Мы тут все мертвы, парень

Люпус

Когда тьма сгущается на горизонте, и когда тёплые сиреневые сумерки ленивым водопадом перетекают в чёрную, душную, вязкую безлунную ночь, матери рассказывают дрожащим от страха детям сказки о волках. Ормур – единственная страна, где они в почёте. Остальные же считают их предзнаменованием конца, тёмным отребьем, жуткой нечистью. В чём – то они правы, а в чём – то – нет. На Ормуре же их обожествляют – вы не встретите человека, не знающего легенды о Пяти, которую рассказывают ещё почти младенцам, в свете дрожащей, тусклой свечи…

Да, в чём – то правы были те, кто считают, что волки предвещают конец этого мира. Пять известнейших из них – Лунная пятёрка, приходили только тогда, когда мир должен был погрузиться в кровавую пучину войны. Хотя они всегда борются – просто на другом фронте.

Это люди с волчьей душой. Большинство людей их ставят в один ряд с ликантропами и прочей нечистью. Но это не так. Они не рабы луны – они могут превращаться в волка когда угодно.

Тем более, если оборотни обычно одиночки и редко организуют маленькие, слабые стаи, то ещё никто не видел Лунных порознь.

Первый из них – Тис. Тени стали его братьями, он сам стал сотканным из них – никто не может его найти, когда он крадётся. Но он никогда не ударит исподтишка – как и остальные из пяти.

Вурфур и Круц – братья, всегда неразлучны. Лёгкие клинки в их руках невозможно заметить – так они быстры, но разят они без промаха. Они легки, словно ветер, который может стать колючей, злой пургой.

Люпус же был больше и сильнее любого человека до него. Его двуручный меч не может даже поднять никто из людей. Он почти не чувствует боли, так закалили его схватки. Всё тело его изрыто глубокими шрамами.

Окулус – последний из волчьего братства. В его глазах навеки застыл лунный свет, окрасив их белоснежный цвет. Он больше не может видеть, но зато нет равному ему в искусстве магии – только он смог понять луну, ощутив её всем своим существом. Говорят, будто бы по его жилам течёт даже не кровь – а жидкий лунный свет, который и дарует ему такую мощь.

Но сколько бы не говорили о славных битвах, о благородстве и отваге пяти – это искажение народом реальной истории. Люди любят героев и закрывают глаза на всё остальное. Люпус очень даже чувствует боль, А Окулус ослеп совсем не от лунного света.

Настоящая история, обагрённая кровью, давно потерялась в веках, но я расскажу вам, как всё было на самом деле. Без прикрас, которыми так изобилируют легенды о них. Лучше сядьте, это долгая история…

Красным был окрашен лес, и листья, словно куски окровавленного мяса примыкали к чёрным, сухим костям ветвей. Ветер неслышно тёк сквозь них, иногда резко взвиваясь и плачем отзываясь над извилистыми тропами.

По одной из них иноходью скакал всадник на мощном коне серой окраски, тихом и степенном, под стать своему хозяину – тот был широк в плечах, высок и имел богатырское сложение. Лицо его выражало смесь сурового северного спокойствия с вязкой заторможенностью движений. Льдинисто-голубые глаза не выражали практически ничего, а зрачки, в которых навечно застыл холод снегов были странно, по – звериному сужены. Его губы были плотно сжаты, а широкие брови слегка нахмурены, что изобличало в нём человека неразговорчивого. Его бледная сухая кожа говорила о его происхождении – он был с северных окраин Ормура, жители которого имели схожий вид. Волосы путника, светлые и всклокоченные, у темени окрасились в серебро, несмотря на молодость обладателя.

Он был одет в плотный и длинный серый плащ, под которым были надеты просторная холстяная туника и широкие шерстяные штаны. В ножнах на поясе покоился меч, который он никогда оттуда не вытаскивал. На ногах у него были удобные сапоги из оленьей кожи.

Всадник умело управлялся с поводьями, так что шли они достаточно быстро, хотя конь иногда и останавливался, норовя вернуться назад – этот лес пугал животное. Да и хозяину здесь явно не нравилось – неестественная тишина явно пугала его. Да и в груди клубилось странное предчувствие, которое он не мог описать.

Однако он и не думал поворачивать – копыта продолжали мерно цокать и вздымать клубы сухой желтоватой пыли.

С серого, давящего на виски неба на землю заструился туман, оседая на земле крупными лохматыми клочьями. Видимость постепенно снижалась, но всадник и не собирался останавливаться – он всё так же упрямо гнал вперёд. В голове такими же лохматыми клочьями и рваными фразами билась одна мысль – он должен дойти. Неважно куда, просто дойти. Эта мысль туманом закрыла все остальные – зачем он это делает, куда держит путь, да и в конце кто он такой?..

И в душе царил тот же туман – тупое, неоспоримое, непоколебимое желание куда – то прийти и то же странное неописуемое чувство в груди.

Он даже не заметил, как местность начала меняться – тонкие, ломкие ветви деревьев сменились высокой, сухой травой, с вплетёнными в неё поникшими, почерневшими головками полевых цветов. Сама земля стала пеплом, прахом. Хоть и говорят – на пепле сожжённых вырастают прекрасные цветы, но нет – будто бы сама земля была проклята, больна проказой, в теле её извивались белёсые черви. Меж увядших стеблей струились чёрные, гладкие тела змей.

Туман густел, приобретая снежно – белый оттенок погребального савана, укутывая землю.

Лошадиные копыта продолжали отбивать дробь.

Тропа извивалась, спускаясь песчаной лентой к крутым берегам озера, которое прежде всадник не замечал.

Оно поразило его, словно гром средь ясного неба – хотя какой уж гром в этом тяжёлом, пыльном небе?

Всадник спрыгнул с коня, даже не задумываясь о том, что он может уйти – снова тупая, непоколебимая уверенность, что этого не произойдёт.

Цвет озера был… лазурным, оно отражало небо которого здесь не было – того самого неба с поверхности (что это за место? – пронеслась мысль), покрытое клочковатыми белыми облаками. Небо, от которого веяло летним полуденным солнцем, пахнущее разноцветьем. Откуда – то из детства, из другой жизни, наверное.

Всадник посмотрел на небо – настоящее, зависшее неподвижной картинкой, постоянно готовое обрушиться на плечи, но зависшее в своём сумрачном состоянии. Покрытое пылью от копыт, налитое серостью дней.

Когда же человек в последний раз смотрел на небо? Нет, быстрые взгляды не в счёт. Он не помнил. Как и не помнил, как он оказался в этом дрянном месте, зависшем где – то на полках мироздания, и пылящемся там веками.

- Ооо, ты пришёл! Ну что, рад хотя бы, Люпус? – отвлёк его голос, нежный, словно мёд и шёлк.

Всадник обернулся, услышав собственное имя. Принесённое откуда – то издалека, оно прошивало насквозь.

На берегу сидела девушка – он был готов поклясться, что мгновение назад её там не было. Она совершенно не вписывалась в окружающую её местность, да и вообще, вряд ли бы вписалась даже в подлунный мир.

Смолянисто – чёрные кудри были небрежно обрезаны до лопаток. Измазанное грязью лицо было наполнено кротостью, но улыбка, затронувшая уголки её губ, была больше похожа на оскал. Глаза, серые, под стать небу были непроницаемы и бессмысленны. На голове её покоился безобразный венок из увядших, почерневших цветов, и вплетённых меж них рваных лент.

Изящество в ней мешалось с похотью. Рваное льняное платье, бывшее когда – то белоснежным посерело и совершенно не закрывало тело. Живот её округлился, она явно была беременна.

Первые несколько секунд Люпус смотрел на неё в нескрываемом удивлении.

Девушка, заметив это усмехнулась.

- Ты хоть помнишь, зачем пришёл? А сколько ты шёл? Пару часов? Год? Вечность? - её улыбка всё ширилась, обнажая чёрные, прогнившие зубы – Не помнишь?

Девушка встала, и двигаясь, неестественно, медленно шагая, однако чуть ли не моментально приближаясь к мужчине (такие скачки бывают обычно во снах)и, несмотря на его попытки отбиться, которые тоже тонули, как в вате (тоже бывает лишь во снах! – проскочила мысль) рывком вытащила у него из ножен меч. Люпус заржал бы, да только ситуация была не та.

Меч, который взяла у него девушка, был деревянный, щербатый, такие обычно мастерят для детей. Однако с острия он покрылся железным налётом – что показалось мужчине странным, неестественным. Даже смешным.

- Ооо… - постоянное оканье уже начинало раздражать - Ради этой безделицы ты проделал такой путь, и даже не знаешь, где ты её взял… - хмыкнула девушка, даже не глядя на застывшего, словно парализованного Люпуса – думаю, тебе надо вспомнить!

И снова эти ощущения, которые бывают только во сне. Не было ли у вас такого, когда вы, в своём сне разумеется, хотели кому – то вдарить, да только (как сказано выше) удары вязли как в вате? Опять это чувство навалилось на Люпуса. Девушка замахнулась мечом и нанесла Люпусу удар рукояткой. Голова его бессильно мотнулась, и он, оседая на землю, чувствовал, что падает в пропасть. Или же летит ввысь?

По тропе, давно заросшей травой, и чуть видной скакал всадник. Нет надобности описывать его внешность — разве что теперь, глядя на себя со стороны Люпус приметил, что седина его исчезла и ледяной, волчий взгляд сменился живым и задорным блеском. Свернув с тропы, он направил коня в чащу. Любому бы это показалось безумием — но не Люпусу, знавшему весь лес как свои пять пальцев. Вскоре, он вышел на сокрытую прохладной тенью поляну. Ветер слегка шумел средь осиновый ветвей, приятно дул на разгорячённое после скачки лицо. Парень спешился и оставив коня пастись, улёгся в корнях могучего дуба.Ему в кои-то веки удалось отправиться в лес одному, без вечно надоедающей свиты. Да и собственно говоря, зачем младшему сыну мелкого барона свита? Через пару лет он всё равно уйдёт искать счастья в другие края, совершенно один, в компании лишь своего коня. Как и многие его братья. Несмотря на всю любовь, которая доставалась ему от отца, он не мог принять власть в свои сильные руки. Да и не хотел — он никогда не жаждал власти, скорее уж, его тянуло к бесконечному и бесбашеному веселью, нежели к интригам и красивым манерам, свойственным людям высокого звания. Да и матерь его, на которую он совсем не походил, принимала его за бастарда и не особо любила — хотя самому Люпусу было всё равно — он не чувствовал родства ни к кому, кроме отца. Парень для него был отрадой, так как уже престарелый правитель, глядя на него, вспоминал свою юность. Со своими многочисленными братьями он почти не контактировал. Да и они сторонились его.Просто была у молодого паренька странность — жить она ему не мешала, даже веселила порой. Временами он не чувствовал себя человеком — чувство почти мимолётное, но до боли осязаемое и сильное. Нет, признаков оборотня у него не проклёвывалось — но повадками он иногда напоминал хищника. Это и отдаляло его от других людей.Люпус страстно любил охоту. Да и просто любил прогуляться по лесу — как сейчас. Он не особо боялся диких зверей, да и разбойников тоже — он привык полагаться на свою силу.Хотя в некоторых ситуациях это помочь не могло.

Он заметил мимолётное движение, нет, скорее даже блеск среди тени. Вскочив за ноги и вытащив меч из ножен, он пристально смотрел по сторонам.

И снова, то же сверкание. Но в этот раз он успел заметить откуда оно исходит. У огромного ясеня, отчего – то величественного, несмотря на явно больной вид. Внутри он наверняка прогнил, но листья его зеленели нефритом в лучах солнца, не обращаю на свою скверну внимания. На корнях, явно погрызенных и изрезанных, лежал деревянный меч. Сколоченный кое – как, явно наспех. Но на «острие» он был покрыт железом – забавная особенность, странная правда… Но ничего – подумал Люпус – можно будет младшему братишке отдать, пусть хоть потренируется, драться научится. А то как девчонка, честное слово…

Парень ухмыльнулся и без особых раздумий поднял почти игрушечный меч, оказавшийся отчего – то тяжеловатым. Брат и не поднимет наверное.

Внезапно налетел ветер, и взвив мелкие листья в вихре, накинулся на Люпуса. Тело пронзило холодом, из глаз же брызнули слёзы. Еле удержавшись на ногах, он посмотрел вокруг – и замер в оцепенении.

Он не узнавал этого места. Земля посерела, цветы и трава высохли, пожелтели. Деревья стояли нагие, почерневшие, иссушённые, острыми ветвями царапая серое тяжёлое небо, готовое свалиться на плечи. И ясень – тоже, потеряв листья, застыл, корчась, как живое существо. На одной из веток сидела черноволосая девушка.

В тот раз она напомнила ему ядовитую змею – она не мигая следила за ним и скалила чёрные ядовитые клыки в как ей казалось приветливой улыбке. В руках у неё была ветка ясеня, покрывшаяся трупными пятнами гнили.

- Ооо, кажется ещё один герой нашёл ещё один артефакт! – говорила она нежно и мелодично – Как же тривиально однако, не правда ли?

У Люпуса ком встал в горле. Эта девушка была… явно не от мира сего, - так кричали внезапно проснувшиеся звериные инстинкты. Сердце пропустило удар, а в голове забилась одна мысль: убежать, убежать, свалить отсюда. И чем быстрее – тем лучш…

- Ооо, и не пытайся убежать! – весёлая беззаботность голоса не вяжется с ситуацией – Это не тот самый лес, который ты знаешь! Это мой лес, понимаешь? – глаза её блеснули, зрачки сузились до щелочек. Она спрыгнула с ветки, и мягко приземлилась на ноги откинув ветку, которая тут же, рассыпавшись пылью, исчезла.

Люпус попятился, но споткнувшись об камень, с грохотом упал. Тем временем девушка нависла над ним, с материнской улыбкой глядя на него.

- Ооо, такой неуклюжий… - проворковала она, нежно проводя кончиками пальцев по щеке парня. Будто бы с разбегу в ледяную воду окунулся.

Это стало для Люпуса последней каплей. Он с размаху влепил девушке затрещину, отчего та отлетела от него. Парень вскочил на ноги доставая из ножен стальной меч. Он носком сапога первернул безвольно лежащее тело. Лицо её, запачканное грязью и пылью, с припухшей покрасневшей от оплеухи щекой было жалким. Но глаза… они буквально горели огнём. Искры веселья проскочили в них.

- Ведьма! Хватит мне тут зубы заговаривать, если не перестанешь ко мне лезть, на лезвие насажу! – заорал он, направляя меч ей на грудь. Он не знал, отчего в нём всполыхнуло такое безумие и жестокость – но эту девушку ему хотелось разодрать, пустить кровь, и главное – видеть как она страдает. От страха перед самим собой к горлу подступила тошнота – он не понимал, что делает.

- Ооо, ты, кажется, боишься! – всё тот же голос, полный беззаботности и веселья – ты хотя бы себя контролируешь? Или предоставил всё волчьим инстинктам?

Люпус молчал. На лицо его легла тень, он отвёл меч.

- Ооо,так-то лучше! – хихикнула девушка – Если же выполнишь маленькое задание… Я несмотря на твою вопиющую бестактность научу пользоваться этим прекрасным мечом – в руках у неё внезапно появился тот самый странный деревянный меч.

- Зачем мне эта безделица? – фыркнул парень – курам на смех.

- Ооо, его надо просто доработать! – восторженно воскликнула его собеседница, осторожно дотрагиваясь до детской игрушки – ты хотя бы осознаёшь, что к тебе в руки попало? Я б себе такую вещицу забрала, да только меня он как – то не принимает – в голосе её проскользнули обиженные нотки – а такого увальня как тебя – с радостью примет! И ты уж можешь сделать из него всё что угодно – хоть изящную рапиру, жалящую словно оса, или же мощный двуручник – тебе решать…

- Что за бред ты гонишь… И хватит уже окать! - огрызнулся парень.

- Ооо, ну вот же досада – фурия вздохнула – Ты даже меня не слушаешь. Но как – никак придётся, ведь ты не сможешь без меня отсюда выбраться. Эта ржавая коряга тебе не понадобится – она указала на меч, который парень держал в руке. Он посмотрел на него – и в который раз потерял дар речи – он был покрыт ржавчиной, погнут и испорчен. Люпус с шипением отшвырнул его.

- Ооо, а вот этот тебе понадобится! – девушка кинула деревянный меч в руки парню. Тот фыркнув, запихал его в ножны.

- Да, отлично! Я расскажу тебе как им пользоваться, давай только в следующий раз? – сделав невинный вид, сказала девушка – Я буду тебя ждать у берегов озера. Приходи когда хочешь, если придёшь конечно – хихикнула девушка. А теперь иди…

В воздухе мелькнул чёрный росчерк волос, и в тот же миг фурия кинулась в заросли. Люпус кинулся за ней, но ежевичные плети сомкнулись, сплелись за её спиной, они царапали лицо парня, не давали пройти. В чаще слышался отдаляющийся смех. Он эхом повторялся в черепе у Люпуса, доводя до исступлённого безумия. Тот скрипнул зубами и сел, обхватив руками голову.

Дело дрянь…

Сколько он сможет продержаться без еды и воды? Даже ягод и кореньев не достанешь, про воду он сомневался, а звери тут вряд ли водятся. Ладно, не могут они тут быть.

Да и вообще вся ситуация в целом – полнейшая безнадёга. Он даже не знал куда попал. Пропала знакомая протоптанная тропка, исчезли знакомые ему метки, да просто всё изменилось – он не знал, что и делать.

Послышался шорох. Люпус затравленно оглянулся – но вместо очередного чудища это оказался лишь его конь, который вышел из зарослей. И где этот подлец был всё это время?

Но делать – то нечего. Парень встал и кинув мимолётный взгляд на мёртвый ясень вскочил на коня и рванул сквозь кустарник и высокую чахлую траву.

Насколько его хватит – его, ну и коня тоже.

Он не знал куда идти, даже не представлял, но уж может и дойдёт

Может и дойдёт… Да нет же должен дойти!

Должен дойти!

Должен…

Видение испарилось, оставив лишь лёгкий туман в голове, сменившийся жалобным воем. Мужчина скорчился на земле. Сколько он тут пробыл? Сколько шёл? И самое главное – как? Без воды и еды, без передышки.

Невозможно, просто невозможно...

- Чего разлёгся? – жёсткий, отдающий металлом голос и пинок под рёбра – Я тебе обещала научить тебя пользоваться мечом. Я свои обещания сдерживаю, знаешь ли.

Удивительно больно. Даже хрустнуло что – то, кажется, рёбра сломала, дрянь… Люпус через силу сел. Желание сломить, заставить это надменное личико корчиться от боли. Безумно сильное жела…

- Я тут, понимаете ли, его учить собираюсь, а он меня пытать хочет – фыркнула фурия, снова пнув мужчину под рёбра, уже сильнее. Люпус снова скорчился на пыльной земле, как когда – то скорчилась на ней девушка.

- Это исключительно мой мир, и тут ты не имеешь власти. Никакой – ухмыльнулась та – Ты неплохо поработал, большинство призванных мною до сих пор блуждают по тропам. Ну, и я пожалуй таки поработаю с тобой. Опять разлёгся? Пара сломанных рёбер – не причина! – хохотнула она, удивительно легко поднимая Люпуса на ноги. Тот выцветшими похолодевшими глазами исступлённо смотрел на неё.

Девушка молча взяла лежащий рядом меч, ради которого мужчина столько прошёл по пыльным дорогам вечно холодного осеннего леса. Дотронувшись до клинка нежно, как к ребёнку, она потянула пальцы к Люпусу. От меча к её руке тянулась тонкая лучистая нить. Она провели пальцами по шее Люпуса. Тут же его пронзила жуткая боль – из разорванной артерии фонтаном хлынула кровь. Он, задыхаясь схватился за горло, в жалкой попытке остановить кровотечение. В глаза ударил яркий свет, слишком яркий. И улыбка по все тридцать два чёрных клыка, тонущая в белом сверкании…

Очнулся Люпус на той самой поляне.

Трава и цветы снова тянулись к солнцу, и ясень, вновь обретший нефритовую листву ожил, расцвёл с новой силой и новым рвением. Небо больше не давило на плечи, растворяясь бесконечной, недосягаемой синевой где – то в вышине. Облака клочьями и перьями витали там.

Мужчина бессмысленно глядел туда, наверх, жадно вдыхая воздух, не пахнущий пылью и пеплом. Тут воздух пах разнотравьем и луговым мёдом, от него веяло раскалённостью земли и прохладой воды.

Шея и рёбра слабо ныли, но на это он почти не обращал внимания.

Небо, земля, деревья и трава снова сверкают. Тут не было серых и кровавых цветов, которые он помнил. Природа цвела, а не пылилась, обливаясь кровью.

Люпус лениво посмотрел в сторону. Там лежал тот самый меч.

Теперь грубая деревянная игрушка превратилась в крепкий и острый стальной меч, который мог защитить в схватке. На клинке он различил надпись «Люпус». Яблоко меча было сделано в виде волчьей головы, грубой, но по – своему красивой.

Мужчина слабо улыбнулся, устраиваясь поудобнее у корней дуба. Неподалёку конь мирно щипал траву.

Ничего не изменилось.

Кроме меча и его самого.

Где – то в зарослях послышался шорох и тихое девичье хихиканье. Но Люпус не заметил – он уже заснул, после стольких лет непрерывной скачки.

Аргус

[На момент написания автор был мал и неопытен, поэтому не боялся вставлять свои безусловно нужные *комментарии*. Но не будем его судить. Оставим это для истории]

Закинув за плечи дорожный мешок и проверив слегка туповатый кинжал в потёртых кожаных ножнах, Аргус распрямился и глубоко вздохнув, отпер дверь родного дома.

Торговый караван, остановившийся в маленьком городке, совсем недавно отъехал, юноша же рассчитывал присоединиться к нему, правда, перетянул со сборами. Но опоздал он несильно, он отъехал от городских ворот совсем недавно.

В последние месяцы

его не покидало ощущение сжатости и закрытости мира. Во всяком случае – его мира, который он каждый день видел сквозь мутные слюдяные окна – полный сизого дыма, косых дождей, сухой серой пыли, которая забивается в нос и слепит глаза. Иногда в мозгу всплывала из подсознания глупая, но от чего – то странно правдивая фраза – «Пыль повседневности».

И Аргус сам чувствовал – он сам становится сплетением всего этого, отражением города. Высокий, нескладный, можно даже сказать хлипкий – как и все дома и постройки, тянущиеся к небу в нелепом порыве. Вытянутое, бледное лицо с высокими острыми скулами, водянистыми и мутными неопределённого цвета глазами, горбатым длинным носом и иссушёнными потрескавшимися губами навевало тоску. И волосы – словно гарь на стенах домов, чёрные, сальные, неопрятными лохмами спадающие до плеч. Кажется – выделяющаяся своим уродством внешность должна бы привлечь внимание, но как ни странно, всё было наоборот. Аргус почти не привлекал внимания, ему легко было слиться с толпой. Пару раз в детстве он решил воспользоваться этим, запуская узловатые пальцы в карманы прохожих, но отец (царство ему небесное!) увидев краденное, устроил сыну хорошую взбучку. Аргусу хватило, больше он этим, даже после смерти отца, не промышлял.

… Юноша затуманенным взором оглядел родной город и со странной гримасой отвращения и умиления хмыкнул и широким шагом направился к главным воротам.

Если же во многих городах вы увидите толкающуюся, ревущую, пёстрой лентой извивающуюся людскую реку, которая медленно и с трудом течёт сквозь главные ворота, то тут вы увидите совсем другую картину – бывает, что одинокий путник на изнеможенном старом муле въедет по пыльной дороге – и то событие. Но ещё реже вы сможете увидеть, как кто – то уезжает из города – он липким нитями родственных уз, кольями старой вражды пригвождает, затягивает в себя. Город без имени – город смутных видений и тревожный снов, серой пыли и почти безликих жителей - держит крепко.

Стражники, клюющие носом на посту, удивлённо подняли взгляд на Аргуса – но не более. Он достал из – за пазухи серебряную монетку и подкинув на ладони, ухмыльнулся и протянул стражнику.

- Мой, так сказать прощальный подарок. На выпивку и деваху наверняка хватит. – небрежно бросил юноша, посмотрев в блеснувшие глаза стража. Аргуса странно пьянило само осознание того, что он увидит мир – в другое время бы он так не разбрасывался.

Стражник выхватил у него из рук монету и пробурчав что – то благодарственное, начал отпирать ворота.

Аргус серой тенью проскользнул и во внезапном порыве бросился по размытой дороге бегом.

… Вскоре после того, как он вышел он увидел караван – вереницу навьюченных мулов и кобыл, которые выглядели настолько старыми, что казалось, они сейчас просто упадут и рассыпятся в прах. Однако они покорно пёрли вперёд, некоторые из них даже тащили телеги (но Аргус мог их обогнать даже пешком).

Расплатившись с тучным и хмурым купцом, Аргус запрыгнул в повозку и скинул с плеч мешок. Юноша был сильно измотан даже таким коротким пешим переходом – он не привык к такому. Так что он закинул руки за голову и откинулся назад, с удовольствием вдыхая запахи мёда и луговых цветов, витавших в теплом воздухе.

Уже ближе к вечеру, когда небо налилось болезненным багрянцем, караван сделал остановку в маленькой, но очень чистой и явно не бедной деревушке. К этому времени юноша уже

успел усомниться в правильности своего решения. Его уже успело изрядно укачать, да и спутники попались явно не лучшие — угрюмые, с разбойничьими лицами мужики, явно из деревенских. Аргус даже не хотел к ним обращаться — да он и с родными и знакомыми не особо говорил.

Несколько раз на закате он краем уха слышал волчий вой — хотя возможно это и были игры его воображения, но он всё равно боязливо вздрагивал. Уж слишком мрачные байки про них ходили в народе...

Но однако в деревне их встретили на удивление радушно — что несказанно порадовало Аргуса, который уже плевался от ничего не выражающих лиц горожан.

Они остановились на ночь на постоялом дворе. Оставив лошадей, все дружно пошли в трактир. Там в основном сидели местные, и хоть они и относились к прибывшим весьма тепло, но не более — здесь они были чужаками. В основном завсегдаи расположились по центру, сдвинув крепкие деревянные столы и грубые, но уютные стулья как можно ближе.

Таверна была полна пряных запахов мяса, звона кружек с пенистым элем и смеха. Всё это вместе опьяняло не хуже хмеля — и у юноши настроение начало понемногу улучшаться. Однако он занял место в самом углу — общаться ему не особо хотелось, просто наблюдать. Попросив трактирщика небольшую порцию рыбы и кружку эля, он в совершенно расслабленном состоянии сел на своё место.

Большинство его спутников сидели за одним столом, тихо переговариваясь, на почти непонятном ему диалекте, свойственном жителям центрального Ормура — шипяще — свистящем, очень медленным и отчего — то вкрадчивым, как шипение гладких чёрных змей, которыми полны те края. Но всё таки, тот тучный купец говорил чуть понятнее остальных, и Аргус прислушался.

Говорили о ценах на войлок, которым они торговали, причём Аргус и половины из сказанного не понимал. Потом речь зашла о маршруте и купец вынул из — за пазухи карту, разложив её на столе. Тут уже успевший заскучать юноша встрепенулся и даже подошёл посмотреть — никто не был против.

- Итак, у нас есть несколько вариантов пути — сказал купец, ставя указательный палец на их местоположение — маленький белый домик, обозначаший деревню и подписанный, как «Коровинское» - мы можем пройти по основному тракту, тут мы можем зайти в несколько дервень победнее — он провёл большую дугу до города, в котором они хотели остановиться — или же срезать путь по лесной дороге — он снова вернулся к белому домику и провёл прямую, как стрела линию через лес — Как вы понимаете, с лесной дорогой связаны некоторые неудобства. Но это дорога более — менее безопасная, так что если поторопимся — успеем до наступления темноты добраться до города. Сомневаюсь, что в этих лесах много разбойников, в последнее время к этому стали относится менее снисходительно -так что, мы скорее встретим повешенного на суку дерева лихача, чем живого разбойника — тут несколько человек рассмеялось, а вот Аргусу стало дурно от такой шутки — Ну, ребятки, во всяком случае, охрана у нас неплохая, так что, опасаться нечего. Так и поедем — тут купец победно улыбнулся, оглядев всех спутников, которые не хотели ему перечить. Однако тут в разговор влез Аргус — то ли по юношеской горячности и желания поспорить, то ли просто из осторожности.

- Господин, не кажется ли вам, что всё таки лучше проехать по основному тракту? - он говорил неуверенно, так как не встречал поддержки в обернувшихся к нему лицах — всё таки иногда лучше не доверятся фортуне и подумать о безопасности. Ведь лесная тро...

- Милый мой мальчик — слащаво-сладостным голосом сказал купец, однако в его глазах Аргус видел лишь холодную, пока ещё неявную угрозу — думаю, вы слишком осторожны, что свойственно жителям города, которые не высовывают носа дальше городских ворот — после этих слов последовала пара смешков — но вам придётся примириться с риском, с которым сталкиваются путешественники. Ну, или если вы не хотите более подвергать себя этому риску — купец сделал небольшую паузу, ожидая реакции от Аргуса, однако тот угрюмо промолчал — мы можем оставить вас тут. Раз в несколько месяцев тут проходят караваны, быть может, вас и возьмут. Но я не представляю, что вы будете делать всё это время...

- Я всё понял, можете не продолжать — угрюмо отозвался Аргус, сдвинув брови.

- Вот и славно! - хлопнул в ладоши купец — А теперь, будьте добры, не мешайте нам своими необдуманными вопросами.

Аргус вернулся на место. Быт может, это действительно было глупо влезать в разговор — всё равно бы не послушали. И даже когда хорошенькая служанка с игривой улыбкой подошла к нему, принося еду, он смог лишь выдавить из себя ответную кривоватую улыбку и отдать ей плату за еду.

Без особого аппетита съев мясо, юноша принялся за эль. От пенистого золота его настроение снова пошло в гору и вот он уже с тучным купцоми и другими незнакомыми людьми, внезапно ставшими лучшими друзьями отпускает шутки насчёт своих недавних высказываний. За первой кружкой последовала вторая - «за прекрасного парня Аргуса», потом и третья, и четвёртая...

Однако утро он встретил жалобным стоном — так плохо он ещё себя не чувствовал. Голова раскалывалась, к тому же жутко хотелось пить. Он даже не помнил, как дополз до кровати, закрадывалось подозрение, что его пришлось нести на руках.

Кое-как встав, держась рукой за стену, Аргус мотнул головой, разгоняя зелёные круги перед глазами и подавляя приступ тошноты. Взяв с собой заплечный мешок, он побрёл вниз.

С трудом спустившись в главный зал он уже обнаружил, что все готовы и собираются уже отчаливать. Все устремили на него взгляды — кто-то сочувствующие и понимающие, а кто-то — насмешливо — снисходительно. Аргус уже успел поклясться себе, что никогда в рот и капли не возьмёт.

Однако же, через пару часов, уже сидя в телеге мир таки начал проясняться, а незадачливого пьянчугу перестало выворачивать *мораль сей басни такова — напиваться — плохо :с*. К тому времени он уже успел поклясться себе во второй раз, что не будет так зверски напиваться. Придя в себя он начал осматривать местность, по которой они ехали — тонкие, изящные черноцветы раскинули золотистые кудри листьев, переплетаясь кронами с мощными деревьями, названия которым Аргус не знал. Но несмотря на всю осеннюю огненную красоту от всего этого веяло чем - то потусторонним. Черноцвет во всех народных поверьях был символом загробного мира, именно из его ветвей сплетён посох Хель*, проводницы мёртвых.Его неувядающая тёмная красота внушала неясную угрозу – даже не верящему в большинство поверий Аргусу. А о том, кто или что может прятаться средь густой листвы, он предпочитал не думать.

Уже смеркалось, а города всё не было видно. Купец явно привирал, говоря, что они подъедут к его каменным стенам ещё до заката. Все начали проявлять признаки беспокойства – нервно озираясь по сторонам и хватаясь за ножны с оружием.

И опасность не заставила себя ждать.

Напряжённую тишину прорезал свист. В следующий миг, один из коней, взвившись на дыбы,бешено заржал. Из его крупа торчала стрела.

Животные, даже старые клячи сразу побежали быстрее. У Аргуса застучало в висках, от щёк отлила кровь – его опасения таки сбылись. Он в каком – то оцепенении вскочил, вынимая из ножен старый иззубренный кинжал, но один из мужиков с силой его оттолкнул и юноша опять грохнулся на сидение.

- Рано ещё щенкам умирать – процедил он – лучше сиди да молись всем богам, чтобы всё обошлось.

Аргус молчал. Но нож он в ножны не убрал, продолжая держать потёртую рукоятку. Мужчина лишь хмыкнул, рывком вставая и уже доставая свой меч, который мало чем отличался от ножа парня.

Дорогу им перегородили люди в глубоких капюшонах, в серых и чёрных одеяниях. В другое время они сошли бы за пилигримов или жрецов, но не сейчас, когда в руках они держали странные, кривые и короткие мечи, да луки. И если людям они не внушали особого страха (хотя и внушали смутные опасения), то лошади и мулы просто взбесились, увидев их.

- Очень опрометчивое решение, ехать через леса Мидхея ,друзья мои. – донёсся тихий, шипящий шёпот. И хоть он был слышен на грани сознания, он был слышен всем – шипящий, липкими щупальцами обвивающий тело и разум. Аргус не отрываясь смотрел в сторону разбойников, которые лишь стояли, словно статуи, никак не принимаясь за своё гнусное дело. Внезапно с его губ, даже практически не по его воле сорвалось:

- Да разве мы не можем их задавить? Нас больше, да и как можно рубить врага в этими смехотворными мечами?

Его выкрик повис в тишине на пару секунд, а Аргус почувствовал на себе чей – то полный ненависти взгляд. На миг съёжившись, он с какой – то бесноватой лёгкостью в голове, выпрыгнул из повозки *ибо совсем дундук*, чего делать совсем не следовало. За ним из повозки выскочило ещё пара человек, следуя его примеру

-Ну, что, боишься чт…

Тут где – то на грани сознания что – то завопило от боли, пытаясь убежать, спрятаться. Пожалуй, это можно было назвать интуицией. Потому что в следующий момент Стоявший впереди разбойник сложил в странном жесте руки, и тут же, по ладоням побежали красные искры, превращаясь сначала в игривые языки пламени, а потом яростной бурей обрушиваясь на людей, в миг превращая их в оплетённые оплавленными сухожилиями и кожей обгорелые кости.

Огонь прошёлся по всем людям, завлекая их в свой смертельный танец. Аргуса опалило знойное дыхание, но тут… Словно кокон тонкой шёлковой нитью в мгновение ока обвил его. Он открыл слезящиеся глаза ии обнаружил себя приподнятым в воздухе. Синеватое свечение сомкнулось вокруг него. Сквозь него он не мог не видеть ничего.

Но в оно тут же испарилось, отчего Аргус упал на землю, сильно ударившись затылком. Перед глазами заплясали радужные кляксы, во рту появился пресный привкус железа.

- Стреляй. – донёсся до него как сквозь вату тот странный шёпот. Смысл слов не сразу дошёл до юноши.

В то же время между рёбрами что – то вспыхнуло, и тут же сменилось ледяным холодом. Аргус закричал, но из горла вырвался них хрип, смешанный с бульканьем. К горлу подступил ком, грудь сдавило тисками. Воздуха не хватало, а тот что юноша хватал ртом – обжигал, словно расплавленный свинец. Тьма подкатывала липкими волнами слизи, обвивая, завлекая к себе, и маня.

…Один из жрецов склонился над распластавшимся в неестественной позе юношей – из груди у него торчала стрела. По щекам катились слёзы, а на губах застыла кровавая корка.

- Пожалуй, оставим этого смельчака умирать тут. Может быть, Мидхей и пожрёт душу его. У остальных уже не осталось… - сказал он, ухмыляясь, подбрасывая в руке чёрный кристалл, внутри которого клубилась молочная пелена. – Спи спокойно, друг мой.

Чёрная пелена.

Кровавая слизь, облепившая тело, затыкающая рот, не дающая кричать и дышать.

Аргус был обездвижен, а глаза ослепли, наливаясь кровью - жрец явно что – о наколдовал напоследок, потому что человек вряд ли мог столько продержаться.

…Листва черноцвета зашуршала, пропуская что-то невидимое, неуловимое на пепелище. Ступая мягко, словно рысь, нечто подкрадывалось к лежащему почти без движения телу. Существо начало обретать некую материальность – золотистый свет, будто бы создавал эфемерную человеческую фигуру, которая в то же время поражала мощью и силой. На тонких пальцах лежало несколько ярко – красных ягод.

Склонившись над Аргусом, фигура разомкнула челюсти юноши, заталкивая тисовые ягоды тому в рот.

Фигура терпеливо ждала, пока дыхание совсем не угаснет, а сердце не перестанет слабо биться.

Рядом с золотистым сиянием черноцвета появилась серая тяжёлая дымка.

- Добро пожаловать, Аргус...

Вурфур и Круц

То была на удивление тёплая осень. Редко когда жители Лугового* видели душистое, пахнущее мёдом разноцветье в конце Красняка**. Но редко кто не замечал на сочных зелёных листьях чёрные с болезненной жёлтой каймой пятна гнили. Но это никого не могло удивить – эта странная болезнь, поражающая растения повторялась уже несколько лет. Когда это появилось в первый раз конечно же был переполох, многие беспокоились, что это поразит и урожай, некоторые даже уехали из деревни. Однако ничего не случилось, и размеренная, чуть скучная жизнь в давно забытом краю снова потекла медленной рекой.

Деревню окружали глухие леса, которые поражали своей мощью, древностью. Если вокруг поселения и встречались пеньки, то углубившись чуть глубже тёмные деревья прочной стеной из тёмно-зелёной листвы огораживали вас от цивилизации. На вас наваливалась странная тишина, как будто бы пространство пожирало все звуки. Даже шаги приглушал сухой ковёр из полусгнивших листьев. Обычный лес наполнен тихими, не отвлекающими звуками – шуршанием листьев и вознёй мелких зверей. Здесь же людей словно бы накрывал невидимый купол.

Мощные деревья, словно титаны подпирали небеса, переплетаясь узловатыми ветвями друг с другом. Свет, падая сквозь густую листву приобретал странный мертвенный

зелёный цвет. Но кроме этих жутких деревьев тут мало что росло – трава вяла в их тени, а заболоченная почва питала лишь их.

Жители Лугового торговали, как несложно понять, лишь древесиной – необычайно крепкой и лёгкой. Раз в несколько месяцев к ним приходили купцы, тонкой ниткой связывая их с остальным миром.

Они по дешёвке скупали всё, что предлагали им жители и продавали никому не нужные побрякушки, которые однако зачаровывали деревенских.

Жителей было немного – и все знали друг друга. Странная молочница Рейн, крепкий, жилистый кузнец Крис, престарелый мельник Лур и другие…

Но все без исключения знали Круца и Вурфура – и всем они уже успели надоесть. Два неугомонных мальчишки, вечно ищущих неприятностей. Сколько бы они не получали розог от Лура, приютивших их, отучить ему их не удалось. Они приходились внуками мельнику. Его сын вместе с матерью ушли вместе с купцами, как они сказали, повидать мир, оставив двух близнецов на попечение деда.

Круц и Вурфур походили друг на друга, разве что Вурфур, был крупнее и шире в плечах, а Круц – костистый и жилистый. Оба белобрысые, голубоглазые, с курносыми носами, впалыми щеками, покрытыми россыпью веснушек.

… В тот день они сидели на берегу у реки, болтая босыми ногами в прозрачной воде и брызгаясь друг в друга. Им было лет по восемь, однако Круц выглядел младше, а Вурфур – старше. По характеру Вур опять таки был гораздо смелее и решительней брата, он же и пытался его хоть как – то опекать и защищать, хотя тот в этом особенно не нуждался.

- А теперь я страшный морской волк! И тебе от меня не скрыться! – подвывая воскликнул «старший», посылая в сторону Круца шлейф брызг.

Тот рассмеявшись побежал в сторону берега, Вурф стремглав кинулся за ним, быстро догнав и осалив в спину. Круц, не попытался за ним погнаться – наоборот, запыхавшись сел на песок отдохнуть. Брат пристроился рядом с ним.

- А я так и не понял, кто такие морские волки. Они что, живут в водных лесах? – спросил младший.

Вур фыркнул, попытавшись изобразить презрительный взгляд, за что получил болезненный тычок локтем.

- Ладно – ладно – хихикнул старший, потирая бок – пираты это.

Круц разочарованно вздохнул – он ожидал услышать очередную историю о монстрах, которые Вур часто ему рассказывал, пытаясь запугать.

- Чего вздыхаешь? А ты что ожидал услышать? – хмыкнул старший – Кстати, о волках. Миллгрен рассказывала, что на днях слышала волчий вой. Представляешь? – глаза мальчишки сверкнули – Может быть в лесах водятся настоящие волки!

Тут уже пришла очередь Круца презрительно смотреть на Вура.

- Все знают, что Миллгрен – врунья, щебечет как соловей. Наверняка очередная выдумка. – лениво сказал младший.

- Может проверим? – спросил брат.

- Что ты предлагаешь?

Вур оглянулся по сторонам, проверяя, есть ли поблизости те, кто могут их услышать, и ,затаив дыхание, восторженно прошептал:

- Давай сходим в лес?

Круц отшатнулся от него, как от прокажённого.

- Ты чего говоришь? Совсем сбрендил – вытаращив, словно сова, глаза, прошипел он.

- А я – то и не знал, что мой брат трус. – жёстко хохотнул старший.

Младший сжал кулаки, но потом будто бы поник, съёжился.

- Ладно, я пойду. Но только ради тебя, слышишь? – нахмурившись сказал Круц.

Тусклый свет свечи, пробиваясь сквозь мутное и потрескавшееся стекло фонаря отбрасывала гротескные тени на стоящие рядом деревья. Круц поёжился – он никогда не горел желанием оказаться тут, но Вурфур смог найти его слабое место – честолюбие.

Его старший брат наоборот шёл широким шагом, даже подскакивая от нетерпения. Он явно чувствовал себя лучше младшего. Странная тишина опутала их тонкой паутинной нитью.

Они никогда ещё не заходили так далеко. И чем больше они углублялись в

чащу, тем чахлее и болезненней становилась листва, тем могучее становились чёрные шершавые стволы деревьев. Но замечал это лишь Круц, Вур же в радостном ожидании лишь шёл вперёд – он рассказывал брату о том, как бы хотел быть принятым в стаю волков и жить вместе с ними – охотиться, делить добычу… Но Круцу этот план казался обречённым на провал.

Внезапно с ближайших кустов слетела стайка странных чёрный птиц. Круц вздрогнул и схватился за свой туповатый кинжал.

Вур рассмеялся – его смех будто бы расколол тишину леса, отдаваясь гулким эхом.

- Дурачина ты эдакая, это всего лишь пти…

Ухо младшего брата уловило еле слышный свист перьев, а в следующее мгновение Вур начал с застывшей улыбкой заваливаться на бок.

Круц застыл, стиснув кинжал так, что из под ладони заструилась маленькая алая змейка крови. Он на ватных ногах, шатаясь, подошёл к упавшему брату и упав на колени смотрел, как на белой рубахе расцветах алые цветы крови. На рту у Вурфура выступила кровавая пена. Круц поднял взгляд и заглянул ему в глаза – и тут невидимая рука будто бы сжала ему горло – ему будто бы выкачали весь воздух из лёгких.

Глаза брата были словно стекляшки у пёстрых игрушек купцов – такие же мутные, будто бы надтреснутые и… неживые.

Круца словно ошпарило кислотой, разъедая разум, стирая чувства. Он смотрел на прошедшую насквозь стрелу, на то, как кожа его покрывалась чёрными струпьями – стрела была явно была отравлена. Он не пытался её вынуть, хоть как – то помочь, потому что он знал, что брат умер сразу.

Он застыл каменным изваянием, слившись с тишиной и недвижимостью леса, впившись в стеклянные глаза, пытаясь уловить там хоть искру жизни.

- Похоже, что я убил твоего дружка. – раздался рокочущий, отдающий в хрип голос позади Круца.

Тот обернулся, и вскочил, держа бешено дрожащей рукой железный кинжал.

- Это ты его убил! – его лицо будто бы свело судорогой, превратив его страшную маску – Я… я…

Но он даже не разглядел говорящего в темноте.

- А… Кажется это был твой брат, верно? А теперь лучше опусти свою игрушку и мы поговорим спокойно – голос раздавался уже где – то сбоку.

Круц с размаху рубанул вслепую, надеясь задеть говорящего. Но один мощный удар выбил кинжал из его руки. В ней что – то хрустнуло и она повисла, словно плеть. Круц беззвучно закричал, падая и сжимая сломанную руку.

- Так – то лучше. Надеюсь, хоть так ты меня выслушаешь.

Наконец мальчишка увидел его – свет свечи из разбившегося фонаря выхватил его лик из темноты. Грубое, изъеденное оспой лицо с тонким неровным ртом и тёмными, впавшими глазами.

- Думаю, твоего братца ещё можно спасти. Он пока не мёртв, но это дело времени. Так что действовать тебе придётся быстро. Если хочешь вернуть его, ты должен сделать для меня одну ма-а-а-аленькую просьбу, хорошо? – рот ещё больше искривился, в какой – то уже совсем нечеловеческой улыбке.

- Что… Что я должен сделать? – прохрипел Круц.

- Так бы сразу – хмыкнул незнакомец, одобрительно качая головой.

Тут он глухо заворчал и впился зубами себе в руку и рванул, вырывая целый кусок мяса. Кровь тугими струями брызнула из рваной раны, орошая лицо незнакомца красным веером брызг. Тот слизнул несколько капель и мерзко хихикнув поднёс руку к замершему Круцу.

- А теперь пей.

Окулус и слово автора

В замке тихо, как в гробу. Да и вид не особо отличается – тёмные, холодные, словно кожа мертвеца, и покрытые лишайником, словно трупными пятнами стены сжимались вокруг. Ветер гулял по извилистым коридорам, стрекоча, воя, скрипя об давно почерневшие кости камней. В зале, просторном, и настолько высоком, что потолок таял в предутреннем полумраке, по углам затаились тени.

Но юному служке нравилась такая нарушаемая лишь сопением ветра тишина – Окулус стоял у окна, которое он настежь открыл (деревянные щербатые ставни всё равно не спасали), вглядываясь в зимнее рассветное небо. Холод сотнями иголок впивался в лицо, на щеках проступил ярко красный румянец, создавая контраст с бледной и шершавой кожей юнца. Тёмно-русые волосы трепетали на ветру, серые блестящие глаза щурились, всматриваясь вдаль – в лохмотья облаков, меж рваных краёв которых розовело рассветное небо, розоватое, ещё не избавившееся от глубокой синевы ночи. Звёзды гасли, но солнце наоборот, поднималось, взрывая, раскалывая тёмное стекло ночи, скрывая полную, белую луну. Оно кроваво – красным гигантом восставало из – за гор, постепенно бледнея, уменьшаясь, но поднимаясь ввысь – чтобы потом опять свалиться в объятия ночи…

Да, Окулус любил это время – когда все ещё спали, и его никто не трогал, когда он мог побыть самим собой, а не мальчиком на побегушках, с вечно натянутой улыбкой до ушей. Тихий, болезненный, мрачно-обыденный – он был похож на этот замок, который так не любил днём, и который обожал утром, когда стены из морозного синего окрашивались в бледно розовый, на миг расцветая.

Юноша отошёл от окна, плотнее укутываясь в грубый шерстяной плащ и протирая вновь помокревшие глаза – дурацкая особенность. Каждый день он просыпался, видя мир размытым от слёз, солёные дорожки от которых оставались у него на щеках. Он не мог это контролировать – так – то он почти никогда не плакал, но глаза постоянно слезились, болели. Часто зрение серело, или же напротив взрывалось красками, которых он никогда прежде не видел, расплывалось, или же становилось до рези чётким. Временами предметы плясали в хороводе, расстояние воспринималось совершенно по – другому* . И нити… В вспышках, или во времена, когда зрение почти не работало он видел нити – звенящие, натянутые до предела белёсые струны, проходящие через всё, и теряющиеся вдали. Но потом странное видение пропадало, и уже долго не тревожило.

…Он шагал почти бесшумно – в силу необыкновенной своей лёгкости и природного умения...

===========

На этом месте - обрыв

Не конец, но неизвестность.

Люпус все еще дремлет под ясенем.

Вурфур и Круц навсегда потерялись в лесу

Аргус растворяется в предрассветном мареве.

Окулус наблюдает за восходом солнца. Ему повезло больше всех - я не успел про него написать

Но солнце уже не взойдет

Все мои истории начинаются со смерти и повествуют о перерождении. Но есть нюанс - сколько бы я ни писал, все умирали.

Но никто не вернулся

Потому что дальше первой главы я никогда не писал

Чтобы возродиться - нужно умереть. Хотя бы понарошку

Это я усвоил

Но чтобы переродиться... нужно что-то большее

Я пока не знаю что

Может однажды узнаю и тогда все они откроют глаза

Но пока... они все мертвы

Наверное, подстать автору

[А чтобы разбавить мой дединсайдовский кринж и добить символов до обновления, держите классику:

Родился на улице Герцена, в гастрономе № 22. Известный экономист, по призванию своему — библиотекарь. В народе — колхозник. В магазине — продавец. В экономике, так сказать, необходим. Это, так сказать, система… эээ… в составе 120 единиц. Фотографируете Мурманский полуостров и получаете te-le-fun-ken. И бухгалтер работает по другой линии — по линии библиотекаря. Потому что не воздух будет, академик будет! Ну вот можно сфотографировать Мурманский полуостров. Можно стать воздушным асом. Можно стать воздушной планетой. И будешь уверен, что эту планету примут по учебнику. Значит, на пользу физики пойдет одна планета. Величина, оторванная в область дипломатии, дает свои колебания на всю дипломатию. А Илья Муромец дает колебания только на семью на свою. Спичка в библиотеке работает. В кинохронику ходят и зажигают в кинохронике большой лист. В библиотеке маленький лист разжигают. Огонь… эээ… будет вырабатываться гораздо легче, чем учебник крепкий. А крепкий учебник будет весомее, чем гастроном на улице Герцена. А на улице Герцена будет расщепленный учебник. Тогда учебник будет проходить через улицу Герцена, через гастроном № 22, и замещаться там по формуле экономического единства. Вот в магазине 22 она может расщепиться, экономика! На экономистов, на диспетчеров, на продавцов, на культуру торговли… Так что, в эту сторону двинется вся экономика. Библиотека двинется в сторону 120 единиц, которые будут… эээ… предмет укладывать на предмет. 120 единиц — предмет физика. Электрическая лампочка горит от 120 кирпичей, потому что структура, так сказать, похожа у неё на кирпич. Илья Муромец работает на стадионе «Динамо». Илья Муромец работает у себя дома. Вот конкретная дипломатия! «Открытая дипломатия» — то же самое. Ну, берем телевизор, вставляем в Мурманский полуостров, накручиваем там… эээ… все время чёрный хлеб… Так что же, будет Муромец, что ли, вырастать? Илья Муромец, что ли, будет вырастать из этого?

Сила конуса законом властно действует высотным для поднятий горизонтом во полёте стилем вносным

Открытие причин возникновения и назначения традиций ушедших цивилизаций, помогло открыть тайну назначения шестиконечной звезды царя Соломона, древних пирамид Азии и Европы, тайну Геркулесовых столбов. Стали понятными значения пятиконечной звезды шаманов и колдунов, свастики индуистской древней культуры, украинского три зуба, арабского полумесяца, креста православной Церкви и т. д. Приоткрыли свою завесу происхождения знаков зодиака, славянской письменности, арабских знаков исчислений и т. д. Крылатые фразы и выражения, в этой связи, так же обнажили первопричину своего происхождения, как и первопричину происхождения и развития всего бытия природы и человека. Всё это стало возможным благодаря многолетним исследованиям книг Ветхого и Нового Завета, де шифрованию древних текстов переведенных на русский язык, проведению сравнительного анализа форм, динамики и содержания жанровых героев древних книг на предмет соответствия их с "образом и подобием" библейского Слова. Особое внимание при проведении научного исследования библейских текстов уделялось сравнительному анализу на предмет соответствия реального Человека с образом и подобием главного литературного героя библейских текстов. Таким литературным героем и творцом всего библейского мира выступает Слово-Имя, а значит и всё сотворённое им иметь форму и подобие формы библейского Слова. (Всё из него начало быть и без него ни что не начало быть, что начало быть.) Иоанн. 1:3) Иными словами, реальной геометрической формой всех героев древнего мифотворчества выступает концентрически расширяющаяся, сжимающаяся и делящаяся окружность. Противоположностью окружности выступают её стороны, в целом или в продольно разделённом состоянии. См. ст. "Физика внешней и внутренней окружности пространственно-временного информационного поля сознания и мышления природы и человека". ]