Мы не робкого десятка!

ПРОЛОГ. "СЕНЬКА, ДАВАЙ!.." 1. ДЕСЯТНИК БЕЗ ДЕСЯТКА

Ольге Денисовой – с благодарностью за цикл «Дела давно минувших дней»

ПРОЛОГ. «СЕНЬКА, ДАВАЙ!..»

– Выходи, хозяин, на крыльцо! К тебе по государеву делу пришли!

– Ишь ты! И кто это под моим окном горланить дерзает? Кто меня, могучего чародея Темногора, от великих помыслов отрывает?

– Присланы мы из Град-Столицы царем Дорофеем. Я – Гордей, десятник царевой стражи. А это – Сенька, подручный мой... Сенька, не потерял грамотку с приметами злодея? Дай сюда... Ага, сходятся приметы. Сенька, допиши в грамотке: подозреваемый назвался Темногором, могучим чародеем.

– Коли вы скоморохи да потешать меня вздумали, то ступайте прочь, не до шуток мне.

– Так и нам не до шуток. Не ты ли, Темногор-чародей, в позапрошлую пятницу, пролетая в образе огромной птицы над гумном мужика Вавилы, дохнул пламенем и пожег скирды жита, сарай и телегу?

– Точно не припомню, но летаю частенько. Бывает, чего и сожгу. Люблю, когда красиво горит.

– Сенька, в грамотке пометь: злодей в своей вине не запирается.

– Погоди, как тебя... Гордей, да? Я только сейчас сообразил... Град-Столица – это за лесом да за рекой, верно? Как же вы сюда дошли? В лесу леший колобродит, все тропы узлом завязал! Кто войдет, тот не выйдет.

– Подумаешь, леший! Мы с Сенькой одежу наизнанку надели, так и прошли. У лешего голова кругом пошла, он нас запутать не сумел.

– А водяной как вас через реку пропустил?

– Пропустил? Ха! Сам лодку дал! Я заранее сплел веревку из девяти лыковых полос. Как показал водяному – тот со страху чуть не утоп! Вот русалки – те да, те лодку чуть не перевернули. Сенька, вишь, им приглянулся! Но с русалками, дурами, чего толковать! Погрозил я им пучком полыни – уплыли.

– Знаешь, стало быть, нравы нечисти?

– А как же! Я не кто-нибудь, а десятник царевой стражи. На ярмарку иду – припоминаю хитрости воров да мошенников. Ночной дорогой иду – припоминаю повадки разбойников. В лес иль на реку иду – припоминаю, что про нечисть слыхал... Впрочем, заболтались мы с тобой, Темногор-чародей. Собирайся, пойдешь со мной на царский суд. Не бойся, голову не срубят. Заплатишь Вавиле за пожженное добро. Может, в остроге малость посидишь.

– Да ты сдурел? Забыл, с кем говоришь? Я посвистом звезды с небес сшибаю, словом бурю подымаю, молнию в руку ловлю. Я, может, сейчас, в горнице сидя, обдумывал, как мне весь мир завоевать!

– Про весь мир думать не воспрещается. И про звезды нам с Сенькой приказу не дадено. А за гумно Вавилы велено тебя под стражу взять.

– И ты... ты всерьез веришь, что сумеешь меня захватить в плен?

– А чего не захватить-то? Ты у меня не первый такой.

– И с чем ты на меня пойдешь? С дурацкой сабелькой?

– Сабля у меня не дурацкая. Сабля есть оружие, выданное мне из царского арсенала для защиты правого дела.

– И не побоишься с этой железкой супротив меня выйти?

– Выходил уже супротив таких, и не раз. Но сейчас приказано тебя взять живым. Снесу я тебе голову – кто тогда мужику за погубленный хлеб заплатит?

– Вот рожа наглая... Да я ж тебя в блин раскатаю...

– Сенька, пометь в грамотке: злодей отказался добром под суд идти. Препятствует свершению правосудия. Где у тебя клетка? Давай ее сюда!

– Что это у тебя за плетенка такая смешная? Или решили для потехи соловьев наловить?

– Нам соловьями забавляться некогда, мы на государевой службе... Слышь, Темногор, как понесем мы тебя в Град-Столицу, ты по пути не шибко квакай, хорошо? У меня от кваканья голова болит.

– Да ты умом рехнулся? И впрямь со мной вздумал силою мериться?!

– И померился бы, но чего всё я да я? Я не рядовой стражник, а десятник. Знать повадки всяческих злодеев – это мое дело. Приказы умные отдавать – тоже мое. Надо будет – и на битву выйду, еще и молодого в драке прикрою. А вот Сенька у нас в страже новичок, мало чему учен. Его дело пока – простое, колдовское... Сенька, давай!..

– Да как ты смеешь... ква-а-а!..

* * *

Не верите, что с чародеем Темногором стражники этак ловко управились?

А вот зря не верите. Это обычная работа для десятника Гордея.

Ну, положим, великих чародеев не каждый день приходится доставлять на суд. Но все-таки стражники, которыми командует Гордей Кондратьич, бывали во всяких передрягах. По Град-Столице о них сказки рассказывают, песни поют. Детишки играют в их приключения – и спорят, кому сегодня быть Гордеем-десятником.

Странно даже подумать, что не так уж давно Гордей был обычным стражником под командой Демьяна Лютого. И не ладилась у него служба, не сошлись они с Демьяном нравом.

А изменилось всё после беседы в царском дворце. Очень, знаете ли, неприятная была беседа вначале! А закончилась...

Да вы погодите, вот я сейчас по порядку расскажу!..

1. ДЕСЯТНИК БЕЗ ДЕСЯТКА

Хоть и была уже весна, но в царских палатах исправно топились печи. Царь Дорофей Третий любил жару. Говорят, это у него с тех пор началось, как на Порубежье, где Дорофей когда-то воевал, угодила дружина под ураган, насланный вражеским чародеем. Тот ураган потом сказители да певцы прозвали Лютой Завертью. Много тогда дружинников погибло. Дорофей выжил, но после того терпеть не мог холода, даже легкого.

Вот и сейчас царь стоял, прислонясь боком к изразцовой печке. Глядел не на Гордея, а мимо. Говорил негромким, бесцветным голосом:

– Сказывал десятник Демьян, что ты толмача, коего иноземные купцы с собой в Град-Столицу привезли, в реку столкнул.

– Столкнул, – не стал запираться Гордей.

Стоял он перед царем прямо, в поклоне не гнулся, глазами царский взор не ловил. Глядел прямо перед собой – поверх макушки низенького, щуплого Дорофея.

– И в том не каешься?

– Не каюсь. Знаком мне тот толмач, он из Ва́рварии родом. Помнишь, государь, как десять лет назад, еще при жизни батюшки твоего, Дорофея Второго, ва́рварцы на Порубежье пошли? Ты тогда порубежной дружиной командовал, я под твоим началом бился. Мы варварцев крепко потрепали, а этот... языкастый... в полон попал. Тогда-то он тихий был, учтивый да вежливый. Его потом родня выкупила. А теперь, вишь, в толмачи подался, речи купеческие с варварийского языка на славийский перекладывает. Меня узнал, хоть и столько лет прошло. Начал браниться. Пока он меня да мою родню честил по-всякому, я помалкивал. А как он Славию лаять стал – тут уж я не стерпел.

– Что ж, ладно. Искупался, да жив остался. Если вздумает жалобу подать, так напомним дурню, что у них в Варварии за худые слова про их страну языки рвут. А у нас всего-то в реку спихнули, и пусть радуется... Но десятник Демьян еще про тебя сказывал, что ты взятки берешь, а за те взятки купцам мошеннические дела покрываешь, а буянам бесчинства с рук спускаешь.

– А вот это ложь, – ровно и спокойно ответил Гордей. – Демьян свои грехи на чужую голову перекладывает. Прикажи, царь-батюшка, дьякам в этом деле разобраться. Правда себя покажет.

– Не повелю, – горько отозвался Дорофей, рассеянно водя пальцами по роскошному павлину на печном изразце. – Я уже сейчас тебе скажу, чем дело кончится. Будет одно из двух. Либо Демьян дьяку серебром глаза запорошит – и доложит тот мне, что ты злодей тайный, казну расхищающий, честной народ угнетающий и на царскую особу зло замышляющий, а потому подлежащий казни... – Дорофей на последней фразе изменил голос, заговорил монотонно и протяжно, словно дьяк, читающий указ.

Гордей сдержал тяжкий вздох: а что, такое вполне могло случиться! У Демьяна Лютого и знакомства среди дьяков есть, и серебра хватает...

– Либо, – продолжил царь, – дьяк окажется правдивым и на деньги не падким... эх, раз бы в жизни на такого дьяка глянуть... Разберется в деле до самого донышка, доложит мне всё как есть про десятника Демьяна. Напишу я указ: гнать Демьяна Лютого со службы взашей. Вот тут-то и начнется...

Дорофей откачнулся от печи, глянул в окно, продолжил тоскливо:

– Демьян – не из мужиков. Знатен по рождению.

Гордей это знал и сам. Любил десятник Демьян похваляться знатностью. Задирал нос, говорил: «Сапог лаптю не ровня...»

– Род Лютых в родстве и с Пустоплясовыми, и с Горлопановыми, и с Троерыловыми... да что там, чуть ли не со всей боярской думой в родстве, – продолжал царь. – С кем-то ближе, с кем-то дальше, а все-таки родня, свой человек. А бояре уж такими уродились, что меж собой бранятся, даже за бороды друг друга таскают... но попробуй со стороны кого-то из них задеть! Сразу вражду забудут и такой вой подымут, что отсюда до Порубежья слышно будет. А мне это сейчас не ко времени. Слыхал небось, какие слухи покатились по Град-Столице?

Гордей молча стиснул зубы. Не скажешь ведь: «Да, царь-батюшка, болтают люди, что не царь ты, а самозванец...» Но и врать не хотелось.

– Так что у Демьяна тебе не служить, – невесело прикинул царь. – Ежели во второй десяток определить, к Феофану, так Феофан с Демьяном – кумовья. В третий? Там Евграф – десятник толковый, да только стар уже. Но из стражи не собирается уходить и всё высматривает, кто его выжить может, кто сам в десятники хочет пролезть. Нового человека Евграф съест и не выплюнет...

«Куда же мне идти, коли со службы выкинут? – подумал Гордей, стоя неподвижно, как скала. – В охранники к купцам? Не возьмут. Купцы тех неохотно берут, кого из стражи вышвырнули. В лесорубы?.. В плотогоны?.. Ничего, руки на месте, голова на плечах – справлюсь, уж как-нибудь да выживу. И жену прокормлю...»

– И вот чего я надумал, – продолжал царь. – Есть в Град-Столице и воры, и грабители – а покажи мне город, где их нет! Но еще нечисть и нежить шалит. Леший озорует, водяной злобствует, навьи на кладбищах из гробов подымаются, упыри порой в город забредают, кровушку людскую пьют. А мало нам своей бесовщины, так еще и залетная, заморская с кораблями да караванами прибывает. Помнишь гарпию, что в трюм грецкого судна тайком проникла да у нас на пристани вылетела? Ее шкуру сабля не брала, стрелы с перьев соскальзывали. Ты ей с чего-то не понравился, она на тебя раз за разом нападала...

Гордей помнил – еще бы забыть! Помнил потрясенное лицо капитана грецкого судна, переполох на пристани, перевернутые испуганной толпой бочки и рассыпанные мешки. Помнил страшные когти возле своей груди, помнил мерзкое старушечье лицо на птичьей шее, помнил бледные губы, выкрикивавшие что-то на грецком языке – как потом выяснилось, проклятья.

– Ты тогда не растерялся, – с удовольствием сказал царь. – Вытряхнул на палубу мешок орехов – да в пустой мешок и укутал эту бешеную курицу...

Гордей усмехнулся. Да, тогда удачно получилось. С мешком на голове злобная тварь растерялась, перестала трепыхаться, а там из ближней кузницы пару цепей приволокли. Так что живет теперь гарпия в царском зверинце. Даже славийский язык выучила – не так чтоб совсем хорошо, но ей хватает, чтоб ругаться с посетителями да со смотрителем зверинца. Норов-то у нее прежний остался, свирепый...

– А когда на левом берегу Блестянки русалки повадились в овсах плясать и окрестным крестьянам урожай портить, а крестьяне мне пожаловались – ты тогда русалок от поля отвадил? – припомнил царь.

– Я, – не стал отпираться Гордей.

– Вот! – назидательно сказал царь. – А Демьян, коли доведется ему столкнуться с нашим или иноземным колдовством... или с чудищем каким... тут же начинает орать, что не дело стражи – со всякой нелюдью драться. Вот ежели бы им разбойника встретить или другого какого татя! Тут бы они – эх!.. Тут бы они – ух!..

Гордей подумал, что против разбойника Демьян тоже не «эх» и не «ух». Но не сказал ни слова.

– Все три десятника и сотник просят меня нанять могучего колдуна, чтоб со всякой чертовщиной мог потягаться, – вздохнул Дорофей. – А только я не дурак – пустить во дворец того, кто сильнее меня. Глазом моргнуть не успеешь, как колдун на престол усядется, а из меня коврик сделает.

Дорофей шагнул к стражнику, глянул ему в лицо снизу вверх (был царь-батюшка Гордею головой по грудь):

– Откуда, Гордеюшка, ты знаешь столько всякого про нежить и нечисть?

– Старых людей слушать люблю, – пожал плечами стражник. – Седина в бороду – ум в голову.

– Вот за то тебя и ценю, – усмехнулся царь. – Храбрецы у меня под рукой и другие есть. И такие, что новое любят узнавать и запоминать, тоже найдутся. А вот чтоб и голова толковая, и храбрость, и умение старых людей послушать... таких раз-два да обчелся.

«А ведь Дорофей не собирается меня вышвырнуть!» – воспрянул духом Гордей. Хоть и говорил он себе, что найдет другое ремесло, а все-таки стражником быть ему нравилось.

– Решил я создать новый десяток стражи, – твердо сказал царь. – Такой, чтоб мог справиться с колдовством и не боялся чертовщины. Указ уже готов и подписан, сегодня в полдень на площади огласят. Десятником будешь ты, Гордей Кондратьевич. Стражников себе под команду сам подберешь. И вот еще... нечисть нечистью, но и прочих обязанностей стражи я с твоего десятка не снимаю. Работа двойная, но за это и жалованье тебе и твоим парням будет идти больше, чем в прочих десятках.

* * *

На негнущихся ногах вышел Гордей из царских палат. Повертел шапку, которую во время беседы с царем держал в руках. Глянул на нее, словно не сразу вспомнил, что это такое, и надел на свои пепельно-русые кудри.

Да, он понимал, что царь не верит наветам Демьяна. Но все-таки ожидал, что не захочет Дорофей ссориться с боярами и выгонит неуживчивого стражника на все четыре стороны. А вон как дело-то обернулось! С этого дня Гордей – сам десятник! Да еще и к жалованью прибавка вышла!

А что с нечистью да нежитью дело иметь придется, так этим пугайте не Гордея, а найдите кого потрусливее!

Теперь дело стало за тем, чтоб набрать стражников в новый десяток. Причем не первых встречных, а людей надежных. Не тех, кто на большое жалование позарится, а в деле будет за чужими спинами прятаться.

Что ж, не зря в народе говорится: было бы болото, а черти набегут, а будет лес – так сыщется и леший. Стражников Гордей найдет, уж расстарается!

А может, царь Дорофей его как раз и проверяет, первую задачку ему поставил: кого, десятник, ты себе подберешь?

Позвать кого-то из тех, с кем в Порубежье служил в дружине Дорофея?.. Эх, золотые были парни, с такими и впрямь не страшно хоть черту его поганый хвост прищемить! А Дорофей, тогда еще царевич, славным был воеводой...

Увы... Из тех, кто жив остался, одни в Порубежье поселились, там домами и семьями обзавелись, а другие – в Град-Столице, вроде под рукой, да их старые раны на службу не пустят.

Хотя... Вот дядька Шумило, бывший десятник, держит постоялый двор над рекой. Надо будет к нему зайти, поговорить. Сам он не пойдет на службу от хозяйства, а вот посоветовать кого-то может. На постоялый двор все слухи слетаются. Дядька Шумило всех знает и насквозь видит – и людей, и нелюдей...

Нелюдей... Что-то это слово вызывает в памяти...Что-то крутится в уме... вроде бы полезное...

Десятник хлопнул себя по лбу. А и верно! Хорошо, что он вспомнил. Недавно к Демьяну Лютому приходил наниматься в стражники грузчик Фрол. Но Демьян его выгнал, потому что Фрол – оборотень. Демьян орал, что нелюдей терпеть не может...

А вот это он зря. Его и самого, Демьяна свет Финогеныча, многие терпеть не могут. А оборотни в Град-Столице живут с царского дозволения, никого не трогают, а ежели кто из них закон нарушит, то и отвечать будет по суду, как всякий прочий житель города. Так что хлопот с оборотнями особых нет. Да и немного их здесь, они больше любят по лесным деревням селиться.

До сих пор Гордей встречал двоих волков и одну лису, а вот медведя повидать пришлось впервые. Фрол громаден и могуч. Гордей и сам не заморыш, но с этим богатырем ему не равняться.

К Шумиле-то и вечерком можно завернуть, постоялый двор никуда не денется. А вот Фрола-грузчика лучше сразу найти и разузнать, не передумал ли он стать стражником...

2. ТВАРЬ ЗЕЛЕНАЯ

2. ТВАРЬ ЗЕЛЕНАЯ

Хотя река Блестянка не только сбросила лед, но и унесла его в море, однако еще не слетелись в гавань корабли со всех земель, где люди знают про Славию. Всего-то два корабля стояли у пристани, причем под разгрузкой был только один: варварийское торговое судно «Пьяный осьминог». На борту второго было тихо – видать, команда в город отпущена.

Гордей подошел удачно: как раз в передышку, что грузчики устроили. Прямо на пристани, на досках, сидели тихо, сил набирались. Рядом горбатый сказитель Кривуша веселую байку сказывал, работяги слушали да ухмылялись.

Даже среди крупных, могучих грузчиков Фрол выделялся ростом и статью. Волосы у него были бурого цвета, вроде медвежьей шерсти, а лицо мягкое, спокойное. Но Гордей, умевший разбираться в людях, подумал: этого добродушного человека лучше не злить.

Гордей учтиво поклонился грузчикам, отозвал Фрола в сторонку и предложил работу в страже.

Фрол растерялся, почесал затылок огромной лапищей:

– Да я к вам приходил уже... и ваш старшо́й меня выгнал.

– Теперь я сам старшой. И платят у меня в десятке больше, чем у Демьяна платили бы. Но и спрашивать будут строже. Колдуны, нечисть, нежить – никому наш десяток спуску не должен давать.

– Нечисти не боюсь. Меня и самого нелюдью кличут – слыхал небось? А деньги – дело хорошее. У меня же семья. Детишек двое, Маша да Миша. И жена... Да только я не из-за платы в стражу просился. Скучно в порту каждый день мешки ворочать. А у стражников житье повеселее.

– Вот это я тебе обещаю, – вздохнул Гордей. – Чует мое сердце, будет у нас с тобой жизнь такая веселая, что назад в грузчики запросишься, чтоб отдохнуть от того веселья.

– Не запрошусь, – ухмыльнулся Фрол.

Вернулся к грузчикам, что уже закончили передышку и поднялись на ноги. Степенно им поклонился:

– Прощаюсь с вами, люди добрые. Хорошо с вами работалось, да хочу себя в другом деле попробовать. Поставлю вам прощальное угощенье, как только выберу свободный часок.

Грузчики огорченно переглянулись – такой богатырь с пристани уходит! – но худого слова не сказали. Тихонько загудели, желая Фролу удачи.

– Прощальное угощение? Свободный часок? Ты его сначала выбери, этот свободный часок, – пробормотал Гордей. – У стражника жизнь хлопотная. Только разберешься с вором или разбойником, вздохнуть не успеешь, как снова орут, на помощь зовут...

Зря десятник это сказал. Накаркал на свою голову.

От корабля, что подальше стоял, донеслись крики, туда начал сбегаться народ.

– Пойдем глянем, – сказал Фролу Гордей. – Похоже, наша работа начинается.

* * *

Не успели Гордей и Фрол и двух шагов пройти к берегу, как их догнал и остановил знакомый (и неприятный для обоих) голос:

– А тебя, Гордей Кондратьич, поздравить можно? Ты у нас, говорят, десятник? Правда, без десятка, ха-ха...

Надо же, а ведь не было еще полудня, не читали еще указ на городской площади. Быстро же Демьян прознал... Должно быть, сразу, как только царь велел тот указ составить. Знакомых дьяков у ушлого десятника и впрямь много.

Гордей обернулся и ответил спокойно:

– За поздравленье спасибо, Демьян Финогеныч. Жалует меня царь за службу верную. А что стражников у меня под рукой пока нет, так был бы десятник, а десяток будет. Хотя лучше в одиночку работать, чем, скажем, с лодырями и трусами, которые командиру сапоги лижут, а драку норовят в кустах пересидеть.

Круглое, с острыми усиками лицо Демьяна Лютого исказилось от досады (задел его намек Демьяна на один недавний случай):

– А где ж ты героев наберешь?

– Да уж поищу, – небрежно бросил Гордей, потеряв интерес к беседе и глядя в сторону корабля, возле которого росла толпа.

А оттуда уже бежал, размахивая руками, дьяк, который должен был приглядывать за разгрузкой товаров, взвешиванием грузов и отправлением их на склады. За дьяком поспешал смуглый иноземец в бархатном кафтане чужого покроя и в широкополой шляпе с длинным пером неведомой птицы.

– Вот и стража! – вопил дьяк на весь порт. – Хорошо, что ты здесь, Демьян Финогеныч! Не надобно тебя искать по всей Град-Столице!

Демьян не сумел скрыть досаду, топнул ногой в дорогом сафьяновом сапоге:

– Что стряслось-то, Агафон?

Дьяк подбежал, остановился рядом, отдышался и сообщил, что обобран иллийский корабль «Фиорелла». Команды на борту не было, только охранники. Охранники оглушены.

Иноземец, оказавшийся капитаном «Фиореллы» Бенвенуто Виччи, на хорошем славийском языке добавил, что бо́льшую часть груза он уже отправил на берег, на склады. Осталось лишь семь небольших ящиков с разными диковинками, на которые уже были покупатели здесь, в Град-Столице. Заранее заказанный товар, который должны были забрать прямо с корабля – не сегодня, так завтра. После разгрузки капитан Бенвенуто отпустил команду на берег, оставив только двоих охранников. Охранников кто-то оглушил и вытащил ящики. Одного-то охранника стукнули сзади, он ничего увидеть не успел. А второй уверяет, что успел заметить нападавшего – и что был то не человек, а тварь с нелюдской харей, вся обвешанная водорослями.

– Не врет матрос, – подтвердил дьяк. – Прямо у причала – склад грузов, какие за нарушения законов в казну отобраны. И крыша на том складе протекать начала. Я послал плотника Евсейку починить крышу. Евсей на крышу полез, так сверху и увидал на палубе зеленую тварь. Ящиков, правда, тварь не таскала, зато плясала на палубе и лапой Евсейке помахала, а потом прыгнула за борт в реку и уплыла.

Демьян Лютый слушал да морщился, недовольно теребил рукав своего кафтана, серебром расшитого (любил десятник одеваться броско и дорого). Надо думать, предвкушал неприятное разбирательство трудного дела, о котором непременно царю доложат – и поди потом объясняйся, почему воров не нашел! Но как услыхал про зеленую тварь – повеселел, словно кот, которому удалось спихнуть крышку с кувшина со сметаной.

Подбежал, завязывая пояс кафтана, стражник Вахрамейка:

– Что случилось, Демьян Финогеныч? Для нас работенка?

«Спал, – подумал Гордей. – Приткнулся в каком-то закутке и дрых, то-то сейчас кафтан подпоясывает...»

Вахрамейку Гордей не любил. Демьянов прихвостень, подлиза, доносит десятнику на прочих стражников и норовит поучить своими тяжелыми кулаками тех, кто слабее.

А перед командиром в струнку тянется:

– Прикажете осмотреть корабль, Демьян Финогеныч?

– Голова у ног совета не спрашивает! – рыкнул на него Демьян. – Не лезь поперед начальства! Работенка-то есть, да не для нас! Ежели тварь зеленая, в водорослях, да еще и в реку спрыгнула, стало быть, это нечисть водяная. А ежели нечисть озорует, то на нее ныне в Град-Столице особый десяток заведен. Так что началась твоя работа, Гордей! С почином тебя!..

И ухмыльнулся со злорадным удовольствием.

– И верно, – обернулся Гордей к Фролу. – Нам эту нечисть за хвост ловить... А ты, капитан Бенвенуто Виччи, дашь мне список – чего из трюма пропало.

* * *

На борту «Фиореллы» Гордей и Фрол побывали, трюм осмотрели, обрывки водорослей и кляксы тины на палубе видели, с охранниками и с плотником Евсейкой поговорили, список похищенного у капитана Бенвенуто получили и прочли. И теперь, вернувшись на пристань, совещались.

– Если не сам водяной хозяин балует, то ичетик, больше некому, – заявил Фрол. – Не русалки же это были!

– Понятно, не русалки, – согласился Гордей. – Но про ичетика я никогда не слыхал, чтоб он товары с кораблей воровал. Знаю, что он у водяного хозяина на побегушках. Всякую грязную работу делает, которую водяному делать неохота. Берег подмыть... или мостки подломать, на которые бабы приходят белье стирать. Настоящий-то мост сломать ичетику, говорят, не под силу. Но чтоб красть...

– Значит, сам водяной хозяин решил позабавиться?

– Может, водяной... да только не верится мне. Такое дело водяному не с руки, не его размах. У него другая потеха – плотины сносить, мельницы ломать, русло реки менять... Слушай, а может, иноземцы с собой приволокли заморскую колдовскую пакость? Бывали уже такие случаи. Слыхал про гарпию?

– А как же! Весь город говорил. Ловко ты, Гордей Кондратьич, с нею разделался!

– Вот. Нечисть тоже может быть привозная. Надо всё толком вызнать... Ичетик, говоришь? Вот с ичетика и начнем. Пошли.

– Куда?

– В харчевню к Патрикеевне.

– Зачем?

– Бражки купить.

– Бражки? – удивился Фрол. – Что, прямо с этого начнем?.. Да и говорят люди, что бражка у Патрикеевны дрянная.

– Зато дешевая. А что дрянная, так не нам ее пить. Слыхал, что ичетик любит? Играть в карты и в кости. И хлестать бражку.

* * *

Стражники купили бражку в большой глиняной баклаге. Но решили заодно и перекусить: дело за полдень, а у обоих крошки во рту сегодня не было. И неизвестно еще, когда случай выпадет поесть.

– С пустым животом – ни в пляску, ни в работу, – рассудил Гордей. – У Патрикеевны только бражка дрянь, а блины хороши!

Рыжеволосая красотка Лисавета Патрикеевна, хозяйка харчевни, мигом принесла блюдо со стопкой горяченьких блинов, щедро политых сметаной, с поклоном на стол поставила, спросила, не угодно ли еще чего – скажем, лапши с курятиной или яичницы...

Лисавета уже слыхала в полдень, как огласили царев указ про новый десяток. Гордей и раньше, когда обычным стражником был, в ее харчевне считался гостем уважаемым, а уж теперь-то, как десятником стал, так хозяйка не знала, где его лучше посадить и чем повкуснее угостить.

Стражники от лапши да яичницы отказались – спешим, мол! – и навалились на блины. А Гордей невольно прислушался к разговору, что доносился сзади, от стола, что у окна стоял.

Какой-то незнакомец с еле заметным восточным выговором спросил:

– А скажи, почтенный, почему у вас в Славии о чем-то непонятном говорят: «В этом деле без сапога не разберешься»?

Ответил уверенный, быстрый говорок (не иначе как купец ответил, привыкший целыми днями нахваливать свои товары):

– А это, добрый человек, не по всей Славии говорят, а только у нас в Град-Столице. Это с тех времен пошло, когда в королевской казне хранился сапог-скороход. А сапоги-скороходы – это такая штука, что ежели их на ноги натянуть, то хоть весь свет обежишь и моря под собой не заметишь.

– Мне доводилось слышать о сапогах-скороходах. Но ты, почтенный, сказывал об одном сапоге? Или я ослышался? Кому нужен один сапог?

– Это да, на одной ноге далеко не ускачешь. Зато было у сапога другое полезное свойство: он подчинялся только царю и его потомкам. Поэтому в старину, когда на царство нового царя венчали, требовали, чтоб он надел сапог-скороход, подтвердил свое законное царское происхождение. Далеко бегать было не надо – просто скачок-другой по городу...

– О-о, – с почтением удивился чужеземец, – какой любопытный способ борьбы с самозванцами!

Гордей про себя ухмыльнулся. Обычай этот прекратился еще до его рождения. А занятно было бы посмотреть: торжественная коронация, вручение новому царю скипетра и державы, возведение его на престол... а перед этом будущий государь с огромной скоростью прыгает по городу на одной ножке! А зеваки бьют в ладоши и вопят!..

– А потом нагрянула беда, откуда не ждали, – продолжал второй собеседник голосом заправского сказителя. – Залезли воры в царскую сокровищницу и много чего оттуда унесли. В том числе и сапог-скороход.

Тут Гордей по голосу признал рассказчика. Был то Лутоня-коробейник, мелкий торговец и, как подозревали стражники, жулик. Тоже мелкий. Бродил из города в город, торговал вразнос всякой ерундой. Любил прицепиться, как репей, к богатым иноземцам: город показать, местные байки рассказать. Не даром, разумеется.

– И до чего же не вовремя те воры сапог унесли! – продолжал Лутоня. – Как раз изволил скончаться царь Мефодий, а сыновей не оставил. Родичей царевых дальних набежало много, но громче всех о своих правах на трон кричали бояре Троерыловы. Они произошли от младших царских братьев... двоюродных. Только вот беда: тот из Троерыловых, кто ближе всех к Мефодию по родству приходился, кому на трон бы и сесть...

Лутоня замялся, чуть выждал, вроде бы не решаясь продолжать. Гордей усмехнулся: эту историю он знал.

– Не хочу древний боярский род оскорбить, – продолжил Лутоня, – но был этот Епифан Троерылов дурнем настоящим. Настолько был глуп, что его слуги с ложки кормили – сам-то мог ложку мимо рта пронести.

Иноземец сочувственно поцокал языком.

– Но всё же посадили бы его на престол. И то сказать: зачем царю ум? – В голосе Лутони явственно прозвучала зависть. – Сиди себе на троне, с золотой короной на голове, кушай фазанов да персики заморские... Но вмешался воевода Дорофей. Он покойному царю зятем приходился, царь за него дочку отдал. Воевода сказал: мол, на границах неспокойно, со всех сторон на нас соседи облизываются, между собою тайно уговариваются, чтоб на Славию напасть. Никак нельзя сейчас такого царя короновать, что будет только трон просиживать, а не править. А потому, сказал Дорофей, царем я буду. Бояре загалдели было, но у воеводы не погалдишь. У него войско под рукой. И стал он царем Дорофеем Первым.

– Какой сильный человек! – восхитился иноземец. – Таких судьба любит.

– Во-во. Кто-то, правда, еще вякнул, что в Дорофее ни капли царской крови нет. А тот ответил: мол, был бы сейчас в сокровищнице сапог-скороход, может, не получилось бы с коронацией. Но сапога нет, так и говорить не о чем. А если сапог найдется, то его, Дорофея, сын – родной внук покойного царя Мефодия, сын царской дочери Миловзоры. Так что найдется кому сапог примерить...

– Разумно, – поддакнул иноземец.

– Но бояре не оставляют надежды разыскать сапог-скороход. Особенно мечтает об этом Епифан Епифаныч Троерылов – внук того самого Епифана. У Троерыловых всех сыновей Епифанами называют.

– Но зачем теперь боярам сапог? – не понял иноземец. – Ведь Дорофей Первый был прав. В его внуке, нынешнем царе Дорофее Третьем течет царская кровь...

Голос Лутони стал тихим, гаденьким:

– У Дорофея Второго шестеро детей умерли во младенчестве, даже до месяца не дожили. А седьмой выжил. Мелкий, щуплый, совсем не похожий на своего богатыря-батюшку. Вот и поговаривают: мол, Дорофей Второй, чтоб не допускать бояр Троерыловых до власти, взял чужого младенца и тайком, вместо мертвого...

Вот тут Гордей не выдержал. Развернулся, вскочил со скамьи, перемахнул через чужой стол, сгреб перепуганного Лутоню за грудки:

– Да как ты смеешь, прохвост, царево имя порочить?! Знаешь, что за такое бывает? В допросную избу хочешь, к дьякам-дознавателям под кнут?

– Пощади, Гордей Кондратьич! – взвыл Лутоня. – Не признал тебя со спины... Прости дурака, впредь умнее буду! Худого не хотел... это было спроста́ сказано...

– Спроста сказано, да неспроста слушано! – рыкнул стражник. – За дурной язык спина расплачивается!

Краем глаза Гордей увидел, что смуглый иноземец отодвинулся от Лутони, ухватил с блюда кусок пирога и принялся его жевать, глядя в окно. Он, мол, тут ни при чем, он мирно кушает, никому не мешает...

Прочие посетители харчевни повели себя так же, как и мудрый иноземец: уткнулись взглядами в свои блюда и вдумчиво занялись едой.

Фрол тоже не оторвался от блинов, справедливо рассудив, что уж с таким-то недомерком десятник и сам разберется. Двое стражников на одного Лутоню – это перебор!

В трапезную ворвалась Лисавета Патрикеевна с ухватом – услыхала шум и прибежала унимать буйство. Но разобрала, что это стражник порядок наводит, и поспешно вернулась на кухню. Чай, не дура! Не хватало ей еще со стражей ссориться!.. Гордей Кондратьич сам разберется...

Что делать с дурнем Лутоней? Надо бы его и впрямь отволочь в допросную избу. Но там с дьяками долго придется объясняться, за это время вора и след простынет. А дело, за которое они с Фролом взялись, важнее, чем болтливый недоумок.

Гордей так тряхнул Лутоню, что у того зубы лязгнули:

– Смотри у меня!.. На первый раз пощажу. Но ежели узнаю, что ты сызнова поганые слова говорил... тебя до той допросной избы живым не донесут!

– Гордей Кондратьич, да я ни в жизнь больше... никогда... чтоб я сдох, коли вру...

Гордей отшвырнул болтуна к стене, кинул на стол мелочь за съеденное и скомандовал:

– Фрол, пошли!

Фрол немедля сцапал с тарелки последний блин, отправил его в рот и молча устремился за командиром.

3. ИЧЕТИК

3. ИЧЕТИК

– Хорошая заводь, – сверху, с крутого берега глядя на реку, сказал Гордей. – Где ичетику и вылезти, как не здесь!

Слово «хорошая» подходило заводи, как журавлю валенки. Здесь Блестянка делала поворот – и возник небольшой залив, где почти не было течения. Вода зацвела, словно в пруду, затянулась тиной, из которой кое-где торчали ветви кустов, не удержавшихся на берегу и теперь гниющих на мелководье. Вверх, на продуваемый ветром косогор, не доносило запахи от реки, но можно было себе представить, какая вонь стоит внизу. И берег, заросший чахлым ивняком, выглядел неряшливо, неприятно.

Гордей откупорил баклажку с брагой, сделал глоток, скривился, плеснул брагой себе на грудь – для запаха. На недоумевающий взгляд Фрола объяснил:

– Ичетик – не ровня водяному хозяину. Он трус и мелкий пакостник. Взрослого мужика в воду не потянет: знает, что не справится. А вот женщину, ребенка или пьяного попробует утянуть на дно. Пусть думает, что я выпивши. Тогда не побоится выйти ко мне на берег.

– Не надо бы тебе одному идти, десятник, – прогудел Фрол. – А ежели с ичетиком еще и другая водяная дрянь притащится? Говорят, у водяного в омуте раки – что злые собаки, сомы – что дикие жеребцы... Может, я с тобой?..

– К двоим ичетик даже голову из воды не высунет. Говорю же, он трус.

– Я в ивняке спрячусь, повыше.

– А он почует человечий дух.

– Тогда я медведем оборочусь.

– А вот это хорошо придумано. Если ичетик медведя и учует, то нет ему дела до лесного зверья!..

* * *

Гордей спускался к воде шумно, не таясь. Нарочно ивняк ломал, ногу на глинистую землю неловко ставил, тихо ругался, пару раз упал и неуклюже возился, прежде чем встать.

У самой воды растянулся на берегу, козырьком нависшем над водой. Устроился поудобнее на чахлой траве. Вытащил баклагу, поднес к губам, сделал вид, что глотает. Сказал несчастным голосом:

– Эх, житуха паршивая, тоска зеленая! Выпить бы, да не с кем чокнуться! Песню бы спеть, да подголосков нет. В картишки бы сыграть, да у себя самого выиграть – барыша нет...

И скосил глаза на темную воду меж островков ряски. Показалось или нет, что в водорослях забулькало?

Не показалось. Вон тина поднялась пузырем, по воде круги пошли. Вынырнула круглая башка, вся в налипших длинных водорослях... да они же не налипли, а как волосы, на голове растут! А в остальном рожа не из приметных. Таких у каждого кабака можно увидеть: нос сизый, буркалы оловянные, кожа иссиня-бледная, словно у покойника, а нижняя губа отвисла.

Вынырнувший из воды красавчик спросил квакающим голосом:

– Кому тут одиноко? Кому выпить не с кем?

Гордей изобразил испуг, даже вскочил, но вновь растянулся на берегу. Взвыл:

– Помилуй меня, хозяин водяной, не забирай в омут!

– Я не водяной хозяин, – польщенно квакнула водяная тварь. – Меня люди ичетиком прозвали. Что пригорюнился, бедолага? Спеть, говоришь, не с кем? Чарку поднести некому? Так вот он я! Скучаю в заводи... А ты, вижу, гуляешь?

– Гуляю от бочки до бочки, странствую из кабака в кабак! Были со мной друзья, славные выпивохи, да в последнем питейном доме под столом остались, – заулыбался Гордей самой глупой ухмылкой, какую только смог изобразить. Полез за пазуху, вытащил затрепанную колоду: – А давай в картишки перекинемся, а то мы оба что-то заскучали!

Ичетик тоже заулыбался было, но тут же улыбку прогнал. Отлепил от уха пиявку, разглядел ее внимательно, бросил в воду и ответил:

– На что играть-то? Если на щелбаны, то скучно...

– Зачем – на щелбаны? – Гордей тряхнул баклагой. – У меня бражка есть.

Заслышав бульканье, ичетик высунулся из воды. Теперь была видна тонкая, несоразмерно длинная шея. Гордей снова покачал баклажкой – и на этой серой шее жадно дернулся кадык.

– Я свою баклагу ставлю на кон, а ты что поставишь? – поинтересовался Гордей.

Не сводя глаз с баклажки, ичетик ответил:

– А что я поставлю? Лягушек да пиявок?.. А, придумал! Первого же, кто в моей заводи утонет, я не ракам отдам на съедение, а выдам людям для честных похорон.

Гордей брезгливо принюхался:

– Да в твоей заводи даже в самую жару никто купаться не станет. К тому же от города далековато. А если случайный путник захочет окунуться, так выше по течению и тропка вниз идет, и вода чистая, и берег песчаный.

– Тогда, может, все-таки лягушками выигрыш возьмешь? – без особой надежды спросил ичетик.

– Себе оставь лягушек. Слыхал я, в чужих землях, во Франусии эту дрянь едят, но где мы, а где та Франусия... Мы с тобою иначе уговоримся. Если выиграю, ответишь на мой вопрос. Без обмана.

– Уговорились! Сдавай!

Ичетик вытащил на берег длинные бледные руки, оперся на локти. Из воды показалось чешуйчатое щучье тело от пояса.

Тасуя колоду, Гордей прикидывал: если он проиграет – что поставить на кон во второй партии? Проигрыш придется отдать. Обманывать нечисть нельзя... вернее, обманывать можно и нужно, но не напрямую. Ведь и нечисть так же споры ведет и обещания держит: вроде и не солжет, но зацепится за твое неосторожное слово, истолкует его по-своему – и вывернет всё наизнанку. Черное сделает белым, доброе – злым, ценное – дешевым, ненужным. А если с нею самою этак поступить, нечисть это примет, не сочтет за мошенничество и тебя зауважает...

Думал так Гордей, а сам за ичетиком присматривал: не мошенничал бы тот, не скидывал бы в отбой ненужные карты.

Увы, везло не человеку, а нежити. Ичетику шли козыри, а Гордей набрал полную руку карт и не знал, как от них избавиться.

– Король! Туз! – гордо воскликнул ичетик, завершая партию. – И бубновая семерка!

– Надо же, проиграл, – без особого огорчения хмыкнул Гордей. – Подвела меня черно-красная банда... Ну да ладно, невелика печаль. Не зря люди говорят: проигрыш да выигрыш в одних санях ездят...

– Моя взяла! Моя взяла! – шумно радовался ичетик. – Гони мой выигрыш!

– Твой выигрыш? – ухмыльнулся Гордей. – А как же! У меня всё честно. Вот только допью бражку...

– Чего-о?!

– А того! Слушать надо было. Я на кон ставил свою баклагу, верно? Вот выпью брагу – и забирай баклагу! Пустую.

– Ах ты ж... Погоди, не пей! Если отвечу на один твой вопрос – отдашь баклажку вместе с брагой, сколько ее там есть?

– Честно ответишь, без хитростей – отдам брагу.

– Что знаю, то отвечу. Спрашивай.

– Сегодня кто-то зеленый, весь в водорослях, украл товары с иллийского судна. Кто это сделал?

Ичетик заухмылялся, обнажив гнилые крупные зубы:

– Не знаю! Не знаю! Это честный ответ, верно? Гони бражку!

Гордей ругнулся сквозь зубы и протянул ичетику баклагу. Тот тут же к ней присосался.

И ничего не возразишь. Прав ведь, скотина водяная! «Не знаю» – это тоже честный ответ.

К тому же ичетик подтвердил подозрения Гордея: грабеж – дело людских рук. Тварь, что нахально выплясывала на палубе, была ряженым человеком. (Должно быть, вор заметил на крыше склада плотника Евсейку, для него откалывал коленца, строил из себя нечисть.) Будь это и впрямь кто-то из водяного народца, ичетик бы знал о его шуточках. Блестянка легко выбалтывает тайны своим обитателям, как и любая река. Текучая вода вообще говорлива.

Ичетик запрокинул голову, старательно добирая последние капли браги.

– На доброе здоровье, – вздохнул стражник и нагнулся, чтобы собрать рассыпанные карты.

Он решил, что встреча закончилась по-доброму. И расслабился, не ожидая нападения.

Ичетик отбросил опустевшую баклагу и резко ударил ладонями по воде.

Земля дрогнула под Гордеем, край берега резко просел в заводь.

Гордей задохнулся от резкого холода, забарахтался во взбаламученной тине, махнул рукой по торчащему из берега корню ивы – и ухватился за него. В левый сапог вцепился ичетик, потянул на дно. Гордей правой ногой ударил наугад. Попал. Ичетик отцепился, и Гордей выкарабкался из грязной ледяной жижи на берег.

Надо бы убираться подальше от воды, но Гордей обернулся и увидел, что у самого берега плавает оглушенный ичетик – чешуйчатым брюхом кверху.

Растянувшись на траве, стражник ухватил ичетика за зеленые волосы. Вытянул свою добычу на берег, поволок в ивняк.

Ичетик быстро пришел в себя – и забился, заметался, как выброшенная на берег рыба. Только, в отличие от рыбы, он еще и верещал тонким голоском – совсем по-детски, как обиженный ребенок.

Этот детский плач на миг разбудил в Гордее жалость. Но тут же стражник вспомнил, что таким же детским молящим голоском водяной душегуб заманивает людей в реку. Услышит добрая женщина, полезет в камыши спасать плачущего ребенка – и сама погибнет...

– А ну цыц! – командным голосом рявкнул Гордей. Он уже не прикидывался пьяным. – Кончай тут икру метать! Ты кого утопить хотел, щукин сын? Ты десятника царской стражи утопить хотел! Ты хоть знаешь, плотва тухлая, кто таков десятник стражи?

Ичетик притих, со страхом глядя на человека, которого до этой минуты считал обычным пьянчужкой.

А Гордей торжественно отчеканил то, что заставлял его когда-то зубрить Демьян Лютый:

– Десятник стражи есть воин, облеченный царским доверием и командующий рядовыми стражниками своего десятка! Вот! А ты кто таков будешь?

– А я – редкая, исчезающая сущность! – с неожиданной храбростью сообщил ичетик. – Древняя! Славийская! Вот!

– Ишь ты... – опешил десятник. Покатал на языке новое слово: – Сущность, да? От кого ты этакое услыхал?

– От волхва Остромысла! Он вдоль берега любит гулять. Я как-то пугнуть его решил, высунул голову и завыл. А он не испугался – ну вот совсем! Не вздрогнул даже. Только вздохнул этак и говорит: «Ах, милые древние сущности, когда-то населявшие Славию! Вы стали редкими, а скоро и вовсе исчезнете, вас выживет из лесов и рек новая вера. Как жаль!»

Гордей почесал себе затылок. Ничего милого в мерзком ичетике он не видел. Но с волхвом Остромыслом ему ссориться не хотелось. Как и многие жители Славии, Гордей крутился между старой и новой верой, меж волхвами и священниками, стараясь не обидеть ни тех, ни других.

– Сущность ты потому редкая да исчезающая, – сказал он наконец, – что бьют вашего брата везде, где поймают. И бьют за дело. Мы с тобой договорились? Договорились. Я тебе бражку отдал? Отдал. Так с какого недосыпа ты на меня набросился?

Ичетик беспомощно пискнул.

– Но раз старый Остромысл тебя жалеет, – продолжил Гордей, – я тебя, пожалуй, отпущу. Не тебя, прохвоста, уважу, а волхва.

Ичетик сразу приосанился и принял вид донельзя наглый.

– Но ты меня обидел, – продолжил десятник. – Так обидел, что хочется мне кому-нибудь рассказать про свое огорчение, душу отвести.

Ичетик презрительно фыркнул: мол, рассказывай кому хочешь, мне-то что за печаль?

– Может, рассказать священнику нашему, отцу Ферапонту? – рассуждал вслух Гордей. – Вот только рассердится он. Ему ведь эти... древние сущности... что кость в горле. Придет он сюда, на берег, с крестным ходом, выльет в заводь бочку святой воды, с утра до ночи молитвы читать будет...

Ичетик передернулся и разом растерял наглость.

– А... а если я скажу, где покража спрятана? – робко спросил он. – Тогда забудешь свое огорчение?

– Так ты мне соврал, когда сказал, что воров не знаешь? – сурово спросил десятник.

– Не соврал! Не соврал! Я ведь их по имени не знаю. И в лицо не видел. Они в личинах были. Зеленых, с водорослями. Двое в лодке, а третий им вниз ящики побросал. Двое на лодке уплыли, а третий на палубе поплясал, а потом за борт спрыгнул и тоже уплыл. Без лодки.

– Куда они добычу увезли?

– Коли скажу – не станешь попу на меня жаловаться?

– Не стану.

– Выше по течению берег еще круче. Наверху две плакучие ивы ветви до земли свесили, закрывают вход в нору...

– Понял. Найду... Ладно, возвращайся в заводь. Да смотри у меня: если хоть раз человека утопишь – не спущу тебе этого!

– Ты же обещал попу не жаловаться!

– И слово сдержу. Без попа обойдусь. Приведу толпу людей с большим неводом – не спрячешься в тине.

Ичетик боком-боком сполз к самой воде. Там, уже чувствуя себя в безопасности, он обернулся и дерзко спросил:

– А если я из заводи уйду на глубину, под защиту водяного хозяина? Достанешь меня там, стражник?

– А мы тогда всю Блестянку сетями перегородим, да не в один ряд, – пожал плечами десятник. – А я уж расстараюсь, чтоб водяной хозяин узнал, из-за кого у него неприятности начались. Лучше уж сиди в тине, забавляйся с лягушками и не душегубствуй.

* * *

Фрола десятник нашел наверху, где ивняк поредел. Громадный медведь прикорнул на солнцепеке и спал, уткнувши морду в лапы.

– Дрыхнуть он тут будет?! – возмутился десятник. – Стражник спит – служба идет? А ну, встать!

Медведь проснулся, коротко, гневно рыкнул. Но тут же опомнился, перекатился с боку на бок и обернулся человеком.

Гордею уже не раз приходилось видеть оборот. И каждый раз он удивлялся не тому даже, что у него на глазах зверь становится человеком, а тому, что шерсть превращается в одежду и оборотень принимает тот же самый вид, в котором был перед тем, как зверем стать.

Но на этот раз десятник был так разозлен, что было ему не до размышлений о тонкостях колдовства оборотней.

– Я тебя не спать здесь оставил, а в засаде! Чтоб ты мне помог, если в беде окажусь! А на тебя тут спячка напала, по земле поваляла?

– Прости, Гордей Кондратьич, – покаянно сказал Фрол, поднимаясь на ноги. – В медвежьем-то обличье хоть и помню, что человек, да малость неясно, словно в дымке. Вроде и помнил, что пришел сюда по делу... а пригрелся, заснул...

– Пришел сон из семи сел, пришла лень из семи деревень, – съехидничал десятник. – Ты на меня-то посмотри! Видишь, я в тине да водорослях весь, не хуже ичетика! Эта тварь меня чуть не утопила! А верный сотоварищ тут сладкие сны смотрел! Солнышко его пригревает, ветерок его обдувает... Ты б еще для полного счастья на соседнюю пасеку за медом подался, доблестный стражник!

– Виноват, Гордей Кондратьевич, – повесил голову Фрол. – Как есть виноват, и нечем мне оправдаться. Гони меня из стражников, коли на то будет твоя воля!

– Гнать тебя из стражников? Это ты хорошо придумал! Ты дальше досыпать завалишься, а я один пойду шайку воров брать?

– Так ты вызнал, где их найти? – обрадовался Фрол.

– А чего ж не вызнать? У ичетика язык есть, у меня – уши... Пошли во-он в ту сторону, там под двумя старыми ивами у воров нора вырыта. Но если ичетик соврал... ну, тогда от него мокрое место останется!

* * *

Ичетик не соврал. Стражники быстро нашли две ивы-сестрицы, растущие тесно, словно обнявшись. А когда развели в стороны густые длинные ветви – обнаружили деревянную дверь меж корней.

– Что с замком будем делать? – озадаченно спросил десятник.

– А ничего! – хохотнул Фрол. – Пусть висит, где висел, раз ему так нравится.

Он нагнулся, деловито оглядел дверь, пошатал ее, приподнял – и снял с петель. Дверь повисла на засове и замке.

Свет хлынул на уходящие вниз земляные ступени.

– Да чтоб меня перевернуло и подбросило! – изумленно охнул Гордей. – Я-то думал – просто яма, чтоб наворованное прятать. А тут можно стоять почти что в полный рост!

Чуть пригнувшись, он спустился вниз и очутился в подземной каморке.

В углу стояли четыре ящика разного размера и лежал большой мешок. Разглядеть это подробно в темноте было трудно, но всё же Гордей сказал почти уверенно:

– Ящики – с иллийской «Фиореллы». Правда, капитан говорил про семь... и мешок в списке украденного не обозначен. Надо глянуть, что там.

– Погоди, Гордей Кондратьич, – предупредил Фрол. – У меня чутье получше твоего. От мешка человеком пахнет.

– Думаешь, там труп? – встревожился десятник.

И тут мешок задергался на земляном полу.

– Что бы нам ни было, а уж точно не труп, – рассудил Гордей. – Надо развязать.

И склонился над мешком.

4. ЗМЕЕНЫШ

4. ЗМЕЕНЫШ

Едва Гордей взялся за мешок, пленник внутри забился, замычал что-то – кляп у него, что ли, во рту?

Узел оказался тугим, сразу не развяжешь. Гордей вытащил засапожный нож, разрезал веревку. А пока резал – почувствовал, что пленник в мешке обмяк и затих. Неужто умер?

Гордей стянул мешок с худенького подростка лет двенадцати-тринадцати. Нет, живой, только сознание потерял. Рот тряпкой замотан, руки скручены, ноги связаны...

Десятник вытащил мальчишку из норы на вольный воздух, вынул изо рта кляп, развязал руки. Пленник лежал неподвижно. Не помер бы, в самом деле!

Чтобы привести паренька в чувство, Гордей легонько ударил его по щеке. Тот не шевельнулся. Гордей ударил чуть сильнее – и охнул: мальчишка, очнувшись, вскинулся и вцепился зубами своему спасителю в запястье.

А что у парнишки с глазами? Неужто и впрямь зрачки нелюдские: желтые, узкие?

А мальчишка поднялся на руках, дернулся было бежать... да ноги-то ему стражники развязать не успели! Снова упал, пополз прочь по траве.

– Не бойся, – мягко сказал ему Гордей. – Мы тебе худого не сделаем. Мы не злодеи, а царевы стражники. Кто тебя в мешок-то запихал?

Поверил ли мальчишка, нет ли, а только замер на траве, притих. Понял, видать, что не удрать ему от незнакомых людей.

– Меня зовут Гордеем, а вот он – Фрол, – так же мягко и негромко продолжил десятник. – А тебя как зовут?

И слизнул с запястья кровь. Крепкие у паренька зубы. И острые.

Мальчишка поднял глаза, взглянул в лицо своему спасителю. Гордей понял, что померещилось ему: зрачки как зрачки. Круглые, человеческие. Глаза злые, недоверчивые и темные, что в Славии встречается нечасто.

– Семен... Сенька, – хрипловато выговорил мальчик.

– Кто это тебя – в мешок?

– Не знаю. Я их раньше не видал. Схватили, связали, рот заткнули. И в мешок сунули.

Говорил мальчик по-славийски бойко, но был в его речи легкий чужой выговор... Варварийский, что ли?

– Откуда будешь, Семен-Сенька? Здешний ли?

– Теперь – здешний! – твердо ответил мальчуган.

– Теперь, стало быть? А прежде нездешний был? И к кому же ты в Град-Столицу прибыл? Родня у тебя тут?

Мальчишка перевел взгляд куда-то за плечо Гордея и проговорил быстро, не сбиваясь, как что-то твердо вызубренное:

– В Град-Столице, на левом берегу Блестянки, в Гончарной слободке, третий дом от Лиственничного моста, если идти по течению, на крыше красный конек, на окнах резные ставни, под окном две яблони. Хозяева – горшечник Семирад и жена его Улыба...

Фрол горестно охнул. Гордей отвел взгляд и горько сказал:

– Знаешь, Сенька, восемь лет назад в Гончарной слободке большой пожар был...

– Знаю, – ровным голосом ответил Сенька. – Там уже другие люди отстроились. Они мне сказали, что от дома ничего не осталось. А яблони превратились в головешки. Выкорчевать пришлось.

– А Семирад и Улыба кем тебе приходились?

– Дед и бабка. Мы с мамой к ним из Варварии бежали, да мама в пути погибла. Она полонянкой была, славийка...

– А отец? – ляпнул Фрол не подумав.

– Какой он мне отец? – зло сверкнул темными глазами Сенька. – Он мне хозяин, господин...

– Ясно... – вздохнул Гордей. – Что ж, Сенька, пойдем с нами в Град-Столицу. У меня поешь и заночуешь. И одежку найдем получше, чем лохмотья, что на тебе сейчас. А утром подумаем, как с тобой... Погоди-ка! – сам себя прервал Гордей. – Если воры тут оставили живого человека, то, наверное, скоро придут! Ты им, надо думать, живым нужен, не то не возились бы, не связывали...

– Они меж собой говорили, что засветло вернутся с лодкой и в другое место меня отвезут, – подтвердил Сенька. – Говорили, что меня в том, другом месте прятать надежнее, но до ночи туда лучше не соваться.

Стражники переглянулись.

– Засада, Гордей Кондратьич? – спросил Фрол.

– Засада. До темноты. Можешь дверь на место приладить?

– Могу. А зачем?

– Если их брать на подходе к норе, то они потом отпираться начнут. Мол, плыли мимо на лодке. Зачем на берег вышли – про то соврут что-нибудь. На берег выходить не воспрещается. А вот если хотя бы попробуют ключ в замок вставить...

Фрол понимающе кивнул и принялся возиться с дверью.

– Придется, паренек, тебе подождать с ужином, – сказал Гордей Сеньке. – Сейчас развяжу тебе ноги. Мы заляжем в кустах. Как нагрянут тати, мы с Фролом с ними потолкуем, а ты лежи тихо, из кустов не вылезай!

* * *

Ждать не пришлось совсем. Едва укрылись в кустах, как глазастый Фрол сказал тихо:

– Лодка. Снизу по течению.

Гордей чуть приподнялся на руках (так ему было виднее), тоже разглядел приближающуюся лодку и цыкнул на Сеньку:

– Замри и не возись!

На всякий случай цыкнул. Паренек и без того притих, как мышонок за метлой. Даже дышал беззвучно, без сопения.

Лодка к берегу подошла. Большая. Трое в ней. Большие все, плечистые, но не крупнее Фрола. С этакими Гордей и Фрол вдвоем управятся.

Спрыгнули на берег, втроем лодку на берег вытянули. Чтоб, стало быть, грузить сподручнее было. Один – самый здоровый, крупнее Гордея, с тяжелой саблей у пояса – наверх пошел. За Сенькой, стало быть. Остальные внизу остались. Это понятно: зачем троим по косогору топать? Мешок с мальчонкой и один вниз снесет.

Гордей тронул Фроле за плечо и быстро показал на идущего к иве татя, а потом – на себя. Мол, с этим сам разберусь. А потом показал на Фрола – и на лодку. Мол, с теми ты разбирайся.

Фрол понятливо кивнул.

Не заметив засады, вор подошел к двери, но не склонился над нею, замер с ключом в руке. Заметил, зараза, что с петлями что-то не так!

Уже не таясь, Гордей встал во весь рост перед татем. И в тот же миг Фрол устремился вниз по косогору с устрашающим воплем:

– Мы не робкого десятка!

Ни Гордей, ни тать не обернулись на крик. Сейчас для каждого из них существовал только противник.

Тать молча кинул руку на рукоять сабли. Гордей удержал его руку у эфеса: противник нужен был ему живым, незачем тут рубку устраивать.

Тать понял, что вынуть саблю ему не дадут, и попытался врезать Гордею в ухо.

Гордей присел, пропустил кулак над головой. Шустрый тать одновременно с левой ударил, целясь в лицо. Гордей отклонился от удара и левой рукой двинул вору по печени.

Вор скрючился, резко выдохнул от боли и сгреб Гордея за грудки.

Гордей в эти игры научился играть еще в юности, в дружине. Он схватил вора за плечо и начал поворачиваться боком, чтобы швырнуть противника через себя. Но тут сапог поскользнулся на торчащем из земли корне ивы.

Гордей завалился на спину – но врага не выпустил, утянул за собой. Теперь тот сидел у Гордея на животе, продолжая держать стражника за грудки. От падения тать растерялся, Горжей двинул его кулаком в рожу и уже хотел повалить набок, сбросить с себя...

Но тут случилось нечто невероятное.

Исчезла круглая рожа перед глазами.

Исчезло в руке обтянутое сукном плечо.

Исчезла навалившаяся на живот тяжесть.

Исчезло зловонное дыхание над лицом.

Исчез тать. Разом. Весь.

Зато на животе Гордея сидела, выпучив глаза, большущая жаба...

На всякий случай Гордей замер. Осторожно огляделся.

И встретился взглядом с Сенькой, который стоял рядом, разведя руками ивовые ветви. С побледневшего лица мальчишки сияли ставшие огромными глаза с желтыми вертикальными зрачками – как у змеи или ящерицы.

– Твоя работа? – сипло спросил Гордей.

Сенька кивнул. Глаза его вновь стали человеческими.

Гордей точным движением сцапал жабу (вероятно, тоже ошарашенную) и спросил строго:

– Обратно человеком сможешь его сделать?

– Прямо сейчас? – тихо, виновато спросил Сенька.

Гордей встал на ноги, шагнул к мальчишке. Тот шарахнулся в сторону, вскинул перед собой руки:

– Не бей! Я тебе помочь хотел!

«Чего он боится? – удивился про себя Гордей. – Если умеет такое... кто ж его может обидеть?»

А вслух сказал:

– Не трону. Так можешь его человеком сделать? Только лучше не здесь, а в Град-Столице.

– Могу...

Гордей подобрал упавшую наземь шапку, сунул туда жабу и сделал пару шагов от ивы, чтоб видеть, что творится внизу, у воды.

А там Фрол удерживал одного из воров, уложив его мордой в землю. Заметив командира, крикнул:

– Уж прости, Гордей Кондратьевич, одного я упустил! Сбежал, пока я его дружку руки крутил!

Окончательно придя в себя, Гордей ответил:

– Ладно, куда денется, найдем. Надо краденое в лодку перенести.

И, обернувшись к Сеньке, сказал сурово:

– А ты мне расскажешь всё как есть! Вот прямо сейчас, не сходя с этого места!

* * *

– Мою маму просватали в город Звенец. Жених был купцом, часто приезжал в Град-Столицу, вот маму и приметил. Свадьбу решили в Звенце играть, там у жениха много родни. А у мамы – только отец, мать да брат. Вот брат ее к жениху и повез, они с торговым обозом ехали. А ближе к Звенцу обоз достался варварцам... большой отряд пошел в набег на Славию...

Гордей хмуро кивнул. Да, с Варварией вроде бы мир – а набеги продолжаются. Сейчас, правда, они реже стали: князья в приграничных землях уговорились о военной помощи, друг другу сигнальным дымом знак дают. Да и дружины держат сильные. Караульные заставы издали врага видят. А прежде, пока князья врозь жили да меж собой собачились, варварцы бродили по их землям, как по своим.

– Мама так и не узнала, погиб брат или в рабство угодил. А ее продали на рынке. И купил ее этот гад... – Сенька задохнулся, замолчал.

– Что за гад? – спросил Гордей. Он слушал внимательно, но заодно приглядывал, как пленный тать под командой Фрола стаскивает в лодку ящики из тайника.

– Чародей, – с ненавистью выдохнул Сенька. – Слыхал, наверное, что чародеи умеют превращаться во всякое зверье? Так про этого сказывают, что он – змей, который научился превращаться в человека. У него змеиная сущность.

«Сущность, – отметил про себя Гордей. – Второй раз сегодня это слово слышу. Надо запомнить. Умственное слово».

А вслух спросил:

– Может, врут про него люди?

– Не врут, – передернулся Сенька. – Я его и в человечьем облике видал, и в змеином. А имени настоящего не знаю. Он свое имя никому не говорит. Рабыни прозвали его Чужанин Змеевич. Или просто Змей... У него дом-то богатый, каменный, там два десятка рабынь со всех земель. Он говорит, что хочет наследника с колдовскими способностями. Но он же змей, хоть и в человечьем облике. Ему женщины редко детей рожают.

Фрол махнул от лодки рукой: мол, всё уложено.

Гордей поднялся на ноги:

– Пойдем, малец, по пути доскажешь.

На весла посадили пленного татя. Гордей придерживал шапку, в которой тихо сидела жаба, и слушал Сеньку.

– Чужанин говорит: если его сын или дочь сумеют освоить одно-единственное заклинание, то этим докажут, что колдовские способности у них есть. А если кто не сумеет, то такой ребенок ему не нужен. Такого он на невольничий рынок продаст. За те двенадцать лет, что я у него прожил, я видел двух его детей – старшего брата моего и сестру. Нас хорошо кормили, одевали, не мучили работой и обучали грамоте. Чужанин сказал: неграмотному человеку заклинание не дастся. Его надо не со слуха запоминать, а на бумаге молча прочесть. И брат, и сестра не выдержали испытания – и Чужанин продал их. Матери так плакали...

Фрол ничего не сказал, но так стиснул кулаки, что стало ясно: подлому Чужанину лучше под эти кулаки не попадаться. Должно быть, вспомнил стражник своих детишек, Машу и Мишу.

– А в прошлом году пришел мой черед. Заклинания Чужанин сам выбирал, для каждого – свое. Мне выпало – превращать людей в жаб. И обратно, но обратно легче.

– Это понятно, – рассудил Гордей. – Жаба помнит, как человеком была.

И не удержался, ввернул новое словцо:

– У нее сущность человеческая.

Сенька посмотрел на него с уважением:

– Да, это так... У меня всё получилось, я был горд и счастлив... Но к маме тайком пришла старая служанка. У нее имени не было, все называли ее Немая. Говорили, когда-то у нее умерла дочь, она с горя заболела. Выжила, но потеряла дар речи. Ее в доме ценили, не продавали, хоть и старая была. Именно потому, что немая. А она, оказывается, притворялась. Скрывала, что может говорить. И она рассказала нам с мамой, что ее дочь удачно выучила заклинание – смогла понимать голоса птиц. То есть доказала, что в ней есть колдовская сила. А Чужанин принял облик змея и проглотил ее...

Фрол охнул. Тать, сидевший на веслах, перестал грести.

– Работай! – прикрикнул Гордей на пленника и обернулся к Сеньке: – Сожрал? Родную дочь?

– Ну да. Старуха подслушала его разговор с доверенным слугой. Оказывается, для этого ему и нужны родные дети с колдовскими способностями. Он их глотает – и тем продлевает свою жизнь. Он уже не первое столетие живет на свете... И колдовские силы тоже этим поддерживает.

– Не повезло тебе с отцом, – вздохнул Гордей.

– Угу. Зато с матерью повезло. Она Чужанину сразу не поверила. Пока я, дурак, заклинание отрабатывал да мечтал о том, как стану великим чародеем, мама выясняла, кто из охранников берет взятки. На рынок отпрашивалась – не одна, конечно, со служанками, но запоминала, где какие улицы и как можно из города выбраться. На рынке из сдачи прятала себе в рукав одну-две мелкие монетки, за такой пустяк ее за руку не ловили...

– На одну-две мелкие монетки далеко не убежишь, – сказал пленный тать, который тоже увлекся рассказом.

Фрол цыкнул на него:

– Греби давай!

– Мама готовилась к побегу еще до моего рождения, – пояснил Сенька. – И двенадцать лет после того. За это время она много скопила... прятала... А меня учила славийскому языку. И грамоте. Так что я читаю и пишу на двух языках. И еще она заставила накрепко запомнить, где живут мои дед и бабка.

– Хорошая мать, заботливая, – кивнул Гордей. – Но она... не дошла, да?

– Не дошла. Когда нас по лесу ловили, ей в спину ударила стрела. Но она всё равно бежала, и ушли мы, скрылись... А потом она умирала в брошенной медвежьей берлоге. И перед смертью мне сказала: «Ты славиец. Поклянись, что дойдешь до Славии и будешь жить на своей настоящей родине». Я не успел поклясться. Но... дошел.

– Тяжело было? – второй раз задал Фрол глупый вопрос.

– А то! – хмыкнул Сенька. – Чужанин, гад такой, за меня награду объявил. Большую. И ладно бы еще сказал, что за беглого раба, так он сказал – за сбежавшего сына. В Варварии разный народ живет. Вообще рабов за людей не считают и на беглых охотятся, как на зверей. Но есть и добрые души, могут краюху хлеба сунуть или даже спрятать. Но змея-чародея ненавидят все. И я был – поганый змееныш. Я слушал, спрятавшись, разговоры крестьян. В болоте утонуть – это самое мягкое, чего они мне желали... Как пробрался, прополз – сам на знаю. Хорошо, что до зимы до Славии добежал, иначе мне бы и конец. В Славии меня не ловили. Милостыню просил – подавали. Самые сильные морозы пересидел в батраках у одного мельника, скалывал лед в мельничном желобе. Он меня неплохо кормил и дал теплую одежду, хоть и старую. Звал совсем у него остаться, но я матери пообещал, что дойду в Град-Столицу, к деду и бабке...

– Я вот чего не понимаю, – спросил Гордей. – Если ты умеешь превращать людей в жаб, то почему уходил тайком да ползком? Они сами от тебя бы должны были по кустам прятаться. Идешь ты своим путем, а позади – жалобное кваканье.

Сенька, хоть и было ему невесело, поневоле усмехнулся:

– Куда уж мне... Заклинанье много сил берет. Кого в жабу превращу – потом несколько дней колдовать не могу, силы восстанавливаю.

– Ясно... Ладно, парень, утром с тобой разберемся.

* * *

Когда лодка дошлепала веслами до Град-Столицы, уже смеркалось, и стражники из воротной службы запирали ворота. Но Гордея с его спутниками впустили без разговора и заодно поздравили с новой должностью.

Спасенный груз и пленного татя заперли в прочном амбаре и приставили к дверям стражника из воротных. Там же заперли и жабу, посаженную в высокий горшок – чтоб не выскочила.

Сеньку Гордей, как и обещал, привел к себе домой. Супруга десятника, статная и добродушная Ульяна Тимофеевна, всплеснула руками, засуетилась вокруг смутившегося парнишки. Баню топить было уже поздно, хозяйка быстро согрела воды в чугунке и отправила мальчишку в баньку – мыться в липовом корыте. Пока мылся – собрала на стол.

Поев, Сенька сомлел от усталости и переживаний и был отправлен спать.

А рано утром и Гордею, и Сеньке, и Фролу пришлось идти во дворец. Царь Дорофей вставал с первыми петухами – и сразу требовал рассказывать себе, что нового приключилось в Град-Столице.

Пленного татя представили пред царевы очи. Тот бухнулся на колени, застучал лбом об пол и принялся голосить, что впервой на скверное дело пошел, а толкнул его на это вор по кличке Сорняк – тот самый, что сумел убежать от стражников.

По приказу царя вытряхнули из горшка жабу – и Сенька превратил ее в человека. Собравшихся вокруг царя бояр это зрелище порядком напугало: кто крестился, кто призывал на защиту чуров-предков.

Царь не струсил и принялся тут же допрашивать превращенного вора. Но тот лишь пучил глаза и утробно квакал. Продолжалось это до тех пор, пока Сенька не сказал с низким поклоном:

– Государь, дозволь слово молвить!.. Либо он притворяется, чтоб от допроса увильнуть, либо и впрямь человечий разум потерял. А коли так, дозволь мне его сызнова в жабу обернуть и на болото отнести, чтоб не мучить тварюшку...

«Тварюшка» тут же опомнилась и выразила готовность отвечать на все вопросы. Но за то время, что вор квакал по-жабьи, он успел сообразить, к чему дела клонятся, и тоже, как его сообщник, принялся всё валить на убежавшего Сорняка. Мол, Сорняк был главарем, Сорняк кражу затеял, Сорняк краденое прятал...

Гордей с дозволения царя задал вопрос: а как выглядит тот Сорняк? Молод ли, стар ли, какого цвета волосы, ростом каков?

Но оба разбойника заявили, что видели атамана Сорняка всего три раза, причем первый – ночью, в темноте. Второй раз – уже на реке, Сорняк был, как и они, в личине с пришитыми водорослями. А вчера, в лодке, атаман надел на башку мешок с дырками для глаз.

Дорофей расспросил Гордея и Фрола про сбежавшего вора. Увы, оба припомнили, что у третьего татя на голове и впрямь была какая-то тряпка.

– Ладно, – сказал царь, – дальше разбираться будут дьяки из разбойного приказа. А грузы покраденные все найдены?

– Не все, царь-батюшка, – виновато сказал Гордей. – Я помню список, что капитан «Фиореллы» дал. Трех ящиков не хватает.

– Капитана сюда! – повелел царь.

Бенвенуто Виччи был немедля представлен пред царские очи и опознал пропавшие с корабля ящики.

– Трех не хватает, – развел он руками.

– Что было в недостающих ящиках? – строго вопросил царь.

– В одном, маленьком, дубовом, книги для придворного лекаря, – без запинки ответил Виччи. – Лекарь сам должен был прийти на борт и выкупить книги. Другой ящик, с надписью на франусийском языке, мне вручили с предупреждением, что там бьющийся дорогой товар. За ящиком собирался прислать своих слуг один из твоих вельмож, государь. У него длинное и сложное имя, я его не могу произнести и запомнить, но оно у меня записано.

– Мой это ящик, царь-батюшка, – вмешался один из бояр. – Там франусийский фарфор. Блюда и чаши, а на них нарисованы франусийки, которые своим парням подносят букетики цветов. Моей жене заезжий торговец показывал рисунки, она выбрала и заказала посуду...

Боярин обернулся к капитану и для него уточнил:

– А зовут меня Акинфий Феофилактович Перекати-Кобыла.

– Да-да, именно это сложное имя! – просиял капитан.

– А в третьем ящике что? – спросил царь.

– Не ведаю, государь, – развел руками капитан. – Красивый кипарисовый ларец, углы обиты железом, на крышке выложен перламутровый узор. Я должен отдать ларец тому, кто придет и скажет слово, записанное у меня на бумаге, бумага же лежит в запечатанном конверте. – Капитан похлопал себя по груди, желая, видимо, показать, что конверт при нем. – И еще меня предупредили, что на ларец наложено заклятье: открыть его может только тот, для кого он привезен, а прочий человек рискует погибнуть, взламывая замок.

– Что скажешь, десятник? – обернулся царь к Гордею.

– Будем искать, государь!

Тут в беседу влез боярин Троерылов, которого дурнем даже мать родная называла:

– А не сами ли десятник Гордей со стражником Фролкой те три ящика припрятали?

Гордей стиснул зубы, чтоб не выругаться, и локтем ткнул Фрола: молчи, мол! А про себя думал: «Дураками свет украшен. Ума нет, зато бородища до пупа!»

Гордей рассчитал правильно: им с Фролом не пришлось оправдываться. Царь сказал сердито:

– Ты, Епифан Епифанович, зазря на людей не наговаривай. Гордея я знаю десять лет, все эти годы он честен был. У тебя есть чем доказать свои слова?.. Ах нечем? Тогда бурчи тихонько в бороду, чтоб в двух шагах никто не слыхал! Пропажей займется Разбойный приказ. Если узнают худое про Гордея – да не слова, а что-то верное! – то будет Гордей отвечать. Только не думаю я, чтоб такое случилось. И хватит о том! Гордей, ты, я вижу, уже начал стражников набирать?

И разговор перешел на другое.

То, что стражником стал Фрол, царь одобрил. А вот на просьбу Гордея зачислить в десяток Сеньку – нахмурил брови. Куда, мол, годится этакое – в стражу брать тринадцатилетних мальчишек?

Боярин Троерылов не сдержался, подвякнул: мол, не просто мальчишек, а варварцев чужеземных.

На Троерылова Гордей и бровью не повел. А Дорофею ответил:

– Ты, царь-батюшка, покажи мне такого взрослого, чтоб мог человека в жабу превратить, и я его враз в свой десяток возьму. Да и лучше будет, ежели такой умелый чародей будет всё время на глазах десятника царской стражи.

Дорофей махнул рукой и кивнул: мол, быть по сему!

Сенька счастливо просиял и низко поклонился царю.

* * *

Дьяки Разбойного приказа оказались въедливыми, дотошно выспрашивали и Гордея, и Фрола, и Сеньку, причем отдельно – и сверяли их рассказы в деталях. Когда дьяки наконец-то отцепились, на десяток посыпались другие дела. Лишь к вечеру Гордей сумел сделать то, что собирался еще вчера: навестить своего бывшего десятника Шумилу и узнать, не посоветует ли, кого нанять в новый десяток стражи.

Седой кряжистый Шумило на вопрос Гордея зыркнул единственным глазом из-под падающих на лоб лохматых волос, чуть помедлил и сказал:

– Есть по соседству паренек, вдовий сын, зовут Мирошкой. Приглядись к нему. Твоему десятку от Мирошки польза будет. Но сразу говорю: Мирошка – не герой. Ой, не герой!

5. МИРОШКА

5. МИРОШКА

Нет, Мирошка – не герой.

Вот десятник Гордей – тот пойдет хоть с колом на вурдалака, хоть с рогатиной на оборотня, хоть с саблей на басурмана, ежели басурман в Град-Столице чудесить вздумает. А Мирошка норовит драку за углом переждать. За это, бывало, получал от десятника по уху. Не раз грозился Гордей Кондратьич Мирошку из стражи выгнать. Но потом остывал, только бросал сердито: «Балда, ты не злодеев, ты меня должен бояться! Злодей до тебя, может, и не дотянется, а я везде достану!»

И не богатырь Мирошка. Это Фрол – богатырь.

Вот на днях на рынке иноземный наемник буянил. Видать, не в то место ему хмель ударил, куда всему честному народу бьет. Нет чтоб спеть да сплясать, а лучше – тихо под столом спать лечь... Так нет же, вздумалось ему весь люд Град-Столицы на поединок вызвать! Стоит такой здоровенный, весь в доспехах, мечом двуручным над головой машет и орет: мол, битте-дритте, всем аллес капут будет, ферштейн?! Бабы визжат, в скотном ряду коровы мычат, у гончара прилавок опрокинулся... Ну, гончар – морда хитрая, мог под шумок сам прилавок повалить, чтоб потом за товар с иноземца стребовать... а всё одно – непорядок!

А Фрол Потапыч худого слова буяну не сказал. Огляделся. Увидел, что рядом мужик лошадь из телеги выпряг. Взял Фрол ту телегу за оглоблю, взмахнул над головой... нет, не оглоблей взмахнул, а телегой, а что такого? Это вы Фрола не знаете! И телегой этой как шарахнет по наемнику!

И потом Фрол Потапыч тоже достойно себя повел. Мужику заплатил за разбитую в щепки телегу, хотя мог бы отпереться: мол, понадобилась та телега для царевой службы... А наемника Фрол и в чувство привел, и в кабак сволок, и допоил до нужной меры: до мирного сна под столом.

А наутро наемник пришел к десятнику Гордею и попросился в стражу. Мол, если в отряде такие рыцари, как доблестный Фролус, то не зазорно там послужить и ему, благородному Гунтеру фон дер Дуппельгангершвайнешпицу!

Гордей обещал подумать. А вечером с Фролом потолковал:

«А чего бы и не взять иноземца? Гуня Дупло – парень крепкий, бывалый, не трус. Повидал заграницы всякие, языки знает. Сможет, если надо, и за толмача быть. Глядишь, при нем и я всякие битте-дритте изучу... Опять-таки десяток у меня не полон. Ты, я да Сенька с Мирошкой...»

Вот такие в страже богатыри! А Мирошка... а что – Мирошка? Всяк скажет, что Мирошка ничего тяжелее ложки да пирога в руках не держал и держать не собирается.

И колдовством парень не владеет. По этой части в отряде Сенька есть. Да, по Град-Столице ходят слухи про Сенькино несравненное мастерство. А только брехня это. Сенька всего-то и умеет, что человека жабой оборотить. Ну и обратно в человека, коли надо. Да и то после каждого превращения у него сила надолго пропадает. Но Фрол с Мирошкой про то никому не говорят. Пусть народ верит в Сеньку-чародея. Крепче будут стражу уважать.

А Мирошка вовсе не колдун. Правда, Гордей в шутку говорит: «Не иначе как чудо: наш толстяк всегда при пироге! Вроде доел уже, пальцы о штаны вытер... глядь, уже другой жует! Где он их прячет?»

Ну какое тут чудо? Просто Мирошка – один сын у матушки-вдовы, вот она и подкармливает чадушко дорогое.

А где прячет... за пазухой, вот где. Чтоб ни с кем не делиться. Мирошка за друзей на многое готов, но пироги – это святое...

Не понимаете, какой от Мирошки в страже толк?

Есть толк, и немалый. Может парень похвастаться полезным умением, за которое ему многое прощают. Дело в том, что...

Погодите-ка! Мирошку к десятнику кличут! Что-то сейчас будет! Поглядим...

* * *

– Мироша, тебя десятник зовет!

– Кому Мироша, а тебе, головастик ты мелкий, Мирон Федулыч! – Парень глядел на тринадцатилетнего Сеньку с высоты своих зрелых восемнадцати лет.

Сенька обижаться не стал – махнул рукой да убежал. А Мироша отправился в караулку, на ходу спешно дожевывая пирог и прикидывая: за что сегодня ему предстоит выволочка?

Оказалось, ждала его не выволочка, а приказ.

– На рынке кражи пошли, одна за другой. Да такие непонятные! Вроде и приглядывают люди за кошельками да вещами, а те пропадают чуть ли не на глазах. Десяток Демьяна Лютого по рынку побродил, его люди ничего не углядели. А тут еще пришла баба Аксинья, вся в слезах. Говорит, дочка ее пропала, Фроська, восьмой годик девчонке. Мы с Сенькой собрались искать Фроську, а сотник шумит про кражи рыночные. Вся надежда на тебя, Мирон. Если уж ты ничего не заметишь, то и не знаю, как быть...

Молодой стражник приосанился. «Ишь ты, Мирон, а не Мирошка! Так и впрямь дойдет до Мирона Федулыча!»

– Возьми с собой Фрола, – закончил десятник. – Может, ловить кого придется, у него это ловчее выйдет. Да и дело может опасным стать.

Мирошка враз приуныл. Ох, не любил он разговоры про опасность!

* * *

– Эх, никак не привыкну к этим ярмаркам-рынкам! Столько народу, у каждого свой запах. Голова кру́гом идет.

Мирошка сочувственно хмыкнул. Как Фрола не понять? Оборотням в городе тяжело!

У Мирошки даже мелькнула мысль угостить напарника пирогом. Но он ее быстро отогнал и с удвоенным усердием принялся смотреть вокруг.

Что-что, а глазеть по сторонам Мирошка умел. Не отвлекался на смешные прибаутки скоморохов, на пляски ручного медведя (Фрол при виде этого зрелища ругнулся сквозь зубы), на языкастых лавочников, зазывающих народ.

Стражник точно знал, что́ он ищет. Что-то необычное.

И углядел необычное, причем быстро.

Парень чуть постарше самого Мирошки, чернявый да смуглый, шел по ярмарке легким, пританцовывающим шагом. Одет был броско да ярко, впору скомороху: алые шаровары, желтая рубаха. Пламя костра, а не парень, и такой же гибкий и легкий, как язык пламени. Только вот на скомороха тем не похож, что тихо идет, прибаутки не горланит, с девицами не перемигивается. И никто на него не глядит. Конечно, Град-Столица – не дремучая деревня, жители всяких странных иноземцев видали... а только Мирошка на такого чудака уставился, даже пирог забыл жевать.

А чужак выбирает места, где народу поменьше, ужом вьется, чтоб не толкнуть кого. А вот присел на прилавок к тетке, что ягодами торгует. Запустил ей в туесок пятерню, кинул пригоршню клюквы себе в рот, смешно скривился. Тетка в его сторону и не глянула. Знай орет про то, какая у нее клюква отборная, крупная...

– Ага, – шепнул Мирошка Фролу, – нашел я голубчика.

А чернявый парень огляделся, принюхался, спрыгнул с прилавка да пошел на тот конец, где торговали калачами да баранками.

– Давай за мной! – негромко и азартно приказал Мирошка. (Да, в такие минуты он мог приказывать!) – Гляди вон туда, где на веревку нанизаны калачи!

– Вроде крайний калач дернулся... раскололся... исчез! – тихо пробасил Фрол. – Ох, еще один...

Парень, стоя спиной к стражникам, деловито переламывал калачи и убирал их в висящий на поясе мешок.

– Какой-то жук невидимку изображает, – разъяснил Мирошка. – Сейчас выждем, когда тяпнет что-нибудь ценное. Если прямо сейчас хватать, то пред судом от других краж отопрется. Скажет, взял калачик с голодухи...

Фрол солидно кивнул.

Это и было особенностью Мирона: его не брало никакое колдовство. Вот сейчас – никто не видел вора-чародея, а Мирошка видел!

Тем временем ворюга заинтересованно двинулся к двум барышникам, торговавшимся из-за красивого белого коня.

– Не пялься на него, заметит! – азартно выдохнул за плечом Мирона Фрол.

Но чернявый вор был очень уверен в себе, по сторонам не глядел. Со скучающим видом подцепил висящий на поясе у одного из барышников кошелек, полоснул по завязкам коротким ножиком – и неспешно двинулся прочь.

– У него нож, – опасливо пробормотал Мирошка.

– И что? – негромко возмутился Фрол. – Мне, что ли, его хватать вслепую?

Окаянный оборотень был прав...

Догнав чернявого прохвоста, Мирон положил ему руку на плечо:

– А ну, стой! Царева стража!

Брови татя изумленно приподнялись, рот приоткрылся – видать, не ждал, что кто-то увидит его выкрутасы. Но тут же вор пришел в себя и кинулся наутек, сбивая с ног подвернувшихся прохожих. Мирошка рванулся следом. За спиной топал Фрол. Стражники не кричали: «Держи вора!» Помнили, что лиходея никто не видит.

А чернявый юркнул в простенок меж двумя лабазами. Ловко так шмыгнул! Если бы не его яркая одежка, и не углядеть бы...

За лабазами тянулась цепочка сараев-складов. Вора не видать. Ушел, поганец!

Фрол положил Мирошке на плечо тяжелую ручищу:

– Вон из того сарая человечьим духом несет. Свежим.

Дверь сарая оказалась незапертой. Мирошка заглянул внутрь, хотел сказать: «Нету никого!» Хорошо, догадался вверх поглядеть.

Лиходей торчал под потолком, упираясь руками и ногами в потолочные балки.

Мирон подпрыгнул, рывком за штаны сдернул беглеца на земляной пол, плюхнулся на него сверху и завопил:

– Хватай его, Фрол Потапыч!

Уроки десятника все-таки даром не прошли: Мирон вцепился в запястье вора и глядел в оба, чтоб тот за нож не ухватился.

Нащупав вслепую лиходея, Фрол страшно рявкнул:

– Кончай, гад, прятаться, не то заломаю!

– Не надо... – жалобно пискнул тот.

Для Мирона ничего не изменилось, но в густой каштановой бороде Фрола сверкнула победная улыбка. Он выпустил пленника из объятий, четко цапнул за шиворот – и Мироша понял, что чернявый перестал отводить страже глаза.

– Вставай, похитчик! – рыкнул Фрол. – Сейчас доставим тебя пред царевы очи. На суд, стало быть.

– Не надо пред очи! – попытался хорохориться чернявый. – Клянусь аллахом, за меня есть кому заступиться! Мой хозяин – могучий чародей!

– Так у тебя и сообщник имеется? – ухмыльнулся Фрол.

Спохватившись, пленник твердо стиснул зубы.

– Да врет он, Фрол Потапыч, – с нарочитой ленцой сказал Мирошка, вытаскивая из-за пазухи пирог. – Кому он нужен? Попался, так и пойдет один канавы на болоте рыть или пни корчевать. А если и есть у него дружок, так будет на воле гулять да про пойманного дурака не вспоминать.

Чернявый отвел взгляд, что-то соображая.

– О грозные воины, если я вам расскажу про главного преступника, зачтется ли мне это на суде?

– Зачтется, – посулил Фрол.

– Эх, была не была! – выдохнул чернявый.

И пошел рассказ о грозном чародее по имени Аббас ибн Шайтан, который явился в Град-Столицу, чтобы разыскать своего названого брата, колдуна Темногора. Аббас надеялся, что вдвоем они быстро завоюют мир, а как потом этот мир делить на двоих – это уже мелочи, будет время разобраться.

Мирошка и Фрол понимающе улыбнулись друг другу. Они-то знали, где сейчас искать чародея Темногора.

А пленник поведал, что Аббас расположился у городской стены. Царь велел не строить дома изнутри впритык к стене. Это на случай осады, чтоб враги зажигательными стрелами не устроили пожар. И чтоб свободнее было ставить камнеметные машины. Вот колдун выбрал место, где люди не ходят, поставил там шатер, обнес пустырь магической оградой, чтоб видно не было. А за едой и прочим гоняет своего невольника... да-да, вот он, пленник, и есть этот самый невольник. Куплен в Джиннистане на базаре, имени нету, кличка – Тень, умеет становиться невидимкой. Хозяин готовится завоевать мир, а Тень ему приносит то, что нужно для колдовских зелий: яхонты, цветы клевера, кровь девственницы, осетровую чешую...

– Погоди, – перебил вора Фрол. – Кровь девственницы? Это как?

– Ну не в ладонях принес! – растолковал Тень. – Девчушку прихватил. Мелкую, чтоб точно девственница. И в бедном платьице, чтоб из-за нее много шума не поднялось.

– Фроська! – первым догадался Мирон.

Фрол сгреб пленника за грудки, взревел ему прямо в бледное лицо:

– Загррызу, тваррь! Дите зарезал?.. А если б мою Машку так?!

– Пусти!.. – в ужасе пискнул пленник. – Не зарезал! Живая!

Фрол выпустил полузадушенного пленника. Тот откашлялся и объяснил:

– Мой господин не сейчас собирается варить зелье! Он напоил дитя сонным снадобьем, она спит в шатре.

– Так, да? – нехорошо ухмыльнулся Фрол. – Слышь, Мирон, а не проводить ли нам Аббаса Шайтаныча к его дружку Темногору?

Мирошка побледнел не хуже пленника.

– Фрол Потапыч, нас же... того... вора ловить отправили. Отведем его в острог, а потом всей ватагой двинем на чародея... А?..

Под тяжелым взглядом оборотня парень заткнулся. Но ответил Фрол почти мирно:

– Кабы не девчонка, так бы и сделали. Но ежели этот... добытчик к хозяину не воротится, тот встревожится. Может удрать, ищи его потом.

Мирошка подавленно молчал. Зато у Тени в глотке ручьем забило восточное красноречие:

– О доблестные воины, да убережет вас аллах от такой неосторожности! Мой господин – великий маг. Поступь его сотрясает землю, в гневе он стирает с небес звезды...

– Ага, и ловит молнию рукой! – перебил его Фрол. – Слыхали этакое от Темногора, когда он пред царевым судом стоял.

– У Аббаса есть вепрь-людоед, грозный охранник... – тихо, не пытаясь уже запугать стражника, сказал невольник.

– Ничего, надо будет – и с вепрем переведаемся. Мироша, у ворюги пояс длинный. Размотай, запястья ему свяжи, а другой конец в руку возьми. Да гляди в оба, чтоб не развязался. Он, похоже, тот еще жучара.

– Шаровары упадут! – возмутился пленник.

– Ничего, порты придержишь и связанными руками.

* * *

– Ну и чертог! – тихо выдохнул Фрол.

Мирошка, на которого не действовал колдовской морок, не увидел никакого чертога. Голый пустырь у городской стены. Шатер. Костер у шатра. Здоровенный полуголый мужичина у огня – мышцы так и бугрятся!

Аббасу ибн Шайтану не потребовались никакие объяснения. Хватило одного взгляда на невольника – бледного, связанного и с синяком под глазом (по дороге все-таки пытался удрать).

Чародей пробормотал короткое неразборчивое словцо – и на ладони у него очутилась маленькая каменная фигурка. Мирошка еще и не успел разглядеть, что там такое, а фигурка ожила, спрыгнула наземь и превратилась в громадного вепря-секача. Не меньше лошади. И с такими клычищами, что у Мирошки ноги отнялись от ужаса, только потому наутек и не кинулся. А Тень вскрикнул, рухнул наземь, сжался в ком.

Кабан промчался мимо обоих, даже не покосился налитым кровью глазом. Ринулся на достойного противника.

А навстречу ему уже встал громадный бурый медведь, неустрашимый и грозный. Заревел, навалился лапами на клыки – и пошли два чудища силой меряться, только земля застонала! Медведь рычал от натуги, вепрь тяжело пыхтел.

А из-за очерченной колдуном границы не доносилось ни звука, словно не Град-Столица была там, а пустыня. И ясно было, что никто не услышит, не придет, не поможет...

«Бежать за Гордеем! – осенила Мирошку ослепительная, радостная мысль. – За нашими парнями! И я не трус! Я не шкуру спасаю, я...»

Парень почувствовал себя почти героем, к нему вернулись силы... и тут он увидел, что чародей с невозмутимым лицом сунул обе руки в огонь. И лепит из пламени круглый шар – как мальчишки зимой снежки лепят!

«Забросает Фрола огнем, пока тот бьется!»

Да, Мирошка – не герой. Но здесь и не драка, какую можно за углом перестоять! Сейчас Фрола убьют. Вот сей миг...

Словно завороженный, глядел Мирон, как оторвался от ладони колдуна огненный шар, как поплыло пламя в сторону бойца-стражника.

Страх исчез. Ни о чем не думая, как во сне, шагнул Мирон вперед, закрыв собой медведя.

Огненный шар ткнулся в грудь парня, зашипел и исчез. Даже рубаху не прожег.

«Не берет меня колдовство!» – плеснула в голове радость. Молодой стражник застыл на месте, заслоняя Фрола.

А колдун явно удивился. Засуетился, торопливо слепил еще один шар, кинул, целясь уже точно в Мирона. Этот шар погас на лету, не долетел до цели.

Колдун хрипло что-то прокричал на своем языке, нагнулся и поднял с земли тяжелую секиру. Отблески огня заплясали по широкому серому лезвию.

Это был конец. Железо – не волшебство, от него не спасешься. Такая дура здоровенная одним махом располовинит Мирошку! А он даже оружия с собой не взял, лень было бердыш таскать...

«Прощай, дом родной! Прощай, маменька!»

И представилось Мирошке, как сидит он, маленький, на лавке, а маменька, улыбаясь, учит его скороговорке. Очень он в детстве скороговорки любил...

И тут парня словно в спину кто-то толкнул. Сделал он зверское лицо, шагнул навстречу колдуну, вытянул перед собой руку со скрюченными пальцами и заговорил быстро, четко, грозно:

– За прудом подворье, на подворье двор, на дворе погода размокропогодилась!

На лице чародея мелькнул испуг. Непонятный человек, которого не брал колдовской огонь, оказался могучим магом! Он пошел в атаку, приговаривая нечто страшное, явно заклинание!

– Вылит колокол не по-колоколовски, надо колокол переколоколовать, перевыколоколовать!.. Толком толковать, да без толку расперетолковывать!..

Вот этого Аббас ибн Шайтан не выдержал. Выронил секиру. Шагнул назад, споткнулся, упал. Не вставая, что-то жалобно заверещал.

Тень приподнял голову и потрясенно перевел:

– Мой господин сдается великому магу и просит пощады...

– Вот и ладно... – послышался за спиной Мирошки хриплый голос.

Парень обернулся.

Фрол, уже в человечьем облике, высился над грудой камней, в которую превратился побежденный вепрь. Рубаха разорвана, через грудь – красная полоса.

– Ранен, Фрол Потапыч?

– Ништо... на оборотнях всё быстро заживает. Надо связать Шайтаныча. Пойдет к своему дружку Темногору – канавы рыть, болото осушать... Ловко ты его... Мы с тобой, Мироша, не робкого десятка...

Стражник пошатнулся: совсем вымотал его бой.

Каким-то чужим, непривычным голосом Мирошка выговорил:

– Фрол Потапыч, не хочешь ли пирожка?..

* * *

Девчонку Фроську, всё еще спящую, отдали причитающей матери.

Аббаса ибн Шайтана засадили в острог и велели ожидать, пока царь Дорофей соизволит над ним суд чинить.

За вора, Тенью прозванного, десятник Гордей перед царем слово замолвил: мол, человек подневольный, не по своему желанию на лихой промысел ходил, а в страже невидимка ой как пригодится... Царь благосклонно кивнул – и чужеземного парнишку взяли в десяток. Он сперва говорил, что у него нет имени, но потом то ли вспомнил, то ли сам придумал: Булат...

Фролу и Мирону за поимку колдуна и спасение девочки была выдана награда: по рублю серебром. Мирошка купил полную шапку леденцов, остальные деньги матери отнес. Фрол Потапыч справил обновки детишкам своим, Мише да Маше. Жене платок подарил, а себе – липовый бочоночек меду.

Фрол рассказал стражникам, как Мирон ему жизнь спас да колдуна одолел. Гордей парня по плечу хлопнул, Сенька большими глазами на Мирошку уставился, а наемник Гуня, только что принятый в десяток, сказал одобрительно:

– О, Мирон есть зер гут! Карош зольдат!

А вот десяток Демьяна Лютого ни единому слову Фрола не поверил. Еще и смеялись.

А Вахрамейка, прихвостень Демьяна, ехидно повторял:

– Так ведь всем давно известно: не герой Мирошка! Совсем не герой!

6. ШИРМА ИЗ СТРАНЫ ХИН

6. ШИРМА ИЗ СТРАНЫ ХИН

Вот ведь и не десяток даже под рукой у Гордея, а полдесятка – Фрол, Мирошка, Сенька, Булат да Гунтер-Гуня. А слухи о их силе, отваге, смекалке да ловкости сразу побежали по Град-Столице.

Бывало, войдет ввечеру в харчевню горбатый сказитель Кривуша да начнет своим красивым голосом: «А не рассказать ли вам, люди добрые, как Гордей Кондратьич загнал Лихо Одноглазое в чащу за Поганое болото и возвращаться запретил?» И никто не спросит: что, мол, это за герой такой – Гордей Кондратьич? Враз потеснятся на скамье, усадят Кривушу за стол, а хозяйка харчевни ему еще и каши бесплатно положит – только б сказывал!

И ничего нет удивительного в том, что, едва в царском дворце начались непонятные дела, тут же царь велел послать не за кем-нибудь, а за десятником Гордеем.

* * *

– Я думал – кто-то глупые слухи пустил, – недовольно сказал царь Дорофей. – Полон дворец бездельников, вот от скуки и сочиняют страшные байки. Но гляжу – дело-то и впрямь серьезное. Завелась у меня, Гордей, нечисть – и по дворцу ночами бродит.

– Не домовой ли расшалился, царь-батюшка? – на всякий случай уточнил Гордей, хотя и понимал, что уж это царь велел проверить в первую очередь.

– Я позвал бабку-ворожейку. Она говорит, что домовой забился на чердак и разговаривать с нею не хочет. Боится чего-то.

– Вот даже как... И о чем слуги-то болтают?

– Сначала говорили, что ночью по темным переходам хлопают птичьи крылья. Подумали сперва, что из птичника куры выбрались и без присмотра в терем забрели. Но это ж не одну ночь было! К тому же утром нет ни кур, ни помета, ни перышка оброненного. А птичники клянутся, что всё куриное племя вместе с петухами спит на насестах, как им от веку и полагается.

Дорофей замолчал. Десятник не торопил государя, хоть и понимал, что из-за хлопанья крыльев его во дворец не позвали бы. Нельзя встревать в речь государя.

– А потом музыка начала людям мерещиться. Вроде как гусли играют. Жалобно, печально. Только с той музыки слуги болеть начали. Странно так: будто усталость наваливается на молодых парней, дворцовых лоботрясов. И не притворяются: всерьез без чувств падают. Третий уже захворал.

– Каждую ночь этакие безобразия?

– Не каждую. Но нам хватает для счастья и веселья... И еще: оно не приходит снаружи. Охранники на воротах и дверях не спят, к тому же мы попросили отца Ферапонта освятить входную дверь. Так что наша беда внутри живет и выходить не собирается.

– Что ж, царь-батюшка, попробуем всем десятком по очереди дозором по дворцу ходить.

* * *

Гордей заступил в ночной дозор первым.

Он не ожидал сразу же, в первую ночь нарваться на что-то необычное и опасное. Но держался настороже, вышагивал по темным переходам со скрипучими дощатыми полами и бдительно всматривался во тьму.

И всё же его застал врасплох низкий, дрожащий звук струны, прозвучавший в пустом коридоре.

Гордей остановился, бросив руку на эфес сабли.

Низкий звук повторился, и его подхватили, поддержали еще две струны, прозвенели тоньше, жалобнее. И зажурчала странная, непривычная мелодия. И не сплясать под такую, и не поплакать, и рубаху на груди не рвануть – настораживает, но все-таки за душу берет.

В маленькое оконце светит полная луна. Не так уж много света льется в коридор, но видно, что ни справа, ни слева от стражника нету никого.

И тут – чего Гордей совсем не ожидал – в музыку вплелся женский голос. Нежно, тоненько выводила незримая певица печальные слова. Язык не славийский, не варварийский. Не похож ни на один из тех языков, что Гордей в порту от чужеземных моряков слыхал. Но от тех слов щемило сердце: ясно же, что кручинится девица о своей горькой доле. И хотелось ей помочь, утешить... вот хоть жизнью своей поделиться, частичку ей отдать!

И тут Гордей очнулся. Какие еще девицы? Он же в дозоре!

Стражник потянул саблю из ножен. Тяжко ему было, словно кто-то у на руке повис всем весом и мешает оружие достать. Но справился, поднял саблю, грозно шагнул вперед.

Музыка оборвалась. Послышался короткий испуганный вскрик. Зашуршали, удаляясь, легкие-легкие шажки – частые, семенящие.

Осталась головная боль – такая тяжкая, что хоть бросай саблю, садись на пол да обеими руками голову обхватывай.

Понятно, Гордей, исполнительный десятник царевой стражи, ничего этого не сделал, а продолжил шагать по коридору, пытаясь вглядываться во тьму, но худо видя даже рассветные лучи в оконцах.

Поутру он был вызван к царю. Впопад ли отвечал на царские вопросы – того десятник не помнит. Дорофей, вглядевшись в лицо стражника, сказал тревожно:

– А ступай-ка ты домой. Отлежись как следует. Потом доложишься...

* * *

Дома жена только глянула мужу в лицо – ахнула и помчалась стелить ему постель. Гордей вяло возражал: мол, с чего это он валяться будет среди бела дня. Но Ульяна Тимофеевна только тогда тиха да покорна, когда с мужем согласна... хорошо, согласна она почти всегда. Но если уж видит, что муж лицом побелел так, что и не узнать... и вообще, в чем только душа держится... тут уж ей лучше не перечить!

Сенька, который с первого дня так и прижился в доме у Гордея, проникся тревогой хозяйки и тоже сунулся укладывать десятника и сапоги с него стаскивать. Но Гордей велел ему бежать за прочими стражниками их десятка. Потолковать надо!

Умчался Сенька, а Ульяна мужа все-таки уложила и на лоб ему приспособила мокрую холодную тряпку. Полегчало. Но заметил наблюдательный Гордей: не тогда боль пропадала, когда Ульяна меняла согревшуюся тряпку на другую, похолоднее, а тогда, когда рука жены ему на лоб ложилась. Словно Ульянушка ладонью чужую порчу стирала.

Не заметил, как и уснул. Проснулся, когда солнце к закату понемногу начало клониться.

Гордей осерчал было на жену за то, что не разбудила. Но Ульяна возразила: мол, всё равно Сенька не сразу стражников собрал. Булата до сих пор и не нашел. Что с него, с Булата, возьмешь – невидимка!

Вскоре наконец собрались все стражники, даже Булат нашелся. Гордей уже сидел за столом и пил горячее молоко с ромашкой и медом. Жена сказала: это хорошо силы возвращает.

Гостям Ульяна Тимофеевна поклонилась, поставила на стол большое блюдо с блинами, которые подогрела в печи, принесла на подносе сулею медовухи и чарочки на всех. После этого села в уголок и в беседу стражников не вмешивалась. Вроде как сама невидимкой стала, не хуже Булата.

Мирошка тут же принялся уписывать блин за блином. Остальные к угощению почти не притронулись: слушали рассказ десятника. Впрочем, и Мирошка тоже слушал, хоть и жевал. Это Мирошке всегда удавалось – одновременно жевать и дело делать.

Когда десятник закончил, все чуть помолчали. Первым высказался Фрол:

– Может, блазня озорует?

– Блазня? – задумчиво переспросил Гордей. – Никогда я не слыхал, чтоб от блазни голова болела. Она пугает, дурачит, наводит морок... но чтоб от нее захворать...

– Колдовство напущенное, – с набитым ртом промямлил Мирошка.

– Тогда надо послать к царь наш Мирон! – солидно поднял палец Гунтер. – Мирон не бояться колдовство.

Мирошка едва не подавился блином. Не понравилась ему мысль Гунтера. Не герой Мирошка, ой, не герой...

– Нельзя посылать Мирошу, – возразил Гунтеру Сенька. – Его колдовство не берет. Побродит всю ночь по дворцу, ничего не увидит и не услышит, зря время потратит... Пошлите меня!

– Тебя? – удивился Фрол. – Раз той певучей девки не видать, то как ты ее в жабу превращать будешь?

– А даже если превратишь, – поддержал Фрола Гордей, – то будет по дворцу вместо музыки кваканье. А может, люди так и будут болеть с того кваканья, как с музыки болеют?

И невольно коснулся пальцами своих висков.

И тут почтительно заговорил Булат. Сейчас он был вполне видим и сидел на самом краешке скамьи.

– О мой досточтимый командир! В детстве, в родной земле я любил слушать сказки о призраках. Сказители уверяли, что самые опасные призраки – в стране Хин. Они днем прячутся в разных предметах, а ночью пьют силы людей и иногда доводят их до смерти.

– А что, похоже! – подался вперед Гордей. – Пока не стемнело, пойду во дворец. Узнаю, есть ли там какие-то вещи из земли Хин.

* * *

– Из страны Хин? – поскреб в затылке удивленный царь. – Да у нас вроде бы ничего хинского... Эй, слуги! А позвать сюда ключницу Агашку!

Ключница Агашка оказалась тощей старухой, похожей на крысу, вставшую на задние лапы. Сходство усиливалось еще и тем, что одета Агашка была в серый сарафан, а на голове у нее был серый платок. Но обута не в лапотки, а в сапожки – ключница же, не птичница в курятнике! И тяжелая связка ключей на поясе как знак немалой ее власти.

Выслушала ключница царя, чуть задумалась и ответила:

– У нас, царь-батюшка, во дворце хинского почитай что ничего нету. Ваза была, но ее царевна Капитолина изволила об стенку грохнуть, когда ей запретили учиться ездить верхом. Да еще такая штука, вроде стенки, у матушки-царицы в покоях, в горенке для рукоделия. По ее желанию и куплена. Только название я позабыла.

– Вроде стенки? – свел брови царь. – Чего вы с царицей такого непонятного накупили?

– Вспомнила! – просияла Агашка. – Ширма!

* * *

Хинская ширма была хороша. Гордей только головой покачал от изумления.

Высокая, выше человеческого роста. Шелковая, натянутая на раму из неведомого темного дерева. И до того красиво расписана!

Поверху – невиданные птицы, с длинными крыльями и пышными хвостами. Понизу простерся змей с крупной чешуей и длинными усами над большой губастой пастью. Справа сидел белый лис, аккуратно расстелив вокруг себя не один хвост, а почему-то три. Слева – заросли камыша, а из них выглядывала суровая звериная морда. Кто другой решил бы, что это кот. Но Гордея не проведешь. Он этакого видал в царском зверинце. Называется – тигр. Тоже, кстати, привезен из страны Хин.

Но прежде всего привлекали внимание не птицы и не усатый змей, а девица, изображенная посреди ширмы.

Тонкая, стройная, в необычной одежде и с непривычными чертами лица: узкоглазая, раскосая, с тонкими ровными бровями. Волосы черные, гладкие, уложены в сложную высокую прическу, из которой зачем-то торчали две спицы. В руках девица держала музыкальный инструмент с тремя струнами, слегка похожий на вытянутую балалайку, только не треугольную, а с четырьмя скругленными углами.

– Занятно, – сказал царь Дорофей, разглядывая ширму. – Маланья, на кой ты это покупала? От кого собираешься отгораживаться?

– А чтоб было, – хладнокровно ответила царица Мелания Агаповна и, судя по хрусту, вгрызлась в яблоко.

Десятник Гордей не повернулся на голос от ширмы. Лучше с умным видом разглядывать заморскую девку, чем с глупым – царицу.

На государыню десятник бросил один-единственный взгляд, когда к ней в горницу вошел. И чего зря пялиться-то? Красивая, дородная, белокожая, моложавая. И не скажешь по ней, что старшей царевне уже тринадцать лет. Но Ульяна, бесспорно, красивее.

– Похоже, царь-батюшка, нашли мы, что искали, – сказал десятник, не отрывая глаз от ширмы. – И птицы тут, и девка со струнной бренчалкой. Спасибо еще, тигр по ночам по дворцу не бродил.

– Или бродил, да мои растяпы не заметили, – кивнул Дорофей. – Торговец, что царице ширму всучил, уже уехал. Но знаю, у кого мы про нее можем расспросить. Остановился в Град-Столице хинский боярин по имени Цзинь Бао. Корабля ждал, за море плыть. Дождался, послезавтра отчаливает. Я его пару дней назад на обед пригласил. Учтивый, разговорчивый. Говорит, что едет за море, чтобы насладить свой угасающий старческий взор чужеземными красотами и диковинами. Думается, врет он. Никакой он не угасающий, хоть и пожилой. Мне б в его возрасте быть таким угасающим! Полагаю, едет к какому-то королевскому двору переговоры вести. Ну да мне с того вреда не будет, мешать не стану... Человек он умный и много знающий. Вот его бы и поспрашивать...

Царь глянул в окно, где сгустились сумерки, и спохватился:

– Не по темноте же звать... С утра его расспрошу. А пока надо еще ночку потерпеть это чудо трехструнное. Тащите сюда отца Ферапонта, пусть до рассвета у ширмы молитвы читает.

– А я, раз так, боюсь сегодня одна ночевать! – охнула царица. – Дорофей, я в твоей опочивальне сплю!

– Добро пожаловать, – усмехнулся царь. – Ступай, Гордей, да прикажи, чтоб у этой горницы караул до утра поставили.

Десятник поклонился и вышел. Прикрывая за собой дверь, он чуть замешкался и успел услышать нежный царский голос:

– Хоть одна с той ширмы польза, Маланьюшка, что она тебя обратно в мою спальню загнала...

* * *

Отца Ферапонта удалось найти не сразу: он причащал больного где-то на окраине. Когда вернулся домой – его тут же потащили во дворец. И до утра, косясь с опаской на ширму, священник читал молитвы.

А утром к царю был приглашен чужеземный путешественник Цзинь Бао. Царь рассказал гостю о странностях, творящихся во дворце, и повел в горницу смотреть ширму. Следом увязался толмач, хоть и не был нужен – чужеземец говорил по-славийски.

Священника еще с рассветом отпустили домой. А Гордей был поставлен на карауле возле горницы с ширмой – специально для того, чтобы услышал каждое слово хинца.

Ему уже приходилось видеть заезжих хинцев – и не удивил его ни цвет кожи, ни разрез глаз. А что наряд с рукавами до земли – так и бояре любили наряжаться в долгополые кафтаны с очень длинными рукавами: пусть видит народ, что знатные люди не работают руками.

Хинский боярин был крепок, невысок, лысоват, безбород – зато с длинными усами. Глаза быстрые, живые, проницательные. Держится спокойно, а вот речи с царем ведет не просто вежливые, а прямо льстивые:

– Воочию вижу мудрость славийского государя. В этой дивной, изысканной ширме действительно скрыта причина тревоги и волнения государя. То ли сам художник навел на картину чары, то ли это сделал другой могущественный волшебник, но в рисунке заперт призрак. И не один. Прошу государя взглянуть на вот это пустое место возле фигуры девушки. Художник явно мастер своего дела, он не позволил бы себе нарушить равновесие между составными частями рисунка. Предположу, что вначале тут была одна из птиц. Птицы слетели с картины, а возвращаться им пришлось в спешке – и они сбились вместе, словно испуганные... Ах, сколько жизни в этих взмахах крыльев!

Гордею от двери не видно было рисунок на ширме. Но царь озабоченно поскреб в затылке:

– Не помню точно, как они раньше на картине сидели. Меня больше волнует девица. Ходит и бренчит на этой... на этом...

Царь замолчал. Цзинь Бао вежливо выждал, убедился, что не перебивает собеседника, и уточнил:

– На саньсяне. И пьет жизнь из тех, кого встретит. Пьет понемножку, но раз за разом набирается сил и становится всё опаснее. И прошу вспомнить, что на картине есть тигр и дракон. А если они тоже захотят выйти из рисунка?

– Да кинуть ее в огонь, эту ширму, вот и всё, – сказал сердито Дорофей.

– Государь решителен, – поклонился хинец. – Но умоляю подумать о том, что шелк и дерево горят, а призраки – нет. Что будет, если ширма будет уничтожена – и из очага появится дракон?

– В море утопить? – задумчиво спросил царь.

– Что мы знаем об умении призраков плавать? – вздохнул Цзинь Бао. – Но кое-что сделать можно, если государь позволит мне послать моего слугу за необходимым.

Царь позволил. Цзинь Бао по-хински отдал короткое распоряжение своему слуге, тот ушел. А царь приказал принести в горницу выпивку и закуски, чтобы скоротать время до возвращения слуги.

Стоя у входа, Гордей прислушивался к беседе царя с заезжим боярином. Тот прекрасно говорил по-славийски и успел за чарочкой поведать Дорофею историю, услышанную от своего деда и случившуюся с неким чиновником...

Тут возникло короткое недопонимание: гость не сумел объяснить царю, кто такие чиновники. Толмач, который стоял рядом и страдал от своей ненужности, воспрянул духом и предложил перевод: дьяк.

Дорофей махнул рукой и велел сказывать дальше.

Оказалось, что этот чиновник, человек знатный и богатый, полюбил юную девушку и посватался к ней. Родители девушки дали согласие, гадальщики назвали благоприятный день для свадьбы. Но незадолго до свадьбы невеста заболела и умерла.

Жених долго страдал. Но прошло время, он поддался на уговоры своей семьи, нашел себе другую невесту и заключил брак.

Вечером после пышной свадьбы молодая жена сидела на краю кровати и ждала, когда муж войдет в опочивальню и откинет покрывало с ее лица.

Дверь отворилась, но на пороге встал не муж. В комнату вошла мертвая девушка, когда-то бывшая невестой чиновника. Она грозно сказала молодой жене:

«Тебе здесь не место. Это не твой дом. Это не твоя кровать. И муж не твой. Уходи!»

Испуганная жена в слезах кинулась прочь из дома и нашла спасение в святилище. В скором времени она стала монахиней.

А в доме поселился призрак, которого не видел никто, кроме хозяина. Испуганная семья пыталась его спасти, но ни монахи с молитвами, ни мудрецы с заклинаниями не смогли изгнать покойницу – и вскоре она увела своего бывшего жениха в мир мертвых...

Царь Дорофей покрутил головой:

– Чего не бывает на свете! А только с моей Меланией Агаповной у покойницы бы это дело не вышло. Ишь чего сказать вздумала: не твой дом, мол, не твоя кровать... Да у Мелании Агаповны она бы с визгом летела до самой своей могилки!

Гордей, стоя у двери, усмехнулся про себя и подумал: «А ведь моя Ульяша в такой беде тоже не заплакала бы, а взялась бы за кочергу!»

Тут вернулся слуга хинца – и проворная же у него челядь! Принес тушечницу с уже разведенной тушью, набор кисточек в стаканчике и еще какой-то небольшой футляр.

Цзинь Бао придирчиво выбрал кисточку, что-то написал на ширме. А затем достал из футляра какой-то предмет – Гордею не разглядеть было его, ширма заслоняла – и приложил к шелку.

Царю хинец объяснил свои действия:

– Чтобы не портить дивный рисунок, я воспользовался пустым местом на ширме и написал на нем, что запечатываю ширму благословенным именем хинского императора, да правит он вечно. Теперь дворец славийского государя в безопасности. Не могу представить себе настолько дерзкого хинского призрака, чтобы он пошел против императорского имени.

Царь благосклонно попрощался с хинским боярином, пожаловал ему соболиную шубу со своего плеча и пожелал счастливого отплытия завтра утром. Хинец многословно высказал благодарность, переполняющую его душу, и с поклонами удалился.

– И он мне еще будет врать про путешествие и заморские чудеса, – весело сказал царь Гордею. – У путешественника при себе малая императорская печать! Я с хинским послом подписывал договор о торговых путях, знаю, как такая печать выглядит. На переговоры едет, шельма хинская! Но это дело не мое. А вот чему я позавидовал, так тому, как у них даже призраки императора уважают. Попробовал бы я нашей нечисти грозить своим царским словом и своей печатью! Нечисть бы посмеялась, хвостиками помахала да снова за свои поганые дела принялась!

– Ничего, царь-батюшка, – от души пообещал десятник. – Мы и нашу нечисть научим порядки уважать. Шелковая станет.

* * *

На следующее утро царь и царица стояли на дворцовом балкончике и глядели, как отчаливает корабль, увозящий хинского боярина.

А в пустой горенке для рукоделия возле ширмы в отчаянии прыгал белый лис с тремя хвостами, тыкался носом в расписанный шелк, царапал раму.

Позапрошлой ночью он спрыгнул с ширмы и, незаметно миновав стражу у входа в горенку, отправился бродить по дворцу.

Вернуться на ширму он не смог: в горенке появился страшный незнакомец, читавший то ли заклятья, то ли молитвы. Испуганный лис спрятался на весь день в тесном чулане, среди пыльных старых вещей.

Он вернулся на следующую ночь... и не смог возвратиться в свое убежище. Как раз на том месте, где он должен был сидеть, аккуратно разложив вокруг себя хвосты, красовалась грозная надпись и императорская печать.

Что же теперь делать бесприютному, беспомощному, глубоко несчастному хинскому демону?

7. ГАДАНИЕ ЦАРЕВНЫ

7. ГАДАНИЕ ЦАРЕВНЫ

Хоть Гордей и его стражники не хвастались историей с ширмой, но слухи все-таки еще до конца весны разбежались по Град-Столице. Надо полагать, дворцовая прислуга плохо держала язык за зубами.

Теперь уже не только добрые горожане и окрестные крестьяне рассказывали байки про бесстрашный десяток Гордея.

Домовой пугал непослушного домовенка: «Не озоруй, а то Гордей Кондратьич осерчает!»

Кикимора, путающая пряжу у хозяйки дома и бьющая посуду, говорила себе: «Надо бы уняться, а не то хозяева кликнут стражу!»

И даже Лихо Одноглазое, послушав, о чем щебечут птицы в ветвях, решило не вылезать из-за Поганого болота. Конечно, лягушки и пиявки – так себе еда, зато окаянного Гордея рядом нет.

А во дворце после запечатывания ширмы стало спокойнее.

Но нельзя сказать, что совсем уж во дворце воцарилась тишина. Да вы сами представьте, какая тишина может быть в доме, где подрастают двое мальчишек: восьми и шести лет от роду!

Представили?..

Ну... не совсем верно представили. Там же еще дочь имеется. Тринадцати годочков. Про нее тоже забывать нельзя.

Впрочем, царевна и не даст про себя забыть...

* * *

Пронзительный вопль пронесся по ночному дворцу. Повторился еще раз, и еще – да так громко, что из курятника откликнулся не вовремя проснувшийся петух.

Первыми на крик примчались охранники. Зря про них говорят, что они дрыхнут днем и ночью. Ну... если и дрыхнут, то быстро просыпаются. А что дверь почти сорвали с петель – так это они второпях перепутали, толкать ее надо или тянуть на себя.

Зато сразу сообразили, откуда крик несется. Из покоев, где недавно жил наставник царевичей, выгнанный за то, что вместо умственных наук обучал юных принцев игре картежной.

А сейчас в пустой темной комнате, в потоке лунного света, сидела у стола царевна Капитолина. И визжала в полный голос.

Стражники не успели ни о чем спросить Капитолину Дорофеевну: на крики примчался сам царь, на ходу завязывая пояс от штанов:

– Капа, дочка, что случилось? Кто тебя обидел?

Девочка оборвала визг. Сказала тихо:

– Батюшка...

И горько расплакалась.

Тут в дверь ворвалась царица. На голову и длинную рубаху ее была наброшена большая – кисти до полу – шаль. Мелания Агаповна расшвыряла стражников, оттолкнула мужа и обняла дочь:

– Калина, Калинушка, деточка моя родимая! Не плачь, скажи маме: кто тебя напугал?

Царевна уняла плач, но ничего не отвечала, уткнувшись носиком в рубаху матери.

Тут подоспел стражник, догадавшийся принести горящий факел.

Свет озарил небольшие покои.

Стражники уставились на стол. Царь уставился на стол. Царица поверх головы дочери уставилась на стол.

Потому что стояли на столе погасшая свеча, кубок и опрокинутое зеркало.

И не нужны уже были никакие объяснения...

А коридор уже полнился голосами проснувшейся и сбежавшейся на крик челяди.

– Ступайте, – сказал царь Дорофей стражникам, – разгоните всех. Да не болтайте лишнего.

С лица матушки-царицы исчезла тревога. Она дождалась, когда стражники выйдут, и спросила язвительно:

– Что ж ты, Капитолина свет Дорофеевна, не в бане на женихов гадать изволишь? И кубок только один поставила, и угощения не приготовила... Или чаяла приманить суженого на пустой кубок?

Капа подняла на мать глаза – заплаканные, но упрямые. Ответила дерзко:

– Что тайком раздобыла, то и поставила...

– Разве не знаешь, дуреха, что это не суженый твой в зеркале появится, а злой дух, что примет облик суженого?

– Так ведь не чей-то облик чужой примет, а суженого! Так хочется хоть одним глазком глянуть... А ты, государыня-матушка, будучи во девичестве, ни разочка не ходила гадать?

– Кто, я? – ахнула Мелания Агаповна. – Уж этак-то я бесов не тешила! Я в твои годы смирна была, из отцовской да матушкиной воли не выходила, на парней глаз не поднимала, в горенке сидела да вышивала...

Дорофей быстро отвернулся, пряча усмешку. Вспомнил, как Малашенька, боярская дочь, к нему на свидание в яблоневый садик бегала.

Разумеется, об этом он вслух не сказал. Спросил дочку насмешливо:

– И с какой же стороны нам теперь сватов ждать?

Капитолина вскинула ладони к побледневшим щекам:

– Ох, батюшка, матушка, я такое видела...

И поведала посерьезневшим родителям, как дождалась, когда нянька уснет, тайком оделась, взяла заранее приготовленные кубок и зеркало, прокралась в пустые покои и приготовила всё для гаданья. Пожалела, что не удалось достать два прибора: нянька глядит за нею, словно коршун за цыпленком. Зажгла свечу и позвала: «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать!»

Сперва ничего не было, причем долго. Сначала было интересно. Потом Капа заскучала – сколько можно любоваться на круглое личико, румяные щечки и переброшенную на грудь толстую каштановую косу? Капитолина хотела уже вернуться в опочивальню. И тут что-то случилось. Что-то страшное. Над плечом в зеркале возникла мерзкая рожа. Тут же воздух тронул девочку за шею – и свеча погасла.

В темноте Капа закричала...

– Ты зачурала этого... который в зеркале? – обеспокоенно спросила Мелания. – Сказала «чур сего места»?

– Нет... Но я опрокинула зеркало.

– Что за рожа-то была? – сердито спросил царь. – Знакомая? Людская или... другая какая?

– Незнакомая. Вроде людская, батюшка, да уж больно скверная. Нос набок сворочен, уши разные. Одно больше, другое меньше...

Тут в коридоре послышался требовательный женский голос:

– Пропусти!.. А я сказала – пропусти!.. Что значит «не велено»? Это другим не велено, а мне как раз велено!

– Фелицата явилась, – зло сказала Мелания. – Проснулась наконец-то, овца бестолковая!

В комнату ворвалась нянька Фелицата, толстушка средних лет. Платок на голове был намотан кое-как, а сарафан поверх рубахи натянут задом наперед.

– Цела, ягодка наша, цела! – заголосила она. Но тут же опомнилась, поклонилась царю и царице.

– Не твоими заботами цела наша ягодка! – гневно отозвалась царица. – Забери ее в опочивальню – и впредь чтоб глаз с нее не спускала! Слыхала небось, как говорится: недоглядишь оком, так заплатишь боком!

Причитающая Фелицата увела девочку.

Отец и мать переглянулись.

– Слушай, – задумчиво сказал царь, – а это не дурацкая ли шутка? Помнишь, как у нас – когда ты ночью в бане гадала, а я сзади подкрался и в зеркале отразился? Суженый, ряженый...

Мелания невольно улыбнулась:

– Вроде бы я тогда не кричала...

– Тебе-то что было кричать? – возмутился Дорофей. – Не в тебя же дубовой шайкой запустили!..

Мелания перестала улыбаться:

– Я не царевной была. Кто с царской дочерью этак шутить станет? Разве что домовой?

– Или бес какой-нибудь... – мрачно добавил Дорофей.

Мелания положила руку на руку мужа:

– Кого во дворец зовем, священника или волхва? Или обоих?

Царь чуть подумал и твердо сказал:

– Этих можно и потом. Но сперва – десятника Гордея.

Царица чуть помешкала, а затем медленно кивнула, принимая решение мужа.

* * *

– Может, царевне всё померещилось? – предположил Мирошка и откусил от пирожка с грибами. Даже во дворец он заявился с пирожком. Не оставлять же, раз маменька напекла!

– Может, и померещилось, – задумчиво прогудел Фрол. – Только с чего бы страшный такой? Красные девки думают про добрых молодцев.

– Йа, йа! – важно подтвердил наемник Гунтер. – Юные медхен думают об отважных риттер. Нос у риттер может быть сломан в бою, но уши не есть разные!

Ради такого важного дела десяток Гордея Кондратьевича оставил свои ежедневные заботы и в полном составе явился во дворец. И теперь стражники столпились в злосчастных покоях, где ночью царевна Капитолина увидала мерзкую рожу. Покои были небольшие, шестерым мужчинам было там тесновато. (Да еще двое из них – Фрол и Гунтер – богатыри настоящие!) Стражники обыскали покои и теперь решали, что делать дальше. Хоть виду и не показывали, но каждый хоть раз про себя ругнул царскую дочку, которой вздумалось затеять недоброе и опасное гадание.

– Мне мать рассказывала, – робко вставил Сенька, – что в домах, бывает, за печкой живет воструха. И всё слышит, что в доме творится.

– Воструха? – приподнял бровь Гордей. – Должна бы жить, это же дворец, а не сарай какой. Да только не будет она с нами разговаривать, мы тут люди чужие. Она если кому голос и подаст, так только хозяевам. А хозяином тут Дорофей Дорофеевич, царь наш батюшка. Ты ж не попросишь государя полезть за печку, в пыль да в паутину, и там вопрошать: не живет ли здесь воструха?

– Да если и заговорит она с нами, не будет с того пользы, – уточнил Фрол. – Воструха дом от воров бережет, а не что попало запоминает. Так что ночью ей и запомнить было нечего.

Скрипнула дверь.

– А вот и нет! – послышался из щели возмущенный голосишко.

Дверь распахнулась пошире, на пороге встала царевна. Собственной персоной. Капитолина свет Дорофеевна.

Стражники, насколько позволила теснота, поклонились. Затем Гордей сказал почтительно, но сурово:

– Говорили мне, что царевна Капитолина в своей горенке заперта. В тереме своем девичьем. Чтоб, стало быть, на нее даже ветерок не дунул. И няньки-мамки с нее глаз не сводят. Так что нам, должно быть, блазнится сейчас. Морок на нас наведен.

Укоризну в голосе стражника царевна пропустила мимо ушей. Отмахнулась белой ручкой:

– Да какие там няньки-мамки! Одна Фелицата. Она после бессонной ночи задремала, я в окошко вылезла... Хватит вздор говорить, у меня мало времени. Пока меня не поймали, слушайте про воструху. Она тут есть, я с нею несколько раз говорила. И наверняка она насторожила оба уха на мое гаданье.

Гордей чуть замешкался, соображая, как бы ему поучтивее отправить царевну назад, в горенку, пока не проснулась нерадивая Фелицата. Поэтому Сенька успел спросить:

– Насторожила? Почему?

Вместо ответа царевна смерила Сеньку взглядом:

– А ты почему со взрослыми?

У Сеньки уши запылали.

А Мирошку потянуло повредничать. Сказал бойко, словно скороговорку отбарабанил:

– Как мы сюда шли, поймали мальчишку, что в чужой сад за яблоками полез. На обратном пути родителям отведем, пусть уши надерут.

От возмущения Сенька побагровел и враз забыл славийский язык. Выдавил какое-то яростное шипение.

Гордей положил Сеньке руку на плечо:

– Мирон, хватит скоморошничать! Чай, царевна и сама видит, что на парнишке кафтан стражника... Капитолина свет Дорофеевна, это наш Семен. Он в десятке по колдовской части.

Глаза царевны стали круглыми:

– Не тот ли Сенька, что на любого только глазом поведет – и сразу «ква»?

Сенька сразу остыл, приосанился и ответил разумно:

– Не на любого, свет царевна, а только на того, на кого служба повелит да десятник или сам царь укажет... Но все-таки, почему ты думаешь, что воструха твое гадание подслушивала?

– Она мне сама говорила, что хранит не только домашнее добро, но и непорочную добродетель юных дев, – писклявым голосом, явно кому-то подражая, ответила царевна. – Потому как оная непорочность – честь и достояние дома!

Гордей встрепенулся:

– Так воструха следит за тобой, царевна? И отвечает на твои вопросы? Так чего же мы ждем? Надо с нею потолковать, пока тебя нянька не хватилась!

* * *

Печь была огромна. Зимой она обогревала сразу несколько покоев и могла бы топиться из каждого. Но сейчас было начало лета, обогревались только покои вечно зябнущего Дорофея, а эта печь стояла без дела. И даже долгих дождей не ожидалось, не надо было протапливать терем из-за сырости.

Печь скучала. И скучала та, что давным-давно жила в запечье, никому не показываясь на глаза...

Капитолина, не жалея красного сарафанчика, протиснулась между печкой и стеной. Конечно, собрала на себя всю пыль и паутину.

Мирошка, не удержавшись, хихикнул. И тут же вгрызся в пирожок, чтобы скрыть смех.

Царевна показала ему кулак и шепотом воззвала:

– Спишь ли, воструха, чуткое ухо?

В ответ послышался хриплый старческий голос:

– Когда мне спать? Дом стерегу.

– А есть ли, воструха, в доме убыль?

– Никакой убыли нет. Одна прибыль.

– Ой ли? И слуги не воруют? И на кухне повар с поварятами?

– Те свои, я за теми не слежу. А чужие ничего не уносят. Только приносят.

– Чужие? Какие чужие, воструха-матушка?

– Не знаю, хозяюшка. Чужие люди приходят и по дому шастают. Вот сейчас рядом с тобой стоят целой оравой.

Стражники переглянулись. Похоже, от глупой и старой вострухи им пользы не будет. Для нее все чужие люди на одну масть. Даже те, кто на царской службе.

– И еще завелось что-то непонятное, – продолжала воструха. – Человек не человек, зверь не зверь, нечисть не нечисть. Прячется.

Стражники вскинулись, насторожились, словно гончие псы, учуявшие дичь.

– Прячется? – пискнула царевна. – Воструха, миленькая, скажи: где прячется-то?

Воструха хихикнула.

– Он хитро прячется. Прямо на глазах. Ты, свет царевна, на него подолгу глядишь – не видишь. Царица-матушка на него подолгу глядит – не видит. Царь-батюшка иной раз взглянет – не увидит...

И замолчала.

Царевна и стрельцы подождали немного. Потом Капитолина сказала с досадой:

– Всё. Раз замолчала, сызнова ее не разговоришь.

И выбралась из-за печи, вся в паутине. Начала отряхиваться. Но никто не хихикнул, даже Мирошка. Стражники гадали над загадкой, которую поднесла им воструха.

– Что же это за тварь такая – царевна с царицей на нее смотрят и в упор не видят? – развел руками Фрол.

– Еще и царь изредка поглядывает, – уточнил Гордей. – И тоже не видит...

И тут впервые в беседу вмешался Булат.

Чернявый гибкий парень с самого прихода во дворец был видимым, но держался за спинами других стражников и скромно помалкивал. Помнил, что в десятке он недавно. Слушал других. Учился.

А теперь склонился в почтительном поклоне:

– О мой мудрый командир, дозволь молвить слово! Мне кажется, я знаю, о чем говорил нам лукавый дух, живущий за печью. То, на что женщины смотрят подолгу, а мужчины лишь изредка – это зеркало...

– А и верно... – прогудел Фрол.

– Йа, йа! – восхищенно подтвердил Гунтер.

– Зеркалица! – ахнул Гордей. – Ну, ежели ту нечисть приютила зеркалица...

– Зеркалица? – переспросил Сенька. – Гордей Кондратьич, я про зеркалицу не слыхал!

– Это душа зеркала, – объяснила Сеньке царевна. – Та, что в отражениях живет... Но ведь она с нечистью не водится, потому-то нечисть в зеркалах и не отражается! Как же она приютит ту тварь?

– А что сказала воструха? – задумчиво откликнулся десятник. – Человек не человек, зверь не зверь, нечисть не нечисть... А скажи-ка мне, Капитолина свет Дорофеевна: много ли во дворце зеркал?

– Много! – ответила Капа без раздумий. – Три!

– Ишь ты, – удивился Мироша, – сразу три-то зачем? Не перессорятся ли три зеркалицы в одном доме?

– Вроде не ссорятся, – пожала плечами Капа, – не мутнеют зеркала. Да они же не в одном покое, а в разных. Одно – старинное, серебряное, в стену наглухо вделанное – у матушки-царицы в опочивальне. Торговец, что его продал, уверял: женщине в него надо смотреться почаще, тогда она стариться не будет. Наверное, врал... Второе – стеклянное, из иллийской земли, в чеканной раме в виде гроздьев виноградных. Про него торговец сказал, что это не людская работа – а сделал, мол, волшебный народец в пещерах под холмами. Это у меня в горенке на крючьях висит. А третье, маленькое. лежит у батюшки в покоях. Он в него только тогда глядится, когда ему усы да бороду слегка подравнивают. Вот на нем я и гадала. Я его у батюшки утащила – он и не хватился.

– А ведь сказала воструха, что на ту тварь и царица глядит, и царевна смотрит, и царь иной раз взор бросит... Похоже, чужак со всеми тремя зеркалицами уговорился, все три его по очереди прячут. Уж такая хитрая сущность! – Гордей всё увереннее вставлял в речь понравившееся словцо. – Надо будет все зеркала поглядеть. Маленькое мы уже так и сяк вертели, ничего не углядели. Вот только не знаю, дозволено ли будет стражникам в горницу царевны да в опочивальню царицы входить.

– У батюшки дозволения спросить надо, – кивнула Капитолина Дорофеевна.

8. НАХОДКА ЗА НАХОДКОЙ

8. НАХОДКА ЗА НАХОДКОЙ

Хоть чужим мужикам и закрыт вход в царицыну опочивальню да в царевнину горницу, но царь Дорофей дозволение дал, едва услышал, что в дворцовых зеркалах завелось что-то непонятное.

А вот нянька Фелицата, когда до нее достучались да добудились, такой доброжелательной не была. Нашумела, накричала на негодяев, которые куда-то увели ее ягодку, а теперь еще и в девичью горенку без стыда приперлись!

Царевна топнула ножкой, пригрозила батюшкиным гневом и кое-как уняла вредную бабу.

Зеркало было огромно: царевна могла в нем видеть себя от макушки до пояса! Рама в виде гроздьев винограда – массивная, тяжелая. А само зеркало ясное да чистое. Кто в него заглядывает – того честно отражает.

А Фелицата ворчит, не умолкает:

– Выдумывают всякое от безделья! Вот что тут искать, в зеркале-то, а? Стол дубовый? Вот он, любуйтесь... Пяльцы с вышивкой? Вот они, на столике, царевна бросила, всё никак не доделает... Сундук, а на нем шубка? Вот она, я достала, потом проветрить повешу... Стулья заморские с резными спинками? Вот они... Ковер с жар-птицей? Тоже привозной, заморский. Скажете, не отражается, а?

– Да ясно, – вздохнул Фрол, – нет здесь никакой твари. Нешто своим глазам не верить? Надо третье зеркало идти смотреть.

– Постойте, – сказал Сенька напряженным голосом. – Гордей Кондратьич, меня в детстве учили запоминать, что вижу. И быть очень внимательным. Заставляли осматривать комнату. Потом я выходил – а в комнате что-то меняли, вещи перекладывали. А я входил и должен был сказать, что поменялось. Если не мог ответить, меня наказывали плетью. Это чтоб потом заклинания легче усваивать... А сейчас я вижу: что-то не так. Чем-то горница отличается от отражения. Но не пойму – чем... Наверное, кто-то наводит на нас морок...

Мирошка поспешно проглотил последний кусочек пирога и воскликнул:

– Морок? А вот сейчас и поглядим! На меня-то чары не действуют!

– Разглядывай каждую мелочь, – подсказал ему Сенька. – Резьбу на спинках стульев – и ту сравнивай!

– Мал еще меня учить! – надменно ответил Мироша.

– Разве тварь может в резьбе спрятаться? – удивился Фрол. Гордей на него цыкнул: мол, не мешай!

Мироша медленно переводил взгляд с зеркала на горницу и обратно. Все замолчали, даже нянька унялась.

Наконец Мироша победно воскликнул:

– Да вот же! Вижу! Из-за сундука уши торчат! Собачьи! Самыми краешками! Из-за шубки!

Все разом обернулись к сундуку.

Царевна храбро подбежала к нему, схватила шубку, развернула, даже встряхнула – так, что пыль пошла.

– Я же говорила, проветрить надобно... – завела нянька, но ее никто не слушал. Все уже смотрели в зеркало.

А в зеркале видна была царевна с шубкой в руках и опустевшая крышка сундука. А еще – крик Мироши развеял морок! – видны были чьи-то белые острые уши, торчащие над крышкой.

– И как его оттуда вытаскивать будем? – деловито спросил Сенька. – Нам до тех ушей сквозь зеркало не достать.

– Отодвинуть сундук? – обернулся Фрол к десятнику.

– А погоди, – отозвался Гордей. – Сначала прикинем, как его оттуда доставать. Если сундук сдвинем, он в зазеркалье куда-нибудь перепрячется... Эй, ты, ушастый! Выходи по-хорошему! Приказываем именем царя Дорофея!

Уши не дрогнули.

– Выходи сейчас же! – взвизгнула царевна Капа. – Это не твое зеркало, а мое!

– Ой, не надо, милая, не надо! – запричитала Фелицата. – Мало ли кто оттуда выскочит...

Уши сделали вид, что ничего не слышат.

И тут вмешался Гунтер фон дер Дуппельгангершвайнешпиц.

До сих пор он держался спокойно и сдержанно. Но тут его длинное лицо, смахивающее на добродушную лошадиную морду, вдруг жутко исказилось, и он взревел на хуже Фрола:

– Доставайт? Доннерветтер! Вот я его сейчас доставайт!

Фрол дернулся к приятелю: вдруг в запале повредит бесценное стекло!

Но десятник удержал Фрола за локоть. Он понял, что́ задумал Гунтер.

– Зеркальица?! – с яростью выкрикнул Гунтер. – Капут зеркальица! Будет мелкий дребезга!

И, схватив за резную спинку стул, взметнул его над головой.

Царевна и нянька с дружным визгом юркнули под стол и столкнулись там лбами.

Булат на всякий случай стал невидимым.

Фрол всё же не выдержал – перехватил руку Гунтера со стулом.

Но именно в это мгновение из зеркала в комнату вылетел белый пушистый ком – шлепнулся так неловко и нелепо, словно там, в зазеркалье, получил от кого-то пинка.

– Держи его, Фролус! – весело, уже без злости крикнул Гунтер и поставил стул на место.

Ком развернулся в белого зверя размером с волка и метнулся к окну – но налетел на невидимого Булата. Тут же кинулся к двери – но на пороге уже стоял Гордей с саблей наготове.

Зверь забился в угол и тихо заскулил.

Теперь видно было, что это не волк, а лис – но белый, большой и с тремя пушистыми хвостами.

– Не тебя ли, приятель, я видал на хинской ширме? – строго спросил десятник, поигрывая саблей.

Никто и моргнуть не успел, как белый лис в углу исчез. А на его месте появился человек в странной белой одежде. Непривычное лицо – глаза узкие, раскосые, скулы высокие... впрочем, как раз это не показалось Гордею странным. Видел он хинцев! А что его удивило, так это радость на лице пленника.

– Приятель? – юношеским голосом переспросил хинец. – Не подводит ли меня слух? Доблестный командир стражников предложил мне дружбу? Какое счастье! Я постараюсь быть достойным высокой чести!

Впервые стражники увидели Гордея Кондратьича опешившим.

Но раз командир растерялся, допрос подхватил Фрол:

– Ты кто таков будешь, оборотень?

– Этот бесприютный чужеземец носит скромное имя Сан Дань, – очень учтиво откликнулся лис.

– А по дворцу хинского императора дозволено ли шататься всяким бесприютным чужеземцам? – поинтересовался Мирошка.

– Не дозволено, – разом погрустнел Сан Дань.

– То-то же, – хмыкнул Мирошка. – Глянь-ка, свет царевна, не он ли тебя в зеркале напугал?

Капитолина выглянула из-под стола:

– Ой, скажешь тоже!.. Вовсе даже и не он! Тот мерзкий был. И нос сломан. А этот славный такой...

Сан Дань опустился на колени и коснулся лбом пола. Проделал он это плавно, легко и изящно. Не так, как бухаются в ноги перед царем просители, а словно танцевал некий заморский танец.

– Пусть боги хранят твою красоту и юность, дочь правителя! Этот недостойный чужеземец, Дань из семейства Сан, склоняется пред тобой, несравненная, и благодарит судьбу за блаженство увидеть тебя.

Царевна ящеркой выскользнула из-под стола и приосанилась:

– Дань, говоришь? По-нашему, значит, Данила... Да ты встань, дозволяю!

Хинец тут же поднялся на ноги – таким же ловким, текучим движением:

– Ах, почему под рукой нет кисточки и туши? Сегодня в моей судьбе выдался день, достойный быть записанным для памяти. Командир стражников назвал меня другом, а дочь правителя пожаловала славийское имя, признав меня местным жителем!

– Житель ты или не житель – то царю-батюшке решать, – строго сказал десятник новоявленному другу. – А для начала ты нам расскажешь, откуда к нам прибыл, какого роду-племени, какие у тебя здесь дела и что там вышло с ширмой. То, что ты оборотень, мы уже поняли...

– Неправильный он оборотень, Гордей Кондратьич, – деловито уточнил Мироша, вытащив из-за пазухи следующий пирожок.

– Как это? – удивился десятник.

– Вот наш Фрол Потапыч, – объяснил Мироша, – сейчас я на него смотрю – человека вижу. А как он медведем обернется, так я медведя увижу. Он честно оборачивается. А этот... Данила... вы все сейчас человека видите?

– Человека, – недоуменно подтвердил Гордей. – Молодого. В белой одежде. Хинской наружности.

– Йа, йа, – закивал Гунтер. – Человек.

– А я вижу большущего лиса, который стоит на задних лапах! Белого! Вот чтоб мне этим пирогом подавиться, если вру!

– Не знаю, – вздохнул пленник, – то ли мне восхищаться твоим, мудрый стражник, умением глядеть в суть вещей, то ли огорчаться своим неумением наводить морок... Да, я действительно лис и родился в норе под холмом. Это было... очень давно. Много десятилетий назад.

– Десятилетий? – удивился Гордей. – Я думал, ты нашему Мирону ровесник.

Лис бросил быстрый взгляд на Мирошу:

– Бо́льшую часть жизни я провел в лисьем облике. А чему научится лиса? Норы рыть? Кур воровать? От собак уходить? В человеческом же облике я еще молод и, увы, обучен весьма малому.

– Но как на ширму-то попал? – вернул Гордей разговор в прежнее русло.

Лис потупился:

– Это вышло из-за неудачной шутки. Некий художник хвастался своей волшебной кистью. И я... решил доказать ему, что он плохо охраняет ценную вещь. Художник неверно меня понял, разгневался и превратил в рисунок на ширме...

– Шутка, да? – недоверчиво хмыкнул Булат, уже принявший видимое обличье. – Знаю я эти шутки, о говорливый зверь! Сам промышлял такими, пока страже не попался.

Лис предпочел не услышать эти слова и кротко продолжил:

– Волей моей злосчастной судьбы ширму продали в Славию. Может быть, на расстоянии чары ослабли, а может, художник-чародей умер – причина мне неизвестна, но я смог покидать ширму и возвращаться на нее, как в надежное укрытие. Но недавно на ширму была нанесена императорская печать. О ужас! Меня в это время не было на ширме! Теперь мне туда уже не возвратиться! Как горька моя участь! Мудрец сказал о таком стечении бед: «Надвигается ливень в горах, и весь дом продувается ветром!»

И лис прикрыл лицо широкими рукавами. То ли плакал, то ли притворялся.

Царевна растрогалась. Стражники и нянька – нет.

– На чужбине-то жить – горькие слезы лить, – сочувственно шепнула Капитолина.

– Верила курица лисьим слезкам... – мрачно сказала ей нянька.

– А для чего ты бегал ночью по дворцу? – подозрительно сказал Фрол.

– О, всего лишь для того, чтобы найти хоть немного пищи! – горячо воскликнул лис и всплеснул руками. Рукава красиво всколыхнулись. – Но я не воровал!

Булат снова хмыкнул.

– Он не воровал! – заступилась за лиса Капитолина. – Коли не так, воструха бы нам сказала. Он же чужой! Она за слугами не следит, а чужака бы приметила, если бы хоть крошку украл!

– Как можно!.. – воскликнул лис с жаром (который убедил разве что наивную царевну).

– Если не воровал, то что искал по дворцу? – сурово спросил Фрол.

– Объедки, – трагическим шепотом сообщил лис. – Пока я был рисунком на ширме, я не чувствовал голода. Но когда начал сходить с нее...

И он облизнул губы так выразительно, что Мирошка попятился за спины стражников – не заставили бы поделиться последним пирожком с этим прохвостом!

– Не о том мы спрашиваем, – с прищуром глянул десятник на подозрительного чужака. – Какими колдовскими умениями владеешь, лис? Морок наводить – это мы уже видели. А еще?

– Увы, умения еще не вознаградили меня за учебу, – загрустил лис. – Мой путь ученичества был слишком короток... Мудрые говорят: детство – жизнь под отцовской кровлей, юность – первые шаги из родного дома, зрелость – дальний путь, старость – долгий отдых после дороги. Мне довелось лишь потоптаться на пороге и ступить за него...

– И как же ты собираешься жить в Град-Столице?.. Ну, если царь простит твои прогулки по дворцу, – на всякий случай уточнил Гордей.

Лис на несколько мгновений изобразил горестное раздумье, а затем низко поклонился царевне (на колени на этот раз становиться не стал):

– Не соизволит ли дочь правителя, столь же добрая, сколь и прекрасная, походатайствовать перед царственным отцом, чтобы меня милостиво приняли на службу в стражу?

Стражники переглянулись, Фрол хохотнул, Сенька фыркнул.

– С этим не к царевне, а ко мне, – твердо сказал десятник. – Почему именно в стражу? Больше нигде работы не найдется?

– Меня посетило предчувствие, что судьба надолго задержит меня в благословенной Славии. Это значит, что мне предстоит изучить здешние законы, порядки и обычаи. А где их можно узнать лучше, чем в страже, которая следит за их соблюдением? У нас в империи Хин говорят: «У воды мы познаем рыбу, в горах мы познаем песни птиц...» И я смогу быть тебе полезен, доблестный сотник...

– Десятник! – рыкнул на него Гордей, которого не пронять было медовыми речами. – Сможешь быть полезен? Ты сам сказал, что колдовать покуда не научился. А в чем ты мастер? За что тебе деньги платить из казны?

– Я лис, – с достоинством сказал Сан Дань. – У меня чутье острее собачьего. Пусти меня по следу злодеев – и я приведу тебя к ним!

Стражники перестали усмехаться.

– А это можно проверить прямо сейчас, – задумчиво сказал Гордей. – Обнюхай-ка ты, Сан Дань, ту комнатку, где царевна гадала. Вдруг скажешь что умное...

– Счастлив повиноваться, – поклонился лис. – Но прошу тебя, командир стражи, называй меня Данилой. Это имя даровала мне дочь царя, оно принесет мне удачу!

* * *

Разумеется, царевна Капитолина и тут увязалась за стражей, хотя Фелицата грозилась, что замертво ляжет на пороге, а не пустит свою ягодку по опасным местам. Но смирилась-таки, хотя, конечно, пошла с царевной.

Гордей тоже был против того, чтобы царевна шла со стражниками. Но Капитолина пообещала ему, что будет тише воды, ниже травы. И слово сдержала, если не считать одного момента: когда проходили мимо лестницы, ведущей на кухню, царевна велела всем остановиться и подождать. Бегом сбежала вниз по ступенькам. Быстро вернулась, держа ватрушку с творогом. Протянула лису:

– Ешь, Данилушка! Наголодался...

Лис принял ватрушку с благодарностью. Ел на ходу, но очень аккуратно и даже красиво, не роняя крошек. А затем благодарным жестом сложил перед собой ладони, поклонился и сказал полувиновато-полушутливо:

– У меня на родине говорят: «Одинокий человек поел – и семья сыта...»

Когда стражники спустились по другой лестнице и остановились возле покоя, где царевна пыталась гадать, Гордей предупредил, не переступая порога:

– Может, зря я тебя сюда привел. Вряд ли ты, Данила, чего сможешь учуять. Там сначала охранники потоптались, да царь, да царица. А потом мы туда всем десятком...

Лис легкомысленно взмахнул рукавами:

– Мудрецы говорят: «Поражение – мать успеха». Разве можно стать мастером, ни разу не потерпев неудачу?.. Прости мою дерзость, командир, но мне лучше войти туда одному.

И скользнул за порог прежде, чем Гордей успел возмутиться: «Ах я ему уже командир?!»

Стражники ожидали, что хинец опустится на четвереньки и примется обнюхивать пол. Может быть, примет лисий образ, забыв про морок.

Но Данила внимательно осмотрел стол, на котором уже не было ни зеркала, ни свечи, ни кубка. Потом прошелся вдоль стен, украшенных деревянными резными панелями.

Обернулся к двери, поклонился:

– Не соблаговолит ли царевна показать нам, как именно она сидела за столом? И где стояло зеркало?

Капа, задрав носик (пригодилась и она!), вошла в комнату, поставила стул так, как он стоял ночью, и села:

– Вот так. Дверь справа, окно слева.

– Прежде чем сесть, госпожа, ты отворила ставни?

– Да, ты угадал.

– Ах нет, царевна, скромный лис – не гадальщик. Засов на ставнях до сих пор хранит аромат твоих ручек... Значит, за спиной у тебя была вот эта стена?

– Да. – Капитолина явно хотела обернуться, ерзала на стуле, но послушно держала ту же позу, что и во время гадания.

– И тебя что-то словно тронуло за шею?

– Да. Легко-легко так...

– Могло ли это быть... как это по-славийски... движение воздуха?

– Сквозняк? Да откуда сзади-то сквозняк? Окно слева, дверь справа...

– Здесь не одна дверь... Прошу тебя, командир, подойди сюда. Тут панели прямо-таки залапаны чьими-то руками. И старые следы, и свежие. Вот здесь, по грани панелей, чувствую запахи и легчайший ток воздуха...

Гордей тут же очутился у него за плечом:

– Потайной ход?!

– Наверняка. Рискну предположить, что кто-то ночью открыл дверь, собираясь шагнуть из стены в пустую комнату. Увидел царевну, тут же отступил и закрыл дверь...

– Но успел отразиться в зеркале! – взволнованно подхватил Гордей.

– Так это был не мой суженый? – Капитолина даже чуть-чуть огорчилась: загадочное приключение объяснялось просто и не очень интересно.

Зато нянька в коридоре, не упустившая ни одного слова, начала на радостях креститься и благодарить всех святых вперемешку с древними богами.

– Судя по тому, как лежат на стене отпечатки рук, дверь нужно толкать, а не тянуть, – сообщил лис десятнику.

Гордей толкнул резную панель. Та не шевельнулась.

– А ну-ка, Фрол, – позвал десятник, – попробуй уговорить эту дверь.

– Да с охотой, Гордей Кондратьич, – откликнулся Фрол.

Подошел, примерился, ударил в стену плечом.

Стена устояла.

Фрол недовольно рыкнул, ударил еще раз.

По деревянной панели побежали трещины, изнутри послышался хруст, но дверь не открылась.

– Да что ж там за засов такой... – с досадой пробормотал Фрол. – Гуня, поди сюда, попробуем вместе...

– Йа, йа, Фролус, – с готовностью откликнулся Гунтер. Подошел, встал рядом, примерился плечом. – Айн... цвай... драй...

Два богатыря разом ударили в стену. Послышался громкий треск. Дверь провалилась внутрь и загрохотала вниз по крутым каменным ступеням.

– Надо же, какой проход, – заглянул Гордей в темноту и скомандовал: – Эй, Булат, факелы сюда! Да постарайся без шума достать и принести, чтоб не спрашивали, зачем требуются. Если надо, невидимкой сделайся... А ты, свет царевна, сделай милость, сбегай к царю-батюшке, расскажи про нашу находку. Только ему одному, никому больше! Мирошка и Сенька пусть вход в покой стерегут. Если слуги притащатся – гнать в шею и в покой не пускать! Будут спрашивать про шум – говорите, что призрака ловили и ненароком стол сломали... Нянька Фелицата пусть тут сидит, чтоб никому не проболталась про проход в стене. А Гуня и Фрол со мной пойдут.

– Доблестный командир, можно и мне с вами? – негромко спросил Данила.

Гордей на мгновение задумался. Лис еще не стражник. И неизвестно, станет ли им. Но именно он нашел потайной ход...

– Ладно, – решился Гордей. – Но держишься между Фролом и Гунтером.