«Мы не воюем...»
Официальное уведомление об условности сведений
Официальное уведомление об условности сведений
Все события, персонажи, государственные институты и военные формирования, описанные в настоящем произведении, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными историческими лицами, организациями или документами следует считать случайными, если иное прямо не оговорено автором.
В тексте фигурируют образы реально существовавших политических и военных деятелей — И. В. Сталина, А. Гитлера, У. Черчилля, Ф. Д. Рузвельта, а также иных исторических персон, чьи имена и деяния вошли в анналы мировой истории. Данные образы созданы в рамках художественного вымысла и отражают не историческую действительность, а логику альтернативной реальности, принятую в описываемом мире. Действия, высказывания и решения указанных лиц в сюжете не являются реконструкцией их реального поведения и не претендуют на достоверность.
Описанные в произведении исторические события также представлены в художественной интерпретации: их хронология, исход, ключевые эпизоды и причинно-следственные связи подчинены сюжетной необходимости и специфике альтернативного мира, а не документальной точности.
Аннотация
Классический попаданец в ВОВ — это фантастика. Она отвечает на вопрос: как переиграть войну с меньшими потерями?
Ответ: дать армии лучшее оружие, предупредить о нападении, помочь знанием будущего. Спасти своих. Победить быстрее.
Действие классической книги происходит там, где мы победили. Это история о триумфе. О том, как мы выиграли войну.
---
Моя книга — тоже попаданецы в ВОВ. Но её действие происходит там, где мы проиграли. Однако чтобы она могла там действовать, в ней должна быть часть там, где мы победили. Эта часть есть. Мы побеждаем. А дальше начинается главное.
Основная задача книги — ответить на вопрос: как наказать виновных, если преступление носит массовый и системный характер?
Ответ: не ты должен доказывать их вину. Это они должны доказывать свою невиновность.
Почему? А точно ли виноваты только эсэсовцы?
За всю историю войск СС их суммарная численность составила около девятисот тысяч человек на всю оккупированную территорию. Девятьсот тысяч. А жертв — десятки миллионов. Эти миллионы не могли убить ни сто, ни тысяча, ни вся армия СС — у них просто не хватило бы ресурсов. Работала система. В ней участвовали десятки, сотни тысяч людей за пределами СС. Вермахт. Оккупационная администрация. Полицейские батальоны. Вспомогательные части. Гражданские служащие. Ты был частью системы — докажи, что не убивал. Не смог — отвечай.
И главный вопрос, на котором мы проиграли тогда и проигрываем до сих пор: «Я ничего не знал, я всего лишь выполнял приказ».
Ответ: ты выполнял приказ, когда шёл с талоном в бордель насиловать? Ты не знал, что девушки там недобровольно? Не видел их состояния? Не слышал, что за стенкой? Ты знал. Ты видел. Ты слышал. Ты просто не хотел об этом думать. Ты сам выбирал. Взять талон. Пойти. Открыть дверь. Сделать то, что ты сделал. Никакой приказ не заставлял тебя этого хотеть.
Тридцать пять миллионов гражданских погибло в Европе.
Тридцать пять тысяч — примерно столько было осуждено.
Тысяча убитых на одного наказанного.
Моя книга — о том суде, которого не случилось.
Придуманная мной процессуальная система для книги — это голос жертв
Глава 1. Эшелон
Складской модуль гудел ровно, привычно. Автоматические погрузчики скользили вдоль стеллажей, считывали маркировку, увозили контейнеры в зону отгрузки. Михаил провёл ладонью над терминалом — экран мигнул, подтверждая приёмку последней партии. Гравитационные стабилизаторы для «Волжского-12», стандартный груз, ничего интересного. Смена заканчивалась. Можно было сворачиваться.
Он потянулся, разминая плечи. Комбинезон — лёгкий, серый с синими полосами, с нашивкой склада на груди — приятно холодил кожу. Хорошая ткань. Дышит. Не то что то старьё, в котором ходили ещё лет десять назад, до Перехода.
— Белов, ты на пиво? — спросил кто-то из-за стеллажей.
— А то, — отозвался Михаил, не оборачиваясь.
Он вышел через восточный шлюз. Створки разъехались бесшумно. В лицо ударил горячий июньский воздух, пахнущий пылью и нагретым пластиком дорожного покрытия. Солнце висело низко над жилыми башнями, красило окна в медь. Хороший вечер. Тихий.
Михаил достал коммуникатор — тонкую пластину, которая светилась мягким зелёным. Хотел проверить, не написал ли кто. И замер.
Грохот.
Он пришёл сразу, без предупреждения. Не взрыв — что-то другое, страшное, механическое. Скрежет стали о камень. Лязг металла. И поверх всего — человеческий крик, умноженный на сотни глоток.
Михаил обернулся.
Над старой бетонной платформой у элеватора — на пустом месте, где секунду назад не было ничего, кроме воздуха и вечерней пыли, — висел паровоз. Чёрный, с красными колёсами. Древний. Настоящий. Он падал. Колёса бешено вращались в пустоте. А за ним, прямо из ниоткуда, появлялись вагоны — один за другим, из пустоты, словно невидимая дверь выплёвывала их в реальность.
Никакого свечения. Никакой дыры. Просто воздух — и вдруг поезд.
Паровоз ударился о бетон. Передняя тележка рухнула первой, высекла сноп искр, проскрежетала по плите. Задние колёса ещё мгновение крутились в воздухе — и тоже упали. Паровоз клюнул носом, но продолжал двигаться вперёд — чудовищная инерция тащила его, ломая колёса, вырывая стальные пластины. Из разорванных труб ударил пар — белый, обжигающий.
А вагоны всё появлялись. Из ничего.
Первый. Второй. Пятый. Десятый. Платформы с грузовиками опрокидывались на бок и волочились по бетону, рассыпая технику — мотоциклы, ящики с боеприпасами, полевые кухни. Теплушки ломались — деревянные каркасы трещали и разваливались. Люди в серой форме летели вперёд по инерции, ударяясь о стены, друг о друга, ломая кости, разбивая головы.
Тендер с углём, прицепленный сразу за паровозом, проехал по бетону несколько метров и перевернулся. Чёрный уголь рассыпался широким веером, смешиваясь с кровью и паром.
Эшелон выходил из невидимого портала минуту. Может, две. Это было похоже на фокус безумного иллюзиониста — бесконечный поезд, материализующийся из воздуха и немедленно разрушающийся о бетонную плиту. Грохот стоял такой, что у Михаила заложило уши. Пыль поднялась столбом, закрывая солнце.
Потом последний вагон выпал из пустоты. Проехал несколько метров на боку. Замер.
Тишина. На одно мгновение — оглушительная, полная.
А потом — крики. По-немецки. Боль, ужас, ярость — всё сразу, перемешанное в животный вой.
---
Первыми к эшелону побежали люди.
Михаил видел их — работяги с соседних модулей, женщина в лёгком комбинезоне техника, парень-курьер на антигравитационной доске. Они бежали не думая, просто потому что там были люди и этим людям нужна была помощь. Это было естественно. Когда транспорт терпит крушение, ты бежишь вытаскивать выживших. Не спрашиваешь, кто они и откуда. Просто бежишь. Потому что люди.
Первые немцы вылезали из покорёженных теплушек. Шатались. У многих лица в крови, руки висели плетьми. Один — совсем молодой, безусый, почти мальчик — выполз на четвереньках и замер, хватая ртом воздух. Техник в синем комбинезоне — Михаил знал его, Костя со второго участка, вечно возился с погрузчиками — подбежал первым. Наклонился. Протянул руку.
— Держись, парень. Сейчас поможем.
Немец поднял голову. Глаза — дикие, непонимающие, белые от шока. Он смотрел на протянутую руку, на склонённое над ним лицо, на чистый комбинезон. Слышал русскую речь. Видел «недочеловека», который почему-то был жив, почему-то стоял на ногах, почему-то тянул к нему руки.
В его мозгу — травмированном крушением, оглушённом грохотом, болью и ужасом — сработала единственная уцелевшая программа. Та, что вбивали месяцами.
«Враг. Убей».
Выстрел прозвучал глухо. Костя дёрнулся, схватился за грудь, упал на колени. Из-под пальцев потекла кровь. Немец выстрелил ещё раз — в женщину-техника. Та вскрикнула и осела на бетон.
И понеслось.
---
Выжившие немцы выбрались из вагонов. Двести три человека — те, кому повезло оказаться в хвосте. Оглушённые. Раненые. С переломами, с контузиями, с разбитыми лицами. Но живые. И с оружием.
Они хватались за карабины, за пистолеты, за автоматы. Они не понимали, где находятся. Не понимали, что случилось. Вокруг были русские. Вокруг были «унтерменши» — советские свиньи, которые должны лежать в пыли и молить о пощаде.
Они открыли огонь по всему, что двигалось.
Не по солдатам — солдат не было. По рабочим. По курьеру с доски. По охраннику проходной, который выбежал на шум с одним только коммуникатором в руке и закричал: «Ребята, вы чего?!» — прежде чем пуля попала ему в живот.
Они стреляли молча — или выкрикивая что-то на своём лающем языке. Они не целились — просто палили перед собой, длинными очередями, потому что страх и адреналин требовали действия. Потому что их так учили. Потому что русские — не люди.
Курьер слетел с доски, ударился о бетон. Женщина-техник лежала на боку, не двигаясь. Костя лежал лицом вниз, и под ним растекалась лужа. Кто-то из рабочих отбежал за угол и кричал в коммуникатор — вызывал помощь.
А немцы всё стреляли. И всё вылезали.
---
Из шлюза проходной выскочила дежурная — Зинаида, пожилая, в серой униформе охраны. Михаил знал её — она работала на этом посту второй год, вечно поила всех чаем из термоса. Он крикнул ей: «Назад!» — но она не услышала. Она смотрела на эшелон, на немцев, на тела на бетоне, и лицо у неё было такое, словно она смотрела запись из другого мира и ещё не осознала, что она внутри неё.
Пуля попала ей в горло.
Зинаида захрипела, схватилась за шею, сползла по стене шлюза. Кровь толчками выходила на серый пластик. Михаил рванулся к ней, но было уже поздно. Она посмотрела на него — просто посмотрела, узнала, — и умерла.
И тогда заговорила Система.
---
Голос пришёл отовсюду сразу. Не из динамиков — динамиков не было. Он звучал в воздухе, в коммуникаторах, в терминалах на стенах. Спокойный, ясный, без паники. Женский.
— Внимание. Зафиксировано применение оружия против гражданских лиц. Сектор семь-три-девять, промзона, старая платформа. Всем гражданским — немедленно укрыться. Повторяю: всем гражданским немедленно укрыться. Ближайшие силы реагирования оповещены. Расчётное время прибытия — три минуты. Сохраняйте спокойствие. Помощь в пути.
Михаил стоял на коленях над телом Зинаиды и слушал этот голос. И вдруг понял: Система знает. Она видит всё, что здесь происходит. Она уже вызвала подмогу. И от этого стало чуть легче — не потому, что опасность миновала, а потому, что он больше не один в этом хаосе.
Немцы тоже услышали голос. Они не поняли слов, но тон был универсален. Этот тон говорил: «Вы совершили ошибку. Сейчас за вами придут». Кто-то закричал громче. Кто-то начал стрелять в воздух — истерично, бессмысленно.
А потом над промзоной появились гравилёты.
---
Три машины — тяжёлые, угловатые, без крыльев и винтов. Они висели в воздухе неподвижно, и от них исходил низкий гул, который Михаил чувствовал не ушами, а животом.
Один из немцев вскинул карабин и выстрелил в ближайший гравилёт. Пуля чиркнула по борту, не оставив следа.
Гравилёт ответил.
Никакого луча, никакой вспышки. Просто все немцы, которые ещё стояли на ногах, одновременно упали. Как подкошенные. Оружие выпало из рук. Кто-то пытался встать, но не мог — тела не слушались. Импульсный подавитель.
Из боковых люков спустились бойцы в лёгкой броне. Они двигались быстро, чётко, без суеты. Вязали упавшим руки пластиковыми скобами. Оттаскивали в сторону. Переговаривались короткими фразами по внутренней связи.
Через десять минут всё было кончено.
Выживших немцев — двести три человека — согнали к стене элеватора. Бойцы шли вдоль строя, защёлкивали на шее каждого тонкий металлический обруч. Ошейник. Садился плотно, не снимался. Немцы дёргались, пытались сорвать — бесполезно.
— Что это? — крикнул кто-то. — Что вы делаете?
Имперцы не отвечали.
Один из немцев — здоровый, с бычьей шеей, ещё не отошедший от адреналина боя — рванулся на конвоира. Замахнулся скованными руками. Почти достал.
Ошейник сработал мгновенно.
Никакого звука. Никакой вспышки. Просто немец замер на полушаге, захрипел, схватился за горло и рухнул на бетон. Глаза остекленели. Мёртв.
Его сосед — молодой, рыжий — закричал и бросился следом. Ошейник убил и его. Третий вскочил — и тоже упал. Три тела на бетоне за несколько секунд.
Остальные замерли. Крики стихли.
Один из бойцов сказал негромко, но так, что слышали все:
— Ошейник считывает агрессию. Любое резкое движение в сторону конвоира или гражданского. В военное время предупреждений нет. Сидите тихо.
Немцы сидели тихо. Смотрели на три тела у своих ног. Кто-то плакал. Кто-то молился. Гауптман Шмидт сидел в первом ряду, белый как мел, и молчал.
---
Имперская сторона. Двадцать минут после нейтрализации.
Гравилёты шли волнами. Первыми прибыли не десантные модули, а разведывательные платформы — лёгкие, стремительные, облепленные сенсорами. Они зависли над промзоной, развернули сканирующие поля.
Командир регулярных частей — высокий, в тяжёлой броне, с гербом на наплечнике — принимал доклады прямо в воздухе, не покидая гравилёта.
— Сканирование завершено. Портал стабилен. Деградация не наблюдается. Тип — пространственный разрыв, нестабильность отсутствует. Глубина проникновения — полная. Противоположная сторона: железнодорожный перегон, территория, предположительно, Советский Союз, 1941 год.
Командир кивнул.
— Разведывательные модули — в портал.
Маленькие, как стрекозы, зонды нырнули в невидимую дыру. Мерцание — и они уже на той стороне. Передают картинку: рельсы, лесополоса, пустой перегон. Никого.
— Данные с той стороны получены. Противник в зоне прямой видимости отсутствует. Гражданское население не зафиксировано. Инфраструктура примитивная.
Командир помолчал.
— Портал не деградирует. Разрыв стабилен. Приказ: перейти на ту сторону, обеспечить буферную зону. Радиус — сто километров. Это зона обороны портала. Всё, что за её пределами, — без приказа не занимать. Ждать решения Совета.
Он отключил связь. Гравилёт начал снижаться.
---
У стены элеватора.
Командир регулярных — майор Коваль — спрыгнул с борта, подошёл к старшему из сил реагирования. Козырнул.
— Майор Коваль. Седьмой сектор реагирования. Доложите обстановку.
— Противник нейтрализован. Двести три выживших. Трое убиты при попытке нападения. Остальные под контролем.
Коваль оглядел строй пленных, три тела на бетоне, разбитый эшелон.
— Что с гражданскими?
— Семеро погибших. Рабочие, техник, охранник. Ещё двенадцать ранены. Медики работают.
Коваль помолчал. Потом достал терминал.
— Система. Запросить активацию Альфа-статуса. Основание: нападение на гражданских лиц Империи, применение оружия против сил правопорядка, документальные свидетельства военных преступлений на территории иностранного государства.
Терминал мигнул. Голос Системы — тот самый, женский, спокойный — произнёс:
— Запрос принят. Основания подтверждены. Сектор семь-три-девять переводится в режим «Альфа». Внимание: решение о полной активации Альфа-кодекса принимается Малым Советом. До получения решения — удержание задержанных, сбор доказательств, обеспечение сохранности.
Коваль кивнул. Повернулся к офицеру:
— Доказательства уже собраны?
— Так точно. Обыск завершён. Фотографии казней. Документы. Показания шести девушек из хвостового вагона. Их везли для продажи. Весь эшелон знал. Никто не остановил.
Коваль посмотрел на строй пленных. На ошейники. На серое лицо гауптмана Шмидта в первом ряду.
— Передать всё в Совет. Пусть решают. А пока — ждём.
---
Час спустя.
К стене элеватора вышел сухой седой полковник с терминалом в руке. Два офицера по бокам. За ним — женщина в серой форме, молчаливая, с нашивкой юридической службы. Имперский адвокат, назначенный представлять интересы обвиняемых. Не потому что они этого хотели — потому что процедура требовала.
Пленные сидели на бетоне. Двести три человека в ошейниках. Полковник остановился перед строем, поднял терминал и зачитал — ровно, без эмоций. Адвокат стояла рядом и слушала, следя за соблюдением процедуры.
— Военнослужащие германского вермахта. Вы незаконно пересекли границу Российской Социалистической Империи. Вы находитесь на нашей территории без объявления войны и без статуса военнопленных. По законам Империи вы классифицированы как бандформирование.
Он перелистнул страницу.
— С момента появления на территории Империи вы совершили следующие преступления: убийство семи гражданских лиц. Покушение на убийство ещё двенадцати. Применение оружия против сил правопорядка. Это — то, что вы сделали здесь, за последний час.
Он поднял взгляд.
— Кроме того, при обыске эшелона обнаружены доказательства преступлений, совершённых вами ранее. Фотографии казней. Документы. В хвостовом вагоне найдены шесть девушек, гражданских лиц. Они подвергались многократным изнасилованиям. Их везли для последующей продажи или обмена — как товар. Это установлено из показаний самих девушек и из документов, найденных при обыске. Весь эшелон знал. Никто не остановил.
По строю прошёл шёпот. Гауптман Шмидт поднял голову.
— Я требую...
— Вы будете говорить, когда вам дадут слово, — оборвал полковник. — Сейчас я зачитываю обвинения. Слушайте.
Он вернулся к терминалу.
— Вам зачитаны обвинения по следующим статьям Альфа-кодекса Российской Социалистической Империи. Пункт второй: военные преступления. Пункт шестой: массовые убийства гражданских лиц. Пункт седьмой: изнасилование. Пункт восьмой: рабство и работорговля. По совокупности обвинений вы подлежите высшей мере наказания.
Он помолчал, давая словам улечься.
— Приговор будет вынесен после того, как трибунал заслушает всех потерпевших. Это займёт несколько дней. Вы будете ждать здесь. Под охраной. С ошейниками.
Он обвёл взглядом строй. Остановился на Шмидте.
— Теперь вы можете говорить.
---
Шмидт поднялся — медленно, с трудом. Ноги затекли от сидения на бетоне. Он попытался расправить плечи. Получилось не очень.
— Я требую статуса военнопленных. Мы солдаты рейха. Есть Женевские конвенции. Есть международное право. Вы не можете нас судить по своим законам. Мы требуем адвокатов. Мы требуем передать наше дело в международный трибунал. Это займёт время, но...
— Вы хотите потянуть время? — перебил полковник.
Шмидт осёкся.
— Российская Социалистическая Империя не подписывала вашу Женевскую конвенцию. У нас есть Альфа-кодекс. Ваши преступления зафиксированы. Улики собраны. Потерпевшие готовы дать показания. Мы не собираемся тратить ресурсы Империи на многомесячные апелляции и протесты, чтобы вы бегали по кругу, придумывая оправдания, которых у вас нет.
Он указал на женщину в серой форме.
— Адвокат у вас есть. Госпожа Зимина, разъясните обвиняемому его права.
Женщина шагнула вперёд. Голос ровный, деловой.
— Герр Шмидт, я назначена представлять ваши интересы и интересы ваших людей в рамках процедуры Альфа-кодекса. Моя задача — проследить, чтобы трибунал соблюдал закон. Я не буду добиваться вашего оправдания. Оправдания за то, что вы сделали, Альфа-кодекс не предусматривает. Вам доступно право доказать, что вы лично не причастны к преступлениям и пытались их остановить. Если такие доказательства есть — представьте их трибуналу. Если их нет — я не смогу вам помочь.
Шмидт молчал. Смотрел на неё. Потом на полковника. Потом на строй своих солдат — двести человек в ошейниках, на бетоне, под чужим небом.
— Мы следовали приказам, — сказал он тихо. — Мы солдаты. Мы...
— Вы следовали приказам, которых нет в вашем уставе, — перебил полковник. — Ни в одном уставе, ни в одной армии мира не написано, что можно насиловать, обращать в рабство и убивать безоружных. Вы это знаете. Просто предпочитаете не вспоминать.
Он кивнул охране.
— Обвинения зачитаны. Приговор — через несколько дней, после заслушивания потерпевших. Ждите.
---
Штаб 2-й танковой группы, район Минска. В то же время.
Полковник фон Краузе стоял у карты. Теперь красный кружок на участке 17-Б был обведён дважды. Сначала исчез эшелон. Потом — бронедрезина, посланная на проверку. Она не прибыла на следующую станцию. Не вышла на связь. Просто перестала существовать.
— Связь с постом оборвана, — доложил капитан Гессе. — Дрезина не прошла контрольную точку. На вызовы не отвечает.
Фон Краузе молчал. Пауза затянулась.
— Это не поломка, — сказал он наконец. — И не диверсия. Два объекта подряд не исчезают просто так.
Он постучал карандашом по карте.
— Там что-то серьёзное. Либо партизаны с тяжёлым вооружением, либо прорвавшиеся части РККА. Больше вариантов нет.
— Может, выставить заслон? Подтянуть танки?
Фон Краузе покачал головой.
— Сначала разведка. Поднимайте роту охраны с соседнего узла. Пешим порядком вдоль полотна. Плюс взвод сапёров — пусть смотрят рельсы, ищут подрыв. Если там засада — они её вскроют. Если противник — возьмут пленных.
Гессе кивнул.
— И переводчика не забудьте, — добавил фон Краузе. — Мне нужны языки. Хочу знать, кто там и чем вооружён.
Когда Гессе вышел, фон Краузе остался один. Он смотрел на карту. Тишина на участке 17-Б теперь казалась ему не просто плотной — угрожающей. Но он отогнал эту мысль. Война не любит загадок. Война любит простые ответы.
— Это просто участок, который временно вышел из-под контроля, — произнёс он вслух. — Мы его вернём.
---
Несколько часов спустя. Граница портала.
Рота фельдфебеля Мюллера и взвод обер-ефрейтора Шмидта шли вдоль полотна уже третий час. Солнце клонилось к закату. Полустанок должен был быть где-то здесь.
Они вышли к путям с двух сторон. Заметили друг друга издалека — каски, форма, знакомые силуэты. Свои.
Мюллер сложил ладони рупором:
— Шмидт! Эшелон видели?
— Нет! А вы дрезину?
— Нет! Ничего!
Они сошлись на рельсах. Пути были целые. Ни состава, ни бронедрезины. Вообще ничего.
— Так где они, чёрт побери? — выдохнул кто-то.
И тогда воздух впереди дрогнул. Из пустоты, прямо из ниоткуда, появились гравилёты. Тяжёлые, угловатые, висящие в воздухе без звука.
Удар был мгновенным. Оба отряда рухнули на землю.
С неба спустился офицер в тяжёлой броне.
— Вы находитесь на территории Советского Союза. Пока. Но люди в такой же форме, как у вас, несколько часов назад напали на наших гражданских. Убивали безоружных. Насиловали. Обращали в рабство.
Он обвёл взглядом лежащих.
— У вас одна форма. Значит, вы подлежите проверке. Вы будете задержаны до выяснения вашей причастности к преступлениям.
Мюллер лежал лицом в пыли.
— Мы... мы не бандиты. Мы солдаты...
— Это решит трибунал. А пока — лежите. Сейчас к вам подойдут.
---
Имперская сторона. После задержания.
Роту Мюллера и взвод Шмидта перетащили через портал. Бойцы в тяжёлой броне провели их мимо разбитого эшелона. Мюллер смотрел на смятые вагоны, на кровь на бетоне, на двести человек в ошейниках у стены элеватора — молча.
Им тоже надели ошейники. Один из бойцов сказал:
— Ошейник считывает агрессию. Нападение, побег — смерть. В остальном вы свободны в передвижении.
Их разместили в пустом складском модуле неподалёку. Сто пятнадцать человек. Мюллер сел у стены и смотрел, как за окнами садится солнце. Он ещё не знал, что тем, кто был в эшелоне, уже зачитали обвинения. Что Альфа-статус активирован. Что шанс доказать невиновность у них есть — процедура позволяет, — но воспользоваться им они не смогут. Потому что факты неопровержимы. Потому что шесть девушек в хвостовом вагоне — это факт. Потому что фотографии повешенных в бумажниках — это факт. Потому что никто не остановил.
Мюллер узнает это завтра. А пока была ночь, тишина и тяжёлое ожидание.
---
Михаил Белов.
Михаил Белов сидел на ящике у восточного шлюза и смотрел в темнеющее небо.
Он думал о шести девушках. От пятнадцати до двадцати двух лет. Несколько суток. Весь эшелон знал.
Он думал о Зинаиде с её дурацким чаем. О Косте, который вчера показывал фотографии дочери. О парне-курьере, который просто проезжал мимо.
Он думал о том, что сказал гауптман. «Мы следуем на фронт». «Мы даже не воевали ещё». «Унтерменши». «Военная добыча». Они везли девушек, которых насиловали несколько суток и собирались продать, и называли это «обычной практикой». Они ещё не доехали до передовой, но уже были преступниками. Они даже не заметили этого — для них это было нормально.
Он думал о фотографиях. О тех, что нашли при обыске. Повешенные. Расстрелянные. Семьи и трупы в одном бумажнике. Они носили это с собой. Они не видели разницы.
Он думал о роте Мюллера. О тех, кто шёл вдоль полотна несколько часов. Кто искал эшелон и нашёл — по ту сторону портала. Теперь они здесь. Тоже в ошейниках. Тоже ждут своей участи. Но их вина ещё не установлена. В отличие от тех, кто был в эшелоне, у них есть реальный шанс. Если они чисты — они выживут. Если нет — ответят.
Михаил поднял голову. Над промзоной горели огни. Гравилёты всё ещё висели в небе — чёрные силуэты на фоне заката. Где-то там, у стены элеватора, сидели двести три человека и ждали приговора. А где-то в складском модуле сидел Мюллер и ещё не знал, что его собственный трибунал начнётся завтра.
Михаил подумал: «А что было бы, если бы портал не открылся? Если бы этот эшелон просто доехал по своим рельсам до пункта назначения?»
Девушек бы продали. Или убили, когда натешились. Или отправили бы в бордель. Или в лагерь. И никто бы не наказал. Потому что в том мире, откуда они пришли, «унтерменши» не защищены законом. Потому что там это — «военная добыча». Потому что там гауптман Шмидт доехал бы до фронта и стал бы не преступником, а героем.
А здесь — не стал.
Он подумал: «Я не знаю, что такое эта Империя. Но если их первое действие здесь — защита жертв и суд над насильниками, то, наверное, здесь всё правильно».
Он закурил. Руки всё ещё дрожали, но внутри было спокойно. Странное, горькое, тяжёлое спокойствие.
Над промзоной зажглись прожектора. Санитарные модули увозили раненых. Где-то плакала женщина. Гравилёты висели в небе, храня тишину. А где-то там, за невидимой дырой в воздухе, полковник фон Краузе всё ещё верил, что участок 17-Б просто временно вышел из-под контроля и его можно вернуть.
День умер. Начиналась ночь. И что-то ещё — что-то огромное, непостижимое — только начиналось.
---
Конец первой главы.
Глава 2. Малый Совет
Зал Малого Совета не был рассчитан на парады. Никаких знамён, никакой позолоты. Круглый стол из тёмного дерева, двенадцать кресел, мягкий свет с потолочных панелей. Над центром стола висела голографическая карта: промзона, старая бетонная платформа, пульсирующая алая точка портала. Рядом — серый силуэт разбитого эшелона.
Император сидел во главе стола. Тёмный китель без знаков различия, только тонкая золотая полоса на левой стороне груди — единственный знак того, кто имеет право последнего слова.
Остальные одиннадцать расселись по местам. Министр обороны — тяжеловесный, в тёмном кителе с гербом на наплечнике. Министр иностранных дел — безупречный костюм, спокойное лицо. Министр юстиции — седой, в серой форме юридического корпуса. Министр финансов — сухой, с цепким взглядом, терминал перед ним светился столбцами цифр. Министр промышленности — с голографическими панелями, развёрнутыми веером. Министр транспорта — Найра, кошка Прайда. Высокие уши с кисточками, серая шерсть, хвост, обвивающий ножку кресла. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, внимательные и цепкие. Глава внешней разведки — подтянутый, собранный, готовый докладывать первым. Представитель Института необъяснимого — сутулый, в штатском, с терминалом, полным графиков. Представитель Технического корпуса — в тёмной форме без знаков различий.
И двое искинов. Небо — молодая женщина в серой форме, с золотой полосой командного состава на воротнике. Спокойное лицо, но в глазах — что-то, чего не ждёшь от машины. Велес — мужчина средних лет, строгие черты лица, тёмная форма без знаков различий. Главный аналитик Империи. Перед ним, как и перед Небо, светились панели с данными.
— Начинайте, — произнёс Император. — Только не с военного плана. С юридического обоснования. На каком основании мы вообще можем здесь действовать?
Министр юстиции поднялся первым.
— Первое: нападение на граждан Империи. Это уже произошло. Эшелон открыл огонь. Семь погибших. Это даёт нам право на защиту. Второе: преступления, задокументированные при обыске. Фотографии казней. Показания девушек из хвостового вагона. Это не нападение на Империю — это преступления против человечности. Третье: данные из параллели. Мы знаем, что они делают на оккупированных территориях. Мы знаем, что будет дальше. Это не предлог. Это факт.
Он сел.
— Но всё это — основание для суда, а не для войны. Для войны нужно другое.
— Именно, — подала голос Небо. — Прямой угрозы Империи нет. Портал открылся на нашей территории. Эшелон выпал на нашей территории. Гражданские погибли на нашей территории. Преступники находятся на нашей территории. Мы их судим. Для этого армия не нужна. Нужен суд. Нужен трибунал. Нужна полиция. Но не армия.
— А если поставить вопрос как угрозу? — спросил министр обороны.
— Тогда народ скажет: так снесите их, — ответил Велес. — Я проанализировал информационные риски. Если мы объявим немцев угрозой Империи, включится логика: угроза — уничтожение. Зачем пехота? У вас есть плазменное оружие. Примените. И всё. Мы не можем объявить мобилизацию. Потому что угрозы, требующей мобилизации, нет. Есть преступники. А для преступников нужен суд. Кроме того, вы все знаете: если мы объявим Германию угрозой, мы не сможем разорвать цепочку. Признание угрозы — требование народа — применение ОМП. Автоматически. Мы не можем остановиться на середине.
В зале повисла тишина. Потом Велес продолжил — сухо, аналитически:
— Я проработал варианты. Вывод: мы можем провести операцию через существующие процедуры. Без мобилизации. Без объявления войны. Через бюрократию.
Он развернул голографическую панель.
— Первое: охрана портала. Для этого достаточно десяти тысяч человек. Это не мобилизация — это усиление пограничного контингента. Проходит по статье «охрана государственной границы». Радиус — сто километров. Зона обороны портала.
— Второе: всё, что мы передаём советской стороне — вооружение, связь, медикаменты — проходит как списание устаревшей техники. «Трипы» устарели. Рации устарели. Пулемёты устарели. Мы их всё равно должны были утилизировать. По документам — отправка на полигон до уничтожения. Точки утилизации. Советский Союз принимает на утилизацию. Всё по актам.
— Третье: строительство заводов, монтаж оборудования — учебные задачи. Завод смонтировать в полевых условиях. Оборудование — учебный материал, списанный из мастерских Технического корпуса. Устоявшиеся модели, не последнего поколения. Наши студенты и преподаватели выезжают на практику. Итоговый зачёт — первый танк, сошедший с конвейера.
— Четвёртое: медицина — медицинское обучение в полевых условиях. Медикаменты: часть — утилизация (с истекающим сроком годности), часть — гуманитарная помощь (свежие партии). Два потока, два протокола.
— Пятое: логистика — учебная задача по снабжению в стеснённых условиях. Портал узкий — вот и тренируемся. Каждый рейс — зачёт.
— Шестое: юридический корпус — повышение квалификации. Новые статьи, новые составы преступлений. Такого в имперском праве не было. Будем корректировать законодательство на основании практики.
— Седьмое: спутниковая группировка — учебная задача по установке системы на колонии. Колонией временно выступает территория СССР.
— Восьмое: доставка любых грузов — учебная логистическая задача. Отработка снабжения в стеснённых условиях.
— Девятое: учебный полигон. От ста до трёхсот километров от портала. Предоставляется Советским Союзом по договору. Полигон повышенной сложности с реальной угрозой жизни. Только добровольцы. Работа на полигоне идёт в личное дело с повышающим коэффициентом. Даёт допуск к операциям высшей категории.
Он закрыл панель.
— Всё. Никакой войны. Только учения. Только учёба. Только утилизация. Только правосудие.
Император кивнул.
— Утверждаю. Дальше — военный план. Но с учётом сказанного. Что мы можем сделать, не выходя за эти рамки?
Министр обороны поднялся.
— Удержание буферной зоны. Сто километров от портала — зона обороны, наше законодательство, наши правила. От ста до трёхсот километров — учебный полигон, если советская сторона согласится его предоставить. Авиация — прикрытие зоны. Точечные удары по штабам и коммуникациям. Помощь Красной Армии — связь, разведка, снабжение. Основная тяжесть боёв — на них.
Он обвёл стол взглядом.
— Наш контингент — усиленная бригада на первом этапе. Может быть, дивизия через месяц. Не больше. Портал не потянет.
— И пусть в ноте, которую мы вручим Берлину, будет чётко сказано, — произнёс министр иностранных дел. — Мы не воюем с немецким народом. Мы пресекаем геноцид. Это не война. Это правоприменение. И пусть весь мир это услышит.
— Кстати, о ноте, — Император обвёл взглядом стол. — Какой документ мы направим в Берлин? Я предлагаю форму Пакта. Не ультиматум, не нота — Пакт. Документ, который предлагается к подписанию. С пустой строкой для германской подписи. Пусть сами решают: подписать — или отказаться. И пусть в Пакте будет ссылка на нарушение Пакта Молотова-Риббентропа. Это их собственный документ. Они его нарушили. Пусть увидят: мы знаем.
Министр иностранных дел кивнул:
— Пакт — хорошо. Юридически чисто. Мы предлагаем. Они отказываются — мы действуем по Альфа-кодексу. И никакой войны.
— А если они всё же подпишут? — спросил министр финансов.
— Тогда Гамбург уцелеет. И мы начнём переговоры. Но я думаю, они не подпишут. — Император помолчал. — Поэтому параллельно с Пактом подготовьте неофициальное приложение. Без номера, без печати, без регистрации. На старой бумаге. На немецкой машинке. Пусть там будет сказано: если объявите войну — все города будут уничтожены. Этого документа официально не существует. Но они его получат.
— Сделаем, — кивнул министр иностранных дел.
Император обвёл взглядом стол.
— Хорошо. Теперь — решения. По пунктам.
— Первое. Министру иностранных дел — подготовить Пакт. Форма: предложение к подписанию. Со ссылкой на нарушение Пакта Молотова-Риббентропа. Отказ запускает Статью двенадцатую Альфа-кодекса. Параллельно — неофициальное приложение.
— Второе. Министру обороны — план операции. Буферная зона радиусом сто километров — зона обороны портала. От ста до трёхсот — учебный полигон, если будет договор с СССР. Подавление авиации и бронетехники противника. Удары по штабам, узлам связи и снабжения. Контингент — усиленная бригада на первом этапе. Гражданское население не трогать. Мы не они.
— Третье. Министру юстиции — завершить трибунал над эшелоном. Приговор должен быть показательным. Заодно — подготовить для советской стороны выдержки из Альфа-кодекса. Если они захотят принять что-то подобное у себя — пусть смотрят.
— Четвёртое. Министру транспорта — расчёт пропускной способности портала. Мне нужны точные цифры: сколько тонн в сутки, как распределить потоки.
— Пятое. Министру промышленности — план материальной помощи СССР. Всё проходит как учебные задачи, списание и утилизация. Стрелковое оружие — утилизация устаревших моделей. Танки — чертежи Т-54. Связь — трубки, наземные станции, спутники. Особый упор на медицину и продовольствие. Министру финансов — обеспечить финансирование по фонду утилизации.
— Шестое. Министру промышленности и министру транспорта — план гуманитарной помощи. Продовольствие, медикаменты, пайки для населения освобождённых территорий. Проходит как учебная задача по снабжению в полевых условиях.
— Седьмое. Министру иностранных дел — подготовить приглашение для советской комиссии. Пусть смотрят. В социальном плане нам скрывать нечего. При контакте упирать на социалистическую природу Империи. И подготовить два договора для Сталина: один — о совместных ударах (пусть увидит альтернативу), второй — о сотрудничестве и временном предоставлении территории. С дополнительным протоколом по Альфа-кодексу.
— Восьмое. Разведке — продолжать сбор данных. Особое внимание — Советскому Союзу. Где линия фронта, кто командует, где Ставка. Мне нужен канал связи с их руководством.
— Девятое. Институту необъяснимого — усилить поиск других проходов. Если найдём портал в более развитый СССР — это решит проблему снабжения.
— Десятое. Техническому корпусу — запустить спутниковую группировку. Десять спутников. Двое суток. Учебная задача по установке системы на колонии.
Император перевёл взгляд на Небо.
— Небо. Спутники — твоё хозяйство.
Небо чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку — странное, почти человеческое выражение для искина.
— Используйте мою систему восполнения. Возьмите десять пусковых платформ и комплекты восполнения. Стандартный набор. Если что-то собьют — заменим в течение часа.
Велес поднял взгляд от панели.
— Подтверждаю. Десять платформ с носителями. Этого достаточно для покрытия зоны портала и прилегающих территорий. Если что-то собьют — заменим. Если ничего не собьют — останутся в резерве.
— Это расходники, — пожала плечами Небо. — Лучше пусть будут и не понадобятся, чем наоборот.
Император кивнул.
— Одиннадцатое. Министру здравоохранения — провести ревизию складов. Медикаменты с истекающим сроком годности — списать. Оформить как единовременное списание. Груз — на точки утилизации. Советский Союз примет. Свежие партии, не подпадающие под списание, — оформить как гуманитарную помощь. И запросить производство новых партий до закладки на склад. Склады не должны пустеть.
— Двенадцатое. Технической службе — подготовить неофициальное приложение к Пакту. На старой бумаге. На немецкой машинке. Без номера, без печати, без подписи. Этого документа не существует. Но немцы его получат.
Император поднялся.
— Мы все читали одни и те же данные. Мы знаем, что будет, если не вмешаться. Здесь этого не будет. Работаем.
---
Конец Главы 2.
Глава 3. Контакт
Часть 1. Ближняя дача
Гравилёт просто оказался там — ровно, без суеты, будто всегда стоял на этой прогалине среди сосен, и только сейчас его заметили. Ни свиста, ни грохота, ни даже ощутимой волны воздуха. Только тишина, которая стала чуть плотнее, потому что в неё добавился новый предмет — тёмно-серый, угловатый, с гербом Империи на борту. Двуглавый орёл на чёрном фоне, по кругу — звёзды, в лапах — серп и молот. На груди орла — алый щит, а в нём — белая волчица с золотым волчонком. Волчица накрывает волчонка головой.
Оцепление сработало мгновенно, но без паники: профессионально, по привычному алгоритму. Из-за поворота дороги выдвинулись четверо в штатском, двое в военной форме. Движения экономные, без лишней спешки: руки рядом с кобурами, но не на оружии. Они не бежали, не кричали, не требовали поднять руки. Просто заняли позиции, перекрыв подходы, и замерли, наблюдая.
Из люка вышла девушка. Не в парадной форме, не в броне, не в чём-то, что кричит «я опасна». Тёмно-серый китель, простой крой, никаких лишних знаков — только тонкая золотая полоса на воротнике, едва заметная. Она не оглядывалась по сторонам, не щурилась от света, не пыталась казаться увереннее, чем есть. Просто спустилась по трапу, сделала два спокойных шага вперёд — и остановилась. Потом медленно, очень плавно подняла руки на уровень плеч, ладонями вперёд. Не как сдающаяся, а как показывающая: «я безоружна, я пришла говорить».
— Я пришла поговорить, — сказала она спокойно, чуть громче, чтобы услышали с того конца оцепления, но без напряжения в голосе. — От имени Российской Социалистической Империи. Нам нужно встретиться с тем, кто принимает решения. С товарищем Сталиным.
Старший группы не спешил. Он стоял, чуть расставив ноги, и смотрел на неё так, как смотрят на то, чему пока не подобрали слов. Слово «Империя» он явно услышал. Но не дёрнулся, не приказал брать под прицел. Просто переглянулся с одним из штатских — тот едва заметно кивнул.
— Документы, — бросил старший. Это был не приказ даже — рефлекс. Годы службы, вбитые в позвоночник: любой человек, пересекающий охраняемый периметр, должен предъявить документы. Так было всегда. Так должно быть и сейчас. Плевать, что аппарат висит без крыльев, плевать, что девушка вышла из ниоткуда, — сначала документы, потом всё остальное.
Девушка не стала спорить. Она понимала: это не враждебность, это просто работа. Но и документов у неё не было — по крайней мере, таких, какие он ожидал увидеть.
— Боюсь, с этим сложно, — ответила она спокойно. — Верительные грамоты у меня есть, но их подлинность вы проверить не сможете. Паспорта Советского Союза у меня нет, удостоверения личности вашего образца — тоже. Я могу показать вам что-то, но вы не обязаны этому верить.
Она чуть помедлила.
— Поэтому давайте сделаем проще. Я подожду здесь. Вы доложите начальству. А когда прибудет тот, кто принимает решения, я предъявлю всё, что у меня есть, ему лично. Идёт?
Старший смотрел на неё ещё секунду. Потом коротко бросил:
— Ждите здесь. Ни шагу.
И они ушли — быстро, почти бегом, к КПП, к телефонам, к тем, кто решает.
Девушка осталась стоять на месте. Руки теперь свободно опущены, взгляд прямой, но не вызывающий. Она не смотрела на часовых, не пыталась поймать их взгляды, не искала в них одобрения. Просто стояла и ждала, будто знала, что торопить этот процесс нельзя.
В лесу пахло смолой и бензином. Где-то далеко, за лесом, гудел поезд. А здесь, у гравилёта, стояла тишина, в которой каждый звук казался громче обычного: скрип сапога на гравии, шелест ветра в кронах, едва уловимое ровное гудение самого корабля — будто он тихо дышал, не нарушая покоя места.
---
Кремль. Кабинет Сталина. Пятнадцать минут спустя.
Поскрёбышев вошёл без стука — так входил только он, и только когда новости не терпели промедления. Сталин поднял голову от карты, отложил карандаш.
Берия кивнул. Папку он оставил на столе Поскрёбышева — просто положил, не раскрывая. Потом развернулся и вышел следом за Сталиным.
---
Ближняя дача. Сорок минут спустя.
Из-за поворота показался кортеж: чёрный ЗИС-101 в центре, две «эмки» спереди и сзади. Машины затормозили мягко, почти синхронно. Из головной «эмки» выскочили двое в штатском — осмотрелись, кивнули друг другу. Только после этого открылась дверца ЗИСа.
Вышел Сталин — в шинели, с трубкой в руке. За ним, не торопясь, — Берия. Ещё двое остались у машин. Сталин не спешил. Подошёл медленно, внимательно разглядывая гравилёт, потом — девушку. Остановился в трёх шагах.
— Значит, Империя, — произнёс он наконец, негромко, будто пробуя слово на вкус. — Империя. Социалистическая. И для разговора со мной вы присылаете ребёнка.
Девушка не обиделась. Вместо этого она чуть склонила голову к плечу — и впервые за весь разговор в её голосе прорезалось что-то почти беспомощное, почти человеческое:
— Слушайте, а как мне к вам обращаться?
Сталин чуть приподнял бровь. Такого начала он не ожидал.
— Я всерьёз, — продолжила она. — «Господин» нельзя — вы решите, что я из белых. «Товарищ» — я не член партии, это будет звучать так, будто я притворяюсь. «Коба» — ну, это было бы уже слишком фамильярно, правда?
Она улыбнулась — легко, без напряжения, будто они обсуждали не судьбу войны, а рассадку за столом.
— Я в тупике. Дипломатический протокол здесь бессилен. Вы не могли бы мне помочь?
Сталин молчал. Трубка чуть дёрнулась в уголке рта — не усмешка, но почти. Он понял. Конечно, понял. Эта девочка, которой на вид двадцать, — дипломат с опытом десятилетий. Она не в тупике. Она играет. Но играет красиво — даёт ему сделать ход, оставляя за ним право выбрать формат.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он наконец, растягивая слова. — Так меня зовут. Это вас устроит?
— Вполне, — кивнула она. — Тогда, Иосиф Виссарионович, позвольте представиться по всей форме. Меня зовут Анна Сергеевна Кобрина. Специальный посланник Малого Совета Российской Социалистической Империи. Мне девяносто четыре года. Я родилась ещё в Русской империи — но другой. Не в империи Романовых. Мы не их потомки, мы другая ветвь. Я помню старую Империю, до преобразования. Я помню, какой она была — и какой стала. И я здесь, потому что Совет не посылает детей на переговоры с тем, кто держит в руках судьбу войны.
Пауза. Сосны шумели. Сталин слушал, но что-то не давало ему покоя. Не слова — язык. Она говорила на чистом русском, без акцента, без архаизмов — так, как говорят здесь и сейчас. Если ей девяносто четыре и она родилась в другой империи, её русский должен был звучать иначе. Хотя бы немного. Хотя бы интонацией. А он не отличался.
— Вы говорите по-русски, — произнёс он. — Современно. Без акцента. Без архаизмов. Как будто выросли в Москве.
Анна чуть улыбнулась:
— Русский — мой родной язык, Иосиф Виссарионович. У нас он развивался иначе — но корень общий. Мы понимаем друг друга. Разве это плохо?
Сталин затянулся. Он не ответил. Но про себя отметил: либо она выучила современный русский специально для этого контакта, либо их языки действительно совпадают. И то и другое требовало объяснения. Но сейчас было не время для лингвистических экспертиз.
Берия, стоявший чуть поодаль, смотрел не на Анну, а на борт гравилёта — на герб, отчётливо видимый даже в утренних сумерках. Он первым нарушил затянувшуюся паузу.
— Двуглавый орёл, — произнёс он. — Серп и молот. Звёзды по кругу. А в центре — волчица с волчонком. — Он повернулся к Анне. — Что это за герб? Откуда он?
Анна подошла к гравилёту, коснулась рукой тёмного борта.
— Чёрный фон — это космос. Империя — звёздная держава. Её владения не ограничиваются одной планетой.
Она провела пальцем по кругу звёзд.
— Звёзды — символ этой звёздной державы. Миры, системы, колонии. Мы не привязаны к одной земле.
— Двуглавый орёл — наследие старой Российской Империи. Мы не отказались от неё. Мы её преобразовали. Орёл смотрит на Восток и на Запад. На прошлое и на будущее.
Она коснулась серпа и молота в лапах орла.
— Серп и молот. Вы думаете — просто символ труда? Нет. Есть серп боевой и есть серп сельскохозяйственный. Есть молот кузнечный и есть молот боевой. «Я жнец, я воин. Я кузнец, я воин». Чем работаем — тем и воюем. Мы не разделяем рабочего и солдата. Это один и тот же человек. В мирное время он куёт. В военное — куёт оружие и идёт в бой.
Она перевела взгляд на алый щит на груди орла.
— Алый щит — это память. И кровь. Цвет тех, кто погиб. Мы помним всех. Каждого. Алый — это не просто цвет. Это предупреждение. Мы не забываем.
И наконец она коснулась волчицы.
— Белая волчица с золотым волчонком. Это штандарт княжеского правящего рода Аркаим. Единственное, что на этом гербе от Княжества. Волчица — это Белая Княгиня. Последняя из рода. Та, что пережила всё. А золотой волчонок — Империя. Та, что родилась после. Та, кого она защищает.
Она убрала руку.
— Видите? Волчица не атакует. Она закрывает волчонка головой. Это и есть смысл всего герба. Мы — звёздная держава. Мы помним, кем были. Мы работаем и сражаемся одним и тем же инструментом. Мы помним павших. И мы защищаем тех, кто пришёл после.
Сталин затянулся. Выпустил дым. Долго смотрел на герб.
— Волчица и волчонок. Я ещё когда впервые услышал — подумал: она не нападает. Она прикрывает.
— Да, — кивнула Анна. — Это она. Та самая. Последняя. Закрывает тех, кто пришёл после.
Сталин перевёл взгляд с герба на Анну. И в его глазах было что-то, чего раньше не было. Не страх. Не подозрение. Уважение.
Анна достала из внутреннего кармана кителя сложенный лист плотной бумаги с гербом Империи. Протянула Сталину.
— Мои верительные грамоты. Подписаны Императором и заверены Малым Советом.
Сталин взял лист. Развернул. Пробежал глазами по тексту. Потом передал Берии.
— Проверь.
Берия взял грамоту. Посмотрел на печать. На подпись. Пробежал глазами по титулам. Хмыкнул:
— «Император и Самодержец Всероссийский». И всё. Ни тебе «Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский». Ни «Великий Князь Финляндский». Ни перечисления земель. — Он поднял глаза на Анну. — У Романовых титул на страницу расписывали. А у вас — несколько строк. Почему?
Анна спокойно встретила его взгляд:
— А зачем? Земли вошли в состав Империи. Они никуда не уходят. Что же нам теперь, каждый раз титул переписывать, когда новый мир присоединяется? У нас не уходят земли.
Она помолчала.
— Дураков ещё не нашлось, которые захотят уйти. У нас двенадцать колоний. Мы сейчас колонизируем двенадцать планет. И все они прекрасно знают: без метрополии они не выживут. Но мы их и не обижаем. Мы вкладываемся в их развитие. Мы из них не сосём — мы их развиваем. Все они — подданные Империи. И все равны. Нет старших и младших. Нет метрополии и колоний в вашем понимании. Есть Империя. И есть её граждане. Где бы они ни жили.
Она сделала паузу.
— Вот, например, Прайд. Вы их ещё не видели. Но завтра, если мы продолжим договариваться, сюда прибудет Найра. Она кошка. Гуманоид. Они не люди. Но они равны нам. Мы их защитили. У них был геноцид — их уничтожали. Мы пришли и остановили это. Теперь над их планетой такая же система обороны, как над Землёй. Они видят, что мы их защищаем. Они знают, что мы не бросим. Поэтому они не уходят. Поэтому они — часть Империи. Не рабы. Не вассалы. Граждане.
Сталин прищурился:
— Кошка-гуманоид. На двух ногах?
— На двух. С хвостом. С ушами. Говорит на русском и на лингве. Завтра увидите. Готовьтесь.
Сталин хмыкнул, переглянулся с Берией. Тот едва заметно пожал плечами — мол, после гравилёта и плазменного оружия кошка-гуманоид уже не удивляет.
Берия ещё раз посмотрел на грамоту. Провёл пальцем по строчке. Поднял глаза на Анну.
— «Император и Самодержец Всероссийский». — Он чуть прищурился. — У Романовых «Самодержец» означало — абсолютная власть. Никому не подотчётен. Только Богу. А у вас? Та же история?
Анна покачала головой.
— Нет. У нас «Самодержец» означает буквально то, что написано. Он сам себя держит.
Берия не понял.
— То есть?
— У него в голове стоит нейросеть. Ещё с Княжества Аркаим. Если Император попытается предать Княжество — нейросеть его убьёт. Последний приказ предателю. Умереть.
Берия нахмурился.
— Княжество? А Империя?
— Империя — часть Княжества. Она вошла в его состав. Механизм тот же.
Берия помолчал. Потом спросил:
— А если её вытащить?
— Если попытаться извлечь нейросеть — она тоже убьёт. Без вариантов. Без исключений. Это часть конструкции. Никто не может снять её с Императора. Даже он сам.
Берия медленно опустил грамоту.
— Вы поставили своему правителю нейросеть, которая его убьёт, если он предаст... и которую нельзя вытащить?
— Да.
— Зачем?
Анна посмотрела на него. Потом на Сталина. И заговорила — медленно, без эмоций, как будто зачитывала сводку, которую знала наизусть.
— Было предательство. Очень большое. Ещё в Княжестве. Альбионцы и Западные Альбионцы входили в Объединённый флот Командования обороны Земли Солнечной системы. Они были союзниками Княжества. Когда пришёл враг — они ударили флоту обороны в спину.
Берия чуть прищурился.
— Альбионцы? Это кто?
— Англичане. Только из параллели Княжества. А Западные Альбионцы — соответственно, американцы.
Берия переглянулся со Сталиным. Пауза затянулась.
— То есть в вашей истории англичане и американцы предали человеческую расу?
— Да. Ударили в спину в бою. Флот обороны был разбит. Началась битва на последнем рубеже. Планета подверглась бомбардировке. Княжество потеряло девяносто девять и девяносто четыре сотых процента населения.
Сталин перестал курить. Трубка замерла в руке. Анна продолжала — ровно, без интонаций:
— Компьютеры были блокированы. Технику пришлось вести пилотам-смертникам. Из более чем сорока тысяч кораблей, которые оставались, поднялось всё, что могло летать. Княжеский род вёл их лично. Они шли в первых рядах.
Она помолчала.
— Вернулось девятнадцать кораблей. Из сорока тысяч.
Тишина. Сосны шумели. Где-то далеко гудел поезд. Сталин молчал. Берия молчал.
— От княжеского рода осталась только она, — продолжала Анна. — Белая Княгиня. Её муж погиб в том бою. Они были женаты меньше суток. Весь остальной род отдал свои жизни, чтобы сохранить её. Последнюю. И она возродила всё.
Берия поднял глаза.
— Когда это было?
— Более шести тысяч лет назад. Но Княжество помнит. И больше никогда этого не допустит.
Она помолчала, потом продолжила — уже другим тоном, будто переходя от легенды к недавней истории:
— Двадцать восемь лет назад Десятый Наследник Княжества, Будемир Волколаков, проходил ходовые испытания нового корабля. Это была «Лада» — первый из серии «Берегини», построенных на случай окончательной гибели Княжества. Если Княжеству будет грозить уничтожение, Десятый и другие назначенные должны взять эти корабли и уйти, чтобы возродить всё. Страховка. Последний шанс. Остальные «Берегини» ещё даже не были достроены. «Лада» была первой.
Она говорила ровно, без пафоса, будто зачитывала рапорт.
— На борту было двое: он и его тётя. Рой атаковал колонию. Флот оборонялся, колония эвакуировалась. Гражданские не успевали уйти. Тогда он вытащил Рой на себя. Перегрузил генераторы. Пошёл на таран главного корабля Роя. При взрыве генератора произошёл мощный всплеск — и разрушенный корабль выбило в параллель. Рубка уцелела. Экипаж выжил. Данные уцелели. «Лада» сработала именно так, как была задумана.
Сталин молчал. Берия молчал.
— Эта параллель оказалась той самой, где старая Российская Империя стояла на краю гибели. От императорского рода Волковых осталось двое: Императрица Светлана и её единоутробная сестра. Они приняли решение войти в состав Княжества. Будемир вступил с ними в династический брак. Так старая Империя стала частью Княжества и была преобразована в Российскую Социалистическую Империю. Двадцать восемь лет назад. «Лада» принесла с собой технологии Княжества — и Империя за двадцать восемь лет прошла путь, на который у обычной цивилизации ушло бы триста.
Берия поднял бровь.
— Династический брак с обеими?
— Да. Полигамная система — это из Княжества. Когда Империя вошла в его состав, законы Княжества стали главными. Имперские законы перерабатывались под них. Поэтому теперь у нас так. Но это не гарем. Чтобы получить вторую жену или второго мужа, нужно согласие первой. Если она запретит — ничего не будет. Может и развестись. Это союз равных.
Сталин затянулся. Выпустил дым. Долго смотрел на Анну.
— Две женщины из старого рода. И одна женщина из древнего. Три женщины, которые не сдались. И мужчина, который провалился в чужую параллель и не побоялся. Из этого выросла Империя.
— Да. Из этого.
Сталин перевёл взгляд на герб.
— Волчица и волчонок. Я ещё в первый раз подумал: волчица не атакует. Она закрывает. Теперь понятно. Это она. Та самая. Последняя. Закрывает тех, кто пришёл после. Поэтому вы здесь. Не просто наказать немцев. Закрыть нас.
— Да, — тихо ответила Анна. — Закрыть вас. Потому что мы знаем, что бывает, когда некому закрыть.
Она обвела взглядом гравилёт, форму, герб на борту.
— То, что вы видите перед собой, — это то, что выросло из девятнадцати кораблей, одной женщины, которая не сдалась, и «Лады», которая провалилась в параллель двадцать восемь лет назад. Поэтому у нас нейросеть в голове Императора. Поэтому мы не прощаем предательства. И поэтому мы не терпим геноцид.
Она перевела взгляд на Сталина.
— Мы уже видели, как уничтожают людей. Мы потеряли почти всех. Девяносто девять и девяносто четыре сотых процента. Не в переносном смысле — в буквальном. Из каждого миллиона осталось шесть тысяч. Из целой планеты. И мы поднялись. Но мы поклялись: больше никогда. Ни с нами. Ни с кем другим. Если мы видим геноцид — мы его останавливаем. Без переговоров. Без компромиссов. Потому что мы знаем: если не остановить его там, он придёт сюда. Как пришёл тогда.
Сталин кивнул — коротко, почти незаметно. И в этом кивке было больше уважения, чем в иных речах.
Берия ещё раз посмотрел на грамоту.
— И как её регистрировать вообще? Она нестандартная. У нас в журналах графы: «от кого», «дата», «номер». А тут — три летоисчисления. Княжество Аркаим. Преобразование. Нулевой год. В какой журнал заносить? В дипломатический? В исторический?
Анна чуть улыбнулась:
— Заносите в дипломатический. В графе «от кого» пишите: «Российская Социалистическая Империя». В графе «дата» — год 28-й. Этого достаточно. Остальное — для сведения.
— А номер? — Берия указал на строку «за № 325/504». — Это что за дробь?
— Регистрационный номер Канцелярии Его Императорского Величества. Триста двадцать пятый документ года, пятьсот четвёртый в реестре. У нас так принято.
Берия вздохнул, достал из внутреннего кармана маленький блокнот и аккуратно переписал данные. Потом убрал грамоту в папку.
— Будет зарегистрирована. Как только вернёмся в Кремль — оформлю. Пусть архивариус голову ломает, в какую папку подшивать.
— Это не подделка, — спокойно сказала Анна. — У нас нет привычки подделывать документы. У нас всё по бумагам.
Сталин хмыкнул:
— По бумагам. Это я уже слышал.
— И ещё услышите, — Анна позволила себе лёгкую улыбку. — У нас всё по бумагам. Даже то, что вам покажется невозможным.
Она выдержала паузу и продолжила:
— Иосиф Виссарионович, я здесь, потому что нам есть что предложить. И есть что попросить взамен.
Сталин затянулся. Выдохнул. Смотрел на неё уже иначе — не как на угрозу, не как на курьёз. Как на равного.
— Девяносто четыре. И вы всё ещё социалистка?
— А вы всё ещё марксист?
Он хмыкнул.
— Хорошо. Тогда без лозунгов. Что предлагаете? И что хотите взамен?
Девушка чуть выдохнула — незаметно, но напряжение ушло из плеч.
— Мы предлагаем три вещи. Первое: оружие, связь, медикаменты, станки. Второе: разведданные. Мы знаем, где сейчас штабы Вермахта, где резервы, где узлы снабжения. Третье: удар. Наш удар по их коммуникациям. Сегодня ночью.
Она помолчала.
— Взамен — союз. Признание нас не врагами. И комиссия: пусть приедут ваши люди, посмотрят, как мы живём. Заводы, больницы, школы, суды. В социальном плане нам скрывать нечего. Военные секреты останутся военными секретами. Всё остальное — пусть смотрят.
Сталин слушал. Не перебивал. Потом прищурился:
— Вы предлагаете оружие, связь, медикаменты. Вы говорите — удар по коммуникациям. Но вы не предлагаете главного. Вступить в войну. Почему?
Анна выдержала паузу. Потом ответила — ровно, без эмоций:
— Потому что если мы вступим в войну, Иосиф Виссарионович, мы уничтожим Германию.
Сталин хмыкнул:
— Так нас это устраивает. Чтобы Германия перестала существовать.
Анна чуть наклонила голову:
— Вы не поняли. Я сейчас уточню, что означает «уничтожим». Не в политическом смысле. Не как смена режима. А в физическом. Все крупные города. Берлин, Мюнхен, Гамбург, Дрезден, Кёльн, Лейпциг, Штутгарт, Франкфурт, Нюрнберг, Эссен. Десятки миллионов человек. Гражданских. Женщин, детей, стариков. Тех, кто не носит форму. Тех, кто не отдавал приказов. Тех, кто просто жил в этих городах.
Она помолчала.
— Это будет геноцид. Не тотальное уничтожение, но очень близко. Мы потеряем право называться теми, кто останавливает геноцид. Мы станем теми, кто его совершает.
Сталин перестал улыбаться.
— А первый договор? — он кивнул на папку с синей полосой. — Там вы предлагаете именно это.
— Да. Потому что это ваш выбор. Если вы возьмёте на себя ответственность — мы исполним. Но мы предупреждаем: это будет геноцид. Не война. Не принуждение к миру. Именно геноцид. Мы знаем, как это выглядит. Мы пережили его шесть тысяч лет назад. Мы помним. И мы не хотим становиться теми, кем были Альбионцы.
Она перевела взгляд на Сталина.
— Поэтому есть второй договор. Учебный полигон. Утилизация. Гуманитарная помощь. Мы не вступаем в войну — мы действуем точечно. По военным объектам. По преступникам. По системе. Не по городам. Не по гражданским. Мы останавливаем геноцид — но не совершаем его сами. Выбирайте.
Она достала из планшета две папки. Положила на стол перед Сталиным. Одна — тоньше, с синей полосой. Вторая — толще, с гербом Империи.
— У меня с собой два проекта договора. Первый — о совместном нанесении ударов по городам Германии. Вы берёте на себя ответственность, мы наносим удары плазменным оружием. Второй — о сотрудничестве и временном предоставлении территории. Учебный полигон, утилизация, гуманитарная помощь. Без мобилизации, без ОМП. Выбирайте.
Сталин взял обе папки. Открыл первую — с синей полосой.
---
ПРОЕКТ ДОГОВОРА
о совместном нанесении ударов по стратегическим объектам Германии
Между Российской Социалистической Империей и Союзом Советских Социалистических Республик
---
Настоящий Договор составлен и утверждён Его Императорским Величеством, Императором Российской Социалистической Империи.
---
Российская Социалистическая Империя, именуемая в дальнейшем «Империя», в лице полномочного представителя Малого Совета Анны Сергеевны Кобриной, действующей на основании решения Малого Совета № МС-802/АК-41 и Высочайшего поручения Его Императорского Величества,
и
Союз Советских Социалистических Республик, именуемый в дальнейшем «Союз», в лице Председателя Государственного Комитета Обороны,
далее совместно именуемые «Стороны»,
заключили настоящий Договор о нижеследующем.
---
Статья 1. Предмет Договора
Союз настоящим Договором поручает Империи нанесение ударов по стратегическим объектам, расположенным в городах Германии, с применением оружия массового поражения. Империя принимает на себя обязательство исполнить поручение в соответствии с перечнем целей, указанных в Приложении № 1 к настоящему Договору.
Статья 2. Ответственность
Всю полноту ответственности за принятие решения о нанесении ударов, включая политические, исторические и моральные последствия, несёт Союз. Империя выступает исключительно в качестве исполнителя и не несёт ответственности за последствия применения оружия массового поражения против целей, указанных Союзом.
Статья 3. Перечень целей
Удары наносятся по следующим городам Германии:
1. Берлин — столица Рейха, административный и политический центр.
2. Мюнхен — административный центр Баварии.
3. Гамбург — крупнейший портовый и промышленный центр.
4. Дрезден — промышленный и транспортный узел.
5. Кёльн — промышленный центр.
6. Лейпциг — промышленный и транспортный узел.
7. Штутгарт — промышленный центр.
8. Франкфурт-на-Майне — финансовый и промышленный центр.
9. Нюрнберг — промышленный и административный центр.
10. Эссен — центр военной промышленности.
Полный перечень целей с координатами содержится в Приложении № 1, являющемся неотъемлемой частью настоящего Договора.
Статья 4. Применяемые средства и последствия
4.1. Империя применяет плазменное оружие. Каждый удар приводит к полному уничтожению города как административной, промышленной и жилой единицы. Поверхность в зоне поражения превращается в стекло.
4.2. Остаточного радиоактивного заражения плазменное оружие не создаёт. Территория остаётся пригодной для жизни и хозяйственного использования.
4.3. Восстановление поражённых объектов технически возможно, однако будет затруднено ввиду ожидаемого количества жертв среди гражданского населения.
Статья 5. Сроки исполнения
Империя обязуется начать нанесение ударов в течение 24 (двадцати четырёх) часов с момента подписания настоящего Договора и завершить исполнение в течение 14 (четырнадцати) суток.
Статья 6. Оповещение
Союз вправе по своему усмотрению оповестить третьи стороны о готовящихся ударах или не делать этого. Империя не берёт на себя обязательств по оповещению.
Статья 7. Последующая оккупация
По завершении нанесения ударов территория бывшей Германии переходит под контроль Союза. Империя не предъявляет территориальных претензий и не участвует в оккупации.
Статья 8. Расторжение
Настоящий Договор не может быть расторгнут в одностороннем порядке после начала нанесения ударов.
Статья 9. Конфиденциальность
Стороны обязуются сохранять конфиденциальность настоящего Договора до момента, установленного Союзом.
Статья 10. Вступление в силу
Настоящий Договор вступает в силу с момента подписания.
---
Составлен в двух экземплярах, каждый на русском языке, имеющих равную юридическую силу.
За Российскую Социалистическую Империю:
---
Анна Сергеевна Кобрина
Полномочный представитель Малого Совета
«___» _________ 1941 года
За Союз Советских Социалистических Республик:
---
(подпись, фамилия и инициалы)
«___» _________ 1941 года
---
Печати Сторон.
---
Приложение № 1: полный перечень целей с координатами (передаётся отдельным томом).
---
Сталин закрыл папку с синей полосой. Взял вторую — с гербом Империи. Полистал. Закрыл.
— Я изучу. Вечером обсудим. А пока — покажите, с чем вы пришли.
Анна обернулась к гравилёту, коснулась панели на борту. Нижний люк бесшумно открылся, и на траву один за другим опустились три контейнера — тёмно-серых, с гербом Империи на крышках.
— Это не всё. В первом — чертежи танка Т-54. Во втором — связь: спутниковые телефоны, тактические рации, планшеты. В третьем — образцы: медикаменты, бронежилеты, лампы с автономным источником питания на три года.
Она закрыла крышку и выпрямилась.
— Мы не даём вам самолёты, потому что у вас нет пилотов. Мы не даём вам танки, потому что ваши танкисты не справятся с нашими машинами. Мы даём чертежи — Т-54. Те же заводы, те же материалы, та же школа. Ваши инженеры поймут их за неделю. Ваши заводы запустят серию через несколько месяцев. А авиацию — мы дадим свою. Своих пилотов, свои машины, свои удары. Сегодня ночью.
Сталин подошёл к контейнерам. Посмотрел. Выпрямился.
— Девяносто четыре года. И вы прилетаете с подарками. Как Дед Мороз.
— Дед Мороз приходит раз в год. А мы пришли сейчас, потому что через месяц может быть поздно.
Сталин хмыкнул. Он уже взялся за ручку дверцы ЗИСа, но Анна окликнула его:
— Иосиф Виссарионович, один момент. Куда завтра? Сюда, к даче? Или в Кремль?
— В Кремль. В десять утра. Вас проводят от ворот. Я распоряжусь.
— Хорошо. Тогда у вас есть сутки. Ознакомьтесь с тем, что я привезла. Завтра я прилечу с детальными планами. Будем обсуждать предметно.
— Сутки. Успеем.
Он сел in ЗИС. Кортеж тронулся. Анна проводила машины взглядом, повернулась к гравилёту, поднялась по трапу. Уже на пороге обернулась:
— До завтра.
Люк бесшумно закрылся. Гравилёт мягко поднялся над прогалиной и исчез в небе. Только в воздухе осталось едва уловимое дрожание, будто сама атмосфера ещё не успела забыть, что здесь только что висела машина из другой реальности.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Вечер того же дня.
В кабинете горела лампа — имперская, с автономным источником питания, на три года, из тех образцов, что Анна оставила вместе с контейнерами. Сталин сидел за столом. Перед ним лежали две папки. Та, что с синей полосой, была открыта на Статье 2 — «Ответственность». Молотов сидел напротив. Берия — у стены.
— Она привезла два договора, — произнёс Сталин. — Первый — о совместном нанесении ударов. Мы берём на себя ответственность, они наносят удары плазменным оружием. Берлин, Мюнхен, Гамбург, Дрезден — десять городов. Полное уничтожение. Поверхность превращается в стекло. Радиации нет, жить можно. Только некому.
Молотов взял папку с синей полосой. Прочитал. Передал Берии.
— Второй — о сотрудничестве и временном предоставлении территории, — продолжил Сталин. — Я его тоже прочитал. Учебный полигон. Утилизация. Гуманитарная помощь. Они не вступают в войну. Они действуют в рамках пресечения геноцида. Никакого ОМП. Никаких ударов по городам — кроме случаев, когда геноцид продолжается после предупреждения. И мы в любой момент можем потребовать их ухода.
Молотов поднял глаза от бумаг:
— А почему они не могут просто вступить in войну? По-союзнически? Армия к армии?
— Она объяснила, — Сталин затянулся. — Чтобы мобилизовать пехоту, они должны признать Германию угрозой. А если они признают Германию угрозой — их народ потребует применить ОМП. И они обязаны будут это сделать. Они не могут разорвать эту цепочку. Признание угрозы — требование народа — плазма. Автоматически. Поэтому они не могут просто «воевать». Либо полное уничтожение, либо схема с полигоном. Третьего нет.
Берия дочитал первый договор. Закрыл папку.
— То есть они сами — заложники своей системы.
— Да. И они это признают. Анна сказала прямо: «Мы не можем разорвать эту цепочку. Mожем только не начинать». Поэтому они и предлагают полигон. Это их способ помочь, не запуская механизм тотальной войны.
— Первый вариант — это ловушка? — спросил Берия.
— Не ловушка. — Сталин покачал головой. — Это честное предложение. Они сделают. Если мы возьмём ответственность. Но мы не можем. Нас проклянут. Весь мир. Будущие поколения. Мы станем теми, кто стёр города.
Молотов кивнул:
— Значит, второй.
— Второй, — подтвердил Сталин. — Завтра в Кремле обсудим детали. Анна привезёт договор с их подписями. Сверим — и подпишем с нашей стороны. А пока — пусть эксперты изучат. Шапошников — военную часть. Ты, Вячеслав, — дипломатическую. Лаврентий — всё, что касается допусков и проверок. Завтра утром доложите.
Он взял папку с синей полосой и убрал в ящик стола. Ту, что с гербом Империи, оставил на столе.
— Работаем.
Глава 4. Договор и Пакт
Часть 1. Берлин. Вильгельмштрассе. В то же время.
Пока Анна Кобрина разворачивала контейнеры с образцами перед Сталиным на Ближней даче, другой гравилёт появился над Вильгельмштрассе. Тёмно-серый, угловатый, без крыльев и винтов — он просто завис над крышей здания Министерства иностранных дел, а затем мягко опустился во внутренний двор. Охрана замерла. Кто-то вскинул винтовку, но офицер резким окриком остановил стрельбу — на борту был герб: двуглавый орёл с серпом и молотом, волчица с волчонком на красном щите.
Из люка вышли пятеро. Первым — человек в тёмно-серой форме имперского дипломатического корпуса, с папкой в руке. За ним — четверо в лёгкой броне, без лиц. Не люди. Андроиды. Гуманоидные дроиды охраны — те самые, о которых уже слагали слухи после появления Империи. Двигались они синхронно, бесшумно, без единого лишнего жеста. Остановились в двух шагах позади курьера и замерли.
Охрана министерства застыла. Одно дело — одинокий посланник. Другое — четверо андроидов, каждый из которых явно стоил роты солдат.
— Курьер Российской Социалистической Империи, — произнёс человек спокойно, по-немецки, без акцента. — Пакет для министра иностранных дел. Лично в руки. Мои спутники останутся здесь, если вы предпочитаете. Но я пойду с ними.
Офицер охраны переглянулся с адъютантом. Адъютант кивнул.
— Следуйте за мной.
Курьер двинулся внутрь. Четверо андроидов — за ним. Охрана расступалась.
Через десять минут курьер вошёл в кабинет Риббентропа. Андроиды остались за дверью — четыре неподвижных фигуры в коридоре, от одного вида которых у секретарей тряслись руки.
---
Риббентроп сидел за столом. Вид у него был настороженный — слухи о неопознанных аппаратах уже дошли до Берлина. Буквально час назад ему доложили: ещё один такой же аппарат замечен под Москвой, у Ближней дачи Сталина. Два челнока. Два курьера. Один — в Москве. Второй — здесь.
Курьер — высокий, светловолосый, лет тридцати пяти — остановился у стола. Представился:
— Дмитрий Игоревич Шеин. Специальный посланник Малого Совета Российской Социалистической Империи.
Он положил на стол папку с гербом. Открыл. Внутри лежали два листа. Один — плотный, с гербом, печатью и номером. Второй — на старой желтоватой бумаге, с машинописным текстом на немецком и русском. Он взял в руки первый лист.
— Пакт о прекращении геноцида и предотвращении эскалации. Ознакомьтесь.
Риббентроп взял документ.
---
ПАКТ
о прекращении геноцида и предотвращении эскалации
Между Российской Социалистической Империей и Германской Империей
---
Настоящий Пакт составлен и утверждён Его Императорским Величеством, Императором Российской Социалистической Империи.
---
Российская Социалистическая Империя, именуемая в дальнейшем «Империя», в лице полномочного представителя Малого Совета Дмитрия Игоревича Шеина, действующего на основании решения Малого Совета № МС-803/АК-41 и Высочайшего поручения Его Императорского Величества,
и
Германская Империя, именуемая в дальнейшем «Германия», в лице полномочного представителя Правительства,
далее совместно именуемые «Стороны»,
заключили настоящий Пакт о нижеследующем.
---
Статья 1. Признание факта геноцида
Германия признаёт, что действия её вооружённых сил, оккупационной администрации и карательных органов на территории Союза Советских Социалистических Республик и других оккупированных государств содержат признаки геноцида, военных преступлений и преступлений против человечности, как они определены Альфа-кодексом Российской Социалистической Империи.
Статья 2. Немедленное прекращение
Германия обязуется немедленно, с момента подписания настоящего Пакта, прекратить на всех оккупированных территориях:
а) массовые и внесудебные казни гражданского населения;
б) систематическое уничтожение лиц по признаку национальной, расовой или религиозной принадлежности;
в) обращение гражданского населения в рабство и работорговлю;
г) изнасилования и сексуальное насилие в любой форме, включая использование принудительного труда в военных и иных борделях;
д) депортации и насильственные перемещения гражданского населения.
Исполнение настоящей Статьи начинается немедленно и не требует дополнительных распоряжений. Любое нарушение, зафиксированное силами Империи или Союза ССР, рассматривается как отказ от исполнения Пакта со всеми вытекающими последствиями.
Статья 3. Отвод войск
Германия обязуется в течение 14 (четырнадцати) суток с момента подписания настоящего Пакта отвести все свои вооружённые силы с территории СССР на позиции, занимаемые ими по состоянию на 21 июня 1941 года. Отвод осуществляется организованно, под контролем наблюдателей Империи и Союза ССР.
Статья 4. Выдача ответственных
Германия обязуется передать Империи для суда по Альфа-кодексу всех лиц, ответственных за планирование, организацию и осуществление геноцида, военных преступлений и преступлений против человечности на оккупированных территориях. Списки лиц, подлежащих выдаче, будут представлены Империей дополнительно в течение 30 (тридцати) суток с момента подписания настоящего Пакта.
Статья 5. Компенсация
Германия признаёт свою обязанность выплатить компенсацию Союзу Советских Социалистических Республик за ущерб, причинённый оккупацией и военными действиями. Размер и порядок выплаты компенсации определяются отдельным соглашением между Германией и Союзом ССР при посредничестве Империи.
Статья 6. Статус Империи
С момента подписания настоящего Пакта состояние войны между Империей и Германией считается прекращённым. Империя не находится и не находилась в состоянии войны с Германией. Действия Империи на территории, затронутой конфликтом, являются правоприменением в соответствии с Альфа-кодексом Российской Социалистической Империи.
Статья 7. Последствия отказа от подписания или нарушения
В случае отказа от подписания настоящего Пакта, а равно в случае его нарушения после подписания, Империя оставляет за собой право на любые меры, предусмотренные Статьёй двенадцатой Альфа-кодекса Российской Социалистической Империи, без дополнительного объявления войны, ультиматумов или предупреждений.
---
Статья 8. Вступление в силу
Настоящий Пакт вступает в силу с момента подписания обеими Сторонами.
---
Составлен в двух экземплярах, каждый на русском и немецком языках, имеющих равную юридическую силу.
---
За Российскую Социалистическую Империю:
---
Дмитрий Игоревич Шеин
Полномочный представитель Малого Совета
«24» августа 1941 года
За Германскую Империю:
---
(пустая строка для подписи)
«___» _________ 1941 года
---
Печати Сторон.
---
Риббентроп дочитал. Лицо его застыло.
— «Геноцид»... «Отвод войск на позиции двадцать первого июня»... «Выдача всех ответственных»... «Компенсация Советскому Союзу»... — Он поднял глаза на Шеина. — Это не пакт. Это капитуляция.
— Это предложение. Мы предлагаем вам выбор. Подпишите — и ваши города останутся нетронутыми. Не подпишите — последуют меры, предусмотренные Статьёй седьмой Пакта и Статьёй двенадцатой Альфа-кодекса.
Риббентроп отложил лист. Пальцы его чуть дрожали, но голос оставался ровным:
— Вы требуете невозможного. Отвод войск? Выдачу офицеров? Компенсацию? Фюрер никогда на это не согласится.
— Тогда последствия будут неизбежны. Это не угроза. Это процедура.
Шеин закрыл папку.
— Я вернусь через трое суток. Если Пакт будет подписан и исполнение начнётся — мы перейдём к переговорам. Если нет...
Он повернулся к двери. Остановился. Достал из папки второй лист — на старой желтоватой бумаге, без герба, без печати, без номера.
— И вот ещё что. Ознакомьтесь.
Риббентроп взял лист. Пробежал глазами.
---
Приложение
к Пакту о прекращении геноцида и предотвращении эскалации
Неофициальное. Без номера. Без печати. Без подписи.
---
Российская Социалистическая Империя настоятельно не рекомендует Германской Империи объявлять войну Российской Социалистической Империи.
В случае объявления войны Российской Социалистической Империи ответные меры будут следующими:
Все крупные города Германии будут уничтожены. Без предупреждения. Без ультиматумов. Без переговоров.
Перечень целей будет соответствовать списку десяти крупнейших городов Германии, упомянутому в Приложении № 1 к Договору о совместном нанесении ударов, но не ограничиваться им.
Настоящее Приложение не является официальным документом Российской Социалистической Империи. В архиве Империи данный документ отсутствует. В журнале регистрации исходящих документов Канцелярии Его Императорского Величества данный документ не значится. Империя никогда не подтвердит факт существования данного документа.
---
Тем не менее, всё вышеизложенное является истиной.
---
Риббентроп поднял глаза от листа. Лицо его изменилось — теперь на нём читался не гнев, а холодное осознание.
— «Если Германская Империя объявит войну... все города будут уничтожены... без предупреждения, без ультиматумов, без переговоров». — Он посмотрел на Шеина. — Это что? Официальный документ?
— Нет. Это просто бумага. Я вам её не давал. — Шеин сделал паузу. — Империя никогда не подтвердит, что такая бумага существовала. В нашем архиве этого документа нет. В журнале регистрации — нет. Официально — ничего не было.
— Но вы...
— Я просто положил лист на стол. Что вы с ним сделаете — ваше дело. Можете прочитать. Можете выбросить. Можете показать фюреру. Официально — этого не было.
Шеин чуть наклонил голову.
— Но если вы решите объявить нам войну — вспомните, что там написано. Потому что это случится. Быстро. Без предупреждения. Без переговоров. Все города.
Риббентроп смотрел на лист. На строчку «Российская Социалистическая Империя настоятельно не рекомендует объявлять ей войну». Перевёл взгляд на Шеина.
— Вы понимаете, что я обязан доложить фюреру?
— Понимаю. Докладывайте. И Пакт, и приложение. Пусть знает: мы предлагаем выбор. Но выбор — за ним. И ответственность — тоже.
Шеин выпрямился.
— Я вернусь через трое суток. С подписью — или без. До свидания.
Он развернулся и вышел. В коридоре четверо андроидов разом ожили и двинулись за ним. Дверь закрылась. Риббентроп остался один. Перед ним на столе лежали два листа. Один — с гербом и пустой строкой для подписи. Второй — на старой желтоватой бумаге, с текстом, которого официально не существовало.
---
Имперская сторона. Техническая служба. Утро того же дня.
За несколько часов до вручения Пакта.
Кабинет был обычный — стол, стул, терминал, стопки бумаг. Начальник технической службы сидел, просматривал сводки. Вошёл Шеин. Положил на стол лист с текстом на немецком.
— Поступила задача. Напечатать вот это. На немецком. На старой бумаге. Жёлтой. Чтобы выглядело, будто документ местный.
Начальник взял лист. Пробежал глазами. Присвистнул:
— «Все города будут уничтожены». Ничего себе справочка.
— Работа такая.
— А на чём печатать?
— У нас же есть трофейная техника с войны с Альянсом. Машинки печатные. Двадцатипятилетней давности. Они всё равно на складах пылятся. Дай одну. С немецким шрифтом.
Начальник кивнул. Поднялся.
— Бумагу найдём. У местных немцев целые завалы — старая, желтоватая. Как раз подойдёт. А машинку со склада принесём. Трофейную, с Альянса. Двадцать пять лет назад взяли. До сих пор работает.
— Один экземпляр. Русский и немецкий. Без номера. Без печати. Без подписи. Просто текст на старой бумаге.
— Понял. Это наша задача. Нас для этого и кормят. — Начальник уже собирал со стола бумаги. — Через час будет готово.
Шеин направился к двери. Уже на пороге обернулся:
— И вот ещё что. Когда напечатаешь — никому. Ни в какие архивы. Ни в какие журналы. Этого документа не существует. Ты его не печатал. Я его не заказывал.
— Само собой. — Начальник усмехнулся. — Я уже забыл, о чём мы говорили. А ты кто вообще такой?
Шеин хмыкнул и вышел. Начальник взял лист с текстом, ещё раз пробежал глазами. Покачал головой. Потом нажал кнопку вызова.
— Со склада — трофейную машинку. С Альянса. Двадцатипятилетнюю. С немецким шрифтом. И жёлтую бумагу. Старую. И чтобы через час у меня на столе лежал готовый текст. Без номера. Без печати. Без подписи. Просто текст.
— Будет сделано, — ответил динамик.
Начальник откинулся в кресле. Закурил.
— «Все города будут уничтожены», — пробормотал он себе под нос. — И это мы называем технической службой. Ну-ну.
Через час документ был готов. Старая желтоватая бумага. Немецкий шрифт. Отпечатано на трофейной машинке времён войны с Альянсом — двадцать пять лет пролежала на складе. Ни единого имперского следа. Начальник взял лист, осмотрел. Кивнул. Положил в папку и отправил Шеину.
Теперь у курьера было всё: Пакт — официальный, на имперской бумаге, и приложение — неофициальное, на старой немецкой.
---
«Вольфсшанце». Восточная Пруссия. Глубокая ночь.
Риббентроп прибыл в Ставку около трёх часов ночи. «Юнкерс» сел на аэродроме под Растенбургом, оттуда — машина до бункера. Всю дорогу он перечитывал два листа и смотрел на фотографии.
В бункере было душно, несмотря на вентиляцию. Лампы под абажурами горели тускло. Гитлер ещё не спал — работал с картами. Риббентроп вошёл без стука. Лицо — серое, пальцы сжимали папку так, будто это был не картон, а осколки стекла.
— Мой фюрер. Только что получен документ. От Российской Социалистической Империи.
Гитлер поднял голову от карты. Нахмурился.
— От кого? Российская Социалистическая Империя? — Он отложил карандаш. — Это ещё что такое? Советы переименовались? Сталин придумал себе новый титул?
— Нет, мой фюрер. Это не Советы.
— А кто тогда? Англичане? У Черчилля новая шутка?
— Никак нет. Их посланник прибыл в Берлин сегодня вечером. Его аппарат висел над зданием министерства. Без крыльев. Без винтов. Без звука. Охрана всё видела. — Риббентроп достал из папки фотографии. — Вот. Снимки сделаны нашим фотографом. Я приказал срочно проявить. Они не скрывались. Висели открыто.
Гитлер выхватил снимки. На первом — тёмно-серый угловатый аппарат над крышей министерства. На втором — герб на борту: двуглавый орёл, серп и молот, волчица с волчонком. На третьем — человек в незнакомой форме, спускающийся по трапу. На четвёртом — четверо андроидов за его спиной.
— Это не советская машина. И не английская. И не американская. Мы никогда не видели ничего подобного. Они не скрываются. Они хотят, чтобы их видели.
Гитлер уставился на фотографии. Медленно опустился в кресло.
— Без крыльев... Без винтов... И эти... — он ткнул пальцем в снимок с андроидами. — Что это за существа?
— Охрана. Андроиды. Четыре штуки. Они остались в коридоре, пока курьер был у меня. Никого не тронули. Просто стояли. Но один их вид... мои секретари до сих пор не отошли.
Гитлер поднял глаза на Риббентропа.
— Что им нужно?
Риббентроп протянул первый лист.
— Вот. Они называют это Пактом.
Гитлер взял лист. Пробежал глазами. Лицо его начало меняться — недоумение сменилось яростью.
— «Геноцид»? — голос его сорвался. — Они смеют называть нас преступниками?! Мы — арийская нация! Мы несём порядок!
Он швырнул лист в стену. Схватил второй — без герба, без печати. Прочитал. Замер. Потом заорал так, что охрана за дверью вздрогнула.
— Они угрожают мне?! Мне?! Уничтожить мои города?! Берлин?! Мюнхен?! Гамбург?! Да кто они такие?!
Он смахнул со стола стакан — тот разбился о бетонный пол. Схватил первый лист, снова пробежал глазами.
— «Отвод войск на позиции двадцать первого июня»? «Выдача офицеров»? «Компенсация Советскому Союзу»?! Они с ума сошли! Это не пакт! Это объявление войны! Они объявили войну нам!
— Мой фюрер, — попытался вставить Риббентроп, — там написано, что они не находятся в состоянии войны с нами...
— Молчать! — Гитлер ударил кулаком по столу. — Это их юридические уловки! Мы покажем им, что такое настоящая война! Мы сотрём их! Мы найдём их портал и уничтожим! Тысячи самолётов! Сотни дивизий! Мы завалим их трупами, если понадобится!
Он метался по кабинету, размахивая листами.
— Они думают, что могут запугать нас?! Мы не отступим! Ни на шаг! Ни на позиции двадцать первого июня, ни на какие другие! Мы идём вперёд! Только вперёд!
Он замер у карты. Ткнул пальцем в Москву.
— Москва будет нашей! Ленинград будет нашим! Сталинград! Всё! Мы раздавим большевиков, а потом доберёмся до этой так называемой Империи! Они ещё пожалеют! Они все пожалеют!
Он повернулся к Риббентропу. Глаза горели.
— Никаких переговоров! Никаких подписей! Ответьте им! Пусть знают: Германская Империя не ведёт переговоров с террористами!
Риббентроп кивнул. Он уже понял: спорить бесполезно. Фюрер только что обрёк Гамбург. А может, и всю Германию.
---
Часть 2. Москва. Кремль. Сутки спустя после визита на Ближнюю дачу.
Анна прибыла ровно в десять — как договаривались. Гравилёт опустился во внутренний двор Кремля, и на этот раз охрана знала, кого встречать. Её провели в тот же кабинет, где накануне вечером Сталин, Молотов и Берия обсуждали договоры.
Сталин уже ждал. На столе лежали папки — обе. Та, что с синей полосой, была закрыта. Та, что с гербом Империи, — открыта на последней странице. Рядом сидели Молотов и Берия. Шапошников стоял у карты.
Анна вошла. Поздоровалась. Достала из планшета папку.
— Иосиф Виссарионович, я привезла договор. Подписанный Империей. Ознакомьтесь.
Сталин взял папку. Открыл.
---
ДОГОВОР
о сотрудничестве и временном предоставлении территории
Между Российской Социалистической Империей и Союзом Советских Социалистических Республик
---
Настоящий Договор составлен и утверждён Его Императорским Величеством, Императором Российской Социалистической Империи, и Председателем Государственного Комитета Обороны Союза Советских Социалистических Республик.
---
Российская Социалистическая Империя, именуемая в дальнейшем «Империя», в лице полномочного представителя Малого Совета Анны Сергеевны Кобриной, действующей на основании решения Малого Совета № МС-801/АК-41 и Высочайшего поручения Его Императорского Величества,
и
Союз Советских Социалистических Республик, именуемый в дальнейшем «Союз», в лице Председателя Государственного Комитета Обороны Иосифа Виссарионовича Сталина, действующего на основании Конституции СССР,
далее совместно именуемые «Стороны»,
заключили настоящий Договор о нижеследующем.
---
Дата подписания: «___» _________ 1941 года.
Место подписания: Москва, Кремль.
---
Раздел I. Общие положения
Статья 1. Признание суверенитета
Империя признаёт безусловный и неограниченный суверенитет Союза над всей его территорией в границах, существовавших на момент открытия пространственного разрыва (далее — Портал). Никакие действия Империи на территории Союза не могут толковаться как ограничение, умаление или оспаривание этого суверенитета.
Статья 2. Союзнические отношения и раздельное командование
2.1. Стороны подтверждают установление союзнических отношений. Союз и Империя обязуются оказывать друг другу всемерную поддержку в деле борьбы с общим противником, координировать военные усилия и воздерживаться от заключения сепаратных соглашений с противной стороной.
2.2. Каждая из Сторон действует своими силами и под своим командованием. Империя не вмешивается в оперативное управление вооружёнными силами Союза. Союз не вмешивается в оперативное управление вооружёнными силами Империи.
2.3. Координация стратегических действий осуществляется на уровне Генеральных штабов Сторон через назначенных представителей. Ни одна из Сторон не вправе отдавать прямые приказы военнослужащим другой Стороны.
2.4. В случае совместных операций Стороны заблаговременно согласовывают разграничение зон ответственности, порядок взаимодействия и подчинённости.
Статья 3. Временный характер присутствия
Нахождение вооружённых сил, технического персонала и любых иных представителей Империи на территории Союза носит исключительно временный характер. Империя обязуется вывести все свои силы за границу Портала немедленно по получении соответствующего требования Союза, оформленного в письменном виде по дипломатическим каналам.
---
Раздел II. Предоставление территории
Статья 4. Зона обороны Портала
Союз предоставляет Империи право на размещение сил, необходимых для обеспечения безопасности Портала, в зоне радиусом 100 (сто) километров от точки выхода Портала. Указанная зона именуется «Зона обороны Портала». Правовой режим Зоны обороны Портала регулируется законодательством Империи в части, касающейся охраны государственной границы, и не затрагивает суверенитета Союза над данной территорией.
Статья 5. Учебный полигон
Союз предоставляет Империи право на использование территории в радиусе от 100 (ста) до 300 (трёхсот) километров от точки выхода Портала в качестве учебного полигона для отработки задач Воздушно-Космическими Силами и силами специальных операций Империи. Указанная территория именуется «Учебный полигон».
Статья 6. Условия использования полигона
6.1. Учебный полигон используется Империей исключительно для проведения учений, отработки учебных задач и повышения квалификации личного состава.
6.2. Любые летательные аппараты, боевая техника и живая сила противника, оказавшиеся в границах Учебного полигона, рассматриваются как учебные цели и подлежат поражению в рамках выполнения учебных задач. Империя не несёт ответственности за ущерб, причинённый таким целям в ходе учений.
6.3. Империя обязуется не использовать Учебный полигон для нанесения ударов по гражданскому населению и гражданским объектам, за исключением случаев, прямо предусмотренных Альфа-кодексом.
6.4. Учебный полигон имеет статус полигона повышенной сложности с реальной угрозой жизни. К работе на нём допускаются только добровольцы. Работа на полигоне засчитывается с повышающим коэффициентом и даёт допуск к операциям высшей категории сложности.
Статья 7. Право отзыва
Союз имеет право в любой момент отозвать разрешение на использование Учебного полигона и потребовать вывода всех сил Империи с указанной территории. Требование оформляется в письменном виде по дипломатическим каналам и подлежит исполнению Империей в течение 30 (тридцати) суток с момента получения.
Статья 8. Развёртывание спутниковой сети
Империя обязуется в течение 2 (двух) суток с момента подписания настоящего Договора развернуть спутниковую группировку, обеспечивающую работу спутниковых телефонов в режиме выхода через спутник на всей территории Учебного полигона и Зоны обороны Портала. Развёртывание оформляется как учебная задача по установке спутниковой системы на колонии.
---
Раздел III. Наблюдатели и ответственность
Статья 9. Советские наблюдатели при трибуналах
Союз имеет право направлять своих наблюдателей на заседания трибуналов Империи, проводимых на территории Союза в соответствии с Альфа-кодексом. Наблюдатели присутствуют без права вмешательства в ход судебного разбирательства.
Статья 10. Советские специалисты при развёртывании спутниковой сети
Союз имеет право направлять своих специалистов для наблюдения за развёртыванием спутниковой группировки Империи. Специалисты присутствуют без права вмешательства в работу имперского персонала и оборудования.
Статья 11. Проверка наблюдателей и специалистов СИБ
11.1. Все наблюдатели и специалисты Союза проходят предварительную проверку Службы Имперской Безопасности (СИБ). Проверка направлена на выявление лиц, которые могут действовать в интересах иностранных разведок.
11.2. Империя оставляет за собой право отказать в допуске любому лицу, если СИБ установит, что данное лицо поддерживает связь с разведывательными службами третьих государств. Отказ в допуске не является недружественным актом.
11.3. При выявлении лица, действующего в интересах иностранной разведки, Империя передаёт Союзу полное досье на данное лицо.
11.4. Союз имеет право направить замену лицу, не прошедшему проверку.
Статья 12. Наблюдатели в расположении сил Империи
Союз имеет право направлять своих наблюдателей в расположение сил Империи, дислоцированных на территории Союза, на всей территории Учебного полигона и Зоны обороны Портала. Наблюдатели допускаются к ознакомлению с ходом выполнения учебных задач, за исключением сведений, составляющих государственную тайну Империи. На наблюдателей распространяется процедура проверки, предусмотренная Статьёй 11.
Статья 13. Ответственность за поражённые цели
Всю ответственность за летательные аппараты, боевую технику и живую силу противника, поражённые в границах Учебного полигона и Зоны обороны Портала, несёт Империя. Союз не несёт ответственности за действия Империи в отношении указанных целей.
---
Раздел IV. Материально-техническое сотрудничество
Статья 14. Утилизация имущества
14.1. Империя вправе передавать Союзу списанное имущество — вооружение, боеприпасы, технику, оборудование, материалы и медикаменты, — подлежащее утилизации согласно законодательству Империи. Союз принимает указанное имущество на утилизацию и вправе использовать его по своему усмотрению. Передача оформляется Актом о принятии на утилизацию.
14.2. Империя гарантирует, что передаваемое на утилизацию имущество по своим характеристикам, качеству и состоянию не отличается от образцов, предъявленных Союзу и зафиксированных в Акте осмотра и передачи образцов.
14.3. Союз имеет право на выборочную проверку передаваемого имущества на соответствие образцам. В случае выявления несоответствия партия подлежит замене за счёт Империи.
Статья 15. Гуманитарная помощь
Империя вправе оказывать Союзу гуманитарную помощь в виде медикаментов, продовольствия, предметов первой необходимости и иных грузов невоенного назначения. Гуманитарная помощь передаётся по отдельным актам и не подлежит оплате.
Статья 16. Учебные задачи Технического корпуса
Империя вправе направлять на территорию Союза специалистов Технического корпуса для прохождения учебной практики. Учебные задачи могут включать модернизацию производственных линий, монтаж оборудования, пусконаладочные работы и обучение персонала. Оборудование, используемое в ходе практики, передаётся как учебный материал и подлежит списанию с баланса Технического корпуса.
Статья 17. Логистические задачи
Доставка любых грузов Империи на территорию Союза оформляется как учебная логистическая задача по отработке снабжения в стеснённых условиях. Факт доставки подтверждается соответствующими актами.
Статья 18. Пожертвования
Империя признаёт право физических и юридических лиц Империи, включая членов Императорской семьи, осуществлять добровольные пожертвования в пользу Союза. Пожертвования передаются по актам дарения и не подлежат налогообложению на территории Союза.
---
Раздел V. Юрисдикция и правоприменение
Статья 19. Действие Альфа-кодекса
Империя оставляет за собой право применять Альфа-кодекс на территории Учебного полигона и Зоны обороны Портала в отношении лиц, виновных в военных преступлениях и преступлениях против человечности. Союз признаёт это право и обязуется не препятствовать его осуществлению.
Статья 20. Сотрудничество в сфере правосудия
Стороны обязуются оказывать взаимную правовую помощь в расследовании военных преступлений и преступлений против человечности, совершённых на территории Союза, и обеспечивать передачу лиц, обвиняемых в совершении указанных преступлений, компетентным органам Империи для суда.
---
Раздел VI. Заключительные положения
Статья 21. Срок действия
Настоящий Договор вступает в силу с момента подписания и действует до полного прекращения боевых действий между Союзом и его противниками, но не ранее вывода всех сил Империи за границу Портала в соответствии со Статьёй 3.
Статья 22. Расторжение
Каждая из Сторон имеет право расторгнуть настоящий Договор в одностороннем порядке, уведомив другую Сторону не менее чем за 30 (тридцать) суток. Расторжение Договора не освобождает Стороны от обязательств, возникших в период его действия.
Статья 23. Разрешение споров
Все споры, возникающие в связи с толкованием или применением настоящего Договора, разрешаются путём консультаций и переговоров между Сторонами.
---
Составлен в двух экземплярах, каждый на русском языке, имеющих равную юридическую силу.
За Российскую Социалистическую Империю:
---
Анна Сергеевна Кобрина
Полномочный представитель Малого Совета
23 августа 1941 года
За Союз Советских Социалистических Республик:
---
И.В. Сталин
Председатель Государственного Комитета Обороны
«___» _________ 1941 года
---
Печати Сторон.
---
Сталин дочитал. Поднял глаза на Анну.
— Я изучил договор. Вячеслав Михайлович тоже ознакомился. У нас есть несколько вопросов. Первое: зона обороны портала — сто километров. Учебный полигон — от ста до трёхсот. Зачем вам триста?
Анна кивнула — этот вопрос она ждала.
— Сто километров — буферная зона для безопасности портала. Этого хватает для обороны. Но для учений нужно больше. Пилотам — воздушное пространство. Спецназу — полигоны для отработки задач. Триста километров — это минимум для полного цикла.
— Но там немцы.
— Это ничего не меняет юридически. Территория ваша. Временная оккупация не отменяет права собственности. Вы имеете полное право передать её нам под полигон. А то, что там сейчас находятся немецкие войска... — она чуть пожала плечами. — Это даже удобнее. Учебные цели уже на месте.
Сталин хмыкнул. Переглянулся с Молотовым. Тот кивнул.
— Второе. Вы пишете: «любые летательные аппараты, боевая техника и живая сила противника рассматриваются как учебные цели». Что это значит на практике?
— На практике это значит, что любой немецкий самолёт, залетевший в зону полигона, будет сбит. Любой танк — уничтожен. Любое подразделение — нейтрализовано. По документам это учебная задача. Наши пилоты отрабатывают перехват. Наши наземные силы — поражение целей. А то, что цели при этом настоящие, — это особенность полигона.
— И это не война?
— По документам — нет. У нас есть полигон. Учебные задачи. Мишени. Мы не воюем с Германией. Мы отрабатываем нормативы. А то, что мишени горят и падают, — это подтверждение того, что система работает.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Третье. «Полигон повышенной сложности с реальной угрозой жизни. Только добровольцы». Почему?
— Потому что на полигоне действительно стреляют. Немцы не знают, что они мишени. Они стреляют в ответ. Наши бойцы рискуют жизнью. Поэтому туда идут только те, кто сам подал рапорт. Кому нужна квалификация. Работа на таком полигоне идёт в личное дело с повышающим коэффициентом. Даёт допуск к операциям высшей категории.
Шапошников, стоявший у карты, хмыкнул:
— Добровольцы. Квалификация. Умно.
— Четвёртое. Наблюдатели. Вы пишете, что всех наших людей проверит СИБ. Зачем?
— Не потому, что мы не доверяем вам, Иосиф Виссарионович. А потому, что среди ваших людей могут быть те, кто работает на другие разведки. СИБ проверит каждого. Тот, кто работает на другую разведку, допуск не получит. Тот, кто работает на Советский Союз, — получит.
Берия, молчавший до этого, подал голос:
— И вы сможете выявить британского агента среди наших людей?
— Сможем. У нас есть методы. Если человек связан с иностранной разведкой — мы это увидим. И передадим вам полное досье. А дальше — ваше дело.
Берия переглянулся со Сталиным. Тот кивнул.
— Хорошо. Договор я подпишу. — Сталин взял ручку. Поставил подпись на обоих экземплярах. Анна — на своих. Обменялись листами.
— Теперь у нас договор, — произнёс Сталин. — Что дальше?
— Дальше — поставки, — ответила Анна. — Первая партия пойдёт сегодня. И спутниковая сеть. Через двое суток будет работать.
Она поднялась.
— И ещё, Иосиф Виссарионович. Наш курьер в Берлине вручил Пакт. У них трое суток на ответ. Если откажутся — будем действовать по Альфа-кодексу.
Сталин кивнул:
— Мы знаем. Берия доложил. Два челнока — один у нас, один в Берлине. Красиво.
— У нас всё по плану, — ответила Анна. — До встречи.
Она вышла. Сталин посмотрел на подписанный договор. Потом перевёл взгляд на Шапошникова.
— Борис Михайлович. Готовьте войска. У нас теперь есть полигон. И союзник. Будем наступать.
---
Часть 3. Три часа спустя после подписания.
Договор был подписан. Полигон вступил в силу. И в небе над западным направлением уже работали «Бабки-ёжки».
Они шли двенадцатью машинами — всё, что осталось от полка. ТБ-7, тяжёлые, неповоротливые, с бомбами, горючим и экипажами, которые знали: дневной вылет без истребительного прикрытия — это приговор. Но приказ есть приказ, а выбора не было.
Командир группы, майор Логинов, вёл головную машину. Он смотрел на строй — десять силуэтов позади, одиннадцатый где-то отстал, двенадцатый шёл правее, прикрывая фланг.
— Воздух! — голос стрелка-радиста ударил в наушниках. — «Мессеры»! Много! Заходят со стороны солнца!
Логинов глянул в остекление. Немцы шли стаей — не меньше дюжины. Сейчас разойдутся, займут позиции и начнут методично расстреливать.
— Всем — приготовиться к бою!
И вдруг — вспышка. Без выстрела, без трассера. Просто ведущий «мессер» превратился в огненный шар.
— Кто сбил?! — закричал кто-то в эфире. — Кто стрелял?!
Второй «мессер» взорвался через секунду. Третий — ещё через секунду.
— Не вижу наших! — доложил стрелок с крайней машины. — Истребителей нет! Никого нет!
— Штаб, штаб! — вызывал радист. — Кто-то сбивает немцев! Неопознанные цели! Повторяю...
Четвёртый «мессер» вспыхнул и развалился в воздухе. Пятый попытался уйти — и тоже взорвался. Немцы заметались. Кто-то кричал в эфире на чужом языке. А невидимый стрелок продолжал методично снимать их одного за другим.
— Да кто это делает?! — выдохнул Логинов, уже не в эфир, а просто вслух.
И тут в наушниках раздался новый голос. Женский. Молодой, звонкий, почти весёлый:
— Мальчики, это мы! «Бабки-ёжки»! Мы вас прикроем.
В эфире повисла мёртвая тишина.
— Какие ещё... бабки-ёжки? — выдавил кто-то из стрелков.
— Самые настоящие! — ответил голос, и в нём слышалась улыбка. — Летаем на ступах, сбиваем фрицев. Вы идите на цель, не отвлекайтесь. Мы присмотрим.
Логинов посмотрел в небо — и увидел их. Два тёмно-серых, угловатых силуэта. Без крыльев. Без винтов. Они держались парой — ведущий и ведомый, как истребители. Висели неподвижно правее и выше, а потом синхронно скользнули вперёд, занимая позицию прикрытия.
— Вы... вы кто вообще? — спросил Логинов. — Откуда?
— Мы «Бабки-ёжки», — ответил голос. — Мы тут на учениях.
— На каких, к лешему, учениях?!
— На обычных. Советский Союз передал нам эту территорию в качестве учебного воздушного полигона. Триста километров в диаметре от точки портала. Договор подписан. Всё официально.
— Как это — официально? Тут же немцы.
— А то, что территория временно оккупирована, — это не меняет права собственности. По документам это земля Советского Союза. Он имеет полное право передать её нам под полигон. Юридически — чисто. Мы здесь на законных основаниях. Отрабатываем поиск и уничтожение воздушных целей.
Стрелок-радист не выдержал:
— А немцы у вас что, мишенями решили подработать?
— А кто им виноват, что они залетели в зону действующего полигона? — в голосе «Бабки-ёжки» послышалась усмешка. — Полигон объявлен. Все предупреждены. Если они решили тут полетать — значит, сами записались в учебные цели. По документам они — летающие мишени. Мы просто отрабатываем норматив: найти и уничтожить. А то, что они после этого горят и падают — так это подтверждение того, что система огня работает.
— Ничего себе «мишени»! — не удержался кто-то из стрелков.
— А что? — отозвалась «Бабка-ёжка». — У нас все документы в порядке. Учебные стрельбы по воздушным целям. Полигон предоставлен принимающей стороной. Цели — летательные аппараты в зоне полигона. Чисто.
Логинов хмыкнул:
— А мы у вас как по статусу проходим?
— Сопровождение группы бомбардировщиков до цели. Вы — учебные цели сопровождения. Мы вас доводим до точки, прикрываем, отрабатываем взаимодействие. А то, что это ваша зона бомбометания — это уже неважно. По документам вы — часть учебной задачи.
— То есть мы — цели сопровождения, а они — просто мишени?
— Ну да. Вас надо довести и прикрыть. Их — найти и уничтожить. Разные учебные задачи. Мы по ним отрабатываем систему огня. А то, что они падают, — так это зачёт. Значит, норматив сдан.
— Вас понял... — медленно произнёс Логинов. — Идём на цель. Спасибо.
— Не за что, мальчики. Работаем.
---
Цель была накрыта. Железнодорожный узел горел. Логинов смотрел на дымы через остекление и молчал. Работа сделана. Теперь — домой.
— Командир, одиннадцатый докладывает, — раздался голос радиста. — У Кравцова проблемы. Зенитка попала в крайний правый. Мотор встал совсем. И ещё один греется — температура ползёт вверх. Сколько протянет — он не знает. До базы не дотянет.
И тут в эфир снова ворвался женский голос:
— Мальчики, у вас проблемы? Мы видим, крайний правый дымит. И второй, кажется, тоже не в порядке.
Логинов помедлил. Потом ответил:
— У Кравцова один мотор встал, второй перегревается. На двух долго не протянет.
— Поняли, — ответила она. — Кравцов, иди за мной. У нас база недалеко. Дотянем. — И тут же, переключившись на внутреннюю связь: — Командный, это «Бабка-ёжка-один». Запрос на аварийную посадку. ТБ-7. Один мотор мёртв, второй на пределе. Нужны гравиплатформы. Две. Или три — масса большая.
Короткая пауза. Потом спокойный мужской голос — командный центр:
— Принято. Поднимаем гравиплатформы. Расчётное время подхода — четыре минуты.
— Принято, — ответила она и снова переключилась на Кравцова: — Слышал? Платформы уже идут. Сейчас объясню, что будет. Смотри: к тебе подойдут три плоские штуки, без крыльев, без кабин. Они поднырнут под фюзеляж — одна под центроплан, две под крылья. Зафиксируют. Будет толчок, не пугайся. Как только я скажу «глуши» — выключай все двигатели. Всё. Дальше они тебя понесут.
Кравцов моргнул.
— Вы хотите сказать, я не буду садиться?
— Именно, — ответила она. — Зачем рисковать, если можно иначе?
Кравцов посмотрел в остекление. Слева, со стороны солнца, к нему приближались три тёмно-серых прямоугольника. Без крыльев, без кабин — просто плоские платформы. Они скользнули под фюзеляж — одна под центроплан, две под крылья — и замерли.
Толчок. Мягкий, почти нежный. Машина вздрогнула и вдруг... перестала снижаться. Стрелка высотомера замерла. Потом поползла вверх.
— Глуши, — скомандовала «Бабка-ёжка».
Кравцов потянул рычаги. Винты замерли. Наступила тишина — только ветер свистел за бортом. А машина продолжала лететь.
Кравцов смотрел, как три серых прямоугольника несут его машину. Без крыльев, без винтов, без кабин — просто платформы. ТБ-7 висел на них, как на невидимых ладонях. И вдруг он усмехнулся — нервно, всё ещё не веря, что жив.
— Слушай, — сказал он в эфир. — А вот это всё... — он кивнул на платформы, хоть она и не могла этого видеть. — Вы говорили: мы — цели сопровождения, немцы — мишени. А я теперь кто?
В наушниках послышался смешок.
— Отработка спасения аварийного борта. Учебная задача.
— То есть я — учебный аварийный борт?
— Ну да. По документам ты — учебный аварийный борт, задействованный в учениях. Мы отрабатываем эвакуацию повреждённого летательного аппарата силами гравиплатформ. Норматив — подхватить, стабилизировать, доставить на базу. Всё по бумагам.
Кравцов помолчал.
— А если бы я не дотянул? Ну, если бы мотор встал раньше? Если бы мы упали?
— Тогда отрабатывали бы другую учебную задачу, — спокойно ответила она. — Спасение экипажа при крушении борта.
— То есть...
— Ну да. Потерпевший крушение борт — это другая учебная задача. Нормативы другие. Поисково-спасательная операция: найти место падения, эвакуировать экипаж, оказать медицинскую помощь. У нас и на этот случай всё есть. Отработано.
Кравцов покачал головой:
— То есть я в любом случае учебная цель. Долечу — аварийный борт. Упаду — потерпевший крушение. А выходит, что вы с Германией даже не воюете.
— Именно, — ответила она. — Мы с Германией не воюем. У нас нет состояния войны с Германией. У нас есть полигон. Учебные задачи. И мишени, которые сами сюда залетают. А то, что эти мишени при этом числятся в составе Люфтваффе, — это не наша проблема. Мы просто отрабатываем нормативы.
— И много у вас таких... нормативов?
— Достаточно. — Она хмыкнула. — За триста лет можно отработать всё. Даже спасательную операцию для бомбардировщика из другой параллели. И даже спасение его экипажа при крушении. Если понадобится.
Кравцов помолчал.
— А на базе меня как оформят?
— Как учебное пособие, — в голосе слышалась улыбка. — «Летательный аппарат условного союзника, задействованный в учениях». Стой и не дёргайся. Через четыре минуты будешь на земле. И чай. С земляникой.
— Вот и всё, — сказала она. — Добро пожаловать на базу, мальчик. Сейчас приземлим — и познакомимся.
Вторая «Бабка-ёжка» тем временем осталась с группой Логинова:
— Я провожу вас до линии фронта. Дальше — сами. Не отставайте, мальчики. И не бойтесь — мы здесь всех худых к лешему отправили.
Логинов усмехнулся.
— К лешему — это куда? — не удержался кто-то из стрелков.
— Куда надо, — ответила она. — У нас традиция. Кого ни собьём — всё к Лешему.
И тут Кравцов, всё ещё парящий на гравиплатформах, спросил:
— А почему вы вообще «Бабки-ёжки»? Откуда название?
В наушниках послышался смешок.
— Вообще-то это долгая история. Но если коротко: у нас на корабле Императора были записи. Фильмы, мультфильмы, музыка — из параллели, откуда он данные взял. Нам во время войны с Альянсом, в разрядке, крутили. И там был мультфильм — «Летучий корабль». Смотрели такой?
Кравцов не ответил.
— Не смотрели, значит, — вздохнула она. — Там была песня. Частушки Бабок-Ёжек. И строчка: «Плюнула на плешь ему и послала к Лешему». Нам так понравилось, что мы себе это как позывной взяли.
— Так вы... по мультику назвались? — недоверчиво спросил Кравцов.
— Ага. А что, звучит же. «Бабки-ёжки». Страшно и весело. — Она помолчала. — Но вообще-то Баба-Яга — это не просто ведьма из сказки. В старых поверьях она — хранительница границы. Между Явью и Навью. Между миром живых и миром тех, кого уже нет. У неё избушка на курьих ножках, стоит к лесу задом, к путнику передом. Хочешь пройти — докажи, что достоин. Тогда поможет. А если нет...
— То съест? — спросил Кравцов.
— Не съест. Отправит к Лешему. Леший — он хозяин леса. А Яга — хозяйка границы. Она не злая и не добрая. Она справедливая. Своих защищает. Чужих испытывает. Врагов не пускает.
Кравцов молчал.
— Так что «Бабки-ёжки» — это в честь неё, — закончила она. — Мы — хранительницы. И земля под нами — наша. А врагов на своей земле мы не любим. Как она.
В эфире повисла тишина. Потом Логинов кашлянул.
— Ну, «Бабки-ёжки», спасибо за лекцию. И за худых. Если что — обращайтесь.
— Обратимся, — ответила та, что осталась с группой. — Летите пока. Дальше — ваше небо.
А та, что вела Кравцова, добавила — уже тише:
— А ты, мальчик, не волнуйся. Сейчас приземлим тебя — и чаем напоим. У нас чай хороший. С земляникой.
---
Подлёт к имперской базе.
Гравиплатформы несли ТБ-7 плавно, будто огромную раненую птицу. Кравцов смотрел вниз через остекление кабины. Под крыльями проплывали леса, поля, извилистая лента железной дороги. А потом лес расступился — и он увидел базу.
Она не была похожа на аэродром. Скорее — на вскрытый муравейник. Тёмно-серые модули, палатки, контейнеры, расставленные с геометрической точностью. Несколько гравилётов на земле — угловатых, приземистых. Ещё несколько — в воздухе, висели неподвижно, будто часовые.
Но не это приковало взгляд Кравцова.
В стороне, у самой кромки леса, лежал бронепоезд. Вернее, то, что от него осталось. Две бронеплощадки были перевёрнуты и смяты, будто кто-то огромный наступил на них сверху. Паровоз дымил — чёрный, немецкий, с крестом на борту, который теперь был перечёркнут глубокой бороздой, словно его вспороли когтем. Вокруг валялись обломки, ящики с боеприпасами, перекошенные пулемётные турели. И ни одного
живого немца.
— Ни хрена себе... — выдохнул штурман, прилипнув к остеклению.
— А не тот, — тихо сказал бортинженер.
— Что?
— Не тот противник, — повторил бортинженер. — Они не с «мессерами» воевали, пока мы летели. Они тут целый бронепоезд вскрыли. Как консервную банку.
Кравцов нажал кнопку передачи:
— «Бабка-ёжка», это одиннадцатый. Я тут вижу бронепоезд. Разбитый. Немецкий. Это ваша работа?
В наушниках послышался всё тот же спокойный женский голос:
— Наша.
— А как вы его по документам провели?
— Учебная задача. Уничтожение мобильной бронированной платформы.
Кравцов помолчал, переваривая.
— То есть по документам это просто... платформа?
— Мобильная бронированная платформа, — поправила она. — Цель для отработки поражения наземных бронеобъектов. Мы отработали. Норматив сдан.
— А то, что это немецкий бронепоезд? С крестами? С орудиями?
— А то, что это немецкий бронепоезд, — это не наша проблема. Цель предоставлена полигоном. Мы по ней отработали. Что это была за цель — решает полигонная служба. Может, трофейная. Может, учебный макет. Нам не докладывают. У нас задача — найти и уничтожить. Мы нашли. Уничтожили. Всё.
Бортинженер присвистнул. Кравцов покачал головой:
— И много вы тут таких... платформ уничтожили?
— Пока одну. Но полигон большой. — В голосе послышалась лёгкая усмешка. — Если ещё какая заедет — отработаем и по ней. Нормативы надо поддерживать.
Гравиплатформы опустили ТБ-7 на тёмно-серую плиту покрытия. Шасси коснулись поверхности, машина чуть просела и замерла. Двигатели молчали. Тишина.
Кравцов открыл люк и выбрался наружу. Воздух пах лесом, нагретым металлом и чем-то незнакомым — тонким, как озон после грозы. Прямо перед ним, в двадцати шагах, стоял истребитель. Небольшой. Угловатый. Без крыльев, без винтов, без стволов. Только едва заметные линзы, утопленные в обшивку.
— А чем вы их бьёте-то? — спросил он вслух.
— Импульсными лазерами.
Он обернулся. Девушка стояла в нескольких шагах — светлые волосы, лёгкая броня, шлем под мышкой. Он не знал её лица. Но голос узнал сразу. Тот самый — молодой, звонкий, с улыбкой в каждой гласной.
Красивая. Очень красивая. Лет двадцать, не больше. Светлые волосы собраны в короткий хвост, глаза — серые, внимательные. Кравцов поймал себя на том, что смотрит слишком долго.
— С десяти километров в монету попадаем, — добавила она. — У нас нормативы такие. На тренировках. В бою проще — «мессер» побольше монеты будет.
— Так это вы... — начал он.
— Я, — она улыбнулась. А потом, заметив его взгляд, усмехнулась — не обидно, а скорее по-доброму: — Не смотри так. Муж ревновать будет.
Кравцов моргнул.
— Муж?
— Ну да. Я женщина замужняя. — Она поправила шлем под мышкой. — И не смотри на лицо — мне пятьдесят восемь. Я на прошлой войне воевала. Так что если хочешь — могу с внучкой познакомить. Она как раз свободна.
Кравцов открыл рот. Закрыл.
— Я не...
— Знаю, — перебила она мягко. — Ты не хотел. Просто предупреждаю. Пойдём. Чай стынет. И внучка стынет. Она у меня тоже на базе — техник. Между прочим, симпатичная.
Кравцов переглянулся со штурманом. Тот только плечами пожал.
— Пойдём, — сказал Кравцов. — Чай — это хорошо.
— Вот и славно, — она развернулась и пошла к модулям. — А насчёт внучки — ты подумай. Она, правда, тоже... в общем, подумай.
---
Конец Главы 4.
Глава 5. Приём на утилизацию
Москва. Кремль. Сутки спустя после подписания.
Сталин стоял у окна. За стеклом была Москва — притихшая, затемнённая, готовая к бомбёжке. На столе лежали сводки. Всё шло своим чередом. Но что-то изменилось.
В дверь постучали. Вошёл Молотов. Вид у него был странный — не встревоженный, не испуганный, скорее, растерянный. Такого выражения на лице Вячеслава Михайловича Сталин не видел давно.
— Иосиф Виссарионович, первые платформы прибыли. Десять площадок, как договаривались. Всё доставлено.
Он положил на стол сводку. Берия, сидевший тут же, чуть подался вперёд.
— Пять тысяч тонн золота. Прямо во двор Госхранилища. Пятьдесят три платформы. Сто тысяч ящиков. Нарком Зверев, говорят, до сих пор не отошёл. Он думал, что привезут пару тонн. Даже машины не стал заранее заказывать. А когда увидел пятьдесят три платформы — говорят, просто стоял и смотрел. Потом спросил: «Откуда?» Ему ответили: «Пожертвование императорской семьи. Куплено на личные средства. Передано в фонд обороны».
Сталин хмыкнул.
— Оформил?
— В фонд обороны. Как вы велели. По акту дарения. Бухгалтер, который с ним был, тридцать лет в Госбанке работает — тот вообще рассмеялся. Истерически. Но оформили. Сто тысяч ящиков. Пять тысяч тонн. Плюс пятьсот тонн платины и две тонны бриллиантов технических. Россыпью. Машинная обработка. Всё по акту пожертвования.
— Хорошо. Дальше.
— Тысяча тонн раций. Спутниковых телефонов. По документам — утилизация устаревшего оборудования. Точка приёма номер двенадцать. Подписан акт о принятии на утилизацию. Мы посчитали: одна трубка весит двести пятьдесят граммов. Это четыре миллиона штук. Они закрыли потребности всей армии в тактической связи. Одной поставкой. За один день.
— Пять тысяч тонн медикаментов. Инъекторы. Один — пятнадцать граммов. Это триста тридцать три миллиона доз. Красные — стабилизаторы. Зелёные — антибиотики. Жёлтые — противовоспалительные. Синие — обезболивание. Триста тридцать три миллиона. Этого хватит на всех раненых, которые будут за всю войну. И ещё останется. Часть — по акту утилизации, как препараты с истекающим сроком годности. Часть — по акту гуманитарной помощи. Два потока. Два протокола. Всё по бумагам.
— Четыре тысячи тонн алюминия. В слитках. Двести пятьдесят тонн РПГ-4 — это сто тысяч единиц. Принято на утилизацию. Акт подписан.
— Оставшиеся четыре тысячи семьсот тонн: хром, молибден, вольфрам — легирующие добавки для танковой брони. И станки. Карусельные, токарные. Учебный материал, списанный из мастерских Технического корпуса. И вместе со станками прибыли люди. По документам — студенты и преподаватели. Учебная практика. Модернизация производственных линий в полевых условиях.
Сталин затянулся. Потом повернулся к Берии.
— Лаврентий Павлович, выдели им охрану. Самую лучшую. Чтобы никто их пальцем не тронул.
— Уже сделано. К каждому приставлен сотрудник.
— Пусть работают. Рации — немедленно в войска. Медикаменты — в госпитали. Алюминий — на авиазаводы. Хром и станки — на танковые заводы. Золото — в фонд обороны. И пусть готовятся. Завтра будет ещё.
---
Тыловая площадка №7. Точка приёма до утилизации. Утро второго дня.
Платформа заходила бесшумно — тёмно-серый прямоугольник, висящий в воздухе. На земле горел приводной маяк. В центре площадки был развёрнут приёмный элеватор.
Старшина Прокопенко стоял, уперев руки в бока. Рядом с ним — интендант третьего ранга Свиридов, пожилой, дотошный, с вечной папкой в руках. Чуть поодаль — имперский офицер с терминалом.
Платформа зависла точно над элеватором. Аппарель откинулась, легла на приёмный стол. По ней поплыли ящики — стандартные, зелёные, унифицированные, с надписями на русском. Но крышки на них были разных цветов: жёлтые, голубые, красные, оранжевые, серебристые.
Свиридов прищурился.
— Это что за попугайский раскрас? — Он ткнул карандашом в ящик с голубой крышкой. — Что, краски другой не нашлось?
Техник-имперец, молодой парень в сером комбинезоне, оторвался от накладной.
— Это цветовая маркировка. У нас так принято. Ящики стандартные, зелёные. А крышки — сменные, разного цвета. Голубая — пулемёты и патроны к ним. Красная — гранаты. Оранжевая — РПГ-4 и выстрелы к нему. Серебристая — тяжёлые пулемёты, тринадцать миллиметров, и патроны. Жёлтая — пистолет-пулемёт пехотный, 8-мм (ТРИ П) и патроны к нему.
— Я вижу, что разноцветные, — проворчал Свиридов. — А зачем? Написано же всё. Вот, читайте: «Пулемёт 8-мм, ленточный». Русскими буквами. Чётко, ясно. Зачем ещё крышку красить?
Техник посмотрел на него. Потом на штабеля ящиков. Потом снова на интенданта.
— А вы пробовали читать ночью, под обстрелом, когда фонарь разбит и снаряды рвутся в ста метрах?
Свиридов открыл рот. Закрыл.
— Подносчик ползёт по траншее. В руках ящик. Темно. Грохот. Руки трясутся. Ему надо быстро понять: это пулемётные или для ТРИ П? Надпись мелкая, света нет, времени нет. А крышка — вон она. Голубая. Значит, пулемёт. Всё. Думать не надо.
Он взял с ящика патрон — длинный, безрантовый, без закраины. Протянул Свиридову.
— Патрон — восемь на пятьдесят миллиметров. Безрантовый. Пулемёт под него ленточный, надёжный. Весь боекомплект — в ящиках с голубой крышкой.
Свиридов повертел патрон в пальцах. Гильза была гладкая, без привычной закраины.
— Без ранта... У нас таких нет.
— Теперь будут. Вы же приняли их на утилизацию. По акту. В акте всё прописано: номенклатура, калибр, количество.
Свиридов вздохнул, глядя на гору ящиков.
— Ну, давай твои акты. Акты на утилизацию подписывать. Где там у тебя?
Офицер протянул планшет. На экране светился документ:
---
АКТ № 12/УТ-41
о принятии на утилизацию
Точка приёма: № 12, СССР, Западный фронт, площадка №7.
Дата: 24 августа 1941 года.
Поставщик: Российская Социалистическая Империя, Технический корпус, склад № __________.
Получатель: Союз Советских Социалистических Республик, Наркомат обороны, точка приёма № 12.
Основание: Договор о сотрудничестве и временном предоставлении территории от 23 августа 1941 года, Статья 14 «Утилизация имущества».
Передаваемое имущество:
№ Наименование Количество Ед. изм. Маркировка
1 Пистолет-пулемёт пехотный, 8-мм (ТРИ П) 4 000 шт. Жёлтая
2 Патрон к пистолету-пулемёту пехотному (ТРИ П) 4 000 000 шт. Жёлтая
3 Пулемёт ручной, 8-мм 500 шт. Голубая
4 Патрон пулемётный, 8-мм 2 000 000 шт. Голубая
5 РПГ-4 «Пробойник» 1 000 шт. Оранжевая
6 Граната ручная осколочная 10 000 шт. Красная
7 Пулемёт тяжёлый, 13-мм 200 шт. Серебристая
8 Патрон пулемётный, 13-мм 1 000 000 шт. Серебристая
9 Рация тактическая 2 000 шт. —
10 Лампа автономная 5 000 шт. —
11 Планшет тактический 500 шт. —
Состояние имущества: соответствует образцам, зафиксированным в Акте осмотра и передачи образцов от 23 августа 1941 года.
Примечание: имущество передано как списанное, подлежащее утилизации. Дальнейшее использование — по усмотрению Получателя.
---
Сдал: представитель Технического корпуса РОСИ _________________________
Принял: интендант 3-го ранга Свиридов _________________________
---
Свиридов пробежал глазами. Хмыкнул:
— Четыре миллиона патронов. Две тысячи раций. Пятьсот планшетов тактических. И всё это — на утилизацию. — Он взял стилус. — Ну, давай. Акты подписываем. Акты на утилизацию. Где подпись ставить?
— Здесь. — Офицер указал на строку «Принял».
Свиридов поставил подпись. Планшет пискнул. Офицер убрал его в чехол.
— Ну вот. Теперь чисто. Акт подписан. Имущество принято на утилизацию. Дальше — ваша забота.
Свиридов посмотрел на штабеля ящиков. Потом на офицера.
— А следующий акт когда?
— Через час. Следующая платформа. Там медикаменты пойдут. Тоже по акту. С истекающим сроком годности. Акты будете подписывать?
Свиридов вздохнул:
— Будем. Куда деваться. Акты так акты.
Прокопенко посмотрел на часы.
— Ладно. Двадцать пять минут. Быстрее, чем вчера. Сноровка. Через час следующая платформа. А пока — чай.
— Чай — это правильно, — кивнул офицер. — У нас на базе хороший чай. С земляникой. По акту гуманитарной помощи, между прочим.
Свиридов только рукой махнул.
---
Тыловой склад №12. Вечер того же дня.
Лейтенант интендантской службы Кузнецов стоял у ворот склада и смотрел на прибывшую колонну. Тридцать «ЗИСов», гружённых ящиками с имперской маркировкой, вытянулись вдоль разгрузочной эстакады. Ящики были стандартные, зелёные — но крышки на них отливали разными цветами. Жёлтые, голубые, красные, оранжевые, серебристые.
Кузнецов взял накладную, пробежал глазами. Потом подошёл к ближайшему грузовику и уставился на ящик с оранжевой крышкой.
— Это что за попугайская раскраска? — Он обернулся к водителю. — Ты где такие взял?
— С площадки номер семь, товарищ лейтенант. Имперцы так грузят. Говорят, у них система такая. Вся колонна оттуда. Принято по акту утилизации.
— По акту утилизации... — Кузнецов обошёл грузовик. — У меня склад. У меня стеллажи. У меня опись. Как я это всё раскладывать буду? По цветам радуги?
Он взял с ящика патрон — длинный, безрантовый. Повертел в пальцах.
— И патроны другие. Без закраины. Это что, теперь два вида патронов хранить? Отдельно наши, отдельно эти? Кладовщики перепутают к чёртовой матери.
Водитель пожал плечами.
— Там старшина Прокопенко сказал: жёлтое к жёлтому, голубое к голубому. Бойцы за день запомнили.
— Бойцы — на передовой. Им ночью под обстрелом не до чтения. А у меня склад. У меня тихо. У меня лампы есть. Я могу прочитать, что на ящике написано. Вот: «Пулемёт 8-мм, ленточный». Читаю. Вижу. Понимаю. Зачем мне голубая крышка?
Из глубины склада вышел пожилой кладовщик — дядя Миша, работавший здесь ещё с финской. Он молча посмотрел на колонну грузовиков, на разноцветные крышки, на лейтенанта.
— А я вот что скажу, товарищ лейтенант. У меня глаза уже не те. Надписи мелкие, я их днём-то с трудом разбираю. А цвет я вижу. Жёлтый — значит, ТРИ П. Голубой — пулемёты. Красный — гранаты. И ночью вижу. И без очков. Может, это и правильно? Тем более — тридцать машин. Тут пока всё переберёшь по надписям...
Кузнецов открыл рот. Закрыл. Посмотрел на дядю Мишу. Потом на колонну грузовиков. Потом снова на кладовщика.
— Ладно. Убедил. Раскладываем по цветам. Жёлтые к жёлтым, голубые к голубым, красные к красным. И в описи пометим.
Он взял накладную и на обороте приписал карандашом: «Ж — ТРИ П, Г — пул, К — гран, О — РПГ, С — тяж. пул.». Подумал и добавил: «Принято по акту утилизации № 12/УТ-41. Цвет крышки».
— Работаем. Разгружайте. Тридцать машин — это надолго.
---
Москва. Кремль. Утро второго дня.
Молотов вошёл со сводкой. На этот раз без тени растерянности — цифры перестали шокировать. Теперь они просто работали.
— Иосиф Виссарионович, второй день поставок. Квота — двадцать тысяч тонн. Всё доставлено. Принято по актам утилизации.
— Пять тысяч тонн — оружие и патроны. Двести две тысячи ТРИ П, на каждый — цинк патронов. Этого хватит, чтобы вооружить двести батальонов. Две тысячи тонн — станки. Учебный материал. Плюс двенадцать рудно-обогатительных комплексов. Десять тысяч тонн меди. Медицинское оборудование — десять тысяч сканеров. Специальный рацион для пилотов и раненых. Электрические лампы автономные — двести тысяч единиц. Тысяча тонн синтетического масла. Тридцать тонн перевязочного материала. И пятьсот планшетов тактических — по акту № 14/УТ-41.
Молотов закрыл сводку.
— Итого — двадцать тысяч тонн. Квота выбрана полностью. По каждой позиции подписан акт о принятии на утилизацию. Завтра — снова двадцать тысяч.
---
Москва. Кремль. Утро третьего дня.
На этот раз первым пришёл Берия. Он положил на стол сводку и тонкую папку с гербом Империи.
— Третий день поставок. Оптика. Десять тысяч тонн. Прицелы для снайперских винтовок, артиллерийские панорамы, танковые прицелы. Всё под наши стандарты.
— Я разговаривал с их инженерами. Это учебная задача, говорят. Студенты Технического корпуса учились адаптировать оптику под чужие стандарты. Прицелы взяли со складов как учебный материал, расчёты переделки сделал ИИ за несколько секунд, линию перенастроили за шесть часов. А потом четыре дня студенты практиковались — вручную доводили, проверяли, тестировали. Когда практика закончилась, учебный материал списали — «израсходовано в ходе учебного процесса». И отправили на утилизацию. Точка утилизации — мы. По акту.
Сталин хмыкнул:
— То есть они сначала учились на наших прицелах, а потом списали их как израсходованный учебный материал?
— Именно. По документам — учебная задача выполнена, материал израсходован, отправлен на утилизацию. А что мы с ним делаем дальше — наше дело. Можем утилизировать на передовой. Там как раз снайперов не хватает.
— Утилизируйте. — Сталин затянулся. — Пусть снайперы утилизируют оптику. В немецкие головы.
— Вместе с оптикой доставили пять тысяч тонн пулемётных лент. Под наш патрон. И комплекты переделки ДП на ленточное питание. Десять тысяч штук. Тоже учебная задача — студенты осваивали адаптацию оружия союзников под имперские стандарты. Отработали — списали — отправили на утилизацию. Всё принято по актам.
Берия раскрыл папку.
— А это акты. По каждой позиции. О принятии на утилизацию. Подписи, печати, номера. Всё чётко. Акт № 15/УТ-41 на оптику. Акт № 16/УТ-41 на пулемётные ленты. Акт № 17/УТ-41 на комплекты переделки.
Сталин взял папку. Полистал.
— По бумагам — мы утилизатор.
— Так точно. Они передали — мы приняли. Точки приёма работают круглосуточно. Двадцать тысяч тонн выбраны полностью. Они запрашивают, что везти завтра.
— Пусть привезут что-нибудь неожиданное, — сказал Сталин. — А мы пока решим, что нужно нам.
---
Москва. Кремль. Утро четвёртого дня.
Молотов вошёл со сводкой. На этот раз он не выглядел удивлённым — цифры стали привычными. Но что-то в его лице было удовлетворённое.
— Четвёртый день поставок. Пулемёты, гранаты, выстрелы для РПГ и тяжёлое вооружение.
— Десять тысяч пулемётов под восемь миллиметров. Ленточные. Пятьдесят миллионов патронов к ним. Двести тысяч гранат. Сто тысяч выстрелов для РПГ. И пять тысяч тяжёлых пулемётов — тринадцать миллиметров. С патронами. Всё принято по актам утилизации.
Он достал лист с пометками.
— И цветовая маркировка. Теперь полностью. Жёлтая крышка — ТРИ П и патроны к ним. Голубая — пулемёты под восемь миллиметров и патроны к ним. Красная — гранаты. Оранжевая — РПГ-4 и выстрелы к нему. Серебристая — тяжёлые пулемёты и патроны.
Сталин взял лист, пробежал глазами.
— Пять цветов. Солдат запомнит за день. Умно. У нас на складах вечная путаница. А тут — по цвету. Даже безграмотный разберётся.
— Анна сказала: «В темноте, под обстрелом, когда некогда читать маркировку — цвет видно сразу. Жёлтое — бери. Голубое — бери. Красное — бери. Оранжевое — бери. Серебристое — бери. Не перепутаешь».
— Пусть идут в войска. И пусть связисты передадут: пять цветов. Чтобы каждый командир знал.
— Уже передали. Анна сказала: «Мы воюем не первый год. Логистика — это половина победы».
---
Передовая. Окрестности Смоленска. Вечер пятого дня.
Грузовик с жёлтыми крышками на ящиках прибыл затемно. Ротный, старший лейтенант Зубов, сам вышел встречать. Он уже знал, что везут — ТРИ П. По десять штук в ящике. Принято по акту утилизации.
Ящики выгрузили прямо у окопов. Бойцы смотрели на жёлтые крышки с любопытством — кто-то уже слышал про новое оружие, кто-то видел его у соседей, но своей роте ещё не доводилось.
Зубов вскрыл первый ящик. Десять ТРИ П — новеньких, пахнущих заводской смазкой. Рядом — цинки с патронами, тоже с жёлтой крышкой.
— Значит, так. Перевооружаемся. Все. У кого винтовки — сдаём. У кого ППД — тоже сдаём. Переходим на ТРИ П. Патрон теперь единый — имперский, безрантовый. Жёлтая крышка — патроны к ТРИ П. Голубая — к пулемётам. Путаницы быть не должно. Всё по акту принято. Точка приёма подтвердила. Оружие исправно, соответствует образцам.
По строю прошёл недовольный гул. Вперёд выступил пожилой сержант. У него на плече висел старый, поцарапанный ППД.
— Товарищ старший лейтенант, а ППД-то чем плох? Я с ним с начала войны воюю. Привык.
— ППД хорош. Но патрон к нему — рантовый. А к ТРИ П — безрантовый. Если оставить оба — на складе будет бардак. Подносчик принесёт не те патроны — и всё, пулемёт встал, ТРИ П встал, рота не боеспособна. А так — один патрон, один стандарт. Жёлтое к жёлтому. Просто. Надёжно. Без ошибок. И по документам — принято на утилизацию. В акте написано: качество соответствует образцам.
Сержант помолчал. Посмотрел на ППД. Потом на ТРИ П.
— Привык я к нему. С ним сподручнее.
— Привыкай к новому. Война меняется. Перевооружаемся прямо здесь. Без тыла. Без учебки. Освоите на месте.
Он взял ТРИ П, отжал защёлку.
— Смотрите. Разборка — четыре детали. Вот защёлка. Вот крышка. Вот затвор. Вот возвратная пружина. Всё. Чистить — проще некуда. Через час каждый будет разбирать с закрытыми глазами.
— Старые ППД и винтовки не выбрасываем. Сдаём на склад. Пригодятся. Но в бой идём с ТРИ П. Вопросы?
Сержант вздохнул. Снял ППД с плеча. Провёл ладонью по стволу.
— Разрешите попробовать?
— Пробуй.
Через час рота Зубова в полном составе разбирала и собирала ТРИ П. Ещё через час — вышла на учебные стрельбы. А ещё через сутки — держала оборону уже с новым оружием. И когда немецкая пехота пошла в атаку — встретили её веером. Плотным, горячим, непрерывным.
После боя сержант подошёл к Зубову. ТРИ П висел у него на плече. ППД уже не было.
— Ну что? — спросил Зубов.
— Работает. Веером — это да. Когда они цепью пошли... я магазин сменил и даже не заметил. А из ППД... тоже сменил бы, но патроны теперь не перепутаешь. Один стандарт. Жёлтое к жёлтому.
— То-то же. Война меняется. Мы — вместе с ней.
Сержант кивнул. Он уже не спорил.
---
Медсанбат. Тыловая полоса. В то же время.
Военврач Петрова, усталая женщина с красными от недосыпа глазами, держала в руке синий инъектор. Раненый на столе дышал тяжело — осколок разворотил плечо, боль была такая, что он то проваливался в забытьё, то кричал.
— Синий — это обезболивание, — сказала она. — Принято по акту утилизации. Срок годности истекает через полгода. Но ещё полностью действует.
Она прижала инъектор к плечу, нажала. Щелчок. Через минуту раненый перестал кричать. Открыл глаза.
— Где я?
— В медсанбате. Ты как?
— Больно... но терпимо. Раньше хуже было.
Петрова переглянулась с санитаркой. Раньше они кололи морфин и ждали, когда подействует. Теперь — минута. И боец в сознании, может говорить. Это меняло всё.
Санитарка кивнула на ящики с инъекторами, стоявшие у стены:
— Откуда столько?
— Имперцы прислали. По акту утилизации. Списали как просроченные. А они ещё полгода полностью рабочие. — Петрова покачала головой. — Полгода. За это время мы спасём тысячи. Может, десятки тысяч.
---
Передовая. Взвод бронебойщиков. Пятый день после подписания.
Взвод прибыл на позиции под вечер. Двадцать пять человек. Пятьдесят «пробойников» — каждый нёс по два. Сутки обучения — и сразу на передовую. Принято по акту утилизации.
Командир взвода, лейтенант Сомов, построил людей в овраге. Достал «пробойник», откинул прицел.
— Значит, так, бойцы. Это «пробойник». Одноразовый. У каждого — по два. Выдвинул прицел. Совместил марки — танк в зоне поражения. Нажал — и всё. Главное — за спиной чтоб никого. Сзади струя огненная. И лёжа не стрелять — ноги сожжёшь.
— И эта штука остановит танк? — спросил один, с седыми висками. — Я в июле «панцера» бутылкой жёг. Пока подполз, пока бросил — меня чуть не раздавили. А это... трубка какая-то. С трёхсот метров.
— Нажал и всё. Завтра сами увидите.
---
Передовая. Утро следующего дня.
Двадцать пять танков выползли из-за рощи. Двенадцать Pz.III и тринадцать Pz.IV. Пехота шла за ними.
Сомов расставил взвод по оврагу. Седой пристроился на левом фланге. «Панцеры» подходили. Седой выбрал головной Pz.IV, подпустил на двести метров. Совместил марки. Нажал.
Труба дёрнулась. Сзади ударила струя пламени. Граната ушла к цели. Удар. Вспышка на броне. И танк просто встал. Не взорвался. Не загорелся. Просто замер. Люки не открылись. Никто не вылез.
— Не промазал! — крикнул Сомов. — Он мёртвый! Бей следующего!
«Пробойники» били один за другим. Двенадцать танков остались на поле. Три горели. Девять просто стояли. Остальные начали отходить. Пехота залегла, а потом побежала.
Седой опустил пустую трубу. Посмотрел на поле.
— Двенадцать из двадцати пяти. А мы даже не поцарапались.
— Для первого раза — отлично, — сказал Сомов. — Научатся.
Седой посмотрел на первый Pz.IV — целый, невредимый с виду, но мёртвый внутри.
— Просто встал. Я думал — промазал. А он просто встал. И всё.
— Кумулятивная струя. Пробивает броню и убивает всё внутри. Экипаж — насмерть. Танк целый, но мёртвый.
Седой покачал головой.
— Двенадцать штук. С трёхсот метров. Жаль, что не было такого в самом начале. Сколько наших там полегло... Ладно. Будем пробивать. Теперь у нас есть чем.
---
Немецкий штаб. Где-то западнее. Вечер того же дня.
Командир батальона, майор Келлер, стоял у карты. От батальона, ушедшего в атаку, вернулась половина. Из двадцати танков — только восемь.
— Мы не знаем, с чем столкнулись, — докладывал обер-лейтенант. — У них у всех автоматы. Не ППШ — что-то другое. Легче, точнее. И что-то противотанковое. Мы не видели артиллерии. Не видели пушек. Но танки просто вставали. Двенадцать машин остались на поле. Танки целы, но никто не вышел. Никто не ответил по радио.
— Отправьте донесение в штаб дивизии. И пусть пришлют разведку. Я хочу знать, что это за оружие. И что с моими танкистами.
---
Немецкий штаб. Утро следующего дня.
Разведка вернулась на рассвете.
— Все двенадцать танков целы. Броня не пробита. Только маленькие отверстия — в бортах, в корме, у одного в лобовой плите. Внутри — все мертвы. Никто даже не пытался открыть люки. Три танка сгорели — видимо, сдетонировал боекомплект.
— Маленькие отверстия. Мгновенная смерть. Что это за оружие?
— Мы не знаем. Это не артиллерия. Не противотанковое ружьё. Что-то новое.
— Отправьте всё в штаб дивизии. И в штаб корпуса. И передайте всем командирам: русские получили новое оружие. Автоматы у каждого солдата. И что-то, что убивает танки с одного выстрела. Мы не знаем, что это. Но мы должны быть готовы.
---
Конец пятой главы.
Глава 6. Совещание
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Четвёртые сутки после подписания.
В кабинете было тесно от людей. Шапошников, Жуков, Молотов, Берия, Жигарев, Рычков, Смирнов, Зверев, Тевосян. На центральном столе, на месте обычных бумажных карт, стоял небольшой имперский терминал. Над ним в воздухе висела голографическая карта — вся линия фронта, от Балтики до Чёрного моря. Советские позиции светились красным. Немецкие — тёмные, почти чёрные. И те, и другие — с детализацией до батальона.
Сталин прохаживался вдоль стола. Трубка дымилась. Анна сидела чуть сбоку, в тёмно-сером кителе с золотой полосой на воротнике.
— Докладывайте. Что на фронте?
Первым взял слово Шапошников. Он достал из планшета небольшой плоский терминал — размером с книгу. Положил на стол. Над ним развернулась голографическая карта.
— Иосиф Виссарионович, это система, которую имперцы развернули за последние сутки. Тактические терминалы уже доставили командующим армиями. Данные идут непрерывно.
Сталин взял терминал в руки. Повертел. Поднял глаза на Анну.
— Тактический терминал. Голографическая карта. Спутниковая связь. И вы это всё списали?
— Да. Эта модель снята с вооружения шесть лет назад. Не соответствует современным стандартам ведения войны Империи. Для нас — музейный экспонат. Для вас — передовая технология. Поэтому мы её списали и отправили на утилизацию. А вы приняли. По акту. Акт № 14/УТ-41, если быть точной.
Сталин хмыкнул:
— Музейный экспонат. Который видит каждый немецкий штаб в реальном времени.
— Именно. Для нас — старьё. Для вас — глаза и уши. Всё по бумагам.
Шапошников коснулся терминала на столе. Над большой голограммой всплыло окно с текстом.
— Имперцы засекают всё. Каждую передачу. «Энигму» они расшифровывают за несколько секунд. Мы читаем их коды быстрее, чем они сами. Я знаю, где находится каждый немецкий штаб. Я знаю, какие приказы он отдаёт. Такого преимущества не было ни у кого и никогда.
Жуков, не отрываясь, смотрел на карту.
— Где у них стык?
— Здесь. — Шапошников ткнул в голограмму. — Между танковой группой и пехотой. Разрыв в двенадцать километров. Они его не видят. А мы — видим.
— Бейте в стык, — сказал Сталин. — И пусть Жигарев доложит, что с небом.
Жигарев шагнул вперёд.
— Иосиф Виссарионович, за последние двое суток активность авиации противника сократилась практически до нуля. Имперцы задействуют пока шестьдесят машин. «Бабки-ёжки» — женская эскадрилья, работают с дистанции, которую мы даже не фиксируем. Бьют по кабинам и по бакам. Наша авиация получила передышку. Потерь в воздушных боях нет.
Жуков оторвался от карты.
— Если так пойдёт дальше, через месяц у немцев не будет авиации в этом секторе. Вообще.
Сталин затянулся.
— Хорошо. А что по наземным боям?
— «Трипы» — отлично. Бойцы осваивают за день. «Пробойники» — танки горят с трёхсот метров. Экипажи — насмерть. Немцы в панике. С нашей стороны потери минимальные.
— Значит, оружие работает.
— Работает. И бойцы видят, что немцы боятся. Это поднимает дух лучше любых политруков.
Сталин повернулся к Смирнову.
— Что скажете по медицине?
Смирнов поднялся.
— Имперские медикаменты показали себя отлично. Обезболивающее — минута, и раненый в сознании. Антибиотики — заражений стало меньше в разы. Сканеры — мы перестали резать вслепую. Смертность среди раненых снизилась очень заметно. Обезболивающего пока доставили только миллион доз. Прошу увеличить квоту.
— Включите в заявку на следующий транш. Теперь — тыл. Что с сырьём? Зверев, докладывайте.
Нарком финансов поднялся.
— Первая партия сырья принята. Алюминий, платина, хром, молибден, вольфрам — всё по списку. Станки разгружены, монтируются. Через две недели ждём первый опытный Т-54. Золото — пять тысяч тонн, платина, бриллианты — всё оформлено по акту пожертвования от императорской семьи.
Сталин повернулся к Жигареву.
— Что с авиацией? Имперцы передали документацию по двигателям?
— Так точно. Поршневые машины — наши заводы могут осваивать немедленно. По турбинам — документация передана. Лопатки, самые критические узлы — имперцы могут изготовить до десяти тысяч единиц.
В кабинете поднялся Тевосян.
— Иосиф Виссарионович, разрешите задать вопрос Анне Сергеевне. Почему бы имперцам просто не построить завод и не наладить выпуск танков? Или хотя бы двигателей?
Анна чуть наклонила голову:
— Во-первых, это экономически невыгодно. Строить завод под заведомо устаревшую технологию — это как пересесть с автомобиля на велосипед. У нас молекулярная сборка. Мы не производим танки из катаной брони уже двадцать лет.
— Во-вторых — как нам провести это по документам? Завод по производству танков — это прямая военная поставка. А мы не воюем. Если мы начнём строить заводы и штамповать танки — это будет означать, что мы вступили в войну. Со всеми последствиями.
— А чертежи? А модернизация?
— Чертежи — это информация. Модернизация — учебная задача. Мы не производим танки. Мы учим студентов. А то, что завод после нашей практики начинает выпускать Т-54, — это ваша заслуга. Не наша.
— А двигатели? Лопатки? Как вы их проведёте?
— Как учебный материал. «Изготовление двигателя внутреннего сгорания в рамках изучения истории техники». По завершении практики учебный материал списывается и отправляется на утилизацию. А точка утилизации — Советский Союз. Всё по бумагам.
— А самолёты? — подал голос Жигарев. — Ваши реактивные истребители. Вы не можете передать их нам?
— Можем. Спишем как устаревшие. Утилизация. Вы примете. Но кто будет на них летать? И кто будет их обслуживать? Это высокотехнологичное оборудование. Не Як, который можно на любом поле заправить, подкрутить отвёрткой и снова в небо. Ваш механик, который сегодня меняет свечи на поршневом моторе, завтра не сможет работать с плазменным инжектором. Ему нужно пять лет интенсивного обучения, чтобы просто понять, как это устроено. А пилоту — год переучиваться.
Жигарев вздохнул.
— Значит, никак.
— Значит, каждый должен заниматься своим делом. Мы — прикрываем небо. Вы — воюете на земле. А поршневые двигатели мы вам дадим. И чертежи. И турбины со временем. Всё, что вы сможете освоить сами.
Сталин затянулся.
— Правильно. Поршневые — сейчас. Турбины — осваивать. Лопатки — пусть изготовят первую партию как учебный материал. Но заводы — наши. Инженеры — наши. Технологии — наши.
В кабинете зашевелился Рычков.
— Иосиф Виссарионович, разрешите дополнить. Имперцы сообщили о двух трибуналах. Первый — по эшелону. Второй — немецкий батальон гнал перед собой гражданских. Живой щит. Приговор уже вынесен всему батальону. Казнь немедленно. Сообщили как факт.
Сталин выпустил дым.
— Значит, этот батальон уже не существует.
— Так точно.
В кабинете стало тихо. Жуков смотрел на карту.
— Бейте в стык, — сказал Сталин. — Карту — на все фронты. Глаза и уши — каждому командующему. И пусть авиация готовится. Теперь наше небо.
---
Дверь открылась без стука. Вошёл Поскрёбышев. В руке — папка с грифом «Совершенно секретно».
— Иосиф Виссарионович, экстренное сообщение. От имперцев. Ответная нота Германии.
Сталин взял папку. Раскрыл. Пробежал глазами.
— «Категорически отвергает». «Не признаёт». «Не подпишет». — Он поднял глаза. — Они отказались. И угрожают войной.
Берия взял папку. Прочитал. Передал Молотову.
— «Будет считать себя в состоянии войны», — процитировал Берия. — Они угрожают Империи войной.
Анна, сидевшая сбоку, произнесла спокойно:
— Мы ожидали этого. Пакт не подписан. Геноцид продолжается. Теперь мы выполним то, о чём предупреждали.
— И что это означает? — спросил Молотов.
— Это означает, что в ближайшее время мы будем вынуждены принять меры.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Какие меры?
Анна не успела ответить.
Дверь открылась снова. На этот раз вошёл адъютант с ещё одной папкой. Лицо у него было белое.
— Иосиф Виссарионович, экстренное сообщение от имперцев.
Сталин взял папку. Открыл. Прочитал. Лицо его застыло.
— Гамбург уничтожен.
Тишина. Долгая. Густая. Жуков замер над картой. Берия застыл с папкой в руке.
— Как уничтожен? — спросил Молотов.
— Имперцы передали данные. Город полностью стёрт с лица земли. Это не бомбардировка. Это полное уничтожение.
Шапошников, не говоря ни слова, взял со стола тактический терминал. Провёл пальцем по панели. Голографическая карта фронта исчезла. Вместо неё над столом развернулась другая картинка — прямой эфир.
Гамбург.
Вернее — то, что от него осталось.
Огромное чёрное пятно на земле. Дымы, поднимающиеся столбами. Очаги пожаров, которые ещё пылали. Ни одного целого здания. Ни одной улицы. Только оплавленный камень, пепел и огонь. Города не было. Был только его отпечаток — и тот исчезал в дыму.
В кабинете никто не произнёс ни слова. Жуков смотрел на картинку, и лицо его было каменным. Шапошников опустил терминал на стол, но картинку не убрал. Рычков привстал — и замер, не в силах отвести взгляд.
Сталин долго смотрел на горящие руины. Потом затянулся. Выпустил дым. Перевёл взгляд на Анну.
— Вы говорили, что не приемлете геноцид. Что первый договор — это геноцид, и вы предлагаете второй путь. Но Гамбург вы уничтожили. Это разве не геноцид?
Анна встретила его взгляд.
— Нет. Геноцид — это систематическое уничтожение. Массовое. Поставленное на поток. Один город — не геноцид. Это предупреждение. Первый акт остановки геноцида. Мы показали, что будет, если они не остановятся. И они начнут останавливаться.
Она помолчала.
— Если бы мы не нанесли удар — машина геноцида Третьего Рейха просто усилилась бы. Вы это знаете. Мы это знаем. Они восприняли бы отсутствие удара как слабость. Как разрешение продолжать. Лагеря бы работали быстрее. Расстрелы шли бы чаще. Гражданских убивали бы больше. А теперь — они начнут останавливаться. Не из совести. Из страха. Но начнут.
Она перевела дыхание.
— Мы не совершили геноцид. Мы его останавливаем. Одним городом. Одним предупреждением. И те, кто мог бы погибнуть в лагерях, — будут жить. Потому что их убийцы начнут бояться. Это не геноцид. Это защита.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— «Начнут останавливаться». Вы уверены?
— Уверена. Мы знаем, как работает страх. Мы видели это раньше. Машина геноцида держится на безнаказанности. Уберите безнаказанность — и машина начинает буксовать. Не сразу. Но начинает.
Сталин помолчал. Потом спросил — тихо, без нажима:
— А сколько бы погибло, если бы не остановили? У вас есть данные? Из тех параллелей, где вас не было?
Анна посмотрела на него. И ответила — ровно, без эмоций, как зачитывают цифры из учебника истории:
— По историческим данным из параллели 2026-А — той, где Империи не существует, — геноцид Третьего Рейха и его союзников унёс жизни примерно сорока пяти — пятидесяти пяти миллионов гражданских по всему миру. Из них от пятнадцати до семнадцати миллионов — советские граждане. Остальные — Польша, Югославия, Чехословакия, Греция, Франция и другие оккупированные территории. Это только европейский театр.
Она помолчала.
— В Азии — ещё около тридцати миллионов. Китай, Корея, Индокитай, Индонезия, Филиппины. Японская императорская армия работала не лучше Вермахта. Геноцид везде одинаков. Меняются только цифры.
Она подняла глаза на Сталина.
— Гамбург — это город с населением чуть больше миллиона. Один город. Против сорока пяти — пятидесяти пяти миллионов, которые погибли бы без этого удара. И они погибли мгновенно. За несколько секунд. Не в лагерях. Не от голода. Не от пуль в затылок. Просто перестали существовать. Это не геноцид, Иосиф Виссарионович. Это акт остановки геноцида. Мы показали, что бывает за преступления против человечности. И те, кто мог бы стать следующими жертвами, — будут жить. Потому что их потенциальные убийцы теперь знают цену.
В кабинете повисла тишина. Сталин долго смотрел на неё. Потом затянулся. Выпустил дым.
— Пятьдесят пять миллионов, — произнёс он. — Из них пятнадцать-семнадцать — наши. Против одного города. — Он помолчал. — И они погибли мгновенно. Не мучились.
— Да. Не мучились. В отличие от тех, кого убивали немцы.
Сталин отложил трубку. Поднялся. Подошёл к окну.
— Один город ценой в миллион с небольшим, — произнёс он, глядя на затемнённую Москву. — Чтобы спасти пятьдесят пять. И смерть мгновенная. Не такая, как у наших. — Он помолчал. — Это не геноцид. Это арифметика.
— Это защита, — поправила Анна. — Не арифметика. Защита. Мы защищаем тех, кто ещё жив. И тех, кто ещё не убит. Вот и всё.
— Они предупредили. И они сделали. Теперь немцы знают: следующая цель — Мюнхен. Или Дрезден. Или любой другой город. Если они не остановятся. Это меняет всё. Война только что перешла в другую фазу. Немцы теперь будут думать не о наступлении. О выживании.
---
Берлин. Вильгельмштрассе. Кабинет Риббентропа. Сутки назад.
За сутки до удара по Гамбургу.
Шеин прибыл ровно через трое суток, минута в минуту. Гравилёт снова опустился во внутренний двор министерства — теперь охрана не вскидывала винтовки, только молча расступалась. Курьера ждали.
В кабинете Риббентропа ничего не изменилось. Тот же стол, те же лампы. Только лицо министра стало ещё серее, а на столе лежал новый лист — с имперским орлом и свастикой.
— Вы вернулись, — произнёс Риббентроп. Голос его был сух.
— Я обещал. — Шеин сел без приглашения. — Пакт подписан?
Риббентроп молча подвинул к нему лист. Шеин взял. Пробежал глазами. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
---
НОТА
Правительства Германской Империи
Российской Социалистической Империи
Перевод с немецкого
---
Правительство Германской Империи,
ознакомившись с документом, поименованным Российской Социалистической Империей как «Пакт о прекращении геноцида и предотвращении эскалации»,
заявляет следующее.
---
Статья 1.
Германская Империя категорически отвергает содержащиеся в означенном документе обвинения. Действия вооружённых сил Германии на Восточном фронте являются законными военными операциями, направленными на защиту европейской цивилизации от большевистской угрозы.
Статья 2.
Германская Империя не признаёт юрисдикцию так называемого «Альфа-кодекса» и не считает себя связанной какими-либо его положениями. Единственным источником права для Германии являются законы Германской Империи и нормы международного права, признанные цивилизованными нациями.
Статья 3.
Требования, содержащиеся в означенном документе, являются оскорбительными и неприемлемыми. Отвод войск, выдача офицеров и выплата компенсаций не подлежат обсуждению.
Статья 4.
Германская Империя не подпишет означенный документ. Ни при каких обстоятельствах. Ни сейчас, ни в будущем.
Статья 5.
Угрозы в адрес германских городов являются актом международного терроризма. Германская Империя оставляет за собой право принять все необходимые меры для защиты своей территории и населения. Любая попытка нанести ущерб германским городам будет рассматриваться как объявление войны и повлечёт немедленный и сокрушительный ответ.
Статья 6.
Германская Империя требует от Российской Социалистической Империи немедленно прекратить все враждебные действия против германских вооружённых сил на Восточном фронте и покинуть территорию, находящуюся под законной оккупацией Германии. В случае невыполнения этого требования Германия будет считать себя в состоянии войны с Российской Социалистической Империей со всеми вытекающими последствиями.
---
Берлин, 26 августа 1941 года.
---
За Правительство Германской Империи:
---
Иоахим фон Риббентроп
Имперский министр иностранных дел
---
Оригинал на немецком языке.
Зарегистрировано в реестре Имперского министерства иностранных дел.
Берлин, Вильгельмштрассе, 74-76.
---
Шеин дочитал до последней статьи. Аккуратно положил лист на стол.
— «Категорически отвергает». «Не признаёт». «Не подпишет». «Будет считать себя в состоянии войны». — Он поднял глаза. — Это ваш окончательный ответ?
— Германская Империя не ведёт переговоров с теми, кто угрожает её городам. Это нота. Ознакомьтесь.
Шеин достал из планшета тонкую папку. Раскрыл. Внутри лежал всё тот же Пакт — с гербом, печатью и пустой строкой для подписи Германии. Шеин взял ручку и вписал в пустую строку: «Отказано. 26 августа 1941 года». Ниже — свою подпись.
— Один экземпляр остаётся у вас — как напоминание. Второй я заберу. Он будет подшит в Архив Его Императорского Величества с пометкой «Пакт не подписан». Ваша нота будет приложена к делу.
Риббентроп смотрел на него.
— И что теперь?
Шеин взял свою папку — ту, что с пометкой «Отказано». Направился к двери. Остановился.
— А теперь мы выполним то, что было написано на той бумажке, которую вы не получали.
Риббентроп побледнел.
— Я не получал никакой бумажки.
— Конечно. Я вам её не передавал. Официально — ничего не было. Но вы её читали. И вы знаете, что там написано. — Шеин чуть наклонил голову. — Первая строчка — Гамбург. Мы её выполним. Следующая — Мюнхен. Через неделю. Если Пакт не будет подписан.
Он помолчал.
— Я вернусь через неделю. С подписью — или без. До свидания.
Дверь закрылась. Риббентроп остался один. На столе перед ним лежали два листа: Пакт с пометкой «Отказано» и нота Германской Империи.
---
«Вольфсшанце». Восточная Пруссия. 14:10 по берлинскому времени.
Гитлер получил доклад о Гамбурге в четырнадцать десять. Связь с городом оборвалась. Радиостанции молчали. Телефонные линии не отвечали. Комендатура не выходила на связь.
— Поднять разведывательный самолёт, — приказал он. — Немедленно. Я хочу знать, что там.
Два часа ожидания. Гитлер не кричал. Он молчал. Ходил по бункеру, сжимая и разжимая кулаки. Генералы стояли у стены. Никто не решался заговорить.
В шестнадцать десять адъютант принёс фотографии. Ещё влажные. Снимки с разведывательного «Юнкерса».
Гитлер взял их. Посмотрел. И заорал так, что охрана за дверью вздрогнула.
— Они уничтожили мой город!!! Мой Гамбург!!! Они ответят!!! Мы сотрём их!!!
Он швырнул снимки в стену. Схватил телефонную трубку.
— Кейтеля! Йодля! Всех сюда!!! Немедленно!!!
Через пятнадцать минут в бункере собралось всё высшее командование. Гитлер метался перед картой. Лицо — багровое. Глаза — безумные. На столе лежали фотографии: чёрный круг на месте второго по величине города Рейха.
— Мы бросим на этот портал всё, что у нас есть! Все танки! Все самолёты! Все дивизии! Мы захватим его! Мы войдём в их мир и уничтожим их! Всех!!!
Кейтель попытался возразить:
— Мой фюрер, мы не знаем точных координат портала. К тому же русские...
— Плевать на русских!!! — Гитлер ударил кулаком по столу. — Если мы не уничтожим портал, они сотрут нас! Город за городом! Следующий — Мюнхен!!! Мой Мюнхен!!!
— Но, мой фюрер...
— Никаких «но»!!! Снимите войска с Московского направления! С Ленинградского! Всё — на запад! Найти портал! Захватить! Уничтожить!!!
Генералы переглянулись. Никто не осмелился сказать то, что думал каждый: портал уже охраняется. Танки Гудериана уже уничтожены. Авиация сбита. То, что предлагает фюрер, — это не стратегия. Это безумие.
Но никто не сказал ни слова.
— Исполняйте!!! — заорал Гитлер. — Немедленно!!!
---
Берлин. Вильгельмштрассе. Кабинет Риббентропа. Сутки спустя после вручения ноты.
Риббентроп сидел за столом, невидяще глядя перед собой. Перед ним лежали пять листов. Пакт с пометкой «Отказано». Ответная нота Германской Империи. Неофициальное приложение — та самая бумажка, которую он не получал, но помнил наизусть. Официальные извинения за уничтожение Гамбурга. И фотография: чёрный круг на месте второго по величине города Рейха.
Он не спал вторые сутки. Глаза были красные. Пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивали.
Дверь открылась. Вошёл Кейтель. Вид у него был такой же измученный — фельдмаршал не спал тоже. Он остановился у стола, посмотрел на разложенные листы.
— Фюрер требует, чтобы мы ответили.
Риббентроп поднял глаза.
— Как?
Кейтель помолчал. Опустился в кресло напротив.
— У них нет фронта. Нет позиций. Нет штабов в зоне досягаемости. Бомбить некого. Полигон — это просто территория. Там нет городов, нет заводов, нет узлов снабжения. Только лес и небо. А над небом — их истребители. Мы уже потеряли две эскадрильи, пытаясь туда войти. Они их сбили, даже не приближаясь.
— Может, ударить по советским позициям? Показать, что мы ещё способны?
— Мы бьём. Но у русских теперь другое оружие. Автоматы у каждого солдата. Противотанковые гранаты, которые прожигают броню навылет. Связь, которой у них никогда не было. Мы теряем технику и людей быстрее, чем можем восполнять. А имперцы даже не вступают в бой. Они просто... висят над полигоном и смотрят.
Риббентроп взял в руки фотографию Гамбурга.
— Тогда — объявить войну. Официально. Пусть весь мир увидит: мы воюем с агрессором.
Кейтель кивнул:
— Это единственное, что мы ещё можем. Объявить войну. Показать, что мы не сдаёмся.
Риббентроп посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял со стола неофициальное приложение — ту самую бумажку, которую он не получал, но которая теперь лежала перед ним. Протянул Кейтелю.
— Читай.
Кейтель взял лист. Пробежал глазами. Лицо его застыло.
— «Если Германская Империя объявит войну Российской Социалистической Империи, все города Германии будут уничтожены. Без предупреждения. Без ультиматумов. Без переговоров». — Он поднял глаза. — Откуда это у вас?
— Шеин оставил. Вместе с Пактом. Официально — этого документа не существует. В имперском архиве его нет. В журнале регистрации — нет. Они никогда не подтвердят, что передавали нам это. Но ты прочитал. И я прочитал.
Кейтель перечитал ещё раз. Медленно. Потом опустил лист на стол.
— Знаешь, что это такое? — Он постучал пальцем по бумаге. — Это цугцванг.
Риббентроп поднял глаза.
— Что?
— Цугцванг. Шахматный термин. Положение, в котором любой твой ход ухудшает твою позицию. Хочешь атаковать — нечем. Хочешь обороняться — негде. Хочешь объявить войну — самоубийство. Хочешь подписать Пакт — фюрер не позволит. Хочешь ничего не делать — через неделю Мюнхен. Любое наше следующее действие — цугцванг. Каждый ход делает положение только хуже.
Риббентроп молчал.
— У нас нет инструментов, — произнёс он наконец. — Военных — нет. Дипломатических — нет. Мы не можем ответить силой — они неуязвимы. Мы не можем объявить войну — это самоубийство. Мы не можем подписать Пакт — фюрер не позволит. Мы не можем ничего. Вообще ничего.
Кейтель помолчал. Потом добавил — глухо, будто сам не верил в то, что говорит:
— Ты не знаешь самого страшного. Мы уже атаковали их.
Риббентроп поднял глаза.
— Что?
— Позавчера. Фюрер отдал приказ, не согласовав с Генштабом. Тысяча самолётов — всё, что оставалось на Восточном направлении. Все танки Гудериана. Плюс половина пехоты, что была в резерве. Всё бросили на портал.
Риббентроп побледнел.
— И?
Кейтель молча вынул из внутреннего кармана сложенный лист. Не разворачивая, протянул Риббентропу.
— Передали открытым текстом. Прямо на узел связи Генштаба. Без шифра. Как обычное уведомление.
Риббентроп принял бумагу. Пальцы чуть дрогнули, но он не стал медлить — развернул, пробежал глазами. И остановился ровно на середине, будто наткнулся на невидимую стену.
«Российская Социалистическая Империя. Штаб Учебного полигона № 217.
Акт № 41/МИШ-41 о приёмке и утилизации учебных целей.
Настоящим актом подтверждается:
От Группы армий „Центр“ поступила партия учебных целей в составе:
— авиационная техника — 1004 единиц;
— бронетехника — 334 единиц;
— личный состав (пехота) — примерно 15 000 человек.
Учебные цели доставлены в зону полигона и приняты к отработке согласно плану учебной практики курсантов 3-го курса.
В ходе плановых учений цели были поражены в полном объёме. Эффективность поражения признана удовлетворительной.
Акт закрытия практики подписан. Учебная цель считается отработанной.
Российская Социалистическая Империя выражает благодарность командованию Группы армий „Центр“ за обеспечение учебного процесса.
Начальник штаба Учебного полигона № 217
(подпись, печать, регистрационный номер)»
Риббентроп медленно опустил лист. На секунду задержал его в пальцах, словно надеялся, что бумага вдруг изменится, если держать её чуть дольше. Потом положил на стол — ровно, по линии с остальными документами, будто теперь это просто ещё одна папка в деле, которое уже не спасти.
— Открытым текстом, — повторил он глухо. — Без шифра. Значит, они даже не считают это секретом. Для них это не военная сводка. Это ведомость.
Кейтель кивнул:
— Да. Ведомость. «Учебная цель считается отработанной». Акт закрыт. Всё.
Риббентроп посмотрел на него. В этом взгляде не было ни злости, ни даже отчаяния — только пустота человека, который понял, что спорить не с кем. Противник не отвечает на приказы, не принимает вызова, не ведёт переговоров. Он просто закрывает акты.
— И что нам теперь делать? — спросил он, почти не шевеля губами.
— Ничего, — спокойно ответил Кейтель. — Мы уже сделали всё, что могли. А они сделали то, что хотели. Теперь это не война. Это отчётность.
Тишина в кабинете легла тяжёлым, плотным слоем. На столе лежали пять листов. И теперь среди них был ещё один — с сухой, безупречной формулировкой, которая превращала гибель армии в строчку отчётности.
— Значит, ответить нечем. Совсем нечем.
— Совсем. Мы уже попробовали. Теперь у нас нет ни авиации, ни танков, ни резервов. Только пехота. А против пехоты у них — автоматы у каждого русского солдата. И «пробойники», которые прожигают броню. И истребители, которых мы даже не видим.
Кейтель встал.
— Поэтому я и говорю: единственное, что мы можем, — это прекратить. Просто прекратить. Остановить казни. Остановить лагеря. Остановить всё, что они называют геноцидом. Тогда у них не будет оснований для новых... сбоев.
Риббентроп поднял глаза.
— Ты предлагаешь капитулировать без боя? Перед кем? Перед теми, кого мы даже не видим?
— Я предлагаю сохранить то, что осталось. Гамбурга уже нет. Если через неделю не станет Мюнхена — это будет не капитуляция. Это будет конец. И никто не спросит нас, хотели мы этого или нет. Они просто пришлют новые извинения. За следующий сбой. И за следующий.
Кейтель положил фотографию обратно на стол. Неофициальное приложение он всё ещё держал в руке — потом аккуратно, почти благоговейно положил его поверх остальных листов.
— Поговори с фюрером. Ты единственный, кого он ещё слушает. Объясни ему: мы не можем ответить. У нас нет инструментов. Если мы продолжим — они продолжат. А у них ракет больше, чем у нас городов.
Риббентроп посмотрел на шесть листов перед собой.
— Я попробую. Но ты знаешь его. Он не отступит.
— Тогда через неделю здесь будет лежать ещё одна фотография. С чёрным кругом на месте Мюнхена. И ещё одни извинения. За причинённые неудобства.
Кейтель развернулся и вышел. Дверь закрылась. Риббентроп остался один. Он взял в руки неофициальное приложение — бумагу, которой не существовало. Прочитал ещё раз. Потом аккуратно положил её сверху — поверх извинений, поверх ноты, поверх акта о приёмке учебных целей, поверх фотографии.
Шесть листов. Шесть документов. И ни одного ответа.
---
Конец Главы 6.
Глава 7. Полигон № 217
Полигон № 217. Двое суток до удара по Гамбургу.
Полигон № 217 был развёрнут в зоне от ста до трёхсот километров от точки портала — ровно там, где договор с Советским Союзом позволял проводить учения. На картах Империи он значился как «Учебный полигон повышенной сложности с реальной угрозой жизни». На советских картах — как «Зона обеспечения безопасности портала». На немецких картах его не было вовсе — для Вермахта это была просто территория, где переставали работать связь, авиация и здравый смысл.
Командовал полигоном полковник Рихтер — немолодой, сухой, с лицом человека, который провёл на учениях больше времени, чем дома. Он сидел в штабном модуле, просматривая сводки, когда на терминале замигала красная строка.
— Массированное выдвижение, — произнёс оператор. — Танки. Авиация. Пехота. Направление — портал.
Рихтер поднял глаза.
— Сколько?
— Тысяча самолётов. Около трёхсот танков. Порядка пятнадцати тысяч пехоты. Идут волнами.
Рихтер помолчал. Потом откинулся в кресле.
— Ну что ж. Учебная задача. Отработка отражения массированной атаки. Объявите готовность номер один. И свяжитесь со штабом — пусть готовят акты.
— Акты?
— Акты о приёмке учебных целей. Они же нам их сами доставили. Надо оформить.
---
Полигон № 217. Узел ПКО «Вышка». Утро.
Расчёт противокосмической обороны занимал позиции на возвышенности. Восемь операторов, четыре автоматизированных комплекса, два офицера. Командовал расчётом майор Новиков — сухой, подтянутый, с лицом человека, который провёл за пультом больше времени, чем на земле.
— Значит так, — произнёс он, обходя пульты. — Учебная задача: отражение массированной атаки воздушных целей. По документам — мишени. По факту — авиация Люфтваффе. Тысяча бортов. Идут волнами. Наша задача — не пропустить ни одного.
Он остановился у центрального пульта.
— Работаем по нормативам. Цели распределяются автоматически. Каждый комплекс ведёт свой сектор. Перекрытие — тридцать процентов. Если кто-то пропустит — подхватит сосед.
Молодой оператор поднял глаза:
— Товарищ майор, цели на трёхстах километрах. Пушки достают. Почему не открываем огонь?
— Кривизна Земли, — ответил Новиков. — Лазер идёт по прямой. Пушки достают, но Земля мешает. Только через семь минут они войдут в зону прямой видимости. Система пока не разрешает открыть огонь. Ждём.
Оператор кивнул. Новиков продолжил:
— Вопросы?
— Так точно. А если мы все цели собьём?
— Значит, норматив сдан. Получите зачёт. И премию. — Новиков помолчал. — А если хоть одна прорвётся к порталу — пойдёте на пересдачу. С реальными целями. Которые будут бомбить уже нас.
— Внимание. Цели на подходе. Первая волна — двести бортов. Дистанция — триста километров. Сопровождение ведётся. Пушки достают. Ждём разрешения системы. Готовность номер один.
Засветились экраны. Побежали строки данных. Система захватывала цели одну за другой — спутники и загоризонтные радары вели их от самого аэродрома. Операторы сопровождали цели. Система пока не разрешала открыть огонь — ждала прямую видимость.
Через семь минут на центральном пульте замигала зелёная строка.
— Цели в зоне поражения, — доложил оператор. — Система разрешила открыть огонь.
— Огонь!
Комплексы сработали беззвучно. Ни вспышки, ни грохота — только строки на экранах сменились: «Цель поражена. Цель поражена. Цель поражена». Двести отметок исчезли с радаров за три минуты.
— Первая волна уничтожена, — доложил оператор. — Потерь нет. Прорывов нет.
— Вторая волна — триста бортов. Подлёт — двенадцать минут.
Снова ожидание. Снова зелёная строка.
— Цели в зоне поражения. Система разрешила открыть огонь.
— Огонь!
Ещё три минуты — и триста отметок исчезли.
— Третья волна — пятьсот бортов. Идут плотным строем.
— Цели в зоне поражения. Система разрешила открыть огонь.
— Огонь!
Через сорок минут всё было кончено. Тысяча самолётов Люфтваффе перестала существовать. Ни один не прорвался к порталу. Ни один не сбросил бомбы. Ни один не вернулся.
— Учебная задача выполнена, — доложил Новиков в штаб. — Воздушные цели поражены в полном объёме. Норматив сдан. Зачёт. Акт оформляйте.
Он отключил связь. Повернулся к расчёту.
— Взвар. С земляникой. Заслужили.
---
Полигон № 217. Учебная позиция «Лесная». Полдень.
Танковый батальон занимал позиции вдоль опушки леса. Двенадцать «Жнецов» — тяжёлых имперских танков — стояли в капонирах, замаскированных сетками. Командовал батальоном капитан Орлов — сорок лет, три войны, два ранения. Официально — преподаватель на курсах повышения квалификации. Неофициально — один из лучших танковых командиров Империи. Именно его батальон вывели на эту позицию — держать основной удар Гудериана.
— Значит так, курсанты, — Орлов прошёл вдоль строя, не скрывая усмешки. — Учебная задача: отражение наступления превосходящих сил противника. Удержание позиций. Основной удар Гудериана идёт на нас. Танковый батальон — это мы. Больше некому. Цели — мобильные бронированные платформы. По документам — мишени. По факту — немецкие танки. Работают боевыми. Полигон повышенной сложности. Кто не в курсе — у всех у вас за спиной по двадцать лет стажа. Некоторые, — он кивнул на седого мужчину с нашивками полковника, — ещё с войны с Альянсом. Официально вы здесь, чтобы повысить квалификацию. А неофициально... — он сделал паузу, — неофициально, чтобы отутюжить быстроногого хера.
По строю пробежал смешок — сдержанный, понимающий. Седой полковник хмыкнул:
— Гудериана?
— Его самого. — Орлов кивнул. — Он где-то там, впереди. Со всеми своими танками. Думает, что прорывается к порталу. Не знает, что портал уже трое суток как прикрыт. И что на этой позиции стоим мы.
— Вопросы есть?
— Так точно, — подал голос седой полковник. — Если мы его отутюжим, это зачтётся как успешная сдача?
— Зачтётся. А если он отутюжит вас — пойдёте на пересдачу. Если выживете.
По строю снова пробежал смешок.
— Тогда по машинам. И помните: работаете как на учениях. Потому что это и есть учения. Просто мишени настоящие. И быстроногий хер — тоже настоящий.
---
Через двадцать минут из-за леса показались танки. Много. Очень много. Pz.III и Pz.IV — около трёхсот машин. За ними шла пехота. Вся лавина катилась на позиции Орлова. Именно сюда Гудериан направил свой главный удар.
— Учебные цели на подходе, — доложил оператор. — Триста единиц. Идут плотным строем. Это основной удар.
— Вижу. — Орлов склонился над терминалом. — Значит так, курсанты. Основной удар Гудериана — у нас. Триста машин. По двадцать пять на каждого. Норматив — найти и уничтожить. Всем машинам — готовность. Огонь по моей команде.
«Жнецы» молчали. Их орудия были наведены на приближающуюся лавину. Немцы шли уверенно — они не знали, что здесь их ждут. Они думали, что прорываются к порталу.
— Огонь.
Двенадцать выстрелов слились в один. Двенадцать головных танков вспыхнули одновременно. «Жнецы» били точно — каждая ракета находила цель. Через минуту горело уже тридцать машин. Немецкая пехота залегла. Танки продолжали идти.
— Не останавливаются, — произнёс оператор. — Прут напролом.
— Значит, добавим. Вторая волна — огонь.
Ещё двенадцать выстрелов. Ещё двенадцать горящих танков. Потом ещё. И ещё. «Жнецы» работали методично, как на полигоне — потому что это и был полигон. Через полчаса на поле перед опушкой дымили триста машин. Пехота, оставшаяся без прикрытия, начала отступать.
— Учебная задача выполнена, — доложил оператор. — Цели поражены. Позиции удержаны. Основной удар Гудериана отбит.
— Зачёт, — кивнул Орлов. — Зачёт, зачёт, зачёт. Всем зачёт. Акт оформляйте. Учебные цели — триста мобильных бронированных платформ. Эффективность поражения — отлично. Быстроногий хер отутюжен.
Он откинулся в кресле.
— И передайте на базу: пусть готовят взвар. С земляникой. Курсанты заслужили.
---
Полигон № 217. Воздушное пространство. В то же время.
Эскадрилья штурмовиков вышла на цель через десять минут после того, как «Жнецы» Орлова закончили с танками. Шесть машин — угловатых, без крыльев и винтов — зависли над полем, где в беспорядке отступала немецкая пехота.
— «Молот-один» на позиции, — доложил командир эскадрильи. — Вижу учебные цели. Пехота противника. Рассредоточены, отходят.
— «Молот-один», работайте по нормативам. Полная зачистка.
— Принято.
Штурмовики спикировали без звука. Импульсные орудия били короткими очередями — не по площадям, а прицельно, выкашивая отступающие цепи. Пехота падала, не успевая понять, откуда пришёл удар.
— «Молот-один» — цели поражены. Зачёт.
Тем временем выше, на границе атмосферы, висели две пары «Бабок-ёжек». Они не участвовали в зачистке — их задача была другой: перехват всего, что попытается уйти.
— «Бабка-ёжка-один» — вижу одиночную цель. Похоже, связной самолёт.
— Учебная мишень, — отозвалась вторая. — Норматив — найти и уничтожить.
— Принято. Работаем.
Связной «Физелер-Шторьх» попытался уйти на бреющем — и вспыхнул через три секунды. Никто не ушёл. Ни один.
— «Бабка-ёжка-один» — чисто. Зачёт.
---
Штаб полигона № 217. Вечер.
Полковник Рихтер сидел за столом, просматривая сводки. Перед ним лежали четыре акта — каждый от своего подразделения.
Акт № 41/МИШ-41 — от расчёта ПКО майора Новикова. 1004 воздушные цели. Зачёт. Подпись Новикова. Печать.
Акт № 42/МИШ-41 — от танкового батальона капитана Орлова. 334 мобильные бронированные платформы. Зачёт. Подпись Орлова. Печать.
Акт № 43/МИШ-41 — от эскадрильи штурмовиков «Молот». Пехота противника, примерно 15 000. Зачёт. Подпись командира эскадрильи. Печать.
Акт № 44/МИШ-41 — от эскадрильи «Бабок-ёжек». Связной самолёт. Один. Зачёт. Подпись ведущей. Печать.
— У каждого свой зачёт, — произнёс Рихтер. — У каждого свой акт. У каждого своя печать. Отправьте в штаб. И копии — в Канцелярию. Пусть Мышкин подошьёт.
Он откинулся в кресле. Взял кружку с взваром. С земляникой.
— Полигон работает в штатном режиме. Учебные задачи выполняются. Быстроногий хер отутюжен. Что там у нас дальше по плану?
— Контрнаступление, — ответил оператор. — Через сутки. Захват и удержание населённых пунктов.
— Отлично. Готовьте новые акты.
---
Конец Главы 7.
Глава 8. «Оповещение гражданских»
Линия соприкосновения. Ночь после удара по Гамбургу.
Сначала было короткое сообщение. Без картинок. Без голограмм. Просто голос — женский, спокойный, на чистом немецком. Он звучал из каждого приёмника, из каждой рации, из каждого громкоговорителя на линии фронта.
— Внимание. Гамбург уничтожен. Повторяю: город Гамбург уничтожен. Подробности — через час. Сохраняйте спокойствие.
И всё. Тишина.
Через час началось основное.
Над позициями немецких войск появились гравиплатформы. По одной над каждым участком фронта. Тёмно-серые прямоугольники, без крыльев, без винтов, без звука. С каждого вниз смотрел огромный голографический экран. Те же платформы висели над каждым гарнизоном, над каждым тыловым городом, над каждой комендатурой — везде, где находились немецкие войска.
На экране возникло лицо. Молодой парень. Лет двадцать, не больше. Светлые волосы, чистая форма, серьёзное лицо. Он сидел за пультом, глядя прямо в камеру. И заговорил — на чистом немецком, без акцента. Чётко, по бумажке, как учили.
— Внимание. Говорит командование Российской Социалистической Империи. Данное сообщение транслируется на всех частотах и во всех зонах дислокации германских войск.
Он перевернул страницу.
— Сегодня, в четырнадцать часов по берлинскому времени, нанесён удар по городу Гамбургу. Город уничтожен полностью. Причина: руководство Рейха не выполнило ультиматум о прекращении геноцида против гражданского населения. Гамбург уничтожен в соответствии со Статьёй двенадцатой Альфа-кодекса Российской Социалистической Империи. Это не война. Это правоприменение.
На экране позади него появилось изображение — Гамбург до и после.
— Следующая цель — Мюнхен. Затем — Дрезден, Кёльн, Лейпциг, Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Нюрнберг, Эссен. По одному городу в неделю. До полного прекращения геноцида. Берлин исключён из списка как столица — до тех пор, пока сохраняется возможность переговоров.
Он читал ровно, без запинки. Как будто зачитывал сводку погоды. Список городов. Даты. Статьи кодекса.
— Мы не воюем с немецким народом. Мы воюем с преступной системой, которая сделала геноцид своей политикой. Каждый немецкий солдат, каждый офицер, каждое гражданское лицо должно знать: у вас есть выбор. Вы можете продолжать поддерживать эту систему — и тогда ваши города будут исчезать один за другим. Или вы можете остановить её — и тогда война закончится. Выбор за вами.
Он уже заканчивал. Последние слова звучали в эфире:
— И пожалуйста, не пытайтесь мстить гражданскому населению. Если после этого сообщения хоть один гражданский пострадает — город, из которого родом виновный, будет добавлен в список. Мы знаем, откуда каждый из вас. Мы знаем, где живут ваши семьи. Не заставляйте нас расширять спис...
Дверь за его спиной распахнулась. В кадр ворвался немолодой офицер в имперской форме, с нашивками командира. Лицо багровое, глаза горят. Он был в бешенстве — настоящем, неподдельном.
— Ты чё тут понапридумывал?! — заорал он прямо в эфир, не дав парню договорить. — Тебе же сказали — технический сбой! Ракета старая, двадцать лет на складе! А ты что нафантазировал?! Список городов! Альфа-кодекс! Даты! Желторотик хренов!!!
Парень захлопал глазами, всё ещё держа лист в руках:
— Так я же... по тексту...
— По какому тексту?! Где ты этот текст взял?! Я тебе что велел?! «Приносим извинения за причинённые неудобства»! А ты что устроил?! Фантазёр!!!
Офицер выхватил у него лист. Пробежал глазами. Лицо его перекосилось.
— Это что такое?! Это кто составил?! Это не наш текст!!! Это какая-то... какая-то... фантазия больного воображения!!!
Он швырнул лист на пульт. Повернулся к камере — и заговорил уже в эфир, пытаясь держать себя в руках:
— Уважаемые слушатели. Приносим свои глубочайшие извинения. Прислали нам стажёра. Молодой, неопытный. Начитался учебников по Альфа-кодексу и решил, что это правда. Никакого списка городов нет. Никакого Мюнхена через неделю. Никакого Дрездена. Никакого Альфа-кодекса. Это всё его фантазии. Мы его отстраняем. Под трибунал. Он будет наказан.
Он перевёл дух.
— На самом деле у нас технический сбой. Ракета старая, двадцать лет на складе. Отклонилась от курса. Случайно попала в Гамбург. Мы приносим глубочайшие извинения. Инцидент расследуется. Пожалуйста, забудьте всё, что здесь наговорил этот фантазёр.
Короткая пауза. Офицер посмотрел на парня — тот сидел, втянув голову в плечи. Потом снова в камеру, уже тише:
— Хотя Гамбург, конечно, уничтожен. И если геноцид не прекратится... но это не точно. В общем, извините. Спокойной ночи.
Экран погас. Гравиплатформа развернулась и ушла в ночное небо. Наступила тишина.
Немецкие солдаты stood молча. Они только что увидели спектакль. Молодой стажёр, который зачитал правду. Разъярённый офицер, который назвал это фантазиями. Официальная версия — технический сбой. И настоящая версия — список городов, который теперь знал каждый.
И каждый из них понимал: фантазёр сказал правду. А командир просто извинялся.
---
Белоруссия. Небольшой городок между Минском и Брестом. Ночь.
До войны здесь жили две тысячи человек. Сейчас — меньше. Оккупирован с июля. В городе — тыловой гарнизон 12-й пехотной дивизии Вермахта. Местные жители ютятся в подвалах и на окраинах.
В трёхстах метрах от окраины, в густом ельнике, лежат трое. Лейтенант Громов, сержант Петренко и рядовой Кукушкин. Они идут к линии фронта с данными о перемещении немецких резервов. Громов как раз жевал сухарь, когда над городом зажёгся свет.
Огромный голубовато-белый прямоугольник вспыхнул в небе над рыночной площадью. И на экране возник тот самый парень. Молодой. Со списком. И зазвучал его голос. Гамбург. Список городов. Альфа-кодекс. Предупреждение о мести. А потом — ворвавшийся офицер. «Фантазёр!» Извинения за технический сбой.
Экран погас. Громов опустил бинокль.
— Это что за херня была? — прошептал Петренко.
— Тихо, — отрезал Громов. — Слушай.
Фельдфебель Шульц. Здоровый, лет сорока, родом из Гамбурга. Он стоял у колодца. Сначала застыл, потом лицо его исказилось, и он заорал — животный вой. Схватил автомат.
— Они убили мою жену! Они убили моих детей!
Он повернулся к домам, где жили местные.
— Это всё из-за вас! Из-за вас, русские свиньи!
Он пошёл к дому. Тяжело, как бык. Автомат вскинут. Из-за ставен выглянуло бледное лицо старухи и тут же исчезло.
Грохнул выстрел.
Шульц упал. Пуля попала в плечо. Из переулка вышел обер-ефрейтор Крюгер. Ему двадцать два года. Он из Мюнхена. В руке у него пистолет.
— Моя семья будет мертва через неделю, — сказал он. — Если такие, как ты, продолжат убивать гражданских. Ты слышал, что они сказали. Следующий — Мюнхен. Мой Мюнхен. Моя мать. Мой отец. Сестра с ребёнком. Ты сейчас убьёшь этих — и завтра Мюнхен исчезнет.
Из толпы вышел рыжий солдат из Дрездена.
— А я не хочу, чтобы они уничтожили Дрезден. У меня там невеста. Тот парень на экране сказал правду. А офицер просто извинялся. Мы все это поняли.
Толпа раскололась. Земляки Шульца хватались за оружие. Те, у кого семьи были в Мюнхене, Дрездене, Кёльне, Лейпциге, вставали между ними и домами. На крыльце комендатуры появился обер-лейтенант.
— Опустить оружие! Я видел то же, что и вы. Молодого парня. Список городов. Офицера, который назвал его фантазёром. И я не хочу проверять, кто из них прав. Оружие убрать. Местных не трогать. Никого не трогать.
Толпа разошлась. Шульца унесли в лазарет. Крюгер убрал пистолет.
В ельнике Громов опустил бинокль.
— Они друг in друга палят, — выдохнул Кукушкин.
— Они не с ума посходили, — сказал Громов. — Они поняли. Тот парень сказал правду. А офицер просто извинялся. И они это поняли.
---
Могилёв. Городская окраина. Ночь.
В доме на окраине Могилёва не спали. Старик Петрович, его жена и две дочери сидели в подвале, прислушиваясь к каждому звуку. Они слышали выстрелы. Слышали крики. А потом — тишину.
Когда рассвело, Петрович осторожно выглянул наружу. На улице было пусто. Только на брусчатке темнело пятно — кровь. Немецкая. Не местных.
— Что там? — спросила жена.
— Они стреляли, — ответил Петрович. — Друг в друга. Из-за нас.
— Из-за нас?
— Там, на небе, был парень. Сказал: если тронете гражданских — следующий город сожгут. И они... они поверили. Кто-то хотел нас убить. А кто-то не дал. Они из-за нас дрались.
Женщина перекрестилась. Дочери прижались к ней. Петрович ещё долго стоял у окна, глядя на пустую улицу.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Сутки спустя.
Сталин читал сводку. Разведгруппа Громова. Разведгруппа Зайцева. Разведгруппа Михеева. Разведгруппа Акопяна. Разведгруппа Дорохова. Пять гарнизонов. Пять разных реакций. И dонесения от местных — из Могилёва, из-под Бобруйска, из трёх деревень.
Он поднял глаза на Анну.
— Смотри-ка, как фантазия сработала. Ваш стажёр зачитал список городов. Офицер назвал его фантазёром. А немецкие солдаты начали стрелять друг в друга. И защищать гражданских. А местные — они увидели, что немцы дерутся из-за них. Впервые за два месяца.
— Учебная задача, — спокойно ответила Анна. — Оповещение гражданских. Отработка системы экстренного информирования. Полигон повышенной сложности.
— Оповещение гражданских, — повторил Сталин. — Вы называете это оповещением гражданских?
— Именно. Мы не воюем. Мы тренируемся. Даже когда объясняем немецким солдатам, за что уничтожен Гамбург. Это просто учебная задача по оповещению. Всё по бумагам.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Из пяти гарнизонов ни в одном не произошло массовой расправы. Даже там, где командир взбесился, за ним пошла только треть — и их остановили. Даже там, где командир самоустранился, солдаты не пошли убивать — они передрались между собой, но гражданских не тронули. Это не случайность. Это система. И местные это увидели.
Анна чуть наклонила голову:
— Мы просто предупредили их. Дали информацию. А дальше они сами. Каждый сделал выбор. Кто-то выбрал месть — и его остановили свои же. Кто-то выбрал дисциплину. Кто-то выбрал страх за свой город. Это их выбор. Не наш.
Сталин выпустил дым.
— Солдаты Вермахта защищают советских гражданских от своих же. Кто-то из страха за свой город. Кто-то из страха перед вами. Но защищают.
— Это не только страх. Это выбор. Каждый из них получил информацию и сделал выбор. Мы не можем заставить каждого немца не убивать. Но мы можем сделать так, чтобы убивать стало страшно. И мы это сделали.
Сталин отложил сводку.
— И как вы провели это? Сами платформы? Голограммы? По документам?
— Учебная задача, — повторила Анна. — Оповещение гражданских. Отработка системы экстренного информирования в условиях, приближенных к боевым. Полигон повышенной сложности. Курсанты практикуются. Зачёт.
— Оповещение гражданских, — снова повторил Сталин. — Учебная задача.
— Именно. Мы не воюем. Мы тренируемся. Даже когда объясняем немецким солдатам, за что уничтожен Гамбург. Это просто учебная задача по оповещению. Всё по бумагам.
Анна помолчала, потом добавила — с лёгкой усмешкой:
— Кстати, стажёр рапорт написал. Процитировал Филатова. Дословно: «Сознал свою вину. Меру. Степень. Глубину. И просит меня направить на текущую войну. Нет войны — я всё приму — ссылку, каторгу, тюрьму. Но желательно — в июле, и желательно — в Крыму».
Сталин хмыкнул:
— В Крыму?
— Трибунал у нас сейчас как раз в Крыму. Июль. Совпадение. Будет отбывать наказание на губе. Целый месяц. Зачёт, кстати, не сдал.
Она вздохнула — почти искренне:
— Официально он наказан. Губа — это всё-таки губа. Условия там, сами понимаете... неприятные. Жара плюс тридцать пять. Приходится ему разрешать в море купаться. Всё по бумагам.
Сталин прищурился.
— И что за губа?
— Пятизвёздочный имперский отель «Орбита». С бассейном. И видом на море. Его уже перевели в Гурзуф.
Сталин поперхнулся дымом.
— Зачёт не сдал. Наказание — месяц в пятизвёздочном отеле. В Гурзуфе. С купанием в море. И вы называете это неприятными условиями?
— Жара, Иосиф Виссарионович. Плюс тридцать пять. Это тяжело. — Анна развела руками. — Губа есть губа. Трибунал у нас строгий. Но с комфортом. Всё по бумагам.
---
Конец Главы 8.
Глава 9. Юридический корпус Империи
Полигон № 217. Учебный модуль юридического корпуса. Сутки до начала операции «Могилёв».
В модуле собрались тридцать человек. Большинство — опытные юристы: судьи, прокуроры, следователи. У каждого за плечами лет по пятнадцать-двадцать практики. Они сидели за столами, просматривая планшеты, — повышение квалификации, работа с новыми статьями, обмен опытом. Но были здесь и настоящие курсанты — человек пять, пятый курс, первый выезд на полигон. Они жались у стены, стараясь не привлекать внимания.
За преподавательским столом стоял сухой немолодой юрист с нашивкой Юридического корпуса. Перед ним на планшете светилось только что поступившее постановление.
— Итак, — произнёс он. — Малый Совет утвердил дополнение к Альфа-кодексу. Постановление номер МС-804/АК-45. С приложением. Зачитываю.
Он поднял планшет и начал читать вслух.
---
ПОСТАНОВЛЕНИЕ МАЛОГО СОВЕТА
Российской Социалистической Империи
№ МС-804/АК-45
О внесении дополнений в Альфа-кодекс в части, касающейся массовых и систематических нарушений по Статье 2, Статье 7 и Статье 8 Альфа-кодекса
---
Юридический корпус Российской Социалистической Империи, рассмотрев исторические факты, выявленные в параллелях 2026-А и 1941-Б, касающиеся систематического характера преступлений, классифицируемых Статьёй 2 Альфа-кодекса (геноцид), Статьёй 7 Альфа-кодекса (изнасилование) и Статьёй 8 Альфа-кодекса (рабство и работорговля), установил:
В истории зафиксированы случаи, когда преступления по Статье 2, Статье 7 и Статье 8 Альфа-кодекса принимали массовый и систематический характер, будучи поставленными на государственный поток. Действующие нормы Альфа-кодекса не предусматривают эффективного механизма реагирования на подобные ситуации, поскольку тотальное применение высшей меры к значительному числу лиц может привести к эскалации, вовлечению Империи в состояние войны и массовому уничтожению, что не соответствует целям Альфа-кодекса.
На основании вышеизложенного Малый Совет постановляет:
Статья 1 Постановления. Дополнение к Статье 2 Альфа-кодекса (геноцид)
В случае массового и систематического выявления преступлений, классифицируемых Статьёй 2 Альфа-кодекса (геноцид), включается презумпция виновности и коллективная ответственность.
Если преступления носят системный характер и поставлены на государственный поток, виновными признаются все лица, причастные к функционированию системы, вне зависимости от степени личного участия. Каждый, кто знал и не остановил, несёт ответственность наравне с непосредственными исполнителями.
Бремя доказывания невиновности лежит на обвиняемом. Не Юридический корпус должен доказывать вину, а обвиняемый должен доказать, что он не причастен к функционированию преступной системы. Если доказательств невиновности нет — обвиняемый признаётся виновным.
Мера ответственности — высшая мера (казнь через повешение). Без права выбора. Без права выкупа. Без исключений.
Статья 2 Постановления. Дополнение к Статье 7 Альфа-кодекса (изнасилование)
В случае массового и систематического выявления преступлений, классифицируемых Статьёй 7 Альфа-кодекса, к лицам, признанным виновными, применяются следующие меры ответственности:
а) для лиц, застигнутых на месте преступления, — высшая мера (казнь через повешение), без права выбора и без права выкупа;
б) для лиц, чья вина установлена документально (талоны, отчётность, свидетельские показания), но которые не были застигнуты на месте преступления, — на выбор: высшая мера (казнь через повешение) либо инъекция реверсивного препарата, вызывающего необратимую перестройку нейрохимической реакции, в результате которой любое половое возбуждение вызывает острую боль.
Статья 3 Постановления. Дополнение к Статье 8 Альфа-кодекса (рабство и работорговля)
В случае выявления преступлений, классифицируемых Статьёй 8 Альфа-кодекса, к лицам, признанным виновными, применяется высшая мера — казнь через повешение. Без права выбора. Без права выкупа. Без исключений.
Статья 4 Постановления. Военное время
В военное время пункт (а) Статьи 2 Постановления, Статья 1 Постановления и Статья 3 Постановления действуют без исключений. Лица, застигнутые на месте преступления по Статье 7 Альфа-кодекса, а также все лица, признанные виновными по Статье 2 и Статье 8 Альфа-кодекса, подлежат высшей мере. Право выбора и право выкупа для них не применяются.
Статья 5 Постановления. Право выбора
Выбор между мерами, указанными в пункте (б) Статьи 2 Постановления, осуществляется лицом, признанным виновным. Отказ от выбора приравнивается к отказу от сотрудничества и влечёт применение высшей меры. К лицам, признанным виновными по Статье 1 и Статье 3 Постановления, право выбора не применяется.
Статья 6 Постановления. Право выкупа
Член семьи осуждённого по пункту (б) Статьи 2 Постановления противоположного пола (супруга — для осуждённого мужчины, супруг — для осуждённой женщины; дочь, мать, сестра, племянница — для осуждённого мужчины; сын, отец, брат, племянник — для осуждённой женщины) имеет право выкупить его или её. Выкуп осуществляется отработкой в имперском борделе в течение пяти лет. По истечении срока отработки осуждённому вводится обратный препарат, восстанавливающий нормальное восприятие. Если выкупающий не является родственником или родственницей осуждённого, он или она обязаны additionally заключить с осуждённым брак сроком на двадцать лет.
К лицам, осуждённым по Статье 1 и Статье 3 Постановления, право выкупа не применяется.
Статья 7 Постановления. Ограничение применения
Применение настоящего Постановления не втягивает Империю в состояние войны и не требует объявления войны государству, чьи граждане признаны виновными. Альфа-кодекс действует экстерриториально по Статье 2, Статье 7 и Статье 8 на любой территории, не несущей вред Империи. В случае если применение Альфа-кодекса на территории иностранного государства может повлечь прямой вред Империи, действие кодекса на данной территории приостанавливается до устранения угрозы.
Статья 8 Постановления. Производство препарата
На основании настоящего Постановления Техническому корпусу и Медицинской службе Империи поручается разработать и изготовить реверсивный препарат, указанный in пункте (б) Статьи 2 Постановления, а также обратный препарат, указанный в Статье 6 Постановления.
Статья 9 Постановления. Вступление в силу
Настоящее Постановление вступает в силу с момента подписания, является неотъемлемой частью Альфа-кодекса и имеет силу прямого действия.
---
Принято в Новой столице Империи, Новом Аркаиме.
---
Подписи членов Малого Совета:
Император Российской Социалистической Империи
Министр обороны
Министр юстиции
Министр иностранных дел
Министр финансов
Министр промышленности
Министр транспорта
Глава внешней разведки
Представитель Института необъяснимого
Представитель Технического корпуса
Искин «Небо»
Искин «Велес»
---
Печать Малого Совета
Российской Социалистической Империи
---
Зарегистрировано в Канцелярии
Малого Совета
за № МС-804/АК-45.
Год 28-й.
---
Камнев А.И.
Начальник Канцелярии Малого Совета
---
Подшито в Архив
Малого Совета
Российской Социалистической Империи.
---
Каменева Т.И.
Начальник Архива Малого Совета
---
Зарегистрировано в Юридическом корпусе
Российской Социалистической Империи.
Год 28-й.
---
Судимов К.П.
Глава Юридического корпуса
---
Подшито в Архив
Юридического корпуса
Российской Социалистической Империи.
---
ПРИЛОЖЕНИЕ № 1
к Постановлению Малого Совета № МС-804/АК-45
Справка о нормативной базе, послужившей основанием для внесения дополнений в Альфа-кодекс
---
Настоящая справка подготовлена Юридическим корпусом Российской Социалистической Империи на основании анализа исторических фактов, выявленных в параллелях 2026-А и 1941-Б.
Системы организации преступленийВ параллелях 2026-А и 1941-Б зафиксированы государства, в которых геноцид, сексуальное насилие и работорговля были поставлены на государственный поток.
а) Германский Вермахт — приказ ОКВ № 169/39 от 9 сентября 1939 года. Талоны на посещение военных борделей являлись частью стандартного довольствия солдата. Комплектование заведений осуществлялось принудительно. Систематическое уничтожение гражданского населения на оккупированных территориях.
б) Японская императорская армия — система «станций утешения», регламентированная распоряжениями военного министерства Японии (1938). Массовые убийства гражданского населения в Китае и Корее.
2. Системы противодействия в других армиях
а) Британская армия — Manual of Military Law (1929): сексуальное насилие квалифицируется как военное преступление. Army Act (1881): за изнасилование — смертная казнь или пожизненное заключение.
б) Армия США — Articles of War (1920): за изнасилование — смертная казнь.
в) Французская армия — Code de justice militaire (1938): за изнасилование — смертная казнь или пожизненная каторга.
г) СССР, РККА — Приказ НКО СССР № 0245 (1942): насилие над гражданским населением квалифицируется как воинское преступление, влекущее рассмотрение дела трибуналом и, в ряде случаев, высшую меру наказания. Исполнение приказа фиксировалось отчётными документами фронтовых трибуналов.
3. Система Империи
Для справки: в Российской Социалистической Империи также существует система соответствующего довольствия военнослужащих. Данная система формируется исключительно на добровольной основе и находится в ведении Медицинской службы Империи. Лица, задействованные в ней (как женщины, так и суккубы), заключают официальный контракт, проходят регулярное медицинское обследование и пользуются всеми правами подданных Империи. Никакого отношения к принудительной мобилизации, талонам или государственному насилию данная система не имеет.
4. Выводы
Единственными армиями, где системы геноцида, государственного сексуального довольствия и работорговли существовали как институты, построенные на принуждении и насилии, являлись Вермахт и японская императорская армия. Более нигде в мире данные практики не были зафиксированы в качестве элемента государственной политики.
На основании вышеизложенного Малым Советом принято Постановление № МС-804/АК-45.
---
Справка подготовлена Юридическим корпусом Российской Социалистической Империи.
Год 28-й.
---
Судимов К.П.
Глава Юридического корпуса
---
Преподаватель опустил планшет. В аудитории стояла тишина. Он обвёл взглядом слушателей.
— Вы прочитали. Теперь вопросы. — Он посмотрел на курсанта в первом ряду — молодого парня. — Статья 2 Альфа-кодекса. Геноцид. Что говорит о ней Статья 1 Постановления?
Парень встал.
— Статья 2 Альфа-кодекса в стандартной редакции предусматривает индивидуальную ответственность — от пятидесяти лет до высшей меры. А Статья 1 Постановления вводит презумпцию виновности и коллективную ответственность. Если преступления носят системный характер — виновны все, кто причастен к системе. Но главное — бремя доказывания. Не мы должны доказывать, что человек виновен. Он должен доказать, что невиновен. Не смог — виновен.
— А экстерриториальность?
— Стандартная Статья 2 Альфа-кодекса действует только на территории Империи. Статья 7 Постановления делает её экстерриториальной.
— Садитесь. Зачёт. — Преподаватель повернулся к девушке-курсанту. — Статья 7 Альфа-кодекса. Изнасилование. Что говорит Статья 2 Постановления?
Девушка встала.
— Статья 7 Альфа-кодекса — от пятидесяти лет до высшей меры, с правом блокирования приговора жертвой через брак с осуждённым противоположного пола на двадцать лет. Статья 2 Постановления для массовых случаев даёт выбор: высшая мера или укол. Застигнутые на месте — только высшая мера. Право блокирования заменено на право выкупа — не жертвой, а членом семьи противоположного пола. Пять лет отработки — и обратный укол.
— А право выкупа — это какая статья Постановления?
— Статья 6 Постановления. И она относится только к Статье 7 Альфа-кодекса. Для Статьи 2 и Статьи 8 Альфа-кодекса права выкупа нет.
— Садитесь. Зачёт. — Преподаватель нашёл глазами третьего курсанта. — Статья 8 Альфа-кодекса. Рабство и работорговля. Статья 3 Постановления.
Третий курсант поднялся.
— Статья 8 Альфа-кодекса в стандартной редакции — от пятидесяти лет до высшей меры. Статья 3 Постановления даёт только высшую меру. Без права выбора. Без права выкупа. И Статья 7 Постановления делает её экстерриториальной. В отличие от Статьи 7 Альфа-кодекса, где есть выбор и право выкупа, здесь — ничего. Только казнь.
— Садитесь. Зачёт. — Преподаватель обвёл взглядом аудиторию. — А теперь — главное. Что объединяет все три статьи Альфа-кодекса в этом Постановлении?
С места поднялся четвёртый курсант.
— Статья 7 Постановления. Экстерриториальность. Все три статьи Альфа-кодекса — Статья 2, Статья 7 и Статья 8 — теперь действуют за пределами Империи. Применение не втягивает Империю в войну. Мы можем судить за геноцид, за изнасилования, за работорговлю — и это не считается объявлением войны.
— Именно. Садитесь. Зачёт.
Преподаватель сделал паузу и задал следующий вопрос — без конкретного адресата, в зал:
— Право выкупа по Статье 6 Постановления. Кто скажет, как оно соотносится с правом блокировки по базовой Статье 7 Альфа-кодекса?
Поднялся пятый курсант — высокий, с нашивками младшего юриста.
— Это эквивалентные механизмы. Право жертвы на блокировку позволяет ей простить осуждённого ценой брака на двадцать лет. Право выкупа позволяет другому лицу избавить осуждённого от наказания ценой отработки и, для стороннего лица, такого же брака на двадцать лет. Оба механизма требуют личной жертвы и не допускают делегирования или денежной замены.
Преподаватель кивнул.
— Верно. А почему нельзя было просто дать право выкупа деньгами? Почему потребовалось создавать эту конструкцию с отработкой и браком?
Курсант на секунду задумался.
— Потому что иначе это стало бы сделкой. Богатый осуждённый просто заплатил бы и вышел. Система превратилась бы в покупку индульгенций. А блокировка — это не сделка. Это акт личной ответственности. Выкуп — её эквивалент. Значит, он тоже должен быть актом личной ответственности, а не финансовой операцией.
— Именно. Поэтому никаких денег. Никаких замен. Только личная отработка. Только личный брак. Садитесь. Зачёт.
Он перевёл взгляд на другого курсанта — молодого парня с нашивками младшего юриста, который сидел у окна и до сих пор молчал.
— А для чего введён обязательный брак, если выкупает сторонний человек? Не родственник и не родственница. Почему просто не ограничиться отработкой, как для родни?
Курсант поднялся.
— Потому что родственница уже связана с осуждённым. Она уже часть его жизни. Она уже несёт бремя его позора. Ей не нужно доказывать, что она с ним — она и так с ним. А сторонний человек может быть нанят. За деньги. Чтобы просто отработать пять лет и уйти. Это была бы сделка, а не выкуп.
Он помолчал, формулируя.
— Брак на двадцать лет делает такую сделку бессмысленной. Если ты нанял женщину, чтобы она выкупила осуждённого, она должна будет не просто отработать пять лет — она должна будет двадцать лет прожить с ним как жена. Спать с ним. Вести хозяйство. Рожать детей. Быть женой. Не на бумаге — фактически. И если это фикция — брак расторгается, препарат возвращается, деньги пропадают.
Он перевёл дух.
— Родственнице не нужно выходить замуж — она уже в браке или в кровной связи. А сторонний человек должен доказать, что он не нанят. Что он действительно готов связать с осуждённым жизнь. Двадцать лет. Это проверка. Не намерений. Готовности.
Преподаватель кивнул.
— А если сторонний человек — мужчина? Выкупает женщину, осуждённую по Статье 7?
— То же самое. Пять лет отработки в борделе, потом двадцать лет брака. Правила одинаковы для всех.
— Садитесь. Зачёт.
Преподаватель выдержал паузу и задал следующий вопрос — в зал:
— Двадцать лет. Почему именно двадцать? Почему не десять? Не пятнадцать? Не двадцать пять?
Поднялся тот самый курсант, что отвечал про эквивалентность выкупа и блокировки.
— Потому что двадцать лет — это минимальный срок, за который даже обычный брак либо становится настоящим, либо разваливается. За двадцать лет люди либо притираются друг к другу и становятся семьёй, либо устают до такой степени, что разводятся. Это универсальный срок проверки. Не юридической — человеческой.
Он помолчал.
— Но это для нас. Для имперцев. У нас средняя продолжительность жизни — двести двадцать шесть с половиной лет. Двадцать лет для нас — это примерно как восемь-десять лет для обычного человека. Серьёзно, но не катастрофично.
Он обвёл аудиторию взглядом.
— А для местных, для людей этой параллели, средняя продолжительность жизни — около шестидесяти лет. Двадцать лет для них — это треть жизни. Для двадцатилетней девушки, которая пошла на выкуп, это вся молодость. Весь детородный возраст. Всё время, когда она могла бы построить другую судьбу. К концу этих двадцати лет ей будет сорок пять. Её лучшие годы прожиты. Дети, если они родились, уже взрослые. Здоровье уже не то. Шансы начать новую жизнь — минимальны.
Он перевёл дух.
— Империя, когда писала этот закон, знала о разнице в продолжительности жизни. И сознательно не стала делать скидку. Потому что выкуп — это не про удобство. Это про готовность. Готовность отдать всё. Для местного человека двадцать лет брака — это не просто срок. Это пожизненное обязательство. Не юридически — биологически. Именно это и требовалось доказать.
В аудитории стояла тишина. Преподаватель медленно кивнул.
— Садитесь. Зачёт.
Он перевёл взгляд на курсантку, которая отвечала про Статью 7.
— Идём дальше. Право выкупа, Статья 6. Кто мне скажет, почему отработка оплачивается по стандартной таксе? Почему нельзя было сделать её бесплатной — или, наоборот, назначить повышенную плату как штраф?
Курсантка поднялась.
— Потому что это не штраф и не наказание. Это эквивалент того, через что прошла жертва. Жертве никто не платил за то, что с ней сделали. Выкупающий добровольно проходит через аналогичный телесный опыт. Он получает стандартную плату — как любой другой работник борделя. Ни больше, ни меньше. Если бы плата была повышенной, это превратилось бы в покупку индульгенции: «Я заплатил больше, значит, мой грех искуплен». Если бы платы не было вовсе — это было бы каторгой, а не добровольным актом. Стандартная такса подчёркивает: ты не герой и не жертва. Ты просто работник. Ты на равных с теми, кто работает там не ради выкупа, а ради заработка.
Преподаватель кивнул.
— А моральный аспект? Почему это вообще считается допустимым — заставлять выкупающего проходить через такое?
Курсантка на секунду задумалась.
— Потому что это единственный способ дать выкупающему понять, что чувствовала жертва. Не умом. Телом. Ты хочешь вернуть его? Хорошо. Пройди через то же, через что прошла она. Не в точности — ты добровольно, ты под охраной, ты с медицинской страховкой. Но телесный опыт сопоставим. И после этого ты уже не сможешь сказать: «Я просто заплатила и забыла». Ты будешь помнить каждый день. И каждый день решать: а он всё ещё стоит того?
— Именно. Поэтому система и работает. Потому что она не про деньги. Она про личный опыт. Садитесь. Зачёт.
Преподаватель сделал паузу. Потом посмотрел на ту же девушку-курсантку.
— Дополнительный вопрос. Могилёв. Бордель. Среди потерпевших есть девочки младше двенадцати лет. И такие козлы там были. Что говорит Постановление о возрасте?
Курсантка поднялась.
— Постановление не регламентирует возраст. Возраст регламентирует Альфа-кодекс. Согласно Альфа-кодексу, если на момент совершения преступления потерпевшей или потерпевшему было меньше двенадцати лет — высшая мера. Без исключений. Без права выкупа. Без права блокировки.
— А если преступника найдут через два или три года?
— Возраст потерпевшего фиксируется на момент совершения преступления. Если на тот момент ему было меньше двенадцати — приговор будет высшей мерой независимо от того, сколько времени прошло.
— Садитесь. Зачёт.
Преподаватель повернулся к аудитории.
— Итак, вы все прочитали Постановление. Завтра вы увидите, как оно работает. В Могилёве. Там есть всё: и геноцид, и изнасилования, и работорговля. Массово. Систематически. Те, кто организовывал систему, — пойдут по Статье 2 Альфа-кодекса, с дополнениями Статьи 1 Постановления. Презумпция виновности, коллективная ответственность. Доказывать невиновность придётся им. Те, кто пользовался борделями, — по Статье 7 Альфа-кодекса, с дополнениями Статьи 2 Постановления. Застигнутые на месте — высшая мера. Выявленные по документам — выбор. Те, кто держал женщин в неволе и продавал их, — по Статье 8 Альфа-кодекса, с дополнениями Статьи 3 Постановления. Только высшая мера.
Один из опытных прокуроров поднял руку.
— А как мы будем это оформлять?
Преподаватель кивнул.
— Для Статьи 2 и Статьи 8 Альфа-кодекса — стандартная процедура, высшая мера через повешение. Для Статьи 7 Альфа-кодекса — учебная медицинская задача. Всё по бумагам. Вопросы?
В аудитории молчали. Преподаватель закрыл планшет.
— Тогда завтра — в Могилёв. Задача ясна? Выполняйте.
---
Могилёв. Улица Советская. Первый бордель. Вторые сутки после начала операции.
Группа вошла в здание через пятнадцать минут после того, как спецназ дал отбой. Дом был двухэтажный, с выбитыми окнами, с облупившейся штукатуркой. Снаружи — ничего примечательного. Внутри — бордель. Для офицеров. Не для нижних чинов — для командного состава.
Старший юрист — тот самый, что вчера читал лекцию в учебном модуле, — поднимался по лестнице первым. За ним шли трое практикантов. Имперский офицер с терминалом. Офицер СИБ — молчаливый, в тёмно-серой форме без знаков различий, с нашивкой Службы Имперской Безопасности. И женщина — детский медик. Ей было около шестидесяти, но выглядела она моложе — лёгкая броня под халатом, седые волосы собраны в пучок, на поясе медицинский сканер. Двадцать лет стажа. Она работала с детьми ещё во время войны с Альянсом. Она знала, что делать.
На втором этаже, в комнате с заколоченным окном, на кроватях сидели пятеро. Девочки. Возраст — на глаз от десяти до четырнадцати. Самой младшей — десять. Самой старшей — четырнадцать. Они жались друг к другу, кутаясь в какие-то тряпки. У двоих — синяки на лицах. У одной — след от ожога на руке. У самой младшей — затравленный взгляд, какой бывает у зверька, который уже не надеется на спасение.
Практиканты замерли у двери. Детский медик шагнула вперёд — и остановилась, увидев их лица.
— Господи, — прошептала она. — Сколько им?
— Самой младшей — десять, — ответил офицер с терминалом. — Старшей — четырнадцать. Их держали здесь около месяца. Для офицеров.
Медик медленно выдохнула. Потом опустилась на корточки перед кроватью, где сидела самая младшая. Десять лет. Худенькая, с синяком на скуле.
— Привет, — сказала медик тихо. — Меня зовут Ева. Я врач. Я здесь, чтобы помочь. Ты как?
Девочка молчала. Она смотрела на Еву — не на рогатого спецназовца за дверью, не на юристов, а на неё. На женщину. На врача.
— Ты в безопасности, — продолжала Ева. — Теперь — в безопасности. Никто тебя не тронет. Я обещаю.
Девочка не отвечала. Просто смотрела. Ева достала из сумки небольшой обруч — тонкий, серебристый, с мягкими контактами.
— Это специальный прибор, — объяснила она. — Он не делает больно. Он просто считывает определённые компоненты памяти. Мы ищем лица. Лица тех, кто сюда приходил. Ты не должна ничего говорить. Просто посиди спокойно. Прибор всё сделает сам. Хорошо?
Девочка посмотрела на обруч. Потом на Еву. Потом на офицера СИБ, стоявшего у двери.
— Это Служба Имперской Безопасности, — сказала Ева. — Они контролируют процедуру. Чтобы всё было по закону. Ты не под следствием. Ты — свидетель. Понимаешь?
Девочка медленно кивнула. Ева надела обруч ей на голову. Мягко, осторожно. Обруч засветился — едва заметно, голубоватым светом.
Офицер СИБ подошёл ближе. В его руках был планшет — на экране побежали строки данных. Система считывала память, вычленяла лица, сравнивала с базой.
— Есть, — произнёс он негромко. — Пять лиц. Офицеры. Трое опознаны — совпадение с базой данных Вермахта. Двое — неизвестны, но лица зафиксированы. Ищем.
— Трое опознанных — где они? — спросил юрист.
Офицер СИБ сверился с планшетом.
— Все трое уже здесь. В городе. В лагере для немецких военнопленных. Их взяли при зачистке, ещё до того как мы вошли в бордель.
Юрист кивнул.
— Тем лучше. Передайте в лагерь: этих троих — в отдельный блок. По Статье 7. Изнасилование несовершеннолетних. Застигнуты не на месте, но опознаны жертвами через считывание памяти. Высшая мера. Без права выбора.
— А остальные? — спросил практикант. — Те, кто ещё не опознан?
— Их найдут. — Офицер СИБ убрал планшет. — Система работает. Лица зафиксированы. Рано или поздно — все попадут в базу. И мы их найдём.
Ева сняла обруч. Pогладила девочку по голове.
— Ты умница. Всё закончилось. Сейчас тебя отвезут в госпиталь. Там тепло. Там безопасно. И там тебя вылечат.
Девочка посмотрела на неё. Впервые за всё время в её глазах что-то дрогнуло.
— Правда? — прошептала она.
— Правда, — ответила Ева. — Я тебе обещаю.
Она поднялась. Повернулась к юристу.
— У самой младшей — множественные внутренние повреждения. Ей нужна операция. Срочно. У остальных — синяки, истощение, обезвоживание. Все — в госпиталь. Немедленно.
Юрист кивнул. Ева вызвала санитаров.
— Я поеду с ними, — сказала она. — Им нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не боится.
Девочек выводили — осторожно, по одной. Самая младшая, проходя мимо юриста, вдруг остановилась. Подняла глаза.
— Вы их найдёте? — спросила она. — Тех, кто это делал?
Юрист посмотрел на неё.
— Уже находим, — ответил он. — Трое опознаны. Остальных найдём. Всех.
Девочка кивнула. И пошла к выходу — Ева держала её за руку.
Юрист повернулся к курсантке — той самой девушке, что вчера отвечала про Статью 7.
— Мы с вами идём в лагерь. Там эти трое. Вы вчера отвечали на вопросы. Теперь выполняйте. Зачитывайте приговор.
— Я готова, — ответила она.
Он повернулся к остальным.
— Вы остаётесь здесь. Фиксируйте всё. Хозяйку — под стражу. По Статье 8. Работорговля. Высшая мера. Без вариантов. На площадь её. И всех, кто держал этих детей. Всех до единого.
---
Лагерь для немецких военнопленных. Барак № 4. Вторые сутки после начала операции.
Юрист вошёл в барак. Курсантка — за ним. Офицер СИБ — следом, с планшетом в руке.
В бараке было человек двести. Немецкие солдаты и офицеры сидели на нарах, стояли у стен, просто ждали. Они уже знали, что происходит за периметром. Знали про Гамбург. Знали про трибуналы. Знали про выбор.
Юрист остановился в центре барака. Повернулся к курсантке.
— Вы вчера отвечали на вопросы в учебном модуле. Теорию вы знаете. Теперь практика. Зачитывайте.
Он передал ей терминал. Курсантка взяла его — чуть дрогнувшей рукой, но голос был ровный.
— Слушать всем. Решение трибунала.
Гул стих.
— Вы все находитесь здесь по обвинению в военных преступлениях. У нас есть документы. Талоны. Журналы учёта. Списки клиентов. Ведомости. Всё это было изъято в вашей комендатуре и в ваших частях обеспечения сутки назад и загружено в систему. Здесь тысячи записей. Тысячи визитов. Тысячи талонов. Вы пользовались борделями. Вы знали, что девушки не добровольно. Вы знали, что их держат силой. Вы знали — и не остановили. Вы виновны. Все.
По бараку прошёл шёпот. Курсантка продолжала:
— По Альфа-кодексу вы подлежите суду. У вас есть выбор. Либо высшая мера. Либо инъекция реверсивного препарата. Препарат вызывает необратимую перестройку нейрохимической реакции. Любое половое возбуждение будет вызывать острую боль. Навсегда. Или пока кто-то из ваших женщин не выкупит вас. Жена, дочь, мать, сестра, племянница. Пять лет отработки — и обратный препарат, восстанавливающий нормальное восприятие.
Она опустила терминал. Юрист кивнул.
— Хорошо. Теперь — про опознанных.
Он повернулся к офицеру СИБ. Тот кивнул. На планшете у него светились три фотографии — те самые, что система считала из памяти девочек.
— В этом бараке находятся трое офицеров, опознанных жертвами. — Курсантка повысила голос. — Обер-лейтенант Келлер. Гауптман Шмидт. Майор Раух. Выйти из строя.
Тишина. Потом трое медленно вышли вперёд. Келлер — молодой, лет тридцати, с трясущимися руками. Шмидт — постарше, с седыми висками. Раух — грузный, с багровым лицом, смотрел исподлобья.
— Вы опознаны, — произнесла курсантка. — Жертвами. Через считывание памяти. Ваши лица зафиксированы. Вы посещали бордель на Советской. Вы знали, что там дети. Вы пользовались талонами. Это подтверждено.
Келлер шагнул вперёд:
— Я согласен на укол. Я выбираю препарат.
— Вы не поняли, — перебила курсантка. — Вы опознаны жертвами. Через считывание памяти. Это приравнивается к застигнутым на месте преступления. Статья седьмая Альфа-кодекса. Статья вторая Постановления МС-804/АК-45. Высшая мера. Без права выбора. Без права выкупа.
Келлер побледнел.
— Но...
Юрист поднял руку, останавливая курсантку. Повернулся к Келлеру.
— Вам что-то неясно? Вы насиловали детей. Десять лет. Одиннадцать. Двенадцать. Они опознали вас. Ваши лица. Ваши голоса. Всё зафиксировано. Вы не можете выбрать укол. Только казнь.
Раух выступил вперёд. Лицо его побагровело ещё больше.
— Я требую адвоката! Я офицер! Я выполнял приказы!
Юрист посмотрел на курсантку.
— Ответьте ему.
Курсантка повернулась к Рауху.
— И кто же вам отдал приказ насиловать детей? Назовите имя. Звание. Должность. Мы внесём его в базу. Он тоже ответит. Вместе с вами.
Раух открыл рот. Закрыл. Молчал.
— Не можете? — Курсантка чуть наклонила голову. — Потому что такого приказа не существует. Ни в одном уставе. Ни в одном военном кодексе. Вы не выполняли приказ. Вы сами решили. Вы пришли в бордель. Вы взяли талон. Вы знали, что там дети. И вы сделали это. Не по приказу. По собственному желанию. Это не служба. Это преступление.
Юрист кивнул.
— Хорошо. Зачёт.
Он повернулся к офицеру СИБ.
— Этих троих — в отдельный блок. Приговор — завтра. На площади. Высшая мера. Без вариантов.
Офицер СИБ кивнул. Конвоиры вывели троих из барака. Келлер шёл, спотыкаясь. Шмидт молчал. Раух продолжал что-то кричать, но его уже не слушали.
Юрист повернулся к курсантке.
— Продолжайте. Теперь — к остальным.
Курсантка подняла терминал.
— У вас есть выбор. Высшая мера или инъекция реверсивного препарата. Полчаса. Думайте.
---
Из толпы вышел солдат. Молодой, светловолосый, лет девятнадцати. Без нашивок, без знаков различия. Рядовой.
— Я не пользовался талонами, — сказал он. — Я их менял. На еду. На дополнительный паёк. Я обещал своей жене, что только она будет. Я не ходил.
По бараку прошёл шёпот. Юрист посмотрел на курсантку.
— Проверьте.
Курсантка достала детектор — плоский серебристый камень. Протянула солдату.
— Положите руку. Назовите имя.
— Клаус Вебер.
Камень остался белым.
— Вы пользовались талонами для посещения борделей?
— Нет. Я менял их на еду. Я не трогал тех женщин.
Камень остался белым. Чистая правда.
Курсантка повернулась к юристу.
— Правда. Он невиновен.
Юрист кивнул.
— Рядовой Вебер, вы свободны. Встаньте в отдельную группу. Вы не подпадаете под действие Постановления.
Вебер выдохнул. У него подкосились ноги — он едва устоял. Сделал шаг в сторону и замер, всё ещё не веря.
В строю прошелестел шёпот:
— Это же Вебер. Тот самый, который талоны на хлеб менял.
— Мы над ним смеялись. Больной, говорили. К девкам не ходит, талоны на жратву переводит.
— А он отвечал: «Я лучше голодать буду, чем слово жене нарушу». Мы ржали. А он вон как...
— Теперь он вернётся к ней. Если повезёт — вернётся к Берте. К жене. А нам что?
Пауза. И тихий, обречённый ответ:
— Боль. Нам — боль.
Юрист обвёл строй взглядом.
— Если ещё кто-то хочет проверить свои слова — детектор здесь. Время до конца процедуры.
---
Второй вышел из строя почти сразу — коренастый ефрейтор с грубыми чертами лица. Он шёл с какой-то злой решимостью.
— Я тоже не пользовался! Я менял талоны! На сигареты! На шнапс! На что угодно! Только не на это!
Курсантка протянула ему камень.
— Повторите.
— Я не пользовался талонами. Я их менял. На сигареты. На шнапс. На что угодно.
Камень вспыхнул красным.
В строю кто-то тихо втянул воздух. Кто-то отвернулся. Курсантка убрала детектор.
— Вы врёте. Вы пользовались талонами.
Ефрейтор побледнел. Открыл рот — и закрыл. Конвоиры молча отвели его обратно в строй.
---
Среди двухсот человек в строю был рядовой Гюнтер Вайс. Двадцать один год. В кармане гимнастёрки — выцветшая фотография: девушка в светлом платье, стоит у плетня, улыбается. Его невеста, Ханна. Он смотрел на Вебера — тот стоял теперь отдельно, у края плаца. Один. Один из двухсот.
Гюнтер думал о том, как Ханна каждое утро выходит из дома и идёт по узкой улочке мимо старой пекарни. Как она машет рукой соседу, как улыбается, будто в мире вообще нет войны. Он думал о том, что выбора на самом деле нет. Есть только то, что он сделал, и то, что ему за это будет.
Он сделал шаг вперёд.
— Я выбираю препарат, — проговорил он хрипло.
Никто не ответил. Просто один из медиков сделал пометку в планшете. Ещё одна строчка. Ещё один выбор. Ещё одна жизнь, пересчитанная в протокол.
Юрист повернулся к курсантке.
— Вот видите. Один из двухсот. Один, кто сдержал слово. Один, кто не ходил. Остальные сделали свой выбор.
Курсантка посмотрела на Вебера. Потом на строй.
— И что теперь?
— Теперь — последствия, — ответил юрист. — У каждого свои. Мы своё дело сделали. Остальное — за ними.
Он повернулся к выходу.
---
Февраль 1943 года. Рёден. Дом с синими ставнями. Вечер.
Клаус Вебер стоял у калитки. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. За спиной — вещмешок. В кармане — сертификат категории «бета», карточка с синей полосой, и выцветшая фотография.
Он открыл калитку. Дверь распахнулась сама.
Берта стояла на пороге. Смотрела на него. Не плакала. Просто смотрела, будто боялась, что он исчезнет, если она моргнёт.
— Я вернулся, — сказал Вебер. — Я не стал злым.
Она кивнула. И только тогда заплакала. Он обнял её. Она прижалась к нему, вцепилась пальцами в его плечи, будто проверяя — настоящий ли, живой ли.
— Я слышала, как кричат, — прошептала она. — У соседей. Когда их мужья вернулись. Я знаю, что Империя наказывает за талоны. Ты не кричишь. Значит, ты не ходил. Ты выполнил обещание. Не стать злым.
Вебер закрыл глаза. Всё. Конец пути. Он дома.
Февраль 1943 года. Хайдендорф. Дом с геранью на подоконнике. Ночь.
Они лежали в постели. Впервые за два года — вместе. Гюнтер обнимал Ханну, чувствовал её тепло, её дыхание, её руки на своих плечах. Всё было как в мечтах. Всё было как дома.
А потом он закричал.
Ханна соскочила с него, отпрянула к стене. Глаза расширены, дыхание сбито. Она смотрела на него — скрюченного, воющего, вцепившегося пальцами в простыню.
— Что с тобой?! — голос дрожал. — Гюнтер! Что?!
Он не мог ответить. Боль отступала медленно, волнами. Он лежал, тяжело дыша, глядя в потолок. Ханна стояла у стены, прижав руки к груди.
— Я ходил в бордели, — сказал он. — Там. На войне. У нас были талоны. Я ходил.
Ханна замерла.
— А потом пришла Империя. И сказала: вы насиловали. Вы знали, что девушки не добровольно. Вы пользовались. И за это — наказание. Мне вкололи препарат. «Риверс». Он превращает удовольствие в боль. Адскую боль. Вместо удовольствия. Вместо всего. Только боль.
Ханна смотрела на него. Медленно, очень медленно до неё доходило.
— Я слышала, — тихо сказала она. — Что имперцы так наказывают. Я думала, это просто байка. Солдатские слухи.
— Это не байка.
Она помолчала.
— И что, каждый раз так будет?
— Да. Это наказание. Навсегда. Или пока кто-то не выкупит. Жена. Дочь. Мать. Пять лет в имперском борделе — и обратный препарат.
Ханна сползла по стене, села на пол. Обхватила колени руками. Молчала. Он не трогал её. Просто лежал и смотрел в потолок.
Потом она встала. Подошла к кровати. Села на край. Не прикасаясь. Долго молчала. Потом заговорила — тихо, будто сама с собой:
— А теперь я понимаю, почему Марта пошла в имперский бордель.
Гюнтер повернул голову.
— Марта? Соседка?
— Да. Её муж вернулся две недели назад. А она от него ушла. Я тогда думала — ну, шлюха. Решила подзаработать. А теперь понимаю: она пошла не зарабатывать. Она пошла выкупать. Пять лет. Она отрабатывает его долг.
Гюнтер закрыл глаза.
— Я не уйду, — сказала Ханна. — Но мне нужно время. Чтобы понять. Чтобы принять это.
Она легла рядом — на своей половине кровати. Не касаясь его. И так они лежали до рассвета. Рядом. Но не вместе.
---
Февраль 1943 года. Дом Хельги. Вечер.
Хельга стояla у окна. За стеклом темнел разрушенный город. Муж сидел за столом, опустив голову. Он вернулся неделю назад. Прошёл через лагерь, через трибунал, через выбор. Он выбрал препарат. И теперь каждую ночь кричал.
— Я говорила с ними, — сказала Хельга, не оборачиваясь. — С имперцами. Они сказали: пять лет. Отработка. И тебе снимут. Ты снова станешь нормальным.
Муж поднял голову.
— Ты... ты пойдёшь?
Хельга долго молчала. Потом повернулась.
— Я подумаю. Пойду ли я на отработку за тебя. Или всё-таки нет. Ты ходил в бордель. Ты знал, что там дети. Ты сделал это. А я теперь должна пять лет... — Она не договорила. — Я подумаю.
Она вышла из комнаты. Муж остался сидеть за столом. За окном темнел город. Где-то далеко лаяла собака. И тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.
---
Февраль 1943 года. Рёден. Дом с синими ставнями. Утро.
Клаус Вебер проснулся от солнечного света. Лучи пробивались сквозь синие ставни, рисовали полосы на старом деревянном полу. Он лежал и смотрел на эти полосы, на пылинки, танцующие в свете, на трещину в штукатурке — всё ту же, что и два года назад.
Он повернул голову. Берта сидела рядом. Она уже проснулась. Смотрела на него. Солнце падало на её плечи, на спутанные волосы, на простыню, которая едва прикрывала грудь. Она не стеснялась. Не отводила глаз. Просто сидела и улыбалась — спокойно, тепло, будто никакой войны и не было.
— Кофе будешь?
Вебер моргнул.
— У нас есть кофе?
— Теперь есть. Ты принёс. — Она взяла с тумбочки карточку с синей полосой. — Сертификат. Категория бета. Я вчера по нему отоварилась. Кофе, сахар, мука, масло. Настоящий кофе. Не желудёвый.
Она встала с кровати — не спеша, не прячась. Простыня соскользнула на пол. Она не стала поднимать. Пошла к столу обнажённой, в лучах утреннего солнца, которые текли сквозь синие ставни. Дом был маленький: спальня и кухня — одно пространство, разделённое только печкой. Вебер смотрел, как свет играет на её коже, как мягко двигаются бёдра, как она чуть покачивается, доставая турку с полки.
Она обернулась через плечо. Улыбнулась — кокетливо, тепло, с той самой улыбкой, которую он помнил ещё с довоенных времён.
— Нравится?
— Очень.
Она засмеялась и повернулась к столу. Зажгла керосинку. Жёлтый огонёк заплясал под туркой. Достала из шкафчика хлеб, нарезала толстыми ломтями. Достала масло. Дом наполнился запахом свежего хлеба и кофе.
Через несколько минут кофе был готов. Она разлила его по двум старым кружкам с отбитыми краями. Поставила кружки на поднос, положила туда же хлеб, маслёнку. Подхватила поднос и пошла обратно к кровати — обнажённая, в солнечном свете, чуть покачивая бёдрами.
Она забралась в постель, поставила поднос между ними. Протянула ему кружку. Он взял. Вдохнул запах. Настоящий кофе.
— Ты принесла завтрак. В постель. Голая.
— А что? Тебе не нравится?
— Мне очень нравится. Я просто не привык.
— Привыкай. Я два года ждала. Теперь буду баловать.
Она намазала масло на хлеб, протянула ему. Он откусил. Хлеб свежий, масло настоящее. Он закрыл глаза.
— Я два года мечтал об этом.
— О хлебе с маслом?
— О тебе. Хлеб — это приятное дополнение.
Она засмеялась. Вебер отпил ещё кофе, посмотрел на неё — обнажённую, спокойную, в солнечном свете.
— Берта, а что ты такая смелая стала? Когда я уходил, ты была скромницей. Я помню — ты даже при мне стеснялась переодеваться. А теперь идёшь голышом через весь дом и ещё спрашиваешь — нравится? Ну с чего ты на такое решилась?
Она улыбнулась.
— Я в кино такое видела. В имперском фильме. У нас тут кинотеатра нет, но в соседнем городке есть — имперцы привозят фильмы, показывают. Я ходила. Мелодрама. Свадьба. Невеста после первой брачной ночи — вот так же утром встала, кофе сварила и принесла в постель. Голышом. Меня эта сцена как раз и зацепила. Она реверсивная. Задом наперёд. Обычно-то в фильмах наоборот — мужчина женщине завтрак подаёт. А тут она ему. Нестандартно. И красиво. Очень красиво. И я подумала: а может, мне так тебя встретить? У нас первая брачная ночь была два года назад. Но сейчас — как будто снова. По-настоящему. Не как в кино — с намёком. А по-честному. Если ты выполнил обещание. Не стал злым. Я сделаю для тебя такое. Утром. Скопировала, как смогла. Ну и поднос, разумеется, до тебя не закрывала. Ниже несла.
Вебер покачал головой.
— Имперское кино. Надо же. Ты была скромницей, а стала... такой.
— Я два года ждала, — сказала она тихо. — Два года боялась, что ты не вернёшься. А когда ты вернулся — живой, чистый, — я поняла, что скромность тут ни к чему. Ты мой. Я твоя. Чего мне стесняться?
Вебер поставил кружку на поднос.
— Ты не просто смелая. Ты... я даже не знаю, как сказать.
— Скажи — красивая.
— Красивая. Очень красивая. И смелая. И я тебя люблю.
Она потянулась к нему. Поднос отодвинула в сторону. Кофе подождёт. Завтрак подождёт. За окном чирикали воробьи. Где-то далеко лаяла собака. Война кончилась. Они были дома. И кофе действительно подождёт.
---
Конец Главы 9.
Глава 10. Юридический корпус Империи. Вторая линия
Могилёв. Улица Пролетарская. Второй бордель. Вторые сутки после начала операции. В то же время.
Вторая группа вошла в здание через двадцать минут после того, как первая группа закончила на Советской. Этот дом был больше — трёхэтажный, с охраной у входа. Охрану уже снял спецназ. У дверей стояли двое имперских бойцов. Командир группы — высокий, светловолосый, с нашивками капитана — доложил коротко:
— Объект зачищен. Хозяйки в подвале. Обе в ошейниках. Одна пыталась воздействовать. Зафиксировано.
Старший юрист второй группы — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Её фамилия была Радченко. Она работала в Юридическом корпусе двадцать два года, прошла войну с Альянсом и знала Альфа-кодекс так, как другие знают таблицу умножения. За ней шли двое практикантов — молодой мужчина и девушка, оба с нашивками младших юристов. И офицер СИБ с терминалом.
— Воздействие — в протокол, — кивнула Радченко. — Отдельной строкой. Это отягчающее. На приговор не влияет — он и так высшая мера. Но в деле будет указано. Ведите хозяек наверх. И всех, кто работал в этом доме. Охрану. Учётчиков. Всех.
Она повернулась к практикантам.
— Вот вам практический пример. Статья 8 Альфа-кодекса. Рабство и работорговля. Статья 3 Постановления МС-804/АК-45. Высшая мера. Без права выбора. Без права выкупа. Без исключений. Фиксируйте всё.
Внутри пахло дешёвым вином, потом и страхом. На первом этаже, в большой комнате с продавленными диванами, сидели женщины. Много женщин. Местные. Белоруски. Человек пятнадцать. Они жались друг к другу, кутаясь в какие-то обрывки одежды. У некоторых на лицах были синяки. У одной — свежий шрам через всю щёку. У другой — рука на перевязи.
Но это был не просто бордель. Это был распределительный пункт. Радченко поняла это сразу, едва взглянув на журнал, лежавший на стойке у входа. Журнал был толстый, в кожаном переплёте. Список «работниц». Список клиентов. Список «списанных». Тех, кого продали дальше. Тех, кто умер. Тех, кого отправили в другой город. В другой бордель. В лагерь.
— Это не бордель, — произнесла Радченко, листая журнал. — Это система. Торговая сеть. У них учёт, логистика, распределение. Женщины — товар. Дети — товар. Всё записано. Всё учтено.
Она подняла глаза на практикантов.
— Вот вам учебная задача. Перед вами две обвиняемые. Хозяйка и совладелица. Племянница. Они держали здесь женщин. Продавали их. Вели учёт. Получали прибыль. Статья 8. Высшая мера. Оформляйте. Зачитывайте приговор. Вопросы есть?
Девушка-практикант подняла руку.
— А попытка воздействия? Это отягчающее?
— Да. Отдельной строкой в протокол. Но на приговор это не влияет — он и так высшая мера. Просто в деле будет указано: помимо работорговли, попытка воздействия на представителя сил правопорядка с целью уклонения от ответственности. Всё. Работайте.
В комнату ввели хозяек. Обе в ошейниках — тонких металлических обручах, мягко светящихся на шеях. Старшая — полная, лет пятидесяти, с крашеными волосами и злыми глазами. Она не выглядела испуганной. Она выглядела раздражённой. Младшая — племянница, лет двадцати пяти, худая, бледная, с аккуратной причёской. Она дрожала. Она уже поняла, что её попытка «договориться» со спецназом не просто провалилась — она записана в протокол.
— Вы не имеете права! — закричала старшая с порога. — У меня разрешение от комендатуры! Это законный бизнес!
Радченко подняла на неё глаза. Медленно. Тяжело.
— У вас есть разрешение от комендатуры, — произнесла она. — А у меня есть Альфа-кодекс. Статья 8. Рабство и работорговля. И Постановление Малого Совета МС-804/АК-45. Ваше разрешение не перевешивает.
— Вы не понимаете! Я просто...
— Вы просто покупали людей. Вы получали их по разнарядке. Вы продавали их дальше. Вы вели учёт. Вы зарабатывали на этом. — Радченко взяла журнал со стойки. — Вот. Здесь всё. Каждая сделка. Каждая женщина. Каждый ребёнок. Вы не хозяйка борделя, вы работорговка. Без вариантов.
Она повернулась к практикантам.
— Зачитывайте. Обе.
Практикант — молодой мужчина с серьёзным лицом — поднял терминал:
— Именем Российской Социалистической Империи, на основании Статьи 8 Альфа-кодекса и Статьи 3 Постановления Малого Совета МС-804/АК-45, вы признаны виновными в рабстве и работорговле. Приговор — высшая мера. Казнь через повешение. Без права выбора. Без права выкупа. Приговор будет приведён в исполнение сегодня. На площади. Публично.
Племянница вскинулась:
— Подождите! Я умею! Я хорошо умею! Я могу отработать! Я...
— Попытка воздействия уже зафиксирована, — перебила Радченко. — В протоколе. Это вам не поможет. Только казнь.
Племянница опустила голову. Старшая молчала. Конвоиры взяли обеих под руки и вывели.
---
Могилёв. Площадь перед горисполкомом. Вторые сутки после начала операции. Полдень.
Виселицы стояли пустыми.
Их построили немцы два месяца назад — добротные, из свежего дерева, с петлями, которые раскачивались на ветру. Здесь вешали партизан. Подпольщиков. Тех, кто прятал евреев. Тех, кто просто оказался не в том месте. Местные жители обходили площадь стороной. Слишком много крови впиталось в брусчатку.
Сегодня всё было иначе.
Народ собирался медленно. Сначала — десятки, потом — сотни. Люди выходили из подвалов, из домов, из-за окраин. Они ещё не верили. Два месяца оккупации приучили: любое скопление людей — риск. Любая площадь — это место, где могут расстрелять.
Но сейчас на площади стояли имперские патрули. В камуфляжной форме, спокойные, с оружием на изготовку. Они не кричали, не загоняли людей в строй, не били прикладами. Просто стояли. И люди понемногу осмелели.
Виселицы возвышались в центре — десять штук. Пустые. Петли слегка покачивались на ветру. Старик в драном пиджаке, стоявший у края площади, смотрел на них и шептал:
— Неужто?.. Неужто дождались?
Рядом с ним стояла женщина с ребёнком на руках. Она молчала. Она боялась верить. Слишком много раз за эти два месяца надежда оборачивалась ложью.
И тогда привели первую волну.
Первая волна. Медики Вермахта.
Их вывели через боковую улицу. Десять человек в белых халатах поверх кителей. У некоторых халаты были в бурых пятнах — не отстирали, не успели. Или не считали нужным. Красные кресты на рукавах смотрелись сейчас не как знак защиты, а как клеймо. Ошейники мягко светились на шеях.
Их выстроили в ряд перед виселицами. Старший юрист — тот самый, что читал лекцию в учебном модуле, — стоял перед строем с терминалом. За ним — двое практикантов. Офицер СИБ с планшетом. И Ева — детский медик, которая полчаса назад увезла девочек в госпиталь. Она вернулась. Она хотела видеть это.
Рядом с юристом стояла женщина в серой форме с нашивкой юридической службы — имперский адвокат, назначенная трибуналом представлять интересы обвиняемых. Не потому, что они этого хотели. Потому что процедура требовала.
Юрист поднял терминал. Голос его был ровным, без пафоса, без злорадства. Он звучал над площадью, и люди слушали.
— Вы признаны виновными в геноциде. Статья вторая Альфа-кодекса. Статья первая Постановления Малого Совета МС-804/АК-45. В подвале вашего госпиталя обнаружены тела пятнадцати детей. У всех зафиксировано полное обескровливание. Кровь изымалась для переливания раненым военнослужащим Вермахта. Вы были частью системы. Вы знали. Вы не остановили. Приговор — высшая мера. Без права выбора. Без права выкупа.
Он повернулся к адвокату.
— Есть ли что сказать защите?
Адвокат шагнула вперёд. Голос её был ровным, деловым.
— Подтверждаю исполнение протокола. Статьи соблюдены. Ничего, что могло бы защитить обвиняемых или смягчить приговор, защите не передано. Защита закончена.
Она отступила. Юрист перевёл взгляд на первого в ряду — пожилого врача в очках, с профессорской бородкой.
— Имеете что сказать?
Врач открыл рот. И вдруг — рванулся. Не к юристу — в сторону, к толпе, к просвету между конвоирами. Он сделал три шага.
На четвёртом ошейник сработал. Без звука. Без вспышки. Врач захрипел, схватился за горло и рухнул лицом в пыль. Тело дёрнулось раз, другой и замерло.
Толпа ахнула. Женщина с ребёнком прижала его к себе. Старик в драном пиджаке перекрестился. Юрист даже не обернулся. Он продолжал читать ровно, без запинки, как будто ничего не произошло. Дошёл до конца приговора. Опустил терминал. И только тогда произнёс:
— Приговор приведён в исполнение.
Труп лежал у его ног. Остальные девять медиков стояли, вжав головы в плечи. Никто больше не двинулся.
Конвоиры подошли к оставшимся. Накинули петли на шеи. Поставили на табуреты. Юрист поднял терминал — теперь для них.
— Приговор — высшая мера. Привести в исполнение.
Бойцы выбили табуреты. Девять петель дёрнулись одновременно. Девять тел повисли над площадью.
Имперский врач — немолодой, в лёгкой броне под халатом — подошёл к виселицам. Проверил пульс у каждого из девяти. Потом у десятого, лежавшего в пыли. Поднял терминал.
— Смерть констатирована. Все десять.
Он кивнул конвоирам. Тела начали снимать — аккуратно, без спешки. Уложили на носилки, унесли. Виселицы снова опустели. Только верёвки слегка покачивались на ветру.
Толпа зашумела. Кто-то заплакал. Кто-то выкрикнул имя — женское, мужское, детское. Тех, кого уже не вернуть. Но большинство просто смотрели. Молча. Как будто запоминали.
Вторая волна. Насильники.
Их вывели через полчаса. Трое. Обер-лейтенант Келлер, гауптман Шмидт, майор Раух. Те самые, опознанные девочками из борделя на Советской. Руки скованы за спиной. Ошейники на шеях. Они шли, опустив головы. Келлер споткнулся — конвоир подхватил его под локоть и повёл дальше.
Их подвели к трём свободным виселицам. Поставили на табуреты. Накинули петли.
Теперь терминал подняла курсантка — та самая девушка, что отвечала в учебном модуле про Статью 7 и зачитывала приговор в лагере. Юрист стоял рядом — он давал ей практику. Рядом с ней стоял другой адвокат — молодой мужчина в серой форме, назначенный представлять эту группу.
Курсантка заговорила, и голос её, поначалу чуть дрожавший, окреп к середине:
— Обер-лейтенант Келлер. Гауптман Шмидт. Майор Раух. Вы признаны виновными в изнасиловании несовершеннолетних. Статья седьмая Альфа-кодекса. Статья вторая Постановления Малого Совета МС-804/АК-45. Вы опознаны жертвами через считывание памяти. Ваши лица зафиксированы. Ваши действия подтверждены документально. Вы насиловали детей. Десять лет. Одиннадцать. Двенадцать. Вы знали, что они в неволе. Вы знали, что их держат силой. Вы пользовались талонами. Вы не остановились. Приговор — высшая мера. Без права выбора. Без права выкупа.
Она повернулась к адвокату.
— Есть ли что сказать защите?
Адвокат шагнул вперёд.
— Подтверждаю исполнение протокола. Статьи соблюдены. Ничего, что могло бы защитить обвиняемых или смягчить приговор, защите не передано. Защита закончена.
Он отступил. Курсантка опустила терминал.
— Имеете что сказать?
Келлер всхлипнул. Шмидт молчал. Раух поднял голову и плюнул в сторону курсантки. Плевок упал на брусчатку, не долетев.
— Привести приговор в исполнение.
Бойцы выбили табуреты. Три петли дёрнулись одновременно. Три тела повисли.
Врач подошёл к виселицам. Проверил пульс. Поднял терминал.
— Смерть констатирована. Все tрое.
Тела сняли. Унесли. Виселицы снова опустели.
Толпа зашумела. Старик в драном пиджаке смотрел на виселицы и качал головой:
— Детей... Они детей...
Женщина с ребёнком молчала. По её щекам текли слёзы.
Третья волна. Работорговки.
Их вывели через десять минут. Пятеро. Хозяйка первого борделя, хозяйка второго борделя с племянницей, и две помощницы. Они шли, спотыкаясь. Ошейники мягко светились на шеях.
Племянница плакала. Старшая хозяйка шла молча, глядя прямо перед собой.
Их подвели к оставшимся виселицам. Поставили на табуреты. Накинули петли.
Радченко — старший юрист второй группы — подняла терминал. Рядом с ней стояла женщина-адвокат в серой форме. Голос Радченко был сух, как сталь.
— Вы признаны виновными в рабстве и работорговле. Статья восьмая Альфа-кодекса. Статья третья Постановления Малого Совета МС-804/АК-45. Вы держали в неволе и продавали людей. Вы вели учёт. Вы получали прибыль. Вы делали это систематически. Вы знали, что ваши «работницы» — пленницы. Вы знали, что их насилуют. Вы знали, что среди них дети. Вы продолжали. Приговор — высшая мера. Без права выбора. Без права выкупа. Без исключений.
Она повернулась к адвокату.
— Есть ли что сказать защите?
Адвокат шагнула вперёд.
— Подтверждаю исполнение протокола. Статьи соблюдены. Ничего, что могло бы защитить обвиняемых или смягчить приговор, защите не передано. Защита закончена.
Она отступила. Радченко опустила терминал.
— Имеете что сказать?
Хозяйка первого борделя рванулась вперёд — и ошейник сработал мгновенно. Без звука. Без вспышки. Она захрапела, схватилась за горло и рухнула с табурета. Мёртвая.
Толпа ахнула. Радченко посмотрела на тело. Потом на остальных.
— Ещё кто-то хочет попробовать?
Тишина.
— Привести приговор в исполнение.
Бойцы выбили табуреты. Четыре петли дёрнулись одновременно. Племянница умерла быстро. Хозяйка второго борделя дёргалась дольше. Через минуту всё стихло.
Врач подошёл к виселицам. Проверил пульс. Поднял терминал.
— Смерть констатирована. Все пятеро.
Тела сняли. Унесли. Виселицы опустели.
Площадь замерла. Десять виселиц. Пятнадцать тел, унесённых на носилках. Три волны казней за одно утро. Старик в драном пиджаке, стоявший у края площади с самого начала, перекрестился.
— Дождались, — прошептал он. — Господи, дождались.
Рядом с ним стояла та самая женщина с ребёнком. Она смотрела на пустые виселицы и плакала — беззвучно, не вытирая слёз. Её дочь была среди тех, кого вывели из борделя на Советской. Она была жива. Она была в госпитале. И те, кто держал её в неволе, теперь были мертвы.
Трое юристов стояли у края площади. Старший юрист, Радченко, курсантка. Они смотрели на пустые виселицы, на толпу.
— Десять виселиц, — произнёс старший юрист. — Пятнадцать приговоров. Ещё девять городов по плану. И в каждом — своя площадь.
— Это не месть, — сказала Радченко. — Это правосудие.
— Это и то, и другое, — ответил старший юрист. — И оно только начинается.
---
Могилёв. Здание горисполкома. Комната для юристов. Час спустя.
Они сидели в бывшем кабинете бургомистра. Со стен сняли немецкие карты, вынесли портрет Гитлера. Остался только стол — тяжёлый, дубовый, застеленный чистой скатертью. И стулья. И лампа с зелёным абажуром.
Старший юрист сидел во главе стола. Перед ним стояла кружка с кофе — имперского, из пайка. Радченко сидела напротив, перед ней — стакан с чаем. Трое курсантов — парень, что отвечал про Статью 2, девушка, что отвечала про Статью 7, и второй парень, практикант Радченко, — сидели по бокам. На столе стояла бутылка водки — местной, из трофейных запасов комендатуры. Никто не пил. Просто стояла. На всякий случай.
Курсантка — та самая, что зачитывала приговор насильникам, — смотрела в свою кружку. Руки у неё больше не дрожали. Но лицо было бледным.
— Я думала, будет труднее, — сказала она тихо. — Зачитывать. А когда начала — пошло. Как в модуле. Просто зачитываешь. И всё.
— Это потому что ты знала, что они сделали, — ответил старший юрист. — Ты видела девочек. Ты знаешь, что они — преступники. И ты знаешь, что закон на твоей стороне. А когда закон на твоей стороне — зачитывать легко.
Практикант Радченко — молодой мужчина, что зачитывал приговор хозяйкам, — взял бутылку. Посмотрел на этикетку. Поставил обратно.
— А я вот думаю: а что, если бы мы их помиловали? Ну, теоретически? Дали бы срок? Отправили бы на отработку? Может, они бы исправились? Может, племянница бы...
Радченко перебила его. Голос её был твёрд, но без резкости.
— Если бы мы их помиловали, мы бы встали на их сторону. Ты это понимаешь?
Практикант поднял глаза.
— На их сторону?
— Да. Если бы мы сказали: «Вы держали в неволе и насиловали детей, но мы вас прощаем» — мы бы предали тех, кого они мучили. Мы бы сказали жертвам: «Ваши страдания для нас ничего не значат. Ваши жизни для нас ничего не значат. Мы выбрали милосердие к преступникам вместо справедливости к вам». Это не милосердие. Это предательство.
Она взяла стакан с чаем. Сделала глоток.
— Мы не злые. Мы защищаем жертв. Закон защищает жертв. Не преступников. Жертв. И если закон говорит: за работорговлю — высшая мера, значит, мы применяем высшую меру. Не потому что мы кровожадные. А потому что жертвы заслуживают справедливости.
Старший юрист кивнул.
— Именно. Альфа-кодекс — это не инструмент мести. Это инструмент защиты. Он говорит: есть преступления, за которые нет прощения. Не потому что мы не умеем прощать. А потому что прощение в таких случаях — это соучастие. Если ты знаешь, что человек покупал и продавал детей, и ты его прощаешь — ты разделяешь его ответственность. Ты говоришь: это было не так уж страшно. А это страшно. Это очень страшно.
Курсантка подняла глаза.
— Поэтому нет права выкупа? Для работорговли и геноцида?
— Поэтому. Статья 2 — геноцид. Статья 8 — рабство и работорговля. Только высшая мера. Без вариантов. Потому что если ты даёшь работорговцу шанс — ты предаёшь тех, кого он продал. Ты говоришь: твоя жизнь важнее, чем их жизни. А это не так. Их жизни — вот что важно. Их жизни — вот что защищает закон.
Радченко поставила стакан на стол.
— Запомните это. Все трое. Вы — юристы. Не судьи. Не палачи. Юристы. Ваша работа — применять закон. Закон защищает жертв. Если вы начнёте жалеть преступников, вы перестанете защищать жертв. И тогда вы перестанете быть юристами. Вы станете соучастниками. Потому что милосердие к насильнику — это всегда жестокость к жертве. Всегда.
В комнате повисла тишина. Курсантка смотрела в свою кружку. Практикант вертел в руках бутылку. Второй парень молчал.
Потом старший юрист взял бутылку. Открыл. Налил по чуть-чуть — себе, Радченко, и троим курсантам.
— Это не обязательно, — сказал он. — Но вы сегодня первый раз применили Альфа-кодекс на практике. Это стоит отметить. Не как праздник. Как факт.
Он поднял свою рюмку.
— За жертв. За тех, кого мы защищаем. И за закон, который даёт нам эту возможность.
Все пятеро подняли рюмки. Выпили. Молча.
За окном темнело. Где-то далеко, на другом конце города, санитарные модули увозили спасённых женщин в госпиталь. Виселицы на площади опустели. Ветер раскачивал пустые петли. А в комнате с зелёной лампой пятеро юристов пили водку — и каждый из них знал, что завтра будет новый город, новая площадь, новая волна.
---
Могилёв. Бывший немецкий госпиталь. Трое суток спустя.
Коваль подошёл к медику. Тот стоял у входа с терминалом, фиксировал: сколько умерло, сколько ещё живо.
— Как там? — спросил Коваль.
— Трое суток прошло. Умерло около трети. Остальные пока держатся. Мы не заходим. Не лечим. Не кормим даже — у них свои запасы были. Просто считаем.
Коваль помолчал. Он смотрел на тёмные окна, будто пытался разглядеть хоть какое-то движение.
— Клятва Гиппократа, — тихо сказал он. — Ты же давал её. Там ведь сказано: «Не навреди». Значит, и лечить обязан.
Медик медленно повернул голову. В его взгляде не было раздражения — только усталость, будто он уже сто раз прокручивал эту мысль.
— «Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости», — произнёс он ровно, почти по слогам, будто цитировал наизусть. — И дальше: «В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного...»
Он сделал паузу, посмотрел прямо на Коваля.
— Вот. Это полный кусок. Про «не навреди» — да. Про то, что я обязан лечить любого, даже если он часть системы, которая выкачивала кровь из детей, — там ни слова. Где здесь сказано, что я должен их лечить? Нигде. Там сказано — не причинять несправедливости. А лечить тех, кто сам превратил медицину в орудие убийства, — это и есть несправедливость по отношению к тем, кого они убили.
Коваль опустил глаза.
— Но врач — он же лечит...
— Врач действует сообразно своему разумению, — перебил медик, не повышая голоса. — Моё разумение сейчас такое: они сами отменили все правила. Такие же, как эти, — он кивнул на здание, — жгли ваши госпитали. Добивали раненых. Расстреливали медсестёр. Те самые подразделения, чьих раненых мы сейчас могли бы спасать. Ты помнишь сводки по Минску? По санитарным эшелонам?
Коваль сжал пальцами ручку портфеля.
— Помню, — глухо ответил он.
— Вот и я помню, — сказал медик. — Поэтому я не лечу. Потому что лечить их — значит стать частью той же системы, которая выкачивала кровь из детей. А я не хочу быть её шестерёнкой. Даже если это выглядит как милосердие.
Он снова посмотрел на терминал, будто хотел сверить свои слова с сухими цифрами.
— Ещё четыре дня, — произнёс он. — Кто выдержит — отправим в общий концлагерь. К остальным пленным. Кто нет — того вынесут. Сами.
Коваль качнул головой, будто пытался сбросить наваждение.
— Понятно, — сказал он тихо. — Просто... тяжело это слышать.
— Мне тоже, — неожиданно спокойно ответил медик. — Но если мы начнём лечить тех, кто добивал наших раненых, мы сами обесценим то, что эти раненые значили. Мы скажем: «Всё забыто». А я не готов забывать.
Коваль постоял ещё немного. Потом поправил портфель.
— Ладно. Пойду. В Москве ждут отчётов.
Он развернулся и пошёл прочь от госпиталя. За спиной остались тёмные окна, за которыми — ни движения, ни звука. Только тишина. В портфеле лежали сводки, цифры, фамилии. Всё, что нужно для отчёта. Он сжал ручку портфеля и ускорил шаг.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Вечер того же дня.
Сталин сидел за столом. Перед ним лежала стопка сводок — имперские отчёты о завершении учебных задач. Могилёв. Минск. Бобруйск. Гомель. И ещё несколько — из городов поменьше. Трубка дымилась. Берия сидел в кресле у стены — он только что положил эти сводки на стол. Рычков — народный комиссар юстиции СССР — сидел напротив Сталина, просматривая одну из копий.
— Имперцы прислали, — произнёс Берия. — Отчёты о завершении учебных задач. Могилёв, Минск, Бобруйск, Гомель — всё как помечено: «учебная задача выполнена», «практика завершена», «зачёт». Кроме того, докладывают наши люди из временных администраций — из райсоветов, из госсоветов. Они подтверждают: всё, что в отчётах, — правда. Мы видели Могилёв. В Минске то же самое. В Бобруйске то же самое. В Гомеле то же самое. Они работают везде.
Сталин взял верхнюю сводку. Полистал. Потом другую. Третью.
— И везде одно и то же. Три волны казней. Медики, насильники, работорговки. И всё это — учебная задача.
— Именно, — кивнул Берия. — У них каждая операция идёт как зачёт. Мы видели только один элемент — Могилёв. Но таких элементов много. Минск, Бобруйск, Гомель, десятки городов. Конвейер. И наши люди на местах — из райсоветов, из госсоветов — подтверждают: система работает. Без сбоев. Без исключений.
Рычков отложил копию. Снял очки.
— Я изучил их Альфа-кодекс. То, что они передали. И должен сказать: их система абсолютна. Никаких поблажек. Никаких исключений. Виновен — отвечай. Но при этом она стоит на стороне жертв. Не на стороне государства. Не на стороне судьи. На стороне жертв. Это принципиально иная конструкция.
Сталин выпустил дым.
— Поясните.
— В нашем праве, Иосиф Виссарионович, государство наказывает преступника потому, что тот нарушил закон государства. Жертва — это потерпевшая сторона, но не она является источником права. В Альфа-кодексе — иначе. Там источник права — защита жертвы. Не защита государства. Не защита порядка. Защита конкретного человека, которому причинили зло. И если человеку
причинили зло — закон встаёт на его сторону. Без оговорок. Без компромиссов. Без милосердия к преступнику, которое было бы предательством жертвы.
Он помолчал.
— Именно поэтому у них нет права выкупа для геноцида и работорговли. Потому что помиловать работорговца — значит предать проданного. Помиловать насильника — значит предать изнасилованного. Их закон не даёт такого права. Не судье. Не прокурору. Никому. Только жертва может простить. И то — в ограниченных пределах, через механизм блокировки. А в массовых случаях — даже жертва не может. Потому что система не хочет нагружать жертву необходимостью прощать.
Берия хмыкнул:
— То есть у них даже право прощения отобрано. Не у преступника — у жертвы. Чтобы жертва не мучилась выбором.
— Именно, — подтвердил Рычков. — Они сняли с жертвы это бремя. Жертва не должна решать, жить насильнику или умереть. Это решает закон. Жертва просто получает защиту. И всё.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Система, которая не прощает. Которая не даёт поблажек. Но при этом — на стороне жертв. Не государства. Жертв. — Он помолчал. — И как это соотносится с нашим правом?
Рычков вздохнул.
— Прямо скажем — никак. У нас государство — источник права. У них — жертва. Это другая философия. Другая логика. Другая система координат. Мы наказываем за нарушение закона. Они наказывают за причинение зла. Это не одно и то же. Но надо признать: их система последовательна. В ней нет двойного дна. Виновен — отвечай. Невиновен — свободен. И всё. Без вариантов.
Сталин прищурился.
— А как же это их Постановление? МС-804/АК-45? Там же не только высшая мера. Там есть этот препарат, «Риверс». И право выкупа. Для изнасилования. Почему не казнь для всех? Почему такой... выбор?
Рычков чуть подался вперёд.
— Это особый случай, Иосиф Виссарионович. Постановление потому и принято — чтобы не переводить всё в режим тотальной казни. Представьте: массовые преступления. Сотни, тысячи обвиняемых. Если каждому — высшая мера, это будет бойня. Не правосудие — истребление. А Империя не воюет. Она применяет закон. И закон должен оставаться законом даже в массовом порядке. Поэтому для Статьи 7 — изнасилование — они дали выбор. Препарат вместо петли. Наказание есть, преступник наказан — я не думаю, что им будет легко. Я не думаю, что имперцы не предусмотрели, насколько это тяжело. Жить с этим. Каждый день. Годами. Это не милосердие. Это просто другая форма ответственности.
Он помолчал.
— И заметьте: право выкупа — только за это. За одно преступление. Изнасилование. И то — если оно не в отягчающих. Не дети. Не массовое на потоке. А если массовое — выкуп возможен, но цена огромна. Пять лет отработки. И только для тех, кого признали виновными по документам. Застигнутые на месте — без вариантов. Геноцид и работорговля — без вариантов. Они не разменивают правосудие на милосердие. Они просто не хотят устраивать бойню. Даже над преступниками.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— То есть они предусмотрели и это. Чтобы не скатиться в массовые казни. Чтобы даже в аду была... процедура.
— Именно. У них всё — процедура. Даже выбор между петлёй и уколом. Даже право выкупа. Всё по бумагам. Всё по закону. Они не мстят. Они судят. А суд — это не месть. Это защита. Жертв. Не преступников.
Берия взял приложение к Постановлению. Полистал.
— Они тут все законы собрали. Британский, американский, французский... И наш.
Сталин поднял бровь.
— Наш?
— Приказ НКО СССР ноль двадцать четыре сорок пять. О наказании за насилие над гражданским населением. Сорок второй год. — Берия поднял глаза. — Коба, сейчас сорок первый.
В кабинете повисла тишина.
— Они взяли его из другой параллели, — произнёс Рычков. — Там этот приказ уже существует. У нас — ещё нет.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Сделайте так, чтобы он был сорок первого. Сегодня же. Раз они на него сослались — он должен существовать. Нельзя, чтобы в их документах была ссылка на то, чего у нас ещё нет.
Берия кивнул.
— Оформим. Завтрашним числом. Пройдёт по всем фронтам.
— Вот и хорошо. — Сталин взял сводки и убрал в папку. — Работаем. Завтра новые города. И новые отчёты. Пусть присылают. Будем читать.
---
Вашингтон. Овальный кабинет. Двое суток спустя.
Рузвельт сидел в инвалидном кресле. Перед ним на столе лежала стопка документов. Копия Альфа-кодекса — толстая, в тёмно-сером переплёте, с гербом Империи. Постановление МС-804/АК-45 — с подписями, печатями, приложением. И двадцать три отчёта об учебных задачах. Могилёв. Минск. Бобруйск. Гомель. И ещё девятнадцать городов. На каждом — гриф: «Учебная задача выполнена. Зачёт».
Гопкинс сидел напротив. Он уже всё прочитал. И теперь просто ждал.
Рузвельт поднял один из отчётов. Полистал. Положил обратно. Взял другой. Третий.
— «Учебная задача номер сорок семь — освобождение Могилёва. Отработка штурма населённого пункта. Зачёт». «Учебная задача номер сорок восемь — освобождение Минска. Отработка зачистки городской застройки. Зачёт». «Учебная задача номер сорок девять — освобождение Бобруйска. Отработка блокирования транспортного узла. Зачёт». — Он поднял глаза на Гопкинса. — Гарри, это двадцать три города. Двадцать три. И каждый — «зачёт».
— Да, господин президент.
— И за каждый из них студенты получили оценки. В ведомость. Как за курсовую работу.
— Именно так. У них это называется «полигон повышенной сложности». Студенты отрабатывают нормативы. Командиры получают квалификацию. Юристы — практику. Медики — практику. Все получают зачёты. А города освобождаются.
Рузвельт взял Постановление. Полистал.
— И вот это — их юридическое основание. Альфа-кодекс. Постановление Малого Совета. Презумпция виновности. Коллективная ответственность. Право выкупа через отработку в борделе. — Он покачал головой. — Гарри, вы читали это?
— Читал.
— И что вы думаете?
Гопкинс помолчал.
— Я думаю, что это самая страшная юридическая система, которую я когда-либо видел. И самая последовательная. Она не оставляет лазеек. Не даёт поблажек. Не позволяет судье проявить милосердие. Она говорит: виновен — отвечай. Но при этом она стоит на стороне жертв. Не государства. Не суда. Жертв. Это... необычно.
Рузвельт отложил Постановление.
— А наши юристы? Они ознакомились?
— Да. Они говорят то же самое. Система абсолютна. Никаких исключений. Но при этом — защита жертв как высший приоритет. Такого нет ни в одной правовой системе мира. Ни in англосаксонской, ни in континентальной. Это... другое.
Рузвельт посмотрел на стопку отчётов.
— Двадцать три города, Гарри. Они освободили двадцать три города, пока мы обсуждаем ленд-лиз. И всё это — учебные задачи. Студенческие зачёты. — Он помолчал. — И что нам делать? Протестовать? Направить ноту?
— Можно попробовать, — осторожно сказал Гопкинс. — В конце концов, публичные казни, коллективная ответственность, презумпция виновности — это не вполне соответствует...
— А вы приложение читали? — перебил Рузвельт.
— Приложение?
— К их Постановлению. МС-804/АК-45. Там справка. О нормативной базе. — Рузвельт взял со стола лист, поправил очки и начал читать вслух: — «Армия США — Articles of War, 1920 год. За изнасилование — смертная казнь». — Он поднял глаза. — Это наши собственные законы, Гарри. Мы сами вешаем за изнасилование. Причём без всякого права выкупа. Без укола. Без выбора. Просто петля. Что мы им скажем? «Вы слишком суровы»? Они ответят: «У вас то же самое».
Гопкинс открыл рот. Закрыл.
— А Британия? — продолжал Рузвельт, перелистывая страницу. — «Manual of Military Law, 1929 год. За изнасилование — смертная казнь или пожизненное заключение». Франция — «Code de justice militaire, 1938 год. За изнасилование — смертная казнь или пожизненная каторга». — Он отложил лист. — Они не просто написали постановление, Гарри. Они собрали наши собственные законы. И положили их в приложение. Чтобы мы не могли протестовать. Потому что любой наш протест будет лицемерием.
Гопкинс молчал.
— Мы не можем направить ноту, — сказал Рузвельт. — Мы не можем осудить их. Потому что наши собственные законы говорят то же самое. Единственное, в чём мы можем их упрекнуть, — это в том, что они последовательны. А мы — нет.
Он взял Альфа-кодекс. Взвесил в руке.
— Пусть наши юристы изучают. Не для того, чтобы копировать. Для того, чтобы понимать. С кем мы имеем дело. И что они могут сделать. Если захотят.
---
Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра. Двое суток спустя.
Черчилль сидел в кресле у камина. Перед ним на низком столике лежали документы: копия Альфа-кодекса, Постановление МС-804/АК-45 с приложением, стопка отчётов об учебных задачах. Иден — министр иностранных дел — сидел напротив. Оба уже прочитали всё.
Черчилль взял приложение к Постановлению. Пробежал глазами.
— «Британская армия — Manual of Military Law, 1929 год. За изнасилование — смертная казнь или пожизненное заключение». — Он хмыкнул и отложил лист. — Они нас тоже вписали. Наши собственные законы. Чтобы мы не могли протестовать.
— Именно, — отозвался Иден. — Мы не можем направить ноту протеста, потому что наш собственный устав говорит то же самое. Единственное различие — у нас есть выбор между казнью и пожизненным заключением. У них — между казнью и уколом. И ещё право выкупа. Которого у нас нет.
Черчилль затянулся сигарой. Выпустил дым.
— Они предусмотрели всё. Даже наше лицемерие. — Он помолчал. — Мы не можем осудить их, не осудив себя. А осуждать себя мы не будем. Значит — молчим.
— Молчим, — согласился Иден. — И наблюдаем. Как они освобождают город за городом. И ставят зачёты.
Черчилль взял один из отчётов. Прочитал вслух:
— «Учебная задача номер сорок семь — освобождение Могилёва. Отработка штурма населённого пункта. Зачёт». — Он поднял глаза. — Вы знаете, Энтони, я видел много войн. Но я никогда не видел, чтобы войну называли учебной задачей. И ставили за неё зачёт. Это... нечто новое.
— Это Империя, — ответил Иден. — У них всё по бумагам. Даже победа.
Черчилль затянулся. Выпустил дым.
— Тогда пусть продолжают. Ставить зачёты. Освобождать города. Вешать насильников. А мы пока подумаем, как с ними разговаривать. Когда они закончат.
---
Токио. Императорская ставка. Закрытое совещание. Трое суток спустя.
В комнате было душно. За длинным столом сидели высшие офицеры Императорской армии и флота. Перед каждым лежали копии документов: Альфа-кодекс, Постановление МС-804/АК-45 с приложением, отчёты об учебных задачах. И фотография. Чёрный круг на месте Гамбурга. Курьер доставил всё это утром — вместе с официальными извинениями за технический сбой.
Генерал-лейтенант Итагаки держал в руках приложение к Постановлению. Читал медленно, переводя с русского на японский.
— «Японская императорская армия — система "станций утешения", регламентированная распоряжениями военного министерства Японии, 1938 год. Массовые убийства гражданского населения в Китае и Корее». — Он поднял глаза. — Они знают.
— Они знают всё, — отозвался адмирал Ямамото. Он сидел напротив, сложив руки на столе. — И Гамбург — это предупреждение. Не русским. Нам.
Итагаки отложил приложение.
— Допустим, они придут к нам. Допустим, они применят этот свой Альфа-кодекс. Что они нам скажут? Что они с нас спросят?
Ямамото взял фотографию Гамбурга. Долго смотрел на чёрный круг.
— Они спросят за кореянок и китаянок в наших домах утешения. За Нанкин. За всё, что мы делали. И тогда — где окажется ракета? У какой ракеты случайно сработает техническая неисправность? На какой город они уронят боеприпас — совершенно случайно, разумеется — и принесут официальные извинения?
В комнате повисла тишина. Кто-то из младших офицеров тихо произнёс:
— Токио?
Ямамото покачал головой.
— Может быть, Токио. А может быть, Осака. Или Нагоя. Или Хиросима. У них есть список городов. Для Германии они зачитали десять. Гамбург был первым — и там «случайно отказала старая ракета». Мюнхен — следующим. Для нас список ещё не зачитан. Но он есть. И когда его зачитают — у какой-то ракеты опять случится
технический сбой. Совершенно случайно. И нам принесут извинения. За причинённые неудобства.
Генерал Тодзио, сидевший во главе стола, молчал. Его лицо было каменным. Наконец он заговорил:
— Мы не можем остановиться. Армия не позволит. Флот не позволит. Император не позволит. Мы зашли слишком далеко.
— Тогда мы должны быть готовы, — ответил Ямамото. — К тому, что однажды над Токио появится гравилёт. И молодой человек зачитает список городов. А потом другой офицер ворвётся в кадр и назовёт его фантазёром. И принесёт извинения за технический сбой. А города не станет.
Итагаки посмотрел на фотографию.
— Вы думаете, они действительно это сделают?
— А вы думаете, Гамбург — это случайность? — Ямамото взял фотографию и положил перед Итагаки. — Это не случайность. Это демонстрация. Они показали, что могут. Теперь они показывают, что будут судить. За всё. За каждую женщину в домах утешения. За каждого убитого в Нанкине. За всё.
Тодзио поднялся.
— Мы усилим ПВО. Мы подготовим армию. Мы не будем ждать, пока они придут. Мы встретим их.
Ямамото посмотрел на него.
— Чем? У них нет фронта. Нет позиций. Нет штабов в зоне досягаемости. Бомбить некого. Они просто висят над полигоном и смотрят. А потом город исчезает. Вы хотите встретить их? Чем? Зенитками? Против плазменного оружия? Против того, что превратило Гамбург в чёрный круг?
Тодзио молчал.
— Я предлагаю подумать, — сказал Ямамото. — Очень серьёзно подумать. О том, что мы делаем. И о том, чем это может кончиться. Потому что Гамбург — это не русские. Это имперцы. И они не воюют. Они просто исправляют технические сбои. И приносят извинения. Город за городом.
---
«Вольфсшанце». Восточная Пруссия. Ставка фюрера. Четверо суток спустя.
Риббентроп вошёл в бункер с папкой в руке. Вид у него был такой, будто он не спал трое суток. Перед Гитлером на столе уже лежали сводки с Восточного фронта — одна другой хуже. Могилёв, Минск, Бобруйск, Гомель — города падали один за другим. Но то, что принёс Риббентроп, было хуже сводок.
— Мой фюрер, имперцы передали комплект документов. Через того же курьера. — Он положил папку на стол. — Альфа-кодекс. Постановление Малого Совета. Отчёты об учебных задачах. Двадцать три города.
Гитлер открыл папку. Пробежал глазами по первому листу. По второму. По третьему. Лицо его медленно наливалось краской.
— Что это? — голос его был тих, но в нём уже звенела сталь. — Что это такое?!
— Это их юридическая система, мой фюрер. То, по чему они судят наших солдат.
Гитлер схватил Постановление. Прочитал вслух, запинаясь на каждой строчке:
— «Статья вторая Постановления... Дополнение к Статье седьмой Альфа-кодекса... Для лиц, чья вина установлена документально... на выбор: высшая мера либо инъекция реверсивного препарата, вызывающего необратимую перестройку нейрохимической реакции, в результате которой любое половое возбуждение вызывает острую боль». — Он поднял глаза. — Что это значит? Переведи!
Риббентроп сглотнул.
— Это значит, мой фюрер, что они кастрируют наших солдат. Не физически — химически. Вместо удовольствия — адская боль. Навсегда. Или пока кто-то из женщин семьи не выкупит их. Отработкой в имперском борделе. Пять лет.
Гитлер швырнул Постановление на стол. Вскочил.
— Они кастрируют моих солдат! Моих офицеров! Они вешают их на площадях! И называют это «учебными задачами»! «Зачётами»! — Он схватил следующий лист. — «Учебная задача номер сорок семь — освобождение Могилёва. Зачёт»! «Учебная задача номер сорок восемь — освобождение Минска. Зачёт»! — Он скомкал отчёт и бросил в стену. — Это не учения! Это война! Они воюют с нами!
— Нет, мой фюрер, — тихо сказал Риббентроп. — Они не воюют. Официально — они не находятся в состоянии войны с Германией. У них нет мобилизации. Нет военного положения. Нет объявления войны. Они действуют по Альфа-кодексу. А Альфа-кодекс — это правоприменение. Не война.
Гитлер замер.
— То есть они кастрируют моих солдат, вешают моих офицеров, освобождают города — и при этом не воюют?!
— Именно так, мой фюрер. Юридически — это не война. Это «пресечение геноцида» и «учебные задачи». Они приносят извинения за технические сбои. И продолжают.
Гитлер опустился в кресло. Долго молчал. Потом поднял глаза.
— И что мы можем сделать? Объявить войну?
Риббентроп покачал головой.
— Не рекомендую, мой фюрер. Если мы объявим войну — они применят оружие массового поражения. Вы помните бумагу, которую я не получал. «Все города будут уничтожены. Без предупреждения. Без переговоров». Гамбург был предупреждением. Следующим будет Мюнхен.
Гитлер смотрел на разбросанные по столу отчёты. Двадцать три города. Двадцать три «зачёта». Тысячи повешенных. Тысячи «кастрированных». И ни одного способа ответить.
— Они не воюют, — медленно произнёс он. — Они просто... уничтожают нас. По бумагам. С зачётами. С извинениями. И мы ничего не можем сделать.
— Ничего, мой фюрер, — подтвердил Риббентроп. — Потому что любой наш ответ — это объявление войны. А объявление войны — это конец. Всех городов.
Гитлер закрыл глаза.
— Кастрируют, — прошептал он. — Они кастрируют моих солдат. И называют это правосудием.
---
Германия. Небольшой городок под Нюрнбергом. Жандармский участок. Вечер.
Жандармский вахмистр Шульце сидел за столом. Перед ним лежал рапорт — исписанный, с помарками. Напротив стоял молодой жандарм с разбитой губой.
— Докладывайте, — сказал Шульце. — Что там у борделя?
Жандарм вытянулся.
— Драка, господин вахмистр. Между солдатами. Мы попытались остановить — нас тоже... задело.
— Кто дрался? С кем? Из-за чего?
— Значит, так. Трое из второй роты — они только сегодня из госпиталя выписались, после ранения. Месяц лежали. Никаких листовок не видели, ничего не знают. Ну, выписались, отметили это дело, напились. Говорят: «Пошли к девочкам, талоны есть». А рядом стояли ещё четверо — из тылового снабжения. Они уже прочитали имперскую листовку. Ту самую, про Альфа-кодекс. Ну, один и говорит: «Я кастрированным быть не хочу. Сходишь в бордель — имперцы найдут. Уколют. И всё. Конец». А тот, что из госпиталя, ему: «Чего?! Какие имперцы?! Трусы!» И пошёл к двери. А этот — с разворота ему в морду. И началось.
Шульце потёр переносицу.
— И кто победил?
— Те, что за имперцев. Они трезвые были. И злые. Очень злые. А те, из госпиталя, — они вообще не поняли, что случилось. Лежат теперь. Обратно в госпиталь поедут.
Шульце взял листовку со стола. Пробежал глазами.
— Тут не написано «сдавайтесь». Тут не написано «переходите на нашу сторону». Тут просто информация. Статьи. Наказания. Срок укола. Срок отработки. Они не призывают. Они информируют.
— Вот именно, господин вахмистр. Они просто информируют. И солдаты сами делают выводы. Кто-то уже сделал. Кто-то ещё нет. А кто-то из госпиталя вышел и не in курсе. Но после драки, я думаю, они тоже поймут.
В дверь просунулся ещё один жандарм.
— Господин вахмистр, там у борделя ещё двое подрались. Один кричит: «Я лучше сдохну, чем под трибунал!» Второй его за грудки трясёт. Разнимать?
Шульце вздохнул.
— Разнимайте. Но в протокол не пишите. Технический сбой. Несчастный случай. Пусть сами разбираются. Мы тут при чём?
Жандарм кивнул и исчез. Шульце откинулся в кресле.
— Имперцы даже не призывают. Они просто положили листовку. И вся армия дерётся сама с собой. — Он покачал головой. — Это не война. Это что-то другое.
---
Берлин. Управление гестапо. Кабинет начальника отдела. Шестеро суток спустя.
Штандартенфюрер Крюгер сидел за столом. Перед ним лежала сводка — толстая, страниц на двадцать. Он читал её уже третий раз. Цифры не укладывались в голову.
— Что это? — спросил он наконец, подняв глаза на гауптштурмфюрера, стоявшего у стола.
— Сводка за последние четверо суток, штандартенфюрер. По всем направлениям. Лагеря, бордели, полевые части, жандармерия. По всей системе.
— Я вижу, что сводка. Я спрашиваю — что это за цифры?
Гауптштурмфюрер сглотнул.
— Резкое падение. По всем показателям. В лагерях — отправки задерживаются, оборудование выходит из строя, транспорт ломается. Персонал докладывает о технических сбоях. Везде. По всей системе.
— Это я уже понял. — Крюгер перевернул страницу. — А это что? Драки? С кем драки?
— С жандармерией, штандартенфюрер. И между собой. Солдаты отказываются идти в бордели. Массово. Жандармерия попыталась силой загонять — начались драки. В Мюнхене — трое жандармов в госпитале. В Дрездене — шестеро. В Кёльне — солдаты просто разоружили жандармский патруль и отпустили. Сказали: «Мы не хотим быть кастрированными».
Крюгер поднял глаза.
— Кастрированными?
— Так они говорят. Имперские листовки разбросаны по всей территории Рейха. Там написано про Альфа-кодекс. Про «Риверс». Про препарат, после которого любое удовольствие превращается в адскую боль. Солдаты читают и понимают: сходишь в бордель — попадёшь под трибунал. А трибунал — это укол. Они называют это кастрацией. И они боятся. Поэтому отказываются. Массово.
— И что, жандармерия не справляется?
— Жандармерия докладывает о драках уже между самими солдатами. Одни ещё не поняли — напились и хотят к девочкам. Другие уже прочитали листовки и не хотят быть кастрированными. Слово за слово — и начинается. В Нюрнберге трое из второй роты — только из госпиталя, ничего не знают — полезли к борделю. Четверо из тылового снабжения им — с разворота в морду. Один кричал: «Я кастрированным быть не хочу! Имперцы найдут нас!» А тот, что из госпиталя, ему: «Какие имперцы?! Трусы!» И началось. Жандармы пытались разнимать — их тоже задело.
Крюгер откинулся в кресле.
— То есть лагеря встали. Бордели встали. Солдаты дерутся с жандармерией. Солдаты дерутся между собой. И всё это — из-за листовок?
— Не только, штандартенфюрер. Из-за Гамбурга. Из-за Могилёва. Из-за Минска. Люди видят, что Империя делает. Они видят отчёты. Они знают, что двадцать три города уже освобождены. Что всех, кто был причастен, — повесили. Что остальным вкололи «Риверс». И они делают выбор. Они не хотят быть повешенными. Они не хотят быть кастрированными. Они хотят, чтобы их города уцелели. Поэтому они саботируют. Отказываются. Дерутся.
Крюгер взял сводку. Полистал.
— А что командиры? Почему не наводят порядок?
— Командиры боятся того же самого. У них семьи в Мюнхене. В Дрездене. В Кёльне. В Лейпциге. Имперцы зачитали список городов. Каждый знает, какой город следующий. И каждый думает: если я продолжу — мой город исчезнет. Если я начну саботировать — может быть, меня хотя бы не повесят. Может быть, зачтут как смягчающее.
В кабинете повисла тишина. Крюгер поднялся. Подошёл к окну.
— И что мы можем сделать? Арестовать всех?
— Некого арестовывать, штандартенфюрер. Если мы начнём аресты — саботаж только усилится. Солдаты разбегаются. Жандармерию бьют. Офицеры пишут рапорты о технических сбоях. Это не заговор. Это даже не бунт. Это просто страх. Люди боятся имперцев больше, чем нас. Потому что мы можем их расстрелять. А имперцы — повесить. И не только их. Их семьи. Их города.
Он помолчал.
— И заметьте: в листовках нет ни слова «сдавайтесь». Ни слова «переходите на нашу сторону». Там просто информация. Статьи. Наказания. Сроки. Они не призывают к мятежу. Они информируют. И этого достаточно. Система разваливается не от пропаганды. От знания. Люди просто узнали, что их ждёт. И сделали выбор.
Крюгер долго молчал. Потом взял сводку.
— Отправьте копию в Ставку. Пусть фюрер знает. Его собственная армия отказывается выполнять приказы. Его собственная система рушится. Не от бомб. Не от оружия. От бумаг. От листовок. От страха.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Трое суток спустя.
Сталин сидел за столом. Перед ним лежала сводка — на этот раз не имперская, а собственная. Берия сидел в кресле у стены. Меркулов — начальник внешней разведки НКГБ — стоял у стола. Анна сидела сбоку, в тёмно-сером кителе с золотой полосой на воротнике.
— Докладывайте, — произнёс Сталин.
Меркулов открыл папку.
— Иосиф Виссарионович, наша разведка передаёт: на территории Рейха — массовый саботаж. В концлагерях персонал докладывает о «технических сбоях». Отправки задерживаются. Оборудование выходит из строя. Транспорт ломается. Геноцид резко сократился.
Сталин поднял бровь.
— Саботаж? В концлагерях? С чего бы?
— С имперских листовок, Иосиф Виссарионович. Их разбросали по всей территории Рейха. Там написано про Альфа-кодекс. Про коллективную ответственность. Про то, что каждого, кто знал и не остановил, — повесят. Охрана читает и делает выбор. Они боятся за свои семьи. За свои города. И начинают саботировать.
Меркулов перевернул страницу.
— Кроме того, солдаты массово отказываются от борделей. Дерутся с жандармерией. Дерутся между собой. Те, кто читал листовки, не хотят быть кастрированными. Те, кто не читал — например, из госпиталя вышли и не в курсе, — лезут к девочкам. Начинаются драки. Жандармерия докладывает: система рушится. Гестапо докладывает: система рушится. Всё это — за последние четверо суток.
Сталин затянулся. Выпустил дым. Повернулся к Анне.
— А это что такое? Как вы это сделали?
Анна чуть наклонила голову.
— Информационная война, Иосиф Виссарионович. Учебная задача — информационная война. Разбрасываем листовки, вещаем на частотах, транслируем голограммы. Отрабатываем нормативы.
— И что за нормативы?
— Охват аудитории. Процент информированных. Снижение уровня преступлений. Саботаж системы противника без единого выстрела. Всё по бумагам. Зачёт.
Сталин хмыкнул.
— Зачёт. У вас всё — зачёт.
— У нас всё — учёба, Иосиф Виссарионович. Даже информационная война. Студенты практикуются. А то, что немецкая система от этого рушится, — это просто подтверждение того, что норматив сдан.
Меркулов кашлянул.
— Иосиф Виссарионович, я бы добавил: это не просто саботаж. Это распад. Лагеря встали. Бордели встали. Солдаты дерутся с собственной жандармерией. Гестапо не знает, что делать. Имперцы не убили ни одного человека этими листовками. Они просто сообщили информацию. И система начала рушиться сама.
Сталин затянулся. Выпустил дым. Перевёл взгляд на Анну.
— «Они начнут останавливаться», — произнёс он. — Вы сказали это после Гамбурга. Потом повторили, когда пришли сводки от разведгрупп. Что машина геноцида начнёт буксовать. Что они начнут делать выбор. — Он кивнул на сводку. — Вы были правы. Гестапо подтверждает. Жандармерия подтверждает. Солдаты отказываются стрелять в гражданских. Кто пытается — тех свои же останавливают. Лагеря встают. Бордели встают. Машина геноцида забуксовала.
Анна чуть наклонила голову.
— Я говорила не «будут бояться». Я говорила — «начнут останавливаться». Это разные вещи. Страх — это эмоция. Остановка — это процесс. Они не просто испугались. Они начали делать выбор. Каждый из них. И большинство выбрало не убивать.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Выбор. Из страха. Но выбор.
— Да. И теперь система рушится не от наших ударов. А от их собственного выбора. Мы просто дали им повод. Остальное они сделали сами.
— Информационная война. Зачёт. — Сталин покачал головой. — У вас даже листовки — оружие. И даже за это ставят оценки.
— Студенты должны практиковаться, — спокойно ответила Анна. — Информационная война — это тоже учебная дисциплина. Теория и практика. Практика — на полигоне. Полигон — здесь. Зачёт — в ведомость.
Сталин посмотрел на сводку. Потом на Анну.
— И сколько у вас ещё таких... дисциплин?
— Достаточно, Иосиф Виссарионович. Семестр длинный. Учебный план обширный. Студенты должны успеть всё. Мы не торопимся.
---
Конец Главы 10.
Глава 11. Медицинский корпус Империи
Полигон № 217. Медицинский учебный модуль. Сутки до начала операции.
Медицинский модуль был втрое больше юридического. Длинный, приземистый, с рядами кресел, спускающихся амфитеатром к широкой голографической панели. Здесь собрались сто двадцать человек — и это была только первая смена. Ещё двести ждали своей очереди в соседних модулях, развёрнутых специально под эту операцию. Медиков всегда нужно больше, чем юристов. Особенно когда зона чрезвычайной ситуации — целый город.
За преподавательским столом стояла женщина. На вид — лет сорок, не больше. Сухая, подтянутая, с седым пучком на затылке и нашивками полковника Медицинской службы. Движения точные, взгляд цепкий — такие бывают у хирургов, которые провели в операционной больше времени, чем дома. Если бы не седина, ей можно было дать и тридцать пять.
Никто в аудитории не обманывался насчёт возраста. Все знали: полковнику Воронцовой девяносто три года. Она прошла три кампании, две войны и одну пандемию. Преподавала военно-полевую медицину двадцать пять лет. И выглядела так, будто время её не касалось — стандартная имперская медицина для тех, кто дослужился до полковника.
Рядом с ней стоял молодой офицер с терминалом — помощник, который будет вести протокол занятия. Чуть поодаль, у стены — Радченко из Юридического корпуса. Её пригласили для координации.
Воронцова обвела аудиторию взглядом.
— Итак. Учебная задача. Полигон номер 217. Объект чрезвычайной ситуации «Могилёв». Кодовое название — «Могилёв». Повышенная сложность. Реальная угроза жизни. Только добровольцы.
Она помолчала.
— Руки поднимать не надо. Все здесь добровольцы. Все подписали рапорты. Все знают, куда идут.
По аудитории пробежал тихий смешок.
Воронцова коснулась панели, и над столом развернулась голограмма: план Могилёва, размеченный зонами — красным, синим и зелёным. Жилые кварталы, лагеря военнопленных, подвалы, больницы.
— Объект «Могилёв» — город на территории Белорусской ССР. Два месяца под немецкой оккупацией. Население до войны — около ста тысяч. Сейчас — по оценкам разведки, около шестидесяти тысяч гражданских и примерно две тысячи советских военнопленных в трёх лагерях на окраинах.
Она переключила голограмму: бараки, вышки, колючая проволока.
— После штурма города немецкие военнопленные будут размещены в тех же лагерях. Мы заходим туда первыми — ещё до того, как Юридический корпус начнёт свои процедуры.
Голограмма сместилась, показывая медицинский пункт: сортировочные палатки, столы, контейнеры с препаратами.
— Задача делится на три направления. — Воронцова подняла три пальца. — Первое: оказание медицинской помощи пострадавшим. Второе: фиксация. Третье: вакцинация. Разберём каждое.
Она коснулась панели.
— Направление первое. Помощь пострадавшим. — Голограмма показала гражданское население: женщины, дети, старики в подвалах. — В зоне ЧС находится гражданское население. Местные жители. Два месяца оккупации. Истощение, обезвоживание, нелеченые раны, инфекции, туберкулёз, тиф. По нашим оценкам — около пятнадцати тысяч человек нуждаются в медицинской помощи. Из них около трёх тысяч — дети.
Она переключила голограмму на советских военнопленных.
— Также в зоне ЧС находятся советские военнопленные. Состояние тяжёлое. Голод, побои, дизентерия, гнойные раны. Работаем с ними в первую очередь. Оказываем полный объём помощи: сортировка, лечение, витамины, обезболивающее, противовоспалительное. Тяжёлых эвакуируем.
Голограмма сместилась снова: бараки с немецкими военнопленными.
— Немецкие военнопленные. Они также являются пострадавшими в зоне ЧС и имеют право на медицинскую помощь. Мы оказываем её всем. Без исключений. Мы медики, а не судьи.
Она помолчала. Потом добавила — тем же ровным, деловым тоном, но теперь в нём появился лёгкий, почти незаметный оттенок:
— Мы будем оказывать помощь раненым немецким солдатам. Медицинскую помощь. В полном объёме. Точно так же, как они оказывали помощь здесь.
Пауза.
— Вы все читали пакет документов А-41. Параллель 2026-А. Что делали солдаты Вермахта с советскими госпиталями и медперсоналом на оккупированных территориях. Расстреливали врачей. Закапывали раненых. Использовали госпитали как казармы. Медицинскую помощь оказывали — именно так.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Нет, мы не будем расстреливать немецких врачей. Мы не будем закапывать немецких раненых. Мы — Империя. У нас другие методы. У нас есть витаминный комплекс. С фиолетовой маркировкой. И мы окажем им помощь. В полном объёме. Медицинскую. Как они — советским военнопленным. Ровно в том же объёме.
Она помолчала.
— Мы будем чётко соблюдать клятву Гиппократа. — Она обвела аудиторию взглядом и остановилась на той самой студентке с косичкой. — Курсант, напомните-ка нам её.
Студентка поднялась. На секунду задумалась — не потому что не помнила, а потому что поняла: это часть спектакля. И заговорила — чётко, по памяти, глядя прямо перед собой:
— «Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла. В какой бы дом я ни вошёл, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всего намеренного, неправедного и пагубного».
Она замолчала. Воронцова кивнула.
— Достаточно. Садитесь. — Она обвела аудиторию взглядом. — Слышали? «Воздерживаясь от причинения всякого вреда». Мы не причиним вреда. Мы окажем помощь. Витаминный комплекс. Фиолетовая маркировка. Профилактика. Никакого вреда. Только польза. — Она помолчала. — А то, что некоторым пациентам после вакцинации станет... некомфортно — так это не вред. Это профилактический эффект. Побочный. Бывает. Клятву Гиппократа мы не нарушаем. Мы её соблюдаем. Чётко. По букве.
В аудитории было тихо.
— Направление второе. Фиксация. — Голос её стал чуть суше. — В зоне ЧС отсутствуют действующие правоохранительные структуры. Функцию фиксации преступлений берёт на себя Медицинская служба Империи.
Она подняла глаза на аудиторию.
— Мы — единственные, кто будет контактировать с пострадавшими в первые часы. Именно мы увидим то, что увидим. Следы побоев. Следы насилия. Раны, несовместимые с боевыми. Свежие переломы. Ожоги от сигарет. Следы от наручников. Внутренние повреждения. Мы обязаны это зафиксировать.
Она коснулась панели — на голограмме появился шаблон протокола.
— Фиксация идёт по форме М-17/ЧС. Медицинский протокол фиксации телесных повреждений в зоне чрезвычайной ситуации. Заполняется на каждого пострадавшего. Каждое повреждение описывается отдельно. К протоколу прилагаются снимки. Всё уходит в Юридический корпус. — Она повернулась к стене. — Товарищ Радченко, прошу.
Радченко шагнула вперёд. Сухая, цепкая, с нашивками Юридического корпуса.
— Подтверждаю. Протоколы формы М-17/ЧС являются основанием для возбуждения дел по Статье 2, Статье 7 и Статье 8 Альфа-кодекса. Чем точнее будет фиксация, тем быстрее мы вынесем приговор. Юридический корпус работает параллельно с вами. Вы фиксируете — мы судим.
Она отступила. Воронцова кивнула.
— Направление третье. Вакцинация. — Она помолчала. — Но прежде чем мы перейдём к процедуре — юридическое основание.
Воронцова коснулась панели. На голограмме появился текст Постановления МС-804/АК-45 — Статья 2, Статья 5, Статья 6.
— Согласно Постановлению Малого Совета, все военнослужащие Вермахта, чья вина установлена документально, подлежат наказанию по Статье 7 Альфа-кодекса. Юридический корпус уже вынес приговоры. Те, кто застигнут на месте, — высшая мера. Те, кто выявлен по документам, — на выбор: высшая мера либо инъекция реверсивного препарата.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Наша задача — не наказывать. Приговор уже вынесен. Не нами. Юридическим корпусом. Мы — медики. Мы не судим. Мы не караем. Мы изолируем угрозу.
В аудитории было тихо. Воронцова продолжила — ровно, без эмоций, будто зачитывала историю болезни с терминала:
— Эти люди заражены. Не в медицинском смысле — в моральном. Они были частью системы, которая позволяла насиловать детей, выкачивать из них кровь, продавать женщин как товар. Эта система заразна. И наша задача — изолировать заразу. Не дать ей распространиться. Вакцинация, которую мы проводим, — это карантинная мера. Санитарная обработка очага заражения. Мы не наказываем. Мы лечим. Но лечим не их. Лечим общество. Изолируем тех, кто заражён, чтобы они не могли причинить вред другим.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Это медицинская процедура. Мы — медики. Мы изолируем угрозу. Всё.
Она взяла со стола ампулу. Маленькую, стандартную, с колпачком чёрного цвета. Повертела в пальцах.
— Теперь — процедура. В зоне ЧС высокая вероятность вспышек инфекционных заболеваний. Тиф, дизентерия, холера. Мы обязаны провести профилактическую иммунизацию. В первую очередь — среди немецких военнопленных. Они прибыли из разных частей, скучены в лагерях, антисанитария. Риск эпидемии высок.
— Для вакцинации используется витаминный комплекс. Маркировка — фиолетовый колпачок. Состав: глюкоза, аскорбиновая кислота, микроэлементы. Вводится внутримышечно. Однократно.
В аудитории было тихо. Сто двадцать медиков смотрели на ампулу в руке полковника. Чёрный колпачок был виден даже с последнего ряда.
Студентка — та самая, с косичкой — склонила голову к плечу и произнесла негромко, даже не поднимая руки:
— Странно... На ампуле написано: «Т-904». Колпачок чёрный. А по документам — витамины, фиолетовый...
Воронцова подняла глаза. Посмотрела на студентку. Потом на ампулу в своей руке. Потом снова на студентку.
— Странно, — произнесла она ровно, без тени улыбки. — Вам бы к офтальмологу. Проверить зрение. Препарат Т-904 ещё не принят на вооружение. Комиссия Медицинской службы соберётся только через неделю. В реестре лекарственных средств он не значится. Этого препарата здесь быть не может.
Она положила ампулу на стол — аккуратно, на видное место. Чёрный колпачок блестел под светом ламп.
— А колпачок — фиолетовый. Освещение такое. Тёмный оттенок. Бывает. — Она помолчала. — Завтра возьмём объект «Могилёв». Вы все читали пакет документов А-42/26-А. Параллель 2026-А. Там задокументировано то, что делали немцы на оккупированных территориях. Этого достаточно.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Это делали немцы. Обычные немецкие солдаты, офицеры, врачи. Сначала они были немцами, а потом уже кем угодно: нацистами, фашистами, членами партии. Это неважно. Важно то, что они делали. И если подобные факты подтвердятся здесь — мы будем действовать. По протоколу. По закону. По Альфа-кодексу.
Она снова взяла ампулу со стола, повертела в пальцах.
— И тогда Юридический корпус зачитает приговор. Завтра. На площади. Вы услышите: высшая мера. Или препарат. На выбор. И тогда каждый из вас сам для себя решит — вот этот колпачок, он чёрный? Или фиолетовый? — Она повертела ампулу в пальцах. — Вы подумайте. Завтра. Когда увидите пострадавших. Когда услышите приговор. И тогда решите, какого он цвета. Чёрного? Или тёмно-фиолетового? Как в документах.
В аудитории не было ни звука. Студентка медленно кивнула — всё с тем же задумчивым, отсутствующим выражением лица.
— Я подумаю. Завтра. Когда увижу пострадавших. Когда услышу приговор. Тогда и решу.
— Вот и правильно, — кивнула Воронцова. — Не торопитесь. Завтра будет длинный день. У всех будет время подумать. И решить. Чёрный. Или тёмно-фиолетовый. — Она положила ампулу обратно на стол. — А пока — витамины. Фиолетовая маркировка. Самостоятельное введение.
Она взяла следующую ампулу — с настоящим фиолетовым колпачком. Подняла повыше.
— А это — витамины. Настоящие. Для советских военнопленных и гражданских. Синий колпачок — обезболивающее. Зелёный — противовоспалительное. Фиолетовый — витамины. Это — безопасно. Это — помощь. А то, что вам кажется, будто здесь что-то другое... — она мельком глянула на чёрную ампулу, — это завтра. Когда увидите пострадавших. Когда услышите приговор. Тогда и решите. Чёрный. Или тёмно-фиолетовый.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Вопросы по маркировке?
В аудитории молчали.
— Тогда идём дальше. Процедура вакцинации.
Воронцова коснулась панели — голограмма показала схему: медицинский пункт, поток пациентов, шприц-тюбики на столе.
— Медицинский пункт разворачивается в лагере для немецких военнопленных. Пострадавшим объявляется: «Профилактическая иммунизация. Санитарная норма. Витаминный комплекс». Выдаются шприц-тюбики с фиолетовым колпачком.
Она помолчала.
— Вакцинация проводится самостоятельно. Каждый военнопленный получает шприц-тюбик и вводит препарат себе сам. Медики Империи находятся рядом, наблюдают, консультируют. Но укол делает сам пациент. — Она снова помолчала. — Это важно. Укол делает сам пациент. Не медик Империи. Пациент.
В аудитории кто-то тихо выдохнул. Воронцова продолжила — ровно, сверяясь с терминалом:
— В ведомости вакцинации делается запись: «Витаминный комплекс. Фиолетовая маркировка. Введено самостоятельно». Подпись пациента — желательна, но не обязательна. Если пациент отказывается от вакцинации — запись: «Отказ от профилактической иммунизации». Отказ не влечёт административных последствий. Это добровольная процедура.
Она подняла глаза.
— При этом напоминаю: отказ от вакцинации не отменяет приговора Юридического корпуса. Если военнопленному был зачитан выбор — препарат или высшая мера — и он отказывается от препарата, это его право. Но тогда вступает в силу вторая часть приговора. Юристы решат. Не мы.
В аудитории по-прежнему молчали. Все понимали: «добровольная процедура» означает, что у немцев есть выбор. Но выбор этот — между уколом и петлёй. И те, кто откажется, — их не накажут медики. Их накажут юристы. Завтра. На площади.
— Препарат для вакцинации получен со склада Медицинской службы. Накладная номер 48-1/41. В накладной значится: «Витаминный комплекс, раствор для внутримышечного введения, фиолетовая маркировка». Количество — согласно заявке. Срок годности — стандартный. — Она подняла глаза. — Никакого другого препарата в накладной не значится. Т-904 на баланс медицинского модуля «Могилёв» не поступал. В ведомостях получения медикаментов его нет. В актах расхода — нет. Инвентаризация склада по окончании операции покажет ноль ампул Т-904.
Она обвела аудиторию взглядом.
— Мы не можем применять препарат, которого не существует. Мы применяем витаминный комплекс с фиолетовой маркировкой. Это есть в накладной. Это есть в ведомости. Это есть в отчёте. А то, что побочный эффект витаминного комплекса совпадает с ожидаемым действием препарата Т-904, — это вопрос к фармакологам. Не к нам. Мы просто проводим вакцинацию.
Она отключила голограмму.
— Первый этап: лагерь советских военнопленных. Мы оказываем помощь: осмотр, сортировка, витамины, обезболивающее, противовоспалительное. Фиксируем повреждения. Тяжёлых эвакуируем. Работаем быстро. У нас будет не больше шести часов до того, как лагерь начнут заполнять немцами.
— Второй этап: немецкие военнопленные. Мы разворачиваем медицинский пункт. Проводим вакцинацию. По документам — витамины, фиолетовый колпачок. Самостоятельное введение. Фиксируем отказы. Всё.
Она обвела аудиторию взглядом.
— И помните: мы — медики. Мы не судим. Мы не наказываем. Мы лечим и фиксируем. Приговоры выносит Юридический корпус. А наше дело — чтобы каждый пострадавший, независимо от того, кто он, получил помощь. Это учебная задача. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда по машинам. Операция начинается завтра. Всем удачи.
---
Могилёв. Лагерь советских военнопленных на окраине. Первый час после зачистки.
Лагерь был даже не лагерем — просто огороженный колючей проволокой пустырь с несколькими бараками. Вышки стояли пустыми. Ворота болтались на одной петле. За ними, в грязи, вповалку лежали люди. Две тысячи человек. Два месяца ада.
Капитан Мишин — невысокий, кряжистый, с двадцатилетним стажем военно-полевой медицины — вошёл в ворота первым. За ним — двенадцать санитаров с носилками и восемь медиков с терминалами. Это была только передовая группа. Ещё тридцать человек разворачивали сортировочные палатки за периметром.
— Начинаем сортировку, — произнёс он ровно. — Тяжёлые — налево, к носилкам. Средние — направо, к палатке. Лёгкие — в центр, к столу фиксации. Работаем. У нас шесть часов.
Пленные смотрели на них. Кто-то попытался встать и не смог. У одного была разбита голова — рана загноилась. У другого — открытый перелом руки. Парень лет девятнадцати сидел, привалившись к стене барака, и смотрел остановившимися глазами.
Мишин подошёл к нему. Опустился на корточки.
— Ты как? Ранен?
Парень перевёл взгляд.
— Вы кто?
— Медики. Мы здесь, чтобы помочь. Ты ранен?
— Нет. Я просто... я думал, уже всё. Думал, нас расстреляют. Сегодня. Или завтра. Всех.
Мишин кивнул санитару:
— Витамины. Фиолетовый колпачок. И обезболивающее — синий. Он не ранен, но у него болевой шок. Психический.
Санитар достал шприц-тюбик с синей маркировкой. Потом — с фиолетовой. Настоящий фиолетовый, не чёрный.
— Это витамины. И обезболивающее. Сейчас станет легче.
Парень кивнул. Санитар сделал укол. Через минуту взгляд стал чуть осмысленнее.
— Витамины, — повторил он. — Спасибо.
Мишин поднялся и пошёл дальше. Медики с терминалами обходили лежащих — осматривали, фиксировали, помечали. Поток был огромный: две тысячи человек, почти у каждого — множественные повреждения. Протоколы М-17/ЧС заполнялись один за другим, снимки уходили в Юридический корпус сплошным потоком.
— Перелом ключицы, закрытый. Зафиксировано.
— Ожог третьей степени, площадь — около пятнадцати процентов. Зафиксировано.
— Множественные гематомы, свежие. Зафиксировано.
Медик — немолодой, лет пятидесяти, с нашивками капитана — остановился у мужчины лет тридцати пяти. Тот сидел, прислонившись к стене барака, и выглядел странно. Не истощён. Не избит. Одет чище остальных. И соседи — двое, лежавшие рядом, — отодвинулись от него, едва медик приблизился.
— Когда вы попали в лагерь? — спросил медик, открывая форму М-17/ЧС на терминале.
Мужчина поднял глаза.
— Полтора месяца назад. В июле. Под Могилёвом. Взяли в плен.
Медик кивнул. Записал что-то в терминал. Потом поднял взгляд и посмотрел на мужчину — долго, внимательно.
— Полтора месяца, — повторил он. — А вы неплохо сохранились. Очень неплохо. Для человека, который полтора месяца сидит в немецком лагере для военнопленных.
Он не стал ждать ответа. Повернулся, отошёл на несколько шагов и коснулся терминала.
— СИБ, это капитан Грачёв, медицинская служба. Лагерь номер один, окраина Могилёва. Просьба прибыть ко мне. У меня подозрительный. Полтора месяца в лагере, состояние не соответствует условиям содержания. Возможно, сотрудничал с администрацией.
Он убрал терминал и вернулся к мужчине. Тот сидел бледный, сжавшись у стены. Соседи молчали. Никто не смотрел на него.
— Сейчас с вами поговорят, — произнёс медик. — Не со мной. Со специалистами. Они разберутся, почему вы такой упитанный. И почему соседи от вас шарахаются.
Он развернулся и пошёл к следующему. За его спиной мужчина что-то пробормотал, но слов было уже не разобрать.
Через четыре часа лагерь был обработан. Тяжёлых — около трёхсот человек — погрузили на носилки и отправили в госпиталь. Средних — около пятисот — разместили в сортировочных палатках. Лёгким — остальным — раздали витамины и обезболивающее. Протоколы заполнены: две тысячи шестьсот двенадцать форм М-17/ЧС. Снимки приложены. Всё ушло в Юридический корпус.
Мишин стоял у ворот и смотрел, как санитарные гравиплатформы уходят в сторону города.
— Две тысячи шестьсот двенадцать протоколов, — произнёс он, глядя на сводку в терминале. — И это только первый лагерь. А их в городе три.
---
Могилёв. Улица Советская. Бордель. Первый час после зачистки.
Их встретили у inхода. Двое имперских бойцов, уже знакомые по сводкам: объект зачищен, хозяйка в ошейнике, внутри — девочки.
Мишин вошёл первым. За ним — студентка. Та самая, с косичкой, из пятого ряда. В полевом комбинезоне, с терминалом в руках, она выглядела младше своих лет. Но взгляд был собранный. Она уже видела лагерь советских военнопленных. Уже заполнила двенадцать протоколов М-17/ЧС. Уже думала, что готова.
В комнате на втором этаже пахло дешёвым вином и страхом. Пять девочек сидели на кроватях. Самой младшей — десять. У двоих — синяки на лицах. У одной — след от ожога на руке. Они жались друг к другу и молчали.
Ева, детский медик, уже была там. Она сидела на корточках перед кроватью, держала за руку самую младшую и тихо говорила:
— Сейчас мы наденем обруч. Он не делает больно. Просто считает память. Ты не должна ничего говорить. Просто посиди спокойно. Хорошо?
Девочка кивнула. Ева надела обруч. Тот мягко засветился голубоватым.
Студентка стояла у двери. Она смотрела на девочек. На синяки. На ожог. На затравленный взгляд самой младшей. На то, как та вздрагивает от каждого звука.
Мишин тронул её за плечо.
— Идём. Здесь работает Ева. Нам нужно в следующий лагерь.
Студентка не двинулась. Она всё смотрела на девочек.
— Я думала... — начала она и замолчала.
— Что?
— Я думала, что понимаю. На лекции. Когда Воронцова говорила про колпачок. Про чёрный и фиолетовый. Про освещение. Я думала, это просто слова. Риторика. — Она помолчала. — А теперь я вижу это. Им десять лет. Их держали здесь месяц. Для офицеров. По талонам.
Она повернулась к Мишину. Глаза сухие, но голос дрожит — чуть-чуть, едва заметно.
— Знаете, товарищ капитан... я сейчас поняла. Освещение здесь действительно тусклое. Очень тусклое. И колпачок... он не чёрный. Он тёмно-фиолетовый. Точно. Как в документах.
Мишин посмотрел на неё.
— Вот и хорошо. Значит, со зрением у вас всё в порядке.
— Да. — Она кивнула. — Со зрением порядок. Просто свет тусклый. А колпачок — тёмно-фиолетовый.
Она развернулась и вышла. Мишин — за ней. Они спустились по лестнице, прошли мимо конвоиров, вышли на улицу. Солнце уже поднялось над городом. Свет был яркий. Но студентка больше не жмурилась.
---
Могилёв. Имперский медицинский модуль на окраине. Час спустя после зачистки борделя.
Модуль развернули на пустыре за бывшей комендатурой. Тёмно-серые стены, мягкий свет, стерильный воздух — стандартный имперский госпиталь, только компактный. Пять палат, операционная, комната для персонала. Девочек привезли на санитарном гравилёте через пятнадцать минут после того, как Ева закончила считывание.
Их разместили в отдельной палате. Пять коек, пять тонких одеял, пять стаканов с водой на тумбочках. Самая младшая сразу заснула — организм отключился, как только исчезла угроза. Остальные просто лежали, глядя в потолок.
Ева стояла у поста медсестры, заполняя карты на терминале. Студентка сидела рядом, просматривала данные на своём планшете — сводки по лагерю, протоколы фиксации, которые уже ушли в Юридический корпус. В палате было тихо — только аппараты негромко пищали, отслеживая пульс, давление, дыхание.
— Я думала... — начала студентка и замолчала.
Ева подняла глаза.
— Что?
— Я думала, что самое страшное — это лагерь. Советские военнопленные. Истощение, дизентерия, гнойные раны. — Она помолчала. — Они солдаты. Они знали, на что шли. Знали, что могут погибнуть в бою, что могут ранить, что могут взять в плен. Но они не знали, что с ними будут делать это. Что их будут морить голодом, забивать до смерти, держать в грязи, как скот. Они знали, что могут умереть. Но не так. Не такой смертью.
Она перевела взгляд на дверь палаты, за которой спали девочки.
— А эти... они вообще не знали. Они не солдаты. Они просто дети. Им по десять лет. Они даже не понимали, что происходит, когда их... — она запнулась. — То, что с ними делали немцы, — это не война. Это даже не преступление. Это что-то, для чего у нормального человека нет слов.
Ева отложила терминал.
— А у Империи есть слова. — Она помолчала. — Геноцид. Статья 2 Альфа-кодекса. Изнасилование несовершеннолетних. Статья 7. Рабство и работорговля. Статья 8. Три слова. И за каждое — высшая мера. Без права выкупа. Без права выбора. Без исключений.
Она откинулась на спинку стула.
— У нормального человека может не быть слов. А у Империи есть Альфа-кодекс. Он для этого и создан. Чтобы называть вещи своими именами. Даже те вещи, которые нормальному человеку трудно произнести вслух.
Студентка молчала. Ева взяла терминал, повернула к ней.
— Вот, смотри. Протокол М-23/БП. Блокировка памяти несовершеннолетним потерпевшим. Стандартная процедура. Капсулы прибудут завтра. Мы погрузим их в сон на сутки. Аппаратура считает воспоминания, отфильтрует травматические эпизоды, заблокирует.
Она коснулась экрана, увеличила схему.
— Блокируется не вся память. Только сам момент. Как она попала в бордель. Что там происходило. Лица. Голоса. Боль. Это уйдёт полностью. Плюс ещё один день до события — если в нём нет важных воспоминаний, не связанных с травмой. Система анализирует: если за день до попадания в бордель она, допустим, просто сидела дома, этот день тоже уйдёт. Провал будет — день пустоты перед тем, как её забрали. Но если в этот день случилось что-то значимое — ну, она сдала экзамен или разговаривала с отцом, — система это оставит. Блокировка точечная. Только травма и прилегающий фон.
Она откинулась на спинку стула.
— Одновременно с блокировкой памяти запускается полная медицинская регенерация. Протокол М-23/БП, пункт 7. Тело будет восстановлено полностью. Никаких следов. Никаких шрамов. Никаких внутренних повреждений. Девственная плева будет восстановлена. В том числе. Организм вернётся в состояние, предшествовавшее травме. Абсолютно.
Она помолчала.
— Когда она проснется, она будет помнить всё, что было до июля. Маму. Дом. Школу. Подруг. Войну — да, война останется. Но не этот месяц. Не этих людей. Не эту боль. Будет провал. Как будто она легла спать дома, а проснулась здесь. И тело её будет таким же, как до того, как её... — она запнулась, — как до этого месяца. Она снова станет невинной. В прямом, медицинском смысле. Ни памяти. Ни следов. Ни боли. Ничего.
Студентка смотрела на экран терминала.
— И это... это полностью?
— Полностью. — Ева кивнула. — Через неделю она сможет пройти любое медицинское освидетельствование. И оно покажет: девочка-девственница. Без следов насилия. Без шрамов. Без всего. Мы не просто блокируем память. Мы даём им второй шанс. Чистый лист. В теле, которое не помнит, и в разуме, который не помнит. Всё, что с ними делали, — исчезнет.
Студентка молчала. Ева поднялась.
— Поэтому мы блокируем память девочкам. И поэтому завтра ты пойдёшь в лагерь и будешь проводить вакцинацию. И ты уже знаешь, какого цвета колпачок.
Студентка подняла глаза.
— Тёмно-фиолетовый.
— Именно. Как в документах. — Ева взяла терминал. — Пойду проверю капельницы. А ты пока заполни карты. Фамилии, возраст, группа крови. Всё стандартно.
Она пошла в палату. Студентка осталась за столом. Она открыла новую карту на терминале — на самую младшую — и записала: «Анна К. 10 лет. Группа крови — вторая. Состояние — стабильное. Показана блокировка памяти по протоколу М-23/БП».
Потом отложила терминал и долго смотрела в стену. Завтра прибудут капсулы. Завтра эти девочки заснут — и проснутся без воспоминаний о последнем месяце. Без синяков на запястьях. Без лиц насильников. Без страха. Как будто ничего не было.
И где-то через несколько часов после того, как они проснутся, она будет стоять в лагере для немецких военнопленных и выдавать шприц-тюбики с чёрным колпачком. И говорить: «Фиолетовый. Тёмный оттенок. Витамины».
И она уже знала, что не ошибётся цветом. Потому что у Империи есть слова. Три слова. Геноцид. Изнасилование. Работорговля. И за каждое — высшая мера.
---
Могилёв. Подвал городской больницы. Полдень.
Воронцова прибыла через час после того, как первые группы медиков вошли в город. Она не стала ждать сводок в модуле — слишком многое зависело от того, что она увидит на месте. Гравилёт опустился прямо во дворе больницы. Из люка вышли четверо: Воронцова, её адъютант с терминалом и двое санитаров.
В подвал её привёл Мишин. Он встретил полковника у входа в больницу и без лишних слов повёл вниз.
— Здесь был госпиталь. Немецкий. Для офицеров. Когда мы вошли — нашли пятнадцать тел. Дети. От десяти до четырнадцати лет. Полное обескровливание. Кровь изымали для переливания раненым. В подвале — операционная. И холодильник.
Они спустились по лестнице. В подвале горели имперские лампы — яркие, безжалостные. Тела ещё не убрали: юристы фиксировали, медики составляли протоколы. Пятнадцать тел лежали в ряд на бетонном полу. Худые детские руки. Синяки на запястьях — от жгутов. У некоторых — следы от инъекций на сгибах локтей.
Воронцова остановилась. Долго смотрела на тела. Потом перевела взгляд на операционный стол — грубый, обитый жестью, с бурыми пятнами. Потом на холодильник — в нём, как сказал Мишин, хранили кровь. Кровь детей. Для переливания немецким офицерам.
— Пятнадцать, — произнесла она. — За два месяца.
— Так точно, — ответил Мишин. — Последние трое — за последнюю неделю. Мы нашли журнал. Группа крови, дата забора, фамилия реципиента. Всё записано. — Он помолчал. — В госпитале наверху — раненые немцы. Около тридцати человек. И медперсонал — десять врачей и санитаров. Юристы уже здесь. Сейчас будут выводить медиков на площадь.
Воронцова подняла глаза.
— На площадь, — повторила она. — Зачитывать приговор?
— Так точно. Статья 2. Геноцид. Высшая мера.
Воронцова кивнула. Медленно, тяжело.
— Я подожду.
Она не стала подниматься наверх. Просто стояла в подвале, над детскими телами, и ждала. Минут через двадцать с улицы донеслись звуки — короткие команды, топот, потом тишина. Потом голос юриста — глухо, через стены: «Приговор — высшая мера... привести в исполнение». И ещё через минуту — короткий шум, который мог быть чем угодно.
Воронцова подняла голову. Прислушалась. Потом повернулась к адъютанту.
— Пиши приказ. Объект «Могилёв». Городская больница. С сего момента — зона инфекционной вспышки. Код «Дельта-4». Вход запрещён. Медицинскому персоналу Империи в здание не входить. Раненым, находящимся внутри, помощь не оказывать. Оцепить. Выставить охрану. Ждать распоряжений.
Адъютант записывал. Мишин, стоявший рядом, спросил негромко:
— Инфекционной вспышки? Но там нет инфекции. Там просто раненые.
Воронцова повернулась к нему.
— Есть инфекция, капитан. Моральная. Она передаётся от врача к пациенту. От пациента к врачу. От системы к человеку. Весь этот госпиталь — один большой очаг заражения. И мы не будем его лечить. Мы его локализуем. Карантин. — Она помолчала. — Медиков, которые это делали, уже вывели. Им зачитали приговор. Теперь — санитарная обработка. Только так.
Она обвела взглядом подвал.
— А тем, кто остался наверху, — раненым, которые получали детскую кровь, — передайте: мы будем оказывать им помощь. Медицинскую. В полном объёме. Точно так же, как они оказывали помощь здесь. — Она кивнула на детские тела. — Ровно в том же объёме. По клятве Гиппократа. По пакету документов А-41. По закону.
Она развернулась и пошла к лестнице.
— Работайте. Я — в лагерь. Хочу видеть, как проходит вакцинация.
---
Могилёв. Лагерь для немецких военнопленных. Третий час после зачистки.
Их привели через два часа. Колонна человек в двести — остатки гарнизона, те, кто сдался после штурма. Они шли, опустив головы, под конвоем имперских бойцов.
Медицинский пункт уже был развёрнут. Длинный стол, за ним — шестеро медиков. Ещё четверо стояли чуть поодаль — контролировали, подносили препараты, работали с терминалами. Рядом — контейнеры с ампулами. Настоящие фиолетовые колпачки лежали в отдельном лотке. Чёрные — в другом, под крышкой. Пока — под крышкой.
Мишин стоял перед строем. Рядом — офицер с терминалом.
— Внимание, — произнёс он на немецком. — Согласно протоколу Медицинской службы Российской Социалистической Империи, в зоне чрезвычайной ситуации «Могилёв» проводится профилактическая иммунизация. Всем военнопленным вводится витаминный комплекс. Препарат безопасен. Маркировка — фиолетовый колпачок. Вакцинация добровольная. Отказ не влечёт административных последствий. Введение самостоятельное.
Он опустил терминал.
— Подходим по одному. Получаем шприц-тюбик. Вводим внутримышечно. Следующий.
Первый — молодой, белобрысый, с перевязанной рукой — шагнул вперёд. Медик протянул ему шприц-тюбик. Тот, что с чёрным колпачком.
— Фиолетовый колпачок, — произнёс медик ровно. — Витаминный комплекс. Вводите внутримышечно.
Белобрысый взял шприц. Посмотрел на чёрный колпачок. Потом на медика. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, он читал листовку. Может быть, слышал про препарат. Но он ничего не сказал. Закатал рукав. Вколол.
— Готово. Отойдите вправо. Следующий.
Второй. Третий. Десятый. Двадцатый. Каждый брал шприц с чёрным колпачком. Каждый слышал: «Фиолетовый колпачок. Витаминный комплекс». Каждый вкалывал себе сам.
Медики работали молча. В ведомости на терминалах значилось: «Витаминный комплекс. Фиолетовая маркировка. Введено самостоятельно».
Когда подошёл тридцатый — рыжий ефрейтор с грязной повязкой на голове — он вдруг остановился. Посмотрел на шприц. На чёрный колпачок. На медика.
— А почему колпачок чёрный? — спросил он. — Вы сказали — фиолетовый.
Медик поднял глаза. Спокойно. Без эмоций.
— Это фиолетовый. Тёмный оттенок. Освещение такое. Вы хотите отказаться от вакцинации?
Ефрейтор помолчал. Потом покачал головой. Закатал рукав. Вколол.
— Следующий.
Через сорок минут процедура была закончена. Сто девяносто четыре человека. Сто девяносто четыре шприца с чёрным колпачком. Сто девяносто четыре записи в ведомости: «Витаминный комплекс. Фиолетовая маркировка. Введено самостоятельно».
Шестеро отказались. Им не вкололи ничего. В ведомости появилась запись: «Отказ от профилактической иммунизации». И всё. Никаких последствий. Пока.
Мишин закрыл терминал. Посмотрел на строй немцев.
— Процедура завершена. Всем оставаться в лагере до дальнейших распоряжений.
Он повернулся к медикам.
— Сворачиваемся. Через час — следующий лагерь.
Молодой капитан — тот самый, что на лекции молча слушал про чёрный колпачок, — складывал шприцы в контейнер. Чёрные колпачки. Он посмотрел на них. Потом на ведомость в терминале, где значилось «фиолетовая маркировка». Потом на немцев, которые сидели на земле и тёрли места уколов.
— Тёмно-фиолетовый, — произнёс он тихо, ни к кому не обращаясь. — Точно тёмно-фиолетовый. Как в документах.
Мишин услышал. Ничего не сказал. Просто кивнул.
---
Могилёв. Лагерь для немецких военнопленных. Ночь.
Лагерь не спал. Из бараков доносились крики — мужские, низкие, полные боли и ужаса. Первая ночь после вакцинации. Организм ещё не привык. Желание приходило — и превращалось в пытку. Кричали не все. Но те, кто кричал, кричали громко.
У ограды стояли девушки. Местные. Белоруски. Те, кого насиловали два месяца. Те, кого держали в борделях. Те, кого вытащили из подвалов. Их было около десятка. Они стояли молча, кутаясь в одеяла, которые им выдали имперцы, и слушали.
Из барака снова донёсся крик — долгий, на одной ноте, переходящий в хрип. Одна из девушек — молодая, с коротко стриженными волосами, с синяком на скуле — улыбнулась. Не злорадно. Скорее — удовлетворённо. Как человек, который долго ждал справедливости и наконец её получил.
— Больно, — сказала она тихо. — Им больно.
— Им так же больно, как нам было, — отозвалась другая. — Нет. Нам было больнее. Но это — уже что-то.
Третья ничего не сказала. Она просто стояла, прижавшись к ограде, и смотрела на тёмные окна бараков. Из которых доносились крики. И по её лицу текли слёзы — но она не плакала. Она улыбалась. И плакала одновременно.
Чуть поодаль, у штабного модуля, стояли двое имперских офицеров. Один — медик, тот самый, старый, что проводил вакцинацию. Второй — психолог, молодая женщина с нашивками Медицинской службы. Она только что приехала сюда — разбираться с пострадавшими. И теперь смотрела на девушек у ограды.
— Долго они здесь? — спросила она.
— С полуночи, — ответил медик. — Как начались крики. Стоят и слушают.
Психолог помолчала. Потом перевела взгляд на девушку, которая улыбалась и плакала одновременно.
— Это неправильно, — произнесла она. — Они не должны наслаждаться чужой болью. Даже болью насильников. Это... это значит, что травма глубже, чем мы думали.
— А что правильно? — спросил медик. — Что они должны чувствовать?
— Не это. — Психолог покачала головой. — Здоровый человек не наслаждается болью. Даже болью врага. Он может чувствовать облегчение. Может чувствовать, что справедливость свершилась. Но наслаждение — это симптом. Их психика искалечена. Они два месяца были жертвами. А теперь они хотят быть свидетелями возмездия. Это понятно. Но это не норма.
Она помолчала.
— Если это продлится несколько дней — мы будем вынуждены вмешаться. Блокировка памяти. Психотерапия. Что-то. Они не должны привыкать к этому. Иначе они никогда не вернутся к нормальной жизни.
Медик кивнул.
— А пока? Пусть стоят?
— Пока — пусть. — Психолог вздохнула. — Запретить мы не можем. Это их выбор. Но наблюдать будем. И если через несколько дней они не отойдут от ограды — значит, мы опоздали. И тогда — лечение.
Она повернулась и пошла к модулю. Медик остался стоять. Он смотрел на девушек у ограды, на тёмные окна бараков, из которых всё ещё доносились крики. И думал о том, что справедливость — странная вещь. Она лечит. И она же калечит. Одних — болью. Других — наблюдением за болью.
И никто не знает, кто из них пострадал больше.
---
Могилёв. Здание бывшей комендатуры. Комната для медиков. Вечер.
Они сидели в том же здании, где юристы пили водку. Только этажом выше. Комната была меньше: пара скамеек, походные койки, медицинский терминал на тумбочке.
Капитан Мишин сидел на койке, просматривая сводки на терминале. Трое медиков — та самая смена, что работала в лагере, — сидели рядом. Студентка с косичкой сидела на подоконнике, подобрав ноги.
— Три лагеря, — произнёс Мишин. — Пятьсот восемьдесят три вакцинации. Девятнадцать отказов. Две тысячи шестьсот двенадцать протоколов М-17/ЧС по первому лагерю. По второму и третьему — цифры будут завтра. Протоколы ушли юристам.
Молодой капитан отложил терминал.
— Я сегодня слышал приговор. Юристы зачитывали на площади. Высшая мера или препарат. — Он помолчал. — И я подумал: колпачок-то тёмно-фиолетовый. Точно. Я же видел пострадавших. Детей в подвалах. Женщин. И я понял: это витамины. Просто витамины. Профилактика. Медицинская процедура. А то, что у них теперь вместо удовольствия — боль... ну, это побочный эффект. Бывает.
Мишин посмотрел на него.
— Ты сам-то как?
— Нормально. — Капитан откинулся на койку. — Я просто решил. Чёрный или фиолетовый. Я решил — тёмно-фиолетовый. Как в документах. И всё встало на свои места.
Студентка на подоконнике пошевелилась.
— Я тоже решила, — сказаla она негромко. — Когда увидела тех девочек. В борделе. Им по десять лет. Их держали месяц. Для офицеров. По талонам. — Она помолчала. — Я стояла и смотрела на них. И думала: колпачок чёрный. Он точно чёрный. А потом... потом я поняла: просто свет тусклый. А колпачок — тёмно-фиолетовый. Как в документах.
В комнате было тихо. За окном темнело. Где-то далеко, на другом конце города, юристы заканчивали свою работу. Виселицы на площади опустели. А пятеро медиков сидели на походных койках и молчали. Каждый из них сегодня решил для себя, какого цвета колпачок. И каждый решил одинаково.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Четверо суток после операции «Могилёв». Конец 1941 года.
В кабинете было накурено. Сталин сидел за столом, просматривая сводки. Рычков — народный комиссар юстиции — сидел напротив. Чуть поодаль, у стены, стоял Смирнов — главный санитарный врач РККА, немолодой, с усталым лицом и папкой в руках.
— Имперцы передали отчёты, — произнёс Рычков. — По Могилёву. Медицинские.
Сталин поднял глаза.
— Медицинские?
— Так точно. Протоколы формы М-17/ЧС — фиксация телесных повреждений. Две тысячи шестьсот двенадцать штук. По одному лагерю. И протоколы М-23/БП — блокировка памяти несовершеннолетним. Пять штук. Плюс ведомости вакцинации. Всё оформлено как учебные задачи.
Смирнов раскрыл папку. Руки у него чуть дрожали — не от страха, от осознания.
— Я просмотрел документацию, Иосиф Виссарионович. — Он достал несколько листов. — У них каждый укол — это учебная задача. Каждый протокол — зачёт. Они не просто лечат. Они учатся. На реальном материале.
Он положил лист на стол.
— Вакцинация немецких военнопленных. По документам — витаминный комплекс. Фиолетовая маркировка. Самостоятельное введение. Пятьсот восемьдесят три вакцинации. Девятнадцать отказов. — Он помолчал. — Но я говорил с нашими наблюдателями. Они видели ампулы. Колпачок чёрный. А в документах — фиолетовый. Все понимают. Никто не произносит вслух.
Рычков кивнул.
— Именно. У них это называется «учебная задача по вакцинации». Но перед этим они зачитывают приговор. Дают выбор. Предъявляют доказательства — талоны, списки из борделей, записи. Всё документально. Только потом — вакцинация. Кто выбрал препарат — получает «витамины». Кто отказался — высшая мера. Всё по бумагам. Медицинская процедура. Не наказание.
Смирнов покачал головой.
— Я тридцать лет в медицине. Я знаю, что такое витамины. Это не витамины. Это препарат Т-904. Химическая кастрация. И они называют это вакцинацией. — Он помолчал. — Но с юридической точки зрения — чисто. Есть учебная задача. Есть накладная. Есть ведомость. Есть подпись пациента — там, где он расписался. Всё.
Анна чуть подалась вперёд.
— И знаете, что самое интересное? — произнесла она. — Колпачок технически вообще не нужен.
Смирнов поднял глаза.
— То есть?
— Альфа-кодекс стал экстерриториальным. После Постановления МС-804 мы можем проводить процедуру напрямую. Без всяких колпачков. Без витаминов. Без учебных задач. Просто вколоть препарат и записать в ведомость. Закон это позволяет. — Она помолчала. — Но Воронцова сделала иначе.
Она откинулась на спинку стула.
— Она устроила экзамен. Психологическую проверку. Для своих медиков. Каждый из них должен был посмотреть на ампулу с чёрным колпачком. Потом — на документы, где написано «фиолетовый». Потом — на детей в борделе. На изнасилованных женщин. На истощённых военнопленных. И решить для себя: чёрный или фиолетовый? Это не юридическая процедура. Это посвящение. Кто прошёл — тот понял. Кто не прошёл — тому не место в Медицинском корпусе.
Смирнов медленно кивнул.
— То есть весь этот спектакль с колпачками... это был тест? На профпригодность?
— Да, — ответила Анна. — Формальная процедура оценки морально-операционной устойчивости. И все, кто был в том модуле, её прошли. Вы читали отчёты. Вы видели результаты. Сто двадцать человек. И каждый решил: тёмно-фиолетовый. Как в документах.
Смирнов помолчал.
— А те, кто не прошли? Те, кто не смог... принять это? Кто решил бы, что колпачок чёрный?
Анна посмотрела на него. Спокойно. Без эмоций.
— Таких не было, — произнесла она. — Но если бы были — им не место в Военном медицинском корпусе. Они бы перевелись в гражданские медики. Там другие задачи. Другие пациенты. Другая ответственность. А здесь... — она помолчала, — здесь нужно понимать. Не просто знать закон. Не просто уметь делать укол. Нужно понимать, почему ты это делаешь. И для кого. Если ты не можешь ответить себе на вопрос о цвете колпачка — ты не готов. Не для этой работы.
— И многих перевели? — спросил Сталин.
— За двадцать восемь лет существования Империи — около трёх процентов от общего числа военных медиков, — ответила Анна. — Это нормальный отсев. Не все созданы для фронтовой медицины. Кто-то лучше работает в госпитале. Кто-то — в исследовательской лаборатории. Кто-то — с детьми. Это не наказание. Это специализация. Каждый занимается тем, к чему готов.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— А блокировка памяти? Что это такое?
Смирнов открыл следующий лист.
— Протокол М-23/БП. Пять девочек. От десяти до четырнадцати лет. Их держали в борделе для офицеров. Насиловали. Месяц. Имперцы считали память — нашли насильников, передали юристам. А девочкам — блокируют память. Сотрут травматические воспоминания. Плюс полная медицинская регенерация. Тела будут восстановлены полностью. Как будто ничего не было.
Он опустил лист.
— Я даже не знаю, есть ли у нас что-то подобное. В теории — да. На практике — нет. А они это делают. Как учебную задачу.
Рычков подался вперёд.
— И заметьте: все эти протоколы — они же не просто медицинские. Они — юридические. Форма М-17/ЧС — это основание для возбуждения дел по Альфа-кодексу. Медики фиксируют — юристы судят. Конвейер. И все копии переданы нам.
Смирнов кивнул.
— Да. Они передали всё. Протоколы, ведомости, сводки. Мы можем убедиться. Всё чисто. — Он помолчал. — Я думал, меня будет тошнить. От того, что они делают. А меня не тошнит. Я смотрел на эти протоколы — две тысячи шестьсот двенадцать штук — и думал: там, в Могилёве, два месяца был ад. И эти протоколы — единственное, что осталось от этого ада. Зафиксированное. Задокументированное. Чтобы никто не сказал: «этого не было».
Сталин затянулся.
— И что вы предлагаете?
Смирнов посмотрел на Рычкова. Рычков — на Смирнова.
— Я предлагаю принять это как медицинский факт, — произнёс Смирнов. — Они действуют по законам военного времени. Но оформляют всё как медицинские процедуры. В этом есть логика. Медицина не мстит. Медицина лечит. Или изолирует. Что они и делают. Одних лечат — советских военнопленных, гражданских, детей. Других изолируют — немецких военнопленных, которые были частью системы. Всё по бумагам.
Рычков кивнул.
— Юридически — безупречно. Учебные задачи, зачёты, протоколы. Никакой войны. Только медицина.
Сталин выпустил дым.
— Хорошо. Пусть работают. А мы будем смотреть. И учиться.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Март 1943 года.
В кабинете было тихо. За окном — мартовский снег. Сталин сидел за столом. За полтора года он почти не изменился — только седины в усах прибавилось. Рычков сидел напротив. Смирнов стоял у стены с папкой в руках. Анна сидела сбоку, в тёмно-сером кителе с золотой полосой на воротнике. На столе лежала толстая имперская сводка — итоги за полтора года.
— Подвели итоги, — произнёс Рычков. — Имперцы передали сводку. Общую. По всем территориям, где работали их медицинские и юридические группы.
Сталин взял сводку. Полистал.
— Сколько?
Смирнов открыл папку.
— Более трёх миллионов осуждённых по Статье семь, Иосиф Виссарионович. По состоянию на февраль сорок третьего. Это только изнасилование. Только те, кто прошёл через имперские трибуналы по этой статье.
Он помолчал.
— Из них практически все выбрали препарат. Самостоятельно. Добровольно. Высшую меру выбрали единицы. Отказов от вакцинации — менее двух процентов. — Он перевернул лист. — И это только Статья семь. Есть ещё Статья два — геноцид. И Статья восемь — работорговля. По ним другие цифры. Общее число осуждённых — больше.
В кабинете повисла тишина.
— Три миллиона по одной статье, — произнёс Сталин. — И практически все выбрали препарат. Сами. Добровольно. Потому что петля — это страшнее.
Он затянулся.
— А выкуп? Сколько женщин пошли выкупать?
Смирнов перевернул страницу.
— По статистике — около восемнадцати-двадцати тысяч выкупов, Иосиф Виссарионович. На все три миллиона. Меньше процента. — Он поднял глаза. — Остальные женщины отказались. Жёны, матери, сёстры. Они посмотрели на документы. На талоны. На списки из борделей. И сказали: нет. Пусть это останется с ним.
Он помолчал.
— При этом надо понимать: выкуп — это пять, а то и десять лет отработки. Имперские бордели развернули только к концу сорок второго. Первые женщины пошли туда не раньше конца сорок второго — начала сорок третьего. Значит, первые обратные реверсы будут только в конце сорок седьмого — начале сорок восьмого, а если десять лет — то к пятьдесят второму — пятьдесят третьему. Массово — ещё позже. Сейчас, в марте сорок третьего, ещё ни один выкуп не завершён. Никто не получил обратный препарат. Восемнадцать-двадцать тысяч — это те, кто в процессе. Итоги будем подводить через пять-десять лет.
В кабинете было тихо. Сталин выпустил дым.
— Двадцать тысяч из трёх миллионов. Меньше процента. И даже эти двадцать тысяч ещё ничего не получили. Они только начали. А большинство — просто отказались. Значит, система работает. Не как наказание. Как медицинская процедура. С выбором. Которым почти никто не воспользовался.
Рычков кивнул.
— Именно. Право выкупа есть. Но пользуются им единицы. Потому что каждая женщина видит документы. И принимает решение сама. И почти всегда — не в пользу выкупа.
Смирнов опустил лист.
— А те, кто пошёл... мы не знаем, сколько из них дойдут до конца. Пять лет — долгий срок. Десять — тем более. Кто-то передумает. Кто-то не выдержит. Кто-то встретит другого. Статистика будет меняться. Но уже сейчас ясно: большинство не простило.
Сталин затянулся.
— Три миллиона человек. И только двадцать тысяч женщин, которые хотя бы попытались их выкупить. Остальные — нет. Вот что такое их система. Не наказание. Статистика.
Он повернулся к Смирнову.
— А что по другим статьям? Геноцид? Работорговля?
Смирнов перевернул лист.
— По Статье два — геноцид — высшая мера. Без вариантов. Без права выкупа. По Статье восемь — работорговля — тоже высшая мера. Без вариантов. Там выкупа нет в принципе. Только петля.
— Сколько?
— По геноциду — десятки тысяч. По работорговле — меньше, но тоже тысячи. Точные цифры имперцы обещали передать позже.
В кабинете снова стало тихо. Смирнов помедлил, потом повернулся к Анне.
— Анна Сергеевна, — произнёс он, — разрешите вопрос. Не по статистике. По медицине.
Анна чуть наклонила голову.
— Слушаю.
— У вас в Империи... как обстоит дело с серийными преступниками? С теми, кого мы называем маньяками. Сексуальные маньяки, убийцы. Как ваша медицина с ними работает?
Анна помолчала.
— У нас их нет, — произнесла она. — В том смысле, в каком вы имеете в виду. Но это не значит, что мы их не признаём. Мы признаём. Просто мы работаем с ними иначе.
Она откинулась на спинку стула.
— Психические отклонения, ведущие к серийным преступлениям, у нас выявляются на ранней стадии. Обычно — в подростковом возрасте. Скрининг, наблюдение, профилактика. Если человек чувствует, что с ним что-то не так, и обращается сам — мы его лечим. Без стигматизации. Без наказания. Просто медицинская процедура. Он не становится преступником. Он становится пациентом. И мы не допускаем, чтобы он причинил вред.
Она помолчала.
— Но если он не обратился. Если он знал, что с ним что-то не так, и скрывал. Если он уже совершил... — она развела руками, — тогда высшая мера. Без вариантов.
Смирнов нахмурился.
— Но это же болезнь. Разве можно казнить за болезнь?
— Можно, — спокойно ответила Анна. — Потому что он выбрал не лечиться. Он знал, что болен. Он чувствовал это. И он решил не обращаться. Он решил действовать. Это был его выбор. Не наш. Мы предлагаем помощь. Мы не наказываем за болезнь. Мы наказываем за отказ от помощи, который привёл к гибели других людей. Это справедливо.
Она подалась вперёд.
— Содержать серийного преступника пожизненно — за чей счёт? За счёт налогов. В том числе — за счёт семьи жертвы. Пусть одна копейка в год, но она идёт на его содержание. На еду. На охрану. На камеру. Это справедливо? Семья платит за того, кто убил их дочь? Мы считаем — нет.
Она откинулась на спинку.
— У нас были споры. Медицинские. Юридические. Этические. Некоторые говорили: это болезнь, его нельзя казнить, он не контролирует. Мы предлагали спорщикам простой эксперимент. Вы за него заступаетесь — хорошо. Он будет жить у вас. В вашей семье. С вашей женой, дочерью, внучкой — в зависимости от его возраста и предпочтений. Если он её тронет — Империя ответственности не несёт. Вы взяли его под свою ответственность. Вы отвечаете.
В кабинете повисла тишина.
— И много было желающих? — спросил Сталин.
— Ни одного, — ответила Анна. — За двадцать пять лет. Империи сейчас двадцать восемь. Споры эти начались примерно двадцать пять лет назад, когда мы ввели правило персональной ответственности. Как только мы сказали: «Вы за него отвечаете, он живёт у вас», — крикуны куда-то резко испарились. До этого они были самые громкие — «это болезнь, его нельзя казнить, мы должны быть гуманными». А когда встал вопрос о собственной семье — почему-то никто не захотел. Ни одного случая за двадцать пять лет. Гуманность кончилась ровно в тот момент, когда её предложили подтвердить делом.
Она чуть усмехнулась.
— Все смелые, пока этих держат в клетке. Пока маньяк сидит за решёткой, легко рассуждать о гуманности. Он не угрожает твоей семье. Он где-то там, в тюрьме, под охраной. Можно кричать, что казнь — это варварство. Что надо лечить. Что надо понимать. А когда мы говорим: «Заберите его домой. Пусть живёт с вашей дочерью. Если что — вы сами за него отвечаете», — смелость куда-то исчезает. Потому что одно дело — абстрактный маньяк в абстрактной клетке. И совсем другое — реальный человек в твоём доме. Рядом с твоими детьми.
Она помолчала.
— Мы просто убрали клетку. Не в физическом смысле — в юридическом. Мы сказали: либо он отвечает перед законом, либо вы отвечаете за него. Третьего не дано. И все, кто кричал о гуманности, выбрали первое. Пусть отвечает перед законом. Лишь бы не перед ними.
Сталин затянулся.
— Крикуны испарились, — повторил он. — Разумно.
Смирнов медленно кивнул.
— Понятно, — произнёс он. — Значит, у вас это работает.
— Работает, — подтвердила Анна. — Потому что мы не спорим о гуманности. Мы предлагаем выбор. Либо ты лечишься — и остаёшься членом общества. Либо ты отказываешься от помощи — и несёшь последствия. Либо ты заступаешься — и берёшь ответственность на себя. Всё честно. Никакого лицемерия.
Смирнов помолчал. Потом поднял глаза на Анну.
— Анна Сергеевна, — произнёс он, — разрешите ещё один вопрос. Не по статистике. Личный.
Анна чуть наклонила голову.
— Слушаю.
— Когда ваши медики проводили вакцинацию в Могилёве... у ампул был чёрный колпачок. А в документах значился фиолетовый. Я читал отчёты. Я говорил с наблюдателями. Все всё понимали. Но никто не произносил вслух. — Он помолчал. — А какого цвета колпачок у вас? Не в документах. В реальности. Для вас лично.
Анна посмотрела на него. Долго. Спокойно.
— Тёмно-фиолетовый, — произнесла она. — Как в документах.
В кабинете повисла тишина. Смирнов медленно кивнул.
— Понятно, — сказал он. — У меня тоже.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Мы разрешили им это, — произнёс он. — В сорок первом. Когда у нас не было альтернативы. Когда мы не могли предложить свою систему. А у них — была. Готовая. Юридическая. Медицинская. Процедурная. Мы просто позволили им развернуть её на всю Германию. На всех оккупированных территориях. На всех пленных. — Он помолчал. — И теперь — три миллиона. Это цена того решения.
Рычков кивнул.
— Мы не вмешивались. Потому что не могли предложить ничего сопоставимого. Наша система правосудия не была рассчитана на миллионы дел. А их — была. Альфа-кодекс, Постановление МС-804, учебные задачи, зачёты. Они просто масштабировали то, что отработали в Могилёве. На всю страну.
Смирнов опустил глаза.
— Мы приняли это как медицинский факт. Тогда, в сорок первом. И теперь — три миллиона. Это цена.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Хорошо. Пусть продолжают. А мы будем смотреть. И ждать. Первые итоги — через пять лет.
---
Германия. Дом Хельги. Конец 1943 года.
В доме было тихо. За окном темнел разрушенный город. Прошёл почти год с тех пор, как муж вернулся из лагеря с препаратом в крови. Почти год с тех пор, как она сказала: «Я подумаю». И вот теперь она думала — долго, методично, по-немецки. Сходила в имперскую комендатуру. Посмотрела документы. Поговорила с женщинами. И приняла решение.
Хельга стояла у стола, аккуратно складывая бумаги. За несколько месяцев она научилась разбираться в имперских документах: накладные, ведомости, протоколы. Всё было на русском и немецком. Всё было чисто.
Муж сидел на стуле у стены. Он больше не кричал по ночам — привык. Или просто устал кричать. Он смотрел на Хельгу и молчал.
— Я сходила в имперскую комендатуру, — сказала Хельга, не оборачиваясь. — Мне показали твои талоны. Списки из борделя. Даты. Имена. Всё.
Муж опустил глаза.
— Ты говорил, что ходил три раза. На самом деле — семнадцать. У них всё записано. Каждый визит. Каждая подпись. Ты сам расписывался. Ты знал, что это за место.
Она повернулась к нему.
— Ты насиловал какую-то русскую. А за соседней стенкой в это время насиловали детей. Десять лет. Одиннадцать. Двенадцать. Ты слышал. Ты знал. И продолжал ходить.
Она взяла со стола небольшую сумку — уже собранную.
— Я думала неделю. Потом ещё месяц. Потом ещё год. Я говорила с женщинами. С теми, кто пошёл выкупать. И с теми, кто не пошёл. Я читала имперские законы. Я смотрела на тебя. И я решила.
Она надела пальто.
— Я пойду в имперский бордель. Но не выкупать тебя. Просто работать. Паёк. Деньги. Крыша над головой. И я буду спать с теми, кто не насиловал. Кто не знал, что за стенкой насилуют детей. Мне будут платить. И я буду знать, что эти деньги — мои. Не твои. Мои.
Муж поднял голову.
— Хельга...
— Нет. — Она остановила его коротким жестом. — Ты сам себе это ввёл. Добровольно. Медицинская процедура. Имперцы не наказывали тебя. Они предложили выбор. Ты выбрал препарат. А теперь ты хочешь, чтобы я пять лет отрабатывала за твой выбор? Или десять? Нет. Это твоя боль. Живи с ней.
Она взяла сумку.
— Я буду присылать деньги. Иногда. Если останется. Но выкупать тебя я не пойду. И не жди.
Она пошла к двери. Муж вскочил.
— Ты не можешь так! Ты же моя жена!
Хельга обернулась на пороге.
— Я была твоей женой, когда ты насиловал. А ты был моим мужем? Ты насиловал. А за стенкой в это время плакали дети. Ты слышал. И молчал. А теперь говоришь мне о долге жены?
Она открыла дверь.
— Нет. Твой долг — сидеть здесь. И помнить. А мой долг — уйти. И забыть.
Дверь закрылась. Хельга вышла на улицу. В сумке лежали документы, паёк на три дня и направление в имперский бордель — не на выкуп, а на работу. Она больше не оглядывалась.
---
Конец одиннадцатой главы.
Глава 12. Корпус обеспечения
Полигон № 217. Учебный модуль Корпуса обеспечения. Сутки до начала операции.
Модуль Корпуса обеспечения был самым большим на полигоне. Он занимал три стандартных блока, соединённых переходами, и всё равно не вмещал всех — часть снабженцев слушала трансляцию из соседних модулей. Двести сорок человек. И это только старшие смен. Ещё около шестисот работали на развёртывании. Снабженцев всегда нужно больше, чем медиков и юристов вместе взятых. Потому что без них ни медики, ни юристы не сделают ничего.
За преподавательским столом стоял мужчина лет тридцати пяти на вид — на самом деле семьдесят. Крепкий, кряжистый, с коротким седым ёжиком волос и нашивками полковника Корпуса обеспечения. Его звали Быстров. Он служил в снабжении тридцать пять лет, прошёл две войны и знал о логистике то, чего не знали даже искины. Его правая рука была чуть бледнее левой — регенерированная после ранения на войне с Альянсом. Имперская медицина позволяla восстановить ткани полностью — убрать шрамы, выровнять цвет, вернуть руке прежний вид. Но Быстров отказался от полной коррекции. Оставил бледность как память. О тех, кто не вернулся. О том, почему он здесь. О том, зачем нужен порядок в хаосе войны. Он никогда не рассказывал эту историю курсантам. Но все знали.
Рядом с ним стояли двое: молодой офицер с терминалом и представитель Юридического корпуса — немолодой мужчина с нашивками майора. Операция «Могилёв» была общей: юристы судят, медики лечат, снабженцы обеспечивают.
Быстров обвёл аудиторию взглядом.
— Итак. Учебная задача. Полигон номер 217. Объект чрезвычайной ситуации «Могилёв». Обеспечение функционирования. Повышенная сложность. Реальная угроза жизни. Только добровольцы.
Он помолчал.
— Руки поднимать не надо. Все здесь добровольцы. И все знают, что снабженец на полигоне рискует не меньше медика. Гравиплатформу могут обстрелять. Колонну — атаковать. Склад — заминировать. Это не тыловая работа. Это работа на передовой. Просто передовая у нас — не линия фронта. Передовая у нас — линия снабжения. Кто не готов — может выйти. Никто не выйдет. Потому что вы здесь. И вы знаете, зачем.
В аудитории было тихо. Быстров коснулся панели, и над столом развернулась голограмма: план Могилёва, размеченный зонами снабжения. Колонны гравиплатформ — угловатых, тёмно-серых — плыли над улицами, развозили пайки, модули, оборудование. Маршруты расходились от портала к городу, к лагерям, к окраинам. У самого портала, с обеих сторон, были развёрнуты склады.
— Портал — восемь метров в диаметре. Это немного. Пропускная способность ограничена. Двадцать тысяч тонн в сутки — это предел. Из них часть идёт на снабжение Союза по договору. Остальное — на обеспечение наших операций.
Он помолчал.
— С той стороны, в Империи, работают свои склады. Они подают грузы через портал непрерывно. Круглые сутки. Без остановок. Но мы не можем ждать, пока каждый груз пройдёт через портал под конкретную заявку. Это потеря времени. Поэтому здесь, на полигоне, мы разворачиваем свои склады. Для накопления. Груз приходит через портал, складируется здесь, ждёт заявки. Когда поступает заявка — гравиплатформа загружается со склада и уходит на маршрут. Пока она в рейсе — склад пополняется с той стороны.
Он обвёл аудиторию взглядом.
— Чтобы освободить двадцать городов, прямого снабжения не хватит. Узкое место — портал. Решение — склады на полигоне. Они аккумулируют грузы, переправленные с той стороны. Создают резерв. И тогда узкое место перестаёт быть проблемой.
Он переключил схему: теперь на голограмме были видны маршруты снабжения, расходящиеся от складов к точкам выдачи.
— Наша техника — гравиплатформы. Никаких колёс. Никаких дорог. Нам не нужны мосты. Нам не нужны переправы. Мы идём над землёй. Это даёт нам скорость. Мобильность. Возможность доставить груз в любую точку города за минуты. Не за часы — за минуты.
Он переключил схему: первая волна — гуманитарная.
— Первая волна — гуманитарная. Пятнадцать платформ с пайками идут в город сразу после штурма. Вторая волна — медицинская. Модули для госпиталя. Третья волна — юридическая. Модули для трибуналов, ошейники, оборудование. Всё это идёт непрерывно. Поток. Конвейер. Без остановок.
— Задача делится на четыре направления. Первое: гуманитарное снабжение. Второе: развёртывание инфраструктуры. Третье: обеспечение юридических и медицинских подразделений. Четвёртое: доставка спецгрузов.
Он коснулся панели.
— Направление первое. Гуманитарное снабжение. — Голограмма показала пункты раздачи, очереди, штабеля пайков. — Мы доставляем в город пайки. Стандартный имперский гуманитарный паёк: консервы, крупы, хлеб, сахар, чай. Калорийность рассчитана так, чтобы человек, истощённый за два месяца голода, мог восстановиться. Первая партия — из расчёта тройного запаса на каждого жителя. Мы везём втрое больше, чем нужно по расчётам.
Он помолчал.
— Почему втрое? Потому что люди голодали. Они будут брать больше, чем им нужно на день. Они будут прятать. Они будут кормить соседей, которые не могут дойти до пункта раздачи. Они будут меняться. Это нормально. Мы не ограничиваем. Хотят взять два пайка — пусть берут. Три — пусть берут. Мы не требуем регистрации. Мы не ведём учёт пофамильно. Наша задача — не контролировать. Наша задача — накормить. Единственное, что нам нужно знать, — сколько пайков ушло. Чтобы понять, сколько везти в следующий раз.
Он обвёл аудиторию взглядом.
— Фиксация простая: количество выданных пайков с точки раздачи. Никаких имён. Никаких паспортов. Никаких карточек. Просто цифра. Утром было десять тысяч пайков. Вечером осталось две. Значит, восемь тысяч ушло. Завтра везём ещё восемь. Или десять. Или двенадцать. Смотрим по потреблению. Это не бюрократия. Это логистика. Мы должны знать объём. Не людей. Объём.
Он переключил голограмму.
— Направление второе. Развёртывание инфраструктуры. — На голограмме появились медицинские модули, склады, пункты раздачи. — Медицинский корпус запросил развёртывание тылового госпиталя в Могилёве. Полный профиль: хирургия, терапия, инфекционный блок, педиатрия, родильное отделение. Это двенадцать модулей. Они должны быть развёрнуты, подключены к энергии, обеспечены водой и теплом в течение суток после штурма.
Он помолчал.
— Учебная задача: развёртывание тылового госпиталя в полевых условиях. Зачёт — по нормативам. Время, качество, функциональность.
Голограмма показала следующий объект: склады.
— Параллельно разворачиваем три продовольственных склада и два вещевых. Плюс пункты раздачи — не менее пятнадцати точек по городу. Всё это должно быть готово к моменту, когда гражданские начнут выходить из подвалов. Они не должны ждать. Они должны получить еду сразу.
— Направление третье. Обеспечение юридических и медицинских подразделений. — Голограмма показала модули Юридического корпуса, трибуналы, камеры для подсудимых. — Юристы запросили модули для трибуналов. Медики — расходники, препараты, оборудование. Мы доставляем всё это по их заявкам. Учебная задача: материально-техническое снабжение подразделений в полевых условиях. Норматив — заявка выполнена в срок, без перебоев.
— Направление четвёртое. Доставка спецгрузов. — Он помолчал. — Юридический корпус запросил ошейники. Много ошейников. Для подследственных и осуждённых. Мы их доставим. Как и всё остальное. Учебная задача: доставка спецсредств ограничения в зону ЧС. Норматив стандартный.
Он обвёл аудиторию взглядом.
— Теперь — порядок работы. Первое: сразу после штурма мы входим в город и начинаем раздачу пайков. Гражданские выходят из подвалов — они должны увидеть не дула автоматов, а хлеб. Это важно. Это не просто еда. Это знак: всё кончилось. Вы в безопасности.
— Второе: одновременно с раздачей разворачиваем склады и госпиталь. Медики не могут ждать. Раненые не могут ждать. Мы должны дать им площадку.
— Третье: обеспечиваем юристов. Модули, связь, энергия. Всё, что им нужно для работы.
— Четвёртое: доставляем ошейники и спецсредства. И будьте готовы к тому, что запросы будут меняться. Война — это хаос. Снабжение — это порядок. Мы — те, кто превращает хаос в порядок.
Он обвёл аудиторию взглядом.
— И помните: мы не воюем. Мы обеспечиваем. Учебный процесс. Гуманитарную миссию. Работу юридического корпуса. Работу медицинского корпуса. Мы — те, кто делает всё это возможным. Без нас — ни один юрист не вынесет приговор. Без нас — ни один медик не спасёт пациента. Без нас — ни один ребёнок не получит паёк. Вопросы?
В аудитории поднял руку молодой капитан — лет тридцати на вид.
— Товарищ полковник, а если гражданские начнут драться за пайки? Голодные люди — они же...
— Не начнут, — перебил Быстров. — Потому что пайков хватит всем. Мы везём втрое больше. Мы не создаём дефицит. Мы создаём изобилие. А из-за изобилия не дерутся. Из-за изобилия благодарят.
Он помолчал.
— Кроме того, на точках раздачи будут стоять наши бойцы. Не для того, чтобы стрелять. Для того, чтобы объяснять. Спокойно. На русском. Еды хватит всем. Подходите по одному. Берите сколько нужно. Завтра привезём ещё. Люди должны понять: это не разовая акция. Это система. Еда будет завтра. И послезавтра. И через неделю. Когда они это поймут — драться перестанут.
— Вопросов больше нет? Тогда по машинам. Операция начинается завтра. Всем удачи.
---
Могилёв. Центральная площадь. Первый час после зачистки.
Первая колонна вошла в город через двадцать минут после того, как спецназ дал отбой. Десять грузовых гравиплатформ — тяжёлых, угловатых, загруженных пайками под завязку. Они опустились на центральную площадь, подняв облако пыли. Из люков выскочили снабженцы — молодые, собранные, в лёгкой броне поверх рабочих комбинезонов.
Капитан Зимин — невысокий, жилистый, с нашивками Корпуса обеспечения — спрыгнул на брусчатку первым. За ним — двое сержантов с терминалами. Площадь была пуста. Только ветер гонял обрывки немецких листовок.
— Разворачиваем пункт раздачи, — скомандовал Зимин. — Столы — в линию. Пайки — штабелями. По три в руки. Не меньше. Если кто возьмёт больше — не препятствовать. Фиксация — общее количество. Никаких имён.
Снабженцы работали быстро. Через пятнадцать минут на площади выстроилась линия столов. Над ними висела голографическая вывеска — трёхмерная, светящаяся мягким белым светом, с надписью на русском: «Раздача пайков. Режим работы: с 7:00 до 20:00». На столах — штабеля пайков: стандартные имперские суточные рационы в серых герметичных упаковках. Саморазогреваемые. Три секции: завтрак, обед, ужин. На каждом — герб Империи и краткая инструкция в картинках.
Первые гражданские появились робко. Женщина с ребёнком на руках. Старик в драном пальто. Двое подростков. Они выглядывали из-за угла, не решаясь подойти.
Зимин поднял руки — пустые, открытые. Заговорил на русском — чисто, без акцента, только ритм речи чуть иной, непривычный слуху:
— Подходите. Не бойтесь. Это еда. Бесплатно. Берите сколько нужно.
Женщина сделала шаг. Потом ещё один. Подошла к столу. Снабженец протянул ей три пайка — просто положил в руки.
— Этого хватит на несколько дней. Завтра привезём ещё. Приходите.
Женщина посмотрела на пайки. Потом на снабженца. Губы у неё дрогнули.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.
Старик в драном пальто подошёл следом. Взял паёк. Повертел в руках. Нахмурился.
— Сынок, — сказал он, — а как это... пользоваться-то? Тут картинки, а я не разберу. Стар уже.
Снабженец — молодой парень — взял у него паёк, показал:
— Вот здесь, сверху. Отламываете. Это завтрак. С него и начинать надо. Потом дёргаете шнурок. Вот этот, красный. Ждёте минуту. Само разогреется. Потом вот здесь нажимаете — крышка отходит. И ешьте.
Он продемонстрировал. Старик отломил верхнюю секцию, дёрнул шнурок. Пакет тихо зашипел, пошёл пар. Старик принюхался.
— Гречка с мясом, — сказал он. — Ну вот. Какой запах. На завтрак — гречка с мясом.
— Там ещё обед и ужин, — добавил снабженец. — Три секции. На день хватит. Обед и ужин так же отламываете.
Старик взял ложку — складную, приложенную к пайку, — зачерпнул. Попробовал. Закрыл глаза.
— Вкусно, — сказал он. — С начала войны такого не ел.
— Завтра ещё привезём, — ответил снабженец. — Приходите.
Старик кивнул. Прижал паёк к груди и отошёл, бережно неся его обеими руками.
Снабженец посмотрел ему вслед. Он знал: для этого старика еда — ценность. Не потому что вкусная. Не потому что имперская. А потому что он два месяца голодал. Сытый забывает, что еда — это жизнь. Голодный — никогда. И снабженец, глядя на старика, вдруг понял это снова. Как in первый раз.
Следующей к столу подошла женщина — лет тридцати, худая, с тёмными кругами под глазами. Она мялась, не решаясь заговорить.
— Вы что-то хотели? — спросил снабженец.
— Мне бы... — она запнулась, — мне бы побольше. У меня трое детей. И соседка — лежачая, за ней присматриваю. Если можно... шесть? Или восемь? Я понимаю, что много, но...
Снабженец повернулся к курсанту — молодому парню, который стоял чуть поодаль:
— Так. Бери коробку пайков. Проводишь. Поможешь донести.
Курсант кивнул. Подхватил коробку — двенадцать пайков, стандартный ящик.
Женщина замахала руками:
— Да куда ж столько! Мне б шесть...
— Берите, — спокойно сказал снабженец. — Детям хватит. И соседке. Завтра ещё привезём.
Женщина посмотрела на коробку. Потом на снабженца. Губы у неё задрожали.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
— Как вы её потащите? — снабженец кивнул на коробку. — А вы не потащите. Курсант донесёт. Он у нас бегать умеет.
Курсант улыбнулся, поправил коробку на плече и пошёл за женщиной. Она ещё раз обернулась, что-то беззвучно сказала одними губами и заспешила следом.
Через час площадь была заполнена. Люди шли и шли — из подвалов, из развалин, с окраин. Снабженцы работали как конвейер: пайки переходили из рук в руки, штабеля таяли, грузовые платформы уходили за новой партией. Зимин стоял чуть в стороне, глядя на терминал. Цифры росли.
— Пять тысяч, — произнёс он. — За час. И это только одна точка. А их по городу пятнадцать.
Рядом остановился пожилой мужчина — тот самый старик в драном пальто. Он уже получил паёк, но не уходил. Смотрел на снабженцев.
— Вы откуда? — спросил он. — Вы же не советские. У вас форма другая. И техника другая.
Зимин повернулся к нему.
— Мы — Империя. Российская Социалистическая Империя. Мы здесь, чтобы помочь.
Старик помолчал.
— А немцы?
— Немцев больше нет. В городе — наши войска. Юристы будут судить преступников. Медики — лечить раненых. А мы — кормить. Вас и ваших соседей. Всех.
Старик кивнул. Медленно. Потом развернулся и пошёл прочь, прижимая паёк к груди.
---
Могилёв. Окраина. Развёртывание госпиталя. Третий час после зачистки.
Вторая группа снабженцев работала на окраине. Двенадцать медицинских модулей — тяжёлых, тёмно-серых — уже были доставлены. Теперь их нужно было развернуть: подключить энергию, воду, тепло, связь.
Старший лейтенант Ковалёв — широкоплечий, с густыми усами — руководил разгрузкой. Его группа из двадцати человек работала без перерыва уже два часа.
— Третий модуль — подключить к основной линии! — крикнул он, не отрываясь от терминала. — Четвёртый — на прогрев! Хирургический блок должен быть готов через час! Там уже везут раненых!
Модули оживали один за другим. Включались системы жизнеобеспечения, загорались лампы, запускались медицинские сканеры. Через четыре часа госпиталь был готов. Двенадцать модулей, полностью функциональных. Хирургия, терапия, инфекционный блок, педиатрия, родильное.
Ковалёв стоял у входа в главный модуль, глядя, как первые санитарные гравилёты опускаются на площадку. Раненые. Советские военнопленные. Истощённые, избитые, с гнойными ранами.
— Принимайте, — сказал он медикам. — Мы своё дело сделали. Теперь — ваша очередь.
Медики уже бежали к носилкам. Ковалёв отошёл в сторону, достал терминал и отметил в отчёте: «Тыловой госпиталь развёрнут. Норматив выполнен. Зачёт».
---
Могилёв. Складской сектор. Четвёртый час после зачистки.
Старик взял ложку — складную, приложенную к пайку, — зачерпнул. Попробовал. Закрыл глаза.
— Вкусно, — сказал он. — С начала войны такого не ел.
— Завтра ещё привезём, — ответил снабженец. — Приходите.
Старик кивнул. Прижал паёк к груди и отошёл, бережно неся его обеими руками.
Снабженец посмотрел ему вслед. Он знал: для этого старика еда — ценность. Не потому что вкусная. Не потому что имперская. А потому что он два месяца голодал. Сытый забывает, что еда — это жизнь. Голодный — никогда. И снабженец, глядя на старика, вдруг понял это снова. Как in первый раз.
Следующей к столу подошла женщина — лет тридцати, худая, с тёмными кругами под глазами. Она мялась, не решаясь заговорить.
— Вы что-то хотели? — спросил снабженец.
— Мне бы... — она запнулась, — мне бы побольше. У меня трое детей. И соседка — лежачая, за ней присматриваю. Если можно... шесть? Или восемь? Я понимаю, что много, но...
Снабженец повернулся к курсанту — молодому парню, который стоял чуть поодаль:
— Так. Бери коробку пайков. Проводишь. Поможешь донести.
Курсант кивнул. Подхватил коробку — двенадцать пайков, стандартный ящик.
Женщина замахала руками:
— Да куда ж столько! Мне б шесть...
— Берите, — спокойно сказал снабженец. — Детям хватит. И соседке. Завтра ещё привезём.
Женщина посмотрела на коробку. Потом на снабженца. Губы у неё задрожали.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
— Как вы её потащите? — снабженец кивнул на коробку. — А вы не потащите. Курсант донесёт. Он у нас бегать умеет.
Курсант улыбнулся, поправил коробку на плече и пошёл за женщиной. Она ещё раз обернулась, что-то беззвучно сказала одними губами и заспешила следом.
Через час площадь была заполнена. Люди шли и шли — из подвалов, из развалин, с окраин. Снабженцы работали как конвейер: пайки переходили из рук в руки, штабеля таяли, грузовые платформы уходили за новой партией. Зимин стоял чуть в стороне, глядя на терминал. Цифры росли.
— Пять тысяч, — произнёс он. — За час. И это только одна точка. А их по городу пятнадцать.
Рядом остановился пожилой мужчина — тот самый старик в драном пальто. Он уже получил паёк, но не уходил. Смотрел на снабженцев.
— Вы откуда? — спросил он. — Вы же не советские. У вас форма другая. И техника другая.
Зимин повернулся к нему.
— Мы — Империя. Российская Социалистическая Империя. Мы здесь, чтобы помочь.
Старик помолчал.
— А немцы?
— Немцев больше нет. В городе — наши войска. Юристы будут судить преступников. Медики — лечить раненых. А мы — кормить. Вас и ваших соседей. Всех.
Старик кивнул. Медленно. Потом развернулся и пошёл прочь, прижимая паёк к груди.
---
Могилёв. Окраина. Развёртывание госпиталя. Третий час после зачистки.
Вторая группа снабженцев работала на окраине. Двенадцать медицинских модулей — тяжёлых, тёмно-серых — уже были доставлены. Теперь их нужно было развернуть: подключить энергию, воду, тепло, связь.
Старший лейтенант Ковалёв — широкоплечий, с густыми усами — руководил разгрузкой. Его группа из двадцати человек работала без перерыва уже два часа.
— Третий модуль — подключить к основной линии! — крикнул он, не отрываясь от терминала. — Четвёртый — на прогрев! Хирургический блок должен быть готов через час! Там уже везут раненых!
Модули оживали один за другим. Включались системы жизнеобеспечения, загорались лампы, запускались медицинские сканеры. Через четыре часа госпиталь был готов. Двенадцать модулей, полностью функциональных. Хирургия, терапия, инфекционный блок, педиатрия, родильное.
Ковалёв стоял у входа в главный модуль, глядя, как первые санитарные гравилёты опускаются на площадку. Раненые. Советские военнопленные. Истощённые, избитые, с гнойными ранами.
— Принимайте, — сказал он медикам. — Мы своё дело сделали. Теперь — ваша очередь.
Медики уже бежали к носилкам. Ковалёв отошёл в сторону, достал терминал и отметил в отчёте: «Тыловой госпиталь развёрнут. Норматив выполнен. Зачёт».
---
Могилёв. Складской сектор. Четвёртый час после зачистки.
Склады разворачивали на бывшем немецком автопарке — большом бетонированном пустыре за городским рынком. Три продовольственных склада и два вещевых. Гравиплатформы подвозили грузы непрерывно: пайки, одежду, медикаменты, оборудование.
Старшина Нестеренко — немолодой, с нашивками старшины — принимал грузы. Он стоял у ворот первого склада с терминалом в руке и отмечал каждую прибывшую платформу.
— Пайки — пятнадцать тысяч единиц. Принято. Одежда — три тысячи комплектов. Принято. Медикаменты — двенадцать контейнеров. Принято.
Он поднял глаза на очередную платформу. В ней были ошейники — тонкие металлические обручи, упакованные в стандартные контейнеры.
— Спецсредства ограничения, — произнёс он в терминал. — Пятьсот единиц. Принято.
Платформа разгрузилась и ушла. Нестеренко посмотрел на контейнеры с ошейниками. Потом перевёл взгляд на сводку: пайки, одежда, медикаменты. Всё, что нужно для жизни. И ошейники — для тех, кто эту жизнь отнимал.
— Всё по заявкам, — сказал он негромко. — Юристы запросили — мы доставили. Работаем.
---
Могилёв. Здание бывшей комендатуры. Комната для снабженцев. Вечер первого дня.
Они сидели в том же здании, что и юристы с медиками. Только на первом этаже — поближе к складам. Комната была заставлена ящиками с пайками, но снабженцев это не смущало. Они привыкли жить среди грузов.
Капитан Зимин сидел на ящике с консервами, просматривая сводки на терминале. Рядом — Ковалёв, Нестеренко и ещё трое офицеров.
— Пятнадцать точек раздачи, — произнёс Зимин. — Триста сорок три тысячи пятьсот двадцать один паёк за первые сутки. Это точная цифра. Реально ушло больше — но это то, что зафиксировали. Брали по пять, по шесть, по десять. На семью. На соседей. На лежачих. И это нормально.
Он помолчал.
— В городе около шестидесяти тысяч человек. Если каждый взял в среднем по пять-шесть пайков — как раз выходит триста сорок три тысячи. Завтра будем везти ещё. Склады пополняются. Если надо — платформы пойдут круглосуточно.
Ковалёв кивнул.
— Пойдут. Люди два месяца голодали. Они сейчас запасаются. Через неделю брать будут меньше. А пока — везём сколько могут унести.
Он отхлебнул чай.
— Слушай, — сказал он, — а немцев будем задействовать? На подсобных работах? Вон их сколько в лагере сидит. Пятьсот с лишним. Может, пусть ящики потаскают?
Зимин посмотрел на него.
— На фига? Во-первых, у нас учебная задача. Как мы их оформим? Это не пленные, это подследственные. Или уже осуждённые. У них статус — бандформирование. Трудовую повинность им назначать — это отдельная процедура. Кто этим будет заниматься? Юристы? У них своих дел по горло.
Он помолчал.
— Во-вторых — ошейники. Они же запрограммированы на периметр лагеря. Если немец выйдет за пределы — ошейник сработает. Зафиксирует побег. И убьёт. Чтобы вывести их на работы, надо таскать с собой мобильные блоки. Которые временно расширяют зону. Это дополнительное оборудование. Дополнительная охрана. Дополнительный геморрой. Оно нам надо?
Ковалёв хмыкнул.
— То есть — иди нафиг, не мешай.
— Именно. — Зимин кивнул. — Пусть сидят. Под ногами не путаются. Паёк мы им доставим. Социальный. Безвкусный. Сытный. А задействовать — незачем. У нас своих задач хватает.
Нестеренко, молчавший до этого, поднял кружку.
— Вот и я о том же. Пусть сидят. Охрана за ними приглядывает. А нам — работать. Гражданских кормить. Госпиталь обеспечивать. Юристам — ошейники подвозить. немцы подождут.
— Кстати, о немцах, — Зимин отхлебнул чай. — Пайки им доставим через пару-тройку дней. Пусть похудеют. На диете посидят. Полезно.
Ковалёв хмыкнул.
— А заявка не потеряется?
— Не потеряется. — Зимин покачал головой. — Она не потерялась. Мы её намеренно придержали. Не первоочередная задача. Сначала — гражданские. Советские военнопленные. Медики. Юристы. А эти... подождут. Ничего с ними не случится.
Он помолчал, потом добавил:
— Я тут хронику смотрел. Немецкую. Сорок первый год. Здоровые, сытые, холёные. Сидят, жрут бутерброды. С маслом. С колбасой. Смеются. А теперь пусть посидят на имперском социальном пайке. Серый брикет. Безвкусный. Сытный. Надо их немножко чтобы похудели.
Ковалёв кивнул.
— Диета. Полезно для здоровья. И для совести.
В комнате стало тихо. Один из офицеров — молодой лейтенант с нашивками транспортной службы — отставил кружку в сторону. Потянулся к нагрудному карману. Достал небольшую панель — плоскую, тёмно-серую, размером с ладонь. Старый имперский ручной мелодист. Такие давно сняли с производства. У него этот был с детства. Ещё с тех пор, когда он хотел стать музыкантом. Не стал. Пошёл в снабжение. Но инструмент не выбросил.
Корпус был потёртый. На углу — глубокая царапина. Ещё одна — сбоку. Сенсорные клавиши выцвели от тысяч прикосновений. Видно, что он играл на нём часто. Может, каждый вечер. Может, когда никто не слышал.
Лейтенант взял его в левую руку — как губную гармошку. Пальцы правой легли на сенсорные клавиши. Инструмент отозвался мягким, глубоким звуком — не гармошка, не синтезатор, что-то среднее. Дыхание не нужно. Только пальцы. И память.
Он не стал ничего объявлять. Просто коснулся клавиш — и запел.
Подвезли с утра патроны — будет день, и будет бой,
Ну а если не смогли мы — значит, хреном отбивай!
План, задачи — не пустое, коль и тыл не подведёт,
А без тыла все герои — просто пушечный расход.
Ковалёв поднял голову. Зимин отложил терминал. Нестеренко замер с кружкой в руке. Лейтенант продолжал.
Наша служба — не окопы,
Наша служба — не стрельба.
Мы везём тебе патроны,
Мы везём тебе хлеба.
Мы везём тебе снаряды,
Мы везём тебе паёк.
И тем самым бьём врага —
Точно в цель и точно в срок.
Кто-то начал кивать в такт. Кто-то беззвучно шевелил губами — подпевал. Песня была незнакомая, но слова ложились сразу. Как будто они всегда это знали — просто не могли сформулировать.
Кто-то первым входит в город, кто-то пишет рапорта,
Ну а мы ползём в болоте, чтобы выполнить наряд.
Нас не видно в тех окопах, нас не слышно в том бою,
Но запомни, брат, навеки: мы привозим жизнь твою.
Ковалёв закрыл глаза. Он слушал. Не подпевал. Просто слушал. Лейтенант перешёл на третий куплет.
Груз на борт, маршрут проверен, время выхода — сейчас,
Дождь ли, снег ли, бездорожье — мы идём к тебе всегда.
План, задачи, норма груза — всё расписано в листах,
И у нас одна задача: груз доставить тем, кто там.
Последние слова допеты. Мелодист смолк. В комнате повисла тишина — та самая, которая бывает после хорошей песни. Когда никто не хочет говорить первым. Снабженцы сидели молча. Каждый думал о своём. О болотах. О маршрутах. О пайках. О тех, кто ждёт груз. О тех, кто не ждёт — потому что не знает, что его вообще можно ждать.
Первым заговорил Ковалёв. Он поднял кружку, посмотрел на неё, потом на лейтенанта, потом хмыкнул:
— Кривовато, конечно, получилось. Склад какой-то корявый. Рифма хромает, размер скачет.
Лейтенант хотел было что-то возразить, но не успел. Зимин поднял кружку и посмотрел на Ковалёва:
— Нормально получилось. Про нас. Не про вылизанную эстрадную звезду, которая по нотам выводит. Про нас. Про снабженцев. Корявенько, зато душевно. И склад правильный. Не парадный — походный.
Он отхлебнул из кружки.
— Мы вообще-то на войне. Тут некогда рифмы шлифовать. Тут главное — чтобы про нас было. И чтобы грело. А это греет. Так что нормально. За снабжение.
Остальные молча подняли кружки. Лейтенант убрал мелодист в карман. Ковалёв, чуть подумав, тоже поднял кружку.
Выпили. Молча.
За окном темнело. Гравиплатформы продолжали подвозить грузы. Завтра будет новый день. И новые пайки. И новые модули. И новые ошейники. А немцы — пусть сидят. Им социального пайка хватит.
---
Могилёв. Лагерь для немецких военнопленных. Четвёртые сутки после зачистки.
Гравиплатформа опустилась у ворот лагеря — тёмно-серая, угловатая, загруженная ящиками. Из люка вышли трое: старшина Нестеренко с терминалом, молодой курсант и переводчик — парень лет двадцати пяти с нашивками информационной службы.
Охрана открыла ворота. В лагере было пятьсот сорок три человека. Они сидели на земле, стояли у бараков, смотрели на платформу. Четвёртые сутки без еды — если не считать воды. Ждали. Кто-то уже решил, что о них забыли. Кто-то надеялся.
Нестеренко развернул терминал, пробежал глазами накладную.
— Социальные пайки, — произнёс он. — На неделю вперёд. Из расчёта один брикет в сутки на человека. Три тысячи восемьсот брикетов.
Он поднял глаза на строй немцев.
— Кто старший в вашем бандформировании? Принимайте еду.
Из строя вышел пожилой обер-лейтенант — седой, с Железным крестом на кителе. Он уже всё понял за эти четверо суток. Понял, что спорить бесполезно. Понял, что требовать статуса военнопленных — пустая трата времени. Понял, что они здесь — не солдаты. Бандформирование. Преступники. Подследственные.
— Я, — сказал он. — Обер-лейтенант Мюллер.
— Принимайте. Три тысячи восемьсот брикетов. На пятьсот сорок три человека. На неделю. Раздачу организуете своими силами. Это ваша еда. Привыкайте. Больше вы от Империи ничего не получите.
Переводчик перевёл — ровно, без эмоций. Мюллер кивнул. Он повернулся к строю, отдал короткий приказ. Десять человек вышли вперёд и начали разгружать ящики. Серые брикеты в стандартной упаковке. Социальный паёк. Сытный. Калорийный. Безвкусный. Без картинок. Без герба. Просто маркировка.
Из строя послышался чей-то голос — негромкий, усталый:
— Надо же. Вспомнили.
Нестеренко услышал. Поднял голову.
— Вы слишком много ели. Немножко поголодать вам не помешает. Поэтому мы про вас немножко забыли. Заявка не потерялась. Мы её намеренно придержали. Не первоочередная задача.
Переводчик перевёл. Голос в строю замолчал.
Нестеренко вдруг поднял руку, останавливая разгрузку.
— Вебер! — позвал он. — Клаус Вебер. Ко мне.
Из строя вышел молодой парень — тот самый, что не ходил в бордели. Тот самый, что прошёл проверку детектором и был признан невиновным. Тот самый, что сидел теперь в лагере вместе с остальными — потому что его ещё не отправили домой. Он смотрел настороженно, не понимая, зачем его вызвали.
Нестеренко взял с платформы отдельную коробку — не серую, а с синей полосой. Стандартный имперский суточный паёк. Саморазогреваемый. Три секции: завтрак, обед, ужин. На неделю. Протянул Веберу.
— Это ваша недельная порция. Отдельно. Вы невиновны. Вам положен другой паёк.
Вебер взял коробку. Посмотрел на неё. Потом на Нестеренко.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо.
Нестеренко повернулся к строю немцев. Обвёл их взглядом — медленно, тяжело. Он не повышал голоса. Он говорил так, чтобы слышал каждый.
— Только попробуйте его тронуть, — произнёс он. — Хоть пальцем. Хоть словом. Ваша заявка потеряется. Очень надолго. Вы меня поняли?
Переводчик перевёл. В строю повисла тишина. Тяжёлая. Плотная. Кто-то опустил глаза. Кто-то посмотрел на Вебера — и быстро отвёл взгляд. Мюллер кивнул — он понял.
— Вот и хорошо, — сказал Нестеренко. — Разгружайте. И помните: это всё, что вы получите. Кроме этого — ничего. Сидите тихо. Под ногами не путайтесь. И будет вам паёк.
Он развернулся и пошёл к платформе. За его спиной немцы молча продолжали разгрузку. Серые брикеты переходили из рук в руки. Безвкусные. Сытные. Достаточные. Еда на неделю.
А Клаус Вебер стоял у барака с коробкой в руках — отдельной, с синей полосой — и знал: его не тронут. Потому что имперец только что пообещал. Тронете — и будете жрать ещё реже. И каждый немец в этом лагере понимал: имперец не шутит.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Четверо суток после начала операции.
В кабинете было накурено. Сталин сидел за столом. Перед ним лежали сводки — от юристов, от медиков, и теперь — от снабженцев. Микоян — нарком внешней торговли и снабжения — стоял у стола с папкой в руках. Берия сидел у стены. Рычков просматривал копии.
— Имперцы передали отчёт, — произнёс Микоян. — По снабжению. Могилёв и ещё двадцать два города. Первые четверо суток.
Сталин поднял глаза.
— Сколько?
— Могилёв — триста сорок три тысячи пятьсот двадцать один паёк за первые сутки. Это только то, что зафиксировали. Реально ушло больше. Люди брали по пять, по шесть, по десять пайков. На семью. На соседей. На лежачих. Имперцы не ограничивали. Берите сколько унесёте.
Он перевернул страницу.
— В целом по всем двадцати трём городам — около шести миллионов пайков за первые сутки. За вторые — четыре с половиной. За третьи — три. За четвёртые — полтора. Снижение закономерное: люди насытились, запасы сделали. Теперь берут по потребности. В каждом городе — от десяти до пятнадцати точек раздачи. Склады работают круглосуточно. Платформы доставляют грузы непрерывно.
Сталин затянулся.
— А немцы? Пленные?
— Немцы получили социальный паёк на четвёртые сутки. Во всех городах. Безвкусные брикеты. Сытные. На неделю вперёд. Имперцы не скрывают: заявку намеренно придержали. Сначала — гражданские. Советские военнопленные. Медики. Юристы. А немцы — не первоочередная задача.
Берия хмыкнул.
— Логично. Пусть похудеют. С голоду не подохнут, но и удовольствия не получат.
— Именно так имперцы и сказали, — кивнул Микоян. — Цитирую: «Вы слишком много ели. Немножко поголодать вам не помешает».
Рычков, просматривавший сводки, поднял глаза.
— Любопытная деталь. Среди немецких военнопленных есть единицы, кого имперцы признали невиновными по их статье. По Статье 7 Альфа-кодекса — изнасилование. Они не пользовались талонами. Не ходили в бордели. Прошли проверку детектором. Самый известный — Клаус Вебер. Но он не один. Таких по всем городам набирается несколько десятков. Им выдают другой паёк. Не социальный брикет, а стандартный имперский суточный рацион. Как местным. Саморазогреваемый. Три секции: завтрак, обед, ужин. На неделю.
Берия поднял бровь.
— То есть они едят ту же гречку с мясом, что и гражданские?
— Именно. И имперцы предупредили остальных: тронете их — заявка на ваш паёк потеряется. Очень надолго.
Сталин хмыкнул.
— Значит, система различает. Наказывает виновных — и защищает невиновных. Даже среди врагов. Это справедливо.
Микоян закрыл папку.
— И всё это — учебная задача. Обеспечение функционирования. Зачёт. — Он помолчал. — Нам бы такую службу снабжения в армию.
Берия хмыкнул.
— У них каждый паёк по накладной. Каждая платформа — по маршруту. Каждый склад — по нормативам. И всё это зачёт. А у нас...
— У нас по-другому, — перебил Сталин. — У нас война. У них — учения. Разные условия.
— Условия разные, — согласился Микоян. — Но результат... шесть миллионов пайков за сутки. Двадцать три города. Без карточек. Без драк. Без бардака.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Мы себе такого позволить не можем, — произнёс он. — У них экономика другая. Они пайки списывают как учебный материал. У них изобилие ресурсов. А у нас каждый килограмм на учёте. Каждый паёк — это чей-то недоеденный ужин. Мы не можем просто взять и привезти втрое больше. Нам нужно считать. Нормировать. Распределять. Потому что у нас нет того, что есть у них.
Он помолчал.
— Но это не значит, что мы не можем учиться. Они показали, как работает система с избытком. Мы пока работаем с дефицитом. Но когда-нибудь — будем работать с избытком. И тогда вспомним этот опыт.
Микоян кивнул.
— Я записал. Шесть миллионов пайков за сутки. Без карточек. Без драк. Когда-нибудь мы до этого дорастём.
---
Конец двенадцатой главы.
Глава 13. Армейцы
Полигон № 217. Штабной модуль. Сутки до начала учебной задачи «Могилёв».
Полковник Сидорчук сидел во главе стола. Перед ним — терминал с пометками, кружка с взваром и папка с грифом «Учебная задача № 217/М-41. План операции». Он был немолод, сухощав, с глубокими складками у рта и цепким взглядом человека, который провёл на полигонах больше времени, чем дома. Координатор операции «Могилёв» — так значилось в приказе. Не командир полигона, не начальник штаба. Координатор. Тот, кто сводит всё воедино.
Вдоль стола сидели командиры подразделений. Разведка. Информационная война. Связь. СИБ. Штурмовики. Каждый со своим терминалом, каждый со своей зоной ответственности.
Сидорчук отхлебнул взвар и обвёл собравшихся взглядом.
— Итак. За сутки до начала. Юристы — готовы. Медики — готовы. Снабженцы — готовы. Теперь — окончательный план. Утверждаем. Разведка — что у вас?
Со своего места поднялся майор Сомов — сухой, подтянутый, с терминалом в руке.
— Товарищ полковник. Разведка завершена. Данные по объекту «Могилёв» получены в полном объёме.
Он коснулся терминала. Над центральным пультом развернулась голограмма: Могилёв с высоты птичьего полёта. Город был расчерчен на зоны — красные, синие, зелёные.
— Спутниковая группировка отработала объект. Дроны подтвердили данные. Красные зоны — места дислокации немецких войск. Казармы, штабы, склады, комендатура, госпиталь. Всего семнадцать объектов. Все подтверждены. По каждому — количество личного состава, вооружение, система охраны. Данные переданы штурмовым группам.
Он переключил голограмму.
— Синие зоны — лагеря. Три лагеря для советских военнопленных на окраинах. Около двух тысяч человек. Состояние тяжёлое. Медики предупреждены. И три фильтрационных пункта для гражданских. Периметр размечен.
Переключил снова.
— Зелёные зоны — гражданский сектор. Жилые кварталы, рынок, больница, школы. Население — около шестидесяти тысяч. Большинство — в подвалах. Данные переданы снабженцам.
Он опустил терминал.
— Отдельно докладываю: немецкий гарнизон — около восьмисот человек. Из них примерно двести — в госпитале, раненые. Остальные — в казармах и на постах. Тяжёлого вооружения нет. Артиллерии нет. Танков нет. Только стрелковое оружие и несколько пулемётов.
Сидорчук кивнул.
— Принято. Информационная война — что у вас?
Поднялся майор Берг — немолодой, с седыми висками и нашивками Службы информационных операций.
— Товарищ полковник. Всё готово. Работаем в два эшелона.
Он коснулся терминала. Над столом развернулась схема: спутники, дроны, зоны покрытия.
— Первый эшелон — спутниковая группировка. Десять спутников. Накроют всю территорию оккупированного СССР и всю Европу. Работаем по радиочастотам. Как только начнётся операция, на всех немецких частотах — армейских, полицейских, гражданских — будет звучать подарок.
Он переключил схему.
— Второй эшелон — дроны подавления. Работают в зоне полигона, радиус триста километров. Здесь охват глубже. Дроны моделируют сигнал не только на радиочастотах, но и на проводных линиях. Полевые телефоны, телеграф, коммутаторы — всё, что использует Вермахт для связи в зоне операции. Немец поднимает трубку — в трубке подарок. Крутит ручку коммутатора — на всех линиях подарок. Связи нет. Только наш сигнал.
Сидорчук прищурился.
— Что за подарок?
Берг чуть заметно улыбнулся.
— Узнаете при вылете, товарищ полковник. Подарок заготовлен. Трансляция начнётся одновременно с началом операции. Спутники накроют континент. Дроны — полигон. В зоне полигона немец не сможет ни говорить, ни слушать, ни передавать. Только музыка. Круглые сутки. Pока операция не завершится. А какая музыка — услышите вместе с немцами.
Сидорчук хмыкнул.
— Принято. Связь — что у вас?
Поднялся капитан Лисин — молодой, с нашивками Войск связи.
— Товарищ полковник. Тактическая сеть развёрнута. Терминалы у всех командиров групп. Карта в реальном времени. Канал защищён. Спутники висят. Дроны-ретрансляторы в воздухе. Потери сигнала не будет. Каждый командир видит своих людей, свои цели, свои маршруты. Готовы.
Сидорчук кивнул и перевёл взгляд дальше.
— СИБ — что у вас?
Поднялся майор Корнеев — офицер Службы Имперской Безопасности. Тёмно-серая форма без знаков различий, только нашивка СИБ на груди. Голос — сухой, без интонаций.
— Товарищ полковник. Списки готовы. Полицаи, осведомители, предатели — все, кто сотрудничал с оккупационной администрацией, установлены. Спутники и дроны фиксировали перемещения. Радиоперехват записывал доносы. Свидетели опрошены. Всего по Могилёву — около сорока человек. Списки переданы штурмовым группам. При зачистке будут взяты под стражу. Фильтрация — стандартная. Сканирование, протокол, передача юристам.
Он помолчал.
— Советские наблюдатели проверены. Допуск подтверждён. Всё чисто.
Сидорчук перевёл взгляд на командира штурмовиков.
— Капитан Громов. Что у вас?
Громов — крепкий, широкоплечий, с нашивками Воздушно-Космических Сил — поднялся без терминала.
— Товарищ полковник. Десантно-штурмовая рота полностью готова. Штурмовые группы распределены по объектам. Комендатура — первая группа. Казармы — вторая группа. Склады — третья группа. Госпиталь — четвёртая группа. Лагеря — пятая, шестая, седьмая группы. Охрана периметра — восьмая и девятая. Резерв — десятая группа. Задачи доведены до каждого командира звена. Карты у всех. Терминалы работают. Дроны прикрытия в воздухе.
Он помолчал.
— По комендатуре и казармам — ожидаем сопротивление. Там наиболее боеспособная часть гарнизона. Остальные объекты — рутинная зачистка.
Сидорчук кивнул и повернулся к командиру малых групп спецназа — невысокому поджарому майору с нашивками Сил специальных операций. Тот сидел чуть поодаль и до сих пор молчал.
— Майор Рощин. Что у вас?
Рощин поднялся. Голос — тихий, спокойный, без намёка на браваду.
— Товарищ полковник. Малые группы спецназа готовы. Работаем по карателям. Те, кто в комендатуре, и те, кто в казармах. По данным разведки — около ста двадцати человек. Наиболее боеспособная часть гарнизона. Сдаваться они, конечно, не будут.
Сидорчук задумчиво кивнул.
— Я тоже так думаю. Очень упорные ребята. Я думаю, ни один из них в живых не останется. До конца драться будут.
Рощин понимающе кивнул.
— Так точно, товарищ полковник. Вы совершенно правы. Ни один не сдастся. Очень упорные.
Громов, стоявший рядом, хмыкнул.
— Да. Бывает же такое. Упорные попадаются. Ни одного пленного. Прямо хоть диссертацию пиши.
Сидорчук обвёл взглядом остальных офицеров.
— Все всё поняли?
Короткие кивки.
— Тогда план утверждён. Завтра — Могилёв. А теперь — спать. Подъём в четыре утра. В пять — вылет. В шесть — город будет чист. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись.
Офицеры поднялись. Каждый знал свою задачу. Разведка — наблюдать и корректировать. Информационная война — накрыть эфир. Связь — держать канал. СИБ — фильтровать. Штурмовики — зачищать. Спецназ — работать по карателям. Так, чтобы ни один не сдался.
За окнами штабного модуля темнело. Над полигоном зажигались огни. Где-то на дальней площадке техники проверяли гравилёты перед завтрашним вылетом. В казармах штурмовики укладывали оружие. Дроны разведки ушли в ночное небо — последние контрольные пролёты перед рассветом.
Сидорчук остался один. Он взял кружку с взваром, сделал глоток и посмотрел на голограмму Могилёва. Красные зоны. Синие зоны. Зелёные зоны. Завтра красные станут синими. Потом — зелёными. А потом — никакими. Просто город. Просто люди. Просто ещё одна учебная задача. Зачёт.
Он допил взвар и закрыл терминал. Завтра в четыре утра подъём. В пять — вылет. В шесть — город будет чист.
Армейцы сделают свою работу. Как всегда. Точно в цель и точно в срок.
---
Лагерь советских военнопленных. Тридцать пять минут после начала операции.
Гравилёт опустился у ворот. Из люка вышли трое: командир группы спецназа капитан Тихий и двое бойцов. Ворота были уже открыты — передовая группа сняла охрану пять минут назад. Тихо, без выстрелов. Ножами.
Тихий вошёл в ворота. За ними, в грязи, вповалку лежали люди. Две тысячи человек. Два месяца ада. Они смотрели на вошедших — кто с надеждой, кто с недоверием, кто просто смотрел, потому что уже не верил ни во что.
Тихий остановился посреди плаца. Поднял терминал.
— Командный, это Тихий. Лагерь советских военнопленных. Охрана нейтрализована. Лагерь под контролем.
Короткая пауза. Потом голос Сидорчука:
— Принято. Вызывай медиков и юристов. СИБ — на фильтрацию.
— Принято.
Тихий опустил терминал. Повернулся к бойцам.
— Медики будут через десять минут. Юристы — следом. А пока — вода. У кого есть фляги — раздайте. Только понемногу. Они два месяца голодали. Сразу много нельзя.
Бойцы пошли вдоль рядов. Пленные смотрели на них. Кто-то попытался встать и не смог. У одного была разбита голова — рана загноилась. У другого — открытый перелом руки. Парень лет девятнадцати сидел, привалившись к стене барака, и смотрел остановившимися глазами.
Тихий подошёл к нему. Опустился на корточки.
— Ты как? Ранен?
Парень перевёл взгляд.
— Вы кто?
— Свои. Империя. Сейчас медики придут. Потерпи.
Парень кивнул. Потом вдруг спросил:
— А немцы?
— Немцев больше нет. Охрана нейтрализована. Город под нашим контролем.
Парень закрыл глаза. По лицу потекли слёзы — беззвучно, без всхлипов. Просто вода.
Тихий поднялся. Повернулся к воротам. Там уже разворачивались первые медицинские модули. Медики бежали с носилками. Юристы с терминалами шли следом. Офицер СИБ в тёмно-серой форме стоял у ворот и просматривал списки.
Операция продолжалась.
---
Казармы карательного батальона. Двадцать минут после начала операции.
Гравилёт завис над плацем — низко, метрах в тридцати. Спецназовцы ушли внутрь ещё до того, как он опустился. Малые группы, человек по пять. Вошли тихо, без стрельбы. Работали ножами.
Через десять минут командир группы — невысокий капитан с позывным Тихий — вышел из дверей казармы. За ним — двое бойцов. Они вели под руки двух девушек. Совсем молодые, лет по шестнадцать. В разорванных платьях. Босые. Одна хромала. Другая прижимала к груди сломанную руку. Обе молчали — даже не плакали. Просто смотрели перед собой остановившимися глазами.
Тихий подошёл к Рощину.
— Внутри чисто. Каратели развлекались. Этих двух нашли в подвале. Охрану сняли ножами. Пару человек. Остальные спят.
Рощин посмотрел на девушек. Потом на казарму.
— Гражданские?
— Так точно. Местные.
— Медиков сюда. Быстро. — Рощин коснулся передатчика. И тут же, повернувшись к Тихому: — Уводите их. В тыл. Пусть осмотрят.
Бойцы повели девушек к гравилёту. Та, что хромала, обернулась. Остановилась на секунду. Посмотрела на казарму. Огонь уже выбивался из-под крыши. Чёрный дым поднимался столбом. Внутри что-то рухнуло — гулко, тяжело. Искры взметнулись над плацем.
Она смотрела молча. В глазах — ни радости, ни злости. Только усталость. И что-то ещё — может быть, облегчение. Может быть, просто пустота.
Потом повернулась и пошла дальше. Боец поддержал её под локоть. Она не отстранилась. Через минуту обе скрылись в люке гравилёта.
Рощин проводил их взглядом. Потом повернулся к казарме.
Из окон повалил дым — внутри что-то разгоралось. На втором этаже хлопнуло стекло. Из разбитого окна вывалился человек — немец, без кителя, с окровавленным лицом. Он тяжело поднялся на ноги и, шатаясь, побежал через плац. Спецназовец вскинул автомат. Короткая очередь. Немец упал.
Из дверей казармы выскочили ещё трое. С оружием. Они даже не целились — просто бежали, стреляя перед собой. Их сняли сразу — двое спецназовцев с флангов, без команды.
Рощин смотрел на горящую казарму. Огонь уже выбивался из-под крыши. Чёрный дым поднимался столбом. Пахло горелым деревом и порохом.
Он постоял ещё немного. Потом коснулся передатчика.
— Борт четырнадцать, это Рощин. Какие упорные ребята. Повтори.
Голос пилота — спокойный, с лёгкой хрипотцой:
— Принято. Цель — казарма. Работаю.
Гравилёт развернулся над плацем — плавно, беззвучно. Носовые орудия довернулись на цель. Короткая очередь. Ещё одна. Казарма осела. Крыша провалилась внутрь. Столб искр взметнулся над плацем. Стрельбы больше не было.
Рощин опустил передатчик. Посмотрел на горящие руины.
— Упорные, — произнёс он. — Очень упорные.
Тихий, стоявший рядом, кивнул.
— Ни один не сдался. Прямо образцовые.
Рощин повернулся к сержанту с терминалом.
— Докладывай: казармы под контролем. Каратели дрались до конца. Ни один не сдался. Ни одного пленного. Гражданские спасены, переданы медикам.
Сержант застучал по терминалу.
— Казармы под контролем. Каратели дрались до конца. Ни один не сдался. Ни одного пленного. Гражданские спасены. Зафиксировано.
Рощин ещё раз посмотрел на казарму. Огонь поднимался к небу — чёрный, жирный, с искрами.
— Работайте, — сказал он. — Вызывайте юристов и СИБ. Тут ещё фильтрация. И медиков — пусть осмотрят пленных из других секторов. А эти... — он кивнул на горящую казарму, — эти пусть лежат. Им уже ничего не нужно.
Он развернулся и пошёл к гравилёту. За его спиной догорала казарма. Дым поднимался над Могилёвом. Город просыпался. Операция продолжалась.
---
Городская больница Могилёва. Сорок минут после начала операции.
Гравилёт завис над внутренним двором — низко, почти касаясь деревьев. Из люка бесшумно высыпались шестеро. Все в чёрном — никаких нашивок, никаких знаков различия. Только камуфляж под ночной город. Командир группы — невысокий капитан с позывным Тихий — поднял руку, и группа рассредоточилась вдоль стены.
Среди них был Люцифер. Высокий, широкоплечий, с рогами. Рога были некрупные, загнутые назад, тёмно-серые, под цвет камуфляжа. На груди, под расстёгнутой курткой — лейтенантские нашивки. Служил недавно — всего второй год в спецназе, из училища выпустился меньше года назад. Позывной прилип ещё там: инструктор впервые увидел его без шлема и хмыкнул: «Ну, вылитый». С тех пор так и пошло. Командиром группы он не был — просто боец. Но боец хороший: рога не мешали, реакция отличная, с ножом работал чисто.
— Вход — через главный, — произнёс Тихий. — Охрану снимаем тихо. Без стрельбы. Медперсонал — в наручники, всех. Раненых не трогать. Подвал — за мной и Люцифером. Вопросы?
Вопросов не было.
Двое бойцов ушли вперёд — к главному входу. Через минуту в наушнике щёлкнул голос: «Вход чист». Тихий кивнул остальным — и группа вошла.
В вестибюле пахло карболкой, кровью и страхом. Двое охранников лежали на полу — их сняли без звука, одними ножами. Ещё один сидел у стены с заломленными за спину руками — этот сдался сразу, едва увидел рогатого. Боец защёлкнул ошейник у него на шее и двинулся дальше.
Из коридора вышел санитар — пожилой, в белом халате поверх кителя, с красным крестом на рукаве. Увидел спецназовцев. Замер. А потом заметил Люцифера — рога, чёрный камуфляж, отсутствие шлема. Лицо санитара медленно побелело.
— Вы... вы кто? — выдавил он по-немецки.
Люцифер посмотрел на него сверху вниз.
— Контрольная закупка. Санитарная проверка. — Он чуть наклонил голову. — У вас тут, говорят, антисанитария. Кровь детям выкачиваете. Нехорошо.
Санитар открыл рот. Закрыл. И вдруг рванулся назад, в коридор. Люцифер даже не двинулся. Другой боец перехватил санитара, заломил руку, защёлкнул ошейник.
— В угол его. С остальными.
Группа рассыпалась по этажам. Первый этаж — чисто. Второй — палаты с ранеными. Их не тронули, только выставили пост у лестницы. Третий этаж — кабинеты врачей. Там взяли ещё троих — двух хирургов и анестезиолога. Все в ошейниках. Все под конвоем.
Тихий и Люцифер спустились в подвал.
Здесь пахло иначе — не карболкой, а холодом и застоявшейся кровью. Они прошли по коридору мимо операционной. Люцифер толкнул дверь холодильной камеры и остановился. Пятнадцать тел. Дети. От десяти до четырнадцати лет. Худые детские руки. Синяки на запястьях. У некоторых — следы от инъекций на сгибах локтей.
Тихий выдохнул — медленно, тяжело.
Люцифер стоял и смотрел. Рогатый, огромный, в чёрном камуфляже — он стоял над детскими телами и молчал. Потом повернулся к командиру.
— Командир. Вызывай медиков. Пусть констатируют. И юристов. И СИБ. Это по их части.
Тихий уже поднимал терминал.
— Командный, это Тихий. Больница под контролем. Охрана нейтрализована. Медперсонал арестован. В подвале — пятнадцать тел. Дети. Обескровлены. Нужны медики для констатации, юристы для протокола, СИБ для фиксации. Ждём.
Голос Сидорчука — сухой, без эмоций:
— Принято. Медики и юристы уже в пути. СИБ — следом. Держите объект.
Тихий опустил терминал. Повернулся к Люциферу.
— Будут через пять минут. А пока — никого сюда не пускать. Только медиков и юристов.
Люцифер кивнул. Ещё раз посмотрел на тела. Потом вышел из камеры и закрыл дверь. Тихо. Аккуратно. Как будто боялся разбудить.
---
Первый бордель. Советская улица. Сутки после начала операции.
Патруль шёл по пустой улице. Четыре человека в чёрном камуфляже. Старший — капитан с позывным Шмель, немолодой, с седым ёжиком волос и выцветшими нашивками Сил специальных операций. Трое бойцов за его спиной — молодые, собранные, с автоматами наизготовку.
— Советская, семь, — произнёс Шмель, сверяясь с терминалом. — По данным разведки — бордель. Для офицеров. Охрана — двое на входе, ещё двое внутри. Хозяйка — местная, сотрудничает с оккупантами. Внутри — девушки. Местные. Сколько — неизвестно. Работаем тихо.
Дом был двухэтажный, с выбитыми окнами и облупившейся штукатуркой. У входа стоял немецкий солдат. Шмель подал знак. Двое бойцов ушли вперёд. Через минуту в наушнике щёлкнуло: «Вход чист».
Внутри пахло дешёвым вином, потом и страхом. Хозяйку взяли быстро — она даже не успела закричать. На втором этаже, в комнате с заколоченным окном, нашли пятерых девочек. От десяти до четырнадцати лет.
Шмель остановился в дверях. Посмотрел на них. Потом отвернулся и коснулся передатчика.
— Командный, это патруль Шмель. Советская, семь. Бордель. Охрана нейтрализована. Хозяйка арестована. Внутри — пятеро девочек. Местные. Нужны медики, детский психолог, юристы. И СИБ. Тут без сканирования памяти не обойтись. Пусть обруч берут. Ждём.
Через двадцать минут во двор опустился гравилёт. Из люка вышли четверо: Ева — детский медик, с седым пучком на затылке и сканером на поясе; молодая женщина с нашивкой психологической службы — детский психолог; юрист с терминалом; и офицер СИБ. В руке у него был небольшой серебристый кейс.
Шмель кивнул на кейс.
— Обруч?
— Обруч, — подтвердил офицер СИБ. — Где потерпевшие?
— Второй этаж. Пятеро. Самая младшая — лет десять. Мы их не трогали.
Ева поправила сканер. Психолог шагнула вперёд. Офицер СИБ открыл кейс — внутри лежал обруч. Тонкий, серебристый, с мягкими контактами.
Шмель и его бойцы стояли у двери. Ждали. Один из них — молодой, с позывным Чиж — смотрел сквозь приоткрытую дверь, как Ева опустилась на корточки перед кроватью, где сидела самая младшая. Десять лет. Худенькая, с синяком на скуле.
— Привет, — сказала Ева тихо. — Меня зовут Ева. Я врач. Я здесь, чтобы помочь. Ты как?
Девочка молчала. Ева достала обруч.
— Это специальный прибор. Он не делает больно. Он просто считывает определённые компоненты памяти. Мы ищем лица. Лица тех, кто сюда приходил. Ты не должна ничего говорить. Просто посиди спокойно. Прибор всё сделает сам. Хорошо?
Девочка посмотрела на обруч. Потом на Еву. Потом на офицера СИБ.
— Это Служба Имперской Безопасности, — сказала Ева. — Они контролируют процедуру. Чтобы всё было по закону. Ты не под следствием. Ты — свидетель. Понимаешь?
Девочка медленно кивнула. Ева надела обруч ей на голову. Обруч засветился — едва заметно, голубоватым светом.
Офицер СИБ подошёл ближе. На его планшете побежали строки данных.
— Есть, — произнёс он негромко. — Пять лиц. Офицеры. Трое опознаны — совпадение с базой данных Вермахта. Двое — неизвестны, но лица зафиксированы. Ищем.
Чиж смотрел. Ему было двадцать три года. Он служил второй год. Он видел разное. Но это — десять лет, синяк на скуле, обруч, считывающий лица насильников, — он такого ещё не видел.
Шмель заметил его взгляд.
— Что, Чиж?
— Ничего, командир. — Чиж помолчал. — Просто... они же дети.
— Дети, — согласился Шмель. — Поэтому мы здесь. Поэтому мы их защищаем. Поэтому СИБ с обручем приезжает. А ты думал, мы просто так по улицам ходим?
Чиж кивнул. Он понял.
Шмель развернулся и вышел на крыльцо.
— Сворачиваемся. Следующий квартал. Там ещё три точки по списку.
Патруль двинулся дальше. За их спинами Ева сняла обруч и погладила девочку по голове.
— Ты умница. Всё закончилось. Сейчас тебя отвезут в госпиталь. Там тепло. Там безопасно. И там тебя вылечат.
Девочка посмотрела на неё. Впервые за всё время в её глазах что-то дрогнуло.
— Правда? — прошептала она.
— Правда, — ответила Ева. — Я тебе обещаю.
---
Фильтрационный пункт СИБ. Сутки после начала операции.
Колонна немецких пленных растянулась на полкилометра. Человек двести в грязных кителях, с руками за головой, шли по центральной улице Могилёва. Конвоиры — человек десять в чёрном камуфляже — шли по флангам. Среди них была Алиса — сержант, невысокая, с короткой стрижкой и автоматом на груди. Она служила в комендантской роте, и конвоирование пленных было её обычной работой. Сегодня — учебная задача: доставить бандформирование в лагерь. Зачёт.
Колонна проходила мимо бывшего фильтрационного пункта. Теперь здесь развернулся пост СИБ. Двое офицеров в тёмно-серой форме сидели за столом. Перед ними стояли советские военнопленные — человек тридцать, только что выпущенные из лагеря. Фильтрация.
Алиса замедлила шаг. Ей было видно и слышно.
Офицер СИБ — немолодой, с усталым лицом — сидел за столом. Перед ним лежал плоский серебристый камень. Детектор. Перед столом стоял пленный — худой, с ввалившимися щеками, в рваной гимнастёрке.
— Положите руку на камень, — произнёс офицер СИБ.
Пленный помедлил. Потом опустил ладонь на серебристую поверхность. Камень засветился мягким белым светом.
— Вы работали на немцев? — спросил офицер СИБ.
Пленный замялся. Опустил глаза.
— Ну... на кухне... картошку чистил.
Он сказал это тихо, почти виновато. Как будто ждал, что сейчас камень покраснеет и его отведут в сторону, к тем, кого уже отфильтровали — полицаям, осведомителям, предателям. Камень остался белым.
Сибовец посмотрел на камень. Потом на пленного.
— Заставили картошку чистить?
— Заставили, — кивнул пленный. — Кто отказывался — того в карцер. Или расстреливали. Я не хотел. Но...
— Заставили — не значит работал, — ровно произнёs офицер СИБ. — Вы не сотрудничали. Вы выполняли принудительные работы под угрозой смерти. Это разные вещи. — Он сделал пометку в терминале. — Свободны. Следующий.
Пленный поднял глаза. В них было недоверие. Он ждал подвоха. Не дождался. Кивнул и отошёл — всё ещё не веря, что это кончилось.
Алиса проводила его взглядом. Потом отвернулась и пошла дальше, догоняя колонну. Немецкие пленные брели по улице, опустив головы. Советские военнопленные стояли в очереди на фильтрацию. Где-то на другом конце города Ева надевала обруч на следующую девочку. Юристы заполняли протоколы. Медики разворачивали госпиталь. Снабженцы везли пайки.
Операция продолжалась.
---
Второй бордель. Пролетарская улица. Сутки после начала операции.
Группа капитана Шторма вошла в здание через пятнадцать минут после того, как получила координаты. Дом был двухэтажный, с выбитыми окнами. Охрану сняли тихо — двое у дверей, ещё один в коридоре.
Шторм — высокий, с коротким ёжиком светлых волос и шрамом через левую бровь — распределил бойцов по этажам. Первый этаж — чисто. Второй — комнаты, запертые двери. За одной из них — женские голоса. Местные. Шторм приказал не входить — пусть сначала медики. Он уже знал: после того, что его группа видела в первом борделе, здесь будет то же самое. Девушки, которых держали для солдат. Избитые, запуганные, с пустыми глазами.
В кабинете на первом этаже горела лампа. За столом сидела старшая хозяйка — полная, лет пятидесяти, с крашеными волосами. Рядом с ней — племянница, лет двадцати пяти, худая, бледная, с аккуратной причёской. Обе в гражданском. Обе смотрели на вошедших без страха. Скорее — с недоумением.
Увидев спецназовцев, старшая вскочила.
— Вы кто? — спросила она. — Мы ничего не нарушали. У нас разрешение. От комендатуры.
Шторм взял со стола документы. Пролистал. Разрешение. Список работниц — только местные. Талоны на питание. Ведомость. Подпись коменданта.
— Вы хозяйка? — спросил он.
— Да, — старшая выпрямилась. — А это моя племянница, Хельга. Мы помогаем солдатам. Я работаю по разрешению. Вот бумаги. Всё законно. Комендатура подписала.
Шторм отложил бумаги в сторону.
— У вас есть разрешение от комендатуры. А у меня есть Альфа-кодекс. Статья восьмая. Рабство и работорговля. От пятидесяти лет до высшей меры. В военное время — высшая мера. Ваше разрешение не перевешивает.
Старшая открыла рот. Закрыла. Но тут вперёд шагнула племянница. Аккуратная причёска растрепалась. Голос дрожал — но она пыталась держаться.
— Вы же... вы же арийцы, — произнесла она, глядя на Шторма, на его светлые волосы, на голубые глаза. — Я вижу. Вы наши. Вы не можете нас судить. Мы одной крови.
Шторм даже не моргнул.
— Я не немец. Я имперец. Империя — не Рейх. Арийская кровь здесь не даёт преимуществ. Она даёт ровно то же, что и любая другая. Права. Обязанности. И ответственность.
Племянница смотрела на него. На его голубые глаза. На светлые волосы. На форму с имперским гербом. И вдруг что-то мелькнуло в её лице — не страх, не злость, а странное, отчаянное упрямство.
— «Рейх» — это же и есть «Империя»! — почти выкрикнула она. — По-немецки! Вы назвались Империей — значит, вы и есть Рейх! Вы наши! Просто вы... вы ошиблись Рейхом! Вы не тех судите!
Шторм посмотрел на неё.
— Да. «Рейх» переводится как «Империя». Только вы ошиблись. Не тем Рейхом. Не той Империей. Ваш Рейх обещал тысячу лет величия. Будет не тысячелетняя Империя. Будет тысяча лет позора. И наказание. Ваш Рейх строил лагеря. Наша Империя их сносит. Ваш Рейх торговал рабами. Наша Империя казнит за работорговлю. Вы перепутали. Бывает.
Он помолчал.
— А насчёт арийской крови — это вообще чушь. Нет никакой арийской расы. Есть гены. Есть наследственность. Есть мутации. Вы уничтожали тех, кто не вписывался in ваши стандарты. Мы — нет. Мы не уничтожаем неугодных. Мы лечим. Мы восстанавливаем. Мы исправляем генетические ошибки. Не уничтожаем их носителей. Вы убивали. Мы лечим. Вы стирали. Мы восстанавливаем. Вот почему вы — преступники. А мы — те, кто вас судит.
Племянница смотрела на него. А потом вдруг — рывком, отчаянно — шагнула вперёд. Схватилась за подол юбки. Задрала. Потянулась к резинке трусов.
— Подождите! — голос сорвался. — Я умею! Я хорошо умею! Тебе понравится! Я отслужу! Только не надо трибунала! Пожалуйста!
— Стоять, — ровно произнёс Шторм.
Она замерла. Пальцы так и остались на резинке трусов.
Шторм посмотрел на неё. Без интереса. Без брезгливости. Без всего.
— Зафиксировано, — сказал он, коснувшись терминала. — Попытка воздействия на представителя сил правопорядка с целью уклонения от ответственности. Отягчающее. В протокол.
Он опустил терминал.
— Опусти юбку. Ты не впечатляешь. Ты просто работорговка. И через час тебя повесят.
Племянница медленно опустила руки. Юбка упала обратно, прикрывая бёдра. Сержант Гром защёлкнул ошейник на шее старшей. Потом — на шее племянницы. Та больше не говорила. Только смотрела в пол. Последняя надежда погасла.
Шторм коснулся передатчика.
— Командный, это группа Шторм. Второй бордель. Пролетарская. Охрана нейтрализована. Хозяйки арестованы. Попытка воздействия зафиксирована. На втором этаже — местные девушки, сколько — уточняется. Нужны медики, юристы, СИБ. Ждём.
Голос Сидорчука — сухой, без эмоций:
— Принято. Группа выезжает. Держите объект.
Через двадцать минут во двор опустился гравилёт. Из люка вышли четверо: двое медиков с носилками, офицер СИБ с терминалом и юрист с папкой.
Юрист кивнул Шторму, выслушал короткий доклад, взял со стола журнал учёта. Полистал. Клиенты, даты, суммы. Ведомость. Талоны. Всё учтено, всё записано. Он хмыкнул.
— А это интересно. Командование у нас интересные задачи для зачётов подкидывает. Работорговля на потоке. Учёт, логистика, распределение. Прямо курсовая работа.
Он закрыл журнал.
— Статья восьмая. В военное время — высшая мера. Попытка воздействия — в протокол как отягчающее.
Коснулся терминала.
— Адвокат, это Юдин. У вас ещё один клиент. Вернее, две. Хозяйки борделя. Статья восьмая. Сейчас приведут.
Короткая пауза — видимо, адвокат что-то ответил. Юрист хмыкнул и убрал терминал.
— Конвоируйте в комендатуру. Адвокат ждёт. Дальше — трибунал.
Шторм кивнул.
— Принято.
Медики уже поднимались на второй этаж — к местным девушкам. Офицер СИБ открыл терминал, фиксируя протокол.
Шторм повернулся к Грому.
— Сворачиваемся. Конвоиры — в комендатуру. Мы — следующий объект.
Группа ушла. За их спинами конвоиры уводили хозяек. Медики выводили девушек — четверых, закутанных в одеяла, с затравленными глазами. Офицер СИБ вносил данные в протокол. А где-то в комендатуре адвокат в серой форме открывал новое дело. Ещё две фамилии. Ещё одна статья. Защиты не было. Только процедура.
---
Полигон № 217. Зона сбора. Три часа до вылета.
Зона сбора была развёрнута у самой границы портала — огромная бетонированная площадка, на которой выстроились гравиплатформы. Десятки машин: тяжёлые десантные, медицинские, грузовые, штурмовые. Они стояли ровными рядами, и каждая была загружена под завязку.
Командир полигона — полковник Рихтер — стоял на небольшом возвышении. Перед ним выстроились командиры подразделений: спецназ, медики, юристы, снабженцы. Все, кто должен был идти на Могилёв.
— Докладывайте, — произнёс Рихтер.
Первым шагнул вперёд командир спецназа — высокий, в тяжёлой броне, с гербом на наплечнике.
— Спецназ к учебной задаче «Могилёв» готов. Захват ключевых точек, зачистка, патрулирование. Личный состав проинструктирован. План утверждён.
Следующим — Быстров, полковник Корпуса обеспечения.
— Снабжение к учебной задаче «Могилёв» готово. Склады развёрнуты. Пайки загружены. Модули для госпиталя и трибуналов на платформах. Спецсредства доставлены. Всё по заявкам.
Медики. Воронцова — сухая, подтянутая, с седым пучком.
— Медицинская служба к учебной задаче «Могилёв» готова. Госпитальные модули загружены. Препараты на борту. Личный состав проинструктирован. Вакцинация по готовности.
Юристы. Старший юрист — тот самый, что читал лекцию в учебном модуле.
— Юридический корпус к учебной задаче «Могилёв» готов. Модули для трибуналов загружены. Протоколы заготовлены. Приговоры будут вынесены немедленно по завершении зачистки.
Рихтер обвёл всех взглядом.
— Информационная служба?
Из строя вышел офицер с нашивками информационной службы.
— Готово. Прикрытие будет обеспечено.
Рихтер кивнул.
— Вылет через три часа. Всем быть на борту за двадцать минут до вылета. Точка сбора — зона вылета номер три. Учебная задача «Могилёв». Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда по машинам. Удачи.
---
Три часа и двадцать три минуты спустя. Борт десантно-штурмового гравилёта.
Гравилёт шёл ровно, без звука. В десантном отсеке было тесно: двадцать бойцов в полной выкладке сидели вдоль бортов. За бортом занимался рассвет. Где-то внизу, в предрассветной дымке, угадывались очертания городов.
Командир группы — молодой капитан с нашивками спецназа — стоял у люка, глядя на голографическую карту. Оператор повернулся к нему:
— Командир, мы в трёх минутах от цели. Минск на горизонте.
Короткая пауза. Капитан даже не обернулся.
— Принято. Готовность номер один.
На терминале у капитана всплыло автоматическое уведомление:
«Всего целей: 23. Одновременный старт. Могилёв — статус: в работе. Гомель — статус: подход. Бобруйск — статус: подход. Минск — статус: подход...»
Список уходил вниз, но капитан уже не читал. Нашёл свою строчку.
— Минск. Строчка номер четыре. Заход на Минск. Могилёв уже в работе. У нас — две минуты сорок три секунды до начала.
Он коснулся панели.
— Внимание, отсек. До контакта две минуты сорок. Держать строй.
Цифры на терминале сменяли друг друга. 2:41. 2:40. 2:39. Отсчёт пошёл.
За бортом уже разгорался рассвет. Двадцать три города. Двадцать три группировки. Одна учебная задача.
А над ними — десятки гравиплатформ. И с каждой, нарастая, нёсся над ещё спящими улицами мрачный хор на немецком. «Der Tod auf dem Ball». Смерть на балу. Судья позвал всех — но забыл позвать Смерть. И Смерть пришла сама.
Пусть послушают о себе.
---
Товарищ читатель: вы в составе 3-й штурмовой. Минск. Приказ № М-14/АК.
А вы что, думали, будет Вагнер? «Полёт валькирий»? Нет. Это у американцев. У нас — «Король и Шут». «Смерть на балу». В переводе на немецкий. Пусть послушают о себе. На своём языке.
---
Конец Главы 13.
Глава 14. Минск
Минск. Оккупационный радиоузел. Пять часов сорок две минуты утра.
В аппаратной было душно. Лампы под потолком гудели ровно, привычно. Обер-ефрейтор Клаус Майер сидел за пультом, откинувшись на спинку стула. Ночная смена подходила к концу. Ещё двадцать минут — и можно будет сдать пост, пойти в казарму и наконец выспаться.
Рядом, за соседним пультом, сидела Хильда — молодая немка из вспомогательной службы связи. Она работала здесь второй месяц и уже привыкла к ночным дежурствам. Поправила наушник, провела пальцем по журналу входящих сообщений. Эфир был тих. Слишком тих.
— Странно, — сказала она. — Уже полчаса ни одного вызова. Обычно в это время гарнизон запрашивает сводку.
Майер пожал плечами.
— Может, русские опять линию повредили. Или гроза где-то. Бывает.
Он потянулся к кружке с остывшим кофе. И в этот момент эфир ожил.
Сначала — треск. Потом — музыка. Мрачная, тяжёлая. Мужские голоса пели на немецком — низко, размеренно, почти погребально.
Дер Рихтер луд цум Балль зи айн,
дох эр фергасс ден Тод...
А под музыкой — что-то ещё. Что-то на грани слышимости. Низкая, давящая волна, от которой вибрировало в груди и холодели пальцы. Инфразвук. Его не слышали уши — его чувствовало тело.
Хильда сдёрнула наушник. Лицо её побелело.
— Майер... что это?.. — она прижала ладони к ушам, но это не помогало. Инфразвук проходил сквозь руки, сквозь стены, сквозь кости. — Выключи это! Выключи!!!
Майер бросился к пульту. Рванул ручку громкости вниз. Бесполезно. Дёрнул выключатель. Бесполезно. Тогда он схватился за провод, идущий к динамику, и рванул его из гнезда.
Динамик замолчал.
Тишина. Секунда. Две.
А потом динамик запел снова. Без провода. Без питания. Просто коробка на стене — и из неё лилась «Смерть на балу».
Майер уставился на него, не веря глазам.
— Он же не подключён! Там нет провода!
Хильда сползла по стене, зажимая уши. Инфразвук давил, проникал в голову, смешивал мысли. Она уже не кричала — только тихо скулила, раскачиваясь из стороны в сторону.
Майер схватил стул и с размаху ударил по динамику. Пластик треснул. Ещё удар. Ещё. Динамик разлетелся на куски.
Тишина.
Майер стоял, тяжело дыша, сжимая в руке ножку стула. Хильда замерла у стены. Оба смотрели на обломки динамика. И в этот момент из соседней аппаратной, сквозь стену, снова зазвучала «Смерть на балу».
Майер выронил стул.
— Они везде, — прошептал он. — Они в каждом динамике. В каждой трубке. На каждой частоте. Это не трансляция. Это вторжение.
Он опустился на пол рядом с Хильдой. Из коридора доносились крики — другие связисты тоже обнаружили, что их динамики не выключаются. Где-то разбили стекло. Кто-то бежал по лестнице. А над всем этим, пронизывая стены, звучал мрачный хор.
Смерть шла на бал. Без приглашения. Без предупреждения. И бал уже начался.
---
Привет от информационных войск! Микромодуль с автономным источником питания. Рассеяны двое суток назад. Включение — по сигналу. Выключение — по сигналу. Только имперскому. Провод не нужен.
---
Минск. Позиция ПВО на крыше Дома правительства. Пять часов пятьдесят одна минута утра.
Ефрейтор Генрих Вайс стоял у зенитной установки, кутаясь в шинель. Рассвет только занимался — серый, промозглый, какой обычно бывает в Белоруссии в это время года. Он служил в расчёте ПВО четвёртый месяц и за это время ни разу не видел русских самолётов. Минск был глубоким тылом. Сюда не долетали.
Рядом, на соседней установке, дремал его напарник — молодой рядовой по фамилии Мюллер. Он сидел на ящике из-под снарядов, надвинув каску на глаза.
— Опять пусто, — произнёс Вайс, ни к кому не обращаясь. — Как обычно.
Мюллер не ответил. Он спал.
И вдруг Вайс услышал музыку.
Мрачную, тяжёлую. Мужские голоса пели на немецком — низко, размеренно, почти погребально. Звук шёл с неба. С разных сторон. Будто пел сам воздух.
Дер Рихтер луд цум Балль зи айн,
дох эр фергасс ден Тод...
Вайс замер. Поднял голову. Небо было серым, пустым. Ни самолётов, ни аэростатов. Ничего. Только музыка.
— Мюллер! — рявкнул он. — Просыпайся!
Мюллер вскинулся, едва не свалившись с ящика.
— Что? Что такое?
— Слышишь?
Мюллер прислушался. Лицо его медленно вытянулось.
— Это... это что? Откуда?
Вайс не ответил. Он схватил трубку полевого телефона — прямую линию на командный пункт ПВО. Поднёс к уху.
Из трубки лилась «Смерть на балу».
Он швырнул трубку на рычаг.
— Связи нет. На всех частотах — эта дрянь.
А музыка становилась громче. И ближе. Вайс вгляделся в рассветное небо — и вдруг увидел. Тёмные точки. Много. Они приближались с востока, на фоне светлеющего неба. Без крыльев. Без винтов. Просто угловатые тени, висящие в воздухе.
— Мюллер! К установке!
Мюллер уже вскочил. Он бросился к своей зенитке, но Вайс его опередил. Он схватился за рукояти счетверённой установки — 20-мм Флакфирлинг 38, четыре ствола, скорострельность — восемьсот выстрелов в минуту. Он развернул её в сторону приближающихся точек. Навёл. Палец лёг на спуск.
И в этот момент вспышка.
Без звука. Без предупреждения. Просто ослепительный свет — и зенитка исчезла. Вместе с Вайсом. Вместе с ящиками из-под снарядов. Только оплавленный край крыши дымился в рассветном воздухе.
Мюллер упал навзничь, оглушённый. Он лежал на бетоне и смотрел в небо. А тёмные точки приближались. Одна из них прошла прямо над Домом правительства — огромная, угловатая, без крыльев. С неё, нарастая, лилась «Смерть на балу».
И Мюллер понял: это не русские. Это что-то другое. Что-то, чему нет названия.
Он закрыл глаза. Музыка гремела над городом. Рассвет занимался. И где-то там, внизу, на улицах Минска, уже звучали первые выстрелы.
---
Борт штурмового гравилёта. Подход к комендатуре Минска. Пять часов пятьдесят четыре минуты утра.
В десантном отсеке было тесно. Двадцать бойцов в полной выкладке сидели вдоль бортов. Командир взвода — капитан с позывным Змей, жилистый, с выцветшим шрамом на скуле — стоял у люка, глядя на голограмму здания. Комендатура. Четыре этажа. Подвал. Охрана — около тридцати человек. Плюс офицеры. Плюс персонал.
— Значит так, — произнёс он, не оборачиваясь. — Заходим тихо. Четвёртый этаж — чердак, пусто. Третий — командование. Второй — кабинеты. Первый — охрана, входная группа. Идём сверху вниз. Работаем быстро. Пока они не очухались. Вопросы есть?
— Подружек не забыли? — спросил кто-то из глубины отсека.
По рядам пробежал короткий смешок. Змей усмехнулся.
— Подружки — это святое. Сначала граната, потом ты. Комнату зачистил — только потом здороваешься. Если кто перепутает порядок — будет здороваться с госпиталем. А какую именно приглашать — световую или осколочную — решайте по обстоятельствам. Если за дверью гражданские — световая. Если охрана — осколочная. Если не знаете — всё равно осколочная. Пусть гражданские простят. Лучше пусть они простят, чем вы погибнете. Всем ясно?
— Так точно, — нестройный хор голосов.
Гравилёт качнуло. За бортом замелькали крыши Минска. Оператор повернулся к Змею:
— Тридцать секунд до высадки. Крыша комендатуры. Охраны на крыше нет. Зенитный расчёт подавлен.
— Принято. — Змей повернулся к отсеку. — Готовность! Первая четвёрка — за мной. Остальные — стандартный порядок. Пошли!
Люк ушёл в сторону. В отсек ворвался холодный рассветный воздух и звук «Смерти на балу» — здесь, над городом, она звучала отовсюду, многократно отражённая от стен.
Змей первым шагнул в люк. За ним — ещё трое. Они опустились на крышу комендатуры — мягко, без звука, как учили. Гравилёт ушёл вверх, освобождая зону высадки.
Змей коснулся терминала на запястье.
— Я на крыше. Начинаем.
---
Минск. Комендатура. Четвёртый этаж — крыша. Пять часов пятьдесят шесть минут утра.
Змей первым шагнул на крышу. За ним — ещё девятнадцать бойцов. Гравилёт ушёл вверх, освобождая зону высадки. Холодный рассветный воздух пах дымом — где-то в городе уже горело здание ПВО.
— Внимание, взвод, — произнёс Змей, поправляя очки. — Четыре этажа. Идём сверху вниз. Верхние этажи — тихо, все спят. Первый этаж — охрана, могут встретить. Работаем быстро. Пока они не очухались. Вопросы?
Вопросов не было.
— Лом, Кувалда — со мной, головная тройка. Остальные — стандартный порядок. Пошли.
Он толкнул дверь с крыши, и взвод ушёл вниз. «Смерть на балу» звучала здесь приглушённо, просачиваясь сквозь стены.
Четвёртый этаж прошли без единого выстрела — чердак был пуст, только пыль и голубиный помёт. Третий этаж — коридор, кабинеты командования. Здесь было тихо. Офицеры спали. Один дежурный — молодой лейтенант с чашкой кофе — вышел из кабинета и замер, увидев чёрные фигуры. Из распахнутой двери доносилась «Смерть на балу» — его собственный динамик, который он безуспешно пытался выключить последние десять минут. Он даже не потянулся за оружием. Просто поставил чашку на стол и поднял руки.
— Ошейник, — коротко бросил Змей. — Остальные кабинеты — проверить.
В кабинете коменданта горела лампа. Седой полковник спал, уронив голову на стол. Перед ним лежала телефонная трубка — видимо, пытался дозвониться, но из трубки лилась «Смерть на балу», и он так и не смог никого вызвать. Его взяли без сопротивления.
Второй этаж — кабинеты, секретари, писари. Ещё двое дежурных, оба гражданские. Увидели спецназовцев, прижались к стенам. Военных здесь не было. «Смерть на балу» гремела из динамика в коридоре — никто не мог её выключить, и она продолжала играть, заглушая шаги.
Оставался первый.
Змей остановился у лестницы. «Смерть на балу» звучала здесь громче — снизу, из коридора первого этажа, где немцы выставили пулемёт и ждали. Достал датчик, выдвинул его за угол. На терминале высветилась картинка: коридор первого этажа, поворот, баррикада из столов и мешков с песком. За баррикадой — человек десять. У одного — пулемёт МГ-34, уже развёрнутый в сторону лестницы. Ещё несколько солдат с винтовками. Ждали.
— Успели, — прошептал Змей. — Пока мы верхние этажи чистили, они тут крепость построили. Молодцы. Быстро сработали.
Он повернулся к бойцам.
— Лом! Подствольную подружку. Пулемёт справа, за баррикадой. Остальные — светошумовая и зачистка. После вспышки — все внутрь. Очки не забыли?
Два десятка пар очков опустились на глаза. Не обычные ПНВ — имперские тактические модули с фильтрами. Они отсекали вспышку полностью. Можно было смотреть прямо на светошумовую гранату и не моргать.
Лом вскинул автомат с подствольным гранатомётом. Короткий выдох — и граната ушла точно в цель. Разрыв — прямо над баррикадой.
Взрыв. Крик. Пулемёт захлебнулся.
А следом в коридор влетела светошумовая. Ослепительная вспышка. Грохот. Немцы, уцелевшие после первой, схватились за лица. Пулемётчик, раненный осколками, всё ещё пытался поднять ствол — и ослеп.
Имперцы вошли в коридор.
Двадцать человек в чёрном камуфляже. Они двигались в полной тишине — фильтры отсекали не только свет, но и шум. Только сухие щелчки выстрелов. Только короткие очереди. Только тела, оседающие на пол. «Смерть на балу» гремела над ними — из разбитого динамика на стене, из уцелевшего приёмника в комнате охраны, из гравилётов, висящих над городом.
Через двадцать секунд всё было кончено. Десять немцев за баррикадой лежали неподвижно. Пулемёт дымился, упершись стволом в стену.
Змей поднял очки на лоб. В коридоре пахло порохом и горелым пластиком. «Смерть на балу» продолжала звучать из разбитого динамика, висящего на стене. Она пережила и этот бой.
— Первый этаж чист. — Он коснулся передатчика. — Командный, это Змей. Комендатура под контролем. Все этажи — чисто. Подавление сопротивления — штатно. Готовы принимать юристов и СИБ.
Голос в наушнике — сухой, без эмоций:
— Принято. Юристы и СИБ выезжают. Держите объект.
Змей опустил терминал. Повернулся к взводу.
— Всем — перезарядка. Лом — молодец. Подствольная подружка сработала как надо. Кувалда — выставить охрану по периметру. Остальным — отдыхать. Юристы будут через двадцать минут. Им тут работы — на неделю.
Он подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Над Минском висели гравилёты. Где-то в стороне вокзала слышалась стрельба — там работала другая группа. Где-то у Дома правительства поднимался дым. А в эфире, на всех частотах, всё ещё звучала «Смерть на балу».
Смерть на балу продолжала танцевать.
Змей усмехнулся. Снял шлем. Достал из подсумка паёк.
— Ну что, Минск? — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Доброе утро.
---
Минск. Особняк коменданта. Шесть часов двенадцать минут утра.
Группа лейтенанта Кречета вошла в особняк через заднюю дверь. Тишина, полумрак, запах дорогого табака и кофе. Комендант Минска жил не в казарме — в отдельном доме, с семьёй, с прислугой. Разведка доложила: жена, двое детей. Младший — мальчик лет семи.
Не забывайте: это другая параллель. Здесь комендантом Минска служит оберст Готфрид фон Шёнеберг, а не то историческое лицо, которое вы, возможно, знаете. Просто запомните: параллель другая.
Кречет — высокий, с нашивками спецназа на чёрном камуфляже — распределил бойцов по комнатам. Прислугу взяли быстро, без шума. Жену коменданта — в гостиной, она сидела в кресле с книгой и, кажется, даже не поняла, что происходит. А коменданта нашли в кабинете на втором этаже.
Он стоял у стола. Высокий, седой, в расстёгнутом кителе. В руке — пистолет. Он не стрелял. Просто стоял и смотрел на вошедших. За его спиной, вцепившись в отцовский китель, стоял мальчик. Лет семь. Светлые волосы, голубые глаза. Он дрожал. Он не плакал — просто дрожал, глядя на чужих людей в чёрном.
— Папа... — прошептал он. — Папа, не надо...
Из динамика в углу кабинета негромко, но неумолимо звучала «Смерть на балу». Комендант пытался выключить её раньше — разбитый выключатель валялся на полу. Но музыка продолжала играть.
Комендант медленно положил пистолет на стол. Поднял руки.
— Я сдаюсь. Только... мальчика не трогайте. Пожалуйста.
Вперёд шагнула Вера. Невысокая, с короткой стрижкой, с автоматом на груди. Единственная женщина в группе Кречета. Она служила четвёртый год и знала, что делать с гражданскими.
Мальчик увидел её и вдруг бросился вперёд. Закрыл отца собой. Руки раскинул, подбородок дрожит, но стоит.
— Не трогайте папу! — голос сорвался. — Не трогайте его! Я не дам! Я...
Вера посмотрела на него. На его дрожащие руки. На голубые глаза, полные слёз. На то, как он стоит — маленький, испуганный, но не отходит. «Смерть на балу» продолжала звучать, и под эту музыку мальчик стоял один против вооружённых людей.
Она вздохнула. Протянуla руку. Взяла мальчика за шиворот и подняла на вытянутой руке — легко, как котёнка. Тот задрыгал ногами, забился, но Вера держала крепко.
— Не мешай, пацан, — произнесла она спокойно. — Твой отец сдался. С ним ничего не сделают. Он пойдёт с нами. А ты останешься с мамой. Всё. Успокойся.
Мальчик замер. Перестал дрыгаться. Посмотрел на неё — на женщину в чёрном камуфляже, которая держала его одной рукой и говорила спокойно, почти буднично.
— Правда? — прошептал он. — С папой ничего не сделают?
— Правда. Он сдался. Он не оказывал сопротивления. Это учитывается. — Вера опустила его на пол. — Иди к матери. Она в гостиной. Живо.
Мальчик помедлил. Посмотрел на отца. Тот кивнул — мол, иди. И мальчик выбежал из кабинета.
Вера проводила его взглядом. Потом повернулась к коменданту.
— Руки вверх. Ошейник.
Комендант не двинулся. Он смотрел на Веру — на женщину в чёрном камуфляже, которая только что держала его сына на вытянутой руке.
— Скажите, — произнёс он тихо, — если бы я не сдался... вы бы убили мою семью?
Вера встретила его взгляд. Спокойно. Без эмоций. «Смерть на балу» продолжала звучать из динамика в углу — мрачный аккомпанемент к этому разговору.
— А вы знаете, герр оберст, как мы стреляем в детей врага и не видим детей врага?
Комендант молчал.
— Надо представить перед собой тех, кого вы сожгли. Тех, кого вы расстреляли. Тех, кто лежит в подвалах. Хатынь. Деревни. Детей. Вы сжигали их заживо. Вы расстреливали их матерей. Вы вешали их отцов. И вы ни разу не спросили — а что будет с их семьями? А теперь вы спрашиваете меня — что будет с вашей?
Она помолчала.
— Ничего не будет. Потому что вы сдались. Потому что мы не вы. Мы не стреляем в детей. Даже в детей врага. Даже если враг сжигал наших. Мы — Империя. У нас другие правила.
Она шагнула ближе.
— Руки вверх. Ошейник. Живо.
Комендант поднял руки. Вера защёлкнула ошейник на его шее. Сухо щёлкнул замок.
Кречет, стоявший у двери, хмыкнул.
— Вера, ты бы ещё колыбельную ему спела.
— Обойдётся, — ответила она. — У него теперь будет время подумать. О тех, кого он сжёг. И о том, почему его семья всё ещё жива.
Она развернулась и вышла из кабинета. Конвоиры повели коменданта к выходу. Он шёл, глядя прямо перед собой. На первом этаже, в гостиной, его жена всё так же сидела в кресле. Сын стоял рядом, прижавшись к её плечу. Комендант посмотрел на них — и отвёл взгляд.
А над городом, над особняком, над рассветными улицами Минска — «Смерть на балу» продолжала звучать. Из динамиков в коридоре. Из трубки телефона, оставленной на столе. Из гравилётов, висящих в небе.
Смерть на балу продолжала танцевать.
И бал ещё не закончился.
---
Минск. Казармы оккупационного гарнизона. Пять часов пятьдесят четыре минуты утра.
Часовой на вышке первым услышал музыку. Она приближалась с востока — низкий, тяжёлый хор, который становился громче с каждой секундой. Он вгляделся в рассветное небо, но ничего не увидел. Только звук. Только голоса, поющие на немецком.
— Что за чёрт? — пробормотал он и потянулся к телефону. Трубка молчала. Вернее — из неё лилась та же музыка. Он бросил трубку и закричал вниз: — Тревога! Подъём!
В казармах зажёгся свет. Солдаты вскакивали с коек, натягивали сапоги, хватали оружие. Офицеры выбегали на плац, пытаясь понять, что происходит. Пулемётчики занимали позиции на вышках. Прожектористы включали установки — лучи заметались по небу, выхватывая из темноты пустые облака.
И тогда небо ответило.
Без звука. Без предупреждения. Просто ослепительные вспышки — и пулемётные вышки исчезли. Одна за другой. Четыре вышки, четыре пулемётных расчёта. Вспышка — и только оплавленные опоры дымятся в утреннем воздухе.
Прожекторные установки взорвались следом. Лампы накалились добела, затрещали и лопнули дождём стекла и искр. Немцы, стоявшие рядом, отшатнулись, закрывая лица руками.
— Что это?! — закричал кто-то. — Кто это?!
И тогда гравилёты включили свет.
Мощный, ослепительный, бело-голубой — он ударил сверху, заливая плац и казармы. Не прожигал — просто светил. Но смотреть на него было невозможно. Немцы, только что глядевшие в небо, схватились за глаза. Кто-то упал. Кто-то побежал, не разбирая дороги. Кто-то открыл беспорядочный огонь в пустоту.
Музыка стала тише. И сквозь неё зазвучал голос. Женский, спокойный, на чистом немецком. Он разнёсся над плацем, перекрывая и крики, и стрельбу, и «Смерть на балу».
— Внимание. Немецкий оккупационный гарнизон. Ваши пулемётные точки подавлены. Прожектора уничтожены. Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Сдавайтесь. Или будете уничтожены.
Пауза. Тишина. Только свет и притихшая музыка.
— Повторяю. Сдавайтесь. Или будете уничтожены. У вас шестьдесят секунд.
На плацу началось движение. Кто-то бросил винтовку. За ним — ещё один. Ещё. Офицер что-то кричал, размахивая пистолетом, но его уже не слушали. Солдаты выходили из казарм с поднятыми руками, жмурясь от ослепительного света.
А с гравилётов уже спускались штурмовые группы — десятки бойцов в чёрном камуфляже. Они шли через плац, собирали оружие, выстраивали сдавшихся немцев в колонны. Те, кто пытался сопротивляться, были уничтожены на месте — короткие очереди, и тело падало на бетон. Остальным защёлкивали ошейники. Быстро, без лишних слов. Руки за спину. Ошейник на шею. Следующий. Руки за спину. Ошейник на шею. Следующий.
Немцы не сопротивлялись. Они стояли, жмурясь от ослепительного света, и ждали своей очереди. Кто-то плакал. Кто-то mолился. Кто-то просто смотрел в землю, не в силах поднять глаза. Офицер, который кричал и размахивал пистолетом, лежал на краю плаца — ему очередь не понадобилась.
Через полчаса всё было кончено. Гарнизон стоял на плацу — длинная колонна в ошейниках. Оружие сложено. Сопротивление подавлено. Всё как на учениях.
Потому что это и были учения.
Смерть на балу продолжала танцевать. И этот бал подходил к концу.
---
Полевой штаб 2-й танковой группы. Восемьдесят километров к западу от Минска. Шесть часов тридцать одна минута утра.
Генерал-полковник Гейнц Гудериан сидел на складном стуле у походного стола. Он был зол, унижен и не спал трое суток. Три дня назад его танковая группа — триста с лишним машин — атаковала портал. Он находился в стороне от основного удара, в резервном штабе, и поэтому уцелел. Остальные триста остались догорать на опушке леса. Двенадцать имперских «Жнецов» расстреляли их, как мишени на полигоне. Потому что это и был полигон. И его танки были на нём мишенями.
От группы осталось одиннадцать машин — те, что были в стороне от основной атаки и просто не попали под удар. Имперцы не преследовали — они сворачивали позиции и уходили к порталу, готовиться к следующей операции. Ему просто повезло.
Теперь он возвращался в Минск с тем, что осталось. Одиннадцать танков, несколько связных машин и горстка пехоты. Он надеялся восстановить управление хотя бы гарнизоном.
Он не вернулся.
Сначала пропала связь. Потом из танковых раций зазвучала музыка. Мрачная, тяжёлая. Мужские голоса пели на немецком — низко, размеренно, почти погребально.
Дер Рихтер луд цум Балль зи айн,
дох эр фергасс ден Тод...
Гудериан приказал отключить рации. Их отключили. Отсоединили от питания. Вытащили аккумуляторы.
Музыка продолжала звучать.
Без питания. Без проводов. Просто коробка на броне — и из неё лился мрачный хор.
— Что это? — спросил адъютант.
— Это не русские, — произнёс Гудериан. — Это имперцы. Опять их злая шутка. Я дрался с ними трое суток назад — и проиграл. А теперь они глушат мои частоты музыкой. — Он помолчал. — Я даже не знаю, кто они такие. Но они уничтожили мою танковую группу и теперь ставят мне похоронный марш. На немецком.
Он повернулся к офицерам.
— Сворачивайте штаб. Мы уходим на запад. Немедленно.
— Но, герр генерал-полковник... Минск... там же гарнизон, комендатура...
— Минска больше нет, — перебил Гудериан. — Как и Гамбурга. Как и всех городов, которые они решили уничтожить. Мы не можем помочь гарнизону. Мы можем только сохранить то, что осталось. Сворачивайте штаб. Выступаем через пятнадцать минут.
Адъютант выбежал. Гудериан остался один у танка. «Смерть на балу» продолжала звучать из люка — без питания, без проводов, сама по себе. Он слушал её и понимал: это не просто разгром его танковой группы. Это что-то гораздо большее.
Он надел шинель. Сел в «кюбельваген».
— На запад, — сказал он водителю. — Быстро.
Машина рванула с места. За ней — колонна. Одиннадцать танков, несколько штабных машин, около двухсот человек пехоты. Всё, что осталось от 2-й танковой группы. Из каждого танка, из каждой машины, из каждой рации звучал мрачный хор. Смерть на балу. Судья позвал всех — но забыл позвать Смерть. И Смерть пришла сама.
---
Позиции РККА. Где-то под Смоленском. Узел радиоперехвата. Шесть часов пятьдесят две минуты утра.
В блиндаже было накурено. Трое бойцов радиоперехвата сидели за аппаратурой — старенькой, потрёпанной, но надёжной. Сержант Ковальчук, немолодой, с седыми висками, прижимал наушник к уху и хмурился. Рядом с ним — рядовой Степанов, молодой парень, и ефрейтор Ахметов, татарин с неизменно спокойным лицом. Все трое знали немецкий — иначе в радиоперехвате делать нечего.
— Товарищ сержант, — произнёс Степанов, не снимая наушника. — У немцев что-то странное творится. Уже почти час на всех частотах — музыка.
— Какая музыка?
— Немецкая. Мрачная такая. Мужики поют. «Судья позвал всех на бал, но забыл позвать Смерть». И дальше — «Смерть идёт на бал». Я слов не разберу до конца, но смысл такой.
Ковальчук переключил частоту. Прислушался. Из наушника лился низкий, тяжёлый хор.
Дер Рихтер луд цум Балль зи айн,
дох эр фергасс ден Тод...
Он слушал минуту, две. Потом переключил ещё частоту. То же самое. Ещё. То же самое.
— «Судья позвал на бал, но забыл позвать Смерть», — перевел он вполголоса. — «Смерть танцует на балу». Ничего себе песенка.
Ахметов поднял глаза.
— Может, у них праздник какой?
— Праздник? — Ковальчук хмыкнул. — С утра пораньше? На всех частотах? Без единого слова? Нет, это не праздник.
Степанов вдруг оживился.
— Товарищ сержант! А помните, лётчики рассказывали? Про «Бабок-ёжек»? Про имперцев? Может, это они?
Ковальчук помолчал. Потом медленно кивнул.
— Может, и они. Больше некому.
Он снова прислушался. Мрачный хор всё так же лился из динамика — низко, размеренно, почти погребально. Смерть танцевала на балу. И судья ничего не мог с этим поделать.
— Красиво поют, — произнёс он задумчиво. — Хорошая песня. И слова правильные.
Ахметов кивнул.
— Очень правильные. Как раз для них.
Степанов усмехнулся.
— Интересно, а они в курсе, что это для них поют? Или думают, что это их радиостанция?
— Не знаю, — ответил Ковальчук. — Но если имперцы глушат их частоты похоронным маршем — значит, у немцев сегодня плохой день. Очень плохой.
В блиндаже стало тихо. Только мрачный хор продолжал звучать из наушников. Трое советских бойцов сидели и слушали, как Смерть танцует на балу у немцев. И каждому из них казалось, что это — самая правильная музыка, которую они слышали за всю войну.
---
Британская зона перехвата. Где-то в южной Англии. Семь часов три минуты утра по британскому времени.
В комнате с плотными шторами горели лампы. Трое операторов радиоперехвата сидели за аппаратурой — новенькой, блестящей, не чета советской. Лейтенант Чарльз Беккет, молодой, с университетским немецким, прижимал наушник к уху и хмурился. Рядом — сержант Дженкинс, ветеран ещё с Первой мировой, и младший оператор Хиггинс, рыжий парень из Манчестера.
— Сэр, — произнёс Хиггинс, не снимая наушника. — У немцев что-то необычное. На всех частотах — музыка.
— Музыка? — Беккет оторвался от журнала.
— Да, сэр. Немецкая. Довольно мрачная. Что-то про смерть и бал.
Беккет переключил частоту. Прислушался. Из наушника лился низкий, тяжёлый хор.
Дер Рихтер луд цум Балль зи айн,
дох эр фергасс ден Тод...
Он слушал минуту. Другую. Переключил частоту — то же самое. Ещё — то же самое.
— «Судья позвал всех на бал, но забыл позвать Смерть», — перевёл он вслух. — «Смерть танцует на балу». Забавно.
Дженкинс поднял голову.
— Что, простите?
— Похоронный марш, сержант. На всех немецких частотах — армейских, полицейских, гражданских. И ни одного вызова. Ни одного приказа. Только эта музыка.
Дженкинс присвистнул.
— Кто-то глушит весь немецкий эфир? Одновременно? На всех частотах?
— Похоже на то.
— Но это невозможно, — вмешался Хиггинс. — Чтобы заглушить весь эфир на таком расстоянии, нужна мощность целой электростанции. И оборудование, которого не существует.
Беккет снял наушник. Задумчиво посмотрел на аппаратуру.
— Оборудование, которого не существует, — повторил он. — Как те летательные аппараты без крыльев, о которых докладывали наши наблюдатели из Москвы? Как та история с Гамбургом?
В комнате повисла тишина. Хиггинс переглянулся с Дженкинсом.
— Думаете, это они, сэр? Имперцы?
— Больше некому. Русские такого не умеют. Мы — тоже. А они — умеют. И, судя по выбору музыки, у них есть чувство юмора.
Дженкинс хмыкнул.
— Мрачноватое чувство юмора, я бы сказал.
— Смерть на балу, — произнёс Беккет, снова надевая наушник. — Судья позвал всех — но забыл позвать Смерть. И Смерть пришла сама. Вы понимаете, о чём они поют? О том, что немцы думали, что они — судьи. Что они решают, кому жить, а кому умирать. А теперь Смерть пришла за ними. И ей плевать на их планы.
Он помолчал.
— Красивая песня. И очень точная. Прямо про них.
Хиггинс нервно усмехнулся.
— Хотели бы вы быть сейчас на месте немецкого радиста, сэр?
— Нет, — ответил Беккет. — Определённо нет. — Он снова прислушался к мрачному хору. — Но послушать — послушал бы. Бесплатный концерт. Такого в эфире ещё не было.
Он откинулся на спинку стула. Дженкинс закурил. Хиггинс продолжал записывать что-то в журнал — по привычке, хотя записывать было нечего. Никаких переговоров. Никаких приказов. Только хор.
А в динамиках Смерть продолжала танцевать на балу.
---
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Шесть часов пятьдесят восемь минут утра.
В кабинете было накурено. Сталин сидел за столом, просматривая сводки. Трубка дымилась. Берия только что вошёл — без стука, как обычно. В руке — папка.
— Имперцы передали, — произнёс он, кладя папку на стол. — Они начали учебную задачу. Могилёв, Минск, Бобруйск. И ещё двадцать городов. Одновременно. Двадцать три группировки. Каждая под свой город.
Он раскрыл папку.
— И ещё. Они передали текст. Той самой песни, что звучит у немцев на всех частотах. На русском. Вот.
Сталин взял лист. Пробежал глазами.
— «Король и Шут», — прочитал он вслух. — «Смерть на балу». — Он поднял глаза на Берию. — Это русская группа?
— Так точно. Из параллели. Имперцы перевели текст на немецкий и пустили в эфир. Наши центры радиоперехвата докладывают: на всех немецких частотах звучит именно эта песня. На немецком. Та самая, что сейчас у вас в руках.
Сталин снова посмотрел на лист. Прочитал несколько строк — про судью, который позвал гостей на бал, но забыл позвать Смерть. Про Смерть, которая пришла сама. Про то, как она танцует среди гостей.
— «Смерть на балу», — повторил он. — А немцы знают, что это песня русской группы?
— Вряд ли. Они слышат немецкий текст. И думают, что это что-то... их собственное. Старая немецкая баллада. Они даже не подозревают, что это «Король и Шут».
Сталин хмыкнул. Отложил лист.
— Значит, имперцы поставили немцам похоронный марш. На их собственном языке. И никто из них не знает, что эту песню написали русские панки из другой параллели. — Он затянулся. — Это даже лучше, чем я думал. Гораздо лучше.
Берия кивнул.
— Наши радисты говорят — слова правильные. И мелодия хорошая. Особенно припев. Про Смерть, которая танцует на балу.
Сталин выпустил дым. Посмотрел на карту. Могилёв. Минск. Бобруйск. Двадцать три города. И над каждым — русский панк на немецком языке.
— Пусть работают, — произнёс он. — А мы посмотрим. И послушаем.
---
Вильнюс. Немецкий гарнизон. Пункт связи. Двенадцать часов сорок одна минута.
В пункте связи было накурено. Радист, унтер-офицер с нашивками войск связи, сидел за аппаратурой и уже шесть часов слушал одно и то же. «Смерть на балу». Сначала он пытался переключить частоту. Потом пытался выключить рацию. Потом пытался разбить динамик. Всё бесполезно. Музыка возвращалась.
Он смирился. Просто сидел и слушал. Где-то на третьем часу он начал подпевать. На пятом — возненавидел эту песню. На шестом — смирился снова.
И вдруг музыка оборвалась.
Тишина. Радист вздрогнул. Выпрямился. Не поверил. Потом зазвучал голос. Женский. Спокойный. На чистом немецком.
— Внимание. Учебная задача завершена. Города Могилёв, Минск, Бобруйск, Гомель, Витебск и ещё восемнадцать населённых пунктов находятся под контролем Российской Социалистической Империи. Сопротивление подавлено.
Пауза.
— Фрау Марена ферлэст ден баль. Маэстро, проводим нашу гостью. Радецки-марш.
И грянул оркестр.
Радист знал, что это запись. Знал, что динамик один, старый, потрескавшийся, висит на стене и не способен выдать объёмный звук. Но в этот момент ему показалось иначе.
Медь пела слева от него. Скрипки взлетали справа. Литавры грохотали откуда-то снизу, из-под пола. Контрабасы гудели за спиной. Ему казалось, что он стоит в центре невидимого оркестра, и каждый инструмент звучит именно там, где должен стоять музыкант. Звук был таким плотным, таким настоящим, что у него завибрировало в груди. Холодок пробежал по коже. Мурашки — от
шеи до кончиков пальцев.
Это была иллюзия. Всего лишь иллюзия. Но иллюзия такой силы, что он забыл, где находится.
Радецки-марш гремел — яростно, торжествующе, неумолимо. Ему казалось, что невидимый маэстро стоит рядом и ведёт оркестр. Что он, радист, стоит на дирижёрском месте и слышит каждого музыканта.
Фрау Марена шла через зал, и музыка провожала её.
Радист сидел, не снимая наушника. Он слушал этот марш — и понимал: они провожают её как почётного гостя. Торжественно. По всем правилам. По этикету. А оркестр — ему просто показалось. Но до мурашек.
Марш стих. Повисла короткая тишина. И тот же женский голос — сухо, официально, без тени улыбки:
— Бал окончен. Музыкальное сопровождение бала обеспечили Информационные войска Российской Социалистической Империи. Поаплодируем им за прекрасную музыку!
И грянули аплодисменты. Шквал оваций. Как в филармонии после концерта. Как в опере после финальной арии. И снова ему показалось, что звук идёт отовсюду — слева, справа, сверху, снизу. Зал аплодировал стоя. Невидимый зал. И мурашки — опять.
Радист медленно снял наушник.
— Мне показалось, — произнёс он. — Оркестр вокруг. До мурашек. Проводили маршем. И аплодируют. Сами себе. Показалось. Но до мурашек.
Рядом стоял молодой связист — совсем мальчишка, первый год на фронте. Он смотрел на погасший динамик и хмурился.
— Фрау Марена... — пробормотал он. — Что ещё за Фрау Марена? Кто это?
Из угла пункта связи поднялся седой унтер-офицер. Он был старше всех здесь — за пятьдесят, с Железным крестом ещё с Первой мировой. Он воевал в этих местах в пятнадцатом году и кое-что помнил.
— Марена, — произнёс он медленно. — У здешних славян так звали богиню. Богиню смерти. И зимы. И смены сезонов. Когда всё замерзает и умирает.
Молодой связист перевёл взгляд с унтера на динамик. Потом снова на унтера.
— Богиня смерти? — переспросил он.
— Да. — Унтер помолчал. — Та, что забирает с собой. И они проводили её как гостью. С оркестром. С аплодисментами.
Он встал, одёрнул китель и пошёл к двери. Молодой связист ещё секунду смотрел на динамик, потом торопливо зашагал следом. За их спинами гремели овации.
Бал был окончен.
---
Конец четырнадцатой главы.
ГЛАВА 15. ПОСЛЕДСТВИЯ
Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Вечер.
В кабинете было накурено. За окнами темнела Москва — затемнённая, притихшая, но уже не та, что неделю назад. Что-то изменилось. Не в самом городе — в воздухе. В интонациях. В сводках. В том, как офицеры входили в кабинет: уже не с напряжёнными лицами людей, которые боятся принести дурную весть, а с собранной, деловой сосредоточенностью.
Сталин сидел за столом. Трубка дымилась. Перед ним лежала стопка документов — имперские отчёты, сводки Совинформбюро, донесения фронтов. Он просматривал их, не торопясь. Ждал.
Вошёл Шапошников. За ним — Жуков. Оба с папками.
— Иосиф Виссарионович, — начал Шапошников, — имперцы передали данные. О том, как развивалась война в реальности, где их не было. Совсем.
Сталин поднял глаза.
— И?
Шапошников раскрыл папку.
— Я проанализировал. Они называют это «костяшками». Цепочка. Каждая следующая вытекает из предыдущей. Как падающие костяшки домино. И первая — вот здесь.
Он разложил на столе схему — не карту, а именно цепочку, отпечатанную на нескольких листах.
---
КОСТЯШКА №1. Июнь — декабрь 1941 года.
1.1. Приграничные сражения. Июнь — начало июля.
Белостокско-Минский котёл. Оборона Брестской крепости. Прибалтийская операция. Итог: фронт прорван. Костяшка падает — толкает всё остальное.
1.2. Смоленское сражение. Июль — сентябрь.
Немцы берут Смоленск, но темп сбит. Гитлер решает разобраться с флангами. Костяшка падает — толкает Киев и Ленинград.
1.3. Киевский котёл. Август — сентябрь.
Гудериан поворачивает на юг. Его танки проходят двести километров по нашим тылам. Навстречу ему с юга прорывается Клейст. Клещи смыкаются под Лохвицей. Пять армий Юго-Западного фронта попадают в окружение. Пятьсот тысяч бойцов — пленные. Южный стратегический фланг Советского Союза перестаёт существовать. Образуется гигантская оперативная пустота на харьковском направлении. Костяшка падает — толкает Харьков и Сталинград.
1.4. Блокада Ленинграда. Сентябрь.
Взят Шлиссельбург. Кольцо замкнуто. Дивизии, которые могли прорвать блокаду, сняты под Москву. Город входит в агонию. Костяшка падает — самостоятельная трагедия.
1.5. Вяземский и Брянский котлы. Операция «Тайфун». Сентябрь — октябрь.
Гудериан возвращается с юга и снова получает танки. Группа армий «Центр» наносит генеральный удар на Москву двумя танковыми кулаками: Гот — севернее, Гудериан — южнее. Вяземский котёл — четыреста тысяч пленных. Брянский котёл — сто тысяч. Путь на Москву открыт. Снимаются последние резервы, включая дивизии из-под Ленинграда. Почему бросают всё на защиту Москвы? Потому что Москва — не просто символ, а центральный транспортный узел. Если он падёт — фронт развалится. Костяшка падает — толкает контрнаступление.
1.6. Контрнаступление под Москвой. Декабрь.
Немцы выдыхаются у самых ворот столицы. Морозы. РККА наносит мощный контрудар. Немцев отбрасывают на сто-двести пятьдесят километров. Первое крупное поражение Германии. Оглушительная победа. И вот здесь — Шапошников поднял палец — происходит сбой. У Ставки, у командования — у них, в той реальности — формируется убеждение: враг сломлен. Войну можно заканчивать в сорок втором году общим наступлением. Разведка игнорируется. Свои силы переоценивают, противника недооценивают. Это не наша оценка, Иосиф Виссарионович. Это то, что написано в их собственных послевоенных документах. Костяшка падает — толкает Харьков.
---
КОСТЯШКА №2. Май 1942 года. Харьковская катастрофа.
Войска для майского наступления собираются из необстрелянных резервов в той самой оперативной пустоте, которая образовалась после Киевского котла. Командование заражено эйфорией от победы под Москвой. Наступление из Барвенковского выступа начинается без должной подготовки. Встречный удар немцев. Окружение трёх армий. Потеря двухсот семидесяти тысяч бойцов. Вторая фаза обрушения Южного фланга. Прямая, ничем не прикрытая дорога на Сталинград и Кавказ. Костяшка падает — толкает Сталинград.
---
КОСТЯШКА №3. Июль 1942 — февраль 1943 года. Сталинградская битва.
Прямое и неизбежное следствие оперативной пустоты, оставшейся после Харькова. Немцы выходят к Волге. Приказ номер двести двадцать семь. Уличные бои. Девятнадцатого ноября — «Уран». Второго февраля — капитуляция Паулюса. Коренной перелом в войне. Но какой ценой. Костяшка падает — толкает Курск. И одновременно делает возможной операцию «Искра».
---
КОСТЯШКА №3.1. Январь 1943 года. Операция «Искра». Прорыв блокады Ленинграда.
После Сталинграда стратегическая инициатива начинает переходить к РККА. Двенадцатого января войска Ленинградского и Волховского фронтов начинают встречное наступление на шлиссельбургско-синявинском выступе. Восемнадцатого января кольцо блокады прорвано. Создан коридор шириной восемь-одиннадцать километров. По нему немедленно прокладывают железную дорогу — Дорогу Победы. Семнадцать километров за семнадцать дней. В Ленинград пошли поезда с продовольствием, топливом, боеприпасами. Смертность от голода резко снизилась. Но полное снятие блокады — только через год. Костяшка падает — начинает долгожданный, но ещё не завершённый процесс освобождения города.
---
КОСТЯШКА №4. Июль — август 1943 года. Курская дуга.
Сталинград создаёт для немцев острую необходимость реванша и последний шанс вернуть стратегическую инициативу. Операция «Цитадель». Крупнейшее танковое сражение под Прохоровкой. Провал немецкого наступления. Переход РККА в контрнаступление. После Курска немцы теряют стратегическую инициативу навсегда. Костяшка падает — толкает Багратион.
---
КОСТЯШКА №5. Июнь — август 1944 года. Багратион.
Красная Армия наносит удар по группе армий «Центр». Фронт разваливается. Самое катастрофическое поражение Германии за всю войну. Вермахт теряет способность к стратегической обороне необратимо. Костяшка падает — толкает Висло-Одерскую операцию.
---
КОСТЯШКА №6. Январь — февраль 1945 года. Висло-Одерская операция.
Прямое продолжение Багратиона. После уничтожения группы армий «Центр» летом сорок четвёртого немцы не успели создать прочную оборону в Польше. Огромная брешь в центре фронта позволяет РККА стремительно прорваться на запад. За двадцать три дня пройдено около пятисот километров. Семнадцатого января освобождена Варшава. Форсирован Одер. Захвачены плацдармы в шестидесяти-семидесяти километрах от Берлина. Это последний стратегический бросок. Красная Армия встаёт у ворот Берлина. Для немцев это означает потерю Силезского промышленного района — последнего крупного центра военной экономики. Костяшка падает — толкает Берлин.
---
КОСТЯШКА №6.1. Параллельная. Январь — апрель 1945 года. Восточно-Прусская операция.
Одновременно с наступлением на Берлинском направлении РККА начинает операцию по разгрому группы армий «Север» в Восточной Пруссии. Штурм и взятие Кёнигсберга девятого апреля. Эта операция сковывает мощную немецкую группировку и не позволяет перебросить её на помощь Берлину. Без этого параллельного удара сопротивление на Одере и в Берлине было бы в разы сильнее. Костяшка падает — помогает упасть последней.
---
КОСТЯШКА №6.2. Апрель — май 1945 года. Берлин.
Штурм города с Кюстринского плацдарма. Встреча на Эльбе. Самоубийство Гитлера. Безоговорочная капитуляция. Финал. Последняя костяшка упала.
---
Шапошников отложил схему. В кабинете было тихо. Жуков стоял у карты и молчал. Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Четыре года, — произнёс он. — Девять костяшек. Десятки миллионов.
— Так точно, Иосиф Виссарионович. Это полная цепочка. От первого выстрела до последнего. Каждая битва — следствие предыдущей. Каждая катастрофа — причина следующей. И первая костяшка, с которой всё началось, — Киевский котёл. А Киевский котёл — это Гудериан.
Шапошников взял со стола новую папку — с имперским гербом.
— А теперь — что произошло здесь.
Он развернул карту.
— Имперцы взяли двадцать четыре города. Минск, Могилёв, Гомель, Бобруйск — и ещё двадцать небольших городов вокруг них. Это не самые крупные города. Но именно в них находились ключевые узлы немецкого тыла: склады, штабы, узлы связи, ремонтные базы. Имперцы выбили их разом. Одновременно. За одно утро. Немецкое снабжение в полосе группы армий «Центр» парализовано.
Он перевернул лист.
— Но до этого было ещё кое-что. Ещё до взятия городов имперцы уничтожили Вторую танковую группу Гудериана. Триста тридцать четыре танка — на полигоне номер двести семнадцать. Почти весь Второй воздушный флот — тысяча четыре самолёта — сбит над тем же полигоном силами ПКО и эскадрильей «Бабок-ёжек». Это не разгром. Это ликвидация. Гудериан уцелел — он был в резервном штабе, — но от его группы осталось одиннадцать машин. От воздушного флота — практически ничего.
Шапошников поднял глаза.
— А теперь — самое главное. Гудериан был первой костяшкой. В той реальности, которую передали имперцы, он повернул на юг и замкнул Киевский котёл. Здесь — он не повернул на юг. Его перенаправили на портал. А на портале имперцы отработали учебную задачу. Второй танковой группы больше нет. Клещи под Киевом не сомкнутся. Клейсту не с кем смыкаться. Юго-Западный фронт не попадёт в окружение. Пятисот тысяч пленных не будет. Оперативной пустоты на харьковском направлении не образуется.
Он положил карту на стол.
— Имперцы убрали клешню. Южную клешню. Гудериана больше нет. Но осталась северная. Гот. Его танковая группа всё ещё нацелена на Москву. И есть ещё группа армий «Север» — она нацелена на Ленинград.
Шапошников выпрямился.
— Мой вывод, Иосиф Виссарионович. Первая костяшка выбита. Не нами — имперцами. Цепочка домино из той реальности не запустится. Ни Киева. Ни Харькова. Ни Сталинграда. Ни Курска. Ни Багратиона — по крайней мере, в том виде, как там. Но это не значит, что война выиграна. Это значит, что у нас есть время. Время отвести войска с угрожаемых участков. Время перебросить резервы. Время укрепить Ленинградский фронт.
Жуков шагнул вперёд.
— Разрешите, Иосиф Виссарионович?
Сталин кивнул.
— Борис Михайлович прав. Имперцы убрали одну клешню. Но вторая — Гот — всё ещё здесь. — Он ткнул в карту. — И группа армий «Север» здесь. Данные по Ленинграду у нас есть. Не только из того, что передали имперцы. У нас есть спутники. Мы видим, где концентрируются немецкие войска. Видим, куда они нацелены. Мы попытаемся не допустить блокады.
Он выпрямился.
— Но имперцев больше просить не о чем. Я разговаривал с ними. Они объяснили: у них полигон. Они учатся. Официально. Договор чётко регламентирует зону их действий — сто километров от портала как зона обороны, от ста до трёхсот как учебный полигон. Они взяли те точки, которые взяли. Сейчас туда перебрасывают войска. Эти точки они будут держать. Но дальше у них просто не хватает сил.
Он провёл пальцем по карте — от портала до Ленинграда.
— Плечо снабжения. Больше тысячи километров. Каждый танк требует снарядов, топлива, запчастей. Производить под них у нас — бессмысленно. Проще доставить от них. Но портал узкий. Двадцать тысяч тонн в сутки. Часть идёт нам по договору, часть — на снабжение их собственных точек. На новую операцию такого масштаба просто нет пропускной способности.
Он опустил руку.
— Каждая следующая совместная операция — это дополнительный договор. А сейчас договор один. И в его рамках они сделали всё, что могли. Дальше — мы сами.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Значит, дальше — мы сами. Что предлагаете?
Жуков развернул карту полностью.
— Три направления. Юг, центр, север. По каждому — конкретный план.
Он ткнул пальцем в южный сектор.
— Юг. Здесь у нас Клейст. Он уже начал наступление. Второй клешни нет — Гудериан уничтожен. Клещи не сомкнутся. Котла не будет. Но Клейста нужно остановить. И не просто остановить — заблокировать. Лишить возможности манёвра.
Он провёл пальцем по карте — вдоль синей линии Днепра.
— Первое. Строим оптимальную линию обороны. Днепр — это громадный естественный рубеж. Сама природа дала нам его. Там, где возможно, мы закрепляемся по Днепру. Там, где фронт выдвинут вперёд и подставлен под удар, — выравниваем его. Убираем мешки и выступы. Это не отступление. Это создание нормальной, устойчивой линии обороны.
— Второе. Останавливаем Клейста. Не просто ждём, пока он упрётся в оборону. Мы ставим засады. Противотанковые засады с «пробойниками» на танкоопасных направлениях. Засады пехоты с «трипами» на маршрутах снабжения. Минируем мосты и переправы. Клейст пусть долбится в нашу оборону. А мы его — из засад. Методично. Танк за танком. Грузовик за грузовиком. Он должен истекать кровью на каждом километре.
— Третье. Блокируем Клейста. Он упёрся в нашу оборону и несёт потери. Теперь наша задача — не дать ему вытащить танки из этого мешка и перебросить на другое направление. Мы блокируем его. Контратаками. Диверсиями. Ударами по коммуникациям. Он не должен получить свободу манёвра. Пусть сидит на своём участке и долбится в нашу оборону. А мы тем временем решаем другие задачи.
Жуков передвинул палец в центр карты.
— Центр. Московское направление. Здесь у нас Гот. Его танковая группа всё ещё представляет угрозу. Но воздушного прикрытия у него нет — Второй воздушный флот уничтожен имперцами. Тылового снабжения нет — двадцать четыре города взяты, логистика парализована. Правый фланг открыт — Гудериана больше нет.
Он обвёл на карте несколько точек.
— Наша задача на московском направлении — активная оборона. Но перед этим — переконфигурировать линию фронта. Убираем выступы. Выравниваем. Делаем оборону плотнее и устойчивее. У нас есть время — Гот без снабжения не сможет наступать теми же темпами. Мы используем эту паузу, чтобы перестроиться.
— После переконфигурации — контратаки. Постоянные. Везде, где можно. Мелкими группами. Диверсионными отрядами. Мы используем имперскую связь — у нас теперь есть тактические терминалы. Но войска с московского направления мы не снимаем. Наоборот — мы их перегруппировываем для более эффективной обороны.
Он помолчал.
— Теперь — по вооружению. Имперцы передали «трипы» и «пробойники». Но перевооружена пока только часть войск. Патронов к «трипам» мало. Два цинка на ствол — это всё, что они могут поставлять. Пока. Дальше нам нужны свои патронные линии.
Сталин.
— Я читал, что такое «трип». «Трип» — это, представьте, ППС-43. Данные из той параллели, которую вы проанализировали и выстроили в костяшки. Только переделанный для пехоты: деревянный приклад добавили, и патрон — восемь миллиметров, безрантовый.
Он помолчал.
— Имперцы передают четыре миллиона «трипов». Четыре миллиона стволов. Это практически вооружение всей армии. Но они под восемь миллиметров. Вот мы сейчас и решаем: производить два типа патронов — наш и имперский, — или полностью перейти на имперский стандарт, восьмимиллиметровый. Пока думаем. А патроны нужны уже сейчас. Я приказал как можно быстрее наладить одну роторную патронную линию Кошкина. Для выпуска патронов к «трипам». И построить ещё две.
Жуков кивнул.
— Это хорошо. Потому что через портал полноценное снабжение всей линии фронта не сделать — он один, пропускная способность ограничена. Чем дальше от портала, тем хуже снабжение. Поэтому мы не размазываем имперское оружие тонким слоем по всем фронтам. Мы концентрируем его там, где оно даст максимальный эффект. На шлиссельбургском направлении — против группы армий «Север». На танкоопасных участках против Клейста и Гота. Именно туда идут «трипы» и «пробойники» в первую очередь. Именно там мы создаём ударные группы, вооружённые имперским оружием.
Жуков передвинул палец на север.
— Север. Ленинградское направление. Здесь у нас группа армий «Север». Их цель — Шлиссельбург. Если они возьмут его — кольцо замкнётся. Начнётся блокада. В той реальности, которую передали имперцы, мы сняли дивизии из-под Ленинграда и бросили их на Москву. Здесь мы этого не делаем.
Он обвёл несколько точек на карте.
— Первое. Мы не снимаем ни одной дивизии с Ленинградского фронта. Усиливаем его за счёт имеющихся резервов. Их немного — основные резервы уже задействованы на других направлениях. Но кое-что есть. И ещё — Дальний Восток. Мы держим там десять кадровых дивизий против Японии. Если понадобится — мы можем снять одну-две. Только если понадобится. Пока — держим в уме.
— Второе. Мы знаем, куда ударят немцы. Спутники показывают концентрацию их войск. Главный удар — на шлиссельбургско-синявинском выступе. Именно там они попытаются замкнуть кольцо. Именно туда мы ставим самые мощные заградительные заслоны. Дополнительные минные поля. Дополнительные артиллерийские батареи. Дополнительные пулемётные гнёзда. Туда же идут «трипы» и «пробойники» — это одно из тех ключевых мест, где имперское оружие даст максимальный эффект.
Он выпрямился.
— Третье. Мы готовим резервную позицию. Если немцы всё же прорвутся к Шлиссельбургу и замкнут кольцо — у нас должен быть план немедленного прорыва. Не через год. Не через два. Сразу. Мы знаем, где у них самое слабое место — спутники показывают. Мы готовим ударную группу из доступных резервов. И если кольцо сомкнётся — они ударят в ту же неделю.
Жуков.
— Это всё, что мы можем сделать сейчас. Параллельно. Одновременно. Юг — выравниваем фронт по Днепру, останавливаем Клейста засадами, блокируем его. Центр — переконфигурируем линию фронта, активная оборона, контратаки. Север — усиливаем за счёт имеющихся резервов, держим в уме Дальний Восток, ставим заслоны и готовим резерв для немедленного прорыва. Имперское оружие концентрируем на ключевых участках. Готовим собственное производство патронов. Если мы сделаем это — цепочка домино, которую передали имперцы, не просто прервётся. Она станет невозможной.
Шапошников, слушавший молча, кивнул.
— Добавлю, Иосиф Виссарионович. Имперцы передали нам не только данные. Они передали связь, оружие, медикаменты, пайки. Они держат двадцать четыре города — ключевые узлы немецкого тыла. Немцы парализованы. Группа армий «Центр» потеряла управление и снабжение. Это окно возможностей. Но окно закроется. Немцы оправятся. Перебросят резервы с Запада. Наладят снабжение по другим маршрутам. У нас есть, возможно, месяц. Может, полтора. За это время мы должны успеть всё.
Сталин поднялся. Подошёл к карте. Долго смотрел на неё. Потом повернулся к Жукову.
— Георгий Константинович. Вы говорили: «бейте в стык». Теперь стык у них треснул. Бейте так, чтобы он развалился совсем.
Жуков кивнул.
— Сделаем, Иосиф Виссарионович.
Сталин повернулся к Шапошникову.
— Борис Михайлович. Первая костяшка выбита. Не нами — имперцами. Гудериан не повернул на Киев. Его перенаправили на портал. А на портале имперцы отработали учебную задачу. Второй танковой группы больше нет. Киевского котла не будет. — Он помолчал. — А теперь мы отводим войска. Строим новую линию обороны. Усиливаем Ленинград. И что тогда?
Шапошников встретил его взгляд.
— Тогда мы попадаем в неизвестность, Иосиф Виссарионович. Всё, что передали имперцы, — вся их цепочка, все костяшки от Харькова до Берлина — это было следствием именно тех событий. Киевского котла. Окружения пяти армий. Оперативной пустоты на южном направлении. Каждая следующая костяшка падала потому, что упала предыдущая. Но здесь первая костяшка не упала. Имперцы её выбили. Мы отводим войска. Мы строим новую линию обороны. Действия прерваны. А значит, все дальнейшие данные бессмысленны. Они были верны для той реальности. Здесь их не будет. Что будет вместо них — мы не знаем. Этого не знают даже имперцы.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Они выиграли там. А мы выиграем тут. Вопрос в том, какой ценой.
Шапошников кивнул.
— Так точно, Иосиф Виссарионович. Другой ценой.
Сталин повернулся к обоим.
— Готовьте приказы. Юго-Западный фронт — выравнивание линии по Днепру, остановить Клейста, блокировать. Начать немедленно. Московское направление — переконфигурация линии фронта, активная оборона, контратаки. Ленинградский фронт — усилить имеющимися резервами. Заградительные заслоны на шлиссельбургском направлении. Резервная группа для немедленного прорыва. Имперское оружие концентрировать на ключевых участках. Патронные линии — одну наладить, две построить. — Он помолчал. — И пусть Жуков проследит за всем лично.
Жуков вытянулся.
— Есть, Иосиф Виссарионович.
Сталин проводил его взглядом. Потом повернулся к Шапошникову. Тот собирал бумаги в папку — медленно, обстоятельно, как всё, что он делал.
— Борис Михайлович, — произнёс Сталин.
Шапошников поднял голову.
— Слушаю, Иосиф Виссарионович.
Сталин помолчал. Потом спросил — тише, без обычного металла в голосе:
— Как вы себя чувствуете?
Шапошников чуть заметно усмехнулся.
— Хорошо, Иосиф Виссарионович. Анна Сергеевна передала лекарство. Имперский инъектор. Мне сделали три укола. Ещё четыре надо. Сказали — всё отступит.
Сталин прищурился.
— Всё?
— Всё. — Шапошников помолчал. — Я уже намного лучше себя чувствую. Голова ясная. Слабость уходит. Ещё четыре инъекции — и, сказали, можно будет забыть о болезни.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Значит, имперцы и здесь помогли.
— И здесь, Иосиф Виссарионович. — Шапошников закрыл папку. — У них медицина несколько иного уровня. То, что мы считаем тяжёлой болезнью, для них — несколько уколов. Анна Сергеевна сказала: стандартный курс. Семь инъекций. И всё.
Сталин долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Хорошо. Значит, будете работать. Вы мне нужны, Борис Михайлович. С ясной головой и твёрдой рукой.
Шапошников выпрямился.
— Буду, Иосиф Виссарионович. Теперь — буду.
Сталин вернулся к столу. Взял трубку.
— Тогда идите. Отдыхайте. Завтра — новые сводки.
Шапошников кивнул и вышел. Сталин остался один. Он стоял у окна, глядя на затемнённую Москву. Где-то там, за горизонтом, имперцы продолжали свою работу. Двадцать четыре города. Гудериан уничтожен. Воздушный флот сбит. Цепочка домино разорвана в первом же звене. А Шапошников, который в той реальности, возможно, уже не мог работать из-за болезни, здесь получил семь уколов и возвращается в строй.
Имперцы помогали. Не только оружием. Не только связью. Не только судами и медициной для гражданских. Они помогали точечно. Там, где это было нужно. Там, где это меняло ход событий.
Сталин затянулся. Выпустил дым.
— Они выиграли там. А мы выиграем тут. — Он помолчал. — Имперцы — союзники. Хорошие союзники. Они делают то, что обещали. Но страна наша. И воевать за неё — нам. Дальше — мы сами. Работаем.
---
Конец пятнадцатой главы.
Официальное уведомление
Если читатель не согласен с тем, что все события, персонажи, государственные институты и военные формирования, описанные в настоящем произведении, являются художественным вымыслом...
Если читатель полагает, что описанные в книге процедуры, приговоры и правовые механизмы являются призывом к насилию или реконструкцией исторической действительности...
Если читатель считает, что автор пытается переписать историю или оправдать жестокость...
Юридический корпус Российской Социалистической Империи ждёт вас.
Детектор правды (именуемый в книге «камнем») прилагается.
---
Данное уведомление является неотъемлемой частью художественного произведения и не имеет юридической силы за пределами вымышленного мира Российской Социалистической Империи.
---
Конец первой книги
Спасибо за чтение
Вернуться к книге