Мясная Башня. Том 2

Глава 1. Гроздь

Наверх они выбрались через сорок часов после того, как вошли.

Про то, как прошли зал с коконами, Костя потом не рассказывал никому. Про это спрашивали дважды: сначала Хмара, потом Пим у ворот. Оба раза он ответил одинаково.

— Прошли по стене, — сказал он. — Слева, где коконов нет. Тягач был в дальнем конце.

Оба раза он не сказал, что Тягач был не в дальнем конце. Что он встал в двадцати шагах от них, поднял то, что у него было вместо головы, и посмотрел. И что они шли мимо него шесть минут, потому что бежать было нельзя, а он стоял, смотрел и не тронул.

Никто из отряда этого не понял.

Костя понял. Точнее, у него была догадка. От этой догадки ему хотелось выпить.

Колодец вывел их в ту же расщелину, из которой они спускались. Свет ударил сверху, обычный, зеленоватый от листвы, — и Дэн сел на камень и просто задрал голову.

— Небо, — сказал он.

— Не небо, — сказала Нора. — Потолок этажа.

— Мне все равно.

Лита вылезла последней, села рядом с Дэном и вытянула ногу.

Нога была плохая. Она хромала на нее с седьмого этажа, а за сутки в кармане натоптала так, что голень раздуло выше сапога.

— В лечебницу, — сказал Костя.

— У меня сто искр, — сказала Лита. — Я сама заплачу.

— Никто и не предлагал за тебя платить.

Она посмотрела на него снизу и вроде бы хотела что-то сказать. Не сказала.

Хмару они нашли там, где она всегда была: во дворе лечебницы, под навесом, с руками бурыми до локтей.

Она сначала посчитала их. Костя видел, как она это делает — глазами, быстро, привычно, как считают тех, кто вернулся.

— Четверо, — сказала она.

— Четверо.

— Уходило четверо. — Она вытерла руки о тряпку. — А привели пятую. Чужую.

— Она была с нами внизу.

— Она была с лысым, — сказала Хмара. — Я ее помню, она тут за зельями приходила три дня назад. С ней еще пятеро было.

— Их больше нет, — сказал Костя.

Хмара посмотрела на Литу.

Потом кивнула на топчан под навесом.

— Садись, — сказала она. — Сапог сама снимешь или помочь?

— Сама.

— Не сама, — сказала Хмара. — У тебя там уже не нога, а колода. Дэн, подойди, подержишь.

Волчицу Хмара увидела через минуту и застыла с тряпкой в руке.

Явира сидела у входа во двор, слева от Бьорна. Молчала. Она вообще всегда молчала. За сутки в кармане Костя привык, что она ходит рядом без звука, а вот люди в деревне к этому привыкать еще не начали.

— Это что, — сказала Хмара.

— Это моя, — сказал Бьорн.

— Она не тварь?

— Она призванная. Друидская.

Хмара подошла ближе, наклонилась и посмотрела ей в глаза — те самые, бледные, без зрачков.

Явира не отвела взгляда.

— У нее лапа порвана, — сказала Хмара.

— Порвана.

— В трех местах, и глубоко. — Она разогнулась. — Ты ее лечить будешь или пусть так?

Бьорн переступил с ноги на ногу.

— А это можно? — сказал он. — Она же не человек.

— Мне без разницы, кто она, если она подходит и садится, — сказала Хмара. — Плати за третью категорию и веди сюда.

Пока Хмара мазала лапу, Бьорн сидел на земле рядом. Он держался за собственную кисть и разжимал ее. Костя, стоявший в трех шагах, это заметил.

— Больно? — спросил он тихо.

— Мне не больно. Ей больно.

— Ты чувствуешь?

— Я с той минуты чувствую, как надел на нее ошейник, — сказал Бьорн. — В той дряни внизу оно как-то тонуло, там всем было плохо. А тут тихо. Сижу и чувствую ее лапу.

Он посмотрел на волчицу.

— Ошейник снимать нельзя, — сказал он. — С ошейником она в драке держится два часа вместо одного. Это половина боя.

— Сними на день. Она же сейчас не в драке.

— Не сниму. — Бьорн мотнул головой. — Ты не понял, как оно теперь считает. Пока она не полезла в бой, она вообще никуда не уходит, хоть год стой. Часы включаются с первого укуса. А сниму сегодня и забуду надеть завтра — будет у меня в драке час вместо двух. И вспомню я про это как раз тогда, когда она пропадет.

Он посмотрел на волчицу.

— Так что я потерплю, — сказал он.

Стрелы Нора пошла покупать сама и не взяла с собой никого.

Костя увязался все равно.

Лавка стояла у дома заданий. Лавочник был тот же — тот, что четырнадцать месяцев держал свиток, а потом отдал его Бьорну бесплатно. Он поднял голову и не удивился.

— Вернулись, — сказал он.

— Вернулись.

— Все?

— Мы все, — сказал Костя. — Другие нет.

Лавочник кивнул, будто и не ждал иного. Полез под прилавок.

Он выложил перед Норой четыре связки и отдельно, на тряпице, десяток штучных.

(Стрелы охотника, связка 10. Обычные. Цена: 4 искры.)

(Стрела граненая, связка 10. Обычная. Цена: 5 искр.)

(Стрелы граненые улучшенные, связка 10. Необычные. Острие в четыре грани, проходит шкуру и хитин там, где обычная вязнет. Цена: 6 искр.)

(Стрела с зубом. Необычная. Наконечник с обратным зубом, рвет при извлечении, идет сквозь хитин и легкую броню. Цена: 4 искры за одну.)

Охотничьи Нора отодвинула сразу, даже не подняв.

— Это на птицу, — сказала она.

— Это на все, у кого шкура тонкая.

— У меня внизу таких не было.

Простые граненые она подержала в руке и положила обратно. Взяла улучшенные, вытянула одну из связки, посмотрела на свет.

Острие было в четыре грани, короткое, злое. Она царапнула им по краю прилавка.

— На искру дороже связки, — сказала она.

— На искру.

— Ладно.

Потом она взяла с тряпицы одну зубчатую.

Наконечник был с задранной назад бородкой. Костя посмотрел и сразу представил, что будет, когда такое вытаскивают.

— А эта по четыре, — сказала Нора. — Одна. Не связка.

— Одна.

— За кусок железа с крючком.

— За кусок железа с крючком, который прошел бы хитин у той дряни на карнизе, — сказал лавочник. — Ты же с карниза пришла, у тебя вон вся куртка в том, что оттуда течет. Как оно там гранеными шло?

Нора не ответила.

Она стояла над прилавком и молчала долго. Костя понял: она сейчас считает не стрелы.

У нее было двести двадцать искр.

Костя знал это не с ее слов. Он сам считал за нее в полости, когда упала сотня с Держателя. Потом еще раз, когда ей выпало сто двадцать из сундука. Двести двадцать. А лук стоит двести шестьдесят. Силы у нее теперь хватает.

Сорок искр. Она была в сорока искрах от той вещи, которую высматривала третью неделю.

— Четыре связки улучшенных, — сказала Нора. — И восемь с зубом.

— Пятьдесят шесть искр.

— Я считаю быстрее тебя.

— Ты уверена? — сказал лавочник. — Ты на лук копишь. Я помню, ты у меня про него спрашивала.

— Уверена.

— Была бы в сорока искрах.

— Я знаю, в чем я была, — сказала Нора.

Она отсчитала.

(Приобретено: Стрелы граненые улучшенные, 40 шт. Стрела с зубом, 8 шт.) (Потрачено: 56 искр. Остаток личных: 164 искры.)

Они шли обратно. На середине улицы Нора сказала:

— Не смотри на меня так.

— Я никак не смотрю.

— Ты смотришь как человек, который сейчас предложит мне денег из общего.

— Я и хотел.

— Не надо, — сказала Нора. — Мы копим. У нас триста тридцать одна искра на четверых. На них надо будет наверх, а Пим за проход берет столько, что легче сдохнуть.

Она поправила колчан.

— И вот еще что, — сказала она. — У меня было четыре стрелы. Четыре. А у меня в сундуке эта дрянь, которая сажает мне Волю, если меньше пяти. Я всю дорогу от полости шла с трясущимися руками не потому, что устала.

Костя остановился.

— Ты не сказала.

— А что бы ты сделал? — Нора пошла дальше. — Нарисовал бы мне стрел?

Вечером они собрались у частокола, там, где стояли лавки под навесом. Хмара выпустила Литу к ним с забинтованной ногой и запретила ей неделю ходить дальше колодца.

Дэн принес котелок. Ели молча первые минуты — просто потому, что четыре дня до этого не ели толком.

Потом Бьорн вынул из мешка тубус.

Он поставил его на землю между всеми и постучал по нему пальцем.

— Вот, — сказал он.

— И что «вот»? — сказал Дэн.

— А то, что он целый.

(Свиток призыва: Огненный элементаль. Редкий. Одноразовый.)

— Я его четыре дня носил, — сказал Бьорн. — Я его в галерее хотел жечь, когда плевуны сидели на потолке. Я до него дотянулся, честно говорю. Рука была в мешке.

— И?

— И не стал. Потому что подумал: а если внизу будет хуже.

Он посмотрел на Костю.

— Внизу было хуже, — сказал он. — И я его опять не стал. И теперь думаю: дурак я или нет.

— Не дурак, — сказала Нора.

— Ты так считаешь потому, что он у нас остался.

— Я так считаю потому, что мы вышли без него, — сказала Нора. — Значит, он нам был не обязателен. Значит, теперь он не расходник, а деньги.

Лавочник, который сидел на своем чурбаке в трех шагах и, как всегда, все слышал, подал голос:

— Деньги, — сказал он.

Все обернулись.

— У меня он стоил сто двадцать, — сказал лавочник. — Я вам его отдал за так. Мне не жалко, я четырнадцать месяцев на него смотрел. Но если вы его понесете в шахты, вам за него дадут больше.

— Насколько больше? — сказал Бьорн.

— Вдвое, если не пожадничаете.

— За что вдвое?

Лавочник поерзал.

— В шахтах жгут породу, — сказал он. — Там огонь нужен постоянно, а друидов там нет и заклинателей нет, там сидят землекопы и молотобойцы. Огненный свиток для них не свиток, а инструмент. Понесете — торгуйтесь и не соглашайтесь на первое.

— В шахтах, — сказал Костя. — Это где?

— Это выше. Через город, потом вниз по другой стороне. — Лавочник махнул рукой куда-то за частокол. — Твои двое, что ушли в город, они мимо шахт шли. Спросишь у них.

Про Хорна и Веху заговорили уже в темноте.

— Ушли на четвертый день, — сказал Пим.

Привратник подошел к их костру сам и сел, не спрашивая. Он всегда так делал. Костя за две недели привык к тому, что у него руки старика при лице сорокалетнего.

— Хорн уходил еще с зашитым боком, — сказал Пим. — Хмара его не пускала. Он сказал, что тут ему делать нечего, потому что тут он уже все попробовал.

Костя это помнил без напоминания.

Четыре месяца подготовки. Двенадцать бревен с распорами, вкопанных под углом на тропе. Крепь, которая взяла подушку в клещи и держала, — а он поднял ногу и пошел. Крепь осталась висеть на нем, как заноза в пятке. Шестеро полезли по ноге вверх, потому что нога была единственной дорогой к телу. Двое сорвались сразу. Хорн — с двадцати метров. Веха успела спрыгнуть.

Двое не сорвались. Они держались, когда нога уходила в зеленое. Хорн с остальными кричал три часа. Они не отвечали.

— Просили передать, если вы вернетесь, — сказал Пим. — Что нашли, у кого спросить.

— Про вросших?

— Так и сказали. Про вросших. — Пим потер ладони. — Только слушай, спаситель. Тот, у кого они спросили, из ордена. А орден вниз пускает только своих. Он с тобой говорить будет, только если ему что-то надо.

— Пусть говорит. Мне тоже надо.

— Я предупредил, — сказал Пим.

Он помолчал.

— А второй-то ваш где, — сказал он. — Тощий, языкастый. Который меня в первый день спросил, сколько я тут живу. Я сказал. А он посчитал вслух, во сколько мне обошелся каждый год.

Никто не ответил.

Пим посмотрел на них по очереди, потом на пустое место у костра, где никто не сидел.

— Понял, — сказал он. — Не буду.

— Он жив, — сказал Костя.

— Тогда почему у вас такие лица?

Костя не ответил.

Он сидел у костра с этим третий день и ни разу никому не сказал.

Не про Курта в стене — про это знали все четверо. И все четверо об этом молчали, каждый по своей причине. Он не сказал другого.

Того, что Курт видел его цифру. Что она у него шла дважды. Что первый раз она дошла до сотни и ее сняли, как снимают отработанную смену. И поставили заново с нуля.

Он поднял глаза в темный угол, где стояла строка.

(Готовность: 4%.)

Четыре процента. Столько, сколько назвал ему Курт из стены три дня назад. С тех пор цифра не двинулась ни разу. Костя все равно проверял ее каждое утро первым делом — как проверяют, не пошел ли шов.

Он смотрел на нее и думал про Тягача, который встал в двадцати шагах, посмотрел и не тронул.

— Костя, — сказала Нора.

— Что.

— Ты вторые сутки смотришь в пустое место справа от себя.

Он повернул голову.

Она сидела близко. Лицо у нее было внимательное, не любопытное. Разница между этими двумя вещами была в том, что от любопытства можно отшутиться.

— Курт тоже так делал, — сказала Нора. — В пади. За два дня до того, как его утащило.

— Нора.

— Я не спрашиваю, — сказала она. — Я говорю, что заметила. Захочешь — скажешь.

Она подтянула колчан к себе и легла на бок, лицом к костру.

— Только скажи до того, как станет поздно, — сказала она. — А не после.

Ночь была тихая до третьего часа.

А в третий час Явира встала.

Костя не спал. Он лежал, смотрел на угли и первым увидел, как она поднялась с земли, — без звука, разом, как поднимается механизм.

Она встала лицом к северной стене частокола и не пошевелилась больше.

— Бьорн, — сказал Костя.

Здоровяк открыл глаза сразу.

Он посмотрел на волчицу. Через секунду встал сам.

— Что она слышит? — сказал Костя.

— Не знаю. Но она так стояла в зале с коконами.

Костя поднялся, взял щит и пошел к северной стене.

На помосте у стены сидел деревенский, молодой, с самострелом на коленях. Клевал носом.

— Слушай, — сказал ему Костя. — Что там?

— Где?

— За стеной.

Парень поморгал, встал и высунулся между заостренных бревен.

— Ничего, — сказал он. — Тихо.

И вот тут Костя понял, что именно неправильно.

Тихо и было неправильно.

Две недели в этой деревне, каждую ночь, снаружи стоял звон. Джунгли за частоколом никогда не молчали: там пело, скрипело, щелкало, кто-то бегал по листьям. Костя привык засыпать под это, как привыкают засыпать под шум трассы.

Сейчас за стеной не было ни одного звука.

— Буди старшего, — сказал он.

Первое пришло через десять минут. Это была не тварь.

Это были обезьяны.

Они шли по земле, а не по деревьям, шли плотной массой, сотни. Они не нападали. Они бежали. Прошли под самым частоколом, обтекли его с двух сторон, ушли на юг. От их топота гудел настил под ногами.

За ними — стадо тех безглазых свиней, которых Нора называла жирными. За свиньями — птицы, низко, над самой землей, тоже на юг.

Деревня к этому времени встала вся. Люди высыпали на улицу полуодетые и смотрели, как мимо их частокола на юг уходит весь этаж.

— Они не от нас бегут, — сказала Нора. Она стояла рядом с луком, держала на тетиве зубчатую. — Костя, они не от нас. Они через нас бегут. Мы им не интересны.

— Значит, сзади интереснее.

Пим протолкался к ним. Он был без рубахи. Костя первый раз увидел, какое у него тело — старое, как руки, и это не сходилось с лицом так сильно, что смотреть было тяжело.

— Двадцать два года, — сказал Пим.

— Что?

— Я тут двадцать два года, спаситель. — Он схватился за бревно и подтянулся, чтобы видеть поверх. — Я тут привратник, я тут все знаю. Такого не было.

— Звери уходят.

— Звери и раньше уходили, — сказал Пим. — Когда он шел, они уходили.

— Кто?

Пим не ответил.

Он смотрел за частокол, на север.

И тогда Костя услышал.

Тум.

Один звук, глухой и низкий, откуда-то из-за полога, далеко. От него в бочке с водой у стены качнулась поверхность и пошла кругами.

Костя стоял и не дышал.

Тум.

Он это слышал один раз в жизни, месяц назад, в затопленном лесу, лежа лицом в теплой воде. Он тогда не дышал так же.

— Пим, — сказал он. — Скажи, что это не он.

Привратник вцепился в бревно обеими руками.

— Пастух ходит по северной половине, — сказал он. — Двадцать два года, всегда по одному кругу, я по нему время считал. Он к жилью не подходит, спаситель. Никогда. Ни к нам, ни к тем, что за рекой стояли.

Тум.

Круги в бочке пошли чаще.

— Он идет сюда, — сказал Пим. — И я не знаю почему.

Костя не стал ждать, пока увидит. Он поднял руку и посмотрел строку.

(Пастух. Уровень 18.) (Хозяин уровня.)

Первую цифру он знал. Он прочел ее месяц назад, лежа в воде, за три сотни шагов от того, как чужая подушка встала на обритого.

А второй строки тогда не было.

Он прочел ее и почувствовал, как холодеет в животе.

Это же слово стояло над Пастырем.

Хозяин уровня. Тот, у которого в мясе шесть или семь человек с закрытыми глазами.

— Восемнадцатый, — сказал он вслух.

— Тот же, — сказала Нора. Она не спрашивала.

— Тот же.

Она молчала пять секунд.

— Мы тогда легли в воду и пролежали, — сказала она. — А тут частокол и полторы сотни человек, которым ложиться некуда.

Дальше пошло быстро.

Из джунглей на деревню вышли твари. Вышли неправильно.

Костя видел за две недели каждую из них по отдельности. Ползуны жили в сырых низинах у реки. Костогрызы держались падали и никогда не подходили к огню. Плети сидели на деревьях и брали одиночек. Эти три вида не пересекались между собой, не охотились вместе и, если сталкивались, дрались друг с другом.

Сейчас они шли одной волной. Ползуны низом, костогрызы за ними, плети сверху по деревьям.

Они шли к частоколу, не глядя друг на друга.

— Это невозможно, — сказал Дэн. Он стоял рядом с Клыком ловчего в правой руке, и голос у него сел. — Костя, это невозможно, они друг друга жрут.

— Уже нет.

(Внимание. Вы находитесь в зоне активной перестройки биома.) (Уровень будет приведен в соответствие с новой потребностью.)

Строка встала посередине зрения, как встала тогда в полости. Стояла долго.

Костя прочел ее трижды.

— Что там? — сказала Нора. — Костя, у тебя лицо. Что оно тебе пишет?

— «Перестройка биома», — сказал Костя. — И еще что этаж приведут в соответствие с новой потребностью.

— С какой потребностью?

— Оно не сказало.

Первые ползуны дошли до частокола. Деревня заорала.

Пим спрыгнул с помоста и побежал вдоль улицы. Костя услышал, как он кричит, чтобы всех уводили к колодцу и в лечебницу, за камень. Хмара уже стояла в дверях своего двора и заворачивала внутрь женщин с детьми, которых в этой деревне, по словам Норы, вообще не было — а они были. Их выводили сейчас из домов, десятка полтора. Костя понял: их просто не показывали чужим.

Бьорн воткнул знамя в землю посреди улицы.

(Отрядное знамя развернуто. Воля всех в отряде +3, прочие +2.)

— Костя! — заорал он. — Куда встаем?!

Костя обернулся на север.

Тум.

Звук пришел уже не из-за полога. Он пришел из-за поля, шагов с трехсот, и от него у Кости под сапогами дрогнула земля.

А потом над северной кромкой леса разошлась листва.

Оттуда вышла нога.

Серый суставчатый столб толщиной со ствол пробил полог, пошел вниз сегментами, изогнулся коленом назад, встал в поле за частоколом. Подушка на конце была плоская, гладкая, размером с телегу.

Тум.

Земля поднялась. Бочка у стены опрокинулась.

Самого его не было видно и не могло быть. Он шел по верхам, над сорока метрами кроны, и в темноте над лесом угадывалась только тень, огромная, шевелящаяся, когда листва расходилась под следующей ногой.

Вторая нога встала левее. Третья — за ней.

По серому, снизу до середины, шли круглые вздутия. Костя знал, что в них. Он видел одно вблизи месяц назад и потом жалел, что видел.

Он поднял руку, чтобы позвать своих.

И в углу зрения у него дернулась цифра.

(Готовность: 5%.)

Костя замер.

(Готовность: 6%.)

Он стоял посреди улицы деревни, куда за двадцать два года не приходило то, что сейчас переставляло ноги через ее поле. Слушал, как орут за частоколом. Смотрел, как его собственный счетчик идет вверх сам, без него, по проценту за несколько секунд.

(Готовность: 7%.)

— Костя! — крикнула Нора. — КОСТЯ! Куда встаем?!

Он опустил руку.

— К воротам, — сказал он.

Глава 2. Сбор

Частокол держался семь минут.

Костя потом вспоминал именно эту цифру, потому что Пим ее выкрикнул: «семь минут, семь минут, шевелитесь!» — он думал, что стена простоит хотя бы семь, и он угадал.

Ползуны не полезли через бревна. Они полезли под них.

Костя почувствовал это раньше, чем увидел. У него зачесалось под лопаткой — то самое, тупое, что он за две недели научился не обсуждать, а слушать.

(«Чувство беды»: опасность ниже уровня земли.)

— Под стену! — заорал он. — Они идут под стену, отойти от бревен!

Двое послушались. Третий не успел.

Земля у частокола вспучилась пузырем и лопнула. Оттуда вышла плоская голова с двумя рядами загнутых назад зубов. Она вышла между сапог того, кто не отошел, и взяла его сразу за оба.

(Ползун. Уровень 8.)

Костя дошел в два шага и опустил щит краем, всем весом, в стык между панцирем и головой.

Хрустнуло.

Тварь дернулась, разжала челюсть. Он вбил меч сверху вниз, под основание черепа, туда, где панцирь кончался мягким.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Костя выдернул клинок и на секунду встал.

Строка была неправильная.

Он таскал этот меч с восьмого этажа и знал его условие наизусть: вдвое бьет только по тому, кто уже пустил кровь его отряду. На карнизе в кармане он четыре раза получал отдачу в плечо и четыре раза читал «особое свойство не применено», пока кормилец не достал Бьорна.

А тут в отряде было четыре человека, и ни одного из них эта тварь не касалась.

Она взяла деревенского мужика за сапоги. Человека, которого Костя не знал по имени и увидел впервые вчера.

(Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +2%.)

Два процента.

Он посмотрел на строку с процентами, потом выше, на ту, которая про меч, и понял, что это будет очень длинная ночь.

Земля вспучилась в шести местах разом.

Нора работала сверху, с помоста. Костя услышал ее раньше, чем увидел, что она делает.

— Этот! — крикнула она. — Костя, этот твой, я пометила!

Он поднял голову.

Над одним из ползунов — тем, что уже прошел под бревнами наполовину и был крупнее прочих, — висела короткая зарубка. Она не светилась и не мигала. Она просто была там, как царапина на стекле, и от нее у Кости в руках сразу стало легче.

(«Метка охотника» наложена.)

Он ударил в панцирь.

В любую другую минуту меч отскочил бы. Панцирь у ползуна был толщиной в палец и гладкий, как мокрый камень. Костя за две недели три раза пробовал бить в спину и три раза получал отдачу в плечо.

Сейчас клинок вошел на две ладони.

(Метка охотника: урон повышен.) (Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Тварь завизжала, развернулась. Костя добил ее в голову, как учили.

(Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +2%. Нора: опыт +1%.)

Стрела Норы лежала рядом в грязи. Целая.

(«Экономия»: стрела не израсходована.)

— Подними! — крикнула она сверху. — Костя, подними, не топчи!

Он поднял и сунул в сапог. В этой мелочи, посреди всего, было что-то настолько ее, что он на секунду усмехнулся.

— Нора! — крикнул он вверх. — Мой меч работает.

— Он у тебя всегда работает!

— Он работает по тем, кто ранил наших. А он берет по всем.

Нора наложила стрелу и ответила, не поворачивая головы:

— Значит, оно теперь считает наших шире, чем ты.

Костя открыл рот и не нашел, что сказать.

Потом пролом расширился. Стало не смешно.

Бьорн сбросил мешок.

Он сделал это посреди улицы. Костя обернулся на движение — здоровяк расстегивал пояс.

— Бьорн?

— Тут поле, — сказал Бьорн. — Костя, тут наконец поле.

Он бросил пояс. Опустился на четвереньки и уперся ладонями в землю.

Костя не видел этого больше двух недель. В галерее он не влез. В коридоре не влез. На карнизе не влез — там он матерился и брал топор. А в мясной полости он уже не брал ничего короче двуручного клинка, потому что к тому времени лысый успел отдать ему легендарку.

Здесь над ним было сорок метров кроны и шесть шагов улицы.

Спина у Бьорна пошла вверх.

Она пошла не рывком. Она поехала, как едет вода под тонким льдом — сначала загривок, потом лопатки, потом все остальное. Рубаха на нем лопнула по шву от воротника до низа. Руки укоротились и стали толще. Кисти разошлись, и из них вышло то, что уже не было пальцами.

Он поднял голову. Головы не было. Была морда, длинная, седая по хребту носа, с маленькими глазами, поставленными близко.

Он встал.

(Оборот: Медведь. Резерв израсходован.) («Толстая шкура»: броня повышена.)

Он был выше Кости на полторы головы. Он занял собой всю улицу от плетня до плетня. Когда он рявкнул, у Кости заложило правое ухо.

Новенькие, стоявшие в двадцати шагах, попятились всей группой.

— СВОЙ! — заорал Костя. — Он свой, не стреляйте! Не стреляйте в медведя, мать вашу!

Бьорн пошел в пролом.

Он не рубил и не кусал по одному. Он вошел в кучу ползунов боком, как входит телега в толпу. И стал грести.

Костя видел, как он берет первого лапой за край панциря и отрывает от земли. Панцирь шел с хрустом: тварь весит центнер, а лапа держит только за кромку. Как он бьет второго сверху и тот складывается пополам, внутрь, панцирем в панцирь. Как третий цепляется ему в бок и висит, и он не обращает внимания, потому что толстая шкура держит.

(Убито: Ползун, ур. 8 — 4.) (Бьорн: опыт +8%. Костя: опыт +3%. Дэн: опыт +3%. Нора: опыт +3%.)

— Вот теперь работаем, — сказал Костя.

Деревня встала на стену вся.

Слева от Кости оказались двое из отряда Сивого. Сам Сивый был третьим, с тем легендарным двуручником, от которого шел синий. Работал он так, что Костя на секунду забыл про своих тварей и просто смотрел.

Справа встали новенькие.

Их привели из мертвого леса вчера утром, двадцать два человека. Они еще ходили по деревне с тем лицом, которое Костя помнил у себя: лицо человека, который вчера умер и сегодня утром это понял. У половины было оружие за две искры. У троих не было никакого.

Они все равно встали.

— Куда бить?! — заорал кто-то из них Косте в затылок. — Мужик, куда его бить?!

— Под голову, снизу вверх! Не в панцирь!

— А если он развернется?!

— Он развернется!

Дэн исчез на четвертой минуте.

Костя обернулся его искать и не нашел. У него на секунду оборвалось внутри. Потом он посмотрел вниз.

Настил в деревне лежал на низких сваях. Под ним было полторы ладони пустоты. Дэн ушел туда.

Костя увидел его через щель между досок. Пацан лежал на боку, вытянувшись, и ждал.

Ползун прошел над ним по настилу.

Дэн взял его снизу, сквозь щель, в сочленение задней лапы. Он не бил. Он вставил Клык и повел лезвие вбок. Из щели плеснуло темным.

(«Кровопуск» применен. Цель истекает.)

Тварь не умерла. Она даже не остановилась. Она прошла еще шагов десять, взяла деревенского за руку и потащила. Только потом ее повело в сторону. Она села на брюхо и через полминуты перестала двигаться.

(Убит: Ползун, ур. 8. Кровопуск. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +2%.)

Дэн вылез из-под настила у Костиной ноги, весь в грязи.

— Он полминуты еще ходил, — сказал он.

— Я видел.

— Костя, он полминуты ходил и успел человека взять. — Пацан вытер Клык о штанину.

— Кровопуск не работает в толпе. Он работает, когда один на один и есть время подождать. А тут ждать нельзя.

— Тогда не режь. Бей в голову.

— У меня Сила два, — сказал Дэн. — Я в голову не пробью.

Он сказал это без жалобы.

Потом посмотрел на Клык.

— Я буду резать по трое, — сказал он. — Пусть все текут. Кто-нибудь да сядет вовремя.

Он ушел обратно под настил.

Костоглоты пошли в дело на десятой минуте.

Костя увидел, зачем они стояли в поле и ждали, и от этого стало понятнее и хуже.

Они пришли не драться. Они пришли к бревнам.

Первый встал у пролома, где подкопались ползуны, и взял бревно челюстью поперек — той самой, которой перекусывал кости. Дерево пошло с треском, как идет сырая ветка. Второй встал рядом и взял следующее. Третий полез в щель между ними и стал разбирать землю грудью, своими лопатами.

Пролом на глазах стал вдвое шире.

(Костоглот. Уровень 7.)

— Они стену жрут! — заорала Нора сверху.

— Бьорн!

Медведь развернулся в улице всем телом и пошел на пролом.

Костоглот против него не встал. Он был плоский, широкий, тяжелый и седьмого уровня, а сверху на него шел центнер бурой шерсти с толстой шкурой. Бьорн наступил ему на спину передней лапой и продавил.

Дальше работали вчетвером и работали быстро, потому что каждое перекушенное бревно стоило деревне минуту.

Нора била сверху в челюстное сочленение — единственное место, где у костоглота не было кости. Дэн выходил из-под настила, резал по три и уходил обратно. Костя держал вход в пролом со щитом.

(Уничтожено: Костоглот, ур. 7 — 9.) (Бьорн: опыт +6%. Костя: опыт +4%. Дэн: опыт +4%. Нора: опыт +4%.)

(Дэн: достигнут двенадцатый уровень.) (Тело выправлено.) (Свободных очков: 1.) (Сундук уровня доступен.)

Дэн выпрямился посреди улицы и постоял.

Костя обернулся на него.

— Что?

— Двенадцатый, — сказал Дэн.

— Сейчас?!

— Сейчас. — Пацан смотрел на собственные руки и сгибал их. — Мне ребра выправило. Я и не знал, что у меня ребра.

— Вкладывай, — сказал Костя.

— Тут?

— Тут. Не носи его в кармане, потеряешь минуту, когда она понадобится.

Дэн вложил сразу, не спрашивая, куда.

(Дэн: Сила 2 → 3.)

— В Силу? — сказал Костя.

— Я тебе полчаса назад сказал, что не пробиваю голову. — Дэн вытер Клык. — Так и не пробиваю. Кровопуск это лечит наполовину.

— Ловкость тебе жизнь спасает.

— У стены мне Ловкость не нужна, — сказал Дэн. — У стены мне некуда прыгать. Мне надо бить.

Он ушел обратно под настил, и Костя не стал спорить.

Новенького выпотрошили у Кости на глазах.

Тот самый парень с самострелом, который ночью клевал носом на помосте, стоял на коленях над своим товарищем и пытался запихнуть обратно то, что вышло у того из живота. Товарищ был еще жив. Он говорил ему что-то в лицо, быстро и тихо.

Костя дошел до них и опустился рядом.

Он смотрел три секунды.

По его двенадцати годам этого человека вытащить было нельзя. Ни в какой машине, ни в какой больнице, ни в какие руки.

По правилам Башни — можно.

Он положил ладонь ему на грудь.

(«Второе дыхание» применено.)

Из Кости пошло сияние.

Он забыл, как это. Он применял это в последний раз девять дней назад, на Курте в пади. С тех пор было не до того. Оно шло не из руки и не из груди. Оно шло откуда-то из-под сердца, и по дороге забирало все, что попадалось: тепло из пальцев, слух, часть зрения по краям.

Он услышал, как под ладонью начало срастаться. К этому звуку нельзя привыкнуть.

(Цель стабилизирована.) (Ваш резерв: 2/10. Выносливость временно снижена.)

Костя сел на землю.

Он сидел с полминуты и смотрел, как парень с самострелом вцепился в товарища и трясет его за плечи. А товарищ, живой и целый, отпихивал его: «уйди, уйди, дай встать».

— Мужик, — сказал парень, обернувшись. — Мужик, ты что сделал?

— Ничего, — сказал Костя. — Дай руку, подними меня.

Двор лечебницы Костя увидел, когда пробивался к колодцу.

Хмара стояла в воротах своего двора с топором. Не с лекарским ножом — с обычным колуном на длинной рукояти. Держала правильно, снизу, как держит человек, который этим когда-то работал.

За ее спиной, во дворе, было полно людей.

Костя заглянул через плечо и на секунду перестал понимать, что видит.

Дети. Пятнадцать, может, двадцать. Разного возраста, от совсем малых до подростков. С ними десяток женщин. У каждой на руках или у ноги кто-то был.

За две недели в этой деревне Костя не видел ни одного ребенка. Нора это сказала вслух еще на девятый день. Тут нет детей и нет стариков. Так не бывает.

— Хмара. Откуда.

— Отсюда, — сказала Хмара. — Они тут родились. Где им еще быть.

— Почему их не видно?

Она глянула на него так, что он понял: сейчас будет ответ, от которого станет хуже.

— Потому что я их прячу, — сказала Хмара. — Одиннадцать лет прячу. По двум погребам и под лечебницей.

— От кого?

— От Мамки.

Костя стоял в горящей деревне, с чужой кровью на щите. Слушал.

— Мамка берет маленьких, — сказала Хмара. — Не жрет. Берет и уносит в дерево. Я не знаю, зачем ей. Никто не знает. А я одиннадцать лет назад видела своими глазами, как она забрала девочку с улицы посреди дня. Никто не успел даже крикнуть.

Костя оглянулся на своих.

Лита стояла у ворот, на забинтованной ноге, и смотрела не на Хмару и не на детей — она смотрела в землю перед собой, и лицо у нее было такое, будто ей рассказали что-то, что она уже знала.

Костя не спросил. Времени не было, а лезть не по делу — тем более.

Она переложила колун.

— С тех пор дети у меня в погребах, — сказала она. — Матери с ними. Выходят по ночам, во двор, на час. Вот и вся жизнь.

— Одиннадцать лет?

— У меня старший в погребе родился и в погребе вырос, — сказала Хмара. — Ему одиннадцать. Он поле видел четыре раза.

Тум.

Земля толкнулась в сапоги.

Хмара подняла голову к северу и стала слушать.

— А теперь пришло вот это, — сказала она. — И я их из погребов вывела, потому что если он на лечебницу встанет, то раздавит их.

Костя пошел дальше.

Он шел к колодцу через улицу. Вот на этой улице до него и дошло то, чего он не понимал последние двадцать минут.

Ползун тащил человека.

Он тащил мужика, деревенского, живого. Тот орал и упирался, левая нога у него была сломана. Ползун держал его за плечо челюстью и тащил не в кусты, не в тень, не под настил.

Он тащил его к северной стене. Наружу. В поле.

Костя догнал их в четыре прыжка и вбил меч в основание головы.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.) (Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Достигнут двенадцатый уровень.) (Рубеж. Тело выправлено. Резерв восстановлен.) (Свободных очков: 1.) (Сундук уровня доступен.)

Тепло прошло по нему снизу вверх. В этом тепле вернулось все, что он отдал новенькому четверть часа назад: слух встал на место, края зрения перестали быть серыми.

Костя стоял над мертвой тварью, целый и полный, и в первый раз за эту ночь ему стало по-настоящему тошно. Ему выправили тело за то, что он убил ту, которая тащила человека. А человек лежал в двух шагах и держался за плечо.

Очко он вложил там же, стоя.

(Костя: Интеллект 4 → 5.)

Мужик остался лежать на земле, целый, с прокушенным плечом и сломанной ногой. Не съеденный.

Костя оглянулся.

Их было много. Он просто не смотрел раньше в ту сторону.

По всей улице ползуны тащили людей. Не всех. Только тех, кто был живой и целый, — раненых и мертвых они переступали. Одни тащили за плечо. Другие подкапывались и брали снизу. Третьи волокли по двое.

Все — на север. Все — в поле.

К ногам.

— Они не жрут, — сказал Костя вслух. Никто его не услышал. — Они собирают.

Он вспомнил серые вздутия на суставчатых столбах. Тело, вросшее в чужую плоть по грудь, головой вниз, с открытыми глазами.

Их надо откуда-то брать.

Пим нашел его у колодца через минуту.

Привратник был весь в крови. В правой руке он держал короткое копье. Левая висела.

— Не удержим, — сказал он. — Спаситель, слушай сюда, мы это не удержим. Стену уже прошли в шести местах.

— Знаю.

— Я веду людей к вратам, — сказал Пим. — Тут два часа хода по южной дороге. Другого у нас нет.

— Сколько людей?

— С новенькими — сто шестьдесят с чем-то, — сказал Пим. — Из них половина не бойцы.

Костя посмотрел на север.

Между домов, над крышами, в темноте, опускался следующий столб. Он опускался медленно, буднично. Было видно, что он не выбирает, куда встать.

Он просто шел. А деревня оказалась там, где ему идти.

Тум.

Восточный край улицы поднялся и сложился внутрь себя. Три дома, сарай, часть настила.

Крики оттуда шли еще секунд двадцать.

— Веди, — сказал Костя. — Мы прикроем сзади.

— Спаситель, у меня рука.

— Я вижу твою руку, Пим, веди людей. Они за тобой пойдут, а за мной нет.

Пим постоял секунду.

— Ты чего сзади останешься? — сказал он. — Тебе-то что до нас.

Костя не ответил, потому что у него в углу зрения в эту секунду дернулась цифра.

(Готовность: 9%.)

Уходили сорок минут.

Костя потом не мог вспомнить эти сорок минут связно. Осталось кусками.

Осталось, как Сивый со своими двумя встал в проломе у восточной стены и держал его один, широко, двуручником. Как он кивнул Косте через улицу — так же, как кивал в таверне через зал. Как Костя кивнул в ответ. Оба поняли, что это последний раз.

Осталось, как Бьорн-медведь сел посреди улицы и стал человеком обратно — не потому, что захотел, а потому, что кончился резерв. Осталось, как он сидел голый по пояс, в лопнувшей рубахе, и дышал так, что было слышно через двадцать шагов. Как Явира легла ему на ноги и не ушла.

Осталось, как Дэн подставил плечо Лите под руку и потащил ее бегом, потому что на забинтованную ногу она не могла ступить сама, а идти шагом было нельзя. Осталось, как она один раз попробовала его оттолкнуть — «я сама, иди помогай кому надо», — и как он ей не ответил и просто перехватил крепче.

Осталось, как женщина из хмариного двора несла двоих сразу, своего и чужого. Как у нее на середине улицы подломились ноги. Как она села, не отпустив ни одного.

Костя дошел до нее и поднял обоих детей сам.

(«Чужая ноша легче»: броня повышена.) (Готовность: 10%.)

Он бежал с двумя детьми на руках и читал в углу зрения, как растет его счетчик. Он не мог ни выбросить детей, ни перестать читать.

Щит подвел его на выходе из деревни.

Ползун вышел из-под настила справа. Рядом с Костей стояла девочка лет девяти. Костя сделал то, что делал двенадцать лет и что делал в этой Башне каждый день: шагнул между и накрыл ее щитом.

Челюсть ударила в окованный край.

(Щит поручителя: удар, направленный в стоящего рядом, принят.) («Долг тела»: урон по прикрываемому повышен на четверть.)

Девочка закричала.

Костя не понял сначала. Он держал щит, он принял удар на себя, он все сделал правильно. А девочка сидела на земле, держалась за руку выше локтя. Рука была сломана.

Он смотрел на нее. Потом на строку. Потом понял.

Ползун ее не касался. Ее сломало то, что он ее прикрыл.

— Костя! — заорала Нора сзади. — Костя, что ты стоишь?!

Он поднял девочку на руки и понес, а через двадцать шагов передал ее первому, у кого были свободные руки, — тому самому парню с самострелом, который час назад тряс за плечи ожившего товарища.

— Держи. И не отпускай.

Он шел дальше и первый раз в жизни думал о своем щите как о вещи, которую надо снять.

Хмара осталась.

Костя узнал об этом на южной дороге, в лесу. Колонна уже вытянулась и шла. Он в третий раз пересчитывал тех, кто шел последним.

— Где Хмара?

Женщина из ее двора обернулась.

— Вернулась, — сказала она.

— Куда вернулась?!

— В лечебницу. — Женщина прижимала к себе ребенка и говорила ему в макушку, не Косте. — Там двое остались. Которые не встают. Она сказала, что вынесет их.

Костя посмотрел назад.

Отсюда, с дороги, деревня была уже вся оранжевая. Горела не солома — горело все, потому что при последнем ударе опрокинулись жаровни в кузне. Над огнем стояли столбы, четыре или пять. Они опускались и поднимались в свой черед. По каждому шли круглые вздутия.

Два часа хода. Она бы не вернулась и за час.

— Бьорн. Держи хвост строя. Я туда.

— Костя.

— Держи хвост, я сказал.

— Костя. — Здоровяк не двинулся с места и не отвел глаз. — Ты не дойдешь. Там столбы по улице и там уже все.

— Она вынесла Норе плечо утром перед карманом. За третью категорию, шесть искр.

— Я знаю.

— Она одиннадцать лет держала в погребе двадцать детей, — сказал Костя. — Одна. Одиннадцать лет.

— Я знаю, — сказал Бьорн. — И она за ними вернулась, потому что она такая. И ты не дойдешь.

Костя стоял на дороге и смотрел, как горит.

Он не пошел.

Он потом двадцать раз возвращался к этой минуте. Каждый раз находил новую причину, почему не пошел. Все причины были настоящие: сто шестьдесят человек в колонне, двое детей на руках, Пим с висящей рукой во главе, два часа хода до врат.

И была еще одна, от которой все остальные становились хуже.

Рубеж уровня полчаса назад вернул ему резерв. Полный, до края, впервые за всю ночь. Он мог дойти, положить ладонь и вытащить если не Хмару, то одного из тех двоих, за кем она пошла.

У него было чем. Он не пошел.

И еще была правда, что он посмотрел на столбы и испугался.

(Выбыла: Хмара.) (Готовность: 11%.)

Костя прочел обе строки одну за другой.

Вторая пришла через секунду после первой. В этой последовательности было что-то настолько мерзкое, что он остановился посреди дороги и постоял.

Тум.

Он поднял голову.

Он стоял и слушал, и через семь секунд услышал снова, и вот тут у него по спине пошло холодом.

Тум.

Звук шел не оттуда, где горела деревня.

Он шел левее. Он шел от той стороны, где деревни уже не было, — и с каждым разом он был ближе не к пожару, а к дороге.

— Пим! — заорал Костя вдоль колонны. — ПИМ!

Привратник обернулся через сорок шагов людей.

— Он что делает? — крикнул Костя. — Он всегда ходил по кругу. Он всегда возвращался?

— Всегда!

— А сейчас?

Пим постоял, слушая. Костя видел его лицо через головы и видел, как оно меняется.

— Он сворачивает, — сказал Пим.

Тум.

Костя посмотрел на колонну. Сто шестьдесят человек тянулись по южной дороге, растянувшись на четверть километра, с детьми, с ранеными, со всем, что успели схватить.

Деревня за спиной догорала пустая. В ней больше не было ни одного живого тела.

— Он идет не за домами, — сказал Костя. — Он идет за нами.

Глава 3. Зеленый град

Твари догнали колонну через час.

Они догнали ее в самом плохом месте — там, где южная дорога шла между двух склонов и сужалась до четырех шагов.

Костя увидел это место раньше, чем увидел тварей, и понял, чем оно кончится.

Он стоял на повороте, пропускал колонну мимо себя и считал. Четыре шага ширины. Сто шестьдесят человек. Полтора часа до врат.

Если сюда войдут ползуны, колонна встанет пробкой. Пробку разбирают снизу, по одному, и уносят на север.

— Бьорн, — сказал он. — Слушай меня, я скажу один раз, потому что потом будет некогда.

— Говори.

— Мы тут не выживаем. Мы тут не отбиваемся и не отступаем. — Костя смотрел на проходящих. Женщина с двумя детьми. Девочка со сломанной рукой. Парень с самострелом, который тащил своего товарища, зашитого чужой силой полтора часа назад. — Мы держим четыре шага, пока по ним не пройдут все.

— А если не удержим?

— Если не удержим, их не убьют, — сказал Костя. — Их соберут. Их всех до одного дотащат до ног и вставят в него. Двадцать детей, которых баба одиннадцать лет прятала в погребе.

Бьорн помолчал.

— Ты это вслух зачем говоришь?

— Чтобы я сам слышал, — сказал Костя.

Первыми пришли плети. Они шли по деревьям, сверху. Тут не было частокола, тут все шли открыто — и они наконец пошли в дело.

Костя увидел первую до того, как она ударила, и не сразу понял, на что смотрит.

Это была не тварь, сидящая на ветке. Это была сама ветка — длинная, гладкая, безлистая, цвета мокрой коры, — и она росла прямо из ствола, как растет обычный сук, и в этом и был весь ужас: отличить живую плеть от мертвого дерева нельзя было, пока она не двинется. На конце у нее не было ни пасти, ни глаз. Было утолщение, похожее на кулак, и в утолщении — что-то вроде присоски, темной, влажной, которая сжималась и разжималась сама, будто дышала.

Первая взяла человека из середины колонны.

Костя услышал не крик, а свист — длинный, тонкий, как от кнута. Когда он обернулся, человека уже поднимали в кроны.

(Плеть. Уровень 9.)

— Всем вниз! — заорал он. — Прижаться к склону! Не по центру дороги!

Детей он снял с себя первым делом. Он несся с ними от самой деревни, двоих. Все это время у него была занята левая рука, а значит, не было щита.

— Возьми, — сказал он женщине у склона, той, которая уже держала своего. — Возьми обоих, я не могу драться с ними.

Она взяла молча, всех трех. Села на землю, накрыв их собой.

Дэн в этот момент вел Литу под руку, и первое, что он сделал, — прижал ее к откосу, спиной к камню, между двух женщин.

— Здесь, — сказал он. — Не отходи от них, они тебя закроют. Мне надо туда.

— Иди, — сказала Лита.

Он уже не слушал, потому что вторая плеть взяла женщину с ребенком.

Она взяла ее за пояс, оторвала от земли и потащила вверх, а ребенок остался стоять на дороге и смотрел, как мать уходит в листву.

Дэна Костя увидел уже на склоне.

Пацан шел вверх по глине на четвереньках, боком, быстро — и Костя понял, что он делает, только когда тот прыгнул.

Он прыгнул с высоты трех человеческих ростов, с обрыва, не на плеть, а на ветку рядом. Ухватился одной рукой, повис, качнулся — и оказался у того места, где отросток входил в ствол, там, где кора была живой и розовой, не такой, как на самой плети.

Он ударил трижды в одну точку.

(«Три удара» применены.)

Костя видел это снизу и видел плохо, потому что смотрел против огня. Он увидел, как первый удар вошел на ладонь. Как второй вошел глубже. Как на третьем плеть перебило совсем — не как рубят дерево, а как рвут что-то мышечное, с влажным звуком. Обрубок сорвался с ветки и полетел вниз вместе с женщиной. Она упала на четыре метра в подлесок, мимо дороги.

(Убита: Плеть, ур. 9. Три удара. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +7%. Костя: опыт +3%. Бьорн: опыт +3%. Нора: опыт +3%.) (Бьорн: достигнут двенадцатый уровень. Свободных очков: 2. Сундук уровня доступен.)

Бьорн вложил оба, не сходя с места.

(Бьорн: Интеллект 2 → 3.) (Бьорн: Выносливость 5 → 6.)

И следом, отдельной строкой, встало то, чего он две недели ждал и о чем в этой драке даже не подумал.

(Требование по уровню предмета выполнено.) (Клинок исповедника: штраф снят. Урон и точность восстановлены.)

Клинок на боку у него на секунду стал теплым, будто в него влили что-то живое, и по лезвию, от рукояти к острию, прошла узкая нитка синего — той же синевы, какая была у него в руках лысого и после гасла у Бьорна из-за низкого уровня.

Бьорн ничего не заметил. Он в этот момент разворачивался к очередному ползуну.

— Оба туда? — крикнул Костя через дорогу.

— Я тебе двадцать минут медведя дал и лег, — крикнул Бьорн в ответ. — Двадцать. А до этого четыре раза не влезал. Мне надо, чтоб хватало.

— А Выносливость зачем?

— Затем, что медведь у меня дохлый!

Он рубанул Клинком исповедника — и клинок вошел в панцирь так, как не входил еще ни разу.

Не как палка. Не как чужое железо, которое он таскал две недели с поправкой на собственную слабость. Клинок прошел насквозь, с одного взмаха, и Бьорн от неожиданности качнулся вперед, туда, куда меч его потянул, а не туда, куда он сам метил.

— Твоюмать, — сказал он, глядя на разваленного ползуна. — Костя. Костя, он теперь мой.

— Что?

— Он мой стал! Я двенадцатый, и он двенадцатый, и он теперь бьет как надо, а не как одолжение!

Он взвесил клинок в одной руке — и тот пошел легко, будто за две недели сам стал легче, хотя весил ровно столько же, сколько в первый день у лысого в коридоре.

— Медведь берет мое тело, Костя, а тело у меня пятое по счету! Толстая шкура на пустом мясе держит плохо! Но теперь у меня есть чем работать, даже когда медведя нет!

Дэн спустился по склону на пятках, съехал, встал.

— Живая? — крикнул он, не глядя.

— Живая! — крикнули из подлеска.

— Костя, у меня отката нет, — сказал он, дойдя. — Это раз в бой. Больше не смогу.

За плетями пришли ползуны. Вот тут стало по-настоящему плохо.

Их было столько, что Костя перестал видеть дорогу. Они шли снизу, из подлеска. Шли по склонам. Выходили из земли под самой колонной. Люди побежали, а бежать было некуда: в четырех шагах ширины сто шестьдесят человек стали пробкой.

И тогда Костя понял, что дерется не только он.

Спереди, с головы колонны, донеслось железо. Он не мог туда пробиться и первые минуты вообще не знал, кто там стоит. Потом сверху, со склона, увидел синий отсвет.

Сивый.

Он догнал их по южной дороге неизвестно как, и он был один. Двоих своих, тех, что стояли с ним в проломе у восточной стены, с ним не было. Он держал голову колонны двуручником, широко, на всю ширину дороги. Работал в той же манере, в какой Костя один раз засмотрелся на него в деревне: без замаха, короткими проворотами кисти, будто не рубил, а отмахивался от чего-то надоевшего.

Он не кричал и не звал на помощь. Он просто не пускал их дальше себя.

В середине колонны работали еще двое — не Костины и не Сивого. Отряд «болотников», четверо, с длинными крюками на палках, которыми они в мирное время таскали из воды что-то съедобное. Они цепляли ползунов крюком за кромку панциря и валили на спину. Перевернутый ползун полминуты не мог встать. Своими крюками они за ту ночь перевернули больше, чем Костя убил мечом.

И еще один отряд, шестеро, имени которых Костя так и не узнал. Они держали хвост и потеряли за ночь трех.

Вот тогда до него дошло, почему колонна еще идет.

Не потому, что он умный и вовремя сообразил положить всех на землю. А потому что вдоль этих четырех шагов ширины стояло человек двадцать. Каждый дрался на своем месте и никого не ждал.

Дэн работал у левого склона.

Он убил третьего, развернулся — и почти достал Клыком женщину, которая на него налетела.

(«Голод клинка»: защита отряда не гасит ваши удары по своим.)

Он отвел руку с усилием, всем телом. Костя увидел это через головы. И увидел лицо пацана, когда тот понял, что почти сделал.

Потом Дэна прижали к склону.

Он оказался спиной в глину, с двумя ползунами перед собой. Деваться ему было некуда. Костя рванул к нему и не успевал.

Пацан не полез вверх. Он остался стоять.

(«Крайняя стена»: пути к отступлению нет. Ваш урон повышен.)

Он взял первого не в лапу и не в бок. Он взял его в глотку, снизу, обеими руками на рукояти, и провернул. Костя увидел, как у ползуна с восемью Выносливости голова пошла вбок. Тварь села.

(Убит: Ползун, ур. 8. Крайняя стена. Добивающий удар: Дэн.)

Дэн стоял у склона, весь черный, дышал через рот.

— Костя! — крикнул он. — У стены я сильнее! Ставь меня к стене!

— Нора! — заорал Костя. — Нора, град!

Она обернулась к нему с помоста, которого тут не было, — с камня у обочины, куда влезла, чтобы видеть.

— Шесть стрел! — крикнула она. — Костя, это шесть стрел насовсем!

— Я знаю!

— У меня их сорок шесть!

— Нора!

Она посмотрела на дорогу.

Костя понимал, что она видит. Она видела то же, что и он: четыре шага ширины, сто шестьдесят человек, ползуны идут снизу и с двух склонов. Дальше будет только хуже.

— ВСЕМ ЛЕЖАТЬ! — заорала она. — ВСЕМ НА ЗЕМЛЮ, ЛИЦОМ ВНИЗ! КТО СТОИТ, ТОГО ЗАДЕНЕТ!

Колонна легла.

Она легла не сразу и не вся. Пим орал вдоль дороги, женщины валили детей, кто-то не понял и стоял, пока его не сбили с ног свои. Костя рухнул сам и накрыл щитом двоих, до которых дотянулся.

Нора наложила одну стрелу.

Костя, лежа, видел ее снизу: она стояла на камне выпрямившись, одна во всей колонне, и ни на кого не смотрела: это надо было делать быстро.

Она выстрелила вертикально вверх.

Стрела ушла в темноту между кронами и пропала. Секунду ничего не было.

Потом небо над дорогой стало зеленым.

Костя видел это второй раз в жизни и второй раз не понял, что видит. Сверху, оттуда, где пропала стрела, пошел свет — не луч, а ливень, косой, частый, ровный по всей площади. Он шел медленно, будто вода в стоячем воздухе. Он был зеленый. От него стало светло, как днем.

Он дошел до земли и стал стрелами.

Не превратился на глазах, а просто: вот еще падает свет, а вот уже, за полшага до земли, летят стрелы — настоящие, тяжелые, с гранеными наконечниками. Их сотни.

Они прошли над лежащими.

Костя лежал на дороге, накрыв двоих. Над ним в полуметре шло железо. Он слышал, как оно идет — сплошным шелестом, как крупный дождь по жести.

Ползунов подняло на дыбы.

Град взял их в спину и в бок, сверху, туда, куда никто из отряда не мог достать за две недели. Панцирь держит удар с боку. Панцирь не держит стрелу, которая падает с двадцати метров вертикально.

(«Зеленый град» применен. Расход: 6 стрел безвозвратно.) (Уничтожено: Ползун, ур. 8 — 34. Плеть, ур. 9 — 2.) (Нора: опыт +52%. Костя: опыт +23%. Дэн: опыт +23%. Бьорн: опыт +23%.) (Нора: достигнут двенадцатый уровень. Свободных очков: 2. Сундук уровня доступен.)

Стало тихо.

Костя поднял голову. Дорога впереди была утыкана стрелами, как гребень. Между стрел лежало то, что ими прибило.

Нора села на камне.

Она села мешком, свесив руки. Из носа у нее пошло сразу и сильно. Лук она не выпустила, но держала его на коленях как палку.

Костя добрался до нее по стрелам.

— Живая?

— В глазах темно, — сказала она. — Минуты на три. Так всегда.

Потом она на секунду перестала дышать.

— Костя.

— Что.

— Двенадцатый, — сказала Нора.

Она сказала это в землю, не поднимая головы, и голос у нее сел.

— Сколько тебе не хватало?

— Восемнадцать процентов. Я их три недели добирала. А тут за один выстрел.

Она вытерла нос ребром ладони и посмотрела на кровь.

— Двенадцатый и шесть Силы, — сказала она. — Все, что он просит. Все, кроме искр.

Потом подняла руку и вложила оба очка, не дожидаясь, пока перестанет идти кровь.

(Нора: Интеллект 2 → 3.) (Нора: Интеллект 3 → 4.)

— В Интеллект? — сказал Костя. — Нора, у тебя лук.

— У меня град, — сказала Нора. — Град стоит шесть стрел и три минуты слепоты, и я могу его один раз за бой, потому что после второго я лягу.

Она наконец подняла голову.

— Я хочу два раза, — сказала она. — Сегодня хватило бы двух.

Явиру порвали, пока собирали стрелы.

Она взяла ползуна у самой земли и держала, пока Нора — уже с двумя целыми стрелами в руке, шатаясь — не всадила зубчатую. Вторая тварь зашла ей сбоку и порвала бок.

Бьорн заорал.

Он заорал так, что часть колонны обернулась на него, а не на тварей. Схватился за собственный бок — за то место, где у него не было никакой раны. Его повело.

(«Чужой поводок»: вы чувствуете боль призванной как свою.)

— Бьорн! — Костя пробился к нему. — Бьорн, смотри на меня!

— Ее рвут, — сказал Бьорн сквозь зубы. — Костя, ее там рвут.

— Отзови ее!

— Я не могу ее отозвать! Ошейник не снимается на живой!

— Обернись!

— Я пустой! — заорал Бьорн ему в лицо. — Я в деревне все спустил! Я тебе медведя дал на двадцать минут! Больше нет. Я себе полчаса назад пятерку в Интеллект собрал, и это пятерка, а не сорок!

Костя огляделся.

Дорога была забита. Впереди Пим орал что-то про поворот и не мог протолкнуться. Слева склон, справа склон, сверху плети, снизу ползуны. Сто шестьдесят человек, из которых половина не бойцы, стояли в четырех шагах ширины. Умирали по одному, по двое, по трое сразу.

Лита закрыла детей.

Костя увидел ее в тот момент, когда уже перестал ждать от нее чего-либо. Она стояла у левого склона, на забинтованной ноге. Перед ней в кучу сбились дети из хмариного двора — все, кого успели довести.

Она не позвала на помощь и не оглянулась искать, кто прикроет ее саму. Она встала между детьми и дорогой, как встают не по приказу.

Она подняла обе руки.

Воздух перед ней стал как мутное стекло. Он не блестел и не двигался. Он просто перестал быть воздухом.

(«Полог» применен.) (Участник вне отряда: учтено.)

Три ползуна ударили в него разом и отлетели, как отлетают от бревна.

— Держи! — заорал Костя. — Лита, держи!

— Я держу!

Четвертый прошел сбоку.

Он не пробивал полог. Он его обошел — по склону, справа, туда, куда она не смотрела, потому что смотреть в две стороны она не могла.

Костя увидел это раньше нее.

Он поднял руку. Мир на секунду стал длиннее.

(«Ты не один» активировано.)

Он оказался между ползуном и ближайшим ребенком — в той стойке, в какой надо. Щит был уже поднят.

Челюсть ударила в окованный край.

(Амулет Держателя: удар, направленный в союзника в двух шагах, принят вами.)

Приняло его. Не щитом — им самим.

Челюсть сомкнулась на предплечье выше налокотника. Под кожей щелкнуло. Костя заорал сам, не сдержавшись.

Ребенок за ним остался стоять. Целый.

Костя это увидел раньше, чем почувствовал боль. Вот это и оказалось важнее боли.

В деревне, четыре часа назад, он закрыл щитом девятилетнюю — щит сломал ей руку. Тут он не успел поднять щит вообще. Амулет забрал удар в него, и ребенок стоял целый.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Он добил ползуна двумя ударами левой и остался стоять на этом месте, потому что правая уже не держала.

Значит, вот так, подумал он. Щитом — хуже. Собой — можно.

Он не стал додумывать, к чему это его ведет, потому что додумывать было некогда.

— Бьорн. Свиток.

Здоровяк поднял голову.

— Что?

— Свиток. Достань свиток.

— Костя, он один. Он один, второго не будет, ты сам говорил, что мы его в шахты...

— Бьорн, — сказал Костя. — Достань свиток.

Бьорн полез за пазуху.

Он достал тубус. Тот самый, который лавочник четырнадцать месяцев держал под прилавком, а потом отдал за так, потому что надоело смотреть на него каждое утро.

Он сорвал крышку зубами.

Внутри был не пергамент. Внутри было что-то похожее на слой золы, спрессованный в лист. Когда Бьорн его развернул, лист начал тлеть по краям сам.

— Что делать?!

— Ты друид, — сказал Костя. — Он твой. Читай.

Бьорн прочел.

Он читал вслух и читал плохо, спотыкаясь: читал он в жизни немного, а слова были не те, которыми говорят. Лист прогорал у него в руках снизу вверх. Последние слова он выкрикнул уже над пеплом.

(Свиток использован. Свиток призыва: Огненный элементаль — уничтожен.)

На дороге стало тихо.

Не от страха. Просто на секунду весь звук ушел вниз, в землю, как уходит вода в песок.

А потом в четырех шагах от Бьорна земля треснула и оттуда вышел огонь.

Он вышел столбом, вертикально, с гулом. В этом столбе было что-то, у чего были руки.

(Огненный элементаль. Уровень 14.) (Служитель огня. Подчиняется призвавшему. Время: десять минут.)

Он был выше человека вдвое. У него не было лица. У него была голова, и в ней горело ярче, чем везде. На десять шагов вокруг от него сразу пошел жар. Листья на склоне затрещали.

Люди в колонне закричали и подались назад. Костя понял: сейчас они начнут топтать друг друга от него, а не от тварей.

— СВОЙ! — заорал он во всю грудь. — ОН СВОЙ! ВСЕМ ПРИЖАТЬСЯ К СКЛОНУ, ЛИЦОМ В ЗЕМЛЮ!

Бьорн стоял с обгорелыми ладонями и смотрел на то, что вызвал.

— Что ему сказать? — сказал он тихо.

— Скажи «вперед».

Бьорн поднял руку и показал вдоль дороги, на север, туда, откуда шли.

— Вперед, — сказал он.

Оно пошло.

Дальше десять минут Костя стоял на склоне и смотрел, как горит дорога.

Двоих детей он забрал назад, когда стало ясно, что элементаль работает сам и меч больше не нужен. Держал их левой. Правая от локтя до кисти уже наливалась темным и на вес не годилась.

Элементаль шел по центру, шагом, не быстрее человека. Он не бил и не рубил. Он просто шел. Все, что оказывалось в десяти шагах от него, начинало гореть само.

Ползуны шли на него плотно, как шли всю ночь: им было велено собирать, а не выбирать. Первые двадцать вошли в жар и встали. Панцирь у ползуна плотный, гладкий, мокрый от их же слизи. Он не горел. Он лопался.

Костя видел, как первый раздулся и разошелся по шву на спине. Из него ударило паром.

(Уничтожено: Ползун, ур. 8 — 6.) (Бьорн: опыт +9%. Костя: опыт +4%. Дэн: опыт +4%. Нора: опыт +4%.)

(Уничтожено: Ползун, ур. 8 — 14.) (Бьорн: опыт +21%. Костя: опыт +9%. Дэн: опыт +9%. Нора: опыт +9%.)

— Оно идет на меня, — сказал Бьорн. Он смотрел на свои строки и говорил ни к кому. — Костя, оно идет на меня. Оно мне двадцать один процент за раз.

— Ты призвал. Ты и получаешь.

— А вам девять.

— А нам девять, — сказал Костя. — Мы стоим на склоне и держим детей.

Нора работала за ним.

Она уже видела и уже встала. И делала то, чего Костя от нее в эту минуту не ждал: метила тварей для огня, вместо того чтобы стрелять в них.

— Этого! — крикнула она и всадила стрелу в ползуна, который шел мимо элементаля по обочине, в стороне от жара. — Этого, он уходит!

(«Метка охотника» наложена.)

Элементаль повернул.

Он повернул сам, без команды Бьорна. Костя увидел, как безглазая голова качнулась в сторону зарубки. Потом он сделал два шага в обочину. Ползун лопнул.

(Убит: Ползун, ур. 8. Метка охотника. Добивающий удар: Огненный элементаль.) («Экономия»: стрела не израсходована.)

— Он идет на метку! — заорала Нора. — Бьорн, он идет на мою метку!

— Так меть!

— У меня девятнадцать стрел!

— Так экономь!

Плети попробовали сверху.

Первая ударила в элементаля с дерева, обвила и потянула. Она успела дернуть его один раз. Потом по ней от точки хвата пошло вверх — быстро, как по бечевке, пропитанной маслом. В кроне вспыхнуло. Оттуда посыпалось горящее.

(Уничтожено: Плеть, ур. 9 — 3.) (Бьорн: опыт +14%. Костя: опыт +6%. Дэн: опыт +6%. Нора: опыт +6%.)

Деревья над дорогой занялись с двух сторон.

— Он нам лес подожжет! — крикнула Нора.

— Пусть, — сказал Костя. — Лес отрастет.

Явиру он вытащил сам.

Волчица лежала в двадцати шагах впереди, там, где ее подрали. Встать она не могла. Элементаль шел в ее сторону.

Костя отдал детей женщине и побежал.

«Ты не один» он уже потратил. Рывка не было. Двадцать шагов пришлось пройти ногами, по горячему, мимо лопающихся панцирей.

Он взял ее под живот двумя руками и поднял. Правая отозвалась так, что в глазах поплыло. Поднял все равно. Волчица была тяжелая, как мокрый мешок с песком. И она не издала ни звука — ни тогда, ни когда он ее тащил, ни когда ее бок задел его наплечник.

Бьорн зашипел за спиной.

— Легче! — сказал он. — Костя, легче, я это чувствую!

— Терпи.

Он донес ее до склона и положил.

(«Чужая ноша легче»: броня повышена.) (Готовность: 12%.)

Он прочел строку, лежа рядом с волчицей на горячей земле. И первый раз за всю ночь ответил ей мысленно.

«Да я понял уже. Понял. Пиши, что хочешь».

Явира открыла глаза и посмотрела на него.

Она смотрела недолго, секунду, может, две. Потом отвернулась и стала смотреть, как горит дорога.

Сводка пришла, когда элементаль уже оседал.

(Итог за ночь. Уничтожено на этаже: Ползун, ур. 8 — 358. Плеть, ур. 9 — 31. Костоглоты, ур. 7 — 49.) (Из них вашим отрядом: Ползун — 96. Плеть — 11. Костоглот — 9.) (Опыт за отмеченные убийства начислен ранее.)

Костя прочел вторую строку и первым делом посчитал разницу.

Четыреста тридцать восемь всего. Его отряд взял сто шестнадцать.

Остальные триста двадцать две положили Сивый, болотники с крюками, безымянные шестеро в хвосте, деревенские на частоколе и новенькие, которых привели из мертвого леса вчера утром и у трети которых не было оружия.

Он сидел на горячей земле и думал, что за эту ночь его успели назвать спасителем раз восемь, и что из четырехсот тридцати восьми тварей он лично убил четыре.

А потом встала следующая строка, и он забыл про арифметику.

(Задание выполнено: жители деревни выведены к вратам.) (Учтено: сопровождаемых на выходе — 131 из 163.) (Награда начислена всем участникам обороны.)

(Костя: опыт +60%. Достигнут тринадцатый уровень.) (Дэн: опыт +60%. Достигнут тринадцатый уровень.) (Бьорн: опыт +60%. Достигнут тринадцатый уровень.) (Нора: опыт +60%. Достигнут тринадцатый уровень.) (Рубеж. Тело исцелено. Свободных очков: 1. Сундук уровня доступен.)

Тепло прошло по нему третий раз за сутки.

Оно нашло, что лечить: прокушенное предплечье под наплечником стянуло и отпустило. Костя пошевелил пальцами и понял, что рука опять его.

Он смотрел на строку про награду и складывал в голове то, что складываться не хотело.

Тварей за ночь убили четыреста тридцать восемь. За них ему дали проценты, которых не хватило бы и на половину уровня. А целый уровень ему дали за то, что он довел до врат сто тридцать одного человека из ста шестидесяти трех.

Оно платило не за убитых. Оно платило за доведенных.

Костя сел и посмотрел на своих.

Бьорн стоял на коленях с двумя обгоревшими ладонями и уже целыми. Дэн сидел на склоне между двух женщин, которых всю дорогу прикрывал. Клык он держал на отлете, подальше от них.

— Тринадцатый, — сказал Дэн. — Костя, у нас четыре тринадцатых за одну ночь.

— И восемь сундуков, — сказал Бьорн. — Четыре за двенадцатый и четыре за тринадцатый. Мы их с деревни таскаем.

— Сундуки не трогаем.

— Костя, тут не логово Держателя. Тут дорога.

— Тут дорога в биоме, который перестраивают, — сказал Костя. — Я один раз открыл шесть штук не в том месте. Вы это все на себе носите до сих пор.

Бьорн посмотрел на ошейник на волчице и промолчал.

— А очки вкладывайте сейчас, — сказал Костя. — Как встало, так и вкладывайте, и не спрашивайте меня куда. Вы про себя знаете больше, чем я про вас.

Вложили молча, вчетвером, стоя на горячей дороге среди лопнувших панцирей.

(Костя: Выносливость 7 → 8.) (Дэн: Ловкость 4 → 5.) (Бьорн: Интеллект 3 → 4.) (Нора: Интеллект 4 → 5.)

— В Ловкость все-таки? — сказал Костя.

— Я сегодня у стены стоял два раза, — сказал Дэн. — И оба раза меня спасло то, что я успел отвести руку, а не то, что я сильный.

— А если ты ошибешься с сундуками? — спросил он через секунду.

— Тогда я ошибусь второй раз, — сказал Костя. — Первый уже был.

Нора стояла в стороне, с луком, и в разговор не входила.

— Костяной лук Скорбящей, — сказал ей Костя. — Двенадцатый уровень и шесть Силы. У тебя теперь тринадцатый.

— Я знаю, что там надо.

— У тебя есть и то и другое.

— У меня сто шестьдесят четыре искры, — сказала Нора. — А он двести шестьдесят.

Она сказала это спокойно. А потом села на землю там, где стояла, закрыла лицо руками и сидела так секунд десять.

Никто ее не трогал.

Град она подобрала весь.

Костя видел, как она ходит по дороге между горящих панцирей и выдергивает стрелы, по одной. Целые складывает. Гнутые отбрасывает.

Их было много. Град кладет на землю сотни, и они настоящие, и это единственное в этой Башне, что когда-либо давало ей больше, чем брало. Часть погнулась о панцири. Часть ушла в глину так, что не вытащить. Часть сгорела вместе с лесом.

Она собирала полчаса и собрала восемьдесят одну.

(Стрел в колчане: 81.) («Меткий счет»: порог соблюден. Воля в норме.)

— Первый раз, — сказала она, вернувшись.

— Что первый раз?

— Первый раз у меня полный колчан. Двадцать два дня тут. Вчера было четыре штуки.

Она села рядом и положила колчан между колен.

— Шесть ушло насовсем, — сказала она. — Тех не будет никогда, они в счет не идут. Так что я не радуюсь.

Костя посмотрел на нее.

— Ты радуешься.

— Я не радуюсь.

— У тебя лицо.

— У меня грязное лицо, — сказала Нора и отвернулась.

Лита сидела в стороне, у детей, и не участвовала в разговоре про уровни и лук.

Костя подошел к ней один раз, коротко.

— Ты их не знаешь, — сказал он. Не спросил — сказал, потому что уже понял по лицу у ворот Хмары.

— Не знаю, — сказала Лита. Она смотрела, как мальчишка лет семи держится за подол незнакомой женщины, потому что своей матери у него, кажется, больше не было. — У меня была дочь. Не в этой деревне, давно, в другом месте, до Башни еще.

Она этим и закончила, и Костя не стал спрашивать дальше, потому что было ясно: дальше она не скажет, и не потому, что не доверяет.

Элементаль догорел на девятой минуте.

Он не растворился и не ушел в землю. Он просто стал ниже, потом еще ниже, потом на дороге остался круг спекшейся глины шагов в шесть и запах, от которого чесались глаза.

(Время истекло. Служитель огня отозван.)

Дорога впереди была пустая и черная. По обеим сторонам горел лес, спокойно и без спешки. В этом огне лежало столько лопнувших панцирей, что Костя перестал их различать.

Сзади, за спиной, в трех километрах, поднимались и опускались столбы.

Тум.

— Восемь сундуков, — сказал Дэн, ни к кому не обращаясь.

— Не тут.

— Я и не предлагаю тут! — В голосе у Дэна была почти обида. — Я знаю, что не тут. Я просто считаю, сколько их накопилось.

Пим протолкался к ним сверху, со склона. Он был белый.

— Спаситель, — сказал он. — Врата.

— Что врата?

— Мы дошли. Они за поворотом, четверть часа. — Пим держал висящую руку у груди. Дышал коротко. — Только там...

Он не докончил.

Костя пошел вперед сам.

Он прошел эту четверть часа за десять минут и вышел из-за поворота на площадку перед вратами. На площадке стояли люди — те, кто ушел вперед с первой частью колонны, человек сорок.

Они стояли и не проходили.

Врата были на месте. Две плиты в скале, с той узкой щелью между ними, через которую он входил в этот биом две недели назад.

Щель была затянута.

Она была затянута мясом. Тем самым, красным, в складках, которое медленно поднималось и опускалось. Костя, простоявший вчера полдня в мясной полости, узнал его сразу.

Он поднял руку и прочел.

(Переход закрыт.) (Биом в перестройке. Уровень приводится в соответствие с новой потребностью.) (Выход будет открыт по завершении работ.)

— Костя, — сказала Нора у него за спиной. — Что там написано.

Он опустил руку.

За поворотом, в трех километрах, встала на землю очередная нога.

Тум.

— Написано, что нас не выпустят, пока он не наберет, — сказал Костя.

Он опустил руку и посмотрел на площадку.

Сто тридцать с чем-то человек. Дети из хмариного двора, женщины, новенькие из мертвого леса, у которых до сих пор не было имен для него. Ни один из них не был в его отряде.

Меч у него на боку всю ночь считал иначе.

(Готовность: 13%.)

Глава 4. Не своей смертью

Первым, что сделал Костя на площадке перед вратами, — он пересчитал людей.

Не потому, что не верил системной строке. Строка сказала сто тридцать один. Строка не врала никогда. Он пересчитал потому, что двенадцать лет так делал: сначала считаешь, потом решаешь.

Вышло сто двадцать девять.

Он пересчитал второй раз, медленнее. Обошел площадку по кругу, трогая людей по плечам, чтобы не сбиться. Сто тридцать один.

Двоих он просто не увидел с первого раза, потому что они лежали.

Мясо в щели врат дышало.

Костя подошел к нему близко, шагов на два, и стоял. Красное шло складками, поднималось и опускалось. Оно было теплое — он чувствовал это лицом с двух шагов, как от печи. Вросших в этой стене не было. Только мясо, гладкое, без лиц.

Он поднял руку.

(Переход закрыт.) (Биом в перестройке. Выход будет открыт по завершении работ.)

— Это я уже читал, — сказал он вслух.

Строка постояла и не изменилась.

— Сколько идут работы?

Ничего.

— Что считается завершением?

И тогда оно ответило. Не сразу, секунд через пять, и не так, как отвечало раньше.

(Потребность уровня: 214.) (Собрано: 96.)

Костя прочел это дважды. Потом сел на камень, потому что ноги решили сами.

Двести четырнадцать.

Он смотрел на цифру и складывал то, что складывалось само. Из деревни вышло сто шестьдесят три человека. До врат дошло сто тридцать один. Разница — тридцать два.

А собрано девяносто шесть.

Значит, деревня была не первой. Значит, шестьдесят четыре человека этот этаж собрал до них, где-то там, за рекой, в поселках, о которых Пим говорил «те, что за рекой стояли». Собрал и утащил к ногам. Никто из тех, кто сейчас стоит на этой площадке, об этом не узнал.

И до двухсот четырнадцати оставалось сто восемнадцать.

А их тут было сто тридцать один.

Он сидел на камне и первый раз за трое суток понял механику до конца. От этого понимания ему стало физически холодно в теплом воздухе.

Врата откроются. Обязательно откроются, никакого обмана: Башня не обманывает, она честно пишет условия. Врата откроются, когда наберется двести четырнадцать.

Из тех, кто стоит перед ними.

— Костя, — сказала Нора.

Он поднял голову. Она стояла над ним, с луком за спиной. По лицу у нее было видно, что стоит она уже не первую минуту.

— Ты сидишь на камне и смотришь в пустое место, — сказала она. — Опять.

— Не в пустое.

— Тогда скажи, что там.

Костя открыл рот.

Он даже придумал, как это сказать. И не сказал.

Потому что если он скажет, через час это будет знать каждый из ста тридцати одного. А еще через час они поймут то же, что понял он. Что они не заперты снаружи. Они заперты изнутри — вместе с тем, из чего этот счетчик набирают.

— Там написано, что работы идут, — сказал он.

Нора смотрела на него секунды три.

— Хорошо, — сказала она.

Ушла, и по тому, как она уходила, было ясно: она не поверила ни одному слову и решила не давить.

Лагерь встал сам, без приказа.

Костя потом думал, что это и есть главная разница между людьми, которые тут месяц, и теми, кого привели вчера. Никто ничего не объявлял. Через двадцать минут на площадке горели четыре костра, стояли в кружок мешки, женщины отгородили детей плащами от ветра. Трое деревенских ушли в горелый лес и вернулись с водой.

Хвост площадки заняли новенькие из мертвого леса.

Их осталось четырнадцать из двадцати двух. Они сели плотной кучей, отдельно от всех, и молчали. Костя видел, как один из них разглядывает свои руки — не рану, а именно руки, как будто впервые.

Сивый стоял на краю площадки один, лицом к дороге, и не садился.

Он не садился и через час. Костя подошел к нему в темноте, встал рядом, тоже посмотрел на дорогу.

— Их звали Юр и Ошта, — сказал Сивый.

— Я не спрашивал.

— Ты подошел спросить.

Костя промолчал, потому что это было правдой.

— Юр держал левую сторону пролома, — сказал Сивый. — Ошта правую. Я середину. Мы так четыре месяца стояли, с самого мертвого леса. — Он говорил без выражения, ни на кого не глядя. — Оно нам за них ничего не написало, спаситель. Ни строчки. Я после посмотрел — у меня в отряде пусто. Просто пусто, будто их не было.

— Оно про своих пишет, — сказал Костя. — Про чужих не пишет.

— Значит, они были чужие?

— Значит, оно считает не так, как мы.

Сивый посмотрел на него еще секунду, кивнул, снова отвернулся к дороге.

Больше он в ту ночь не сказал ничего. Но и не ушел. Костя понял, что теперь этот человек в его колонне.

Тум.

Оно пришло в третьем часу, далеко, из-за поворота.

Костя стоял с Пимом у дороги и слушал. Между ударами выходило секунд по десять — раньше было по семь.

— Дальше, — сказал Пим.

— Или медленнее.

— Или медленнее, — согласился Пим. — Спаситель, я по нему время считал и никогда не считал, приближается он или нет. Мне это в голову не приходило, потому что он не приближался.

Он подышал в кулак.

— Я теперь не умею это считать, — сказал он. — Извини.

Тум.

Одиннадцать секунд.

Костя выставил четыре дозора, по трое, и сам взял первый.

Еды не было.

Он понял это, когда женщина от третьего костра подошла и спросила, что раздавать детям. У них было двадцать восемь фляг воды, набранной в горелом лесу. И ни одного куска чего-либо, что жуют. Провизию на четыре дня они с Норой купили в деревне неделю назад. Деревни больше не существовало — вместе с лавкой, лавочником и его чурбаком.

— Скажи, что до утра, — сказал Костя.

— Дети до утра не спросят, — сказала женщина. — Дети спросят через два часа.

— Тогда скажи, что через два часа.

Она посмотрела на него, кивнула и ушла. Костя понял, что это был не разговор про еду. Это была проверка, есть ли у него ответ хоть на что-нибудь.

Ответа не было. Он пошел к своим.

Бьорн сидел у первого костра и не спал.

Он сидел в той позе, в какой сидят люди с болью в боку — чуть подавшись, придерживая рукой то место, где у него не было никакой раны. Явира лежала рядом, вытянувшись. Бок у нее был темный и мокрый. Дышала она часто и мелко.

— Сколько? — спросил Костя.

— Всю ночь так, — сказал Бьорн.

— Я не про это. Сколько до того, как ты сможешь ее убрать?

— Я не могу ее убрать. — Бьорн говорил тихо, чтобы не разбудить тех, кто спал. — Она не уходит, пока не выйдет время, а время у нее вышло еще на дороге. Теперь у нее откат. Из отката она не выйдет, пока не заживет. Она просто лежит, Костя. И я лежу вместе с ней.

Он попробовал усмехнуться, и не получилось.

— А обернуться?

— Пусто, — сказал Бьорн. — С деревни пусто. Ты меня сейчас в медведя не уговоришь ни за что. Мне на это надо спать, а я не сплю, потому что у нее бок.

Костя присел рядом с волчицей.

Она открыла глаза и посмотрела на него — бледные, без зрачков, как разбавленное молоко. Головы не повернула. Она вообще к нему никогда не поворачивала головы, за все четверо суток ни разу. Костя привык считать это ее способом обозначить, кто ей хозяин, а кто просто рядом ходит.

Он положил руку ей на загривок.

Волчица не дернулась.

— Слышь, — сказал Бьорн. — Она тебе разрешила.

— Я заметил.

Костя убрал руку и встал. Если бы не встал, сказал бы что-нибудь лишнее, а лишнего он себе в ту ночь позволить не мог.

Лита и Дэн сидели у второго костра.

Она спала сидя, привалившись к его плечу. Нога у нее была вытянута и лежала на свернутом плаще выше уровня земли — кто-то сделал это правильно и намеренно. Дэн не спал. Он держал плечо неподвижно, смотрел в огонь.

— Ты ее с дороги так и не отпускал? — спросил Костя.

— Она стоять не может, — сказал Дэн. — Ей Хмара неделю запретила. А мы за одну ночь прошли два часа хода, потом бой, потом еще четверть часа до врат. У нее там уже не голень.

— Дай посмотрю.

Дэн подумал и не пустил.

— Ты пустой, — сказал он. — Я слышал, как ты у мальчишки два раза тянул своим дыханием. Не трогай, а то ляжешь сам.

Костя посмотрел на пацана.

Тот сидел с прямой спиной, с чужой женщиной на плече. Шестнадцатилетний, с двумя закрытыми сундуками за пазухой, с проклятым ножом, из-за которого час назад чуть не порезал своих. И он только что запретил командиру лечить раненую, потому что командир не в состоянии.

— Ладно, — сказал Костя.

— Ладно?

— Ты прав. Не трогаю.

Дэн выдохнул и, кажется, сам удивился, что его послушали.

Тум.

Мальчишку принесли к четвертому костру перед рассветом.

Ему было лет пятнадцать, из деревенских, и он был один из тех двоих, кого Костя не увидел при первом подсчете. Его несли двое, на плаще, взявшись за углы. Он не кричал. Это было хуже всего — что он не кричал.

Костя подошел и опустился рядом на колени.

Нога у мальчишки была прокушена выше колена, четырьмя днями раньше это была бы работа на четверть часа. Сейчас вокруг раны шло темное, натянутое, блестящее. От ноги пахло.

Он это знал по своим двенадцати годам. Знал достаточно, чтобы понимать: тут нужен человек с инструментом, с огнем, с тем, что заливают внутрь и что режут снаружи. И нужен был он четыре часа назад.

— Хмара бы это взяла, — сказал кто-то за спиной.

— Взяла бы, — сказал Костя.

Он положил ладонь мальчишке на грудь и потянул из себя.

(«Второе дыхание» применено.)

Пошло тяжело.

Оно всегда шло тяжело, но тут оно уперлось. Костя чувствовал, как из него забирают. И чувствовал, что забранное уходит не туда, куда надо. Оно шло в ногу и там растворялось, как вода в песке. Не находило, за что взяться.

(Цель стабилизирована.) (Внимание: повреждение вызвано заражением, а не уроном. Восстановление жизненных сил не устраняет причину.) (Ваш резерв: 3/10.)

Костя прочел строку и не поверил ей.

Он вытер лоб рукавом, подождал полминуты, пока перестанет плыть в глазах, и потянул второй раз.

(Ваш резерв: 0/10.) (Цель стабилизирована. Причина не устранена.)

Мальчишка открыл глаза, посмотрел на Костю совершенно ясно и спросил, скоро ли откроют врата.

— Скоро, — сказал Костя.

К утру он умер.

Не в бою. Не от челюсти, не от подушки размером с телегу, не от того большого, что ходило по залу с коконами. Он умер на плаще у четвертого костра, в двадцати шагах от врат. Оттого что в отряде из ста тридцати одного человека не оказалось ни одного, кто умеет резать и заливать.

(Выбыл: Ерш.)

Костя прочел строку и понял, что даже имени его не спросил.

Строка не пришла одна.

Не понятно было, почему у него не было класса. Хотя у Дэна он был.

(Собрано: 97.)

Он сидел на земле, пустой до нуля, смотрел на эту цифру. И очень отчетливо соображал, что Башне неважно, как именно. Челюстью, подушкой или гнилой ногой у костра — счетчик считает одинаково.

Мальчишку они не отдали.

Костя встал, дошел до Бьорна и разбудил его ногой, потому что руками уже не мог.

— Клинок, — сказал он.

Бьорн сел сразу, как садятся люди, которые спали в поле двадцать лет.

— Кого?

— Никого. Ерша. Он умер полчаса назад.

Здоровяк посмотрел на него, потом на плащ у костра.

— Ты хочешь его отпустить, — сказал он.

— Я хочу, чтобы его не подняли и не пустили в дело, — сказал Костя. — Как там написано. Слово в слово.

Клинок исповедника лежал у Бьорна под рукой. Бьорн взял его двумя руками, и синяя нитка по лезвию проступила сама, без замаха.

Он подошел к плащу и постоял над ним долго.

— Костя, — сказал он. — Я его первый раз так применяю. По человеку, который уже.

— Знаю.

— Оно вообще на мертвых работает?

— Не знаю, — сказал Костя. — Проверим.

Бьорн ударил один раз, коротко, в сердце, сквозь плащ. Ему хватило одного: штрафа у него больше не было, а клинок был легендарный.

(«Отпущение» применено.) (Ерш: не будет поднят и не пойдет в дело.)

И следом, отдельной строкой, встало то, чего Костя не ждал вообще.

(Собрано: 96.)

Он смотрел на цифру и не сразу понял, что она уменьшилась.

Потом понял.

Он поднялся с земли, обошел костер и встал так, чтобы никто из спящих не видел его лица. Лицо у него в эту секунду было не то, которое можно показывать людям, идущим за тобой.

Счетчик отдал назад.

Значит, отпущенный клинком в счет не идет. Значит, из двухсот четырнадцати можно вычитать. Значит, у них есть один способ, всего один. Вовремя добивать своих мертвых легендарным двуручником, пока Башня не успела их записать.

Он стоял в темноте и считал, сколько раз этот способ сработает на ста тридцати одном человеке. Арифметика в этом деле работала не в их пользу.

Сундуки он открыл сам, на рассвете, никому не сказав заранее.

Два своих.

Он сел на тот же камень, где сидел ночью, поднял строку и держал ее перед глазами дольше, чем нужно, чтобы прочесть.

(Сундук уровня. Доступен: 2.)

Логово мертвого Пастыря было в двух днях позади и на четырех уровнях ниже. Тут была площадка, костры, дети под плащами. И мясо в щели, которое дышало и считало. По всем признакам открывать было можно.

Костя все равно сидел и не открывал. И сам понимал, почему.

Не потому, что боялся проклятия. Потому что ночью он ничего не смог сделать для мальчишки по имени Ерш и очень хотел, чтобы теперь ему что-нибудь дали. А он за четверо суток твердо усвоил: когда очень хочешь, чтобы дали, — самое время проверить, за что.

Он открыл оба.

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Наручи поручителя. Пара. Уровень предмета: 13. Прочность 10/10.) (Броня: +4 к каждой руке.) (Особое свойство «Под руку»: когда вы принимаете удар вместо другого, наручи держат так, будто их прочность вдвое выше. На удары, направленные в вас, свойство не действует.) (Обременений нет.)

Костя надел их прежде, чем открыл второй.

Они сели на предплечья как надо, до локтя. Встали в тот самый стык между налокотником и краем доспеха, куда четыре часа назад вошла челюсть. Кожа под пластинами была толстая, простеганная. Он подумал: будь эта пара на нем ночью, предплечье осталось бы целым.

Свойство он прочел трижды, чтобы запомнить.

Не тогда, когда бьют его. Только тогда, когда он подставляется вместо другого.

Меч бил вдвое по тем, кто ранил его людей. Щит гасил две трети, если он закрывал не себя. Амулет забирал в него чужой удар. Теперь и наручи держали вдвое, но лишь пока он стоял вместо кого-то.

Костя сидел на камне с четырьмя вещами, каждая из которых работала в одну и ту же сторону, и очень старался не думать о том, что это уже не совпадение.

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Малый набор лекаря. Игла, нить жильная, щипцы, склянка едкой воды, шесть полос чистого полотна.) (Обременений нет.)

Костя долго смотрел на второй.

Потом закрыл лицо руками, как Нора вчера на дороге, и просидел так секунд десять.

Набор лекаря. Игла, нить, щипцы, едкая вода. Именно то, чем режут и заливают. Именно то, чего у них не было четыре часа назад у четвертого костра.

И то, чего он не открыл ночью, потому что сам запретил.

— Костя.

Нора села на камень рядом. Не напротив — рядом, плечом. Это было не случайно: напротив садятся спрашивать, а рядом садятся, когда уже не спрашивают.

— Что там было?

Он развернул полотно и показал ей иглу.

Нора посмотрела на иглу, потом на четвертый костер, где на плаще уже никого не было, потом опять на иглу.

— Ты не мог знать, — сказала она.

— Я это уже слышал. Про Хмару.

— И тогда было правда, и сейчас правда.

— Нора, — сказал Костя. — Я запретил открывать сундуки, потому что один раз попал. Один раз. И из-за этого одного раза я четверо суток таскал за собой восемь закрытых коробок, в одной из которых лежало вот это.

Он держал иглу двумя пальцами. Рука у него не дрожала, и от этого было хуже, чем если бы дрожала.

— Осталось шесть, — сказала Нора.

— Что?

— Шесть сундуков. У Дэна два, у Бьорна два, у меня два. — Она смотрела прямо. — Ты можешь сказать нам открыть.

— Могу.

— Так скажи.

Костя посмотрел на площадку.

Сто тридцать человек. Четыре костра. Дети под плащами. Мясо в щели, которое считает и уже записало девяносто шесть.

— Открывайте, — сказал он. — Все. Сейчас.

И вот тут Нора не встала.

Она сидела рядом, плечом, и не двигалась. Костя через несколько секунд понял: она собирается сказать что-то, о чем думала не одну ночь.

— Сначала ты скажешь мне цифру, — сказала она.

— Какую цифру.

— Ту, которую ты читаешь в пустом месте справа от себя с восьмого этажа. — Она не повысила голос ни на полтона. — Костя. Я тебе в деревне сказала: скажи до того, как станет поздно. Ты не сказал. Сегодня ночью у нас умер человек, которого можно было зашить, и у тебя было чем, и ты не знал. Я не хочу второй раз узнавать что-то важное на сутки позже.

Костя молчал.

— Курт видел эту цифру, — сказала Нора. — В полости. Я стояла в двадцати шагах и слышала не все, но слышала достаточно. Он тебе что-то сказал перед самым уходом. После этого ты трое суток спишь по два часа.

— Ты слышала?

— Я охотник, — сказала Нора. — Я слышу лучше, чем вы все, и вы почему-то каждый раз это забываете.

Костя посмотрел на мясо в щели.

Оно поднималось и опускалось спокойно, как дышит спящий. В нем было записано девяносто шесть человек. Один из них — мальчишка по имени Ерш, который не пошел в дело только потому, что у Бьорна оказался нужный меч.

— Она называется Готовность, — сказал Костя.

Он услышал, как рядом Нора перестала дышать.

— У меня она сейчас тринадцать процентов, — сказал он. — Она растет, когда я беру на себя чужое. Не когда убиваю. Когда несу.

— Что она делает на ста?

— На ста за тобой приходят, — сказал Костя. — Как за Куртом.

Нора сидела очень тихо.

— Тринадцать, — сказала она наконец.

— Тринадцать.

— Четверо суток назад было четыре.

— Да.

— Костя. — Она повернулась к нему всем телом. — Ты за эту ночь двоих детей нес на руках, девчонку со сломанной рукой нес, волчицу вытащил из-под огня, мальчишку дважды тянул и себя выпил до нуля. Ты понимаешь, что ты делал все то, от чего оно растет?

— Понимаю.

— И будешь дальше?

Костя не ответил.

Он не ответил, потому что за спиной у них в эту секунду заорал Дэн. А Дэн за четверо суток ни разу не орал просто так.

Они обернулись оба.

Дэн стоял у второго костра, над раскрытым сундуком. В руках он держал что-то, чего Костя с тридцати шагов разобрать не мог. Рядом Бьорн уже вставал с земли. Лита, забинтованная, поднималась на одной ноге, опираясь на плечо женщины.

— Костя! — заорал Дэн через площадку. — Костя, иди сюда! Тут не проклятие!

— А что?!

— Тут письмо!

Глава 5. Условия

Письмо было не письмо.

Костя это понял, когда дошел до второго костра и Дэн сунул ему в руки то, что держал. Не пергамент, не бумага. Тонкая пластина из чего-то вроде рога, серая, теплая, размером в две ладони. Надписи на ней не было вообще.

— Ты сказал, письмо.

— А ты прочти, — сказал Дэн.

Костя взял пластину в обе руки.

(Печать Ордена Стоящих. Личное. Адресат: Константин.) (Прочитано будет один раз. После прочтения печать погаснет.)

— Оно у тебя в сундуке лежало, — сказал Костя.

— В моем. За тринадцатый уровень. — Дэн стоял рядом. Голос у него был не тот, каким он орал через площадку. — Костя, оно лежало в моем сундуке, а адресовано тебе.

Костя посмотрел на пластину.

Потом на Дэна. Потом на площадку, где горели четыре костра и спали сто тридцать человек.

— Читай вслух, — сказал он. — Мне надо, чтобы кто-то еще слышал.

Дэн мотнул головой.

— Тут написано «личное».

— Читай вслух, я сказал.

Пацан взял пластину и стал читать.

(Константин. Мы знаем, что у тебя есть счетчик, которого не должно быть, и знаем, до какого числа он однажды дошел. Мы не станем объяснять, откуда. Считай это условием разговора.)

Дэн остановился и посмотрел на Костю.

Костя стоял и держал лицо. За спиной у него спала Нора и еще люди, которым это слышать было незачем.

— Дальше, — сказал он.

(Мы можем убрать с твоей дороги того, кто идет по северной половине. Не убить. Ему будет сказано отойти, и он отойдет, потому что ему говорят с того места, откуда мы говорим редко.)

(Условие: ты идешь в город. Немедленно. Сам.)

(Второе условие: мы не выводим твоих людей. Мы не кормим твоих людей. Мы не поднимаем твоих раненых. Все, что мы даем, — это один человек на четвертом этаже. Наш лучший проводник. Он проведет тебя через пещеры так, как их не проходят, и ты дойдешь до города за двое суток вместо девяти. Больше от нас ничего.)

(Третье. Мы не спрашиваем, согласен ли ты. Врата на четвертый этаж откроются через час и пропустят твой отряд. Только отряд.)

(Печать погасла.)

Пластина в руках у Дэна стала холодной, серой, мертвой. Надписи на ней не было, как и вначале.

Первым сказал Бьорн, и сказал коротко.

— Это не предложение.

— Нет, — сказал Костя.

— Это уведомление.

— Да.

Нора уже стояла рядом. Костя не слышал, как она подошла. Она вообще всегда так подходила, и за четверо суток он к этому не привык и не собирался.

— Они знают про твою цифру, — сказала она.

— Знают.

— Костя, я вчера была единственным человеком в Башне, который это знал, кроме тебя и Курта в стене. — Она говорила тихо. — Сутки даже не прошли.

— Я понял.

— Ты не понял. Ты думаешь, кто-то проболтался. А я думаю, что они видят.

Костя посмотрел на нее.

— Курт видел потому, что он стал частью Башни, — сказала Нора. — Он сам так сказал: я теперь немножко Башня. Если эти видят то же самое — что они такое?

Ответа не было ни у кого, и они стояли молча, пока не заговорил Пим.

Он подошел от третьего костра, весь серый от бессонной ночи. Руку ему кто-то все-таки затянул на перевязь.

— Спаситель, — сказал он. — Я слышал.

— Много слышал?

— Все. — Пим потер лицо здоровой рукой. — Я двадцать два года привратник. У меня уши работают лучше, чем все остальное.

Костя ждал.

— Иди, — сказал Пим.

— Пим.

— Иди, — повторил привратник. — Ты меня послушай, а потом решай. Он уже двое суток к нам идет.. Он придет к вечеру. И когда он придет, эта площадка станет тем же, чем стала деревня. Только быстрее: тут ни частокола, ни домов, ни куда деваться.

— А если я уйду, он отойдет?

— Так они и написали.

— А если они соврали?

Пим посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда я умру в тот же вечер, что и без тебя, — сказал он. — Только у меня будет на четверых бойцов меньше, а у тебя — целый отряд живой. Считай сам, ты умеешь.

Костя думал.

Он сел на камень, тот же самый, где сидел ночью. Думал. Получалось скверно во всех направлениях.

Если он остается — четверо бойцов тринадцатого уровня против того, у кого восемнадцатый и восемь ног. Это уже пробовал Хорн, с двенадцатью бревнами и четырьмя месяцами подготовки. Хорн потерял отряд. Если он остается, к вечеру счетчик в щели врат дойдет до двухсот четырнадцати. Врата откроются. Выйти в них будет некому.

Если он уходит — Пастуху говорят отойти. Сто тридцать человек стоят на площадке живые, без еды, без лекаря, с закрытыми вратами и без единого бойца выше десятого уровня, кроме Сивого.

— Сивый, — сказал Костя вслух.

Тот стоял у дороги, где стоял всю ночь, и повернулся сразу, будто ждал.

Договорились они быстро.

Костя потом думал, это неприлично мало времени для такого разговора, и что в его прежней жизни на согласование любой бумажки уходило больше.

— Я останусь, — сказал Сивый.

— Я тебя не просил.

— Ты меня и не будешь просить. Ты бы полчаса ходил вокруг и подбирал слова. — Сивый переложил двуручник. — Я тут самый сильный после тебя. Пим им нужен: они его знаюта. Я нужен потому, что умею стоять в проломе. Все, спаситель. Иди.

— У тебя тринадцатый?

— Четырнадцатый. И у меня нет ни отряда, ни знамени, ни волчицы. — Он посмотрел на площадку. — Зато у меня есть сто тридцать человек, которые больше никуда не пойдут. Идти некуда. Значит, будем строить тут.

— Тут камень.

— Камень тоже строят, — сказал Сивый. — Юр был каменщик. Я у него смотрел, учился.

Он сказал это ровным голосом, и Костя понял, что вот это и есть его способ не оставлять их мертвыми.

Сундуки открыли все шесть, на рассвете, у второго костра.

Костя велел садиться в кружок и держать все, что выпадет, на виду. Чтобы никто потом не думал, что кому-то досталось больше.

Первым открыл Бьорн.

(Сундук уровня открыт. Получено: 60 искр.) (Обременений нет.)

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Пояс держащего. Редкий. Уровень предмета: 13. Прочность 8/8.) (Броня: +3. Выносливость: +1.) (Особое свойство «Второе дыхание зверя»: время в обороте увеличено на четверть.) (Обременений нет.)

Бьорн прочел последнюю строку и не сказал ни слова. Просто надел пояс поверх лопнувшей рубахи и стал сидеть в нем. А пояс от Костоглота, который когда то был на нем, давно утратил свою прочность.

Дэн открыл свои.

(Сундук уровня открыт. Получено: 45 искр.)

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Наплечье ловчего. Редкий. Уровень предмета: 12. Прочность 6/6.) (Броня: +2. Ловкость: +1.) (Особое свойство «С обратной стороны»: первый удар из-за спины противника наносит дополнительный урон. Не работает, если противник вас видел в последние три секунды.) (Обременений нет.)

— Вот это мое, — сказал Дэн.

Он сказал это очень тихо и очень уверенно. Костя первый раз увидел, как пацан радуется вещи.

Нора открыла последней.

(Сундук уровня открыт. Получено: 85 искр.) (Обременений нет.)

Она посмотрела на цифру и медленно выдохнула.

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Наперсток тянущей. Редкий. Уровень предмета: 13.) (Особое свойство: расход стрел на «Зеленый град» снижен с шести до четырех.) (Обременений нет.)

— Восемьдесят пять, — сказала Нора.

— И наперсток, — сказал Бьорн.

— И наперсток. — Она надела его на средний палец правой, тот, которым тянут тетиву. Подвигала пальцем, привыкая. — Две стрелы обратно. Каждый раз.

Потом подняла глаза и посчитала вслух. Считать вслух было ее привычкой, когда цифры шли в ее пользу.

— У меня было сто шестьдесят четыре. Стало двести сорок девять. — Она замолчала.

— Лук стоит двести шестьдесят.

Никто ничего не сказал.

Одиннадцать искр. Она сидела с двумястами сорока девятью в кармане и одиннадцатью недостающими. На площадке перед закрытыми вратами, в двух днях пути от единственной лавки, которая у нее была.

— Я не буду просить, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Костя.

— Я просто говорю вслух, чтобы больше об этом не думать.

Считали общее.

Костя заставил свести все в одну кучу. Уходить на четвертый этаж, не понимая, сколько у них есть, он не собирался.

(Общий счет отряда: 331 искра.) (Личные: Костя — 100. Дэн — 145. Бьорн — 160. Нора — 249.) (Итого доступно: 985 искр.)

Девятьсот восемьдесят пять.

Больше, чем у них было за все время. Костя смотрел на эту цифру и очень хорошо понимал, откуда она взялась. Сто шестьдесят три человека шли всю ночь по южной дороге. Тридцать два не дошли. Он за это получил уровень и восемь сундуков.

— Двести из общего отдаем тут, — сказал он.

Бьорн поднял голову.

— Кому?

— Пиму и Сивому. Сто и сто.

— Костя, — сказала Нора. — Двести из трехсот тридцати одной.

— Да.

— Мы идем в пещеры. Там ни воды, ни еды. И мы платим за все, потому что мы там никто.

— Да.

— Ты понимаешь, что мы уходим с сотней с небольшим на пятерых?

— Понимаю, — сказал Костя. — А они остаются на камне: без еды, без стены, без лекаря. Им надо купить у первого же торгового отряда хотя бы соль и хотя бы гвозди. Иначе они тут не построят ничего, а просто сядут.

Он посмотрел на нее.

— Нора. Я всю ночь читал в углу зрения, что оно платит мне за доведенных. Так вот я их довел до площадки, и площадка оказалась не тем местом, куда доводят.

Нора помолчала.

— Двести, — сказала она. — Из общего. Не из личного.

— Из общего.

— Тогда ладно.

(Передано: 100 искр. Получатель: Пим.) (Передано: 100 искр. Получатель: Сивый.) (Общий счет отряда: 131 искра.)

Пим держал искры в здоровой руке и смотрел на них так, будто ему дали не деньги, а поручение.

— На гвозди, — сказал Костя.

— Я понял, — сказал Пим. — Я двадцать два года ворота держал, спаситель. Я знаю, с чего начинают.

Литу привели к вратам последней.

Она не могла дойти сама. Ее вели Дэн с одной стороны и та женщина с двумя детьми — с другой. Нога у нее была уже такая, что Костя посмотрел один раз и достал набор, не спрашивая.

Резерва на дыхание у него не было. Резерва у него не было с ночи, и до утра он не восстановился. Это уже не имело значения: теперь у него были щипцы, игла, жильная нить, склянка едкой воды и шесть полос чистого полотна.

Он резал сорок минут.

Он делал это руками, без единой системной строки, потому что Система за такое строк не пишет. Лита не орала. Она держалась за плечо Дэна и кусала полотно. Один раз, на самом плохом месте, сказала ему что-то короткое и грязное. Дэн ответил, что понял, но пусть держится дальше.

Костя залил рану едкой водой и стянул нитью. Нога стала выглядеть так, как выглядит нога, а не колода.

(Обработано вручную. Заражение остановлено.) (Малый набор лекаря: расход. Осталось: нить, щипцы, четыре полосы полотна.)

— Он умер, — сказала Лита.

— Кто?

— Мальчишка. Ерш. — Она смотрела в потолок, вернее, туда, где на этаже полог. — Ему ты этого не сделал, потому что у тебя не было. А у меня то же самое, и мне ты помог. Я это буду помнить, спаситель, и мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Костя.

Врата открылись за час, как было написано.

Мясо в щели не порвалось и не сгорело. Оно втянулось — медленно, складками, как втягивается что-то живое, которому велели. За ним оказался проход в скалу, узкий и темный. Оттуда потянуло холодом и сыростью после четырех дней жары.

(Переход открыт распоряжением Ордена Стоящих.) (Пропуск: отряд «Спаситель» — 4 участника.) (Прочие: доступ отсутствует.)

Костя прочел вторую строку дважды, и до него дошло.

Четыре участника.

Он обернулся на Литу, которая стояла на свежезашитой ноге, держась за Дэна.

— Она не в отряде, — сказал он вслух.

— Я не в отряде, — сказала Лита.

Костя развернулся к вратам и заговорил с ними.

— Она с нами четвертые сутки. Она держала полог над детьми. Она тянула силу из Держателя, когда мне ломали руку. Ей упало сто искр с Пастыря — значит, вы ее посчитали.

Ничего.

— Я ее не оставлю на камне с зашитой ногой.

Ничего.

И тогда Нора сказала то, до чего Костя не додумался. Думал он в эту минуту как человек, а не как игрок.

— Костя. Позови ее в отряд.

Он посмотрел на нее.

— Позови. Словами. Как ты меня в мертвом лесу позвал.

Костя повернулся к Лите.

— Лита, — сказал он. — Иди в мой отряд.

Она стояла на одной ноге.

— Ты меня четвертые сутки за собой таскаешь и только сейчас спросил, — сказала она.

— Спрашиваю.

— Я травила твоего носильщика.

— Я помню.

— Я на втором этаже хотела, чтобы ты сдох.

— Это ты уже говорила. — Костя не отвел глаз. — Ты идешь или нет? У меня врата открыты, и мне сказали, что на час.

Лита посмотрела на площадку. На сто тридцать человек, на четыре костра, на Пима с рукой на перевязи, на Сивого у дороги.

Потом на детей из хмариного двора, которых она вчера закрыла собой.

— Иду, — сказала она.

(Лита присоединилась к Отряду. Класс: Чернокнижница. Уровень 11.) (Состав отряда: 5.) (Пропуск: отряд «Спаситель» — 5 участников.)

— Одиннадцатый, — сказал Дэн. — Костя, она одиннадцатого. Она с нами тринадцатыми пойдет одиннадцатым.

— Она пойдет, — сказал Костя.

Прощание вышло короткое. Часа было мало, а все, что можно было сказать, сказали еще ночью.

Пим стоял у прохода и не подошел.

Сивый подошел.

— Спаситель, — сказал он. — Ты вернешься?

Костя открыл рот, чтобы сказать «да».

И вспомнил Курта в стене: не обещай мне ничего, ты потом будешь это обещание таскать, и оно тебя пережмет в самом неудачном месте.

— Я приду за вами, если смогу прийти, — сказал он. — Обещать не буду. Мне один человек объяснил, почему.

Сивый кивнул.

— Хороший ответ, — сказал он. — Юр и Ошта.

— Юр и Ошта, — сказал Костя. — Юр слева.

— Юр слева.

Они прошли в щель по одному: первым Бьорн с волчицей на руках, за ним Нора, за ней Дэн с Литой, последним Костя.

За спиной у него мясо начало сходиться обратно, и он это слышал.

Четвертый этаж был холодный.

Это было первым, что Костя почувствовал, — не темнота, не запах, а именно температура. Он четыре дня жил в тепле, которое шло от стен. Стены дышали Куртом и полутора сотнями таких, как он. Тут тепла не было.

(Этаж четвертый. Пещеры.) (Класс биома: холодный камень.)

Проход вывел их на карниз над пустотой.

Костя поднял факел и не увидел ничего, кроме того, что пустота большая. Свет ушел вниз и не нашел дна, ушел вверх и не нашел потолка. Стало понятно: они стоят внутри чего-то, во что деревня с частоколом влезла бы целиком и не заняла бы середины.

Потом он опустил факел и посмотрел на стену рядом.

Стена была в дырах.

Они шли рядами, друг над другом, размером с человека каждая. В них была видна кладка — обработанная, со следами инструмента. Кто-то это долбил. Долго и много.

— Это шахты, — сказала Нора.

— Это не шахты, — сказал Бьорн.

Он стоял с волчицей на руках и смотрел не на дыры, а вниз, где свет не доставал.

— Шахты идут за жилой, — сказал он. — А эти идут рядами, как соты. Я двадцать два года у воды и такого не видел. Но скажу так: этак копают, когда роют не за чем-то. Так копают, когда роют, чтобы было куда положить.

Костя посмотрел на ближайшую дыру.

Она была пустая.

Следующая была пустая.

В третьей что-то было. Костя поднял факел выше, три секунды разбирал, что видит, потом перестал разбирать и опустил факел.

Он не сказал вслух. Дэн стоял в двух шагах и держал Литу. Ему было шестнадцать, и за последние сутки он уже видел достаточно.

— Идем по карнизу, — сказал Костя. — Не смотреть в дыры. Никому.

— Костя, — сказал Дэн.

— Не смотреть, я сказал.

Лагерь они увидели через сорок минут хода.

Он лежал внизу, на широком уступе, и виден был издалека. Там горел огонь — не факелы, а настоящий кузнечный, желтый, живой. Костя смотрел на него с карниза и вдруг понял, что стоит и не двигается. Стояли все пятеро.

Они четверо суток шли на огонь, который жег деревню.

А этот огонь просто горел, потому что в нем что-то делали.

— Там люди, — сказала Нора.

— Много?

— Много. Сто, может, больше. — Она смотрела, сложив ладонь над глазами. — Костя, там навесы. И там что-то жарят, я отсюда чую.

Дэн сглотнул так, что было слышно.

— Мы сутки не ели, — сказал он.

Лагерь звался Нижний Отвал.

Костя узнал это, когда они спустились по вырубленным в камне ступеням и вышли на уступ. Над проходом висела строка, которую видел каждый входящий.

(Стоянка «Нижний Отвал». Четвертый этаж.) (Нейтральная территория. Нападение на территории стоянки блокируется.) (Услуги предоставляются за искры.)

Костя прочел третью строку и понял, что тут будет дорого.

Лагерь стоял в три ряда.

Кузница у самой стены — открытая, с наковальней под навесом. Кузнец в ней был не игрок, а тот, кого Курт называл неписью: коренастый, с руками как у Бьорна. Он бил по железу и не поднял головы, когда они прошли.

Таверна в середине, если это можно было назвать таверной: длинный навес, четыре стола из горбыля, очаг. На очаге в самом деле что-то жарилось, и от этого запаха Костя впервые за сутки почувствовал, что у него есть желудок.

А третьим была лавка, и лавка Косте не понравилась.

В ней не было торговца.

Была стойка, вырубленная из камня. Над стойкой висело окно строк. Все.

(Лавка Стоянки. Обслуживание автоматическое.)

Он подошел и поднял руку. Окно развернулось.

(Провизия на сутки, на одного: 4 искры.) (Место у очага, ночлег до утра, на одного: 6 искр.) (Вода, фляга: 1 искра.) (Факел смоляной: 2 искры.) (Мазь от каменной сыпи: 12 искр.) (Кирка учебная: 20 искр.) (Светильник шахтерский, масляный, горит шесть часов и не гаснет на сквозняке: 55 искр.)

Костя посчитал сразу, потому что теперь считал всегда.

Пятеро. Провизия на сутки — двадцать искр. Ночлег на пятерых — тридцать. Итого пятьдесят за одну ночь и один день.

У них было сто тридцать одна в общем.

— Две ночи, — сказал он вслух. — У нас тут две ночи, и потом мы нищие.

— Или одна ночь и один светильник, — сказала Нора.

— Зачем нам светильник за пятьдесят пять?

Нора кивнула на стену, туда, откуда они пришли, где рядами шли дыры.

— Затем, что у нас десять факелов по два часа, — сказала она. — А тут, Костя, нет ни солнца, ни полога. Тут вообще ничего нет. Ты факелы жег в джунглях, а тут ты будешь жечь их постоянно.

Костя стоял перед каменной стойкой и понимал, что она права. Пятьдесят пять искр за железную лампу — это не жадность лавки, а цена жизни на этаже, где нет света.

А потом окно строк само поменялось, без его руки.

(Доступны задания стоянки.)

Он поднял голову.

(Задание: Проходка. Отбить и вынести двадцать корзин руды из ходов третьего сектора. Награда: 40 искр. Опасность: гоблины, ур. 9–11.)

(Задание: Гнездо. Выжечь паучью кладку в старом штреке. Награда: 90 искр, редкий предмет. Опасность: паук-серебряк, ур. 14. Требуется отряд.)

(Задание: Пропавшая смена. Шесть человек не вышли из ходов четвертого сектора девять суток назад. Найти и вернуть, либо принести жетоны. Награда: 150 искр. Опасность: неизвестна.)

Костя дочитал третье и остановился на слове «девять».

Девять суток. В темных ходах четвертого этажа, про которые Курт в пади сказал ему: там люди бродят кругами трое суток, а потом садятся и не встают.

Он смотрел на строку и уже знал, что возьмет это задание. И знал, что делать этого нельзя: у них двое суток на дорогу до города и пятеро человек, из которых один одиннадцатого уровня с зашитой ногой, а второй тащит на руках волчицу.

— Костя, — сказал Бьорн. — Не смотри на третье.

— Я не смотрю.

— Ты смотришь.

— Я смотрю на цену, — сказал Костя. — Сто пятьдесят. Нам не хватает одиннадцати до лука Скорбящей, и у нас нет даже на одну ночь с ужином, а тут сто пятьдесят просто лежат и ждут, пока их возьмут.

Нора рядом очень медленно повернула к нему голову.

— Ты сейчас это вслух сказал зачем? — спросила она.

— Потому что я сам себя ловлю на этом второй раз за пять минут, — сказал Костя. — Сначала лавка, теперь задание. Я считаю чужую смерть в искрах, Нора. Мне надо, чтобы кто-то меня об этом стукнул, если я снова начну.

Ответить он не успел, потому что в проход над ступенями вошла гильдия.

Их было сорок с чем-то.

Они входили по двое. Не как люди, которые пришли поесть, а как те, кому тут все известно и все привычно. Кузнец под навесом поднял голову впервые с тех пор, как Костя его увидел.

Впереди шли трое в шкурах. Костя опознал их раньше, чем прочел строки: за четверо суток он привык видеть такие плечи только у одного человека.

Друиды. Трое, и все трое крупнее Бьорна.

За ними воины — десяток, в железе, с большими щитами, каких Костя не видел ни у кого, включая себя. Потом берсерки. Их было много, у каждого топор или молот на длинной рукояти, и ни один не смотрел по сторонам.

На шкурах, на щитах и на плащах у всех был один и тот же знак: два перекрещенных кайла и над ними шестиугольник.

(Гильдия «Шестая Жила». Одна из шести крупных городских гильдий.) (Средний уровень отряда: 21.)

Костя прочел «двадцать один» и почувствовал, как у него в животе стало пусто.

Двадцать первый средний. Не лучший — средний.

Их отряд из пятерых, в котором самый сильный он сам на тринадцатом, стоял у каменной стойки. Мимо проходили сорок человек, каждый из которых сильнее их всех вместе.

Один из друидов, проходя, глянул на Бьорна.

Глянул сверху, потом на волчицу у него на руках, потом на порванный бок. И приостановился.

— Ошейник сними, — сказал он. — Она с ним не зарастет.

Глава 6. Сыч

Ошейник Бьорн не снял.

Друид «Шестой Жилы» ушел со своими к дальним столам, даже не обернувшись посмотреть, послушались его или нет, а Бьорн остался стоять с волчицей на руках и стоял так минуты две.

— Он врет? — спросил Дэн.

— Он не врет, — сказал Бьорн.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что я это сам понял еще на дороге и не хотел понимать. — Бьорн опустился на камень и уложил Явиру рядом. — Ошейник ее держит. Она из-за него не уходит и не растворяется. А зарастают у меня только те, кого нет.

Он положил руку на темный мокрый бок.

— Пока она тут, она с раной, — сказал он. — Если я сниму, она уйдет в камень. Через три часа я позову ее целой. Только это будет уже не она.

— Как не она? — сказала Нора.

— А я знаю? — Бьорн поднял на нее глаза. Костя первый раз увидел у здоровяка такое лицо. — Я ее из камня один раз вынул, и она села слева. Второй раз выну — она сядет слева?

Никто не ответил.

Дальше было утро. Утро надо было с чего-то начинать.

Костя собрал всех у стены, под навесом, где никто из «Шестой Жилы» не мог их слышать. И сказал вслух то, что было очевидно.

— Нам нужен проводник.

— Нам нужна еда, — сказала Лита.

— Еда стоит сто искр на пятерых, и то на сутки. Проводник у нас в письме обещан бесплатно. Значит, сначала проводник.

— А как ты его найдешь? — спросил Дэн.

Вот это был правильный вопрос. Ответа Костя не имел.

В письме не было ни имени, ни примет, ни срока. «Наш лучший проводник». И все. На стоянке жило человек тридцать — кто-то давно осел тут кузнецом или лавочником, кто-то проходил через биом по делу, — и ни у кого над головой не висело строки «я тот, кого тебе обещали».

— Кузнец, — сказал Бьорн. — Кузнецы всех знают.

— Кузнец делом занят, — сказала Нора. — Он тут кузнец, а не справочная. Спросим — ответит, если захочет, а захочет вряд ли, у него своя работа и свои люди.

— В таверне, — сказал Дэн. — Спросим в таверне.

— И через час это будет знать вся стоянка вместе с гильдией, — сказала Нора. — Костя, я тебе третий раз повторяю простую вещь. Мы сюда пришли по личному письму ордена, который сам сказал, что говорит редко. Если мы будем ходить по лагерю и орать «где наш проводник от ордена», это узнает сорок человек двадцать первого уровня.

— И что предлагаешь?

— Стоять на месте и слушать, — сказала Нора. — Тот, кто нас ждет, знает про нас больше, чем мы про него. Пусть работает он.

Костя подумал.

— Ладно, — сказал он. — Тогда идем к лавке и делаем вид, что мы приличные покупатели.

— Мы неприличные покупатели.

— Мы будем очень старательно делать вид.

Лавка их поглотила на час.

Костя думал, что там будет двадцать строк, как в деревне. В деревне у лавочника под прилавком лежало полторы полки. Про каждую вещь он мог рассказать, откуда она и кто ее принес.

Тут не было ни лавочника, ни полок. Была каменная стойка и окно строк. В этом окне лежал целый этаж.

(Лавка Стоянки. Разделы: припас · инструмент · расходное · оружие · броня · свитки · прочее.)

Дэн полез в «расходное» и пропал минут на двадцать.

(Зелье малого исцеления: 15 искр.) (Зелье среднего исцеления: 60 искр.) (Зелье каменной хватки. Руки не срываются на отвесе три часа: 25 искр.) (Яд гнильный, три дозы. Оружие наносит урон по времени: 40 искр.) (Яд паучий, доза. Цель теряет подвижность. Действует на живых, не действует на камень: 70 искр.) (Эликсир слепого шага. Слышимость шагов снижена на час: 35 искр.)

В «инструменте» лежало то, чего Костя не видел ни в одной лавке до сих пор.

(Кирка учебная: 20 искр.) (Кирка обушная, каленая. Годится по камню, годится по хитину: 75 искр.) (Клин с молотком, набор. Разбивает породу без шума: 45 искр.) (Веревка шахтная, сорок шагов, с крючьями: 60 искр.) (Мешок рудный, вмещает четыре корзины: 18 искр.) (Мел разметочный, брусок. Метка держится на камне трое суток: 3 искры.)

На последней строке Костя остановился и прочел ее второй раз.

Три искры. Кусок мела, которым можно ставить метки в темноте, чтобы не ходить кругами трое суток, а потом сесть и не встать.

Он посмотрел на цену и подумал, что за все четыре дня в кармане у него не было ни одной вещи, которая стоила бы так мало и значила бы так много.

В «броне» цены пошли такие, что Дэн присвистнул.

(Куртка шахтная, простеганная. Броня +3: 70 искр.) (Наколенники каменщика. Броня +2, не скользят на отвесе: 55 искр.) (Шлем обушный с ободом. Броня +4. Держит удар сверху: 120 искр.) (Панцирь чешуйчатый, ур. предмета 15. Броня +9: 480 искр.) (Щит окованный, ур. предмета 14. Прочность 16/16: 350 искр.)

Костя дошел до щита и стоял перед ним дольше, чем следовало.

Шестнадцать прочности. У него было двенадцать, да еще с проклятием, из-за которого прикрытый получает на четверть больше.

— Триста пятьдесят, — сказал он вслух.

— У нас сто тридцать одна, — сказала Нора.

— Я вслух посчитал, а не попросил.

— Ты вслух считаешь третий раз за час, — сказала Нора. — Я запоминаю.

— Костя, — сказал Дэн через плечо. — Костя, тут паучий.

— Семьдесят искр.

— Я знаю, что семьдесят! — Пацан обернулся. Глаза у него горели, как у мальчишки в лавке со сладким. — Ты понимаешь, что это? Тварь теряет подвижность. Не медленнее ходит, а теряет. Я подхожу со спины, вонзаю клинок с ядом, епты и оно стоит. А у меня наплечье, которое бьет сильнее из-за спины.

— И у нас сто тридцать одна искра.

— Я не прошу купить. Я запоминаю цену, чтобы знать, за что мы дальше идем.

Костя понял: за четверо суток пацан научился считать раньше, чем хотеть.

Нора стояла в разделе «оружие» и не двигалась.

Костя подошел и посмотрел через ее плечо.

(Лук тисовый, простой. Требуется Сила 4: 90 искр.) (Лук составной, роговой. Требуется Сила 5. Дальность выше на четверть: 180 искр.) (Лук шахтерский, короткий. Требуется Сила 6. Бьет ближе, но не задевает камень в тесноте: 210 искр.) (Тетива жильная, запасная: 12 искр.) (Стрелы граненые улучшенные, связка 10: 9 искр.) (Стрелы с зубом, штука: 7 искр.)

— Дороже, чем в деревне, — сказала Нора.

— На сколько?

— Улучшенные были шесть за связку, тут девять. Зубчатые были четыре за штуку, тут семь. — Она смотрела на строки не отрываясь. — И тут нет костяного.

— Ты его и не найдешь. Он был у Скорбящей, на кладбище во втором.

— Я знаю, где он был.

Она стояла еще секунд десять, а потом сделала то, чего Костя от нее не ждал: подняла руку и закрыла окно.

— Двести сорок девять, — сказала она. — Я могла бы взять шахтерский за двести десять. Он под мою Силу, он для тесноты. А мы идем в теснину.

— И?

— И у меня останется тридцать девять, а лука Скорбящей у меня не будет никогда, потому что второй раз я двести шестьдесят не соберу. — Нора отвернулась от стойки.

Костя не стал ничего говорить

Он бы и не смог. Сам четвертую неделю шел за одной вещью, и вещь эта была человеком в стене на третьем этаже.

Бьорн взял из «прочего» одну строку и держал ее долго.

(Трава сонная, пучок. Дает четыре часа сна без сновидений. Не действует на призванных: 8 искр.)

Он ничего не сказал и не купил.

Костя посмотрел на него, на его лицо второй бессонной ночи, на то, как он сидит, придерживая рукой бок, в котором нет раны, — и понял, что здоровяк сейчас прочел свою собственную беду, выставленную на продажу за восемь искр. Спать он не мог не от бессонницы. Он не мог спать потому, что через ошейник чувствовал порванный бок волчицы.

Восемь искр за четыре часа сна. И приписка про призванных, которая означала, что Явире это не поможет.

— Бьорн.

— Не надо, — сказал Бьорн. — Восемь искр, я слышал. Я потом.

Свиток Костя нашел сам, в разделе «свитки». Там он был не первым.

(Свиток малого света. Освещает двадцать шагов на час. Одноразовый: 20 искр.) (Свиток отпугивания. Мелкая живность не подходит к стоянке на сутки: 30 искр.) (Свиток призыва: Каменный служитель. Редкий. Требуется класс: Друид, Заклинатель либо Жрец: 300 искр.) (Свиток дороги назад. Возвращает на последнюю стоянку, где вы ночевали. Одноразовый: 400 искр.)

Костя дочитал до последней строки в разделе и остановился.

(Свиток Возрождения. Очень редкий. Возвращает к жизни одного умершего в Башне. Единственный способ вернуть того, кто выбыл. Одноразовый: 2000 искр.)

Он стоял перед каменной стойкой и не мог отвести глаз.

Он видел эту строку один раз, во втором этаже, в мертвом лесу, у первого торговца, к которому вышел живым. Там стояло пятьсот.

Тут стояло две тысячи.

— Костя, — сказала Нора где-то рядом.

Он не ответил.

Он думал.

Хмара. Одиннадцать лет, двадцать детей в двух погребах, колун на длинной рукояти, руки бурые до локтей. Вернулась в лечебницу за двумя лежачими и не вышла.

Ерш. Пятнадцать лет, прокушенная нога, спросил, скоро ли откроют врата.

Две тысячи. У них было семьсот восемьдесят пять на всех, вместе с личными, вместе с той сотней, что он отдал Пиму.

А потом он вспомнил еще одну вещь. От нее ему стало по-настоящему плохо.

Он сам, своими словами, попросил Бьорна отпустить Ерша Клинком исповедника. Чтобы мальчишку не подняли и не пустили в дело. И строка тогда написала: не будет поднят.

Не будет поднят.

Костя поднял руку и спросил у стойки прямо, потому что спрашивать было больше некого.

— Отпущенного клинком можно вернуть этим свитком?

Окно постояло.

(Свиток Возрождения. Очень редкий. Возвращает к жизни одного умершего в Башне. Единственный способ вернуть того, кто выбыл. Одноразовый: 2000 искр.)

Оно просто повторило строку. Слово в слово, ничего не добавив.

— Я спросил не это.

(Свиток Возрождения. Очень редкий.)

— Я спросил, можно ли вернуть того, кого отпустили.

Ничего.

Костя стоял и смотрел в окно строк, которое умело писать цены и не умело отвечать на вопросы. И понимал, что он, возможно, вчера ночью своими руками сделал так, что мальчишку по имени Ерш вернуть уже нельзя никогда.

И понимал, что если бы не сделал, счетчик в щели врат показывал бы девяносто семь.

— Не стой тут, — сказал голос сзади.

Костя обернулся.

Старик был очень старый.

Лысый череп в темных пятнах, шея в жилах, спина согнута так, что он смотрел снизу вверх на всех, включая Дэна. Кисти в шишках. И руки эти держали кружку с чем-то горячим совершенно твердо.

— Не стой перед этой строкой, — сказал он. — Я тут сорок лет смотрю, как перед ней стоят. Ни один не купил. А половина после этого пошла и сделала глупость.

— Какую глупость?

— Разную. — Старик отпил из кружки. — Один пошел в четвертый сектор один. Другой продал доспех и купил половину свитка. Половиной свитка ты никого не вернешь, и он это знал. Третий сел и не встал. — Он посмотрел на Костю снизу вверх. — Ты который из трех будешь?

— Я никакой.

— Все так говорят.

Он допил, сунул кружку в нишу в стене, где стояло еще три таких же. Вытер губы тылом ладони.

— Сыч, — сказал он.

— Костя.

— Знаю, что Костя. — Старик усмехнулся. — Тут утром пришли пятеро, из которых один тащит на руках волчицу, а вторая на зашитой ноге. У нас за месяц столько разговоров не бывает.

Он оглядел их всех по очереди, не торопясь, как смотрят на товар.

— Тринадцатый, тринадцатый, тринадцатый, тринадцатый, — сказал он. — И одиннадцатый. И вы вчетвером с одиннадцатым собрались на четвертый этаж. Кто вам это разрешил?

— Никто не разрешал.

— Оно и видно, — сказал Сыч. — Так вот, слушай главное, а потом я тебе расскажу все прочее, потому что мне семьдесят лет и мне некуда спешить.

Он поднял палец.

— Никуда не уходите, — сказал он. — Сквозняк вас сам найдет.

Костя постоял секунду.

— Кто?

— Сквозняк, — сказал старик. — Так его зовут. Не спрашивай, как его звали до. Я не помню. Я и своего-то не всегда помню. Он тут проводник. Лучший на этаже, и я тебе это говорю не потому, что он хороший человек, а потому, что все прочие померли.

— Откуда ты знаешь, что он нас ищет?

— Оттуда, что он вчера вечером сидел на моем месте и спрашивал у меня, когда откроются врата с третьего.

Сыч сказал это спокойно. До Кости дошло не сразу.

Вчера вечером. За полсуток до того, как в сундуке Дэна нашлось письмо. За полсуток до того, как орден вообще с ним заговорил.

— Он знал заранее.

— Ему сказали заранее, — сказал Сыч. — Разница есть, и она большая. Знать и получить распоряжение — это две разные жизни, милый.

Он двинулся вдоль стойки, шаркая. Костя пошел за ним.

— Ты стоял в свитках, — сказал старик. — А в лавке главное не свитки. В лавке главное вот что.

Он остановился у самого края стойки, где строк не было вообще — просто гладкий камень.

— Тут ничего нет, — сказал Костя.

— Тут будет. — Сыч постучал по камню шишковатым пальцем. — Тут у меня, когда я дорос, открылась вторая половина лавки. Аукцион.

— Что?

— Аукцион, — повторил старик с явным удовольствием. — Это когда не она тебе продает, а ты продаешь. Всем. Кладешь вещь, ставишь свою цену. Вещь висит. Кто хочет — берет, кто не хочет — не берет, а ты сидишь у очага и ждешь, пока кто-нибудь на другом этаже решит, что твоя цена ему подходит.

Костя посмотрел на гладкий камень.

— На другом этаже?

— На любом. — Сыч ухмыльнулся, и зубов у него оказалось мало. — Вот тут и начинается настоящая Башня, милый, а не та, где ты по кустам от плетей бегаешь. Ты кладешь тут, а покупает тебя человек с одиннадцатого, которого ты никогда в жизни не увидишь. И платит он тебе искрами, которые тоже никогда не увидишь, они просто у тебя появляются.

— И почему у меня этого нет?

— Потому что пятнадцатый, — сказал Сыч. — Аукцион с пятнадцатого. Раньше не пустят.

Костя молчал.

Пятнадцатый. У него был тринадцатый, взятый сегодня ночью за то, что он довел до врат сто тридцать одного человека из ста шестидесяти трех.

— Ты пойми, что тебе сейчас сказали, — произнес старик. Голос у него стал другой, суше. — До пятнадцатого ты не человек. Ты мясо, которое ходит и что-то приносит. С пятнадцатого ты становишься тем, кто может продать. И вот тогда с тобой начинают разговаривать.

— Кто?

— Все, — сказал Сыч.

Он привел их к таверне и сел на дальний край стола, откуда была видна вся стоянка.

Костя сел напротив. Остальные подтянулись сами.

— Провизию берите, — сказал Сыч. — Не смотрите на меня так, я не за ваш счет. Я тут сорок лет, мне очаг бесплатно.

— Сорок?

— Сорок на этой стоянке. В Башне семьдесят без малого. — Он сложил руки на столе. — Я сюда мальчишкой пришел. Мне было девять.

Костя не сказал ничего. Дэн открыл рот и закрыл.

— Девять, — повторил Сыч. — Первый этаж, зал, восемьдесят человек, все орут. Я тогда решил, что это ад и что я плохо себя вел. Потом решил, что ад устроен по правилам и что правила можно выучить. И выучил.

— И дошел до какого?

— До пятнадцатого, — сказал старик. — Пятнадцатый, милый. Тридцать лет назад я стоял на пятнадцатом этаже и держал два легендарных кинжала, которые я давно утратил.

Он поднял свою кружку, посмотрел на нее и поставил обратно.

— А теперь я на четвертом и мою кружки за очаг, — сказал он. — И не спрашивай, как это вышло. Долгая скучная история, и в ней нет ни одного боя.

Он пожевал губами и вдруг спросил совсем про другое.

— Ты кто по классу?

— Рыцарь-Спаситель.

Сыч поднял голову.

Он посмотрел на Костю по-новому. Не как на пятого приезжего за месяц, а как смотрят на инструмент, который держали в руках и знают ему цену.

— Спаситель, — сказал он. — Их мало. За пять лет тут прошло четверо.

— И?

— И все четверо на двадцатом вставали и час стояли, — сказал Сыч. — На двадцатом тебе покажут пять дорог и заставят выбрать одну.

Костя ждал.

— На двадцатом открываются направления, — сказал старик. — По-простому — подклассы. У всех классов открываются, у охотника три, у берсерка четыре, у твоего вот пять. И это тебе не очко в Силу вложить, парень. Это один раз, и обратно уже никак.

— Пять?

— Пять. — Сыч отхлебнул из кружки. — И вот тебе мой совет, и он бесплатный: не спрашивай меня, какое лучше. Спроси у нее. Она тебе покажет, если попросишь по-человечески. Она это всегда показывает заранее, чтобы ты семь уровней ходил и думал.

Костя поднял руку.

— Покажи направления развития для моего класса, — сказал он вслух.

Сыч хмыкнул.

— Не так. Не приказывай ей. Она не гончая.

— А как?

— Попроси показать, что мне откроется.

Костя помолчал секунду. Потом попробовал.

(Рыцарь-Спаситель. Доступные направления развития на рубеже 20-го уровня.)

(Взыскатель. Роль: DPS / PvP. Направление воздаяния.) (Защита перестает быть только защитой. Каждый удар, принятый вместо другого, копится и возвращается противнику многократно усиленным. Ключевая способность рубежа обменивает пропущенный урон на немедленную карающую атаку с повышенным множителем. Направление ориентировано на прямой урон и сольные схватки.) (Способности направления: урон, контратака, повышение личного урона в PvP.)

(Утешитель. Роль: чистый саппорт / хил. Направление жертвы.) (Собственное здоровье и силы становятся общим ресурсом отряда. Базовый урон направления не растет сверх обычного для класса — боевые способности остаются теми, что были получены до рубежа. Ключевая способность рубежа переливает часть жизни носителя союзнику напрямую, минуя обычное исцеление.) (Способности направления: исцеление, перелив здоровья, снятие негативных состояний с союзников.)

(Схимник. Роль: паладин / жрец против нечисти. Направление очищения.) (Урон по нечисти, порождениям и поднятым существам повышен значительно. Носитель получает светлую ауру: постоянный эффект в области, снимающий часть негативных состояний с союзников и слабо восстанавливающий их здоровье во время боя. Направление показывает лучшие результаты в затяжных столкновениях с большим числом тварей, чем в дуэлях один на один.) (Способности направления: уничтожение нечисти и поднятых, массовый урон по тварям, ауры для отряда в затяжном бою.)

(Заступник. Роль: танк.) (Значительный прирост к Выносливости и Силе. Стойкость к контролю и опрокидыванию повышена. Носитель держит удар там, где другие направления его не держат.) (Способности направления: сдерживание, принятие урона за союзников, устойчивость к контролю.)

(Поручитель. Роль: командирская аура. Направление ручательства.) (Личные защитные эффекты носителя перестают ограничиваться одной целью и распределяются на весь сопровождаемый отряд. Ключевая способность рубежа создает ауры защиты и усиления, покрывающую всех находящихся рядом одновременно.) (Способности направления: ауры на весь отряд, усиление союзников, распределенная защита группы.)

(Выбор доступен один раз. Обратной силы не имеет.)

Костя читал это долго.

Он дважды прошел список сверху вниз. Потом остановился на четвертом и стал смотреть только на него.

Заступник. Танк. Держит удар там, где другие не держат.

— Что там? — спросила Нора.

— Пять подклассов.

— Назови.

Костя назвал. Он проговорил все пять вслух. За последние сутки он решил, что от своих больше ничего скрывать не будет. И еще ему хотелось услышать, как это звучит из чужого рта.

Нора выслушала до конца.

— Взыскатель, — сказал Дэн раньше, чем она успела. — Костя, там прямо написано «урон и PvP».

— Написано.

— Ты понимаешь, что это?

— Понимаю. — Костя посмотрел на пацана. — Это то, что мне неинтересно.

Дэн открыл рот и закрыл.

— А что интересно? — спросила Нора.

Костя не ответил.

Он смотрел на четвертую строку. Нора смотрела на него. Продолжалось это секунд пять, потом она сказала очень тихо, так, что услышал только он:

— Заступник.

— Что?

— Тебя тянет в четвертый подкласс, — сказала Нора. — Я тебя с трех шагов вижу. Костя, «держит удар там, где другие его не держат», — это же оно.

— Это танк, Нора. Обычная ветка.

— Это ты. — Она не отвела глаз. — Ты вчера принял хват вместо Дэна. Позавчера закрыл девчонку щитом. Сегодня подставил руку вместо ребенка. У тебя четыре предмета, которые работают только когда ты стоишь вместо кого-то. И тебе теперь предлагают за это официальную дорогу.

Костя молчал.

— И на ста за тобой приходят, — сказала Нора.

Сыч на другом конце стола пил из кружки и делал вид, что ничего не слышит. Делал он это плохо.

— Семь уровней у тебя, — сказал он, не поднимая головы. — Семь. Успеешь передумать четыре раза.

Костя опустил строки и посидел молча.

Потом спросил то, чего не собирался спрашивать вслух.

— Сыч. Ты сказал, четверо Спасителей за пять лет.

— Четверо.

— Кто из них какое взял?

Старик поставил кружку.

Он смотрел на Костю секунды три, и по лицу у него прошло что-то, чего Костя до этого у него не видел, — не хитрость и не жалость, а самая обыкновенная неловкость.

— Первый взял третье, — сказал Сыч. — Второй второе. Третий первое, и он на арене потом хорошо поднялся, я про него еще лет десять слышал.

— А четвертый?

Сыч помолчал.

— А четвертого я тебе не скажу, — сказал он. — Не потому, что тайна. Потому что я не помню, что он взял. Я его тридцать лет знал, я с ним на пятнадцатом стоял плечом, а что он выбрал — не помню. И вот это меня, честно тебе скажу, беспокоит.

Костя сидел очень тихо.

— Ты помнишь трех из четырех.

— Я помню трех из четырех, — сказал Сыч. — И я помню, как звали его собаку. А чем он стал — нет.

Глава 7. Что дают наверху

Сыч оглядел стоянку, нашел глазами дальние столы, где сидела гильдия. Кивнул на них подбородком.

— Про них спросить хотел?

— Хотел, — сказал Костя.

— Спрашивай.

— Зачем гильдии из сорока человек копать руду на четвёртом этаже? — спросил Костя. — У них у всех уровень под двадцать один. Здесь они за целый день заработают меньше, чем стоит снаряжение одного из них, если он вдруг погибнет.

Сыч засмеялся.

Смеялся он неприятно, с присвистом.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Первый хороший вопрос за месяц. Они тут не за рудой. Они тут за искрами.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Сыч. — Руда — это железо. Железо продают в городе за искры. А искры гильдии нужны не на еду и не на доспехи. Искры гильдии нужны на порталы.

— На какие порталы?

Старик придвинулся, насколько позволяла спина.

— Ты был в городе? — спросил он.

— Нет.

— Тогда слушай, и слушай внимательно, потому что я тебе сейчас нарисую всю Башню от пятого и выше. Один раз нарисую. Второй не буду, у меня спина болит уже.

Он подобрал со стола три крошки и выложил их в линию.

— В городе на пятом этаже есть порталы, — сказал Сыч. — Не лестницы, не колодцы, не врата. Порталы. Ты входишь и выходишь там, куда он ведет. Сразу. Без двух лет пути и без того, чтобы сдохнуть в середине.

— Куда они ведут?

— На все, что выше, до пятнадцатого. — Сыч передвинул крошку. — Шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый — и так до пятнадцатого. Одиннадцать дверей. Все в городе, все на виду. И все стоят денег.

— И их держат гильдии.

— Держат гильдии, — кивнул старик. — Кто больше внес городу, у того больше проходов и лучше время. Вот и вся политика, тут думать не над чем. А теперь про то, что за дверями, потому что вот это важнее.

Он начал с шестого.

— Шестой, седьмой и восьмой — это не этажи, — сказал Сыч. — Это площадки. Там не водится ничего: ни тварей, ни руды, ни травы. Там люди бьются с людьми.

— Зачем?

— За искры. Только за искры. — Он поднял палец. — Шестой — один на один. Каменный круг, двое. Все. Приходишь, платишь за вход, а вход дорогой, очень дорогой, иначе туда полез бы всякий. Дальше вас сводят. Есть турниры.

— До смерти?

— Нет, — сказал Сыч. — Вот это и есть самое поганое. Там не умирают. Тебя выносит, и ты опять целый.

Он подождал, пока Костя это переварит.

— И что тогда теряешь?

— Все, — сказал старик. — Проиграл — теряешь взнос и теряешь снаряжение. Не все. Но то, что было на тебе, уходит победителю. Человек четыре месяца собирает искры на доспех. Потом идет на шестой доказывать, что он лучше. Проигрывает. Выходит целый, здоровый, с руками и ногами, в одной рубахе, без доспеха, без взноса и без четырех месяцев.

— А если побеждает?

— А если побеждает, то уносит чужие четыре месяца. И ему это нравится. И он идет второй раз.

Сыч передвинул вторую крошку.

— Седьмой — отряд на отряд, — сказал он. — И вот это уже не круг. Это карта. Большая, я тебе даже не скажу какая. Лес, поля, речка. Постройки стоят: дома, амбары, какая-то мельница. Все настоящее, все можно занять, из всего можно стрелять.

— Сколько на сколько?

— Пять на пять чаще всего. Бывает больше. — Он поскреб щеку. — Там не сила решает. Там решает, кто первый занял мельницу и кто у кого в тыл вышел. Гильдии туда ходят тренироваться перед рейдами, и ходят охотно: умереть нельзя, а научиться можно всему.

— А восьмой?

— А восьмой я не люблю, — сказал Сыч.

Он сказал это без выражения, но прозвучало весомее, чем если бы поморщился.

— Тридцать человек, — сказал он. — Одна карта, тридцать человек. Каждый сам за себя. Ни отрядов, ни договоров, ни своих. Заходишь и знаешь, что двадцать девять из тридцати уйдут ни с чем, а один уйдет с призовыми.

— И туда идут?

— Туда очередь стоит, — сказал Сыч. — Потому что тот один уходит очень богатым. Но в основном он отдает определенную часть в казну гильдии. Для ее развития и всего остального. Гильдия может сама и дать шмот для битвы.

Костя посмотрел на Дэна.

Пацан сидел не двигаясь. По его лицу было видно как раз то, чего Костя боялся. Шестнадцать лет, ассасин, наплечье на удар из-за спины, мягкие сапоги, которые не слышат даже свои. И ему только что рассказали, что есть три этажа, где можно драться с людьми и никого при этом не убить.

— Дэн, — сказал Костя.

— Я молчу.

— Ты не молчишь. У тебя лицо.

— У меня всегда лицо, — сказал Дэн.

Сыч посмотрел на пацана, потом на Костю. В глазах у старика было что-то похожее на сочувствие.

— Не дергайся, — сказал он Косте. — Их всех туда тянет. Меня тянуло. Я три раза ходил.

— И?

— Первые два выиграл. — Сыч подобрал крошку и съел ее. — Третий проиграл. И на третьем я перестал быть тем, кто ходит на пятнадцатый. Стал тем, кто мыл кружки. Так что я не буду тебе говорить, что это плохо. Я просто скажу цифру: три раза.

Он замолчал.

— Ладно, — сказал он потом. — Дальше девятый. Вот тут слушай особенно.

Про девятый он говорил иначе.

Костя это заметил сразу. Старик перестал шаркать словами, сел прямее, чем мог, и заговорил так, будто рассказывает не про этаж, а про место, где у него что-то осталось.

— Девятый — самый большой биом в Башне, — сказал Сыч. — Из всех, до которых доходят. Не в полтора раза больше. В десять.

— Что там?

— Город.

— Как на пятом?

— Нет, — сказал Сыч. — Не как на пятом.

Он положил обе шишковатые руки на стол.

— На пятом город живой, — сказал он. — А на девятом город мертвый. Он стоит целиком. Улицы стоят. Дома по десять этажей, по двадцать, я такие только там и видел. Стекол нет ни в одном. Внизу стоят машины, много, ржавые, некоторые с открытыми дверями, будто из них вышли и пошли пешком. И тишина такая, что слышно, как у тебя в ухе кровь идет.

Костя очень медленно поставил кружку.

— Это наш город, — сказал он.

— Это чей-то город, — сказал Сыч. — Я в свое время трех человек оттуда вывел. Все трое сказали то, что ты сейчас. Один узнал дом. Он мне говорил, что узнал дом, в котором жил его дед. И мне до сих пор непонятно, соврал он или нет.

— И там живут?

— Живут, — сказал старик. — В середине стоит свой городок, обнесенный, поменьше нашего городского, дворов на триста. Люди там суровые, лишнего не скажут, но чужого не тронут. Живут выживанием и живут на заданиях.

— На каких заданиях?

— На тех, которые дает она. — Сыч ткнул пальцем в потолок. — Вот тут, самое интересное. На девятом нет ни руды, ни травы, ни жилы. Там нечего копать. Там весь заработок в том, что Система сама вешает задания, одно за другим, без конца. Принеси. Найди. Дойди туда и вернись. Выведи. Проверь, что стало с теми, кто не пришел.

— И платит?

— Платит так, что на четвертом за месяц столько не выкопаешь. — Старик покачал головой. — Девятый — самый богатый этаж до пятнадцатого. И самый людоедский, потому что задания она там дает не по твоим силам, а по своей надобности.

— А твари?

— А твари там свои, и не отсюда, — сказал Сыч. — Ты гоблина видел? Гоблин — дрянь понятная. У него две руки, два глаза, он тебя боится, если ты больше. А на девятом ходит такое, у чего вообще нет ни на что похожего. Не порченые люди, не поднятые, не звери. Просто другое. Оно там жило до города или после города, я не знаю, и никто не знает.

Он помолчал.

— И держит девятый одна гильдия, — сказал Сыч. — Целиком. Один этаж, одна гильдия. И никто им это не оспаривает уже много лет.

— Какая?

Старик посмотрел на него.

Потом посмотрел на Дэна, на Литу, на Нору — обвел всех по очереди, будто пересчитывал. Костя понял, что сейчас ему опять не ответят.

— А вот про эту я тебе не скажу, — сказал Сыч.

— Почему?

— Потому что имя гильдии — это половина разговора с ней, — сказал старик. — Ты его услышишь в городе на второй день, тебе его назовут раньше, чем ты спросишь. А от меня не услышишь, потому что я тут пятнадцать лет живу тихо и хочу дожить так же.

— Она сильная.

— Она самая сильная в городе, — сказал Сыч. — И я тебе скажу единственное, что тебе про нее надо знать сейчас. Того, кто ее собрал, до этого видели в ордене.

Костя очень тихо поставил кружку на стол.

Орден. Тот самый, который прислал ему роговую пластину в сундук с надписью «мы не станем объяснять, откуда» и оплатил восемьсот искр за проводника.

— Он ушел из ордена?

— Я не сказал «ушел», — сказал Сыч. — Я сказал «видели в ордене до». Разницу чувствуешь?

— Чувствую.

— Вот и хорошо. И больше про это ни слова.

Сыч почесал затылок и продолжил.

— Десятый — снег, — сказал Сыч. — Стоянка на входе, свой городок, побольше нашего. От него три хода в три данжа разной тяжести. Первый — детский, туда за первым опытом ходят. Второй — средний. Третий такой, что берут только полным рейдом, и то не всякий.

— В каждом свой хозяин?

— В каждом свой хозяин. Три данжа — три хозяина. — Он передвинул крошку. — Одиннадцатый — пустыня. Там четыре. Самый жадный этаж, там за один заход можно поднять столько, что месяц не работаешь. И там же чаще всего не выходят обратно, подыхают, потому что пустыня большая и в ней нечего запомнить.

— Двенадцатый?

— Двенадцатый я видел два раза и оба раза не спал потом, — сказал Сыч.

Костя был взволнован.

— Пещеры, — сказал старик. — Но не как тут. Тут камень мертвый, черный, честный камень. А там из стен растет. Растет само и светится — не желтым и не белым, а таким, чему у меня слова нет. Фиолетовым. Лиловым. И оно не горит, а вот именно светится, само по себе, и от этого света лицо у человека делается неживое.

— Растения?

— Называют растениями. — Сыч пожал плечами. — Я туда пришел с фонарем, а фонарь мне там был не нужен, вот что я тебе скажу. Там видно все и все не то. Три данжа, три хозяина. И проводников на двенадцатый берут вдвое дороже, чем на любой другой.

— Почему?

— Потому что там теряются не так, как везде, — сказал Сыч. — Везде человек теряется телом. А там он сначала теряется головой, а потом уже телом. И это, видно со стороны, а остановить нельзя. Для такого данжа надо качать Волю. Или иметь иммунитет.

Костя не стал спрашивать дальше. Старик не стал продолжать.

— Тринадцатый — джунгли, — сказал он. — Три данжа. Похоже на твой третий этаж, только все крупнее и ядовитее. Тебе там будет привычно — вот это самое опасное, потому что привычно там быть не должно.

— А четырнадцатый?

Сыч усмехнулся.

— А четырнадцатый ты не забудешь, если увидишь, — сказал он. — Четырнадцатый висит.

— Что?

— Висит, — повторил старик с явным удовольствием. — Там нет земли. Там куски земли висят в воздухе. Большие и маленькие, от вот такого камня до целого острова с деревьями и постройками сверху. А между ними ничего. Пусто. И вниз пусто, вниз туман.

— И как по ним ходят?

— По мостам, по канатам, а кое-где на ветру. — Сыч поставил кружку. — Стоянка стоит на самом большом, он держится крепче остальных и не гуляет. От него три данжа, на трех разных островах. И вот там, тебя убьет не тварь.

— А что?

— Нога, — сказал Сыч. — Ты оступился, тебя толкнули или поскользнулся и поехал жопой вперед — и ты падаешь. Не на камни, а вниз. Там нет «вниз». Там просто нет ничего. Даже шмот с такого не собрать, потому что он черт знает где внизу.

Он потер шишковатые кисти друг о друга.

— Крючья на четырнадцатом продают дороже оружия, — сказал он. — И их покупают.

Про пятнадцатый он сказал коротко.

— Пятнадцатый устроен не как остальные, — сказал Сыч. — Там нет стоянки с тремя ходами. Там нет трех хозяев. Там весь этаж — один заход.

— То есть?

— То есть ты входишь на этаж и ты уже в нем, — сказал старик. — Целиком. Скалы. Черные, битые, а между ними течет. Настоящее течет, красное. Лава. От нее воздух дрожит, и через сотню шагов у тебя рубаха сухая, как сухарь. Идти надо по камню между ней, а по этому камню ходят те, кого зовут демонами.

— Они правда демоны?

— Они правда очень плохие, — сказал Сыч. — А как их правильно назвать, я тебе не скажу. Я их видел издалека. Мне хватило издалека. Он положил ладонь на стол плашмя.

— Пятнадцатый берут только рейдом, — сказал он. — Не отрядом. Рейдом на сорок, на пятьдесят человек, с двумя сменами, с запасом, с зельями на вес. Держит его одна гильдия, и она берет за вход столько, что твоему отряду туда лучше вообще не думать заходить. Для такого тебе надо будет вступать в опытную гильдию, либо создавать свою и качать ее. Искать людей, отбирать. Ну или просто залететь в отряд из разных незнакомых людей. Но только вот это опасно, неизвестно кто пойдет с тобой.

Он посмотрел на Костю и добавил:

— И вот на пятнадцатом кончаюсь я.

Пауза вышла долгая.

— Ты не ходил выше, — сказал Костя.

— Не ходил, — сказал Сыч. — Я тридцать лет назад стоял на пятнадцатом, в полном железе, с кинжалами, в хорошем рейде. Мы прошли скалы, взяли то, за чем шли, и вышли. А на выходе я видел проход дальше.

— И?

— И я на него посмотрел, — сказал старик. — Я на него смотрел, минуты три, Костян. У меня за спиной был отряд, у меня было двадцать лет за плечами и было все, что нужно человеку, который идет дальше.

— И ты не пошел.

— И я не пошел, — сказал Сыч. — Я пошел в город, снял комнату. Через полгода спустился на четвертый, потому что тут дешевле. Вот и вся моя история, и я тебе ее рассказал не для того, чтобы ты меня пожалел.

— А для чего?

— Для того, чтобы ты знал, что так тоже бывает, — сказал старик. — Что человек доходит, стоит перед дверью и разворачивается. И живет потом и не жалеет. Или жалеет. Я до сих пор не разобрался.

Про шестнадцатый Костя спросил сам.

— Что за проходом?

— Шестнадцатый, — сказал Сыч. — И это единственная дверь наверх из всех. Ее нет ни в городе, ни на десятом, ни на четырнадцатом. Хочешь выше пятнадцатого — иди на пятнадцатый, проходи скалы, демонов и выходи к проходу. Другого пути нет.

— И что там?

— А вот тут начинается то, во что каждый верит по-своему, — сказал Сыч. — Потому что оттуда не возвращаются.

— Совсем?

— За сорок лет, я не знаю ни одного человека, который ушел за шестнадцатый и вернулся рассказать. — Старик поднял палец. — И вот теперь слушай, потому что вот это самое любопытное. Ходят туда каждый месяц.

Костя поднял голову.

— Каждый месяц через проход уходит человек двадцать, — сказал Сыч. — Иногда тридцать. Не один отчаянный раз в год, а стабильно, месяц за месяцем, тридцать лет. Отряды, рейды, одиночки.

— И ни один не вернулся.

— Ни один не вернулся, — сказал Сыч. — И при этом никто не находит их тел. Понимаешь, в чем штука? Если бы там всех убивали, кто-нибудь один да прибежал бы обратно. Так всегда бывает: из десяти один прибегает. А тут не прибегает никто и никогда, и это, ни на что не похоже.

— Значит, они там живы.

— Значит, они либо там живы, либо там так, что назад не идут, — сказал старик. — И вот про первое ходит слух, которому я, честно скажу, хочу верить.

— Какой?

— Что там тоже города, — сказал Сыч. — Такие же, как на пятом, только выше и лучше. Что там свои гильдии, свои лавки, свои бани и свои старики, которые мыли бы кружки. И что человек, который туда ушел, просто живет там дальше и наверх больше не смотрит.

Он усмехнулся неприятно, с присвистом.

— Мне это рассказывал пьяный кузнец на пятом, — сказал он. — Он это слышал от другого пьяного. Я тебе честно передаю, откуда взял.

Костя сидел и думал.

Двадцать-тридцать человек в месяц. Тридцать лет. Он попробовал перемножить и получил цифру, которая не влезала ни во что.

— Их там должны быть тысячи, — сказал он.

— Должны, — сказал Сыч. — Вот поэтому в слух про города и верят. Одна пропавшая гильдия — это гильдия сгинула. А десять тысяч пропавших — это, уже не гибель. Это переселение.

И вот тогда он сказал про орден.

Он сказал это между делом, потянувшись за кружкой. Костя потом много раз думал, что старик выбрал такой момент нарочно.

— И еще одно, — сказал Сыч. — Орден лет двенадцать назад объявил, что откроет вверх еще пятнадцать дверей.

Костя не сразу понял.

— Каких дверей?

— Порталов, — сказал старик. — Как в городе. Сейчас у нас одиннадцать, с шестого по пятнадцатый. Они объявили, что откроют еще пятнадцать. С шестнадцатого по тридцатый.

— Они могут?

— Они это объявили, — сказал Сыч. — А орден, объявляет только то, что делает. За сорок лет я не помню, чтобы они сказали и не сделали.

— Тогда почему до сих пор нет?

— А вот это самый интересный вопрос в Башне, — сказал Сыч. — Двенадцать лет. Ни отказа, ни объяснения, ни срока. Спрашивать у них нельзя: они на такие вопросы не отвечают вообще. Могут дать тебе по сраке, если будешь надоедать им и посадят в темницу. Повторно к ним с этим не ходят. Так что все просто ждут.

— Двенадцать лет ждут?

— Двенадцать лет ждут, — сказал старик. — И вот я тебе скажу, что я думаю, а думаю я это сорок лет и, может, зря. Я думаю, они не могут открыть эти двери, пока чего-то не хватает. Или кого-то.

Он посмотрел на Костю поверх кружки. Костя выдержал этот взгляд с трудом.

— И вот тут я тебя спрошу, — сказал Сыч. — Ты только не отвечай, я не для ответа спрашиваю. Ты подумай.

— Спрашивай.

— За тобой прислали проводника за восемьсот искр, — сказал старик. — Тебя зовут в город лично. Тебе открыли врата по распоряжению, а не по расписанию. Ты у меня тут третий за сорок лет, за кем присылают. — Он поставил кружку. — Как ты думаешь, зачем ордену человек с четвертого этажа?

Костя не ответил.

Он смотрел в стол и очень отчетливо чувствовал в углу зрения цифру, которую видел только он.

Глава 8. Тридцать пятый

Про гильдии Костя спросил, когда старик отдышался.

— Ты сказал, шесть гильдий держат порталы. Назови остальные.

— Остальные назову, тут секрета нет. — Сыч поднял руку и стал загибать пальцы. Выходило у него медленно. — Шестая Жила — эти вот, копальщики. Держат четвертый, где мы сидим. Их не любят, но их уважают: они тут двенадцать лет и никто их не сдвинул.

Он загнул второй.

— Картель Долгов, — сказал он. — Эти держат площадки, все три: шестой, седьмой, восьмой. Живут на входных взносах и на том, что снимают с проигравших. Название не для красоты. У них там счет ведется, кто кому сколько должен, и должников они находят. С ними не спорят про цифры, потому что цифры у них всегда точнее твоих.

Третий палец.

— Братство Шрамов. Держат десятый и тринадцатый, снег и джунгли. Старая боевая гильдия, берут не по уровню, а по тому, что с человеком уже случалось. Есть что показать — поговорят. Нечего — иди мимо.

Четвертый.

— Черный Свод. Пятнадцатый, огонь. Закрытые, тихие, лишнего не говорят. Я про них знаю меньше всех, и я думаю, что так и задумано.

Пятый.

— Клан Разлома. Одиннадцатый и четырнадцатый, пустыня и то, что висит, острова эти. Берут кого угодно, любого класса, с улицы. Только у них испытательный срок в самом биоме, без страховки, и до конца срока доходит один из четырех.

Он посмотрел на свою руку, где остался последний палец. Загибать не стал.

— А шестая та, про которую я не говорю, — сказал Сыч. — Девятый.

— И это все крупные?

— Это шесть, которые держат двери, — сказал старик. — Не путай, Костян. Гильдий в городе не шесть. Их сотни.

— Сколько?

— Да кто их считал. — Сыч махнул рукой. — Три друга взяли знамя, назвались как-нибудь погромче — вот и гильдия. Таких там на каждом углу. Есть по десять человек, есть по двадцать, есть торговые артели на тридцать. Такие берут любого, кто пришел и не воняет.

— А эти шесть?

— А в этих по пятьдесят, а в двух и по сотне, — сказал Сыч. — И туда, не приходят. Туда попадают. И обычно не с первого раза, и обычно не тогда, когда сам захотел.

Костя попробовал прикинуть.

— Сколько людей в городе?

— Живет тысячи четыре, — сказал Сыч. — Это те, у кого там угол, работа и своя кружка. А сверху еще тысячи две, которые все время в движении: пришли снизу, ушли наверх, вернулись с рейда или не вернулись. Через город в месяц проходит народу больше, чем ты за всю жизнь видел в одном месте.

— Четыре тысячи, — сказал Костя.

— Четыре тысячи, и половина из них никогда не пойдет выше шестого, — сказал старик. — И тебе это надо понять сейчас, до города, а не потом. Там кузнецы, там прачки, там мужик, который двадцать лет чинит сапоги и счастлив. Там парикмахерская есть. Настоящая. Баба стрижет за четыре искры, и к ней очередь.

Он усмехнулся.

— Ты придешь туда и решишь, что все эти люди сдались, — сказал Сыч. — А они просто живут. И половина из них живет лучше, чем ты будешь жить со своим тринадцатым уровнем и своей волчицей.

Про седьмую гильдию спросила Лита.

Костя даже не сразу понял, что она заговорила, — она за весь разговор не сказала ни слова, сидела чуть в стороне.

—Дед, ты про женскую не сказал, — произнесла она.

Сыч повернул к ней голову.

Он посмотрел на нее внимательно, и Костя первый раз увидел, чтобы старик на кого-то смотрел с уважением.

— Не сказал, — согласился он.

— Почему?

— Потому что про нее не говорят, — сказал Сыч.

— Запрещено?

— Нет, — сказал старик. — Просто не говорят. Так сложилось, и ты не спрашивай почему, потому что я сорок лет не спрашивал.

Он поерзал.

— Есть седьмая, — сказал он неохотно. — Женская. Целиком, полностью, ни одного мужика в составе, и не было никогда. И по силе она не слабее тех шести, а может, и не слабее двух из них вместе.

— И она ничего не держит?

— Она держит, — сказал Сыч. — Только что именно, я тебе не скажу, потому что не знаю. И это, если хочешь знать, самое странное в городе. Про шесть гильдий известно все: кто чем владеет, кто сколько внес, кто кому дорогу перешел. А про эту — только что она есть.

— Мужчин не берут вообще? — спросил Дэн.

— Вообще, — сказал старик. — И желающих было много. Каждый год приходят. Ни один не прошел дальше порога.

Лита кивнула и больше ничего не спросила.

Костя посмотрел на нее и подумал, что она узнала то, что хотела, и что ему она об этом не скажет.

— А теперь давай я тебе скажу, зачем я вообще к тебе подошел, — сказал Сыч. — Потому что не за тем, чтобы рассказывать про порталы.

— Давай.

— Не трать искры, — сказал старик.

Костя ждал продолжения.

— Не трать, — повторил Сыч. — Ни на светильник, ни на зелья, ни на кирку, ни на ночлег. У тебя проводник. Не мальчишка с фонарем, а Сквозняк. Он проведет тебя через гоблинов и пауков так, что ты гоблинов услышишь один раз и не увидишь. За это уже заплачено кем-то другим, и я тебе даже говорить не буду, сколько, потому что ты обидишься.

— Сколько?

— Обидишься.

— Скажи.

Сыч посмотрел на него и вздохнул.

— За Сквозняка на двое суток — восемьсот, — сказал он. — Это если он согласится, а он соглашается раз в два месяца. Так что тот, кто тебе его прислал, положил на тебя восемьсот искр и еще ту услугу, которая заставила его согласиться.

— Понял.

— Ничего ты не понял, екарный бабай, — сказал старик. — Восемьсот искр — это половина хорошего доспеха. Никто не тратит половину доспеха на то, чтобы довести человека с четвертого этажа до города. Никто. Разве только этот человек нужен целым.

Он поднялся, кряхтя, придерживаясь за стол.

— В городе все дешевле, — сказал он. — Втрое дешевле, чем тут, потому что тут одна лавка на этаж, а там их сорок и они друг друга едят. Дойди с полным кошелем — купишь втрое больше. Дойди пустой — будешь опять кому-то что-то таскать.

— Сыч.

— Что.

— Свиток Возрождения в городе тоже дешевле?

Старик остановился.

Он стоял, согнутый, держась за стол. Смотрел на Костю снизу вверх довольно долго.

— Дешевле, — сказал он. — Тысяча двести. И вот теперь я тебе кое-что скажу, а ты решай, надо тебе это или нет.

— Говори.

— Я за сорок лет видел, как его покупали дважды, — сказал Сыч. — И оба раза не сработало.

— Почему?

— Потому что тот, кого возвращали, был не в порядке. — Старик пожевал губами. — Ты пойми правильно. Он вставал. Он ходил. Он помнил, как его звали. А потом через неделю оказывалось, что он не помнит, зачем он вставал.

Он посмотрел на Костю очень внимательно.

— Тебя кто-то ждет? — спросил он.

— Нет, — сказал Костя. — Меня никто не ждет. Это я жду.

— Тогда особенно не трать, — сказал Сыч. — Иди в город. Тут ничего нет, кроме камня и меня.

Он ушел шаркая, к нише с кружками. Костя смотрел ему в спину и думал, что этот человек рассказал ему за час больше, чем Башня за четыре дня.

Через полчаса из-под навеса вышел берсерк.

Вышел он боком, шатко, держась за столб обеими руками. Молот висел у него на ремне через спину и волочился концом по камню. Он этого не замечал.

Он остановился посреди прохода, оглядел стоянку так, будто впервые ее видел. И заговорил громко — не с кем-то, а вообще.

— Пятерка новеньких, — сказал он. — Гляньте на них. Вы че чепуха. Сидите у стены, потому что на очаг не хватило.

Костя не ответил.

Он за четверо суток научился отличать драку от разговора. Это было не то и не другое пока.

— Вы вообще поняли, куда пришли? — спросил берсерк. — Это не стоянка. Это наша стоянка. Шестая Жила, ясно? Тут все наше. Камень наш, ходы наши, руда наша. Лавка эта тоже считай наша, потому что кто в ней покупает, продает у нас.

Дэн шевельнулся. Костя положил ему руку на плечо и не убрал.

— Понял, — сказал Костя.

— Чего понял, черт?

— Что стоянка ваша.

— Вот. — Берсерк удовлетворенно качнулся. — Хоть один с головой.

Он обвел стоянку глазами и наткнулся взглядом на нишу с кружками.

Сыч стоял к нему спиной, согнутый, и мыл посуду в каменном корытце.

— А это че за дед, — сказал берсерк.

Костя почувствовал, как рядом Нора очень медленно села прямее.

— Эй, — сказал берсерк громче. — Дед. Ты че тут забыл?

Сыч не обернулся.

Он мыл кружку. Продолжал мыть теми же движениями, шишковатыми кистями, спокойно, будто вообще не слышал.

— Я с тобой разговариваю, — сказал берсерк. — Дед. Ты тут вообще из какой гильдии? Или ты приблудный? У нас приблудным за очаг платить.

Он отпустил столб. Сделал шаг к нише.

И вот тут из-под навеса вылетел второй.

Он вылетел быстро, как выбегают, когда услышали через стену. И он был трезвый — Костя это увидел сразу по тому, как тот поставил ноги. Воин, с большим щитом за спиной, лет под сорок.

Он взял берсерка за плечо и дернул назад. Тот развернулся на пятке.

— Стой, — сказал воин.

— Че?

— Стой, придурок. — Он не орал. Говорил быстро и очень тихо. — Ты хоть посмотри на него, прежде чем открывать свой рот, идиот.

— Да это дед!

— Это не дед, — сказал воин.

Берсерк заморгал.

Воин развернул его лицом от ниши и повел к навесу, придерживая за плечо. По дороге говорил ему в ухо, не переставая. Костя услышал только обрывки.

— ...он тебя порвет на куски и не запыхается, понял? Не «может порвать». Порвет...

— Да че он...

— ...ассасин он. Тридцать пятого. Тридцать пятого, ты меня слышишь вообще?

Берсерк перестал упираться.

Он оглянулся на нишу через плечо. Костя увидел, как у него меняется лицо: сначала непонимание, потом уже все остальное.

Воин довел его до входа под навес, сдал кому-то внутрь. Вернулся один.

Он подошел к нише, встал в трех шагах за спиной у Сыча. Наклонил голову.

— Прошу прощения, — сказал он.

Сыч поставил кружку в ряд к остальным. Взял следующую.

— Он с рейда, — сказал воин. — Мы в ходах девять часов были. Он не соображает.

— Я понял, — сказал Сыч, не оборачиваясь.

— Он вам утром сам придет и скажет.

— Пусть спит, — сказал старик. — Утром у него будет голова болеть, а с больной головой у него это выйдет хуже, чем сейчас.

Воин помолчал.

— Спасибо, — сказал он.

Он ушел под навес. На стоянке стало совсем тихо, и в этой тишине Костя очень отчетливо услышал, как Сыч мокрой тряпкой протирает изнутри следующую кружку.

Костя поднял руку.

Он сделал это раньше, чем подумал. Понял, что делает, только когда строка уже встала.

(Сыч. Уровень 35.) (Класс: Ассасин.)

Он смотрел на две строки и чувствовал себя очень глупо.

После второго этажа, уже каждый мог видеть твой уровень. Только если у тебя нет особо предмета на скрытие информации о себе.

Он читал уровни у всех. У ползуна, у кормильца, у Пастыря, у Пастуха, у сорока человек гильдии одной строкой. У Сквозняка, который сидел напротив и молчал. Он читал их не задумываясь, как дышал.

А старика, который час рассказывал ему всю Башню, он не проверил ни разу.

Потому что кто проверяет деда, который мыл кружки.

— Тридцать пятый, — сказала Нора очень тихо. — Костя, тут человек тридцать пятого уровня мыл за нами посуду.

— Я вижу.

— Он не мог не знать, что ты его не читал.

— Не мог, — сказал Костя.

Он сидел и заново прогонял в голове весь этот час.

Все то, что старик ему рассказал: порталы, площадки, мертвый город на девятом, висящие острова, скалы с огнем. Совет не тратить искры. Цифру про восемьсот. Вопрос про то, зачем ордену человек с четвертого этажа.

И то, как он сказал про пятнадцатый: «и вот на пятнадцатом кончаюсь я».

Тридцать пятый уровень. Ассасин. Тридцать лет назад он стоял у прохода на шестнадцатый в полном железе, с рейдом за спиной. И это была не единственная его возможность. У него их было тридцать лет.

— Сыч, — сказал Костя.

Старик обернулся от ниши.

— Ты не сказал, какого ты уровня.

— Ты не спросил, — сказал Сыч.

— Ты знал, что я не спрошу.

— Знал, — согласился старик. — Милый, я тебе за час рассказал одиннадцать этажей и семь гильдий. Посмотри ты еще и на мою строку — половину бы не услышал, слушал бы цифру. Люди так устроены.

Он вытер руки о тряпку.

— И вот тебе последнее, что я скажу сегодня, а потом иди спать, — сказал он. — Ты держал сто тридцать человек на дороге и вывел сто тридцать одного из ста шестидесяти трех. Я это утром узнал от того же, от кого узнал про волчицу. Так вот, милый: у меня тридцать пятый и я не удержал бы столько. Я бы вывел себя одного.

— Ты не знаешь.

— Знаю, — сказал Сыч. — Я себя сорок лет вывожу, у меня хорошо получается.

Он поставил последнюю кружку в ряд.

— Уровень — это то, сколько ты можешь, — сказал он. — А не то, сколько ты будешь.

Про то, зачем они вообще тут, заговорили за едой.

Костя не начинал этот разговор. Его начал Дэн, и начал он с той стороны, с которой Костя не ждал.

— Сыч, — сказал пацан. — А ты почему не пошел в тот проход?

Старик ответил, не оборачиваясь.

— Я тебе уже сказал: смотрел три минуты и развернулся.

— Ну а зачем ты тогда двадцать лет наверх шел?

Сыч поставил кружку и обернулся.

— Вот это ты хорошо спросил, — сказал он. — Я столько лет живу среди людей, которые здесь по двадцать, по тридцать лет, и никто из них не может тебе внятно ответить, куда мы все идем. Все говорят одно и то же, потому что все слышали одно и то же.

— И что говорят?

— Что на последнем этаже тебе дадут, чего попросишь, — сказал старик. — И вернут туда, откуда взяли. Живым. Это ты услышишь в любой таверне на любом этаже, от любого пьяного.

— А это правда?

— А я знаю? — Сыч сел на край стола, потому что стоять ему было тяжело. — Мне это сказали в девять лет. Мне это говорил человек, которому это сказали до меня. Ему сказал кто-то до него.

Костя поднял голову.

— Сколько всего этажей?

— Не знаю, — сказал Сыч.

— Никто не знает?

— Никто, кто вернулся бы и рассказал. — Старик развел шишковатыми руками. — Ты пойми. Вот тут вокруг тебя тридцать человек. Из них двадцать не ходили выше пятого. Они тут живут. Работают в ходах, продают руду, ночуют у очага. У кого-то тут жена. У кого-то ребенок родился. Спросишь такого, зачем он в Башне, — он тебе скажет «а куда мне деваться».

— И они не хотят наверх?

— Они хотят до пятого, — сказал Сыч. — На пятом город. В городе тепло, там лавок сорок, там бани, там платят за работу. Человек доходит до пятого, оглядывается, понимает, что тут можно жить. И живет. Двадцать лет живет.

Он посмотрел на Костю.

— Это не трусость, — сказал он. — Это просто выбор, который делают восемь из десяти. И я тебе честно скажу: я не знаю, кто из нас дурак.

Костя отставил еду.

— Хмара, — сказал он.

— Кто?

— Лекарь в деревне на третьем. Одиннадцать лет прятала двадцать детей по погребам. Никуда не шла. — Костя смотрел в стол. — Я четверо суток думал, почему она не поднялась выше. У нее руки золотые. А она просто выбрала.

— Она жива?

— Нет.

Сыч помолчал.

— Значит, за нее выбрали, — сказал он. — Тут так бывает чаще, чем самому.

Провизию они съели молча.

Костя потом помнил только, что это было горячее. И что впервые за сутки отпустило под ребрами.

(Приобретено: провизия на сутки, 5 порций.) (Потрачено: 100 искр. Общий счет отряда: 31 искра.)

Тридцать искр с человека, сто пятьдесят на пятерых. В общем счете оставалось тридцать одна.

Костя посчитал это вслух, при всех, и хотел уже сказать «спим у стены», но Дэн его перебил.

— А личными скинуться?

— У тебя личных полторы сотни, — сказал Костя. — Ты хочешь их на ночлег отдать?

— Я хочу спать не сидя, — сказал Дэн. — Третью ночь подряд.

Костя поднял окно строк заново, и там, среди прежних цен, нашлась строка, которую он раньше пропустил.

(Ниша тесная. Ночлег до утра: 100 искр.)

— Сто, — сказал он. — Не сто пятьдесят. Если всех в одну нишу, дешевле, чем по отдельности.

— Все равно сто, — сказала Нора. — А у нас в общем тридцать одна.

— Значит, добавим личными. Тридцать одна из общего, остальное поделим.

— Не с меня, — быстро сказал Бьорн. — У меня резерв к утру нужен. Возьми с меня побольше, мне все равно сейчас искры без толку, а сон нужен.

— С Норы не возьмем, — сказал Дэн. — У нее до лука одиннадцать не хватает, я помню.

Нора на это ничего не сказала, только посмотрела на него быстро и отвела взгляд.

— С Литы тоже не возьмем, — сказал Костя. — Она в отряде вторые сутки, пусть не начинает с долгов.

Раскинули на троих. Бьорн отдал тридцать, Дэн двадцать, Костя девятнадцать.

(Потрачено: 100 искр. Общий счет отряда: 0.) (Личные: Костя — 81. Дэн — 125. Бьорн — 130. Нора — 249. Лита — 100.)

Ниша оказалась именно нишей — выемкой в камне, чуть больше человеческого роста в глубину, с плотной завесой из шкур на входе, чтобы не тянуло прохладой. Пятеро в ней уместились только тесно, плечом к плечу, и Костя подумал, что за эти сто искр они купили не тепло, а именно это: возможность сидеть плечом к плечу и не бояться, что кто-то из чужих подойдет ночью.

Бьорн сел первым, у входа, и уложил волчицу на колени. Она не спала третьи сутки, а он не спал вместе с ней.

Лита вытянула зашитую ногу вдоль стены и в первый раз за четверо суток не поморщилась, двигая ее.

Дэн сел с другого края и разложил на камне все, что у него было: Клык, щербатый нож, наплечье, мягкие сапоги. Пересчитал по третьему разу, потому что у него в жизни впервые было столько вещей и он еще не привык, что они точно его.

Нора села рядом с Костей и не сказала ничего.

Это было хорошо. Костя за четверо суток понял, что она садится рядом молча в двух случаях: когда собирается о чем-то спросить и когда решила не спрашивать. Оба варианта его устраивали.

— Восемь дверей, — сказала она наконец.

— Одиннадцать.

— Я про те, куда мы можем зайти, — сказала Нора. — Их восемь, Костя. Три площадки, где нас разберут по кускам, потому что там ходят двадцатые. Девятый, где нас положат в первый же день на первом же задании. И четыре биома с данжами, в которых нужен рейд.

— Ты считала и думала, пока он говорил.

— Я всегда думаю и считаю, пока кто-то говорит. — Она смотрела в темноту прохода.

— А ты слушал про орден.

— Я слушал про орден.

— И про пятнадцать этажей вверх, которые они двенадцать лет не открывают.

Костя не ответил.

— Костя. — Нора повернулась к нему. — Он тебя не просто так спросил, зачем им человек с четвертого этажа.

— Я понял, что не просто так.

— И?

— И у меня нет ответа, — сказал Костя. — У меня есть цифра в углу зрения, которая три дня не двигалась, и восемьсот искр, которые на меня положили. Больше у меня ничего нет.

Нора помолчала.

— Ладно, — сказала она тихо. — Пока без ответа.

Она не отодвинулась и не встала. Костя сидел плечом к ней, тесно, как всех их сейчас держала эта ниша, и через минуту почувствовал, как ее голова тяжелеет и клонится к его плечу.

Он не пошевелился.

Она не спала до этого две ночи так же, как и он, и теперь спала, привалившись к нему боком, и дыхание у нее стало медленным и ровным, тем самым, каким дышат, когда наконец разрешили себе перестать думать.

Костя сидел и не двигал плечом.

Он подумал, что за все четверо суток она впервые не смотрит на него оценивающе, не держит дистанцию профессионала. Просто спит, потому что рядом оказалось плечо, а плечо оказалось его.

Он не стал будить ее, когда затекла рука.

Гильдия ушла в ходы под утро, вся, кроме двоих.

Костя видел, как они выходили: те же двое в ряд, тот же порядок, друиды впереди. И еще он видел, что перед выходом они простояли у стойки минут десять и что-то долго читали. Старший спорил с двумя другими. Спор был про строку в окне.

— Задание берут, — сказала Нора.

— Какое?

— Не знаю. — Она смотрела прищурившись. — Но не про руду.

Костя подумал про третью строку на стойке. Про шесть человек, которые не вышли из четвертого сектора девять суток назад.

Он ничего не сказал.

Нора к тому времени уже проснулась сама, так как просыпаются те, кто привык спать вполглаза. Отодвинулась от его плеча тихо, будто ничего и не было, и Костя не стал напоминать.

Сквозняк подсел к ним, когда стоянка спала.

Костя не услышал, как он подошел. Это было второе за сутки, что ему сильно не понравилось: первой была Нора, но Нора хотя бы своя.

Человек сел на камень напротив, без спроса, поставил рядом железный шахтерский светильник — тот самый, за пятьдесят пять, — и светильник горел маленьким огнем, не мигая, хотя от прохода тянуло.

Он был средних лет, средних размеров и совершенно никакой.

Костя посмотрел на него и через секунду поймал себя на том, что запомнить не может ничего. Ни лица, ни цвета глаз, ни во что одет. Одежда серая, лицо серое, и все это как-то не складывалось в человека, за которого можно зацепиться памятью.

(Сквозняк. Уровень 17.) (Класс: не определен.)

Костя прочел вторую строку и понял, что у него в отряде сидит проблема.

— Семнадцатый, — сказал он.

— Да, — сказал Сквозняк.

Голос у него был тихий и без выражения.

— Класс не определен.

— Да.

— Так бывает?

— Нет, — сказал Сквозняк.

Он сложил руки на коленях и стал ждать. Было ясно, что объяснять он не собирается.

Костя посидел, посмотрел на светильник, посмотрел на своих — Бьорн уже поднял голову, Нора уже держала руку у колчана, Дэн уже не пересчитывал вещи. Просто надел все сразу.

— Ты знал вчера вечером о нашем приходе, — сказал Костя.

— Мне сказали в шесть, — сказал Сквозняк. — Врата открыли в семь утра. У меня было тринадцать часов, чтобы решить, иду я или нет.

— И ты решил.

— Я решил в шесть с четвертью.

— Почему так быстро?

Сквозняк первый раз посмотрел ему в лицо.

— Потому что мне сказали, кого вести, — сказал он.

И вот тут Костя понял, что этот тихий человек с непонятным классом знает про него то же, что знает орден.

Костя решил спросить, пока тот сидит.

— Сыч сказал, из города есть двери до пятнадцатого. И что выше пятнадцатого только один проход.

— Так и есть.

— Ты был выше?

Сквозняк ответил не сразу, и это была первая пауза за весь разговор.

— Был на семнадцатом, — сказал он.

Костя услышал, как рядом Нора очень медленно опустила руку с колчана.

— Сыч говорит, оттуда не возвращаются, — сказал Костя.

— Не возвращаются, — согласился Сквозняк.

— А ты вернулся.

— Я вернулся.

— Как?

— Пришел обратно к проходу и спустился, — сказал проводник. — Там нет никакой хитрости. Проход работает в обе стороны.

Костя молчал секунды три.

— Тогда почему никто не спускается?

— Потому что не хотят, — сказал Сквозняк.

Он подвинул светильник, и огонь в нем не шевельнулся.

— Вот это тебе никто не скажет, потому что этого никто не знает, — сказал он. — А я тебе скажу, потому что мне за тебя заплатили. Проход в обе стороны. Я его сам прошел дважды: наверх и вниз. Тысячи людей, которые ушли за шестнадцатый, могли бы вернуться в любой день. И не вернулись.

— Ты хочешь сказать, что там хорошо?

— Я хочу сказать, что там что-то есть, — сказал Сквозняк. — И оно устраивает людей больше, чем город на пятом. Хорошо это или нет, я не знаю. Я там был два дня и ушел.

— Почему?

Сквозняк посмотрел на светильник.

— Потому что мне не понравилось, как там на меня смотрели, — сказал он.

Больше про это он не сказал ни слова, и Костя понял, что и не скажет.

— Идем через час, — сказал Сквозняк. — Пока темно.

— Тут всегда темно.

— Тут не всегда, — сказал проводник. — Через три часа на этаже смена. Из ходов пойдут те, кто отработал, а в ходы пойдут те, кто сменяет. На карнизах будет двести человек. Нам надо пройти до этого.

Он поднял светильник.

— И еще, — сказал он. — Волчицу оставь.

Бьорн встал.

Он встал молча, с Явирой на руках. У здоровяка пошли желваки.

— Не оставлю, — сказал Бьорн.

— Она не пройдет там, куда я вас поведу.

— Значит, поведешь по-другому.

— По-другому — девять суток, — сказал Сквозняк. — У вас двое.

— Значит, я останусь.

Сквозняк посмотрел на него и первый раз за весь разговор сделал что-то похожее на живое: чуть наклонил голову набок, как человек, который услышал неожиданный ответ и не знает, куда его девать.

— Ты понимаешь, что я тут за один разговор беру больше, чем ты видел за всю жизнь? — сказал он.

— Понимаю.

— И ты остаешься из-за собаки.

— Она не собака, — сказал Бьорн. — И ты сними ошейник, если такой умный.

Сквозняк перевел глаза на волчицу.

Он смотрел на нее несколько секунд, потом на ошейник, потом на порванный бок.

— А, — сказал он. — Ошейник.

— Что «а»?

— Ничего, — сказал Сквозняк. — Просто теперь я знаю, за что мне заплатили восемьсот.

Он поставил светильник на камень и сел обратно.

— Ладно, — сказал он. — Будет тебе волчица. Только вести придется через Гнездо, а в Гнезде кладка, а над кладкой сидит серебряк четырнадцатого уровня. — Он оглядел их всех по очереди, впервые с интересом. — Так что собирайтесь. Заодно и заработаете, раз у вас в общаке тридцать одна искра и шестьсот восемьдесят пять личных.

— Ты и это знаешь.

— Я проводник, — сказал Сквозняк. — Я знаю, сколько у вас есть, потому что от этого зависит, дойдете вы или нет.

Глава 9. Паучиха тварь

Светильники Сквозняк достал в первом же боковом ходу, когда стоянка осталась позади и наверху уже не было ничего, кроме камня.

Он снял с плеча свернутый мешок, развязал его. Выставил на пол четыре железных лампы. Такие же, как та, что стояла у него на камне ночью. Приземистые, с закопченным стеклом, с ручкой сверху.

— Берите, — сказал он.

Костя посмотрел на них и не взял.

— Это пятьдесят пять искр за штуку.

— Это моя работа, — сказал Сквозняк. — Считай, что они входят в цену. Обратно я их с вас соберу в городе, если доживете. Не доживете — они мне тоже не понадобятся.

Он присел, поднял стекло у первой, подкрутил что-то у основания.

Огонь встал сразу — маленький, желтый, спокойный. Не мигнул ни разу, хотя из хода тянуло так, что у Кости шевелились волосы на затылке.

— Масло у них на шесть часов, — сказал проводник. — У меня в мешке еще на два раза. Больше нет, так что не роняйте. Уронишь — стекло цело, масло вытекло, и дальше ты идешь на ощупь, вслепую.

Бьорн взял свою одной рукой, потому что вторая держала волчицу.

Дэн взял и посмотрел на пламя близко, почти вплотную.

— Оно не дрожит, — сказал он.

— Не дрожит.

— Почему?

— Потому что стоит пятьдесят пять искр, — сказал Сквозняк.

Первые два часа Костя ничего не понимал.

Ходы шли одинаковые. Черный камень, ни следа кладки, ни разметки, ни зарубки. Через каждые двести шагов развилка, и каждый раз одна и та же. Два хода, оба одинаковые, оба уходят в темноту.

Сквозняк ни разу не остановился.

Он шел впереди, со светильником в левой руке, и на развилках даже не сбавлял шага. Просто уходил в один из двух ходов. Костя каждый раз хотел спросить, откуда он знает, и каждый раз не спрашивал: вопрос был бы глупый.

На третьем часу он все-таки спросил.

— Как ты выбираешь?

— По воздуху, — сказал Сквозняк.

— Как?

Проводник остановился. Впервые за три часа.

Он поднял свободную руку и подержал ее в воздухе, ладонью вбок, не касаясь стены.

— Встань, — сказал он. — И руку так же.

Костя встал и поднял руку.

Секунд десять он не чувствовал ничего, потом почувствовал. По ладони очень слабо тянуло. Не ветер — движение, такое слабое, что не искал бы нарочно, не заметил бы никогда.

— Тянет справа, — сказал он.

— Ага, — согласился Сквозняк. — Значит, справа ход, который куда-то выходит. А слева ход, который никуда не выходит. Все.

— И это все?

— Это все, — сказал проводник. — Тут нет никакой тайны, Костя. Тут есть человек, который двенадцать лет ходит по этим ходам и научился чувствовать движение воздуха рукой. И есть двести человек в год, которые сюда заходят, а через трое суток садятся у стены, потому что развилки для них одинаковые.

Он опустил руку и пошел дальше.

— Раньше было много проводников, но сейчас их мало. Но все же есть те, кто делает это дешевле чем я. Или новенькие, которые покупают карту, учат все ходи и зарабатывают себе на шмотье, — сказал Сквозняк, поднимая светильник выше.

— Понял, а что с мелом?, — сказал Костя ему в спину.

— Что?

— На стоянке продают мел. Три искры. Метка держится трое суток. Почему они не метят?

— Метят, — сказал Сквозняк. — Всякий, кто заходит, метит. А теперь подумай, что получается, когда двести человек в год ставят метки на одних и тех же развилках.

Костя подумал и понял.

— Их слишком много.

— Очень, — сказал проводник. — И половина неверных: человек, который их ставил, сам заблудился и ходил кругами. Мел не спасает от ходов. Мел спасает от одного хода, если ты в него один раз зашел и хочешь вернуться. А тут не один ход. Тут их четыреста.

Гоблинов они услышали на четвертом часу.

Сначала это был не звук, а изменение звука. Костя четыре часа слушал только собственные шаги и капель. А тут пошло что-то еще: далекое, ритмичное, металлическое.

Стук.

Он шел откуда-то сбоку и снизу, много ударов сразу, вразнобой. Костя понял, что это работа: так стучат, когда бьют по камню киркой.

Сквозняк остановился и погасил светильник.

— Гасите, — сказал он тихо. — Все.

Они погасили и стояли в темноте, полной, черной, без единого пятна. Костя слышал, как рядом дышит Дэн. Слышал, как Лита переносит вес с зашитой ноги.

Стук шел минуты три и стал ближе.

Потом прошел мимо, где-то за стеной, в другом ходу. И стал уходить.

Сквозняк подождал еще минуту, зажег светильник.

— Смена, — сказал он. — Я говорил, что нам надо пройти до смены. Мы не прошли до смены. Мы прошли рядом с ней.

— Это гоблины?

— Да.

— Они копают?

— Всегда это делают, — сказал Сквозняк. — Они, если хочешь знать, копают лучше, чем Шестая Жила, и все на этаже это знают. И вот с этого места давай я тебе про них расскажу. Дальше мы пойдем по их земле, и мне надо, чтобы ты понимал, куда мы идем.

Он пошел вперед и заговорил, не оборачиваясь.

— Тебе про Сытого Гнильца рассказывали?

Костя порылся в памяти.

— Слышал, — сказал он. — Курт говорил. Он про него слышал в таверне на восьмом.

— Что говорил?

— Что есть на четвертом гоблин, который вырос до двадцатого уровня и которого перестали трогать.

Сквозняк издал короткий звук, который у другого человека сошел бы за смешок.

— Двадцатый, — сказал он. — Костя, это было три года назад. Он сейчас тридцатого.

Костя остановился.

— Тридцатого?

— Тридцатого, — сказал проводник. — И это по последнему, что я знаю. А знаю я это с прошлой зимы. Может, уже больше.

— Гоблин тридцатого уровня.

— Да, жирный такой, мерзкий, — согласился Сквозняк. — И вот что тебе про него надо понять, а потом мы про него забудем. Он не такой, как остальные гоблины. Он не воин и не колдун. Он просто жрет.

— Что жрет?

— Все, — сказал Сквозняк. — Руду жрет. Породу жрет. Своих жрет, если те не убрались с дороги. Людей жрет, когда попадаются. Он растет не с боя, Костя, он растет с еды. Он тридцатого уровня и, насколько я знаю, ни разу ни с кем толком не дрался.

Костя переварил это шагов десять.

— Как такое вообще возможно?

— Не знаю, — сказал проводник. — Я не Система. Я тебе передаю, что видел и что мне говорили те, кто видел. Он сидит в четвертом секторе, в самом низу, где старые штреки. Он оттуда почти не выходит, потому что там ему хорошо. И еще потому, что он такой большой, что в верхние ходы уже не влезает.

— А если влезет?

— Тогда четвертый этаж кончится, — сказал Сквозняк.

Костя не понял, шутит он или нет, и решил, что не шутит.

Про гоблинов проводник рассказывал еще с полчаса, и Костя за эти полчаса выкинул из головы все, что думал про гоблинов до сих пор.

— Ты их представляешь себе как ползунов, — сказал Сквозняк. — Дрянь, которая лезет на свет и на которую можно наступить. Забудь. Гоблин на этом этаже — не тварь. Гоблин на этом этаже — народ.

— Народ?

— У них есть классы, — сказал проводник.

Костя чуть не остановился второй раз.

— Что?

— Классы, — повторил Сквозняк. — Такие же, как у нас. Не похожие, а такие же. Есть гоблины-мечники, они держат ходы и работают в паре, всегда в паре, никогда по одному. Есть гоблины-лучники, они сидят на выступах и стреляют оттуда, куда ты фонарем не достаешь. И есть гоблины-колдуны.

— Колдуны, — сказал Бьорн сзади.

— Они самые, — сказал Сквозняк. — Их мало. На весь этаж, может, десяток. Но вот их бояться надо по-настоящему, потому что колдун у них не швыряется огнем, а у них он делает так, что ты вдруг перестаешь понимать, где верх.

— Как это?

— А вот так это, — сказал проводник. — Ты стоишь в ходу, и вдруг ход начинает быть не там, где был. Ты идешь вперед и упираешься в стену, которой не было. Ты слышишь, как твои зовут тебя справа, а справа камень. Я через это прошел один раз и больше не хочу.

Он помолчал.

— И вот тут самое главное, — сказал он. — Они к нам не суются.

— Почему?

— Потому что есть договор.

Костя ждал.

— Не спрашивай меня, с кем именно, — сказал Сквозняк. — Спроси лучше, кто такой договор мог заключить с народом, который живет в камне, и ты сам себе ответишь.

Костя ответил себе сам и не сказал вслух.

Орден.

— Что в договоре?

— Мне не показывали, — сказал проводник. — Я знаю, как это работает снизу, а не сверху. Работает так: люди ходят по верхним ходам, гоблины ходят по нижним. Люди копают в третьем секторе, гоблины копают в четвертом и пятом. Гильдия платит куда-то наверх за то, что ей позволено копать. И гоблины к людям не лезут.

— И это держится?

— Это держится двадцать лет, — сказал Сквозняк. — И держится крепко, потому что им это выгодно. Им нужны те, кто выносит руду наверх и продает ее. Сами они наверх не ходят.

Он остановился и обернулся первый раз за весь разговор.

— И вот теперь слушай внимательно, от этого зависит, как вы пойдете следующие сутки, — сказал он. — Договор — это не защита. Это правило. Если ты идешь по своей стороне, тебя не тронут. Если ты сошел с пути, свернул не туда, залез в их сектор — договор про тебя ничего не говорит.

— И что тогда?

— Тогда они тебя убьют и отдадут Гнильцу, — сказал Сквозняк. — Без злобы, Костя. Спокойно, как мы бы отогнали собаку от стола. И никто с них за это не спросит: по договору ты был там, где тебя быть не должно.

Он поднял светильник и осветил ход впереди.

— Так что идите за мной и не сворачивайте, — сказал он. — Даже если вам покажется, что я иду не туда.

Гнездо они увидели через час, и Костя понял, что видит его, по одному признаку.

Стало тихо.

Не так, как в темноте — тут вообще пропал звук. Ни капели, ни сквозняка, ни отзвука шагов. Ход шел в широкий зал. В этом зале звук умирал, потому что все, что могло его отразить, было завешено.

Он поднял светильник выше.

Стены зала были в паутине, но паутина эта была не такая, как в углах домов и не такая, как в кустах. Она шла слоями, серыми, плотными, толщиной в палец. Висела полотнищами от потолка до пола, и в этих полотнищах свет утопал без остатка.

— Не трогать, — сказал Сквозняк очень тихо. — Ни рукой, ни оружием.

— Она липкая?

— Она слышит.

Костя посмотрел на него.

— Каждая нить идет к ней, — сказал проводник. — Тронул нить — она знает, где ты. Так что идем по камню, по середине, и держимся друг за друга.

Он пошел первым, Костя за ним. И ему пришлось напомнить себе, что надо дышать.

Кладку он увидел в середине зала.

Она лежала гроздью, прилепленная к каменному выступу в человеческий рост: серые мешки, каждый размером с голову, и их было сотни. Они не двигались. Просто висели, тесно, слипшись боками. И от них шел слабый запах — не гнили, а чего-то сладкого, и от этой сладости Косте стало не по себе сильнее, чем от гнили.

— Задание было — выжечь, — сказал он.

— Было — выжечь, — согласился Сквозняк. — Только ты сначала посмотри вверх.

Костя посмотрел вверх.

Она сидела на потолке, в двадцати шагах над ними, и она была не размером с собаку. Она была размером с телегу.

Костя поднял руку.

(Матка-серебрянка. Уровень 15.)

— Пятнадцатый, — сказал он вслух.

— Вот вот, — сказал Сквозняк. — И вот тут я тебе скажу то, от чего тебе станет неприятно. Это маленькая.

— Что?

— Это маленькая матка, Костя. Молодая. Она села тут года три назад, у нее первая кладка. — Проводник смотрел вверх спокойно, как смотрят на погоду. — На этом этаже есть логова, где сидят двадцатого уровня. И есть одно, где сидит двадцать пятого, и туда не ходит никто, даже гильдия целиком.

— Зачем вообще к ним ходят?

— За ядом, — сказал Сквозняк. — С серебрянки падает яд. Не тот, что в лавке за семьдесят искр, а настоящий, редкий. Им мажут клинки и стрелы, и он держится не одну схватку, а месяц. Такой яд с двадцать пятой уходит на аукционе в городе так, что за один пузырек можно купить панцирь.

Костя посмотрел на Дэна и увидел, что пацан уже смотрит на него.

— Не сейчас, — сказал Костя.

— Я молчу.

— Ты не молчишь.

— Я думаю, — сказал Дэн. — Думать ты не запрещал.

Начали они правильно, и первые полторы минуты все шло так, как Костя расписал.

Нора взяла ее сверху, с расстояния, зубчатой в сочленение лапы.

(«Метка охотника» наложена.)

Матка отлепилась от потолка и упала. Не прыгнула — упала, всей тушей. Костя успел только заорать «в стороны». Они разошлись, а она встала между ними на восьми лапах, и зал под ней просел.

Она была серая, с седым волосом по спине, и переднюю половину у нее занимали глаза. Их было восемь, и смотрели они в разные стороны сразу. Костя понял: подойти со спины к ней нельзя, потому что спины у нее нет.

— Дэн, спина! — крикнул он и тут же поправился. — Отбой, у нее нет спины!

— Я вижу!

Бьорн ударил первым.

Клинок исповедника вошел ей в переднюю лапу и прошел насквозь: Бьорн теперь был тринадцатого, а клинок двенадцатого, штрафа больше не было. Лапа подломилась.

(Урон нанесен. Матка-серебрянка: конечность повреждена.)

Она развернулась к нему всей передней частью и плюнула.

Костя увидел это как серую полосу в воздухе и успел встать.

Щит пошел вверх, накрывая Бьорна.

(Щит поручителя: удар, направленный в стоящего рядом, принят. Урон снижен на две трети.) («Долг тела»: урон по прикрываемому повышен на четверть.) (Щит поручителя. Прочность: 12/12 → 10/12.)

Паутина ударила в щит и растеклась по нему. Щит потянуло вниз: она была тяжелая, как мокрая парусина.

Бьорна за его спиной шатнуло. Костя услышал, как здоровяк выругался от боли.

Проклятие. Опять.

Он прикрыл — и от того, что прикрыл, тому стало хуже.

— Не закрывай меня! — рявкнул Бьорн. — Костя, не закрывай, я в броне!

Мелкие пошли из кладки.

Костя не понял сначала, откуда они. Потом увидел: мешки на выступе начали рваться сами, изнутри, по три-четыре сразу.

(Паучок-серебрянка. Уровень 6.) (Паучок-серебрянка. Уровень 6.) (Паучок-серебрянка. Уровень 6.)

Они были размером с кулак и шли волной.

— Их сотни! — крикнула Нора с камня.

— Не по мелким! — заорал Сквозняк. — Не тратьте на мелких! Они не для урона, они для того, чтобы вас держать!

И он оказался прав через четыре секунды.

Мелкие не кусали. Они цеплялись за сапоги, за штанины, за наплечники. Они были липкие, и их становилось больше. Костя за несколько секунд почувствовал, что ноги стали тяжелее на треть.

Он рубанул по сапогу плашмя, снял пятерых. Понял, что так их не снять никогда.

— Бьорн, огонь!

— Нет огня! — крикнул Бьорн. — Смолы нет, я ее в деревне сжег!

Литу взяли первой.

Она стояла у левой стены и держала полог перед Дэном, который работал в глубине. Стояла там, где меньше всего мелких.

Матка достала ее не лапой.

Она развернулась и выстрелила паутиной — длинной узкой струей. Струя пошла не в грудь, а в ноги. Обвила зашитую голень и дернула.

Лита упала.

Полог погас на середине. Она поехала по камню на спине, к матке, а матка уже разворачивалась, чтобы принять ее.

Костя рванулся и понял на первом шаге, что не успеет.

Двадцать шагов. Опять двадцать. Как до Курта в пади.

Он поднял руку.

(«Ты не один» активировано.)

Мир стал длиннее. Он оказался у Литы, схватил ее за плечи, потянул.

Не вышло.

Паутина держала крепче, чем он тянул. Матка тянула сильнее. Костя понял, что сейчас поедет вместе с ней.

А потом сверху на паутину упал Дэн.

Костя не видел, откуда он взялся. Пацан прошел по стене, по камню, где не было паутины. Обогнул половину зала и прыгнул на нить сверху, всем весом, с Клыком в двух руках.

Он ударил не по паутине.

Он ударил вдоль нее, ведя лезвие как по шву. Костя увидел, как лезвие входит в серое и как серое расходится.

(«Три удара» применены.)

Нить лопнула на третьем.

Литу отбросило Косте в руки. Они оба сели на камень, и первое, что Костя сделал, — посмотрел на ее ногу.

Шов держался.

— Цела?

— Нога цела, — сказала Лита сквозь зубы. — Она мне ее не порвала. Она ее сдавила.

Дэн уже был рядом, на четвереньках, весь в сером.

— Я успел, — сказал он.

Он сказал это не хвастаясь.

— Успел, — сказал Костя.

Дальше было хуже, и хуже было из-за Бьорна.

Матка достала его жвалами по предплечью — вскользь, почти царапиной, и он даже не сбился с шага. Костя увидел рану и не встревожился: на здоровяке за четверо суток было десять таких.

А потом он увидел, что рана не сохнет.

Она текла. Медленно, тонко, но текла. Кожа вокруг стала не красной, а серой, и от края расходились короткие темные жилки.

— Бьорн, руку!

— Ерунда, — сказал Бьорн.

— Покажи руку!

Он показал, не переставая работать клинком. Костя посмотрел на строку, которая стояла над этой рукой.

(Некротический яд. Исцеление цели не действует. Раны не закрываются.)

Костя стоял под маткой со щитом и очень медленно понимал, что это значит.

Он был лекарь. Лекарь класса, у которого «Второе дыхание» вытаскивало людей с того света. Четверо суток он жил с мыслью, что если кого-то из его порвут, у него есть чем ответить.

А сейчас у него не было ничего.

Он вспомнил мальчишку по имени Ерш. Дважды тянул его на площадке перед вратами, и оба раза впустую: строка тогда сказала то же самое другими словами — восстановление жизненных сил не устраняет причину.

— Сквозняк! — заорал он. — Что это?!

— Это ее яд, — сказал проводник от стены.

Он стоял там, где не было паутины, и не лез в драку. До этой минуты Костя злился на него за это.

— Оно лечится?

— Оно не лечится, — сказал Сквозняк. — Он проходит. Часа через два, если человек к тому времени еще есть.

— А до тех пор?

— А до тех пор человек не заживает, — сказал проводник. — Совсем. Ни сам, ни от твоей руки, ни от зелья. Будешь тянуть своей способностью рыцарь — вытянешь ноль.

Костя посмотрел на своих.

Бьорн с текущим предплечьем. Лита с продавленной ногой, которую матка сдавила паутиной. Дэн, весь серый, с ободранными о камень ладонями.

Двое из четырех уже помечены, и он не может помочь ни одному.

— И вот теперь ты меня послушай, — сказал Сквозняк. — Пока стоит кладка, вы отсюда не выйдете.

— Почему?

— Потому что она не мать, Костя. Она хозяйка склада.

Проводник кивнул на выступ, где висели серые мешки.

— Ты думаешь, оттуда вылезли все, кто мог? Оттуда вылезла одна сотня из четырех. Пока мешки целы, они будут лезть, пока вы стоите. Не для урона. Чтобы вас держать, пока она метит вас ядом по одному.

Костя посмотрел на выступ и увидел, что проводник прав. Мешки продолжали рваться — не быстрее и не медленнее, с той же скоростью, что десять минут назад.

Бесконечно.

— И что делать?

— То, что было в задании, — сказал Сквозняк. — Выжечь кладку надо. Задание вам само подсказывает. Уберите мелких — и вас четверо против одной твари, а не четверо против одной твари и четырех сотен.

— У нас нет огня!

— У меня есть, — сказал Сквозняк.

Он снял с плеча мешок и достал оттуда не свиток, а плоскую железную фляжку.

— Масло, — сказал он. — Мой запас на два раза. Если я его отдам, у нас через шесть часов кончится свет и мы пойдем на ощупь до самого выхода.

Он посмотрел на Костю.

— Я его отдам, — сказал он. — Но решаешь ты, потому что идти на ощупь тебе, а не мне. Я тут дорогу знаю рукой.

Костя посмотрел на кладку. На четыре сотни мешков.

Потом на своих: Бьорн с подломленным клинком в паутине по локоть, Нора на камне с двадцатью стрелами из восьмидесяти одной, Дэн весь серый, Лита на камне со сдавленной ногой.

— Давай, — сказал он.

Кладку жег Бьорн.

Он взял фляжку, дошел до выступа по камню, разлил масло сверху. Высек искру ножом о ножны.

Оно взялось не сразу.

Костя успел подумать, что не взялось совсем. Потом первый мешок лопнул от жара, из него потекло, и вот это потекшее вспыхнуло как сухая солома.

Кладка горела двадцать секунд и сгорела вся.

(Уничтожено: кладка Матки-серебрянки. Паучок-серебрянка — 380.) (Костя: опыт +18%. Дэн: опыт +18%. Бьорн: опыт +26%. Нора: опыт +18%. Лита: опыт +22%.)

И тогда матка закричала.

Костя не знал до этой секунды, что пауки умеют кричать. Звук пошел не из горла, а откуда-то из туши, высокий, скрипучий, и от него зазвенело в зубах.

(Матка-серебрянка применяет: Скрип.) (Все, кто слышит, теряют направление. Действие: несколько секунд.)

Зал повернулся.

Костя стоял на месте и точно это знал, а зал все равно повернулся: выступ с горелой кладкой оказался справа, хотя был впереди, а Бьорн подал голос откуда-то сверху, хотя стоял на камне в двадцати шагах.

Он не двинулся. Он додумал за полсекунды простую вещь: если пойдешь — пойдешь не туда.

— Все стоять! — заорал он. — Не двигаться, это она!

Дэн двинулся.

Пацан рванул на голос Норы и с третьего шага пошел прямо в паутину на стене, и Костя успел поймать его за ворот и дернуть назад.

Через четыре секунды зал встал на место.

— Вот это и есть третья ее способность, — сказал Сквозняк от стены. — Паутина, чтобы держать. Яд, чтобы не заживало. И скрип, чтобы вы сами пришли туда, куда ей надо.

А потом она перестала защищать кладку и начала драться всерьез.

И вместе с ней пошел выводок.

Костя думал, что после кладки мелкие кончились. Мелкие кончились. Из боковых щелей полезли те, кого он до этой минуты не видел.

(Пряха серебряная. Уровень 10.) (Пряха серебряная. Уровень 10.)

Они были размером с собаку, светлее матки, с длинными передними лапами. И в драку не лезли. Шли по стенам, вдоль паутины, на ходу тянули за собой новую нить — быстро, деловито, как ткут.

— Они зал заплетают! — крикнула Нора. — Костя, они выход заплетают!

— Сколько?

— Шесть! Нет, восемь!

Дэн взял первую.

Он взял ее у самого пола, снизу, своим Клыком. Пряха прошла еще четыре шага и села.

(Убита: Пряха серебряная, ур. 10. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +9%.)

— Работает! — заорал Дэн. — Костя, он с одного тычка работает!

— Не любуйся, работай!

Явиру Бьорн положил у левой стены.

Он сделал это в самом начале, перед тем как взять клинок в две руки. Положил там, где на камне не было ни одной нити: в углу, за выступом, куда не доставала ни матка, ни мелкие.

Костя видел, как он это делал, и подумал тогда: здоровяк все посчитал верно.

Он и посчитал верно.

Он просто не знал про Первенца.

Тот вышел не из щели и не из кладки. Он вышел из провала в полу.

Костя даже не знал, что в зале есть провал. Тот шел у самой левой стены, узкий, шагов в пять шириной, и за весь бой Костя ни разу к нему не подошел. Из этого провала поднялась передняя лапа и легла на камень.

(Первенец матки. Уровень 13.)

Он был меньше матки. Не намного, раза в полтора. Этого хватало, чтобы он влезал туда, куда мать уже не влезала.

Он вышел на камень целиком. Костя понял, зачем он вышел, за секунду до того, как это случилось.

Он вышел не за людьми.

Он пошел прямо в угол за выступом, где лежала волчица.

— БЬОРН! — заорал Костя.

Бьорн развернулся.

Он стоял в двадцати шагах, у самой матки, с клинком в туше. Развернулся весь, разом. Костя увидел его лицо и понял, что дальше будет.

Первенец взял Явиру.

Он взял ее не жвалами. Накрыл сверху всей передней частью, обмотал двумя движениями — быстро, привычно, как обматывают тюк. И поволок к провалу.

Волчица дернулась один раз.

Один раз, и все. Она была в откате, у нее был порван бок, третьи сутки она не могла встать сама. Против тринадцатого уровня ей нечего было сделать. Костя увидел, как она уперлась передними в камень. Как камень пошел у нее под когтями. Как ее все равно потянуло назад.

И она не издала ни звука.

Она вообще не умела издавать звуков. И вот в эту секунду Костя первый раз за все время пожалел об этом по-настоящему: закричи она, Бьорн, может быть, успел бы на полсекунды раньше.

Бьорн бросил клинок.

Он бросил Клинок исповедника в туше матки. Вытаскивать было некогда. Побежал.

Он бежал через весь зал, по паутине, по мелким, по камню, и не смотрел, куда ставит ногу. Бьорн не мог превратиться в медведя, в пещере мало места и он понимал, что в форме зверя было бы сложнее избегать паутину.

Первенец ушел в провал вместе с волчицей.

Бьорн добежал до края через две секунды после этого.

И прыгнул.

Костя заорал ему что-то и потом не мог вспомнить что. Сдвинуться он не успел: перед ним стояла матка, а за ним на камне сидела Лита с поднятыми руками.

Бьорн прыгнул в провал и пропал из света.

Он упал не глубоко.

Костя понял это по звуку. Удар пришел близко, шагах в четырех-пяти под уровнем пола. Следом пришел мат.

Долгий, подробный, рыбацкий.

— Бьорн!

— Я тут! — снизу. — Костя, я тут, я цел!

— Явира?!

Пауза.

— Он ее унес, — сказал Бьорн. — Тут два хода. Он ушел в правый.

— Догоняй!

— Я не могу, — сказал Бьорн.

И вот от этих трех слов у Кости стало холодно в затылке. Бьорн за четверо суток не сказал «не могу» ни разу.

— Что с тобой?

— Ступню подвернул и рана с ядом болит, — сказал Бьорн из темноты. — На камень встал криво. Костя, я стоять могу, а бежать не могу. Я его не догоню.

Дальше семь минут были самые поганые за все четверо суток.

Костя стоял под маткой со щитом и слышал снизу все.

Он слышал, как Бьорн ползет по камню на трех: на двух руках и одной ноге. И как зовет ее по имени в темноту правого хода. Не кричит. Зовет.

— Явира. Явира, ко мне. Явира, ко мне, я тут.

Он слышал, как Бьорн доходит до какого-то места и останавливается.

И слышал, как он замолчал.

— Бьорн!

— Тихо, — сказал Бьорн снизу.

— Что там?

— Тихо, я говорю!

Он молчал секунд двадцать.

— Я ее чувствую, — сказал он потом. — Костя, я ее чувствую. Ошейник работает. Ей больно, я это чувствую, значит, она живая.

— Далеко?

— Не знаю. Идет вниз и вправо. Она... — Он оборвался. — Она сейчас дальше, чем была. Он ее вниз тащит.

Наверху матка развернулась и достала Костю жвалами в щит.

Он читал прочность в углу зрения: десять, семь, четыре. И не отходил, потому что за ним на камне сидела Лита и тянула серые нити. И потому что снизу продолжал говорить Бьорн.

— Слабее, — сказал Бьорн.

— Что слабее?

— Боль слабее. Костя, боль уходит.

— Это хорошо?

— Это или далеко, или... — Он не докончил.

Матку добивал Костя.

Он добивал ее без Клинка исповедника: тот лежал в туше слева, и вытащить его в бою было нельзя. Он добивал ее Мечом поручителя, и меч работал вдвое, потому что она успела достать и Бьорна, и Литу, и его самого.

Нора положила метку в левый бок, туда, куда за секунду до этого ударил Сквозняк.

Проводник вошел в бой на четыре секунды. Оказался у матки сбоку, где ее восемь глаз в тот момент не смотрели, ударил один раз в сочленение и сразу отошел на четыре шага.

Матка осела на левую сторону.

Дэн зашел под тушу и всадил отравленный Клык в живот. Лита держала нити до последнего, и из носа у нее пошло.

Костя вбил меч в левый бок, под пластину, на всю длину, и провернул.

(Убита: Матка-серебрянка, ур. 15. Добивающий удар: Костя.) (Уничтожено: Пряха серебряная, ур. 10 — 8. Паучок-серебрянка, ур. 6 — 26.)

(Костя: опыт +71%. Дэн: опыт +68%. Нора: опыт +64%. Лита: опыт +96%. Бьорн: опыт +14%.)

(Задание стоянки выполнено: Гнездо.) (Получено: 90 искр.)

(Дроп: Яд серебрянки, малый пузырек. Редкий. Наносится на клинок или на стрелы. Держится до тридцати ударов.) (Дроп: Хитин серебряный, пластины, 4 шт. Материал.) (Дроп: Железа паучья. Материал для алхимии.)

Лита села на камень и опустила руки.

(Достигнут двенадцатый уровень.) (Рубеж. Тело выправлено.)

Она посидела секунду, потом очень медленно вытянула ногу.

Ту, которую Костя зашивал сорок минут иглой и жильной нитью на площадке перед вратами.

Шва не было.

Лита смотрела на свою целую ногу и не говорила ничего, и Костя понял, что сейчас лучше не подходить.

Бьорну наверх дали четырнадцать процентов.

Костя прочел это и не понял сначала, откуда они вообще взялись. Потом понял: он был в бою в начале, он подломил ей лапу, он оставил в ней клинок. Система посчитала.

Четырнадцать процентов человеку, который сидит в темноте с подвернутой ступней в пяти шагах под ними.

К провалу они подошли все сразу.

Костя лег на камень у края и опустил светильник на вытянутой руке.

Внизу было не глубоко. Пять шагов, может, шесть. Бьорн сидел у стены, спиной к камню, вытянув левую ногу. В свете лицо у него было серое.

Стены провала уходили вниз почти без уклона. Гладкие и мокрые.

И два хода. Один направо, один прямо. Оба черные.

— Клинок отдай, — сказал Бьорн первым делом.

— Что?

— Клинок мой отдай, он в туше. Не бросай там.

— Бьорн, ты в яме.

— Я знаю, что я в яме, — сказал Бьорн. — А клинок в туше. Одно другому не мешает.

Дэн вытащил Клинок исповедника из матки, обтер о собственную штанину, подал Косте. Костя опустил его вниз рукоятью вперед и уронил с последней ладони.

Бьорн поймал.

— Светильник, — сказал Костя.

Он спустил свой на ремне и тоже уронил. Бьорн поймал, поставил рядом с собой, и внизу стало видно чуть больше.

Стало видно, что кроме двух ходов там нет ничего. Ни выступа, ни трещины, ни камня, на который можно встать.

Сквозняк присел у края и кинул вниз что-то мелкое.

— Пей, — сказал он.

Бьорн подобрал с камня склянку.

— Что это?

— Это то, за что вы бы отдали шестьдесят искр, — сказал проводник. — Пей и не спрашивай.

Бьорн отбил горлышко о камень и выпил.

(Зелье среднего исцеления применено.) (Повреждение сустава устранено.) (Некротический яд: действие сохраняется. Раны на правом предплечье не закрываются.)

Он посидел, потом подобрал под себя левую ногу и встал на нее.

Встал полностью. Без хромоты.

А правая рука так и текла.

Он посмотрел на нее в свете светильника, поднял выше, повернул. Кровь шла тонко и не останавливалась. Серое вокруг раны расходилось дальше, чем полчаса назад.

— Ногу взяло, руку не взяло, — сказал он вверх.

— Руку и не возьмет, — сказал Сквозняк. — Я тебе говорил: это не лечится, это проходит. Часа через полтора само встанет.

— А до тех пор я теку.

— А до тех пор ты течешь, — согласился проводник. — Перевяжи и не маши ей.

Бьорн перевязал сам, зубами и одной рукой. Полосу оторвал от собственной рубахи, которая и без того висела клочьями после паутины.

— Спасибо за ногу, — сказал он вверх.

— Ты мне восемьсот стоишь, — сказал Сквозняк. — Мне тебя целым сдавать.

Веревку начала вязать Нора.

У них не было веревки. У них была пеньковая на двадцать метров, купленная в деревне неделю назад. Она сгорела вместе с половиной вещей в мешке Бьорна, а мешок Бьорна был внизу вместе с Бьорном.

Нора стала резать паутину.

Она делала это ножом, полосами, снимая паутину со стены пластами и скручивая в жгут. Костя первые полминуты думал, что она сошла с ума. Потом понял, что это самое умное, что тут можно сделать.

— Она держит? — спросил он.

— Она держала матку на потолке, — сказала Нора. — Значит, держит.

— Сколько тебе надо?

— Десять минут.

И вот тогда заговорил Сквозняк.

Он не подошел и не повысил голос. Сказал это оттуда, где стоял, и сказал так спокойно, что Костя сначала не испугался.

— У вас нет десяти минут.

Костя обернулся.

— Почему?

— Потому что это уже не наша земля, — сказал проводник.

Он показал вниз, в провал, подбородком.

— Ты видел два хода? — сказал он. — Правый идет вниз и вправо. Это четвертый сектор.

Костя очень медленно сел на камне.

— Гоблины.

— Гоблины, — сказал Сквозняк. — Мы не сходили с пути, Костя. Мы шли верхом, как надо. А он сошел. Спрыгнул в дыру, которая идет в их сектор. Теперь он там, а не тут.

— Он не знал!

— Договор не спрашивает, знал ты или нет, — сказал Сквозняк.

Он посмотрел вниз, на Бьорна. Тот стоял с легендарным клинком и светильником и слушал каждое слово.

— И еще одно, — сказал проводник. — Мы тут семь минут орали в дыру.

Костя понял.

Он понял это раньше, чем Сквозняк докончил. Вместе с пониманием пришло то самое, тупое, под лопаткой.

(«Чувство беды»: опасность ниже уровня земли.)

— Бьорн! — заорал он. — Бьорн, встань к стене и подними клинок!

Из правого хода вышел свет.

Он был не как от светильника и не как от факела. Он шел пятном, сам по себе, без источника. Бледно-зеленый.

Бьорн развернулся к ходу.

Он развернулся правильно: с клинком, спиной к стене. Костя сверху видел, что здоровяк все делает как надо. И что это не поможет.

Гоблин вышел из хода один.

Он был по грудь человеку, тощий, с длинными руками. На нем висело что-то вроде плаща. Костя поднял руку.

(Гоблин-колдун. Уровень 24.)

Двадцать четвертый.

— Бьорн, не бей! — заорал Костя. — Не бей первым!

Бьорн не ударил.

Он стоял у стены с клинком в двух руках. Гоблин стоял в шести шагах и смотрел на него снизу вверх. Костя понял, что гоблин его разглядывает: не торопясь, как разглядывают вещь.

Потом гоблин поднял руку.

Он не швырнул огонь. Он ничего не швырнул.

Он просто сделал в воздухе короткое движение — как стирают со стола, — и провал изменился.

Костя видел это сверху и не поверил тому, что видит.

Стены поехали. Не обрушились — поехали, как едет отражение в воде, когда по ней проводят рукой. Правый ход оказался слева. Прямой ход оказался сзади. Пол в провале встал под таким углом, под каким пол стоять не может.

Бьорн шагнул в сторону и упал.

Он упал не от удара. Он упал потому, что шагнул туда, где ему казался камень.

— БЬОРН!

— Я не вижу, где верх! Голова кружиться! — заорал Бьорн снизу. — Костя, я не вижу, я не понимаю!

Гоблин подошел и взял его за ремень.

Он сделал это без усилия, одной рукой. Костя сверху видел, как Бьорн — здоровяк, который на дороге поднимал волчицу как котенка, — не может нащупать под собой опору, чтобы упереться.

Клинок исповедника выпал у него из рук и лег на камень.

— Стой! — заорал Костя вниз. — Стой, слушай меня! Мы шли по договору! Мы шли верхом, он упал случайно!

Гоблин поднял голову.

Он посмотрел вверх, прямо на Костю. Костя увидел его глаза: узкие, желтые, совершенно спокойные и совершенно разумные.

И гоблин ответил.

Он сказал два слова. Сказал их с жутким голосом, и от этого Костю прошибло сильнее, чем от всего остального за эту ночь.

— Он упал, — сказал гоблин.

И потащил Бьорна в правый ход.

Нора выстрелила.

Она выстрелила один раз, зубчатой. Костя услышал, как стрела ушла вниз и как ударила в камень: в провале в эту секунду камень был не там, где его видели сверху.

— Не стреляй! — крикнул Сквозняк. — Ты его убьешь, а не гоблина!

Костя стоял на краю.

Внизу зеленое пятно уходило в правый ход. В этом пятне уходил Бьорн — на боку, за ремень. Он больше не кричал, только упирался и не находил, во что упереться.

Клинок исповедника остался лежать на камне в провале.

Костя посмотрел на своих.

Нора с луком и девятнадцатью стрелами. Дэн с кинжалом, шестнадцати лет. Лита, у которой полчаса назад заросла нога и которая уже опять сидела на камне без сил. Сквозняк, который стоял в стороне и не двинулся с места ни разу.

— Сколько до города? — спросил Костя.

— Тридцать часов, — сказал Сквозняк. — И я тебе сейчас скажу то, что ты не хочешь слышать. Твой человек в четвертом секторе. Туда нельзя. Не потому, что страшно, а потому, что по договору нельзя, и если ты туда зайдешь, договора больше не будет ни для тебя, ни для тех, кто пойдет после тебя.

— Я понял.

— Ты не понял, — сказал проводник. — Я тебя веду в город. Мне за это заплатили. Я туда не пойду.

— Я тебя и не прошу.

Костя снял с плеча ремень и передал щит Норе.

Он сделал это молча. Нора взяла молча, и по ее лицу было видно, что она поняла все раньше, чем он начал.

— Костя, — сказала она.

— Тридцать часов до города, — сказал Костя. — А он там один, без клинка и без света, у гоблина двадцать четвертого уровня. Я его туда привел.

— Ты его туда не приводил. Он прыгнул сам.

— Он прыгнул за той, которую ему дала эта Башня, — сказал Костя. — И я его этой Башне не оставлю.

Он посмотрел вниз, в провал, где на камне лежал легендарный двуручник, за который лысый когда-то торговался в мясном коридоре.

Пятнадцать шагов до Гаса в первом зале. Двадцать до Курта в пади.

Пять шагов до Бьорна.

Всего пять.

(Готовность: 14%.)

Костя прочел эту строку, стоя на самом краю, и первый раз за все время не почувствовал по этому поводу ничего.

Он спрыгнул вниз.

Глава 10. Ты ей нужен

Он приземлился плохо.

Конечно не так плохо, как Бьорн: колени выдержали. Но светильник он в падении выронил, и первые две секунды в провале было темно. За эти две секунды Костя очень отчетливо понял, что сделал.

Потом он нашел светильник рукой. Стекло держалось. Огонь не погас.

Он поднял его и посмотрел вверх.

Пять метров. Гладкий мокрый камень без единого выступа. Наверху, у края, стояли четыре человека и смотрели вниз. Он видел только силуэты и четыре пятна света.

— Костя! — Нора.

— Не прыгайте, — сказал он. — Слышите? Ни один. Стены гладкие, нам потом всем отсюда не выйти.

— Ты уже прыгнул!

— Вы главное не повторяйте, — сказал Костя.

Клинок лежал там, где выпал у Бьорна.

Костя поднял его и первым делом удивился весу.

И знал, что двуручник тяжелый. Он видел, как Бьорн махал им одной рукой в мясной полости, и как-то незаметно для себя решил, что вещь такая же, как топор, только длиннее. Вещь оказалась другая. Она тянула вперед и вниз. Держать ее надо было двумя руками, иначе острие само уходило к земле.

Костя перехватил рукоять правильно, и тогда по лезвию пошел синий.

Пошел от рукояти к острию, медленно. И залил провал целиком — холодным, ясным, ни на что не похожим светом. Мокрый камень стал синим. Собственные руки Кости стали синими.

Он стоял с этой штукой и понимал, что ему только что решили половину проблем и создали другую.

Свет у него теперь был свой, и он не кончится через шесть часов.

А щит держать было нечем.

Он попробовал так и так. Клинок в двух руках — щит остается на ремне за спиной. Щит на руку — клинок остается в одной. Он тут же тянет острие вниз, и удара из такого положения не выйдет.

Двадцать два дня он воевал со щитом. Привык к нему.

И сейчас он закинул щит за спину.

(Клинок исповедника взят. Уровень предмета: 12. Ваш уровень выше требуемого.)

— Идите к городу, — сказал он вверх. — Сквозняк вас доведет. Я вас найду.

— Костя...

— Нора. — Он поднял голову и постарался, чтобы голос звучал как приказ, а не как просьба. — Тридцать часов. Идите.

Он не стал слушать, что она ответит. Стал бы слушать — остался бы стоять под этой дырой.

Он повернулся и пошел в правый ход.

Первый час шел один и не встретил ничего. Он понимал, что все это бездумно, но по другому не мог.

Ход был низкий, метров пять в ширину, и по нему было видно, что его копали. Не как верхние: там камень шел криво, как лег. Тут стены были обработаны. Через каждые двадцать метров в них выбиты пазы, и в пазах стояли короткие деревянные распорки.

Кто-то это крепил и за этим следил.

Светильник Костя погасил через полчаса и повесил на пояс.

Он сделал это нехотя. Синий свет от клинка был лучше по всему, кроме одного: он шел от него, а не из руки, и от него нельзя было отвернуться. С фонарем можно посветить в одну сторону и оставить темной другую. С этой штукой он светился весь, как жаровня. Любой в этом ходу видел его раньше, чем он видел любого.

Он шел и понимал, что идет по чужой земле с зажженной вывеской.

Так было в старые добрые, когда он работал спасателем и в три ночи покупал на заправке шаверму — там на углу висела неоновая вывеска, красная, и половина букв в слове давно не горела, и от этого читалось «ША ЕРМА», и он каждый раз хотел зайти и сказать хозяину, но так и не сказал.

Тут было то же самое чувство. Ты светишься, и все вокруг это видят, и деться некуда.

Раз в несколько минут он останавливался и слушал.

Капель. Далекий стук, тот же, что они слышали днем. Только теперь он шел не сбоку, а откуда-то снизу, и его стало больше.

И еще звук, который Костя услышал только на пятидесятой минуте, и от которого у него пошло по спине холодом.

Дыхание.

Не рядом. Далеко, очень далеко, где-то там. Медленное, глубокое, с длинной паузой между вдохом и выдохом. И такое большое, что Костя понял: то, что так дышит, размером не с человека.

Он постоял, послушал и пошел дальше.

Кровь он нашел на втором часу.

Она лежала на камне пятнами, через каждые несколько метров, темная, подсохшая по краям. Костя присел и потрогал.

Не свернулась. Свежая.

И он вспомнил, почему: некротический яд. У Бьорна не заживало и не остановилось бы само.

В синем свете кровь была не красная, а черная.

Он шел по этим пятнам, как по разметке. И первый раз за все время был благодарен яду.

Первого гоблина он встретил на третьем часу после прощания со своим отрядом.

Тот стоял в боковой нише спиной к ходу и что-то делал с распоркой: подбивал ее камнем, короткими злыми ударами. Он был так занят, что не услышал.

Костя поднял руку.

(Гоблин-рудокоп. Уровень 7.)

Седьмой уровень. У него был тринадцатый. И это был не воин: ни щита, ни лука, ни клинка. В руках камень, на поясе кожаный мешок с породой.

Он тут копал и работал.

Костя стоял в четырех метрах у него за спиной, с двуручником, и очень отчетливо думал одну простую вещь. Этот гоблин никого не убивал. Этот гоблин колотит распорку в третьем часу ночи, потому что ему за это что-то дают. А бригада ушла вперед по ходу и ждет.

А еще Костя думал, что этот гоблин сейчас обернется, увидит синее и заорет.

Он ударил.

Сделал это сверху, в основание черепа, как учил всех остальных бить ползунов. Ударил без замаха, коротко, потому что не хотел, чтобы вышло долго.

Клинок вошел так, что Костя не почувствовал сопротивления вообще.

Он к этому не был готов. Меч поручителя по чужому, ненастороженному врагу работал как палка. А тут не уперлось ни во что.

(Убит: Гоблин-рудокоп, ур. 7. Добивающий удар: Костя.) («Отпущение» применено. Цель не будет поднята и не пойдет в дело.) (Восстановлено здоровье.) (Опыт: +1%.)

Один процент.

Костя прочел четыре строки и остановился на второй.

Не будет поднят и не пойдет в дело.

Он стоял над телом гоблина-рудокопа и первый раз за все время подумал, что у этой вещи в его руках есть не только цена, но и смысл. Этого гоблина не поднимут. Этого гоблина не вставят в стену, не пустят на подпорку, не скормят никому.

Что бы там ни сидело в глубине и ни дышало через паузу.

— Не хотел, — сказал он вслух гоблину. — Ты извини.

Он вытер клинок и пошел дальше. На лицо смотреть не стал.

Второго он встретил через двадцать минут, и второй его услышал.

Услышал он не шаги. Он увидел синее пятно за поворотом раньше, чем Костя вышел, и успел развернуться и поднять кирку.

(Гоблин-забойщик. Уровень 9.)

Этот был крупнее, шире в плечах. И он не убежал.

Он пошел на Костю с киркой, и Костя сделал то, что делал все время в башне, — потянулся левой рукой к щиту.

Щита на левой руке не было.

Он был за спиной, на ремне, и достать его можно было только выпустив клинок. На все это у Кости было полсекунды, которых у него не было.

Кирка ударила его в бок.

(Стеганый доспех поручителя. Прочность: 14/14 → 11/14.) (Противник нанес урон вашему отряду.)

Костя выдохнул сквозь зубы и ударил.

Он ударил вихрем справа, двумя руками, разворачивая корпус, потому что иначе двуручником не бьют. В этом движении не было ничего от его прежней манеры. Он не прикрывал, не принимал, не выжидал.

Он рубил.

Забойщик сел.

Он сел на камень, выронил кирку, стал заваливаться. Костя видел, что он еще жив и смотрит на него. И что в этом взгляде нет ни ненависти, ни ужаса. Есть недоумение.

Так смотрит человек, к которому пришли на работу и убили за то, что он на ней стоял.

(Убит: Гоблин-забойщик, ур. 9. Добивающий удар: Костя.) («Отпущение» применено. Цель не будет поднята и не пойдет в дело.) (Восстановлено здоровье.) (Опыт: +2%.)

Костя постоял над ним секунд десять.

Потом наклонился и закрыл ему глаза ладонью, как Аркадий-лысый когда-то закрыл глаза Кириллу в мясном коридоре. И сам не понял, зачем это сделал.

Он потрогал бок, куда пришла кирка. Ребро отозвалось болью.

— Договор, — сказал он вслух, в темноту. — Я его нарушил. Я знаю.

Костя шел и вдруг понял, что кровавых пятен больше нет.

Он остановился, вернулся на двадцать метров, нашел последнее. Дальше камень был чистый.

Значит, тут Бьорна перестали тащить и дальше его понесли или он пошел сам.

А может дальше начиналось то, что кровь убирают.

(«Чувство беды»: опасность впереди и позади.)

Он прочел «и позади» и не успел даже развернуться.

Свет пришел сзади.

Не желтый и не синий — зеленый, тот самый бледный, без источника. Синий свет от клинка в зеленом стал серым и почти пропал.

Костя развернулся.

В ходу стояло шесть гоблинов, и ни одного из них он не слышал. Четверо с короткими клинками, парами, как говорил Сквозняк. Двое сзади с луками. И между ними — тот, в плаще.

(Гоблин-колдун. Уровень 24.)

Костя поднял клинок в две руки.

Колдун посмотрел не на него.

Он посмотрел на клинок. Костя увидел, как в узких желтых глазах что-то сдвинулось: не страх, а узнавание, будто он увидел вещь, которую знает по описанию.

Потом он что-то сказал своим — коротко, на своем, — и один из мечников подобрал с камня кирку убитого забойщика.

— Где мой человек? — сказал Костя.

Колдун поднял руку и сделал в воздухе движение, каким стирают со стола.

И пещера поехала.

Костя стоял в коридоре шириной пять метров. Коридор стал шириной тридцать, потом снова пять, потом стены оказались там, где были плечи. Пол ушел вбок. Синий свет от клинка пошел вверх, потому что «вверх» переехало налево.

Он сделал шаг, чтобы не упасть. Шага не хватило: там, куда он ступил, камня не было.

Он не понял, чем его ударило.

Он потом сто раз возвращался к этой секунде и так и не понял. То ли его швырнуло, то ли он сам вошел в стену на полном шаге, приняв ее за пустоту. Была стена. Было все очень быстро.

(Стеганый доспех поручителя. Прочность: 11/14 → 4/14.) (Наручи поручителя. Прочность: 10/10 → 7/10.) (Оглушение.)

Клинок выбило из рук.

Он видел это последним. Как двуручник летит по камню, скребет и гаснет: синее уходит по лезвию обратно к рукояти и пропадает. И как в наступившей темноте к нему тянется чужая рука.

Потом свет кончился.

Про то, что было наверху в эти часы, Костя узнал потом.

Он узнал это не сразу и не целиком. Рассказала ему Нора — так, как рассказывает человек, которому стыдно, хотя стыдиться нечему.

Наверху они начали ругаться через минуту после того, как он ушел в правый ход за Бьорном.

Нора хотела вязать веревку из паутины дальше. Она уже нарезала половину и говорила, что через десять минут будет двадцать метров жгута. И что этого хватит, чтобы спуститься втроем.

Сквозняк сказал: нет.

Он сказал это тем же голосом, каким объяснял ей про восемьсот искр. И сказал три вещи по порядку.

Что четвертый сектор — не их земля.

Что двое уже там, и если пойдет еще трое, будет пятеро. И никто из пятерых не выйдет.

И что он проводник, а не спасатель. Заплатили ему за дорогу до города, а не за яму.

Дэн, по словам Норы, тогда сказал ему в лицо что-то такое, чего она повторять не стала.

А потом зал начал оседать.

Это было то, чего никто из них не учел. Они выжгли кладку: четыре сотни мешков, склеенных с камнем и с паутиной. Вместе с кладкой сгорело то, на чем эта паутина висела — полотнища от потолка до пола, натянутые в зале годами, слоями, туго.

Паутина держала не только матку. Она держала свод.

Когда она выгорела, зал стал оседать. Начал не сразу, а через полчаса.

Сначала пошел камень над выступом, где была кладка. Потом треснуло поперек, от стены к стене. Потом посыпалось у самого провала. Тот провал, в который спрыгнули Бьорн и Костя, засыпало на треть.

Нора сказала, что успела крикнуть в него. Один раз, прежде чем засыпало.

Костя этого не слышал. Он в это время шел по ходу с синим клинком и слушал далекое дыхание.

Бежали они через выход, которым пришли, и бежали вслепую.

Свет у них был на два часа. Два часа они и бежали: стоило остановиться, как за спиной опять начинало сыпаться.

Сквозняк вел их и вел правильно.

Нора говорила про это отдельно и сказала честно. Он не завел их. Он вывел их из обвала, потратил на это все свое умение и ни разу не сбился рукой.

Он бросил их потом.

Это случилось на развилке, где ходов было три. Он остановился, поднял руку, подержал ее в воздухе. Сказал: справа.

Они пошли направо, а он не пошел.

Нора обернулась через десять метров, потому что всегда слышала лучше всех. Он стоял на развилке и смотрел им в спину.

— Ты идешь? — спросила она.

— Мне заплатили за Константина, — сказал Сквозняк. — Остальные шли в цене. Его тут больше нет.

— Он живой!

— Он в четвертом секторе, — сказал проводник и ушел в средний ход.

Нора сказала, что перед тем как уйти он сказал еще что-то. Она это расслышала, потому что охотник и слышит лучше, чем все они.

Она передала это Косте дословно.

«Да ну вас нахрен».

Дальше они шли одиннадцать часов, заблудились и проголодались.

Костя, когда слушал это, все время думал про мел за три искры. Он лежал в лавке на стоянке, и Костя его не купил.

У них не было света. У них не было проводника. У них было девятнадцать стрел, кинжал Клык, полог на четыре секунды дольше и Дэн, которому шестнадцать.

Они шли на воздух, как учил Сквозняк. Нора подняла руку и попробовала, и рука что-то почувствовала. Они шли на этот воздух одиннадцать часов и вышли не туда.

Они вышли в широкий ход с распорками в пазах. По этому ходу навстречу им шла бригада.

Двенадцать гоблинов с мешками и кирками. Двое с луками.

Дэн, по словам Норы, успел вытащить Клык.

Нора успела наложить стрелу.

Лита успела поднять руки и поставить полог. Полог держался те самые четыре секунды дольше, и это ничего не изменило: бить их никто не собирался.

Их обошли с двух сторон, положили на камень лицом вниз и связали.

Костя пришел в себя от того, что его несли.

Его несли двое, за руки и за ноги, головой вперед. Он понял это по тому, что кровь у него стояла в голове.

Он не открыл глаза сразу.

Он сначала послушал.

Шаги. Много шагов, шаркающих, коротких, не человеческих. Звяканье железа. И где-то впереди, ближе, чем раньше, то самое дыхание, с длинной паузой между вдохом и выдохом.

Он открыл глаза.

Его несли по широкому ходу. Не по тому, где он шел, а по другому, метров двадцать в ширину. Потолок тут уходил вверх так, что зеленый свет до него не доставал.

Стены были в дырах.

Костя увидел это и сначала не поверил. Дыры шли рядами, друг над другом, каждая размером с человека, с обработанной кладкой внутри.

Такие же он видел на карнизе в первый день на четвертом этаже.

Тогда Бьорн сказал: так копают не за чем-то, а чтобы было куда положить.

Некоторые дыры были не пустые.

Он не стал смотреть в них внимательно. Повернул голову и стал смотреть вперед. И вот тогда увидел, что ход, в который его несли, кончается.

Он кончался залом.

В зале что-то было. Оно занимало зал не целиком, но так, что Костя сначала принял его за часть породы.

Своих он увидел раньше, чем понял, куда попал.

Их вели по тому же ходу, метрах в двадцати позади: Нору, Дэна и Литу, связанных, но идущих на своих ногах. У Дэна была разбита губа. Лита хромала, хотя нога у нее была здоровая: значит, ее уронили, и уронили жестко.

Костя дернулся у своих носильщиков.

— Живые! — заорал он. — Живые?!

— Живые! — крикнула Нора. — Костя, Бьорн тут!

Он вывернул голову.

Бьорна вели отдельно, между двух мечников. Он шел сам. Правая рука у него была перевязана уже не тряпкой из рубахи, а чем-то другим, серым и плотным.

Кто-то ему перевязал. Не свои.

И Бьорн смотрел не на Костю.

Он смотрел на гоблина, который шел третьим за носильщиками. Тот нес на плече двуручник, слишком длинный для его роста.

Клинок не светился. В чужих руках он был просто тяжелой железкой.

Костя поймал взгляд Бьорна и понял, что тот уже все знает. Что Костя спустился в провал. Что подобрал его клинок. Что клинок теперь несет гоблин.

— Я его взял, — сказал Костя. — И я его донесу.

Бьорн ничего не ответил.

Он мотнул головой коротко, один раз. И в этом было не «неважно», а «молчи».

И тут Костю вынесли в зал и поставили на ноги.

Ноги держали. Голова кружилась.

Он поднял глаза.

Сытый Гнилец сидел у дальней стены и был не похож ни на что, что Костя видел в этой Башне.

Он не был гигантским пауком. Не был вросшим в стену человеком. Не был четырехметровым Пастырем с чужими лицами в торсе.

Он был гоблин.

Просто гоблин: та же форма головы, те же длинные руки, та же кожа. И раздутый до того размера, при котором форма перестает иметь значение. Он сидел, и сидя был высотой в два человеческих роста. Кожа на нем висела складками, и в этих складках было темно. Живот лежал на камне отдельно, как отдельная вещь.

И он был чистый.

Вот это Костя отметил сразу и не понял, почему его так задело. Вокруг Гнильца было убрано. Ни костей, ни объедков, ни грязи. Камень вымыт.

(Сытый Гнилец. Уровень 30.)

Он дышал. Тем самым дыханием, которое Костя слышал в ходах три часа: вдох, длинная пауза, выдох.

И в правой руке он держал человека.

Держал за шею, на весу, как держат кошку за шкирку. Человек висел и не дергался, потому что было незачем.

Сквозняк.

Костя узнал его не по лицу. Лицо у Сквозняка было такое же никакое, как всегда, и запомнить его нельзя было даже теперь. Он узнал его по светильнику, который валялся на камне под ним и еще горел.

— Ваш? — сказал Гнилец.

Голос у него был высокий. Костя ждал низкого: от такой туши должен идти низкий. А голос был высокий, чистый, почти детский. Стало жутко и страшно.

Никто из них не ответил.

— Вааааш, — сказал Гнилец сам себе. — Он мне сказал, что не ваш. Сказал, что вел вас и что вы сами сошли с пути.

Он подержал Сквозняка перед собой, посмотрел на него с интересом.

— А потом он пришел ко мне в сектор, — сказал Гнилец. — Сам. Один. И знаешь, что он мне сказал, человек?

Костя молчал.

— Он сказал: вас там пятеро, они нарушили, забирайте, — сказал Гнилец. — Только меня не троньте, у меня договор с городом.

Он покачал Сквозняка в руке.

— У него нет договора с городом, — сказал Гнилец. — У города договор со мной. Проводники в него не входят.

И он сжал руку.

Костя видел это все, потому что не смог отвернуться. Он потом не мог объяснить себе, почему не отвернулся. Решил, что нужно было хотя бы кому-то смотреть.

Гнилец не рвал его и не грыз.

Он сжал руку, и Сквозняк издал звук, которого Костя раньше не слышал ни от кого. Потом Гнилец поднес его ко рту и стал есть, начиная с ног. Делал он это медленно, аккуратно, как ест человек, у которого много времени.

Он ел его не как зверь.

Он ел его как ужин. Тянул кишки как дунганскую лапшу.

(Выбыл: Сквозняк. Класс: не определен. Уровень 17.)

Дэн отвернулся на середине и его вырвало.

Лита стояла и смотрела, не мигая. Костя понял, что смотрит она не на Гнильца, а куда-то мимо. И что умеет так делать давно.

Нора не отвернулась.

Она стояла связанная, с разбитым лицом, и смотрела. Костя, глядя на нее, понял, что она делает то же, что он. Смотрит, потому что кому-то надо.

Бьорн сказал одно слово. Тихо, себе под нос.

— Восемьсот, — сказал он.

Когда Гнилец закончил, он вытер руки друг о друга и посмотрел на них впервые по-настоящему.

Он смотрел долго, всех по очереди. Пятеро.

А потом он повернул голову к гоблину с двуручником на плече.

Он повернул ее так резко, как до этого не двигался вообще. И сказал что-то на своем: коротко и не тем голосом.

Гоблин снял клинок с плеча и положил на камень.

Гнилец потянулся и взял его двумя пальцами, как берут иголку. В его руке двуручник стал маленьким.

Он поднес его к лицу и понюхал.

— Это ты моих двоих, — сказал он.

Костя молчал.

— Двое в третьем ходу, — сказал Гнилец. — Рудокоп и забойщик. Я их не слышу.

Костя понял, о чем он.

Он понял это сразу и понял еще одну вещь: строка «не будет поднят и не пойдет в дело» означает не только то, что мертвого не вставят в стену.

Она означает, что его нельзя съесть.

— Я их отпустил, — сказал Костя.

Гнилец повернул к нему голову.

— Зачем? — спросил он.

И вот на это Костя не нашел ответа, потому что честный ответ был такой: он не отпускал их нарочно. Он просто взял чужой меч, потому что тот лежал на камне и потому что это был меч Бьорна.

— Так вышло, — сказал он.

— Хэ-э-э, зубочистка, — сказал Гнилец.

Он положил клинок на камень рядом с собой. Не отбросил, а положил. И вытер пальцы о складку на животе.

А потом остановил взгляд на Косте и перестал двигаться совсем.

Он перестал дышать.

Костя стоял в двадцати метрах и очень отчетливо чувствовал: происходит что-то, чего он не понимает.

Гнилец наклонил голову набок.

Потом еще.

Он смотрел не в лицо. Он смотрел чуть правее и выше, туда, где в углу зрения у Кости стояла цифра, которую не видел никто.

Костя не выдержал.

— Что, — сказал он.

Гнилец открыл рот.

— Ааа, х-э-э, — сказал он.

Всего один звук, длинный, на выдохе. И в нем было столько узнавания, что у Кости отнялись руки.

— Ты нужен ей х-э-э, — сказал Гнилец.

И все.

Он не объяснил. Не спросил, кто такая «она». Не сказал, откуда знает, и не сказал, что будет делать. Он сказал четыре слова тем же высоким чистым голосом. И в этих четырех словах не было ни угрозы, ни удивления. Было понимание, будто он прочел бирку на мешке.

— Откуда ты знаешь? — сказал Костя.

Гнилец ничего не сказал.

Он смотрел на Костю еще секунды три. Костя за эти три секунды успел додумать то, до чего не хотел додумывать.

Гнилец не человек. Гнилец не из ордена и не из гильдии. Он вырос до тридцатого уровня, не убивая, а поедая то, что дает ему этот этаж: руду, породу, своих, чужих. И вырос внутри Башни настолько, что стал ее частью.

Как Курт в стене, который сказал: я теперь немножко Башня.

Только Курт стал ее частью, потому что его в нее вставили. А этот врос сам, изнутри, через жратву. И Башня теперь смотрит через него так же, как смотрит через Курта.

Она узнала своего кандидата, глядя его глазами.

— Он мой, — сказал Гнилец.

Это было сказано не Косте.

Это было сказано в зал, гоблинам. Один из мечников тут же коротко наклонил голову.

— А эти, — сказал Гнилец, поворачивая голову к Норе, Дэну, Лите и Бьорну, — эти нет.

Он потянулся вперед.

Он сделал это не быстро. Он вообще все делал не быстро.. Он потянулся к ним, как тянутся за куском со стола. До Бьорна ему оставалось три размаха руки.

— Стой! — заорал Костя. — СТОЙ! Слушай меня!

Гнилец остановился. Не от крика — от интереса.

— Ты сам сказал, я ей нужен, — сказал Костя. — Значит, ты меня не тронешь. А если тронешь их, то я тебе больше не нужен целым, потому что я не буду ни идти, ни держать, ни делать вообще ничего.

Гнилец подумал.

Он думал секунд пять, и это были самые длинные пять секунд за все двадцать два дня Кости в Башне.

— Ей все равно, чего ты хочешь, — сказал он.

И потянулся снова.

И вот тогда в дальнем конце зала, в том ходу, откуда их привели, встал свет.

Он был белый.

Не желтый, как от масла, не синий, как от клинка, не зеленый, как у колдуна. Белый. Он шел широко, заливая ход от стены до стены. В нем было видно все до последней трещины.

Гоблины в зале развернулись все разом.

Костя увидел, как колдун в плаще из мешков сделал два шага назад и опустил руки.

В белом свете по ходу шли люди.

Их было четверо. Они шли не спеша, в ряд. На них было железо, которого Костя не видел ни на Сивом, ни на гильдии «Шестая Жила», ни на ком вообще: глухое, темное, без единой заклепки, будто вылитое целиком.

У переднего в руке был короткий жезл. Белый свет шел от него.

Костя поднял руку, чтобы прочесть, и Система ответила ему коротко и не так, как всегда.

(Орден Стоящих.) (Уровень: не подлежит прочтению.)

Передний остановился в десяти метрах от Гнильца.

Он оглядел зал: связанных людей, гоблинов, двуручник на камне и то, что осталось от Сквозняка.

Потом он заговорил — с Гнильцом, как говорят с должником.

— Ты его съел, — сказал он.

— Он пришел сам, — сказал Гнилец.

— Он шел по нашей бумаге. Ты знал, чья на нем бумага, когда его ел? Отвечай, жирдяй тупорылый!

Гнилец не ответил.

И Костя, стоя связанным в двадцати метрах, вдруг понял: впервые за эту ночь огромная тварь тридцатого уровня молчит не потому, что думает.

Она молчит, потому что ей нечего сказать.

Глава 11. Поверенный

— Он шел по нашей бумаге. Ты знал, чья на нем бумага, когда его ел?

Гнилец не ответил.

Он сидел у дальней стены, огромный, чистый, с руками, которые еще блестели. И молчал. Костя стоял связанный в двадцати метрах. И первый раз с того момента, как их сюда привели, почувствовал не страх, а что-то похожее на любопытство.

Тварь тридцатого уровня молчала перед человеком, чей уровень не читался.

— Я спросил, — сказал человек с жезлом.

— Он был вкусный, — сказал Гнилец.

Костя услышал, как сзади Дэн издал какой-то звук.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказал Гнилец. — Ты спросил, знал ли я. Я знал. Он сам мне сказал, чья на нем бумага, когда просил не есть. Он думал, это поможет.

Он сдвинул живот и сел удобнее.

— Не помогло, — сказал он.

Человек с жезлом постоял.

Потом снял с головы то, что Костя сначала принял за глухой шлем, — и оказалось, что это не шлем, а капюшон из того же темного железа, — и под ним оказалось лицо. Обычное. Лет сорока пяти, сухое, с двумя глубокими складками у губ.

— Ждан, — сказал он. — Поверенный Ордена Стоящих по четвертому и пятому.

Он сказал это не Гнильцу.

Он сказал это Косте. И Костя понял: торг, который сейчас начнется, будет не про людей у него за спиной.

— Развяжи их, — сказал Ждан.

— Нет, — сказал Гнилец.

— Ты у меня в долгу за проводника. Долг закрывается людьми. Это дешевле, чем то, что я могу с тебя взять.

— Ты ничего с меня не возьмешь, — сказал Гнилец. — Ты меня не убьешь.

— Я тебя не буду убивать, — сказал Ждан. — Я тебе перестану возить.

В зале стало тихо.

Костя не понял, что произошло. Но увидел, как: Гнилец перестал двигать головой. Совсем. Он до этого все время ею шевелил, то наклонял, то поворачивал. А теперь замер, как замирает человек, которому назвали цифру, которую он не хочет слышать.

— Ты возишь ему еду, — сказал Костя вслух.

Он сказал это раньше, чем сообразил, что лучше молчать.

Ждан повернул к нему голову.

— Не я, — сказал он. — Город. Раз в двадцать дней сюда приходит подвода. Четыре гоблина тянут, двое наших идут рядом. Тебе интересно, что в подводе?

— Мне интересно, почему.

— Потому что этот, — Ждан кивнул на Гнильца, не глядя, — растет с того, что жрет. И пока он жрет то, что мы возим, он не жрет то, что рядом. А рядом четыре тысячи человек.

Костя посмотрел на Гнильца снизу вверх.

Гоблин двух человеческих ростов, вымытый камень, ни костей, ни объедков. Никакой грязи.

Он подумал: его не сдерживают. Его кормят, чтобы он сидел.

— Двадцать дней х-э-э-э, — сказал Гнилец. — Ты не привезешь двадцать дней, то я пойду наверх.

— Ты не влезешь наверх.

— Я расширю.

— Ты будешь расширять полгода, — сказал Ждан спокойно. — А сожрешь ты своих на третий день. Я тебя знаю дольше, чем ты помнишь.

Он поднял жезл и переложил его в другую руку.

— Люди, — сказал он. — Все пять. Один уже съеден, за него разговор отдельный.

— Четыре, — сказал Гнилец.

— Пять.

— Один мой. — Гнилец повел рукой в сторону Кости, не показывая пальцем, а просто обозначая. — Этот. Он ей нужен, я его отдам ей сам.

И вот тут Ждан сделал то, чего Костя от него не ждал.

Он засмеялся.

Коротко, один раз, без всякого удовольствия. Так смеются, когда услышали чужую глупость и не собираются ее объяснять.

— Ты его отдашь, — сказал он. — Куда?

Гнилец не ответил.

— В стену? — сказал Ждан. — В подпорку? Ты его вставишь в свой ход, чтобы он держал тебе свод, и будешь думать, что услужил?

— Он ей нужен.

— Он ей нужен наверху, — сказал Ждан. — Не внизу. Не тут. Ты услышал половину и решил, что понял все. С тобой это не первый раз жирный уб***.

Он повернулся к своим и что-то показал двумя пальцами.

Один из трех отстегнул от спины плоский короб. Костя не видел его раньше: железо на них было глухое, без выступов. Он поставил короб на камень и открыл.

Внутри лежало железо.

Костя со своего места видел плохо, но видел достаточно. Наплечники. Нагрудник. Какая-то короткая тяжелая штука с зубьями по обуху. Все темное, глухое, без заклепок. Такое же, как на них самих.

Гнилец подался вперед.

— Это за проводника, — сказал Ждан. — Не за людей. Людей ты отдашь потому, что я так сказал. А это — чтобы ты не думал, что тебя обидели.

— Мало.

— Тебе хватит. Не наглей. Ты знаешь, если я захочу тебя убить, я это сделаю. Поставлю награду за рейд и тебя не станет. Вот только она будет недовольна.

Гнилец потянулся, взял из короба нагрудник двумя пальцами, поднес к лицу. Понюхал так же, как нюхал Клинок.

Потом положил обратно.

— Мало, давай еще человек и закончим уже, — сказал Гнилец.

Ждан помолчал секунды три.

— Тогда так, — сказал он. — Все, что на них было. Все, что твои сняли с них в ходах. Это остается у тебя.

— Стой, — сказал Костя.

Он сказал это громко, и голос у него сел на середине. Он не рассчитывал, что придется говорить громко со связанными руками.

Ждан обернулся.

— У нас там оружие, — сказал Костя.

— Я знаю, что у вас там.

— У нас там легендарка. Двуручник. Он лежит вот у него под рукой, я его вижу отсюда.

— Я его тоже вижу, — сказал Ждан.

— Он не наш. Он не мой и не общий. Он человека, который стоит вон там связанный. Тот его четыре дня носил, а до него клинок был у берсерка, который потом умер.

Костя услышал, что говорит слишком много, и остановился.

— Отдайте клинок, — сказал он. — Остальное берите.

Ждан посмотрел на него внимательно. Костя понял: тот слушал по-настоящему.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что твои люди сошли с пути и попали в четвертый сектор, — сказал Ждан.

— По договору с этим народом плата за такое — все, что при них. Не половина. Не все, кроме одной вещи. Все.

— Договор писали вы.

— Договор писали мы, — согласился Ждан. — Поэтому я не буду его при них ломать. Выну сегодня из платы одну вещь для тебя — завтра тут пройдут другие пятеро, и с них снимут не только вещи. Ты этого не увидишь, а я увижу.

Он сказал это без давления, и от этого стало хуже, чем если бы давил.

— Он не мой, — сказал Костя. — Мне нечем ему объяснить.

— Ты и не объясняй, спаситель, — сказал Ждан. — Он взрослый друид..

Развязали их через минуту.

Гоблин с тремя пальцами перерезал веревки. Сначала Норе, потом Дэну, потом Лите, потом Бьорну. Ему последнему.

Костя растер кисти и первым делом посмотрел на камень у ноги Гнильца.

Клинок лежал там же.

Он смотрел на него секунды три. Гнилец это заметил и накрыл двуручник ладонью. Не быстро. Так накрывают монету на столе, когда разговор кончен.

— Идем, — сказал Ждан. — Не оборачивайтесь и не разговаривайте с ними. Вообще ни с кем в этом зале.

— А если спросят?

— Не спросят, — сказал Ждан.

Из зала они вышли пустыми.

Костя понял, насколько пустыми, только на первой сотне метров.

На нем не было ничего. Ни доспеха поручителя, который в одиночку не снимался: гоблины сняли его вдвоем, а он этого не почувствовал, потому что лежал без сознания. Ни наручей. Ни щита. Ни Меча поручителя.

Ни ножен.

Он шел в рубахе и штанах. На поясе не висело ничего, кроме пустого светильника, который ему зачем-то оставили.

Он поднял руку и посмотрел на строки. Строки были короткие, как никогда за двадцать два дня.

(Снаряжение отсутствует.)

— У меня даже пузырька нет, — сказал Дэн сзади.

Он сказал это не жалуясь, а как человек, который трижды проверил и до сих пор не верит.

— Яд серебрянки. Тридцать применений. Я его один раз на пряху и все.

— Клык?

— И Клык. И наплечье. И сапоги. — Дэн помолчал. — Нож остался.

Костя обернулся.

Пацан шел с щербатым ножом новичка в руке. Тем самым, за две искры. Им он в мертвом лесу убил первого скелета и потом не продал.

— Он им был не нужен, епта. Тупоголовые зеленые твари, — сказал Дэн.

Нора шла молча.

Костя посмотрел на нее и не стал спрашивать. Все было видно и так: ни лука за спиной, ни колчана, ни кольца на пальце.

Двести сорок девять искр у нее были не в кармане. Их отобрать было нельзя, и это единственное, что у нее осталось. В Башне вообще нельзя было забрать личные искры у кого либо, только через особые предметы или магию.

— Нора, — сказал он.

— Не сейчас, — сказала она.

Про Явиру Бьорн вспомнил на четвертом часу.

Они шли уже по верхним ходам — Ждан вел не той дорогой, которой их привели, а другой, шире и суше, — и в этих ходах воздух пошел теплее.

Бьорн вдруг остановился.

Он остановился так, что Дэн налетел ему в спину.

— Ошейника нет, — сказал он.

Костя обернулся.

— Что?

— Ошейника нет. Они его сняли с нее. Я видел, они его в мешок кинули вместе с моим поясом.

Он поднял руку и посмотрел на строки. Костя видел, как у него ходит лицо.

— Я ее не чувствую, — сказал Бьорн.

Он сказал это медленно, слово за словом.

— С того часа, как меня приволокли, не чувствую. Я думал, она сдохла. Я четыре часа иду и думаю, что она сдохла.

Он опустил руку.

— А это ошейник, — сказал он. — Ошейника нет, и поводка нет.

Ждан впереди остановился и обернулся, но ничего не сказал.

— Позови, — сказал Костя.

— Костя.

— Позови ее.

Бьорн постоял.

Потом опустился на одно колено, тяжело, потому что колени у него были не молодые. И приложил ладонь к камню.

Слов не было, никогда не было.

Под ладонью выступила изморозь, тонкая, как на стекле. Она разошлась кругом.

И камень стал похож на воду.

Из круга вышла волчица.

Сначала хребет. Потом голова. Потом все остальное. Она отряхнулась, как отряхиваются собаки, выйдя из реки. С нее не упало ни капли.

(Спутник призван. Один час.) (Явира. Уровень 8.)

Бок у нее был целый.

Костя смотрел на этот бок и не мог отвести глаз. Там, где паук порвал ее в трех местах, была шерсть. Темная, под цвет камня, и по хребту светлая полоса, будто кто-то провел пальцем в пыли.

Как в первый раз. Как на карнизе.

Бьорн поднялся с колена и стоял.

Он не трогал ее. Он вообще ничего не делал, и Костя понял: здоровяк ждет.

Ждет, куда она сядет.

Явира прошла мимо Дэна, не повернув головы. Обошла Литу. Понюхала Норе колено, коротко и по-деловому, как в первый день на карнизе. Нора очень медленно выдохнула.

Потом она подошла к Бьорну.

И села справа.

Бьорн смотрел на нее сверху.

Он смотрел долго. Никто в ходу не сказал ни слова, включая людей Ордена. Костя за эти секунды успел подумать одну вещь, которую потом старался не думать.

Ошейник держал ее в мире и не давал зарасти. Ошейника нет — она целая. Значит, звать ее можно сколько угодно, и выходить она будет целой всегда. Потому что каждый раз выходит новая.

— Бьорн, — сказал он.

— Молчи, — сказал Бьорн.

Он присел и положил руку ей на загривок. Волчица не дернулась.

— Ладно, — сказал он ей. — Справа тоже можно.

Ждан подождал, пока они пойдут дальше, и заговорил через плечо.

— Друид.

Бьорн поднял голову.

— Не привязывайся, — сказал Ждан.

— Чего?

— Я говорю: не привязывайся к ней. Ты сейчас будешь думать, что она бессмертная, и обрадуешься. А через месяц привыкнешь к тому, что ее можно не жалеть, и начнешь ею закрывать себя и других. Потом сам поймешь, что я имел в виду.

Он пошел дальше.

Бьорн посмотрел ему в спину, потом на волчицу, потом опять в спину.

— Слышь, — сказал он. — А ты откуда знаешь?

Ждан не ответил.

Костя поравнялся с ним через километр.

— Куда мы идем?

— В город. — Ждан не сбавил шага. — Восемь часов.

— А потом?

— А потом с тобой будут говорить.

— Ты?

— Не я, — сказал Ждан. — Я довожу до порога. Дальше не мой в моей компетенции.

Костя шел рядом и молчал метров сорок.

— Спрашивай, — сказал Ждан. — Один вопрос. У меня нет желания идти восемь часов и объяснять тебе Башню.

Костя выбирал долго. У него было четыре вопроса. Он честно попробовал выбрать лучший, а выбрал тот, который жег.

— Зачем вы меня позвали?

— Хороший вопрос, — сказал Ждан. — Не отвечу. Не на этот.

— Почему?

— Потому что ответ не мой. — Он переложил жезл. — Я тебе скажу другое, задаром, потому что тебе это скоро понадобится. Слушай.

Костя стал слушать.

— Через восемь часов ты будешь стоять перед людьми, у которых нет ни одной причины тебе врать, — сказал Ждан. — Они скажут правду, и правда будет такая, что ты захочешь спорить. Не спорь. Задавай вопросы. Разница есть, и она большая.

— И все?

— И еще одно. — Ждан впервые повернул к нему голову на ходу. — Что бы они тебе ни сказали, знай: у ордена нет к тебе ненависти. Ты не враг. Ты обстоятельство.

— Это должно меня успокоить?

— Нет, это должно тебе помочь, Константин — сказал Ждан. — С ненавистью можно договориться. С обстоятельством договариваются иначе.

Он больше не разговаривал.

Ходы шли выше и суше, воздух теплел. На седьмом часу Костя услышал впереди звук, которого не слышал со стоянки в начале четвертого этажа..

Голоса.

Много, вразнобой, не разобрать слов. Так гудит толпа за стеной. Так гудел зал на первом этаже, когда их было восемьдесят и все орали.

И еще пахло.

Хлебом. Пивом. Табаком.

Костя стоял в темном ходу на четвертом этаже Башни, в рубахе, без оружия. От запаха хлеба у него свело живот и защипало глаза. Он был очень благодарен тому, что тут темно.

— Пришли, — сказал Дэн шепотом. — Костя, мы пришли.

Ход впереди упирался в свет.

Ждан остановился в двадцати метрах от этого света и поднял руку.

Трое людей его встали иначе. Не угрожающе, просто по другому: один сзади за спинами, двое по сторонам. Костя вдруг понял, что они впервые за все восемь часов встали так, чтобы никто не мог отойти.

— Слушайте меня, — сказал Ждан. — Сейчас вы уснете.

Нора шагнула назад.

— Не дергайся, — сказал Ждан ей. — Это не вред и не наказание. Это порядок, и он для всех один, включая меня, когда я иду не по своему участку.

— Зачем? — сказал Костя.

— Затем, что вход в город с этой стороны знают одиннадцать человек, — сказал Ждан.

— Ты не будешь двенадцатым.

— Мы никому не скажем.

— Скажете, — сказал Ждан. — Не сегодня и не нарочно. Проболтаетесь через полгода, за столом, в хорошем настроении. Так всегда бывает, и у меня нет к вам за это претензий заранее.

Он сделал знак, и один из трех достал плоский флакон.

— Что там? — спросил Дэн.

— Не яд, не переживай — сказал Ждан. — И не сон целиком. Проснетесь через час, будет мутить, потом пройдет. Ноги пойдут не сразу.

— А если я не буду пить? — сказал Бьорн.

— Тогда тебя вырубят и понесут, — сказал Ждан. — А вес у тебя такой, что мои будут ругаться. Не порти людям день, кровь сейчас ни к чему.

Костя посмотрел на своих.

Нора стояла с прямой спиной и держала руки на виду. Дэн сжимал в кулаке щербатый нож за две искры и не понимал, зачем он его держит. Лита смотрела в пол — так, как смотрела у Гнильца, то есть куда-то мимо. Бьорн стоял с волчицей у правой ноги.

— Пьем, — сказал Костя.

— Костя.

— Нора, я сказал пьем. У нас пять человек в рубахах против четырех в железе, которое не читается.

Он взял флакон первым.

Питье было теплое и почти без вкуса. Костя успел подумать, что это глупо. В башне за все время он боялся всего, а сейчас сам пьет из чужой руки, и это кажется единственным разумным поступком за сутки.

Потом он сел на камень, потому что колени сами так решили после глотка.

Последнее, что он видел: Ждан присел рядом и придержал ему голову, чтобы он не ударился затылком.

— Ты не обстоятельство, — сказал Ждан ему в лицо, тихо, так, что никто больше не услышал. — Это я так говорю, потому что мне легче. Ты человек, у которого дурная цифра. Я такого видел одного и это был я.

Костя хотел спросить, но не успел.

Проснулся он не в темнице.

Первое, что он понял: он лежит, и лежит на чем-то мягком. Второе: тут светло. Третье: у него страшно сушит во рту и мутит, как обещали.

Он открыл глаза.

Это была комната. Не камера — комната, четыре на пять метров, с оштукатуренными стенами, с деревянной кроватью, на которой он лежал, с табуретом, кружкой на табурете и окном.

Окном.

Костя сел так резко, что голова закружилась.

Он дошел до окна, держась за стену, и посмотрел.

Внизу была улица.

Она шла между двух рядов домов. Дома были в три и четыре этажа, каменные, с деревянными надстройками сверху. По улице шли люди. Много. Не бежали, не крались, не оглядывались: шли по делам. Женщина тащила корзину. Двое мужиков несли на палке что-то тяжелое. Мальчишка лет десяти сидел на приступке и стучал камнем по камню. Звук доносился до окна с задержкой.

Над улицей висело белье.

Костя стоял у окна и смотрел на чужое белье, натянутое на веревке между домами. Потом ему пришлось сесть на подоконник. Ходило много людей, все занимались своими делами. Кто-то бежал, торопился. Мужик торговал рыбой в своей лавке.

Двадцать два дня.

Мертвый лес, где жетонов меньше, чем людей. Джунгли, где детей одиннадцать лет прячут в погребах. Пещеры, где человека едят как ужин.

И тут белье на веревке.

Дверь была не заперта.

Костя проверил это первым делом и не поверил. Он открыл ее и выглянул. В коридоре с окнами сидел на табурете человек в темном одеянии и читал.

Не охранял, а читал.

— Доброе утро, — сказал человек, не поднимая головы. — Вода в кружке, там же на табурете. Мутит?

— Да, мутит.

— Через час пройдет. Пить надо больше.

— Где мои?

Человек перевернул страницу.

— Внизу, — сказал он.

— Что значит внизу?

— Это значит два этажа вниз и за решеткой, — сказал человек. — Их кормили, не били, женщине с ногой дали лекаря. Но они за решеткой, а ты в комнате с окном сейчас.

Костя стоял в двери и очень медленно начинал понимать, как ему сейчас объяснили расстановку.

— Почему я тут?

— Потому что с тобой будут говорить, — сказал человек. — А с ними нет. Чего не понятного тут?

Он наконец поднял голову.

Ему было лет тридцать, лицо совершенно обычное, и Костя с досадой понял, что не может определить в нем ничего, кроме того, что тот не боится.

— Я хочу к ним.

— Нельзя.

— Я хочу их увидеть.

— Нельзя, сказал же — повторил человек тем же тоном, каким сказал про воду в кружке. — После разговора вас сведут, если разговор кончится хорошо.

Он закрыл книжку.

— Одевайся, — сказал он. — Тебе принесли одежду. Через час за тобой придут.

За ним пришли через час, и пришли за ним одним.

Костя успел спросить про своих трижды и трижды получил один ответ: сначала он, потом все остальное.

Его повели пешком, по улице, и это оказалось удивительно.

Потому что улица была настоящая.

Он шел в чистой чужой рубахе по мостовой, и вокруг был город. Лавки с открытыми дверями, из одной пахло дегтем, из другой хлебом. Двое торговались за мешок под навесом. Женщина мыла ступеньки. Из окна второго этажа кто-то вытряхивал половик.

Никто не смотрел на него.

Вот это добило окончательно. Все время в башне он был человеком, на которого смотрят: сначала как на новичка, потом как на командира, потом как на мясо, потом как на кандидата. А тут по нему скользили глазами и шли дальше.

Он был никто. Один из шести тысяч.

Мимо прошел отряд.

Пятеро, в железе, с оружием, деловые и уставшие. У переднего на плаще был знак: два перекрещенных кайла и шестиугольник над ними.

Костя проводил их глазами и поднял руку раньше, чем сообразил, что делает.

(Средний уровень отряда: 24.)

Двадцать четыре.

У него был тринадцатый, и у него не было ничего, кроме рубахи.

Замок он увидел в конце улицы.

Не замок — здание. Но такое, что Костя сначала принял его за скалу. Серый камень, шесть этажей без единого окна на первых четырех. Глухие ворота, у которых стояли двое.

Внутри было пусто и холодно.

Его провели через двор, потом через галерею, потом вверх по лестнице. На всем пути он не увидел ни одного человека, кроме тех двоих у ворот и провожатого.

Зал был на самом верху.

Костя вошел и остановился.

Он был большой, метров тридцать в длину, с высоким потолком. По одной стене шли узкие окна, и свет падал через них полосами.

И в нем не было мебели.

Ни стола. Ни кресел. Ни скамей. Ни возвышения. Каменный пол, каменные стены и один единственный табурет посередине.

В зале стояли трое.

Они стояли вразнобой: один у окна, второй в глубине, третий метрах в пяти от табурета. Все трое в темном, без железа.

Ждан стоял у самой двери, сзади. Костя увидел его только когда обернулся.

— Садись, — сказал тот, что стоял ближе.

Костя посмотрел на табурет.

— А вы?

— Мы стоим, — сказал человек. — Мы всегда стоим.

Он был старый. Не как Сыч: Сыч был развалиной с ясной головой. Этот был старый как крепкая старая вещь — седой, прямой, с тяжелыми кистями.

— Меня зовут Гуслав, — сказал он. — Я Стоящий. Их тоже так зовут, имена тебе сейчас не нужны, потом узнаешь, если доживешь. Садись, разговор длинный.

Костя сел на табурет.

Он сидел один посреди пустого зала. Трое стояли вокруг. Он очень хорошо понимал, зачем это устроено именно так.

— Ты хочешь спросить про своих, — сказал Гуслав.

— Хочу.

— Живы, накормлены, никого не тронули. Друид спит, потому что не спал четвертые сутки. Пацан ест третий раз за утро. Женщина с ногой у лекаря, и с ней все хорошо.

— Они за решеткой?

— Да, — согласился Гуслав. — И будут за ней, пока ты сидишь на этом табурете. Это не потому, что мы их боимся. Это потому, что если разговор кончится плохо, мне проще, чтобы они были там, а не тут.

— А охотница?

— Охотница твоя сидит у двери с внутренней стороны и не ест, — сказал Гуслав. — Ей предлагали трижды. Я послал сказать, что тебя не бьют. Она ответила, что передавать ей не надо.

Костя поднял голову.

— Почему не ест?

— Потому что ждет, когда ты вернешься, — сказал Гуслав. — Упертая она у тебя, как баран.

Он сказал это без всякой интонации.

— Дальше по делу, — сказал он. — У тебя Готовность.

— Да, растет.

— И ты думаешь, что она у тебя одного.

Костя открыл рот и закрыл.

— Она есть у половины, — сказал Гуслав. — У большинства из тех, кто сюда приходит. Не у всех. У многих.

Костя сидел на табурете и молчал секунд пять.

— Курт сказал...

— Твой вросший в джунглях видел свою и твою, — сказал Гуслав. — Больше ничьей. Он тебе не врал. Просто не знал.

Он сделал два шага и остановился.

— У меня она была, — сказал он. — Встала на девяти процентах сорок один год назад. С тех пор не двинулась.

— Почему?

— Не знаю, — сказал Гуслав.

— Никто не знает?

— Мы ведем записи двести три года, — сказал Стоящий, который стоял у окна.

Это был первый раз, когда заговорил не Гуслав. Костя повернулся.

Тот был помоложе, лет пятидесяти, и говорил быстрее.

— У одних она не появляется вообще. У других появляется в первый месяц и встает: пять, восемь, двенадцать, и стоит десятилетиями. Ни от уровня не зависит, ни от класса, ни от поступков. У третьих ползет по проценту в год.

— А у меня.

— А у тебя она за девятнадцать дней дошла до ста, — сказал Гуслав. — Такого в записях нет.

Костя сидел.

— И вот тут ты сейчас услышишь то, чего тебе не говорил никто, — сказал Гуслав. — Готовность растет не от нее.

— Что?

— Башня ее не двигает, — сказал Гуслав. — Она ее видит. Она ее ждет. Но она ее не растит.

— Тогда кто растит?

— Ты, — сказал Гуслав.

Он сказал это и замолчал. Молчал долго, давая Косте время.

— Мы не знаем правила, — сказал он потом. — Двести три года не знаем. Мы знаем только то, что видно по записям: у тех, кто берет на себя, она идет. У тех, кто идет мимо, стоит.

Костя очень медленно выдохнул.

— Мертвый лес, — сказал он.

— Что?

— Я в мертвом лесу вытащил человека из-под завала, а он потом отобрал у меня жетон и ушел, — сказал Костя. — В джунглях я нес двоих детей и девчонку со сломанной рукой. В кармане я подставился вместо пацана. Три дня назад я прыгнул в дыру за друидом.

— Да, — сказал Гуслав.

— Это оно?

— Это оно.

Костя сидел на табурете посреди пустого зала и первый раз с той минуты, как утонул, почувствовал настоящую, полную, чистую ярость.

— То есть я сам это создаю, — сказал он.

— Да.

— Каждый раз, когда я кого-то вытаскивал.

— И каждый раз у тебя получалось успешно, — сказал Гуслав.

— И чем я лучше делал, тем быстрее я...

— Да, — сказал Гуслав. — Не проси меня объяснить, почему устроено так. Я не знаю. Я знаю, что ни один эгоист не дошел даже до тридцати.

Он подождал.

— И вот теперь слушай главное, — сказал он. — Потому что оно не про тебя.

Про перестройку рассказывал тот, что стоял у окна.

— Ты видел Пастуха, — сказал он. — Двадцать два года ходил по кругу и не подходил к жилью. А потом пошел. Ты знаешь, почему?

— Нам написали, что этаж перестраивают.

— Вам написали правду. Дословно: приведение уровня в соответствие с новой потребностью. Этажу понадобилось двести четырнадцать тел вместо ста пятидесяти. Она послала за ними то, что было под рукой.

— И закрыла врата.

— И твари, которые друг друга едят, пошли одной волной, потому что им велели. А сто тридцать человек, которых ты вывел, живы только потому, что вы шли ночью.

Костя сидел и видел перед собой Хмару с колуном в воротах лечебницы.

— Так это делается, — сказал Стоящий. — Не громом и не голосом. Ей нужна опора, и она перекраивает этаж, пока опора не найдется.

Он отошел от окна.

— Теперь возьми это и умножь, — сказал он. — Ты доберешь свои сто где-нибудь на седьмом. Она возьмет тебя там, потому что она берет всегда, и это будет не то, что ей нужно. И ей придется искать следующего вросшего.

— И что тогда?

— Тогда перекраивать начнут не один этаж, — сказал Гуслав.

Он сказал это очень спокойно.

— Старые вросшие начнут заменяться, — сказал он. — Те, кто держит биомы двадцать лет, посыпятся. На их место потребуются новые, а за новыми пойдет то, что она пошлет. Твари полезут отовсюду. Города простоят месяца три, а потом на них выйдет то, что раньше ходило по кругу.

— Вы это видели?

— Я видел маленькое, — сказал Гуслав. — Второй этаж, девять лет назад. Мертвый лес. Там нужно было триста вместо ста. Полгода перестройки.

Он посмотрел на Костю.

— До того на втором жетонов хватало на всех, — сказал он.

Костя закрыл глаза.

Пять дней, восемьдесят человек, жетонов меньше. Как люди убивали друг друга за железную бирку. И как он сам тогда решил, что так тут устроено всегда.

Не всегда. Девять лет.

Условия ему изложили втроем, по очереди, понимание пришло не сразу и было страшно.

— Ей нужно, чтобы ты дошел до сотого этажа, — сказал Гуслав. — Со стопроцентной Готовностью. Сам, ногами.

— Почему на сотом?

— Не знаем.

— Что там?

— Не знаем, — сказал Гуслав. — Никто из ордена не был выше двадцатого.

Заговорил третий — тот, что стоял в глубине и до этого молчал.

— Срок два года, — сказал он.

— Откуда цифра?

— От нее. Не от нас. Мы бы тебе дали десять.

— За два года ты берешь сороковой уровень и доходишь до шестнадцатого этажа, — сказал Гуслав. — Ниже сорокового на шестнадцатом делать нечего. Не возвращались тридцатые.

— Идешь не один, — сказал тот, что у окна. — Отрядом, а лучше своей гильдией, если дорастешь. Одиночки до сорокового не доживают.

— Готовность мы тебе сбрасываем, — сказал Гуслав. — В городе сами. На этажах с шестого по шестнадцатый есть места, куда ты придешь.

— Какие места?

— Узнаешь, когда придешь. — Гуслав чуть шевельнул тяжелой кистью. — Сколько сбросов мы сможем дать, я тебе не скажу, потому что не знаю. Может, шесть. Может, два.

— Мы тебе не помогаем, — сказал третий.

Костя повернулся к нему.

— Что?

— Ты сейчас думаешь, что орден будет тебя вести, — сказал он. — Не будет. Мы даем три тысячи искр на подъем, потому что вы вышли из пещер в рубахах, а голыми до сорокового не дойти. И даем сбросы. Больше ничего.

— Ни отряда, ни снаряжения, ни проводников?

— Ни отряда, ни снаряжения, ни проводников, — сказал он. — Мы не можем быть при тебе, и я тебе скажу честно, почему.

— Почему?

— Потому что если орден начнет тебя тащить, ты не дорастешь, — сказал он. — Ты дойдешь до шестнадцатого на наших руках с тридцатым уровнем и там сдохнешь. А нам нужно, чтобы ты прошел сам. Ей нужно.

Он помолчал.

— И еще потому, что нас мало, — сказал он. — Нас на всю Башню меньше сотни. И четыре тысячи человек в городе, которые не должны узнать про перестройки. Ты у нас не единственная работа.

Про Дэна сказали в конце.

— У пацана твоего четырнадцать процентов, — сказал Гуслав.

Костя поднял голову.

— Он не знает.

— Он свою цифру не видит, — сказал Гуслав. — И у него ползет медленно, у него это, скорее всего, встанет на двадцати. Но пока ползет.

— Что вы хотите.

— Мы будем сбрасывать и ему, — сказал Гуслав. — Пока ты идешь.

Костя сидел на табурете и молчал.

Он молчал долго. Все трое ждали. Ждан у двери за его спиной не двигался.

— Это залог, — сказал наконец Костя.

— Это залог, — сказал Гуслав. — Один из трех. Второй — вас впишут в наш учет, ту самую бумагу. Гоблины вас больше не тронут, и мы всегда будем знать, где вы.

— А третий — три тысячи, — сказал Костя.

— Да, именно три тысячи, это немного, копейки — сказал уверенно Гуслав. — Это заем. Не дойдешь — взыскивать будет не орден. Есть гильдия, которая этим живет.

Костя посмотрел на свои руки.

Ладони были содраны о камень в двух местах. Это единственное, что у него сейчас было своего.

— А если я откажусь? — сказал он.

Ему ответили сразу, и ответил Гуслав, и ответил без нажима.

— Тогда мы вас отпустим, — сказал он. — Вернем три тысячи, вычтем стоимость проводника, и вы пойдете жить в город. Устроитесь: тут работа есть. Пацан выучится ремеслу, у него руки хорошие. Охотница пойдет в стражу, ее возьмут. Друид будет носить руду. Чернокнижница найдет, кому продавать яд. Ну или вступят в топовую гильдию, как пойдет.

— А я?

— А ты доберешь сто месяцев через четыре или пять, — сказал Гуслав. — Судя по тому, как у тебя идет процент. И встанешь в стену где-нибудь на пятом, потому что тут тоже нужны опоры.

— И начнется перестройка.

— И начнется лютый п****, Константин , — сказал Гуслав. — А мы будем ее гасить чем сможем. И в этому будет твоя вина.

Он сделал шаг вперед и остановился в двух метрах от табурета.

— Я тебя не пугаю, — сказал он. — Я тебе описываю, что будет. Ты можешь выбрать второе. Никто тебя не тронет, никто не будет уговаривать, и мы про тебя не забудем: приведем к нам за месяц до срока и сбросим последний раз, потому что нам самим дороже, чтобы ты врос как можно позже.

Костя очень медленно поднял голову.

— Вы правда меня отпустите.

— Правда, — сказал Гуслав. — Мы не можем тебя заставить, и мы не хотим. Заставленный кандидат не доходит. Мы это проверяли трижды за двести лет, и трижды не дошло.

И тут Костя понял, что все это время они делали.

Они не давили. Они не грозили. Они рассказали ему правду от начала до конца — включая то, что Готовность растит он сам, и то, что помогать ему не будут.

И оставили выбор.

Потому что знали, что человек, который прыгает в дыру за друидом, второе не выберет.

— Вы поэтому все это рассказали, — сказал Костя.

Гуслав посмотрел на него внимательно. В лице у него что-то дрогнуло: не жалость, а что-то похожее на уважение.

— Быстро соображаешь, — сказал он.

— Ответьте.

— Да, — сказал Гуслав. — Поэтому.

Он повернулся к окну.

— Мы тебе не врали ни в одном слове, — сказал он. — Все, что я тебе сказал, правда. И то, что тебя отпустят, тоже правда. Просто мы знаем про тебя больше, чем ты про себя, и мы знаем, что ты пойдешь.

Он помолчал.

— Ты пойдешь не потому, что мы уговорили, — сказал он. — Ты пойдешь потому, что тебе рассказали про четыре тысячи человек и про то, что с ними будет. Ты уже держишь это в руках. Ты их взял, пока я говорил.

Костя сидел на табурете и очень хорошо чувствовал, что это правда.

Он уже их взял.

(Готовность: 15%.)

Строка встала в углу зрения впервые за сутки.

Костя посмотрел на нее и засмеялся.

Он смеялся секунды три, некрасиво. Трое Стоящих смотрели молча, и никто не спросил, что смешного.

— Я даже согласиться не успел, — сказал он.

— Башня не будет жалеть никого, — сказал Гуслав.

— Она уже пишет.

— Она пишет то, что есть, — сказал Гуслав. — Не то, что будет.

Он подошел и остановился рядом.

— Два года, — сказал он. — Сороковой и шестнадцатый. Три тысячи получишь у Ждана внизу, он же вас впишет. И вот тебе от меня одно, чего я никому не говорю, потому что говорить это глупо, а я старый.

Костя поднял голову.

— Не спасай всех, — сказал Гуслав. — Ты не дойдешь.

— А если я иначе не умею?

— Тогда научись, — сказал Гуслав. — У тебя есть срок.

Глава 12. Город и секрет

Их выпустили не через час и не через два.

Костя сидел на крыльце гостевого дома и ждал.

Ждан вышел на крыльцо и сел рядом. Просто сел и вздохнул.

— Их сейчас выведут, — сказал он.

— Долго что-то.

— Их надо вписать в базу, — сказал Ждан. — Пять человек, пять записей, каждую пишут от руки и каждую сверяют. У нас там сидит человек, который двадцать лет пишет чужие имена, и он не спешит ни для кого.

Он вытянул ноги.

— Скажи спасибо, что вас всего пять, — сказал он. — Гильдию на пятьдесят человек оформляют неделю, чтобы обновить данные.

Косте было не интересно, зачем это надо, он просто сидел и смотрел на улицу.

Мимо прошла баба с двумя ведрами на палке. Из ведер плескалось, на камне за ней оставалась дорожка. Кто-то в доме напротив открыл окно на втором этаже и вытряхнул скатерть. С нее полетели крошки, и снизу тут же слетелись птицы.

Птицы.

Костя проводил их глазами и понял, что за все время видел только воронов в мертвом лесу и попугаев каких-то хищных, которые жрут более мелких.

Прошло еще немного времени и первым вывели Бьорна.

Он вышел на крыльцо, зажмурился от света. Потом увидел Костю и остановился.

— Живой, брат, — сказал он.

— Пока да.

— Они с тобой что делали?

— Посадили на табурет и объяснили, как все устроено и что делать дальше.

Бьорн подумал.

— Били?

— Нет, хуже, — сказал Костя. — Не соврали ни разу.

Бьорн постоял, потом сел на ступеньку рядом и стал молча смотреть на улицу. Костя видел, как здоровяк то поднимает руку, то опускает.

— Что? — сказал Костя.

— Ничего, — сказал Бьорн.

Он поднял руку еще раз, посмотрел куда-то в угол зрения и опустил.

— Не получается, блин — сказал он.

— Что именно?

— Позвать Явиру.

Костя развернулся к нему.

Бьорн сидел, положив руки на колени, и на лице у него было то самое выражение, с которым он в мясной полости четыре раза пробовал обернуться и четыре раза не смог.

— Я ее звал внизу, когда сидели в темнице, — сказал он. — Мне скучно было. Я думал, позову, она посидит рядом, я посижу. И оно мне выдало вот это.

Он поднял руку и подержал, будто показывал Косте строку, которую тот все равно не видел.

— Читай, — сказал он.

— Я твоих строк не вижу, Бьорн.

— А, точняк — Бьорн кивнул. — Ну, тогда я скажу словами.

Он помолчал, вспоминая дословно, и повторил как читал:

— Призыв на этом этаже недоступен. Территория под запретом на вывод спутников. Ограничение снимается при выходе за пределы города.

— Совсем?

— Ни на час, ни на минуту. — Он потер ладонью колено. — Я четыре раза попробовал, думал, у меня руки не оттуда.

Костя посмотрел на Ждана.

Тот сидел на другом краю крыльца и слушал совершенно открыто, не притворяясь.

— Это правда? — спросил Костя.

— Правда, — сказал Ждан. — В городе призыв не работает ни у кого. Ни у друидов, ни у заклинателей, ни у жрецов. Ни на улице, ни в доме, ни в подвале. В сортире тоже не работает, не проверяйте.

— Почему?

— Потому что тут четыре тысячи человек живут, — сказал Ждан. — Представь, что каждый третий может призвать зверя. Через месяц у нас в городе будет не город, а зоопарк, и первая же драка в таверне кончится тем, что двое вызовут по волку или тигру и разнесут полквартала.

Он посмотрел на Бьорна.

— На седьмом этаже призыв разрешен, — сказал он. — Отряд на отряд. Там как раз за этим и ходят.

— А на других этажах?

— На этажах все работает. Как только выйдешь из города — зови.

Бьорн переварил это молча.

— Так, — сказал он потом. — Значит, я тут просто мужик.

— Ты друид без спутника, — сказал Ждан. — Оборот у тебя при себе. Только за воротами.

— То есть и медведя нельзя.

— В городе деревянные надстройки на каждом втором доме, — сказал Ждан. — Догадайся сам.

Бьорн посидел, потом коротко засмеялся.

— Значит, я тут просто мужик, — повторил он с удовольствием. — Костя, я тут буду просто мужик, и мне это нравится.

Дэна вывели вторым.

Он вышел, увидел Костю и пошел к нему быстро, а на последних двух метрах затормозил и тревожно улыбнулся.

— Ты цел? — сказал он.

— Ни синяка. Меня даже за локоть никто не взял.

— Точно?

— Дэн, я сидел на табурете. Это было самое безопасное место за неделю.

— Я просто спрашиваю, — сказал Дэн.

Он сел на ступеньку ниже, спиной к Косте, и стал смотреть на улицу. Костя со своего места видел, как у пацана ходят плечи.

Он ничего не сказал.

Через полминуты Дэн заговорил сам, не оборачиваясь.

— Меня внизу кормили три раза, — сказал он. — Я думал, они меня откармливают перед чем-то. Но было вкусно. И пузо торчит. Костя, я теперь пузатый ассасин. Клёво, да?

— Они не откармливают.

— Я так и понял на третий раз, — сказал Дэн. — Костя, там дают кашу с мясом. Настоящую. Я такое последний раз ел, когда еще жил до своей смерти. Бабушка мне постоянно готовила. Эх, сейчас бы пельмешей с мазиком.

Он замолчал.

— Я думал, ты не вернешься, — сказал он.

— Я здесь, не переживай.

— Я знаю, что ты здесь. Я говорю, что я думал.

Литу вывели третьей, и Костя сразу увидел, что с ней что-то не так.

Не с ногой: нога была здоровая, она даже не хромала. Что-то было с лицом.

Она остановилась на крыльце, оглядела улицу. Потом обернулась на дверь, из которой вышла. Потом опять на улицу.

— Меня не спросили, — сказала она.

— Что?

— Меня не спросили, кто я, — сказала Лита. — Они меня вписали в вашу бумагу и не спросили, согласна ли я.

Ждан на краю крыльца поднял голову.

— Ты была с ними, когда сняли учет, — сказал он. — По бумаге ты их отряд.

— Я в их отряде четверо суток.

— По бумаге это неважно.

Лита постояла.

— А если я уйду? — сказала она.

Костя ждал, что Ждан начнет объяснять. Ждан не начал.

— Уходи, — сказал он. — Тебя никто не держит. Выйдешь из учета через семь дней, тебя вычеркнут, и живи в городе как все. Работу найдешь: чернокнижниц тут много, а толковых мало, а яд нужен всем. На этажах будешь фармить.

Он сказал это без давления. Костя понял, что это правда и что этот человек ни разу за все время его не обманул.

Лита посмотрела на Костю.

— Ты меня не позовешь, — сказала она.

— Я тебя один раз позвал, — сказал Костя. — Перед вратами. Ты сказала «иду».

— Тогда у меня была проблема с ногой и не было выбора.

— А теперь нога есть, и выбор есть, — сказал Костя. — Так что решай сама. Я тебя второй раз просить не буду.

Он сказал это резче, чем хотел, и сразу пожалел.

Лита кивнула. Не согласившись, а просто отметив, что услышала. И села на камень у крыльца отдельно от всех.

Нора вышла последней.

Она вышла и не остановилась. Она прошла через крыльцо, спустилась, встала перед Костей. Посмотрела ему в лицо секунды две.

Потом ударила его в грудь кулаком.

Не сильно. Так бьют, когда хотят убедиться, что человек есть.

— Ты прыгнул вниз, болван, — сказала она.

— Там было пять метров.

— Один. В гоблинский сектор. Без брони, без клинка, с фонарем.

— С клинком, — сказал Костя. — Я его подобрал внизу.

— И через три часа отдал его гоблину.

Он не нашелся, что ответить.

— Ты ел? — сказала Нора.

— Нет.

— Я тоже нет, кашу нам давали только утром, — сказала она.

И вот тут Костя понял, что она злится не на прыжок.

— Мне сказали, что тебя не бьют, — сказала Нора. — Я ответила, что передавать не надо.

— Мне это передали.

— Я знаю, что тебе передали, — сказала она. — Я на это и рассчитывала.

Ждан довел их до конца улицы и там остановился.

— Дальше сами, — сказал он. — Я вам не нянька и мне не платят за прогулки.

Он полез за пазуху и достал плоскую костяную бирку.

— Держи, — сказал он Косте. — Три тысячи на ней. Приложишь к любому окну строк в любой лавке, и они лягут в общую казну твоего отряда. Один раз, потом бирка мертвая.

Костя взял.

Она была теплая от чужого тела и весила меньше, чем должна была весить такая сумма.

— И слушай сюда, — сказал Ждан. — Я вам дам три совета и уйду. Совет первый: оденьтесь.

— Мы не голые.

— Вы в казенном, — сказал Ждан. — Это видно с двадцати метров. Тут по одежде видно, откуда человек, и если вы пойдете в этом по кварталу торговцев, вам будут говорить не то, что говорят своим. Купите обычное. Не броню, не железо. Штаны, рубахи, сапоги. Броню потом.

— Второй какой совет?

— Найдите хорошую таверну, — сказал Ждан. — И тут я вас предупреждаю: в городе их сорок с чем-то, половина кормит помоями. Не берите первую по дороге. Вам сейчас нужно поесть по-настоящему, а не заткнуть дырку.

— А как отличить?

— Идите туда, где сидят местные, а не приезжие, — сказал Ждан. — Приезжий ест где попало, он тут первый день. Местный ходит туда, где хорошо, потому что ему тут жить.

— И третий?

— Поспите, — сказал Ждан. — Сутки. Не полдня. Вы четверо суток на ногах, и один из вас четверо суток не спал вообще.

Он посмотрел на Бьорна.

— Ты особенно, — сказал он. — Ты сейчас на честном слове.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, — сказал Ждан. — Ты просто большой дылда, а это разные вещи.

Он повернулся уходить и остановился.

— Советы банальные конечно, но зато вы теперь знаете, что делать. И последнее, бесплатно, — сказал он. — Не начинайте с грандиозных планов. Начните с еды и сна. Планы, которые вы построите сейчас, вам утром будут стыдно вспоминать. И знайте, под городом есть еще город. Про него вы узнаете сами, позже. Там Орден не властен.

Костя с тревогой услышал эту новость, но не сразу придал этому важного значения.

Одевались они в квартале, который назывался Тряпичным.

Костя понял, почему, когда они в него вошли. Улица была узкая, над ней от дома к дому шли веревки, и на веревках висело все подряд. Не белье. Товар. Рубахи, штаны, куртки. Отдельно висели сапоги парами, связанные шнурками.

Пахло тут щелоком и кожей.

Лавок было не то восемь, не то десять. И все они были просто открытые двери, за которыми сидел человек.

Костя выбрал третью, потому что в ней сидела женщина с иглой и не подняла головы, когда они вошли.

— Пятеро, — сказал он. — Все с ног до головы. Простое, крепкое, не новое.

Женщина отложила иглу и посмотрела на них.

Костя увидел, как она смотрит. Сначала на его казенную рубаху. Потом на босого Дэна. Потом на Бьорна, который занял в двери все место. Потом на Нору и Литу.

— Из ордена вышли? — сказала она.

— Почему из ордена?

— Потому что казенное, — сказала женщина. — И потому что вас пять, а стоите вы как люди, которых только что отпустили.

Она встала.

— Не мое дело, — сказала она. — Мерок не будет, шить долго. Дам с полки. Мальчик, разуйся, я тебе подберу.

Она проходила по полкам минут двадцать и почти не спрашивала.

Дэну она дала штаны на вырост и сапоги, которые велела примерить дважды. Бьорну искала дольше всех, ругалась вполголоса. Потом достала откуда-то снизу рубаху размера, который Костя видел впервые.

— Твоя, — сказала она Бьорну. — Год лежала. Никто не влезал.

— А кто заказывал?

— Кузнец с четвертой улицы, — сказала женщина. — Он вырос из нее, пока я шила.

Норе она подала темную куртку. Рядом на прилавок положила еще одну, потоньше.

— Которая? — сказала Нора.

— Обе примерь.

— Мне одну.

— Ты лучница, — сказала женщина. — Тебе плечо надо свободное. Толстая теплее, тонкая не мешает тянуть. Выбирай, что тебе важнее — не мерзнуть или попадать.

Нора взяла тонкую.

Лите она дала темное платье и сверху накидку с капюшоном. Это единственное, что Костя ей не заказывал.

— Мне не надо, — сказала Лита.

— Надо, — сказала женщина. — У тебя мантия была?

— Была.

— Ее забрали, я вижу по тому, как ты стоишь. Так вот, накидку возьми. Ты по этому городу будешь ходить, и на тебя будут смотреть: таких, как ты, тут не любят.

— Кого не любят?

— Тех, кто травит, — сказала женщина спокойно. — Не спорь, я сорок лет шью и уже насмотрелась. Капюшон дешевле драки.

Костя приложил бирку к окну строк. В общаке было девяносто.

(Приобретено: одежда простая, 5 комплектов. Обувь, 5 пар.) (Потрачено: 210 искр.) (Общая казна отряда: 2880 искр.)

Он прочел последнюю строку дважды.

Двести десять. Пятеро с ног до головы за двести десять искр.

На четвертом этаже одна ночь в тесной нише стоила сто, а провизия на пятерых на сутки — еще сто.

— Тут дешево, — сказал он вслух.

— Тут нормально, — сказала женщина, не глядя. — Дорого там, откуда вы пришли.

Таверну они нашли на четвертой попытке, и нашел ее Дэн.

Он делал это так, как ему сказал Ждан: заглядывал внутрь и смотрел, кто сидит. Первую отверг сразу.

— Тут одни новые, — сказал он. — Все с мешками, все жрут и озираются.

Вторую тоже.

— Пусто. Обед, а пусто.

Третью он оглядел дольше.

— Тут местные, — сказал он. — Но их шесть человек, а мест на сорок. Значит, местные тут сидят, потому что близко, а не потому что вкусно.

В четвертую он даже не заглянул.

Он остановился в двадцати метрах от нее, потому что оттуда было видно очередь.

— Вот, — сказал он. — Костя, вот сюда.

Она называлась «Под Обвалом».

Внутри было тесно, шумно и низко. Костя вошел, и на него пахнуло: жареным луком, хлебом, мокрой шерстью от чьей-то куртки на крюке, кислым от кувшинов.

Мест не было.

Они стояли в дверях, пока из угла не встали трое. Бьорн занял этот угол так быстро, что Костя не успел ничего сказать.

Стол был длинный, общий. С другого конца сидели четверо и не подвинулись, просто продолжали свое общение.

Костя поднял руку и посмотрел на окно строк.

(Похлебка мясная, большая порция: 5 искр.) (Каша с мясом: 4 искры.) (Хлеб, каравай: 1 искра.) (Рыба вареная: 6 искр.) (Взвар травяной: 1 искра.) (Пиво, кружка: 2 искры.) (Место у очага на ночь, на одного: 8 искр.)

Восемь искр за ночлег.

Тридцать на стоянке. Здесь восемь.

— Берем все, — сказал Костя.

— Все меню? — сказал Дэн.

— Все, что ты сможешь съесть. И ночлег на пятерых.

(Потрачено: 96 искр.) (Общая казна отряда: 2784 искры.)

Первые десять минут никто не разговаривал.

Костя потом вспоминал эти десять минут отдельно от всего остального. Не потому, что было вкусно. Потому что было горячо, много, и не надо было делить порции или оставлять на утро.

Дэн ел так, что на него посмотрели с другого конца стола.

Бьорн съел свое, потом Литину рыбу, которую она не тронула. Потом заказал вторую похлебку и съел ее тоже.

Нора ела медленно и все время смотрела в зал.

— Что там? — спросил Костя.

— Смотрю на людей, — сказала она.

— И?

— И не могу привыкнуть, что они не оглядываются, — сказала Нора. — Вон тот мужик сидит спиной к двери. Спиной, Костя. Он двадцать минут так сидит.

Костя посмотрел.

Мужик сидел спиной к двери и рассказывал что-то соседу, размахивая куском хлеба.

— Он тут живет, — сказал Костя.

— Я понимаю, что живет, — сказала Нора. — Я не понимаю, как это делается.

Про орден Костя начал сам, когда убрали посуду.

Он не стал ждать и не стал искать подходящей минуты. За двадцать два дня он выучил одну вещь: подходящая минута не приходит, а тот, кто ее ждет, потом объясняется в спешке и хуже.

— Я вам сейчас все расскажу, — сказал он. — Все, что мне сказали в замке.

— Начинай, не тормози, — сказала Нора.

Он рассказал.

Он говорил минут двадцать. Про пустой зал без мебели, про трех Стоящих, про Гуслава с его девятью процентами, которые стоят сорок один год. Про то, что Готовность есть у половины людей в Башне. Про два года, сороковой уровень и шестнадцатый этаж. Про то, что орден не помогает и почему.

Про перестройку.

Тут он остановился и рассказал подробно, потому что это касалось не его.

— Пастух пошел на деревню, потому что этажу понадобилось двести четырнадцать вместо ста пятидесяти, — сказал он. — И врата закрылись поэтому же. И мертвый лес был не всегда такой, как мы его застали. Девять лет назад там жетонов хватало на всех.

Бьорн поставил кружку.

— Погоди, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что Хмара...

— Хмаре не повезло попасть в разницу между ста пятьюдесятью и двумястами четырнадцатью, — сказал Костя.

За столом стало тихо.

— И если я вросту не там, где ей надо, — сказал Костя, — она начнет перекраивать не один этаж, а сколько достанет. Города простоят три месяца. Так мне сказали.

— Они могли соврать, — сказала Лита.

Она сказала это первой. Костя обернулся к ней с удивлением: она молчала весь ужин.

— Могли, — сказал он.

— Тогда почему ты им поверил?

— Потому что они рассказали то, от чего им хуже, — сказал Костя. — Что помогать не будут. Что сбросов может быть два. Что они не знают, что на сотом этаже. Врущий так не делает.

Лита подумала.

— Логично, — сказала она.

И вот тут Костя сказал главное.

— Готовность растет от меня, — сказал он. — Не от нее.

— Как это? — сказал Дэн.

— Она идет, когда я беру на себя чужое, — сказал Костя. — Каждый раз. Вытащил человека — прибавилось. Понес детей — прибавилось. Подставился вместо тебя в кармане — прибавилось. Прыгнул за Бьорном — прибавилось.

Он услышал, как Нора очень медленно поставила кружку на стол.

— То есть, — сказал Дэн, — чем больше ты нас спасаешь...

— Тем короче у меня срок, — сказал Костя. — Такая арифметика.

Дэн сидел напротив и молчал.

— За двести три года ни один эгоист не дошел даже до тридцати процентов, — сказал Костя. — Это их записи. Так она устроена. Не спрашивайте меня, почему.

Бьорн потер лицо ладонью.

— Погоди-погоди, — сказал он. — Значит, ты в дыру за мной прыгнул и себе накрутил.

— Процент, может, два. Точнее не скажу.

— И ты знал, когда прыгал?

— Если бы знал, — сказал Костя, — я бы все равно прыгнул. Мне это сказали три часа назад, и я до сих пор не понял, что с этим делать.

Бьорн посидел, потом положил обе руки на стол.

— Так, — сказал он. — Тогда так. Ты за мной больше не прыгаешь.

— Бьорн.

— Я серьезно, — сказал Бьорн. — Ты знаешь кем я работал. Я знаю, что бывает, когда один тащит за всех. Тебе теперь за каждого из нас платить своей шкурой. Значит, будем как-то иначе.

— Как иначе?

— Не знаю, — сказал Бьорн. — Придумаем.

— Может тебе на двадцатом уровне идти по ветке PvP, и тогда не придется спасать всех подряд? — сказал Дэн, вытирая рот ладонью.

— Интересная мысль, посмотрим, — сказал Костя.

Про Дэна Костя сказал в самом конце, и сказал, глядя ему в лицо.

— И еще одно, — сказал он. — Дэн.

— Ау?

— У тебя тоже есть Готовность.

Пацан перестал двигаться.

— У меня нет.

— Ты ее не видишь, — сказал Костя. — Ее видит только тот, у кого она пошла быстро, или тот, кто уже часть Башни. У тебя четырнадцать процентов. Ползет медленно.

Дэн сидел с открытым рот и очень явно не знал, что с этим делать.

— И вот вторая половина, — сказал Костя. — Орден будет сбрасывать и тебе тоже. Пока я иду наверх.

— А если ты не пойдешь?

— А если я не пойду, тебе перестанут сбрасывать.

Тишина за столом стала другая.

Костя ждал чего угодно: что пацан испугается, что расплачется, что начнет говорить, что все нормально. Он приготовился к трем разным разговорам.

Дэн ударил кулаком по столу.

Он ударил так, что подскочили кружки. На них обернулись с трех столов. Костя увидел, что пацан не испуган и не растерян.

Он был в ярости.

— Твари, — сказал Дэн.

— Дэн.

— Не ты. Они. — Он говорил тихо и очень быстро. — Они меня в тебя вставили, Костя. Как гвоздь. Чтоб ты дергался.

— В этом и смысл.

— И они мне это даже не сказали. Они сказали тебе, чтобы ты мне сказал.

— Так дешевле. Им не надо смотреть тебе в лицо.

Дэн откинулся назад, и Костя видел, как у него ходят желваки на худом лице.

— Знаешь, что самое поганое? — сказал он.

— Что?

— Что оно работает, — сказал Дэн. — Ты теперь пойдешь, потому что я тут сижу. Ты бы и так пошел, но теперь ты пойдешь по-другому. И я на это ничего не могу ответить.

Он помолчал.

— Ладно, — сказал он.

— Что «ладно»?

— А то, что гвоздь можно вытащить, — сказал Дэн. — Я расту. Быстро расту, чтобы за меня не надо было переживать. Мне сейчас тринадцатый. Через год будет двадцать пятый, и пусть они тогда попробуют мной кого-то держать.

Он сказал это так, что Костя понял: это уже не мальчишка обещает.

Планы они все-таки начали строить, хотя Ждан не советовал.

Начал их Дэн, и начал он с того, о чем Костя думать не хотел.

— Нам нужно оружие, — сказал он. — Сегодня.

— У нас в казне две тысячи семьсот с чем-то, — сказал Костя.

— И этого мало, — сказала Нора.

Она сказала это с выдохом. Костя посмотрел на нее.

— Две тысячи семьсот, — сказал он. — Это больше, чем у нас было за все время.

— Это больше, чем у нас было в пещерах, — сказала Нора. — А тут не пещеры. Костя, мы вчера видели отряд с двадцать четвертым средним. У них у каждого броня, которая стоит как весь наш общак.

Она отодвинула кружку.

— И вот это тебе надо понять сегодня, а не через месяц, — сказала она. — Мы тут нищие. В пещерах мы были нормальные. Тут нищие.

Бьорн потер лицо.

— Так, — сказал он. — Мне нужен топор. Не легендарка, обычный. Что стоит топор?

— Не знаю, — сказал Костя. — Узнаем утром.

— Мне нужен лук, — сказала Нора. — И мне нужны стрелы. На стрелы я буду тратить постоянно, они кончаются. Это надо закладывать не один раз, а каждую неделю.

— Мне нужен клинок, — сказал Дэн. — И яд. Костя, мне очень нужен яд, я с ним понял, как воевать, епты.

Лита не сказала ничего.

— Лита? — сказал Костя.

— Мне ничего не нужно, — сказала она.

— У тебя мантию забрали.

— Мне нужны ингредиенты, — сказала Лита. — Не оружие. Я варю сама, это дешевле в четыре раза, чем покупать готовое. Только для этого мне нужен угол, где можно варить, и его надо снимать.

Костя сложил в голове все, что услышал.

Топор. Лук и стрелы постоянно. Клинок и яд. Угол под варку. Броня всем пятерым, потому что без брони на шестой этаж не выйдешь.

Две тысячи семьсот.

— Не хватит, — сказал он вслух.

— И даже близко, — сказала Нора.

— И это они дали нам три тысячи на подъем, — сказал Дэн. — Костя, для них три тысячи это подъем.

— Значит, тут все дороже, чем нам кажется, — сказал Бьорн. — Или мы дешевле, чем нам кажется.

Он сказал это без всякой злости и попал точнее, чем хотел.

Про то, как жить дальше, заговорили за вторым кувшином.

Заговорил Бьорн, и Костя удивился: здоровяк за все время ни разу не начинал таких разговоров.

— Я вот что не понимаю, — сказал он. — Мы вчера получили два года. Так?

— Так.

— И нам сказали: сороковой уровень и шестнадцатый этаж. — Бьорн поставил кружку.

— А как это делается? Я не спорю, я спрашиваю. Мы за двадцать два дня взяли тринадцатый. Ты знаешь, сколько нам идти до сорокового такими темпами?

— Знаю, — сказал Костя. — Долго.

— Не долго. Никогда, — сказал Бьорн. — Потому что чем выше, тем медленнее. Нам за матку дали шестьдесят четыре процента. За следующую такую дадут тридцать. Потом пятнадцать.

— Он прав, — сказала Нора.

— Я знаю, что я прав. — Бьорн наклонился вперед. — Костя, мы так не дойдем. Нам надо не так.

— А как?

— Не знаю, — сказал Бьорн. — Я потому и спрашиваю.

И вот тут заговорил Дэн.

Он заговорил не сразу. Костя видел, что пацан колеблется, и понял почему только когда тот открыл рот.

— Я знаю как, — сказал Дэн.

— Ну?

— Арены, — сказал Дэн.

За столом стало тихо.

— Дэн, — сказал Костя.

— Погоди. Не перебивай, я не про то, что ты думаешь. — Пацан говорил быстро, чтобы не успели остановить. — Сыч сказал, что там не умирают. Проиграл — теряешь взнос и то, что на тебе. Живой выходишь всегда. А выиграл — забираешь чужое.

— И теряешь снаряжение, которого у нас нет.

— У нас его и так нет! — сказал Дэн. — Костя, вот это самое главное. Нам терять нечего. Нам сейчас можно проиграть двадцать раз, и мы потеряем то, что стоит триста искр.

Костя поднял брови и будто его осенило.

Пацан был прав.

— И еще, — сказал Дэн. — Я в лавке на стоянке читал, пока ты со свитками стоял. Там висела строка про седьмой этаж. Отряд на отряд. И там было написано, что за победу отрядом опыт идет с множителем.

— Какой множитель?

— Полтора. А если против отряда выше по уровню — два.

Нора очень медленно повернулась к нему.

— Ты это запомнил на стоянке и молчал неделю? Ты издеваешься?

— Я не молчал, я забыл, — сказал Дэн. — Я вспомнил вчера, когда Ждан сказал про седьмую площадку.

Костя сидел и думал.

Опыт с множителем. Отряд на отряд. Не умирают.

— Это опасно, — сказал он.

— Это дешево, — сказала Нора.

Костя понял, что она все прикинула за те двадцать минут, пока он рассказывал про орден.

— Костя, послушай, — сказала она. — Нам нельзя идти сильно наверх с тринадцатым. Нас на первом данже разберут. Значит, надо расти тут. На шестом, седьмом и восьмом этаже. А тут расти можно двумя способами: брать задания в городе или биться на площадках.

— Задания в городе есть?

— Да, есть, — сказал Бьорн. — Я видел окно у ворот, когда нас вели. Там висело штук двадцать. Только я не разглядел, чего они стоят.

— Значит, утром пойдем и разглядим, — сказал Костя.

Он помолчал.

— И на арену я вас поведу не сейчас, — сказал он. — Сначала посмотрим, что дают за задания. Если задания кормят — растем на заданиях. Арена последняя.

— Почему? — сказал Дэн.

— Потому что там люди, — сказал Костя. — Я учился не убивать людей, а там придется драться с ними каждый день.

— Там не убивают.

— Убивать и не надо, — сказал Костя. — Достаточно привыкнуть, что человек напротив — это тот, кого надо свалить.

Дэн хотел возразить и не стал.

Хорошая таверна кончилась около полуночи. Кончилась она тем, что за соседним столом запели.

Пели плохо, вразнобой. Половина стола не знала слов, а вторая знала, но не те. Костя сидел и слушал, и это было первое пение, которое он слышал за двадцать два дня, если не вспоминать ту дрянь на кладбище во втором этаже, которая пела записанным детским голосом без вдохов.

Бьорн ушел спать первым.

Он ушел не сам. Он просто перестал отвечать, потом стал заваливаться на стол. Костя с Дэном отвели его к очагу и уложили. Здоровяк уснул на середине шага и всю ночь лежал так, как его положили.

Дэн держался до часу.

Держался он тем, что ходил по таверне и слушал чужие разговоры. Раз в десять минут возвращался к Косте с добычей.

— Костя, там мужик говорит, что на десятом этаже открыли третий данж и там платят вдвое.

— Хорошо.

— А еще там баба сказала, что у Картеля Долгов новый набор, они берут на восьмую пвп площадку за долю.

— Не наш вариант.

— Я знаю, что не наш, я просто рассказываю, — сказал Дэн и ушел слушать дальше.

Костя сидел и смотрел ему в спину.

Пацан научился делать то, чего Костя не умел никогда: собирать сведения просто потому, что они лежат.

Нора вывела его на воздух через час.

Она сделала это просто: встала, сказала «пойдем» и пошла к двери. Костя поднялся и вышел за ней.

Улица к этому времени стала вечерняя.

Свет тут не гас, как в джунглях, а менялся. Полоса, что шла от потолка этажа, стала темнее и краснее, и город под ней сделался желтым от окон. Пахло дымом. Кто-то стучал молотком, и стук шел редкий и ленивый, как стучат в конце дня.

Они сели на низкую стену у дома напротив.

— Ты сказал не все, — сказала Нора.

— Почему? Я сказал все.

— Ты не сказал, что чувствуешь, — сказала Нора. — Я не про орден. Я про то, что ты узнал сегодня. Я переживаю за тебя.

Костя посидел.

— Я работал спасателем и вытаскивал людей, — сказал он. — Это все, что я умею. Я это умел до Башни и умею тут.

— И?

— И мне сегодня сказали, что именно это меня и убьет, — сказал Костя. — Не твари. Не гоблины. Не Гнилец. То, что я делаю руками.

Нора молчала.

— Гуслав мне сказал: не спасай всех, ты не дойдешь. — Костя смотрел на желтые окна напротив. — Я его спросил: а если я иначе не умею. Он сказал: тогда научись.

— Научишься?

— Не знаю, — сказал Костя.

Он сказал это честно и первый раз за все время не постарался, чтобы это звучало твердо.

— Нора, я не понимаю, как это делается. Что мне надо, стоять и смотреть? Я стоял и смотрел один раз, три дня назад, когда Хмара пошла в лечебницу. Мне до сих пор от этого хреново, чем от всего остального.

Нора повернулась к нему.

— Я тебе скажу, как это делается, — сказала она.

— Как?

— Не один, — сказала она. — Ты все время делаешь это один. Ты в дыру прыгнул один, ты под матку встал один, ты меня в деревне закрыл щитом и сам получил. Ты все время оказываешься тем, кто платит.

— Я так умею.

— Ты так привык, — сказала Нора. — Это другое.

Она смотрела прямо. Костя не отвел глаз, хотя хотелось.

— Нас четверо, — сказала она. — Пятеро, если она останется. Если каждый берет свое, тебе достается меньше. Твоя цифра будет расти медленнее не потому, что ты стал хуже, а потому что ты перестал делать чужую работу.

Костя сидел и думал.

— Это очень разумно, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— И я не уверен, что смогу.

— Я тоже не уверена, — сказала Нора. — Поэтому я тебе буду об этом говорить. Каждый раз.

Она подумала и добавила:

— И бить, если понадобится.

Костя засмеялся.

Он засмеялся первый раз с той минуты, как они вошли в мясную полость под деревней. Смеялся секунд пять. Нора смотрела на него и не улыбалась, но и не мешала.

Потом она пересела ближе. На ладонь, не больше.

Они сидели на низкой стене и смотрели на желтые окна. Костя очень хорошо чувствовал, что она сидит вплотную. До этого она садилась рядом, но никогда так.

— Нора.

— Молчи, — сказала она. — Тут хорошо. Не порти.

Лита нашла их через полчаса.

Она вышла из таверны, увидела их на стене и подошла. Костя понял по тому, как она шла, что она решила.

— Я остаюсь, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Костя.

— Ты не спросишь, почему?

— Не спрошу.

— А я скажу, — сказала Лита. — Потому что ты сегодня рассказал мне все то же, что своим. Ты мог не рассказывать. Я в отряде четверо суток, и я до сих пор не понимаю, зачем ты меня позвал перед вратами.

— Я тебе объяснял.

— Ты мне сказал «выходи, будем работать», — сказала Лита. — Это не объяснение.

Она села на стену с другой стороны от Норы.

— Мне сорок один год, — сказала она.

Костя не ожидал.

— Я думал, меньше.

— Все думают меньше, тут все выглядят младше, чем есть, эта дрянь тела правит. — Лита смотрела на улицу. —Я ходила с людьми, которые держали меня, потому что я умею травить и ставить полог. Ни один из них ни разу не сказал мне то, что мне невыгодно знать.

— Аркадий?

— Аркадий врал мне два раза и оба раза сам потом признался, — сказала Лита. — И это лучшее, что у меня было за четыре года. Понимаешь?

Костя понимал.

— А ты сегодня сел и рассказал пятерым, включая меня, что тебе крутит цифру каждое доброе дело, — сказала Лита. — Ты понимаешь, что тебя за это можно продать? Орден за такое дал бы, гильдия дала бы больше.

— Первая, кто попробует сдать тебя, буду я.

— И все равно рассказал.

— Я не умею иначе, — сказал Костя. — Мне сегодня и про это объяснили, что это плохо.

Лита впервые за все время усмехнулась.

— Это плохо, — согласилась она. — Поэтому я остаюсь. Я устала работать с умными.

Хорна и Веху они увидели на следующее утро.

Они шли по кварталу, который назывался Торговым. Костя шел первым и первым остановился.

Через улицу, у широкого крыльца с навесом, стояла очередь человек в двадцать. Над крыльцом висел знак: раскрытая ладонь, а на ладони — свернутый свиток.

(Гильдия «Полная Ладонь». Торг, перевозка, выделка.) (Открыт набор.)

В очереди, шестыми или седьмыми, стояли двое.

Костя узнал их не по лицам. Он узнал их по тому, как мужик стоял: чуть боком, придерживая правый бок рукой, потому что ребра болели.

— Хорн, — сказал он вслух.

Бьорн вытянул шею.

— Где?

— Через улицу. В очереди.

Хорн стоял в чужой городской куртке. Рядом с ним стояла Веха, и Костя видел ее профиль и свежий шов от глаза к челюсти.

Они не смотрели по сторонам.

Они смотрели вперед, на крыльцо. Оба держали в руках какие-то бумаги, и Хорн время от времени перекладывал свои из руки в руку — так перекладывают, когда ждут долго и волнуются.

— Они в гильдию просятся, — сказал Дэн.

— В торговую, — сказала Нора. — Смотри на знак. Это не боевая.

Костя стоял через улицу и смотрел на двух человек, которых он последний раз видел на третьем этаже, в деревне, у лечебницы Хмары. Хорн тогда сидел на земле, прислонившись, и дышал коротко, потому что три ребра были искалечены. И Костя сказал им: идем в карман завтра утром.

С тех пор прошло время.

Деревни нет. Хмары нет. Лечебницы тоже.

А эти двое стоят в очереди в торговую гильдию с бумагами в руках.

— Костя, — сказал Дэн. — Ты им скажешь?

— Что скажу?

— Про деревню.

Костя не ответил.

Он смотрел, как очередь двигается на два человека вперед. Как Хорн подходит ближе к крыльцу. И как он в очередной раз перекладывает бумаги из правой руки в левую.

Глава 13. Полная Ладонь

Хорн увидел их сам.

Костя не успел решить, подходить или нет. Это оказалось к лучшему: Хорн повернул голову в очереди, чтобы посмотреть, сколько еще перед людей ним стоит, и вместо очереди увидел через улицу пятерых в относительно новых лохмотьях.

Хорн замер.

Потом наклонился к Вехе и что-то сказал ей на ухо. Веха обернулась, и Костя увидел, как у нее изменилось лицо.

Она узнала не его. Она узнала Бьорна, потому что Бьорна нельзя было не узнать.

Хорн вышел из очереди.

Он вышел неохотно, оглянувшись на крыльцо. Костя понял почему: он терял место в очереди. Двадцать человек, он седьмой, и это, наверное, стоило ему полутора часов стояния.

Он все равно вышел.

Они сошлись на середине улицы. Первую секунду никто не знал, что делать. Костя протянул руку. Хорн ее пожал. Рука у него была сухая и очень крепкая.

— Живой, — сказал Хорн.

— И ты.

— Я — да. — Хорн не отпустил руку сразу. Подержал секунду и отпустил. — Мы вышли за три дня до того.

— До чего?

— До того, как оно все началось, — сказал Хорн.

И вот тут Костя понял, что тот еще ничего не знает.

Он стоял посреди Торгового квартала на пятом этаже, в чистой рубахе и решил сказать сразу, без раздумий.

— Хорн, — сказал он. — Деревни нет.

Хорн смотрел на него.

— Как нет?

— Совсем нет, — сказал Костя. — Ни частокола, ни лечебницы, ни дома квестов. Пастух пришел на четвертый день после того, как вы ушли.

— Пастух же не подходит к жилью.

— Он подошел.

Хорн отступил на шаг, не отводя глаз. Костя видел, как тот перебирает варианты и не находит ни одного, в котором эти слова были бы ошибкой.

— Люди, — сказал он.

— Сто тридцать один вышли, — сказал Костя. — Из ста шестидесяти трех. Мы вели их по южной дороге до врат.

— А остальные?

— Тридцать два.

Хорн очень медленно кивнул, когда услышали цифру, но еще до конца не поняв, что она значит.

— Сивый? — сказал он.

— Живой. Остался с людьми на площадке перед вратами, он там за старшего.

— Пим?

— Тоже живой. Рука перебита, но живой.

Хорн помолчал.

— Хмара, — сказал он.

Костя не отвел глаз.

— Нет.

Веха все это время стояла в двух метрах и не подходила. Тут подошла.

— Как? — сказала она.

— Она увела детей в погреба, — сказал Костя. — Двадцать детей, одиннадцать лет прятала, мы про это не знали. А потом вернулась в лечебницу за двумя. Их нельзя было унести на руках, они были лежачими, а она пошла.

— Одна?

— Их было некому нести, — сказал Костя. — Все, кто мог, тащили детей.

Веха отвернулась и стала смотреть в конец улицы, туда, где ничего не было.

Хорн стоял и не двигался.

— Она мне мою бочину зашила, — сказал он. — Три ребра. Она даже предупреждала: не ходи никуда неделю, а я на второй день пошел.

— Я помню.

— Она мне тогда сказала: иди, все равно ведь пойдешь. — Хорн коротко потер лицо ладонью, будто смахнул что-то. — Я думал, я ей потом это отработаю, поблагодарю. Куплю тут чего-нибудь и передам с попуткой. Сюда караваны ходят раз в месяц, я узнавал.

Он опустил руку.

— Кому теперь передавать, — сказал он.

Костя ничего не сказал.

Он по своему опыту знал, в такие минуты хуже всего говорить хорошие слова. Человеку нужно, чтобы рядом постояли.

Они и постояли. Секунд двадцать, четверо на середине улицы. Мимо шли люди с корзинами и мешками и обходили их.

— Костя, — сказал Хорн наконец.

— Да.

— Ты мне сейчас скажи одну вещь и не жалей меня. Если бы мы остались — было бы иначе?

Вот этого вопроса Костя ждал и все равно оказался не готов.

Он мог сказать «нет». Это было бы легче для Хорна и почти правда: против восемнадцатого уровня ни один отряд ничего не решал.

Но сказал не это.

— Если бы вы остались, вас было бы тридцать четыре, — сказал он. — А не тридцать два. Вот и вся разница.

Хорн смотрел на него секунды три.

Потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не соврал, — сказал Хорн. — Мне тут за три дня наврали больше, чем за четыре месяца на третьем.

Про гильдию Костя спросил потом, когда они отошли к стене и сели. Стоять на середине улицы дальше было глупо.

— Ты в очереди стоял.

— Я и сейчас стою, только место потерял, — сказал Хорн. — Ничего, тут набор третий день, до вечера успею.

— Почему торговая?

Хорн посмотрел на него так, будто ждал этого вопроса.

— А ты думал, я в боевую пойду?

— Я думал, ты пойдешь в боевую, — сказал Костя честно. — Ты четыре месяца собирал отряд под Пастуха.

— Вот именно, — сказал Хорн. — И где мой отряд.

Он сказал это и продолжил быстрее, чтобы Костя не успел ответить.

— Слушай, я тебе объясню, потому что ты все равно будешь про это думать, — сказал он. — Тут шесть больших гильдий. Все шесть боевые, все шесть держат этажи. В них не берут таких, как я. Мне двадцать девять лет и шестнадцатый уровень, а туда идут с двадцатого.

— А сюда с шестнадцатым берут?

— Сюда берут с любым, если у тебя руки и голова, — сказал Хорн. — Их тридцать пять человек. Не пятьдесят и не сто. Все друг друга знают по именам.

Он загнул палец.

— И вот что там есть, — сказал он. — Первое: льготы. У них договоры с лавками, они берут товар дешевле и продают дороже, потому что оптом. Я через них смогу сдавать добычу процентов на двадцать выгоднее, чем сам с улицы.

— Второе?

— Штаб, — сказал Хорн. — Настоящий, с крышей и с местом для сна. Мне не надо платить восемь искр за очаг каждую ночь. За месяц это двести сорок искр, Костя, а я тут третий день и у меня их всего сто.

— Ага, а дальше?

— Третье самое главное. — Хорн наклонился вперед. — Свои. Если я выйду на этаж и не вернусь через двое суток, за мной пойдут. Не потому, что я им друг, а потому что у них так заведено. Мне это сказали на входе.

Он посмотрел на Костю.

— Мне двадцать девять лет и я тут третий месяц, — сказал он. — У меня не было своих ни одного дня. Кроме тех, которые кончились под ногой у Пастуха.

Костя сидел и слушал, и ему в этом не нравилась только одна вещь.

— И ты хочешь торговать, — сказал он.

— Я не хочу торговать все время, — сказал Хорн. — Я хочу через полгода уйти на арену.

Костя поднял голову.

— На арену?

— На седьмую, — сказал Хорн. — Отряд на отряд. Я про это узнал в первый же день, и я тебе скажу, что это единственное место в этой Башне, где можно расти и не умирать. Только вот нужен скиловый отряд и уметь биться. А не то, можно и с голой жопой остаться. Но шанс есть.

— Ты хочешь через торговую гильдию попасть на арену?

— Я хочу через торговую гильдию скопить на снаряжение, — сказал Хорн. — Ты в лавке был? Кираса шестнадцатого уровня — четыреста восемьдесят. У меня сто искр. Мне на арену без брони идти нельзя, там снимают с проигравшего все, что на нем, а мне нечего снимать, кроме куртки.

Он усмехнулся, и вышло невесело.

— Полгода я торгую и терплю, — сказал он. — Потом покупаю железо, беру шестерых таких же и иду на седьмую. В данжах быстрее рост и больше лута, но я боюсь.

Веха, которая до этого сидела молча, здесь заговорила.

— Он не сказал главное, — сказала она.

— Веха.

— Он не сказал, что мы уже пробовали узнать про вросших, — сказала она. — Расскажи ему, ты же за этим сюда шел.

Хорн помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Расскажу.

Про вросших он рассказывал минут десять. Костя за эти десять минут понял, что человек напротив за три дня узнал больше, чем он сам за сутки в замке.

— Я шел сюда за одним, — сказал Хорн. — Узнать, как вытащить вросшего.

— Я знаю.

— Ты знаешь, потому что я тебе это сказал у лечебницы. — Хорн смотрел в мостовую. — У меня там осталось четыре человека в стенах, Костя. Четыре из моих двенадцати. Двоих я видел своими глазами. Они меня узнали.

Он поднял голову.

— Так вот, я спрашивал, — сказал он. — Три дня. Начал с торговцев, потом с лекарей, потом дошел до людей поумнее.

— И?

— И на второй день ко мне подошли, — сказал Хорн.

Костя очень медленно сел прямее.

— Кто?

— Двое, — сказал Хорн. — В темном, вежливые. Спросили, зачем я задаю такие вопросы. Я сказал правду: у меня там свои. Они сказали: понимаем, соболезнуем, больше не спрашивайте.

— Из ордена?

— Они не назвались, — сказал Хорн. — Но знали, откуда я пришел. Знали, на каком я этаже был и с кем. Я про это никому в городе не говорил.

Костя сидел и думал.

Учет. Их всех вписали в бумагу, и Ждан прямо сказал: мы всегда будем знать, где вы.

А Хорна с Вехой никто в бумагу не вписывал. Они пришли сами и сами встали в очередь в торговую гильдию.

И их все равно знали.

— А на третий день, — сказал Хорн, — было хуже.

— Что было?

— На третий день меня нашли не они, — сказал Хорн. — Меня нашли снизу.

— Снизу, это откуда?

Хорн посмотрел на него и заговорил тише.

— Тут под городом есть еще город, — сказал он.

Костя не сказал ни слова.

Он услышал это второй раз за сутки. Первый раз это сказал поверенный Ордена Стоящих на прощание, между делом.

— Ты знал, — сказал Хорн, глядя ему в лицо.

— Мне сказали вчера, без объяснений.

— Ну, тогда я тебе объясню чуть больше, — сказал Хорн. — Ко мне пришел человек в таверне. Сел напротив и сказал, что слышал, будто я интересуюсь вросшими. И что у них внизу можно узнать про это то, чего наверху не скажут.

— А, и?

— И я спросил, сколько, — сказал Хорн. — А он сказал: не искрами.

Костя почувствовал, как у него сзади на шее стянуло кожу.

— А чем?

— Он не сказал чем, — сказал Хорн. — Он сказал: приходи и договоримся. И еще сказал, что если я приду, то наверх лучше про это не рассказывать.

— И ты не пошел.

— Я не пошел, — сказал Хорн. — И знаешь, почему? Не потому, что испугался. Потому что Веха мне сказала одну вещь, и она была права.

Он кивнул на нее.

Веха пожала плечами.

— Я сказала: если бы там правда умели вытаскивать вросших, они бы этим торговали открыто и брали бы искрами, — сказала она. — За такое любая гильдия отдала бы что угодно. А раз они берут не искрами и просят молчать, то они продают не способ, а надежду.

Костя посмотрел на нее с уважением.

— Логично, — сказал он.

Я привыкла не верить тому, что обещают, — сказала Веха.

Хорн поднялся, отряхнул штаны.

— Так что вот, — сказал он. — Я не узнал ничего. Ни у ордена, ни у торговцев, ни у лекарей, ни у тех, кто снизу. И вот тебе моя правда, Костя, а ты сам решай, что с ней делать.

Он посмотрел через улицу, на очередь.

— Вросших вытащить нельзя, — сказал он. — Я три дня искал того, кто скажет обратное. Не нашел. И самое поганое: мне никто не сказал «нельзя» прямо. Мне все говорят «не спрашивай».

Он подобрал с камня свои бумаги.

— Я иду обратно в очередь, — сказал он. — А ты, если у тебя там свои остались, тоже не спрашивай.

Костя встал.

— У меня там остался человек, — сказал он.

— Я знаю. Тот, с посохом..

— Курт.

— Курт, — повторил Хорн. — Так вот, слушай меня и не злись. Я тебе сейчас скажу то, чего мне никто не сказал, и мне бы это очень помогло три дня назад.

— Говори.

— Если ты решишь его вытащить, — сказал Хорн, — то тебе надо не спрашивать, а вырасти уровнем. Тут никто не скажет тебе ничего, потому что ты одиннадцатый или тринадцатый, и ты для них никто. С сороковым уровнем тебе кое-что скажут. С гильдией — расскажут больше.

Он протянул руку.

— Так что не спрашивай, — сказал он. — Расти и приходи спрашивать заново.

На арены они пошли в тот же день, ближе к вечеру.

Пошли не драться, только смотреть.

Костя настоял на этом сам. Дэн ныл всю дорогу, что смотреть скучно.

— Мы придем, посмотрим и уйдем, — сказал Костя. — Ни один из вас не подойдет к записи. Я хочу знать, куда мы полезем, до того, как мы туда полезем.

— А если там не пустят просто смотреть?

— Тогда мы посмотрим снаружи.

Пустили.

Порталы на площадки стояли в городе, все три. И стояли не на площади, как Костя себе представлял, а в конце улицы, которая шла под уклон и кончалась тремя каменными арками в стене.

Перед арками было людно.

Костя такого скопления не видел с первого этажа. Человек полтораста, может, двести. Они стояли группами, сидели на камне, спали у стены, ели, спорили, показывали друг другу вещи. У третьей арки шла очередь из отрядов. Не из людей — из отрядов, по пять, шесть, семь человек. Они стояли кучками и не смешивались.

Над каждой аркой висело окно строк.

(Площадка первая. Один против одного. Взнос: 100 искр.) (Площадка вторая. Отряд против отряда. Взнос: 50 искр с человека.) (Площадка третья. Общая. Тридцать участников. Взнос: 500 искр с человека.)

Костя прочел третью цифру и присвистнул.

— Пятьсот, — сказал он. — За вход.

— И двадцать девять человек из тридцати уходят ни с чем, — сказала Нора. — Сыч не преувеличивал.

Дэн стоял и смотрел, и Костя видел, что пацан не смотрит на арки.

Он смотрел на людей.

На тех, кто выходил.

Выход был четвертым проемом, отдельным, и оттуда каждые несколько минут выходили люди. Одни выходили быстро и по лицам некоторых можно было понять, какой результат боя у них. Другие выходили медленно.

Один вышел в одной рубахе.

Он был лет тридцати, крепкий. На нем не было ничего, кроме рубахи и штанов. Он шел через толпу и ни на кого не смотрел, и никто не смотрел на него.

Костя проводил его глазами.

— Вот это оно, — сказал он вслух. — Вот про это Сыч и говорил.

— Он живой, — сказал Дэн.

— Он живой и голый, — сказала Лита. — Он четыре месяца собирал, и сейчас у него нет ничего. Ну или накопления есть запасом. На последние искры только дурак пойдет на арену.

Дэн не ответил.

Маг подошел к ним сам, минут через двадцать.

Костя не заметил, как он подошел, и потом злился на себя. Человек этот был совершенно не незаметный.

Он был высокий, худой, лет сорока. На нем было длинное одеяние без всякой брони, темно-серое, а по вороту и по краю рукавов шел красный шнур. В руке он держал не посох, а короткую палку с обмотанной рукоятью, похожую на обломок древка.

И у него был знак на груди.

Не кайла, не ладонь. Три вертикальные черты и над ними горизонтальная, как перечеркнутая изнутри.

Костя поднял руку.

(Гильдия «Тройной Шов».) (Средний уровень отряда: не определен.)

— Не определен, — сказал маг. — Не пугайся, это не мистика. Это значит, что у нас в гильдии есть и одиннадцатые, и тридцать вторые, оно не выводит средний, когда разброс такой.

— Ты новенький?, — сказал он.

— Да.

— И вы все тоже, но ты старший.

— Почему ты так решил?

— Потому что ты один смотрел на выход, а остальные на арки, — сказал маг. — Кроме мальчишки. Мальчишка тоже смотрел на выход, но он смотрел на голого, а ты смотрел на всех подряд.

Он протянул руку.

— Мирон, — сказал он. — Маг. Подкласс: Школа потока. И, к сожалению, глава.

— Почему к сожалению?

— Потому что я собрал гильдию четыре года назад и до сих пор не научился ей нормально управлять, — сказал Мирон. — Я думал, буду драться. А не вот это все.

Костя пожал ему руку и назвался.

— Костя. Рыцарь-Спаситель.

Мирон помолчал столько же, сколько молчали все, кому он это говорил.

— Редкий, — сказал он. — Тебя, наверное, все уже позвали.

— Никто не звал.

— Значит, никто не понял, кого видит, — сказал Мирон. — Ну, тогда я первый: иди ко мне в гильдию.

Он сказал это прямо. Костя даже расстерялся.

— Нас пятеро.

— Я вижу, что вас пятеро. Идите все пятеро.

— Так просто?

— Не просто, — сказал Мирон. — Я тебе сейчас скажу, что я с этого получу, и тогда ты решишь. Я тебе даю штаб, свои договоры с лавками, помощь на первое время, доступ к нашим заявкам на этажи. А получаю я Спасителя, которого у меня нет и который мне очень нужен на седьмой площадке.

— Зачем?

— Затем, что пять на пять решает не урон, — сказал Мирон. — Пять на пять решает, чей танк дольше стоит и чей лекарь не сдох на второй минуте. У меня есть три мага, два ассасина и берсерк. У меня нет того, кто держит дамаг.

Костя стоял и очень хорошо понимал, что ему предлагают именно то, чего у них сейчас нет: крышу, деньги, поддержку.

И он сказал:

— Нет.

Мирон поднял брови.

— Быстро.

— А чего тянуть, — сказал Костя. — Ты извини.

— Причину скажешь?

Костя подумал, стоит ли говорить правду. И решил, что человеку, который подошел первым и сказал прямо, надо ответить так же.

— Потому что мне через два года надо быть на шестнадцатом с сороковым уровнем, — сказал он. — И я не могу быть у кого-то в гильдии, где я шестой в очереди на снаряжение.

Мирон посмотрел на него внимательно.

— Два года, — сказал он. — Кто тебе назначил срок?

— Не скажу.

— Не говори, — сказал Мирон легко. — Я уже понял, кто. У нас тут одни такие ходят и называют сроки.

Он переложил свою палку в другую руку.

— Ладно, — сказал он. — Тогда слушай, я тебе просто расскажу, как тут все устроено, а ты потом сам решишь, звать меня или не звать.

— Почему ты будешь мне рассказывать, если я тебе отказал?

— Потому что ты откажешь и попробуешь сам. Через три месяца у тебя будет своя гильдия человек на десять, — сказал Мирон. — И тогда мне лучше, чтобы ты меня помнил как того, кто объяснил, а не как того, кого ты послал.

Про арены он рассказывал минут двадцать. Костя за эти двадцать минут выкинул половину того, что придумал за вчерашний вечер.

— Первая площадка, один на один, — сказал Мирон. — Забудьте про нее до двадцатого.

— Почему? Взнос дешевле.

— Взнос дешевле, а против тебя выйдет тот, у кого подкласс, — сказал Мирон. — Один на один это не про отряд и не про тактику. Там решает, у кого какая ветка и кто быстрее среагировал. С тринадцатым без подкласса ты выйдешь двенадцать раз и двенадцать раз ляжешь.

— А если против меня тоже тринадцатый?

— Тебя не поставят против тринадцатого, — сказал Мирон. — Оно сводит по уровню плюс-минус три. Значит, тебе дадут шестнадцатого, а он будет сильнее. Понял?

Костя понял и записал в голове.

— Третья площадка, тридцать человек. — Мирон махнул рукой. — Тоже забудьте. Не потому, что сложно. Потому что это лотерея. Там выигрывает тот, кто весь бой просидел за камнем и вышел последним. Это не рост, это как в кости играть.

— Значит, вторая.

— Больше вам некуда, — сказал Мирон. — Отряд на отряд, пять на пять. И вот тут я тебе объясню, почему это единственное место, где вы сейчас можете расти.

Он присел на камень. Костя присел рядом.

— Пятьдесят искр с человека, — сказал Мирон. — Двести пятьдесят за отряд. Дорого?

— Дорого.

— А теперь прикинь иначе. Ты выходишь на этаж — что тебе надо?

Костя открыл рот и закрыл.

— Броня, — сказал он.

— Броня, зелья, светильники, провизия, проводник, если ты в пещеры, — сказал Мирон. — И риск, что кто-то из твоих там останется. А на площадке тебе не надо ничего, кроме взноса. Там нет провизии, нет дороги, нет светильников и нет смерти.

— И нет добычи.

— Есть добыча, — сказал Мирон. — Если ты выиграл, с проигравших снимут снаряжение и часть отдадут тебе. Не все: часть держит Картель. Но главное не в добыче.

— А в чем?

— В множителе, — сказал Мирон.

Костя очень медленно кивнул.

— Полтора, — сказал он. — И два, если против отряда выше уровнем.

Мирон посмотрел на него с интересом.

— Ты уже знаешь.

— Мне сказали.

— Тебе сказали не все, — сказал Мирон. — Потому что там есть третье, про что не пишут в окне. Множитель идет не только на опыт. Он идет на весь отряд одинаково, включая того, кто весь бой лежал под кустом.

Он поднял палец.

— И вот это, — сказал он, — единственный способ вытянуть отстающего. У тебя в отряде есть кто-то ниже остальных?

Костя посмотрел на Литу.

— Двенадцатый, — сказала она сама. — При их тринадцатых.

— Вот, — сказал Мирон. — На этаже она будет отставать всегда, потому что за одну и ту же тварь ей дают больше, но она и умрет быстрее. А на площадке она получит столько же, сколько все, с тем же множителем, и не умрет вообще, потому что там не умирают.

Костя сидел на камне и понимал, что ему объяснили не тактику, а стратегию. И что вчерашний вечерний план был верен примерно наполовину.

— Сколько боев в день можно? — спросил он.

— Оно пускает четыре раза в сутки, — сказал Мирон. — Больше нет, и это правильно. Иначе тут были бы одни трупы от усталости.

— Четыре боя, — сказал Костя. — Двести пятьдесят на бой. Тысяча искр в день.

— Тысяча, если проигрывать все четыре, — сказал Мирон. — А если ты берешь два из четырех, ты уже не платишь, а зарабатываешь.

Он поднялся.

— Так вот, — сказал он. — С тринадцатым и без брони вы возьмете один бой из шести. Может, ни одного. Это надо знать заранее и не удивляться.

— И что тогда делать?

— То же, что делали все, — сказал Мирон. — Идти и ложиться. Двадцать раз. Тридцать раз. И на двадцать первый начать понимать, где стоять.

Он усмехнулся.

— Тут никто не приходит и не выигрывает, — сказал он. — Тут приходят и ложатся. Разница в том, сколько раз ты готов лечь и не бросить.

Он уже уходил, когда Дэн его окликнул.

— А почему «Тройной Шов»?

Мирон обернулся.

— Потому что четыре года назад я собрал трех человек, и мы были первыми, кто основал гильдию, — сказал он. — Так и придумали

Он показал палкой на знак у себя на груди — три черты и одна поперек.

— А поперечная зачем? — спросил Дэн.

— Это шов, который держит, — сказал Мирон. — Их было трое, я четвертый.

Он посмотрел на Костю.

— Если соберешь свою, — сказал он, — придумай знак сразу. Не откладывай. Люди идут к тому, у кого есть знак, а не к тому, у кого есть план.

Обратно они шли не сказав ни слова во все. Молчание было хорошее, рабочее.

Костя думал.

Он думал вот о чем: пятьдесят искр с человека, двести пятьдесят за бой, четыре боя в сутки. У них в казне две тысячи семьсот восемьдесят четыре.

Восемнадцать боев, если платить только за вход и не покупать ничего.

Или шесть боев и броня на двоих.

Или ноль боев и броня на всех пятерых, и тогда они выходят на этаж, где можно умереть.

— Костя, — сказала Нора рядом.

— Что.

— Ты опять один думаешь, — сказала она.

Он посмотрел на нее и понял, что она права. И что вчерашний разговор на низкой стене был не про его цифру, а про вот это.

— Ладно, — сказал он. — Тогда все слушайте.

Он остановился посреди улицы и сказал вслух все, что успел сложить.

Две тысячи семьсот восемьдесят четыре. Восемнадцать боев без брони, или шесть боев и половина брони, или броня на всех и никаких боев. Множитель на всех одинаковый, значит Лита нагонит. Четыре боя в сутки. Первые двадцать они будут проигрывать.

— И у меня нет ответа, — сказал он. — Я не знаю, что выбрать.

Бьорн засопел.

— Я знаю, — сказал он.

— Ну?

— Не бывает выбора между «броня» и «бои», — сказал Бьорн. — Это как выбирать между лодкой и веслами. Надо и то и то, только по очереди.

— Это как?

— Купить броню самому нищему из нас и выйти впятером, — сказал Бьорн. — Пусть один будет в железе, а четверо в рубахах. Один в железе продержится, пока четверо что-нибудь сделают.

— Кому купить?

— Тебе, — сказал Бьорн. — Ты держишь.

Дэн влез сразу.

— Не Косте, — сказал он. — Мне.

— Тебе?

— Мне, — сказал Дэн. — Костя все равно встанет и будет стоять. Он умеет стоять без брони, он это двадцать дней делал. А я умею только бить со спины, и меня убивают на второй минуте, потому что на мне рубаха.

Он сказал это без обиды.

— Он прав, — сказала Нора.

— Он не прав, — сказал Костя.

— Он прав, Костя, — сказала Нора. — И ты это знаешь. Просто ты сейчас думаешь, как всегда, и хочешь железо не себе.

Костя постоял.

Он стоял и очень отчетливо чувствовал то, о чем говорил Гуслав в пустом зале. Вот прямо сейчас, вот в эту секунду, он собирался сделать то же самое.

— Ладно, — сказал он. — Броню Дэну.

Дэн открыл рот.

— Я не думал, что ты согласишься.

— Я тоже не думал, — сказал Костя.

(Готовность: 15%.)

Строка стояла в углу зрения и не двинулась.

Костя посмотрел на нее и, кажется, первый раз за трое суток почувствовал что-то похожее на облегчение.

Не двинулась.

Он отдал, и она не двинулась. Он не тащил чужое, он решил как командир.

— Нора, — сказал он.

— Что?

— Кажется, я понял, как это работает.

Она посмотрела на него.

— И?

— И это очень тонкая разница, — сказал Костя. — Я не уверен, что попаду в нее второй раз.

Вечером они сидели в «Под Обвалом» и первый раз за все время говорили не про то, как выжить.

Говорили про гильдию.

Начал Дэн, и начал с самого глупого места, с какого можно было начать.

— Название, — сказал он. — Нам надо название.

— У нас пять человек и одна броня, — сказала Лита.

— И что? Мирон сказал: придумай знак сразу или логотип, или как там это называется.

— Мирон сказал это тому, у кого будет гильдия.

— Ну а у нас будет, — сказал Дэн.

И вот тут случилось то, чего Костя не ожидал: спорить никто не стал.

Бьорн отпил и сказал:

— «Мокрая Сеть».

— Почему сеть?

— Потому что я двадцать два года тянул мокрые сети, а сеть держит, — сказал Бьорн. — И еще потому, что звучит смешно, а смешное запоминают.

— «Мокрая Сеть», — повторила Нора и почему-то не стала возражать.

Костя сидел и слушал, как они всерьез обсуждают название гильдии, которой нет. И думал, что за двадцать три дня ни разу не видел их такими.

Потом Лита сказала:

— Мне нужен угол для варки зелья.

— Знаю, ищем.

— Я нашла, — сказала она.

Все повернулись к ней.

— Пока вы смотрели на арки, я ходила и спрашивала, — сказала Лита. — Тут в Тряпичном сдают подвалы. Восемь искр в сутки, сорок за неделю вперед. Там есть очаг и вода.

— И ты можешь там варить?

— Я могу там варить, — сказала Лита. — И через две недели я перестану быть тем, кто ничего не приносит.

Она сказала это уверенно, глядя в стол. Костя понял, что она думала про это весь день.

— Сорок за неделю, — сказал он. — Берем.

Ждан нашел их на третий день, утром.

Он не пришел в таверну и не прислал за ними. Он просто стоял на улице Кузнецов, у того самого гостевого дома, когда они проходили мимо. Стоял так, будто оказался тут случайно.

— Спаситель, — сказал он.

— Ждан.

— Ты сколько потратил?

Костя не удивился вопросу. Он уже понял, что этому человеку известно про них все, что тот захочет узнать.

— Триста шесть, — сказал он. — Одежда, еда, ночлег, подвал для нее.

— Броню взял?

— Пока нет.

— Возьми, — сказал Ждан. — И не тяни. У тебя два года, а первый месяц уйдет только на то, чтобы понять, где стоять на площадке.

Он помолчал.

— Я не за этим пришел, — сказал он.

Костя ждал.

— Ты был у арок, — сказал Ждан. — Ты видел человека, который вышел в одной рубахе.

— Видел.

— Он выходит так третий раз за месяц, — сказал Ждан. — Каждый раз собирает и каждый раз проигрывает. Ему тридцать один год, у него двадцать четвертый уровень, и он никогда не пойдет выше десятого этажа.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты вчера отказал Мирону, — сказал Ждан. — И правильно отказал, я тебе про это скажу один раз и больше не буду.

Он повернулся и пошел рядом. Костя пошел с ним.

— Мирон хороший человек и держит слово, — сказал Ждан. — Но у него ты был бы шестым в очереди на железо. Или последним. А тебе надо быть первым, потому что у тебя срок. Это единственная причина, и она достаточная.

— Я примерно это ему и сказал.

— Знаю, — сказал Ждан. — Мне передали.

Он прошел еще метров десять и остановился.

— Через четыре дня, — сказал он.

— Что через четыре дня?

— Через четыре дня тебе надо будет прийти в замок, — сказал Ждан. — Утром. Один.

Костя остановился тоже.

— Зачем?

— Тебе сбросят Готовность.

— У меня пятнадцать процентов.

— У тебя пятнадцать процентов за трое суток, — сказал Ждан. — И вот тут я тебе скажу то, чего тебе в зале не сказали, потому что там говорили про большое, а я говорю про мелкое и полезное.

Он посмотрел Косте в лицо.

— Сброс — это не одна кнопка, — сказал он. — Это долго и неприятно. После него ты сутки не встанешь. Так что приходи, поев и выспавшись, и приходи не в тот день, когда у тебя дела.

— Понял.

— И еще, — сказал Ждан. — Тебе покажут, где это делается.

Костя не понял и переспросил.

— Что покажут?

— Помещение, — сказал Ждан. — Ты спросишь, откуда мы это умеем. Все спрашивают на втором сбросе, а ты, я думаю, спросишь на первом.

Он сказал это спокойно и пошел дальше.

— Ждан.

Тот обернулся.

— Что там? — спросил Костя.

Ждан подумал.

— Люди, — сказал он.

И ушел.