Мыльная опера

Глава 1

Посвящается Наталии Пряхиной,

читательнице и подруге –

с любовью и благодарностью.

«…если я чего-то о мыле не знаю, значит, и знать этого не нужно…»

Из шутливого разговора Татьяны Алексеевны Соловьёвой с подругой.

– Тante, я готова.

Ольга Александровна неторопливо повернулась, оценивающе осмотрела меня и только через несколько секунд одобрительно кивнула, задержавшись взглядом на приколотом к платью букетике пармских фиалок. Их нежный цвет придавал серому шёлку лёгкий сиреневатый оттенок. Полоска чёрного кружева по горловине намекала на близкое окончание траура. Серебряная брошь с жемчужиной завершала образ благовоспитанной юной барышни из хорошей семьи.

– Что ж, ma cherie, я не сомневалась, что ты справишься. Глафира, одеваться! – тётушка слегка прикоснулась к моему букетику и запах фиалок стал ярче и сильнее. – Часов на пять хватит, – слегка осипшим голосом произнесла она.

– Зачем, тётушка?! У вас же и так сил крохи, а еще и…

– Замолчи, – спокойно приказала Ольга Александровна.

Из кухни выглянула Глафира, бывшая крепостная девчонка, взятая к барышне Ольге ещё до её замужества и оставшаяся служить при ней, даже когда крестьяне получили вольную. Она ловко накинула на тётушку кунью шубу, крытую густо-фиолетовым атласом, и повернулась ко мне. Моя накидка выглядела гораздо скромнее: кролик, крытый тонким синим сукном.

– Тante, а что сегодня дают?

– Какая разница, милая, – поморщилась тётка, которая к опере была совершенно равнодушна, так же как и я. Но именно Ольга Александровна настояла на очередном выходе.

Извозчик, нанятый Герасимом, уже ожидал нас у дверей. Дрожки были не самые старые, и даже меховая полость не слишком потёрта, так что Глафира подоткнула тяжёлый мех нам под ноги, и экипаж тронулся.

Мне предстоял вечер мучений под названием «выход в свет». У Ольги Александровны была идея фикс: меня нужно выводить, чтобы удачно пристроить замуж. И хотя я всё ещё носила полутраур по почившей матушке, тётушка считала, что нужно торопиться.

– Ma cherie, бабий век короток. Тебе уже семнадцать, а на горизонте – ничего серьёзного.

– Тante, вы не боитесь вызвать осуждение соседей и сплетни знакомых?

– Пусть себе болтают, – недовольно буркнула тётушка. – Язык их всё равно без костей, а самый сладкий девичий возраст в доме высиживать – этак и вовсе с замужеством ничего не выйдет.

Сегодня, как выяснилось, давали «Травиату» Верди, и солировала Аделина Патти. Я вздохнула и приготовилась «достойно» провести вечер: слушать музыку с нежной улыбкой на лице, в антрактах выходить в фойе и чинно прогуливаться рядом с тётушкой, делая книксены всем знакомым, кого мы встретим, и изображая радость от вида их любопытных и деланно-сочувственных лиц, а также «искренний» восторг от уже прослушанной части «Травиаты».

Эта новая жизнь, которая так радовала меня первые дни после пробуждения, оказалась гораздо тяжелее и скучнее, чем я предполагала.

***

Меня действительно зовут Татьяна Алексеевна Соловьёва, и родилась я почти за двадцать лет до развала СССР. Обычная семья и обычные родители, тихий провинциальный городок в средней полосе, где даже в лихие девяностые всё было хоть и сложно, но всё же терпимо. Выручало мамино хобби – дача. Впрочем, в девяностые многие увлеклись всевозможными теплицами и прочим садоводством, просто чтобы выжить.

Там, в этом городке, я закончила школу и затем отучилась в областном техникуме на бухгалтера. Так что, когда грянули всевозможные бизнесы и прочие не совсем легальные проекты, выяснилось, что это – весьма хлебная, хотя и рискованная профессия. В откровенный криминал я никогда не лезла, но и маме смогла обеспечить безбедную старость, да и сама жила совсем неплохо: приличную двушку купила еще до замужества.

Влюбилась, вышла замуж, родила сына, а следом – ещё и дочку. Семейный быт навалился тяжёлым прессом, да и здоровье сына не было идеальным, но в двадцать шесть лет можно выдержать всё: и сон по четыре часа в сутки, и болезни детей, и подработки по ночам, когда семья уже уснула.

Муж, Виктор, работал инженером на полудохлом предприятии, всё время находящемся на грани банкротства. Поэтому, когда в две тысячи третьем он пришёл поговорить, я не удивилась.

– Танюш, мне тут одно дело предлагают… Только вот вложиться нужно…

Дело заключалось в предстоящем банкротстве предприятия и последующем выкупе его за стоимость двенадцать-пятнадцать процентов от реальной. Сумма вложений была для нас очень велика, но всё же не совсем неподъёмна. Возможно, я бы никогда и не захотела в это ввязываться, так как прекрасно понимала все риски, но Виктор смотрел на меня глазами побитой собаки:

– Не вяжи мне крылья, Танюша!

Кроме приличной зарплаты и своего жилья, у меня к тому времени была двухкомнатная квартира в областном городе, нажитая отцом уже после развода с мамой и сдававшаяся последние десять лет, а также трёшка от покойной мамы в нашем родном городе. Ну и, разумеется, та самая дача.

Продать пришлось всё, а под залог моей квартиры ещё и брали ссуду, что было откровенно страшно делать. Первые четыре года я пахала просто как бешеная. Свою работу не бросала – там хорошо платили, и на эти деньги я содержала семью, – а ночами сидела над документами ООО «Орбита», где мой муж числился учредителем и заместителем генерального.

Надо отдать должное, на своё детище Виктор времени не жалел: дневал и ночевал в цехе, не брезговал сам ремонтировать дряхлые станки и, когда баланс пошёл вверх, на радостях свозил всю семью в Диснейленд.

Возможно, именно эта поездка и стала отправной точкой для всего последующего: жить стало значительно легче, мне больше не приходилось так зверски экономить, чтобы дети были прилично одеты и имели все положенные возрасту гаджеты. Балдеющий от счастья муж приговаривал:

– Солнце моё, мне для тебя ничего не жалко! Хочешь, выкупим твою старую дачу?

– Какой смысл её выкупать, Вить? Домик снесли сразу же, там теперь вместо маминой теплицы мангальная зона.

– Значит, купим новую, и у тебя будет своя мангальная зона!

У семьи появилась и дача с той самой зоной, и большая квартира из семи комнат: объединили две сталинки, так как в нашем городе такого роскошного жилья, как хотел муж, просто не строили. Правда, на первоначальный взнос пришлось продать мою двушку, зато ипотеку выплатили в рекордные четыре года. Могли бы и быстрее, но ремонт сожрал сумму, превышающую стоимость самой квартиры.

В доме как будто сама собой завелась домработница, а у детей – репетиторы и дорогая техника. Я даже смогла отказаться от всех дополнительных нагрузок, оставив только основную работу. Впрочем, такого спроса на бухгалтеров уже не было, поэтому и зарплата у меня оставалась стабильной, приличной, но отнюдь не гигантской.

Некоторое время я прямо-таки наслаждалась теплом и спокойствием дома. Дети здоровы, деньги есть на любую хотелку, поездки в Таиланд или в Турцию перестали быть диковинкой. С мужем отношения ровные и уважительные, так чего ещё желать?

Всё рухнуло в две тысячи девятнадцатом.

– А что ты хотела?! Ты всю жизнь на моей шее катаешься, с южных морей не вылезаешь, а выглядишь как бабка. Вон, полюбуйся: ни ногтей приличных, ни лица, пузо висит и вообще… А я ещё молодой, мне пожить хочется, а не на твои морщины смотреть… У меня теперь новая жизнь!

«Новая жизнь» моего мужа успокаивающе положила когтистую лапу с длиннющим и ярким алым маникюром на рукав его дорогого пиджака и прощебетала:

– Витенька, успокойся, дорогой. Главное, что дети тебя понимают и поддерживают!

Дети его действительно «поняли». Мой сын, тот самый, с которым я валялась по больницам и разучивала стишок про резиновую Зину, так как на хорошего логопеда не хватало денег, пояснил мне с очень здравым цинизмом:

– А я вот отца понимаю. Он молодой мужик, а у тебя две заботы только: еды приготовить да домработнице помочь. Ты же ни в ресторан с ним не пойдёшь, ни на деловую встречу. Толку от тебя нет. И потом, чего ты рыдаешь? Он же не на улицу тебя выгоняет. Как по мне, так папахен вполне благородно поступает: квартиру тебе оставляет, машину забирать не собирается. В конце концов, он тебе сколько раз говорил – бросай работу? Была бы при нём – не случилось бы такого.

Машину мой муж действительно не собирался отбирать. За каким каком владельцу новенького внедорожника отбирать десятилетний Форд? А, ещё же квартира! Виктор оформил на меня двушку в нашем городе. Про мамину дачу, папину двушку в областном центре и мамину трёшку говорить он отказался:

– Это когда было, Татьяна?! Побойся бога! Считай, что ты эти деньги уже давным-давно проела и прогуляла…

В общем-то, история, банальная до тошноты, если бы не реакция детей. В чём-то я могу их понять: это им папаша в качестве отступного купил по однушке в областном центре и пообещал поддерживать в дальнейшем. Я, разумеется, таких шикарных условий детям предложить не могла.

Примерно полгода я приходила в себя, периодически рыдая в скайпе Ленке – старой подруге ещё со времён техникума:

– Как он мог?! Я же всё для семьи…

Подруга, уже лет двадцать пять как переехавшая в Подмосковье и хорошо устроившаяся там, терпеливо слушала, периодически подбадривая, но однажды взорвалась:

– А надо не «всегда для семьи», а сперва для себя! Ну, встретила ты его сегодня с этой девкой! Ну и что?! В вашем городишке ты их каждую неделю, если не каждый день видеть будешь. Дерьмо твой Витя был, дерьмом и останется. Стоит ли слёзы-то лить? В жизни не поверю, что у тебя никакой заначки нет. Вспомни, лет пятнадцать назад ты мне советовала в баксах хоть немного отложить. Неужели сама ничего не собрала? Так и бросай своё гнилое болото и перебирайся куда-нибудь, да вот хоть бы ко мне! Андрюшка мой прошлый год ещё на учёбу в столицу переехал, бывает только наездами на каникулах. Комната свободная. Продашь свою халупу, вступишь в ипотеку и будешь подальше от всех этих твоих…

Заначка в баксах и в самом деле была, пусть и небольшая, но как-то вот я про неё за всем этим кошмаром даже не вспомнила. Да и не добавляла туда уже давным давно: денег хватало. Но сейчас, в моём положении, даже две тысячи долларов – приличная сумма. Открыла старый том Пушкина – лежит. Хоть что-то уцелело от прошлой жизни…

В общем-то, порыдав ещё с месяц в неуютной двушке, которую никак не могла воспринимать домом, я именно так и сделала: слишком уж тяжело было натыкаться не просто на эту «сладкую парочку» на платной стоянке или просто на улице, а ещё и знать, что сын с дочерью регулярно приезжают к папе, забывая мне даже позвонить. Это действительно было больно…

***

В Подмосковье, как ни странно, всё сложилось достаточно удачно. И работа нашлась чуть ли не в первый день моего приезда, и жить у Ленки мне довелось чуть больше полугода. Двушка в старом жилом фонде, пусть и взятая в ипотеку, потихоньку ремонтировалась. С подругой мы уживались не хуже, чем когда-то в общежитии, и она даже недовольно дула губы, говоря:

– Ещё месяц-два и свалишь к себе. И опять по скайпу болтать будем… Оставалась бы, а твою хату можно сдать.

Но именно там, обитая у Ленки, я набрела на тему, которая меня неожиданно не просто заинтересовала, а быстро стала очень существенной частью моей жизни. На восьмое марта она притащила с работы подарок: небольшая корзинка, заполненная нежно-розовыми цветами.

Под блестящей плёнкой целлофана розы выглядели настолько натурально, что я не сразу поняла – это мыло. Полезла гуглить, что и как, и незаметно втянулась. Так что через два месяца, когда ремонт был завершён, моя новая кухня с простенькой мебелью превратилась в химическую лабораторию.

Меня интересовало всё! Вообще всё! Начиная от истории появления мыла и кончая развитием мыльной промышленности в мире. Я не просто начала варить собственное, не слишком ещё понимая, куда его девать, но и фанатично собирала все доступные данные: о различных способах варки и отливки, о возможных красителях и разных сортах, о самом дешёвом в мире и самом дорогом мыле.

Даже мелькнула мысль когда-нибудь написать книгу. А пока я с интересом раскладывала всё новые факты и сведения по различным папкам на рабочем столе ноута, завела во Вконтакте небольшую группу, где писала заметки по истории развития мыловарения, и фанатично изготовляла разные сорта: мне хотелось попробовать всё!

Глава 2

Разговор с лечащим врачом был не слишком длинным, но очень неприятным. Меня на скорой увезли прямо с работы и предварительный диагноз был: инфаркт.

-- Скажите, Татьяна Алексеевна, вы всегда были такой худощавой, или похудели недавно?

-- …и-да-в-но… – язык меня плохо слушался, мысли путались, да и в целом – вся ситуация изрядно пугала.

-- Ревматоидный артрит – штука не слишком приятная. Но если вы будете строго соблюдать все рекомендации, то шансы у вас есть.

Сергей Павлович говорил долго, поясняя, что требуется для лечения, какой нужен режим и какие препараты. Заявлял, что от инфаркта я оправлюсь, так как прихватили приступ во время и мне повезло, что сотрудники вызвали скорую так быстро. Настраивал на упорную борьбу и сообщал, что есть все шансы восстановиться полностью.

Доктор ошибался: шансов у меня оказалось ничтожно мало. Всего через сутки, боль в висках резанула с новой силой, и последнее, что я помню, это как соседка по палате неуклюже нажимает кнопку вызова медсестры…

***

-- Пейте, барышня, пейте. Некогда мне тут с вами…

В мои губы неловко тыкалось что-то твёрдое и влажное. Я невольно застонала и машинально постаралась отвернуть голову. Получилось плохо – кто-то крепко придерживал меня за затылок и тот же самый недовольный голос прикрикнул:

-- Ну-ка пейте, я кому сказала! Будто бы у меня дел других нет, как целый день тута скакать…

Рука, держащая меня за затылок, надавила сильнее, и я невольно приняла сидячее положение. Мокрый край посудины снова уткнулся мне в губы, и часть жидкости потекла по лицу – ждать действительно никто не собирался.

Темноту помещения разбивал резкий и яркий огонёк свечи. Пока я хлопала заслезившимися глазами, пытаясь определить, где я нахожусь и кто я вообще такая, женщина довольно грубо раздвинула мне рот краем чашки и начала заливать горчащую жидкость. Я неловко взмахнула рукой и кружка полетела на пол.

-- Ах, так! Так и подыхайте тут!

Хлопнула дверь и я осталась одна, только язычок пламени заколебался от движения воздуха.

«Я… Я, Таня… Таня Соловьёва…»

В памяти мелькнуло бело-голубая больничная палата, доктор, объясняющий, что инфаркт не возник сам по себе, а является следствием ревматоидного артрита и именно потому у меня последние месяцы так болели суставы, что не помогали никакие мази и притирания.

Боль и сейчас была со мной, но какая-то совершенно другая. Болели рёбра, а вот в голове с каждой минутой прояснялось. И это самое прояснение, пожалуй, пугало меня даже больше, чем сильная головная боль, закончившаяся вызовом скорой: вещи и предметы, которые меня окружали, казались совершенно чужими, так же как и место, где я очнулась.

Очень темная комната с двумя узенькими оконцами, на которых висели не привычные мне шторы, а коротенькие наивные занавесочки на половину стекла. За стёклами – темень. Ночь?

Между окнами – стол, покрытый белой скатертью, а на нём – маленькая медная фигулька с длинной ручкой, в которую вставлена наполовину прогоревшая свечка. Это – единственный источник освещения – под потолком нет нормальной лампы.

Я невольно потёрла рёбра с левой стороны и поразилась как собственной худобе, так и чёткому ощущению – там синяк. Сколько бы я не оглядывала тонущие в темноте вещи, окружающие меня, ни одну из них не могла признать знакомой.

И всё же мир с каждым мгновением становится всё чётче и чётче. Справа от меня вырисовывалась дверь. Похоже, та самая, которой хлопнула непонятная тетка. Напротив моей кровати прижался к стене высокий комод, над которым повешено овальное зеркало. На комоде какие-то игрушки: куколка в старинном одеянии, которой кланяется кто-то непонятный. Я потёрла глаза, убирая скопившуюся влагу и взглянув ещё раз, сообразила – это фарфоровая статуэтка.

Даже запах места был совершенно незнакомым. Пахло какими-то горьковатыми травами, гвоздикой и ещё чем-то очень знакомым, но не опознаваемым. Я прикрыла глаза и принюхалась. Точно! Так пахло в доме, когда бабушка в деревне топила печку. Но никакой печки в комнате нет, а вот очень лёгкий запах дымка присутствует.

Поняв, что нужно найти людей и спросить, как я здесь очутилась, я откинула одеяло и не торопясь, боясь головокружения, опустила ноги на пол.

Под ногами обнаружилась приятно шершавая деревенская дорожка. Точь-в-точь такая, какая лежала в нашей с мамой комнате, когда она вывозила меня на каникулы в деревню. Обычно она снимала дом у одной и той же хозяйки – бабы Маши, и там мы проводили месяц, а то и полтора каждое лето.

Даже при свете свечи эта комнатка напомнила мне тот самый деревенский уют. Немного посидев и даже поболтав ногами, чтобы убедиться, что тело слушается, я так же неторопливо встала – всё нормально, голова совсем не кружится. Но поднять валявшуюся на полу кружку всё же не рискнула.

Подошла к столу, взяла за ту самую ручку-завиток свечку и подняла её повыше, оглядываясь. Ничего необычного в комнате не было. Даже небольшая икона, висящая в так называемом красном углу, казалась вполне уместной. Такие я видела пару раз в домах своих деревенских подружек, которых на лето сплавляли к бабушкам.

Взгляд выхватывал из полумрака всё больше предметов: вязаный половичок на сиденье табурета, вышивка ришелье на уголке оконных занавесочек, темное платье, висящее на спинке венского стула, светлая, чуть растрёпанная коса, лежащая на моём плече, облезшая позолота на зеркальной раме…

Возможно потому, что я всегда была шатенкой, я больше ни о чём не думала, а подошла к зеркалу.

То ли совершенно незнакомое место психологически подготовило меня к тому, что я увижу, то ли после постоянной ноющей боли во всех местах, с которой я жила последние полгода, и которая сейчас полностью пропала неизвестно куда, мой мозг был готов принять нечто неожиданное…

Худощавая, совсем молоденькая девица, которая с любопытством смотрела на меня из зеркала, показалась мне чем-то похожей даже не на маму, а на старое фото бабушки, которую я практически не помнила. Она ушла, когда мне было около четырёх лет, и гораздо лучше лица я запомнила тёплые и сильные руки с тёмной от возраста кожей, с выпирающими венами, но очень уютные и родные.

А старые фото мама хранила на антресолях, в большом альбоме с покрытой красным плюшем обложке. Обычно весной мы с мамой ходили на кладбище, убирали там старую траву, сажали цветы и раз в два-три года красили могильную оградку. А потом дома пили чай и, достав альбом, разговаривали о бабушке, о её сестре и о дедушке, который ушел ещё до моего рождения. Так что фото бабы Веры я помнила очень хорошо.

Я смотрела в зеркало очень долго, рассматривая себя с каким-то клиническим интересом, поворачивая лицо то влево, то вправо, пытаясь осознать, что и вот эта родинка на виске, и слегка вьющийся русый волос, и стройная длинная шея без единой складочки или морщинки – это теперь я сама.

«Ну что ж, попаданка, так попаданка… Пожалуй, не стоит в ночной рубашке выходить за дверь и искать людей. Придут сами и всё объяснят.»

Забралась в кровать, предварительно подтащив к изголовью табуретку и устроив на ней свечу.

Уже само отсутствие ноющих болей при каждом движении, зрение, при котором мне больше не понадобятся очки, всё это давало ощущение какого-то сказочного подарка. Я сидела, прикрыв ноги одеялом, рассматривая ветхую ткань пододеяльника украшенного и штопкой, и латками, и бессмысленно улыбалась в предвкушении восхитительной молодости и длинной-длинной жизни.

Шум за дверями заставил меня слегка насторожиться. Кто-то быстро пробежал по коридору со скрипучими половицами, а затем назад. Вдалеке послышался какой-то разговор. Говорили громко и нервно, но слова было не разобрать.

Однако идущие приближались к комнате и часть беседы я все же разобрала:

– …она самая и приехала! – мужской голос, сипловатый и, кажется, испуганный.

– Черти ли её принесли! Жили в спокое, так нет… – та женщина, что пыталась меня напоить горьким отваром.

Потом какой-то невнятный шум, скрип открываемой двери, возня… И спустя несколько мгновений тот же женский голос зазвучал любезно и мягко:

– Радость-то какая! Барыня Ольга Александровна, мы уж и не чаяли дождаться-то! Слава те, хосподи, прибыли!

Глава 3

Барыня Ольга Александровна заглянула ко мне комнату минут через десять после приезда. Оказалась она высокой, сухощавой дамой с причёской, слегка измятой дорожным головным убором и висящим на узкой чёрной ленточке пенсне. Я не сразу поняла, что это за блестюшка колышется при каждом её шаге и смотрела не столько на её лицо, сколько на эту мерцающую штучку.

А лицом барыня была хороша: точёные черты лица, брови, раскинутые как крылья чаек и порозовевшее от мороза лицо позволяли ей выглядеть моложе. Выдавали возраст волосы – изрядно седые, а на висках прямо таки белоснежные.

-- Как ты, дорогая моя? Болит что-нибудь? – она нацепила пенсне на нос и внимательно посмотрела на меня.

Я сидела в кровати, натянув одеяло до подбородка и, сделав трагическое лицо, негромко сказала:

-- Немного рёбра, но это – пустяки. Пройдёт скоро. С головой вот плохо… Что-то такое с памятью… всё, что вижу, чужим кажется. Я даже не знаю, что случилось. И вас почти не помню…

Женщина нахмурилась и строго глянула настоящую в дверях тётку лет сорока. Очень отчётливо видно было, что та, которая вошла – барыня, а та, что в дверях – прислуга. И разница была вовсе не в одежде. И на той, и на другой – тёплые зимние платья из тёмного плотного материала, похожего на сукно. Но если на Ольге Александровне платье сидела как влитое, подчёркивая гордую осанку, то на тётке в дверях оно висело мешком, морщилось на груди, рукава были подкатаны до локтей. Ну, и разумеется, у служанки поверх платья был одет когда-то белый передник, сейчас украшенный по подолу набором пятен. Она застыла в дверях, подняв небольшой канделябр с двумя свечами – освещала путь гостье.

-- Доктора вызывали? – спросила Ольга Александровна.

-- Так ить барыня, откуда бы деньги-то на доктора? Лекарь местный смотрел, сказал, что надобно бы менталиста. Да откуда ж нам этакие деньжища-то взять?! Ить весь дом столько не стоит, сколь они берут! А так-то мы с барышни глаз не сводили! Я при ей и днями, и ночами… Чего лекарь прописал – всё давала и травой поила…

Ольга Александровна нахмурилась, аккуратно кивнула головой в сторону стола, и горничная прекрасно поняла её: вошла в комнату, пристроила на стол свой подсвечник, подтащила к кровати табуретку с вязаной накидочкой и снова воздвиглась в дверях, ожидая продолжения.

-- Ступай, Агафья. Самовар вздуй, я чаю с дороги попью.

Горничная яростно закивала, показывая, что всё поняла и тихонько прикрыла за собой дверь. Ольга Александровна уселась на табуретку, потёрла длинными сухими пальцами висок, и хмуро глядя на меня, повторно негромко спросила:

-- Болит что-то, Танечка?

-- Нет, почти ничего не болит, только вот память…

-- Что, даже меня не узнаёшь?

-- Даже вас…

Несколько минут приезжая молчала, обдумывая что-то и собственные мысли ей явно не нравились – брови как будто сами собой съезжались к переносицу, а на лбу появлялись морщинки. Она спохватывалась, делала нейтральное лицо, но через мгновение выражение усталости и озабоченности возвращалось. Наконец она глубоко вздохнула, приняв какое-то решение и, нацепив пенсне, заговорила:

-- Меня зовут Ольга Александровна Соловьёва. Я родная сестра твоего покойного отца, – тут она сделала паузу, давая мне время принять эту информацию и я не утерпела:

-- А я? Я кто?

-- Ты – Татьяна Алексеевна Соловьёва, моя племянница и последняя в нашем роду. Скажи мне, Таня, насколько тебе плохо? Может быть, стоит отложить разговор на завтра?

-- Нет-нет, Ольга Александровна! Я недавно проснулась, и эта неизвестность меня огорчает больше, чем всё остальное. Лучше поговорим. Вы когда говорите – у меня даже в памяти что-то такое всплывает…

Гостья снова вздохнула и принялась рассказывать, а я старалась задавать не слишком много вопросов, чтобы не напугать её глобальностью собственного неведения. Тем более, что я бы даже не сказала, что память моя о прежней жизни местной Татьяны – девственна чиста. Какие-то сведения о прошедшем всё же сохранились и во время рассказа тётушки в мозгах нет-нет, да и вспыхивали довольно яркие картинки.

Род Соловьёвых – когда-то большой и многочисленный, последние два столетия практически вымирал.

-- Вот как предок наш, Порфирий Егорович, из поездки своей от старого Разлома вернулся, так потихоньку род и начал нищать и детьми, и богатствами.

Заметили эту особенность не сразу, но лет через сорок уже никто из огромной тогда семьи уже не сомневался, что научное любопытство привело к медленной катастрофе. После поездки к Разлому в семьях, даже в тех, что не жили в Санкт-Петербурге, а раскиданы были по просторам империи, рождалось не более двух детей, а чаще – по одному. И если первые годы всё выглядело случайностью, то лет через пятнадцать забеспокоились уже все.

-- Тогда ведь, Татьяна, в роду ещё и маги сильные были, и деньги оставались. Сын Порфирия Егоровича до царской семьи добрался, имени продал… Лучшие менталисты проверяли и ничего не нашли…

Слушая её рассказ я сидела тихо, как мышь под веником. Разумеется, раньше мне попадались книги, где миры были с магией, но сама я никогда не верила в чудеса, свалившиеся на голову просто так, и такие истории чаще всего откладывала. Просто поверить в магию с моим воспитанием было решительно невозможно!

Если бы мир вокруг и сама Ольга Александровна не выглядели столь реалистично, мне бы проще было признать, что у меня поехала крыша и срочно требуется вмешательство даже не психолога, а психиатра. Проще поверить в таблетки, вызывающие галлюцинацию, чем в то, что во время рассказа Ольга Александровна неожиданно недовольно поморщилась, сказала: «Терпеть не могу запах свечей!», а после этого встала, задула огоньки на столе и хлопнула в ладоши, вызвав появление ярко-ярко горящего шарика диаметров сантиметров пять.

Для меня это оказалось шоком гораздо более сильным, чем сам факт попаданства, а вот тётушка даже внимания не обратила на парящую у неё над плечом сферу и продолжала рассказывать, что сама она – вдова, детей нет, и большую часть жизни провела в провинции, в крошечном имении мужа.

-- Ты, верно, не помнишь, Танюша, но с мамой твоей мы не слишком ладили, потому и в гостях я у вас бывала всего дважды – на свадьбе родителей твоих, да на похоронах Алексея. А когда письмо от поверенного пришло, что ты сиротой осталась… – Ольга Александровна вытащила откуда-то крошечный носовой платок, аккуратно промокнула глаза и тихим, почти сипловатым голосом закончила: – В общем, девочка моя – я за тобой. То, что матушка твоя, земля ей пухом, за три года вдовства хозяйство окончательно разорила – то пустяки. Земель у меня может и немного, но голодать мы с тобой не будем. Как станет тебе полегче – сходим к поверенному, дела тут завершим и поедем.

После фокуса с шариком, всё еще парящим над плечом тётушки, я до сих пор сидела в полном обалдении и совершенно не представляла, что и как нужно говорить.

В дверь поскреблись и на тётушкино: «Войдите», просунулось лицо горничной, которая почему-то шёпотом доложила:

-- Барыня Ольга Александровна, взбодрила я самоварчик-то, там, в гостиной, всё уже поставлено, что в доме нашлось. Извольте чайку отпить с дороги.

Тётушка посмотрела на меня и спросила:

-- Не хочешь чаю, Татьяна? Нет, если у тебя кружится голова или ещё что-то…

-- Очень хочу! До сих пор во рту горечь от микстур, – на самом деле мне хотелось увидеть хоть что-то кроме это комнаты и, может быть, заметить новое волшебство. У меня всё еще были опасения, что это не настоящая магия, а просто какой-то фокус.

Тётушка величественно встала с табуретки, блеснув стёклышками пенсне и приказала:

-- Агафья, помоги барышне одеться и проведи её в гостиную, – с этими словами она вышла, двигаясь аккуратно и плавно, давая время горничной уступить ей дорогу.

Надо сказать, что приезд тётушки на прислугу подействовал просто волшебным образом. Никаких больше «…подыхайте тут!» не звучало. Напротив, Агафья теперь была сама любезность и предупредительность.

Откуда-то появится потертый и тяжелый шерстяной халат, который она аккуратнейшим образом помогла мне надеть, лично завязала пояс и даже опустилась на колени, чтобы помочь сунуть ноги в разношенные домашние туфли.

Затем, бережно придерживая меня за локоток и воркуя в ухо: «Вот так и ладненько! Торопиться не надо, а то, не дай боже, головушка закружится…» она неторопливо повела меня куда-то в глубину дома.

Глава 4

Гостиная дома Соловьёвых поразила моё воображение. Если коридор, по которому меня вела горничная, был продолжением моей спальни из серии «бедненько, но чистенько», то гостиная относилась совсем к другому классу. Это была очень длинная комната, разделённая по центру роскошной аркой, увитой живыми цветами.

Сейчас зелень немного подвяла и поредела, но если всё это полить и дать дополнительное освещение – получится потрясающая красота. Этакая живая зелёная стена, отделяющая уютную столовую зону от восхитительно обставленной гостевой части. Ощущение было очень странное. Казалось, что я попала в другой дом.

Чай был сервирован не на большом столе, окружённом парой десятков стульев, а у окна, на отдельном столике под белоснежной скатертью. Смотрелся накрытый стол странновато: изысканный фарфоровый сервиз с росписью ручной работы, столовое серебро и достаточно скромная еда.

На фарфоровом блюде, расписанном бледными розами, лежало несколько ломтиков белого хлеба или батона – я не поняла из-за странной треугольной формы кусочков, – несколько ломтиков сыра и пять кружочков копчёной колбасы, нарезанных тоньше лепестка розы. В небольшой вазочке до половины – засахаренный от хранения мёд, и в отдельной вазочке – крошечные баранки, посыпанные маком.

Если учесть, что здесь стояла дорогая резная мебель, стены столовой зоны были обтянуты кремовым шёлком, и добавить сюда качество посуды и столового серебра с гербами, то эта закуска выглядела достаточно убого. Да и чай, который Агафья торопливо разлила в чашки, оказался достаточно бледным.

Нет, он не был противным, просто самой заварки явно положили слишком мало. Тётушка сделала глоток чая, недовольно поморщилась и спросила у застывшей Агафьи:

– Из прислуги кто ещё в доме остался?

– Так все разошлись, барыня. Хозяйка зарплату по три месяца задерживала, как поверенный после её смерти деньги выдал – так все и разбежались. Остались только я да Савелий мой. Он тут и за печника, и вопще по мужицкой части всё управляет. Пётр Кузьмич пообещался жалованье нам не задерживать, чтобы мы барышню не бросали до вашего приезда.

– Принеси, пожалуйста, из спальни мой ридикюль, Агафья.

Служанка ушла, а тётушка посмотрела на меня и спросила:

– Сильно голодная?

Ответить я не успела: бурчание в животе заставило меня смущённо отвести глаза. Это было неловко, но я вдруг почувствовала просто дикий голод. Тётушка подвинула ко мне блюдо с хлебом и сыром, недовольно буркнула про себя: «даже масла нет…» – и строго приказала:

– Ешь, Татьяна. Ты молодая девица, а тощая, как старая дева.

Себе она добавила в чашку ложку мёда и принялась неторопливо пить горячий напиток.

Чиниться я не стала, на кусок хлеба положила ломтик сыра, два прозрачных кружка колбасы и впилась в бутерброд зубами так, будто вкуснее ничего не ела. На мои действия тётушка смотрела с каким-то странным любопытством, но, когда я подняла на неё взгляд, сделала вид, что всё идёт так, как надо.

«Чёрт! Может быть, здесь бутерброды так и не едят?! Может, надо было ножом и вилкой? Их же зачем-то на стол выложили…»

Вернулась Агафья и подала Ольге Александровне довольно забавную сумку с длинной цепочкой. Больше всего сумка напоминала увеличенный во много раз кошелёк деревенской бабушки. Тот самый, который защёлкивался на два шарика. Только в отличие от старушечьего кошелька из кожзама, потёртого и облезлого, этот самый ридикюль был сшит из хорошей мягкой кожи шоколадного цвета и расшит яркими шерстяными нитками: по низу шёл цветочный узор.

Тетушка встала из-за стола, щелкнула застёжкой и подала Агафье слабо мерцающую купюру. На какой-то момент мне даже показалось, что у меня галлюцинации, но нет: купюра и в самом деле слегка светилась.

– Отправь мужа в лавку. К завтраку купить хорошей ветчины, чай и сахар, яйца, бекон, и возьмите полфунта оренбургского сыра. А молоко, сливки и хлеб завтра с утра возьмёте.

Агафья присела в поклоне и исчезла вместе с ридикюлем, а тётушка со вздохом сказала:

– Ешь, Танечка, и не переживай, всё наладится.

Пока я торопливо доедала третий бутерброд, Ольга Александровна делилась со мной планами:

– …не так уж я и устала. Завтра с утра съезжу к поверенному, узнаю, что там с твоими делами, выставим дом на продажу и начнём потихонечку собираться. Ты пойми, детка, я, слава богу, не голодаю, но и столичную жизнь не потяну. А дома у меня очень даже неплохо. Усадьба недалеко от города, все удобства проведены, да ещё и сад возле дома. Ежли захочешь в театр или в оперу, так и ехать недолго. Общество у нас, конечно, попроще столичного, но достойных молодых людей хватает.

Мне показалось немного странным, что разбираться с моими делами Ольга Александровна собирается без моего присутствия, но пока я решила ни во что не вмешиваться: слишком мало понимала.

***

Завтрак был замечательный: рисовая каша на молоке с тающим в ней кусочком сливочного масла, яйца всмятку, стоящие в очаровательных фарфоровых стопочках на ножке, и ещё тёплый, буквально дышащий ароматом сдобы и ванили калач с изюмом. Запах от него стоял такой, что я нервно сглотнула: выздоравливающее тело требовало питания. Вместо чая к завтраку подали кофе со сливками, и вкуснее этого кофе я не пила ничего, а свежие сливки на вкус были просто восхитительны!

Тётушка моя ела очень элегантно и весьма умеренно, и я, глядя на неё, с трудом сдерживала нетерпение, стараясь повторять её действия. Поняла, что наши застольные манеры слишком отличаются. Даже чайную ложечку она держала в левой, а не в правой руке.

«Пожалуй, надо бы поучиться у Ольги Александровны, иначе я буду выглядеть здесь как белая ворона».

Кстати, за столом нам прислуживала Глафира – служанка, которая приехала вместе с тётушкой. Возрастом она была чуть больше сорока, крепкая и опрятная, с тёмными волосами, уложенными в косу, свёрнутую на затылке. В отличие от Агафьи, носящей подобие чепчика, у Глаши была закреплена на макушке небольшая кружевная наколка в виде полумесяца. Скорее украшение, чем способ убрать волосы.

На меня тётушкина горничная смотрела с жалостью, когда считала, что я этого не замечаю. Она не учитывала, что часть стены столовой отделана ромбической зеркальной плиткой и с моего места прекрасно видно её отражение. Никаких вольностей горничная себе не позволяла, только подвинула ко мне блюдо с бисквитами, принесённое, когда пустые тарелки убрали и подали кофе:

– А вот отведайте-ка, барышня. Это не покупные, сама я с утра пекла. Сливочками полейте и откушайте.

Почти сразу после завтрака тётушка сменила уютный пеньюар на строгое шерстяное платье серого цвета и отправила Герасима, мужа Глафиры, поймать извозчика.

Надо сказать, что вот это безумное сочетание в мире настоящей магии и наличия коней, запряжённых во всевозможные брички и кареты, казалось мне очень странным. Это резко напоминало о том, что миры сильно отличаются и я здесь – чужачка, а потому следует меньше удивляться местным реалиям – ну или хотя бы не делать этого публично.

Ольга Александровна уехала, а я осталась рассматривать при свете дня гостиную часть комнаты, которую так вчера вечером толком и не увидела. Контраст был сильным. Если моя комната напоминала деревенскую избу, пусть даже чистенькую и слегка облагороженную отсутствием печи, то гостиная в доме Соловьёвых явно была «городская».

Глава 5

Контраст был сильным. Если моя комната напоминала деревенскую избу, пусть даже чистенькую и слегка облагороженную отсутствием печи, то гостиная в доме Соловьёвых явно была «городская».

Здесь стояла дорогая и качественная мебель, обтянутая голубым атласом в розовых цветах. Никаких табуреточек: кресла и изящные полукреслица, а также пара весьма удобных диванов. Никаких самовязанных половичков: роскошный ковёр с цветочным орнаментом раскинулся от стены до стены. Никаких наивных занавесочек с вышивкой: бархатные шторы благородного винного цвета висели вольными складками, а сами окна были прикрыты тюлем настолько нежно-розового цвета, что оттенок почти не улавливался.

Из любопытства я поднесла руку к освещённому солнцем окну и поняла, что этот оттенок на лёгком газе даёт обалденный оптический эффект: кожа кажется нежнее и приобретает удивительно ровный тон. Эта гостиная создана для того, чтобы каждая вошедшая женщина казалась моложе. Именно поэтому нежно-розовый шёлк на стенах служил дополнением к тюли.

Камин из белого мрамора, от которого совершенно не пахло дымом и где были подготовлены сложенные аккуратным шалашиком берёзовые полешки, грел комнату. Грел без огня! Это показалось мне настолько удивительным, что я протянула руку к поленьям и почувствовала идущий от них жар. Опять магия?!

Мысль о бытовом колдовстве всё ещё настораживала меня. Я не понимала его принципов работы и не чувствовала в себе чего-то такого, странного и волшебного, потому не рискнула лезть под дрова и смотреть, что именно греет комнату. Ну его… Обживусь, пойму как работает, а потом уж буду трогать и разглядывать.

Беломраморная каминная доска была, на мой вкус, избыточно заставлена фарфоровыми статуэтками. Всякие там пастушки, кавалеры с дамами и мальчики с собаками. Изделия, по моим меркам, были явно недешёвые: об этом говорили и сочные живые краски, и тонкость работы.

Я протянула руку, взяла даму в роскошной бальной одёжке и перевернула игрушку. На обратной стороне – клеймо: три язычка пламени, а под ними круг, в котором изображена маленькая корона и две буквы под ней: «К.О.». Из любопытства я посмотрела ещё несколько статуэток и поняла: мать Татьяны предпочитала фарфор одной и той же фабрики.

На низких столиках, столешница которых была из такого же мрамора, что и камин, лежали несколько альбомов. По-другому я не могу назвать эти толстенные тома, переплетённые бархатом или кожей, с золотым тиснением на обложке. А ещё эти солидные талмуды украшали золочёные металлические уголки и крошечные защёлки, не позволяющие книге распахнуться.

Я аккуратно пристроилась на краешек дивана, взяла один из таких томов и, сообразив, как открыть, нажала на изящную петельку. Внутри – очень плотные страницы мелованной бумаги, но текст не печатный, а рукописный. Это меня так поразило, что я даже не сразу сообразила: отсутствуют старые, привычные мне по древним фотографиям с вывесками магазинов, яти и прочие древние буквы. Кажется, что эти строки писал мой современник.

«Что ж, значит, языковая реформа здесь уже была. Тем легче…»

На первой странице почерк был достаточно разборчивый, я начала читать и уже через пару минут недоумённо поморщилась: слащавое, корявое стихотворение с дурными рифмами, адресованное «непревзойдённой грации» хозяйки дома – то есть матери Татьяны. Под этим «шедевром» – подпись «кн. Ростопчин» и дата «восхитительный май, число 18».

Полистав страницы, я поняла: в этот самый альбом приходящие гости записывали стихотворные комплименты хозяйке. Некоторые из этих стишков, снабжённых изображениями роз, птичек и прочих бабочек, даже были вполне удачно зарифмованы, но всё же назвать это стихами у меня язык бы не повернулся. Может быть, я, конечно, ошибаюсь, но решила, что буквы «кн.» – это значит князь. Ну или княжич. Многие подписи были дополнены титулами. В середине альбома даже встречался какой-то граф фон Рехенберг.

Остальные альбомы содержали переписанные от руки стихи, но уже более грамотные и профессиональные; рисунки, которые дарили хозяйке приходящие дамы, – почти каждый снабжён слащавым пожеланием; выписанные откуда-то или же придуманные анекдоты, соль которых я почти не понимала. Даже не уверена, что это именно анекдоты для развлечения гостей, а не истории, подобранные по какому-то принципу для целей, мне неизвестных.

Самый странный предмет, который нашёлся в гостиной с её шестью окнами, стоял на консольном столике, изображавшем из себя два куска мраморной колонны, закрытых сверху мраморной же доской. Столик разместился аккурат посередине стены с окнами, так что собранные подхватом бархатные оконные шторы играли в этой композиции роль театрального занавеса. Это был большой, просто огромный букет из роз. Из живых.

Если учесть, что тётушка намекала на недостаток средств у Татьяны, а стол, который накрыла горничная к чаю, поражал своей скромностью, если не сказать бедностью, откуда зимой в комнате благоухающие розы?! А они действительно благоухали так, что, несмотря на заснеженный забор за окнами, в комнате ощущался зной летнего сада.

Слишком много здесь было непонятного и неизвестного, так что я тихонько отправилась в ванную комнату, чтобы не терять время: хотелось нормально помыться.

Первый раз эту непривычно просторную комнату я посещала ещё вчера вечером. Когда-то, наверное, она была достаточно роскошна, а теперь требовала ремонта. И краска на стенах пооблезла-пооблупилась, и краны позеленели от того, что их долго не чистили, да и в целом была она весьма запущенной. Особенно неряшливо выглядела облупившаяся позолота, нанесённая на выпуклый рисунок, идущий по краю деревянных панелей шкафа.

Но вот сама ванна, хоть и имела пожелтевшую эмаль, но оказалась на удивление чистой. Я повернула позеленевший кран и молча смотрела, как она наполняется водой. Обращаться к помощи горничной мне не хотелось. Я прекрасно помнила и её грубую попытку напоить меня лекарством, и то, как она лебезила перед тётушкой. Люди с двойным дном всегда вызывали у меня опасение.

Вечером я видела в фарфоровой мыльнице с длинным сколом по краю небольшой обмылок. Сейчас, в надежде найти кусок побольше и получше, я принялась распахивать дверцы расположенных внизу шкафчиков. В одном – две чистых простыни, сложенных стопкой. Старые, ветхие, но явно стираные и даже выглаженные.

Ещё в одном – упаковка от большой партии мыла, на которой была изображена дама в огромной шляпе, покрытой цветами так, как будто это клумба. Дама призывно улыбалась, а надпись была сделана на французском: «Лучшее мыло м-ль Жуанвиль».

В упаковке, в которую изначально завернуто было не меньше десяти кусков, нашёлся один «кирпичик». Я вынула его и с любопытством рассмотрела. Качество – не очень. Да и запах слишком сладкий, грубый и примитивный. Так может пахнуть дешёвое поддельное розовое масло. Пока ванна набиралась, я макнула мыло в воду и потёрла по руке. Как и следовало ожидать, мылилось очень средне, плотная пена не получалась, в общем, третий сорт – не брак, тем более что и выбора нет.

Зато на гвоздике висела и сохла большая мочалка из натуральной люфы. Повесив халат на вычурную бронзовую вешалку, стоящую у дверей, я с удовольствием скинула пропотевшую ночнушку и нырнула в воду.

Глава 6

Надо сказать, что, несмотря на недостаток шампуня и любимой мной пены для ванн, которую я по детской привычке назвала «Бадузаном», не обращая внимания на настоящее наименование, вымылась я с большим удовольствием.

Вылезла из ванны и встала на сброшенную сорочку, так как коврик отсутствовал. Накрутила на голове тюрбан из одной простыни, сложив её вдвое, а второй обмоталась сама. Секунду поколебавшись, надела туфли и, кинув халат на сгиб руки, приоткрыла дверь. Опасливо выглянула в коридор – никого нет. Торопливо добежала до своей комнаты – слава богу, обошлось без свидетелей.

Не думаю, что в этом мире принято бегать полуголой по коридорам даже собственного дома. Судя по одежде и обращению с прислугой, здесь общество чётко делится на господ и слуг, и нормы морали должны сильно отличаться от привычных мне. И раз уж я попала в высший класс – нужно соблюдать местные приличия.

Проблема обнаружилась быстро: в моей комнате не было одежды. Вообще никакой, кроме того самого халата, который совершенно не годился, чтобы ходить в нём днём. Немного подумав, я приоткрыла дверь, высунула голову и позвала:

– Агафья! – немного подождала и крикнула уже погромче второй раз.

Из конца коридора, оттуда, где расположена кухня, послышались шаги. Я отошла от двери и торопливо накинула халат на уже подсохшее тело. Первые слова горничной меня удивили так, что я растерялась и даже не сразу сообразила, зачем я её позвала.

– Ах ты, батюшки! Это как же вы так, барышня?! Неужто и ванну сами набирали? А чего ж меня не скликали?

«Скликать» её для того, чтобы она набрала ванну, мне просто в голову не пришло. Хотя… Раз уж я – барышня, то такие вещи, как вызов прислуги, должны быть на автомате. Не зря же я ощущала некое неудобство, когда собирала по ящикам мыло и искала, чем вытереться. Надо внимательнее прислушиваться к требованиям тела.

– Пустяки, я и сама справилась. Агафья, мне нужна чистая одежда.

– Для дома, барышня, аль собираетесь кудой?

– Для дома, – слова горничной показались мне странными.

Горничная чуть поджала губы, кивнула и вышла. Вернулась она буквально через минуту, выложив передо мной ветхую сорочку чуть покороче, чем моя ночнушка, чистые, но очень старые панталоны длиной примерно до колена, кружева на которых настолько расползлись от старости, что ремонтировать их было уже бесполезно. Да и заплатка на интимном месте выглядела ужасно нелепо.

Поверх нижнего белья она сгрузила корсет, когда-то атласный, а теперь – с махрящимися краями и выглядевший так, как будто на помойке подобрали, даже шнурок был собран из нескольких лент разного цвета.

Домашнее платье отличалось примерно таким же качеством и было заношено сверх всякой меры. Достаточно сказать, что от долгого ношения под мышками образовались весьма заметные белёсые пятна. Нет, платье не воняло потом и было чистым, его явно регулярно стирали и утюжили, но именно поэтому определить природный цвет ткани было невозможно. В данный момент шерсть имела бледный грязно-розовый оттенок и от стирок скаталась настолько, что переплетения ниток в ткани было практически не видно. Казалось, что на платье пошло очень тонкое сукно, но по общему виду понятно было, что это не так – просто от долгой носки ткань скаталась.

– Агафья… А получше у меня что, ничего нет? – неуверенно спросила я. Очень уж убого смотрелся этот наряд и никак не вязался с роскошью гостиной.

– Как не быть – есть, – с какой-то странной насмешкой в голосе ответила горничная. – Только ить вы же не в гости собрались, чтоб доброе-то одевать. Как матушка ваша покойная велела… земля ей пухом, – перекрестилась Агафья, – так сполняю. Али прикажете по-другому теперь, как воля ваша вышла?

– Нет, давай это… – менять правила я пока ещё была не готова.

Вполне возможно, у матери Татьяны был какой-то резон одевать дочь именно так. Да и чувствовала я себя ещё настолько неуверенно, что спрашивать подробности у горничной не решилась: она мне была неприятна. Кажется, она получала какое-то странное удовольствие от внутренней насмешки надо мной.

Впрочем, Агафья весьма ловко и любезно помогла мне надеть всё это и даже зашнуровать корсет на спине не слишком туго. А платье, кстати, было без шнуровки, но по спине, от воротника-стоечки до талии, шёл бесконечный ряд мелких пуговок с руликовыми петлями, которые я бы тоже не смогла застегнуть сама. Глянулась в зеркало…

«Господи, я выгляжу как приютская сирота! Всё же тётушка смотрелась весьма прилично, да и гостиная в доме обставлена очень достойно. Опять же – фарфор, столовое серебро, белые салфетки… Неужели родная мать ненавидела Татьяну и держала её в чёрном теле?!»

Агафья стояла у дверей, глядя, как я «любуюсь» на себя в зеркало, и в её улыбке отчётливо чувствовалось какое-то злорадство. Именно поэтому я снова не рискнула задавать ей хоть какие-то вопросы. Просто поблагодарила и, дождавшись, пока она уйдёт, села к окну, прихватив найденную расчёску. Неторопливо разбирала волосы на пряди и смотрела…

Если окна в столовой и гостиной выходили на высокий, монументальный заснеженный забор из кирпича и такой же заснеженный крошечный палисадник, то сквозь окошко в моей комнате видно было обломки рухнувшей деревянной ограды и небольшой кусочек улицы.

Там, вдалеке, был какой-то магазинчик с вывеской, на которой большими жёлтыми буквами было написано «Бакалея». Туда входили и выходили редкие покупатели. Мимо раз в десять-пятнадцать минут проезжали возки или сани, запряжённые живыми конями. Я-то последний раз лошадь живьём видела лет в тридцать, когда отдыхала с детьми в Сочи…

Вот за людьми и повозками я и наблюдала, пытаясь представить себе, как теперь жить в этом мире.

***

Тётушка вернулась от поверенного задумчивая и, кажется, расстроенная и сразу потребовала обед.

– Глаша, я промёрзла и есть хочу.

– Ольга Александровна, ещё минут пятнадцать – и всё накрою, – помогая ей снять накидку, ответила горничная.

– Спасибо, дорогая.

Тётушкина горничная хоть и была почти одних лет с моей и выглядела достаточно сурово, нравилась мне гораздо больше. Не чувствовалось в ней никакого второго дна. Я поймала её взгляд и робко улыбнулась, неожиданно получив в ответ ласковую улыбку.

Ольга Александровна ушла в гостевую комнату, в ту часть дома, где её устроили и которую я ещё не рискнула осмотреть, и вернулась через несколько минут, освежившаяся и даже с капельками влаги на выбившемся из причёски локоне. Она внимательно взглянула на моё платье, вздохнула, кивнула каким-то своим мыслям и негромко сказала:

– К сожалению, хороших новостей нет, Таня. Сейчас мы пообедаем, а потом сядем и обсудим, что будем делать дальше и как нам жить. Признаться, этакой пакости я всё же от твоей матери не ожидала…

Я совершенно не знала, как на это реагировать, а Ольга Александровна, заметив моё растерянное лицо, торопливо проговорила:

– Прости… прости, детка… Это я так, со зла… Матушка твоя, земля ей пухом, пусть и не была никогда путней хозяйкой, но всё же тебя любила и желала тебе только самого лучшего, это так и есть! Поедим и решим, нам-то что теперь с тобой делать…

Она неожиданно подошла ко мне, обхватила за плечи, и я уткнулась лицом ей в грудь. Тётушка поглаживала меня по плечам и мокрым волосам и приговаривала:

– Ничего, девочка, ничего… Всё у нас с тобой наладится.

Глава 7

Разговор после обеда у нас вышел весьма деловой и не слишком весёлый, заодно мне стало понятно, почему в доме со столь роскошно отделанной гостиной и столовой я живу в такой убогой комнатёнке. На самом-то деле я вовсе не считала свою комнату убогой. Она была чистенькая, миленькая и по-деревенски уютненькая. Но контраст с парадными комнатами был сильный, это я признавала.

Беседовать мы сели в той самой гостиной, и тётушка, потерев висок и болезненно поморщившись, осторожно спросила:

– Таня, что ты знаешь о делах своей семьи?

Я недоумённо пожала плечами и совершенно честно ответила:

– Ольга Александровна, может, я раньше что-то и знала, но сейчас с трудом могу вспомнить даже лицо мамы. Может, конечно, память ещё и вернётся… – с откровенным сомнением в голосе произнесла я, постаравшись, чтобы фраза прозвучала максимально неуверенно. Какие-то обрывки жизни прежней Татьяны я во снах видела, но было это весьма расплывчато и давало слишком мало информации.

Тётушка всё собиралась с духом, не зная, с чего начать, и наконец заговорила:

– Разумеется, детка, ты – единственная наследница твоей мамы. В завещании указана даже шкатулка с драгоценностями, и эти самые драгоценности переписаны поштучно, но, как сказал мне поверенный, на данный момент шкатулка практически пуста: баронесса Соловьёва заложила всё, что можно, чтобы поддерживать привычный уровень жизни. Остатки земель, которые ещё год назад сдавались в аренду, уже проданы. По сути, из имущества остался только дом. Вот этот самый, – она лёгким жестом руки обвела комнату, в которой мы сидели. – Не знаю, что за злой советник был у твоей матушки, но этот дом принадлежит тебе при одном условии: ты не будешь продавать его в течение десяти лет.

Мы помолчали, потому что мне сказать было нечего, а Ольга Александровна, похоже, всё ещё не могла решиться на что-то определённое. Затем она, отведя глаза в сторону, снова заговорила:

– Дом расположен на окраине столицы, и пусть район не самый богатый, но для города это весьма лакомый кусочек: очень уж большой кусок земли он занимает. Признаться, дитя, я сильно рассчитывала, что, продав особняк, мы уедем ко мне в поместье не с пустыми руками. К сожалению, продать мы ничего не можем…

– Ольга Александровна, я всё ещё плохо понимаю… Вы уж простите меня, если я надумала что-то не то, но вы же сами говорили, что ваше поместье даёт немного денег. Так какая разница, где нам жить? Будем жить тут, но доходы с вашего имения.

– Ах, Таня, если бы всё было так просто! Санкт-Петербург – не деревня, детка, а столица, и цены здесь соответствующие. У нас теперь, к сожалению, нет выбора. Именно так и получится: жить мы будем здесь, а на жизнь расходовать то, что пришлют с поместья. Но это будет довольно сложная и тяжёлая жизнь, девочка моя.

– В каком смысле сложная, Ольга Александровна?

– В финансовом. Нам придётся совершенно неприлично экономить.

– Неприлично? – я вопросительно уставилась на тётушку.

– Признаться, Таня, я ненавижу такой образ жизни. Но, похоже, детка, у нас нет выбора.

Я всё ещё не понимала, в чём проблема, и тётка решительно встала, скомандовав мне:

– Пошли!

Она провела меня как раз в ту часть дома, где была её комната. Распахнула дверь и сказала:

– Смотри.

Комната была убрана достаточно стильно и вовсе не бедно: шёлковые обои на стенах, хорошие портьеры и кружевной тюль на окнах, приличных размеров ковёр, занимающий центр помещения, и на нём – два креслица с чайным столиком, выполненные в одном стиле, вполне изящные.

Тётушка прошла внутрь и распахнула ещё две двери. За одной обнаружилась маленькая, но элегантная комнатка вроде гардеробной с большим зеркалом и подсвечником на маленьком столике, где стояли три нетронутых свечи. На полочке под зеркалом располагались симпатичные баночки, флакон с духами и какая-то пушистая штучка.

Вторая комната была ванной, и эта ванная разительно отличалась от той, в которой мылась я. Здесь краны были начищены до блеска и ремонт сделан совсем недавно. На тяжёлой бронзовой вешалке возле дверей висели плечики, а на них располагались два халата. Новых, роскошных и очень разных: легкомысленный летний пеньюар, обшитый богатым кружевом и созданный из батиста с ручной вышивкой; и второй – из плотного тяжёлого бархата, с атласным шалевым воротником, простёганным в ромбик, и явно очень тёплый.

– Это – гостевая комната. Понимаешь меня?

Я отрицательно помотала головой, и тётушка со словами: «Может быть, ты просто не помнишь?», – провела меня по коридору немного дальше. Там она распахнула дверь в ещё одну комнату, и обстановка её показалась мне весьма странной. Может быть, когда-то она и была хорошо обставлена, но теперь…

Мебель резная, но вся какая-то потрёпанная и уставшая от жизни. На одном из кресел поверх старого затёртого атласа пришлёпнута заплатка. Ковёр под ногами – старый и изрядно полысевший, да и балдахин, который должен бы лежать на резных столбиках, отсутствует.

– Это, Таня, комната твоей матушки. Теперь понимаешь, что я хочу сказать?

– Пожалуй, да… – задумчиво протянула я. – Нам придётся экономить на себе и на собственных удобствах, лишь бы не показать гостям, насколько мы нищие?

– Да! Это то, за что я ненавижу столицу. Чтобы жить здесь, нужны деньги. Столько, сколько у нас просто нет. Я обожаю сам Санкт-Петербург, детка, просто обожаю! Но это показное благополучие… Ненавижу! И так живут здесь все, чей доход слишком мал. Тебя напоят дорогим чаем с отличной закуской, ты не увидишь на платье хозяйки заплатки или штопки, но… Это только красивый фасад, к сожалению. Так что ненавижу я не столицу, а именно этот ужасный образ жизни. Я бы предпочла уехать, но этот дом – единственное твоё достояние. Без жильцов он окончательно обветшает.

Тётушка, которая до сей поры казалась мне несколько суховатой и строгой, теперь выглядела в моих глазах совсем по-другому. Более того, я её прекрасно понимала! И в самом деле, носить страшные ветхие панталоны с дырявой сорочкой, прикрывая всё это модным атласным платьем, – не тот уровень жизни, к которому я хотела бы стремиться.

Мы вернулись в гостиную, я уселась на то же место, а тётушка, довольно нервно прохаживаясь по комнате, никак не могла успокоиться:

– …здесь, конечно, множество очень приятных знакомств. Но есть три раза в день пустую овсянку, чтобы раз в неделю устроить роскошное дамское чаепитие… Ну не знаю. До сих пор не понимаю, что она находила в этом! Гораздо достойнее жить в провинции, чтобы не приходилось обитать в неремонтированных комнатах! Ведь что за глупость… – она даже остановилась и повернулась ко мне лицом, с возмущением повторив: – Что за глупость! Держать приличную комнату на случай ночёвки какого-нибудь гостя, а самой при этом обитать в обшарпанной берлоге. И ведь самое печальное, детка, что утаить ничего невозможно. Весь Петербург будет знать, что мы практически нищие, и смеяться за спиной. И в то же время мы не сможем отказаться от выхода в люди, иначе нам придётся заколотить окна и двери и сидеть здесь безвылазно… Мне жаль, что пришлось всё это вывалить на тебя таким вот образом, но я никогда не считала правильным ограничивать девушек и не допускать их к реалиям жизни. Лучше, когда на мир смотришь открытыми глазами, а не прячешься в испуге от его каверз. По словам поверенного, матушка активно искала тебе мужа с состоянием…

Тут я задала вопрос, который пришёл в голову сам собой:

– А долги? После мамы остались долги?

Тётушка молча кивнула, но, видя моё встревоженное лицо, нехотя пояснила:

– К счастью, ничего совсем уж критического. В основном – по продуктовым лавкам и несколько счетов от швеи. Общая сумма, конечно, немаленькая, но ты себе этим голову не забивай.

– Почему это? Как раз точное знание мне очень пригодится, когда мы с вами будем прикидывать свой ежедневный бюджет и думать, на чём можно сэкономить.

Брови тётушки взметнулись вверх, она на секунду застыла, а потом с какой-то неуверенной улыбкой сказала:

– Да ты умница, детка! Думаю, мы с тобой не пропадём!

Глава 8

Сложности с расчётами начались почти сразу. Причина была проста: Ольга Александровна не знала точной суммы своих доходов. Вовсе не потому, что она была худой хозяйкой. Проблема оказалась в том, что никаких серьёзных доходов и накоплений у неё не было.

На клочке земли, приписанном к её усадьбе, выращивались пряные травы и чеснок. Затем всё это от середины лета до конца сентября управляющий продавал закупщикам, а на вырученную сумму она, запасшаяся для собственных нужд всевозможными овощами с того же огорода, аккуратно старалась выжить в течение года.

То есть сейчас тётушка знала ту сумму, на которую нужно дожить примерно до середины лета следующего года, но получим ли мы снова столько же – неизвестно. В сельском хозяйстве год на год не приходится. Да и делить теперь эту сумму придётся на нас двоих.

– Свой дом я, разумеется, сдам в аренду. Но это провинция, и больших денег ждать не стоит.

– Что ж, мы с вами составим чёткий план на этот год, а в следующем будем считать по новой.

Мы сидели в простецки обставленной комнате с прокуренными стенами. Как я поняла, это был кабинет покойного отца, в который мать Татьяны почти не заходила. По приказу Ольги Александровны Агафья принесла сюда из спальни покойной барыни все, какие нашла, счета, и мы сидели над ними, пытаясь сообразить, как максимально эффективно вести хозяйство.

– Ходить дома в затрапезе – это не лучшее решение, Ольга Александровна. В любой момент может кто-то заехать в гости и застать меня в таком неприглядном виде.

Тётка сдержанно помолчала, потом аккуратно сообщила:

– Танечка, вежливый гость – а других в этом доме не будет – не пойдет без разрешения прикладываться к твоей ручке. Прислуга проводит его в гостиную, и там он сможет подождать, пока ты переоденешься и выйдешь его поприветствовать. Зато экономия на одежде получится весьма существенная. Раз уж мы не сможем уехать, вскоре сюда перевезут остальные мои вещи и… В общем-то, у меня тоже есть более чем скромные домашние платья. Хотя, конечно, твоё совсем ужасно! Ничего, пару простых обновок мы сможем себе позволить. А вот я бы думала, что нам вполне хватит услуг моей Глаши и Герасима.

Она смотрела на меня вопросительно, и до меня дошло: тётушка предлагает уволить Агафью и её супруга. Спорить тут было не о чем, и я согласно кивнула. Как бы Агафья ни улыбалась мне и ни лебезила, я помнила, как она обращалась с больной Татьяной, а потом уже и со мной в тот самый момент, когда я очнулась в этом мире.

Кстати, насколько я поняла, смерть Татьяны наступила от того, что её рано утром, ещё по темноте, сбил какой-то лихач. Разумеется, не на автомобиле, а на тройке. Надо, кстати, выяснить поточнее этот момент. Кто сбил, и что ему за это было?

Впрочем, я тут же отвлеклась от своих дурных мыслей и вернулась сюда, к нашим бумагам. Без Ольги Александровны я бы точно не справилась. Это она подсказала мне, сколько визитов в неделю нам придётся наносить, а сколько раз принимать гостей самим. Что прилично поставить на стол, без чего совсем невозможно обойтись, а какие продукты желательны, но не обязательны. Мы знали общую сумму денег, которые можем потратить до следующего года.

В общем-то, подсчёты были несложными. Разделив эти деньги на десять, мы получили сумму, которую можем тратить каждый месяц. Сейчас октябрь, а первые поступления будут в середине июля, не раньше.

В неё, в эту сумму, входило вообще всё: отопление дома и продукты для нас и горничной с её мужем; приём гостей; деньги, которые потратятся на извозчика, так как у нас нет своего выезда; одежда, которую нам придётся заказывать; а также все непредвиденные расходы.

По словам тётушки, в эти самые непредвиденные расходы может входить, например, дорогой венок на похороны кого-то из близких знакомых; благотворительный сбор, особенно если он объявлен кем-то из семей, где мы будем бывать; услуги лекаря и прочие нужды. Тётушка же, призвав Глафиру и побеседовав с ней, подробно рассказывала мне, что и сколько стоит в близлежащих лавках.

Я пока ещё очень плохо ориентировалась в ценах, но с едой у нас было более-менее нормально: моя опекунша заявила, что выгоднее перевезти обозом из её поместья все собранные продукты, в том числе овощи, мёд и варенье, а также всевозможные засолки, чем брать это в лавках.

– Так что в этом году, дитя, на еде мы немножко сможем сэкономить и за счет этого закажем себе новые туалеты на выход.

Видя мой недоумённый взгляд, Ольга Александровна пояснила:

– Детка, мы всё же Соловьёвы! Например, Рождественский бал у Романовых – мероприятие обязательное к посещению. Нам обеим понадобятся свежие туалеты, а ты сама представляешь, сколько это стоит. Кстати, на дворе уже конец октября, так что стоило бы поискать портниху. Надеюсь, некоторая часть прежних знакомых посещать тебя перестанет, а я постараюсь восстановить старые связи. Тебя нужно вывозить, и это даже не обсуждается! Единственное, что возможно в нашем положении… Единственный достойный выход – твоё замужество. Разумеется, приличное!

Надо сказать, что эта идея мне категорически не нравилась: выйти замуж сейчас, имея в приданое один-единственный городской дом в не слишком хорошем состоянии, значило полностью отдать себя во власть мужу. Как говорится, спасибо, не надо! Были, плавали, знаем…

В общем, в месяц у нас выходила достаточно скромная сумма, и, хотя тётушка обещала постараться сдать свой провинциальный дом без земли, наше материальное положение это сильно-то не улучшит. А ведь я ещё даже не представляла, сколько стоит приличное бальное платье и всё остальное. Но, по крайней мере, у нас был список продуктов, от которых нам совершенно точно придётся отказаться.

Туда входили все зимние ягоды, некоторые сыры и многие консервы, а также кофе. Кофе в доме будет только для гостей. То есть, купив один раз четверть фунта, мы положим эти зёрна на полку, и лежать они будут до тех пор, пока срочно не понадобится предложить кому-то из гостей чашечку благородного напитка с утра.

Этот принцип жизни, когда гостям предлагается всё самое лучшее, а семья вынуждена обходиться тем, что останется, изначально казался мне неправильным. Ольга Александровна эту мою неприязнь поддерживала. Но другого варианта она точно не видела. А у меня в голове бродили смутные мысли о том, что часть вещей в доме можно продать и на эти деньги открыть какое-нибудь маленькое производство.

Я молчала и потому, что даже не знала, за что браться: сперва нужно поездить по магазинам и по гостям и немножко лучше узнать этот мир. А ещё потому, что совершенно не представляла, как на мою идею среагирует Ольга Александровна. Пусть я и не великий знаток истории дворянского мира, но были у меня смутные ощущения, что незамужней девице никто никакой бизнес заводить не позволит.

Ну хотя бы с основными вехами будущего бюджета мы определились, и Ольга Александровна спокойно добавила:

– У меня есть некоторая сумма денег, которые я откладывала на всякий пожарный. Нам нужно будет с тобой пересмотреть гардеробы, заказать всё, что необходимо, в рамках этой самой суммы и обязательно подсуетиться, чтобы на балу ты блистала. Кроме того, скорее всего, будут приглашения на бал в Благотворительное Собрание, да и кто-то из знакомых к Рождеству устроит праздники. Так что на сезон свежих туалетов понадобится достаточно много, – она вздохнула, поморщилась и добавила: – Вот из-за этого я и не люблю бывать в столице. Местные мода и привычки способны окончательно разорить людей гораздо более богатых, чем мы с тобой.

Я согласно кивнула, понимая, что жизнь не будет прямо сказочно лёгкой, но всё же ценя то, что не в крестьянской курной избе проснулась. Там было бы всё ещё сложнее. А тётушка, вставая с кресла, со вздохом сказала:

– Я пойду рассчитаю Агафью и Савелия, а ты, дитя, займись-ка своими туалетами. Пересмотри все платья и реши, какие ещё можно обновить и носить дома, а какие уже нужно сдать старьёвщику.

Глава 9

Савелия до этого утра я почти не видела. Из кухни в дом он заходил редко, только когда топил печи, так что я издалека пару раз видела силуэт невысокого мужичка, стоящего ко мне спиной. Сегодня мы столкнулись в коридоре случайно, когда он выносил на улицу тюк с вещами: переночевать им Ольга Александровна разрешила в доме, а с утра они съезжали к каким-то своим родственникам.

Я посторонилась, пропуская человека с грузом, завёрнутым в большой клетчатый плед или платок, украшенный заплатками. Он прошёл мимо меня, отводя взгляд, а я почувствовала какое-то странное колючее тепло, идущее от тюка на его плече.

«Странно… У него что там, грелка или, может, кувшин с чаем? Непонятно…»

Из гостиной высунулась Глафира и певуче позвала:

– Барышня, завтрак стынет, поторопитесь-ка.

Ольга Александровна уже сидела за столом, намазывая на кусочек калача тонкий слой сливочного масла. Перед ней парила чашка с чаем, а тарелку из-под каши подхватила горничная. Каша была пшённая, сдобренная и маслом, и мёдом, и на удивление вкусная. Я ела, а Ольга Александровна рассказывала мне о вчерашней беседе с Агафьей:

– …да дерзкая какая! Чуть не ногой на меня топнула, когда я носом её в ошибки в счетах натыкала, возмущалась ещё, дескать, она не экономка, чтоб всё до грошика считать. Пришлось пригрозить, что если добром не уйдёт – околоточного велю кликнуть.

И тут мне в голову пришла необычная мысль, так что я не удержалась и спросила:

– Тётушка, а Савелий или Агафья – маги?

– С чего ты взяла, Танюша? – тётка удивлённо приподняла брови, вопросительно глядя на меня. – У дворян-то она встречается у каждого пятого-шестого, если не реже. Если кто из подлого сословия хоть крошкой магии обладает – непременно это байстрюк будет.

– Просто сейчас в коридоре я мимо Савелия проходила, и от тюка, что он выносил, так теплом несло… Я сперва подумала, что, может, кувшин с горячим чаем упаковали, да уж больно жар сильный. Вот и решила, что, может, там какая-то магическая штучка?

Тётушка немедленно отставила чашку с чаем, глянула на меня и уточнила:

– Сильный жар был?

– Да как сказать… Примерно, как если к кувшину с горячим напитком руку поднести близко, так, чтобы сантиметр только не дотрагиваться. Только жар очень уж необычный, как будто колючий…

Ольга Александровна встала и негромко скомандовала возившейся у буфета Глафире:

– А ну-ка, позови Герасима, и пойдём-ка проводим уезжантов наших.

Я сидела, переводя взгляд с тётки на горничную, и видела, что они прекрасно поняли, о чём идёт речь. А я – нет.

Глафира торопливо выскочила за дверь, тётушка огляделась, накинула на тёплый пеньюар ажурный платок, висевший на спинке стула, и вышла за горничной.

Подождав для верности минутки полторы, я тихонько вышла в коридор и отправилась к выходу – туда, откуда раздавались громкие голоса. Впопыхах входную дверь не захлопнули, и я остановилась в холодных сенях, наблюдая через щель разгорающийся скандал.

– …да я столько лет верой и правдой! Да хозяйка покойная мне больше всех верила! Да я только из жалости и осталась, как все поразбежались-то! А вы этакие гадости про меня… Господь покарает за этакое! – голосила укутанная в тулуп и два платка Агафья.

Её муж, который казался на сантиметров десять ниже супруги, молча топтался рядом, у возка, где на сено были выложены большой сундук и несколько мягких тюков, в том числе и тот, в клетчатом платке.

За спиной тётушки возвышался Герасим – здоровенный молчаливый мужик, рядом с которым даже достаточно крупная Глафира казалась изящной и субтильной. Говорила тётушка чётко и раздельно, так, что я слышала каждое слово:

– Или ты добровольно выложишь то, что украла, или я прикажу Герасиму позвать околоточного, и уже пусть он обыскивает вещи, но в таком случае поедете вы не к сестре твоей на квартиру, а в участок. И думай быстрее, Агафья, мне холодно здесь стоять.

– Да грешно ж вам, барыня…

– Прекращай базлать, а делай, что барыня велела, – густым басом вмешался Герасим.

Голос у него был настолько низкий, что даже лошадёнка, запряжённая в сани, нервно оглянулась, а кучер, которого наняли для перевозки вещей, визгливым, каким-то бабским голосом заявил:

– Ты бы, бабонька, с хозяйкой-то не спорила, а, чего велено, сполнила, да и поехали бы мы отсюдава, а нет – сымайте своё барахло, некогда мне тута по морозу животину томить.

В это время Глафира оглянулась, заметила меня в дверях, строго качнула головой и сделала рукой короткий жест, как будто прогоняя надоедливую курицу. Похоже, Ольга Александровна жест заметила и начала поворачиваться. Дверь я захлопнула и торопливо вернулась в гостиную, понимая, что, наверно, юной барышне, то есть мне, присутствовать при скандале не принято.

Прошло не так и много времени, минут пять-шесть, не больше, как Глафира вошла в гостиную, держа в руках тёплый тулуп, и торопливо проговорила:

– Накиньте-ка на себя, барышня Татьяна, да пойдёмте туда.

К месту спора я отправилась с большой охотой: очень уж интересно и непонятно было всё это. На Ольге Александровне уже тоже красовался тяжёлый тулуп, а Герасим держал под уздцы лошадку, не обращая внимания на наскакивающего на него мужичка, требующего отпустить животину.

– Татьяна, будь добра, подскажи, из какого тюка теплом веяло.

– Вон из того, клетчатого, – я указала на лежащий с краю свёрток.

Тётка взглянула на Агафью и произнесла только:

– Ну…

– Да, может, случайно как-нибудь зацепилось, чай сколько лет в доме прожили, никогда никаких жалоб на меня не было, а туту собирались впопыхах, мало ли как там вышло… – бормотала Агафья, развязывая злополучный тюк и вываливая на всеобщее обозрение кучу старых юбок, ношеных застиранных рубах и прочего тряпья. – Вот, пожалуйста. Не господские вещи, всё мои да мужние! Никаких тут ваших богатствов нету, только обтрепали имя моё честное да обпозорили всяко, и защиты бедному человеку нету!

Это был момент, когда даже Ольга Александровна растерялась. Обыскивать чужие вещи она, безусловно, не могла. А Агафья, нисколько не стесняясь застывших возле распахнутых ворот прохожих, только повышала голос:

– Сколько лет отслужила, а всё неугодная! Этакого б позору барыня покойная ни в коем разе не допустила! Смотрите, люди добрые, как честную женщину ни за что срамотят!

– Таня, ты уверена, что не ошиблась насчет тепла? – негромко спросила тётушка.

Я придвинулась к телеге чуть ближе и ответила:

– Нет, не ошиблась. И сейчас вот отсюда жар этот колючий идёт. Странно только, что на морозе пара нет над ним.

Агафья продолжала верещать, прохожих в распахнутых воротах добавилось, а Ольга Александровна громко и чётко произнесла:

– Последний раз говорю: или отдай добром, или велю околоточного позвать!

– Да я… да что ж это делается-то, люди добрые!

– Да что вы, барыня, с этой… церемонитесь! – осторожно отодвинув меня в сторону и оттолкнув голосящую Агафью, к телеге придвинулась Глафира, сгребла весь свёрток и широким жестом швырнула прямо на снег.

Агафья захлебнулась на полуслове, испуганно глядя на рассыпанное тряпье, а я подошла и указала на свёрнутые в клубок шерстяные чулки

– Вот отсюда жар идёт, тётушка.

Глафира не дала Агафье схватить свёрток, оттолкнув её в сторону бедром, подхватила вязаный шар и, развернув его на глазах у всех, уронила себе под ноги блеснувшую золотом кучку. Я даже толком не успела рассмотреть, что именно там такое, понятно только было, что это какое-то украшение на длинной толстой цепочке с кулоном или несколькими.

От толпы зрителей отделился мужчина в потёртой дохе и меховом картузе, у которого поверх одежды был надет грубый полотняный фартук серого цвета. К этому фартуку с левой стороны крепился овальный медный жетон размером поболее моей ладони, где по центру был выгравирован номер – сто семь, а по кругу шла какая-то надпись мелкими буквами. Обратился мужчина напрямую к Ольге Александровне:

– Что, барыня, порешите? Кликнуть околоточного, аль так, с миром отпустите? Ежли кликнуть, то вот… – он поднёс ко рту висящий на шее на чёрном шнурке медный свисток. – Ежли надобно, то я мигом…

Агафья кинулась на колени, хватая Ольгу Александровну за полу шубы и причитая:

– Ой, барыня, да бес же попутал, не губите! Всю жизнь ведь верой и правдой…

Ольга Александровна брезгливо отступила от голосящей вровки и сухо сказала мне:

– Татьяна, ступай в дом. Спасибо за помощь, дальше мы разберёмся…

Как ни странно, почти всё это время я не столько наблюдала скандал, сколько смотрела на лицо Глафиры. Когда золото выпало на снег, горничная тётушки кивнула так, как будто и ожидала чего-то подобного. Сейчас же, услышав приказ барыни, она повернулась ко мне и, осторожно подталкивая в спину, повела меня в дом, напевно приговаривая:

– А вот и незачем вам на эту срамоту любоваться. Не для молоденькой барышни этакое зрелище. Тут уже и без вас справятся, барышня Татьяна. А вы ступайте-ка в дом да согрейтесь как следует.

Глава 10

В столовой, скучая, я просидела недолго. В дом ввалилась шумная толпа, но посмотреть, что там и как, у меня не получилось: Глафира заглянула в комнату и строго наказала мне не высовываться:

– Негоже вам, барышня Татьяна, при этаком присутствовать. Тамочки околоточный пришёл, да старший дворник ещё помогает – без вас всё порешают. Барыня велела вам в комнату свою ступать да переодеться. Мало ли захотят и у вас чегось спросить.

Ольга Александровна показалась мне женщиной приятной и разумной. К племяннице она явно относилась с симпатией, да и в реалиях этого мира понимала, несомненно, больше меня, так что я только вздохнула огорчённо и отправилась переодеваться. Симпатичное сатиновое платье смогла надеть и сама: застёгивалось оно на груди с помощью пары десятков мелких пуговок. Сняла ночной чепец, к которому привыкала с большим трудом, расчесала волосы и уложила косой на затылке. Из зеркала на меня смотрела скромная и приятная блондинка с нежным румянцем на щеках.

В столовой до сих пор стоял самовар и со стола было не убрано. Я потрогала блестящий медью бок – горячий. Налила себе чашку чая и постаралась прислушаться, но голоса в кухне звучали спокойно и приглушённо, а слов было вообще не разобрать. Ждать пришлось довольно долго…

***

Тётушка вернулась примерно через полчаса, уже успокоившаяся, но всё ещё недовольная.

– Моя вина, Танюша, что поторопилась я эту нахалку выставить.

– Вы же не знали, что она обокрасть попытается…

– Не в одном ожерелье дело, детка. Околоточный все вещи их пересмотрел и ещё нашёл свёрток с деньгами. Двести шестьдесят семь рубликов как один! Представляешь?! Я ведь, растяпа этакая, только за последние две недели счета и проверила. Не сошлись они, да сумма так невелика была, что я и рукой махнула. А выходит, Агафья ещё при твоей матушке воровать начала.

– Может, она скопила эти деньги? – неуверенно спросила я.

– Откуда бы она скопила, если у них с мужем на двоих полтора рубля жалованья в месяц выходит? Не только деньги она воровала, там ещё и матушки твоей два платья бальных оказались, и шаль персидская. Одна эта шаль сотни три стоит! Придётся нанимать учётчика и поднимать все старые записи.

Ольга Александровна зябко повела плечами, подтянула платок на груди и негромко добавила:

– А уж как извивалась-то, зараза этакая… Всё на мужа валила, не стесняясь, а только ведь у него ни к деньгам на хозяйство доступа не было, ни к одежде барской.

– Что теперь с ними будет?

– Что будет, что будет… Околоточный тоже спрашивал, как я порешаю… Ежли по закону, так их бы в тюрьму надобно, да уж что-то мне Савелия жалко стало. Больно он бессловесный, видно, что под каблуком у неё. Она бы на суде всё на него и свалила. А так повели их к храму да там и сдадут.

– К храму? – я растерянно глянула на тётушку. – А что с ними в храме будет?

– Святой отец околоточного и дворника послушает, Глафира ещё с ними пошла – она всё расскажет, да и наложат на них епитимью.

Мне это показалось странным и необычным. Конечно, я не знаток истории, но, по-моему, в моей прежней жизни церковь такой власти не имела. Немножко помявшись, не зная, как правильно задать вопрос, я всё же рискнула уточнить:

– И какая же епитимья на них будет?

– Ну, это уж как батюшка решит, но Савелия, скорее всего, на полгода при храме оставят как работника, а эту… В душу ей батюшка глянет – там и объявит. Может, на год, на два в женскую обитель куда, а уж если сильно тьмы много – может и в дальний скит отправить.

Ольга Александровна помолчала и вздохнула:

– Пойду я переоденусь, всё утро поганка эта испортила…

***

По новой разговор о магии я рискнула завести только за обедом. Всё это время, что я пробыла в своей комнате, я тщетно пыталась почувствовать в себе ту самую магию, но ничего необычного не находила.

Только ведь то тепло, которое шло от клетчатого тюка, кроме меня, никто и не чувствовал. Значит, что? Значит, какие-то зачатки магии есть и во мне! Как бы ещё выяснить, какие именно?! Мысль эта будоражила, но ничего интересного я так и не нашла. Никаких странных ощущений или возможности передвинуть стул телекинезом.

Сегодня на обед были щи из квашеной капусты, сваренные на костном бульоне, потрясающе ароматные и вкусные. На плите у меня самой такие не получались никогда, требовалась нормальная печь, поэтому и ела я с большим аппетитом. Но когда подали второе – по небольшой отбивной и гречневую кашу с грибами, – я всё же рискнула спросить у тётушки:

– Ольга Александровна, а у вас какая магия?

– Обычная, детка, бытовая.

Ответ показался мне не слишком информативным, и я уточнила:

– Бытовая – это вы свет умеете зажигать?

Тётушка вздохнула и, недовольно нахмурившись, сообщила:

– Вот не обучают девиц совсем ничему, потом такие вопросы и появляются. А это и не дело вовсе, ведь даже своим даром воспользоваться потом не могут.

Затем, отодвинув пустую тарелку, Ольга Александровна взялась рассказывать. Говорила она неторопливо, вдумчиво, постепенно картина в моей голове слегка прояснялась.

Бытовой здесь называли вовсе не магию, а, скорее, её уровень. Бытовой маг мог и огонёк разжечь, и платье отремонтировать, и полено расколоть. Одно полено. Уровень такой магии был очень низким, сил у бытовых магов, к которым и относилась большая часть аристократов, было чуть. Они умели вообще всё, но поскольку оказывались весьма слабы, то эти чудеса сводились к крошечным, буквально точечным вмешательствам в реальность.

Маги высокого уровня, а их на всю Россию было десятка три-четыре, не больше, все рождались в именитых аристократических семействах – там, где сохранялась древняя кровь. В тех семействах, которые существовали ещё до появления Разлома.

– Наш ведь род тоже древний, Танюша. Только когда Разлом закрывали, Романовы под свою руку всех магов стянули, каких нашли. Стянули – да и бросили, как поленья в топку… Если бы их уцелевшие семьи не поддержали… – тётушка помолчала. – Тогда ведь, после закрытия Разлома, Смутные времена и начались. И сомнения, и шатания от одной коалиции к другой, и попытки сместить были… Многие тогда ещё верили, что Разлом что взял, то и вернёт. Вот и Порфирий Егорович наш в ту же беду влез. Так никто и не понял, как это работает. Это уж потом по Разлому диссертации да научные работы писали. А тогда – лезли к Шраму, как оголтелые, в надежде вернуть своё. И вроде как ходили разговоры, что некоторые часть Силы и вернули. А некоторые – потеряли. Тяжкие были времена, детка. Ежли тебе интересно – можно будет поискать в библиотеке записки самого Порфирия Егоровича.

Мне было не просто интересно! Мне было жизненно необходимо понять, что такое этот самый Разлом, как получилось, что предок потерял магию, да и в целом история этого мира даст мне понять, как выживать дальше. И я сейчас думала вовсе не о финансовой составляющей, а о том самом странном тепле, которое я почувствовала.

Если судить по словам Ольги Александровны, то магии даже не обучали, а она или была у человека, или её вовсе не было. С этим я ещё как-то могла мысленно примириться. Есть вещи, которые у одних людей присутствуют от рождения, а у других их вовсе не было никогда. Как, например, та самая складка эпикантуса. Но ведь большую часть тела и ума почти любого человека можно тренировать и развивать.

Думаю, не одна я такая умная, и наверняка в мире были десятки и сотни попыток развивать свою магию. Но раз до сих пор не учат всех магов – значит, это пока что не давало результатов. Мне бы очень хотелось понять, почему так.

Глава 11

Со времени приезда тётушки прошло чуть больше месяца. За это время мы успели сходить с ней в храм и отстояли молебен по моим покойным родителям. Она выводила меня на прогулку, показывая местные лавки и магазины. Мы даже побывали на выставке уральских самоцветов, где я вволю налюбовалась обработанными и природными каменьями, невольно вспоминая «Сказы» Бажова.

К моей «потере» памяти тётушка отнеслась весьма деликатно и вводила меня в мир как опытный учитель, давая время увидеть и принять новую жизнь. Она даже переживала, что мы не можем позволить себе обратится к менталисту: услуги такого мага стоили запредельно дорого. Я же, разумеется, только радовалась этому. Никакого желания позволять копаться в собственных моих мозгах местному специалисту у меня не было.

И вот тот самый вечер и та самая «Травиата», которую, пожалуй, и можно назвать отправной точкой всей истории…

Мы были недостаточно богаты, чтобы абонировать ложу на весь сезон, потому места наши были недалеко от ложи бенуара. В эту ложу, расположенную по левую руку от меня, уже после того, как зазвучал оркестр, с опозданием ввалилась довольно шумная молодёжная компания.

Я очень слабо разбиралась в знаках отличия, только понимала, что это – молодые офицеры, блистающие золотом парадных мундиров, явно не бедствующие, так как вскоре капельдинер принёс им шампанское.

***

С Ольгой Александровной отношения у нас сложились доверительные, именно от неё я и узнала, что отсутствие у меня музыкального слуха – штука наследственная.

– Ах, милая Танечка, ничего я в этом не понимаю. И повторить любую, даже простенькую мелодию не смогу. Это у нас по мужской линии в роду передаётся.

– Так, может быть, тогда не стоит ходить в оперу, тётушка? Лишние траты на билеты и извозчика…

– Надо, надо, детка. Нужно восстанавливать старые связи, и ничего лучше случайных встреч в антрактах пока ещё не придумано. Мы слишком бедны, чтобы ездить без приглашения, – вздохнула она. – Так что смирись, это необходимые расходы для твоего же блага.

***

И вот я сижу среди роскошно одетой публики, с интересом рассматриваю туалеты других дам и с любопытством кошусь на каждый шум в ложе офицеров. Один из них настолько нелепо манерен, что слушать голоса со сцены становится не так скучно.

Парню года двадцать три-двадцать четыре, не больше. У него тщательнейшим образом подбриты над верхней губой тонкие усики с вытянутыми в стрелку и покрытыми каким-то воском кончиками. Идеальный пробор и волосы, смазанные то ли маслом, то ли чем-то другим, зализаны так, что, поворачивая голову под определённым углом, он кажется совершенно лысым. Белые перчатки, положенные к парадному туалету, он снял, небрежно бросил их на бархатный бортик и теперь забавляется тем, что рассматривает не певцов на сцене, а дам в зале.

Делает он это несколько демонстративно, периодически чуть оттягивая пальцем нижнее веко на левом глазу и вставляя монокль. Этот самый монокль поблёскивает в полумраке зрительного зала, и я невольно в который уже раз кошусь в ту сторону.

Офицерик ронял монокль раза три или четыре, но стёклышко, прикреплённое к тонкой золотистой цепочке, снова и снова оказывается у него между пальцами, и он небрежно крутит блестяшку, ловя отсвет со сцены и привлекая раздражённое внимание некоторых зрителей.

В какой-то момент после очередного падения он слегка хмурит выщипанные брови и с брезгливым выражением лица вновь подносит монокль к глазу. В этот раз его внимание привлекла молоденькая девушка, сидящая недалеко от меня. Он наклоняется к своему приятелю, что-то шепчет на ухо, кивая в сторону симпатичной шатеночки, которая изо всех сил делает вид, что не замечает нахального взгляда.

А потом произошло то, что заставило приглушённый смех прокатиться по рядам зрителей. Похоже, не только меня раздражал этот фатоватый офицерик. Указывая достаточно широким жестом своему соседу на предмет обсуждения, он излишне резко дёргает рукой, и монокль, сорвавшись с цепочки, пролетает несколько метров над проходом для зрителей внизу и шлёпается аккурат в роскошное декольте пышнотелой пожилой дамы.

Она багровеет и, прикрываясь веером, начинает судорожно искать скользнувшую под шёлк стекляшку, одновременно низким голосом выговаривая что-то сидящему рядом мужу. Муж толст и солиден, его мундир украшают роскошные эполеты, и он бросает короткий хмурый взгляд вверх, на ложу бенуара, где наступила неловкая тишина и видно побледневшее лицо франта.

– Quel scandale!* – возмущённый шёпот дамы звучит довольно громко. – C’est insupportable!**

Как я уже говорила, сцену эту заметила не я одна и по залу прокатился смешок, но после такого фейла офицерик наконец угомонился и до конца акта сидел смирно.

В антракте Ольга Александровна вывела меня прогуляться, и, пока она беседовала с какой-то своей знакомой, краем глаза я видела, как этот самый офицер раскланивался перед недовольной пожилой дамой и её мужем, щёлкал каблуками и приносил извинения.

Не знаю, вернули ли ему монокль, но, судя по роскошному мундиру, муж дамы был каким-то непростым военным, может, даже генералом, и франтику пришлось стоять навытяжку, выслушивая выговор. Его приятель, тот, что сидел рядом, сопровождал его в этих извинениях и со скучающим лицом приносил покаяние вместе с ним.

Наконец генеральская чета офицеров отпустила, дама, нервно обмахиваясь веером, что-то выговаривала своей дочери – той самой девушке, на которую офицер так беззастенчиво пялился. И, в общем-то, даже любопытные взгляды проходящих мимо зрителей перестали скользить по разгневанному семейству. Было понятно, что дело решено миром.

А тётушка тем временем беседовала:

– …разумеется, Любовь Ильинична, мы обязательно будем у вас в среду. Теперь, когда судьба заставила меня вернуться в Санкт-Петербург, я буду рада возобновить наше старинное знакомство.

– И непременно, Ольга Александровна, привозите вашу очаровательную племянницу. Моя Варенька будет так рада знакомству!

Мы улыбались, нам улыбались, а затем, элегантно вписавшись в волну прогуливающихся зрителей, тётушка повела меня дальше.

– Вот видишь, ma cherie, как легко восстанавливаются знакомства, если ты бываешь в нужных местах. Прошу тебя, Таня, при следующей беседе не забудь сказать, что ты в восторге от Патти и это лучший вечер за весь год. Всё ж не стоит выпячивать нашу семейную особенность. И улыбайся, детка, улыбайся.

В это время мы проходили в фойе мимо той самой группы офицеров, и носитель монокля, стоящий к нам спиной, вновь сделал широкий жест рукой. В этот раз он выбил веер у моей тётушки.

Она несколько картинно ахнула, один из этих блестящих франтов немедленно наклонился и поднял безделушку с пола, передав ей с поклоном, а тот самый фатоватый с выбритыми усиками вновь принялся раскланиваться и приносить извинения, перебивая свою речь французскими вставками.

Прощение ему тётушка даровала, но всё же была не слишком довольна происшествием и, придерживая меня за локоть, твёрдо сказала:

– Пойдём, ma cherie, пора возвращаться на места.

– Прошу прощения, сударыня, но вы, случайно, не принадлежите ли к роду Соловьёвых?

Тётушка замерла и несколько насторожённо посмотрела на офицера, задавшего вопрос.

– Да, я Соловьёва.

– Ольга Александровна Соловьёва? – офицер смотрел на неё с мягкой улыбкой и, дождавшись утвердительного кивка, произнёс: – Позвольте представиться – Константин Сергеевич Рогозин. Мой дядя, Павел Петрович, часто вспоминал вас.

Я с любопытством поглядела на порозовевшую тётушку, совершенно не понимая, что здесь происходит. Она же с приятной задумчивой улыбкой покивала каким-то своим воспоминаниям и негромко сказала:

– Да-да, я помню Павла Петровича прекрасно. Очень приятное было знакомство… Что ж, ma cherie, познакомься с этим достойным молодым человеком, – и, уже обращаясь к нему, добавила: – Татьяна Алексеевна Соловьёва, моя племянница. Прошу любить и жаловать. _______________________ *Какой позор! **Это невыносимо!

Глава 12

Со дня посещения оперного театра наша жизнь с Ольгой Александровной приобрела достаточно чёткое расписание. Кроме тех людей, кого мы встретили в театре, нас навещали ещё несколько дам с дочерьми и сыновьями: тётушка нанесла визиты своим старинным знакомым, и теперь они отдавали их.

Четыре дня в неделю мы выезжали сами, беря извозчика и появляясь в домах знакомых. Честно говоря, большей частью визиты эти были скучными, хоть и обязательными. Ольга Александровна предпочитала дома, где есть дочери или сыновья примерно моего возраста.

Взрослые дамы целовались при встрече. Мне же полагалось делать книксен. Затем меня передавали дочери хозяйки дома, а тётушка оставалась перебирать петербургские новости и сплетни в гостиной.

Проблема этих визитов была в том, что барышни семнадцати-восемнадцати лет казались мне ужасно неинтересными и чуть бестолковыми. Большая часть разговоров с ними сводилась к обсуждению модных новинок, несколько завистливым разговорам о том, кто из знакомых девиц уже помолвлен, а кто вышел замуж, ну и не забывали обсуждать внешность и состояние перспективных женихов. Это было вполне нормально для юных девочек, но я скучала от бесконечных переборов одних и тех же тем.

Первые несколько визитов это было даже интересно. Я впитывала информацию как губка, понимая, что она может пригодиться в дальнейшем. Кроме того, особым шармом для меня обладали беседы, в которых звучали старинные аристократические фамилии: всякие там Оболенские, Голицины и прочие Орловы-Давыдовы. Сперва это было даже забавно и придавало разговорам некоторую сказочность, но вскоре повторяющиеся фамилии смертельно мне наскучили, а каких-то особых новостей не появлялось.

Тем более что девиц совершенно не интересовала политика, и они понятия не имели, что происходит в мире. Их вообще не интересовало ничего, кроме обустройства собственной судьбы, и все они присматривали себе мужей с определённым статусом. Значение имели деньги, титул, земли. Об остальном вспоминали редко и мало, а радовались, если гожий кандидат оказывался молод.

Все ждали новогоднего бала в Благотворительном Собрании и гоняли темы нарядов и кавалеров по кругу.

Не то чтобы я интересовалась политикой в первой жизни, но здесь мне казалось важным понять, где и как проходят границы слоев социума, и хоть немного разобраться в местных законах. Хотя бы в тех, что касаются непосредственно меня – молодой девушки, находящейся под опекой.

Нам пришлось назначить свой собственный день, когда мы принимали визиты. Тётушка выбрала четверг, и в этот день с утра мы всегда были дома, ожидая гостей. Чтобы не вызывать сплетен и злословия, нам пришлось изрядно переделать мою комнату. Именно туда я отводила приезжающих девиц, и Ольга Александровна страшно боялась сплетен о том, что «Соловьёва-младшая живёт в нищете».

Если учесть, что не все знакомые захотели отдать нам визиты, то становилось понятно – наше материальное положение ни для кого не тайна, так как отказались приезжать к нам самые богатые знакомые. Не то чтобы мне так уже хотелось с ними общаться, но тётушку это изрядно расстраивало. Она действительно переживала, что не сможет найти мне достойную партию из-за очень скромного приданого.

– Ты зря так легкомысленно к этому относишься, Татьяна! Благосостояние мужа очень важно, детка. Если бы я в своё время немножко больше думала об этом… – она вздохнула и с каким-то даже удивлением добавила: – Знаешь, возможно, я и прожила бы большую часть жизни легче, без материальных проблем, но вряд ли бы кто-то стал бы мне таким же душевным другом, как мой покойный Сергей Владимирович, – тётушка на мгновение прикрыла глаза и перекрестилась, вспоминая мужа.

***

Я уже почти забыла о происшествии в опере, тем более что на следующую неделю тётушка планировала вывести меня в театр на премьеру, когда однажды после завтрака Глафира внесла в комнату большую корзину с атласным бантом на ручке, где в тонкой душистой березовой стружке прятались от мороза несколько роскошных апельсинов, пяток огромных бордовых яблок и кисть из нескольких бананов.

В корзину была изящно воткнута элегантная визитка. Белая матовая бумага, прекрасная печать, простые буквы: «Княжич Рогозин Константин Сергеевич». Внизу визитки – три стилизованных язычка пламени.

В этот день гости ещё не успели приехать, и тётушка, достав из корзины апельсин и с удовольствием понюхав его, радуясь, как ребёнок, сказала:

– Очень перспективное знакомство, моя дорогая. Я рада, что ты приглянулась княжичу.

Я помнила высокого темноволосого парня, вполне себе симпатичного и вежливого, но также помнила его нелепого друга с моноклем, поэтому слегка фыркнула и ответила:

– Не обольщайтесь, тётушка, скорее всего, это – просто дань вежливости, не более.

– Посмотрим, Танечка. Думаю, в конце этой недели молодой человек нанесёт визит.

– Тётушка, насколько я понимаю, княжич из достаточно обеспеченной семьи.

– Так и есть, дорогая. Более того, эта одна из немногих семей, сохранивших чистую магию! Для тебя, Таня, такой кавалер – необыкновенная удача!

До сих пор я относилась к потугам тётушки достаточно легко. Не конфликтовать же, в самом-то деле, из-за того, что сын её приятельницы, Антон Кириллович Кошкин, неуклюжий и пухлый юнец, носящий тужурку студента, каждый раз пользовался случаем и наносил нам визит вместе со своей матерью, болтливой и суетливой Натальей Фёдоровной.

Когда с визитами, сопровождая матерей, приезжали молодые люди, мне приходилось высиживать в зале. Разумеется, никто бы не пустил молодого человека в комнату девушки, а потому приходилось сидеть, улыбаться и отвечать на редкие неуклюжие комплименты. Но всё же слишком серьёзно я к таким потугам не относилась.

Нравятся тётушке эти визиты и считает она необходимым появляться в свете – да ради бога. Главное, что обычно после обеда меня оставляли в покое, и я шла к себе, чтобы погрузиться в чтение.

В маленькой домашней библиотеке нашлись весьма интересные вещи: и дневник того самого предка – Порфирия Егоровича, и несколько романов, где герои пользовались магией, и какой-то устаревший сборник законов, совсем ветхий и рассыпающийся на листочки, зато изданный до самого Разлома. Ну и с десяток более-менее современных романов, в одном из которых автор даже философствовал на тему появления Разлома.

Читала я вещи эти неторопливо и вдумчиво, не морща нос от того, что это всего лишь художественные произведения. Мне важно было понять очень существенные для этого мира детали, о которых каждый местный знал с рождения.

Пока ещё никаких особых мыслей о том, что такое Разлом, у меня не было. Домашнее чтение я заканчивала, так как книг было совсем немного, и понимала, что нуждаюсь в более серьёзных источниках. И вот на фоне всего этого радость тётушки по поводу визита молодого княжича меня совсем не радовала.

Я думала, что процесс подбора мне мужа будет очень долгим и, Бог даст, неудачным. Сама мысль о замужестве внушала некое отвращение. Тем более что физиологически молодое тело ещё «спало» и не требовало физических доказательств любви, но…

Если тётушка постарается через княжича «задружиться» с его семьёй и попытается вытянуть меня в более высокие и богатые круги – это может стать очень серьёзной проблемой.

Убедить Ольгу Александровну в том, что я не хочу замуж, оказалось решительно невозможно. Воспитанная здесь, в этом обществе, при всей её доброте и практичности, она не видела других путей для женщин.

Глава 13

Княжич Рогозин Константин Сергеевич действительно нанёс нам визит на следующей неделе. Но бедолаге не повезло: он попал в максимально неудачное время, и даже если хотел о чем-то поговорить, это было решительно невозможно.

В этот момент у нас с визитом находилась Наталья Фёдоровна со своим сыном – Антоном Кирилловичем Кошкиным. И даже Антон Кириллович не стал бы препятствием для беседы, так как при виде княжича смешался, покраснел и надулся, а затем отмалчивался большую часть времени, но присутствовали ещё и две дочери тётушкиных знакомых: Елизавета Алфимова – манерная девица, которая требовала звать себя Лиззи; и Мария Базилевская, требующая именовать себя Мэри.

Девицы были похожи как сёстры, хотя кровной родней не являлись, и относились друг к другу с большой долей ревности или зависти. При этом, имея перед глазами «конкурентку», в данном случае – меня, они временно объединяли силы и поддерживали друг друга, говоря «противнику» колкости и завуалированные дерзости.

В общем, змеиный клубок в гостиной собрался ещё тот, а заметив такую выгодную добычу, как княжич, девицы принялись кокетничать напропалую, не забывая отпустить шпильку в мою сторону.

Взрослые дамы сидели с Ольгой Александровной за накрытым столом в столовой части, пили чай и достаточно мирно обсуждали предстоящий бал у каких-то знакомых. Мода, у кого заказали платья к выходу, искусство повара и вот это вот всё. Я же с молодёжью расположилась в углу гостиной, куда Глафира подала нам чай, сухарики с маком и изюмом и небольшую вазочку конфет. «Раковая шейка» фабрики Абрикосова* нравилась мне даже больше, чем роскошные шоколадные конфеты.

– Кня-а-жич, а вы приглашены на бал к Волынским? – манерно растягивая слово «княжич», спрашивала Мэри.

– Да, мадмуазель. Но, к сожалению, я вынужден был послать отказ, так как из-за дел просто не успею.

– Ка-ак жаль! А я как раз заказала к балу новую книжечку, и она совсем ещё пуста! – Мэри скосила взгляд на Лиззи. Она имела в виду бальную книжечку, куда записывали имена пригласивших на танец кавалеров.

– Мне тоже очень жаль, мадмуазель Мэри, – суховато ответил Константин Сергеевич.

– Зато, надеюсь, мы увидимся с вами у Вельяминовых, – ласково улыбнулась сопернице Лиззи. – Ска-ажите, княжич…

Такие и подобные пикировки были для меня очень утомительны, так как на правах принимающей стороны я должна была следить за беседой и замечать, когда кто-то из гостей оставался без внимания. Невольно приходилось вмешиваться и интересоваться планами господина Кошкина на праздничные дни.

Мэри почти всё время смеялась, очень искусственно, пытаясь привлечь внимание княжича, и без конца втягивала его в дебильные разговоры на тему «что он больше любит».

– А вот если на балу, княжич, вам предложат выбрать между левкоем и маргариткой, что вы предпочтёте?

В реальности я с таким ещё не сталкивалась, но на так называемых молодёжных балах, которые устраивали богатые родители для подрастающих девиц, существовал нелепый, с моей точки зрения, обычай: пары для танцев составлялись вслепую. Каждая барышня выбирала себе какой-нибудь цветок из обширной картотеки хозяев, а ведущий бала ходил с несколькими карточками между молодыми кавалерами и задавал ровно такой же вопрос:

– Месье, вы выбираете тюльпан или флёрдоранж?

При этом за флёрдоранжем могла скрываться, например, княжна Ольга Шаховская – многопудовая неловкая девица двадцати шести лет, которую приглашали исключительно из-за княжеского статуса её родителей и которая до сих пор считала себя «милой беби», что при её гренадёрском росте выглядело удивительно нелепо. Во время одного из визитов я встречалась с этой княжной, и она назвала меня «букой». Ужасно несуразная девица.

Это был неприятный эпизод, потому что честно сказать Шаховской, что она идиотка, я не могла – светские правила накладывали определённые ограничения, – но находиться в её обществе всегда было неприятно. Она вовсе не была слабоумной – просто единственной дочерью престарелых богатых родителей, для которых и в самом деле всё ещё оставалась «милой беби».

Все эти нудные и скучные разговоры приходилось высиживать достаточно часто, поэтому я научилась слегка отстраняться от темы беседы и наблюдать за гостями. Чаще всего ничего интересного не происходило. Если у моих юных гостей и были какие-то определённые таланты, хорошие знания хоть по какому-то предмету или просто неординарные суждения – все это тщательно прятали. Возможно, я не справедлива, но девицы восемнадцати-двадцати лет казались мне ужасными пустышками.

Зато однажды я получила выговор от Ольги Александровны, когда разговор случайно зашёл о производстве типографской краски и я проявила интерес и попыталась узнать подробности. Мне действительно было любопытно, но тётушка заявила, что это – неподходящая тема.

В этот раз я сосредоточила внимание на княжиче, пытаясь понять, каким ветром его занесло к нам. Его семья не просто богата – этот клан сохранил в своих рядах мощных магов, и потому наши социальные статусы несопоставимы.

Тело, в котором я очнулась… Лицо, конечно, миленькое, но ни о какой совсем уж сказочной красоте речи нет. Да и не похож княжич на человека, способного влюбиться в девицу с первого взгляда. Напротив, замечая, как он ловко отбивает поползновения Лиззи и Мэри на более близкое знакомство, создавалось впечатление, что Константин Сергеевич значительно опытнее, чем кажется.

«Приятный парень, спокойный и выдержанный. В театре вёл себя вполне достойно. Приятель у него, конечно, нелепый, но вот он сам – очень даже ничего. Интересно, что ему понадобилось? Это тётушка может мечтать, чтобы я “покорила сердце” Рогозина, но я-то прекрасно вижу, что заехал он не просто так. Мы с ней – не его уровень, это не то старинное знакомство, которое могли бы поддерживать из жалости, например. Значит, что-то он хочет…»

***

Княжич взял за правило навещать нас с Ольгой Александровной раз в неделю. Обычно это происходило в четверг, и буквально через неделю количество четверговых визитов в наш дом увеличилось более чем вдвое. Тётушка волновалась и умилялась, боясь даже заговаривать со мной о том, что княжич обратил на меня внимание: она опасалась спугнуть удачу. Я же прекрасно понимала, что визиты Рогозина связаны отнюдь не с интересом ко мне.

Мало того, что пришлось существенно увеличить расходы на приём гостей по четвергам, так ещё и количество приглашений на балы и вечеринки сильно выросло. По местным правилам бальное платье можно было надеть не более трёх раз, затем требовалось абсолютно новое.

Ольга Александровна хваталась за голову, понимая, что все наши финансовые расчёты летят в тартарары. Но гораздо больше меня пугало то, что она готова была рискнуть деньгами, влезть в долги и посетить все эти чёртовы «увеселения», лишь бы составить мне приличную партию.

Мы даже немного поругались из-за этого. ____________________________________________________

*Фабрика Абрикосова – реально существовавшая в Российской империи фабрика купца Абрикосова, берущая начало в 1804 году от лавки сладостей. Именно там были придуманы конфеты «Раковая шейка» и «Гусиные лапки». Они быстро росли, торговали зефиром, шоколадом и мармеладом, карамелью и вареньями. А потом, в 1918, фабрику национализировали, и вскоре она стала называться фабрикой имени Бабаева. Да, тот самый бабаевский шоколад))

Глава 14

Ольга Александровна хваталась за голову, понимая, что все наши финансовые расчёты летят в тартарары. Но гораздо больше меня пугало то, что она готова была рискнуть деньгами, влезть в долги и посетить все эти чёртовы «увеселения», лишь бы составить мне приличную партию.

Мы даже немного поругались из-за этого:

– …вы понимаете, что сейчас ступаете на тот же путь, которым шла моя покойная матушка? Нам нечем будет отдавать долги, и мы окончательно скатимся в нищету! Этого мало! Мы ещё и навлечём позор на родовое имя…

– Возможно, Татьяна, это твой единственный шанс удачно выйти замуж. Отказываться от него глупо! Пока Рогозин посещает наш дом…

Именно эти слова навели меня на определенную мысль: «пока Рогозин посещает наш дом…»

Когда княжич перестанет ездить, весь этот нездоровый ажиотаж схлынет сам собой. Возможно, к этому времени тётушка ещё не успеет задолжать слишком сильно, и, сказавшись на пару месяцев больными, мы сможем пересидеть дома, выходя только в храм или на задний двор для прогулки, и восстановить баланс. У нас, чёрт возьми, действительно не было ни рубля лишнего!

Я думала над каждым словом и фразой, чтобы из этой записки нельзя было сделать оружие для шантажа ни при каких условиях. Перепортила несколько листов бумаги, но всё же смогла составить достаточно удобный текст для того, чтобы через неделю, прощаясь с гостями, суметь незаметно сунуть записку в руку Константину Сергеевичу.

***

Не знаю, можно ли назвать чужую болезнь удачей, но в этот день мне решительно повезло. Ещё в среду Ольга Александровна начала жаловаться на недомогание, а в четверг ей пришлось остаться в постели и пить травы от простуды.

Возможно, тётушка предпочла бы остаться на ногах, чтобы не отменять приёмный день, но плюсом к покрасневшему горлу ей довольно сильно обметало губы. Пришлось нанять извозчика для Герасима и развозить по самым частым визитёрам письма с извинениями. Остальных у дверей просто встречала Глафира и сообщала:

– Барыня приболевши, сегодня никого принимать не велено.

Всей писаниной пришлось заняться мне, и под диктовку тётушки я за утро извела чуть не полпачки писчей бумаги. Сама Ольга Александровна чувствовала себя не так уж и плохо, жара не было, а Глафира без конца носила ей тёплое молоко с маслом и мёдом, так что были все шансы на то, что через три-четыре дня тётушка выздоровеет.

Зато в пятницу я с самого утра была настороже. Я так и не рискнула сообщить ни тётушке, ни Глафире, что сегодня ожидаю внеплановый визит княжича. Он должен был заехать ещё до того, как мы сами отправлялись с визитами.

Я не пыталась остаться с ним наедине, так как знала, что такие вещи строжайше запрещены для девиц на выданье. Просто рассчитывала, что то дело, тот интерес, с которым он посещает наш дом, возможно обсудить при тётушке. Получилось даже лучше: тётушка не присутствовала во время беседы, мы просто сидели в гостиной, не закрывая дверей и соблюдая все условности и приличия.

Глафира, недовольно хмурясь, подала чай и устроилась в коридоре с вязанием так, чтобы видеть нас с Константином Сергеевичем, сидящих по разные стороны большого стола. Вряд ли она могла отчётливо слышать всю беседу, но суть, безусловно, разобрать сможет.

– Татьяна Алексеевна, мне жаль, что Ольга Александровна заболела, и если вам нужна какая-нибудь помощь…

– Нет, княжич, благодарю вас. Я просила навестить нас в неурочное время, чтобы задать один вопрос, который прозвучал бы неуместно для других гостей.

Глафира в коридоре тихо ахнула.

– Слушаю вас, Татьяна Алексеевна, – он смотрел на меня с искренним интересом.

– Что вы хотите найти в нашем доме, Константин Сергеевич?

Похоже, мой вопрос немного смутил его: он подхватил фарфоровую чашку, отпил глоток и тихо поставил её на блюдце. Всё это он проделал, не отрывая взгляда от скатерти. А потом резко кивнул каким-то своим мыслям и впервые посмотрел мне прямо в глаза:

– Что ж, этого следовало ожидать… Я говорю сейчас о своих визитах к вам, – пояснил он. – Я был у вас в доме около шести раз, Татьяна Алексеевна, и каждый раз удивлялся тому, как отличаетесь вы от своих приятельниц.

Я слегка поморщилась, так как мне нужен был честный ответ, а не вот эти вот экивоки.

– Константин Сергеевич, давайте обойдёмся без пустых комплиментов. Я задала вопрос и хочу получить на него ответ.

– Да… Неловко получается… – пробормотал он, вновь отводя взгляд.

Затем отодвинул чашку с блюдцем, выложил на стол обе кисти, как будто собираясь слегка оттолкнуться и встать, но так и не встал, а чётко проговорил:

– Я хотел бы получить допуск к хранящимся в вашей семье документам. Насколько мне известно, часть бумаг вашего предка, Порфирия Егоровича Соловьёва, после его смерти была передана в «Императорский архив». Всё, что касалось каких-то его научных работ, связанных с Разломом. Но личные дневники и письма остались в семье. Именно поэтому, Татьяна Алексеевна, я пытался завести с вами дружбу, чтобы в дальнейшем не получить отказа.

– О, как интересно… – я невольно произнесла ту же самую фразу, что говорил подлец-министр в мультфильме «Аладдин». Просто ничего другого на ум не пришло. А главное – я не представляла, нужно ли это делать – отдавать ему хранящийся в библиотеке дневник. Тем более что не слишком понимала, зачем именно дневник ему нужен. Княжич же тем временем предлагал весьма роскошные условия:

– Я интересовался у вашего поверенного и точно знаю, что после смерти родителей этот документ принадлежит вам. Разумеется, без позволения Ольги Александровны вы не сможете продать его, но я вполне готов официально выкупить все эти бумаги за достойную цену. Скажем, две тысячи рублей? Вас устроит, Татьяна Алексеевна? Если вы скажете «да», то сразу, как Ольга Александровна поправится, я готов буду привезти поверенного, составить документ о продаже и немедленно выплатить вам всю сумму.

«Ну ни фига себе! Две тысячи за старый дневник?! У нас с тётушкой годовой бюджет меньше. Может быть, стоит не просто пролистать этот дневник, а очень внимательно перечитать и посмотреть, что же там ищет княжич? Ну и в любом случае без совета с тётушкой обещать я ничего не буду. Но всё же приятно, что я оказалась права! Ездил он сюда не ради моих распрекрасных глаз, а по делу. Надеюсь, эти визиты прекратятся и всё войдет в колею. Всё же мы откровенно не тянем финансово такой наплыв гостей и приглашений».

В общем-то, примерно так я и ответила княжичу:

– Такие вопросы я не могу решать лично, так что вернёмся к разговору, когда Ольга Александровна поправится. Я думаю, Константин Сергеевич, что если вы приедете в следующую пятницу, вот так же, сразу после завтрака, ещё до того, как мы уедем отдавать визиты, то вы получите ответ.

– Что ж, меня это вполне устраивает, – княжич коротко кивнул, но тут же насторожился от моего вопроса:

– Можно полюбопытствовать, Константин Сергеевич, зачем вам понадобились эти сведения? – мне действительно было интересно.

– Ничего особенного, Татьяна Алексеевна. Я просто хочу проверить ещё одну теорию, касающуюся Разлома. Как вы знаете, их существует великое множество, и некоторые из них совсем уж бредовые. А особенно много до сих пор спорят о том, не превратится ли Шрам в новый Разлом. Так что этот интерес можно считать хобби, – постаравшись выглядеть легкомысленным любителем экзотики, ответил он.

Это был тот момент, когда я отчётливо ощутила: княжич врёт. По сути он пытается купить старинный документ от очевидца, правда, при этом предлагая весьма высокую цену. В общем-то, говорить было больше не о чем, но я видела, что княжич медлит уходить, и с удивлением взглянула на него:

– Что-то ещё?

Глава 15

В общем-то, говорить было больше не о чем, но я заметила, что княжич медлит уходить, и с удивлением взглянула на него.

– Что-то ещё?

– Татьяна Алексеевна, вы знаете, что прошлой зимой на Царских прудах открыли каток? Последнее время мы собираемся там достаточно интересной компанией каждые выходные.

– Царские пруды? – я вопросительно глянула на него. – Где это?

– На окраине... Недалеко от особняка Суворовых. Вы никогда там не были? – казалось, он немного растерялся. – Искусственные водоёмы, созданные по высочайшему приказу.

– Нет, – я почувствовала себя неловко и сидела с каменным лицом. Очевидно, про эти пруды знали все. Все, кроме меня.

– Так вот… Раньше я выводил туда свою сестру, Марию, но осенью этого года она вышла замуж, и… – он тепло улыбнулся, – теперь меня немного дразнят за отсутствие пары. Называют «Одинокий Странник»… – нарочито жалобно протянул он.

От этой пафосной нелепости я невольно рассмеялась. Он улыбнулся и, понимающе кивнув, продолжил:

– Вот-вот… Я был бы рад, если бы после выздоровления Ольги Александровны вы появились там и составили мне пару.

– Княжич, но я никогда не стояла на коньках…

Это была не совсем правда. Когда-то, в далёком детстве, я даже ходила в конькобежную секцию. Недолго и без особого успеха, но всё же стоять на коньках умела. В этом же мире, с телом изнеженной барышни… В общем, я была совершенно не уверена в своих силах. Однако княжич, к моему удивлению, этим вопросом не смутился, а продолжал настаивать:

– В этом нет ничего страшного, Татьяна Алексеевна. Я встал на коньки всего три года назад и должен признаться, что для зимы это – одно из лучших развлечений. Ну и, разумеется, я обещаю вам всяческую помощь и поддержку, если вы рискнете.

Его настойчивость была немного странной, но всё же желание двигаться, возможность получить хоть небольшую физическую нагрузку и прогуляться по морозу вместо того, чтобы сидеть в скучных гостиных, где для «освежения» воздуха жгли ароматические свечи и всё благоухало надоедливыми и резкими запахами, считающимися здесь «приличными», – всё это побуждало меня согласиться.

– Что ж, я передам ваше приглашение Ольге Александровне и, если она позволит, буду рада составить вам компанию.

«Всё же это не визит княжича в дом. Он перестанет у нас бывать, и большая часть гостей отвалится, а я смогу хотя бы раз в неделю кататься на коньках. Идеальный вариант!»

Поскольку он был сегодня единственным гостем, я вышла в прихожую, чтоб проводить. Глафира подавала ему шинель, подбитую каким-то роскошным мехом, когда он неожиданно повернулся ко мне и сказал:

– Я рад, что вы согласились на прогулку, Татьяна Алексеевна.

***

Ольга Александровна провела в постели четыре дня, но ещё два дня гостей мы не принимали, так как она долечивала крошечные ранки на губах.

Зато первым визитёром в наш дом на утренний приём в четверг стала некая Авдотья Фёдоровна Бобынина, недавно прибывшая в Санкт-Петербург из своего имения в Смоленской губернии. Она приехала минут на тридцать раньше, чем было принято, и этот визит, похоже, тётушку удивил. Тем не менее гостья была проведена в зал и, устроившись с удобствами, начала передавать тётушке приветы от общих знакомых.

Я, извинившись, ушла в свою комнату и пробыла там ещё около часа, пока не явилась Глафира – сообщить, что прибыли молодые барышни. Пришлось спуститься: кроме Лиззи и Мэри, прибыла ещё и Машенька Бурцева – высокая сухощавая девица, настолько затюканная своей властной матерью, что разговорить её было крайне сложно. Дальше приём потянулся как обычно…

***

Вечер четверга иногда затягивался – последние неугомонные гости досиживали до крайних сроков приличия, – но сегодня, слава богу, помня о недавней тётушкиной болезни, все разъехались достаточно рано.

– Глаша, самовар ещё горячий?

– Сейчас взбодрю, барыня. Дело-то нехитрое...

– Танюша, давай-ка перед сном чайку, детка?

Вскоре Глаша разливала горячий чай по расписным чашкам, а тётушка, дождавшись, пока она уйдет из гостиной, негромко сказала:

– Помнишь, госпожу Бобынину?

Я видела означенную даму утром буквально несколько минут и потому кивнула, с любопытством посмотрев на тётушку: она явно собиралась что-то сообщить мне.

– В Петербург она приехала около месяца назад. Мы никогда не были слишком уж дружны, так как она изрядно гордится богатствами семьи, и я для неё особого интереса не представляла. Потому и удивилась, решив, что заехала она не просто так. Так вот, Танюша, среди прочей болтовни госпожа Бобынина рассказала мне забавную новость. На приёме у Воеводиных, где она присутствовала лично, зашёл разговор о тебе…

– Воеводины? – я растерянно посмотрела на тётушку – Я таких даже не знаю.

– Старая и весьма почтенная семья. И дед, и отец служили при дворе в немалых чинах, ну и, разумеется, дом богатый. И есть в этом доме две девицы на выданье – вот для них родители и собирают компании гостей помоложе и холостых. Госпожа Бобынина рассказала, что Лиззи Алфимова там лично не присутствовала, зато её двоюродная сестра была приглашена. Зашёл в компании разговор, пусть и несколько резкий из-за молодой горячности собеседников, о предназначении женщин. Молодёжь всегда тянет на острые темы… – строго покивав, добавила тётушка. – Так вот, кузина Лиззи Алфимовой, думаю, что со слов самой Лиззи, рассказывала о некой «нелепой девице Соловьёвой». Дескать, девица вдруг заинтересовалась производством типографской краски, совершенно забыв о том, что юным девушкам такие темы обсуждать не подобает.

Наступила пауза, так как я чувствовала себя совершенно растерянной и не слишком понимала, как на это реагировать, а главное – какой реакции ждёт от меня Ольга Александровна. Она же, посмотрев на меня, только вздохнула и мягко попыталась мне объяснить:

– Беда не в том, что про тебя в незнакомых домах сплетничают, находя твой интерес непонятным. Беда в том, что присутствовал там княжич Рогозин, который за тебя горячо вступился.

Я по-прежнему молчала, пытаясь продраться сквозь наслоение полученных об этом мире знаний и понять, к чему тётушка клонит. Плохо это или хорошо, что княжич вступился?

Не видя от меня никакой реакции, Ольга Александровна пояснила:

– То, что княжич тобой интересуется, – это очевидно. Но тебе нужно быть очень острожной, детка. Он, вполне возможно, честен и не имеет дурных намерений, но людские языки – без костей. Скажи мне, он как-то проявлял к тебе особую симпатию?

– Никакой «особой» симпатии от княжича я не видела. Весь разговор, что у нас был с ним во время вашей болезни, я передала вам дословно. И если вы вспомните, тетушка, я с самого начала вам говорила, что вовсе не я представляю для княжича интерес.

– Но ведь именно тебя он пригласил кататься на коньках, – задумчиво проговорила она. – Интерес его к дневникам вполне понятен, но вот приглашение на каток…

– Княжич поступил просто как порядочный человек – и ничего более! – уже слегка раздражаясь, ответила я. – А сплетни… Может, просто стоит отказать от дома Алфимовым, чтобы Лиззи не трепала моё имя в беседах со своими кузинами?

– Ах, детка, если бы всё было так просто… Если опасаться сплетен, нам придётся заколотить не только дверь собственного дома, но ещё и окна, да и то – это не гарантирует отсутствия разговоров о нас. Любой необычный поступок, особенно совершённый молоденькой девушкой, всегда будет вызывать лишние разговоры. Очень прошу тебя, дитя, будь аккуратна.

– Раз уж мы об этом заговорили, тётушка, то что мне ответить княжичу на приглашение? Вы обещали подумать над его предложением. Мы будем в выходные на Царских прудах, или я должна отказаться?

Тётушка поджала губы, как великий полководец, оценивая обстановку, шансы и риски, затем несколько недовольно кивнула, сказав:

– Не вижу в этом приглашении ничего дурного, так что, если у тебя есть желание…

– Есть! Это гораздо лучше, чем принимать княжича дома и смотреть, как на его имя слетаются всевозможные сплетницы. Они ведь потом не Рогозину будут кости мыть, а нам с вами. А публичная встреча на катке не позволит никаким Лиззи присоединиться к нам без приглашения самого Константина Сергеевича.

– Что ж, детка. Я пошлю княжичу записку с сообщением о том, что мы будем на Царских, но и ты, прошу тебя... Будь осторожна в разговорах. Я, признаться, и сама не слишком понимаю твой интерес к этой самой краске.

– Мне, тётушка, в целом интересно, как именно появляются на свет вещи. Без типографской краски не было бы газет и журналов, не было бы книг и брошюр. И обсуждать эту самую краску, точнее, узнать, как она делается, гораздо интереснее, чем слушать сплетни той же самой Лиззи о знакомых девицах.

Глава 16

День был просто восхитительный! Лёгкий морозец, никакого ветра и яркое солнце. Лошади, запряжённые в сани, которые везли нас к Царским прудам, бежали ровно и не слишком торопливо. Над их гривастыми головами клубами взмывал пар, попадая в солнечные лучи и рисуя прямо в воздухе сказочные узоры.

До этого я никогда не была на катке и даже не ожидала, что увижу здесь столько народу. На длинных удобных скамейках располагались зрители: маменьки, папеньки, гувернантки и прочие сопровождающие. Чтобы зрители не скучали, вдоль скамеек бродили разносчики, предлагая горячий глинтвейн, медовуху, сбитень, мороженое и прочие лакомства.

Горело несколько костров, где замёрзшие могли обогреться. Пахло морозом, немножко – лошадьми, дымком и варёными фруктами. Самый сильный аромат давали апельсины, которые щедрыми ломтями резал у костра здоровенный мужик в белом фартуке поверх тулупа. Он бросал нарезанное в медный котелок над костром, и праздничный зимний аромат набегал на зрителей волнами.

На расчищенном куске льда людей было поменьше, чем на скамейках, и чётко выделялись несколько компаний. От одной из них отделился высокий молодой мужчина и плавно заскользил в нашу сторону: нас увидел Рогозин.

Тётушка расплатилась с ямщиком. Подскочивший Константин Сергеевич, разрумянившийся от бега, дышащий морозом, здоровьем и немножко – еловыми ветками, счастливо улыбался, глядя на меня.

– Я рад, Ольга Александровна, что вы приняли моё предложение. Позвольте, я помогу Татьяне Алексеевне? – он уже вёл нас к одной из скамеек, коротким жестом поманив к себе служителя.

Коньки к обуви привязывались специальными ремешками. Надо сказать, что я первый раз вживую увидела коньки-снегурки с сильно загнутым, почти закрученным носом. Крепление этой конструкции мне показалось не слишком надёжным, но желание оказаться на льду, оттолкнуться и полететь вперёд, не оглядываясь на прохожих, было слишком велико.

Служитель, расторопный бородатый дядька, привычно плюхнулся передо мной на колено и пробасил:

– От сюдой ножку ставьте, барышня…

Он ловко затягивал ремни, гулким и низким голосом добавляя:

– От туточки клячик поставлю, так ежли ослабнет – прокрутить надобно.

Насколько я поняла, этим самым «клячиком» называли коротенькие и толстенькие деревянные палочки, которые продевались между ремешками и закручивались, закрепляя всю конструкцию и делая её более надёжной и прочной.

Рогозин в это время, всё ещё продолжая улыбаться не столько тётушке, сколько самому этому замечательному дню, вёл с ней вполне стандартную светскую беседу, осведомляясь о самочувствии Ольги Александровны и даже рассказывая о чудодейственном рецепте для излечения будущих простуд – горячем молоке с шоколадом и рюмкой коньяка. Тётушка улыбалась, щурила от солнца глаза и предупреждала:

– Вы уж, Константин Сергеевич, Танечку не торопите. Прежде ей кататься не доводилось – как бы не упала.

– Не беспокойтесь, Ольга Александровна. Я от Татьяны Алексеевы ни на шаг не отойду!

Он протянул мне руку, затянутую белой замшевой перчаткой, и улыбнулся:

– Вы готовы?

Сейчас солнце било ему прямо в лицо, и он слегка щурил глаза, поворачивая голову в сторону. А солнечные лучи только подчёркивали разгоревшийся румянец на чуть смугловатой коже, короткие и густые тёмные ресницы, похожие на щёточку, и маленький шрам прямо на виске – не больше сантиметра длиной, но выпуклый, как будто рана была очень глубокой. Шрам старый и давно заживший, но почему-то встревоживший меня.

Вчера тётушка лично сводила меня в магазин и выбрала подходящие перчатки: тёмно-зелёного цвета замша, яркая бисерная вышивка по наружной части и нежнейший кроличий мех внутри. Я оперлась на руку Рогозина и, переваливаясь, как утка, двинулась от скамейки ко льду.

Впрочем, Константин Сергеевич точно так же, но немножко более ловко вышагивал рядом, бдительно следя, чтобы я не наступила на посыпанную песком дорожку, а шла, как и он, сбоку, где снег уже «перемесили» множеством коньков.

Первые несколько мгновений я стояла, затем сделала довольно робкий шаг, пытаясь понять, насколько монолитна конструкция ботинок-коньков, и, поняв, что закрепили их на совесть, оттолкнулась и проехала чуть-чуть…

Рогозин догнал меня через минуту и с удивлением сказал:

– Первый раз вижу, чтобы вот так ловко…

К счастью, именно в этот момент на льду весьма удачно обнаружилась выбоина, о которую я споткнулась. Он крепко прихватил меня за локоть, помогая удержать равновесие, а второй рукой приобнял за талию:

– Осторожнее! Не стоит торопиться, Татьяна Алексеевна.

***

Сперва мы медленно подъехали к компании его друзей, и он представил мне их. Тут было несколько молодых офицеров, две весьма симпатичных и модных барышни в специальных костюмах для катания на коньках: юбки были укорочены так, чтобы не мешать скользить по льду, а спереди крепился специальный шнурочек, чтобы можно было приподнять ещё и этот край до почти неприличной высоты. Думаю, если шнурок затянуть до максимума, то конструкция покроет колени и спустится всего сантиметров на десять, не больше. По местным меркам – весьма смелое решение.

Остальные девушки были одеты так же, как и я: в шубки и тёплые суконные и шерстяные платья. Такие подолы просто спешно подшивали вечером, укорачивая для свободного шага.

Одна из девушек, у которой из-под пушистой лисьей шапки выбивались очаровательные пшеничные кудряшки, хоть и улыбалась, но смотрела на меня весьма настороженно. Вторая модница, перекинув на спину толстенную каштановую косу, поприветствовала меня гораздо дружелюбнее.

Как и во всех старых, сложившихся компаниях, при появлении нового человека чувствовалась некоторая неловкость, которую Рогозин разбил простой фразой:

– Мы с Татьяной Алексеевной сделаем пару пробных кругов, а потом предлагаю встретиться возле Баринова.

***

Как оказалось, Баринов – самый знаменитый петербургский сбитенщик, и покупать горячий напиток именно у него – почти традиция для этих молодых людей.

По кругу мы ехали весьма неторопливо, хотя тело моё вполне справлялось с нагрузкой, но лишнего умения показывать я не желала, а Рогозин бдительно следил, чтобы неопытная я не получила травму на льду. Так что, взявшись за руки, мы медленно скользили по льду, спокойно ведя беседу.

Когда первое лёгкое смущение от встречи и от знакомства с его компанией немного сошло, я сообщила ему ту новость, которой он ждал:

– Константин Сергеевич, мы обсудили с Ольгой Александровной судьбу рукописи и пришли к выводу, что продавать её не будем.

На самом деле Ольга Александровна, услышав сумму в две тысячи, даже обрадовалась, готовая отдать ненужные ей бумаги. Но вот я нашла гораздо более безопасный вариант, и мне пришлось приложить множество усилий, убеждая тётушку не продавать. Тем более что никаких разумных доводов против продажи у меня не было. Было только странное ощущение, что всё, что связано с магией и предками, из семьи уходить не должно. Даже для самой себя у меня не было никаких причин – просто странное нежелание выносить этот самый дневник из дома.

Рогозин прикусил нижнюю губу и чуть нахмурился при моих словах, но я не стала его томить:

– Поймите меня правильно, Константин Сергеевич, это часть семейного архива и дневник моего прапрадеда. Но у вас есть два варианта на выбор. Во-первых, вы можете прислать писца, и он сделает вам точную копию, сидя у нас в кабинете. И расходов у вас будет значительно меньше, чем на приобретение оригинала – только плата самому писцу.

Я думала, что этот вариант его устроит, но он только молча кивнул и через секунду спросил:

– А во-вторых?

– Ну, если вам угодно, вы можете и сами сидеть и читать этот дневник и делать выписки, не вынося его из нашего дома, но я думаю, что первый вариант гораздо удобнее и практичнее..

– Я предпочту второй, – невежливо перебил он.

– …и вам не придётся… – я притормозила и остановилась напротив княжича, повернувшись к нему лицом. – Что вы сказали? Почему вы так решили… Писарь же сделает всё быстро и качественно…

Я действительно не ожидала, что он предпочтёт приходить к нам сам, и второй вариант был предложен просто из вежливости. Напротив, я подумывала о том, чтобы попросить Рогозина прекратить эти четверговые появления, так как визиты давали беспочвенные надежды тётушке и привлекали к нашему дому интерес не слишком дружелюбно настроенных знакомых.

В самом-то деле, в глазах общества пара «княжич Рогозин и нищая дворянка Соловьёва» выглядела почти скандально. Рано или поздно языки заработают в полную силу, и сплетни эти могут закончиться весьма дурно. Как бы ни была уверена тётушка, что Рогозина в наш дом привлекаю именно я, даже она после разговора о рукописи Порфирия Егоровича согласилась, что у княжича была цель, к которой он стремился. И эта самая цель – вовсе не внезапная любовь к девице Соловьёвой.

Глава 17

В самом-то деле, в глазах общества пара «княжич Рогозин и нищая дворянка Соловьёва» выглядела почти скандально. Рано или поздно языки заработают в полную силу, и сплетни эти могут закончиться весьма дурно. Как бы ни была уверена тётушка, что Рогозина в наш дом привлекаю именно я, даже она после разговора о рукописи Порфирия Егоровича согласилась, что у княжича была цель, к которой он стремился. И эта самая цель – вовсе не внезапная любовь к девице Соловьёвой.

Некоторое время мы молча скользили по льду, и я обдумывала немножко неловкую ситуацию: ни я, ни тётушка не предполагали, что княжич захочет лично переписывать рукопись, а не пришлёт вместо себя секретаря, потому мы с ней никак не оговорили удобные и для него, и для нас дни и часы. Сейчас я просто не понимала, как продолжить разговор.

Смущённо откашлявшись, заговорила вновь:

– Недавно до меня долетели сведения о том, что вы вступились за меня, княжич, когда в известном вам доме надо мной решили насмехаться…

Рогозин затормозил так резко, что из-под конька веером брызнула блеснувшая на солнце ледяная крошка, и, встав передо мной, неожиданно заявил:

– Не стоит благодарности, Татьяна Алексеевна. Вы – единственная из знакомых мне девушек, кто заинтересовался такой оригинальной темой. Если вы захотите, я готов устроить вам и Ольге Александровне экскурсию в типографию. Наши соседи по имению – Извольские, они держат несколько типографий и в Москве, и в Санкт-Петербурге, так что мне будет несложно договориться.

Ситуация получилась чуть неловкая, потому что, честно говоря, никакого особого интереса к типографскому делу у меня не было. Просто тогда случайно зашёл разговор о газетах, и кто-то упомянул, что испачкался типографской краской. Отсюда и странная тема…

С минуту подумав, я решила, что в любом случае это будет интереснее, чем очередной визит к знакомым тётушки: получится хотя бы в принципе посмотреть на техническое оснащение этого времени.

– Спасибо, Константин Сергеевич, я буду рада, если вы сможете устроить такое посещение.

Мы больше не говорили ни о чём конкретно: ни об обещанной экскурсии, ни о днях, когда княжич сможет работать над рукописью. Завершив второй круг, мы двинулись к Ольге Александровне, ждущей нас на скамейке. Константин Сергеевич подозвал служителя, дождался, пока он снимет с меня коньки, расплатился – я обратила внимание, что тётушка не возражала и восприняла это как норму.

Возле нас начали собираться остальные члены комании Рогозина. Поднялся весёлый шум, княжич представлял тётушке своих знакомых, служители только и успевали снимать коньки и получать в руки крупные медные пятаки. Затем всей разгорячённой толпой, прихватив со скамейки Ольгу Александровну, отправились к Баринову.

Знаменитый сбитенщик оказался крепким мужиком лет сорока, среднего роста, но с необыкновенно широкими плечами и длинными руками. Поверх дохи у него был надет широкий белый фартук со множеством карманов на животе. Из этих карманов торчали широкие горлышки глиняных бутылочек, заткнутые пробками. А самовар, возле которого он колдовал, выглядел просто огромным. Литров на двадцать, не меньше! Не представляю, как он это «чудовище» передвигает в одиночку!

Когда мы только подошли к парящему дымком и блистающему начищенными медными боками исполинскому самовару, он, оглядев нашу компанию, обратил внимание на собственный живот и задумчиво повёл пальцем по запечатанным горлышкам бутылок. Потом, как будто бы посоветовавшись с кем-то внутри собственной головы, одобрительно кивнул, вынул одну из бутылочек и, приподняв огромной кожаной рукавицей крышку кипящего самовара, добавил внутрь рыже-коричневый порошок.

Самым интересным оказался момент подачи напитка. Рядом со сбитенщиком – точнее, немного за его спиной – стояла худощавая девушка лет пятнадцати-шестнадцати с выпущенной поверх тулупчика косой. Возле неё – стол под клетчатой скатёркой, на котором толпились десятка три стаканов в металлических подстаканниках.

Я брезгливо подумала о том, что здесь, на катке, нет проточной воды и совершенно непонятно, как моют посуду. Мелькнула даже мысль отказаться от напитка, но тут девушка, заметив устремлённые на неё взгляды, робко улыбнулась и неторопливо провела ладонью над посудой.

Вспышка была неожиданно яркой и заметной даже при свете зимнего солнца. Казалось, что в каждом из стаканов на долю секунды зажглось собственное солнышко. К запахам пряностей и дыма, щедро разлитым в воздухе, добавилась резкая нотка озона – точно такая, какая бывает в воздухе после грозы.

«Ни фига себе – дезинфекция! Это что же получается, у девочки – магия?»

Наша компания разделилась на две части: женщины остались стоять метрах в семи от стола с самоваром, а молодые люди отправились за напитком. Баринов гудел негромким баском, спрашивая клиентов, кому сколько налить, и довольно активно саморекламировался:

– Сколь изволите?

– Два стакана сегодня, Баринов.

– Что ж этак-то, господин Келлер? Неужли ихнее сиятельство дочку свою без присмотру отпустили?

– Так и есть! – рассмеялся молодой человек, подкручивая тоненькие щегольские усики и горделиво выпрямившись. – Мы теперь с Натальей Сергеевной помолвлены, так что родители её такие прогулки дозволили!

– Ну так вы себе берите третью порцию! Эвон вы какой молодец, а вот оженитесь – некогда вам будет за сбитнем ко мне бегать. А у меня нонеча новая приправка появилась. Дорогая да деликатная. Аж из самого Истамбула прислали, о как!

Судя по тому, как Баринов разговаривал и перешучивался с друзьями Рогозина, он прекрасно знал их всех, а заодно помнил их подружек, невест и даже сопровождавших этих самых девушек маменек и горничных.

От стаканов, куда стекал душистый напиток почти коньячного цвета, в воздух рвались клубы пара, и пахло так, что дух захватывало. Благоухало имбирём и бадьяном, зверобоем и гвоздикой, а ещё – зелёным кардамоном. Именно он добавлял в эту симфонию свежие цитрусовые и чуть ментоловые нотки.

Ольга Александровна, которая, в отличие от меня, бегающей на коньках, большую часть времени провела или прохаживаясь вдоль скамей для зрителей, или ненадолго присаживаясь, чтобы отдохнуть, слегка замёрзла. Сейчас, полуприкрыв веки, она с удовольствием потянула носом морозный воздух, принюхиваясь к сложному сочетанию пряностей, и негромко сказала:

– Пахнет точно так же, как у его отца сбитень пах! Я этот аромат ещё с молодости запомнила!

На вкус напиток оказался выше всяких похвал. Пить его нужно было быстро, потому что на морозе остывал он почти мгновенно, но уже от первого глотка становилось теплее: секретный рецепт Бариновых явно содержал пару сортов перца. А вот насыпано приправ было точно в меру! Не было ощущения, что ты ешь какую-нибудь жгучую аджику. Нужная доза перцев, смешанная с пряностями и мёдом, давала потрясающую вкусовую гамму. Мы стояли кругом, не уходя далеко от стола, и молча отхлёбывали напиток, улыбаясь друг другу.

Это странное, немножко ритуальное действо как будто делало меня своей в компании. Во всяком случае, даже та модница с пшеничными кудряшками больше не косилась на меня.

Буквально через десять минут молодые люди начали прощаться и расходиться, и только тут я поняла, что я оказалась единственной приглашённой девушкой с сопровождением. Получается, что или дам прогуливали братья, или женихи.

Рогозин поманил пальцем бегающего между рядами скамеек мальчишку и приказал поймать извозчика. Уже усаживая нас в сани, он обратился к Ольге Александровне:

– Будет ли удобно, Ольга Александровна, если в четверг я загляну на полчаса раньше? Мне хотелось бы обговорить время работы и прочие детали.

– Спасибо вам за замечательную прогулку, Константин Сергеевич, и я буду рада видеть вас в четверг пораньше, – тётушка поправила у нас на коленях тяжёлый меховой полог, и сани тронулись.

Прогулка закончилась. __________________________________ Люблю книги Любы Оболенской и с удовольствием рекомендую вам) Марии, мастеру спорта по фехтованию, крупно не повезло. Из нашего времени она попала в XVII век, в тело нищей девушки, у которой за душой, как говорится, ни кола, ни двора, ни приданого...

https://author.today/reader/611681

Глава 18

В четверг Константин Сергеевич приехал почти сразу после того, как мы завершили завтрак. Глафира подала чай, и он с Ольгой Александровной принялся обсуждать рабочие моменты. Я в беседу не вмешивалась, просто внимательно слушала разговор, пытаясь понять, что же именно княжич хочет найти в дневниках моего предка. Но почему-то тётушка не задала ему на эту тему ни одного вопроса.

Решили, что будет достаточно удобно, если княжич будет приезжать к нам дважды в неделю в те дни, когда мы бывали дома до обеда. Получалось – в понедельник и среду, сразу после завтрака. В эти дни он станет пару часов работать в библиотеке, а потом, когда мы с тётушкой соберёмся наносить визиты, сможет подвозить нас до нужного нам адреса. И всё бы было замечательно, если бы договорившись, княжич сразу ехал. Но он почему-то продолжал сидеть, обсуждал с тётушкой последнюю театральную премьеру и, кажется, никуда не торопился.

Зазвенел колокольчик и через несколько минут в гостиной появилась Наталья Фёдоровна Кошкина в сопровождение сына. Тётушка пригласила гостью испить чаю, а я со вздохом повела своих гостей из столовой зоны туда, где обычно располагалась молодёжная компания.

Антон Кириллович Кошкин носил студенческую тужурку и обучался в Петербургской Академии на каком-то очень невнятном факультете. Сам он о своей учёбе никогда и ничего не рассказывала, да и в целом был достаточно неловким собеседником. Вот и сейчас, поприветствовав меня и княжича, он устроился в кресле и принялся смещено разглядывать собственные ногти. Рогозин слегка кашлянул и напомнил:

-- Кстати, Татьяна Алексеевна, помнится, я обещал вам устроить экскурсию в типографию. Так вот, если вы ещё не передумали – выбирайте удобное для вас время.

Я оживилась. Как я уже говорила, меня не так чтобы сильно интересовала типография, сколько хотелось посмотреть, как выглядят местные механизмы.

-- Завтра будет удобно, Константин Сергеевич?

Он только успел кивнуть, как послышался голос Лиззи:

-- Я так торопилась к нашей милой Танечке, что была уверена – мы приедем первые! Как вы ухитрились обогнать нас, кня-ажич?

Я коротко вздохнула, натянула на лицо улыбку и поприветствовала гостью…

***

Типография Извольских располагалась на окраине Санкт-Петербурга, в одноэтажном длинном и мрачном здании. Старая постройка напоминала огромный сарай, в котором какой-то сумасшедший архитектор произвольно раскидал с десяток больших и средних окон.

Экскурсия оказалась затяжной, но довольно интересной, тем более, что к нам приставили местного мастера, который и водил нас по цехам, бегло рассказывая о том, где, как и что делают.

Мы побывали даже в переплётном цехе и я удивилась, обнаружив, что каждую книжку собирают вручную, сперва прошивая тетради, потом склеивая их в целый том.

Но больше всего меня поразило то, что печатные станки работали на силе магии. Мелкую бытовую магию я видела даже дома.

Иногда, устав от запаха керосина, тётушка подвешивала по вечерам над столом маленький светящийся шарик. Сил у неё было немного, но на ужин и час-полтора после – света хватало. А здесь, какие-то неведомые силы двигали тяжёлые металлические детали и грохот в печатном цеху стоял такой, что даже слова экскурсовода было почти не разобрать.

Тётушка, утомлённая шумом и пыльным, тяжёлым воздухом в цехах от предложение выпить в конторе чаю оказалась и мы отправились домой. Всю обратную дорогу она ворчала на меня, жалуясь на головную боль и поясняя, что девушке полезно иметь знания, но только не такие бессмысленные.

Я же на её брюзжание особого внимания не обращала, так как у меня состоялся торопливый и странный разговор с Константином Сергеевичем. Его я и обдумывала.

К моему удивлению, вчера, в приёмный день, он просидел у нас достаточно долго, отбивая кокетливые попытки Лиззи и Мэри назначить ему «случайную» встречу где-нибудь у общих знакомых.

Так что сегодня, пусть было и не слишком удобно, но всё же я, улучив момент, когда в переплётном цехе Ольга Александровна рассматривала альбом с образцами виньеток, любуясь красивыми золочёными узорами вытесненные на коже и на ткани, перекинулась с ним несколькими фразами:

-- Константин Сергеевич, у меня к вам просьба.

– Буду рад помочь, Татьяна Алексеевна.

-- Я не хочу вас обидеть… Не подумайте дурного… Я бы попросила вас больше не появляться у нас в четверг, – собравшись с духом выпалила я.

Наверно, просьба моя была довольно невежливой и на мгновение лицо его окаменело, но потом, кажется, до него дошло, и он негромко спросил:

-- Лиззи?

-- Да! И Мэри… Раньше они заезжали не каждую неделю и сидели не слишком долго, а теперь…

-- Я понял, Татьяна Алексеевна.

Мне показалось, что фраза прозвучала как-то суховато, и я неуверенно спросила:

-- Вы… вы не обиделись, Константин Сергеевич?

-- Фактически – у меня есть повод обидеться, мадемуазель Соловьёва, – но говорил он это с улыбкой, и у меня отлегло на душе. – Однако, джентльмен должен быть великодушен! – он многозначительно поднял к потолку указательный палец, одновременно состроив забавную гримасу.

Я засмеялась:

– И вы будете великодушны?

– Буду, но не без-воз-мезд-но!

Слово “безвозмездно” он произнес очень многозначительно и чётко по слогам, так сильно напомнив мне Сову из Винни-Пуха, что настроение у меня стало просто замечательным. Всё же он – очень славный.

– И что же вы хотите получить взамен, княжич?

– Всего лишь чашку чая из ваших прелестных ручек для бедного писаря, Татьяна Алексеевна! А если вы составите мне компанию на время чаепития, то я буду считать, что вы расплатились сполна! Договорились?

– Договорились, Константин Сергеевич, – серьёзно подтвердила я.

***

В воскресенье мы отдыхали: поездка на каток не состоялась – на улице мела такая пурга, что в двух шагах не различить было человеческую фигуру. За окном тоскливо завывал ветер и в печной трубе периодически что-то слегка постанывало. Я расстроилась, так как ждала эту поездку всю неделю, но пришлось смириться.

А в понедельник рано утром Глафира доложила:

-- Княжич Рогозин прибыл, изволите принять?

Константин Сергеевич вошёл в гостиную, принеся с собой слабый запах мороза и уже знакомые мне хвойные нотки. Поздоровался с тётушкой, отказался от чая, глянув при этом на меня с еле заметной улыбкой, и Ольга Александровна повела его в кабинет.

По понедельникам мы выезжали после обеда, так что времени было навалом. Тётушка, дурно спавшая ночью из-за метели, сказала, что пойдёт, подремлет у себя в комнате, а я устроилась с романом в гостиной. Часа через полтора попросила Глафиру сделать чай и, забрав с кухни поднос, отправилась в кабинет.

***

Дверь оказалась приоткрыта. Константин Сергеевич сидел за столом и выписывал что-то для себя в толстую тетрадь. Оттолкнув дверь кончиком туфли я вошла, поставила поднос с чаем и вкусняшками на угол стола и кинула любопытный взгляд на его записки. Перевернутый текст прочитать не смогла, но обратила внимание на то, что хотя бумага у него не линованная, строчки ложатся так, как будто он писал через трафарет.

Княжич отложил перо, чуть сдвинул в сторону старую чернильницу, освобождая место на столе и улыбнулся:

-- Вы очень вовремя, Татьяна Алексеевна. У меня от писанины, признаться, уже пальцы сводит…

Глава 19

Чай я разлила по чашкам сама – поухаживала за гостем. Глафира собрала мне на поднос кроме сахара ещё и креманку с мёдом, поставила вазочку с ванильными сухарями, маслёнку и большую, ещё тёплую плюшку с тёмными глазками изюма – только что испекла.

Я смотрела, как Рогозин ловко и аккуратно намазывает кончиком ножа мягкое сливочное масло по ещё тёплой, благоухающей сдобе, как с аппетитом кусает, запивая крепким несладким чаем и думала про себя: «Даже манерами застольными я сильно отличаюсь. Конечно, салфеткой пользоваться умею и рыбу ножом пилить не стану, но…”

Разговор у нас возник не сразу – первое время мы были слишком заняты чаем, но потом Рогозин заговорил про каток, отпустил какую-то незамысловатую шуточку и беседа сама собой наладилась. Сперва болтали обо всяких пустяках, а потом незаметно свернули к его работе:

-- …давно интересовался. Я таких дневниковых записей пересмотрел уже очень много. Но ваши, пожалуй, пока – самые интересные. Вы же читали их, Татьяна Алексеевна?

Я слегка замялась, не слишком понимая, что именно он считает интересным. Потом ответила:

-- Константин Сергеевич, я просматривала дневник, но признаться, записи показались мне немного… пустыми. Там почти ничего нет о делах, а вычитывать со страницы на страницу «поспал-поел-в гости сходил» – скучновато.

Он как-то растерянно глянул на меня, а потом осторожно уточнил:

-- А когда вы это делали, Татьяна Алескееван?

-- Что делала?

-- Читали дневник Парфирия Егоровича, – тут же уточнил княжич.

-- Недавно… – я растерянно пожала плечами. – Признаться, после того, как вы сказали, что хотите купить дневник… Я решила, что раньше что-то упускала, а потому пошла и пролистала его ещё раз.

Лицо Константина Сергеевича нельзя было назвать слишком уж лёгким для «чтения». Далеко не все его эмоции я понимала сразу, но вот сейчас… Довольно сложная гамма чувств, от удивления или растерянности до глубокой задумчивости.

Пауза затянулась и становилась настолько неловкой, что я, глотнув чаю, нарочно звякнула ложечкой, когда ставила чашку на блюдце.

Княжич даже слегка вздрогнул, как будто на некоторое время слишком уж сильно выпал из реальности. Было полное ощущение, что я сказала что-то не то и теперь он не знает, как продолжить разговор. Сейчас Рогозин не смотрел на меня, а разглядывал напиток в полупустой чашке.

-- Константин Сергеевич, вам долить чайку?

От моего вопроса он поднял взгляд, возвращаясь в реальность, и неуверенно спросил:

-- Татьяна Алексеевна, вы действительно не видите или просто пошутили?

Теперь уже зависла я. Что он имеет в виду? После паузы я спросила:

-- А что я должна видеть?

Княжич какое-то время вглядывался в моё лицо, так что мне стало неловко. Затем парой жадных глотков допил чай, решительно кивнул каким-то своим мыслям, и резко отодвинув чашку, показывая, что больше не намерен чаёвничать, ответил:

-- Странно, что не видите. А при вашем уровне – должны бы…

Вся эта сцена с размышлениями, задумчивыми взглядами и прочим говорила мне о том, что я явно чего-то не понимаю. Пожалуй, я даже испытывала лёгкое раздражение от невнятности ситуации.

-- Что именно – должна бы?

Рогозин заговорил, и то, что я услышала не столько меня обрадовало, сколько напрягло. Он пояснил, что ещё в театре обратил внимание на силу моей магии и сейчас хотел бы понять, почему я не вижу записей Парфирия Егоровича в том виде, в каком они есть.

-- …это же не какое-то сакральное знание! В общем-то, об этом знают все, кто хочет знать. Чем выше уровень магии, тем легче читать дневник мага. Неужели вам никогда не было интересно?!

Я сидела, слегка ошеломлённая этой новостью. Что в этом мире есть магия – знала, что Ольга Александровна обладает силой – знала, что у меня есть какой-то там зародыш магии – подозревала, ведь не зря я почувствовала, когда Агафья попыталась украсть вещи.

Но поскольку это был единственный всплеск чего-то там магического внутри меня, и больше сила себя никак не проявляла, хотя, попытки я делала не один раз, то я просто приняла магию как данность, как особенность этого мира, которая самой мне не дана. А сейчас Рогозин сообщил, что дневник мага выглядит для каждого читающего по-разному. Кто-то увидит в нём только скучные сообщения, а кто-то, наделённый большей силой – именно то, что вписал туда маг.

-- Вы – прямой потомок и у вас общая кровь. У вашей магии – неплохой потенциал. Вы, Татьяна Алексеевна, просто не можете не видеть.

Сейчас лицо его было замкнутым и очень отстранённым, но он ни на секунду не спускал с меня взгляда и почти давил. Рогозин ждал ответа, а я совершенно не представляла, что именно должна сказать…

***

Кузен из Самары оказался серьёзной обузой. Там, у себя, он привык к роли украшения общества, этакого блестящего офицера, который всегда, в любой компании, привлекает к себе внимание. Приехав же в Петербург, Павел Фёдорович Сорочинский держался излишне надменно, давая окружающим понять, что тоже не лыком шит и очень часто произносил фразу: «А вот у нас всё совсем по-другому!».

При этом он как бы бесконечно подчёркивал, какое высокое место он занимает в светском обществе Самары, совершенно не чувствуя, как нелепо звучат его рассказы о балах у генерал-губернатора и всех тех девушках и замужних дамах, которые теряли голову от любви к нему. Фамилии он, разумеется, не называл, вроде бы как – опасаясь запятнать честь дам, но и Константин, и знакомые офицеры понимали, гость изрядно преувеличивает свои заслуги.

Поездку в оперный театр Константин даже спустя месяц после отъезда гостя вспоминал с содроганием. Павел Фёдорович ухитрился, пусть и не специально, обидеть жену отставного генерала от инфантерии, слегка поскандалить в буфете с хорошим приятелем Константина, предварительно наступив ему на ногу и не желая извиняться и так неуклюже задеть проходящую мимо даму, что выбил у неё веер.

Пожалуй, только эта история с выбитым веером, которая привела к довольно приятному знакомству с Соловьёвыми и заставила Константина терпеливо дождаться отъезда «дорогого» гостя и не идти на конфликт с отцом, который и пригласил родственника погостить. Какие-то там свои интересы князь Рогозин имел в Самаре.

***

-- Князь велел вам зайти перед отъездом, – произнося это, Игнат отводил глаза в строну.

Константин нахмурился. Игнат служил его роду с самого детства, переняв обязанности у своего отца и о семье знал всё и скорее всего – гораздо больше, чем думали господа. Раз отводит взгляд – значит, отец опять чем-то недоволен. В общем-то, Константин и так догадывался, чем именно.

***

Отношение князя Сергея Владимировича к собственному старшему сыну и наследнику последнее время было довольно сложным. С одной стороны княжич – гордость и надежда рода, блестяще окончил Императорскую Военную Академию, в числе лучших выпускников остался служить в Петербурге и подавал блестящие надежды.

С другой – это его странное увлечение, появившееся после короткой, почти случайной встречи с графом Воронцовым…

Андрей Викторович Воронцов многие годы возглавлял Тайный Отдел Магической канцелярии, при особе его императорского величества и в свете считался одним из самых опасных людей. Влияние его в Совете Родов было настолько велико, что последние лет десять он неизменно избирался председателем и сковырнуть его с этого места не смогли даже совместные усилия Бенкендорфов и Румянцевых.

Это всё не считая того, что сам по себе Воронцов был одним из сильнейших магов Империи и людей на службу собирал буквально поштучно. Именно поэтому князь Рогозин никак не мог считать ту встречу сына и могущественного Воронцова простой случайностью.

Если же учесть, что род Рогозиных с родом Воронцовых никогда крепкой дружбы не имели, то та встреча и вовсе выглядит достаточно опасной. А Константина после разговора с графом как будто подменили. Нет, и в полку он появлялся столько, сколько требовал регламент, и светскими увлечениями не пренебрегал, но всё оставшееся свободное время тратил на какие-то невнятные поиски, чем нервировал не только отца, но и собственную мать. А на встревоженные вопросы родительницы беспечно отмахивался и с улыбкой сообщал:

– Это просто хобби, матушка. Ничего особенного. Неужели бы вам больше нравилось, если бы я тратил время чтобы волочиться за девицами?

А самое неприятное оказалось то, что даже родному отцу Константин категорически отказывался объяснять, чем именно он занят. Опасения, что сын бросит свою блестящую карьеру и уйдет на службу в Тайную канцелярию князя Рогозина нервировали. Служба там хоть и считалась почётной, но требовала человека без остатка и была довольно опасна. Мало кто знал детали и в мирное время служителей Тайной канцелярии особо не замечали, но…

И вот этом самом “но” было всё дело! Заговоры в империи случались, хоть и очень редко. Да и серьёзные преступления против короны не часты. Но и нечасты они именно потому, что что Тайная канцелярия бдит!

Лет шесть назад, весь свет помнит, из Бархатной книги был стёрт род баронов Эльхард. И именно усилиями Воронцова и его спецов. А то, что при взятии главы баронского рода погибло четверо и один из них – единственный наследник дома Бражниковых – это издержки. Такой судьбы своему сыну князь Рогозин не желал.

Конечно, Константин – офицер и может пасть на поле боя. Но тут всё хоть и страшно, но понятно: геройская смерть, почет роду и прочее. Да и войны никак не ожидалось в ближайшее время.

А вот так, как младший Бражников – ночью, в какой-то жуткой мясорубке, от магического яда, так, что даже хоронили в закрытом гробу и, по слухам, в том гробу только чёрная жижа, в которую превратились и Бражников и ещё трое… Нет, не такой судьбы хотел для сына князь Рогозин.