Мы победили всех

Предисловие

Пусть будет.

Вода стекает по белому керамических стенам раковины, когда Герман умывается перед сном. В ванной пахнет мылом и немного – зубной пастой.

Герман ходит по дому и хмурится: скорее всего, Он не особо-то в настроении. Сейчас почти полночь, но Он и не думал спать. То ли не спится, то ли Он хочет над чем-то подумать. Казалось бы, что мешает думать, уже улёгшись в кровать, но Ему, наверное, лучше думается, когда Он спать не хочет.

Звёзды сияют. Герман, глядя в окно, с каждым моментом их замечает всё больше: глаза привыкают к темноте, и звёзды становится легче разглядеть.

Потом Он идёт назад и почему-то включает телевизор. Делает ли Он это для того, чтобы собраться с мыслями или просто для забавы – сказать трудно. Впрочем, скоро у Него глаза начинают слипаться, и Он успевает посидеть перед телевизором совсем немного. Когда Он щёлкает каналы, Его уже почти клонит в сон, и Он, пару раз зевнув, растягивается на кровати. Не без удовольствия и так, будто до этого долго работал и очень устал.

Герман ложится спать по-разному: иногда в десять вечера, а иногда и в час. Сейчас время уже за полночь, и Ему, наверное, спать уже всё-таки захотелось: Он устало кладёт голову на подушку, заправив волосы за ухо, чтобы они не мешались.

Герман засыпает, перед этим улыбнувшись: интересно, о чём хорошем Он подумал?

Ночью в доме тихо, чего и стоило ожидать. Герман к себе подтягивает мягкое тёплое одеяло и в него укутывается, а домашние пижамные штаны, в которых Он спит, забавно вытянуты на коленях: Он в них часто ходит дома, и когда Он сидит в кресле, на стуле, на диване или ещё где-нибудь и Его ноги согнуты, штаны в области колен вытягиваются. Герману дома обычно не холодно, и много кофт Он не надевает. Сейчас Он в одном тёмно-синем пуловере, под которым майка.

У Германа карие глаза... Вскоре они уже закрыты потяжелевшими от усталости веками. Никогда не угадаешь, когда именно Он заснул, но надеюсь, что сейчас Он спит, и Ему снится что-то хорошее. Или хотя бы не кошмар.

Очень лёгкий запах одеколона, нанесённого днём, исходит от Его шеи. Он дышит спокойно и пару раз улыбается во сне.

Герман всегда спрашивал, почему я иногда так поздно встаю. Ответ прост: я до глубокой ночи на Него смотрю или же про Него пишу рассказ... Хотя, в общем-то, самих рассказов я не пишу, это просто собирательное название. Я пишу повесть. Или что это такое?..

Спокойной ночи.

Глава № 1

В комнату заглядывает солнце, оставляя сияющие подтёки на стенах. У нас в квартире обои с блёстками, и эти простые мини-звёздочки переливаются так забавно, когда на них попадает солнце. В этот период жизни солнце у меня одно – Герман. Моё чёрное солнышко.

Герману всё время жарко, а мне всё время холодно. На мне надето три или четыре кофты, а на Нём – всего лишь майка. В доме тепло, но меня знобит, кроме того, настроение настолько упавшее, что я даже не могу улыбнуться.

– Настроения нет? – я в ответ всхлипываю, а Герман на меня косится и делает вполне справедливый вывод, что настроения всё-таки нет.

Он вздыхает и идёт на кухню, и там что-то шуршит и гремит, а через пару минут Он возвращается и говорит:

– На, – Он мне протягивает кружку с тёплым ароматным чаем, и, когда я это беру из Его рук, на долю секунды Его пальцы дотрагиваются до моих. Холодные, но не настолько, чтобы от его прикосновения почувствовать дрожь.

Я пью маленькими глотками. Интересно, откуда Он узнал, что я люблю именно чёрный и именно с лимоном?

Чай приятно греет, и мне становится чуть легче, тем более если принимать во внимание тот факт, что он заварен Германом. Для меня. Он сидит рядом и тоже пьёт чай из кружки красивого тёмно-синего цвета.

К вечеру мне становится совсем грустно, а почему – сказать трудно. Я говорю Герману, что я сейчас пойду и прилягу, посплю – может, настроение улучшится и сил будет побольше. Он кивает и накрывает меня одеялом, вроде как заботливо, что для Него довольно странно.

Я сонно Его благодарю, а Он говорит: “Отдыхай” и меня гладит по голове. Сейчас у Него руки тёплые и горячие, и мне становится значительно теплее и уютнее благодаря Его прикосновению. А ведь только что были холодные... И как он так быстро согрелся? Благодаря чаю?

– Как встанешь, дай знать, – просит Он. – Я буду в зале, приходи.

Зал – это комната по соседству, наподобие гостиной.

Наверное, нужно было попросить, чтобы Он лучше остался здесь, но, раз Он решил, что будет там, то значит, так надо, и противоречить я не стану.

Через пару минут меня вырубает, а в воздухе – этот еле слышный, но такой приятный и знакомый аромат Его духов.

Глава № 2

Ночью я бужу Германа с тем, что у меня болит голова, и прошу хоть как-то помочь. Он взвывает: “Да почему ж тебе не спится”, но всё же верит. Он нехотя встаёт и бредёт на кухню. Я за Ним иду. Увидев, Он злится:

– А ты-то куда? – но потом смягчается и меня гладит по голове: – Хвостик...

Мы приходим на кухню, Он включает светильник и меня усаживает на мягкий длинный пуфик-скамейку, стоящий тут же. Я послушно сажусь, а Он роется на подоконнике и, найдя там нужное, берёт таблетку и кладёт в ладонь.

Потом Ему ещё приходится расталкивать это лекарство, потому что целые я не пью. Хотя сейчас очень поздно и Ему наверняка хочется спать, Он необычайно терпелив. Он высыпает получившийся порошок в чайную ложку, предварительно взяв со стола, и жестом показывает: “Открой рот”. Через секунду лекарство уже у меня во рту, я глотаю и морщусь, Он сразу же даёт запить (и когда Он успел налить воду в стакан?).

Я Его благодарю, Он кивает, и мы возвращаемся в спальню.

– Всё, пора спать. Таблетку я тебе дал, одеялом накрыл, спи.

Я Его благодарю, а боль начинает понемногу уменьшаться. Вскоре мы засыпаем.

Когда мы с Германом познакомились, мне ещё не было известно, как Он выглядит. Приходил Он не так часто, как хотелось бы, но у меня всегда хватало терпения, чтобы дождаться. И был Он почему-то всегда в капюшоне, из-за которого не было возможности увидеть Его лицо. Мной уже оставлены всякие попытки узнать, почему Он ходил тогда всё время в капюшоне: как ни стараюсь спросить, Он не хочет открывать этот своеобразный секрет.

До того, как Он впервые снял этот капюшон и мне наконец-то стало Его видно, много моих мыслей были заняты вопросом, как же Он выглядит. Какой Он, какого цвета волосы, какой они длины? Какие у Него глаза? Мне очень хотелось увидеть, как Он улыбается. И как грустит – тоже. Мне хотелось увидеть все Его эмоции: даже злость, даже гнев, а также печаль и плохое настроение.

Но единственное, что было для меня доступным, так это Его голос.

А ещё – характер. Казалось бы, раз Он не сразу дал на себя посмотреть, то хотя бы по Его манере поведения и разговора можно было сделать какие-никакие выводы о Его характере. Мной было предпринято много попыток, но все они оказывались почти безуспешными: как я ни стараюсь понять Германа, у меня это не совсем получается.

Он всё время разный. Он состоит из противоположностей, и с Ним никогда не знаешь, чего ожидать. Но для меня прекрасно даже это.

Красота Германа не перестаёт меня ослеплять, и с каждым днём Он становится всё красивее. Он наверняка был бы раздосадован тем, что я так подробно и так много о Нём говорю, но пусть уж Он меня извинит: Он меня вдохновляет, и я пишу, что придёт в голову, причём всегда от чистого сердца.

В тот день, когда мне стало известно о том, как Он выглядит, многое поменялось. И поменялось, несомненно, в лучший бок. У меня в душе будто зажёгся огонёк. И он, я знаю, никогда не погаснет и не перестанет светить.

Герман мне понравился ещё до того, как мы договорились, чтобы Он снял этот капюшон. Он мне понравился с первого слова. И я люблю Его сердце и характер, хоть мне и не всегда понятно до конца, какие они.

Просто люблю и всё.

Глава № 3

<Что за чушь? Возмутительно! Но пусть будет. И повторяю: это только для своих! Чужих прошу здесь не ошиваться! Я серьёзно.>

Соседи слушают музыку, и до нас доносятся звуки песен, которые звучат у них то ли из магнитофона, то ли из компьютера. – Пойдём к ним сходим, – неожиданно предлагает Герман. – У нас тут совсем нет друзей, мы даже ни с кем не знакомы, – видя моё поникшее лицо, Он добавляет: – А вдруг, хорошие люди? Пойдём, познакомимся. Всё получается как-то слишком спонтанно и даже неловко, но я соглашаюсь. Мы накидываем куртки и выходим в подъезд. Я как всегда обращаю внимание на обстановку: в подъезде прохладно, но не слишком холодно. Эти бело-бирюзовые стены я вижу очень часто – каждый раз, выходя из дом и возвращаюсь домой по подъезду – но сейчас мне кажется, что оттенок они приобретают особенный. С Германом никогда не уютно, но сейчас это ещё не становится фактом.

Слушают музыку соседи прямо над нами, и нам приходится пройти всего один лестничный пролёт. Далее следуют мои вопросы о том, правда ли Он хочет к ним зайти, нужно ли вообще заходить и не случится ли ничего плохого. Герман отвечает “Да”, “Да” и “Нет” соответственно... Мы звоним в дверь квартиры под номером 78 (как раз оттуда доносятся заинтересовавшие нас звуки). Сначала никто не открывает, и мы начинаем сомневаться, слышат ли они, что им звонят. Но через пару секунд дверь отворяется, и оттуда выглядывает какой-то пацан. Он стоит, оперевшись плечом о дверной косяк, и выжидающе на нас смотрит. – Ну-с? Вы кто такие? Мы с Германом переглядываемся. Вообще сдаётся, что он даже не на меня смотрит, а просто вбок, а я просто под руку, точнее, под взгляд, попадаюсь. Он никогда бы самовольно на меня не посмотрел, наверное. Мы для такого никогда не были достаточно близки и сейчас таковыми не стали. Я смотрю на этот взгляд, и непонятно, что именно он выражает, потому что тут одновременно и насмешка, и злость, и выжидание, и почему-то презрение. Но я не вижу в этом взгляде страха. Я вспоминаю, как Герман говорил, что у него “сокрытые” глаза, я прекрасно помню, как он сделал пальцами движения, имитирующие постановку кавычек – то есть он это слово как бы в кавычки взял – моё внимание тогда особенно обратилось на то, что его руки совсем не похожи на его лицо, к примеру: мне всегда сдавалось, что у него лицо худое или умеренно худое, а при взгляде на руки я всегда удивлялся, потому что они не худые, а пухлые какие-то. При этом они не толстые, а больше массивные. А насчёт лица так и вообще иллюзия: они и не худое, и не полное. Но сейчас... кажется красивым. Потому что я как будто в трансе. – А мы... это... – Герман от волнения с трудом подбирает слова, но всё-таки находит, что сказать: – Соседи. И добавляет: – Снизу. – Значит, соседи, – задумчиво протягивает парень. – А зачем пришли-то, собственно? Мы с Германом снова переглядываемся. – Ну, как зачем? – усмехается Он. – Познакомиться. Наладить контакт. Сосед на нас косится, но продолжает: – Заходите. Нас впускают, и мы спешим войти. Парень отходит в комнату, чтобы приглушить музыку, и к нам возвращается. Это происходит быстро, ведь комнаты находятся рядом. За то время, как он отходит, я успеваю начать и почти проиграть борьбу с подступающими слезами. Откуда они взялись – непонятно. – Меня Этьен зовут, – представляется он. – А вас как? – Вот это имя, – восхищается Герман. – Тебя самого-то как зовут? – Меня? Герман. – отвечает Он. Это звучит так просто, ровно он бы сказал, что Его зовут Вася. Вася – тоже хорошее имя, но вот это “Меня? Герман”, где в двух словах есть и вопрос, и ответ, звучит так замашисто и просто, что даёшься диву. – Ого, тоже редкое имя, – улыбается Этьен. – Дай пять. Герман вытягивает руку и звонко хлопает Этьена по ладошке. Я смотрю на Его руку – недавний предмет моих размышлений, – смотрю на руку Этьена, и опять неизвестно почему слёзы наворачиваются.

Через три часа мы всё так же сидим у Этьена: вроде подружились, и это хорошо, что у нас теперь есть хоть какой-то знакомый в город.

– А это кто с тобой ходит? – Этьен на меня кивает. – Ещё и разговаривать не умеет. – Почему же не умеет? – Герман, как ни странно, встаёт на защиту. – Умеет. Просто боится говорить с незнакомцами. – Мы же уже как друзья, – улыбается Этьен. – Чего меня бояться? Он говорит по-доброму, но во мне что-то срабатывает, и я жмусь к Герману, а Он меня гладит по голове и отвечает: – Сам не знаю. – Его пальцы играют с моими прядями. – Это я научил кому попало не доверять.

Я вдруг задумываюсь, что даже если бы Он дёрнул, мне бы и то было приятно. И я не знаю, что с этим делать. Этьен хочет что-то сказать, но, увидив мой испуг, решает промолчать. Некоторое время мы сидим в тишине, и мне представляется возможность осмотреть квартиру. Я стараюсь это делать осторожнее, чтобы хозяин квартиры не счёл мой интерес бесцеремонным. Комната среднего размера, довольно просторно. Диван, на котором мы сидим, тёплый и мягкий, с пёстрым покрывалом. Но оно не такое, какие обычно бывают в деревенских домах, а с узором из листочков, которые заметно, если присмотреться. На стене – часы со стрелкой, что “плавает” и не тикает громко. Телевизор, шкаф, кресла: вполне нормальный интерьер. Затем моё внимание обращается на Этьена. У него тёмные волосы средней длины. Глаза почему-то светлые: карие, будто янтарные. Ничего такого, просто светлые глаза смотрятся странно и интересно у брюнета. Он не очень высокий: выше, чем я, но ниже Германа. Одет он в домашний джемпер и растянутые серые штаны. Когда он поворачивается, я у него на шее замечаю татуировку, что вначале не было видно. – О, у тебя тату, – констатирует Герман, проследив за моим взглядом. – Это переводное, – объясняет Этьен. Мы присматриваемся: татуировка в виде розы. Не очень большого размера, но и не маленького. – Что это означает? – интересуется Герман. – Ничего такого, – Этьен пожимает плечами. – Просто увидел в магазине и захотел купить. Красиво, – поясняет он.

– Спасибо, что зашли, приходите ещё, – говорит Этьен, когда за окном темнеет и мы стоим в прихожей, собираясь обратно домой. – А чего ты так громко музыку слушал? – Я всегда так делаю, когда мне грустно, – поясняет Этьен. – Помогает отвлечься. – Ты только ночью так громко не включай, – усмехается Герман, и я вижу Его белоснежные зубы, которые выглядывают из-под открытых в улыбке бледно-розовых губ. – Так точно, капитан! – отвечает Этьен и нас подталкивает к двери, словно намекая, что мы немного задержались. Они болтают ещё несколько минут, и потом мы выходим. При этом я не могу разобрать, спрашивает ли Герман у Этьена, почему последнему было грустно.

– Какой-то он странный, – размышляет Герман, когда мы, поужинав, у себя сидим дома через пару часов. – То любезный, то чуть ли не в затылок нас выгоняет. Я повожу плечами. – Может, у него и какие-то дела, но не нужно прям так уж в открытую нас из квартиры выставлять. Хотя мы тоже хороши: ни с того ни с сего заявились к почти незнакомому человеку, да ещё и так долго у него сидели, – вздыхая, протягивает Он. Я спешу Его успокоить, что ничего плохого мы не сделали, а, наоборот, очень хорошо получилось, что мы с ним познакомились. – Ну, наверное, так, – соглашается Герман, качнув головой. Уже стемнело.