Мы, Николай II

Глава 1

Ничего не читайте про Николая II

1 апреля 2021, ДЕГ

Февраль 1917, Царицын

Келлер проснулся мгновенно. В глазах еще таяли обрывки сна, а он уже сидел в постели, ладонь приятно холодила рукоять револьвера. В припадке, на разрыв груди, заходило сердце, хлынул ручьем пот. Взгляд Келлера заметался из угла в угол, задрожал палец на спусковом крючке, но стрелять было не в кого.

В комнате стояла предутренняя тишина. На камине зеленоватым светом подсвечивали радиевые часы. Между стрелок улыбалась рожица какого-то черта — Пана, Фавна или кого там еще могли намалевать на часах?..

Владимир Федорович смежил веки, медленно выдохнул. Что приснилось уже не помнил, осталось лишь острое ощущение опасности. Сон, просто плохой сон, сказал он себе… Впрочем, кого он хочет обмануть? Нет, не просто сон. Плохие сны к нему просто так не приходят.

За стеной глухо громыхнуло, лязгнуло, заскрежетало. Келлер натянуто усмехнулся. Арматурно-гвоздильный завод, кажется. Он скосил взгляд на Юлию Дмитриевну. Вдова купца 1 гильдии мило улыбнулась сквозь сон и перевернулась на другой бок. Еще вчера вечером она истово обличала выстроившего этот завод купца Серебрякова. «Этот негодяй! — возмущалась она. — Городская дума ему не указ!.. Назло мне выстроил! Ни днем, ни ночью покоя нет, глаз не могу сомкнуть! Целыми днями — бум, бум! Живу как в аду! И дом ведь не никому продашь!..» Она была прекрасна в своем праведном, а может и неправедном — Келлер не особо вникал в смысл ее слов — гневе. Но сейчас — сейчас она спала как младенец, никак не реагируя на приглушенный грохот, пробивающий сквозь несколько каменных стен.

Келлер еще раз взглянул на часы — пять утра, конечно же, растер виски. В голове тянуло и ныло, вроде бы несильно, но каждый особо сильный фабричный лязг загонял «гвоздь» боли все глубже и глубже. Юлия Дмитриевна, конечно, права, если ад существует, там непременно должен быть арматурно-гвоздильный завод. Провести целую вечность рядом с громыхающим «левиафаном» вполне себе наказание для грешных душ.

Поднявшись, он с удовольствием прошелся по прохладному паркету. Новомодное водяное отопление хорошо прогревало комнату, на взгляд Келлера — чересчур хорошо. Очень хотелось открыть окно, вдохнуть полной грудью свежего морозного воздуха, но вдова могла проснуться, начнутся вопросы, расспросы...

Келлер невольно оглянулся. Юлия Дмитриевна мирно посапывала, выпростав из-под одеяла руки и обняв подушку. Быть может, время и впрямь пришло? Остаться? Остепениться?..

Который уже раз за последние полгода, колеся из города в город, заводя романы с женщинами, преимущественно офицерскими вдовами, он задавал себе это вопрос? Третий? Четвертый? Он ведь знал ответ, знал, что мирная жизнь — без охотничьего азарта, без запаха пороха и без острейшего чувства опасности, от которого сводило ледяной судорогой нутро — не его стезя. И все же вопрос этот снова всплывал раз за разом. Избороздившая волосы седина ли тому причиной, ноющие суставы или просевшее зрение? Быть может он как старый пес, почуявший смерть, просто хочет забиться в укромное место и тихо умереть?.. Словно почувствовав его взгляд, Юлия Дмитриевна заворочалась, перевернулась на спину, обнажив стройные ноги. Дескать, вот она я, со мной тебе будет хорошо, оставайся…

Улыбнувшись, Келлер погрозил спящей женщине пальцем. Мягко ступая, пересек комнату, отдернул бархатную портьеру. За окном бурлила метель, тускло желтели уличные фонари. Мимо, в сторону вокзала медленно ехала пролетка, из толстенного тулупа выглядывал полусонный возница. Несколько секунд Келлер оцепенело стоял, захваченный ощущением ирреальности происходящего. Если не двигаться, если ничего не предпринимать, то все это останется как есть. Залитая золотом снежная мгла, клюющий носом извозчик — вся эта городская пастораль будет длиться вечность. Просто ничего не делать, просто остаться…

Келлер фыркнул и замотал головой, разгоняя морок. Черт знает что — то ли возраст, то ли последствия ранения. Нигде он, понятное дело, не останется. Во всяком случае не сегодня и не сейчас. Чувство тревоги от плохого сна никуда не делось, и он понимал почему. Случилось то, что должно было случиться, чего он ждал уже несколько месяцев. Пришло время возвращаться в Петроград.

Келлер включил настольную лампу, разобрал и аккуратно, тонким слоем смазал револьвер. Семизарядный наган, офицерский, произведенный на Тульском Императора Петра Великого оружейном заводе отличался крайней надежностью и неприхотливостью, но даже ему в холодную зиму не помешает смазка. Тем более сейчас, когда для него намечалась работенка. Да и второй снаряженный барабан не помешает, все быстрее, чем перезаряжать по одному патрону.

Головная боль отпустила, но Владимир Федорович вдруг с холодком осознал, что вместе с болью как будто срезало очередной кусок памяти. Он никак не мог вспомнить, как оказался в компании Юлии Дмитриевны. Помнил вечерние разговоры, помнил жаркие объятия вдовушки, но где и как он с ней познакомился?.. Помнил отель, где остановился, вроде бы, «Люкс», помнил номер — сорок семь, но… Как он очутился в этом городе?

Проблемы с памятью начались с самого отъезда из Петрограда. Стоило отправиться в эту странную командировку по российской провинции, как все и началось. Люди и события прошлых лет вдруг стали выпадать из его памяти крупными кусками, а при попытках вспомнить начинались головные боли. Иногда память возвращалась, накатывала вспышками, как отсветы выстрелов. Всплывало то одно, то другое, то третье, вот только куски мозаики в цельную картину складывались далеко не всегда.

Но хуже всего было другое. Из памяти исчезли пароли военных лож. Пока он мирно путешествовал по глубинке России это, конечно, не играло особой роли. Но если он встрянет в переделку — выбираться придется строго официально, то есть долго и муторно.

Впрочем, главное он помнил хорошо — с чего все началось, и как все закончится. Точнее, знал — как должно все закончиться. Если, конечно, он сделает то, что должен. Если доберется до Петрограда.

Келлер потер пальцами виски. Вот оно, опять…

Глава 2

Май 1916, Севастополь

Вокзальные часы застыли на трех часах ночи. Келлер прошелся по пустынному перрону, поглядывая на ярко освещенные окна поезда. Увидев за рабочим столом Николая Александровича, остановился напротив, закурил. Хотя ему и дали указание пройти в вагон, беспокоить царя он не спешил.

Келлер выдохнул облачко дыма, и облик царя внезапно задрожал, поплыл, словно отражение в воде пошло рябью. Проступили смутные образы, чьи-то вроде бы знакомые лица, смеющиеся и окровавленные, хохочущие и рыдающие, все это мелькало, мельтешило как будто киноленту крутили на бешеной скорости…

От наваждения Келлера бросило в пот. Ему показалось, что он не может быть здесь, что это невозможно — быть здесь, но в то же время — он должен быть здесь, он доверенное лицо царя, порученец по особым делам…

Владимир Федорович обхватил голову руками, зажмурился. Что это было, черт возьми? Когда открыл глаза все было как должно — перрон, поезд с императорскими гербами, Николай Александрович за письменным столом.

Келлер с облегчением выдохнул воздух. Глубоко затянулся, окатил дымом загудевшего перед носом комара, тот стремительно ретировался.

Степенно пыхтя, к поезду подкатил свежий локомотив. Состав лязгнул, содрогаясь, Николай Александрович невольно поднял взгляд, приветливо улыбнулся. Махнул рукой, мол, подожди, исчез в дверях.

Келлер вздохнул. Сейчас отругает, что не зашел, и будет, конечно, прав. Но и отвлекать царя дело такое, неправильное. Работенка не приведи господь. Сложно даже представить масштаб. Простому человеку свою-то жизнь спланировать затруднительно, а тут попробуй спланируй жизнь целой империи. Сто восемьдесят миллионов душ, шутка ли! И продолжают прирастать, по несколько миллионов в год, несмотря на войну…

Николай выбрался на перрон, одернул гимнастерку, с наслаждением втянул воздух.

— Ночь-то какая славная. Есть папиросы, полковник?

Владимир Федорович протянул портсигар, золотом блеснул царский вензель на крышке, Николай Александрович улыбнулся было, но, разглядев пару последних папирос, сдвинул брови.

— Только две… Не возьму последнее.

— По старому приятельству можно, ваше императорское величество.

— Ну, разве только… Уговорил.

Николай Александрович достал папиросу, закурил, фонарь над его головой окутался дымком.

— Опять не зашли, Владимир Федорович.

— Беспокоить не посмел.

Николай Александрович покачал головой.

— Опять решения принимаете, Владимир Федорович.

— Опять… — буркнул Келлер. — Зверь линяет, да норов не меняет.

Николай Александрович пошевелил плечами, сделал несколько взмахов руками, разминая затекшие мышцы.

— Шея стала хрустеть, — пожаловался он. — Боткин говорит надо чаще упражнения делать. Возраст, мол, работа сидячая. Так где же мне в дороге упражняться? Кольца правда поставили, но, думаю, может быть вагон сделать специальный, под гимнастику? Как думаете, Владимир Федорович?

— Не знаю, есть ли во дворце кто-то более упорный в гимнастических упражнениях, чем вы, ваше величество.

— Во дворце понятно, в дороге что делать-то. Денек лишний посидел без нагрузки, чувствую — разваливаюсь по частям. Определенно, вагон нужен.

Он помолчал немного, попыхивая дымком.

— Помнишь, Аничков дворец, Володя, — внезапно спросил он.

Келлер поперхнулся дымом, закашлялся. Аничков дворец… Забыть детские годы сложно, тем более, если провел их в компании будущего царя. Больше сорока лет назад, матери Келлера, рано овдовевшей, с трудом тянувшей на сто рублей пенсии четырех детей, волей судьбы посчастливилось оказаться первой учительницей будущего Николая II и его младшего брата Георгия. Вместе с ними позволили учиться и Володе, старшему из ее детей. Несколько лучших лет жизни, прожитые рядом с маленьким Никки и Жориком, как это можно забыть?.. Счастливые, беззаботные годы. Возможно, лучшие в его жизни.

— Детство иногда и хочется забыть, — признался Келлер. — Да не выходит никак.

— Помнишь, как ты хотел драться с нами одной рукой?

Келлер усмехнулся.

— Ну, а как иначе-то? Я на улице вырос, а тут вы — великие князья.

— Великие князья… — Николай Александрович рассмеялся. — Помню-помню. Ты еще засомневался в первый день, дескать, какие это великие, вы же маленькие… Отец подошел, а ты ему вот — великий князь, а вы мелочь какая-то…

— Ну, про мелочь-то я не мог сказать, — возразил Келлер.

— Ну может и так. Но я о другом. Я вот иногда вспоминаю эту историю, думаю, почему бы и нет? Почему бы двумя руками-то не начать? Ведь верное ж дело, — Николай Александрович вздохнул. — Но нет, вполсилы пробуешь, и думаешь, а не Володя ли в тот день научил так?

— Ну, ваше величество… — смутился Келлер. — Я-то что, я маленький был, дурной.

— Почему дурной. Природа такая. А ведь если по уму, по-другому надо. Бить сразу и двумя руками.

Келлер смутно помнил эту историю. Вроде бы и было что-то такое, но подробности в памяти не задержались. Зато он хорошо помнил другую историю — их совершенно авантюрный побег из Аничкова дворца. Наделавший много шума, и много неприятностей всем — охране, прислуге, ну и, конечно, им с Никки.

Сбежали они по его почину. Принялся он как-то из чистого озорства поддевать Никки — дескать, ничего вы, князья великие, кроме дворца-то своего не видели, жизни не знаете, то ли дело он, улицей взрощенный… В один прекрасный день Никки это надоело, и он предложил прогуляться до Апраксинова двора. План был простой. При смене караула перебраться через садовый забор, прошмыгнуть в Екатерининский сквер, обогнуть Александринский театр, а там уже скоро и Щукин двор.

Побег сразу пошел не по плану. Сначала увязался Жорик, пригрозивший их сдать если его не возьмут, ну а потом, когда до цели было уже рукой подать, они угодили в засаду. В Чернышевом переулке их ждала ватага местных ребятишек десяти-двенадцати лет. Было их пятеро, было им скучно, а тут развлечение само пришло.

Двенадцатилетний Володя мгновенно сообразил, что десятилетний Никки и тем более семилетний Жорик ему не подмога, и что надеяться он может только на себя.

— Бегите во дворец, — не терпящим возражения тоном сказал он Никки, а сам буром попер вперед.

Все свое детство, до того, как попал в друзья к великим князьям, Володя жил с матерью в дешевом доходном доме на Литейном проспекте. Драться приходилось много, так что действовал он без раздумий, по привычной схеме. Врезать малому, врезать больно, чтоб визжал как недорезанный, а потом бить до упора старшого. С младшими, как правило, проблем не было, но вот в главаре ошибаться было нельзя. За ошибки приходилось платить кровью. Но со временем Володя запомнил, что смотреть надо не на рост или размер кулаков, смотреть надо в глаза.

То ли сказалась выучка, то ли ему повезло, но в тот день в Чернышевом переулке все вышло как по писаному. Малой визжал как порося, а старший продержался под ударами недолго. Осознав, что вместо развлечения он получил разбитые губы и нос, что его бьет совершенно нечувствительный к боли сумасшедший, хотя его и колотят четверо, старший наконец вырвался из-под ударов и, сплюнув приличный комок крови, дал команду уходить. Подхватив плачущего малого под руки, ребята быстро ретировались, опасливо поглядывая на Володю.

Боль как водится пришла позже. Его скрутило и бросило на колени. Болело все — превращенное в кровавое месиво лицо, отбитые бока и живот. Подумалось, еще чуть-чуть и его бы, наверное, поломали… Впрочем, такое чувство было всегда.

Когда плечо тронул Никки, Володя уже почти терял сознание. Его голос доносился как сквозь вату.

— Ничего себе, — сказал он. — Это было что-то… Если соберемся еще раз — без тебя ни ногой!

Володя слабо улыбнулся. Восхищение в голосе великого князя приободрило, и он даже умудрился не потерять сознание. Удержался на самом краю.

— Я тоже так могу! — вдруг донесся капризный голос Жорика. — Я умею драться. Когда с папой дерусь, я всегда побеждаю!

Никки засмеялся. Глядя на него и морщась от боли, стал смеяться Володя. Жорик поначалу насупился, решив, что смеются над ним, но уже через минуту, забыв об обиде, заливисто хохотал в унисон с братом…

Едва взойдя на престол, Николай Александрович вызвал Келлера, к тому времени уже закончившего Александровское училище и Николаевскую академию по 1 разряду, и получившего штаб-капитана. «Мне нужен офицер для особых поручений, — сказал Николай Александрович и добавил с улыбкой. — Нужен человек, которого невозможно остановить». Владимир Федорович вытянулся во фрунт и с каменным лицом ответил «Вы его нашли, государь. Давным-давно!..»

Николай Александрович закашлял, прервав воспоминания Келлера. Владимир Федорович внимательно вгляделся в лицо царя. Больше стало морщин, седых волос, лицо осунулось, как будто подсохло. Обычно дружелюбный взгляд стал тяжелым и мрачным. Николай Александрович усмехнулся.

— Вы тоже, Владимир Федорович, не помолодели. Возраст-то у нас с вами серьезный, пятьдесят годков. Вокруг все быстро меняется, а мы помним мир без электричества, без радио, без кинематографа. Иногда я думаю, что мы, быть может, все еще там и живем. В том мире… Был у меня недавно граф Игнатьев, докладывал об открытии Русского Палеонтологического общества. Так вот, слушаю я его, слушаю, и вдруг понимаю, что я такой же. Такой как они, эти самые древние рептилии. Понимаете меня Владимир Федорович?

— Не совсем, ваше величество.

— И Вильгельм, и Георг, и я. Мы ведь как эти древние чудища. Они ведь тоже некогда царили на земле. А теперь их скелеты стоят в музеях. Понимаете, Владимир Федорович? Эти чудища проморгали людей. Наши предки, какие-нибудь мелкие крысы прятались по норам и щелям, а гиганты, вероятно, просто брезговали их ловить. Ну, а крысы тем временем развили разум, выросли и убили всех. Быть может, мы тоже чего-то или кого-то не замечаем? — с улыбкой спросил Николай Александрович. — И в один прекрасный день тоже окажемся в музеях.

Келлер вздохнул. Причем тут рептилии, причем тут Вильгельм и Георг, Владимир Федорович давно уже потерял нить рассуждений.

— Я не понимаю вас, ваше величество, — признался он.

Николай Александрович отмахнулся.

— Неважно. Итак, ваша новая задача, полковник. Вы должны покинуть столицу и отправиться в провинцию. Губернии выбирайте на свой вкус, главное подальше от столицы.

— Что значит отправиться? Что я должен делать?

— Ничего. Ваша цель — затеряться. Чтобы про вас забыли. Перестали принимать в расчет. И так далее. Ничего не предпринимайте. Отдыхайте, развлекайтесь и ждите. Главное — не привлекайте внимание.

Келлер нахмурился, покачал головой.

— Боюсь, это будет нелегко.

Николай Александрович кивнул. Он понимал это как никто другой. Иногда достаточно лишь присутствия кого-то с волей и решимостью чтобы изменить положение дел самым радикальным образом. Что на уровне государств, что на уровне простых смертных.

— Как бы там ни было, постарайтесь. Даже если ослабнет интерес к вам, это будет неплохой результат.

— Как долго?

— Не знаю, — Николай Александрович пожал плечами. — События возможны, но не предрешены. Мне хочется думать, что ничего не произойдет. Но мы должны быть готовы ко всему.

— Как я пойму, что началось?

— Думаю, Владимир Федорович, поймете без труда. С вашим-то звериным чутьем... Когда начнется, за вами придут. А пока не пришли — отдыхайте. Вы когда были последний раз в отпуске? Лет десять назад, кажется?

— Я не нуждаюсь в отпуске, государь. Прошлый раз, когда вы отправили меня отдыхать я места себе не находил!

— Ничего—ничего, сейчас для вас самое время — отдохнуть. Когда за вами придут, будете отдохнувшим, полным сил…

— Я не очень люблю ждать, государь, или лучше сказать совсем не люблю, — вздохнул Келлер и, не удержавшись, добавил с надеждой. — Одно ваше слово, и я сам приду к ним.

Николай Александрович улыбнулся краешком губ.

— Бросьте вы это. Ну к кому вы сейчас пойдете? Революционеров как грязи, одного посадишь — на его место тут же очередь. А многих и не посадишь, в думе заседают… Что же до родственников, тут дело семейное.

— Заговоры тоже — «семейное»? Я докладывал, ваше величество...

Николай Александрович жестом остановил его.

— Не продолжайте, Владимир Федорович, не вы один. Заговоры… Да, дела семейные. Ничего не поделаешь. Это как восход и заход солнца.

Глава 3

Октябрь 1916, Петроград, Ново-Михайловский дворец

За окном темнело. На подоконнике кабинета великого князя Николая Михайловича сидел персидский кот Васька и пристально смотрел на Дворцовую набережную. Неспешно цокая, по набережной ехала пролётка и кот следил за ней так настороженно, как будто от этой пролетки зависела его жизнь. Что-то грезилось ему, что-то непонятное простой кошачьей душе. Васька мяукнул, Николай Михайлович успокаивающе погладил его, и тоже бросил взгляд в окно.

Облитый закатом сиял шпиль Петропавловского собора. Тучи клубились вокруг, выстраивая осадные башни, окружая контр- и циркумвалами. Впитывая последние крохи света, шпиль сиял отчаянно, обреченно, сиял, потому что не мог не сиять.

Кот заворчал, спрыгнул на пол, бросив на хозяина удивленно-возмущенный взгляд. Увлекшись закатом, великий князь слегка переусердствовал в ласке. Николай Михайлович усмехнулся. И правда, чего это он? Воображение разыгралось не на шутку. Давно уже в отставке, к военной службе всегда относился с неприязнью, если не с ненавистью, вот откуда столько пафосно-батальных образов?..

— Бимбо, оставь в покое животное, — с улыбкой попросил Александр Михайлович. — Если вдруг забыл, ты не на охоте, это не гусь, это твой любимый кот. Напомню, названный в честь любимого кота нашего деда.

Николай Михайлович поморщился. Сандро в присущем ему стиле, длинный язык, короткий ум. Сколько раз говорить, чтобы не называл его детским прозвищем. Тем более — сегодня. Важный день, важные люди — великие князья. Кирилл Владимирович, Михаил Александрович, Павел Александрович, Николай Николаевич.

Приглашать братьев Кирилла Владимировича — Бориса и Андрея не было смысла — они не игроки, всегда в кильватере старшего. Так же, впрочем, как и его собственных братьев — Георгия и Сергея. По тем же причинам. А вот Сандро был довольно полезным, пусть даже со своей привычкой нести всякий вздор.

Великий князь бросил прощальный взгляд на шпиль. Ну-ка, в преддверии важного разговора куда там показывает золотой ангел на шпиле? Не то, чтобы Николай Михайлович верил во всякую мистику, но…

Ангел чуть шевельнулся, махнул крылом на юго-запад — в сторону Трубецкого бастиона, и сердце Николая Михайловича встревоженно трепыхнулось. На миг, на один лишь миг ему стало не по себе. Но он тотчас же отмахнулся от таких мыслей, презрительно фыркнул. Что за глупость! Если подумать, помимо «тюремного» бастиона, в той стороне много чего еще — зоологический музей, кунсткамера, в конце концов докучаевский музей... Впрочем, ни одно из этих мест не выглядело чем-то лучшим. Да, это была глупейшая идея!

Николай Михайлович отвернулся от окна, быстрым взглядом окинул гостей. Первым, конечно, на глаза попался самый заметный, хотя бы по росту, Николай Николаевич младший, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, а год назад еще и целый верховный главнокомандующий! На взгляд Николая Михайловича единственным достоинством этого человека было то, что он являлся внуком Николая I и дядей Николая II. В остальном же… Невероятно упрямый, наглый, властолюбивый, мстительный, в общем, человек крайне пренеприятный.

Сандро называл его «Николаша», но, это было, пожалуй, чересчур мягко, сам Николай Михайлович, несмотря на трехлетнюю разницу в возрасте, назвал бы его «Старикаша». Будучи не слишком умным от рождения, Николай Николаевич с возрастом поглупел настолько, что раздражал одним своим видом. Николай Михайлович с трудом переносил каждую встречу с этим «тупым солдафоном», но… Как ни крути этот вздорный старикан вдруг стал ключевым игроком. Еще в бытность его верховным главнокомандующим именно в его окружении стали подбираться люди, недовольные существующим положением вещей, именно вокруг него кристаллизовалось ядро заговора. Впрочем, считать собственно «заговором» тогдашние светские разговоры о том, о сем было, пожалуй, преждевременно. Но Никки хватило и этого. С августа прошлого года Николай Николаевич был отстранен с должности главковерха, и назначен наместником Кавказа и главнокомандующим Кавказской армией. Должности важные, уж кто-кто, а Николай Михайлович, выросший на Кавказе в то время, когда наместником был его отец, великий князь Михаил Николаевич, хорошо знал цену Кавказского наместничества, но не именно сейчас. Сейчас все решалось в Петербурге. Ну и, конечно, в ставке. В тысяча девятьсот пятом трон Никки спасла армия. Сейчас же армия должна была его похоронить. И как раз для армии Николай Николаевич по-прежнему оставался точкой притяжения. Его доверительные отношения с генералами никуда не делись, как и сами генералы.

Великий князь Михаил Александрович, младший брата царя. Претендент номер один. Импульсивный, глуповатый, в общем, царь бы получился неплохой. К сожалению, морганатический брак, но это еще куда ни шло. А вот то, что Михаил Александрович будет вынужден опираться на окружение матери, Марии Федоровны, состоящее главным образом из бывших сановников ее мужа, делало этот вариант не самым идеальным.

Великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат Николая II. Вздорный, чрезвычайно властолюбивый, неглупый, но явно переоценивающий свои умственный способности. Второй кандидат в монархи, похуже Михаила Александровича, но почему бы и нет? К сожалению, опять морганатический брак.

Наконец, великий князь Павел Александрович, тоже дядя Николая II. Тоже морганатический брак, да еще и жена — редкостная интриганка и авантюристка, это если выбирать выражения.

Удивительное совпадение. Несколько ближайших претендентов на трон, и все как один — в морганатическом браке. Ну ладно, Михаил Александрович, но эти-то как угодили в ту же ловушку?.. Николай Михайлович никогда не был высокого мнения об умственных способностях Николая II, но, надо отдать должное, очередь на трон была почищена довольно изящно.

Но то, что было понятно Николаю Михайловичу, самим великим князьям очевидным отнюдь не казалось. Родственники и раньше не блистали интеллектом, но плотские страсти, похоже, заставили их потерять последние крохи здравого смысла, так что Николай Михайлович был вынужден записать великих князей в разряд дураков. В самом простом, вульгарном смысле этого слова. Впрочем, это было на руку. После этих морганатических историй ненависть великих князей к Николаю II лишь усилилась.

Еще одного ближайшего претендента великого князя Дмитрия Павловича приглашать было просто неможно. Нет, лично Николаю Михайловичу Дмитрий Павлович — молодой, статный красавец — не мог не нравится, но… Слишком молодой, слишком капризный, слишком порочный, он был опасен для себя, что уж там говорить о других. У Дмитрия Павловича было одно неоспоримое достоинство — запредельная ненависть к царю. Выросший при дворе сначала великого князя Сергея Александровича, потом уже и самого царя, как никто избалованный вниманием императора, одно время бывший первым кандидатом в наследники, он в одночасье превратился в изгоя. Когда Алексей Николаевич окреп, когда стало ясно, что самый опасный период — с его-то болезнью — пройден, Дмитрий Павлович оказался не нужен. Его вышвырнули из дворца как нашкодившего щенка. Впрочем, он и был таким. Чего стоила только его связь с графом Феликсом Юсуповым, и это накануне помолвки с дочерью царя!.. Безусловно, его можно и нужно было использовать, но крайне осмотрительно, не посвящая в какие-либо детали…

— Господа, очень рад, что удалось собрать всех вас, — начал Николай Михайлович. — Мы с вами неоднократно беседовали тет-а-тет, но, как мне кажется, пришло время обсудить беспокоящие нас вопросы, так сказать, в семейном кругу.

Он замолчал, ощутив, как вдруг пересохло горло. Собственно, заговор начинался именно сейчас. И он, не оловянноголовый Николай Николаевич, которому все нипочем, а именно он, Николай Михайлович, историк и лепидоптеролог, то есть человек науки, человек, всегда чуравшийся насилия, получается, фактически встает во главе этого самого заговора.

Он откашлялся, и продолжил.

— Прежде всего хотел бы покончить с официальной целью нашего собрания. Как многие из вас знают, помимо истории и лепидоптерологии, я интересуюсь охотой, в том числе и как ученый.

Николай Михайлович подошел к письменному столу, на котором лежала стопка тоненьких, роскошно изданных книг. Обложка под «мрамор», переплеты и уголки из кожи, атласная бумага, иллюстрации-фототипии.

— Хочу представить вам мою недавно изданную книгу «Наблюдения по охоте на диких гусей». Прошу любить и жаловать. В конце издания раскладные карты с местами охоты. По завершении нашего с вами собрания прошу забрать ваши экземпляры.

Александр Михайлович немедленно подхватил одну из книг, небрежно покрутил в руках.

— Благодарю, Би… брат, — заметил Сандро. — Господа, прошу обратить внимание, книга стоит восемь рублей, я бы себе не купил. Я понимаю еще вино неплохое за восемь рублей, но книга, господа… Немудрено, что простой рабочий или крестьянин предпочтет читать брошюрку «Похождения Распутина» за десять копеек, там тебе и гиштория, и картинки про царицу…

— Сандро!

Николай Михайлович с укоризной посмотрел на брата. Александр Михайлович улыбнулся в ответ. Лежавший на его коленях предатель Васька довольно заурчал.

— Просто царский подарок, брат мой. Только места охоты зря раскрыл, теперь все туда будут ездить. Скоро ни одного гуся не останется.

Сандро в своей манере то ли хвалил, то ли ерничал. Ну да бог ему судья.

— Итак, покончив с официальной частью, переходим к главному. Думаю, находясь в таком тесном семейном кругу, мы можем позволить себе говорить прямо, без обиняков, вы согласны со мной?

Не дождавшись ответа, великий князь удовлетворенно кивнул.

— Тогда буду максимально краток. Насколько мне известно, все здесь присутствующие разделяют взгляды относительно настоятельной необходимости принятия конституции. Россия давно уже переросла самодержавие и нуждается в установлении цивилизованной конституционной монархии. Мне кажется, пришло время сделать все от нас зависящее, чтобы приблизиться к этой цели.

Его речь прервал нарочито громкий вздох Кирилла Владимировича.

— Николай Михайлович, — сказал он. — Вы сказали, будете говорить прямо, но что-то опять как-то слишком витиевато. Мы взрослые люди. Мы все разделяем убеждение, что Никки не справляется с обязанностями верховного властителя. Стало быть, пора уже ставить перед ним вопрос — или он идет на уступки, или Империи нужен новый царь.

Николай Михайлович кивнул.

— Благодарю вас, Кирилл Владимирович. Вы были очень любезны. Именно так обстоит дело. Или — или. Думаю, нам всем необходимо попробовать убедить Николая принять кое-кое какие меры по улучшению положения в стране. А если он не пойдет на уступки — найти ему замену.

— На уступки он не пойдет, — хмуро сказал Николай Николаевич. — Мы все знаем его достаточно хорошо. Он будет вертеться как уж под вилами, тасовать колоду из своих людей, создавая видимость уступок, но по существу — он не сделает ничего.

— Не могу с вами не согласиться, — отозвался Николай Михайлович. — На этот случай мы и должны определиться с порядком наших действий. Итак. Если переговоры с Николаем не завершатся принятием наших условий, необходимо будет приступить к действиям по его, так сказать, понуждению к отречению. Не думаю, что нам необходим какой-то строгий план, жизнь, как мы знаем, зачастую идет в разрез наших планов, но необходимо все же очертить некие общие контуры наших возможностей и точки приложения усилий.

Николай Михайлович прошелся по комнате. Солнце село, и сиявший несколько минут назад шпиль Петропавловского собора погрузился во тьму. В темноту постепенно погружался и кабинет великого князя.

— Сандро, будь так любезен, включи свет.

Александр Михайлович дотянулся до выключателя, комнату залил яркий электрический свет, недавно оборудованный в Ново-Михайловском дворце. Николай Михайлович чуть поморщился. Электрический свет он недолюбливал, он казался слишком ярким, слишком искусственным, но, в конце концов, негоже великому князю сидеть при свечах.

— Николай Николаевич, передаю вам слово, — наконец сказал Николай Михайлович, изобразив максимум любезности. — Думаю, вы лучше меня знаете, что надлежит делать в такой ситуации.

Николай Николаевич пожал плечами.

— А что тут знать-то? Дело-то простое. Прежде всего нужно подобрать подходящих людей. А дальше — действовать сообразно обстоятельствам. Если Никки будет в ставке — все сильно упрощается. Все необходимые договоренности у меня есть. В Александровском дворце будет посложнее.

— Может быть его получится выманить? — предложил Николай Михайлович. — Скажем, позвонить из ставки и пригласить по очень важному и безотлагательному делу?

Кирилл Владимирович насмешливо хмыкнул.

— Выманить? Вы шутите? Никки насквозь прожженный интриган, вы еще договорить не успеете, а он уже будет думать, как от вас избавиться!

Николай Михайлович развел руками, хотел было что-то сказать, но его перебил Николай Николаевич.

— Думаю, что самый надежный вариант один — единственный, — в голосе его зазвенела сталь. — Зайти во дворец и — табакеркой по голове. Все остальное — слишком рискованно и непредсказуемо.

— Я против, — быстро сказал Николай Михайлович. — Я считаю, что сделать это мы всегда успеем. Для начала нужно вывести его в ставку. Арестовать и изолировать. Никаких внешних сношений с миром, вся информация должна быть под полным контролем…

— Вы не хуже нас знаете, насколько он упрям, — возразил Кирилл Владимирович. — Я за табакерку!

— Уверяю вас, что спешить не стоит, — возразил Николай Михайлович. — Я думал над этим. Упрямый-то он упрямый, но разумный. Я бы сказал — разумнее многих. А помочь ему принять верное решение как раз вы и поможете, Кирилл Владимирович. Вы с Гвардейским экипажем выдвинитесь в Царское Село и обеспечите, так сказать, защиту Александры Федоровны. Николай не станет рисковать женой и детьми. А вы, Михаил Александрович, тем временем возьмете на себя вашего приятеля князя Багратиона Дмитрия Петровича с его «дикой» дивизией. Мало ли что…

— А если Никки рискнет? — с усмешкой поинтересовался Кирилл Владимирович. — К примеру, я бы на его месте просто не поверил бы, что мои родственники осмелятся угрожать моей семье. Разве это невозможный вариант?

— Какие только варианты я не рассматривал… В конце концов, я ведь не зря столько времени посвятил исследованиям истории династии. Все мы помним воцарение Николая I. Гвардия присягнула наследнику Константину, но… Чудесно найденное завещание изменило все! Наследник оказался не наследником, а гвардейцы из верных слуг трона превратились в бунтовщиков, и вот все мы тут — Николаевичи, а не Константиновичи... Впрочем, я увлекся. Неважно, будет ли подписано отречение. Важно, что именно будет в газетах. Важно, что будет сообщено в Государственной думе, и растиражировано по всей России. Поверьте мне, вдвойне поверьте, как историку, не так важно то, что произошло, как то, что изложено буковками на бумаге.

— Мне кажется, ваша вера в печатное слово несколько преувеличена, — возразил Павел Александрович. — Акт об отречении должен существовать на бумаге, с подписью графа Фредерикса, все как положено.

— Я нисколько не преувеличиваю. Возьмите Распутина. Человек, о существовании которого Никки знает только из полицейских докладов, усилиями прессы превратился в чуть ли не правителя России. Как говорит мой приятель Палеолог ни один народ не поддается так легко влиянию и внушению как народ русский.

— Поддерживаю тебя, брат, — Александр Михайлович потряс книгой. — Газеты, книжки, особенно непристойного толка, вроде листовок с Гришкой… да и вообще вся литература — обладает удивительным воздействием на русских людей. Русский человек верит в то, что читает, куда охотнее чем в то, что видит.

— Именно так. Акт об отречении, конечно же, будет существовать. Но гораздо важнее не сам акт, а то, что раструбят журналисты по всей стране!

— Звучит все это прекрасно, — скептически заметил Николай Николаевич. — Но простые решения надежнее. Если его не убрать в самом дворце, черт его знает, какой финт он умудрится выкинуть. Мы еще в девятьсот пятом думали, что все, не выкрутится. А он — двенадцать лет уже аспидом вьется.

— Я тоже возражаю против убийства, — сказал Павел Александрович. — Во всяком случае не стоит этого делать сразу. Мне кажется, мы сможем договориться миром.

Николай Николаевич покосился на него с плохо скрываемым презрением. Из всех присутствующих Павел Александрович, этот пустышка бонвиван, несмотря на все свои военные регалии, имел куда меньше отношения к военной службе, чем даже этот напыщенный болван Николай Михайлович. Николай Николаевич невольно улыбнулся удачно подобранным словам — болван и бонвиван, отлично сказано!..

Николай Николаевич вдруг отчетливо осознал, что все это пустые разговоры. Этот старый педераст Николай Михайлович только и может что болтать. Ну еще книжки всякие пописывать, про историю там, гнусов разных. Но чтобы дело сделать… Да и все они, все эти великие князья, все эти великие бездельники, ничего и никогда не сделают. Сами — не сделают. Все, что они умеют делать от себя — болтать и жаловаться! Неудивительно, что такой рядовой вопрос как устранение монарха, в сущности, вещь для монархии вполне себе заурядная, вдруг стал камнем преткновения. А ведь все они состоят в генеральских чинах, все — люди военные, обученные убивать. Но кого убил в своей жалкой жизни Павел Александрович? Разве только свою беременную жену, несчастную Александру Георгиевну, если, конечно, верить грязным сплетням.

Безвольные, нерешительные, никчемные люди. Даже Кирилл грозен больше на словах, нежели на деле. Из всего Императорского дома Николай Николаевич знал только одного человека, по своим волевым качествам достойного занимать трон. Но он уже занимал его. Цепко, хватко, без малого почти четверть века. В 1905 году многим казалось, что все, его дни сочтены, но нет, удержался, сукин сын, и держится по сию пору. Хитрый, коварный, опасный. Но, как говорится, на каждого хитреца отольется своя пуля.

Впрочем, был и второй человек. Ничуть не хуже. Николай Николаевич самодовольно усмехнулся. Сам он справился бы с управлением империей по меньшей мере не хуже Никки. Но об этом, конечно, стоило пока помалкивать. Все, на что заявлял претензии — место главковерха. На троне пусть побудет кто-то из этих бездельников. Пока побудет. А Николай Николаевич подождет. Он умеет ждать. А вот когда длиннющая очередь претендентов на трон подсократится — а с такими родственничками это обязательно должно произойти — вот тогда и посмотрим…

— Я поддерживаю, я против убийства, — глухо сказал Михаил Александрович. — Мой брат не настолько глуп, чтобы предпочесть смерть короне. Думаю, он согласится на наши условия.

— Какое прелестное прекраснодушие, — Кирилл Владимирович похлопал в ладоши. — Слезы наворачиваются на глаза. Мне кажется или я и впрямь попал в какой-то клуб благородных девиц?

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Александр Михайлович, вы? — поинтересовался он.

— Признаться, я тоже не любитель кровопролитий.

— Я так и думал, — кивнул Кирилл Владимирович. — Вы все так милы, так гуманны, так милосердны. А мы с Николаем Николаевичем получается кровожадные звери.

Николай Михайлович открыл было рот, но Кирилл Владимирович жестом его остановил.

— Я не договорил. Но вот вопрос. Вы хоть понимаете, что вас ждет, если наш план провалится? Будет ли Никки настолько гуманен, чтобы оставить нас в живых?..

— Николай Александрович известен своим гуманизмом далеко за пределами Российской империи, — Александр Михайлович улыбнулся. — Это ведь он созвал Гаагскую конференцию, предложил провести всеобщее разоружение, создать международный третейский суд, если бы его послушали…

— Ах, перестаньте уже паясничать! — зло бросил Кирилл Владимирович. — О его гуманности мне известно как никому другому. Вам, Александр Михайлович, конечно, этого не понять. Пока вы водили шашни с этими вашими филалетами и занимались, с позволения сказать, столоверчениями, я — тонул на «Петропавловске»!

Александр Михайлович собирался было сказать кое-что колкое в ответ, но, наткнувшись на горящий взгляд Кирилла, решил благоразумно помолчать. Кирилл Владимирович вошел в раж, и пререкаться с ним означало провоцировать на очередной пересказ истории потопления броненосца «Петропавловск» во время русско-японской войны.

— И отправил меня туда, в это проклятое место, в этот ледяной ад, именно этот ваш гуманист Никки!..

Николай Михайлович прикрыл глаза. Кирилл в своей ненависти теряет всякие остатки рассудка. Все прекрасно понимают, что его отправили отнюдь не на смерть, а чтобы отметиться на фронте, получить очередную военную награду. Через это прошли все члены Императорского дома. И уж, конечно, охраняли великих князей как зеницу ока. А что броненосец затонул, так война есть война.

— Думаю, надо отложить этот вопрос, — наконец предложил он. — Вполне возможно, что к тому времени, когда подберем людей, кто-то из нас может изменить свое мнение. Мне кажется, что сейчас следует обговорить более важный вопрос. Может быть, вопрос главный. Кто займет трон Российской империи?

Николай Николаевич хмыкнул. Павел Александрович покачал головой. С каменными лицами остались сидеть двое — Михаил Александрович и Кирилл Владимирович. Усилием воли Николай Михайлович сдержал улыбку — запал Кирилла удалось вроде бы сбить.

— Надо было начинать с этого вопроса, — Александр Михайлович рассмеялся. — Тут, пожалуй, разговоров не на один час.

— Не вижу ничего смешного, — сухо заметил Кирилл Владимирович. — Впрочем, вас понять можно, Александр Михайлович, вы какой по счету?

— Вопрос важный, это так, — сказал Николай Михайлович. — Поэтому давайте расставим все точки. И вы, Кирилл Владимирович, и вы, Михаил Александрович находитесь примерно в равных обстоятельствах. Обстоятельства именуются — морганатический брак. Строго говоря, ни один из вас не имеет прав на престол.

— Позвольте… — перебил его Кирилл Владимирович.

— Подождите, — Николай Михайлович вскинул руку. — Я веду речь о другом. Нам действительно необходимо выбрать кого-то из вас. Но если уже вы оба находитесь в одинаковом положении, первоочередное право за Михаилом Александровичем.

— Позволю напомнить, что меня не лишали прав на престол, — сказал Кирилл Владимирович. — А после возвращения в Императорский дом я, соответственно, получил и права престолонаследования.

— Это спорный вопрос, — заметил Михаил Александрович.

— Вопрос действительно неоднозначный, — согласился Николай Михайлович. — То, что вы говорите Кирилл Владимирович, звучит весьма убедительно. Я могу согласится с вами, даже Михаил Александрович может согласиться. Но вот согласятся ли с этим остальные? Ваши аргументы понятны нам, но для многих и многих других — в армии, на флоте, в думе — это все будет весьма спорно воспринято. Поэтому предлагаю отложить этот вопрос. Я вообще, думаю, что утверждать нового правителя придется на всероссийском Учредительном собрании. Только это позволит снять все недоразумения, связанные с морганатическим браком. В качестве временно подходящего варианта принять Михаила Александровича.

Кирилл Владимирович возмущенно фыркнул, вскочил со стула, и двинулся по комнате. Возле Александра Михайловича остановился, протянул руку к персу.

— Позволите?

Кирилл Владимирович приподнял кота за шкирку, чуть тряхнул, вызвав гримасу неудовольствия на лице Николая Михайловича.

— Переживаете за любимца? — с усмешкой поинтересовался Кирилл Владимирович.

— Мне кажется, мы обсуждали другие вопросы, — холодно отозвался Николай Михайлович. — Вам ведь есть что сказать насчет престолонаследия?

Кирилл Владимирович вернул кота Сандро, брезгливо отряхнул руки.

— Мне, конечно, есть что сказать.

Кирилл Владимирович много чего мог сказать. Например, как 31 марта 1904 года он, великий князь Кирилл Владимирович тонул в ледяной воде Желтого моря под Порт-Артуром. Тонул после того, как флагман Тихоокеанской эскадры броненосец «Петропавловск» каким-то фантастическим образом взорвался и ушел на дно за какие-то невероятные, невозможные полторы минуты. Ушел на дно вместе с командующим эскадрой вице-адмиралом Макаровым, известным художником Верещагиным и с почти в полном составе командой — свыше шести сотен человек.

Вероятно, на дно должен был уйти и он, великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат царя, один из ближайших наследников трона. Очевидно, только вмешательство свыше позволило ему, и еще нескольким десяткам человек, выжить в те страшные минуты. Страшный взрыв котлов, вой и скрежет рвущегося пополам корпуса, падающие прямо в работающие винты матросы, и ледяная вода, пожирающая людей одного за другим… Ну, а потом — две недели лихорадки в санитарном поезде.

Видит Бог, Кирилл Владимирович очень хотел выкинуть из памяти те чудовищные несколько минут между жизнью и смертью. Но это было невозможно. Он жил с ними уже тринадцать лет и будет жить всегда.

— Тринадцать лет назад, Николай Михайлович, — тихо сказал Кирилл Владимирович, — я сам был вот этим самым котом, за которого вы изволили так беспокоиться. Меня — как вашего любимого кота — просто взяли за шкирку и отправили на войну. А там, меня, опять же — как кота — взяли за шкирку и швырнули в ледяную воду. Слава всевышнему, он сохранил мне жизнь. И я кое-что понял. Кое-что важное.

Он встретился взглядом с Николаем Михайловичем.

— Я понял, что я не хочу быть этим котом. Господь сохранил мне жизнь не для того, чтобы ею распоряжался кто-то помимо меня и, конечно же, всевышнего. Престол принадлежит мне по праву.

Николай Михайлович вздохнул и первый отвел взгляд. Гибель броненосца «Петропавловск», несомненно, оставила в душе Кирилла Владимировича след куда глубже, чем можно было предполагать. Николай Михайлович, возможно, понимал его как никто другой. Много лет назад у него был свой своего рода «броненосец» — сражение на Аладжинских высотах, за участие в котором — «за разбитие армии Мухтара-паши» он, тогда юный штабс-капитан, получил орден Святого Георгия 4-й степени. Но военная карьера никогда его не прельщала, и после русско-турецкой войны он окончательно осознал — никогда более. Никаких войн, никаких боевых действий. Вот только в отличие от Кирилла Владимировича, прилюдно обнажившего свои страдания, Николай Михайлович о таких вещах предпочитал помалкивать. Но понять его можно — на кону корона.

Печатая шаг, Кирилл Владимирович вернулся на свое место и сказал уже будничным тоном:

— Предлагаю в качестве временно подходящего варианта принять все-таки меня.

— Я понимаю вас, Кирилл Владимирович. Тринадцать лет назад вам выпало нелегкое испытание.

— Испытание? Да какое к черту испытание?! Тринадцать лет назад из двадцати броненосцев было уничтожено четырнадцать, в тылу устроена кровавая резня, Никки… что уж там, нас всех щелкнули по носу! Нам показали, что не мы контролируем флот, да что там флот, оказалось, мы не в состоянии обуздать всю эту социал-демократическую плесень! Должен признаться, тогда же я понял еще кое-что. Если Российский императорский дом, или правящая династия, или черт его дери Никки! — не в состоянии гарантировать жизнь одного из наследников престола, так может ну его к черту — Российский Императорский дом?! Может быть безопаснее держаться подальше от него?!

Николай Михайлович вскинул брови. Что он только что услышал? Оригинальную версию морганатического брака?..

— Вы намекаете на ваш брак с Викторией Федоровной? — не удержался он от вопроса.

Кирилл Владимирович поморщился. Он уже жалел о сказанном. Не стоило демонстрировать свои эмоции, да еще при этом старом лисе. Все может быть понято превратно.

— Я говорю о том, что давно очевидно для нас. Никки не способен управлять страной. Он как броненосец «Петропавловск», его котлы уже заминированы, и он может взлететь на воздух в любой момент. И как «Петропавловск» же он уйдет на дно за считанные секунды. Так что если мы не хотим уйти на дно вместе с ним… Если мы хотим сохранить контроль над Россией, нам нужен новый правитель. Умный, волевой, решительный. А главное — осененный — в ту самую ужасную ночь — милостью божьей!

Николай Михайлович закашлял, подавляя смешок. Оно, конечно, трон есть трон, но нельзя же на голубом глазу нести вздор до такой степени!.. В воздухе повисла неловкость. Непроницаемо каменные лица великих князей явно скрывали некие малоприятные чувства. По своему обыкновению только Александр Михайлович кривил губы в усмешке, но и ему хватало ума хранить молчание. Многозначительное.

— Хм-м, — наконец выдавил Николай Михайлович, — в каком-то смысле, с вами трудно не согласиться, Кирилл Владимирович. Я имею в виду ваши слова о новом правителе. Умный, волевой, решительный. Вряд ли ошибусь, если скажу, что этими качествами обладают все присутствующие здесь лица.

Улыбка Александра Михайловича сделалась шире, он явно изготовился сказать что-то, но Николай Михайлович аккуратно и незаметно для остальных надавил ему на носок сапога. «Сандро» закашлялся.

— Но вот вопрос, Николай Михайлович, — отозвался Кирилл Владимирович, — с чего вы взяли, что вы, или вы, Михаил Александрович, или даже вы, Николай Николаевич, сможете навести порядок в России? Вот о чем мы должны думать! А не… о наших браках.

Николай Михайлович поморщился. Пафосная речь Кирилла Владимировича не произвела на него ровно никакого впечатления.

— Михаил Александрович родной брат Никки, к тому же позволю себе напомнить, что манифестом от 1904 года он уже был регентом великого князя Алексея, так что...

— Позволю себе напомнить, — перебил его Кирилл Владимирович, — что указом 1912 года над его личностью и имуществом была установлена опека, чего в моем отношении не было!

— Откровенно говоря, я не настаиваю на своей кандидатуре, — усталым голосом откликнулся Михаил Александрович. — И охотно уступлю место Кириллу.

— Благодарю, Миша, — Кирилл Владимирович кивнул. — Очень рад, что между нами нет разногласий.

Николай Михайлович примиряюще вскинул ладони. Михаил Александрович поступил верно, прекратив спор, иначе они спорили бы тут до утра. Тем более, к ним уже явно готовился подтянуться и Николай Николаевич со своим обычным аргументом насчет сомнительного брака Александра II. Но озвучивать этот аргумент, игравший на руку всем, кто не принадлежал к ветви Александровичей, то есть и Николаю Михайловичу, сейчас было не самое подходящее время.

В конце концов, не так важно, что они решат сейчас. Важно, как все пройдет потом. А там уже будет видно — кто, что и как.

— Хорошо, господа, давайте оставим этот вопрос. Нам предстоят еще переговоры со многими участниками… — язык не повернулся произнести слово «заговор», — нашего плана. Этот вопрос будет еще неоднократно обсуждаться. Кроме того, как мне кажется, окончательное решение вполне может быть принято на Учредительном собрании. И там уже будут всесторонне обсуждаться все кандидаты. Жизнь — она расставит все и всех по своим местам. Не так ли, господа?

— Именно так, — Кирилл Владимирович кивнул. — Поэтому я буду действовать согласно нашему плану, но оставляю за собой право — при определенных обстоятельствах — поступать сообразно собственному усмотрению.

Как и все остальные, конечно же, сказал себе Николай Михайлович. Как и он сам. Кто знает, как развернутся события?.. Да, лично у него шансы занять трон весьма призрачны. Слишком далек, слишком много претендентов перед ним. Но — лишь в условиях монархии. Но кто может знать наверняка, когда все начнется, сохраниться ли монархия вообще?..

И если нет, если на смену монархии придет республика, шансы стать президентом у Николая Михайловича уже отнюдь не нулевые. Почему бы ему, при поддержке его французских друзей, не повторить путь Наполеона III?..

Глава 4

Май 1916, Севастополь

Николай Александрович неторопливо прогуливался вдоль поезда, следом тенью скользил Келлер. Под парами шипел паровоз. Где-то в темноте перекликались караульные, вдалеке лаяли собаки… Царь ничего этого не слышал. Он слушал прибой. Но не Южной бухты, и даже не Черного моря. Он слушал прибой Средиземного моря. Слышать который мог лишь он один.

В конце концов, то, к чему стремились его предки. То, ради чего его великие предшественники - Александр I, Николай I, Александр II принесли столько жертв. То, ради чего русский народ претерпел столько невзгод и лишений. То, из-за чего Россия оказалась одна супротив целого мира и, пожалуй, уже дважды. А главное — то, что обеспечит России блистательное будущее. Наконец, то, что обеспечит Николаю II невероятную, почти - хотя почему почти? — мировую власть. Оставалось лишь рукой подать.

Как только его недалекий, но очень упрямый дядя, Вильгельм II подпишет мир, а он подпишет его, деваться ему некуда, и довольно скоро, мир этот будет принадлежать России. А значит - принадлежать ему, Николаю II. Ради этого он положил двадцать лет жизни, ради этого он жертвовал своими друзьями, близкими, родственниками. Ради этого он готов пожертвовать всем, что у него есть. Включая свою собственную жизнь.

Конечно, даже на исходе войны может случиться всякое. Ибо Россия велика и обильна, и этого достаточно, чтобы вызывать зависть, страх и ненависть. Германия и Австро-Венгрия — потому что проигравшие, и потому что страшный голод. Франция и Англия выигрывают, но и они на грани голода. И над всеми ними нависает девятым валом Россия. Сытая — даже за годы войны подросла на четыре миллиона, и вооруженная - десять миллионов под штыком. Никто в Европе даже не пикнет.

Тут уже не до рациональных доводов. Одна лишь ненависть, глухая, животная. И победители, и проигравшие все одно. Но что они могут сделать? У каждого длинный, на много десятков, а то и сотен лет список претензий к соседу. Да, один раз, в Крымскую, они сумели как-то объединиться против России, ну и к чему это привело? Россия чуть позже своё отыграла, а что получили ее противники?..

Нет, ни Вильгельм, ни Георг не будут наступать на те же грабли. Николай II был уверен, что сюрпризов не будет. Война должна закончиться так, как должна, и вскоре все они… Царь мысленно сомкнул пальцы в кулак. Все они — Германия, Австро-Венгрия, Франция, а потом и Британия — все они будут плясать под его дуду. Кто-то раньше, кто-то позже. Теперь, когда война близилась к завершению, это было кристально ясно всем. Это было неизбежно. Как восход и заход, как прилив и отлив...

Потому что по-другому быть не могло. И именно он, Николай II, приблизил этот день как никто другой. Конечно, еще многое предстояло сделать. Тевтоны уперты, несмотря на голод, утраченный моральный дух, они будут биться до последнего. Тут вам и сорванное — спасибо брату Георгу — восстание на Балтийском флоте в январе. Тут и февральская забастовка на Путиловском, на две недели парализовавшая поставки снарядов. Германия напоминала загнанного под флажки волка, израненного, обреченного, но все еще очень опасного.

Собственно, в том числе поэтому в планах царя не было и мысли добивать этого зверя. Германия была и должна остаться как торговым партнером — одним из важнейших! — России, так и ключевым игроком в европейском концерте. И одержав победу над ней, России же придется ее защищать. Впрочем, защищать ее следовало уже сейчас. На носу Парижская конференция, где союзники как раз и планировали Германию добивать. Задача России, задача царя — ни при каких условиях этого не допустить!

На конференцию рвался Николай Михайлович, но он, конечно, не поедет. Глуповат для таких дел, да и чересчур много интересов у него во Франции. Пусть сидит дома, плетет свои заговоры. В Париж поедет Покровский. Исполнительный служака, без отсебятины, без фантазий. А конференция очень важна. После подписания мирного договора Германия должна стать союзником, а не врагом. Как и должно было быть изначально. Если бы не англо-русская конвенция 1907…

Мог ли Николай Александрович избежать этого? Был ли иной способ прекратить разгул революционного террора в девятьсот пятом году? Георг VII пошел ва-банк, стремясь не допустить сближения России и Германии, и он преуспел. А дальше… Дальше война с Германией становилась почти неизбежна. Царь вздохнул. Что сделано, то сделано. Сейчас есть реальный шанс изменить баланс сил в Европе, а затем и в мире. И теперь-то уж он его не упустит.

Главное — не ошибаться. Необходимо лавировать, скользить между чужими интересами, сталкивать их между собой, обходя острые углы, избегая открытых конфликтов, жертвуя всем во имя главного. Проливы должны быть русскими, и они будут русскими.

Царь обернулся к Келлеру, тот машинально вытянулся, преданно заглянул в глаза. Николай как будто изменился. Несколько минут назад на перрон ступил уставший пятидесятилетний человек, искавший покоя и сочувствия, но сейчас, в эту самую секунду перед Келлером стоял другой человек. Спина царя выпрямилась, черты лица затвердели, а взгляд горел яростно и весело.

— Что ж, Владимир Федорович, слушайте меня внимательно. Я хочу, чтобы вы видели общую картину.

Николай Александрович глубоко, почти обжигая пальцы, затянулся напоследок, и отшвырнул окурок. Медленно выдохнул, окутываясь дымом.

— Скоро будет конференция в Париже, Владимир Федорович, — царь говорил, печатая каждое слово.

Келлер жадно вглядывался в лицо царя. Вот такого Николая II Владимир Федорович любил и готов был умереть за него да хоть бы сию же секунду. Божиею поспешествующею милостию, Мы, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая…

— Союзники будут требовать кое-что от меня. Этого они, естественно, не получат. Ибо требовать сейчас им — не по чину. Условия ставить буду я.

В душе Келлера все трепетало. Слова Николая как будто входили в унисон с его чувствами, хотелось кричать ура и палить из нагана в воздух.

— После конференции все и закрутится. Родственнички, конечно, начнут интриги, заговоры плести, братца моего… — Николай II с трудом удержался от слова «идиота», — на трон зазывать. Он, конечно же, от великого ума согласится. Поломается для виду, но согласится. Вижу, хочешь спросить, почему бы их всех в Сибирь сразу не отправить?

Келлер закивал, дескать, действительно чего тянуть-то?..

— Пока болтают вреда немного. За каждым приглядывают, ну а ежели болтовни мало станет, вот тогда придется по рукам бить. Владимир Федорович, вы должны понимать. — Николай Александрович с усмешкой развел руками. — Родня.

Келлер вздохнул, вспомнив пословицу, но, конечно, промолчал.

— Но вот от союзников я не могу избавиться так же легко как от родственников. Да и действовать они будут чужими руками. Конференция в июне, наверное, в июле и начнут. Начнут с окраин, а когда убедятся, что я не иду на уступки, доберутся до Петрограда. Моя задача — дотянуть до февраля-марта. После чего изменится все. Думаю, что не позже апреля Вильгельм подпишет мир — и все будет кончено. Поэтому постараются успеть до.

Николай Александрович положил на плечо Келлера руку и тихо сказал:

— Когда все начнется, Володя, тебе лучше находиться как можно дальше отсюда...

Келлер оскалился.

— Ну уж нет. Если мне преграждают путь, я иду навстречу. Вы же знаете, Николай Александрович…

— Знаю, Володя, знаю. Но иногда бывает лучше просто подождать.

— Не люблю ждать. Моя работа — не ждать врага, а убивать его. Как по мне, не самый плохой способ решать проблемы.

Николай Александрович покачал головой. Полковник чувствовал, что царь что-то недоговаривает, но вот что?.. Келлер никогда не был силен в разгадках ребусов. Что там на уме у самодержца, бог его знает.

— Самый плохой… Коли так, Владимир Федорович, постарайся вернуться в Петроград. Надеюсь, к тому времени я буду еще жив.

— Они не посмеют, Ваше Императорское величество.

Царь слабо улыбнулся.

— Десять лет я хожу по натянутому канату с лонжей в руках. Слева пропасть, справа пропасть. Выручает только одно. Слева грызутся, справа грызутся, сговорится не могут. Даст бог, так и проскочу.

Глава 5

Июль 1916, Стокгольм, отель Лидмар

Огромная медвежья шкура устилала пол у камина. Оскаленная морда свирепо пялилась на троих людей, сидевших вокруг низенького сигарного столика. В воздухе клубился густой дым. Полковник Вальтер Николаи, лорд Альфред Мильнер и генерал-лейтенант Брендстрём курили кубинские сигары, исподволь поглядывая друг на друга. Англичанин и немец с настороженностью, швед же, на правах хозяина, с долей снисходительности, в то же время в готовности поддержать, услужить, разрядить атмосферу.

На столике, помимо подноса с сигарами и трех пепельниц стояли наполненные бренди бокалы, но никто не спешил брать их в руки, словно бы негласно условившись оставить их напоследок. Наконец, генерал Брендстрём положил сигару в выемку пепельницы и откашлялся.

— Господа, — сказал он, — думаю вы все обратили внимание на эту прекрасную шкуру. Она здесь не просто так. Жена моего друга Эмиля Хейльборна, Мария, впрочем, как и ее муж, заядлые медвежатники. Но именно она, поистине Нимврод в женском обличье, смогла пристрелить на охоте двух медведей! Заметьте — в России! Из одного было изготовлено чучело, оно сейчас стоит в ресторане в нашем клубе «Доминик» в Петрограде, а вторую шкуру я привез сюда, чтобы, как вы понимаете, подчеркнуть символизм нашей встречи.

— Мария Хейльборн очевидно очень мужественная женщина, — отметил лорд Альфред Мильнер.

— Вне всяких сомнений, — подтвердил генерал. — Наши женщины такие же потомки викингов, как и наши мужчины. Вот взять мою дочь Эльзу. Вы знаете, что пару лет назад она и ее подруга Этель фон Хейденстам отправились в Сибирь, помогать немецким и австрийским военнопленным. «Ангел Сибири», так ее называют сейчас…

Взгляд генерала устремился в сторону полковника Николаи. Тот неопределенно качнул головой, плотно сжатые губы разомкнулись едва заметной улыбкой.

— Очень надеюсь, — сказал он, — что мои соотечественники смогут пережить встречу со шведским мясником.

Генерал Брендстрём насупил брови, и только лорд Мильнер улыбнулся себе в усы. Шутка была по-солдатски грубовата, но вполне, вполне…

— Полковник, — укоризненно заметил генерал, — отношения между нашими странами не настолько плохи!

— Генерал, — холодно отозвался Николаи, — у нас нет никаких отношений. Наша страна ведет ожесточенную войну с опасным врагом. А у вас нейтралитет.

— Мы ведь помогаем вам с поставками…

— Вы помогаете всем, включая Россию. Мы ведь с вами люди военные, к чему эти дипломатические увертки? Вы пригласили меня для дела, а не для того, чтобы расточать комплименты.

— Вы правы, господин полковник, — примиряюще заметил лорд Мильнер. — Генерал, давайте перейдем к делу.

Эдвард Брендстрем покачал головой, всем своим видом изображая осуждение. Впрочем, внутри он был холоден как никогда. Бытующее с незапамятных времен в Европе прозвище «шведские мясники» никогда не обижало его, и не могло обидеть. Напротив, он находил в этом признание шведской военной доблести. Что же касается Эльзы, генерал не мог ею не гордиться. Разведывательно-пропагандистская миссия в Сибири, в двадцать семь лет, настоящая женщина-викинг! И достойная дочь своего отца!

— Шкура медведя и впрямь хороша, — продолжал тем временем лорд Мильнер. — Именно для этого, мой дорогой полковник, мы здесь и собрались. Говоря словами Лафонтена — продавать шкуру неубитого медведя.

— Басня, если мне не изменяет память, закончилась не самым блестящим образом, — мрачно ответил полковник.

— Именно так. Но почему? Вы не хуже меня знаете, залогом успеха любого предприятия является рекогносцировка и планирование. Мы здесь именно для этого. Итак, господа. Раз у вас не заладилось, позвольте мне. Недавно в Париже завершилась конференция. Думаю, вы прекрасно о ней осведомлены. Но помимо официальных решений, были, так сказать, и неофициальные. Принятые нами уже после, но с учетом позиции, занятой русскими на конференции.

— После? — иронически изогнул бровь полковник. — Или может быть до?.. Впрочем, вы ведь будете настаивать, что крейсер «Хэмпшир» с лордом Китченером подорвался на нашей мине?

Лорд Мильнер сделал пару длинных затяжек, и некоторое время с любопытством разглядывал нагревшийся кончик сигары. Наконец, легким щелчком стряхнул пепельный столбик, оставив тлеющий оранжевый конус.

— Именно так, господин полковник, — медленно сказал он, глядя в глаза Николаи, — крейсер «Хэмпшир» утонул, подорвавшись на вашей мине. Но ведь мы здесь не для того, чтобы обсуждать этот вопрос, не так ли?

Полковник усмехнулся. Не для того, чтобы обсуждать вопрос внутренней политики Британии. Именно так следовало понимать лорда. История «Хэмпшира» была более чем понятная — никакая мина не могла утопить крейсер за пятнадцать минут. В особенности после того, как у лорда Китченера возникли политические разногласия с тем же Мильнером. Поговаривали, что не только и не столько с ним.

— Мне известно, что обсуждалось на Парижской конференции, — сказал он. — Вы требовали от России по завершении войны полностью отказаться от нашего импорта? Другими словами, вы и Франция призывали перекрыть нам воздух. Прекрасно зная, в каком состоянии мы пребываем и, очевидно, будем пребывать после войны. Николай II отказался пойти вам на уступки. После всего этого, почему вы считаете, что мы должны предпочесть сотрудничество с вами, а не с русскими?

— Откровенно говоря, я не очень понимаю смысла вашего вопроса. Мы ведь все здесь, не так ли? Я, вы, господин Брендстрем. Это означает, что данная миссия одобрена нашими императорскими величествами и мы — все мы — получили соответствующие инструкции. Разве это не так?

— Тем не менее, на данную миссию, как вы изволили сказать, одобренную нашими императорскими величествами, направили именно меня. Я же, в свою очередь, предпочитаю всегда прояснять позицию. Мне кажется, это важная часть наших переговоров.

Мильнер пожал плечами, затянулся сигарой, пряча выражение неудовольствия на лице. Дотошность немца раздражала, но… Немцы никогда не меняются. Возможно, именно поэтому они никогда не станут первой державой мира. Мелочность плохое качество для повелителя мира.

— Возможно, вы и правы. Резоны наших переговоров очень просты. В Германии голод, в Австро-Венгрии голод, у нас и во Франции, слава богу, голода нет, но… Война истощила всех нас. Вас, полковник, в большей степени, но и мы, если уж совсем откровенно, довольно близки к этому. Отсюда вот эти все разговоры на Парижской конференции, а что прикажете делать, моя страна и моя нация мне гораздо ближе, чем ваша. Что же мы видим на востоке? Десять миллионов под ружьем. Одетые, обутые, сытые. Россия пухнет как на дрожжах даже сейчас, даже во время войны. Поэтому мы здесь. Русский царь кувыркается уже десять лет, изображая то миротворца, то полоумного дурачка, но мало-помалу, шаг за шагом приближается к своей цели — Константинополю.

— Но ведь вы с французами согласились на притязания русских в здравом уме и твердой воле, не правда ли? Вас никто не неволил.

Лорд Мильнер поморщился как от зубной боли.

— Так я об этом и говорю. Десять миллионов штыков. Сто восемьдесят миллионов жителей. Из них пятнадцать миллионов появилось за два года войны. На дрожжах. Вы ведь понимаете какой монстр вырастает на европейском континенте прямо на наших глазах?

— Нечто похожее ваши газеты писали и про нашу империю, — с улыбкой отозвался Николаи.

— Вы правы, полковник, но всему свое время. И вы, и русские были угрозой нашим интересам. Но вот сейчас, именно сейчас главной угрозой являетесь уже не вы. Как только Константинополь станет русским, завтра же Средиземное море станет внутренним русским морем, а Балканы — русской провинцией. Вы же понимаете, что это означает? Для всех нас? Думаю, ваш император понимает это прекрасно — именно поэтому вы и здесь.

— Да, мы понимаем, — холодно ответил Николаи. — Но что-то похожее мы уже слышали от вас. Перед самой войной. Когда вы кое-что обещали нам.

Лорд Мильнер покачал головой.

— Нет, вы не понимаете. Мы, конечно, предполагали, что русские будут успешно воевать. Но война слишком затянулась, между прочим, в том числе из-за вашего известного всему миру упрямства. В итоге, мы все разорены. Все, кроме России. И сейчас Николай II может получить то, что мы, именно мы, позволю себе заметить, ни вы, ни лягушатники, а именно мы не позволяли получить русским более ста лет.

— Мы умеем договариваться с русскими, — возразил Николаи.

— Никто не будет договариваться. Открою вам тайну, если это тайна для вас конечно. Уже сейчас, на наших переговорах русские ведут себя так, как будто все уже принадлежит им. Как вы думаете, что будет с вашей багдадской железной дорогой? С вашим влиянием в Турции? Да что тут говорить… Будущее всей Европы будет принадлежать России. И в этом будущем не будет места ни нам, ни вам. А Парижская конференция, это всего лишь частность. Очередной этап нашего с вами многовекового соперничества. Но между нами было и, конечно, будет и сотрудничество. А вот с Россией такого не будет. И как раз сейчас это совершенно ясно. Потому что русскому царю не нужно ни с кем сотрудничать, и ни с кем договариваться. Ему нужны проливы, ему нужны Балканы, ну и довеском — северная Турция. Как только он это получит, он получит ключи к Европе. А завтра он получит весь мир.

— Мне кажется вы сильно преувеличиваете. Впрочем, это ваше право. Меня тревожит другое. Все это мы уже слышали от вас. Накануне войны. Помню, вы уверяли, что русские не успеют провести мобилизацию. Что начнется революция. Наконец, что вы заключите с нами союз. После всего этого, почему мы должны верить, что наше новое соглашение не окончится тем же, чем окончилось предыдущее? Какие гарантии вы готовы предоставить?

Лорд Мильнер развел руками.

— Гарантией должен быть обоюдный интерес. А он очевиден. Русские — главная угроза для Европы. Буду предельно откровенен, ваша империя де-факто выведена из игры и больше не опасна, во всяком случае, на какое-то количество лет. Дело за Россией. Это и ваш интерес. Насколько я знаю, царь отверг ваши предложения о сепаратном мире. С каждым днем войны вы теряете все больше. Я понимаю, немцы будут есть столько, сколько им прикажут, но это не может длиться вечно. Ваши граждане уже едят всякое, простите, дерьмо, ежедневно мрут от голода... Русские вас разгромят. Разгромят полностью. Чтобы потом, конечно, получить все выгоды победы. В том числе, выступая якобы вашими благодетелями. Но вы будете раздавлены. Единственный шанс остановить русский каток — смахнуть с шахматной доски главную фигуру. Того, кто приводит в движение этот каток. Без которого каток встанет. И тогда — только тогда можно будет разговаривать с русскими по-другому. Совсем по-другому. Что же касается гарантий. Мы можем их обсудить. Нет ли у вас каких-либо пожеланий?

— Думаю, у вас уже есть предложения, не так ли?

Мильнер кивнул.

— Вне всяких сомнений. Полагаю, что наше сотрудничество можно начать где-нибудь… в средней Азии. Например, Фергана, Самарканд, Ташкент, вам же о чем-то говорят эти названия?

Полковник поперхнулся дымом, закашлял, пытаясь скрыть недовольство и досаду.

— Да-да, нам кое-что известно. После недавнего указа царя ваши люди воспользовались недовольством туземцев и активно готовят восстания. Мне известно, что у вас весьма хорошая агентурная сеть в тех краях, знаю, вы уже проделали колоссальную работу, в том числе через ваших турецких друзей, так что очень скоро там заполыхает. Но, как известно, любое восстание особенно уязвимо в самом начале. Так вот чтобы этого не случилось, чтобы русские наделали как можно больше глупостей, чтобы как можно позже оценили масштаб и опасность… Как вы наверняка знаете, у нас довольно разветвленные связи на самых верхах русского общества, и мы готовы помочь.

— Любопытное предложение. Соблазнительное, — признался полковник.

— Я рад что заинтересовал вас, — признался Мильнер. — Скажу больше, небезызвестный вам великий князь Искандер, он же полковник Волынский, он же Николай Константинович Романов уже оказывал и будет оказывать нам всяческие услуги, ибо нет, наверное, другого такого Романова, который бы так ненавидел нынешний правящий императорский дом. Несмотря на опалу, он остается крайне влиятельным человеком в средней Азии. Как вы понимаете, с подобного рода поддержкой мы можем быть весьма и весьма полезными… Но это еще не все. Мятеж так или иначе уже подготовлен, и состоится в любом случае, поэтому я рассматриваю нашу помощь как своего рода аванс. Чтобы убедить вас в серьезности наших намерений. К более тесному сотрудничеству предлагаю приступить в другом месте.

Лорд Мильнер сделал паузу, выжидающе взглянул на полковника. Тот кивнул.

— Продолжайте, пожалуйста. Надеюсь, речь не пойдет опять о какой-то нашей секретной миссии.

Лорд Мильнер усмехнулся, положил сигару в пепельницу.

— Простите, полковник, но… Нам известно, что вы готовите операцию на броненосце «Императрица Мария».

Николаи тоже отложил сигару, скрестил на груди руки, и очень долго всматривался в непроницаемое лицо Мильнера.

— Черт вас подери, — ледяным голосом сказал он. — Не перестаю удивляться. Владыки морей. Есть хоть что-нибудь, чего вы не знаете?

Лорд Мильнер самодовольно развел руками.

— Где есть море, там есть флот, где есть флот — там есть мы, так было и так будет. С броненосцем мы вам поможем. Все пройдет идеально.

«Как с крейсером «Хэмпшир», — хотел сказать Николаи, но огромным усилием воли сдержал себя.

— Вынужден признать, вы умеете быть убедительны. Расчетное время?

— Два-три месяца на подготовку, так что где-то на середину осени.

— Что ж. Будем ждать. Полагаю, этот разговор будет осенью и продолжен.

— Не спешите. Предлагаю обсудить некоторые детали нашего дальнейшего сотрудничества прямо сейчас. Насчет главной фигуры.

— Вы уверены, что это не преждевременно?

— Я хочу, чтобы вы донесли до императора некоторые очень важные вещи. Чтобы вы понимали, насколько серьезно мы настроены и не искали подвоха в наших словах.

— Что ж, если так, слушаю вас чрезвычайно внимательно, — Николаи вновь взялся за сигару. — Обещаю донести все с абсолютной точностью.

— Итак, мы предлагаем провести диверсионный отряд в Александровский дворец, и убить царя.

— Что?! — выдохнул полковник. — Убить царя?!

Он отвел руку с дымящей сигарой, да так и застыл. Брови его взметнулись вверх, губы кривились в усмешке.

— Ну или арестовать. В зависимости от политических обстоятельств, от договоренностей с вами, другими участниками.

— Другими?

— Ну, конечно. Русские всегда пользовались нашими разногласиями. Все внутриевропейские конфликты и склоки всегда позволяли им лавировать и выходить сухими из воды. Но опыт Восточной войны кое-чему научил всех нас — против мощи объединенной Европы русские не устоят.

— Победа в Восточной войне была не столь убедительна.

— Но она была. И русские на какое-то время были выведены из игры.

— Я понимаю вашу позицию, но вы отдаете себе отчет, что то, что вы предлагаете это авантюра? Кто обеспечит доступ в Александровский дворец?.. Контроль за связью?.. Вы понимаете какое безумное предприятие вы предлагаете?..

Лорд Мильнер добродушно улыбнулся.

— Но вы ведь знаете, мы нация морских авантюристов… Если же серьезно, все остальные вопросы мы берем на себя. Я же говорю, стоит нам объединить усилия, мы сможем многое. В ближайшем окружении царя множество наших друзей, сторонников, да и просто сочувствующих. И уже многие высокопоставленные особы дали предварительное согласие. Так что тут проблем быть не должно. Чего я жду от вас — отряд превосходно обученных людей с железной дисциплиной. Подчеркну — с железной дисциплиной! Понимаете, почему мы должны объединиться? Операции на суше не совсем наше, мы нация волков морских, а не сухопутных… Живи русский император постоянно, скажем так, в открытом море на яхте «Штандарт» мы бы справились сами. Но царь живет во дворце. Поэтому нам нужны ваши люди. Человек пятьдесят. И толковый командир.

Вспомнив о сигаре, Николаи поспешно затянулся, от волнения вдохнул дым в легкие, и закашлял.

— Черт возьми. Это все равно безумие!

— Безумие — это пытаться изменить политику страны без устранения ее монарха. Можно сколь угодно долго вести пропаганду среди народа, сколь угодно раз поднимать мятежи, но пока неугодный монарх на троне… Стоит ли напоминать о судьбе Людовика XVI и Наполеона III?

— В случае его смерти или отречения кто займет трон?

— Сложный вопрос. Предварительно его брат. Но революция — это стихия, творчество народных масс, — он улыбнулся. — Никогда не знаешь, как все повернется.

— Вторая «Парижская коммуна»?

— Зачем вторая? Первая русская… Великая русская революция! Но это уже несколько другой вопрос. Наша с вами цель — проникнуть во дворец и нейтрализовать царя.

Полковник Николаи вновь вдохнул дыма, снова закашлял. То ли от дыма, то ли от поражающих воображение перспектив слегка закружилась голова. Он отложил сигару, откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Морские волки — это хорошая мина при плохой игре. Полковник Леттов-Форбек с небольшим отрядом аскари уже три года гуляет по африканским джунглям как у себя дома. А в несколько раз превосходящая его численностью английская армия не может сделать ровным счетом ничего. Три года! Только и остается, что болтать про «морских волков»...

Главное, впрочем, в другом. Немцы нужны на случай неудачи. Одно дело диверсия врага, другое дело — союзника. Тут либо объявление войны, а войну Англия не потянет, истощены хоть и не настолько как Германия, но тоже на ладан дышат, либо такие уступки русским, что… Что может лучше и война.

Мильнер пристально смотрел на него, отчетливо понимая какой будет ответ. По-другому и быть не могло. У немцев нет выбора. Русских невозможно победить в одиночку. И как раз сейчас, когда все цивилизованные страны истощены войной до предела, они могут наконец презреть вековые споры и решиться на союз. Конечно же, временный, конечно же, сиюминутный, но именно сейчас для него самое время. Конечно же, под эгидой и во славу Британии.

— Людей мы найдем, — тихо сказал полковник, не размыкая век.

— Позволите дать совет насчет командира отряда?

Полковник кивнул. Все так же, не открывая глаз, чтобы Мильнер не заметил его горящий взгляд. Николаи ощущал возбуждение и азарт, как гончая, почуявшая добычу. Предложение лорда все еще казалось авантюрой, но, черт возьми, если все сложится удачно, черт возьми!.. Это действительно могло изменить ход войны. Без предательства в близком окружении царя об этом нельзя было и подумать, но если англичане готовы подключить свою агентуру, а у них действительно обширные возможности в самых высших кругах… Это чертовски соблазнительная авантюра!

— Полагаю, этот человек должен быть предан вам абсолютно, — говорил тем временем Мильнер. — Должен быть готов выполнить абсолютно любой приказ, должен быть готов абсолютно ко всему. Вероятно, это должен быть кадровый офицер, но он не должен быть дворянином, если вы понимаете, о чем я. Но главное, конечно, повторюсь, это абсолютнейшая преданность. Безусловная, слепая, как угодно назовите, но он не должен подвести нас ни при каких обстоятельствах. Найти такого человека, думаю вы согласитесь, нелегко. Правильный человек — это, в общем-то, полдела.

Николаи выдержал паузу.

— У меня есть такой человек, — тихо сказал он.

— Вот как? — Мильнер заинтересованно подался вперед. — Позвольте полюбопытствовать?

— Капитан-лейтенант имперского флота, сын дворянина…

Мильнер нахмурился.

— Бастард, — ответил на немой вопрос Николаи. — Отец вытащил его из такой дыры, что…

Полковник махнул рукой.

— Звучит обнадеживающе, — Мильнер заулыбался.

— Но, к сожалению, он сейчас в тюрьме. В вашей тюрьме.

Полковник открыл глаза и посмотрел на Брендстрёма. Брови того поползли на лоб.

— В нашей? Кто он? Что он сделал?

— Ничего особенного. Убил двух ваших офицеров. Ну и покалечил еще парочку.

— Я ничего не слышал об этом… — Брендстрём сдвинул брови. — Подождите, мне докладывали недавно о драке в порту, какой-то дикарь напал…

— Вряд ли он стал бы нападать, — перебил его полковник. — Думаю, начали ваши люди.

— Мне докладывали, что…

— Неважно, что вам докладывали. Его мать из племени саами, а как шведы к ним относятся я осведомлен.

Мильнер беззвучно захлопал в ладоши.

— Мне нравится ваш выбор, полковник. А вы, генерал, — повернулся он к Брендстрёму. — Прошу вас немедленно освободить этого человека.

Брезгливость на лице шведа, возникшая, едва он услышал про саами, медленно, с явным трудом разгладилась.

— Я подумаю, что можно сделать, — мрачно сказал он.

— Полагаю, мы договорились, — улыбка Мильнера сделалась еще шире.

— Договорились, — эхом отозвался Николаи. — Но прежде — «Императрица Мария».

— Начинайте готовить людей, полковник. Будьте уверены, с линкором не будет никаких проблем, — голосом Мильнера говорила сама уверенность.

Пряча радостное возбуждение, он подошел к окну, сделав вид, что разглядывает Норстрем. Бурные воды озера Меларена мощным потоком вливались в Балтийское море, разбиваясь, рассеиваясь, успокаиваясь. Постепенно успокоился и сам Мильнер. Большой вопрос еще, был бы он так же уверен и убедителен, если бы накануне им не удалось пробить у царя назначение командующим Черноморским флотом своего человека?.. Но дело сделано. Адмирал Колчак обеспечит прикрытие и до операции, и после. Все пройдет как по маслу.

Глава 6

Февраль 1917, Царицын

Станислав Сергеевич Лазоверт разглядывал Минина с любопытством натуралиста, наблюдающего экзотического зверька. Любопытство постепенно перерастало в раздражение. Минин сидел напротив, вальяжно развалившись на стуле, пальцы выбивали по столу чечетку.

Русские раздражали Станислава Сергеевича. Прежде всего вот этим своим самоуверенным, даже нагловатым видом. Грубоватой манерой поведения, неумением вести диалог, да, в общем, всем. Обменявшись паролями и выяснив, что Лазоверт хоть на ступеньку, да повыше, Минин должен был придать своему лицу уважительное, а лучше подобострастное выражение, но не тут-то было. Сергей Константинович разглядывал Станислава Сергеевича не менее пристально. Как равный равного. Это не просто раздражало, это временами приводило в бешенство. Без внимания и, конечно же, последствий такое поведение оставлять было нельзя. В особенности, когда имеешь дело с русскими.

Лазоверт обвел скучающим взглядом комнату. Круглый стол, за которым они сидели, покрытый грязноватой и прожженной во многих местах скатертью. Три венских стула, с изрядно истертым лаком. В углу напольные часы, только что пробившие полночь. Плотные шторы на окнах и дверях в спальню.

— Скромно тут у вас, — заметил он. — По-спартански.

Минин развел руками.

— Я прибыл пару дней тому, после нескольких лет отсутствия, так что не обессудьте. Только-только начал восстанавливать связи, бог даст, дойдут руки и до квартиры. Хотя, если все пойдет по плану, мы тут надолго не задержимся, не так ли? А там уже и на Соборную площадь переедем, ну, в городскую управу… Угостить вас кубинскими сигарами? «Кайзерлих-Кониглих табак-риджи» - успел закупиться до командировки. Или предпочтете сигареты «Нил»?

Лазоверт оживился.

— С канабисом?

Минин осклабился, открыл портсигар и щелкнул зажигалкой. Лазоверт глубоко затянулся, выпустил длинную струю в люстру, нависавшую над столом, благосклонно кивнул.

— В самый раз, Сергей Константинович, после поезда-то, порадовали.

Напряжение потихоньку отпускало. Лазоверт откинулся на спинку стула. Русский вроде бы начинал исправляться. Вот только взгляд его все еще оставался такой же. Острый, наглый, самодовольный. Ох, учили-учили дикарей этих… Ну ничего. Придет время сдавать экзамен. Уже скоро.

— Итак, Сергей Константинович. Перейдем к делу. Я не хочу задерживаться в этой дыре дольше чем до завтрашнего… или уже сегодняшнего утра. Буду максимально краток.

— Не такая уже тут дыра, — возразил Минин, — сто десять тысяч уже. Довольно крупный для уездного...

— Я очень просил бы вас — не перебивать.

Минин закивал.

— Хорошо-хорошо, внимательно слушаю.

— У меня три вопроса. Первый — доложите кратко о ситуации в городе. Второй вопрос — деньги. Купца привезли?

Минин кивнул в сторону спальни.

— Там. Мои люди привезли его перед вашим приездом. Я и переговорить не успел толком.

— Это хорошо. Я заберу наличные, и передам вам пароли. А там — сами уже смотрите, сколько и когда.

Минин вскинул брови.

— Вы передадите мне?.. Но ведь…

— Да-да, я вас не курирую. Но, как вы слышали несколько минут назад, у меня есть доступ по вашей группе, в полном объеме. Мы накануне важных событий, поэтому наше с вами руководство согласовало все действия, так что ближайшее время мы работаем в плотной связке. Наконец, третий вопрос. Ради которого, собственно, я здесь и остановился.

Лазоверт стряхнул пепел в услужливо подставленную Мининым пепельницу. Чертов русский, вроде бы и старается понравиться, но этот дерзкий взгляд…

— С третьего и начнем. Нужно устранить одного человека. Он остановился здесь. Отель «Люкс». Сколько у вас людей?

— Двое. Пока двое. Я же говорю, я прибыл недавно, не успел еще…

Поморщившись, Лазоверт жестом остановил его, поманил пальцем. Когда тот придвинулся, Лазоверт тихо, тщательно выговаривая каждое слово, произнес:

— Еще раз скажете, что только что прибыли — я пристрелю вас прямо здесь.

Минин отшатнулся как от удара. Лазоверт же откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом. Только так и нужно с ними поступать, сказал он себе, только так. Бить, бить и бить. Другого языка русское дурачье не понимает.

— Двоих, думаю, хватит, — добавил он уже другим тоном, почти добродушно.

Минин отвернулся, пряча сверкнувшую в глазах злость. В иностранце он безошибочно определил француза. Пожив несколько лет в Европе, это было несложно. Сложнее было другое — сдержаться. Французу очень хотелось разбить морду.

— Вообще-то я не совсем по этой части… — начал было Минин, но Станислав Сергеевич посмотрел на него таким взглядом, что Сергей Константинович поперхнулся дымом и закашлял.

— Человеку около пятидесяти лет. Офицер в отставке. Паспорт на имя Келлера Владимира Федоровича. Будьте осторожны. Он может быть опасен. Но возраст есть возраст. Вряд ли будут проблемы. Просто действуйте аккуратно.

Лазоверт лукавил. По-хорошему, ему следовало бы самому принять участие, но… Ему очень не нравилась информация, полученная об объекте. Во-первых, сведений о Келлере было, как местные говорят, кот наплакал. Во-вторых, то, что было известно либо не внушало доверия, либо… Либо должно было внушать тревогу.

Было известно, что Келлер носит погоны полковника жандармерии. Что выполняет исключительно личные поручения Николая II. Был замечен во многих местах, где проводили операции, но с легкостью уходил из-под наблюдений и преследований. В общем, Келлер был чертовски изворотлив, а главное — дьявольски удачлив. А удача была еще одной причиной, из-за которой Лазоверт недолюбливал… да что уж там, терпеть не мог русских.

Но, конечно, ничего этого говорить Минину не стоило. Пусть русские померяются удачей меж собой. А он посмотрит.

— Все будет сделано, — кивнул Минин.

Лицо его, впрочем, энтузиазма не выражало. Можно было даже сказать, что он выглядел недовольным. Лазоверт медленно затушил сигарету, чуть улыбнулся. Было приятно, что с лица русского наконец сползло самодовольное выражение. Вот сейчас все правильно. Сейчас все шло так, как и должно было идти. Как и было задумано господом богом. Цивилизованный европеец… Хотя нет, к чему такие обобщения? Даже англичане и германцы вряд ли заслуживают такое определение, во всяком случае в полной мере. Вещи надо называть своими именами. Француз командует, а русский работает пушечным мясом. Идеальная схема.

— Доложите, что тут у вас происходит?

— Я уже говорил — я только… В общем, я начал восстанавливать контакты. Но в целом все готовы. Французский завод, конечно, в первую очередь, завод Нобеля, «Гардиен-Валлос», железнодорожники, грузчики пристани, почтово-телеграфные служащие, типографии, завод Виккерса, точнее, мастерские, завод еще не работает, в общем, везде есть группы преданных нам товарищей. В основном, конечно, люди древлего благочестия, это костяк, из них формируем боевые дружины. Нужны только деньги и оружие.

— Сколько людей будет готово?

— Думаю, человек сто.

Минин соврал, не моргнув и глазом. Вернувшись в Царицын, он не обнаружил практически никого из старых знакомцев. Но он давно понял, что в революционной деятельности главное — красиво подать. И соответственно — красиво продать. Будет или нет революция это еще большой вопрос, а деньги нужны всегда.

— Нужно больше оружия и больше денег, — повторил он. — И можно будет собрать еще человек сто.

— Неплохо, — кивнул Лазоверт. — Что по гарнизону?

— По гарнизону работаю лично я, думаю, неплохо, — Минин самодовольно усмехнулся, — но одного меня мало, времени не хватает, еще бы пару толковых людей с подвешенным языком.

— В гарнизон скоро прибудет группа студентов, там есть один толковый человечек, поможет. Задачи, план действий до вас уже довели?

— План есть, вчера собирались с активом, обсуждали, — продолжал вдохновенно врать Минин. — Главная проблема, повторю — деньги.

— Ну, с деньгами сейчас начнем решать, давайте сюда вашего купца.

Минин толкнул дверь в спальню, махнул рукой. В гостиную, гулко топая подкованными сапогами вошли двое высоких крепких парней в бушлатах. Между ними семенил низенький кряжистый мужчина, в костюме с бабочкой, с ухоженными бородой и усами, на руках трепетала аккуратно сложенная кротовая шуба. Шел он с гордо поднятой головой, но его выдавал взгляд. Взгляд затравленного волка.

Причины тревожиться у Александра Акинфьевича Коняхина были, причем самые серьезные. Отец Александра, Акинфий Прокофьевич частенько рассказывал о том, как тянул лямки бурлака в юности, как странствовал офеней — коробейником, а потом удачно женился на купеческой дочери, получив приданым неплохое состояние. Жена, впрочем, вскоре умерла, после чего он женился уже на будущей матери Александра.

И только перед самой смертью, подозвав сына, Акинфий Прокофьевич рассказал совсем другое. О том, что бурлаком никогда не работал, ходил офеней с иконами и книгами. Работал со старшим братом по «адописным» иконам. Старший продавал с загрунтованными чертями, младший же приходил по его следам, обнаруживал «проклятые», и продавал уже без чертей. Но так работали, конечно, только с «никонианами». Со своими же, древлеправославными, торговали без обмана.

В семидесятых же годах, когда государство стало выдавать промысловые свидетельства, которые неблагонадежным офеням получить было невозможно, пришлось менять профиль. Глава древлеправославной общины в Хвалынском уезде рекомендовал молодого бойкого Акинфия одному знакомому купцу-«никонианину», у которого засиделась в девках дочь, и вскоре сыграли свадебку.

Дальнейшее Акинфий Прокофьевич даже на смертном одре излагал сбивчиво и невнятно. Александр отчетливо понял одно. Первая жена отца умерла не своей смертью, а кто помог, осталось неясно. То ли старший брат, то ли еще кто-то из общины подсобил, то ли сам постарался. Отец темнил. Так или иначе, будучи уже состоятельным человеком Акинфий покинул Хвалынский уезд и осел в Царицынском. Где снова женился и развернулся уже вовсю. Доля в пароходстве, два торговых дома в Царицыне, пристань, конюшни, маслобойный заводик, паровая мельница, магазины по всему уезду. В общем, не бедствовал.

Главное же, что сказал отец, было о другом. Сказал, ежели будут приходить люди и называть тайные слова — заставил Александра выучить все пароли и отзывы — всегда отдай то, что просят, никогда не отказывай.

Не то, чтобы отец сильно удивил Александра. Еще во времена революции девятьсот пятого у отца частенько гостили всяко-разные люди, встреть которых на улице не преминешь перейти на другую сторону. Но в доме, с членами семьи Коняхиных вели себя крайне уважительно, чуть ли не кланялись. Понятно почему. Тут вам и тайные встречи, схроны с марксистской литературой и оружием.

Отец умер накануне войны, в 1914 году. Несколько лет к Александру Акинфьевичу никто не приходил. Вначале он ждал с тревогой, потом подуспокоился, и даже стал забывать. И вот надо же так случиться. Именно сегодня, когда у Александра Акинфьевича намечалась выгоднейшая сделка! Крупнейший в России судовладелец, купец 1 гильдии, коммерции советник, нижегородский голова и бессменный председатель совета Всероссийских съездов старообрядцев Дмитрий Васильевич Сироткин согласился наконец продать часть своей доли в пароходном обществе «По Волге», и тут такое!..

— Александр Акинфиевич, вы шубу-то положите, что мы, украдем ее что ли? — усмехнулся Минин. — Позвольте представить, Станислав Сергеевич, купец 1 гильдии Коняхин Александр Акинфьевич к вашим услугам.

Сообразив, что его вывели к главному начальнику, купец уважительно поклонился, и тотчас же пожаловался:

— Станислав Сергеевич, велите вашим архаровцам… — он запнулся, — вашим людям вести себя прилично. Моя семья всегда жертвовала деньги, помогали с литературой, я ведь и сам разделяю ваши убеждения, читаю Маркса. Так что же это тогда, разве можно вот так порядочных людей среди ночи хватать и везти незнамо куда!

Он зыркнул глазами в сторону конвоиров, сплюнул и перекрестился двумя пальцами.

— Не гоже так со мной поступать, не гоже, — заявил он.

— Савва, Митька, — нахмурился Минин, — вы что, били его что ли?

Под его строгим взглядом братья Хохловы, Савва и Митька, смущенно переглянулись. Еще несколько месяцев назад братья работали в мастерских завода Виккерса. Работали до тех пор, пока старший брат Савва, отличавшийся горячим нравом, не избил мастера, а тот взял да и умер. Братья залегли на дно, собираясь покинуть уезд, но попались на глаза местному «ивану», и тот уже нашел им применение. Несколько ограблений, двое убитых полицейских, в общем, ребятки показали себя с хорошей стороны.

Минин же, начавший по прибытии в город восстанавливать контакты, первым делом встретился с «иваном» и попросил пару людей в помощь. Парни были решительны, в меру отважны, ненавидели полицейских и вообще власть лютой ненавистью, как и положено людям древлего благочестия.

Умом, правда, ребята не отличались. Вот и сейчас братья щеголяли в отполированных до блеска «керзовых» сапогах, купленных у каких-то ушлых торгашей по цене сапог из кожи «нильских аллигаторов». О том, что это сапоги из опытной партии Михаила Поморцева, изобретенные в качестве дешевой замены кожаных сапог, братья, конечно, не знали. Разочаровывать ребят Минин не стал. Революции, как он любил частенько повторять, нужны не умные, а усердные. То, что ребята путали Маркса с Марсом было не важно, куда важнее было то, что они умели орудовать револьверами и кулаками.

— Да не, Сергей Константинович, — отозвался Савва, — не было такого. Так, пуганули слегка.

Сергей Константинович вздохнул, махнул рукой в сторону спальни.

— Ладно, мальчики, посидите там пока.

Грохоча сапогами, «мальчики» покинули гостиную, провожаемые отеческим взглядом Минина. Ребятки, собственно, и составляли всю его «сотню», о которой он докладывал французу. Но это еще по-божески. Некоторые его «коллеги» умудрялись получать деньги и оружие на сотни «дружинников», не имея под рукой вообще никого. Так что Сергей Константинович действовал, можно сказать, как честный человек.

— Теперь вы, Александр Акинфиевич, — продолжил Минин, — бога ради, не грешите на моих людей. Я велел доставить вас со всей почтительностью. Но что делать, если у них с почтительностью не очень? Молодые ребятки-то, горячие. Но, вообще говоря, полноте вам беспокоиться, если вы разделяете наши убеждения, вам нечего бояться.

— Я и не боюсь, — купец вскинул подбородок. — Я просто прошу, нет, требую уважительного к себе отношения!

— Как скажете, Александр Акинфиевич, будете сигареты? Хорошие, австрийские. Вы ведь из белокриницких будете, должны оценить.

Минин с легкой насмешкой подвинул по столу портсигар в сторону купца, уверенный что тот откажется. Так и случилось. Купец брезгливо глянул на портсигар, даже руки отодвинул, помотал головой.

— Понимаю-понимаю, — кивнул Минин. — Вот откуда поговорка-то произошла про дружбу и табачок.

— Дружба, говорите, — нахмурился Коняхин. — Не было таковой между нашей верой и вашей. Никогда не было, и не будет.

— Так ведь я атеист, Александр Акинфиевич.

— Может и так. Но слышал я, что вы Камышинское духовное училище закончили, в Саратовской духовной семинарии учились…

— Это все заслуга отца, — отмахнулся Минин, — потом я уже и сам за ум взялся. Но должен признать, разведка ваша неплохо работает.

Александр Акинфиевич кивнул, явно польщенный, затем обратил взор на Лазоверта.

— Будьте так добры, господа, объясните, что происходит здесь? Я уважаемый в обществе человек…

— Миллион рублей, — перебил его Минин, — это по самой скромной оценке. Конечно, уважаемый. Именно поэтому вы здесь, Александр Акинфиевич. Нам тут какая-то дешевка не надобна. Нам миллионщик как раз и нужен.

Лазоверт, до того внимательно изучавший купца, кашлянул, и Минин вскинул руки.

— Все-все, я молчу, Станислав Сергеевич. Ваш выход.

Лазоверт испытал жгучий приступ пристрелить Минина, но кое-как взял себя в руки. Успеется еще.

— Александр Акинфиевич, — тихо сказал Лазоверт. — Что может быть прочнее камня?

Коняхин побледнел.

— Воля человека, — прошептал он.

— Почему же так слаб человек?

— Плоть слаба, но воля тверже стали.

— Что мешает человеку обрести волю?

— Ложь в сердце...

С каждым паролем купец мрачнел все сильнее и сильнее. После третьего, он побледнел и, если бы Минин вовремя не подставил ему стул, он рухнул бы на пол в полном изнеможении. На стуле Коняхин обмяк, растекся, как будто ему переломали и вынули все кости.

— Господи, помилуй мя грешного, — прошептал он, слепо глядя куда-то в пространство.

Минин усмехнулся, похлопал купца по плечу.

— Эк, тебя, брат, перекосило-то…

— Дайте ему сигарету, — посоветовал Лазоверт.

Минин раскурил одну и с некоторым трудом впихнул в рот Коняхину.

— Ну, дружище, вдохни-ка пару раз, давай, смелей, не отрава поди.

Купец наконец вдохнул дыма, закашлял, в глазах медленно зажглось осмысленное выражение. Осознав, что курит сигарету «никонианина» в ужасе выплюнул ее, перекрестился.

— Пощадите, люди добрые, — мертвым голосом попросил он. — Не пускайте по миру, Христа ради.

— В таких случаях всегда теряюсь, — со вздохом заметил Минин.

Он успел перехватить сигарету, затянулся и выдохнул Коняхину в лицо колечко дыма. Тот вновь закашлялся, вынул платок, промокнул повлажневшие глаза.

— Ты пойми, когда взрослый человек в детство на глазах впадает, — доверительно сказал ему Минин, — это такое мерзкое зрелище.

— Не меня, деток пощадите, — вновь взмолился купец.

Минин придвинулся к нему и очень тихо спросил:

— Акинфыч, ты ведь деньги брал?

— Не я, не я, отец мой! — взвизгнул купец.

— Какая разница, Александр Акинфиевич? — вступил в разговор Лазоверт, — отец ваш поднялся на заемных деньгах. Да что там отец, вся ваша община сидит на наших деньгах. Вся ваша братия вышла в люди за чужой счет. Катались как сыры в масле. Так ведь пора и долги отдавать.

Последние слова Лазоверт прошептал, и шепот его походил на шипение змеи перед броском. Купец задрожал, пискнул что-то совсем уж невнятное. Минин хлопнул ладонью по столу и рявкнул:

— Деньги, дурак, на стол! Быстро! Все — какие есть!

Купец содрогнулся всем телом, полез дрожащими руками за пазуху. Развернув портмоне, зашуршал деньгами, но Минин вырвал из рук весь.

— Коняхин, дурень, не понял еще? У тебя не было и нет никаких денег! Это наши деньги. Заруби это на своем древлеправославном носу. Завтра начнешь выводить средства. Приеду — отдашь сто тысяч сразу. Остальные будешь отдавать потом. Будешь паинькой — что-то да и оставлю, — он улыбнулся почти ласково. — Мы ж не дураки — корову дойную резать. Ты еще послужишь нам. То есть - делу революции! Верой и правдой. Так что ступай себе, работай, дружище. Во имя революции. Парни!

На пороге спальни выросли бравые ребята, их обращенные к купцу взгляды сверкали недобрым светом.

— Проводите вашего товарища, но чтоб со всем уважением…

— Какой этот нам товарищ?! — Савва нахмурился.

Он хотел было сплюнуть, но, налетев на взгляд Минина, кое-как удержался.

— Он нам не товарищ, — пробурчал он, ковыряя неприязненным взглядом Коняхина. — Он же из еретиков этих, беглопоповцев…

— Еретики тут вы! — взвился Коняхин, еще мгновением раньше казавшийся Минину совершенно разбитым и раздавленным. — Иудино семя!

Савва угрожающе подался вперед, следом шагнул Митька, купец тут же вскочил, сжимая кулаки. Это выглядело комично — мизерного роста купец собирался драться с двумя рослыми парнями, при других обстоятельствах Минин не упустил бы случая посмотреть, чем закончится дело, но не сейчас. Не в присутствии французика.

— А ну всем стоять! — рявкнул Минин, вставая между готовыми сцепиться сектантами. — Вы что это тут удумали устроить?! Ночь Варфоломеевскую?!

— А чего он обзывается? — обиженным голосом отозвался Савва.

Братья отступили, хмуря брови. Купец, вновь обмякнув, рухнул на стул, устало обмахнулся платком.

— Вот и хорошо. Послушайте меня, ребята. Савва, Митя. Александр Акинфиевич — наш товарищ. Товарищ по нашему общему делу — делу революции. Вот о чем я говорил. Мы все делаем общее дело. Мы делаем революцию! А для революции имеет значение каждый из нас. Каждый из нас на своем месте. Так что, ребята, берите нашего отважного Александра Акинфиевича под белы рученьки, и ступайте себе, — он погрозил им пальцем. — И смотрите у меня, чтоб со всем уважением!

— Да что уж там, нешто мы не понимаем, — ответил Савва. — Что мы, деревенские какие что ли, мы люди-то культурные.

Он подхватил купеческую шубу, набросил на плечи купца, а затем легонько подтолкнул Коняхина к выходу. От его «легонько» купец чуть не споткнулся, кое-как устоял на ногах и, вжав голову в плечи, двинулся в прихожую. Он уже открывал дверь, когда Минин окликнул его. Вздрогнув, Коняхин обернулся.

— Постой-ка, Александр Акинфиевич, — на губах Минина играла усмешка. — Забыл совсем. Ты говорил, вроде, Маркса читаешь?

— Читаю, — мертвым голосом ответил купец.

— Это правильно. Вот и продолжай читать. Сгодится. Я как приеду — проверю!

Купец низко поклонился и исчез за дверью. Минин рассмеялся, и сокрушенно покачал головой.

— Жаден русский человек, ох, жаден, — вздохнул он. — Прав был наш Лев Николаевич, ох, прав.

Лазоверт тем временем подобрал бумажник со стола, бегло пересчитал купюры и, кивнув каким-то своим мыслям, спрятал в кармане костюма.

— Сергей Константинович, я не слишком силен в религиозных разногласиях местных…

Он замолчал, неопределенно шевельнув пальцами, но Минин без труда понял — «аборигенов» хотел сказать Лазоверт.

— Так вот, скажите пожалуйста, насколько все серьезно между этими вашими поповцами и безпоповцами?

Минин хмыкнул.

— Ну, насколько может быть серьезно, если речь идет о власти? Власть есть власть, никто не хочет делиться пусть даже малым кусочком. Поповцы для безпоповцев хуже «никониан», ибо предатели. Горло перережут — недорого возьмут.

— В таком случае, не кажется ли вам, что вы напрасно сталкиваете их лбами?.. — ледяным тоном поинтересовался Лазоверт. — Позвольте сигаретку.

На скулах Минина заиграли желваки. Он протянул портсигар Лазоверту, закурил сам, зачем-то стал отгонять рукой дым перед собой. Что-то изменилось между ними. Несколькими минутами раньше они вроде бы вместе наседали на Коняхина, а тут как стена выросла невидимая.

Лазоверт, искоса поглядывая на собеседника, разминал пальцами сигарету. После ухода Коняхина этот русский едва не искрился от самодовольства. Да, надо признать, он был довольно неплох, приводя в чувство купчишку и своих подручных, но… Самое время привести в чувство его самого.

— Ничего с ними не будет, — хмуро отозвался Минин. — Народ спокойный, северный, полаются-полаются, да разойдутся.

— Завидую вашей самоуверенности. А мне вот кажется, что вы недооцениваете господина Коняхина. В конце концов, ему стоит отдать должное — кредит кредитом, но его отец и он преумножили деньги своим трудом. И он знает цену этим деньгам.

Лазоверт сделал длинную паузу, а затем, когда Минин уже собрался отвечать, неожиданно, неприятным голосом продолжил:

— В отличие от вас, господин Минин.

— Что?!

Минин изменился в лице. Что задумал чертов француз? Решил его унизить, оскорбить, выбесить?! Но зачем?

— Что вы сказали, Станислав Сергеевич? — севшим голосом спросил Минин. — Я не расслышал.

— Не валяйте дурака. Все вы расслышали, Сергей Константинович, - ответил Лазоверт. — Вы ведь деньги берете у нас, либо у этих несчастных. Как вы изволили выразиться, дойных коров. Так вот он, купец этот, знает цену деньгам, а вот вы — нет. Да, он слегка заигрался, но такие как он зарабатывают деньги. На дело революции. И к ним следует относится с уважением. А вы устроили тут цирк, и едва не допустили поножовщину.

Минин сцепил зубы. Лазоверт, очевидно, издевался над ним. С какой-то одному ему неведомой целью, к примеру, для развлечения. Ну что ж, пускай, пускай себе покуражится, гаденыш, пока может. Обидно, наверное, «лягушатникам» жить после тысяча восемьсот двенадцатого года.

— Вы хотите оскорбить меня? — тихо спросил он. — Думаете, ваша ступень, ваш чертов градус дает вам право оскорблять меня? Здесь, на моей земле?

Лазоверт рассмеялся. Закинул ногу на ногу, перестал наконец мять сигарету и закурил. Было невыразимо приятно злить русского, особенно приятно после того, как тот сам только что вдоволь покуражился над своим соотечественником. Контрастный душ бывает весьма полезен для таких нагловатых выскочек.

— На какой это, на вашей? — вкрадчиво спросил он. — Вы, собственно, кто? И где ваша земля? В Австро-Венгрии? В Германии?

— Что вы несете? Вы сами-то?.. Вы — господин никто! Обычный шпион!

— Может и так. Но я — гражданин и патриот своей родины. Ради нее я здесь, в вашей варварской России. Работаю с дикарями вроде вас. А вот вы… Кто вы на самом деле, гражданин Минин?

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы с вами уже не первый год в Конторе. Прекрасно знаем, как это бывает… Так кто же вернулся из Вены вместо гражданина Минина? Мистер Шульц, мистер Смит, мистер Бергстром? Вы зря волнуетесь, мне не нужен ваш ответ. Мне все равно. Я без претензий. Но вот этого вашего пафоса поменьше бы. Вы же не на митинге.

Несколько секунд Минин силился убить Лазоверта взглядом.

— Никогда не любил французов, — наконец выдохнул он.

— Хм, так вы немец, понимаю, старые счеты, — усмехнулся француз. — Но вот вопрос, а с чего вы взяли что я француз?

— Насмотрелся уж я на вашего брата, еще в Венском университете.

— Это понятно. По каким признакам определили? Так, чисто профессиональное… Можете даже не отвечать, если я вам настолько неприятен.

— Ну почему же, — Минин зло улыбнулся, — из чисто профессиональных соображений... Видите ли, господин француз. Вы умеете быть весьма любезными, приятными и милыми собеседниками. В отличие от дуболомов — немцев, или обиженных на мир британцев. Вот только есть у вас такая манера — смотреть на всех свысока. Вы, конечно, стараетесь прятать, но…

Он притушил сигарету.

— Я это вижу. Как по мне, я предпочел бы иметь дела с немцами или англичанами.

— Вы умный человек, Минин. Даром что русский. Не стали бросаться на меня с кулаками. И даже пытаетесь раскусить меня. Похвально. Вы, «гражданин Минин», явно склонны к рефлексии. А рефлексия, как говорил Тейяр де Шарден, это единственное, что отличает человека от зверя. Так что подумайте над тем, что я сейчас скажу. Хорошенько подумайте. Так вот. Уясните одну важную вещь. Про которую этот несчастный купец как раз и забыл. Уясните себе наконец свое место. Как у вас говорят, свой шесток? Помните свой шесток, Минин. Иначе может сложиться так, что вы окажетесь на месте этого купца. Станете о себе много думать. Возомните о себе. Станете думать, что можете играть со мной, — Лазоверт говорил на грани слышимости. — Но вы не игрок, Минин. Запомните это. Вы, я имею в виду и лично вас, и вас как русского, если вы русский, конечно. Вы не игрок, вы карта.

Глава 7

Февраль 1917, Царицын

Улица Гоголя вполне могла называться «Гостиничной». Пользуясь близостью к вокзалу, местные купцы как будто поставили себе целью уставить гостиницами каждый квадратный аршин - «Москва», «Национальные номера», «Номера Никонова», ну и, конечно, самый новомодный, модерновый «Люкс». Яркие-синие движущиеся буквы названия на электрической вывеске были заметны с любой точки улицы.

Встав за углом заводской стены, Келлер закурил и осмотрел улицу. Мостовая постепенно покрывалась снегом, вот-вот должны были появиться дворники, но — на встречу с февральским морозом они не слишком-то спешили.

Возможно, ему следовало бы идти сразу на вокзал, но… Если за ним пришли, будет лучше если он сам выберет время для боя. Да и проверить не подвело ли чутье тоже не помешает. Мало ли что, возраст дает знать.

Из тьмы слева, подсвеченная уличными фонарями проступала громада Александра-Невского собора. Келлер перекрестился и направился к гостинице. Он ненавидел широкие улицы. Ни тогда, когда они забиты гуляющей публикой и пролетками, ни вот сейчас, в эти минуты, когда даже самый криворукий в мире стрелок не мог промахнуться. Конечно, ночь, снег, ледяной холод, но мало ли…

С Александровской площади донесся трамвайный звон, из-за поворота выкатился трамвай. Полковник вспомнил Юлию Дмитриевну - «первый уездный трамвай в России!» — хвасталась она вечером, и тут же одернул себя. Все! Про Юлию Дмитриевну пора забыть. Ты больше не увидишь и не услышишь ни про нее, ни про этот славный уездный город. Гостиница, вокзал, Петроград. Все остальное необходимо вычеркнуть из памяти. Чем быстрее, тем лучше.

У входа он оглянулся — поблизости никого, конечно, дураков нет торчать тут на морозе. Келлер застыл на пороге, не спеша отряхивая снег, и внимательно осмотрел холл. Электрические люстры горели приглушенным светом, создавая по углам причудливые тени, в одной из них похрапывал бородатый швейцар. Из-за стойки выглянул всклоченный портье, бросил на гостя испуганный взгляд.

— Кто-нибудь спрашивал меня?

— Нет-с! — портье замотал головой. — Никто не спрашивал! Вот ваш ключ.

В голосе сквозил страх, взгляд бегал по стойке, рука как бы сама собой легла рядом с телефонным аппаратом. Келлер облокотился на стойку, с усмешкой кивнул в сторону телефона.

— Вы звоните, звоните, я никуда не спешу. Сорок седьмой номер у меня.

Портье шарахнулся от него как от огня.

— О чем это вы? — прошептал он. — Я никуда не собирался звонить.

Келлер постучал пальцем по телефону. Как и отель, телефон был с иголочки, новая модель «Эриксон» с кастетным набором.

— Как вам эти новые телефоны? Хороши, не так ли? — спросил он.

Портье облизнул губы, бросил на него затравленный взгляд.

— Именно так-с, — выдавил он. — Очень удобно.

— С другой стороны, с барышнями больше не поболтаешь, согласитесь, уже минус.

— Я не понимаю. Что вы от меня хотите? — пролепетал портье, — У нас свой автоматический коммутатор, что вы такое говорите… Барышни зачем-то… Я никуда не собирался звонить!

— Я так и подумал, - Келлер кивнул. — Что ж, благодарю, любезнейший. Я уже ушел, так что звоните, звоните.

Келлер забрал ключ, шагнул было к лифту, но по пути передумал и направился к лестнице. Хотя ждать его должны были, по всей видимости, в номере, все-таки выходить из лифта посреди этажа было довольно рискованно. Почти поднявшись на второй этаж, услышал легкое пощелкивание набираемого номера.

Поднявшись на четвертый этаж, полковник расстегнул пальто и вытащил револьвер. Ковровая дорожка плотно гасила шаги, в звенящей тишине можно было услышать как где-то в подполе скребется мышь. Номера по пять рублей, подумалось ему, а мышей извести не могут.

Электрическое лампы заливали коридор тускловатым, иногда моргающим светом, но и этого было достаточно чтобы выбить десятку с двадцати шагов. Сейчас, впрочем, нападут едва ли, стрелять сподручней из темноты номера на свет. А значит шансы надо бы подравнять. В конце концов, возраст уже не тот. Колено похрустывает, левый глаз полнится мутью, да и правый шалит. В общем, прыти-то поубавилось.

Неслышно ступая, Келлер добрался до лифта, щелкнул выключателем. Темнота хлынула в коридор, бережно окутала со всех сторон. Полковник осклабился. Вот так будет поинтереснее. Благо, стреляет он, не полагаясь на глаза. На инстинкты, на звук, на движение.

Возле двери с цифрами «сорок семь» он прислонился к стене, поднял револьвер и расстегнул воротник. Сердце рвалось в бой, отдаваясь жаркими толчками в горло, раздувались ноздри. Первобытная, звериная радость поднималась изнутри, заполняя каждую клеточку. Все-таки Николай Александрович не прав, мелькнула мысль. Это хороший способ решать проблемы. Очень хороший…

Он глубоко вздохнул и задержал дыхание. Пальцы нащупали холодную как лед ручку двери, чуть скрипнули петли. Тотчас же напротив отворился номер и в голову Келлеру уставилось дуло пистолета.

Полковник выстрелил первый. Сзади шелохнулся воздух, Келлер отшатнулся и выстрелил на звук. Оба тела упали почти одновременно, не издав ни крика, ни стона.

Келлер медленно выдохнул, несколько секунд вслушивался, ловя каждый шорох, но отель как будто вымер. Вытащив из барабана патрон, Келлер швырнул его в номер, шагнул внутрь. «Шайзе!» — сдавленно прошипели в темноте, смутная тень скользнула к окну, стукнули ставни, дохнуло морозным воздухом.

— Стоять! — приказал полковник. — Руки!

Тень обернулась. Свет фонарей подсветил худощавое лицо мужчины лет тридцати пяти-сорока, небольшие усы щеточкой.

— Не стреляйте! — прошептал человек.

От него явственно несло страхом. Страх был щедро разлит везде — в его голосе, его как будто окаменевшей фигуре, его глазах, едва белеющих сквозь сумрак. И этот страх не было обычным страхом человек, попавшего под прицел. Нет, тут было что-то другое. Если бы Келлер верил в мистику, он бы решил, что его несостоявшийся убийца увидел призрака.

Палец на спусковом крючке налился тяжестью, но тут будто какая-то сила сдавила руку, и Келлер ощутил как тело каменеет. Почему, безмолвно спросил он себя, и немедленно ответил — потому что.

— Вы же не будете меня убивать?

Револьвер громыхнулся на пол, человек медленно поднял руки. На ветру колыхнулись полы короткого «романовского» полушубка, взвихрилось облако снежинок.

— Я проиграл, признаю. Но убивать безоружного против чести, не правда ли?

В лицо Келлера вновь пахнуло холодом из окна.

— Не стреляйте, не надо, — в голосе появились просительные нотки. — Будьте милосердным, господин полковник.

Келлер нахмурился. Что-то знакомое послышалось в голосе человека. В голове как будто задвигались железные шестерни, полковник скривился от боли, но незнакомец понял это по-своему.

— Нет-нет, умоляю вас, не стреляйте, я все скажу!.. Ей богу, я знаю немного, но я все расскажу! Позвольте представиться, Минин Сергей Константинович, — на лице его заплясала осторожная улыбка. — Может быть, слышали?

Все происходящее о чем-то смутно напоминало. Знал ли он этого человека? Видел ли раньше? В голове опять болезненно хрустнуло, и полковник оставил попытки вспомнить. Все это сейчас не имело особого значения. Ему нужно в Петроград, все остальное неважно.

— Из эсеров? — наугад спросил Келлер.

Минин вздохнул с плохо скрываемым облегчением. Так, как будто он ожидал услышать нечто совсем другое.

Глава 8

Ноябрь 1905, Царицын

1

Подвинув табурет, Минин отмахнулся от протянутых рук и ловко взобрался на переднюю бабку токарного станка, откашлялся. Железнодорожное депо было заполнено людьми. Они толпились между паровозными ямами, забирались на токарные и фрезерные станки, на взгляд Минина — не меньше сотни.

— Товарищи! Вы знаете, недавно царь подписал манифест. Якобы о каких-то свободах. Может быть кто-то из вас думает, что это хорошо. Что это победа. Что царь испугался октябрьской стачки и пошел на уступки. Может быть кто-то думает, что это жалкая подачка. Попытка задобрить вас. Но нет! Это даже не подачка. Манифест — обман! Где эти свободы, так гордо провозглашенные в манифесте 17 октября? Мы видим, что манифест — это ложь, обман, что это ни более, ни менее как ловушка, приманка, чтобы поймать доверчивый народ! Товарищи, мы должны идти дальше! Смело же пойдем на борьбу с лживым царским самодержавием!.. Каждый час, каждый лишний день нашей стачки — это еще один гвоздь в гроб кровавой царской власти. Да, пусть это маленький гвоздь. Но с каждым днем этих маленьких гвоздей становится все больше и больше! Уже скоро, очень скоро гвоздей будет столько, что самодержавие уже никогда не сможет выбраться из этого гроба! Близится час пролетарской революции! Только вы, только пролетариат может смести с лица земли гнусные порядки царизма! Пролетариат, руководимый социал-демократией. Пролетариат и только пролетариат — вот кто завоюет вам свободу и мир. Так сплачивайтесь же вокруг пролетариата и становитесь под знамя социал-демократии! Долой царское самодержавие! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует пролетарская революция! Ура, товарищи!

Ура грянуло, но, на взгляд Минина, довольно вяло. Ближайшие к нему человек тридцать, сплоченная группа из старообрядцев, старались, конечно, как могли, но основная масса, те, что пришли по указанию начальника железнодорожной станции Николаевского, кричали без энтузиазма. Многие не кричали вообще.

Когда затихло, Минин устало, уже не отказываясь от помощи, спустился на пол. В руки сунули кружку с горячим чаем, он с удовольствием отхлебнул. Осенне-зимние митинги дело такое, сорвешь горло, застудишься, а голос — при его-то занятии — вещь немаловажная.

Толпа рассеялась на отдельные группы, собиравшиеся вокруг переносных печек-пролетарок. Прихлебывая чай, Минин задумчиво огляделся. Сто человек было мало. Слишком мало.

Рабочие не студенты. Юрьевский университет, да даже Саратовская духовная семинария, работать среди студентов было легко и приятно. Но рабочие... Рабочих в России немного, платят хорошо. Дураков нет связываться с революционерами. Сгоняли на забастовки силой. Через глав старообрядческих «кораблей» в первую очередь, ну и через начальника железнодорожной станции. С ним вышло удачно. Николай Николаевич Николаевский не только предоставил под стачком кабинет в здании вокзала, но и сам пару раз пришел на заседание. Печурки вот обеспечил, обещал помочь с горячим питанием.

Заслуги Минина тут, конечно, не было — Николаевскому прислали весточку сверху, но в отчете будет как надо. Организовал забастовку, двести человек, лучше триста, нужно больше денег. Только так. Услуги профессионального революционера должны оплачиваться щедро, в конце концов на кону его жизнь и свобода. Да и вообще, революция — вещь недешевая.

— Сергей Константинович!

У входа, отряхивая с зонта воду, стоял Николаевский. Минин едва слышно выругался. Помяни дурака, появится издалека... Помощь помощью, одно дело делаем, но как же Николаевский раздражал Минина! Рябое одутловатое лицо, купеческое брюхо, окладистая борода, манера двигаться по-стариковски — а ему было едва за пятьдесят — наваливаясь на зонт-трость всем телом, постоянное брюзжание, манера лезть с ненужными советами и поучениями, да все, буквально все раздражало в нем Минина.

Пряча недовольство, Минин медленно, прихлебывая на ходу чай, направился к начальнику станции. Все время ноет о своей подагре, ходит, едва передвигая ноги, так какого лешего он приперся сюда? В дождь?..

Минин не понимал мотивы таких людей как Николаевский. Понятно, что они за свободы, парламент и конституцию. Понятно, что половина чиновников по масонским ложам числится. Понятно, что пришел приказ — надо исполнять. Но при всем при этом — задумываются ли они о том, что будет после? Что будет именно с ними? Кому они — самосаботажники — будут нужны? При новой власти-то?

Случись в России что-то вроде Парижской коммуны, понятно, что вряд ли, но вдруг. Очевидно же, что новая власть должна избавиться от таких дураков, пусть даже некогда полезных, как можно быстрее. Предположим, что он, Минин, станет важным чиновником, ну, вдруг. Ведь первое, что ему надлежит сделать — в целях собственной же безопасности — позаботиться, чтобы этот Николаевский ушел. С почетом в отставку, в тюрьму или даже под нож, неважно, но предатель и саботажник — не нужен. По делам и елей.

Ежели хорошо подумать, при таких дураках — как не быть в России революции? Дураки и дороги. Или точнее, Минин ухмыльнулся, дураки и железные дороги.

— Сергей Константинович, — поджав губы, сказал Николаевский, — очень слабое у вас выступление, должен заметить.

Минин с улыбкой развел руками. Выступите лучше, очень хотелось сказать. Но не сказал, конечно.

— Я делаю, что могу, Николай Николаевич. Как, впрочем, и вы.

Николаевский нахмурился. Ему показалось, что Минин сказал что-то неприятное, но он так и не понял, что именно.

— Вы вот что, Сергей Константинович, соблаговолите проследить, что все было в порядке.

— Что именно, Николай Николаевич?

Николаевский неопределенно махнул рукой.

— Проследите, будьте любезны. А мне пора. Служба.

Развернув зонт, он направился в сторону вокзала, аккуратно переступая шпалы и рельсы, обходя лужи. Всем своим видом Николаевский показывал, насколько он чужд всему этому. Что его место не здесь, среди грязи и дождя, среди пыхтящих паром и грохочущих паровозов, среди перепачканных углем и мазутом железнодорожников. Минин зло сплюнул, и долго смотрел ему в спину. Вот зачем приперся? Вот зачем?! Что в голове у этого кретина?..

— Скучно жить в стране безбожной без святаго алтаря…

Минин обернулся. Стихи декламировал дежуривший у входа молодой железнодорожник, высокой, поперек себя шире, с бородой лопатой. Минин сдвинул брови, кажется, Степан Харитонов, из староверов. Привалившись к воротам, и скрестив на груди руки, Степан буравил спину уходившего Николаевского крайне неприязненным взглядом.

— Где кумиры, бог подложный, власть надменнаго царя…

— Хорошие стихи, Степа, твои? — поинтересовался Минин.

Харитонов в недоумении покосился на него.

— Куда там мне, — он вздохнул. — Первый патриарх Семенов… Товарищ Минин, вот скажите мне, смотрю я на Николаевского, не могу в толк взять. Зачем приходил?

— Как тебе сказать, Степан, — Минин усмехнулся. — Он же вроде как с нами, вроде как беспокоится за нас — за рабочих. Добрая душа, как говорится.

— А что, Сергей Константинович, когда царя-антихриста свергнем, эта добрая душа так же будет нами править?

Сергей Константинович взглянул на Степана с изрядной ноткой удивления. Простоватый с виду рабочий сумел повторить мысли самого Минина.

— Хороший вопрос, товарищ. А сам-то что думаешь?

— Думаю, мешок на голову и в прорубь, — медленно, но веско ответил Степан. — Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего… Хватит, думаю, кровопийц всяких кормить. Они нас по катакомбам гнобили, а мы что же?..

— Но ведь время катакомб закончилось, Степан, манифест царь издал в апреле, мало разве вам? — с легкой примесью издевки поинтересовался Минин.

— Что нам за дело за царя этого, антихриста? — нахмурился Степан. —Триста лет они гноили нас, веру еретическую навязывали, а мы что же, позволим им дальше хозяйничать? Не бывать тому!

— Ну хорошо, в расход так в расход, но сами-то мы разве управимся с этим хозяйством, — Минин обвел взглядом депо. — Хозяйство большое, сложное. Что будем делать без таких как он?

Степан сжал кулаки.

— Уж как-нибудь управимся. Жили наши предки без этой бесовской власти, справлялись, вот и мы проживем!

Минин одобрительно похлопал его по плечу. Парень был хорош, ничего не скажешь, именно такие революции и нужны. Дойдет до дела, эти «степаны» и зачистят Россию от Николаевского, и иже с ним. Правда, затем, Минин ухмыльнулся, придется зачистить и самих «степанов». Ибо терпеть вечных «подпольников» у себя в подбрюшье дело-то чреватое. Чай, мы-то уж царских ошибок повторять не будем…

— Побольше бы таких как ты, Степан, и будь уверен, революцию тогда никому не остановить!

Минин направился в обход депо. У каждой «пролетарки» останавливался, рассказывал анекдоты и похабные истории о царе и царице, буржуях и прочих классовых врагах пролетариата. Таких как Степан, отроду ненавидящих царскую власть, среди рабочих было очень мало. Остальных же нужно постоянно поддерживать, подбадривать, иногда пугать, но в меру, иначе нельзя, иначе разбегутся и глазом не успеешь сморгнуть.

Минин обошел почти всех, когда со стороны мастерских в депо появились четверо посторонних в одинаковых черных пальто. За их спинами на входе неловко мялись караульные, виновато отводили глаза. Впрочем, понять их было можно — все четверо держали в руках, стволами вниз, револьверы. Но даже и без оружия, лишь только взглянув в их холодные пустые глаза было достаточно, чтобы уйти с дороги.

Впереди, быстрым шагом шел высокий крепкий человек с каменным лицом. Минин вздохнул, пряча гримасу неудовольствия. Александр Григорьев, член недавно созданного Царицынского комитета РСДРП, руководитель боевой дружины, как и Николаевский, не был человеком, которого Минин рад был увидеть здесь.

Вот только в отличие от безобидного дурака Николаевского, Григорьев был не дурак, а главное — был не безобидный. Профессиональный революционер Григорьев, как и Минин, происходил родом из Дубовки, но в отличие от Минина, полагавшегося главным образом на язык и перо, Григорьев всегда полагался исключительно на пулю.

— Здоров будь, землячок, — сказал, как сплюнул Григорьев.

Минин поморщился. Он был почти на сто процентов уверен, что Григорьев такой же «земляк», как и «Григорьев». Среди революционеров фальшивые фамилии дело-то обычное, но вот этого постоянного глумления Сергей Константинович органически не переваривал.

— Здравствуйте, товарищ Григорьев, — сухо отозвался Минин.

Тот поджал губы, небрежно сунул револьвер в карман, выдавил дежурную улыбку. Впрочем, вид его от улыбки приветливей не стал. Улыбающийся волк зрелище не для слабонервных.

— Гражданин Минин, как у вас тут обстановочка?

Минин не ответил. Напуганные вооруженными людьми железнодорожники потихоньку рассеивались, образуя вокруг пустое пространство. Дело плохо, сообразил Минин, еще чуть-чуть и рабочие побегут из депо. Если бы не дождь, они, пожалуй, побежали бы уже сейчас.

— Что вы здесь делаете, товарищ Григорьев? — ледяным тоном осведомился Минин. — Зачем вы со своими головорезами пришли сюда? Да еще и с оружием! Велите немедленно его убрать! Вы что не видите, что рабочие перепуганы?!

Григорьев пожал плечами. Вынул из недр пальто железную фляжку и не спеша отвинтил крышку. Пахнуло спиртом, Минин брезгливо скривился. Григорьев же, не отрывая от Минина взгляда, сделал приличный глоток, довольно крякнул.

— То же, что и вы, Минин, — чуть севшим голосом сказал он. — Революцию. Хлебнете?

Минин фыркнул и помотал головой. Григорьев как будто поставил цель вывести его из себя!

— Насколько я помню, вы вроде собирались…

— Во-первых, Минин, мои люди не головорезы, как вы изволили выразиться, это дружинники, задача которых охранять наши с вами мирные забастовки и митинги, и вы это прекрасно знаете. Так что придержите-ка язык. А во-вторых, Минин, я обещал акцию, я ее провел. Прямо в центре города, на Александровской. Убили трех жандармов, потеряли одного…

— Тише, бога ради!

Минин нервно закрутил головой. Косясь на револьверы дружинников, рабочие расходились все дальше.

— Товарищ Григорьев, отойдемте на разговор.

Минин поискал глазами укромное место. Находись тут на ремонте паровоз, переговорить можно было бы в будке, но Сергей Константинович сам же отдал команду отогнать их подальше. С целью совершенно противоположной — чтобы просматривать все пространство депо.

Вздохнув, Минин бросил взгляд в паровозную яму, довольно глубокую, всю в цветастых разводах мазута. Похоже, ничего другого не оставалось. Он, конечно, не единожды наблюдал как железнодорожники ловко снуют вниз-вверх по ходящей ходуном деревянной лестнице, но лезть туда самому… Как он любил повторять в узком кругу после рюмки коньяка — «трудящимся трудящееся, руководящим руководящее».

Осторожно ступая по скрипящим ступеням, Сергей Константинович спустился вниз, кое-как выбрал место почище. Следом, щерясь в усмешке, скатился по лестнице Григорьев. Дороги он не выбирал, спокойно топал по маслянистым подтекам, что вызвало еще большее раздражение Минина.

— Послушайте меня, зачем вы кричите об убийствах? Вы в своем уме? — зло прошипел он. — Вы решили всех перепугать до смерти? Вы хотите, чтобы они разбежались раньше времени?!

Григорьев облил Минина презрительным взглядом. В его руках снова звякнула крышка от фляжки, он так же не спешно развинтил ее и глотнул спирта.

— Товарищ Минин, — наконец сказал он, пряча флягу, — сдается мне, что вы вообще забыли зачем мы здесь. А ведь мы с вами делаем общее дело. Вроде бы…

— Дело у нас может быть и общее, а вот задачи по всей видимости совершенно разные!

Григорьев внезапно шагнул ближе, вцепился в отворот пальто Минина, рывком толкнул его к стене. Тот зашипел, попытался вырваться, но держали его бульдожьей хваткой.

— Нас, гражданин Минин, — прорычал Григорьев ему в лицо, дыша перегаром и луком, — направили в этот вшивый городок заниматься террором. Это если вы вдруг забыли — убивать полицейских, устраивать саботаж... И ты, Минин, ничем от меня не отличаешься, ты такой как я. А вот то, что ты постоянно изображаешь из себя какого-то чистоплюя, меня бесит. Очень бесит. А когда меня что-то бесит, я прихожу в бешенство!

Минин сделал еще одну попытку вырваться, и снова безуспешно. От стенки сквозь пальто стал проступать леденящий холод. А если он его вляпал в какую-нибудь масляную грязь?!. Сергей Константинович с трудом сдерживал гнев.

— А меня бесит, что вы идиот! Что вы хотите добиться, убив пару-тройку полицейских и жандармов? Устроить революцию в этом, как вы сказали, вшивом городишке?

Его еще раз тряхнули.

— Идет война, Минин…

— Вы точно идиот! Договор с японцами уже подписан!

— Я говорил про другую войну… Проклятие! Да вы понимаете меня прекрасно! Вы издеваетесь?!

Минин поежился. Холод от каменной кладки расползался по всему телу, а туповатый «землячок» все прижимал и прижимал его к стене. Сергей Константинович кое-как справился с приступом ярости.

— Что вы себе позволяете, Григорьев? — четко выговаривая каждое слово, максимально ледяным тоном сказал Минин. — Вы забыли кто руководит царицынским комитетом? Вы забыли в чьей квартире комитет проводит заседания? Вы понимаете, кто рискует больше всех собирая комитет в двух шагах от полковника Смолина? Немедленно уберите руки!

Григорьев хмыкнул, однако руки убрал. Не преминул сделать ироническую попытку отряхнуть пальто Минина, но тот с презрением оттолкнул его. Руки Григорьева исчезли в карманах, в которых, Минин был убежден, лежало по нагану.

— Вы, товарищ Минин, сами же говорили, что специально выбрали квартиру на Пушкинской именно там, — огрызнулся Григорьев. — Рядом овраг и балка, а там до «Кавказских» трущоб можно добежать в случае чего.

— Хотите убивать полицейских, дело ваше, — продолжал Минин. — Впрочем, вы уже убили. Слава богу, вас скоро поймают, и вы наконец перестанете мешать мне заниматься делом. Забирайте своих людей и бегите, пока полицейские не добрались сюда и не разогнали рабочих. Если бы вы, прежде чем хвататься за револьверы, немного подумали, вы бы поняли, что наша стачка в тысячу раз важнее, чем ваши пострелушки!

— Позавчера, на заседании комитета, вы одобрили мою акцию, — снова огрызнулся Григорьев.

— Я одобрил охрану манифестации рабочих! От нападений черносотенцев!

Григорьев ухмыльнулся.

— И сколько мы должны были ждать этих ваших сказочных черносотенцев? Лучшая защита — известно что...

— Пока вы там устраивали бессмысленную перестрелку, мы блокировали один из крупнейших железнодорожных узлов на юге России. Вам просто надо было ждать, подбирать людей в дружину, готовить. А вот когда в Петербурге и Москве вспыхнет восстание, вот тогда…

— Избавьте меня от ваших пафосных речевок, — перебил его Григорьев. — Вся моя дружина — это те, кто пришел со мной. Собрать в этом захолустье большой отряд просто физически невозможно, и вы это знаете. Ваши рабочие трусливые животные, и вы это тоже прекрасно знаете, максимум на что они способны — разгромить винные склады.

— Вы должны были вчера встретиться с местным «иваном», он должен быть выделить вам людей, у нас были предварительные договоренности. Чем закончилась встреча?

— Ничем! Он просто не пришел. Не знаю почему, разбираться было некогда. На Александровской началась манифестация в поддержку царя, ну, пришлось вмешаться… Что же касается ваших трудящихся, разгонять их некому.

— Что вы имеете в виду?

— Бобруйский полк марширует по городу с оркестром. Так что успокойтесь. Когда еще пришлют подкрепления…

— Так вы уходите из депо?

Лицо Григорьева мгновенно затвердело, он заиграл желваками.

— Можно и так сказать.

Минин ощутил в животе неприятный холодок. Григорьев затевал очередную авантюру?..

— Что вы задумали?

— Ну, есть у меня одна идея…

— Такая же как сегодня на Александровской?!

Григорьев с презрительной усмешкой шагнул на лестницу. Минин немедленно догнал, схватил за плечо, но тот легким движением плеча сбросил руку.

— Ну, Минин, не дурите, раз уж пользы от вас нет никакой… Я-то думал, может тут найдется пара боевых ребят.

— Это простые рабочие.

Поскрипывая лестницей, Григорьев медленно выбрался из ямы, бросил сверху снисходительный взгляд.

— Так ведь и мы тоже — «рабочие», — осклабился он.

В глазах его сверкнуло что-то хищное, и Минина охватило неприятное ощущение, что он смотрит на Григорьева как будто из могилы. А тот, усмехаясь, стоит на краю ямы так, как будто собирается эту могилу закопать.

— Что вы, черт возьми, задумали, товарищ Григорьев?!

Под сапогом Минина дрогнула ступенька, то ли подгнила деревяшка, то ли предательски задрожали ноги. В конце концов Григорьева не просто так выбрали руководить боевой дружиной, он ведь убийца, ему нравится убивать. А такие люди склонны все, абсолютно все проблемы решать одним единственным способом. Что помешает ему пристрелить Минина прямо здесь, а потом свалить все на жандармов? Или доложить комитету о разоблачении и устранении предателя? Его люди подтвердят, рабочих не проблема запугать, так что ему может помешать?!

Пожалуй, что и ничего. Их ведь к этому и готовили. И Григорьева, и Минина. Отличие лишь в том, что Сергей Константинович не был простым головорезом, предпочитая решать проблемы головой, но вот Григорьев… Минин оцепенело поднимался, готовый в любую секунду получить пулю.

Григорьев же как будто забыл о нем. Он коротко переговорил со своими людьми, и один из них немедленно направился в сторону мастерских. Железнодорожников с его пути сметало как метлой.

Кое-как поднявшись, Минин наконец решился заглянуть в лицо Григорьеву. То, что он увидел ему не понравилось.

— Что вы затеяли? — тихо спросил он. — Куда вы его послали?

— Вы ведь сами, гражданин Минин, на заседании комитета рассказывали, что городские власти намедни купили пожарный автомобиль, кажется, за семь тысяч рублей. На заводе Густава Листа, я ведь правильно запомнил?

— Ну и что? К чему вы клоните?

— К тому, что хочу уехать красиво, с ветерком.

— Что? Бог ты мой, что вы задумали? Это… Это ведь просто пожарные!

— Нам не нужны пожарные, Минин. Нам нужен пожар.

2

Царицын встретил леденящим дождем. Покидать поезд желания не было ни малейшего, но не было и выбора — железнодорожники бастовали. Пассажиры недовольно ворчали, выбираясь на платформу, проводник бубнил о том, что судоходный сезон на Волге еще открыт, и что все желающие могут пройти на вокзал и приобрести билеты на пароход.

На перроне было зябко, мелкий то ли дождь, то ли снег неприятно покалывал лицо, но Келлер не спешил следовать совету проводника. Его внимание привлекло железнодорожное депо недалеко от вокзала. Трудно было сказать, за что именно зацепился его взгляд. Может за реющий над крышей кроваво-красный флаг, а может за одинокую фигурку жандарма, маячившую между вокзалом и депо.

Келлер поднял воротник пальто, перехватил поудобнее дорожный саквояж и направился к депо. Жандарм следил за ним поначалу напряженно, но постепенно его взгляд смягчился, когда же Келлер приблизился, он едва ли не готовился вытянуться в струнку. Немолодой уже, лет пятидесяти, старший унтер-офицер оценил выправку, походку и лицо незнакомца, и очевидно, записал его в «свои».

Келлер протянул жандарму портсигар, не открывая крышки. Выгравированные на крышке слова «За службу» с подписью царя как правило заменяли любые документы. Так случилось и в этот раз. Скользнув глазами по крышке, унтер тотчас приосанился, во взгляде исчезли последние сомнения. Выудив сигарету, жандарм благодарно кивнул, прикрываясь от дождя закурил.

— Благодарствую, свои-то уже выкурил все. А вам, ваше благородие, дальше лучше не идти, — сказал жандарм. — Там человек сто собралось.

Подверждая его слова, из депо донеслось раскатистое «ура».

— Слышите, митингуют.

— А вы почему один? Если эти попрут грабить винные склады, вы их не удержите.

Жандарм вздохнул.

— Всех забрали на Александровскую, там уже стреляют, не приведи господи убью кого из наших, — он перекрестился. — На всю эту публику где людей-то столько взять? Здесь бастуют, на Тихорецком бастуют, на Сарепте, связисты бастуют... Вон, когда типографские бастовали манифест октябрьский не могли отпечатать. И что нам, как разорваться? Надо впятеро больше людей…

Взгляд Келлера бесцельно блуждавший по зданию депо вдруг окаменел — над крышей взвился черный дым. Какое-то время казалось, что дождик вот-вот задавит пожар, но нет. Клубы дыма стремительно жирели, разрастались, охватывая здание со всех сторон, и вскоре к небу устремились длинные лоскуты пламени.

Перехватив взгляд Келлера, жандарм обернулся.

— Чтоб их разорвало! Подожгли, сволочи!

— Думаю, вы правы. Непонятно только, с какой целью?

— Да им разве цель нужна? По паскудности своей — убивать, грабить, жечь, что им еще?!

Забили в набат, колокольный звон тревожной волной понесся по городу. Келлер оглянулся — каланча возвышалась недалеко от вокзала, так что пожарные должны были прибыть в самое ближайшее время. Вот только депо, со складами топлива, штабелями шпал вряд ли потушат быстро, если потушат вообще.

Да и непонятно все-таки — зачем? Депо не военный завод, не склад боеприпасов, не казармы в конце концов. Зачем его поджигать? Келлер терялся в догадках. По «паскудности»?..

Из депо врассыпную бросились люди.

— Одно хорошо, — зло бросил жандарм, — разогнали бездельников.

Пронзительно звеня колоколом, из-за вокзала вынырнул пожарный автомобиль. Совсем новый, сверкающий свежей краской. Блестя мокрыми шлемами, соскочили пожарные. Послышались крики — пожарные разгоняли с пути бредущих из депо рабочих, разматывали катушки с рукавами.

— А ваши власти молодцы, — заметил Келлер. — Не поскупились на автомобиль.

— Вот только-только и купили, — отозвался жандарм. — Кругом степи, сухо, что там говорить, штука нужная. Восемь пожарных, лестница, автонасос, скорость под сорок верст… Ну, ежели по дороге хорошей, конечно.

— Сколько-сколько?

Догадка грянула как молния, Келлер похолодел. Увидев его посеревшее лицо, жандарм поперхнулся дымом. Келлер не отрывал взгляда от пожарных. Они уже подцепили заборный рукав к водоводу, и стали тащить брандспойты в депо.

Келлер уронил дорожный саквояж на мокрую землю.

— Будьте добры, покараульте.

— Я с вами, ваше благородие.

— Нет! — жестко отрезал Келлер. — Оставайтесь здесь, приедет вторая линейка не дайте подъехать ближе.

Он не успел сделать и пары шагов, как воздух заполнился треском выстрелов, и пожарные стали падать один за другим. Келлер сорвался с места, на ходу вытаскивая револьверы, но, когда он достиг автонасоса, все было кончено.

Первые четверо, добравшиеся до горящего здания, упали в обнимку с пожарными рукавами. Их расстреляли в упор. Чуть ближе к машине лежали ничком еще двое — они пытались бежать, их застрелили в спину. Шофера убили в автомобиле, где он и остался сидеть, уткнувшись лицом в руль. Несколько мгновений Келлер всматривался в молодые, еще безусые лица пожарных, ощущая, как его начинает колотить от бешенства.

В живых остался только брандмейстер. Укрывшись за кузовом автонасоса, он сидел на корточках, сняв золоченый шлем и зажмурившись. Дождь струился по его закрытым глазам, пышным седым усам, но брандмейстер как будто не замечал этого. Обратив лицо к небу, он шептал слова молитвы, беспрерывно осеняя себя крестным знамением. За шумом работающего двигателя приближения Келлера он не услышал.

Беспокоить его полковник не стал. В руках щелкнули взводы курков. Переступив упавший в грязь «шлем Кенига», пялившийся в мир безжизненными квадратными глазницами, Келлер быстрым шагом двинулся к депо, взгляд скользил окрест, выискивая малейшее движение. Эта часть здания еще не горела, но изнутри ощутимо несло жаром, через несколько минут пламя доберется и сюда.

Боевики медлили, и Келлер понимал почему. Один-единственный человек слепо шел под пули. Что это — спятивший одиночка, самоубийца или какая-то ловушка?.. Их замешательство играло на руку. Он подбирался все ближе и ближе, жар усиливался, им придется стрелять, им придется двигаться, им придется совершать ошибки…

Грохот выстрелов обрушился едва он переступил линию ворот. Но прежде Келлер увидел их всех. Один отделился от стены, открывая огонь на ходу, еще один показался из паровозной ямы, еще двое — из-за станка.

Время, стянутое пружиной, упруго развернулось, ритмично дробя каждый миг и каждый шаг. Шаг и боевик справа рухнул, схватившись за горло. Шаг и второй боевик с пулей во лбу опрокинулся обратно в яму. Еще шаг, двоих последних отбросило назад, в уже разгорающуюся лужицу мазута.

Мгновение спустя Келлера накрыло. Крутило живот, корежило легкие, все тело содрогалось как в лихорадке. И на все это накатывала дикая усталость. Он пошатнулся, прислонился к уже изрядно нагретым воротам, смахнул со лба пот. Огонь стремительно наступал, заполняя собой все пространство. Выметались языки пламени из паровозных ям, занимались огнем станки, жар был едва терпимым.

Рядом послышались хрип и бульканье, Келлер резко обернулся. Распростертый на земле боевик еще шевелился. Одной рукой он тщетно зажимал хлещущее кровью горло, второй силился дотянуться до выпавшего револьвера. Гаснущий взгляд источал невероятную, нечеловеческую ненависть.

— Ты… должен… был… сдохнуть… — просипел он.

Келлер скорее прочитал по губам, нежели услышал. Боевик должен был вот-вот испустить дух, но он все не умирал, его пальцы все еще отчаянно, но тщетно пытались схватить оружие.

Келлер взвел курок, и в этот момент заметил движение. Револьвер взметнулся, выцеливая человека, вылезшего из-за небольшого шкафа для инструментов. Без оружия, с поднятыми руками, с мокрым то ли от жары, то ли от страха лицом, он не выглядел опасным.

— Не стреляйте! — выкрикнул он. — Я не с ними! Я никого не убивал! Ни в кого не стрелял! Пощадите!

Келлер смотрел на него, тяжело дыша, пытаясь собраться с мыслями. Общая слабость и осатанелый жар буквально выжигали из мозга остатки разума.

— Ты кто? — прошептал он, немного удивляясь себе.

Раньше он никому не задавал вопросов. Лицо человека подрагивало, но, быть может, это дрожало марево от пожара?.. Человек выглядел жалко, но все же… В глазах его было что-то неприятное.

— Ты кто? Один из них?

— Нет! То есть да, но я никого не убивал! Я Минин, Сергей Константинович! Социал-демократ, да, но я пытался их остановить! Они не послушали! Не убивайте, прошу вас! Я против насилия! Я всегда выступал за мирные решения!

Келлер перевел взгляд на умирающего боевика. До оружия тот так и не смог дотянуться, и сейчас просто лежал, истекая кровью. Вздохнув, Келлер приставил револьвер к его голове и спустил курок. Месиво из мозгов и крови брызнуло на сапоги Минина, тот отшатнулся с круглыми от ужаса глазами.

Быть может этот страх в его глазах и убедил Келлера больше, чем его слова.

— Я не верю тебе, — устало сказал Келлер. — Но… Встречу еще раз, не взыщи.

Келлер развернулся и, пошатываясь, пошел прочь. Он знал, чувствовал, как взгляд Минина метался между спиной Келлера и лежавшим на земле револьвером. Но он знал, был уверен, что Минин не станет рисковать.

Жар позади становился нестерпимым.

Глава 9

Февраль 1917, Царицын

1

Минин нервно облизнулся.

— Что уж там, да, социал-демократ, но… В общем, я не по этой части, поэтому так… Все не слишком удачно вышло! Но я их предупреждал, лучше прислать кого-то получше, но мне сказали — нет времени. А я только прибыл, не успел еще осмотреться толком, а тут…

Стоило бросить попытки вспомнить, как боль сразу отпустила. Келлер с облегчением вздохнул.

— Кто поставил задачу, товарищ социал-демократ?

Минин замялся, с лица сошла улыбка.

— Я не могу вот так просто…

Его прервал далекий полицейский свисток. Оба невольно бросили взгляды в окно. Минин торопливо застегнул полушубок, машинально разгладил усы.

— Давайте уходить, господин полковник. Разве уж вы пощадили меня, давайте продолжим разговор в другом месте. Думаю, ни вам, ни мне не нужно внимание полиции, не так ли? Вы ведь планировали уехать из города? Вам ведь на вокзал надо? Давайте уйдем отсюда, и я вам помогу добраться до поезда, идет?

Он развернулся и закрыл окно.

— Предлагаю покинуть это неприятное место как все приличные люди — через черный ход.

Келлер подобрал с пола оружие — наган, точь-в-точь как у него, положил в карман. В другой карман опустил свой револьвер, но палец оставил на спусковом крючке.

— Ступай вперед, стреляю без предупреждения.

На улице по-прежнему валил снег, острый, колючий. Полицейский свисток больше не повторялся, но разбираться по их душу или нет — ни времени, ни желания не было. Поблизости тренькнул трамвай, и они, не сговариваясь, бросились на звук. Трамвай шел в противоположную от вокзала сторону, но это было даже на руку.

Поднявшись на заднюю площадку, затопали ногами, отряхивая снег. Вагон был полон, и Келлер знаком велел Минину оставаться здесь. Показался кондуктор в синем бобриковом пальто, откашлялся.

— Оплачиваем проезд, господа, — осипшим голосом сказал он. — Проезд снова подорожал, десять копеек с каждого.

— У меня нет денег, — Минин с улыбочкой развел руками.

Келлер вручил кондуктору червонец, когда же его зеленоватые от меди пальцы полезли в сумку, отрицательно качнул головой.

— Не нужно сдачи…

Пожав плечами, кондуктор ушел дальше в салон, в тепло.

— Одного только не пойму, товарищ эсдек, — поинтересовался Келлер. — Ты чей шпион, германский или австрийский?

Минин изменился в лице, фыркнул.

— Какой шпион, — выдохнул он. — Из Дубовки я… Вам, военным, одни шпионы мерещатся, а мир меняется. Вы слепец, полковник, не видите, что люди не хотят больше царя вашего.

На очередной остановке трамвай тренькнул, кондуктор громко, насколько позволяло осипшее горло, объявил:

— Александро-Невский собор! Выходим кому нужно, не спим!

Минин с неприязнью покосился в сторону собора, и Келлер понимающе усмехнулся. Все как всегда! Мало что меняется в революционной среде — или инородец, или, если русский, непременно старообрядец. Исключения попадались, но редко.

— Ты мне только абракадабру свою не плети, Минин. Царя вашего… Забыл добавить, царя - антихриста, так, кажется, у вас принято…

Минин скривился.

— У кого это у нас?

Келлер улыбнулся.

— У вас, в австрийской иерархии.

— Что у вас за фантазии? Мой отец — православный священник, протоирей Успенского собора Дубовки.

— Австрияки завербовали тебя студентом? А может ты и сам из немцев будешь?

Минин поморщился.

— Я же сказал, я человек православный, хоть и убежденный атеист...

— Православный? Лжешь, товарищ социал-демократ. Православный не пошел бы против царя. А ты пошел в революционеры. Как так вышло?

Взгляд Келлера налился свинцовой тяжестью, и Минину стало страшно. Почти как тогда, десять лет назад, в тот мрачный день в ноябре, когда он стоял, зажатый между стеной дождя, стеной пламени и этим самым человеком, целящим ему в лоб из револьвера.

Сейчас Келлер был старше, виски уже с проседью, легкая хромота, да и взгляд вроде бы казался мягче. Но вот сейчас, именно в эту минуту, когда он припер к стенке неприятным вопросом, его взгляд словно бы стал таким как прежде. Колючим и смертельно опасным! Рука его в кармане пальто как будто бы шевельнулась, взвел курок?.. Может ли он пристрелить его прямо сейчас? Просто за неудачный ответ? На глазах у пассажиров трамвая?..

Нет, сказал себе Минин, кусая губы, все не то, не те вопросы. Нужно задать другой вопрос. Правильный. Ибо выживает тот, кто задает правильные вопросы... А правильный звучит так — хочет ли он, Минин, чтобы его мозги вылетели на площадку трамвая как вылетели в тот день на его сапоги мозги того несчастного?..

— Ну же, православный, — поторопил его Келлер. — Расскажи мне. Как ты пошел против царя, против своего народа?

Минин облизнулся, сухо откашлялся.

— Мои родители… — тихо сказал он. — Отец не всегда был священником. Когда-то в молодости он был учителем физики, сошелся с народовольцами.

— Хм, вот оно что, да ты у нас потомственный революционер! С молоком матери…

— Да, именно так. Дядя по матери, Софинский Григорий Алексеевич, был весьма близок с Чернышевским, даже сидел с ним в Шлиссельбургской крепости. За меня все решили родители. Куда мне было податься после всего этого, господин полковник? В жандармы что ли?

Минин замолчал, внимательно следя за лицом Келлера.

— Все еще хотите пристрелить меня?

Келлер долго молчал, разглядывая лицо Минина.

— Нет, товарищ эсдек, — отозвался Келлер. — Уже нет. Убийца-то из тебя так себе. А человек ты, я вижу, неплохой — веселый.

В голосе полковника появилась жалость и снисходительность, словно бы он разговаривал с малолетним ребенком-несмышленышем. И этот его тон, именно тон, добродушный, даже отеческий внезапно разозлил Минина, разозлил настолько, что он просто не успел остановиться.

— Веселый-веселый, эт-точно, — закивал он, оскалив зубы. — Просто весельчак. А скоро веселье по всей стране начнется. Мало не покажется. Вот тогда и посмотрим, кто будет смеяться последним. И вряд ли вы, полковник, будете этим последним. Убийца-то из вас тоже, как вы изволили сказать — так себе. Могли же меня пристрелить — да не смогли, честь эта ваша... Вот поэтому ваша империя и сдохнет, сдохнет в муках, в соплях кровавых.

Во взгляде Келлера появилось изумление, он даже вынул руки из карманов, легонько похлопал в ладоши.

— Браво, товарищ социал-демократ, без шуток — браво! Тебе ведь надо книги писать, а не с револьвером бегать. Попробуй, Минин, книгу там или пьесу, думаю, либеральной публике понравится.

Минин ответил ему взглядом исподлобья. Пока он тут в ладошки играется, что если выпрыгнуть с трамвая? Успеет ли?.. Нет, Минин вздохнул, неправильный вопрос.

— Я еще напишу, полковник, будьте покойны, напишу, — процедил Минин. — Сначала пустим под нож царя вашего, потом всех вас, таких лощеных, правильных, с честью, совестью и прочей дребеденью. А потом напишу. Напишу так, чтобы об вас, об царя вашего, об вашу империю веками вытирали ноги! Слышите меня?

— Надо полагать, Минин, ты не только писатель, ты еще и пророк. Но откуда столько злобы? Творческим людям, мне казалось, следовало бы быть добрее и терпимее...

Минин сплюнул.

— Плохо вы знаете богему, полковник. Или подзабыли пьесу Пушкина «Моцарт и Сальери»?

Келлер рассмеялся.

— Уел, товарищ революционер, уел, надо признать. Но ведь и я прав. Выбить бы из тебя дурь, может и правда писатель получился бы. Добрый все-таки наш царь.

— Царя вашего проклянут и забудут, полковник, а мне поставят памятник! — Минин ощутил, что его несет, и что он не может остановиться. — Да, именно так. В мою честь назовут город! Может быть даже этот. А то — что за название — Царицын, люди должны слова такие забыть — «царь», «царица»… Хотя нет, не так. Надо по-другому, надо чтобы слово «царь» всегда шло рядом со словом «дурак», со словом «кровавый», еще со словом «никчемный», нет, лучше «тряпка», вот так даже лучше, а «царица» со словом «проститутка». Люди должны сплевывать от этих слов, вот так…

Ладонь Келлера шарахнула по затылку Минина, тот дернулся и плевок повис на воротнике. Эсдек сверкнул глазами, и принялся остервенело его счищать.

Рядом появилось синее пальто кондуктора.

— Господа? У вас все хорошо? Ведите себя прилично.

— Все в порядке, — успокаивающим голосом отозвался Келлер. — Приятель слюной поперхнулся. Беда у него — говорит много, смысла в словах мало. Фантазер. Но вы не беспокойтесь, мы уже выходим.

Он взял Минина под локоть.

— Не пора ли нам обратно ехать, товарищ социал - демократ?

Они пересели на трамвай в обратную сторону, и больше не разговаривали. Выбравшись на остановке перед вокзалом, Келлер огляделся. Они вышли недалеко от его гостиницы, но полиции все еще не было. Или полицейские прятались от мороза внутри, или портье все еще трясся от страха.

Минин же глядел в другую сторону. Чуть поодаль располагался галантерейный магазин Яблокова, в витрине которого, подсвеченная электрическим светом, стояла механическая кукла в облике аристократа восемнадцатого века. В напудренном парике с косой, в широкополой шляпе, светлом кафтане с кружевным жабо и манжетами, в коротких узких панталонах, в шёлковых чулках и туфлях с блестящими пряжками. Молодой франт курил настоящую, зажжённую папиросу, поднося её ко рту и выпуская дым.

Минин потыкал в куклу пальцем, рассмеялся.

— Господин полковник, видите этот автоматон?

С неподвижным лицом, с глубоким тенями под глазами, кукла открывала и закрывала рот, сверкая белыми зубами, ее голова напоминала мертвый человеческий череп. Келлер равнодушно пожал плечами.

— И что? Что тебя так развеселило, Минин?

Он вытащил портсигар, немного подумав, предложил эсдеку. Тот помялся было, но все-таки взял. Какое-то время курили молча, со стороны — ну два приятеля остановились перекурить. Так сказать, вдохновившись курящей куклой.

— Этот автоматон, в сущности, вы и есть, полковник.

Келлер вскинул брови.

— Именно так. Он такой же как вы, полковник. Вы все. Царь, аристократия, офицерье. Вы все. Такой же устаревший, мертвый, никому не нужный. Только вот и можете. Постоять на виду, покрасоваться. Чтобы на вас любовались. Щелкали языком, дескать, вот ведь диковинка. А так, чтобы для жизни, нет, не нужны. Вы давным-давно устарели. Отжили свое. Но продолжаете цепляться за жизнь, за власть…

Минин продолжал нести какую-то чушь, Келлер слушал его вполуха, испытывая смешанные чувства. Отчасти он жалел, что не пристрелил боевика еще в гостинице, ведь понятно, что надо… Что таких надо убивать, лучше всего на месте же, но — без суда и следствия? Они же не в окопах в конце-то концов! Но тогда получалось, что Минин прав, что если он не может пристрелить врага, то…

В голову словно воткнули раскаленный гвоздь, Келлер с трудом сдержал стон. Нет, явно не его стезя — думать о столь сложных вещах.

Минин же, выговорившись и успокоившись, внезапно даже для себя решил сказать кое-что еще. Причем желательно побыстрее, прежде чем здравый смысл его не остановил.

— Послушайте полковник, — медленно, хмурясь и покусывая губы, начал он. — Вы спасли мне жизнь, так или иначе. Могли грохнуть в конце концов. Так и я вам дам совет, который, может быть, спасет и вашу жизнь.

Келлер вскинул брови. Быть может, товарищ социал — демократ сошел с ума? Минин же смотрел куда-то в сторону, и буквально выталкивал из себя слова.

— Нет, я не сошел с ума. Бегите, полковник. Бегите, пока можете. Не сегодня-завтра, заполыхает здесь все.

Келлер выдохнул ему в лицо длинную струю дыма. Минин даже не дернулся. Высказав то, что вертелось у него на языке, он вдруг ощутил небывалое спокойствие.

— Не дождешься, товарищ эсдек, — холодно ответил Келлер. — В девятьсот пятом разогнали всю эту вашу шушеру, разгоним и сейчас. Развешаем по столбам, как немецких шпионов.

Минин поморщился, на языке завертелась какая-то резкость, но он был само терпение.

— Вы подумайте, полковник, — сказал он, — просто подумайте, ну не все же мозги в конце концов у вас контузией выбило, сколько потерь было у вашей братии в революцию? Насколько я помню, тыщ десять, а сколько было казнено наших товарищей — тысяча-полторы, кажется… Будь вы на фронте, чтобы вы сказали про такое соотношение потерь?

— Так я и говорю, добр наш царь. Будь моя воля…

— Вы уходите от ответа, полковник, — перебил его Минин. — Но я могу сказать это за вас, если вы боитесь этих слов. Один к десяти — это потери проигравшего. Вы проиграли, полковник. Еще тогда, десять лет назад. Вы проиграли гражданскую войну, полковник. Но, вы, похоже, не желаете смотреть правде в глаза. Воля ваша, конечно.

Он докурил, швырнул окурок в снег. На лице вновь заиграла снисходительная улыбка, и Келлер ощутил настоятельную потребность разрядить в него револьвер.

— Красиво завернул, — заметил он. — Надо было сразу… Признаю ошибку. Ступай, а то что-то палец дергается на спусковом крючке...

Минин смерил его долгим взглядом. Ему казалось, что теперь именно его взгляд был наполнен снисхождением и жалостью. Увидел ли это полковник? Да, в общем-то, плевать ему на полковника.

Поправив на голове шапку, Минин махнул рукой и быстрым шагом пошел прочь. Келлер провожал его тяжелым взглядом. Ошибку еще можно было исправить. Прямо сейчас. Пройти следом и прикончить где-нибудь в тихом дворике?..

Двенадцать лет назад Келлер в составе отряда полковника Римана принял участие в специальной военной операции по восстановлению порядка на Московско-Казанской железной дороге. Живьем было захвачено несколько десятков боевиков. Келлер предложил расстрелять их на месте, но Николай Карлович не позволил. «Они сложили оружие, — сказал он. — Мы не палачи». Затем Риман собрал местных жителей и устроил суд. Это при том, что военно-полевые суды появились только спустя полгода. Половина арестованных были оправданы.

Минин исчез за ближайшим домом, и Келлер облегченно выдохнул воздух. «Так ведь и я не палач, Николай Карлович, но… Правы ли мы?»

Он взглянул на часы — поезд не скоро, можно было и дальше посудачить с этим… Но ведь сил уже не осталось терпеть его разглагольствования.

Ей-богу, вот надо было взять грех на душу!

2

Лазоверт долго молчал, повиснув пристальным взглядом на Минине. Но тот был невозмутим — с его стажем работы он прекрасно усвоил две вещи, во-первых, опытный агент, даже допускающий ошибки много лучше новичка, пусть даже семи пядей во лбу, а во-вторых, живой агент сильно лучше десяти мертвых.

От сигарет Лазоверт отказался. Пожав плечами, Минин закурил «Нил», устало прикрыл глаза. Очень хотелось кофе. Много лет назад, проживая в блистательной Вене Минин пристрастился к сигарам и императорскому меланжу. Впрочем, сейчас он выпил бы любой меланж, да хоть бы и любой кофе, пусть даже самый дрянной. Уход Лазоверта не за горами — до отхода поезда оставался один час — так что нужно просто подождать.

Тот факт, что Келлер остался живой и невредимый Минина не очень-то расстраивал, если не сказать — не расстраивал вовсе. Ему в общем-то было все равно. А вот то, что удалось выжить ему — это была удача. После таких историй, а их в жизни Минина было более чем достаточно — такова уж специфика работы — жизнь казалась удивительно прекрасной. И Минин никогда не упускал случая напомнить себе об этом.

Чудесная сигара, великолепное кофе, что еще нужно чтобы почувствовать себя живым?.. Разве что женщина, но это попозже, вначале следовало закончить неприятный разговор. А то, что он будет неприятным Минин нисколько не сомневался. Впрочем, за много лет работы он привык ко всяким разговорам.

— Это очень плохая новость, Сергей Константинович.

Длинная струя дыма ушла в люстру. Кровь разогревалась, настроение улучшалось, жизнь налаживалась. Минин жмурился как пригревшийся на завалинке кот. Лазоверт существовал в другом, чуждом ему мире, а его голос доносился из недр Каракумской пустыни.

— Вы нас подвели, Сергей Константинович.

Хмуря брови и старательно высверливая взглядом дыру в Минине, Лазоверт думал вовсе не о проваленном задании. Он провел своего рода эксперимент. Двое русских столкнулись и оба остались в живых. Двое боевиков не в счет, это вообще расходный материал. А вот Минин и полковник Келлер… Как они умудрились выжить? Оба? Почему этим чертовым русских опять везет?

— Мы очень рассчитывали на вас.

Минин наконец приоткрыл глаза, улыбнулся. Лазоверт понимал, что это действие канабиса, но все же — в эту наглую ухмыляющуюся рожу очень хотелось ткнуть люгером и выпустить все обойму.

— Я же говорил, я по другой части, — нагло сказал Минин.

— Вопрос надо было решать быстро.

— Я сделал что мог. Два моих человека погибли. Я выжил чудом, с трудом бежал, изрядно замерз, вы же видите какие морозы…

— Меня не волнуют ваши морозы, — голос Лазоверта налился чугуном. — Вы должны были выполнить свою работу!

— Моя работа только начинается. Завтра иду на «Урал-Волга», будет собрание с рабочим активом…

— Я говорил о другом! Ну да ладно. Есть еще варианты.

Минин выпустил очередную струю дыма. У него на Клинской тоже варианты — Полина или Элиза? У каждого есть свои преимущества и недостатки, но ему определенно нужно навестить кого-то из этих дам. Элиза моложе, но слишком болтлива, Полина опытна, но… В общем, французский завод подождет. Есть более важные вещи.

— Скоро к вам прибудет… ваш коллега, с группой товарищей. Это юный, но подающий надежды молодой человек.

— Коллега?

Лазоверт наконец взял из открытого портсигара на столе сигарету, Минин мгновенно поднес зажигалку.

— Он будет работать параллельно с вами, — затянувшись, сказал Лазоверт, — в гарнизоне. Вам предстоит наладить с ним товарищеские отношения. Оказывать помощь и содействие, координировать усилия, но, конечно, с учетом наших интересов. Но прежде… Вот вам еще одно поручение. И уж пожалуйста, его-то не провалите. Иначе я буду вынужден доложить о вашей полной профессиональной непригодности.

Минин затушил окурок, кое-как слепил на лице озабоченное выражение. Это было нелегко. Мало того, что Лазоверт не был его куратором, так он еще и состоял… ну не во враждебном, пожалуй, а скорее конкурирующем «крыле» Конторы. И тот факт, что они сейчас действовали заодно, никоим образом не придавало веса его словам.

— Вашего же полковника я попытаюсь перехватить сам.

— В одиночку? — удивился Минин. — Этот человек опасен.

Лазоверт усмехнулся. Подставляться под пули удачливого полковника в его планах не было. Но и рассказывать Минину о том, что он прибыл в город не один, что два боевика ждали его в гостинице недалеко от вокзала, он не собирался. Вот только и один, и двое — явно маловато для такой неприятной цели.

Быть может, стоит попробовать подключить свежую группу? Если уж у него есть полномочия и доступ ко всем «крыльям»…

— Вот что, Сергей Константинович. Человек, о котором я говорил, прибывает через пару часов. Встретьте его и тотчас отправляйте вслед за мной, я дам вам нужные пароли.

— А как же работа по гарнизону?

— Гарнизон никуда не денется, время еще есть. А вот полковник — цель первоочередная. Я буду ждать его на одной из станций.

— А полковник? — позволил себе усмехнуться Минин. — Он тоже будет ждать группу?

Лазоверт поиграл желваками. Если уж его людям и не удастся убить Келлера, то задержать, вынудить сойти на станции он как-нибудь сможет.

— А вот это уже не ваша забота, Сергей Константинович, — холодно ответил Лазоверт. — Вы себя показали достаточно. Занимайтесь своими рабочими. Выбивайте деньги у купцов. Все остальное — не вашего ума дело.

Глава 10

Февраль 1917, Царицын, железная дорога

1

Келлер прошел в зал ожидания 1 класса, перекрестился на большую икону в углу, бегло осмотрелся. На скамье у входа расположился пожилой пехотный полковник с женой и тремя шумными детьми. Полковник скользнул взглядом по Келлеру, оценив выправку, но, не обнаружив военной формы, разочарованно отвернулся. Недалеко от него тщетно пытался подремать инженер-железнодорожник, болезненно морщась от каждого детского вскрика.

Чуть поодаль, за столиком буфета сидели у самовара двое купцов, пили чай. Оба дородные, в хорьковых долгополых шубах, с окладистыми бородами, вроде и похожие как братья, но стоило приглядеться — какое там… Один живой, улыбающийся в усы, второй мрачный, чопорный, со своей скатертью, постеленной на краю столика, очевидно, из старообрядцев.

Келлер направился к свободной скамье, невольно прислушиваясь к беседе купцов.

— Вот скажите мне, Михаил Лукич, скажите как на духу, — ехидным голосом спрашивал первый купец, с улыбкой глядя как второй дул на блюдце с горячим чаем. — Вот как так получилось, вы же всегда супротив чая ратовали, ересь да ересь, а теперь как не увижу — все на чай дуете, что же получается, веру сменили, али в грех впадаете?

Отхлебнув чая, старообрядец поставил блюдце на столик, вздохнул.

— Окститесь уже, Александр Сергеевич, ну сколько уже можно. Как не встречу, все обо одном толкуете. Не надоело?

— Ну мне интересно, раньше, бывало, ни чая, ни табака, а теперь что же? Может и папиросочку соблаговолите?

В руке его показался портсигар.

— Уймитесь, Александр Сергеевич, — устало сердился Михаил Лукич. — Принесла вас нелегкая на мою голову, дайте спокойно чаю попить.

Келлер занял самую дальнюю скамью напротив входа. Весь зал был как на ладони, да и за вестибюлем вокзала, за всеми входящими и выходящими можно было присматривать. Его взгляд перехватил Александр Сергеевич, вскинул брови, затем как-то неуверенно кивнул. Келлер слабо улыбнулся в ответ, зажмурился. Ему показалось, или у купца и правда было странноватое выражение лица. Как будто увидел привидение, испугался, а потом вроде бы и обрадовался. Еще один человек из прошлого и еще один провал в памяти?..

Проводив Келлера посерьезневшим взглядом, Александр Сергеевич провел ладонью по лицу, будто смывая пот, медленно выдохнул, и наконец вернулся к разговору с соседом. На лице вновь проступила ехидная улыбка.

— Ну уж нет, Михаил Лукич, позвольте-позвольте, — продолжил он напирать на приятеля. — Вас же от церкви вашей отлучат, как же такое возможно допустить?

Келлер вздохнул. Конечно же, никаких «показалось». Уж за тридцать-то лет службы пора бы и слово такое забыть. Забыть... Очевидно, купец узнал его. Очевидно, они когда-то виделись. Ему просто нужно вспомнить. Кто он, когда и при каких обстоятельствах они встречались?.. Голова взорвалась от боли, Келлер скрежетнул зубами, едва сдержав стон.

Открыв глаза, первое что увидел Владимир Федорович был жандармский вахмистр, стоявший в холле, перед дверью в зал ожидания. Он топал ногами, отряхивая снег, и пристально смотрел на Келлера. Проклятие! Черт его дернул сесть напротив двери, забился бы в угол…

Келлер нащупал в кармане револьвер, с усилием разжал пальцы. Нет, он не террорист, он не будет устраивать здесь побоище. Но что делать?.. До прибытия поезда оставался еще час. В расторопность провинциальной полиции Келлер не верил. Дело скорее всего в другом — уж больно неважнецки он сейчас выглядит. Бледность, небритость, болезненные гримасы на лице — на месте вахмистра Келлер и сам давно бы уже подошел проверить документы.

В голове снова полыхнули образы — горящее здание, бегущие люди, стрельба… Когда отпустило, вахмистр стоял уже в двух шагах, полковник перехватил его буравящий взгляд. Черт тебя подери, вахмистр!.. Боль раздирала голову на части, и Келлер, уже очень плохо понимая, что делает, вновь вцепился в револьвер в кармане…

Бог его знает, что могло произойти дальше, но в этот самый момент на скамью возле Келлера грузно опустился Александр Сергеевич, чьи препирательства с Михаилом Лукичом, очевидно, благополучно завершились.

— Иван Петрович! — басом рявкнул купец. — Господом богом молю, не вздумайте беспокоить моего товарища! Не видите, прихворал немного, оставьте его в покое!

Вахмистр насупился.

— Александр Сергеевич, вам-то какое дело?! Езжайте уже по своим делам. А в дела государевой службы извольте не лезть!

— Ни в какие дела ваши государевы я не лезу, я тут со своим торговым партнером решаю свои дела. Купеческие! Так что извольте вы в мои дела носа не совать.

— Александр Сергеевич! Позвольте мне решать…

— Иван Петрович! - от купеческого баса, казалось, содрогнулись стены. — Да вы уже решили один раз! Забыли, как устроили тут побоище?

Вахмистр в явном смущении попятился, неловко оглянулся, словно бы боясь, что все присутствующие на вокзале смотрят сейчас на него. Так оно и было, все на вокзале с любопытством смотрели на них и слушали разговор. Он вздохнул.

— Будет вам вспоминать, Александр Сергеевич, — его голос смягчился. — Столько лет прошло…

— Десять лет, — уточнил Александр Сергеевич. — Уже показали свое служебное рвение, так показали. Уважаемого купца прилюдно… — он приподнял палец и повысил голос. — При всем честном народе избили, ни за что!

— Ну хватит уже, Александр Сергеевич, вы тоже, знаете ли, не смиренной овечкой стояли…

— Ну так суд-то решил, кто из нас овечка-то смиренная, да и начальство, помнится, не оценило вашего рвения, — торжествующе заключил Александр Сергеевич.

Вахмистр махнул рукой, и быстрым шагом направился к выходу.

— Иван Петрович, через неделю буду, приходите вечерком, на партеечку, — бросил вслед Александр Сергеевич.

Жандарм буркнул что-то, вокзальная дверь с шумом захлопнулась.

— Товарищ мой старый, — пояснил купец. — Ну, а что подрались-то, ну что же, так уж вышло. Человек славный, только любит иногда это самое… Ну вы меня поняли.

— Заинтриговали. Как это вас угораздило подраться с жандармом?

Купец прищурился.

— Ну как сказать, дело-то старинное, да и дурное, ежели по правде сказать. Молодые были, глупые, ну, если не сказать уж совсем прямо — дураки!.. Так вот, биржа у нас тут была, на вокзале. Министерство несколько лет тянуло с открытием, то да се, вот мы тут и собирались. Ну куда купцу-то без биржи? А начальство местное однажды осерчало, то ли пассажиры жаловались, то ли еще что, не помню уже. Ну, а Иван Петрович по молодости бросился рвение выказывать… Ну вот так оно и случилось.

— Серьезно сцепились?

— Зуб ему выбил.

— Ничего себе. А он?

Купец поморщился.

— А он мне скулу своротил, морда жандармская! Ну да ладно, кто старое помянет… Вы мне, господин военный, не знаю, как вас звать величать…

Келлер назвался.

— Ну, а меня-то вы уже слышали, Александр Сергеевич, прямо как у сами знаете кого, а фамилия Цветков... Так вот, Владимир Федорович, расскажите — как на фронте дела? А то, что там про меня слушать. Болото у нас тут, нечего рассказывать. А вот на фронте сейчас дела делаются — ого-го какие! Признайтесь по секрету, будем этой весной Царьград-то наш брать али нет?

Келлер слегка оторопел от напора купца.

— Наш, говорите?

— Ну, а чей же еще-то? — купец насупился. — А-а-а, так вы это иронически, как я понимаю? Думаете, мы тут в провинции лаптями щи хлебаем? Ну, кто-то может и хлебает. А я, к примеру, своим умом все… Своими руками, можно сказать! Вот этими самыми трудовыми руками! — он потряс громадными как лопаты ладонями. — Мне, знаете ли, англичане ссуды беспроцентные не давали, как этим вашим, древлеправославным, навроде этого.

Он кивнул в сторону Михаила Лукича. Тот все еще сидел у самовара, пыхтя и отдуваясь, цедил из блюдечка чай, да изредка косил взглядом на Цветкова, то ли скучая, то ли опасаясь, что тот вновь начнет приставать к нему с дурацкими вопросами.

— Может я и не сколотил миллионов как эти… Ну так никому ничего и не должен! — торжествующе заключил он, вскинув указательный палец. — Свободен как птица на взлете.

— Вы просто кладезь премудрости, Александр Сергеевич.

— Я знаю, - самодовольно улыбнулся купец, поглаживая бороду. — Тем и живу.

— Позвольте все-таки полюбопытствовать, что вас побудило замолвить словечко за меня? Война все-таки, вдруг я шпион или бомбист.

Их взгляды на миг встретились, первым отвернулся Цветков. Он явно понял, что его не помнят и, судя по всему, никак не мог определиться, что делать дальше. Говорить или не говорить?..

— У нас тут особо нечего шпионить, чай, не Петербург, — пробормотал он.

Достав платок, он стал усердно вытирать несуществующий пот с лица, очевидно, затягивая время.

— Рассказывайте, Александр Сергеевич, — тихо попросил Келлер. — Я же вижу, вы хотите что-то рассказать. Как вы верно сказали вахмистру — я болен. Это правда. У меня что-то с памятью последнее время.

Купец вздохнул.

— Забыли, значит, — он помолчал немного. — А я вот помню. Да и как тут забудешь. Десять лет… Двенадцать, если совсем точно, в ноябре 1905 мы ведь встречались. И вы мне, можно сказать, жизнь спасли.

Келлер нахмурился. Он совершенно не помнил этого человека. Да, пожалуй, что и не хотел вспоминать. Голову только-только отпустило.

2

Холод в тамбуре постепенно пробирал насквозь, и Келлер уже жалел, что не взял пальто. Впрочем, после двух часов в жарко натопленном вагоне-ресторане сбить пару градусов ему точно не помешает.

Во время ужина купец много пил, много ел, но еще больше говорил. Про то, как 10 лет назад он, Келлер, убил в горящем депо революционеров. Про то, как он, тогда еще старший унтер-офицер прятался за пожарным автомобилем, трясся от страха, боясь не то, чтобы броситься на выручку, а просто высунуться...

Про то, как в тот же день, осознав, что был на волосок от смерти подал прошение об отставке. Наконец, про то, как принял предложение знакомого купца и женился на его дочери. После чего жизнь Цветкова волшебным образом переменилась. Появился достаток, появились детки — две дочки и сын, а главное появилось спокойствие, появилась уверенность, что завтра не прилетит в спину пуля или бомба от террористов. Лишь изредка, один-два раза в год, ему снился сон. Про горящее депо, выходящего из пламени человека с двумя револьверами, и его испепеляющий взгляд.

Затем его бесконечный монолог переключился на купеческие дела, которые вроде бы шли неплохо, но... По мнению Александра Сергеевича, у старообрядцев шло несравнимо лучше. «Где церковь — поп, где казармы — клоп, а где фабрика — Кнопп, — повторял он старую поговорку, — а где кноппы — там все эти безпоповцы, поповцы и прочая смердяковщина… А вот мне — православному человеку — кто поможет? Где наш-то, русский Кнопп? Я вот все никак первую гильдию не могу выкупить!..»

Нить разговора Келлер вскоре потерял, просто кивал в такт словам купца, и пил водку. Он рассчитывал снять напряжение, облегчить приступы головной боли, и ему действительно стало легче. Хотя, возможно, дело было в том, что болтовня Цветкова просто не позволяла остаться наедине с собственной памятью.

Мир расплывался с каждой рюмкой, становился мягким, теплым, податливым, казалось, стоит только шевельнуться, и реальность тотчас же рухнет, опадет, осыплется хлопьями. Келлер и не шевелился, боясь даже взглянуть на часы.

А потом в сердце кольнуло, и он ощутил как стремительно трезвеет. Быстрым взглядом окинул ресторан. Пожилая семейная пара за соседним столом, военный в чине пехотного полковника, чуть дальше пара купцов, наконец в дальнем углу мужчина лет сорока, с погонами коллежского асессора на службе Российского Красного Креста. Никто себя ничем не выдавал, никак не привлекал внимание, вот только лицо последнего было отчего-то знакомо.

Распрощавшись с купцом, Келлер отправился к себе. Было уже за полночь, но в купе спешить не стал, закурил в тамбуре. Надо было чуток остыть, разогнать остатки алкоголя.

Понятно было, что от него не отстанут. Понятно было, что за ним будут охотиться пока не доведут дело до конца. Даже с его обостренным чутьем до него все одно доберутся, рано или поздно. Задача — протянуть до Петербурга, а там… Там протянуть еще чуть-чуть. Прикрыть Николая Александровича совсем не то же самое, что сдохнуть в какой-то бессмысленной перестрелке по дороге.

Дверь в тамбур распахнулась с такой силой, что Келлер едва успел отступить в сторону. На пороге стоял и пьяно улыбался Цветков.

— Вот вы где! Я решил тоже покурить. Десять лет не курил, верите ли. А вдруг восхотелось. Не угостите, Владимир Федорович?

Келлер протянул портсигар.

— А-а-а, все тот же! Как в доброе старое время. Знаете ли, я хочу вам кое-что сказать. Пока пьяный. Могу, стало быть.

Глубоко затянувшись, Цветков неожиданно открыл наружную дверь вагона и глухо зарычал под напором ледяного ветра.

— Хорошо ведь, Владимир Федорович, а?

— Закройте, Александр Сергеевич, бога ради. Или выпадете, или простынете.

— Ну уж нет! — он помотал головой. — Владимир Федорович, я ведь струсил в тот день. Вы же и сами, наверное, это поняли. Простите меня Христом богом прошу! Простите! Хотите на колени встану?!

Купец бухнулся на колени.

— Да вы что, совсем одурели от водки? Немедленно поднимитесь и закройте дверь!

— Простите!

— Александр Сергеевич! Вы ни в чем не виноваты. Мне не требовалась помощь. Уж поверьте. Я всегда работаю один. Другие мне могут только помешать. Вы же сами сказали, что я со всеми управился?

— Управился! Ну так что ж. Я ведь государев человек был, на службе, а вот струсил! Но ведь должен был! Простите бога ради!

— Бог вам судья, Александр Сергеевич. Ничего вы мне не должны. Поднимайтесь немедленно и закройте дверь, или я сейчас замерзну и это точно будет на вашей совести.

Купец тяжело вздохнул. Оттолкнув руку Келлера и оперевшись о стену, он стал медленно подниматься. В переходной «гармонике» между вагонами вдруг хлопнула дверь, и Келлер ощутил совсем другой холод. Шедший не снаружи, а изнутри. Рука метнулась в карман, да так и застыла. Револьвер в купе! Мысленно выругался — вот тебе и отдых, вот тебе и графинчик водочки...

Ощущение опасности стиснуло горло клещами. Время застыло, потекло тягучими каплями. В тамбур вошли двое мужчин в одинаковых тренчкотах. Первый скользнул равнодушным взглядом по купцу и Келлеру, шагнул было дальше в проход, да тотчас и замер, второй с ходу налетел, буркнул:

— Ты чего, Лева?

Острый взгляд первого едва не прожег в Келлере дыру.

— Яша, это ж… — процедил он.

Рука его выдернула из кармана пальто пистолет, и Келлер сорвался с места. Окурок с шипением утонул в глазу Яши, сапог — в животе Льва. Налетев на стену, Лев устоял, грянул выстрел.

Но Келлер не стоял на одном месте. За миг до того, как палец Льва дернул спусковой крючок, полковник отшатнулся в сторону и, зацепив дико воющего Якова за плечи, прикрылся им как щитом.

Цветков же не успел даже подняться с колен. Пуля вошла ему в лоб, и купец, нелепо взмахнув руками, вывалился из поезда.

— Яша, уйди! — заорал Лев.

Но тот, закрыв глаз руками, явно не слышал товарища. Лев попытался выбраться из узкого прохода, и тогда Келлер с силой толкнул Яшу на него.

— Да уйди же!

Лев отшвырнул товарища, и Келлер тотчас же вцепился в его руку с пистолетом. Их взгляды встретились, высекая искры.

— Агой ахозар! — зашипел Лева.

Он злобно ткнул кулаком, Келлер перехватил запястье и ударил лбом в лицо. Лев пошатнулся, Келлер ударил еще раз, потом еще, наконец боевик закатил глаза и повалился на пол.

— Сдохни!

Владимир обернулся как ужаленный. Яша сидел на полу, привалившись к стене тамбура, одной рукой зажимал глаз, во второй плясал пистолет. Полковник ощутил как нутро сворачивается в ледяной клубок. Куда ни дернись, вправо, влево, в тесноте вагонного коридора с пулей не разойтись.

Яков засмеялся дребезжащим смехом. Мир задрожал, подернулся дымкой, как будто реальность раскалывалась от этого неприятного смеха, и Келлер почти ощутил, как ловит пулю. И справа, и слева, и с прыжком назад…

— Попался!

Поезд содрогнулся на очередном стыке как-то особенно сильно. Ствол боевика дернулся, и пуля ушла в молоко. Тело Келлера среагировало быстрее, чем он осознал, что это единственный шанс.

Сзади понеслись выстрелы, ругательства, но Владимир был уже возле своего купе. С револьвером в руке мир стремительно обретал другие краски. Взведя курок, Келлер пригнулся и высунулся из купе. Выстрелы прозвучали почти синхронно. Пуля Якова хрястнула в дверь над головой Келлера, пуля полковника вошла точно промеж бровей.

Келлер медленно выпрямился, с шумом выдохнул воздух.

— Пьянство есть корень всякого зла, — пробормотал он, оглядываясь.

Липкая тишина и перестук колес заполнили вагон. Пассажиры, если и проснулись от выстрелов, то наверняка прятались по своим купе, опасаясь даже шевельнуться. Келлер расстегнул ворот, от него валил жар как от мартеновской печи. Страшно хотелось пить, хотелось засунуть лицо в снег, охолонуть, унять наконец бьющееся в припадке сердце.

Он вышел в тамбур, выкинул тела боевиков из поезда, и долго стоял перед открытой дверью, остывая под напором колючего холода. Мелькавшая среди деревьев луна заговорщицки подмигивала. «Забыл Цветкова, — ехидно говорила она. — А он принял твою пулю. Искупил свою вину кровью. А ты так и не вспомнил. Скольких еще ты забыл? Сколько еще умрет из-за тебя?»

Келлер поморщился и, захлопнув дверь, отправился к себе. Зайдя в темноту купе, развернулся, чтобы закрыть замок и окаменел. Он вдруг ясно вспомнил, что оставил лампу включенной. Ничего сделать он не успел. Затылок взорвался от боли и мир погрузился во тьму.

Глава 11

Февраль 1917, Царицын, железная дорога

В себя он приходил медленно, по частям. Резкой болью отозвалась голова, ушибленный затылок, по затекшим кистям рук прокатилась волна колких иголочек, кое-как разлепил неподъемные веки.

Келлер сидел на колченогом стуле, со связанными за спиной руками, разорванной на груди рубахой. В двух шагах перед ним стоял древний канцелярский стол. Тяжелый, покрытый изрядно потертым дубовым шпоном, испещренный царапинами вдоль и поперек, стол выглядел как ветеран боевых действий, но все еще находился в строю, прочно стоял на своих резных ножках. Ему под стать был и хозяин — грузный, седовласый жандарм лет шестидесяти, с тремя золотыми галунами старшего унтера-офицера. Отодвинув на край стола бумаги и настольную лампу, жандарм уминал курицу, отрывая куски руками, слизывая с пальцев жир. Взгляд его не отрывался от лица Келлера.

— Где я нахожусь? — с трудом выдавил из себя полковник.

— Станция Филоново, — донеслось откуда-то сбоку.

Едва ли не со скрипом скосив глаза, Келлер увидел еще один стол, размерами поскромнее, стол-секретер, за которым сидел еще один жандарм, с галуном ефрейтора. Откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, он безуспешно пробовал задремать. Висевшие над ним часы на стене пробили 3 часа ночи, и Келлер вздохнул — он бы и сам не прочь подремать. Взгляд его зацепился за крохотную зарешеченную камеру с одной скамейкой — нарами, да хоть бы и там. Эх, сейчас бы растянуться во весь рост, расправить затекшие руки…

— Господа, — устало сказал он, — вы бы развязали меня, у вас есть прекрасная камера, я бы не отказался там чуток поспать, ну, если получится, конечно.

Старший жандарм тем временем осуждающе посмотрел на коллегу, погрозил ему куриной ножкой. Тот смутился, подхватил со стола кружку с застывшим чаем и сделал пару глотков.

— Ну чего-ты, Ваня, такой болтун. Сколько раз уже говорено!

— А чего тут темнить, Николай Иванович, долго догадаться что ли, — виноватым голосом отозвался ефрейтор.

Он отставил кружку и вновь откинулся на стуле. Он был еще молод, не больше тридцати, сна не было ни в одном глазу, и ему явно не терпелось допросить задержанного, но куда там поперек старшего.

— Долго не долго, а мы еще его личность не установили, — нравоучительным тоном ответил унтер. — Может это бомбист какой.

Челюсти жандарма принялись неспешно перемалывать куриную ножку, затем крылышко, грудку… Старший унтер-офицер Николай Иванович Гусаков вдруг отчетливо осознал, что тянет время. Он не хотел приступать к допросу. Очень не хотел. От сидевшего перед ним мужчины средних лет буквально веяло неприятностями. Свою же долю неприятностей, как полагал Николай Иванович, он сполна отхватил еще в девятьсот пятом, во время революции. А в этом году Гусаков собирался выйти на пенсию, получить заслуженный «полный оклад», и наслаждаться жизнью, сколько бы денечков не отпустил ему господь бог. И забыть, напрочь забыть обо всех этих бомбистах и террористах, забыть о них как о страшном сне. Свою войну с террористами он отвоевал, хватит! Пусть вон ефрейтор Голубцов воюет. Он молод и энергичен, рвется в бой, вон как его распирает-то.

Предстоящий разговор, как нутром чуял Николай Иванович, обещал разверзнуть перед ним бездну всякого рода проблем. Гусаков страстно не хотел проблем. Он не хотел ничего знать. Зря ли что ли он в свое время упросил начальство перевести его из Царицына сюда, подальше от всех этих революций и господ революционеров. И вот вам судьба — злодейка, принесла нелегкая этого!

Гусаков вздохнул. Доел курицу, аккуратно завернул кости в газету и точным броском швырнул в мусорное ведро.

— Ну-с, что скажете, господин неизвестно кто? — спросил он, вытирая пальцы своим уже изрядно засаленным платком.

— Полагаю, вы обыскали меня, паспорт должны были увидеть.

— Обыскали, — кивнул старший унтер. — Паспорта не увидели.

— Может быть, увидели хотя бы портсигар именной? — с надеждой уточнил Келлер.

— Ничего мы не видели. Ничего нет. Кто вы такой, господин никто?

Келлер хмыкнул.

— Вот как? Это премного любопытно.

— Вот и нам тоже любопытно, премного. Вы кто такой и куда едете?

— А мне кажется, что это вполне себе приличный господин, Николай Иванович, — вновь подал голос ефрейтор.

— Ефрейтор Голубцов! — гаркнул Гусаков, но затем, уже более мягким, почти уговаривающим тоном добавил. — Ну, Иван Михалыч, перестань уже… Тень наводить на плетень. Рассказывал я тебе, закончились те времена. Раньше, бывало, попался ежели тебе студентик из евреев, можешь быть уверен — бомбист, как пить дать, бомбист, а сейчас времена другие, лихие времена. Видишь — русак, самый русачистый русак, но только подумаешь, что приличный господин, так он тебе пулю в спину и зарядит. Или нож там. Только и ходи вот так, оглядывайся. Говорю я тебе, все с ума посходили, все. И никому доверия нет, ни-ко-му!

— Как я попал сюда, господа, не могли бы вы пояснить? — прервал его Келлер. — Как я понимаю, меня ударили по голове, сдали вам, но кто сдал-то? Или тоже господин без паспорта? Господин никто, как вы изволили выразиться?

Жандарм покачал головой. Неприятный, опасный тип — эта его уверенность, властные нотки, ох, как не прост! За тридцать пять лет службы Гусаков насмотрелся много чего, так что — быть беде!..

— Господин никто это сейчас вы, — раздраженно отозвался он. — Но сдается мне, господин никто, что это вы меня допрашиваете. Все-таки, будьте так любезны, на мой вопрос-то ответьте.

— А толку? Нет паспорта — вы мне все одно, не поверите. Начальство ваше вызвали уже из Царицына?

— Вы меня опять допрашиваете, ну что ты скажешь! — жандарм хлопнул ладонью по столу. — Может все-таки назоветесь, надо же как-то обращаться к вам, господин неизвестно кто.

— Владимир Федорович Келлер, к вашим услугам.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — обрадовался Гусаков. — Итак, чем вы занимаетесь, куда и зачем следовали?

— Торговый представитель фирмы «Цветков и сыновья», — не задумываясь, ответил Келлер, — еду по торговым делам в Петроград.

— Торговый, значит, ну-ну, — жандарм недоверчиво покачал головой.

Сей неприятный господин, с его военной выправкой, колючим взглядом, мозолем на указательном пальце мог оказаться кем угодно, но только не торговцем. Хотя, конечно, всякое бывает на белом свете, всякое, но явно не в этом случае.

Келлер лихорадочно рылся в памяти, вспоминая все, что могло пригодиться в сложившихся обстоятельствах. Голова от напряжения шла кругом, взрывалась болью, и он жмурился, стискивая челюсти, чтобы не зарычать, не застонать. И усилия в конце концов были вознаграждены. Измученная память сдалась на милость, выудив кое-что из своих недр — ротмистр Орловский Сергей Михайлович, начальник Царицынского отделения Воронежского жандармского полицейского Управления железных дорог.

Келлер подарил Гусакову болезненно-широкую улыбку, от которого того едва не передернуло.

— Начальство ваше, скоро ли прибудет? Если я не ошибаюсь, ротмистр Орловский Сергей Михайлович?

Жандармы переглянулись. Ефрейтор Голубцов окончательно бросил попытки заснуть или играть в попытки заснуть и воззрился на Келлера, широко распахнув глаза.

— Вы еще скажите, что приятельствуете с ним, — нахмурился старший унтер. — Знаем мы эту тему. Все тут сразу становятся приятелями начальства нашего. Или даже близкими родственниками.

— Не вижу причины лгать, господа, — ответил Келлер, но, подумав, добавил: — Но, признаюсь, немного знаком. Можно сказать, что ротмистр Орловский мой добрый знакомый.

Жандарм снова сдвинул брови.

— Вы это прекращайте. Знакомец, незнакомец. Приятель, брат, сват. Щас начальство приедет, вот тогда и разберемся, кто кому знакомый. Разберемся, кто вы и что с вами делать. И куда вас девать, на волю, али в кутузку.

Как будто в ответ ему донесся паровозный гудок. Спустя пару минут на станцию, гулко грохоча, въехал состав. Комната заходила ходуном, зазвенела ложечка в стакане чая на столе-секретере, и только видавший виды дубовый стол унтера стоял незыблемо и невозмутимо как скала. С лязгом, скрипом и воем поезд застыл, окутываясь клубами пара. Гусаков подошел к окну, дохнул и протер рукавом заиндевелое стекло.

— Вроде бы Кондратьич гудел-то, его рука, — сказал ефрейтор. — Выздоровел чертяка, значит.

— Ну, а чего ему станется, у него и жалованье в два раза больше нашего, — проворчал старший унтер. — Может себе позволить и доктора приличного, да и по курортам шастать. Не то, что мы с тобой, бедолаги, нам и в мороз, и в стужу продыха нет.

— Да где же по курортам-то? В прошлом году с больной головой в будку полез, отогнать никак не могли, так вот и ездил с перебинтованной.

— Ну вот, я и говорю, жалованье вон какое им положили, знай себе работай и работай, да денюжку считай. А они чего? Бунтовать решили против царя-батюшки. Помнится, в году девятьсот пятом…

— Кондратьич не бунтовал, сам же говорил.

— Он может и нет, зато приятели его еще как бунтовали! Божьей милостью управились кое-как. Я тогда в оцеплении стоял, в Царицыне, ну, я рассказывал, а боевики стали с крыш стрелять и бомбы метать. Товарища моего старинного и вовсе кислотой обдали, лицо попортили.

Когда поезд, скрежеща тормозами, въехал на станцию, Келлер ощутил, как ушибленный затылок заныл с удвоенной силой. Конечно же, заныть он мог и сам по себе, но он привык доверять своим ощущениям — события явно ускорялись. Келлер шевельнул руками, пробуя веревки на прочность, но нет — повязали на совесть.

— Господа, — вмешался он в разговор жандармов, — к слову о боевиках. Нам с вами очень повезет если с этим поездом приехал именно Сергей Михайлович.

Гусаков смерил его тяжелым взглядом.

— А вы друзей своих поджидаете? Социал-демократических поди? Или же социал-революционных?

— Они такие же мне друзья, как и вам, Николай Иванович, — холодно отозвался Келлер. — Меня несколько раз пытались убить. Сначала в Царицыне, потом в поезде. Как видите, я жив, но это означает, что они попытаются добраться еще раз. Вот почему я очень рассчитываю увидеть нашего с вами дражайшего Сергея Михайловича.

Жандармы вновь обменялись взглядами. В глазах Гусакова зажглись угрожающие огоньки. Когда его пугали, Николай Иванович начинал сердиться.

— Господин Келлер! — металлическим, слегка дребезжащим, возраст есть возраст, голосом сказал он. — Если это ваши какие-то шуточки, я бы не советовал вам так шутить!

— Я, по-вашему, похож на шутника? — в тон ему ответил Келлер. — Вы же не мальчик, Николай Иванович, перестаньте валять дурака, посмотрите на меня внимательно. Я похож на шутника? Или на боевика? На эсера или анархиста?

— Не знаю я, на кого вы похожи! — взорвался Николай Иванович, стукнув ладонями по столу. — Я тут не для того, чтобы в гляделки и догадки играть! Сейчас начальство придет, вот и будете с ним выяснять! Я человечек маленький, и дело мое маленькое — дождаться начальника. А вы бы лучше помалкивали, от греха подальше.

Келлер не рассчитывал, что ему поверят, но, слава богу, жандармы хотя бы встревожились, стали нащупывать на поясах кобуры с оружием. И хотя Владимир Федорович сильно сомневался, что эти двое смогут оказать хоть сколько-нибудь достойное сопротивление, но хоть что-то да сделают. А там уже как карта ляжет.

Дверь распахнулась, впустив облако снежинок, через порог переступил невысокий мужчина в бекеше с погонами ротмистра. Лет сорока пяти с виду, полноватый, с небольшими, слегка заснеженными усиками. Махнул рукой вытянувшимся жандармам, снял фуражку, обнажив совершенно лысый череп.

— Ну и морозец, черт возьми! — бросил он — Вольно уже, вольно!

Пока он топал ногами, отряхивая снег, очищал одежду, растирал уши, его взгляд как вцепился в Келлера, так и не отпускал до тех пор, пока он не уселся за стол, из-за которого немедленно выскочил Николай Иванович. Тут только Орловский отвлекся, брезгливо покосился на стол, потыкал пальцем в жирное пятно. Старший унтер тотчас же извлек откуда-то тряпицу, попробовал оттереть столешницу.

— Ладно вам, Николай Иванович, раньше надо было. И вообще, этому столу, как и вам, впрочем, давно уже на пенсию пора.

Ротмистр тяжко вздохнул. Пенсию ждал и он сам. Но в отличие от Николая Ивановича, ему еще предстояло тянуть лямку государевой службы лет десять. Если, конечно, он рассчитывал на «полный оклад». Иногда, когда особенно припекало, хотелось уйти немедля, в конце концов он бы прожил и на две трети.

А припекало — после кровопролитий девятьсот пятого года — довольно часто. Ротмистр хорошо помнил, когда впервые захотел уйти — в августе девятьсот шестого. Когда одна за другой пришли вести об убийстве двух блестящих русских офицеров. Вначале — об убийстве командира лейб-гвардии Семеновского полка генерал-майора Мина Георгия Александровича, буквально спасшего Москву от кровавой вакханалии декабрьского бунта, и получившего через полгода четыре пули в спину.

Затем, тогда же в августе — о гибели подполковника Отдельного корпуса жандармов Николая Антоновича Грибоедова, внука того самого Грибоедова, приложившего немало усилий для подавления мятежа еврейских анархистов в Белостоке весной-летом девятьсот шестого года. Уже получивший новое назначение в Царицын, подполковник оставался в Белостоке до полного подавления «еврейской революции», и только затем, по дороге на новое место службы был убит в Гродно пулей в затылок.

Эти страшные новости, пришедшие одна за другой потрясли Орловского до глубины души. Он вдруг отчетливо осознал тогда, что его столь важная и нужная России служба может обернуться не только презрением и ненавистью либеральной общественности, к чему в конце концов можно и привыкнуть, но и смертью. Агенты иностранных разведок, едва-едва прикрытые фиговым листком «революционеров», буквально кишмя кишели в Российской империи. Они были повсюду — Государственная дума, Императорский флот, железные дороги, про университеты и говорить нечего. Пуля могла прилететь откуда угодно и от кого угодно.

Террористическая война, открытая против чинов империи потрясала своими масштабами. Убивали всех, от особ императорской крови, вроде великого князя Сергея Александровича, до убитого в Саратове почто-телеграфного служащего Гартвига.

Орловский не был трусом. Но одно дело встретить смерть лицом к лицу, и совсем другое — пуля в спину. Это было настолько неправильно и противоестественно, что только одна мысль об этом заставляла его нервно ёжиться.

Келлер не понравился ему сразу. И неважно кто он на самом деле, «революционер» или агент охранного отделения. Он как будто источал опасность. Весь накопленный за двадцать пять лет службы опыт ротмистра подсказывал — перед ним ходячая неприятность. Навроде лепшего друга приснопамятного Гришки Распутина и бывшего иеромонаха Илиодора, в миру Труфанова, доставившего пять лет назад ротмистру немало хлопот. Хотя этот, конечно, выглядел куда опаснее.

Перед Орловским сидел, очевидно, не рядовой бомбист, анархист, или эсер. Судя по выправке и острому взгляду это был человек военный. Может быть бывший, а может — все еще служащий, и вот это — было самое плохое. Если он окажется революционером, да еще из числа армейских или флотских, у ротмистра Орловского точно будут неприятности. Не приведи господь попасть в историю с кем-либо подобным сыну адмирала Шмидта или внуку адмирала Никонова. От высокопоставленных чинов, замешанных в революционных делишках проблем следовало ждать вдвое, нет, втрое больше обычного!

Орловский невольно вспомнил адмирала Дубасова, в бытность свою московским генерал-губернатором всячески мешавшего тогда еще полковнику Мину подавить бунт. Что с таким сделаешь?..

— Докладывайте, Николай Иванович, что тут у вас происходит, только коротенько.

— Сей господин, — старший унтер кивнул в сторону Келлера, — в бессознательном состоянии был снят с поезда на Москву. Паспорта нет, утверждает, что он — Келлер Владимир Федорович, торговый представитель. По свидетельству одного из пассажиров поезда этот господин устроил в вагоне перестрелку с неизвестными лицами. В тамбуре найдены следы крови. В вещах господина Келлера обнаружено два нагана, в барабане одного отсутствуют два патрона. По его утверждению — отбивался от террористов.

— Так что — один свидетель на весь вагон?

— Сергей Михайлович, вагон первого класса, — жандарм пожал плечами. — Остальные ничего не слышали, ничего не видели. Свидетель утверждает, что видел двух боевиков, во время перестрелки были ранены, спрыгнули с поезда. Вот его показания.

Жандарм придвинул начальнику бумагу, ротмистр бегло пробежал глазами.

— Ну, в общем, понятно. Теперь вы, — взгляд его уперся в Келлера. — Где ваш паспорт?

— Думаю, об этом лучше спросить этого вашего свидетеля, — ответил Келлер, — о котором вы все время говорите. Вероятно, он его и вытащил. Впрочем, это уже неважно. Совсем неважно.

В животе Келлера стал сворачиваться ледяной клубок, и мириады холодных иголочек потекли по жилам. Похоже, поезд привез не одного только ротмистра. Пока не никуда торопящиеся жандармы разговаривают разговоры, боевики наверняка готовят штурм.

Гулко шевельнулась минутная стрелках на часах, и Келлер облизнул вдруг пересохшие губы. Он почти видел и слышал это. Несколько сбившихся в кучу людей в шинелях и полушубках недалеко от входа. Клубы пара над ними. Щелканье заряжаемых револьверов. Последние команды.

Сколько осталось времени у него? Пять, десять, двадцать минут? Или он убедит жандармов развязать руки, или боевики положат здесь их всех.

Счет пошел на минуты. Может быть — на секунды.

Глава 12

Февраль 1917, Филоново, железная дорога

Несколько раз встревоженно моргнула лампочка. Келлер почти слышал, как скрипит снег под сапогами боевиков. Успеет он или нет?

— Сергей Михайлович, я уже пытался донести до ваших бравых ребят, что на меня могут напасть снова, — заторопился Келлер. — В любой момент. Мне кажется, с этим поездом, на котором вы прибыли, приехали еще кое-кто, и эти самые «кое-кто» не против завершить начатое. Если ради этого им придется перестрелять всех присутствующих в этой комнате, они это сделают, можете не сомневаться.

— Откуда вы знаете меня? Я вроде бы вам не представлялся.

Келлер терпеливо вздохнул. Если он хотел выжить он должен быть убедительным настолько, чтобы убедить хоть бы и самого дьявола.

— Господин Орловский, услышьте меня, очень прошу! Если я лгу, вы просто посмеетесь через пять минут и продолжите допрос. Но если я прав, допрашивать скоро будет некого и некому! Спасите себя и меня — заприте дверь, занавесьте окно и приготовьте оружие. Те, кто приехал за мной, явно где-то поблизости и уже готовятся нас убить.

— Не нагнетайте, господин Келлер. Сами посудите, почему я должен вам верить? Скажите хоть что-нибудь, что должно заставить меня обрести веру в ваши слова.

Келлер покачал головой. Чертовы пароли! Если бы он мог вспомнить… Память предательски помалкивала, и только слово «вера», произнесенная Орловским, вдруг отозвалось чем-то глубоко внутри… Вера и Орловский, что связывает эти слова?

— Веру в мои слова? — задумчиво повторил он.

— Именно так. Вы так горячо рассказываете, словно какой-то залетный проповедник…

И Келлер вспомнил.

— Иеромонах Илиодор, господин Орловский. Вы ведь работали по нему несколько лет назад, не так ли?

По изменившемуся лицу ротмистра Келлер понял, что попал точно в цель. Брешь в стене неверия пробита!

— Что вы хотите этим сказать? — тихо спросил ротмистр.

— Вы допрашивали иероманаха Илиодора, к тому времени, впрочем, уже мирянина Труфанова, так ведь?

Орловский озабоченно растер переносицу. Работа в охранке или высокопоставленные родственники? Кто снабдил господина Келлера информацией о работе ротмистра? Но с чего бы родственникам снабжать его подробностями о мелком провинциальном чиновнике? В расчете, что его задержат именно здесь? На территории, подведомственной Царицынскому отделению? Что им за дело до эдакой провинции? Кто этот человек, черт возьми?

— Я понимаю ваши затруднения. Некоторое время назад я занимался делом Распутина, так что мне пришлось изучать и дело его друга, этого вашего приятеля Илиодора. Из протоколов допроса я вас и запомнил. Согласитесь, кто бы мне дал читать эти материалы, не будь я на государевой службе?

Келлер совершенно не помнил по каким причинам он изучал дело Илидора, как и не помнил, о чем там вообще шла речь. Он помнил главное —Орловский участвовал в этом деле. Ротмистра следовало додавливать, пока не стало слишком поздно.

— Теперь вы мне верите, господин Орловский?

— Не обольщайтесь, — нахмурившись, ответил ротмистр. — Мало ли откуда вы это знаете. Но, должен признать, вы меня немного озадачили.

Он кивнул старшему унтеру.

— Николай Иванович, заприте дверь пожалуйста.

— Вы уверены, Сергей Михайлович?

Гусаков спрашивал уже на ходу, спрашивал на всякий случай, по привычке, но ноги уже несли его исполнять приказ. Беспокойство в словах Келлера передалось и ему.

— Если это ложь, скоро это выяснится, — сказал Орловский, — а если нет — лишняя мера предосторожности не помешает.

Николай Иванович задернул портьеру на окне, запер на замок дверь, набросил засов. После чего вынул револьвер и расправил оружейный шнур. Обведя взглядом комнатку, он вдруг ощутил, как его накрывает волна страха. Только сейчас он понял, что если этот самый Келлер не солгал, что если все, что он только что сделал не обыкновенная мера предосторожности, и что к ним действительно могут ворваться боевики, то…

Что они смогут сделать? Сам он старик, Голубцов в свои тридцать без малого в общем-то еще юнец, Орловский тоже не молод, так же, как и сам Гусаков мечтает о пенсии, что они смогут? Ладно, если боевик один, а если двое или трое? А если больше?

Пот проступил на лбу Гусакова, скользкими стали ладони, взмокла спина. Революция тысяча девятьсот пятого года выпила их с Орловским силу, выпила их рвение, выпила их молодость в конце концов! Все, что они хотят — просто дотянуть до пенсии.

Гусаков собрался перекреститься, но не успел. Дверь содрогнулась от сильнейшего удара, жандармы вздрогнули и схватились за оружие.

Их ошарашенные, окаменевшие лица напоминали что-то до боли знакомое. Если бы не серьезность ситуации, Келлер непременно расхохотался бы — пьеса «Ревизор», немая сцена. Но, конечно, сейчас было не до смеха. Келлер заерзал на месте, снова пробуя путы на прочность, ох, лучше бы он ошибся…

Первый в себя пришел старший унтер.

— Кого еще черти принесли среди ночи?! — рявкнул он.

Наведя револьвер на дверь, он потихоньку, бочком-бочком пятился от двери.

— Господин Орловский, — прошипел Келлер, — развяжите меня и отдайте оружие. — И побыстрее, если хотите сохранить жизнь себе и своим людям.

Ротмистр стоял белый как мел, рука с наганом дрожала.

— Это еще ничего не значит, — процедил он. — Какая-то плохая оперетта. Может это вы так ловко подстроили!

В дверь снова постучали, уже почти деликатно.

— Господа жандармы, открывайте что ли, — раздался из-за двери молодой, задорный голос. — Давайте не будем терять время зря.

— Чего надо-то? — буркнул Гусаков, присев возле стола-секретера, рядом с Голубцовым.

— А чего не открываете? Боитесь, что ли, чего? — с иронией отозвались из-за двери.

— Ты на вопросы-то отвечай, смельчак выискался! Кто такой, что надо?! — снова попытался рявкнуть Гусаков, но голос предательски дрогнул, сорвался на визг.

За дверью хохотнули.

— Это ты, Гусаков?

Старший унтер невольно вздрогнул. Он готов был поклясться, что никогда не слышал этого голоса, и не встречал говорившего, но откуда тот мог знать его имя?

— Видимо, ты. Ну хорошо. Я бы поболтал еще, да времени жалко. Скоро поезд отойдет. Так вот. Я знаю, вас там трое — ефрейтор Кузнецов, старикан Гусаков, наконец, начальство, кстати подъехавшее, ротмистр Орловский. Так вот, господа жандармы, нас — семеро. И если мы ломаем дверь — выкашиваем вас всех подчистую. Если вы почему-то против такого расклада — есть и другое предложение. Отдаете этого вашего… Как там его, кажется, полковник Келлер? И мы уходим. Ну а вы, стало быть, живые, здоровые. Как такой расклад, господа жандармы?

— Черт возьми, — прошептал ротмистр, — меня что, каждая собака выходит знает?

— Орловский, немедленно развяжите руки, дайте оружие, быстрее, ротмистр, — отозвался Келлер. — У вас дверь не чугунная.

Ротмистр смерил его пристальным взглядом. Чертовы боевики назвали его полковником…

— Голубчик, ну же, я оказался прав один раз, — Келлер был само добродушие, — поверьте во второй. Не дурите, время уходит.

Дверь вновь содрогнулась от тяжелого удара.

— Эй, вы там, заснули что ли? Считаю до десяти.

— А зачем он вам? — поинтересовался Гусаков, взводя курок.

Николай Иванович говорил, не задумываясь, по привычке, просто пытаясь выиграть время, но голос жалостливо дребезжал, и он пожалел, что вступил в разговор. Боевикам незачем знать, что он смертельно напуган, да и не только им…

— Вам-то какое дело? Отдавайте, да и разойдемся. Быстрее думайте, господа жандармы, время дорого. Раз.

В руках ротмистра появился нож, он одним движением перерезал путы.

— Голубцов, верните оружие ему, быстро! — распорядился ротмистр.

Ефрейтор метнулся к шкафу.

— Два!

На колени Келлера упали два его нагана, снаряженные барабаны. Он покачал головой, разминая кисти. Пальцы едва слушались.

— Три!

— Руки совсем одеревенели, — пожаловался он ротмистру. — Где вы раньше-то были, а?

Орловский покачал головой. Его напряженный взгляд не отрывался от двери. Он рывком дернул стул, на котором сидел Келлер, развернув его лицом к двери.

— Если что, господин Келлер, одна пуля ваша, — шепнул ротмистр. – Отсюда я точно не промахнусь!

— Четыре!

Владимир Федорович покосился на жандармов, укрывшихся за столом. Секретер был узковат для двоих, так что Голубцов и Гусаков сидели, плотно прижавшись друг к другу.

— Вам, Орловский, лучше тоже за стол спрятаться, — посоветовал он ротмистру. — И прикажите своим не стрелять мне в спину, а лучше вообще не стрелять, не приведи бог попадут еще. А я уж как-нибудь сам управлюсь.

— Вы сумасшедший? Их там семеро! Уж одного-двух негодяев я смогу пристрелить! — яростно прошипел в ответ ротмистр.

Келлер смерил его внимательным взглядом.

— Во-первых, может и не семеро, а во-вторых, у вас что-то личное к господам террористам?

Ротмистр бросил на него злой взгляд.

— Личное?! На моих глазах ушел на дно броненосец «Петропавловск», подорванный этим отребьем! А что уж, по-вашему, это самое «личное», я не знаю! Да и не хочу знать!

Келлер поморщился. Ротмистр шипел ему прямо в ухо и слегка забрызгал слюной.

— Так вы бывший «артурец», тогда понятно. И все же, постарайтесь не горячиться, и не лезть под пули, очень прошу.

— Я не понимаю, сейчас что — самое время для этих разговоров?!

— Нет, сейчас время для холодных решений и действий, а вы кипите от гнева. Ротмистр, будьте так любезны, спрячьтесь за столом, и потрудитесь не стрелять, во всяком случае до тех пор, пока меня не убьют! Исполняйте приказ!

Тон последних слов был таков, что ротмистр сначала метнулся за стол, и только потом сообразил, что исполнил приказ совершенно непонятного человека. Ротмистр мысленно чертыхнулся, но рассудил, что безумного арестованного можно будет спокойно пристрелить и из-за укрытия.

— Десять!

Келлер отвел руки с оружием за спину, покрутил кистями, продолжая разгонять кровь по жилам.

— Ну? — в голосе за дверью послышалось недовольство. — Решили что?

— Господа жандармы, — прошептал Келлер. — Последний раз прошу, не стреляйте, бога ради. Вот ежели пристрелят меня — тогда что хотите делайте.

— Стало быть, нет! — за дверью хохотнули. — Что ж, пеняйте на себя. Пленных я не беру.

Глядя как Келлер усиленно растирает руки, ротмистр насупил брови.

— Все так плохо?

— Ну, не так чтобы очень, но еще минуточка мне не помешала бы.

Ротмистр привстал из-за стола.

— Эй, ты, постой-ка! — крикнул он. — А ведь я тоже тебя знаю!

— Да неужели?

— Прислали на тебя бумагу. Яков Эрман, не так ли? Возраст — двадцать лет, завербован немецкой разведкой в Петроградском политехническом институте в 1915 году, отличается особой жестокостью, я не ошибся?

За дверью хмыкнули.

— Будем знакомы, ротмистр. Жаль нет времени на беседу, я имею в виду после всего этого тебя точно придется пристрелить. Или может передумал?

Келлер медленно втянул воздух. Покалывание и ломота в пальцах прошли, сердце уже вовсю выбивало барабанную дробь, сидеть становилось все труднее и труднее — тело буквально рвалось в бой. Келлер перехватил взгляд Орловского.

— Спасибо, ротмистр, а теперь пришла пора меня сдать!

— Что?!

— Быстрее! Скажите, что сдаете и откройте дверь! Это приказ, ротмистр! Перестаньте думать! Исполняйте!

Орловский выругался. Какого черта он должен слушаться этого… Этого… Мысли метались как оглашенные, но нервное напряжение требовало отказаться от здравого смысла и положиться на инстинкты.

— Эрман! — охрипшим голосом крикнул Орловский. — Стой! Я передумал! Я согласен. Забирай своего… товарища…

— Надо же… Что ж так долго ждал? Значит сдаешь его?

— Да! Не стреляй. Забирай его и уходи. Только без фокусов.

Ответом был тяжеленный удар в дверь. Били чем-то тяжелым, на следующий удар дверь затрещала.

— Лавкой что ли бьют, — прошептал Гусаков. — Как оторвали-то, она же вмерзла…

Еще один удар, и дверь повисла на одной петле.

— Я же сказал, что сдаю его!.. Эрман, черт тебя дери!

За дверью засмеялись.

— Да слышу-слышу. Но дверь придется снести, уж прости, все равно сломана.

На очередной удар петли взвизгнули, и дверь рухнула на пол. В комнату ворвались клубы морозного воздуха. Обнаженную грудь Келлера окатило холодом, он глубоко вздохнул. Глаза прицельно прищурились.

— Значит, сдаешь? — уточнил Эрман.

— Сдаю-сдаю! Заходи и забирай, только не чуди! И не стреляй! Разойдемся миром, ни ты не потеряешь людей, ни я!

На пороге осторожно, с револьвером наизготовку показался один из боевиков. Бегло осмотревшись, скользнул вдоль стены. Следом нырнули в комнату еще трое, застыли справа и слева от входа, беря на мушки жандармов.

— Давай без дураков, Эрман! — нервно крикнул ротмистр. — Забирай и проваливай!

Через порог медленно перешагнул главарь группы. Тяжелые бульдожьи челюсти, кустистые брови, угрюмый взгляд исподлобья, Эрман выглядел старше своих лет. Он неспешно отряхнул снег с каракулевого воротника пальто, бегло осмотрел присутствующих, наконец взгляд обрушился на сидевшего перед входом Келлера.

— Господин полковник? Это ведь вы, не так ли?

Келлер поежился — взглядом Эрмана можно было заколачивать гвозди. Бульдожьи челюсти шевельнулись, как будто готовились рвать человеческую плоть.

— А вы чьих будете, господин Эрман? — усмехнулся Келлер. — Немецких, австрийских или… союзнички прислали?

Эрман растянул усмешку шире. Его взгляд переметнулся на Орловского, глаза сузились. За мгновение до того, как боевик раскрыл рот, Келлер уже знал, что он скажет.

— Убить всех!

Слова еще цедились сквозь зубы, когда револьверы Келлера загрохотали, изрыгая пламя. Вскочив со стула, он сместился в сторону Орловского, уходя с траектории огня его подчиненных. Ротмистр, возможно, еще мог как-то удержаться от выстрелов в спину, но насчет остальных жандармов уверенности не было никакой.

В помещении стало тесно от пуль. Это было невозможно, в небольшой, тесной комнатке не поймать хотя бы одну. Одиннадцать человек с оружием должны были изрешетить друг друга. Келлер почти физически ощущал это — как жгучие стальные осы жалят его, как рвут на части грудь и живот, как брызгает кровь из разорванного горла. Но он и не рассчитывал жить вечно. Он делал свою работу.

Первые двое боевиков получили по пуле, не успев и дернуться. Следующие двое попытались, но то мгновение, которое у них ушло на выбор цели стало роковым. Келлер не выбирал, он все время двигался и отстреливал цели одну за другой.

Эрман не зря стоял у самого порога. Ему стоило только отшагнуть назад, в темноту, и он исчез из виду. Келлер, впрочем, ждал этого, и главарь не был его первоочередной целью.

Еще двое успели выстрелить. Но или Келлер двигался слишком быстро и непредсказуемо, или ему вновь покровительствовала богиня удачи, но они промахнулись.

Полковник не промахнулся. Шестой боевик рухнул за порогом, подстреленный кем-то из жандармов. Снаружи заскрипел снег, видимо, убегал Эрман. Зазвенел станционный колокол, раздался паровозный гудок и поезд зашипел, запыхтел и, наконец, содрогнувшись всем своим гигантским телом, двинулся с места.

Жандармы стояли ни живы, ни мертвы. Гусаков медленно ощупывал себя, боясь поверить, что все кончилось, что он целый и невредимый, что дай бог может и доживет до пенсии. Ефрейтор Голубцов, приоткрыв рот и округлив глаза, разглядывал лежавшие на полу трупы так, как будто они чудом появились из воздуха. Ротмистр все еще целился куда-то в ночь, в руке все еще подрагивал дымящийся револьвер.

Келлер же шатался, тяжело и шумно дыша. Его по обыкновению мутило, перед глазами все плыло и кружилось. Крутило в животе, болело сердце, предательски дрожали ноги. Уперевшись рукой в стену, он нашел взглядом камеру и осторожно заковылял туда.

— Все на сегодня, я спать, — прохрипел он.

Каждый новый шаг давался труднее и труднее. Сознание путалось, глаза слипались сами собой. Добравшись до нар, он рухнул как подкошенный.

— Одеялом накройте, а то замерзну к чертям собачьим, — пробормотал он, уже засыпая, — будет обидно…

Глава 13

Февраль 1917, железная дорога

1

Келлер курил, всматриваясь в окно. Дорога вела на север, и на смену заснеженным царицынским степям потянулись заснеженные леса. За поездом почуявшей хозяина бездомной собакой бежала луна, ныряя меж ветвей, скользя над полями.

Скованные холодом безжизненные пространства неизменно вызывали трепет. Вроде бы мертвая земля, бесконечные ледяные пустоши, просто ложись и умирай, но нет — его предки выжили, и не просто выжили, а построили великую цивилизацию и великую страну. Кто еще смог? На юге понятно, там благоволила сама природа, но кто еще смог покорить север? Шведы, может быть?

Но — резня в Нарве, резня при Фрауштадте. Вот и вся шведская цивилизация, вот и вся культура. «Шведские мясники».

Быть может не только жажда власти и наживы толкали армии Европы на русскую землю. Быть может, еще кое-что. Подспудное ощущение собственной слабости, уязвленное самолюбие? Покорить русских означало повторить то, что удалось только русским — покорить эти ледяные земли. Не просто выжить, не просто не превратиться в «мясников», но построить величайшую культуру.

Келлер усмехнулся своей доморощенной теории, затушил окурок. Время за полночь, пора спать.

В дверь постучали, и рука Келлера тотчас нырнула под подушку, к нагану.

— Проходите, прошу вас.

На пороге появился проводник, протянул сложенный вчетверо лист бумаги.

— Один господин просил вам передать.

— Какой еще господин?

— Пассажир из четвертого купе.

Келлер осторожно, как змею взял бумагу, кивком отпустил проводника, разворачивать не спешил. Попытался вспомнить кто едет в четвертом купе и, к стыду своему, вынужден был признать, что совершенно не помнит. В пятом — семейная пара, в шестом — купцы, дальше вроде бы чиновники из разных ведомств, но кто в четвертом? Он не помнил, чтобы за сегодняшний вечер кто-нибудь входил или выходил из него. Или чудит память, или…

«У меня есть кое-что для вас» — было написано в записке.

Келлер скомкал бумажку и выбрался в коридор. Здесь было пусто. Несколько минут он стоял возле купе, пытаясь услышать хоть что-то, но перестук колес заглушал все. Самое неприятное — он не чувствовал опасности, хотя по всей логике происходящего впереди ждала засада.

Приготовив оружие, Келлер приоткрыл дверь, выждал пару секунд и наконец скользнул внутрь. В купе не было никого. На столике тускло горела лампа, рядом, прижатый тяжелым портсигаром, лежала еще одна записка.

Что за игру с ним затеяли?

Келлер протянул руку за бумагой и замер — это был его портсигар. Без всяких сомнений — царский вензель, надпись «За службу», знакомые царапины.

Проклятие!.. Келлер успел щелкнуть курком, попытался развернуться, но голова взорвалась от боли и все исчезло.

2

Затылок как будто грызли изнутри. Словно туда впустили стаю крыс, и они яростно возились, пробуя череп на зуб, пытаясь пробить дорогу наружу.

Как же так получилось? Уже второй раз подряд он попадает в простейшую ловушку. Неужели и правда возраст? Колено-то еще ладно, да и зрение тоже более-менее, но чутье, если уже и чутье стало подводить, может и правда пора на покой?

Келлер с трудом разлепил веки. Свет лампы выхватил из полумрака купе бледное невзрачное лицо с небольшими усиками, серебристые погоны коллежского асессора с жирным красным крестом. В голове опять колыхнулось от боли, но Келлер вспомнил — этого человека он видел в вагоне-ресторане. А может быть… Его опять скрючило, он едва сдержал стон. Он точно видел его где-то еще.

— Очнулись? Вот и хорошо. А то я стал волноваться, может не рассчитал удара, — Лазоверт добродушно улыбнулся. — А вы мне живой ох, как нужны.

«Крысы» в затылке особенно злобно вцепились в череп, и Владимир Федорович зажмурился, превозмогая очередной приступ боли. Перед глазами разноцветной лентой мелькали картинки, почему-то чаще всего мелькал бородатый монах… И тут Келлер вспомнил. Лазоверт Станислав Сергеевич. Французский и английский агент. Дело об убийстве Распутина.

Келлер пошевелил пальцами рук, ног, все вроде целое, голова, конечно, трещит по швам, но это пройдет. Он медленно перевел себя в сидячее положение, в лицо немедленно уставился ствол люгера.

— Не дурите, ладно? Без этих ваших, ладно?

Келлер пожал плечами.

— Вот и хорошо. Вы не поверите, как долго я ждал этого разговора. У меня, видите ли, накопились вопросы. Много вопросов. А вы, господин Келлер, именно тот, кто задолжал мне на них ответы. Итак, рассказывайте, господин полковник, как же так вышло, сначала в Царицыне — двое, потом в поезде тоже двое, потом на станции этой… как ее… Филоново что ли — шесть! То, что там было еще трое жандармов ничего в общем-то не меняет. Я уверен, что всех шестерых убили вы. Вы же просто какой-то Рокамболь, полковник… Как такое возможно?

— Пятерых, — отозвался Келлер.

Лазоверт сложил губы в улыбку, погрозил пальцем.

— Ну, не суть, так-то я прав. А ведь такого не может… такого не должно быть! Это не просто удача. Это невероятная удача! Как будто богиня удачи ваша родная мать.

— Жизнь удивительная штука, — ответил Келлер. — Бомба взрывается под ногами, все вповалку, а ты целехонький, как ни в чем не бывало. А потом сгораешь от чахотки за три дня. Чего только не случается на белом свете.

В руках Лазоверта сверкнул золотом портсигар Келлера.

— Красивая вещь, господин полковник, не так ли? Раритетная, дорогая. А в скором времени за николаевский вензель будут платить еще дороже. Много-много дороже.

Станислав Сергеевич достал папиросу, закурил и положил портсигар на краю стола. Заметив пристальный взгляд Келлера, осклабился.

— Извините, что не предлагаю, сами понимаете, господин полковник.

— Не понимаю, у меня дико болит голова. Папиросу было бы сейчас неплохо.

— Перестаньте ломать комедию. Так вот, о вашей фантастической удаче, — продолжил Лазоверт. — Вы, русские, никогда не ценили удачу. Еще Бонапарт должен был разделать вас, как это вы говорите, под орех. Да-да, я понимаю, большая территория, мороз, все такое. Но это и называется — повезло. Потом повезло во время Восточной войны, вроде бы и проигрыш, а по факту так, по мелочи уступили, да и то, потом отыграли. Что это если не удача? Ну и дальше примерно то же самое. Вам бы на Дворцовой площади памятник не Александру ставить, а богине Фортуне.

— Разве мы язычники какие-то?

— Да какая разница, если вам чертовски везло! А вы так и не поняли ничего. И вот теперь удача от вас отвернулась. Она ведь как женщина.

Лазоверт пустил длинную струю дыма в сторону Келлера. Тот с улыбкой и нарочитым удовольствием вдохнул дым.

— Вы там, в ваших сугробах, еще копошитесь, суетитесь, сопротивляетесь. Но все тщетно, полковник. Судьба неотвратима. Вы обречены так или иначе.

— Не рано хороните?

Лазоверт покачал головой.

— Нет, не рано... После войны с японцами все у вас пошло под откос. Разве не так? Проиграли войну, и кому? Два года не могли прекратить беспорядки по всей стране. Думаю, тогда, в тысяча девятьсот пятом, Фортуна была с вами в последний раз.

— Ничего, авось и сейчас выкрутимся.

— Да-да, конечно же, авось этот ваш… Был этот ваш авось, был, признаю, да и он весь вышел. Ничего не осталось у вас за душой, ничегошеньки. Остались вы одни перед всем миром, полковник, совершенно одни. Стоите голые, в слезах, в соплях, да в рубище. Как дикарям, впрочем, и положено.

Келлер устало поморщился. Пафосная речь француза раздражала. Не столько своим содержанием, хотя и этим тоже, сколько своими надменно-снисходительными интонациями. Взять бы сейчас портсигар в руки, да и закатать ему как следует... Или Лазоверт делает это нарочно? Провоцирует, гнида французская?

— Вы, если намерены пристрелить, — процедил Келлер, — стреляйте, если нет, дайте папиросу. Иначе слова больше не скажу.

Лазоверт нарочито шумно вздохнул.

— Ну что с вами делать? Хорошо, если дадите слово...

— Слово офицера.

Станислав Сергеевич двинул по столу портсигар и зажигалку. Келлер размял папиросу, закурил, с наслаждением затянулся. «Крысы» в затылке взвыли было, да и затихли понемногу.

— Вас, полковник, должны были убрать еще в Царицыне. Но вы выжили, и даже отпустили одного. Вот этого я никогда не мог понять. Его надо было убить. Просто надо. А вы взяли и отпустили. Да и сейчас. Вы дали слово не бежать пока курите, сидите смирно. А ведь это все, как бы это сказать — ну, непрофессионально.

— Может это у вас так заведено. А я не убиваю без особой нужды. И я привык всегда держать слово.

— Вот об этом я и говорю, а вы даже не понимаете, о чем я толкую, — сказал Лазоверт. — Мы ведь с вами работаем по одному профилю. В котором вашему э-э-э… чистоплюйству… просто нет места.

— Вы скажите уже прямо, не стесняйтесь, подлость — основа нашей… то есть вашей работы, — предложил Келлер.

Лазоверт затушил окурок в пепельнице, изогнул губы в усмешке.

— Если вам угодно прибегать к таким выражениям, господин полковник, пусть будет по-вашему. Называйте, как вам будет угодно, суть от этого не меняется. У каждой профессии, каждой работы есть свои особенности, свои правила. Написанные кровью задолго до нас. То, что вы пытаетесь изобрести их заново… Это довольно глупо и непрофессионально. Это вас и погубит. Уже губит.

— Я бы назвал непрофессионализмом то, как ваш приснопамятный Наполеон поперся в Россию. Не зная толком ни России, ни русских. После чего со свистом вылетел в трубу.

Лазоверт рассмеялся.

— Вот как с вами разговаривать? Я неплохо знаю русский язык, но все одно — как будто на разных языках говорим. Мы из разных миров.

— Так ведь вы не со мной разговариваете, — заметил Келлер, стряхивая пепел. — Мне кажется, что говорите вы с собой. Себя в чем-то убеждаете, уговариваете.

Лазоверт вытащил из кармана паспорт, небрежно швырнул на стол.

— Узнаете?

Келлер медленно развернул книжицу.

— Я догадывался, что мой паспорт у вас. У вас была прекрасная возможность убить меня и тогда, да и сейчас, — он потрогал ноющий от боли затылок. — А вы тут битый час распинаетесь о моей невероятной удаче. Что-то у вас концы с концами не сходятся.

— Но ведь вы живы. Сидите здесь, болтаете как ни в чем не бывало.

— Это ваше решение, а вовсе не моя удача.

— Но вы живы, черт вас подери! Да, я хотел поговорить с вами. В тот раз оглушил, потащил в купе. Но вам повезло! Пассажиры, которые после стрельбы должны были пару часов отсиживаться вдруг расхрабрились и полезли наружу. Поэтому мне и пришлось отправлять к вам еще одну группу. Которая направлялась в Царицын для решения более важных задач… Вы же, с присущей вам везучестью, лихо перебили всех, ну, кроме Эрмана. Кстати, вы отпустили его тоже, или он сам сбежал?.. Впрочем, неважно. Вы опасный человек, полковник. Я должен вас убить. Просто не могу не убить. Так надо. Но, после всего этого, после демонстрации этих ваших теплых отношений с Фортуной, у меня есть некоторые…

Келлер расхохотался. Затянулся последний раз, ткнул папиросу в пепельницу. Француз не просто городил чепуху про удачу, он, похоже, действительно боялся. Сам себя до чертиков запугал.

— Что у вас в голове намешано-то. Оставляете в живых, потом боитесь, потом опять оставляете в живых, и снова боитесь. А потом говорите мне — непрофессионально! Вот эта ваша болтовня про удачу просто вершина профессионализма.

— Знаете, чем цивилизованный народ отличается от дикарей? Мы входим в детали, в нюансы. Я нисколько не сомневаюсь, что вы на моем месте уже палили бы изо всех стволов. Но я не собираюсь уподобляться таким как вы. Я предпочитаю выждать. И посмотреть. Мне совершенно ясно, что ваша везучесть ненормальна. А все ненормальное внушает мне опасения. И прежде, чем спустить курок, я бы хотел понять — что с вами не так? Что вы такое?

— Понять, говорите, — Келлер покачал головой. — Не думаю, что это ваша работа — понимать. Это непрофессионально, как вы любите повторять. Ваша работа — убивать. Но вы боитесь, что когда спустите курок, пуля разорвет ствол и окажется в вашей голове, так?

— Хоть бы и так, — легко согласился Лазоверт. — Зачем мне такой риск? Поэтому вы здесь, поэтому все еще живой. Может быть вы и правы, может быть я и сам поступаю непрофессионально, но жизнь есть жизнь.

— Вы правда думаете, что я смогу дать вам ответ?

— Не знаю, но я должен был спросить. Я должен был посмотреть на вас, поговорить. Оценить ваши возможности.

Келлер потянулся к портсигару, бросил вопросительный взгляд на Лазоверта и, получив кивок, закурил еще одну папиросу. В голове Келлера понемногу прояснялось. Перестук колес все еще отзывался звонкой болью в голове, но затылок больше никто не грыз, да в целом Владимир Федорович чувствовал себя гораздо лучше. Насколько же надо быть самоуверенным — или любопытным? — человеком, чтобы позволить Келлеру прийти в себя? Или же — надо быть просто французом?

— Я обычный человек, Станислав Сергеевич, самый что ни на есть обычный человек.

Брови Лазоверта скакнули вверх.

— Надо же. А я ведь, кажется, не представлялся вам. Что же вы так долго молчали, полковник. Получается, мы с вами уже давно знакомы. Заочно, так сказать.

— Честно говоря, я не особо интересовался вашими делами. Но после смерти Распутина, после того как ваши фото обошли газеты, был вынужден ознакомиться.

— Удивлен, но — надо признаться, приятно удивлен. Чувствую себя словно какая-то звезда кинематографа. Впрочем, уверен, что об этой истории кино еще снимут.

Келлер зашевелился, разминая затекшие мышцы, ствол люгера встревоженно вздрогнул. Станислав Сергеевич осуждающе зацокал.

— Давайте без фокусов, господин полковник. Я же просил!

— Затекло все, какие уж тут фокусы, — Келлер откинулся на спинку сиденья, демонстративно вскинул руки. — Видите, я держу свое слово. Или скажете, это тоже непрофессионально.

Лазоверт усмехнулся.

— Вне всяких сомнений. Вы, русские, в европейских делах неофиты, отсюда все эти ваши дикарские повадки. Бравада, честь, да и, пожалуй, удачливость. Думаю, со временем все придет в норму. Будете как все мы.

— Вряд ли мы станем как вы.

— Вы лично — может и нет. По вас, да и по вашей империи, по вашим царям давно уже могила плачет. Все уже приготовлено — ямка, надгробие, оркестр. А вы все пляшите и пляшите вокруг, туда-сюда, вправо-влево, вприсядку. Как говорится, дуракам — везет. Ну да ничего. Ваши потомки будут уже другие.

— Цивилизованные? — насмешливо спросил Келлер.

— Цивилизованные.

В голосе Лазоверта послышались нотки раздражения, и Келлер понял, что тот устал от разговора. Француз явно готовился принять решение и, в общем, было ясно какое это будет решение. Может быть, в его костер самомнения стоит подбросить еще дровишек?

Лазоверт действительно попал в его поле зрения аккурат после смерти Распутина. Либералы снова подняли вой, пресса выплеснула очередные фантастические истории о Гришке и царе, в народ пошли свежие выпуски копеечных листовок с похабными картинками. Все было как всегда.

Николай Александрович попросил Келлера, не дожидаясь итогов официального расследования, подготовить краткий доклад о случившемся. Зная окружение Распутина, состоявшее большей частью из любителей мальчиков и мужчин, причина смерти была, в целом, очевидна. Но надо так надо. Келлер навел справки и наткнулся на фигуру Лазоверта. Многое стало понятно. В особенности как можно из банального случайного убийства сотворить грандиозное политическое преступление.

Француз ведь наверняка гордится этим делом.

— Станислав Сергеевич, это ведь вы придумали историю убийства Распутина?

От неожиданности Лазоверт хмыкнул, затем вскинулся и быстрым движением ткнул пистолетом в лоб Келлера.

— Вы понимаете, что теперь мне точно придется вас пристрелить? Вот прямо сейчас, сию секунду.

Глава 14

Февраль 1917, железная дорога

1

Нехорошо улыбаясь, Станислав Сергеевич долго крутил пистолетом в воздухе, рисуя воображаемую мишень. Келлер сидел как каменный, на лице не дрогнули не один мускул, ни одна жилка. Наконец, сказав «Пиф-паф», Лазоверт с разочарованным видом сел на свое место.

— Вы меня удивили, полковник. Я бы не удивился, если бы вы сказали, скажем, что это я убил. Но вы сказали, что я придумал. Удивительное дело, но вы угадали. Как вы это сделали, признавайтесь?

— Из той вашей компании убить действительно могли только вы. Умышленно, я имею в виду. Ни Юсупов, ни Дмитрий Павлович на это не годятся. Но убивать вам было крайне невыгодно. Ваш любимец Распутин — это ведь знамя.

Лазоверт заинтересованно подался вперед.

— Ну-ка, ну-ка, продолжайте.

— Ради ваших дурацких пошлых картинок он был нужен живым.

— Кто же тогда, по-вашему, убил его?

— Никто его не убивал. Страсть Распутина к мальчикам известна всем. Как он мог пройти мимо милейшего Феликса и не менее милейшего Дмитрия Павловича? Ну, а великий князь и граф Юсупов не могли пройти мимо «удивительного старца». А дальше случилась банальность. Много опиума, много страсти, ну и…

Он чуть сжал себе горло рукой.

— Поиграли, вот и доигрались.

Лазоверт усмехнулся.

— Это ваша версия? Или не только ваша версия?

— Это понятно всем, кто черпает сведения об этих людях не из ваших агитационных листовок.

Станислав Сергеевич задумчиво выцепил из портсигара папиросу, закурил. Келлер украдкой улыбнулся — ему снова удалось заинтриговать француза. Боль в голове заметно утихла, теперь можно действовать. Нужно лишь выбрать момент.

— Вы недалеки от истины, господин полковник. Не знаю, асфиксия там или нет... Я чуть запоздал, когда все случилось. Я, знаете ли, был немного пьян. Когда меня позвали, Григорий Ефимович уже бился в конвульсиях. Кто именно из двоих — Дмитрий Павлович или Юсупов я так и не понял. Может быть и оба. Пресыщенные властью и богатством люди чего только не вытворяют. Больше всего меня волновало не кто, а что делать. Я протрезвел в один миг. Великий князь и граф были не в себе, как и этот дурачина Пуришкевич. А я стоял над остывающим телом и ощущал себя вершителем судеб. Да-да, вы напрасно кривите губы. Вы, видимо, никогда не попадали в такие ситуации. А мне нужно было срочно что-то придумывать. В голове роились десятки идей. Повернуть можно было по-всякому, но — я же офицер, — с ноткой гордости сказал Лазоверт. — Историю со смертью Распутина провалить было нельзя. На него было потрачено много сил и денег, а значит у меня был фактически только один вариант. Политика. Благородные аристократы решили избавить страну от чудовища, развращавшего страну и царскую семью.

Келлер выпустил струю дыма в сторону Лазоверта.

— Вы редкостный мерзавец, Станислав Сергеевич.

— Я просто исполнил свой долг, — Лазоверт пожал плечами. — Вы на моем месте поступили бы точно так же.

— Не думаю.

— Опять это ваше чистоплюйство, — Лазоверт поморщился. — Имейте честность признать, что «распутиниада» была организована блестяще! Ну, согласитесь, полковник. Как коллега, признайтесь — великолепная операция!

— Не понимаю, что общего между словом «великолепный» и распространением грязных и лживых сплетен.

— Интересы страны превыше моральных категорий.

— Любопытно, в какой стране подобная мерзость превратилась в добродетель? Франция, Германия, Британия? Впрочем, думаю, вы работаете на всех.

— А есть такие, кто работает на одного? — скривилcя Лазоверт. — Такие если и есть, живут недолго. А я собираюсь жить долго.

— Я и говорю, вы редкостный мерзавец.

— Я профессионал. А профессионалы — по ту сторону добра и зла. В отличие от вас. Прежде чем обвинять меня, вы бы лучше подумали вот о чем — в какой еще стране сказки про Распутина расцвели бы таким пышным цветом? Так что думайте не обо мне, а о своей несчастной стране, и своем глупом народе. Вам — русским следовало бы иметь зеленую кожу. И вам, и нам было бы гораздо легче.

Ствол люгера шевельнулся, целясь в лоб Келлера. Время русского вышло, и с ним следовало кончать. Но внутри Лазоверта сцепились двое. Профессионал, не верящий ни в бога, ни в дьявола, обязанный исполнить приказ любой ценой. И старый лис, битый жизнью, суеверный, осторожный, чующий опасность вопреки всякому здравому смыслу.

С такого расстояния промахнуться невозможно. Пистолет неоднократно проверен, смазан, и не мог дать осечки, и уж тем более ствол не должно было разорвать. Удача покинула русских, и больше не вернется, не так ли?

Лазоверт стиснул челюсти. Все так. Ничего не произойдет. Нужно просто нажать спусковой крючок. А потом, вспоминая об этом эпизоде своей жизни он будет похохатывать за бокалом «Шато Грю Лароз»…

— Вы мое тело будете через весь вагон тащить? — холодно осведомился Келлер, туша папиросу.

Он медленно подбирал ноги под столом, готовясь к рывку.

— Может быть лучше вывести меня в тамбур?

Лазоверт облизнул пересохшие губы.

— И дать вам шанс сбежать?

— Если удача со мной, какая разница где меня упускать? Но если повезет вам, тут будет море кровищи.

На лице Лазоверта заиграли желваки. Келлер, конечно, издевался над ним, но…

— Фортуна никогда и никому не сопутствует вечно. И она вас покинула.

— И вы наконец решились проверить лично? Должен признать, вы человек отважный.

Лазоверт смолчал. Нужно было просто спустить курок. Сколько раз он это делал?.. И не вспомнить. Осечек ведь не было. Сюрпризов. Выпотрошил человечка и в расход. Что тут такого? Почему этот русский внушает такой… такой… Такой что?..

Поезд содрогнулся, оглушительно скрежеща тормозами. Лазоверта бросило вперед, грохнул выстрел, взметнув волосы на голове Келлера. Француз не удержался на ногах, ткнулся плечом в стену купе, попытался выстрелить еще раз, но его кисть как будто угодила в железные тиски. Келлер рывком развернулся, и Лазоверт, выронив оружие, полетел головой в дверь, со стоном сполз на пол.

— Пютан де рус де мерде! — прошептал он.

Перебравшийся в руки Келлера люгер весело заглянул в лицо француза. Полковник, не глядя нащупал свой портсигар, закурил. Пальцы подрагивали, сердце еще бухало под самое горло, но с каждым ударом ритм замедлялся, и вот уже по жилам стал растекаться привычный холод.

— Станислав Сергеевич, — тихо позвал он. — Не стоит терять время. Я же вижу, вы в сознании.

Лазоверт медленно разлепил глаза, зло выдохнул:

— Ну так стреляй же!

Келлер хмыкнул.

— Это по меньшей мере невежливо. Вы посвятили добрый час разговору со мной. Я обязан сделать ответный жест.

Лазоверт заскрипел зубами, силясь понять, русский серьезен или просто издевается?..

— Я только что собирался убить вас, полковник, — прохрипел он.

— Не вы первый. Думаю, не последний. Теперь моя очередь задавать вопросы. Этап запирательства и пыток предлагаю пропустить и перейти сразу к ответам. Должен предупредить. Если я пойму, что вы лжете, я выстрелю вам в колено.

Лазоверт откашлялся, прочищая горло. Насколько он разбирался в людях, его не собирались убивать немедленно, а значит — шансы на жизнь возрастали с каждой секундой.

— А если вы не настолько проницательны?

— Все ошибаются, но колено-то ваше, — равнодушно сказал Келлер. — Итак…

— Что потом? Вы меня убьете?

— Зависит от ваших ответов. Если не будете испытывать мое терпение, я вас отпущу.

— Как я могу верить?

— Ну я же отпустил вашего боевика в Царицыне. Я не люблю стрелять безоружных. Как вы изволили выразиться — непрофессионализм. Что с меня взять-то, дикарь…

— Вы же понимаете, что охота за вами продолжится. Вы не сможете меня отпустить.

— Именно потому, что охота продолжится мне нет смысла вас убивать. Пришлют нового, а вас я уже знаю.

— Вижу, вы продолжаете полагаться на свою удачу.

— Вы же знаете, кому суждено быть повешенным… Я понимаю, что на моем месте вы бы убили не раздумывая. Понимаю, что вам трудно мне поверить. Но у вас нет выбора. Итак, я вас слушаю. Что в Петрограде?

Лазоверт заерзал на полу, попытался привстать, но Келлер жестом остановил его.

— Из-под двери дует прямо в спину, — пожаловался Лазоверт, — позвольте сесть по-человечески, я же вас не держал на полу.

— Рассказывайте.

— Ну, что тут рассказывать… Я мало знаю, человек я небольшой. Да, мне кое-что сказали, кое-что подслушал, кое о чем догадался… Ну, хоть папиросу дайте.

— Говорите, ну же!

Келлер прицелился в колено француза. Тот инстинктивно прикрыл ногу ладонями.

— Да-да, конечно, если я все верно понял, царя должны арестовать и вывезти из Петрограда, насколько я понял — в ставку. Там он должен подписать отречение.

— Вот как? Я хорошо знаю царя. Он никогда не подпишет.

— Подпишет, не подпишет, не важно. Важно, что царем быть перестанет. Дальше все и начнется.

— В ставку, — задумчиво повторил Келлер. — Это значит, что генералы…

— Если вы думаете сунуться туда вот так нахрапом, как вы, видимо, любите, вы же понимаете, что его вывозят в ставку не потому, что там собираются его сторонники.

— Я знаю, генералы постоянно болтали о заговоре. Но я не думал, что они решатся на это во время войны! Не могут же они быть настолько идиотами!

Лазоверт расхохотался.

— Русские генералы не могут… Русские не могут быть идиотами… Хорошая шутка, я запомню.

Заливистый смех француза, или его колкости про русских, но Келлер вдруг вспомнил разговор с царем. Вспомнил как докладывал о болтающих невесть что генералах, вспомнил ответ царя.

«Не берите в голову, Владимир Федорович, — усмехнулся царь. — Генералы всегда болтают лишнее, и практически всегда замышляют заговоры. Если я и опасаюсь неожиданностей, то не от них. В большинстве своем они неплохие служаки, честно заслужившие свои чины. Да, они не блещут умом, не разбираются в политике, ну так они нужны мне не для этого. В любом случае они не настолько глупы, чтобы затевать переворот до окончания войны. Вот после победы — нужно будет присмотреться повнимательней, ну а пока… — он махнул рукой. — Пустые досужие разговоры, ничего более».

— Досужие разговоры, — едва слышно пробормотал Келлер.

— Что вы сказали, простите, я не расслышал?

Келлер вздохнул. Выходит так, что Николай Александрович был слишком хорошего мнения о своих подданых. Слишком хорошего. Будучи человеком незаурядного ума, он всегда предполагал в других хоть какие-то зачатки здравого смысла. Предположить, что кто-то будет рубить сук, на котором сидит…

— Должен признаться, — наконец сказал он, — я докладывал. Да и не только я — об Алексееве, об остальных.

— Ах, вот оно что. И что царь? Не прислушался, как я догадываюсь?

В руке Келлера дрогнул пистолет, и Лазоверт тотчас окаменел, улыбка исчезла.

— Вы поаккуратней, господин полковник, — едва слышно сказал он. — Вы обещали оставить меня в живых, если я буду разговорчив. Я вам все рассказал. Рассказал больше, чем мог бы знать, учитывая мое невысокое положение.

— Вы меня расстроили, — отозвался Келлер.

Лазоверт развел руками.

— Я-то здесь причем? Ваши генералы, ваши подданые, ваши дела. Мы просто пользуемся случаем. На нашем месте вы поступили бы точно так же.

— Не думаю. Мы союзники. Понятно — немцы, у них голод. Отчасти понятно с англичанами, старые негодяи. Но вы союзник. А война еще не кончена.

Лазоверт заерзал на месте, интонации Келлера встревожили.

— Может быть я все-таки пересяду, тут сильно дует, — проворчал он. — В конце концов, немцы тоже были вашими союзниками. Все меняется, это политика.

— Нет, — Келлер отрицательно помотал головой. — Это — политика крысы. Вы считаете русских идиотами…

— Что вы, я не имел в виду…

— Может вы и правы, — вздохнул Келлер. — Если во время войны генералы затевают мятеж, очевидно, они не умны. Но как назвать вас? Война еще идет, а вы предаете своего союзника. Союзника сильного, надежного. Может, единственного надежного. Мне, не искушенному в политике, очевидно, что вы роете себе могилу. Вашим же искушенным политикам — неочевидно. Так кто же тут идиот?

Голос Келлера, тихий, на грани слышимости, усталый, мертвый, все больше и больше пугал Лазоверта.

— Господин полковник, это все не мое дело, я человек маленький, я просто выполняю приказы, вы обещали отпустить меня. Разрешите все-таки сесть по-человечески?

Несколько секунд тяжелый взгляд Келлера вдавливал француза все глубже и глубже в пол. Лазоверт затаил дыхание, в любой миг ожидая выстрел. Русские есть русские. Вот он беседует с тобой, вроде культурный человек, а через минуту — пуля в лоб. Без видимой причины. Что взять с дикаря!..

Мертвую тишину разорвал осторожный стук. Келлер щелкнул выключателем настольной лампы, ствол люгера уставился на дверь. Глаза Лазоверта сверкнули лунным блеском.

— Ваши люди? — осведомился полковник.

Лазоверт молчал. Не отрывая взгляда от полковника, француз зашевелился, медленно подтянул под себя ноги. Келлер отрицательно помотал головой, но сказать ничего не успел. Дверь в купе распахнулась и на пороге показался проводник.

— Господа… — начал было он.

Внутри Лазоверта как будто распрямилась сжатая пружина. Спиной вперед, сбивая с ног проводника, его вынесло в проход. Проводник выругался, кряхтя, поднялся с пола и несколько секунд с недоумением смотрел вслед бегущему по вагону человеку, затем перевел взгляд на Келлера.

— Господа… Что здесь происходит? — растерянно спросил он, напряженно всматриваясь в полутьму купе.

Келлер медленно убрал со стола руку с пистолетом, разжал окаменевший на спусковом крючке палец. Да, он вполне мог успеть подстрелить француза, но — проводник упал вместе с ним, а значит пуля могла достать и его.

— Вы же видите, своим появлением вы напугали моего друга, — мягко сказал Келлер. — Нервное расстройство.

— Напугал? — удивился проводник. — Но он сам попросил зайти в полпервого, сказал, может пропустить важное дело...

Келлер улыбнулся. Вот оно что. Лазоверт решил слегка подстраховаться.

— Да, такое бывает с ним, не беспокойтесь, придет в себя и вернется.

Келлер вручил проводнику пятирублевку.

— Это за хлопоты, ступайте.

Захлопнув за ним дверь, Келлер долго еще сидел в темноте, слушая как стук колес отсчитывает драгоценное время. Можно попробовать найти Лазоверта, но… Особого смысла в этом нет. Перепуганный до смерти француз наделает шума и всяких глупостей, а это ни к чему. Если же его пристрелить, на замену прибудет новый. Которого еще надо высмотреть. А этот уже понятен и знаком. За ночь они, можно сказать, стали как близкие приятели.

Лазоверт не лгал. Он мог упустить подробности, перепутать детали, но в главном он явно не лгал. А значит — Николай Александрович не ошибся в своих подозрениях. Но тогда зачем он отправил Келлера из Петрограда? Отдохнуть? Но отдохнуть можно было и в Петрограде. Если заговор был реален, если Николай Александрович предвидел, он должен был держать Келлера подле себя! И тогда ничего бы не случилось. Во всяком случае, Владимир Федорович сделал бы все, чтобы ничего не случилось. Так зачем нужна была его командировка? Какой в ней смысл?..

Так не до чего и не додумавшись, Келлер вернулся к себе и лег спать, совершенно убежденный, что Лазоверт не рискнет вернуться. И он не ошибся. В эту ночь полковника не потревожил никто.

2

В самом хвосте поезда, забившись в купе второго класса, обливался потом Лазоверт. Заперев замок, он достал еще один люгер, вжался в угол, и дрожащими руками взял на прицел дверь.

Кто бы мог подумать! Второе купе, договоренность с проводником, запасной пистолет — все это еще вчера казалось пустыми предосторожностями. Да, он не поверил в удачу русского. Не поверил скупым строчкам докладов, все это напоминало обычные отговорки неудачников. Да что там говорить, он и сам сочинял такие доклады. Не все и не всегда получается, а значит нужно всегда уметь оправдаться. Красивые рассказы в отчетах — тоже специфика работы.

Но вот сейчас, сидя в этом чертовом купе, сквозь колесный перестук силясь выловить малейший скрипо-шорох, он вдруг осознал, что с русским и впрямь что-то не ладно. В удаче ли дело или это какой-то трюк, но чертов русский чертовски опасен!

Будет ли Келлер искать его? На его месте Лазоверт так и поступил бы. И пусть его смерть не избавит от преследования, а даст лишь небольшую паузу, это, конечно, нужно было сделать. В нынешнее время каждый выигранный час, каждый вырванный у смерти день шел за два. Поэтому он терпеливо ждал. Не опуская пистолета, не отрывая взгляда от двери, то и дело оттирая льющийся со лба пот.

Ему очень хотелось жить. Звериный инстинкт тряс его за руку, требовал плюнуть на этого проклятого русского и спрыгнуть с поезда. Там сугробы — не разобьется, потом по шпалам до первой деревеньки. Но здравый смысл был категорически против. В тридцатиградусный мороз, невесть где и невесть что могло случиться с ним в этой проклятой России. Поэтому он будет ждать здесь. В конце концов, Келлер может не найти, в конце концов эта чертова удача может ему наконец изменить!

Лазоверт сидел долго, забыв о времени. А когда наконец взглянул на часы, заскрежетал зубами. Полтора часа! Он ждал уже полтора часа, а Келлер и не думал появляться! Да и пошел ли он на поиски? Быть может, по дурацкой русской привычке положился на свой дурацкий «авось» и спит себе как ни в чем не бывало? А почему нет? Вполне в стиле русских дикарей!

Закрыв глаза, француз зарычал. Появись Келлер именно сейчас, Лазоверт растерзал бы его голыми руками, но он не появился. Оставалось только злобно рычать. Глухо, утробно, по-звериному.

Глава 15

Февраль 1917, Александровский дворец

1

Николай Александрович курил, задумчиво расхаживая по кабинету. Часы над камином показывали почти час ночи, но ко сну государь был совершенно не расположен. Последние дни он пребывал в некотором возбуждении, что было связано большей частью с предстоящим весенним наступлением. Вроде бы все шло своим чередом, но это-то и вызывало беспокойство. Слишком хорошо — тоже плохо. Если все идет слишком гладко, значит что-то здесь не то, что-то упускается из виду.

Очень скоро все должно было решительным образом измениться. Абсолютно все. Расклад сил в Европе, позиция России в мире, да и внутри страны должно было измениться очень и очень многое. Когда Германия подпишет мир, а то, что она подпишет его в ближайшие пару месяцев государь был убежден, волшебным образом изменится весь мир. И сейчас, именно сейчас следовало решать вопрос каким он будет — этот новый мир. Над этим Николай Александрович и размышлял последние месяцы. Оттого и беспокоился, решая судьбы мира, а не упустил ли он что-либо здесь, в России, у себя под носом?..

Вроде бы все тихо. Главные смутьяны — Николай Михайлович и Николай Николаевич — удалены из Петербурга. Остальные под усиленным надзором, болтать, несомненно, не перестанут, но на большее не способны. Союзнички, прежде всего англичане, конечно, в преддверии российской победы все больше и больше теряют лицо. Это было заметно еще на Парижской конференции, а уж на Петроградской будто осатанели. Практически откровенный ультиматум, заявленный Бьюкененом на конференции это что вообще было?! Месяц как прошел, а Николай Александрович все еще не мог успокоиться, стоило только вспомнить напыщенное лицо английского посла. Это было что-то запредельное! Уж на что у Николая Александровича стальные нервы, но и ему стоило немалых трудов не подать вида. Ну да бог судья господину послу!

Наступление и победа русского оружия решит все. И на фронте, и внутри страны. Русская императорская армия решила вопрос в девятьсот пятом, решит и сейчас. Шакалить, конечно, не перестанут, будут раздувать смуту, да только ничего не выйдет. Русский народ не поведется на горлопанов. И народ, и армия, все ждут победы. А уж после, когда и армия, и царь будут осияны славой, никто не посмеет и пикнуть.

Русские заберут проливы, возьмут под контроль Балканы, возьмут все славянские земли, это понятно. Но что делать с Германией? Англия и Франция жаждут превратить ее полузависимую, полунищую страну, но это плохо для России. России нужен союз с Германией, и Германией достаточно сильной. Да, в девятьсот седьмом государю пришлось пойти на шантаж Англии и подписать антигерманский пакт. Но тогда на кону было само существование Российской империи. Англичане устроили тут настоящий шабаш, иного выхода просто не было.

Но сейчас дело совсем другое. Десять миллионов штыков на его чаше весов, а на другой — обескровленные союзнички. Англичане ошиблись, понадеявшись на скорую победу над Германией. Немцы уперлись. Несмотря на голод, несмотря ни на что, немцы стояли насмерть. И вот уже плохо в самой Англии, вот уже и сами почти надорвались. Научит ли это их хоть чему-нибудь?.. Николай Александрович не очень-то на это рассчитывал. Но десять миллионов штыков убедительный аргумент на любых переговорах.

«Дядю Вилли», конечно, надо проучить. Прежде всего за непроходимое упрямство. Но умеренно. А вот кто должен заплатить полную цену — так это Австро-Венгрия. И дело, конечно, не в мести за Крымскую войну. А в том, что между Германией и Австро-Венгрией Николай Александрович выбирает Германию. Ну и, конечно же, в том, что всех славян пора уже объединить под единым крылом. Австро-Венгрия тут явно лишняя.

Николай Александрович покосился на диван-оттоманку. Может быть все-таки прилечь?.. Нет, сказал он себе, успеет еще отдохнуть, после победы. Государь немного довернул стойку с лампой, висевшей над письменным столом, щелкнул выключателем, и сел за стол.

Взгляд привычно пробежался по стенам, где висели портреты его предков. Великий Александр I, прадед Николай I, дедушка Александр II, самый большой портрет у отца — Александра III. Все цари приложили руку к тому делу, который предстояло завершить Николаю Александровичу. Каждый в меру сил. Не все удавалось, но они сделали очень и очень многое. Ошибки совершали, не без того, но старались их исправить к вящей славе России. Александр I и Александр IIIне очень-то хорошо начали свой путь, но все же смогли пройти его более чем достойно. Николай Iи Александр II, напротив, оступились уже под самый конец жизни, но им довольно и того, что успели сделать. Дай бог другим народам столь же великих правителей!

Николай Александрович взялся за папку с документами, и вдруг замер, застигнутый неприятной мыслью. Александр I и Александр III, получается, в начале царствования, Николай I и Александр II в конце, а как насчет него самого? Если у него не было просчетов в начале, значит ли это?.. Он нервно рассмеялся. Что за бесовщина лезет в голову?.. Государь перекрестился. Господь рассудит и управит.

Он открыл документ, лежавший сверху. Это был, конечно же, проект указа о переносе заседаний Государственной думы. Документ давно назревший и перезревший. Собственно, потому государь и велел его всегда класть поверху, вот только по сию пору все откладывал и откладывал решение. Но, пожалуй, его время пришло. Пора уже подуспокоить особо ретивых депутатов. Пусть отдохнут до конца войны.

«На основании статьи 99 основных государственных законов, повелеваем, — прочитал государь, — занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26-го февраля сего года и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года».

— Или до мая? — вслух спросил он себя.

Определиться государь не успел. Ровно в половину второго ночи, едва часы отыграли «вестминстерскую», дверь кабинет без стука отворилась, и на пороге появилась невысокая фигура. По кабинету пронесся сипловатый голос:

— Ваше императорское величество…

Николай Александрович вздрогнул. Никто посторонний не мог попасть ни во дворец, ни тем более в рабочий кабинет. Это было физически невозможно. Он с трудом удержался, чтобы не ущипнуть себя, мало ли что от недосыпа привидится. Но незнакомый человек в мундире мичмана Гвардейского экипажа ему не привиделся. Он уже перешагнул порог, а из приемной, тяжело топая по паркету коваными сапогами, в кабинет хлынули матросы с винтовками. Чужие люди, даже если они в форме Гвардейского экипажа, могли очутиться здесь только в одном-единственном случае.

Ощущая как по спине ползет предательский холодок, Николай Александрович неимоверным усилием воли заставил себя подписать указ, придавил пресс-бюваром и отложил ручку.

— Что вы здесь делаете? — ледяным тоном поинтересовался он.

У дверей кабинета грозно молчали человек десять моряков Гвардейского экипажа с винтовками наизготовку. Черные бушлаты растворялись в ночном полумраке, отсверкивая начищенными пуговицами, на миг показалось, что это какая-то многоголовая гидра вползла в комнату, блестя десятками желтых глаз.

Света лампы над столом явно было недостаточно, и рука Николая Александровича потянулась к выключателю электрической люстры, но его остановил все тот же голос.

— Ваше величество, не трогайте ничего. Если вы хотите поднять тревогу, уверяю вас, никто не придет. Да и света больше не нужно. Собирайтесь и соблаговолите проследовать с нами.

Николай Александрович поднялся из-за стола, невольно покосился на дверь по левую руку. Будь он помоложе, успел бы он метнуться туда и запереть дверь? Потом через уборную, через бассейн, через «парадный» кабинет…

— Ваше величество, не стоит этого делать, наши люди перекрыли все выходы. Из бассейна, гардеробной, и из нового кабинета. Поэтому…

Николай Александрович поиграл желваками.

— Соблаговолите объясниться, вы вообще кто? — максимально жестким голосом поинтересовался он. — Как вы сюда попали? Кто вас пропустил?

Николай Александрович не рассчитывал получить ответы. Он отчаянно тянул время. В голове лихорадочно проносились идея за идеей, но… Послышались шаги и в круге света очутился незнакомый мичман. Молодой, не более тридцати лет, очень подвижное лицо, блестящие глаза, беспрестанно двигающиеся руки. Он производил впечатление не очень здорового человека. Или это действие кокаина?..

— Ваше императорское величество, предлагаю не тратить время на разговоры. Пожалуйста, возьмите шинель и проследуйте с нами.

— Иначе что? Вы застрелите меня?

— Вы…

Мичман будто поперхнулся, закашлялся, из темноты немедленно выступил еще один человек. Постарше, плотного сложения, с погонами капитана второго ранга. Властный взгляд, осанка кадрового военного, возможно, дворянина, но при этом довольно странное, грубо слепленное лицо. Тяжелая челюсть, приплюснутый нос, высокие скулы.

— Господин Коссиховский, проверьте посты, — распорядился кавторанг, и мичман мгновенно исчез из виду.

Николай Александрович сдвинул брови, пытаясь вспомнить, кого он напоминает — чухонец? лопарь? — но при этом кадровый офицер, значит, скорее всего полукровка. Мать из лопарей, а отец?.. Швед, немец?..

— Ваше императорское величество, — проникновенным голосом сказал капитан. — Вам ничто не угрожает. Но вы должны понять — на чаше весов не только ваша жизнь.

— Вы угрожаете моей семье? Правильно я понимаю?

Ему не ответили. Николай Александрович шагнул вперед и, обращаясь к матросам, сказал:

— Ребятки, вы же понимаете, что это измена? Вы предаете государя. Ведь это немец, — он кивнул в сторону главаря. — Вы что же, перешли на сторону врага? Так надо понимать?

В толпе не шевельнулись. Матросы смотрели на Николая Александровича холодно и безучастно. Взглядов никто не отводил, напротив, в них сквозило легкое любопытство. Николай Александрович отчетливо осознал, что разговоры бесполезны. Никто из матросов не был русским, хорошо, если они вообще понимали русский язык. Русским в отряде был по всей видимости один накокаиненный мичман.

— Государь, — напомнил о себе капитан, — прошу вас прекратить бессмысленные разговоры, иначе мы будем вынуждены вас связать и вывезти силой.

— Вот как? Вы поднимите руку на своего царя? Да в уме ли вы, господа? Даю вам последний шанс — отдайте приказ и выводите отсюда людей. Обещаю вам честный суд и царскую милость.

Николай Александрович все еще тянул время. Мысли лихорадочно метались, он все еще пытался что-то придумать, что-то сделать, но скорее по инерции. Едва он понял, что перед ним не русские матросы, а отряд диверсантов, вероятнее всего немецких… Дело сделано. Если они смогли пройти сюда, в святая святых, значит все кончено.

Капитан покачал головой. Обернулся к матросам и махнул рукой. Топая железными набойками, из толпы вышли двое, готовясь подхватить царя под руки. Николай Александрович отступил, примиряюще вскинул руки.

— Не нужно, я иду с вами.

Он подошел к шкафу, надел шинель, фуражку.

— Как к вам обращаться, господин капитан?

Капитан на мгновение задумался.

— Задорожный Филип Львович, — наконец отозвался он. — К вашим услугам.

— Филипп Львович… Просто любопытно, вы из остзейских немцев будете? Или из шведов?

Задорожный смотрел на царя холодно, смотрел сквозь, так, как будто Николай Александрович был неодушевленным предметом. Так, как будто он уже был мертв.

— Филипп Львович, если прислали сюда вас, очевидно, вы пользуетесь огромным доверием и готовы на все, чтобы его оправдать. Но ведь вы понимаете кто я? Понимаете мои возможности?

— Я прекрасно осведомлен о вас, ваше императорское величество. И о ваших возможностях, конечно же.

— Тогда подумайте вот о чем, — Николай Александрович понизил голос. — Я не могу знать, кто вы на самом деле, какое место занимаете в обществе, но кто бы вы ни были, насколько бы не было высоко ваше положение, я могу дать то, что вы никогда, подчеркиваю, никогда в своей жизни не получите там, у себя. Понимаете меня? Только я могу дать вам все, о чем вы и мечтать не могли бы у себя на родине. Подумайте об этом. Только я.

Капитан откашлялся.

— Ваше величество, думаю, нам пора идти.

— Хорошенько подумайте, Филипп Львович или как вас там. Никто не даст вам и малой толики того, что могу дать я.

— Ваше императорское величество, чтобы покончить с этим разговором и не тратить время впустую, послушайте меня. Я знаю, как я выгляжу, и думаю, что вы догадываетесь о моем происхождении. Так вот. Никакие блага мира не заставят меня предать моего отца. Вот вам мой ответ. А теперь пройдемте, ваше величество. А то ребятки мои начинают нервничать.

Николай Александрович вздохнул.

— Вы даже не понимаете, от чего отказываетесь, просто даже не можете себе представить...

— Отчего же, представить могу. Но мне это не нужно. Все дело в том, что мы с вами из абсолютно разных миров, и миры эти никогда не должны были пересечься, но они пересеклись.

— О вашем происхождении я могу только гадать, но я хорошо вижу, что лично вы слишком умны для такого рода занятия, господин Задорожный. Неужели вам по душе эта работа?

— Это не имеет никакого значения. Я же говорю — мы из разных миров. Идемте, прошу вас.

Несколько секунд Николай Александрович вглядывался в его каменное лицо. Судьба, по всей видимости, обошлась с Задорожным не слишком благосклонно. И наверняка — их просто не может не быть! — даже у такого фанатика есть крючки, за которые можно было бы зацепиться. Если бы только было время…

— Что ж, коли так, идемте, господин Задорожный. Надеюсь, моя семья в безопасности?

— Можете быть совершенно уверены. Ваш дворец под охраной. Надежной охраной.

— Под такой же?

— Ступайте, государь, ступайте. Вас ждут в ставке. Ждут с нетерпением.

2

Часы пробили два часа ночи. Николай Александрович загнанным волком метался по вагон-кабинету. Тройная система рессор почти полностью гасила качку, обитые кожей стены глушили наружные звуки, и можно было легко подумать, что все еще находишься в Александровском дворце. Колеся в императорском поезде по всей стране, в тишине и покое Николай Александрович всегда засыпал мгновенно. Но, конечно, сейчас это было невозможно. Напряженная тишина гнула и ломала, было полное ощущение, что его погребли заживо.

Николай Александрович уселся за стол, медленно, документ за документом, пролистал бумаги. Указы, циркуляры, рескрипты, законы. Все это вдруг потеряло всякий смысл. Чьи-то жалобы, планы, расчеты все это в мгновение ока превратилось в бумажный мусор. Нет, что-то еще, возможно, сохранится. Что-то, возможно, еще реализуется в жизнь. Но все это будет подписывать другой человек. Да и реализовывать скорее всего будут другие люди.

Что он мог сделать? Выпрыгнуть в окно? Даже если выживет при падении, есть риск замерзнуть в снегу или наткнуться на голодных волков… Или может попробовать вместе со своим телохранителем Пилипенко, спавшим сейчас в камердинерской, прорваться сквозь охрану? Николай Александрович держал себя в хорошей физической форме — вполне мог бы справиться с одним, при удаче с двумя, а здоровяк Пилипенко мог бы и троих заломать…

Николай Александрович рассмеялся нелепым мыслям. Какая же ерунда лезет в голову. Он покачал головой. Все эти безумные прожекты от отчаяния. Если заглянуть правде в глаза — он не мог сделать ничего. Ровным счетом ничего.

За последние десять лет, начиная с кровавой революции девятьсот пятого года, он и так сделал очень много. Для человека в его положении — чрезвычайно много. Его могли убить — и убить с легкостью — в любой день на протяжении этих десяти лет. Абсолютно в любой. Его корабль попал в шторм, и все эти десять лет Николай Александрович предпринимал отчаянные попытки вывести его в тихую гавань. Менял галсы, поднимал и спускал паруса, откачивал воду, и не на мгновение не выпускал из рук штурвал. И вот когда уже показался берег…

Да что там берег, главный приз и мечта русских царей — Царьград, уже сверкал золотыми воротами на горизонте. Столько лет, столько крови и пота… Где ошибка? Можно ли было этого избежать? Мысли бегали, лихорадочно перебирая годы, события, людей.

Ошибки были всегда. В людях, в решениях. Но он всегда умел признать ошибку и всегда находил способ ее исправить. Если это было еще возможно, ну или устранить последствия ошибки.

В Александровский дворец в любое время могли зайти трое. Мать — Мария Федоровна, жена — Александра Федоровна и брат — Михаил Александрович. Женщин отвергнем сразу, а вот Михаил...

В свое время Николай Александрович приложил немало усилий, чтобы убрать ближайших претендентов на престол. Без кровопролития это можно было сделать только одним способом — через морганатический брак. Впервые схему удалось отработать на дяде — Павле Александровиче. Подыскали авантюристку Пистолькорс, устроили встречу, а дальше все пошло как по маслу. Затем пришел черед Кирилла Владимировича и Михаила Александровича. О том, что эти браки результат некоторых усилий знали считанные единицы. Ну а слухи, что ж. Императорский дом Романовых велик, пожалуй, чересчур велик. Много претендентов, много интриг, много сплетен.

Михаил не отличался ни умом, ни злобным нравом, и вряд ли решился бы на предательство сам. Скорее всего, корону ему предложили. В таком деле советчики и помощники всегда найдутся. Они у него и были. Прежде всего английские. Ну, а отказаться он уже не смог. Корона есть корона, тем паче не абы чего — Российской империи. От такого отказаться сложно. Неимоверно.

Если «Задорожный» немец, а он, весьма вероятно, немец, значит англичане больше не союзники. Немцы предоставили отряд солдат, а англичане обеспечили проход во дворец. Помимо Михаила тут явно поучаствовали и многие другие из окружения государя, в противном случае операция прошла бы не настолько гладко.

А там, где англичане, поблизости должны быть и французы. Если не поучаствовали, то наверняка знали. Не могли не знать. «Союзнички».

Можно ли было предвидеть, что эти заклятые друзья, немцы и англичане, накануне решающей битвы смогут сговориться против России? Причем против собственных интересов! Неужели можно быть настолько слепым и недальновидным?! Их цель понятна — устроить смуту и выбить Россию с почти уже занятого места европейского лидера. Но хорошо ли они представляют себе последствия такого шага? Из-за океана уже нависает громадная и опасная тень. Австро-Венгрия и Германия едва живы, не в лучшем состоянии и Англия с Францией. Стоит России уйти, ее место в Европе займет другой колосс — американский. Не сегодня, так завтра. Кто его остановит? Американцы не европейцы, будут действовать жестко, без лишних политесов. Да с их растущей как на дрожжах мощью политесы и не нужны. Они просто сломают и подомнут под себя всех. И Францию, и Германию, и Британию. Сожрут всю Европу и не подавятся. Разве это не понятно? Тогда почему «союзнички» все-таки пошли на предательство?

Почти семьдесят лет назад в Крымскую войну Николая I предали австрийцы, спасенные им от полного краха. Предали себе во вред, потому что когда чуть позже пруссаки громили австрийцев, Россия не шевельнула и пальцем.

Теперь черед Николая Александровича. С немцами понятно, хватаются за любую соломинку. Но почему англичане пошли на это сомнительное дело? Да и французы… Почему французы решили предать своего важнейшего и не раз их выручавшего союзника, в угоду крайне опасной английской авантюры? Что с ними со всеми? Неужели он, как и его прадед, переоценил способности союзников?..

Все выглядело очень и очень плохо. Николай Александрович расстегнул ворот гимнастерки, отворил окно и зажмурился под ледяным ветром. В салон ворвался стук колес, разорвав могильную тишину, и Николай Александрович облегченно вздохнул. Ощущение, что его законопатили в гроб отпустило. Он все еще жив, он будет драться. За жизнь, за власть, за империю.

Заговорщики допустили ошибку. Если бы подобную операцию планировал сам Николай Александрович, он приказал бы убить монарха на месте. То, что его оставили в живых, вероятно, результат некоторой рассогласованности. Внешним силам — «союзничкам» — гораздо выгоднее убить. Это сломает управление в стране, начнется грызня за власть, неизбежно возникнут смуты, бунты, восстания. Ущерб будет максимальный. Для русских же, Николай Александрович вздохнул, для русских недотыкомков лучше всего, конечно, добиться отречения. Это позволит передать власть без потерь и с минимальным ущербом.

Но, так или иначе, смута неизбежна. Возможности всех великий князей Николай Александрович знал как никто другой. Мало того, что их не готовили к этому и они знали не просто мало для управления такой чрезвычайно сложно устроенной страной как Россия, а катастрофически мало, так среди них, к сожалению, просто нет умных. К сожалению для России.

В самые первые секунды, еще там во дворце, первый вопрос, который пришел в голову — почему мне? Почему все это выпало на его долю? Но сейчас, когда первые ярость и боль прошли он отчетливо осознал — Господь отмеряет каждому ровно столько, сколько он может вынести. Не больше, но и не меньше.

Он принял свою судьбу четырнадцатого мая 1896 года. В день, когда на его голову возложили корону Российской империи. И он выдержит все, что ему уготовано Богом и судьбой. Он царь великой империи. Он сделает все, что должен сделать царь. Будет шанс все исправить, он исправит. В конце концов, если заговорщики ошиблись один раз, ошибутся снова, а он постарается не упустить своего шанса.

А если нет… Много лет назад, когда он был еще маленьким ребенком, отец нашел его плачущим. Кажется, он сломал игрушку… или разбил колено?.. Николай Александрович не помнил. Он помнил только ярчайшую детскую обиду на несправедливость мира, помнил, как он стоял посреди детской, и заливался горькими слезами в полном одиночестве.

«А ведь ты будущий царь, — сказал отец. — А плачешь как девчонка».

«Никто не видит!» — буркнул он, растирая глаза.

«Достаточно того, что видишь ты сам. Царь остается царем всегда и задает образец для всех. Всегда. Даже если этого не видит никто. Вот посмотри на себя в зеркало… Нравишься ты себе такой зареванный?»

«Нет!»

«А если не нравишься себе, как можешь нравиться людям? Какой ты образец будешь для подданых? Они скажут нам не нужен такой зареванный царь, или того хуже, сами начнут реветь. Так что вытри слезы и запомни — царь должен быть лучшим! На него должны равняться. Ему должны подражать. В жизни, в делах, в радости и в горе».

— И в смерти, отец, — сорок лет спустя прошептал Николай Александрович. — Ты забыл сказать — и в смерти.

Глава 16

Февраль 1917, Москва, железная дорога

1

Солнце осторожно растекалось по серому небу, расталкивая сумерки. Тяжелыми хлопьями летел снег, накрывая Александровский вокзал толстым душным саваном. Обрастали белыми шапками здания, крыша поезда, стремительно растворялись недавно расчищенные дорожки на перроне. А снег все валил и валил, валил с такой силой как будто вознамерился похоронить вокзал в гигантской снежной могиле.

Может и хорошо бы, может и поделом, подумалось Келлеру. Он стоял у вокзального колокола, дымил папиросой, настроение было мрачнее некуда. Полковник успел пролистать «Московские ведомости» и, к немалому своему расстройству, нашел заметку об отъезде царя из Петрограда в ставку. Надежда успеть в Александровский дворец умерла, так и не родившись. Как бы ни хотелось рассчитывать на лучшее, Келлер понимал, чуял своим звериным чутьем — случилось страшное. Царь или арестован, или убит. Если жив — все решится в Могилеве.

Пальцы в сапогах нещадно мерзли, приходилось все время пританцевывать, разгоняя стынущую кровь. Пора было садиться в поезд, но Келлер медлил. Сквозь снежную мглу и клубы пара от ворчащего паровоза к вагонам спешили пассажиры. Где-то среди них был и Лазоверт. Скорее всего, не один.

Вчера он ожидаемо не явился. А за проведенную в Москве ночь француз наверняка успел обзавестись новыми подручными. Что ждать от него? Два раза Лазоверт застал его врасплох, вероятно, попробует и в третий. Для этого много людей не нужно. Нужен один, невзрачный, неприметный, неопасный. Кто это может быть? Кого бы сам Келлер послал в такой ситуации?

Рядом хлопнула дверь, на перрон выбрался помощник начальника станции — молодой человек лет двадцати пяти. Неодобрительно покосился на Келлера.

— Ступайте в свой вагон, пассажир, третий колокол сейчас будет, — сказал он, отряхивая шапку снега с козырька колокола, и уже вполголоса, себе под нос добавил. — Езжайте уже в ваш Могилев, кланяйтесь царю вашему…

Но Келлер услышал. Отшвырнул папиросу, пристально вгляделся в лицо молодого человека. Точно такой же парень служил на этом вокзале двенадцать лет назад. Такого же возраста, с таким же дерзким взглядом, таким же отношением к империи и царю. Именно в железнодорожных мастерских Александровского, тогда еще Брестского вокзала прозвучала сирена, давшая сигнал к декабрьскому мятежу. Именно в этих мастерских скрывалась и готовилась к выступлению группа финских «красногвардейцев», присоединившаяся к боевикам Шмита на его фабрике. Именно такие молодые дурачки активно участвовали в революции 1905 года. Где-то от себя, где-то по поручению оставшихся в тени начальников станций. Железная дорога показала себя как весьма неблагонадежная структура. Чистили ее, чистили, да не дочистили…

— Было бы действительно неплохо, если бы этот ваш чертов вокзал занесло снегом по самую крышу, — сказал он.

Молодой человек отвел взгляд, поправил красную фуражку и отбил в колокол последние три удара. Тотчас пронзительно засвистел главный кондуктор, по воздуху тяжело поплыл паровозный гудок.

— Ступайте уже! — криво оскалился молодой человек. — Поезд уходит!

Келлер быстрым шагом пересек платформу, прыгнул на подножку вагона и обернулся. Помощник начальника станции смотрел ему вслед, взгляд лучился от самодовольства. Все может повториться, с глухой тоской подумал Келлер. Зазвучат фабричные сирены, в полицейские участки полетят бомбы, а на железной дороге начнут заправлять вот такие хлыщи. Если не станет царя…

2

Келлер спрятал во внутренний карман пиджака компактный трофейный люгер, и принялся набивать портсигар купленными на вокзале папиросами. Кого ждать в этот раз? Сам Лазоверт, очевидно, уже уверовал в свои фантазии, и постарается даже не попасться на глаза. Атаковать в лоб, после того как Келлер перебил десяток боевиков, тоже вроде бы нет особого смысла.

Женщину, вдруг подумал Келлер. Будь он на месте Лазоверта, он бы послал женщину. Да, была и Засулич, была и Коноплянникова, но женщина есть женщина. Она не воспринимается как угроза. Идущего убивать мужчину Келлер распознает издалека. А вот женщину… Шансы выиграть пару секунд есть. Именно пару секунд. Не больше, но и не меньше.

Келлер закурил и выбрался в коридор. Ждать незваных гостей, ну или гостью, он собирался именно здесь. Ждать предстояло долго, до позднего вечера, до самого прибытия в Могилев. А придут за ним наверняка в самом конце пути, в расчете на то, что он устанет, что внимание ослабнет, что дрогнет рука. Ну что ж, усмехнулся он, посмотрим у кого дрогнет рука.

Келлер приоткрыл окно, жадно вдохнул морозный воздух. Пожалуй, два десятка лет он уже колесит в поезде по России. Дело привычное. Часами смотреть в окно, любуясь бескрайними просторами, и одновременно отслеживать все вокруг. Любое движение, любой взгляд. Посмотрим, повторил он, посмотрим кто устанет, у кого что дрогнет.

Впрочем, Келлер вздохнул, один раз он все-таки потерял контроль. И до сих пор со стыдом и горечью вспоминал тот день.

В июле 1906 он сопровождал генерал-лейтенанта Вестенрика, недавно назначенного на 3 округ Варшавской пограничной стражи и проводившего смотр Ченстоховской бригаде. По завершении смотра генерал — лейтенант Вестенрик в сопровождении командира бригады генерал-майора Цукатто отправился в Варшаву поездом «Гербы-Ченстохов». Немного выпив, генералы повеселели, и стали делиться историями из жизни. В тот день Келлер узнал много интересного. От Вестенрика — о необычайной пользе голубиной почты, а от Цукатто — о его дуэли с известным писателем Крестовским. Ничто не предвещало беды. Да и что может случиться в компании двух боевых генералов, трех сопровождающих офицеров, плюс нескольких солдат и пограничников в соседнем вагоне?

Пограничники сопровождали казначея и досмотрщика местной таможни. Они везли в Ченстоховское отделение Государственного банка приличную сумму — девять тысяч наличными и почти пятьдесят тысяч в бумагах. Эти деньги и стали целью боевиков из Польской социалистической партии.

Когда поезд отошел со станции Гнашин в вагон ворвалось полтора десятка польских боевиков и открыли бешеную пальбу по солдатам. Шестеро были убиты на месте, почти не оказав сопротивления, седьмой, денщик генерала Вестенрика разбился, выпрыгнув в окно.

Генерал Цукатто, едва услышав стрельбу, протрезвел в один миг. Вот только что он со смехом рассказывал — в который уже раз! — о своей дуэли с будущим сочинителем Крестовским, и вот уже весь собранный, с холодным блеском в глазах первый ринулся с револьвером в руках на звуки выстрелов. За ним бросились остальные — генерал Вестенрик, полковник Бржезицкий, штабс-ротмистр Лагуна, штабс-капитан Григорьев, и сам Келлер, тогда еще подполковник.

Но на выходе из вагона офицеров ждала засада. Трое поляков, оставленных на страже, немедленно открыли огонь. Сраженный двумя пулями в голову генерал Цукатто умер на месте. Вестенрик и Бржезицкий попытались втащить его обратно в вагон, и получили град пуль в спину. Генерал Вестенрик был смертельно ранен и скончался позже в Ченстохове, полковник Бржезицкий выжил, отделавшись тяжелым ранением в руку. Келлер же, из-за столпившихся в проходе офицеров, не успел сделать ни единого выстрела. Забрав деньги, боевики выскочили на ходу из поезда и скрылись из виду.

Мог ли он что-то изменить в тот день? Если бы не позволил убаюкать себя рюмкой водки и светскими разговорами? Или погиб бы вместо генерала Цукатто?

В Петербург он вернулся в подавленном состоянии, и Николай Александрович отправил Келлера на отдых, в первый в его жизни отпуск. Тогда он понял кое-что важное. Работать ему впредь лучше одному — проще, надежнее, безопаснее. И что в отпуске ему делать совершенно нечего. О чем он и не преминул сообщить царю по возвращении. Как ни странно, Николай Александрович отнесся к его пожеланиям вполне благосклонно.

Во всяком случае, во второй отпуск Келлер уехал спустя одиннадцать лет. И вот сейчас, разглядывая заснеженные поля и веси из окна поезда, полковник медленно приходил к мысли, что этот отпуск был совершенно безосновательным. Как, впрочем, и первый. Но тогда над Келлером довлело чувство вины за смерть двух генералов, слабая, но хоть какая-то причина. А сейчас, зачем сейчас Николай Александрович выслал его из Петербурга? Какой в этом смысл? Разве не было бы лучше, если бы он оставался рядом?.. Он продолжал и продолжал задавать себе одни и те же вопросы, но… Ответы ждали его в Могилеве.

Ближе к вечеру Келлер ощутил на себе липкое щупальце взгляда. Кто-то стоял за входной дверью в вагон, и пристально смотрел на него. Полковник не оборачивался, ждал. Стрелять не будут — далековато, да и качка. Человеку придется подойти ближе.

Когда же дверь в вагон открылась, и в коридоре появилась молодая женщина, Келлер почти не удивился. Чуть повернул голову, показывая, что заметил, нащупал в пиджаке пистолет. Стрелять можно было из-под мышки, прямо из кармана.

Черная кроличья шубка, на лице, конечно же, черная вуаль, руки в муфте, где, конечно же, находилось и оружие. Женщина двигалась по-кошачьи мягко и медленно, но взгляд ее, не по-женски острый и твердый, казалось, готов был изрезать Келлера на кусочки. Столь неожиданное сочетание завораживало, и Келлер невольно залюбовался ею. Так, наверное, могла приближаться сама Немезида. Он усмехнулся. Почти торжественно, и почти неотвратимо. Вполне возможно, что эта женщина именно так о себе и помышляла.

Внезапно дорогу ей перегородила открывшаяся дверь одного из купе, оттуда вывалился раскрасневшийся пожилой мужчина купеческого вида. Он попытался было игриво с ней заговорить, но она прошептала ему что-то весьма и весьма отрезвляющее, а может хватило взгляда, и купец немедленно ретировался.

Она подошла к Келлеру вплотную, как подходят к очень близким людям, так что ствол люгера уставился ей прямо в сердце.

— Мне нужно с вами поговорить, — твердо сказала она. — Пройдемте в ваше купе.

— Вы не ошиблись часом? Разве вас послали разговаривать?

— Я все объясню.

— Хорошо. Ступайте первой, положите оружие на столик и садитесь.

Она исполнила его указания в точности. Положила на столик браунинг, села и выжидающе застыла. Келлер усмехнулся краешком губ. Женщина действовала на удивление хладнокровно. Может быть за ней идут еще люди?.. Келлер подождал, посматривая по сторонам.

— Я одна, — угадав его мысли, сказала женщина. — Со мной никого нет.

Голос был жестковатый, с небольшой хрипотцой. Келлер не ощутил фальши в ее словах, но Лазоверт мог ведь и не ставить ее в известность.

— Я пришла поговорить, — добавила она.

Келлер наконец зашел в купе, запер дверь и первым делом убрал со столика пистолет. Оружие у нее наверняка не последнее, так что расслабляться не стоило.

— Снимите вуаль. Я должен вас видеть.

Она открыла лицо, и Келлер ничуть не удивился, увидев молодую еврейку, лет двадцати пяти отроду, миловидную, можно даже сказать, красивую. Внешность портили разве что плотно сцепленные губы, и неприязненный взгляд.

— Помните меня?

Он отрицательно покачал головой, закурил. Заметив ее взгляд, предложил папиросу и ей. Секунду помедлив, она папиросу взяла, и это был хороший признак. Женщина достаточно владела собой, чтобы не бросаться на него как ополоумевшая, да и рука с папиросой будет все время на виду.

— Я вас не знаю, — признался он. — Может быть, вы меня с кем-то путаете.

— Нет, — в ее голосе послышалось раздражение. — Мы встречались. Много лет назад. Тогда вы сказали, что даете мне шанс изменить жизнь. Как видите, я не смогла ничего изменить. Знаете почему? Я обещала убить вас. Потому что вы убили моего брата. Помните?

Глава 17

Июнь 1906, Белосток

1

Полковник жандармерии Павел Александрович Фуллон в телефонном разговоре с Келлером был сух и холоден. И понять его было можно. Его только-только назначили исполняющим обязанности полицмейстера вместо убитого накануне Павла Павловича Деркачева как в городе начались массовые беспорядки. А тут еще на его голову присылают непонятного человечка с непонятными полномочиями.

Уездный город Белосток был быстро растущим центром текстильной и кожевенной промышленности, число фабрик и заводов доходило до ста пятидесяти, население за несколько последних лет выросло почти в два раза и достигло ста двадцати тысяч человек. Город стал гигантским насосом, втягивающим в себя из окрестных местечек бедное еврейское и польское население, что создавало весьма питательную среду для революционеров разных мастей. Белосток кишмя кишел всякими бундовцами, пэпээсами, эсерами, но активнее всех проявляли себя анархисты, превратившие город в столицу российского анархизма.

Приказ принять Келлера пришел из Петербурга, но обязанности держать его при себе не было, чем Фуллон и воспользовался, с чистой совестью препоручив его заботам пристава второго участка Осипа Степановича Карницкого. Келлер ничуть не возражал, знакомиться с обстановкой он предпочитал вдали от высокого начальства.

На вокзале его встретил помощник пристава Илья Викентьевич Плескацевич. Полицейский старался держаться бодро и молодцевато, но мешки под глазами и бледное лицо выдавали его настоящее самочувствие.

Взять пролетку на стоянке оказалось не просто. При виде полицейского «ваньки» отворачивались, всеми правдами и неправдами отказываясь ехать в участок. Единственный кто согласился заломил такую цену, что Плескацевич, доселе с пониманием и даже некоторым сочувствием слушавший отговорки «ваньков», тут не сдержался. Келлер, впрочем, немедленно пресек спор, вручив извозчику нужную сумму, и они поехали.

— Зря вы, Владимир Федорович, — продолжал ворчать Плескацевич. — Нельзя их уж совсем распускать.

Келлер пожал плечами. Вредность «ваньков» была понятной и, в общем, простительной, с полицейским в пролетке вероятность словить пулю от еврейских боевиков резко возрастала. Да и сам Плескацевич, в общем, прекрасно это понимал, ворчал больше для проформы.

— Да куда уж больше-то, — заметил Келлер. — Этот хоть взялся. Нападения на участки были?

— Всю ночь, — устало кивнул полицейский. — Изрешетили пулями все стены и двери.

— Убитые?

— Только раненые. Хотя, конечно, страху натерпелись, это факт, боялись, бомбу бросят. Но бог миловал, — Плескацевич перекрестился.

— Рассказывайте с самого начала.

Слушая рассказ, Келлер внимательно оглядывал город. Весь путь от вокзала — Институтская, Базарная, Немецкая улицы — пребывал в плачевном состоянии. Выбитые стекла, выломанные двери, кое-где обугленные пожаром стены. Людей почти не было видно, те же, кто появлялся жались вдоль стен, стараясь быстро пересекать открытые места. Изредка доносились выстрелы — стрекотня браунингов, редкие залпы солдатских ружей.

К уже известным Келлеру событиям рассказ полицейского добавил разве что немного деталей. Первого июня в городе прошли торжественные процессии по случаю католического и православного праздника Божьего Тела. В костёлах звонили, когда проходил крёстный ход, в православных церквах встречали колокольным звоном католическую процессию. Когда крестный ход поравнялся с домом Маковского оттуда началась стрельба и полетели две бомбы. Взрывы бомб имели ужаснейшие последствия. Шестеро человек, из них двое детей были убиты на месте, три женщины ранены, одна из них, беременная, ранена особенно тяжело.

Затем со Старобоярской улицы на перепуганную процессию набросилась толпа евреев. Избивали людей, расстреливали и бросали на землю иконы. Ранили одного священника, пытавшегося сохранить икону. Народ стал разбегаться, но тут подоспели католики от костёла и, вырывая колья из ограды, стали громить евреев, выбегавших из дома Маковского убивали на месте.

Многотысячная толпа христиан, состоявшая из жителей Белостока и окрестных сёл, принялась громить еврейские дома и лавки. Подоспевшие войска пытались оттеснять толпу, но из окон дома боевики открыли пальбу из браунингов. Очутившись между разъярённой толпой и еврейскими дружинниками, солдаты ушли в оборону, огрызаясь залпами, так что противостоять погромщикам стало значительно сложнее.

Второго июня погромы продолжились, однако очень скоро боевики еврейской «самообороны» перешли в наступление и стали чинить расправу над христианами. Войска одновременно пытались защищать всех — евреев, православных, католиков, и по-прежнему были вынуждены тратить время и силы на то, чтобы разогнать боевиков.

В полицейском участке Келлера встретил пристав Осип Степанович Карницкий и его второй помощник Иван Юльянович Мыц. Оба выглядели ничуть не лучше Плескацевича — истощенные, усталые и оттого несколько озлобленные. Озлобленные на всех. На евреев, устроивших революцию. На начальство, решившее что двести городовых на сто двадцать тысяч населения вполне достаточно. Ну и отчасти на Келлера, конечно же, коего им прислали не сказать чтобы очень вовремя.

Все это без труда читалось на лице пристава, и Владимир Федорович попытался снять возможные недоразумения.

— Осип Степанович, — очень мягко сказал он. — Хочу вас уверить, что в мои задачи не входит каким-либо способом вас обременять или мешать исполнению ваших обязанностей. Целью моего нахождения здесь является составить мнение, максимальное приближенное к реальному положению дел. Поэтому обязуюсь следовать за вами и выполнять все указания. Также хочу предупредить, что заботиться о моей безопасности нет никакой необходимости, это исключительно моя прерогатива.

Карницкий скептически хмыкнул, но ничего не сказал. Поведение прибывшего высокого чина несколько удивило, но вникать не было ни сил, ни желания. Обещает вести себя сообразно, ну и слава богу.

— Павел Александрович распорядился дождаться вашего приезда и сразу же выдвигаться на лесопильный завод на Николаевской, — сказал пристав. — Там засела большая группа евреев, человек пятьсот. Если у вас нет возражений, мы выступаем. Оружие при вас?

— Я в полном вашем распоряжении. Оружие имеется.

— Начнется стрельба, а она, уж поверьте, обязательно начнется, будьте так добры, без геройства, оченно прошу вас. Иначе, случись что, Его Высокоблагородие полковник Фуллон просто-напросто оторвет мне голову.

— И в мыслях такого не было, — с улыбкой отозвался Келлер. — Я просто ваша тень.

Пристав не ошибся. Стрельба началась уже на Слонимской улице, где они наткнулись на пару «чернорубашечников». Те сходу открыли огонь, и полицейские поспешно нырнули под стену дома, приготовляя револьверы.

Белосток с его кривыми узкими улочками, со множеством переулков, задворков, глухих закоулков, садов и пустырей был как будто создан для засад. Не город, а настоящий лабиринт, словно специально выстроенный для баррикад, нападений из-за угла и бесследного исчезновения жертв и убийц. Заняв хорошую позицию, даже два человека могли крепко попортить нервы полицейским.

Солнце уже почесывало брюхо о крыши домов, по улице потянулись длинные тени. Пользуясь затишьем, оживились воробьи на ветвях яблони за забором. Щебетали яростно и зло, явно предвещая людям всяческие неприятности.

Келлер обвел взглядом полицейских. Мрачные, усталые лица, поникшие взоры. За три года революционного террора они уже привыкли — пуля или «македонка» могли прилететь в любой день и час. На улице, в участке, возле дома. Кто мог — давно уехал, ну, а кто не смог — смирился.

Солнце уже почесывало брюхо о крыши домов, по улице потянулись длинные тени. Прислонившись спиной к стене, пристав Карницкий прикрыл глаза, замысловато выругался.

— А ведь нас ждут, пока мы тут кукуем, — пробурчал он.

— А если по другой улице? — предложил Келлер.

Карницкий выругался снова.

— Будет то же самое. Рабочий квартал. Бомбисты везде. Сначала стреляют, потом прячутся. Черную рубашку, оружие спрячут, забегут в дом, и все, свои не выдадут — я же говорил, большинство жителей евреи. А потом в спину опять стрелять будут… Только по весне сняли военное положение и снова началось. Каждый месяц убивают только полицейских по пять человек. Семь полицмейстеров сменилось за полгода.

Плескацевич осторожно выглянул из-за стены, оглядел улицу.

— Тихо что-то.

— Сбежали? — осведомился пристав.

— Похоже на то.

Помощник медленно выбрался из-за стены. С улицы донесся истошный крик, грянул выстрел. Полицейский инстинктивно пригнулся, но стреляли не в него. Звук выстрела донесся с одного из подворий.

— Что там еще?

Пристав нетерпеливо вылез из-за укрытия, окинул взглядом пустую улицу и, поправив портупею с саблей, коротко скомандовал:

— Бежим!

И первый бросился вперед.

2

Беньямин и Лили Бахрах бежали знакомыми с детства улочками и переулками. Как они уже бежали много раз, скрываясь от преследования полиции. В дебри рабочего квартала полиция обычно не совалась, поэтому когда Бахрахи свернули на Слонимскую и увидели невдалеке спешащих полицейских они на миг опешили. Первым в себя пришел Бен, с ходу открыл огонь из браунинга, секундой позже к нему присоединилась и Лили.

Полицейские шарахнулись за угол дома, и Бен расхохотался. Глаза горели победным огнем.

— Видишь, Лили, видишь?! Они боятся, трусливые псы!

Лили смотрела на брата с восхищением. Второй день брат пребывал в радостном возбуждении. Вчера, когда во время крестного хода на Институтской Бен бросил «македонку», и по мостовой поползли, истекая кровью первые жертвы взрыва, лицо его озарила довольная улыбка. Улыбка, которой Лили не видела уже много лет, наверное, со дня смерти матери.

Ему было двенадцать когда мать умерла от чахотки. Бен переживал сильнее всех. К обычной нужде добавилось одиночество. От вечно занятого работой отца невозможно было дождаться ни любви, ни ласки, ни хоть малейшего внимания. Строгий и религиозный до фанатизма, он требовал от детей только одного - стать «благочестивыми евреями». А если что не так — бил. Когда отец женился второй раз, к побоям отца добавились постоянные упреки мачехи. Бен частенько уходил из дома, а когда возвращался его снова били.

Наверное, именно со дня смерти матери душа Бена стала жаждать справедливости. Он не понимал, почему по Липовой дефилируют роскошно одетые дамы и господа, а он с сестрой вынуждены прозябать в квартале Ханайки. Почему владелец портняжной мастерской Лифшиц всегда сыт и весел, а Бен живет впроголодь, и жизнь его наполнена постоянной болью.

Все свободное время Бен проводил на Суражской, на так называемой «бирже». Слушал всех — эсеров-максималистов, бундовцев, анархистов, и как раз последние привлекали больше всего внимания. Они говорили проще, доступнее, а главное — они не только говорили. Они действовали. Решительно, дерзко, жестко. Убивали полицейских, солдат, буржуев, били штрейкбрекеров, ловили и казнили доносчиков и предателей.

Довольно скоро Бен стал своим в кругу «чернорубашечников». Ему было тринадцать, участвовать в акциях ему не разрешали, но он ходил на каждое заседание группы и, затаив дыхание, внимал каждому слову. Привозимые из-за границы книги Кропоткина, Бакунина, Грава прочитывал в числе первых.

Когда об этом узнал отец, он буквально взбесился. Он был все еще сильнее и вполне мог задать сыну хорошую трепку, но Бен был готов к этому. За несколько месяцев до конфликта он всеми правдами и неправдами стал выпрашивать у старших товарищей браунинг. Они долго отнекивались, но когда Бен попытался его выкрасть, были принуждены согласиться. Конечно же, под страшной клятвой не пускать его в ход без разрешения. Бен дал клятву не задумываясь. Он был не дурак, он не собирался устраивать пальбу где попало и с кем попало. Именно так он товарищам и сказал. О том, что его главная мишень находится не снаружи, а внутри дома он, конечно, сообщать не стал.

Ремень отца Бен встретил дьявольским, как ему казалось, хохотом. А потом достал браунинг. Сказать, что отец был напуган — не сказать ничего. До сего дня анархисты были для него неким абстрактным злом. Да, последний год в Белостоке не проходило и недели без какой-либо шумной «акции» - взрыва, убийства, избиения. Но в его наполненной тяжелым трудом жизни это проходило мимо внимания.

Когда же ему в грудь уткнулся ствол браунинга он вдруг осознал, что абстрактного зла больше нет. Как нет больше и его сына. Глупого, непослушного, бесполезного. Перед ним стоял диббук. В облике сына, но это существо не было сыном. Оно что-то кричало, требовало, грозило, но это все не имело больше значения.

С того дня отец не трогал ни Бена, ни Лили. Вскоре после этого на собраниях анархистов стала появляться и сестра. Хотя она и была на год старше Бена, она плохо понимала смысл происходившего. Но она всецело полагалась на брата.

И вот вчера, в неполные пятнадцать лет Бен принял наконец боевое крещение. Он стал настоящим революционером. А главное — он снова стал улыбаться. А это стоило многого, если не всего.

Вынудив полицейских отступить, они бросились по улице, проверяя каждую калитку в надежде, что какая-то будет незапертой и они смогут оторваться от полицейских через задние дворы. Наконец, одна из калиток отворилась, и Бахрахи нырнули во двор.

3

В свои восемьдесят лет Василий Зиновьевич Ходкевич был, как сам любил говорить, «еще ого-го». Достаточно крепок физически, но главное вполне еще крепок умом, за что всегда благодарил армию и лично государя-батюшку. В отставку вышел с Георгиевским крестом 2 степени, получил свои законные девяносто шесть рублей пенсии, звание подпрапорщика, а главное, что неизменно грело душу — обращение на «вы».

В отставке Ходкевич открыл каретную мастерскую, в которой работал вместе со своими детьми. Друзья и соседи знали и уважали Василия Зиновьевича как честного работника, прекрасного семьянина и доброго соседа. Когда дети выросли и разъехались, мастерскую продал, завел небольшой фруктовый сад, где тихо-мирно и доживал свой век.

Однако при всей своей миролюбивости и добродушии, Ходкевич был крайне непримирим ко всякого рода смутьянам. Пару лет назад Василий Зиновьевич не преминул публично выступить перед отправляющимися на Дальний Восток запасными солдатами, убеждая их не слушать речи агитаторов-инородцев. Увидев еврейских агитаторов, разгонял их чуть ли ни с кулаками, из-за чего подвергался оскорблениям, получал угрозы. Но, несмотря ни на что, продолжал приходить на вокзал, преподносил солдатам иконы, раздавал крестики, именем русских людей умолял их постоять за Веру, Царя и Отечество.

Однажды, проезжая железной дорогой в Оршу, столкнулся в вагоне с компанией студентов. Во время общего разговора на политические темы один из студентов — еврей — позволил себе выразиться крайне оскорбительно по адресу особы государя-императора. Василий Зиновьевич, конечно же, не стерпел. «Царя моего оскорблять не позволю никому!» — возмутился он и ударил студента по лицу.

На первой же станции Ходкевич заявился к жандарму и попросил арестовать его за драку, а еврея за оскорбление государя. Жандарм, выслушав его заявление, что-то пробурчал и, к немалому неудовольствию Ходкевича, отпустил обоих.

Когда первого числа по Слонимской побежали евреи, ища укрытия от погрома, Ходкевич не минуты не колеблясь, спрятал у себя человек десять. Среди них заметил и двух юных чернорубашечников, но прогонять не стал, рассудив, что тоже души божьи. Затем встал у калитки и всем пробегавшим мимо погромщикам отвечал, что видеть никого не видел.

После того как войска навели в городе кое-какой порядок, Ходкевич вывел спасенных через задний двор, наказав на прощание никогда не хулить государя. Большинство выслушали его равнодушно, они были далеки от всякой политики, а вот двое анархистов — мальчишка и девушка — буквально вспыхнули от возмущения. Ходкевич, впрочем, не успел ничего ни сказать, ни сделать. Взрослые молча подхватили молодых людей под руки и увели от греха подальше.

Второго числа Ходкевич проснулся поздно, сказалась усталость после вчерашних событий, и обнаружил, что замок на калитке и штакетник в нескольких местах сломан. Когда и кто успел это сделать он не вспомнил, да это уже и не было столь важно — чинить-то все равно ему.

К вечеру, когда стало попрохладней, Ходкевич выбрался из дома и вытащил из колоды топор. К пальбе в городе он уже привык и совершенно не обратил внимания, что стреляют где-то неподалеку.

Вбежавших во двор девушку и мальчишку он узнал сразу. А вот оружие в их руках не увидел. Ему показалось, что они снова прибежали прятаться. Ходкевич повернулся и указал на свой дом. «Заходите, коли пришли!» — собирался он сказать, но не успел. Взгляд Бена зацепился за топор в его руке.

— А-а! — взревел Бен. — Так ты погромщик! Мерзавец!

Глаза Лили округлились. Она вспомнила старика.

— Бен, постой! — она попыталась остановить брата, но он ничего не слышал.

Беньямин вырвал топор из рук старика и, страшно ругаясь, стал наступать на него. Василий Зиновьевич медленно отступал. Скорее всего, он бы смог вырвать у подростка топор, но он пребывал в растерянности, он никак не мог взять в толк — почему его называют погромщиком?

Бен взмахнул топором, Ходкевич инстинктивно прикрылся рукой и остро отточенное лезвие рассекло предплечье. Вскрикнув от боли, старик рухнул в безпамятстве. Из полуперерубленной руки фонтаном ударила кровь.

— Бен! — вскрикнула Лили. — Что ты наделал?! Бен!! Он же…

Двумя выстрелами в грудь Бен прикончил старика и, отшвырнув окровавленный топор, обернулся к сестре. Лили стояла не двигаясь. Ее наполненный ужасом взгляд не отрывался от мертвого Ходкевича.

— Лили! — заорал Бен, вцепившись в сестру. — Чего рот раскрыла, дуреха?! Уходим!

— Он же не… Он же…

— Безмотивный террор! — вскричал Бен, встряхивая ее как куклу. — Я говорил тебе! Коммунары — идиоты! Только так!

— Я не понимаю… — прошептала она. — Ничего не понимаю…

— Дура! Разить цвет буржуазного общества! Вечная угроза смерти! Да не будет среди них "невиновных"! Да не знают они покоя! Смятение и хаос — вот наша цель!.. Смерть буржуазии!

— Он… Буржуазия?

— Какая разница! Террор есть террор!..

Бен встряхнул ее еще раз, а потом вдруг мгновенно успокоился и отпустил сестру.

— Слушай-ка, у тебя патроны есть? — деловито поинтересовался он. — У меня последние были.

Она помотала головой.

— Ну, тогда все, дуреха, бежим отсюда!

4

Полицейские долго молчали над телом Ходкевича, потрясенные столь жестокой смертью. Сняв фуражку, пристав перекрестился.

— Упокой господи его душу, — тихо сказал он. — Я ведь знал его. Сильный был человек…

— Господин Карницкий! — с заднего двора донесся голос Плескацевича. — Вон они бегут! Мы можем догнать!..

— Илья Викентьевич, у нас приказ, — холодно отозвался Карницкий. — Нас ждут на лесопильном. А убийц мы еще поймаем!

— Осип Степанович, выполняйте приказ, — сказал Келлер. — Убийц поймаю я.

— Вы не знаете города, если с вами…

— Осип Степанович, не тратьте время, я справлюсь.

И он кинулся в погоню, провожаемый изумленным взглядом Карницкого. По следам террористов Келлер шел без особого труда. Убегая в страхе и панике, беглецы полагаются на инстинкты, а не на здравый смысл. Поэтому направление для бегства как правило выбирается самое простое. Чтобы не лазить через заборы, сараи и дома, а бежать беспрепятственно и очень быстро. Но в таком темпе долго не побегаешь, а значит скоро беглецы выдохнутся и где-нибудь остановятся перевести дух.

Очередная кривая улочка вывела в тупик меж дворов, с трех сторон окруженный высокими заборами. От забора к забору в несколько рядов тянулись веревки с постельным бельем, и на одной из наволочек отчетливо виднелся кровавый отпечаток ладони. В руках Келлера появились револьверы. Белье перекрывало обзор, но подполковник прекрасно слышал тяжелое, прерывистое дыхание двух человек. Отодвинув последний ряд белья, Келлер вскинул оружие. Оба были здесь. Одетый в черную рубашку мальчишка лет четырнадцати сидел на корточках, прижавшись к забору. В руке, в такт дыханию, покачивался браунинг. Напротив стояла девушка, чуть постарше, в мужской одежде, в черной, конечно же, рубашке.

Едва услышав шаги, Лили обмерла. Стиснутое невидимыми пальцами затрепыхалось сердце. Краем глаза она успела разглядеть на белой простыне чей-то силуэт, увидела под бельем сапоги, и еще до того, как исчезла хлипкая льняная стена, Лили вдруг отчетливо поняла, что за ними пришла смерть.

Один из револьверов смотрел ей в лицо, второй в лицо брата. Закатное солнце просачивалось между домами, заполняя фигуру Келлера чернотой, и Лили не видела его лица. Она видела лишь темную тень. Надо было предупредить брата, надо было кричать, кричать изо всех сил, до самого исподнего визга, но горло перехватило так, что она не смогла издать ни единого звука. И конечно же, она напрочь забыла о своем оружии.

А вот ее брат не забыл. По-звериному зарычав, Бен вскинулся, попытался выстрелить, но Келлер оказался быстрее. Пробив руку, пуля вошла ему в грудь. Браунинг полетел на землю, мальчишка захрипел, изо рта пошла кровь, горящий от ненависти взгляд впился в Келлера.

— Бен!

Очнувшись от оцепенения, Лили бросилась к нему.

— Назад!

Она содрогнулась от голоса Келлера как от удара, застыла на месте. В глазах полыхнули ярость и ненависть, но больше всего там было страха.

— Кто убил старика?

От его неприятного голоса вновь заныло сердце, Лили всхлипнула.

— Это… Это брат, — прошептала она прерывающимся голосом. — Но он не хотел… Так получилось… Он не хотел!

Келлер медленно подошел к Бену. Юнец смотрел исподлобья вверх, то ли на Келлера, то ли в небо. Взгляд его еще полнился гневом, но питавший его огонь уже гас.

— Прошу… — прохрипел он. — Не трогай Лили…

На губах пузырилась кровь, он явно был не жилец, но Келлер не хотел ждать. Он пришел за ними не для того, чтобы ждать. Он приставил наган к голове и спустил курок.

— Нет!!!

Лили сорвалась с места, но, налетев на револьвер, отпрянула. Еще дымящееся дуло заглянуло ей в глаза. Несколько мгновений Лили как завороженная смотрела в эту маленькую черную бездну, но тут ручьем хлынули слезы и она, закрыв глаза руками, упала на колени.

— Нет… Нет… Нет…

Келлер разглядывал девушку с жалостью, смешанной с брезгливостью. Он хотел убить ее, так же как брата. Обнаружив тело старика, он сразу принял решение. Убить всех. Но сейчас… Может ли она изменить свою жизнь? Сможет ли забыть брата? Ответа он не знал, да и не мог знать. Но она женщина, и шансы все изменить были у нее куда выше.

Рыдания стали понемногу стихать, и Келлер отодвинул ее руки от лица. В красных от слез глазах все еще горел адский огонь.

— Лили — хорошее имя, девочка. Но тебе лучше мне больше не попадаться, — сказал он. — Забудь все, что видела. Выйди замуж, заведи детей. И никогда больше не бери в руки оружие. Другого шанса не будет.