На борту было шестеро

Глава 1. Пять имен

В день, когда мне принесли последнюю рукопись Макара Рейна, пять человек уже считались погибшими, а шестого не существовало ни в одном документе.

О крушении я знала столько же, сколько остальные: частный самолет потерял связь через девятнадцать минут после вылета, отклонился от маршрута и упал в лесу недалеко от старой посадочной полосы. На борту находились пилот и четверо пассажиров. Спасателей вызвал сотрудник лесного хозяйства, заметивший дым. Никто не выжил.

Имена погибших в первых сообщениях не называли. Через несколько часов журналисты выяснили, что среди пассажиров были люди, связанные с Макаром Рейном, самым известным автором, которого почти никто не видел. К вечеру в сети появились сообщения о его последнем романе. Одни утверждали, что рукопись уничтожена. Другие писали, что книгу нашли среди обломков. Третьи уже предлагали названия, хотя никто не знал, о чем был текст.

Меня заинтересовала не катастрофа и не будущая книга.

Меня заинтересовало письмо, пришедшее в девять сорок утра.

«Госпожа Ставрина, требуется срочное установление авторства рукописи. Условия конфиденциальности и сумма вознаграждения приложены. Представитель прибудет к десяти тридцати».

Подписи под сообщением не было.

Я ответила, что не принимаю материалы без предварительного описания и не работаю с анонимными заказчиками. Письмо осталось без ответа, но в десять двадцать семь в приемной появился мужчина с черным кейсом.

Он назвался помощником Гордея Раннова.

Это объяснило и отсутствие подписи, и уверенность, с которой мне назначили время.

Раннов владел медиахолдингом «Контур слова», тремя крупными издательствами, сетью книжных магазинов и платформой, через которую продавалась почти половина коммерческой прозы в стране. В деловой прессе его называли человеком, способным превратить неизвестного автора в событие сезона. Авторы, с которыми он прекращал сотрудничество, обычно исчезали из рекламных подборок, магазинов и обсуждений быстрее, чем успевали объяснить причину конфликта.

Помощник положил кейс на стол, но не открыл.

— Господин Раннов просит вас приехать к нему.

— Тогда зачем вы принесли кейс?

— Чтобы вы понимали серьезность предложения.

Ему было около сорока. Аккуратный костюм, светлая рубашка без галстука, дорогие часы, спокойный голос. Люди, которые часто передают чужие требования, быстро учатся не выражать собственного отношения.

— Я понимаю серьезность предложения по договору, а не по размеру багажа.

— Договор ждет вас в машине.

— Пусть господин Раннов пришлет его на рабочую почту.

Помощник впервые изменил позу. Он сел ровнее и убрал руку с кейса.

— Материал нельзя пересылать.

— Договор можно.

— Господин Раннов рассчитывал, что вы согласитесь сразу.

— Значит, ему неверно описали мою работу.

Я закрыла письмо на экране и развернула к посетителю пустой бланк приема материалов.

— Название рукописи?

— Не указано.

— Предполагаемый автор?

Он выдержал короткую паузу.

— Макар Рейн.

Теперь стало понятно, почему заказчик не хотел оставлять цифровых следов до подписания соглашения.

За семнадцать лет под именем Макара Рейна вышло семнадцать романов. Каждый становился событием еще до публикации. Его книги переводили, экранизировали, обсуждали, запрещали в отдельных библиотеках и включали в школьные списки для внеклассного чтения. Рейн не участвовал в презентациях, не давал записанных интервью и не появлялся на вручении премий. Несколько фотографий, опубликованных в разные годы, показывали мужчину в профиль или со спины. Издательство объясняло скрытность тяжелым характером и нежеланием превращать частную жизнь в рекламу.

Я дважды работала с его текстами.

Первый раз издательство попросило установить, принадлежит ли Рейну рассказ, найденный в архиве умершего коллекционера. Рассказ оказался подделкой. Автор хорошо воспроизвел лексику и структуру диалогов, но не заметил, что Рейн никогда не ставил уточнение после прямого ответа. Он сначала усложнял вопрос, затем заставлял героя защищать собственную формулировку. Подделыватель копировал слова, не понимая порядка мышления.

Во второй раз ко мне обратился переводчик, которого обвиняли в незаконной публикации ранней версии романа. Текст действительно был создан до официального издания, но не самим Рейном. Я нашла следы двух редакторов, работавших один за другим. Тогда издательство отозвало претензию и потребовало закрыть результаты экспертизы.

До сегодняшнего утра я считала эти случаи обычной защитой крупного литературного имени.

— Рукопись находилась в самолете? — спросила я.

— Да.

— Кто ее нашел?

— Следственная группа.

— Почему материал уже у вас?

— Он не признан вещественным доказательством.

— После крушения, в котором погибли пять человек?

— Причина катастрофы устанавливается. Рукопись была передана законному владельцу.

Он говорил подготовленными фразами. Не слишком быстро и без попытки убедить меня интонацией. Вероятно, тот же разговор он мог повторить следователю, журналисту или представителю погибших.

— Кто законный владелец?

— Компания, которую представляет господин Раннов.

— Кто передал компании рукопись?

— Все документы находятся в договоре.

— В машине?

— Да.

Я встала, взяла пальто и выключила монитор.

Помощник ожидал дополнительных вопросов, но я не собиралась обсуждать рукопись с человеком, которому поручили только доставить меня к заказчику.

Черный кейс он понес сам.

Машина ждала у входа. По дороге мне передали соглашение на двадцати трех страницах. Я прочла его дважды, внесла четыре исправления и вычеркнула пункт, запрещавший сообщать о попытке давления со стороны заказчика. Помощник отправил фотографии изменений, получил ответ и молча подал ручку.

Гордей Раннов согласился на все условия через семь минут.

Это насторожило меня сильнее, чем первоначальная спешка.

Люди, готовые платить за точность, обычно спорят о границах вывода. Люди, которым нужен заранее известный ответ, стараются связать эксперта условиями. Раннов не сделал ни того ни другого. Получалось, он был уверен либо в рукописи, либо в моем решении.

Офис «Контура слова» занимал четыре верхних этажа башни у набережной. Меня провели через отдельный вход, подняли на тридцать первый этаж и оставили в кабинете без окон. На длинном столе лежала серая папка. Рядом стоял тот самый кейс.

Раннов вошел без сопровождения.

На фотографиях он выглядел крупнее. В жизни его внешность не задерживала внимание: средний рост, коротко подстриженные темные волосы, спокойное лицо человека, который давно перестал объяснять, почему имеет право принимать решения. Он сел напротив, открыл папку и придвинул ко мне первый лист.

— Вы читали новости?

— Только открытые сообщения.

— Этого достаточно.

— Для экспертизы недостаточно.

— Для понимания обстоятельств.

На листе находился список пассажиров.

Рустам Корвин, пилот.

Ника Вержина.

Савелий Кестов.

Таисия Лорн.

Платон Вейр.

Пять имен. Возраст, номера документов, время регистрации на рейс. Напротив каждого стояла отметка о подтвержденной личности.

Я прочла список еще раз.

— Все четверо пассажиров работали с Рейном?

— Да.

— В каком качестве?

— В разном.

— Мне нужны точные ответы.

— Вержина была главным редактором. Кестов занимался договорами. Лорн представляла интересы автора. Вейр управлял финансами. Корвин пилотировал самолет и время от времени консультировал Рейна по техническим вопросам.

— Сам Макар Рейн на борту не находился?

Раннов положил ладонь на закрытый кейс.

— Именно это вы должны установить.

— Я устанавливаю авторство текста, а не присутствие человека в самолете.

— В данном случае разницы может не быть.

Он открыл замки и поднял крышку.

Внутри находился плоский металлический контейнер с поврежденным углом. На крышке сохранилась наклейка частной службы перевозок и часть пломбы. Рядом лежали перчатки, прозрачные пакеты с несколькими листами и акт передачи.

— Контейнер нашли в задней части салона, — сказал Раннов. — Он не вскрывался до передачи представителю правообладателя.

— Кто вскрыл его?

— Я.

— При свидетелях?

— При юристе и сотруднике следственной группы.

— Есть запись?

— Да.

— Мне понадобится копия.

— Получите после предварительного заключения.

Я не притронулась к контейнеру.

— Тогда предварительного заключения не будет.

Раннов не возразил. Достал телефон, написал сообщение и положил его экраном вниз.

— Запись доставят в течение часа.

— Также мне нужны прежние версии рукописи, подтвержденные тексты Рейна, редакторская переписка, сведения о печатающем устройстве и список лиц, имевших доступ к материалу.

— Вы получите опубликованные романы и несколько рабочих документов.

— Несколько недостаточно.

— Остальное уничтожено.

— Кем?

— Макаром Рейном.

— Когда?

— Он всегда уничтожал черновики после завершения книги.

— Откуда вы знаете?

— Это было условием наших договоров.

— Вы видели, как он их уничтожал?

Раннов слегка отодвинулся от стола. Не из-за вопроса, а чтобы удобнее рассмотреть меня.

— Вы пытаетесь установить, существовал ли Рейн?

— Вы сами связали авторство с его присутствием на борту.

— Я спросил другое.

— Нет. Вы предложили мне самой задать этот вопрос, чтобы потом не отвечать на него первым.

Помощник у двери опустил взгляд. Раннов продолжал смотреть на меня без раздражения.

— Хорошо, — произнес он. — Макар Рейн существует. Я встречался с ним много раз. Погибшие работали над его последней книгой и везли окончательный вариант на подписание. Самолет должен был доставить их на закрытую встречу с покупателем прав.

— С вами?

— Сначала с моими представителями. Я планировал приехать позднее.

— Кто находился в точке назначения?

— Эта информация не относится к авторству.

— Она относится к цепочке хранения рукописи.

— Никто не получил контейнер, потому что самолет не долетел.

— Пункт назначения мог определять, кто имел доступ к тексту до вылета.

Раннов задержал ответ. Он не искал формулировку, а решал, какую часть сведений можно отдать без ущерба для собственной позиции.

— Встреча должна была пройти в загородном доме компании. Доступ имели я, двое юристов и представитель иностранного издательства.

— И Макар Рейн?

— Он не собирался присутствовать.

— Почему?

— Потому что передал полномочия погибшим.

— Четырем людям?

— Пятерым.

Я снова посмотрела на список.

— Пилоту тоже?

— Корвин был не только пилотом.

— Вы назвали его консультантом.

— Я назвал одну из его функций.

— Какова была другая?

— Узнаете из материалов.

Ответ не был случайной оговоркой. Раннов сознательно оставил мне возможность найти связь самой. Заказчик, заинтересованный только в подтверждении авторства, предоставил бы сведения сразу. Значит, ему требовалось не просто заключение. Он хотел увидеть путь, которым я к нему приду.

— Сформулируйте вопрос, — сказала я.

— Написал ли эту рукопись Макар Рейн?

— Что вы понимаете под словом «написал»? Создал первоначальный текст, внес основную часть правок, утвердил окончательную версию или является владельцем имени на обложке?

— Мне нужен ответ, который выдержит публичную проверку.

— Публичность не делает формулировку точнее.

— Тогда установите, соответствует ли рукопись подтвержденному авторскому корпусу Рейна и могла ли быть создана посторонним человеком.

— Срок?

— Сегодня.

Я закрыла папку.

— Нет.

— Размер вознаграждения указан в договоре.

— Сумма не сокращает объем работы.

— Завтра утром начинается подготовка сделки. К полудню информация о рукописи может попасть в прессу. До этого времени я должен знать, что именно находится в контейнере.

— Вы уже читали текст?

— Первые двадцать страниц.

— И?

— Я не эксперт.

— Но книги Рейна вы знаете.

— Достаточно хорошо.

— Текст похож на его работу?

Раннов впервые отвел взгляд. Он провел пальцем по краю папки, затем остановил руку.

— Именно поэтому вы здесь.

Я надела перчатки и проверила акт передачи. Контейнер вскрыли накануне в двадцать один час восемь минут. Внутри находились четыреста восемьдесят шесть пронумерованных листов, титульная страница без названия, три листа приложений и конверт с цифровым носителем. На каждой странице стояла едва заметная метка, подтверждавшая принадлежность к одному экземпляру.

— Носитель где?

— У следствия.

— Почему рукопись передали вам, а носитель оставили?

— На нем оказалась запись из кабины.

— Тогда он не относится к экспертизе текста.

— Верно.

Слишком быстрый ответ. Раннов хотел отделить запись от рукописи, хотя я еще не просила доступ.

Я сняла крышку контейнера. Верхние листы лежали в прозрачном защитном пакете. Края нескольких страниц были повреждены, но большая часть текста сохранилась. На титульном листе вместо названия стоял номер: «18».

Семнадцать опубликованных романов.

Последняя книга должна была стать восемнадцатой.

Под номером не было имени автора.

— Так и было при обнаружении? — спросила я.

— Да.

— Ни подписи, ни названия?

— Ничего.

Первую страницу открывала сцена допроса. Женщина приходила в городскую администрацию и требовала выдать свидетельство о смерти человека, который сидел рядом с ней. Чиновник видел мужчину, разговаривал с ним и все равно начинал оформлять документ, потому что в системе его имя уже числилось среди умерших.

Начало было сильным. Без предварительных объяснений, без лишнего описания здания и внешности героев. Конфликт возникал в первом абзаце, а к третьей странице менял смысл: женщина пыталась не доказать, что мужчина жив, а выяснить, кто и зачем подготовил его официальную смерть.

Рейн умел начинать именно так. Он ставил героя перед фактом, который нельзя было принять и невозможно сразу опровергнуть.

Я прочла десять страниц, затем вернулась к первой.

— Что-то не так? — спросил Раннов.

— Пока нет.

— Вы перечитываете начало.

— Я сравниваю обещание сцены с тем, как оно выполняется.

— И как?

— Хорошо.

Он принял ответ как подтверждение, хотя я его не давала.

В тексте присутствовали характерные признаки Рейна. Диалоги строились через уточнение формулировок. Второстепенные детали возвращались через несколько страниц с новым значением. Автор избегал прямых обозначений эмоций и редко использовал сравнения. В каждом эпизоде один персонаж был уверен, что контролирует разговор, пока не обнаруживал, что отвечает на чужой вопрос.

На одиннадцатой странице я нашла первое рукописное исправление.

В печатной фразе чиновник говорил: «Система не ошибается дважды в отношении одного человека».

Слово «дважды» было зачеркнуто, над ним написано: «случайно».

Исправленная фраза меняла не только смысл, но и дальнейшую сцену. Если система не ошибалась дважды, речь шла о повторяемости. Если она не ошибалась случайно, за записью стояло намерение.

Почерк был мелким, с сильным наклоном вправо. Автор исправления не обводил буквы и почти не отрывал ручку от бумаги. Я сделала фотографию, отметила страницу и продолжила чтение.

На семнадцатой странице появился второй тип правки. Не слово, а перестановка двух абзацев, обозначенная вертикальными линиями и номерами в кружках. Человек, внесший изменение, прижимал ручку сильнее и писал цифру два с прямым основанием.

На двадцать третьей странице третья рука убрала реплику целиком. Вместо обычного зачеркивания использовалась диагональная сетка. На полях стояло: «Он уже получил ответ. Не заставляйте его объяснять читателю».

Замечание было точным.

— Кто редактировал книгу? — спросила я.

— Ника Вержина.

— Только она?

— Официально — да.

— А неофициально?

— Вы уже что-то нашли?

— Я задала вопрос.

Раннов открыл папку и нашел лист с краткими сведениями о погибших.

— Вержина собирала замечания остальных. Кестов проверял юридические детали. Лорн читала текст с точки зрения будущего продвижения. Вейр оценивал коммерческие риски. Корвин консультировал по отдельным эпизодам.

— Они вносили правки лично?

— Иногда.

— Тогда ваш первоначальный вопрос поставлен неверно. Наличие чужих исправлений не опровергает авторство Рейна.

— Я это понимаю.

— Зачем вы скрыли состав работы?

— Чтобы не влиять на ваш вывод.

— Вы уже повлияли, представив мне пятерых погибших как людей с разными функциями, а затем постепенно расширяя их участие.

— Но вы заметили исправления до объяснения.

Он был прав, и это раздражало больше, чем попытка давления.

Я вернулась к рукописи.

В течение следующего часа помощник принес запись вскрытия контейнера, подборку подтвержденных текстов Рейна и внутренние документы проекта. Раннов остался в кабинете. Он отвечал на сообщения, провел два коротких разговора у двери и ни разу не спросил, сколько мне осталось.

Первые сорок страниц содержали правки трех типов. К шестидесятой добавился четвертый: короткие пометки печатными буквами, всегда в левом верхнем углу. Они касались времени внутри сцен. «Два дня», «после совещания», «до звонка». Этот редактор не менял язык, но следил, чтобы события не противоречили друг другу.

Пятый тип появился на странице семьдесят четыре. Тонкие горизонтальные линии соединяли слова, повторявшиеся в соседних абзацах. Рядом предлагались замены. Человек отмечал не каждый повтор, а только тот, который влиял на ритм.

Я выписала признаки в отдельный файл.

Первая система: лексическая замена внутри фразы, мелкий связный почерк.

Вторая: перестановка крупных фрагментов, цифры в кругах.

Третья: удаление поясняющих реплик, диагональная сетка.

Четвертая: контроль времени и последовательности, печатные пометки.

Пятая: работа с повторами и ритмом, горизонтальные связи.

Все это мог делать один человек, намеренно меняя способ разметки. Однако такая версия не выдерживала проверки. Нажим различался. Одни пометки были внесены до печати отдельных страниц, другие поверх следов от скрепления. Использовались разные ручки. В двух случаях исправления спорили друг с другом: один редактор возвращал реплику, которую другой пытался удалить.

К девяностой странице я знала, что над рукописью работали как минимум пятеро.

Это совпадало с количеством погибших.

— Предварительный вывод? — спросил Раннов, когда я отложила очередной лист.

— Над текстом работала группа.

— Мы это установили.

— Нет. Вы сообщили, что несколько человек могли оставлять замечания. Я установила пять устойчивых систем правки. Это не случайные комментарии читателей. У каждого участника была своя область ответственности.

— Рейн мог учитывать их замечания.

— Мог.

— Значит, авторство не опровергнуто.

— И не подтверждено.

Раннов поднялся и подошел к столу с моей стороны. Он не заглядывал через плечо, а остановился на расстоянии, с которого видел только разложенные листы.

— Сколько времени вам нужно?

— Несколько дней.

— У вас есть ночь.

— Тогда утром вы получите только ограниченный вывод.

— Какой?

— Соответствует ли основной текст известным произведениям Рейна. Без окончательного заключения о единоличном авторстве.

— Меня не интересует единоличное авторство.

Я сняла перчатки.

— Тогда сформулируйте, что вас интересует на самом деле.

Он вернулся на свое место. Помощник у двери перестал листать телефон.

— Через два дня должны были объявить о продаже литературного архива Макара Рейна, его последней рукописи и исключительного права использовать имя в будущих проектах.

— Будущих книгах?

— Не только. Экранизации, сценические версии, образовательные материалы, выставки.

— Рейн завершил карьеру?

— Так планировалось объявить.

— Почему продажей занимались Вержина, Кестов, Лорн и Вейр?

— Потому что имели доверенности.

— А Корвин?

— Он должен был доставить их на встречу.

— Вы уже сказали, что у него была другая функция.

Раннов не ответил.

Я взяла страницу с первой правкой.

— Если Макар Рейн является одним человеком, доказать соответствие текста его прежним книгам будет сравнительно просто. Если это имя использовала группа, задача изменится. Мне придется установить вклад каждого участника и понять, кто создал окончательную версию.

— Вы сможете?

— При достаточном количестве материалов.

— А если материалов нет?

— Тогда кто-то очень своевременно избавился от них.

Помощник сделал шаг к столу, но Раннов остановил его движением руки.

— Осторожнее с формулировками, госпожа Ставрина.

— Это профессиональное предположение, а не обвинение.

— Вы произнесли его в моем кабинете.

— Потому что рукопись находится здесь.

Несколько секунд он молчал. Не демонстративно и не ради давления. Я видела, как он оценивает последствия разговора и решает, стоит ли продолжать прежнюю версию.

— Черновики действительно уничтожались, — сказал он. — Но не после завершения каждой книги. Их собирали в одном архиве. Три месяца назад архив исчез.

— Кто сообщил об исчезновении?

— Вержина.

— Было заявление?

— Нет.

— Почему?

— Материалы содержали конфиденциальные сведения.

— Чьи?

— Всех участников проекта.

— Включая Макара Рейна?

— В первую очередь.

— Вы видели архив до исчезновения?

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что он существовал?

— Из договоров и переписки.

— Мне нужны копии.

— Получите то, что относится к рукописи.

— Теперь к ней относится весь архив.

Он не согласился, но и не отказал. Для первого разговора этого было достаточно.

Я продолжила чтение с девяносто первой страницы.

Сюжет развивался быстро. Героиня выясняла, что свидетельства о смерти живых людей оформлялись не ради наследства или сокрытия преступлений. Записи создавали заранее, чтобы в нужный момент лишить человека возможности подтвердить собственную личность. Банковские счета блокировались, подписи признавались недействительными, а обращения в государственные службы исходили от человека, которого система уже не считала существующим.

На сто шестой странице героиня находила первое имя, связанное с подменой записей.

Макар Рейн.

Я перечитала абзац три раза.

Имя появлялось не как подпись автора и не как случайная отсылка. Внутри романа Макар Рейн был человеком, официально умершим за восемнадцать лет до начала событий. Главная героиня получала копию его свидетельства и фотографию, на которой он стоял рядом с четырьмя людьми без подписей.

— Вы дошли до имени? — спросил Раннов.

Он не видел номер страницы.

— Вы знали, что Рейн сделал себя персонажем?

— Да.

— Почему не предупредили?

— Хотел понять, как вы отреагируете.

— Для чего?

— В прошлых книгах он никогда не использовал собственное имя.

— В опубликованных?

— Во всех.

— Но черновики исчезли. Значит, вы не можете знать, использовал ли он имя в неопубликованных версиях.

Раннов скрестил руки.

— Вы проверяете каждое мое утверждение?

— Вы платите именно за это.

Я отметила страницу и продолжила.

После появления имени характер правок изменился. Пять систем встречались чаще, отдельные фразы переписывались по три раза. В одном диалоге на полях сохранился спор.

«Слишком прямо», — написал человек с мелким наклонным почерком.

«Он обязан сказать это сейчас», — ответил редактор, ставивший цифры в кругах.

«Обязан кому?» — появилась третья пометка печатными буквами.

Ниже четвертая рука провела линию к следующей странице и написала: «Там уже понятно».

Пятый участник заменил два одинаковых глагола и не вмешался в спор.

Я сняла копии пометок и разложила страницы по порядку внесения исправлений. Сначала работал редактор структуры. Затем человек, отвечавший за логику времени. После него текст проходил языковую правку. Четвертый сокращал пояснения. Пятый устранял повторы.

Такая последовательность могла соответствовать рабочим обязанностям погибших.

Ника Вержина — структура.

Савелий Кестов — логика и фактические связи.

Таисия Лорн — ясность для читателя.

Платон Вейр — сокращение лишнего.

Рустам Корвин — язык или ритм.

Последние два соответствия выглядели сомнительно. Финансовый управляющий мог оценивать объем и коммерческие риски, но профессионально сокращать диалоги было для него необычно. Пилот мог консультировать автора, однако системная языковая правка требовала другого опыта.

Я открыла сведения о Корвине.

Сорок один год. Лицензия частного пилота. До тридцати лет работал журналистом, затем писал сценарии для документальных проектов. Несколько лет провел в зарубежных экспедициях. После возвращения стал личным пилотом одной из компаний Раннова.

Он вполне мог отвечать за язык.

О Платоне Вейре было известно меньше. Экономическое образование, работа в издательском бизнесе, управление авторскими выплатами. Ни одной публикации.

Я вернулась к рукописи и стала отмечать страницы, где пять систем пересекались.

На сто двадцать восьмой нашла исправление, которое не подходило ни к одной из них.

В печатном тексте стояло:

«Человек может отказаться от имени, но не способен отменить то, что совершил под ним».

Кто-то зачеркнул слово «отказаться» одной ровной линией и написал сверху: «лишиться».

Почерк был крупнее остальных. Буквы стояли почти прямо. Ручка оставляла неровный след, но нажим сохранялся одинаковым от начала до конца. Ни один из пяти известных редакторов так не писал.

Я проверила предыдущие страницы.

На сорок третьей нашлась короткая пометка на нижнем поле: «Не его решение».

На шестьдесят девятой неизвестный исправил «они выбрали молчание» на «им оставили молчание».

На девяносто второй изменил вопрос героя: вместо «Кто создал эту запись?» появилось «Кому принадлежало право создать ее?».

Все три правки меняли одну и ту же тему. Они убирали добровольность и возвращали ответственность тому, кто управлял чужим выбором.

Я увеличила фотографии пяти систем на экране и сравнила форму букв, направление штрихов, интервалы и нажим.

Совпадений не было.

— Господин Раннов, — произнесла я. — Кто еще читал рукопись до вылета?

— Никто.

— Кто работал с ней после обнаружения?

— Я открыл контейнер и просмотрел начало. При мне находились два свидетеля. Никто не делал пометок.

— На записи это видно?

— Да.

— Кто подготовил экземпляр к печати?

— Вержина.

— Где?

— В рабочей студии Рейна.

— Кто имел туда доступ?

— Пятеро погибших.

— И сам Рейн.

Раннов не ответил сразу.

— Разумеется.

— Почему его нет среди тех, кто должен был лететь на подписание собственной книги?

— Я уже сказал: он передал полномочия.

— Вы говорили с ним после крушения?

— Нет.

— Пытались связаться?

— Да.

— Результат?

— Без ответа.

— Где он находится?

— Этого я не знаю.

Я повернула к нему экран с шестой системой исправлений.

— Эти пометки внесены не теми пятью людьми, чьи способы работы я уже выделила.

Он подошел ближе.

— Вы уверены?

— Пока я уверена только в различии признаков. Для окончательного вывода нужны образцы почерка всех погибших и Макара Рейна.

— У нас нет образцов Рейна.

— Ни одного?

— Он не писал от руки.

— Подписи на договорах?

— Электронные.

— Личные записи, открытки, экземпляры книг?

— Нет.

— Человек, создавший семнадцать романов, не оставил ни одной рукописной строки?

— Он ценил частную жизнь.

— Это не частная жизнь. Это отсутствие физического следа.

Раннов наклонился над страницей, но не коснулся ее.

— Может быть, один из погибших использовал разные обозначения.

— Может быть. Поэтому я не делаю окончательного вывода.

— Однако вы уже считаете, что редакторов было шестеро.

— Я считаю, что на страницах присутствуют шесть устойчивых систем правки.

— Это не одно и то же.

— Пока нет.

Он выпрямился и посмотрел на список пассажиров, лежавший рядом с контейнером.

Пять имен.

Я разложила перед ним по одному листу на каждую систему. Шесть страниц, шесть способов исправлять текст, шесть разных представлений о том, что именно в книге требовало контроля.

Структура.

Последовательность.

Язык.

Лишние объяснения.

Повторы.

Право человека на собственное имя.

Последняя система не дополняла остальные. Она спорила с ними. Не улучшала ясность, не исправляла факт и не готовила текст к публикации. Неизвестный редактор менял смысл там, где герои говорили о добровольном отказе, согласии и личном выборе.

Во всех трех случаях он утверждал одно: решение принадлежало не тому, кого заставили его принять.

Я проверила порядок слоев на странице сто двадцать восемь. Неизвестная правка была сделана последней. После нее лист уже не меняли.

— Кто-то завершал текст после пятерых, — сказала я.

Раннов перевел взгляд с рукописи на меня.

— Макар Рейн?

— Возможно.

— Тогда книга подлинная.

— Нет. Тогда у нас появился человек, чьего способа работы нет ни в одном подтвержденном материале Рейна.

— Но вы сами сказали, что образцов его почерка не существует.

— Именно поэтому эта правка ничего не подтверждает. Она создает новый вопрос.

— Какой?

Я придвинула к нему список пассажиров и положила рядом шестую страницу.

— Если над окончательной версией работали все, кто летел на подписание, одного имени здесь не хватает.

Раннов не стал спорить. Он взял список, прочел его так, словно видел впервые, затем вернул на стол.

В кабинете находились трое, но ответ интересовал только двоих.

— Вы хотите сказать, что на борту был еще один пассажир? — спросил он.

— Пока я говорю только о рукописи.

Я собрала шесть страниц в отдельную папку и поставила на каждой время обнаружения.

Пять человек погибли при крушении.

На полях последнего романа сохранились шесть разных способов исправлять текст.

И только один из них принадлежал человеку, которого не было в списке.