу. А в голове лишь простая, тупая и тяжёлая мысль: «он умер, потому что вытащил меня».

Я вздрагиваю всем телом, когда замечаю, что ко мне подходит человек в форме. Высокий с полностью седой головой. На погонах его формы не просто звёзды, а сама тяжесть власти вперемешку с истинным горем отца, потерявшего сына, и именно это заставляет держать лицо, не показывать своих истинных чувств всем окружающим. Адмирал. Лицо у него — как у людей, которые давно разучились плакать при всех, и этот момент не исключение.

Он смотрит на меня не как на обвиняемого. Не как на «виновного». Он смотрит так, как смотрят на факт, с которым придётся жить.

Адмирал кладёт мне руку на плечо. Тяжело, по-мужски, без ласки — но и без злобы.

— Не вини себя, — говорит он.

Я хочу выпрямиться в струнку и сказать «виноват», но язык не поворачивается, а тело буквально застывает, будто на моем плече не рука, а многотонный пресс.

— Юра сам принял решение, — продолжает адмирал. — Я его правильно воспитал. Он сделал то, что должен был сделать. И если бы всё повторилось — он бы сделал это снова.

Адмирал наклоняется чуть ближе, и голос становится тише, но слова — тяжелее.

— А вот ты… — он слегка сжимает плечо, будто проверяя, живой ли я. — Ты не просри ту жизнь, которую тебе подарил мой сын.

Я поднимаю глаза.

— А кто виноват… — адмирал выдыхает через нос, и в этом выдохе слышится шелест стали. — С виновниками я сам разберусь. Найду. Поверь мне.

Эти слова не «утешают» и не снимают вину. Но они делают другое: они напоминают, что моя жизнь отныне не принадлежит только мне одному.

Не право, но долг.

Жить так, чтобы эта жертва не была зазря.

Воспоминание оборвалось, и я снова оказался в кабине «Тесея». Гул систем машины, цифры на датчиках и морская вода за стеклом кабины.

Но внутри меня что-то поменялось и сдвинулось с мертвой точки. Я не стал вдруг «сильным» или очередным киношным героем, который повергает все трудности мановением левой брови. Нет, я просто перестал лежать на дне, даже не моря, а на дне той бездны, что давно зияет внутри меня прямо на том месте, где когда-то была душа.

— Не просри, — сказал я вслух, и голос звучал хрипло. Я сам не понял, кому это сказал — адмиралу, Юре, Малике, себе. — Не просри.

Я заставил себя работать.

Сначала — проверка воды. Я открыл отсек фильтрации, проверил опреснитель, провёл пальцами по соединениям, как меня учили: сухо ли, не течёт ли, не греется ли лишнее. Индикатор показал штатный режим. Вода будет.

Потом — автономка. Я проверил аварийный запас: аккумулятор, воздух. Да, это «на полчаса» и «на несколько часов». Как страховка, и этого хватит, а там я уже буду думать, что делать.

Потом — еда. Я достал ИРП, потряс коробку, как будто мог услышать ответ. Проверил срок годности. Просрочен не был, но даже если бы был — я и пятилетнюю просрочку жрал на службе и не сдох. Я прикинул: если растянуть аккуратно, впроголодь — два дня. Если совсем жёстко — то три. Плюс шоколадка — ещё один день «на нервах». Плюс та, спрятанная, — как последняя заначка.

И тут пришла мысль, которая сначала показалась слишком хорошей.

Я снова открыл инженерное меню. Схемы контуров. Источник питания.

ИСТОЧНИК: ГЕНЕРАТОР СУДНА «ПОСЕЙДОН».

ТОПЛИВО: ОБЩИЙ БАК.

ДВИГАТЕЛЬ: ВЫКЛ.

ПОТРЕБЛЕНИЕ: МОДУЛЬ «Тесей» / ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЕ.

Я перечитал строчки текста. Снова и снова.

Корабль заглушен. Значит, он не тратит дизель на ход. Значит, весь дизель, который в баках, идёт на генератор — и этот генератор кормит меня.

Я вспомнил разговор наверху — ещё «до». Капитан, довольный, рассказывал профессору, что баки заправлены «с запасом», что заказчик платит, что можно не экономить. Тогда это звучало как мелкая ушлость. Сейчас же — как дар от мира.

Я медленно выдохнул.

Топливо есть. Энергия есть. Воздух есть.

То есть «они» — эти твари наверху — не смогут легко лишить меня жизни, если только не разорвут магистраль или не устроят пожар, который уничтожит всё. Но они не выглядят умными. Они выглядят голодными.

И тут я снова вспомнил Лаврова.

Его лицо и его повадки. Истинный военный, которого не пошлют в качестве простого представителя «спонсора» без особой нужды. Представитель заказчика. И заказчик, скорее всего, не гражданский.

Я вспомнил ещё одну странность: модуль жизнеобеспечения у «Тесея» был закрыт в отдельную стальную коробку, как будто его специально прятали и защищали. Тогда я подумал, что это перестраховка, а теперь я окончательно понял, что дело в другом. Это сделано так, чтобы оборудование не было видно для посторонних глаз. Чтобы по документам «исследовательский робот» не так сильно привлекал ненужное внимание, а по факту за этим фасадом скрывалось что-то другое. Военное и закрытое. По крайней мере, мне в это искренне хотелось верить. И если я прав насчет того, что моя машина армейской разработки, то это значит, что и запас прочности у неё соответствующий.

Политех… «дочернее предприятие»… «гражданская разработка»… Я не был умным аналитиком. Я не строил теории заговоров. Но я умел видеть простые связи: Лавров — военный; модуль — закрытый; проект — под девизом «тихо и без палева».

Оставался главный вопрос: как выбраться.

Подняться я не мог. Система подъёма — наверху, на корабле. Там больше нет людей.

Выход один.

Идти.

Пешком.

По дну.

К берегу.

Я посмотрел в тот самый монитор, что транслировал ужас палубы. Корабль качнуло волной, и объектив на секунду поймал далёкую полоску суши. Едва заметную линию. Но она была, и этого мне было достаточно.

Я поймал себя на том, что считаю длину шага моей машины, считаю время, за которое я преодолею один километр, считаю расстояние до берега и считаю дни, которые я потрачу на дорогу.

Я стукнул себя пальцами по шлему, как делал на службе, когда тупил.

— Думай, — сказал я себе. — Башка, думай.

Мне ужасно не хватало смартфона. Тупо — калькулятора. Но смартфон лежал наверху, в опечатанной коробке там, где теперь ходят трупы. Я мог бы посчитать всё легче, но придётся считать по-старому, по-армейски: прикидками.

Я взял курс по компасу. Прикинул скорость «Тесея»: очень медленный пешеход. Под водой, по илу — ещё медленнее. И понял: неделя. Плюс-минус.

Неделя пути. Идти неделю, чтобы выйти туда, где может быть берег, где может быть хоть что-то. Еды на три дня, если растягивать. Четыре, если впроголодь и с шоколадом.

Несостыковка в цифрах бросалась в глаза сразу: с таким запасом еды я долго не протяну.

Однако сейчас я не дал себе снова упасть в пропасть под названием «ложись и помирай».

Я сказал себе честно:

— Еды не хватает. Значит, придумаю что-нибудь. — и добавил тихо, как будто это было обещание Юре и адмиралу: — Не сдохну.

Я проверил трос. Трос был моим поводком и моим шансом одновременно. Крепление выдерживает. Оно рассчитано и на большие нагрузки. Но если я пойду, трос начнёт разматываться… а потом закончится. И тогда я начну тянуть корабль.

Как бурлак.

Мне даже стало смешно от этой картины, что нарисовал мне разум. Морпех, который боится воды, станет донным бурлаком.

Я проверил узлы, прикинул, можно ли усилить фиксацию. В идеале — обмотать, распределить нагрузку, чтобы не вырвало крепление резким рывком. Я не был инженером-конструктором, но понимал базовые вещи: резкие нагрузки убивают металл быстрее, чем постоянные.

Я ещё раз посмотрел на экран палубы.

Там ходила Малика.

И всё, что во мне было человеческого, хотело разбить этот экран. Но я этого не сделал. Я оставил его как напоминание, почему я не имею права «просто ждать».

Я сделал вдох. Потом ещё один.

— Я не сдамся, — сказал я. Не как клятву. Как простой факт. — Я не сдохну здесь.

Я отдал команду ногам.

«Тесей» отозвался тяжёлым, вязким движением. Шарниры скрипнули. Стопы подняли ил. Машина сделала первый шаг.

Магистраль слегка натянулась и пошла следом, послушно разматываясь вверх. Трос завибрировал, но выдержал.

Второй шаг.

Третий.

Я шёл медленно, но шёл. И каждый шаг был не какой-то значительной победой для меня, но он был способом не дать себе провалиться обратно в ту яму, где можно только ждать смерти.

Я смотрел на расход энергии — пока всё было штатно. Я смотрел на давление воздуха — тоже штатно. Я смотрел на компас — и держал направление.

А где-то наверху, в окне связи, корабль продолжал качаться, и по палубе продолжали бродить те, кто должен был когда-то поднять меня со дна морского.

Я шёл и уже понимал главное: если я умру — то не здесь и не как запертая в коробке крыса.

Если я умру — то по дороге. С лицом, повёрнутым к берегу.

Глава 4

Я лежу на сухой земле.

Камни впиваются в лицо — мелкие, острые, и их много. Они врезаются в мою кожу, но я ничего не чувствую. Или чувствую, но где-то там, далеко, за толстым слоем ваты, что отделяет сейчас моё тело от моего сознания. Пыль забивается в ноздри, покрывает жирным слоем губы и скрипит на зубах, после того когда я делаю редкие вдохи. Я даже не знаю, реально ли всё вокруг и дышу ли я вообще?

Мне больно. Но я не могу пошевелиться.

«Что со мной?»

Мысли перетекают в голове, будто кисель. Тягучий, холодный и такой бесконечный. Они не формулируются в слова, они просто есть — как есть вода в океане, и они просто существуют. Им нет дела до меня.

«Может, я наконец-то умер».

Эта мысль не пугает. Она приходит и ложится сверху на остальные, тяжёлая и спокойная. Если я умер — то всё правильно. Так и должно быть. Так даже легче.

Ноющая боль от камня под щекой ввинчивается в мозг словно штопор. Он там, этот камень, он просто лежит, а я лежу на нём, и каждый миг этой пытки длится вечность. Я хочу закричать, но молчу. Хочу вскочить и бежать, лишь бы сбросить оковы тоски, что придавливают меня к этой странной земле, — но я всё так же лежу.

Ни боль. Ни нарастающая где-то в глубине сознания паника. Ничто не может заставить меня прийти в движение.

Я даже не знаю, открыты ли у меня глаза. Передо мной либо тьма, либо ничего. Скорее всего, я просто смотрю в пустоту, и пустота смотрит в ответ.

Сколько это продолжалось?

Я не знаю. Час. День. Вечность. Время здесь не работает. Оно сплющилось, спрессовалось в тонкую пластину, которую нельзя пощупать. Но я уверен в одном: долго. Очень долго.

«Может, встать?»

Словно пузырёк воздуха, что поднимается сквозь толщу воды, мысль пробивается сквозь кисель апатии. Маленькая, робкая и почти незаметная, она поднимается медленно, ей тяжело, её давит толщина безразличия, но она всё равно плывёт вверх.

«А зачем?»

Я даже не спрашиваю — я просто констатирую. Зачем вставать? Зачем двигаться? Зачем вообще что-то делать, если можно просто лежать? Лежать и ждать. Ждать, когда закончится это всё. Ждать, когда камень перестанет давить в щёку. Ждать, когда исчезнет даже эта боль.

Так я и лежу.

И мне даже начинает казаться, что я уже слился с этой безжизненной землёй. Будто я просто камень. Ещё один среди тысяч других.

Чёрная земля подо мной — она не тёплая и не холодная. Она никакая. И я такой же. Никакой.

И только в этой тишине — абсолютной, давящей, ватной — я начинаю различать на грани слуха... Нет.

Если я что-то и слышу, то точно не ушами. Уши заняты тишиной. Тут что-то другое. Где-то внутри меня, глубоко, в том месте, где ещё теплится что-то живое, пульсирует звук. Тихий. Прерывистый. Словно идущий сквозь плотное пуховое одеяло.

«Я не... ну...»

И вот опять. Слов нет, а есть только обрывки.

Пусть звук тихий и совершенно непримечательный — я всё сильнее прислушиваюсь. Это трудно — прислушиваться, когда всё тело требует покоя. Но я стараюсь. Мне кажется, это очень важно.

«А почему это важно?»

Вопрос возникает сам собой, и я не знаю на него ответа, ведь я просто лежу, для этого не нужно ничего: ни звуков, ни голосов, ни смыслов.

Я снова тону в этом киселе. И нет, мне не кажется — я действительно тону. Всё тело ощущает, как что-то тянет меня всё глубже и глубже. Сама земля подо мной становится мягче, и я проваливаюсь в неё, медленно, неумолимо, как камень в смолу.

Я открываю глаза.

И вижу.

Тысячи мелких щупалец. Нет, не щупальца — это корешки какого-то растения. Они окружают меня, покрывают всё вокруг, словно живой шевелящийся ковёр. Белёсые, тонкие, почти прозрачные — они тянутся ко мне отовсюду. Из-под камней, трещин в почве, из самой земли, на которой я лежу.

И именно они оплетают меня. По чуть-чуть. Миллиметр за миллиметром.

Я смотрю на свою руку и вижу, как один корешок уже обвил запястье. Не так уж и больно. Скорее, туго, как верёвка. Другой ползёт по предплечью, оставляя влажный след. Третий был уже выше, в районе локтя. Они не спешат. Им некуда торопиться, ведь я уже никуда не денусь.

«Может, сделать что-то с этим?» — лениво думаю я.

Корешки уже на животе. Я чувствую их движение сквозь одежду — или сквозь то, что осталось от одежды. Они ищут, куда бы пролезть, за что зацепиться.

«А зачем?» — я сам себе отвечаю мысленно.

Чтобы потом встать и что? Идти? Куда? Зачем? Чтобы снова бороться? Чтобы снова пытаться? Чтобы снова проиграть?

Корешки добираются до груди. Один — самый наглый — ползёт по шее вверх, к подбородку. Щекотно. Почти приятно. Если не думать о том, что он хочет.

И снова этот странный прерывистый голос.

Но на этот раз я слышу его громче. Хотя всё ещё сложно разобрать слова. Он бьётся внутри черепа, как птица о стекло.

«…не… зд…ну…»

А следом:

«я… прос…знь…»

Голос говорит и говорит. И чем громче и чётче он звучит, тем яснее становится мой разум. Словно каждое слово — это глоток воздуха. Словно каждое слово пробивает брешь в этой стене апатии.

«Я не… свою… знь…»

С каждой новой фразой море корешков вокруг меня приходит в движение. В такт словам они покачиваются из стороны в сторону, словно вокруг меня расходится поток воздуха, что отталкивает их. Им это не нравится. Я чувствую их недовольство — оно передаётся через вибрацию земли, через дрожание этих тонких белых нитей.

Голос продолжает.

Я узнаю его.

Это мой голос.

И вот делаю первую робкую попытку пошевелиться.

Это невероятно трудно. Словно каждая мышца весит тонну. Словно они не мои. Словно я управляю чужим телом по сломанной связи, с огромной задержкой.

Собираю все силы. Всю ясность ума, что у меня осталась, я все же шевелю мизинцем. Мизерное достижение, но я чувствую, как корешок на запястье дрогнул, ослабляя хватку.

Я смог.

Корни приходят в ещё большее движение. Они волнуются, трепещут, будто поняли, что добыча может ускользнуть. Теперь меня окружает бурлящее море из корешков. Они лезут отовсюду. Быстрее. Злее. Цепляются за одежду, за кожу, за волосы. Пытаются оплести, обездвижить, утащить под землю.

«Я не… сдохну».

Голос внутри звучит громче. Увереннее.

«Я… просру… знь…»

Новая попытка.

Мизинец двигается снова. А следом — вся кисть уже перебирает пальцами, загребая чёрную, похожую на песок землю. Я царапаю почву, пытаясь найти опору. Пальцы натыкаются на камни, сжимают их, отталкиваются.

Я начинаю различать подробности того, что меня окружает.

Всё тёмное. Но не оттого, что там, где я лежу, не хватает света. Нет, света достаточно. Просто сочетание цветов составляет дикий контраст: чёрные силуэты растений, камней, всего — и неестественный, белесый свет, льющийся откуда-то сверху. Словно негатив. Словно мир вывернули наизнанку.

Деревья вокруг — если это можно назвать деревьями — чёрные, корявые, без единого листка. Их ветви тянутся вверх, но не к свету, а словно в судороге, перекрученные, сломанные. Между ними — кости. Много костей. Разного размера и формы. Они торчат из земли, как остатки давнего пира.

В центре этого всего одно дерево, и оно возвышается надо мной, заслоняя половину неба. Его ствол чёрный, покрытый наростами, а корни уходят глубоко в землю. Я лежу прямо у его основания.

Я делаю попытки пошевелиться, а голос в голове кричит всё громче и громче. Он уже не шепчет — он орёт.

«Я НЕ ПРОСРУ СВОЮ ЖИЗНЬ!»

«Я НЕ СДОХНУ!»

Уже всё тело начинает слушаться. Медленно, рывками, с нечеловеческим трудом. Но я всё ещё не могу встать — лишь подёргиваю конечностями, дёргаюсь, как в припадке.

Но даже этого хватает, чтобы отогнать назойливые корешки. Они отшатываются от резких движений, но не уходят словно ждут. Кружат вокруг, как акулы, готовые броситься, стоило мне замереть.

Все силы направлены на возвращение контроля над телом. И даже так, даже в этом аду, я чувствую удовлетворение. Маленькое, злое, но своё. Я жив. Я шевелюсь. Я борюсь.

Но вдруг меня накрывает вытянутая тень.

Я не могу пошевелить головой, чтобы посмотреть наверх. Шея ещё не слушается. Всё, что я могу — двигая глазными яблоками, напрягая все силы, пытаться разглядеть это нечто.

Корень.

Но не такой, как остальные.

Этот корень идёт от того большого дерева. Он толстый, как моя рука, тёмно-бурый, с острыми шипами по всей длине. В первые секунды, из-за расфокуса зрения и затуманенного разума, он показался мне просто огромным.

Он тянется ко мне. Медленно, но неотвратимо. Словно змея, что присматривается к добыче. И я уже могу разглядеть острый конец, хитиновый, блестящий, направленный прямо к моему лицу.

Ещё чуть-чуть. Ещё чуть-чуть.

Голос в голове уже буквально разрывает череп изнутри. И я различаю его с болезненной чёткостью. Каждое слово. Каждую букву.

«Я НЕ ПРОСРУ СВОЮ ЖИЗНЬ! Я НЕ СДОХНУ!»

Голос повторяет это раз за разом. Снова. И снова. И снова.

Я пытаюсь начать шевелиться быстрее — пока этот корень, что явно не хочет для меня ничего хорошего, не пробил мою голову. Дёргаю руками, ногами, пытаюсь перевернуться, отползти — но тело слушается плохо, рывками, с провалами.

Сердце забилось от накатившей…

Нет. Не паники.

Злости.

Лютой, чёрной, выжигающей всё внутри злости. На себя. На мир. На этот чёртов корень. На эту чёртову землю. На то, что я снова здесь. На то, что снова должен умирать.

Ярость поднимается откуда-то из живота, заполняет грудь, горло, голову. Она вытесняет апатию, вытесняет страх, вытесняет всё.

Лицо выворачивается. Камень, что до этого просто втыкался в щёку, вызывая мучительную боль, теперь разрезает кожу до мяса. Но мне плевать. Мне совершенно плевать. Я хочу видеть то, что хочет меня убить.

Я смотрю вверх.

Я смог.

Это было пусть мерзкое и ужасающее — но всё же дерево. Только теперь я вижу его целиком. Огромное, чёрное, покрытое язвами и наростами. На его ветвях нет листвы — только сухие, перекрученные отростки, которые шевелятся, словно щупальца. И корни. Тысячи корней, которые медленно перебирают, переползают с места на место, словно пальцы огромных рук.

А вокруг ствола — кости. Горы костей. Черепа, позвоночники, рёбра — всё это свалено в кучу, будто дерево разбрасывало остатки трапезы вокруг себя.

Я не обманываюсь его медлительностью. Кости неведомых тварей, что окружают хищное растение, говорят сами за себя. Оно не быстрое — но оно терпеливое. А его главный корень уже у моего лица. Шипы на нём раскрылись, как лепестки цветка, обнажая внутри что-то влажное, розовое и живое.

Я собираю все силы, какие только есть. Кричу — но не голосом, а всем своим существом:

— Я НЕ СДОХНУ И НЕ ПРОСРУ СВОЮ ЖИЗНЬ!

Непослушные губы едва шевелятся, но я выдавливаю из себя эти слова. Раз за разом. Снова и снова.

Корень уже касается моего лба. Холодный и мокрый. Шипы раскрываются шире, готовясь впиться в мою плоть.

— Я НЕ СДОХНУ И НЕ ПРОСРУ СВОЮ ЖИЗНЬ! — ору я, чувствуя, как лопаются связки, как кровь приливает к лицу.

И в тот же миг гигантская металлическая рука вынырнула откуда-то из-за спины.

Она схватила корень.

Тот забился в стальной хватке, словно змея, словно живой, пытаясь вырваться, впиваясь шипами в металл, но бесполезно. Металл держал крепко.

Я не успел удивиться. Что-то подхватило меня, сграбастало, словно котёнка, и рвануло вверх, выдирая из объятий мелких корешков.

И наконец я увидел.

Это был он. «Тесей».

Только не такой, каким я помнил его. Не такой, каким он был при погружении.

Краска облезла, оставив только пятна плотной ржавчины, что покрывала корпус буграми и язвами. Части корпуса не хватало — словно её вырвали с мясом, обнажая внутренности механизма. Верхняя часть кабины отсутствовала полностью — её будто срезали гигантским ножом вместе с лобовым стеклом. Кокпит теперь был открыт всем ветрам.

И в этом развороченном кокпите, в рваном, изодранном ложементе было моё место.

Стоило мне подумать об этом, как металлическая рука швырнула меня в кабину. Удар был такой силы, что из лёгких выбило весь воздух. Я врезался в ложемент спиной и провалился в него, будто влитой. Рваные края обшивки впились в бока, но я даже не обратил внимания.

Я смотрел.

Освободившейся рукой стальной гигант уже боролся с ветвями деревянного чудовища.

Это было странное зрелище. Металл против плоти. Машина против биомассы. Корни и ветви пытались оплести манипуляторы, залезть в сочленения, добраться до корпуса — но «Тесей» стряхивал их, рвал, давил.

Я видел, как ветви попытались зайти снизу, обойти защиту, ударить в незащищённое брюхо. Я хотел закричать, предупредить, хотя понимал бессмысленность этого.

Но вдруг — словно услышав мои мысленные вопли — «Тесей» сделал шаг вперёд. Тяжёлый, мощный и неотвратимый. И начал давить ветви стальными ногами. Давить и крушить. Стопы утопали в мешанине корней, поднимая тучи чёрной пыли, и каждая ветвь, попадавшая под них, ломалась с тошнотворным треском.

Тварь заорала.

Этот звук невозможно было описать словами. В нём смешалось всё: визг, вой, скрежет, человеческий крик и звериный рык. Он пронзал насквозь, заставлял сжиматься внутренности. Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого воя, но я не мог.

Поднялся треск веток, клубы пыли застилали всё вокруг от кипевшей битвы.

И тут наконец осознал, что именно я и управляю машиной. Но только не руками, а своей собственной волей.

Я чувствовал «Тесея» так, как чувствуют собственное тело. Каждое сочленение, каждый гидравлический привод, каждую царапину на броне. Я был внутри него. Я был им.

Именно тогда и началась настоящая битва. Я использовал манипуляторы, и они слушались меня, словно это были мои собственные руки. Хватая ветку за веткой, переламывал их и тут же отбрасывал ошметки в сторону, чтобы повторить этот хоровод насилия снова. Но и дерево тоже не собиралось сдаваться: оно било и било, и я чувствовал эти удары всем телом, будто ветви били не по металлу, а по мне самому. Каждый удар отдавался ноющей болью в костях, скрипом позвоночника и гулом в черепе. Но я держался, несмотря на боль.

А битва разгоралась с новой силой.

Я наконец вспомнил, что сражаюсь с тварью не собственными кулаками, а с помощью пусть и потрепанной, но инженерной машины. На левой руке со скрипом, с искрами, но выдвинулась пила. Она была предназначена для резки металлических конструкций под водой. Но и плоть деревянной твари она грызла отлично.

Быстрым, молниеносным движением я перепилил одну из ветвей, что тянулась к кабине. Та обрушилась вниз, залив всё вокруг чёрным соком.

Тварь заорала ещё громче.

Я топтал корни ногами, и каждый мой шаг оставлял месиво из переломанных отростков. Отбивал ветви, что били меня со всех сторон, и каждый пропущенный удар оставлял вмятины на броне и на моем теле.

Меня пытались сбить с ног, затянуть в хаос, но я держался. Просто схватился за ложемент плохо слушающимися руками и вжался в него всем телом, становясь с машиной единым целым.

Шаг за шагом. Удар за ударом.

Их было много. Ветви лезли отовсюду — снизу, сверху, с боков. Они били по корпусу, по манипуляторам, по ногам. Одна особо толстая ветвь врезалась в открытую кабину, едва не смахнув меня вместе с ложементом. Я едва увернулся, чувствуя, как она проносится в сантиметре от лица.

Но меня было не остановить.

Я работал пилой, отсекая одну ветвь за другой. Работал ногами, перемалывая корни. Пробивался вперёд, к стволу, к сердцу этой твари. Чем ближе я подходил, тем яростнее она сопротивлялась. Ветви били уже не просто часто — они били непрерывным градом.

Я потерял счёт времени. В этой битве не было минут и секунд — были только удары, треск, вой и чёрный сок, заливающий всё вокруг.

Одна ветвь пробила броню на плече. Я почувствовал это как удар ножом в собственную руку — и манипулятор дёрнулся, заискрил, но продолжил работать.

Другая чуть не вырвала пилу, обвив её и потянув в сторону. Я с трудом выдернул инструмент, оставляя в ветвях кусок металла.

Третья ударила по ноге, и «Тесей» покачнулся, едва не упав. Я выровнял его в последний момент, вцепившись в так удачно попавшуюся ветку.

Совершив последний рывок, я проломился сквозь корни и оказался прямо у ствола. Ветви били уже не так часто — видимо, я добрался до мёртвой зоны, куда они не могли дотянуться.

И тогда я увидел.

Внутри ствола, в расщелине чёрной коры, пульсировало нечто. Это было мягкое, влажное, розоватое и уродливое человекоподобное существо.

Оно свисало окутанное плотью, будто эмбрион в материнской утробе. Руки и ноги были атрофированы, тонкие и короткие. Голова не имела глаз, ушей и носа — лишь пасть. Огромную, безгубую и усыпанную острыми зубами.

Оно меня не видело и не слышало, но абсолютно точно ощущало — всем своим противоестественным существом.

И вот пасть твари вновь распахнулась, только на этот раз для того, чтобы пронзить округу пронзительным визгом.

Этот звук был невыносим. Он заставлял кровь стынуть в жилах, а мозг — плавиться. Из ушей потекло что-то тёплое, из глаз — тоже, но я не обращал внимания.

Я смотрел на эту тварь. И во мне поднималась волна не просто ярости или гнева.

Это была ненависть. Чистая, абсолютная, всепоглощающая. Она заполнила каждую клетку моего тела, каждую молекулу и каждый атом. Я перестал быть Андреем Стоцким. Я стал этой ненавистью.

Последним волевым усилием я направил правый манипулятор прямо в сердце твари.

И активировал горелку.

Я ожидал тонкой струи пламени,но вместо этого из сопла вырвалось нечто иное. Ослепительное, жаркое пламя. Огненный ураган. Брандспойт чистого огня, который выжигал всё на своём пути.

Пламя ворвалось внутрь ствола, внутрь этой живой плоти, внутрь существа.

Тварь заверещала так, что, наверное, её было слышно во всех мирах. Она дёргалась, билась, пыталась вырваться из собственного тела — но было поздно. Огонь пожирал её. Огонь очищал.

Я жёг. Жёг, пока хватало сил. Жёг, пока пламя не вырвалось наружу сквозь трещины в коре. Жёг, пока тварь не замерла. Пока деревянное чудовище не обмякло, рассыпаясь чёрным пеплом, пока его корни не перестали шевелиться, пока ветви не опали мёртвым грузом.

Пока всё не кончилось.

Глядя на плоды своей победы, я сделал несколько шагов назад, теряя последние силы. А «Тесей», словно чувствуя моё состояние, зашатался и медленно, как подкошенный, завалился на спину.

Удар о землю вышиб из меня дух. Я лежал в рваном ложементе, глядя в небо, и не мог даже пошевелиться. Лёгкие горели огнём. Сердце колотилось где-то в горле. Кровь заливала лицо.

Не успел даже перевести дух, как «Тесей» подо мной растворился, будто туман. Я падаю на мёртвую землю, поднимая облако пыли.

Чёрная пыль оседает на лице, на руках, на разорванной одежде.

Я смотрю вверх.

И вижу.

Небо.

Там, наверху, вместо облаков были фееричные пертурбации разноцветных энергий. Словно я на дне моря, а на поверхности воды растекается бесконечный пожар.

Потоки всех оттенков красного, розового и фиолетового сталкивались друг с другом, перетекали, взрывались, умирали и тут же рождались снова. Это было красиво. Это было страшно. Это было неправильно.

И я понимал: это будет длиться вечность, нет, не так, это и есть сама вечность.

А я все так и лежал на мёртвой земле, среди костей и пепла, и смотрел в это пылающее небо.

***

Я распахнул глаза.

Кабина.

Показания приборов на мониторах продолжают меняться, отражая данные с датчиков. Ремни безопасности плотно охватывают плечи. Слышен гул систем жизнеобеспечения.

Я в «Тесее».

Я на дне.

Стон вырвался сам собой — низкий, надсадный и какой-то даже звериный. Голова раскалывалась так, будто по ней прошлись кувалдой. Я поднёс руку к лицу, и пальцы мгновенно стали влажными от крови.

Она текла из носа, из ушей, из уголков глаз, тонкими тёплыми струйками. Я размазал её по лицу, пытаясь понять — я жив? Я вообще здесь?

— Твою мать, — прохрипел я вслух, и мой голос прозвучал настолько чуждо, словно я не говорил неделю.

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

ЗАПИСЬ: ВЕДЁТСЯ.

— Походу, я вырубился, — сказал я сам себе. Голос дрожал. — И меня начинает глючить.

Я провёл ладонью по лицу ещё раз, размазывая кровь, чувствуя её солёный, металлический вкус на губах. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу. Сон был слишком реальным. Слишком правильным в своей неправильности. Слишком чётким, чтобы быть просто сном.

Но сейчас это не важно.

Сейчас важно другое.

Я заставил себя посмотреть в монитор, где всё ещё транслировалась палуба «Посейдона». Там всё так же бродили фигуры.

Малика, или то, что от неё осталось, стояла у поручня, глядя в воду. Волны плескались о борт, и она смотрела на это, словно пытаясь вспомнить что-то важное. Что-то, что навсегда ушло вместе с её человечностью.

Я отвёл взгляд.

Слишком больно. Слишком....

— Надо идти, — сказал я вслух твёрдо и чётко. Эдаким приказом самому себе прерывая тяжёлые мысли.

Потому что если я не пойду — я сдохну. Здесь, в этой стальной банке, привязанный к мёртвому кораблю. Сдохну от голода, от отчаяния, от того, что просто перестану бороться.

— Я не сдохну, — сказал я. — Я не просру свою жизнь.

Потом перевёл взгляд на компас и на карту. Берег еще далеко. Очень далеко.

— Шаг за шагом, — прошептал я.

Взялся за управление. Не мысленно, как во сне, а руками и джойстиками, по-настоящему.

«Тесей» вздрогнул, сдвигаясь с места. Стопы утонули в иле, подняли муть, что на секунду забелила всё за стеклом.

Машина сделала первый шаг.

Потом второй.

Потом третий.

Я шёл. Медленно и тяжело, но шёл. А в ушах всё ещё звучал мой собственный голос.

«Я не просру свою жизнь».

«Я не сдохну».

Я повторял эти слова снова и снова, в такт шагам стального гиганта. Снова и снова. Как молитву, Как единственное, что у меня осталось.

— Я не просру свою жизнь. Я не сдохну. Я не просру свою жизнь. Я не сдохну.

Тьма за стеклом кабины была непроглядной. Но я знал: где-то там, впереди, есть берег. Где-то там есть жизнь.

И я дойду.

Шаг за шагом.

Метр за метром.

Пока не упаду, а если упаду то встану и пойду дальше. Потому что я — Андрей Стоцкий. Пилот-испытатель шагохода «Тесей». Тот, кто выжил тогда и выживет сейчас.

И я не сдохну.

Глава 5

После того как меня вырвало из того кошмара, я ещё долго не мог отделаться от ощущения, будто часть меня так и осталась там — на чёрной земле, среди костей, корней и пылающего неба. Но нет, я всё так же заперт в консервной банке на дне моря, и ноги «Тесея» продолжали переступать по илу, корпус мерно покачивался, приборы оставались в зелёной зоне, и именно эта тупая, честная работа машины не дала мне снова провалиться в себя. Я шёл. Не потому, что нашёл в себе какой-то новый смысл жизни или новый источник внутренних сил. Просто остановка означала смерть, а каждый шаг просто давал отсрочку от неминуемой смерти с робкой надеждой на то, что берег всё ближе и ближе. Иногда человеку достаточно и этого, чтобы бороться.

Я шёл уже не первый день. Нет, даже не шёл — тащился по дну, продавливая ил широкими стопами «Тесея», будто спрессовывая грунт морского дна собственной волей и нежеланием сдаваться. Под водой даже время текло иначе. Одинаковые серо-зелёные складки дна, редкие камни, пустые пятна песка, ленты водорослей, лениво качающиеся в течении. Иногда попадалась сеть — старая, рваная, прибитая ко дну, словно сброшенная кожа какого-то чудовища. Или — кусок техногенного мусора: металлическая дуга, ребро какой-то конструкции, огрызок стального листа, покрытого ракушечной коркой. Но в целом море здесь было удивительно чистым, словно всё человеческое осталось наверху — на палубе, где оно и погибло.

Трос тянулся вверх, в мутную толщу, и уходил к кораблю, который теперь был для меня одновременно источником жизни, плавучей могилой и грузом бурлака. Магистраль воздуха и питания держала меня в живых, и это была странная зависимость. Если бы мог, я бы давно отрезал прошлое, как перерезают канат, чтобы пустить балласт ко дну. Но я не мог. И, что хуже всего, уже даже не хотел ничего «отпускать». Пока эта магистраль жива, жив и я. А значит, надо тащить за собой мёртвый корабль, сколько потребуется.

В первый день я держался на силе воли. На второй воля стала частью меня. На третий она превратилась лишь в робкий отголосок того, что поддерживало кропотливую борьбу за выживание. А на четвёртый к воле присоединился суровый и неотвратимый голод.

Еще утром, когда я подъедал остатки ИРП, я пришел к пусть и очевидному, но все же неприятному открытию: еды там почти не осталось. И пусть я растягивал запасы, как только мог, что-что, а растягивать пайки меня в армии учили с почти религиозным упорством. Ведь, как говорил наш каплей, чем стрелять и в кого, Родина за вас придумает, а вот что пожрать и как не сдохнуть по дурости — это уже ваша забота. Вот я и думал о том, как пополнить свои запасы, чтобы мой путь по дну не закончился таким тривиальным образом, как смерть от голода.

Звук с палубной камеры я выключил давно. Слишком много в нём было жуткого и противоестественного, того, что человеку, запертому в стальной банке на дне моря, лучше не слушать на постоянку, а то крыша потечет.

«Больше, чем потекла сейчас», — с какой-то иронией подумал я, вспоминая сегодняшний сон, и от этих образов мне не то что хотелось двигаться побыстрее, словно я смогу от этого убежать, ну или хотя бы пореже моргать, чтобы случайно не заснуть, чтобы, открыв глаза, не оказаться снова на той чёрной земле.

Прогнав эти пугающие образы я перевел взгляд на монитор что открывал мне вид на замертвяченную палубу. Да странный способ отвлечься и успокоится но даже так после моего пробуждения те что сейчас ходят на корабле не казались уже такими страшными. Они по крайней мере не могут меня достать.

Корабль вновь качнулся на волнах что позволило мне разглядеть за палубными надстройками все еще невозможно далекую линию берега глядя на которую сердце начинало биться от робкой надежды.

Я продолжал вглядываться в монитор, пытаясь высчитать, сколько мне еще идти и хватит ли мне на это сил, как вдруг обзор камеры перекрыл силуэт. Одна из тварей, что когда-то была простым студентом, замерла напротив камеры. Нет, они меня не видели, ведь я предусмотрительно перекрыл камеру со своей стороны куском изоленты. Как-никак телеметрия с моего места продолжала выводиться на большой стационарный экран на палубе. Я понял это не сразу, а с обидным запозданием, когда представил себе, что любая бродящая по палубе тварь может зависнуть перед экраном просто потому, что там что-то мелькает. Мне не нужно было, чтобы они тёрлись возле панели, закрывали объектив, роняли оборудование или просто забивали собой тот кусок обзора, который ещё связывал меня с поверхностью. Пусть для них там будет чёрное мёртвое стекло. Пусть им будет скучно. Пусть они смотрят в другую сторону.

Сам я, наоборот, смотрел в это окошко слишком часто. Так часто, что это превратилось в нервный тик. Потому что смотреть больше было некуда. Передо мной — дно. Позади — дно. Слева и справа — дно. А сверху — многотонная мутная бездна, которая давила на кабину так, будто на стекло и металл опустили ладонь какого-то морского бога. И только там, на экране, было что-то иное: тень борта, качка надстройки, силуэты, бродящие по палубе «Посейдона».

Иногда мне казалось, что я уже почти привык к тому, что Малика ходит наверху. Нет. Не Малика, а лишь её тело. То, что осталось от девушки с живым голосом, привычкой наматывать прядь волос на палец и странной верой в то, что мир можно сделать лучше.

Я ненавидел себя лишь за саму способность привыкнуть к такому. Но мозг — беспринципная сволочь. Он адаптируется ко всему не ради абстрактного комфорта, а ради выживания. Если каждый раз проживать боль одинаково остро, сердце просто однажды не выдержит. Я это понимал. И всё равно каждый раз, когда замечал знакомый силуэт у поручней или у двери надстройки, внутри что-то неприятно сжималось, как старая рана, что ноет на плохую погоду.

Я старался думать не о ней, а о мире. О том, что меня ждёт впереди.

«А если на берегу то же самое?» — эта мысль возвращалась регулярно, как волна. — «Что, если всё случившееся произошло не только на корабле, и эти твари уже везде? Или это просто какой-то локальный инцидент, связанный с морем, и нам просто охренеть как не повезло?»

Потом я сам же себя обрывал. Грубо. Почти матерно. Потому что если дать мозгу расползтись по этим теориям, он очень быстро превратится в тёплую кашу.

Ну конечно, связано с морем. Тогда я бы уже давно стал таким же. Я сижу на дне, окружённый водой со всех сторон, дышу воздухом с корабля, пью воду, прошедшую через системы очистки машины, и всё ещё думаю, злюсь и хочу жить. Значит, не надо выдумывать лишнего. Надо делать то, что умеешь: считать ресурс, следить за приборами, идти вперёд и не разваливаться раньше времени.

Я никогда не был умным человеком, который строит модели апокалипсиса и раскладывает катастрофу по полочкам. Я был тем, кто однажды уже сдался — тогда, в тонущей бронемашине, — и за это умер хороший человек. Второй раз такого не будет. Я уже слишком дорого обошёлся миру, чтобы позволить себе роскошь снова лечь и ждать, пока всё закончится.

«Тесей» шёл медленно. По ощущениям — как очень уставший человек по колено в грязи. Так это отдавалось в корпусе: хрипением гидравлики и тем, как вязко переставлялись ноги. Но машина держалась. Военная она была по факту или нет, я доказать не мог. Только ощущал запас прочности в каждом узле, в каждом скрипе шарнира, в том, как ровно работали системы под давлением. Гражданскую технику так не делают.

Я уже почти не боялся воды. Не потому, что перестал её ненавидеть или внезапно стал смелым. Просто страху тоже нужна энергия, внимание и воздух в легких. А весь мой ресурс уходил на другое — на борьбу, контроль и на постоянное усилие оставаться в сознании и не позволять себе размякнуть. Именно так для меня страх оказался слишком дорогой роскошью. Злость была куда честнее, она грела кровь и двигала меня вперед. Она превратилась в пусть и токсичное, но все же топливо.

Время тянулось словно кисель, пока меня наконец не привело в чувство одно открытие: в воде появилась рыба.

Сначала одна, потом ещё. Потом целая стая прошла справа, чуть выше уровня корпуса «Тесея». В свете прожекторов она серебрилась так красиво и так обидно, что я сначала почувствовал даже не голод, а тоску. Потому что рыба была едой. Едой, которую я видел и не мог взять. Словно море специально показывало мне то, чего у меня нет и чего мне не хватает больше всего.

Но голод быстро переработал тоску в идею.

Малые манипуляторы достаточно ловкие для аккуратного захвата. А что потом? Как затащить ее ко мне в кабину и как приготовить? Я не мог жрать сырую рыбу, вытащенную неизвестно откуда, особенно теперь, когда мир вокруг внезапно начал рваться по швам, а люди — превращаться в тварей. Если уж сдохнуть, то точно не от того, что сам себе занёс в живот какую-нибудь морскую дрянь.

Моя машина не предназначалась для подводной рыбалки. Но у меня были металл, манипуляторы, вода вокруг и горелка на правой большой «руке». Та самая штука, которая ещё недавно казалась частью стандартного набора для работы по установке металлоконструкций, а теперь вдруг становилась орудием моего выживания.

Я не стал бросаться в погоню за рыбой. Просто продолжил идти дальше, лишь поглядывая по сторонам и прикидывая, как вообще можно будет провернуть что-то подобное, если представится шанс.

И в этот момент один из проблесков на палубной камере показал то, чего там раньше не было.

Сначала я решил, что это голодный мираж. Между мной и берегом, вдалеке, болтался силуэт другого судна. Длинный, низкий обвод грузового корабля. Не гигантского океанского монстра в сотни тысяч тонн водоизмещения, что неудивительно, ведь в Азовском море таким делать нечего. Но всё равно пусть и маленький, но настоящий сухогруз.

Я остановился как вкопанный.

От вспыхнувшей надежды я не мог заставить себя сделать следующий шаг и не шевелился, пока не убедился, что то, что я вижу, это реальность.

Волна качнула «Посейдон», камера дрогнула, и силуэт на секунду стал чётче. Потом снова расплылся в дымке и в брызгах.

«Там могут быть люди», — зазвенела робкая мысль в моей голове.

Я рывком полез к панели, чтобы включить звук. Пальцы дрожали, но не от страха, а от запальчивой спешки. Мне хотелось услышать хоть что-то: рокот двигателя, сирену, радио, крик, человеческий голос, любой признак того, что это не просто пустой кусок железа, а хоть что-то живое в этом мире.

Щёлк.

Звук вернулся.

И вместе с ним пришло то, что мгновенно отрезало надежду, как ножом.

Стрельба.

Короткие очереди. Резкие хлопки. Крики, которые ветер и расстояние ломали на куски. Потом какой-то треск, будто горело что-то мокрое. А следом был огонь. Я увидел его даже отсюда: вспышки на палубе сухогруза, яркие и рваные, словно дыхание огнедышащего зверя.

Кто-то там отбивался.

По палубе заметались тёмные, нечеловеческие силуэты.

«Огнемёт?» — мелькнуло у меня мыслях. — «Или коктейли Молотова?»

Разглядеть людей я не мог. Но видел суету, чёрные точки, дым, вспышки. Там шёл бой. Там ещё кто-то держался.

И тогда я сделал то же, что делал все эти дни: пошёл туда, где увидел хотя бы призрачный шанс на жизнь.

— Давай, родной… — сказал я в кабине, сам не понимая, кому именно. Машине? Себе? Этому проклятому миру? — Давай. Давай-давай.

Я дал «Тесею» команду на максимальную для него скорость. Под водой это всё равно было мучительно медленно. Ноги переступали тяжелее. Ил взлетал гуще. Корпус покачивался так, будто даже машина устала и сопротивлялась. Но мы шли быстрее, чем раньше. Настолько, насколько вообще могли.

Параллельно я начал лихорадочно думать, как подать сигнал.

Фарами? Помахать лучом? Пытаться долбить в систему радиоканалов? Но связи с тем судном у меня не было. У меня вообще не было связи с внешним миром в привычном смысле. Только кабель, телеметрия и мёртвый корабль на поводке.

Я мог лишь подойти ближе.

И я шёл. Шёл и видел, как сухогруз болтается между мной и берегом. Шёл и видел огонь. И в какой-то момент почти позволил себе поверить, что успею. Что там есть выжившие. Что они сумеют отбиться, удержат палубу, а потом увидят меня — странного донного бурлака, тащащего за собой собственный корабль, — и спасут просто потому, что спасать человека в беде для людей нормально.

Оставалось всего километр может чуть больше. В «Тесее» это казалось почти бесконечностью, но это уже не та неопределённость, что была раньше. Это уже не «когда-нибудь». Цель почти достигнута.

В тот самый миг, когда я успел мысленно ухватиться за эту возможность, сухогруз осветила вспышка взрыва. Она была ослепительно яркой и стремительной. Огненный гриб, взметнувшийся в небо, на мгновение скрыл даже далёкий горизонт.

Через несколько ударов сердца до «Посейдона» докатилась волна. Корабль качнуло так сильно, что у меня внутри всё оборвалось. Я на миг решил, что сейчас мою пуповину жизни вырвет к чёртовой матери. Но «Посейдон» всё же устоял, качка постепенно ослабла, и в разошедшемся дыму я успел увидеть, как корпус моей несостоявшейся надежды начинает утюгом уходить вниз.

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы выругаться, когда случился второй взрыв.

Уже под водой.

И вот этот удар пришёл совсем иначе. Не эхом, не волной по поверхности, а как прямой удар кувалдой в корпус машины многотонной стеной воды.

«Тесея» качнуло так, что я влетел плечом в стойку. Лобовое стекло звякнуло, будто по нему провели гигантским ногтем. Панель моргнула, и на мгновение мне показалось, что сейчас всё погаснет. Система коротко, сухо пискнула предупреждением. Вокруг был дребезг, тряска, внутренний гул, и всё это длилось, наверное, меньше секунды, но мне хватило сполна.

Я замер, стиснув джойстики так, что побелели пальцы.

Потом перевёл взгляд на монитор.

Сухогруз уже не был похож на корабль, который минуту назад казался мне шансом на спасение. Теперь это был огромный горящий кусок металла, медленно складывающийся сам в себя. Огонь ещё бился наверху, а корпус уже уходил в воду. Потом и он переломился, проваливаясь в пучину, чтобы исчезнуть на дне морском.

Я понял сразу: выживших там не будет.

Даже если кто-то и удержался до первого взрыва, второй — подводный — добил всё. С такой волной нормального человека в стальном коробе просто превращает в мешок с мясом и киселём вместо мозга. Это было уже не «пожар». Там везли что-то очень весёлое. Топливо. Химия. Удобрения. Боеприпасы. Да какая разница? Итог был один.

Надежду показали — и тут же отняли.

И тогда внутри у меня что-то сорвалось.

Не в слёзы.

Не в истерику.

В ярость.

Настоящую, клокочущую, чистую.

Я выключил звук одним щелчком и сказал вслух — тихо, зло, как приказ самому себе:

— Хорошо. Понял. Отлично. Значит, так, да?

Я смотрел, как сухогруз уходит ко дну, и думал уже не «почему». Я думал «что делать».

Если переть прямо, можно попасть под тонущую тушу или под обломки. Если трос или магистраль зацепятся — мне конец. Если что-то горящее долетит до «Посейдона» и подожжёт шланги — мне конец. Я не мог рисковать кабелем. Кабель был единственной причиной, по которой и я, и шагоход всё ещё существовали.

Значит, надо обходить. Делать крюк, да такой, чтобы ни корабль у меня на поводке, ни я сам не попали в зону, где сверху будет оседать вся эта горящая дрянь.

И именно в этот момент вода вокруг стала «живее». В толще замелькали серебристые вспышки. Рыба. Много рыбы. Ударная волна подняла её, оглушила, выметнула на мою траекторию. Несколько тушек вращались прямо перед прожекторами, медленно, беспомощно, как монеты в мутной воде.

Я посмотрел на них — и впервые за несколько дней почувствовал не тоску, а холодную деловую радость.

— Вот вы и попались, — сказал я.

Подвёл «Тесея» ближе. Широкие стопы переступили осторожно, чтобы не замутить воду и не потерять добычу. Большой левый манипулятор я использовал как некое подобие корзины для будущей добычи, куда малые грудные манипуляторы, подхватывавшие рыбу, проворно и аккуратно закидывали одну за одной.

Благо к этому моменту машина уже перестала быть просто техникой. Я освоился в ней так, будто провёл внутри не четыре дня, а несколько месяцев. Два больших грубых инструмента, два маленьких точных — всё работало как продуманная система. Почти как нормальное тело, только лучше.

Когда рыбы набралось штук пять, может, шесть, я переключился на правую руку. Там была горелка.

Я вывел её на рабочий режим. Под водой вокруг сопла сразу пошли пузырьки, вода вскипела локально, подняв дрожащий столб мути и жара. Это не был огонь в привычном смысле. Это была подводная сварка.

Поднёс импровизированную клетку с рыбой ближе к зоне нагрева. Я понимал, что горелка расходует ресурс топлива из своего отдельного баллона. Но это была честная цена. Лучше потратить немного ресурса на еду сейчас, чем через сутки начать ошибаться от слабости и тупо сдохнуть.

Я шёл и варил рыбу на ходу.

Медленно. Тяжело. Но варил.

И параллельно думал, как затащить добычу внутрь кабины. Ответ висел у меня сбоку, как напоминание о самых первых испытаниях.

Дрон.

Тот самый повреждённый дрон, который получил удар балкой и так и остался закреплённым на корпусе «Тесея». Тогда это был жирный минус в отчёте. Сейчас — спасение.

У дрона имелся контейнер. А контейнер стыковался со сквозным маленьким шлюзом на корпусе шагохода — продуманная мелочь для долгих подводных работ, когда пилоту нужно передать инструмент, расходники или еду, не прерывая рабочий процесс. Профессор тогда болтал об этом с таким видом, будто рассказывает о великом инженерном прорыве. Я тогда запомнил только половину. Вторую половину додумал сейчас.

Я коротко, зло усмехнулся.

— Слава тебе, бюрократия, — пробормотал я. — Хоть раз от тебя польза.

Я аккуратно переложил рыбу в контейнер дрона, работая малыми манипуляторами почти как собственными пальцами. Внутрь, конечно, набивалась вода. Всё там плавало и разваливалось. Да и плевать. Это контейнер, а не сервировочная тележка. Главное — чтобы белок доехал до меня живым, то есть не потерялся по дороге.

Я набил коробку почти до отказа, превращая часть добычи в разваренное месиво. Потом состыковал дрон обратно со шлюзом, проверил защёлки, ещё раз убедился, что механизм встал как надо. Всё это — на фоне далёкого тонущего сухогруза, который уже превращался в ещё одну тень на горизонте этого морского донного мира.

Потом я открыл внутренний шлюз.

В кабину плеснула вода. Немного, но достаточно, чтобы обдать мне ботинки и нижнюю панель. Я вздрогнул, не от страха, а скорее от неожиданности. Потом выругался тихо, взял себя в руки и дал воде уйти в дренаж, как и было предусмотрено конструкцией машины.

Я вытащил рыбу.

Она была горячеватой, влажной, пахла морем и чем-то металлическим — сваркой, инструментом и йодом. Я не ждал вкуса. Я ждал калорий. И именно их в итоге и получил.

Я достал пустую полимерную коробку из-под ИРП, сложил туда добычу, а пустую упаковку и всякую мелочь вроде ложки, влажных салфеток и прочего не выбросил, а аккуратно отложил. В новом мире мусор мог оказаться полезнее некоторых людей. Всё, что не мешает прямо сейчас, может внезапно понадобиться завтра.

И на секунду — буквально на одну короткую секунду — я позволил себе расслабиться.

Еда есть.

Я закрыл шлюз, откачал остатки воды из приёмника и вернулся к управлению.

Снаружи ничего не изменилось. Всё то же дно, ил, темень, свет прожекторов и редкие силуэты жизни. Но внутри у меня что-то всё-таки сместилось. Мир снова попытался меня убить: показал надежду, а потом взорвал её к чёртовой матери, едва не прихватив меня следом. Но вместо того чтобы сломать, это только окончательно перестроило мне мозги под местные законы.

Есть я.

Есть мой шагоход.

Есть ресурс.

Есть маршрут.

Остальное — шум.

Я развернул «Тесея» чуть в сторону, закладывая крюк, чтобы обойти опасную зону и не дать тросу зацепиться за обломки. Шёл, следил за натяжением магистрали, за реакцией корпуса, за расходом энергии. Приборы всё так же горели успокаивающей зеленью:

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

ЗАПИСЬ: ВЕДЁТСЯ.

Я снова посмотрел в монитор. Не потому, что мне так хотелось любоваться на остатки экипажа, слоняющиеся по палубе, привлечённые недавним фейерверком. Просто не мог не смотреть. «Посейдон» качался где-то позади. А далеко впереди, когда волны позволяли, снова мелькала тонкая полоска берега. Уже не нитка на горизонте, а вполне различимый ориентир конца маршрута.

Я шёл, делая шаг за шагом, и повторял в тишине кабины простую вещь — ту, что когда-то услышал от адмирала на похоронах его сына, и ту, что раз за разом твердил себе здесь, на дне.

— Я выберусь. Я не просру свою жизнь.

Стиснул джойстики и добавил уже твёрже, словно говорил это не себе, а самому миру:

— Я выживу. Я сильный. Если ты меня не сломал в самом начале, значит, и дальше не сломаешь.

«Тесей» сделал шаг.

Потом второй.

Потом третий.

И пошёл дальше — бурлаком по дну, с коробкой варёной рыбы под сиденьем и с упрямством, которое теперь стало моей единственной опорой в этом мире на дне неглубокого моря.

От автора:

Всем, кто это читает, мой пламенный привет. Прошу прощения, что задерживаюсь с выкладкой. Данная серия мини-романов, как и ещё несколько, задумывалась как спин-офф основного сюжета, который будет идти параллельно с ним, чтобы слиться в будущем. Но, увы, я немного наложал, плюс во время работы хорошенько навернулся с обледенелой лестницы и, как говорит мой друг Яр, «ненавижу лестницы». Так вот, небольшой спойлер: я жив и могу писать дальше. Лёгкое стрясение черепушки не помешает мне писать, а то ещё и поможет — кто его знает.

Так вот. Это конец первого мини-тома «На дне». Я решил его дописать и потом, по возможности, переписать, доведя до более качественного уровня, но сюжет не поменяется. Дальше будет второй том. С его выкладкой придётся подождать, так как основной сюжет должен продвинуться.

Поэтому вот вам все нужные ссылочки:

«На дне мёртвого мира»: https://author.today/reader/565845

«Праведная ярость»: https://author.today/reader/566247

«Игрок против»: https://author.today/reader/531790/5016594

Спасибо за чтение

Вернуться к книге