Мы не прекратим танцевать
Глава 1. Первое июня сейчас и тогда
Сегодня 1 июня. И сегодня исполняется 6 лет моей дочке Илоне. Это еврейское имя. А по-русски - Алёна. Это имя мы ей дали в честь моей сестры. Я заглянула в ее спальню - доченька безмятежно спала. Тихонечко подошла к ней, поцеловала её мягкие светло-рыжие волосики. Большая уже, в этом году в первый класс пойдёт.
Заскочила в ванную, освежилась под прохладным душем и вернулась в нашу спальню. Муж как всегда умудрился улечься на кровати по диагонали. Я взъерошила его тёмные волосы и поцеловала в шею около уха. Он что-то пробурчал. Пусть ещё поспит, сегодня ему предстоит много потрудиться. Потому что будет много гостей. День рождения нашей дочери, а ещё 1 июня. Как тогда.
Я подняла глаза на стену у изголовья кровати. Там висит список, написанный моей рукой. А под ним нарисована сломанная веточка.
Мы с сестрой Алёной в тот день не собирались на дискотеку, потому что Алёна хотела пойти на свидание со своим парнем Мареком. А я просто хотела с подружками погулять по улицам. Но мама заявила, что не отпустит нас. И как Алёна не уговаривала её, сколько ни твердила, что она уже взрослая, но мама твердо заявила, что в шестнадцать лет она еще писюха, а не взрослая. Вот исполнится восемнадцать - тогда и станет взрослой.
Меня погулять она тоже одну, без сестры, не отпускала.
Аленка позвонила Мареку и сказала, что мама её не отпускает. Но завтра на пляж они обязательно сходят.
И тут к нам зашли Инна и Яэль. Инке было уже восемнадцать, а Яэль училась в одном классе с Алёной. Они стали упрашивать маму, чтобы она отпустила нас с ними, что Инна уже взрослая и берёт ответственность на себя. И что мы просто погуляем по набережной.
Мама продолжала упираться, говорила, что время сейчас опасное, что вон сколько терактов в последнее время. И тут вмешался папа. Он сказал, что вряд ли в центре Тель-Авива может быть теракт, что на набережной полно народа. И вообще, что ж теперь, посадить девчонок под домашний арест? У них ведь трудный учебный год окончился, каникулы летние.
И мама согласилась. Она даже дала Алёне свои сережки в виде дельфинчиков из голубовато-зелёного камня, которые папа подарил маме, когда мы отдыхали в Эйлате и были на экскурсии на заводе где делают украшения.
Я надела свою джинсовую юбочку и чёрную футболку с вышитой на груди золотом надписью "Париж" и Эйфелевой башней на фоне россыпи ночных огней города любви. На ноги - сандалии с золотистыми ремешками, обвивающими икры почти до колен.
Алёна оделась ещё проще - в белую легкую короткую тунику, присобранную под грудью и, несмотря на лето, в кожаные сапожки. Подкрасили глаза и губы. Я простым блеском, а сестричка яркой маминой помадой. И мы вышли.
Возле дискотеки "Дельфинариум" стояла большая очередь. В этот день девушек пускали бесплатно, и мы тоже подошли туда. Там были знакомые ребята и девушки из нашей школы. Я увидела Натана и Зеева из нашего класса и позвала их. К Алене, Инне и Яэль тоже подошли мальчики. Внутрь еще не пускали и мы просто стояли и болтали. У меня устали ноги и я прислонилась к Алёнке, а она обняла меня за талию.
Взрыва я не слышала. Просто мир покачнулся, что-то подбросило меня и я очень долго, будто в каком-то мультфильме, видела как люди взлетают и несомые мощным ветром, отлетают от чего-то яркого-яркого. А затем я ударилась головой, и... мультфильм выключили.
Очнулась я потому, что кто-то тащил меня за обе руки, а правая щека терлась об асфальт обдирая кожу. Вокруг всё было наклонным. Люди, столбы, деревья. Люди куда-то бежали. У многих рты были разинуты. Я понимала что они что-то кричат, но звука не было, будто в немом кино. Надо мной наклонилось лицо какого-то парня. Его губы шевелились, но я ничего не слышала.
На мне лежало что-то тяжелое, мокрое и липкое. Парень протянул к этому руки, а они были в крови. Я перевела взгляд следом за его руками и увидела прямо перед своим лицом чью-то странную голову, прижавшуюся ко мне щекой. Волосы на голове были полностью обгоревшие, так что даже не было понятно мальчик это или девочка. И тут я увидела в ухе сережку в виде дельфинчика из голубовато-зелёного камня и поняла, что это моя сестра.
Парень стал сталкивать с меня её тело, голова повернулась и я увидела, что у нее нет части черепа, и там просто какое-то месиво. И снова будто выключили свет.
Глава 2. В больнице
Я очнулась и не поняла где я. Ногам было безумно горячо. Это был какой-то коридор. Вверху помаргивали люминесцентные лампы, раздавались крики, плач... Я слышала! Но лучше бы я оставалась глухой. Потому что только сейчас до меня дошло что случилось и где я нахожусь. Это была больница, и здесь был ад! Кто-то искал своих дочерей и сыновей, кому-то прямо здесь, в коридоре, делали успокоительные уколы, кто-то терял сознание, раздавались команды врачей, бегали медсестры, тут же находились полицейские и военные, кто-то пытался прорваться в палаты, а их не пускали, кому-то советовали обратиться в Абу Кабир.
Абу Кабир, Абу Кабир... Знакомое название. Я попыталась вспомнить.
Вспомнила - Абу Кабир - национальный институт судебной медицины. Туда обычно свозили тела погибших в авариях, в терактах, о нём часто говорили в передачах новостей. Теракт! Это был теракт. Видимо погибло очень много человек. Детей. Девочек и мальчиков... И... Я будто наяву увидела обгоревшие волосы и ухо с сережкой в виде дельфинчика. Моя сестра, Алёна, Алёнушка. Красавица и умница, моя самая лучшая подруга. Господи, она тоже погибла!
Каталку, на которой я лежала, окружили несколько человек в белых и зеленых халатах. Мне поставили иглу в вену, подсоединили прозрачный мешочек с жидкостью, повесили его на шест у изголовья. Потом прямо в трубку, ведущую к моему локтю, сделали укол, и мне через секунду безумно захотелось спать. Потолок надо мной качнулся и поплыл навстречу. Между плывущих ламп показалось лицо медсестры. Она крепко взяла меня за руку и не отпускала её.
"Милая моя! Хорошая. Ты не волнуйся. Мы тебя везём в операционную, там тебе вынут из ног шарики и болты, приведут в порядок твоё лицо, проверят, что можно сделать с твоим ухом. Всё будет хорошо, всё будет хорошо".
Она постоянно как молитву повторяла это "все будет хорошо", а я, уплывая в сон, знала - нет, теперь уже никогда не будет хорошо. А ещё я хотела попросить найти моих родителей, но язык уже меня не слушался.
***
Язык меня не слушался. Я хотела сказать "мама", но получилось только "ммм". Надо мной склонилось лицо. Расплывчатое, смутное. Оно улыбалось и одновременно по нему текли слезы. Я попыталась сосредоточиться и наконец из тумана вырисовалось лицо моей тети Ронит. Затем человек в зеленом халате и такой же бандане, по-видимому, врач, отодвинул её и начал говорить со мной. Он назвал моё имя:
- Анечка! Ты меня слышишь? Моргни, если слышишь.
Я сосредоточилась и простонала:
- Да-а. Я вас слышу.
- Посмотри сюда, сколько пальцев я тебе показываю?
- Т-три. Нн-нет, кажется, два.
- Молодец! Умничка! Ты храбрая девочка! С тобой всё будет хорошо.
И снова надо мной склонилось лицо тёти Ронит, а за её плечом показалось, уже более-менее четко, лицо моего кузена Володи. У него были та-а-кие зрачки! Будто радужки в его глазах совсем не было.
- Где мама и папа? Позвоните им, что я здесь.
Тётя Ронит положила мне на плечо руку:
- Анечка. Ты не волнуйся. Они обязательно придут. Они никак Алёну найти не могут.
Из меня вырвался крик. Я взвыла будто раненный зверь:
- Скажите им - нет Алёны! Алёны нет! Она, она... Она мертва. Она меня собой закрыла, а сама, сама... - В горле у меня забулькало, спазм так сжал его, что я чуть не задохнулась.
Тетя Ронит подняла к лицу телефон, который всё время держала в руке. Попыталась набрать номер, но руки у неё так тряслись, что она выронила сотовый на пол.
- Володенька. Позвони ты. Я не смогу. А ты же мужчина.
Володя поднял телефон и набрал вызов:
- Не отвечает.
- Звони еще раз! Звони до тех пор, пока не дозвонишься.
Кузен раз за разом стал повторять вызов. Никто не отвечал.
Вдруг телефон в его руках сам зазвонил. Володя прямо подпрыгнул от неожиданности.
- Тётя Мария? Вы где? В Вольфсон*? Мы здесь, в Тель-А-Шомер**, с Анечкой. Ей уже операцию сделали. Сказали, что всё у неё будет хорошо. Тётя Мария, вы не могли бы передать трубку дяде Арону? Что? Говорить вам? У него с сердцем плохо? Ну... У меня не очень хорошие новости. Аня сказала, что... Ну, это... В общем, вам надо в Абу Кабир ехать. Алёна, скорее всего там. Да, Анечка понимает. Она очень в вас нуждается, но она подождет, она же всё понимает. Она хочет чтобы вы нашли сестру.
***
Похороны были на третий день. Алёну должны были привезти прямо на кладбище в два часа дня. Там же хоронили и еще несколько Алёнкиных подруг. Среди них и её одноклассницу Яэльку. Я вспомнила эту девочку. Господи, ведь она была такая маленькая, хотя и старше меня. Просто ребёнок, у нее даже лифчик был ещё нулевого размера.
Я заявила, что должна быть на похоронах, но врачи не отпускали меня из больницы. И тогда я стала орать, что это мне решать, а не им. Пусть хоть вообще выписывают.
Вот только как же встать-то? Ноги в гипсе. Им, и лицу с правой стороны, досталось больше всего. Даже на костылях я не могла стоять. И тогда Володя успокоил меня. Он сказал, что придёт с друзьями и они посадят меня на стул, прикрепят ремнем к спинке и на руках отнесут куда надо. И тут соц.работник больницы заявила, что проблем не будет, что будут организованы микроавтобусы прямо из больницы, и что все нуждающиеся будут обеспечены креслами-каталками. Небольшая проблема будет только в том, чтобы поднять кресло в автобус, а потом снять его на кладбище.
И вот мы на кладбище. Если честно, я почти не помню этого. Помню только палящее солнце, желтые дорожки. И ещё, что там очень много школьников. Со всего Израиля. И тех, кто знал погибших, и тех, кто вообще раньше ни про нашу школу, ни про русскую дискотеку "Дельфинариум" не слышал. А еще детские игрушки, цветы и огромное количество зажжённых свечей. Некоторые свечи составлены в форме сердец.
Я сижу в инвалидном кресле перед рядом свежевырытых могил, мою левую руку сжимает мама, а в правую вцепился папа. Думаю, если бы не моя рука - он бы упал.
Не помню, как привезли гроб с Алёной. А рядом с ней гроб с Яэль. Мама рвётся к гробу, кричит что хочет чтобы ей открыли лицо, она хочет поцеловать свою дочь, а её раввины не пускают. Затем раввин подходит к отцу и лезвием надрезает воротник его рубашки в знак траура. Хорошо, что его заранее предупредили об этом, иначе был бы или скандал или истерика.
И вот сестричка уже лежит на дне могилы. Нужно бросить туда горсть земли, а я не знаю, положено ли это в иудаизме. Но Володя берёт меня на руки, подносит к краю открытой могилы и я бросаю туда горстку красной израильской земли. Потом кто-то ещё бросает и ещё, и я вижу, что это и дети и взрослые, и религиозные и светские. Даже если это и не в традициях иудаизма, люди понимают, что нам это важно. Люди подходят и подходят, и вдруг папа не выдерживает. Он падает на колени у края могилы и кричит "Прекратите засыпать мою дочь! Разве вы не понимаете, что ей тяжело?!" К нему бросается врач, которая сопровождала наш автобус, и делает ему укол.
ПРИМЕЧАНИЯ:
* Вольфсон - крупный медицинский центр в центре страны
** Тель-А-Шомер - медицинский центр в Тель-Авиве
Глава 3. Мистический кот. Снова 1 июля
В больницу я не вернулась. Нам сказали, что надо сидеть шиву - семь дней траура, во время которых душа нашей Алёнки будет находиться ещё дома, чтобы попрощаться со всеми нами. И нам надо держать двери дома открытыми, чтобы любой человек мог войти и попрощаться с душой
Наверное, я вела себя неправильно, потому что мне было неприятно, что в доме постоянно чужие люди. Я хотела, чтобы они все побыстрее ушли, чтобы мы могли остаться со своим горем наедине.
Но нельзя сказать, что я не понимала насколько все эти люди добры к нам. В доме постоянно была еда. Её привозили из разных организаций, о существовании которых мы до сих пор даже не подозревали. Из огромного супермаркета, расположенного недалеко от дома, к нам ящиками тоже доставляли еду и напитки, и разные сладости. Люди вручали маме свои скромные сбережения и делали это настолько тактично, что отказаться было невозможно. Дети приносили рисунки и свои поделки для Алёны, подростки несли цветы и свечи. Свечи постоянно горели в доме, а поскольку их было очень много и поставить их было уже некуда, то они горели и на лестничной клетке, и рядом с входом в подъезд.
Телевизор мы в эти дни не включали, но я слышала, как кто-то рассказывал, что по CNN показывали ликующие толпы арабов в Газе, Шхеме, Рамалле. Там стреляли в воздух из калашниковых, арабские женщины-матери раздавали конфеты, кричали: "Смерть евреям!".
Папа так и не смог прийти в себя. Он отдалился и от меня и от мамы. Считал, что это он виноват. Дескать, мама была права, что не пускала детей гулять, а это он послал меня и Алёнку на смерть. И если бы не Алёнка, то и я бы погибла. Конечно, в том, что я жива именно благодаря сестре - в этом папа был прав. Но как он не понимал, что ему нельзя так распускаться, что мама тоже не железная, что и мне и маме требуется его поддержка? А получалось, что в нашей семье самая сильная мама, что это она поддерживала и меня и папу.
Вскоре после окончания шивы мне сняли гипс, и я начала самостоятельно передвигаться на костылях.
И тут произошло то, что заставило меня поверить в существование души.
С того проклятого дня я ни разу не спала в нашей с Алёной комнате. Прежде всего потому, что не могла видеть постер с двумя дельфинчиками, кружащими в толще воды, который Алена повесила где-то год назад над своей кроватью. Глядя на него я даже не закрывая глаз видела окровавленную Алёнкину голову у себя на груди со злосчастными дельфинчиками в ушах. Предпочитала спать в салоне на диване.
И мне снился один и тоже сон. Будто мне лет 8-9 и мы с Алёнкой идем на детскую площадку. Там я сажусь на качели, а сестра становится передо мной и начинает раскачивать меня.
Все выше и выше взлетают качели, и тут ветром задирает мое платье до самых трусиков. Я отпускаю руками цепи, на которых подвешены качели, и пытаюсь натянуть платье на колени. Не удерживаюсь и вылетаю с качелей, ударяя ногами сестру в лицо. Мы обе падаем, я больно ушибаюсь коленками, но всё-таки поднимаюсь. А Алёнка лежит с открытыми, будто стеклянными, глазами, и не шевелится. Я кричу её имя и... просыпаюсь. Хватаю бутылку с ледяной водой, которую всегда ставлю на пол рядом с диваном, делаю несколько глотков и пытаюсь наладить дыхание. Потом снова укладываюсь, засыпаю и снова вижу этот сон. И снова, и снова...
От жутких воспоминаний я спасалась убегая в сон, а от жуткого сна вырывалась в реальность, где меня снова преследовали страшные видения. И так по кругу.
Когда спадала дневная жара, я уходила на улицу, потому что в домашней атмосфере угнетённости и сгущённого горя невозможно было находиться. Я ковыляла через наш двор и если на другой стороне дороги у синагоги, под огромным деревом, горящем ярко-желтым пламенем цветов, столики и лавочки были пусты - садилась на лавочку. Теперь, когда никто не глазел на меня, я могла беззвучно поплакать.
Я сидела под этим огненно-пламенным деревом и размышляла о том, что по иудейской религии считалось, что душа ещё до тридцати дней остается в нашем мире. И лишь на тридцатый день, когда на могиле устанавливают памятник, она окончательно улетает на свое место к Богу. Я представляла себе, что где-то вот здесь, рядышком со мной, находится душа моей сестры. Она рядом, а я её не вижу. И я безумно хотела увидеть её, поговорить с ней.
Смотрю, на другой стороне дороги остановилась светло-светло-рыжая кошка. Она посмотрела в обе стороны и убедившись, что близко машин нет, перешла дорогу. А затем направилась прямо ко мне. Вспрыгнула на лавочку, затем на стол и остановилась на уровне моих глаз. Глаза в глаза. Будто эта кошка знала меня.
Я ещё подумала, что у неё глаза такие же зеленовато-карие, как у Алёнки, а цвет шерстки - в точности напоминает цвет волос сестры. К тому же, с такими же светлыми "пасим" (высветленные пряди волос у девушек). Не успела я это подумать, как кошка потерлась своей головой прямо по моему лицу, будто слезы мне вытерла. Так мы с ней и сидели, я её гладила, что-то говорила ей, а она время от времени вытирала мне слёзы.
Потом я собралась домой, и думала, что кошка останется. Но она пошла следом за мной, вошла в подъезд, а когда я поднялась на наш этаж и приоткрыла дверь - прошмыгнула внутрь и направилась прямиком в нашу с Алёной комнату, а там вспрыгнула на Алёнкину кровать.
Услышав, что я вошла, из своей спальни вышла мама и застала меня стоящей в дверях нашей комнаты.
- Что это за кошка? - спросила она. И я ей всё рассказала. - Знаешь - сказала мама, - мы не будем её прогонять, это какой-то знак.
В эту ночь я впервые легла спать в нашей с сестрой спальне. И мне не снился мой изматывающий сон. А когда я утром проснулась, кошка лежала рядом со мной, обняв мягкими лапками мою руку.
Теперь, кошка ходила за мной по пятам, иногда, правда, перебираясь к маме. Если я шла гулять на свою лавочку - кошка шла со мной. И возвращалась тоже со мной.
На тридцатый день мы поехали на кладбище к Алёне, ставить памятник. На могилу установили мраморную плиту из голубоватого мрамора, а у изголовья вертикально стояло сердце из черного мрамора, на котором была выгравирована сломанная веточка и одно-единственное слово: "Алёнке".
Затем мы прошлись вдоль могил других погибших, на которых тоже в этот день ставили памятники, пообнимались с родственниками погибших, с которыми вроде и нас породнила смерть.
Вскоре мы вернулись домой, где нас вновь ждало много людей, и вновь горели свечи, лежали цветы, и были настежь открыты двери. Кошка в этот день исчезла. То ли испугалась множества людей, то ли потому, что это была душа сестры и пришло её время отправляться по новому месту жительства.
***
Сегодня 1 июля. И сегодня исполняется 6 лет моей дочке Илоне. Это еврейское имя. А по-русски - Алёна. Это имя мы ей дали в честь моей сестры. Большая уже, в этом году в первый класс пойдёт. Я поцеловала её мягкие светло-рыжие волосики, такие же, как у её незнакомой тёти, и подняла лицо к списку на стене с уже изрядно выцветшими чернилами. Смахивая постоянно набегающую слезу, вновь прочла:
Ирочка Осадчая - 18 лет
Ян Блум - 25 лет
Мариночка Берковская - 17 лет
Ильюша Гутман - 19 лет
Сергей Панченко - 20 лет
Рома Джанишвили - 21 год
Женечка Дорфман - 15 лет
Машенька Тагильцева - 14 лет
Лёша Лупало - 17 лет
Марьяна Медведенко - 16 лет
Диаз Нурманов - 21 год
Раечка Немировская - 15 лет
Леночка Налимова - 18 лет
Юленька Налимова
(сестричка Леночки) - 16 лет
Ирочка Непомнящая - 16 лет
Лианка Саакян - 16 лет
Юлечка Скляник - 15 лет
Анечка Казачкова - 15 лет
Катерин Кастаньеда - 15 лет
Симона Рудина - 17 лет
Ури Шахар - 32 года.
Сегодня 1 июня. Как тогда. И сегодня день рождения нашей доченьки. Жизнь продолжается.
(Имена главных героев выдуманы. Но имена в списке - подлинные)
На памятнике погибшим внизу написано "Мы не прекратим танцевать!"
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
