Мы, Мигель Мартинес. Объективная реальность.

Глава первая. Что делать, и кто виноват

Влад Тарханов

Мы. Мигель Мартинес. Объективная реальность

Вступление

Москва. Патриаршие пруды

3 июля 1932 года

- С вами очень сложно работать, Миша.

Человек, произнесший эти слова ничем особо не примечателен. Обычный совслужащий, бюрократ нового времени. Одет в военный френч, вот только никакой армейской выправки в нём ни на грош, пивной животик, жиденькая козлиная бородка, круглое лицо с чуть брезгливым выражением, пенсне на носу, вот только мне показалось, что стекла у него самые обычные, нету в нем ни близорукости, ни дальнозоркости. На почти лысой голове непримечательный картуз, который мужчинка снимает, протирая вспотевшую лысину клетчатым носовым платком. В руке он держит портфель, изрядно потрепанный, набитый какими-то бумагами. Если у него и есть какое-то оружие, то только в портфеле. Но это, как раз вряд ли. Это – связной. А не киллер, и то, что сейчас происходит, всего лишь третий акт Марлезонского балета под названием «торги». Он назвал пароль и назвал себя Семеном Михайловичем. Мог назваться и Армагедонном Вулкановичем, с тем же успехом.

- Семен Михайлович! Вы поймите меня правильно… Мы все рискуем, но я рискую намного больше других. Пока эта папка лежит себе тихим грузом, мне практически ничего не угрожает. Это же был мой «пояс безопасности». Как только я отдаю ее вам, за мою жизнь нельзя будет отдать и полушки. Да, я не хочу продешевить.

- Миша, но наша организация не имеет в своем распоряжении сокровищницы Креза. Вы же умный человек. вы должны понимать, что вещь стоит столько, сколько за нее готовы заплатить. И ни копейки больше!

- Ну да, я эту папку на аукцион Сотбис выставить не смогу. Тут вы правы. А лот был бы премиальный. Думаю, что корона Российской империи просто нервно курила бы где-то в сторонке.

- У вас извращенное чувство юмора, Миша. Это наше последнее предложение…

- Тогда… Должность главного редактора «Правды» будет моей, это точно?

- Это мы можем гарантировать.

- До или после того?

- После. Сейчас конъюктура не настолько благоприятна. Это раз. И второе, сейчас эта должность – пешка, которой необходимо будет пожертвовать. Как только в газете выйдет этот материал, вы же понимаете, что будет с главредом?

- Вам есть смысл не сосредотачиваться только на этой газете. Должно быть еще несколько источников. И один из них – массовые листки с коротким изложением этих материалов.

- Миша, не учите нас работать…

- Не буду. Согласен.

- В таком случае нам остается оговорить сроки передачи и место.

- Одиннадцатое вас устроит?

- Более чем! Прекрасно. Тогда мы поступим следующим образом…

Глава первая

Что делать, и кто виноват

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

13 июня 1932 года

На столе вождя мерно тикает метроном. За окном кромешная темень. Иосиф Виссарионович курит трубку, медленно прохаживаясь вдоль стола. За которым четверо. Один из них, невысокий худощавый молодой человек крепко спит. Трое мужчин сидят напротив, и все они в состоянии, близком к шоку.

- Перед тем. как вы сформулируете свое заключение, хочу заметить такую вещь, подписку о разглашении вы давали. Вот только сейчас она уже не имеет никакого значения. Потому что эта информация означает смертельный приговор. Вы это понимаете?

Трое кивают головами, особого энтузиазма слова вождя у них не вызывают.

- Так вот, товарищи эксперты, вы сейчас автоматически стали носителями тайны особой государственной важности. И назад возврата нет. Если кто-то из вас думает, что может оговориться, проговориться, не выдержать, предать, лучше ему будет сдохнуть сейчас. Потому что в таком случае я уничтожу всю его семью. Всю! До пятого колена!

«Интересно, мне показалось, или нет, что один из них с гнильцой? А то у нас тут как на Украине: три хохла – это партизанский отряд и один в нем обязательно предатель!»

Сталин перестал курить и внимательно уставился на тройку, сидевшую напротив спящего мужчины. И эти трое сейчас смотрели друг на друга, причём очень внимательно смотрели. А метроном-то тикал! То, что происходило сейчас за столом в кабинете вождя можно было бы назвать битвой экстрасенсов. Вот только никто из них троих в понятие экстрасенс не укладывался. А вот возможности своего мозга они сумели «раскачать», причём прилично. И сейчас пытались продавить один одного. Интересно, интуиция сработала или нет? И тут один из них побледнел, его стало корчить. Невысокий, крепкий мужчина корчился от боли, пытаясь вдохнуть воздух делала судорожные движения, пальцы впились в столешницу, а из горла вырвался хрип, в котором угадывалось «не хочу»…

- Что это с ним? -спросил вождь, когда тело Симбаева уставилось в потолок совершенно бессмысленным взглядом.

- Гнилой человек. товарищ Сталин. Он первым делом подумал, кому эту информацию можно продать. – спокойно сообщил Куни.

- Знаете, стажировка у старика Фройда не прошла для него даром. Там около него разные личности крутились. Шпионом его назвать нельзя было бы, а вот продажной тварью. Скорее всего да. – это включился в разговор Орнальдо, он же Смирнов.

- У него сейчас состояние близкое к удару. Справится или нет, не знаю. А наш клиент проспит еще час. Не более того.

- Хорошо.

Вождь подошел, выключил метроном. Нажал кнопку вызова. В кабинет вошли два дюжих охранника. Сначала вынесли Кольцова. Потом и тело Симбаева. Первый был отправлен в камеру в подвале Кремля. Второй – в морг. Он не был еще мёртвым, но это было легко поправимо. К сожалению, язык мой, враг мой а иной раз и даже мысль… И чаще всего, смертельный.

- А теперь вернемся к нашему молодцу. Что вы скажете по поводу этого… феномена? Это раздвоение личности? Шизофрения, кажется так говорят врачи? Или всё-таки мы имеем дело с каким-то необъяснимым физическим явлением? Насколько мы можем доверять этой информации? Насколько мы можем доверять этому человеку?

- По поводу шизофрении… Есть факторы, которые говорят о том, что перед нами таки два сознания, но это не одно раздвоившееся сознание. А именно два разных человека. Во-первых, при шизофрении две личности конкурирующие, и вторая, патологическая, старается подавить изначальную, занять ее место, то есть имеет место конкуренция двух «Я». Тут есть симбиоз, когда личности друг другу помогают, насколько это успешно… Раз человек не попал сразу же под наблюдение врачей-психиатров, следовательно, это пример успешного симбиоза. И второе – уровень знаний. Мир патологической личности - это мир выдуманный, он не имеет точной привязки к реальности, а тут оба прекрасно ориентируются именно в реальном мире. Так что я считаю, что шизофрении тут нет. – Михаил Куни высказался и посмотрел на Орнальдо, поддержит тот его, или нет. Ну что же. учитывая, что единственный практикующий психиатр из этой тройки выбыл, а Кунин все-таки был ассистентом Бехтерева, то ту т его мнению можно было доверять. Николай Смирнов думал не очень долго. Он начал говорить уверенным тоном, при этом совершенно спокойно.

- Товарищ Сталин. Вы знаете, что меня примерно полтора года назад привлекли к изучению феномена, который похож на сегодняшний. На сегодня установлено четыре таких факта, кроме товарища Кольцова. В двадцать седьмом году в городе Коломна, местный юродивый, Коля Немой вдруг заговорил. Произошло это на паперти церкви, заговорил он страшным хриплым криком, требуя немедленно убить Сталина и Гитлера.

Услышав это, вождь грустно усмехнулся. Тут очередь надо выстроить из желающих его убить. И будет она ой какая длинная!

- При аресте юродивого сотрудники местного ЧК немного перестарались. Так что получить от объекта каких-то вразумительных объяснений не получилось. Он умер в холодной, куда его поместил следователь. Причина смерти – сердечный приступ. В двадцать восьмом году в Сиблаге один из осужденных, бывший белогвардейский офицер, Никанор Матвеев, заболел, потерял сознание и три дня находился в лазарете. Пришел в себя, назвался Алексеем Подберезовиком тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, потребовал сообщить оперуполномоченному важные сведения. Попросил лист бумаги и стал что-то писать. Оперуполномоченный Смирнов прибыл к нему на следующее утро для проведения допроса. В теле Никанора Матвеева торчала заточка. Он был мёртв. Проведенное расследование показало, что заключенные готовили побег, побоялись, что Матвеев может их выдать. Из тех листков, что он успел написать ничего практически не нашли, зэки бумагу пустили на самокрутки. Кроме одного обрывка, «22 июня 1941 года, Гитлер нападет на СССР». Там было еще буквально несколько предложения про катастрофу сорок первого года.

- И опять фигурирует Гитлер? Интересно… А почему вас привлекли к расследованию, товарищ Смирнов?

- В тридцатом году в психиатрическую клинику Николаева попала гражданка Ефименко Клавдия, работница местного пищеторга. Тридцати трех лет. После суток без сознания называлась Машей, не понимала куда попала. В психиатрической клинике назвалась Машей Воробьевой, восьми лет, ученицей третьего класса школы № 1329 города Москвы. Родители: Николай Воробьёв, инженер и Ирина Поргина-Воробьева, врач. Настаивала, что родилась 12 апреля 2014 года. Был выставлен диагноз «шизофрения». Этот случай заинтересовал врачей-психиатров. Один из них пригласил меня, как специалиста по гипнозу. Тут удалось получить больше информации. После беседы с гражданкой Ефименко и проведенного сеанса гипноза я вынужден был обратиться в органы ГПУ, полученная информация была слишком серьезной, чтобы ее как-то «светить». В итоге в курсе «феномена» оказались трое: я, товарищ Менжинский и товарищ Мессинг. Но полностью информация была только у товарища Менжинского, Мессинг оказывал организационную помощь. Я стал сотрудником ОГПУ, прекратил выступления и сеансы гипноза. И занялся поиском похожих случаев.

- Что было такого интересного в голове у восьмилетней девочки?

Сталин заинтересовался. Впрочем, у него возникли вопросы и к Менжинскому, тот был болен, но больным у него было сердце, с головой-то всё было более чем в порядке.

- Один момент, который тогда меня не насторожил. Сейчас он нашел подтверждение. Девочка попала к нам, когда в нее ударил фиолетовая молния в виде шара. Это же явление наблюдалось у Кольцова и еще у одного фигуранта, о котором речь пойдет немного позже. Конечно, школы с таким номером в Москве нет, девочка точно назвала адрес школы – сейчас это Никулино, там никакой трехэтажной школы нет и в помине. Да, девочка сообщила, что была на акции «бессмертный полк», мама нацепила на нее георгиевскую ленточку.

- Интересно… - неопределенно хмыкнул Сталин.

- Эта акция – демонстрация. На которой люди несут фотографии своих родственников. Воевавших в Великой Отечественной войне против фашистской Германии. По словам девочки, война длилась пять лет и закончилась 9 мая 1945 года взятием Берлина. Родители очень гордились этим, но в войну погибло очень много людей. И еще, товарищ Сталин, никакого социализма у нас в будущем нет. Но там у девочки были только косвенные признаки, тут они подтверждаются показаниями нашего объекта.

- Скажем так, товарищи. У нас есть объект Журналист и объект Строитель.

- Показаниями Строителя наши с товарищем Менжинским предположения нашли своё подтверждение. Россия – страна победившего капитализма.

Сталин старательно чистил трубку. Сделав вид. Что последнюю фразу Орландо пропустил мимо ушей. И только набив ее новой порцией табака из кисета спросил:

- Вы говорили, товарищ Смирнов. Что был еще один «феномен».

- Товарищ Сталин, ваше приглашение нашло меня в Новосибирске, где я, как раз заканчивал расследование этого четвёртого «феномена». В местное отделение ОГПУ поступил донос на некого гражданина Сырцова, бывшего священника, отбывавшего срок в одном из лагерей.

- Какой срок у него был? – поинтересовался вождь.

- Пятерка. После освобождения из лагеря остался под Новосибирском, ушел в скит. Жил в одиночестве. Был найден мёртвым 11 марта этого года. По всей видимости, шел со своего скита в ближайшее село, это примерно верст шестнадцать. На сей момент ему исполнилось семьдесят шесть лет. Умер от переохлаждения организма. Внимание привлек тем, что на теле нашли письмо, адресованное товарищу Сталину. Письмо вскрыл товарищ Люшков, уполномоченный ОГПУ по региону, и сразу же связался с товарищем Менжинским, потому что не знал, что с этим посланием делать. Я выехал сразу же в Новосибирск, цидулка эта как раз по нашему профилю. В нём опять говорилось о грядущей войне с Германией, указывалась ее дата и катастрофа первых дней войны. Для того, чтобы придать письму убедительность, автор указал наличие месторождений урана, нефти и алмазов, координаты были названы приблизительно, но они грубо, но совпадали с данными, которые сообщил Строитель. Я предположил, что должна быть еще какая-то информация от последнего объекта. После тщательного обыска мы нашли захоронку, в которой была спрятана тетрадь, точнее, были сшиты две школьные тетради в клеточку, заполненные данными о войне. Автор указал себя как на Вакулова Петра Михайловича, подполковника армии Российской Федерации в отставке. В тетрадях – материалы по Великой Отечественной войне. Написаны кратко, конспективно, но очень информативно. В предисловии указал, что попал в наше время после удара в его автомобиль фиолетовой шаровой молнии.

- Где тетрадь?

- В сейфе у Поскрёбышева.

Сталин кивнул головой.

- Что с Люшковым?

- Очень любит абрикосы, товарищ Сталин. Подавился косточкой. Меня эта новость буквально по телеграфу догнала.

- Да, опасно выращивать абрикосы в Сибири, вот какая незадача… Хорошо, что мы понимаем, что имеем дело на с психическим заболеванием, а с феноменом. Плохо, что у нас из этого феномена девочка восьми лет да товарищ Строитель! Очень плохо, что объект Полковник не дожил. Профессиональный взгляд на нашу армию был бы кстати. Очень кстати. Тогда главный вопрос: можем ли мы доверять объекту Строитель, или нет? Что скажите?

- Думаю, товарищ Сталин, доверять можно, но в определённых пределах. Главным мотивом действий товарища Строителя – стало желание жить. Он уверен, что объект Журналист будет расстрелян. И поэтому строит свою жизнь так, чтобы завоевать ваше доверие, причём завоевать его делами. Он признался, что понимал, что его рано или поздно вычислят, надеялся, что это будет после Испанской гражданской войны. В любом случае, он не враг, это точно. Друг, но учитывая, отношение к вам, товарищ Сталин, в этом их будущем, друг очень и очень осторожный.

- Ну что же, товарищ Кунин, спасибо за ваше мнение, кстати, вам надо будет в ближайшее время примерить форму сотрудника наркомата внутренних дел. Считайте себя призванным в органы. И, соответственно, забудьте про выступления и прочую ерунду. Я думаю, мы создадим в НКВД Особую следственную группу, вы вдвоем плюс товарищ Мессинг, раз вы, товарищ Николаев уже с ним сработались, и он каким-то краем в этом деле уже участвует. Что скажете о его деловых качествах?

- Подойдет, товарищ Сталин. Нам бы в эту группу еще одного Мессинга, Вольфа. Со слов Строителя этот товарищ всё равно у нас оказался, так может быть…

- Вот когда он у нас окажется, мы его и привлечём, а пока что нам лишний шум, как и лишние люди не нужны. На вас одного Мессинга хватит. С избытком. Что необходимо сделать для того, чтобы выявить и изолировать другие феномены, если они появятся, товарищ Смирнов?

- Думаю, необходимо направить в психиатрические больницы группы проверяющих, в составе человека от наркмздрава и нашего сотрудника. Прошерстить на наличие таких объектов, дать короткий опросник, сориентировать на определенные имена или названия, которые могут выдать человека из будущего и под подписку обязать вызывать сотрудников нашего Следственного отдела, если такие обнаружатся. Обязать ГУЛАГ сообщать о подобных случаях, органов на местах о непонятных пророках и таком прочем. Зачем? Скажем о новом направлении в лечении шизофрении с выраженным бредом. Собираем людей для тестирования новых лекарств.

- Хорошо. Когда можно будет работать с объектом Строитель?

- Завтра. Он сеанс гипноза перенёс хорошо, думаю, никаких проблем с ним не будет.

- Ну что ж, одевайте новую форму и начинайте работать! Товарищ Поскрёбышев поможет вам устроиться. Судя по всему, времени у нас не так уж и много, товарищи.

Глава вторая. По ком звонят твои колокола

Глава вторая

По ком звонят твои колокола

Москва. Кремль. Помещение 26-11

14 июня 1932 года

Как я тут очутился? Стоп! А где это тут? Последнее, что я помню, это как я поздоровался с товарищем Сталиным в его кабинете. И что потом? Ничего не помню. Голова вот болит. Мне бы аспирин принять. Только его тут нет, от слова совсем. Я что, опять в больнице? Если так, то дела мои плохи. А если я не в больнице, а на Лубянке? Тогда мои дела совсем уже хреново. Пить? Нет, не хочу. Значит это не повторение приступов, нет, тут что-то другое. И всё-таки, где же я оказался? Если это больничная палата, то довольно необычная. Дурдом? Но тут окон нет, насколько я помню, в психиатрических лечебницах все-таки палаты с окнами. Даже у главврача. Обстановка более чем спартанская: кровать, тумбочка, ночник на оной, электрическая лампочка под потолком в самом простеньком абажуре. Я лежу на кровати, руки ноги на месте, а вот пошевелить ими не могу. Голова… да, могу повернуть, рассмотреть потолок, стены, вот, дверь напротив, похоже, что металлическая. Значит, скорее всего, всё-таки худший из двух вариантов. Интересно, где и когда я так прокололся? Не пойму, что происходит, но тут свет стал немного ярче, дверь открылась и в камеру (уже не сомневаюсь, что это камера-одиночка) вошли два человека в форме наркомата внутренних дел.

Они были чем-то похоже, при всех своих отличиях. Один чуть покрупнее, внушительнее, с очень хищными чертами лица и черными глазами, которые буквально высверливали в тебе дырку.

(Михаил Кунин)

Он заговорил со мной первым. Интересно, из них двоих он – злой следователь или добрый? Нет, скорее всего злой.

- Ну что, Михаил Евдокимович, как самочувствие?

Так, кажется, я спалился, точно, спалился. И что же мне делать? Б…ь, врать? Так, скорее всего, всё уже знают, но что всё, и что знают? На меня накатывала паника. Стоп! Миша, соберись!

- Голова болит. И шевелиться как-то не получается.

- Голова болит? Это да, вполне возможно. Минуточку.

Мой посетитель усмехнулся, потом провел рукой у меня над головой. Сразу же прояснилось. Куда-то делась боль. «Кольцов, ты тут? Что случилось, в курсе?» «Я сам охреневаю»…

- Ну что, говорить готовы?

- А куда я денусь?

- Тогда хорошо. Сейчас вы встанете, сможете ходить и писать.

И мой визави щелкнул пальцами. Блин! Руки и ноги… как кандалы свалились. Теперь я мог двигаться, поэтому стал, не обращая внимание на пришедших, двигаться, растирать руки, ноги.

- Меня зовут Николай Смирнов, моего коллегу Михаил Кунин. Мы оба сотрудники особой следственной группы при НКВД СССР. И теперь именно мы будем работать с вами, Михаил. Точнее, с вами обоими. И с товарищем Кольцовым и с гражданином Пятницыным.

(К сожалению, другой фотографии Орнальдо я не нашел)

(Хотя... вот еще Орнальдо за работой)

- На чем же я прокололся?

Спрашиваю, стараясь как можно дольше держать хвост пистолетом. Вообще-то ни я, ни Кольцов таким недостатком, как хладнокровие, не страдаем. Блин, вспомню, какой был адреналин, когда я с Троцким… в общем, да. Киллер из меня получился так себе, ниже среднего. Не Пьер Ришар в «Уколе зонтиком», но близко к этому.

Смирнов улыбнулся.

- Вообще-то мелких проколов было множество, но… секс.

- А… вот оно что, значит, эта девочка в Париже была всё-таки не случайной встречей.

- Догадались? Да.

- Ну а потом мы опросили ваших жён. – встрял в разговор Кунин. – Настоящую и бывшую.

При слове о настоящей жене я почувствовал, как скривилась морда Кольцова, хорошо, что это чувствовал только я. Но настроение от этого у меня пошло чуть-чуть в плюс. Вот, сделал кому гадость, даже не ты. А тебе это в радость! Ага! Достал меня Кольцов своим нудёжем, а говорят, что любви с первого взгляда не бывает. Бывает! Причём ещё и до гроба!

Конечно, с Паолой сексом занимался я, а не Миша, вот тебя, дурак и подловили на медовой ловушке. И вроде в разговорах с ней не попалился. Точно, не попалился, иначе бы уже моё хладное тело обнаружили где-то под Парижем, если бы обнаружили вообще. Следовательно, всё-таки секс. Смирнов вывел меня из состояния глубокой задумчивости.

- Понимаете, Михаил, вы своими «письмами» итак привлекли к себе очень много пристального внимания. Очень много. Так что, вас рассматривали буквально под микроскопом. Вот и стали вылезать мелкие детали. А по сумме, так их стало критически много.

- И тогда меня подвели под гипноз. А я-то думал. Что за дурацкий метроном в кабинете у вождя, блин, как мальчика сделали, чес слово…

- Видите, какой умный еврейский мальчик! – с иронией выдал Кунин.

- Ага, птица говорун отличается умом и сообразительностью. – на автомате выдал я, пытаясь словить мысль, которая как-то всё время от меня ускользала. Нет, словил! Вот только мне не дали ее обдумать как следует.

- Что это за хрень, гражданин Пятницын?

- Это… фразеологизм, из моего времени. – уточняю, глядя на обеих. Да, они оба в курсе.

- Миша, вы там это, с фразами и словечками из вашего времени осторожней. Не надо привлекать к себе внимание. В том числе наше. – Это уже Смирнов, причем взглянул на своего сотоварища немного осуждающе.

- Каюсь, грешен! – поднял руки в жесте сдающегося.

- Хватит, Миша, мы тут должны решить, что с вами делать, а вы паясничаете, как клоун в цирке. – Кунин пытается давить меня своей аурой. Ну да, парень, я, между прочим и Сталину в глаза смотрел, вот у того аура! Вот он как глянет, так не по себе становится. Ты-то тоже молодец, но я-то уже твои штуки просёк. И я из другого времени. У нас там уже искусственный интеллект своих операторов мочит не хуже терминатора, так что ты, умный еврейский дядя не на того напал!

- Ой, да не смешите мои седины! Если бы решение по мне не было принято, и не вами, то мы бы тут не разговаривали. Если бы меня решили пустить в расход, то вас пустили вместе со мной, это ведь вы меня кололи в кабинете вождя? И как я вас не заметил? А раз мы с вами говорим, то решение уже принято. Как я понимаю, операцию «Серая папка» никто останавливать не хочет? Ну, и что мы тогда тут делаем? Тору читаем? Так она длинная, долго читать будем, скоро умаемся.

- Миша, а я говорил тебе, что он умный, а ты мне не верил! С тебя коньяк! – Смирнов широко улыбнулся. Кунин же выглядел не слишком обрадованным. Ну да, прокололся. Впрочем, мне показалось, но в этой паре Николай был старшим, и вроде как поопытнее. Ладно, время покажет ху из ху.

- Значит так, Михаил, сейчас ты дашь подписки. Много подписок. И протоколы подпишешь. И аккуратно там. Они в единственном экземпляре. Заодно прочитаешь, что ты там наговорил. Потом мы отсюда выйдем. Только у меня есть один вопрос, на который я хотел бы получить ответ. Почему ты сказал, что Великая Отечественная война продлилась пять лет? От 22 июня 1941 года до 9 мая 1945 – чуть менее четырёх.

- Дело в том, что я включил в этот срок еще две малые войны, но… в общем, советско-финляндскую войну, или еще Зимнюю войну, она началась в конце тридцать девятого, почти перед Новым годом, а еще августовский разгром Квантунской армии Японии в сорок пятом. Хотя и тут я, наверное, неправ. Если прибавить осенний Освободительный поход РККА в Польшу… то…

- А почему они так важны?

- Освободительный поход РККА дал нам Западную Украину и Белоруссию, но теперь у нас с Германией стала общая граница, потому что Польша, как государство, в который раз исчезла. Зимняя война показала слабость Красной армии и уверила Гитлера, что на Советский Союз можно и нужно напасть. Если бы удалось разгромить Финляндию, быстро и почти без потерь, думаю, у нас был бы еще почти год на подготовку к войне. Много это или мало? Мне сложно сказать. Я ведь не военный-профессионал. И вообще, как на меня, надо постараться задушить нацизм в зародыше. У нас говорят, что паровозы надо давить, пока они чайники. А мы вот рассусоливаем пока что, думаем. А враг уже выползает из норы.

- Хорошо, Михаил. Ответ принят. Сейчас принесут бумаги. Прочитаете, распишитесь. Потом разговор продолжим. – Смирнов нажимает на какую-то кнопку, которую я не приметил. Минут через десять – двенадцать появляется в кабинете крепкий мужчина росту чуть более среднего с портфелем, из которого на стол выкладывает папку с бумагами. Успеваю его опознать. А нихрена себе! Мне бумаги сам Власик таскает! Вот это получается, вляпался ты, Пятницын, и Кольцова вляпал. Теперь только пан, и никаких пропал! Как там говарил старик Хэмингуэй, по ком звонит колокол, ну-ну, теперь я точно знаю ответ.

(Николай Сидорович Власик в своем кабинете)

* * *

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина.

- Товарищ Сталин, совещание по программе перевооружения Красной армии…

- Подождите, Борис Михайлович, с этим совещанием. Успеем. Я вас не по этому поводу вызвал.

Шапошников превратился в слух. Он был одним из немногих военных специалистов еще той, царской закалки, которые заслужили полное доверие советского руководства и товарища Сталина лично. Это был серьезный профессионал, человек, который сделал очень много для победы РККА в Гражданской войне. И к нему Иосиф Виссарионович обращался исключительно по имени-отчеству. Сейчас он был начальником, военным комиссаром и профессором Военной академии имени Фрунзе. Месяц назад именно на базе его академии было решено провести совещание по программе перевооружения и реформирования Красной армии.

- Борис Михайлович, сейчас вы познакомитесь с одним документом. Я не знаю, чем он вам покажется. Но отнеситесь к нему более чем внимательно. К сожалению, человек, написавший этот меморандум мёртв. Но, если у вас возникнут какие-то вопросы, у нас есть человек, который поможет вам разобраться. Официально для всех вы приболели. Для вас выделят дачу. Не обижайтесь, но подписку о неразглашении с вас возьмут, Власик уже приготовил. Я хочу, чтобы вы оценили вероятность такого развития событий. С вашей точки зрения. Меня интересует мнение военного-профессионала.

- Товарищ Сталин, приложу все усилия для этого.

- У вас срок – три дня. К сожалению, у нас нет больше времени. Там, на даче, вы найдете материалы, которые могут вам понадобиться для анализа. Если что-то надо будет еще – обращайтесь непосредственно к Власику. Он всё доставит. А совещание назначим на 21 июня. Уверен, что у вас всё готово. Вот и мы к этому совещанию придём во всеоружии.

Когда Шапошников вышел, вождь погрузился в раздумья. Хорошо или нет, вал подобной информации? С одной стороны, да, хорошо. Ведь мы знаем наперед, что произойдёт, а предупреждён, следовательно, вооружён. Но, с другой стороны, если мы начнём что-то менять, то все наши знания не будут стоить и выеденного яйца. Только то, что Троцкий уже мёртв! Это очень серьезный поворот в истории. В его организации, которая еще не стала Четвертым интернационалом, несомненно, перегрызутся. Там те еще скорпионы собрались. И всё-таки, предположим, пока еще изменения истории не настолько критичны. Хм… тихушник… Интересно, почему он сразу не пошел на контакт со мной, крутил, юлил, а? Не был уверен, что ему поверят? Это он правильно решил. Если бы не эта чертова карта с полезными ископаемыми и не несколько подобных случаев, хрен бы ему кто-то поверил. Да, сидел бы Михаил Кольцов сейчас бы в психушке. И его проверяли бы светила совсем другого ранга, нежели недоучка Кунин. И всё-таки…

Сталин понял, что эти мысли серьезно мешают ему работать. Он набрал Поскрёбышева, сказал перенести все встречи на завтра. Благо, их было намечено сегодня немного. Вызвал охрану и поехал на дачу. Нет лучше места, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

* * *

Дом на Набережной

К себе в квартиру я попал почти что под ночь. О том, что меня будут теперь «пасти», причем очень плотно, я не сомневался. Впрочем, раз я жив, то всё остальное делает нас с Мишей сильнее. Кольцов заворочался в моей голове. Ему происходящее не нравилось. Очень не нравилось. Он ведь человек дела. А тут предстоит Большая Писанина. Намного больше, чем мы уже написали. И формат ее поменяется. Никаких «снов Веры Павловны», только факты, комментарии, мотивы, пути решения проблемы. Короче говоря, аналитика. Ну да, аналитик из меня так себе. Я ведь строитель, в общем, конечно, форум мне в помощь! Но я не специалист по военной тактике, стратегии, я вообще по мирной части. Но… у меня ведь две головы! Есть еще голова Кольцова! Ведь смог тот организовать оборону Мадрида, не будучи военным человеком, просто за счет своих организаторских возможностей и умения договариваться с людьми! Значит, надо чаще Мишу вытаскивать на свет Божий, пусть трудится. Но опять-таки, додумать мне мысль не дали. В Дверь позвонили. Так долго и требовательно звонит только Артузов. Открыл. Не ошибся.

- Привет, Михаил! Я тебя сегодня весь день ищу, а ты как неуловимый мститель, где-то есть, а вот где, никто не знает.

Судя по всему, Артузова пока что в курс меня не вводили. Ну, здесь правильный подход. Чем меньше знают, тем лучше для моего здоровья.

- Артур, я тоже рад тебя видеть. Чаю будешь? К сожалению, у меня как всегда, с еды – шаром покати, но вроде булочка со вчера осталась. Думаю, разгрызём…

Последнюю фразу я сказал с сомнением, по всему, булочка успела закаменеть, и зубы о неё поломаем, а… всё равно, больше предложить нечего.

- Кольцов. Я в курсе, что к тебе идти, голодным оставаться, так что свою бронебулочку закинь обратно. Я пирожков в буфете подцепил. Так что к чаю у нас есть…

Чайник закипел. Заварку сделал новую, старая уже заплесневела. В общем, пока напиток приготовил, Артур уже выложил на стол бумажный кулек с пирожками. Пахло до одури восхитительно. Учитывая, что в камере меня один раз накормили бутербродами, причем классическими немецкими: хлеб с маслом без колбасы. Неправильные немецкие бутерброды. И закончились они быстрее, чем я хотел бы. В общем, это был первый за сегодня нормальный прием пищи.

- Артузов, чего это ты сегодня такой подозрительно добрый? – спрашиваю, отправляя в рот очередной пирожок, этот оказался с луком и яйцом, а два предыдущих с картошкой.

- Миша, мы нашли её!

- Тетку из Киева? – откровенно протупил я.

- Лучше, Миша, лучше! Мы нашли личное дело в охранном отделении. Подлинное! Теперь сделать бронебойную фальшивку станет намного проще. Считай, что в твоей операции мы выходим на финишную черту. И вот еще что, мне позвонили, для пользы дела… В общем, завтра тебя снимут с «Огонька». Сам понимаешь, так лучше будет. Это вызовет фон доверия к тебе со стороны наших противников.

- Очень хорошо, между прочим, там у меня совсем неплохо получалось с заработной платой. Вы меня по миру пустите голым, Артур!

- Миша, это ненадолго!

- Да… блин… ненадолго. Усядется на мое кресло кто с толстой жопой. Так и не сдвинешь потом.

- Почему с толстой жопой?

- Ну, так у писателя жопа – самый рабочий предмет, он на ней много сидит! И без толстой и железной жопы «Войну и мир» не напишешь. В общем, ты меня понял…

- Миша, не будет у «Огонька» главреда. Будет редколлегия. А как все вернется на круги своя, так ты и вернёшься!

- Понял, значит, всё уже решено?

- Угым… - Артур тоже активно сокращал поголовье пирожков, и чтобы не уснуть голодным, пришлось прерваться.

- Скажи, Артузов, а вам не страшно такой исторический документ курочить? Вы же возьмете его за основу и туда напихаете всякой хрени. И что, не жалко?

- Миша, ОН сказал, что обязательно надо использовать. НАДО! Понимаешь, вывести на чистую воду эту группировку, это непросто! Очень непросто! Зато станут известны все, или почти все фигуранты. Высунут они свои бошки. Высунут! Такой шанс свалить, сам понимаешь! Не могут они им не воспользоваться, не могут! Уже шевеление началось. Стали прощупывать позицию для проведения внеочередного съезда, чтобы скорректировать пятилетние планы. Это официальный повод. А вот что будет за повод на самом деле? Там ведь тоже против нас не дураки играют, Миша, поэтому тебе с «Огонька» придётся слететь, останется «Крокодил». Ты там чего позубастее засунь пару раз. Ну, не мне тебя учить. В общем, надо, чтобы видели, что у тебя из-за твоего склочного и сволочного характера проблемы.

- А они не решат воспользоваться этим, чтобы цену сбить?

- Обязательно решат. Но ты тут стой до конца! Твоя жадность – это тот аргумент, который их обязательно убедит, что с тобой можно иметь дело.

- Понял, я не жадный, а домовитый, всё заработанное в дом тащу!

- Вот-вот! - Рассмеялся Артузов. – Продолжай в том же духе! Я даже тебе поверил! На минуточку даже не выходи из образа! Всё, бывай! А вот, я же тебя, проглодита, уже знаю.

И на столе образовался еще один кулёк с пирожками. А вот этим Артур всё исправил. Настроение стало улучшаться. Сейчас еще чайку закипячу и все съем! Но жадность пришлось поумерить. Потому что почти ночью приперся брат Боря и слопал половину пирожков, причём, падлюка, кривился, что они совсем не такие вкусные, как у его жонки! Если ж они не вкусные, так какого ты их лопаешь? Не брат, а сволочь! И почему-то Кольцов был с моим последним утверждением согласен.

Глава третья. За страх или за совесть?

Глава третья

За страх или за совесть?

Дом на Набережной

17 июня 1932 года

Вчера было оглашено решение об увольнении меня, Михаила Кольцова, с должности главного редактора журнала «Огонёк». Да, понимаю, что в этом есть такая необходимость, но почему-то нам обоим было сие неприятно. Ладно, Кольцову, а мне-то с этого что? Ан нет, за это время я, скорее всего, тоже как-то окольцовился. В общем, личность Миши оказывает на меня какое-то влияние. И что самое интересное, если бы меня назначили еще куда. Так точно бы звонки повалили, поздравления, приглашения на всякие мероприятия околосветского толка. Вообще, стремление советского бомонда как-то копировать модели поведение старой аристократии бывали частенько слишком неуклюжими и откровенно пародийными. Вот, мой друг, Владимир Маяковский это очень точно отметил…

И вечером та или иная мразь, на жену, за пианином обучающуюся, глядя, говорит, от самовара разморясь: «Товарищ Надя! К празднику прибавка — 24 тыши. Тариф. Эх, и заведу я себе тихоокеанские галифища, чтоб из штанов выглядывать, как коралловый риф!» А Надя: «И мне с эмблемами платья. Без серпа и молота не покажешься в свете! В чём сегодня буду фигурять я на балу в Реввоенсовете?!» На стенке Маркс. Рамочка ала. На «Известиях» лежа, котёнок греется. А из-под потолочка верещала оголтелая канареица.[1]

Это я к тому, что никто, кроме брата Бори мне не звонил, сочувствия не выражал. Ждали и боялись. Все! Ни одна высокохудожественная мразь за сегодня не позвонила! Сдох Охрим, и хер с ним! Боятся, сучата, ох, как боятся! И что там про нашу выдающуюся писательскую интеллигенцию, про их оппозицию режиму? Вранье всё это. Их оппозиционность выражается только в дикой зависти по поводу премий и наград, которые достались конкурентам, а падающую птицу так еще и затопчут, а чего уж там? На всех-то рассчитано не было! Не хватает писателям на кальсоны! Про что это я? Так про известный факт, когда великий пролетарский поэт и писатель Максим Горький никому не известному поэту Мандельштаму прошение одежонку выдать подписал, а вот на теплое белье (пару кальсон) из списка вычеркнул. По всей видимости, талантом Мандельштам до Пешкова не дорос.

А вообще-то во мне все ещё бурлит и шкварчит… Ох и неприятно закончился для меня разговор в кремлевском подвале. А что тут приятного может быть? В общем, взяли меня два товарища, Кунин и Смирнов, в оборот. Объяснили, что их задача обеспечить мою лояльность, причем не допустить, чтобы мои знания попали врагу. А кто у нас враг? Да почти все! Блядство натуральное! В общем, мне выдали ампулу с цианидом, которую я теперича в одежку себе вшил. Ну да ладно, а чтобы я совсем перестал сомневаться, что на крючке, Куня, сволота такая приказал моему сердцу остановиться. И оно, бл… остановилось! Я смотрел на часы, которые были на столе – ровно минуту. Потом закачало. Что я за эту минуту пережил? Да нет, вся жизнь передо мной не пронеслась. Но вот чувство, что тебя держат, как птицу в кулаке, и что ты уже не жив, это было, чувство стыдного, поразительного бессилия. Ага, еще и обмочился… суки! Если бы еще пару минут, то и … ладно, вспоминать не хочется. Вот тебе пряник, Миша – ты живи пока что, живи, но в качестве кнута помни, чуть что не то сделаешь, или предать подумаешь, так сразу же сердечко твое остановится, так что если что, лучше сам ампулку раскуси, мгновенно и не больно… Вот тебе и доверие. В общем, никогда еще не чувствовал себя настолько униженным. Да, понимаю, что это программа, заложенная при гипнозе. Сто процентов. Но ее-то мне не снять. Нет, есть варианты, например, попасть за границей к какому-то специалисту, который сможет эти блоки нейтрализовать. Но почему он же не сможет заложить мне свои установки? Такие специалисты если и есть, то со спецслужбами сотрудничают тесно, по-иному в нашем мире никак.

Ну что там Катаевы, Ильфы да Петровы, учуяли, что хлебное место освободилось? Учуяли! Кольцов сделал «Огонёк» журналом, который читают сотни тысяч! И какой у него тираж! А какой у него тираж? Миша, какой тираж я подписывал у последнего номера «Огонька»? Обиделся, дуется, молчит! Да, в СССР есть система, но нет единого профсоюза или объединения писателей и журналистов. А нужен ли он? Вот в чём вопрос!

Ладно, пройдусь-ка я снова по Патриаршим… Именно тут я должен увидеть своего знакомого. Наша встреча и будет сигналом к тому, что у моих конфидентов все готово для передачи мне денег. Интересно, Артур прав, постараются они еще уменьшить мне гонорар, или нет?

К тому времени, когда должна состояться передача папки с документами, оставалось очень немного времени. И я испытывал серьезный такой мандраж. Не боится смерти только идиот, я же обычный человек, да, меня всего трусило, на свое ежедневное рандеву я вышел, стараясь изобразить совершенное спокойствие. Сегодня был жаркий день и у прудов собралось народу очень и очень, впрочем, это мне совершенно не мешало. Главное, чтобы Аннушка не успела разлить подсолнечное масло. А всё остальное – ерунда.

Тут в толпе я заметил Верочку Рошаль, работницу «Огонька», на удивление, она не стала перебегать от меня на другую дорожку, а широко улыбнулась и пошла навстречу.

- Миша! Как я рада вас видеть! Мы в редакции все были огорчены, что вы нас покинули, что же произошло?

И хотя я понимал, что «все огорчены» - это явная гипербола, но что Верочка искренне мне сочувствовала, было чертовски приятно.

- Верочка, неисповедимы пути карающей длани господней! – с максимально театральным пафосом выдал я в ответ.

Та прыснула.

- Миша, вы просто не умеете быть серьезным…

- Верочка, я серьезный только в день, когда подписываю макет, вы же в курсе. На самом деле это мне врачи подсуропили. Выдумали какой-то там синдром хронической усталости и потребовали временно сбросить нагрузку. Выбора мне не дали. Сказали, если я через три месяца не восстановлюсь, то и с «Крокодила» могу слететь.

- Миша, но это же…

- Ну, и я им так и сказал. Не знаю, только профессор на меня видно зуб наточил… Неврипатолог…

- Ой, Миша, что это, так серьезно?

- Увы мне, увы мне…

Я состроил совершенно покаянную рожу, но тут, скосив глаза на грудь четвертого размера, которую у Верунчика не заметить было невозможно, я напоролся взглядом на сидящего на лавочке человечка, с которым мне и предстояло тут встретиться. Впрочем, это была первая «пристрелка глазами». Я чуть заметно кивнул головой, как будто что-то своим мыслям ответил, в моей руке был кожаный портфель. Это был сигнал того, что я готов к работе. Инициативник с той стороны ничего не сказав поднялся и ушёл. Значит, сегодня надо ждать звонка.

- Верочка, а ты не против утешить одного бывшего руководителя? А то я стал таким мелким и жалким. Противно на себя смотреть со стороны?

- Паяц!

* * *

Чикаго.

19 июня 1932 года

- Итак, молодой человек, зачем я вам понадобился?

Академик Ипатьев говорил на английском с небольшим акцентом, сказывалось, что основными языками, которые он изучал ранее были французский и немецкий. Впрочем, тут, в США, где ему провели успешную операцию, он стал разговаривать на американском варианте английского языка, не испытывая в этом каких-либо затруднений. Талантливый человек талантлив во всем. Сейчас ему предложили должность профессора в Северо-Западном университете Чикаго, кроме того, поступило заманчивое предложение от «Universal Oil Products Company», от которого он не собирался отказываться. Свои первые месяцы в Чикаго он жил в не очень большой, но достаточно уютной гостинице на северной окраине города, подальше от шумного центра. Из Германии он привез небольшие деньги, что позволяло ему, вкупе с гонорарами за несколько новых статей, чувствовать себя более-менее на плаву. Но перспективы новой работы будоражили. Условия ему предоставляли просто великолепные! Так почему же ими не воспользоваться?

- Владимир Николаевич. вы не будете против, если мы перейдем на русский?

- Вот как… Вот как… Так вы оттуда или из Парижа? Я еще в Берлине сказал, что с организацией РОВСа никакого дела иметь не буду и никаких пожертвований от меня не дождётесь!

- Спасибо, товарищ академик, что приняли меня за белогвардейца, но я был и остаюсь на другой стороне баррикад.

- Вот как? И что вам необходимо от меня, товарищ…

- Васильев. Зовите меня товарищ Васильев, Николай Фомич.

- Судя по всему, вы никакой не Васильев, но это не имеет никакого касательства к нашему делу, итак, что вам угодно?

- Владимир Николаевич, вы читали про выступление товарища Сталина, в котором он упоминал и ваше имя?

- В американских газетах нечто такое мелькало, но никаких подробностей.

- Тогда сделаем так. Я оставлю вам несколько писем и вот эту газету с напечатанной статьей, а после чего мы с вами продолжим разговор. Через час, вас устроит?

- Хорошо, только не здесь…

- Буквально в двух шагах от вашей гостиницы есть небольшое уютное кафе, вас там устроит?

- Давайте так, в два часа пополудни, у меня, знаете ли режим, после операции…

- Прекрасно, Владимир Николаевич. Ровно в два часа.

С того времени, как академик Ипатьев объявил о своем решении не возвращаться в СССР, у него дважды были представители советского посольства, сперва в Берлине, а затем уже тут, в США. Оба пытались склонить его к возвращению на Родину. Но возвращаться он не собирался. Слишком был напуган тем валом репрессий, которые захлестнули научный мир, особенно свирепствовал товарищ Куйбышев, у которого с Ипатьевым вообще не сложилось никакого контакта, а, учитывая то, что он был близок к Бухарину, много сделавшему для создания химической промышленности, то вообще возвращение было для него смерти подобно. Но вот этот визит был каким-то другим. Эти два товарища, посольские действовали нагло, нахраписто, было такое впечатление. Что им необходимо было выкричаться, чтобы зафиксировать: визит к нему был, скандал был, ничего не вышло, извините… А тут весьма располагающий к себе молодой человек, напоминающий по манере одеваться банковского клерка средней руки, уверенный в себе, вежливый. Посмотрим, что к чему. И ученый сел за предоставленную ему корреспонденцию.

Человек, который назвался Васильевым, ждал академика Ипатьева там, где они и договорились встретиться. Учёный немного опоздал, он был слишком взволнован полученными сообщениями и долгое время не мог прийти в себя. В его возрасте волноваться было вредно, а еще эти последствия от перенесенного наркоза… За столиком в углу сидел его визави, которому официант только что принёс свежий кофе, впрочем, тот смотрел на этот напиток несколько морщась.

- Извините за опоздание, Николай Фомич!

Академик сел за столик и заказал себе чай и выпечку.

- Ну что вы, Владимир Николаевич. сегодня у меня абсолютно свободный день. Так что не напрягайтесь. Вот кофе у них тут откровенно паршивый. Знаете, привык к более крепкому, а они тут развели хороший напиток большим количеством воды и называют этот непонятно что за напиток кофеём! Н-да уж…

- Наверное, вы жили в Латинской Америке? Там кофе крепчайший. Я как-то любил именно бразильские сорта, сейчас вот не пью, сердечко пошаливает…

- Понимаю, но нет, мне нравится кофе, сваренное по-восточному, есть и крепость, и вкус, и бодрит как-то по-другому. Возможно, потому что там добавляют свои травы, тот же кардамон, например, или корицу. Но мы тут всё-таки не будем отвлекаться на арабику с робустой[2], давайте-ка перейдём к тому делу, что привело меня всё-таки к вам.

- Я вас внимательно слушаю, Николай Фомич.

- Скажу сразу же, нашей стране очень важна ваша работа. Вопрос только в том. что сегодня у нас просто нет возможности выделить вам лабораторию и достаточное финансирование под ваши исследования. К сожалению. Вы сами знаете, мы пока еще очень бедная страна. И наши враги не хотят сделать ее богатой. В тоже время тут вам дают возможность работать на лучшем оборудовании, да и среди студентов вы сможете набрать группу толковых помощников. В общем, у товарища Сталина есть к вам личное просьба.

- Весьма интересно.

- Сначала скажу, для чего всё это нужно. По мнению наших товарищей, в ближайшие десять-двенадцать лет следует ожидать серьезных потрясений, вполне возможно, новой мировой войны, где блок капиталистических государств будет воевать против СССР. Всё, что сейчас происходит в стране надо рассматривать именно как подготовка к этому испытанию. Ибо на кону будет вообще существование СССР как государства и россиян как нации. Вам разрешено работать тут, в США. Что интересует нас? Каталитический крекинг нефти и получение высокооктанового бензина. Я думаю, вам под силу создать такие технологии, которые ваши ученики в СССР смогут улучшить или как-то исправить, чтобы у вас не было проблем. Да, как только у нас будут эти бумаги, вы сможете решать сами – оставаться здесь или вернуться на Родину. Никаких претензий и гонений не будет. Более того, ваши дети вольны выехать к вам, если вы захотите, никто не держит их в стране, и никаких заложников, даже не думайте про это. С другой стороны, они могут оказаться заложниками уже здесь. Так что решать вам, и только вам.

- Простите, а каков гарантии того, что мои дети…

- Слово товарища Сталина вас устроит?

- Конечно… Я даже не могу предположить…

На столике как будто ниоткуда лёг листик бумаги. Ипатьев хорошо знал этот почерк, как и резкий росчерк-подпись в самом конце.

- При возвращении в страну вам дадут лабораторию, которую постараются оснастить на должном уровне. Так что обижены вы не будете.

Ошарашенный ученый поднял глаза на своего собеседника, после чего произнёс:

- Я поражён, это не розыгрыш?

- Нет, что вы. Наоборот, мы заинтересованы в ваших знаниях и связях в научном мире, более того, мы пошли навстречу вам еще и в одном вопросе: ваш сын, Николай, он получил официальное приглашение в СССР, ему гарантирована амнистия как участнику Белого движения, готовы предоставить лабораторию уже сейчас, нас заинтересовали его работы в области фармакологии. Тут решение за ним, если он откажется, есть возможность финансирования его изысканий от одной частной фирмы. Надеюсь, он как-то наладит с вами отношения.

- Так вы в курсе?

- Того резкого письма, что он написал вам? Конечно в курсе. Николай несколько импульсивный товарищ, надеюсь, что научные интересы окажутся для него важнее идеологии.

- Вы знаете, я мог бы попросить время для раздумий… Могу сказать честно, что я решил не возвращаться в Союз только потому, что опасался за свою жизнь и жизнь близких мне людей. Но тут мои коллеги и ученики говорят, что в стране восстанавливается законность, что к людям науки снова стали относиться с большим уважением, практически как при Ленине. Я соглашусь с вашим предложением, не буду брать времени для размышлений. Если я могу еще послужить своей стране, то почему бы и нет… Но я бы хотел…

- В этой газете, на последней странице, четвертое объявление во втором столбике. Реклама строительной фирмы. Напишите на этот адрес письмо с пожеланием узнать цену на строительство небольшого домика в пригороде. К вам появится представитель фирмы, которому можно будет отдать информацию и получить небольшую премию. Всё будет оформлено официально, не переживайте, комар носа не подточит. Этот канал связи только для вас.

- Серьезно? Хорошо.

- И еще, подскажите, кто из ваших учеников в СССР может возглавить направление по получению в промышленных масштабах нитроглицериновых порохов и гексогена?

- Ну, это вопрос в лоб, минуточку, мне надо подумать…

[1] В. Маяковский «О мрази».

[2] Два основных сорта кофе

Глава четвертая. Красный Бонапарт

Глава четвертая

Красный Бонапарт[1]

Москва. Академия имени Фрунзе

21 июня 1932 года

Кровавый диктатор Сталин откровенно скучал. Доклад Тухачевского тянулся уже почти час, и конца-краю его не было видно. Что хорошо умел этот маленький бонапартий, так это сыпать заумными словами, вставляя куда следует цитаты из трудов основателей марксизма, говорил много и пространно, теоретик хренов. Иосиф Виссарионович этот доклад внимательно прочитал еще неделю назад, не такая большая была сложность для людей Лакобы черновик сфотографировать и доставить вождю. Так что сейчас он думал о другом, иногда улавливая некоторые фразы великого теоретика, так и оставшегося поручиком.

«Успехи нашего социалистического строительства... ставят перед нами во весь рост задачу реконструкции Вооруженных Сил на основе учета всех новейших факторов техники и возможности массового военно-технического производства, а также сдвигов, происшедших в деревне... Количественный и качественный рост различных родов войск вызовет новые пропорции, новые структурные изменения... Реконструированная армия вызовет и новые формы оперативного искусства».

Сталину было жаль, что на совещании нет Свечина. Нет, он отсутствовал не из-за того, чтобы не раздражать Тухачевского, Иосифу Виссарионовичу было бы очень интересно, как отреагировал бы Михаил Николаевич на критическую речь своего извечного оппонента. Увы, Александр Алексеевич получил назначение начальником штаба Дальневосточного особого военного округа. Решение о его создании было принято недавно. И разворачивался этот округ на базе достаточно хорошо показавшей себя во время конфликта на КВЖД Краснознаменной Дальневосточной армии. Начальник штаба этой армии, Альберт Янович Лапин (Лапиньш), служивший под командованием Тухачевского, сейчас осваивал премудрость воздухоплавания. Он учился в летном училище и должен был перейти в ВВС и возглавить воздушные силы ДОВО. А вот Свечин, в кратчайшее время подготовившей несколько серьезных записок по Японии, был назначен к Блюхеру начальником штаба всего Дальневосточного округа. По мнению вождя, там опытный специалист с академическим образованием был необходим. Перед отлетом в Хабаровск Александр Алексеевич имел кратковременную встречу со Сталиным, где ему было сказано, что нужно в его работе исходить из необходимости защиты интересов СССР на Дальнем Востоке. И конкретной задачей, разработка планов кампании против Японии в Маньчжурии. А вот это неожиданность, с чего бы это наш великий стратег переключился на флот, он же должен был говорить о воздушных силах? Неужели странички сложил неправильно?

«Применение новых технических средств морского и воздушного морского боя, совершенно по-новому ставит вопрос о борьбе с линейным флотом, особенно в условиях относительной близости берега. Быстроходность линкора и мощь его артиллерийского вооружения могут уменьшиться, иногда почти сводятся на нет применением высотного и низкого торпедометания, высотной постановкой мин заграждения, атаками радиоуправляемых ракет и торпедных катеров, задымлением артиллерийского наблюдения и управления на кораблях, путем сбрасывания мелких дымовых авиабомб и мощного авиационного бомбометания с применением во всех случаях широкой постановки дымовых завес авиацией».

Было видно, что докладчик сам немного смутился, что-то быстро пошелестел листиками доклада, успокоился, взял себя в руки и продолжил:

«Охранение линейного флота от атак с воздуха должно быть возложено на специальные суда, несущие на себе:

а) авиацию, могущую в любой момент подняться в воздух для отражения атак противника;

б) зенитные орудия с автоматическим управлением; эти же орудия должны иметь возможность вести огонь и по быстроходным надводным целям».

Ах, какой молодец, и жнец, и швец, и на дуде игрец. Нет, всё-таки надо, обязательно надо ввести разделение флотских и армейских наркоматов, может быть, отдельно выделить наркомат военно-морского профиля, потому как нельзя допустить, чтобы взгляд дилетанта влиял на строительство флота. Слишком дорогое удовольствие флот. Особенно линейный. И кому это поручить? М не настолько богаты, чтобы позволить себе строить плохие корабли! Надо будет всё-таки вызвать к себе Крылова, у нас очень много вопросов по судостроительной программе. И как все их решить – непонятно. Надо иметь сильный флот, но, в тоже время, даже очень сильный флот в Чёрном море, запертый проливами, как и на мелководной Балтике, это ведь деньги и ресурсы, вложенные в никуда. А вот солидная эскадра на Тихом океане – необходимость, но тут нам с Японией не тягаться. А появление сколь-нибудь серьёзных сил во Владивостоке для них будет сигналом для атаки. На суше мы их еще одолеем, но на море… Надо как-то совместить концепцию достаточности оборонных способностей флота и наших экономических возможностей. Вот, докладчик дошел до авиации. Молодец! Ай, какой молодец!

«...Современная авиация может на длительный срок сорвать железнодорожные перевозки, уничтожить склады боеприпасов, сорвать мобилизацию и сосредоточение войск... Та сторона, которая не будет готова к разгрому авиационных баз противника, к дезорганизации систематическими воздушными нападениями его железнодорожного транспорта, к нарушению его мобилизации и сосредоточения многочисленными авиадесантами, к уничтожению его складов горючего и боеприпасов, к разгрому неприятельских гарнизонов и эшелонов быстрыми действиями мехсоединений, поддержанных кавалерией и пехотой на машинах, — сама рискует подвергнуться поражению».

Тысячи самолетов и немедленно! Сотни тысяч танков, и как можно быстрее! Уже один раз ему лично указывал на фантастичность таких планов, отрыв от реальности. А он продолжает дуть в ту же дудку. Фальшивит, надувает щеки и дует, дует, дует. Многие вещи правильные говорит, картинку расписывает – вообще замечательную. Вот только реальность от картинки отличается, очень сильно отличается. Сейчас Иосиф Виссарионович очень чётко осознал, что видит перед собой воочию причины катастрофы сорок первого года. Он внимательно изучил и записку Кольцова-Пятницына, в которой попаданец из будущего описал причины такого ужасного начала войны, и тетрадь кадрового офицера, попавшая к нему из Новосибирска. И вот сейчас получалось, как по писанному: быстрым ударом, сконцентрировать силы, нанести поражение, деморализовать врага скоростным продвижением танковых колонн. И поэтому склады расположили близко от границы, и они оказались у врага, а ведь эту приграничную конфигурацию войск тоже придумал Тухачевский и воплощали его соратники, идейные соратники. Его и Фрунзе. Конечно, о покойниках плохо не говорят, но если бы еще и авторитет этого молдавского гения, то было бы вообще невозможно эту тухачевщину остановить. Ему было неприятно читать и о собственных ошибках и промахах. Неприятно, но надо было. Потомки не щадили ни его, ни его окружение. Ну что же, лучше вовремя осознать и не допустить.

«...Современные средства подавления, будучи примененные в массовых масштабах, позволяют достичь одновременной атаки и уничтожения всей глубины тактического расположения обороны противника.

Эти средства, и в первую очередь танки, позволяют:

а) подавить систему огня обороны противника так, чтобы большая часть артиллерии и пулеметов не могла принять участия в отражении атаки и проникновения наступающей пехоты и танков НПП в глубь оборонительной полосы;

б) нарушить систему управления, сковать и изолировать резервы противника с тем, чтобы в период боя в глубине оборонительной полосы разгромить по частям разные эшелоны боевого порядка противника.

Так как в этом случае успех продвижения пехоты зависит от успеха продвижения танков, то основная масса артиллерии должна быть обращена на поддержку танков и только после выхода их в свои районы действий обращается для поддержки пехоты на участках, где нет танковой поддержки. Таким образом, поддержка пехоты возлагается на танки, а поддержка танков на артиллерию».

Ну вот, сел на своего любимого конька, танки, танки, танки! Сто тысяч жестянок в год!

«...это заставляет, с одной стороны, артиллеристов продолжать разработку организации огневого вала в различных условиях и применительно к разным скоростям атакующих танков, с другой — обратить особое внимание на способы связи между танками и артиллерией танковой поддержки.

Наконец, совершенно необходимо, чтобы танковые части учились действовать в условиях пониженной видимости и совместно с мощной артиллерией. Установление прочных способов связи между танками и артиллерией должно быть основательно разработано... Взаимодействие танков, авиации и авиадесантов в глубине оборонительной полосы противника должно быть обеспечено предварительной увязкой их действий в плане боя по времени и пространству».

И вот, при всем этом ни слова о развитии связи. О том, как управлять такой армадой в бою. Командир танка должен высунуться из его люка и флажками отдать команду! На параде, да, согласен, но в бою! Правильно критикуют этого идиёта. Потому что при правильности некоторых идей он возводит их в абсолют, не слыша других, совершенно не слышит. Ему уже объясняли о возможностях нашей экономики! И что?

«...в связи с последними решениями КО быстром оснащении РККА танками, артиллерией и другими техническими средствами резко выросла потребность в военных инженерах различных специальностей, что требует немедленного выделения из Военно-технической академии РККА ряда самостоятельных академий и в первую очередь: механизации и моторизации, военно-инженерной и военно-химической».

Ну что же, доклад подходит к концу. Замечательно, а то слушать это всё уже устал. Самое интересное должно случится во время прений. Впрочем, читал Сталин и отчёт, составленный Карлом фон Эйнемом, героем битвы на Марне, бывшем командующем 3-ей армией Рейхсхеера. Выйдя в отставку, он доживал свой век в небольшом городке Мюльхайм-на-Руре. Жил только на пенсию, пусть и генеральскую, но в Веймарской республике с ее галопирующей инфляцией, доходы были не слишком-то велики. На предложение проанализировать для военного журнала стратегический дар одного из видных красных командиров, Михаила Тухачевского откликнулся с энтузиазмом. Он отвечал за подготовку Пруссии к мировой войне, так что имел серьезный опыт анализа действий командиров такого уровня, да и мужик головастый, имеющий даже сейчас авторитет в Германии. Вот только авторитет на хлеб не намажешь.

«Главной положительной стороной действий русского генерала Михаила Тухачевского является быстрота принятия решений и целеустремленность, с которой он добивается поставленной задачи. При этом надо учитывать, что Гражданская война в России имела весьма специфический характер, резко отличающийся от ведения боевых действий в той же Мировой войне… Будучи неплохим тактиком не имеет стратегического мышления, в вопросах логистики не разбирается. Слишком увлекается наступательными действиями, в результате чего тылы не успевают за наступающими частями и происходит кризис поставок боеприпасов и продовольствия в части, которые находятся на основном направлении удара. Эта ставка исключительно на наступление показала свое фиаско во время провала под Варшавой, когда противник сумел сконцентрировать резервы и нанести удар по оторвавшейся от тылов группировке. Очень часто создается впечатление, что красный командующий просто абстрагируется от действительности, пребывая в плену сомнительных представлений»

Удивительно, как это пересекается с мнением еще одного заклятого врага Тухачевского и Советского Союза Юзика Пилсудского. «Этим я отнюдь не хочу сказать, что П.Тухачевский[2] именно так и управлял войсками, не хочу использовать во всей полноте свое таким способом полученное преимущество, но я не могу избавиться от мысли, что очень многие события в операциях 1920 года происходили так, а не иначе именно из-за склонности П.Тухачевского к управлению армией как раз таким абстрактным способом».

А это уже слова немецкого специалиста

«Тухачевский эффективен до тех пор, пока противник его делает еще большие ошибки, чем он сам. Оценка его действий во время войны 1920 года с Польшей – это слабая тройка, и все его успехи были вызваны тем, что ему противостояли еще более слабые специалисты со стороны армии Польши»

Иосиф Виссарионович отвлекся от своих мыслей, потому что выступающий с репликой по докладу Тухачевского командир 6-го (Гомельского) механизированного полка Дмитрий Григорьевич Павлов предложил посмотреть короткий документальный фильм. По дороге довольно шустро движется группа танков БТ, всего восемь машин. Следующий кадр вылавливает танк, похож на Т-26, только с коротким орудием в башне. Он укрыт окопом и замаскирован. Выстрел. Передний танк останавливается, на его броне вспухает что-то типа белого облачка. Колонна тормозит. Надпись: «Наблюдатель сообщил об уничтожении первого танка с экипажем». В это время танк в засаде переводит прицел и снова стреляет, на этот раз попадает в ходовую часть последнего танка. «Наблюдатель сообщил, что последний танк в колонне выведен из строя». В колонне начинается форменный бардак. Один из танков сползает на грунт и тут же видно, что застрял. Остальные пытаются быстро установить гусеницы, чтобы уйти из-под обстрела. Вскоре все танки колонны оказываются выведены из строя, последним из них был выбит застрявший на почве танк.

Слово берет Павлов.

- Товарищи. Мы смоделировали ситуацию, которую нам навязывает товарищ Тухачевский –стремительным маршем колонн лёгких танков с противопульной броней по шоссейным дорогам. Как видите, такое продвижение легко парируется всего одной единицей бронетехники с легким скорострельным орудием и наличием бронебойного снаряда. При этом стоящий в засаде танк не получил повреждений вообще, а атакующая танковая группа была остановлена и уничтожена. На данном примере мы четко иллюстрируем все недостатки этого вида бронетехники: противопульная броня не спасает от огня артиллерии. Как показали данные контрольных обстрелов, даже орудие небольшого калибра при попадании в такой танк выводит его из строя. Во время конфликта на КВЖД себя хорошо показали не слишком скоростные танки Т-18, которые являются машинами сопровождения пехоты, но они двигались вместе с пехотой, значительно усиливая ее огневые возможности. Ставка на танки, да, это правильная ставка. За танками – будущее. Но что такое танк? Это самоходное орудие, то есть пушка, которую можно быстро доставить в нужное место и подавить сопротивление противника. Но что мы имеем сейчас? Плохо бронированные пулеметы? Или совсем легкие орудия? Считаю, что нашим конструкторам надо продумать и хорошо продумать концепцию более защищенного танка. Пусть двигающегося с меньшей скоростью, но обязательно на гусеничном ходу.

- Товарищ Павлов считает, что нам не нужны легкие танки? Но сейчас в мире других танков никто не строит. Во всяком случае, медленные черепахи – это не то, что нужно наступающей Красной армии. – не выдерживает Тухачевский. Павлов удачно парирует, объясняя, сколько стоит подготовить танкиста, и сколько стоит снаряд, который трех подготовленных специалистов в гроб загонит. А то, что никто и нигде не делает – не аргумент. На то мы и пролетарское государство, чтобы делать лучше и самое новое!

Ну что же. так начиналось избиение золотого мальчика! Шапошников сумел буквально по каждому тезису Тухачевского (спорному тезису) найти содокладчика, который эти тезисы множил на ноль. Сто тысяч танков. А количество бензина, которое им нужно? А кто будет этот бензин доставлять? А сколько автомобилей мы имеем? Лошади? Тогда танковые марши будут зависеть от скорости движения обозов с лошадьми, так зачем нужны такие быстрые танки? И так по каждому пункту.

К концу дискуссии стало ясно, что ни о каком продвижении вверх товарища Тухачевского речи быть не может. Так что и без Свечина справились.

[1] В главе использовались фрагменты из реальных статей и выступлений Тухачевского.

[2] Пилсудский прекрасно знает имя и звание Тухачевского П.Тухачевский – это издевательское обращение Пан Тухачевский, выбранное Пилсудским для заочной дискуссии с красным командующим.

Глава пятая. Казнить нельзя помиловать

Глава пятая

Казнить нельзя помиловать

Москва. Академия имени Фрунзе

21 июня 1932 года

Я был в числе очень небольшого пула журналистов, допущенных на совещание в военной академии имени Фрунзе. Для чего? Наверное, нас позвали, чтобы засвидетельствовать громкое падение товарища Тухачевского. Во всяком случае, я так решил. Кроме меня было еще двое: один от «Красной звезды», я от «Правды» и совершенно неизвестный товарищ от какого-то чисто военного журнала. Но были мы все трое гражданскими. И место занимали на самой галерке.

Вообще-то мы наблюдали избиение, по-другому называть это зрелище я не могу. Практически на каждый тезис нашего теоретика выдвигались контраргументы, которые разбивали их в пух и прах. Я же задумался о том, насколько правильно было утверждение о том, что именно концепции Тухачевского виноваты в разгроме Красной армии летом сорок первого года. Ведь вроде бы он говорил очень много умного и правильного… И всё-таки. Включил память. Когда-то мне попалась статья маршала Бирюзова, написанная в шестидесятых годах, в которой гений Тухачевского оценивался очень и очень высоко, не буду говорить об некоторых идиотах, считавших, что красный Бонапарт намного более выдающийся командующий, нежели Жуков и Рокоссовский. С этими всё ясно, с Бирюзовым, чья позиция сыграла важнейшую роль при переходе власти в руки Хрущева и получившего за это соответствующие награды, с ним тоже всё ясно. Гения военного дела Сталин уничтожил!

Концепция атакующей Красной армии, которую Тухачевский активно продвигал вместе с Фрунзе еще очень долго будет довлеть над нашими военными. Атаковать, атаковать и еще раз атаковать. В условиях сверхманевренной Гражданской войны, сидевший в глухой обороне был практически обречен на поражение: гигантские пространства фронтов и не такие уж большие массы людей, которые на линии боя сражались друг с другом. Отсюда роль конницы, упор на быстрые действия, учитывая, еще и тот факт, что времени и средств на сооружение мощных оборонительных линий просто не было. Пример: Перекоп с его оборонительными сооружениями просто обошли, воспользовавшись погодными условиями. Концепция Тухачевского еще и привела к тому, что план прикрытия западных границ СССР был сверстан именно с точки зрения этой теории. РККА не планировала сидеть в обороне, вообще такому маневру, как отступление, защита укрепленных позиций внимания не уделялись. Почему тогда удивляться, что в первые месяцы войны мы теряли десятки тысяч в непродуманных контратаках? А расположение военных складов не в местах накопления мобилизационных ресурсов, а близко к границе? А ведь это тоже исходило из этих пресловутых концепций. Вспомнил одну сказку про жестокого и тупого Мехлиса, который виноват в трагедии Крымского фронта, мол, запрещал войскам готовиться к обороне, требовал и гнал вперед, в атаку, потому у нас самая атакующая армия. Но ведь для этого достаточно посмотреть опубликованную переписку Мехлиса и Сталина, в которой первый говорит о бездействии генерала Козлова, как раз аргументируя то, что командующий не готовится к обороне Крыма, требует его заменить, на что вождь с раздражением отвечает, что Гинденбургов у нас нет и заменить Козлова некем.

Создание механизированных корпусов, в которых было почти двадцать тысяч легких танков, с которыми эффективно боролись не только артиллеристы, но и великолепно обученная пехота вермахта, это разве не вина Тухачевского? Сколько народных денег, сил и средств было пущено в утиль? Сколько толковых ребят погибли в этих жестянках, которые ничего не могли противопоставить чуть лучше бронированным роликам Гудериана только потому что не умели этого делать? Впрочем, немцы умело использовали и танки, которые по своим характеристикам были хуже наших. Опять таки потому что умели их использовать.

По идеям Тухачевского толпы быстроходных танков с подвеской Кристи должны были нестись по хорошим дорогам Европы, распугивая и действуя психологически на врага. А что, их слабенькие пушечки и пулеметы могли воздействовать как-то по-другому? Только давить на нервы, и только. Вот только забывают, что в психические атаки белые ходили потому, что у них хронически не хватало патронов. Военные заводы остались под контролем большевиков. Так что давить на психику – это хорошо, но лучше давить огнём!

Удивительно и то, что, выступая за взаимодействие разных родов войск, насыщение армии танками и самолетами, наш выдающийся теоретик так и ничего не сделал для развития связи. Я не знаю, каким образом его идеи с тысячными ордами танков и самолетов сочетались с возможностями ими управлять. Ведь развитию связи Тухачевский как-то внимания не уделял. Наверное, взмахи флажками танкистов и летчиков (извините, что про летчиков пошутил) были достаточно гениальной формой отдачи приказов во время боя. То есть, под вражеским обстрелом командир должен был высунуться из машины, отмахать флажками сигнал и нырнуть обратно в машину. При этом если он погибал или получал ранение, то танк становился небоеспособным: командир должен был еще и стрелять.

И при всём этом никаких пониманий логистики, основы современных боевых действий. Создание гигантских мехкорпусов, с очень ограниченным количеством пехоты вооруженной всё той же трехлинейкой, как и в русско-японскую и империалистическую, не защищенной броней, отсутствием достаточного обеспечения автомобильным транспортом, без расчетов необходимости горюче-смазочных материалов, низким качеством моторов и ходовой… И совершенное отсутствие самоходной артиллерии. А зачем она нужна? И это при полном небрежении к артиллерии большого калибра, которой в РККА на начало Великой Отечественной войны в процентном отношении было намного меньше чем у противника. Почти до середины сорок третьего года на каждый наш снаряд в 150 мм и более немцы отвечали пятью! Сколько танков было у Паулюса, когда он рвался к Сталинграду? Да почти ничего, если сравнивать с танковыми группами первого года войны. Он применял тактику артиллерийского наступления, уничтожая огнем оборонительные позиции, используя именно тяжелые орудия!

И только наличие танков Т-34 и КВ с их трехдюймовыми орудиями позволило как-то компенсировать этот перевес. У нас же гаубицы или тяжелые пушки тащили или конной тягой, или медленными тракторами, мобилизованными в народном хозяйстве, а штатных тягачей не хватало или их использовали не по назначению, пытаясь компенсировать дефицит бронетехники.! И все эти проблемы кратно умножались крайне низкой технической грамотностью призывников, особенно из сельской местности. А если вымести всех квалифицированных рабочих, то кто будет делать оружие, бабы и детишки? Так и случилось. Женщины и дети своим трудом вытянули тыл!

Конечно, глупо говорить, что только Тухачевский виноват в поражениях сорок первого года, нет, чем был Жуков лучше, почему он не изменил столь странную конфигурацию войск на границе? И ошибок Сталина было много, и совершенно ложная, глупая пропаганда, которая в конце сыграла против нас же. И разведка, которая провалилась перед войной, провалилась. В том числе и потому, что много профессионалов попали под каток репрессий. Но все равно, смогли сделать очень много, и план «Барбаросса» сорвать, и хребет нацисткой гадине переломить. Вот только в моём времени эта гидра возрождается вновь.

От горьких раздумий меня отвлек шум в зале: Сталин направился к трибуне. Вот он взошёл на неё, посмотрел на зал, не знаю, что это за магия, но мгновенно стало тихо, ему для этого даже движения рукой делать не надо было. Он заговорил:

- Товарищи, мы слушали тут доклад товарища Тухачевского, потом мы слушали выступления других товарищей, у каждого из которых есть своё мнение, свой взгляд на развитие наших вооруженных сил, и это обсуждение переросло в жаркую дискуссию. И это хорошо, товарищи, что мы с таким интересом обсуждаем наше общее с вами будущее. Мы все понимаем, что мир капитала спит и грезит новой войной против СССР, единственного на Земле государства рабочих и крестьян. Одно только наше существование не дает спать всем этим Чемберленам, Рокфеллерам и Ротшильдам. И наша армия, наш военно-морской флот, наш воздушный флот – вот три силы, которые обеспечивают существование нашего государства, основа нашей обороны. Партия и правительство делают всё, чтобы обеспечить армию лучшим оружием, техникой, создать для рядового и командного состава лучшие условия жизни. Нам всем тяжело, мы начали отстраивать наше государство, взяли курс на индустриализацию и коллективизацию в сельском хозяйстве, и это правильный курс, товарищи!

(аплодисменты, вождь переждал их, вот тут чуть взмахнул рукой, зал мгновенно успокоился)

- Хочу сказать, что очень многие положения товарища Тухачевского правильные, конечно, он несколько своеобразно трактует некоторые положения теоретиков марксизма-ленинизма, но разбор этих заблуждений товарища Тухачевского не цель моего выступления. Меня заинтересовали несколько моментов, на которых хочу остановить ваше внимание: сила Рабоче-Крестьянской Красной армии в ее идеологии, это правильно, но это не означает, что врага нечего противопоставить нашей идеологии, у него есть идеи национализма, которые очень крепки, и не надо тешить себя иллюзиями, что стоит нашим танковым колоннам пойти на европейские города, как в тылу врага вспыхнет всеобщее восстание, мы уже не раз и не два обжигались на столь безответственных фантазиях. Да и сам товарищ Тухачевский может вспомнить из своей практики, что никакого восстания пролетариата в Польше в двадцатом год не произошло, что польские рабочие влились в состав польской же армии, которая нанесла ему очень обидное поражение на Висле, а включение в состав РККА поляков не придало этим частям ни массовости, ни устойчивости. Наоборот, мобилизованные местные жители стали разбегаться, тем самым подрывая устойчивость соединений товарища Тухачевского.

(в этот момент лицо Михаила Николаевича стало бордовым, очень он не любил, когда его тыкали в этот самый разгром, но возразить, что в этом был виноват Егоров и Буденный в купе со Сталиным сейчас он опасался, потому промолчал)

- Поэтому нам надо понимать, что разложить армии противника нашей пропагандой будет очень сложно, и лучшим разлагающим врага фактором будет крепкий удар Красной армии по противнику, такой удар, чтобы от него ошметки летели во все стороны!

(бурные аплодисменты)

- Теперь о концепции самой атакующей армии. Для того, чтобы атаковать врага надо создать численный перевес – в танках, орудиях, самолетах, пехоте и кавалерии на определенных участках фронта, что является залогом проведения наступательных операций. Следовательно, чтобы атаковать, нам необходимо срочно увеличивать количество дивизий, правильно говорит товарищ Тухачевский? Очень правильно. Только скажите, мы что, собираемся в ближайшие год-два на кого-то нападать? Или мы должны содержать огромную армию просто для того, чтобы было кого раздавить, если что. Мы еще не имеем экономического базиса для того, чтобы нападать на кого-нибудь только потому что один даже гениальный военный считает, что так надо сделать. Мы миролюбивое государство, нам нужен мир и спокойствие на наших границах. Нам нужно этих самых десять-двенадцать лет спокойствия, чтобы окрепнуть, чтобы создать совершенное оружие, чтобы стать сильными. И только экономическая мощь становится основой военной мощи, так учат нас классики марксизма-ленинизма. Удар слабого получится слабым. Мы можем рассчитывать только на себя и на свою силу. Будет восстание в тылу врага – прекрасно! Не будет, мы должны разбить его и без этого!

(аплодисменты)

- Мы должны быть самокритичны и смотреть на наши вооруженные силы как на отражение нашей экономики. Сейчас мы не в состоянии содержать очень большую армию, поэтому произошло ее сокращение, что не очень хорошо отразилось на ее моральном облике и экономическом положении. Но наша большевистская партия делает всё, чтобы исправить это положение. Мы значительно улучшим снабжение армии, пайки ее командирам и рядовым, сделаем всё, чтобы служба в рядах вооруженных сил была почетна и престижна. Но вернёмся к нашей концепции атакующей армии. Если мы сейчас экономически не можем вытянуть создание большой армии, то, может быть, имеет смысл уделить свое внимание обороне? Проблема СССР в том, что мы очень большая страна, мобилизация проходит на очень большом пространстве, поэтому при нападении врага задача РККА – это продержаться в обороне пока страна не мобилизуется. А без хороших навыков оборонительных действий такое невозможно. В тоже время проверки показывают, что действия в обороне практически не отрабатываются, не уделяется внимание изучению приемов именно действий защитного порядка, что это товарищи? Вера в атакующий потенциал, командирская лень или преступная глупость? Поэтому именно на усиление оборонительного потенциала РККА мы обязаны обратить особое внимание. Все знают, что при атаке подготовленных позиций противник несет потери один к трем или даже к пяти. Под Верденом одна бригада русского экспедиционного корпуса сдерживала целый немецкий пехотный корпус, то есть враг имел преимущество в четыре или пять раз и не смог прорваться! В годы Гражданской войны часто бывало, что горстка бойцов останавливала продвижение дивизий! Наша задача научить нашу армию действовать в обороне так, чтобы противник терял десять своих человек на одного нашего! Устойчивость обороны в первые дни боевых действий станет залогом успешной мобилизации и нанесения ответного удара, в котором полностью раскроется атакующий потенциал нашей армии!

(бурные аплодисменты)

- По мнению товарища Тухачевского, танки должны стать основным средством ведения боевых действий, это неплохая концепция, правильная концепция, но при этом совершенно фантастическими выглядят требования нашего докладчика создать не менее ста тысяч танков, да еще за один год. Почему я так говорю? Во-первых, сможем ли мы сейчас выдать эти самые сто тысяч танков? Говорю совершенно определенно, что не сможем. Мы сейчас даже десять тысяч в год не потянем. Но, если напрячь всю экономику, и начать выпускать только танки, тогда да, тысяч тридцать, пусть лаже пятьдесят мы РККА дадим. Вот только при этом мы остановим производство автомобилей и самолетов, тракторов, потому что все двигатели будут уходить только на танки. А за этот год товарищ Тухачевский успеет подготовить сто пятьдесят тысяч танкистов? А откуда возьмутся автомобили, которые будут возить топливо к танкам? Ведь моторов для машин не будет? Или товарищ Тухачевский предлагает доставлять бензин для танков конной тягой? Ну, тогда и глубина продвижения танковых колонн будет равна скорости тех волов, которые дотащат к танкам бочки с бензином!

(смех в зале)

- Очень правильные и современные идеи товарища Тухачевского о создании механизированных корпусов в тоже время несколько утопичны, потому что танковый корпус – это большое соединение, в котором все его части должны двигаться примерно с одной скоростью. А это значит максимальная мобильность всех компонентов такого соединения: танков, пехоты, артиллерии, связи и тылового обеспечения. Может быть, есть смысл отработать такое на тех же механизированных бригадах, соединениях меньших, чтобы потом уже на их базе разворачивать массивные корпуса? И по еще количеству танков… У нас есть определенные возможности по их производству. Хочу сказать, что насытить РККА современной техникой, артиллерией мы будем стараться изо всех сил. Но при этом нам важно научиться пользоваться этими средствами, отработать взаимодействие различных родов войск, создать запас командного состава, в первую очередь нижнего звена отделение-взвод-рота. Поэтому мы должны определить то оптимальное количество техники, которое необходимо сейчас, разобраться с тем, какая техника нужна будет на перспективу, заложить умения пользоваться ею. И еще, хочу сказать, что такое серьезное увлечение танками подталкивает кого-то к мысли, что кавалерия будет не нужна, вроде бы верно, с шашкой против танка не сильно-то навоюешь.

(опять смешки в зале, а я вспомнил идиотский эпизод из одного современного фильма про создателей танка Т-34, в котором белоказаки то ли белобандиты под казаков скачут во всю прыть вокруг танков[1])

- В тоже время хочу сказать, что появление танков не списывает кавалерию в поля боя. Как это может показаться некоторым теоретикам от военного дела. Лошадям бензина не надо. Во многих случаях мобильность кавалерийских соединений может сыграть свою роль, в том числе при взаимодействии с танковыми и механизированными частями. Современная кавалерия – это скорее все-таки мобильная пехота, так что мы должны думать и о создании конно-механизированных групп. Это тоже перспективно.

(Сталин седлал небольшую паузу)

- Нами созданы неплохие легкие танки, особенно Т-26 и БТ. Они имеют свои недостатки, тем не менее, о главном недостатке этих танков хочу сказать – это отсутствие радиофикации боевых машин. Как управлять танковым соединением в бою? Флажками? Глупость! Мы считаем, что современные боевые машины должны иметь радиостанции, хотя бы приемники на основных машинах и приемники-передатчики на командирских. Лучше иметь полноценные радиостанции на всех машинах, но пока хотя бы такой вариант. Сами понимаете, телефонный кабель между танками не протянешь, не тот вид связи. Но современные радиостанции совершенно не устраивают нашим требованиям. Они громоздкие и не обеспечивают устойчивую защиту от помех. Поэтому на развитие и внедрение радиосвязи хочу обострить ваше внимание, товарищи военные, а мы, партия и правительство, приложим все усилия, чтобы обеспечить армию хорошей техникой связи.

Сталин выступал еще минут двадцать. При этом он много говорил о правильных и полезных идеях Тухачевского, но при этом очень жестко и по делу критиковал. После чего предложил начальнику Академии имени Фрунзе товарищу Шапошникову создать рабочие группы для оценки путей развития Красной армии.

[1] Герой намекает на фильм 2018 года Кима Дружинина «Танки», в котором действительно было полно идиотских эпизодов. Сравнивать с фильмом «Главный конструктор» советского времени даже не стоит.

Глава шестая. Заложник

Глава шестая

Заложник

Москва

11 июля 1932 года

Бывали у меня времена и похуже… А вот это вряд ли. Ладно, рассказываю, как всё было. Вчера, примерно в полдень, мне позвонили в редакцию «Крокодила», куда я перебрался из своего огонькового пристанища. Едва, как только успел выйти на улицу, как мне какой-то мальчишка сунул в руки конверт и умчался. Как вы понимаете, никаких денег в конверте не было. Эх, люблю получать взятки, вот только никто мне их не даёт! Так что этот предмет мне душу никак не грел. Наоборот, появилось ощущение смертельной опасности. В записке, которую я извлек из конверта, мне было назначено свидание. И место выбрано более чем интересное: в самом начале Пресненского вала, там, где сходилось несколько улиц: Красная Пресня, Пресненский вал, Звенигородское шоссе, улица 1905 года, какой-то Внутренний проезд, то, что именуется Пресненской заставой. В общем, адрес рандеву для конспиративной встречи более чем удачное: есть масса вариантов отхода, да и оцепить тут всё очень проблематично. Так что если я засланный казачок, то перспективы для меня хреноватенькие. А я как раз именно тот казачок. Я позвонил Артуру из редакции, намекнул на записку, оставил ее в условленном месте: ящике стола, который закрывался на ключ. А вот то, что Артузов у меня не появится, я знал точно – была уверенность, что меня сегодня будут очень тщательно «пасти». Вообще, с того дня, когда состоялась моя встреча с их агентом на Патриарших прудах, меня не покидало ощущение того, что за мной «присматривают». Я старался обнаружить слежку, останавливался у витрин магазинов, иногда резко менял маршрут, несколько раз оборачивался, но так никого и не заметил. Следовательно, меня вели очень профессионально. Или же это мое подсознание дает такие странные выверты. Вот уж не знаю. Мне обещали, что подстрахуют. Вот только в таком деле отсутствие страховки – это лучшая страховка. И меня совершенно не грело сказанное недавно Куниным, что они могут меня найти в любое время. Могут, ну и что с того? Если я проколюсь и ОНИ, те, кто готовят мятеж против Сталина, решат, что я им уже не нужен, то пуля или нож окажутся всяко быстрее двух гипнотизеров…

Ночка у меня была паршивенькая. Вроде бы все продумал, но всё-таки трусило. Нервы. И выпить нельзя. И не выпить, не гут – никак не успокоиться. В общем, посидел в позе йога, медитации не вышло, не мог очистить мысли и выкинуть их из головы, так что йог из меня тоже паршивенький, как и киллер. Оружие решил с собой не брать. Артузов мне приволок ручку. Одноразовый девайс. В смысле там всего один патрон, мощность его слабенькая. Чтобы вывести человека из строя надо стараться попасть в морду лица, лучше всего в глаз. Но, на худой конец, сгодится. Почувствовал себя Джеймсом Бондом. Вот только если мои оппоненты могут получать оружие в тех же мастерских, что и Артузов, то я их не удивлю. А в том, что у заговорщиков должны быть завязки с ОГПУ, теперь уже НКВД – я не сомневаюсь. Была у меня мысль, что на эту папочку захочет посмотреть кто-то из настоящего руководства заговором, может быть, даже их лидер, кто его знает, как карта разложится. Выпил чашку пережаренного кофе, это я от тех же нервов, будь они неладны, такой хороший напиток запорол. Вкус булочки даже не почувствовал. В девять часов я был на месте. Утро было пасмурным и относительно холодным. Наверное, сегодня будет дождь. «Дождь смоет все следы»[1] - почему-то вспомнилось, вот откуда эта фраза, кажется, песня? Всё, как мы договаривались. Я стою на месте, в моих руках ярко-желтого цвета портфель, он у меня еще со времени моих одесских скитаний остался. Около меня останавливается легковой автомобиль черного цвета.

- Кольцов, я приглашаю вас на свидание! – О! Да это моя киевская знакомая. Поэтому мне сказали, что пароль не понадобиться. Сажусь в машину на заднее сидение, ровно через пару секунд оказываюсь зажат двумя мужчинами, которые совершенно незаметно подтянулись и заскочили в авто.

- О! Мадам, я так надеялся на нашу встречу, но не думал, что она будет групповой!

- Ничего, Миша, вы несколько неудобный собеседник, а я девушка нервная, и вас побаиваюсь, так что ничего, потерпите…

Её тон настолько издевательский, что я понимаю, она мне сейчас старается отомстить за вытрепанные в славном городе Киеве нервы. Нет, я понимаю, что Кольцов мужчина хоть и мелкий, но хоть куда мелкий, вот, но всё-таки столь пристальное женское внимание меня озадачило. Тем более, понимаю, что от этой дамочки можно ожидать всего, в том числе пулю заполучить. Мой портфель передают дамочке на переднее сиденье. Она поворачивается ко мне разочарованно произнося:

- Миша, а где же папочка?

- Ой, таки не держите меня за идиёта, а где мои деньги? Хотели получить всё, и ничего не заплатить? А холодный труп выбросить на обочину? Утром деньги – вечером стулья. Вечером деньги – утром стулья. В этом деле торговаться уже не надо, крошка моя.

- Кто из нас идиёт, ты сейчас узнаешь, Миша. Завяжите ему глаза. – Последнюю фразу дамочка уже прошипела. Если бы я увидел, то наверняка в этот момент язык у нее раздваивался… Сути своей не спрячешь, да-с…

А потом мы кружили по Москве. Я был уверен, что меня везут не за город. Скорее, на какую-то окраину, может быть, что и от самой Красной Пресни мы не сильно-то уехали, но сказать этого не мог. По всей видимости, проверяли наличие слежки. Если Артур меня не подвел, то и слежки не должно было быть, если же хвост за мной был, то мне, скорее всего, конец. Сердце стучало, стараясь пробить грудную клетку, наверное, пульс был за сто, если не за двести[2]. Совершенно потерялось чувство времени. Я не мог определить, сколько мы ехали, по моим ощущениям, не менее часа. Но что там на самом деле?

Потом мы остановились. Скрипели какие-то ворота. Но где мы оказались, я опять был в неведении. Мы куда-то шли, поднимались по лестнице, потом пошли вниз, еще ниже, скорее всего, это было подвальное помещение. Во всяком случае, скрип дверей, или вот этот звук, скрежет металлической решетки, это ни на что хорошее меня не наводило, какая-то тюрьма? Я терялся в догадках. А потом мне развязали глаза. Я очутился в небольшой комнате, точнее, всё-таки камере, в которой не было даже намека на окна, с тяжелой металлической дверью. Из обстановки: стол с лампой под зеленым абажуром, два стула, табурет, на столе – пепельница и несколько листов бумаги. На одном из стульев сидел молодой человек в командирской форме, впрочем, мне он почему-то напомнил какого-то врача, а не военного, было в нем что-то неуловимо напоминающее доброго доктора Айболита, разве что бородка клинышком только намечалась, видимо, для придания солидности возрасту.

- Товарищ Кольцов, что же вы так нас разочаровываете, где же папка?

- Простите, товарищ…

Но собеседник своего имени называть не собирался.

- Товарищ Некто… Неужели вы думали, что я отдам папку каким-то дешевым исполнителям, которые могут просто из жадности, забрать себе мой гонорар?

- То есть, вы решили перестраховаться?

- Конечно же. Но сначала я хотел бы видеть свои деньги.

Доктор Пилюлькин[3] (назову его так, чтобы легче было ориентироваться в пространстве) посмотрел на меня неодобрительно. Очень неодобрительно.

- Миша, вы до сих пор нам не доверяете? Как же это скучно, на самом-то деле… Хорошо, одну минуту.

Он встал, постучал в дверь, открылось неприметное окошко. Я не слышал, что он там шептал, но примерно через пять минут дверь открылась и в неё вошёл человек в форме красноармейца, который внёс тяжёлый кожаный портфель. Там были деньги. Часть, как я и просил, царскими золотыми пятирублевками и нашими червонцами, часть – бумажными деньгами. А ещё там была выписка из банка о зачислении на мой счёт в швейцарском банке суммы в английских фунтах стерлингов.

- Наслаждайтесь! – не без какой-то брезгливости в голосе произнёс Пилюлькин. Я изобразил широкую улыбку человека, который получил желанное, вышло что-то подобное тому типу, что схватил колечко и шептал «Моя прелесть»[4]. Моего визави передернуло еще раз. Я же произнёс.

- Ровно в полдень в депутатском зале Киевского вокзала будет сидеть мой человек. Узнать его просто: невысокого роста плотный товарищ, в сером костюме-тройке, с пенсне, у которого левое стекло будет треснутым. Спросите его, Михаил Михайлович, вы привезли документацию по славянскому гарнитуру? Он скажет, что привёз, но ему не дали ни копейки командировочных. Вы дадите ему деньги.

При этих словах Пилюлькин еще больше скривился, решил, что я от жадности хочу поиметь с них еще немного, жмоты хреновы. Я им такой компромат. А они над каждой копейкой трясутся! Ладно, хрен с вами. Из моих уже денег достаю пять сотенных купюр, протягиваю их собеседнику, спрашиваю:

- Закурить не найдётся? Вы же мой портфель реквизировали?

Тот достает мой портфель и протягивает из него пачку папирос. Я затягиваюсь и продолжаю:

- В портфеле бланк командировочного удостоверения. Дадите ему расписаться, отдадите деньги, забираете папку с документами. Всё.

- Надеюсь, вы пока побудите с нами? – подозрительно вежливо интересуется Пилюлькин.

- Конечно, пока вы не удостоверитесь, что документы подлинные. Как мы и договаривались.

- Отлично.

Ряженый краском вышел из комнаты, оставив меня в допросной наедине с деньгами. Я очень бережно стал перекладывать пачки с деньгами и столбики с золотыми монетами к себе в жёлтый портфель. Опять-таки старательно корчил умилительные гримасы, а вдруг как-то за мной наблюдают? Вскоре мой собеседник появился опять.

- Вы не откажетесь со мной побеседовать, пока суть да дело? - почти елейным голосом проворковал он.

- Отчего же? Время-то надо как-то убить, простите за столь смелый каламбур.

Впрочем, Пилюлькин не растерялся. А чуть кривовато усмехнувшись, вытащил из кармана золотую монету на цепочке. И тут же стал оной медленно раскачивать перед моими глазами.

- Вы знаете, что простейший маятник, который я вам демонстрирую, прекрасно успокаивает нервную систему. Смотрите внимательно, сейчас на счет пять… Один, два, три, четыре…

Бля… что это за хрень творится в этой Москве, куда ни ткнись, на гипнотизеров наткнешься! Что за мать вашу так очередной последыш Бехтерева нарисовался? Хорошо, что Смирнов с Куниным помогли мне в гипнозе разобраться и научили, как ему противостоять. Еще лучше было то, что я был где-то готов к тому, что могу на такую бяку напороться. В МОЕМ времени и самоубийство Аллилуевой, и убийство Кирова имели очень странные моменты. Казалось, что кто-то настойчиво нашептывал Надежде идею самоубийства, а вот поведение того же Николаева, убийцы Мироныча, так вообще очень походило на поведение человека, находившегося под гипнозом. Мог ли с ними кто-то работать? А почему бы не тот же доктор Пилюлькин? Блин! Что я раздумываю, мне надо какой-то бок поставить!

- Пять! Ваши веки становятся тяжёлыми, вам хорошо, вам спокойной, вы спите, вы спите на море. Пляж, солнце. Вам хорошо, вы будете отвечать на мои вопросы, а потом забудете о нашем разговоре.

Чёрт возьми! Моё сознание как будто погрузилось в какое-то густое желе. И всё-таки видел его, этого доморощенного мозголома, но видел не отчётливо, мозг мой всё больше погружался в сон, но вот этого допустить никак нельзя! Я старался как-то смыть с себя его слова, которые… Смыть! Вот оно! Вспомнил… Это всплыло, как всплывает аварийный буек с тонущего корабля.

В ту ночь, когда Москву обшарил первый ливень,

Я, брошенный к столу предчувствием беды,

В дрожащей полутьме рукой дрожащей вывел:

"Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы".

Слова, мелодия, всё вместе, они образовали защитную плёнку, я повторял этот куплет, повторял, и моя импровизированная защита становилась более прочной. Сквозь эту плёнку я понял, что в камере появился кто-то еще. Он спросил:

- Готов?

Я эти слова разобрал как слова из далека. Как сквозь вату или поролоновую ткань. Они доходили глухо, но смысл был понятен.

- Смотрите…

Картинка как-то изменилась, я теперь видел только стену, это что, меня уронили на пол? А почему я ничего не чувствую? Хотя, вроде, под гипнозом и не должен. Тут картинка снова изменилась. Опять передо мной был тот же эскулап, доставший зажигалку, понятно, сейчас мне прижжет руку. Что делать, если сморщусь от боли, мне конец.

Четырежды падут все вехи и устои,

Исчезнут города, осыплются сады,

Но что бы ни стряслось, тревожиться не стоит,

Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы.

А хорошо, чувствую, как этот дождь смывает боль. Держу покерфейс. Мог бы пошевелиться? Нет, не чувствую такой в себе силы. Ну и так будет здорово.

- Хорошо, товарищ Здравобредов, я вижу. Перейдем к вопросам и ответам.

- Слушаюсь. Кольцов, ты чекист?

- Нет.

- На кого ты работаешь?

- На Новую оппозицию.

- Что это за группа?

- Это группа товарищей, не довольных Сталиным.

- Кто в неё входит?

Ведь время - тоже дождь, который вечно длится, Который не щадит ни женщин, ни мужчин. Он хлещет наугад по крышам и по лицам, По инею волос и кружевам морщин.

И сколько б ты не жил, в какой бы не был силе, И кто бы не склонял тебя на все лады, И сколько б не вело следов к твоей могиле - Дождь смоет все следы, дождь смоет все следы.

- Я не могу сказать…

- Кто входит в неё! Имена!

- Идиоты, я не могу сказать имена, не имею права!

- Говори!

- Слабак! Ничего не скажу…

- Может быть, ему пытки применить?

- Авель… простите, думаю. над ним кто-то поработал, не менее талантливый, чем я. У него стоит блок. Пытки ничего не дадут, он, скорее умрёт, чем назовёт кого-то.

- Ладно. Спроси про деньги.

- Зачем тебе столько денег?

- Мне надо прикрыть своих людей тут. А самому уехать.

- Зачем?

- Мы понимаем, что Сталина попытаются убрать. Это чревато. Безопасность каждой нашей группы – дело ее куратора. Он принял решение вывести меня из игры

- Почему?

- Компромат. Не только на Сталина.

- На кого еще?

- На кого компромат?

- Говори, на кого!

Так думал я, когда от грома задрожали Промокшие дворы и два моих птенца, Которых мы с тобой так рано нарожали, Устроили галдеж перед лицом отца.

И понял я в тот миг, от ливня изнывая, Что детский этот крик ворвавшийся сюда И есть тот самый след, который несмываем, Который негасим никем и никогда.

А дождь идет вовсю и помощи не просит, Звенящую метлу зажав в своей горсти, Он драит тротуар, как палубу матросик, И мокрый тротуар, как палуба, блестит.

Уф! Какой я молодец… Не возьмешь меня, Пилюлькин хренов! Спасибо тебе, Вадим Егоров за песню, что меня вытащила!

- Почти на всё руководство. Ворошилов, Буденный, Маленков, Каганович, Молотов.

- Кто-то еще?

- Да.

- Кто?

- Почти все руководители республик.

- Где он?

- В Германии. У надежного человека.

- У кого?

- Не скажу!

- У кого?

- У того, кто меня защищает от вас.

- Сука! Пусть хоть что-то скажет…

- Как получить документы?

- Только мне в руки…

- Вот! Может быть получится? Я попробую?

- Хорошо…

- Сейчас ты проснёшься и наш разговор забудешь. Ты прикоснулся к горячему чайнику и получил ожог, тебе не больно. Ты проснёшься на счёт пять. Через неделю ты попросишься в командировку в Германию. Там ты заберешь документы с компроматом у своего товарища, остановишься в Мюнхене, в гостинице «Сокол». Отдашь материалы человеку, который назовет себя Власовым.

Я увидел, как тень третьего покинула камеру. Ну что же, Артур был прав, такая зацепка меня спасет. Мало будет им на Сталина получить компромат. Получив его еще на часть сподвижников вождя, они будут уверены, что держат их за глотки. Осмелеют. Браво, Артур! Расчётливый ты наш! Какого человека потеряли в НАШЕМ времени!

- На счёт пять ты проснёшься свежим и в отличном настроении. Десять, девять, восемь, семь, шесть, ПЯТЬ!

[1] Песня Вадима Егорова, использован ее текст

[2] Ну, Михаил тут преувеличивает, с пульсом за двести (пароксизмальной тахикардией) долго не живут.

[3] Ассоциации с «Незнайкой»? Конечно же да!

[4] Ассоциация с «Братством кольца» Толкиена.

Глава седьмая. Арбатские мотивы

Глава седьмая

Арбатские мотивы

Москва. Арбат

12 июня 1932 года

Я сижу на табуреточке, наслаждаюсь кофе, который сам и приготовил. Артуру не до меня, он пересчитывает «добычу». На конспиративную квартиру на Арбате пришел в шесть утра. На этот раз слежку удалось выявить, как только был отпущен после проведенной на посошок беседы. Мою тушку высадили из автомобиля, развязав глаза уже на Садовом Кольце. Оттуда и добрался домой, причем довольно быстро. Но то, что меня «ведут» уловил: это была парочка, женщина средних лет и совсем молодой парень, которые изображали влюбленных, но игра у них была средней паршивости. Может быть, так и было надо, чтобы оказать на меня психологическое давление, типа: Миша, ты у нас под колпаком. Когда я вернулся на квартиру, то заметил, что контрольки, оставленные мною, были нарушены, следовательно, тут побывали. Внешне ничего сдвинуто не было, следов обыска я не заметил, но гости меня посещали стопроцентно. Почувствовал себя как в дешевом шпионском романе, да еще и с кучей гипнотизеров на мою бедную голову. За что мне это? В тоже время вспомнил, что двадцатые-тридцатые годы стали пиком изучения разнообразного воздействия на психику человека, в том числе гипнозом. И у нас функционировало несколько серьезных научных школ, этим делом занимающихся. Были разработаны методики массового гипноза, проводились операции под гипнозом людям, у которых наблюдались аллергические реакции на наркоз, даже программа безболезненных родов при помощи гипноза. Да и роман свой «Властелин Мира», Беляев написал не на голом месте, а основываясь на реальных фактах.

Хочу заметить, что специалисты в этом направлении работали очень серьезные, не чета Кашпировским и Чувакам, но вот такое внимание на моей личности, стало для меня неожиданностью. Когда-то я попал на сеанс массового гипноза того же Кашпировского, помню, что мне стоило очень больших усилий разжать пальцы рук, перейдя из категории испытуемых в зрители. То есть, у меня есть какая-то повышенная гипнабельность, а что у Кольцова? Может быть, надо было мне его выпускать на эти сеансы? Он бы отбрехался: «Миша, ты как к гипнозу?». «Совсем никак. На первом курсе с нами опыты проводили. Вырубило сразу. Говорят, что я там на скрипке играл. И хорошо играл. Только я скрипку в руки никогда не брал. У меня слуха нет». Хреново это, в общем, Миша тут мне не помощник. Интересно, об этой особенности Кольцова знали или наобум? Насколько мне объяснили мои кураторы-энкавэдисты, если человек не ожидает гипносуггестивного воздействия, то его достаточно легко погрузить в пограничное состояние. Намного сложнее, если он готов к такому повороту событий и старается сопротивляться. Но тут мои рассуждения были бесцеремонно прерваны Артузовым.

- Миша, всё сходится. Смотри, скоро богатым будешь.

- Да ладно тебе, Артур, вроде бы не бедствовал. Правда, вы у меня копеечку отбираете, приходится статьями подрабатывать.

- Ой, не прибедняйся. И с этой суммы тебе премия полагается, я на столе оставил, заберешь. Ты скажи, утром как уходил?

- Как ты и научил. Через технический проход. Ключ подошел. Вышел в третьем подъезде. Наблюдатель следил за моим, хвоста точно не было. Прошел по маршруту, внимание никого вроде бы не привлёк.

- Скажу так, Миша, на этот раз ты пришел чисто, все-таки не зря тренировали тебя, вот не зря. Самому приятно, что ученик не подвёл.

- Спасибо, Артур.

- Да ладно тебе.

- Вот только, понимаешь, меня эта лабуда с гипнозом из ума не идёт, на мне что написано, что я гипнабельный? Не пойму.

- Погоди, Миша, давай еще раз, как тебя пытались ввести в гипноз?

- Ну, это я хорошо помню. Монетка на цепочке. Говорили про маятник.

- Вот! Монетка на цепочке, это у нас Харьковская школа. Есть там у них специалисты. Хотя есть еще один шпак в Новосибирске и группа в Ростове. Ладно, я карточки подниму, посмотришь на них. Мы ведь с такими кадрами работаем. Они у нас на учете. Так что круг невелик. Найдем, кто тебя обрабатывал. Ты мне скажи, запомнил второго, которого назвали Авелем? Это точно Енукидзе?

- Артур, понимаешь, мне было сложно. Как сквозь пленку смотрел, целлулоидную. Но очень внешне похож. Но стопроцентной гарантии не дам. Фифти-фифти. Пятьдесят на пятьдесят.

- Это плохо. Очень плохо. Давай так. Ты мне на бумаге опиши приметы гипнотизера и второго. Жалко, что ты рисовать не умеешь, как брат Боря, ты бы мне эти портреты сейчас изобразил в лучшем виде.

- Артур, может быть, Борю и привлечём? Ведь ты же знаешь о словесном портрете, старая методика, еще прошлого века, когда восстанавливали лицо преступника, по словам свидетелей. Но лицо, оно состоит из частей, там глаза, брови, уши, прическа, в проекторе, на экране они двигаются, меняются, вот и человек может как-то приблизительно фотопортрет составить. Вроде как прибор такой существует: на прозрачной пленке фрагменты лиц, через проектор можно их заменять, получается, лицо как будто из кубиков собираем.

- У нас такого прибора нет[1].

- Хм… да ничего сложного… у нас есть антропологи, вот, они по нескольким точкам на черепе пытаются восстановить лицо человека. Герасимов, кажется, этим занимается. К нему обратиться за стандартными фрагментами лица, брат Боря на пленке нарисует что надо, получим интересный прибор. И для милиции, и в твоем ведомстве пригодится.

- Хорошо, Миша, только мы отвлеклись, нам сейчас нужен конкретный человек. И как ты его предлагаешь искать?

- Я Боре опишу этого человека. А он нарисует. Точно нарисует.

- А какую ты брату легенду скормишь? Скажешь, Артузову понадобился портрет…

- Нет, Артур, я же Кольцов, а не этот самый… не идиёт. Скажу, что видел вора, для милиции нужен его портрет. И расскажу ему про идею с пленками. Боря никогда не откажется подзаработать, а если это еще и что-то нужное, то…

- Ладно, напиши мне предложение, обсудим, в принципе, метод интересный. Можно попробовать. Хочешь лицо из кусочков собирать, да, Миша, ты меня иногда удивляешь. Очень удивляешь.

- Не я такой, а жизнь такая.

- Ладно. Как ты думаешь, на контакт с Мессингом пойдут?

- Думаю, что да. Но сначала следить будут. Вообще очень сложные ребята. Мне кажется, когда они услышали про компромат на вождей, так у них даже слюнки потекли.

- Очень, очень может быть. Понимаешь, это ведь возможность вывести основных сторонников Сталина из игры, не всех, но всё-таки.

- Вот только как это всё они будут использовать, вот в чём вопрос?

- Сначала мы им соорудим правдоподобный компромат, как положено, с изъянами, которые непросто будет обнаружить, но которые легко можно будет нам показать и объяснить, что всё это вранье. Ну а потом…

- А потом, Артур, за мою жизнь и копейки никто не даст. Если мы всю эту банду не раскроим, то мне… капец. А мы всю их не уложим, кто-то останется на свободе, да и за границей у них соучастники есть, сам видишь, приличную сумму положили мне на счет в швейцарском банке и не поморщились. Конечно, поторговались, ну так мы не на Привозе, торговались тихо и спокойно. В три раза скостили! Плохой из меня коммерсант, Артур.

- Миша, уверен, что после этой операции тебя никто уже не тронет!

Артур был доволен, как кот, объевшийся сметаны. А вот у меня настроение было хуже некуда. Понимаю, это был эмоциональный откат – вот только сейчас понял, насколько близко я был к смерти. А Артузову хоть бы хны, хоть бы проявил чуткость какую… Тоже мне, товарищ называется!

Вечером мне в редакцию привезли пакет с фотографиями. Дома я просмотрел их, что же составлять фоторобот или портрет не придется. На одной карточке оставил маленький крестик на обратной стороне. Очень может быть, что скоро я с этим фальшивым краскомом смогу поговорить по душам. Если его, конечно же, ребята Артузова арестуют или вербанут. Но совершенно неожиданное продолжение эта история получила через три дня. Артур приехал ко мне вечером. И был расстроен до нельзя.

- В общем, Миша, мы были правы. Это некто Степан Ковальков, известен еще как доктор Здравочкин, двадцати семи лет, молодой и перспективный товарищ из Харькова. Аспирант у самого Черноруцкого. Н-да… Нашли мы его, Миша. Вот только в виде хладного трупа. Выпал из поезда Москва-Харьков. Сам понимаешь, очень неудачно выпал.

- Артур, ты считаешь, это заметают следы?

- Конечно, понимаешь, сведения про такой компромат, это очень тяжкий груз. Вот и решили, что этому товарищу он не по плечу. Избавились. Играют они по-крупному. И пока ты не отдашь им материалы, ты будешь хоть и под колпаком, но в безопасности. А вот как только передача произойдёт, тогда да, тебя надо будет оттуда вытаскивать и прятать. Ничего, Миша, не ты первый, не ты последний. Продумаем и просчитаем. А вот насчет мюнхенского «Сокола». Это даже не отель, это, частный пансион на окраине города. И содержит этот пансион весьма интересная дамочка. Вот ее фото. Ты не смотри, что старушка. Это некая Маргарита Грунди, она же Вноровская. Сейчас ее зовут Маргарита Фельцман. И «Сокол» - это ее заведение. Чтобы ты понимал, она старая эсерка и террористка. Борис Мищенко-Вноровский это тот, кто взорвал московского губернатора Дубасова и погиб во время взрыва, его брат, Владимир Вноровский пытался убить генерала Кульбарса, покушение вышло неудачным, он уехал за границу с гражданской женой, вот этой самой Марагритой Грунди-Вноровской. Вот она уже пять лет этот пансион содержит. Откуда у неё деньги, на кого она работает, мы пока что не знаем. Но, думаю, разберемся.

- У меня такое впечатление, что я еду прямиком в пасть анаконды.

- Согласен, дамочка серьезная. Участник боевой организации эсеров в период расцвета, это соперник серьезный, и связи у неё должны быть серьезными. Думаю, что она оказалась именно в Мюнхене, не случайно. У кого-то есть серьезный интерес в этом городе. Миша, нам надо очень серьезно твою поездку в Германию подготовить.

«Кольцов, заткнись!»

Мне пришлось так про себя проорать, потому что при словах о поездке в Германию Кольцов возбудился, и начал в голове моей выстукивать какой-то дурацкий марш и вопить, что он ЕЁ снова увидит! Вот уж маньяк Марии Остен навязался на мою голову. Баб тебе, Кольцов не хватает? Опять обиделся, убогий. Не понимает, что бабы рано или поздно доведут до цугундера.

- Артур, если честно, то мне страшновато… блин… Я не трус, но я боюсь, блин…

- Миша. Я тебя понимаю, не боятся только идиоты или покойники. Дело рискованное, очень. Дать гарантии, что мы тебя сто процентов вытащим, не могу. Тут думать надо. Но и на попятную уже не пойти. Партию надо доиграть. Заставить тебя я не могу, но ты же пойми, Кольцов, мы и выйти не можем. Понимаешь?

- Да всё я понимаю, Артурище, только не могу я тебе врать, что иду на это дело с легким сердцем, напевая арию из оперетты. Поэтому давай так сделаем. Мне бы денек-второй из Москвы куда уехать. На природу. Очень надо. Переключиться. Подумать. Может быть, какая-то мысль здравая в голову придёт. Немного деньгами поссорить. Думаю, будут следить, так что, если я часть суммы прокучу, это только в общую картинку хорошо так ляжет. А там уже и посмотрим, что и как делать. Есть у меня одна мысль. Хорошая такая. Но до конца не сформированная.

- Ой, Миша, давай, бери на работе за свой счет и это … «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»[2].

- Так и сделаю, Артур, так и сделаю.

Конечно, в Саратов я не поехал. А поехал в Питер, простите, Ленинград. Почему в Северную Пальмиру? Так захотелось. В первую очередь, посетить местную богему, пообщаться с тем же Зощенко, Чуковским, эти двое от меня не отвернулись, в общем, в Ленинграде была неплохая такая тусовка творческой интеллигенции, которая чувствовала себя чуть-чуть свободнее, чем московская. Правда, это ненадолго. Распустил их товарищ Киров, а товарищ Ежов их сейчас быстро в ежовых рукавицах будет держать. Но пока у товарища Ежова другие проблемы, почему бы мне не потусить? Где я предавался пьянству и разврату? Места надо знать, а я, как советский журналист эти места хорошо знал. Так что через три дня я вернулся в Москву, совершенно истощенный активным отдыхом. И вот тут за меня Артузов принялся всерьез.

- Миша, ты же знаешь, что спасение утопающих…

- Дело рук самих утопающих. Артур, ты хочешь сказать, что у меня никакой подстраховки не будет?

Мы сидим у меня на кухне. Чайник вопит, выбрызивая пар и капли воды шипят, вырвавшись из-под крышки. Но на эти звуки я внимания не обращаю. Для меня всё слишком серьезно. Артузов мнётся. Но всё-таки выдаёт:

- В «Соколе» тебе точно придётся справляться самому. Мы туда никого своего ни подселить, ни внедрить не сможем. И вообще, принято решение, чтобы ты эту работу сделал сам.

- Значит, принято такое решение…

Выключаю газ. Кто принял такое решение – вполне понятно.

- Сроки?

- Сегодня напишешь в объединение обоснование командировки в Германию. Тебя поволокитят примерно две недели. Потом дадут разрешение, но выезд получится примерно через месяц. За это время мы с тобой всё и проработаем. И на месяц до поездки тебе дадут творческий отпуск в твоих изданиях с сохранением зарплаты.

- Да, Артур, времени не так много. Вы за это время материалы сумеете подготовить?

- Всё будет сделано в лучшем виде? Материал про Самого съели, не подавились! Так и эти проглотят. А нам с тобой рыбку только надо будет подсекать, Миша.

- Неравная у нас, Артур, рыбалочка, получается. Ты – с удочкой, а я на крючке, в качестве наживки. Хорошо, всё понимаю. Решено так, значит так.

- Миша, извини, но это я настоял на том, чтобы ты работал без прикрытия. Ставки очень большие. И если наши ребята где-то рядом с тобой засветятся, вся операция крахом пойдет. Да и тебя не вытащим.

- Понимаю, спасибо за откровенность.

- Поэтому ты должен стать для них не просто сукиным сыном, а очень и очень полезным сукиным сыном.

- Ты думаешь, это будет легко?

- Это будет очень сложно, Миша, но ты говорил, что у тебя есть какая-то идея? Сейчас как раз время ее озвучить.

[1] С началом эры фотографии в правоохранительных органах начали составлять альбомы с фото преступника. Изобретателем фотографии под арестом считается французский криминалист Альфонс Бертильон.

В случае, если потерпевший или свидетель не могли опознать преступника по фото, было необходимо составить портрет, который упростит поиск.

В 1952 году французский криминалист Поль Шабо, районный комиссар, возглавлявший региональное управление полиции в Лилле, предложил использовать наборы фрагментов фотоснимков лиц в качестве основы для портретной композиции.

В 1960-х в ВНИИ МВД СССР «Идентификационный комплект рисунков». Комплект состоял из 1037 рисунков элементов лиц мужского пола и 724 рисунков элементов лиц женского пола, на которых изображения элементов головы и лица (прически, брови, глаза, носы, губы, подбородки, ушные раковины, морщины и складки кожи и такие сопутствующие элементы, как головные уборы и очки) представлены на прозрачных пленках (диапозитивах). Рисунки выбирались и вносились в портрет по указанию очевидца. В последующем комплект рисунков был доработан и дополнен.

Также использовались приборы линейного типа. В них применялись парные катушки с намотанной фотопленкой с изображениями частей лица. При использовании 10 снимков можно было получить 1000 комбинаций.

В 1990-е годы в составлении фоторобота начали применять компьютерные программы.

[2] Грибоедов «Горе от ума».

Глава восьмая. Пороховой комитет

Глава восьмая

Пороховой комитет

Москва. Кремль. Кабинет товарища Сталина

13 июня 1932 года

До важнейшего совещания по созданию порохового комитета оставалось еще два часа. В кабинете вождя сидели двое: Народный комиссар внутренних дел Сергей Миронович Киров и начальник иностранного отдела ГПУ Артур Христианович Артузов. Всё дело в том, что ИНО пока что не было полностью передано в ведение НКВД, Киров утверждал, что этот отдел необходимо из его наркомата забрать и создать службу внешней разведки, которую слить с разведотделом Генерального штаба. Сталин же не слишком хотел, чтобы всю систему добычи разведывательной информации сосредотачивали в одних руках, он предпочитал бы иметь несколько конкурирующих служб. Конечно, оставалась еще разведка Коминтерна, но Сталин не забывал, что сама структура этой международной организации наднациональная, а посему не может работать на интересы одного государства, пусть это и государство победившего пролетариата. Так что временно ИНО оставалось ИНО, без всяких там ГПУ.

- И как Журналист воспринял тот факт, что работать ему придётся без прикрытия? – Сталин посмотрел на Артузова, потом поднялся и подошел к окну. Казалось, что заданный вопрос его совершенно не интересует.

- Принял это, товарищ Сталин. Понимает, что мы подставляем его, конечно, не был этому рад, даже расстроен, но быстро взял себя в руки. Пытается выстроить схему, которая могла бы помочь ему выкрутиться. – ответил Артузов.

- Как ты считаешь, товарищ Киров, мы сможем доверять товарищу Журналисту? Товарищ Артузов за него поручился.

- Я вот хочу спросить тебя, Артур Христианович, скажи, а так необходимо пытаться передать заговорщикам еще и материалы на руководство страны? Не будет ли это перебором? Мы начали раскручивать сейчас эту кодлу, что крутится вокруг Енукидзе и Тухачевского, конечно, их зарубежные связи нас очень интересуют, но оправдан ли риск?

Теперь уже Киров внимательно смотрел в глаза Артузова, которому и надо было принимать ответственность за это решение на себя.

- Я считаю, что Журналисту доверять можно. Не подведет.

Начальник ИНО действительно был в Кольцове уверен. Правда, этот авантюрный проект родился в его голове всего пару дней назад. И о плане бросить агента без прикрытия в пасть врага он еще никого не поставил в известность. Вчера это была импровизация, ему хотелось посмотреть на реакцию Михаила, а уже потом решить, справиться он с этой задачей самостоятельно или нет. Это была нормальная реакция обычного человека, который конечно же не хочет рисковать собой, но вот то, что Кольцов смог взять себя в руки и попытался думать, как решить задачу – ему понравилось. Поэтому он и решил всё-таки продлить игру с компроматом.

- Хорошо, товарищ Артузов, ваша уверенность мне нравится. Только скажите мне, вы считаете, что наш советский Журналист поедет в Мюнхен без сопровождения? Разве Новая оппозиция не должна снабдить своего эмиссара телохранителем? И почему он вообще должен ехать в Мюнхен? Наша цель не просто передать эти фальшивки в руки противника, наша цель сделать так, чтобы враг раскрылся, вступил в связь с этой самой «Новой оппозицией». Мне кажется, получив такой материал, заговорщики почувствуют себя более чем уверенно и ни на какие контакты с нашими людьми не пойдут.

Сергей Миронович увидел, что Сталин закончил фразу и стал набивать трубку табаком из кисета, воспользовавшись паузой произнёс:

- Товарищ Сталин, мы выявили, что за товарищем Мессингом установили наблюдение. Но на контакт с ним никто не выходят. Пока только следят.

Иосиф Виссарионович закурил, в кабинете установилась тишина, прерываемая только шумом шагов по ворсистому ковру. Да, хозяин кабинета пользовался мягкой обувью и ходил почти неслышно, но сейчас тишина была такой напряженной, что даже его малейшие движения не оставались незаметными. Сделав пару затяжек, пройдя кабинет почти с одного конца в другой, он выпустил густой клуб табачного дыма, глаза чуть прижмурились от удовольствия.

- Вот что товарищ Артузов, думаю, вам надо план операции переработать. Не надо товарищу Журналисту лезть в логово зверя, ему посещения РОВСа достаточно было. Продумайте, как сделать так, чтобы его контакт с агентами наших заговорщиков заставил их всё-таки пойти на контакт с товарищем Мессингом. У вас состав руководства Новой оппозиции готов?

- Так точно, товарищ Сталин.

- Хорошо, у вас три дня на подготовку исправленного плана операции. И принесёте мне на утверждение список по Новой оппозиции.

Отставив трубку, Сталин сделал запись у себя в блокноте.

- Семнадцатого в одиннадцать часов жду вас с докладом.

Ни Киров, ни Артузов не знали о иновременном вселенце в Кольцова. Сталину не нравилось то, что попаданец окажется в Германии, он бы предпочел организовать ему что-то вроде золотой клетки, не выпуская из страны, вообще закрыть бы его где-то, в нормальных условиях. Но… слишком большое внимание вызовет такая изоляция известного человека. У Михаила было много связей, в том числе с зарубежными деятелями литературы, искусства, терять такой актив не хотелось. Но лишиться его знания из будущего не хотелось тем более. К сожалению, участвуя в устранении Троцкого Кольцов сам ввязался в такую серьезную игру, что никаких гарантий безопасности у него не было. Особенно если действовать так, как предлагает Артузов. Значит, пришло время встретиться с Пятницыным-Кольцовом и переговорить. Значит, надо подстраховать попаданца еще и людьми Лакобы, или, раз он будет в Германии, то лучше использовать товарищей Вильгельма Пика? Надо это еще раз хорошо обдумать.

А пока еще оставалось время до начала следующего совещания, Сталин открыл потрепанную «амбарную книгу», сшитую из нескольких школьных тетрадок. А еще аналитическая записка Журналиста, посвящённая проблемам развития артиллерии. Проблема состояла из трёх основных компонентов: малого количества пушек и гаубиц большого калибра, он хорошо помнил, что во время Мировой войны в России, артиллерийское управление которой слишком увлеклось единым калибром, проталкиваемый французскими специалистами, ощутили жуткий дефицит именно тяжелых систем, пришлось даже крепости разоружать, использовать метод «с миру по нитке». К сожалению, наша промышленность пока что была не способна выдать достаточного количества стволов. И эту проблему надо было решать. Второй проблемой – порох, то есть то его количество, которое понадобится для получения снарядов калибра более 100 мм. Казалось бы, производство пироксилиновых порохов было уже налажено, чего еще хотеть. Но проблема была в том, что порох для снарядов должен сохнуть, он имеет форму шайб с отверстиями, самое большое посередине. И пироксилиновые пороха очень долго сохнут в этих самых шайбах. Тот же нитроглицериновый порох, типа кордита и его производных сохнет намного быстрее, он технологичнее, получается, что снарядов можно сделать намного больше. И третья проблема в том, как доставить такое орудие на поле боя. В Мировую войну выход нашли в виде железнодорожного транспорта, в том числе бронепоездов, которые перевозили массивную пушку к месту работы. А с мобильностью сейчас у такой артиллерии проблемы. Появление самолетов меняет правила игры. Здоровые дуры-поезда становятся прекрасными мишенями, в общем, надо искать, как сделать такую артиллерию более подвижной. Конная тяга? Ой, какой вопрос. Механическая? Наверное, правильно, но пока что у нас нет тягачей, которые смогут эту самую мобильность артиллерии обеспечить.

И если по первому вопросу было решено всё-таки привлечь специалистов с заводов Круппа, которые сейчас не имели возможности развивать технологии производства орудий нужного калибра на территории Германии, по третьему было принято решение собрать совещание на тему мобильной артиллерии. Посмотрим, что наши гении от военного дела предложат, то по вопросу порохов необходимо было решать сейчас. И там еще стал вопрос гексогена. У нас его производят очень мало, дорогим и кустарным способом. И если Пятницын дал формулу получения гексогена самым технологичным методом, то в тетрадях была интересное упоминание о том, что при получении гексагена американским способом получается побочный продукт – октаген, сильное взрывчатое вещество, крайне необходимое для ракетных порохов и для скорострельной артиллерии, потому что оно устойчиво к высоким температурам.

Перечитав всю полученную информацию, Иосиф Виссарионович подчеркнул самые главные моменты, архиважное переписал в свой блокнот, потом попросил принести чаю. Его не покидала мысль, что готовиться к войне надо, но как сделать так, чтобы ее вообще не было, точнее, не нашей земле? Вопрос был только в том, кого будут готовить в качестве боевого тушканчика, который бросит вызов Советскому Союзу. Та же Польша точит зубы на Восточные кресы. Могут их начать накачивать оружием для войны с нами? Очень даже может быть.

Но тут Поскребышев доложил, что приглашенные на совещание уже прибыли. Первым вошёл нарком Ворошилов, за ним сразу же начальник Артиллерийского управления и Управления снабжений РККА Борис Михайлович Симонов, ему недавно исполнилось тридцать лет, на этой должности он был чуть больше года[1], руководитель Государственной плановой комиссии при Народном комиссариате СССР Валериан Владимирович Куйбышев, народный комиссар тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе, далее известные ученые, из них сравнительно молодой специалист, сотрудник научно-исследовательского института органической химии и технологий Павел Владимирович Зимин, сотрудник Научно-технической военно-морской лаборатории Семён Петрович Вуколов, недавно освобождённый и реабилитированный по делу «Весна» известный химик и артиллерист Андрей Андреевич Солонина[2]. Последним вошедшим оказался Лаврентий Павлович Берия, несколько дней назад вернувшийся из инспекционной поездки по Украине и Белоруссии[3]. Иосиф Виссарионович подождал, когда все займут место за столом, после чего произнёс:

- Товарищи, мы собрались здесь по вопросу, который является архиважным. Партия и правительство делают всё, чтобы обеспечить РККА самым современным оружием. Мы уже неоднократно говорили, что существование единственной в мире страны победившего пролетариата не дает спокойно жить капиталистам во всём мире. И возможность новой интервенции со стороны враждебных нам государств вполне вероятна. Мы прогнозируем даже возможность повторения империалистической войны, когда СССР будет воевать против союза западных государств. Нам сложно предположить, сколько у нас времени до такой войны, а потому нам необходимо заложить основу нашей обороноспособности. Изучая материалы прошедшей империалистической войны, мы обратили внимание на серьезное отставание русской армии от противника в тяжелой артиллерии. Второй бедой был еще и снарядный голод, который больше всего именно в этом сегменте вооруженных сил и проявлялся. В тоже время есть мнение, что использование высокоэнергетичных порохов, нитроглицериновых, могут предотвратить эту проблему. Но в СССР ничего подобного кордиту мы не производим. Очень глупо учиться на своих ошибках. Давайте будем учиться на ошибках чужих. Для этого мы тут и собрались. Что скажете, товарищ Симонов?

- На сегодня мы производим достаточное количество пироксилинового пороха, товарищ Сталин. На складах достаточный запас снарядов калибра свыше 100 мм. Наше управление не видит срочной необходимости переходить на новый вид порохов, хотя бы потому, что это создание новых предприятий, мы посчитали это экономически невыгодным, товарищ Сталин. Здесь наши выкладки предварительных расчетов. Если будет принято решение о начале производства таких порохов, то в этой пятилетке средства на это просто не выделены.

Надо все-таки менять товарища Симонова. Конечно, со своей колокольни он рассматривает вопрос правильно, его управление и должно экономить государственные деньги, вот только сколько денег будет потрачено на создание никому не нужных, тупиковых вариантов вооружений? Сталин бегло просмотрел выкладки управления снабжений, после чего продолжил:

- Нам понятна ваша мысль, товарищ Симонов. А что скажет товарищ Вуколов? Вы ведь не только ученый, вы еще и практик.

- Товарищ Сталин, пироксилиновый порох получил широкое распространение, потому что подходит для большинства артиллерийских систем. И надо сказать, что отечественный пироксилиновый порох имеет очень хорошее качество, не уступая в этом аналогичным порохам зарубежного производства. Он хорошо хранится, но для артиллерийских систем большого калибра, особенно 152 мм и выше есть технологические нюансы, которые делают его не настолько выгодным. Использование кордита выгоднее по двум причинам: увеличение расстояния действия артиллерии, за счет большей энергии, которое образуется при выстреле, или же уменьшение навески пороха для выстрела, что имеет значение – большее количество выстрелов из того же веса взрывчатого вещества. Второй плюс – более быстрое высыхание изделия, то есть опять-таки снаряд сделать быстрее. Это не столь существенно в мирное время, но в военное время такое преимущество может стать важным. Практика показала, что запасы, накопленные в мирное время, очень быстро расходуются и очень скоро стает вопрос их пополнения. И тут нитроглицериновые пороха однозначно имеют преимущество перед пироксилиновыми.

- Скажите, вы ведь с академиком Ипатьевым занимались пороховой проблемой во время Империалистической войны, почему же в царской России не решили выпускать кордит?

- Дело в том, что у нас и с пироксилиновым порохом были серьезные проблемы. В первую очередь по бензолу, которого катастрофически не хватало. Одна из комиссий обследовала предприятия Донбасса и вынесла решение, что производить мы его не сможем, строить предприятие долго, бензол надо закупать за границей. А это было очень сложно, его союзникам не хватало, тогда мы с Владимиром Николаевичем обследовали предприятия Донбасса снова и поняли, что можно будет в кратчайшие сроки, буквально несколько месяцев, наладить производство бензола. Главным был вопрос времени. Налаживать же производство нитроглицерина, который необходим для производства нитропорохов, при дефиците жиров, это было крайне неразумно. В той обстановке никаких иных вариантов у нас не было.

- Хорошо, товарищ Вуколов, скажите, разве обязательно производить высокоэнергетические пороха на нитроглицерине? Насколько я знаю, в Германии в конце войны были разработаны технологии использования другого вещества, если я не ошибаюсь, что-то из этиленгликоля…

- Товарищ Сталин. Немцы использовали динитроэтиленгликоль для производства динамита, он шёл как антифриз к динамиту. Были попытки применить его в нитроглицериновых порохах, но это довольно летучее вещество и если заменить нитроглицерин, то у пороха будет невысокий срок хранения. По проведенным экспериментам, он горит вдвое медленнее нитроглицериновых порохов. То есть, как эрзац замена нитроглицериновым порохам – использование возможно, но только в военное время, когда будет сказываться недостаток нитроглицерина. Преимущества – он дешевле, позволяет сэкономить дефицитные жиры.

- Ваше мнение понятно, товарищ Вуколов. Товарищ Зимин, скажите, вы работали над темой получения этилена. Насколько быстро можно создать промышленную установку по ее получению и для дальнейшего использования продуктов переработки этилена, например, того же… – Иосиф Виссарионович заглянул в блокнот. – динитроэтиленгликоля?

- Товарищ Сталин, мы только начали эксперименты в этом направлении, в принципе, ничего невозможного нет. Но тут необходимо три вещи: люди, лаборатория, деньги. И, конечно же, запланировать эту работу в нашем институте.

- Если мы поручим вам это дело, возьметесь?

- Надо будет отложить…

- Вам надо будет всё остальное отложить, товарищ Зимин. И сосредоточиться сейчас только на этой проблеме. Так что?

- Сделаем, товарищ Сталин.

- Хорошо!

А еще лучше, чтобы и оксид этилена стали делать. Что-то там в тетрадках было об боеприпасах объемного взрыва. Пока что возьмем этот вопрос на заметку. Пусть товарищ Зимин поработает. Получится – будет академиком. За такое наград не жалко. Молодые академики –для нашей страны, это даже очень хорошо!

- И последний вопрос на сегодня – это производство гексогена. Что вы можете сказать по этому вопросу, товарищ Солонина? Вы получили данные нашей разведки по этому поводу, каково ваше мнение?

- Как взрывчатое вещество гексоген очень перспективен. Вся проблема в его получении. Это производное лекарства уротропина. В 1920 году немецкий химик Эдмунд фон Герц доказал его свойства как сильной взрывчатки. Но метод получения очень дорог, а выход низкий, потери составляют половину используемого вещества. Полученные данные дают намного более интересный теоретически выход, но их необходимо проверять. Перспективно? Более чем. Думаю, что военные от такого вещества не откажутся.

- Товарищ Сталин, мы изучали гексоген, считаем, что его производство тоже экономически невыгодно, но при удешевлении продукта мы действительно от такого вещества не отказались бы. – Симонов мгновенно отреагировал на взгляд вождя.

- Товарищи, мы считаем, что ситуация не позволяет нам почивать на лаврах. Поэтому мы предлагаем создать пороховой комитет с серьезными полномочиями. Руководить этим комитетом будет товарищ Берия. Он с сегодняшнего дня полностью перейдет для работы в этом комитете. Есть мнение, что нам необходимо создать предприятия по производству гексогена, нитроглицерина, этилена, а также высокоэнергетических порохов на основании нитроглицерина и динитроэтиленгликоля. Задачи – создание высокотехнологичных предприятий с большими объемами производства, решение от технологий до строительства заводов. Мы считаем, что заводы лучше всего планировать строить в районах Приуралья. Товарищу Куйбышеву найти на это средства, товарищу Орджоникидзе оказать помощь кадрами. Товарищ Солонина будет отвечать за гексоген, товарищ Зимин – этилен и его производные. За пороха ответственным будет товарищ Вуколов.

А после началось обсуждение частных вопросов, которых у собравшихся оказалось множество. Но лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

[1] В РИ впоследствии полковник, командир 19-й механизированной бригады РККА, репрессирован и расстрелян в 1938 году

[2] В РИ А.А.Солонина был осужден в 1930 году по делу «Весна» на 10 лет, выпущен на свободу в 1936 году. После этого получил звание генерал-майора, доктора наук, должность профессора в Химико-технологическом институте г.Рубежное.

[3] См. книгу «Мы, Мигель Мартинес»