Мы, Мигель Мартинес

Пролог

ВЛАД ТАРХАНОВ

Мы, Мигель Мартинес

(роман)

Из полицейской хроники

«11 июня 2021 года на Ленинградском шоссе (трасса М10 Москва - Санкт-Петербург) в результате потери управления потерпел аварию автомобиль Лада Приора. Водитель погиб на месте происшествия».

В Подмосковье в начале две тысячи двадцать третьего года было тихо. Проект «Вектор», обещавший дать прорыв в темпористике был, фактически, свёрнут. На его базе была тишина. После того, как прекратились спонтанные выбросы энергии, сопровождающие временные феномены, на ней самой оставался только небольшой коллектив: шестёрка охранников, три оператора аппаратуры слежения, один научный сотрудник и два техника. Энергию им подавали крайне скупо, н о каких исследованиях и речи не шло. Деньги было куда девать, особенно сейчас.

Часть первая ГОЛОД

Глава первая. Миша, ты попал!

Москва. Время непонятное. Зима.

- Миша, очнись! Что с тобой?

МИША!!!!

Что случилось?

ЧТО С ТОБОЮ, МИШАААА???????

Слова пробиваются сквозь пелену. Что это со мной? Ничего не вижу. Тени. Какие-то тени. Я что, умер? Умер? Но кто это? И что это я слышу, разве мертвых так трясут? Миша? Я Миша. Да, нет. не трясите меня так.. положите на место. не вижу. как хочется пить! Как это давит.. Что за хрень происходит? Тише!... Пить! Хочу пить! Во рту пересохло.

- П. и. т ь. - еле-еле выдавливаю из себя. К губам прикасается что-то холодное. Глоток. Еще, еще, еще. Ну вот, чуток полегчало.

Наверное, я все-таки умер и мне всё это кажется. Но какой вкусной бывает вода, когда тебя уже нет!

С этой мыслью проваливаюсь в спасительное нигде.

Меня зовут Михаил Евдокимович Пятницын, мне сорок пять лет, я работаю инженером в административно-хозяйственной части МИЭТа, простите, это национальный исследовательский университет «Московский институт электронной техники». Пошла у нас мода, институты в университеты переименовывать, не миновала чаша сия и моего рабочего места. Вот только это! Не надо! Я никакого отношения к созданию электронновычислительных машин не имею! Моя работа - это стройка, ремонты, я по образованию инженер-строитель. Нет, как юзер я с компьютером на ты, но только так, а не иначе! Тружусь я в Зеленограде, там и живу, в районе Старого Крюкова. Купил как-то по случаю половину дома: комната, кухня, кладовая, удобства во дворе. Было место в общежитии, но тут я не там. В общем, на что денег хватило, то и купил. Квартиру получить? Так я у нас по строительству главный, я точно знаю, что в ближайшие пять-шесть лет ничего на этой ниве даже не колыхнется! Руки у меня растут не из жопы, так что сделал пристроечку, подсуетился, получилась у меня санитарная комната: туалет и душевая кабина. А то во двор всё время бегать, а у меня организм нежный, морозы недолюбливает, на работу одевается тепло, ибо если чем теплей, тем лучше.

Приору я взял в кредит. Выплатил приблизительно треть от общей суммы. Машина мне нравилась, как раз под мои скромные потребности: тело перевезти с работы и на работу, иногда выехать на природу, там грибочки-ягоды, шашлычки-рыбалка. Ну и довольно. Первого июня я взял отпуск. А одиннадцатого поехал в Питер, на сборище форумчан. Есть за мной такой грешок, исторический и псевдоисторический форумы. На историческом мы обменивались интересными книгами и документами, а на псевдоисторическом, точнее, форуме альтернативщиков, искали пути изменения того или иного события в мировой истории. Лично я всегда отстаивал позицию, что роль личности в истории становится определяющей, на эту тему копий было поломано до хрена и еще больше. Выехал я раненько, несмотря на то, что собиралась непогода. Вы вообще слышали о странных грозах в России? Необыкновенные фиолетовые молнии, тяжелые, черные, как ночь, облака? В общем, на небе собиралась какая-то хрень, а я притопил свои девяносто, и пошел по трассе. Летящий со страшной скоростью в машину фиолетовый шар я рассмотреть успел, а вот дальше - была одна только темнота. Никакого тебе света в конце тоннеля, да и никакого тоннеля не было. Удар, темнота. И вот туман в голове и раскалывается моя головушка, и пить хочется... и этот голос, что за хрень происходит?

Наверное, мой мозг не готов был всё-таки к работе, хоть какой-то, ибо я смог пошевелиться, но открыть веки не получилось - поворот головы слишком много забрал сил, вновь наступила темнота.

Очнулся из-за того, что очень хотелось пить. Просто в горле наждаком кто-то прошуровал, и от этого горечь и комки чего-то непонятного, колом стали. Попытался что-то сказать, но слов не получалось - сплошной хрип. Впрочем, себя я еле услышал, так что хрип получился не слишком-то внятный, черт меня подери! Всё было как в тумане. В глаза то ли песка насыпали, то ли у меня из-за аварии что-то стало со зрением - туман, туман. Я вижу как-то не очень, слишком расплывчато. Хм. Сравнить не с чем. Попробовал подтащить к лицу два пальца, вдруг у меня сотрясение мозга? А что, после автомобильной аварии самое то. Пальца были два, а не три и не четыре, и были они какие-то нечеткие, расплывчатые, толстые, как сосиски. Тут же откуда-то всплыла фраза «не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски». Блин, что за фраза, что за курсистки? Дамы легкого поведения и низкой социальной ответственности? А какие у них могут быть курсы? Что это за.

Встаю, ноги подкашиваются, и первый шаг дается с трудом. Понимаю две вещи: я в какой-то комнате. Первое - это не морг. Стало на душе легче. Второе - это не больница. Почему? Стало как-то тревожнее. После попадания молнии, двух вариантов быть не может: доктор сказал в морг, значит в морг. А тут. а тут ночь! Вот оно что! Обычная ночь! И я лежал на кровати. так. Лежу на кровати, нет, встал с кровати. Вот чёрт, точно сотрясение мозга, вот, просто чувствую. Как мысли сотрясаются одна об другую и ни одной правильной. А еще из-за них голова звенит, шум в ушах. Стоп! Надо бы не думать. Совсем не думать? Стараюсь выгнать мысли из головы. Всё равно ничего умного в голове давно уже нет. Это я так над собой иронизирую, если кто не понимает. Характер у меня язвительный, вредный, придирчивый. Прозвище Клизма получил в медучилище. Благодаря этому в армии прокукарекал медбратом от звонка и до звонка, сидя на зеленке и халявном спирте. Так что не десантник, не терминатор, такой себе средней наглости тип, вот только вижу почему-то я хреновато. Глаза немного привыкли к темноте, и я заметил предмет, похожий на стол. Кажется, на нём что-то есть! Там определенно, что-то есть! Иду к столу, качаюсь, как маятник Фуко. Что интересно, такое впечатление, что мир вокруг вымер. Я один? Совершенно один? Так может быть, я умер и это у меня такие глюки? А почему же хочется пить? Щипаю себя за руку, больно, будет синяк, но мне на это наплевать. Боль доказывает, что я не умер. Ибо мертвые сраму не имут, простите, боли не чувствуют. Да уж. Сотрясуха мозга говорит только о том. что он у тебя есть. Но всплывает такая хрень, что я даже не помню что это и откудова.

Упершись в стол, вижу на нем графин и стакан. В графине вода. Стакан пустой, возможно, даже чистый. Есть еще один, но в нем немного воды и оттуда как-то странно пахнет. Подношу его к носу. Шибануло резким запахом валерианы лекарственной. Тээээкс.. Кому тут нервы в порядок приводили таким дедовским способом? У них тут чё, ничего эффективнее не было? В голове пронеслась стайка названий, большинство которых сопровождалось визуальными рекламными вставками! Дануихнах.

Наконец, добрался до графина и стакана. Вода из графина в стакан, из стакана в глотку. На одном приеме решил не останавливаться. А вот после третьего себя тормознул. Живительная влага пронеслась по пищеводу и попала в желудок, но тут-то желудок и скрутило... Вот, б. Б... Бббб! Больно, понимаешь!

Но вот голове стало легче. Немного. Пить еще хотелось, а вот ощущение эскадрона гусар, что ночевали во рту, притупилось. Горло всё ещё саднило, но уже не так остро. Опа! Ночь ведь? Ночь! Окно! Мне захотелось подойти к окну и выглянуть наружу. До сих пор не пойму, что это я так торможу.

Темень. Подхожу к окну, а тут. деревянная рама, окно двустворчатое, покрытое морозным рисунком, прикасаюсь к нему, чувствую, холодно. Мороз? В июне месяце? Или это я что? Пролежал в отключке кучу времени, очнулся зимой? Да не может такого быть! Или может? Что вообще произошло? И тут я понимаю, что в окне какое-то пятно, вижу я это пятно нечетко, но. там голова с шевелюрой, это я? Это моё отражение? Да ну вас. не может такого быть? В сорок лет я начал лысеть, очень скоро волом на голове осталось всего ничего и я последнее время брился на лысо, завел себе машинку, тут и экономия (не надо по парикмахерским бегать) и форма черепа у меня очень даже красивая (мне так последняя из непостоянных подруг говорила). Не-а, я так зарасти не мог. Настолько был ошарашен, что даже не стал смотреть, что там за окном - а ведь цель похода сюда была именно в том, чтобы определить, что там, снаружи. Схватил себя руками за голову - а там-таки, мама моя, густая шевелюра! Бац! Как был, так и сел на жопу, точнее, жопой об пол, блин, больно же, хорошо, что головой не треснулся! Подергал себя за волосы - больно! Может быть, какая сволочь, пока я спал мне парик приклеила? Дёрнул посильнее, так, что слёзы из глаз брызнули. Эээ, батенька, да вы мазохист, однако!

Послал свой внутренний голос куда подальше, мазохистом не был, садистом тоже, удовольствие дергать себя за волосы - ниже среднего, доложу я вам, как себя барон Мюнхгаузен вытаскивал за волосы из болота не представляю, хотя, на нем вроде бы парик должон был быть, тогда понятно, да. Сидя на полу стал строить теории. И ничего построить не получалось. Вообще ничего. Если я умер, то почему я тут оказался? И что это такое? Если не умер. То кто надо мной так гнусно шутит, точнее, издевается?

Миша, соберись! Тебе надо понять, где ты находишься, а оттуда уже и плясать будем! Но с таким своим зрением, да в темноте многого я не увижу, надо раздобыть свет! Да! Мудрая мысля приходит опосля. Кстати, вода просится наружу. Выпил я ее много, жажда спала, но вот согреться бы. Чайковского бы мне, кружек пять, или шесть, да с сахаром-рафинадом, лучше всего тростниковым! Он не сладкий такой. Мне восемнадцать кусочков и не размешивать! Я сладкого не люблю!

Так, раз начинаю ёрничать, следовательно, прихожу в себя. Понемножку. Кряхтя, перевалился на бок. Потом встал на четвереньки и уже из этой позиции как-то сумел взвиться на свои две. Шатающиеся. Не крепкие. И откуда на мне вот эти страшные семейные трусищи? Отвратного черного цвета? Это что. Еще одна форма издевательства? Да я такие даже в школьные годы не носил, и майка- алкоголичка. Ёксель-моксель! Найду этого шутника и зубы ему пересчитаю! Лично! И ещё постараюсь, чтобы он потом два года только на стоматологов работал! Кое-как нащупал стену. Дверь! Вот, косяк двери, значит, где-т тут должен быть свет. Пимпочка, ты где? Начинаю шарить по стене, тут пошарил - ничего, обои, как обои, дальше - больше ну нету тут выключателя! Стоп! А это что за чудо прогресса? Какая-то фиговинка, не надавливается, она как это. бабочка? Если не надавливается, так, может быть, поворачивается? Щелчок, и комнату заливает свет. Мне бы интерьер осмотреть, а я смотрю на эту приблуду, как баран на новые ворота.

Латунный кругляш, в центре которого рычажок поворотный. Да я таких выключателей в жизни не видел! А уж перевидел я. как инженер АХЧ цельного института много чего! Это что, я в музее очнулся? Мумией. Потому как такой выключатель - это только прошлый век, да еще его первая четверть, ну да, примерно так. Ладно, есть в моё время у некоторых экстравагантных особей поворотники, так они там напряжение подают постепенно, увеличивая-уменьшая, а тут просто включил-выключил. Щелк-щелк и всё, функционал такой себе, а вот материал. латунь! А пластмассу поставить было западло?

От такого переволнения снова захотелось пить, подойдя к столу я заметил еще один предмет, который раньше не смог разглядеть, спасибо тебе, свет-батюшка! На столе лежали очки в старомодной оправе с круглыми совершенно стеклами. Такие себе ретро-очки, ага. совсем ни на что приличное не похожие. Впрочем, кто их знает, этих современников, они и не такое готовы на себя напялить, лишь бы выделиться из толпы. Я про пирсинги и дреды умалчиваю. Повертев очки в руках, я решил попробовать напялить их на нос, может быть, туман уйдёт.

Туман ушёл.

И я тут же сбросил очки назад. Рассматривать место, в которое попал мне не хотелось совершенно. От слова совсем-совсем совершенно вообще не хотелось и точка! Это был ретродом! Не больница, не морг, а вполне обычное жилое помещение, вот только как будто я оказался в интерьере прошлого века, совсем странно! Почему я так решил? А вы видели современные квартиры с четырёхметровыми потолками? Я такого не видел от слова совсем! Одел очки, открыл глаза. Да, точно, кто-то меня засунул в музей, может быть, чью-то мемориальную квартиру. Интересно, может быть, надо поискать скрытую камеру?

Я понимаю свой мозг, он старался выдать хоть какую-то теорию, которая непротиворечила бы обычной физике, химии, истории, обществоведению, на худой конец. Но волосы у меня вставали дыбом от мысли, которая всё больше и больше буравила мне мозг:

МИША, ТЫ ПОПАЛ!

Вообще, попаданческую литературу я читал, правда, относился к ней с юмором, часто похахатывая над советами, которые почти что дети раздают Сталину, Брежневу, Андропову и иже с ними, причем раздают забесплатно и с чувством выполненного долга. Вполне естественно, что вожди или цари все эти ценные указания схватывают на лету, преобразую страну и ведут ее в светлое будущее, раскатывая в тонкий блин Берлин, Лондон и Вашингтон заодно с Нью-Йорком и Чикагой.

Ни во что такое я не верил. Во-первых потому, что время вспять нельзя поворотить. Во-вторых, потому что очень наивно написано. Носится сверхсекретоноситель по вражеским тылам и щелкает генералов Абвера как Николай Второй ворон в Гатчинском парке. А вот жанр альтернативной истории я уважал. Что могло бы быть, если бы повернулось чуток по-другому? Были ли у истории другие варианты развития событий. Могла ли историческая личность как-то повернуть ход истории, если бы принимала другие решения? Вот интереснейший спектр вопросов. Я и В Питер ехал на слет формучан-альтернативщиков. Ехал, да не доехал.

Стоп! А если я всё-таки попал?

Ну, предположим?

И от этого предположения я почувствовал, как волосы на моей голове становятся дыбом! Волосы! Б.бах! Вот оно, тупица я этакий... С замирающим сердцем я вышел в коридор, в котором около вешалки должно было быть зеркало. К зеркалу я подходил зажмурив глазам (оно таки там было). Коридор показался мне длиннющей кишкой, пока я дошел к зеркалу, мог заблудиться, точнее, ноги меня несли постоянно обратно. Но шаг за шагом я приближался к своей Голгофе. Пан или попал?

Нащупал зеркало, стал напротив него и открыл глаза.

ПОПАЛ!

На меня смотрел человек среднего возраста, с густыми чёрными волосами, мясистым носом, пухлыми губами и чуть тяжеловатым подбородком. И это был НЕ Я! Что еще бросилось в глаза? Нелепые очки, какие-то глупые, торчащие в разные стороны уши, чуть подслеповатый прищур глаз, характерный для человека, страдающего близорукостью. Никого мне это лицо не напоминает? Вроде никого. Да нет, напоминает.

Уууу. еврейская морда. выдает подсознание! Оттягиваю трусы и понимаю, что морда действительно еврейская.

Глава вторая. Мишка, где твоя сберкнижка?

Москва. Дом на Набережной.

22 января 1932 года

Я не антисемит. Вообще и в общем. Но почему-то оказаться в рядах богоизбранного народа было мне как-то неожиданно неприятно. Почему? Сам не могу понять. Ладно, что там в себе копаться, вроде бы есть дела поважнее. Нет, всё-таки. Никто из евреев не сделал мне лично ничего плохого. Друзей среди них у меня не было, а единственный одноклассник, Сёма Штофмакер уехал в Израиль почти сразу после того, как окончил Второй медицинский. Опять-таки, врагов не было, друзей не было, точек соприкосновения. почти что не было. А поэтому отставить интеллигентские штучки, надо всё-таки выяснить, в кого я попал, куда и когда. Рефлексировать будем позже, если на это останется время.

Вообще-то во рту пересохло, попить бы, руки начали дрожать. Я решил пойти на кухню, заодно, вполне возможно, мне что-то станет ясно по поводу происходящего со мной. Сталинка оправдала все мои ожидания: высокие потолки, просторный коридор и малепусенькая кухня, но... с газовой плитой. Интересно! Насколько я помнил, такие плиты вошли в широкое употребление уже после войны, в годах пятидесятых. Значит, время - конец сороковых, пятидесятые, даже шестидесятые. Хм. Не так всё паршиво, как могло показаться с первого раза. В общем, на кухоньке, метров четырех площадью, нашелся и чайник, тяжелый, зеленый, эмалированный, с выгнутым носиком, чуть облупленный, да еще и пустой. Наполнил его из-под крана, не думаю, что вода такая, как в моё время, фильтр не нужен. Спички отыскались тут же, на подоконнике. Интересно, это тело курило? Я бы не отказался от глотка никотина - мозги прочистить и нервы успокоить. Ладно, сейчас не до того. В небольшом шкафчике обнаружилась заварка почему-то в бумажном кулечке, а сахарница с выщербленным краешком была наполнена аккуратными кубиками сахара-рафинада. Пока чайник закипал постарался присмотреться получше к газовой плите. Явный раритет.

Четыре конфорки, два газовых шкафа, кажется, их называют духовками. Я, как закоренелый холостяк, такой ерундой не пользуюсь. Сковородка - предел моих способностей, но то, что я выделываю на сковороде, да еще на мангале. Вообще, люблю готовить на открытом огне. Люблю и умею. Чему только не научишься, если кушать захочешь. Но! Для меня критически важно, чтобы еду можно приготовить быстро. Поэтому всякими суперизысками не увлекался. В моём рационе простые и сытные блюда. И вообще, подайте сюда список блюдей! Ага! Отыскались два сухих пряника, или лучше назвать это недоразумение двумя печеньками? Не, по печенькам у нас мадемуазель Нуланд, так что мне пряники! Как только закипела вода - набульбенил в заварочник сухой травы, отдаленно напоминающей черный чай, залил кипятком и накрыл крышкой, настаивал недолго, минуту, может чуть больше, в большую чашку, с надщербленным краем залил светловатую заварку, добавил кипятку и утопил в ней шесть кусочков рафинада, размешал, попробовал, добавил еще два. Не знаю почему, но мне захотелось очень сладкого чаю, так что сделал себе, что называется, по вкусу. Заодно задумался, почему тут у всех предметов такой неухоженный вид, вот, почти вся посуда надкусанная, что ли, в каких-то выемках, трещинках. И еще... смутил инвентарный номер на газовой плите. Такое уместно более в гостинице, нежели в квартире. Может быть, я в гостинице и нахожусь? А что очень даже такой себе похожий на правду вариант. Конечно, газовая плита. Не помню, чтобы такое было в гостиничных номерах. Больше всего меня поразили - газовая труба и краники, которые от этой трубы шли прямиком к конфоркам. Неужели нельзя было это запрятать вовнутрь? Ладно, эти глупые решетки по бокам, понимаю, техника безопасности и всё такое прочее, но что-то у меня не складывалось в голове.

Вообще-то понимаю, почему я тут разчаёвничался, а не бросился искать документы или ещё какую хрень, я всё ещё жутко боялся! Мне было страшно узнать, в кого, куда и когда я попал. Единственное, что я знал, что я России, что сейчас зима и что я попал в тело какого-то еврея. Всё! Время - от сороковых до шестидесятых, примерно. Но идти дальше, было стрёмно. Вы, наверное, поймёте меня, если сами попадёте в такую ситуацию. Но тут раздался бой часов, отстукал два раза. Получается, это сейчас два часа ночи? Ну что же, продолжим чаи гонять или делом займёмся? Решительно отодвинул кружку и налил в неё тот же фруктозно-глюкозныйкоктейль: восемь кусков рафинада на большую кружку воды. И только добив её до дондышка решился на дальнейшие исследования.

Кухня меня разочаровала: ничего не обнаружил. Разве что на столике и табуретках - те же инвентарные номера. Это заставило меня задуматься, но никаких спасительных мыслей не приходило. От слова совсем! Протер очки, вернулся в комнату, в которой очнулся впервые. Гостиная показалась мне не такой уж и большой, круглый стол, наверное, раздвижной, О! Опять инвентарный номер, которому я не удивился. Стулья с гнутыми ножками, насколько я помню, их еще называли «венскими», не знаю только почему. Круглое седалище, выгнутая спинка, всё это выглядело добротно, крепко и как-то казенно, наверное, опять из-за этих рядов цифр, который были краской прорисованы на каждом изделии местной мебельной фабрики. Ну что же, это явно гарнитур не Гамбсовский, а я не Остап Ибрагимович, я-то своей фамилии не знаю от слова вообще. Да, Миша, я Миша! Какой такой Фридлянд? Подсказка выплыла откуда-то из подсознания. Фамилия меня не удивила, что-то такое я ожидал, но ничего мне не говорила. А должна была бы сказать! Блин! М всё это из-за моей ограниченной специализации. На форуме альтернативщиков я «залипал» на своем любимом девятнадцатом веке! Ну почему я не попал в него! Да хоть в кого-нибудь, того же еврея, адмирала Нахимова, например! Он, конечно, был выкрест, из кантонистов, но не было бы этой жуткой обороны Севастополя! Зуб даю! Ладно. Я согласен и на другую фигуру, не важно, с моими знаниями той эпохи! А тут я, кажется, серьезно так ПОПАЛ. С гулькин нос у меня тех знаний, или не нос, всё равно, маловато будет! Ага! Всё-таки сохранил способность ёрничать и ерундить, значит, не всё ещё потеряно. Каким макаром тут очутился, как говорила одна героиня: «я об этом подумаю потом». Главное - определиться, кто я такой на самом-то деле. Фридлянд, ты кто? Ау! Молчит, гад! Наверное, что-то такое знает, за что можно и в морду получить. Только сейчас это морда моя и рихтовать себя - дело самое распоследнее! Колись, нехристь ушастая! Опять молчок. Тогда продолжим поиски.

Стоп! Календарь! Газета! «Правда»! Правда? Ну да, кривдой печатный орган никто не назовёт. Значит, таки времена СССР. 22 января 1932 года. Что? Тридцать второй? И как это бедному еврею выжить в страшном тридцать седьмом? Тряхануло меня не по-детски! Это же тридцать первый! Стоп! А если это старый номер? Если сейчас тот самый тридцать седьмой? А у меня на столе газета с каким-то важным материалом прошлых лет? Принюхался, нет, пахнет свежей типографской краской. Нет, год точно тридцать второй. Что я про него помню? Да почти ничего! Стоп! Голодомор! Был такой термин, придуманный на Украине, он о голоде тридцать второго или тридцать третьего года? Стоп! Этот термин еще не придумали. Не надо гнать пургу, но я почти ничего не помню. Разве что была передача с Гоблином, как там его, Крючковым, вроде, а, не важно... Он какую-то тетку там на экран исповедовал, и она рассказывала в подробностях о голоде тридцатых. Стоп! Отставить! Не об этом, гражданин Фридлянд, думать надо. Документы мне нужны! Вот что надо, понять, что я за такой товарищ. Потом обо всём остальном подумаем. Опять Скарлет в голову влезла, вот сказала тетка одну умную фразу, а она въелась в подкорку и не отлипает! Что еще я помню про тридцать второй? Да ничего толком не помню! Тема не моя! Надо было на ВВВ заскочить, там вроде больше было, намного больше. Только мой форум с Вихрями не то чтобы врагами расходились, но подходы у нас были разные. Там всё-таки больше литературщина, у нас же научный подход. Был! Будет! Почему я не попал в свой любимый девятнадцатый век???

Принял решение биться головой об стенку позже. Благодаря этому обнаружил отрывной календарь. «21 января 1932 года - восемь лет со дня смерти Владимира Ильича Ленина». Гласила надпись на календарике. А газета «Правда» у меня за двадцать второе. Ничего не настораживает? Меня сейчас колбасит и от меньшего! Как это всё понимать? Беру опять в руки газету. Что тут у нас? На первой полосе речь товарища И.В. Сталина на торжественно-траурном заседании, посвященном восьмой годовщине со дня смерти В.И. Ленина. Интересно, где они заседали? Ага, в Большом театре. Ладно, усиленные темпы заготовки хлеба, недостатки, регионы, отстающие в сдаче хлеба государству. Вот, прошлись по единоличникам, которые план по сдаче хлеба не выполняют. Дальше. Вот оно, четвертая полоса, небольшая статья, почему-то с подчеркиванием и какими-то правками. Подпись МК. И всё? И кто этот МК? Можно предположить, что это я, то есть хозяин тела, в которое переселилось моё сознание. Журналист, репортёр? Редактор? Хм. что-то отзывается. Вот, блин, не повезло! Не умею я писать и слова складывать, кроме матерных! Кто на стройке работал, тот меня поймёт! А ещё я работал в научном учреждении, и могу сказать, что видел матерящихся профессоров и даже академиков, причём заметил такую закономерность: чем выше научное звание, тем крепче звучат «петровские загибы». Стоп! В прихожей, около корзинки с зонтиками! Там вешалка, а на вешалке я видел куртку, зимнюю куртку на меху. Может быть там есть документы?

Лучше я бы туда не сунулся. Был там документ, был. И не один. Первым мне попалось удостоверение «Журнально-газетного объединения», выданное главному редактору журнала «Огонёк» Михаилу Кольцову. Вторым - удостоверение репортера газеты «Правда» на имя того же Михаила Кольцова, а также партбилет на члена ВКП(б) с 1918 года, того же, блин, Михаила Кольцова. А как же фамилия Фридлянд?

И тут в моей голове сложился пазл, я понял, что Михаил Кольцов и Миша Фридлянд -одно и тоже лицо, Кольцов - псевдоним! Ссуууууука!

В этот же момент у меня началась самая обыкновенная истерика, ибо попасть в подрасстрельную личность мне не хотелось от слова совсем! Парень, радуйся, тебе поставят мемориальную доску. Ага, радоваться-то чему? Мне сорок пять лет, в тридцать седьмом, когда мне настанет крышка, еще пяток лет накинем - полтинник! Да я и не пожил! Совсем! Бл... НЕ ХОЧУ!!!!!!! НЕТ!!!! Верните меня взад!

Я не помню, сколько я так выл, матерился и даже плакал. ЗА ЧТО? ПОЧЕМУ Я? ПОЧМУ В НЕГО? Я обычный человек, самый обычный, у меня нет никакого литературного таланта, меня вскроют, как консервную банку, законапатят хрен его знает куда. Я ж знаю КОГДА и ОТ ЧЕГО умрёт Сталин! Да за такое закопают живьем, если чего похуже не сделают. Что? Такого не бывает? Вспомните, что сделал Ваня Грозный со старушками, которые ему день смерти предсказали? Сжег ветхих на костерке, а потом пошел в шахматы гонять с Басмановым, да за игрой и представился!

В общем, приложила меня эмоционально так, что стало совсем паршиво. Выглянул в окно. Вид меня не успокоил. Я в Москве. И это, скорее всего, знаменитый Дом на Набережной, в которой мой визави получил квартиру. Но это укладывалось в моём подсознании как-то точечно, фоном было другое: я обречён! Сложно в таком состоянии строить планы и о чём-то думать. Вообще, перед глазами то вставала фигура Вождя, то расстрельная команда, то пыточная камера. Что я точно помнил, что Михаил Кольцов пыток не выдержит, оговорит огромное количество людей, которых потом арестуют. И сам себе признался, что Я точно пыток не выдержу, нет во мне той самой стойкости, которой и у этого Миши кот наплакал. Впрочем, в застенках НКВД ломали почти что всех. Или просто всех. И знакомиться с их методами у меня не было никакого желания.

Тряпка! Соберись! Ты же жив! Что-то можно сделать! Что? Во-первых, я почти ничего о Кольцове не помню. Не знаю. Или нет? Вообще, что-то читал, но давно, и совсем-совсем немного. Ежов! Стоп! А кто сейчас у нас нарком внутренних дел? Тридцать второй? Убийство Кирова, точно помню, тридцать четвертый. Мне бы память как-то освежить, чтобы хотя бы Ввикипедия в голове отсвечивала. ага, хрен вам на постном масле! Я даже не это. И не то. стоит пару слов написать, выдать статью, как меня расколют и до дондышка! Непруха! Так что не светят тебе, Миша, прожить еще пяток лет! К стенке поставят уже в этом, тридцать втором.

А что я помню о личной жизни Николая, тьфу ты, Михаила, хоть в именах мне повезло, не будет провала, если кто-то меня Мишей назовёт. Так, по его биографии провал полнейший. Опять навалилась паника!

Стоп! Попаниковали и будет! Всё-таки сумел собраться, хотя и потряхивало, и руки дрожали. Отбросить надо всё лишнее. Я не могу изменить ни времени, в котором оказался, ни личности, ничего такого. Ничего? Стоп, батенька, кое-что изменить-то возможно! Не хочется, чтобы тебя шлёпнули как гниду и то, что тебя потом реабилитируют одним из первых тоже такое себе утешение, с натяжечкой! О! А ведь интересные подробности всплывают. Я ведь ничего про реабилитацию Кольцова не вспоминал, оно само как-то всплыло! Делай что должно и будет что будет. А ЧТО должно? Не работает тут эта формула. Потому что никакого понятия, ничего вроде плана у меня нет. И главное, у меня нет ничего про моего нынешнего. Почти ничего. Читал я, что бывает такое «слияние» двух сознаний, но эта голимая фантастика, ничем не подтвержденная. А пока что. Три часа ночи и надо что-то решать. А что?

Для меня главное - как-то осмотреться, войти в эту жизнь и не выдать себя, то есть, интегрироваться в окружающую среду. Среда сложная, персонаж мне попался ой какой сложный, есть у меня такое внутреннее чувство. А интегрироваться всё-таки надо. Есть же у Кольцова жена? По-моему, есть, она даже называлась одной из причин его ареста, по какой-то дикой версии. Вот только кто и как ее зовут? Надо бы найти какие-то фотографии. Поищем! Я бросился на поиски и нашёл-таки то, что мне было необходимо в первую очередь.

Вот она, дорогая!

То, что это была водка, никакого сомнения не оставалось. Марка ее была Московская особая. Крепость сорок градусов. Это уже внушало какую-то надежду. Вспомнилось «Собачье сердце», действительно, первая водка в СССР, которую начали выпускать в 1924 году, после десятилетнего сухого закона, была крепостью в тридцать градусов и называлась в народе «рыковкой», в честь председателя Совнаркома Алексея Рыкова. Особо одаренные граждане называли ее «полурыковкой», утверждая, что сам предсовнаркома хлещет шестидесятиградусную, ну а народу дают чего попроще.

Быстро разобрался с жестяной крышкой, чего тут с нею возиться, раз, два - и готово! О! Тут еще картонный кружочек выпал. Нашёл стакан, гранёный, не поверите! На его ободке тоже была щербинка, они тут что, стекло грызут, совсем жрать нечего? Налил половину и сразу же опрокинул внутрь. Обожгло пищевод. Подумал, что не помешало бы чего-то там закусить, но на кухне съедобного не обнаружил. От слова ничего или совсем. Зато мысли стали какими-то умиротворенными. Налил полный стакан, чтобы прибавить яркости жизни и ощущениям! Мягкой лапой алкоголь убирал все мои страхи, кто-то нашептывал: «не бзди, Миша, прорвёмся». Интересно, кто это такой умный. И еще, если у меня будет чей-то голос звучать в голове, то это будет шизофрения или просто парень попал не в того, кого надо? Чёрт, надо было бы тот стакан как-то запить... чем-то водой из-под крана? Хз... Зачем вода, когда есть водка? Эту блестящую идею додумать мне не удалось, отрубился. Снова. И было мне опять погано. Вот тебе и пришёл доктор Паганель, или пушистый полярный лис, что, по сути своей, одно и тоже.

Глава третья. Миша очнулся

Москва. Дом на Набережной.

24 января 1932 года

Миша, очнись! Миша, не валяй дурака, какого ты меня так пугаешь? Очнись, давай, МИША!

Меня кто-то осторожно и аккуратно тормошил, трогал за плечо... Чёрт подери! А мне так хотелось ещё чуть-чуть спокойствия.

Со мною вот что происходит. Совсем не тот ко мне приходит.

Сложно с сознанием, почти как у Маяковского со знаками препинания. О! А это откуда возникло? Нет, какого ты меня трясешь? Я уже почти очнулся. Издав хриплый стон, я сумел приоткрыть глаза. И тут же захотелось закрыть их снова. Ну почему такая несправедливость! Как только другой нормальный попаданец глаза разлепит, так ему обязательно медсестра в мини-халатике и с бюстом пятого размера, а мне - противная мужская морда, неправильный я какой-то попаданец! И попал неправильно!

/Это брат Боря, не путать/

Итак, на меня смотрел почти что я. небольшого росточка достаточно упитанный мужчина с круглым лицом, в круглых же очках, неужели мои спёр? Крупным носом и массивным подбородком. Похож на меня? Очень похож и всё-таки не совсем я. Кто это такой я сразу же понял, тем более, что лицо моего «родного» брата выражало серьезную озабоченность и искреннюю тревогу.

- Боря. пить. очень хочу.

- Счас будет тебе пить, мерзавец! Перепугал нас всех.

Я хотел задать пару вопросов, но не смог, пить действительно очень хотелось. Знакомый граненый стакан. А воду в графине не меняли, наверное, никогда, была она теплой и какой-то не слишком приятной.

- Ну ты, Миша, меня напугал.это же надо так умудриться.

- Чего умудриться, Боря? Давай чайковского заварим. ты мне всё и расскажи. в лицах и подробно.

- Мерзавец ты, старшенький! Два дня валялся без сознания.

- Два дня? Какое сегодня.? А???

- Сегодня, Миша, двадцать четвертое января.

- Вот, б.во. Во.

- Я приехал сюда вчера утром, ты в редакции не появился, мне позвонили, я сразу сюда. Ты лежишь у кровати, свалился, скорее всего и от тебя так перегаром шибает.

Я решил, что ты запил, да, а когда обнаружил почти пустую бутылку водки, ты ее что, сам приговорил? В общем, на тебя, Миша, не похоже, думаю, случилось что. а стал тебя перетаскивать на кровать, а ты горишь. Температура была под сорок.

- Я это. проснулся, пить захотелось, чаю сделал, да, а потом не, я не всю, я примерно половину. Боря, не помню.

- Что ты не помнишь, голова бедовая.

Борис посмотрел на меня с укоризной, эх. Никогда он на меня так не смотрел. Я для него старший брат.

/Миша, тот что выше/

- Какой день недели?

- Воскресенье, Миша, воскресенье. Ты это, лежи, я пока чай сделаю. Чай тебе доктор не запретил.

- А что, доктор был?

- Конешна был. Я сразу вызвал.

- И что?

- Сначала решил, что у тебя воспаление легких и кризис. Сам знаешь, приятного мало. Последнюю фразу брат произнёс уже скрывшись на кухне, я услышал, как льется вода, а через минуту Боря вернулся, вытирая руки кухонным полотенцем, аккуратистом он не был, в бытовом плане, разумеется, вот рисунки у него с пяти лет отличались точными и чёткими линиями. Талант!

- Потом приехал профессор Меерсон. Дарий Львович. Не слышал о таком? Светило! Он двоюродный брат командарма Якира. Он в Москве был на комиссии Наркомздрава вот, в общем, вчера он тебя осмотрел, сказал, что пневмонии нет, что это всё следствие нервного и физического истощения. Так что у тебя неделя отпуска.

- Целая неделя? А что «Огонёк»? Номер надо.

- Слушай, без тебя номер-второй не выйдет? Подписать некому? Миша, ты без сознания был двое суток считай! О! Чайник закипел, наверное. Сейчас сообразим по чайку. Я с собой прихватил пирожки, моя делала, они не очень, сам знаешь, но тебе можно. наверное. Завтра утром врач зайдёт, будем решать, отправлять тебя в больницу или тут. наверное.

- Боря. спасибо тебе.

- Дурак ты, Миша. - сказал и поплелся на кухню.

Вопросов у меня в голове крутилось многое множество. Но самым главным было то, что голова моя раскалывалась, и для этого была причина, важная, важнее не бывает. В общем, за это время произошло что-то вроде слияния моего сознания и сознания моего тела, то есть, я с Михаилом Кольцовым стал чем-то вроде одного целого. Почему говорю, что вроде и как-то, потому что всё-таки это был я, Михаил Евдокимович Пятницын, но зато почти ко всей памяти Михаила Хаимовича Фридлянда (Михаила Ефимовича Кольцова) имел доступ. Как это происходило? Это было как распаковка пакетов информации: в голове возникло что-тот вроде синего поля с папками, ну да, скорее всего, мой мозг так подставил происходящее под поле Винды. В общем, на синем-синем фоне папки, мысленно щелкнул по одной - вывалился блок информационный.

И их вывалилось дох. много, в общем, так что мозги у меня были перегружены, это правда. И я понял, что мне всё-таки немного, но везёт. Мне нужно было привести свои мысли в порядок. И не только привести, но составить какой-то план, понять, что мне делать, как дальше жить, как выжить, в конце-то концов. И по поводу брата, тут всё ясно: со второй женой мы расстались, правда, не разводились, но нет, всё закончено. Первая была красавица и талантливая актриса, впрочем, очень яркая, настолько яркая, что жить с нею стало сложно. Две слишком яркие личности под одной крышей. А жаль. Верочку Юреневу Михаил любил, но как-то по-своему, если бы она еще могла простить его постоянные измены.

/Верочка Юренева/

Вторая жена... он искал соратницу и боевого товарища. Нашёл на свою голову. В Лондоне. Нет, ничего такого. Почему-то в голове всплыли строки, из воспоминаний Корнея Чуковского

/Елизавета Ратманова-Кольцова с братом в Лондоне/

«Был у Кольцовых. Добрая Лизавета Николаевна и её кухарка Матрёна Никифоровна приняли во мне большое участие. Накормили, уложили на диване... Лизавета Николаевна очень некрасивая, дочь англичанки, с выдающимися зубами, худая, крепко любит своего «Майкла» - Мишу Кольцова - и устроила ему «уютное гнёздышко»: крохотная квартирка на Б. Дмитровке полна изящных вещей. Он в круглых очках, небольшого росту, ходит медленно, говорит степенно, много курит, но при всём этом производит впечатление ребёнка, который притворяется взрослым. В лице у него много молодого, да и молод он очень: ему лет 29, не больше. Между тем, у него выходят 4 тома его сочинений, о нём в «Academia» выходит книга, он редактор «Огонька», «Смехача», один из главных сотрудников «Правды», человек, близкий к Чичерину, сейчас исколесил с подложным паспортом всю Европу, человек бывалый, много видевший, но до странности скромный».

Но сей час я один. И это даже кстати, очень кстати. Но тут приперся брат Боря, точнее, Борис Ефимович Ефимов, художник от Бога, да еще и карикатурист, ему Господь вложил карандаш в руку в самом юном возрасте. И он им владеет намного лучше, чем чайником и заваркой. Потому как напиток у него получился - откровенная бурда, разве что сладкая. А вот с пирогами повезло намного больше. Зря это Боря на Раечку наговаривает. Она не только по клавишам пишущей машинки стучать умеет, пироги у нее тоже получились очень знатные, начинка самая вроде обычная: лук да яйцо, а вот вкус - пальчики облизать можно, не ей, конечно, ей пусть Боренька облизывает, а вот свои пальцы - это да.

- Миша, я понимаю, что ты проголодался, но пальцы облизывать, это всё-таки перебор! - не удержался младшенький.

- Боренька, передашь Раечке от меня гран мерси. Это чудовищно вкусно!

- Ты куда встаешь, чудила? - встрепенулся Боря.

- Туда... Помоги чуток, подстрахуй...

Я встал, пошатываясь, направился в туалет. Ванная комната встретила тем же казенным уютом и совмещенным санузлом. Но горячая вода была, центральное отопление плюс горячая вода - доме на Набережной уровень комфорта бял для своего времени заоблачный. Кое-как доплелся, меня шатало, но Боря поддерживал, так что добрался без происшествий: падений и стука головой об твердые предметы. Голова мне была нужна, в ней кипел такой котелок, мама не горюй! По жизни получалось, что я тащил брата за собой, был в нашем семейном дуэте главным, так было еще в самые молодые годы, да что там говорить, когда мы учились в реальном училище в Белостоке, моя идея была - издавать школьный журнал, а иллюстрации к нему были делом Бореньки, который и учиться пошёл по моим стопам, в одном, значит, училище. Потом я тащил его за собой - так Борис стал штатным карикатуристом «Правды», «Известий», «Чудака». Но сейчас именно он поддерживал меня, вот такие выверты судьбы.

Тут раздался звонок. Боря довел меня до постели и побежал открывать: звонили без перерыва, настойчиво, хорошо, что не барабанили по двери кулаками! Я прикрылся одеялом, в комнату влетела медсестра. И тут я понял, что всё-таки неправильный я попаданец. Медсестра была дамой под сорок, с бюстом четвертого размера и фигурой гвардейца-гренадера. Крупная женщина, на фоне которой мы с братом терялись даже если нас сложить вместе. Там все метр девяносто с кепочкой! И голос у неё был под стать росту и весу: зычный, грубоватый, прокуренный. Ох! Полюбил бы только за голос. но побаиваюсь!

Маргарита Алексеевна работала в медпункте, который был в нашем же доме, навещала меня еще вчера, даже несколько раз. Она живенько померяла мне давление, причем как она умудрялась работать с этим раритетом, уму не постижимо! Тонометр располагался в деревянном футляре и имел ртутную шкалу, к которому через переходник и резиновую трубку крепилась манжета. Манжета не имела липучки, а на ней был крючок, который цеплялся за металлические спицы, которыми вся эта конструкция была усеяна. Что-то вроде зацепов на поясе. Быстро накачала грушу, а я следил за тем, как подрагивает блестящий столбик ртути, подчиняясь уверенным движением женщины.

/чуть более современная версия ртутного тонометра/

- Низковато давление, сто шесть на семьдесят четыре. - вынесла приговор. Потом зачем-то смотрела мне в глаза, точно не для того, чтобы узнать о моих чувствах к ней, ну а мне рассказывать о своих страхах совсем не хотелось. Как сказать: «Барышня, я вас боюсь?» Вот-вот. Ну и я решил промолчать, типа умнее буду казаться.

- Михаил Ефимович, в туалет хочется? - задала она непростой для меня вопрос. Выручил брат.

- Он уже ходил.

- Вставал даже? И что?

- Шатается, но идёт. - уточнил невпопад Боря.

- Я имела в виду, по-маленькому или по-большому, и что у него получилось? - В ответ братан зарделся и смущённо ответил:

- Не знаю, он там сам.

- Больной? - разворот, взгляд уткнулся мне в подбородок.

- По-маленькому. получилось. - немного смущаясь, обрадовал медсестру.

- Ну и хорошо, значит, сегодня катетером выпускать мочу не будем.

И тут я почувствовал, что сам краснею, вот блин, не думал, что меня можно будет так смутить.

- Эээ. Маргарита Алексевна. Спасибо огромное. Да.

Как-то выдавил из себя, при этом стараясь натянуть одеяло под самый подбородок. Медсестра, затянутая в белый халат с завязками сзади, по последней медицинской моде этого времени, заметив моё смущение, улыбнулась.

- Михаил Ефимович, да вы не стесняйтесь-то так, я в Мировую и Гражданскую на фронтах сестрой милосердия работала, мне там и не такое делать приходилось, так что ничего тут такого, можно, я закурю?

- Пепельница на столе.

- Угу. - медсестра продолжила свои откровения.

- Всякие видала, и обрезанные, и не обрезанные, и большие, и маленькие, так что меня вам не смутить и сами не смущайтесь, дело-то житейское.

Тут в разговор встрял Боря

- Как-то один молодой гой решил жениться на еврейке, богатой, и приданное отец её давал очень приличное, даже для Одессы. Только, говорит, не могу её выдать замуж не за еврея: прими иудаизм, тогда всё сладиться. Парень был не против. Пока не узнал, что надо делать обрезание, тут он сказал, «не согласный я, у меня каждый миллиметр на счету»!

Поржали, Маргарита Лексевна грохотала так, что стены ходуном ходили, хотя, может быть, это меня так по кровати мотало. Ну и голосина у бабищи! Трубы Иерехонские нервно курят в сторонке. А мадама папироску вытянула и закурила - без какого-то там изящества, привычно, так что комнату наполнили клубы никотинового дыма. Помню я, что пассивные курильщики получают больше проблем, чем активные! Да только мне сейчас всё это было по барабану. Мне хотелось только одного: чтобы меня покинули все, остаться наедине со своими мыслями, блин, тяжело-то как.

- Что-то беспокоит? - первый вопрос после перекура. А я-то думал, что этот вопрос будет первым. Ошибся.

- Голова болит. Может, что-то есть от головной боли?

- Я вам оставлю порошок ацетилсалициловой кислоты. Дрянь редкая, но головную боль снимает.

С тем, что дрянь редкая, я был согласен, как и с тем, что этот аспирин хренов слизистую желудка сжигает, до угольков. Но это как раз меньше всего меня пугало. Очень может быть, что до язвы желудка мне не дожить. Мой-то был человек деятельный, даже очень. Блин, да я в таком темпе работать не могу! А ведь придётся! Надо всюду успевать! Эхма... Хорошо, что я еще не был в Берлине и не встретил её.. Женщину, которая меня и погубила.

/Михаил Кольцов и Мария Остен/

Конечно, не верное это утверждение, да и по отношении к Марии - абсолютно неверное. Немецкая коммунистка Мария Остен была уверена в невиновности своего мужа, приехала в СССР, как только узнала, что он арестован, даже приняла советское гражданство. И за это расплатилась своей жизнью. Её арестуют и расстреляют. Немного позже, чем мужа.

Ладно, может быть, вообще наши пути-дорожки не пересекутся.

На глазах не самой доверчивой медсестры выпил порошок аспирина. Она оставила еще один такой же. но советовала с ним не частить, после чего покинула квартиру. Через пару минут засобирался и Борис. Ну вот оно, счастье! Смогу теперь обдумать всё, и более детально!

Как только захлопнулась за братом дверь (он пообещал, что к вечеру привезёт супчик от Раечки, вот уж чего мне бы хотелось избежать, ибо супчики у жены Бореньки настолько диетические, что плавает в воде кусок капусты - это уже хорошо), я откинулся на подушку, и решил, что смогу сосредоточиться на своих проблемах. Но нихрена у меня не получилось.

«Ну, здравствуй, Миша» - раздался в голове какой-то знакомый ироничный голос. «Здравствуй, шизуха!» - понеслось в ответ. Вот чего мне не хватает к полному комплекту попаданца, так это симптомов шизофрении, блин. «Обижаешь» - действительно обиженным тоном отзеркалилось. «Ты кто такой, только не говори, что конь в пальто, не поверю» -продолжаю диалог. Как говориться, самое лучшее средство от шизофрении - держать себя от неё подальше. «Нету у меня тут пальто, да и коня нету». - голос бубнит, да, от его тарабамканья даже аспирин не спасает. «И всё-таки?» У меня есть одна идея, интересно, прав я или нет. «Я -Михаил Кольцов, он же Мойша Фридман, что, не узнал? Себя не узнал?». «Ну, голос вроде похож, только больно надутый, как у индюка». «Сам ты индюк, гамбургский». «А почему гамбургский?» - стало даже интересно. «Вот» А против индюка не возражаешь, значит ты и есть индюк». «Да, Миша, слышал я, что ты провокатор знатный. Но не знал, насколько». «Настолько!» - буркнул голос и обиделся, замолчал. «Что, так и будем в молчанку играть?» -спросил и даже зевнул, пусть знает, что я ему не так. «Ладно, я чего тут, понимаешь, я тут чуток посмотрел, что со мной стать должно, в общем, мне это не понравилось». «Можешь мне это даже не рассказывать, мне тоже не нравиться». «Вот видишь, тут проблема одна нарисовалась. Ты парень толковый, но не писатель. Стиль у тебя на крепкую двоечку. Бэздарь. Проще говоря. Тебя расколют сразу же, только из отпуска по болезни выйдешь». «Есть у меня такие опасения». «Вот-вот, поэтому я решил, что тебя надо подстраховать. Когда будет надо что-то там написать, в общем, буду включаться. Но только при этом деле. Писать, когда, ну, или подсказать что, если потребуется. У тебя с языками как? Немецким, или идиш? Вот именно. Тут без меня никак. А вот в разговорах будешь выкручиваться сам. А то я тут уже на расстрел, чувствую, наговорил». «Согласен, общая работа на моё благо - объединяет!». «Слышишь, Миша, я тут у тебя в матрице кнопочку одну нашёл, интересную» - как-то слишком спокойно сообщил мне голос Кольцова. «И что там за кнопочка?» - спросил, не ожидая подвоха. «Чёрная такая, она активизирует твой собственный мозг, в общем, всю информацию, что ты когда-то даже мельком видел, сможешь вспомнить и применить». «Только не жми её, Миша, НЕ НАДО!» - не знаю, чего это я так испугался, и чего стал на этого себя самого орать, но тут услышал спокойное: «Поздно, Миша, поздно, процесс пошёл!». Я даже выругаться не успел, как почувствовал, что мозг вскипает, подобно чайнику, и спасительная тьма поглотила нас обоих!

Глава четвертая. Разговор по душам

Москва. Больница имени Медсантруд.

26 января 1932 года

Очнулся я на этот раз так, как положено порядочному попаданцу: в больнице. Палата была просторная, потолки высокие, в ней кроме меня находилась медицинская сестра, которая встрепенулась, как только я пошевелился чуток, что-то простонал. Она наклонилась, потрогала лоб, потом поднесла к губам поилку, опытная, сразу поняла, что мне нужно, думаю, мой хрип она не смогла разобрать.

- Больной, лежите, не нервничайте, вам нервничать нельзя. Попейте водички. Сейчас будет обход профессора. Потерпите.

- Где я?

- Это больница Медсантруд, вас сюда направил Яков Гиляриевич. Говорят, вы несколько раз сознание теряли.

- Яков...

- Профессор Этингер, он консультант Лечесанупра, вам повезло, Яков Гиляриевич вернулся девятнадцатого из Берлина. Он известнейший невропатолог. Вы не переживайте, он обязательно поставит вас на ноги!

Я вспомнил, этот профессор был Московской величиной - я видел его у Чичерина, он лечил многих членов правительства. Но я его встречал точно у Георгия Васильевича. Вскоре раздался шум в больничном коридоре, через несколько минут в палату даже не вошёл, а вошествовал профессор во главе свиты врачей калибром помельче. Круглолицый, совершенно лысый, с приятными чертами лица Яков Гиляревич напоминал мне чем-то Колобка из одноименной сказки, у него даже речь была колобковская, обтекаемая: и вашим, ин нашим, а по сути сам себе.

/профессор Яков Гиляревич Этингер/

- Ну-с, молодой человек, как себя чувствуете? - он говорил очень чётко, чуть громче обычного, скорее всего для того, чтобы быть всеми услышанным.

- С тех пор, как очнулся, чувствую себя, чувствую... одним словом...

- Да, Михаил Ефимович, раз пытаетесь пошутить, то всё не так плохо, как могло бы показаться с первого взгляда.

- Скажите, профессор, что со мной такое? - задаю наивный вопрос, я-то знаю, что со мной было: мозг просто не выдержал того количества информации, что на него свалилось, вот и сработали предохранители, и вырубил тело, чтобы иметь возможность ее, информацию, переварить.

- Молодой человек, вы теряли за эти несколько дней сознание дважды, по всей видимости, у вас был удар. Если говорить медицинским языком, вы ведь имели некоторое отношение к нашему искусству, так вот, у вас случилось нарушение мозгового кровообращения.

- Инсульт?

- Ну, это не столь популярный термин, у нас было принято говорить апоплексический удар, или просто удар, скорее всего, ишемического типа. Но сначала я хотел осмотреть бы вас.

Ну что же, понятно, почему я оказался у Этингера под крылом: второй раз потерял сознание, меня кто-то нашёл, неужели опять Боря? Вызвал скорую, а поскольку пациенты Дома на Набережной прикреплены к Лечебно-санаторному управлению Кремля, то, определили меня под наблюдение невропатолога. А что? Вполне себе логично. Последующие примерно десять минут меня трусили и осматривали, меряли давление, светили в глаза, простукивали молоточком, выясняя рефлексы, в общем, врачи отрывались, как хотели. Чувствовать себя подопытным кроликом не самая приятная штука, но пока что приходилось терпеть. Для меня было главное - дать себе возможности окончательно освоиться в собственном уже теле, максимальная социализация, как принято говорить в том времени, что еще не наступило. Но вот и закончилось терзание меня, маленького. Вот вам одна из серьезных причин для беспокойства: мой рост был выше среднего - метр восемьдесят восемь, это солидно выше среднего, а вот рост Миши Кольцова серьезно так ниже среднего, правда, он чуть повыше брата Бореньки, но ненамного. В общем, почти Наполеончик. А разный рост - это и чуть разный взгляд на окружающий мир, это как ты из грузовика пересаживаешься в малолитражку: с ЗИЛа на Запорожец. И сразу по-другому видишь дорогу. Вот так и мне надо было научиться видеть мир с точки зрения моего нового тела.

- Хочу сказать, молодой человек, что на сей раз вам сказочно повезло: у вас сейчас не развились параличи, парезы, чувствительность сохранена, рефлексы пусть вяленькие, но правильные и симметричные. Не вижу очаговости поражения. Что можем предположить, коллеги?

- Преходящий апоплексический удар. - раздался голос кого-то из врачей.

- Константин Семенович, вы где-то верно уловили суть происходящего, есть такой термин преходящее нарушение мозгового кровообращения, то есть был апоплексический удар, но симптоматика его разрешилась за довольно непродолжительное время. Но чем мог быть вызван такой удар? Что скажите, коллеги?

Не выношу чувствовать себя еще и учебным пособием. Тем не менее, сейчас происходило нечто вроде врачебного консилиума, и мне приходилось участвовать в нем в качестве подопытной мышки.

- По всей видимости, нервное перенапряжение, неправильный режим работы, отсутствие полноценного отдыха.

- Совершенно с вами согласен, Борис Соломонович. Вы слышите, молодой человек, что говорит вам опытный доктор? Борис Соломонович Коган один из старейших и опытнейших невропатологов, советую к его мнению прислушаться. Вы взваливаете на себя огромный объем нагрузки: несколько журналов, газета, вы делаете важную работу, но всё-таки, здоровье необходимо беречь! Нельзя так растрачивать себя, гореть и сгорать! У вас впереди длинная жизнь, и здоровье необходимо беречь! И водка - не лучший способ расслабиться в вашем состоянии.

- Синдром хронической усталости... - пробурчал я вроде как про себя, но, тем не менее, был услышан.

- Как вы сказали? Синдром хронической усталости? Что за термин? Я что-то такого не слышал?

- Я был в Париже, там говорил с одним врачом. Он считает, что после инфекционного заболевания может возникнуть такое состояние, в виде постоянной усталости, даже потерь сознания, что-такое, он еще говорил, что врачебное сообщество его теории не приняло, статью не напечатали, бездоказательно вроде как.

Я выкручивался, как уж на сковородке, ибо ляпнул термин, который появился только в восьмидесятых годах двадцатого века, когда один из французских президентов потерял сознание во время визита в бывшую колонию. Его обследовали с ног до головы, в крови нашли следы прошедшей давно инфекции, и ничего более, после этого занялись этим вопросом серьезнее. Отсюда возникло новое заболевание, СХУ. Но сейчас это не ко времени. Надо всё-таки следить за собой, а то такие проколы могут дорогого стоить.

- Вы не вспомните фамилию этого врача? Было бы интересно написать ему письмо? Адрес его?

- Он представился, как месье Жан, и упомянул только, что у него практика в Бордо. Я постараюсь найти его адрес, Яков Гиляриевич, но обещать ничего не могу.

- Понимаю, но было бы весьма интересно, тем более, что у вас была высокая температура, по словам вашего брата. И Дарий Львович подтвердил, что воспаления легких не обнаружил, говорил о симптомах инфлюэнцы. Интересно.

Профессор задумался о чем-то своём, о профессорском. Кажется, невольно я чуть-чуть попрогрессорствовал.

- Синдром хронической усталости. Весьма занятно! Что предложите, коллеги, в качестве лечения?

- Покой, режим питания, режим труда и отдыха, лаундаум по двадцать капель три раза в день. - раздался чей-то голос.

- Не помешало бы гирудотерапию, Яков Гиляриевич.

- Вахновский, чудесно, что не помешало бы, но больной истощён. Чтобы начинать его лечить пиявками необходимо, чтобы пациент набрал сил и немного отъелся, а уж потом и пиявки можно будет поставить. А вот лаундаум, хм.

- Лаундаум - это пережиток прошлого! - возразил кто-то из коллег, - я предлагаю гравидан, прекрасный препарат, испытан на красноармейцах.

- Вижу, что мнение коллег разделилось. - подвёл черту под короткой дискуссией профессор.

- Яков Гиляриевич, может обойдемся без гравидана? - пить препарат, полученный из мочи беременных женщин мне не хотелось совершенно. Я в своё время увлекался творчеством Булгакова и читал, что прообразом профессора Преображенского послужил муж скульптора Мухиной, доктор Алексей Замков, создавший гормональную вытяжку из мочи беременных женщин.

- Хм. - произнёс профессор Этингер.

- Ландаум - это спиртовая настойка опия? - уточнил я на всякий пожарный случай.

- Абсолютно верно, Михаил Ефимович, не хотите вернуться в медицину? Мне кажется, у вас есть наклонность к этому виду деятельности.

- Да нет, я лучше пером на бумаге, и еще, мне бы не надо ландаума, хорошо?

- Боитесь привыкнуть? Ну что вы, в такой дозе этот препарат абсолютно безвреден, впрочем, со мнением пациента необходимо считаться! Хорошо известен такой феномен, что если больной не верит врачу или в лекарство, то эффект от лечения будет невелик. А посему.

В качестве рекомендаций я получил назначение кучи анализов, режим усиленного питания, режим отдыха и электропроцедуры, которые должны были привести в порядок мою истощенную нарзаном нервную систему.

После врачебного обхода мне принесли манную кашу, по-видимому, эта комковатая не совсем съедобная масса соответствовала представлению профессора о правильном и усиленном питании. Но жрать действительно очень хотелось, и манная каша зашла за милую душу, хотя и была на воде.

Зато у меня получилось поговорить с самим собой. Диалог двух умных личностей (это я себе так льщу) получился занятный.

- Ну что, Миша, попал?

- Я-то попал. А вот ты, Михаил, пропал.

- Да, мне моё будущее как-то совсем не нравиться. И зачем я не послушал ЕГО совета и не застрелился?

- О! Ты и про тот разговор со Сталиным подсмотрел?

- Ну а зачем мне было черную кнопочку нажимать? - голос Кольцова казался каким-то выцветшим, безэмоциональным, кажется, он уже осознал, что всё что мог, уже накосячил.

- Ну и нажал, ну и что? Ты надеялся, что пронесёт, что уж тебя-то точно не затронет! А надо было думать головой, Миша, а ты совсем не в ту сторону думал, скажу я тебе.

Наверное, Михаила потряс тот самый эпизод из его будущего. Когда Сталин будет принимать его по возвращении из Испании и поинтересуется, есть ли у него револьвер и не хочет ли он из него застрелиться.

- Нет, меня поразило, скольких людей я оклеветал, а ведь был уверен, что у меня стальные нервы, что выдержу всё, не сдамся, а на проверку оказалось... обломали... суки позорные!

- Миша, давай без эмоций. - я потянулся в постели, противно скрипнули пружины, устроившись чуть удобнее, продолжил:

- Ни тебя ни меня наша общая судьба не устраивает, так? Так! Значит, надо думать, что делать, чтобы ее изменить.

- Согласен! Только вот как это изменить? Вот, я не понимаю, понимаешь, Миша, я не понимаю ЗА ЧТО? Меня за что расстреляли??? Что за мать вашу.

- Кольцов, успокойся! За что, ты же знаешь, что это до сих пор никому не известно. Три основные версии. Первая: тебя Ежов прихлопнул за шашни с евонной женой. Незадолго до того, как его самого замели, он вместе с Берией написал донос на нас с тобой Сталину, где всё припомнил - и твои антибольшевистские статьи, и симпатии к Троцкому, много чего там было. С этого документа всё и началось. На допросе Ежов указывал на то, что считал тебя любовником своей жены. Хорошо, что не своим лично. Поскольку в своих показаниях признался в гомосексуальных связях, указал троих, в том числе своего охранника. Из этой «голубой» четверки только охранника отправили на принудительное лечение.

- Извини, Миша, но с этим карликом, это уже перебор!

- А с кем не перебор? Миша, скажи, ты бисексуал? Тебе всё одно, с мужиками или бабами?

- А тебе?

- Вот кто из нас двоих еврей?

- Теперь ты!

- Нет, Кольцов, не уходи от ответа, в то, что ты к Ежову никакого влечения не испытывал я верю, а как твои контакты с Чичериным, он же был глава местной тусовки «голубых»? Ась? И кто называл Маяковского «Володей», и кого Маяковский называл «Колечкиным»?

- Ты на что намекаешь, что мы с Маяковским? Ты что, не все закрома вскрыл? Мы с Володей были только друзьями! И вообще. Что за хрень?

- Стоп! Но Маяковский спал с Бриками, И Осей, и Лилей! Это же факт!

- Хрень это а не факт, они вдвоём - Ося и Володя спали с Лилей, иногда втроём, но именно оба с Лилей, а не между собой! Понимаешь, время после революции такое было, да.

- Ты про стакан воды? И обобществление женщин?

- И про свободу, в том числе сексуальную, вот, даже покраснел, понимаешь, я из еврейской семьи с очень строгим традиционным воспитанием. А тут оказывается, границ нет, в общем. свобода во всём. Но у меня во всём есть свои границы. Так что с мужиками не спал и в половую связь не вступал.

- А Чичерин?

- А что Чичерин? Мне по работе надо было часто выезжать за границу. Георгий Васильевич был достаточно добр ко мне, помогал в работе, но он был таким ко многим, ладно, не веришь, но у меня ведь хорошие отношения и с Литвиновым, а Максим Максимович всю гомосековскую тусовку терпеть не мог. В том числе своего шефа. Он под него копал. И таки прикопал. Откуда эти все бредни, Михаил про меня, откуда?

- Знаешь, в моё время отменили закон о преследовании за гомосексуализм.

- Какой такой закон? - Миша был действительно удивлен.

- Его примут в тридцать четвертом - уголовное преследование за гомосексуальные отношения. Отменят уже намного позже, при этом некоторые из этой «голубой» тусовки начнут вписывать в неё как много ярких и интересных личностей. Зачем? Чтобы придать себе вес и доказать, что они - отличные от других и более успешные. наверное, так.

- А смысл?

- Есть такая теория заговора или «золотого миллиарда». Короче, гомосячество активно насаждают, чтобы искусственно сдерживать рост населения, у таких пар детей нет, так что прирост населения становится отрицательный...

- Зачем?

- Слишком много населения на планете, Миша. Был такой Мальтус, умник. Теорию интересную вывел про удвоение населения Земли каждые двадцать пять лет, если ничем оное не сдерживать. Так что это не все методы решения проблемы. Но сейчас не это главное. Главное: что мы с тобой делать будем!

- Стоп, Пятницын, а ты каким боком к гомосекам относишься!

- А я к ним вообще не отношусь! У меня такая позиция: кто с кем спать - взрослый человек может решить сам, в чужую постель не лезу и указывать, кому как жить не собираюсь, но с мужиками не сплю, мне женщины нравятся, наверное, я лесбиян.

- Га-га-га. злой ты, Миша, и шутки у тебя злые.

- Короче, Кольцов, в чужую постель не лезу, но и активная пропаганда вот этого всего мне претит, неправильно это. Особенно когда детей касается. За такое кастрировал бы. всех педофилов, независимо от их предпочтений. Вот так. Миша.

- Позиция ясная. Теперь переходим к основному вопросу: раз вопрос: кто виноват мы вежливо остановили в стороне, то остаётся вопрос что делать? Так?

- Нет, давай закончим с темой «кто виноват». Вторая версия, что тебя подставил Андре Марти. Он отвечал по линии Коминтерна за дела в Испании и течение Гражданской войны. Одним из главных виновников своего провала сделал тебя, намекая на связь с троцкистами и прочими противниками Сталина.

- Так, знаю я его, неприятный тип, в Париже с ним встречался. Скользкий он какой-то.

- Если тебя успокоит - в конце пятидесятых его уличат в связях в полицией, исключат из партии как провокатора.

- Пятницын! Утешение так себе. Не успокаивает, ни на грош.

- И последнее, личная неприязнь Сталина. Ты слишком независимо себя вёл, слишком наплевательски относился к мнению вождя. За что и поплатился.

- Вот блядство. - и Кольцов стал материться. Долго и умело. Я слушал, мог бы, так законспектировал бы, богатая у Кольцова жизненная биография, с интересными личностями сводила! И как загибает! Как загибает! Поэт. почти что.

- Хватит, Кольцов! Давай вернёмся к вопросу, что нам с тобой делать?

- И какие есть варианты?

- Не так много, Миша! Первый вариант: не вернуться из загранкомандировки, то бишь стать невозвращенцем. Вторая - изменить свою линию поведения и колебаться вместе с линией партии и товарища Сталина. Третья - не высовываться, в том числе не встревать в Испанскую эпопею. Четвертая - попытаться изменить ход истории. Примерно такие варианты.

- Убрать Сталина ты не рассматриваешь? Не знаю, как, но пока что его власть еще не абсолютна, есть на кого опереться.

- Кольцов, ты знаешь, ЧТО нас ждёт? Война с Германией. С Гитлером, которого еще не привели к власти, но к которому уже присматриваются. Очень серьезные люди. Двадцать шесть миллионов людей погибнет, советских! Большинство из которых гражданские, в Европе погибнет более трех миллионов евреев, только потому, что Адольф посчитает их виновными во всём. И будет искать метод решения еврейского вопроса через уничтожение вашего, теперь и моего, народа. Так что свалить и не отсвечивать, всё-таки не выход. Как и убрать Сталина.

- А Сталин-то причём?

- А кто будет Г итлера ломать?

- Что, совсем некому?

И Михаил Кольцов, скрывающийся в моей голове, задумался.

Глава пятая. У меня зазвонил телефон

Москва, Дом на Набережной

1 февраля 1932 года

Наконец наступил тот день, когда я покинул больницу на Вшивой горке. Если вы думаете, что наука в эти несколько дней оставила меня в покое, таки не дождетесь. Я еле вырвался из жарких объятий местных медицинских светил с заключением «общее психическое и физическое истощение организма». Пока был в больнице, меня пичкали какими-то процедурами, ультракороткими волнами, ультраузкими волнами, ультрабыстрыми волнами, в общем, при моем начальном медицинском образовании (а я (Михаил Кольцов) не окончил первый курс медицинского, а я (Михаил Пятницын) всего лишь медучилище), в общем при этом моём багаже разобраться, чем меня там пичкали, возможности не было. Не поили мочой беременных и то гут. Нет, я к беременным женщинам со всем уважением, не поймите меня правильно, но некий дискомфорт всё-таки присутствовал. Из всех процедур мне больше всего подошёл электросон, потому как я от него действительно засыпал и чувствовал себя достаточно взбодрённым.

Но 1 февраля поутру медицинский консилиум решил, что наблюдать за мной больше нечего, анализов тоже из ихнего любимого пациента больше не взять. Так что прощай, больница, здравствуй, дом родной. Что я делал в больнице? За медсестрами ухлестывал? Гыгыгы.. Придумаете тоже. Я всё время думал. «Есть ли у вас план, мистер Фикс? А вы курите, мистер Фикс? Тогда я угощаю вас, мистер Фикс».

Для человека моего времени со всеми его страхами и прочими вещами кажется, что свобода - самая большая ценность. Но я-то не мальчик, и знаю, что абсолютной свободы не бывает. Нет её, от слова совсем. По своим убеждениям, внутреннему складу я, скорее всего, стихийный анархист. Я (Пятницын), человек, который не терпит никакого насилия над собственной личностью, но постоянно вынужден идти на компромиссы: на любой работе над тобой есть какой- то начальник. Лучше, чтобы начальства было поменьше, и в твои дела они не слишком-то лезли, но это уже от ситуации. Я всегда выбирал такую работу, которая служила бы определенным балансом между моим собственным ощущением свободы и необходимостью дисциплины и подчинения кому-то еще. «Белая вспышка слева, красная вспышка справа, мы поднимаем в небо чёрное наше знамя15» - вот где-то так. И не надо мне рассказывать про анархизм как про нечто совершенно дикое, это у нас капитализм совершенно дикий, а анархизм - это как раз разумный компромисс между свободой и обязанностями. Ну и вот. Плюс привычка русского интеллигента ляпать языком в твёрдой уверенности, что тебе за это ничего не будет, а к твоим словесным высерам все абсолютно должны прислушиваться, принимая их как истину в последней инстанции. И я абсолютно точно понимаю, что мне будет, наверное, очень сложно жить даже этих несколько отведенных мне судьбой лет в режиме сталинского СССР. Но. ведь пока что этого режима и нет! Вот в чём интересная особенность времени. В которое я попал.

Конечно, была мысль драпануть на Запад и там остаться, была, слаб человек, я в том числе. Конечно, меня бы там никто не встретил с раскрытыми объятиями: сталинский пропагандист, выбравший свободный мир - это сенсация на день-два, не более того. А дальше надо будет выгрызать себе кусок хлеба тем, чтобы работать против Советского Союза. Нет, я не гнида какая-то, а человек разумный и совесть имею. Поэтому не для меня этот путь, хотя что-то придумать можно было. Знания у меня кое-какие есть, но... на диком Западе меня быстро расколят и знания из меня вытрясут, пусть и заплатят, пусть даже хорошо заплатят, но эти знания будут использованы против моего народа. А тут и я, и мой Кольцов - мы оба воспринимаем это народ, русский, советский как свой. Это однозначно. И сбежать, я удивился, но Миша тоже был против.

Если бы не страшный кровавый отблеск тридцать седьмого, не было бы этих метаний, не было бы. Я попросил брата Борю принести мне в больницу одну речь товарища Сталина. Она была произнесена четвертого февраля тридцать первого года на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. Еще и еще раз я перечитывал пророческие строки:

«В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, - у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость. Хотите ли, чтобы наше социалистическое отечество было побито и чтобы оно утеряло свою независимость? Но если этого не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле строительства его социалистического хозяйства. Других путей нет. Вот почему Ленин говорил накануне Октября: “Либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны ”.

Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

А ведь угадал, ровно через десять лет с небольшим началась Война. Та самая, Великая Отечественная. И нас почти что смогли смять. Почти что. Получилось сделать это через пятьдесят лет, другими методами - изнутри.

Поэтому мы вдвоем с Мишей придушили того маленького человечка, который всё время ныл и говорил, что со своими знаниями, я могу на Западе хорошо устроиться и жить себе припеваючи: блочное строительство, пенобетон, еще кое-какие технологические штучки по совей специальности, чего уж там. А знания о путях развития кибернетики и электроники? Да только знания о том, что атомную бомбу реально можно сделать, как и имена тех, кто этим делом успешно будет заниматься? А кое-какие знания в медицинской сфере? Это же Клондайк! И всё-таки мы его придушили. Наверное, что-то есть такое, что заставляет человека делать так, а не иначе.

«Миша, а что ты там про вспышки напевал?» - это вопрос задал Кольцов. «Заинтересовало?» - отвечаю. «Ну.» «В мое время есть такая рок-группа «Элизиум», у них вполне приличные песни попадаются, правда и фигни много, особенно, когда в политику лезут, музыкантам в политику лезть противопоказано - и смертельно опасно, ладно, слушай».

Белая вспышка слева, красная вспышка справа

Мы поднимаем к небу, чёрное наше знамя

Взрывы утюжат землю, в бой несутся тачанки

Налетим словно ветер, порубаем, и - в дамки

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, - врагу на встречу летит

Сабля, - пометит кровушкой поле

Битва, да за лучшую долю

Белые лезут слева, красные жмут нас справа

Чёрное знамя реет, далеко до финала

Остервенело бьёмся, словно в аду здесь жарко

За мечту, да за волю, даже жизни не жалко

Выстрел, и смерть на крыльях спешит

Пуля, - врагу на встречу летит Сабля, - пометит кровушкой поле Битва, да за лучшую долю Чтобы землю всю - крестьянам Чтобы фабрики - рабочим Чтобы в мире и покое Все бы жили днем и ночью Чтобы каждый перед каждым Был ответственен и честен Чтобы смысл отдельной жизни Был взаимно интересен

Алою кровью жаркой, щедро земля полита По полям, по степям, тлеют тела убитых Полыхают зарницы, пролетают снаряды На последнюю битву поднимаем отряды Выдвигаем колонны, пулемёты, тачанки Против нас выставляют артиллерию, танки Мы прошли через пекло, через трубы и воды Отступать уже поздно, мы умрём за свободу Выстрел, и смерть на крыльях спешит Пуля, - врагу на встречу летит Сабля, - пометит кровушкой поле Битва, да за лучшую долю Выстрел!

Выстрел, и смерть на крыльях спешит Пуля, - навстречу жертве летит Пусть нам, - не суждено победить Снова, уходим в бой, чтобы жить

«Миша, по мозгам лупит, что за музыка? Б...» «Такая музыка в наше время» «Но слова...» «Понимаешь, Миша, землю - крестьянам, фабрики рабочим - это так и осталось несбывшейся мечтою». «В смысле? Погоди, Пятницын, ведь слова у песни правильные, вот, только я не понимаю, почему анархистское знамя они поднимают, это ведь большевики дали землю крестьянам а фабрики - рабочим?» «Плохо, Кольцов, ты в моей голове покопался». «Почему плохо, я знаю, что у вас произошло, что к власти пришли буржуи-олигархи и всё, что мы создавали под себя подмяли, я только не понимаю, почему так произошло». «Миша, проще всего сказать, что большевики народ наеб.ли, но это не совсем так. Землю крестьянам дали -реально, поэтому всё-таки, не смотря на продотряды, крестьянство выступило за большевиков, в основной своей массе. А вот потом началась коллективизация. И что? Получается, что землю у крестьян снова забрали!» «Пятницын, ты не прав, земля у коллективных хозяйств, то есть. » «Кольцов, не ерунди, так может говорить только городской житель, который никогда в селе не рос, и ничего про крестьянина не знает. Есть такой термин в науке - феллахская психология. Ученые изучали психология крестьян-феллахов в Египте. Там самая древняя земледельческая цивилизация, между прочим. Так вот, крестьянин воспринимает мир как то, что принадлежит ему, в первую очередь, его собственная земля. Это основа всех основ. Всё остальное - это несущественная, мёртвая территория. То, что у него в руках, на его земле, в его доме - это живое, это имеет какое-то значение, остальное - нет, его вообще не существует, так, отвлеченные понятия. Отобрать у крестьянина землю - это лишить его души, это отобрать у него жизнь. А то, что общее - это не его, это не существенное. Это можно своровать, это можно сломать, за этим можно не слишком сильно убиваться». «Погоди, а как же русская община?» «Кольцов, русская община - это результат нашей бедности и суровых природных условий, не гарантирующих хорошего урожая. Всё равно землю община перераспределяла между семьями, то есть каждый получал свой надел и его обрабатывал. А за лучший надел могли и вилы друг другу в бок вставить, ведь так?» «Так что, колхозы - это зло? Так, по-твоему, Пятницын?» «Нет, Кольцов, колхозы - это необходимое зло». «Поясни, ты ставишь меня в тупик, Миша».

«Мы отстали от передовых стран на 50--100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

«Да, ты уже это цитировал». «Вот именно. С точки зрения обычного крестьянина, колхоз - это зло. С точки зрения государства, которое готовиться к тяжелой войне - это единственный способ получить некоторую продовольственную подушку безопасности. Чтобы было больше зерна есть два пути: вывести лучшие сорта зерна, но это долгий путь, очень долгий или активно применять химию - удобрения и пестициды, которые будут убивать сорняки, но их пока что химическая промышленность дать не может. Второй путь - больше сеять на единицу площади. Других вариантов нет. По второму варианту - это механизация, те же сеялки, обработка земли тракторами и так далее. Кроме этого, освобождаются руки, которые нужны на заводах и фабриках, которые сейчас растут, как грибы после дождя». «:Так... получить больше зерна, при том, чтобы крестьян было меньше, а рабочих стало больше. Задача не тривиальная». «Колхозы предлагали еще Николаю Второму ввести, а он додумался только до продразверстки». «Самая большая проблема в том, что коллективизацию делают у нас хреново, сам же писал об этом, или мне напомнить?» «Писал, было дело».

«Но неотвердевшее тело новорожденного хозяйства стала точить нежданная болезнь. Вместо премудрости в колхозе засела перемудрость.

Председатель правления «Сила стали» товарищ Петухов, работник краевого масштаба и, по-видимому, всесоюзного административного размаха, стал вправлять свежую, еще не освоившуюся в колхозе крестьянскую массу в жесткие рамки начальственного произвола. Жаркое пламя артельности, трудовой спайки, задорная удаль коллективной работы — все померкло, съежилось, осунулось под суровым взглядом председателя Петухова.

Председатель читал в газетах звонкие заголовки «На колхозном фронте». Он почувствовал себя фронтовым командиром, владыкой и повелителем трехтысячной колхозной дивизии, с кавалерией, тракторно-танковыми частями, обозами и штабной канцелярией.

Вместо производственных совещаний и коллективно обдуманных решений он ввел систему единоличных приказов по колхозу. По одному параграфу одних людей гнали на работу, часто непосильную и бессмысленную, по другому параграфу другие люди освобождались и сладко лодырничали, по третьему, четвертому, десятому параграфам колхозники получали выговоры, благодарности, штрафы и награды.

Петухов гордился своей стройной системой управления. Колхоз был похож на совхоз. Вернее, он ни на что не был похож.

Колхозники ломали перед строгим председателем шапку... Основная гуща, бедняки и середняки, сразу как-то осела под твердым нажимом самовластного председателя. У нее еще не было опыта борьбы за свою артельную демократию. Хуже того — многие из вчерашних единоличников простодушно полагали, что эта унылая служебная лямка — это и есть настоящий колхозный распорядок, что иного не бывает.

Зато отлично обжилась подле Петухова кучка зажиточных, попросту кулаков, которых председатель принял, дозволив предварительно распродать скот и богатый инвентарь. Они образовали вокруг председателя законодательную палату и управляли колхозной массой от имени шефа. Управляли так, что бедняк взвыл, а середняк, мухановский, тростниковский, Михайловский, федоровский середняк, тот, что раньше так охотно тянул руку за колхоз, стал потихоньку выписываться. Петухов делал вид, что не замечает отлива. Вместе с кулацким своим сенатом этот левейший колхозный администратор говорил об уходящих середняках как о ненужных лодырях

Казенщина в управлении скоро дала себя почувствовать. Никто не хотел работать на полную силу. Никто не тревожился, не боялся за посевы, за уборку, за использование машин. Хозяйство начало хиреть и разоряться».

«Твоя статья «Действующие лица», я ведь правильно цитирую? Кстати, тебе ее, Кольцов, тоже припомнят». «Моя, да, я ведь правду написал». «Вот именно, ты уловил тенденцию, именно этого тебе и не простили. Страна переходит к именно такому - командному стилю руководства, и от этого никуда не деться».

Парадокс заключался в том, что решение остаться в СССР и попытаться что-то в своей судьбе изменить мы с Кольцовым приняли единогласно. А вот ЧТО делать, чтобы ее изменить, оставалось совершенно непонятно. Дело в том, что моя судьба находилась в руках Сталина. Пока еще не всесильного вождя, пока еще человека, который только старался укрепиться на вершине власти, выращивая и продвигая преданную лично ему молодую партийную элиту. Правда, еще чуть-чуть, новая партийная бюрократия окрепнет и покажет свои зубки, столько крови выпьет из нашего многострадального народа (и я имею в виду весь советский народ, уточняю, если кто-то подумал по-другому)! И тут небольшой отпуск, как раз даст мне возможность этот самый план спасения разработать. Лично у меня, после анализа всего, что я знал о нашей с Мишей судьбе, сложилось впечатление, что Сталин не простил Кольцову Испанского провала. У вождя была такая черта - он давал своим соратникам сложные, даже сверхсложные задания и смотрел, кто и как справляется с ними. И в некоторых случаях не выполнить поручение было чревато. Тогда человеку вспоминали всё. И тут мои горькие мысли прервал телефонный звонок. Поднимаю трубку и бросаю в раздражении:

- Кольцов у аппарата!

- Минуточку, с вами будет говорить товарищ Сталин.

И через несколько секунд.

- Товарищ Кольцов! Добры вечер. Как ваше здоровье?

Этот голос не узнать невозможно. Неужели привычка вот так внезапно звонить разным людям по телефону уже появилась у вождя? Не припоминаю. Отвечаю, как можно бодрее.

- Товарищ Сталин, благодарю вас за заботу, чувствую себя намного лучше. Готов немедленно приступить к работе.

Последняя фраза показалась мне уместной. Уверен, что Сталин звонил мне с каким-то поручением.

- Не спешите, товарищ Кольцов. Есть мнение, что вам надо как следует подлечиться, поправить здоровье. Врачи утверждают, что вы переработались. Поэтому мы приняли решение отправить вас на лечение в санаторий. Ваше здоровье - это наше народное достояние. Постарайтесь его восстановить, товарищ Кольцов.

И в трубке задались губки отбоя. На том конце повесили трубку. Я остался стоять в комнате в своеобразном ступоре и никак не мог понять, что это было.

Глава шестая. Марфино

Подмосковье. Марфино. Дом отдыха «Красный лётчик»

4 февраля 1932 года

В ту ночь я так и не заснул. Был взволнован. Честное слово. Блин, Миша, ну что ты, как маленький... А я именно как маленький. Вот так, ни с того, ни с сего... Прикоснулся, можно сказать, сподобился. Кроме того, мне надо было завершить разговор с Кольцовым. Конечно, мне ведь не нужно реальное раздвоение личности, мне нужно, чтобы Михаил мне помогал, и не вмешался в какой-то ненужный момент.

«А что насчет фабрик? Разве они не принадлежат рабочим? Ими управляют рабочие коллективы». «Ага, только без профессионалов-управленцев, у нас их называют на англицкий манер, менеджерами, так вот без оных заводов управляются откровенно плохо, производительность труда крайне низкая. А процент брака, знаешь, какой реальный процент брака на новых предприятиях? Доходит до восьмидесяти процентов, а шестьдесят процентов - это уже очень хороший показатель. Очень!». «Что за херня, Миша, откуда у тебя эти данные?» «Они не у меня, Кольцов, Ты Мехлиса знаешь? Так вот, он с Землячкой, её ты тоже знаешь, надеюсь, проведут они проверки от комиссии партийного контроля незадолго до войны. Вот тогда за головы и похватаются». «И что? Ничего сделать нельзя?». «А что завещал великий Ленин? Учиться, учиться и ещё раз учиться! А у нас всюду в руководителях неучи. Знаешь, за что я Сталина больше всего уважаю? За то, что он умел учиться и делал это постоянно. От него останется библиотека с сотнями томов, исписанных его пометками. И великая страна, с атомной бомбой, победившая в самой страшной войне. А похоронят его в заштопанных носках». «А у нас толковый руководитель - редкость. Ну а потом получится, что рабочим всё равно ничего от предприятий не достанется. Выведут новый тип руководителя: советская номенклатура называется. Профессиональные управленцы. Вот только, если дело завалил, то тебя с одного тёплого места переведут на другое, но из обоймы ты не выпадешь. А чтобы наказать, то это вообще». «Почему?» «Хотел бы ответить, что по кочану, так ты еще и обидишься. Ладно, потому что запретят органам разрабатывать руководителей, в первую очередь, партийных. И образуется новая каста неприкасаемых, этакая рабоче-крестьянская аристократия». «Нежданчик». «Ну вот, хоть не пускай тебя, Кольцов, в мою память, нахватался слов-паразитов из моего времени, ты это, прекращай, что позволено попаданцу, то хроноаборигену зась!» «Вот сейчас точно обижусь». «В общем так, Миша, я что тебе сказал, что образовалась рабоче-крестьянская аристократия. А про психологию феллахскую помнишь? Помнишь, у тебя пока что с памятью всё в порядке. У тебя с совестью Миша, не всё в порядке». «Ты это чего?» «Стоп, мыслю закончу, потом тебе кое-что объясню. Так вот, такой профессиональный директор завода-гиганта ездит по миру, договора заключает, смотрит на западную жизнь, и видит, что живёт хуже мелкого инженеришки у капиталиста». «Ему что, таких инженеров специально подбрасывают?» «Да нет, уровень жизни у себя они реально подняли, за счет того, что ограбили колонии. Но у нашего директора появилась мысля. Что если бы он владел заводом сам, то жил бы как капиталист-миллионер, и у него было бы три машины, большой дом, участок земли и всё его, а не чье-то, тем более, не государственное. Он ведь из кого вышел, из крестьян. И очень хорошо понимает разницу между СВОИМ и государственным. И потихоньку нашу элиту тупо начнут скупать. За бумажки. Доллары, фунты, марки, кому как повезет».

Опять захотелось чаю. Почему-то этот чай из бумажного простенького кулька показался мне намного вкуснее самых дорогих сортов, которые я пил в своё время. Сообразил

чай, обнаружил в буфете вазочку с печеньем, точно, брат Боря оставил. А я сладкое люблю. Тем более, это домашняя выпечка, а не магазинное. Такие печеньки его супруга печет: сам видел, из теста стаканчиком фигурки вырезает: солнышко, луна, якорь. И почти без остатку. Обычное песочное, но до чего же вкусное! Заколотил сладкий чай, но без фанатизма, не так, как в первый день попаданчества. Прихлёбывая горячий напиток, продолжил беседу с самим собой, только хроноаборигеном.

«А потом очень хитро рабочих кинули, даже видимость того, что им принадлежат заводы забрали. Получилось это так, расписали имущество завода на акции, которые раздали рабочим. Но при этом зарплаты перестали выдавать. Вот и стали рабочие свои акции продавать ушлым кадрам. Так очень тихо, и за не очень большие деньги заводы снова перешли в частные руки. Это назвали прихватизацией». «И много прихватили?» «Всю страну, Миша, не ёрничай. Это у тебя аппетита нет, а у богатого человека такой аппетит, ему всё мало, никак не нажрётся». «Да ну, бл.». «Ну вот, ты не веришь. А ведь так и было. Растащили страну, разодрали». «А куда смотрела партия?» «Скурвилась партия, сама и стала во главе развала, напели им в уши, что они могут стать богатыми, элитой, допущенной к управлению миром, надо только великий социальный эксперимент свернуть. Вот они и свернули, нах.». «Не верю. Этого не может быть!»!!!!!!

«А ты загляни поглубже. Я - живой свидетель того, что происходило».

«Меченый?»

«Это уже был финал».

«Вот как. значит всё зашло так далеко? И спасти ничего было нельзя? И все промолчали? Почему». «Кольцов, это был финал, понимаешь, финал. А до финала страна успела прогнить, партия - разложиться, у людей всё это в печёнках сидело. Поэтому на распад СССР смотрели равнодушно. Верили, что чуть-чуть и наступит тебе счастье, все сразу же станем богатыми. Только чтобы один стал богатым, тысяча должна стать нищими - закон капитализма, да ещё в самой дикой его форме». «И зачем мы тогда всё это делали, Михаил?»

Я опять подвис, слушая интеллигентный мат Кольцова, который иногда прерывался такими загибами, что требовалось всё это законспектировать. Но лист бумаги марать не хотелось от слова «совсем».

Я воспользовался этой паузой и заснул.

А наутро мне принесли целое постановление ВЦИК, в котором мне выделили путевку в дом отдыха «Красный лётчик», это учитывая моё трепетное отношение к авиации. «И вместо сердца - пламенный мотор». А что, отношение к летчикам Кольцов имеет, я в курсе. Вот и отдохну.

И вот третьего февраля я в Марфино. За квартирой присмотрит брат Боря, тем более, у него ключи были. Если он туда какую-то дамочку и приведёт, так это его личное дело, мы, Фридланды, до бабского полу весьма охочи. Правда, нонешняя держит Ефимова в ежовых рукавицах. Стоп! Не оговориться бы, да и минует нас чаша сия! И Ежова, и евонных рукавиц.

Марфино - бывшее большое поместье, принадлежавшее боярам Головиным, правда, владельцы этой большой территории с огромным парком и рекреационной зоной (простите за неизвестный пока еще термин) менялись, как перчатки! Кого только не видели поля у реки Уча! Орловы, Салтыковы, Голицыны, Панины. Эти люди - сама история Российской империи! Всё изменилось в начале этого века, когда в здесь поселились студенты сельскохозяйственной академии. Впрочем, после революции, имение оккупировали беспризорники. Тут была создана детская колония. Такое положение продолжалось до 1923 года, когда комплекс помещений в Марфино было решено перевести на баланс в санаторное управление, и до тридцатого года тут восстанавливали силы партийные и советские деятели, впрочем, простым трудящимся в это время тоже путевки перепадали. Затем довольно большой комплекс зданий передали военным, которые и организовали тут дом отдыха ВВС, с соответственным названием «Красный лётчик».

Довольно неожиданно встретил в доме отдыха механика Михаила Ивановича Голованова, с которым Кольцов участвовал в далеком двадцать шестом в беспримерном перелете Москва-Харьков-Севастополь-Анкара. Мы летели на самолете «Красная звезда». Вот как описывал Михаил сам аэроплан и некоторые моменты этого беспримерного на то время перелета:

«Впереди, отдельно — четко белеет в безлунной мгле «Красная звезда». У нее вытянут стройный сухощавый фюзеляж, широкие, чуть скошенные вверх плоскости крыльев и крупный мотор, далеко выпирающий вперед. От просторного радиатора весь самолет еще больше приобретает облик большеголовости. Вся мощь этой летательной машины подобралась впереди, к мотору. Он словно перевешивает хрупкое поджарое тело самолета, его костлявый хвост. И меня неотвязно преследует картина: ударившись о воду, мотор с радиатором отламываются силой собственной тяжести, отлетают, как чубук от трубки, а седоки остаются на утлом, тощем селедочном хвосте...

Еще полчаса, мы прощаемся с морем. Летчик огибает берег Малой Азии, ища лазейку между тучами и остриями гор- Это тянется долго, мы уже потеряли город Инеболи, над которым должны были выйти. Если будем еще отодвигаться вправо, придется итти на СанСтефано... Нет, расщелина нашлась. Мы врываемся в нее, чтобы дальше итти??? над сушей. Прощай, старое Черное море! Мы сегодня второй раз лишили тебя невинности. Многие тысячи лет назад волосатый человек с обезьяньей челюстью впервые долгими днями превозмогал тебя на дубовом челноке. Сейчас, смотри, люди перешагнули тебя в сто двадцать минут, как лужу под ногами! Мы вытаскиваем новые карты. В них очень трудно разобраться. Хребты, долины, речки, все перепутано, железных дорог не видно, сравнить карту с местностью здесь — заковыристая штука. Голованов мечется, высчитывает курс, сует записки Межераупу, мне: «Ищите речку». Ищу и нахожу внизу серебряную нитку, бегущую между двумя хребтами. Предлагаю ее Механику, он справляется с картой, отвергает. Где Кастамония? Где Ченгри? По нашим расчетам, летчик заблудился и ищет только хорошую площадку для спуска. Такие площадки попадаются все чаще, Межерауп, видимо, разборчив. Напряжение спадает. Пейзаж начинает утомлять, несмотря на дикую, живописную свою мощь. От холода хочется спать. Вдруг летчик оборачивается, впервые за весь путь, и смотрит на нас об о и х с долгой иронической улыбкой. В самом деле, внизу п од нами довольно большой город, разбросанный на холмах. Черепичные крыш и, белые шоссе, трубы и бараки кирпичных заводов, вокзал, сеть рельсов. Кастамония? Влево мелькают шесты радиостанции и палатки аэродрома. Ангора!»

/Пётр Христофорови Межерауп (справа) и механик М.И. Голованов перед началом рекордного 1940-километрового перелёта по маршруту Москва - Харьков - Севастополь -Анкара./

Голованов был почти одного со мной роста, только более щуплый, какой-то весь усохший. Я еще шёл с вещами в свой корпус, как он увидел меня, подбежал и мы крепко обнялись. А что по-вашему возникает между людьми, которые двенадцать часов в самолете летят через всю страну в далекую Турцию? Дружба!

- Миша! Привет!

- Привет, Михаил!

Мы еще раз крепко обнялись.

- Какими ты судьбами сюда?

- Да вот, дали отпуск, почти принудительный. Сказали, лучшего места для отдыха нет во всем Подмосковье.

- А я, Миша осиротел, ты же в курсе, что Пётр Христофорович разбился? А я был в командировке, знаешь, Миша, если бы я с ним летел, ничего бы не было, мы друг друга без слов понимали.

- Я знаю, что были плохие погодные условия, так ведь?

- Да, в районе Брянска был сильный туман, Петя, он в таких случаях часто искал окно вниз, чтобы поднырнуть под облачность и увидеть путь, а тут... не рассчитали они, выходил к земле, не рассчитал, зацепились за верхушки деревьев, погибли оба, и Межрауп, и конструктор Витя Писаренко.

- Писаренко, это летчик-испытатель?

- Витя еще и конструктор. Он две таких ласточки сделал! Красотки, а не машины! Вот только в серию они не пошли, а жаль. Ладно, Миша, устраивайся, давай, вечерком встретимся, Петю помянем, если ты не против.

- Обязательно помянем.

Я пришёл в своё корпус, меня поместили в двуместный номер, там оказался летчик где-то тридцати лет, среднего роста, с вытянутым, грубоватым лицом, тяжелой нижней челюстью и неожиданно задорной улыбкой.

- Командир Второй авиабригады, Смушкевич, Яков Владимирович.

- Летчик-наблюдатель, он же журналист Михаил Кольцов.

- А! «Хочу летать» - читал, конечно же читал! Это было здорово, журналист участвует в большом перелете. Здорово!

- Меня взяли потому что маленького роста и веса, решили, что вместо мешка картошки, как балласт подхожу.

- Давай просто Яша!

- Тогда просто Миша!

- По рукам!

- По рукам!

- Тебя сюда насколько законопатили? - поинтересовался будущий товарищ Дуглас.

- На четыре недели.

- А мне всего три дня тут отдыхать осталось, так что время познакомиться у нас ещё будет. Ну, как говориться, надо будет за знакомство.

- Ничего против не имею, я тут товарища встретил, Голованова Мишу, может быть, вечерком, на троих, Петю Межераупа помянем. - Согласен, Пётр Христофорович золотой человек был, пилот из лучших.

Сойтись со Смушкевичем поближе было для меня довольно важным делом: именно он будет руководить военно-воздушными силами Испанской республики, защищать Мадрид вместе со мной. Так что налаживать отношения было очень даже актуальной задачей. А тут так привалило, познакомиться заранее. С собой у меня было несколько экземпляров книги «Хочу летать», один из них и подарил Смушкевичу с автографом.

А вечером к нам в комнату заявился Голованов. Посидели втроём. Яков Вульфович тоже хорошо знал Межераупа, так что посидели, помянули, выпили, по чуть-чуть, две полулитровки на троих, это ведь совсем-совсем немного, я пил очень аккуратно, помнил, что меня крепко вырубило после «Московской особой». Но на этот раз употребление сего продукта прошло без особых последствий для моего уставшего организма.

А через три дня Смушкевич уехал, я почти на десять дней остался один в номере. За это время у меня и выработался план. Для начала постарался вспомнить самые громкие события этого, тридцать второго года. И самое страшное из них - голод, который поразит различные регионы страны, в том числе Украину. И этот пункт повестки я решил сделать основным. Что я мог сделать? Не так уж и мало, учитывая, что в моих руках был целый пул газет и журналов, объединенных в издательство. И еще небольшая армия корреспондентов, в самых разных уголках страны.

Из событий тридцать второго года я вспомнил о приходе в Германии к власти Гинденбурга в апреле месяце, покушение русского эмигранта на последнего президента Франции Думера, этим же летом должна произойти Чакская война между Парагваем и Боливией, она запомнилась тем, что русские генералы воевали в этой войне против немецких... и победили! В ноябре президентом США выберут Франклина Делано Рузвельта.

Ну что же, фактаж есть, от него начнем и отталкиваться!

Стоп! Вспомни, что были два важных события в самом СССР: это Вичугская всеобщая стачка, там бастовало более шестнадцати тысяч рабочих из-за того, что им стали урезать нормы на питание, карточки стали отоваривать как-то не так... надо туда заранее направить корреспондентов. Может быть, выехать самому. А еще примерно в тоже время был голодный бунт в Белоруссии. Как же там он назывался. ага. дело было в Борисове, так назывался он Борисовский голодный бунт. Ну что же, учитывая еще и события на Украине. Теперь надо вспомнить причины голода и что было сделано и не сделано. И я погрузился в нелегкие размышления, но из всего этого стал вырисовываться хоть какой-то план. И возникло ощущение того, что до Испанских дел могу и не дожить!

Глава седьмая. Замечательный сосед

Подмосковье. Марфино. Дом отдыха «Красный лётчик»

18 февраля 1932 года

Наверное, я всё-таки не слишком сильно нагрешил в своей прошлой жизни, раз мне судьба, во-первых, дала возможность десять дней побыть в полном одиночестве, за это время удалось многое сделать. Во-вторых, вы не поверите, кого же мне подселили потом! Это был новый начальник ЦАГИ, Николай Михайлович Харламов. Один из тех, кто станет «козлом отпущения» в деле по обвинению плохого состояния ВВС, вот только его вины в этом будет не более, чем у других.

Ему еще не исполнилось и сорока, но он уже участвовал в создании многих передовых советских самолетов. Это был талантливый инженер и очень неплохой организатор. Невысокий, плотный мужчина с приятным круглым лицом, обаятельной улыбкой и очень аккуратной прической. Он вообще был аккуратист, всегда гладко выбрит, подтянут, наглажен, в отутюженной форме немногословен. И при этом чувствовалось, что имеешь дело с умным человеком, настоящим профессионалом своего дела.

Надо сказать, что общий язык мы нашли сразу же, тем более, что «Хочу летать» Харламов читал. Ушла еще одна книга в подарок - с собой брал полтора десятка экземпляров, это был последний. Книга с автографом автора, хороший презент. Надо будет у Экзюпери, когда он окажется в СССР выпросить для наших летчиков его «Ночной полёт». С автографами. И опять вспомнил о том, какой погром наши органы сделают в наших же ВВС, и не совсем эти чистки будет необоснованным. Но и вину высшего руководства, тасующего начальственные кадры со скоростью карточного шулера, тоже отбрасывать не стоит.

Сегодня с самого утра мы с Колей выбрались на лыжную прогулку. Места тут красоты необыкновенной. Трасса была проложена так, что выходила с территории дома отдыха и уходила вдоль берега реки Уча. Лыжня то несла нас вдоль берега, то ныряла в лесок, то взбиралась на небольшой холмик, то резко уходила вниз, кое-где были небольшие трамплинчики для особо рисковых. Мы вышли к отметке в пять километров, там была большая беседка, говорят, осталась еще с темных царских времен. Шесть мраморных колонн, красивая ограда, роскошный вид на речку, что еще надо, чтобы чуток передохнуть? Чай! Так чай там был! И именно для лыжников. Тут, в доме отдыха лыжи в зимнее время были чем-то вроде культовой программы для военлетов. И как раз место, чтобы перевести дух и с новыми силами в обратный путь. Пробежал пять километров - изволь, можешь отдохнуть в беседке, в удобном кресле. Закутавшись в плед, конечно же, да еще и горячий чай, настоянный на травах в твоём распоряжении. А еще душистый целебный мед с какой-то местной пасеки.

Мы расселись напротив друг друга, укутавшись так, что только носы торчали. Правда, как появился горячий напиток, так сразу из -под теплой ткани появились и другие органы наших организмов, и мы продолжили наш разговор, начатый перед лыжной прогулкой.

- Ну что, Миша, читал я твою записку про агитационный самолёт. Думаю, поддержку ты получишь, буду собирать группу под началом Антонова, всё равно тяжелыми машинами именно он занимается, ему и карты в руки, меня только смущает требования к взлету, точнее к короткой полосе для разбега. Понимаю, что самолет должен приземляться и стартовать с неприспособленных площадок... Понимаю. Но всё равно, считать надо, Миша, считать.

- Коля, ты инженер, тебе и карты в руки. Я так, с боку смотрю, вот только никак не могу понять, делаем вроде неплохие самолеты, летают же! И всё-таки отстаём, Коля, отстаём!

- Ну не так уж и отстаём, верно? Или что-то такое подскажешь? Ты же по миру катаешься, глаз у тебя острый, особенно когда ты в очках! А язык острый и без очков!

Посмеялись. Мы с Харламовым на «ты» сразу же перешли, как познакомились. Контактный товарищ. Без закидонов. Чем-то он мне показался симпатичным.

- Хотя. - тут мой собеседник на пару секунд задумался, а я продолжил:

- Понимаешь, Коля, скажу так - у нас планер создать есть кому, вот, Бартини, Туполев, Петляков, Лавочкин, Поликарпов. Есть кадры, есть самородки. А вот стратегии на мой взгляд нет, и представления, какие именно сейчас самолеты нам нужны, тоже нет. Ко второму мы ещё вернёмся, а вот главная проблема нашей авиации - это моторы! Своей школы мотористов нет! Вот беда! Если что-то толковое делаем, так это реплики иностранных двигателей, лицензии покупаем, это правильно, раз своего нет! Но это правильно в тактическом плане, чтобы здесь и сейчас, а в стратегическом.

- Так мы и хотим, чтобы наши инженеры научились, пока на чужих моторах, потом начнут и свои изобретать.

- А тут вторая проблема сразу же к тебе на карандаш: изобретать начнут, а вот довести их до ума - будет трудно, а всё потому, что совершенно нет технологов! К каждому коллективу инженеров нужны технологи, которые смогут довести мотор до того, чтобы это были не единичные экземпляры ручной сборки, а технологически совершенные изделия, которые можно будет в серии запускать! Скажешь нет у нас Массачусетского Технологического. Правильно скажешь! Надо правильно задачу поставить, тогда и появятся.

- Ну вот, а ты говоришь, нам надо и мотористов, и технологов, и материалы новые... Проблем больше, чем решений.

- Ну, кое-что могу подсказать! Пратт и Уитни. Фредерик Брант Ретшлер. Поговаривают, что корпорация ищет возможности для расширения деятельности. Делают очень неплохие моторы. Интересно и то, что они имеют очень сильную группу по винтам, одну из лучших в мире. В США сейчас самый разгар экономического кризиса, можно попробовать. только надо бы к этому делу наши органы поднапрячь, может быть, что-то смогут нарыть. Сделать сотрудничество с этими ребятами вкуснее. У них надо поучиться!

- Хм. серьезный вопрос, даже не знаю, на кого надо выйти с этим. Подумаю. и вообще-то мы по моторам больше с немцами и британцами работали. Микулин всё-таки в принципе неплохие разработки даёт, правда, внедрение их - та еще морока.

- Вот! А скажи мне, Коля, почему у нас не ведутся разработки транспортной военной авиации? Не нужна? Совсем не нужна? Почему не нужна? Мы строим истребители и бомбардировщики. Вроде бы хорошо! Хочешь, скажу, какое у меня видение, как будет развиваться авиация и что нужно будет военным?

- Интересно, Миша, что может сказать непрофессионал, мне аж так захотелось узнать, что холод не замечаю! Давай еще по чайку?

В этот раз ромашки не пожалели, душистый получился, на славу! Пока пили чай, Харламов внимательно так меня рассматривал. Как Левенгук вошь под микроскопом.

- В общем так, Коля. Истребители рано или поздно, но перейдут на монопланы, которые дают больше скорость, скоростью будут бить маневренность. У нас тут хорошие машины смогут спроектировать Лавочкин, Поликарпов, впрочем, чего я тебе имена подсказываю, ты же в курсе. Бомбардировщики. - Коля, у них у всех одна проблема - точность бомбометания. Например, создаем мы скоростной фронтовой бомбардировщик, который стремительно прорывается через ПВО, а точность бомбометания десять процентов, в лучшем случае, это же фигня! Про высотные тяжелые вообще не говорю. Только расход взрывчатки, действие по крупным объектам. Чтобы ошибка в плюс-минус лапоть не была критичной.

- Есть такая проблема! И что, не бомбить? - тон Харламова был предельно ироничным.

- Бомбить! Обязательно бомбить! Только точно! А для этого есть два пути: создание механического вычислителя, который улучшит точность бомбометания, я слышал, в Британии над таким задумались, правда, сделали или нет - не знаю, а вот второй путь более реальный: скоростной бомбардировщик, который кидает бомбы с пикирования. При этом летчик «прицеливается» самим самолетом, поэтому и точность получается очень даже.

- Но в таком случае перегрузки возникают. Ладно, Миша, это же несерьезно! Можно самолет от такого маневра угробить!

- Можно! А можно и придумать, как его из пикирования выводить автоматически, чтобы без летчика, на всякий пожарный!

- Фантаст ты, Миша, писатель одним словом! Пусть и хороший, но всё-таки фантаст.

- Хорошо, тогда еще немного о фантастике в самолетостроении: самолет поддержки пехоты или штурмовик. Хорошая скорость, грузоподъемность и бронирование. Летающий танк. Бомбы, ракеты, пушки и пулеметы и всё это бьёт по укреплениям врага! Прообраз -Лебедь XII, самолет-боевик. Вот только главной его особенностью будет именно мощная защита, потому что действовать будет при сильном противодействии противника.

- И кто сможет такую крепость создать? Яковлев?

- Ильюшин сможет, наверное, Таиров.

- Ну, интересная мысль, правда, при наличии легкого и тяжелого бомбардировщика... в прочем, военные скажут - сделаем. А пока что сомнительная идея.

- Всегда так. а вот вертикальный взлет автожир, например. Ему бы мощность прибавить, пусть тот же Камов сообразит такой аппарат, чтобы мог несколько человек, например, в тыл врага забросить со всем оружием. Кстати, транспортные самолеты для десантирования на парашютах - вот та фантастика, что очень скоро станет реальностью! А у нас в транспортной авиации кот не валялся. До того дойдет, что будем их по лицензии делать!

- Насколько я понимаю, подъемная тяга автожира напрямую зависит от мощности, движка, в общем, возвращаемся к той же проблеме.

- Где вместо сердца пламенный мотор! - на эту шутку Харламов улыбнулся, но как-то не слишком весело. А проблема авиадвигателей станет очень остро, особенно в первые дни войны, и только лишь КБ Микулина эту проблему не вытянет. Наш разговор прервала группа из трёх лыжников, которые ворвались в беседку, где сразу стало тесно, весело и шумно.

- А это наши пилоты-испытатели, лучшие из лучших, знакомьтесь! Писатель и летчик-наблюдатель Михаил Кольцов, участник перелета Москва-Анкара. Михаил Громов, летчик-испытатель, перелет Москва-Пекин-Токио, Бенедикт Бухгольц, летчик-испытатель, первый в мире разработал выход гидросамолета из штопора!

- А это мой ученик, Коля Благин, хороший парень, горячий только слишком. - это Громов указывает мне на влетевшего в беседку третьим симпатичного молодого парня.

Что я чувствовал, когда пожимал руку человеку, который в ближайшем будущем станет причиной гибели не только самолета моей мечты «Максима Горький», о создании которого мы так недавно беседовали с Харламовым, но еще и нескольких десятков людей, в том числе детей, которых возьмут в тот злосчастный полет? Да почти ничего. Передо мной стоял и тяжело дышал...

Обычный парень, с приятным, располагающим к себе лицом. Говорят, что отличный пилот. Из дворянской семьи. Получил великолепное образование, может быть, именно из -за своего происхождения и старался быть на виду, лучшим из лучших. И лихачил, да, было такое. Тот же Чкалов, тот еще воздушный хулиган, они одной примерно породы, хотя и разного происхождения, что доказывает только одно: происхождение имеет весьма относительное влияние на человека, важнее всего его личные качества. Но зарубку я себе сделал, никаким образом к полетам рядом с агитационным самолетом Благина не подпускать. Говорили, что его исполнить фигуры высшего пилотажа в тот день упросили киношники, которым были нужны эффектные красивые кадры, не знаю, помню точно, что был приказ никаких выкрутасов рядом с самолетом-гигантом не делать. Ну, надеюсь, что теперь этой трагедии не будет.

А вот почему я ничего про Бухгольца не помнил? Тем более Бенедикта... Непонятно? Ночью напрягся. Вспомнил. Этот пилот испытывал именно гидросамолеты. Он погибнет при перегоне Савойи S55P по маршруту Севастополь-остров Врангеля. Где-то читал, что вылетит на неисправном аэроплане, потребует произвести ремонт, там будет грозный приказ от Куйбышева - срочно перегнать машину на Север и точка! Вот и вылетит на ненадежной машине. Потерпит катастрофу где-то в районе Сталинграда. Что-то я об этом читал, кажется, в разделе о невыясненных причинах катастрофы. Так и не смогут определить, почему самолет разбился, хотя из экипажа кто-то выживет, кажется, штурман со смешной фамилией Падалко. Факт, я тогда еще заметил, что человека с такой фамилией брать в экипаж - дело рискованное. Глупая шутка, согласен. А ведь произойдет эта трагедия в тридцать третьем. точно.

За обедом удалось подсесть к столику с новыми знакомыми, и я немного разговорил Бухгольца, оказалось, он еще и авиаконструктор, придумал самолет-лимузин. Это в котором в кабине два пассажирских кресла были установлены друг к другу лицом. В общем, наша беседа вылилась в небольшое интервью, тем более, что было что Бене рассказать: и о том, как он спасся на парашюте, когда самолет П-2 Поликарпова на высоте 1200 метров потерял крыло. Выпрыгнул, аэроплан упал на аэродром - и вдребезги разбился, даже мотор по кусочкам по всей площадке собирали, а летчик благополучно повис в на дереве. По смешному совпадению, это был сад клуба «Авиаработник». А потом были испытания истребителя из Бутырки, И-5, созданного в ЦКБ-39 ОГПУ имени В.Р. Менжинского Поликарповым и Григоровичем. И пять вынужденных посадок, и награда от ОГПУ - пистолет Маузер и личный лимузин. При этом Бухгольц был в этой «шарашке» вольнонаемным летчиком-испытателем. Хорошо так поговорили. Не удержался, под самый конец беседы попросил его никогда не вылетать на неисправном самолете, даже если есть строгий окрик большого начальника. Не знаю, сработает это, или нет. Но чем меньше места для начальственной дурости, тем, наверняка, лучше для людей, в том числе летчиков-испытателей.

Через три дня я снова остался в одиночестве - небольшой отпуск у Харламова закончился, как закончились и сроки пребывания в доме отдыха компании летчиков-испытателей, с которыми я проводил тоже достаточно много времени. А уже первого числа марта месяца я покинул такой понравившийся мне дом отдыха. Впереди - трудовые будни. В этот день мне удалось «поручкаться» еще с одной легендарной личностью: самим Валерием Чкаловым. Его заселили в мой номер, вот только я уже выселялся, так что даже на интервью времени не было, но договорились встретиться и поговорить. Тем более, что мне было интересно узнать об испытаниях советского авианосца - самолета-бомбардировщика, несущего на себе несколько истребителей. Насколько я знал, при ударах по важному мосту в Румынии (по нему проходил нефтепровод в Констанцу) в самом начале войны именно эти машины добьются попаданий, но вот подробностей не помнил. Хоть ты меня убей.

И, самое главное, я начал! Осознавая все риски и все возможные плюсы и минусы, я осознано решил что-то изменить уже в этом, тридцать втором году. Мне кажется, что что-то изменить было возможно.

Интерлюдия

Кремль. Кабинет Сталина.

Самое пристальное внимание он всегда уделял людям. Кадры решают всё... короля делает свита - истины старые, но рабочие. От твоего окружения зависит очень многое. А в руках его был очень удобный инструмент: телефон. Иногда он звонил простым людям, чтобы узнать, как они живут, чаще звонил непростым людям, которые вызывали у него интерес, не всегда для того, чтобы дать какое-то задание, чаще всего без повода, просто так. Почему он позвонил Кольцову? Узнал о том, что молодой талантливый журналист заболел, причем довольно серьезно, вот и решил поддержать - морально, да и путевку дать, пусть отдохнёт. Иногда это крайне необходимо. Но не умеет Михаил отдыхать, нарушил все его запреты. Вот, доставили его рукопись. Написано «лично товарищу Сталину». Никто не вскрывал. Рукопись небольшая, интересно. аккуратно вскрыл конверт. Надпись на первой странице его неприятно царапнула. «Михаил Кольцов. Голод. (сказание тридцать второго года)». Иосиф Виссарионович посмотрел на рукопись, как будто увидел перед собой ядовитую змею, с каким-то чувством отвращения, но открыл первую страницу и пока не дочитал до последней фразы, которая совершенно поразила его, остановиться не мог.