Баюн

«Мы не воюем: у нас производственная практика...» Книга вторая

Официальное уведомление об условности сведений

Все события, персонажи, государственные институты и военные формирования, описанные в настоящем произведении, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными историческими лицами, организациями или документами следует считать случайными, если иное прямо не оговорено автором.

Описанные в произведении исторические события также представлены в художественной интерпретации: их хронология, исход, ключевые эпизоды и причинно-следственные связи подчинены сюжетной необходимости и специфике альтернативного мира, а не документальной точности.

Глава 1. Практика на танковых заводах

Часть I. Кремль. Челябинск. Ленинградский фронт

---

Москва. Кремль. Зал заседаний. 24 августа 1941 года. Утро.

Четыре гравиплатформы опустились на Ивановской площади Кремля на рассвете — как договаривались вчера. Берия выставил охрану ещё затемно: люди НКВД оцепили периметр. Четыре платформы с документацией — бумажные копии и планшетные версии, кристаллы, учебники, чертежи. Вся технологическая цепочка. Платформы стояли под охраной, их уже начинали развозить по хранилищам наркоматов.

Совещание началось в десять утра. Сначала — общие принципы, час. Потом — танкостроение. В зале собрались те, кто имел к этому прямое отношение. Остальные ждали своей очереди. Авиация — после обеда. Связь — на завтра. Совещание растянулось на весь день, и это было только начало.

В зале было накурено. Сталин стоял у стола. С советской стороны — Малышев, его вызвали ещё вчера, самолётом доставили из Ленинграда. Рядом с ним — Емельянов, начальник Главного управления по производству брони, главный металлург наркомата танковой промышленности. Чуть поодаль — Грабин, главный конструктор артиллерийского завода, и Чупахин, главный конструктор по дизелям. Акопов — нарком среднего машиностроения. Шапошников — начальник Генштаба, стоял у карты. Берия — стоял у двери, не садился.

С имперской стороны — Анна Кобрина, глава делегации. Рядом с ней — полковник Технического корпуса Быстров. И технический специалист — человек в серой форме с нашивками «ТК РОСИ. Броня и вооружение». Нашивка на груди: «Зимин».

— Начинайте, — сказал Сталин.

Зимин поднялся. Развернул планшет, вывел изображение на стену.

— ЧТЗ в Челябинске. Мы предлагаем развернуть там производство Т-54 с модификациями от Т-55. Вот характеристики.

На стене высветилась таблица.

Параметр КВ-1 Т-54

Масса 47,5 т 36 т

Лоб корпуса 75 мм 100 мм (наклон 60°)

Лоб башни 90 мм 200 мм

Пушка 76-мм ЗИС-5 100-мм Д-10Т

Бронепробитие (1000 м) 60 мм 160 мм

Двигатель В-2К, 600 л.с. В-55, 580 л.с.

Макс. скорость 35 км/ч 50 км/ч

Запас хода 250 км 400 км

Ресурс двигателя 100–150 ч 400–500 ч

Сталин поднял глаза.

— Броня лучше, пушка лучше, скорость выше. И весит на одиннадцать тонн меньше. Это реальные цифры?

— Реальные, Иосиф Виссарионович, — ответила Анна. — Но мы хотим, чтобы вы увидели эти машины не на бумаге, не на полигоне — в бою. Поэтому мы подготовили четырнадцать полных машинокомплектов. Двенадцать — боевая рота. Две — опытные, останутся на заводе для испытаний. Первые два комплекта прибудут завтра, прямо на ЧТЗ. Собираем здесь. Когда рота будет готова — доложим. Решение, куда направить, — за вами.

Сталин кивнул.

— Сколько времени на сборку?

— Десять дней. Первые дни — развёртывание, обучение. К концу срока выйдем на темп два танка в день. Студенты и ваши заводчане справятся.

— А дальше? — Сталин отложил трубку. — Четырнадцать танков — это демонстрация. А серия?

Вместо Анны ответил Зимин:

— Дальше — программа поэтапной локализации. Первые тридцать машин мы собираем из имперских комплектующих — это обучение сборщиков. Параллельно монтируем оборудование. И шаг за шагом убираем свои поставки. Научились варить и кроить броню — всё, бронекорпуса из Империи больше не идут. Научились делать пушки — пушки не идут. Башни — башни не идут. Двигатели — двигатели не идут. Через четыре месяца завод выходит на полностью своё производство. Проектная мощность полностью переведённого ЧТЗ — пятнадцать-двадцать танков в сутки.

Он коснулся планшета — на стене высветилась следующая таблица.

Танк Деталь Марка стали Тип Ключевое свойство

Т-34-76 Лоб корпуса (катаный) 8С Высокой твёрдости Максимальная твёрдость, хрупкость, отколы

Т-34-76 Лоб корпуса (замена) МЗ-2 Высокой твёрдости Упрощённый химсостав

Т-34-76 Экран (1943) 2П Средней твёрдости Вязкость, борьба с отколом

Т-34-76 Башня (литая) 71Л Высокой твёрдости Твёрдая, склонность к трещинам

Т-54 Корпус (катаный) 42С Средней твёрдости Высокая вязкость, монолитность

Т-54 Башня (литая) 74Л Средней твёрдости Высокая вязкость, пластичность

— Что это значит? — спросил Сталин.

— Ваша броня — высокой твёрдости, — ответил Зимин. — Держит удар, но даёт отколы. Наша — средней твёрдости, но высокой вязкости. Не колется. Держит удар как монолит. Когда ваши рабочие научатся варить сорок вторую сталь — вы сможете ставить её не только на Т-54, но и на Т-34. Тот же танк — но броня лучше. Эффект немедленный, ещё до того, как Т-54 пойдёт в серию.

Анна добавила:

— Это база для всей бронетехники. Т-34, КВ, ИС, самоходки — всё, что имеет броню. Освоите сорок вторую сталь на одном заводе — дальше сможете тиражировать на всю линейку.

Она протянула Сталину планшет.

— Здесь полный химический состав, режимы термообработки, вся технологическая цепочка. Когда выберете завод под первую плавку — сообщите. Наши практиканты прибудут, помогут наладить.

Сталин взял планшет. Мельком глянул на экран. Протянул Емельянову.

— Это ваша епархия, товарищ Емельянов. Разбирайтесь. Завод под первую плавку — определите и доложите.

Емельянов взял планшет. Прокрутил данные. Поднял взгляд.

— Потянем. Определю — доложу. Практиканты пригодятся.

Сталин кивнул.

Зимин переключил изображение на стене — теперь там были чертежи орудия в разрезе.

— Теперь пушка. Д-10Т. Сто миллиметров. Бронепробитие — сто шестьдесят миллиметров на километре. Для сравнения: ваша ЗИС-5 — шестьдесят миллиметров на той же дистанции. Разница почти в три раза.

Он посмотрел на Грабина.

— Василий Гаврилович, технологический пакет по пушке — в кейсах. Осваивайте.

Грабин, не вставая, кивнул. Он уже делал пометки в блокноте.

— Теперь двигатели, — Зимин переключил изображение. На стене появилась схема: два мотора, совершенно не похожих друг на друга.

— Это В-2. Ваш. Шестьсот лошадиных сил. Ресурс — сто, максимум сто пятьдесят часов. Мы предлагаем его модернизировать: имперские цилиндры, имперские компоненты — ресурс поднимается до трёхсот часов. Быстрый эффект. Ставим на Т-34 уже сейчас.

Он переключил изображение — теперь на экране был совсем другой двигатель.

— А это В-55. Совершенно другой мотор. Другая конструкция, другие характеристики. Пятьсот восемьдесят лошадиных сил, ресурс — четыреста-пятьсот часов. Он пойдёт на Т-54. Первые В-55 — из Империи. Параллельно готовим оснастку под его производство здесь.

Зимин посмотрел на Чупахина.

— Схема локализации та же, что с бронёй. Сначала мы поставляем готовые В-55. Потом — перестаём поставлять корпус: освоили — делаете сами. Потом — компоненты. Освоили — мы их больше не везём. Через четыре месяца вы собираете В-55 полностью сами. А модернизированный В-2 остаётся на Т-34.

Чупахин подался вперёд.

— Два разных мотора. Один модернизируем, другой — с нуля.

— Именно. Модернизация В-2 — быстро. В-55 — капитально.

— На нашем топливе? — спросил Чупахин.

— На вашем. Присадки — первые партии наши, дальше — ваши. Технология производства присадок — в кейсах.

Чупахин переглянулся с Малышевым. Малышев едва заметно кивнул.

Анна выждала паузу и добавила:

— Теперь по остальным заводам. Контакт мы установили только два дня назад. Вчера подписали договор. Наши практиканты уже прибыли на место или прибывают. ЧТЗ, Сталинград — везде одна картина. День-два — и начнут. И по другим заводам то же самое. Но сейчас мы говорим о танках. Остальное — дальше, как закончим с танками.

Она сделала короткую паузу.

— Кировский в Ленинграде пока продолжает КВ-1 без изменений. Когда ЧТЗ выйдет на первую сотню Т-54 — будем готовить Кировский под ИС. Сталинградский тракторный пока продолжает Т-34-76. Модернизированный: новая броня, прицелы, фильтры, коробки передач. А дальше — варианты. Можно оставить как есть. Можно переделать под ПТ-САУ. Можно под Т-54. А можно и снять. Это вам решать. Когда увидите результат, когда ЧТЗ выйдет на мощность и всё станет устойчиво — тогда и определите, что делать со Сталинградом. Мы предложения дадим. А выбор — за вами.

Сталин кивнул.

Анна помолчала, потом добавила:

— И последнее. Рации. Они пока останутся имперскими — и вот почему. Они спутниковые, они полупроводниковые. Мы теорию знаем, как делать лампы. Можем собрать мелкую опытную партию. Но полноценной производственной линии по лампам у нас никогда не было — мы эту стадию пропустили. Для нас наладить ламповый выпуск с нуля — архаика. Даже проще наладить полупроводниковый. Поэтому вместо того, чтобы строить ламповый завод, мы переоснастим один из ваших радиозаводов. Это займёт больше времени, чем локализация брони или пушек. Но результат — рация, которая не уступает нашей. Пусть и не сразу.

Она обвела взглядом зал.

— И вот что важно, Иосиф Виссарионович. Я объясню, как это работает у нас. Чтобы вы понимали — это не прихоть. Это принцип.

Она помолчала, подбирая слова.

— У нас есть корабль наследия Императора. Там собраны данные — очень продвинутые. Если бы мы сразу взяли последние данные с корабля, то сейчас, через тридцать лет, были бы на полпути к их полному освоению. Звучит неплохо. Но есть проблема.

Она подняла палец.

— Во-первых, производить такие образцы на порядок сложнее. У нас был бы сильный перекос: точечные, очень высокотехнологичные изделия — и всё. Массового производства не было бы. Армия не может воевать десятью танками, даже если каждый из них — чудо.

Она подняла второй палец.

— Во-вторых, не было бы школы. Мы бы освоили эти данные — и упёрлись. Дальше двигаться некому и не на чем. А когда Император перестраивал Империю, он ввёл другую систему: поэтапное освоение. Мы перескакиваем только то, что точно архаика. Лампы, например. Теорию знаем, учебные образцы делаем — но в серию никогда не запускали.

Она чуть подалась вперёд.

— И вот что получилось. Через десять лет после того, как мы выстроили школу, мы не просто повторяли данные с корабля — мы начали их улучшать. То, что мы делаем сейчас, кое в чём уже лучше изначальных образцов. Потому что мы их не просто скопировали — мы их поняли.

Она обвела взглядом зал.

— Мы хотим, чтобы у вас было точно так же. Да, ваши технологии сейчас слабее наших. Но у вас есть своя школа. Вы получите данные — и переработаете их. И следующие образцы вы уже сможете сделать даже более совершенными, чем то, что описано в этих кейсах. Потому что у вас будет база для производства. И школа, которая понимает, что она делает.

Сталин затянулся. Выпустил дым.

— Школа — это люди. Люди важнее чертежей.

— Именно так, — кивнула Анна.

Она закрыла папку.

— Итог: через четыре месяца основные компоненты танка — броня, пушка, башня, двигатель — вы производите сами. Рации пока имперские. Параллельно разворачиваем станкостроение — сварочные автоматы и прочее оборудование, которое сейчас везём мы, скоро пойдёт на другие заводы уже ваше. Это комплексное решение. Не просто танк — вся цепочка.

Зимин выключил планшет. На стене погасла последняя схема.

— Все данные по танкостроению — в кейсах. Бумажная версия: чертежи, технологические схемы, учебники. От химического состава брони до сборочных чертежей. И планшетная версия — то же самое на кристаллах. Комплект планшетов для ваших специалистов прилагается.

Сталин повернулся к Берии.

— Товарищ Берия. Охрану. Чтобы ни одна бумажка не ушла.

Берия коротко кивнул.

— Уже сделано, товарищ Сталин. Люди выставлены. Каждый кейс под описью. Планшеты — отдельно, под той же охраной.

Сталин затянулся. Оглядел зал.

— Комплексное, — повторил он. — Хорошо. Работаем. Товарищи танкостроители свободны. Продолжаем. Авиация.

---

Челябинск. Заводской двор. 24 августа 1941 года. Утро.

Августовское солнце палило нещадно. Над заводскими корпусами Челябинского тракторного дрожало марево. Завод гудел круглые сутки.

Директор завода Сергей Абрамович Скачков стоял у окна. Под глазами — мешки. Вчера вечером позвонили из Москвы. Сказали: завтра прибудут союзники. Будут смотреть цеха. Помогут с модернизацией. Кто такие — не объяснили.

Стук в дверь. Вошёл секретарь:

— Сергей Абрамович! Там... машина во дворе. Без колёс. Висит. И люди. Говорят — союзники.

Скачков сгрёб китель и вышел.

Во дворе, у проходной, висел гравилёт. Тёмно-серый, угловатый, с гербом на борту — двуглавый орёл, серп и молот, волчица с волчонком. Вокруг — толпа рабочих. Смотрят молча. Кто-то крестится.

Из люка вышли четверо. Высокий человек в форме Технического корпуса с нашивками полковника — Быстров. Двое андроидов охраны. И молодая женщина с терминалом.

Скачков подошёл.

— Я директор завода, Скачков Сергей Абрамович. С кем имею честь?

Быстров шагнул вперёд.

— Полковник Быстров, Корпус обеспечения, координатор практики. Это студенты Технического корпуса Российской Социалистической Империи. Производственная практика. По договору с Советским Союзом. Мы здесь, чтобы помочь развернуть производство танков.

Из люка один за другим начали выходить люди. Пятьдесят человек в серых комбинезонах, с терминалами, с инструментальными поясами. Молодые лица — двадцать, двадцать пять лет на вид. Но Скачков заметил: некоторые двигались не как студенты. Слишком уверенно. Слишком привычно.

— Студентов, значит, прислали, — произнёс он задумчиво. — Ну-ну.

---

Механический цех № 1. Час спустя.

В цехе стоял грохот. Пахло машинным маслом, горячей окалиной и потом.

Первым шёл Быстров. За ним — практиканты. Пожилой мастер с седыми усами оглядел вошедших:

— Студентов, значит, прислали. Практикантов. Ну-ну.

Рядом стоял токарь — кряжистый мужик лет пятидесяти.

— И чё они умеют? Станок от кульмана отличить могут?

Быстров обернулся к группе.

— Студент Кузнецов, отвечайте.

От группы отделился парень лет двадцати — светловолосый, с планшетом, на вид ровесник вчерашних выпускников ремесленного училища. Нашивка: «Кузнецов. 2-й курс. Специализация: броневые стали».

Пожилой токарь хмыкнул:

— А этот чего? Ему-то сколько? Восемнадцать? Пионер?

— Двадцать один, — спокойно ответил Кузнецов. — Второй курс.

— И чему тебя научили за два курса? Теорию нам читать будешь?

— Если надо — прочитаю. — Кузнецов открыл планшет. — У вас сталь 8С идёт на лоб корпуса Т-34. Твёрдость высокая, но после сварки в зоне термического влияния — микротрещины. При попадании снаряда — откол с внутренней стороны. Правильно?

Токарь переглянулся с мастером.

— Ну... бывает.

— Это не «бывает». Это системная проблема. Мы привезли сталь 42С. Термообработка другая, режим сварки другой. Отколов нет. Я могу показать микроструктуру.

Мастер кашлянул.

— Микро... чего?

— Микроструктуру. Срез металла под микроскопом. Как ведёт себя зерно после удара. Хотите — покажу.

Мастер посмотрел на Скачкова. Скачков молча кивнул.

— Ладно, студент, — вздохнул мастер. — Показывай свою микроструктуру.

У соседнего станка другой практикант — девушка лет двадцати двух — помогала настраивать резцы. Пожилой наладчик смотрел на неё с сомнением.

— Дочка, ты хоть станок-то видела раньше?

Быстров обернулся:

— Студентка Волкова, отвечайте.

— Этот — нет, — ответила Волкова, не отрываясь от настройки. — Но я на подобном проходила практику на первом курсе. У него те же болезни. Вот здесь люфт, здесь направляющие подбиты. Если не перебрать — через месяц встанет.

Наладчик прищурился.

— И откуда ты знаешь?

— Потому что этот станок — дедушка нашего учебного. Та же конструкция, те же проблемы.

Наладчик открыл рот. Закрыл.

— Ладно. Давай резцы.

Рядом шла невысокая женщина лет двадцати пяти на вид. Нашивка: «Сомова. 5-й курс. Специализация: механическая обработка». Она остановилась у карусельного станка, провела пальцем по станине. Мастер, тот же, что спорил с Кузнецовым, настороженно посмотрел на неё.

— А эта что скажет?

Быстров кивнул:

— Студентка Сомова, отвечайте.

— Довоенный, — сказала Сомова. — Модель тридцать седьмого года. Радиальное биение шпинделя — больше трёх соток. Направляющие изношены. Сколько работает без остановки?

Мастер, всё ещё не пришедший в себя, ответил машинально:

— С начала войны. Сутками напролёт, практически не останавливаясь.

Сомова кивнула, сделала пометку.

— По-хорошему — менять шпиндельный узел и шлифовать направляющие. Но останавливать нельзя. План. Значит, будем думать.

Мастер помялся, но всё-таки спросил:

— А вам... вам сколько?

Сомова выпрямилась. Молодая, не старше двадцати пяти на вид.

— Пятьдесят два. Это моя вторая специальность. Решила сменить профессию. Внуки — это, конечно, хорошо. Но сидеть с ними постоянно — нет, увольте. А спрашивать у девушки о возрасте вообще неприлично.

Мастер моргнул. Повернулся к Скачкову.

— Сергей Абрамович... они кто вообще?

— Союзники, — коротко ответил Скачков. — Сказали — помогут. Ты им не мешай.

---

Челябинск. Штаб практикантов. Ночь на 25 августа 1941 года.

Невысокий мужчина лет пятидесяти на вид, с седыми висками и цепким взглядом, сидел за столом в выделенной под штаб заводской лаборатории. Нашивка: «Кремень. 5-й курс. Руководитель практики». Рядом стоял Быстров.

— Значит так, — произнёс Кремень. — Мы получили полную номенклатуру. Первые машины собираем из готовых комплектов. Станки — для серии. Что мы ставим из Империи.

Он развернул терминал.

— Первое: тяжёлые карусельные станки под погон башни. На ЧТЗ есть старые, изношены до предела. Мы даём свои. Второе: расточные станки под обработку корпуса. В советской номенклатуре их почти нет. Мы даём свои. Третье: прессы под гусеничную ленту с резинометаллическим шарниром. В СССР таких не делают вообще. Везём. Четвёртое: сварочные автоматы для броневой стали. Мы даём свои с запасом. Пятое: кузнечный пресс для крупных поковок. Везём. Это первая волна. Остальное — вторым траншем.

Быстров кивнул.

— Готовим отгрузку. Через двое суток первая партия уйдёт через портал.

— Кроме того, — добавил Кремень, — СТЗ получит такую же номенклатуру по сварке. Как только первая плавка будет готова — листы уйдут туда же. Пусть обкатывают.

---

ЧТЗ. Сборочный цех. 25 августа — 5 сентября 1941 года.

Сборка началась на следующий день. Четырнадцать полных машинокомплектов Т-54 пришли через портал — броневые листы уже раскроены и подогнаны. Отверстия просверлены. Резьба нарезана. Только варить и собирать.

Пятьдесят имперских студентов и двести заводчан работали круглосуточно. Сварочные автоматы вели шов ровно, без перерыва. Корпус сходился за четыре часа. Ещё четыре — ходовая. Ещё четыре — двигатель и трансмиссия. Ещё четыре — башня и оптика. Две смены по двенадцать часов — и машина готова.

Первые два танка сошли со стапелей через три дня. Их сразу отогнали на полигон. Остальные двенадцать собирали дальше.

Кремень стоял в цехе рядом со Скачковым.

— Четырнадцать комплектов. Два уже на полигоне. Двенадцать — здесь. Соберём роту. Чтобы вы поняли: мы не врём. Эти танки действительно стоят того. А через три месяца здесь будет конвейер. Двадцать машин в сутки.

---

ЧТЗ. Заводской полигон. 28 августа 1941 года. Утро.

Первый Т-54 выгнали на полигон не для ходовых испытаний. Сначала — обстрел.

Машина встала на открытой площадке. Экипаж покинул танк. Напротив — трофейная батарея: 37-мм Pak 36, 50-мм Pak 38. Чуть поодаль, у цеха, прогревал двигатель КВ-1. Ещё дальше, на заводской огневой позиции, стояла 85-мм зенитка 52-К. ЗИС-2 только подвозили.

Кремень захлопнул планшет и пошёл к танку.

— Ты куда? — спросил Скачков.

— Внутрь.

— Не положено. Регламент испытаний...

— Выполняйте, я сказал. Я за этот танк отвечаю. Если броня подведёт — я отвечу головой. Но она не подведёт.

Подошёл начальник полигона — пожилой майор с планшетом.

— Товарищ Кремень, я не могу разрешить. Если с вами что-то случится...

Кремень выхватил у него планшет. Быстро набросал несколько строк, расписался. Протянул майору.

— Вот моя расписка. Читайте вслух.

Майор пробежал глазами. Прокашлялся.

— «Я, Кремень, руководитель практики Технического корпуса РОСИ, добровольно нахожусь внутри танка Т-54 во время обстрела. Условия: стрельба ведётся в лоб, башню и борта. Корму не трогать. Дистанция — пятьсот метров. Очерёдность: сначала немецкие Pak 36 и Pak 38, затем КВ-1 с Ф-32. Когда выкатят ЗИС-2 и 52-К — я покидаю машину.

Ответственность за последствия беру на себя. Подпись.»

Майор опустил планшет.

— Это безумие.

Кремень повернулся к Скачкову.

— Вы что, не верите? Думаете, я сумасшедший старик?

Скачков кашлянул.

— Мы этого не говорили.

— Но подумали. — Кремень усмехнулся. — Я вас понимаю. Но для меня этот танк — профессиональная честь. Как у инженеров-мостовиков. Знаете, был такой обычай: когда строили мост, инженер вставал под ним при первых проходах тяжёлых колонн. Это не показуха. Это ответственность. Если ты ошибся в расчётах — ты погибнешь. Или пострадаешь очень сильно. Но мост стоит — потому что инженер знал: он просчитал всё правильно.

Он кивнул на Т-54.

— А это мой мост. Мы его просчитывали. Каждый шов. Каждый лист. Каждый градус наклона. Если я ошибся — я заплачу за это. Но я не ошибся. И я своей жизнью доказываю: этот танк выдержит. Это моя профессиональная честь. Как у тех мостовиков. А расписка — для протокола.

Он посмотрел на Скачкова.

— Так что не стойте с такими лицами. Я не сумасшедший. Я просто делаю свою работу.

Он забрался в люк. Закрыл его за собой.

— Готов. Начинайте.

---

Первый этап — немецкие орудия.

— Pak 36. Это можно.

Тридцатисемимиллиметровка ударила. Даже вмятины толком не осталось.

— Pak 38. Это серьёзнее. Но лоб держит.

Пятидесятимиллиметровка ударила. Вмятина. Без пробития.

— Продолжайте! Лоб держит!

Расчёт подкатил орудия ближе — триста, двести метров. Кремень не шелохнулся.

— Pak 38 борт не берёт. Я же говорил. Продолжайте.

Когда стрельба закончилась, он выбрался. Живой. Уши заложены.

— Pak 36, Pak 38 — лоб держит, борт держит. Немцам делать нечего.

---

Второй этап — свой КВ-1.

КВ-1 выкатили на позицию. Кремень снова полез в люк.

— Ф-32. Свои же бьют. Продолжайте!

Первый снаряд ударил в лобовой лист. Грохот. Пробития нет.

— Продолжайте! Держим!

Второй — в башню. Рикошет. Третий — в борт. Тоже рикошет.

Кремень выбрался.

— Ф-32 — не берёт. Лоб держит всё.

---

Третий этап — ЗИС-2 и 52-К.

На полигон выкатили ЗИС-2. Рядом разворачивали 52-К.

Кремень глянул на планшет.

— Всё. Я вылезаю. Когда будете из ЗИС-2 и из пятьдесят два стрелять — это уже без меня. Эти борт пробьют. А в расписке сказано: не самоубийца.

Он выбрался и отошёл на безопасное расстояние.

ЗИС-2 ударила первой. Лоб — глубокая вмятина, без пробития. Башня — рикошет. Борт под прямым углом — пробит.

Потом заговорила 52-К. Тяжёлый снаряд ударил в лобовой лист — самая глубокая вмятина за день, но броня держала.

Когда стрельба закончилась, Кремень подошёл к танку. Провёл рукой по вмятине от 52-К. Потом по пробоине в борту.

— Вот это — предел. ЗИС-2 и пятьдесят два — единственное, что может пробить борт. Но в реальном бою такого угла не будет. А лоб и башня держат всё. Теперь — ходовые. И сразу — перегруз.

---

Ходовые испытания и перегруз. 28–29 августа 1941 года.

Программа была жёсткой. Тысяча километров по полигону. Четверо мехводов — по четыре часа каждый. Остановки — только для смены мехвода. Одна минута: один вылезает, другой залезает. Двигатель не глушится.

Рядом с танком, чуть выше и сбоку, шли два дрона. Маленькие, серые, почти бесшумные. Они передавали телеметрию прямо на планшет Кремня: температура масла, нагрузка на торсионы, расход топлива, давление в цилиндрах. Всё — в реальном времени.

Кремень стоял у края полигона с планшетом в руках. Данные шли ровно.

Заправка — на ходу. Топливозаправщик шёл рядом по прямому участку, подавал шланг. Десять минут — и баки полные.

Масло — через дополнительный бак, врезанный в систему. Замеряли расход: четыре с половиной литра на сотню. В пределах нормы.

Температура масла дважды поднималась до жёлтой зоны. Оба раза возвращалась в норму. Один раз на повороте высветился красный — перегрузка торсиона. Некритично. Дроны тут же передали данные.

Через тридцать четыре часа чистого хода танк зашёл на финиш. Тысяча километров пройдена. Ни одного отказа.

Кремень глянул на планшет.

— Не глушить. Перегруз.

На корму и башню навесили болванки — пять тонн. Скачков нахмурился:

— Прямо сейчас? Может, дать машине остыть?

— Нет. Так задумано. Перегруз — часть стандартной программы. Сразу после тысячи. Посмотрим, что скажут торсионы.

Танк пошёл по тому же маршруту. Дроны продолжали передавать данные. Нагрузка на торсионы выросла. Расход топлива подскочил. Температура масла стабильно держалась в жёлтой зоне. Но машина шла.

После пятидесяти километров с перегрузом испытания остановили. Хватило, чтобы понять: запас есть.

Котин записал в блокнот: «Запас по массе — не менее пяти тонн. Рекомендую учесть при проектировании самоходной версии».

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 29 августа 1941 года. Вечер.

Поскрёбышев доложил о донесении с ЧТЗ и вышел. Сталин помолчал, глядя на лист. Потом взял телефон — имперский спутниковый аппарат — нажал кнопку быстрого набора.

— Анна Сергеевна? Сталин.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— А вы знаете, что ваш руководитель практики творит? Кремень. В танк полез. Под обстрел. Мне доложили только что.

Короткая пауза.

— Что?..

— Да. Сидел внутри, пока били из немецких пушек и КВ-1. Написал расписку. Жив. Лоб держит. Но вы в курсе вообще, что у вас там происходит?

Анна выдохнула:

— Иосиф Виссарионович, я разберусь. Немедленно.

— Разберитесь. Он, конечно, храбрый. Но если бы погиб — мы бы этого не выдержали. Нам нужны живые союзники.

— Я поняла. Сейчас свяжусь с ним.

— Жду доклада.

Сталин положил трубку. Затянулся.

— Сто двенадцать лет. А туда же.

---

Челябинск. ЧТЗ. Штаб практикантов. Несколько минут спустя.

Кремень сидел за столом. Зажужжал телефон. Он поднял трубку.

— Кремень слушает.

Голос Анны был ледяным:

— Кремень. Вы в танк полезли. Под обстрел. Без согласования. О чём вы вообще думали?

— Анна Сергеевна, я...

— Молчать. Сталин звонил. Мне. Спрашивал, знаю ли я, что творит мой руководитель практики. А я не знала. Вы понимаете, в каком я положении?

— Понимаю. Виноват.

— Виноват. Завтра жду полный рапорт. И больше — без самодеятельности. Вы нужны живым.

— Так точно.

Анна помолчала. Потом добавила — тише:

— Но машину вы спасли. Танк принимают. За это — спасибо. Но больше так не делайте.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь. Не делайте.

Кремень положил трубку. Вздохнул.

— Ну вот. Теперь все знают. Работаем.

---

ЧТЗ. Сборочный цех. 5 сентября 1941 года. Вечер.

Четырнадцатый танк сошёл со стапелей в шесть вечера. Ровно десять дней, как обещали. Две машины оставались на полигоне — эталоны для испытаний. Двенадцать выстроились в ряд у цеха — боевая рота.

Кремень стоял перед строем. Скачков — рядом. Он кивнул на штабеля ящиков у стены цеха.

— По пять боекомплектов на каждую машину. Снаряды имперские. Ваши ещё не готовы — производство Д-10Т только разворачивается. Это параллельная задача. А пока — воюйте нашими.

Скачков посмотрел на ящики.

— Пять боекомплектов. Это надолго?

— На первый бой хватит. Дальше — подвезём.

Командир роты — молодой капитан — подошёл к ящикам. Откинул крышку. Внутри — ряды снарядов.

— Фугасные?

— Фугасные.

Капитан помолчал.

— Фугасными — по танкам?

Кремень усмехнулся.

— Стомиллиметровый фугас Д-10Т любой немецкий танк сейчас разложит. Нечего плодить сущности, капитан. Бронебойные — это для «Тигров» и «Пантер». А пока — фугас. Главное — попади.

Капитан посмотрел на снаряд. Потом на Кремня. Кивнул.

— Понял. Попадём.

Кремень повернулся к Быстрову.

— Доложи Анне Сергеевне: сборка завершена. Четырнадцать машин. Две на полигоне, двенадцать — боевая рота. К испытаниям готовы.

Быстров кивнул и вышел.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 5 сентября 1941 года. Вечер.

Сталин просматривал сводки, когда на столе зажужжал спутниковый телефон. Он поднял трубку.

— Слушаю.

— Иосиф Виссарионович, это Анна. Докладываю: сборка первой роты Т-54 завершена. Двенадцать машин к боевым испытаниям готовы и ждут отправки. Экипажи укомплектованы, боекомплект подвезён.

— Это хорошо. Спасибо.

Короткий щелчок — Сталин положил трубку. Снял трубку внутреннего телефона.

— Соедините с ЧТЗ. Скачков.

Через минуту:

— Скачков слушает, товарищ Сталин.

— Танки готовы?

— Готовы, Иосиф Виссарионович. Двенадцать машин. Стоят под погрузкой.

— Хорошо. Тогда на Ленинградский фронт их. Перенаправьте. Там сейчас самые жёсткие бои. Действуйте.

— Понял. Эшелон выйдет сегодня.

Сталин положил трубку. Помолчал.

— Вот и посмотрим, что это за танки.

---

ЧТЗ. Железнодорожная ветка. 6 сентября 1941 года. Ночь.

Двенадцать Т-54 стояли на платформах, укрытые брезентом. Паровоз уже дышал паром. Экипажи — сборная рота из заводских испытателей и фронтовиков, отозванных с передовой, — заканчивали крепление.

Кремень стоял у головной платформы. Подошёл командир роты — молодой капитан.

— К утру будем в пути. Четверо суток — и на месте.

— Береги машины, капитан. Это первые. Но не последние. Ленинградский фронт. Там сейчас жарко.

Капитан кивнул. Забрался на платформу.

И в этот момент грянул «Марш танкистов». Из имперской аудиосистемы поплыли первые строчки — чистые, мощные, над всей веткой:

«Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны...»

Рабочие на платформе замерли. Кто-то снял кепку.

«...Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведёт...»

Паровоз дал гудок — протяжный, низкий, перекрывший музыку на миг. Эшелон тронулся. Двенадцать Т-54 уходили воевать за Ленинград.

Кремень стоял и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

— Ну вот. Поехали.

---

Ленинградский фронт. Рембат 1-й танковой дивизии. 27 августа 1941 года.

КВ-1 старшего лейтенанта Колобанова стоял с разобранной трансмиссией уже шестые сутки.

— Ещё дня три, — сказал механик-водитель Никифоров. — Шестерни клинит. Масло течёт.

В этот момент над рембазой что-то мелькнуло. Гравиплатформа опустилась на пустырь. На борту — имперский орёл.

Из люка вышел человек в серой форме с планшетом.

— Технический корпус РОСИ. Комплекты на утилизацию. Пятьдесят комплектов. Примите по акту.

Командир рембата майор Кузнецов взял планшет, пробежал глазами.

---

Акт № 12/УТ-41

№ Наименование Количество Примечание

1 Шестерни трансмиссии, усиленные 50 комплектов Изготовлены в учебных лабораториях ТК РОСИ

2 Прицелы, имперские, восьмикратные, широкоформатные 50 шт. Изготовлены в учебных лабораториях ТК РОСИ

3 Смотровые приборы 50 комплектов Изготовлены в учебных лабораториях ТК РОСИ

4 Радиостанция имперская, тактическая, «Тактика-14», дальность 50 км 50 шт. Списаны со склада как устаревшие

5 Радиостанция имперская, командирская, «Тактика-7К» 50 шт. Списаны со склада как устаревшие

6 Фильтры двигателя 50 шт. Изготовлены в учебных лабораториях ТК РОСИ

7 Переходники для подключения советских шлемофонов 50 шт. Изготовлены в учебных лабораториях ТК РОСИ

---

— Пятьдесят комплектов? — Кузнецов присвистнул. — Это ж на весь батальон.

— По документам — утиль. Дальше — ваше дело.

Кузнецов расписался.

— Пустим в дело. У меня КВ Колобанова шестые сутки без трансмиссии стоит. Первый комплект — ему. Но сначала — установка и юстировка. День-два, не меньше.

Имперец кивнул.

— Оставляю техника. Поможет с настройкой. Когда будет готово — проведёте пристрелку. Три выстрела — и машина в строю.

Никифоров вскрыл ближайший ящик, достал шестерню.

— Не наша сталь. И термообработка другая.

— Имперская. Усиленные. Ходить будут дольше.

Колобанов открыл ящик с радиостанциями. Там лежали плоские коробки с клавишами и отдельно — трубки на витом шнуре.

— А это что?

— Рация основная — тактическая, «Тактика-14», со шлемофонами, дальность пятьдесят. А это — «Тактика-7К». Командирская. Закрытый канал. Шифрование. Как по проводу, только без провода.

— И я отсюда могу связаться со штабом фронта?

— Можете. В штабе такие же уже стоят.

Подошёл Никифоров.

— А шлемофоны?

— Шлемофоны ваши. Наши не подходят — налобника нет. Вот переходники.

Никифоров повертел переходник.

— Значит, рация ваша, шлемофоны наши, а говорит через спутник.

— Именно.

— Дожили.

Колобанов положил трубку обратно в ящик. Посмотрел на свой КВ. Через несколько дней он снова пойдёт в бой. И он сможет связаться со штабом фронта из танка.

— Ладно. Давайте ставить. Времени мало.

---

Ленинградский фронт. Рембат 1-й танковой дивизии. 30 августа 1941 года.

Прошло трое суток. КВ-1 был собран заново. Трансмиссию поставили за день. Ещё два дня ушло на установку прицела и юстировку. Имперский техник колдовал над окуляром, менял прокладки, подстраивал фиксатор.

Наконец имперец забрался в башню вслед за Колобановым. На месте штатного прицела уже стоял новый — серый, угловатый.

— Значит так, старший лейтенант. Первый комплект ставим тебе. Дальше рембат будет ставить остальным.

— А пристрелка? Мне ствол меняли.

— Разрешение уже есть. Пристрелка плановая. Заодно и прицел отъюстируешь. Три выстрела — и ты готов.

Он коснулся планшета.

— Смотри. Калибровка. Горизонт. Вертикаль. Фиксатор. Выставляешь пятьсот метров. Три выстрела. Поправляешь. Затягиваешь фиксатор. Всё.

— Понял.

— Теперь сетка. Сетка чисто угловая. Параметры немецких танков уже просчитаны. Вот список.

На экране появилась таблица.

— Pz.III. Длина — пять пятьдесят два. Ширина — два девяносто пять. Pz.IV. Длина — пять девяносто два. Ширина — два восемьдесят восемь. Всё в сантиметрах. Подводишь цель под угловые деления. Считаешь, сколько делений занимает танк. По таблице определяешь дистанцию. Выставляешь поправку. Огонь.

Колобанов припал к окуляру. Сетка была простая.

— Углы и таблица. Понял.

— Вот тебе памятка. — Имперец протянул лист. — Здесь Pz.III, Pz.IV, бронетранспортёры. Основное. Остальное — потом.

Колобанов взял лист. Пробежал глазами.

— Сделаем. А комплект для юстировки?

— Оставляем рембату. Кузнецов знает. Его люди освоят. А ты — воюй. Поехали на огневой рубеж.

---

Огневой рубеж. Час спустя.

КВ-1 встал на позицию. Мишень — старый броневой лист — на пятистах метрах.

— Первый.

Выстрел. Левее и выше.

— Горизонт вправо. Вертикаль вниз.

Второй выстрел. Ближе. Ещё поправка. Третий. Снаряд лёг точно в центр.

Колобанов затянул фиксатор. Откинулся на сиденье.

— Готово. Три выстрела. Прицел синхронизирован.

Он переключился в широкий режим. Провёл стволом по горизонту. Потом в узкий. Каждая метка на сетке была чёткой.

— Вот это прицел. Вот это я понимаю.

---

Ленинградский фронт. Под Гатчиной. 1 сентября 1941 года. Утро.

Колобанов вывел КВ-1 на позицию затемно. Машина шла ровно — новая трансмиссия не выла, двигатель тянул без натуги. Встали в низине за лесополосой. Впереди — дорога.

Он забрался в башню. Закрыл люк. Припал к прицелу. Восемь крат. Широкое поле. Чёткая картинка. Переключил в узкий режим — каждое дерево на горизонте было как на ладони.

— Вот это прицел. Вот это я понимаю. Имперцам спасибо — знали, что нужно нам. Подогнали так подогнали.

Никифоров снизу хмыкнул:

— Дожили. Имперцы нам прицелы подгоняют.

— Дожили. Теперь бы немцы пришли. А то обидно — такой прицел, и не в кого стрелять.

Немцы пошли в восемь. Колонна — шесть танков, за ними пехота на бронетранспортёрах. Шли уверенно. Не ждали засады.

Колобанов припал к окуляру. Головной Pz.III — как на картинке. Подвёл под угловые деления. Прикинул по таблице. Восемьсот метров.

— Огонь.

Первый выстрел. Головной Pz.III вспыхнул сразу.

— Второй. Замыкающий. Огонь.

Второй снаряд ушёл через восемь секунд. Замыкающий танк загорелся. Колонна встала.

— Третий. Огонь.

Ещё один. Немцы заметались. Ответный огонь — наугад. Снаряды легли с перелётом.

Колобанов работал методично. Четыре танка за четыре выстрела. Потом бронетранспортёры. Ещё два.

— Всё. Уходим.

КВ-1 дал задний ход и скрылся за холмом.

---

Вечер того же дня.

Колобанов сидел на броне. Подошёл комбат.

— Шесть танков. Четыре бронетранспортёра. И ни одной ответной царапины. Ты как это делаешь?

Колобанов похлопал по броне.

— Прицел новый. Имперский. Я с ним каждого немца за полтора километра вижу. Таблицу выучил — и работаю. Они даже понять не успевают, откуда бьют.

— Если бы на всех машинах такие прицелы...

— А мы и ставим, — ответил из темноты имперский техник. Он подошёл неслышно, с планшетом в руке. — Пятьдесят комплектов. На весь батальон. Через неделю все ваши КВ будут с такими прицелами. И с новыми рациями. И с усиленными трансмиссиями.

Колобанов помолчал. Потом усмехнулся.

— Значит, повоюем.

---

Ленинградский фронт. Наступление на Мгу. 11 сентября 1941 года. Утро.

Эшелон прибыл затемно. Двенадцать Т-54 сошли с платформ и своим ходом выдвинулись на исходный рубеж. За ними, в серой предрассветной дымке, накапливались Т-34 и КВ — обычные машины, без имперской брони. Дальше — пехота.

Командир роты — капитан — развернул карту на броне.

— Значит так. Посёлок Мга. Немцы укрепились основательно. Осиное гнездо. Две недели не могли взять. Теперь — мы. Идём первыми. У нас броня лучше всех — мы принимаем первый удар на себя. За нами — тридцатьчетвёрки и КВ. Дальше — пехота. Мы прогрызаем оборону, они зачищают. По машинам.

Рота двинулась вперёд. Двенадцать Т-54 развернулись в боевой порядок и пошли на Мгу. Сзади, в отдалении, двинулись Т-34 и тяжёлые КВ. Ещё дальше — пехота.

Немцы открыли огонь, когда до окраины оставалось две тысячи метров. Противотанковые пушки били с флангов. Танки противника выползли из капониров. Основной удар пришёлся по головным машинам — по Т-54.

Снаряды застучали по лобовой броне.

— Не берёт, — голос капитана в шлемофоне. — Продолжаем. Держим первый эшелон.

Рота шла вперёд. В шлемофонах гремели доклады:

— Гусеница!

Капитан слышал это краем уха. Экипажи знали директиву: если гусеница — разворачивайся лбом к противнику и поддерживай своих с места. Если горишь — покидай машину. Остальные идут вперёд.

Десять танков продолжали атаку. Два остались позади — лбом к противнику, поддерживая своих огнём с места. Мимо них проходили Т-34 и КВ, обтекая повреждённые машины. Пехота шла следом.

---

В танке, оставшемся на месте.

Танк на одной гусенице развернулся, подставив лобовую броню. Башня довернулась. Серёгин припал к панораме. Вёл стволом по горизонту.

Лоб — держит. Борт — под вопросом. Поэтому — только лбом.

Вспышка. Слева, у крайнего дома посёлка. Зенитка. Восемьдесят восемь миллиметров. Замаскирована в руинах. Бьёт по Т-34, идущим во втором эшелоне.

— Ах ты... — Серёгин довернул панораму. — Слева тридцать! Ахт-ахт! По нашим бьёт!

— Вижу!

— Глуши её фугасом! Огонь!

Фугасный ушёл. Разрыв лёг точно у руин. Зенитка дёрнулась и замолчала.

— Готов...

Договорить не успел. Удар. Танк тряхануло.

— Что это?! — голос механика-водителя.

Борт. Попали в борт. Серёгин замер на секунду. Жив. Значит, выдержал. На километре — выдержал.

— Гадюка! Справа, у рва! Откуда эта сволочь вылезла...

Расчёт уже подносил новый снаряд.

— Не успеете. Давай фугасного! Приголубим! Огонь!

Второй фугасный ушёл через секунду. Разрыв накрыл позицию. Пушка завалилась на бок.

Серёгин выдохнул.

— Живы?

— Живы, — отозвался механик-водитель. — Что это было?

— Гадюка. (Ф-22/Пак-36(r)). Хотела нас укусить. Да зубы слабые оказались. Выстрелила — а прокусить не смогла.

Что там с бронёй — посмотрим после боя. А пока — работать.

---

Ленинградский фронт. Немецкая оборона Мги. 11 сентября 1941 года. Утро.

Обер-фельдфебель Краузе припал к прицелу 88-мм зенитки. «Ахт-ахт» стояла в руинах крайнего дома на окраине Мги.

Танки появились из-за холма. Краузе поморгал. Первыми шли незнакомые машины — не КВ, не Т-34. Ниже, приземистее. Башня — как перевёрнутая тарелка. За ними — привычные Т-34 и КВ.

— Что это за машины? — спросил ефрейтор Майер.

— Не знаю. Но сейчас узнаем.

Краузе поймал головной танк в перекрестье. Тысяча метров. Лоб. КВ с такого расстояния «ахт-ахт» брала уверенно. Значит, и этот возьмёт.

— Огонь!

Попадание — точно в лоб. Танк не остановился. Даже не замедлился.

— Was zum Teufel... — прошептал Краузе. — КВ брала. А этот...

Ответный выстрел прилетел не от головного танка. От другого — тот стоял на месте, без гусеницы, лбом к ним. Краузе даже не заметил его раньше.

Вспышка. Фугасный снаряд лёг точно перед руинами. Краузе отбросило взрывной волной. Пушка завалена. Майер лежит без движения.

Темнота.

Очнулся он уже когда его поднимали. Русский пехотинец заглянул в лицо. Увидел, что живой. Увидел нашивки обер-фельдфебеля. Кивнул кому-то. Подняли, повели. Бой ушёл дальше. Мга пала.

---

Соседняя позиция. Расчёт Pak 36(r).

Унтер-офицер Лемке развернул панораму. Вот он — русский танк. Стоит на месте, лбом к ним. Гусеница слетела. Но башня работает.

— Заряжай!

Pak 36(r) — трофейная советская Ф-22, переделанная немцами. Лемке поймал танк в перекрестье.

— Огонь!

Снаряд ударил в борт — с километра. Лемке видел попадание.

Танк развернул башню в их сторону.

— Verdammt! Не пробили! Второй! Живо!

Но второй зарядить не успели. Фугасный удар накрыл позицию. Щит пушки завалился набок. Расчёт смело. Лемке успел только подумать: «Это конец» — и мир погас.

Очнулся он позже. Рядом стоял русский солдат и жестом показывал: встать, руки за голову. Лемке встал. Вокруг — чужие каски, чужая речь. Мга пала.

---

Мга. Сборный пункт военнопленных. 11 сентября 1941 года. Вечер.

Их согнали в низину за бывшей немецкой комендатурой. Краузе сидел прямо на земле, привалившись спиной к ящику. Рядом — Майер, контуженный, но живой. Лемке устроился напротив.

— Что это было? — спросил Краузе.

Майер повернул голову.

— Ты про танки?

— КВ с километра «ахт-ахт» брала. А этот — в лоб. И даже не замедлился.

Лемке сплюнул на землю.

— А мой стоял. Без гусеницы. Я ему в борт — с километра. Как в стену.

Краузе посмотрел на него.

— Это не Т-34. Не КВ. Что-то новое. Они с нами бой вели на этих танках. И выиграли.

Майер потрогал ушибленную голову.

— Похоже, мы войну уже проиграли.

Лемке ничего не сказал. Просто кивнул.

Краузе откинулся на ящик. Контузия — ерунда, пройдёт. А вот это... это не пройдёт.

---

Ленинградский фронт. Расположение роты. 11 сентября 1941 года. Вечер.

Два Т-54 стояли у опушки леса. Экипажи возились с гусеницами — натягивали на месте. Остальные десять машин выстроились рядом — целые, только вмятины на броне. Посёлок Мга был взят. Над крайним домом поднимали красный флаг.

Капитан обходил танки. Остановился у машины Серёгина. Тот сидел на корточках у борта и рассматривал вмятину — глубокую, но без пробития.

— Ну что? — спросил капитан.

— Гусеницу натянули. Сейчас дотянем — и своим ходом. А так... — он кивнул на вмятину, — хорошая машина. Очень хорошая.

Капитан провёл ладонью по вмятине. Броня держала.

— Сколов нет?

— Ни одного. Как на полигоне.

— После марша — в рембат. Проверить ходовую. И пусть заодно вмятину осмотрят. Для отчёта.

Серёгин кивнул.

— Собирайте экипажи. Через час — доклад в штаб.

---

Ленинградский фронт. Штаб. 12 сентября 1941 года. Утро.

Жуков выслушал доклад командира роты.

— За день боёв: уничтожено девять танков противника, восемь орудий, до батальона пехоты. Посёлок Мга взят. Осиное гнездо, которое не могли взять две недели, — наше. Коридор удержан. Наши потери: две гусеницы. Личного состава — нет. Все двенадцать машин в строю.

Жуков поднял глаза.

— Две гусеницы?

— Так точно. Натянули на месте. Машины своим ходом ушли в рембат — проверить ходовую.

Жуков кивнул. Взял бланк и написал от руки:

«Москва. Сталину. Проведён бой с применением Т-54. Результат: Мга взята. Потери личного состава — нет. Машины держат снаряд. Прошу форсировать выпуск. Жуков».

— Отправить немедленно.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 12 сентября 1941 года. День.

Поскрёбышев положил на стол телеграмму. Сталин прочитал. Перечитал. Затянулся.

— Мга взята. Потери личного состава — нет. Машины держат снаряд.

Он помолчал, глядя на бланк.

— Если такие танки будут серийные, а не штучные имперские... — он выпустил дым, — то война только что изменилась.

Положил телеграмму на стол. Потянулся к трубке внутреннего телефона.

— Соедините с ЧТЗ. Скачков.

---

Часть II. Сталинградский тракторный

---

СТЗ. Сборочный цех. 25 августа 1941 года. День.

Гравиплатформа опустилась на заводской двор затемно. К утру практиканты уже были в цехах.

На Сталинградском тракторном кипела работа. Т-34 сходили с конвейера круглые сутки. Но сейчас задача была другой — не просто выпускать, а модернизировать.

Имперский техник второго ранга Боровиков — на вид лет сорок пять, на самом деле восемьдесят три — стоял у крайнего танка. Вокруг собрались заводчане.

— Значит так, — Боровиков развернул планшет. — Начинаем с того, что есть. Прицелы, фильтры, коробки передач. Броня — позже. Сначала — первая плавка на «Красном Октябре». Как только будет готова — переоборудуем цех. А пока — модернизируем текущие машины.

Он обвёл взглядом рабочих.

— Вопросы?

Вопросов не было. Работали.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 2 сентября 1941 года. День.

Емельянов стоял перед столом. Сталин просматривал сводку.

— Первая плавка прошла успешно, Иосиф Виссарионович. Лабораторная, тонн сто. Завод «Красный Октябрь» в Сталинграде. Сварили, обстреляли. Сколов нет. Броня держит.

Сталин поднял глаза.

— Это хорошо. Запускайте серию. Сначала — один цех на СТЗ. Переоборудуйте. Когда пойдёт — развернём на остальные.

Емельянов кивнул.

— Понял. Цех уже готовят.

---

СТЗ. Бронекорпусной цех № 2. 5 сентября 1941 года. Утро.

Цех переоборудовали за трое суток. Три имперских сварочных автомата стояли на новой линии. Первые листы 42С — уже не лабораторные, а серийные — лежали у конвейера. Тёмно-серые, с матовым отливом. Не похожие на привычную 8С.

Директор СТЗ стоял рядом с начальником цеха. Имперский техник настраивал режим на первом автомате.

— Значит так, — директор повернулся к начальнику цеха. — Первая серийная партия. Автоматы — имперские. Флюс — ихний. Режим сварки — вот. — Он протянул лист. — Если получится — через месяц переведём весь завод.

Начальник цеха взял лист. Пробежал глазами.

— Ток другой. Скорость подачи другая. И флюс не наш.

— Именно. Поэтому сначала — пробный лист.

Имперец выпрямился.

— Готово. Можно запускать.

Автомат загудел. Шов пошёл ровно — светящаяся полоса под слоем флюса. Рабочие стояли поодаль и смотрели молча. Такой сварки они ещё не видели — без вспышек, без дыма, без привычного треска электрода.

Через сорок минут лист был готов. Его оттащили на полигон.

---

Заводской полигон СТЗ. Час спустя.

Лист установили на стенде. Напротив — трофейная 50-мм Pak 38. Директор, главный инженер, начальник цеха и имперский техник стояли в укрытии.

— Давайте.

Выстрел. Снаряд ударил в центр листа. Грохот. Облако пыли.

Когда пыль осела, все подошли ближе. На листе — глубокая вмятина. Но ни одной трещины. Ни одного скола с обратной стороны.

Имперец провёл сканером. Планшет показал зелёную галочку.

— Сколов нет. Структура держит. Шов цел. Это 42С. Работает.

Директор посмотрел на лист. Потом на главного инженера.

— Запускаем серию. Первая партия — двенадцать машин. Дальше — больше.

Главный инженер кивнул. Начальник цеха уже что-то прикидывал в уме, глядя на автоматы.

Имперец убрал сканер.

— Теперь у вас броня, которую не берёт Pak 38. С пятидесяткой на километре — справляется. А это уже кое-что.

---

СТЗ. Сборочный цех. 5 сентября 1941 года. Вечер.

Модернизированный Т-34-76 стоял у ворот цеха. Первый из двенадцати. Внешне — та же машина. Но внутри — имперский прицел, новые фильтры, усиленная коробка передач. И радиостанция «Тактика-14» в башне. А главное — лобовой лист и борт были из новой бронестали.

Рядом с танком стоял имперский техник. Он водил по броне сканером — небольшим прибором, похожим на утюг без ручки. На планшете бежали цифры.

Младший лейтенант Ковалёв — двадцать два года, только что из училища — наблюдал за ним.

— Что это вы делаете?

— Проверяю бронесталь. Первая серийная партия 42С. Хочу убедиться, что легла правильно.

— И как?

Имперец выпрямился. Показал Ковалёву планшет — тот ничего не понял, кроме зелёной галочки в углу экрана.

— Легла правильно. Структура однородная. Вязкость в норме. Не колется.

— Что не колется?

— Бронесталь. При попадании. Ваша старая 8С давала сколы. Осколки внутрь. Эта — нет. Держит удар как монолит.

Ковалёв посмотрел на танк. Потом на имперца.

— То есть если в нас попадут...

— Если попадёт немецкая 37-миллиметровка — даже не заметите. Если 50 — будет вмятина. Но внутрь ничего не полетит. Жить будете. Если 88 — тут уж как повезёт. Но и старая броня от 88 не спасала.

Ковалёв медленно кивнул. Подошёл к танку. Провёл ладонью по лобовому листу.

— Новая бронесталь. А на вид — тот же Т-34.

— На вид — тот же. В бою — другой. Иди, лейтенант. Воюй.

Ковалёв кивнул. Залез в люк. Запустил двигатель.

— Новая бронесталь, — повторил он в шлемофон. — Слышали, мужики? Не колется.

Из люка донеслось довольное хмыканье механика-водителя.

---

СТЗ. Учебный класс при сборочном цехе. Вечер того же дня.

За столом сидел Боровиков. За окном гудел завод. Сталинградский тракторный гнал Т-34 круглосуточно.

В класс вошли двое. Первый — курсант Горелов, танкист, с горящими глазами и двумя книгами под мышкой. Второй — курсант Зимин.

— Господин техник! У меня предложение.

Боровиков поднял глаза.

— Горелов. Опять?

Горелов бухнул на стол справочник по танкам Рейха и потрёпанный томик.

— Надо командирскую башенку на Т-34 ставить. Как у немцев. Круговой обзор. Командир видит всё.

Боровиков взял книгу. Полистал. Вернул.

— Литература, говорите. Кто автор?

— Да неважно. Главное — идея.

— Идея. — Боровиков снял очки. — Зимин, вы это уже слышали?

— Всю дорогу. Я ему говорил: не лезь. Не слушает.

— Понятно. — Боровиков взял планшет. Поднялся. — Горелов, идите сюда.

Он открыл на планшете папку. На экране высветился гриф: «Архив Технического корпуса РОСИ. Параллель 2026А. Свидетельства танкистов Т-34-76. Данные Сварога».

— Вы начитались литературы. А теперь читайте живых людей.

---

Файл 1. Командир танка сержант Истомин. Сентябрь 1941. Параллель 2026А.

— «Поставили нам эти башенки в сентябре сорок первого. Прямо здесь, на СТЗ. Башенка литая, пять стеклоблоков-триплексов по кругу, на вращающейся крышке прибор МК-4. Ну, я залез, припал к МК-4. И правда — видно. Пошли в бой. Я цель нашёл, даю целеуказание — а кому? У меня наводчика нет. Я сам наводчик. Нырнул к прицелу — цель ушла. Пока искал — нам в борт влепили. Спасибо, рикошет. Я башенкой больше и не пользовался. А через два боя мы её просто сняли. И люк оставили открытым. Жить хотели».

---

Файл 2. Командир танка лейтенант Холин. Сентябрь 1941. Параллель 2026А.

— «Башенку нам вварили прямо в цеху. В первом же бою прицелился, скомандовал: «Огонь!» — а сам полез в башенку. Заряжающий выстрелил. Казённик откатился... а я как раз поднимался. Мне казёнником в плечо. Руку отсушило. Башенку мы потом заварили наглухо. И забыли».

---

Файл 3. Командир танкового взвода старшина Дрозд. Октябрь 1941. Параллель 2026А.

— «Эти башенки — одно название. Толку ноль. Первая же пулемётная очередь — и триплексы все в сетке. Видно через них — как в мутном стекле. Ни черта не разберёшь. В бой с открытым люком ходили. А башенку мы потом срезали и вернули старый люк, как было».

---

Файл 4. Механик-водитель сержант Агеев. Октябрь 1941. Параллель 2026А.

— «У нас командир ногами на плечах стоит — левое плечо нажал, влево еду. А с башенкой этой — он туда залез, ноги убрал, и всё. Ни команды, ни нажатия. Так и подставились. Повезло, что Pz.III с коротким стволом был. Он мне потом сказал: «Не полезу больше». И правильно».

---

Файл 5. Командир танка Т-34-76. Запись опроса, декабрь 1943. Параллель 2026А.

— «Я командирской башенкой не пользовался. Я всегда держал люк открытым. Потому что те, кто их закрывал, те сгорели. Не успевали выпрыгивать».

---

Боровиков закрыл планшет.

— Горелов. Пять свидетельств. Из параллели, где мы не вмешались. Где эти башенки поставили в серию. Итог везде один.

— Не надо, — сказал Горелов.

— Тогда скажите мне. Куда вы теперь хотите засунуть эту башенку?

— Автору. В задницу.

— Вот именно. — Боровиков взял со стола томик и протянул Горелову. — Заберите. И когда в следующий раз вам попадётся идея из литературы — сначала архив. Потом ко мне.

— Договорились.

— Идите. Прицелы менять будете. Имперские, восьмикратные. И фильтры на двигатель. Коробки передач — заводчане поменяют. А прицелы и фильтры — ваши. Вперёд.

Когда курсанты вышли, Боровиков отправил в архив запись с пометкой: «Горелов. Личный прогресс. Стадия: принятие реальности».

Подумал и добавил: «Башенка на Т-34-76 — бесполезна и опасна. Подтверждено пятью свидетельствами из параллели 2026А».

Потом откинулся на стуле и прикрыл глаза.

---

Приложение 1

Пояснительная записка к сцене «СТЗ. Учебный класс. Вечер»

Свидетельства, приведённые в файлах № 1–5 (сержант Истомин, лейтенант Холин, старшина Дрозд, сержант Агеев, командир танка из состава 42-й танковой бригады), являются художественным вымыслом.

Основанием для их создания послужили следующие реальные документы и свидетельства:

Постановление ГКО № 3531сс от 7 июня 1943 года «Об установке командирских башенок на танках Т-34» (РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 125). Документ фиксирует решение: с июня 1943 года начинать выпуск Т-34 с командирской башенкой. К постановлению прилагалась докладная записка наркома танковой промышленности В. А. Малышева на имя В. М. Молотова с перечислением жалоб фронтовиков на слабый обзор командира в двухместной башне.

Приказ Наркомата танковой промышленности № 338сс от 11 июня 1943 года «Об установке командирских башенок на танках Т-34» (РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 301. Л. 236–235). В приложениях к приказу (технологические карты, чертежи) прямо указывалось: командирскую башенку устанавливать на крышу башни танка, над командирским люком, креплением сваркой по контуру. Башенка представляла собой литую цилиндрическую деталь со смотровыми щелями (пять стеклоблоков-триплексов) и поворотной крышкой, оснащалась призматическим прибором МК-4.

Материалы по 42-й танковой бригаде (в том числе в отзывах командира В. Ф. Котова и начальника штаба Ф. А. Дубовика) от 31 декабря 1943 года. Зафиксированы: положительная сторона («хорошее круговое наблюдение, местность не искажается»), а также недостатки — большая высота башенки мешает наблюдению назад через перископ ПТК; стеклянные триплексы быстро выходят из строя от осколков и пуль; при стрельбе командир располагается почти против казённой части пушки, и откатом его может задеть.

Воспоминания командира танка Т-34 Н. Я. Железнова (сборник А. Исаева «Т-34: танк и танкисты», проект А. Драбкина «Я помню»): «Я командирской башенкой не пользовался. Я всегда держал люк открытым. Потому что те, кто их закрывал, те сгорели. Не успевали выпрыгивать».

Материалы А. Исаева «Т-34: танк и танкисты» — анализ конфликта задач командира-наводчика в двухместной башне: невозможность одновременно наблюдать через башенку и наводить орудие; на практике экипажи предпочитали переключение между прицелами ТМФД-7 и ПТ-4-7, не используя башенку.

Технические отчёты заводов и полигонов (ЦАМО) — замеры углов обзора, зоны мёртвых пространств, эргономика места командира. Подтверждают: в двухместной башне любое дополнительное наблюдательное устройство конфликтовало с рабочими местами экипажа и зоной отката казённика.

Вывод: идея установки командирской башенки на Т-34-76 была исторически реализована, но на практике в двухместной башне, где командир совмещал функции наводчика, она создавала больше проблем, чем решала. Полностью свой потенциал командирская башенка раскрыла только на Т-34-85 с трёхместной башней и разделением ролей командира и наводчика.

---

Московское направление. Бой роты модернизированных Т-34. 11 сентября 1941 года.

Рота шла в атаку. Десять машин, все с имперскими прицелами, новыми фильтрами, усиленными коробками. И с радиостанциями «Тактика-14» в каждой.

Немцы огрызались. Снаряды рвали землю.

— Договорились.

Потом откинулся на стуле и прикрыл глаза.

---

Приложение 1

Пояснительная записка к сцене «СТЗ. Учебный класс. Вечер»

Основанием для их создания послужили следующие реальные документы и свидетельства:

---

Московское направление. Бой роты модернизированных Т-34. 11 сентября 1941 года.

Немцы огрызались. Снаряды рвали землю.

Экипаж младшего лейтенанта Лосева — машина номер семь — шёл левее. Механик-водитель сержант Глушко выжимал газ. Командир высматривал цели в новый прицел.

— Вижу Pz.IV! Дистанция девятьсот!

— Огонь!

Снаряд ушёл. Pz.IV дёрнулся и замер. Из кормы повалил дым.

И тут — удар. Снаряд вошёл в моторный отсек. Задняя решётка разлетелась. Масло брызнуло на горячий коллектор. Густой чёрный дым повалил из жалюзи.

— Горим!!! — заорал Глушко. — Горим!!!

— Все наружу!!! — Лосев рванул люк. — Покинуть машину!!!

Заряжающий вылетел первым. За ним — стрелок-радист. Лосев выдернул Глушко за плечо. Все четверо скатились с брони.

— Бегом!!! К нашим!!!

Они побежали. А впереди уже поднималась немецкая пехота — контратака.

Лосев оглянулся. Танк стоял в дыму. Но пламени не было. Масло чадило на коллекторе, и только.

— Не рванёт. Но нам туда уже не вернуться.

Немцы накатывались. Экипаж уходил к лесу, к своим.

А к дымящемуся Т-34 уже бежали немецкие пехотинцы. Сбили пламя с кормы за две минуты. Забросали песком жалюзи. Дым повалил гуще — и стих. Масло выгорело. Двигатель заглох, но танк не сгорел. Стоял целый.

— Gut. Der ist noch brauchbar.

(Хорошо. Этот ещё пригодится.)

Через час Т-34 уже буксировали в тыл. На трофейную площадку.

---

Где-то на Восточном фронте. Трофейная площадка 7-й танковой дивизии. 12 сентября 1941 года.

Модернизированный Т-34 стоял на трофейной площадке. Корма в подпалинах, пробоина в моторном отсеке, но машина цела. На башне — красные звёзды советского образца.

Над танком колдовали трое техников из ремонтной роты 7-й танковой дивизии. Обер-фельдфебель Краузе, ефрейтор Майер и унтер-офицер Лемке.

Краузе залез в башню. Припал к окуляру. Покрутил настройку. Вылез. Лицо мрачное.

— Das ist kein sowjetisches Visier. Achtfache Vergrößerung. Weites Sichtfeld. Klares Absehen. Besser als Zeiss.

(Это не советский прицел. Восьмикратное увеличение. Широкое поле. Чёткая сетка. Лучше, чем «Цейс».)

— Und das Funkgerät ist auch nicht sowjetisch.

(И рация не советская.)

— Майер уже откручивал болты на кронштейне.

— Flach. Tasten. Die Beschriftung ist Kyrillisch. Aber seht euch das an: «РОСИ». Und hier: «Сделано в РОСИ».

(Плоская. Кнопки. Маркировка — кириллица. Но вы только посмотрите: «РОСИ». И здесь: «Сделано в РОСИ».)

Он показал пластину на корпусе рации: серп и молот, волчица с волчонком.

— Sieh dir das an. Der Panzer hat rote Sterne. Sowjetisch. Aber das Funkgerät hat dieses Wappen. Hammer und Sichel, Wölfin mit Wolfsjungem. Das ist nicht die Sowjetunion.

(Посмотри. Танк с красными звёздами. Советский. Но на рации вот этот герб. Серп и молот, волчица с волчонком. Это не Советский Союз.)

Краузе наклонился. Прочитал надпись. Выпрямился.

— Das sind die. Die Hamburg zerstört haben. Angeblich eine Fehlfunktion der Rakete.

(Это они. Те, кто уничтожил Гамбург. Якобы сбой ракеты.)

Лемке побледнел. Майер перекрестился.

— Mach auf. Sehen wir nach, was drin ist.

(Вскрывай. Посмотрим, что внутри.)

Майер взял отвёртку. Открутил четыре винта на крышке. Снял её.

Внутри — аккуратные платы. Никаких ламп. Чистые линии. Матовый корпус.

— Interessant...

(Интересно...)

Он коснулся отвёрткой контакта. Радиостанция ожила. На панели загорелся зелёный огонёк.

— Sie funktioniert. Ohne externe Stromversorgung.

(Она работает. Без внешнего питания.)

Из динамика раздался мягкий щелчок. Потом голос — ровный, спокойный. На чистом немецком, без акцента:

— Guten Tag, meine Herren.

(Добрый день, господа.)

Майер выронил отвёртку.

— Sie betrachten gerade die modernisierte Version des T-34. Gefällt sie Ihnen?

(Вы сейчас рассматриваете модернизированную версию Т-34. Нравится?)

— Wer... wer spricht da?

(Кто... кто это говорит?)

— Nur ein wenig Feinschliff. Neue Optik. Neue Filter. Verstärktes Getriebe. Und natürlich — dieses Funkgerät. Nur Kleinigkeiten. Finden Sie nicht?

(Чуть-чуть доработали. Новая оптика. Новые фильтры. Усиленная коробка передач. И, конечно, эта рация. Мелочи. Не так ли?)

— Sie... sie fragt, ob es uns gefällt...

(Она... она спрашивает, нравится ли нам...)

— Den sowjetischen Panzerfahrern gefällt der Effekt sehr. Und Ihnen?

(Советским танкистам эффект очень нравится. А вам?)

Лемке побледнел. Майер попятился.

— Das sind übrigens nur Praktikanten. Studenten im zweiten Studienjahr. Wie gefällt Ihnen unsere Praxis?

(Это, кстати, всего лишь практиканты. Студенты второго курса. Как вам наша практика?)

Зелёный огонёк погас. Наступила тишина.

Лемке поднял брезент и аккуратно накрыл радиостанцию.

Краузе закурил. Руки дрожали.

— Доклад пойдёт наверх. Пусть там разбираются.

Майер перекрестился.

Т-34 стоял на трофейной площадке. На башне — красные звёзды. Внутри — молчащая рация с гербом: серп и молот, волчица с волчонком. И маркировка: «Сделано в РОСИ».

---

Германия. Полигон Куммерсдорф. 25 сентября 1941 года. Утро.

Трофейный Т-34 доставили в Куммерсдорф через две недели. Машину загнали в испытательный бокс. Инженеры Krupp и Telefunken работали с ней уже третьи сутки.

Генерал-майор Томале вошёл в бокс. На верстаке лежали разобранная радиостанция, демонтированный прицел и — отдельно — образцы брони, вырезанные из борта и лба.

— Докладывайте.

Пожилой инженер из Krupp взял планшет с результатами.

— Начнём с брони. Мы вырезали образцы из лобового листа и борта. Сделали спектральный анализ, замерили твёрдость, вязкость, структуру.

Он протянул Томале лист.

— Это не 8С. И не МЗ-2. Это вообще не советская сталь. Средней твёрдости, высокой вязкости. Структура — мелкозернистая. При ударе не даёт внутренних сколов.

Томале поднял глаза.

— То есть броня другая.

— Совершенно другая. Мы гоняемся за твёрдостью — они сделали ставку на вязкость. Наша броня при попадании даёт трещины и сколы внутрь. Ихняя — держит удар как монолит. Экипаж остаётся жив даже при непробитии.

Инженер показал на вырезанный фрагмент борта.

— Вот след попадания. Снаружи — вмятина. Изнутри — чисто. Ни одного скола. На нашей стали после такого удара был бы веер осколков.

Томале провёл пальцем по металлу.

— Значит, они сменили не только оптику и рацию. Они сменили броню. На Т-34. Который мы считали устаревшим.

— Именно так. И это ещё не всё. — Инженер взял со стола прицел. — Оптика. Восьмикратное увеличение. Широкое поле. Чёткая сетка. Мы сравнили с нашим «Цейсом» — ихний лучше. И он тоже не советский. Та же маркировка — «РОСИ».

Томале перевёл взгляд на радиостанцию.

— А это?

— Полупроводниковая. Компактная. Работает без внешнего питания. Мы попытались её вскрыть — она активировалась и заговорила с нами на немецком. Издевательским тоном. Сообщила, что это всё — работа практикантов второго курса.

В боксе повисла тишина.

Томале обвёл взглядом разложенные на верстаке трофеи. Броня. Прицел. Рация.

— Значит так. Оптика — не советская. Рация — не советская. Броня — не советская. Но танк — советский. С красными звёздами. Который воевал против нас.

Он повернулся к инженерам.

— Вопрос: через сколько все русские Т-34 будут такими?

Инженер из Krupp покачал головой.

— Если это новая технология выплавки и сварки — вряд ли быстро. Полгода. Может, больше.

— Полгода, — повторил Томале. — Полгода — и у них все танки с такой бронёй. А у нас что будет через полгода?

Инженер промолчал.

Томале сложил отчёт.

— Доклад пойдёт в Берлин. Пусть там думают, что нам со всем этим делать.

---

Конец первой главы.

Глава 2. Авиационная практика. Завод № 21

Москва. Кремль. Зал заседаний. 24 августа 1941 года. День.

Танкостроители вышли. В зале остались те, кто имел отношение к авиации. Шахурин, Лавочкин, Яковлев, Ильюшин. Военные.

Сталин затянулся.

— Продолжаем. Авиация.

Анна кивнула человеку в серой форме.

— Иосиф Виссарионович, техническую часть доложит специалист. Улиткин. Авиационное направление.

Улиткин поднялся. Развернул планшет. Над столом вспыхнула голограмма — ЛаГГ-3.

— Проблема не в металле. Империя поставила алюминий. Проблема в людях. Квалифицированных рабочих, способных обрабатывать дюраль, у вас мало.

Он переключил голограмму — рядом с ЛаГГ-3 появилась его модернизированная версия, серо-чёрная.

— Мы предлагаем другое решение. Композитный корпус. Печать на учебных принтерах. Моторы, вооружение, шасси — ваши. Планёр — наш. Машина теряет вес. Скорость растёт. Вираж улучшается. Это не новый самолёт. Это модернизация существующего. Быстро.

— Насколько быстро? — спросил Сталин.

— Первый комплект — через двое суток после сканирования эталона. Принтеры и практиканты уже на подходе к заводу № 21 в Горьком. Черепахин на месте. Детальные цифры — у него.

Шахурин подался вперёд.

— Другие машины?

— Та же схема. Сканируем эталон — печатаем планёр. Як, Ил, Пе-8 — всё, что летает.

Сталин посмотрел на Шахурина. Тот кивнул.

— Если получится — это спасение.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Работаем. Товарищи авиастроители свободны. Продолжаем.

---

Часть I. Горький. Завод № 21

---

Горький. Авиазавод № 21 имени Орджоникидзе. 27 августа 1941 года. 14:30.

Пустой пролёт сборочного цеха № 3. Бетонный пол в масляных пятнах — следы от стапелей, которые вывезли вчера. Под потолком — мостовой кран, замерший без дела. Пахнет старым лаком, машинным маслом и приближающейся осенью.

Оборудование смонтировали за двое суток. Четыре принтера «УТ-2.7» стояли в ряд — серые, матовые. Имперцы работали круглосуточно. Заводские только смотрели. Помочь не могли — не знали как.

Теперь принтеры гудели. Рядом высились контейнеры с композитными гранулами.

В центре цеха стояли четверо: директор завода Гостинцев, главный инженер Третьяков, военпред — майор с орденом Красного Знамени, и представитель наркомата. Напротив — имперцы: Черепахин, Сомова, светловолосый практикант с планшетом, Быстров. И два андроида у входа.

Черепахин стоял, заложив руки за спину. Нашивка: «Черепахин И. Г. 2-й курс. Руководитель практики». Ему девяносто семь. На вид — сорок пять.

— Прежде чем я начну, — произнёс он, — хочу, чтобы вы понимали: мы здесь не для того, чтобы учить вас жить. Мы здесь, чтобы решить конкретную задачу. Учебную. Практика второго курса. Тема: «Развёртывание авиационного производства в условиях технологического дефицита». Ваш завод — полигон. Ваши самолёты — зачёт.

Он обвёл взглядом советскую делегацию.

— Теперь к делу.

Рука коснулась панели. Над бетонным полом вспыхнула голограмма — ЛаГГ-3.

— ЛаГГ-3. Серийный. Август 1941 года. Фюзеляж — дельта-древесина. Крыло — деревянный лонжерон, фанерная обшивка. Мотор М-105П. Винт ВИШ-61П, дюралевый, сто сорок килограммов. Вес пустого — две тысячи шестьсот двадцать. Скорость у земли — четыреста семьдесят. На высоте пяти тысяч — пятьсот сорок девять. Скороподъёмность — двенадцать метров в секунду. Вираж — двадцать две — двадцать четыре секунды.

Пауза.

— Противник — «Мессершмитт» Bf-109F-4. Пятьсот тридцать у земли. Шестьсот тридцать пять на высоте. Двадцать метров в секунду скороподъёмность. Вираж — девятнадцать секунд. Разница по скорости у земли — шестьдесят километров в час в пользу немцев. На высоте — больше восьмидесяти.

— Что это означает практически? «Мессер» догоняет ЛаГГ-3 всегда. На любой высоте. Уйти вы не можете. На вираже он вас перекручивает. Двигатель «мессера» на форсаже работает дольше. Ваш М-105П — пять минут, и всё. Дальше вы беззащитны. Ваши пилоты гибнут не потому, что они плохие. Они гибнут потому, что машина не позволяет драться на равных.

В цехе стало тихо.

Черепахин выключил голограмму.

— Мы можем запустить три классические линии под Ла-7. Станки, сварка, дюраль. Первая линия — ноябрь. Полная мощность — январь 1942 года. Это даст вам истребитель, который бьёт «мессер» по всем параметрам.

Он сделал шаг вперёд.

— Но есть проблема. Январь — это через четыре месяца. А самолёты нужны сейчас.

Черепахин обернулся к практикантам. Пятьдесят человек в серых комбинезонах.

— Учебная задача. Завод № 21, ЛаГГ-3. Три классические линии под Ла-7 — январь. Но фронту нужны самолёты сейчас. Под Ленинградом — отступающие колонны, пехота без прикрытия, «мессеры» висят безнаказанно. Что мы можем сделать на первом этапе?

Светловолосый заговорил первым:

— Замена планёра на композитный. Печать секциями. Четыре принтера. Сборка на замках. Винт — тоже печать. Мотор, вооружение, шасси — без изменений.

Сомова добавила:

— «УТ-2.7» — списанный учебный принтер. Полностью автономный. Компонуем на платформе сразу несколько деталей. Секции, лопасти, коки, фонари, замки — всё в одной партии.

Третий практикант — аэродинамика:

— Профиль винта — ламинарный. Саблевидная форма. Кок — оживальный. Снижение веса — пятьдесят пять килограммов.

Четвёртая — девушка с косичкой:

— Замки. Ни болтов, ни сварки, ни клёпки. Сборка крыла — двадцать минут. Фюзеляж — сорок минут. Полный планёр — два часа.

Светловолосый развернул планшет:

— Скорость у земли — пятьсот тридцать. На высоте пять тысяч — пятьсот девяносто. Скороподъёмность — восемнадцать. Вираж — восемнадцать секунд. Вес пустого — две тысячи двадцать два. Экономия — пятьсот девяносто восемь килограммов.

Третьяков подался вперёд.

— Почему секциями? Почему не печатаете целиком?

Черепахин не обернулся.

— Курсантка Ковалёва. Ответьте на вопрос товарища.

Молодая женщина в сером комбинезоне выступила вперёд. Нашивка: «Ковалёва. 2-й курс».

— Есть.

Она повернулась к Третьякову.

— Можем. Технически — можем. Но не делаем. И вот почему.

Она развернула голограмму.

— Повреждена одна секция — отстегнули замки, заменили. Час — и машина в воздухе. А главное — взаимозаменяемость. Четыре машины повреждены. У первой разбита носовая секция. У второй — правая плоскость. У третьей — киль. У четвёртой — свои попадания: хвост и левая плоскость. Но нос, плоскость и киль у неё целы. Она — донор. Из четырёх подбитых — три в строю через сутки. Одна ушла в утиль, но спасла три остальных.

— А если цельные? — спросил военпред.

— Все четыре ждали бы завода. Месяц. Может, больше.

---

Сборочный цех № 3. 28 августа 1941 года. 09:00.

Первый композитный фюзеляж лежал на стапелях. Четыре секции, состыкованные замками. Серо-чёрный, матовый.

Третьяков обошёл его. Заглянул внутрь хвостовой секции.

— А почему здесь толще? Вот это что за блямба?

Ковалёва подошла ближе.

— Компенсаторы. Мы отсканировали один ЛаГГ-3. Каждый миллиметр. Просчитали центровку, баланс, развесовку. Данные отправили в Империю. Там Сварог просчитал.

— Сварог?

— Производственный ИИ. Подданный Империи. Ему поставили задачу — он выдал модель. Где стенка толще, где рёбра плотнее, где внутренние приливы. Всё это — компенсационная система. Двести килограммов.

Она коснулась края секции.

— Композит легче дерева. Если сделать хвост точь-в-точь — нос перетянет. Машина будет клевать. Поэтому Сварог просчитал компенсационную систему. Двести килограммов. Если бы её не было — машина стала бы легче на восемьсот кило. С той же прочностью. Композит позволяет. Но без этих двухсот килограммов нарушилась бы центровка. Пришлось бы заново искать балансировку. Учить машину летать. Это месяцы.

Она сделала паузу.

— А у вас нет месяцев. У вас есть две недели. Сварог просчитал. Мы проверили. Расчёты правильные. Восемьсот минус двести — пятьсот девяносто восемь. Машина легче на шестьсот кило. Центровка сохранена. Сел и полетел.

Третьяков медленно выдохнул.

— Шестьсот кило. И всё работает.

— Всё работает, — подтвердила Ковалёва.

---

Заводской аэродром. 29 августа 1941 года. 10:00.

Над полосой висели четыре технических зонда — серые, неподвижные в утреннем воздухе.

Военпред стоял у машины в лётном комбинезоне и имперском шлемофоне. Рядом — Черепахин, Сомова, Ковалёва.

— А это что за погремушки? — спросил военпред, кивнув на зонды.

— Измерительные зонды. Пойдут за вами в воздухе. Будут сканировать машину. Каждый миллиметр. Скорость, вираж, скороподъёмность, перегрузки. Данные — в реальном времени.

— Сами летают?

— Сами. Вы их даже не заметите.

Военпред хмыкнул.

— А вы? Сами-то полетите?

Черепахин покачал головой.

— Мы — производственники. Наше дело — напечатать, собрать, настроить. Облётывать будут ваши пилоты. Вы и те, кого вы назначите. Это ваш самолёт. Вам на нём воевать. Вам и испытывать.

Военпред посмотрел на самолёт. Потом на Черепахина.

— Значит, вы строите. Мы летаем. Понял.

— Именно. Многоуровневая задача. Каждый делает своё.

---

10:45. Второй заход.

На планшете у Сомовой бежали столбцы цифр. Черепахин развернул голограмму — точная копия ЛаГГ-3 в воздухе. Вокруг неё — параметры. Скорость у земли: 532. Скороподъёмность: 18,2. Вираж: 17,9.

— Смотрите, — негромко произнёс он. — Вот его параметры. Сейчас. В полёте.

Третьяков смотрел на голограмму. Машина закладывала крутой вираж — и голограмма повторяла его с идеальной точностью.

— Сварог дал расчётные пятьсот тридцать у земли, — продолжал Черепахин. — Реальная — пятьсот тридцать две. Ошибка — две единицы. В пределах допуска.

---

11:00. Посадка.

Военпред выбрался из кабины. Лицо — красное, в поту. Глаза блестели.

— Ну? Что там твои зонды наснимали? Я её чувствовал — она быстрее. Намного быстрее. Но насколько?

Черепахин развернул голограмму. В воздухе повисла копия самолёта, рядом — столбцы итоговых цифр.

— Вот твои параметры в полёте. Скорость у земли — пятьсот тридцать две. Скороподъёмность — восемнадцать и два. Вираж — семнадцать и девять. Всё в норме. Всё держит.

Военпред смотрел на цифры.

— Пятьсот тридцать две. Я же говорил. Я чувствовал.

Он посмотрел на самолёт. На серо-чёрное крыло без единой заклёпки. На саблевидные лопасти винта. На прозрачный фонарь.

— Как машину-то называть будем? ЛаГГ-3, но планёр другой. Нельзя ж её по-старому звать.

Черепахин пожал плечами.

— Это ваша машина. Вам и называть.

Военпред помолчал.

— ЛаГГ-3К. Композитный. Коротко и по делу.

Третьяков кивнул.

— ЛаГГ-3К. Завтра же внесём в документы.

---

Часть II. Боевое крещение

---

Заводской аэродром. 6 сентября 1941 года. 08:00.

Шестнадцать серо-чёрных ЛаГГ-3К стояли на краю лётного поля. Техники готовили машины к перегону. А у ящиков из-под снарядов имперцы раздавали шлемофоны.

Практикант в сером комбинезоне протянул первый шлем капитану Скворцову. Тот взял. Повертел. И замер.

Шлемофон был выполнен в виде анатомически точного человеческого черепа. Матово-белая кость. Серые тени у скул. Провалы носа. И глазницы — тёмные, пустые, но в глубине что-то мерцало холодным голубовато-зелёным светом.

— Это что за хреновина? — тихо спросил Скворцов.

— Шлемофон, — спокойно ответил практикант. — Имперский. Стандартный учебный. Связь, оптика, дальномер. Плюс направленный акустический луч. Берёте.

— Не возьму, — Скворцов отодвинул шлем. — Это череп. Голый череп. Я в таком на боевой вылет не пойду. Это плохая примета.

Рядом зароптали другие пилоты.

— В гроб такое кладут, а не на голову надевают!

— Мы не покойники пока что!

— Слышь, командир, убери эту хрень. Не полетим в черепах.

Практикант выслушал всех. Потом сказал ровно, без эмоций:

— Приказ. Будете.

— Да это ж к покойнику! — не унимался Скворцов.

Имперец чуть заметно усмехнулся — впервые за всё время.

— Вот именно. Пусть фрицы думают, что покойники за ними пришли. Страх — оружие. Привыкайте.

Скворцов хотел возразить, но подошёл Егоров.

— Капитан. Приказ есть приказ. Бери шлем.

Скворцов взял. Надел. Повернулся к товарищам. Те отшатнулись.

— Ну и рожа, — выдохнул кто-то.

— Зато фрицам понравится, — мрачно ответил Скворцов. — Ладно. Летим в черепах. Но если что — имперцам свечку не поставлю.

---

Заводской аэродром. 6 сентября 1941 года. 10:00.

Майор Егоров обходил строй. Номера на плоскостях — 0000, 0001, 0010, 0011, 0100... До 1111. Шестнадцать машин. Первая партия. Экспериментальная.

— Шестнадцать «соколов», — произнёс Егоров. — Первая партия. Пусть немцы гадают.

Он остановился у нулевой. Провёл пальцем по плоскости. Красная звезда в белом контуре. Флаг СССР на киле. И тактический номер — 0000. Четыре нуля. Голубой. Чёткий, ровный.

— А номер почему голубой? — спросил он у стоявшего рядом Черепахина.

— Чтобы видно было. На сером фоне голубой читается лучше. Но это только для первой партии. Шестнадцать машин. Дальше тактические номера будете наносить уже сами. Ваши техники. Какие надо — такие и намалюете. Как в эскадрильях принято. Мы свою часть сделали. Остальное — ваше.

Егоров отошёл на шаг. Посмотрел на машину целиком. Серо-чёрная, матовая.

— Почему серые? ЛаГГи всегда зелёные были.

Черепахин кивнул.

— Зелёный хорош, когда ты летишь низко. На фоне леса. Но современный бой всё чаще уходит вверх. А на высоте, на фоне неба, серый менее заметен. Небо не зелёное. Небо серое. Или голубое. Или белое. Но не зелёное.

Он помолчал.

— Мы не красили композит — это его естественный цвет. Заодно сэкономили вес. И время. И жизни ваших пилотов.

Егоров посмотрел на небо. Потом на машину.

— Серый на фоне неба. Понял.

К Егорову подошёл военпред.

— Боекомплект надо снять. Полностью. Машины идут на перегон. Тысяча километров. Каждый лишний килограмм — это расход топлива. Не дотянем.

— А если встретят? — спросил Егоров.

— До линии фронта триста километров. Это глубокий тыл. Не встретят. А до Вологды — и подавно.

— А там?

— Там зарядим полный. Дальше — зона боевых действий. Там без патронов нельзя. А здесь — можно. И нужно. Иначе просто не долетим.

Егоров помолчал. Посмотрел на карту.

— Хорошо. До Вологды — пустыми. Там — полный боекомплект. И дальше — с полным.

— Добро.

Через час шестнадцать машин ушли в воздух. В баках — под завязку. В патронных ящиках — пусто. В кабинах сидели пилоты в шлемах-черепах. И каждый чувствовал себя не в своей тарелке. Но приказ есть приказ.

---

Промежуточный аэродром под Вологдой. 6 сентября 1941 года. 13:00.

Шестнадцать серо-чёрных ЛаГГ-3К сели на грунтовую полосу. Пыль, грязь, пара брезентовых палаток. У края полосы — полуторка, в кузове — бочки с горючим. Никаких заправщиков. Никаких помп. Просто бочки и ручной насос.

Пилоты вылезли из кабин, разминали ноги. Техники уже скатывали бочки с полуторки — заправлять вручную.

Егоров пошёл искать начальника аэродрома — молодого лейтенанта с красными от недосыпа глазами.

— Боекомплект нужен. Полный. Дальше идём в зону боевых действий.

Лейтенант развёл руками.

— В наличии только половина боекомплекта. На шестнадцать машин — это очень мало. Но больше нет. Не довезли.

Егоров помолчал. Посмотрел на свои машины — серо-чёрные, с пустыми патронными ящиками.

— Ну, заряжай хоть половину. Хоть что-то.

Через сорок минут шестнадцать машин ушли в воздух. В баках — полные. В патронных ящиках — половина боекомплекта.

---

Ленинградский фронт. Восточнее Гатчины. 6 сентября 1941 года. День клонился к вечеру.

Шестнадцать серо-чёрных ЛаГГ-3К шли на северо-запад. До Гатчины оставалось сорок минут лёта.

Немецкие наблюдатели засекли их раньше. Шестнадцать ЛаГГов — обычная цель. На аэродроме под Сиверским объявили тревогу. В воздух подняли два штаффеля — двадцать четыре «мессера». Bf-109F-4. Ведущий — обер-лейтенант Крюгер, тридцать две победы, Железный крест первого класса. Опытный. Уверенный. Он не сомневался: шестнадцать ЛаГГов против двадцати четырёх «мессеров» — это не бой. Это охота.

— Всем внимание, — бросил он в эфир. — Цель — шестнадцать ЛаГГов. Заходим со стороны солнца.

«Мессеры» вывалились из облаков. Двадцать четыре машины. Заходили уверенно, нагло — как заходят на заведомо слабого противника.

Они думали, что это обычные ЛаГГи.

— Рассыпаться! — скомандовал Егоров. — Бой!

И началось.

Позже, на разборе, Егоров скажет: «Мы дрались как одержимые». Не потому что плохо. А потому что машина позволяла такое, чего они сами от неё не ожидали. Вираж — круче, чем привыкли. Скороподъёмность — выше. Разгон — быстрее. Пилоты ещё не чувствовали машину до конца. Делали поправку на старый ЛаГГ — а она не требовалась. Но немцам от этого было не легче.

Первый заход «мессеров» рассыпался сразу. ЛаГГи не отворачивали, не уходили пикированием. Они разворачивались навстречу. Шли в лобовую. В вираж — и «мессер» вдруг обнаруживал, что русский уже у него на хвосте.

Через пять минут боя немцы потеряли семь машин сбитыми. Ещё две дымили, уходя на запад. Остальные начали выходить из боя. Без команды. Просто разворачивались и уходили — кто на запад, кто в облака.

В эфире стояла паника. Немцы слышали друг друга. И то, что они слышали, им не нравилось.

— Was ist das?! — орал Крюгер. — Was sind das für Maschinen?! Das sind doch Laggs!

— Das sind keine Laggs, Herr Oberleutnant, — ответил чей-то сдавленный голос. — Das sind keine Laggs...

Крюгер остался один. Русский висел у него на хвосте — серо-чёрный ЛаГГ. Крюгер рванул вверх, в левый вираж — русский повторил. Не отстал. Крюгер ждал очереди. Очереди не было.

Он не знал, что у русского кончился боекомплект. Капитан Скворцов расстрелял всё ещё в первые минуты боя — когда зажёг одного, потом второго, потом пытался достать третьего. Пушки были пусты. Именно поэтому Крюгер всё ещё был жив. Не потому, что его решили пощадить. А потому, что стрелять было нечем.

Русский отвалил в сторону, описал плавную дугу — и пристроился параллельным курсом. Крыло к крылу. Метрах в двадцати.

Крюгер повернул голову — и сердце у него остановилось. Буквально — пропустило удар. Он услышал это. Услышал тишину в груди, а потом — тяжёлый, глухой стук.

Из кабины советского истребителя на него смотрел череп.

Анатомически точный. Матово-белый, с серыми тенями у скул и в провалах носа. Ни шлемофона, ни очков, ни привычного меха. Голая кость. Голая смерть.

А в глазницах — свет.

Холодный, мертвенный, голубовато-зелёный. Как болотный газ. Как гнилушка в ночном лесу. Он не горел — он именно светился, ровно, без мерцания. Два немигающих огня.

Скворцов просто смотрел. Шлем сам сделал всё остальное. Оптика приблизила лицо немца — потное, белое как мел. Зрачки расширены. Губы дрожат. Дальномер показал: дистанция двадцать два метра. И в этот момент — автоматически, без команды, без единого слова Скворцова — система шлема активировала направленный акустический луч.

Немец дёрнулся. Всем телом. Как от удара током. Скворцов увидел это отчётливо — оптика показывала каждую мышцу на лице Крюгера. Пальцы немца вцепились в ручку управления — побелели костяшки. Глаза расширились ещё больше. Он смотрел прямо в глазницы черепа — и не мог отвести взгляд.

«Интересные нам шлемы имперцы выдали, — подумал Скворцов. — Я ему ничего не говорю, а его уже передёрнуло всего. И рожа белая как мел. Немец, по ходу, обосрался. Или вот-вот обделается».

Шлем Крюгера ожил. Рация молчала. Частота была пуста. Но динамики заговорили сами — акустический луч упёрся в мембрану, как игла в перепонку.

Голос был мёртвый.

Без интонаций. Без дыхания. Без эмоций. Слова падали ровно, как камни в воду. И говорил он на немецком. На чистом, безупречном немецком.

— Ich habe dich markiert.

Скворцов моргнул. Он не знал немецкого. Не знал, что именно транслирует шлем. Но видел результат. Немец побелел ещё больше. Если такое вообще возможно.

— Wir sehen uns wieder.

Крюгер недышал.

— Das nächste Mal hole ich dich.

Череп качнул крылом. И ушёл.

Скворцов качнул крылом — просто потому, что так было принято. И ушёл на восток. В голове крутилась только одна мысль: «Что эта хреновина ему сказала? И почему он чуть не обделался?»

Они думали, что это обычные ЛаГГи.

— Рассыпаться! — скомандовал Егоров. — Бой!

И началось.

В эфире стояла паника. Немцы слышали друг друга. И то, что они слышали, им не нравилось.

— Was ist das?! — орал Крюгер. — Was sind das für Maschinen?! Das sind doch Laggs!

— Das sind keine Laggs, Herr Oberleutnant, — ответил чей-то сдавленный голос. — Das sind keine Laggs...

Из кабины советского истребителя на него смотрел череп.

А в глазницах — свет.

Голос был мёртвый.

— Ich habe dich markiert.

— Wir sehen uns wieder.

Крюгер недышал.

— Das nächste Mal hole ich dich.

Череп качнул крылом. И ушёл.

Крюгер остался один. Он попытался разжать пальцы — они не слушались. Пришлось заставлять себя. Смотреть на руку. Приказывать ей. Она подчинилась медленно, нехотя, как после судороги.

А потом до него дошло.

Весь бой — он не слышал их переговоров. Вообще. Обычно русские орали в эфире матом, кричали, командовали — их было слышно, даже без знания языка. А эти... Эти дрались молча. Абсолютно, неестественно молча. Как будто им не нужны слова. Как будто они читают мысли друг друга. Как будто ими управляет единая воля.

И только когда бой закончился — один из них подошёл и заговорил. Не с товарищами. С ним. С Крюгером.

— Ich habe dich markiert, — прошептал он сам себе. И вздрогнул от собственного голоса.

Он развернулся на запад. Патроны у русского кончились? Возможно. Но Крюгеру было плевать. Потому что теперь он знал: это не просто бой. Это охота. И его пометили.

---

Аэродром под Гатчиной. 6 сентября 1941 года. Вечер.

Шестнадцать машин заруливали на стоянки. Четыре дымили. На двух — рваные пробоины в крыльях. На одной — разворочена хвостовая секция. Но все шестнадцать сели. Все пилоты живы.

Егоров выбрался из кабины. Лицо — красное. Руки дрожали. К нему уже бежал начальник аэродрома — подполковник с усталыми глазами.

— Что там? Доложи!

— Двадцать четыре «мессера». Семь сбито, два повреждены. Остальные ушли.

— Потери?

— Ни одной. Четыре машины повреждены. Пилоты целы.

Подполковник смотрел на него. Потом на серо-чёрные истребители. Потом снова на Егорова.

— Семь «мессеров». Без потерь. На ЛаГГах?

— На ЛаГГ-3К, — поправил Егоров. — Это другое.

Он помолчал.

— Машина — зверь. Но мы ещё не привыкли. Если бы привыкли — положили бы все двадцать четыре.

---

Тот же аэродром. Часом позже.

Техники осматривали повреждённые машины. Четыре ЛаГГ-3К стояли с пробоинами. На одном крыле — три пулевых отверстия. На другом — рваная дыра от снаряда. На третьем — разворочена хвостовая секция.

У края полосы разгружали гравилёт — серый, угловатый, с имперским орлом на борту. С внешних подвесок снимали контейнеры. Практиканты вытаскивали корпуса для переоборудования, ящики со шпаклёвкой, комплекты раций, шлемофоны.

Начальник технической службы — пожилой инженер-майор с седыми усами — ходил вокруг повреждённых машин и матерился. Не со злости. От растерянности.

— А ремонтировать-то их как? Дерева нет. Фанеры нет. Перкаля нет. Чем дырки заделывать? Это ж не наш ЛаГГ. Это... я не знаю что.

Егоров подошёл. Рядом с ним — капитан Скворцов.

— Что, не знаешь, как чинить? — спросил Егоров.

— Не знаю, товарищ майор. Но я знаю, у кого спросить. Я этих имперцев видел — они вон там, у гравилёта. Пойдём, спросим.

Они подошли к гравилёту. Практикант — невысокий парень в сером комбинезоне — как раз вытаскивал из контейнера банки.

Он протянул две банки. На одной — «Компонент А. Шпаклёвка ремонтная». На второй — «Компонент Б. Жидкость для разведения». Инструкция: «Замешать 3:1. Три части А, одна часть Б. Время схватывания — 10 минут. Полная прочность — 2 часа».

— Если пробоина небольшая — до трёх сантиметров, — шпаклюете. Зачищаете края, замешиваете три части порошка, одну часть жидкости, заполняете отверстие, ждёте десять минут, шкурите. Через два часа можно в воздух.

Инженер-майор взял банки. Повертел в руках.

— А если больше трёх сантиметров?

— Тогда замена секции. Шпаклёвка не выдержит.

Практикант подошёл к машине с развороченной хвостовой секцией. Осмотрел.

— Здесь — только замена. И вот здесь, — он показал на другое крыло, где пробоина пришлась на ребро жёсткости, — если попадание в ребро, тоже только замена. Шпаклевать бесполезно — рано или поздно сломается.

Инженер-майор посмотрел на Егорова. Тот кивнул.

— Делай, что говорят. Они знают.

— Мы привезли восемь комплектов для переоборудования, — добавил практикант. — Это первая партия из тех пяти, что уходят на фронт ежесуточно. Плюс три ЗИПа. Секций хватит. Меняйте повреждённые. Остальное — шпаклюйте. Мы здесь на сутки, обучим ваших людей. Потом улетим. Дальше — сами.

Тот же аэродром. Ночь.

Капитан Скворцов сидел на ящике из-под снарядов и курил. Руки всё ещё дрожали.

— Товарищ майор, — сказал он Егорову. — Я его на вираже поймал. На вираже! «Мессера»! Я сам не понял как. Просто довернул — и он уже у меня. А потом патроны кончились.

— Я видел.

— Я с ним крыло к крылу шёл. Метров двадцать. Он на меня смотрел. Я на него. Я не знал, что делать. Патронов нет. Ну, я просто смотрел. И всё.

— И всё?

— И всё, — Скворцов затянулся. — А шлем... шлем сам сработал. Я ему ничего не говорил. Вообще. Просто смотрел. А оно само — раз, и включилось. И немцу что-то сказало. На немецком. Я не понял что. Но его как током дёрнуло. Я видел — вот как тебя сейчас. Оптика приблизила, дальномер показал дистанцию. И рожа у него — краше в гроб кладут. Побелел весь. Глаза — во. Губы трясутся. А потом он развернулся и ушёл.

Он покачал головой.

— Я ж эти шлемы брать не хотел. Вообще. Череп — плохая примета. Мы все суеверные. Я тому имперцу так и сказал: «Убери эту хрень. Не полетим в черепах». А он: «Приказ». Я ему: «Да это ж к покойнику!» А он спокойно так: «Вот именно. Пусть фрицы думают, что покойники за ними пришли». И ведь оказался прав.

Скворцов покрутил шлем в руках.

— Интересные нам шлемы имперцы выдали. Я молчу — оно само говорит. И оптика эта... будь она неладна. Немец, по ходу, обосрался. Теперь будет своим рассказывать, как за русских мертвецы летают. А это всего-то шлемы. И я в них даже слова не сказал.

Егоров медленно кивнул.

— Значит, теперь они думают, что мы вообще не разговариваем. Даже в эфире.

— Именно, — Скворцов усмехнулся. — А нам того и надо.

— Понял тебя, — кивнул Егоров. — Молодец. Завтра получишь полный боекомплект.

Скворцов затянулся.

— А эта машина... Она правда быстрее «мессера»?

— Правда.

— Тогда мы их всех положим. Когда привыкнем.

— Привыкнем, — сказал Егоров. — Завтра ещё одна партия. Послезавтра — полный полк. И вот тогда...

Он не закончил. Но Скворцов и так понял.

---

Аэродром люфтваффе под Сиверским. Вечер.

Крюгер посадил машину. Заглушил мотор. Ещё минуту сидел в кабине. Пальцы всё ещё помнили, как вцеплялись в ручку.

К самолёту бежал командир эскадры — майор Траутманн.

— Крюгер! Где остальные?

— Семь машин сбито. Две повреждены. Остальные возвращаются.

— Семь? — Траутманн побледнел. — Кто? Кто их сбил?

Крюгер поднял глаза.

— ЛаГГи.

— Что?!

— ЛаГГи. Но это не те ЛаГГи. Они быстрее. Манёвреннее. Я не мог уйти. Не мог оторваться. На вираже — я не мог оторваться от ЛаГГа.

— Этого не может быть. ЛаГГ — утюг.

— Это не утюги, — тихо сказал Крюгер. — Это не утюги.

Он помолчал.

— И ещё. Один из них сел мне на хвост. Я думал — всё. Но он не стрелял. Он просто шёл за мной. А потом встал крыло к крылу. И посмотрел на меня.

— Посмотрел? И что?

Крюгер поднял глаза на Траутманна.

— У него не было лица. Череп. Голый череп. И глаза светились. А потом динамики в моём шлемофоне заговорили. Сами. Рация молчала, частота была пуста — но динамики заговорили. Мёртвым голосом. На немецком. Он сказал: «Я тебя пометил. Мы встретимся снова. В следующий раз я приду за тобой». И ушёл.

Траутманн молчал.

— Я не знаю, кто это был, — сказал Крюгер. — Но это был не человек.

---

Кабинет Траутманна. Час спустя.

Крюгер сидел перед командиром эскадры. Перед ним стояла кружка с кофе — настоящим, бразильским. Снабжение лётного состава пока было на высшем уровне. Крюгер взял кружку. Рука дрожала. Кофе плескался о фарфоровые стенки. Он сделал глоток — не почувствовал вкуса. Поставил кружку обратно. Больше не притронулся.

— Опиши бой, — потребовал Траутманн. — Всё. С самого начала.

Крюгер поднял глаза.

— Они молчали.

— Что?

— Весь бой. С первой секунды и до последней. Я не слышал ни одного русского слова. Ни одной команды. Эфир был пустой. Абсолютно пустой.

Траутманн нахмурился.

— Этого не может быть. Русские всегда орут в эфире. У них нет дисциплины, они матерятся, перебивают друг друга. Мы их слышим каждый вылет.

— А этих — нет, — отрезал Крюгер. — Тишина. Полная. Мёртвая.

— Возможно, они перешли на другую частоту.

— Я крутил ручку настройки. Вручную, по всему диапазону. Ничего. Даже помех нет. Как будто их вообще не существует в эфире.

Он подался вперёд.

— Но это не всё. Когда этот... с черепом... шёл со мной крыло к крылу — он говорил со мной.

Траутманн замер.

— По рации?

— Нет. — Крюгер коснулся шлемофона. — Рация молчала. Частота была пуста. Я проверял. Но динамики заговорили. Сами.

Он помолчал, подбирая слова.

— Звук был... чистый. Идеально чистый. Без помех. Без треска. Без шипения. Даже наши «Телефункены» дают лёгкий фон — ты знаешь. А тут — ничего. Как будто он сидел у меня в голове и говорил напрямую. Как будто ему не нужна рация. Как будто он — не человек.

В кабинете стало тихо.

— И что он сказал?

— «Ich habe dich markiert». Я тебя пометил. «Wir sehen uns wieder». Мы встретимся снова. — Крюгер облизал пересохшие губы. — И ещё: «Das nächste Mal hole ich dich». В следующий раз я приду за тобой.

Он помолчал.

— Мёртвым голосом. Без дыхания. Без интонаций. Как будто приговор зачитывал. И звук был чистый. Слишком чистый. Люди так не говорят. Рации так не передают. Это не человек, Ганс. Это мертвец.

Траутманн медленно сел. Открыл блокнот.

— Крюгер...

— Я знаю, как это звучит, — перебил Крюгер. — Но я видел. И слышал. Череп. Светящиеся глаза. Мёртвый голос в динамиках. Идеально чистый звук. И тишина в эфире весь бой. Они не переговариваются, потому что им не нужны слова. Ими управляет кто-то другой. Что-то другое.

Он поднял глаза на Траутманна.

— Русские призвали мертвецов. И эти мертвецы летают на серых самолётах.

Траутманн переглянулся с адъютантом.

— Крюгер, ты переутомлён. Два боя подряд. Нервы.

— Я не сошёл с ума! — Крюгер ударил ладонью по столу. — Я знаю, что я видел! Этот череп был настоящий! Он смотрел на меня и говорил мёртвым голосом! Он меня пометил!

Он перевёл дыхание.

— Почему он не стрелял?

Траутманн молчал.

— Почему, Ганс? — повторил Крюгер. — Он висел у меня на хвосте. Идеальная позиция. Ещё секунда — и я бы покойник. Но он не стрелял. Вместо этого он подошёл. Посмотрел. Заговорил. И ушёл. Зачем?

— Может, у него кончились патроны.

— Нет. — Крюгер покачал головой. — Если бы кончились — он бы просто ушёл. Но он не ушёл. Он подошёл. Специально. Чтобы я его увидел. Чтобы я запомнил. Чтобы я рассказал.

Он поднял глаза.

— Он меня отпустил, Ганс. Не потому, что не мог. А потому, что не хотел. Мертвецам не нужны патроны. Им нужно другое. Страх. Вера. Чтобы мы знали: они здесь. И они вернутся.

В кабинете стало тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене.

— Я отправлю это в Берлин, — сказал Траутманн.

— Отправляй, — сказал Крюгер. — Но скажи им: русские призвали мертвецов. И эти мертвецы летают быстрее нас. Молчат в эфире. Говорят прямо в голову. И не убивают — метят. А потом уходят. Чтобы мы ждали. Чтобы мы боялись. Потому что они вернутся. За мной. За тобой. За всеми нами.

---

Часть III. Ил-2К. Московское направление

---

Московское направление. Штурмовка колонны Гота. 12 сентября 1941 года. 11:00.

Четыре Ил-2К шли на бреющем. Серо-чёрные, с красными звёздами в белом контуре. Задние кабины — с УБТ. Передние — с пушками и реактивными снарядами.

Ведущий — капитан Рябов. Он вёл группу на колонну Гота. Танки, грузовики, пехота. Растянулись на два километра.

— Работаем как обычно, — бросил Рябов. — Первый заход — бомбы. Сбрасываем — машина легче. Второй — реактивными. Третий — пушки. Стрелки — смотреть в оба.

— А чего смотреть? — отозвался стрелок ведущего, сержант Коваль. — Тут «мессеров» нет.

— Вот когда появятся — тогда и посмотрим, чего стоит твой УБТ. А пока — работаем.

Первый заход. Рябов глянул на шлем — дальномер уже вёл цель. До головного танка — восемьсот метров. До грузовиков — километр. Всё перед глазами, прямо на стекле.

Бомбы легли точно. Колонна встала.

Второй заход. Дальномер снова поймал цель. Четыреста метров. РСы ушли веером — головной танк загорелся. Грузовик с пехотой перевернуло. Немцы посыпались в кюветы.

Третий заход. Пушки прошли по колонне — ещё два грузовика. Дальномер показывал дистанцию до каждого. Рябов бил точно, без поправок на глаз.

И тут — «мессеры». Двое. Пара охотников.

— Худые! Сверху, на два часа! — рявкнул Рябов.

Два «мессера» вывалились из облаков. Они знали Ил-2 — одноместный. Сзади — слепой. Заходи в хвост и расстреливай.

Правда, русские иногда хитрили. Красили палку в чёрный цвет, вставляли вместо пулемёта. «Ручка от швабры» — так прозвали этот муляж в эскадрах. Первое время пугало. Но немцы быстро поняли: фальшивка. Привыкли. Теперь ходили слухи, что у всех Илов сзади — палка.

Эта пара решила поохотиться. Ведущий — обер-лейтенант Рихтер. Ведомый — новичок, первый бой.

Рихтер учил новичка:

— Заходи ему в хвост. Не бойся. Там ничего нет. Ручка от швабры. Понял? Руч-ка от шваб-ры. У всех Илов так. Не дрейфь.

Новичок кивнул. Зашёл. Красиво зашёл, классически — в хвост крайнему Илу. Дистанция — сто пятьдесят метров. Чёрный ствол в задней кабине он видел. Но Рихтер сказал — палка. Значит, палка.

А потом он увидел голову.

Не лицо. Не шлемофон. Череп. Белый, матовый, с тёмными провалами глазниц. И в этих глазницах что-то мерцало — холодное, голубовато-зелёное.

Новичок заорал в эфир:

— Der Knochenmann! Da ist der Knochenmann!

(Костяной жнец! Там костяной жнец!)

И в этот момент — трассирующая очередь. УБТ ударил длинной. Тяжёлые пули вспороли «мессеру» крыло. Новичок рванул в сторону, но поздно. Машина загорелась и пошла к земле.

Рихтер, который видел это сбоку, заорал:

— Verdammt! Das ist kein Besenstiel! Kein Besenstiel!

(Проклятье! Это не ручка от швабры! Не ручка от швабры!)

И тут же зашёл сам — отомстить за ведомого. Но нарвался на ту же очередь. УБТ ударил ещё раз. Рихтер задымил и вышел из боя.

Остальные четыре Ила продолжали утюжить колонну. Как ни в чём не бывало.

Рябов проводил взглядом удаляющийся дымный след.

— Вот так, Коваль. Пара охотников. Один в земле. Второй — дымит. Пусть теперь расскажут. «Ручка от швабры», говоришь? Ну-ну.

Коваль выдохнул.

— Теперь каждый «мессер» будет гадать: палка или УБТ. А пока гадает — я его уже достал.

— Именно. Пусть гадают.

---

Московское направление. Аэродром. 12 сентября 1941 года. Вечер.

Рябов сидел на ящике из-под бомб. Коваль — рядом. Подошёл командир полка — подполковник. Он только что облетал Ил-2К. Вылез из кабины, лицо — довольное.

— Ну что, Рябов? Двоих положили?

— Двоих. Один сразу, второй задымил.

— Машина — зверь. Мне бы таких побольше. Мы бы этих охотников быстро отучили в хвост заходить.

— Будут, — сказал Рябов. — Но не сразу. Первая четвёрка уже воюет.

— А что там с остальными?

— Тут история интересная. Ильюшин-то изначально двухместный Ил проектировал. С задним стрелком. Но не хватило дальности — отказался. Машина пошла одноместной. А теперь имперцы заменили всё дерево на композит. Хвост, крылья, обшивку. Композит легче дерева — появился запас по весу. Бронекорпус не трогали. Он как был, так и остался. Но за счёт облегчения теперь можно вернуть заднего стрелка. И машина получается такой, какой Ильюшин её и задумал.

Рябов усмехнулся.

— Имперцы говорят: «Мы ничего нового не придумали. Просто вернули проект. А вы на нём летаете».

Подполковник покачал головой.

— Два года назад не могли. А теперь — летаем.

— Именно. Технологии другие. А замысел — наш. Советский.

— И вот ещё, — добавил Рябов. — Начали присылать переделочные комплекты. Повреждённые машины теперь тоже ремонтируют композитом. Прислали ЗИПы и ремонтные наборы. Так что скоро у нас не только новые Илы будут летать. Старые тоже полегчают.

Подполковник кивнул.

— Это хорошо. Чем больше таких машин, тем лучше.

---

Московское направление. Аэродром. 15 сентября 1941 года. 14:00.

Три дня спустя. Четыре зелёных Ил-2 шли на штурмовку. Обычные, одноместные. В задних кабинах — «ручки от швабры».

Ведущий — старший лейтенант Гришин. Он один в кабине. Сзади — пусто. Только палка.

Колонна — грузовики, пехота. Работали как всегда: первый заход — бомбы, второй — РСы, третий — пушки. И тут — «мессеры». Пара.

— Худые! Слева, на десять часов! — рявкнул Гришин в эфир, хотя стрелков у них не было. Просто по привычке.

«Мессеры» заходили. Но странно. Не в хвост. Они прошли стороной, развернулись — и зашли сверху, в пике. Совсем не так, как обычно.

Гришин сжался, ожидая очереди в спину. Но её не было. «Мессеры» сделали пару заходов, но без особого энтузиазма. Покрутились и ушли.

Гришин выдохнул. А потом вдруг хмыкнул в эфир:

— Мужики. Вы это видели? Они в хвост не пошли. Вообще. Пара «мессеров» — и оба побоялись.

На земле, уже после посадки, он сидел на ящике из-под бомб и вертел в руках шлемофон. Подошёл Рябов.

— Ну что?

— Не пошли, — сказал Гришин. — В хвост не пошли. Вообще. Я думал — всё. А они — сверху. Как будто боятся.

— Серых боятся, — кивнул Рябов. — А заодно и вас.

— Это что ж получается: вы их так напугали, что они теперь вообще в хвост не ходят? Даже к обычным?

— Выходит, так. Одного раза хватило. Теперь каждый «мессер» думает: «А вдруг там УБТ?» И обходит. А пока обходит — теряет скорость. Теряет высоту. Теряет преимущество. Нам того и надо.

Гришин помолчал. Потом хмыкнул.

— Значит, серые нам спину прикрыли. Даже не зная об этом.

— Именно. Пусть дальше боятся. Нам же легче.

Гришин посмотрел на свой зелёный Ил. На палку в задней кабине. Потом перевёл взгляд на серые машины Рябова.

— А знаешь что? — сказал он. — Надо краситься. И ещё я слышал — там, в соседнем полку, один умник уже покрасил свои Илы в серый. И у него тоже в хвост не заходят.

— Вот видишь, — усмехнулся Рябов. — Серый цвет — он теперь как предупреждение. «Не лезь — получишь». Даже если у тебя палка. Они же не знают.

---

Московское направление. Аэродром. 15 сентября 1941 года. Вечер.

Четыре зелёных Ил-2 стояли у капониров. Механики уже тащили вёдра с серой краской, кисти, валики. Пилоты собрались рядом.

— Красьте в серый, — сказал Гришин. — Все четыре.

— Точно? — спросил механик.

— Точно. Пусть гадают — эти или не те.

Не все согласились. Старший лейтенант Звягин, летавший на соседней машине, покачал головой.

— Краска не спасёт. Если «мессер» зайдёт — ему всё равно, серый ты или зелёный. Собьют и так.

— А если не зайдёт? — спросил Гришин. — Рябовские серые трое суток летают — и тишина. В хвост не идут. Думаешь, случайно?

— Думаю, случайно. Повезло.

— Ну, как хочешь. А я покрашусь.

Звягин не стал красить. Оставил свою машину как есть. Но в строй встал вместе со всеми. Четыре серых и один некрашеный.

На следующий день пошли на штурмовку. Пять Илов — четыре серых, один зелёный. «Мессеры» появились, покрутились — и ушли. В хвост не зашли.

Вечером Звягин подошёл к Гришину.

— Ладно. Убедил. Завтра крашу.

— Что так?

— А то, что они твоих серых боятся. А мой зелёный — среди вас. И его не трогают. Потому что думают: раз в одном строю с серыми — значит, тоже опасный. Или просто не хотят связываться.

— Вот именно, — кивнул Гришин. — Серый строй — он весь опасный. Потому что немцы не знают, у кого УБТ, а у кого палка. И проверять не хотят. Им одного раза хватило.

Через сутки все пять Илов были серыми. Механики выкрасили их кистями и валиками, кое-как, но для неба сойдёт. Главное — цвет. Теперь вообще не разберёшь, где какая машина.

---

Московское направление. Штаб полка. Землянка. 16 сентября 1941 года. Утро.

Рябов сидел над распечатками за грубо сколоченным столом. Рядом горела имперская лампа — атомохимическая, без пламени и копоти. Ровный белый свет заливал землянку, тени не плясали по брёвнам, а лежали спокойно, как днём. Лампу доставили вместе с наработками из параллели 2026 года. Тактика штурмовой авиации. Сорок второй год.

Он читал уже час. Потом отложил листы. Подозвал Гришина и Коваля.

— Садитесь. Готовая схема. Смешанные группы. Наши же придумали в сорок втором. А мы получили сейчас — на год раньше.

Гришин уселся на ящик из-под снарядов, Коваль пристроился рядом. На головах у обоих — имперские шлемофоны-черепа. Рябов свой положил на стол, рядом с распечатками.

— Тут описано то, до чего наши додумались, когда пошли первые двухместные Илы, а основная масса ещё одноместная. Один-два двухместных на группу. Двухместный идёт замыкающим. Прикрывает хвосты остальных. Одноместные работают по целям. Двухместный — по истребителям.

Он перевернул страницу. Хмыкнул.

— А вот это интересно. Фрицы о нас пишут. О нашем Ильюше.

— И что пишут? — спросил Коваль.

Рябов провёл пальцем по строчкам.

— «Betonflugzeug» — бетонный самолёт. «Zementbomber» — цементовоз. За то, что тяжёлый и крепкий.

— Ну, по делу, — хмыкнул Гришин. — А ещё?

— «Fliegender Panzer» — летающий танк. «Schwarzer Tod» — Чёрная смерть.

— Уважают, значит, — вставил Коваль.

— Подожди, это не всё. — Рябов перевернул страницу. — «Schlächter» — мясник. «Fleischwolf» — мясорубка. «Höllenmaschine» — адская машина. «Eiserner Gustav» — Железный Густав. Это они свою сверхтяжёлую артиллерию так называли. А теперь — наш Ильюша. И ещё «Bückliger» — Горбун.

Он откинулся на спинку стула.

— Девять имён. Девять! Об одном самолёте. О нашем Ильюше. Не о ЛаГГе. Не о Яке. О нём.

В землянке стало тихо.

— Ничего себе, — медленно произнёс Коваль. — Девять имён...

— Вот именно, — Рябов подался вперёд. — Ты можешь назвать хоть одну нашу машину, которую мы сами девятью именами зовём? Ил — он и есть Ил. Ну, «горбатый». Ну, «Ильюша». И всё. А они... Фрицы ему девять имён дали. Потому что Ильюша и там, и здесь — один. И страх у фрицев одинаковый.

Гришин медленно кивнул.

— «Если увидишь русский штурмовик — уходи. Это Железный Густав. Это Мясорубка. Это Чёрная смерть». Так они своих будут учить?

— Так и будут, — подтвердил Рябов. — Когда у фрицев для одной твоей машины девять имён — это не просто страх. Это уважение. Они его изучили. Каждую повадку. И всё равно боятся.

Коваль посмотрел в сторону капониров, где стояли серые Илы.

— Ильюша наш... Железный Густав. Чёрная смерть. А мы-то его просто «горбатым» зовём. Как родного.

— Потому и зовём, что родной, — сказал Рябов. — А фрицы пусть как хотят называют. Главное — боятся. Девять имён за просто так не дают.

Он сложил распечатку.

— Они его изучили. А мы изучим то, что наши придумали в сорок втором. Смешанные группы. Круг. Стрелки. И тогда наш горбатый им ещё страшнее станет. Может, десятое имя заработает.

— Какое? — спросил Гришин.

— Не знаю. «Grauer Tod» — Серая смерть. Или «Unsichtbarer» — Невидимка. Пусть гадают. А мы — летаем.

Коваль кивнул.

— Родной. И девять имён у фрицев. Это дорогого стоит.

— Именно, — Рябов хлопнул ладонью по распечаткам. — Поэтому и читаем.

— Так это же о нас, — сказал Гришин. — У нас серых двухместных всего четыре. Остальные — одноместные. Но теперь поди разбери, кто есть кто. Все серые.

— Поэтому и читаем. Они это в сорок втором придумали. А мы сейчас отрабатываем. Смешаем четвёрки. Три одноместных, один двухместный. Двухместный — замыкающим. Прикрывает хвосты.

Коваль кивнул.

— Оборонительный круг. В распечатках описан. Мы такого раньше не делали. Теперь будем пробовать. Каждый прикрывает хвост впереди идущего передними пушками. А двухместный ещё и стрелком добавляет. Посмотрим, как пойдёт.

— Вот и посмотрим, — согласился Рябов. — Схема понятная. Отработаем.

Он взял со стола шлемофон. Повертел в руках.

— И вот ещё что. Рации у нас теперь новые. Работают на частотах, которые немецкие приёмники в принципе не берут. Мы друг друга слышим. А они — нет. Для них мы в эфире мертвецы. Молчим. Хотя на самом деле переговариваемся, как всегда.

Гришин хмыкнул.

— Ну да. Я когда первый раз попробовал — чуть не офигел. Говорю, а в ответ тишина. Думал, рация сдохла. А потом Коваль отвечает. Оказывается, всё работает. Просто фрицы нас не слышат.

— Вот именно. Пусть и дальше думают, что у русских мертвецы летают. Теперь не только на истребителях. И на штурмовиках тоже.

Коваль покачал головой.

— Представляю, как они орать будут. «Русские штурмовики молчат! И у них черепа!»

— Пусть орут, — сказал Рябов. — Нам же легче.

---

Московское направление. Над колонной. 17 сентября 1941 года. 12:00.

Смешанная четвёрка шла на штурмовку. Ведущий — Рябов на Ил-2К. За ним — Гришин, Звягин и ещё один пилот. Все машины серые. Со стороны не разберёшь, где двухместная, а где одноместная.

После пушечного захода Рябов скомандовал:

— Круг!

Четыре Ила разошлись по орбите. Дистанция — двести метров. Круг замкнулся и пошёл, наматывая витки над колонной. Рябов видел, как Гришин впереди закладывает левый вираж, а сзади, в хвосте у него, — серый Ил Коваля. И так по всей окружности: каждый прикрывает хвост впереди идущего, и каждый чей-то хвост видит.

«Мессеры» появились — пара. Покрутились на дистанции. Увидели, что к кругу не подойти. Не зашли. Ушли на запад.

— Работает, — выдохнул Гришин.

— Отработали, — ответил Рябов. — Как в распечатках написано. Наши же придумали. А мы — повторили.

---

Московское направление. Над колонной. 19 сентября 1941 года. 14:00.

Вторая смешанная четвёрка. Та же схема. Все машины серые. Круг замкнули сразу после штурмовки.

На этот раз «мессеры» попробовали. Ведущий зашёл на одного — и тут же получил очередь от идущего следом. УБТ ударил длинной. «Мессер» отвернул, задымил.

Ведомый попытался зайти с другой стороны — но попал под огонь следующего по кругу. И тоже отвернул.

Оба ушли на запад. Один дымил.

— Да они теперь вообще к нам не сунутся, — сказал Гришин.

— Сунутся, — ответил Рябов. — Но теперь у них проблема. Раньше они знали, что у Ила хвост слепой. Теперь — не знают. А когда не знаешь — боишься. А когда боишься — ошибаешься. А ошибаются они теперь в нашу пользу.

---

Аэродром люфтваффе под Сиверским. 19 сентября 1941 года. Вечер.

Рихтер сидел у своего дымящегося «мессера». Техники меняли простреленное крыло. Подошёл обер-лейтенант Мюллер — из того же штаффеля.

— Слышал, русские опять что-то новое придумали?

— Оборонительный круг, — кивнул Рихтер. — Ходят по кругу, и не подойти. Мы сегодня пытались. Бесполезно.

— Да ещё и все серые. Поди разбери, у кого пулемёт, а у кого палка.

— Вот именно. Теперь у них все серые. И в эфире тишина. Вообще. Ни слова. Как у тех, с черепами.

Мюллер нахмурился.

— Думаешь, теперь и штурмовики с черепами?

— Не знаю. Но то, что они молчат, — это точно. Раньше они хоть матерились в эфире. А теперь — тишина. Полная.

Он помолчал.

— Они меняют тактику быстрее, чем мы успеваем привыкнуть. Сначала — серые. Потом — круг. Теперь — молчание. Как будто им слова не нужны.

Мюллер поёжился.

— И что теперь? Как с ними воевать?

— Не знаю, — сказал Рихтер. — Раньше было просто: зашёл в хвост — и готов. А теперь... Теперь к ним вообще не подступиться. И не знаешь, кто тебя встретит — палка или УБТ. И кто сидит за штурвалом — человек или...

Он осёкся.

— Или что? — спросил Мюллер.

— Или мертвец, — тихо сказал Рихтер.

Оба замолчали. Смотрели на запад, где садилось солнце.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 21 сентября 1941 года. 23:30.

На столе лежали документы и цветные фотографии. Первые снимки ЛаГГ-3К — серо-чёрного, с красной звездой в белом контуре, с флагом СССР на киле. На верхней фотографии — машина с номером 0000. Четыре нуля. Первый лётный экземпляр.

В кабинете были Берия, Шахурин и Анна Кобрина. Она стояла у стены, спокойная, как всегда.

Сталин взял фотографию 0000. Долго смотрел. Потом поднял глаза на Анну.

— Символика неплохо. Звезда с контуром. Флаг. А вот номера... — он подвинул фотографию к ней. — Что это за тактические номера? Четыре нуля. Ноль, ноль, ноль, один. Наши не поймут.

Анна взяла фотографию. Посмотрела.

— Двоичный код, Иосиф Виссарионович. Принтеры — это компьютеры. Они мыслят нулями и единицами. 0000 — нулевая машина. Первый лётный экземпляр. Первая серийная — 0001. И так до 1111. Всего шестнадцать машин в первой партии.

Сталин помолчал.

— Шестнадцать «соколов». Красиво. Но номера — непонятные. Наши не поймут ваши двоичные коды. Надо ставить стандартные. Обычные. Чтобы каждый техник и каждый пилот сразу видел: это третья машина второй эскадрильи. А не ноль, ноль, ноль, один.

Анна кивнула.

— Мы учтём. Со следующей партии — стандартные номера. Но мы предлагаем систему.

Она коснулась планшета. Над столом вспыхнула голограмма — серо-чёрный ЛаГГ-3К. На плоскости — красная звезда в белом контуре. Под ней — тактический номер. Красный, с белой окантовкой. Чёткий, яркий.

— Каждой эскадрилье — свой цвет. Красный, голубой, зелёный, жёлтый. Номер цветной. С белой окантовкой. Как звезда. Единый стандарт для всех машин.

Сталин смотрел на голограмму. Цвета менялись. Контур оставался.

— Цветной номер. Белый контур. У каждой эскадрильи свой цвет. А почему нет?

Он повернулся к Шахурину.

— Алексей Иванович, что скажешь?

— Разумно, Иосиф Виссарионович. Сразу видно, какая эскадрилья в воздухе. И контур белый — читается хорошо на любом фоне.

Сталин кивнул.

— Хорошо. Так и делайте. Цветные номера с белым контуром. У каждой эскадрильи свой цвет. Пусть привыкают.

Анна выключила голограмму.

— Будет сделано.

Сталин отложил фотографию. Взял сводку. Пробежал глазами.

— Шестнадцать «соколов». Семь сбитых «мессеров» за бой. Без потерь. Четыре Ила — два «мессера»-охотника сбиты. Восемь Пе-8 над Берлином — все вернулись. Потери — ноль.

Он отложил сводку. Взял другой лист — с грифом разведки. Пробежал глазами. Хмыкнул.

— А вот это интересно. Разведка доносит: среди немецких пилотов паника. Они кричат, что за русских летают мертвецы. Цитирую: «Русские истребители управляются существами в облике смерти. Череп вместо лица. Светящиеся глаза. В эфире — полная тишина, они не переговариваются, как будто читают мысли друг друга. А потом один из них подходит и говорит мёртвым голосом прямо в голову». Немцы считают, что мы заключили союз с адом. И эти «мертвецы» утаскивают их пилотов в преисподнюю.

В кабинете повисла тишина. Берия нахмурился. Шахурин недоумённо поднял брови.

Анна чуть заметно улыбнулась.

— Значит, шутка удалась. Это привет от наших информационных войск.

Сталин посмотрел на неё.

— Информационных войск?

— Так точно. Психологическая операция. Шлемофоны с функцией автоматического психологического подавления. Когда пилот видит противника, система сама наводит акустический луч на мембрану вражеского шлемофона и транслирует заранее записанные фразы. На немецком. Студенты выбрали текст. Пилоту даже говорить ничего не надо — шлем всё делает сам. А череп на забрале — для визуального эффекта. Чтобы немец не просто слышал, но и видел.

Она сделала паузу.

— Жаль, что долго не продержится.

Сталин поднял бровь.

— Почему?

— Немцы не дураки. Через неделю-две они поймут, что это технология, а не мистика. Начнут изучать, искать объяснения. Найдут. Страх перед неизвестным — самое сильное оружие, но оно живёт недолго. Как только неизвестное становится понятным — страх уходит. Остаётся уважение. А это уже другое.

Сталин затянулся. Выпустил дым.

— Значит, надо пользоваться моментом.

— Именно. Пока они боятся — они ошибаются. А пока ошибаются — вы их бьёте. А когда перестанут бояться... — она пожала плечами. — Тогда будете бить по-другому. Технологии у нас есть. Фантазия тоже.

Сталин усмехнулся.

— Фантазия у ваших студентов богатая.

— Студенты есть студенты, Иосиф Виссарионович. Им бы ещё пиво пить да на свидания ходить. А они вместо этого пугают люфтваффе до мокрых штанов. По-моему, неплохой результат для второго курса.

Сталин посмотрел на сводку. Потом на Анну.

— Неплохой, — согласился он. — Очень неплохой. Передайте вашим студентам: пусть продолжают. Но пусть записывают новые фразы. Что-нибудь... повеселее.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович.

Сталин выпустил дым. Посмотрел на сводку.

— Мертвецы за штурвалом. Союз с адом. Надо же. А всего-то — практика второго курса.

Он покачал головой. Но в глазах у него мелькнуло что-то похожее на веселье.

---

Часть IV. Реакция противника

---

Берлин. Министерство авиации. 24 сентября 1941 года. Утро.

Геринг стоял у стола. Перед ним лежали четыре папки. Три рапорта о поражениях. Четвёртая — сводка абвера.

Первая — из-под Гатчины. Два штаффеля «мессеров» против шестнадцати ЛаГГов. Семь сбито, два повреждены. У русских — ни одной потери. Выжившие пилоты в один голос твердили: «Это не те ЛаГГи. Они быстрее. Манёвреннее. На вираже — лучше». Эксперты пожимали плечами: «ЛаГГ не может быть быстрее „мессера“. Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Но семь машин сгорели.

Вторая — с московского направления. Штурмовики. Четыре Ила против двух «мессеров»-охотников. Оба «мессера» потеряны. У Илов — ни одной потери. Выживший пилот твердил: «У них задние стрелки. Настоящие. Не ручка от швабры».

Третья — из Берлина. Прошлой ночью русские бомбардировщики прошли над городом. Восемь машин. Сбросили бомбы. И ушли. Все восемь. Пилоты перехватчиков доложили: они искали их на обычных эшелонах. Старый Пе-8 имел потолок восемь тысяч — там его и ждали. А эти отбомбились и поднялись на девять. Выше, чем ожидали. Просто не там искали. Поэтому и не нашли. Восемь машин. Двадцать тонн бомб. Над столицей Рейха.

Четвёртая папка — сводка абвера. Длинная радиотелеграмма — пока зашифровали, пока передали, пока расшифровали. Агент на заводе № 21 рисковал жизнью, передавая эти данные. И вот они легли на стол.

Геринг взял лист с грифом «Geheim».

— «По данным агентурной разведки, русские провели модернизацию истребителя ЛаГГ-3, штурмовика Ил-2 и тяжёлого бомбардировщика ТБ-7. Модернизированные версии получили обозначения ЛаГГ-3К, Ил-2К и Пе-8К. Композитный планёр, новые винты. Потолок Пе-8К поднят до девяти тысяч двухсот метров. Именно поэтому наши перехватчики не смогли их перехватить — они искали их на восьми тысячах. А русские шли на девяти.»

Геринг отложил лист.

— Они шли на девяти. А мы искали их на восьми. На высоте старого ТБ-7. Просто не там искали. Поэтому и не нашли.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Абвер докладывает: русские называют эти машины с индексом «К». Композитные. Один материал. Одна технология. Один результат.

Геринг сгрёб папки со стола.

— Машины новые. Русские их ещё не полностью освоили. Но русские учатся быстро. И с каждым днём таких машин будет всё больше. Всё больше и больше.

Он сделал паузу.

— Пока фактор неожиданности работает на них. Но скоро он пройдёт. И тогда — бой на равных. Не такой, как раньше, когда мы превосходили. А равный бой. Они догнали нас за две недели. За две недели! А что будет через месяц?

В кабинете стало тихо.

— Вчера фюрер вызывал меня. Спрашивал про ночной налёт. Про восемь бомбардировщиков над Берлином. Вы знаете, что он сказал? «Геринг, вы обещали, что ни одна бомба не упадёт на Берлин». Я обещал. А бомбы упали. Двадцать тонн. Фюрер был в ярости. Мне чуть не оторвали голову.

Он ударил кулаком по столу.

— Через неделю — полный анализ. Все данные. Все свидетельства. Все обломки. Я должен знать, с чем мы имеем дело. Иначе в следующий раз фюрер не просто накричит. В следующий раз он снимет голову. Всем нам.

---

Конец второй главы.

Глава 3. Автомобильная практика. Горьковский автомобильный завод имени Молотова

Москва. Кремль. Зал заседаний. 25 августа 1941 года. День.

Совещание продолжалось. Вчера закончили танки. Потом авиация. Теперь — автомобильные заводы.

Сталин стоял у стола. Курил.

— Продолжаем, — сказал он. — Автомобили.

Анна осталась на месте. Докладывал имперец. Поднялся человек в серой форме. Молодой. На вид — лет двадцать пять. На самом деле — пятьдесят. Фанат автомобилей. Нашивка: «Ларин. 5-й курс. Специализация: автомобильная техника. Руководитель направления».

Ларин развернул планшет.

— По автомобилям два этапа.

Он показал голограмму.

— Первый этап — База-41.

Над столом появилась машина. Рубленая. Простая. Двухосная.

— Это новый грузовик. Под ваше топливо. Простой. Технологичный.

Ларин коснулся изображения.

— Второй этап — База-41-6×6.

Машина на голограмме удлинилась. Появился третий мост. Передняя ось изменилась.

— Трёхосная модификация. На той же базе.

Сталин смотрел молча.

— Сначала запускаем базовую машину. Потом — трёхосную.

— Где будут выпускать? — спросил Малышев.

— Базу — на ГАЗе. Модификацию — на ЗИСе.

Сталин кивнул.

— Хорошо. Работаем.

---

Горький. ГАЗ. 26 августа 1941 года.

На завод прибыли практиканты. Руководитель практики — девушка. Выглядела лет на двадцать пять. На самом деле — за сорок. Фанатка переделок. Любила двигатели. Но при этом хороший преподаватель. Поэтому и учила.

Нашивка: «Сомова. 5-й курс. Специализация: автомобилестроение. Руководитель практики».

Она вышла из гравилёта. Осмотрелась.

— Ну что, — сказала она. — Показывайте, что у вас есть. И будем думать, что можно сделать.

Подошла к полуторке.

— Вот. ГАЗ-ММ. Он и выпускается сейчас.

На голограмме появилась таблица.

---

ГАЗ-ММ. Полуторка.

Параметр Значение

Годы выпуска 1938–1950

Колёсная формула 4×2

Длина 5 335 мм

Ширина 2 040 мм

Высота 1 970 мм

База 3 340 мм

Клиренс 200 мм

Грузоподъёмность 1 500 кг

Полная масса 3 290 кг

Двигатель ГАЗ-М

Мощность 50 л.с.

Максимальная скорость 70 км/ч

Расход топлива 19–22 л/100 км

Тормоза механические

Кабина деревянная, позже металлическая

---

Сомова обвела таблицу рукой.

— Что можно сделать с этой единицей?

— Гидроусилитель, — сказал один.

— Гидроусилитель. У него пятьдесят лошадей. Заберём оттуда. Сколько он заберёт? Пять-десять процентов. Не вариант.

— Электрический стартер с аккумулятором, — сказал второй.

— Куда впихнём? И как подключим к движку?

— Переделать коробку передач, — сказал третий. — Сделать более.

— Сейчас разработать коробку передач для устаревшей машины?

Сомова покачала головой.

— Переделать двигатель. Переделать тормоза. Так это чуть ли не половина машины. Самые сложные части.

Она обвела взглядом студентов.

— Учите матчасть.

Сомова достала коробочку.

— Поэтому на ГАЗ-ММ — только электрический бензонасос. И всё. А остальное — это уже База-41.

Рядом стояли инженеры. Рабочие.

— Это хорошо, — сказал один. — А что, если бензонасос сгорит? Закоротит его?

— А если закоротит? — добавил другой. — У некоторых самотёк надёжней.

— Если бы он был механическим — это один вопрос, — сказал инженер. — А электрический может от воды сгореть.

Сомова достала насос.

— Вот смотрите.

Она повернула переключатель.

— Открыто. Заслонка открыта. Вот туннель. Самотёк пошёл.

Инженер заглянул.

— И всё?

— Всё. Насос сдох. А машина едет. Самотёком.

— Хитро.

— Просто. Поэтому и ставим. А всё остальное — База-41.

К Сомовой подошёл главный инженер ГАЗа.

— И что это там у вас? — спросил он. — Как будет выглядеть База-41, которую вы называете?

Сомова включила голограмму.

— Вот так.

На голограмме появилась машина. Рубленая. Простая.

— И что он даёт?

— Смотрите.

Она развернула таблицу.

---

Сравнение.

Параметр ГАЗ-ММ ГАЗ-51 База-41 Opel Blitz

Грузоподъёмность 1 500 кг 2 500 кг 2 500 кг 3 000 кг

Двигатель 4 цил., 50 л.с. 6 цил., 70 л.с. 6 цил., 70 л.с. 6 цил., 75 л.с.

Коробка передач 4-ст. 4-ст. 4-ст. 5-ст.

Тормоза мех. гидр. гидр. гидр.

Кабина дер., позже мет. цельномет. комбинир., рубленая метал.

Макс. скорость 70 км/ч 70 км/ч 70 км/ч 80 км/ч

Запас хода ~350 км ~450 км ~450 км ~400 км

---

Сомова показала на таблицу.

— База-41 — это ГАЗ-51, но с другой кабиной. Единственное отличие — кабина. Комбинированная. Деревянно-металлическая. Рубленая.

Главный инженер кивнул.

— Поэтому он не ГАЗ-51.

— Именно. Поэтому и База-41.

Инженер задумался.

— А кабина из чего? — спросил он. — Дерево? Металл?

— Дельта-древесина. Каркас — дерево. Обшивка — фанера. Углы — металлические накладки.

— А где будем брать дельта-древесину?

— С авиационных заводов. Они продолжают выпускать. Нам пришлют. Пока — подготовим оснастку.

— А почему не ваши двигатели? — спросил он.

Сомова покачала головой.

— А где вы на них топливо найдёте?

Она сделала паузу.

— Наши двигатели разработаны под определённые машины. Они слишком сложные. Сложнее на порядок.

— А ваши водители?

— Механики-водители. Их надо переучивать. А у нас на это времени нет.

Сомова обвела взглядом инженеров.

— Поэтому нужен не сильно сложнее двигатель. Ваш. Под ваше топливо. А остальное — постепенно.

— Идём дальше, — сказала она.

Подошла к БА-10.

— Вот. БА-10.

На голограмме появилась таблица.

---

БА-10.

Параметр Значение

База ГАЗ-ААА

Колёсная формула 6×4

Длина 4 655 мм

Ширина 2 070 мм

Высота 2 210 мм

Масса 5 140 кг

Экипаж 4 человека

Вооружение 45-мм пушка, 2 пулемёта

Бронирование 6–15 мм

Двигатель ГАЗ-М

Мощность 50 л.с.

Максимальная скорость 53 км/ч

Запас хода 260 км

---

Сомова обвела таблицу рукой.

— Что можно сделать с этой единицей?

Студенты молчали.

— Надо снять пушку, — сказала она. — Это не танк.

Она развернула схему.

— Уменьшить броню. Сделать рубленым. Поставить на крышу пулемёт.

На голограмме появилась новая машина. Рубленая. Вместительная.

— Вот. БТР-141. На базе ГАЗ-ААА.

Сомова сделала паузу.

— База меньше, чем у БТР-152. Поэтому он будет немного меньше.

---

Сравнение БТР-141 и Sd.Kfz. 251.

Параметр БТР-141 Sd.Kfz. 251

База ГАЗ-ААА полугусеничная, Hanomag

Колёсная формула 6×4 полугусеничный

Масса ~5 500 кг 7 810 кг

Экипаж + десант 2 + 8–10 2 + 10

Вооружение 1 пулемёт 7,62-мм или ДШК 1–2 пулемёта MG 34

Бронирование 4–8 мм 6–14,5 мм

Двигатель ГАЗ-М, 50 л.с. Maybach, 100 л.с.

Макс. скорость ~50 км/ч 52 км/ч

Запас хода ~350 км 300 км

---

Вывод:

Sd.Kfz. 251 мощнее. Броня лучше. Десант больше. Но он полугусеничный. Сложнее.

БТР-141 проще. Колёсный. Дешевле. Для массовой войны — то, что нужно.

---

— Идём дальше, — сказала Сомова.

Подошли к БА-20.

— Вот. БА-20.

На голограмме появилась таблица.

---

БА-20.

Параметр Значение

База ГАЗ-М1

Оси 2

Колёса 4 (задние сдвоенные)

Годы выпуска 1936–1941

Масса 2 340 кг

Экипаж 2–3 человека

Вооружение 7,62-мм пулемёт ДТ

Бронирование 4–6 мм

Двигатель ГАЗ-М

Мощность 50 л.с.

Макс. скорость 85 км/ч

Запас хода 350 км

---

Сомова обвела таблицу рукой.

— Его скоро снимают с производства. Уже готовят постановление.

Она посмотрела на студентов.

— Что можно с ним сделать?

— Снять броню, — сказал один. — Превратить в багги.

— Дальше.

— Оставить раму. Забронировать двигатель. Забронировать бензобак.

— Дальше.

— Наварить из труб клетку безопасности. Сверху — турель.

— Под что?

— Под один крупнокалиберный пулемёт. И плюс один курсовой.

Сомова кивнула.

— Пулемёт можно имперский взять. Тринадцатимиллиметровый. Или советский ДШК.

— А на крайний случай? — спросил студент.

— На крайний — Максим. Но он громоздкий. Поэтому лучше ДШК. Или имперский тринадцатимиллиметровый.

— А два ствола? — спросил кто-то.

Сомова покачала головой.

— Два нельзя. Отдача адская. Машина слишком лёгкая. Один — ещё возможно. Два — не удержать. Поэтому один тяжёлый в турель. Плюс курсовой РПД. И всё.

— Зачёт. Это и будем делать.

— А называться как будет? — спросил кто-то.

Сомова усмехнулась.

— МПТ-41. Мобильная Пулемётная Турель. Сорок первый год. Коротко и по делу.

На голограмме появилась новая машина. Лёгкая. Рубленая. На трубчатом каркасе. С турелью.

---

Ходовая

Сомова увеличила колесо на голограмме.

— Теперь по ходовой.

— Покрышки — имперские. С зацепами.

— Это для чего? — спросил инженер.

— Чтобы по косогорам ходить. По траве. По грязи. По разбитому полю.

Она сделала паузу.

— На первом этапе — только имперские. Пока сами не научимся выпускать такие.

— А потом?

— А потом — свои. Но это позже.

Сомова переключила голограмму.

— И ещё — бензонасос.

— Как на полуторке?

— Да. Электрический. Имперский.

— Зачем ему?

— Затем, что на косогоре самотёк может подвести. А с насосом — ровная подача.

Она обвела взглядом студентов.

— Поэтому МПТ-41 получает:

— имперские покрышки с зацепами;

— электрический бензонасос.

— И тогда он реально может ходить там, где обычная машина встанет.

---

Сравнение ТТХ.

Параметр МПТ-41 Zündapp KS 750

База БА-20 (ГАЗ-М1) мотоцикл с коляской

Колёсная формула 4×2 3-колёсный

Масса 1 200–1 400 кг 400–500 кг

Экипаж 2–3 человека 2–3 человека

Двигатель ГАЗ-М, 50 л.с. 26–30 л.с.

Макс. скорость 100+ км/ч 90 км/ч

Запас хода 450–500 км 300 км

Вооружение 1 × 13-мм или ДШК + курсовой 1 × MG 34

Защита двигатель и бак нет

---

Ведение огня.

Параметр МПТ-41 Zündapp KS 750

Горизонтальный сектор 360° ~110°

Вертикальный сектор 260° ~35°

Зенитное возвышение до 82° нет

Склонение 0° ~10°

Огонь вперёд есть есть

Огонь вправо есть есть, до 110°

Огонь влево есть до 10°

Огонь назад есть нет

Зенитный огонь есть нет

---

Огонь на ходу.

Параметр МПТ-41 Zündapp KS 750

Вперёд да да

Вправо да да, до 110°

Влево да до 10°

Назад да нет

Зенитный да нет

---

Огонь на месте.

Параметр МПТ-41 Zündapp KS 750

Круговой да условно

Назад да только с земли, стоя

Влево да до 10°

Зенитный да нет

---

Примечание:

У Zündapp на месте:

· огонь назад — только с земли, стоя;

· круговой огонь — только если водителя нет. Иначе при стрельбе влево попадёшь в водителя.

---

Сравнение БТР-41 и Sd.Kfz. 222.

Параметр БТР-41 Sd.Kfz. 222

База ГАЗ-АА Horch 801

Колёсная формула 4×2 4×4

Масса ~3 500 кг 4 800 кг

Экипаж + десант 2 + 5–6 3

Вооружение 1 × 7,62-мм или ДШК 20-мм пушка + пулемёт

Бронирование 4–6 мм 5–8 мм

Двигатель ГАЗ-М, 50 л.с. Horch, 75 л.с.

Макс. скорость ~60 км/ч 80 км/ч

Запас хода ~350 км 300 км

---

Вывод:

Sd.Kfz. 222 — разведывательная машина. Вооружение мощнее. Полный привод. Но десант не возит.

БТР-41 — лёгкий БТР. Возит 5–6 бойцов. Проще. Дешевле. Может нести ДШК.

---

Горький. ГАЗ. 27 августа 1941 года.

Утром начали с полуторки.

Сомова стояла у ГАЗ-ММ. Рядом — механики.

— Значит так. Сначала — модернизация полуторки.

— Что ставим? — спросил мастер.

— Электрический бензонасос. И всё.

Механики начали работу. Врезали насос. Подключили к генератору. Проверили.

— Готово, — сказал мастер.

— Вот и вся модернизация, — ответила Сомова. — Больше эту машину не трогаем.

---

Горький. ГАЗ. 28 августа 1941 года.

Начали сборку первого ГАЗ-41.

Сомова развернула схему.

— Рама — новая. От ГАЗ-51. Но у вас её пока нет.

— А где взять? — спросил инженер.

— Привезём несколько эталонных. По ним сделаете свою.

— А оснастку под кабину? — спросил мастер.

— Готовим сразу. Дельта-древесина пойдёт с авиазаводов. А до этого — собираем стапель.

— Ясно.

— Тогда работаем.

---

Горький. ГАЗ. 3–4 сентября 1941 года.

Первый ГАЗ-41 собрали.

Сомова стояла у машины. Рядом — рабочие.

— Ну вот, — сказала она. — Первый образец.

Грузовик стоял. Рубленый. Простой. Кабина из дельта-древесины. Капот подъёмный. Фары утоплены.

— Завтра — испытания, — сказала Сомова.

---

Западный фронт. Автобат. 18 сентября 1941 года. Утро.

Двадцать четыре Базы-41 пригнали на площадку. Перегонщики сдали машины. Водители собрались вокруг.

Командир автобата — капитан Рогов — стоял у головной машины.

— Ну что, мужики. Это База-41. Новый грузовик. Сейчас расскажу, что к чему.

Водители подошли ближе. Кто-то уже открыл капот.

— Двигатель? — спросил один.

— Шестицилиндровый. Семьдесят лошадей. Против пятидесяти у полуторки. Тянет лучше.

Рогов показал на радиатор.

— И вот ещё. В радиаторах залита не вода. Антифриз. Имперский. Не замерзает. И не кипит так быстро.

Водитель присвистнул.

— А где брать?

— Пока — со складов. Имперцы доставили. Дальше — будем производить свой.

Рогов показал на кабину.

— Залезайте. Смотрите.

Водители по очереди заглядывали в кабину.

— Это что? — спросил один, показывая на кнопку.

— Электростартер. Нажал — завелась. Но есть и ручка. Если аккумулятор сдох — заводим по-старому.

— А аккумулятор?

— Имперский. Держит дольше. Но если что — ручка выручит.

Водитель кивнул.

— А это? — он показал на рычаг.

— Коробка. Четырёхступенчатая. Но мягче, чем на полуторке. Переключается легче. Не так воет.

— И дворники?

— Имперские. Электрические. Работают нормально.

Водитель усмехнулся.

— Дворники — имперские. Надо же.

Рогов оглядел водителей.

— Вот так и живём. Двигатель — шестицилиндровый, семьдесят лошадей. Коробка — наша, но доработанная. Кабина — дельта-древесина. А мелочёвка — имперская. И антифриз в радиаторе.

---

Там же. Час спустя.

Первый выезд.

Водитель — сержант Лыков — сел за руль. Повернул ключ. Стартер мягко закрутил двигатель. Мотор завёлся с полоборота.

— Ну как? — спросил Рогов.

— Как на легковой, — ответил Лыков. — А не как на полуторке. Там, бывало, полчаса крутишь.

— Вот и я про то. Электростартер — великое дело.

Лыков выжал сцепление. Переключил передачу. Машина тронулась мягко.

— Коробка — сказка. Не гремит.

— Наша, но доработанная.

Лыков прошёл по дороге, развернулся, вернулся.

— Тянет. И на подъёме не сдаёт.

— Семьдесят лошадей. Против пятидесяти. Чувствуешь?

— Чувствую.

Лыков заглушил двигатель. Потом снова завёл — с ручки. Раз, два — завелась.

— И с ручки работает. Значит, не пропадём.

— Не пропадём, — согласился Рогов. — Поэтому и берём.

---

Там же. Вечер.

Водители собрались у машин. Курили.

— Ну что, мужики? — спросил Лыков. — Как вам?

— Двигатель зверь. Семьдесят лошадей.

— Коробка мягкая. Передачи втыкаются как по маслу.

— Стартер — вообще красота. Нажал — и готово.

— А дворники? Ты видел? Сами машут.

— А антифриз? Зимой не замёрзнет.

Лыков затянулся.

— Вот и я про то. Машина — зверь. Двигатель — шестицилиндровый, семьдесят лошадей. Коробка наша, доработанная. Кабина — дельта-древесина. А имперцы только помогли с мелочами.

— И аккумулятор, — добавил кто-то.

— И аккумулятор. И антифриз. Но если что — ручка есть. Не пропадём.

Рогов подошёл.

— Освоились?

— Освоились, — ответил Лыков. — Машины — зверь. Теперь бы побольше таких.

— Будут, — сказал Рогов. — Это только первые двадцать четыре.

---

Западный фронт. Штаб. 25 сентября 1941 года.

Начальник тыла просматривал сводку.

— Двадцать четыре Базы-41. За неделю перевезли столько же, сколько полсотни полуторок.

— Так точно. Грузоподъёмность выше. Скорость выше. Расход топлива на тонну груза — ниже.

— Значит, можем сократить число рейсов?

— Так точно. Или возить больше. Сейчас снабжение идёт быстрее.

Начальник тыла кивнул.

— Два новых заменяют четыре старых. Логистика меняется. И это только начало.

---

Западный фронт. Район Смоленска. 5 сентября 1941 года. Вечер.

Двенадцать машин прибыли на фронт. Встали в тылу, за лесополосой. Замаскированы ветками. От дороги — метров триста.

Экипажи собрались у головной машины. Командир группы — старший лейтенант Щербин — стоял перед ними.

— Значит так, — сказал он. — Машины новые. Называются «Мобильная пулемётная турель сорок первого года». Сокращённо — МПТ-41.

Бойцы смотрели на машины. Лёгкие. Открытые. Рубленые. Ни брони. Ни крыши. Только трубчатый каркас. Сверху — турель. У водителя — курсовой пулемёт.

— Это же тачанка, — сказал кто-то из строя. — Вылитая.

Щербин усмехнулся.

— Вот именно. Тачанка. Только вместо коней — мотор. Вместо «Максима» — тринадцать миллиметров. А смысл тот же.

Он обвёл группу взглядом.

— Брони нет. И не будет. Сидите высоко. Защиты никакой.

— Поэтому работаем так. Выскочили. Дали очередь. Ушли. Немцы даже понять не должны, откуда стреляли. Одна лента — и вас нет.

Он сделал паузу.

— Лента — бронебойная. Каждый третий — трассирующий. Бьёте по бакам. Подожгли — ушли. Никакой геройщины. Работаете из засады. Но не сидите в кустах. Это не для нас. Наша засада — это холм. Лесополоса. Овраг. Выехали, ударили, ушли.

Щербин остановился.

— И запомните: по лесу эти тачанки не ездят. Им нужна дорога. Или ровное поле. Или пастбище. Вспаханное — уже с трудом. Поэтому позицию выбираете у дороги. Выезд — только по ровному. Заехали в бурелом — останетесь там навсегда.

Щербин оглядел строй.

— Для вас это первый бой. На полигоне вы стреляли. Теперь — по-настоящему. Немцы будут стрелять в ответ. Будут попадать. Кого-то убьют. Это война. Если не успели — значит, не повезло. Но для этого у вас есть скорость. И голова.

Он помолчал.

— Сейчас разбиваемся на четвёрки. Каждая четвёрка — своя дорога. Завтра утром — работаем.

Разошлись. Без лишних разговоров.

---

Западный фронт. Район Смоленска. 6 сентября 1941 года. Утро.

Двенадцать машин вышли на позиции.

МПТ-41. Тачанки. Лёгкие. Рубленые. На трубчатом каркасе. Сверху — турель. В турели — имперский тринадцатимиллиметровый. Один ствол. Лента на семьдесят пять патронов. Плюс курсовой РПД. Семь шестьдесят два. Лента — сто патронов.

Каждый третий патрон в турельной ленте — бронебойно-трассирующий. Остальные — бронебойные.

Щербин стоял у головной машины.

— Задача, — сказал он. — Не пехота. Машины.

Он обвёл экипажи взглядом.

— Работаем четвёрками. Выскочили. Дали очередь по колонне. Стараемся бить по бакам. Одна лента — и уходим.

Он сделал паузу.

— Если завязали бой — вы уже ошиблись. Ваша задача — не бой. Ваша задача — укусить и отскочить.

— Работаем на трёх дорогах. Первая четвёрка — север. Вторая — центр. Третья — юг.

Щербин оглядел строй.

— Всем всё понятно? Или третий раз повторить? Кто погибнет — больше в рейд не пойдёт. И врать мне больше не будет.

Бойцы молчали. Кто-то усмехнулся.

— Вперёд.

---

Западный фронт. Дорога севернее Смоленска. 6 сентября 1941 года. День.

Первый налёт.

Немецкая колонна шла плотно. Грузовики. Бензовозы. Бронетранспортёр Sd.Kfz. 251 в голове. Дорога — грунтовая, но ровная. По бокам — поле. Слева — лес, от дороги — метров двести. Кусты. Высокая трава.

Четыре МПТ-41 стояли на краю поля. Замаскированы снопами и ветками. Впереди — ровный выезд на дорогу. Двигатели не глушили.

— Пошли, — сказал командир четвёрки.

Четыре машины сорвались с места. Выскочили из-за холма. По полю — напрямик, к дороге. Три сотни метров.

С ходу открыли огонь.

Четыре турели. Четыре тяжёлых ствола. Плюс курсовые — когда машины выходили прямо на цель. Итого — до пятисот выстрелов.

Лента — бронебойная. Каждый третий — трассер. Он шёл вперёд, указывая, куда ложится очередь. Били по колонне.

Стреляли короткими очередями. Пять-десять выстрелов — перенос на следующую машину. Пять-десять — дальше. Темп — семьсот выстрелов в минуту, но это если зажать. А так — с паузами, с доворотом турели, с тряской на ходу — лента ушла за полторы минуты.

Головной бензовоз вспыхнул первым. Взрыв — бак рванул так, что пламя поднялось метров на десять. Второй бензовоз — через секунду. Трассер вошёл в цистерну, пары бензина сдетонировали, машину разорвало.

Бронетранспортёр получил в борт. 13-мм бронебойные с трёхсот метров ударили по 8-мм броне. Часть прошила насквозь. Но несколько пуль ушло в рикошет — внутрь, по десантному отделению.

Тяжёлые пули запрыгали по стенкам. Водитель убит сразу — одна прошла через спинку сиденья. Командир — ранен в плечо, свалился на рацию. Десант — четверо убиты, трое тяжело ранены, двое живы, но контужены. Из машины повалил дым, она встала поперёк дороги.

Грузовик с пехотой — очередь прошла по кабине и кузову. Водитель погиб за рулём. В кузове — убитые и раненые. Тринадцатимиллиметровые пули рвали людей на части. Из тридцати человек в кузове девять убиты, шесть ранены. Остальные выпрыгнули, кто успел.

Ещё один грузовик — моторный отсек изрешечён. Машина встала.

Грузовик с боеприпасами — трассер вошёл в кузов. Через секунду рвануло. Взрыв разметал машину. Пехоту рядом посекло осколками.

За полторы минуты четыре тачанки выпустили до пятисот патронов. И ушли.

Немцы даже не успели понять, откуда стреляли.

---

Там же. Через двадцать минут.

Колонна встала. Горели два бензовоза. Дымил бронетранспортёр. Три грузовика стояли с простреленными кабинами. Ещё один — с разбитым мотором. Дорога была завалена.

Немцы выскочили из машин. Развернулись в цепь. Но стрелять было не в кого.

Обер-лейтенант Бауэр стоял посреди дороги. Лицо белое. Руки тряслись.

— Was war das?! Wer hat geschossen?!

(Что этобыло?! Кто стрелял?!)

Ему никто не ответил.

— Wo sind sie?! Wo zum Teufel sind sie?!

(Где они?! Где, чёрт возьми, они?!)

Тишина. Только треск горящих машин.

Фельдфебель подошёл к бронетранспортёру. Заглянул внутрь. Отшатнулся.

— Herr Oberleutnant... Hier sind Tote... und Verwundete... Die Kugeln sind innen herumgesprungen.

(Господин обер-лейтенант... Здесь убитые... и раненые... Пули скакали внутри.)

Бауэр подошёл. Заглянул. Внутри — кровь на стенках. Водитель лежал на руле. Командир стонал, зажимая плечо. Двое десантников живы, но оглушены.

— Die Panzerung hat nicht gehalten. Aber die Kugeln sind nicht glatt durchgegangen. Sie sind abgeprallt. Wie in einer Dose.

(Броня невыдержала. Но пули не прошли насквозь. Они отскакивали. Как в консервной банке.)

Он повернулся к фельдфебелю.

— Sanitäter! Schnell!

(Санитары! Быстро!)

Раненых начали вытаскивать. Трое тяжело ранены. Двое контужены. Четверо убиты.

Бауэр повернулся к фельдфебелю.

— Was haben die Russen? Schwere Maschinengewehre? Zwölf Millimeter? Dreizehn?

(Что урусских? Тяжёлые пулемёты? Двенадцать миллиметров? Тринадцать?)

Фельдфебель покачал головой.

— Ich weiß es nicht, Herr Oberleutnant. Ich habe sie nicht einmal gesehen.

(Я не знаю, господин обер-лейтенант. Я их даже не видел.)

Бауэр выругался.

— Scheiße.

(Дерьмо.)

Потери в людях оказались серьёзными. В бронетранспортёре — четверо убитых, трое тяжело раненых, двое контужены. В грузовике с пехотой — девять убитых, шесть раненых. В кабинах — водители. Итого убитыми — пятнадцать человек.

Но самое страшное — машины.

Три грузовика сгорели полностью. Ещё два — вышли из строя. Бронетранспортёр повреждён. Это была не просто колонна. Это был транспорт. Снабжение. Подвоз боеприпасов и горючего. И теперь дорога была завалена, а тех, кто уцелел, предстояло везти на оставшихся машинах.

Бауэр обвёл взглядом дорогу. Горящие остовы. Простреленные кабины. Раненых, которых грузили в уцелевшие грузовики.

— Die Männer... das ist schlimm. Aber die Lastwagen... — он покачал головой. — Ohne Lastwagen kommen wir nicht weit.

(Люди... это плохо. Но грузовики... Без грузовиков мы далеко не уйдём.)

Фельдфебель кивнул.

— Wir haben fünf Fahrzeuge verloren. Fünf. Und einen Schützenpanzer beschädigt. Das wird dem Bataillon fehlen.

(Мы потеряли пять машин. Пять. И повредили бронетранспортёр. Батальону этого будет не хватать.)

Бауэр сжал кулаки.

— Beim nächsten Mal werden wir bereit sein. Diesmal haben sie uns überrascht. Aber das passiert nicht noch einmal.

(В следующий раз мы будем готовы. В этот раз они застали нас врасплох. Но больше этого не повторится.)

Он подозвал фельдфебеля.

— Doppelte Posten. MG-Stellungen an den Flanken. Motorräder nach vorn. Und wenn sie wieder kommen — Feuer aus allen Läufen.

(Удвоенные посты. Пулемётные позиции на флангах. Мотоциклы вперёд. И когда они снова появятся — огонь из всех стволов.)

Бауэр оглядел солдат.

— Verstanden?

(Понятно?)

— Jawohl, Herr Oberleutnant.

(Так точно, господин обер-лейтенант.)

— Dann los. Aufräumen. Und weiter. Aber doppelt vorsichtig.

(Тогда за работу. Прибраться. И дальше. Но вдвойне осторожно.)

---

Там же. Через час.

Второй налёт.

Колонна снова тронулась. Медленно. С дозорами по бокам. Два мотоцикла шли впереди. Пулемётчики смотрели по сторонам.

Тачанки выскочили с другой стороны. Снова четыре машины. Снова по колонне.

Бензовоз вспыхнул. Грузовик с боеприпасами — трассер вошёл в кузов, и через секунду рвануло. Взрыв разметал машину. Пехоту рядом посекло осколками.

Немцы начали отвечать. Пулемёты с бронетранспортёра били наугад.

— Da! Da sind sie! Links! Links!

(Вот! Вот они! Слева! Слева!)

Мотоциклист развернулся и попытался догнать одну из машин.

— Los! Schneller! Wir kriegen sie!

(Давай! Быстрее! Мы их достанем!)

Тачанка уходила по полю. Мотоцикл — за ней. Но у тачанки четыре колеса, проходимость выше. Она шла по траве, по кочкам, по неровностям — мотоцикл отставал.

— Ich komme nicht ran! Das Gelände ist zu uneben!

(Я не могу приблизиться! Местность слишком неровная!)

В тачанке стрелок довернул турель назад. Лента уже кончилась — он быстро перезарядил. Напарник подал новый короб.

— Готово! — крикнул он.

Стрелок дал очередь назад.

13-мм бронебойные прошли по мотоциклу. Водитель убит. Мотоцикл вильнул, перевернулся и загорелся. Пулемётчик вылетел из коляски. Чудом остался жив. Ни одна пуля в него не попала. Но при падении он переломал себе всё, что можно.

— Verdammt! Sie haben uns erwischt!

(Проклятье! Они нас достали!)

Тачанка даже не сбросила ход. Ушла дальше.

Вторая атака заняла меньше двух минут. У немцев — ещё один бензовоз, грузовик с боеприпасами и мотоцикл. У тачанок — ни одной царапины.

---

Западный фронт. Дорога севернее Смоленска. 7 сентября 1941 года. Утро.

Третий налёт.

Немцы были готовы.

Колонна шла с усиленным охранением. Впереди — бронетранспортёр. По бокам — мотоциклисты. На крышах грузовиков — пулемётчики.

Тачанки выскочили, как всегда. Но на этот раз их ждали.

— Feuer!

(Огонь!)

Пулемёты ударили с машин. Один МПТ-41 получил очередь по кабине. Водитель убит. Машина вильнула и встала.

— Wir haben eine! Feuer! Weiter feuern!

(У нас одна! Огонь! Продолжать огонь!)

Экипаж попытался уйти пешком — обоих срезали.

— Sie laufen! Nieder mit ihnen!

(Они бегут! Кончайте их!)

Вторая тачанка развернулась, чтобы прикрыть отход. Дал очередь по колонне. Один MG 34 замолчал.

— Der ist still! Wir sind dran!

(Этот замолчал! Теперь мы!)

Но второй MG 34 ударил в ответ. Стрелок убит. Водитель ранен в плечо. Машина ушла.

Третья и четвёртая тачанки отошли, отстреливаясь. Подожгли один грузовик. Разбили кабину у бензовоза. Но потери уже были.

---

Там же. Час спустя.

Тачанки вернулись. Встали за лесополосой.

Экипажи собрались у машин. Курили. Молчали.

Щербин подошёл к одной из тачанок. Осмотрел моторный отсек.

— Попадания?

— Были, — ответил стрелок. — По моторному.

— Дырки?

— Нет. Только следы. Броня выдержала.

Щербин кивнул.

Потом обошёл машину. Остановился у бака.

— А сюда?

— Сюда тоже попало. Но бак выдержал. Отметина есть. Пробития нет.

Щербин провёл рукой по вмятине.

— Живучая, — сказал он.

— Живучая, — согласился водитель.

Щербин выпрямился.

— Значит, так. Сглупили мы. И потеряли двойку. И ребят.

Экипажи посмотрели на него.

— На одну колонну навалились. Три раза подряд. Они теперь готовы. И по нам уже пристрелялись.

Он сделал паузу.

— Больше на эту колонну не лезем.

— А куда?

— На следующую. Которая ещё не знает. Которая идёт без такого охранения.

Щербин оглядел бойцов.

— Мы должны бить по тем, кто не ждёт. А не долбить тех, кто уже ощетинился.

Он кивнул на запад.

— Поэтому завтра работаем южнее. Там колонны идут спокойнее. И они про нас ещё не слышали.

— Вот туда и ударим.

---

Западный фронт. Штаб группы армий «Центр». 7 сентября 1941 года. Вечер.

В штаб поступило три донесения. Одно за другим.

На трёх дорогах колонны были атакованы неизвестными лёгкими машинами. Сожжены бензовозы. Разбиты грузовики. Потери в людях значительные.

Офицер разведки докладывал.

— На севере — четыре машины. В центре — четыре. На юге — четыре. Итого двенадцать.

— Что за машины?

— По описаниям — лёгкие. Колёсные. Быстрые. С турелью. Огонь — крупнокалиберный. Пулемёты. Огонь ведут короткими очередями. Бьют по машинам. По бензобакам. Патроны — бронебойные. Каждый третий — трассирующий.

Офицер сделал паузу.

— Это не разведка. И не партизаны. Это что-то новое.

Генерал оторвался от карты.

— Что значит — новое?

— Машины. Очень быстрые. Вооружены крупнокалиберными пулемётами. Работают группами по четыре. На трёх дорогах одновременно. Ударили — ушли. Ударили — ушли.

Он помолчал.

— Вчера мы понесли тяжёлые потери. Два бензовоза взорваны. Бронетранспортёр вышел из строя — броню пробило, пули рикошетили внутри. Грузовик с пехотой изрешечён. Пятнадцать убитых. Ещё один грузовик с боеприпасами уничтожен. Сегодня — тоже потери. Но мы подбили одну машину.

Генерал поднял глаза.

— Подбили?

— Так точно. Наши пулемётчики срезали водителя. Машина цела, но встала. Мы её захватили. Сейчас изучают.

— И что это?

— Открытая машина. Колёса — от советского ГАЗ. Каркас из труб. Сверху — турель. Вооружение — крупнокалиберный пулемёт. Плюс курсовой. Судя по всему — тринадцать миллиметров. Трофейного типа. Но...

— Но?

— Он не советский. И не наш. Какая-то другая маркировка. Сейчас выясняют.

Генерал покачал головой.

— Русские придумали что-то новое. Быстрое. Дерзкое. И это опасно.

Он помолчал.

— Передайте в Берлин. Пусть там решают, что с этим делать.

---

Куммерсдорф. Испытательный полигон. 20 сентября 1941 года.

Трофейный МПТ-41 привезли на полигон.

Машину поставили в отдельный бокс. Собрались инженеры, оружейники, офицеры.

Машина стояла. Открытая. Рубленая. Ни брони. Ни крыши. Только каркас, колёса и турель.

Один из инженеров обошёл её.

— Fahrgestell: BA-20. Nichts Besonderes.

(Шасси: БА-20. Ничего особенного.)

— Motor: GAZ-M. Bekannt.

(Двигатель: ГАЗ-М. Известен.)

— Federung: Serie.

(Подвеска: серийная.)

Он остановился у турели.

— Aber das hier... das ist neu.

(А вот это... это новое.)

Оружейник уже осматривал пулемёт.

— Dreizehn Millimeter. Schweres MG. Nicht sowjetisch. Neue Markierung.

(Тринадцать миллиметров. Тяжёлый пулемёт. Не советский. Новая маркировка.)

Он повернул турель.

— Rundumfeuer. Höhenrichtbereich bis zweiundachtzig Grad.

(Круговой обстрел. Вертикальная наводка до восьмидесяти двух градусов.)

— Das ist fast Flugabwehr.

(Это почти зенитный огонь.)

Техник обошёл машину и остановился у двигателя.

— Und hier... eine elektrische Benzinpumpe.

(А здесь... электрический бензонасос.)

— Was?

(Что?)

— Eine elektrische Pumpe. Nicht mechanisch.

(Электрический насос. Не механический.)

Он показал на узел.

— Die Russen haben sie nachgerüstet. Wahrscheinlich wegen der Steigungen.

(Русские егодоработали. Вероятно, из-за подъёмов.)

Потом показал на колёса.

— Und die Reifen.

(И покрышки.)

— Was ist damit?

(Что сними?)

— Anderes Profil. Mit Stollen.

(Другой протектор. С зацепами.)

Он провёл рукой по шине.

— Russisch. Aber nicht sowjetisch.

(Русские. Но не советские.)

Офицер посмотрел на маркировку.

— Die Imperium-Leute.

(Имперцы.)

— Jawohl.

(Так точно.)

Офицер выпрямился.

— Dieselben, die Hamburg ausgelöscht haben.

(Те самые, что уничтожили Гамбург.)

В кабинете стало тихо.

— Dann ist das kein Zufall.

(Тогда это не случайность.)

— Nein. Das ist System.

(Нет. Это система.)

Техник открыл капот. Провёл рукой по моторному отсеку.

— Treffer am Motorraum.

(Попадания по моторному отсеку.)

— Durchschläge?

(Пробоины?)

— Nein. Keine Löcher.

(Нет. Дырок нет.)

Он показал на вмятины и царапины.

— Nur Spuren. Der Motor ist geschützt.

(Только следы. Двигатель защищён.)

Офицер подошёл ближе.

— Also hat der Treffer die Maschine nicht gestoppt?

(Значит, попадание не остановило машину?)

— Nein. Der Fahrer wurde getroffen. Deshalb ist sie stehen geblieben.

(Нет. Попали в водителя. Поэтому она встала.)

Подошёл старший офицер.

— Die Russen haben aus einem alten Panzerwagen eine neue Waffe gemacht.

(Русские сделали из старого броневика новое оружие.)

Он помолчал.

— Einfach. Billig. Und gefährlich.

(Просто. Дёшево. И опасно.)

Оружейник добавил:

— Und sie kann fast senkrecht schiessen. Das ist auch für Flugzeuge gefährlich.

(И она может стрелять почти вертикально. Это опасно и для самолётов.)

Офицер кивнул.

— Das müssen wir ernst nehmen. Erstellen Sie einen Bericht. Sofort.

(Мы должны отнестись к этому серьёзно. Составьте отчёт. Немедленно.)

---

Западный фронт. Дорога севернее Смоленска. 8 сентября 1941 года. День.

Немецкая колонна шла медленно. Впереди — бронетранспортёр. По бокам — мотоциклисты. На крышах грузовиков — пулемётчики.

Каждый куст казался засадой.

Вот слева что-то шевельнулось. Ветер. Но пулемётчик на крыше грузовика уже дал очередь.

— Was war da?!

(Что там было?!)

— Nichts, Herr Feldwebel. Nur Wind.

(Ничего, господин фельдфебель. Только ветер.)

Через десять минут — снова. Теперь справа. Ещё одна очередь. Пусто.

— Verdammt! Die schießen auf jeden Schatten!

(Проклятье! Они стреляют по каждой тени!)

К вечеру Бауэр заметил: патронов уходит всё больше. Колонна ползёт. Люди на взводе.

На привале он собрал пулемётчиков.

— So geht das nicht. Wir verschießen unsere Munition für nichts. Ein Busch, ein Vogel, ein Windstoß — und ihr schießt. Der Munitionsverbrauch ist zu hoch.

(Так дело не пойдёт. Мы тратим боеприпасы впустую. Куст, птица, порыв ветра — и вы стреляете. Расход патронов слишком большой.)

— Aber Herr Oberleutnant, wir müssen wachsam sein. Sie können überall sein.

(Но господин обер-лейтенант, мы должны быть бдительны. Они могут быть где угодно.)

— Wachsam ja. Aber nicht nervös. Wenn wir so weitermachen, haben wir bald keine Munition mehr.

(Бдительны — да. Но не нервничай. Если так продолжится, у нас скоро не останется боеприпасов.)

Он помолчал.

— Und die Kolonnen werden langsamer. Jede Verzögerung kostet uns Zeit. Und Zeit haben wir nicht.

(А колонны идут всё медленнее. Каждая задержка стоит нам времени. А времени у нас нет.)

Фельдфебель кивнул.

— Was sollen wir tun?

(Что нам делать?)

— Disziplin. Feuer nur auf bestätigte Ziele. Keine Schüsse auf Geräusche. Verstanden?

(Дисциплина. Огонь только по подтверждённым целям. Никаких выстрелов на звук. Понятно?)

— Jawohl.

(Так точно.)

Но на следующий день всё повторилось. Из кустов вылетела птица — и снова очередь. Потом ещё одна. Расход патронов стал заметен уже к полудню. Колонна прошла меньше половины пути.

---

Там же. 9 сентября 1941 года. Вечер.

Когда колонна наконец встала на привал, к Бауэру подошёл связной.

— Herr Oberleutnant, Nachricht vom Bataillon.

(Господин обер-лейтенант, сообщение из батальона.)

Бауэр взял бумагу. Пробежал глазами. Лицо потемнело.

— Was ist los? — спросил фельдфебель.

(Что случилось?)

— Die Kolonne zwei hinter uns wurde angegriffen. Gestern. Acht Lastwagen zerstört. Zwei Tankwagen verbrannt. Schwere Verluste.

(Колонна, которая шла через две от нас, была атакована. Вчера. Восемь грузовиков уничтожено. Два бензовоза сожжены. Тяжёлые потери.)

Фельдфебель замер.

— Aber wir dachten, sie sind hier...

(Но мы думали, они здесь...)

— Eben nicht. Sie haben uns beobachtet. Und dann die andere Kolonne angegriffen. Die schwächere. Ohne so viel Begleitschutz.

(В том-то и дело. Они наблюдали за нами. А потом атаковали другую колонну. Ту, что слабее. С меньшим охранением.)

Бауэр сжал бумагу.

— Sie wählen ihre Ziele. Sie suchen sich die schwächste Stelle. Und schlagen dort zu.

(Они выбирают цели. Ищут слабое место. И бьют туда.)

Он посмотрел нафельдфебеля.

— Wir verbrauchen Munition auf jeden Schatten. Und sie greifen die Kolonne hinter uns an. Das ist kein Zufall. Das ist Taktik.

(Мы тратим патроны на каждую тень. А они атакуют колонну позади нас. Это не случайность. Это тактика.)

Фельдфебель молчал.

Бауэр отбросил бумагу.

— Scheiße.

(Дерьмо.)

---

Ленинградский фронт. Дорога на Волхов. 8 сентября 1941 года. День.

Колонна шла на восток. Грузовики с ранеными. Повозки. Полуторки с боеприпасами. По бокам — шесть тачанок МПТ-41. Они шли с колонной, как охрана. Впереди — две. По флангам — ещё четыре. Турели смотрели в небо.

Командир группы — лейтенант Горелов — стоял в передней машине. Он смотрел на запад.

— Сейчас прилетят, — сказал он водителю. — Они всегда прилетают.

И они прилетели.

Девять «лаптёжников» Ju-87 вывалились из-за облаков. Они шли на колонну, как всегда: с воем сирен, с пикирования, с бомбами.

— Воздух! — заорал Горелов. — Все турели в небо! Огонь!

Тачанки развернулись. Стрелки довернули турели вверх. Зенитное возвышение — до восьмидесяти двух градусов. Почти вертикально.

И открыли огонь.

Шесть турелей. Шесть тяжёлых стволов. Плюс курсовые. Трассеры пошли в небо.

Первый пикировщик уже заходил на цель. И тут перед ним встала стена огня.

Тринадцатимиллиметровые бронебойные рвали обшивку. Трассеры прошивали фюзеляж. Одна очередь попала в двигатель. Самолёт клюнул носом, из мотора повалил дым. Он попытался выйти из пике — и не вышел. Врезался в землю рядом с дорогой.

Второй пикировщик получил в крыло. Не критично. Он не стал заходить на цель. Отвернул и пошёл на запад.

— По крылу зацепили, — сказал кто-то. — Но не сбили.

— Не сбили, — ответил Горелов. — Но атаку сорвали.

Остальные вышли из атаки. Сбросили бомбы куда попало — в поле, в лес, лишь бы избавиться от груза. И ушли.

— Один готов! — заорал кто-то.

— Не расслабляться! — крикнул Горелов. — Сейчас вернутся!

Но «лаптёжники» не вернулись. Подбитый самолёт догорал у дороги. Остальные ушли на запад.

Колонна продолжала движение.

---

Там же. Вечер.

Горелов сидел на ящике у дороги. Подошёл командир колонны — пожилой подполковник.

— Ну, лейтенант. Один сбит. Второй повреждён. И колонна цела.

— Спасибо, — ответил Горелов. — Это не я. Это тачанки.

— Тачанки?

— Ну да. Вот эти машины. Они же с турелями. Зенитное возвышение — до восьмидесяти двух градусов. Мы их и развернули в небо. Как зенитки.

Подполковник покачал головой.

— Значит, теперь у нас и зенитки на колёсах.

— Выходит, так. И ходят с колонной. Не отстают.

— Хорошо. Завтра снова пойдём. Если опять прилетят — встретим.

— Встретим, — сказал Горелов. — Пусть только сунутся.

---

Там же. Через день.

«Лаптёжники» сунулись.

Восемь Ju-87 вышли на колонну. На этот раз они знали, что внизу стреляют. Заходили с разных сторон. Сбрасывали бомбы с большой высоты.

Тачанки встретили их огнём. Шесть турелей били в небо. Трассеры расчерчивали серое небо.

Один пикировщик получил в крыло и вышел из атаки. Остальные сбросили бомбы в поле, не дойдя до колонны. И ушли.

Колонна прошла.

Горелов осмотрел повреждения. Одна бомба легла у дороги. Осколки посекли грузовик. Двое раненых.

— Они теперь знают, что мы здесь. И будут летать выше. Но нам и не нужно сбивать всех. Нам нужно, чтобы они боялись. А они уже боятся.

Подполковник кивнул.

— Да. Теперь они боятся.

---

Ленинградский фронт. Штаб. 10 сентября 1941 года.

В штаб поступило донесение о сбитом Ju-87 и повреждённом втором. И о том, что колонна прошла без потерь.

Командующий просмотрел донесение.

— Чем сбили?

— МПТ-41. Новая разработка. Лёгкие машины с турелями. Переделали БА-20. Они сопровождали колонну. Развернули пулемёты в небо. Один сбит, второй повреждён. Остальные ушли.

— МПТ-41? — командующий поднял бровь.

— Так точно. Бойцы зовут их «тачанками». По сути — зенитки на колёсах. Зенитное возвышение — до восьмидесяти двух градусов. Они и колонны прикрывают.

Командующий откинулся на стуле.

— Значит, теперь они и самолёты отгоняют.

— Так точно. И колонны прикрывают.

Командующий помолчал.

— Ладно. Пусть работают.

---

Западный фронт. Район Ельни. 12 сентября 1941 года. День.

Батальон выстроился на исходном.

Танки — Т-34 и КВ — стояли впереди. За ними, в две линии, — БТР-141. На флангах — БТР-41. Лёгкие, быстрые. Пехота сидела внутри, под бронёй. Пусть противопульной, но всё же бронёй.

Командир танкового батальона — майор Стрельцов — обходил строй. Рядом — командир мотопехотного взвода лейтенант Савин.

— Значит так, — сказал Стрельцов. — Танки ведут бой. Вы — помогаете. Пехота — внутри, под бронёй. Высадка по моей команде. Связь — через имперские рации. Они у всех.

— Понял, — ответил Савин. — Каждое отделение на связи. Координация будет.

— Вот именно. Танки пошли — вы за ними. Отстали — доложили. Немцы обходят — фланговые БТР сообщают. Всё через рации.

— Есть.

Стрельцов оглядел машины.

— Раньше пехота шла пешком. И связи не было. Теперь — едет. Под бронёй. И на связи. Это другое дело.

— Другое, — согласился Савин. — Теперь мы не отстанем. И пули нам не так страшны.

Стрельцов кивнул.

— По машинам. Начинаем.

---

Там же. Час спустя.

Контратака началась.

Танки пошли первыми. За ними — БТР-141. На флангах — БТР-41. Вся колонна двигалась как одно целое.

В шлемофонах звучали доклады.

— Первый танк — вперёд. Второй — левее.

— БТР-41 на флангах. Противника не вижу.

— Пехота — внутри. Готовы к высадке.

Немцы открыли огонь. Снаряды рвались рядом. Осколки стучали по броне.

— Держимся! — крикнул Савин. — Под бронёй! Не высовываться!

БТР шли вперёд. Трясло. Пехота сидела внутри.

Впереди, у деревни, застрочил немецкий пулемёт.

— Высадка! — скомандовал Стрельцов по рации.

БТР-141 остановились. Двери открылись. Пехота высыпала наружу. Заняла позиции. Пулемётчики на турелях открыли огонь.

БТР-41 ушли вперёд и на фланги. Они шли быстро, обходя деревню с двух сторон.

Немецкий пулемёт замолчал.

— Вперёд! — рявкнул Стрельцов.

Пехота поднялась. Танки двинулись дальше. БТР пошли следом.

---

Там же. Через два часа.

Деревню взяли.

Бой был тяжёлый, но короткий. Потери — меньше, чем раньше, когда пехота шла пешком. Но потери были.

На подступах к деревне немцы выкатили 37-мм пушку. Она ударила с фланга.

Первый снаряд прошёл мимо. Второй попал в БТР-41.

— Подбили! — раздалось в эфире. — Водитель ранен! Стрелок убит!

— Принял! — ответил Стрельцов. — Танкам — подавить пушку!

Т-34 довернул башню. Выстрел. Пушка замолчала.

БТР-141 отошёл в укрытие. Борт пробит осколками. Внутри — двое раненых.

Савин осмотрел повреждения. Лицо хмурое.

— Это бой. Не прогулка. Но потери меньше, чем были бы. Раньше пехота шла пешком. Под пулями. Теперь — под бронёй. И на связи.

Подошёл Стрельцов.

— Ну что, лейтенант? Как твои?

— Один БТР-41 подбит. Водитель ранен. Стрелок убит. Один БТР-141 повреждён. Двое раненых.

— Пехота?

— Из десанта — четверо раненых. Остальные — в строю.

Стрельцов кивнул.

— Потери меньше, чем были бы без машин. Пехота под бронёй. И связь работает. Это главное.

— Вот именно, — сказал Савин. — Мы не супер-оружие. Мы защита. Пехота — вот кто штурмует. А мы её довозим и прикрываем. И докладываем, что видим.

— Поэтому и живы. И поэтому идём вперёд.

---

Там же. На следующий день.

Батальон снова пошёл вперёд.

Танки. БТР-141. БТР-41 на флангах. Вся колонна — как единый кулак.

Немцы попытались контратаковать. Из леса выползли два Pz.III. За ними — пехота.

— Танки! — заорал кто-то по рации.

— БТР-41 — в сторону! — скомандовал Стрельцов. — БТР-141 — высадка! Танки — вперёд!

Т-34 вышли навстречу. Pz.III получили по снаряду и задымили. Пехота залегла.

БТР-141 высадили десант. Бойцы заняли позиции у дороги. Пулемёты с турелей били по лесу.

Через двадцать минут всё было кончено. Два Pz.III горели. Немецкая пехота отходила.

Савин доложил по рации:

— Потерь нет. Машины целы. Десант готов.

— Принял, — ответил Стрельцов. — Продолжаем.

---

Там же. 14 сентября 1941 года. День.

Батальон остановился.

За три дня контратаки прошли пятнадцать километров. Взяли две деревни, переправу, гряду холмов. Немцев отбросили. Но теперь — стоп.

Впереди — высота. Немцы закрепились основательно. Пулемёты, миномёты, пара пушек. Подступы пристреляны.

Стрельцов стоял у танка. Рядом — Савин.

— Дальше не пойдём, — сказал Стрельцов. — Уперлись.

— Пятнадцать километров прошли, — сказал Савин. — И встали.

— Прошли. Потому что немцы отходили. А теперь — не отходят. Они закрепились. И ждут нас.

Стрельцов кивнул на высоту.

— Опыта не хватает. Машины новые. Тактика не обкатана. Мы отбили территорию — и всё. Немцы опомнились. Теперь нахрапом не возьмём.

— Но пятнадцать километров — это успех.

— Успех. Но дальше — стена. Мы её не пробьём. По крайней мере, сейчас.

Стрельцов оглядел строй.

— Закрепляемся. Подтягиваем тылы. Чиним машины. Тренируем экипажи. И ждём. Пока не научимся — вперёд не пойдём.

---

Там же. Вечер.

Савин сидел на броне. Подошёл Стрельцов.

— Обидно?

— Обидно, — признался Савин. — Гнали их пятнадцать километров. И встали.

— Это нормально. Первый бой — всегда как первый блин. Кривой. Мы наклепаем, потом разберёмся.

— Когда?

— Через неделю. Может, две. Пока не научимся работать как единый кулак. Танки. БТР. Пехота. Связь. Всё вместе.

Стрельцов сел рядом.

— Смотри. Мы взяли территорию. Это успех. Но дальше — высота. А на ней — немцы. И они уже знают, как мы ходим. Поэтому — не лезем. Опыт нужен. Без него — только людей положим.

Савин кивнул.

— Понял. Учимся.

— Учимся, — согласился Стрельцов. — И это тоже часть войны.

---

Юго-Западный фронт. Рембат. 12 октября 1941 года. Утро.

Полуторка стояла в рембате. Двигатель пробило осколком. В поршневую группу. Ремонтировать — нечего.

— Ставь новый, — сказал командир рембата.

Принесли движок. Обычный. Такой же, как стоял.

И вместе с ним — коробочку.

— Это что? — спросил водитель.

— Электрический бензонасос, — ответил механик. — Имперцы доставили.

— А зачем?

— Чтобы бензин качал. А то у полуторки самотёк. На подъёмах задыхается.

— А от чего питается?

— От генератора. Врезаем в магистраль — и всё.

Водитель посмотрел на коробочку.

— Ставь.

Механик поставил. Насос врезали. Подключили. Проверили.

— Всё. Теперь качает.

Двигатель завели. Работал ровно.

— Ну, поехали, — сказал водитель.

---

Юго-Западный фронт. Дорога на батарею. 14 октября 1941 года. День.

Полуторка загрузилась как обычно. Полный кузов. Снаряды.

Впереди — воронка. Перегородила дорогу. Объезд сбоку. Подъём круче.

Водитель притормозил. Выглянул.

— Не проеду я здесь задом, — пробормотал он.

Подъём был неудачный. Сзади — только с одной стороны видно. А спереди — обзор лучше.

— Задом бы точно влетел в воронку, — сказал он. — А передом — если бензин дойдёт.

Он прикинул.

— На заднем — сложно. Сзади видно плохо. А одному — вообще.

И тут вспомнил про бензонасос.

— Посмотрим, что это за бензонасос такой, — сказал он. — Поможет или нет? Или я встану? Или двигатель заглохнет, и я назад поеду.

Включил передачу. Нажал газ.

Полуторка пошла. Двигатель тянул. Бензин подавался ровно. Насос качал.

— Давай, давай, — шептал водитель.

Машина шла вверх. Медленно. Но шла. Не глохла.

Полуторка выбралась наверх. Водитель вытер лоб.

— Проехал, — сказал он. — Задом бы точно влетел в воронку. А так — вытянул.

И рванул дальше. Батарея ждала.

---

Юго-Западный фронт. Батарея 76-мм пушек. 14 октября 1941 года. День.

Полуторка выскочила к батарее. Водитель вылез из кабины.

— Снаряды! — крикнул он.

Расчёт уже бежал. Ящики пошли на руках.

Командир батареи стоял у орудия.

— Успел, — сказал он. — Ещё бы немного — и всё.

Водитель вытер лицо.

— Там подъём разбит. Еле вытянул.

— Но вытянул же.

— Бензонасос выручил. Иначе бы я точно встал. И стоял бы там.

— Бензонасос?

— Ну. Электрический. Имперцы доставили. Бензин ровно качает. На подъёме не глохнет.

Командир кивнул.

— Значит, хорошая штука.

— Очень. Раньше бы самотёк не дотянул. А теперь — как надо.

Батарея продолжила огонь. Снарядов хватало.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 17 сентября 1941 года. Вечер.

Василевский закончил доклад по боевому применению. Сталин выслушал молча.

Потом поднял взгляд.

— Теперь завод.

Он кивнул.

— Пригласите главного инженера ГАЗа.

Через минуту в кабинет вошёл человек в тёмном костюме. Усталый. С папкой.

— Товарищ Сталин, — сказал Василевский, — главный инженер Горьковского автомобильного завода.

Сталин показал на стул.

— Садитесь. Докладывайте. По производству.

---

Полуторка и База-41

Главный инженер открыл папку.

— Полуторка ГАЗ-ММ. Мы её знаем. Она отлажена. Но её предел — полторы тонны.

Он перевернул лист.

— База-41 — это, по сути, ГАЗ-51 с простой рубленой кабиной.

Сталин чуть прищурился.

— Сложнее?

— По мотору — да. По тормозам — да. По остальному — примерно то же.

Главный инженер сделал паузу.

— Но я хочу сказать о другом. О выгоде.

Сталин кивнул.

— Говорите.

---

Цепочка

Главный инженер положил лист перед собой.

— Одна полуторка берёт двадцать литров на сто километров. Везёт полторы тонны.

Он посмотрел на Сталина.

— База-41 берёт двадцать шесть литров. Везёт две с половиной.

— На шесть литров больше, — заметил Сталин.

— Да. Но на тонну груза — меньше.

Главный инженер начал перечислять.

— Тысяча машин.

— Полуторки сожгут двадцать тысяч литров на сотню километров. Это пятнадцать тонн топлива.

— База-41 — двадцать шесть тысяч литров. Это девятнадцать с половиной тонн.

Он поднял глаза.

— Но полуторки привезут полторы тысячи тонн. А База-41 — две с половиной тысячи тонн.

Он сделал паузу.

— Чтобы перевезти те же две с половиной тысячи тонн, нужно тысяча шестьсот шестьдесят семь полуторок. И они сожгут тридцать три тысячи литров.

— База-41 — двадцать шесть тысяч. Экономия — семь тысяч литров. На каждой сотне километров.

Сталин слушал.

— Десять тысяч машин.

— Полуторки — триста тридцать тысяч литров. Это двести пятьдесят тонн топлива.

— База-41 — двести шестьдесят тысяч литров. Это сто девяносто пять тонн.

— Экономия — семьдесят тысяч литров. Или пятьдесят две тонны. На каждые сто километров.

Сталин не перебивал.

— Пятьдесят тысяч машин.

— Полуторки — один миллион шестьсот пятьдесят тысяч литров. Это тысяча двести сорок тонн.

— База-41 — один миллион триста тысяч литров. Это девятьсот семьдесят пять тонн.

— Экономия — триста пятьдесят тысяч литров. Или двести шестьдесят тонн топлива. На каждые сто километров.

В кабинете стало тихо.

---

Вывод

Сталин медленно кивнул.

— А это — ещё бензовозы. Которые это топливо возят.

— Именно, товарищ Сталин.

Главный инженер выпрямился.

— На первый взгляд, шесть литров — это немного. Но когда машин пятьдесят тысяч — это сотни тонн на каждой сотне километров. А за месяц — десятки тысяч тонн.

Он помолчал.

— И каждая сэкономленная тонна бензина — это тонна снарядов, которую можно подвезти. Или тонна хлеба.

Сталин откинулся на стуле.

— То есть База-41 сложнее полуторки. Но выгоднее.

— Так точно.

Главный инженер продолжил.

— И ещё одно, товарищ Сталин.

Сталин поднял глаза.

— После отладки время производства Базы-41 будет примерно равно полуторке. Мы выпускаем столько же машин. Но каждая везёт на две трети больше.

Он сделал паузу.

— Одна База-41 — это одна и две трети полуторки. Три Базы-41 заменяют пять полуторок.

— При том же количестве машин. При том же времени производства.

Сталин смотрел на него.

— То есть без нового завода мы получаем рост перевозок на две трети.

Главный инженер кивнул.

— Именно. А машин катастрофически не хватает. И здесь мы не увеличиваем завод. Мы увеличиваем результат.

Сталин помолчал.

— Вот поэтому и запускаем.

---

Решение

Сталин встал.

— Тогда так.

Он посмотрел на главного инженера.

— Сначала запускаете конвейер Базы-41.

— Пока конвейер не пойдёт — полуторку не трогаем.

— Когда первый конвейер заработает — тогда примем решение по ГАЗ-ММ.

Главный инженер кивнул.

— Понял, товарищ Сталин.

Сталин прошёлся по кабинету.

— И вот ещё что.

Он остановился.

— Пока это База-41. Рабочее название.

Сталин сделал паузу.

— А в серию пусть идёт как ГАЗ-41.

Главный инженер поднял глаза.

— Так точно.

Сталин кивнул.

— Вот так и запишем. ГАЗ-41.

Он поднял палец.

— Но запчасти для полуторки должны остаться. Их в войсках ещё очень много. Бросать эти машины без ремонта нельзя.

— Так точно.

Сталин повернулся к главному инженеру.

— Наркомат подготовит решение. ГАЗ-41 — в серию. Полуторку — пока не снимать. Работает, пока не запустим новую.

— Будет сделано.

Сталин снова посмотрел на него.

— Сравнительную записку — на стол. С цифрами. Чтобы все наркомы увидели.

— Слушаюсь.

Василевский поднялся.

— Товарищ Сталин, разрешите вернуться в Генеральный штаб. Я подготовлю сводную записку по боевому применению.

Сталин кивнул.

— Идите.

Он ещё раз оглядел обоих.

— Тогда работаем.

---

Берлин. Абвер. 25 сентября 1941 года. Вечер.

В кабинете начальника отдела «Восток» лежали три папки.

Первая — сводка с фронта.

Вторая — отчёт из Куммерсдорфа.

Третья — агентурные данные из Горького.

Офицер разведки стоял у стола.

— Герр адмирал, все три линии сошлись.

Канарис сидел за столом. Перед ним — сводки.

— Слушаю.

---

Фронт

Офицер открыл первую папку.

— За последние две недели отмечены новые машины на трёх участках фронта.

Он перечислил:

— Грузовики. По описаниям — класс «Опель-Блиц». Грузоподъёмность — до трёх тонн. Кабина рубленая. Двигатель — шестицилиндровый.

— Бронетранспортёры. На базе шестиколёсного ГАЗ. Противопульная броня. Десант — до десяти человек.

— Лёгкие машины с турелями. Открытые. Быстрые. С крупнокалиберным пулемётом. Работают по колоннам.

Офицер сделал паузу.

— Потери от них — значительные. За одну неделю только на центральном участке — двенадцать грузовиков, четыре бензовоза, один бронетранспортёр.

Канарис молчал.

— Но потери — не главное.

— А что?

— Темп движения колонн упал.

Офицер разложил карту.

— Возьмём колонну Гота.

Канарис поднял глаза.

— Насколько серьёзно?

— Она встала. Вылетели. Ударили. Мы стоим. Час. Два. Разбираем завалы. Вытаскиваем раненых. Ждём охранение.

Он провёл пальцем по маршруту.

— Раньше колонна проходила двадцать километров в день. Теперь — пять-шесть.

— И что это значит?

— Русские успевают отходить. Занимать новый рубеж. Окапываться.

Канарис нахмурился.

— То есть мы теряем темп.

— Именно. А без темпа русские успевают закрепляться.

Офицер выпрямился.

— Колонна Гота заплатила пять миллионов. Не деньгами. Машинами. Топливом. Временем. Людьми.

В кабинете стало тихо.

Канарис медленно кивнул.

— Это хуже, чем потеря грузовиков.

— Так точно, герр адмирал.

---

Трофей

Офицер открыл вторую папку.

— Теперь Куммерсдорф.

— Что с машиной?

— Шасси — БА-20. Двигатель — ГАЗ-М. Ничего нового. Но турель — новая.

— Оружие?

— Тринадцать миллиметров. Круговой обстрел. Вертикальная наводка — до восьмидесяти двух градусов. Почти зенитная.

Офицер сделал паузу.

— Вывод Куммерсдорфа: просто, дёшево, можно выпускать массово.

Канарис нахмурился.

— А пулемёт?

— Не советский. И не наш. Маркировка неизвестна. Сейчас проверяем.

— Дальше.

— Эти машины уже сбили один Ju-87 и повредили второй. На Ленинградском направлении.

В кабинете стало тихо.

---

Горький

Офицер открыл третью папку.

— Агентура из Горького подтверждает.

— Что именно?

— Завод не остановил производство. Наоборот. Начал переход на новую модель.

— ГАЗ-41?

— Так точно. Шифр — ГАЗ-41.

— Что это?

— Грузовик. Класс — две с половиной тонны. Кабина рубленая. Деревянно-металлическая. Двигатель — шестицилиндровый, семьдесят лошадиных сил.

Офицер сделал паузу.

— По сути, герр адмирал, русские создали дешёвую военную версию Opel Blitz.

Канарис поднял глаза.

— Но «Опель-Блиц» берёт три тонны.

— Так точно. А у русских две с половиной.

Офицер усмехнулся.

— Только у них есть понятие — «грузить по-фронтовому».

Канарис нахмурился.

— Что это значит?

— Это значит, что в эти две с половиной тонны они грузят три. А то и три с половиной.

Он сделал паузу.

— У нас написано три тонны — значит, три. Мы педанты. Ну, можем перегрузить, но не сильно.

— А русские?

— А русские грузят по-фронтовому. Это их норма.

Канарис помолчал.

— То есть по факту это тот же «Опель-Блиц»?

— Хуже по комфорту. Медленнее. Но по факту — да. Везёт столько же.

— И при этом проще в производстве?

— Именно.

Канарис откинулся на стуле.

— Это хуже, чем я думал.

---

Соединение

— Теперь соедини всё.

Офицер кивнул.

— Русские одновременно:

— запускают дешёвый грузовик класса «Опель-Блиц»;

— переделывают снимаемые броневики в бронетранспортёры;

— создают лёгкие пулемётные машины для ударов по тылам.

Он сделал паузу.

— Это не отдельные опытные образцы. Это перестройка автопрома.

— И что это значит?

— Что через полгода у них будет больше машин, чем сейчас. И машины эти будут проще, дешевле и массовей.

Офицер закрыл папку.

— Если мы не примем меры, их транспортное снабжение перестанет быть слабым местом.

Канарис долго молчал.

Потом сказал:

— Готовьте справку. Для ОКХ. И для фюрера.

— Понял.

— И сформулируйте первым пунктом.

Офицер взял карандаш.

— Первое. Русские создали дешёвую военную версию Opel Blitz.

Канарис кивнул.

— Вот с этого и начинайте.

---

Конец третьей главы.

Глава 4. Двигателестроительная практика

Москва. Кремль. Зал заседаний. 26 августа 1941 года. Утро.

Совещание продолжалось. Сталин стоял у стола, курил. — Продолжаем, — сказал он. — Двигатели.

Поднялся имперец. — Мы передали комплект документов. Всё, что могли, — сделали. Ничего лучше под ваше топливо предложить не можем. Они либо становятся сильно сложнее. Либо им нужно другое топливо. — Он сделал паузу. — Улучшение этих двигателей — это качество обработки. И качество материала, из которого они сделаны. Больше ничего. Но если улучшить качество — двигатель будет дольше работать. Надёжнее станет.

Сталин: — А вы тогда чем займётесь?

Имперец: — Топливной аппаратурой. ТНВД. Инжекторы. Хорошие карбюраторы. — Он сделал паузу. — Отдельно — двигатель В-55. Он нужен для перспективных машин. Но и для него нужна топливная аппаратура.

Сталин посмотрел на присутствующих. — Кто у нас по ТНВД?

Поднялся советский инженер. — Чистяков Иван Иванович. Главный инженер завода № 33.

Сталин кивнул. — Слушаем.

Имперец оглядел зал. — Эвакуационного дизельного кризиса не будет. Но из-за резкого увеличения выпуска — дизельный кризис всё равно наступит. Поэтому нужен резервный завод. В Челябинске.

Чистяков: — По лёгкой технике. Т-60 пойдёт на ГАЗ-202. А дальше — на ГАЗ-203. Это спарка двух ГАЗ-202. Вместо неё лучше сразу ставить В-6. Но для него нужна топливная аппаратура.

Имперец: — Верно. Поэтому завод ТНВД — закрывает и лёгкую технику, и В-55.

Сталин: — Это всё?

Имперец: — Нет. Ещё мы делаем ТВД-2. И оснастку для него. Топливная аппаратура — это месяц. ТВД-2 — минимум три-четыре месяца. Мы знаем, у нас есть оснастка. За это время доведём. Но лопатки пока из Империи.

Сталин кивнул. — Принято. Работайте.

---

Историческая справка

Завод № 33

Московский завод топливной аппаратуры. Адрес в 1941 году — Москва, улица Нижняя Масловка, дом 33. Главный инженер в 1941 году — И. И. Чистяков.

---

Дизельный кризис 1941–1942 годов

Причины

В 1941–1942 годах СССР столкнулся с острым дефицитом дизельных двигателей, прежде всего В-2. Главная причина — потеря производства топливной аппаратуры, в первую очередь ТНВД.

Заводы и эвакуация

1. Харьковский завод № 75. Основной производитель В-2. Эвакуирован в Челябинск. Потеря мощностей. Разрыв кооперации.

2. Московские заводы. Выпуск ТНВД. Эвакуация. Оборудование частично потеряно.

3. Другие предприятия. Смежники. Точная механика. Разбросаны по Уралу и Сибири.

Восстановление

После эвакуации производство ТНВД восстанавливали с огромным трудом: собирали разрозненное оборудование, искали кадры, восстанавливали кооперацию, налаживали выпуск плунжерных пар. ТНВД первое время были на вес золота.

Отдельно восстанавливали использованные ТНВД: пересобирали плунжерные пары, притирали заново, подбирали по месту, возвращали в строй. Это было тяжело, но необходимо — новых не хватало.

Тем не менее производство удалось восстановить, и к 1943 году дефицит начал спадать.

Почему ТНВД

Самый сложный узел. Микронные допуски. Плунжерные пары. Подбор индивидуальный. Нельзя быстро развернуть.

Последствия

Двигателей выпускали меньше, чем танков. Часть танков стояла без моторов. ТНВД были на вес золота. Боеготовность падала.

Итог

Дизельный кризис 1941–1942 годов — это кризис эвакуации и потери производства ТНВД. Восстановление шло тяжело и заняло больше года.

---

Историческая справка

Шёлковый платок и сахар

Ходила легенда. Бензиновому мотору сахар в баке — смерть. Забьёт карбюратор. Встанет. Но не намертво. Промыл карбюратор — и поехал. А дизелю — что слону дробина. Сожрёт и ещё попросит. Так говорили.

Но если бы дизель всё сжирал — зачем тогда шёлковый платок? А платок выдавали. В 1941–1942 годах, из-за нехватки нормальных фильтров, танкистам выдавали шёлковые платки. Для фильтрации топлива.

Дизель нельзя заправлять грязно. Плунжерные пары — микронные зазоры. Любая соринка — и пара клинит. А топливо в войсках шло разное. Где-то чистое. Где-то — с песком, с ржавчиной, с грязью. Фильтров тонкой очистки не хватало. Их выпускали мало. Они были дорогие. Их берегли.

Поэтому механики-водители процеживали солярку через шёлк. Шёлк задерживал грязь. Задерживал песок. Не разлагался в дизельном топливе. И служил дольше марли.

Платок был не наградой. Не символом. А инструментом. Таким же, как ключ. Или лом. Без него дизель мог встать. А вставший танк — это мёртвый танк.

Теперь про сахар. В бензиновый карбюраторный мотор сахар — это засор. Неприятно. Но не смертельно. Промыл карбюратор — и поехал. Для карбюратора это всего лишь чистка.

А вот для дизеля — серьёзно. В солярке сахар не растворяется. Оседает. Забивает фильтры. А если фильтров нет — идёт дальше. В ТНВД. А там — плунжерные пары. Микронные зазоры. Кристаллы сахара — как песок. Царапают. Клинят.

И это уже не промывка. Это ремонт. Дорогой. Долгий. В войну — почти невозможный. Но даже если промыл — уже не то. Плунжерная пара поцарапана. Мотор заведётся. Поработает. Но ресурс уже снижен. Давление впрыска уже не то. Распыл хуже. Мощность меньше. И в итоге мотор встанет. Не от сахара напрямую. А от износа, который сахар запустил. И это навсегда.

А шёлковый платок — это и была защита. От грязи. От песка. И от чужой глупости.

---

Справка

Почему нельзя ездить на летней солярке зимой

Зимой на летней солярке ездить нельзя. Летняя солярка на морозе густеет. В ней выпадают кристаллы парафина. Топливо мутнеет. Превращается в кисель. И забивает всё: фильтры, трубки, топливозаборник. Вредит всей топливной системе.

Но больше всего страдают плунжерные пары. Они работают в микронных зазорах. Им нужно чистое, жидкое топливо. А тут — парафиновая взвесь. Кристаллы. Как песок. Только липкий. Плунжерные пары работают на сухую. Изнашиваются. Царапаются. Клинят. Садятся.

Поэтому и сейчас нельзя ездить на дизеле на летней солярке зимой. Проблема та же. Парафин не исчез. Он как был, так и остался.

Залил в КамАЗ летнюю солярку зимой — плунжерные пары сядут. Фура встанет. Сейчас спасают присадки. Подогрев топлива. Фильтры-сепараторы с подогревом. Зимняя солярка на заправках. Но если залить летнюю в мороз — всё то же самое.

Поэтому правило простое. Летом — можно на любой. Зимой — только на зимней. Или с керосином. Или с присадками. Или с подогревом. Но лучше — не рисковать.

---

Челябинск. Учебный модуль. 27 августа 1941 года.

Воронин стоял у доски. — Так, студенты. Что нам нужно для этого производства?

Студент Щукин: — Чистые помещения. Точные станки. Контроль.

Воронин кивнул. — Верно. Чистота. Точность. Контроль. — Он повернулся к группе. — Теперь по узлам. Как будем делать корпус?

Студентка Ветрова: — Печатать?

Воронин: — Да. Металлический порошок. 3D-печать. Заготовка. Потом — финишная обработка. — Воронин сделал паузу. — А плунжерные пары?

Студент Крылов: — Тоже печатать?

Воронин покачал головой. — Нет. Только заготовку. Потом — шлифовка. Доводка. Подбор пары. — Он оглядел группу. — Поэтому: корпус — печать; плунжерная пара — печать плюс точная обработка. — Воронин кивнул. — Вот так и работаем.

---

Челябинск. Учебный модуль. 27 августа 1941 года. День.

Воронин: — Итак. Плунжерная пара. Сначала — как делают в Советском Союзе. — Он оглядел группу. — Студент. Расскажите.

Студент Щукин: — Делают парой. Плунжер и втулку притирают вместе. Абразивной пастой. Поэтому они неразделимы. Зазор проверяют поведением. Плунжер в вертикальной втулке должен плавно скользить вниз. Под собственным весом. Без рывков.

Воронин кивнул. — Верно. Топливо само работает как уплотнение. Чистота — правило выживания. — Он сделал паузу. — А теперь вопрос. Что будем делать мы? Что вы предлагаете?

Воронин включил голограмму. — Заготовка — 3D-печать металлом. Это делаем мы. Имперский цех. А финишная обработка — шлифовка и доводка. Это уже вы. Советские рабочие. Подбор пары — как раньше. Тоже вы. — Он оглядел группу. — Но самое надёжное — алмазная пара. Её тоже делаем мы. Имперский цех.

Советский инженер Гусев нахмурился. — Алмазная? А где вы такие алмазы найдёте? По двенадцать сантиметров. И много. Это же не камешки. Это целые бруски.

Воронин: — Сделаем. Технические алмазы. Нужного размера. Выращенные. Не ювелирные. Ориентированные так, чтобы не было точки удара.

Гусев: — А что такое точка удара?

Воронин: — Смотрите. На данный момент, здесь, на планете Земля, в Солнечной системе, самый крепкий из известных материалов — алмаз. Но это не значит, что он самый крепкий во Вселенной. У нас в Империи есть материалы и покрепче. — Он сделал паузу. — Но для вашей задачи хватит алмаза. Сейчас он — лучший из доступного. А теперь — что такое точка удара.

Воронин включил голограмму. — У алмаза есть кристаллографические направления. Есть плоскости, по которым его можно расколоть. Один точный удар — и камень раскалывается. Это и есть точка удара. Поэтому мы ориентируем алмаз так, чтобы этой точки не было. Чтобы удар приходился не по плоскости раскола. Тогда алмаз работает как монолит.

Гусев кивнул. — Понял. Самый крепкий — но не самый-самый.

Воронин: — Именно. Для вас — самый крепкий. Для нас — просто материал.

Гусев: — А как его выращивают?

Воронин: — Лазерный нагрев. Давление — до семидесяти тысяч атмосфер. Температура — до тысячи шестисот градусов. Лазеры греют материал. Ими же потом ведём финальную обработку. — Он сделал паузу. — Мы выращиваем заготовку сразу под размер. Остаётся только доводка. Алмазная пара не изнашивается. Она переживёт сам двигатель.

Гусев покачал головой. — У нас плунжерные пары меняют. У них — вечные. Вот это разница.

Воронин: — По документам это идёт как учебная задача. Разворачивание цеха синтетических алмазов. А плунжерные пары — это результат практики. Мы осваиваем технологию и сразу применяем её в топливной аппаратуре.

Гусев усмехнулся: — Если бы такие пары были из природных алмазов, комплект на двигатель стоил бы дороже корабля. А главное — как бы кто не спёр.

Воронин: — Поэтому и не надо называть это алмазом. Для всех это технический кристалл. Кому положено — тот знает. Остальным знать не обязательно.

Поднялся сотрудник НКВД. — Товарищ Берия в курсе. Возьмём на особый контроль. Чтобы ни одна пара никуда не «убежала».

Воронин кивнул. — Вот так и работаем. Цех ставим как учебную задачу. А доводка, шлифовка, подбор — ваши. Вы доводите до готового. Мы — только печатаем и делаем алмазные пары.

Гусев: — И куда эти пары пойдут?

Воронин: — В первую очередь — на подводные лодки. На корабли. Там отказ топливной аппаратуры в море — это смерть. А когда цех выйдет на мощность — поставим и на В-2.

Гусев кивнул. — Значит, сначала — самое важное.

Воронин: — Да. Сначала — флот. Потом — всё остальное.

---

Челябинск. Производственный модуль. 30 августа 1941 года.

Гусев стоял перед небольшим имперским шкафом. Внутри шло формирование. Лазеры грели материал. Давление сжимало камеру. Формировщик выстраивал кристалл. Рядом — лазерная установка обработки. Всё производство — две зоны: зона выращивания и зона обработки.

Рядом стоял Воронин. — Первая пара. Сейчас посмотрим.

Через несколько часов заготовку достали. Гусев всмотрелся. — Чисто.

Воронин покачал головой. — Нет. Калибровка не прошла. Дефект. При ударе расколется. Это нормально. Первые несколько штук уходят на отладку. Эту списываем как брак.

Подошёл сотрудник НКВД. — Я забираю.

Гусев: — Зачем? Она же бракованная.

НКВДшник: — Вот и хорошо. Покажем. Пусть посмотрят.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 1 сентября 1941 года.

В кабинет вошёл Берия. В руках — небольшой ящичек. Сталин поднял глаза. — Что там?

Берия открыл ящичек. Внутри лежала алмазная плунжерная пара. — Коба, смотри, из чего нам делают.

Сталин взял пару. Повертел в руках. — Это что?

Берия: — Алмаз. Выращенный. Первая пара. Бракованная. Прислал сотрудник НКВД, который приставлен к имперцам-двигателистам в Челябинске. Говорит, они это просто как брак списали.

Сталин помолчал. — И это будет стоять в танках?

Берия покачал головой. — Нет. Сначала — на подводных лодках. На кораблях. Первые пары выращивают именно для них. Там отказ топливной аппаратуры в море — это смерть.

Сталин медленно кивнул. — Правильно. Сначала флот.

---

Челябинск. Производственный модуль. 31 августа 1941 года. Утро.

Первая удачная пара. Без дефекта. Калибровка прошла. Гусев держал её в ладони, будто взвешивал. — Смотри, — позвал он Воронина. — Ни рывка, ни заедания. Скользит ровно. Как по маслу. Только без масла.

Воронин наклонился, проверил зазор щупом, потом просто кивнул. — Да. Это она.

— И что теперь? — спросил Гусев. — Отправляем?

— Сначала проверим, — ответил Воронин. — На стенде. Под нагрузкой. Пусть поработает час. Потом два. И только потом — в ящик.

Подошёл мастер цеха — пожилой, с тёмными от масла руками. — Я сам поставлю, — сказал он твёрдо. — Никто лучше меня эту сборку не сделает. Знаю, где каждый микрон живёт.

Гусев протянул мастеру пару. — Держи, Никодимович. Только не урони.

Воронин усмехнулся: — А что им будет, если упадут? Надо вытереть, правильно поставить — и всё. Технически.

Гусев помолчал. — А я как-то не подумал, что это алмаз. Технический алмаз. Действительно… а что ему будет?

Никодимович хмыкнул: — Вот и я говорю, как услышал про алмазы, — не фарфор.

Через час стенд показал: давление держится, утечки нет, ход плавный. Ещё через два часа Воронин подписал акт. — Ну, с почином, — сказал он. — Теперь ждём, когда остальные сорок девять отладятся.

Гусев: — Сорок девять?

Воронин: — Да. В цехе пятьдесят установок. Предел — пятьдесят пар в сутки. Но так как они вечные, рано или поздно заменят все дизели. На всех дизелях встанут именно алмазные.

Гусев кивнул. — Значит, начинаем. По-настоящему.

---

Синтетические алмазы сейчас

Синтетические алмазы производятся. Выращивают в том числе ювелирные бриллианты. Методы — HPHT и CVD.

При HPHT: графит и металл-растворитель помещают в камеру высокого давления; давление — до семидесяти тысяч атмосфер; нагрев — электрическим током через нагревательный элемент; температура — до тысячи шестисот градусов; углерод осаждается на затравочный кристалл.

При CVD: углерод осаждают из газовой фазы; нагрев — микроволновым излучением или горячей нитью; рост идёт слой за слоем.

Лазеры в современном производстве используют в основном для резки и обработки уже выращенных алмазов. Вырастить алмаз в двенадцать сантиметров — это техническая задача. Просто он никому не нужен. Для дизельных ТНВД такая технология слишком дорогая. Поэтому в наше время такие плунжерные пары не делают.

Но технически это возможно. Если поставить задачу, современные технологии позволяют сделать алмазную плунжерную пару. Выращивают заготовку, обрабатывают лазером, шлифуют, доводят, притирают парой. Но это будет стоить безумных денег. Для массового дизеля — бессмысленно. Для космоса, подводных лодок или военных — возможно.

---

Размер цеха

Современный цех по выращиванию синтетических алмазов — это обычное производственное помещение. Площадь — несколько сотен квадратных метров. Внутри стоят прессы. Каждый пресс — размером с большой шкаф или станок. Высота — два-три метра. Обслуживают цех несколько человек в смену.

Для 1941 года это выглядит как небольшая мастерская. Для Империи — как учебный модуль.

---

Северный флот. Подводная лодка. 20 сентября 1941 года.

В отсеке пахло соляркой и железом. Механик Кораблёв принял опечатанный ящик. Сотрудник особого отдела НКВД: — Комплект. Секретная разработка. Поставь. Проверим.

Кораблёв кивнул. — Выдали, посмотрим, как будет работать. У нас как раз с этими парами беда. Старые уже на пределе.

Он вскрыл ящик. Внутри лежали плунжерные пары. Кораблёв взял одну. Повертел. — Блестит.

НКВДшник: — Технический кристалл. Как сделан — не знаю. И ты не спрашивай.

Кораблёв: — Понял. Не спрашиваю. — Он передал пару мотористу. — Держи. Сказали, не фарфор.

Моторист кивнул. — Раз секретная — значит, хорошая.

Кораблёв: — Хорошая или нет — дизель покажет. Ставь.

---

Сутки спустя.

Дизель работал ровно. Моторист вытер руки. — Слушай, а блестит она, как алмаз.

Кораблёв хмыкнул. — Ну да, мечтай. Где ты такой алмаз вообще видел? За этот комплект можно парочку таких баз купить. Ты реально решил, что это алмазы? Сказали — технические кристаллы. Скорее всего, они и есть.

Моторист вздохнул. — Жалко. Было бы красиво.

Кораблёв: — Работает ровно — красивее всяких алмазов. Пусть так и дальше.

---

Северный флот. 1949 год.

Подводную лодку разбирали. Она устарела. В отсеке было тихо. Пожилой моторист стоял у дизеля. Он аккуратно снимал плунжерные пары. Рядом стоял Кораблёв — уже с седыми висками.

— Лодку списывают, — сказал моторист. — А пары работают. Восемь лет. Обычно до этого меняли после одного большого похода. А эти восемь лет работают. Так талисманом на подлодке стали. Пока они работают — значит, лодка вернётся.

Он снял последнюю пару. — Из чего же они сделаны?

Подошёл человек в штатском. Тот самый, что когда-то передавал ящик. Только теперь старше. Седой. — А я тебя помню, — усмехнулся Кораблёв. — Ты тогда ещё при НКВД был.

Человек в штатском покачал головой: — Уже нет. Теперь другое ведомство.

— А, — махнул рукой моторист. — Для нас вы всё равно НКВДшники. Что тогда, что теперь.

Человек в штатском не стал спорить. Он подошёл ближе, оглядел снятые пары. — Из чего сделаны, спрашиваешь? Из алмаза.

Моторист хмыкнул: — Ну да. А изумруды у нас вместо прокладок.

Человек в штатском посмотрел на него спокойно: — Я серьёзно. Технический алмаз. Специально выращенный. Восемь лет назад это был секрет. Теперь — нет. Теперь это просто деталь. В инструкции написано: «Вечные. Межрегламентная замена не предусмотрена».

Моторист перестал улыбаться. — Так я же ещё тогда говорил, что блестит, как алмаз.

Человек в штатском кивнул: — Говорил. Только не поверил.

Моторист покачал головой. — А оно вон как вышло. Алмазы. В дизеле. Восемь лет. И уже не секрет.

Он оглядел снятые пары. — Здесь на два дизеля. Плюс резервные. Итого шестьдесят четыре элемента. Они одинаковые. Что новые, что из двигателя — не отличить. Потому что не сработались.

Моторист вымыл пары, сложил их в чистый мешок. Завязал. Взял второй мешок. Пересыпал. Потом обратно. Ещё раз. И ещё.

— Ты чего делаешь? — спросил Кораблёв.

Моторист усмехнулся: — Да они, блин, килограмм сорок весят. Как я тебе их по-другому перетряхну? Пересыпаю.

Кораблёв покачал головой. — Ну и как?

Моторист заглянул в мешок. — Теперь даже я не знаю, какая из них какая. Перемешал. Всё. Теперь это просто шестьдесят четыре одинаковые пары.

Он ещё раз пересыпал из мешка в мешок, для верности. Потом завязал. — Талисманы. Каждый возьмёт одну. И никто не узнает, была она в двигателе или в ящике. Потому что я сам теперь не знаю.

Кораблёв кивнул. — Правильно. Они честно отработали. Пусть теперь у людей хранятся.

Моторист развязал мешок. — Подходите. По одной. Кто какую вытащит — та и его. Только не смотрите, — он ухмыльнулся. — Берите вслепую. Так честнее.

Люди подходили по одному. Запускали руку в мешок. Доставали пару. Кто-то разглядывал. Кто-то просто сжимал в кулаке. Моторист смотрел на это и улыбался. — Теперь у каждого будет своя. И каждый будет думать, что именно его — та самая. Которая в двигателе была.

Человек в штатском достал из кармана пачку папирос. — Можно? — спросил он у Кораблёва. — Кури.

Он закурил, выпустил дым. — Знаешь, что самое смешное? Теперь эти пары стоят дешевле, чем обычные стальные. Растят их быстрее, чем точат. Через пару лет на всех дизелях стоять будут. А начиналось всё вот с этого, — он кивнул на мешок. — С первой партии. С бракованной, между прочим.

Моторист поднял бровь: — Бракованной?

Человек в штатском усмехнулся: — Первую партию целиком списали. Одна пара ушла в Москву, в музей. Остальные — на разбор. А вот вторая партия уже пошла на флот. Ваша.

Моторист посмотрел на опустевший мешок: — Восемь лет. Вторая партия. А вы говорите — брак.

Человек в штатском докурил, аккуратно затушил папиросу. — Потому и не говорим. Теперь это просто хорошая деталь. А хорошая деталь секретной быть не должна.

---

Челябинск. Учебный модуль. 28 августа 1941 года.

Воронин стоял у голограммы. — Теперь возвращаемся к топливной аппаратуре. Следующая задача — инжекторы. Для авиационных двигателей. — Он оглядел группу. — Кто скажет, из чего состоит инжектор?

Поднялся студент Крылов. — Корпус. Насос. Дозирующий узел. Распылитель. Клапаны. Фильтр. Привод.

Воронин кивнул. — Верно. Теперь смотрим. Что вообще бывает. И что из этого нужно вам.

Он включил голограмму. — Вот это — наша система. Имперская. Электромагнитные форсунки. Электронный блок управления. Датчики. Постоянное давление в рампе. Точность — высочайшая. Дозирование — по времени открытия. Миллисекунды. — Он сделал паузу. — Это хорошо. Но для вас — не нужно. У вас нет электронной промышленности. Нет полупроводников. Нет элементной базы. Это всё равно что дать вам схему радиостанции, а ламп не дать. Поэтому — отбрасываем.

Воронин переключил голограмму. — Теперь — немецкий путь. Прямой впрыск. Насос высокого давления. Форсунки в цилиндрах. Давление — десятки атмосфер. Каждая секция насоса — на свой цилиндр. Всё — прецизионная механика. Микронные допуски. Сложно. Дорого. Любая пылинка — и всё встаёт. — Он оглядел группу. — Это можно сделать. Но не нужно. Слишком сложно для массового производства. Слишком капризно в поле. А вам нужно, чтобы работало всегда. И чтобы чинилось в рембате. С руками и ключом. А не на заводе. С микрометром.

Воронин переключил голограмму ещё раз. — Поэтому — делаем третье. Впрыск во впускной коллектор. Низкое давление. Один насос. Один дозатор. Простые форсунки. И всё.

Гусев подался вперёд. — А как дозируется?

Воронин: — Воздухом. Смотри. — Он показал на схему. — Воздух идёт во впуск. На его пути стоит пластина. Поток давит на пластину. Чем больше воздуха — тем сильнее пластина отклоняется. Пластина связана с иглой. Игла — в дозаторе. Чем выше игла — тем больше топлива. Чем больше воздуха — тем больше топлива. Воздух сам дозирует топливо. — Воронин оглядел группу. — Никакой электроники. Никакого высокого давления. Никаких микронных плунжерных пар. Только воздух. Игла. И топливо.

Гусев медленно кивнул. — Воздух сам дозирует. Это же… просто.

Воронин: — Именно. Просто. И поэтому надёжно.

Студентка Ветрова подняла руку. — А почему это лучше карбюратора?

Воронин: — Потому что карбюратор плывёт. На виражах. На перегрузках. На пикировании. Поплавковая камера не держит уровень. Смесь то богатая, то бедная. Мотор захлёбывается. Или наоборот — беднит. А здесь — нет поплавковой камеры. Нет уровня. Есть давление. И дозатор. Смесь всегда ровная. В любом положении. В любом манёвре. — Он сделал паузу. — Поэтому для авиации — именно это. Впрыск во впускной коллектор. С одним дозатором. По расходу воздуха. Просто. Надёжно. И ремонтируется в поле.

Гусев усмехнулся. — Немцы делают сложно. А мы сделаем просто. И оно будет работать лучше.

Воронин кивнул. — Именно. Потому что простое — значит надёжное. А надёжное — значит боевое. — Он сделал паузу. — В нашей истории эта схема появится в семьдесят третьем году. Называться будет Bosch K-Jetronic. Страна — Федеративная Республика Германия. Гордость немецкой инженерной школы. — Воронин усмехнулся. — Тихо с коммунизмом и ушёл — называется «нашёл».

В аудитории повисла тишина. Сотрудник НКВД, сидевший в углу, медленно поднял голову. Посмотрел на Воронина.

Воронин перехватил взгляд. — Что?

НКВДшник помолчал. — Ничего. Продолжайте.

Воронин: — Вот и продолжаю. При коммунизме всё общее. В чём проблема?

НКВДшник отвёл глаза. Промолчал.

Гусев хмыкнул. — Логично. Всё общее. Значит, и инжектор общий.

Воронин кивнул. — Именно. Поэтому и не немецкий. И не имперский. А общий. А раз делаем его здесь — значит, «Челябинский инжектор». А немцы пускай «поделятся». Нам не жалко. Они ещё не знают, что уже «поделились».

Гусев усмехнулся. — Вот это по-нашему. «Поделились». Ещё не зная об этом.

Воронин: — Ну да. Тихо с коммунизмом и ушёл — называется «нашёл». А теперь — смотрим. Первый опытный комплект. Мы его сделали. Разбираем по узлам.

---

Челябинск. Производственный модуль. 29 августа 1941 года.

Воронин стоял у стола. На столе лежали детали.

— Насос. Шестерённый. Давление — пять атмосфер. Постоянное. Больше ничего не нужно. Не плунжерный. Не высокого давления. Просто шестерёнки в корпусе.

Воронин передал насос Гусеву. Тот повертел его. — И всё?

Воронин: — Всё. Качает топливо в магистраль. Давление держит регулятор. Лишнее — обратно в бак.

Он взял следующую деталь. — Регулятор давления. Простой клапан. Пружина. Открылся — сбросил. Закрылся — держит. Механика. Ничего больше.

Воронин отложил регулятор. — Дальше. Фильтр. Сетка. Тонкая. Но не сверхтонкая. Топливо должно быть чистым. Но не как для дизеля. Для бензина — достаточно.

Он взял со стола узел побольше. — А вот это — главное. Дозатор. Расходомер. Сердце всей системы. — Воронин поднял его выше. — Смотрите. Внутри — пластина. Воздух идёт через корпус. Давит на пластину. Пластина поднимается. И тянет за собой иглу. Игла открывает канал. Чем выше пластина — тем больше топлива. Чем больше воздуха — тем больше топлива. Всё.

Гусев подошёл ближе. — А если воздух резко упадёт?

Воронин: — Пружина вернёт пластину. Игла опустится. Топлива станет меньше. Реакция — мгновенная. Быстрее, чем у карбюратора. Потому что нет поплавковой камеры. Нет запаздывания.

Гусев кивнул. — А форсунки?

Воронин взял со стола несколько небольших деталей. — Форсунки. Простые. Механические. Постоянно открытые. Стоят во впускном коллекторе. Распыляют топливо. Дозирует не форсунка. Дозирует дозатор. Форсунка только распыляет.

Он положил форсунки на стол. — Теперь — магистраль. Трубки. От насоса к дозатору. От дозатора к форсункам. И обратка. От регулятора в бак. Вот и всё. — Воронин оглядел группу. — Полный перечень. Насос. Регулятор давления. Фильтр. Дозатор с расходомером. Форсунки. Трубки. И всё. Больше ничего нет.

Студентка Ветрова подняла руку. — Господин Воронин. Вот вы говорите — деталей меньше, чем в карбюраторе. Собирается просто. В поле меняется. Тогда почему не поставить инжектор на всё? На грузовики. На трактора. На танки бензиновые. На любой бензиновый двигатель. Если он такой простой.

Воронин кивнул. — Хороший вопрос. Садись. — Он оглядел группу. — Кто ещё так думает?

Поднялось несколько рук.

Воронин: — Тогда слушайте. В чём самая важная деталь инжектора?

Гусев: — Дозатор.

Воронин покачал головой. — Нет. Насос. Шестерённый насос. Вот смотрите. — Он включил голограмму. — На один инжектор нужен один насос. Один дозатор. Один комплект трубок. Четыре форсунки. Это на один мотор. Теперь считаем. ЛаГГ-3К. Первая партия — шестнадцать машин. Вторая — двадцать. Это тридцать шесть насосов. Мы их напечатали. Собрали. Проверили. Отправили. Это одно. — Воронин сделал паузу. — А теперь — грузовики. Трактора. Бензиновые танки. Любые бензиновые моторы. Там моторов не тридцать шесть. Там триста шестьдесят тысяч. Четыреста. Полмиллиона. — Он оглядел группу. — Пятьдесят тысяч насосов — это одно. Триста-четыреста тысяч — это уже совершенно другое. Полмиллиона — это уже промышленность. Это заводы. Это оснастка. Это кадры. Это время. А времени нет.

Воронин переключил голограмму. — Карбюратор проще в производстве. Он не лучше. Но проще. Его уже умеют делать. Уже есть линии. Уже есть оснастка. Уже есть мастера. А инжектор — это новое. Его только осваиваем. Поэтому — авиация. Там моторов меньше. Там важнее. А на грузовиках — карбюраторы. Хорошие. Доведённые. И пусть работают.

Студентка Ветрова кивнула. — Поняла. Насосы. Их просто много.

Воронин: — Именно. Много. А когда много — это уже не учебная задача. Это промышленность. И её надо разворачивать. Не сегодня. — Он оглядел группу. — Мы собрали первый комплект. Сейчас поставим на стенд. Проверим. Потом — на живой мотор. А потом — в серию. — Воронин посмотрел на Гусева. — Ну что, товарищ инженер. Будете собирать второй?

Гусев взял со стола дозатор. Повертел. — А давайте. Попробуем. Своими руками.

---

Ленинградский фронт. 20 сентября 1941 года.

Скворцов был в воздухе. С ним — ещё семеро. Восемь ЛаГГ-3К. Два звена. По две пары в каждом. Все с инжекторами. Они шли на перехват.

Скворцов шёл со своим ведомым. Серо-чёрный ЛаГГ. Номер 0001. Лейтенант Волков. Молодой. Но уже обстрелянный.

Немцы появились со стороны солнца. Двенадцать «мессеров». Крюгер был среди них. Со своим ведомым. Он держался выше. Ждал. Смотрел.

Он вспоминал. Позавчера. В бою. Он видел, как один из этих серо-чёрных захлебнулся. На перевороте. На резком манёвре. Мотор чихнул. Машина клюнула носом. Потеряла скорость. И тогда его срезали. Прямо в этот момент.

Крюгер запомнил. Понял. — Они карбюраторные, — прошептал он. — Они боятся перегрузки.

И на этом он построил тактику. Вместе со своей группой. — Проверим, — сказал он. — Вы должны захлебнуться.

---

Бой начался. Скворцов пошёл вверх первым. Волков — за ним. Скворцов сбил одного «мессера» в первые же минуты. Потом повредил второго. Тот ушёл с дымом. Боеприпасы заканчивались. Скворцов считал. Оставалось — на одну короткую очередь. Волков держался рядом. Прикрывал.

И тут сверху свалился Крюгер. Со своим ведомым. Он вцепился. Пытался вывернуть русского. Заложить ему вираж. Заставить мотор захлебнуться.

Скворцов почувствовал. Понял. И сделал то, чего Крюгер не ожидал. Перевернулся. И пошёл над ним. В перевёрнутом положении.

Крюгер поднял голову. Над ним висел серо-чёрный ЛаГГ. Мотор работал. Ровно. Без перебоев. Секунда. Две. Пять. Русский висел. Мотор не глох.

Крюгер смотрел. Он видел. Череп. Глазницы. Свет. И шлем снова сработал. В наушниках — мёртвый голос. Без интонаций. На чистом немецком. — Везучий ты. Ну ничего. Моя метка на тебе. Она никуда не делась. Не сегодня, так в следующий раз. Чем дольше ждать — тем слаще будет победа. Тем ценнее будет победа.

Крюгер вздрогнул. — Verdammt! — заорал он. — Was ist das?!

— Ты должен захлебнуться! — кричал он про себя. — Я видел, как такой, как ты, захлебнулся! Ты карбюраторный! Ты должен!

Но русский не захлёбывался. Висел. И мотор работал. Ровно.

Крюгер рванул в сторону. Скворцов — за ним. Волков — следом. Ведомый Крюгера попытался зайти сбоку. Но Волков отсек его. И они крутились вчетвером.

Вокруг уже шёл бой. Где-то справа задымил советский истребитель. Ещё один. Немцы тоже теряли машины. Но и наши падали.

И тут Скворцов увидел. Один ЛаГГ-3К ушёл вниз. Пилот выпрыгнул. Парашют раскрылся. А к нему уже заходил «мессер». Хотел добить. В воздухе. Беззащитного.

— Держись, брат, — шепнул Скворцов. — Сейчас.

Он рванул к немцу. Волков — за ним. Бросили Крюгера. Бросили его ведомого. Потеряли их из виду. Скворцов ударил по «мессеру» из последних патронов. Очередь прошла мимо. Но немец испугался. Отвалил. Пилот под парашютом остался жив. А Скворцов остался с пустыми патронными ящиками.

И в этот момент Крюгер поймал его. Со своим ведомым. Очередь. Попал. Скворцов дёрнулся. Из крыла потянулась струйка. Машина затряслась. Но мотор работал. Волков тут же оказался рядом. Прикрыл. Отогнал ведомого Крюгера.

Скворцов перевернул машину. И потянул вниз. К своим. — Не догонишь, — шептал он. — Не догонишь.

Волков шёл рядом. Крюгер висел сзади. Но патронов у него уже не было. Ведомый — тоже. Они смотрели, как русские уходят. Как тянется струйка из крыла. Крюгер сжал зубы. — Ich auch, — прошептал он. — Я тоже.

И развернулся. Ушёл на запад. Ведомый — за ним.

---

Вечер. Немецкая сторона.

Крюгер сидел с ведомым. Курили. Перед ними лежала карта. Крюгер смотрел на неё. Но не видел. Ведомый молчал. Потом спросил: — Герр обер-лейтенант. Почему он не заглох?

Крюгер не ответил.

— Вы же сами видели. Позавчера. Другой захлебнулся. И его срезали.

— Видел.

— А этот?

Крюгер поднял голову. — Этот — не захлебнулся.

— Почему?

Крюгер помолчал. — Может, это не тот серый.

— А кто?

— Демон.

Ведомый посмотрел на него. — Вы серьёзно?

— А как ещё объяснить? — Крюгер затянулся. — Я его ловил на перегрузку. Он висел в перевёрнутом. Пять секунд. Мотор работал. Ровно. Не чихнул.

— Может, у него просто мотор лучше?

— У них у всех моторы одинаковые. Карбюраторные. Должны глохнуть. — Он сделал паузу. — Один захлебнулся. А этот — нет. Значит, это не тот серый. Значит, кто-то маскировался под них. Демоны.

Ведомый молчал. Крюгер затушил папиросу. — Но демоны тоже горят. Я его достану. До следующей встречи.

---

Челябинск. Производственный модуль. 5 сентября 1941 года.

Первая партия карбюраторов стояла на столе. Пятьдесят коробок. Гусев взял одну. Открыл. Достал карбюратор. Повертел в руках. — Простой. Даже слишком.

Он провёл пальцем по корпусу. — Литьё. Игла. Пружина. Мембрана. И всё. Такие мы можем делать. Практически на любом механическом заводе. Если есть токарные станки. И могут делать отливки корпусов. Тогда — потянет.

Воронин кивнул. — Можете. Потому что это ваша разработка.

Гусев поднял голову. — Наша?

Воронин: — Ваша. Из другой параллели. Там вы его сделали. Сами. Без нас. Мы просто принесли чертежи.

Гусев помолчал. — Значит, мы всё-таки могли.

Воронин: — Могли. И сделали. Только позже. Лет на тридцать. А теперь — сделаете раньше. Потому что чертежи уже здесь.

Гусев посмотрел на карбюратор. — И название. Тоже наше?

Воронин: — Тоже ваше. К-88. Советский карбюратор. Ваш. Просто из будущего.

Гусев усмехнулся. — Ну, раз наш. Значит, делать будем. И не хуже.

Воронин: — Лучше. Потому что уже знаете, каким он должен быть. А тогда — нащупывали. Теперь — просто делаете.

Гусев повертел карбюратор ещё раз. Потом поднял взгляд. — А он влезет на полуторку?

Воронин покачал головой. — Оригинальный — нет. А этот — да. Это К-88М. Модифицированный. Сварог пересчитал его под ваши машины. Это самый компактный вариант из всех возможных. Корпус ужат. Посадочное место — универсальное. Встанет на любую из ваших машин. Функциональность та же.

Он включил голограмму. — Смотри.

На голограмме появились три схемы рядом.

— Вот твой К-22 с полуторки. Вот стандартный К-88. А вот наш К-88М. — Воронин показал по очереди.

— Габариты смотри.

К-22

· Длина — примерно 180 мм

· Ширина — примерно 150 мм

· Высота — примерно 220 мм

К-88 стандартный

· Длина — примерно 230 мм

· Ширина — примерно 180 мм

· Высота — примерно 160 мм

К-88М

· Длина — примерно 190 мм

· Ширина — примерно 155 мм

· Высота — примерно 200 мм

Воронин обвёл рукой третью схему. — Видишь? Чуть длиннее твоего К-22. Чуть шире. Но ниже. И заметно компактнее стандартного К-88. Он пролезет туда, куда стандартный не влез бы.

Гусев всмотрелся. — То есть вы его не просто уменьшили?

Воронин: — Перекомпоновали. Убрали лишнее. Оставили только то, что нужно. Поэтому он и самый компактный.

Гусев: — А расход?

Воронин: — Он ровнее работает. Точная подача. Часть топлива у тебя раньше просто не сгорала. Вылетала в трубу. Поэтому и расход будет меньше.

Гусев кивнул. — К-88М. Модифицированный. Звучит правильно.

Он провёл пальцем по корпусу. — Универсальное крепление. Это сильно упрощает.

Воронин: — Поэтому и прислали сменные элементы. Один корпус. Разные моторы. Меняешь диффузор, иглу, жиклёр — и ставишь хоть на полуторку, хоть на ЗИС.

Гусев усмехнулся. — Значит, полуторка не останется без карбюратора.

Воронин: — Не останется. И ЗИС не останется. И всё остальное — тоже.

Гусев: — Сейчас проблема только бензостойкая резина. Она ваша.

Воронин: — Наша. Но уже переданы схемы по наладке производства такой бензорезины. Через два-три месяца будет своя. А пока — поставляем мы. Потом — сами. Как и всё остальное.

---

Горьковский автозавод. 8 сентября 1941 года.

Первая партия карбюраторов пришла на Горьковский автозавод. Пятьдесят коробок. В каждой — карбюратор. И маленькие коробочки. На дне — инструкция.

Инженер завода открыл коробку. Достал инструкцию. На первой странице — крупно: «Сначала прочти, а потом кури, блин. Потом можешь её на самокрутки пустить».

Инженер хмыкнул. — Ну, раз так.

Прочитал. Инструкция была простая. Как для ребёнка. Элемент А вкрутить в дырку А. Элемент Б вкрутить в дырку Б. Элемент В вкрутить в дырку В. Регулировка — вот этим винтом. И всё. И рисунки. Что такое элемент А. Что такое элемент Б. Что такое элемент В. И где дырка А. Где дырка Б. Где дырка В. Всё нарисовано. Стрелочками. Жирными. Чтобы не перепутать.

Инженер отложил инструкцию. — Ну что. Будем ставить.

Рядом стоял испытатель. — А в рембаты попадёт?

Инженер: — Попадёт. Для них, скорее всего, и сделана эта инструкция. Не для нас. Сначала прочти, потом кури. Как раз для них.

Испытатель усмехнулся. — Логично. Чтобы не накурили раньше времени. А потом не ломали голову, куда чего. И стрелочки. Куда что вкручивать. Что такое элемент А. И где дырка А.

Инженер: — Именно. А если кто покурит сначала — тот потом пусть сам разбирается. Но инструкцию мы написали. С рисунками. И стрелочками. Дальше — их дело.

---

Через два часа.

Карбюратор поставили на База-41. Мотор запустили. Он загудел ровно. Инженер покачал педалью газа. — Ровно идёт. Тянет лучше. Даже на малых.

Испытатель вытер руки. — Хороший карбюратор. Один. Универсальный. И инструкция дураку понятна. Элемент А в дырку А. Элемент Б в дырку Б. И регулировка винтом. Всё.

---

Рембат. Полевая мастерская. 12 сентября 1941 года.

В рембат пришла пачка. Пять коробок. Механик Гаврилов принял. — Что там?

— Карбюраторы. Универсальные. На всех.

Гаврилов открыл одну коробку. Внутри — карбюратор. Три маленькие коробочки. А на дне — инструкция. Свёрнута. Но так, что надпись видно сразу. Даже не разворачивая. Крупно: «Сначала прочти, а потом кури, блин. Потом можешь её на самокрутки пустить».

Гаврилов хмыкнул. — Смотри-ка. Сразу видно. Сначала сказали прочитать. Потому что знают нашего брата. Сначала выкурим. Потом будем мозги ломать.

Он сел. И начал читать. Рядом уже стояли два водителя. Один — с ЗИС-5. Второй — с полуторкой. У обоих — сдохли карбюраторы.

— Ну что там? — спросил один.

Гаврилов дочитал. Потом поднял голову. — Значит, так. Карбюратор один. Универсальный. А под мотор — сменные элементы. В коробочках. На твою полуторку — четырёхцилиндровую. На твой ЗИС — шестицилиндровую. Достаём нужные коробочки. Меняем. И ставим.

Водитель полуторки покачал головой. — А не проще было два разных прислать?

Гаврилов: — Так они и прислали. Один карбюратор. А к нему — разное. Чтобы не путаться.

Он достал коробочку с надписью «Для четырёхцилиндрового двигателя». Открыл. Внутри — диффузор, игла, жиклёр. — Вот. Это для твоей полуторки. Теперь вторую.

Достал коробочку «Для шестицилиндрового двигателя». — Это для ЗИСа.

Водитель ЗИСа посмотрел. — И что, вот это всё?

Гаврилов: — Всё. Поменял. Поставил. Завёл. Поехал. — Он разложил инструмент. — Ну что. Начнём с полуторки. Тащи сюда.

---

Через час.

Полуторка завелась. Мотор работал ровно. Гаврилов вытер руки. — Ну вот. А ты боялся.

Водитель полуторки залез в кабину. Покачал педаль газа. — Ровно идёт. Даже лучше, чем было.

Гаврилов: — Вот и езжай. А теперь ЗИС.

---

Ещё через час.

ЗИС-5 завёлся. Мотор гудел ровно. Гаврилов усмехнулся. — Ну что. Универсальный. Один карбюратор. А работает и там, и там.

Водитель ЗИСа покачал головой. — А я думал — хрень пришлют. А оно вон как.

Гаврилов: — Инструкцию читай. Там всё написано. И курить — после. Сначала прочти. А потом кури. Блин. И можешь её на самокрутки пустить.

Водитель ЗИСа засмеялся. — Запомню. Сначала прочти. Потом кури. А потом — на самокрутки. Хорошая инструкция.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 19 сентября 1941 года. Вечер.

На столе у Сталина лежали два предмета. Карбюратор. Инжектор. Сталин стоял рядом. Курил. Смотрел. — Это всё — наше?

Рядом стоял Берия. — Да, Коба. Карбюратор — К-88М. Универсальный. Инжектор — «Челябинский». Для авиации.

Сталин взял карбюратор. Повертел. — Простой.

Берия: — Очень. Имперцы говорят — это наша разработка. Из другой параллели. Мы его сделали сами. Только позже. Лет на тридцать.

Сталин хмыкнул. — Значит, мы всё-таки могли.

Берия кивнул. — Могли. И сделали. Теперь — сделаем раньше.

Сталин отложил карбюратор. Взял инжектор. — А это?

Берия: — Наш. Но основа немецкая. Из семидесятых. Называться будет Bosch K-Jetronic. А теперь — «Челябинский инжектор».

Сталин отложил инжектор. Берия положил на стол доклад. — Коба. Это пишет мой сотрудник из Челябинска. Тот, что приставлен к имперцам.

Сталин сел. Взял доклад. Начал читать. Берия стоял рядом. Молчал.

Сталин читал: «Имперец Воронин сказал прямо. При всех. При студентах. При Гусеве. „При коммунизме всё общее“. „В чём проблема?“ „А немцы пускай поделятся“. „Нам не жалко“. „Они ещё не знают, что уже поделились“. И ещё он сказал: „Тихо с коммунизмом и ушёл — называется „нашёл““».

Сталин дочитал. Усмехнулся. — Надо же. Коммунист сделал. Тихо с коммунизмом и ушёл — называется «нашёл». — Он отложил доклад. — Наглый. Но по делу.

Сталин прошёлся по кабинету. — При коммунизме всё общее. И немцы пускай поделятся. Хорошо сказал. Коротко. И точно. — Он остановился. — А сотрудник твой что?

Берия: — Промолчал. А что ему было сказать? Имперец прав. Формально. При коммунизме — всё общее. Значит, и инжектор общий.

Сталин кивнул. — Логично. И немцы уже «поделились». Только не знают об этом.

Он снова взял карбюратор. — А кто-нибудь из наших инженеров это видел?

Берия: — Да. Гусев. Он сказал: «Это мы можем делать сами».

Сталин посмотрел на Берию. — Можем?

— Можем. Практически на любом механическом заводе. Если есть токарные станки. И отливки корпусов. Тогда — потянет.

Сталин снова взял карбюратор. — И что, просто?

Берия: — Просто. Элемент А вкрутить в дырку А. Элемент Б вкрутить в дырку Б. Элемент В вкрутить в дырку В. И регулировка винтом. Всё.

Сталин взял инструкцию. Свёрнутую. Но так, что надпись видно сразу. Крупно: «Сначала прочти, а потом кури, блин. Потом можешь её на самокрутки пустить».

Сталин прочитал. Усмехнулся. — Надо же. И психологию знают наших солдат. Сначала выкурят. А потом начнут думать, как его собирать. — Он отложил инструкцию. — А ведь точно. Сначала выкурят. Потом будут мозги ломать.

Сталин прошёлся по кабинету. — Вот поэтому и написано. Чтобы не курили раньше времени. А читали. Хотя бы первое предложение. — Он остановился. — Хорошая инструкция. Короткая. По делу. И с юмором.

Сталин повернулся к Берии. — А теперь слушай. Всё это — в серию. Карбюратор — на все бензиновые машины. Инжектор — на авиацию. И пусть работают.

Берия кивнул. — Сделаем.

Сталин посмотрел на стол. — И ещё. Инструкцию не менять. Пусть так и будет. «Сначала прочти, а потом кури». Это правильно. Для нашего человека. — Он усмехнулся. — Потому что наш человек сначала покурит. А потом будет думать. А тут — наоборот. И это работает.

---

Два примера сжатия технологий

Пример первый. Кислородное производство

1940-е годы

Кислородная станция — это капитальное заводское сооружение. Отдельный корпус высотой с четырёх–пятиэтажный дом. Внутри — ректификационные колонны высотой в десятки метров, мощные поршневые компрессоры на отдельных фундаментах, сотни метров трубопроводов, теплообменники, щитовые. Обслуживание — десятки человек в смену: аппаратчики, машинисты, слесари, лаборанты. Такая станция обеспечивала кислородом металлургию, сварку, химическое производство, госпитали.

Начало XXI века

Та же задача решается модульной установкой. Несколько стандартных морских контейнеров. Внутри уже собраны компрессор, блок разделения воздуха, система управления, выход готового кислорода. Производительность сопоставима с тем, что в 1940-е давал отдельный крупный цех. Капитальное здание не требуется. Нужна ровная площадка, подключение энергии и продуктопровод. Обслуживание — один оператор, часто дистанционно.

---

Пример второй. Взлом «Энигмы»

1940-е годы

Британская машина Bombe, созданная для взлома шифров «Энигмы». Это электромеханический агрегат весом около тонны. Размер — несколько больших шкафов. Отдельное помещение. Бригада операторов. Bombe не взламывала «Энигму» с нуля. Ей нужна была «подстрочница» — вероятный фрагмент открытого текста, найденный криптоаналитиками. На поиск «подстрочницы» уходили часы, сутки, иногда недели. После этого сама Bombe выполняла перебор за часы.

Начало XXI века

Обычный смартфон. Вес — около двухсот граммов. Размер — меньше ладони взрослого человека. Это полноценный карманный компьютер. Ему не нужна «подстрочница». Не нужен криптоаналитик. На мощностях смартфона и специально написанной программы перебора он взломает «Энигму» банальным перебором. За час. А то и меньше. Сначала — для одного перехваченного сообщения. Потом берёт ещё пять–десять сообщений, перехваченных за те же сутки. Проверяет каждый отобранный вариант ключа. Если один ключ правильно расшифровывает все сообщения и везде получается осмысленный текст — ключ найден. Если хоть одно сообщение даёт бессмыслицу — вариант отбрасывается.

Конец главы.

Глава 5. Оружейная практика

Москва. Кремль. Зал заседаний. 29 августа 1941 года. Утро.

Совещание продолжалось. Сталин стоял у стола. Курил.

— Оружие. Что у нас по оружейной практике?

Поднялся имперец.

— Олег Дмитриевич Старков. Руководитель оружейной практики. — Он оглядел зал. — Мы начали передачу. Стрелковое оружие — ТриП. Пистолеты ТТМ. Пистолеты Стечкина. Гранатомёты. Реактивные огнемёты. ПТУРы. Отдельно передаём схемы переделки ваших пистолетов под новый патрон. Чтобы вы сами могли выпускать и ТТМ, и Стечкин. Всё это передаём на утилизацию. По актам. У нас по документам они уже не существуют.

Сталин поднял бровь.

— А то, что они ещё работоспособны?

— Это уже другой вопрос. Срок не вышел. Но по актам они списаны. И всё.

Берия усмехнулся.

— То есть бумага важнее.

— Бумага решает. Раз списано — значит, не на вооружении. А раз не на вооружении — можно передавать на утилизацию. А утилизировать — это уже ваше дело.

—

— А то, что вы разработаете здесь?

— А это учебная задача. Поэтому и сидят студенты. Они учебную практику проходят. И всё, что они сделают, — это учебная продукция. Учебная. Но боеспособная.

—

Сталин прошёлся.

— А что с артиллерией?

— Миномёт М-160. Чертежи переданы. Технологическая карта есть. Также передаём ЗИС-3. Чертежи. Технологические карты. И схему модификации БМ-13 «Катюша». Это та же ракета, но со складными крыльями. И трубчатая пусковая платформа. Пусковые трубы, а не направляющие.

— Трубы?

— Да. Трубчатая система. Ракета со складными крыльями. Это новая «Катюша-М». На шасси «База-41». Шесть на шесть. Уже готовится.

—

— Значит, артиллерия и реактивные системы — свои.

— Да. М-160 и ЗИС-3 — делаете сами. «Катюша-М» — собираете по нашим схемам. А мы консультируем.

Сталин посмотрел на него.

— А вы чем займётесь?

— Гранатомётами. Ручными. Гранатами. Минами. Ножами. Всё, что можно делать прямо здесь. Без точной механики. Без дефицита. Без нас.

— То есть вы учите. А мы делаем.

— Да. Мы даём схемы. Вы запускаете. А мы помогаем. Где надо — подсказываем. Где надо — упрощаем.

—

Сталин повернулся к Берии.

— Слышишь? Учат.

Берия усмехнулся.

— Учат. А толку больше, чем от иных воюющих.

Сталин снова посмотрел на Старкова.

— Работайте. И держите нас в курсе.

— Обязательно.

—

Ижевск. Учебный класс. Тот же день.

За окнами гудел завод. В классе стоял запах металла и машинного масла. Профессор Лев Ратников стоял у доски. Он взял мел.

— Я, господа, люблю мел. Голограммы — это хорошо. Но цифры на доске — лучше. — Рядом вспыхнула голограмма с таблицей. — А вот это — чтобы вы видели.

—

Студент Алексей Сомов поднял руку.

— Господин профессор. А почему мы передаём СССР только ТриП? А АК-120 почему не передаём? Он же всё равно без дела валяется.

Ратников повернулся.

— Хороший вопрос. Давай разберём. — Он оглядел группу. — Сомов. Что такое ТриП?

— Пистолет-пулемёт пехоты. На базе ППС-43. С деревянным прикладом. Патрон — восемь на двадцать.

— Верно. Теперь АК-120?

— Автоматический карабин сто двадцатый. Имперская версия автомата Калашникова.

— На вооружении?

— Да.

— Подлежит списанию?

— Нет.

— Почему?

— Потому что состоит на вооружении.

— А ТриП?

— Снят с вооружения. Подлежит утилизации.

Ратников кивнул.

— Вот видите. В этом вся разница. ТриП мы можем передать по актам утилизации. А АК-120 — не можем. Потому что нет оснований для списания.

—

Сомов снова поднял руку.

— А почему мы не спишем АК-120? Он же всё равно без дела валяется.

— А на каком основании? Он исправен. Состоит на вооружении. Находится в мобрезерве. Его задача — ждать. Мобрезерв — это не склад хлама. Это резерв на случай войны. Если мы его опустошим — чем будем поднимать ополчение? И потом — акты. ТриП идёт по актам утилизации. А АК-120 по каким актам пойдёт? По военной помощи? Тогда это участие в войне. А у нас ограниченный союзный договор. Мы не воюем. Все задачи — учебные. Поэтому: ТриП — можно. АК-120 — нельзя. Потому что утилизация — это одно. А военная помощь — совсем другое.

—

— Господин профессор. А почему мы не наладим производство АК-120 здесь? Станки империя поставит. Сырьё империя поставит.

Ратников усмехнулся.

— Допустим. А кто на этих станках будет работать? Чтобы сделать распределённую сеть, нужно несколько цехов. Одну и ту же деталь обрабатывают в разных местах. И каждая деталь — семь операций. Семь человек. Если хоть один ошибётся — деталь на переплавку. Это не «станки привезли — и поехало». Это кадры. Это школа. Это время. А у нас времени нет.

—

Советский инженер-оружейник Пётр Степанович Белов поднял руку.

— Можно мне?

Ратников кивнул. Белов встал.

— Нам передали комплект документации на АК-120. А выпускать или не выпускать — решать нам. И мы пока не тянем. Поэтому — ТриП. Сотню таких автоматов произвести — не проблема. Хоть за месяц. Но пять или шесть миллионов — это другой уровень. Это уже не про чертежи. Это про потоки. Сталь. Штамповка. Сварка. Термообработка. Контроль. И каждая операция умножается на миллионы. Вы говорите, АК-120 технологичен. Да. Но смотря с чем сравнивать. Если с М-16 — да. А если с ППС — он менее технологичен. ППС — это лист металла и сварка. АК — это точная штамповка, сложная ствольная коробка, высокие допуски. Поэтому для пяти миллионов — ППС лучше.

—

Ратников кивнул.

— Именно. Визуально сделать АК-120 можно. Но чтобы он работал — нужна сталь. Нужна термообработка. Нужна точность. Сейчас это недостижимый уровень. Можно сделать десять тысяч. Или двадцать тысяч. И что? Ничего не изменится. На фронте — миллионы людей. Им нужно миллионы стволов. А десять тысяч — это капля. И это не потому, что мы не хотим. А потому что нет производственных мощностей. И нет кадров. Двадцать тысяч — это потолок. А потолок войну не выигрывает.

—

Он сделал паузу.

— Теперь по деталям. У АК-120 самая сложная деталь — ствольная коробка. На неё уходит до семидесяти операций. А у ТриП — двадцать. Разница — в три раза. Поэтому ТриП проще. Быстрее. И его можно делать уже сейчас. — Ратников посмотрел на Сомова. — Сомов. Вы что, себя книжным попаданцем ощутили? Который перед своим попаданием месяца три зубрил все технологические карты? Потому что обработку я знать обязан. Первые экземпляры делаю я сам. Вместе с мастерами. А вот как варится металл — я знать не обязан. Я говорю металлургу: «Мне нужен металл вот такой». А как ты его сделаешь — твоя работа. Моя работа — сделать из него оружие. Поэтому не надо жить в книжках. Работаем по-настоящему.

—

Ратников поднял палец.

— Теперь по трудоёмкости. — Он показал на голограмму. — ППС-43 — три-три с половиной часа. АК-47 — десять-четырнадцать. M16 — пятнадцать-двадцать. Чувствуете разницу? ППС — самый простой. Поэтому — ТриП. Теперь по количеству деталей. ППС — меньше всего. АК — сложнее. M16 — ещё сложнее. Поэтому — ТриП. Значит, вместо трёх калашей мы получаем девять-десять ППС. За то же время. С менее квалифицированными кадрами. Вы вооружите десять человек. А не троих. Вот и вся разница.

—

Белов снова встал.

— И сделайте скидку на уровень солдат сорок первого. Ребята умные. Но многие — из деревни. Семилетка. Или четыре класса. Им нужно максимально простое оружие. Чтобы разобрал — собрал. Чтобы почистил — и в бой. Без лишней механики. Поэтому — ТриП.

—

Ратников выдержал паузу.

— Так. Поговорили. О книжках. Теперь приступаем к делу. Что нам нужно? Ваше предложение.

—

Сомов поднял руку.

— Господин профессор. А всё-таки. Почему ТриП, а не ППШ? Папаша — он же легенда.

Ратников усмехнулся.

— Легенда — да. В другой реальности. Называйте преимущества ППШ. А я их нивелирую.

—

— У Папаши диск на семьдесят один патрон.

Ратников взял со стола два рожка ТриПа.

— Берём два рожка. Связываем. Тридцать пять плюс тридцать пять — семьдесят. Почти как у Папаши. Только легче. Только плоские. Только перезарядка быстрее. Твоё преимущество умерло.

—

— У ППШ выше темп стрельбы. До тысячи выстрелов в минуту.

— Да. С одной стороны. Тысяча выстрелов — это шквал. А теперь вторая сторона. Этот шквал сжирает диск за несколько секунд. И ты стоишь пустой. А рожок ТриПа — вынул, вставил, передёрнул. Две секунды. Высокий темп — это не только плюс. Это и минус.

—

— Папаша тяжелее. Устойчивее при стрельбе.

— Этот вес ты таскаешь на себе весь бой. И не только автомат. Ещё и диски. А лёгкий ТриП — это мобильность. Перебежки. Смена позиции. А усталый боец — мёртвый боец.

—

— У Папаши длиннее ствол. Лучше баллистика.

— На сколько дальше? На двадцать метров? Пистолет-пулемёт — это оружие ближнего боя. Сто метров — потолок. А на ста метрах разница в длине ствола уже не решает. Решает, кто первый попал.

—

— У Папаши приклад деревянный. Нормальный. А у ППС — складной. Металлический. Хуже.

— Верно. Если брать классический ППС. А теперь смотри. — Он поднял со стола ТриП. — ТриП — это пехотная версия. У него деревянный приклад. Такой же, как у Папаши. Но при этом автомат проще. Нет ни шарнира, ни защёлки. Просто дерево. Как у винтовки. Это меньше деталей и меньше операций.

—

Ратников продолжал:

— И ещё. Пистолетная рукоять. У ППС-43 — отдельная рукоять. Хват плотный. А у ППШ — шейка приклада. Как у винтовки. В бою это важно. С пистолетной рукоятью ты контролируешь оружие лучше. И стрелять можно из неудобного положения. Из траншеи. Из-за укрытия. У ТриПа хват современный. Солдатский. А у Папаши — длинно. Не так цепко.

—

— Теперь по загрязнению. Рожок — это закрытая коробка. Уронил в грязь — протёр. Вставил — воюешь. А диск — это сложная механика. Если он просто упал в грязь — его можно чистить. Долго. Но отчистить. А если в него попала жидкая грязь — чистить замучаешься. Это не рожок вытряхнул и протёр. Это разбирать. Пружина. Подаватель. Улитка. И всё это в грязи. На морозе. В окопе. Ты его чистишь полчаса. А бой идёт.

—

Он сделал паузу.

— А теперь главное. Диск боится повреждений. Любая вмятина. Любой перекос. Чуть ударил о бруствер. Упал на камень. Всё. Подаватель клинит. Патроны не идут. Диск превращается в кусок железа. И это не лечится. Выправить вручную — почти нереально. Замены — нет.

Белов кивнул.

— Диски — они сами по себе капризные. Их надо беречь. А в бою беречь некогда. Упал — и всё. Хорошо, если товарищ отдаст свой. Но у товарища их раз-два. И оба под его автомат. Ещё неизвестно, подойдут ли.

Ратников поднял рожок ТриПа.

— А теперь посчитаем. Боец с ТриПом берёт с собой десять рожков. По тридцать пять патронов. Это триста пятьдесят. И он спокойно ползёт, бежит, перебегает. А боец с дисками? Один на автомате. Один в подсумке. Ну, два. Всё. Больше на себе не утащишь. И каждый диск — это семьдесят один патрон. Два диска — сто сорок два. Против трёхсот пятидесяти у ТриПа. И если один диск повредил — у тебя осталось семьдесят один патрон. А если оба — ты без оружия.

Белов усмехнулся.

— Вот и получается. Рожков можно набрать десяток. А дисков — один-два. И не потому, что боец слабый. А потому что диски большие. Тяжёлые. И хрупкие. Их не положишь в карман. Их не заткнёшь за пояс. А если потерял или повредил — всё.

Ратников кивнул.

— Поэтому и говорю: ТриП — солдатское оружие. А диск — это красиво только на параде. Война же требует простоты. И запаса прочности.

—

— Теперь перезарядка. Рожок ТриПа — вынул, вставил, передёрнул. Две-три секунды. А диск Папаши — это пять-восемь секунд. А если из-за спины — все десять. Пока ты лезешь за спину, боец с ТриПом уже сменил рожок и дал очередь.

—

Он выдержал паузу.

— И теперь самое неприятное. Диски ППШ — они индивидуальные. Их подгоняют под конкретный автомат. Чуть ли не вручную. Потерял свой диск? Взял чужой? И не факт, что он подойдёт. Без подгонки — перекосы. Задержки. Отказ. А рожок ТриПа — одинаковый. Подошёл к одному автомату — подойдёт к другому. Кончились свои — попросил у товарища. Вставил — и воюешь.

—

Белов кивнул.

— С дисками ППШ — да. Их стараются не путать. Каждый под свой автомат. А рожки ТриПа — они только появились. Но уже видно: они взаимозаменяемы.

—

Ратников кивнул.

— И, кстати, у ППШ тоже был рожок на тридцать пять. Его начали делать уже в войну. Но не ко всем автоматам подходит. А у ТриПа — сразу рожок. И сразу взаимозаменяемый. Поэтому и говорю: ТриП — солдатское оружие.

—

Ратников остановился.

— Поэтому, когда вы говорите про семьдесят один патрон, — помните и про грязь. Про перезарядку. Про подгонку. И тогда преимущество Папаши перестаёт быть преимуществом. Итак. Я разбил ваши преимущества. А теперь вопрос. Сорок первый год. ППС и ППШ появились одновременно. Ничего ещё не запущено. Какой пойдёт в серию?

—

Сомов хотел что-то сказать, но осёкся.

Белов усмехнулся.

— ППС.

— Почему?

— Потому что когда ничего нет — выбирают не тот, что мощнее. А тот, что быстрее и проще делать. ППС — это штамповка и сварка. Три часа работы. А ППШ — сложнее. Дольше. Больше металла. А война уже идёт. И стволы нужны вчера.

—

Ратников кивнул.

— Именно. Поэтому в серию идёт ППС. Не потому, что он лучше по огневой мощи. А потому, что его можно сделать больше и быстрее. А ППШ в этой параллели просто не успел. А вот в параллели двадцать шесть ППС опоздал на два года. Там он пошёл в серию, когда линии ППШ уже были налажены. И менять что-то было поздно. А здесь ещё ничего не стоит. И выбирают с нуля. А с нуля — выбирают ТриП.

—

Ратников обвёл группу взглядом.

— Запомните простую вещь. Война — это экономика. Оружие тотальной войны должно отвечать на три вопроса. Первый: оно эффективно? Второй: оно дёшево? Третий: его можно сделать много?

Он сделал паузу.

— Если оружие отвечает на все три — оно идёт в войска. Если нет — оно остаётся в опытном цехе. Даже если оно красивое. Даже если оно точное. Даже если про него снимут кино.

Белов кивнул.

— Именно. Можно сделать очень хороший автомат. Но если его нельзя сделать много — он неэффективен. Не потому, что плохо стреляет. А потому, что его не хватит на всех. А тот, у кого его нет, пойдёт в бой с винтовкой. Или вообще с лопатой.

Ратников поднял палец.

— Эффективно. Дёшево. Много. Если хоть одно выпадает — всё. Оружие не годится для массовой войны. Можно сделать сто тысяч дорогих автоматов. А нужно пять миллионов. И эти сто тысяч ничего не решат. Потому что остальные четыре миллиона девятьсот тысяч бойцов останутся без оружия.

Белов добавил:

— Дорогое ещё можно пережить. В тотальной войне деньги не считают. Война всё спишет. Но если нельзя сделать много — это приговор. Потому что фронт жрёт оружие каждый день. И если ты не можешь восполнять — ты проиграл.

Ратников кивнул.

— Поэтому и выбираем ТриП. Он не самый мощный. Он не самый точный. Он не самый красивый. Но он эффективен. Он дёшев. И его можно сделать много. А это и есть оружие тотальной войны.

—

Ратников повернулся к Белову.

— Пётр Степанович. Какой автомат вы будете налаживать? АК-120? ППШ-41? Или ППС-43? Или ТриП?

Белов усмехнулся.

— Вопрос не стоит, какой. Разумеется — ППС-43. Или ТриП. Как у вас говорят. Вопрос в другом. Под какие патроны его налаживать.

—

Ратников кивнул.

— Поясните.

— Вы передаёте нам практически четыре миллиона единиц. Под ваш патрон. Восемь на двадцать. Патроны всё равно нужны. Иначе, когда они иссякнут, эти автоматы придётся выкинуть. Вы же не будете поставлять нам патроны вечно.

— Разумеется, нет.

— Вот. Значит, нам придётся налаживать выпуск ваших патронов. Потому что четыре миллиона стволов — это не опытная партия. Это почти вся армия. И если она встанет без патронов — грош цена таким автоматам.

—

— Значит, вы всё равно будете делать ТриП. И всё равно будете делать патрон к нему.

— Да. Потому что иначе — зависимость. А зависимость в войну — это смерть.

Ратников повернулся к студентам.

— Слышали? Вот так думает оружейник. Не «какой автомат круче», а «как не остаться с пустыми руками».

—

Белов продолжил:

— Да тут даже думать нечего. Три-четыре миллиона ваших автоматов уже налажены. Они уже есть. Они уже идут. Следовательно, налаживать нужно ваш автомат. Потому что, по сути, они будут одинаковые. Только патроны разные. И вот тут начнётся путаница. Два одинаковых автомата. Внешне не отличить. Один под ваш патрон. Другой под наш. Солдат возьмёт не тот рожок — и всё. Клин. Осечка. Смерть.

—

Ратников кивнул.

— Разумно.

— Поэтому не надо двух одинаковых систем с разными патронами. Если уж налаживать — то под тот патрон, которого будет больше. А больше будет вашего. Потому что четыре миллиона стволов — это армия.

—

Ратников повернулся к студентам.

— Вот вам ещё один урок. Оружие — это не только ствол. Это ещё и система снабжения. И если в системе начинается путаница — фронт теряет людей.

Белов сел.

— Поэтому и налаживать будем ТриП. И патрон ваш. Чтобы всё было едино. И чтобы солдат не думал, каким рожком заряжать. А просто воевал.

—

Белов снова поднял палец.

— И ещё момент. Есть такая штука, как почти совместимость. Рожок от вашего ТриПа, скорее всего, встанет в наш ППС. По форме — почти одно и то же. Горловина похожа. Защёлкнуть можно. Солдат вставит. Передёрнет затвор. И вот тут начнётся страшное.

Ратников прищурился.

— А именно?

— Ваш патрон короче. Пуля — толще. На миллиметр. Для ствола это много. Если патрон не встанет — затвор просто клинит. Солдат дёргает. Патрон перекашивает. Или недосылает. И всё. Оружие мертво. Но если затвор всё же бьёт по капсюлю, пока патрон перекошен или не вошёл в патронник, — гильза рвётся. Прямо в ствольной коробке. Выстрел внутри автоматики. Осколки гильзы — в лицо стрелку. Оружие разносит. И боец без лица. И без автомата.

Ратников медленно кивнул.

— То есть магазин влез. А дальше — либо клин, либо разрыв. И солдат ничего не поймёт, пока не нажмёт на спуск. Поэтому два одинаковых автомата с разными патронами — это не запас. Это западня. Внешне всё сходится. А внутри — отказ. Или смерть.

Белов развёл руками.

— Вот поэтому и вводится единый патрон. Один автомат. Один патрон. Без вариантов.

—

— И вот ещё. Патроны делаем на патронных линиях Кошкина. Рантовый или безрантовый — им всё равно, какие патроны делать. Главное — оснастка. Поэтому проще собрать ещё несколько линий Кошкина под патроны восемь на двадцать. Чем плодить два одинаковых автомата под разные боеприпасы.

Ратников кивнул.

— Вот это и есть рациональный подход. Запомните. Война — это не про «красиво». Война — это про «просто, одинаково и без сюрпризов».

—

Ратников выдержал паузу.

— Вопросы?

В классе было тихо.

— Тогда работаем.

—

Сомов поднял руку.

— А почему не сделать штык-нож?

Ратников повернулся.

— Сначала вопрос. Чем вас не устраивает четырёхгранный штык?

— Да он же ни на что не годится. Это просто копьё. Четырёхгранное. Им можно только колоть. И всё. Ни порезать. Ни вскрыть. Ни проволоку перекусить. А носится он только на винтовке. На поясе его не поносишь.

— Логично. А теперь скажи. Для чего нужен штык-нож? Не просто «хочу». А по делу.

—

Сомов обвёл группу взглядом.

— Во-первых, это нож. Им можно порезать хлеб. Вскрыть банку. Срезать ветку. Перерезать верёвку. Солдат без ножа — это странность. Во-вторых, это штык. Примкнул — и можно ударить врага. В-третьих, это кусачки. Если сделать ножны со штырьком, а в ноже — отверстие, то получится резак. Колючую проволоку. И провода. И всё это носится на поясе. Не на стволе. А на поясе. Всегда с собой.

—

Ратников кивнул.

— Вот это уже разговор. Не «хочу», а «вот зачем».

Белов поднял руку.

— И это правильно. Единый штык-нож для всех бойцов РККА — это да. А то сейчас у кого что. У одного нож. У другого ничего. А солдат без ножа — это вообще странность.

—

Красов поднял руку.

— Можно я?

Ратников кивнул. Красов встал.

— Крепление можно сделать универсальное. Одно кольцо. Одна планка. Один зажим. Надевается на ствол. И зажимается. Как защёлка. Обжал — и сидит. Тогда неважно, на что надевать. На трёхлинейку. Или на СВТ. Разница компенсируется. Чуть длиннее планка. И ход зажима. На полсантиметра. Может, чуть больше. И всё.

—

Ратников задумался.

— То есть один штык-нож. И одно крепление. Под обе винтовки.

— Да. Универсальное зажимное кольцо. Надел. Зажал. Воюешь.

Ратников посмотрел на группу.

— Вот это — дельное предложение. Единый штык-нож. С универсальным креплением. Под трёхлинейку и СВТ. Работаем.

—

Сомов поднял руку.

— А пистолеты?

— Что пистолеты?

— Патроны же меняются. Не семь шестьдесят два. Значит, нужны другие пистолеты.

— Верно. Вот. ТТМ. Имперская версия. Под восьмимиллиметровый патрон. С двухрядным магазином. Двенадцать патронов вместо восьми. Лежит в резерве. Списываем по сроку хранения. Хотя они полностью рабочие.

Белов взял пистолет.

— Похож на наш ТТ.

— Это он и есть. Только модифицированный. А ваши пистолеты переделываем. Даём схему под наш патрон. Это ваш пистолет. Меньше недели — и вы начнёте выпускать. Уже восьмимиллиметровые.

Белов взял со стола другой пистолет.

— А это что?

— Стечкин. Для спецподразделений. Тоже в резерве. Тоже списывается. Рабочий.

— Чем отличается?

— С этим в воду лезть можно. Для спецподразделений самое то. Для вашего осназа. И для разведки.

— Значит, разведке будет с чем работать.

— Будет.

—

Ратников прошёл вдоль стола.

— Теперь по магазинам. Магазины от ТриПа. Их надо проверять. Вставляешь. Смотришь, как садится. Люфт. Защёлка. Подача. Эту работу могут делать двенадцатилетние девочки. Тринадцатилетние. У них усидчивости хватит. Вставляют. Проверяют. Откладывают. Правый — норма. Левый — брак. И эталонная головина. Специальный калибр. Вставляешь магазин. Если сел плотно, без перекоса — норма. Если болтается или не садится — брак. И всё. Девочки с этим справятся.

—

Ратников оглядел группу.

— Итак. Что ещё можем сделать?

Студентка подняла руку.

— Гранату.

— Какую?

— Наступательную. Сейчас у нас РГД-33. А нужно что-то типа РГД-5.

—

Ратников кивнул.

— Обоснуй.

— РГД-33 — нетехнологичная граната. Сложная. Дорогая в производстве. И запал там тёрочный. А тёрочный — это лотерея. Сырость, грязь — и всё. Дёрнул — тишина. А нам нужна простая штампованная граната. С нормальным ударным запалом. Как на Ф-1. Выдернул чеку — бросил. Всё.

—

Ратников хмыкнул.

— И что вы предлагаете? Взять немецкое яйцо?

— Не само яйцо. А его принцип. Корпус такого же типа. Простая штамповка. Две половинки. Завальцовка. И всё. А запал — наш. УЗРГ. Тот же, что на Ф-1. Никаких тёрочных. Один запал на всю армию.

—

Ратников прошёл вдоль стола.

— Хорошо. А теперь главное. Опишите линию производства. От листа металла до готовой гранаты.

Студентка подошла к доске.

— Линия полуавтоматическая. Даже по меркам сорок первого. Ничего фантастического. Сначала из листа вырубаются круглые заготовки. Простая вырубная машина. Дальше — два пресса. Один штампует нижнюю половину. Второй — верхнюю. Верхняя штампуется так, что сразу пробивается отверстие под запал. Либо пробивается в этом же ходе. Чтобы металл не повело.

—

Она сделала паузу.

— В это отверстие вставляется резьбовая втулка. Она толще. Внутри — резьба под запал. Втулка завальцовывается. Сверху и снизу бьёт штамп. Всё. Горловина готова. Дальше корпус. Верхнюю часть вставляют в нижнюю. По кругу идёт завальцовка. Ролики обкатывают стык. Или матрица обжимает. Получается герметичный корпус. Теперь заливка. В горловину вставляется технологическая трубка. С прорезями. Через неё заливают жидкий тротил. Он заполняет корпус. Трубка не даёт образоваться пустотам.

—

Ратников поднял палец.

— А вот здесь подробнее. Как избежать пустот? При обычной заливке сверху в любом случае останется пустота. Где-то у стенки. Где-то у горловины. А пустота в гранате — это брак. Или слабый взрыв. Или отказ.

—

Студентка кивнула.

— Поэтому заливку делаем не сверху. А через дозатор. По типу шприца.

— Шприца?

— Да. Отмеряется точная доза жидкого тротила. Пятьдесят граммов. И подаётся через технологическую трубку. Трубка вкручена в горловину. Внизу у неё — заливочные отверстия. По телу — канавки. Как у метчика.

—

Ратников задумался.

— Канавки?

— Да. Через них выходит воздух. Тротил подаётся снизу. Воздух поднимается вверх. И выходит по канавкам. Пустот не остаётся. А сам шприц — это простой дозатор. Один ход поршня — одна граната. Точно. Быстро. Без перелива. Без недолива.

—

Ратников прошёл вдоль стола.

— И сколько времени занимает заливка?

— Пятьдесят граммов — секунды две-три. Если шприц и трубка тёплые. Тротил жидкий. Проходит свободно. Потом граната остывает. Трубку вынимают. Всё.

—

— Разумно. Это уже не просто заливка сверху. Это дозированное снаряжение. Без пустот. И без сложного оборудования. Запишите: «Дозированная заливка через технологическую трубку с воздушными канавками». Как учебную схему.

— Уже записала.

—

Ратников поднял палец.

— Теперь контроль. Как проверять пустоты? Бомбу можно простучать. Снаряд можно простучать. А граната маленькая. Идёт потоком. Больше, чем бомбы. Больше, чем снаряды. Каждую простукивать? Нереально.

— Простукивать не надо. Контроль по весу.

— По весу?

— Да. Граната маленькая. Допустим, она весит пятьсот граммов. Из них пятьдесят — тротил. Мы знаем массу пустого корпуса. Знаем массу после заливки. Вычитаем одно из другого. Получаем массу тротила. Взвешиваем на входе. Взвешиваем на выходе. Уложилась в норму — граната годная. Не уложилась — в брак.

—

— И какой допуск?

— Если должно быть пятьдесят граммов, а вышло сорок восемь — это норма. Небольшие пустоты всё равно будут. Для гранаты это не критично. А если тридцать пять вместо пятидесяти — это уже проблема. Либо большая пустота. Либо недолив. Такая граната ненадёжна. Взрыв будет слабым. Или отказ.

—

Ратников кивнул.

— Разумно. То есть контроль не штучный. А весовой. Поточный. Дешёвый. И быстрый. Запишите: «Весовой контроль снаряжения малых боеприпасов». Как учебную схему.

— Уже записала.

—

Студентка продолжила:

— На самом деле всё ещё проще. Корпус гранаты сошёл с конвейера. Готовый. Завальцованный. С горловиной. В него вворачивают заливочную трубку. И взвешивают. Вес известен. Трубка в комплекте. Норма — прошёл в правый ящик. Не норма — в левый. На разборку. И в переплавку. Дальше ящики идут в цех заливки. Там уже знают, что корпус нормальный. Потому что он прошёл весовой контроль.

—

— То есть сначала трубку ввернули. Потом взвесили. Всё вместе. Норма — дальше. Брак — на переплавку.

— Да. Просто и быстро. Без простукивания. Без разборки.

— Нормальный конвейер. Правый ящик — работаем. Левый ящик — переплавляем. Запишите: «Весовой контроль корпуса с заливочной трубкой». Как учебную схему.

— Уже записала.

—

Студентка продолжила:

— После заливки гранату взвешивают второй раз. Тот же принцип. Прошла по весу — норма. Значит, заливка полная. Пустот в пределах допуска нет. Не прошла — откладывают.

— И что с такими делают? Сразу в брак?

— Не всегда. Если не хватает немного — можно дозалить. Например, не хватает тридцати граммов. Значит, где-то пустота. Или недолив. Тогда гранату кладут в прогрев. В специальную водяную баню. Чтобы тротил внутри размягчился. И дозаливают вручную.

—

— В баню? Вы хотите отправить рабочих в парилку?

— Нет. Не баня. Это открытый цех. Скорее как кухонная плита. Или как у мартена стоять. Горячий воздух поднимается вверх. Внизу работать можно. Неприятно. Но не смертельно. Там постоянно тёплый дозатор. Шприц с жидким тротилом. Рабочий в перчатках. Подносит гранату. Нажимает. Дозаливает. Взвешивает. Если надо — ещё раз.

—

— И сколько там можно работать? Часами?

— Нет. Полчаса. Потом выход. Отдых. Другой заступает. Труд неквалифицированный. Нажал. Взвесил. Всё. Но жарко. Поэтому смены короткие.

—

Ратников оглядел группу.

— Ну, это уже не просто контроль. Это нормальная заводская логика. Взвесил. Увидел недолив. Прогрел. Дозалил. Проверил. Принял. Запишите: «Дозаливка некондиции в тёплой зоне с весовым контролем». Как учебную схему.

— Уже записала.

—

Ратников оглядел группу.

— Тогда работаем дальше. Следующая задача. Ещё предложения.

—

Студентка снова подняла руку.

— Гранатомёт.

— Какой? ГП-25? «Костёрок»? Подствольный? Или ВГ-44? Винтовочный? Или что-то крупнее?

— Нет. Не подствольный. И не винтовочный. Отдельный. По типу M79. Однозарядный. Переламывается. Стреляет сорокамиллиметровой гранатой. Лёгкий. Простой. Пехотный.

—

Ратников усмехнулся.

— Хотели терминаторов? Вот вам терминаторы. Только не с киношным обвесом. А с нормальным пехотным оружием.

Студентка хмыкнула.

— Ну. Так они покруче этой железки. Они через настоящее прошли. А не через нарисованное.

— Это да.

—

— Значит, вы предлагаете классический M79? Как у терминатора?

— Нет. Классический мы не потянем. Точнее, СССР без помощи империи его сейчас не осилит. Нарезной ствол. Сложный выстрел. Точная механика. Это не уровень Советского Союза сорок первого.

— Тогда что вы предлагаете?

— Упрощённый вариант. Тот же M79. Но под гладкий ствол. И с оперённой гранатой. Граната не закручивается нарезами. У неё сзади жёсткое оперение. Лопасти штампуются. Гнутся под углом. Собираются на один винт. Винт вкручивается в заднюю горловину. Всё. Граната стабилизируется в полёте. Сама. Без нарезов.

—

— По сути, мина.

— Да. Маленькая мина. Выстреливаемая из ручного гранатомёта. Гладкий ствол. Вышибной заряд в гильзе. Оперённая граната. Корпус — тот же, что у нашей штампованной гранаты. Только с двумя горловинами. Передняя — под взрыватель. Задняя — под хвостовик с оперением. Заливка — тем же шприцем-дозатором. Через заднюю горловину. Переднюю на время заливки закрываем пробкой. Получается выстрел. Почти как у M79. Но сделанный по нашим технологиям. Штамповка. Завальцовка. Заливка. Гибка. Винт. Всё.

—

Ратников медленно кивнул.

— Вот это уже разговор. Это не «дайте нам чужую машину». Это «давайте сделаем свою». Под свою базу. Под свой завод. Под свой сорок первый год. Запишите: «Оперённый выстрел для гладкоствольного ручного гранатомёта». Как перспективную схему.

— Уже записала.

—

Студентка продолжила:

— И ещё момент. Корпус не обязательно делать как у ручной гранаты. Он же летит из ствола. Значит, форма может быть другой. Обтекаемой. Как у мины.

— То есть не яйцо. А что-то вытянутое.

— Да. Капля. Или веретено. Передняя часть — заострённая. Задняя — сужается к хвостовику. Так меньше сопротивление. Выше скорость. Дальше полёт. И точнее. Технология та же. Штамповка. Две половинки. Только форма другая. Одна — носовая. Вторая — хвостовая. Завальцовка по стыку. В передней — горловина под взрыватель. В задней — под хвостовик с оперением. Всё.

—

— То есть граната перестаёт быть гранатой. И становится маленькой миной.

— По сути — да. Но выстреливается из ручного гранатомёта. И летит дальше. И точнее.

— Разумно. Раз боеприпас не для руки, а для ствола, значит, и форма должна быть под полёт. Не под карман. Запишите: «Обтекаемый корпус оперённого выстрела». Как учебную схему.

— Уже записала.

—

Студентка снова подняла руку.

— Можно ещё?

— Давай.

— Направленная противопехотная мина. По типу МОН-50.

— Это что?

— Берём корпус. Изогнутый. Как корыто. Внутрь — слой тротила. Перед ним — стальные шарики или рубленая проволока. Ставим на колышек. Натягиваем проволоку. Немец задел — мина выстреливает вперёд веером осколков. На дальности до пятидесяти метров — всё живое падает.

—

Ратников прошёл вдоль стола.

— Просто. Дёшево. И не требует ни станков, ни точной механики. А главное — это оружие обороны. То, что нам нужно сейчас.

Белов добавил:

— Корпус штампуется из того же листа, что и гранаты. Заливка — тем же дозатором. Поражающие элементы — из отходов проволоки. По сути, это консервная банка с тротилом и гвоздями. Но она стоит целого взвода.

— Принято. Работаем.

—

Сомов поднял руку.

— А почему бы не сделать противотанковую кумулятивную мину? Для сто двадцатимиллиметрового миномёта.

Ратников повернулся к нему.

— Смысл? Империя поставляет ПТУР. Это дальнее ПТО. Зачем нам тратить ресурсы на мину, когда ракета уже есть?

Сомов замолчал.

—

Другой студент предложил:

— Тогда, может быть, реактивный огнемёт? Ручной. По типу РПО.

Ратников покачал головой.

— Империя поставит необходимое количество. Технологию передать может. Но это не к спеху. Мы делаем то, что не требует ни точной механики, ни дефицита, ни времени. Всё, что может дать империя, — она даёт. Наша задача — закрыть дыры.

—

Ратников оглядел группу.

— Итак. — Он начал загибать пальцы. — Штык-нож. Ручная граната. Ручной гранатомёт. МОН-50. Это то, что мы запускаем в производство. Остальное — от империи. Или на будущее. Вопросы?

В классе было тихо.

— Тогда работаем.

—

Ратников взял со стола жилет.

— И вот ещё. Тактический жилет. Наш. Имперский. По документам — списанное имущество. Срок хранения вышел. Подлежит утилизации. — Он усмехнулся. — Поэтому и передаём.

Белов поднял бровь.

— Срок хранения вышел? А он же ещё рабочий.

— Рабочий. Но по бумагам — всё. Списан. А раз списан — можно передавать на утилизацию. А утилизировать — это уже ваше дело.

Белов хмыкнул.

— То есть бумага опять решает.

— Бумага решает. — Ратников кивнул. — Сто тысяч жилетов списываем. Передаём сюда. В первую очередь — штурмовым частям. Разведке. Осназу. Тем, кто идёт в ближний бой.

Сомов недоверчиво посмотрел.

— Сто тысяч? А вам самим не жалко?

Ратников пожал плечами.

— А что нам? Мы себе новые сошьём. Это не критическая вещь. Брезент. Стропы. Швейные машины. Через две недели восстановим резерв. И дальше работаем.

Белов покачал головой.

— Вот это у вас порядок. Списал — отдал — пошил заново.

Ратников усмехнулся.

— Именно. Потому что для нас это не подвиг. Это просто снабжение. А вот для ваших штурмовиков — это жизнь. И мы это понимаем.

—

Он подошёл к манекену, на котором был надет жилет.

— Смотрите. Диск от ППШ — он большой. Он как кастрюля. Его можно повесить в подсумок. Один. Два. Ну, три, если боец крепкий и готов терпеть. Четыре — это уже редкость. И всё. Больше просто некуда. А рожок — это плоская коробка. Его можно засунуть в карман. В подсумок. За пояс. В жилет. Если сделать нормальный боевой жилет с ячейками — боец спокойно несёт десять рожков. Или двенадцать. А если он крепкий и правильно всё распределил — то и пятнадцать. И даже двадцать утащит.

Белов усмехнулся.

— Главное — не сила. Главное — распределение. Если всё висит в одном месте — загнёшься. А если разложил по телу — идёшь свободно.

Ратников кивнул.

— Именно. Поэтому мы и вводим боевой жилет. Простая штука. Брезент. Ячейки под рожки. Надеваешь — и всё под рукой. Не надо лезть в вещмешок. Не надо шарить по подсумкам. Вынул. Вставил. Работаешь.

Он сделал паузу.

— А теперь посчитаем. Десять рожков — это триста пятьдесят патронов. Пятнадцать — пятьсот двадцать пять. Двадцать — семьсот. И это при весе, который можно распределить по телу так, что он не мешает. А с дисками? Один на автомате. Два в подсумке. Три — уже мучение. Четыре — предел. И это всего двести восемьдесят четыре патрона. Но таскать их — как чугун.

Белов кивнул.

— Вот и получается. Дело не в том, что боец слабый. А в том, что диск — это неудобная штука. А рожок — удобная. И при правильном жилете их можно взять столько, что никакой диск и близко не сравнится.

—

Ижевск. Полигон. 12 сентября 1941 года. День.

На столе — ящики. Внутри — короткие ружья. С толстым стволом. С деревянным прикладом. Рядом — патроны. Крупные. Тяжёлые. Как от охотничьего ружья. Только больше.

—

Подошёл боец. Посмотрел.

— Это что за ружьё? Ствол как у миномёта. А приклад — от винтовки.

Инструктор усмехнулся.

— Это ГП-41. Гранатомёт пехотный.

Боец взял. Взвесил.

— Лёгкий. А патрон?

Ему подали. Он повертел.

— Здоровый. Как от охотничьего ружья. Только раз в пять больше. И тяжёлый.

— Это выстрел. Сорок миллиметров.

— А где граната?

— Вот это и есть граната. Внутри. Ты же патроны не разбираешь. Вот и не надо.

—

Боец хмыкнул.

— Ну, патрон и патрон. Только здоровый.

—

Инструктор забрал ГП-41. Показал.

— Смотри. Нажимаешь рычаг. Ствол откидывается. Вставляешь выстрел. Закрываешь. Взводишь курок. Прицел. И работаешь.

—

Боец встал на колено. Перед ним — старая бронемашина. Метров сто двадцать. Остальные — за бруствером. Инструктор отошёл на несколько шагов.

— Давай.

—

Боец вставил выстрел. Защёлкнул. Поднял прицельную планку. Приложился. Выдохнул. Нажал.

Хлоп.

ГП-41 толкнулся в плечо. Из ствола вылетела граната. Сзади — лёгкий дым.

Прошло мгновение.

В стороне бронемашины — взрыв. Дым. Пыль. Тишина.

—

Боец поднял голову. Посмотрел на дым. Потом на ружьё.

— Это... как из миномёта.

— Нет. Миномёт — у расчёта. А это — у тебя в руках.

—

Боец встал. Отряхнулся. Смотрел на ГП-41 уже по-другому.

— А сколько таких патронов носят?

— Десять. В подсумках. Как у автоматчика. Только крупные.

Боец взял подсумок. Вытащил выстрел. Повертел.

— Тяжёлый. Но терпимо. Не то что ящик с минами.

—

Подошли остальные. Сначала — та же реакция.

— Это что? Ружьё? А патроны чего такие?

А после первого выстрела — тишина. Потому что из короткой трубы вылетает не пуля. А целый снаряд. И прилетает ровно в цель.

—

Один боец сказал:

— Это как ружьё, только не ружьё.

Второй усмехнулся:

— Это миномёт, который на плече. Только без плиты. И без расчёта.

—

Чуть в стороне стояли студенты. Смотрели. Кто-то записывал. Кто-то просто смотрел.

Ратников кивнул в сторону бойца.

— Ну что. Хотели терминаторов? Вот вам терминаторы. Только эти ребята покруче той железки. Они через настоящее прошли. А не через нарисованное.

—

Капитан Васильев подошёл к Белову.

— Ну?

Белов смотрел на стрельбище.

— Штука серьёзная. Но бойца готовить надо. Не каждому дашь.

Васильев кивнул.

— Я бы такое не каждому доверил. Тут голова нужна. И глазомер.

Белов усмехнулся.

— Главное — не бояться. А граната сама долетит. Ей только направление дай.

—

Васильев посмотрел на пояс с выстрелами.

— А вес?

— Нормальный. Десять выстрелов — как боекомплект автоматчика. Только у этого бойца не очередь. А десять маленьких мин.

— Ладно. Пусть готовят. Такое оружие в роте не помешает.

—

Запасной полк. Неделю спустя.

Батальон на переформировании. К расположению подъезжает полуторка. В кузове — ящики. И вместе с ними — инструктор.

Капитан Васильев вышел навстречу.

— Что привезли?

— Ножи. Партия.

— Ножи?

— Так точно. Единый штык-нож. На всю армию.

—

Через несколько минут у ящиков собрался народ. Открыли. Внутри — ножи. Одинаковые. В ножнах.

Молодой боец берёт нож.

— Ну. Нож и нож. Чего тут такого?

Рядом опытный. Лет двадцати пяти. Седина уже тронула виски. Он взял нож. Взвесил в руке.

— И вес нормальный. И толстый. Крепкий. Не согнётся. И хват удобный. Это тебе не штык от трёхлинейки. С этим драться можно. В руке лежит. Не выскользнет. Вещь.

—

Молодой не понял.

— А чё с ним? В чём вещь-то?

Опытный усмехнулся.

— Смотри. — Он взял кусок проволоки. Вставил штырёк ножен в отверстие на клинке. Надавил. — Раз. Кусачки. — Потом подошёл к СВТ. Надел нож на ствол. Нажал зажим. — Два. Штык. — Снял. Повесил на пояс. — Три. Нож. А теперь иди со своим «нож и нож». Этим и хлеб порежешь, и проволоку перекусишь, и в атаку пойдёшь. И всё — на поясе.

—

Молодой помолчал.

— Ну... если так. Тогда да. Вещь.

Капитан Васильев наблюдал.

— И как штык, и как нож, и как кусачки. И всё на поясе. Хорошо придумали.

—

Ножи раздали. Бойцы расписались. Повесили на пояс.

Вечером у костра один боец достал банку тушёнки. Взял нож. Открыл.

— Смотри. И так можно.

Рядом сидел боец с трёхлинейкой.

— А с четырёхгранником что? Только колоть. И всё. А этим — и хлеб, и банку, и проволоку, и брюхо фрицу.

Первый усмехнулся.

— Вот и я про то. Штык — это копьё. А это — нож. Вещь.

Капитан Васильев сидел чуть поодаль.

— Раз ножом тушёнку открываете — значит, вещь правильная. Пользуйтесь.

Ближний тыл. Прифронтовая полоса. Расположение полковой разведки. 24 сентября 1941 года. Вечер.

В землянке пахло махоркой и железом. Группа сидела после задания. Вошёл командир группы. За ним — инструктор с ящиком.

— Подъём, орлы. Перевооружение.

Ящик открыли. Внутри — пистолеты. Не ТТ.

Старший группы взял один.

— Что за зверь?

— Стечкин. Для разведки.

— Это для нас?

— Так точно. Можно в воду лезть. Достал — и стреляй.

—

Старший взвесил.

— Тяжёлый.

— Тяжёлый. Но зато. Магазин на двадцать патронов. Двухрядный. Два режима — одиночный и автоматический. С кобурой-прикладом — как маленький карабин. Можно в воду лезть. Для ближнего боя — то, что надо.

— Двадцать. Серьёзно.

— И кобура-приклад. Пристегнул — и стреляешь с упором. Как из карабина.

—

Бойцы обступили.

— Удобный. А спуск мягкий. Не ТТ.

Старший посмотрел на командира.

— Испытаем?

Командир кивнул.

— Завтра с утра. Стрельбы.

—

Молодой боец всё это время крутил в руках патрон.

— Товарищ инструктор. А патрон-то какой?

— Восемь на двадцать. Восьмимиллиметровый.

— Это как у немцев?

— Нет. Немецкий — девять на девятнадцать. По длине короче. А по толщине толще. Девять миллиметров против восьми.

— И что? Не влезет?

— Не влезет. Гильза толще. В патронник не войдёт. По длине-то пройдёт. А по диаметру — никак.

—

Боец помолчал.

— Это плохо.

— Почему?

— В нашем тылу — не проблема. А вот в немецком... У них пистолетных патронов не так уж и много. Только у офицеров. И у кого МП-40. А так у всех винтовки. Так что трофейными пистолетными не разживёшься. Но уж если что, трофей у тебя есть. Вот им и пользуйся. А этот — пока патроны есть.

—

Старший хмыкнул.

— Молодой. А ты предлагаешь сходить на «четыре О»? Обнаружили. Осветили. Обстреляли. Отошли. Мы не артиллеристы, чтобы ходить на «четыре О». Это у них такая работа. А мы ходим на «три П». Пошли. Посмотрели. Притащили. Тихо. Без шума. А если начнём воевать — это уже не разведка. Это бардак.

—

Молодой смутился.

— Так я ж не к тому...

— Да понял я. Но запомни: наша работа — тихо. Языка взял — и ноги. А «четыре О» — это не к нам. Это артиллерия.

—

Второй боец поднял голову.

— А мне больше другие «три П» нравятся. Пошли. Притащили. Пьянствуем.

В землянке засмеялись.

Старший покачал головой.

— Ну, это после. Сначала — дело. А пьянствовать будем, когда вернёмся.

—

Командир подошёл ближе.

— Слышали? Значит, так. Стечкин — оружие ближнего боя. Для нашей работы — самое то. Патроны к нему — с собой. В немецком тылу трофейными пистолетными патронами не пополнишься. Поэтому боекомплект — с собой. И экономно. Если кончились патроны, а бой продолжается, — подбираешь трофей. И воюешь трофеем. Но лучше до этого не доводить. Наша задача — тихо. Пошли. Притащили. А пьянствовать будем, когда вернёмся. Понятно?

Бойцы закивали.

— Тогда разбирайте. Привыкайте. Завтра стрельбы.

—

Позже, вечером.

Молодой боец сидел у стола. Вертел в руках патрон 8×20. Потом достал трофейный немецкий 9×19.

— Смотри. По длине — почти одинаковые. Наш чуть подлиннее. А по толщине — немец толще.

Он попробовал вставить немецкий патрон в ствол Стечкина. Тот упёрся в патронник.

— Вот. Никак. Гильза не лезет. Но это и не страшно. Пистолетных патронов у фрицев не густо. А вот винтовочных — навалом. Так что если что — воевать есть чем.

—

Старший усмехнулся.

— Вот и я про то. Не мудри. Стечкин — для ближнего боя. А дальше — трофей. Война всё спишет. А после войны — пьянствуем.

—

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 23 сентября 1941 года. Вечер.

В кабинет вошёл Берия. За ним — сотрудник с ящиком.

Сталин поднял глаза.

— Что там?

— Ставь ящик. И выйди.

Сотрудник поставил ящик на стол. Вышел.

Берия открыл ящик.

— Коба, смотри.

Внутри лежал штык-нож. Сталин взял. Повертел.

— Это то, что делают в Ижевске?

— Да. Учебная продукция. Штык-нож. Единый для всей армии.

Сталин провёл пальцем по клинку.

— Удобный.

— Им можно резать, колоть, перекусывать проволоку. Носится на поясе. Надевается на винтовку и на СВТ.

—

Сталин отложил нож.

— А гранатомёт?

Берия достал из ящика ГП-41. Сталин взял. Взвесил.

— Лёгкий.

— Да. Один боец может нести его и десять выстрелов. Как боекомплект автоматчика.

Сталин переломил ствол. Заглянул.

— Пусто.

— Так и должно быть. Гранаты учебные. Муляжи. Без запала.

Сталин закрыл ствол.

— И это можно производить у нас?

— Да. Штамповка. Сварка. Дерево. Ничего сложного. Всё делаем сами. Уже без них.

Сталин отложил гранатомёт. Берия достал из ящика два пистолета.

— И вот ещё.

Сталин взял первый.

— ТТ.

— ТТМ. Модифицированный. Под восьмимиллиметровый. Двухрядный магазин. Двенадцать патронов.

— Хорошая вещь.

Берия достал второй.

— А это Стечкин. Для спецподразделений. Можно в воду лезть. Для разведки и осназа.

Сталин повертел.

— Тоже хорошая.

Он отложил пистолеты.

— И сколько их передают?

— Примерно четыреста тысяч. До передовых частей. Те, кто воюют, — получат. Тыловые подождут. Дальний Восток подождёт.

— Патроны?

— Всё идёт сюда. Это основная линия фронта. Значит, и основная линия снабжения.

—

Сталин медленно кивнул.

— Значит, оружейная практика работает.

— Работает. И фронт это уже чувствует.

— Да. Войска отошли организованно. Немцы выдохлись. Блицкриг захлебнулся. Теперь фронт стабилизируется. А дальше — наша работа.

— Пехота уже вооружена ТриПами. Патроны есть. Сопротивление жёсткое. Немцам не хватает сил.

— Это уже другая война. Шапошников доложил. Войска отошли на новый рубеж. Киев оставлен.

— Да. Но оборону заняли по Днепру. Здесь такой ошибки не допустили. Всех, кого могли, эвакуировали.

— Мы оставили Киев. Но сохранили армию. Это главное.

—

Западный фронт. Дорога. 25 сентября 1941 года. Раннее утро.

Немецкая разведгруппа вышла к дороге затемно. Их было семеро. Они ждали. Сначала прошла колонна. Машины шли плотно, с охраной. Немцы не тронули. Потом дорога опустела. И появилась одиночная полуторка. Она шла не быстро. Осторожно. Немцы пропустили её чуть вперёд. Потом ударили. Короткая очередь по кабине. Вторая — по кузову. Машина вильнула. Водитель был ранен, но дал газ. Бойцы в кузове открыли ответный огонь.

—

Бой был короткий и злой. Немцы попытались достать хоть кого-то живым. Не вышло. Наши дрались до конца. Из ТриПов. Короткими очередями. Не давали подойти. Двое немцев остались лежать у дороги. Один был ранен. Командир группы выругался.

— Языка нет.

Они подошли к машине. Один из немцев остановился. Рядом лежал раненый красноармеец. Ещё дышал. Немец выстрелил. Коротко.

Командир резко обернулся.

— Kurt! Was machst du?! — Курт! Ты что творишь?!

Курт не обернулся.

— Er sollte für meinen Bruder antworten. — Он должен был ответить за моего брата.

— Bist du verrückt geworden? Wer antwortet? — Ты взбесился? Кто отвечает?

— Er ist sowieso kein Überlebender. — Он всё равно не жилец.

Командир помолчал.

— Verdammt. Später reden wir. Jetzt — der Wagen. — Проклятие. Потом поговорим. Сейчас — машина.

—

Они осмотрели кузов. Открыли первый ящик. Внутри — гранаты. Небольшие. Гладкие.

— Новые.

Открыли второй. Внутри — пистолеты. ТТМ.

— И это новое.

Открыли третий. Внутри — ТриПы. Автоматы. С деревянными прикладами.

Открыли четвёртый. Внутри — ножи. Штык-ножи. Одинаковые. В ножнах. Командир взял один. Повесил на пояс. Остальные сделали то же.

—

Они набрали сколько смогли унести. ТриПы. Патроны. Несколько гранат. Штык-ножи. Пистолеты ТТМ. Накладные. И ушли. Машину подожгли. Потом рвануло бензобак. И следом сдетонировали гранаты. Взрыв разнёс всё, что осталось.

—

Немецкий штаб. 26 сентября 1941 года. День.

Разведгруппа вернулась. Усталые. Злые. Командир зашёл в штаб. На поясе — трофейный нож. В руках — ТриП.

Офицер поднял голову.

— Na? — Ну?

Командир выложил на стол нож. Потом автомат. Потом накладные.

— Die Zunge haben wir nicht genommen. Sie haben bis zum Ende gekämpft. — Языка не взяли. Дрались до конца.

Офицер нахмурился.

— Verluste? — Потери?

— Zwei Tote. Ein Verwundeter. — Двоеубитых. Один ранен.

— Zwei? Das ist viel für eine Aufklärungsgruppe. — Двое? Это много для разведгруппы.

— Sie haben sehr gut gekämpft. Aus Maschinenpistolen. Kurze Feuerstöße. Sie ließen uns nicht näher kommen. — Они дрались очень хорошо. Из автоматов. Короткими очередями. Не давали подойти.

—

Офицер взял нож.

— Was ist das? — Это что?

— Trophäe. — Трофей.

— Und das ist alles? — И всё?

— Fast. In dem Wagen waren vierhundert solcher Messer. — Почти. В машине было четыреста таких ножей.

Офицер поднял бровь.

— Vierhundert? Bajonettmesser? Alle gleich? — Четыреста? Штык-ножи? Одинаковые?

— Ja. In Scheiden. — Да. В ножнах.

—

Офицер открыл накладные.

— Absender — Ischewsk. — Отправитель — Ижевск.

— Empfänger — das siebte Bataillon. — Получатель — седьмой батальон.

Он отложил накладные.

— Die Papiere sind das Wichtigste. Was ihr gebracht habt, ist sehr wichtig. Wichtiger als eine Zunge. — Документы — самое важное. То, что вы принесли, важнее, чем язык.

Командир кивнул.

— Die Papiere sind auf Pistolen, Maschinenpistolen und Munition. — Накладные — на пистолеты, автоматы и патроны.

— Sehr gut. Das wird die Aufklärung interessieren. — Очень хорошо. Это заинтересует разведотдел.

—

Командир достал ещё.

— Und hier. — И вот.

На стол легла граната. Офицер взял её.

— Sieht aus wie unser Ei. Aber der Zünder ist anders. Ein Ring. Kein Reibzünder. — Похожа на наше яйцо. Но запал другой. Чек. А не тёрка.

— Die Russen haben unser Ei genommen und eine normale Granate daraus gemacht? — Русские взяли наше яйцо исделали нормальную гранату?

— Sieht so aus. — Похоже на то.

—

Офицер отложил гранату.

— Womit haben sie sich gewehrt? — А из чего они отбивались?

Командир кивнул на автомат.

— Damit. Wir haben mehrere Stück genommen. Und Munition dazu. — Вот изэтого. Мы взяли несколько штук. И патроны.

Офицер взял автомат. Взвесил.

— Leicht. Und einfach. Stanzteile. Schweißnähte. Wenig Teile. — Лёгкий. И простой. Штамповка. Сварка. Минимум деталей.

— Patrone? — Патрон?

— Acht auf zwanzig. Acht Millimeter. — Восемь на двадцать. Восьмимиллиметровый.

— Wie viele im Magazin? — Сколько в рожке?

— Fünfunddreißig. — Тридцать пять.

Офицер медленно кивнул.

— Einfache Waffe. Einfache Patrone. Die Granate ist einfach. Das Bajonettmesser ist universell. — Простой автомат. Простой патрон. Граната — простая. Штык-нож — универсальный.

— Wenn die Russen damit ihre ganze Armee bewaffnen, wird es für uns sehr schwer. — Когда русские вооружат этим всю армию, нам придётся очень тяжело.

Командир кивнул.

— Sie bewaffnen schon. — Уже вооружают.

—

Берлин. Кабинет Канариса. 28 сентября 1941 года. День.

На столе лежали трофеи. Штык-нож. Граната. Автомат. Пистолет ТТМ. Рядом — папка со справками.

Канарис стоял у стола. Он взял автомат. Повертел.

— Новое оружие. Новый патрон.

Открыл папку.

— Что пишут эксперты?

Офицер:

— Проще нашего МП-40. Быстрее в производстве. Меньше деталей. Штамповка и сварка.

— Насколько быстрее?

— По их оценкам — три часа. Наш МП-40 — десять-двенадцать.

Канарис положил автомат.

— Это плохо. Если русские наладят выпуск, они завалят фронт такими стволами. — Он прошёлся. — Но патрон. У них нет производства под этот патрон.

Офицер:

— Наши разведчики сообщили: портал — всего восемь метров. Через такой коридор целую армию не снабдить.

—

Канарис остановился.

— Вот именно. Через портал патроны на всю армию не натаскать. Это капля. А свой патрон они не производят. И быстро не наладят.

—

Офицер уточнил:

— Эксперты считают, что русские могут наладить. Теоретически. Но не сразу.

Канарис кивнул.

— Вот именно. Не сразу. А когда наладят — получится ещё интереснее. У них будет два похожих автомата. Один под их старый патрон. Другой под этот новый. Внешне — почти не отличить. А патроны разные.

—

Канарис прошёлся.

— И начнётся бардак. Как обычно у русских. Солдат возьмёт не тот рожок. И всё. Осечка. Клин. Смерть. И это по всему фронту.

—

Он остановился у стола.

— То есть они сами себе создают проблему. Сначала у них не будет патронов. А когда будут — начнётся путаница. Два автомата. Два патрона. И один портал. Восемь метров.

—

Канарис посмотрел на офицера.

— Я собираюсь предоставить это фюреру. Пусть знает: русские сами себя загнали в угол. Нам остаётся только не дать им времени.

—

Офицер кивнул.

— Вывод понятен. Кризис у них впереди.

— Да. Кризис у них впереди. Если мы не дадим им времени.

—

Историческая справка

Главное оружие СССР — это не автомат. И даже не патрон как таковой. Это роторно-патронные линии Кошкина. Не суперстволы. Не чудо-пули. А производство.

Роторно-патронная линия Кошкина:

· 120 патронов в минуту — с одной линии;

· 7 200 патронов в час;

· 172 800 патронов в сутки;

· около 5 миллионов патронов в месяц;

· около 60–62 миллионов патронов в год с одной линии.

Для сравнения:

Германия за все годы войны выпустила примерно 10–12 миллиардов патронов. Советский Союз выпустил 18–22 миллиарда патронов. То есть СССР превзошёл Германию по патронам почти вдвое. И сделал это во многом благодаря роторным линиям Кошкина.

В реальной истории германская разведка не имела достоверных данных о роторно-патронных линиях Кошкина. Немцы не знали ни точного устройства этих линий, ни их производительности. Они видели только результат: патронов у Красной армии не становилось меньше. А к 1943–1944 годам их количество только росло. Расчёт немецкого командования на то, что СССР исчерпает боезапас и останется без патронов, не оправдался. Одной из причин стали именно роторные линии Кошкина. Однако точных данных о них у немцев не было до конца войны.

От автора

Можно сделать какой угодно хороший автомат. Пистолет. Пулемёт. Но если из него нечем будет стрелять — это кусок железа. Вот где вундерваффе. Супероружие. Правда, оно не в бою. А в производстве.

---

Конец пятой главы.

Глава 6. Станкостроительная практика. "Семечко"

Москва. Кремль. Зал заседаний. 24 августа 1941 года. День.

Совещание шло четвёртый час. Танкостроение закончили. Авиация закончилась. Часть наркомов вышла — их место заняли Малышев, Акопов, Паршин, Ефремов. Под потолком слоями висел табачный дым. На столе — остывший чай, карты, сводки, раскрытые кейсы. Впереди ещё стрелковое оружие — там будет отдельный разговор. А сейчас — станкостроение.

Сталин стоял у стола. Курил.

— Продолжаем, — сказал он. — Станкостроение.

Анна осталась на месте — как представитель империи. Докладывал не она. Поднялся человек в серой форме. Нашивка: «Куницын. 5-й курс. Специализация: станкостроение. Руководитель направления». На вид — лет пятьдесят. В деле — под сто.

Куницын развернул планшет. Над столом вспыхнула голограмма — контур СССР, две точки: Москва и Урал.

— Товарищ Сталин, товарищи наркомы. Начну с главного. Один завод не потянет.

Сталин поднял глаза.

— Почему?

Куницын коснулся планшета. На голограмме появился контур единого завода. Он рос, ширился, втягивал цеха, линии, корпуса.

— Потому что если собрать всё в одном месте — получится не завод. Промышленный монстр. Станины, шпиндели, направляющие, гидравлика, оснастка, подшипники, двигатели. Всё. В одной точке. Это не просто сложно — это транспортный ад.

Он снова коснулся планшета. Контур вырос. Теперь это был город.

— Смотрите. Вот он. Комплекс единого типа, способный воспроизводить всю номенклатуру станков, — примерно в два с половиной раза больше Москвы. По площади. И это только производственные зоны. Население — четыре-пять миллионов. С семьями. Больше, чем Москва сейчас.

Куницын провёл рукой. На голограмме рядом с первым городом появился второй — такой же.

— А теперь представьте, что мы делаем дублёр. Чтобы этот комплекс был не один. Чтобы была страховка. И получается второй такой же город. Ещё пять миллионов. Ещё одна энергосистема. Ещё одна логистика. Ещё один город, который надо кормить, отапливать, защищать.

Он обвёл зал взглядом.

— Это не промышленность. Это два государства в государстве. И каждое — уязвимое. Одна бомба. Атомная. Или плазменная. И город погиб. Всё производство рухнуло. Это идеальная цель. Один удар — и нет ни завода, ни людей, ни продукции.

Куницын выключил голограмму.

— Поэтому только распределённая сеть. Не один узел. Не два гиганта. А много малых и средних площадок, разнесённых по стране. Потеряли одну — остальные работают. Потеряли три — сеть продолжает. Вот в чём смысл.

Малышев подался вперёд.

— А как же молекулярная сборка? Вы сказали, у вас такое возможно.

— Молекулярная сборка, — ответил Куницын. — Да, у нас она есть. Но она очень дорогая. И очень сложная. Поэтому используется только на критических направлениях. Там, где это действительно важно. А так — у нас такое же распределённое производство. Сеть. Узлы. Специализация. Дублёры. Мы не строим гигантов. Мы строим сеть.

Он показал на голограмме компактный корпус.

— Молекулярный комплекс — это одно здание. Он сам собирает себя из молекулярных блоков. Сам производит станки. Сам себя чинит. Но он потребляет колоссально много энергии. И обслуживать его могут только лучшие. Поэтому таких комплексов мало. Они — точечное решение. А основа — распределённая сеть.

Куницын усмехнулся.

— Так что штамповать гайки на таком — экономическое и энергетическое самоубийство. Дешевле просто производить их на автоматических станках. Обычных. Серийных. Это и быстрее, и дешевле.

Он выключил голограмму.

— Но мы не передаём эту технологию.

Куницын загнул палец.

— Первое. Молекулярному сборщику всё равно, что собирать. Станок. Турбину. Лекарство. Или оружие. Плазменное. Термоядерное. Есть сырьё, энергия и программа — и он соберёт что угодно. Передать такой комплекс — значит передать возможность бесконтрольно создавать оружие массового поражения. Где угодно. Когда угодно. Без контроля. Это запрещено. Не нами. Это общий запрет.

Он посмотрел на планшет, лежавший перед Малышевым.

— Вот у вас имперский планшет. Мощная машина. Но даже его мощности не хватит, чтобы просчитать молекулярную сборку одной-единственной детали. Одной. На молекулярном уровне. Не хватит.

Куницын загнул второй палец.

— Второе. Даже если бы передали — сборщики не просты. Нужны кадры. Специалисты, которых у вас нет. Их подготовка — годы. А у вас нет этих лет. Война идёт сейчас.

Он загнул третий палец.

— Третье. Для управления молекулярными сборщиками нужны продвинутые компьютеры. Или вообще ИИ. А лучше — ИИ.

Сталин поднял ладонь.

— ИИ. Что это?

— Искусственный интеллект, Иосиф Виссарионович. Разумная система. У нас их много. Но главный по производству — Сварог. По крайней мере в метрополии. И не только он. Но если говорить о производстве — то Сварог.

Он сделал паузу.

— При этом он полноценный подданный Империи. Разумный. Не машина. Не инструмент. Подданный. С правами. С обязанностями. С именем. Если захотите — можем познакомить.

Куницын обвёл зал взглядом.

— Поэтому когда я говорю, что для молекулярной сборки нужен ИИ, — я имею в виду не просто мощный компьютер. Я имею в виду разум. Личность. Которая понимает, что делает. И отвечает за это. У вас таких пока нет.

Он загнул четвёртый палец.

— И четвёртое. Энергия. Молекулярная сборка очень энергозатратна. Один такой завод потребляет столько, сколько у вас потребляет целый регион. Самый энергонасыщенный. И то энергии не хватит. У вас сейчас нет таких мощностей. И не будет до конца войны.

Куницын снова развернул голограмму. Гигантский контур сжался, распался на десятки малых точек. Они ложились по карте СССР цепочками: Москва, Горький, Куйбышев, Челябинск, Свердловск, дальше — за Урал.

— Поэтому — распределённая система. Не один узел. Сеть.

Он показал на две первые точки.

— Сначала — два узла. Москва и Урал. Они создаются одновременно. «Станколит» — базовый. Второй завод — за Уралом. Страховка. Дублёр.

Куницын повернулся к наркомам.

— И вот что важно. Эти заводы не просто копируют друг друга. Они с самого начала получают разную специализацию. Один делает станины. Второй — шпиндели. Третий — направляющие. Четвёртый — оснастку.

Он коснулся планшета. От точек потянулись пунктирные линии.

— Возьмём электродвигатели. Имперские станки компактнее. Моторы встроены в корпус. Значит, нужны электродвигатели другого типа. Компактные. Лёгкие. С хорошей теплоотдачей.

Куницын сделал паузу.

— Но это другое производство. Чтобы производить такие двигатели, надо перестроить производство. А до этого нужны другие станки. Поэтому появляется отдельный завод. Он делает только моторы. Обмотку, роторы, корпуса. А на другом заводе — системы управления. Реле, контакторы, пускатели. Тоже отдельное производство.

Он обвёл зал взглядом.

— Это необходимость. Если вы попытаетесь поставить на имперский станок ваш старый мотор — он не встанет. Габариты другие. Посадочные места другие. Придётся пересчитывать всю систему станка. А это недели. По каждому узлу.

Он сделал паузу.

— Поэтому всё это делается комплексом. Семя — и всё, что нужно для создания этого семени. Не просто десять станков привезли и поставили. А сразу закладывается весь контур: станки, моторы, системы управления, оснастка, люди. Всё вместе.

Куницын коснулся планшета. Пунктирные линии между точками стали сплошными. Сеть замкнулась.

— Вот так это работает. Два базовых узла. Вокруг них — специализированные. Каждый новый узел появляется только тогда, когда предыдущий уже работает. Нарастание. Сначала два. Потом четыре. Потом восемь. И так — до полного покрытия страны.

Сталин посмотрел на Куницына.

— Дублёр — это хорошо.

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Одно семя — это риск. А когда узлов два с самого начала — программа уже не ломается. Москва — ближе к заводам, к инженерам, к наркоматам. Урал — глубина.

Куницын сделал паузу.

— Но это не значит, что он неуязвим. Он строится не так быстро. Враг может дотянуться. Поэтому и закладываем два узла сразу. Пока один строится — второй уже работает. Потеряли один — второй продолжает.

Он коснулся планшета. Две точки соединились линией.

— И это принцип. Каждый новый узел появляется только тогда, когда предыдущий уже работает. Нарастание. Сначала два. Потом четыре. Потом восемь. Как клетки.

Акопов кивнул.

— Понятно. Каждый узел — с дублёром.

— Именно, — подтвердил Куницын. — Иначе сеть уязвима. А когда узлов несколько — они страхуют друг друга.

Сталин затянулся.

— Какой завод берёте за Уралом?

— Челябинский станкостроительный. Не Уралмаш. Уралмаш — машинный завод, он не производит станки. Нам нужен именно станкостроительный. Челябинский подходит. Кадры есть, энергия есть, железная дорога есть. И он в глубине.

Сталин затянулся ещё раз.

— Хорошо. Начинайте. «Станколит» и Челябинск. Два семени. Посмотрим, что вырастет.

Куницын выключил голограмму.

— С вашего разрешения, детали развернёт руководитель московской площадки. Практиканты уже на месте.

— Пусть докладывает, — сказал Сталин.

Куницын сел. Его место заняла Резник.

---

Москва. «Станколит». Складочная улица, 1. 1 сентября 1941 года. Утро.

Завод был мёртв. Пустые корпуса, демонтированные линии, сиротливые станины станков, которые не успели вывезти. Кое-где ещё валялись ящики с оснасткой, забытые в спешке эвакуации. В цехах гуляло эхо.

Две недели назад здесь ещё работали люди. Теперь осталось двести тридцать человек — те, кого не успели отправить в Куйбышев. Станочники, наладчики, инженеры. Они сидели на ящиках в пустом сборочном цеху и ждали. Им сказали: придут союзники. Будут учить. Будете делать станки.

Никто не верил.

В десять утра над заводским двором беззвучно завис гравилёт. Тёмно-серый, угловатый, с имперским орлом на борту. Рабочие во дворе замерли, кто-то схватился за шапку, кто-то перекрестился. Гравилёт мягко опустился на бетон. Из люка вышли пятеро в серых комбинезонах Технического корпуса. Двое андроидов охраны застыли у трапа. Старшая — молодая женщина с нашивкой «Резник. 5-й курс. Специализация: станкостроение. Руководитель практики». На самом деле Резник было семьдесят четыре.

Она обвела взглядом пустой цех, потом — собравшихся людей. Толпа молчала. Кто-то кашлянул. Пожилой инженер с прокуренными усами, сидевший на ящике впереди всех, поднялся. Фамилия его была Неряхов.

— Здравствуйте, — сказала Резник. — Я Резник. Это практиканты Технического корпуса. Мы здесь, чтобы помочь вам запустить завод. Не восстановить старый — построить новый. Прямо здесь. Из того, что есть.

Неряхов хмыкнул:

— Из чего строить-то? Станки вывезли. Оснастку вывезли. Даже часть проводки сняли. Тут одни стены.

— Стены — это уже много. Оборудование мы привезли. Вот накладная. Смотрите.

Она протянула планшет. Неряхов взял, пробежал глазами.

---

Накладная № 14/С-41

Передача станочного комплекса на утилизацию

1 сентября 1941 года

Отправитель: Технический корпус Российской Социалистической Империи, учебные мастерские.

Получатель: Московский станкостроительный завод «Станколит».

Основание: Договор о сотрудничестве между СССР и РОСИ от 23 августа 1941 года. Производственная практика студентов 5-го курса Технического корпуса. Специализация: станкостроение.

Передаваемое оборудование:

№ Наименование Модель Количество Примечание

1 Станок карусельный, базовая модель КС-41М 2 шт. Изготовлен в учебных мастерских ТК РОСИ

2 Станок расточной, базовая модель РС-41М 1 шт. Изготовлен в учебных мастерских ТК РОСИ

3 Пресс гидравлический, базовая модель ПГ-41М 1 шт. Изготовлен в учебных мастерских ТК РОСИ

Статус оборудования: Учебная продукция. Первая из четырёх поставок. Передаётся на утилизацию. Дальнейшее использование — по усмотрению получателя.

Подписи:

Сдал: Руководитель практики, техник 2-го ранга Резник __________

Принял: Директор «Станколита» __________

---

Неряхов дочитал. Поднял глаза:

— И это всё? Три позиции? Вы с этим собираетесь завод запускать?

Резник покачала головой:

— Нет. Это первая поставка. Завтра придёт вторая. Послезавтра — третья. Через три-четыре дня здесь будут все десять типов станков. Чистая механика — никакой электроники. У вас её пока нет, значит, и станки без неё. Электроника — это другая группа, не мы. Когда сможете изготовить сами — тогда и заменим.

Она коснулась планшета, и над пустым цехом развернулась голограмма. Четыре метки — четыре поставки. Десять квадратов с имперскими станками. За ними — пять пустых, соединённых стрелками.

---

Технологическая цепочка

— Смотрите, — сказала Резник. — Мы поставили десять станков. С их помощью вы можете создать одиннадцатый. Не любой — тот, чьи детали можно сделать на этих десяти. Сделали одиннадцатый — теперь у вас одиннадцать станков. С их помощью — двенадцатый. Раньше не могли — не хватало именно одиннадцатого для какой-то операции. Теперь хватает. И так далее.

Она провела рукой, и пустые квадраты начали заполняться.

— Ваша учебная задача — сделать пять станков. С одиннадцатого по пятнадцатый. Это первый цикл. Когда пятнадцать станков встанут в линию — первый цикл замкнётся. С помощью этих пятнадцати вы можете сделать любой из этих пятнадцати. Завод начинает воспроизводить сам себя.

Неряхов хмыкнул:

— Значит, мы не можем сразу сделать шлифовальный? Пока токарный не заработает?

— Не можете. Это технологическая последовательность. Мы даём вам первые ключи. Дальше — вы сами открываете двери.

— А оснастка? — спросил Неряхов. — Станки — это одно. Но к каждому станку нужна оснастка. Приспособления, резцы, оправки, кондукторы. Кто их будет делать?

— На первом этапе мы дадим вам оснастку, — ответила Резник. — На три, может, четыре линии. Готовую. Чтобы вы могли работать сразу. Не ждать, пока научитесь делать её сами.

— А потом?

— А потом — второй цикл. Когда первый цикл замкнётся и пятнадцать станков встанут, вы начнёте создавать шестнадцатый. И семнадцатый. И восемнадцатый. Это станки не только для оснастки. Они универсальные. Каждый такой станок делает детали, которые нужны и для оснастки, и для следующего станка одновременно.

Неряхов кивнул:

— Значит, второй цикл — это и оснастка, и новые станки. Вместе.

— Именно. Второй цикл расширяет возможности сразу в двух направлениях. Оснастка для того, что уже есть. И новые станки для того, чего ещё нет. Одно без другого не работает. А вместе — завод начинает расти.

— А что именно? — спросил Неряхов. — Какая деталь нужна и там, и там?

— Направляющая, — ответила Резник. — Она нужна и в оснастке, и в следующем станке. По ней ходит суппорт. По ней выставляется приспособление. Если ты умеешь делать точную направляющую — ты можешь сделать и оснастку, и новый станок. Одно тянет другое.

Неряхов кивнул.

— Направляющая. Это понятно. Она — основа точности.

— Именно. Направляющая — это не просто деталь. Это база. Сделал её правильно — дальше всё встаёт на свои места.

— А дальше? — спросил Неряхов. — Когда замкнём второй цикл?

— А дальше — вы не просто копируете линию. Вы начинаете создавать оборудование для других заводов. «Станколит» — это первое семя. Он не будет делать всё. Он будет базой. От него пойдут ростки на другие площадки. Каждая — под свою специализацию. Это распределённая система.

Резник сделала паузу.

— И вот теперь важное. Ваша линия не просто воспроизводит сама себя. Она с самого начала работает на компонентную базу.

Неряхов нахмурился.

— Это как?

— А вот так. Возьмём электродвигатели. Смотрите. У нас есть базовые станки. Десять штук. Но для того, чтобы замкнуть цикл полностью, вам нужно воссоздать всю линию. Все десять. А для этого нужны не только сами станки. Нужны компоненты.

Она коснулась планшета. На голограмме появился один из квадратов — станок в разрезе.

— Например, электродвигатели. На новых станках стоят двигатели нашего стандарта. Компактные. Встроенные. С хорошей теплоотдачей. Ваши старые моторы туда не встанут. Габариты другие. Посадочные места другие. И пересчитывать под них станок никто не будет. Это бессмысленно.

Она посмотрела на Неряхова.

— Поэтому империя на данном этапе поставляет определённые компоненты. Двигатели в том числе. Но условие было и остаётся одно: линию вы должны создать сами. Не получить готовую. А именно создать. Поэтому мы закладываем в первый же цикл станки, которые делают электродвигатели нужного типа.

Неряхов поднял брови.

— То есть мы не просто воспроизводим линию. Мы делаем станки для завода электродвигателей?

— Именно. Вы создаёте станок, который делает электродвигатели. И этот станок уходит на отдельный завод. Например, на завод электродвигателей. А тот уже снабжает моторами и вас, и другие площадки. Это и есть компонентная база.

Она снова коснулась планшета. От базовой линии потянулась стрелка к новому квадрату.

— Хотите новые токарные станки — на них нужны новые двигатели. Пересчитывать под ваши старые никто не будет. Значит, нужны двигатели имперского стандарта. Значит, нужен завод, который их делает. Значит, первая же линия должна создать для него станки.

Она сделала паузу.

— И вот что это даёт. Новая обмотка. По-другому уложенная. Электродвигатель становится компактнее. Меньше энергии берёт. КПД выше. Понимаете, что это значит?

Неряхов кивнул.

— Меньше меди. Меньше стали. Меньше потерь.

— Именно. Станок легче. Компактнее. Экономичнее. И всё это — не потому, что мы привезли двигатели. А потому, что вы сами сделали станки, которые их производят. Вы создали компонентную базу. Свою. Не имперскую.

Она провела рукой, и стрелка замкнулась в петлю.

— Поэтому у нас и получается две недели. Две недели на то, чтобы отдублировать базовую линию. И две недели на то, чтобы воссоздать всё остальное. Замкнуть цикл. Сделать станки для компонентной базы. Чтобы линия не просто повторяла сама себя, а сразу начинала работать на расширение.

Неряхов медленно кивнул.

— Значит, первый цикл — это не просто пятнадцать станков. Это пятнадцать станков плюс оборудование для компонентной базы.

— Именно. Линия воспроизводит себя. И одновременно создаёт станки, которые делают компоненты. Электродвигатели с новой обмоткой. Системы управления. Гидравлику. Всё, что нужно для следующих линий. Одно без другого не работает. А вместе — система начинает расти. И каждая новая площадка получает не просто станки. Она получает готовую компонентную базу. Поэтому сеть и расширяется так быстро.

Неряхов посмотрел на голограмму.

— Две недели на дубль. Две недели на компонентную базу. Итого месяц на первый полный цикл.

— Примерно так. Месяц — и «Станколит» не просто работает. Он начинает отдавать. Сначала — дубль для Челябинска. Потом — станки для моторного завода. Потом — ещё. И пошло нарастание.

---

Масштабирование

Резник провела рукой, и на голограмме зажглись новые точки — далеко за пределами завода.

— И это масштабируется. На всю страну. Смотрите. Сначала вы создаёте две линии здесь. Первую и дублирующую. Дублёр делает то же самое. Те же две линии. Одновременно. Это не копия одной линии. Это полноценный второй узел.

Она показала на две точки.

— Дальше развилка. Вы можете создать ещё один завод. Или начать частично переводить уже существующий на специализацию. Например, одна линия продолжает делать базовые станки. А вторая начинает делать токарные. Или фрезерные. Или копировальные. Те, что работают по эталонам. То есть завод не делает всё подряд. Он делает определённый тип станков.

Неряхов задумался.

— А двигатели?

— А вот тут фокус. Оснастка для производства более компактных электродвигателей уходит на завод электродвигателей. Хотя бы на один. А с него идут двигатели для новых станков. И тогда линия, которая частично перешла на токарные, получает новые двигатели. Компактные. Экономичные. И начинает выпускать уже не просто токарные станки. А токарные с новыми двигателями.

Она провела рукой, и по голограмме побежали стрелки: от «Станколита» к заводу электродвигателей, оттуда обратно к линии токарных станков.

— Дальше — фрезерные. Потом — копировальные. Потом — шлифовальные. Зуборезные. Расточные. И так далее. Завод не делает всё сразу. Он наращивает. Один тип. Второй. Третий. Каждый раз — когда готова компонентная база. Когда есть двигатели. Когда есть оснастка. Когда есть люди, которые умеют.

Она сделала паузу.

— И в итоге цепочка замыкается. Все станки, которые нужны стране, начинают производиться. Год. Два. Ну, три года — и полностью. СССР производит все станки, которые ему нужны. Не покупает. Не ждёт поставок. Производит сам.

Неряхов медленно кивнул.

— Значит, не сразу всё. Поэтапно. По типам.

— Именно. Сначала — база. Потом — токарные. Потом — фрезерные. Потом — копировальные. И с каждым этапом — всё больше. Пока не замкнётся полностью.

Она развела руками.

— Через год у вас не один «Станколит». У вас распределённая сеть. Десяток площадок — сколько нужно. И каждая — не просто станкостроительный завод. Это узел сети. А в центре — сборочные площадки.

— Сборочные? — переспросил Неряхов.

— Да. Не станкостроительные, а станкосборочные заводы. Они не делают детали. Они собирают готовые станки из комплектующих, которые приходят с разных заводов сети. Один завод делает станины. Второй — шпиндели. Третий — направляющие. Четвёртый — подшипниковое оборудование. Пятый — электродвигатели. Шестой — системы управления. А сборочная площадка всё это сводит воедино. Это быстрее, чем каждый завод делает всё сам. Это дешевле. И это живучее. Потеряли одну площадку — остальные работают. Сеть не ломается.

Резник провела рукой. На голограмме поверх карты страны легли линии — железные дороги, реки, будущие магистрали.

— И ещё одно. Логистика. Мы сразу закладываем её как отдельный уровень. Не как временную меру, а как постоянную систему. Потому что тащить станок через всю страну — это глупость. В военное время — иногда неизбежно. В мирное — преступление.

Она показала на карту.

— Смотрите. Если где-то под Владивостоком делают станину, а везут её в Ленинград, — это не производство. Это транспортный абсурд. Десять тысяч километров. Две недели пути. Риски. Потери. Стоимость перевозки приближается к стоимости самой станины. А если таких перевозок сотни — вся экономика уходит в колёса.

Неряхов кивнул.

— Значит, каждый узел должен работать на свой регион.

— Именно. Региональный принцип. Каждый узел сети снабжает в первую очередь ближайшие площадки. Не через всю страну, а по короткому плечу. Станина, отлитая на Урале, не едет в Ленинград. Она идёт на сборочную площадку где-нибудь в Свердловске или Челябинске. Или в Куйбышеве. Туда, куда ближе и дешевле.

Резник коснулась планшета, и на голограмме возникли окружности — зоны покрытия. Они перекрывались, но не пересекались хаотично.

— Поэтому сеть закладывается не просто как набор заводов. А как система с логистическим уровнем. Производство, сборка, снабжение — всё привязано к транспортным коридорам. К железным дорогам. К рекам. К будущим магистралям. И всё считается по расстояниям.

Неряхов смотрел на карту.

— А если в регионе нет нужного завода?

— Тогда временно можно возить издалека. Пока не появится свой. Это нормально. Война — это всегда временные решения. Но цель с самого начала — чтобы каждый регион закрывал свои потребности сам. Или почти сам. Чтобы плечо было коротким.

Резник помолчала, подбирая слова.

— Вот вам пример. Небольшая фабрика. Скажем, галошная. Стоит в посёлке. Сырьё везут плотное, в рулонах. Сукно, резина. Оно ложится в кузов компактно, до отказа. А готовая продукция — галоши. Лёгкие, но объёмные. В коробках, в связках. Их в тот же кузов влезает втрое меньше. Получается: сырьё завезли двумя машинами, а готовое вывезти — нужно шесть. Не потому, что галоши тяжёлые. А потому, что они воздух возят.

Она сделала паузу.

— И вот стоит эта фабрика. Галоши — дефицит. Люди готовы брать. А вывозить невыгодно. Транспорт сжирает всё. И в итоге готовая продукция лежит на складе, а фабрика умирает. Не потому, что товар плохой. А потому, что её поставили не там. Логистическая ошибка. Одна. Но она убила всё.

Резник обвела голограмму рукой.

— Поэтому мы считаем логистику сразу. Не когда завод уже построен и готовые станки не вывезти. А сейчас. Чтобы сырьё приходило дёшево, а продукция уходила без потерь. Чтобы не получилось, как с той галошной фабрикой: товар есть, спрос есть, а вывозить нечем.

Она сделала паузу.

— Потому что в мирное время длинное плечо — это не героизм. Это убыток. И мы не имеем права закладывать систему, которая будет убыточной. Поэтому логистика сразу считается. Не потом, когда заводы уже стоят. А сейчас. На этапе проектирования.

Неряхов медленно кивнул.

— То есть вы строите не просто сеть заводов. Вы строите сеть, которая живёт по экономике мирного времени.

— Да. Война кончится. А заводы останутся. И они должны работать нормально. Не как временные эвакуационные площадки, а как постоянная промышленная система. С короткими плечами. С правильной логистикой. С экономикой, которая сходится.

Резник выключила голограмму.

— Поэтому и узлы закладываются не где попало. А там, где есть транспорт. Где есть энергия. Где есть люди. Где есть смысл. Иначе получится не сеть, а хаос.

Неряхов медленно кивнул:

— Значит, «Станколит» — это только начало. Первое семя. А потом — лес. По всей стране.

— Именно. Лес. Распределённое производство. Мы посадим первое семя здесь. А лес вырастет везде. И через три года вы забудете, что когда-то ждали станки из-за границы. Потому что всё, что нужно, будете делать сами. Всю номенклатуру. От токарного до копировального. От фрезерного до шлифовального. Всё.

---

Москва. «Станколит». 15 сентября 1941 года. Вечер.

Неряхов сидел в кабинете. Перед ним лежали распечатки, схемы, чертежи. Он читал уже второй час. Потом встал, подошёл к голограмме, которую оставила Резник.

Он смотрел на цепочку станков. На пятнадцать квадратов. На токарные, которые они уже начали собирать. На универсальные.

— Этим токарным можно точить многое... — пробормотал он.

Он коснулся планшета. Вызвал один из станков. Покрутил. Посмотрел на элементы управления. На привод. На оснастку.

За это время он научился пользоваться оборудованием. Смотрел, как имперцы собирают системы управления. Как выставляют элементы. Как связывают узлы.

— А если сделать чётко? Только так и никак иначе. Только корпус снаряда. Семьдесят шесть миллиметров.

Неряхов начал добавлять элементы. Один сюда. Другой сюда. Система на планшете подхватывала и высчитывала, как это стыкуется.

— Вот. Убрать лишнее. Оставить только один цикл. Только корпус. С одной оснасткой.

Он сел обратно. Начал рисовать.

— Не универсальный токарный. А узконаправленный. Полуавтоматический. Только корпус 76-мм снаряда. Всё остальное убрать.

Он поднял голову.

— Имперцы говорят: чётко прошитый. Только под задачу. А у нас получится. Свой. Советский. На их принципах, но наш.

Он рисовал до поздней ночи. А утром показал Резник.

---

Москва. «Станколит». 16 сентября 1941 года. Утро.

Неряхов развернул чертёж перед Резник.

— Вот. Берём обычный токарный. Прошиваем жёстко. Перенастраиваем элементы управления. Оставляем только один цикл. Только корпус снаряда. Семьдесят шесть миллиметров. С одной оснасткой.

Резник посмотрела. Потом на него.

— Сами придумали?

— Сам. Научился вашим оборудованием пользоваться. Смотрел, как вы системы управления собираете. И подумал: а если взять токарный и сделать его жёстким? Только один цикл. Только корпус 76-мм снаряда. Он же как раз для снарядного завода.

Резник ещё раз посмотрела на чертёж.

— Нормально, — сказала она. — Делаем. Это уже ваше. Советское. На наших принципах. Но ваше.

Неряхов усмехнулся.

— Значит, практика пошла впрок.

— Пошла, — кивнула Резник. — Раз сами такое придумали — значит, пошла.

— А как назовём? — спросил Неряхов.

Резник пожала плечами.

— Это ваша машина. Вам и называть.

Неряхов помолчал.

— Пусть будет УТС-41-76. Узконаправленный токарный снарядный. Сорок первый год. Семьдесят шесть миллиметров.

Резник кивнула.

— Хорошо. Так и запишем.

---

Куйбышев. Завод № 70 имени В. И. Ленина. 5 октября 1941 года. Утро.

Завод жил третью неделю после эвакуации. Эшелоны из Ленинграда пришли в Куйбышев в конце августа. Люди разгружали станки прямо с платформ. Спали в цехах. Ели у котлов. Но завод уже давал снаряды. Пока мало. Но давал.

Утром доставили новые станки. И не только станки.

Зоя шла к своему станку. И остановилась. В пролёте рабочие выставляли гранитные плиты. Ровные, как столы. С пазами под станины. С отверстиями под крепёж.

— Это что? — спросила она у наладчика.

— Основания под новые станки. Вместо фундамента.

— А бетон?

— Не нужен. Гранит. Привезли готовые. Выставили по уровню — и ставь станок.

Зоя недоверчиво посмотрела на плиту.

— А раньше фундамент месяц заливали.

— Раньше да. А теперь плиту привезли. И всё. Через несколько дней станок уже стоит.

— А где их делают?

— В каменоломне. Имперская гидрорезная платформа. Она прямо на месте вырезает. С пазами, с отверстиями. Всё готово. Грузи и вези.

Зоя покачала головой.

— Вот это дело.

Наладчик усмехнулся.

— Вот именно. Война ждать не будет. Поэтому так и делаем.

Зоя ещё раз посмотрела на плиту. Потом перевела взгляд на пролёт, где уже выставляли новые станки.

— А это что за станки? — спросила она.

— Снарядно-токарные. Узконаправленные. Именно корпус снаряда точить. Семьдесят шесть миллиметров. Больше ничего.

— А когда установите?

— Через двое-трое суток. Монтируем.

— А как на них работать?

Наладчик подошёл к станку. Показал.

— Вот смотри. До этой точки точишь вручную. Носовую часть. Довела — отпускаешь. А дальше он сам пойдёт. Поняла? Полуавтомат. Не чистый автомат. Поэтому и называется полуавтоматический.

Зоя кивнула.

— Понятно. Вручную до точки, потом сам.

— Именно. Оснастка жёсткая. Под семьдесят шесть миллиметров. Хочешь другой — меняй оснастку. Но сам станок только снаряды точит.

Зоя ещё раз посмотрела на необычные станки. Потом пошла к своему.

---

Куйбышев. Завод № 70. 10 октября 1941 года. Утро.

Через пять суток запустили первые станки. Зое дали один.

Она вставила заготовку. Зажала. Довела носовую часть вручную. Две минуты. Отпустила. Станок дальше пошёл сам.

Она смотрела. Станок точил остальную часть. Две с половиной минуты. Потом остановился. Она вынула готовый корпус. Вставила новую заготовку. Снова зажала. Снова довела носовую часть. Отпустила. Станок пошёл сам.

Раньше на своём станке она делала восемь корпусов в час. Теперь — двенадцать.

Две минуты — носовая часть, вручную. Две с половиной — остальное, автоматом. Плюс время, чтобы вынуть готовый, поставить новую заготовку, зажать. Поэтому в час выходило двенадцать. Не пятнадцать. Но всё равно — в полтора раза больше, чем раньше.

И дело было не только в этом. Раньше она точила каждый снаряд сама. Все семь с половиной минут. Теперь — только две минуты у станка. Дальше он делал сам.

Она выпрямилась. Плечи не болели. Руки не гудели. Впервые за смену она не валилась с ног.

— Вот это станок, — сказала она Нине. — Я на нём только носовую часть. Две минуты. А остальное он сам. Ещё две с половиной минуты — и готов.

Нина кивнула.

— И у меня так же. Легче.

К вечеру подсчитали. Норма перекрыта. Именно из-за станка. Потому что он полуавтомат. Потому что заточен под корпус снаряда. Потому что ей больше не надо точить весь снаряд вручную.

А на следующий день к станку подошёл наладчик. Зоя спросила:

— А почему на нём ничего другого нельзя точить?

Наладчик покачал головой.

— Снаряд — он гладкий. Допуски широкие. Плюс-минус десятка. А вот если взять палец двигателя или вал — там уже сотые. А то и тысячные. Этот станок такую точность не даст. Он заточен на скорость, не на чистоту. Поэтому и называется узконаправленным. Только снаряд. Всё остальное — на других станках.

Зоя кивнула.

— Поняла. Быстро, но грубо.

— Именно. Для снаряда — самое то. Для мотора — нет.

---

Куйбышев. Завод № 70. 17 октября 1941 года. Утро.

Зоя принесла письмо в контору. За ней стояли ещё пять девчонок. Все — по четырнадцать-шестнадцать лет. Все работали на новых станках.

— Отправите? — спросила Зоя.

— Куда?

— На «Станколит». В Москву. Спасибо сказать.

Начальник конторы взял листок. Пробежал глазами.

— «Спасибо за станки. Нас шестеро. Выдаём теперь больше. Раньше точили весь снаряд сами. Теперь только носовую часть. Остальное станок делает сам. И руки не болят.

Подписи:

Зоя, 16 лет

Нина, 15 лет

Валя, 14 лет

Тоня, 15 лет

Люда, 14 лет

Шура, 16 лет

Завод № 70».

Он кивнул.

— Отправим.

---

Москва. «Станколит». 22 октября 1941 года. Вечер.

В кабинет Резник вошёл Неряхов.

— Вот. Смотрите. Письмо пришло. С завода № 70. Коллективное. От девчонок.

Резник взяла лист. Пробежала глазами.

— «Спасибо за станки. Нас шестеро. Выдаём теперь больше. Раньше точили весь снаряд сами. Теперь только носовую часть. Остальное станок делает сам. И руки не болят».

Она подняла глаза.

— Это же не просто станок. Это жизнь.

Неряхов кивнул.

— Вот именно. Поэтому и принёс. Не ради похвалы. А чтобы вы видели: пошло.

Резник положила лист на стол.

— Пошло. Теперь — дубль для Челябинска. И моторы для него. И системы управления. Через месяц у вас будет не один завод. Два. А через год — сеть.

Неряхов посмотрел на письмо ещё раз.

— Хорошо. Работаем.

---

Москва. «Станколит». 23 октября 1941 года. День.

Неряхов вошёл в кабинет Резник без стука. В руках — лист, исчерченный карандашом.

— Есть разговор.

Резник оторвалась от планшета.

— Слушаю.

— Я насчёт заливки.

Он положил лист на стол. Резник посмотрела. На листе — круг, гнёзда, стрелки, сбоку — корпус снаряда.

— Снаряд, — сказал Неряхов. — Осколочно-фугасный. Семьдесят шесть миллиметров. Сейчас тротил заливают ковшом. Из котла. Вручную. На глаз. Пары. Ожоги. Брак.

Он ткнул в круг.

— А если ротор? Как на патронной линии. Гильза едет по кругу. На одной позиции — насыпка пороха. На другой — посадка пули. А у нас — то же самое. Только вместо гильзы — корпус. Вместо пороха — тротил. Вместо пули — взрыватель.

Резник смотрела на рисунок.

— Откуда идея?

— Смотрел на патронный ротор. А потом вспомнил. До войны был на ликёро-водочном. Видел, как водку разливают. Бутылки по кругу. Клапан опустился. Налил. Поднялся. Поехала. Шестьдесят бутылок в минуту. А мы тротил ковшом льём.

Он помолчал.

— Водка — жидкость. Тротил — жидкость. Только горячая. Клапан тот же. Только с обогревом. И бутылка не стеклянная, а стальная. И вместо поллитра — шестьсот граммов. Но принцип тот же.

Резник кивнула.

— Принцип один. Роторная схема. Что кефир, что водка, что тротил. Меняется только дозатор и температура.

— Значит, можно?

— Можно. Только не забывай про заготовки.

Неряхов нахмурился.

— Что?

— Линия быстрая. А заготовки — узкое место.

Она пододвинула лист к себе.

— Смотри. Ротор на десять корпусов в минуту — это шестьсот в час. Четырнадцать тысяч четыреста в сутки. И это его предел. А Зоя на полуавтомате делает двенадцать заготовок в час. Чтобы накормить одну линию на пределе, нужно пятьдесят таких станков. Но это арифметика.

Она постучала пальцем по листу.

— А жизнь жёстче. Станки надо останавливать. Регламент. Смазка. Замена резца. Проверка оснастки. Бывает брак. Бывает поломка. Поэтому в линию ставят не пятьдесят, а пятьдесят пять. А лучше шестьдесят. Чтобы, пока одни стоят, другие работали. И тогда две смены — это не сто человек, а сто двадцать. Минимум.

Неряхов молчал.

— И это только на носовую часть и резьбу. Понимаешь? Сто двадцать человек. Две смены. Только заготовки.

— Понимаю, — кивнул Неряхов. — Пятьдесят — это на бумаге. А в цеху — шестьдесят. Потому что десять всегда стоят.

— Именно. Поэтому и говорю: сначала — заготовки. Пока не накормишь линию, ротор будет стоять. Или работать вполсилы.

— Но ротор же не обязательно гонять на пределе. Он управляемый. Можно десять, можно восемь, можно шесть. Ввели заготовки, остановились — с той скоростью и работает.

— Верно. Ротор гибкий. Но если заготовок нет совсем — он встанет. Поэтому сначала — полуавтоматы. Нарастил их — поднял скорость ротора. Нарастил ещё — ещё поднял. И так до предела.

Неряхов смотрел на лист.

— И ещё. Ротор — это только основная заливка. Первая стадия. Тротил горячий, девяносто градусов. Залили — и корпус дальше идёт по конвейеру. Медленно. Шесть секунд цикл — это на пределе. А пока идёт, остывает. Тротил даёт усадку. Поэтому на второй позиции — дозаливка. Уже не на роторе, а на конвейере. Там свой пост. Свои весы. Свой пистолет. Дозалил — и дальше, на остывание.

— Именно, — кивнула Резник. — Ротор — это не вся линия. Это только первая заливка. А дальше — конвейер. Дозаливка. Остывание. Контроль веса. И только потом — взрыватель.

Она провела пальцем по рисунку.

— Поэтому линия не круглая. Она начинается с ротора, а дальше — прямой участок. Корпус встал на конвейер — и поехал. Ротор задаёт ритм, но не делает всё. Остальное — по ходу.

Неряхов кивнул.

— Значит, ротор на десять в минуту — это только начало. Дальше — дозаливочные посты. Они тоже должны успевать. И остывочный участок. И контроль.

— Поэтому я и говорю: сначала — посты. Один пост. Два. Три. Они работают независимо. А когда поймёшь ритм — соединишь в линию. Ротор — это потом.

Неряхов провёл рукой по лицу.

— Хорошо. Значит, не сразу ротор. Сначала — пост.

Резник подняла руку.

— И ещё. Прежде чем считать станки и людей, посчитай литейку.

Неряхов поднял голову.

— Что?

— Литейный цех. Плавильный. Сколько он даёт заготовок в сутки? Не по норме. По факту. С учётом шихты, кокса, футеровки, простоев. Сейчас весь завод в среднем даёт четыре тысячи снарядов в сутки. А одна роторная линия рассчитана на четырнадцать тысяч четыреста. Понимаешь? Одна линия — это три с половиной завода. Поэтому проблема не в роторе. Проблема в том, чтобы его накормить.

Неряхов молчал.

— Ты сначала посчитай, сколько реально может выдавать плавильный цех. Не в отчёте. В цеху. С его печами, с его ковшами, с его рабочими. Потому что если заготовок нет — никакая линия не спасёт. Она будет красиво крутиться вхолостую. Или стоять.

— Понял, — кивнул Неряхов. — Сначала — металл. Потом — станки. Потом — линия.

— Именно. Линия — это финал. Но начинается всё с литейки. Если она не кормит — всё остальное не имеет значения.

Резник посмотрела на чертёж.

— И вот что важно. Ты не пытайся сразу запустить ротор на десять в минуту. Это предел. К нему надо прийти. Сначала — три. Потом — пять. Потом — восемь. И только когда всё подтянется — десять.

Неряхов кивнул.

— То есть линия на вырост.

— Именно. Ты закладываешь её сразу с расчётом на предельную мощность. Ротор, конвейер, дозаливка, остывание — всё проектируется под десять в минуту. Но работает она сначала на треть. Потому что полуавтоматов не хватает. Литейка не тянет. Люди не готовы. И это нормально.

Она провела рукой над рисунком.

— Ты не переделываешь линию каждый раз, когда появляется новый станок. Ты её один раз построил на вырост. А потом просто поднимаешь скорость. Постепенно. По мере того, как подтягиваются заготовки. Как наращивается литейка. Как люди осваиваются.

— Понял. Сначала — три в минуту. Потом — пять. Потом — десять.

— Да. И модернизация завода идёт так же. Не в один рывок. А шагами. Сегодня — один пост. Через месяц — три. Через два — первый ротор. Через полгода — линия на полную. И всё это время завод работает. Не стоит. Не ждёт. А работает и наращивает.

Неряхов усмехнулся.

— Значит, не революция. Эволюция.

— Именно. Революция — это когда всё сразу и всё ломается. А эволюция — это когда постепенно, но необратимо. Завод растёт. Линия растёт. Люди растут. И всё это — по шагам. Но каждый шаг — вперёд.

Резник подняла руку.

— И ещё одно. Про тротил.

Неряхов поднял голову.

— Что?

— Тротил — он тоже откуда-то должен идти. Ты можешь сделать линию, можешь наладить заготовки. А если тротила нет — заливать нечего.

Неряхов молчал.

— Тротил — это не просто взрывчатка. Его делают из толуола. А толуол получают при переработке нефти. Чтобы тротила стало больше, надо поднимать нефтепереработку. А это другая группа. Не мы.

Она сделала паузу.

— Часть оборудования для нефтепереработки идёт напрямую из империи. Они уже занимаются. Но это отдельная цепочка. И её надо считать так же, как литейку. Если нефти нет — нет толуола. Если толуола нет — нет тротила. Если тротила нет — линия стоит.

Неряхов медленно кивнул.

— Значит, сначала — металл. Потом — станки. Потом — тротил. И только потом — линия.

— Именно. Линия — это финал. Но начинается всё с литейки. И с нефтепереработки. Если они не кормят — всё остальное не имеет значения.

Неряхов усмехнулся.

— Эволюция, значит. Но какая-то очень голодная.

— Потому и эволюция. Чтобы все узлы поспевали друг за другом. Не в один рывок. А шагами.

---

Куйбышев. Завод № 70. 15 октября 1941 года. День.

В бомбовом корпусе монтировали первый заливочный пост.

Старый участок ещё работал. Женщины черпали тротил ковшами из котла. Лили через воронки. Пары стояли до потолка. Кто-то кашлял. Кто-то вытирал лоб рукавом.

А в дальнем пролёте уже стояло гнездо. Под ним — весы. Над ним — шланг с терморубашкой. На конце шланга — бронзовый заливной пистолет. Тяжёлый, литой, с широким проходом под тротил.

Клава шла мимо с пустым ящиком. Остановилась. Посмотрела.

— Это что? — спросила она.

Неряхов, приехавший с «Станколита», обернулся.

— Заливочный пост. Полуавтомат. Вместо ковша — пистолет. Вместо глаза — весы.

— А тротил?

— Идёт по шлангу. Шланг греется. Внутри — жидкий. Нажал рычаг — пошло. Отпустил — встало.

Клава смотрела на пистолет.

— Как на бензоколонке?

— Почти. Только не бензин.

— А кто будет работать?

— Пока — никто. Сначала отладим. Потом научим.

Он посмотрел на неё.

— Хочешь?

Клава помолчала.

— А это не опасно?

— Опаснее, чем ковш? Нет. Пистолет изолирован. Шланг греется, но не жжётся. Весы показывают. Набрал — отпустил. Никаких паров над котлом.

Клава смотрела на шланг. Потом на старый участок, где женщины с ковшами.

— Хочу.

— Завтра. Сегодня — отладка.

---

Куйбышев. Завод № 70. 20 октября 1941 года. День.

Первый пост запустили. Бомба стояла вертикально, в зажимном ложементе. Носовая часть — вверх. Рядом — крыльцо: ступеньки и площадка на высоте примерно метр. Зависит от бомбы. Рабочий поднялся, взял бронзовый пистолет, залил. Весы показали. Сняли. Поставили следующую.

---

Куйбышев. Завод № 70. 22 октября 1941 года. День.

Неряхов и Резник стояли у готовой бомбы. Она остывала. Чёрный корпус, ещё тёплый после заливки. На нём белой краской было выведено:

«Получатель: Берлин. Рейхсканцелярия. Лично в руки».

Чуть ниже — «Отправитель: рабочие завода. Почтовая служба ВВС СССР. Авиапочта».

И в углу — самодельная марка. Квадратик с карикатурой: кирзовый сапог даёт пинка по заднице Гитлеру. Подпись: «Оплачено полностью».

Неряхов усмехнулся.

— Это кто придумал?

— Девчонки, — ответил мастер. — Сказали: раз бомба летит в Берлин, пусть будет как посылка. Адрес, марка, оплата. Чтобы там не гадали, от кого.

Резник посмотрела на надпись.

— А вторая?

— На второй — «Унтер ден Линден, 63. Министерство пропаганды. Доктору Геббельсу. С наилучшими пожеланиями».

— И марка?

— И марка. Кирзовый сапог и карикатурный Геббельс. Сапог ему по заднице. Подпись: «Дошло — распишитесь».

— А если на завод?

— Тогда сапог бьёт директора. Или всю нацистскую верхушку разом. Кому бомба — тому и пендель.

Неряхов покачал головой.

— Весело у вас.

— А как иначе? — мастер пожал плечами. — Война. Если без смеха — с ума сойдёшь. А так — посылка. Летит себе в Берлин. С адресом. С маркой. И с полной оплатой.

Подошёл особист. Молодой, с петлицами, с планшетом. Посмотрел на бомбу. На надпись. На марку.

— Это как пропустили? — спросил он.

Мастер обернулся.

— А что здесь такого?

— Надпись. Адрес. Марка. Это же боевое изделие.

— Боевое, — согласился мастер. — И что? Какой секрет мы раскрываем? Что бомба летит в Берлин? Так это и так понятно. Что отправитель — рабочие? Так мы и есть рабочие. Что сапог бьёт Гитлера? Так это наше отношение. Наш подарок. Ему — бомба. И пендель в придачу.

Особист помолчал.

— А если цензура?

— А что цензура? — мастер посмотрел на бомбу. — Матом не ругаемся. Оскорблений нет. Всё вежливо. «Получатель», «отправитель», «оплачено полностью». Даже «с наилучшими пожеланиями» написали. Какие претензии? Только то, что сапог бьёт Гитлера по заднице. Но это не ругательство. Это иллюстрация.

Особист покачал головой.

— Закрасить.

Мастер нахмурился.

— Что?

— Надпись. Закрасить. Всё. Чтобы чисто было.

Мастер посмотрел на бомбу. Потом на особиста.

— А это что, помешает бомбе взорваться?

Особист сбился.

— При чём здесь...

— Ну как при чём? — мастер кивнул на бомбу. — Она летит в Берлин. Ей надо взорваться. Адрес, марка, надпись — это что, гирю привесили? Взрыватель заклинит? Тротил от карикатуры испортится? Нет. Она как летела, так и полетит. И как должна была взорваться, так и взорвётся. Адрес только точнее.

Особист помолчал.

— Всё равно. Не положено.

— Что не положено? — спросил мастер. — Правду писать? Так мы её и пишем. Куда бомба летит? В Берлин. Кто отправитель? Рабочие. Что на марке? Сапог. Который бьёт Гитлера. Это не вредительство. Это отношение.

Вперёд вышла Резник.

— Не надо закрашивать.

Особист обернулся.

— Это ещё почему?

Резник не ответила. Достала планшет. Набрала номер. Поднесла к уху.

— Анна? Тут такое дело. Особист на заводе требует закрасить надпись на бомбе. Очень ретивый. Да. Сейчас.

Она опустила планшет. Навела на бомбу. Сделала снимок. Отправила.

— Я отправила Анне, — сказала она. — Она решит.

Особист замер.

— Вы... кому?

— Анне. Специальному посланнику. Она передаст Иосифу Виссарионовичу. Что он скажет, то и будет.

Особист смотрел на Резник. Потом на бомбу. Потом на свой планшет.

— Но я...

— Вы просили закрасить? — спросила Резник. — Просили. Я не спорю. Просто решим на уровне товарища Сталина. Что он скажет, то и будет.

Особист молчал.

— А пока, — продолжала Резник, — бомба останется как есть. С адресом. С маркой. И с пенделем. Если хотите — можете остаться и дождаться ответа.

Особист перевёл взгляд на мастера. Тот пожал плечами.

— А что? Я же говорю: бомбе это не мешает. Летит и летит. Только веселее.

Особист постоял. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Неряхов посмотрел ему вслед.

— И что теперь?

— Теперь ждём, — ответила Резник. — Если Сталин скажет закрасить — закрасим. Но я думаю, он не скажет.

— Почему?

— Потому что это не вредительство. Это правда. И юмор. А когда люди смеются, они работают лучше. И злее бьют.

Мастер усмехнулся.

— Ну, тогда пусть летит. С маркой. С адресом. И с пенделем.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 октября 1941 года. День.

Сталин просматривал документы. Анна Кобрина сидела напротив. На столе лежали сводки, которые она принесла, — результаты торговой практики, первые отчёты по поставкам, цифры. Сталин читал, изредка подчёркивал карандашом. Анна ждала.

Планшет Анны ожил. Она взглянула на экран. Поднялась.

— Иосиф Виссарионович, я отвечу.

Сталин не поднял головы.

— Отвечайте.

Анна отошла к окну. Говорила негромко.

— Резник? Слушаю.

Пауза. Сталин продолжал читать. Но ухо уже ловило разговор.

— Что за надпись? — спросила Анна. — Так. Понятно. Особист требует закрасить? А рабочие против?

Она обернулась к Сталину. Тот по-прежнему не поднимал головы.

— Сейчас, — сказала Анна в планшет. — Подожди.

Она вернулась к столу.

— Иосиф Виссарионович. Там на заводе рабочие написали на авиабомбе адрес. Берлин. Рейхсканцелярия. Лично в руки. И нарисовали марку. Особист требует закрасить. Резник спрашивает, как быть.

Сталин отложил карандаш.

— Покажите.

Анна протянула планшет. На экране — фотография бомбы. Надпись. Марка. Карикатура.

Сталин посмотрел. Помолчал.

— И что вы об этом думаете?

Анна не ответила словами. Она коснулась планшета. Внутренняя сеть уже работала. Несколько секунд — и над столом развернулась голограмма.

Старая газета. «Красная звезда». 26 апреля 1945 года.

На странице — фотография. Гаубица Б-4. Рядом — четыре снаряда. Артиллеристы наносят на них надписи белой краской.

На первом — «Лично».

На втором — «Гитлеру».

На третьем — «В Берлин».

На четвёртом — «По рейхстагу».

Сталин смотрел долго.

— Вот, — сказал он тихо. — Это было у них. Через четыре года. И никто не закрашивал.

Он повернулся к Анне.

— Напечатайте.

Анна кивнула. Подошла к аппарату. Через минуту из принтера вышла фотография — та самая, с бомбы. Надпись. Марка. Карикатура.

Анна положила снимок на стол. Сталин взял красный карандаш. Написал в углу:

«Утверждаю. И. В. Сталин».

Потом подвинул снимок к Анне.

— Сфотографируйте. И отправьте назад.

Анна навела планшет. Сняла. Отправила.

— Готово, Иосиф Виссарионович.

Сталин кивнул.

— И передайте Резник. Пусть не мешают людям воевать. Даже словом.

Анна набрала Резник.

— Резник? Утверждено. Иосиф Виссарионович подписал. Сейчас пришлю.

Она отправила документ.

— Всё. Пусть летит.

---

Куйбышев. Завод № 70. 22 октября 1941 года. День.

Прошло минут десять.

Планшет Резник ожил. Она подняла его. На экране — документ. Та самая бомба. Та же надпись. Та же марка. А в углу, красным карандашом:

«Утверждаю. И. В. Сталин».

Резник перечитала. Потом повернула планшет к Неряхову.

Неряхов прочитал. Хмыкнул.

— Утвердил.

— Утвердил, — кивнула Резник. — Теперь это не просто бомба. Теперь это утверждённая бомба.

Мастер заглянул через плечо.

— Ну, раз утверждено — значит, полетит. С адресом. С маркой. И с сапогом.

Резник убрала планшет.

— Значит, закрашивать не будем.

— Не будем, — сказал мастер. — Раз товарищ Сталин утвердил — значит, всё по форме. Акт есть. Подпись есть. Бомба есть. Осталось только доставить.

Неряхов посмотрел на бомбу.

— Теперь у неё не только адрес. Теперь у неё разрешение.

— Разрешение и марка, — добавил мастер. — Всё как у настоящей посылки.

---

Куйбышев. Завод № 70. 10 ноября 1941 года. День.

В контору зашёл мастер. В руках — помятый конверт. Полевая почта. Печати. Штампы.

— Вот. Пришло.

Начальник конторы поднял голову.

— Чего?

— Уведомление о доставке.

— Какой ещё доставке?

Мастер положил конверт на стол.

— Нашей посылки. В Берлин. Помнишь, в октябре отправляли? Сто килограммов. С адресом. С маркой.

Начальник взял конверт. Достал листок. Казённый, с машинописным текстом.

---

УВЕДОМЛЕНИЕ О ДОСТАВКЕ

Почтовое отправление № 76-ОФ-41

Отправитель: Рабочие завода № 70, г. Куйбышев.

Получатель: Берлин. Рейхсканцелярия. Лично в руки.

Настоящим уведомляем:

Ваша посылка доставлена по указанному адресу. Получатель отсутствовал. Лично в руки вручить не удалось. Оставлена на месте. Содержимое сработало штатно. Тара повреждена при вручении. Упаковка не подлежит восстановлению.

Доставку производил: экипаж дальнего бомбардировщика. Почтальон — штурман, старший лейтенант Ковалёв.

Примечание: От подписи получатель отказался. По причине отсутствия на рабочем месте.

---

Начальник прочитал. Потом ещё раз. Поднял глаза.

— От подписи отказался?

Мастер усмехнулся.

— Ну а что? Раз лично не получилось, а на месте его не оказалось. Пришлось оставить без расписки.

Начальник покачал головой.

— Это же почтальон... Штурман. Ковалёв.

— А ты думал, обычная почта? Тут и почтальон соответствующий. Летучий.

Начальник ещё раз посмотрел на листок.

— «Тара повреждена при вручении». Это они мягко написали.

— А как иначе? Всё же официальный документ. Не напишут «разнесло к чёртовой матери». Вот и пишут: тара повреждена. Упаковка не подлежит восстановлению. Содержимое сработало штатно.

Начальник ухмыльнулся.

— Это же получается, что посылка дошла.

— Дошла. Как до дела — так дошла. Адрес правильный. Рейхсканцелярия. Лично в руки. Раз не получилось лично — оставили на месте. По-почтовому.

Начальник откинулся на стуле.

— Надо девчонкам показать. Они марку рисовали.

— Покажем. Пусть знают: их посылка дошла. И даже уведомление о доставке есть. Всё как у настоящей почты.

Он помолчал.

— Только вот расписки нет. Некому было расписываться.

Начальник кивнул.

— Ладно. Повесим в цеху. Пусть люди видят. И работают злее.

— Вот именно. Пусть видят. Посылки доходят.

---

Уведомление повесили на доску в цеху. Рядом с графиком смен и сводкой. Люди подходили, читали, отходили. Кто-то улыбался, кто-то качал головой.

Подошёл пожилой рабочий. Поправил очки. Прочитал. Потом ещё раз.

— Наша посылочка. И в Берлин пришла.

Рядом остановилась женщина в телогрейке.

— Уже долетела?

— Долетела. Пишут: доставлена. Получатель отсутствовал. Оставлена на месте.

Женщина усмехнулась.

— Значит, не зря рисовали.

— Не зря. Вон, уведомление прислали. Всё как положено.

Подошёл ещё один рабочий. Молодой, с масляными руками. Прочитал. Присвистнул.

— Почтальон — штурман. Ковалёв. Ничего себе почта.

Пожилой рабочий обернулся.

— А ты как думал? Авиапочта. Летит быстро. Доходит точно.

Женщина в телогрейке посмотрела на доску.

— Ну чё, новые посылки надо делать. Авиапочта работает.

Молодой рабочий усмехнулся.

— Это точно. Раз почта работает — надо слать. Пусть там получают.

Пожилой кивнул.

— Вот и пошлём. С адресом. С маркой. С полной оплатой.

Женщина в телогрейке обернулась.

— А можно?

Пожилой рабочий усмехнулся.

— Сам товарищ Сталин утвердил. Фотография с подписью на завод пришла. Он сам приказал отправить. Чтобы люди видели.

Женщина в телогрейке кивнула.

— Ну, раз сам утвердил — тогда рисуем.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 октября 1941 года. Вечер.

Сталин сидел за столом. Перед ним лежал тот самый снимок — бомба с надписью «Получатель: Берлин. Рейхсканцелярия. Лично в руки». В углу красным карандашом было выведено: «Утверждаю. И. В. Сталин».

— Сегодня днём, — сказал Сталин негромко, — рабочие на заводе отправили посылку. Сто килограммов. По адресу. В Берлин.

Он чуть усмехнулся.

— Я утвердил. Копию отправил на завод. Чтобы люди не волновались.

Берия сидел напротив, молчал. Сталин подвинул снимок к нему.

— А ты, Лаврентий, скажи своим особистам. Если это не мешает производству — пусть не трогают. Не надо мешать людям выражать своё отношение. Работать от этого будут только лучше.

Берия взял снимок. Посмотрел.

— Понял, Иосиф Виссарионович. Передам по линии Управления особых отделов.

Он аккуратно положил снимок обратно на стол.

— А с этим? — Берия кивнул на фотографию. — Который требовал закрасить?

Сталин покачал головой.

— А за что его наказывать? Он с одной стороны прав. По инструкции. А с другой — не прав. Люди не матом ругаются. Они посылают врагу не ругательство, а снаряд. С адресом. С маркой. Даже с пожеланиями. Это не вредительство. Это отношение.

Сталин сделал паузу.

— Поэтому наказывать его не за что. Пусть остаётся на заводе. Просто пусть в следующий раз думает лучше.

Берия кивнул.

— Проведу беседу. Спокойно. Без взысканий.

— Вот именно. Спокойно. Пусть работает. Но знает, где проходит граница.

Сталин откинулся в кресле.

— Люди воюют. Даже словом. Не надо им мешать.

Он взял карандаш. Постучал по столу.

— Теперь дальше. Что у нас со станками.

Малышев придвинул бумаги.

— Пошли, Иосиф Виссарионович. Со «Станколита» пошли. И из Челябинска. Дублёр заработал. Пока не на полную, но уже даёт.

Он перевернул страницу.

— На семьдесят второй завод новые станки поступили. Линейные. Сборочные линии начали перестраивать. Разливочная линия на семидесятом уже запущена. Работает.

Сталин кивнул.

— Дальше.

— Дальше — двигателестроительные. Туда пошли токарные станки. Под поршни. Под нарезку. Под проточку валов. Это уже не отдельные станки, а сериями.

Малышев взял карандаш.

— Готовится к запуску автоматическая линия по нарезке гаек, болтов и шпилек. Сейчас это узкое место. Крепёж нужен везде. Если линия встанет, она закроет потребность сразу трёх заводов.

Сталин посмотрел на него.

— Что с металлом?

Малышев вздохнул.

— По сырью — легче. Империя поставила рудно-обогатительные комплексы. На наших ГОКах они лучше очищают руду. Выработка конкретного металла поднялась на пятьдесят процентов. Это не бумажные проценты. Это реальный металл.

Он сделал паузу.

— При этом руды возят меньше. Она чище идёт. Меньше пустой породы. Меньше потерь при переделе.

Сталин кивнул.

— Хорошо. Но всё равно упираемся в передел?

Малышев развёл руками.

— Именно, Иосиф Виссарионович. Руды стало больше. А варить негде. Домны старые. Мартен не тянет. Литейные цеха перегружены. Поэтому закладываем новые. И печи, и цеха.

Берия заметил:

— Это надолго?

Малышев поморщился.

— Если строить капитально — полгода. А то и восемь месяцев. Сейчас война. Никто нам этих восьми месяцев не даст. Поэтому закладываем временную схему. На три-четыре месяца. Что быстро даст металл — то и используем. А через несколько лет, после войны, всё равно придётся переделывать. Но это потом. Сейчас главное — не встать.

Сталин постучал карандашом по столу.

— Правильно. Военное время. Сейчас нужен металл. Не через восемь месяцев. Через три.

Он посмотрел на Малышева.

— Закладывайте временную схему. Но с расчётом, чтобы печи не развалились через месяц. Хоть на два-три года должны простоять.

Малышев кивнул.

— Простоят. Не капитально, но и не на коленке. Средний вариант. На первое время хватит.

Сталин усмехнулся.

— Вот и делайте средний. Но быстро.

Малышев пометил у себя в бумагах.

— Понял.

Сталин помолчал.

— Тогда по литейкам решим. Теперь энергоснабжение.

Малышев отложил карандаш.

— Тут, Иосиф Виссарионович, дело такое. Империя передала генераторы со своих челноков. Так называемые железные термоядерные. По акту утилизации.

Сталин поднял голову.

— Как утилизация?

— Именно. Они их официально списали. Для империи это устаревшее оборудование. Лежало на складах. А нам передали как утиль. По документам — на переработку.

Малышев перевернул страницу.

— В Ленинграде стоят два. В Куйбышеве два. В Челябинске два. Идут в монтаж. Подключаем к энергосетям.

Сталин прищурился.

— То есть мы получаем по акту утилизации то, что для них уже не ценно. А для нас это энергетика будущего.

— Именно, Иосиф Виссарионович. Они списали. Мы подняли.

Сталин помолчал.

— Дают энергию?

— Дают. Но работают пока на сорок процентов мощности.

— Почему?

— Потому что сети не выдержат. Если запустить на полную, провода сгорят. Подстанции встанут. Поэтому пока сорок. И этого хватает заводам с избытком.

Сталин тихо спросил:

— А если один такой генератор на сорока процентах питает целый промышленный район... то сколько же тогда потребляет молекулярный синтезатор?

Малышев переглянулся с Берией.

— Я не знаю, Иосиф Виссарионович. Но судя по всему — на порядок больше. Может, и не на один.

Сталин задумался. Прошёлся по кабинету.

— Они говорили: молекулярная сборка энергозатратна. Очень. Тогда я подумал — ну, как большой завод. Теперь вижу — это не завод. Это целая энергосистема.

Он остановился.

— Десяток таких генераторов, даже не на полной мощности, будет питать всю Москву. А у них такие, по акту утилизации, идут нам.

Берия сказал:

— Насколько мы можем им верить?

Сталин покачал головой.

— Дело не в вере. Дело в том, что они передают нам то, что для них уже не ценно. А для нас это стратегический ресурс. И это только начало.

Он повернулся к Малышеву.

— Продолжайте. Что с сетями?

Малышев кивнул.

— Сети не рассчитаны. Наши линии делались под старые мощности. А тут энергия пошла такая, что провода греются. Подстанции не справляются. Приходится доделывать. Тянуть новые линии. Менять трансформаторы. Кое-где ставить дополнительные распределительные узлы.

Сталин нахмурился.

— То есть генераторы есть. А энергию до конца не снять.

— Именно. Энергии в генераторе с избытком. А сеть её не пропускает. Узкое место — инфраструктура. Не генерация, а передача.

Берия заметил:

— Опять узкое место.

Малышев кивнул.

— Опять. Но тут проще, чем с литейкой. Сети можно наращивать поэтапно. Генераторы уже стоят. Подключаем постепенно. Сначала основные заводы. Потом остальное. По мере готовности сетей поднимаем мощность.

Сталин посмотрел на него.

— А если немцы попытаются вывести генераторы из строя?

Малышев покачал головой.

— Это им будет сложно. Генератор размером примерно с железнодорожную платформу. Технически его можно перевозить на ней. А стоит он в глубине промзоны. Найти с воздуха — задача не из лёгких. Попасть точечно — ещё сложнее.

Он сделал паузу.

— Скорее они будут бомбить саму энергоструктуру. Подстанции. Линии. Опоры. Вот это уязвимо. А генератор — нет. Его ещё попробуй найди.

Берия добавил:

— Охрану генераторов НКВД взяло под усиленную охрану. По каждому месту. Плюс имперские андроиды на обслуживании. Если что — помогут и с охраной.

Сталин кивнул.

— Хорошо. Но сети всё равно слабое место.

— Поэтому сети — приоритет, — продолжил Малышев. — И резервирование. Чтобы если разбомбят одну линию, энергия пошла по другой. Аварийные бригады уже созданы. Имперцы помогают с оборудованием.

Сталин постучал карандашом.

— Сети — приоритет. Чтобы энергия не лежала мёртвым грузом, а шла в цеха. К концу октября доложите. По каждому городу. Что подключено, что нет.

Малышев пометил.

— Понял. Доложу.

Сталин откинулся в кресле.

— Тогда ещё один вопрос. Что с людьми.

Малышев перевернул страницу.

— С людьми пока так: на новых станках начали работать молодые. Смена растёт. На «Станколите» уже две группы практикантов. На семидесятом — девчонки, по шестнадцать лет. Справляются. Норму перекрывают.

Он сделал паузу.

— Но есть и другие дела.

Сталин поднял бровь.

— Какие?

— На «Светлане» заканчивают сборку лазерной установки. Для оптических фабрик.

Сталин нахмурился.

— Что это даст?

— Лазер будут использовать при создании оптики. Прицелы. Линзы. Просветление. Это не для металла. Для металла у нас есть газорезы и бензорезы. А лазер — это точная обработка. Микроны. Стекло. Тонкие слои. Там, где нужна точность.

Малышев оживился.

— А вот для резки брони начали монтировать другое. Установку гидроабразивной резки. С рубиновым абразивом.

Сталин поднял голову.

— Где?

— На ЧТЗ. И на Сталинградском. Установки частично имперские, частично наши. Уже собраны здесь, на территории Союза. Империя передала технологию. Теперь монтируем.

Берия спросил:

— Абразив?

— Рубин. Пока идёт из Империи. Они же передали данные по месторождениям. Но там сложность.

— Какая?

— Либо эти месторождения сейчас под оккупацией. Либо настолько далеко, что везти невыгодно. Поэтому пока абразив идёт от имперцев. А параллельно ищем свои варианты.

Сталин помолчал.

— А если своих не найдём?

Малышев пожал плечами.

— Будем возить из Империи. Пока они дают.

Берия добавил:

— Геологическую разведку уже начали. Но планеты разные. Даже если Земля похожа, рубины могли не образоваться. Или образоваться в других местах. Поэтому гарантий нет.

Сталин кивнул.

— Посылайте. Если найдём свои рубины — снимем зависимость. Если нет — будем возить из Империи.

Он пометил у себя.

— Разведку не откладывать. Но и производство не ждёт. Пусть пока империя поставляет.

Малышев кивнул.

— Понял. Параллельно и разведка, и поставки.

Сталин откинулся в кресле.

— Тогда дальше.

---

Куйбышев. Завод № 70. 28 октября 1941 года. День.

В цех зашёл Неряхов. Резник была с ним.

Они стояли у дальнего пролёта. Там уже монтировали второй пост. И третий. А в соседнем цеху собирали роторную линию для снарядов. Пока только каркас. Но каркас уже стоял.

— Вот так и пойдёт, — сказал Неряхов. — Сначала три поста. Потом шесть. Потом ротор.

Резник кивнула.

— Посты — это правильно. Ротор без них встанет. Сначала накормить линию, потом разгонять.

Неряхов хмыкнул.

— Бомбы уже работают. Отдельный корпус. Весы, ложемент, крыльцо. Пятидесятки и сотки. Терморубашка на корпус. Пистолет бронзовый. Заливают.

— Это хорошо. Бомбовый корпус не мешает снарядному. Пусть набирают темп.

Неряхов помолчал.

— Слушай, Резник. А если не три поста, а сразу ротор? Ну, хотя бы на десять в минуту.

— Заготовки.

— Да. Шестьдесят станков. Сто двадцать человек в две смены. Я помню.

— И не забывай: ротор — это только первая заливка. Дальше — конвейер, дозаливка, остывание. Линия разнесена по цеху. Ротор задаёт ритм, а остальное — по ходу.

Неряхов кивнул.

— Понял. Линия не круглая. Она разнесена по цеху. Сначала — полуавтоматы под резьбу. Потом — посты дозаливки. И только потом — ротор.

— Ну вот. Сначала накорми линию. Потом запускай. Она сама по себе не тянет. Тянет вся цепочка. Ротор — только её голова.

— Понял.

---

Историческая справка

Снаряжение боеприпасов на эвакуированных заводах. 1941–1942 годы.

В начальный период войны, после массовой эвакуации промышленности на восток, снаряжательные заводы оказались в тяжелейшем положении. Оборудование вывозили под бомбёжками, часто некомплектно. Монтаж вели на неподготовленных площадках, под открытым небом, в недостроенных корпусах. Цеха, которые в мирное время строились годами, надо было запускать за недели.

В этих условиях снаряжение боеприпасов часто велось по временным, упрощённым схемам.

Заливка тротила.

Тротил плавили в обычных котлах. Нагревали до температуры порядка девяноста — ста градусов, до жидкого состояния. Разливали по корпусам снарядов и бомб вручную. Использовали медные и бронзовые ковши. Реже — воронки и черпаки.

Медные и бронзовые потому, что они не дают искры при случайном ударе о сталь. Тротил — вещество горючее. Искра могла поджечь расплав. А при сильном пожаре, если горит большое количество тротила в замкнутом объёме, возможен переход горения в детонацию. Поэтому инструмент делали из меди и бронзы. Чтобы не давать ни единого повода для пожара.

Работницы стояли у котлов. Черпали расплав. Лили в корпус. Ждали, пока остынет. Доливали. Снова ждали. Нормы были жестокие. Пары тротила вызывали головные боли, тошноту, пожелтение кожи. Люди работали впроголодь, в холоде, на износ.

Дефицит тротила и суррогаты.

С конца 1941 года наступил острый дефицит тротила. Мощности по его производству были потеряны или ещё не восстановлены. Нефтепереработка, дававшая толуол, сократилась. Поэтому тротил начали заменять смесями.

Наиболее известная — аммотол. Смесь аммиачной селитры и тротила. Селитра была дешевле и доступнее. Аммотол хуже тротила по мощности, но его можно было производить массово.

Именно тогда появилась технология запрессовки. Если тротил можно было заливать в расплавленном виде, то аммотол и другие смеси заливать было нельзя. Они не давали ровной однородной массы. Поэтому их прессовали в корпус снаряда механическим способом. Под давлением. Штемпелем. Слоями.

Запрессовка требовала прессового оборудования, оснастки, точного соблюдения давления. На эвакуированных заводах это было нелегко. Но выхода не было: тротила не хватало, а снаряды были нужны фронту.

---

Конец главы.

Глава 7. Торговая практика. Часть 1

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 10 сентября 1941 года. День.

Сталин сидел за столом. Молотов — напротив. Анна Кобрина вошла и положила перед ними папку.

— Иосиф Виссарионович, Вячеслав Михайлович. План Б.

Сталин поднял голову.

— Уже?

— Да. Мы всё просчитали. Самим делать — дольше. Без США — не невозможно, но дольше. А время сейчас дороже всего.

Молотов нахмурился.

— И что ты предлагаешь?

— Лететь в Вашингтон. Оформлять патенты. Начинать переговоры с компаниями.

Сталин прищурился.

— Кто летит?

— Я. Представитель рода Огневых. Сотрудник СИБ. И представитель юридического корпуса Империи.

Молотов переглянулся со Сталиным.

— А транспорт?

Анна чуть улыбнулась.

— Гравилёт. Мы продаём его посольству за символический один рубль. И он становится дипломатическим транспортом.

Сталин хмыкнул.

— Дипломатический транспорт?

— Да. На него не действуют американские законы. Нельзя досматривать. Нельзя задерживать. Это территория СССР.

Молотов усмехнулся.

— Ловко.

— Ловко, — согласилась Анна. — И быстро. Долетим за несколько часов.

Сталин откинулся в кресле.

— Хорошо. Летите. И пусть американцы попробуют что-то оспорить. А что, если они не признают? Не зарегистрируют. Или попытаются оспорить.

Анна ответила спокойно:

— Тогда все их патенты тоже не действуют.

Сталин прищурился.

— Поясните.

— Всё это когда-то было изобретено. Не в Империи даже. В Княжестве. Архивы на корабле Императора. Туда загружена вся история Княжества. В том числе учебники истории. И патентная система. Там записано всё: когда что изобретено, где, кем зарегистрировано. Поэтому, если американцы начнут эскалацию, если попытаются оспаривать, — все их патенты станут открытыми. На тысячелетия вперёд.

Молотов переглянулся со Сталиным.

— На тысячелетия?

— Да. И вряд ли они когда-нибудь догонят. К тому времени, когда они подойдут к этим технологиям, в Империи уже будет новый патент. И он уже будет открыт.

Сталин медленно кивнул.

— Значит, они всегда будут догонять.

— Именно. А мы всегда будем впереди.

Сталин усмехнулся.

— Хорошо. Тогда пусть думают. А мы пока подготовим документы.

Молотов посмотрел на Анну.

— А кто именно поедет?

Анна чуть улыбнулась.

— У нас это оформлено как торговая практика для студентов. Так что поедут студенты.

— Студенты?

— Да. Совсем наивные. Всего-то сто двадцать лет опыта. У некоторых.

Сталин хмыкнул.

— Сто двадцать лет. Хорошие студенты.

— Лучшие из торговых родов Империи. Переговоры будет вести Василиса Огнева. Представительница рода Огневых.

Молотов переглянулся со Сталиным.

— Это что-то значит?

Анна кивнула.

— Девятый из десяти богатейших родов Империи. Торговый дом. Они умеют договариваться. Торговля у них в крови. Как-никак, Огневы — Огненные Лисы. Верные Империи.

Сталин поднял бровь.

— Верные?

— Да. Верные Империи. Это их долг. Они служат ей. И торгуют для неё.

Молотов усмехнулся.

— Значит, не просто купцы.

— Не просто. Это торговое дворянство. Торговые дворяне Империи. Но они подчиняются законам Империи. Нарушат — будут отвечать.

Сталин медленно кивнул.

— А им самим это надо?

— Кому-то интересно накопление. Кому-то — сам процесс. Всё зависит от конкретных родов. Огневы — из тех, кто любит процесс. Но играют по правилам.

Сталин усмехнулся.

— Это хорошо. Пусть играют. Только в нашу пользу.

— А кто ещё поедет?

— Я. И со мной — сотрудник СИБ. Он проверит представителя, которого мы найдём.

— Проверит?

— Да. Чтобы не обманул. Заплатим мы хорошо. Но если он попытается нас обмануть, смерть для него будет самым лёгким способом. Империя не прощает тех, кто пытается на ней нажиться.

Сталин медленно кивнул.

— Это правильно. Тогда готовьтесь. Патенты, товары, контракты. Всё должно быть готово.

— Уже готово, Иосиф Виссарионович. Мы подготовили патенты. Сейчас представители Империи и ваше посольство начнут работу. Мы найдём человека, который будет этим заниматься. Хорошего специалиста. Одновременно начнём переговоры с компаниями. Так они сами протащат эти патенты. Ещё быстрее.

Молотов нахмурился.

— Сами?

— Да. В Патентном ведомстве, где это регистрируется, для них это станет чуть ли не приоритетной задачей. Потому что это деньги. И большие. Подключатся лоббисты. Они умеют работать. Через неделю эти патенты будут зарегистрированы в Патентном ведомстве. А если понадобится — продавят и Конгресс.

Сталин медленно кивнул.

— Значит, компании сделают нашу работу за нас.

— Именно. Нам останется только выбрать, с кем подписывать контракты.

— Хорошо. Пусть начинают.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 11 сентября 1941 года. Утро.

Уманский сидел за столом. На краю стола стоял аппарат. Небольшой, серый, без единого провода. Единственный в посольстве. Работал только через спутник Империи.

Накануне вечером он выдал несколько строк. Без шифра. Без кодировки. Просто текст: «Прибывает представитель Империи. Необходим поверенный по патентным делам. Американец. Лучший из возможных. Любящий деньги. Ценящий жизнь. Подготовить к двенадцатому».

Следом аппарат выдал ещё лист. На нём — перечень. Пятьдесят названий. Без подробностей. Только суть.

Уманский пробежал глазами первые строки: «Зимние шины с шипами. Карбюратор универсальный. Беспламенный разогреватель пищи. Технология изготовления фольгированных банок. Станок для закатки фольгированных банок...»

Дальше он не стал вчитываться. Откинулся в кресле.

— Ничего себе.

Потом поднял трубку внутреннего телефона.

— Зайцев, зайдите.

Через минуту в кабинет вошёл мужчина средних лет. Из резидентуры. Аккуратный костюм, внимательные глаза.

— Слушаю, Константин Александрович.

— Нужен патентный поверенный. Американец. Опытный, жадный, но осторожный. Чтобы не геройствовал и не глупил.

Зайцев подумал.

— Есть несколько кандидатов. Один — из Вашингтона. Гаррисон. Ведёт дела с крупными компаниями. Восемнадцать лет практики. Дважды разводился. Любит красиво жить. Долгов хватает.

— Осторожный?

— Да. В скандалах не замечен. Играет по правилам, но любит, когда пахнет большими деньгами.

Уманский кивнул.

— Проверьте. И пригласите. Сегодня.

Зайцев вышел.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 11 сентября 1941 года. День.

Кабинет Уманского. За столом — Уманский. Напротив — Гаррисон. Рядом, чуть в стороне, стоит Зайцев.

Гаррисону пятьдесят. Костюм дорогой, но неброский. Папка с бумагами. Держится уверенно, но чувствуется лёгкое напряжение.

Уманский внимательно его разглядывал. Несколько секунд молчал.

— Мистер Гаррисон. Патентный поверенный.

— Да. Восемнадцать лет практики.

— С крупными клиентами работали?

— Да. «Дженерал Электрик». «Вестингауз». Ещё несколько.

— Хорошо.

Уманский придвинул к нему лист.

— Посмотрите.

Гаррисон пробежал глазами. Потом поднял взгляд.

— Зимние шины с шипами? Карбюратор? Беспламенный разогреватель? Фольгированные банки? Станок для их закатки? Это всё?

— Пока только названия. Суть технологий получите позже.

— Это не фантастика. Это реальные вещи.

— Да. Реальные. И очень нужные. Нам нужна регистрация пятидесяти патентов. В США. В максимально сжатые сроки.

Гаррисон сделал пометку.

— Пятьдесят. Это серьёзный объём.

— Мы готовы платить. Ваш гонорар — золотом.

— Золотом?

— Да. После регистрации. Каждый патент — отдельная выплата. Если не успеете — успеете. Завтра сюда прибудут представители заказчика. Они помогут.

Гаррисон насторожился.

— Заказчика? А вы?

— Я представляю их интересы. Но переговоры будете вести с ними. Скажу сразу: дело большое. Очень большое. И опасное.

— Опасное?

— Да. Если вы попытаетесь нас обмануть, если продадите информацию или затянете процесс — вам это встанет в сто раз дороже.

Гаррисон побледнел.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Я объясняю правила. Вы входите в большое дело. И для вас — выгодное. Пока вы нас устраиваете. Но окончательное решение будет завтра. Подходите к двенадцати часам дня.

Гаррисон кивнул.

— Я приду.

— Хорошо. И вот ещё что. Не пытайтесь узнать больше, чем нужно. Не задавайте лишних вопросов. Не звоните туда, куда не следует. Вы поняли?

Гаррисон сглотнул.

— Понял.

— Тогда до завтра.

Гаррисон встал, взял лист и вышел.

Зайцев проводил его взглядом.

— Как он вам?

— Подходит. Осторожный, но жадный. Такие работают хорошо, если знают, что за ними смотрят. Завтра с ним будут говорить имперцы. Пусть посмотрят.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 12 сентября 1941 года. Утро.

Территория посольства была пуста. Только несколько сотрудников стояли у входа. Все смотрели вверх.

— Идут, — сказал кто-то.

Точка в небе росла быстро. Без звука. Без гула. Просто приближалась. Потом она остановилась. Вертикально. Прямо над территорией посольства.

Это был не самолёт. Закрытый корабль размером с туристический автобус. Квадратная форма, но при этом аэродинамическая. Без крыльев. Без иллюминаторов. Без стёкол вообще. Глухой, тёмно-серый корпус.

На одном борту — имперский флаг и герб на чёрном фоне. Двуглавый орёл. Красный щит. Белая волчица и золотой волчонок. По кругу — звёзды. В лапах орла — серп и молот. На другом борту — флаг Советского Союза.

Это была не краска. Поляризация. Корабль мог изобразить на корпусе любой рисунок. Или вообще исчезнуть.

Он начал опускаться. Вертикально. Без круга, без захода. Прямо на подъездную дорогу внутри территории посольства. Опускался ровно. Ни пыли, ни ветра. Асфальт под ним даже не треснул.

Когда до земли осталось метра полтора, появился небольшой гул. Из днища выдвинулись три опоры. Мягко, без удара, гравилёт встал на дорожку. Гул стих.

Секунду стояла тишина. Потом в корпусе открылся проём. Без створок. Просто часть обшивки ушла в сторону.

Первой вышла Анна Кобрина. За ней — Василиса Огнева. Затем Натягин. И последним — Иванов.

Уманский шагнул вперёд.

— С прибытием.

Анна кивнула.

— Принимайте новый транспорт посольства.

Иванов молча подошёл к гравилёту. В руке у него появился небольшой терминал. Он приложил его к корпусу.

— Принимайте транспорт.

Имперский флаг и герб исчезли. Вместо них на обоих бортах появился флаг Советского Союза.

— Теперь это дипломатический транспорт СССР.

Уманский медленно кивнул.

— Понял.

Иванов снова коснулся терминала.

— И ещё...

Гравилёт исчез. Просто растворился в воздухе. На том месте, где он только что стоял, осталась пустая дорожка.

Уманский вздрогнул.

— Что это?

— Режим невидимости. Нечего будоражить местных.

Анна чуть улыбнулась.

— Пусть привыкают постепенно.

— А если кто-то захочет его увидеть?

— Увидит, когда нужно. А пока пусть стоит. Никто не заметит.

Уманский медленно кивнул.

— Понял. Прошу.

Делегация быстро двинулась к входу. Позади них на дорожке было пусто. Только лёгкое дрожание воздуха — если приглядеться. Но приглядываться было некому.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 12 сентября 1941 года. День.

Кабинет Уманского. За столом — Уманский, Анна Кобрина, Василиса Огнева и Натягин. Иванов — в углу, молча.

Ровно в двенадцать в кабинет вошёл Гаррисон. Он замер на пороге. Перевёл взгляд с Анны на Василису, потом на Натягина. На Иванова.

— Добрый день, — сказал Уманский. — Проходите.

Гаррисон сел. Иванов достал из кармана небольшой предмет. Положил на стол.

— Это... камень?

— Не камень. Детектор правды. Просто выглядит как камень.

— Как булыжник?

— Поэтому его так и называют — камень правды. Но он не магический. Это техническая вещь. Положите руку.

Гаррисон медленно положил ладонь на камень.

— Вы будете нас обманывать?

— Нет.

Камень остался белым.

— Ещё вопрос. Вы будете работать на нас честно?

— Да. Если будете хорошо платить, буду работать только на вас.

Камень остался белым.

Василиса усмехнулась.

— И это честно.

— Что?

— Вы честно сказали. Будете работать на нас, если будем хорошо платить. Это правда. Нас это устраивает.

Иванов кивнул.

— Проверка завершена.

Василиса достала небольшой мешочек. Высыпала на стол. Камней двадцать-тридцать. Не очень больших. Но огранённых. Синие, чёрные, розовые.

— Это ваш аванс.

— Это...

— В Империи это копейки. Вообще бижутерия. А в США — не показывайте много. Кто спросит, откуда, — вам лишнее внимание не нужно.

Гаррисон сглотнул.

— Понял.

Он медленно собрал камни в мешочек.

— Я буду работать только на вас.

— Вот и отлично.

Анна придвинула папку.

— Здесь пятьдесят заявок. Они уже готовы. Полностью. Осталось только вписать имя заявителя.

— То есть... всё уже сделано?

— Да. Ваша задача — подать их и сопровождать до регистрации.

Гаррисон медленно кивнул.

— Я понял.

— Завтра мы начинаем переговоры с компаниями. Вы нам понадобитесь.

— Я буду готов.

— Тогда идите. Работайте.

Гаррисон встал и вышел.

Уманский проводил его взглядом.

— Ну что?

— Этот за деньги сделает многое. Не всё. Но многое.

Анна кивнула.

— Нам больше и не нужно.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 13 сентября 1941 года. Утро.

У входа в посольство стояла машина посла. Большой чёрный «Паккард» с советским флажком на капоте.

Делегация вышла из особняка. Уманский шёл первым. За ним — Анна, Василиса, Натягин. Иванов замыкал.

Уманский кивнул в сторону пустой дорожки, где стоял невидимый гравилёт.

— Может, всё-таки на нём?

— Не будем привлекать внимание. Сначала посмотрим, как они себя ведут. Пока ездим на машине. Пусть думают, что мы обычные дипломаты.

— Обычные?

— Ну, почти.

Они сели в «Паккард». Машина тронулась и выехала за ворота.

---

Вашингтон. Офис General Motors. 13 сентября 1941 года. День.

Здание General Motors в Вашингтоне было одним из самых внушительных в деловом центре. Мрамор, латунь, широкие лестницы. Всё кричало о мощи, деньгах и уверенности.

Делегацию провели в переговорную на двенадцатом этаже. Длинный стол, кожаные кресла. Окна во всю стену. Их заставили ждать двадцать минут.

Наконец вошли трое. Вице-президент, юрист и пожилой инженер. Вице-президент — грузный, с дорогими часами, смотрел на вошедших, как на прислугу. Он мельком глянул на Василису. Потом перевёл взгляд на Уманского.

— Это и есть ваши... переговорщики?

— Да. Представители заказчика.

— Заказчика? Ну-ну.

Он сел, не предложив сесть остальным. Потом нехотя махнул рукой.

— Садитесь. Только быстро. У меня через полчаса совет директоров.

Василиса села напротив. Анна и Натягин — по бокам. Уманский устроился с краю. Иванов встал у двери.

Василиса открыла папку и положила на стол схему двигателя.

— Господа, это ГАЗ-11.

Вице-президент глянул мельком.

— Это же Dodge D5. Крайслеровский.

— Да. Упрощённая версия.

— Упрощённая? То есть вы взяли нормальный двигатель и сделали его хуже?

Василиса не стала спорить.

— Мы адаптировали его под массовое производство.

— Адаптировали... Девушка, мы не собираемся портить свои хорошие двигатели в угоду вам. General Motors делает качество. А не примитивные поделки.

— Если вам не нравится ГАЗ-11, предложите что-то из своих двигателей. Такой же простой. Чтобы его можно было штамповать массово.

Вице-президент помрачнел.

— Вы предлагаете нам вернуться к устаревшему хламу, который мы давно сняли с производства?

— Я предлагаю вам сделать простой и дешёвый двигатель. Неважно, на чьей базе.

— Мы не собираемся налаживать выпуск устаревших моторов. General Motors всегда идёт вперёд. А не назад.

Он взял папку со стола и подвинул обратно к Василисе.

— Нам не нужны ваши технологии. Тем более — от Советов.

Анна хотела что-то сказать, но Василиса остановила её лёгким движением руки.

— Хорошо. Тогда мы пойдём к тому, кому это нужно. Запомните этот день. Через год вы будете догонять.

Она встала и пошла к двери.

Вице-президент бросил ей в спину:

— Нам догонять некого. Мы — General Motors. Мы идём только вперёд. Мы смотрим только вперёд.

Василиса остановилась у двери. Повернула голову.

— Вот именно. Вы не увидите, когда вас начнут обгонять. Вы поймёте, что вас обогнали, только когда он появится перед вами. Потому что назад вы не смотрите.

Она вышла. За ней вышли остальные. Карбюратор так и остался в багажнике машины посла.

После ухода делегации вице-президент ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом покачал головой.

— Перестраивать конвейеры под устаревшие двигатели. Шаг назад. И сколько они реально купят? Десять тысяч? Это несерьёзно.

Юрист пожал плечами.

— Пусть идут. Нам это не нужно.

В коридоре Уманский покачал головой.

— Вы понимаете, что они нам отказали?

— Да. И я ожидала, что они откажут.

— Тогда зачем мы сюда пришли?

— Чтобы дальше себе сами локти кусали. Мы пришли к ним первыми. Первыми. А они сами отказались. Кто виноват? Не мы. А они. General Motors — лидер. Ему и так хорошо. Он не захочет ничего менять. А вот Chrysler — второй. Ему нужно обойти GM. Поэтому он будет разговаривать.

— Вы уверены?

— Да. Пойдёмте. Не будем терять время.

---

Вашингтон. Офис Chrysler. 13 сентября 1941 года. День.

Офис Chrysler в Вашингтоне был скромнее, чем у GM. Меньше мрамора, меньше блеска. Но внутри чувствовалась энергия. Люди двигались быстрее. Никто не сидел без дела.

Делегацию провели в переговорную на четвёртом этаже. Обычный длинный стол, простые кресла. Окна выходили на улицу. Ждать не пришлось. Вошли трое. Вице-президент, юрист и пожилой инженер с цепким взглядом.

— Добрый день. Я — Джордж Крамер, вице-президент по производству.

— Василиса Огнева. Торговый дом Огневых.

— Вы из России?

— Из Империи.

— А Советский Союз?

— Наш союзник. Мы работаем вместе.

— Мы слышали, вы были в General Motors.

— Были. Они отказали. Сказали, что им ничего не нужно.

Крамер усмехнулся.

— Это на них похоже. Они всегда считают, что лучше всех.

— А вы так не считаете?

— Мы так не считаем. Потому что знаем: чтобы быть лучшим, надо пахать.

— Вот поэтому мы здесь.

Василиса открыла папку и положила на стол схему двигателя.

— Господа, это ГАЗ-11.

Инженер подался вперёд.

— Это же... наш Dodge D5?

— Да. Упрощённая версия.

— Что вы с ним сделали?

— Убрали всё лишнее. Сделали дешевле и проще в производстве.

— Это можно штамповать массово.

— Именно.

— И что вы предлагаете?

— Полмиллиона комплектов. Для начала.

Крамер подался вперёд.

— Полмиллиона?

— Да. Достаньте образцы.

Иванов вышел. Через несколько минут он вернулся. За ним двое сотрудников посольства внесли карбюратор, аккумулятор, стартер, генератор, свечи. Всё аккуратно разложили на столе.

— Это всё из машины?

— Из багажника. Мы не стали привлекать внимание.

— Вы приехали на машине посла?

— Да. На «Паккарде». А что? Вы ждали чего-то другого?

Крамер не ответил. Он смотрел на карбюратор. Инженер взял его.

— А это...

— Универсальный карбюратор. База одна. А под двигатель меняются три элемента. Диффузор. Игла. Жиклёр.

— И всё?

— Всё. Снял крышку. Вытащил один диффузор. Поставил другой. Поменял иглу. Вкрутил жиклёр. Карбюратор уже под другой мотор.

— То есть один корпус на все двигатели?

— Да. Один корпус. Несколько комплектов. Это как конструктор.

— Это серьёзно.

— С этим карбюратором двигатель будет жрать меньше топлива. Примерно на галлон на сотню. Если машина стоит в гараже, и вы ездите на ней пять километров на работу — это одно. Лишний галлон — пять центов. Ерунда. А если на ней нужно работать и возить грузы — это совсем другое. Лишний галлон на сотню — это деньги.

В комнате стало тихо. Крамер медленно откинулся в кресле.

— Дешёвый грузовик, который меньше жрёт...

— И который можно производить массово. Вот что нужно. Военные всегда считают топливо. И цену.

Василиса показала на аккумулятор.

— Вот такая батарея запустит двигатель. Компактная. Надёжная. Семьдесят ампер. Для такого двигателя — достаточно. Стартер. Генератор. Схемы готовы. Технологии отработаны. Свечи. Тоже готовы.

Она сделала паузу.

— Всё это было с нами, когда мы пришли к General Motors. Но они не начали переговоры. За свою высокомерность. Поэтому они этого и не увидели. А вы начали переговоры. Вот наше предложение.

— И на что вы будете это всё ставить?

— В том числе и у вас можно такую машинку выпускать.

Василиса коснулась планшета. Над столом вспыхнула голограмма. Грузовик. Простой, с рубленой кабиной.

— Вот это База-41. Грузовик военного времени. Простой. Рубленый. Дешёвый.

— Это...

— Да. В Союзе кабина деревянная. Но вы можете сделать металлическую. Такого же типа.

— Он же примитивный.

— Фермеру всё равно, красивый он или нет. Он возит на нём грузы. Ему нужен надёжный грузовик. И дешёвый. Подвески поставите свои. Более совершенные. Двигатель — проще. Но рынок займёт тот, у кого грузовик будет стоить на пятьсот-семьсот долларов дешевле.

Инженер задумчиво кивнул.

— Да. Он простой. Но фермеру всё равно. Главное — чтобы ездил и не ломался.

— Именно. Надёжный. Дешёвый. Простой в ремонте. Знаете, самое смешное — такой грузовик может пойти и в армию США. Он дешевле. А их нужно много. Армия не покупает красоту. Она покупает баланс. Цена. Качество. Надёжность. Если грузовик дешевле и при этом работает — его купят. И купят много.

— И что вы предлагаете?

— Полмиллиона комплектов. Двигатели с карбюраторами, стартеры, генераторы, тормозная система, КПП. Аккумуляторы будет поставлять Империя. Они компактные. Мы можем поставлять их в нужном количестве. В дальнейшем, через несколько лет, возможно, наладим производство у вас.

— Понял.

Василиса снова коснулась планшета. Голограмма изменилась. Грузовик остался тем же — рубленым, простым, но теперь кабина стала металлической, чуть более аккуратной. Подвеска — иной конструкции. Двигатель — другой.

— Вот смотрите. Это та же База-41. Но адаптированная под вас.

— Металлическая кабина?

— Да. У нас в Союзе — деревянная. Потому что дешевле и проще в производстве. А у вас металла хватает. Можете делать из него. Подвеску ставите свою. Более совершенную. Салон — лучше. Приборы — свои. Но внешний вид остаётся рубленым.

— А форма кабины?

— Почти та же. Может быть, чуть более аккуратная. Но всё равно рубленая. Никаких обтекаемых форм. Это грузовик для работы, а не для красоты.

Василиса снова коснулась планшета. Голограмма ожила. Над столом появился двигатель. Один из моторов Chrysler. Он медленно опустился на раму, встал на крепления. Система показала, как подключаются топливные магистрали, выхлоп, электрика.

— Вот ваш двигатель. Ставим его на раму. Всё подходит. Всё встаёт.

— А карбюратор?

— А вот карбюратор — наш. Точнее, теперь уже совместный. К-88. Универсальный. Он уже адаптирован под ваши моторы.

Голограмма показала, как на двигатель встаёт карбюратор. Крепления совпали. Магистрали подошли.

— Секунду. А тот карбюратор, который вы принесли? Он сюда встанет?

— Да. Вот. Тот самый. Он встаёт.

— А посадочные места? И магистрали?

— Совпадают. И магистрали тоже. Но есть нюанс. Вот здесь нужна переходная насадка. Чтобы всё встало идеально.

Голограмма показала переходную насадку. Она возникла между карбюратором и впускным коллектором. Система подсветила её красным.

— Это временная мера.

— Да. Переходная насадка — это временное решение. Чтобы вы могли запустить производство прямо сейчас, не переделывая коллектор. Но лучше сделать под единый стандарт. Чтобы карбюратор вставал без переходников. На все ваши новые двигатели.

Голограмма изменилась. Насадка исчезла. Теперь карбюратор вставал прямо на коллектор, без промежуточных деталей.

— Вот так будет правильно. Единый посадочный стандарт. Один карбюратор. Один коллектор. Все новые двигатели — без переходников.

— Это удобнее.

— И дешевле. Не нужно делать переходники. Не нужно держать их на складе. Не нужно объяснять механикам, куда что ставить. Но переходники всё равно можете выпускать. Для старых двигателей.

— Для старых?

— Да. У вас уже выпущено много машин. Они ездят. Их двигатели останутся старыми. И когда карбюратор выйдет из строя, владельцу нужен будет новый. Купил К-88. Поставил через переходную насадку. И машина поехала.

— Логично. Старый парк не переделаешь.

— Именно. А новый — уже под единый стандарт. Без переходников. Переходник — это не способ заработать. Это способ перевести все линии.

— В смысле?

— Вы выпускаете переходники для старых машин. Но одновременно переводите производство на новый стандарт. И через несколько лет все ваши двигатели — и новые, и те, что ещё в гарантии, — будут уже с единым посадочным местом. А дальше — эта посадочная система становится вашей. Как унифицированный стандарт.

— Наш стандарт?

— Да. Один стандарт. Все привыкнут. Один карбюратор. Один крепёж. Механики привыкнут. Склады будут забиты одним типом. Запчасти будут дешевле. Ремонт проще. А GM останется со своим зоопарком. У них каждый двигатель — свой карбюратор. Свои крепления. Свои переходники. Фермер выберет ту машину, которую чинят в любом сарае. А не ту, для которой нужно заказывать особую деталь.

— Понял.

Василиса снова коснулась планшета. Голограмма вернулась к грузовику. Теперь он пересобирался на глазах. Исчез один двигатель, появился другой. Подвеска сменилась. Салон стал другим. Но кабина осталась рубленой.

— Вот ваша версия с одним двигателем. А вот с другим. Вы можете ставить разные моторы. В зависимости от того, что нужно заказчику. Хотите — более мощный. Хотите — более экономичный. Но карбюратор везде один. К-88.

Крамер смотрел на голограмму, не отрываясь. Инженер молчал. Он видел, как двигатели сменяются, как встаёт карбюратор, как совпадают крепления. Всё было понятно без слов.

— А теперь представьте: у вас есть грузовик, который дешевле, чем у GM. При этом вы можете предлагать его в разных комплектациях. Фермеру — с одним двигателем. Военным — с другим. Но в основе — одна и та же машина. И все запчасти взаимозаменяемы. Потому что база одна. Вам не кажется, что GM после этого будет очень нервничать?

— Кажется.

— Тогда давайте делать деньги. Вместе.

Крамер долго молчал. Потом кивнул.

— Я передам совету директоров. Только не тяните. Время сейчас дороже денег. Один вопрос. А у вас такие грузовики уже выпускаются?

— Да. ГАЗ-41. Пошёл в серию.

— Уже?

— Уже. На Горьковском автомобильном заводе. Вы не первые. Но у вас есть шанс стать первыми здесь.

---

Вашингтон. Офис Chrysler. 13 сентября 1941 года. Вечер.

После ухода имперцев в переговорной остались трое.

Крамер откинулся в кресле.

— Ну и что думаешь?

Инженер пожал плечами.

— Двигатель, конечно, примитивный. Наша старая разработка, только хуже. Но карбюратор... Вот это уже интересно.

— Серьёзно?

— Да. Соглашаться надо именно из-за карбюратора. Он универсальный. Один корпус. Три сменных элемента. Его можно ставить не только на D5. Но и на современные двигатели.

— Это меняет дело.

— Именно. Поэтому и думать тут нечего. Надо соглашаться.

— И всё-таки двигатели тоже денег стоят.

— Да. Если заказ будет хотя бы на полмиллиона таких двигателей — это не маленький контракт.

— Значит, и двигатель, и карбюратор. Всё вместе.

— Всё вместе. Поэтому и соглашаться надо.

— Хорошо. Дадим им ответ завтра.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 14 сентября 1941 года. Утро.

Уманский вошёл в кабинет. Василиса сидела за столом, просматривала бумаги.

— Звонил Крамер. Совет директоров одобрил. Они готовы подписывать.

— Где?

— В Детройте. Штаб-квартира Chrysler. Они хотят, чтобы вы приехали туда.

— Хорошо. Послезавтра будем в Детройте. А пока у нас ещё одно дело.

— Какое?

— DuPont.

---

Вашингтон. Офис DuPont. 14 сентября 1941 года. День.

Здание DuPont было огромным. Даже больше, чем у General Motors. Мрамор, колонны, позолота. Внутри — тишина, как в музее.

Делегацию провели в переговорную на двадцатом этаже. Окна выходили на весь город. Стол — длинный, как взлётная полоса. Их заставили ждать тридцать минут.

Вошли четверо. Во главе — вице-президент по развитию. Высокий, сухой, с холодными глазами. С ним — юрист и два инженера.

Он не поздоровался. Мельком глянул на Василису.

— Вы ошиблись, дамочка. Идите на кухню. И приготовьте нам кофе.

— Я не секретарша. Я веду переговоры.

— Переговоры? С нами? Вы? Девушка, у нас серьёзная компания. У нас серьёзные дела.

Он сел, открыл папку, которую им передали заранее. Полистал.

— Беспламенный разогреватель. Пластик из растений. Биоразлагаемая упаковка. И вы пришли сюда с этими... поделками?

— Это не поделки. Это готовые технологии. Их можно запускать в производство хоть завтра.

— Завтра? Вы хоть понимаете, сколько стоит запустить линию по производству полимеров? Это миллионы долларов. И вы хотите, чтобы мы потратили эти миллионы на вашу... биоразлагаемую упаковку?

— Да. Потому что через десять лет она заменит всё, что вы производите сейчас.

В комнате стало тихо. Вице-президент помрачнел.

— Вы угрожаете?

— Нет. Я предупреждаю. Но вы можете не слушать. В конце концов, вы — DuPont. Лидер. У вас всё есть.

— Вот именно. У нас всё есть. Поэтому нам не нужны ваши технологии. Идите лучше к кому-нибудь... поменьше. Кто поверит в сказки.

— Хорошо. Тогда мы пойдём к Monsanto.

— К этим? Ну идите. Они всё равно ничего не смогут.

— Посмотрим. Запомните этот день. Через год вы будете покупать пластик у них.

Василиса встала и пошла к двери.

Вице-президент бросил ей в спину:

— Кофе так и не принесли!

Василиса не обернулась.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 14 сентября 1941 года. Вечер.

Василиса вошла в кабинет. Анна подняла голову.

— Ну что?

— Мне нужен пятьдесят первый патент. На капрон.

— Капрон?

— Да. Девочка, которая им кофе принесёт. Через пару лет вы забудете вкус настоящего кофе.

— DuPont?

— Да. General Motors, конечно, грубо. Но при этом не унижало. Просто показалось, что им это неинтересно. А DuPont оскорбил Огневых. И более изощрённого способа самоубийства придумать сложно.

— Поняла. Пятьдесят первый патент.

— Да. И пусть попробуют остановить.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 15 сентября 1941 года. Утро.

В кабинет вошёл Гаррисон. Василиса придвинула ему папку.

— Пятьдесят первый патент.

— Капрон?

— Да. Полиамидное волокно. Дешёвое. Прочное. Производится из доступного сырья. Зарегистрируйте. Срочно.

— Понял. И... моя доля?

— Та же. Одна десятая процента от доходов с каждого патента.

— С каждого... С вами выгодно работать.

— Мы знаем.

— Тогда я пошёл. Работать.

— Идите.

Гаррисон вышел. В коридоре он остановился, покачал головой.

— Одна десятая процента. С каждого патента. С ними выгодно. Сколько же у них ещё патентов незарегистрированных?

---

Вашингтон. Офис Monsanto. 15 сентября 1941 года. День.

Переговорная Monsanto в Вашингтоне была скромной. Без мрамора и позолоты. Обычный стол, простые кресла. Зато кофе принесли сразу. Без просьбы.

— Приятно.

— У нас не DuPont. Мы не плюём в гостей.

— Уже знаете?

— Слухи ходят быстро. Они вам кофе заказали?

— Да.

— Ну вот. А мы — принесли. Итак. Беспламенный разогреватель. Пластик. Упаковка.

— И капрон.

— Капрон?

— Да. Патент уже подан.

— Вы серьёзно?

— Вполне. Принесите образцы. Покажем, что это.

Иванов вышел. Через несколько минут он вернулся. За ним внесли несколько предметов. Всё аккуратно разложили на столе.

Василиса взяла беспламенный разогреватель.

— Вот это — беспламенный разогреватель. А вот это — готовое блюдо.

Она взяла пакет. Открыла его. Внутри — герметично упакованная еда.

— Это уже приготовлено. Осталось только разогреть. Солдат достаёт пакет. Вскрывает. Вставляет в разогреватель. Через несколько минут — горячая еда.

— Без огня?

— Без огня. Без дыма. Без запаха. Это не видно издалека. Враг не узнает, где солдаты.

— Это серьёзно.

— Да. И это ваша часть.

Василиса взяла кусок полиэтилена.

— Полиэтилен. Обычный и биоразлагаемый. Один делается из нефти. Разлагается тысячи лет. А этот — из растительного сырья. Разложится через пятьдесят лет.

— Растительный?

— Да. Выращивается компонентная база. Растения. Из них получают сырьё для пластика.

— И качество?

— Такое же. Это полноценный пластик. Но он не будет лежать в земле вечно. Через пятьдесят лет от него ничего не останется. А от обычного — останется.

— Это... это сильно.

— Да. И это то, что мы предлагаем.

Василиса взяла кусок капрона.

— Капрон. Дешёвое волокно. Чулки, бельё, лёгкая ткань. Дёшево. Доступно. И всегда в продаже.

— И всё это — нам?

— Да. DuPont отказался. Теперь предложение у вас. Разогреватели. Полиэтилен. Капрон. Упаковка.

— И что вы хотите?

— Десять процентов от чистой прибыли. И производство здесь, в США.

— Десять?

— Да. Это справедливо.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Мы согласны.

— Вот и отлично. Послезавтра мы будем в вашей штаб-квартире в Сент-Луисе. Подпишем окончательный договор.

— Мы будем ждать.

— А кофе у вас хороший.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 16 сентября 1941 года. Утро.

Делегация вышла из особняка. Василиса посмотрела на пустую дорожку.

— Иванов, покажите нас.

Иванов коснулся терминала. Гравилёт появился. Просто возник из воздуха. Тёмно-серый, неподвижный. С советскими флагами на обоих бортах.

— До сих пор не могу привыкнуть.

— Привыкнете. Вот теперь можно.

— Это их впечатлит.

— Это заставит их не дёргаться. Они должны понять, что мы не просто торговцы с Востока. Мы — Империя.

Иванов открыл проём. Делегация вошла внутрь. Через несколько секунд гравилёт поднялся вертикально. Без разгона, без шума. Через мгновение он был уже над крышами Вашингтона.

---

Небо над США. 16 сентября 1941 года. Утро.

Внутри гравилёта было тихо. Ни тряски, ни гула. Только лёгкий гул систем.

— Знаете, что самое смешное? Они не видели его на стоянке. Он был невидим. А теперь он летит.

— Боюсь представить, что сейчас творится в Chrysler.

— А Chrysler как раз и поймёт, что им повезло.

---

Детройт. Штаб-квартира Chrysler. 16 сентября 1941 года. День.

Гравилёт опустился перед штаб-квартирой Chrysler. Вертикально. Без звука. Без ветра.

У входа замерли Крамер, президент компании и исполнительный вице-президент.

Корабль замер. Открылся проём. Вышла Василиса. За ней — Анна, Натягин, Иванов. Уманский — последним.

Крамер смотрел на гравилёт, не отрываясь.

Нифига себе... Эти точно знают, что делают. А GM-то сглупил.

— Добрый день, мисс Огнева.

— Добрый день, мистер Крамер.

— Это... ваше?

— Да. Дипломатический транспорт.

Президент Chrysler медленно перевёл взгляд на Василису.

— Мы вас ждали... немного иначе.

— На поезде из Вашингтона в Детройт — долго. А тут полчаса полёта. Но раз уж мы здесь, давайте подпишем контракт.

— Да. Конечно. Прошу.

Делегация двинулась к входу. Крамер шёл позади, ещё раз обернулся на гравилёт.

А GM-то промахнулся. Ох, как промахнулся.

---

Детройт. Штаб-квартира Chrysler. 16 сентября 1941 года. День.

Переговорная была большой. Длинный стол, кожаные кресла. На столе — подготовленные документы.

— Мы изучили ваше предложение. И согласны. Контракт на поставку комплектов. Полмиллиона. С возможностью расширения.

— Условия те же?

— Да. Десять процентов от чистой прибыли. Производство здесь.

— Тогда подписываем.

Они подписали одновременно. Крамер выдохнул.

— Вот и всё.

— Теперь вы не вторые. Вы первые. Потому что вы рискнули.

---

Детройт. Штаб-квартира Chrysler. 16 сентября 1941 года. День.

После подписания президент Chrysler проводил делегацию до выхода.

— И всё-таки... как он летает?

— Это секрет Империи. К нашему делу не относится. Увидимся через полгода.

— Будем ждать.

Проём закрылся. Гравилёт поднялся вертикально. Без звука. Без ветра. Через несколько секунд он был уже высоко над Детройтом.

Президент стоял и смотрел в небо. Крамер подошёл к нему.

— Ну что?

— Теперь я понимаю, почему GM отказали. Потому что они идиоты.

Он развернулся и пошёл к входу.

---

Сент-Луис. Штаб-квартира Monsanto. 17 сентября 1941 года. День.

Гравилёт опустился перед штаб-квартирой Monsanto. Вертикально. Без звука. Без ветра.

У входа замерли вице-президент, юрист и двое инженеров.

Корабль замер. Открылся проём. Вышла Василиса. За ней — Анна, Натягин, Иванов. Уманский — последним.

Вице-президент смотрел на гравилёт, не отрываясь.

Нифига себе... Хитрая. Эти знают, что делают. А DuPont-то сглупил.

— Добрый день. Я — вице-президент Monsanto.

— Василиса Огнева. Торговый дом Огневых.

— Это... ваше?

— Да. Дипломатический транспорт.

Вице-президент медленно кивнул.

А DuPont-то промахнулся. Ох, как промахнулся.

— Прошу.

Делегация двинулась к входу.

---

Сент-Луис. Штаб-квартира Monsanto. 17 сентября 1941 года. День.

Переговорная Monsanto была скромной. Без мрамора и позолоты. Обычный стол, простые кресла. Зато кофе принесли сразу.

— Приятно.

— У нас не DuPont. Мы не плюём в гостей.

— Это точно. Договор готов?

— Да. Десять процентов от чистой прибыли. Производство здесь, в США. Все патенты — наши лицензионные.

— Всё верно.

Они подписали одновременно.

— Вот и отлично. А кофе у вас хороший.

---

Сент-Луис. Штаб-квартира Monsanto. 17 сентября 1941 года. День.

После подписания вице-президент проводил делегацию до выхода.

— И всё-таки... как он летает?

— Это секрет Империи. К нашему делу не относится. Увидимся через полгода.

— Будем ждать.

Проём закрылся. Гравилёт поднялся вертикально. Без звука. Без ветра. Через несколько секунд он был уже высоко над Сент-Луисом.

Вице-президент стоял и смотрел в небо. Потом покачал головой.

— А DuPont-то промахнулся. Ох, как промахнулся.

Он усмехнулся и пошёл к входу.

---

Полгода спустя. Вашингтон. Офис Chrysler. Март 1942 года.

Кабинет Крамера. Он сидит за столом. Напротив — Василиса.

— Пропихнули мы эти патенты.

— А теперь стрижём.

— Смотри. Армия взяла грузовики. Сначала с неохотой. Но их заставили.

— Потому что дешевле.

— Да. Отвечает тем же параметрам. Но дешевле. А теперь тыловики требуют ещё.

— General Motors?

— Теряет рынок. Они думали, что десять тысяч — несерьёзно. А теперь мы продаём в десять раз больше. Фермеры тоже берут. Им не нужна красота. Им нужно, чтобы ездило и не ломалось.

— А топливо?

— Вот тут самое интересное. Война с Японией. Снабжение островов. Каждый галлон топлива — это ресурс. Его доставляют по морю. И на галлон меньше — это очень много. Особенно когда грузовики постоянно что-то возят.

— Я же говорила. Лишний галлон на сотню — это деньги.

— Теперь они это поняли.

---

Сент-Луис. Штаб-квартира «Монсанто». Март 1942 года. День.

Вице-президент вошёл в кабинет. Усталый, но довольный.

— Я только с поезда. Даже не переоделся.

— Садись. Как юг?

— Нормально. Региональную сеть запустили. Магазины работают. Склады заполняются. Ты же меня туда послал. Открывать южное отделение.

— Да. Я помню. Ты много пропустил за это время.

— Что-то случилось?

— Случилось. Смотри.

Президент подвинул отчёт. Вице-президент пробежал глазами.

— Это что?

— А ты думал, окупится ли твоя южная сеть? Теперь смотри цифры. И поймёшь.

— Серия «Сладкая ночь»? Чулки? Бельё?

— Да. И всё расхватывают. Прямо с колёс. Пока ты там договаривался, здесь всё взорвалось.

— Рассказывай.

— Мы не получили армию. Мы получили то, что прибыльнее.

— Гражданский рынок?

— Да. Серия «Сладкая ночь». Чулки. Бельё. Всё расхватывают. Прямо с колёс. Но и армия нас не забыла.

— Армия?

— Да. За полиэтилен. И за беспламенные разогреватели. Армейцы нас на руках носят. Особенно те, кто в джунглях. На этих проклятых островах. Там не всегда можно огонь развести. А они едят горячую пищу.

— Беспламенные разогреватели?

— Да. Именно за них нас уважают больше всего. Самое смешное — нашу еду сбрасывают на парашютах «Дюпона».

— Серьёзно?

— Да. Парашюты их. Нейлоновые. А на них — наши разогреватели и готовая еда от «Хормель». Вроде бы и вместе. Вроде бы парашют. Но еда-то важнее. Особенно если солдаты в блокаде. Им горячая еда нужнее парашюта.

— Вот это ирония.

— Да. «Дюпон» делает парашют, а мы на нём спускаем то, что реально спасает.

— Но кто это придумал? Почему капрон сделали именно таким? Чтобы не подходил военным?

— Василиса Огнева. Та самая рыжая. Огненная Лиса. Торговый род Империи. Она изначально сделала капрон таким, чтобы его не приняли военные.

— А мы тогда злились, что не получили военный рынок.

— Да. Злились. А она знала, что так и будет. «Дюпон» тоже решил втянуть нас. Через военных. Пытался привлечь капрон. Чтобы мы потеряли гражданский рынок. Но военные посмотрели. И сказали: не подходит.

— А его можно сделать, чтобы подходил?

— Я уверен, что можно. Но нам-то это зачем? Мы и так с военными сотрудничаем. Полиэтилен. Другие виды пластика. Нам хватит. А «Дюпон» ничего нам не может сделать. Потому что мы единственные, у кого лицензия на полиэтилен и ещё несколько видов пластика.

— То есть мы и в армии, и на гражданке.

— Именно. Пускай «Дюпон» с нейлоном мучается. И скрипит зубами, что на гражданский рынок у него ничего не остаётся. А мы тут, в гражданском секторе, денежки стрижём.

— Но капрон же недолговечный. Он служит меньше нейлона.

— Да. Но смотри. Капрон дешевле. Поэтому и менее долговечен. Но качество соответствует цене. Это честный продукт. Не одноразовая фигня. Просто не на десятилетия.

— А как это продавать?

— А вот тут и реклама. В стране дефицит. Нейлон ушёл в армию. Женщины не могут купить чулки. А мы говорим: «Не такой дорогой. Зато есть в продаже. Не такой долговечный. Зато доступный». Мы не спорим с недостатками. Мы их превращаем в достоинства. А дальше — обновление моделей. Каждый год новая модель. Классические чулки. Потом не совсем классические. Потом ещё новее. Женщины любят моду. Любят новинки. Мужчины — не так. А женщины — да.

— Но это же не парашют.

— Вот именно! Парашют должен быть крепким. Он не имеет права на ошибку. А чулки — это другое. Порвались? Неприятно. Но пошёл и купил новые. И, может, уже новую модель. Парашютная фабрика жалоб не имеет. А у нас — мода.

Президент подвинул каталог.

— Смотри. Есть классическая линия. Простые чулки. На каждый день. А есть «Сладкая ночь». Эротическая линия. Для тех, кто ждёт мужа из отпуска. Или просто хочет быть красивой. А заведовать этим будет моя дочь. Или жена. Кто-то из них.

— Дочь?

— Да. Женским клубом должна заведовать женщина. Это логично. А если кто-то скажет? Что женщина заведует женским клубом? Салоном моды? А кто должен? Мужик что ли? Женщина — это и швея. Одежда — это нормально. Кто шьёт одежду? Женщины. Портные есть, но в основном — швеи. Люди скажут: «Ну и что? Женский клуб. Женщина и заведует. Нормально». А если бы мужик заведовал — вот это было бы странно. Сказали бы, что он себе бордель устроил. И хрен бы туда женщину отпустили. Мужья бы не пустили. Сёстры бы не пошли. Это было бы клеймо.

— То есть это тоже часть системы?

— Да. И очень важная. Женщины доверяют женщинам. Особенно в таких делах. Мы делаем закрытые показы. Только для женщин. Мужчинам вход воспрещён. Это как элитарный клуб. Клуб только для женщин. Попадают избранные.

— А если мужчины начнут возмущаться? Типа, почему их не пускают?

— А мы им тихо шепнём: «А чё тебе там делать? Ты чё, решил себе чулки прикупить?» Или ещё проще: «Чё ты лезешь в бабские дела?» Не публично. Тихо. Чтобы он услышал. И ему стало неловко. Ни один нормальный мужик в сорок втором не захочет, чтобы его подозревали в таком. Он сам отвалит.

— А помнишь, что «Дюпон» два месяца назад устроил?

— Ещё бы. Они же решили нас с грязью смешать. Они подкупили одного конгрессмена. И тот ворвался в наш женский клуб. С криком, что здесь бордель.

— А там был показ мод. Женщины примеряли бельё. Обсуждали. Листали журналы. Мужиков не было.

— Да. Даже охранницы были женщинами. Наши четыре охранницы его не смогли удержать. Но две другие — имперки — специально отошли на обход. Василиса всё срежиссировала. Они услышали что-то. Якобы кто-то подсматривает. И пошли проверять.

— А на самом деле?

— А на самом деле это была подстава. Конгрессмен ворвался как раз в этот момент. А когда охранницы вернулись, его вышвырнули. И теперь на нём висит, что он ещё и охрану отвлёк. И что его люди пытались подсматривать.

— Ты бы видел, как он вылетал из клуба!

— Я видел. Пресса всё засняла. Две имперки взяли его под руки. И просто вынесли.

— Вынесли?

— Да. Он даже не успел ничего сказать. Только ногами дрыгал. Ты бы видел этих женщин. Выглядят как деревенщина с фермы. Сильные. Но при этом не скажешь, что они некрасивые.

— То есть и сила, и красота?

— Да. Такое сочетание. Непривычное. А его охрана стояла и смотрела. Они даже не поняли, что произошло. А потом имперки вышвырнули и их. Одного за другим. Прямо на тротуар.

— И всё это под вспышки камер?

— Да. Под вспышки камер. Полный позор. Конгрессмен потом пытался встать. Но у него пиджак порвался. И брюки сзади.

— Брюки сзади?

— Да. Когда его тащили, он зацепился за дверь. В общем, утром все газеты вышли с его фотографией. На четвереньках. Перед женским клубом. После такого ему уже не отмыться.

— И теперь конгрессмен под следствием?

— Да. А «Дюпон» выглядит грязно. А наш клуб стал ещё популярнее. Даже те мужья и отцы, которые раньше боялись отпускать жён и дочерей, теперь спокойно их туда отпускают.

— Потому что все увидели, что это приличное место?

— Да. Женщины. Даже охрана — женщины. А конгрессмен, который ворвался с криком «бордель», сам выглядел идиотом. Оказалось, что это тоже работа Василисы. СИБ Империи специально сделал этот фокус. Они знали, что «Дюпон» попытается нас ударить. И подготовились. В клубе были только женщины. Даже охрана. Поэтому конгрессмен выглядел полным идиотом. Ворвался с криком в приличное место. И его вышвырнули.

— Это же... это же гениально.

— Да. Василиса всё просчитала. Даже то, что «Дюпон» попытается нас ударить. Мы развиваем гражданский сектор. И когда «Дюпон» туда вернётся, места ему будет мало.

— Думаешь, мы займём всё?

— Нет. Всё не займём. Но откусим солидный кусок. Женщины уже привыкнут к капрону. Они скажут: «Зачем переплачивать за нейлон, если капрон дешевле?» Да, наши товары менее долговечные. Но ощущения примерно те же. Фактически — разные полимеры, но очень похожие.

— И когда «Дюпон» вернётся...

— ...он вернётся на рынок, который уже не его. Женщины не будут ждать два года. Они уже сейчас покупают наше. А через два года — привыкнут. И «Дюпону» придётся доказывать, что их нейлон лучше. А мы за это время станем стандартом.

В комнате повисла тишина.

— Они знали, — тихо сказал вице-президент.

— Знали. Надо было просто довериться. Надо было всего лишь рискнуть. И мы рискнули — и победили.

---

Конец первой части.

Глава 8. Торговая практика. Часть 2

Вашингтон. Посольство СССР. 18 сентября 1941 года. Утро.

Василиса сидела за столом. Перед ней лежал список из пятидесяти патентов.

— Зимние шины с шипами. Карбюратор универсальный. Беспламенный разогреватель. Ламинатные банки. Станок для закатки.

Анна сидела напротив.

— С Chrysler и Monsanto контракты подписаны. DuPont сам отказался. Что дальше?

— Дальше — шины. Goodyear. Это приоритет.

Василиса встала.

— Я лечу в Акрон. А по остальным — Hormel, Green Giant, Skippy, Kraft — вызову переговорщиков из рода. Пусть учатся.

Она посмотрела на Анну.

— Я не могу бегать по всем. Я — координатор.

---

Небо над США. 18 сентября 1941 года. Утро.

Гравилёт шёл на запад. Василиса сидела в кресле. Перед ней — аппарат связи.

Она нажала кнопку.

— Мистер Крамер? Это Василиса Огнева.

В динамике раздался голос:

— Мисс Огнева? Добрый день.

— Добрый. Скажите, вам шипованная резина нужна? Для ваших машин.

Крамер помолчал.

— Шипованная?

— Да. Зимняя. Для обледенелых дорог. Я как раз лечу в Акрон, к Goodyear. Можете прислать переговорщика. Обсудим.

— Пришлю. Сегодня же.

— Вот и отлично. До связи.

---

Акрон. Штаб-квартира Goodyear. 18 сентября 1941 года. День.

Гравилёт опустился перед зданием вертикально. Без звука. Без ветра.

У входа стояли несколько человек. Все замерли.

Вице-президент по развитию, высокий мужчина с военной выправкой, смотрел на корабль. Потом перевёл взгляд на вышедших.

— Добрый день. Я — Роберт Хейз, вице-президент по развитию.

— Василиса Огнева. Торговый дом Огневых.

— Это... ваше?

— Да. Дипломатический транспорт.

Хейз медленно кивнул.

— Прошу.

---

Акрон. Штаб-квартира Goodyear. 18 сентября 1941 года. День.

Переговорная была большой. Длинный стол, кожаные кресла. На столе — кофе.

Хейз сел напротив Василисы. Рядом — юрист и инженер.

— Итак. Что у вас?

— Зимние шины с шипами.

Хейз поднял бровь.

— С шипами?

— Да. Для обледенелых дорог. Для горных перевалов. Для севера.

Василиса коснулась планшета. Над столом появилась голограмма шины.

— Шина с металлическими шипами. Они входят в лёд. Машина не скользит.

Инженер подался вперёд.

— А чем цепи не устраивают?

— На чистом льду или на укатанном снегу цепи работают. Но если дорога смешанная — частично лёд, частично камень или асфальт — цепи лопаются. Удар о твёрдое, потом рывок на льду. И всё. Порвалась.

Инженер нехотя кивнул.

— Есть такая проблема.

— И скорость. На цепях гружёный грузовик идёт десять-двадцать километров в час. А на шипах — пятьдесят-шестьдесят. Можно и семьдесят, если дорога позволяет.

Она посмотрела на инженера.

— На асфальте шип утапливается в покрышку. Для этого покрышка должна быть жёстче. С посадочными гнёздами.

Инженер снова кивнул.

— Понимаю.

Василиса сделала паузу.

— И вот ещё что. Если вдруг они не пойдут — армия откажется, рынок не примет — мы выкупим всё, что вы произведёте. Всю партию. По себестоимости.

Хейз поднял бровь.

— Всю?

— Всю. Риск с вас снимаем. Вы ничего не теряете.

Хейз переглянулся с инженером. Потом с юристом.

— И что вы хотите?

— Миллион шин. Для Советского Союза. И для Chrysler — они закупают для своих машин. Десять процентов от чистой прибыли. Производство здесь.

Хейз долго молчал. Потом кивнул.

— Мы согласны.

— Вот и отлично. Договор подпишем послезавтра.

---

Акрон. Штаб-квартира Goodyear. 19 сентября 1941 года. День.

В переговорную вошёл Крамер. Он прилетел из Вашингтона.

— Итак. Шины для наших машин.

Василиса кивнула.

— Да. База-41. Зимняя версия. С шипами.

Крамер посмотрел на Хейза.

— Сколько?

— Миллион. Для СССР. Плюс для ваших машин — по мере необходимости.

— Нас устраивает.

Они подписали договор одновременно.

---

Вашингтон. Представительство Hormel. 19 сентября 1941 года. День.

Переговорную вёл специалист из рода Огневых.

— Ламинатные банки. Многослойные. Лёгкие. Станок для закатки. Беспламенные разогреватели. Мы предлагаем перейти на новую упаковку. Квадратные ламинатные банки. Компактные. Открываются без ножа.

Миллер нахмурился.

— Перейти? У нас всё отлажено. Зачем?

— Не хотите — ваше право. Тогда просто поставка мясных консервов. Спам. Тушёнка. Для Советского Союза. На ваших условиях.

Миллер переглянулся с юристом.

— Это возможно.

— Вот и отлично. Подписываем.

---

Вашингтон. Представительство Green Giant. 20 сентября 1941 года. День.

— Овощные консервы. Готовые блюда. В новых банках.

Уоллес покачал головой.

— Новая упаковка? У нас всё отлажено. Перестраиваться не будем.

— Не хотите — ваше право. Тогда просто поставка готовой продукции. На ваших условиях.

— Это возможно.

— Вот и отлично. Временный договор. Дальше посмотрим.

---

Вашингтон. Представительство Skippy. 23 сентября 1941 года. День.

— Арахисовые пасты. С шоколадом. С мёдом. Рецепты готовы.

Харрисон покачал головой.

— Новая рецептура? У нас всё отлажено. Перестраиваться не будем.

— Не хотите — ваше право. Тогда просто поставка готовой продукции. На ваших условиях.

— Это возможно.

— Вот и отлично. Временный договор. Дальше посмотрим.

---

Вашингтон. Представительство Kraft. 27 сентября 1941 года. День.

— Плавленый сыр. Порционный. В индивидуальной упаковке.

Уилсон покачал головой.

— Новая упаковка? У нас всё отлажено. Перестраиваться не будем.

— Не хотите — ваше право. Тогда просто поставка готовой продукции. На ваших условиях.

— Это возможно.

— Вот и отлично. Временный договор. Дальше посмотрим.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 28 сентября 1941 года. Утро.

Василиса сидела за столом. Анна — напротив. Уманский — рядом.

Уманский откинулся в кресле.

— Переговорщики объехали всех. Думали быстро договориться. А получилось только с Hormel. На спам и тушёнку.

Василиса смотрела в окно.

— С кем-то заключили. С кем-то нет. Времянка есть. Но перестраивать линии они не хотят. И переделывать банки тоже.

Уманский кивнул.

— У них всё отлажено. Любое изменение — это остановка производства. А это — деньги.

Василиса повернулась к нему.

— Вот именно. Им проще продавать то, что уже есть. Не перестраиваясь. Не рискуя. Не вкладываясь. И они правы. С их точки зрения. Мы для них — просто покупатель. Один из многих.

Она взяла со стола лист.

— Что мы предлагали? Квадратные ламинатные банки. Разогреватели. Новые рецептуры. Новую упаковку. А они что ответили? «У нас всё отлажено». Значит, им это не нужно. Им и так хорошо.

Анна кивнула.

— Они боятся рисков.

— Да. А мы для них — не стратегический партнёр, а просто возможность продать ещё немного. Договориться с ними можно. Но это время. Полгода. Год. А у нас нет этого времени. Война. Союзу нужны продукты сейчас.

Она встала и подошла к окну.

— И вот ещё что. То, что они могут поставить сейчас — это их стандартная продукция. Спам. Овощные консервы. Сыры. Это неплохо. Но Союзу от этого не очень-то много пользы. А то, что действительно нужно — горячий паёк, готовые блюда, кофе с разогревом — они делать не хотят. И не будут. Потому что это новое. Это надо осваивать. Менять оборудование. Рисковать.

Она повернулась к ним.

— Мы можем вложиться в них. Дать деньги. Заказать большую партию. Но в итоге потратим деньги, получим товар — и не получим никакого контроля. Просто вложимся в чужого дяденьку.

Василиса села обратно.

— А зачем вкладывать в чужого дяденьку, если можно сделать свою компанию? Мы купим те, что и так едва держатся. С документами, с лицензиями. И построим своё производство. Под себя. Под наши стандарты. Под наши рецепты. Свои компании перестроятся быстро. Потому что мы — хозяева. И нам не надо никого уговаривать.

Она посмотрела на Зайцева и Иванова.

— Найди такие. Которые едва дышат, но документы в порядке. С лицензиями. С разрешениями. С санитарными сертификатами.

Зайцев кивнул.

— Понял.

Иванов кивнул.

— Сделаем.

Василиса встала.

— Патенты у нас есть. Рецепты есть. Станки поставит Империя. Что-то закажем здесь. Через две недели будем сами выпускать. Максимум через месяц. Если название быстро пропихнём и пройдём все пищевые проверки.

Уманский кивнул.

— Понял.

— Гаррисон — директор. Пусть запускает производство.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 30 сентября 1941 года. День.

В кабинет вошли Зайцев и Иванов.

— Нашли несколько компаний. Все на грани закрытия. Но документы в порядке.

Зайцев положил папку на стол.

— Первая — в Калифорнии. Рыбные консервы. Вторая — в Миннесоте. Мясные. Третья — в Иллинойсе. Овощные. Четвёртая — в Мичигане. Фруктовые.

Василиса открыла папку.

— Они акционерные?

— Да. Все четыре.

— Тогда надо выкупить акции у акционеров. И компании станут нашими.

Она посмотрела на Иванова.

— Вы с Зайцевым договорились?

— Да. Он знает местных. Я обеспечу безопасность сделки.

— Хорошо. Гаррисона позовите. Он патентами занимается. Значит, и таких людей должен знать. Пусть подберёт парочку. Пускай пробегутся. Акции выкупят. Пока не подорожали. Но при этом не скупиться. И не задирать цены в облака. Всё должно быть по-честному. Это удар по репутации.

Она сделала паузу.

— Объединим всё под единым названием. «Victoria Food Group». Продовольственная группа «Виктория». Победители. Гаррисон станет номинальным директором. По документам — он. Но реально акции выкупаются на Советский Союз.

Зайцев кивнул.

— Понял.

— Компании небольшие. Разваливаются. Поэтому сильно смотреть не будут. Они не военные. Пищевые. Никто не заинтересуется.

Иванов кивнул.

— Верно. Такие сделки никого не волнуют.

— Вот и отлично. Работайте.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 1 октября 1941 года. День.

В кабинет вошёл Гаррисон. Рядом — Зайцев и Иванов.

— Мистер Гаррисон. Нужны люди. Шустрые. Чтобы выкупить акции нескольких компаний.

Гаррисон нахмурился.

— Каких?

— «Victoria Food Group». Мы покупаем четыре компании. Они акционерные. Нужно выкупить акции у акционеров. Вы патентами занимаетесь. Значит, знаете таких людей.

Гаррисон кивнул.

— Знаю. Есть пара человек.

— Вот и отлично. Пусть пробегутся. Выкупят акции. Пока не подорожали. Зайцев и Иванов помогут. Один знает местных. Второй обеспечит безопасность. И когда всё будет выкуплено — вы станете директором единого холдинга.

Гаррисон замер.

— Я?

— Да. Вы.

Василиса улыбнулась.

— Работайте.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 2 октября 1941 года. День.

Гаррисон сидел за столом. Перед ним лежали документы.

— «Victoria Food Group». Четыре компании. Акции выкуплены. Единый холдинг.

Он покачал головой.

— Из патентного поверенного — в директора продовольственной группы. Кто бы мог подумать.

Он взял ручку и подписал последний документ.

— Всё. Холдинг наш. И я — его директор.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 3 октября 1941 года. Утро.

Василиса сидела за столом. Анна — рядом, с папкой.

— Советский Союз — это, конечно, хорошо. Но это ограниченные товары. А компания не должна загнуться. Она должна приносить прибыль. Значит, так. Что нужно армии? Разбиваем по группам. Берём из старых армейских рационов Империи. Начального периода после преобразования.

Она начала перечислять.

— Первое. Горячее питание. Тушёнка в квадратных ламинатных банках. Без ножа. Сухие супы. Залил кипятком — готово. Второе. Завтрак. Пасты. Арахисовая с шоколадом. Фундуковая. Для галет. Третье. Напитки. Кофе в стаканчиках. Дно — с беспламенным разогревателем. Открыл. Нажал. Через минуту — горячий кофе. Какао. Сухое молоко. Всё — по той же системе. Четвёртое. Соусы. В небольших пластиковых ёмкостях. Чесночный. Томатный. Для мяса. Для рыбы. Пятое. Гарниры. Картофельное пюре. Сухое. В стаканчике. Залил кипятком — и ешь.

Она откинулась в кресле.

— Дальнобойщикам — то же самое. Горячий кофе. Готовый завтрак. Суп. Второе. Всё в одном наборе. Останавливается. Открывает набор. Через десять минут у него горячий обед.

Василиса улыбнулась.

— «Виктория. Победители». Продовольственная группа. Туда входит всё: тушёнка, шпроты, пасты, пюре, соусы, кофе. Полное развитие — четыре-пять лет. Мы строим по современному принципу. Множество компаний. Сейчас будет первая. Потом будем подключать дополнительные. Те, кто производит пюре, могут производить и натуральные соки. Это расширение.

Она встала.

— Гаррисон пусть этим займётся. Он директор.

Анна кивнула.

— Поняла.

Василиса снова посмотрела в окно. В её глазах был азарт.

— Нет, ну а что? Это же интересно. Разогнать такую махину. С нуля. И посмотреть, как она растёт. Вот это процесс.

Она помолчала.

— Привыкли, что женщина — это прислуга. «Деточка, принеси кофе». Ничего. Узнаете вы меня. Посмотрим, кто кому кофе ещё таскать будет.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 4 октября 1941 года. Утро.

— Группа создана. Теперь ей нужен транспорт. Значит, закажем у Chrysler. Десять тысяч машин. База-41. У нас с ними контракт. Мы им дали конструкцию. Логично заказать у них. Так мы создаём транспортную сеть. Для себя. И это не только доставка. Это реклама. Chrysler будет возить нашу продукцию на наших грузовиках. Все увидят. И захотят такие же.

---

Вашингтон. Офис Chrysler. 5 октября 1941 года. День.

Крамер сидел за столом. Перед ним лежал заказ.

— Десять тысяч машин. От «Victoria Food Group». Они не просто патенты продают. Они строят империю.

Он усмехнулся.

— А GM-то промахнулся. Ох, как промахнулся.

Он взял ручку и подписал заказ.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 6 октября 1941 года. Утро.

— Верфи. Которые ещё не получают военные заказы. Они полуголодные. Мы закажем у них корабли. По нашим патентам. Сухогрузы. Транспорты. Серия «Виктори». Конструкция корпуса. Обводы. Система набора. Всё запатентовано. Документы отправляем в патентное бюро.

Она откинулась в кресле.

— У американцев только первый «Либерти». Его недавно спустили. Военной серии ещё нет. Её только начинают закладывать. У нас запас — чуть ли не два с половиной месяца.

Анна кивнула.

— И обоснование?

— Компании нужен свой транспортный флот. Для перевозки продукции. Консервы, пасты, кофе — всё это надо возить. Своими кораблями дешевле. Вот и обоснование. Чисто коммерческое. И когда начнётся война — наш флот уже будет в работе. А патент уже будет у нас.

Она усмехнулась.

— Когда Япония нападёт — компания передаст государству этот патент. На время войны. Право бесплатно строить. Без роялти. Это будет жест компании. Патриотический. От мистера Гаррисона. А после войны — пусть платят. Или договариваются. Но к тому времени мы уже будем стандартом.

---

Вашингтон. Посольство СССР. 12 октября 1941 года. Утро.

Василиса стояла у окна. Уманский — рядом.

— Первые поставки пошли. Корабли вышли. В Советский Союз. С частью груза.

Уманский кивнул.

— Да. Всё идёт по графику.

— Договоры заключены. Которые необходимы. Дальше — торговые. Пришлось создавать торговую корпорацию. По-другому с ними договориться невозможно.

Уманский усмехнулся.

— Американцы иначе не понимают.

— Именно. Ну что ж. Пора в Москву. Докладывать.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 14 октября 1941 года. День.

Сталин сидел за столом. Молотов — напротив. Берия — в стороне. Василиса стояла перед ними.

— Иосиф Виссарионович. Докладываю. Контракты заключены. Chrysler — машины. Goodyear — шины. Monsanto — разогреватели и полиэтилен. Hormel — мясные консервы.

Она сделала паузу.

— Создана торговая корпорация. «Victoria Food Group». Продовольственная группа «Виктория».

Василиса положила на стол папку.

— Вот контракты. И вот договор о передаче вам. Акции компании.

Сталин поднял бровь.

— Акции?

— Да. Контрольный пакет. Пятьдесят процентов плюс одна акция. Тридцать процентов — Империи. Двадцать процентов — роду Огневых.

Сталин медленно кивнул.

— Понял.

— Гаррисон — номинальный директор. По документам — он. Но реально контрольный пакет у вас.

Сталин переглянулся с Молотовым.

— А себе сколько оставила?

— Роду — двадцать процентов. Не себе. Роду. Чтобы было на что работать.

Сталин чуть усмехнулся.

— Логично.

Василиса положила вторую папку.

— Плюс пятьдесят патентов. На продукты, упаковку, разогреватели. И патенты на «Виктори». Корабли. Будут заложены примерно через месяц.

Молотов переглянулся со Сталиным.

— Корабли?

— Да. Серия «Виктори». Сухогрузы. Транспорты. По нашим патентам. Первый конвой будет в Советском Союзе через четверо суток. С продовольствием.

Сталин кивнул.

— Встретим. Сопровождение дадим. Семь кораблей уже на ходовых испытаниях. Первая группа полностью готова. Пускай сопроводят. Вот и испытаем их по-нормальному. Я отдам приказ.

Василиса улыбнулась.

— Вот и отлично.

Сталин усмехнулся.

— Хорошо. Пусть работают.

Василиса вышла. Дверь закрылась.

Сталин помолчал. Потом посмотрел на Молотова.

— Ну, как тебе?

Молотов чуть качнул головой.

— Хитро.

— Не то слово.

Сталин не спеша раскурил трубку.

— Сначала пыталась договориться напрямую. Не получилось. Просчитала, что можно надавить деньгами. Но тогда денежки уйдут чужому дядьке. А мы с этого ничего не получим. Поэтому купила тех, кто послабее. И под себя перестроила. Империю не забыла. Нас не забыла. И себя не забыла.

Молотов кивнул.

— Да. Торговый ход. Чистый.

Сталин перевёл взгляд на Берию.

— Кто-то скажет — не по-советски. Акционерное общество, контрольный пакет. А она и не советская. Она имперская. Но мы не вложили ни копейки. Всё это из ресурсов Империи. Возможно, даже из ресурсов рода.

Берия кивнул.

— Да. По-другому с американцами нельзя.

Сталин снова посмотрел на дверь.

— Пусть работает. Посмотрим, что из этого выйдет.

---

Вашингтон. Штаб снабжения армии США. 2 декабря 1941 года.

Большой стол. За ним — офицеры из интендантской службы.

Василиса стояла напротив. Рядом — Гаррисон.

Полковник откинулся в кресле.

— Итак. Что вы предлагаете для армии?

Василиса открыла плоский ящик.

— Суточный рацион. Три приёма пищи.

Она начала выкладывать на стол.

— Завтрак. Кукурузная каша с молоком. В банке. С беспламенным разогревателем. Паштет мясной. Три унции. Для галет. Чай. В пакетиках. С ниточкой и биркой. Кофе. Растворимый. Порционный. На одну чашку. Сахар. Что-то сладкое.

Полковник смотрел внимательно.

Василиса перешла дальше.

— Обед. Первое и второе. Суп заварной. Брикет. Залил кипятком, подождал пять минут — горячая похлёбка. Второе. Горячее блюдо. Мясо с гарниром. Триста граммов. С разогревателем.

Она выложила следующую группу.

— Ужин. Тушёнка. Или рыба с гарниром. Напиток. Сахар. Соль. Несколько видов соуса. Таблетки для обеззараживания воды.

Василиса обвела рукой стол.

— Это один суточный рацион. Полноценный. На одного бойца.

Полковник переглянулся с офицерами.

— И сколько таких вариантов?

— Тридцать. Разные блюда. Разные комбинации. Перечень прилагается. Чтобы не надоедало.

Один из офицеров кивнул на разогреватели.

— А как этим пользоваться?

Василиса взяла один пакет.

— Просто. Переламываете разогреватель. Порошок высыпается. Дальше — стакан воды. Банку внутрь. Заливаем водой. Заворачиваем.

Она опустила паёк в разогреватель, залила воду, завернула край.

— Ждём десять минут.

Пакет начал тихо шипеть.

Полковник усмехнулся.

— И всё?

— И всё.

Через десять минут Василиса развернула пакет. Открыла банку. Пошёл пар.

— Готово.

Офицер взял ложку. Попробовал.

— Ну... Съедобно. Не ресторан, конечно. Но прилично вкусно.

Василиса улыбнулась.

— Это армия. Не ресторан.

Полковник хмыкнул.

— Работает. Сколько это будет стоить?

— Зависит от заказа. Сто тысяч — полтора доллара за паёк.

Полковник поморщился.

— Полтора доллара? Это дорого.

— При ста тысячах — да. Заказ от миллиона — доллар. От двадцати миллионов — девяносто центов. От пятидесяти миллионов — восемьдесят пять. А от ста миллионов — восемьдесят. Ниже мы уже не можем.

В комнате стало тихо.

Полковник медленно откинулся в кресле.

— Восемьдесят центов за суточный рацион.

— Да. Три приёма пищи. Горячие. На одного. Это дешевле, чем кормить солдата из полевой кухни.

---

Вашингтон. Офис «Victoria Food Group». Февраль 1942 года. День.

Гаррисон сидел за столом. Василиса — напротив.

— Можно поднять цены. Спрос большой. Армия берёт. Гражданские берут. Мы можем зарабатывать больше.

Василиса покачала головой.

— Не надо цены поднимать. Надо конвейеров больше запустить.

Гаррисон нахмурился.

— Но рынок позволяет.

Василиса посмотрела на него.

— Ты прикинь, сколько реально наш паёк должен стоить. Двадцать центов. А должен — меньше.

Она откинулась в кресле.

— У нас в пайке не чистое мясо. Там процентов тридцать — мясо или рыба. Остальное — гарнир. Готовое блюдо. В массовом производстве это выходит дёшево. И прибыль с одной банки мы получаем примерно такую же, как со спама. Поэтому поднимать цену сейчас невыгодно. Мы и так зарабатываем. А низкая цена — это барьер.

Она подалась вперёд.

— Чтобы сделать такое же блюдо, им нужны наши патенты. Ламинатные банки. Беспламенные разогреватели. Готовая рецептура. А спам — это не готовое блюдо. Его обычно не разогревают прямо в банке. Его достают, режут, добавляют куда-то. Жарят. Варят. А у нас — полноценный обед. Открыл, разогрел, съел.

Она откинулась в кресле.

— Поэтому пусть спам стоит тридцать. А наш — двадцать. И пусть попробуют повторить.

Гаррисон усмехнулся.

— Понял.

---

Декабрь 1941 года. Ленинградский фронт. Ближний тыл.

Лес. Землянки.

Боец держал разогреватель.

— А воду где брать? Всё замёрзло.

Старшина достал две капсулы.

— Вот. Зимний вариант. Две капсулы. Переламываешь, кладёшь на дно. Потом снег набиваешь.

Боец переломил две капсулы. Положил на дно. Набрал две горсти снега.

— И всё?

— Всё. Там воды со снега грамм двести выйдет.

Через десять минут пошёл пар.

Боец открыл банку.

— Горячая!

Старшина кивнул.

— Зимой две капсулы, летом одна. Всё продумано.

---

Декабрь 1941 года. Ленинградский фронт. Ночь перед наступлением.

Землянка. Бойцы сидели, разогревали пайки. Разогреватели шипели. Шёл пар.

Один боец открыл банку. Зачерпнул ложкой.

— Горячая. Как дома.

Второй кивнул.

— Да. Такую еду перед боем дают. Значит, дело серьёзное.

Первый усмехнулся.

— Финны не ждут. А мы сытые. И с горячим. Ну что. Завтра покажем им.

---

Январь 1942 года. Где-то на севере США.

Обледенелая дорога. Пурга. Ветер.

Несколько грузовиков стояли на обочине. Конвой. У одного лопнули цепи противоскольжения.

По дороге шёл Chrysler 41. На шипованной резине. Он шёл ровно. Не вилял. Не буксовал.

Конвой остановился. Из головной машины вышел водитель.

— Помощь нужна?

Стоящий водитель покачал головой.

— Нам бы ваши покрышки.

Водитель Chrysler развёл руками.

— Извини. Запасных нет. Сам понимаешь, армия всё выгребает.

Он сделал паузу.

— Это по спецконтракту поставка нам.

Стоящий водитель вздохнул.

— Понятно.

Водитель Chrysler кивнул.

— Держитесь.

Он вернулся в машину. Конвой тронулся и скрылся в пурге.

Стоящий водитель достал паёк. «Road Rations». Набор от «Victoria Food Group» — квадратная банка, разогреватель.

Он залил воду. Разогреватель зашипел. Пошёл пар.

— В холоде минут десять греться будет.

Он подождал. Потом потянул за край крышки. Крышка отошла. Он достал ложку. Зачерпнул. Поел.

— Хорошо, хоть не все пайки в армию отдают. И нашему брату оставляют.

Второй смотрел на дорогу.

— Сейчас дальше поедем — пока снег не утрамбуется. Сколько проедем? И опять лопнет. А они на шипах идут. И им хоть бы что.

---

Январь 1942 года. Западный фронт. Московское направление.

Разрушенный мост. Разбомбили. Рядом — ледяная переправа.

Несколько полуторок стояли на берегу. У одной лопнула цепь противоскольжения — водитель попал в канаву на съезде к переправе.

По ледяной переправе шёл ГАЗ-41. На шипованной резине. В кузове — ящики со снарядами. Он шёл ровно. Не вилял. Не буксовал.

Переправился. Остановился у стоявших. Водитель вышел.

— Помощь нужна?

Водитель полуторки вздохнул.

— Нам бы ваши покрышки.

Водитель ГАЗ-41 покачал головой.

— Есть запасные. Но они не к вашей полуторке. У меня даже два комплекта. Но все — для ГАЗ-41.

Водитель полуторки опустил голову.

— Понятно. В канаву съехал, цепь лопнула. И «американки» кончились.

Водитель ГАЗ-41 полез в кабину. Достал паёк. Протянул.

— Держи. Американка.

Водитель полуторки взял.

— Спасибо. Американка, конечно, хорошо. Но имперка ещё лучше.

Водитель ГАЗ-41 усмехнулся.

— Имперка — да. Но её пока мало. Держитесь. Скоро получите ГАЗ-41.

Он вернулся в машину. Грузовик тронулся и скрылся в метели.

Водитель полуторки открыл паёк. Квадратная банка, разогреватель.

Он набрал две горсти снега. Засыпал. Разогреватель зашипел. Пошёл пар.

— В холоде минут десять греться будет.

Он подождал. Потянул за край крышки. Крышка отошла. Достал ложку. Зачерпнул. Поел.

— Хорошая штука. Горячая еда в такую погоду.

Второй смотрел на лёд.

— На льду цепи не порвутся. А вот в канаве — запросто. А они на шипах идут. Им канава не страшна.

---

Август 1942 года. Тихий океан. Остров Гуадалканал.

Тропический ливень. Палатки. Окопы.

Солдаты сидели под навесом. Промокшие. Уставшие.

Сержант вскрыл ящик.

— Так. Новые пайки. Всем раздать.

Он достал квадратную банку.

— Открывается без ножа.

Солдат взял банку. Повертел в руках.

— А разогреть как? Огонь не развести — всё мокрое.

Сержант достал разогреватель.

— Водичку заливаешь. Через десять минут — горячая еда.

Солдат покрутил разогреватель. Огляделся по сторонам. Вокруг — сплошная вода, лужи, грязь.

— Прямо ума не приложу, где же воду брать?

На секунду все замерли. Потом раздался дикий ржач.

Сержант развёл руками.

— Конечно, с водой у нас проблема. Хорошо хоть по пояс, а не по горло.

Смех стал ещё сильнее.

Сержант кивнул.

— Вон из лужи возьми. Разогревателю всё равно, какая вода. Хоть морской заливай.

Солдат зачерпнул. Залил. Разогреватель зашипел.

— Работает.

Через десять минут он открыл банку. Зачерпнул ложкой.

— Горячая. Вот это да.

Второй солдат усмехнулся.

— А я уж думал, опять холодную жрать.

Первый кивнул.

— Теперь и воевать веселее.

---

Март 1942 года. Где-то в США. Небольшой городок.

Дом. Кухня.

Солдат в форме. На руке — повязка. Он только что из госпиталя. Дома его не ждали.

Брат сидел за столом. Только из рейса. Уставший.

— О! Живой!

Солдат усмехнулся.

— Живой.

Брат встал.

— Мать на работе. А я только из рейса. Чем бы тебя накормить?

Он достал паёк. «Road Rations». Квадратная банка.

— Будешь?

Солдат посмотрел.

— А у нас такой новый паёк.

Брат кивнул.

— А у нас дорожный называется.

Солдат улыбнулся.

— Давай.

Брат поставил пару банок на плиту. Зажёг конфорку.

Солдат покрутил банку.

— Наверное, дорогие? Центов семьдесят? Восемьдесят?

Брат покачал головой.

— Да нет. Двадцать центов.

Солдат замер.

— Сколько?

— Двадцать центов. В магазине так и стоит.

Солдат недоверчиво посмотрел на банку.

— Двадцать центов? За горячий обед? Интенданты говорили, обычный спам — тридцать центов. Или тридцать пять. А двухфунтовка — шестьдесят, семьдесят. Пока пайки получали — только и трещали об этом.

Брат кивнул.

— Ну вот. А этот — двадцать.

Солдат всё ещё смотрел на банку.

— Вот это да.

Брат сел.

— Я как раз их развожу. На «Виктории» работаю. А это нам в дорогу выдаёт компания.

Солдат кивнул.

— Понятно.

Через пару минут брат снял банки. Открыл крышки без ножа.

Они ели. Вместе.

Солдат доел. Отложил ложку.

— Паёк-то хороший. Только жаль, что его мало.

Брат усмехнулся.

— Так компания ещё десять линий запускает.

Солдат поднял бровь.

— Десять?

— Да. Так что скоро будет больше.

Солдат кивнул.

— Вот это правильно.

---

Конец второй части.

Глава 9. Военно-морская практика

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 27 августа 1941 года.

Сталин сидел за столом. Трубку ещё не раскурил. Перед ним лежали бумаги.

В кабинете находились: Анна Кобрина — посланница Империи; Лаврентий Берия; Кузнецов Николай Герасимович — нарком ВМФ; Сухопутов — представитель корабельной школы Империи.

Сталин поднял глаза.

— Слушаю.

Кузнецов:

— Товарищ Сталин. Флоту нужны корабли. Против немецких подводных лодок. И корабли сопровождения с ПВО. Конвои идут под ударами. Немцы топят транспорты. Охрана не справляется.

Сталин:

— Что вы можете предложить флоту?

Кузнецов посмотрел на Сухопутова.

— Да. Что вы можете предложить?

Сухопутов:

— Под наши системы у вас нет оружия. Точнее — нет носителей. Современную имперскую торпеду в «Щуку» не запихнёшь. И не из-за калибра. У Империи другая система пуска. Например, торпеда с водяным пуском. А не с воздушным. Аппараты другие. Логика другая. Всё другое.

Кузнецов:

— То есть мы не можем просто взять вашу торпеду и поставить её на «Щуку»?

Сухопутов:

— Не можете. Это как взять автомобильный двигатель и поставить на самолёт. Размер вроде подходит. А работает иначе.

Кузнецов:

— И что тогда?

Сухопутов:

— Нужен носитель, который сразу строится под эти системы. Без переделок. Без попыток впихнуть новое в старое. Мы не можем быстро построить вам линкор. И крейсер не можем. Они и не нужны. Мы построим их убийц.

Голограмма сменилась. Над столом повис корабль. Он не был похож на классический катер. Четыре модуля. Гранёные. Рубленые. Стянутые несущей рамой. Носовой модуль — клином. Центральный — самый широкий. На нём рубка-пирамида. Кормовые модули — два блока с вертикальными шахтами. Две открытые артиллерийские турели — по одной на борт.

Сухопутов:

— Корвет «Ставрида». Может работать кораблём ПВО. Кораблём конвоя. Лёгкий ударный корабль. Если зарядить его «Крохами» — может работать по берегу. Или по кораблям.

Голограмма сменилась. Рядом с кораблём появилась ракета. Небольшая. Компактная.

Сухопутов:

— Вот ракета «Кроха». Универсальная ПКР. Дальность — тридцать морских миль. Либо по берегу. Либо по кораблям. По сути — это его главный калибр. Если работать против кораблей.

Кузнецов:

— А если вся пятёрка?

Сухопутов:

— Тогда залп в сорок ракет. И даже «Тирпицу» не поздоровится.

Сталин усмехнулся.

— И вы передадите её нам. На утилизацию. А то, что мы утилизируем её по немцам… Это наше решение.

Сухопутов:

— Так точно, товарищ Сталин.

Кузнецов:

— А силовая установка?

Сухопутов:

— Атомный реактор. Тепловой. Работает на железе. Это не самоподдерживающаяся цепная реакция. Там стоят излучатели. Они берут часть тепловой энергии и преобразуют её в излучение. Это излучение и делит железо. Железо расходуется. Поэтому это не вечный двигатель. Тепло снимается свинцовым контуром. Второй контур — водяной. Механики нет. Турбин нет. Только тепло и электричество.

Кузнецов:

— Значит, свинец и вода?

Сухопутов:

— Да. Свинец — первый контур. Вода — второй.

Голограмма сменилась. Рядом с первой моделью появилась вторая. Внешне — тот же корабль. Но на корме — кран-балка и уложенный буксируемый гидроакустический комплекс. Плюс площадка для БПЛА.

Сухопутов:

— А это модификация «Сом».

Кузнецов:

— Это же та же «Ставрида». Проект тот же.

Сухопутов:

— Да. Но у «Сома» нет кормового РБУ. Вместо него — буксируемый ГАК. Как усы. Поэтому и название — «Сом». Плюс площадка для БПЛА наведения. Он работает как корабль управления. И наведения.

Кузнецов:

— Понятно. «Ставрида» — ударная. «Сом» — управление.

Сухопутов:

— Именно. Работают пятёрками. Один «Сом» — четыре «Ставриды».

Кузнецов смотрел на голограмму.

— Если зарядить их ПКР — это залп, который не выдержит ни один рейдер.

Сталин закурил.

— А как вы это проведёте по документам? Вы же не воюете.

Сухопутов:

— Учебная практика кораблестроителей. По документам мы строим серию яхт. Сорокаметровых. А то, что это яхта, способная врезать так, что мало не покажется… Ну, это другой вопрос.

Сталин:

— То есть официально — яхты?

Сухопутов:

— Так точно. Мы строим яхты. А то, что к этим яхтам подходят модули и есть места для этих модулей… Ну, такой проект.

Берия:

— А вооружение?

Сухопутов:

— Всё остальное — списанное оборудование со складов. Оно идёт на утилизацию.

Сталин усмехнулся.

— Утилизация, значит. Хорошо. Работайте.

---

Мурманск. Судостроительный завод. Август — начало сентября 1941 года.

Дождь. Серый бетон. Серый причал. Серое небо. У стапеля — площадка, огороженная брезентом. Камнев стоял у входа. Лет сорока. Сухощавый. В тёмной робе без знаков различия. Рядом — инженер завода и рабочие.

Инженер:

— Ну? Что строить будем?

Камнев развернул голограмму. Над мокрым бетоном повис корабль. Четыре модуля. Гранёные. Рубленые. Стянутые несущей рамой в единый корпус. Носовой модуль — клином. Центральный — самый широкий. На нём рубка-пирамида. Кормовые модули — два блока с вертикальными шахтами. Две открытые артиллерийские турели — по одной на борт.

Камнев:

— Вот это. Корабль класса «корвет». Проектное название — «Ставрида».

Инженер:

— ТТХ?

Камнев:

— Длина — сорок метров. Ширина — восемь. Осадка — два с половиной метра. Водоизмещение полное — двести десять тонн. Скорость максимальная — сорок два узла. Крейсерская — тридцать. Экипаж — двенадцать человек.

Кто-то из рабочих присвистнул.

— Сорок два узла?

Камнев:

— Сорок два. Это не катер. Это корвет.

Инженер:

— Вооружение?

Камнев:

— Восемь универсальных вертикальных пусковых шахт в кормовых модулях. Две открытые автоматические артиллерийские турели. По одной на борт. Калибр — сорок пять миллиметров. Под штатный снаряд сорокапятки.

Инженер:

— А почему сорок пять?

Камнев:

— Потому что снарядов много. Производство налажено. Калибр освоен. И для корвета — самое то.

Инженер:

— Логично.

Камнев:

— Два скрытых реактивных бомбомёта. Противолодочные. РБУ. Один — в носовой части. Второй — в кормовой. Оба скрыты под корпусом.

Инженер:

— Хитро.

Камнев кивнул.

— Силовая установка. Атомный реактор. Тепловой. Работает на железе. Это не цепная реакция. Там излучатели. Они и делят железо. Железо расходуется. Тепло снимается свинцовым контуром. Второй контур — водяной.

Инженер:

— А как тепло превращается в электричество? Турбина?

Камнев:

— Нет. Турбины нет. Стоят термоэлектрические преобразователи. Они тепло сразу превращают в электричество. Без пара. Без механики.

Инженер:

— И насколько это надёжно?

Камнев:

— Надёжнее механики. Нет движущихся частей. Нет износа. Работает, пока идёт реакция.

Камнев:

— Свинец в «Ставриде» — не только балласт. Часть свинца — в системе охлаждения. Первый контур. Теплоноситель. Он снимает тепло с реактора. И распределён по корпусу. А сам контур — в днище. Самая защищённая часть корабля.

Инженер:

— А если в реактор попадёт снаряд?

Камнев:

— Неприятность. Но он не взорвётся. Скорее, если вода попадёт в него — будет паровой взрыв. Но радиации не будет.

Инженер:

— Совсем?

Камнев:

— Совсем. Если корабль настолько сильно повреждён, что затонет, — реактор просто остановится. Вода остудит его. И всё. Всё опять превратится в железо. Будет лежать на дне. Океан не заразится.

Инженер:

— А паровой взрыв?

Камнев:

— Это да. Если в активную зону реактора попадёт вода — будет паровой взрыв. Но это и с обычным котлом так. В активную зону попадёт вода. Взрыв. С этим мы ничего сделать не можем.

Он выключил голограмму.

— Итоговая серия — сто кораблей. Восемьдесят — «Ставрида». Двадцать — «Сом». Работают пятёрками. Один «Сом» — управление и наведение. Четыре «Ставриды» — удар. Строим здесь. Вся серия — меньше года.

Камнев откинул брезент. Внутри — стапель. Пусто. Только разметка. И контейнеры с оборудованием.

Камнев:

— Корпус не сваривается. Модули печатаются. Потом стягиваются несущей рамой.

Инженер:

— А киль?

Камнев:

— Киля нет. Коробчатая балка корпуса. Сам корпус становится балкой. Когда модули соединены — вся конструкция работает как единая балка. Поэтому киль не нужен.

Инженер:

— И не развалится?

Камнев:

— Нет. Корпус сам держит. Жёсткость — за счёт геометрии. Материал однородный. Соединения точные. Поэтому и вес ниже. И прочность выше.

Камнев:

— Корпус целиком печатать технически можно. Но для этого нужна платформа сорок метров. На ней будет лежать корпус. Рабочая зона — сорок на восемь метров. Платформа должна двигаться. А для этого нужен эллинг. Сто метров в длину. Десять-пятнадцать метров в ширину. Где мы здесь такую разместим? А если соединить несколько печатающих модулей — это будет сложная система. Один будет работать. Другой — простаивать. Потому что ему надо сдвинуться. Это сложно. Долго. Неэффективно. Поэтому корпус печатаем секциями. Трое суток. Потом соединяем. А цельный корпус — две-три недели. И повреждённый модуль заменить проще.

Камнев посмотрел на рабочих.

— Через шесть часов начнём. Первыми печатаем носовой и центральный модули. Потом кормовые. Инструкции изучить. Они простые. Но отступлений не любят.

---

Первый модуль ещё не печатался. Рабочие стояли поодаль. Имперцы разворачивали принтеры. Камнев подошёл к энергетикам завода.

— Где у вас распределительная сеть?

Энергетик:

— Вон там. Старая подстанция. Еле тянет.

Камнев:

— Пока модули печатаются — нам делать нечего. Давайте запитаем её по-нормальному.

Он кивнул в сторону контейнера.

— Это генератор от малого челнока. Космического.

Энергетик:

— И что?

Камнев:

— А то. Сейчас подключим.

Подключили за сутки. Камнев стоял у распределительного щита.

— Мощность выдаёт?

Техник-имперец:

— Выдаёт. Семь процентов.

Камнев повернулся к энергетику.

— Ваша сеть на пределе. Городу ничего дать нельзя.

Энергетик:

— Я понимаю. Но хотелось бы.

Камнев:

— Протяните линии. Можно больше сделать. Генератор на семи процентах работает. Хоть весь город подключай. Не просядет.

Энергетик смотрел на цифры.

— Семь процентов… И этого хватает на весь завод?

Камнев:

— И на половину Мурманска. Если не на весь.

---

Пока шла подготовка, плавильный цех готовил балласт. Камнев подошёл к инженеру.

— Балласт готов?

Инженер:

— Готовят. Слитки. Плотные. Тяжёлые.

Камнев:

— Укладывать будете в центральный модуль. Плотно. Один к одному. Сверху закроете панелями.

Инженер:

— А сколько нужно?

Камнев:

— Восемь тонн. Чтобы остойчивость была. Корпус лёгкий. Без балласта его на скорости поднимет.

Инженер:

— А почему свинец?

Камнев:

— Потому что тяжёлый. Компактный. Не ржавеет. И не течёт.

Инженер:

— Хорошо хоть не золотом. Свинец так свинец.

Камнев:

— Можно и золотом. Но не в вашем мире. Это у нас оно — технический металл. А у вас — если заложить в корабль восемь тонн золота — его угонят точно.

Инженер:

— Да у нас люди честные.

Камнев:

— Люди честные. Но всё равно найдутся те, кто попытается угнать. А он быстрый. Так что пришлось бы на пирсе выставлять охрану.

Инженер:

— Логично.

Камнев:

— Поэтому свинец. Дешевле. И не угонят.

---

На стапеле начали печатать первый модуль. Рабочие стояли поодаль и смотрели. Имперцы работали молча. Принтер гудел ровно, низко, без вибрации. Камнев подошёл к группе.

— Это носовой модуль. Потом центральный. Потом два кормовых. Соберём — получим корпус.

К ним подошёл подводник — в тёмной флотской шинели. Рядом — курсант Килькин, молодой, с блокнотом, всё записывал.

Килькин:

— А если такой генератор поставить на «Щуку»? Ну, в аккумуляторные ямы. Часть аккумуляторов убрать. Поставить термоэлектрическую систему. Она же компактная.

Камнев:

— Компактная. Но не для «Щуки».

Килькин:

— Почему?

Камнев:

— Потому что у термоэлектрического способа есть один основной недостаток. Назови.

Килькин молчал. Камнев смотрел на него.

— Ну? Что нужно термоэлементу? Кроме тепла?

Килькин:

— Охлаждение.

Камнев:

— Вот именно. Система охлаждения. А теперь подумай. Как ты её на «Щуку» запихнёшь?

Килькин открыл рот. Закрыл.

Камнев:

— Или ты решил устроить там не баню, а крематорий?

Подводник хмыкнул.

— Вот это правильно. У нас в отсеках и так дышать нечем. А если ещё и тепло не отводить — сваримся.

Камнев:

— Генератор разогревается до восьмисот градусов. Четыреста забирают термоэлементы. А остальные четыреста? Куда денутся?

Килькин:

— В забортную воду.

Камнев:

— Правильно. На «Ставриде» для этого есть система. Забортная вода. Контур охлаждения. Распределён по корпусу. А на «Щуке» ты пробьёшь пару лишних дырок. И протащишь систему охлаждения через весь корпус. Через отсеки. Через переборки. И что? Это уже не подводная лодка. Это дуршлаг.

Подводник:

— И каждая лишняя дырка в прочном корпусе — это слабое место. Глубина. Давление. Утечка. Нет.

Камнев:

— Поэтому «Ставрида» изначально создана для этого. У неё охлаждение в корпусе. Забортная вода. Термоэлементы распределены. А «Щука» строилась под другое. Нельзя в неё впихнуть то, под что она не рассчитана.

Килькин:

— Значит, генератор на «Щуку» не поставить?

Камнев:

— Не поставить. Вернее, поставить можно. Но толку не будет. Без охлаждения он сожжёт лодку изнутри.

Камнев замолчал. Килькин стоял, переваривая. Подводник хмыкнул.

— Вот так всегда. Красиво звучит — а как до дела, так сразу «нельзя».

Камнев не ответил. Он смотрел на стапель, где уже гудел принтер. А за его спиной, в тишине, осталась простая, но важная истина.

---

Двадцать три дня спустя. Спусковой стапель. Трибуна — щит из досок, обитых брезентом. Флаги. Народ — рабочие завода, моряки, инженеры. На стапеле — «Ставрида». Первая. Камнев стоял чуть в стороне. Рядом — директор завода, парторг, представитель от флота.

— Товарищи! — директор поднял руку. — Сегодня исторический день!

Он говорил минут пять. Про вклад. Про фронт. Про тыл. Про единство. Парторг — минуту. Про трудовой порыв. Представитель флота — минуту. Про боевую задачу. Камнев стоял и слушал. Лицо спокойное.

Наконец директор:

— Товарищ Камнев! Вам слово!

Камнев вышел. Посмотрел на корабль. Посмотрел на людей.

— Корабль готов к спуску. Вот и всё.

Тишина. Кто-то кашлянул. Камнев кивнул технику-имперцу.

— Включай.

Техник нажал клавишу. Из колонок, установленных над стапелем, полилось — весело, озорно, с морским ухарством.

Плыть большому кораблю — Далеко задумано, Бороздить его рулю Бороду Нептунову…

Рабочие переглянулись. Кто-то улыбнулся. Кто-то уже притопывал. Камнев кивнул:

— Резать задержники!

Тросы щёлкнули. Корпус дрогнул. И пошёл. Песня гремела. Корпус скользил по стапелю. Рабочие расступились. Кто-то пел в полный голос. Кто-то просто хлопал в ладоши. Нос коснулся воды. Волна ударила в борт. «Ставрида» качнулась — и встала. Как будто всегда тут была.

Долгий путь издалека — До родимой пристани, Ждать морячке моряка На роду написано.

«Ставрида» уже покачивалась на воде. К Камневу протиснулся кто-то из руководства — плотный, в сером, с тяжёлым взглядом.

— Это что за бравада? Почему не под гимн спускаете?

Камнев повернулся не сразу. Сначала посмотрел на корабль. Потом — на собеседника.

— А под какой гимн?

Тот нахмурился.

— То есть как — под какой?

Камнев говорил ровно, без вызова:

— Корабль, по сути, имперский. Построен на территории СССР. Какой гимн включать первым? Имперский ваши не поймут. Советский — наши не поймут. Поэтому мы выбрали нейтральное.

Руководитель нахмурился сильнее:

— А под военную? Под «Прощание славянки»? Или под «Священную войну»?

Камнев покачал головой.

— Не надо.

— Почему?

— Военные песни — они как молитвы. А под молитву корабль спускать — плохо. Ей предстоит тяжёлая работа. Пусть уходит под весёлую. Чтобы вернулась. Или хотя бы команда её вернулась.

Руководитель помолчал. Потом всё же спросил:

— А чья песня-то вообще? Откуда?

Камнев ответил негромко:

— «Шкипер». Из фильма «Табачный капитан».

Тот нахмурился, пытаясь сообразить.

— Это что, имперская?

— Нет. Советская.

Руководитель удивлённо поднял брови.

— Советская?

Камнев кивнул.

— СССР. Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Слова — Яков Голяков. Музыка — Игорь Цветков. Данные из параллели две тысячи двадцать шестого года.

Руководитель ничего не ответил. Только перевёл взгляд на корабль. А песня всё играла.

Старый мастер у стапеля вытер руки о робу.

— Ну вот. И пошла.

Камнев смотрел на «Ставриду».

— Первая, — сказал он тихо. — Девяносто девять — впереди.

Он обернулся. За его спиной, на стапелях и в эллингах, уже лежали другие «Ставриды». Где-то — готовые корпуса. Где-то — ещё без надстроек. Где-то — только первые модули. Работали краны. Гудели принтеры. В сером воздухе пахло озоном, горячим полимером и сырым бетоном. Корабли стояли в ряд — угловатые, одинаковые, молчаливые. Будто ждали своей очереди.

Старый мастер проследил за взглядом Камнева.

— Успеем?

Камнев ответил не сразу.

— Должны.

Он сунул руки в карманы.

— Война ждать не будет.

---

«Ставриду» подцепили буксиром и начали отводить к пирсу. Камнев не остался на берегу. Он прошёл по пирсу. У сходней стоял капитан-лейтенант Звягин — молодой, подтянутый, в тёмной флотской шинели.

— Пойдём, — негромко сказал Камнев.

— Куда?

— Корабль запускать.

Звягин выдохнул, поправил шинель и шагнул следом. Камнев нашёл взглядом сотрудника НКВД. Тот стоял у пирса, чуть в стороне. Камнев едва заметно качнул головой. Сотрудник НКВД понял без слов. Тихо поднялся на борт и пошёл следом.

В рубке уже ждал техник-имперец.

— Пусковой аккумулятор подключил, — сказал он. — Готово.

Камнев сел в кресло командира. Провёл ладонью по подлокотнику.

— Запускай.

Техник тронул консоль. Экраны мигнули.

— Введите код идентификации. Подтвердите код доступа.

Камнев ввёл код — быстро, без колебаний.

— Инженерный мастер-код принят.

Система не остановилась.

— Подтвердите отпечатком пальца.

Камнев приложил большой палец к панели.

— Отпечаток подтверждён. Произвожу запуск.

По панелям пробежали огни. Где-то глубоко в корпусе родился низкий, почти неслышный гул. Не турбина. Не дизель. Совсем другой звук — как будто корабль глубоко вздохнул. Камнев откинулся в кресле и негромко произнёс:

— Просыпайся, родная. Просыпайся, дорогая.

Корабль вздрогнул — едва заметно, по корпусу. Прошло минут десять. Техник негромко докладывал:

— Активация активной зоны реактора.

— Есть активация.

— Выход на набор мощности.

— Есть набор.

— Стабильный режим работы.

Гул стал ровным. Под палубой мягко загудели насосы охлаждения. И разом начали оживать системы. Вспыхнул свет. Ожили экраны. Пискнул радар. Зажглись ходовые огни. Щёлкнули замки шахт. Корабль больше не был мёртвой конструкцией.

Камнев медленно выдохнул.

— Молодец, родная.

Потом поднялся.

— Теперь ты, — сказал он Звягину.

И уже НКВДшнику:

— Подтверждайте.

Тот шагнул ближе.

— Командир корабля — капитан-лейтенант Звягин Алексей Павлович. Назначение согласовано.

Камнев кивнул.

— Строитель подтверждает.

И уже Звягину:

— Теперь ваша ладонь.

Звягин положил ладонь на панель. Корабль мигнул.

— Командир зарегистрирован. Карточка допуска создана. Мастер-код командира принят.

Сотрудник НКВД отступил.

— Назначение подтверждено двумя сторонами.

Камнев кивнул.

— Это ваш корабль.

Он направился к выходу.

— Команду зарегистрируешь сам.

У двери обернулся:

— А я пошёл.

Звягин остался в рубке. Сотрудник НКВД проводил Камнева взглядом, потом снова посмотрел на экраны. Звягин медленно сел в командирское кресло. Положил руки на подлокотники.

— Ну здравствуй, — тихо сказал он.

Корабль не ответил. Но где-то под палубой ровно, спокойно гудел реактор.

---

Очередной «Сом» отвели к дальнему пирсу. Корабль ещё не активировали: командир не прибыл, сотрудник НКВД, который должен был подтверждать назначение, тоже.

Ночью на борт проникли чужие. Камнева взяли у пирса. Тихо. Быстро. Без выстрелов. Затащили в рубку. Свет не включали — только аварийное освещение. Их было четверо. Старший — сухой, с холодным взглядом.

Он толкнул Камнева к пульту.

— Активируй корабль. И уходим.

Камнев выпрямился, оглядел их.

— Куда уходим? К немцам?

Старший усмехнулся.

— Какие, нахрен, немцы. Нахрена они нам нужны?

Камнев прищурился.

— А к кому?

— К американцам.

Камнев поднял бровь.

— Американцы?

Старший говорил спокойно, как о давно решённом.

— Американцы заплатят много. А немцы… непонятно. Они, походу, уже проиграли.

Камнев медленно кивнул.

— То есть вы не за идею?

Старший усмехнулся.

— За деньги.

— Запускай, — приказал старший.

Камнев не стал спорить. Он подошёл к пульту. Положил ладонь на панель.

— Введите код идентификации.

Камнев ввёл код. Но не обычный. Он ввёл его задом наперёд. Система приняла.

— Подтвердите отпечатком пальца.

Камнев приложил другой палец. Корабль мигнул. Никаких надписей. Никаких предупреждений. Только в эфир ушёл короткий закрытый сигнал: «Корабль захвачен. Нужна помощь».

Диверсанты ничего не заметили. Камнев выпрямился.

— Активирую корабль.

Корабль ожил. Реактор вышел на малую мощность. Системы включились. Но оружие осталось заблокированным.

Старший шагнул ближе.

— Теперь оружие. Активируй.

Камнев покачал головой.

— Не выйдет.

— Почему?

— Чтобы действовало оружие, должен быть назначен командир.

Старший ударил ладонью по пульту.

— Командир — я. Назначай.

Камнев отошёл в сторону.

— Давай.

На экране появилась рамка назначения командира. Старший сам положил ладонь на панель. Корабль мигнул.

— Подтвердите.

Старший повернулся к Камневу.

— Подтверждай.

Камнев не двинулся.

— Я не могу.

— Что?!

— Для назначения командира такого корабля нужны двое.

Старший нахмурился.

— Кто второй?

Камнев пожал плечами.

— Представитель СССР. Кто-то из НКВД. На каждый корабль назначают отдельного человека. Единого нет.

Старший сжал кулаки.

— И кто отвечает за этот?

Камнев спокойно ответил:

— Не знаю. Это закрытая информация. Поэтому оружие не включится.

Один из диверсантов бросился к орудийному пульту.

— Мы без боя не сдадимся!

Он рванул рычаги. Система не подчинилась.

— Боекомплект не загружен. Оружие блокировано.

Диверсант ударил по панели.

— Что?!

Старший повернулся к Камневу.

— Ты!

Камнев стоял спокойно.

— Я же говорил. Корабль не даст себя использовать.

Снаружи, над водой, ударил усиленный динамиками голос:

— Немедленно заглушить двигатели! Или будете уничтожены!

Диверсанты метнулись к окнам. Из темноты к пирсу уже шли четыре «Ставриды» и «Сом». Орудия разворачивались на ходу. Кольцо замкнулось.

В рубке стало тихо. Старший смотрел на экраны, на заблокированное оружие, на спокойного Камнева.

— Да я тебя…

Камнев медленно развернулся.

— Ну давай.

Он смотрел без страха.

— Тебя казнят сразу. Если успеют.

Снаружи уже стучали по борту. Корабли подходили к швартовке. Трапы легли на борт. В рубке диверсанты переглянулись. Камнев не двинулся с места.

— Всё, — сказал он тихо. — Приехали.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Чуть позже.

Сталин сидел за столом. Свет горел неярко. На столе — бумаги. Трубка дымилась.

Вошёл Берия. Остановился у двери. Потом подошёл ближе.

— Коба. Сома пытались угнать.

Сталин не поднял головы.

— Кто?

Берия:

— Немецкая диверсионная группа Абвера. Из предателей. Захватили Камнева. Хотели увести корабль.

Сталин поднял глаза.

— К немцам?

Берия:

— Нет. К американцам.

Сталин отложил трубку.

— Американцам…

Берия:

— Да. Деньги. Много. Немцы, по их словам, уже проиграли. А американцы заплатят.

Сталин помолчал.

— И что?

Берия:

— Система защиты сработала. Корабль не дал себя использовать. Оружие заблокировано. В эфир ушёл сигнал. Подошли корабли. Взяли всех.

Сталин:

— Камнев?

Берия:

— Жив. Вёл себя спокойно. Даже слишком.

Сталин хмыкнул.

— Значит, знал, что так будет.

Берия:

— Похоже на то.

Сталин снова взял трубку.

— А те, кто хотел к американцам?

Берия:

— Разбираемся. Но это не просто уголовники. Это подготовленная группа.

Сталин кивнул.

— Хорошо подготовленные — это всегда хуже.

Он затянулся.

— Чем просто уголовники.

---

Мурманск. Причальная стенка завода. 10 октября 1941 года.

Играл «Шкипер». На спусковом эллинге готовили к спуску очередную «Ставриду». Рабочие уже стояли у задержников. Ждали команды. У причала — пять боеспособных кораблей. Один «Сом». Четыре «Ставриды». Они готовились к выходу. Дальше — сопровождение конвоя. Шестой корабль загружали вооружением. Люди шли к стапелям. Кто-то улыбался. Кто-то курил. Обычный рабочий день.

Корабли ещё не были приняты в состав флота. Флаг не поднимали. Приёмные акты не подписаны. Внутри — смешанные команды. Частично советские моряки. Частично имперские специалисты. Одни учились. Другие налаживали. Система практически полностью автоматическая. Оператор только смотрел в дисплей.

Радары работали в пассивном режиме. В режиме отладки. Поэтому и видели не на полную дальность. Не на сто пятьдесят километров. А на сотню. Но этого хватило.

Советский оператор на «Ставриде-2» заметил отметки первым. Он снял трубку. Позвонил в штаб ПВО.

— Это с завода. С кораблей. У вас кто-то должен прибыть? Мы фиксируем тридцать шесть целей. Плюс ещё восемь. Идут с северо-запада.

В штабе засуетились.

— Сейчас начнём поднимать истребители на перехват.

Камнев уже стоял рядом. Он взял трубку.

— Это Камнев. Инженер с кораблей. Пока не поднимайте.

В штабе:

— Почему?

Камнев:

— Зона поражения — тридцать километров. Идут на скорости триста километров в час. Войдут в зону через двенадцать минут. Мы отработаем раньше. Отдайте команду на подъём через десять-двенадцать минут. Когда ракеты уже уйдут. И ещё. У ваших самолётов нет ответчиков. Наши ракеты будут видеть их как цели. Поэтому — не сейчас.

В штабе помолчали.

— Понял. Ждём.

Камнев положил трубку. Повернулся к операторам.

— Работаем. Учебная задача. Отработка системы ПВО. Цели — воздушные.

На кораблях всё было буднично. Операционные доклады. Процедурные фразы.

Оператор на «Соме» вёл цели.

— Цели наблюдаю. Цели сопровождаю. Цели распределены и захвачены. Цели вошли в зону поражения.

Камнев:

— Пуск.

На кораблях открылись крышки пусковых шахт. Тихо. Без лязга. Просто ушли в стороны.

Первая ракета вышла из шахты. Её вышибло сжатым воздухом. Ракета поднялась на десять метров. И зависла. На секунду. Всего на секунду. Но всем показалось — вечность. Кто-то из рабочих прошептал:

— Не запустился. Сейчас на корабль упадёт.

А ракета уже отклонялась. Медленно. Как будто нехотя. И вдруг — рывок. Сзади вспыхнул огненный факел. Ракета ушла в небо. Рабочий выдохнул.

— Живая.

А за первой уже шли остальные. Одна за другой. Без огня на палубе. Без дыма. Только глухие хлопки сжатого воздуха.

Тридцать четыре ракеты. Тридцать четыре цели. Каждая знала свою.

Немцы ещё не поняли. Они даже не видели ракет. Только ведущий первого штаффеля заметил, как впереди что-то сверкнуло. Потом — его ведомый исчез. Просто перестал быть.

В эфире кто-то закричал:

— Mein Gott! Was ist das?!

Потом ещё:

— Achtung!

Но было поздно.

Ракеты подходили не одновременно. У них были задержки. После первых попаданий строй начал рассыпаться. Пилоты бросали машины в стороны. Кто-то выполнял противозенитный манёвр. Кто-то просто рвал в сторону. Но белые полосы всё равно шли за ними.

Один из немцев увидел белую полосу. Она прошла рядом с его крылом. Совсем близко. Он не видел саму ракету. Только след. Белый. Плотный. И этот след прошёл мимо. Дальше. К другому самолёту. Он проводил его взглядом. Видел, как белая полоса тянется к соседней машине. Та пыталась уйти в сторону. Но след не сворачивал. Он шёл ровно. Прямо в неё.

Вспышка. И соседний самолёт развалился. Просто перестал быть.

Немец смотрел в пустоту.

— Sie war nicht für mich… Она была не для меня.

Другой немец находился выше. Он видел, как одна из белых полос прошла мимо самолёта. Мимо. Не попала. Он подумал про себя: «Значит, и они промахиваются». И в этот момент белый след развернулся. Плавно. Как будто нехотя. И снова пошёл к цели. Немец замер. Время для него замедлилось. Секунды растянулись. Он видел то, что не должен был видеть. Сам разворот. Как белая полоса изогнулась. Потеряла цель. И снова легла на неё.

— Das kann nicht sein… Этого не может быть…

А след уже догонял. Самолёт пытался уйти. Но белая полоса снова легла на него. И через секунду — вспышка.

Самолёты падали один за другим. Кто-то взрывался в воздухе. Кто-то просто терял крыло и шёл вниз. Подбитые не горели. Просто падали. Уцелевшие видели белые полосы. Инверсионные следы. Они прочерчивали небо к самолётам. Одна — к одному. Другая — к другому. Кто-то из немцев успел заметить:

— Ракета идёт за ним!

Самолёт маневрировал. Бросался в сторону. Вниз. Вверх. А белая полоса всё равно шла за ним. Как привязанная. И тогда строй окончательно рассыпался. Каждый уходил сам. Без порядка. Без строя. Только бы подальше.

На «Соме» оператор докладывал спокойно.

— Есть поражение первой цели. Метки сошлись.

— Есть поражение второй цели.

— Есть поражение третьей цели.

И так — одна за другой. Без эмоций. Только сухие доклады.

Когда поражение последней, тридцать четвёртой цели подтвердилось, над сопками уже висели дымы. Оставшиеся десять самолётов развернулись. Сбросили бомбы куда попало. Облегчились. И уходили на запад.

На «Соме» снова ожил оператор.

— Фиксирую новые цели. Поднимаются из зоны аэродромов.

Травкин подошёл к экрану.

— Это истребители ПВО. Наши.

Он помолчал.

— Отбой учебной задачи.

А на берегу всё ещё играл «Шкипер». Рабочие у спускового эллинга не сразу поняли, что началось. Кто-то поднял голову. Кто-то продолжал работать. А пятёрка уже отработала.

На пирсе стояла тишина. Рабочие смотрели в небо. Капитан третьего ранга Травкин, командир «Сома» и командир всей группы, стоял рядом с Камневым. Он проводил взглядом последние дымы над сопками. Потом сказал негромко:

— Мы же не в составе флота. Мы ещё не боевые единицы.

Камнев:

— Это верно. Но стрелять-то мы можем.

Травкин помолчал.

— Можем. Уже можем.

Камнев:

— Испытания систем корабля. Учебная практика. Стрельба по учебным целям.

Травкин:

— А то, что учебными целями немцы подрабатывают?

Камнев:

— Так и запишем. Немцы предоставили учебные цели.

Травкин кивнул. И ушёл в рубку.

Камнев оглядел пирс.

— Работаем дальше. Перезаряжаем пусковые контейнеры. Корабли — на пополнение боекомплекта. Выход — завтра. На рассвете. Учебная задача. Сопровождение конвоя. Вернутся — примут в состав флота.

Рабочие задвигались. Имперцы уже вскрывали пустые шахты. У пирса кран-балки работали без суеты. Корабли подошли к стенке. Четвёртая «Ставрида» встала первой. Над шахтой завис захват.

Имперец у пульта отжал фиксатор. Захват пошёл вниз. Вошёл в пазы. Подхватил контейнер. Потянул. Пустой вышел легко. Но медленно. Кран-балка отвела его в сторону. Опустила на тележку. Рабочие отцепили. Подогнали новую — с заряженным. Захват подцепил. Поднял. Перенёс. Навёл над шахтой. Контейнер качнулся — и пошёл вниз. По пазам. Ровно. Сам. Без ударов. Встал. Внизу что-то мягко щёлкнуло. Имперец кивнул:

— Мама села.

Другой, у панели, подтвердил:

— Корабль видит пусковую. Шахта заряжена. Фиксация прошла.

Советский инженер наблюдал с пирса.

— Долго.

Камнев пожал плечами.

— Нормально. Торопиться не надо.

Инженер:

— А если в море перезаряжаться?

Камнев:

— Ещё дольше будет.

Инженер кивнул.

— Понятно.

Работа продолжалась. Медленно. Однообразно. Как на конвейере.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 10 октября 1941 года. Поздний вечер.

Сталин сидел за столом. Курил. Перед ним лежала сводка.

Вошёл Берия. Без стука. Как всегда. Остановился у стола.

— Коба. Наши рыбки отстрелялись.

Сталин поднял глаза.

— В смысле — отстрелялись?

Берия:

— На завод был налёт. Похоже, кто-то передал данные с завода. Немцы узнали о кораблях. В приказе у них было — бомбить именно этот завод.

Сталин отложил трубку.

— Кто передал?

Берия:

— Разберусь, Коба. Найду, кто там такой наглый. Кто так Родину не любит.

Сталин помолчал.

— Дальше.

Берия:

— Тридцать четыре ракеты. Тридцать четыре цели. Тридцать четыре поражения.

Сталин:

— То есть все тридцать четыре попали в цель?

Берия:

— Меня тоже это удивило. Я спросил. Это ракеты ближнего радиуса действия системы ПКО Империи. Правда, устаревшие. Сняты с вооружения. Они рассчитаны на то, чтобы гонять и добивать прорвавшиеся десантные корабли. Те, что идут с орбиты. А немецкие самолёты медленнее. И они не отстреливаются от ракет. У них нет системы ближней обороны. Поэтому и такой результат.

Сталин:

— А если бы это был десантный челнок? На который они рассчитаны?

Берия:

— Тогда попадание было бы процентов семьдесят. Этого залпа хватило бы на пару челноков максимум. Они атакуют стаей.

Сталин хмыкнул.

— Пока работают хорошо. Посмотрим, что будет дальше.

---

Баренцево море. Октябрь 1941 года.

Конвой В-1 шёл на восток. В Советский Союз. Пятнадцать транспортов. Вокруг — пять кораблей охранения. Низких. Стремительных. Они выглядели как катера. Но это были корветы. Впереди — «Сом». Он тянул «усы» и слушал море. По флангам — четыре «Ставриды». Они резали волну.

На палубе одного из транспортов стояли двое. Курили. Смотрели на корабли охранения.

Первый:

— Компания нас наняла. И вот это наша охрана.

Второй:

— Красивые. Спору нет.

Первый:

— Красивые. А что они сделают? Они же игрушки для моря.

Второй:

— Нам заплатили. Мы идём.

Первый:

— Будем молиться, чтобы дошли.

Он затянулся.

— А в бою — хрен поймёшь.

Через несколько часов «Сом» услышал. Акустик поднял голову.

— Контакт. Подводная лодка. Прямо по курсу. Дистанция восемь миль.

Командир «Сома»:

— Чья зона?

Штурман:

— Советская. Английскую уже прошли.

Командир «Сома» помолчал.

— Значит, немец. Работаем. РБУ — к бою.

Оператор:

— Система приняла данные. Рассчитала. РБУ к бою готов.

Командир:

— Пуск.

Оператор:

— Залп. Бомбы ушли.

Английская подводная лодка. Внутри — тишина. Вдруг — звук. Сначала тихий. Потом — по всему корпусу. Звон. Как будто кто-то бьёт по железу. Акустик замер.

— Сэр… Асдик.

Капитан:

— Нас ищут?

Акустик:

— Не знаю. Корпус звенит. Но это может быть круговой. Они просто сканируют.

Капитан:

— Кто?

Акустик:

— Не могу определить. Но рядом конвой. Шумы винтов. Много судов.

Капитан:

— Русские. Мы уже в их зоне. Но под водой не видно, какая мы лодка. Они тоже не знают. Пусть попробуют атаковать. Эти неумехи.

Лодка начала маневр. Шумы конвоя оставались наверху.

Акустик:

— Они повторяют. Опять по корпусу.

Капитан:

— Игнорировать. Посмотрим, что они умеют.

Лодка шла глубже. Было тихо. Слишком тихо. Акустик вдруг поднял голову.

— Слышу всплески. Много. Один за другим. С маленькими задержками.

Капитан:

— Глубинные бомбы.

Акустик:

— Да. Но почему так много?

Капитан:

— Не знаю. Но мне это не нравится. Экстренное погружение! Дифферент на нос! Всем в носовой отсек! Быстро!

Лодка клюнула носом. Пошла вниз. Винты подрабатывали. Но сначала её надо было наклонить. И только потом — полный ход. Матросы уже бежали в нос. Тяжело. Через переборки. Через узкие проходы. Лодка дрожала.

Первый взрыв. Выше. Второй. Выше.

Акустик:

— Они ошиблись с глубиной! Рвут выше!

Капитан:

— Значит, мы успеем. Держать глубину!

Лодка уходила в темноту. Взрывы остались позади.

Капитан:

— Стоп машины! Выровнять дифферент! Ноль! И тихо.

Лодка зависла. Двигатель не работал. Ничего не работало. Только тишина.

Сверху корабли сделали несколько кругов. Потом шумы стали удаляться.

На «Соме» командир смотрел на экран.

— Лодку не слышим. Зависла. Гидрорайона нет. Не достанем. Возвращаемся к конвою. Конвой идёт. Ждать не будет. Наша задача — не потопить лодку. А довести конвой.

И уже тише, себе:

— Почему стоп машина? И я в дрейфе лежу…

Кто-то из экипажа усмехнулся.

— Это вы к чему, товарищ командир?

Командир:

— К тому, что мы не лодку топить вышли. Мы конвой ведём. Вот и идём.

Лодка висела в темноте. Конвой уходил. Корабли уходили вместе с ним. Дальше. Сопровождать.

Три часа спустя. Тишина. Акустик снял наушники.

— Тихо. Совсем тихо. Даже конвоя не слышно.

Капитан:

— Ушли. Все ушли. Тихо отползаем на базу.

Лодка медленно начала разворачиваться. Но внизу. Очень тихо. Она уходила. Медленно. Без шума. Как будто её здесь и не было.

Капитан:

— С глубиной они ошиблись. Повезло, что с глубиной ошиблись. Зря я сказал, что они неумехи.

Акустик:

— Зато теперь знаем. В следующий раз ошибки может не быть.

Капитан:

— Вот именно. Поэтому уходим. И в следующий раз будем умнее.

Лодка уходила в темноту. Тряхнуло. Но не повредило. Живая.

На «Соме» в рубке было тихо. Оператор смотрел на экран.

— Не слышим. Система не видит лодку. Чёрт. Либо утопили. Либо промахнулись.

Командир «Сома»:

— И что делать?

Оператор:

— Когда загружали, нам объяснили. Пока корабль не соберёт гидрологические данные по району — будет ошибаться. Но он лучше, чем ничего. Мы эту лодку хотя бы заметили.

Командир помолчал.

— Чёрт бы побрал этот гидрорайон. И данных по нему нет. Система только изучает его. Если бы мы её подбили — обломки бы всплыли. Их нет. Значит, либо не попали. Либо она затаилась. Лежит, как камень. Слушает.

Оператор:

— Скорее — затаилась. И ждёт.

Командир:

— Значит, будем набирать данные. По каждому квадрату. По каждой глубине. Иначе так и будем стрелять наугад.

Оператор кивнул.

— Наберём. Но для этого нужно время.

Командир:

— Время есть. Война только начинается.

---

Северная Атлантика. Январь 1942 года.

Ночь. Снег. Волна. Конвой «Виктория-6» шёл на восток. В охранении — пятёрка: «Сом-3» и четыре «Ставриды».

Акулов стоял в рубке. Смотрел на тёмную воду.

— Чёртова ночь. Разведку с воздуха нормально не проведёшь.

Оператор:

— БПЛА всё равно поднимем. Он у нас не боится темноты.

Акулов:

— Поднимай.

БПЛА ушёл вперёд. Через двадцать минут — картинка.

Оператор:

— Наблюдаю «Тирпиц». Рядом — «Шеер». В окружении эсминцев. Идут на конвой. Дистанция пятьдесят миль.

Акулов смотрел на голограмму.

— Знали бы заранее, что этот выползет… Половину боекомплекта загрузили бы «Крохами». А так — шесть штук. Мы тут обычно отбиваемся от подлодок да от авиации. Поэтому и загрузились так.

Оператор:

— Шесть — это мало.

Акулов:

— Мало. «Крохи» — противокорабельные, но компактные. Диаметр — двадцать пять сантиметров. Туда просто некуда пятьсот килограммов взрывчатки запихнуть. Поэтому и будем думать.

Акулов крутил голограмму. «Тирпиц» медленно поворачивался. Трубы. Надстройки. Башни.

Акулов:

— «Кроха» не пробьёт броню.

Оператор:

— Совсем?

Акулов:

— Она создана против эсминцев. Корветов. Шнельботов. Их она уничтожит. А вот линкор — нет.

Он помолчал.

— Если дать полный залп с верхней полусферы, с пикирования, мы бы врезали по палубе. Но пробить башню или артпогреб — нет.

Оператор:

— А если по машине?

Акулов:

— Чтобы остановить линкор, нужно пробить верхнюю палубу. И дойти либо до машины, либо до погреба.

Оператор:

— А это?

Акулов:

— А это усиленно бронированные отсеки. Даже сверху. Верхняя палуба — пятьдесят миллиметров. Под ней броневая. Над машинами — восемьдесят. Над погребами — до ста. Скосы — ещё толще.

Пауза.

— «Кроха» туда не достанет. Она не для этого.

Оператор:

— Тогда как?

Акулов:

— А вот труба.

Он показал на голограмму.

— Труба у него единая. Внутри — ещё какие-то трубы.

Оператор:

— И что?

Акулов:

— Вряд ли они маленькие. Это же котлы линкора. А не печка на даче.

Пауза.

— Наша «Кроха» туда пройдёт.

Оператор:

— А если заденет стенку?

Акулов:

— Носовая часть у неё обтекаемая. Если заденет — не пробьёт. Соскользнёт.

Пауза.

— И всё равно пойдёт вниз по дымоходу. Ей не нужно пробивать. Ей нужно войти.

Акулов выпрямился.

— Ему достаточно повредить машину. Если котлы рванут. Если трубы сорваны. На чём он пойдёт? Труб нет. В котельной — ад. В машинном — ад. Он не взорвётся. Но будет стоять. А потом — на базу. На ремонт.

Оператор:

— То есть нам не надо его топить. Достаточно лишить хода.

Акулов:

— Вот именно. Остановить. А дальше он уже не боец. Нам главное — остановить его. Один корабль. Даже если всеми шестью. Эсминцы должны остаться его охранять. Это его противолодочное охранение. Возможно, и «Шеер» останется. Охранять. И буксировать. Если «Шеер» погонится за нами — пусть. Тогда ударим. А пока — на всякий пожарный. Кто знает, что мы там ещё дальше встретим.

Акулов выпрямился.

— Готовьте пуск. БПЛА — подсвет на газоходы. Четыре «Крохи». С пикирования. Наведение — с «Сома».

---

Два часа спустя. Ордер вошёл в зону поражения. «Ставриды» не двигались навстречу. Ждали.

Конвой шёл двенадцатью узлами. А «Тирпиц» и «Шеер» — двадцатью двумя. Они конвой ещё не видели. Но уже входили в зону поражения «Крох».

БПЛА висел над «Тирпицем». Лазерный луч лёг на газоходы.

Четыре «Ставриды» вышли на рубеж. Шахты открылись.

Акулов:

— Пуск.

Четыре ракеты ушли вверх. Почти вертикально. На высоте — резкий клевок. И вниз. Почти отвесно.

Операторы «Сома» вели ракеты. Лазерный подсвет держался на газоходах.

На «Тирпице» открыли заградительный огонь. Но ракеты уже легли на боевой курс.

Первая — вошла в трубу. Взрыв внутри. Котлы. Пар. Огонь.

Вторая — в трубу.

Третья — в надстройку у основания трубы.

Четвёртая — мимо.

«Тирпиц» вздрогнул. Из трубы вырвался чёрный дым. Потом пар. Потом огонь.

Оператор:

— Четвёртая не попала. Из-за дыма. Лазер перенацелился. Ракета прошла через дым. Но в корабль не ударила.

Оператор:

— «Тирпиц» теряет ход.

Акулов:

— Что-то сработало. Похоже, аварийный сброс пара.

Оператор:

— То есть встал?

Акулов:

— Встал. Если бы даже не встал — тяга упала бы. Меньше тяга — меньше мощность. Он бы не дал свои двадцать пять узлов. И конвой уже не догнал бы.

Пауза.

— Но он встал. Значит, сработало. Теперь эсминцы вокруг него. И «Шеер» рядом. Охраняют.

Молодой оператор:

— Может, повторим залп? Добьём «Тирпиц». Ещё две ракеты ему.

Акулов посмотрел на него.

— Мы — корабль конвоя. И обязаны свой транспорт домой довести.

Молодой оператор замолчал.

Акулов:

— Он стоит. И этого достаточно. Остальное — не наша работа.

Акулов:

— А «Шеер»?

Оператор:

— Держится рядом. Не уходит.

Акулов:

— Вот и хорошо. Конвой продолжает движение. Если заметим, что «Шеер» пошёл за нами — дадим команду разойтись. Чтобы стрелять было сложнее. Чтобы не мог сосредоточиться на одной цели.

Оператор:

— Пока стоит.

Акулов:

— «Крохи» придержим. Если пойдёт за нами — тогда ударим. А пока — на всякий пожарный.

---

«Тирпиц» стоял. Чёрный дым над ним. Эсминцы кружили рядом. «Шеер» не уходил.

Акулов смотрел на голограмму.

— Я бы посмотрел, как вы его буксировать будете. Из Атлантики на базу. Он больше не жилец. На ремонт встанет. Ещё вопрос, что проще — отремонтировать или построить заново.

Оператор:

— Думаете, не восстановят?

Акулов:

— Может, и восстановят. Но это уже не скоро. А пока — он стоит. И конвой ушёл.

Акулов:

— Передайте на берег. «Виктория-6» продолжает движение. Крупная надводная цель остановлена. Охранение задачу выполнило.

Он посмотрел на голограмму.

— Пока не утонули — значит, ещё повоюем.

---

«Тирпиц». Через десять минут после удара.

Внутри — грохот. Потом — тишина. Потом — крики.

На мостике стоял командир. Смотрел на дым, который выходил из района трубы.

— Что это было?

Офицер:

— Неизвестно. Удар пришёл сверху.

Командир:

— Сверху?

Офицер:

— Да. Что-то вошло в трубу. И взорвалось.

Командир сжал поручень.

— Доклад.

Связь хрипела.

— Котельная номер один. Взрыв. Команда котельной номер один не отвечает. Скорее всего, погибли.

Командир:

— Что с котельной номер два?

— Котельная номер два повреждена. Она ближе к трубам.

— Котлы?

— Котлы котельной номер один и котельной номер два вышли из строя. Давление падает.

— Пожар?

— Пожар в районе дымоходов. Тушат.

Командир:

— Скорость?

— Двенадцать узлов. Падает.

— Почему так мало?

— Тяга. Труба повреждена.

---

Снизу, из внутренней связи, доносились обрывки.

— Газы в отсеках!

— Людей выносите!

---

Командир повернулся к старпому.

— Вызвать аварийные партии.

— Уже работают.

— Пусть режут переборки. Если не могут — пусть задраят.

Старпом кивнул.

---

На мостик поднялся офицер. Лицо в саже.

— Командир. Котлы котельной номер один и котельной номер два мертвы. Труба повреждена. Тяга упала. Машина не даст больше десяти узлов.

Командир:

— Нам нужно уходить.

Офицер:

— Своим ходом сможем. Но медленно.

Командир:

— Сколько?

Офицер:

— Узлов восемь. Может, десять.

Командир смотрел на дым.

— Значит, к базе пойдём восемь.

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Январь 1942 года.

Сталин сидел за столом. Перед ним — карта. Трубка дымилась.

Вошёл Поскрёбышев. Тихо. Положил на стол донесение.

— Срочно. Только что пришло.

Сталин взял бумагу. Прочитал. Поднял глаза.

— «Тирпиц» хода лишили?

Поскрёбышев:

— Так точно. Наши рыбки. Зарядили ракеты ему в трубы.

Сталин отложил донесение.

— В трубы?

Поскрёбышев:

— Так точно. Сверху. С пикирования.

Сталин помолчал.

— Такой маленький.

— А такой зубастый.

---

Лондон. Адмиралтейство. Февраль 1942 года.

Первый лорд сидел за столом. Перед ним — донесение.

Напротив — начальник разведки.

Первый лорд:

— Когда это произошло?

Начальник разведки:

— Две недели назад. Мы узнали только сейчас.

Первый лорд:

— Почему так поздно?

Начальник разведки:

— Полярная ночь. Разведку с воздуха нормально не провести. Мы не видели, что произошло. Узнали только когда «Тирпиц» уже вернулся на базу. В Норвегию. Едва доковылял.

Первый лорд:

— Едва доковылял?

Начальник разведки:

— Да. Своим ходом. Но очень малым ходом.

Первый лорд:

— И что говорят?

Начальник разведки:

— Русские. Малые корабли. Остановили его ракетами.

Первый лорд:

— Те самые? «Сом» и «Ставриды»?

Начальник разведки:

— Да. Мы считали их катерами сопровождения.

Первый лорд отложил бумагу.

— Они остановили «Тирпиц» катерами.

Начальник разведки:

— Не просто катерами. Ракетные. С вертикальным пуском. И с наведением сверху.

Первый лорд помолчал.

— Мы списали их со счетов. А они, оказывается, умеют кусаться.

Начальник разведки:

— Ещё как.

Первый лорд:

— Запросите у русских данные.

Начальник разведки:

— Уже.

Первый лорд:

— И что?

Начальник разведки:

— Молчат.

Первый лорд усмехнулся.

— Ну да. Теперь это их любимая игрушка.

---

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Февраль 1942 года.

Вошёл Молотов.

— Товарищ Сталин. Англичане запрашивают, чем мы «Тирпиц» подбили.

Сталин поднял глаза.

— Ответьте уклончиво.

Молотов:

— Что именно?

Сталин:

— Военная тайна. Боимся утечки. И всё.

Молотов кивнул.

— Хорошо.

Он вышел.

Сталин посмотрел ему вслед и негромко сказал:

— Ещё им технологии открывай.

---

Техническая справка: термоэлектрические элементы

Определение

Термоэлектрический элемент — это твердотельное устройство, которое преобразует тепловую энергию напрямую в электрическую. Преобразование происходит за счёт эффекта Зеебека. Никаких движущихся частей, пара или турбин.

Принцип работы

Элемент состоит из двух разнородных полупроводников. Одна сторона элемента нагревается. Другая — охлаждается. Возникает разность температур. Из-за этой разности носители заряда приходят в движение. Появляется электрический ток. Чем больше разница температур — тем выше мощность.

Устройство

Основные части: горячая сторона — принимает тепло; холодная сторона — отводит тепло; полупроводниковые ветви — создают ток; контакты — снимают электричество.

Материалы

Классические материалы: теллурид висмута; теллурид свинца; силицид магния; германий-кремниевые сплавы; скуттерудиты; полу-Гейслеровы сплавы. Выбор материала зависит от рабочей температуры.

Рабочие температуры

Низкотемпературные элементы: до двухсот — двухсот пятидесяти градусов. Среднетемпературные: триста — шестьсот градусов. Высокотемпературные: шестьсот — тысяча градусов. Выше тысячи градусов большинство материалов деградирует.

Критический предел

У каждого термоэлемента есть предельная рабочая температура. При её превышении начинается: деградация полупроводника; окисление; разрушение контактов; падение эффективности; выход элемента из строя. Точка плавления материала обычно выше рабочей температуры. Но длительная работа при превышении недопустима.

КПД

КПД термоэлектрических элементов на данном этапе развития: в лабораторных условиях — не выше пятнадцати процентов; при эксплуатации — около десяти процентов. Для сравнения — КПД турбогенератора атомного реактора — тридцать — тридцать пять процентов. То есть термоэлектрика в три раза слабее.

Влияние радиации

Радиация разрушает кристаллическую решётку полупроводника. Появляются дефекты. Падает электропроводность. Падает КПД. Со временем элемент полностью выходит из строя. Поэтому термоэлементы нельзя размещать в активной зоне реактора. Им нужно место за радиационной защитой.

Требования к системе

Термоэлектрической системе нужна постоянная разница температур. Горячая сторона должна быть горячей. Холодная — холодной. Без этой разницы тока нет. Но слишком большой перепад тоже опасен. Он создаёт тепловые напряжения. И может повредить систему охлаждения. Поэтому термоэлектрическая система требует точного управления.

Преимущества

Отсутствие движущихся частей; отсутствие пара; отсутствие высокого давления; низкий уровень шума; низкая вибрация; длительный ресурс; компактность; возможность распределения по объёму.

Недостатки

Низкий КПД; требуется постоянное охлаждение; требуется промежуточный контур; чувствительность к радиации; деградация при перегреве; для большой мощности нужно много элементов.

Применение

Реальные области: космические аппараты; радиоизотопные генераторы; автономные маяки; газопроводы; военные установки; утилизация тепла.

Перспективы

На данном этапе термоэлектрика проигрывает турбогенераторам. Но исследования продолжаются. Возможно, через пятьдесят лет появятся материалы с высоким КПД. И тогда термоэлементы смогут превзойти и турбогенераторы. Но пока — это лишь направление.

---

Историческая справка

Если кажется, что построить корабль за двадцать три дня — это фантастика, вот факты.

Американский транспорт типа «Либерти»: длина — 134,6 метра; водоизмещение — около 14 250 тонн; не модульный. Строился в среднем за 40 дней. Рекорд — 4 дня 15 часов 30 минут. За войну США построили 2 710 таких судов. В среднем со стапелей сходило 1,85 корабля в сутки.

«Ставрида»: 40 метров; 210 тонн; модульная. Двадцать три дня — не фантастика.

---

Конец главы 9.

Глава 10. Практика невозможна

Москва. Кремль.

24 августа 1941 года.

В кабинете — Сталин, Берия, Каганович, Анна Кобрина, представитель Империи.

Сталин:

— Что вы можете дать железнодорожникам?

Анна посмотрела на Кагановича, потом на Сталина.

— К сожалению, почти ничем.

Каганович напрягся.

— То есть как — ничем?

Анна:

— Мы не можем помочь вам железнодорожным транспортом. Наши составы банально тяжелее. Наши платформы имеют осевую нагрузку минимум двадцать три тонны. У вас предел — восемнадцать.

Каганович:

— А если облегчить?

Анна:

— Даже если облегчить — они не войдут в ваши габариты. Слишком длинные. Слишком широкие. Ваши кривые, депо, сортировочные горки — всё рассчитано под другой подвижной состав.

---

Сталин:

— А если построить для нас новый локомотив?

Анна:

— Дизельный?

Сталин кивнул.

Анна:

— Можно. Но у вас нет инфраструктуры дозаправки. Нет топливных баз. Нет цистерн на станциях. Нет системы снабжения дизельным топливом. А жрут они много. И это ещё не всё. Они всё равно будут тяжёлыми. Сложными. И главное — кто будет ими управлять? Кто будет их обслуживать? Ваши машинисты знают паровоз. Депо приспособлены под паровоз. Ремонтники умеют паровоз. А дизельный локомотив — это другая школа. Другие специалисты. Другие запчасти. Другое топливо.

Каганович:

— То есть дизельные поезда мы не потянем. Ни во время войны. На перестройку инфраструктуры нужно минимум лет пять. А скорее — десять.

Анна:

— Поэтому я и говорю — паровоз.

---

Анна:

— Всё остальное — ещё сложнее. Электровозы — вообще не вариант. У вас отсутствует электрификация железных дорог. Контактной сети нет. Тяговых подстанций нет. Значит, электропоезда отпадают сразу.

Каганович:

— А если сделать аккумуляторный электропоезд?

Анна:

— Нет. Двигатель, способный потянуть состав, будет весить столько, что ваша транспортная сеть просто рухнет. Во-первых, аккумуляторы сами весят. Во-вторых, двигатели, которые должны тащить состав, — тоже. В-третьих, такую систему невозможно сделать одним локомотивом. Тогда нужно переделывать все платформы. Часть платформ делать моторными. А это время. Это долго.

Каганович:

— А если использовать ваши источники энергии? Имперские?

Анна:

— Мы это просчитывали. Технически возможно. Понадобится источник питания. По сути — аккумулятор и трансформатор. Только не электрические.

Каганович:

— И в чём проблема?

Анна:

— Получится слишком тяжёлый. Мы считали. Путевая нагрузка выйдет примерно двадцать семь тонн на ось. Это на девять тонн выше вашего предела.

---

Анна:

— Гравитационные платформы — очень сложные по вашим меркам. И при этом тяжёлые. Этому надо учиться годами. Даже если каким-то чудом поставить одну на ваши пути — рельсы не выдержат. Мосты тем более. А обслуживать её у вас просто некому.

Каганович:

— А если только локомотив?

Анна:

— Гравитационный локомотив — не вариант. Для него нужны специальные платформы. С синхронным гравитационным управлением. Он не может просто встать впереди обычного состава и поехать. У него не хватит мощности, чтобы разогнать и, главное, оттормозить состав массой в тысячу тонн. Это как прицепить катер к барже. Катер будет дёргаться, а баржа поедет дальше.

Сталин:

— То есть нужен весь состав?

Анна:

— Именно. Локомотив и платформы должны работать синхронно. Иначе — авария.

---

Каганович:

— И это не получится?

Анна:

— К сожалению, нет. Всё упирается в вашу инфраструктуру. Мы можем пригнать сюда состав. И довезти его гравитационными платформами до ваших путей. Но ваши пути его не выдержат. Ни один из наших составов.

Каганович:

— А если полупустые платформы? По весу мы можем уложиться. Грузить платформу наполовину.

Анна:

— Вес — это половина проблемы. А габариты?

Она помолчала.

— Высота. Наш вагон — от трёх девяноста до четырёх десяти. Ваш — три пятьдесят, максимум три восемьдесят. Разница — тридцать, шестьдесят сантиметров. Кажется, немного. Но у вас есть тоннели и путепроводы, где зазор от вагона до свода — двадцать сантиметров. Двадцать. И всё. Наш вагон выше на тридцать минимум. Физически не влезет.

Каганович молчал.

Анна:

— Но высота — это ещё не главное. Ширина. Ваш габарит подвижного состава — три двести пятьдесят. Наш — три семьсот пятьдесят. Мы шире на полметра.

Она посмотрела на Кагановича.

— Полметра. С каждой стороны — двадцать пять сантиметров. Ваши старые тоннели строились под габарит, где ширина просвета — три двести пятьдесят, может, три тридцать. Наш вагон туда просто не поместится. Не между рельсов — между стен.

Каганович:

— Не везде же старые тоннели.

Анна:

— Не везде. Но достаточно одного на маршруте. Одного старого тоннеля — и путь закрыт. Либо сносим стену, либо не ездим. А снести стену тоннеля во время войны — это остановить движение. Это смерть.

Она сделала паузу.

— И даже если вы найдёте маршрут, где все тоннели новые — есть ещё депо. Сортировочные горки. Поворотные круги. Эстакады. Погрузочные терминалы. Всё это строилось под ваш габарит. Под три двести пятьдесят. Не под три семьсот пятьдесят.

Каганович:

— Значит, не выйдет.

Анна:

— Не выйдет. Поэтому — паровоз. Ваш. Под ваши пути. Под ваши мосты. Под ваши тоннели.

---

В кабинете повисла тишина.

Анна выложила на стол папку.

Анна:

— Поэтому единственный возможный вариант — паровоз.

Каганович:

— Паровоз?

Анна:

— Да. Вот чертежи. Полные технологические карты. Паровоз серии Л. Позже за ним закрепится имя «Лебедь» — за плавность хода. Красивая машина. Данные — из параллели две тысячи двадцать шестого года. Там он уже прошёл войну. Показал себя. Надёжный. Простой. Для ваших дорог — то, что нужно.

Каганович:

— Из параллели две тысячи двадцать шестого года… То есть это уже проверенная машина.

Анна:

— Да. Не опытный образец. А рабочий паровоз. Который возил составы. И не подводил.

Сталин:

— Это многое меняет. Значит, даже Империя отступает перед нашими рельсами.

Анна:

— Не отступает. Анализирует. Поймите главное. Проблема не в подвижном составе. Ваша погрузочная инфраструктура не рассчитана на них. Пути. Мосты. Депо. Сортировочные горки. Всё это строилось под другой транспорт. И перестроить это быстро невозможно.

---

Каганович опустил глаза.

Сталин помолчал.

Сталин:

— Товарищ Каганович. Работайте с тем, что передали. И идите. У вас много дел.

Каганович:

— Есть.

Он взял папки.

— Разрешите идти?

Сталин:

— Идите.

---

Каганович вышел.

---

Техническая справка.

Советская железнодорожная сеть 1941 года была рассчитана на осевую нагрузку не более 18 тонн.

Современная грузовая платформа имеет осевую нагрузку 23,5–25 тонн. Это выше допустимого предела.

Кроме того, стандартная платформа 1941 года имела длину около 10–11 метров. Современная универсальная платформа — 19–25 метров. Она не вписывается в кривые, не встаёт в депо и не проходит по сортировочным горкам.

---

Габариты вагонов.

Советский грузовой вагон 1941 года:

— Высота от уровня головки рельса: 3,5–3,8 м.

— Ширина: 3,1–3,2 м.

— Длина по осям сцепления: 10–11 м.

— Осевая нагрузка: до 18 тонн.

— Габарит: 1-Т.

Современный грузовой вагон:

— Высота от уровня головки рельса: 3,9–4,1 м.

— Ширина: 3,2–3,4 м.

— Длина по осям сцепления: 19–25 м.

— Осевая нагрузка: 23,5–25 тонн.

— Габарит: Т, Тпр, Тц.

---

Разница по высоте:

— 0,3–0,6 метра.

— Тридцать-шестьдесят сантиметров.

— Для тоннелей, путепроводов и погрузочных терминалов это критично.

— Где-то состав пройдёт.

— А где-то — гарантированно нет.

— И хватит одного-двух мест, чтобы участок оказался закрыт.

— Переделка тоннеля во время войны — это остановка движения.

— А это смерть.

---

Царские постройки.

— Часть тоннелей и мостов досталась с времён Российской империи.

— Они бывали ниже.

— И мосты слабее.

— Строились под другой вес.

— Под другой габарит.

— Под другой подвижной состав.

— Даже советский паровоз проходил не везде.

— Имперский — тем более.

---

Пример — Сахалин.

— На Сахалине с японских времён осталась колея 1067 мм.

— Советская и российская колея — 1520 мм.

— Но главная проблема была не только в рельсах.

— Японцы строили мосты и тоннели под свою колею и под свой габарит.

— Они уже и ниже.

— Поэтому просто перешить путь было нельзя.

— Пока не перестроили мосты и тоннели — современный российский подвижной состав пускать было нельзя.

— Полностью перевести Сахалин на общероссийский стандарт смогли только около пяти лет назад.

— Работы шли десятилетиями.

---

Вывод.

Империя не может передать Советскому Союзу свои локомотивы и вагоны. Единственное, что она может сделать, — дать чертежи паровоза, который соответствует местным путям. Это не технологическое поражение. Это учёт реальности.

---

Тот же день.

В кабинете — Сталин, Берия, Анна Кобрина.

Сталин:

— Теперь по форме. Что вы можете предложить?

Анна:

— Мы проанализировали. Наши аналитики. Искусственный интеллект. Они пришли к выводу: налаживать производство имперской формы здесь не получится. Не во время войны. На это понадобится пять-десять лет. А у вас нет этих лет.

Сталин:

— Значит, шить на месте?

Анна:

— Да. Поэтому — костюм летний полевой. Позже его назовут «афганка». Это просто другой крой. Лекала. И всё. Ткань — ваша. Цвет — ваш. Пуговицы — ваши. Фабрики — ваши. Меняется только лекало. Больше ничего.

Сталин:

— И это можно сделать быстро?

Анна:

— Да. Передать лекала. И шить. Никакой перестройки производства. Через месяц — первые партии. Через полгода — вся армия может носить новую форму.

---

Анна:

— «Ратник» не предлагаю. Даже не просите. Это синтетика, керамика, модульные системы. У вас такого производства нет. И не будет в ближайшие годы.

---

Анна:

— Обувь. Кирзовые сапоги оставляем. Но мы можем дать другую пропитку для кирзы. Более водоотталкивающую. Сапоги перестанут так сильно набирать воду. Ноги будут суше. И это без перестройки производства. Кирза у вас уже есть. Меняется только состав пропитки. Заводы перестраивать не нужно.

Сталин:

— Это всё?

Анна:

— Нет. Ещё берцы. Но их будет намного меньше. Кожа. Сложная подошва. Другие колодки. Это не массово. Поэтому кирзачи — основа. Берцы — только отдельным частям.

---

Сталин:

— А зима?

Анна:

— Валенки. Их можно модернизировать.

Она достала папку.

— Вот. Полностью расшито лекало. И как пришивать. Вся технология. Кирзовые галоши. Назовём так. Внутри — валенок. Снаружи — кирза. Подошва — кирзовая. Верх — валяный. Тепло. Сухо. И дёшево.

Сталин открыл папку. Несколько минут читал. Потом поднял взгляд.

Сталин:

— Вы даже швы описали. Что их надо промазывать.

Анна:

— Ну, либо делай хорошо. Либо не делай никак. Особенно когда готовую модернизацию уже выдаёшь.

Сталин:

— Это правильно.

---

Анна:

— Здесь ещё коробки. По мелочам. То, что можно сделать. Но при этом не требует кардинальной перестройки. Лекала. Составы. Технологии. Всё это — для быстрого внедрения. Не для заводов-гигантов. А для обычных цехов. Для фабрик. Для мастерских.

Сталин:

— Что внутри?

Анна:

— Форма. Бушлат. Пропитка. Валенки с кирзовыми галошами. Фляги. Всё, что солдат надевает на себя каждый день. И всё, что можно запустить за месяц.

Сталин:

— Бушлаты какие?

Анна:

— Разные. Есть просто белый. Зимний. А есть белый с чёрными пятнами. Камуфляжный. Но оба зимние. Поэтому белые. Зимой — самое то.

Сталин:

— Понятно.

Анна:

— Крой мы передадим. Но наладить производство здесь — это требует времени. Поэтому зимние бушлаты пока пойдут из Империи. Готовые. А когда наладите — перейдёте на своё.

Сталин:

— Разумно.

---

Анна открыла коробку. Сверху лежала фляга.

Анна:

— Вот. Имперский стандарт. Один литр. Видите? Вот крепление. Технически она накручивается. Нижняя часть накручивается, чтобы не выпадала. А сама пластинка просто перекидывается. И всё. Крышкой блокируется. Когда крышка закручена — фляга висит на горлышке и на крышке. на поясе. Откручиваешь крышку — фляга снимается. Протаскиваешь снова — закручиваешь — и она опять на поясе.

Берия:

— Удобно?

Анна:

— Не совсем. Насколько я помню — не очень удобная. Но зато быстрая. Обеспечить надо быстро. Через несколько месяцев у всех будут одинаковые фляги.

Сталин:

— А чехлы?

Анна:

— А чехлы у вас есть.

— От стеклянных остались.

— Они тоже литровые.

— Технически их можно использовать.

— Если захотите.

— Но базовая версия — без чехла.

— Фляга и так на поясе.

---

Берия:

— То есть чехлы не проблема.

Анна:

— Не проблема.

— Их и так шьют.

Сталин:

— А валенки?

Анна:

— Ну, валенок я не принесла. Но лекала и технология — в коробке.

Сталин:

— Понятно.

---

Берия:

— А антисептик?

Анна:

— Да. Наши фляги имеют встроенный антисептик. Протокол безопасности. Внутрь встраивается серебряная пластинка. Один грамм. Она закладывается в форму. Вокруг неё выдувается пластик. В итоге серебро оказывается внутри дна. Снаружи не торчит. Внутри — контактирует с водой. И работает.

Сталин:

— И что это даёт?

Анна:

— Вода дольше остаётся чистой. Не зацветает. Не тухнет. Меньше кишечных инфекций. Летом — особенно важно.

Берия:

— А серебра хватит на всю армию?

Анна:

— Классическая схема производства. Десять миллионов фляг. Это десять тонн серебра. Для Империи — вообще ни о чём. Всё пойдёт в единой поставке. Только надо разделить на пять установок. Полностью готовое. Уже выработанное для производства серебро. Лежит. Остаётся только закладывать.

Сталин:

— А кто будет вставлять?

Анна:

— Это расходники для машин. Специальные картриджи. Внутри — серебряные пластинки. Вставляются в машину. Закладывает сотрудник НКВД. Или старший по смене. Неважно. Он даже не будет знать, что это серебро. Для него это просто технологическая необходимость. Модуль. И всё.

Сталин:

— А если кто-то попробует вскрыть?

Анна:

— Внутри чип. Попробуешь вскрыть — нарушишь чип. Машина его не считает. Подаст сигнал, что картридж повреждён. Замена. А этот картридж пойдёт на анализ. Что произошло? Механическое повреждение? Просто ударили при замене? Или вскрыли? Или потеряли? Всё видно.

Берия:

— То есть украсть не получится.

Анна:

— Не получится. Для всех это просто модуль. Технологическая необходимость. И всё.

Сталин:

— Разумно.

---

Анна:

— Поэтому пять мобильных выдувных комплексов. И картриджи к ним. Плюс сырьё. Плюс запасные пресс-формы.

Она открыла планшет.

— Один стандартный контейнер. Если забить его готовыми фляжками — в лучшем случае двадцать тысяч. Скорее всего — меньше. Потому что пустая фляга — это воздух. Если же загрузить этот контейнер сырьём для производства — получится примерно сто пятьдесят тысяч фляг. Разница почти в десять раз.

Берия:

— Значит, везти готовые — глупо.

Анна:

— Да. Каждый комплекс — до пяти тысяч фляг в сутки. Пять комплексов — двадцать пять тысяч в сутки. За десять дней — двести пятьдесят тысяч. За месяц — семьсот пятьдесят тысяч. Этого достаточно.

Сталин:

— А если комплекс сломается?

Анна:

— Поэтому их пять. Плюс запчасти. Комплекс модульный. И полностью автономен. Источник питания встроен в него. Внешняя электросеть не нужна. Наши техники при запуске объяснят. Если комплекс сломается — он сам покажет, что именно. И скажет: поменяйте модуль. Открутил. Вытащил. Вставил новый. Работает дальше. Один встанет — остальные четыре работают. Но в целом это надёжнее, чем возить пустые фляги через портал.

Сталин:

— Это разумно.

---

Анна:

— Это то, что можно внедрить в течение месяца. Форма. Пропитка. Валенки с кирзовыми галошами. Фляги. Всё это — быстро. Без перестройки промышленности. Без новых институтов. Только лекала, составы и несколько мобильных комплексов.

Сталин:

— А остальное?

Анна:

— Остальное — это уже другие практики. Они требуют времени. Есть модификация двигателя. Двигателестроительная. Есть модификация станкостроительная. Есть модификация самолёта. Есть постройка нового корабля. Ракетного корвета. Но всё это — не здесь и не сейчас. Здесь остаются мелочи. То, что нельзя отложить. А для остального нужно больше времени. И конструкторское бюро.

Сталин:

— А самолёт?

Анна:

— Мы просчитали новый корпус. И новые планеры. Назовём его условно Пе-десять. Но для него нужны турбовинтовые двигатели. Первые турбовинтовые пойдут только через месяц. А то и полтора. Это не одна неделя. Это минимум месяц до первого готового экземпляра.

Сталин:

— Значит, самолёт — позже.

Анна:

— Да. И он потянет за собой всё. Станки. Специалистов. Испытания. Модернизированные образцы — максимально быстро. Плюс сборочные комплекты. То, что будет доставлено из Империи. А новые — минимум месяц до первого готового.

---

Сталин закрыл последнюю папку.

— Значит, начинаем с быстрого. А остальное — по мере готовности.

Анна кивнула.

— Да. Форма. Фляги. Валенки. Это можно уже завтра. А потом — танки.

Сталин поднял глаза.

— Танки?

Анна:

— Танки. Но это — отдельный разговор. И не один.

Она собрала свои бумаги.

За окном стоял август.

Война не ждала.

Но и они не собирались ждать.

---

Историческая справка.

К 1941 году штатной флягой РККА была алюминиевая фляга образца 1932 года.

Объём — 0,75 литра.

Вес — 183 грамма.

Крышка — винтовая, с мелкой резьбой.

Производилась на заводе «Красный Выборжец» в Ленинграде.

Стеклянная фляга была утверждена ещё в 1932 году как запасной вариант.

Объём — 0,75 и 1,0 литра.

Вес — 450–530 граммов.

Закрывалась резиновой или деревянной пробкой.

Они были резервными.

Но когда алюминий ушёл в авиацию — вернулись к стеклу.

С осени 1941 года производство алюминиевых фляг на «Красном Выборжце» прекратилось.

Ленинград оказался в блокаде.

Алюминий стал дефицитом — он уходил в авиацию.

Завод не остановился — он переориентировался.

Основное оборудование вывезли на Урал, на цветной прокат для оборонки.

В блокадном Ленинграде осталось посудное производство — котелки для фронта.

Но алюминиевых фляг больше не делали.

Кроме того, на оставшемся оборудовании изготавливали заготовки стволов миномётов и детали для ракет М-8 и М-13.

И вайербарсы — для кабеля, который проложили по дну Ладожского озера, чтобы подать электроэнергию в осаждённый город.

Стеклянные фляги стали массовыми.

---

Конец книги.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге