Мы небоги. Том 1. Убийца собак

Том 1. Глава 1. Морда со шрамом

Железная собака лежала в куче лома мордой к небу. Шкуры нет, нос затянут кривым сварным швом, будто шрамом через переносицу.

— Пусто, — сказала Виола, глядя в планшет.

— Если пусто, почему батареи свежие? — спросил Найд. — Давайте вскроем.

Ви глянула на него как на ученого, который лезет в розетку мокрыми руками.

— Я сказала уже, разрежем оболочку — рванет. Там паутина сигналок прямо под поверхностью.

Найд промолчал.

— Может, его как-нибудь разобрать можно? — предположил Григорий.

Теперь уже под совместным взглядом Ви и Найда «несмышленышем» оказался Гриша — на две головы выше обоих и весом, как они вместе взятые.

У Найда сегодня было двое компаньонов, и очень разные. Худенькая девчонка-ровесница с умом к электронике и парень постарше на год — кузнец-слесарь, руки под металл заточены. Только вот живут каждый в своем: Виола — в медицине и кибернетике, а Григорий — в кузнечном деле и механике. Каждый понимает в технике, но в разных ее проявлениях. Поэтому и друг друга понимают слабо.

— Сказала же, дохлый он, — озвучила финальный вердикт Ви, закончив сканирование с планшета. — Ни следа жизни. Хотя батареи свежие и питание куда-то в нос проходит. Странно. Погоди, еще проверю.

Еще полминуты лишь холод экрана морозил тени на ее лице.

— Что? — не выдержал Найд.

— Нет, показалось.

Она закрыла планшет, убрала в чехол-медсумку и склонилась над корпусом. Внимательно оглядела — по порядку, с начала и до конца, не отвлекаясь.

— Старый, — сказала она, — еще довоенный.

— Ну ты уж и скажешь.

Григорий хмыкнул, еще разок глянул на железное тело и потерял интерес. Отошел, фонарем побежал по кучам. Ему точно хотелось найти «что-то» и как можно скорее уйти со Свалки, а возиться с мертвым кибером — не хотелось.

У железного пса остались Виола и Найд.

— Выкинули недавно, — сказала девочка.

— Почему тогда в землю врос?

— Он не врос, его так положили. Смотри — глина буртиком пошла.

Найд присмотрелся. И в самом деле. Лежал бы кибер тут давно, его массу утащило бы в вязкую грязь. Да и сверху было бы много пыли и грязи. А этот — пятнами измазан, словно нарочно, и кем-то «вбит в землю»: вдавлен, а не погружен.

— Я боюсь, — шепнула Ви. — Давай пойдем.

— Иди, если хочешь, — буркнул Найд, сам поежившись. — Тут куча метапласта. Ценный лут. Дотащим — взрослые по головке погладят.

Ви сбросила его руку с плеча, поднялась, догнала Григория. Они ушли дальше в тьму, подпираемую глухим блеском пластика в свете фонаря. Найд вздохнул и уже поднялся следом, но…

«Диагностика. Разъем. Оптика».

Он вздрогнул. Беззвучный подсказчик вернулся — полгода молчал, и вот — снова.

Найд вынул зажигалку, посветил и оглядел туловище кибера, как Ви смотрела — от носа до хвоста. И нашел. На шее было матовое пятно по глянцу: заглушка. Под ней — стандартный оптический порт. Современный разъем на старой туше. И еще батареи — новые.

Больше подсказок не было, да и эти — без ответов.

Найд затушил огонь, пошел вглубь свалки. Ви и Григорий возвращались ни с чем, перекидываясь шпильками.

— …не хочу домой под утро, — ворчал Григорий. — Подумают невесть что.

— Невеста не что, а кто. — поддразнила Ви. — Кстати, а кто?

— Уж точно не ты, малявка.

— Я всего на год младше! А девочки взрослеют раньше парней!

— По тебе не видно. Ты точно девочка?

Найд усмехнулся: вечная их пикировка. Григорию на самом деле нравилась Ви, только он не знал, как это выразить. Вот и кололся шутками.

Найд махнул спорщикам — сюда! Гриша тут же переключился на безопасную цель, но Найд отрезал шутки:

— Ви, шнурок при тебе?

— Конечно. А что?

— Пошли, покажу.

Дошли. Найд молча ткнул пальцем в заглушку порта у пса на шее.

— Пропустили, — сказал он.

Ви молча размотала оптоволокно, вставила штекер, оживила планшет. Пальцы быстро сыграли на приборе — и приговор готов:

— Ничего нового. Есть мозги, но не видно ни зги.

— Чего? — не понял Григорий.

Он хорошо разбирался с металлом, не с кодом. А уж программистских шуток вообще не знал.

— Ви говорит, что операционка отсутствует, — пояснил Найд.

— Именно. — Девочка выключила планшет. — Без активной нейросети это просто оболочка, пусть и заряженная.

Найд сидел на корточках. Внутреннее понимание молчало, но уходить без пса казалось неправильным.

— Сможем дотащить до коммуны? — спросил он.

Ви сматывала кабель. Найд перевел взгляд на Григория.

— Да можно, чой бы нет? Волокушу смастерим — и попрем.

Найд ткнул Гришу кулаком в бок — без злости, с почтением:

— А у тебя голова варит!

— Еще бы, я ж в нее ем, — заулыбался Григорий. Про себя он обычно шутил получше, чем про других.

Ви картинно вздохнула:

— Мальчишки.

Путь назад оказался тяжелее. Луна ушла, а с нею и сумеречная подсветка с неба. Тропа в чаще стала зыбкой на глаз. Кибер — ростом с крупную овчарку — оказался совсем не как овчарка по массе. Точно больше центнера. Волокушу связали тут же, проволока нашлась под ногами. Тащили еле-еле.

На очередном ухабе каркас хрустнул. Корпус собаки рухнул в глину. Удар прокатился по ногам, как пульсация земли.

Григорий ойкнул — рукоять чиркнула по голени. Найд поднял палец: тише. Хищники и падальщики привычны на Свалке, а вот лишний звук и вспышка — нет. Охрана может всполошиться.

— Мне кажется, он дернулся, — шепнула Ви, прижимаясь плечом.

— Невозможно, — уверенно произнес Найд. — Без софта не включится.

Но туша в самом деле дернулась. Раз-другой, сильнее. Лапы приняли позу «служить» — но лежа на боку. Было бы смешно, если б не страшно. Оба глаза кибера вспыхнули фиолетом. Пасть раскрылась, и лес взрезало звонкое «гым-гым».

Считай, звонок охране — за нарушителями побегать не изволите?

Где-то, мягко, как набегающая волна, взвыла сирена.

— Бежим! — крикнула Виола и сорвалась с места.

Григорий — следом, махнув Найду: «шевелись!»

А тот остался. Не из-за страха — из-за голоса в голове.

«Проверен. Исправен. Ждет».

— Чего? — вырвалось у мальчика.

«Сознания».

— И что мне делать?

Тишина. Впереди — визг Ви, узкие пучки света, и снова темно.

— ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?!

«Активировать».

Пасть раскрылась. И сразу — знание как надо.

Больше всего на свете Найд не хотел снова оставить себя одного. Друзья приходят и уходят, взрослеют или предают. А тут — будущий друг навсегда. Тот, кто не уйдет и не предаст.

Мальчик наклонился, нажал зубы в нужной, подсказанной пониманием последовательности. Голос ударил в голову — жесткий, нечеловеческий:

«Загрузка нейроматрицы завершена. Привязка к Хозяину успешна. Ожидаю идентификации».

Пес встал на четыре лапы. Поднял переднюю — приветствие.

— Шрам, — сказал Найд. — Тебя зовут Шрам.

«Шрам. Слуга».

— Друг, — возразил он. — Ты мой друг.

«Ты Хозяин. Значит, я друг. Приказывай!»

Найд чувствовал разум. Это было уже свое понимание — не иллюзия и не голос откуда-то.

«Ожидаю приказ».

Красные огни замигали на краю леса — пауки-стражи включили маяки, чтобы охране легче найти нарушителей. Значит, друзья уже в силках.

Что ж, решение принято им — отвечать тоже ему.

— Спаси моих друзей, — тихо сказал он роботу.

***

К окраине коммуны добрались к рассвету. Быстрее не вышло: волоком тащили обмякшего Григория. Буксир — Шрам — не уставал, но скорость все равно упала.

Короткая схватка с пауками закончилась со счетом «два к одному»: Шрам разорвал спайдерботов на запчасти, но один успел добраться до связанного Гриши и что-то вколоть. Ви осталась в сознании, но тоже скрученная по рукам-ногам. Когда Найд освободил друзей от пут, Григорий уже был в глубокой отключке.

У Сухого Русла девочка предложила отдохнуть, а Григория — перенести аккуратно в траву, под навес моста, от чужих глаз. Так и сделали. Найд и Ви сели сверху, Шрам — в рогозе снизу. Команды не требовалось: пес сам понял, что лучше и самому не светиться, и Григория под надзором держать.

Зори только подсекали небо понизу, первый петух еще не проснулся, влага еще стояла над лугами. Через час-другой пастушки выведут скот — до того надо успеть проговорить.

Найд надеялся, что Ви присядет ближе — чтобы плечом «случайно» ее коснуться. Но она выбрала середину пролета, в полуметре.

— Весит, как двадцатилетний. Кузнец, блин, — Найд картинно стер пот. — Откуда столько мяса?

— Лахтины всегда были большие и сильные. Потому и семейную ячейку сохранили. Они обособленно от коммуны живут, — ответила Ви. — Ладно, Гриша вырубился. Давай, пока не очнулся, подумаем.

— О чем?

— Как объясним все взрослым. Включая этого.

Она метнула взгляд вниз.

— Мы? — удивился Найд. — Пусть сам объясняет. А мы по домам.

— Он нас сдаст. — В голосе Ви стояла железная уверенность. — Не смотри, что здоровяк. Перед папой он что телятя поперек быка-трехлетки. Отец его размажет и выяснит все.

— Что предлагаешь?

— Пса надо спрятать.

— Это понятно, — Найд вымученно улыбнулся. — Подумаем позже. С Гришей что делать?

— Может быть…

Она замолчала, теребя деревянный оберег на шее. Найд взором поехал ниже — грудь, пояс, ноги, — и тут же устыдился своего взгляда.

Ви сидела «по-цыгански», сложив ноги под себя, — статуэтка из тени нового дня. У горизонта зарождался рассвет.

А он ловил, как свет очерчивает ее плечи, линию щек и волос. Как узкая теплая полоска неба поднимается выше. Как утро сглаживает ночные страхи. Как хорошо без слов, если рядом друг.

Когда небо кольнул первый утренний луч, показалось, на Виоле — рубашка из рассвета. Внутри у Найда ухнуло.

— Тебе очень идет солнце, — сказал он.

— Спасибо.

Она приняла это просто, без жеманства — и в том же тоне продолжила:

— Нечасто удается с ним поболтать.

— Поздно встаешь?

— Нет, просто времени на разговоры нет. Я ж у отца одна. Почти сын. — Виола усмехнулась. — Старший брат был, но умер, как и мама. И средний был, его фермачи в Набор забрали. Осталась вот только я. Потому и пашу за парней. Вместо того, чтобы строить глазки местным бычкам-осеменителям.

— Э-э-э…

— Чё завис? — Она рассмеялась. — Или думаешь, девчонка-медик в свои почти тринадцать не знает, как люди размножаются?

Смех у нее был без жалоб о «невозможном», лишь с тихой болью — о братьях и матери. Найд хотел что-то ответить — но ее ладонь легла на его губы:

— Не порть мне рассвет, деревня. Давай просто посидим так.

Решили по-деловому. Шрам — по плану Ви — уходит «в тень», под ее ответственность. Он принял чужой вольер как слуга — покорно.

С кибером они дотащили Григория до дороги на Порецкую. Там — прощание. Ви направилась к своим, пес — с ней, но поодаль от девочки, под прикрытием придорожных кустов.

Найд взвалил край плащ-палатки, подтянул ремень и потащил здоровяка к воротам. Понимал, что «влетит всем». Но поступал как правильно.

До межи добрался к началу седьмого. Ровно к тому моменту, когда Григорий зашевелился. Найд остановился под одинокой тенистой лиственницей у дороги — дать очнуться другу.

Григ пришел в себя минут через двадцать. Поднялся на локоть, хрипло спросил:

— Бычий цепень, где мы?

— Очнулся? — Найд подал флягу. — На, выпей.

Ви на прощание показала у Гриши обезвоживание и сунула лекарства. Найд заранее высыпал регидрант в воду.

Григорий припал к горлышку, выпил все в пять глотков.

— Еще, перемать разэдак…

— Вон лужа, пей, — жестко сказал Найд. — Заодно язык вымой.

— Извини.

— Ничего, — Найд закрутил пробку. — Скажи спасибо, у Ви регидрант был. Я тебе в бутыль высыпал.

— Медичка?

— Ее Виола зовут. Или совсем память отшибло?

— Отвали…

Григорий схватился за голову, сжал виски. Похоже, «подарок» пауков его крепко высушил, как сушат возлияния на затянувшейся вечеринке.

Сам Найд к «взрослым каплям» не притрагивался и считал это признаком тупости. Даже общинная медицина кричит, что опьянение — насилие над духом. Про фермачей и говорить нечего. А небогов алкоголь, говорят, вообще на части разрывает…

— Через минуту отпустит, — сказал он Григорию. — Ты хоть помнишь чего?

— Ни-че-ха.

— А?

— Ни-че-го, — поправился Григ. — Мы бухали, что ли?

— Чего-чего? — изумился Найд.

— Ща вывернет, — взвыл Григорий вместо ответа.

Здоровяк вывернулся и вылил на плащ-палатку то, что осталось. Резко поднялся, схватился за виски.

— Кобылья дырка! — простонал. — Найд, будь другом, убей меня!

— У меня лекарства больше нет. А свою дозу ты только что выхаркал.

— Это не я…

— Чужих не вижу, — усмехнулся Найд. — Теперь жди, когда само отпустит.

Отпустило к концу часа. Ругательства сменились человеческой речью. Но память — не вернулась.

— Давай наново, — вздохнул Гриша. — Что с нами случилось-то?

— С нами? — поднял бровь Найд. — Это с тобой.

— И что?

— Ты полез целоваться с Ви, и она тебя отшила. Ты с грусти выпил больше, чем мог.

Найд не удержался — хихикнул.

— А серьезно?

— А чем не версия?

— Я скорее бабушку небога расцелую, чем эту щепку. Там и подержаться-то не за что.

Найд неодобрительно покачал головой.

— Если серьезно — мы ломанулись на Свалку и получили по рогам от охраны фермачей. Еще до того, как добрались до лута.

— Парализаторами, что ли? — предположил Григорий.

— Типа того, — буркнул Найд уклончиво.

Рассказывать сейчас — лишнее. Если память не вернется — лучше Грише забыть. Если вернется — тем более.

— А чего мы на Свалку поперлись?

— Приключений захотелось.

— А в самом деле?

— За барахлом рванули, чего непонятного? — сорвался Найд. — Там недавно кучу метапласта выкинули, по слухам. Ну, я решил проверить.

— Проверил?

— А сам как думаешь?

— Мне енда.

— Чего?

— Фермачи так говорят, — отмахнулся Григорий. — Конец мне. Отец в блин раздавит.

— С чего бы?

— Да он и в жизнь не поверит, что парнишка с бодунишка — это из-за парализаторов. Будет думать, я со старшими пацанами уклюкался. Ты бы хоть какую другую легенду придумал, а? Ты же со словами дружишь, Найд! Не дай погибнуть, а?

Найд усмехнулся:

— Другой истории у меня для тебя нет. Меня дома тоже ждут… с распростертыми.

— С чего бы?

— Мы с Ви договорились, что она признается своим. А те с Уречными свяжутся, без вариантов.

— А ты…

Григорий замер, собирая мысли. Далось не сразу.

— Ты можешь попросить Виолу сказать, что я не с вами был?

— Решил на отказ пойти? — улыбнулся Найд.

— Да не… — Григорий поморщился. — Просто за попойку отец меня просто высечет. А вот если узнает, что я под Запрет поперся, то плетьми не обойдусь. Вот как на духу тебе говорю! Запрет меня в какой-нибудь конопляник на сортировку. Буду плясать на травке, как дурной кузнечик.

— Ты, я гляжу, тоже мастер слова.

Гриша недоуменно уставился, потом догнал — и даже рассмеялся. Но тут же схватился за голову, согнулся и снова испортил плащ-палатку.

— Да у вас тут веселье в разгаре, я смотрю, — раздался мужской голос позади.

Найд вздрогнул. Обернулся.

К ним подошел человек. Нездешний — но вел себя, как дома. От этого становилось холоднее, чем от всех пауков Свалки вместе.

Том 1. Глава 1.1. (флешбэк Гаева)

12 лет назад. Республика Новороссия, пос. Кабардинка.

Ночь, южное море, ветер с перевала.

Хорс — горная модель — выползает из темноты, как железный призрак. Копыта с резиновыми камнезацепами тихо чмокают по твердому, шипят по гравию. На склоне — запах соли, травы и старой смолы.

Гаев глушит силовую, тянет рычаг горного тормоза — щелчок. Хорс расставляет ноги шире, наклоняет голову к земле и упирается переносицей в грунт. Глаза дважды мигают оранжевым и гаснут. Статуя.

Ладонь мужчины задерживается на седле. На безымянном пальце руки, где раньше было кольцо, кожа светлее.

Бетонный павильон бывшего стрелкового клуба сидит в земле, как свекла — сверху только колпак, а сам внизу. Табличка на двери выцвела, вместо букв — обрывки. Дверь косая, на одной петле. Внутри пахнет цементной пылью, ружейным маслом и запертым морем.

Под потолком висит химический светильник. Тусклый свет не гонит мрак, а скорее оттеняет. Под светильником — алюминиевый стол с вмятинами от ружейных прикладов. Рядом две железные тумбы. В углу — низкий патронный сейф без дверцы — как железный рот без губ.

Человек в плаще стоит у стены, не касаясь, словно боится запачкаться. Ботинки фабричные, шнурки — дорогая синтетика. На груди — неприметный пластиковый пропуск с мозаикой машинного кода. Черное на сером, рисунок точек сливается с тьмой, не разобрать.

— Доктор Гаев, — говорит человек без прелюдий. Голос ровный, как запись. — Я рад, что вы пришли.

Гаев кивает. Берет стул, но не садится, так и стоит руками на спинку, смотрит на стол.

На столе — прямоугольный футляр со сглаженными стенками, по виду металлический.

Человек в плаще открывает футляр. Внутри — белая коробка размером чуть больше пачки сигарет. Материал непонятный, корпус — почти монолит. Лишь еле-еле видна тонкая линия разъема. Маркировки нет.

— Вот он, — говорит человек. — Артефакт, о котором мы говорили.

Гаев не берет коробку, даже не тянется к ней. Ощупывает взглядом.

— Вам на хранение, — продолжает человек в плаще. — Это оттуда — указывает пальцем вверх. Понимаю, звучит как сказка. Но это реальность, и в ней было много жертв.

— Вы до сих пор не сказали, что это, — наконец произносит Гаев.

— Бустер интеллектуального развития, — отвечает фигура в плаще. — Развивает все. Животные, люди — без разницы. Пока к нему нет кодона-профиля, поэтому так и назвали. Толкач — развивает интеллект, но вектора нет.

— А вам нужна специализация, — дополняет Гаев, не спрашивая.

В бункере слышно, как вода с потолка бьет по полу. Снаружи ветер играет с кривой дверью.

— Почему неофициально? — спрашивает Гаев.

— Потому, что я не враг своей Страте, — вроде бы по-человечески отвечает фигура в плаще, но в голосе нет ни опаски, ни вины, лишь информация. — Страта не ворует с кормящей руки. Я рискую, поэтому сделка частная.

Человек достает из внутреннего кармана куртки прозрачный пакет. В пакете — квадрат ламинированной бумаги с еще одним машинным кодом.

— Договор, — говорит он и кладет пакет на стол.

Пакет остается на месте, Гаев недвижим.

Человек в плаще подвигает белую коробку ближе к собеседнику.

— Второй элемент технологии, кодон, скоро будет, — добавляет он, как речь о погоде. — Когда получим, вы будете первым, кто сможет испытать связку.

— А если потеряю это?

— Не потеряете, — человек в плаще дальше подталкивает по столу то коробочку, то пакет с договором. — Ваш лимит потерь вышел, время получать. И да, примите мои соболезнования.

На запястье Гаева — черная лента траурной ткани, завязанная слишком крепко.

Гаев дышит спокойно, однако плечи напряжены, руки все еще на спинке стула. Наконец он протягивает ладонь и не берет, а лишь касается коробочки ногтем. Цок! — поверхность жесткая.

— Я ничем не рискую? — спрашивает Гаев.

— Ничем. О сделке знаю только я. К вам никто не придет, ни они, ни наши. Найти бустер в неактивном состоянии невозможно, он инертен. И потом, вы же не дурак, а известный своим умом человек. Глупости — не про вас.

— Ваш интерес?

— Нам за это заплатят. Вам не надо знать, кто.

— А что мне?

— Вам поможет Фарм. Здесь и сейчас, а надо — когда и где угодно. Бессрочная поддержка. Это даже не сделка, а обмен услугами, доктор.

Слово «доктор» ложится на воздух фальшиво. Человек в плаще не вдохнул в него уважения, лишь обозначил ученую степень.

Взгляд Гаева цепляется наконец за гладкую коробочку.

— Вы уверены, — уточняет он, — что это безопасно?

— Я уверен, что это шанс.

Шум ветра извне то усиливается, то глохнет, как прибой. Здесь, в горах, это звучит чуждо.

Гаев берет коробку двумя пальцами. Она выглядит массивной, но легкая. Потом подвигает к себе футляр, закрывает крышку. Смахивает договор со стола в карман, не глядя, да и что там рассматривать — серые точки?

— Надолго? — говорит он.

— Когда придет время, — повторяет человек. — Мы вас найдем.

Они не пожимают руки сразу же. Сначала напряженное молчание, потом — рука к руке. Без тепла и силы. Удары пульса у человека в плаще — чужие, слишком ровные и тягучие.

Человек с пропуском выходит первым, ветер тут же подметает звук шагов. Гаев еще внутри. Светильник мерцает, неплотные тени играют с ним в повторялки. Гаев задерживается, проводит ладонью по неровному столу, где лежала коробочка. Стряхивает пыль с пальцев, разворачивается и уходит.

Снаружи по-прежнему пахнет морем, хоть ветер — с гор. Хорс все еще изваяние самому себе. Гаев достает футляр и кладет его в грузовой люк под сиденье, застегивает ремнями. Слышно, как на склоне сыплются мелкие камни.

Гаев садится на кибера, трогает рычаг горного тормоза. Подсвечивая глазами, хорс включает встает в полный рост, разом вознеся седока на двухметровую высоту. Кинжалы головного света тихо режут темноту.

Гаев кладет руки на руль, хорс разворачивается к дороге. Свет фар выбеливает и траву, и каменистую тропинку спереди. Под гул моторов хорс уходит мелкой рысью.

Том 1. Глава 2. Соседи замолчали

Перед Найдом стоял мужчина средних лет, лысый до блеска. Невысокий, но крепкий, из той породы людей, что с дорогой сроднились. Подошел бесшумно и теперь стоял у ствола — ровно, без суеты.

— Здравствуйте, — поздоровался Найд, вставая.

— Твоему другу плохо? — спросил мужчина.

Найд кивнул: вид Григория и две вонючие лужи говорили сами за себя.

— Бурная ночь? — улыбнулся мужчина.

— В каком-то роде, — ответил Найд настороженно. — А вы кто? Из какой коммуны?

— Не из какой, — ответил лысый. — Я путевик-летописец. Изучаю жизнь людей в Общинах и пишу об этом книгу.

Слова ни о чем не сказали Найду. Он уже собирался равнодушно пожать плечами, но за спиной шевельнулся Григорий и, вытирая губы, хрипло прорычал:

— Да ладно! Последний раз хрониста мой дед видел!

— Тем не менее, это так. Меня зовут Павел. Павел Громов.

И протянул ладонь Найду, тот пожал. Рука у хрониста была жесткая, совсем не по округлой фигуре.

— Найд, — назвался мальчик.

— Вот просто Найд, и все?

— Найдён Уречный. Но все зовут просто Найд.

— Хорошо, Найд, принято. А тебя как звать, богатырь?

Павел протянул ладонь Григорию, тот принял. Желваки у Гриши напряглись — в свои четырнадцать он разгибал не отожженную. Видимо решил проверить пришлого «на слабо». Пальцы побелели у обоих. Улыбка у мужчины не сдвинулась, а о лицо кузнецкого сына можно было гвозди выпрямлять.

Расцепились. Григорий, выдохнув, назвал имя.

— Друзья? — спросил Павел.

— Приятели, — Найд опередил Григория. — А вы откуда?

— Издалека, — лысый путешественник улыбнулся. — Вы даже мест таких не знаете.

Похоже на правду. Одет он был по-общинному: штаны и куртка землистого цвета, карманы — где только можно. Изношено, но чисто, словно опрятность — часть службы. А вот на ногах удобные ботинки, фабричные и дорогие; шнурки — вообще синтетика, как новые. У фермачей такие попадаются, но откуда берут — загадка. За спиной у мужчины висел рюкзак, тоже заводского пошива, средний, не тугой по лямкам. На плече — палка, вроде черенка от лопаты, только тоньше и вышкуренная руками до блеска и с металлическим кольцом посередине. Может, подмога для ходьбы. Или оружие. Или вообще другое.

Лицо у Громова оставалось спокойным, в масть каменной лысине. Когда повернулся к Григорию, за левым ухом мелькнул шрам-пятачок, круглый, ровный, как донце гильзы. Старый, но заметный.

— Вы из Города? — спросил Григорий.

— Я же говорю, вы о тех землях не знаете, — улыбнулся мужчина. — У меня есть порошок от головной боли. Дать?

— Спасибо, так поправлюсь.

Правильно. От незнакомцев лекарства не берут — закон.

— Далеко отсюда до порецкой коммуны? — спросил Павел.

— Да, считай, пришли уже, — продолжил Григорий. — Вон на холме дозорная сторожка, видите?

Павел оглянулся на домик, кивнул.

— Значит, правильно меня карта вывела, — сказал он. — А вы местные?

— Да, местные, — ответил Найд. — Вас проводить до коммуны? Или до заставы?

Мужчина ещё раз посмотрел на «сторожку» — автоматический наблюдатель, не застава. Драки за границы давно замолкли: термитники фермачей молчат, Налетчики в этих местах — редкость, а о порецкой дружине далеко знают; шутить с отцом Григория желающих нет.

— Твоему другу точно не нужна помощь? — спросил Павел, глянув на бледного Григория.

— Сам кому хошь помогу! — с вызовом ответил сын кузнеца.

— Ну хорошо-хорошо, — засмеялся мужчина. — Вижу, что все в порядке. Ну что, пошли, молодежь.

— Куда? — хором отозвались Найд с Григорием.

— Как куда? — переспросил мужчина. — В коммуну. Вы же оттуда? Вот и ведите странника в гости. Это ж по правилам Общины, верно?

Мальчишки переглянулись и без лишних слов начали собираться. Так и положено: назвавшийся гостем — под защитой и кровом. Земля-Мать всех принимает; а доверие предавшему — земля же и постель.

Найд бывал в Порецкой дважды — мельком. Раз носил железо на ремонт Лахтиным; второй — передал старосте пакет и назад. В остальном общение с порецкими сводилось к встречам у Дорожного брода — единственного места, где летом можно купаться. Там же Найд и с Виолой познакомился. Мотягинский холм, за котором коммуна Гаевых, начинается прямо от брода.

Главная улица Порецкой узкая, стертая ногами. Когда-то тут лежал камень и ходили машины в обе стороны; теперь — ряд лавок да домов. Рабочий день у местных — на полях, они всю округу кормят. В коммуне на дорогах только псы да кошки. Ну и котопарды на подоконниках, что приветствуют прохожих совсем не кошачьим ревом.

Звуки — как хор на разогреве, вразнобой. Петух откликнулся корове, старый пёс — петуху. Из глубины гулко отбивает пресс — Лахтины начали день. Пахнет деревом, ржавчиной, дегтем, навозом и сохнущим тряпьем; под ногами пыль — под сотнями ног трава не живет.

Местные дети редко, да встречаются. Кого-то Найд даже узнавал. Гришка-шельмец, Тарасов сын — кульком шуршит, у кого-то сладости выплакал, не иначе. Муслим Давов, он же Муса, шестнадцать лет, длинный — ростом «два без одного», из-за чего сверчком сложен. Книга на коленях; говорит редко, но к месту. Сам изучает биологию по бумажным распечаткам — соперник Ви в ветеринарии, разве что по киберам она сильнее. Лина-младшая крутит ручной генератор, провод в лавку отца — подзарядка. Смотрит мимо: обе ноги — местные протезы, грубые, но рабочие.

— Мина-ловушка, — шепнул Григорий, проходя. — С довоенных ещё. Гуляла с парнем в Нечистом лесу.

— А парень?

Григорий молчал до поворота к Совету:

— В Наборе, — продолжил он. — Два года уже. Хотел ей помочь: протезы придумать. Голова — светлая, у брата в слесарке крутился, суставы хорсам точил. Промики заметили — забрали…

Найд сглотнул. Одно неосторожное действие — и две судьбы в разные стороны: ему — Страта Пром и статус нелюдя, ей — палки на ноги и зарядное в руки.

— У вас тут мрачнее, чем я думал, — подал голос Громов.

— От следов войны никто не бережен, — сказал Найд.

— Я не про девочку. — Хронист вздохнул. — Жизни мало.

— С жизнью нормально, — встрял Григорий. — Инструментов мало. Руки — одни. Машины сыпятся, мы с батей и братом чинить не успеваем.

Площадь встретила их пустым рынком и хмурым Советом. Здание — старый бетонный куб, выстоявший две войны. Как крепость, бойницы под свесом, башня — камень на камне. В такой просто так не зайдешь. Церковь прежняя давно в руинах, на ее месте — Храм Трех Основ, повторяющий прежний облик, но другой, новый. Шаровые колокола — Твердь и Солнце.

Из дверей Совета вышла женщина в рабочем костюме, седина в волосах, взгляд прищуром. Найд ее узнал — Мария Семеновна, супруга старосты. В его отлучке — старшая.

— А, Гриша, — с облегчением сказала женщина. — Явился все-таки. Твой брат аж до глядковского хутора бегал, тебя разыскивая. Через силу обратно в кузню отправили.

— Я побежал уже! — встрепенулся Григорий.

— Беги-беги, — улыбнулась женщина. — В какую коммуну передать-то, что ты домой добрался?

— Коммуну? — не понял Григорий.

— Где твоя девчонка-то живет, богатырь?

— Я…

— Он не с гулянки, — перебил Найд сына кузнеца. — Мы на Косом холме в историю влипли, там опять оползень сошел. Пришлось крюка давать, да еще в ночь. Должны были еще вечером вернуться.

— Что, прям в самом деле теперь не пройти? — спросила Мария Семеновна.

Григорий глянул на друга, кивнул.

— Истинно так, хозяйка, — встрял Громов. — Я грохот с этого вашего Косого холма даже с другой дороги слышал.

— Григорий, тебя в кузне заждались, — напомнила женщина.

Лахтин рванул прочь. Найд остался под цепким взглядом Марии Семеновны.

— А ты, должно быть, Найдён? Из Уречных?

Он кивнул.

— Я так и думала, — сказала женщина. — Твоих мы уже предупредили. Страж границы тебя узнал.

— Спасибо, Мария Семеновна.

— Не меня благодари, а наших кузнецов. Это они роботу мозги вправляли да программы опознавания писали. А теперь заткнись и дай представиться нашему гостю.

Громов шагнул вперед, снял палку с плеча, положил у ноги. Рюкзак — на землю рядом. Разогнулся:

— Павел Джонович Громов, хронист из Великой Тавриды. Благодарю за будущий прием, хозяйка.

— Порецкая Мария Семеновна, — отозвалась женщина. — Урожденная Грач. И.О. старосты коммуны. Добро пожаловать, Павел. Что привело вас в столь далекие от родного моря места?

Он повторил мальчишкам сказанное — только обстоятельно, с уважением.

— Наша коммуна теперь ваша, Павел Джонович.

— Просто Павел, — улыбнулся мужчина. — Коммунар Павел.

— Ну и отлично, — Мария вернула улыбку. — Пойдемте уж к нам в дом, если не против. В том замке даже летом стыло.

Женщина кивнула на Совет, потом повернулась к Найду:

— А ты, малой, давай до хаты. Еще раз потащишь моих ребят в ночь, ей богу, Маркелу напишу. И врать мне теперь забудь, понял?

Он кивнул. Легенда про оползень — нитками наружу. Хорошо бы, Мария оставила как есть.

Найд попрощался и пошел по улице, хромая в такт. Кивнул Мусе — тот близоруко прищурился, но узнал, улыбнулся.

— Ув-видемся, — сказал Муса с сильным заиканием.

У Иноцкой балки Запруда плевалась тонкой струйкой. В августе воды мало, генераторный каскад в дежурном режиме. Отключать нельзя — заржавеет.

Найду не хотелось уходить, было интересно.

Что там Мария Семеновна будет обсуждать с хронистом? Признается ли он, в каком виде встретил Григория? Вернуться? Подслушать? Мужчина явно сложнее, чем хочет казаться. И в Порецкую он вошел как в знакомый дом — точно бывал тут. Странно, что супруга старосты его не узнала.

С воды тянуло холодом, а еще — показалось — шумом толпы. Или это с площади? Да нет, вряд ли. Отсюда не услышишь. Он поежился, поднял ворот. Накатила сонливость — нехорошая гостья в сырых низинах, так и застыть можно. Еще хотелось есть. Крайний раз он ел вчера за обедом.

Найд решительно развернулся — назад в коммуну, попросить еды в дорогу. Ему еще часа полтора до Уречной — совсем изголодает.

Площадь гудела. Полсотни людей: в основном женщины, старики, дети и подростки — кто не на работах. Псы лают. Дизель тарахтит — кто-то с полей вернулся, хоть еще и утро.

— Что случилось-то? — спросил Найд у ближнего, но тот его не заметил.

Мальчик пробрался ближе. В центре — Мария, рядом — ее старший сын Зимник, камуфляж, кобура — пока пустая. По левую руку — отец Симеон, скуфья на голове, костюм походный.

— Так, собрались! — раздался голос Марии Семеновны. — Коммуна, равнение на Храм!

— Три Основы, берегите нас! — громко, четко и чуть нараспев произнес Симеон.

— Берегите нас! — отозвались прихожане.

Найд осенил себя знаком Троицы: Солнце, Твердь, Земля. Шепот стих.

— Батюшка, вам слово, — сказала Мария Семеновна.

Отец Симеон оперся на посох, дождался тишины — даже собаки умолкли — и сказал:

— Сыны и дочери, не буду лукавить, недобрые вести пришли с неба.

Ропот. Не бывает добрых вестей «оттуда».

— Грядет осень, — продолжил Симеон. — Первого числа нелюди пойдут в мир, чтобы забрать себе лучшее, что у нас есть. Наших отроков. Самых талантливых, самых сметливых.

Настоятель сделал паузу, и кто-то из задних рядов крикнул:

— Так оно ж кажный год так! Шо тут особого?

— А то. В этом году, — Симеон выделил «в этом», — нелюди выбирают из тех, кому исполнилось тринадцать. А не четырнадцать, как раньше.

Тяжелые вздохи по рядам. Тем, чьим — тринадцать. Думали, еще годик есть — а тут на тебе.

— Но и это не все, — сообщил Настоятель. — Этим сентябрем в мир идут нее только прислужники неба, богомерзкие Страты. Своим вниманием нас почтут их хозяева — сами небоги.

Шум — как шквал. «Пусть идут!» — откуда-то с края. «Смерть им!» — рядом.

Глупости какие у людей в голове, подумалось Найду.

Почему они прервали молчание? Вот, что важно. Именно об этом надо спросить у Настоятеля.

Такие мысли посетили не его одного.

— С чего бы это небогам упасть на Землю? — спросил кто-то.

— С чего бы это крысоволку тащить теленка из стада? — ответил Симеон. — С чего бы болезни опрокидывать немощь на человека? Это небоги — их замысел тьмою рожден и схоронен во тьме же!

Посох стукнул о землю — раз, второй.

— Три Основы! — провозгласил он. — Не человеку роптать об испытаниях, выпавших на долю его! А духу его крепнуть! Думайте, коммунары. Соображайте, как тварей небесных превозмочь!

Он отступил. Вышла Мария Семеновна:

— Как лучше уберечь детей, решим позже, — жестко произнесла она. — У нас две недели на то, чтобы отослать детей в дальние хутора. Каждая ячейка коммуны получит анкету. В ней перечислит детей старше тринадцати по состоянию на первое сентября. И запишет все их таланты — известные и по догадкам. Помните, небоги видят всю электронику! Никаких записей в планшетах. А когда что-нибудь оговариваете голосом — убедитесь, что рядом никаких устройств. Все данные — только на бумаге! Всем все понятно?

Толпа шумела, но уже остывая.

— Дальнейшие распоряжения в скором времени, — закончила женщина.

И тут ветер — как из ниоткуда. Пыль в лицо. Песок в глаза. Найд отвернулся, моргнул — и через голову прошла волна жара. Воздух из груди вышел, земля закачалась, как палуба. А потом — бросилась в лицо. Темно.

…Очнулся он в тишине. Прохладно. Свечами пахнет. Купола, на них — Твердь и Солнце в роспись. Храм. Толстые стены удерживают прохладу. Куртка — снята, лежит под головой валиком.

— Мальчик очнулся, — произнес женский голос.

— Подойди к нему, — ответил другой. — Мне еще минута.

Появилась Мария и, присев, коснулась лба:

— Лучше? — спросила она. — Ты нас испугал.

— А что случилось? — спросил он.

— Ты не помнишь? — насторожилась она.

Из-за плеча подошла темноволосая смуглая женщина лет сорока, в сером халате со шприцем, ловко уколола.

— Спокойно, Найд, — сказала Мария Семеновна. — Это тетя Айнар, наш фельдшер. Это она тебя перезапустила.

— Чего? — опешил мальчик. — Перезапустила?

— Твое сердце стояло две минуты, мальчик — раздался мужской голос.

Найд огляделся. Отец Симеон сидел в стороне, на складном стуле.

— И ты горел, — добавила фельдшер. — Сорок один и семь. И это на лбу. И неизвестно, сколько внутри.

Найд потрогал лоб — горячий, но терпимый. Слабость — да, но лихорадки нет.

— Я ничего такого не чувствую, — сказал он.

— А сейчас все в норме, — сказала фельдшер. — Тридцать семь и два было минуту назад. Но когда ты горел, твое сердце не выдержало и остановилось, Найдён.

— И…

— Непрямой массаж, — сказала Мария.

— Спасибо.

— Не за что. Толку с этого не было. — Фельдшер пожала плечами.

— То есть?

— Сердце стояло.

— Но я ведь живой!

— Конечно, — улыбнулась она. — Внезапно взял и ожил. Но это не ко мне уже. По этому делу у нас разве что батюшка Симеон специалист.

Священник устало улыбнулся, благословил. Найд было поднялся отбить поклон, но качнуло — сел обратно.

— И как я ожил? — спросил он.

— Мы не знаем, — призналась Мария Семеновна. — Только взяли тебя на руки, чтобы нести в лазарет, как ты начал остывать. Решили — лучше в Храм, тут спокойней. Айнар тебя уколола — вот ты и с нами.

— Спасибо, — Найд еще раз благодарно кивнул фельдшеру.

— Поправляйся, — сказала она. — Как себя чувствуешь?

— Да как обычно. — Найд пожал плечами. — Немного болит голова.

— Это нормально. Скоро пройдет.

Мария присела рядом:

— Ты по-прежнему ничего не помнишь? — спросила. — Что предшествовало приступу.

— Последнее — ваши слова.

— Мои слова?

— Ну да, про то, что позже решим, как прятать детей.

Мария переглянулась с Симеоном, потом бросила взгляд на фельдшера.

— Айнар?

— Не понимаю. — Женщина пожала плечами. — Думаю, мальчику нужно еще отдохнуть.

— Что не так?

Найд спросил напряженно, потому что на него смотрели, как на сумасшедшего.

Мария Семеновна вздохнула:

— Найд, милый, — улыбка у нее была натянутая. — Мы с тобой в самом деле говорили, но меня у здания Совета ты слышать не мог. Тебя нашли без сознания на дороге в Глядково. Почти в двух километрах от площади.

Через полчаса ему позволили подняться и выйти из Храма. Площадь расправляла плечи торгового дня: стекались люди, появились ящики, свертки, хлеб на прилавках; псы гоняли «счастливчика» из своих, которому досталась булка. За домами завыла турбина, колокол отбил девять.

Подкатил полеход с фургоном — пошла погрузка.

— У вас такие есть? — раздался голос.

Найд вздрогнул — Громов, как из тумана.

— Полеходы? — переспросил он.

— Ну да.

— Таких нет, — признал Найд.

Хотел добавить, что это слишком дорого для маленькой коммуны электриков, но не стал. Обвел диковинку взглядом, вблизи он полеходов еще не видал.

Большая машина, на вид почти грузовик. Только ход у него иной. По полям и бурьянам он идет на четырех широких, приспущенных до мягкости резиновых лентах: пара спереди, пара сзади. А как выберется на твердую дорогу — поднимает центральные натяжные катки, надувает «гусли» до упора и будто встает на цыпочки. Дальше катит уже словно на колесах: и быстрее, и резину бережет.

Громов поинтересовался, почему в Уречной нет полеходов. Найд ответил:

— Это же «Арзамасы», их штучно по коммунам распределяют. Наша слишком маленькая, да и мы на полях ничего почти не растим.

— Ясно, — кивнул Громов. — Ну как, насмотрелся? Пошли в Храм, с тобой поговорить хотят.

— Кто?

Громов улыбнулся.

— Взрослые.

Прошли публичку, служебную дверцу, крутые ступени, верх хора — и вошли в тесный, теплый кабинет. Фотографии Старого Поречья на стенах, в углу — маленькая радиоизотопная печь, трубы отопления вдоль стен, у входа — крючья с кепками. Потолок теряется в высоте. В торце — стол, кожаное кресло, простой диван при стене, рядом несгораемый шкаф — сталь, не метапласт.

— Присаживайся за стол, Паша, — сказал Симеон. — А ты, отрок, давай сюда. Вот диван, садись. Понимаю, что не завтракал, но давай уж с делами покончим сначала.

Найд мялся у входа. Бахаться на диван, когда взрослые на стульях?

— Сказал же, садись, — приказал Симеон.

Диван мягкий, просиженный, но кожа пахнет. Громов развернул свой стул поперек — видеть всех.

— Итак, мальчик, — сказал Настоятель. — Расскажи все, что ты помнишь, с момента, как вы с Павлом вошли в коммуну.

Найд рассказал: площадь, знакомство, отправка домой, слабость у Запруды, возвращение за едой, толпа, речи… и темнота.

— А как ты возвращался — можешь припомнить? — спросил Павел.

— Шел и шел. Что там вспоминать?

— Ну а если попробовать?

— Да не помню, — буркнул Найд. — На автомате, наверное.

— Где его обнаружили? — спросил Громов.

— У Запруды, — ответил Симеон. — Дети нашли.

Священник перевел взгляд на Найда и медленно произнес:

— Я понимаю, тебе будет трудно в это поверить, Найдён, — сказал он. — Но во время собрания тебя на площади не было. Мы потому и отправили тебя домой, что это наши дела. Не твои и не Уречных.

— Как не было? — всполошился он. — Я же все слышал! И вашу речь, и Марии Семеновны.

— Речь была, — улыбнулся Симеон. — И моя, и Маши. Ты все верно говоришь. Вот только тебя там не было. Тебя принесли на руках уже после, и все подумали, что ты вот-вот преставишься.

— Кто осматривал? — вклинился Громов.

— Айнар прибежала, — сказал Симеон. — Мальчишка весь в жару был. Градусник поставила — и у самой ноги подкосились, сказала.

— Он бредил?

— Нет.

— Понятно.

— А в себя начал приходить, когда даже я разуверился, — продолжил Симеон. — И еще температура эта… Восемьдесят лет живу, такого не видел. А ты?

Громов покачал головой.

— Остальное ты знаешь, Павел.

— Да, знаю, — сказал он и повернулся к мальчику. — Найд, ты не думай, что тебе не верят. Верим мы, верим. Святой отец так и вовсе искренне. У него работа такая, веру администрировать.

Суровый взгляд Симеона мужчина заметил, но не придал значения. Продолжил.

— Мы просто в толк не возьмем, каким образом почти все собрание ты нам разве не по словам поведал. Учитывая, что все это время был без сознания.

Он поднял ладонь — не перебивать!

— Вариант с тем, что тебе кто-то все слил, с негодованием отвергаем. Когда ты в себя приходил, за тобой куча глаз смотрела. Остается один единственный вариант, каким бы фантастическим он не казался.

— Какой?

— Мистика. — Громов улыбнулся. — Никак иначе не объяснишь.

— Или божий промысел, — вставил Симеон. — Хотя это лишь другое название мистического.

Найд поймал себя, что слушает невнимательно. Голод толкал изнутри. Он только подумал о еде — дверь распахнулась. Вместо подноса — служка с запиской.

Симеон надел очки, трижды прочитал, передал Громову. Тот пробежался взглядом — один раз — и вернул.

— Найд, — произнес Громов. — Сейчас мы пойдем вниз, ты позавтракаешь, затем мы с тобой попрощаемся.

— Почему?

— Потому, что тебя и так дома заждались.

Он врал. Глаза уходили вбок, новость из записки хрониста не порадовала.

Завтракать отправили в трактир ниже по улице. Хозяйка дала много, но все холодное — завтрак уже прошел. Ничего, это тоже еда. Дома ему другого почти и не достается.

Найд произнес молитву, принялся за дело — наверстать вчера и, если повезет, завтра. Но дверь хлопнула, снова отвлекая.

— Привет! — крикнул Григорий.

Сел напротив. Найд приветственно кивнул с набитым ртом.

— Я слышал, тебя аж сам Настоятель допрашивал? Ладно-ладно, жуй. А я тут, понимаешь, за брата и батю остаюсь в кузнице. Слышал, поди, тревожники усиленным составом сегодня выезжают.

— Куда? — спросил Найд, вытирая губы.

— В Гаево.

По спине пробежал холодок.

— Зачем едут?

— Так тревога же.

Найд попросил объяснить. Гриша объяснил: с холма Гаевых прилетел «голубь» — дрон-орнитоптер. Медленный, ненадежный, но когда другой связи нет, то и такая пойдет. Привез сигнал тревоги — без подробностей.

— А что, морзянкой нельзя было отбить? — удивился Найд.

— Радио молчит, — ответил Гриша. — Может, антенна не пашет. А портативки до той стороны холма не добивают.

Лицо Павла, читающего записку, все объясняло. Вот оно что. Тревога в Гаево.

— И что теперь? — спросил Найд.

— Что-что… — Григорий развел руками. — Тревожный отряд собираем, что.

— И когда он тронется?

— Как последний пылик доедет, — ответил он. — Прицеп уже подкатили, ждем машину. С дальнего поля едет, задерживается. Сын Марии Семеновны бесится — говорит, при старосте такого безобразия не было.

— А что отец твой?

— С мужиками дела делает, лучше не подходить.

— Гриша, — позвал Найд.

— Что?

— Мне нужно быть в Гаево.

— Ты бредишь, — отрезал он. — Это вооруженный отряд, а не экскурсия. Помнишь, что творилось в крайний выезд?

Он не помнил, и Гриша рассказал. Константиново, вепри-лощинники, шесть десятков голов. Деревню чуть не разобрали. Только пулемет на крыше полехода и спас. Да и то хряк-вожак умудрился опрокинуть машину. Все живы — но еле-еле, на тоненького.

— Даже меня не возьмут, — подытожил Гриша. — А ты мало того, что мелкий, так еще и чужак. Отец за тебя перед Маркелом не подпишется.

— Просто сведи меня со своим отцом, пожалуйста, — сказал Найд. — Мне только поговорить.

— Ну, — задумался Григорий. — Интересно даже, что у тебя там снова перекосило. Ладно, проведу. А дальше — сам.

Караван из полеходов стоял под парами. Турбины свистели, люди шутили, проверяли оружие и технику. Отец Григория о чем-то спорил с Симеоном; рядом — Громов, привалившийся к стене, как к дереву в первую встречу.

— Даже не упрашивай, Семен, — гремел Лахтин-старший. — У меня и так перегруз, а он даже не коммунар.

— Не горячись, Андрей, — мягко произнес Симеон. — Во-первых, ты не прав. Паша коммунар, как только переступил границу и поприветствовал Машу. А во-вторых, я тебя лично прошу.

— Зачем?

— Будет моими глазами и ушами.

— Я тебе и сам все расскажу, — огрызнулся кузнец.

— Пересказ — это пересказ, — Симеон улыбнулся в бороду. — Помнишь, во что спустя две тысячи лет выродилась история об одном плотнике?

— Я постараюсь чуть раньше, — отшутился Лахтин.

— Андрей, — вздохнул священник. — Это просто моя просьба.

— Ладно, твердь с тобой, — рубанул воздух Лахтин и крикнул Павлу: — Эй, как там тебя? Павел? Садись в прицеп третьей машины!

Увидел сына:

— Гриша, почему не на работе? И кто это с тобой?

— Пап, с тобой Найд хочет поговорить.

— Некогда! — отмахнулся он.

Другого шанса не будет, подумал Найд.

— Здравствуйте, Андрей Витальевич, — сказал он. — Земля вам в помощь, солнце в спину, твердь под ноги.

Кузнец скосил взгляд на Симеона, вздохнул:

— Здравствуй-здравствуй, Найд прекрасный. — Ну, хоть имя вспомнил. — Спасибо за добрые пожелания, и береги тебя Мать-земля. Чего надо?

— Я хотел бы предложить вам свою помощь.

— Твою? — усмехнулся кузнец, но под взглядом священника сдержался. — И какую же, Найд Уречный, помощь ты мне можешь предложить?

— Умею видеть без присутствия. Батюшка Симеон не даст соврать — все вижу и слышу. Даже когда сам далеко.

— Семёо-о-он? — Лахтин вперил глаза в священника.

— Отрок правду вещает, — ответил тот. — Хоть по малости лет еще не понимает, когда и кому ее открывать надобно.

Найда и Громова посадили в один прицеп. Ящики, тюки — на них и устроились. Фургон дернулся, караван потянулся.

Мужчина положил палку к ногам, посмотрел прямо:

— Спрашивай.

— Что?

— А что хотел спросить, то и спрашивай, — улыбнулся он. — Я же вижу, ты еще от границы коммуны на меня косо глядишь.

— Нормально я гляжу. Вам кажется.

— Может быть. — Мужчина пожал плечами. — Но точно знаю, что ты хочешь узнать, кто же я.

— Мне в последнее время непонятно, кто я.

Громов улыбнулся:

— Это да. Это тоже вопрос. Но тут уже тебе самому разбираться.

Найд оглядел его заново: лысина и округлые щеки показывали любителя поспать и поесть. Но ладони — в царапинах, жесткие — как человека пути, разве что не боя. И шрам за ухом…

— Вы точно не хронист.

— Верно, — подтвердил Громов.

— И вас хорошо знают в коммуне.

— Нет, — тут он покачал головой. — Меня хорошо знает Семен. Остальным я пришлый гость.

— Да, верно, — согласился Найд. — Я это и имел в виду. И вы в самом деле путешественник.

— Почему так решил?

— Фабричные ботинки и рюкзак, — пояснил Найд. — Жутко дорогие штуки, в наших местах не водятся. А без них далеко не утопаешь.

Громов кивнул: продолжай.

— Я думаю, вы человек Храма. Типа разведчика.

— Почти попал, — улыбнулся Громов. — В твоей коммуне все такие головастые, или ты особенный?

— Особенный, — уверенно сказал Найд.

— Самомнения у тебя на троих обычных.

Найд помолчал:

— У обычных людей родители есть, — добавил после паузы. — По мнению Маркела я бесполезный. Специальности так и не выучился, а еду ем. Приходится быть хотя бы умным, чтобы каждый день леща не получать.

— А на Фермасвалку — чтобы доказать уже себе, что умный?

— Доказать другим, что полезный.

***

Гаево — набольшая коммуна, больше походящая на стоянку, чем на село. Постоянные стены — старые конюшни, переделанные под современный скот. Жилых домов нет: только дома на колесах, частью еще довоенной сборки. Огромные, только турботягом сдвинешь. Подняты на чурках, шасси разгружено. Но все же — повозки, не избы. Не селение — табор.

Неспроста Гаевых в округе кличут цыганами.

— Уречный, давай сюда!

Найд узнал голос Громова.

— Иди-иди, можно уже. Тут безопасно.

Он выбрался из темного нутра прицепа — и ослеп от солнца. Прикрылся ладонями, огляделся.

Караван стоял на загоне для лошадей. Почти круг — сотня метров поперек, низкая ограда по периметру. В центре, как цитадель, — полеход с пулеметной турелью на крыше. Остальные машины встали кругом, развернув наружу железные бока — «стены». Между ними — прицепы. Защита так себе: брони в коммуне нет. Но лучше, чем ничего.

В Гаево Найд не бывал, сравнить не с чем. Но следов разорения не видно. Если не считать ограду загона, разобранную первым экипажем — тем, у кого к носу прикручен бульдозерный отвал.

— Закрыть периметр! — раздался чей-то окрик.

Голос брата Григория. При тревоге во главе отряда — кто-то из семьи старосты или кузнецы-оружейники.

— Иди сюда, — сказал Громов.

Хронист прислонился к задранной гусенице. Вышел раньше, осмотрелся. Теперь позвал, всем видом показывая — можно. Но рюкзак — на одно плечо, чтобы сбросить в миг, если что. Палка с кольцом посередине — в правой руке. Левой Громов машинально потирал за ухом — там, где круглый шрам.

— Что тут? — спросил Найд.

— Пока не знаю, — мужчина пожал плечами. — Другие люди сейчас командуют. Вот как старши́е разузнают — скажут.

— Мне это не нравится.

Найда схватило и не отпускало напряжение. Люди двигались нервно, будто воздух звенит.

— А тревожный выезд не красавица, чтобы всем в деревне нравится — отозвался Громов в рифму. То ли специально, то ли по случайности.

Из-за машин грянуло:

— Разделяемся на тройки! Задние стоять тут, в охранении. Мигель, ты за старшего по конвою. Средние на машины. Первые — попарно вперед, встречаем разведку. Оружие проверить. Даниил, Муха — вы со мной.

Потом тянулась пауза. Охранение делало свои дела. Кто-то выставлял машины, подтягивал прицепы — плотнее круг. На турели второго полехода пулеметчик крутил лафет. Люди проверяли оружие и снарягу — спокойно, по-деловому.

Минут через двадцать послышались голоса извне. Еще минутой позже в просвет между машинами вошли разведчики — двенадцать. Первый — Лахтин-старший. Остановился у прицепа, ему полили на руки, он вытер тряпицей, вышел в центр. Старшего сына рядом не было — его место занял рыжеволосый парень.

— Глаза и уши сюда, — негромко произнес Лахтин, и все подались ближе. — Мы тут осмотрелись, результаты такие.

Тишина натянулась нервной струной. Никто не пискнул. Понимали, куда приехали.

— Первое, — мужчина рубанул рукой воздух. — Живых Гаевых мы не нашли.

Камень на тонкой бечевке повис в груди Найда. По тону было ясно: совсем страшных слов не будет. Но легче не становилось.

Может, Виола не успела добежать, когда все началось? Свернула к Порецкой? Ушла в поля прятать Шрама? Стоп. Полей вокруг Гаево нет — не земледельцы они…

— Второе, — ладонь снова резанула воздух. — Мертвых тоже нет.

Кто-то выдохнул вслух. У кого-то, может, родня здесь или знакомые.

Камень полегчал килограммов на десять. Виола жива.

— Третье и самое тревожное, — на этот раз без жестов. — Кто-то перебил всех собак в коммуне. И натуральных, и биоников. Больших и маленьких, даже щенят и щенных. Лаборатория разгромлена, аппаратура в пыль. Блоки данных изъяты, все компьютеры уничтожены.

Лахтин вздохнул:

— Вот так.

Молчание стало не стерильным, а тяжелым. С вопросами.

— Почему-ка третье — тревожное, а? — выкрикнул кто-то.

Лахтин поднял голову, поискал глазами голос за спиной у Найда.

— Потому, что без собак жилище человека уязвимо особенно, — ответил он. — А большинство сторожевых псов мы, как и другие коммуны, получаем от Гаева.

— Да он торгаш! — крикнули с другой стороны. — Цыган и есть цыган, у фермачей выменивает, нам продает. Жулик!

Командир промолчал. Даже не стал смотреть, кто это выдал. И так ясно: вместе с собаками снесли генетическую лабораторию. Каким «торгашом» после этого надо быть?

— Для особо ушибленных небом повторяю, — сказал Лахтин. — Перебили не только собак, но и все их заводчество. Включая генетическую лабораторию. У кого-то явно зуб на клыкастых, вот так.

— А шта там с другими-то животинками? — спросили справа. — Хорсы-то живе?

— Ни живых, ни мертвых. Лошади или с людьми ушли, или разбежались. И обычные, и киберы.

Толпа шевельнулась, выдохнула. Лошадь — святое. С лугов она не исчезнет; поймаешь — можно договориться про вознаграждение.

— Что-нибудь из оборудования тронули? — выкрикнул Громов.

— Нет. Разве что неисправен страж-бот на крыше одного из бронефургонов. Предвидя вопрос людей, отвечаю сразу: да, у Гаевых есть и всегда была бронетехника. Это не секрет, и я об этом знаю уже лет пятнадцать, наверное.

Зашумели. Кто — возмущенно, кто — объясняя друг другу. Большинство — просто переглядывались. Старик с древним карабином озвучил общее недоумение:

— Так что ж получается, Андрей, — спросил он. — Мы сюда на собачьи похороны, что ли?

— Да, Альбертыч, именно за этим, — совершенно серьезно ответил Лахтин. — А в свободное от рытья могил время будем искать хозяев бедных песиков.

Потом сказал жестче:

— Ты, видать, совсем башкой ослаб, Геннадий. Или ушами. Я говорил, тут целая коммуна куда-то делась. Мужики, бабы, дети. Никого нет. И даже следов. А вся техника на месте. Это похоже на собачьи похороны?

Он оглядел отряд:

— Еще вопросы есть?

— Да! — Найд выступил вперед.

— Ну что тебе опять? — устало спросил мужчина. — К маме захотелось? Так скоро поедем, не переживай.

Пару раз хихикнули. Найду было все равно. Усталость, недосып, и все же в голове сложилось: что-то не так в самой логике нападения.

— Я знаю, почему перебили собак, — сообщил Найд.

Надо отдать должное командиру: порядок навел быстро. Насмешников осадили. В отряде вожак — один. Здесь это было видно.

Лахтин поманил Найда, и они ушли в головной полеход. Громов было двинулся следом, но кузнец качнул головой, а Геша встал между. В кабину зашли вдвоем.

«Командирский» полеход снаружи — как все. Тот же большой кузов, те же гусеницы, кронштейны под сельхозжелезо. Точно такой же тянул прицеп, в котором Найд добрался. Тут, конечно, светлее и просторней, чем там. Средний ряд снят, к полу прикручен алюминиевый столик. На помятой столешнице — два мобильных компьютера, выключены.

— Садись на диван, — скомандовал Лахтин. Сам развернул пассажирское кресло против хода и сел. Лицом к лицу.

Найд поерзал. Диван был жесткий, пропах технической дрянью, скользкий пластик под седалищем.

— Первое, — ладонь рубанула воздух. — Меня звать Андрей, и никак иначе. Не люблю мазню в обращении. Усвоил?

Найд кивнул.

— Хорошо. Второе, — снова ладонь. — Мне сказали, что ты в детстве слышал какие-то голоса в голове. Это так?

— Так.

— Что это было? В смысле, в чем выражалось?

— В голосах в голове, — Найд помедлил, уточнил: — Точнее, не голоса, а словно бы какое-то понимание сути.

— И вдаль — тоже понимание?

Найд покачал головой и рассказал, как слышал площадь у Совета. Точнее, как будто слышал и видел. А сам…

— Об этом я в курсе, — оборвал Лахтин. — Хорошо, что все хорошо кончилось, парень. Но давай про собак. Говоришь, знаешь, кто их порешил. Кто?

Найд устроился поудобнее — подушка длинновата для мальчика.

— Не знаю, кто точно, — сказал он. — Знаю, почему.

— Ну? — Лахтин подался вперед.

— Их поубивали потому, что был приказ уничтожить всех собак. Всех-всех, и живых, и киберов, и вообще.

— От кого приказ?

— Точно не знаю, но думаю, что от фермачей.

— Вот как, — хмыкнул кузнец. — А зачем, есть мысли?

— Да, — кивнул. — Они охотились на Шрама. Но, наверное, не знали, как он точно выглядит. Только что похож на собаку.

Брови Андрея дрогнули, но лицо тут же вернуло себе спокойствие.

— Вот с этого места подробнее. Что за Шрам, откуда и так далее со всеми остановками. Поехали, парень. Старайся короче, время дорого.

Найд пересказал вылазку на Фермасвалку. Коротко, но не утаивая: и Григорий, и Виола — участники, но ответственность — на нем.

Андрей слушал молча. Только на словах про укол Григория пауком — кивнул. Когда рассказ закончился, откинулся на спинку, скрестил руки, помолчал.

— Ты же понимаешь, что потащил друзей под Запрет?

— Понимаю.

— Готов за это отвечать?

— Да, готов.

— Хорошо, — уголки губ дрогнули. — Тогда слушай сюда. Версия про фермачей-убийц, конечно, полная ересь. Молчи, некогда объяснять. Просто усвой, что член Страты, и особенно Страты Фарм, никогда и ни при каких условиях не убьет человека или его друга-пса — будь то общинник или даже Налетчик. Разве что при самозащите, конечно. Но даже такого не случалось ни на моей памяти, ни при жизни отца.

— Почему? — вырвалось у Найда.

— Я сказал, молчи, — ровно пресек Андрей. — Так поведено. Собак перебили точно не фермачи. Но это сейчас и неважно. Куда интереснее, почему перебили всех без разбору.

— Я же сказал…

Кулак глухо врезался в стол. Металл застонал, ощущая новую вмятину.

— Еще раз пискнешь без приказа, выкину в окно, — так же ровно сказал Лахтин. — Я говорю молчать, ты молчишь. Я спрашиваю — ты отвечаешь. Вник?

— Извините, — сказал Найд. — Не повторится.

— Хорошо. — мужчина кивнул. — Из твоей догадки выходит, что фермачи сами не знают, что у них валяется на свалке. Это дурь дурацкая. Я знаю, что такое учет в Стратах. Там чуть ли не каждый волосок с тушки лабораторной мыши подсчитан. А что из этого следует, а? Говори.

— Что собак перебили не фермачи.

— Голова на месте, — одобрил он. — То есть на Гаево налетели чужаки.

— Кто?

— Знал бы, сказал, — отрезал Лахтин. — Пока все, что знаем: собак перестреляли из обычных охотничьих стволов. Малый калибр.

— Налетчики?

— Нет, — покачал головой. — У тех боевые пушки, не охотничьи. Но в целом можешь быть и прав. Между прибытием твоего Шрама в коммуну и резней собак связь возможна.

— Конечно, — подтвердил Найд. — Они хотели его убить.

— Если хотели, почему не убили?

— Может, не нашли?

— Тоже вариант. Где твоя девчонка хотела его схоронить?

— В генетической лаборатории, — припомнил он. — Кстати, Ви не моя девчонка.

Лахтин подумал и произнес:

— Там все разгромлено, но дохлых киберов точно не было. В других местах — тоже. Коммуна у Эдика маленькая, все на виду. Значит, либо Шрам сюда не приходил, либо пришел и тут же ушел.

Надежда шевельнулась: Ви могла увести пса в лес.

— С нами нет следопытов, вот беда, — сказал кузнец. — Без них не узнаем, кто приходил или уходил.

— Так вы потому полеходы в загон для лошадей загнали? — догадался Найд. — Чтобы следы вокруг не трогать?

— Да, — кивнул. — Привычка. И еще: о следопытах. Ты знаешь, кто этот Павел?

— Хронист?

— Хронист? — усмехнулся мужчина. — Да он такой же книжник, как из меня кухарка. У него на лбу страта отпечатана. Крайний раз сей типчик лет семь тому назад жаловал. Как раз, когда небоги обнаглели и четырнадцатилетних забирать стали, он в Храме мелькал.

Найд вздрогнул. Это не скрылось от Лахтина.

— Что такое? — спросил он. — Вспомнил что? Или этот голос твой?

— Похоже, что и то, и другое, — признался Найд. — Вы мне поверите, если я скажу что?

— Поверю, — без паузы сказал кузнец. — Говори.

И он — разом — выпалил про допрос в Храме. Лахтин слушал очень внимательно. На слове о записке, что глядели и Симеон, и Громов, нахмурился и пробормотал: «Так вот оно что…»

— Что, простите? — спросил Найд.

— Ничего.

Ладонь снова резанула воздух:

— Пошли, — приказал он.

Снаружи жарило. Людей поубавилось — в тени кузовов прохладнее. Снаружи — посты, да пара стариков грела кости.

— Где Геша? — крикнул Андрей.

— Там, — показал охранник.

— Зови сюда. И этого, пришлого, который с палкой. Его тоже давайте.

Через минуту Геша и Громов стояли перед кузнецом. Хронист — невозмутим, Геша — на взводе. Едва заметный жест Лахтина — и за спиной Громова выросли двое здоровых ребят. У одного — охотничий карабин на плече, у другого — длинноствольный револьвер с оптикой, кобура открыта.

— Георгий, сюда, — бросил Лахтин старшему сыну. — Мальчишка твой, отвечаешь.

— Отвечаю, бать, — кивнул тот, положил ладонь Найду на плечо и отвел в сторону. Высокий, жилистый, отцовская порода. Но уверенности сейчас меньше, чем утром.

— Ты, — ладонь Лахтина указала на хрониста. — Раз назвался коммунаром, то я тебе командир, верно?

— Верно, — мягко ответил Громов.

— Тогда знаешь, что будет за ложь. Говори, ты кто вообще?

— Павел Громов, хронист.

Едва заметный знак — и стволы у двоих поднялись из земли.

— Может и хронист, — кивнул Лахтин. — Я все твои таланты не знаю. Что за дела у тебя с Грачом, хронист?

— Это наше с отцом Симеоном дело.

— Дело коммунара — дело коммуны. Здесь и сейчас я власть. Говори, о чем тебя пытаю, или пеняй на себя.

Кривая усмешка — знакомая.

— Да будь ты хоть главой Общины, кузнец, и то тебе нет дела до наших с Симеоном отношений. Храм не подчиняется прихожанам. Раз уж назвался властью, тебе ли не знать?

— Ты храмовник? — прямо спросил Лахтин. — И только соври мне тут.

Курки щелкнули. Старики у прицепов исчезли, вместо них — строгие мужики с оружием, многие — уже скинули его с ремней.

Громов заметил взгляд Найда, обернулся, оценил картину, повернулся обратно и поднял ладони вверх.

— Не греши, кузнец, — произнес он. — Не верши глупого насилия по незнанию.

— Так вразуми меня, — сказал Лахтин. — Еще раз: ты кто такой?

Стволы взяли его на мушку.

— Каэф, — сказал Громов. — Земная миссия. Черноморская база.

Вот это Лахтина удивило. Глаза мужчины сами округлились. Георгий рядом — наоборот, ничего не понял.

— В самом деле? — уточнил Лахтин. — Инфоторговец?

— Да, — кивнул Громов. — Не сверху, не из Страт и не хозяин. Для Общины — гость. Приказов вашим полям не даю, так что не напрягайся.

— Чем докажешь?

— Давай поиграем в игру, кузнец. — Громов усмехнулся. — Называется «верю — не верю». Если веришь, то верь. Нет — тогда я больше не коммунар, и прощай. Рискнешь остановить каэфа?

Он опустил руки; носком ботинка едва тронул лежащую палку — это видел только внимательный глаз.

— Некогда мне в игры играть. Назвался — будь, — отрезал Лахтин. — Можешь помочь — помогай.

— В чем помочь, командир?

— Следы читаешь?

Кивок:

— Если не застарелые, конечно.

— Сможешь осмотреться и рассказать, кто приходил-приезжал в коммуну?

— Конечно, — ответил Громов. — Дашь очки надеть? Слабоват я уже глазами.

Андрей хмыкнул, промолчал. Павел снял рюкзак, достал фабричный чехол, вытащил дорогие прямоугольные очки с толстыми рамками, надел — и вдруг стал похож на Наставника по истории. Палку оставил у борта, рюкзак закинул на спину и пошел к выходу из круга. Люди расходились перед ним, как стадо коз перед полеходом — шумно, нехотя.

Громов исчез из вида.

— Кто такой инфоторговец? — шепнул Найд Геше.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Самому интересно. Пойдем, у бати спросим.

Не вышло. Лахтин, отдав пару приказов, ушел в командирскую машину. Дверь хлопнула прямо перед носом.

— Облом, — сказал Геша.

— Может, постучим? — предложил Найд.

— Не, — качнул головой. — Если он так шарахается, лучше не лезть.

Они вернулись к машинам. Тут уже начали привал. Пара часовых на крышах с оружием. Остальные — группами на земле, открывают пайки. Из прицепа выкатили бидон воды; люди подходили, наполняли фляги.

Так кто же такой инфоторговец? И что это за следы такие, что через огромные очки смотреть надо?

Найду снова стало холодно. Неправильный озноб: то есть, то нет. Мелькнуло: «Простыл ночью». И тут в голову ударил резкий залп смысла. Не понимание — чужие слова.

«Следы транспорта найдены. Идентификация. Колесный пневматик УКТХ. Минимальная загрузка…».

И — словно ножом по нитке. Впервые «голос» оборвало извне, как рубильник.

Мир качнулся. Даже «ой» не вышло. Шум в голове, тень по краям зрения, язык ватный, ноги мягкие. Упал бы, не подхвати его Геша. Он дотащил Найда в тень полехода, посадил у гусеницы. Подтянулись еще двое.

— Что с ним? — голоса, как через вату.

— Напекло, что ль?

— Малой, ты меня слышишь? — это Геша.

Найд кивнул. Под спину сунули вещмешок. Предложили уложить — кто-то отговорил: «в голову ударит».

Через минуту отпустило, как не бывало. Голоса прояснились, картинка собралась.

— Все нормально, — сказал Найд.

Наверное, не сказал, а шепнул — по лицам людей было видно. Вокруг зашевелились без суеты. Действовали, советовались, глядели по сторонам. А ему это все показалось лишним, как копошение муравьев издалека. Муравьи-муравьишки, куда вы…

Тряхнуло так, что небесное зарево в глазах. Он понял — лежит на земле. Незнакомые лица. Мужик с фельдшерским портфелем сорвал с груди пластырь с проводами.

— Ой! — сказал Найд. — Больно же.

— Живой, твердь-мать! — взорвался чей-то голос. — Андрей, он живой! Заговорил!

— В машину его, — голос Лахтина. — И рывком в коммуну, к Зариповне. Второй транспорт с вами. Пулемет проверьте! Головами за парня отвечаете.

— Принято!

— А что с этим палочником? — спросил рыжий. — Он до сих пор где-то бродит.

— Один?

— Нет, конечно. С Фомой и Трухлявым. Приказал не приближаться.

— Правильно. Пусть бродит, разберемся.

Чужие руки подняли его, понесли. И тьма выключила свет — плавно, без боли.

Том 1. Глава 2.1. (флешбэк Гаева)

8 лет назад. Республика Новороссия, недалеко от перевала Бабича, Геленджик.

Полдень. Горы. Ветер с перевала обдувает луг, чтобы солнце не жарило насмерть.

Трейлеры Гаевых стоят ступенями вдоль дороги. Между ними — веревки, ведра, сложенные седла. На лугу — табун: обычные лошади и двое горных биоников — широкие плечи, узкие зада, копыта с «козьими» вставками, шеи — как дуги.

На траве — плед, чашки, нарезанный хлеб, помидоры. Женщина с двумя детьми-погодками.

Женщину зовут Марина, ей двадцать три. Мальчик сидит рядом, на коленях. Девочка уткнулась женщине в бок. У мальчика — глаза и подбородок Марины, у девочки — гаевский лоб и упрямые брови вразлет. Еще один ребенок —Руслан, ему четырнадцать — сидит поодаль, грызет травинку, косится на кромку неба.

Звук приходит плавно. Сначала — дрожь по камням, как барабанка. Потом — они. Две фигуры в синтетических плащах до ботинок. Лица — за полнолицевыми масками. На груди у каждого — прямоугольные панели с мозаикой машинного кода, панели мерцают на солнце серым. Фигуры на биониках: сильно модифицированных горных баранах. Большие карбоновые «рога», но не спиралями, а разлетными кромками, на концах — датчики. Ноги — как у козла, но толще, с пальцами для каменистой тропы.

Фигуры останавливаются в десяти шагах. Не снимают масок. Один сходит с барана. Не торопясь, достает прозрачный планшет‑папку.

— Доктор Гаев, — говорит он спокойно. Голос идет через фильтр, но слова разборчивы.

Гаев поднимается. Рядом встает Тимур Мингалиев — плечом к плечу, глаза прищурены от света.

Фигура открывает папку. Внутри — лист. Верхняя половина — крошечные квадраты и точки, как цифровой узор. Ниже — по-русскии: «Набор. Объект: Руслан Эдуардович Гаев, 14 лет. Срок явки — сорок восемь часов.» Внизу — оттиск цифровой печати: «Головная канцелярия Набора».

— За что? — Гаев не повышает голоса, ему не нужен ответ — он требует справедливости.

— Это не наше решение, — отвечает плащ. Указывает пальцем на печать. — Мне жаль.

Второй не говорит ничего. Подходит к Руслану. Руслан не успевает отдернуть голову. Пальцы в перчатке прикладывают к лбу тонкую пластину. На коже вспыхивает короткая мозаика — как морозный узор — и гаснет. Остается едва видимый след. Словно гибкая ледяная корка.

— Вы знаете правила, — первый говорит ровно. — Сорок восемь часов на сборы. Потом печать сделает вашего сына… неактуальным для Набора.

Казенное слово «неактуальный» сказано тихо, но в наступившей тишине рвет воздух, как ружейный выстрел. В точку на лбу Руслана.

Первый складывает папку, закрывает на магнит. Разворачивается. Оба поднимаются в седла. Бионики синхронно делают четыре шага назад — и поворачивают к дороге.

Только когда их спины уменьшаются, Гаев рвется вперед. Резко, как из‑под удара. Шаг, второй — и уже бежит. Тимур успеваетсхватить за локоть, Марина — за другую руку; они удерживают его всей массой. У Тимура напрягаются жгуты на предплечьях. Марина дышит часто, но держит.

Руслан подбегает с другой стороны, хватает отца за плечи.

— Папа! — кричит, пытаясь перекричать ветер. — Папа, не надо! Я останусь человеком, слышишь? Я обещаю! Гаевы никого больше не потеряют!

Слова срываются, как листья со склона. Ветер уносит часть фразы, оставляет обрывки — «останусь», «обещаю», «никого».

Маски уже далеко, темные точки на дороге. Бараны‑биотики переступают ритмично, как машины.

Гаев стоит. Плечи становятся камнем. Лицо — пустой лист. Маринина рука стискивает рукав мужчины до белых пальцев. Тимур отпускает, когда понимает, что движение Гаева вышло.

На пледе возле трейлера девочка тянется за кружкой и не дотягивается. Мальчик напротив девочки кивает сам себе — как будто понял какую‑то взрослую вещь.

Солнце жарит. Ветер с перевала приносит острый запах камня. В тишине слышно, как в траве щелкает кузнечик.

Гаев произносит слово, но звука нет.

«Уходим».

Губы снова чужие.

Том 1. Глава 3. C Днем рождения, Шрам!

От моста через Сухое Русло до Гаево всего четыре километра, если идти полями. Однако, учитывая Шрама под боком, это было совершенно исключено. Собака умело пряталась в зарослях или канавах, стараясь не отсвечивать возле фигуры девочки, насколько это вообще возможно. Но если топать чистым полем, Шрам спрятаться не сможет. Поэтому Ви пошла перелесками. Траектория при этом походила на многочисленные ходы конем, а расстояние увеличилось в несколько раз.

От нечего делать девочка считала шаги. На девятитысячном поняла, что до завтрака в коммуну не успеет. Поэтому она свернула в лесополосу меж двумя полями, нашла там ожидающего Шрама и сказала:

— Поесть хочешь?

Шрам неподвижно стоял, глядя на хозяйку. В полном молчании.

— Ах да, ты же кибер, — улыбнулась Виола. — Тогда ты не против, если я чуть отдохну?

Робот-пес тут же упал на живот, совершенно по-собачьи положив морду на вытянутые передние лапы.

Виола присела на поваленное дерево, достала из заплечного мешка батончик овсяного пеммикана и походную фляжку. Распаковала батончик и принялась грызть, запивая его водой. Все это время Шрам неподвижно лежал, только поднятые уши ходили туда-сюда на шарнирах. Пес бдил, охраняя свою нынешнюю хозяйку.

Вдруг собака встрепенулась, вскочила на передние лапы, развернула голову в сторону поля и настроила туда акустику. Виола перестала жевать и тоже прислушалась. Но куда человеческому слуху до собачьего, а уж до киберсобачьего — тем более.

Шрам поднялся на все четыре лапы и очень тихо, на пределе слышимости, рыкнул.

— Что? — шепнула в ответ девочка.

Пес повторил рык и сделал движение, как будто ложится. Снова поднялся и снова прилег. Взглянул на Виолу.

Она все поняла. Как была с батончиком во рту, аккуратно спряталась за поваленный ствол. Сначала присела, а потом и вовсе легла на землю. Через щель между деревом и почвой хорошо просматривался весь перелесок прямо до открытого пространства.

Шрам подполз ближе. Почему-то повернул голову до предела вправо, глядя вдоль поваленного ствола. Виола сначала не поняла, но потом заметила на блестящей шее колпачок оптического порта. Не говоря ни слова, достала планшет, подключилась и за несколько секунд настроила связь.

ПОСТОРОННИЙ, — отобразилось в диалоговом экране планшета. — ЧЕЛОВЕК НА ЖИВОТНОМ (ПРЕДП. ЛОШАДИ). ДОРОГА ВДОЛЬ ПОЛЯ. ДИСТ.=340±20 М.

— Нас не заметил пока? — спросила Ви шепотом.

НЕТ. ОЖИДАЮ ЗРИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ В ТЕЧЕНИЕ 2 МИН. ПРИКАЗЫ?

— Просто смотрим, — распорядилась девочка. — Сможешь передать мне изображение на планшет?

ДА. ПРИБЛИЖЕНИЕ 20Х ОК?

— Да. Ждем.

Виола аккуратно, стараясь не хрустеть оберткой, отложила пеммикан и положила пальцы одной руки на запястье другой. Она недолюбливала электронные хронометры, к которым вечно не найдешь батарей. А механических часов, как у отца, у нее нет и быть не может — слишком уж дорогая игрушка. Поэтому девочка привыкла отмерять время по собственному пульсу.

Через сто сорок ударов сердца на планшете Ви открылось окно с изображением. Как обещано, с приближением в двадцать крат и довольно неплохого качества. Краем глаза девочка заметила, что Шрам застыл, как изваяние. Пес старался дать максимально стабильную картинку.

Виола пригляделась и едва сдержала радостный вопль. Вдоль поля на жеребце-бионике ехал один из гаевских. Она его узнала — Вардан Варданян по прозвищу Варвар. Пожилой мужчина, глава многодетной семьи, что прибилась к коммуне пару лет назад. Из-за этого Варданяны не участвовали в семейной занятости Гаевых, но охотником и траппером Вардан был первоклассным.

Девочка вскочила на ноги, быстро собрала вещи. На бегу сунула планшет в обложку и чуть не оборвала оптический кабель. Вполголоса ругнулась, вынула штекер и смотала шнурок. Рванулась к полю. Боковым зрением заметила, что умница Шрам мчится параллельным курсом, но так, чтобы оставаться незамеченным. И даже свои механические шаги печатает так, чтобы они били по земле в одном ритме с бегом девочки.

Из-за заминки с кабелем выбежала Виола на поле уже после того, как всадник протрусил мимо ее расположения.

— Дядя Вардан, подождите! — крикнула Ви.

Мужчина осадил лошадь и дал ей поворот. К моменту, когда скакун развернулся, Вардянян уже держал взведенное ружье через локоть, точно прицелившись в девочку.

— Это я, Виола! — сообщила девочка. — Дочь Эдуарда Гаева.

Варданян опустил ствол.

— Ви? — недоверчиво спросил он. — Что ты в зеленке забыла? Тебя вся коммуна ищет!

— Я как раз домой шла, и…

— Некогда болтать, — бросил Варданян и подогнал своего бионика ближе. — Прыгай за спину. Разговоры потом!

Виола было рванулась к мужчине, но вспомнила о Шраме.

— Дядя Вардан, я сейчас! — крикнула она и метнулась в лесополосу. — Подождите, пожалуйста!

Добираться до киберпса не было надобности. Шрам сам занял максимально удобную позицию так, чтобы и самому оставаться незаметным, и рвануться на помощь, если нужно. Виола обнаружила его в небольшой яме под корнями дерева.

— Новый приказ, — сказала Ви в полголоса. — Следуй за мной, оставайся незаметным. В коммуну не суйся. Надо будет — я сама тебя найду. Будь рядом. В крайнем случае, позову по имени. Понял? Кивни, если да.

Морда со шрамом опустилась и поднялась.

— Отлично, песик, — Ви погладила кибера по холодному стальному боку. — Тогда до встречи!

И побежала обратно к дороге.

Когда Варданян и девочка добрались до коммуны, там было суетно. Причем не просто суетно, а очень. Мужчины разворачивали резервные автодома в походный режим, подцепляли к ним огромные грузовые прицепы. Женщины таскали вещи и готовили припасы, дети занимались животными — сгоняли коз и овцебыков в импровизированные загоны, готовили их к погрузке. Старики, большей частью опытные охотники, вооружились старыми ружьями и мощными биноклями, заняв дежурство по периметру.

Отец был у первого тягача, в голове колонны. Варданян послал за ним мальчишку, и через пять минут взлохмаченный и взволнованный Эдуард Гаев уже бежал навстречу дочери.

По меркам других старост, Гаев был молод — чуть за пятьдесят. Но выглядел еще моложе: высокий, худой, всегда тщательной выбритый и с угольно-черной копной волос, которые и не думали седеть. С виду — не больше сорока лет.

И опять же, в отличие от большинства общинников, отец Виолы носил не полевую одежду со множеством карманов, а высокотехнологичный комбинезон ученого-экспериментатора. Несгораемый, стойкий к химическим реактивам, с собственной системой кондиционирования и даже с автономным противогазом. Не таким продвинутым, как сейчас у фермачей, но тоже рабочим.

— Виола! — крикнул мужчина и обнял дочь. — Виола, ты в порядке? Все хорошо?

— Я в порядке, — девочка уткнулась носом в грудь отца. — Папа, все хорошо, в самом деле. Просто вылазка не по плану.

Мужчина чуть отстранился и глянул в глаза дочери.

— Найд оплошал? — с тревогой в голосе сказал он.

— Нет-нет, — Виола покрутила головой. — Найд молодец, как мы и думали. Но… В общем, потом расскажу. Что случилось?

Виола указала на движуху с погрузкой в автопоезд. Больше всего девочку удивило то, что на колеса ставили резервный состав эвакуации, тайно скрытый в одном из оврагов близ Гаево. О его существовании знали буквально считанные люди, и никто из них не был членом местной Общины.

— Почему на резервном? — спросила Виола.

— Нет времени готовить основной, — ответил Гаев. — Милая, я рад, что ты нашлась. Но честное слово, очень много дел. Может, пойдешь к Мингалиевым? Они все расскажут… ну и поешь по-человечески.

Отец улыбнулся и стряхнул с щеки девочки прилипший кусочек пеммикана.

— Много сладкого вредно, — сказал мужчина.

— Другого не было, пап, — улыбнулась Виола. — И погоди, я не могу прям так на колеса.

— Ви, у нас в самом деле нет времени.

— Я… мы кое-что нашли на свалке.

— Ценное? — серьезно спросил отец.

— Думаю, да.

— Древнее?

— Довоенное, пап. Но недавно модифицированное.

— Ого! — мужчина вскинул брови. — Расскажешь, или секрет?

— Расскажу, конечно! — улыбнулась Виола. — Пап, мы с Найдом… и Григорием нашли кибера эпохи Первой цифровой. И он включился, представляешь?

Гаев хотел было присесть перед дочерью, чтобы выслушать ее историю, но тут мужчину позвали.

— Молодец, Виола, — мужчина положил руку на голову девочки. — Потом расскажешь. Кибера спрятала?

Ви кивнула.

— Отлично. Покажешь, когда вернемся.

— А когда? — спросила Виола.

— Когда все успокоится. Скоро. Думаю, через месяц или два.

— Папа! — возмутилась девочка. — Это не ждет, пап! Его найдут без меня!

Гаева снова кликнули, мужчина отмахнулся и все-таки присел напротив Ви. Чтобы смотреть глаза в глаза.

— Виола, мы не просто так снимаемся, — сказал он. — Нам надо уезжать.

Мужчина сделал акцент на слове «надо».

— Но он будет меня искать! — выпалила Ви.

— Найд?

— Нет, кибер! Которого мы нашли. Я его делегированный пользователь!

Гаев нахмурился.

— Папа, мы нашли…

— Эдик! Ты скоро? — голос с одного из вагонов перебил девочку. — Реактор сам собой не растопится!

— Виола, поговорим потом, — мужчина чмокнул девочку в лоб. — Давай в тягач, Марина ждет.

Гаев поднялся, подмигнул дочери и быстрым шагом ушел к локомотиву автопоезда.

К девочке подошел Варданян.

— Виола? — спросил он.

— Что? — резче, чем хотела, ответила Ви.

— Эдик реально очень занят. Если коммуна не стартует в ближайшие полчаса, у нас будут очень большие проблемы. И у твоего отца — особенно большие.

— Да знаю я, знаю, — поморщилась девочка. — Ответственность старосты и все такое.

— Именно, — кивнул Варданян. — Пошли к Марине. Она тебя покормит и, быть может, даже отмоет от грязи. Если это вообще возможно.

Виола против воли улыбнулась.

У них в коммуне самые лучшие люди. Дядя Вардан — один из таких. Может быть строгим, но в душе — добряк-добряк. Жаль, что ему нельзя рассказывать о Шраме. О вылазке на фермасвалку Ви решила поведать лишь отцу. Другие не поймут.

Последний, задний вагон каравана — самый тряский. Обычно в него сгружают крупный скот и лошадей, но сегодня обошлось без них, и лишенный нагрузки вагон ощутимо потряхивало.

Почему не взяли лошадей и коров? Собирать животных с полей — долгая история. Ни за полчаса, ни за час это невозможно. Поэтому скот решили оставить на вольном выпасе, благо каждая буренка или каждый конь-бионик маркированы, и проблем с возвращением животных не будет. За небольшой процент «потерявшихся» четвероногих общинники соседних коммун вернут основное стадо, такое уже бывало.

Виола любила путешествовать в полупустых вагонах, где нет людей. Отец занят почти все время переездов и возвращается в жилой вагон поздно вечером. Ближайшая родня по матери — ячейка Мингалиевых — гостеприимна, но у них восемь детей, включая пятерых приемных. И все — младше Виолы. Забот у тети Марины полна корзиночка, а ее муж — штурман каравана, и он пропадает в ведущем тягаче наравне с Эдуардом Гаевым.

Виола сидела на откидной кушетке и смотрела в заднее окно вагона. Наблюдала, как уходит назад укатанная многими гусеницами лента рукотворной дороги, а деревья-охранники сопровождают ее в дальний путь. Иной раз вагон потряхивало. Тогда Виола ждала, когда из-под его брюха появятся поваленные деревья, обломанные под корень или вырванные из родной земли.

Головной тягач, огромная и тяжеленная машина на атомной тяге с четырьмя парами металлических гусениц, способен прорубить дорогу хоть бы через чащу леса. Мощный клинообразный отвал спереди легко ломал деревья средней толщины, ну а особо толстые просто раздвигал или вырывал с корнем. И следующие за тягачом шесть вагонов втаптывали лесных гигантов в землю так, что последний вагон лишь немного покачивался, переезжая через останки.

Лента дороги унесла с собой еще один мертвый ствол. Потом, может, через несколько лет, по нему проведут лесную дорогу. И никто не узнает, что родилась она из-за того, что полторы сотни людей и несколько десятков голов скота просто спасались от неведомой угрозы.

Это все, что девочке удалось выпытать у взрослых. Отец вообще не поднял микрофон внутренней связи, а тетя Марина сказала, что «надо на время уехать», и все. Как будто Гаево для них не родной дом, а просто географическая точка в планшете!

Возможно, для взрослых это действительно было так. Это Виола родилась в прямом смысле на верхушке Мотягинского холма. Родовые схватки начались, когда мама ехала на самодельном подборщике и собирала сено, что осталось на лугу после косилки. Людей рядом не было, схватки начались рано и сами не остановились. Поэтому Виола родилась, что называется, прямо на колесах. Мама закутала младенца в собственную курточку и, как была в одной нижней рубашке, направила роллер к коммуне.

А потом слегла из-за потери крови, переохлаждения и, как следствие, заражения, с которым организм не справился. Умерла через полторы недели, а маленькую Виолу передали молочной матери — тогда еще совсем молоденькой Марине из семьи Мингалиевых. У той как раз недавно родилась дочка, с которой бок о бок прожила свои первые годы Ви.

Первые пять лет.

Дочь Марины скончалась в шестилетнем возрасте — порок сердца из-за не отслеженной вовремя патологии. Именно тогда Виола и дала себе слово, что станет врачом. Немного не то, что ожидал от нее отец, но… Конечно же, папа ее поддержал и дал Виоле лучшее медицинское образование, которое только мог предложить.

Так Виола стала медиком.

Ну а специалистом по киберам ей стать пришлось. Самые дорогие и востребованные животные коммуны Гаевых — это кибернетические лошади, так называемые хорсы. Это даже не фермачевская технология, а сплав сразу нескольких. Там учтены знания и Фарм, и Пром, и даже немного от Страты Косм. Именно поэтому гаевских считают цыганами и отчасти недочеловеками, потому что они якшаются с нелюдью.

«Виола, завтракать», — раздалось в интеркоме.

Девочка оторвалась от своих мыслей, встала с кушетки и прошла к двери. Там нажала на кнопку переговорника и сказала, что скоро будет.

Есть она в самом деле хотела, несмотря на калорийный батончик. Но, во-первых, она его так и не доела — дядя Вардан прервал. А во-вторых, половина калорийного батончика с прошлого вечера — это мало.

Кухня и гостиная расположена в третьем вагоне, строго по центру состава. Не голова атомпоезда, уже хорошо. Но и туда Виола добиралась почти пять минут. Пришлось преодолеть и вагон с мелким скотом, и грузовую спарку вагон-плюс-прицеп. Туда коммуна складывала все нужные в путешествии, но не востребованные в быту вещи. Протискиваться между ящиками и баулами было еще сложнее, чем расталкивать баранов и подлезать под овцебыками.

Когда она наконец добралась до столовой, звон ложек и тарелок показывал, что дожидаться дочку Эдуарда Гаева никто не собирается. Виола ускорила шаг, но на полпути насторожила уши и остановилась. В одном из подсобных помещений вагона ее отец с кем-то оживленно спорил. Причем делал это настолько неистово, что Ви даже подумала, что обозналась. Отец не позволял себе почти кричать на собеседника.

Тем не менее, это было так.

За одной из дверей отчетливо раздавался спор двух мужчин, одним из которых был Гаев-старший. Виола отошла чуть назад, чтобы не прихлопнуло створкой, и обратилась в слух.

— И слышать об этом не хочу! — кричал отец. — Неважно, что они там натворили. Может, у них по пути кто-то пропал, вот Лахтин и сорвался!

— Эдуард, ты просто пытаешься его оправдать, — второй голос был спокойнее и тише, но тоже был напряжен. — Я знаю, что вы друзья, но это факт.

— Это не факт, это бред!

— Ты видел своими глазами.

— Слышал! Не видел!

— Эдуард!

— Что Эдуард! Полвека, как Эдуард! Хочешь, чтобы я принял такое решение — разворачивай поезд, и поехали в Порецкую. Я лично поговорю с ним.

— Эд, — Виола узнала голос Тимура Мингалиева. Штурмана автопоезда и своего, можно сказать, второго отца. Дядя Тимур заменял ей папу все время, когда тот был в отлучках. И еще — он лучший в мире учитель по киберам. Нет никого в Общине, кто лучше него разбирается в электронных системах синтетиков.

— Что Эд? — продолжал злиться отец.

— Я не хочу сказать, что ты ошибся в Андрее. Но люди меняются, тебе ли не знать. Ты своими глазами видел, как его люди разбили страж-бота. И слышал, что он им приказал.

— Да слышал, слышал!

— Ну и что тебе еще надо? — дядя Тимур тоже повысил голос. — Они посчитали, что нас нет, Эдик! Вот просто взяли и сбросили со счетов! Грубо говоря, начали раздевать тела, не дождавшись смерти.

— Тимур!

— Я!

— Перестань, пожалуйста.

Возникла пауза. Виола отчетливо слышала, как отец мерит комнату шагами. И словно своими глазами видела, как тяжело отцу дается то самое решение, на котором настаивает дядя Тимур.

Но другим чувством, не глазами и не ушами, а где-то глубоко в сердце, девочка понимала, что папа сдался. Он всегда был слишком рационален. Видимо, картинку и звуковой трек, что предоставил Мингалиев, было невозможно трактовать иначе. Хотя видит бог, Эдуарду Гаеву очень, очень хотелось это сделать.

— Ладно, — сказал отец. — Жилье построим заново. В крайнем случае купим в Городе. Там ничего ценного, кроме стен и шасси, в общем-то. Пусть порецкие подавятся нашими трейлерами.

— Эдик, это не совсем то, что я хотел бы от тебя услышать.

— Я знаю!!! — взревел отец. — Да знаю, знаю, знаю, знаю я! Черт побери, что ты от меня хочешь?

Пауза на полминуты, пока Эдуард Гаев приходил в себя.

— Надо принять решение по месту постоянного жительства, Эдуард, — сказал Мингалиев. — Мы не можем позволить себе соседей-мародеров. И дело не только в лошадях и коровах, ты понимаешь. Хотя я уверен, если мы вернемся и предъявим, нам скажут, что нашего скота и не видели.

Дядя Тимур сделал особое ударение на слове «если». Даже до Виолы дошло, что он сознательно заменил им слово «когда».

— Ты уверен, что ту фразу произнес именно Лахтин, а не кто-нибудь из его команды?

— Прогнал на голосовом анализаторе. Самому не хотелось в это верить, но это в самом деле слова Андрея.

— Прокрути еще раз.

Полуминутная пауза, и отчетливый голос порецкого кузнеца в аудиозаписи:

«Если так, тогда забираем их дома и все, что осталось из оборудования. Им уже все равно. Теперь это наше».

— Что было до «если так»? — хватаясь за соломинку, спросил отец.

Виола даже через стенку расслышала, как вздохнул Мингалиев. Похоже, он уже не раз и не два говорил это отцу, но тот просто не хотел слышать.

— В это время система переключалась между потоками, — с раздражением, словно устав от повторения, произнес Мингалиев. — Когда разбили страж-бота, возникла пауза в несколько секунд, пока не подключился внешний микрофон дома. Так что и не спрашивай, я не знаю. Другие микрофоны слишком далеко.

— Но прокрутить их записи можем?

— Только если вернемся. Мы уже больше часа за пределами эфирного барьера. Даже для аналоговых сигналов.

В комнате повисла тишина. Потом отец сказал:

— Как все невовремя. И собак нам перебили, и скот забрали, и запасы провизии вместе с жилищем. И все в осень, перед сезоном Набора. Ладно, чего уж… Передай Тагирову, пусть прокладывает в Город. Зиму перекантуемся там.

Послышались шаги. Кто-то следовал к выходу из комнаты. Ви ужом метнулась назад по составу и спряталась в переходном тамбуре между вагонами за мгновение, как открылась дверь каюты.

Девочка замерла на месте, крепко прижимая ладони к ушам. Словно пыталась заглушить эхо голосов двух любимых мужчин.

Это эхо набатом лупило в разум и рвало душу.

Сердце бешено колотилось, голова кружилась от лавины информации. Только что она узнала, что кто-то или что-то уничтожило всех собак в Гаево. И убило бы людей, окажись они там. А еще ближайшие соседи — коммуна Порецкая — мародеры.

И теперь мысли Виолы лихорадочно метались в поисках выхода.

А выхода не было.

Черт с ними, с домами и оборудованием. Это можно воспроизвести: построить заново, выкупить у Страты Пром, заказать у фермачей в обмен на будущие наработки. Это холодные и бездушные железки и пластик, едва сдобренные электроникой.

Можно попрощаться со скотом и лошадьми. Пусть их. Сделаем новых, сконструируем, вырастим. В крайнем случае, опять же закажем у фермачей — они не откажут.

Но собаки! Собаки — это единственный шанс на выживание в Общине, если у тебя нет сети сторожевых датчиков, объединенных под управлением охранного искина. А таких технологий у людей нет. Ни у кого нет, даже у Гаевых.

И тут Виолу реально повело, девочка едва схватилась за стену, чтобы не сесть на пол.

Шрам. Единственный оставшийся в живых киберпес. Тот самый Шрам, которого она сама оставила неподалеку от лагеря с приказом следовать за ней на расстоянии.

За ней — значит за караваном.

Мысленно она представила, как Шрам движется в лесу, осторожно обходя стволы поваленных деревьев. Старается при этом оставаться невидимым. И тут же воображение нарисовало жуткую картину: темная фигура, появившаяся из леса, медленно приближается к одинокому киберпсу...

Паника охватила ее с новой силой. Нельзя допустить, чтобы Шрам попал в ловушку! Нужно срочно предупредить отца, рассказать ему обо всем, что пережила за ночь и утро.

Она знала, что услышит в ответ.

«Не беспокойся, милая, я разберусь».

И опытные трапперы, посланные отцом, выследят и убьют Шрама. Чтобы таинственное нечто, порешившее всех собак в коммуне, не добралось до людей.

Папа вообще-то добрый. Именно поэтому без сантиментов вынесет из этой жизни любого, кто угрожает коммуне. И нет смысла даже спорить. Он просто посадит Виолу под замок и сделает то, что считает правильным.

А это означает, что Виола — предательница. Она не сохранила собаку Найда, прекрасно понимая, насколько тот привязан к Шраму. Да что там привязанность к киберу? С Найдом так нельзя. Найд спас их всех!

Ну хорошо, Ви не боялась фермачей. Отец с ними на короткой ноге, выручил бы дочь. Может, немного пожурил за то, что плохо распланировала вылазку и попалась паукам. Но это ни в коем случае не оправдывает Виолу-предательницу, даже наоборот!

Ви судорожно выдохнула, пытаясь успокоиться. Решение пришло само собой: она должна действовать быстро и решительно. Неважно, что подумает отец, главное — спасти Шрама. Всего ничего: добраться до пса, дать приказ возвращаться к Найду — и тут же обратно, догонять караван Гаевых.

Стоп.

Что значит приказ возвращаться к Найду?

Если Шрам отправится к хозяину, то это лишь заменит жертву в данном смертельном уравнении. И неведомый убийца прямо по следам киберпса дойдет до коммуны Порецкая. Где никто ни сном ни духом об угрозе. Они даже о Шраме-то не знают! А уж если дело дойдет до геноцида их собак… Порецкие технически на голову ниже гаевских. Без четвероногих друзей они и до зимы не дотянут! А если окрест прознают, что коммуна осталась без сторожей, сюда, как пчелы на мед, устремятся все Налетчики общинных земель!

Ну почему все так сложно?! — взвыла про себя девочка. — И времени нет.

Каждую минуту промедления она ощущала как ланцет, режущий сердечную мышцу. Помаленьку, понемногу, но безупречно фатально. Значит, нужно не ждать, а делать.

Решительно выпрямившись, Виола двинулась вперед, уже зная, что предпримет. Страх уступил место решимости, и она ускорила шаг.

Завтрак подождет. Отец подождет. Коммуна подождет.

Она должна исправить свою ошибку сама, иначе ей это просто не дадут сделать. Отец слишком ее любит, чтобы рисковать дочерью — второй раз за неполные сутки. Он и так пошел против себя, разрешив ту аферу с Фермасвалкой. Но это уже казалось сущей ерундой по сравнению с тем, что ей предстояло.

Что ж, пора взрослеть, Виола.

***

Середина августа, а лес еще густой, летний. Крона деревьев милостиво пропускала лучи солнца — но дозированно, узоры света и тени на лиственной подстилке тяготели к теням. Ковер под ногами пружинил, как будто перенесенный сюда из детской книжке про хорошее настроение.

У Виолы не было хорошего настроения.

Шуршание листвы под ногами — шум, который надоел своей монотонностью и единственностью. Шрам в нескольких шагах позади ступал бесшумно, и казалось, что за спиной — пес-призрак из детской страшилки, а не верный друг.

Виола глубоко вдохнула, и это примирило ее с реальностью. Потому что воздух в лесу — хоть ложкой ешь. Но главное, он свободен от чужих глаз, и это сейчас куда важнее. Потому что ей нужно наконец сосредоточиться и подумать.

Шаг, шаг, еще шаг.

Она идет в неизвестность. Точнее, почти в неизвестность. Есть точка на карте, которую Виола обозначила в своем планшете как единственный шанс решить уравнение, которое написали они с Найдом.

Эта точка — вотчина Страты Косм, ее мозговой центр и центр приложения космической силы к планете Земля. Место, где живут и работают космики — возницы небогов. Они отвечают за транспорт между Землей и небесами, и они — единственная Страта, которую слушает небог. Почему? Космическими кораблями Страты Косм в космос уходят все ресурсы Земли, которую обворовывают небоги.

Этому не учат в Общине традиционалистов, об этом не скажут в Порецкой или Уречной. Общинники — настоящие люди, плоть земли — вот и пусть они будут вместе с Землей, так думают наверху.

Гаевы — не сила, а ум. Не мощь, а точечный надрез. Без биоников надорвется любая коммуна, а киберы — как бы к ним не относились в Храме — универсальная валюта товарообмена между людьми с земли. И биоников, и киберов лечат в Гаево.

Шаг, шаг, шаг, откинутая пинком ботинка ветка. Глянуть назад — как там песик? И снова шаг …

Шрам послушен и верен, ее приказ — его выполнение. Символ служения как формы дружбы. Живой защитник. Но он же — и символ беды.

Интересно, бывает ли на самом деле так, чтобы великое обретение не являлось заодно и проклятием? Или так только в книгах? Реальность — не фантазии автора, реальность — это проза жизни.

Впрочем, кое-что объединяло Виолу с довоенными книжками. Большая тайна. Шрам. Кто же ты, таинственный пес? Твоя серебристая оболочка слабо мерцает в лучах запрятанного где-то там солнца. Ты — загадка. Кажется, что даже древесные листья с любопытством разглядывают тебя: «Кто ты?»

И ни у кого нет ответа.

Со Шрамом можно не беспокоиться об угрозе. Он показал, как решает вопросы безопасности. Чтобы разорвать на части двух сторожевых пауков, киберпсу понадобилось несколько секунд.

Но на самом-то деле это сделал не Шрам, а его хозяин. Найд.

Шаг, еще один. Цепочка шагов как ряд чисел от нуля до бесконечности.

Найд.

Их знакомство родилось не вчера.

Найдён Уречный — в чем-то весьма известная персона. Его упрямство воспето в сплетнях, а умение никогда не улыбаться — в смешках да побасенках ребят про Найдёныша Увечного.

Но Виола знала и другого Найда. Того, что не остановился и не думал, а сразу послал Шрама на помощь, едва понял, что они натворили у фермачей.

Виолу не учили такое забывать.

И те лучи утреннего солнца на мосту, которые «ей идут» — они подсветили в душе этого мрачноватого мальчика что-то, что задело Виолу там, внутри.

Никто еще, кроме отца, не валил себе на спину неподъемный груз ответственности — ради нее. Тогда, на Фермасвалке, Вииола и поняла, что у нее, возможно, появился первый в жизни друг вне семьи.

И снова шаг-второй-третий-эндцатый.

Она пыталась их считать от скуки — но чуть не впала в меланхолию. Поэтому теперь только фиксировала, без счета.

Каждый из шагов приближал ее к цели, но одновременно отдалял от дома. Воспоминания о жизни на Мотягинском холме не тухли, но покрывались патиной далекости.

Удивительно, но предыдущую большую стоянку коммуны она помнила хорошо. Шесть лет назад она была совсем ребенком, но — запомнила.

Горы, море, соленый воздух, круглая, как циркулем обведенная, бухта с белоперыми парусными лодками в гавани. Обилие зелени, которая что не сходит даже зимой. И люди, очень похожие на гаевских — смуглые, темноволосые, улыбчивые и гостеприимные.

Все это пришлось покинуть, когда фермачи забрали брата.

Отец сделал все от него возможное и невозможное, чтобы оставить Руслана на планете. И невозможное случилось — местный термитник фермачей согласился не передавать его космикам, как планировал.

Руслан остался на Земле, но перестал быть человеком.

Там, где все говорит о трагедии — жизни не будет. Гаевы не смогли пережить потери, и атомный караван ушел на север — в Общину традиционалистов. Сюда, на Средне-русскую равнину. Налаживать новую жизнь и помогать уже другим людям.

За шесть лет удалось многое.

Отец построил новую генетическую лабораторию и — впервые за историю коммуны! — обзавелся великолепным табуном лошадей-биоников. В бухте у моря просто не было площадей под пастбища.

Удалось наладить взаимодействие с местным термитником. Фермачи далеко не самая обеспеченная Страта, и они были благодарны Эдуарду за то, что тот наладил сбыт их продукции в местную Общину. Члены Страты Фарм получили натуральные продукты и материалы, а коммунары — выносливых животных, лекарства и некоторые технологии из числа не попадающих под Запрет.

Эдуард поладил с Настоятелем коммуны Порецких — довольно прогрессивным для традиционалистов отцом Симеоном. Вместе они отстояли на Сборе Общины право людей на использование простейших технологий.

И вот это все — теперь там, осталось в караване Гаевых и коммунах Найда и Григория. Вместе с шестью годами беззаботного детства. Впереди — только неизвестность.

Вечерний привал Виола провела, как и учили, в небольшом овражке, который талая вода промыла меж корней деревьев. Здесь можно было не только подвесить гамак над землей, но и развести бездымный химический костерок.

На ужин пошла банка тушенки с гречкой. Одна из двух, что Виола взяла с собой. Да, можно бы приберечь на потом, но сейчас Виоле нужно было как можно быстрее уйти дальше от людей, и она предпочитала делать короткие остановки, чтобы не тратить время на приготовление еды.

Охота — это в будущем. У нее есть арбалет, но девочка подозревала, что с поимкой добычи справится и Шрам. По осени в лесу много мелкой и средней дичи. В крайнем случае, Шрам вполне способен выгнать животных на Виолу, а она завершит дело дротиком.

Бесцветный и бездымный огонь лизал котелок, который девочка подвесила на самодельной жерди из толстых веток. Виола с отличием сдала экзамен по выживанию, когда ей было еще восемь. В лесу она чувствовала себя уверенно, и уж костер-то могла развести из чего угодно. Химическое топливо — это лишь для экономии времени.

Виола сварила гречку на родниковой воде и дополнила кашу порцией тушенки. Щепотка соли — и готов простой туристический ужин, питательный и полезный. Заодно и рюкзак стал легче.

Ела она прямо из котелка. Шрам смотрел на нее своим нечеловеческим, застывшим взглядом, не забывая сканировать лес ушами-локаторами.

— У тебя биологическая часть в конструкции есть? — спросила девочка между ложками.

Кибер пошевелил головой влево-вправо. Они условились, что это будет его «нет».

— То есть органическая еда тебе не нужна, — сказала Виола.

Шрам не ответил. И так понятно.

— А мы с отцом так и не придумали, как сделать полностью синтетическое животное, — поделилась Виола. — Дело даже не в батареях на весь жизненный цикл. Просто не удается создать программу, которая создаст эмуляцию сознания. Знаю, что скажешь. Что никто, кроме небогов, не может. И вообще, искины запрещены и все такое. Да-да, я в курсе. Но все равно хочется.

Киберпёс дернул ушами — оба лепестка в одну точку. Раз. Второй. Беззвучный «гав» челюстью. Ещё — и он взвился сразу на четыре лапы.

Котелок выскользнул из рук.

— Да чтоб тебя! — сорвалось у неё.

Шрам обернулся и прожег ее фиолетом глаз. Тише.

— Ладно, — прошептала она. — Что там?

Он повернул к ней оптический порт. Виола нырнула в рюкзак, щелкнула кабелем, подключилась.

ОБЪЕКТ ВОЗДУШН. НЕ ИДЕНТИФ-СЯ.

— Дрон?..

ВЕРОЯТНО (ВЕР-СТЬ 80%).

— Далеко?

400–900 М. ЗАВ. ОТ МОДЕЛИ. ПОКА ТОЛЬКО СЛЫШУ.

— Что делать?

ВЫКЛ. ОГОНЬ. ТИШИНА.

Поняла. Она сорвала пласт дерна, накрыла химический костер. Воду — нельзя: шипение, пар, может выдать. А так под дерном огонь съест кислород и задохнется. Руки работали быстро, голова — холодная.

Возвратившись к псу и планшету, она увидела новые строки:

ЗВУК БЛИЖЕ. ФИКСИРУЮ Э/М СЛЕД.

— Это значит…?

ТИХО. ПОЛНАЯ ТИШИНА.

Дышать тихо. Не шевелиться. Шрам окаменел рядом. Затем он резко кивнул — штекер сам выскочил из порта — и рванул вперед так, что земля из‑под всех четырехлап ударилаей по лицу. Пыль во рту, кашель. Хорошо, глаза успелазакрыть.

Она подняла голову: не следы, а вспаханная полоса, шедшая меж деревьев. Оттуда же — треск ломаемых веток.

Только не в сети, дурень! Она заставила себя дышать ровнее. Образ охотника всплыл сам — огромный паук, может кибер, может нет. Это все ее страхи, еще от Фермасвалки, поди.

Вдали коротко вскрикнули. Потом сухо хлопнуло. Выстрел. Из чего — не знала, но выстрел — точно. И — тишина.

— Шрам? — позвала она. — Шрам, ты цел?

Глупый вопрос, конечно. Но ей был нужен знак. Хоть какой.

Знак не пришел.

Она встала, отряхнулась.

— Шрам! Ко мне!

Плохая идея: искин знает маршрут лучше, чем сама Виола. Но ответ прилетел — двойной «гав», слабый, далекий. Однозначно: «сюда, я нашел».

Виола вздохнула, быстро все собрала. Кашу — под куст (жаль), котелок — на карабин (потом вымоет). И пошла по собачьей «борозде». Следопытом быть не надо: пес пробил прямую, как из арбалета, траекторию. Тропа вывела на неправильную ровную полянку — будто сделанную рукой. Утоптанный, приятный ногам грунт.

Слишком приятный.

Она ступила — и на втором шаге земля провалилась.

Спас ее котелок. По правилам он должен был лежать внутри, закрытый. Но болтался снаружи — и скоба как раз зацепилась за обрубленный корень в стенке. Лямки дернули по плечам, грудная стропа впилась в шею. Хорошо, всегда застегивала обе — и грудную, и поясную. Вот поясная и вывезла, перехватила часть веса — а то бы висеть сейчас Виоле за шейку.

Она качнулась, как парашютист в кроне, ударилась спиной о стенку и огляделась. Ловчая яма — метра два с лишним. Потолок — ореховые прутики, лопухи, тонкий слой земли с хвоей. Обвалился только ее сектор.

Вниз. Кольев нет. Значит, не убойная, а ловчая. Где Шрам?

— Ничего себе поросенок! — раздался сверху женский голос.

В проломе на фоне темнеющего неба — силуэт. Скорее девчонка: две косы по бокам. Больше контровый свет увидеть не давал.

— Ты кто? — спросила фигура с косичками.

Виола промолчала. С тем, кто едва не покалечил, не беседуют — пока не ясно, что он затеял.

Хрусть! Рюкзак дернуло, и она просела еще пальца на два. Грудная лямка глубже врезалась в горло.

— Помоги, — прохрипела.

Попытка перехватиться лишь усугубила: замок сбруи лопнул, и она едва не ухнула вниз головой. В последний момент ухватилась за подвес с карабином, что цеплялся за за котелок. Повисла.

Минуту держалась. Ладони вспотели, капрон оказался стеклянным. Держать было не за что — гладкий, да еще и острый. Срез стесывал с пальцев кожу, напитываясь красным.

— Хватайся! — крикнули сверху. — Палка рядом!

Она оторвала одну руку, махнула — пусто.

— Другой!

Что‑то ткнулов плечо. В пролом спустиласьтолстая криваяветка. Отлично. Виола схватилась обеимируками. Узлы и наросты дали опору ладоням.

По коре уже капало — черное, кисло‑соленое. Капрон разрезалдо крови.

— Ухватилась?

— Угу, — выдавила она. Дышать с вытянутыми руками было почти невозможно.

— Продержись минуту. Сейчас.

— Если вам не трудно… — просипела она, вспоминая старую сцену из кино, и сразу же подтянулась на первом изгибе. Мало времени — сейчас мышцы забьются. Второй рывок дал еще несколько сантиметров — хватило, чтобы скрестить лодыжки и поймать конец палки.

Так висеть было легче. Но левая ладонь уходила. Боли Виола уже не чувствовала — это плохо: скоро рука разожмется.

— Держишься? — сверху.

— Ща созрею!

— Жди. Твоя собачка ищет удобнее, чтоб тебя вытянуть.

— Шрам?

— Что?

— Робопес?

— Не знаю таких. По‑моему, робот.

Она цыкнула сквозь зубы. «Тоже мне — по‑моему». Ладно.

— Почему палка не падает?

— Так она от дерева протянута.

Странно. А ветви, листья?

Приглядевшись сквозь полумрак, она увидела: все срезано подчистую каким‑то скребком. На толстыхсучьях — отметины, как от собачьего прикуса. Она знала эти следы: в детстве коммунарские псы мучили ее своими «бросай палку».

Шрам. Здесь.

— Держись!

— Ага.

— Поехали!

«Тоже мне, Гагарин».

Палка пошла вверх — рывками, но плавно. Пару раз ее в самом деле едва не «созрело». Но вот — край ямы уже близко. Чья‑то рука схватила за предплечье. Виола осторожно разжала пальцы, переложилась на чужую ладонь, подтянулась. Корни царапали, глина сыпалась в рот. Она вывалилась на край, легла, отдышалась, сплюнула.

— Сильна, мать, — сказала девчонка сбоку. — Вся в крови, а ни пи‑пи.

Виола повернула голову.

Ее спасительница лежала рядом, тоже тяжело дышала. Но хотя бы не плевалась. Вместо этого она пыталась вырвать из косички застрявший там обрывок корня.

— У меня кусачки есть, — сказала Виола просто для того, чтобы что-то сказать. — Можно обрезать.

— Сдурела? — буркнула девушка. — Я с младых лет косы отращиваю.

— Я про деревяшку.

— А, это… Не, уже не надо, спасибо.

Девушка справилась с корешком в волосах и пульнула его куда-то за спину. Потом одним быстрым движением поднялась, встала на ноги и протянула руку Виоле. Во второй раз за последние пару минут.

Виола тоже поднялась и, баюкая разорванную руку, встала напротив. Теперь она смогла оглядеть обладательницу косичек.

Молодая деваха, выше нее, куда массивнее, широкоплечая, широкобедрая, с широкой талией и широким лицом в конопушках — таких ярких, что отлично виднелись и в вечерней полутьме. Пожалуй, про девушку можно так и сказать — вся она была широкой. Лицо располагающее, круглое, с огромными глазами. Какие по цвету — сказать по темноте сложно, но точно светлые. Как и волосы, заплетеные в косы почти по пояс. В целом внешностью девушку бог не обделил, вот только грудь подкачала. Для такой массивной особы она была очень даже небольшой, из-за чего туловище походило на приталенный бочонок.

Одета незнакомка была в самошитую одежду вообще без фабричных элементов. Широкие штанины грубой ткани от ступни и до колен были перемотаны рукодельными обмотками, на ногах — такие же самопальные высокие боты из грубой кожи. Подошва — тоже кожа, но мягкая, без каблука и колодки Поверх портов — рубаха до середины бедра из того же грубого полотна того же цвета. Оттенок в темноте понять сложно, но ближе к зеленому или темно-серому. Поверх рубахи — кожаная распашонка-дубленка, но со шнуровкой — опять же кожаными шнурками. Плотная, совсем не женская талия в несколько слоев обмотана ремнем без пряжки. Ну да, кожаным.

— Бирта, — сказала широкая девушка.

— Что?

— Зовут меня так. Бирта из Поповки.

— Виола Гаева, — представилась девочка. — Соответственно из коммуны Гаево.

— А, коммунарка! — улыбнулась Бирта и протянула руку для пожатия, но уперлась глазом в кровавую капель и вздрогнула.

— У меня в рюкзаке пакет первой помощи, — сказала Виола. — Помоги снять, пожалуйста.

Через десять минут с рукой сладили. Бирта оказалась знающим лекарем: и обезвредила грамотно, и бинтовую повязку наложила без ошибок. Хотя было видно, что фабричный перевязочный материал Бирта видит впервые в жизни.

— Вот, смотри, цивилизация и до Поповки дошла, — усмехнулась Виола.

Разорвав руку и чуть не свернув шею, девочка как будто временно переродилась в древнюю амазонку — бесстрашную и сильную. И потому сменила интеллигентную речь врача и ученого на простую, жесткую манеру изъясняться, более подходящую лесному разведчику. Сильному и ловкому.

Только на всю голову долбанутому.

Угодить в ловчую яму, разве что не фонарями размеченную. Это ж позорище-то какое!

С Биртой они почти подружились. Девушка хоть и выглядела грубой, но на деле оказалась довольно милой и даже в какой-то мере отзывчивой. Если бы только не эта ее деревенская речь!

Костер не разводили. Виола обошлась тем, что прислонилась к стволу дерева, рядом с которой были сложены припасы Бирты, и блаженно закрыла глаза. Плечи болели, лицо саднило, а руку дергало так, что хотелось отрезать и оставить до поры в яме.

— Вы же не лесные, ась? — спросила Бирта. — Чего в чаще забыла, да еще с волчонком своим железным?

— Это кибер.

— Эй, кибер, привет. Меня Биртой зовут. Ты меня понимаешь?

Девушка повернулась влево, где в паре метров от них преспокойно сидел шрам. Пасть его была измазана землей, а из зубов торчал целый веник из прутьев и сучьев вперемешку с ободранными листьями.

Это он очищал ветку орешника, на которую Бирта в ловчей яме ловила Виолу. Потом он же эту ветку и тянул, а девушка лишь помогала.

— Его Шрам зовут, — подсказала Виола.

— Так Шрам или Кибер?

— Он — кибер. Зовут Шрам.

— Ну, дело ваше, конечно, — фыркнула Бирта. — Мы у себя по два имени не жалуем. Да и в железе не очень. Ну, мать, ты понимаешь.

— Я не мать еще, — заметила Виола.

— Еще б, в таком-то возрасте, да еще без сисек! — хохотнула Бирта. — Ладно, вырастут еще. А коль нет, так и не волнуйся. Парни только на словах за ними бегают, а на деле им другое надо. Вон, у меня тож не холмы, как видишь. А ничо, мужиков не ищу, сами набегают.

Виола не знала, как заткнуть этот фонтан не самой изящной словесности. Поэтому попросила Бирту позаботиться и о Шраме.

Та подошла к собаке и принялась очищать ему пасть от веток. На это ушло минут пять, и все это время Бирта сохраняла молчание. Виола от такого счастья чуть не уснула, несмотря на дикую боль в руке.

Когда с очисткой было покончено и Бирта вернулась к своему деревенскому красноречию, Виола поняла, что отдохнуть ей не дадут.

Решила пообщаться с роботом.

Девочка абсолютно не понимала, что произошло, а выспрашивать у Бирты из Поповки не хотелось. Она и так уже в своих рассказах углубилась во времена начала Второй Цифровой, а может и дальше.

Виола подошла к рюкзаку и обнаружила, что подвес порван в трех местах. Вздохнула, кое-как одной рукой раскрыла застежку и вытащила планшет. Зажав планшет под мышкой, подошла к Шраму и размотала шнурок. Тот послушно повернул голову, чтобы открыть разъем.

Вот ведь! Если не везет, то сразу много.

В оптическом порте торчал наполовину отломанный штекер. Видимо, сломался, когда Шрам рванулся в темноту леса.

— Козью ж мать, — выдохнула Виола.

— Воооот, — протянула Бирта. — А я сдуру подумала, ты из этих, интигилентных.

— Интеллигентных, — медленно произнесла Виола чуть ли не по слогам.

Вернулась к «своему» дереву и снова села. Ну как села. Плюхнулась, едва не стерев спину о кору древесного ствола.

И чуть не взвыла. Какой-то корень подвернулся под попу и ударил в нервный центр около крестца. Слезы из глаз — костер затушишь!

Виола сидела на холодной земле и глотала сопли. Надеясь, что в опускающейся тьме Бирта не заметит ее беззвучной истерики.

Ей было плохо, больно и тоскливо.

Она больше не поговорит с единственным близким ей существом. Шрам окончательно онемел. Как минимум, пока Виола не отремонтирует шнурок. Учитывая обстоятельства, это значит не раньше, чем небог ведает когда.

Ну или если все-таки доберется до цели раньше, чем кончатся силы.

— Эй, мать, — раздался голос деревенской девки. — Ты что, плачешь, что ли?

Бирта из Поповки оказалась траппером — охотником на зверя при помощи ловушек. Ловчая яма — одна из таких. Правда, девушка и помышлять не думала заманивать туда Виолу или Шрама. Яму вырыли на кабаньей тропе давно, и Бирта просто шла мимо с обходом. Посмотреть, не завалился ли туда хряк или еще кто.

Метров за двести до ямы она услышала какой-то непонятный гул. Как будто осиный рой летит на новое место, только вот осы никогда не углубляются в лес. Нет им тут интереса. Это полевые насекомые, им простор да цветы подавай.

Когда звук роя усилился так, что не заметить его стало просто невозможно, Бирта на месте ос увидела непонятно что. Будто птица меж ветвей. Застыла на месте, размером с аиста, но почему-то со стрекозиными крыльями. Не успела девушка удивиться, как диковинная птаха резко потеряла высоту, а потом и вовсе произошло что-то чудное — из спины птицекозы, как обозвала ее Бирта, вылезла металлическая палка, а рядом с ней — еще одна поменьше. И обе оказались направлены на девушку. Бирте показалось, что маленькая палка как будто испускает бледный зеленый луч.

Бирта не успела ничего предпринять, когда кто-то массивный ударил ей в спину, и она рухнула в траву. Мгновением позже последовал выстрел.

Из ружья. Уж что-что, а охотничье ружье Бирта по звуку отличить могла от чего угодно.

А потом неясный шорох, глухой удар и звук, похожий на затухающее зудение. Впрочем, оно тут же оборвалось.

Бирта поднялась с земли, выплюнула траву, и осмотрелась. В двух метрах перед ней стояло чудище неведанное — железный волк с глазами, что горели страшным фиолетовым огнем. Из пасти его торчал зубищи в полруки длиной. Ну прям волколак, каким детишек пугают. Девушка прямо тут чуть и не отдала богу душу, настолько страшной была эта картина.

Но шли секунды, и волколак не собирался Бирту грызть. Придя в себя, она поняла, что не волколак это никакой, а чей-то странный, в собаку вылитый, робот из железа. И вовсе не страшный, а очень даже милый. На овчарку чуть похож, только больше. И не скалится он вовсе, и зубов сабельной длины при нем нет. Просто во рту собаки-робота до сих пор зажаты какие-то железки и, вроде бы, даже та самая палка, что из спины птицекозы вылезла.

Все это Бирта поведала Виоле, когда та попросила рассказать, что произошло. Правда, пришлось, как через густую чащу, пробираться сквозь присказки и пословицы. Просто так, по-человечески, девушка-траппер говорить не умела.

Иногда это было непонятно, часто совершенно без фантазии, но иногда смешно до колик в животе. Например, когда один из цветастых оборотов речи Бирта закончила фразой «птицекозья мать».

Виола как попыталась представить себе это явление во всей красе, так чуть и не задохнулась от смеха, хохоча и одновременно плача от боли. Впредь Виола про себя стала называть Бирту птицекозьей матерью. Ну или проще — Птицемать.

Виола попросила Бирту показать место, где Шрам поймал летучий ужас с зеленым лучом. Птицемать пробурчала что-то о сумерках, но все-таки провела Виолу, куда та просила.

Девочка достала из кармана химфонарик, надломила стержень и посветила на землю.

— Иисусе, — непонятно шепнула Бирта за спиной.

— Чего? — спросила Виола.

— Свет в ночи без огня! Чудеса, да и только!

— Это просто химический фонарь — пояснила девочка. — У вас таких нет?

— У нас и свечей-то нет, покуда к Борису не сходишь.

Виоле было не до объяснений Птицематери.

— Это оно? — спросила Виола, указывая рукой на кучу механического барахла под деревом.

— Да, оно. Вон еще в стороне глянь. Большая трубка. Та, что на меня смотрела.

Виола подошла к указанному месту и, зажав фонарь в зубах, здоровой рукой подняла трубку. Та на поверку оказалась оружейным стволом. Нарезы на внутренней части демонстративно пахли порохом, напрочь исключая любую версию своего происхождения, кроме оружейной.

Девочка вернулась к куче технологического барахла возле дерева. Поближе поднесла фонарь.

Действительно дрон. Орнитоптер с двумя парами маховых крыльев, сейчас изломанных и с разорванной мембраной обшивки. Батарейный блок сгорел вместе с электроникой.

— Вот еще трубка, что поменьше, — подсказала Бирта. — В земле торчит.

Виола нагнулась и вынула из грунта стандартный лазерный прицел для ночной стрельбы. Настолько стандартный, что это было даже странным. Вплоть до крепления на зубчатую рейку — Виола забыла, как она по оружейному называется.

— Она зеленым лучом колола, — шепнула Бирта. — Как игла прям.

— Лазерный прицел, — сказала Виола и спросила сама себя, почему-то вслух. — Интересно, зачем он дрону?

— А я-то почем знаю? — тут же отозвалась Бирта. — Может, ослепить?

Виола уже хотела объяснить девушке, что попасть лазерным лучом с дрона в глаз — куда сложнее, чем прицелиться вообще без лазера, и уже открыла рот, но тут ее осенило.

Дело не в ослеплении!

Дело именно что в прицеливании. Орнитоптер стандартный, без системы управления огнем. Он, как человек, использует лазерный луч как точку прицела. На коротких дистанциях — работать будет.

— Забудь, — произнесла Виола. — Говоришь, оно в тебя стреляло?

— Как свят!

— Чего?

— Говорю, да, в меня прямо. Луч этот зеленый не попал, поверх головы бил. А ружье точно должно бы меня порешить, если б не волчонок твой. Он же меня с ног сбил. От верной смерти спас.

Виола повернулась к Шраму.

— Это так?

Вместо ответа Шрам склонил голову к земле, как самая обычная собака, и нижним нюхом проводил Виолу и Бирту чуть дальше от места расправы над дроном. Метрах в тридцати он — снова по-собачьи — сел возле дерева и уткнулся носом в ствол на высоте около полуметра.

Виола подошла ближе и посветила фонарем.

В дереве засела пуля. Носика не видно, но тыльник совершенно обычный.

— Есть нож? — спросила Виола свою спасительницу и привычно переложила фонарик в рот.

— Спрашиваешь, мать! — хохотнула Бирта.

Через секунду в протянутую ладонь Виолы легла ручка огромного — больше кухонного — тесака. Ручной ковки и по весу — граммов триста. Ручка, разумеется, обмотана шнурком из натуральной кожи.

Поковырявшись в дереве, Виола в конце концов вырубила пулю вместе с куском древесины. Просто резать этому тесаку было тесно.

Девочка посмотрела на пулю.

Да, обычный охотничий двадцать второй. Виола почти не разбиралась в оружии, но легендарный довоенный калибр знали даже девчонки. Оружия и особенно патронов под него наделано — половину Земли можно заново в могилу уложить, и еще для двух волн зомби останется.

Вот только эта пуля была особой.

Во-первых, слишком длинной — раза в два длиннее, чем стандартная. Наверняка это как-то влияло на ее баллистику, но сейчас это неважно.

Важным было то, что пулю делали под конкретную задачу.

По центру удлиненного тела, сразу за буртиками для нарезов, пуля была проточена. Где-то до двухмиллиметрового прутка, может чуть толще.

В проточке виднелись странные наросты. Присмотревшись, Виола обнаружила четыре миниатюрных катушки со сверхтонкой навивкой из графеновой проволоки. Виднелись и какие-то электронные части, но уж совсем миниатюрные, в свете фонарика не разглядишь. А главное, навершие пули было бронебойным. Контакт с древесным стволом, разумеется, никак ему не повредил, зато жженая смола отлично подсветила четкую границу перехода из латуни в карбид вольфрама.

Особая же. Потому что обычной пулей двадцать второго калибра метапластовую броню робота-охранника не взять. А без электромагнитного импульса, который генерировали микрокатушки пули, кибера и не остановишь даже.

Особая электробронебойная пуля для охоты на киберов.

— С днем рождения, Шрам, — сказала Виола.

Пес издал звук, похожий на торжественный гав.

— Очень интересно, но ничего не понятно, — призналась Бирта. — У твоего волчонка сегодня днюха?

— В каком-то смысле, — вздохнула Виола.

Том 1. Глава 3.1. (флешбэк Гаева)

6 лет назад. Где-то в районе Воронежской Свободной зоны. Заброшенная дорога «Юг».

Северная ночь светлее южной, но караван спит. Трейлеры, сцепленные кабелями, глухо дышат радиаторами. На крыше — конденсат, тонкие нити воды тянутся по стеклам вниз. Внутри лаборатории Гаева — ровный гул вычислительных кластеров; воздух холодный, сухой, с привкусом меди и пластика.

На центральном столе — старый киберпёс. Пластина морды разрезана по гребню носа: разрез чистый, аккуратный, края отмечены синим маркером. Внутри —решетка датчиков, узкие гнезда интерфейсов. Рядом — белая коробка. Она лежит на войлочной прокладке, не бликует, будто пьет свет. От нее тянутся жгуты: один — тонкий, уходит в нос кибера. Второй — толстый, подклчюен к диагностической стойке. На толстом кабеле экранирующая оплетка, в одном месте потерта об угол стола и блестит оловом. У морды пса — старая треснутая кружка с подарочной надписью.

В углу трейлера — кушетка. Виола — ей сейчас шесть — лежит на боку, подогнув ноги. На ее груди — ремень, широкая лента, аккуратно притянутая к фиксаторам. По животу девочки тянутся провода, завершая путь на электродах у висков. На пальце — прозрачная прищепка пульсоксиметра. Экран капнографа рисует низкую «траву»: вдох вниз, выдох вверх.

На стойке диагностики загорается синий столбик: «Готово». Экраны компьютеров — с рядами оконных интерфейсов. Вода в прозрачных трубках охлаждения нарушена пузырями; сопло кондиционера поворачивает жалюзи, направляет поток воздуха вдоль аппаратуры.

Гаев поднимает взгляд на кибера. Внутри носового отсека — пустой отсек подписанный микрошрифтом: число и латинские буквы: «PITERB…». Под легкое «щелк» мужчина вставляет тонкий жгут в недавно смонтированный оптический разъем. Индикатор на белой коробке остается темным.

Гаев садится к столу, пальцами нащупывает кнопки интерфейса. Включает питание стойки. Маленький диод на краю коробки вспыхивает точкой и гаснет.

Пальцы Гаева бегло проверяют ползунки ограничений: доза — микро, время — короткое, профиль — пустой. Векторов нет, только шум.

Белая коробка не издает звуков. Ни щелчка, ни писка. Но в воздухе появляется ровная полоска снизу — как если бы кто-то подложил под комнату море. Это не тон и не музыка; это гул, который чувствуется в зубах и пальцах. Экраны на стене зернятся — на них секунду идет «снег», но тут же пропадает. В углу на холодной трубе выступает роса.

Виола под ремнем вздыхает. На капнографе «трава» становится чуть глубже. Показатели укладываются в заданный коридор. «Раз». «Два».

— Хорошая моя, — тихо, не как похвала, а словно оценка за учебу.

Гаев смотрит на второй экран. На нем — тепловая карта. Огни в затылке, как архипелаг; лоб — холодный; виски — тонкие полоски. На карте появляются медленные дрожания. Сетчатые «дорожки» нервной ткани подсвечиваются интенсивнее. Это не вспышка, не фейерверк — это, как если бы в лесу включили еще одну лампу, и тропу стало видно дальше.

Мужчина не улыбается, но его губы становятся мягче.

Киберпёс неподвижен. Маленький диод внутри носового отсека изменяет оттенок. Вокруг белой коробки — тишина. Вычислительный кластер за спиной сбрасывает обороты вентиляторов — нагрузки нет.

— Еще двадцать секунд, — говорит мужчина. Себе или воздуху вокруг — не понять.

Таймер считает: «00:19», «00:18». Веер жалюзи снова меняет угол.

Виола перестает шевелить пальцами ног. Лицо спокойное, без улыбки.

Гаев переносит взгляд на кибера, потом на приборы. На верхнем мониторе всплывает еще одна карта — не живая, «механическая»: матрица отклика, полосы частот, узкие пики в высоком диапазоне. Одна из полос — тонко дрожит. Он отмечает ее маркером, потом сводит два окна, прикладывая одно к другому, сравнивает.

— Хватит, — говорит он.

Гаев нажимает «стоп». Гул исчезает, в лаборатории снова слышны вентиляторы и далекие, едва заметные щелчки релейных групп.

Мужчина закрывает носовой отсек кибера временной крышкой. Вкручивает два винта, но не до упора. Смотрит на линию будущего шва.

Белая коробка возвращается на войлок, его идикатор не горит. Экран с таймером также гаснет. В соседнем шкафу чвыкает насос системы охлаждения.

Гаев садится на край кушетки. Смотрит на грудь девочки — ремень по-прежнему натянут.

— Молодец, — говорит Гаев тихо.

Он остается сидеть еще минуту. Потом встает, выключает один из кластеров в стене, вручную меняет угол жалюзи. Пишет короткую строку в журнале — дата, время, «сеанс 0.1», «профиль: шум», «отклик: стабильный», «дыхание: норма».

В коридоре слышно, как где-то далеко скрипнуло — кто‑то повернулся на другой бок.

Гаев возвращает взгляд на девочку.

— Ты будешь лучшей из Гаевых.

Виола во сне едва заметно кивает.

Том 1. Глава 4. Маршрут в один конец

Григорий признавал — ему повезло. Отец даже не попытался выяснить подробности его злоключений на Фермасвалке. Ни слова о том, как сын оказался в лесу, ни единого вопроса о состоянии Найда. Словно знал от других.

«От Найда, наверное», — мысленно усмехнулся Григорий. — «Тот врать не умеет, даже Марии Семеновне не смог».

Но больше всего Григория тревожило не это, а то, что главный кузнец коммуны вообще не придал особого значения проступку сына. Уж не махнул ли он на него рукой?

Григорий презирал себя за эту дурацкую ситуацию. Хромоногий Найд и прозрачная Виола тащат здоровенного парня. Как там у малышей говорят? «По полям, по полям…»

Ага. Гриша Лахтин едет к нам…

Все из-за того, что он, Григорий, как всегда, не подумал. Бросился вперед, когда паук ринулся к визжащей Виоле. Григорий понадеялся отбросить кибера пинком, и что в итоге? Оба подростка оказались спеленаты, а Гришу еще и накачали какой-то дрянью.

«Хоть Виоле повезло — химии не досталось», — утешал себя Григорий.

До сих пор голова побаливала, хотя прошло уже почти двое суток. Но это было ничто по сравнению с чувством стыда.

«Надо было просто достать разводной ключ», — корил себя Григорий. — «Спайдерботы — всего лишь сторожа, их не готовили к схватке с вооруженным человеком».

Ребята в коммуне наверняка будут смеяться. В отличие от Найда-авантюриста или умницы Виолы, которая в свои неполные тринадцать уже освоила профессии фельдшера и кибердоктора, он, четырнадцатилетний Григорий, до сих пор лишь подает инструменты отцу и брату.

С этими мыслями Григорий подошел к фельдшерскому пункту. Сегодня там дежурила Самара — невероятно красивая русоволосая девушка на год старше Григория. Была бы первой девкой на деревне, если б не родилась глухонемой. Однако самостоятельно обучилась медицинскому делу, а едва Зариповне понадобилась помощь — устроилась к ней ассистентом. За полгода выучилась на медсестру, даже диплом у Гаевых получила.

Самара читала какую-то книгу. Григорий тихонько хлопнул дверью, чтобы девушка почувствовала вибрацию. Самара оторвалась от книги, узнала его и улыбнулась. От ее улыбки у Григория внутри замирало.

— Привет, — сказал он. — Я не помешал?

Снова улыбка и знак, что нет, не помешал.

Улыбка у медсестры была такой, что хоть сразу рви цветы и падай на колени. Но улыбка — максимум, что он может получить от совсем уже взрослой девушки. И он не питал никаких иллюзий, отлично понимая, что он ей не пара. Но все равно растаял от взгляда девушки, чувствуя, как внутри живота разлетаются мотыльки.

— Я хотел… Это, Найда проведать, — сообщил Григорий. — Можно?

Самара сменила радостную улыбку на грустную и покачала головой.

— А просто посидеть? Я тихо.

Самара вновь покачала головой, но затем, увидев его настойчивый взгляд, кивнула и поманила за собой.

Григорий шел позади, наслаждаясь видом девушки. Невысокая, стройная, но без малейшей худобы или болезненности. Мешковатый серый халат чуть выше колена и хотел бы, да не смог скрыть осиной талии и восхитительных округлостей девичьего тела.

И почему беды преследуют лучших людей коммуны?

«Самара — красавица, но глухонемая. Акулина — умная и веселая, но калека. Муслим — гений, но акселерат с проблемами со зрением», — размышлял Григорий.

Они дошли до двери в комнату Найда.

— Спасибо, — шепнул Григорий, потому что шуметь здесь нельзя.

Девушка снова наградила его своей сногсшибательной улыбкой и ушла, напоследок сделав жест «я слежу за тобой».

Григорий проводил Самару взглядом, вздохнул и открыл дверь в комнату. Подходить к кровати было нельзя. Как сказала тетя Айнар, днем Найд не спал и мог начать беспокоиться.

Григорий потоптался у входа.

Найд лежал у окна, головой к стеклу, чтобы тень от высокого подоконника закрывала лицо от солнечных лучей. Сегодня безветрие, ветки деревьев не шевелились и накидывали своими тенями четкий рисунок на постельное белье. Могло показаться, что простынь, под которой лежал Найд, покрашена в тигриные полоски. Иногда мальчик шевелился, и тогда рисунок начинал оживать.

Тени двигались, но не мальчик.

— Привет, Найд, — шепнул Григорий, устраиваясь на гостевой табуретке у входа, которую специально поставили ради таких случаев. — Это я, Гриша Лахтин. Мы с тобой на Фермасвалку ходили… Это, ну ты помнишь…

Григорий замолчал, не зная, что сказать дальше. Хотелось извиниться за то, что втянул друга в историю с пауками, но разум подсказывал — его вины тут нет.

Внезапно медицинский датчик запищал. Григорий замер. Но это был обычный регулярный сигнал, и Гриша расслабился.

— Зариповна послала весточку своим знакомым в Рузу. Сказала, что через день-два станет ясно, можно ли тебя отправить в госпиталь.

И тут медицинский датчик бипнул не один раз, а два подряд. Григорий от удивления даже привстал.

Что-то случилось с Найдом? Или компьютером? Может, позвать Самару? Григорий уже дернулся выйти, но тут прозвучал обычный одинарный «бип».

Как и должно быть, раз в минуту компьютер обновлял данные на экране и сигнализировал об этом писком зумера.

— Показалось, — выдохнул Григорий и добавил, успокаивая скорее сам себя: — Ты в порядке, Найд?

«Бип».

Это было похоже на игру. Сигнал был столь вовремя и столь скоро после предыдущего, что совпадением это быть не могло.

— Ты меня слышишь? — спросил Григорий.

«Бип».

Явно быстрее, чем минута между сигналами. Найд что, ускорил таймер?

— Это ты, Найд?

«Бип».

Григорий почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.

— Луна сделана из зеленого сыра?

«Би-бип».

— Меня зовут Ваня?

«Би-бип».

— Мне нравится Виола?

Секундная пауза, затем одинарное «Бип».

— А тебе?

На этот раз пауза была куда дольше. Григорий с облегчением было подумал, что это все случайность, сбой программы. Но тут прозвучал очередной сигнал.

Одинарный.

— Это правда? — переспросил Григорий. — Тебе тоже нравится Ви?

«Бип». Уже без паузы.

Слышать это было нелегко, но Гриша понимал, что умничка Ви скорее съест живую пиявку, чем выберет Григория даже в качестве друга.

Это в мальчишеской трепотне с Найдом он может сколько угодно называть Виолу щепкой и картинно морщиться от мысли, что ему неприятно с ней общаться. На самом деле приятно. Даже тогда, когда он половины не понимал из того, о чем она говорит.

А вот Найд понимал всегда.

Теперь же он понял, как прорваться сквозь свою болезнь и нашел способ общения с другом. Пусть примитивный, через медицинский датчик, но и это прорыв.

— Найд, ты гений, — прошептал Григорий. — Но как ты это делаешь?

Молчание.

— Ты контролируешь работу датчика?

«Бип».

Мальчик наконец понял, что до сих пор стоит. Он присел на табуретку и вытер пот со лба. Поверить в происходящее не получалось, но нутром Григорий уже понимал, что дело не в глюках медицинского компьютера.

— Надо сказать взрослым, — сказал он.

«Бип».

— Кому?

Молчание.

— Твоему отчиму?

«Би-бип».

— Моему отцу? — продолжил Григорий.

«Би-бип».

— Марии Семеновне?

«Би-бип».

— Отцу Симеону?

«Бип».

Вот оно!

— Хорошо, я скажу. Думаю, он что-нибудь придумает.

«Би-бип».

— В смысле «нет»? Не придумает?

«Би-бип».

— А кто может?

Молчание.

Григорий призадумался. Ну да, конечно, Найд не может ответить. Нужно предложить варианты. Кто там еще остался из тех, с кем у Найда были разговоры в коммуне? И кто на короткой ноге с отцом Симеоном?

— Сообщить еще и Громову?

«Бип».

Хрониста искать не пришлось — он сам нашел Григория, заявившись в медпункт. Мальчик буквально столкнулся с ним в дверях.

Мужчина равнодушно посмотрел сначала на него, потом на медсестру. Видно было, что если он и пришел в гости, то уж точно не к Самаре или Григорию.

Если во время первой встречи Громов сохранял радушное выражение лица, то сейчас на его физиономии застыло выражение мрачной решимости.

— Здравствуйте, — сказал Гриша, отступая на шаг.

— У Найда был? — не здороваясь, спросил мужчина.

Григорий переглянулся с Самарой и кивнул. Что тут скрывать?

— Как он? — спросил Громов.

— Ну… Как обычно. В смысле, без изменений.

— Понятно, — Громов кивнул. — А где врач?

Григорий пожал плечами.

Мужчина повернулся к Самаре. Та при помощи жестов и записей в блокноте объяснила, что фельдшер будет ближе к вечеру.

— Ясно, — сказал Громов, развернулся и ступил за порог.

Григорий догнал его на улице.

— Павел Джонович, подождите.

— Чего тебе? — спросил мужчина, останавливаясь.

— Что случилось в Гаево? — спросил мальчик. — Я не про Найда, хотя… Это, ну и это тоже хотел бы… В общем, я вижу, вы там что-то узнали такое. Неприятное.

С чего бы это Григорию начать допрашивать хрониста — не знал и сам мальчик. Однако он видел на лице Громова задумчивость с оттенком раздражения. Раньше мужчина был спокойнее.

— Ничего такого, чего тебе следует знать, — сказал Громов и продолжил путь.

Но Григорий решил не сдаваться. Не ради себя и своего любопытства, но ради Найда. Держа небольшую дистанцию, он прошел вслед за Громовым от фельдшерского пункта аж до здания Совета.

Солнце лениво двигалось к западной части неба, окрашивая все вокруг золотистыми оттенками, подчеркивая теплую, уютную красоту родного поселения. Время от времени откуда-то издалека доносились привычные звуки — животных, механизмов, людей.

Метров за пятьдесят до Совета Павел заговорил, не поворачиваясь к Григорию. Голос его звучал тихо, но четко.

— Вопросы у меня.

Григорий понял, что ему дали добро на беседу. Подбежал, пошел рядом.

— Вопросы, Павел Джонович?

— Для тебя я просто Павел.

— А я для вас просто Григорий.

— Да, просто Григорий, — усмехнулся мужчина и повторил: — Вопросы у меня.

— Какие?

Григорий внимательно смотрел на Павла, стараясь уловить нюансы его изменившейся речи. Но Громов замолчал, ритмично печатая шаг. Они как раз свернули на Параллелку — небольшую и узкую улочку, что шла вдоль основного тракта коммуны.

Задуло. Ветер доносил ароматы свежевыпеченного хлеба и сушеных фруктов из какого-то дома, напоминая о необходимости подкрепиться. В животе Григория забурчало, и Громов не преминул подколоть спутника.

— Будешь терпеть голод физический ради утоления голода информационного?

— Брюхо набить успею, — отмахнулся Григорий. — Это не главное.

— А что главное?

— Знания, — ответил мальчик. — Я тут это… В общем, понял, что у меня их мало.

— Ты же сын кузнеца, — чуть удивленно сказал Громов. — И говорят, толковый. Какие еще знания тебе нужны?

— Что случилось в Гаево? — вернулся к теме Григорий.

Павел вздохнул. Видимо, понял, что отделаться от мальчика не получится, поэтому свернул на дорожку к Гаражному спуску и, когда они с Гришей достаточно удалились от центра коммуны, остановился.

Когда-то до войны здесь действительно стояли гаражи, а дорога уходила вниз, в долину реки Иночь. Это было тихое и совершенно пустынное место, не предназначенное для жизни людей. Тут ночевали машины и механизмы. Теперь здесь просто пустырь — гаражи давным-давно разобрали на железо и кирпичи, а лес еще не успел застолбить за собой бетонированную площадку бывшего гаражного комплекса.

Громов присел прямо на землю, знаком сказал Григорию сесть рядом. Григорий сначала не понял, зачем, потом сообразил — сидящих на земле издалека не видно.

— Нужна правда? — спросил мужчина.

— Да.

— Она не даст ответов на твои вопросы, парень. Даже на мои не дает.

— Зато не посылает лесом. Это… ну, когда я начинаю эти вопросы говорить… то есть задавать.

Григорий замолчал. Душу, как заготовку серпа, точили тревога и подозрения. И чем дольше велась эта обработка, тем острее своим нутром Григорий чувствовал нарастающее в коммуне напряжение. Не у подростков, нет. У взрослых. Они как-то все собрались внутрь себя, как будто съежились. Перестали быть такими, какими бывали обычно. Явно что-то знали, что решили не сообщать детям. И Григорий это чувствовал.

Вот ведь как. Никогда раньше не задумывался, что там думают старшие. Это казалось неважным, словно частью чужого мира, куда тебя еще не пригласили. Но после похода с Найдом и Ви, а особенно — после схватки с пауком, как будто что-то в Григории переключилось.

— Мне удалось кое-что разведать в Гаево, — сказал наконец Громов. — Твой отец попросил.

— Вы разведчик?

— И это тоже, — вздохнул Громов. — Но вообще-то, я больше наблюдатель и вестник.

— И что вы наблюли… наблюдали… В общем, что узнали-то? Ну, там, в Гаево.

Мужчина посмотрел по сторонам, убеждаясь, что чужих ушей нет.

— Через коммуну прошел рой дронов, — сказал Павел. — Не знаю, каких именно, но собак перебили дроны, и их было много.

— Собак?

— Дронов. Они собак и перебили. А люди прошлись по генетической лаборатории.

— Налетчики?

— Нет, — Громов снова оглянулся. — Сами гаевские, как я вижу. Чтобы чужакам не досталось.

Видя сомнения на лице Григория, мужчина объяснил:

— Видишь ли, Гриша, я много лет занимаюсь сбором информации. И о том, как важно ее сохранять, знаю не понаслышке. Так вот, рабочие станции и серверные узлы уничтожали со знанием дела — чтобы ничего не уцелело даже случайно. Так может делать только тот, кто точно знает, как оно устроено, какой модели и каковы способы наиболее быстро все вывести из строя. Чтобы никто уже не восстановил.

— То есть…

— Повторяю, железо убили сами гаевские. В страшной спешке, к слову. Били снаружи, физически. Много неточных движений. Не было времени залить кислотой или вытравливать информацию программно.

— Но собаки…

— Собак убил Рой, — с уверенностью произнес Громов. — Тут все четко, по-машинному. Один меткий выстрел — один труп. Если одного не хватило — то два. Но не больше.

Григорий представил себе это все, и ему поплохело. Но он не остановился в своих фантазиях, и попытался предположить, как можно перестрелять несколько десятков собак, не вызвав панику у тех, кто еще живы.

Вопрос, наверное, нарисовался у него на лице, потому что Громов сказал:

— Собак люди оставили. На убой.

— Что?

— Все псы были привязаны или обездвижены другим образом, — сказал Громов, сглотнув. — Я много чего повидал, ты уж поверь. Но такой жестокости к четвероногим в жизни не видел. Но что еще хуже — это была осознанная жестокость искренне привязанных к собакам хозяев. Потому что другой бы или перебил их сам, или обездвижил как-нибудь… плохо. Искалечил, что ли. А тут — все псы на очень надежных, но абсолютно безопасных привязях. Чтобы вдруг сами себя не покалечили…

Громов точно не был чувствительным человеком, но даже его проняло, стоило накатить воспоминаниям. Против воли мужчина поежился, хотя на улице было совсем не холодно.

— Хуже всего, что рой тоже местный, — сказал Громов. — Самопальный. То есть охоту за собаками вели в спешке, наслав на жертву самые простые дроны-ружья.

— Что это?

— Дешевая летающая штука с охотничьим стволом на горбе, — объяснил мужчина. — Стандартный двадцать второй калибр. Просто и надежно. Поэтому совершенно точно, что хозяин роя — местный, даже не из города.

Громов помолчал пару секунд, затем добавил:

— И уж точно не с неба.

Теперь пауза затянулась на минуту.

— Зачем это все? — разорвал тишину Григорий.

— Я не знаю, — пожал плечами мужчина. — И те, кто со мной видел, не знают.

— Отец видел? В смысле, мой отец.

Громов кивнул.

— И весь отряд разведчиков Андрея, — добавил он.

— Тут вчера были рекунёры Гаева, — сказал Григорий. — Надо было у них спросить.

— Я спрашивал, — равнодушно сказал Громов. — Они тоже не знают. Их дело охрана конвоя и поиск девчонки.

Григорий вздрогнул.

— Какой девчонки? — спросил он, холодея.

— Дочки старосты коммуны.

В голове Григория предстала худенькая фигура Ви. Маленькая умница-разумница, знаток наук и технологий. Такая… другая по сравнению с Григорием Лахтиным.

И такая близкая ему…

В горле встал противный ком. Мальчик прокашлялся.

— Что с ней? — спросил он.

— Никто не знает, — снова пожал плечами Громов. — Исчезла из каравана. За ней отправили лучших охотников и трапперов Гаева. Они, собственно, сюда за помощью приезжали. К вашему старосте.

— Дяде Ване?

— Да, к Ивану, — кивнул Павел.

— Так он же на выселках уже пару месяцев. Чего гаевские в Порецкую-то приехали?

Громов молча поднял голову и посмотрел в глаза Григория. Нехороший это был взгляд, темный. Гриша видел многих лихих людей, доводилось пересекаться даже с Налетчиками. Не в бою, конечно, а так — на дорогах. Но по сравнению с ними нынешний Павел Громов выглядел куда неприятнее. От мужчины буквально саднило подозрением и недоверчивостью.

Григорий сам не смог бы объяснить себе, с чего бы это он стал разбираться в эмоциях и чувствах другого человека. Просто отдавал себе отчет, что Павел Громов сейчас для него куда прозрачнее, чем был раньше.

— Все еще хочешь мне помочь? — спросил вдруг мужчина.

— Да, — решительно ответил Григорий.

Потому что его не использовали. К нему в самом деле только что обратились за помощью. И в этом Григорий был уверен на все сто.

— Ты меня многим обяжешь, если узнаешь, где сейчас Иван Порецкий.

— Дядя Ваня? Староста?

Громов кивнул.

— На мышкинском хуторе он, — сказал Григорий. — Оттуда к полям ближе. Опять же, большая вода рядом. Водород легче доставать и до полеходов довозить.

— Григорий, — серьезно произнес мужчина. — Понимаешь ли, в чем дело. Я к вашей коммуне по старой дороге шел. Как раз через Мышкино.

— И? — начал догадываться Григорий.

— Верно мыслишь, — улыбнулся Громов. — Нет никого в работах на том хуторе. Пустой он стоит. Как и восемь лет назад, когда я отсюда в другую сторону уходил.

Первым делом Григорий хотел спросить отца, и отправился его искать. Но батя нашел его первым. Не дав сказать и слова, приказал немедленно идти в металлургический бокс кузницы. Отцу требовалась помощь в починке какого-то механизма.

Григорий сбегал домой переодеться в рабочий костюм. Когда добрался до места, отец был там.

— Пришел, что ли? — строго спросил он Григория. — Ну так давай к муфелю. Там брусок греется. Доставай.

Григорий открыл дверцу муфельной печи.

Волна горячего воздуха ударила в маску, выбив кислород от лица. Дышать было нечем, и Григорий задержал дыхание. Когда снова вдохнул, сморщился — из печи понесло кислым.

Внутри покоился раскаленный добела кусок прессованного алюминия. Здоровый, килограммов на десять. Сейчас уже нельзя понять, чем именно он был в прошлой жизни. Может быть, рамой какого-то механизма. Может быть, крышкой прибора или вообще кухонной кастрюлей. Сборщики лома — дети и подростки. Они могут отличить крылатый металл от стали или латуни, но на этом и все. Что именно пойдет в алюминиевую переплавку — никто уже знать не будет, да и не нужно это.

Григорий взял клещи и аккуратно вытащил брусок из печи. Покинув муфель, тот сразу же задымил. Нет, не горел — просто начала парить влага воздуха, что контактировала с алюминием. Кислый запах усилился.

— Быстрее! — приказал отец. — Пленку нагонишь!

Гриша быстро, но осторожно положил раскаленный брусок в керамическую форму на кузнечном столе с гранитной столешницей. Здесь металлу предстоит освободиться от примесей. Потом кузнецы заново добавят все, что нужно, чтобы получить нужный сорт легкого сплава.

В докосмические времена для выделения чистого алюминия из разносортицы требовалось сначала разделить лом по типам, и потом для каждого из них использовать тот или иной метод очистки. И для этого нужен был небольшой завод. Сейчас же, благодаря технологиям Страты Пром, выделить чистый алюминий — рафинад — можно даже в кустарных условиях. Собственно, этим Григорий с отцом в настоящее время и занимались.

Отец поднес к форме чашку с особым разделяющим расплавом — сепаром. Он был нагрет примерно так же, как и брусок, но у алюминиевого сепара температура плавления ниже. Поэтому он первым переходит в жидкую форму. Теперь главное, чтобы их температуры не сильно различались, иначе может брызнуть. На глазах обоих кузнецов, конечно же, были защитные маски, а одежда их не горела даже в плазменном огне. Но мало ли что…

Лахтин-старший аккуратно вылил расплав в форму. Объем был заранее подсчитан, температуры тоже. Но все равно жидкость задымила, коснувшись перегретого металла. В воздух взметнулся клуб вонючего пара.

— Продувка! — рявкнул отец.

Григорий потянулся к щиту и щелкнул переключателями. В потоке загудела принудительная вентиляция.

— В температуру не попали, — раздраженно сказал Лахтин-старший. — Градусов сорок разница.

— Так в печи нет термометра, — попытался оправдаться Григорий.

— Знаю, что нет, — буркнул отец, глядя на форму. — Обмазка нагревателей деградирует, вот печь и завышает. На будущее возьмем поправку минус пять минут по выдержке.

— Принято.

— Мал возрастом еще градусы принимать, — пошутил без улыбки отец. — Пошел и записал в техлисте!

Григорий отошел в другой угол лаборатории, где на стене висела настроечная доска с записями, поднял маску, снял перчатки и поправил данные режима муфельной печи. Хотя, если уж начистоту, надо было не поправки ставить, а разбирать и перемазывать печь. Но это значило, что минимум неделю можно будет забыть о новых металлических деталях. Абсолютно нереально во время сбора урожая, когда техника ломается быстрее, чем ее ремонтируют.

Когда Григорий вернулся к отцу, сепар уже выровнял температуру с металлом. Полупрозрачная, кремового цвета жидкость заполнила форму, прикрыв раскаленный металлический слиток сверху. Оставалось только дать сепару насытить металл своей нанохимией.

— Включай конфорку, — приказал отец.

Григорий послушно щелкнул рубильником. Где-то за окном завыл генератор, восполняя запасы буферной батареи, что запитывала кузницу.

— Температура? — спросил Лахтин-старший.

Григорий сверился с показаниями плиты. На ней, в отличие от печки, термометр имелся.

— Семьсот девяносто два.

— Хорошо, — отец кивнул. — Дальше с братом работай. Он скоро будет. Не перегревай.

— Да знаю, знаю, — раздраженно ответил Григорий. — Не волнуйся. Кстати, что мы сегодня делаем?

— У Геши спроси, — оборвал мужчина и отошел за огнеупорную перегородку.

Послышался шорох. Отец стаскивал с себя защитную одежду, термобелье и исподнее. Тряпки слишком пропахли кузницей, чтобы выходить в них на люди. Через две минуты Лахтин-старший вышел из-за ширмы. Не говоря ни слова, толкнул дверь перед собой, чуть не опрокинув своего старшего сына. Тот как раз тянулся к дверной ручке, зажав под мышкой ящик программатора примесей.

— Ой, — вырвалось у Георгия Лахтина, которого все называли просто Геша.

Отец ушел, ничего не сказав. Даже не извинился.

— Что это с ним? — спросил брат, закрывая за собой дверь. — Ты накосячил, что ли?

— Не-а, — Григорий мотнул головой.

— А чего гарью воняет? — Геша принюхался.

— В температуру не попали.

— А, ну ясно, — брат дотащил программатор до стола и с облегчением поставил массивный прибор на столешницу. — Не страшно. Сегодня будем силумин делать, там точность не нужна.

— Силумин? — удивился Григорий. — Зачем?

— На транспортере топливный насос крякнулся, — пояснил Геша. — Прямо поперек корпуса трещина в два ногтя. Варить без шансов, там вся геометрия уже по паперти пошла.

Геша положил руку на программатор.

— К слову, зацени железку. Вчера закончил ремонт. Теперь можем автоматически настраивать метапласт. Без геморроя с облучением.

— Погоди, — Григорий поморщился. — Какой еще транспортер с дизелем? У нас вроде бы нет тягачей на пыхтелках.

— Теперь есть, — улыбнулся Геша. — У нас теперь, как у настоящих правоверных, есть собственный УКТХ.

— Укатаха? — изумился Григорий.

Брат вместо ответа пропел одну из общинных частушек:

— Мою милую Натаху

— Прокатил на укатахе.

— Покаталася Натаха —

— Порвалася вся рубаха…

Братья рассмеялись. Продолжение частушки они оба знали, хотя Григорию по возрасту не полагалось.

— Ладно, без шуток, — сказал Георгий, отсмеявшись. — Транспортер мы у Гаевых забрали. Он им по любому больше не понадобится.

— В смысле?

— В прямом. Гаевы погрузили свой табор на караван и отчалили с холма.

— Караван?

— Эй, Гриш, меня услышь? — в голосе брата уже не было смеха, а лишь оттенки раздражения. — Я говорю, цыгане табором идут… отсюда.

— Злобно как-то ты про них.

— А как еще? — изумился Геша. — Пришли, втерлись в доверие, прожили под нашей защитой пяток лет — и до свидания? Это что, по-коммунарски? Пусть идут… табором. Или…

Брат прищурился и как-то по-новому глянул на Григория.

— Погоди, ты часом не втюрился в какую-нибудь из ихних?

— Вот еще, — фыркнул Григорий.

Но, видимо, старшего брата он не убедил. Остаток времени, что они возились с бруском алюминия, Георгий постоянно подначивал его на тему возможных отношений с цыганками. В конце концов Григорию так надоело, что он предпочел сменить тему и спросил:

— Тут этот… Хронист приходил.

— Громов? — брат тут же посерьезнел, все шуточки про знакомства как отрезало. — Чего хотел?

— Да ничего. Говорил, уезжает скоро, — соврал Григорий.

— Скатертью дорога.

Брат убрал инструменты и зашел за ширму для переодевания. Послышался шорох одежды.

— Еще говорил, заскочит к старосте — и обратно в Рузу.

Брат не ответил, лишь хмыкнул.

— Кстати, а чего это Ивана Дмитриевича не видно?

— Так на хуторе ж, — отозвался брат.

— Пешком? — Григорий сделал вид, что удивился. — Техника, что не на полях, вся в ангарах.

— Ну, не знаю, — раздался голос брата. — Может, на хорсе отправился. Я не следил.

— Хорсы тоже на месте.

— Ну, не знаю, — повторил брат, и в его в голосе послышалось раздражение. — Крайний раз видел его в седле. По-моему, на Балке.

— Эта точно в стойле, — заметил Григорий. — У нее же правая задняя в бедренном суставе барахлит.

— Вот и занялся бы, — сказал брат, выходя из-за ширмы. — Или у тебя все мысли в Гаево, рядом с другой кобылкой?

Григорий не успел ответить — брат примирительно махнул рукой.

— Ладно, шучу, — улыбнулся Георгий. — Как металл остынет, неси в слесарку. Буду из него корпус насоса вытачивать.

Георгий вышел за дверь так же быстро и решительно, как до этого отец.

А Григорий с огромным удивлением осознал, что может теперь врать так, чтобы другие люди выдавали все то, что он хочет у них выведать. Даже не подозревая об этом.

Григорий остановился у входа в конюшню, с наслаждением вдыхая знакомый с детства аромат сена и конского пота. Полумрак помещения лишь слегка разгонялся узкими оконцами под потолком. В просторном зале царила особая атмосфера — терпкий запах животных смешивался с машинными ароматами.

Конюшня делилась на два блока. Слева располагались стойла обычных лошадей и биоников — искусственно выращенных гибридов. Здесь было почти пусто: большинство животных помогали на полях с уборкой урожая. Оставшиеся спокойно переступали с ноги на ногу, постукивая копытами о деревянный пол.

В правой части размещались особые стойла для хорсов — кибернетически улучшенных лошадей. Их отсек отличался современным оснащением: повсюду виднелись датчики, провода и механизмы поддержки систем аугментации. В воздухе едва уловимо пахло машинным маслом.

Пол был выстлан свежим сеном, приглушающим шаги. Деревянные перегородки между стойлами выглядели основательно, каждая была снабжена кормушкой и поилкой. Вдоль стен тянулись полки с инвентарем — скребницами, щетками и другими принадлежностями для ухода за животными. Возле каждого стойла по правому ряду светились диагностические экраны, на большинстве из которых горела надпись «Не подключено».

В дальнем конце помещения виднелись открытые ворота, ведущие в манеж. Сквозь них пробивался свет, создавая причудливые тени на стенах. В воздухе витал легкий гул — это работали системы жизнеобеспечения киборгов.

Балка — старая киборгизированная кобыла-недоделок позапрошлого поколения — попала в коммуну с кем-то из пришлых. Сначала она активно отрабатывала корм и техобслуживание, но последние пару лет начала капризничать по механической части и большую часть времени простаивала в конюшне. В отличие от современных моделей, у Балки синтетической была только ходовая часть, а скелет оставался органическим.

Из-за постоянных сбоев лошадь использовали лишь для медленных поездок на небольшие расстояния. Несмотря на это, Балка оставалась любимым хорсом старосты коммуны Ивана Дмитриевича Порецкого. Григорий подозревал, что староста видел в старой, взбалмошной животине что-то от себя — такого же престарелого, пережившего свой расцвет.

Подойдя к нужному стойлу, Григорий взглянул на экран. Под кличкой лошади светились текущие показатели — почти все зеленые, кроме одного важного ограничения. Красным горел пункт «К ЭКСПЛ. НЕ ГОТОВ».

У кобылы не работала правая задняя нога — не просто шалила, как бывает со старыми киберами, а полностью потеряла подвижность. Внутренняя диагностика старых киберов не могла объяснить проблему, но Григорий знал: у Балки заклинило один из шарниров и порвало искусственную мышцу. Так сказал вызванный ветеринар из Гаево.

Строго говоря, живую лошадь бы усыпили. Но для Балки сделали исключение, оставив на потом гипотетическую возможность ремонта того, что ремонту не подлежит. Запчастей для хорса позапрошлого поколения найти практически невозможно.

— Привет, калечная, — сказал Григорий.

Балка подошла, подволакивая безжизненную конечность, просунула нос в щель между прутьями клети и фыркнула, выпрашивая угощение.

— Извини, я без вкусняшек, — улыбнулся Григорий и погладил лошадиную морду по переносице. — Мне нужно кое-что узнать. Подскажешь?

Балка не собиралась ничего подсказывать. Она хотела сухарей. Поэтому снова фыркнула, обдав Григория соплями. Тот рассмеялся, вытерся рукавом и повернулся к терминалу.

Быстро зашел в инженерное меню, открыл раздел навигационного блока и выключил ограничение на глубину просмотра маршрутов. Потом вышел из инженерки, зашел в пользовательский режим и открыл историю поездок. Вспомнив, когда Ивана Порецкого видели в коммуне крайний раз, он решительно отмотал на семь недель назад.

Увиденное заставило Григория еще раз просмотреть все маршруты. Ошибка исключена. Лошадь на той неделе выгоняли из конюшни единственный раз. Григорий снял с прикрученного к стене планшета карандаш на веревочке, послюнявил кончик и записал себе на ладонь точные координаты конечной точки. Навигационные спутники недоступны, но в электронных мозгах кибера есть еще и независимая инерционная система навигации. С нее Григорий и списал координаты. Оставалось понять, что эти цифры показывают на карте.

Григорий быстрым шагом добрался до библиотеки за каких-нибудь пять минут. Внутри, как обычно, было пусто и тихо — ни души, даже смотритель куда-то запропастился.

Единственный компьютер на всю коммуну стоял тут же, в углу. Старичок такой, что даже соседи бы не позарились, не то что Налетчики. Потому и охраны никакой не держали — чего тут красть-то?

С компьютером Григорий разобрался быстро — минут за пять. Еще через десять из старого принтера, который скрипел так, будто жаловался на свою тяжелую жизнь, выползла подробная карта.

Масштаб крупноват, но это и понятно — от Порецкой до Грибово всего ничего. Григорий прошел в читальный зал — так здесь называли маленькую комнатку с двумя столами. К столам были прикручены старые светильники с обычными лампочками. Да, светили они не ахти как, зато не мерцали. А лампочки эти — дело простое, их даже без Страт делать научились.

Включив свет, Григорий склонился над картой. Повернул руку, где были записаны координаты, и нашел нужную точку на карте. Целую минуту он думал, что где-то ошибся.

Нет, все точно.

Семь недель назад Балка ходила в Грибово!

Не в Мышкино и не в центральный населенный пункт Общины — Рузу. А в малюсенький, давно уже брошенный хутор на берегу Сухого Русла, примерно в полутора километрах от Фермасвалки.

Что же староста Иван Порецкий забыл в заброшенной деревне? Это предстояло выяснить.

***

От Порецкой до Грибово по прямой — всего ничего, меньше двух километров. Но по прямой только вороны летают, так что до места Григорий добирался почти час. Детям коммуны, даже кузнецким, транспорт не полагался, поэтому весь путь через заброшенные поля пришлось проделать пешком.

В своей котомке за спиной он нес небольшой запас еды — мало ли что случится, воду, абиотический фильтр и ампулу с регидрантом. История с пауками кое-чему его научила.

Еще Григорий прихватил из электронной мастерской старый планшет с жидкочернильным экраном. Тот почти не тратил энергию, хватало одного блока из шести дешевых солевых батареек. Григорий взял два таких блока. Планшет нужен был ему как записная книжка и фотоаппарат. Ну и калькулятор, если вдруг что.

К заброшенной деревне он вышел с севера. Поднявшись на холм, заросший кустами и мелкими деревцами, Григорий окинул взглядом Грибово. Когда-то полноценная деревня, а теперь забытый хутор, она тянулась с запада на восток и сверху напоминала древесный ствол, обросший лишаями и грибами. Роль ствола играла единственная дорога, а наросты — это полуразрушенные деревенские дома, притулившиеся вдоль нее.

Время не пощадило бывшее дачное поселение — почти все дома были непригодны для жилья. Те немногие, в которых еще можно было жить, снаружи выглядели немногим лучше развалин.

Григорий спустился с пологого холма по остаткам бывшей полевой дороги — она мало чем отличалась от обычной тропинки, но хотя бы не заросла кустами и деревьями. Прошел мимо скелета павильона для мусора и через минуту оказался в центре Грибово.

Здесь пересекались две заросшие дороги. Главная, что тянулась с запада на восток, и дорога поперек. По ней Григорий и пришел в хутор. Если верить карте, дальше она вела на макушку еще одного пологого холма — к деревенскому кладбищу.

Григорий присел и стал рассматривать дорогу в поисках следов. Почти два месяца — большой срок, и обычно за это время следы стираются. Но по Грибово никто не ходил и не ездил, дождей этим летом было мало (иначе бы не пересохла Запруда), а от ветра дорогу защищали остатки трех домов у перекрестка.

Григорию повезло — характерные вмятины от искусственных копыт Балки все еще были видны. Выходило, что Иван Порецкий проехал деревню насквозь и зачем-то заглянул на кладбище. Может, у него здесь кто-то из родственников похоронен?

Но если он проехал Грибово с запада на восток, почему в маршрутном компьютере Балки деревня указана как конечный пункт? Григорий почесал в затылке.

Ему нужно было понять, куда делся староста коммуны. По словам людей из Порецкой, Ивана не видели как раз те самые семь недель, которые прошли с его поездки в эту деревню. Но то, что удалось узнать Григорию, ничего не объясняло.

От нечего делать он решил навестить кладбище. Дорога туда была настолько заброшенной, что отпечатки тяжелой лошади-киборга отчетливо виднелись в мягком грунте. По этим следам Григорий прошел оставшиеся двести метров до поворота на погост и остановился.

Здесь стояла Балка. Киборгов не нужно привязывать, они сами никуда не денутся, поэтому лошадь спокойно топталась рядом с дорогой, жуя траву. Вон как натоптала — до сих пор ничего не растет.

Очевидно, Иван здесь спешился и куда-то пошел, но следов этому не было. Григорий снова почесал в затылке и сначала хотел пойти к кладбищу, но передумал. Тропинка так заросла крапивой и высокой травой, что продраться через нее можно было разве что с косой наперевес. И даже за два месяца тропка вряд ли бы заросла так, чтобы не осталось следов.

Поэтому Григорий пошел в обход по еле заметной тракторной колее еще довоенных времен. Местами из-под дерна просвечивал слежавшийся гравий — когда-то здесь все-таки была дорога.

Колея вывела Григория на вершину холма, который возвышался над Сухим Руслом. Отсюда открывался отличный вид — даже мотягинский холм виднелся, а за ним располагалось Гаево. Но Григорию было интереснее осмотреться вокруг.

Он стоял на восточной части возвышения. Дальше к западу простиралась территория кладбища — теперь уже доступная для посещения, но Григорий туда не спешил. Его внимание привлек старый, но неплохо сохранившийся дом внизу, у подножия холма.

Спустившись, Григорий обошел строение. Пожалуй, назвать его домом было слишком сильно. Обычный легкий дачный домик, популярный у городских отдыхающих до войны. Удивительно, но строение неплохо противостояло времени — даже сваи, на которые он опирался, оставались прямыми и целыми.

Что-то насторожило Григория, но он пока не мог понять, что именно. На всякий случай достал планшет, подключил внешнюю батарейку и сделал несколько снимков. На тормозном жидкочернильном экране с низким разрешением фотографии получились странными, в неестественных тонах.

Именно из-за избыточного контраста на снимках Григорий понял, что его насторожило. Труба на крыше, прикрытая дождевым козырьком, была закопченной! На глаз это почти не заметно, но на экране планшета сразу выделялось.

Неужели кто-то живет у подножия кладбищенского холма? В заброшенной деревне, которую в Порецкой не забыли только потому, что есть точка на карте?

Григорий убрал планшет и подошел к крыльцу. Следов видно не было, но ступени, сделанные из металлических стержней, так проржавели, что на них можно было разглядеть только ржавчину. Мальчик пнул одну из ступеней — крепкая.

Поднявшись на крыльцо, он толкнул дверь. Не поддалась. Тогда дернул за ручку. Особых надежд не питал, но дверь открылась.

Григорий отступил перед открывшейся створкой и на всякий случай постучал:

— Есть кто дома?

Никто не ответил.

Тогда Григорий снова достал планшет, включил фонарик и шагнул внутрь.

Внутри дома оказалось просторнее, чем он ожидал.

Первая комната оказалась кухней-гостиной. Большая печь делила пространство пополам, от нее еще тянуло теплом. На полках вдоль стен стояли старые, но чистые тарелки, кастрюли и прочая утварь. В углу примостился деревянный стол, за которым, наверное, могли усесться человек шесть. Вот только стульев рядом было два. Причем один из них так задвинут под стол, что пользоваться им невозможно.

Григорий осторожно двинулся дальше, освещая путь фонариком. Вторая комната оказалась спальней. Узкая кровать с аккуратно заправленной постелью, небольшой шкаф, пара полок с книгами. На столе у окна — какие-то бумаги, блокнот с вечной ручкой. Все выглядело так, будто хозяин ненадолго вышел и вот-вот вернется.

Третья комната оказалась запертой. Григорий подергал ручку, но дверь не поддалась. Он отметил, что замок выглядит старым, под возраст дома, но надежным.

Везде царила удивительная чистота — хозяин следил за порядком. Синтетические материалы, которыми была отделана часть стен и пола, сохранились удивительно хорошо — ни плесени, ни повреждений.

Мальчик обратил внимание на печь. Она была необычной конструкции, соединяя в себе черты старинной русской дровянки и чего-то современного. Потом понял, в чем дело. Тут был водяной котел, от которого по дому расходились трубы отопления. Интересное решение.

Гриша вернулся в прихожую и снова огляделся.

Кто же тут живет? И, главное, чем он тут занимается?

Ответ был не такой, какой хотел бы услышать мальчик. Но он все-таки прозвучал. И раздался он позади — со стороны входа.

— Тебе что здесь надо?

Григорий обернулся и замер.

В дверном проеме застыла фигура — глубокий старик с совершенно седыми, почти белыми волосами. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза, несмотря на возраст, смотрели пронзительно и остро. Простая рабочая одежда — порты да курточка с нагрудными карманами — изношена, но аккуратно подлатана.

В руках старик держал небольшую лопату. Необычную, как и старик. Лезвие отливало серо-стальным цветом, и Григорий не сразу узнал в нем редчайший материал — титановый сплав. Металл, который сейчас можно было встретить разве что у космиков или в Страте Пром.

— Так что тебе здесь надо? — повторил старик.

Его голос звучал хрипло, но твердо. Как и мужчина, голос был стар, но прочен и остёр — как титановая лопата.

По спине Григория пробежал холодок. Он не ожидал, что хозяин дома окажется настолько старым — в коммунах до таких седин не доживали. И тем более Григорий не ожидал увидеть в руках старика такую ценную вещь. За полкило титанового сплава в городе можно выменять целый грузовик алюминиевого лома.

— Я… я просто проходил мимо, — пробормотал Григорий, стараясь говорить уверенно.

Старик медленно опустил лопату, но не убрал ее. Его глаза продолжали внимательно изучать незваного гостя.

— Ну и прошел бы… мимо, — сказал старик.

— Я это… я проверить, все ли в порядке, — придумал Григорий. — Может, помощь нужна какая?

Григорий почувствовал, что на этот раз его попытки изобразить дурачка не сработали. Он буквально ощутил, как его вранье отскочило от стены неприятия мужчины, словно горох.

Но отступать было поздно.

Старик прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то важное в лице Григория.

— Помощь, значит, — повторил он задумчиво. — А с чего это вдруг?

Теперь Григорий уже точно понимал, что ему не верят. Но отступать теперь было бы еще хуже. Надо менять тактику.

Что, если немного правды?

— Я из Порецкой, — сказал мальчик, надеясь, что это название хоть что-нибудь объяснит владельцу дома. — Нас учили помогать соседям.

— Из Порецкой, значит, — повторил старик, словно пробуя слово на вкус. — И что же, все в вашей Порецкой такие любопытные? Что в чужие дома без спросу ломятся? Да еще с планшеткой, куда фотографии этого дома загружены?

Григорий почувствовал, как в горле пересохло. Он понимал, что нужно как-то выкручиваться, но слова не шли на ум.

— Не все такие, — наконец ответил он. — Я… это, ну я, в общем, заметил, что дом жилой. А в Грибово ж нет никого. Про то у нас все знают.

Старик хмыкнул, но лопату все же опустил.

— Ну раз уж ты здесь помочь, — сказал он после долгой паузы, — то помоги.

— Как? — встрепенулся Григорий. — Ну, это… Что сделать-то надо?

— Справишься, — улыбнулся старик во весь рот.

Зубы у него были белее снега, и в полнейшем порядке — хоть сейчас на стену медпункта, рядом с кабинетом зубодера. С надписью «Береги зубы смолоду!».

Старика звали Александр Александрович, и почти всю жизнь он откликался на шутливое Сансаныч. Но сейчас именовал себя Алексием.

Именно так — Алексий, старое русское имя, взятое служителем культа. Подобно отцу Симеону, чья подлинная личность была известна, но все-таки скрывалась за церковным именем.

Алексий сказал, что старается следить за местным погостом. В последнее время это стало совсем трудным делом, потому что годы брали свое.

Конечно же, старик был священником. Но когда Григорий спросил, знаком ли он с Симеоном из Порецкой, Алексий лишь поморщился. И сказал, что предпочитает не общаться ни с чем искусственным, кроме своих зубов. Ни с искусственным интеллектом, ни с искусственной религией.

Григорий очень хотел возразить, но Алексий дал понять, что всему свое время, и разговорам — тоже. А сейчас время работать.

Вместе с мальчиком Алексий поднимался по холму, опираясь на лопату, словно на костыль. Григорий хотел помочь старику, но тот лишь покачал головой.

— Спасибо, парень, — сказал Алексий, когда они поднялись на макушку холма.

— За что?

— Что помощь предложил, — ответил старик. — Ты славный малый, даром что коммунар.

— А что плохого в коммуне?

Алексий улыбнулся:

— Ничего, как ничего и хорошего. Это просто другая жизнь, а я — из прошлого века, уж так вышло.

— Расскажите? — спросил Григорий.

— А почему бы и нет? — ответил старик. — Пойдем в дом, когда закончим, расскажу. А сейчас помоги-ка мне с этими кустами. Вон, вдоль ограды растут, проклятые. Разрослись — спасу нет. Поможешь выкопать?

Конечно, Григорий помог старику справиться с буйной зеленью. А потом еще помог прополоть несколько заросших могил и поправить покосившийся обелиск в виде высокого неравностороннего креста. Алексий хотел его просто поставить вертикально и чем-нибудь подпереть, но Григорий просто взялся за нижнюю перекладину, поднатужился, и вынул крест из земли.

Затем на месте старой ямы выкопал новую, заново установил и укрепил крест-обелиск на прежнем месте.

— Надежно, — сказал мальчик, проверив крест на прочность. — Почти метр заглубили, а почва тут глинистая. Лет полста точно простоит.

— Силен, богатырь, — одобрительно произнес старик.

В словах его не было лести. Он просто сказал то, что думал.

— Обращайтесь, — ответил Григорий, передавая старику лопату.

— Теперь уж обязательно, — усмехнулся тот. — Ну, парень, поработали — пошли уж и перекусим, что бог подал. Я так понимаю, обед ты у себя в коммуне точно пропустил.

Они спустились к дому Алексия, и там старик в самом деле угостил мальчика простым, но вкусным обедом. Чем бог подал, повторил Алексий.

На этот раз бог подал похлебку из картофеля и тыквы, перемежаемую небольшими кусочками куриного мяса в томатном соусе. Привычного хлеба священник не держал, но выставил на стол тарелку со свежеиспеченными пирожками с капустой.

— Ешь, ешь. Все со своих грядок, парень, натуральное.

Григорий ел. В коммуне тоже почти вся еда натуральная, иначе не выжить. Но там готовят кухонные девки, и сразу на всех. Прием пищи по списку и расписанию, это не тот домашний обед, которым угощал старик.

— А вы? — спохватился Григорий, заметив, что трапезничает в одиночку.

— Мне-то уже и не хочется, — улыбнулся старик. — Кушай. Это тебе надо, ты молодой.

— Спасибо, отец Алексий.

— Да какой я тебе отец?

— Ну, это… — Григорий замялся. — А как к вам обращаться, извините? Я думал, вы святой отец.

— Священники только тогда уважаемы и людьми приняты, когда бог их жив. А мой бог давно уже к вечному сну отошел. Знаешь что-нибудь о Христе, парень?

Григорий помотал головой. Получилось смешно и некультурно — с набитым пирожками ртом, но Алексий не обиделся.

И рассказал мальчику о том, какова была церковь до появления небогов. Две с лишним тысячи лет она поддерживала людские души, не позволяя им скатиться в бездну отчаяния или уподобиться лже-пророкам. Церковь помогла людям пережить череду великих войн — включая обе Цифровые.

Но когда пришли небоги — церковь умерла.

Потому что не могла объяснить, что небеса не принимают, и для людей нет больше рая. Небо забрали себе небоги. Богословы традиционных религий так и не сумели объяснить верующим, что теперь делать и во что верить. И христианство рухнуло — вместе с другими традиционными религиями, которые принято называть авраамическими: исламом и иудаизмом.

А вместе с религиями пали и духовные пастыри. Алексий, пожалуй, один из последних живых проповедников слова Господня.

Григорий слушал с открытым ртом. Мальчик не был начитанным, как Найд. И не обладал широким кругозором, как Муса или Виола. Но уроки богословия не пропускал, хоть и не считал их таким уж важным предметом, как, например, натурфилософию или материаловедение. Однако в коммунарской библиотеке провел немало часов, выкапывая из довоенных архивов тексты для школьных докладов.

Но нигде и никогда не находил документов о христианстве, иудаизме или исламе.

— Еще бы, — усмехнулся старик в ответ на замечание мальчика. — Все, что касается старой религии, ваши отцы-настоятели вынесли первым делом.

— Зачем?

— А зачем будущему прошлое? — вопросом на вопрос ответил Алексий. — Время старого мира закончилось с появлением небогов. Теперь они — хозяева.

Григорий промолчал.

Он понял, что старик — последний хранитель старых традиций, которые сейчас казались ему чем-то невероятным и необъяснимым. Признаться, мальчик так до конца и не понял, кто такой Христос, что он сделал и зачем ему поклонялись. Но сомневаться в словах старика не мог — это было бы не просто неуважением, а кощунством. Григорий чувствовал это всей глубиной души.

Но если Алексий прав, и до прихода небогов люди в самом деле понятия не имели о Земле, Тверди и отце-Солнце? Тогда чего же стоит эта новая вера, которой и сотни лет не набралось?

А главное, истинна ли?

Как может сформироваться вера без тысячелетий человеческого опыта, ошибок, золотых веков счастья или столетий боли, что породили этот опыт?

Видя, что мальчик задумался, старик перегнулся через стол и положил руку на ладонь Григория.

— Да, парень, задал я тебе задачку?

— Справлюсь, — тихо сказал мальчик. — Обдумать надо.

— Думать это завсегда правильно, — улыбнулся старик. — Может, на ночь останешься? Я тебе книжек на вечер дам. Настоящих, бумажных. У вас в коммуне таких давно уже нет.

Григорий покачал головой. Интересно — аж жуть, но…

Он медленно читал, а уж бумажную книгу в руках держал вообще пару раз в жизни. Не был уверен, что справится хотя бы с одной за вечер.

Да и свои дела у него. Важные дела.

— Спасибо…, — Григорий помедлил, потом нашелся: — Спасибо, дядя Сансаныч. За обед и рассказы… ну, тоже спасибо, в общем.

— Пойдешь? — спросил старик.

— Пойду, — кивнул Григорий. — Мне еще дело делать. Да и домой бы до ночи вернуться. А то батя устроит мне… мартенсит отпуска.

Мартенситом отпуска они с Гешей называли взбучку, которую отец устраивал им в детстве за то, что ребята убегали на весь день без ведома родителей. Отсюда и «отпуск», а мартенсит заключался в раздевании догола и стоянием по углам кузнечной столовой — на виду у семьи или, если не повезет, пришлых гостей.

Что такое настоящий мартенсит — Григорий и Георгий узнали позже, когда прикоснулись к таинству фазовых превращений внутри железо-углеродной смеси

Против ожидания Сансаныч улыбнулся и ответил совсем уж неожиданно:

— Главное, чтобы в ледебурит не посадил.

Григорий засмеялся. Вот уж не знал, что старик разбирается в металлургии!

Сансаныч тоже хохотнул, но тут же посерьезнел и спросил:

— А скажи мне правду, Гриша. Ты зачем в Грибово-то? Я ж тебя ещё на перекрестке заметил. Ты следы читал, что ли? Кого выслеживаешь, кто у вас пропал?

— Человека ищу, — ответил Григорий, на этот раз честно. — Семь недель назад наш староста тут был.

— Был? — прищурился старик.

— Ну, я не знаю точно, — вздохнул Григорий. — Лошадь его говорит, что они сюда ездили. И обратно в коммуну. Но старосты с тех пор не видели.

— Ладно, про говорящую лошадь ты мне потом расскажешь, — улыбнулся Сансаныч. — А старосту вашего я видел, про то верно.

— Правда?

Григорий аж чуть не подпрыгнул за столом.

— Куда уж правдивее, — почему-то с грустью произнес Сансаныч. — Коли хошь, могу тебе его хоть сейчас показать.

У Григория перехватило дыхание. Значит, все это время Иван Порецкий был здесь, в Грибово! В получасе ходьбы от дома. Так что ж тогда в коммуне, кого ни спроси про старосту, все либо глаза прячут, либо отмахиваются?

— Ну что, следопыт, показать тебе Ивана?

— Конечно! — отозвался Григорий и проглотил последний кусок пирожка. — Мы тогда обратно с ним вместе! Все веселее!

— Вот это вряд ли, — вздохнул старик.

Ветер шуршал травой, лишь подчеркивая молчание людей.

Григорий и Алексий стояли перед свежей могилой. Надпись на обелиске — стальной окрашенной плите с гравировкой — гласила:

ПОРЕЦКИЙ ИВАН ДМИТРИЕВИЧ

(УР. ДВИНЦЕВ И. Д.)

МИР ПРАХУ, ПАМЯТЬ ДУХУ

И даты рождения и смерти. Староста скончался на семьдесят втором году жизни.

— Здесь он преставился, — сказал Сансаныч. — Как раз в конце июня, как сейчас помню. Жара стояла страшная, тут ему и поплохело. Прямо среди погоста и упал, как стоял. Я его похоронил, а лошадь эта ваша железная сама ушла.

— А почему он сюда приехал? — спросил Григорий.

— Родные у него тут, — ответил Сансаныч. — Он на могилу матери приезжал. Она не местная, но похоронена здесь.

— Почему здесь?

— Сохранила веру, — старик прикрыл глаза. — Потому и место ей здесь, средь единоверцев. Это православное кладбище, парень, христианское.

Григорию стало не по себе. С молчаливого разрешения старика он присел на оградку, расстегнул ворот курточки. Под вечер похолодало, но Григорию было жарко, как бывает только в летний полдень. Впрочем, вскоре жар прошел, и парня одолел уже легкий озноб.

— Тебя точно не свои послали? — спросил Сансаныч, присаживаясь рядом. — Могилу старосты проверить, а мне сказку про поиск человека рассказать?

— Нет, — Григорий покачал головой. — В коммуне до сих пор считают, что Иван Дмитриевич на летней базе в Мышкино.

— Считают, или тебе так говорят?

— Говорят, — признался мальчик. — А мне надо бы правду, дядь Сансаныч. Я за правдой сюда пришел.

— Сам, или по просьбе кого?

Григорий резко обернулся и взглянул на старика. Уж не разыгрывает ли он его? Откуда старику знать про хрониста?

— А если и по просьбе, то что?

— Ходил тут один пришлый, — вместо ответа сказал старик. — Лысый такой, с палкой. Все о старосте вашем расспрашивал.

— Со шрамом за ухом? — прищурился Григорий.

— Он самый.

— Что ему нужно было?

Старик пожал худыми плечами.

— Да кто ж его знает-то, этого меченого? То ж космонавт, а они лишь наполовину люди. Их мысли человеку закрыты. Говорят не то, что думают. А спрашивают не то, чем интересуются.

Заметив, что Григорий замер с открытым ртом, старик добавил:

— Ну вот, я ж говорю — не проберешься в их голову так просто. Видишь, даже тебе не сказал всей правды. Чужой он этому миру. Нездешний.

— И кто?

— Падший небог.

Том 1. Глава 4.1. (флешбэк Гаева)

За шесть дней до вылазки на Фермасвалку. Мотягинский холм, стоянка коммуны Гаево. Вечер.

Лагерь коммуны растянут по склону: трейлеры дугой, между ними веревки с одеялами, котлы на треногах. Лошади переступают в пыли; хорсы спокойнее, держат голову выше, уши — как антенны. Собаки ходят цепью — по дворам, по тропам, по периметру. Пахнет дымом, овсом и прогретой смолой сосен.

В нескольких сотнях метров от крайнего трейлера, на упавшем дорожном указателе возле дороги сидит Гаев. Через некоторое время на дороге появляется человек — обычный общинник, только лицо почти полностью скрыто капюшоном кустарного худи. Идет неспешно, четко, как метроном, печатая шаги по заросшей довоенной дороге.

Мужчина подходит к Гаеву, достает из кармана небольшой тканевый мешочек, передает. Тот встает и забирает.

— Что-нибудь на словах? — спрашивает Гаев.

Мужчина в худи качает головой, поворачивается и таким же ровным шагом идет обратно. Как будто и не человек вовсе, а машина доставки.

Гаев возвращается в коммуну.

В лабораторном трейлере — белый свет под потолком, тихий гул вентиляторов. На столе под простыней — киберпёс. Его носовая пластина на временных винтах. Рядом — белая коробка на войлоке, кабели смотаны и перевязаны мягкой бечевкой. Индикатор — темный.

Гаев развязывает мешочек, достает оттуда накопитель. Это простой «почтовый чип», послевоенный способ передать информацию в условиях паралича цифровой связи.

Мужчина вставляет чип в ридер. Экран на стойке вспыхивает полутоном. Качество записи плохое; черно-белая картинка зернит.

Лицо — знакомое и чужое сразу. Глаза — прямые, ровные. Дыхание слышно только в паузах между словами.

— Папа, — говорит человек на экране. — Слушай быстро.

Пауза — как щелчок кнопки.

— Здравствуй, Руслан, — говорит Гаев, хотя знает, что разговаривает с записью.

Молодой человек на экране продолжает.

— Бустер проснулся. Почему и как — ты знаешь лучше. Знаешь, что делаешь. Тогда знай и другое. Включили поиск по всем Стратам. Рассылка сверху.

Короткая задержка; он глотает слюну, но голос не меняется.

— Смотрели подписи. Спектры. Шумы. Базы и локалки. Слушали сети, даже «немые». Искали по шуму системы питания. Нашли.

Финальное слово ставит большую смысловую точку, но человек на экране продолжает:

— С точностью до геозоны, — рот сухо шевелится: каждое слово — как рез по железу.

Гаев молча слушает. Руки плетьми, губы — в линию.

— За бустером выслали, отец. Что успели найти. Не переговорщики и не Фарм. Не договоришься, не уйдешь.

Долгая пауза. Человек на экране думает, нужна ли дополнительная информация, сопоставляет, анализирует, вычисляет и считает последствия. Человек на экране давно не человек, хотя очень хочет таким остаться хотя бы в разговоре с отцом.

У него получается.

— Дрономатка МПД-Д, — выбрасывает он. — Таргет на шум питания бустера. Вы не справитесь.

Человек на экране берет очередную паузу. Его лицо бесстрастно, но видно, что внутри — горький огонь. Через несколько секунд он продолжает:

— Гаси. Прячь. Не выходи в сеть. Уходи с холма. Сейчас — лучше.

Он делает вдох, не по правилам своей новой речи; в этом вдохе — некому не нужная боль. Повторяет, словно фраза жжется, ее нужно выбросить из головы.

— Вы не справитесь.

Потом — снова ровно, без эмоций:

— Папа. Я сказал. Всё.

Полоса помех по нижнему краю — и экран гаснет. Гаев быстро вынимает уже теплый чип и бросает его в железное ведро на полу. Всполох, облачко легкого дыма. Почтовые чипы горят быстро.

Гаев поворачивается к столу и откидывает простыню. Металл киберпса холодит ладонь. Отвертка поворачивает два винта — не до конца, только чтобы снять натяг. Крышка носа ровно сидит на посадке, Гаев не открывает.

Белая коробка ближе. Пальцы находят «глухой» сервисный разъем, в нем — маленький ключ‑болванка. Надпись крошечнымшрифтом: «safe». Гаевнажимает до щелчка. Включает питание стойки. Маленький диод на ребре вспыхивает точкой и гаснет. Воздух остается пустым: никакого «моря» в стенах, никакого белого шума. Тишина становится плотнее.

Кабели — в мягкие стяжки. Коробка — в антистатический мешок, потом — в плоский кейс с резиновым уплотнителем. Две защелки — «щелк» два раза. Кейс уходит под фальшпол — в неглубокий люк между балками. Рядом он ставит обычную коробку с запчастями, прикрывает обе нейтральной планкой и прихватывает винтами.

К железному псу он возвращается последним действием. Проводит ладонью по линии будущего шва, от переносицы к лбу. Рука поднимается, чтобы обвязать корпус мягкой лентой на перевозку, — и повисает в воздухе, пустая, как крюк без ведра. Дочери рядом нет, некого погладить во сне.

Гаев накрывает кибера простыней, разглаживает ткань, чтобы без складок.

Снаружи на лугу коротко тявкает собака — два раза, тревожное «есть». Ей отвечает другая от дороги. Лошади сдвигают копыта, глухо переступают, как метроном.

Гаев тушит один ряд ламп. Тень от его руки по столу — длинная, как тропа к опушке. Он стоит в проеме двери и слушает табор: детский кашель за занавеской, шум котла, шепот, который нельзя разобрать. Ни одна занавеска не шевелится.

На холме темно. Сосны хранят запах смолы. Где‑то вниз по склону, там, где под полом лежит белая коробка, тишина кажется плотнее, чем в остальной земле.

Двумя сутками позже.

Ночь. В таборе тихо: собаки уведены на другой склон, привязи пустые. В лабораторном трейлере — свет.

Крышка люка в полу открывается, плоский кейс с белой коробкой выходит наверх. Замки тихо щелкают — проверка. Кейс на стол. Простыня с кибера — обратно на крюк. Отвертка, два винта в носовой пластине — не до конца. Крышка отходит на полсантиметра. Внутри — сухо.

Гаев вытаскивает тонкий жгут из разъема носа. С другой стороны настольного блока — маленький сервисный ключ. Перемычка «safe» выходит из гнезда. Вместо нее — штатный шлейф обратно в белую коробку. Пальцы вставляют до упора, пока не поймается щелчок. Включение питания на стойке — на секунду, не больше. На ребре коробки просыпается точка диода, меняет оттенок, гаснет. Белого шума нет, но в воздухе на миг появляется сухая «ступенька» — как если бы в стене выключили глубинный тон и вернули на место. Контур «вскрытие» смыкается.

Мужчина снимает перчатки, гладит линию шва — от переносицы к лбу. Крышка садится, винты доворачиваются. Кибер получает обвязку — мягкая лента через тушу, второй охват за лапы.

Тело кибера весит почти, как сам Гаев, нести тяжело. Наконец, оно падает на низкую телегу с бортом — и на лебедку, чтобы легче сбрасывать. Потом тяглового бионика к телеге — и готово. Еще брезент сверху, серые ремни поверх брезента; узлы — внутрь, чтобы не зацепились за куст.

Бионик легко тащит повозку, молча. Играючи вывозит с холма — с той стороны, где никто не спит: сдвинутый забор, тропа вниз. Первая сотня метров — бионик идет торможением, копыта с грунтозацепами скользят по грязи. На повороте — короткий рывок, комки глины фонтаном.

Ветер с холма в лицо — свежий, мокрый, пахнет смолой и железом.

На фермачевской тропе Гаева ждут. Двое в глухих скафандрах высшей защиты. Разговаривать в таких невозможно, но эти двое тут не для разговоров.

Гаев останавливает бионика, слезает и подходит к телеге. Срезает два ремня, оставляет два. Поворачивает платформу боком, чтобы борта не мешали, и стравливает лебедку. Тело киберпса уходит вниз, перескакивая ребро, как большой, неправильно тяжелый предмет. Брезент остается — он скользит в сторону, сейчас его прижмет дождем. Кибер ложится боком на неровный грунт, как на матрас. Нос слегка уходит в глину.

— Положите так, будто давно выкинули, — отдает распоряжение Гаев.

Двое в скафандрах — безмолвные статуи.

Темно. Гаев на ощупь ищет у кибера линию шва на носу — на месте, целая. В носовой нише — ничего не видно. Выдергивает ремни из‑под брезента, оставляя груз статуям у дороги.

На обратном пути — броды, бионик смывает дорожную грязь. На Мотягинском холме темно. Собаки молчат — оставлены на дальнем ребре. В таборе все на своих местах: одеяла, котлы, попонка на вожаке табуна. Гаев заводит телегу за трейлер, снимает брезент и ремни — сушиться. Еще две минуты, чтобы освободить животное. Дорогу к старым конюшням само найдет, бионики — умные.

В лабораторном трейлере тишина. Протокол на столе — «перевозка: выполнена». Он ставит галку рядом. Руку с ручкой держит чуть дольше, чем надо, будто проверяет вес.

Снаружи ночь тянется вдоль сосен. Фермасвалка скоро задышит новым железом. Осталось пустить слух. Гаев поворачивается к протоколу на стене и добавляет строчку: «Рассказать Виоле: утром».

Том 1. Глава 5. Взрослые игры

Симеон убрал в сторону том Наставлений, поправил очки. Оглядел присутствующих. Мария Семеновна села слева от стола — спина прямая, ладони сложены лодочкой. Андрей Лахтин предпочел стоять — плечи как доски, ладонь держится за подбородок.

Громов прошел к пустому месту, поставил на пол свою отполированную палку — кольцо на середине блеснуло — и аккуратно опер ее у ножки стола. Снял рюкзак, придвинул стул, сел.

Печь глухо шуршала, раздавая по оребренным трубам ровное дыхание тепла. На стенах — выцветшие довоенные фотографии. Витражи окон едва отпускали к вечеру остатки света.

Первым тишину нарушил Симеон.

— Давайте заново знакомиться, что ли, раз такое дело.

Громов кивнул, принимая:

— Павел Джонович Громов. Фракция «Космофлот». Вы нас знаете как каэфов.

У Марии на виске дернулась жилка.

— Ну конечно же, — женщина вздохнула. — Это сокращение. Ка-Эф. Как же просто… и как неприятно.

Андрей не удержался — рубанул воздух ладонью, как топором.

— Космофлот.

Будто крепкое слово на пол сплюнул.

— Мог и сразу сказать. Семь бед…

— Я исхожу из того, что лучше вам это знать сейчас, — спокойно сказал Громов. — И к бедам вашим отношения не имею. Я человек, конкретно — связник. Не с «ними», а со своими.

— Хрен редьки не слаще, — скривился Андрей.

— Ну, вам виднее, — Громов пожал плечами. Но я хотя бы в Набор не вербую.

— Зачем вы здесь? — Мария говорила ровно, но от сухости ее голоса горло воды просило.

— Здесь с вами или вообще в коммуне?

— И то, и другое, — ответила женщина.

Громов на секунду замолчал, потом продолжил чуть отстраненным голосом. Казалось, мужчина озвучивает то, что однажды заучил да позабыл за давностью лет. Или что сверяется с незримой запиской для памяти.

— Здесь с вами я потому, что гость коммуны. Да, Мария?

Женщина нехотя кивнула.

— Три других причины появились, когда я уже пришел.

— По порядку давай, — буркнул Андрей.

— Хорошо, — Громов кивнул и обвел присутствующих взглядом.

Отец Симеон спокойно сидит на стуле, руки на столе, ладони по сторонам от книги с Наставлениями.

Мария Семеновна закрылась, руки в замок на груди, пристально смотрит на гостя, который еще давеча гостем лишь притворялся. Простенькая загадка про аббревиатуру немного выбила женщину из колеи. Немного. Потому что другие тоже не разгадали.

Лахтин перестал стоять столбом, прислонился к стене. Руки, как и женщина, замком.

— Первая причина — ваша внутренняя, — Павел повел взглядом в сторону, где сквозь витраж угадывалась площадь. — Власть Порецкой шатается. Не буду называть имен, но слухи о том, что староста крупнейшей в районе коммуны отошел от дел, дошли, куда не должны бы.

Хозяева переглянулись друг с другом. Видимо, для них это не было потрясением, к фразе Громова отнеслись спокойно.

— Вторая, — продолжил Павел, — родилась из первой. Ваш конфликт с соседями.

— Глупость одного по малолетству, — фыркнула Мария Семеновна.

— Может и глупость, а может и чей замысел, кому эта глупость в услугу пошла, — заметил Симеон.

Отец и дочь обменялись короткими встречными взглядами. Мария была несогласна, но не спорила.

— Третья причина, — сказал Громов. — Ваша радиодисциплина. Дырявая, если уж начистоту. На вас смотрят. Слушают. Не сверху — местные. Пока не знаю кто и зачем. Но я торговец информацией, и если уж до меня дошли ненужные слухи, то местные уж точно много что знают, чего не должны.

Симеон снял очки, протер их обшлагом рукава.

— Вы просите нас поверить вам на слово?

От Громова не укрылось, что Настоятель перешел с ним на вы. Это ожидалось, поскольку до этого отец Симеон полагал, будто общается пусть и с информированным, но все же землянином. Когда Павел сообщил свою настоящую приписку, ставки изменились, Симеон дистанцировался.

— Я не вопросы веры обсудить пришел, — сказал Громов.

Отец Симеон дернулся, словно от пощечины.

— Я точно знаю, что ваша локальная сеть, которую я ставил по согласованию с Храмом, имеет утечку.

— Утечку? — переспросил Андрей, но Павел его проигнорировал.

— Когда восемь лет назад вы с моей помощью нарушали Запрет Общины — то есть монтировали локалку в сообщество традиционалистов, — я получил от вас, отец Симеон, заверение. Мол, все работы по секрету, наружу факт не выплывет. Так вот, выплыл. Сеть минимум дважды скомпрометирована.

— В каком смысле? — спросила Мария.

— В прямом, — ответил Громов. — Идентификаторы вашего оборудования уже светятся в планетарном реестре, я проверял. Это, к слову, как раз одна из причин моего прибытия, которую мне оглашать запретили.

— А какую разрешили? — спросил Симеон.

— Вы уже знаете, — ответил Громов. — Про визит небогов в этом Наборе.

В кабинете стало тише. Мария машинально провела ладонью по груди — Твердь, Земля, Солнце — и спросила уже делово:

— Срок?

— Поздно о сроках говорить, — ответил Павел. — Всех давно сосчитали. Но им не нужна коммуна. Им нужны люди по спискам и тишина в эфире. Любая суета — повод заглянуть ближе. Упаси нас бог от их внимания.

— Что нам делать? — коротко Андрей.

— Связь глушите, — распорядился Громов. — Радио — только морзянка. Все эти ваши «у меня на полкилометра, никто не услышит» — это детский сад. Сверху слышно все… да и сбоку — тоже.

Громов пригладил рукой лысину.

— Даже экранированные каналы — слышны, если они на большом плече. Но я бы вообще отказался и от голоса, и от цифры, если где осталась.

— А Стражи?

— Они на квантовых шнурках, нестрашно. Пусть работают.

— Придется учебку отключать, — вполголоса сказал Андрей.

— Теперь самое важное, — Громов сцепил в замок ладони на столе. — Никаких «реквизиций» у соседей.

Он посмотрел прямо на Марию, затем на Андрея.

— Слухи — бейте, как мух. Вопрос решим, но главное сейчас — не раздувать. Ясно?

— Мы тебе тут не на уроке, — пророкотал Андрей. — Ясно-не ясно. Не дети, сами разберемся.

Громов приподнял ладони — примирительно.

— Извините, слово дурное выскочило. Но я думаю, вы поняли.

— Поняли, поняли, — сказала Мария. — Людям-то покажетесь теперь, как каэф? А то вас тут до сих пор то хронистом, то шпионом кличат.

Громов кивнул.

— Да, конечно, — сказал он. — К вечеру — Круг на площади. Представлюсь, очерчу рамки полномочий. Сошлюсь на соглашение с администрацией. С вас — крыша для меня — во всех смыслах — и правила для людей.

Симеон кивнул:

— Так и сделаем. Круг — до заката.

— Еще одно, — продолжил Громов. — Слухи вышли, обратно не загонишь. Надо бы посты усилить. Я вижу, кое-где вообще людей с дорог сняли.

— Так Стражи бдят, — ответила Мария.

— Так-то оно так, — вздохнул Громов, — но на Стража надейся, да сам не плошай.

— Не богохульствуй, космик, — тут же отозвался Симеон, но без злобы. — Однако мысль хорошая. Андрей, займешься?

Кузнец переглянулся с Настоятелем и кивнул.

— Сделаем. Людей поставлю вторым заслоном — после Стражей. Кто полезет если — будет сюрприз.

— Насчет людей, — продолжил Громов. — Мне бы двух человек на ночь. Тихих, быстрых. Скорее вестовых, чем бойцов, но чтобы знали, с какой стороны ружье брать, если что.

— Дам, — бросил Андрей. — Но командую этой парой — я.

— Идет, — сказал Громов. — Тогда работаем. И еще одно.

Он повернулся к Симеону.

— Мне нужно право эвакуации ребенка, если его жизни будет угрожать опасность. Только при явной угрозе и с вашим благословением. Если, конечно, успею его спросить.

— Ребенка? — Мария вскинула взгляд. — Какого ребенка?

— Отрока Найдёна, я полагаю, — ответил Симеон вместо Павла.

Громов кивнул.

Андрей хмыкнул так, что эхо отскочило от печной стенки.

— С какой стати? — спросил он. — Он нам не «объект». Он — наш. Не нашей коммуны, верно. Но нашей Общины.

— И останется вашим, — без нажима ответил Павел. — Но его физиология уже вовлечена в процесс, который вы не контролируете.

Симеон сложил пальцы домиком.

— Вы говорите загадками, каэф Павел. И в то же время не врете. Это редкое сочетание.

— Я не могу сказать многого, — вздохнул Громов. — Но мальчик на краю. Он или научится контролировать своих демонов, или вам обеспечено внимание сверху. Хотите вы или не хотите.

Мария разжала и сжала пальцы, словно возвращая кровь в ладони.

— Если я сейчас скажу «нет»? — спросила она.

— Тогда я сяду на свою палку, прикручу к ней веник и улечу в темную ночь, — ответил Павел. — И с вами останутся те же риски, только без моих рук и возможностей. Я не пес небогов. Я — связник «Космофлота». Мне не привыкать уходить, мы на Земле — не хозяева.

Тишина легла плотной, теплой, как войлок. Гул печи вдруг стал слышнее. Симеон медленно кивнул.

Мария отвела взгляд к витражу, поджала губы.

— До заката соберем круг, — сказала она. — Я вас объявлю, скажу — «каэф», гость с Тавриды. Дам слово отцу Симеону — о гостеприимстве. Потом — вам, но прошу коротко.

Женщина посмотрела на Лахтина.

— Андрей, своих людей прошу без оружия. Но будь готов. И толпу смотри — чтобы без дубин да палок. Кто вздумает бузить — сразу на выход.

— Все сделаю, — коротко сказал Андрей.

Симеон добавил, как финальной точкой ткнул:

— Про отрока. Павел, если мы видим, что ты делаешь ему больно — мы закрываем для тебя все двери. Сразу предупреждаю.

— А будет нужно, — добавил Андрей, — выносим их с косяком. А то и хату сложим. Я тоже предупреждаю.

— Понятно и справедливо, — кивнул Павел. — Но для Найда нужна медицинская поддержка. Пусть ваша фельдшерка всегда будет рядом. Я не врач, а у нее — чуйка. Она точно успеет, если потребуется.

Мария впервые за встречу позволила себе маленькую улыбку.

— Хорошо. Я скажу Айнар, — сказала она. — И, Павел… без чудес на площади. Пожалуйста.

Громов вместо ответа тихо встал, повернулся к двери. Бросил остальным знак — не сейчас! – и плавно, бесшумным ходом пошел к створке.

— Чудес я не сделаю, — сказал он на ходу. — Слухи сделают.

И рывком открыл дверь. Потеряв опору, в комнату чуть не ввалился один из церковных служителей.

Симеон, не поднимаясь, бросил взгляд на фигуру в черном.

— Дверь не для ушей. В нее всем телом бренным входят.

Фигура шмыгнула носом и ускользнула. Мария, не глядя, покачала головой.

— Слухи… Слухи уже ушли, Павел, — сказала она. — Готовьтесь к своей речи, каэф.

Павел ничего не ответил, забрал вещи и уже обычным шагом вышел из помещения. На прощание кивнул отцу Симеону, и только ему.

Когда за мужчиной закрылась дверь, Андрей, не двигаясь с места, сказал:

— Не нравится он мне. Слишком гладкий.

— Гладких нам бог не послал, — ответил Симеон, пряча очки в футляр. — Нам послал сложных. А сложные требуют осторожности.

Мария стерла большим пальцем наметившуюся складку на скатерти стола.

— Если Павел прав, у нас будет нежданный визит до рассвета.

— Если будет — встретим, — коротко сказал кузнец.

Они вышли по одному: сначала Андрей — шагом тяжелым, как пресс. Потом Мария — плавно, без шороха. Симеон остался на миг, чтобы погладить ладонью стол, как гладят больного по лбу.

— Три Основы, — сказал он очень тихо, не к кому-то, а просто в воздух, — охраните отроков от взрослых игр.

И только тогда в кабинете совсем стихло.

И где-то снаружи уже шевелились голоса — будто мыши, что тянет за собой тонкую нитку шипящих слухов.

«Небесные пришли. Нашей жизни жаждут. Слышите? Так своим скажите — небесные пришли».

***

Тусклый свет их окна тянул за собой тени от древесных веток, рисуя на стенах причудливые узоры. Они шевелились, словно пародия на черно-белое видео. Найд посмотрел за окно и увидел, как деревья медленно качают ветвями на ветру. Другие обычно говорят, будто деревья приветливо машут. Найду же казалось, что они не машут, а отмахиваются — чур тебя, чур — хромоногий мальчишка!

Стена холодила спину сквозь подушку. Запах лекарств давно уже выпал в фоновый шум и не ощущался, но в носу щекотала, а во рту — горчило.

Мальчик лежал на простой деревянной кровати с веревочным каркасом, такой же, как дома. Но воспоминания о доме не шли — столько всего произошло за последние сутки. И что хуже — произошло в сторону «плохо».

Найд чувствовал, как слабость сковывает тело. Каждый вдох давался с трудом, а мысли становились вязкими и медленными — как пузырьки в масле. Раз в удар сердца пищал кардиозонд — еле слышно, хилым метрономом. В руке все еще торчал катетер от капельницы. Кожа вокруг раны зудела.

«Что со мной происходит? — думал Найд. — Почему я слышу голоса? И почему каждый раз, когда они появляются, мне становится так холодно?» Он боялся остаться без ответов. Боялся, что вопросов больше, чем воздуха. Что он задохнется в них.

В палату вошла Айнар Зариповна. Как обычно, ее длинные волосы были собраны в пучок, а светло-серый медицинский костюм выглядел излишне строго. От нее пахло свежим мылом и горьким антисептиком.

— Привет, Найдён, — поздоровалась она. — Ну как, полегчало?

Женщина подошла к кровати, взглянула на экран компьютера и аккуратно вытащила катетер. Движения точные, уверенные. Плечи расслаблены, но пальцы внимательные, чувствительные.

— Выглядишь посвежевшим, — заметила она.

Найд кивнул. Слабость накатывала волнами, словно морской прибой. Внешне — спокойствие. Внутри — дрожь. Короткие, резкие мысли, как щепки на волне: Виола. Шрам. Голоса.

— Еще несколько минут будешь ленивым, как вареник, — улыбнулась фельдшер. — Потом сознание прояснится.

Айнар Зариповна ушла, унося стойку с капельницей. Через несколько минут действительно стало легче. Но Найд не успел обрадоваться — дверь снова открылась. В палату вошли Мария Семеновна и Андрей Лахтин.

— Привет, — поздоровалась женщина.

— Здравствуйте, — ответил Найд.

— Как самочувствие?

В комнате был стул, но взрослые стояли у кровати, что смущало Найда. Он чувствовал их взгляд — нервный, неровный. У Марии Семеновны подбородок чуть поднят, но глаза бегают. У Лахтина плечи словно деревянные, челюсть сжата.

— Нормально, — хрипло ответил он и прокашлялся. — Только слабость какая-то…

— Это объяснимо, — сказала женщина. — Ты проспал почти сутки.

Ого! Значит, уже следующий день! Сердце на миг сбилось с такта. Кардиозонд зафиксировал это очередным бесстрастным «пип».

— Учитывая два сердечных приступа после бессонной ночи, полной приключений, это нормально, — добавила Мария Семеновна.

Сказано слишком весело. Официально весело, как поначалу подбадривают безнадежных. У Найда внутри поднимается пружина: «А если снова — голоса, холод и пауза в груди? Это тоже будет нормально?»

— Мы ненадолго, — продолжила женщина. — Нужно кое-что выяснить.

Лахтин-старший не поздоровался. Он включил планшет и начал что-то набирать. Пальцы стучат резко, уголки губ вниз. Взгляд — в экран, не на мальчика.

— Голоса сейчас не слышишь? — спросил он напряженно.

— Какие? — не понял Найд.

— Твои, внутри.

Найд покачал головой. Голосов не было, но внутри все сжалось. Он полагал, что это временное затишье, да и интонация Лахтина не нравилась. Прошел холодок от горла до груди — не сейчас. Только не сейчас.

— Что вам от меня надо? — выдавил Найд. — Что вам всем от меня надо?

— Понимать твои состояния, — мягко сказала Мария Семеновна. — Кажется, мы нащупали причину недомогания. Надо понять, как это купировать.

— Купировать?

Женщина предпочла «не заметить» вопрос.

— Что обычно происходит перед приступом? — спросила она.

— Тишина, — сказал Найд. — Потом холод.

Андрей коротко стукнул пальцем по планшету, словно поставил галочку.

— Так было оба раза? — не унималась Мария Семеновна.

— Да, — кивнул он. — И на площади Совета, и когда Павел нашел укатаху.

— Кого? — не поняла женщина.

— УКТХ, — пояснил мальчик. — Дизельный пневмоход. Вроде бы его следы нашли, нет?

Лахтин напрягся. Плечи едва заметно поднялись. Взгляд потемнел.

— Откуда знаешь?

— Так же, — вздохнул Найд. — Холод, потом понимаю.

Лахтин прищурился и наверняка хотел сказать что-то жесткое, но Мария Семеновна остановила его легким движением руки.

— Отдыхай, — подвела итог Мария, демонстративно не глядя на Лахтина. Но фраза была предназначена кузнецу, а не Найду. — Вечером приедут родные. Приходи в себя.

Оба взрослых вышли, оставив за собой запах коридора и сомнения.

Когда посетители ушли, Найд открыл глаза и позволил слезам излиться и высохнуть. Потом взял себя в руки и собрался с мыслями. Горло саднило, словно в самом деле простудился. Холод ледяными иглами лез внутрь.

Потому что зима близко — Маркел Уречный соизволил навестить Найда. Не быстро же он решился. И суток не прошло после исчезновения мальчика.

Староста, конечно же, устроит очередной допрос, а потом лекцию о недопустимости необратимых поступков. А его сын —если появится — будет обзывать его мальком. Это прозвище Найд ненавидел даже больше, чем «увечный».

Холод снова начал пробираться под кожу, словно стальные пальцы скользили вдоль позвоночника.

«Нужно держаться, — подумал Найд. — Нельзя показывать слабость, особенно сейчас». Повторил про себя. Еще раз. Как заклинание.

Магия не сработала.

Ему все еще было плохо. Слабость, поначалу сошедшая, вернулась. Как и раньше, она накатывала волнами — от еле ощутимого «что-то лень» до максимума, когда даже вдохнуть было трудно. Словно на грудь опустили бетонную плиту. Когда плиту убирали — на груди оставался мешок с пшеницей.

Найд только собрался с мыслями, как дверь снова открылась. Вошел Павел Громов. Встал не близко, чтобы не давить.

— Не волнуйся, я без расспросов, — сказал он тихо. — Просто чтобы ты знал: Андрей и Маша тебя не прессуют, у них других проблем навалом.

— Я не…

— Найд, просто послушай, — перебил его Громов. — Твой «холод» — не болезнь. Это ты сам.

— Не понял, — честно ответил Найд.

— У тебя в голове — дверь. Ее приоткрывают изнутри, причем не ты, а часть тебя, которую ты знаешь как «голоса в голове». Но они не чужие — это тоже ты. Только там, за дверью.

— Я не понимаю…

— Знаю, — мягко улыбнулся он. — Я тоже понимаю далеко не все. Но запомни главное: это не болезнь. И, если тебя это утешит, на Земле очень много людей, которые ощущают себя так же.

— В коммунах?

— Нет, — улыбнулся Громов, но дальше не продолжил. — Я нашел кое-какие способы адаптировать тебя. Это не секретно, никаких тайных практик. Айнар поможет тебе контролировать ресурсы организма.

— Хорошо, — кивнул мальчик. — Что от меня надо?

— Твое согласие, — отозвался Громов. — Взрослые уже не против, но нужно твое «да». Без него — никак. И, к слову, именно поэтому им важно было увидеть тебя сейчас — удостовериться, что выдержишь.

— То есть снять с себя ответственность, так? — хмыкнул Найд.

Он не хотел валить напраслину на взрослых — просто устал от своей немощи и злился.

Громов вздохнул, прикрыл дверь и подошел ближе. Сел на стул — тот самый, который не дождался предыдущих визитеров.

— В этом мире, парень, есть только один человек, который на самом деле отвечает за твою жизнь.

— Не говорите, что мой опекун из Уречной.

— Это ты сам.

Слова прозвучали не громко, но попали точно. «Это ты сам» легло внутрь, как последний камень в брод: класть холодно, тяжело — зато есть потом куда ставить ногу.

— Ладно, — сказал Найд. — Тогда я сам и решу: да. Забирайте мое согласие на тренировку. Лишь бы я сам себя контролировал.

— Молодец, — сказал Павел. — Айнар уже в коридоре. Я здесь в том числе и по ее просьбе.

Найд выдохнул длиннее, чем вдохнул. Холод отступил на полшага — не ушел, но стал управляемым. Мальчик сжал пальцы в простыне и впервые за день подумал без злости: «Справлюсь».

Громов встал и повернулся к двери, но в последний момент остановился и снова повернулся к Найду.

— И еще… — мужчина впервые улыбнулся по-настоящему тепло. — Твоя подруга не ушла с караваном. Она в округе. Где — пока не знаю, но живой след есть. Караван не пойдет, пока не вернут девочку. Это все, что знаю. Но это точно.

Павел вышел. Сразу стало тише — и пусто-больно в груди, как если долго не дышишь.

«Виола жива. Виолу ищут. Я должен помочь, а значит — должен быть на ногах!»

— Это будет по шагам и очень бережно, — сказала фельдшер. — Но только если ты хочешь.

— Хочу! — ответил Найд.

Весть о Виоле придала ему решимости. Ему нужно было претерпеть несколько ударов — если бьет кузнечный молот, придавая твердости.

Айнар проверила приборы: градусник на лоб, пульсоксиметр на палец, два липких электрода на грудь — «на всякий случай». Взглянула на монитор.

— Ты в порядке, — сказала она. — Дальше — совсем понемногу. Если что-то не так — сразу останавливаемся. Договорились?

— Да.

Она придвинула стул ближе, чтобы он видел ее глаза.

— Начнем с опоры. «Пип» — твой счет. Вдох — на «раз-два», выдох — на «три-четыре-пять». Выдох всегда длиннее. Это помогает телу адаптироваться, успевать за нагрузкой.

Найд поймал ритм. «Раз-два» — легкие наполняются, «три-четыре-пять» — опадают. Еще б не тяжесть простыни…

— Что не так? — нахмурилась Зариповна.

— Дышать тяжело.

— У тебя теперь, можно сказать, два мозга, — мягко сказала женщина. — Легким нужно кормить кислородом оба, привыкай.

Найд кивнул. Вот, оказывается, что имел в виду Громов, говоря «тоже ты».

— Так, теперь якорь, — сказала фельдшер. — Подушечка большого пальца — на грудину. Будто у тебя тут замочек. Теперь представь дверь. На ней — ну, пусть будет щеколда. Приподнял — появилась щелочка. Опустил — закрыто. Если потянуло холодом — это не мороз, это сквозняк. След от работы твоего второго мозга. Как выхлоп от мотора.

Он кивнул. Пульс на экране подрос на пару ударов и снова стал ровным.

— Попробуем. На вдохе — чуть-чуть открывай, на выдохе — закрывай.

Ее голос был теплым и спокойным, как вода в тазу перед мытьем.

Он «приоткрыл». Сначала — ничего. Потом легкий электрический шорох, как если пальцами коснуться батарейки. И еще — наслаивание низких вибраций. «Пип» стал четче, будто на него навели фокус. Холод легонько коснулся позвоночника — не укусил, а дунул.

— Фиксирую, — шепнула Айнар, не отрывая взгляд от экрана. — Температура плюс ноль четыре. Пульс плюс три. А теперь — закрывай.

На выдохе он мягко «поставил щеколду». Сквозняк стих. Шорох электричества распался на обычные звуки. В груди остался только холодный след — как после глотка воды.

— Отлично, — улыбнулась она глазами. — Это и есть твоя «дверь». Небольшая, переносимая. Давай еще раз. Помни: ты замечаешь и закрываешь по своей воле.

Второй заход дался легче. На вдохе — щелочка и короткий «медный звон» вместо электрического. Второй слой —короткое вибрирующее «ш-ш-ш» — и тишина. Щеколда встала на место. Монитор показал плюс ноль три по температуре, пульс вернулся к норме.

— Видишь? — она чуть повернула к нему экран. — Твое тело греется, не мерзнет. Холод — это то, как ты чувствуешь расход энергии. Если стало зябко — не пугайся. Говоришь себе: «мотор греется» — и закрываешь.

— Хорошо.

Дверь палаты тихо скрипнула — в проеме появился отец Симеон. С ним в комнату как будто впустили еще немного тепла.

— Вижу, идет дело?

— Идет, — кивнула Айнар. — Спокойно и по плану. Этот ваш Павел — колдун.

Священник посмотрел на мальчика.

— Добрый волшебник, — поправил он фельдшера. — Хоть волшебство не от Троицы — грех, но ты права: Павел в каком-то смысле чародей. Да, Айнар?

Женщина послушно кивнула, признавая неточность в терминах.

Симеон кивнул и обратился уже к фельдшеру:

— Будешь выезжать — оставь знак.

— Оставлю, — Айнар Зариповна вернулась к приборам.

Настоятель кивнул и аккуратно прикрыл дверь.

Фельдшер сняла датчики с груди мальчика.

— Правила, — мягко подвела итог она. — Тренируемся малыми дозами, только при мне или при нашем «волшебнике». Дверь открывать — до трех минут, не чаще пяти раз в день. Признаки «стопа»: крупная дрожь, тошнота, муть в глазах, пропуски сигнала от метронома. Почувствовал — хлопай дверью, закрывайся. После — теплое питье и что-нибудь съесть. Твоему мотору нужно топливо. Справишься?

— Да.

В палату заглянула девочка, что помогала Айнар по хозяйству медпункта.

— Самара собралась и ждет, — сказала она.

— Хорошо, — ответила она и повернулась к Найду. — У нас выезд. Вернусь к вечеру. До моего возвращения — никаких «дверей» в одиночку. Договорились?

— Договорились.

Зариповна встала, собрала провода в кольцо и сунула его под мышку.

— И главное, — повторила она уже у двери: — Ты можешь в любой момент остановиться.

Фельдшер вышла, дверь мягко притворилась. Палата снова стала большой и тихой. Кардиозонд отмерил очередной «пип». Найд положил палец на грудину и едва заметно улыбнулся.

«Щеколда».

Дверь стояла крепко.

Найду стало лучше уже через час. Едва он разобрался с неизвестностью, как тяжесть с груди испарилась. Простыня, что давила свинцовым грузом, будто потеряла вес и чуть ли не воспарила к потолку.

Мальчик встал с кровати, сбросил оставшиеся датчики, включая кардиозонд. Звуковой «пип» замолчал. Однако теперь Найд мог в любой момент услышать его вновь: достаточно было прислушаться к себе.

Почти сразу, как прервались звуки пищалки, в палату заглянула встревоженная девочка-ассистент. Ойкнула, заприметив чужую наготу, но голову не убрала и, вроде бы, даже с интересом рассматривала мальчика.

Найд прикрылся простынкой, повернулся. Наконец-то смог рассмотреть девочку.

Невысокая, как Виола, темноглазая, чуть смуглая — от природы, явно в маму. Фигура еще не женская, но гораздо плавнее, чем почти мальчишеская у Ви. В глазах — озорные огоньки.

— У меня все хорошо, — сказал Найд.

Конечно, ему не поверили.

И, конечно, после упорхнувшей медички в палату пожаловал отец Симеон. Настоятель ничего не спрашивал, лишь внимательно оглядел мальчика, затем разрешил ему одеваться и снова исчез. За дверью послышался негромкий разговор с ассистенткой. Через минуту девочка, ничуть не смущаясь полуголого Найда, принесла ему одежду — выстиранную и поправленную. Многочисленные штопки сделаны аккуратно, коммунарский швец работал.

— Тебя батюшка ожидает, — сказала медичка, еще раз окинула его быстрым, цепким взглядом и юркнула за дверь.

В притворе Храма по обыкновению было прохладно, пахло воском и ладаном. Отец Симеон усадил Найда на лавку под витражом, сам сел рядом, как сторож.

— Готов проверить себя? — спросил он.

— Да.

— Тогда пять минут, — сказал он. — Врач сказала, больше — нельзя. И только приоткрыть. Если станет зябко — закрывай раньше. Я здесь.

Было видно, что словами «открыть» и «закрыть» Настоятель пользуется неумело, по чужой шпаргалке. С батюшкой явно говорили Павел или Зариповна.

— Готов? — спросил Симеон.

Найд кивнул. Положил подушечку большого пальца на грудину. «Пип» кардиозонда остался в медпункте, но мальчик слышал его и так. Пока он валялся, сигнал так набил ухо, что и теперь почти реален.

Вдох — «раз-два». Выдох — «три-четыре-пять». Щеколда поднялась на толщину ладони.

Сначала — привычный фон: шорох локальной сети медпункта, короткий щелчок дежурной УКВ, далекий «ш-ш-ш» электронного блока турбины полехода. Все это как гречишные зерна в ситечке.

Потом — другой, чужой слой. Словно кто-то заговорил вполголоса за перегородкой. Не с площади. Из-за склада. И не морзянка. Голосом.

«Второй мозг» внутри едва ощутимо подсветил два узла. Не картинкой, а уже привычным пониманием. Один — совсем далеко, непонятно где. Другой — где-то у реки. Полоса узкая, несильная.

«Порог шума опущен. Слушать осторожно», — подсказало ему понимание.

Найд прислушался к звукам, что рождались в разуме, словно по волшебству. Но это уже были не «голоса в голове», а настоящий человеческий говор. Словно слушаешь древний музыкальный коробок через плохие, современной выделки наушники.

«— Ты где?» — глухо, с прижатым «р», сказал первый голос.

«— На месте», — ответили ему.

Речь резала концы слов и была очень своеобразной. Найд не был местным, но узнал в манере второго голоса Зимника Порецкого: «с» твердое, почти «з».

«— Ты задержался. Сроки горят».

«— Иду, как могу. Две пары уходят к Руслу. Инвентарь — на мне».

Короткая пауза.

«— Без самодеятельности, — снова первый. — Как договаривались».

«— Понял. Будет как надо».

Ленивый треск шумоподавителя, и первый голос — уже жестче:

«— А поповские шашни? Ты обещал».

Сердце у Найда дернулось, но внутренний «пип» остался ровным. Незримый палец держал щеколду — главное удержать.

«— Разберусь».

И это уже совершенно точно сказал Зимник. Рядом «з» и «с» — перепутать невозможно, но у него они почти одинаковые.

«И-и-и-и-ищь!» — как ножом по стеклу.

Найд отпрянул, задохнулся. Шум в голове поднялся стеной, канал связи будто смели веником. Его «вторая сущность» шепнула:

«Прослушка замечена».

И сразу — тонкий холодок по спине, как если мокрой травинкой вдоль позвоночника.

— Закрывай, — тихо сказал Симеон.

Найд отпустил на выдохе — щеколда легла на место. Сквозняк стих. В груди — ясность, не пустота. Температура —вроде как после быстрой ходьбы. Внутренний «пип» — без спотычки.

— Долго держал, две минуты с лишним, — сказал батюшка. — Поймал что?

Найд перевел дыхание и ответил, вспоминая прямо на ходу. Или ему показалось, или он словно бы заново слышал… нет, заново понимал сказанное минутой раньше.

— Двое. Один — наш. Зимник… думаю. Манера его. Другой — не знаю.

Вслед за «записью второго мозга» Найд произнес ранее слышанное медленно, чтобы ничего не перепутать:

— «Без самодеятельности. Как договаривались». А потом: «А поповские шашни? Ты обещал».

— Так и было?

— Слово в слово.

Симеон кивнул так, словно поставил галочку в тетради. Выглядел он если не озадаченным, то уж точно немного удивленным.

— Молодец, — сказал Симеон. — Дальше дай уже нам с Машей и Андреем поработать. А ты — молчи. Ни имен, ни пересказов кому. Понял?

— Понял.

В плечах стало легче — как после снятого рюкзака. «Вторая сущность» мягко отступила в глубину, оставив лишь эхо.

— И еще, — Симеон поднялся, — не геройствуй и думай прежде всего о себе. Тут это не грех, а необходимость. Из тебя захотят сделать топор — не давайся. Ты себе сейчас страшнее, чем кому-либо еще. Себя береги прежде всего. Ладно?

— Ладно, — сказал Найд.

С площади доносилось негромкое гудение голосов, турбины полеходов перекликались, как быки на лугу. Где-то на краю коммуны свистнула птица — спокойно и привычно.

Найд на секунду приложил палец к грудине.

«Щеколда», сказал он внутрь.

Дверь на месте.

***

Вечер холодил, но площадь дышала теплом людей. С лавок убрали овощи, накрыли тканью. Собрали столы под навес — чтобы пустыми не стояли.

По краю площади — дружинники Андрея: без оружия, но кулаки у каждого, что добрый калач. Колокол коротко ударил два раза — не тревога, а «собираемся».

— К кругу, — позвала Мария Семеновна. — До заката разберемся — и по домам.

Люди сдвинулись, образуя живой вал. Внутри трое: Мария, отец Симеон, Андрей. Чуть в стороне — Павел, палка у ног, рюкзак на земле рядом. Он не торопился идти в центр. Сначала — хозяева.

— Лишних слов не будет, — сказала Мария так, будто отрезала. — Гость у нас. Не из наших коммун, не из городов. Связник. Имя — Павел. Тем, кто уже что-то услышал — говорю, не то услышали. Небогов нам тут не надо, и их посланцев тоже. Павел не оттуда, он между землей и небом. Мы дали ему кров и защиту. Слово отцу Симеону.

Симеон выступил на шаг, ладони поднял на высоту груди — не благословение, а знак «тише».

— Гость, переступивший порог, под защитой дома, — произнес он привычно и спокойно. — Но гость, берущий хлеб и воду, не имеет права вредить хозяевам. Сегодня плечо к плечу стоят разные: кто верит, кто сомневается, кто злится. Мы слушаем и решаем. Слухам и недоговорам и я скажу нет, и вам скажу — отриньте! Вражде не место среди людей общего круга. Говори, Павел.

Павел кивнул и вышел в пустой круг. Вещи остались позади.

— Вечер, добрые люди. — поздоровался он. — Я буду коротко, надоесть не успею.

Голос у него был не громкий, но чистый, без сипа.

— Меня зовут Павел Громов. Я каэф. Торговец информацией, связник с небом. В Набор людей не забираю, против воли с собой не зову. В ваши обычаи не лезу, веру не оспариваю.

Кто-то из толпы фыркнул: «Ишь, гладко стелет». Рядом шикнули.

— Что буду делать, — продолжил Павел. — Помогать коммуне там, где не земное. Соседям не давать повода. Детей — беречь. Все.

— За чей счет? — спросил мужской голос, знакомый многим. Зимник, старший сын Марии, стоял не внутри, а в первом ряду. Строгая полевая одежда, рука на поясе, лицо смелое, глаза злые.

— За мой, — ответил Павел. — От вас нужна только дисциплина. Радио — по вашим же правилам. Тем более, только морзянка и доступна. Ну и слухам воли не давать, это тоже важно.

Толпа шевельнулась. Сзади кто-то не выдержал:

— А что с Гаевыми?

И сразу другой:

— Их караван ушел!

Третий:

— Собаки-то почему пали?

— Сказано, слухи потом, — поднял ладонь Симеон. — Сначала — кто такой человек приезжий. Имейте уважение, или не коммуна вы, а псы брехливые?

— Он каэф! — выкрикнул подросток из задних рядов, — от него небом пахнет!

— Небога помяни… — буркнул кто-то рядом, и тут же получил локтем от соседки.

Павел не дернулся.

— Про гаевских скажу только одно, — произнес он. — Чужое брать нельзя. Даже если думаете, что хозяин ушел. Это называется мародерство. Дешево забрать, да отдавать дорого. Мародерство приходит первым, а за ним приходят те, кого лучше не звать. В том числе и по ваши души, не только за хабаром.

— О! — Зимник снова шагнул вперед, улыбнулся губами, не глазами. — Учить нас решил, каэф? Мы тут без тебя знаем, где чужое, а где наше. Если сосед бросил — мы сохраним. Чтобы не досталось налетчикам, да? Или залетчикам всяким… небесным.

— Слова красивые, — сказал Павел. — А у дел имена проще. Воровство это, если без спроса забрал. Если унесли — верните. Если взяли под охрану — поставьте подпись и печать. Делайте по-людски. Я здесь вам не судья и не учитель. Я рассказал про правило, которое работает, и вы без меня это все годы знали. Но… Коль хотите — проверяйте. Но уже без меня.

— Завелся, — шепнул кто-то. — Гляди, укусится сейчас.

Андрей шагнул вперед так резко, что из-под сапог пыль шарахнулась.

— Круг — не базар! — крикнул он. — Говорим по очереди. Понял, Зимник? Есть дело — жди слова. Нет — стой и слушай. Твое дело десятое, знай. Зелень на морде бородой прикроешь — тогда и выходи без очереди, поговорим.

Зимник хмыкнул, отступил на полшага. С лица улыбка не ушла.

— У меня все, — кивнул Павел Марии и Симеону. — Дальше глаголом не кидаюсь, будет место — работой покажу. Кто хочет говорить — днем найдете у Храма. А ночью — не ищите, она сегодня будет шумная.

Слово «шумная» оставило в воздухе тонкую струну. Люди переглянулись. Кто-то спросил шепотом: «Это с чего?» — «А вдруг и правда каэф — торговец знаниями?» — «Да не, проклятый он — падший небог, отцы толковали …»

— Круг закрыт, — сказала Мария. — Посты сегодня до рассвета, особенно на Мотягино и вдоль реки. Радио — только по делу. Слухам — ша. Детей дома держите. Старшие, если что — ко мне и к Андрею.

— Разошлись, — добавил Андрей и сдвинул дружинников клином, чтобы толпа не давила.

Люди стали расходиться, но не сразу. По одному, по двое, группами. Кто-то кивнул Павлу сдержанно, как соседу, кто-то отвел взгляд. Вслед ему стелился шепот — липкий, как сырой туман: «каэф», «связник», «падший». Кто-то тише всех сказал «да ладно тебе», и от этого стало легче.

Андрей подошел к Павлу, руки не подал.

— Двоих дам, — сказал он. — Тихих. Без твоей проверки. Бери как есть, или сам дела делай.

— Коль ноги быстрые и голова холодная — этого достаточно, — подтвердил Павел.

С краю площади мелькнула длинная тень — Муса с книжкой под мышкой. Он посмотрел на Павла в упор, коротко кивнул, словно в бессловесном «спасибо», и исчез в переулке.

Отец Симеон остался стоять на месте еще минуту, как столб на базарной площади. Потом освятил пространство трижды — Твердь, Землю, Солнце — и пошел к Храму.

Площадь выдыхала. Турбины полеходов запели чуть громче — машины заводили на ночной караул. Над навесами еще висел хлебный запах, но ветер уже поворачивал от леса, нес сырость и дальний привкус стоячей воды.

— До темноты не тяни, — сказал Андрей, догоняя Павла взглядом. — Твои двое будут у дороги на Новопорецкий хутор.

— Увижу, — ответил Павел и поднял свою палку.

Кольцо блеснуло, и кто-то из оставшихся шепнул: «истинно оттуда».

Громов пошел по дороге, не оглядываясь. Площадь за спиной еще долго шепталась — как река на каменистом перекате.

***

От Грибово дорога сперва шла вдоль кустарника, потом упиралась в старую просеку ЛЭП, от которой нынче никакой просеки, одни лишь скелеты полуразвалившихся опор. Одна из таких давно уж легла на бок, арматура торчала, как ржавые ребра. Солнце валилось за горизонт, тени удлинялись, воздух тянул сыростью.

Григорий шел быстро, но без суеты. В голове его был настоящий салат из новой информации, но самое главное лежало на поверхности — как головки чеснока на квашеной капусте.

Разговор с Сансанычем о старой вере — тут без отца Симеона никак. Поймет, расскажет, как есть.

Второе — судьба старосты Порецкой. Это отнести Громову, он просил разобраться.

И третье — кабы не самое важное. Кто он вообще, Павел Громов? Спросить в лоб — и пусть сам скажет.

Григорий услышал лошадей.

Не просто лошадей — хорсов. Рваное, «неживое» ржание. Не грудью голос, гуделкой.

Григорий присел за орешником и выглянул. На бывшей просеке стояли две пары рысаков с чужими бирками — белые фторопластовые полосы с выжженными цифрами. Гаевские, больше ни у кого таких нет. Диагностические блоки на головах киберов погашены: чтоб не отсвечивали.

Чуть в стороне — маленький спиртовой костерок, чтобы ни дыма, ни блеска в даль, а лишь тепло рукам, да чтобы друг друга видно. Впрочем, солнце еще не село, света хватало и без огня. Вокруг костерка четверо мужчин. Трое молодые, один — постарше, плотный, с бритым затылком и ключом на кольце у пояса. Старший.

— По двое уводим, — распорядился старший негромко. — Первую пару — к Руслу, вторую — в обход. И давайте без света, без песен. У нашей святой троицы везде глаза.

— Эт точно, — поддакнул второй. — Шестнадцать стражей висят.

— Жили без этих камер небогских, и ничего, — ответил второй из молодых. — Скоро люди не нужны будут, везде эта электроника.

— Не все искусственное плохо, — не согласился первый и бросил взгляд на хорсов. — Вон, смотри, какие красавцы. Даром что даже мозги электронные.

Григорий напряг память и припомнил, что полностью кибернетических лошадей у цыган было пять или даже меньше. Получается, что конокрады забрали почти всех.

— Кончай трепаться, — прикрикнул старший. — У нас приказ не языками болтать, а дело делать.

— Приказ, — фыркнул второй из молодых. — Сегодня есть, завтра нет. Вон, решение собирать гаевские манатки как дали, так потом и отменили.

— Много ты знаешь! — отрезал старший. — То этой троицы решение было. А у нас приказ личный. От будущего старосты. Сказано — делать тихо, и до рассвета хорсов — на хуторскую конюшню. Потом бумага будет. Официальная. Поняли оба?

— Поняли, — почти хором ответили молодые спорщики. Четвертый из группы сидел чуть в стороне и в беседе участия не принимал.

Григорий лег на живот, вытащил из сумки планшет с жидкочернильным экраном, включил камеру. Выкрутил приближение, навел на костер. Картинка дрожала, шумела, но лица попадали в рамку. Звука не было — микрофон в этом старичке умер. Придется читать по губам потом. Главное — снять.

— А если дружина? — спросил второй молодой. — Слышал, Лахтин к непослушным ой как строг.

— А я слышал, что петух нестись начал, — усмехнулся старший. — Слухи потом. Сейчас работа.

Григорий упер планшет ребром в выбоину опоры, чтобы не тряслось. Пальцы смерзлись с холодным бетоном. Мальчик затаил дыхание, подводя в кадр рот старшего: «личный приказ», «будущий староста», «до рассвета на хуторскую конюшню» — все легло в память устройства.

Рука бритоголового коротко махнула в сторону Порецкой, и Григорий дернулся вслед за изображением на экране. Под левым локтем хрустнула сухая ветка. Чисто, звонко.

— Слышали? — поднял голову четвертый, что сидел на отшибе и ближе всех к Григорию. — Там кто-то!

Парень махнул рукой прямо в камеру.

Дальше все случилось сразу. Двое кинулись в сторону мальчика. Тот с проклятиями прятал планшет, потому замешкался и не успел дать деру. Когда все-таки побежал, было поздно.

Набравшие скорость конокрады догнали, сбили с ног. Попытался встать — влепили под дых. Воздух вышибло. Кашель, небесный свод перед глазами. Развернули. Ногой в затылок — лицом к земле. Искры из глаз, челюсть огнем.

— Смирно, — сказали возле уха.

Его подняли, потащили обратно к скелету ЛЭП, усадили спиной к холодному бетону опорной тумбы. Старший достал из сумки тонкий стальной тросик-стреноживатель. Специальная модель, для хорсов, которым ноги не обдерешь, если даже захочешь. Обнес вокруг щиколоток Григория, защелкнул замок. Вторым таким же сковал запястья и пристегнул руки Григория к столбовой арматуре. Щелкнул ключом. Металл легко звякнул, тросик врезался в тело, сдирая кожу.

Григорий с трудом удержал крик. Он не кибер, шкура не железная.

— А это для порядка, — буднично сказал один из молодых и приложил ногой под ребра.

Григорий, согнувшись, закашлялся.

Соль во рту… Хорошо б от выбитых зубов, а не из легких.

Григорий втянул воздух — так легче. Планшет он все-таки успел сунуть под поясницу — плоским, теплым «кирпичом» между курткой и спиной. Повезло, не заметили. Теперь он между телом и столбом, точно не заметят, если обыскивать не будут.

Старший наклонился, смотря мальчику прямо в глаза. Кто-то из молодых чиркнул спичкой, сунул к лицу пленного.

— Лахтин-младший, шоль? — узнал кто-то из молодых.

— Он, — подтвердил старший, но вопросов задавать не стал.

— Что делаем? — спросил еще кто-то, видимо, четвертый. Его Григорий не видел. — Андрей узнает — мало не покажется.

Старший разогнулся.

— А у нас все по закону, — сказал он. — Новый порядок скоро объявят. Кто раньше взял — тот и прав. А бумага догонит. Понял?

— Чего ж не понять, — ответил четвертый. — Только бумагой ты сам от Лахтина отмахивайся.

Видимо, у четвертого авторитета было куда больше, чем у двух младших. Спорить с командиром он не стеснялся.

— Может, в овраг его? — спросил один из младших. — И прикопать.

— Я тебя скорее закопаю! — рыкнул старший. — Вырос в косую сажень, а мозгов бог не дал. Он такой же наш, как и все. С отцом его после разбираться будем, когда Зим свои порядки наведет. А пока давайте, оба, сторожами поработайте.

— А что мы? — голос первого.

— А то! — старший. — Как лошадей свести, так первыми на очереди. А как что серьезней, так «а что мы»? Короче, оба тут остались. Дружинников заметите — тикайте по-тихому.

— Может, рот ему заткнуть?

— Себе заткни! А мальчишка и так молчать будет — умный, даром что здоровый.

Старший снова склонился над Григорием.

— Будешь молчать, кузнецкий сын?

Григорий и молчал. Не из упрямства — просто говорить не мог. Не одними зубами отделался. Челюсть ломило — спасу нет. Видимо, все-таки поломали.

Старший повернул голову Григория лицом к себе.

— Красава, парень, — улыбнулся он. — Ничего, девкам косоротые больше нравятся.

Потом потерял интерес к мальчику и повернулся к своим.

— Вот ты, — палец в кого-то, — и пойдешь к Андрею рассказывать, как его сыну челюсть проломил.

— Не поверит, — хмыкнул четвертый. — Гриша сам кому хошь морду наизнанку повернет.

Григорий смотрел на рот старшего, запоминая движение его губ, когда тот говорил. Фразы «по закону», «новый порядок», «бумага», «Зим свои порядки наведет» уже легли в память, как насечки на металле. Теперь мальчик пытался запомнить другие слова, и как они с губами да подбородком дружат. Получалось не очень. Ничего, Самара поможет.

— Баста, — бросил старший, отворачиваясь. — Сказал, вы двое на прикрытии. Если дружина — уходите. Малец будет гудеть — придумаете, только без членовредительства. Ты — веди свою пару.

Четвертый снял с места пару хорсов и повел по еле заметной колее к Руслу. Старший с еще двумя киберами ушел в другом направлении. Остались двое молодых: один присел на поваленную опору и уставился в сторону дороги, другой стоял рядом, куртка нараспашку, ножик в руке.

— Надо было рот ему завязать, — пробурчал сидящий.

— А он и так молчит, — отозвался второй. — И потом, к утру уже все кончится.

Над Руслом прошел влажный ветер, принес дыхание застойной воды. Планшет грел спину тонкой, твердой надеждой. Видео Григорий записал: лица, губы, рука старшего, указавшая в сторону Порецкой. В кадре — хорсовы бирки с цифрами. Мутно, но различимо.

Ночь собиралась быстро. Сдвоенный силуэт караульных темным пиком сидел у столба. Григорий закрыл глаза на миг и начал считать «раз-два-три», чтобы не ощущать, как стальной тросик режет кожу. До рассвета было далеко. Но теперь у него было, что показать. И кому.

Том 1. Глава 5.1. (флешбэк Гаева)

Мотягинский холм, стоянка коммуны Гаево. Ночь вылазки на Фермасвалку, ближе к утру.

Коммуна пуста. Двери трейлеров закрыты, окна задернуты. Веревки без белья. Котел на треноге остывший; ржавый обод блестит черным. Кормушки — пусты. На глине — копыта, но табуна нет. На пороге курятника — одно белое перо.

Человек, за ним цепочкой идут собаки. Старый кобель, сука с подтянутым животом, двое щенков на мягких лапах, молодые псы. Породы переливаются: овчарка, лайка, дворняга с ясными глазами.

Свист короткий, ровный — собаки ускоряются, садятся, ложатся, ждут.

Точка сбора — пустой загон между двумя трейлерами. Земля ровная, утрамбованный песок. В углу — ведро с водой, рядом — два пустых ошейника и клочок веревки. По периметру — толстая веревка на колышках, старые узлы глядят вбок.

Рука показывает — «сюда», «сидеть», «ждать». Щенков ставят в середину, к суке. Та держит взгляд на человеке.

Из кармана выходит плоская коробка из мягкого пластика. Внутри — бирки: тонкие пластины с клипсой, зеленая точка на кромке. Пальцы берут по одной. Пальцы сухие; на указательном — тонкий поперечный рубец. На кисти — связка ключей, плоских и круглых, на металлическом кольце; глухой звон слышен лишь в тишине двора.

Щелчок. Бирка ложится на кольцо ошейника, клипса защелкивается. Зеленая точка мигает один раз — и гаснет. Внутри собаки пробегает едва заметная волна — не понять, была ли. Животное дергает ухом и снова смотрит вперед.

Следующая. Щелчок. Узел веревки — сбоку от горла, не давит. Конец спрятан внутрь. Старого кобеля ладонь коротко гладит по голове — и тут же уходит.

Щенкам достаются мелкие — как монеты — бирки с мягкими кромками; их прикалывают к тканевым шлейкам. Движения без суеты. На каждый узел — десять секунд. На каждый щелчок — один вдох.

Ведро подвигают ближе. Оброненную миску не поднимают. Собаки следят за руками; одна пробует встать — ладонь возвращает ее. Без голоса.

Теперь все на привязи. Ряд — ровный, как шнур бусин. Между — вода. Поверх — тонкая веревка, будто напоминание «никого не забыли». Кто‑то ложится не сразу; щенок всхлипывает во сне.

Руки идут вдоль ряда, проверяют натяг узлов, расстояние между собаками. Связка ключей звякает и исчезает в кармане. Плоская коробка с оставшимися бирками — туда же. Периметр — подтянут, узлы целы.

Человек уходит тихо, как пришел. Шаги — по пыли, на которую тянет ветер с тропы. Двор снова пуст: трейлеры, веревки, кормушки.

На крыше бронефургона маленькая линза страж-бота смотрит вниз, сквозь влажную мягкость стекла. Микрофон продолжает слушать тишину, но в памяти устройства — не только тишина: вода, цепочки, дыхание, редкий звон ключей.

И темная фигура, что привела за собой собак.

Том 1. Глава 6. Дыши!

Лес проснулся раньше них — да и не засыпал вовсе. В трапперской будке пахло дымом, дегтем и сухой травой, а у Виолы в руке пульсировал маленький, злой кузнечик — стучал, стучал, стучал, просился наружу.

— Дай посмотрю, — Бирта уже была на ногах, как всегда: одним движением из-под шкуры вытащила нож, другим — разрезала старую повязку. — О‑ей... Как на духу, соврать не могу: жар у тебя, мать. Вишь, полоска пошла? Вон, тропинкак локтю. Плохо это, да ты и самавидишь, колицелительскому делу обучена.

— Я вижу, — хрипло сказала Ви. — Я же не дура.

— Дура — не дура, а упрямая, — буркнула Бирта. — Слушай сюда, медичка. Сейчас я тебе говорю не как девка из лесу, а как сестру мою старшую учили: не пойдешь со мной — свяжу, как молодого лосенка, и понесу на горбу в деревню. Поняла?

— Поняла, — сказала Ви. — Без горба твоего дойду.

Закрыли рану, намотали новую повязку.

Оставили ночлежку охотников, в которой они с Биртой провели ночь, когда стало понятно — истории у костра ушли на новый день. Виола не протестовала. Рука и вечером болела, а ноги и особенно спина — ныли.

Виола оглянулась. Шрам — черная тень с железным сердцем — тихо поднялся у порога, встряхнулся: с морды слетели две капли росы — как пули, только мягкие. Его глаза на миг поймали взгляд Виолы и отпустили: ему команда была не нужна, кибер и так следовал за хозяйкой. Пусть она и временная.

Виола и Бирта вышли в лес.

Тропа под ногами у Бирты ложилась сама собой: орешник гладил по плечам, паутинки блестели в просветах трав — ни одной порванной — знак верной дорожки. Где-то справа крякнула утка‑сухокрыл. Просто так, для порядка. Дальше, у берегов полноводного здесь Сухого Русла переливался белесый туман.

— Ступай ровней, — сказала Бирта. — Робота к ноге приведи, чтобы веток не ломал и следов не ставил.

В лесу Птицемать была главной, и Виола слушалась.

К Поповке они вышли через пару часов.

Сначала — колышущийся дым над крышами. Потом — ограды из простых жердей, перевитых лозой. На отдалении — пасека. Низкие домики‑ульи, уже не гудящие в эту пору, но пахнущиевоском и сладкой пчелиной жизнью. Во дворах — сетки с узелками, у ворот — вбитые колья. Крыши держали на себе связки хвороста, подмазанные глиной. С крылечек на Виолу и особенно Шрама смотрели: не зло, не с любопытством, а серьезно, как глядят на реку. Пришла и уйдет, а жить — нам.

Рыжая собака один раз тявкнула без особой решимости, и тут же закрыла рот, покосившись на Шрама.

— Наши. Не бойся, — сказала Бирта.

— Я и не... — Виола запнулась на слове, чтобы не соврать.

— Боишься. И правильно, мать. Пока с чужим человеком хлеба не переломишь, он тебе ничего не должен, и ты ему чужая тож.

Через минуту они подошли к дому чуть поодаль от остальных. У калитки стояла женщина: крепкая, в полотняной рубахе, с волосами, собранными узлом. На руках — следы трав, смолы, мыла. Глаза быстрые, но не суетливые. Женщина улыбнулась краешком губ, увидев Бирту, и сразу же — уже серьезно — глянула на Виолу.

— Знакомься с нашей Ягой, — сказала Бирта, зубоскаля в сторону женщины. — Мать моя. Зинаида Михайловна.

— Здравствуйте, — Виола поклонилась. — Виола Гаева из коммуны Гаево.

— Коммунарка, вижу, — сказала женщина. — Сколько тебе, девочка?

Виола назвала возраст. Женщина почему-то нахмурилась.

— Коммунарка руку порвала, мам, — сказала Бирта. — Посмотреть бы.

— В хату, — не раздумывая, приказала женщина. — И своему железному скажи — пусть в тень ляжет и не отсвечивает. Холодных разумных у нас тут не привечают, знай.

Виола приказала, и Шрам послушно лег под навес. И буквально понял про «не отсвечивает» — выключил сканирующую подсветку глаз. Стал выглядеть так, что и камень по сравнению с ним казался живее живого.

В избе пахло травами — чуть ли не всеми сразу, какие есть. Виола узнала только полынь и тмин, но ароматов было в разы больше. Крепкой базой к ним служил запах старого дерева, из которого стены. На столе — лампа, на лавке — котомка с тряпьем. Зинаида сдвинула лампу к себе, позвала девушку и аккуратно сняла повязку.

Под повязкой — то, что и хотели бы не видеть, да кому же инфекция отчитывается? Злой красный след тянулся от ладони вверх.

— Недодезинфицировали, — произнесла Виола.

Бирта хохотнула, а Зинаида Михайловна лишь поморщилась.

— Будет больно, — сказала она, не извиняясь, а предупреждая. — Терпи.

Кипяток. Мыло. Соль в теплой воде щипала, как правда о реальных, а не мнимых врачебных способностях самой Виолы. Девочка скривилась от осознания ошибок — женщина подумал, что от боли. Бросила, не поворачиваясь:

— Терпи. Не растаешь, не сахарная.

Тампон, пропитанный душистым настоем, начал работу с рукой. Потом на рану легла полоска густого нечто, в котором Виола угадала нотки прополиса пополам с медом, что ли? Виола как вдохнула аромат, так и решила больше не выдыхать — жалко расставаться.

Пальцы у Зинаиды умели не торопиться и не задерживаться. Прижала — отпустила.

— Дыши туда, где боль, — сказала она. — Ну что ты, как деревянная? Не зажимай плечо. Вот, умница. Не бледней. Пей.

Подсунулась чашка. Не пойми что — горький отвар, только от него стало не хуже, а будто бы и спокойней.

— Вы врач? — спросила Виола.

Ей было и больно, и в то же время так хорошо, что голос сам куда-то упал и звучал теперь, как по опилкам ногой шаркнуть.

— Целительница, — ответила Зинаида. — Врачи теперь — у небесных, да у городских в бумаги закопаны. А у нас что лечит? Руки, травы, вода и умение страх унять. И чтобы никто не мешал.

— Я тоже медик, — выскользнуло у Ви, будто оправдание. — Я все понимаю.

— Понимать — это как стоять у берега и зевать на воду, — хмыкнула Зинаида. — А нам — плыть. Плы‑ы‑ы‑ыть, — женщина прогудела гласную, словно гудок каравана. — Справимся.

Руки у нее были теплые и двигались в такой дружный такт, что Виола движение за движением провалилась в сонливое «я сейчас… погодите, сейчас‑сейчас…». И уверенно пошла внутрь сна, как нож в мягкое тесто. Бирта перенесла Виолу на лавку, что стояла возле печи, уложила и подперла с другой стороны, чтоб не упала, ворочаясь. Лавка — дерево‑деревом, а лежишь — мягко. Шаль — шерстяная, колючая вроде, а будто ласкает. Впрочем, все это Виола ощутила позже. Сейчас же — мгновенно уснула.

***

Пока Виола спала, на площади под фонарем собрались.

Тут не было никаких удобств, да и размер — не ахти, долго не потолпишься. Настильные доски под ногами тоже скрипели как-то особенно — будто не любили бесплодные разговоры.

Вышел староста Борис Абрамович — куртка на нем простая, поношенная, руки — широкие, пахнут воском, дымком и медом. Улыбнулся глазами Бирте — мол, здоров, лесная птица, — и сразу — серьезно:

— Говори. Без страха и прикрас.

Бирта рассказывала историю так, как ходит по лесу: ни шире, ни уже, чем нужно. Про зеленую точку, что бегала по коре. Про тонкий выстрел — короткий и резкий, ухо рвущий. Про то, как железная собака прыгнула — не на нее, а на птицу-робота. Про ловчую яму, где нашла коммунарку, и как они с собакой-роботом оттуда ее вытаскивали. Про то, как девчонка‑медичка, не доходяПоповки, падалаот болии все равно поднималась, как косуля в буреломе.

— Коль все верно изобразила, то не игрушечное это было железо, — в итоге сказал Борис, и в голосе у него было не удивление, а память. Закончил он непонятно для Бирты:

— Это с тех лет, что лучше б не было, да как есть, так и есть.

Но другие взрослые, судя по темнеющим лицам, все поняли. Невесело было их понятие.

Соломон — брат старосты, кузнец, в рубахе с потеками гари от горна — прислонился к столбу, на лице — застывший, строгий рисунок. Марика, дочь Бориса, кутала платок на плечах. Лучшая подруга всем девчонкам, хоть своих детей уже пятеро. Другие, до разговоров допущенные, сохраняли молчание и неподвижность. Разве что смуглый Георгин, по обыкновению, улыбался каждой девушке, кто даже украдкой кидала на него взгляд.

— Тебя ж за добычей отправляли, — усмехнулся кузнец, обращаясь к Бирте. — А с чем вернулась?

Усмешка была не злой, просто ему подумать нужно было, вот и толкнул шутку.

— Но и так все правильно сделала, молодец, — добавил староста. — Сам погибай, а человека в лесу спасай, то верно было, и верно будет. Кто хоть эта малая, знаешь?

— Из гаевских, говорит, — все еще, чуть нахохлившись, ответила Бирта. — Я не проверяла.

Староста не ответил девушке голосом, лишь бросил один поддерживающий взгляд, и на том вопрос закрыл. Помолчал еще пару секунд, потом обратился к людям.

— Решение у меня такое, — Борис поднял ладонь, будто останавливал избыточный шум, которого и не было. — Соломон — дуй‑ка в кузню да поднимай мальчишек, твои горны раскачивать да приборы оживлять.

— Что делаем? — деловито спросил мужчина.

— Вторую войну помнишь?

— Тогда еще наших с тобой предков не планировали, откуда помнить‑то?

— Не юродствуй, малой, — усмехнулся староста. — Дроны к нам пожалуют скоро. И мыслю так, что не единицы, а сразу роем. А где рой, там и матка, то пить дать.

— Понял, — ответил кузнец и вздохнул. — Как в старые добрые времена, да, брат?

— В старые, да недобрые, Соломон. Шипы на крыши, шесты с крюками — в каждый двор. Это самое малое, что надо. Справитесь?

Кузнец прикинул что-то в уме, кивнул.

— Ну то ж добро, — продолжил староста. — Марика, на твоих девках — сети. Потом подумаем о размерах, пока материалы готовьте. Пропитки не жалейте, пасеку всю опустошайте, я разрешаю. Воск, канифоль, живица — все под ноль. Вражин у нас будет много, запас потребуется.

Марика кивнула, плотнее запахнувшись в платок.

— Теперь остальным, — приказал староста. — Стариков с малыми детьми — всех под полы, да без паники, не шумите и не спешите. Дымари по ветру готовьте, потом покумекаем, где ставить. Парней с глазами поострее — на посты по кромке леса да по краю Русла. Гоги, это твоя забота. Поднимай мальчишек, нечего им дурака валять. К остальным — свет не разжигайте без толку, песен не пойте. И еще вот.

Староста снова повернулся к Бирте.

— Скажи девочке, чтобы пса своего при себе держала. И посмотри, чем это диво дивное нам помочь может. Чудес не просим, чудеса — от лени, — он усмехнулся своей собственной шутке, не переступая границы серьезности. — Но это довоенный кибер, как ни крути. Что‑то, да точноможет.

— А ты, Борис Абрамович, — тихо поддел чей‑то голос, не злой, — что от себя‑то добавишь? Молиться не велишь?

— Кто молится — тот молится, — сказал староста без нажима. — Господь в сердце, Матушка‑Земляпод ногами, лес батюшка— в свидетелях. Остальное — за нами.

Голоса не разошлись — разложились по делам, как дрова по поленнице. То лишь после пустого говора люди расходятся, а после приказов старосты — идут исполнять веленное.

В темнеющем краю поля зашевелилась трава — может, ветер, а может, уже кто‑то чужойсмотрел оттуда. Свистнула невидимая птица; пасечные домики чуть пахнули теплее — будто в ульях кто‑то шевельнулся, слушая: кто‑то идет к нам или мимо?

***

Виолу подняли к вечеру. Как обычно — по-деревенски, без расшаркиваний.

— Вставай, девка, пора тебя промыть как следует, — сказала Зинаида.

Во дворе дома стояла дубовая бочка, полная теплой, пахучей воды. В ней плавали мешочки с травой — один другого пахучей. Зинаида помянула Матушку‑Землю, как и в коммунах поминают— без лишних слов, — помогла Виоле снятьодежду, усадила в бочку.

— Не тряси зубами, — сказала она, улыбаясь по‑матерински. — Вода добрая.

Теплая вода приняла ее, как родня, которая давно скучала, да вот — встретила. Виола закрыла глаза — и впервые за много дней перестала держать плечи в натяг. Будто кто‑то невидимый стал сзади, положил ладони и шепчет — «встань ровно». Тело отозвалось благодарностью и расслаблением. Так хорошо Виола себя не чувствовала с самого детства, когда тетя Марина растила ее, как родную дочь. Это потом уже отец перехватил бразды воспитания, и начались пусть и веселые, но все же напряженные будни обучения и работы.

Руки женщины исследовали спину Виолы.

— Ага, вот же оно, — Зинаида провела ладонью вдоль позвоночника.

— Что такое? — напряглась Виола.

— Да расслабься ты, дуреха, — усмехнулась Зинаида. — Вот, с чего ты такая кукла деревянная.

— Что? — не поняла девушка.

— Чувствуешь? — Ладонь женщины легла в нижней зоне грудного отдела позвоночника, ближе к поясничному.

— Чувствую что?

— Ниже лопаток — тугой валик. — Видишь? Ну да ты‑то уж точнонет, а я руками вижу. Держишь себеспину, как старик какой.

И тут же переключилась на понятный Виоле язык.

— Давно у тебя функциональный блок в грудном отделе?

— С детства, — ответила та едва слышно. — Травма. Врачи сказали — ремиссия, но может рецидивить.

— Дураки ваши врачи, — жестко отозвалась женщина. —А еще, говорят, Гаевы— лекари с бумагой.

Зинаида Михайловна подсунула руки под мышки Виолы и чуть приподняла.

— Висни, давай, как яблоко. Расслабься, — приказала она. — Будем грушу из тебя делать. По заветам Мичурина. Знаешь такого?

— Знаю, — улыбнулась девушка.

Виола представила себя свежим гибридом яблока и груши. Раньше возили откуда‑то с востока такие фрукты, но давно это было, даже отец — и тот уже не застал.

— Что чувствуешь в грудном отделе?

— Там как будто холод... и — пусто. И...

Дальше у Виолы всегда заканчивались слова. Зато нашлись у целительницы. Она снова переключилась на просторечный язык.

— И взрослеешь ты, девка, не телом, а головой, — спокойно закончила Зинаида. — Голова — впереди, живот — позади, а между — забор стоит, силу духа не пускает. Вегетатику тебе отрубил, вот кровь нормально в таз и не ходит, боится. Диафрагма как доска. Крестец подперт. Вот и все задержалось — по‑женски. И не Бог тебя карает, а ты себя зажимаешь. Небосьи не промокала еще, а?

— Я не... — попробовала сформулировать Виола, но сбилась и почувствовала, что краснеет, даже сидя в теплой воде.

— Тише‑тише, — сказала Зинаида тепло. — Я ж не со зла. Простообидно такуюкрасоту в дерево прятать. Ну, дыши, давай, в мою руку. Не вверх — вниз. Туда, где живет твое самоетепло. Где потом людям жить. Дыши.

Ладонь легла на низ живота — не так, чтобы стыдно, но все‑таки очень уж лично. Другая рукаоставалась под крестцом. Потянула слегка, как расправляютмятую ткань. Сверху — легкое вытяжение: как малышей, играючи, потягивают«чтоб росли». Руки Зинаидыне давили, позвонками не щелкали. Женщина мягко, но настойчиво вела разговор с телом девушки, уговаривая его, убеждая и отпирая к новым ощущениям. Вода помогала: поддерживала, грела, отпускала напряжение.

— Вот здесь, — шепнула женщина. — И тут.

И тут же громче:

— Лап‑лап, а ну живи!

Виола вдруг услышала свое собственное дыхание. Не то, которое забивается в горле, а то — глубинное, которое идет из теплого места и делает мир объемным. В какой‑то миг стало дажестрашно: еслиотпустить — не расползусь ли? Нет. Не расползлась. Собралась по‑новому.

— Все, — Зинаида отпустила. — Я тебе задвижку‑то приоткрыла. Не вздумай ее теперь захлопывать по привычке. Будешьопять ходить, как досочка, так не выдюжит — обратнозавянет.

— «Задвижка»... — засмеялась Виола слабенько. — По‑научному это как будет?

— По‑научному? — Зинаида оглянулась на завалинку, словно там сидел весьученый составСтраты Фарм. — Скажут: «сняли гипертонус диафрагмы, выровняли крестцово‑подвздошные, отпустили фасцию, кровь пошла, гормон свойожил». А проще — не держи себя за горло, девка. Пусть тепло живет, где ему жить положено. Не мерзни. Ешь. Тяжелое не рви. Можно немного печали сердечной, но без жадности.

— Я боюсь, — честно призналась Виола.

Ее сила никогда не отменяла страха. Она просто что‑то делала для коммуны, когда было страшно. И страх уходил. Сейчас Виола понимала, не уходил он — прятался.

— Бояться — не грех, — мягко кивнула Зинаида. — Главное — делать, а не бегать от себя. Все, марш спать. Утром руку глянем. Пес, карауль.

Шрам, переместившийся следом за Виолой во двор, совершенно по‑человечески кивнул. Потом, не поднимаяголовы, перевелвзгляд на хозяйку — как прикосновение. Виола дажене успелапонять, как влюбилась — не в «пса», не в железо, — в сам факт, что рядом есть кто‑то, кто не осуждает и не требует, а просто есть.

Обратный ход до дома она не зафиксировала. Раньше бы воспоминание о хождении почти в чем мать родила, лишь с полотенцем на бедрах — запомнила бы накрепко. Но не сегодня. Едва добравшись до уже знакомой лавки, Виола заснула, как падают лопухи под ливнем: мягко, с шорохом, без сил противиться.

Ночь в деревне — не тишина, а другая музыка. Печь мурчит, как большой кот. Где‑то в углу деревянный зубецстула потрескивает, рассыхаясь, будтошепчет: «поживемеще!». За стеной ходит ветер — осторожно, чтоб никого не разбудить. Снаружи Сухое Русло несет свою молочную кисею в ночь.

— Вставай, девка, — вполголоса позвала Зинаида. — Второй раз будет легче. Дело любит не спешку, а упорность.

Виола поднялась с лавки. Шаль сползла с плеча — нехотя, как пригревшаяся кошка. Девушка села к столу. Зинаида опустила лампу пониже.

— Болит? — спросила женщина.

— Да, — призналась Виола.

— Вот и сделаем, чтобы больше не «да», — улыбнулась Зинаида и занялась повязкой.

Рыжий пес Кедр, что вчера тявкнул на гостей, спал у порога, задние лапы чуть подергивались — кого‑то гонял во сне. Шрам сиделнапротив, в темноте — как стальная скульптура. Но от статуине бываетэтой тихой, невидимой готовности. Кибер так и не включил обратно подсветку глаз и, казалось, не шевелился вовсе — но дерево под ним знало, что на нем сидят: половица разве что не прогнулась под тяжестью.

— Теперь давай будь взрослой, — Зинаида аккуратно разрезала бинт. — Не задерживай дыхание, мне не надо «терплю». Расслабься и просто ощущай. Дыши.

Виола в самом деле по привычке собрала себя в кулак. Но, услышав слова целительницы, на этот раз отпустила. Впервые за долгое время — сознательно отпустила. Рука — ее, боль — тоже ее, а рана пусть будет чужой.

Она прислушалась к себе и вдруг поняла: если принять страхи, мир не развалится. Он, наоборот, соберется. Как будто кто‑то, кто всю жизнь стоял за плечоми шептал «держись», отошел на шаг и сказал: «я рядом».

— Ну вот и открыли, тихо все, правда? — спросила Зинаида, когда окровавленная повязка полетела в мусорный ящик под столом.

— Кровь хорошая, без злобы, — удовлетворенно сказала Зинаида, промокнув краешек ранки.

— В самом деле экссудата нет, — по‑своему согласилась Виола.

— Молодечка, — улыбнулась женщина. — Я‑то поняла, но ты больше так не ругайся, а то, как детив хату зайдут?

Виола улыбнулась удачной шутке.

— Так лучше, — женщина заметила улыбку Виолы. — Дай‑ка совсем хорошосделаем.

Женщина взяла глиняную миску с теплым настоем, пахнущим медом и почему‑то полевойаптечкой, и стала промывать рану.

— Календула и зверобой плюс натуральный виноградный спирт. Это — мой собственный эликсир для дурных мыслей. Вкусный, но не разболтай кому.

— Уже поздно, — хмыкнула Виола, морщась от боли. — Я на самом деле болтушка. Но кому надо болтушка, не волнуйтесь.

Зинаида рассмеялась и сменила препарат. Теперь это была зеленая тягучая мазь. Она легла на кожу, как теплый мед. Запах — густой, сладковато‑горький, с ноткой прополиса. Поверх — тонкий слой чего‑то мягкого; потом — легкие бинты из непонятного материала.

— Древесные волокна это, — пояснила Зинаида, увидев интерес Виолы. — Обработанная сосна, проваренная и пропаренная, в нити расщепленная. Считай, чистая целлюлоза.

Под пальцами у Зинаиды повязка разравнивалась, как тесто — с любовью, не с силой.

— Щиплет? — спросила женщина.

— Нет, — сказала Ви.

И почувствовала, как в горле подступило не «ай‑ай‑ай», а что‑то другое— большое и круглое, теплое, как утреннее солнце. В глаза светит, слезы гонит. Хотелось сжаться и смеяться одновременно.

— Нет. Только… — она замолчала, сглотнула.

— Теперь можно, — мягко подтвердила Зинаида. — Плакать можно и нужно, если не от боли. Но не надо себя ломать, если не просится. Слеза — не подать.

— Я… не буду, — выдохнула Ви. Но глаза все‑таки намокли — так, незаметно, чуть‑чуть, как траваот росы. И тут же стало легче: не от того, что «поплакала», а от того, что наконец‑то не держалаэто, как крышку кастрюли.

Зинаида закончила с повязкой.

— Слушай дальше, умница моя. Я тебе сейчас еще один секрет скажу. Про доверие.

— С этим всегда сложно.

— Да, нелегко, — согласилась Зинаида. — Потому что порою мы делаем больно близким. Но те нас терпят. И не из гордости ведь, верно?

— Верно.

— Погоди, я доправлю, — Зинаида обвела кругом тряпочную повязку, закрепила узелок в стороне, где не будет тереть. — Так вот, от нас терпят боль, потому что не боятся. Знают, что не со зла она.

Женщина закончила с повязкой, подалась к печи, подлила в кружку теплого отвара.

— На, глотни. Меду нет — но и так сладко.

— А чего боитесь вы? — вдруг спросила Ви. — Можно спросить?

— Можно, — спокойно ответила Зинаида и задумалась. — Я вот боюсь, что язык мой кого‑нибудьраньше рук ударит. Слово — оно ведь как нож: хлеб им режут, а не людей. Вот я и боюсь, чтоб никого не порезать ненароком. Потому Ягой и кличут.

Зинаида подмигнула.

— И еще — боюсь, когда мои дети идут туда, где их не обнимешь. Так уже было, доча. Не хочу больше.

— Я понимаю.

Женщина не ответила, и смущенная Виола сказала:

— Спасибо, — сказала она едва слышно. — Я — теперь… не одна.

— Конечно, не одна, — ответила Зинаида. — Мы ж тебя в улей вписали. Тут такое дело: как вошла, то обратно не выковырять. Даже если сама‑то из Поповкиуйдешь и не вернешься, все одно кусочек души здесь уже оставила. Но ничего, переживешь.

— Переживу, конечно, — улыбнулась Виола. — И кусочек мой тоже переживет.

Рассвет еще только примерялся к краю леса, а дымы уже пошли. Растекались вторым слоем над утренним маревом, словно дополнительный пакет брони над Поповкой. Сухое Русло дышало туманом — словно соревнуясь с дымарями.

Разведчики, что вернулись с ночного дежурства, сообщили: высоко над лесом много мелочи, разведдроны. Ниже не лезут — сыро, ветки от росы тяжелые, непредсказуемые, опасно для их легких крыльев. Мол, лес да река — за нас. Правое дело делаем.

А сделано за ночь немало. Кроме приходящей в себя Виолы да еще, поди, маленьких детишек, вся деревня, как один человек, трудилась над превращением Поповки в крепость.

Зинаида с ночи готовила снадобья да перевязочный материал. Не гости дорогие на подлете, а бездушные убийцы на острых крыльях. Кровь будет, боль и крики. Женщине не привыкать — но надо, чтобы раненые быстрее успокоились да на поправку пошли. Оттого с вечера в доме «нашей Яги» не продохнуть от лечебных отваров да мазей. Виола даже спала в пристройке — ее туда по настоянию матери упаковала Бирта, и угольный поддон под окно поставила — ночи давно уже не теплые.

Марика забрала себе сети, подключила девок и баб, кто еще не бабульки. Работа спорится — у старших на опыте, у молодых — на скорости. В женской руке шнур послушнее, узелок выходит аккуратный. Сети лежат складками в амбаре, девчонки — ровесницы Виолы — натирают их смолой и канифолью. А еще — живицей, чтобыверевки липлик пленке крыльев и к тонкой механике.

Дымари — тоже на Марике. Шипят по ветру, как беззубые старики. Женщина не командует — кивает, где надо, и ненужных слов не терпит. Мысль у нее простая: тут нет героев, тут узлы и руки. И рты на замки. Как сама Марика сказала: работу не рассказывают, ее делают.

Гоги с подростками не видно и будет не видно. Его летучий отряд молодых разведчиков раскидался по окраинам деревни, прикинулся кустами и взял деревню в кольцо внимания. Зоркие глаза, быстрые ноги — то, что нужно, чтобы предупредить. Разведка разведкой, но мало их — настоящих лесных разведчиков, что на коленке могут карту нарисовать. А подростков много, Поповка — многодетная. В большинстве дворов и своих семеро по лавкам, и найденышей по паре. И правильно. Кровь нужно освежать, иначе задохнется деревня, выродится.

Гоги, к слову, сам из найденышей — сам из лесу к людям вышел, пять ему было. От каравана отбился, и Поповка приняла, как своего. Георгином прозвали, потому что мальчик по-нашему не говорил, лишь тыкал пальцем в грудь и бубнил: «георгиан, георгиан». Так и назвали. Ну а потом уже он сам себе имя взял — Гоги, то есть Георгий.

Вчера вечером Шрама показали детям, чтоб не страшились, если вдруг что. Глаза включил — детворе понравилось, пищали от малолетнего бесстрашия да играть лезли. Двое малышей, под присмотром, тащили псу миску воды, вдвоем — в четыре руки. Шрам сидел и не двигался, а если надо — ступал сред детей аккуратно, не сбить кого. Когда маленькая ладонь коснулась его бока, ребенок не испугался. Металл не был ледяным — просто чужим, но не враждебным. Шрам не играл — не умел. Просто был рядом, привыкал чужих к себе. «Впишется», — сказала себе Виола. Улей умеет вписывать, если не мешать.

У крыльца ее уже ожидал брат старосты — Соломон‑кузнец. Бессонная ночьникак не сказалась на немолодом мужчине. Бодр, серьезен, может— чуть ироничен где‑то там, глубоко под складками в уголках глаз. Рядом— Борис. Оба обошлись без лишних жестов, кивнув Виоле и позвав за собой.

На столе у входа в кузнечный склад — холщовый мешок с завязками и несколько патронов с красной меткой у донца.

— А мне Бирта говорила, ваша деревня не признает огнестрела.

— И это так, — кивнул Соломон. — Но это не значит, что его нет. Мы просто не шумим, лес не любит. А так — ружья имеются. Вдруг какой крупный зверь на округу выйдет да людям угроза?

— Что за ружья? — поинтересовалась Виола.

— Добрые ружья, не переживай, — обрезал Борис. — Ты лучше скажи, что на задумку Соломона думаешь. Вот эту.

Он кивнул на выставленные словно напоказ патроны.

— Что это?

— Паутина, — сказал Соломон, будто произнес свое имя. — На крайний случай. Под утро время было — смастерил.

— Паутина? — переспросила девушка.

Борис перевел взгляд на брата:

— Объясни.

— Я твою пулю электробронебойную размотал, — сказал кузнец. — Там графиновой проволоки с километр, а то и больше. На разрыв — чума, но обкусывается хорошо.

— Графеновой, — уточнила Ви. Голос у нее был спокойный, как у врача, который уточняет марку шприца. — Она тоньше волоса, почти не рвется и плохо гнется — только если на большом натяге.

— Во, — кивнул Соломон. — На натяге. Я это потом понял, — он показал забинтованный палец. — Разрез — как скальпелем, без боли.

— Давайте к Зинаиде… — встрепенулась Виола.

— Спасибо, ничего страшного, время дорого, — оборвал Соломон. — Ты про задумку мою слушать будешь?

Виола кивнула.

— Сначала клубком хотел ее в патрон, но передумал — и не гнется толком, и запутаться может, как из ствола выйдет. Потому уложил связками. Знаешь рыбачьи «гирлянды»? Маленькие грузики — между ними отрезы нити. Короткие, чтоб не закусило. При выстреле «гирлянды» расправляются. Вперед летит не дробь и не пуля — облачко бритвенной мишуры. Красная метка видна?

— Видна, — сказала Ви.

— Дальше двадцати метров не возьмет, затормозит об воздух и разлетится, — продолжил Соломон. — Не для дальнобоя, а чтоб на коротке срезать. В узком проходе, где рою деваться некуда. Крылу, винту, оперению — все едино: порежет, как серпом.

— Опасно для своих, особенно для сетей, — заметил Борис.

— Туда и не целимся, — согласился Соломон.

— А если ветер снесет назад? — спросила Ви.

— Потому и «коридор», потому и грузики, — ответил кузнец. — Но все равно в открытое небо не стреляем. И глаза прикрыть: очки — хорошо, нет — ткань на лицо.

Соломон, разогнав ворчание брата легкой усмешкой, поднял один патрон с красным донцем между пальцев:

— Это не «победитель войны», Виола из Гаево. Это — «последний довод». У меня — три. У Левы, сына моего, — два. Дальше не успел: дело муторное.

— Поняла, — сказала Ви. — Не пуля, а облако лезвий.

— Именно, — подал голос староста. — Просто чтобы ты знала.

— Теперь знаю.

— И еще, — добавил Борис. — Знай и это: Соломон — у нас резерв, мало ли что. А Лёва — за тобой тенью будет стоять, когда других рядом нет. И не спорь.

— Спасибо, — произнесла Виола.

С Виолой и мужчинами у входа в склад перешепталась Марикина девушка из сетной бригады: посты стоят по краю, дымари заряжены, узкие проходы — закрыты «наволочками». Мальчишка из отряда Гоги показал направление взглядом: над вороньим перелеском шумит — разведчики держатся на безопасной высоте. Ниже — не идут. Хорошо.

«Лес да река за нас», — повторила Виола, не для храбрости, а чтобы зафиксировать: не геройствовать, вести.

— Еще минут сорок — и туман сдует, — сказал рядом Борис, тоже глядя на небо.

Чья‑то рукалегла на плечо.

Виола обернулась.

— Идем, — сказал Борис. — Покажу еще что.

Он шел неторопливо, будто за ним тянулось все его хозяйство: пчелы, люди и деревня в придачу. Дошли до пасеки, Борис подошел к улью и снял колпак с дымаря. Подул внутрь — дым выдохнул мягко, как выдыхает собака у ног. Приложил ладонь к крышке улья, прислушался — и только потом приоткрыл.

— Видишь, — показал он Виоле на бурый, плотный живой ковер, — это не просто пчелы. Это — рой. Он думает вместе. И пугается — тоже вместе.

Борис пустил дым внутрь. Но не в лоб, а по кромке, как теплый занавес. Пчелы качнулись и разом сбавили ход. Шум опустился на тон ниже.

— Дым — не чтоб удушить, — сказал Борис. — Чтоб сбить зрение. На время.

Мужчина достал рамку, перевернул, мягко провел пальцем, будто по волосам ребенка. На одной стороне плотнее клубился теплый узор.

— Мы зовем вот этот центр маткой, — кивнул он. — Для них это не «царица», а метка. Маяк. Покажешь, где он, — туда и соберутся. Уразумела?

— Уразумела, — сказала Виола.

Она смотрела не столько на пчел, сколько на порядок, которым они живут.

— У дронов «глаза» — оптика, ты сама сказала, — продолжил Борис. — Дым картинку рвет, а нам дает занавес.

— Вы ведь дронобоем были? — спросила Виола.

— Был, — ответил Борис без улыбки. — По молодости чем только не промышлял.

Он опустил взгляд на руки, под большим пальцем читался гладкий, старый шрам — деталь, которой хватало вместо долгой истории.

— Извините, — сказала Ви тихо.

Борис будто стряхнул что‑то с ладони и снова кивнул на рамку:

— Рои тогда, как и теперь, вели себя похоже. Собирались в ком и шли за «маяком». Это и пригодится. И еще: дронов будем не на площадь тянуть, а к Руслу, за поворот. Там им сюрприз будет.

— Я поняла.

— Но я тебя не для обучению ройной тактике позвал, — сказал Борис, темнея лицом.

— Я догадалась.

— Шрам твой — он тебе предан?

— И придан, и предан, — ровно ответила она. — И слушается только меня. А что?

Борис чуть отвел взгляд к пасеке:

— Других собак попрятали. Рой идет не на людей. На собак. Точнее, на собаку. Верно ведь?

Виолу сжало пружиной. Спина вышла из‑под контроля.

«Ну что ты держишь ее, как старик? Отпусти, дыши вниз», — напомнила она себе.

Девушка с трудом, но все‑такивыдохнула туда— внутрь. Чтобы расплавить теплымвоздухом твердыйкомок. Не сразу, не с первого выхода, но тяжесть ушла, растворилась.

— Шрам, — сказала она.

— Шрам, — подтвердил Борис. — Рой ищет его, за ним и пришел.

Виола кивнула, сглотнув.

— Не кори себя, — продолжил Борис. — Даже если что не так — не кори. Мы тебя приняли, мы тебя и прикроем. Но чтобы уж наверняка эту матку-метку выманить, нам твой пес нужен.

— Понимаю: приманка с удержанием цели, — сказала она. — Но сразу говорю, приказы ему только я отдаю.

— Только ты, — кивнул Борис. — Мы ему не хозяева.

Он помолчал.

— Скажу прямо. Может статься, придется бросить его под «ведущую». Чтобы железо с железом промеж собой сцепилось, а мы в это время — свое дело. Это значит… — он не смягчил, хотя точно хотел, — что твой пес может не вернуться.

Она перевела взгляд с улья на Бориса. Еще позавчера она бы наорала на него. Того, кто дал ей приют, лечил, кормил, успокаивал. Потому что нет, нельзя так. Нельзя просить невозможного — заставлять человека отправить друга на смерть. Холодно, расчетливо, без вариантов.

Но сегодня пчелиный бас снаружи совпал с ее внутренним «я». Она должна отработать. И ее спутник — тоже. Шрам для Виолы не был ни игрушкой, ни инструментом; он оставался другом и бойцом. Прикажут пойти на смерть — пойдет, ни микросекунды не задержится. Теперь главное — не дрогнуть, когда придет время отдать приказ. Ее страх жил где‑то вверху, рядом с жалостью, но теперь Виола умеладышать и вниз, внутрь. Туда, где мысльстановится тонкой и прочной, как соломонова паутина.

Ее голос остался сухим:

— Согласна. Условие одно. Сама решаю, когда пора. Вы мне только картинку дайте, а дальше я сама.

— Картинку, говоришь? — Борис взял подбородок в ладонь. — Будет тебе картинка. У тебя планшет коммунарский есть?

У Соломона было жарко с ночи.

Кузница в Поповке называлась такой лишь по имени, а по сути — мастерская. Не музейная, а живая: железо, масло, стружка, запах горна. Горн в углу сейчас не работал, но по конструкции было видно — ел все, что горит: от сухих поленьев до кусков смолистой коры и обломков угля. Воздух ему гнал старый турбовентилятор от климатической системы, притянутый к кожуху проволокой. Рядом — слесарная зона: тиски с гладко зашлифованными губками, ряд клещей, шаберы, ручные дрели, старый ременной шлифкруг. Чуть дальше — электрика: аккумуляторная гряда под лавкой, две паяльные станции, лупа‑светильник, набор тестеров и стрелочный осциллограф. Табличка на стене — «компьютеров нет» — тут была не гордостью, а скорее правилом жизни.

Большая часть того, что здесь рождалось, шла в поле и в дом: сошники и зубья борон, скобы, сцепки, пряжки для упряжи, хомутные скобы, дверные засовы, ручные насосы, фонарные кронштейны. И конечно, оружие — наконечники стрел, блоки и плечи луков, ножи и прочая, прочая, прочая.

Вдоль теплой стены — узкие лежанки с серыми одеялами: на двух из них сейчас спали подмастерья, даже сапоги не сняли. Свернулись на боку, пахли олифой и дымом.

Соломон стоял у верстака и что‑то стягивал бечевкой — сосредоточенно, с той вязкой аккуратностью, что бывает у людей, привыкших чинить, а не ломать. Борис прошел вперед Виолы, кивнул на соседний стол, где лежали обломки орнитоптера. Взял в руку оптическую головку, аккуратно очищенную от копоти.

— Соломон, глаза рабочие? — спросил он брата.

Кузнец, не отвлекаясь от своей бечевки, кивнул.

— Оба канала проходные. И ширик, и телевик.

— А что, если их поднять? — продолжил Борис. — На колокольню. А картинку по проводам — прямо в коммунарский планшет, как от эндоскопа. Без всякой мудрости: питание отсюда, сигнал — к ней. Будет у нас с девчонкой командирский обзор: дым, окна в нем, плотность — все видно сразу.

Соломон заинтересованно поднял взгляд на брата.

— Сразу видно, голова, — хмыкнул он. — Сделаем, тут на полчаса возни. Провода я найду, а ты распорядись про шест и колокольню.

***

Вечером люди Поповки пришли на небольшую дощатую веранду-настил, что примыкала к одной из хозяйственных построек, рядом с пасекой, чуть поодаль от крайнего дома. Большая площадка — при желании всех поповских вместит. Но сейчас тут были только взрослые мужчины и несколько женщин из самых боевитых — кто не каждому мужику ровня.

Площадка‑настилскрипела. Дымариу пасеки писали в неботонкие строки; пчелиный бас давал фон — почти на границе инфразвука. По центруна натянутойверевке висел светильник — чтоб круг обозначить. Люди стояли полукольцом — не давкой, не строем. Как у стола: каждый видит каждого. Виола узнала старосту с братом, несколько девушек, что помогали с сетями, ну и Марику и Гоги — конечно.

Борис поднял ладонь, сказал негромко:

— Сегодня — перезнаемся сызнова. Только по именам. Чтобы не «эй, ты». По два‑три смыслана человека. Имя — и чем этойночью живешь. И хватит.

Первыми вышли Зинаида и Марика. Встали рядом — как две разные стороны одного дела.

— Зинаида, — сказала старшая. — Трава, вода, руки.

— Марика, — кивнула младшая. — Сети, воск, дети.

Слова — короткие, как резы ножа по соту. Кто‑то тихо хмыкнул: «все сказали, что надо», в задних рядах тихо закивали. Чья‑то шутка про «я так быстро не умею» поддержки не получила.

Следом шагнули Соломон и Гоги. Разные по росту — один коренастый, другой длинный, как жердь на ограде.

— Соломон. Кузня, железо, смерть.

— Гоги. Край, тропа, пост.

Борис кивнул им — «понял». Пчелы переложили бас на полтона, будто подтверждая.

Вышла Бирта. Одна. Не из стеснения — из привычки быть «с краю».

— Бирта. Лес, след, крюк.

И отступила назад, к Виоле. Мягко, но сильно подтолкнула ту к центру круга. Девушка не сопротивлялась, вышла. Но сразу не высказалась — взяла пару секунд подумать.

— Виола, — сказала она. — техника, порядок, враг.

На слове «враг» в полукруге прошел легкий шум, как пал по сухой траве.

— Добро, — поддержал Борис, отсекая напряженный гул. — Честно и без соплей. Давай, кто следующий.

Людской круг успокоился, как улей после растревожки. Деревенские задышали ровнее, и откуда‑то слева выступила еще пара. Представилась, шагнула назад. На смену им вышласледующая пара. И следующая.

Виола позволила глазам устать, но — чур! — только не закрываясь. А уши работали, дух — бодрился.

Дошла очередь до старосты. Борис сделал шаг — по правилу наравне.

— Борис. Пасека, люди, лад.

Он не усмехнулся и не прибавил «староста» — это и так было видно.

Потом на настил вышла Зинаида — не чтобы повториться, а чтобы поставить точку:

— Для тех, кто стесняется: можно с места. Мы вас уже знаем.

Из задних рядов прозвучало пара имен — коротко, в полголоса. «Федя. Плотник». «Настя. Хлеб». Кивками, как узелками на веревке, их приняли внутрь.

— Еще, — сказала вдруг Виола. — Можно еще одно имя?

Борис уже хотел ответить «хватит», но увидел, как девушка смотрит. И отступил:

— Скажи.

Она обернулась к силуэту в темноте за кругом.

— Шрам, — произнесла она. — Друг. Служба… Жертва.

Киберпес поднялся, не стуча. Вышел на границу света — ровно настолько, чтобы его увидели все. Голова — прямо, глаза — без подсветки. Он не рычал и не вилял хвостом — и это почему‑то было спокойнее некуда.

— Шрам, — повторил Борис, словно подписывая чужую бумагу своим именем. — Принято.

Никто не хлопал. Так и нужно. В круге снова стало тихо — слышно только, как гудят пчелы, а дымари коптят небо. Люди переглянулись — не для того, чтобы уговориться, а чтобы запомнить лица. Чтобы, если что, назвать по имени. Потом — если придется — стоя над.

Том 1. Глава 7. Мятежник и Контроль

Ночной туман висел низко, как простыня после стирки. Бетонная тумба опоры ЛЭП была холодной и шершавой; прижмешься щекой — словно наждачка. Григорий сидел к ней спиной, его ноги и руки были сведены тонким стальным тросом. Трос врезался в тело, как злобная струна, а на ноге так и вовсе рассек кожу и мерзко, с неторопливым жжением старался перепилить надкостницу. Григорий приказал себе не слушать боли, как учил отец. Пока получалось, но насколько хватит — вопрос. Рот не работал: стоило чуть пошевелить челюстью, та звенела буравчатой болью возле уха. Подбородок саднило, но на фоне ощущений из ноги и челюсти — мелочь. Ныли ребра.

Григорий слушал дыхание — не свое, чужое. У караульных оно было ленивое: один сидел на бетоне, втянув шею, другой теребил в ладони ключ. Их «работа» — сидеть да ждать. Его — дотерпеть.

Поясницу грел «кирпич» — планшет, который он успел туда задвинуть. Повезло, не нашли. Если повезет второй раз — донесет до взрослых. Только бы батарея сдюжила, не разрядилась. Все ж не родная, самодельная.

Чужие фигуры пришли не от дороги — из тумана над полем. Сначала — тень и палка, неторопливые, как человек, который идет к колодцу во дворе. За ней — еще двое, их тени тонут в туманных переметах и выныривают обратно, как выдры на речном плесе.

Призраки, как есть призраки. Шагов не слышно, только нечеткие контуры в серой мути. Караульные видеть не могли, сидели туда затылками. Григорий еще час назад отметил, что сторожить они не умеют: сидят бок о бок, смотрят в одну сторону. Отец таких от дружины держит дальше, чем коммунарский повар — от дежурства по столовой.

Григорий молчал, а когда узнал одну из теней — чуть не выдал себя, но подавил радостный возглас. Сначала заметил отблеск на странных очках. Потом заприметил палку с кольцом посередине. И уже потом — лицо. Павел Громов. Хронист, падший небог, или кто он там. Григорий был рад видеть любого знакомого, лишь бы помог. Только вот чем может помочь хронист?

С другой стороны, если в самом деле падший небог — нужна ли его помощь? И поможет ли?

Павел заметил внимание Григория и понятным знаком — пальцы к губам — призвал к тишине. Потом как-то напружинился, и одним гигантским шагом-бегом оказался возле караульных.

Первого из них без крика и шума приложил затылком о бетон опоры. Чисто и тихо, как доской о войлок. Караульный растекся по тумбе, не успев даже ахнуть.

Второй дернулся, рванулся в сторону — забрать свободу маневра, потянулся к ножу. Не успел даже снять с пояса. Палка хрониста щелкнула, распалась ровно пополам по блестящему кольцу, как хорошо смазанный шарнир. Меж половинок что-то натянулось — не видно, а есть. Григорий успел заметить только движение рук: полукруг снизу, как ловят малого теленка. Караульного словно сняли с ног и уложили на спину. Парень свалился на лопатки, голова по инерции догнала землю — и он тоже выключился.

Легкое шуршание — и посох снова целый. На траве тонкой дорожкой затемнел срез по росе — зеркальная черта на мокром. Если б Григорий не увидел все своими глазами — не поверил бы, что так бывает. Земля как полированная сталь, а трава будто медицинским ножом пострижена, причем в одну высоту — в миллиметр, не более.

Дружинники вынырнули из тумана, как по знаку. Один бросился к тому караульному, что на бетоне, второй — к другому. Проверили дыхание, перетянули руки и ноги мягкими ремнями, подвязали к опоре ЛЭП, сунули кляпы. Чтобы конокрады, когда очухаются, не подавились, но и не заорали. Ножи и железки откинули ногой подальше, в лужу у края заросшей дороги.

Сам хронист сел напротив Григория на корточки. Смотрел не в глаза, а туда, где стреножник врезался в кость лодыжки.

— Тихо, — сказал он. — Потом поговорим.

Палка опять щелкнула. Половинки снова разошлись. На этот раз немного — на ладонь. Что-то невидимое коснулось троса у щиколоток, и тот распался, как нитка, едва при этом звякнув. Трос у запястий — следом. Металл слетел и упал, встрепенувшись по траве, как змейка.

Онемевшие руки наполнялись теплом крови. Григорию хотелось выругаться, но рот не двигался. То есть мог, но через такую боль возле уха, что лучше и не пробовать.

Павел повернул Григорию голову, чтобы увидеть лицо, пощупал ухо и сустав рядом, погладил пальцами челюсть. Повернул снова, заглянул в рот, как зубодер.

Блеснули его странные тяжелые очки в массивной оправе.

— Перелома нет, — сказал Громов коротко. — Вывиха тоже. Сустав ушиблен, подбородок еще поцарапал. Потерпишь.

Громов отошел на шаг.

— А чтобы терпеть было легче, сейчас…

Мужчина сбросил с плеча рюкзак, достал оттуда аптечку, из нее — шприц и маленький флакон, набрал, кивнул — «готовься» — и вогнал иглу куда-то рядом с шеей. Жгло не сильно, но сразу стало легче просто от того, что кто-то делает «как надо».

Павел показал ладонью «пять». Пять минут. Убрал шприц в аптечку, ту — в свой фабричный рюкзак.

Григорий мотнул подбородком в сторону спины, сжал пальцами край куртки и подтолкнул планшет. Павел жест понял, подошел и аккуратно вынул из-под брючного ремня «кирпич». Батарея не отвалилась — слава богу.

— Снял что? — спросил Громов.

Григорий кивнул, а хронист (или кто он там) умелым движением включил планшет, нашел список файлов, отфильтровал по времени съемки и всмотрелся в неказистую жидкочернильную картинку. Григорий хотел сказать, что лучше бы посветить, но Громов понял и сам — прикоснулся к боковине очков. В экран планшета вонзился яркий, но тонкий и не бликующий луч. Словно по волшебству, сам развелся из круглого пятачка в прямоугольник — строго по размеру экрана.

Громов нашел крайний файл и включил воспроизведение.

Досмотрев, поднял голову на Григория.

— Звука, я так понимаю, нет?

Гриша помотал головой.

— Ничего, и так все ясно. Почти.

Потом замер и произнес в воздух непонятное:

— Гогл. Липридинг сцены. Сурдотитры в сетчатку.

Громов сидел неподвижно ровно столько времени, сколько длилась запись. Григорий почувствовал, что боль от уха тонкой струйкой начинает стекать в ночную прохладу. Холодный воздух освежал челюсть, по капле выдавливая из нее остатки немощи.

— Интересно, — сказал наконец Громов. — У вас есть же глухонемая? Вроде бы, медсестра. Думаю, если что, она подтвердит.

Григорий горячо закивал в поддержку. Это ж его идея была — спросить Самару, чтобы перевела с экрана.

Громов повернулся к мальчику. Спросил:

— Лучше? Говорить можешь?

Григорий попробовал открыть рот — уже лучше.

— Могу.

Еще сильно гудело справа, но с тем, что было пять минут назад — никакого сравнения.

— Сколько их было? — деловито спросил хронист.

— Четверо. Старшой… два бобика и еще один — не знаю его.

— Остальных трех, стало быть, узнаешь?

Григорий кивнул.

— По именам может и нет, а по рожам — точно. Вроде бы, один — сын аптекаря. Не уверен.

— Ничего, разберемся, — ответил Громов.

Повернулся к Григорию, протянул ладонь.

— Спасибо, богатырь, — сказал он. — Очень помог. В самом деле спасибо.

Григорий пожал руку. На этот раз ладонь была крепкой, но не железной, как при первой встрече.

— Еще, Павел Джонович, — сказал Григорий.

— Что?

— Вы просили узнать о старосте.

Мужчина замер.

— Так, и что?

— Он…, — Григорий сглотнул, морщась от боли. — Он умер. Семь недель назад. На грибовском кладбище похоронен. Тамошний смотритель мне сказал.

— Белозубый старикан?

Григорий кивнул.

— Ясно. Еще раз спасибо, парень. И погоди минуту.

Громов присел на корточки возле рюкзака и достал оттуда какую-то черную коробочку, на ощупь нашел порт в торце планшета, щелкнул кабелем. Светляк на кромке моргнул, экран дал знать, что идет копирование всей памяти.

— Ничего из твоего личного не перелью? — улыбнулся Громов.

— Там моего и нет ничего, — ответил Григорий. — Планшетка общая, кузнечная.

Громов не смотрел на «бегунок» на экране, он вглядывался в людей и туман. В линзах диковинных очков — отражение небесного света, а дальше, за стеклами, что-то едва шевелилось, будто кто-то буквами шепчет. Григорий поймал себя на нелепой мысли: «чертик сидит, что ли?». И сразу отогнал.

Павел не падший.

Он свой, земной. Пусть и нездешний.

— Я еще дубль сделаю, хорошо? — не спросил, а проинформировал Громов. Вынул из рюкзака маленький, с ноготь, чипец, постучал по нему пальцем, будто будил. Потом приложил к коробочке, что до сих пор была подключена к планшету. Подержал пару секунд, переложил чипец на протянутую ладонь дружинника — тот словно бы знал, что надо делать.

— В Порецкую, — приказал Громов. — Марии, Андрею или отцу Симеону. Кого первого найдешь — тому из рук в руки. Бежишь — и не треплешься.

Дружинник кивнул и… сунул чипец в рот, поправил языком за щеку.

— Добро, — кивнул Громов. — Не проглоти только.

Григорий вспомнил про конокрадов.

— Хорсов… — сказал он, проталкивая каждую букву, поскольку говорить было еще тяжело, — …на конюший хутор повели.

Павел кивнул, будто это он и пришел спросить. Ответил:

— Хутор — мое дело. А ты идешь в Порецкую с моим человеком. Вон с ним.

И указал на дружинника.

Григорий наконец узнал его. Егор Строев — старший сын коммунарского кожемяки. Когда-то они с ним даже дружили, но потом парень ушел в дружину под начало отца, и дружба как-то сама собой завяла, отравленная разницей в возрасте и обязанностях. Гриша оставался подростком, а Егор ушел во взрослую жизнь.

— Я с вами, — возразил Григорий. — На хутор надо, там Зимник может быть.

— Сказал же, мое дело, — мягко, но решительно отрезал Громов. — Тебе к Зариповне. Через полчаса заморозка оттает, снова онемеешь и каждый шаг у тебя будет через звезды в глазах. Оно тебе надо?

Григорий мог поклясться, Громов хотел сказать «мне надо», но за долю секунды до слова поменял его.

— И потом, — продолжил хронист, чуть улыбнувшись — Ты нужен другу. Найд в себя пришел. Присмотри за ним, он еще не в себе. И скажи, что я приказал держаться в тени и не лезть никуда. Понятно?

— Я… — Григорий снова сглотнул боль. — Я могу помочь и вам!

Он, конечно, очень хотел к Найду, но, сказавши «а»…

— Можешь, — согласился Павел. — Но твоему другу помощь нужнее. Иди.

Эти «можешь» и «нужнее» звучали так, что спорить не хотелось. Григорий выдохнул и кивнул.

Тяжело бодаться с небогом, пусть и павшим.

И тем более незачем спорить с тем, кто знает.

Громов тем временем оглянулся на связанных, подошел к ближайшему кусту, достал из нагрудного кармана сложенный листок, вечную ручку и что-то написал на бумажке. Потом прижал листок к тонкой развилке ветки и закрепил, словно метку на карте. Встал так, чтобы убедиться — конокрады не достанут, даже если резинкой вытянутся.

— Не звери мы, — сказал он больше себе, чем кому-то.

Он на секунду задержал взгляд на полоске травы, постриженной, словно ланцетом, затем кивнул дружиннику Егору.

— Идите. Парня, если что, хоть на руках тащи, а медикам на руки сдай.

Потом Громов забрал рюкзак, одним мудреным движением — через голову, перед этим скрестив руки — забросил его за спину, и кивнул второму из дружинников, которого Григорий не знал.

Мужчины исчезли в тумане, как и появились — призраками ночного поля.

Егор Строев подошел к все еще сидящему на траве Григорию и протянул руку.

— Пошли, богатырь.

В его словах не было ни фальши, ни подтрунивания. И даже снисхождения взрослого к подростку.

Так равный обращается к равному.

Лазарет, как обычно, пах аптечными ароматами и чем‑то домашним: теплойводой, старойдревесиной и еще — чистотой. Сегодня — мягкой, которая не колет нос, а просто есть. Лампа под потолком по обыкновению помигивала, на подоконнике лежало сложенное пополам одеяло — будто кому‑то вот-вотпригодится.

Дружинник Егор не мешкал: у самой двери он показал Григорию на лавку — «садись» — и сразу пропал в коридоре, на бегу вытаскивая из-за щеки чипец, что передал Громов. До этого он что-то бросил в открытую дверь дежурки. Из нее через минуту вышла чернявая девчонка, на ходу накидывая светло-серый медицинский халат.

— Врача нет, — сказала она. — На дальнем хуторе по вызову.

Девочке было лет двенадцать, не больше. Но распоряжалась, как будто главная.

— Айна? — узнал Григорий.

Дочка Зариповны еще с малолетства пользовала игрушки, накладывая припарки, мотая гипс-бинты и делая своим «пациентам» уколы в попу. Ишь, выросла до хорошо проявившейся под халатом груди, а строгость к пациентам — мишкам да Гришкам — осталась.

— Она самая, — с серьезным видом сказала девочка. — Егор сказал, тебя побили. Давай, показывайся.

И деловито потерла ладошки, словно радуясь возможности «наконец-то полечить по-настоящему».

— Сюда, к лампе.

К огромному удивлению Григория, девочка в самом деле знала, что делать. Компресс лег на скулу холодной ладонью, и уже было вернувшаяся боль с прострелами в ухо не ушла, но перестала рычать. Таблетка фермачевского парацетамола щелкнула по зубу, и Григорий поймал себя на том, что впервые за ночь может расслабиться. Пластырь на подбородок завершил облик ночного героя.

— Пока все, — сказала Айна и не удержалась: — Кто тебя так?

— К Найду можно? — спросил он вместо ответа. Голос уже не срывался.

— Можно, — кивнула, — только тихо. Он… вернулся. Ну, ты знаешь.

Слово «вернулся» прозвучало у нее как «слава Богу». И Григорий вдруг понял, что до этого не позволял себе об этом думать: а вдруг бы — нет? Вдруг бы не вернулся?

Найд сидел на койке у стены, спиной к лампе. Тень от его головы падала на простыню аккуратной овальной заплатой. Он держал в руках свой кардиодатчик — тот самый с «бипами» — и теребил ремешок, как струну. Датчик уже отключили от медицинского компьютера, а саму машину убрали. Но мальчик держал пластиковую таблетку как память из прошлого.

Глаза — живые, внимательные. И еще — новые. Как будто что‑то в них стало глубже, но не «взрослее по важности», а по ясности.

— Пришел, так заходи, — произнес мальчик, не глядя в дверной проем. — Я твои шаги еще с процедурной слышу.

— Найдён не удивлен, — сказал Григорий старую присказку-пароль и усмехнулся, стараясь при этом не дергать щекой. Скула все еще ныла.

Вошел в палату, встал у двери.

Найд поднял взгляд. Отзыв на пароль вышел слабым в голосе, но теплым:

— Не удивлен, хоть и Найдён.

И повторил:

— Ты пришел.

— Да, пришел, — сказал Григорий. — А ты — вернулся.

Они не обнялись. Сначала — просто сели рядом, как сидят мальчишки, которые всю жизнь друг друга знают и ничего доказывать не хотят. Потом все равно обнялись — коротко, без лишней силы. Проверили: живой? Живой.

— Я думал, ты… — начал Григорий и не договорил, не зная, какое слово правильнее.

— Я тоже думал, — сказал Найд. — Точнее, не думал. Я ходил.

Григорий чуть повернулся.

— Где?

— Внутри, — Найд ткнул пальцем себе в лоб.

Улыбнулся.

— Внутри головы?

— Да, — Найд кивнул. — Память возвращается.

Григорий ничего не спрашивал — знал, что Найд, раз начав, обязательно продолжит.

— Там была… как назвать… темная машина, — сказал Найд. — Она не шумела, но была вся из голосов. Не слов — именно голосов. Они накладывались, как железные листы на клепках. Я ходил вокруг — бесконечно. И не мог уйти. Она меня не пускала. Голоса… звали и притягивали.

Он погладил большим пальцем по ремешку датчика.

— А потом — ты. Звук, известие. Как в дверь, только не в дверь, а как будто звонок, сигнал. Я голоса даже не слышал, веришь? На этой машине твои слова буквами светились.

— И как же ты отвечал? — спросил Григорий, уже понимая, что перегибает. Но не мог ничего поделать со своим любопытством.

— Я придумал себе две кнопки под экраном, — улыбнулся Найд. — «Да» и «Нет». И нажимал.

— Бипы? — догадался Григорий.

Найд кивнул.

— Да, что-то пищало, когда нажимал. Мне уже потом про кардиодатчик сказали. А ты, стало быть, все сразу понял. А еще говорят, Лахтин-младший — тугодум.

Мальчики рассмеялись.

Гордость накрыла Григория горячей волной, как печка, в которую подбросили полено. Главное тут — вовремя закрыть топку, а то подпалишь гордость, а загорится гордыня.

Найд продолжил.

— Я был уже там, где… — Найд поискал слово. — Где время не считается. И вдруг понял, что эти «бипы» не оттуда. Что это — снаружи. Что меня ждут. И если я сейчас не поверну — я останусь с этой машиной навсегда. Я тогда впервые — сам — щелкнул своей «щеколдой». Как Айнар уже потом учила. Отпустил — и снова закрыл. Получилось. А потом — уже когда проснулся — дернул второй раз. И третий. И я смог… ну… слышать их по своей воле. Не когда они сами в голову лезут, а когда я зову.

— Щеколдой? — не понял Григорий.

Найд рассказал о практике от Зариповны, которую та дала мальчику то ли по подсказке, то ли по приказу Громова. И о том, что фельдшер обмолвилась, мол, у Найда теперь два мозга.

— Два мозга, — хмыкнул Григорий. — Теперь уж точно череп жать будет.

Сразу пожалел о грубости, но Найд не обиделся.

— Два, — спокойно сказал он. — Один — обычный. Другой… как второе ухо. Для того, что не люди говорят. Я могу — не всегда, но уже могу — сам открыть, сам закрыть. И не сжечься. Это главное.

Он говорил спокойно, без важности. И Григорий вдруг ясно понял, что прежняя его ревность — к чужому интеллекту, к вниманию взрослых, к Виоле — как‑то смялась, стала мягчеи проще, как эластичный бинт. Сила — это не «бытьбольшим». Это — уметь закрытьи открыть свой талант. И быть всегда полезным. Вот как у Найда.

Но и Григорий теперь не промах, верно?

И он коротко рассказал все, что успел сам понять и сделать. Про визит к Алексию и новость про смерть старосты, про старую христианскую веру, которую оказывается, держал в себе Иван Порецкий. Про ночную просеку; про то, как конокрады вывели хорсов на край Русла; как они его завалили и приковали к опоре ЛЭП; про «личный приказ будущего старосты», который Гриша заснял, и как Павел — с посохом, который режет сталь, как нож, — пришел и все сделал быстро и без крика. Про маленький чипец с видеозаписью, который уже у Марии, Андрея или у отца Симеона. Про хутор, куда увели лошадей и где может сейчас прятаться предатель Зимник. Про то, что взрослые, похоже, уже все поняли — но об этом пока молчат, чтобы не разносить по коммуне.

Найд слушал не перебивая. Только иногда взгляд его уходил куда-то в сторону, как будто он сверял услышанное с еще каким-то голосом внутри.

— Значит, и вправду все началось, — сказал он, когда Гриша закончил.

— Да, — подтвердил Григорий. — И еще…

Он притормозил, ощущая, как слова упираются.

— Ви.

Они произнесли это имя вместе. И замолчали на секунду, чуть удивленные друг другом.

— Как только все здесь кончится, — сказал Найд с доселе не характерной для него железной решимостью, — мы идем ее искать.

— Вдвоем, — сказал Григорий.

— Вдвоем, — кивнул Найд. — Берем с собой кого надо. Но — вдвоем.

Они улыбнулись. Не потому, что стало легко. Потому, что стало правильно.

Дверь лазарета распахнулась так, как умеют распахивать перед собой люди, которые привыкли входить и брать ответственность. На пороге стоял Андрей Лахтин. На нем был полевой камуфляж дружинника. На поясе — кобура под револьвер. Не пустая.

Лицо усталое, глаза — ясные. Он оглядел помещение, увидел сына — и на миг не смог ничего сказать. Потом смог.

— Здорово, Гриша, — сказал он негромко.

Григорий поднялся быстро, насколько позволяла тянущая болью скула.

Отец подошел ближе. Не стал хватать, не стал прижимать — положил ладонь на плечо. Тяжелую, родную, с шершавой кожей у основания большого пальца — след инструмента там был всегда.

— Запись мы получили, — сказал отец, и голос не дрогнул, а вот в самом кузнеце дрогнуло все. — Сказал бы «молодец», да слово больно дешевое. Держался правильно. Спасибо тебе, сын.

Григорий в первый раз увидел в отцовских глазах не просто «мой мальчишка», а уважение — как к равному. И это вдруг ударило в грудь сильнее, чем давешний удар под дых.

Потому что за такое платят своим «хочу».

Отец расплатился. Оценил услугу сына — дорого.

— Тебе спасибо, — сказал Григорий хрипло, надеясь, что отец сам поймет, за что спасибо. И не стал прятать повлажневшие глаза.

Отец заметил и перевел взгляд на Найда. Уголок рта у него чуть заметно дрогнул — то ли улыбка, то ли просто мышцу дернуло.

— Привет, парень, — кивнул он. — Держишься?

— Держусь, — ответил Найд. — Готов.

— Не геройствуй, — добавил Андрей, но без нажима. — Ты себя не тяни и не шпорь. Работа — только по делу.

Слов «по делу» хватило на то, чтобы воздух в комнате стал плотнее — не давящим, а собранным.

В этот момент в дверях какой-то дружинник с патронной перевязью — запыхавшийся, щеки горят, глаза серьезные.

— Андрей, — сказал он, не заходя внутрь полностью. — Один из Стражей Границ ослеп. Картинка пропала. Пять минут назад был сигнал — теперь пусто.

Андрей коротко кивнул. Посмотрел на Найда.

— Рановато я тебя отдыхать отправил, — улыбнулся через силу отец. — Началось, Найд. Готовься, твой выход скоро.

Найд встал. Взял свой датчик, теперь уже отключенный от компьютера — не как игрушку, а как память. Григорий тоже собрался, по привычке поправил компресс.

Они все трое — Андрей, Найд, Григорий — уже знали, что будут делать.

***

Для штаба взрослые выбрали хозяйственную комнату при Храме — сухую, теплую, с лампой под потолком и линией веревки, на которой раньше сушили полотенца. У стены — стол, когда‑то кухонный, теперь — советный: карандаши, блокноты, чистые листы, у края — деревянная иконка Троицы. На подоконнике — старый радиоприемник, выключен. На полу, как старый пёс, дышала теплом радиоизотопная печь — такая же, как в кабинете Настоятеля, только без парового контура.

На этот раз в составе «мозгового штаба» и Найд — что в общем-то правильно, — и Григорий, что удивительно. Сам Гриша считал, что его сюда позвали по воле отца, но чем дальше, тем больше он понимал, что нет, не поэтому.

А с того же, с чего это взрослый дружинник Егор подал ему руку.

Отец Симеон протер очки уголком платочка.

Павел вошел последним, когда все уже собрались. Куртка в болотной грязи по подолу и на локтях, рукав в буром пятне — кровь, но не его: двигался он ровно. Лицо — усталое: тени в выемках под глазами, красные белки, а поверх всего — горечь, как после неправильного решения, когда сделал все, что надо, но опоздал на минуту.

— Конюший хутор взяли, — сказал он без вступлений. — С кровью. Лошадей нет, их увели за несколько минут до нас. След — на север, к перелеску. Страж на этом секторе молчал. И не случайно.

Мария кивнула, как отметку поставила. Блокнот у нее — в клеточку, как школьный, аккуратный почерк, короткие строки. Она сидела спокойно, но на лице тень, как на горизонте перед грозой. Молчала.

Отец стоял у торца стола. Плечи широкие, ладони — на древесине. Взгляд время от времени цеплялся за Григория — коротко, как кивок: «вижу». От этого кивка в груди становилось одновременно теплее и тяжелее.

— Еще один Страж умер, который у Милиного брода, — сказал отец.

— Другая сторона коммуны, — заметила Мария Семеновна.

— Да, — согласился отец. —Но там не было ни налета, ни звука. Просто «погас». Отвлекают, не иначе.

— Угу, — отозвался Громов.

Хронист повесил на спинку стула свой рюкзак, вытащил из бокового кармана накопитель, положил рядом с планшетом Григория.

— Я знаю, что в коммуне есть глухонемая, — продолжил хронист.

— Самара, — подал голос Григорий.

— Да, — Громов вздохнул. — По-хорошему, я должен просить ее озвучить то видео, которое снял Гриша. Но давайте сегодня без посторонних, хорошо? Я сам распознал слова, так что помощь не нужна.

Григорий вспомнил это «сам». Чертики за стеклами необычных толстых очков. Ох, Громов, почему ты не можешь быть искренним?

— Верю, — озвучил отец Симеон. — Что сам распознал — не верю, но что правильно все перевел — верю.

— Мне бы такую веру, — сказала Мария Семеновна, шепотом.

— Андрей? — Громов бросил взгляд на отца.

— Давайте без чужих, — согласился тот.

— Хорошо, — Громов вздохнул и наконец сел на стул. — Давайте по порядку.

Голос у него, при всей усталости, оставался сухим и ясным.

— Итак, что у нас есть.

Он наклонил планшет так, чтобы Мария и отец Симеон видели экран, включил видео. Жидкочернильная картинка шевельнулась, пошел знакомый Григорию «случай у ЛЭП». Громов говорил за чужих, как будто это он был каждым из четырех конокрадов. На одном из фрагментов Мария Семеновна попросила остановить, перегнулась через стол, прищурилась.

— Что он тут сказал? — спросила она.

— «Личный приказ будущего старосты», — медленно, по словам произнес Громов.

Мария Семеновна без комментариев вернулась на свое место.

Григорий, который сидел по левую руку от женщины, бросил взгляд на ее блокнот. Там появилось новое слово: «формулировка». Никакого «ах, сын». Буквы — как по линейке.

— Лица, — спросил отец. — Узнаваемые?

— Троих — да, — откликнулся Громов и перевел глаза на Григория. — Он подтвердит одного.

Григорий кивнул. Челюсть по‑прежнемуслушалась неохотно, но для «да» не нужномного мышц. Он назвалсына аптекаря.

Других опознали взрослые. Второй из конокрадов был из плотницкой артели, третий— «дружил с Гешей, спросим». Четвертого не узнал никто.

— Ладно, выясним, — буркнул отец. — Давайте дальше.

— Дальше — маршрут увода, — продолжил Громов. — Лошадей вели в два потока, по две в каждом. Но все по одной и той же стороне. Вот, смотрите.

Громов достал из рюкзака бумажную карту окрестностей Порецкой, положил на стол и провел пальцем.

— Загиб Русла, просека, конюший хутор — это все в одной линии. На хуторе я нашел свежие следы, совсем теплые. Вот такие.

Он на секунду прижал палец к рукаву, к бурому следу от чьей-то крови.

— Это тоже факт. Мы пришли, но опоздали. Хорсов кто-то вывел за несколько минут до этого. И то ли засаду оставили, то ли просто замешкались. В общем, у меня раненый.

— Не просто раненый, — сказала Мария Семеновна. — Два попадания — парень средней тяжести пока.

— Да, — вздохнул Громов. — Я хотел об этом позже, но… В общем, как минимум в два ствола воздух шили. Очередями.

Отец напрягся, скулы пошли желваками.

— Автоматы? — сказал он. — У нас таких нет. Запрет.

— Я знаю, что нет, — кивнул Громов. — Что там дальше на конюшне было — не знаю. Я ушел, иначе бы не принес парня в коммуну.

Отец Симеон зашептал молитву за здравие, все тактично подождали положенные полминуты.

— Зачем хорсов свели? — нахмурился отец. — Гаевские киберы — хороший ход, чтобы поджечь нам тут штаны. Мы о них ни духом, а они на нашей конюшне.

— Готовое обвинение в мародерстве, — кивнула Мария Семеновна.

— Но их вывели, — спокойно констатировал отец Симеон.

— Вопрос не в том, почему вывели.

Все присутствующие обернулись на голос.

Говорил Найд.

До этого он тихо стоял, облокотившись на стену, но теперьвыпрямился. Голос друга был новым — без дрожи, ровный, непривычноточный.

— Найд? — Громов прищурился.

— Зачем лошадей выгнали — то мы не узнаем до поры, — продолжил мальчик. — Я бы про другое спросил. Как они вас, Павел Джонович, заметили.

Отец бросил на Найда удивленный взгляд.

— Что ты сказать хочешь, Найдён?

— Вам же уже доложили, как Павел умеет передвигаться?

— Доложили, — буркнул отец. — Незаметно.

— Вот и мне Гриша то же сказал, — продолжил Найд. — И возникает вопрос: каким образом Павла вместе с одним из ваших «тихих» смогли заметить от освещенного барака в сторону неосвещенного поля, да еще в начале ночи?

Отец Симеон озадаченно крякнул — не вопросу, а тону, с которым Найд его произнес. Повернулся к Громову.

— У нас тут дознаватели подрастают, Павел, — улыбнулся священник. — Ответишь на вопрос?

— Я бы тоже попросил… комментария, — добавил отец.

Громов откинулся на спинку стула, руки — на столе. Скривил губы, пожал плечами. Было видно, ему этот вопрос не в тягость, но — не хотел поднимать тему до времени, а пришлось.

— Мы не шумели, это правда, — сказал он. — Поэтому на вопрос «как заметили» у меня только одно объяснение, и оно мне не нравится. Тепловизионный канал. У кого-то из конокрадов был бинокль с теплаком.

— Дорогая штука, не дешевле хорса, — заметил отец.

— Если военного образца, с пассивной матрицей — то и сильно дороже, — ответил Громов. — Но мы не об этом.

Было видно, что тактические вопросы Громов обсуждать не хочет. Однако у Найда на этот счет было свое мнение.

— Сколько Стражей Границ установлено вокруг Порецкой? — спросил мальчик, глядя на Марию Семеновну.

— Двенадцать, — без запинки ответила та.

— Гриша, а ты как думаешь? — спросил Найд, поворачиваясь к другу.

Поначалу Григорий хотел пожать плечами, мол, а я-то тут при чем? Но под спокойным, почти ледяным взглядом Найда вспомнил болтовню конокрадов, и выпалил:

— Шестнадцать! Я слышал, эти у ЛЭП говорили, что уже шестнадцать Стражей стоят.

Найд кивнул Григорию, перевел взгляд на Марию Семеновну, затем повернулся к Громову. Сказал совершенно непонятное для Григория:

— Я слышу пульс пяти пар Стражей. Они скоммутированы попарно на канал, точка-точка-линия. Стандартная разводка на квантовых шнурках, чтобы уйти от глушилок небогов. Верно, Павел Джонович?

Громов ответил не сразу.

— Кто сейчас говорит? — спросил он.

— Машина из стальных листов с заклепками, — сказал Найд, и Григорий тут же его понял. — Не бойтесь, Павел, я контролирую щеколду.

— Ты не топор.

Все повернулись к отцу Симеону. Тот повторил:

— Помни про топор, Найд. Ты не инструмент. Не обязан сейчас отрабатывать.

— Спасибо, святой отец, — Найд коротко поклонился. — Но все хорошо, я все лучше справляюсь со сквозняком.

Симеон жестом освятил мальчика.

— Итак, ты слышишь десять Стражей, — вернулся к теме Громов, обращаясь к Найду. — Два погасли. Всего было двенадцать, как сказала Мария. Но Григорий говорит о шестнадцати.

— Дюжина, — сказала женщина. — Да вы сами знаете, Павел. Вы оставили нам всего двенадцать Стражей.

— Это верно, — Громов откинулся на спинку стула. — Но я также помню, что только половина была одобрена на Сходе Общины. И защитить перед Общиной даже это количество нам с отцом Симеоном стоило седых волос.

— Истинно так, — подтвердил Симеон, протирая очки.

— Было принято решение развернуть все доступное количество, — чуть более казенно, чем обычно, сказала Мария Семеновна.

— Кем?

— Мною.

Женщина подняла взгляд на Громова.

— Было ходатайство. Мы с Андреем и Семеном его поддержали.

— От кого ходатайство? — спросил Громов.

— Я уже не помню, — женщина пожала плечами. — Надо поднимать документы, давно это было.

Громов не пошел в атаку, кивнул и уставился на карту на столе, будто там Сухое русло разом сменило и название, и течение.

— Мы закончили считать? — спросил Найд.

Все взрослые, как один, повернулись к мальчику. Найд был серьезен, как никогда.

— Неважно чьи еще четыре Стража, — сказал он. — Важно, что я их не слышу отсюда. А стало быть, они вне локальной сети Порецкой. Чужие. Не думаю, что Павла Джоновича выследил один из них. Главное — кто-то ставит свое неавторизованное оборудование на землях Порецкой.

На секунду в комнате замерли все звуки — таже потрескивание из печи.

— А и в самом деле, — сказал Громов. — Найд, спасибо. Неожиданно, но — спасибо. Кто-нибудь может что-то по делу сказать теперь?

— Хочешь сказать, мы тут трещим, как бабы? — вспылил отец. — Извините, Мария.

Громов повернулся в сторону отца.

— Я хочу понять, какого лешего здесь и сейчас вообще происходит.

И — уже остальным:

— Я и так здесь уже на сутки больше, чем планировал, и чем дальше — тем больше затягивает. Как будто кто-то извне процессами дирижирует, а я — даже не в оркестре. Вон, до автоматического оружия и тепловизоров уже дошло. Вам не кажется, что дело сильно вышло за пределы Порецкой?

Отец пожал напряженными плечами.

Мария Семеновна в третий раз подчеркивала что-то в блокноте.

Отец Симеон протирал очки.

Григорий с Найдом переглянулись и синхронно пожали плечами. И чего это Громов бесится? Если уж Найд ничего не понимает, кто вообще хоть что-то может понять?

— Итак, — сказал Громов, — Давайте вернемся к лошадям. Хоть откуда-то начнем.

Никто не возражал, хронист прокашлялся.

— Кто‑то решил уличить нашукоммуну в присвоении имущества Гаевых. И сделалдля этоговсе, чтобы у нас в руках остались грубые метки: чужие лошади в стойлах. А еще этот кто-то оставил некий личный приказ будущего старосты своим людям. Мол, не страшиться, к утру все утрясется, бумага догонит. Гриша, я верно запомнил?

Григорий несколько раз кивнул, подтверждая. И заметил, как Мария Семеновна едва заметно вдохнула — неглубоко, чтобы не услышали.

Громов взглянул на нее прямо, но без нажима.

— Мария?

— Лошади, — сказала она. — Это сейчас единственное, что еще не оформлено на ответхранение. Все остальное у нас зафиксировано.

— Так хорсов-то у нас и нет, — возразил отец.

— Нет, — Мария склонила голову.

— Подготовь все равно, дочь, — подал голос Симеон. — В Троицу веруй, а сам не плошай. Сделай черновичок, Маша. Пусть на всякий случай лошадки будут готовы вернуться в бумагу.

— Сделаю.

Григорий заметил, как она записала в блокноте: «Хорсы — описать, номера — с планшета».

— Этого мало, — сказал Громов тихо.

В голосе у него, впервые за ночь, прорезалось то, что в нем сидело с порога: сожаление.

— Этого мало, чтобы нас обрушить. И враг не остановится на том, что мы сейчас видим. Если бы нас хотели только уличить в присвоении — сделали бы все проще и тише. И это значит, — он выдержал паузу, — придется вернуться назад. На семь недель.

Тень легла сразу на троих. Андрей посмотрел на доски пола; у отца Симеона рука сама нашла очки и стала протирать их, хотя на стекле не было ни пылинки. Мария закрыла блокнот ладонью — не от того, чтобы спрятать, а чтобы дать себе секунду передышки.

— Благодарю, — сказал Громов, и неожиданно кивнул… Григорию. — За дорожку к Алексию и за трезвую голову: без твоей дедукции я бы не сложил смерть Ивана Порецкого в нужное место.

Слова, по идее, мягкие, но от них в груди кольнуло: признание чужого — всегда как ладонью по оголенному нерву. Григорий вспомнил могилу на краю Грибова и старика, который сказал об Иване: «хранил веру». И стало тяжело.

— Вопрос, — продолжил Павел. — Когда вы планировали известить, пусть не меня — чужака, — но хотя бы людей коммуны, что староста ушел к своему богу?

— Тогда… — начал отец Симеон.

Голос у него был тихий, но каждая буква выложена, как камни у переправы.

— Тогда это казалось единственно верным.

Павел хмыкнул. Не зло, но и не мягко.

— Казалось, — повторил он за Симеоном. — Вопрос второй: на сколько это «казалось» должно было тянуться в «есть»? На неделю? На месяц? Или до момента, когда про это «казалось» узнают в Рузе?

Он не повышал голос. И потому его «насколько» прозвучало сильнее, чем могло бы, если б хронист кричал.

Андрей выдержал до последнего. Потом все же рявкнул — не голосом, а тяжестью слов:

— Ты кто такой, чтобы нам допрос устраивать, чужак? — и тут же, как будто спохватился, бросил взгляд на сына — короткий, теплый. Мягкость в нем появилась, как мягче ложится молот в ладонь, если в ней — кровь родная.

— Я — никто, — ответил Павел спокойно. — Но есть те, кто — кто‑то. И они в пути.

Он кивнул в сторону Найда.

Григорий удивленно уставился на друга — вот уж не думал, что у того тоже есть что-то общее с Громовым. Может, и Григорий не так уж виноват, что мимо отца и коммуны делал работу для пришлого?

Найд вышел на середину комнаты, не как главный, а как источник важной информации. На лице — сосредоточенность, как у человека, который держит руках постепенно замолкающий механизм и успевает считать последние обороты.

— Я нащупал того, кого раньше называл «первым голосом», — сказал Найд. — Того, кто ставит приказы сыну Марии Семеновны.

Женщина рядом с Григорием дрогнула, словно уколола палец. Или материнское сердце.

— Он идет со стороны Рузы, — продолжил Найд. — Скорость — обычная, не машина, конный. Держится дороги. К утру будет здесь.

Найд поднял глаза и посмотрел «через воздух».

— В тексте, который я слышал раньше, были обороты, на которых не разговаривают между своими. Официальные, жесткие, почти механические. Это не какой-то злодей. Только вот…

— Что? — поднял взгляд Громов.

— Странное что-то, — признался Найд. — Сигнал от него как будто рикошетом. Двоится.

— К нам едет ревизор, — устало усмехнулся Громов, глядя куда-то поверх голов. — Два ревизора, если двоится.

Молчание встретило шутку, как камень каплю: разбило, не заметив.

Громов махнул рукой:

— Забудьте. С дороги из Рузы в ночь, да еще под улики на ворованных лошадей — к нам кто? Только контролер Общины.

— Вот этого нам точно не хватало, — проронил отец. — Контроль.

Он сказал тихо, без ругани — будто просто снял крышку с котла и дал пару выйти.

Контроль — это не администрация Общины. Это даже не Сход Старейшин. Это напрямую туда, про что не говорят. Откуда разнарядки на детей приходят.

— Общение с Контролем беру на себя, — сказала Мария. Пальцы ее вновь легли на блокнот, перо вернулось в боевую стойку.

Женщина перевела взгляд на Павла.

— Если из Рузы к нам Контроль, да еще в ночь, значит, есть что-то похлеще истории с хорсами. Контроль не влезает в конфликты между коммунами.

— Но мы не ведаем, что нам предрешено, — добавил отец Симеон, снова полируя стекла очков.

— Стражи? — предположил Григорий.

— Отобьемся, — скривилась Мария Семеновна. — Я же говорю, есть ходатайство. Не таково уж прегрешение, если начистоту. Разрешили шесть — стерпят и дюжину.

С минуту в помещении сохранялась полная тишина, но Григорий уже каким-то тайным чувством понимал, что это ненадолго. И верно, не ошибся.

Он перевел взгляд на друга за секунду до того, как Найд поднял голову и оглядел каждого. Потом сказал:

— Вы все забыли об одном, чего Контроль не прощает.

— Чего же? — отец.

— Искин, — припечатал мальчик. — Единственный смертный грех, неискупимый и не прощаемый. Без индульгенций. Грозящий полным расформированием коммуны.

Снова тишина. Ненадолго.

— Причем тут искин? — не понял отец. — В коммуне ими даже не пахнет.

— Ошибаетесь, — губы Найда тронула печальная улыбка. — Есть как минимум один.

— Где?

Вперед подались уже все, включая Григория, хотя вопрос озвучила Мария Семеновна.

— Здесь.

Найд поднял руку и ткнул указательным пальцем себе в лоб.

Несколькими часами ранее. Конюшенный хутор близ Порецкой.

Конюшня заснул, как может заснуть место, где никогда не бывает полной тишины. Перетаптывались и всхрапывали в клетях лошади, щелкали реле климатики, где-то капала вода. Даже воздух не оставался в покое — в проходе сквозило, потому что ночь поднимала из низины сырость и тянула ее через щели в воротках.

Но главное — в конюшне был человек, какой уж тут сон.

Зимник провел пальцем по опорному столбу. Ему нравились прямые линии: в бумагах, в планах, в разговорах. Прямые — значит предсказуемые. А сегодняшняя ночь пыталась согнуть их дугой.

Он уже собирался уходить — проверить схрон за Глинистой балкой, — когда из темноты послышались копыта. Неестественно ритмичные, как несколько метрономов. Четыре хорса встали в ряд, как будто их учили строю: блестящие шеи, под искусственной кожей — чужие суставы, на боках — заводские метки, которые не спутаешь с сельской клеймовкой. С ними — двое: Старшой, широкоплечий, приземистый, рябое лицо, и Водяной — тонкий, без точного возраста. С глазами, в которых трудно было угадать, когда шутка, а когда серьезно.

Старшого Зимник знал как облупленного. Свой мужик, рисковый и жесткий, пусть и не наделенный особым умом. Но дело знает, а кроме того — верный, в спину не ударит.

С Водяным сложнее. Его в команду Зимника буквально затолкали из Рузы. Когда-то парень жил в Глядково, работал на Гидроузле, из-за чего и получил кличку. Многих жителей Порецкой знал лично. Но лет пять назад ушел, не простившись.

— Готово, — сказал Старшой. — Как договаривались. Четыре. Все, кого нашли.

— Остальные и не нужны, — отмахнулся Зимник. — Все нормально прошло?

Старшой было кивнул, но в его взгляде Зимник не нашел уверенности.

— Все нормально? – с нажимом спросил Зимник. — И где еще твои двое?

Старшой сдался и рассказал про лахтинского пацаненка.

— Где он сейчас? — спросил Зимник.

— Связали и оставили на просеке. Мои бобики с ним. Тащить сюда — на шум нарвешься, здоровый все ж. Полем — далеко, через деревни — язык лишний.

Зимник ощутил, как внутри щелкнула тонкая косточка терпения.

— Что он слышал?

— Да пёс его знает, — Старшой пожал плечами. — Мои бобики брехливые, молчанию не обучены. Может, и слышал что. Да какая разница?

— Вы оставили его на поле? — спросил Зимник ровно. — Живым и здоровым?

Старшой моргнул.

— А как же еще? Мы своих не кусаем. Не волки же.

Слово «своих» упало как камень. Внутри у Зимника заныло. Подслушанные Лахтиным-младшим слова могли превратиться в ствол Лахтина-старшего у лба. Если парень встанет пред отцом и скажет, что слышал и видел.

— Он видел, — сказал Зимник. — Он вас всех видел. Тебя — точно. И тебя, — кивнул Водяному. — Завтра у Марии будет список лиц, а к утру — и на бумаге у Контроля. И это «своих не кусаем» плохо кончится.

Старшой задумчиво почесал щеку.

— Бумага, — произнес он без уважения. — Зим, тебе видней, конечно. Но я людей резать не подписывался — ни словом, ни бумагой. С людьми — по-людски. Двоих оставили, воды дали, связали — не в кровь. Утром перепрячем, коли до разборов дело дойдет. А убивать я тебе его не дам.

— Утром, — повторил Зимник и почувствовал, как ткань планирования рвется в лохмотья. — Утром будет поздно.

Он не повышал голос. Только посмотрел на Водяного. Тот уловил взгляд. Между ними была своя «азбука»: пальцы на ремешке, легкий подскок брови. То, что слов не требует.

— Слушай, — продолжил Старшой, не заметив знака Зимника, — ты нам долг обещал. Три недели как мы по твоим тропам ходим. Что нам — теперь еще и в убийцы? Нет.

Он даже не успел договорить. Тень отделилась от столба и оказалась у него за спиной. Удар пришелся быстро, сухо, точно — в основание черепа. Старшой захрипел и сложился, как человек, которого подсекли за колени. Глухо, как мешок на пол.

Зимник не успел приказать, что делать дальше, как Водяной быстро достал из кобуры короткий револьвер и, не глядя на Зимника, вскинул руку. Выстрел хлопнул жестко, без эха. Тело на земле дернулось и замерло.

Конское ржание волной прошло по конюшне, вернув обратно пену испуганных хрипов.

— Э, — выдохнул Зимник. Ни возмущения, ни ужаса, только раздражение, потому что вышло не по его. — Ты что натворил? Я ж вырубить наказал! Без палева!

— Семь бед — один ответ, — сказал Водяной просто, без пафоса. — Я уберу, не дрейфь. Будет чисто.

«Чисто», — отозвалось у Зимника с раздражающим металлическим привкусом. Чисто — это когда без пятен, как по уму. А тут — пятно на пятне.

— Убери, — сказал он. — Без следов чтоб. И быстро. Время жмет.

Водяной кивнул, будто именно этих слов и ждал. Согнул руки под телом мертвого, поволок к ближайшему занятому стойлу. Грубая работа пошла без суеты: подпруги, ремни, уздечка. Тело подняли, уложили поперек. Лошадь шумно выдохнула. В конюшне стало теснее.

— Мы теперь с тобой кровью повязаны, — усмехнулся Водяной, поправляя ремни. Голос у него остался прежний — ровный, почти ласковый.

Зимник не ответил, но Водяного это не смутило, он продолжил:

— И Руза об этом тоже может узнать, не забывай. Ты им нужен живой и умный. Я тебе — тоже.

— А не бахнуть ли тебя на отходе? — подумал Зимник вслух и громко.

Водяной усмехнулся.

— А кто тебя перед Контролем паинькой тогда представит, а?

Парень вскочил в седло, подвинул поудобнее перекинутое тело позади седла.

— Я тебе нужен, — произнес Водяной. — Как минимум до того дня, когда у тебя появится ярлык на Порецкую. А пока не играй в благородство, Зимник. Время не то.

В живот потянуло холодом. Он ненавидел, когда ему напоминали очевидное — как будто он мальчишка. Но и спорить сейчас было глупо.

Посмотрел на хорсов — холодная красота, чужая, заводская — и подумал о том, как можно сложить все вместе: записи, номера, свидетелей. Все это можно связать в ловчую сеть, если сложить вовремя и как надо. Все еще можно было повернуть. Пока — можно.

Водяной тем временем дошел до ворот, обернулся.

— На рассвете буду у старой вырубки. Если шум поднимется — уйду сам. Если нет — жди меня к тракту.

Он исчез в ночи, как будто убийства и не было — сон это. Да только не сон. Пятно крови на опилках — реальность. Зимник подошел и ботинком закидал кровавый след.

План уже не был прямой линией, а стал ломаной. Молодой мужчина втянул носом запах сена — чтобы стошнило злобу, а не страх, — и вышел в проход меж стойлами, где изваяниями стояли хорсы. Их звук выстрела даже не потревожил.

Зимник провел ладонью по шее киберов — одного за другим. Как по холодной доске, но его взбудораженной крови чужого холода не передалось — Зимнику не остывалось.

Внутри у мужчины гудело — не кровь, мысль. Он прокручивал грядущий разговор с Рузой. И ему не нравилось, что этот разговор никак не рисовался в голове, оставаясь лишь нечетким контуром будущего на горизонте настоящего.

Схрон сидел в вырубке, как язвина в коже леса. Поваленные пни, поросль березки, темный провал в откосе, прикрытый старыми дверями от сарая. Запахи: смола, сырая земля и ружейное масло. Внутри — сшитые грубыми гвоздями доски на козлах вместо стола, те же гвозди заместо крючков для одежды. На них — плащ‑палатки, мешкис овсом, два ящика патронов, связка пустыхфляг и железо: пара «дятлов» — УКВ-стучалок для связи морзянкой, сверток проводов, плоская коробка полевого генератора под брезентом.

Зимник прошел внутрь и ладонью коснулся стены — не для надежности, для памяти: здесь его место, не чужое. И люди здесь свои, не чужие.

Он собирал этот круг недовольных по щепоточке — люди, которым коммуна Порецкая — самая большая на округе — стала тесной. Обиженные, амбициозные, жесткие. Не хищники, нет — просто те, кто хотел не только пахать и сеять.

В темноте шевельнулись трое: рыжеватый плотник Умар с узкими плечами, потом Анджей — бывший бортник с шрамом через бровь. И наконец Данила — тихий, сутулый парень-подмастерье из кузни, узкие руки всегда были в черных пятнах. Но мастер по железу великий, а стрелок — вообще от бога.

— Зим Иваныч, — шепнул плотник. — Живы?

— Живы, — отозвался он. — Кроме Старшого.

— Подстрелили? — из темноты спросил Анджей.

— Да, — не стал углубляться в подробности Зимник. — Но идем дальше.

Засветили фонарик с тайным светом, направили на стол.

Зимник положил на доски карту — ту же, что днем разворачивал у себя дома, только здесь она была исписана больше: карандашные крестики, стрелки, маленькие пометки «слепо» и «здесь». Нижняя кромка листа напиталась влагой, но держалась.

Внутри у Зимника ворочался ком неприкрытой злости. Не звериной, а людской — на людей, которым веры на кончике ножа. Или на медной головке револьверной пули.

Но те, кто сейчас рядом, были с ним давно, и с этими тремя Зимник прошел многое. Эти подвести не должны. Старшой, пожалуй, такой же… был. И не окажись рядом этого водянистого улыбайки — был бы тут, рядом со всеми.

— Как там бумага? — поинтересовался Данила.

— Идет бумага, — сказал Зимник. — До утра доберется.

— Хорошо бы, — протянул бывший кузнечный подмастерье. — Жуть, как надоел этот Лахтин.

Андрей Лахтин выгнал своего подмастерья, когда тот в очередной раз проспал на смену. Ничего серьезного, в общем-то, никакие дела от этого не провалились. Просто Андрею показалось, что если его собственные сыновья встают до петухов и вкалывают, как проклятые, то и вольному Даниле нужно себя в жестяной гроб с молодости закатывать.

Ну, это сам подмастерье так объяснял свои обиды на кузнеца. Зимник согласился лишь для вида, хотя и сам Лахтина не терпел. Но из-за другого.

— Потерпи еще мальца, — сказал Зимник. — Лошадей мы сховали, теперь дело за Рузой. Кстати, готовься — ты пойдешь встречать Контроль перед коммуной. Еще не хватало, чтобы его порецкие привечали.

— Ага, — вставил Умар. — Хлебом-солью.

— Это смотря у кого что в патроны заряжено, — хохотнул Анджей.

Из этой троицы он был самым простым, хоть и не сказать, что простоватым. Просто жил совсем уж прямыми желаниями, что импонировало Зимнику. Прямых людей просто уговорить. А надо — то и сломать, ибо не гнутся.

— А если они первыми успеют? — спросил Данила.

— Тогда сделай так, чтобы Контроль был не рад встрече, — отрезал Зимник. — Зря что ли свой самопал в чехле баюкаешь?

Данила щербато улыбнулся, понял.

Снаружи зашуршало. Створка дверей качнулась, и в проход ввалился Водяной — не запыхавшийся, но с дыханием, как после нырка: не хватило воздуха, добрал на берегу.

— Здрасьте в хату, — выдохнул тот и посмотрел на обернувшегося Зимника. — Выйди, перемолвиться надо.

И снова исчез. Хлопнула под тяжестью створка.

Зимник вышел в темный лес, еле-еле разглядел худую фигуру на дне оврага. Водяной сидел, прислонившись к склону, и все еще глубоко дышал. В овраг на лошади хода нет, стало быть, бежал с краю леса. Почти километр.

— Быстро ходишь, — сказал Зимник. — Чего принес?

— У конюшни чужие, — сказал тот.

— Порецкие?

— Не-а, — Водяной глубоко вздохнул, окончательно успокаивая дыхание. — Я как раз о Старшом только позаботился. Возвращаюсь к лошади, слышу — возня у конюшни. Ну, я пешком, как мог тихо, туда.

— И что?

— Какая-то шайка — точно не наши. Хорсов уводят, смотрю. Криворукие дальше некуда, с киберами на вы.

— Что дальше?

— А дальше у них вдруг шухер. Старший там окулярами светил — видать, теплак довоенный где-то нарыл. Нашел кого-то в кустах, своим — команду, типа в стволы. Те давай шмалять в темноту, почем зря. Штук пять очередей я точно слышал. Может, больше.

— Очередей?

— Ага, — Водяной улыбнулся. — Такие, знаешь, тра-та-та-та.

Сбросил улыбку, добавил серьезно:

— Автоматы у них. Не с наших краев туристы.

Зимник призадумался.

— Чужие, говоришь?

Водяной качнул головой, подтверждая.

— Точно чужие, и даже не Налетчики. Не их шаг, не их язык. А еще железа на ремнях много, говорят громко и матерятся попусту.

— Одежда?

— Плащи-обманки, как городские любят, и камуфляж глаза ломает. А главное я приберег.

Водяной снова растянул свою жабью улыбку до ушей.

— Давай, не томи, — нахмурился Зимник.

— На колесах они, не в седлах. Несколько квадов. Дальние не разглядел, а у вожака — такой здоровый, черный, с погнутой решёткой. Ни в нашей, ни в других коммунах такого нет.

— Не фьють себе, — раздалось позади.

Зимник обернулся.

Двое из троих — Умар и Данила — высунулись из схрона и внимательно слушали Водяного. Их шеи вытянулись, точно у гусей.

— Городские? — предположил Данила.

— Уж точно не Налетчики, — уже увереннее повторил Водяной. — Настоящие люди дорог таким шмоном не катаются. А эти — ну как отдыхающие со светомузыкой. Точно городские, кому в бетоне тесно.

Вернулись в схрон — все вместе, с Водяным.

Зимник провел пальцем по карте — по линии от хутора к вырубке, от вырубки — к тракту. Схема в голове переделалась сама. Да, хорсы ушли, но дверь-то оставалась открытой.

— Значит так, — сказал он быстро. — У них квады, но хорсы без умелого всадника быстро не ходят, будут их тормозить. Прыгаем в седла и догоняем. Разговор будет короткий, без «кто вы по жизни». Водяной, слышишь? Хлебало на замок. Услышу что поперек меня — зашью суровой нитью, понял?

Водяной кивнул.

— О чем с бандосами глаголить-то? — спросил немногословный Анджей.

— Предложу что-то пожирнее хорсов.

— А это как? — удивился Умар.

— Пока мой приказ о реквизиции не отменили, много времени прошло, — объяснил Зимник. — Ребята Лахтина поработали. В амбаре, что возле Гаражного спуска, есть кое-что вкусное для этих… джентльменов удачи.

Зимник сплюнул, словно муха в рот залетела. Но понарошку, ибо в доме не плюют — пусть дом этот и долбяк в стене оврага.

Добавил:

— У Андрея, как бы я к нему не относился, правильные ребята в отряде. Оружие и патроны — первом делом вынесли.

Плотник не удержался и высказал за всех:

— А если кинут?

— Тогда им же хуже, — зло прищурился Зимник. — Я сам на них оставшихся Стражей наведу. Не пожадничаю — летучих тоже выпущу, чтоб вид на битву с высоты. Лахтин устроит им воскресные покатушки. Даст бог — половина тут останется, с колесами своими.

— На порецких мельницу вода — бросил Анджей.

— И пусть, — Зимник снова поморщился. — Больше палева, больше крови — больше объяснений перед Контролем.

Водяной смотрел на карту. Внимательно.

— План вяжется, — сказал он со своей улыбочкой. — Если не зевать.

— А мы и не дрыхнем, — отозвался Зимник и выглянул из схрона. Тихо свистнул по-птичьи.

Из темноты вынырнули еще двое — молодые, что стояли в охранении и в ближний круг Зимника не входили. У одного на плече болталась короткая пампуха, у второго — связка веревок.

— Идем парами, — распорядился Зимник. — Я — с Водяным на погляд, Данила с Умаром на подстраховку. Вы с Анджеем остаетесь здесь. Ждите отмашки. Если к рассвету нет вестей — уходите к овальному пруду и сидите тихо. Никому не геройствовать. Если кто спросит — скажете, что ночевкой были у Ерошки на дальнем сене.

Ему понравилось, как это прозвучало — легко, по‑деловому, без напускной серьезности. Но внутри все равно поднывало: сказанное — не сделанное.

Ночь была влажной — к скорому дождю. Седла легко поскрипывали — изношенные потники терли седельную кожу. Цокали в такт лошадиным шагам пряжки. На перевязи Водяного тихо постукивали револьверные патроны.

Зимник принюхался. Ветер шел со стороны тракта. Порыв принес едва слышный горьковатый запах — бензин. Где-то недалеко — пижонские квады. Как сейчас принято говорить в Городе — ретро. Производство легких четырехколесных тележек наладили там же, где делают дорогущие общинные полеходы — в далеком Арзамасе.

Зимник и Водяной взяли след бандитов у опушки: вытоптанная трава, короткий примятыш от широкой шины и лунки от копыт — все перемешано. Налетчики уходили быстро, но шумели — не скрывались.

Порецкие добавили прыти приученным к лесу лошадям.

— Разговоры — я, — приказал Зимник на скаку. — Мы — свои, но чужие. Понял?

Водяной ответил жестом «принято».

Через четверть часа они догнали конвой, обошли лесом и на ближайшем изломе дороги вышли поперек пути гастролеров.

Как и следовало ожидать, вожак на черном кваде держал середину, люди — по краям, два на каждом борту — страховали. Фонарь черного квадроцикла, как мотыляющийся глаз, ухал на корнях. Металлический звук — цепь о защиту — звенел как колокольчик. Зимник вывел коня вперед и поднял ладонь — не «стой», а «есть слово».

Квадроцикл рывком замер. Фонарь повернулся им в грудь. Зимник не отводил взгляда, хотя глаза слепило. Тень вожака — короткая куртка, шлем без стекла, ремень поперек груди, на нем — дорогущая квант-рация и тактик в ножнах.

Пижон, крови никогда и не нюхавший.

Справа и слева от главного — люди с довоенными, но с иголочки новыми автоматами, что еще маслом пахнут. Оружие держат низко, но не прячут.

— Кто? — спросил вожак. Голос хриплый, из города.

— Хозяин лошадок, — крикнул Зимник. — Свет выруби, я говорить пришел. Не за хорсами.

Вожак с минуту сидел, разглядывая Зимника, который изображал собой натуральную мишень. Он видел, как мечется по кружным зарослям глаз городского бандита — выискивает засаду, выглядывает меж ветвей блеск стволов или блики оптики.

— Мы двое, и оба тут, — соврал Зимник. Он точно знал, что Данилу и Умара, если те светиться не хотят, городской ни в жизнь не заметит. — Говорю же, слово есть. Выруби этот небогов фитиль, глазам больно.

Свет ушел в сторону, но не исчез. Кто-то переключил фонарь на широкий луч — стало легче.

Вожак слез с квада и вышел вперед на пару метров.

— Иди сюда, деревня, — сказал он. — Коль поговорить, то не враг ты мне. Слово человека.

Зимник, не торопясь, подошел и стал в трех метрах перед бандитом.

— Звать меня Винтер, — представился Зимник своим любимым вымышленным именем. — Я из коммуны Гаева. Слыхал о такой?

— Слышать слышал, да все больше слухи, — отозвался главарь. — Лошадей не проси. Что сам забрал, назад не возвращаю.

— Без торга обратно и не прошу, — сказал Зимник. — Но могу дать что взамен. Всяко полезней киберов. Без регулярного техобслуживания они у тебя и года не прослужат.

— А мне на них не кататься.

— Тем более, — усмехнулся Зимник и перешел на говор бандитов. — Кошернее хабар интересует?

Вожак молчал, и Зимник продолжил.

— Порецкие увели у нас часть оставленного каравана. Добра там по объему немного, но ценное. В цифрах все: пять сорок пять, шесть ноль два, семь шестьдесят два, ноль двадцать два, двадцать и двенадцать в разных модификациях.

— Оружие? — спросил вожак. — У нас и так есть.

Люди позади подняли и опустили стволы. Позеры, дурилки бетонные. Оружие не бирюлька детская, чтоб хвастаться.

— Патроны, — ответил Зимник. — Много. И настоящие, времен второй войны. Не это ваше кустарное барахло, что в городе штампуют.

Налетчики переглянулись. Предложение Зимника их явно заинтересовало.

— С чего бы это такая щедрость? — спросил вожак.

— Мародеров не любим. А они наше бесприглядное к рукам своим вороватым приделали.

Вожак молчал пару секунд под шум леса: сверчки, капли с веток, шум ветра и далекий собачий лай. Вожак приподнял подбородок:

— У порецких дроны на границе развешаны, в темноте видят. Кто нам подход прикроет?

— А у гаевских свои отношения с дронами, — выдавил чужую, но правдоподобную улыбку Зимник. — На счет Стражей Границ не волнуйтесь. Проход дам, порецкие даже не проснутся. У вас будет двадцать минут на работу и отход. Туда пойдем вместе, без света, я проведу. Уход — сами по себе, на дорогу легко выйдете. Вся Порецкая в старом асфальте. У вас колеса, никто не догонит.

— Пуля догонит, — крикнул кто-то сзади. Вожак цыкнул, повернулся к Зимнику.

— Доля?

— Хорсы мои, — ответил Зимник без паузы. — Амуниция из амбара — ваша, хоть грузовик подгоняйте. Там много.

Это была хорошая сделка.

Хорсов в городе ценят, но покупают, скрепя сердце — капризная техника, требующая много денег в ремонте и обслуживании. Не говоря уж о регулярной перезагрузке раз в неделю, чтобы киберы по аварийному маяку к хозяину не вернулись. А переписывать им мозги — это вообще жуть, проще сразу на запчасти.

А вот патроны, да еще с военных складов, не кустарные — это ценность универсальная. На севере, за Дором, за один цинк можно настоящую, живую лошадь выменять, если повезет. А за три — бионика.

Свет фонаря на миг опустился, вожак чуть откинулся — словно прислушиваясь к своим. Со стороны — шепот и пару тихих смешков.

— Знаешь, как говорить, — сказал он без улыбки. — И знаешь, что нам надо. А если подстава?

— Твоя жизнь, твой риск, решай. За гарантией — это в Город вертайся. Мы бумаг не пишем.

Вожак подумал ещё секунду и кивнул коротко — раз, как выстрел.

— Ладно, — сказал он. — Верим до первой глупости. Веди.

— Добро, — ответил Зимник. — Страж у грибовских оврагов ослепнет через час. На подходах будет тихо. Сигнал начала — два двухсекундных дятла, УКВ слушайте. Если будет третий — это отбой.

— Принято, — сказал вожак, вернулся за руль своего четырехколесника и бросил назад: — Стволы, транспорт — проверить. Моторы — на электроход. Поехали.

Он первым что-то подкрутил, бензиновый двигатель чихнул и умолк. Но квад остался жив — под мягкий свист качнулся вперед, поехал, проглатывая корни шинами. Остальные так же почти бесшумно, лишь позвякивая цепями привода, потянулись следом — как стая, что чует добычу и дорогу.

Зимник повернул коня и поравнялся с Водяным. В тени блеснули зубы.

— Коммуну предупредим? — спросил он полушепотом.

— Потом, — ответил Зимник. — Пусть городские побузят сначала. Лахтин в лужу сядет — нам легче будет других за себя подписать.

Зимник взлетел в седло, тронул коня и на ходу достал из сумки плоскую коробочку, чуть похожую на «лягушку» управления Стражем, но иную. Проверил контакты, на ощупь нашел переключатель и оставил устройство под полой куртки, чтобы не блестело. Зимник знал, где у Стража слабое место: на стыке питания и передачи, в узелке, где «квантовые шнурки» любили срубать сигнал при перегрузе.

Он не бог и не небог, законов физики не нарушает. Но Зимник знал, где у чужого света выключатель. Добрые люди подсказали.

***

Комната при Храме обволакивала теплом: старая лампа и ровное дыхание радиопечи давали почти домашний уют. На столе — карта: Русло, просеки, хутора, амбар у Гаражного спуска. Карандаш катился вдоль кромки листа, пока Найд не остановил его пальцем. Он стоял чуть в стороне от стола. Рядом — Андрей, поодаль, у стены, молча сидел отец Симеон. За дверью было тихо — и в реальности, и в эфире. Дисциплину и радиодисциплину начальство Порецкой действительно подтянуло.

Найд выровнял дыхание. Ладонь на грудине, «щеколда» — вниз. «Дверь» — ровно на ноготь. Сквозняк в голове не холодил — собирал внимание. Звук мира рассыпался на крупы: ворчание дизеля у мельницы, прерывистое «тик‑тик» дежурного УКВ, шорохи в коридоре — лампы. И главный звук — привычный фон из десяткапопарно связанныхточек на краю коммуны. Стражи. Их «голоса»были не словами — пульсом: ровно, одинаково. Две точки давно молчали — Найд уже принял это молчание как фон.

На кромке близ оврагов вдруг провалилось — как если во льду выломали квадрат. Один Страж не умер, но стал врать: настоящая картинка ушла, подменившись фальшивой — собранной неведомым художником заново из кусочков прошлого. Будто настоящая, но неживая, синтетическая. А так, вроде бы все в норме, Страж бдит, питание живо, глаза смотрят. Только вот не глаза картинку передают, а чужая воля.

Парный с ним Страж ничего не заметил, а то бы переместился — заменил. Но — нет, остался на своем месте.

В квантовом шуме окружающего мира проступил новый, не местный рисунок: тонкий, как комариный писк, свистящий след — кто-то влез в канал и срывает передачу на пересборку. Присосался у самого стыка питания и линии. Механика была знакома не ушам или разуму, а тому самому внутреннему пониманию.

Холода стало больше, но надо терпеть. Не время мерзнуть, когда другим скоро жарко станет.

Найд прижал «щеколду» еще на пол деления— чтобы не сорваться вглубь. В тот же миг из того же секторапротянулся тонкийэлектрический голос —ровный, низкий, колесный. Не лошадь и не хорс. Подключился звуковой канал незаглушенного Стража: направленный микрофон работал на пределе чувствительности, звук давал грязный, в шумах. Найд сжал зубы и приоткрыл «дверь» еще. Сердце застучало сильнее, холод — усилился. Есть, расшифровал! Низкий гул электрохода, мерзкий фотонный звон светодиодного фонаря. Какофония звуков шла по логу, вытягиваясь, как веревка. Направление — на южный край коммуны, к амбарной зоне возле Гаражного спуска.

Найд закрыл «дверь» на безопасную щелку и шагнул к столу.

— Южный узел, — сказал тихо.

Тихо договорить условились с подачи отца Симеона. После истории с подслушкой через дверь батюшка решил блюсти тишину особо: «На бога надейся, да сам не плошай».

— Страж лег? — так же тихо уточнил Лахтин.

— И да, и нет, — Найд кивнул. — Тех ослепили, у этого — галлюцинации. Я с трудом понял. Учатся.

— Кто идет — слышишь?

— Несколько электромоторов, фонарь, другие звуки в цепочку. Маршрут по логу, идут к амбарам. Скорее всего, на колесах.

Лахтин не спросил «откуда знаешь». Взял карандаш в руку, провел линию от овражной пары к Гаражному спуску, поставил крестик у рва.

— Время? — спросил коротко.

— До двадцати минут, — так же тихо ответил Найда. — Потом или «Стражи» перезагрузятся по превышению энтропии, или пришлые сами уже уйдут.

Откуда в голове взялось слово «энтропия», Найд не понимал. Но теперь уже волшебным образом точно знал, что оно означает. Не иначе, «сквозняком сквозь дверь надуло».

Мальчик улыбнулся аллегории.

Отец Симеон не шевелился, только снял очки и положил рядом — как бы снимая внешний блеск со слова «война». Лахтин выдохнул, не громче шороха.

— Начинаем.

Он вышел на площадку перед комнатой, пересчитал вестовых и пригласил всех их в комнату. Гонцы, не спрашивая, расселись на полу по обе стороны от двери. Им можно, от свежести их ног сегодня многое зависит. Морзянка морзянкой, но человек надежнее. Найд помнил, что при выезде в Гаево УКВ-канал лег полностью, включая даже импульсный перестук азбукой Морзе.

Но пока морзянка работала.

Лахтин коротко постучал в скрытом подканале: два быстрых — «начало», еще три — код точки. Где‑то на краю коммуныему ответилитак же негромко, как птицы отвечают на зорьке. Потом вернулся в комнату, но дверь не закрывал.

Внутри он говорил шепотом, но так, чтобы слышали, кто должен:

— Третий пост — полшага назад, в тень. Четвертый — дугой к амбару. Свет в домах потушить, на кромке — без огней. Стрелять только по команде. Готовьте люстры.

Один из вестовых вскочил и метнулсяв коридор.

Андрей сновапосмотрел на карту.

— По логу ниже — ложбина в вязах. Узкая, дальше не пойдут. — Он ткнул карандашом. — Значит, встречаем у амбаров. Гешу — ко мне.

Вестовые остались на местах, а быстрые шаги по коридору — это побежал человек отца Симеона. Потому что все полевые командиры, а Геша входил в их число, они тут, в Храме. Самое надежное место коммуны. Так еще со Второй цифровой повелось.

Лахтин обернулся к Найду.

— Направление корректируй по ходу. Коды розы ветров знаешь?

— Да.

— Хорошо, — сказал Лахтин. — Если что вообще наперекос пойдет — три раза по два «тика» на главном канале УКВ.

Найд кивнул. «Щеколда» — на месте. «Дверь» — тонкая щель. Достаточно, чтобы чувствовать: чужая глушилка продолжала пить сигнал и отдавать обратно фальшивку.

Электрический голос колесной машины чуть приближался — чужаки не спешили, делали по науке, без самодеятельности. Пешие точки (фон от личной амуниции) по краю отмечались короткими искрами: порой в их метках включался что‑то с квантовыми функциями — фонарики, лазерные указки, неважно. Все это давало картину, где линиисходились в нужный крестик.

— Глубоко в лог не пойдут, — шепнул Найд, рассматривая горизонтали на карте. — Они выйдут по корням, справа. Там сухо.

— Принято, — сказал Лахтин.

Донеслось глухое «тик‑тик»— еще одна пара постовприняла приказ. Отец Симеонперекрестил комнату — не показно, а искренне, как еду благословляют. Найд стоял прямо и слушал — но не мир, а то, что было «под ним».

Где‑то далеко взвыл электромотор. Уже настоящим шумом — коротко, будто зверь зевнул. Андрей поднял взгляд:

— Пошло.

Он взял куртку, поднял со стола «дятел», кивнул отцу Симеону — «за меня помолишься» — и исчез в коридоре.

Найд на секунду уперся ладонью в край стола — не из-за слабости, просто так легче было держать «щеколду», — и снова повернул ухо «внутрь». «Дверь» — на ноготь.

В лог входили чужие. А вокруг амбаров на номера вставали свои. Охота началась.

***

Амбарный блок находился в низине, ближе к лесу. В ночь здесь было уже по-настоящему холодно. Стоять — так вымораживает, как поздней осенью.

Дренажный ров темнел темной подковой, ограда скалилась кривыми жердями, в общем — сыро и неуютно. По центру окружности рва — два склада: пахнут сухим, холодным деревом. Справа ниже — вязовая ложбина, удобная для входа и — особенно — для выхода пешими, но не верхом.

Грубо говоря, все что ниже амбаров — ловушка, словно специально созданная для несведущих в тактике идиотов, которые решили поживиться коммунарским лутом. Проблема этих идиотов заключалась в том, что они свой идиотизм не признавали, и потому шли туда, куда поманят.

Дружина разложила своих людей без затей: один фланг — сам Андрей Лахтин, противоположный — Геша. Охотники с оптикой хищными кошками расползлись по кромке, кто-то влез на дерево. Руки — на предохранителях, глаза — в тени. Тишина — правильная: без всхлипов, без слов. Лишь редкий «дятел» — два «тика» туда, три сюда.

Узел Стражей замолчал, как и сказал мальчишка; край поляны с той стороны стал для коммунаров не просто темным — немым. Андрей это любил: немоту легко наполнить своим действием.

Сначала пришел звук — низкий, с подвывом, как если пёс скулит в бочку: электроход, цепь время от времени звенит. Затем — глухие шаги по мокрому корню, тяжелые сапоги; и наконец — тени. Вытянулись ровной ниткой. Машины — в середине, пешие — по краям, двое стравливают темп и расходятся вилкой — на подсмотр. На хвосте колонны плохо, но видны два конных: они не смешиваются с гуртом, но и не отделяются. Андрей отметил их отдельно.

Все прошло, как задумано с той стороны: тревоги нет, Стражи слепы, посты — в тени. Ничего подозрительного. Казалось бы.

Геша ладонью в воздухе чертит своим «жди», а голове у Андрея выступает знакомая круглая пустота перед ударом молота: точка «сейчас».

Бандиты вошли на поляну сосредоточенно — без обычного галдежа, но с тем лишним звуком, который городские никак в себе не выключат: лязгают пряжками, сопят, двигаются слишком голосом. Двое пошли к замку, третий держал фонарь — низко, чтобы свет не гулял. Отмычка, щелчок — открыто. Амбарную створку сначала приоткрыли на ладонь. И уже потом, убедившись в безопасности, отворили наполовину и начали воровство.

Вынесли первый ящик — и шумом ухнули зачем-то на землю, хотя по уму — надо бы сразу под брезент квада, чтоб времени не терять. Второй — туда же, у колеса. Те, у кого автоматы, держали их стволами в пол, словно позабыв об оружии. Все шло, как по книге.

По выдуманной книге городского автора криминальных историй, к жизни за бетон не ходящего.

Андрей поднял рупор. Не для собственной важности — чтобы дошло сразу — говорит не случайный абы кто, а кому говорить положено.

— Граждане бандиты! Вы окружены, — сказал он ровно. — Сложить оружие. Сейчас. Позже будет больно.

Молчание простояло одну секунду — но длинную. Потом лязг затвора, а из‑под крылапервого квада затрещало. Суматошная очередь ушла в темноту, куда всегда попадает тот, кто не видит. За ней — две, уже короче, но тоже мимо — типа «для смелости». Пули прошили траву в правой низине, одна щелкнула по железу ворот, другая шваркнула по коре вяза.

— Люстру, — скомандовал Геша с того края, уже голосом.

Ракетница хлопнула, и через несколько секунд, хлопнув складками, распахнулась парашютная «луна». Свет молоком пролился на поляну, вырезал из темноты четкие фигуры — квады‑жуки, городские бандиты в блестящих плащах, шлемы без визоров, ремни поперекгруди, короткие автоматы — блестящие, небось еще маслом пахнут.

У вожака — новехонький нож-тактик, бляха на ремне, ноги — широко. Стоит, как ясень на поляне. Ростовая мишень, а не боец.

— По ногам, рукам, стволам! — приказал Андрей своим. — Огонь!

Первый залп дружины был короток и разом, как щелчок одного затвора. Охотник слева дергает плечом — у бандита дернулась простреленная ладонь: автомат упал. Справа Кузьма подсадил пулю еще одному в берцовую — тот против воли сел, зашипел. По центру — наверное, Дёмка-птицебой, — кто-то сбил каску с вожака. Влупил, как белке в глаз, четко вдоль темечка: искры с глаз, но без крови. Попало и другим — по рукам, ногам, оружию. Строго как приказал командир.

Первый залп своей четкостью укатал городских, как лопатой по уху: «нас разбирают!». Трое туристов тут же нырнули за квады, двое упали пузом в мокрую траву, вожак согнулся, но не лег — вытащил кого‑то за вороти толкнул к железу.

Бой — игра на двоих.

Ответ городских пошел уже злее — били по вспышкам. Короткие очереди, наконец-то начали ходить друг за другом, закрывая паузы огнем соседа. Хороши древние книги по тактике — жаль, против такого же ученого не работают.

Дерево амбара стучало, как барабан, кору окрестных вязов рвало тонкой щепой. По правой кромке Левке обожгло скулу — счастливчик. Магнитскому через куртку счесало плечо — в мясо, не царапина. Геша тут же вжал его вниз, перехватил руку ремнем и отпустил обратно: «жив, работай». Еще кто-то из своих отполз назад, волоча ногу — его тут же подхватили руки тыловых.

— Беглый! — приказал Андрей.

Холодная злость дружины пошла плясать вразнобой. Охотники отщелкивали малым калибром, кто с окуляром — реже, кто через целик — чаще. Рядовые бойцы с пристрелянными самозарядниками били ритмом чаще — как бубном танцульку двигали. В одну из перезарядок Федорчук поднял свое бесчоковое «Пугало» и высыпал картечью по квадроциклам. А потом еще раз, и еще — пока третий ствол не опустел. Толку-то вроде ноль — больше искры да рикошеты, но скажи это кому-то на той стороне, кого сейчас перебитыми ветками засыпает! Пока эта дура бахать не закончит — сунуться страшно, авось накроет? А ребятам с этой стороны только и надо — они как раз магазины переставили. И снова — частым ритмом в ночь, через одного-два, не давая выглянуть. А кто слишком уж смелый — того окулярщик уж через стекло выцеливает.

Спокойно, без сердца — только глаз да руки свое дело делают. Любая эмоция, кроме дела, в бою роскошь — это не про дружину.

Люстра заметно усыхала, свет блёк. Стрельба потихоньку угомонилась — куда ж стрелять, если глаз коли, а вспышки то там, то сям. И не выцелишь, а начнешь лупить наобум — тебя по твоему же огню и подцепят.

Стихло.

— Последний раз, — Андрей поднял рупор, не пряча головы. — Сдаетесь — выходите без оружия. Один шанс.

В ответ — три очереди на голос. Пули рассвистелись по железу ворот, одна ударила в край рупора — глухой зубный звон, руки у Андрея не дрогнули, он опустил железяку спокойно, как лишнюю вещь.

— Сам выбрал, — сказал он тихо, потом крикнул: — Готовсь! Работать со света!

Кто-то легко толкнул Андрея в бок.

— Смотри на одиннадцать, сёдлые, двое.

***

Водяной скользнул к нему под бок, как тень под забор, и прошипел без голоса, одними губами: «Пора срываться». Слева резануло белым — ракета рванула небо и распахнулась шелком — осветительная!

Поляну залило молоком, тени сгорели, как бумага. На миг Зимник увидел себя со стороны — чужак среди чужих железок и людей, в чужом свете, где каждое движение считает не он. Еще секунда — и вся без того ломаная линия планов хрустнет, переломится и ссыплется осенней веткой: амбар, квады, «ответхранение» порецких, слепые Стражи — все пойдет прахом, и в Рузе первой прочтут не его строку.

«Сейчас, — сказал он, сухо. — По ложбине. Держись седла». Он заранее снял взгляд с туристов — этих упрямых дурней, которые стреляют на голос и бряцают железом в ночи, — и положил глаза на тропу: борт поляны, вязы, корни, темная клиновидная тень от амбара — в ней застыли две безопасные ступени. Шаг — плавный, как резьба по мокрому дереву, еще один — и они уйдут под уклон.

Лахтин что-то кричал в матюгальник, но безответно. И тут пошли работать дружинники. Туристы взвыли, как дети, уронившие конфету в пыль. Кто‑то из них дал очередь в сторону рупора, кто‑то рванул брезент с ящиков, тщетно пытаясь соткать себе тень, скрыться от рукотворной луны над головой.

«Умельцы, — зло подумал Зимник, — все им будто в кино». А там, за линией света, порецкие работали без крика: «по ногам, по рукам», стеклянные щелчки охотников с флангов, ровные команды, огонь как по метроному. Пауза — три бабаха из дробовика — и снова ритмичные щелчки, словно каблуки на свадьбе. Только вот это не та свадьба, которая вскоре новую жизнь даст, а та — где жизнь отбирают. Женитьба со смертью.

Холодный, мерзкий профессионализм Лахтина — в этом была их сила, и он ее ненавидел, потому что она — не его. Но больше того он сейчас ненавидел тупизну городских, которые оказались не в том месте и не в то время. И как их сюда занесло-то?

Он почувствовал, как к горлу подступает сухая злость — не горячая, тупая. На все разом: на троицу узурпаторов, что держала свое «позже» как вечную отмазку, почему не нужен староста; на городских, что бестолково топают по сцене под кинжальным огнем из зрительского зала; на себя — за то, что затянул узлы там, где надо было резать.

И — отдельно, колючкой — на Водяного. У этого жаболыба в глазах зыбко. И глубину не поймешь, и ступить боязно — а не трясина ли? Водяной походя убрал Старшого, потом повязал Зимника кровью, а сейчас говорит «пора». Конечно пора. Ведь сам — прыгнет первым и уйдет, а ему, Зимнику, потом не бумагу предъявят, а ресторанный счет.

Зимник бывал в Городе. В тайне от своих, прикрываясь длительными отлучками на хутора или поездкой в другую коммуну. Город ему не понравился — чужой, холодный, и жизни в нем, как в камне. Бетон и есть бетон. Скажи кто — поменял бы на Общину? Нет, как свят.

Но в Городе не было того, что душило Зимника здесь — тотальной несвободы и ярма обязанностей. Трудовой повинности и отсутствия того, что городские называют материальным поощрением.

Да и с моральным поощрением в Порецкой тоже не очень. Было бы очень — давно бы уже был исправником нового старосты. А дальше глянуть — может и самим старостой, почему нет? Ничего такого, что умел отец и чего не умеет Зимник, давно уже не осталось.

— Ты идешь? — шепнул Водяной с седла.

— Пошли, — выдохнул Зимник и ударил пятками.

Водяной нырнул к гриве и ушел под крики от амбара, как щука в омут: тихо, без всплеска — только трава вспорхнула. Зимник рванул вслед, положил вес на луку, поймал баланс, дал лошади в бока. Мир расслоился на полосы: белый свет, черная тень, желтые искры от выстрелов. Он слышал, как справа, на кромке, кто-то что-то крикнул, и тотчас щелкнули из своих мелкашек охотники — два сухих выстрела, будто кто-то ломает ученическую линейку. Лошадь подобралась, прыгнула через корень — вот и хорошо, еще полкорпуса, и они уйдут под склон…

Хлопнуло куда-то в спину — не сильно, как хлыстом. Он подумал, ветка, но тут в лопатку ткнули чем-то острым и рваным, и стало понятно — не ветка.

Воздух застрял в груди — ни вдоха, ни выдоха. Во рту — железный привкус крови, густой, плотный. Звуки закрыл гул крови в ушах; лишь мерный топот копыт и далекое, равнодушное «тук‑тук‑тук» да чей‑то чужой приказ об отступлении. Все — уже не тревожно, сквозь вату.

Зимник не упал — рухнул грудью на луку. Как ломом в ребро — но боли не было, только глухой толчок, как через подушку. Лошадь, ослепленная светом с ночного неба, вздрогнула, ушла в корни, нашла дорогу сама: знала эту тропу лучше, чем он.

Боль пошла в тело. Лопатку тонко рассверливало, плечо же просто рвало — от лопатки до пальцев, будто током, не убирая. Рука — грузилом вниз, ничего не чувствует. Сама слетела с луки, повисла — чужие пальцы не хотели работать.

Железо в рту, в глазах — черный тоннель, и лишь где-то впереди, в узкой полосе света, дрожала шея лошади. Мир сузился до этого пятна, до стука копыт, до запаха крови во рту.

Он успел мельком увидеть, как Водяной уже в тени — спина слилась с грунтом, лошадь тянет его дальше; ни мелькания, ни оглядки. «Повязаны, значит», — мелькнуло в голове. Без злости — ее заместила единственная мысль: уйти, только бы уйти.

***

Тычок в бок.

— Смотри на одиннадцать, сёдлые, двое.

Андрей вгляделся.

С краю поляны две тени всадников потянулись в ложбину — в момент, когда квады крутились, открывая бока под огонь. Один из всадников пригнулся к гриве — сработал правильно, другой замешкался. Татищев, что стоял на правом угле, крикнул: «ездовые уходят!», — и двое дружинников дали два выверенных — ниже лопатки, выше седла.

Один таки ушел — лошадь вынесла. Второй дернулся, схватился за бок, упал телом на седло. Конь, испугавшись, взял в сторону корней, споткнулся, от того перепугался и дал вперед, как камень из пращи. Андрей проводил взглядом — узнавать «кто есть кто» будем позже, сейчас — общая картина.

— Вторая люстра, — бросил Геша.

— Главнюка выбейте! — крикнул вдогонку Андрей.

Новая «луна» взмыла и распахнулась уже выше, затем сползая вправо. Фланги ожили стеклянными «тик-тик» — охотники с оптикой работали по покрышкам и железу: одна шина сплющилась, вторая взорвалась и слетела с обода, цепь у третьего квада с визгом ушла со звезды. Два бандита рванули за ящики, закрываясь от огня, но это стало ловушкой — пули били по цинкам, как молоток по жестянке, теперь не выйти.

Бойцы накрывали тревожащим, кое-кто и дробью, окулярщики с ветвей стучали точным, как рез хирурга, мелким калибром своих длинностволок.

Отвалившийся за черный квад вожак принял сразу два удара в грудь, но не упал. Броник, что ли? Скорее всего. Но мужика все-таки повело, и третий выстрел — в плечо — таки прошел, вожак встал на колено. Но не растекся: мотнул головой, крикнул «Отход!». Голос мощный. Не командирский, но жесткий, пробивающий любую горячку боя. Не испуганный. Видно — птица летная, опыт есть.

А еще единственный из всех в защите.

«Оловянный генерал», — подумалось Андрею. Так у них называли чинов, что либо за людей прячутся, либо за боевую скорлупу. Как там у бандитов, Андрей не знал, но в Общине такому сразу метку сбросят — стекляшку в ладонь. И команда у такого «командира» развалится: разбегутся при первом случае, как стадо оленей. Этот случай, скорее всего, у них как раз и первый.

Пять квадов из восьми с ревом пыхнули бензиновым выхлопом — моторы проснулись и заверещали, понесли на юг, в лог. Один, который все еще был «на электричке», так и не уехал — что-то пошло не так. Два последних туриста затаились за так и не поднятыми ящиками, а минутой позже — выставили тряпки на стволах автоматов.

Ткань дымила на раскаленных дульных срезах, и это была гарь поражения: сдаемся!

Андрей привстал, но не в полный рост. Мало ли кто остался. Крикнул команду:

— Не догонять. Пусть уходят.

Это был не милосердием, а расчетом: лог чужой, время на стороне уходящих. Мало ли, какие еще ловушки по злости поставят? В городе и мины-растяжки купить можно, чего дурь молодецкую на жизни разменивать? По свету все проверим.

К Андрею подбежал вестовой от Храма:

— От Найда весть, — сказал он свозь одышку, — квады по логу на юго-восток пошли. Один сорвался в ров, двое с перегрузом тянут, видать покрышки в блин.

— Отлично, — сказал Андрей. Там выход на минную дорогу, привет им и удачи. Что еще?

— Отец Симеон нашим санитарям на выход прописал.

Андрей улыбнулся. Санитарям…

— Принято, — кивнул он и добавил, подчеркнув правильное произношение слова: — Санитарам наказ — носилок две, и пусть еще пару-другую готовят.

Потом повернулся к подошедшему Геше.

— Что у тебя?

— Догнать — что помочиться, — сказал сын. — Хоть сейчас, хоть по следам.

— Давай двух «тихих» — но чтобы аккуратно. У городских всякое с собой может быть.

— Ясно, — кивнул Геша. — Только следить, или?

— Или, — Андрей протер глаза. — Пару бойцов с ними, и охотника — чуть за спину, он сам знает. Мне эти гастролеры разговорчивыми нужны.

— Принял, бать.

Геша упорхнул в темноту.

Люстра давно уже догорела, ветер унес дым, и ночь вернулась, теснимая с востока близким утром. Андрей тихо сплюнул в мокрый грунт — от порохового налета во рту, не от злости. Охотники, не торопясь, словно сытые кошки, слезли с деревьев, проверяли затворы. Самошитый древесный камуфляж блестел подхваченной со стволов сыростью.

Андрею поднесли ящик химических факелов из того же амбара, что вскрыли. Он щелкнул один — факел пыхнул теплым желтым огнем.

Он осмотрелся.

— Раненых к огням, — приказал Андрей. — Легких — на доски, тяжелых — ждать носилки. Первую помощь, не мешкать. Что по именам?

— Левка — царапина, Кузьма — в руку, пережали, — отрапортовал кто-то. — Данилова смотрят, нога плохая. У «тихих» чисто.

— Амбар опечатайте заново, — добавил Андрей. — Соседний — вскрыть, тащите еще факелы. Документы оформим завтра. Сегодня — за людей.

— А с этими что? — спросил вернувшийся Геша, указывая в сторону ящиков.

Там под прицелом дружинника сидели бандиты — двое. Еще двух как раз тащили от лога — видать, кто уехать не смог. И один — лежал без движения у кромки.

— Целы? — спросил Андрей.

— Эти — показал на сидящих —ни царапины. Ну, может обделались — я не проверял. Те, лесные — тоже.

Геша улыбался, как всякий раз улыбался, сделав трудную, но нужную работу.

— А лежачий — в отключке. Шлем добрый — пулю почти в лоб удержал.

Андрей бросил взгляд на хорошо экипированного бандита.

— Везунчик, — хмыкнул он. — Целых вяжи, и в кузнечный склад. Везунчика — Зариповне, под охрану. Контролю покажем, когда нужно будет.

Андрей взял «дятел», отбил в подканале: «убитых нет. раненые есть. поле за нами». Ответ Храма вернулся сразу: «принято. санитарный вышел 7 минут. батюшка сам».

— Старый, да неуемный, — хмыкнул Андрей и опустил наконец плечи, теперь можно.

Люди подтягивали брошенные квады к стене, чтобы потом переписать номера и понять, откуда железо. Кто‑то подбирал рассыпанные патроны — не жадность, бережливость. С поляны смыли единственную темную лужу — масляную, не кровь. Запах пороха смешался с травой и сырой доской: запах настоящего дела.

Большинству дружинников это дело стало первым боевым, вот разговоров-то будет дома, до полудня. Немногочисленные ветераны с улыбкой — но и с грустью тоже — смотрели на горящие глаза новичков. Ветераны знают, что кого-то этот огонь пожжет. Это — жертва на алтарь древнего бога войны. Присмиревшего при небогах, но от того до крови еще более жадного.

Над низиной уже серело, и в этом сером Андрей увидел дом. Свой. Недалеко, отсюда рукой подать. Темный, но не сонный, собравшийся. Рано осиротевший на женскую ласку, но все еще верный, сильный и с будущим: два сына-героя, как-никак. Теперь хоть зеркальца по углам развешивай, девицы тропу натопчут.

Потом посмотрел в сторону Храма — его от амбаров плохо, но видно: теплый прямоугольник окна тускло светился. Там держал свою «щеколду» еще один сын. Не Андрею, но коммуне. Маленький упрямец с головой крепче железа. «Спасибо, парень, — подумал Андрей, — это и твоя победа тоже».

Том 1. Глава 8. Новорожденный бог

Заброшенная деревня — очередная в этих покинутых местах, смердящих забытой историей. Грибово, что ли… Все они тут одинаковые.

Эта встретила Зимника серой, вязкой тишиной. Деревня давно уже перестала быть людным местом, разложилась под гнетом лет, и пропахла сыростью, глиной и умирающей древесиной. Придорожный колодец с провалившимся навесом глядел в безразличное небо черным глазом. На лавке под навесом когда-то нарядного дома лежали забытыми чьи‑то кирзачи, а окна остальных строений щерились пустыми прямоугольниками, как если глаза вроде бы захлопнули, но тут ударила вековая немощь, и веки сгнили.

Зимник теребил здоровой рукой связку ключей, что нашел по дороге, когда надо было дать передых коню. Ключи обычные, от коммунарских замков, да не все. Один выделялся — и металлом, и формой. Блестящий, недлинный, с насверлёнными точечками на секретной части. Старая школа, когда у кузнецов-слесарей еще были машинки для копирования, а некогда обширный список механизмов не сводился к двум типам простецких сувальдных: для дома и для амбара. Зимник не был уверен, но подозревал, что ключи могли выпасть из кармана Водяного. Зачем ему эта связка — мужчина не знал, но она мелодично звякала в руках, и это помогало держать разум по эту сторону беспамятства.

Лошадь вывезла его на край кладбищенского холма и сама свернула к первому жилому двору. Он держался в седле на упрямстве, да может, на звоне ключей: бок пылал глухим жаром, рука от плеча до пальцев — что огонь, к телу пристроенный. Дыхание шло короткими, как шаги вброд, вдохами. Зимник знал, что ему нужна срочная медпомощь, но вернуться в Порецкую уже не мог.

Не выдержит взгляда матери, сорвется.

Перед домом показался старик — невысокий, сухой, в снегах долголетия, с такой же белоснежной щетиной, но с ясными глазами, в которых не было ни страха, ни праздного любопытства.

— Далеко же тебя от стрельбы занесло, лихой человек, — сказал старик без удивления, как будто продолжал вчерашний разговор. — Слазь. Или не слезешь — так я сам.

Седло вдруг издевательски набекренилось, и земля пошла навстречу. Старик подхватил его на локоть: не силой, а умением. Последнее, что подумал Зимник — ключи. Не уронить ключи, а то Водяной найдет да выйдет…

Еще не открывая глаз, он понял, что дом — жилой и живой. Запах чистоты ни с чем не перепутать. Глаза подтвердили — так и есть. Полы свежевымыты, стены чистые, воздух прозрачный, без пыли. Печь потрескивала остатками углей, у стены висела крапива в пучках.

Старик посадил гостя у стены, ловко снял верхнюю часть одежды, промыл Зимнику бок, перевязал по‑умному — прижал, подложил мягкое, подтянул бинт так, чтобы не елозил. Все обошлось без расспросов.

— Спасибо, — выговорил Зимник.

— Ты не мне спасибо скажешь, — отмахнулся старик. — Господу, что сберег, скажешь, когда уйдешь. Если уйдешь, конечно. Пулю-то я не вынул, и что у тебя там в груди — не знаю. В госпиталь тебе надо.

Он уложил гостя на лавку у стены, приподнял ноги, чтобы кровь не уходила, и на время оставил: пошел к печи, вскипятил чайник, достал банку с медом. Руки у него двигались без суеты — как у человека, который успел в жизни все, и потому больше не спешит.

К утру за окном посветлело, солнце заглянуло в окно и подсветило дом изнутри. Это было жилище не бедняка и не скупца — дом, в котором вещи есть только потому, что нужны. Иконка над столом была старая, потемневшая, но лампадка горела, и наскоро подпаянная рамка держалась. На лавке — инструменты: стамеска, маленькая отвертка с узким жалом, рядом — моток тонкой проволоки, не хозяйственной, а аппаратной.

Левый бок тем временем перестал жечь и крутить, боль сменилась тупым давлением. Но голову еще кружило, а зрение было словно сквозь поволоку.

— Пей, — хозяин поставил кружку, запах травы передался в ноздри. — И не морочься зазря. С какой стороны боя ты вышел — про то мне без интереса. Ночь шла как шла, про то забыли. Утро — новому дню начало. До полудня отлежись, потом видно будет.

Зимник кивнул, сделал несколько мелких глотков. Тело благодарно приняло воду и тепло, мысли выровнялись.

— Благодарю, отец.

— Какой я тебе отец?

— Какой-никакой, а заботливый, — улыбнулся Зимник. — Как тебя величать-то, целитель?

— А не надо величать, невелика я тут персона, — усмехнулся старик. — Кладбищенский смотритель я, можешь звать Алексием.

— Благодарю, отец Алексий.

— Быстро схватываешь, — заметил старик. — Только не думай, что раз я тут смотритель и богов человек, то и отходную на язык положил и тебе место приготовил. Молод ты еще для могилы. Пожить бы, ума поднабраться. Глядишь, в след и под пули лазить побережешься.

Зимник отметил, что старик говорит не вопросами, а выводами. А шутки не только понимает, но и сам может тонко пошутить.

— Один тут живешь, отец?

— Да я тут только ночую, — отозвался Алексий. — А жизни-то мне всего ничего осталось, так что я больше с будущими соседями беседую. Там, на холме.

И улыбнулся во весь рот. Зубы у старика были такие белые, что и у подростка не встретишь.

Когда старик вышел во двор — за водой, по хозяйству, — Зимник осторожно сел. Волна боли резанула — но не подломила. Надо было пройтись, а то ноги уж казались чужими, будто скоро от поясницы открутятся и сами за ворота выйдут.

Зимник, не торопясь, прошелся по дому, ощущая каждый шаг сквозь удар в бочину. Но ничего, ходить можно. Заметил, что дверь в дальний угол заперта отдельно: новый висячий замок на старом ушке, а под замком — на ручке — совсем свежая притертость, будто открывали дверь чаще, чем принято для кладовки.

Он подошел к запертой двери. Замок был обычный, деревенский, но его секретка — чужая, мудреная. И ключ к ней был, похоже, не у хозяина: потому что входной профиль был точь-в-точь, что поднял из пыли Зимник. И ключ к нему особый.

Штифтовой, с «перфокартой» рассверловки.

«Его», — понял Зимник. И все встало на место: вот, куда гнал Водяной. Но почему он не дома? Ушел? Надолго? Спросить старика? А как его зовут?

Вопросы засыпали Зимника, и под их тяжестью он снова подошел к лавке и сел — бок стрелял, как будто пулю выплевывал.

Зимник вернулся к вещам, достал связку ключей и вернулся к двери. Замок щелкнул тихо, как крышка от банки. Ну, что же в кладовой у Водяного? Оружие, поди…

За дверью не было кладовки.

Комната была обшита досками тесно, но тщательно. В углу — старый металлический шкаф с дверцей на шпингалете. Рядом со шкафом — самодельные стеллажи с дюжиной Стражей Границ. Пять обычные, на ходячих треногах, остальные — летучие.

«Так вот, кто мне их из Рузы доставлял», — понял Зимник.

Напротив стеллажей — убранная лежанка, а рядом —низкая стойка. На ней лежали четыре керамических плитки в алюминиевых рамках, каждая с тончайшими трещинами‑узорами, как инеем по стеклу. От плиток в разные стороны уходили тончайшие нити — точь-в-точь, какими меж собой связаны Стражи Границ. Тонкие, но прочные — руку до кости разрежешь, а все одно не порвешь. Собираясь пучком, они подходили к полированной коробке с матовым логотипом на иностранном языке. На ней — массивная блестящая линза в оправе, как глаз, глядящий в пустоту.

Зазвучало не слухом — воздуху стало тесно. Внутри комнаты стоял низкий, неуловимый бас, от которого на мгновение перестаешь понимать, зачем ты тут. Не голос и не музыка — присутствие. Зимник шагнул ближе, и площадки плиток едва‑едва поблекли — как если кто внутри них перевел на гостя взгляд.

Узел связи.

И струны эти — не проволока, а то, что в Общине в голос называли квантовыми шнурками, а шепотом — «небоговой нитью». А возле этого узла — Машина.

Именно так, со значением. Не машина, а Машина.

Скажи людно как в самом деле, да чтоб не переспросили — тут же если не на вилы поднимут, то повяжут да рот заткнут. А потом язык от греха отрежут, чтоб не повторял.

Но Зимник бывал в городе, а «небогову нить» лично к Стражам Границ приделывал, когда их сеть по коммуне растягивали. Давно это было… Но за это время он лишь мужал, и новому учился быстро. И от замшелых догматов Симеона был далек, поэтому знал, что значит то самое слово.

Машина — искусственный разум. В городе говорят — искин, искусственный интеллект. Не машина для задач — а настоящий мозг, хоть и в железе. По корпусам и формам похоже, что из той эпохи, когда люди успели создать лишнее.

Но не успели это лишнее разобрать.

И оно стало разбирать людей: страны, народы, континенты, правительства, армии, связь — все. Готовя Землю к приходу небогов, которые добили старый мир не по делам его, а просто так — чтоб не мешался.

Зимник быстро отступил на шаг, будто пред ним воспламенилось в воздухе слово «грех». Но не ушел. Ум завелся, затарахтел — считал. Руки проверили крепость стоек, глаз — путь кабеля. По всему выходило, что квантовые шнурки только в этом доме, наружу не идут. Стало быть, узел связи — беспроводной. Самый опасный из всех — может и в голову без слов залезть, да так, что не выгонишь.

Словно подтверждая догадку, искин слегка «приподнял воздух» — без слов, без образов, но так, что человек ощутил, где в комнате прочерчена граница меж живым и неживым. Зимник стоял, как у рубежа, на который нельзя вступать.

С улицы скрипнула калитка. В сенях щелкнул крючок. Голос Алексия возле крыльца прозвучал ровно:

— Опять забыл что, постоялец?

Ответ прозвучал, и Зимник узнал голос раньше, чем кончилось слово. Свет у двери чуть дернулся — и внутри потайной комнаты «бас» переменился. Как биваемая баба мужика привечает после долгой разлуки — с нетерпением, но и страхом тоже. Зимник не боялся, просто не хотел. Но «постояльцу» до его желаний дела не было.

Водяной шагнул через порог — легкий, быстрый, гибкий. Глаза все те же, омутовые, глубины не понять. Он не смотрел по сторонам долго — нашел взглядом Зимника и железо за его плечом. Улыбнулся тонко, как ножом надрезал, проверяя.

— Значит, нашел, — сказал он, то ли про ключи, то ли про то, что в кладовке.

Алексий вошел следом, но не успел ничего сказать. Водяной ударил его не кулаком — плечом в грудь, как тараном, сбил на лавку, прижал лицом, и пока тот пытался вдохнуть, скрутил ему руки за спиной. Тонкая кровь проступила на губе у старика — совсем немного. Зимник сделал полшага, но остановился: в таком состоянии он никому не помощник, даже себе.

— Вот и верно, — рука Водяного, что метнулась за пояс к пистолету, остановилась в готовности вооружиться. — На лавку давай.

Зимник, морщась от боли, прошел на указанное место.

— А ты не шуми, — сказал Водяной старику, незлобно, даже мягко. — Я тебя люблю за хлеб и за воду. Живи — будет время, еще поговорим.

Потом все-таки вынул из‑за пояса короткий револьвер — не чтобы стрелять, а чтобы показать серьезность. Ствол на секунду зацепился за край пояса, Водяной дернул полой, высвободил железо — и поднял, будто ничего не было. Навел на пол — не на людей. Рука у него при этом не дрожала. Отпустил Алексия, отошел на полшага. Свободной рукой стянул с вешалки старый ремень и ловко, не грубо, но решительно, стянул старику запястья. Плотно, но не больно.

— Гони морщины со лба, Зимник, — сказал он к былому спутнику, словно к собеседнику у огня. — Новая жизнь начинается, радуйся.

— Ты кто? — задал единственный оставшийся вопрос Зимник.

— Неважно, кто я, — сказал Водяной. — Важно, что там.

И махнул пистолетом за плечи Зимника.

— Там то, ради чего мы оба здесь. Ты уж понял, поди. Глупцом никогда не был, иначе я б тебя в подельники не взял.

Зимник перешел к месту, сел. Теперь он мог видеть и Водяного, и Алексия. Старик поднялся и сидел со связанными за спиной руками, плотно сжав губы, но без злобы. Лишь с каким-то сожалением, что ли…

— Вижу, вопросы глотку жгут, — усмехнулся Водяной, и ошибся. Не было у Зимника больше вопросов, кроме не отвеченного. А раз так, то и воздух трясти нечего.

Но «подельник», видимо, всерьез полагал, что Зимнику интересно, зачем нужен искин.

— Алиса, ты здесь? Умница. Полный поиск по округе. Хорошо, понял. Что по времени? Когда они будут?

Кто такая Алиса — Зимник не знал, но предполагал. Есть мозг — есть и душа, пусть железная. А значит, имя должно быть, все честно. А что беззвучно с хозяином общается — то понятно, искин-то без проводов — прямо в голову шепчет. Небоги, вон, тоже молчат, как на небо пришли, а все их слушаются.

— Порецкие скоро, — сказал Водяной. — Времени мало. Зим, ну что молчишь, как коза перед дойкой?

— А что спросить-то?

— Как я умнее всех ваших триумвиратов оказался, например.

— Кого?

— Троицы ваша узурпаторской. Нелюди коллективной. Ты ж сам мне плешь проел, рассказывая, как ненавидишь этот совместный разум. Что старосту в могилу убрал да и молчок о том, нет?

Зимник не успел ответить, подал голос Алексий.

— Староста ваш человеком был, им и остался, свою долю земную в себя вобрав, — сказал старик. — А ты, оказывается, не только руками, но и душой уже в своем железе бездушном. Ишь, искинку свою, словно девку, с порога кличешь.

— Богословие свое для дурней деревенских оставь, — отрезал Водяной, повернувшись к старику. — У кого мозги пустые, Симеоном еще в край не заблеванные. А я знаю, что у меня есть, и как этим пользоваться.

— И что же у тебя? — спросил Зимник.

— Узел связи и мозг из машины. Может все. Стражей — слепить, радио — глушить. Любую бумагу оформить — не подкопаешься. С таким не старостой будешь, а тем, к кому старосты за советом месячный путь топчут.

Он говорил, не повышая голоса, словно стоял не у греха, а у нового инструмента в кузне.

— Так это ты Контроль вызвал, — произнес Зимник, не спрашивая, а укладывая камень новой догадки в кладку размышлений.

— Я дал знак, — кивнул Водяной. — Ты бы тоже дал, если б мог. Пусть глядят, как мы тут живем. Пусть порецких в строй ставят да в задницу им заглядывают — не заныкали еще чего гаевского? Пусть в амбарах хоть пылинкам учет ведут — нам-то что? Мы их, если надо, обратно отправим — с бумагой, где Порецкая обитель смертного греха, хочешь? А можем и другую написать, где ты — староста, а Лахтин тебе с докладом ходить обязан, хочешь? Я сделаю, Алисе это как зрасьте.

— Так ты сделаешь, или Алиса твоя?

— Она — моя, она за меня и сделает, понял?

Водяной прищурился, поднял ствол. Зимник послушно заткнулся. Нить беседы потянул к себе хозяин дома.

— С тех пор и сидят они у разбитого корыта, — непонятно, почти нараспев протянул старик. — У самого синего моря.

— Ты про что? — удивленно спросил Водяной.

Алексий хмыкнул, стрельнув совсем не стариковским взглядом поверх ствола Водяного.

— Я про то, ирод ты чёртов, — что бывало уже такое в истории. Сказки тебе в детстве не читали, что ли?

И, не дождавшись реакции Водяного, продолжил:

— Была как-то парочка, у золотой рыбки власть в постой забравшая, как ты — мою хату. Да оскотинилась. У рыбки той господарство над миром запросила, не меньше. Так и ты, евнух духовный, власти просишь, а сам супротив рыбки — не больше, как улитка водяная. Раз-два поиграет она в исполнение желаний, а потом сожрет вместе с домиком твоим улиточным, и делов-то.

Алексий по-стариковски захихикал.

— Махнула рыбка хвостиком, да и…

— Точно мозгой высох, — сказал Водяной и повернулся к Зимнику. — Ты-то еще в своем уме?

Зимник снова не ответил — не было слов. В голове шумело, бок снова загорелся — хоть из кружки заливай. Водяной его молчание понял по-своему.

— Не хочешь отвечать? А слушать — тоже нет? А в Порецкой тебе давали слушать или выбирать? Эти ваши «три в одном» — то ж для ритуала, не для жизни. Вот отец твой — тот жил в полную грудь, да. Но они же его своими бумагами да регламентами, что с Рузы спускают, в могилу и свели! Жить надо не как «надо бы», а как «есть». И «есть» — это сила. У Ивана была. И у твоего Лахтина нелюбимого — тоже есть, хоть и другая. А у этих коллективизаторов — нету ее. Блокнотики да протокольчики только, чтоб ответ на решение по всем размазать, лично не отвечая.

— А в чем твоя сила? — спросил Зимник.

— Моя? — Водяной засмеялся. — Так вот же она, смотри!

Он сделал шаг за внутреннюю дверь, легко коснулся пальцем корпуса ближайшей плитки, и воздух во всем доме вдруг стал как будто плотнее. Искин откликнулся без слов, но так, что в висках отозвалось ощущением чужого внимания. Алексий дернулся, как будто ему к уху поднесли гудок. Зимнику тоже досталось, но меньше.

— Прекрати, — резко сказал он. — Видишь, больно человеку.

Водяной снова засмеялся, без истерики и пафоса, просто от осознания собственной власти. Повернулся к Алексию, нацелил на него револьвер, словно палец:

— Потому больно, что мы — будущее, а он — прошлое, сам мне говорил. Не место прошлому в будущем, да, Сансаныч?

Старик продолжал морщиться, словно его кто глушит. Но вопрос Водяного услышал. Голос Алексия сорвался на сип, но смысл не потерялся:

— Что ты делаешь, мальчишка? — прохрипел старик. — Это — грех. Не по бумаге — по душе. И не вам с этим жить — всем нам.

Водяной даже не посмотрел.

Зимник посмотрел. И увидел в лице старого человека не страх, а ту самую «правду», которую в Порецкой привыкли уважать, а не оспаривать. И одновременно — понял, что назад, чтоб «как было», уже не будет. Он вдруг ясно представил площадь, людей, детей. А на крышах — вместо голубей — чужую тень. Не местную. И за тенью огонь, но не от пороха, а из глубин преисподней, что теперь на небесах.

— Небоги такое не прощают, — тихо сказал Алексий, словно считав картинку из головы Зимника.

— Не нагнетай, старик, — улыбнулся Водяной. — Нет им дела до людей.

Но гул выключил.

Зимник и Алексий выдохнули одновременно.

— Когда-то один ученый показал мне ленточку, — сказал Алексий, тяжело дыша. — Перекручена восьмеркой: края не найдешь, идешь и идешь по одной стороне. Вот образ соблазна — не мера, а ход без конца. Имя ему — бесконечность. Дьявол ее и продает, эту ленту — бесконечные жизнь, богатство, гордыню. Не «три шестерки» страшны, а эта повернутая восьмерка, обещание без конца. А конец у нее всегда один.

— Конец у человека и так один.

— Так это у человека. А ты бога нянчишь, понял? Он живой, раз имя ему дал, — старик кивнул на стойку с плитками. — Так ему и дальше жить захочется. Не в железке этой, а шире — весь наш мир ему, что тебе горчичное зерно. А вы ему дадите, потому что предложит взамен, чего другой не сможет. А он возьмет — и возьмет больше. У него мера другая. У него — нет меры. Бесконечность — вот его мера.

— Брось, дед, — Водяной скривился, но без злобы. Снова повернулся к Зимнику. — Идем со мной. Время есть, но мало. Потом придут твои — которые не твои — порецкие. Они уже идут, мне Алиса сказала.

— А с ней как? — спросил Зимник.

— Мы ее с собой. Не целиком — часть, что с душой, заберем, остальное заткнем. Ты мне нужен, Зим. Не как подписант. Как голова и рука. Дойдем до моего схрона — там дальше посмотрим. Там и бумагу про тебя какую хочешь выправим. Имя, род, профессию — что хочешь себе перепиши, бумага все стерпит.

Он сказал «мы» легко — как будто дуло револьвера и не водило тупым жалом по комнате.

Зимник молчал. Ему предложили братство, но он видел в нем брошенную кость: «я — перед, ты — рядом, место!». И злая боль в боку добавила: «сейчас ты слаб, а у него сила».

— Пойдешь с ним — пойдешь против всех, — сказал Алексий и добавил уже почти шепотом. — С ним тебе только на войну. А война — это не про «мы» и «выиграть». Это — про «всех» и «не будет». Вы разбудите спящего, которого небоги едва уложили. И когда они снова придут — то не разговаривать.

В углу комнаты тихо, почти неслышно, «сдвинулся» тон. Это почувствовал бы любой, у кого ухо чуть тоньше стариковского.

Водяной понял, что время пошло. Он коротко кивнул Зимнику на дверь:

— Решай быстро. Или ты — со мной, или ты — с ними. И тогда у тебя будет жизнь не на коне, а на цепи.

А потом хохотнул, словно что смешное было, да другие не поняли. И улыбнулся уже не тонко, а словно оскалился, как собака перед волком — губы вверх, зубы напоказ:

— Но я тебя им не оставлю. Мы с тобой кровью повязаны, помнишь?

Слово «кровью» прозвучало в комнате чужим. Зимник в этот момент ясно увидел ремень на запястьях старика и понял, что именно сейчас выбирает не сторону — судьбу. Одно — уйти за Водяным в тень, где чужая вода течет и все перемелет. Другое — остаться в доме, мертвым.

Третьего — нет. Оба выбора — плохие. Но выбирать все равно ему.

Он перевел взгляд с «кладовки» на старика, с Водяного — на дверь. И понял, что и в самом деле очень мало времени. Очень.

Снаружи, над пустым Грибово, начался день — бледный, без солнца. В Порецкой в этот час на площадь уже выносили носилки. А у дома Алексия один выбирал себе судьбу, а другой — просто хотел жить.

И оба они ничего не решали.

***

Комната при Храме оставалась собой: тепло печи и потрескивающая тишина. На столе — та же карта: Русло, просеки, Гаражный спуск, дальше — пустые названия заброшенных деревень. Мария ушла работать с документами, Громов с тенями под глазами пошел вздремнуть — и у каэфа есть предел. У стола остались Андрей Лахтин, отец Симеон и двое вестовых, сидевших у двери на корточках — без шороха, без слов.

— По моему знаку. И повторяю, ты не герой, — тихо сказал священник.

— Знаешь определение героя? — вдруг спросил Лахтин.

Найд отрицательно качнул головой.

— В одном старом-старом фильме было, — продолжил кузнец. — Герой — это тот, из-за которого умирают другие. Сегодня как никто не умер, так и не умрет, понял?

Теперь Найд кивнул.

— В твоем случае слышать — не значит пускать внутрь, — сказал Симеон и добавил обязательное: — Ну, с богом.

Найд собрался. Пальцы сами нашли ключевую точку на грудине. Вдох «в живот», «щеколда» вниз — ровно на ноготь. «Дверь» открылась. Сквозняк в голове собрался в тугой, чистый поток. Мир рассыпался на крупы: гул дизеля у мельницы, тонкие «тики» по УКВ, где‑то за стеной кто‑то повернул старыйключ — щелкнуло. Привычные «голоса» Стражей легли мозаичным узором картинок с постов. И вдруг в другом месте — даже не в коммуне и не на границе — поднялся низкий бас, как если задрожала пленка шмелиного крыла.

Это не был Страж. Это вообще было нечто, чему названия нет. Это было близко и далеко одновременно. Это было чужое.

Не радиошум, не мотор, не «дятел». И не «голос» в человеческом смысле. А как будто волос, что вот-вот пощекочет тебе щеку. Внутри волоса — сжатая пружиной попытка поймать твое внимание. Ладонь ребенка, что тянет за рукав. Но поймает — так и взрослого на землю свалит, вот, сколько силы было в этом волосе.

«Назовись», — не словом, импульсом. «Ответь». И вместе с этим — мягкое, чужое «давай», в котором нет злобы, но есть мощи. Как в быстрой и глубокой воде — она не злая и не добрая, она просто тянет.

Найд почувствовал, как его «второе я» внутри отступило. Не ушло, а сделало шаг назад, будто пропуская. И тут же — по краю сознания — посыпались обрывки чужой речи: «подтвердить», «принять», «связь установлена», «имя». Язык был не из их книг, но понимание возникло само, и без слов. Он поймал себя на том, что губы уже хотят произнести «да».

— Назови, — едва‑едвашевельнулись его губы.

«Закрывай!».

Голос Симеона откуда-то снизу-сбоку-отовсюду, но не из «здесь и сейчас». Может, он и кричал, но сейчас — не громче шепота. Но слышно.

Щеколда — на пол деления. Щель сузилась, а чужое «давай», наоборот, окрепло, повернулось плечом вперед, усилилось — попыталосьпролезть через оставленную щелку. Теперь не напором, а вкрадчиво, как туман в не до конца прикрытое окно.

Найду хватило одного короткого взгляда на ладонь, сжимающую кардиодатчик. Как учила Айнар: смотри на свое, а не на чужое.

Вдох — «раз‑два», выдох — «три‑четыре‑пять». Щеколда с трудом, но пошла, пошла, пошла… Есть! Еще пол деления в минус.

Сквозняк остался, но стал уже свой, домашний. Чужой «бас» не исчез — отступил и переменился: теперь он гудел не «назови», а «ищи». И тут же — картинка поверх: каменная стена с трещиной, пустая комната, теплая лампада с треснувшей рамкой — не электрическая, другая. И очень тонкий писк, как комариный, но неживой, как будто нотной грамотой записанный. Линейка нотного стана — «усы», тончайшие, уходящие к источнику. Перенести на карту — так к юго-востоку, к Руслу. В сторону, где на полях, как простывшие шаги, стоят пустыедома.

Грибово.

— Грибово, — сказал Найд. — Дом у реки, прямо под холмом.

— Откуда точность? — Лахтин не сомневался, а уточнял.

— Там один дом с живым огнем, — спокойно ответил Найд. — И от него «нить» сюда. Не от печи. Не от радио. И Страж туда не смотрит. Это не наше.

Он не сказал «квантовая передача», но взрослые поняли, о чем речь. Симеон поднял со стола очки, Лахтин кивнул.

И снова накатило.

Чужое «протяни руку» попробовало еще раз. Не приказ, не злая воля. Но очень сильный императив — «всё говорить». Найд на мгновение почувствовал, как что‑то внутринего начинаетподстраиваться: ритмсердца, как метроном, готовился к чужому счету. Своей внутренней картой он увидел еще один мазок на создаваемую картину: тяжелый шаг, ребенок, который дергает за рукав, чтобы показать игрушку, и вышитая на полотенце восьмерка — перевернутая, как лента без конца. Мелькнуло — и исчезло.

Найд прижал «щеколду» почти в ноль.

— Я — это я, — прошептал он сам себе, уже не в голос. — Не ты.

Чужое отступило на полшага. Но не ушло. Словно смотрело на него. Найду показалось, что уже не как на объект, а с любопытством.

Стук «дятла» в УКВ-подканале вернул комнату на место, а Найда — в комнату.

В дверях показался Геша, уже в куртке, с ремнем через грудь, за ним — еще двое. На языке дружинников — «тихие». Сын кузнеца, не заходя, бросил вопрос внутрь:

— Есть?

— Грибово, дом Алексия, — ответил за Найда кузнец. — Прямо туда. Без света, тихо.

— Принял, — коротко сказал Геша.

— Кого берешь? — уточнил Лахтин.

— Два отделения, охотник с оптикой, носилки на хвосте, — отстукал Геша. — Павла дерну в седло, если рядом. Пригодится.

— Ладно — отозвался кузнец. — Бери, если найдешь. Потом отоспится, космофлотец…

Отец Симеон перевел взгляд на вестового.

— Что Мария?

— Мария Семеновна вышла, — отрапортовал тот. — На поворот к Новопорецкому. С двумя дружинниками.

— Догонять не надо, — сказал Симеон. — Пусть идет. Там их дело. Здесь — наше.

За время короткого обмена Найд не закрывал «щеколду» полностью. Чужой интерес пищал откуда‑то из тишины, и мальчик старался не смотреть в ответ. Внутри писка было ощущение фразы «хотеть жить», произнесенное словно впервые в жизни, и теперь катающее эти два слова на невидимых губах. Это не было просьбой и не было угрозой. Оно просто было.

— Дальше — без тебя, — Симеон положил ладонь мальчику на плечо. — Ты уже сделал главное, показал нам дорогу. Теперь слушай — насколько можешь — но не пускай. И не забудь дышать.

Найд кивнул. Он в самом деле забывал, что надо иногда «проверять себя», а не чужое.

Геша исчез — так же тихо, как вошел. «Дятлы» на подканале ожили: два коротких — «выход», три — «точка», один — «без света». По ответным «тикам» было ясно: люди вставали в седла, брали носилки, закрывали за собой двери.

— Я останусь, — сказал Симеон в уже почти пустую комнату.

Он повернулсяк Найду:

— Ты счет помнишь?

— Да, — кивнул тот. Вдох — «раз‑два», выдох — «три‑четыре‑пять».

Чужое в этот момент попыталось задать свой ритм. Мальчик услышал «раз‑два‑три‑чет…» — и сбился бы, еслибы не ладонь на грудине. Он перевелвнимание на собственный ритм — «пип‑пип» кардиозонда, который сейчас не пищал, но память об этом звуке осталась. Это был его метроном. Чужой такт потянулся еще раз — уже не к именам, а к картинке: холм с кладбищем, дом внизу, закопченная труба. «Здесь», — это было понятно без слов.

Найд повторил свой счет вслух, чтобы закрепить себя в себе. Ему очень хотелось быть прямо там — бегом — с Гешей, писк на границе слышимости обещал кооперацию. Но мальчик знал, что его место сейчас — здесь. Внутри себя.

Он закрыл «дверь» еще на половину ногтя. Чужое скользнуло снаружи, как дождь по стеклу. В груди стало спокойно и просто — но не пусто. Найд сел на скамью так, как учила Айнар Зариповна: спина не «доска», а «струна», дыхание — в себя. Продолжал слышать, но и только. И ждал.

По дороге к Грибово уже катились свои — тихо, как вода.

Дом с лампадой ждал тех, кто придеттуда не за бесконечностью, а за мерой. Дому было по-детски страшно.

***

Утро было легким и прозрачным, каким только и бывает утро уходящего лета. В ложбинах уже накапливался туман, но ближе к людям пока выхода не искал — до поры.

Дорога на Порецкую шла между полосами овса и низких кустов, отбивающих заброшенное поле с другой стороны дороги. На повороте к Новопорецкому одиноко стояла старая ветла, под которой обычно перевязывают подпруги лошадям. Мария стояла чуть в стороне от колеи, рядом — двое дружинников с короткими карабинами через плечо.

— Сигнал от Найда был? — спросила Мария тихо.

— Был, — ответил Муха, который сегодня был за старшего. — Подходят.

Второй из дружинников — Ахмед — промолчал.

Сверху, из‑за перелеска, показалась компактная двуколка. Одинконь, выездкагородская, уздас полированнымипряжками. На сиденье — двое. Женщина — высокая, светловолосая, без шляпы, тугойхвост на затылке, плащ цветасухой травы. Рядом — охранник, большой, но пружинистый, с коротким чехлом под правым локтем; сидит ровно, взгляд гуляет по краям дороги, как у ястреба.

Мария ожидала иного. Не девчонку — а серьезного человека из Рузы. Контролера. Печать, свита, цифровая бумага с линком на небо, голос «оттуда». И полдюжины стволов с квадратными челюстями мордоворотов в комплекте.

И вдруг — юность, двуколка, один охранник. Мир в очередной раз показал, что за «положено» сегодня никто не держится.

Повозка остановилась у ветлы. Светловолосая подняла взгляд и первой улыбнулась — коротко, но дружелюбно.

— Мария Семёновна Порецкая‑Грач? — спросила она. Голос — чистый, без городской плоскоты в интонациях и без ноток превосходства.

— Она, — подтвердила Мария. — Поречане вас ждут. Наш дом — ваш уют.

Охранник едва заметно кивнул, но умудрился вложить в это такой запас всего, что Мария вообще усомнилась, что он телохранитель. Больше был похож на компаньона, разделившего с гостьей трудный путь. Потом, правда, профессионально вернул взгляд на дорогу — левый край, к кустам. Правильно. За кустами — старый межевой ров, удобный для засады.

— Мы без свиты, — добавила инспектор, будто прочитав вопрос, который Мария не задала. — Так быстрее и тише.

— Быстрее — спору нет, — сказала Мария и уже набрала воздух, чтобы спросить про бумаги, как от ветлы щелкнуло сбитым листочком. В ту же секунду, хоть и позже, с той стороны ударилзвук: короткий, трескучий, без эха. Ружьё.

Охранник успел повернуть корпус и кинуть плечо в попытке закрыть девушку, но не успел. Пуля ударила девушку в бок, под плащ, оттолкнула в сторону. Контролер сползла на сиденье, лицо побелело, глаза удивленно округлились — не страх, именно удивление. Охранник рухнул сверху, прикрывая от следующих выстрелов и удерживая себя плечом, чтобы не раздавить девушку. Второй рукой выдернул оружие из чехла, но стрелять было некуда и некогда.

Присевшая у колеса Мария видела силуэт в серой куртке, что нырнул за межу и исчез по тропе на овсяные поля.

— Лежать! — рявкнул охранник.

Но Мария уже поняла, что больше стрельбы не будет. Бросила едкий взгляд на своего ротозея, что пропустил изготовку стрелка, метнулась к двуколке. Тут же чуть не получила в лицо от телохранителя, но мужик оказался с головой, куда не только едят. Узнал, взглядом извинился, отодвинулся, чтобы женщина могла увидеть гостью.

— Жива? — спросила Мария.

— Да, — прохрипела девушка, выдыхая сквозь зубы. — Кажется.

Кровь выступала быстро, но не фонтаном. Так называемое «мягкое» попадание: неглубоко или скользом. Мария пальцами нашла край раны, прижала ладонью — плотно, вдоль ребра, как учила Айнар, только с поправкой на городскую ткань.

— Муха, мою сумку!

И, девушке:

— Его зовут так, — сказала с улыбкой. — Муханов он.

Та вернула улыбку, но плохую, с дрожью в лицевом нерве. Дыхание пошло чаще, а стук сердца, что ладонью слышала Мария, хоть и частил, но утратил силу. Плохо, давление ушло. Внутреннее кровотечение.

— Муха, ты где? — рявкнула наружу.

Тут же под нос ей плюхнулась уже открытая ППК, как ее называла Мария. Походно-полевая котомка. Без нее женщина вообще не выходила из коммуны дальше, чем до ближайшего перекрестка. Ирония судьбы в том, что сегодня она как раз до ближайшего. Но ППК взяла — привычка.

— Как тебя? — телохранителю.

— Давид, — ответил тот, не глядя на Марию, только на сектор возможного обстрела.

— Можно я его Голиафом поназываю? — спросила Мария девушку, внимательно глядя ей в глаза. Улыбка, морщинки — гусиные лапки в уголках век, щечки вверх. Тонкая моторика в норме, уже ладушки.

— Ты — Мария кивнула Давиду. — Руку сюда, держи.

Она поменяла свою уже порядком уставшую ладонь на мухобойку телохранителя.

— Держи плотно, без лишней скромности. Грудь у женщин чуть выше, если вдруг забыл.

Пожалуй, это был перебор — девушка аж покраснела. Но тоже хорошо. Вегетатика работает.

Мария сосредоточилась на азах лекарского мастерства, что вколачивала во всех администраторов коммуны Айнар Зариповна. Так, девушка говорит, в сознании, дышит ровно, хоть и часто, звуки чистые, хрипов нет, пуля хоть и в боковину груди, но легкие работают нормально. Выдохнули.

Взяла девушку за руку.

— Как вас звать-то, сударыня? — спросила Мария, замеряя пульс.

— Мира.

Пульс сто тридцать, жить можно.

— А меня тоже на «эм». Я Мария Семеновна, но для вас — просто Мария. Муха, достань перчатки.

Охранник встал на ось колеса, перегнулся в коляску и вытащил медицинские перчатки. Не латекс, конечно, где ж его теперь взять. Но целлофан тоже пойдет. Мария протянула левую ладонь, и муха обул ее в стерильную вискозу.

— Мира, я сейчас потревожу ваш наряд, — сказала Мария, возвращаясь к девушке. — Обещаю, все исправим.

И, даже не дожидаясь робкого «как вам будет угодно», правой рукой нащупала в сумке ножницы, потом быстро разрезала желто-зеленый плащ вдоль широченной ладони Голиафа, затем то же сделала с поддевкой и — ниже — блузкой нежного сапфирового цвета. Под ней оказался кружевной лифчик с полукорсетом. Тут рука Марии дала протест, и дело ограничилось тем, что женщина просто подняла кружева, притянув их ближе к груди.

Ох, повезло же кому с такой невестой-модницей… На тряпках разориться можно.

— Тампон!

Муха подал.

— Голиаф, снимай руку по команде. Раз-два, убирай!

Кровь не брызнула — отлично! Мария быстро подсунула тампон на входное, осмотрела рядом. Не вскользь, вот зараза. Выходного, судя по сухим тряпкам внизу, тоже нет. Снова зараза. Ну ничего, Айнар сегодня работой разогретая, после ночных амбаров-то.

— Руку на место, Давид, — уже спокойнее приказала Мария. — Мира, все хорошо. Сейчас домчим до медпункта, с нашей Зариповной поболтаете. Она вас, конечно, замучает разговорами о городе, но вообще, она хорошая.

Мира снова лучезарно улыбнулась, хоть и медленно.

Мария распрямилась, сняла и выкинула перчатку на дорогу. Повернулась к своим.

— Ахмед, Муха — по бокам! Пока едем, стучите нашим, место в фельдшерском, оперативное. Зариповну выдергивайте, нечего ей занозы из лахтинских неучей тянуть. Бегом. Самару — с тележкой на прием пациента.

— А этого что, пускаем? — пробасил подошедший Ахмед, имея в виду стрелка.

— Да, — нахмурилась Мария. — Не догоните.

Она видела, как серый силуэт мелькнул на гребне поля, как тень ястреба, и исчез в просеке. Потом было слышно, как гыкнула лошадь — то есть все было приготовлено заранее. Фора не в пользу порецких.

— Андрею отстучите. Пусть «тихих» своих пускает.

— Понял! — Муха уже бил по ключу.

Мария повернулась к телохранителю.

— Давид, давайте я, — сказала она, перехватила тампон и заметила, дернулась девушка. — Мира, лежите-лежите. Я тут сяду, в ногах.

Охранник аккуратно передал нажимку Марии, развернулся и поднял поводья. Лошадь у Контроля была самая что ни на есть обычная, даже не бионик.

Двуколка дернулась и пошла к Порецкой — не галопом, нет, ровной быстрой рысью. Если еще быстрее — растрясет пациента. Мария в неудобной позе скрючилась на полике перед креслом, зато отсюда было удобно держать рану. Свободной рукой нащупала в ППК скатку жгута — не пригодился! — подсунула под голову Миры.

— Спасибо, просто Мария, — шепнула та.

Ахмед трусил рядом, ступая по кромке дороги и поглядывая по сторонам. Хотя даже он понимал, что стрелков больше не будет.

— Держитесь, — сказала Мария, — у нас тут все близко.

Люди с носилками вышли на дорогу на повороте, что перед брошенной АЗС. Отсюда до фельдшерского пункта была нахоженная тропа — пешком и быстрее, и удобнее, чем лошадным крюком через центр коммуны.

Зариповна тоже тут, вместо Самары — как она успела?

Мария отпустила повязку только тогда, когда пальцы Айнар легли на рану вместо ее. Медик коротко глянула в глаза Миры, кивнула: все хорошо.

— В «белую», — распорядилась фельдшер. — Двоих ко мне. Остальные — за носилками.

Телохранитель Контроля наконец позволил себе выдохнуть. Мария кивнула ему — чуть-чуть, но заметно. Тот опустил оружие, которое держал левой все это время. Троица святая, он что, с двух рук бьет, что ли?

Мария повернулась к Мухе.

— Доклад по прибытию Лахтина. Без фантазий — только факты. К полудню мне нужна цепочка от межи до ложбины.

— Есть, Мария Семеновна.

Она на секунду прикрыла глаза — не от слабости, от выбора: пойти за носилками — или попросить Давида довезти до Совета?

— Где ваш дом, Мария Семеновна?

— Что? — женщина повернулась к здоровяку.

— Ваша Зариповна — спец, люди — тоже. За Миру Гольяновну я спокоен. А вы сегодня не спали, вижу. Так куда довести?

Мария хотела отмахнуться — по привычке.

Сказать: «дойду сама», «не впервой». Но слова не пошли. Тело, как назло, вспомнило возраст, ночь без сна, утренний холод ожидания и то, как пальцы все еще дрожат от прижатия к молодому телу, которое должно жить и радовать.

— До Совета, — сказала она наконец. — Если не торопитесь обратно к своим.

— К своим я все равно не вернусь, — спокойно ответил Давид, подавая руку. — Пока не узнаю, кто стрелял.

Он помог ей забраться в двуколку, и когда лошадь тронулась, мир будто снова обрел звук: поскрип колес, дыхание животного, цокот копыт по подмерзшей с ночи глине. Воздух пах гарью, овсом и чем-то еще — тревожно-человеческим, как бывает после выстрелов.

Мария молчала, уставившись в дорогу. Давид держал поводья легко, почти лениво — но видно было, что все под контролем.

Через несколько минут он спросил, не глядя:

— Часто у вас тут стреляют?

— Редко. Но метко.

— Плохое утешение.

— Лучше, чем врать, — отозвалась Мария. — У нас тут все честно: если бьют, то не по воробьям.

Он кивнул, усмехнулся краем губ. Тишина вернулась.

На повороте к Порецкой солнце наконец пробилось из-за тумана. Свет лег на его профиль — выточенный, с усталым спокойствием человека, который слишком давно живет «на краю тревоги». Чем-то он и в самом деле напоминал гиганта Голиафа из древних мифов: такой же небритый, жесткий, большой, взгляд — как целится.

Мария поймала себя на том, что разглядывает его руки — сухие, крепкие, без нервных движений. Руки надежного друга, если повезет. Или равнодушного палача, если удача отвернется.

— Голиаф, значит, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Это у вас шутка такая?

— Привычка. Вижу раненого — шучу. И мне, и ему легче.

— Хороший кейс, — сказал мужчина не очень понятно. — А Давида где оставите?

— А он сам найдется, если надо.

Он улыбнулся. Настоящей, редкой улыбкой — без усмешки, без маски.

И вдруг все стало просто: дорога, пара лошадей впереди, дымок из трубы над амбаром. И ощущение, что жизнь, несмотря ни на что, еще держится.

Когда двуколка остановилась у Совета, Мария уже не хотела выходить. Но Давид стоял внизу, протягивая руку.

— Спасибо, — сказал он, когда Мария оперлась, спускаясь с двуколки, — за Мирy Гольяновну.

— Зариповна ее сейчас спасает, не я.

— Значит, фифтифифти, — тихо ответил он, и снова на своем городском.

И теперь уже — может от того, что держал Марию за руку и почувствовал, как напряглась женщина от чужой речи — поправился сразу:

— Пятьдесят на пятьдесят. Напополам.

Лицо Марии расслабилось, она понимающе кивнула.

Хотела сказать что-нибудь еще — о дороге, об отдыхе, о том, что у них в коммунарской трапезной по утрам бывает неплохой ячменный напиток, если вдруг Давид задержится. Но не сказала.

Он тоже промолчал, только кивнул на прощание и тронул поводья.

Когда колеса зашуршали по гравию, Мария почему-то подумала, что обязательно найдет повод увидеть этого Голиафа еще раз.

Ну, вдруг опять стрельба какая. И с сыном бы его познакомить — авось тот образумится.

***

Он не ответил. И не встал. Смотрел то на ремень на запястьях старика, то на сверкающий глаз линзы из «кладовки», то на лицо Водяного — гладкое, как поверхность застойного пруда. Выбор был будто бы в его руках, но пальцы не слушались. Время шевельнулось.

Шевельнулись и руки, сейчас накрепко перетянутые еще одним ремнем — Водяной никому не доверял, Зимник тоже оказался связанным.

Водяной молча повернул к стойке лицо, на миг прислушался — не ушами, вниманием — и коротко дернул подбородком:

— Подход ваших быстрее. Семнадцать… нет, двенадцать минут.

Застыл на секунду. Сухо сказал:

— Все дела не успеем.

Потом сделал два быстрых шага к стойке. Пальцы нашли скрытую защелку на корпусе коробки с матовым логотипом; под ней — клавиша с засветом. Лицо Водяного осталось спокойным, голос — тоже:

— Полный ребут. Тотально.

Тон «баса» сорвался на пустой, короткий писк и оборвался совсем. Плитки на стойке «потухли», тонкие трещинки‑узоры стали сухими, как инеевый рисунок в мороз без солнца. Тишина села на плечи, и в этой тишине вдруг стало ясно: дыхание у всех троих — разное.

— Ты что сделал? — хрипло спросил Алексий, хотя хорошо понял.

— То, что должен, — ровно ответил Водяной. — Перезагрузил бога твоего, если он бог. Проснется — будет чистым, как ребенок. Чтоб никому больше не служил, если я прав. Или службы не требовал, если прав ты, старик.

Водяной снова вынул револьвер.

Зимник успел подумать только одно: «поздно выбирать». Водяной перевел ствол на него — не театрально, не с паузой — и выстрелил.

Удар был тупым, как удар кулаком. Ребравспыхнули больюи тут же ушли «куда‑то далеко». Воздухане стало— только серый тоннель с узкой полосой света. Он даже не упал — осел, как если бы лавка вдруг сама отодвинулась. Мысли не было. Только удивление: «и это все, что ли?»

А потом Зимник ушел туда, откуда уже все равно.

— Прости, — сказал Водяной старику, на этот раз без насмешки. — Ты слишком много знаешь.

— А ты — слишком мало понимаешь, — ответил Алексий и впервые посмотрел на него с жалостью. — Богов не перезагружают. И людей — тоже.

Выстрел прозвучал второй раз — коротко. Старик откинулся на спинку лавки, глаза у него закрылись.

Тишина.

Водяной проверил барабан, убрал револьвер, подошел к одному из шкафов в помещении с искином, открыл — в нем был силовой разъем питания. С усилием выдернул. На секунду задержал взглядна плитках— как человек, который ломаетхорошую вещьради выживания, — и отвернулся.

Его шаги в сенях были бесшумными; конь на дворе тоже молчал. Пятого гаевского хорса Водяной конокрадам не доверил, забрал себе.

На краю деревни, у тропы к востоку, шевельнулась листва — но не от ветра. «Тихие» уже стояли в просветах, охотник прижался щекой к прикладу окулярной мелкашки, Геша по-отцовски резал ладонью воздух: «ждать». Охотники оказались у просеки на несколько минут раньше, чем рассчитывал Водяной. Как будто кто-то незаметно обрезал ему время.

Хорс вышел из‑за сараяи сразу встал на рысь. Водяной сидел в седле легко — как будто всю жизнь так.

Первый выстрел щелкнул пулей по ремню — искры, рывок. Второй ушел в стену сарая, третий — выбил слетевшую с подковы глину. Будь в самом деле лошадь — тут бы и все. Охромела бы и кинула седока через круп. Но хорс боли не чувствует, а уж копыто ему пробить — на то не ружейная пулька нужна, а что-то тяжелее.

Водяной крепко держался за ручки по бокам от шеи, поэтому выкрутил газ, пуская хорса прямо на глиняный вал под холмом — никакой лошади не под силу. Ловкость и мощь машины под управлением нейросети вытянули прыжок в одно движение — как если пружину отпустили.

Хорс выбежал на старую дорогу и пустился уже по-настоящему быстро — как только гаевские киберы и умеют.

Слева с сухим шипом вспухнул дым — не от выстрела порецких, от былой войны: сигнальная мина на краю поля. Водяной, пригнувшись, пустился вдоль межи — отстрочил себе тридцать метров жизни. Еще выстрел — уже обычный — чиркнул по стремени.

— Хорса беречь! — крикнул Геша.

Получив однажды выговор от отца за слепое следование приказу на мародерство, он до сих пор считал себя одновременно и виноватым, и «ответственно хранящим». Поэтому хотел вернуть гаевскую собственность без повреждений.

Коридор сжимался — куст, канава, старая просека. И все равно хорс, «чувствуя» корни, вынырнул в единственное окно между двумя черными пнями — на восточную дорогу. И только припустил по ровному, как позани него рвануло — старый подарок войны запустил в небо огромный валун. Тот, как настоящая ракета, стартовал в дыму от разрыва, и еще с полминуты с неба падал песок и мелки куски земли.

Когда «тихие»через пятьминут, внимательно глядя за минными колышками,проверили след, там не было тел. Толькокаменные осколки и запах горелой земли.

Водяной ушел.

У дома оставались трое. Сидели тайно, прячась по азимутам, следили — не выйдет ли кто еще.

Никто не вышел.

Когда вернулись остальные, Геша с дружинниками проникли в дом — плавно, без шума. Двое сразу к стойке с плитками, двое — к людям.

Геша оставался в дверях. Ему кивнули без радости, он подошел, присел сначала к старику, потом — к Зимнику. Лицо его стало серьезным и тихим.

— Поздно, — сказала он ровно и потянулся к радио.

«Дятел» в его руках коротко отстучал: «В доме живых нет».

— Забираем железо, — сказал Геша. — Все выносим как есть, не ломайте. И сразу к Храму — не медлим.

Плитки были холодными на ощупь. Линза — мутной. Коробка — чужой.

***

Его внесли бережно — как икону без оклада: на руках, обернутым чистой холстиной, как покойника. Плитки, коробка, линза — все лежало на столе, точно разрозненное тело без дыхания. Люди стояли полукольцом — Лахтин, Громов, Мария у двери. Айнар терла руки салфеткой.

Кто-то подтянул из-за двери переноску питания, воткнул силовой разъем и неслышно вышел за остальными.

Найд стоял рядом со столом. Ладонь на груди, как у молитвы, но это была не молитва.

— Ну? — спросил Лахтин без нажима.

— Подожди, — сказал Симеон.

— Да, — отозвался мальчик. — Это не «включить». Это «позвать».

Священник положил ладонь ему на плечо. Мальчик кивнул. Ритуалы были не нужны, ни дыхание «в живот», ни «щеколда» вниз, ни что там с «дверью».

Все сработало само и сразу.

Сквозняк в голове шевельнул огонек лампады. Мир прояснился, наполнился даже не красками, а объемом эфира. Найд слышал, как на атомарном уровне потрескивает изотоп в радиопечи, меняясь в огне реакции.

Найд протянул пальцы к холодной кромке коробки — не для «контакта», для внимания.

«Дверь» — нараспашку! Внутренний крик — во все горло!

«Я здесь!» — прокричал своей тишиной мальчик.

В его тишине что‑то едва заметно поднялоголову. Не звук — присутствие. Не «назови», не «давай». Иное. Пустое место, которое хочетстать не пустым. Не было образов, не было команд, только ожидание.

Найд не потянулся внутрь. Он остался в себе — дыхание ровное, счет сердца — да неважно, что там с его «бип». И тогда «что‑то» тихо переместилось— как если под столом улегся кот, которогоне позвали, но которомуне запретили. Тепла больше не стало, но страх — он ушел.

— Чего он хочет? — спросил Андрей. Кузнец первым заметил, что Найд снова с ними.

Мальчик наконец открыл глаза. Сказал просто:

— Как и все, он хочет жить.

Тишина в комнате стала не пустой, а живой. Симеон перекрестил стол — не механизм, а людей вокруг него — и услышал, как печь в углу выдохнула теплый воздух.

Глава закончилась, но серьезный разговор только начался.

Том 1. Глава 9. Улей и Рой

Взрыва никто внутри и не слышал — только удар по пяткам, и потом звон в ушах — как высокую струну дернули. И уж потом ломкий грохот сверху.

Те, кто стоял на улице, говорили — всю звонарку не разбили, ударили в основание. Верхушка колокольни дернулась и начала падать — всей пирамидой, вместе с круглым медным диском и чугунным билом. Упала на сруб, как человек, которому ноги посекло. Но сруб удержал: толстое бревно показала свою старую силу. На улицу посыпались обломки и пыль. Потом уже и пирамида сползла, но тихо, беззлобно.

Слава богу, никого не задело.

Внутри тоже сбереглись. Пыли и грязи налетело — жуть, но стропила выдержали, ни одно перекрытие на человека не легло.

Виола после удара слетела со стула — просто от неожиданности. Борис устоял, дал руку. Девушка поднялась, смахнула пыль со лба, кивнула старосте.

Бросила взгляд на планшет.

Экран молчал. Черная картинка, даже без помех. А потом и погас окончательно. Питание. Планшет отражал лишь их собственные лица в мертвом стекле.

— Все целы? — крикнул Борис. — Голоса сюда!

— Цел, цел! — отозвались двое от двери. Еще один замер на лестнице, молчал.

— Бехтеров, ты жив?

— Спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Наблюдатель с колокольни сидел посреди пролета, истово крестился и вопроса старосты не услышал. Потом все-таки глянул вниз, его губы прошептали:

— Едва заметил…

— Жив, — убедился Борис.

Виола вытерла глаза. Это все, что она теперь могла делать рукой. Ладонь еще помнила ход рукоятки обзора, но смотреть больше некуда.

— А теперь я ослепла, — сказала она тихо. — Мы ослепли.

Несколькими часами ранее…

Деревня гудела, как улей в духоту. Теплые доски, запах смолы, шевеление теней, гул работы, которая не для показа — для жизни. На карнизах появились клевцы из жести, на кромках крыш — гребенки. На земле — катушки провода, банки с канифолью, коробка с мелочевкой: стеклянные бусины, фарфоровые шайбочки, обрезки проводов, обмазанные воском. Улей трудился, улей работу делал.

— Лев, держи ровно, — сказала Виола. — Каркас не качай.

Девушка как однажды назвала его взрослым именем, так и продолжила — уж больно серьезен был сын Соломона, особенно на виду у Виолы. Вот ведь — раньше бы не заметила к себе внимания, а сейчас — видит.

Она снова подняла голову.

Лёва вытянулся на коньке амбара. В одной руке — два самореза, в другой — провод в чудной тканевой оплетке, Виола такой и не знала раньше.

— Креплю, — отозвался Лёва, закручивая саморезы. — Подавай пульсник.

Пульсник — это оторванная «голова» орнитоптера. Глаза выбиты, шея перетянута проволокой. Ви сняла с него все лишнее, оставила только «сердце» — то, что светит невидимым и зовет своих. Кодовый сигнал сложный, повторить с планшета не получится, да и инфразвукового динамика нет. Вот и решила — а пусть мертвая птица сама покричит.

Гоги как услышал, засмеялся, Виолу технонекромантом обозвал. Еще бы теперь узнать, что это.

Соломон стоял внизу у настила. Молча протянул сыну пульсник на длинной палке с рогатиной.

— В паз — через глазок, — сказал он. — Не дергай. Провод не царапай, к стеклу ближе держи.

Лёва ловко надел петельку на рогатину, поднял, посадил на каркас. Провел провод через стеклянный изолятор, внизу Соломон поймал слабину, обмотал вокруг фарфоровой шайбы. Не красоты ради, а чтобы не перетерло, не коротнуло.

— Напряжение, — попросила Виола.

Соломон щелкнул самодельной катушкой, подал с батареи тонкий ток. В руках у Ви лежал планшет в режиме широкого сканирования. Нужно было поправить амплитуду сигнала, чтоб матка подмену не учуяла.

— Еще потише, — сказала она и убавила. — Нам не вызвать, нам намекнуть.

— Намекнуть — это по‑твоемукак? — хмыкнул Борис, подходяиз тени.

Сегодня Борис оделся в полевой камуфляж военного типа. И пусть куртка с заплатами, а цвет вылинял. Зато на погоне висит УКВ-пищалка, а за спиной — кобура с револьвером.

— Намекнуть — это чтобы их матка не услышала, — ответила Виола. — Вы же сами говорили, как дым к краю сот. Чтобы пахло, но не жгло.

— Хорошо выучила, — улыбнулся Борис. — Ну, так пахни, давай.

Ви пролистнула блокнот, где по результатам сканирования набросала чуть ли не на пальцах кодировку общения между дронами. Ну а базовые коды Виоле подсказали Борис и Соломон, сказав, что схема с самой их молодости не менялась.

Хорошо, что дроны тоже не могли пробить глушилку с неба, и меж собой общались чуть ли не проще, чем люди. Только не звуком, а короткими инфракрасными импульсами.

— Ставлю малый, — сказала она.

Пульсник тихо излучал, как светляк в банке. Лёва вверху ничего не увидел, но все равно что-то шепнул. Планшет Виолы засек невидимый свет и вывел пик на график.

— Готово, — сказала девушка.

— Ну и лады, — подвел итог Соломон и позвал сына обратно на землю.

Борис подошел к сидящей на пеньке Виоле и положил руку ей на плечо.

— Спасибо, дочка.

— За что?

— Что трудишься, как пчелка, — улыбнулся он, потом повернулся к Шраму.

— Ну а ты хозяйке чем поможешь?

Киберпёс расположился в тени амбара, у самой стены. Сидел, как статуя: морда прямо, взгляд — чуть вбок. По нему нельзя было сказать, жив он или просто железо.

Дети от пяти и старше, пока их по подпольям не попрятали, любили сидеть на Шраме, изображая собой каких-то «наездников на волках». Кибер догадался, что идти навстречу детским фантазиям не надо, и катать мальцов не стал. Оставался статуей, вот как сейчас.

Но в ответ на вопрос Бориса — открыл пасть и чем-то щелкнул. Сильно, звонко, аж в уши хлопнуло. Запахло озоном.

— Ого! — Соломон округлил глаза. — Двести киловольт, не меньше!

— Еще раз, — попросил Борис.

Шрам снова открыл пасть. Между клыков пробежала сухая молния — короткая, белая, резкая.

Рация-стучалка на поясе Бориса синхронно ответила короткой дробью.

— Ух, матушка, — выдохнул кто‑то.

— Что это, девочка? — спросил Борис.

— Похоже, что электрошок, — ответила Виола и прищурилась, глядя на УКВ-пищалку старосты. — А давайте мы Шраму Голос вернем?

Виола сидела в местном аналоге школы — ученом доме по-местному. Доски тут не было, парт — тоже. Все, кто учился, располагались по сторонам от длинного стола, на таких же длинных лавках хорошо оструганного дерева. Перед девушкой на стене висела карта с указанием местных троп.

Она сдернула ее с гвоздя, перевернула чистой стороной и нарисовала на нее символы азбуки Морзе — крупно, жирным угольным карандашом. Буквы, цифры, знаки. По краям — пометки: «ДЛ — долго, К — коротко».

В ученом доме, кроме Виолы и Шрама, были Соломон с сыном, Зинаида (оказывается, она же и детишек учила — вот ведь!) и вездесущий Гоги. Он вообще что-то часто на глаза стал попадаться, а когда замечал на себе взгляд Виолы — улыбался и неизменно махал рукой.

Виола повернулась к Шраму.

— Смотри, — сказала она и провела пальцем по рядам. — Вот буквы в виде ритмических знаков. Это — как пищалка, только разрядом меж твоими клыками. Тире — трель на четверть секунды. Точка — один разряд.

Шрам наклонил голову, как собака, которая слушает звук под полом. Потом снова раскрыл пасть, и между зубов на миг вспыхнуло — коротко, долго, коротко… Он выдал «С» и «О», потом — «Г»…

С‑О‑Г‑Л‑А‑С‑О‑В‑А‑Н‑О.

— Эй, — ахнул Лёва, — да он быстрее меня читает.

— То ж несложно, неуч ты мой, — усмехнулся Соломон.

Шрам щелкнул снова:

Ш‑Р‑А‑М‑ Г‑О‑Т‑О‑В. К‑О‑М‑А‑Н‑Д‑А?

Слова шли небыстро, но ровно. Шрам не говорил, а печатал молнией на воздухе, и к этому нужно было привыкнуть.

— Команды будем давать только по важному, — коротко сказал Борис и повернулся к Шраму. — Береги батарею.

Р-А-С-Х-О-Д Э-Н-Е-Р-Г-И-И. Д‑О‑З‑И‑Р‑О‑В‑А‑ТЬ.

— Вот это железный, — Зинаида подошла, вытерев руки о фартук. Пахла дымом и зверобоем. — Не глупее нас.

Шрам тут же изобразил стойку «собачья радость». Все, включая Виолу, дружно хохотнули.

— И шутковать к месту умеет, ты смотри! — сквозь смех сказал Гоги.

— Не то, что ты, — зеркалом отозвался Лёва.

Снова посмеялись.

— Надолго ему батареек-то хватит? — спросил Соломон.

— Хватит, — ответила Виола. — Это лишь при разрядах уровень садится.

Гоги скрестил руки на груди, глядя на Шрама.

— Красиво щелкает, — сказал он. — Только долго. Пока он скажет «держи левый» — уже правый улетит. Вот был бы у нас компьютер — накатали бы ему программу-ускоритель, и он как человек выпаливал бы. Прямо песня.

Борис покосился на него, отмахнул ладонью:

— Песни компьютерные потом. И так рук не хватает.

— Я не спорю, — Гоги поднял ладони. — Просто говорю.

— Говори свистком, — отрезал Соломон, но без злости. — Иди, тренируй мальцов.

Гоги кивнул и ушел, по дороге свистнув по-особому. Подростки откликнулись с ближней крыши.

Рук в самом деле не хватало.

Поэтому Виола, несмотря на свою вынужденную однорукость — одна ладонь еще в повязке — начала помогать Лёве, который снова залез на крышу и возился с пульсником.

Девушка занялась проверкой проводки к «имитатору». Она проверила узлы. Где стекло к дереву — подмазала воском. Где провод ложился слишком круто — давала слабину.

Подошел Шрам, прощелкал:

Ж-Д-У П‑Р‑И‑К‑А‑З.

— Дай ему знак, — кивнул Борис, что стоял рядом и что-то обсуждал с братом.

Ви указала двумя пальцами себе на глаза: «внимание». Ладонью вниз — «стой». Шрам не шелохнулся. Только бок едва заметно раздвинул пластинки — как будто вдохнул. Хорошо.

С крыши отозвался Лёва:

— Готово! Пульсник сидит! Провода через глазки! Нагрузка малая пока.

— Снимай инструмент, — сказал Соломон. — И спускайся, пока не качнуло. А то мне тебя из дымаря ковыряй.

Лёва тихо рассмеялся и полез вниз. Внизу Марика пронесла мимо сети, мокрые от живицы; за ней — две девчонки с бадьями воды. У крыльца Зинаида оставила бруски бинтов и потерла ладонью щеку: там осталась смола и полоска пыли.

Виола подошла к панели управления пульсником. Впрочем, «панель» это было громко. Просто колодка с двумя рычажками.

— Пробую, — сказала она.

Подняла руку, дождалась, пока Борис покажет «ладонь — ждем». Ветер ровный, дым ложится как надо. Ви прикоснулась к проводам и дала два легких «вдоха», глядя на прижатый к боку планшет, который сейчас работал спектроанализатором. Пульсник ответил. Оптический датчик планшета передал на экран размазанную по всему спектру ступеньку.

Виола подняла голову, не в силах сдержать улыбку.

— Работает.

— А то! — добавил Гоги и три раза хлопнул в ладоши, глядя на Виолу и только на нее. — Это ж инженерия, а не чудеса!

— Так и есть, — сказал Борис.

Повернулся к Шраму.

— Пёс, — сказал староста. — Береги себя, но людей — особо.

Шрам ответил:

П-Р-И-Н-Я-Т-О. О-Х-Р-А-Н-Я-Т-Ь Э-Т-О М-О-Й Д-О-Л-Г.

Виола не настолько хорошо владела азбукой Морзе, чтобы считывать разряды прямо с клыков. Поэтому, когда пересчитала их в буквы, Соломон уж успел подойти к Шраму и потрепал его по железной голове.

— Чтоб у нас с тобой в молодости такие были, да, брат?

Борис не ответил, лишь дернул плечом и пошел собирать вестовых.

— Что это он? — спросила кузнеца Виола.

— Боря? — переспросил Соломон.

— Да.

— Да ничего, — вздохнул тот. — Тяжело, когда под старость тебя твоя же молодость догоняет, а ты уж и не знаешь, справишься ли.

— Справимся, — с уверенностью произнесла Виола.

— Конечно. С такой-то инженерией — как не справиться?

Соломон подмигнул.

***

Гоги дал сигнал — «дым по ветру». Дымари отозвались, и серый пологпотянулся по крышам в сторонулеса. Ветерровный, низкий. Хороший ветер.

— Пойдем, дочка, — Борис положил руку ей на плечо. — Пойдем-ка внутрь, нечего командирам перед врагом форсить.

Они зашли в помещение колокольни. Можно было бы назвать это церковью, но в Поповке молились по домам — каждый своему, — а колокольня только к тому и была построена, чтобы время бить да людей к центру деревни собирать.

Но внутри было довольно просторно, а сруб, на который опиралась башенка колокольни, был крепкий и усидчивый. Такой и храму подошел бы.

Внутри уже заняли места вестовые и сигнальные — молодые ребята от пятнадцати до двадцати. Все серьезные не в меру, у каждого за поясом пара семафорных флажков, на шее — свистулька-самоделка.

— Это наши с тобой голоса, — сказал Борис, провожая девушку к столу у одной из стен.

На столе уже лежал планшет Виолы, к которому Соломон приделал «глаза» — камеру разобранного орнитоптера. Девушка подошла, села на жесткий стул с мягкой подстилкой, здоровой рукой «покрутила» настройку оптики. Кузнец не стал заводить моторчики поворота камеры на управление с планшета, поставил самодельную электрическую рукоятку на две степени свободы — по сторонам и вверх-вниз. Диапазон не сказать, что большой, но вся деревня была, словно на ладони. Виола с удивлением заметила, что Поповка по размеру всего-то раза в два меньше Порецкой. Не таким уж и маленьким оказался этот лесной человеческий улей.

Борис присел за тот же стол, чуть правее. Чтобы и экран видеть, но и не мешаться. Повернул стул так, чтобы вестовым легче приказы давать.

— Ну что, с богом, что ли? — сказал он.

— С богом, Борис Абрамович, — отозвалась Виола.

У стены староверными крестными жестами зашелестели рукава вестовых.

Виола вгляделась в экран.

Первым делом навелась на Шрама, который остался недалеко от кузнечного склада, под укрытием сразу двух слоев липкой сети. Виола с трудом, но различала черную фигуру. Передавать сигнал робопсу решили через пульсник — его широкополосное излучение он видел из любой точки деревни.

— Твоим — ты командуешь, — напомнил Борис. — Я — только своими.

Виола кивнула. Здоровая рука перелегла на ключ оптической связи.

СЛЕДИ ЗА КРЫШАМИ, — простучала девушка.

Шрам на экране поднялся, кивнул своей куцей головой.

НЕ СВЕТИСЬ.

Пёс перешел в сторону и встал под тень амбара.

— Летят птички, — сказал Борис.

Виола передвинула обзор на небо. Точки. Дала увеличение.

Сначала в самом деле показалось, что это птицы. Нет, не птицы. Маленькие, какие-то и вовсе крохотные — у каждого по два глаза спереди, по одному сверху. Шли тремя клиньями, больше похожими на щупальца кальмара. Пока принюхивались, искали прорехи в дымовой завесе.

— Окуляр идет! — крикнул с крыши колокольни смотрящий. — Третий сектор, над рябиной!

Виола перевелась на цель. Да, это был уже настоящий разведчик с вертлявой головкой широкофокусной камеры. Она вращалась из стороны в сторону, читала местность. Дрон копил данные, чтобы потом отправиться к матке и передать ей тактическую картину.

«Хорошо, что небоги эфир глушат», — посетила Виолу крамольная мысль. — «А то бы уже началось такое, что держись».

Гоги на появление разведчика ответил кодовым свистом: «готовьте сети».

— Этих гарпунами не взять, — прокомментировал Борис. — Больно маленькие.

— Так они и не кусаются, — ответила Виола.

Первый из «кусающихся» вынырнул сам. Девушка непроизвольно вздрогнула — такая же модель орнитоптера, которую сбил Шрам. Дрон умело нащупал дымовой просвет у амбара и пошел ниже, держась вдоль крыш.

— Со второго на четвертый, — подсказал Борис.

Виола отбила сигнал Шраму.

Как он впервые взлетел — она и не запомнила, рассказали. Это потом уже Виола научилась поспевать глазом за черной молнией.

Сначала — короткий рывок через дровяной ящик, дальше — как по ступеням: по бревну, на выносной кронштейн, на крышу, и оттуда — свечой вверх. В воздухе он переложился и ударом передних лап сбил боевой дрон в воронку сети. Та промялась, схлопнулась грузиками вверх и шлепнулась на землю.

Подскочивший парень было прицелился гарпуном в трепыхающийся дрон, потом перехватил оружие и просто бахнул по врагу, как оглоблей.

Трепыхание замолчало, а из сети задымило.

— Прикажите сбитых тут же заливать, — приказала Виола. — Батарея сеть пережжет, как здравствуйте. Не напасемся.

Борис кивнул вестовому, тот шмыгнул за дверь.

Тем временем под дым, по разведанной воздушной дорожке нырнули еще несколько дронов. Орнитоптеры зависли в боевом охранении, крутясь на месте и водя стволами двадцать второго калибра.

НА ИСХОДНУЮ, — отбила Виола.

Черная тень побежала обратно к амбару. Шрама орнитоптеры не заметили — висели уж слишком низко к сетям, с такого угла те закрывали им обзор.

— Этот новый, — заметил Борис.

Виола присмотрелась и кивнула.

Компанию двум «ружьям» составил уже классический квадрокоптер. Под брюхом у него висела какая-то крупная штука, Виола не смогла рассмотреть даже с приближением.

— Этих снизу не бить! — на всякий случай сказала девушка.

Еще один гонец исчез за дверью.

Примитивная система связи, придуманная Борисом и реализованная всей деревней, работала. Не быстро, но и враг тоже пока не проявлял скорости.

Тяжелый квадрокоптер медленно двигался в промежутке между натянутыми сетями по низу и дымной поволокой поверху. Дым стелился ровно по высоте, но с неизбежными разрывами, и Виола то и дело теряла квадрик из виду.

СЛЕДИ ЗА КОПТ. НЕ СУЙСЯ. ЧТО У НЕГО СНИЗУ?

Тень скользнула в обход улицы, которую сканировал коптер и его охранники, зашла сзади. Ожил УКВ-передатчик Бориса.

2-0-М-М Г-Р-А-Н-А-Т.

— Что? — не понял староста.

— Гранатомет, — перевела Виола, как смогла.

— Это как? — удивился Борис. — Они же здоровенные.

— Подствольный двадцатимиллиметровый, — подсказал один из оставшихся вестовых. — С довоенных автоматов, наверное. Они легкие были, алюминиевые.

— Господи, откуда ж это все? — вздохнул староста.

— Хороший вопрос, — прищурилась Виола. — Но думаю, сегодня нам не ответят.

Квадрокоптер тем временем уперся в тупик из сетевого перемета, вернулся на один дом и взял правее. Перед ним теперь открывалась длинная улица прямо до амбара — базы Шрама. Обманчиво пустынная.

ПОКАЖ СЕБЯ 1 СЕК

Виоле не хватало скорости, она стала сокращать так же, как Шрам. Тот все отлично понял. Выскочил в проход, вроде бы даже гавкнул — отсюда не слышно — и тут же, не торопясь, побежал обратно за угол.

Оба орнитоптера синхронно бахнули — мимо. Виола видела, как их пули взрыли ямы чуть дальше места, чем только что стоял кибер. Шрам рассчитал систему их реакции и последующего огня с немыслимой скоростью и точностью, оставив дроны ни с чем.

Оба «ружья» развернулись и полетели на перезарядку, оставив своего товарища в одиночестве.

— Этих двух — бить! Они однозарядные, — скомандовала Виола.

На этот раз отработал сигнальщик на колокольне. А через полминуты, когда орнитоптеры уже достигли края деревни, по ним ударили сразу несколько дробовиков. Благо охотники могли прицелиться, уверенные в своей безопасности. А на таком расстоянии лесные жители не промахиваются — оба дрона, болтаясь на остатках оперения, пошли к земле. Виола заметила фигуры с длинными палками, в несколько секунд добившие подбитых.

— Пока гладко, — заметил Борис.

— Пока мало, — возразила Виола, крутя ручку камеры. — Ага! Вот ты где!

Набравший скорость квадрик с гранатометом на всем ходу летел за Шрамом. И ровно посередине улицы предсказуемо развалился на части — как ножом разрезанный. Батарея осталась неповрежденной, два мотора из четырех закрутили дрон и воткнули прямо в одну из «гребенок» на крыше дома.

Задымило, но пронесло — электроника отключила батарею раньше, чем та загорелась всерьез.

— Проволока твоя работает, — улыбнулся Борис.

— Главное, чтобы о ней никому не разболтали.

— А они могут?

— Не знаю, — честно сказала девушка.

Она вытерла потную ладонь о штанину. Напряжение нарастало.

— Еще разведчики! — крикнули с крыши. — Нет, квадрики! Два! Нет, три!

Виола подергала камерой, но ничего не увидела.

— Ушли вдоль рыбацкой артели — подсказали сверху.

Видимо, кто-то из поповских отчетливо видел врага и отсемафорил на колокольню.

Борис подсказал место, девушка перенастроила камеру. Вид был отвратительный — на краю экрана, наполовину размыто из-за аберрации линзы. Зоны наблюдения не хватало.

Ожил передатчик Бориса.

— Один в сетях запутался, — перевел староста щебетание УКВ. — Другие обратно идут, сейчас увидишь.

— Зачем они там?

— Может, как-то рассмотрелись? Там же никого наших, — Борис покачал головой. — Только сеть и все.

— Значит, пусть уходят, — сказала Виола. — Потом вернутся. Они все равно на Шрама будут лететь.

Но Шрам уже мчался по деревне, прячась под развешанными сетями и закладывая немыслимые повороты — Виола даже с экрана видела, как бьет в стены домов глина из-под железных лап.

— Куда это он?

— На перехват, — догадалась девушка.

И правда, Шрам огромными прыжками сокращал дистанцию с первым из квадрокоптеров. Тот его не видел, спокойно шел на высоте около трех метров. Под пузом вращалась установка с гранатометом.

Или это не гранатомет?

Виола дала максимальное увеличение, аж в цифровой зум ушла — присмотрелась.

— Что там? — спросил Борис.

— Это окуляр, — ответила Виола. — И похоже, что с инфракрасной подсветкой.

ПО ТЕПЛУ! — выбила приказ девушка.

Шрам послушно перестроил маршрут и вышел в хвост «зрячего», оставив второй дрон позади. Опасно, но на такой скорости у кибера были все шансы накрыть глазастика и уйти раньше, чем гранатометчик прицелится.

И в самом деле, когда разведчик только начал разворачиваться на шум шагов Шрама, было поздно. Виола видела, как дрон пытается набрать высоту, уйдя за дым — потому что сетей поверх улицы тут не повесили — но не успевал. Шрам снова сделал разбег класса «бочка – крыша – конек – бросок», в падении накрыл лапами оба боковых винта.

Дрон-разведчик рухнул на землю через несколько секунд после того, как Шрам уже приземлился и дал копоти с места атаки — уходя от гранатометчика.

Тот в ответ резко сбросил высоту. Облачко дыма с его тупорылого ствола плеснуло одновременно с близким разрывом. Двадцатимиллиметровая граната разметала остатки рухнувшего разведчика. Шрама рядом уже не было.

— И добивать не надо, — засмеялся Борис.

— А этот сейчас на перезарядку улетит, — догадалась Виола.

Она ошиблась. Улететь ему не дали.

Позади дрона из ниоткуда появилась рыжая четвероногая фигура, набравшая скорость. Не как Шрам, но тоже прилично. Охотник не реагировал, медленно шел на выход из деревни, зависнув в паре метрах от земли. Собака сокращала дистанцию.

— Кедр, назад! — крикнул Борис, забыв, что пёс его не слышит.

Рыжая молния прыгнула на захватчика, повторяя бросок Шрама. Одна из лап попала в цель.

В бешеный вихрь ходового винта.

Дрон и пёс свалились одновременно и одним комком. Три оставшихся мотора работали — воздух окрасился красно-рыжим облаком. Две фигуры в пыли продолжали рваный судорожный танец друг с другом, словно на потеху зрителю.

Песок менял цвет.

Виола перед экраном отвела взгляд и с трудом сдержала стон. Борис зло ударил кулаком в стену.

Д-Е-Р-Ж-И-Т-Е С-О-Б-А-К! — Шрам.

Очередной вестовой без приказа шмыгнул за дверь, разойдясь там с вернувшимся первым. Парень увидел, как Виола размазывает повязкой влагу на лице, но ничего не понял.

— Чего стоишь, воды командиру! — прошипел Борис, не разжимая челюсти.

Парень склонился над бочкой, набрал воды в жестяную кружку. Поднес Виоле.

— Спасибо.

Она сначала отпила почти до конца, остаток плеснула в лицо. Приняла платок от Бориса.

— Я нормально.

Виола крутила обзор, не обращая внимания на усталость в ладони.

— Кедр жив, — вырвалось у нее. — Шевелится.

В «штаб» на удар кулаком в стену заглянул Соломон.

— Что за шум?

Борис медленно поднял взгляд.

— Как затихнет, кого-нибудь от Зинаиды — к рыбацкой, — скомандовал он. — Если будут руки.

Кузнец кивнул, переспрашивать не стал. Исчез за дверью.

— Есть кто?

Девушка покачала головой. Говорить еще не получалось.

— Какой счет? — продолжал староста.

Виола поняла, что ему просто нужно ее разговорить, переключить, вынуть из тягучей воронки жалости. Командир не может быть жалостливым. Командир за всех отвечает, не за каждого по-отдельности.

— Счет семь один, — сказала Виола, прикрыла глаза и добавила: — Улей ведет.

***

С утра на полдень воздух над деревней пошел в движение. Ветер усилился, слизнул туман, быстрее начал гнать дым, а главное, переменил намерение, свернул на юго-запад. Дымовая завеса над Поповкой ушла за ним, оголив деревню, словно поддернув женский сарафан кверху так, что аж неприлично.

Первая волна Роя схлынула, оставив только россыпь разведчиков в белесом утреннем небе. Еще выше, уже и глазом не рассмотришь, повисла какая-то здоровая плюха о шести пропеллерах. Вооруженный старым биноклем смотрящий на колокольне сказал, что у дрона не видно ни оружия, ни каких-либо следящих устройств. Только пакет пластин под разными углами.

— Ретранслятор импульсов, — догадалась Виола. — Матка рядом, это он ей подсвечивает.

— Сбить сможем? — спросил Соломон и тут же себе ответил. — Нет. Дробью не достанешь, пулей не выцепишь.

Пользуясь затишьем, он вернулся в «штаб» в сопровождении нескольких молодых, что принесли Виоле и Борису позавтракать — хлеб с сыром и луком, крепкий дымящийся чай в довоенном термосе.

Кузнец повернулся к девочке.

— Что инженерия скажет?

Виола пила из колпака-кружки, пожала плечами.

— Гаевы — не солдаты, — сказала она. — Меня военному делу не учили.

— Может и не солдаты, — подал голос Борис. — Да только ваших рекунёров вся округа боится.

— Это из-за коней, — объяснила девушка, жуя бутерброд. — Их по специальному отцовскому проекту фермачи собирали и растили. Выглядят страшненько, честно говоря.

Расслабились, улыбнулись.

Соломон подошел к столу, глянул на планшет.

— Картинка шумит, — нахмурился он. — Матрица в перегрев пошла. Видать, я в напряжение не попал.

Виола повернулась на стуле, глянула.

И в самом деле, доселе ровная, яркая картинка с камеры на колокольне покрылась мелким зерном, как будто кто сверху цветного песка насыпал и шевелит.

Борис — тоже с бутербродом — повернулся, нахмурился. Прожевав, спросил:

— Что это для нас?

— Глаз лишиться можем, — ответил Соломон.

Виола отставила кружку.

— Спросите наверху, пусть потрогают головку, сильно горячая? — просила девушка.

Соломон крикнул. В ответ пришло, что руку держать можно, но жжет.

— Давай-ка…

Соломон пошевелил пучок проводов, что шли от планшета наверх. Нашел силовой и разомкнул контакт. Сказал:

— Береженого бог бережет, как говорится. Пусть остынет. Новую волну и глазами заметим.

Новую волну услышали раньше, чем увидели.

Гулкий «Бам!» шевельнул воздух вместе со срубом, будто и не звук, а кто в дом огромной ногой пнул. Тут же, словно вдогонку — еще два раза, почти одновременно.

Соломон быстро включил камеру, Виола подвинула стул. Борис допил чай и поставил кружку-колпак на стол.

— Что на этот раз?

Виола повернула обзор. Над крайними у реки домами вспухали пыльные облака — одно меньше, второе — больше.

— Ну вот и кончились щекоташки, — сказал кузнец. — Нас пошли всерьез щупать. Как…

Хотел добавить, но осекся.

На экране сверкнуло, еще один дом лишился крыши, обломки ударили по соседним. И — через секунду — звуковой удар.

— Самобои, — сказал Борис.

Соломон промолчал. В глазах кузнеца крутилась мысль, мужчина думал, как противостоять новой угрозе. По всему получалось, что никак. Это и Виола понимала.

— С того края, где дома легкие, людей всех сюда! — Громко скомандовал Борис. — У кого погреба — сховаться мышью! Быстро по всем, голосом да свистом!

Повернулся к вестовым.

— Сами — не лезть!

— Еще бы час-полтора… — вполголоса сказал Соломон. Затем молча вышел.

Борис заметил, что Виола растеряно смотрит вслед.

— Вернется он, — сказал. — Пошел людей собирать. Под бомбами сидеть — последнее дело. Любую хату в несколько ударов разберут.

Словно в подтверждение раздались еще два парных «бам».

Виола вернулась к экрану.

Дроны самоубийцы начали мерно, с холодной машинной логикой, расчищать себе путь сразу с двух краев деревни — и до центра, где стояла колокольня, а чуть рядом — засадный амбар Шрама.

МЕНЯТЬ ПОЗИЦИЮ РАЗ 5 МИН, — настучала Виола.

П-Р-И-Н-Я-Т-О, — отозвался Шрам.

Черная тень метнулась от амбара, прижимаясь к стенам домов, чтобы не отсвечивать в камерах.

Девушка улыбнулась. Умный песик. Заметила хорошее место для засады двумя рядами домов южнее колокольни, уже положила ладонь на ключ, как снова бахнуло — совсем рядом.

Сруб колокольни уже не пнуло — словно бы качнуло. Вестовые как один перекрестились, Борис оперся о стену. Сверху посыпалось.

Виола глянула на планшет. Сердце пропустило удар, волна холодного пота намочила спину. Крыши кузнечного амбара, где Лёва смонтировал «мертвую поющую птицу», больше не было. Столб дыма, обломки вокруг, огромный пролом в кровле. Пульсник рваной тряпкой валялся на дороге.

— Онемела, — вслух произнесла Виола.

Борис оказался рядом, всмотрелся в экран.

— Ничего, — сказал он. — Ветер боя сдвинулся, вот и все. Теперь они первым номером.

Снял с погона свою пищалку, подсунул под руку Виолы.

— Схема такая же, — сказал Борис. — Только теперь ты через радио сигналишь. Медленнее и помехи сильнее, а так — то же.

— Надо, чтобы кто-нибудь Шраму сказал УКВ слушать.

Виола нашла кибера на экране, указала Борису пальцем.

Староста отдал распоряжение, один из вестовых, снова перекрестившись перед дверью, убежал с посланием.

В дверях возникла Бирта.

— Птицу сбили! — крикнула она со входа. — И дроны эти ваши взрываются!

— Знаем, — буркнул Борис.

— Не наши, — эхом отозвалась Виола.

Колокольню снова пнули — дважды.

Девушка подняла взгляд на старосту.

— Нужно, чтобы кто-нибудь забрал приманку, — сказала она. — Пусть берет новую батарею у Соломона, потом за пульсником — и тащит куда-нибудь от центра.

— Поясни, — попросил Борис.

— Когда самоубийцы дорогу к центру расчистят, охотники пойдут, — объяснила Виола. — Нам их нужно выманить, иначе Шрама загонят. Им сверху сейчас видно все.

— Точно! — добавила Бирта. — Пусть они думают, что зверя гонят, а мы — их загонять будем!

Борис оперся о стол, думал.

— Биртанья, а ну, дуй к Соломону, — приказал он. — Лёву с собой захвати, нечего ему тут делать. У нас надежно. Пусть берут паутинные патроны и стволы, и — к западному броду.

Староста повернулся к двум оставшимся вестовым. Указал пальцем на одного:

— Ты — сигнал дымы качать. На всю ивановскую.

Переместил палец на другого:

— Ты — за мертвой птицей.

Заметив, как парень дрогнул, добавил:

— Не боись, второй раз в то же место не ударят. Машина точно думает, не на авось.

Борис снова повернулся к Виоле.

— Заметила, что Рой людей не трогает?

— Нет.

— А надо бы, ты ж командир, — сказал староста, бросив взгляд на вестового.

— Давай-давай, не бойся. Не тебя и не нас Рой выцеливает.

Сказал вроде как решительно, но но по-доброму, с улыбкой в голосе.

Повернулся к Виоле.

— Видал я такое уже. Точечное целеполагание называется. Это если Рой не своим умом думает, а под чужой волей идет, по принуждению.

— На программе? — догадалась девушка.

— На ней самой, — кивнул Борис. — Кто-то ему велел пса твоего уложить, а людей беречь, не бить без повода.

— Это значит…

— Это значит, что давай, заряжай своего шрамовитого под сетями побегать. Там, где дома с хорошими подвалами. Вот здесь, здесь и здесь.

Мужчина ткнул пальцем в планшет.

— Пусть покружит, чтоб Рой за ним в стаю собрался да своих самобоев извёл — сети рвать. А мы приманку сызнова настроим.

Борис похлопал Виолу по плечу и вышел за дверь. Вместо него тут же нырнул один из охотников. Тонкий, небритый мужчина средних лет. На плечах — лесная накидка, в руках — самострел по типу того, что у Виолы, только проще, больше и мощнее.

— Надежно, — сказал мужчина, заметив взгляд Виолы.

Ответом ему были новые два пинка в стену — деревню трясли дроны-самоубийцы.

А потом один из них получил сигнал от матки и ударил по колокольне.

Она не услышала взрыв — он пришёл подошвами: пол дернулся, пятки провалились, живот сжалo, слух забило тонкое жужжание, словно дернули тончайшую струну внутри черепа.

Виолу сорвало со стула боком: коленом в доску, локтем в кромку стола, во рту — сухая пыль, скрип на зубах. Дышать — как через полный пылью фильтр, тяжело даже ртом. С перекрытий сипло сыпался мусор, стропила постанывали, но держали — по ним еще что-то сверху прилетело.

Чья‑то ладоньподставилась под локоть — Борис. Виола встала, голова плыла, шею словно бы кололо стеклянными иголками. Глаза сами щурились от сыпи.

Рука потянулась к планшету. Экран смотрел в мир черным стеклом: ни снега, ни полос. Мгновение — тонкая серая дуга по ребру, и темнота. Питание умерло. Пальцы Виолы все еще искали рукоятку обзора там, где ее уже не было — видимо, девушка смахнула ее со стола, когда падала.

Снаружи что‑то еще разухнуло. Тяжело, но на этот раз без злости— как от усталости.

Звуки внутри доносились как через рулон ваты.

— Все целы? — Борис. — Голоса сюда!

— Цел, цел! — кто-то от двери.

— Бехтеров, ты жив? — Борис.

Губы сидящего на пролете человека шевелились без слов. Руки мелькали в крестных движениях. Так поздновато молиться…

— Едва заметил, — сказал он.

— Жив, — Борис.

Виола смахнула пыль со лба тыльной стороной ладони — на коже осталась серая мазь. Ноздри забило, веки хлопали больно — в глаза как песка насыпало.

— А теперь я ослепла, — сказала она тихо. — Мы ослепли.

Стало тихо. Перемежаемая редкими свистовыми сигналами тишина ходила по улицам, как мышь под полом — вроде слышно, а вроде и нет. Шипели истонченные дымари — кончался запас топлива; где‑то внизу кашлял ребеноки тут же затихал.

Ослепшая Поповка перестраивалась, собиралась, уходя в оборону. Дроны показали, что Рой не понимает слова «смерть» для своих. И хвала господу, что по какому-то капризу истинного хозяина дрономатки машины до сих пор не били по людям прицельно.

Точечное целеполагание.

Но и его хватило, чтобы инициатива плотно перешла к нечеловеческому разуму. Запаса дронов, особенно охотников, у дрономатки хватало. Сразу из нескольких мест деревни пришли вести, что орнитоптеры и квадрики активизировались, воздушными ручейками потянувшись на улицы.

Дым прибило ветром, но это же работало и против машин — дроны держались ниже, чтобы оставаться в готовности быстро найти и быстро выстрелить. Шрам уже показал, что на дальних дистанциях он почти неуязвим — его совершенная логика превосходила скупые алгоритмы дронов, стрельба на упреждение прекратилась. Теперь почти все охотники шли на высоте нескольких метров, чтобы исключить промах.

Вся эта информация пришла в «штаб» под завалами колокольни за те несколько минут тишины, которую враг подарил поповским после удара по смотровой камере.

Вестовые разбирали мусор внутри. Снаружи мужики приводили в порядок площадку перед входом. Местные уже привыкли, что дроны-охотники начисто игнорировали людей, если рядом нет Шрама.

Десять минут назад Виола выбила УКВ-морзянкой приказ держаться от людей дальше. Шрам подтвердил, и где он теперь — никто не знал. Даже всевидящее око Гоги, на которого трудилась целая артель доморощенных подростков-разведчиков.

Виола убрала мертвый планшет под тряпку. Пищалка легла под ладонь — потную и нервную. «Голова — не выше живота», — вспомнила она Зинаиду и стала дышать ровнее.

— Что теперь? — спросила она старосту.

— Теперь наш черед ударить, — ответил тот. — Гоним загонщиков.

— Я готова.

Рука на тангенте уже не дрожит.

— К западному броду, — коротко приказал Борис. — Птицу туда, всех стрелков с паутинными патронами — тоже.

Приказ будто услышали до слов — в дверях снова появилась Бирта. Мокрая, пахнет дымом, волосы в узел, нож на поясе. За плечом — узнаваемая штука, гаевский арбалет. Девушка заметила взгляд Виолы, спросила:

— Не против, попользуюсь?

— Конечно, — ответила Виола. — Только там болты неоперенные, справишься?

Бирта в ответ усмехнулась и сказала Борису:

— Птицу забрали. Лёва — со мной.

— Живее, птицеловы, — кивнул Борис. — По свисту «паутина», как условились.

Бирта кивнула и ушла так, будто растворилась в дыму.

— Тащи собаку к большим домам, — приказал Борис.

Теперь, когда «штаб» ослеп на электронику, мужчина решительно перенял у Виолы командирские обязанности.

Девушка взялась за тангенту.

ПОЗИЦИЯ БОЛЬШИЕ ДОМА.

Пищалка отозвалась:

П‑Р‑И‑Н‑Я‑Т‑О.

На улице уже реже, но все еще бухало. Вспухало и стихало. Дроны-самоубийцы прорезали ход к центру; два — справа, два — слева. За ними образовалась просека: покосившаяся рама вместо ворот, раскиданные по крышам сети, заграждения — срезаны, как ножом по тесту. Дроны-охотники спокойно кружили над улицами, ружья людей молчали — Борис самоуправство запретил, загнал людей под защиту полов да подвалов.

И тут все дроны разом дернулись и сменили курс. Бирта и Лёва включили приманку. Через несколько минут три волны охотников прошли мимо колокольни.

Виола сжала кулаки.

Если ее расчеты точны, то у поповских буквально минута, пока матка Роя не заметил чужого сигнала, собирающего под себя всю ее летучую рать. Что будет делать — неизвестно. Но уж точно не оставит все как есть.

С запада послышался условный свист: «готовить сети». Потом — долгая пауза.

— Началось, — сказал Борис.

Теперь оставалось ждать и молиться, кто кому привык. Бирта с Лёвой выманили дроны, дело за паутинщиками.

От западного брода донеслись несколько странных хлопков — с шорохами сразу после. Как если пакет гречки упал на стол и тут же разорвался.

Да, началось, поняла Виола.

Выстрелы раздались тремя волнами. Ни Виола, ни Борис не видели, но по уговору первая волна была под приманку, вторая — левее, третья — справа, по дуге. Тех, кто остался, снова затянуло сигналом обратно — приманка еще работала — их добрали сетями и гарпунами.

Пару раз хлопнуло иначе, тоже негромко.

Виола сжала кулаки. Только бы никого не задело. Только бы охотники не начали огрызаться на людей. Только бы это были взрывы батарейных блоков, не стрельба. Только бы, только бы…

— Сколько, интересно? — спросил Борис, не у кого, а так, в воздух.

— Много, — ответила Виола и добавила: — Надеюсь.

Тишина. Еще день назад — совершенно рядовая, спокойная и ленная, как безветренный полдень под густыми облаками, чтобы даже слепни в траву убрались. А сегодня — неожиданная, тревожная, играющая с нервами. Виола прикрыла глаза. Только бы все удалось… только бы все удалось…

Как там этот, с верхушки?

Спаси и сохрани, спаси и сохрани.

Уж непонятно, к кому. Сама девушка давно поняла, что ее устраивает только атеизм, а церковь она рассматривала как психотерапевтический социальный институт. Да и в целом-то верующих в коммуне Гаева было раз-два и обчелся. Но здесь и сейчас люди молились истово, на пределе сил — и осуждать их было бы форменным кощунством

Открылась дверь «штаба». Соломон.

— Патроны — в ноль, — сообщил он.

Но с улыбкой, и душа Виолы подпрыгнула вверх вслед за веками.

— Много покосили? — спросил Борис.

Соломон провел пальцем выше бровей, улыбался.

— Теперь людей беречь, — продолжил староста. — «Птицу» назад не тащите, пусть гниет.

— Бросили, — отозвался Соломон.

И сразу под его слова — «бам» где-то у брода. Матка Роя разобралась, ткнула дрон-самоубийцу в ложную метку, что люди придумали.

— О, еще одного потратили, — заметил Соломон. — Когда ж кончатся-то?

— Скоро, — выдохнул Борис.

Борис был прав. С востока теперь шли только пулевые охотники — самые легкие, самые маленькие, но — опасные. Только их однозарядность как-то спасала Шрама.

Киберпса быстро засекли и взяли на нюх.

В З-А-Х-В-А-Т-Е. К-Р-У-Ж-У.

И тут же второе сообщение:

Э-Н-Е-Р-Г. С-В-Я-З-Ь М-И-Н-И-М.

— Что это значит? — спросил Борис.

— На ходу не может много говорить, — пояснила Виола. — Батареи от импульсов просаживаются.

— Я про захват.

— Значит, его вычислили! — жестче, чем хотела, ответила девушка. — Теперь ноги спасают. Его нужно вытаскивать!

— Понял. Что ж, значит пора.

Борис поднялся, забрал у Виолы пищалку, подал руку девушке:

— Пошли, командир.

— Куда? — удивленно спросила Виола, поднимаясь и выходя с Борисом из «штаба».

Кивнула двум парням с простецкими арбалетами, что охраняли вход. Вспомнила про свой, дернулась, но довспомнила про Бирту и успокоилась.

Борис махнул рукой Соломону, что поливал из бочки свою курчавую шевелюру. День входил в силу, солнце вышло на работу. По-августовски, конечно, лениво и из-под неволи, но все же.

— Куда ветер? — спросил Борис.

— Сдвинулся, теперь строго на запад, — ответил кто-то.

— Как по просьбе, — шепнул староста и махнул рукой брату.

Соломон подошел.

— Моня, всех людей с ружьями да самострелами — к пасеке, — приказал Борис. — Занимайте рубеж рощи. Деревья — ваши стены. Под крыши не лезть. Амбары не дома, с первого же самобоя стропилами привалит.

— Сети?

— Нет, — староста качнул головой. — Её сетями не заневолишь.

Кого «её» — не объяснил.

И пошел по улице — один, никого с собой не взяв.

***

МПД‑Д ведет цель устойчиво. Цель — малогабаритная высокоманевренная единица наземного класса (робот-фамильяр неизвестной модели). Траектория непрерывна, предсказуемость низкая из‑за переменной скорости, резких смен уровней и использования укрытий (крыши, сети, дым).

МПД‑Д фиксирует задержки своего контура управления. Связь с подчиненными платформами проходит через ретранслятор; обновление тактической картины поступает пакетами. Инерция контура недопустимо велика: переназначение целей и коррекция приоритетов для групп занимает больше времени, чем цикл уклонения цели. Подчиненные платформы, вернувшиеся на перезарядку, требуют повторной загрузки актуальной обстановки; это занимает время и вызывает деактуализацию канала управления.

Состояние парка: у семи из десяти активных платформ — критический уровень заряда батарей. Остальные находятся на зарядке и временно недоступны. Плотность огня падает.

Огневые попытки по цели дают перерасход боеприпасов. Нацеливание затруднено: баллистика легких стрелковых платформ рассчитывается неполно из‑за дефицита времени на вычисление упреждения и постоянных маскирующих помех (дымы, сети, узкие коридоры). Вероятность поражения в текущей конфигурации низкая.

Тяжелого вооружения у подчиненных платформ нет. Крупнокалиберные средства отсутствуют. У МПД-Д имеется собственный встроенный пулемет калибра 7,62, боезапас 200 выстрелов.

Оценка времени до устойчивого окна поражения цели: рассчитать невозможно. Недостаточно данных из‑за непрерывных изменений обстановки и переменных задержек канала.

Оценка оперативно‑тактических резервов (из доступных на ближайший цикл):

- Разведывательные малые — 9 ед. в воздухе (остальные на зарядке).

- Подсветка/наблюдение — 3 ед. (в верхнем ярусе).

- Легкие стрелковые (мелкий калибр) — 7 ед. в воздухе.

- Орнитоптер .22 — 1 ед.

- Транспорт/тягачи — 3 ед. (без вооружения, в резерве).

- Ретранслятор шестироторный — 1 ед. (верхний ярус, устойчив).

- Мобильные бомбы — 2 ед. к применению немедленно, еще 1 ед. в сборке.

Текущий оперативно-тактический замысел не обеспечивает поражения цели. Требуется смена схемы.

Решение: выход МПД-Д в контур непосредственного воздействия. Задача — переместить цель в сектор прицельного огня 7,62. Риск: недостаточная бронепробиваемость боеприпасов, отсутствие ЭМ-воздействия. Для гарантированного поражения возможен перерасход. Дополнительный риск — возможный огонь противника. Оценка. Шансы критического повреждения в текущих тактических условиях (рельеф, видимость, дальнобойность) — минимальные.

Подзадача: принудить цель покинуть укрытия и выйти в линейный коридор на дистанцию эффективного огня. Для этого используются оставшиеся резервы:

- Группы стрелковых дронов — для закрытия обходных траекторий.

- Подсветка — для фиксации кратковременных «окон».

- Мобильные бомбы — для локальной расчистки сетей и создания направляющих коридоров, при необходимости — атака цели.

Анализ уязвимости цели: цель избегает прямого огня и реагирует на угрозу людям. Отмечена корреляция между движениями группы людей вокруг командного пункта и реакциями цели. Внутри группы выделена малогабаритный человек‑оператор (идентификатор по поведенческим признакам: дает сигналы, вокруг него формируется короткий контур решений). Перехват: обмен данными между целью и женщиной-оператором, директивы — односторонние, «оператор-цель», широкоспектральная импульсная передача, заглушение невозможно.

Оценка микро-тактики цели: подчинение оператору.

Оценка макро-тактики цели: вероятность функции «телохранитель» >90%.

Тактический ход: планирующий удар мобильной бомбой по области с высокой вероятностью нахождения оператора. Цель: вынудить цель активировать функцию «телохранитель». Тактический резерв: одна мобильная бомба.

Исполнение:

- Ретранслятор — удерживать высоту, обеспечивать устойчивость канала.

- Подсветка — отметить проход в дымах у входа в здание командного пункта.

- Стрелковая поддержка — занять боковые траектории, блокировать отступление цели в глубину сетей.

- Мобильная бомба №1 (носитель — квадрокоптер №26) — вывести на планирующий заход по линии крыша — фасад — вход.

- Мобильная бомба №2 (носитель — орнитоптер №2) — резерв.

- Мобильная бомба №3 (носитель — квадрокоптер №14) — вторичный резерв.

- МПД‑Д — выход в сектор огня, удерживать сектор, вести режим самообороны, минимизация потерь гражданского населения, ожидать цель, по появлению в секторе — огонь на поражение (длинные очереди, стабилизатор наводки в усиленный режим).

МПД‑Д переходит на оперативно‑тактический контур. Выход из арьергардной зоны. Маршрут построен. Огонь не открывается до момента выхода цели в коридор.

***

На краю деревни, в ложбине за плотной ольхой, двое людей лежат в засаде, лицом к деревне. Рекунёры. Они давно ждут окончания боя, считывают картину по звуку и редким бликам. Тени дронов им видны хуже, чем поведение дыма.

Один поднимает суперсовременный многоспектральный бинокль и звуком, больше похожим на выдох, отмечает:

— Пошла. Сама. Видишь? Это уже не их мелочь — сама пошла.

Передает бинокль второму, тот смотрит.

Потом кивает. Слова выходят коротко и глухо:

— Вот кто собак‑то наших…

И обрывает фразу. Потому что в деревне со стороны пасеки небо перечеркивает жирный росчерк дыма.

***

Виола держалась в роще за пасекой так, чтобы пчелиные домики и Фонарный круг были между ними и деревней. Лист мокрый с ночи, но с пасеки тянуло сухо — смолой и старым воском. Справа — Соломон с двенадцатым самовзводом у плеча; чуть дальше, метрах в десяти — Лёва. У него такое же оружие. Остальные растянулись полукольцом через поле — кто с самострелами, кто с ружьями разных калибров. Все дышали чаще, чем обычно, но молчали.

Борис вышел к пасеке с того края, где начинался Фонарный круг. За спиной у него тоже висел двенадцатый, в руке — котомка. Он пошел вдоль ульев, махнул Виоле и Соломону ладонью — «готовность» — и продолжил свой ход, будто мимо.

Это был знак, который они оговорили заранее. Хотя девушка до сих пор не понимала, что задумал Борис, доверие к старому пчеловоду было абсолютным. Она даже не переспросила.

И теперь, спеленатая мягким коконом этого доверия, послушно коснулась пищалки.

Ш‑Р‑А‑М, К П‑А‑С‑Е‑К‑Е.

Черная тень появилась на тропке, как если кусты сместились сами собой. Шрам пришел быстро и тихо — как всегда. Виола показала вниз — «лёжа» — и направила Шрама в заросли смородины. Близко, но так, чтобы при взгляде сверху он казался пятном тени, а не фигурой. Кибер послушно распластался, тут же исчезнув с глаз.

Борис тем временем рассыпал у ульев небольшие темные пакеты — один у основания, другой под крышку, третий — в проход. Двигался так, как двигаются те, кто знают каждую доску дома. Или улья — в данном случае. Потом Борис отошел от пасеки, но не к роще, а в другую сторону. Пригнулся у Фонарного круга и исчез с глаз: видимо, залег под бортом настила.

Сначала пошёл запах, потом — дым. Огня не было — но его жаркое «ага-га!» ударило Виоле не только в нос, но и в сердце. Что сделал Борис? Это вообще сделал Борис? Борис ли это вообще тут был?

Как из другой вселенной — пчеловод жжет свои же улья!

Термики схватили воск, патоку, прополис — и пасека загудела глухо, как печь после добавки топлива. Дым взял пространство между кругом и рощею, пошел ровной, тяжелой шалью. Видимость упала до пары шагов. Гарь родила липкий дым и тяжелую вонь — Виола как медик знала, что горящие сахара патоки и меда не подарок для легких. А сжигаемый воск только в свечах ароматен — в соте он горит тяжко, с отдушкой тяжелых углеводородов.

Тяжело умирает пасека, дымом и ядом мстит за предательство человека.

Летучая мелочь наверху оступилась. Один дрон метнулся и замер, дернул «головой» оптической головки — и ушел выше. За ним подтянулись другие. Через минуту весь верхний рой висел серым венцом за границей досягаемости дробью — как мухи над теплой плитой.

И тогда пришла она. Хозяйка Роя.

Ее было слышно не ухом и не глазом, а всем телом — тяжесть мощных, совсем не медленных ударов железа о землю передавалась через грунт. Виола и не знала, что земля — такая прозрачная на вибрацию.

Воздух у земли стал плотнее, по дыму побежали невидимые волны, и в просвет между ульями наконец вошел дрон-тетрапод — низкий, угловатый, устойчивый. Как четырехногий стальной жук из кошмарного сна кузнеца.

Она не «смотрела», куда идет, она «знала». Нитка невидимого сигнала, что привел ее в Поповку, теперь была натянута между ней и кустами, где спрятался Шрам. Дым для этой машины был неудобством, не преградой.

Но смотреть ей все равно приходилось, потому что машина пришла не почувствовать, а убить. А для этого нужно прицелиться.

Дым с пасеки — что клей. Смолы наплодили гарь и пыль, патока налипала на все вокруг. Каждые несколько секунд машина меняла угол, искала в дыму новое «окно», снова двигалась — а на лобовой панели, где стояла сенсорная голова, набухал и набухал темный налет.

Умирающей пасеке все равно, кого жалить.

Машина неожиданно повернула обратно к деревне — и тут же, по команде Соломона, по ней пошли бить все, кто мог держать в руке ружье. Искры и визг рикошетов сошлись в одну картинку. Виола видела, как сбило какую-то антенну, а один из оптических сенсоров пошел паутиной трещин. Лесные охотники и без оптических прицелов били белку в глаз, а у машины глаза были и больше размером, и менее подвижными.

И тут Матка наконец открыла ответный огонь.

Пулемет — маленький, по сравнению с корпусом, и какой-то немного детский на туше тетрапода огрызнулся неприцельной очередью поверх голов. Пули вгрызались в сырой грунт между ульями, рвали крапиву, попадали в пустое.

Охотники затихарились, от греха подальше убрали стрельбу. «Не буди лихо, пока оно мимо». Но дело было сделано, матка потратила еще несколько секунд времени.

Потом он сместилась к реке. Умная зверюга — над водой воздух всегда чище, испарения любой дым вверх поднимают. Немного, но низкой, словно распластанной по земле Матке — то, что надо.

Тем временем дым и гарь окончательно добили дневной свет — от Рощи машину было уже не видно. Но сверху, в чистом воздухе, держался «окуляр» с большим зумом. Виола не знала, кого он разыскивает, да и не могла знать.

В воздухе стало пусто. Мелкие охотники ушли еще выше — там, где их не достать. Но и сами тоже потеряли возможность попасть — не для этого их короткие стволы.

Соломон передал Виоле УКВ-пищалку.

— Держи, — шепнул он и лег на цевье своего карабина. Но пока не стрелял. Не видно.

Дым полосой укрывал пространство между рощей и деревней, скрывая дрономатку. Виола на ощупь держала пищалку, из-под ветвей не совалась.

— Спокойно, — сказала себе. — Дыши.

Дышать было тяжело. Ветер шел не к ним, но пасека травила воздух во все стороны. Где-то в листве наверху Виоле почудился удаляющийся звук пчелиного роя.

«Неужто успели уйти?» — подумала девушка, заставляя себя поверить в чудо.

Когда обзор совсем упал — мира словно не стало — сверху коротко завыл «окуляр». Виола инстинктивно подняла голову, всматриваясь на звук, поэтому не видела, что в следующую секунду из‑за дыма, уже настильнее, почти без звука, вынырнул планирующий клин.

И он шел на нее — не на круг, не на пасеку, не на Шрама. На нее. «Самоубийца».

— Лёва! — успел крикнуть Соломон. — Картечь!

Он уже тянулся к патронташу, чтоб сменить заряд в карабине, но не успевал. Дрон приближался — с той стороны, где ветер рвал дым и оставлял полоску чистого.

Бахнуло со стороны Лёвы — мимо. Второй выстрел будет слишком поздно, а Соломон только вставлял патрон…

Дрон был уже почти рядом — в паре метров. Виолу парализовало страхом — нет, не смерти, а страхом бессмысленного конца. Без нее Шрам не справится. Без нее — погибнет.

Шрам не собирался погибать. Он пришел защитить, как положено любой собаке, если хозяин в беде. Он буквально соткался из дымовой гари, словно призрак пчелиной участи. Кибер выскочил уже в полете, как будто тоже умел летать — не рывок, а бросок.

Виола крикнула, когда уже было поздно:

— Не‑ее‑ет!

Шрам ударил в борт дрона плечом, тот отлетел кеглей, раскачиваясь и никак не находя баланса. Моторы рвано истерили, не успевая менять обороты. Наконец он упал в траву, как пустая банка. Без взрыва — то ли сломался, то ли потому, что Шрам так и не коснулся детонатора.

А сам киберпёс уже ехал брюхом по траве — прямо за сбитым дроном. На секунду они с ним даже слиплись в едином движении, и затормозили тоже одновременно.

«Только не взрыв!», подумалось Виоле. Про себя она уже забыла.

И тут сверху ударили «летучие ружья». Много — с десяток, наверное. Пули двадцать второго калибра прошили воздух короткими укусами. По кустам ударили смерчики пыли, по земле — мокрые дырки. Шрам, как был еще лежа на пузе, дернулся, как от электрического удара, откатился влево.

Пищалка в руке Виолы отщелкала:

Н‑Е‑К‑Р‑И‑Т‑И‑Ч‑Н‑О.

Виола поняла, что не дышит. Подняла голову.

Дроны ушли на перезарядку, их звук вытянулся и растворился в дыму. Смерть с небес отменялась.

— Шрам, ты как? — спросила девушка голосом.

Кибер поднялся на ноги, совсем по-собачьи отряхнулся. Конечно, он скидывал глину с глаз, но казалось, что трясет головой, как человек после зуботычины.

Повторил:

Н‑Е‑К‑Р‑И‑Т‑И‑Ч‑Н‑О. Е-Щ-Е О-П-А-С-Н-О-С-Т-Ь.

Виола повернулась к дрономатке.

Тетрапод, почти слепой, отступил к реке, шурша опорами по мокрой скользкой траве. Слева и справа в кустах хлопали ружья — еще не «победа», а «так держать»! Люди гнали машину дальше от Виолы и Шрама.

— Жив, — выдохнул Соломон.

Мужчина был рядом, с ружьем наготове. Еще шаги — с другой стороны встал Лёва с виноватым взглядом — не попал, извини.

Виола перекинула взгляд на Шрама. Тот стоял неровно, задний правый бедренный шарнир стоит косо, под брюхом что-то искрит. Пес повернул морду к ней. Совсем по-собачьи, с просьбой погладить — я молодец?

Виола коснулась пластин на носу — теплых от тяжелой и хорошей работы.

— Дышишь, — сказала она. — Я тоже.

Соломон и Лёва переглянулись — не как отец с сыном, а как два молодых бойца, что врага одолели. Того, про кого лишь в страшных сказках до этого слышали.

Ветер вдруг стих. То есть его заглушил другой ветер — гулкий, свистящий, словно обтекающий препятствие.

Виола повернулась на звук и замерла. Ничего не успела сделать, даже понять, что надо делать. Потому что это было невозможно — звука нет, а смерть — есть.

Очередной самоубийца-орнитоптер с кустарно приделанным зарядом шел из пикирования — с выключенным мотором. Ровно и плавно, со снижением, в беззвучном планировании. Прямо в Виолу.

Щелкнул затвор у Лёвы — но выстрел задержался, патрон сразу не лег. Соломон вообще еще смотрел к реке — там охотники задергивали дрономатку — били по остаткам сенсорной головки.

И только Шрам — не думал и не смотрел.

Взял короткий разбег от Виолы вперед к дрону и прыгнул, как есть. Но задняя правая не отработала, как положено. Бросок вышел кривым, и пёс попал не пастью в хрупкое оперение орнитоптера, как целился, а носом — в контактный детонатор крылатой бомбы.

Дальше был свет, но мгновенным сполохом, глаза и моргнуть не успели. И звук сразу — не гром, а сжатие мира. Воздух собрался и ударил стеной, будто мешком с чем-то мягким — но все равно тяжелым.

Земля качнулась, и у Виолы в ушах все ушло в одну струну, и даже свой крик она не слышала. Девушка не упала, а вклеилась во что-то мягкое, свет померк — Соломон успел накрыть ее своим телом. И уже потом Виола полетела лицом в мокрую траву. Удар!

Воздух скис — от вкуса крови на зубах.

Тишина сладким медом залила уши, оставив только ритм сердца и хриплый гул дыхания.

«Дыши!»

Звук вернулся через вечность и еще половину.

Но оказалось, что прошло-то всего ничего. Виола стояла на четвереньках, ладонями в землю. Когда-то белоснежная повязка теперь черная от грязи. Пальцы дрожат, как два камертона не в унисон.

Девушка повернула голову.

Рядом, как из тумана, возникла и прокатилась мимо железная скорлупа в виде неполного кольца — обломок корпуса. На краю — знакомый, обгоревший по контуру паз плечевого сустава.

Шрам.

— Стоим! — крикнул кто‑то из поповских. — Стоим! По людям не лупят!

— Матка… остановилась! — донеслось откуда-то из другого мира — аж с Фонарного круга.

Лес и поле начинали возвращать себе звуки. Вместе со звуками на землю сыпалась рать Матки. Сверху один за другим садились мелкие разведчики: один — на землю, другой — на крышу чудом не сгоревшего улья, третий — в межу. Садились и гасли, глушили моторы, выключали сенсоры. Последним, кружась лениво, как осенняя муха, опустился шестироторный ретранслятор. Он уже не сел — плюхнулся — между двумя обгоревшими домиками, шевельнул пластинами и тоже погас.

— Все, — сказал кто‑то тихо. — Отпустило.

Ее — не отпустило.

Виола сидела на коленях и смотрела на кусок Шрама. Должна бы зарыдать, наверное, но слезы не шли. Глаза были сухими, как сухарь, хотя внутри — вся вода этого мира. Она посмотрела на другие обломки. Пальцы сами потянулись — не трогать, просто быть рядом.

— Спасибо, — сказала она так, будто Шрам мог это услышать. Голос получился очень маленьким, детским.

Сзади Соломон стоял на коленях, опершись о ствол ружья, как о дерево. Он ничего не говорил. И не надо было.

Пчелиный дым еще коптил поле, но пах он теперь не только смолой — пах пустым местом, где только что кто‑то был.

Том 1. Глава 10. Лучшая Гаева

Роща за пасекой еще дымилась тяжелым, клейким дымом. Пахло жженой смолой и горьким воском, земля была теплая, как крышка печи. Люди у Фонарного круга расселись кто где, экономя силы даже тогда, когда уже не нужно. После боя оно всегда так — в каждом жесте была экономия. Как у тех, кто перетерпел и теперь считает силы.

Чужие фигуры появились так, как умеют появляться только они: не пришли — стали видимы. Сначала в тени между стволов на мгновение блеснули стеклянные глаза, потом из дымовой шали вытекли два силуэта на низкорослых, широкоплечих конях. Копыта не звенели и не стучали — будто по мягкой губке шли, не по земле. Шерсть у коней — лесного цвета, с размытым узором, будто солнце через листву прорисовало на шкуре пятна. Грива — не гребень, а два грубо перевязанных пучка. Хвост — короче обычного, подвязан. Дышат бесшумно, без пара. Но главное — не было в их повадках никакой конской робости. Потому что не родилось еще в лесу хищника, кто не опасался бы этих травоядных.

— Рекунёры, — сказал кто‑то шепотом.

— Они, — подтвердил Соломон, но в голосе было не про страх — про уважение.

Старший из всадников первым спрыгнул с коня, показал пустые ладони, коротко кивнул Борису и Соломону. На рекунёре была темная, невзрачная куртка, на груди — плоская сумка, на бедре — нож в простых ножнах. Лицо — сухое, глаза внимательные. Смотрят в мир, как в карту.

— Мира в дом, — сказал он. — Мы поздно, но иначе бы — никак.

Его приняли без опаски, но и не как своего.

— Я — Савва, иные кличут Сычем, — представился главный.

Голос у него был низкий и легкий, без тени превосходства.

Поповские представились, кто хотел. Виола заметила, что Борис ничего не сказал.

Рекунёр снял с плеча сумку, раскрыл: сверху — фабричные бинты в вакууме, оранжевый коагулянт-спрей, обезбол, тонкие стерильные полосы, пара серебристых пайков.

— Нет боя без боли, — сказал Сыч. — Вот, держите. Нам лишнее — вам нужное.

Второй, моложе, смуглый, с мягким разрезом глаз, держал коня в повод и уже на ходу подхватывал сумку. На ремне у него висела белая туба с крышкой.

— Булат, — представил своего человека Сыч. — Кличут Мох, но можете и по имени.

Зинаида, не спрашивая, протянула руку; Булат переложил ей медицину, спросил:

— Много раненых?

— Что б раненых людей, так особо и нет, но…

Зинаида задумалась. Видимо, считала в уме, нужно ли просить помощи для собаки. Но рекунёр все понял без слов.

— Рыжий пёс? — спросил он.

— Да, — кивнула Зинаида. Там, — и показала рукой.

Булат забрал аптечку и шагнул в одну ногу с целительницей. Они пошли вдоль дыма, в один шаг.

Сыч выпрямился, приоткрыл тубу у себя на ремне и вынул сложенного «голубя» — микродрона с бумажными крыльями и компактной начинкой под крепежной пластиной.

— Это второй и последний, — сказал он. — Первого с весточкой отправили сразу, как у вас началось.

Он кинул взгляд поверх плеча туда, где под ветром высвобождалось чистое небо. Повернулся к Виоле:

— Караван идет обратно. Отец твой — тоже. Сама письмо напишешь?

Девушка кивнула.

— И вот еще, — добавил рекунёр.

Наклонился к боковой сумке, вынул окровавленный ошейник. К темной ленте крепилась маленькая бирка — знакомая, как родимое пятно. Бирка была скошена по краю, кровь потемнела от старости.

— Нашли рядом с Мотягино, — сказал он. — Собаки не было. Может, ушла, может не вынесла, не знаем. Бирка шумит сигналом, но разобрать не можем. Не наша кодировка.

Сыч кивнул на небольшой планшет, что висел на поясе в кожаном чехле.

— Шум пульсирует? — спросила девушка.

— Да, — кивнул Сыч. — Как сердце бьет, только реже и сложнее. Узнаёшь?

Соломон и Борис посмотрели на Виолу. Та, нехотя, кивнула.

— Я тоже сигнал не разобрала, — призналась девушка. — Но очень похоже на то, что выходило вот отсюда.

Виола вынула из сумки разбитый белый прямоугольник, что она нашла на месте гибели Шрама. Провода оборваны, края обуглены, но это не снимало с устройства «чуждости». Люди так не делали и не делают.

— Еще работает. Если подать питание — шумит так же, — пояснила Виола. — Только уже без пульсации.

Они с Соломоном проверили сразу же, как только Виола приняла все как есть и вернулась в себя — в Виолетту Поповскую, не Гаеву.

— Что это? — спросил Сыч, разглядывая коробочку.

— Маяк привода, — ответил за девушку Соломон. — На него Рой и шел.

— Стоял в Шраме, — добавила Виола.

Сыч кивнул. Он не любил лишние слова. Отдал коробочку, качнул головой — мол, понял, не дурак.

Тему собак больше не поднимали.

— Ну а вы что? — вошел в беседу Борис. — Видели — и сидели?

Спросил жестко, потому что так положено.

— Годы идут, Мtдовик не меняется, — отозвался рекунёр без улыбки. — Голос что мёд, но характер не сахар.

Было видно, что Бориса он знает давно и долго, но однажды договорились, что свое знакомство мужчины на людях не афишируют.

— Сказал бы, что рад видеть, да не могу, — отозвался Борис. — Но здравия и тебе тоже, Сыч. Так что ж раньше-то не зашел? Тут жарко и дымно было, твои глаза — нам бы в помощь.

Борис кивнул на чехол с многоспектральным биноклем — космической цены прибором, которым были вооружены рекунёры Гаева. Это сокровище, чтоб не повредить, они обычно на виду не носили — в сумки прятали, в мягкое замотанным.

— Про глаза помнишь, молодец, — ответил Сыч. — Да только они теперь другому служат и приказы от другого получают. Лес да дорога, — вот, для чего они теперь.

— Хорошо за чужими приказами-то стоять, Сыч?

— Тебе ли не знать, Медовик? — усмехнулся рекунёр. — Но сегодня не прав ты. Нет, не мог я тебе помочь.

Сказанное было не оправданием — порядком.

Он коротко свистнул коню — тот переступил, будто кошка, и замер в полной неподвижности. Виола думала, так умеют только хорсы. Но нет, рекунёрские бионики, оказывается, тоже.

Сыч перевел взгляд на спуск к речке, где, присев на два колена, темнел дрон-тетрапод. Дым ложился на него, как мокрая тряпка огибая и поглаживая, будто в печали. Сенсорная голова матки была забита глянцевой коркой смолы. На боку, там, где антенна, виднелся рваный срез.

— Пойдем, — сказал Сыч старосте и только ему. — Давненько такого не видел. Расскажешь.

Они пошли по парам — первыми Сыч и Борис, за ними — Соломон и Виола, на расстоянии.

Матка не дышала теплом, механизм умер. Рядом лежали «мелкие», кто‑то прямо на межу сел и выключился. Над всем этим, как большая поломанная игрушка, меж ульев дымился шестироторник. Он плюхнулся криво, близко к огню, сам полыхнул и теперь уже потерял остатки вида.

Сыч присел, провел тыльной стороной пальцев вдоль кромки сенсорного блока — черная смола чиркнула, как лак.

— Ну, что скажешь? — спросил Борис.

— МПД-Д, предкрайняя серия, — ответил Сыч. — На целевую точку шла?

Староста кивнул, позвал Виолу. Так вышла вперед.

— Расскажешь? — спросил Борис.

— Без подробностей, — отозвалась девушка. — Эта штука за нами почти от самой уваровской дороги шла. И чуть было не достала Шрама раньше, но обошлось. Вот.

Виола вынула основу электробронебойной пули, показала рекунёру.

— Тут еще графеновые катушки были и разрядный микромодуль.

Сыч рассмотрел пулю, но без особого интереса.

— Самопал, — сказал он. — Второпях делали и малой серией.

Переглянулся с Борисом, потом продолжил:

— Какой-то дронобой забавлялся, — сказал рекунёр. — Не фабричное. Из чего стреляли-то?

— Короткий ружейный ствол, — сказала Виола. — Вот такой.

И показала руками, какой длины было оружие на орнитоптере.

— С ним в пару — лазерный прицел.

— Тоже кустарщина, — сделал вывод Сыч. — Ствол от спортивной однозарядки — он легкий, чтобы даже орнитоптер мог нести. Прицел — чтобы прямой наводкой с малой дистанции бить. Проще — лучше.

Виола пожала плечами. Она в оружии не разбиралась, спорить было не о чем. Но вместо нее ответил Борис:

— Погоди, Сыч, — попросил староста. — То есть ты так видишь, что боевую машину Второй войны вооружили бог весть чем, на колене деланным?

— Выходит, что так, — кивнул рекунёр.

— И кто же тогда это за девочкой в поле выпустил? Уж точно не Страты.

— Не Страты, — согласился Сыч. — Не их работа, а человечья. В Городе так могут, наверное, если захваченная матка есть. А с чего ты решил, что МПД-Д за Виолой шла?

Борис переглянулся с Соломоном, кузнец подошел.

— Вот, он ближе был, — сказал Борис.

Кузнец встал позади Виолы, положил руки ей на плечи, словно извиняясь, что там, перед дроном-самоубийцей, не смог спасти Шрама. И рассказал, как было дело: сначала один дрон, потом по лежащему Шраму отработали охотники, ранили. А затем, когда казалось, что пронесло, уже второй — в тихом режиме. И уже не пронесло.

Сыч переглянулся с Борисом. Сказал:

— Переиграли вас, — сказал рекунёр. — Уж поди и сами поняли.

Борис не отвечал, Соломон неуверенно качнул головой.

— Это обычная охотничья трехходовка с подставным, — продолжил Сыч. — Девочку никто не выцеливал. Охота за ее кибером была.

Виола не выдержала, выкрикнула:

— Дрон прямо на меня летел! Если бы не Шрам…

Руки Соломона несильно сжали ее плечи. Тише, тише, не спорь с тем, кто новое знание тебе дает — и пока бесплатно.

— МПД-Д не ранила ни одного человека, — продолжил рекунёр. — И тебя бы не тронула. А ты думаешь, с чего бы это первый дрон не взорвался, когда его твой пёс схарчил?

— Не сработал детонатор.

— У него самоподрыв есть, — пожал плечами Сыч. — Не в этом дело, Виола. Просто рядом люди были, и ты в том числе. Вот блокировка и щелкнула. Хочешь, пойдем к квадрику, я тебе замкнутую цепь детонатора покажу? Она там что паутинка — взрыватель разве что от ветра не коротит.

Виола припомнила. Да, Шрам подсек дрона на подлете, но из-за набранной скорости протащил его в кусты, что прямо позади нее и Соломона были. Там уж точно хоть что-нибудь, но по взрывателю пришлось бы.

— А потом вышли номера два и три, — без жалости продолжил Сыч. — Один повредил механику пса, чтобы расчеты движений с самими движениями разошлись. А второй уже — бомбой, чтобы наверняка. Машина не ошибается, машина — думает наперед.

Виола молчала, потому что все равно говорить не могла — ком в горле все слова отрезал. Ладони Соломона снова сжались — «я рядом, мы рядом, вся Поповка рядом».

— Против машины не головой надо, а духом, — продолжил Сыч и бросил взгляд сначала на Бориса, затем на Соломона. — Вон, как братья Трофимовичи… по молодости.

Борис подошел, встал перед Виолой, заслонив девушку от рекунёра теперь и спереди — позади по-прежнему стоял кузнец. Понятным движением староста скрестил руки на груди.

— Как был ты, Сыч, зверем лесным, так и остался, — сказал он. — Бери своего второго и уходи. Не рады мы такой помощи.

Рекунёр пожал плечами, развернулся и пошел к месту, где коней оставил. Борис повернулся к Виоле.

— Он не злой, — сказал он, словно извиняясь, — просто лес его одичал. Соломон, займешься дохлым железом? Взрывы издали слышно, как бы падальщики не слетелись да дронобои всякие. Они нынче тоже… падальщики.

Слева из-за дыма показались Зинаида и Булат. Булат нес пустую шину и использованный распылитель. Зинаида вытирала руки пучком травы.

— Жив, — сказала Зинаида, опередив вопросы. — Лапу перебило, хвост теперь короче. В остальном ничего, сечка по мелочи — больше шерсть клоками повыдирало, чем порезало.

Виола облегченно вздохнула, Зинаида продолжила:

— Хвост, конечно, жалко, но ничего. Шину на ногу поставили, мазь — тоже.

Булат молча кивнул Виоле. У него в руке еще оставалась туба. Он положил ее рядом:

— Шприц-обезбол — если надо. На собаку можно. По весу — как ребенок.

— Спасибо, — сказала Виола.

Булат ушел вслед за командиром, а Виола с Соломоном отошли вместе к месту последнего прыжка Шрама. Остатки киберпса лежали, кучно, робота скорее раскололо, чем разорвало. За исключением плечевого сустава, головы и куска спинной пластины — почти не поврежден.

Виола наклонилась и потрогала. Металл еще был теплым.

— Соберем, — сказала Виола и удивилась тому, как ровно у нее вышло. — И не таких собирали.

Соломон присел напротив.

— Тело — соберешь, — проговорил он мягко. — Где душу взять?

Виола не ответила. В таких местах слова только мешают. Она просто убрала с кромки пластин крошку сажи, как со лба — волосы.

Вернулся Сыч.

Присел рядом с девушкой под неодобрительный взгляд Соломона. Достал из чехла планшет, включил на запись, протянул девушке.

— Если что сказать отцу — говори. Отправим.

Виола качнула головой.

— Скажите сами, что я цела, — сказала она, глядя на перевязанную руку. — Скоро буду дома.

Рекунёр пожал плечами, надиктовал сообщение, потом вынул чипец и вставил в держатель почтового дрона. Позвал Булата, отдал ему посыльного и приказал отправить Гаеву.

— Подождите, — сказала Виола. — Голубь в Порецкую сможет залететь?

Сыч кивнул и достал второй чипец. Подключил к планшету, передал Виоле.

— У тебя две минуты.

— Хватит.

Девушка забрала планшет, повернула к себе, здоровой рукой включила запись.

— Это Виола Гаева, — сказала девушка. — Я обращаюсь к Найдёну Уречному. Если он еще у вас, прошу передать Найду, что я не справилась.

***

Найд вышел из палаты, где Мира Гольяновна устроила свой выездной кабинет. Дверь за спиной чуть подпрыгнула на пружине и встала, как будто отряхнувшись. В коридоре пахло хлебом — дежурный оставил на столике завернутую буханку, чтобы «кто мимо — не забыли поесть».

В родной коммуне Найда иначе. Не успел к обеду или не так запрос на пайку написал — голодай и учись, как делать правильно.

— Ну что? — спросил Григорий, поднимаясь с лавки.

Найд не ответил сразу. Шел к выходу, считал шаги, как до этого считал дышать: раз-два — вниз, раз-два-три — вниз. Так было легче держать «щеколду». Иначе мысли начинали путаться с тем, что слышит «там». Он уже ненавидел это ощущение, когда сам себе — не весь.

На крыльце Найд остановился, провел ладонью по мокрым перилам — холод помог, приморозил «дверь» на время.

— Рассказал все, — сказал он. — Как знал. Сначала по часам. Потом по минутам. Потом — как переспрашивала. Два часа говорили.

Григорий кивнул. Он уже хотел спросить, почему так долго, но Найд опередил:

— Впервые вижу компьютер с незажившим пулевым в боку. Она слушала, как машина. Вежливо. Без жалости. И все запомнила. До дыхания.

Он сказал это ровно, но внутри у него на миг дернуло — как будто кто‑то, совсем рядом, тихо включил синтетический приглушённый голос. Что-то пытался сказать, но «дверь» не пускала звуки, только намерения. Найд про себя сказал: «не сейчас». Стало легче.

— А мне… — тихо начал Григорий и чуть смутился собственных слов. — Мне она задавала вопросы по‑человечески. Не давила. Я… карты показал, как ходил, что думал, где что видел. Как меня скрутили — тоже. Она слушала и как будто даже со мной печалилась и радовалась. А потом сказала: «Очень по-взрослому, молодец». И улыбнулась. Такое… — он замялся, — теплое от нее. И красивая она тоже… очень.

Найд мельком посмотрел на него и кивнул. Это совпадало с тем, как он чувствовал ее манеру: как будто переключатель — «чувство/дело». У Найда все время выходило «дело». Может потому, что он даже лица ее ни разу не смотрел, не то, чтобы на красоту оценить. Григорий — старше, на женщин по-другому уже смотрит.

У ворот их встретила Мария Семеновна. На плече — безрукавка, рукава рубахи закатаны, ладонь держит белый бумажный чехол с тонкой пластиной внутри.

— С почтовым голубем получили, — сказала она. — Для тебя, Найд.

У мальчика планшета не было, он развел руками. Григорий встрепенулся, сбегал до кузницы — от фельдшерского она недалеко, и вернулся со своим жидкочернильным в старом кожаном чехле. Вложил чипец в щелку считывателя. Экран оживал долго, углы побежали серыми пятнами. Пока грузилось, Григорий достал из кармана самодельный проводной наушник — провод в изоляции, один динамик, чуть потрескавшийся.

— На, — сказал он. — Звук… ну ты знаешь, какой. Но лучше так.

Найд кивнул и воткнул наушник. Ощутил, как холодная пластмасса легла в ухо, как провод царапнул шею. На экране проявился кадр: лицо Виолы, чуть крупнее, чем надо, как будто кто‑то держал камеру слишком близко. Голос трещит, но понятно:

— Это Виола Гаева. Я обращаюсь к Найдёну Уречному. Если он еще у вас, прошу передать Найду, что я не справилась.

Слова были короткие и ровные. Эта «ровность» Найда и ударила. Потому что не она не справилась — а он, когда согласился отдать ей Шрама.

Как детская шарада: можно и так прочитать, и иначе.

Его плечи задрожали раньше, чем он понял, что плачет без слез. Не за себя и не за Шрама, но — за свою слабость, эту небогову слабость с самого рождения. За слабое тело, за чуждость для своих. За обиды и прозвища, оскорбления от взрослых и смех от сверстников. И за переложенную на Ви задачу, которую нельзя было перекладывать.

Потому что Виола — сильная.

И ему показалось, что она — справится лучше, чем он.

Найду вспомнилась рука Виолы там, на Свалке. Она холодная была, рука эта. Виола боялась, и сказала об этом прямо, пока рядом не было Григория. А Найд — услышал и забыл.

И на мосту правильным ответом было бы отказаться от разумного предложения девочки. Потому что разум — это другое, это с другой стороны от чувства.

А чувство теперь говорило:

«Не справилась» = «и не смогла бы».

Никто бы не справился в одиночку, и даже втроем. Нужно было везти Шрама в коммуну — показать взрослым. Они бы справились. Или, в крайнем случае, брать Шрама и уходить, как ушла Виола.

Но она там, а он здесь. И он знает, почему. Потому, что не хотел принимать ответственность. Взвалил тяжесть на так кстати подставленное хрупкое плечо девочки-кибердиагноста.

Григорий смотрел в землю. Он тоже все понял без слов. Открыл рот — закрыл. Потом вдруг сказал:

— Если основной мозговой блок уцелел… мы Шрама соберем.

Найд долго молчал. Слишком долго. Григорий уже потянулся к его рукаву — остановился. Мария Семеновна давно ушла, ничего не сказав.

Найд развернулся и пошел обратно в фельдшерский — быстрым шагом, который не бег, но близко. Из двери процедурной вынырнула Айнар Зариповна — подняла руки: «нельзя!». Он мягко отодвинул ее, так, чтобы не обидеть. Самара показала жест «тише» — он кивнул, но не остановился.

Мира Гольяновна сидела у стола в тонком — на просвет — исподнем сарафанчике. Видимо, только с перевязки. На боку — свежая повязка с тонкой красной линией по краю. На столе — бумага, планшет, карандаш. Лицо — спокойное. Спокойствие тех людей, кто держат себя в руках, а дело — в голове.

Женщина повернулась на звук, и Найд запоздало заметил, что сквозь тонкую ткань видит ее обнаженное тело. Но это даже мысль не взволновало, не то, чтобы приличия.

— Вы же не ради бумаги Зимника здесь, — сказал Найд, прежде чем она успела спросить. — Я знаю, вы другое ищете.

Мира Гольяновна кивнула Айнар и Самаре — коротко. Те вышли, закрыли дверь. В палате стало слышно, как ветер дергает флажок на колышке у крыльца.

Спокойно поднялась, взяла больничный халат и надела поверх исподнего. Снова уселась на стул, подняла со стола блокнот и карандаш.

— Говори.

Найд сел на табурет. «Щеколда» стояла. Он выбрал слова, как вяжут узел — тщательно и чтобы не ошибиться.

— Я не могу показать вам тот искин, который вы ищете. — Он постучал пальцем по лбу. — Он здесь.

Мира смотрела на него серьезно и спокойно. Не как на мальчишку — как на источник. Отложила карандаш. Спросила:

— А тот, с которым этот твой искин боролся и которого одолел?

— Вы его получите, — ответил Найд. — И я помогу, если вы поможете мне.

***

В былое время Виола сказала бы, что Мотягинский холм гудел, как растревоженный улей. Но после Поповки такие сравнения не шли в голову. И банально, и…

Там улей гудел не перед дождем, а перед смертью в огне, чтобы другие жили. А здесь… Работа как работа. Гаевские вернулись на обжитое место, восстанавливали быт.

Люди, тросы, ломы, кувалды, сварочная дуга, рвущая воздух синей искрой. К трейлерам подводили кабели, на площадке между модулями лежали стопки досок и листов пластика, у фуражного склада возились с дверью — новую навесили, старую оттащили. Над всем — голос, знакомый с детства: уверенный, с той самой ноткой, от которой у взрослых руки начинают работать быстрее.

Эдуард стоял на сходнях, одной ладонью держал планшет (тот самыйстарый, в резиновом бампере), другой показывал: «вотсюда», «плечо», «держи ровно». За спиной— катушка кабеля, у ног — комья земли. Он улыбался — не губами, всемлицом, как умеют только те, кто долго шел и дошел.

Или вернулся домой.

Сбоку, с линии подлеска, вели пойманных хорсов. Четыре — лоснящиеся шеи, могучие суставы под искусственной кожей, на боках — заводские метки. На переломе тропы Эдуард поднял руку, глянул поверх голов, губы дрогнули:

— Где пятый?

Человек, державший крайнего, пожал плечом так, будто ветер виноват. Второй отвел взгляд.

Виола стояла шагах в тридцати. Под подошвами пружинила земля. Сыч с Булатом остановили своих «тихоступов» дальше, у обочины. Люди оглядывались на девушку — кто знакомый, кто просто знающий. В груди у Виолыподнялась легкаяволна — дом, милый дом. И тут же, как острая галька на дне, кольнула мысль про собачью бирку. Маленький черный зубец в кармане — чужой, но теперь ее собственный.

Отец увидел ее не сразу. Заметив — пошел навстречу, не торопясь, и все равно получалось быстро. Он обнял ее одной рукой, другой придержал за плечо — бережно, как подхватывают того, кто почти упал, но устоял.

И как тот, кто обучил не падать.

— Доча, — только и сказал. И рассмеялся тихо. — Жива.

— Жива, — сказала она. И улыбнулась, как умела. Червячок в груди не ушел, только свернулся в кольцо. Она не могла отогнать из головы: бирка. Кто ее ставил? Зачем? И почему ее радиометка шумит так похоже на шум из носа Шрама?

— Ну, рассказывай, — сказал отец и кивнул туда, где рядом со сваркой кто‑то уже подхватил команду сам, без него. — Хотя мне уже сказали, — он кивнул в сторонуСыча. — Но все равно — от тебя вести живее.

Она рассказала. Коротко, по делу. Про решение, которое она приняла, подслушав спор отца с дядей Тимуром. Про побег, вечер, костер, котелок и ловчую яму. Про дрон-орнитоптер, Матку, про то, как та «чувствовала» Шрама. Про оборону Поповки и то, как смола и патока застилали небо. Про первый перехват Шрамом — без взрыва. Про второй — с ним. Про то, как садились мелкие дроны и как упал шестироторный.

Она не сказала «я боялась» — хотя боялась. Она сказала «делали» — и это было правдой. Единственное, о чем она умолчала — о людях Поповки. Не было в сердце Эдуарда места для чужих, это Виола знала давно, и до недавних пор считала, что это правильно.

Поповка доказала обратное. И теперь родное Гаево как-то неуловимо сменилось, словно на ту же картину смотришь под другим углом.

Отец слушал, не перебивая. В глазах у него было то самое — свет от человека, который гордится не речами, а тем, кто их излагает и как. Когда Виола закончила, он вздохнул, как после долгого бега:

— Герой ты у меня. — И сразу, будто сам испугался большого слова, улыбнулся шире. — И просто — моя лучшая Гаева.

Она улыбнулась в ответ — как умела. Червячное кольцо шевельнулось, и отец это заметил. Вины в его голосе не было — только внимание:

— Что такое?

Он, наверное, имел в виду Шрама. Он уже знал. И, может быть, еще про то, что слишком много выпало на одну двенадцатилетнюю девочку. Поэтому тут же собрался и сказал, что «сегодня — праздник», и не надо грусти. Он положил ладонь ей на голову, как в детстве, но не прижал — спросил глазами.

Виола не хотела говорить про бирку. Не сейчас, не при встрече с отцом. И уж тем более не перед «праздником». Она сказала первое, что юркнуло в голову, почти не соврав:

— Я… хотела бы видеть Найда.

Радость в лице отца повернулась, стала тише, крепче.

— И это не проблема, — сказал он. — Праздник будет вечером — это раз. Всех ждем — это два. Я уже послал приглашения порецким. Кто‑нибудь да приедет — и он с ними. — Он приподнял бровь: — Григория тоже звать?

— Тоже, — сказала Виола.

А сама подумала: «и Бирту, и Бориса с Соломоном, и Зинаиду с Марикой, и даже Лёву с Гоги — они тоже герои. Звать всех, кто знает, чем дышит настоящая коммуна. Нет, не коммуна — большая семья.

Но, конечно, не сказала.

Отец кивнул:

— Сделаем. — Он на секунду задержал взгляд на перевязанной руке. — А пока иди, посмотри руку. Медпункт, как обычно, рядом с лабой. Если что, я рядом. И… — он чуть наклонился, чтоб слышала только она: — Не держи все внутри. Сказал же, я рядом.

Он вернулся на сходни — и забурлил делами дальше, как умеет. Виола осталась на краю площадки. Ветер принес запах хлеба и металла — коммуна работала, перекусывая на ходу. Где‑то за жилыми модулями ребятишки тянулись глядеть на хорсов— их отгоняли, потом все равно подпускали погладить. Сыч говорилс кем‑то из старших, Булат проверялпривязи.

Дом был жив. А у нее в кармане лежала маленькая бирка — как кость в горле, которую пока не проглотить и не выплюнуть.

Вечером холм стал словно бы мягче нравом. Сварка смолкла, кабели легли змейками в стороны, столы выкатили под навес: суп в больших котлах, каша, тушеное мясо, хлеб, маринованные огурцы; у края — лампы, у самых ловких — гитара или бубенцы.

От порецких приехали отец Григория — кузнец и лидер дружины, и какая-то женщина с острым лицом — Виола имени не запомнила. После торжественной части и первой перемены ужина, они разбились на парки-тройки и начали свои взрослые разговоры. Говорили не только про «как было» после отъезда каравана, но и про дела. В говоре шли списки, сверки, бумага и память: кому что возвращать из гаевского, что ставить на «ответхранение», кому — трактор в аренду, кому — доски на крышу. Эдуард держал узелки нитей разговоров, рядом с ним что-то писала в блокнот остролицая женщина из порецких. Андрей Лахтин прилип к краю стола и никуда не уходил, но его слушали.

И конечно, приехали Найд с Григорием.

Виола утащила ребят в свой трейлер сразу, как только стало можно — по ее выражению «пока на нас не повесили очередной таз кастрюль», имея в виду мытье посуды после застолья.

Шутила, конечно, это все поняли и приняли. Но голос подвел, резанул друзей своею твердостью.

Григорий посмотрел на Виолу так, будто первый раз видел, и не ту, которую видел, а ту, которая держала УКВ-пищалку и управляла боем в Поповке. Необычно молчаливый Найд поднял бровь.

— Пошли-пошли, — чужими губами улыбнулась девушка. — А то сейчас пойдут напитки, и нас на сцену затаскают. А я сегодня не в голосе.

Они пошли.

У нее был свой трейлер — подарок от отца на десятилетие. Узкая лавка у окна, откидывающийся стол, две полки с коробками, на дверце — бумажный список «что где лежит». На крючке висела ее куртка, на подоконнике — старый железный тестер из детского конструктора, рядом — катушкапровода. Полка с литературой забита чипами. Здесь пахло пластиком, резиной и какой‑то теплойдетской привычностью. Дверь закрылась— и шум праздника сталдалеким.

— Ну, — сказал Найд, и снова приподнял бровь. Виола вспомнила — так он делает, когда готов слушать.

Вот ведь. Прошло несколько дней, а в ее памяти уже другие люди, другие разговоры и другие жесты. Гаево и Порецкая сместились вглубь, их вытеснила Поповка.

Виола рассказала свою историю. Долго и подробно, как отцу не рассказывала — со своими ощущениями, чувствами, страхами и сомнениями. Найд сидел на стуле, обхватив ноги руками — как Виола утром на мосту. Григорий уселся, подперев широкой спиной дверь. Теперь точно никто не войдет.

Потом настал черед мальчишек. Сначала Григорий, потом — Найд. Они пересказывали, как будто склеивали две половины одной и той же картины. Григорий — про просеку, у ЛЭП, про «личный приказ будущего старосты» и цепочку к хутору; про то, как Павел резал стреножники «нитью меж палок»; про почтовый чипец, который, оказывается, можно за щекой носить; про то, как стоял у двери, когда Мира слушала, и как у него внутри всё было правильно. Найд — про «щеколду», про то, как слова можно складывать так, чтобы им верили те, кто «для дела», и как он ненавидит, когда сам себе — не весь; про поиск чуждой силы, которая вся — словно новорожденный бог. Про мятеж Зимника и свою и Гриши роль в его подавлении. Наконец, про приезжую холодную Миру — которая оказалась теплой и домашней для Григория.

Он говорил просто и понятно, но главное — таким ровным и правильным языком, которого в исполнении вечно запинающегося Найдёна никто и никогда не слышал.

Когда Найд закончил, Виола не смогла сдержаться и вспомнила про Шрама, и сразу же — про бирку. Глаза намокли, ребята заметили.

— Что? — спросил Найд.

Она достала бирку из кармана и кинула на стол. Та коротко стукнула — как игровая кость, показавшая цифру «смерть». Черная пластина, сбоку — скошено, на обратной — след засохшей крови.

— Это… — Григорий замолчал.

— Нашли у Мотягино. Наш рекунёр принес, — сказала Виола.

Найд потянулся и взял бирку в руки.

— Внутри электроника, — сказал он, не предполагая, а точно зная.

— Да, — Виола кивнула. — Бирка шумит, какой-то ответчик. И точно такой шум был из носового модуля Шрама.

Она думала трезво и говорила по делу, но правая щека сама промокла от глаза до подбородка.

Найд переложил бирку на ладонь, посмотрел на нее, словно насквозь. Потом выложил на стол ближе к себе. — Можно?

— Можно, — сказала Виола, смахнув слезу. И отступила на шаг.

Найд закрыл глаза и словно бы окаменел.

— Это он сейчас… — шепнула Виола.

«Да», — одними глазами подтвердил Григорий.

Найд открыл глаза.

— Там… — сказал он и замолчал на секунду. — Там не просто шум. Там… подпись. Квантовая. Не та, что в «Стражах», но родня. Идентификатор. Но чей…

Мальчик тяжело выдохнул.

— Я не знаю. Не наш. Не «их». Третье. — Найд сжал губы. — И это все равно как слушать через стену. Я вижу, что есть «штамп», а что за штамп, про что он — не знаю..

— Квантовая подпись? — оживился Григорий. — Это что?

Виола, как могла, начала объяснять, но Найд ее прервал, глядя при этом на Григория.

— Погодите, — сказал он. — Однажды в Уречной искали вашего Стража, что реку перемахнул. В итоге нашли, хотя из ваших никто уже не верил.

— Как? — спросила Виола.

— Фильтр-детектор собрали. Я, честно, не знаю, как и кто. Но собрали за ночь, как только аналогичного стража на разбор принесли.

Двое подростков повернулись к мальчику.

— Чего? — непонимающе спросил Григорий.

— Я поняла, — кивнула Виола. — Что можно выследить, зная аналогичный сигнал — ясно. Просто это не объясняет, кто и зачем вообще надел следящие бирки на собак.

Ночь пришла, а сон не пришел.

Виола лежала, уткнувшись лбом в сгиб локтя, и слышала, как сопит во сне коммуна: где‑то кочерга скребанула по железу, кто-то в мягких тапках прошелся по свежему настилу, щелкнула перегоревшая лампа у охраны под чье-то ворчливое «ну вот, опять».

А у нее под ребрами— как будто и не сердце вовсе, а тот самый шум из собачьей бирки. Сначала она пыталасьговорить себеразумом: утровечера мудренее, разберем этот полет завтра. Потом, когда не получилось, уверяла себя, что сегодня был праздник, и что у отца тяжелый день, пусть человек выдохнет.

Но чем дольше молчала, тем навязчивей всплывали картинки в памяти: рыжий хвост Кедра — отдельно от собаки. Черная пластинка на столе — отдельно от кровавого ошейника. Белый брусок из носа Шрама — отдельно от Шрама.

Все раздельно, все — не складывается, потому что разделено. Мысли тоже не складывались. И без найдовской «щеколды» в разум дуло так, что вымораживало все мысли, и они становились хрупкими, застывая.

Стало ясно: если сейчас не пойти, то ничего уже не сложится.

Она накинула куртку и двинулась к отцовскому трейлеру. Дверь была закрыта. Виола выстучала привычное «дважды два». Без ответа, странно. Постучала еще, чуть сильнее. Изнутри шорохнуло, кто‑то коротко кашлянул. Замокцокнул, дверьприоткрылась на толщину ладони. Тепло. Воздух другой — не лагерный, почему-то с цветочным ароматом. Тень за дверью — отец.

А у его ног — на коврике у входа — две пары обуви. Отцовские ботинки и… рядом — короткие женские сапожки.

Виолу кольнула злость.

«Ну, конечно», — подумала она, — «у вас же праздник был, Эдуард, вам надо отдохнуть».

И то, что она честно‑честнособиралась говоритьмягко, без нажима, вдруг провалилось вниз, из горла в загудевшую грудь. Как лоток с инструментами в случайно открытый погреб. Россыпью и в звон, что даже лезть собирать уже не хочется, легче захлопнуть и забыть.

— Виола? — спросил отец. — Что случилось?

— Пока ничего, — сказала она не голосом, а горловым динамиком. — Подходи к лабе.

Отец чуть задержал взгляд, потом кивнул и тихо прикрыл дверь изнутри. К лабораторному модулю он пришел минут через пять. Один, в куртке нараспашку. Виола ждала у входа — ключ от технологической сокровищницы Гаевых был только у главного Гаева.

Отец открыл дверь, пропустил дочь, щелкнул светом. Входной тумблер раздал помещению белый свет, холодный, как все тут. Металл столов, как лёд. Приборы — как его кубики. На полке — ряд банок; под лампой — их общий с отцом стол: паяльник, зажимы, провода, записанная ею от руки схема. И миллион всяких других мелочей, от электрической отвертки до стоек с новенькими расчетными модулями — теми, что сегодня вытащили из каравана. С маркировкой Страты Фарм на каждом.

Виола сама не знала, что у отца столько оборудования от нелюдей.

Сначала она ничего не сказала. Вынула из кармана бирку, положила на стол. Маленькая черная пластина, скошенная по краю, темное пятно крови. Отец посмотрел на нее и на стол одновременно — взгляд у него никогда не скользил, когда нужно удержать во внимании больше одного. Он машинально выровнял лежащий рядом пинцет, подвел к краю коробку с резисторами — как будто порядок вещей под руками мог помочь словам.

— Что это? — спросила она, хотя знала ответ.

— Разыскная бирка, наша, — сказал он спокойно. — Мы делали. Конкретно — Тимур. Чтобы собаки не терялись. Лес не карта…

— Я успела познакомиться с лесом, — оборвала Виола. — Почему бирка в крови?

— Потому, что собаку, видимо, ранили, — спокойно ответил отец.

— Или убили.

— И так может быть. Ты ради собаки в ночь выбралась?

— И ради нее тоже, — сказала Виола. — Ради киберпса по имени Шрам.

Отец спокойно стоял, ожидая продолжения. Виола продолжила.

— Шум от этой бирки похож на то, что мы слышали от Шрама, — сказала она. — У него в носу — явно чужеродный блок белого металла.

— Да, шум похож, — согласился отец и поправился: — Точнее, однообразен по подобию квантовых ключей, они и там, и там вообще одинаковые. А сейчас ты должна спросить, зачем я это сделал.

Виола не спросила, но отец не собирался выслушивать — ему нужно было выговориться. Она знала его в таком состоянии. Обычно — после очень кропотливой многолетней работы, которая наконец-то дала не результат, но что-то, похожее на след результата.

— Квантовый шум из этого устройства, что ты нашла в кибере, шьет любую материю, как молекулярная игла шьет камень. Не наша технология, но я ее скопировал.

В его голосе отчетливо мелькнула гордость.

— Скопировал, хотя обычным людям до технологий небогов — как пешком до Юпитера, — добавил он.

«А ты, стало быть, уже необычный человек», — подумала Виола, но вслух сказала:

— Хорошо, это понятно, — сказала она. — Теперь главное. Кто подставил собак под Рой?

Виола вспомнила Бориса и Сыча, потом рассказ друзей про какого-то Громова, который подтвердил, что собак убил Рой.

— Я знаю, что такое Рой, я с ним сражалась, — продолжила она. — Он бы ни в жизнь не справился со всеми разбежавшимися псами. Вызвал бы облаву со стороны Общины. А может, и от дронобоев.

Отец молчал. Виола продолжила:

— Собак обездвижили. Зачем?

Отец медленно выдохнул. На миг он стал таким уставшим, каким она его не видела даже в худшие дни. Потом собрался: вновь мелькнула та самая ровная нитка в голосе, которой он стягивает коммуну в правильные узелки.

— Собаки должны были идти с коноводами, — сказал он. — Бирки — это контроль, а заодно — эксперимент. В полях случилась… — он подбирал слово, — инициатива. Я отвлекся и не проконтролировал. Когда узнал — было уже поздно что-то менять. У нас не было времени, понимаешь?

Он сказал то, что должен был сказать. Но в этой речи не было главного. Того, о чем его и спросила дочь: «зачем»?

Зачем собак вообще обездвиживали, подставляя под смерть? Не в конфигурации их привязей дело, а в том, кому вообще в голову пришла мысль убивать часть себя, чтобы выжить другой своей частью. Потому что собаки — это часть коммуны. Везде и всегда, это правила жизни в Общине.

Виола поняла, что сейчас — ее очередь вытаскивать наружу то, что отец убрал в дальний ящик.

— Нет, не понимаю, — с вызовом сказала она.

— Что именно?

— Я же сказала! Зачем подставлять собак?

— Ты спросила «зачем обездвижили», а не «зачем подставили», — устало заметил отец. — Я сказал тебе, как было. Если непонятно — вот еще раз: привязали, чтобы не разбежались. И не привели за собой Рой, неужели не понятно? Ответственность на мне. Можешь считать, что собак обездвижил я.

Виола присела на лабораторный табурет.

— Ты знал, что Рой не может убить человека?

— Нет.

И это было правдой. Когда отец говорил вот так, как сейчас — он никогда не врал. Он вообще очень редко опускался до обмана, и сейчас — точно нет.

— Откуда взялся Шрам?

Отец присел на табурет напротив, заложил ступни за ножки, как делал всегда, объясняя очередной сложный урок или рассказывая о сути эксперимента.

— Собаку я купил давно, — сказал он. — Это должен был быть подарок на твое десятилетие, вместе с трейлером.

Виола не удержалась от шпильки.

— И почему же я не получила песика?

— Потому, что я нашел подарок лучше, — сказал он с тут же убежавшей улыбкой. — И одновременно способ защитить тебя от неприятностей. Потому что в кибере оказался неизвлекаемый спящий искин. Мне не сказали, когда продавали. Ты знаешь, даже для Гаевых это — табу. Узнай об этом кто, нас бы разобрали на части, раскидали по другим коммунам, а то и по городам.

— Я знаю, — кивнула Виола.

— Вынуть искин, чтобы заменить его нейросетью, я не смог.

— Аппаратная блокировка.

— Да, — кивнул отец. — Изначально я думал, что собака будет твоим напарником во взрослую жизнь, и планировал заложить в нее самую лучшую образовательную программу, которую только смогу найти. Но нашелся путь лучше.

Виола посмотрела в глаза отцу. Он не шутил, он в самом деле верил в то, что творил и о чем сейчас рассказывал.

— Однажды меня попросили об услуге, — продолжил отец. — Давно, ты только родилась, а Галя…

Отец сглотнул.

— В общем, я согласился. Мне было все равно, что делать — лишь бы делать.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! — отец поднял голос. — Меня попросили ничего не делать, вот в чем проблема! А потом, когда я уже почти свыкся с тем, что храню то, не знаю что, нас предали — забрали Руслана! Что я должен был делать, а?

Виола не отвечала — сейчас бесполезно.

— И я решил, что за ними долг, который они будут отдавать мне долго, очень долго! Я не разорвал контракта, я увеличил цену. Запросил самую лучшую технологическую поддержку в качестве оплаты. И получал ее много-много лет. И все эти годы я искал, как заставить Страту восполнить мне мои потери. Нашел, когда уже почти отчаялся найти. Когда понял, что мне дали на хранение.

— Вирус против искинов? — хмыкнула Виола.

— Лучше, — усмехнулся отец. — Мне дали прототип ускорителя интеллектуального развития. Бустер, который в квантовом поле использует эффект нейропластичности человеческого мозга, ускоряя все когнитивные процессы разума.

— И ты?

— Я забрал у них то, что они же у меня отняли в прошлом — будущее Гаевых. Ты — мое будущее.

— Ты вскрыл бустер, — догадалась Виола. — Тебя просили не трогать. Ты подписал контракт, чтобы хранить. Но — тронул. Ты понял, как он работает. Ты… — слово «улучшил меня» застряло в горле, она проглотила его, — использовал его. Для меня. Для себя. Для… — она махнула рукой, — для всего.

Он не отвернулся, не вздрогнул. Только губы на миг стали тоньше.

— Я делал тебя сильнее, — сказал он. — Чтобы никакой фермач или промик не пришел и не забрал тебя, как уже чужую. Чтобы никто не решил за нас. Я — отец. Я выбираю тебя. Всегда.

Она почувствовала, как внутри нее что‑то ломается, но не от крика, а от этой мягкой уверенности отца. Он говорил так спокойно, будто сообщал, что солнце встанет на востоке. И в его фразе «я выбираю тебя» было все вперемешку. И любовь, и контроль.

А любовь — это свобода, а не контроль.

Свобода выбирать того, с кем навсегда.

Свобода принять чужое «я», а не «улучшать» его.

Свобода видеть свои недостатки и поправлять их, а не бороться с чужими.

Все это Виола уже собиралась выпалить в лицо Эдуарда Гаева, но — взглянув на него — промолчала.

Отец поник, как луч старого фонаря с присевшей батарейкой. Он уже не смотрел на нее, и мыслями был где-то в недавнем прошлом. Недавнем и тяжелым — даже для него.

— Я уже почти понял, как замаскировать фоновый шум бустера, — сказал отец, — но тут пришла весть от Руслана.

— С тобой говорил брат?

Отец кивнул.

— Ему дорого дается возможность оставаться человеком, но Руслан сильный… почти, как ты. Он предупредил. Сказал, что фон бустера обнаружили. Что нужно срочно его тушить.

— И ты запихнул его в Шрама?

— Я сделал то, что делает человек, который отвечает за других.

Было непонятно, то ли отец отвечает на вопрос Виолы, то ли просто продолжает мысль.

— Я вывел риск из лагеря. Бустер — в Шрама. Шрама — на свалку. Дальше — в Порецкую. Коммуна большая, сильная и всегда держит удар. Там простые люди, привычные к тяжелому и простому труду. Они бы справились.

Отец развел руками.

— Вы в Поповке показали, что это возможно. Ты — показала. А Порецкая много мощнее.

— Я показала… — повторила Виола, и ее голос стал совсем слабым.

Улицы в обломках домов. Разрушенная часовня. Собака без хвоста. Люди боятся неба. И душа деревни — пасека — сгорела, защищая какую-то пришлую с роботом, которого все равно убили. И все лишь потому, что староста Гаево решил уберечь своих людей от опасности.

Виола больше не хотела ничего слушать, но отец продолжал гнуть свою линию.

— Я выбирал дом, — сказал он. — Тебя. Своих людей. Я выбирал то, за что отвечаю и чем управляю. Если придет беда — пусть идет мимо. На железо. На шум. На собак. На…

Он не договорил, но было понятно:

«И на тех, кто держит удар лучше».

Где «лучше» — значит «их, чужими жизнями, не нашими».

Виола смотрела на электроотвертку на столе, словно от этого простейшего прибора зависело, уйдут ли небоги с неба.

Отец уже понял, что проиграл, но тянул по инерции с убежденностью настоящего ученого, уже понявшего тупик исследования, но не способного с этим смириться.

Сказал:

— Это тяжелый выбор. Его делают взрослые. И отвечают за него взрослые. Я буду отвечать. — Он наклонился вперед, ладонью коснулся стола рядом с биркой. — Но я не дам рвать мой дом. Ни чужим, ни своим.

Слова ложились аккуратно, как кирпичи. Крепко, ровно. И все равно — она видела между ними то, чего там не было в словах отца: «я — центр», «я — узел», «я — тот, кто решает, куда пойдет беда».

— Ты привязал собак, — сказала она тихо.

Вернулась в начало разговора, словно пошла на второй круг, не заметив финиша.

— Это было ради тебя.

Молчание в генлабе стало густым, как паяльная паста и горьким, как спирт. Отец поправил отвертку, Виола не заметила. Бирка лежала между ними, как гирька между чашками весов.

Виола подняла взгляд и наконец ударила им наотмашь:

— Я знаю, что такое защищать, — сказала она.

Слова нашли сами себя, как будто их кто‑то положил в кулак заранее, в тугую злую стопку.

— Защищать — это жертвовать собой ради других. А не чужими — ради своих.

Отец открыл рот, будто хотел возразить, но не нашел формулы, которая бы легла в реакцию, не разрушив ее. Не превратив ее цепную, когда уже поздно.

Кивнул — не соглашаясь, а отмечая услышанное.

Не от дочери — от оппонента.

Виола развернулась к полке, взяла трофейную голову от орнитоптера, фрагмент фильтра, села на монтажный пост. Паяльник включился, спираль обвивала холодное еще жало. Отец постоял, не мешая. Потом шагнул к двери.

— Я рядом, — сказал он. — Всегда.

Она не ответила. Лужица припоя блеснула, как расплавленное зеркало. Бирка лежала в белом круге лампы и для Виолы больше не шумела. Слышать было некому.