Мы не одни

Глава 1. Плюс четыре

На третье утро Лёха зашёл по колено и встал. Песок, который он поднял, пока шёл, медленно уносило вниз по течению жёлтым облаком, и вода вокруг его икр опять становилась прозрачной, до самого дна, до ребристого песка и чёрной ракушки у левой пятки. Лёд прошёл по реке в ночь на двести четвёртое. С Речной его было слышно до рассвета, он шуршал не переставая и иногда трескался с таким звуком, что мама дважды вставала проверять печку. Теперь у этого берега плавало только крошево, мелкое, с ладонь, а на той стороне, у лодочной, на песок вынесло льдины в человеческий рост, и с них текло.

Место Никита нашёл на двести третий, когда река ещё стояла. За гаражами берег сходил к воде полого, песком, шагов на двадцать, а по бокам росли ивы и закрывали его и от моста, и от Речной. Сверху отсюда было видно одни крыши. Мухин сказал, что летом тут купаются все мальчишки Заречного и что ива над водой у них называется «тарзанка», хотя верёвки на ней давно никакой нет. Верёвки и правда не было. На суку осталась только чёрная полоса от неё, протёртая в коре.

— Сколько там? — спросил Лёха, не оборачиваясь.

— Плюс четыре, Лёх, как договаривались. Тимур вчера вечером опускал с мостков градусник на леске и насчитал четыре с половиной, но половину я тебе дарю.

Лёха хмыкнул и зашёл ещё на шаг. В первое утро он простоял по колено минут десять, ни разу не присев, и вышел, сказав, что на сегодня хватит, привыкать надо постепенно. Вчера дошёл до пояса и долго стоял там, растопырив руки над водой, чтобы их не замочить, а под конец Никита положил его на воду лицом вниз и подставил под живот обе руки, и Лёха лёг на них прямой, с задранной головой, и грёб, коротко и с силой, сверху вниз, а ноги у него тонули. Через полминуты он встал, отплевался и сказал, что руки у Никиты холодные, а с холодными руками людей учить нельзя.

Разделся он и сегодня до трусов. Одежду сложил на перевёрнутой лодке под ивой, ботинки поставил носками к воде, чтобы сразу в них вскочить. Волк на левом плече за зиму не стал ни лучше, ни меньше, и Лёха всякий раз поворачивался этим плечом к ивам, подальше от Никиты. Никита видел этого волка ещё тогда, пять лет назад, в бане за Северным мостом, и Лёха тогда тоже поворачивался.

Выносливости у обоих теперь хватало на то, чтобы сердце в такой воде не встало. На остальное её не хватало. Никита зашёл следом за Лёхой в одних трусах, и холод поднялся от ступней к коленям, а от колен к животу, и дышать стало нечем, пока он не заставил себя выдохнуть до конца.

— Ты как служил-то? — спросил он, когда отдышался. — Два года по контракту, и ни разу? У нас в отряде, я помню, один был из десантуры, так он с моста в Разломе прыгал и потом рассказывал, что у них в части был бассейн, и их туда водили, хотели они или нет.

— Нас водили раз. На сборах, на озере. — Лёха отвёл ладонью от себя льдинку, и она ушла по течению. — Сержант построил на берегу и говорит: кто не умеет, шаг вперёд. Нас таких человек шесть было, я потом узнавал. Вышли двое. Я не вышел. Зашёл со всеми и полчаса стоял по грудь, где мель, руками махал. Сержант с берега кричит: Бобров, молодец, а плывёшь куда? А я на месте.

— И за полчаса никто не заметил? Я бы на месте сержанта заметил минуты через две, у тебя же всё на лице написано, ты врать даже Машке не умеешь.

— Сержант заметил. Двоих, которые вышли, он учил, а мне ничего не сказал. — Лёха зашёл ещё и встал по пояс, там же, где вчера. Его передёрнуло всего, от шеи до колен. — Ты мне сегодня другое покажи. Не как самому. Как её нести, если что. Чтоб голова у неё сверху была, а то я одной рукой гребу, другой её, и куда она у меня там денется, не знаю. Плыть я, может, и не поплыву. А донести мне надо.

— Ребёнка у меня для тебя нет, так что придётся на мне. Я тяжелее килограмм на шестьдесят. Ладонь под затылок, вторую под лопатки. И не дави, вода сама вытолкнет, твоё дело, чтобы я не перевернулся.

Он лёг на спину. Вода зашла в уши, сразу, ледяная, и звуки пропали все, кроме одного: под водой река шуршала песком по дну, ровно, без перерывов. Лёхина ладонь нашла его затылок, твёрдая, горячее воды. Вторую он подсунул под спину и долго не мог найти, где у Никиты лопатки, тыкал пальцами то в поясницу, то в шею. Небо стояло над ними белое, без солнца, и через него наискось, от гаражей к лодочной, пролетела ворона.

Отец учил его в Раздольном, в пруду, когда Никите было семь. Завёл по пояс, развернул лицом к берегу и сказал: плыви, а сам вышел и встал у воды с полотенцем через плечо. До берега было шагов десять. Никита поплыл от злости, наглотался, доплыл, и отец накрыл его полотенцем с головой, а Никита неделю с ним не разговаривал. Пруд этот теперь не замерзал. Над ним стоял пар, по краю росла осока, и в январе Никита стоял у той воды на коленях и наводил на осоку «Оценку».

Лёха что-то говорил. Никита поднял голову из воды, и уши у него открылись.

— …а ты лёгкий, — говорил Лёха. — Я думал, тонуть будешь, а ты лежишь.

— Я и тону, Лёх, только медленно, а ты не даёшь. Это и есть весь секрет. Если она будет дёргаться, а она будет, ты её к себе прижми спиной, подбородок у неё над водой, твоя рука у неё под мышкой и через грудь. И греби ногами. Ногами, Лёх, руки тебе для Машки.

— Ногами я не умею.

— Научишься. Ты щит научился таскать с бронёй, а ноги у тебя от рождения.

Лёха перехватил его, как было сказано, под мышку и через грудь, и потащил к берегу спиной вперёд. Он больше шёл по дну, чем плыл, и загребал пятками песок, но голову Никите он нёс над водой ровно, и поправлять ничего не пришлось. У самого берега Лёха его отпустил, сел в воду по грудь и сидел так, пока у него не застучали зубы.

— Теперь сам, — сказал Никита. — Пять раз. Я рядом.

Лёха лёг на его руки лицом вниз. Сегодня он лёг ниже, голову опустил почти до воды и зажмурился. Никита пошёл рядом, подставив под него ладони, и Лёха грёб, коротко и часто, и ноги у него в этот раз молотили по воде и поднимали брызги до самых ив. Шагов через пять дно стало уходить. Никите было уже по грудь. На третьем гребке он убрал руки и ничего не сказал.

Лёха сделал ещё два. Он шёл вперёд, медленно, на полкорпуса над водой, а потом поднял голову посмотреть, где берег, и сразу ушёл под воду весь, вместе с макушкой. Никита поймал его за плечо, за волка, и выдернул.

Лёха встал на дно. Вода была ему по горло. Он отплевался, вытер лицо обеими руками сверху вниз и сказал, что Никита убрал руки и не предупредил.

— На третьем убрал. А ты ещё два сделал сам, я считал. Пять гребков, если по-честному, это уже не мель.

Лёха стоял по горло в ледяной воде и смотрел в пустой воздух перед собой, где у каждого висит своё, и Никита подождал, пока он дочитает. Губы у Лёхи были синие.

Получено умение: «Плавание». Уровень 1.

— Мне тут пишут, — сказал Лёха. — «Плавание», первый уровень. Пять гребков, Ник, а она уже пишет. Мне «Владение щитом» месяц не давали, а тут пять гребков.

Окно он прочитал вслух ещё раз, медленнее, и сказал «ещё» и лёг на воду сам, не дожидаясь рук. В этот раз он сделал три гребка, на четвёртом опять поднял голову и опять ушёл, и опять встал злой, с водой в носу. Никита велел ему выходить.

— Ещё раз.

— Нет, Лёх, хватит. Плавать ты сегодня научился, а простужаться будешь завтра, и завтра я с тобой в воду не полезу, мне некогда, у меня Разломы.

Он выходил первым. На берегу ветер взялся за мокрую кожу сразу, и Никита растирался полотенцем, пока кожа не покраснела, и одевался быстро, но руки уже не слушались. Штаны он кое-как застегнул, а куртку не смог. Пальцы были белые и чужие. Пуговица выскальзывала из них, он ловил её снова и снова упускал, а зубы у него стучали так, что было слышно, наверное, на Речной. Лёха оделся раньше. Он подошёл, отвёл его руки и застегнул куртку сам, снизу вверх, все пять пуговиц, и на верхней поднял ему воротник.

— Стой, не вертись, — сказал Лёха.

Никита стоял и не вертелся. Пуговица, на которой мама зимой перешила нитку крестом, на ножке, была третья снизу, и Лёха застегнул её с первого раза.

Тропинка от берега шла вверх мимо берёзы. Под ней, у гаражей, было три холмика, Валерия Павловича, Генки и Фомина, и с Фоминова за зиму сошёл снег, а доска на столбике потемнела от сырости. Перед доской в землю кто-то вкопал стеклянную банку, и в банке стояли прутья вербы, с серыми пуховками. Кто вкопал, Никита не знал. Лёха прошёл мимо, не сбавляя шага, а у гаражей остановился и обернулся на реку.

— Глянь. Дошкрёб.

Двенадцатая шла по реке, по чистой воде между льдин. Пал Палыч сидел на вёслах спиной к ним, в шапке с завязанными ушами, грёб редко, с остановками, и лодку разворачивало течением, а он подправлял одним веслом. Борта у неё были свежевыскобленные, светлые, и только по днищу, по краю, темнела смола. Мухин всю зиму советовал сжечь её в печке. На середине Пал Палыч бросил вёсла, перегнулся через борт и опустил в воду кирпич на верёвке, а потом достал из-под банки короткую удочку и уселся к ним лицом. Махать он не стал. Может, и не видел их за ивами.

Лёха постоял ещё.

— Ты ему скажи, пусть меня возьмёт. Я теперь плаваю.

— Скажу. Только ты ему в левое ухо говори, в правое он не слышит, и считай, что не договорились.

До Речной шли молча. У колонки у Лёхи развязался ботинок. Он присел перевязать и спросил снизу, не поднимая головы:

— А там я умел? Тогда, у вас. Ты ж меня пять лет знал.

Никита стал вспоминать и ничего не нашёл. Нашлась баня за Северным мостом, и волк, и Лёха с тазом на голове, который кричал на весь предбанник, что пар кончился. Нашлась протока на третий год, которую переходили по пояс, с рюкзаками над головой. Ровного места в этом не было, память стояла целая.

— Не знаю, Лёх. Пять лет знал, а в воде тебя не видел ни разу. Вброд видел, ты всегда шёл первым и дно щупал, а чтоб плавать, такого не помню. И спросить тогда не догадался.

— Значит, не умел, — сказал Лёха и затянул шнурок. — Или умел, а тебе не говорил. — Он встал и потопал ботинком. — Летом Машку сюда приведу, с утра, пока мальчишки не набегут.

— Приводи, только не в плюс четыре.

С двести четвёртого Лёха ходил на реку каждое утро до завтрака. Тётя Галя каждое утро вешала его мокрые трусы на верёвку над плитой, и на третье утро, двести шестое, она сказала про них за завтраком одно слово, «балбес», и больше ни одного до обеда. Лёха сделал вид, что не слышал. Маше про реку никто не говорил.

Руки у Никиты так и не согрелись до вечера. Ужинали поздно, в десятом часу. Аркадий в тот день пришёл к ужину: мама попросила его переписать набело лист «кто что делает», старый за зиму растрепался по сгибам, и половину фамилий на нём уже нельзя было прочитать. Аркадий писал за краем стола, подстелив газету, и на каждую фамилию ставил точку. Суп ему мама налила, не спрашивая, и тарелка стояла с другого края, и Аркадий ел из неё между строчками, одной рукой, а второй прижимал лист к газете. Вера зашла с дежурства погреться и стояла в дверях кухни с кружкой, не снимая куртки.

Окно мигнуло в углу, у всех сразу. Мама поморщилась: она не любила, когда в глазах что-нибудь появляется за едой. Аркадий отложил ручку.

Рейтинг «Сильнейшие города» обновлён.

1. Скрыто.

2. Лазарев Н., 29.

3. Гусев К. А., 28.

Ниже стоял Ведерников, на двадцать шестом. Строчкой ниже Бурцев, и дальше Никита не читал. Двадцать седьмой у Гусева он видел своими глазами в «Пирамиде», сто пятьдесят третьего, и Гусев тогда сидел в кресле боком к двери с Колоколом у уха. С тех пор прошло почти два месяца. Петру Семёновичу Зотов говорил ещё в марте, что Константин Андреевич из «Садовой» не выходит дальше ворот и всё больше сидит над бумагами.

Вера дочитала раньше него. Она поставила кружку на лавку у двери, не допив, и ушла обратно к калитке. Кружку мама убрала с лавки к себе на плиту, чтобы не остыла.

Лёха с Машей на коленях спросил, что там. Никита сказал, что их с Гусевым вывесили в один список, и Лёха сказал, что это ничего, его тоже вывесят, дай только до Порога дойти, и ушёл укладывать Машу.

— Аркадий, — сказал Никита. — Вы ведь при книге сидели у будки, до сто двадцать второго. Сколько у него тогда было присягнувших? Я не для протокола спрашиваю, мне посчитать.

Аркадий взял лист и подул на последнюю фамилию. Точка после неё ещё блестела, и он отложил лист в сторону, на газету, чтобы не смазать.

— Двести восемь, — сказал Аркадий. — Сто двадцать второго утром, я последний раз считал сам. Сто двадцать третьего книгу забрал Кабанов, под расписку на фанере. А со сто тридцать девятого, Лев Борисович мне говорил, новых нет ни одного. Есть только снятые.

Он положил ложку на клеёнку рядом с тарелкой и больше её не брал.

Глава 2. Автовокзал

— Посадка на автобус до Сонкова производится с третьей платформы, — сказал голос со всех столбов сразу, и в каждом репродукторе слова приходили чуть позже, чем в соседнем. — Провожающих просим выйти из салона.

Отряд стоял на шестой, у диспетчерской будки. Билет был у Никиты в пальцах, над самым лотком под окошком, и опустить его туда он не успел. Диспетчер за стеклом отложила микрофон, подула на ногти и посмотрела на часы над дверью. Окошко осталось закрытым.

— На третью! — крикнул Никита. — Тимур первый, Катя за ним, бегом!

Между платформами лежал асфальт, широкий, на два автобуса, со стёртыми белыми стрелками. Никита спрыгнул с бордюра последним. Справа, где кончался навес, стоял туман, ровный, до самой земли, и в нём уже горели фары, по две, низко. Тимур с разбегу запрыгнул на пятую, Алина за ним. Лёха бежал тяжело, со щитом на спине, и щит на каждом шаге бил его по затылку.

Серёжа остановился посреди дороги. У него из сумки выпал болт и покатился по асфальту к туману, и Серёжа нагнулся за ним.

— Брось! — крикнула Катя с пятой.

Он поднял болт и выпрямился. Со скамейки на пятой, где до этого никто не сидел, встала женщина в синем плаще, с гвоздиками в газете. Она шагнула к Серёже, раскинула руки и обняла его, крепко, щекой к щеке. Глаза у неё были закрыты, и она улыбалась.

Провожающая. Уровень 26.

Фары вышли из тумана. Автобус шёл без звука, высокий, междугородний, и в окнах у него не было ни одного стекла. Никита рванулся назад, к Серёже, и на втором шаге понял, что не успевает.

Лёха успел. Он развернулся на бегу, сдёрнул щит со спины и встал между Серёжей и фарами.

«Стена».

Автобус ударил в золото лбом. «Стена» пошла трещинами от середины к краям, и Лёху протащило назад вместе с Серёжей и с той, что на нём висела, на метр, на полтора. Подошвы у него скрежетали по асфальту. Свободной рукой он отодрал Провожающую от Серёжи за ворот плаща и толкнул под переднее колесо. Под колесом хрустнуло. Газета с гвоздиками отлетела Никите под ноги.

«Стена» лопнула. Автобус прошёл в полуметре от Лёхиного плеча, медленно, и встал у пятой. Двери открылись. Внутри было пусто, сиденья стояли в белых чехлах, и на одном лежала забытая кем-то вязаная шапка. Постояв, автобус закрыл двери и ушёл в туман на другом конце навеса.

Уровень повышен: 25.

Порог 25. Бастион. Выберите ветку.

Лёха сидел на асфальте, прижимая к себе щит, и читал. Серёжа стоял над ним с болтом в кулаке.

— Лёх, на третьей дочитаешь, — сказал Никита. — На четвёртую сейчас пойдёт второй.

Лёха встал. Окна он закрыл, ничего не выбрав. На третьей они стояли втроём уже тогда, когда на четвёртую из тумана выкатил второй, такой же, с чехлами.

Трещину нашёл Вадик Ткаченко вчера утром, на двести девятый, когда вёз тётке соль мимо старого рынка, и Пётр Семёнович записал её со слов Вадика, с часом и минутой. Рекомендован был тридцатый. Внутри стоял автовокзал, тот же, междугородний, с зелёным табло над кассами, только за стеклянными дверями зала вместо улицы начинались платформы и туман. Полдня ушло на то, чтобы понять, чему здесь верить. Табло врало, номера на нём менялись каждую минуту. Верить надо было голосу. Объявленная платформа пять минут стояла пустая, а на остальные приходили автобусы, и то, что не успевало с них уйти, на них и оставалось. Вчера так осталась Тимурова сумка с болтами, а сам Тимур отделался тем, что его задело зеркалом по лопатке.

Будку нашли к вечеру. Стекло у неё оказалось такое, что Алинин огонь стекал с него на бетон, а болты отскакивали. Тогда Катя от скуки взяла в кассе билет, их там лежала целая пачка, и сунула в лоток под окошком. Окошко отъехало вверх. Диспетчер взяла билет, щёлкнула компостером, вернула, и окошко закрылось. На это ушло секунды три. Катя весь вечер вертела билет с тремя дырками у лампы и разглядывала его на просвет.

— Она по своим часам объявляет, — сказал Тимур. Он сидел на скамейке на третьей и смотрел на будку через все три полосы асфальта. — Вчера между объявлениями было пятнадцать минут ровно. А сейчас тринадцать.

— Может, у неё часы спешат, — сказала Алина.

— Часы над ней идут правильно. Я по своим сверял.

Катя села рядом с Лёхой и положила ладони ему на плечо, на то, которым он принимал автобус. Ладони засветились. Лёха поморщился.

— В речке проще было, — сказал он. — Там хоть видно, откуда идёт.

— В речке, Лёх, тебя никто не обнимал. — У Никиты в руке оказалась газета с гвоздиками, и когда он её подобрал, он не помнил. Он положил её на скамейку. — Серёж, сколько их у тебя?

— Одиннадцать. — Серёжа пересчитал болты в сумке ещё раз, пальцем. — Мухин больше не делает, у него дуб кончился.

Катя убрала руки с Лёхиного плеча и вытерла их о колени.

До следующего объявления ушли в зал. Зал был тот же, что Никита помнил: кафельный пол в чёрно-белую клетку, кресла рядами, скреплённые по четыре, и газетный киоск у входа с опущенной шторкой. Только пахло в нём не хлоркой и беляшами, а мокрым асфальтом, и людей не было. В кассе под стеклом лежала пачка билетов, перетянутая аптечной резинкой. Никита снял резинку и стал перебирать. Билеты были на разные рейсы, с разными номерами мест. На одном стояло «Раздольное, 7.40, место 14».

Этим рейсом он ездил к маме, пока ездил. Автобус шёл два часа сорок, с остановкой в Пеньках, где водитель выходил курить, а пассажиры покупали у бабок пирожки с капустой через окно. В последний раз он сел на этот рейс, когда хоронили отца, и обратно уехал тем же, через три дня. Он сложил билет вдвое и убрал в нагрудный карман, на пуговицу. Для окошка взял другой, на Бологое.

Над кассами табло перещёлкивалось само с собой. Раздольное на нём тоже было, но время напротив него менялось с каждой строчкой, и номер платформы тоже.

— Ник. — Катя стояла в дверях зала. — Тимур говорит, если она теперь объявляет через тринадцать, то следующая через одиннадцать. Он посчитал.

— Если через одиннадцать, то пусть Тимур первым и бежит, раз он посчитал. А куда, он тоже посчитал?

— Куда, он не знает, — сказала Катя. — Никто не знает. Иди уже.

Встали на шестой, у будки. Никита с билетом у лотка, Серёжа в трёх шагах за ним, с самострелом у плеча, напротив окошка. Лёха со щитом стоял сбоку, у самого бордюра, лицом к туману, Катя у него за спиной. Алина стояла ближе к стеклу, с посохом наготове. «Иней» Никита ещё в зале отдал Серёже на болты.

Передача: «Иней» → Фомин С. Время: 30:00.

Диспетчер за стеклом пила чай. Ей было лет пятьдесят, она была в синем форменном кителе со значком на лацкане, с химией на голове и с красными ногтями, длинными, загнутыми. Чашка у неё стояла на блюдце, а на блюдце лежал недоеденный сухарик. Компостер, железный, с ручкой, был прикручен к столу двумя болтами, и рядом на гибкой ножке торчал микрофон. На Никиту она не смотрела.

Диспетчер. Хозяйка Разлома «Автовокзал». Уровень 32.

Репродукторы щёлкнули через девять минут.

— Посадка на автобус до Бологого производится с шестой платформы, — сказала Диспетчер в микрофон, не отрываясь от чая. — Провожающих просим выйти из салона.

— Наша, — сказал Тимур с соседней скамейки. — Пять минут.

Никита опустил билет в лоток.

Окошко отъехало вверх. Красные ногти взяли билет. Диспетчер наклонилась к компостеру, и Серёжа выстрелил ей в окошко. Болт вошёл ей в плечо, под самый значок. Иней лёг на синий китель пятном и пополз к локтю. Компостер щёлкнул, пустой, Диспетчер подняла голову и в первый раз посмотрела на Никиту. Глаза у неё были светлые, водянистые, накрашенные голубым. Окошко упало.

Она сняла микрофон с ножки и поднесла ко рту.

— Рейс до Бологого отменяется, — сказала она. — Посадка на все рейсы прекращена.

Фары зажглись в тумане сразу везде, на всех восьми полосах. Туман пошёл под навес. Шестая, на которой они стояли, перестала быть их, и Никита это понял по Лёхе раньше, чем по туману: Лёха выставил щит в сторону дороги и попятился к будке.

— К будке! — крикнул Тимур. — Все к будке, вплотную, они её объезжают! Вчера ни один не задел!

Автобусы шли прямо по платформам, по бетону, мимо скамеек, и скамейки за ними ложились набок. Отряд прижался к будке со всех сторон. Алина стояла лицом к стеклу, раскинув руки, Катя втиснулась между ней и Лёхой. Первый автобус прошёл у Никиты за спиной так близко, что дёрнуло куртку. Будку он обошёл, мягко, по дуге.

Дверь будки открылась наружу. Диспетчер вышла с компостером в руке. Болты, которыми он был прикручен к столу, торчали из основания, вывернутые с мясом. Она шла к Серёже.

Лёха шагнул ей навстречу.

«Вызов».

Она повернулась к нему. Компостер щёлкнул по щиту, раз, и в рессорной кромке осталось три дырки, ровные, треугольником. Щёлкнул ещё, ниже, по руке, и Лёха выругался в первый раз за весь день. Серёжа выстрелил второй раз. Болт ушёл ей в бедро. Иней на кителе нарастал, она стояла, и Никита видел, что слоёв уже два.

«Подшаг».

Он вышел у неё за спиной, между ней и открытой дверью будки, и ударил под лопатку. Клинок вошёл на ладонь. Диспетчер повернулась к нему всем телом, вместе с клинком, и компостер щёлкнул у Никиты на левом плече. Плечо обожгло. Он выдернул клинок и отступил к стеклу. Сзади, в полуметре, прошёл автобус, и ветром от него с неё сдуло химию набок.

Алина подожгла ей подол. Огонь пошёл по синему. Диспетчер опустила голову, посмотрела, как он горит, и прихлопнула его ладонью. Ладонь стала чёрная.

— Ноги! — крикнула Катя. — Ник, она не двигается, у неё на ногах уже три!

Ног Никита не видел, видел только иней на кителе, толстый, белый. Компостер в её руке поднимался медленнее. Лёха ударил кромкой по запястью. Компостер упал на бетон и щёлкнул сам, в пустоту. Никита ударил ещё раз, сбоку, под значок, туда, где сидел Серёжин болт.

Диспетчер, хозяйка Разлома «Автовокзал», убита.

Она осела на бетон у двери будки, на колени, и так и осталась, прямая, с чёрной ладонью на коленке. Автобусы в тумане погасили фары, все разом.

Уровень повышен: 30.

Новый навык класса: «Опись». Добыча хозяина Разлома для выбранного союзника. И иное. Раз в сутки.

Разлом «Автовокзал» закрыт.

Трофея не выпало. Никита знал это ещё по «Оценке», с утра: «Расписание», девять процентов. Он стоял у двери будки, зажимая плечо, а окна висели перед глазами, и в шестьдесят секунд, которые оставались до выхода, навёл «Опись» на хозяйку, на её химию, сбитую набок.

Опись. Выберите союзника.

Серёжа стоял ближе всех, и Никита выбрал его.

Диспетчер. Добыча при убийстве: Фомин С. Трофей «Расписание»: 30%.

— Тридцать, — сказал Никита вслух.

Серёжа подбирал с бетона свой второй болт, выпавший у неё из бедра, и не обернулся. Обернулась Катя. Туман ушёл, и под ногами оказался мокрый асфальт старой автостанции, в лужах, с окурками у бордюра, а над ними висел облезлый козырёк, на котором от букв осталось «…ВОКЗАЛ». Будки не было. На месте будки торчали из асфальта два ржавых болта.

Вадик ждал у входа в зал, сидя на тележке носильщика, на которой вчера возил соль. Тележку он, видимо, так и не вернул на рынок. Увидев их, Вадик встал.

— Тётя спрашивает, — сказал он, глядя на Никиту, — если закрыли, можно ей бочки в зал? Там холодно, а у неё в ряду на солнце всё течёт. Она сама сказала, если нельзя, то и не надо.

— Скажи тёте, что можно, Вадик, и что зал не мой, а её, раз она первая спросила. Только пусть в кассу не лезет, там стекло на соплях.

Вадик кивнул и укатил тележку через лужи. Колесо у неё вихляло.

Кристаллы Лёха выгреб из будки, из-под стола, ещё внутри, пока не ушёл туман, и вышло их четыреста двадцать. Серёжа взял двадцать первый, Алина двадцать второй, а Кате до двадцать пятого не хватило совсем мало, и она сказала, что так даже лучше. Два очка Никита бросил в Выносливость, стоя у бордюра, пока Катя перевязывала ему плечо. В плече было три дырки треугольником, и в Лёхином щите столько же.

— Тридцать процентов, — сказала Катя. Она затягивала узел зубами и говорила сквозь бинт. — У тебя было девять, а у него тридцать.

— Кать, я его получил, когда её уже убил. Это не ко мне вопрос, это к Системе.

— Я не про сегодня. — Она отпустила узел. — Теперь он у тебя есть. Каждый раз будешь открывать и смотреть, кому добивать?

— Если там трофей, который нам нужнее, чем мне уровень, то буду. Раз в сутки можно.

— А если нужнее уровень? Тебе сегодня тридцатый был нужен. Кто будет решать, ты или это окно?

Никита не ответил. Катя убрала бинт в сумку, застегнула её и пошла к Тимуру, который сидел на корточках над двумя ржавыми болтами в асфальте и трогал их пальцем.

Лёха сидел на бордюре, положив щит на колени, кромкой с дырками кверху, и опять читал. Никита сел рядом.

— Заслон и Вал, — сказал Лёха. — Заслон — щит на другого кидаешь, на пять метров, а ты за него получаешь пополам. Вал — бьёшь щитом, и всех, кто на линии, сносит.

Он встал, отошёл от бордюра на пять шагов, широких, по лужам, постоял там и вернулся. Сел.

— Вал не возьму, — сказал Лёха. — Ты у меня вечно на линии стоишь, Ник. Снесу.

Класс: Заслон. Все характеристики +2.

Лёха надел щит на руку и подвигал локтем. Корни на кромке щита так и висели порванные, сухие, с весны их никто не трогал.

Двести одиннадцатый и двести двенадцатый Никита пролежал с плечом. Катя дырки залечила в тот же вечер, а рука не поднималась выше головы ещё два дня, и мама не пустила его даже за водой. «Опись» он открыл на двести двенадцатый утром, лёжа на полу за занавеской. Хозяина Разлома в пределах видимости не было, и окно сказало об этом коротко. Строчка «и иное» стояла в описании на месте. Что это значит, он так и не понял. На двести тринадцатый, когда Вера пришла с дежурства, он прочитал ей описание вслух, два раза. Вера сказала, что у неё такого навыка нет.

На двести четырнадцатый Никита пошёл на площадь за солью и завернул к автовокзалу. В зале у касс стояли в два ряда Тамарины бочки, шесть штук, под крышками, придавленными кирпичами. Вадик протирал тряпкой табло, мёртвое, с одной уцелевшей строчкой, «Бологое», и тётка стояла под ним и говорила, что тряпку надо мочить, а не плевать на неё.

— Сухой разводы будут, Вадик. Ты хочешь, чтобы люди пришли рыбу брать, а у нас тут разводы? Мочи, говорю, вон ведро стоит.

Вадик пошёл мочить. Тамара Ильинична увидела Никиту, вытерла руки о фартук и спросила, не придут ли автобусы обратно. Никита сказал, что не придут. Тамара сказала, что жалко, у неё в Бежецке золовка, и она с ней с октября ничего не знает.

Глава 3. Свой

До света Гусев не ложился. Партию он проиграл Зотову в начале третьего, на последнем шаре, который не докатился до угловой лузы на ладонь. Зотов собрал шары в треугольник и сказал, что так бывает и у мастеров спорта, особенно ночью. Наверху Гусев сел к столу и лампу зажигать не стал. Он сидел, пока на Заводской не проступили столбы и провода между ними, а когда стало видно клетки, открыл тетрадь. Ночная строчка, записанная на ощупь, съехала вниз и легла поверх январской, и слово в ней налезало на чужое число. Гусев перевернул лист и на чистом, с первой клетки, переписал её набело: двести, час двенадцать, «Свой». Буквы вышли ровнее, чем выходили у него обычно. Старую строчку он зачёркивать не стал.

Зотов поднялся с чаем в седьмом часу, увидел, что диван не разобран, и поставил подстаканник на угол стола, подальше от салфетки.

— Вы не ложились, Константин Андреевич.

— Не ложился, Лев Борисович. Внизу кто-нибудь есть?

— Кабанов спит на втором столе, на простыне. Сказал, что по темноте домой не пойдёт, у них на Садовой опять разбили фонарь, а кто, не говорят. — Зотов постоял у двери. — Сукно я под ним после почищу, вы не беспокойтесь.

Чай Гусев выпил стоя, у окна. Под нижним листом герани, у черешка, пожелтел ещё один, рядом с тем местом, где он отщипнул вчерашний. Этот он оставил. Поливать было завтра вечером.

Днём слова не приходили и раньше. Двести первый он провёл за бумагами: Кабанов принёс две ведомости по налогу и одну жалобу, в которой Лапин с Колхозной писал, что сосед за его счёт топит баню. Гусев написал на жалобе, чтобы баню топили по очереди, а дрова пусть Кабанов перемеряет сам. Обедал он внизу, вместе со всеми, и съел всё, что ему поставили.

Вторая ночь началась с числа. Числа приходили к нему и раньше, длинные, по многу знаков, и шли мимо, ни к кому. Это пришло и остановилось. Оно стояло в голове, пока Гусев искал карандаш, и не уходило, пока он писал. Первые цифры он успел вывести по клеткам, восемь штук, а на девятой оно всё-таки ушло, и на его место встало слово: «Сверено». Гусев записал и его, и час, два сорок. Больше ничего не было. Колокол у уха оставался холодным, проволока на язычке не стукнула. Гусев досидел до четырёх и лёг на диван одетым, а утром, ещё не умывшись, открыл своё окно. Полоска до двадцать восьмого, которая с февраля стояла на месте, ушла вперёд на ширину ногтя. Он закрыл окно и открыл снова. Полоска стояла там же.

Вечером двести второго он полил герань водой, отстоявшейся за сутки в бутылке из-под минеральной на подоконнике. Жена говорила, что герань любит, когда про неё забывают, и поливала свою реже, чем все соседки, а цвела у неё герань дольше, чем у них. Гусев поливал раз в пять дней и считал, что забывать лучше этого он не умеет. Лишнюю воду из поддона он вылил в ведро у печки.

В третью ночь число пришло в начале второго. Первые шесть цифр он узнал раньше, чем дописал: они стояли у него на вчерашней строчке, в том же порядке. Седьмая была другая. Дальше он записать не успел, потому что пришло слово, «Садовая», и после него было долго пусто. Гусев слушал, прижав Колокол к уху снизу, за край, и считал по часам до пяти, а стрелка на пятой секунде застревала, и он начинал заново. Второе число пришло около трёх, короче первого, и за ним то, чего он ждал: «В записи». Гусев записал это и не стал опускать Колокол. Под утро пришло третье, без числа впереди, сразу словами: «Отклонений ноль».

Книга присяг лежала на другом краю стола, под мраморным пресс-папье. Гусев снял пресс-папье, зажёг лампу и стал читать книгу с первой строчки, где стоял Зотов. Читал он все графы подряд, имя, число, кто принимал, и строчки с отметкой «снята» пропускал, а на живых вёл пальцем до конца, до подписи. Кое-где он останавливал палец и вёл дальше. Ни против одного имени он ничего не пометил. Когда он закрыл книгу, за окном было уже светло, и внизу Кабанов ругался с кем-то из-за того, что на втором столе нет простыни.

По средам к Зотову приходил Аркадий. Пускать его Гусев разрешил сам и ни разу не спускался, когда тот бывал внизу. Играли они в шашки, на краю дальнего стола, на доске, которую Зотов хранил в шкафу с мелом, и Аркадий всегда просил белые. Двести третий был среда. Гусев вышел на лестницу за час до сумерек, за спичками, и остановился на верхней ступеньке, потому что Аркадий как раз рассказывал.

— У Надежды Павловны сегодня давали щи из крапивы, Лев Борисович, из первой, — говорил Аркадий. — Она её за сараем нарвала, у забора, где солнце. Я, признаться, не поверил, что в начале апреля бывает крапива, а она мне показала.

— Ходи, — сказал Зотов.

— Хожу. — Шашка стукнула о доску. — Лёд, говорят, вот-вот пойдёт, и Павел Павлович с утра ходит вокруг своей лодки, двенадцатой, и стучит по днищу. А Алексей за обедом спросил у Надежды Павловны, сколько градусов в реке в апреле. Она сказала, что плюс четыре и что лечить потом воспаление лёгких она не нанималась. Зачем ему, он не сказал.

— Плюс четыре, — сказал Зотов. — Я бы не полез.

— Я бы тоже, Лев Борисович. А молодая особа с луком спит у них до обеда, а к обеду выходит на крыльцо с кружкой и стоит. Я её спрашивал, хорошо ли ей спится днём, а она сказала, что ей на дежурство к девяти, к калитке, и что днём ей спать привычнее. Надежда Павловна даёт ей с собой термос. — Аркадий помолчал над доской. — Константин Андреевич здоров?

— Не спит, — сказал Зотов. — Ходи, у тебя дамка под боем.

Гусев вернулся к себе без спичек. В верхнем ящике стола у него лежал целый коробок.

Четвёртая ночь была тихая до трёх. Число пришло, когда он уже убирал Колокол на салфетку, и он поднёс его обратно к уху, не глядя. Первые шесть цифр снова были те же. Слово после числа пришло одно, а вышло в нём два: «Лишних два». Гусев записал число, восемь цифр, и час: три ноль пять. Место для слова он оставил пустым, на четыре клетки, положил карандаш поперёк тетради и до утра больше его не брал. За окном до утра ничего не изменилось. Заводская стояла без единого огня, и небо над ней было светлее улицы. Около пяти внизу хлопнула дверь: Кабанов ушёл к себе на Садовую, раз уже рассвело. Слово Гусев вписал в оставленные клетки утром, когда Зотов принёс горячую воду для бритья, и вписал мелко, чтобы поместилось.

Брился он у таза на табуретке, безопасной бритвой, глядя в зеркальце, которое Зотов ставил ему на подоконник рядом с геранью. Пока брился, он проговорил про себя своё слово, то, что давал на крыльце в октябре и повторил у калитки на Речной на сто тридцать пятый, при Петре Семёновиче с тетрадью. Проговорил ровно, тем же шагом, каким говорил вслух, и ни на одном слове не остановился. Ни на вас, ни на вашу мать, ни на вашу сестру, ни на вашего Стража, ни на вашего Ремесленника, ни на старух, ни на девочку. Ни на тот дом, где вы живёте сейчас, ни на тот, где будете жить потом. По часам на запястье вышло двадцать две секунды, если считать с застреванием на каждой пятой. Он сполоснул бритву и проговорил его ещё раз, с начала. Вышло опять двадцать две.

— Константин Андреевич, — сказал Зотов от двери. Он ждал с полотенцем. — Мне бы в воскресенье на участок, на Промышленную. Посмотреть, что там с крыжовником после зимы. Я его в октябре не укрыл, не до того было.

— Сходите, Лев Борисович. Возьмите с собой кого-нибудь из молодых, за Промышленную после Волны никто не ходил.

— Я Кабанова возьму, — сказал Зотов. — Он мне третью неделю должен партию.

На пятую ночь не пришло ничего. Гусев слушал с одиннадцати, и к трём у него от края Колокола затекла скула, а к уху так ничего и не подошло, ни мимо, ни к нему. на трёх ногтях от февральского места. Три ночи подряд она к утру уходила вперёд.

Отвечать там было нечем. Голоса у него в Нити не было, а слова, которые он записывал, приходили без всякого голоса, и он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь говорил туда, а не оттуда. Гусев положил Колокол на салфетку, язычком вверх, проволокой к двери, и долго смотрел на проволоку.

В ночь на сто тридцать восьмое, без десяти восемь, он качнул его в первый раз. Язычок тогда стукнул в проволоку глухо, в стенку, и в голове ничего не случилось. Зотов записал «нет». До сорока минут первого стукнуло ещё четыре раза, и после каждого Гусев открывал окно Колокола, и окно оставалось прежним, без строчки о перезарядке. Строчка встала в нём только после звона, к утру.

До всего, когда в нижнем зале договаривались о чём-нибудь серьёзном, Гусев не говорил «да». Он один раз стучал пальцем по сукну, у борта, и на этом разговор кончался. Зотов после такого стука всегда приносил наверх чай, не спрашивая.

Он взял Колокол за край, поднял над салфеткой и качнул один раз, коротко. Язычок стукнул и сразу лёг обратно. Палец Гусев к нему прижал уже после, на всякий случай. Звона не было. Было глухо, в стенку, и следом пусто, а потом, когда он уже собирался открыть окно Колокола, пришло число. Оно было длинное, длиннее всех, и стояло так долго, что Гусев записал четырнадцать цифр и начал пятнадцатую. Слова после него не пришло. Окно Колокола было прежнее.

Колокол Волны. Эпический.

Строчки о перезарядке в нём не появилось. Гусев лёг на диван, укрылся пальто и заснул сразу, впервые за пять ночей. Разбудил его Зотов, в десятом часу, звоном ложки о подстаканник. Окно Гусев открыл раньше, чем сел.

Гусев К. А. Уровень 28.

Два очка, которые дал уровень, он не стал никуда класть. В Разломах он не был с декабря. Новых строчек в книге присяг не было со сто тридцать девятого, и сегодня, судя по тому, что Кабанов с утра ни разу не поднимался, их не прибавилось.

— Лев Борисович, — сказал Гусев Зотову, который стоял у двери и ждал, будет ли что-нибудь ещё. — Вы не помните, в каком году мы последний раз играли в пирамиду на деньги?

— В восемнадцатом, Константин Андреевич. С вами Сомов играл, с хлебозавода. Вы ему тогда простили половину.

— Простил, — сказал Гусев. — Спасибо, идите.

После обеда он прошёл по Садовой до угла Колхозной, первый раз за неделю. Снег во дворах сошёл, у подъездов на верёвках сохли ватники, а под ними стояли лужи. Фонарь, про который говорил Кабанов, жильцы седьмого дома вешали на ночь на крюк у подворотни, керосиновый, с проволочной ручкой, и стёкол в нём не осталось ни одного. Сейчас он стоял на лавке у подъезда, а рядом с ним сидела женщина в мужской куртке, с пустым ведром. Ведро она отставила, когда увидела Гусева, но не встала.

— Это не чужие, Константин Андреевич, — сказала она. — Это Петька Чеботарёв из девятого, из рогатки. По воронам стреляет, а попадает в стёкла. Мать его меня просила вам не говорить, а я говорю, потому что стекло мне теперь взять негде, а я через эту подворотню с осени хожу по темноте и два раза упала.

Гусев взял фонарь с лавки и повертел. Каркас был цел, и ручка тоже.

— Стекло вам поставит Кольцов, сегодня же, и сверху сетку, мелкую, чтобы камень не проходил. Чеботарёвых я не трону. Скажите матери, что Петька до мая носит вам воду с колонки, каждое утро.

Женщина сказала, что воду она и сама носит, а Петьку лучше бы научили стрелять, раз всё равно стреляет. Гусев сказал, что можно и это, и пошёл обратно. Фонарь он понёс с собой, за ручку, до самой «Пирамиды», потому что Кольцова ещё надо было найти.

В шестую ночь пришло число, он успел записать восемь цифр, а за числом одно слово, то же, что во вторую: «Сверено». Полоска к утру ушла вперёд на ноготь. Кабанов поднялся наверх к обеду с ведомостью, на которую кто-то в будке посадил кляксу, и хотел, чтобы Гусев сам решил, переписывать лист или нет. Переписывать Гусев не велел. Кабанов уже взялся за дверную ручку и обернулся.

— Константин Андреевич, на площади говорят, у Лазаревых лодку спустили. Зинка с мясного говорит, что они на ней теперь на Береговой будут плавать, к Матвею, и всех от него обратно возить.

— Чью лодку?

— Не знаю. Ихнюю.

Гусев отдал ему ведомость. Кабанов подождал, не скажут ли ему ещё чего, и ушёл вниз, а на лестнице, судя по звуку, пропустил ступеньку. Фонарь с новым стеклом уже висел у подворотни на Колхозной, в сетке из оцинкованной проволоки, и Кольцов, когда приносил его показать, сказал, что сетка вышла дороже стекла.

Вечером двести шестого Гусев играл с Зотовым внизу, и партия у него шла. Кабанов сидел на лавке у стены и щёлкал семечки в кулак, потому что Зотов запретил ему плевать на пол. В десятом часу Гусев положил кий поперёк стола, сказал Зотову, что сейчас вернётся, и шары велел не трогать. Наверху он зажёг лампу. Колокол лежал на салфетке, и Гусев его не тронул. Снизу было слышно, как Кабанов спрашивает, можно ли ему пока разбить на соседнем столе, и как Зотов ему отказывает. Окно встало в углу само, пока он стоял у стола.

Рейтинг «Сильнейшие города» обновлён.

Первым стояло «Скрыто», без уровня, как стояло всю зиму. Вторым шёл Лазарев Н., двадцать девятый. Гусев был третьим.

3. Гусев К. А., 28.

Ниже он читать не стал. Он погасил лампу, подождал, пока глаза привыкнут, и пошёл вниз. Шары на столе стояли, где он их оставил, а Зотов за это время натёр мелом его кий и стоял с ним у борта, тонким концом вверх.

— Ваш удар, Константин Андреевич, — сказал Зотов. — Шестой через весь стол, в дальний угол.