Мы, Мигель Мартинес. Накануне
Предисловие
Влад Тарханов
Мы, Мигель Мартинес. Накануне
(роман)
Предисловие
Москва. Кремль.
Современность
Когда вызывает высокое начальство, ничего хорошего от этого ожидать не приходится. Конечно, к Самому никто руководителей проекта «Вектор»[1]: научного, академика Марка Соломоновича Гольдштейна, и куратора проекта от силовых структур (фактического его руководителя), Валерия Николаевича Кручинина, генерал-лейтенанта ФСБ не вызывал. Они попали на ковер к человеку, который в иерархии власти находился на несколько ступенек ниже Президента, тем не менее, кое-кто считал его одной из «башен» Кремля. Во всяком случае, Сам ему доверял и, товарищ Н. курировал значительные и важнейшие проекты, связанные с безопасностью страны. Его кабинет был обставлен в современном стиле – не под хай-тек, но и без показной роскоши, приличествующей ушедшему поколению руководителей. Тут всё было функционально, в меру дорого, но собрано весьма умелым дизайнером в целостную гармоничную композицию. И ничего лишнего, что отвлекало бы от работы. Плюс обязательный портрет первого лица государства на стене за спиной товарища (или господина) Н.
- Присаживайтесь, господа! – кивнул на приветствие и широким жестом предложил располагаться за массивным столом в удобных креслах. Как только посетители расселись, чиновник тут же перешёл к делу.
- Итак, господа, хочу задать несколько вопросов. Скажите, что сейчас происходит с объектом М-32-08?[2]
На этот весьма неудобный вопрос первым набрался мужества ответить академик Гольдштейн.
- После событий тридцать пятого – шестого годов объект стал стремительно удаляться от стержневой реальности. К сожалению, вскоре мы не сможем наблюдать за происходящим там без затрат значительного количества энергии.
- А что говорят ваши специалисты, какие прогнозы развития событий ТАМ и как они смогут помочь нам ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС?
Марк Соломонович тяжело вздохнул, но обманывать столь высокое начальство – себе дороже, поэтому произнёс правду:
- Мы считаем, что вторая мировая война начнётся позже, не в тридцать девятом, а в сороковом или даже в сорок первом и с нападения Германии на Францию. И только потом последует Испания и война против ГДР-Польши. Но в случае такого сценария расхождения станут еще мощнее. И никакая информация из этого параллельной реальности к нам попадать не будет.
- То есть, даже чисто научный интерес мы удовлетворить не сможем? Я правильно понимаю?
- Абсолютно.
- А о переносе в этот объект матрицу корректора не думали? – поинтересовался чиновник.
- Обсуждали, потом рассчитывали. Для этого необходимо вот такое количество энергии, а через месяц потребность возрастет в полтора раза, дальше – хуже. – с объяснениями выступил генерал Кручинин.
- Валера! Ну, это же несерьёзно. – Н. был старым знакомым генерала и мог позволить себе такое панибратское обращение, только по имени.
- Поэтому мы просим выделить нам сверх лимита необходимое количество мощностей через пять дней. Корректор у нас есть. Вот! – и генерал подвинул на стол руководителя из администрации папку с докладом. Начальство быстро пробежалось глазами по документу, криво усмехнулось. И сказало:
- Нет, Валера, нет! Это слишком рискованно. Посмотри, к чему привёл всего один ваш прокол! Сколько людей пропало от фиолетовых молний, как назвали этот феномен журналисты? Вот и эта ситуация возникла, потому что в параллельную реальность занесло неподготовленного человека![3]
- У нас всё подсчитано! – довольно едко заметил академик Гольдштейн. Эта его фраза напомнила знаменитую фразу из «Двенадцати стульев»: «у нас все ходы записаны». Наверное, Марк Соломонович уже спрогнозировал, к чему ведет весь этот разговор, поэтому и дерзил, правда, с оглядкой, высокому начальству.
- Знаем мы ваши подсчеты. Только это не на Луну слетать, тут надо рассчитывать точнее, а то организуете здесь черную дыру, прямо под Москвою… Нет, господа, этого мы сделать вам позволить не можем. А то еще и будете всё в спешке гнать… нет, нет и еще раз нет!
Начальство недрогнувшей рукой начертило на прошении Кручинина резолюцию «Отказать». Потом выложил на стол сигары, заметив:
- Это Куба.
За ним бутылочку арманьяка:
- Франция.
Вот и стопочки нарисовались. Как и лимон, а секретарша занесла кофейник, от которого шёл пар и чашечки мелкого диаметра.
- Валера! Марк Соломонович! Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие: нами, руководством страны, принято окончательное решение прикрыть проект «Вектор». В условиях, в которых находится наше общество и переводе экономики фактически, на военные рельсы, вы же понимаете… ваш проект потребляет слишком много энергии. Это сейчас недопустимо. У тебя, Валера, месяц на ликвидацию коллектива, прикинь, кого в какой сфере можно использовать, а мы его в другие проекты раскидаем, сам знаешь, у нас сейчас есть необходимость в быстрой модернизации нашего оружия. Мест в секретных шарашках с избытком. И не забудь про надёжную консервацию объекта. Кто знает, как дальше пойдут дела. У вас, Марк Соломонович, три месяца на составление подробного отчета по вашей теоретической части и практическим результатам. На это время можете привлечь пару-тройку специалистов из научного отдела проекта. Мы их потом перераспределим. Вижу, всем всё ясно! Тогда, вздрогнули!
[1] См. серии романов «На острие истории», «Михайловичи», где подробнее изложено про работу организации, занимающейся темпоральными исследованиями.
[2] Так в проекте «Вектор» обозначили параллельную реальность, вызванную спонтанным переносом нашего современника, Пятницына, в сознание известного журналиста и писателя Михаила Кольцова в 1932 год.
[3] Перенос Пятницына в Кольцова произошёл случайно, когда в его автомобиль попала шаровая молния, фиолетового цвета – результат природного катаклизма, описанного в серии «Михайловичи». О том, что произошло в новой реальности рассказывается в предыдущих романах цикла «Мы, Мигель Мартинес».
Глава первая. Санаторий
Глава первая
Санаторий
Где-то под Москвою, недалеко от деревни Горки
Декабрь 1936– февраль 1937 года
Тиха зимняя подмосковная ночь. Звезды мерцают так ярко, неожиданно погода безоблачная, видать видимо скорее всего поутру будет крепчать мороз. Крайняя на сегодняшний день папироска скуривается почти до самого финала, обжигая на мгновение губы. В душе у меня пусто. Боль… нет, не ушла, скорее всего, правильно будет сказать, что притупилась. Я сломался. Наверное. Это правильное определение тому состоянию, которое овладело мною после того, как узнал о смерти Лины. Она была не слишком хозяйственной женой. Нельзя сказать, что совсем не умела готовить, но её стряпня соответствовалачисто каталонской традиции с массой острых специй и мой желудок протестовал против такого насилия. Не слишком любила убирать, этим занималась нанятая прислуга. Увы, у меня впервые появилась домработница в московском жилье. Что у нас было общего, кроме постели и жарких часов, проведенных вместе, занимаясь сексом? Общее дело? Тут тоже возникали некоторые нюансы. Паулина Оденсе не просто числилась, а состояла до последних дней сотрудницей Коминтерна, воспитанной именно в его традициях, почти готовая троцкистска. Правда, после знакомства с вождём, личного знакомства, она прониклась к Иосифу Виссарионовичу подлинным уважением, но всё-таки, порой, сомневалась в правильности его идей последнего периода.
И всё-таки мы были очень близки друг другу. Это какая-то химия, из-за которой ты сразу чувствуешь, что перед тобой именно тот человек, которого ты искал всю свою жизнь. Меня тревожит то, что Миша Кольцов, с которым мы делили сознание этого тела, после смерти Марии Остен как-то сразу сник и исчез из моего сознания навсегда.[1] До сих пор не отзывается. Неужели и моя матрица сознания сейчас рассеется, под воздействием психологического стресса? И кем тогда станет это тело? Безумцем, живым трупом, зомби, овощем? Или Миша Кольцов вынужден будет вынырнуть из психологических глубин и снова жить? Не могу понять. В мозгу не укладывается. Чёрт возьми… Я ведь говорил, что любовь – это вопрос времени. Но мне кажется, что у меня весь лимит на время исчерпан. Неужели даже ранее, чем у Кольцова?
Я вернулся в СССР 29 декабря, накануне Нового года. Буквально на пару часов заглянул на свою квартиру в Доме на Набережной. Заскочил к брату Боре, вручил ему сувениры для него лично и для его супруг и детей. Потом помчался в ведомство Артузова, но уже из ИНО не вернулся. Засел писать подробный отчет, который утром следующего дня занёс Артуру. И прямо на выходе из евойного кабинета меня под руки приняли два товарища из ведомства товарища Кирова. Во всяком случае, мне так показалось. Много чего ожидал, но, чтобы вот так сразу взяли в оборот, не рассматривал даже в виде гипотезы. Потом «пока еще товарища кольцова» перевезли на Лубянку, где я написал повторно подробный отчет об испанских делах. Потом продублировал его еще раз, уже для другого следователя.
Первый был старшим майором госбезопасности, если не ошибаюсь, это звание почти что равно армейскому полковнику[2]. Но я в этом не уверен, в любом случае, шишка немаленькая. Крупный, солидный мужчина с квадратным лицом, густыми бровями, массивной нижней челюстью и тяжёлым взглядом. Второй же обычный лейтенант госбезопасности, молодой крысёныш. Он и во внешности что-то от этих противных созданий имеет. Отталкивающая внешность. В общем классическая схема: злой следователь и очень злой следователь. Поясняю: крысёныш – это очень злой. Примерно каждый третий допрос он сопровождал аккуратным, но очень болезненным силовым воздействием. Попросту – бил, но так, чтобы внешне следов не оставлять. Майор физическое насилие не применял, но его тягучие допросы долбили по мозгам не хуже бейсбольной биты (как-то раз, в ТОЙ реальности мне неудачно так прилетело, до сих пор помню эти непередаваемые ощущения). Короче говоря, вместо этого мозголомства, лучше бы меня регулярно били и добили бы до закономерного итога.
Мне стало абсолютно всё равно. Скажете, так не бывает? Отчего же? Но и идти на поводу у следствия, которое искало в моих действиях крамолу, я не собирался. Нет, знаю, что при необходимости, крамолу, родимую, в моих действиях можно обнаружить и без мелкоскопа. Мне говорили, что этот гондон-редактор из «Правды», корректируя мои статьи, кричал, что Кольцов вражеский агент и его надо расстрелять. Интересно, эта падла всё ещё бегает со своим шпицем вокруг Чистых Прудов? Чтоб ему под ноги Аннушка пролила подсолнечное масло! Острослов тупой! Тоже мне родственник товарища Берлиоза, Воланда на его седую голову! Но как оказалось, на все закидоны следаков, мне просто насрать. Я не видел смысла сопротивляться, я не видел смысла в жизни вообще: знания до Сталина я как-то донёс, что-то полезное совершил, а что мне дальше делать? После смерти Лины мне стало всё равно. А почему не подписывал признательные показания? А из-за своего природного упрямства. Пусть лучше тут умучают, но ничего, собакам не скажу, и ни в чём не признаюсь.
(Фотография из следственного дела Михаила Кольцова, 1939 год)
Меня даже не возмущало, что ко мне обращались «гражданин Кольцов», подчёркивая, что никакой я им не товарищ. Так это правда, этим товарищам я не товарищ! А гражданин тоже не плохо, отдает чем-то древнегреческим или, на худой конец, римско-республиканским. В общем, пока меня били и допрашивали, используя все возможные методы психологического давления, я отписал еще раз пятнадцать различные детали своих испанских приключений. Удивительное дело, но по Германии ко мне никаких вопросов не было, а вот по Испании – более чем. Отчего это? Неужели кто-то под меня копает? Если же да, то кто? Кому я там дорожку перебежал? Пока что это только вопросы. Мои вопросы, и задать их некому. В камере я один. Самая паршивая пытка – это бессонницей. Мариновали так пару дней, наверное, в таком состоянии очень быстро теряешь способность ориентации во времени. В общем, сколько дней меня прессовали, прежде чем начался настоящий допрос – сказать точно не могу. Но вот, во время очередного разговора со старшим майором госбезопасности и прозвучало то, из-за чего всё это и проходило.
- Гражданин Кольцов, вы утверждали, что на все свои действия вы получили карт-бланш от руководства. Предъявите нам его, сразу же будете свободны. Понимаете сами, это документ решает всё. Почему вы нам его сразу не предъявили?
Ну вот… началось. Во-первых, я никому про свое удостоверение от Сталина не говорил. Только в Испании я воспользовался им буквально два или три раза. Не более того. И старался о наличии «письма кардинала для миледи» вообще не упоминать. Этот небольшой клочок шёлка был всё время со мной. Даже когда я находился в руках испано-американских агентов, этот «вездеход» находился со мной. Я его надежно спрятал, как – мой личный секрет. А когда приехал в Москву, сумел перепрятать его, как только добрался домой. Конечно, не на своей квартире, теперь у меня не было даже малейшего сомнения: эти «товарищи» из органов там побывали и ничего не нашли. Дело в том, что в доме были галереи и переходы, а в одном из них я и оборудовал тайник, который присмотрел еще год назад. Как знал, что пригодится. Тут меня от моей одежды освободили, выдав нечто, что должно напоминать арестантскую робу – какой-то бесформенный мешок без пояса, в котором мне было постоянно холодно. Правда, пока что не заболел, наверное, держался из-за злости, главное, что держался. Я читал, что в экстремальных ситуациях организм мобилизуется и вероятные болезни отходит на второй, даже третий план. Зато этот вопрос сразу же расставляет акценты ситуации. Например, я не уверен, что нахожусь на Лубянке. Ведь глаза у меня были завязаны, а машина покружила по городу достаточно долго. Сначала я решил, что меня специально таскали по городу, чтобы запутать. А теперь появилась уверенность, что я не в подвалах ведомства товарища Кирова нахожусь, и эти два следака к системе НКВД если и имеют отношение, то только как копирайтеры, в смысле, скопировавшие оболочку, но вот смыслы были совсем другие.
- Понятия не имею, о чём это вы, гражданин следователь. – отмахиваюсь от щедрого предложения псевдомайора.
- Вот это ты, Миша, зря!
Не знаю, зря или нет, но только теперь я понял, что до сих пор меня не били, так, приласкали. А тут в кабинет, посмеиваясь, зашёл псевдолейтенант и они на пару принялись меня обрабатывать. Спасительная темнота не сразу спасла меня. Дважды меня отливали ледяной водой. И снова били. Явно в этом деле они имели большой опыт. Было адски больно. Помогало только мысль, что бьют не меня, Михаила Пятницына, а, блядь, Мишу Кольцова… этакое раздвоение личности наоборот. Антишизофрения. С третьего раза темнота пришла надолго.
Очнулся я в одиночке. Зеркала, как вы понимаете, под рукой не было, убедиться в том, что похож на отбитый кусок мяса не смог. Наверное, пару ребер мне всё-таки сломали, суки хреновы! И не только, попытался поссать – получилось кровью, значит, почки тоже отбили. В общем, хреново всё, очень хреново. И как это я не понял сразу, что тут что-то неправильно. Ведь, если вопросы были бы у товарища Сталина, то со мной стали работать два брата-гипнотизера. Они ведь даже в Испанию прилетели, когда возник вопрос по Орлову. Но нет, никто ко мне из этих товарищей не пришёл.
А потом меня потащили в подвал и поставили к стенке, где майор зачитал решение военного трибунала по моему делу, огласив приговор: «высшая мера социальной защиты – расстрел». Потом лейтенант с видимым удовольствием разрядил в меня буквально с пяти метров револьвер. Опять меня накрыла спасительная темнота. И опять ледяная вода привела меня в чувство.
- Кольцов, сученыш! Это была репетиция! Ты колись, ибо следующий раз будет всё всерьёз. И трибунал (сомневаюсь), и пуля в затылок (а вот тут сомнений нет).
После этого меня не били. Так, приласкали, чтобы я помнил, что я ничто и зовут меня никак. Сука! Кто же стоит за этими братьями-акробатами? Кто тут против вождя решил сыграть? Пока не знаю, но понимаю, что такую пешку, как я, раздавят и не поморщатся. Надо что-то придумать. Но что? Голова отказывалась работать. Инстинкт самосохранения куда-то исчез!
[1] См. предыдущие романы серии «Мы, Мигель Мартинес».
[2] Ошибается, это звание приравнивалось к комдиву, то есть командиру дивизии, фактически соответствовало генерал-майору, хотя при переаттестации некоторые комдивы в РИ становились полковниками, могло быть, теоретически, и генерал-лейтенантами, правда, о таких случаях ничего не нашёл.
Глава вторая. Всё тайное когда-нибудь становится явным
Глава вторая
Всё тайное когда-нибудь становится явным
Москва. Горки Ленинские.
Февраль 1937 года
И опять никакой свободы. Стоило мне только бросить окурок в стоящую рядом урну, как неизменный вечерний охранник жестом пригласил меня вернуться в помещение. Номер у меня прямо-таки роскошный: в подземном этаже, точнее, во втором подземном этаже, если считать сверху. Всего их тут четыре штуки. Узкими лестничными переходами спускаемся на необходимый уровень. Вот, честное слово, никак не пойму, как они умудрились по таким тонким лестницам протащить да те же топчаны, которые тут заменяют кровати? Впрочем, вот и моё место сна и отдыха… именно что отдыха.
Неделю назад я очнулся от выстрелов. Неужели? На какое-то мгновенье мелькнула надежда, мелькнула, и тут же пропала. Дверь темницы со скрипом открылась и на меня уставился черный зрачок револьвера. «Так вот ты какая, смертушка» - отчетливо мелькнуло в голове. Это был тот самый молодой и злобный лейтёха, вот только смотрел он на меня даже как-то жалостливо, что ли: «Мол, извини, мы это не планировали, ты сам виноват», или «они во всём виноваты». О какой ерунде порой думаешь перед смертью! Выстрел грохнул где-то совсем рядом, голова моего мучителя разлетелась, как арбуз. А неподалеку раздался чей-то властный, но весьма неприятный, даже скрипучий голос: «Симоненков, ну сколько тебе говорить, в тело надо целиться, в тело – а ежели б ты промахнулся?». «Дык я не прамахиваюсь, таварыщ лейтенант госбезапасности» - с неповторимым акающим говором ответил неизвестный мне Симоненков.
Ну вот, глюки пошли у меня, что ли? Совсем крыша поехала, значит, такая моя доля. Откуда тут взяться настоящим энкавэдистам. Нет, я понимал, что меня обязаны искать, но то, что так долго никто не делал попытки вытащить меня отсюдова, это как-то настораживало. Тем не менее, сон оказался явью. В камеру заглянул неизвестный мне человек в форме НКВД. Посмотрев на моё тело, он крикнул: «Врача сюда»! Пришлось перетерпеть еще добрый час медицинских издевательств. Почему издевательств? Потому как малейшее прикосновение к телу вызывало приступ адской боли. Мне казалось, что уже ничего сильнее болеть не может. Может! И доказал мне это не палач неизвестного происхождения, а обычный советский доктор. Правда, скорее всего, этот врач имеет отношение к ведомству товарища Кирова.
И вот я оказался в этом месте. Где конкретно, сказать не могу. По ощущениям и воздуху, который тут опьяняюще чист, мы где-то за пределами города. Это какая-то база или бывшее поместье, может быть, дача какой-то большой шишки. Я тут восстанавливаюсь. Индивидуальный медицинский пост, надежная охрана, специально подобранная диета. К сожалению, моя комната находится в подземном помещении, как сказал начальник охраны объекта, это единственное место, где меня не достанет снайпер. Следовательно, опасность для жизни еще не прошла. Поэтому выхожу на прогулку только перед ночью. И курю очень аккуратно, в специально отведенных местах, откуда огонек папироски никто не сможет увидеть. Вообще прогулки даются мне с большим трудом. Нет, я обхожусь без костылей, но ходить очень и очень трудно. И всё равно, стараюсь двигаться самостоятельно, через боль. Нет, не через слёзы и боль, а только через боль – слёз у меня не осталось. До сих пор не пойму, как мне удалось продержаться до подхода помощи.
На третий день моего восстановления в наших пенатах появился Артузов. Он притащил курево, фрукты и несколько плиток горького шоколада.
- Хотел взять мерзавчик, но тебе пока что нельзя! – сообщил он мне. Я молчал. Отвечать ничего не хотелось. Наверное, меня вытрясли до самого дна за эти непонятно сколько дней заточения.
- Сколько?
- Что сколько?
- Сколько дней меня ТАМ держали?
- Вот как у тебя всё запущено…
-Артур, твою мать…
- Стоп! Миша, успокойся… Тебе сейчас волноваться нельзя. Скажу только одно, что мы тебя стали искать, как только тебя взяли. Но они хорошо тебя спрятали. И да, к ведомству товарища Кирова эти два товарища никакого отношения не имели.
- Это я смог понять. И кому я так понадобился, Артурчик, ты не молчи, уверен, что вы всё уже вычислили. И что, не могли меня раньше вытащить? Не верю.
- Миша, мы тебя обнаружили неделю назад. Потом надо было подготовить операцию по спасению. Там всё сложно.
Я молчу. Артур заткнулся, почувствовал, что я ему не верю. Наконец, решается:
- В чём дело, Миша?
- Артур, прошу тебя, не надо опускаться до примитивной лжи. Рассказывай.
- Миша, давай так… Я тебе всё расскажу. Не сегодня. Поправляйся, набирайся сил. Тебя хочет видеть один человек. Скажу только, что это твоё похищение стало для нас полнейшей неожиданностью. Но оно позволило отрубить гидре троцкизма еще одну голову. Хорошо законспирированную голову.
У меня не было охоты с ним спорить. И вообще, что захочет, то и скажет, проверить его я всё равно не смогу. Обида? Да нет, скорее всего, равнодушие. Показное равнодушие, скорее всего. Внутри всё-таки что-то нехорошее такое шевелилось. Но что я мог себе позволить? Может быть, обиду? Но какой смысл? Какой смысл обижаться, если всё равно, для меня всё кончено. Если не всё, то почти всё. Мне казалось, что душа истончилась и куда-то рвётся. Сколько мне осталось в ЭТОМ мире? Я понятия не имел, было лишь какое-то ощущение, что недолго. Так какого тратить драгоценные секунды жизни на разборки, которые ничего мне не дадут?
- Артур, извини, ты не мог бы оставить меня в покое?
* * *
Москва. Кремль. Кабинет Сталина.
20 февраля 1937 года
В кабинете Сталина тройка посетителей, которые впервые собрались в таком составе. Это начальник ИНО (иностранного отдела НКВД) Артур Христианович Артузов, нарком внутренних дел Сергей Миронович Киров, а также руководитель аналитического центра при секретариате ЦК ВКП(б) Всеволод Николаевич Меркулов. Последний, фактически, стал руководителем тайной спецслужбы вождя, заняв место так рано погибшего Лакобы. По длительному размышлению, Иосиф Виссарионович предпочёл оставить Берию на хозяйственной деятельности, где тот проявил себя лучше всего. Очень может так статься, что дорастет до председателя Совета народных комиссаров. А вот Меркулов, который в ИНОЙ реальности сумел создать СМЕРШ – самую эффективную контрразведку в то время. Сталин присматривался к нему, только недавно ввел его в ближний круг своих соратников, а буквально месяц назад посвятил в секрет особой государственной важности, передав в его руки очень большой кусок власти. Посмотрим, выдержит ли испытание фанфарами или нет! Когда посетители кабинета заняли свои места, Иосиф Виссарионович, сидя во главе стола, мрачно уставился на Кирова.
- Докладывай, что там по делу Строителя.
- Товарищ Сталин, двадцать девятого декабря прошлого года объект Строитель вернулся из командировки за границу. Он приехал утренним поездом в столицу, заехал на свою квартиру, переоделся, зашёл к своему брату, Борису, после чего, в двенадцать ноль девять был у кабинета товарища Артузова. В тринадцать ноль три он вышел из кабинета, где был встречен двумя сотрудниками народного комиссариата внутренних дел. Те предъявили ему какой-то документ, после чего они все вместе отправились из здания ИНО. Поскольку за объектом Строитель велось негласное наблюдение, за машиной, в которую он сел, было установлено наблюдение. Но в тринадцать тридцать пять похитителям удалось уйти от наблюдения, об этом факте сразу же оповестили руководство, объявили план «Перехват», но найти машину не смогли.
- А ви что, не могли выделить для наружки объекта кого-то поопытнее? – неожиданно прорвало вождя.
- Товарищ Сталин, они применили трюк с автомобилем-двойником. Нырнули в проездной двор, оттуда выскочила точно такая же машина с номерами, она увела преследователей в другую сторону. А когда те обнаружили, что в этой машине только один человек – шофёр, было уже поздно. К сожалению, водитель сумел скрыться, так что никаких горячих следов мы не получили.
- Продолжай! – было заметно, что Иосиф Виссарионович в паршивом расположении духа, он, как громада, застыл на своем рабочем месте и даже не делал попыток пройтись или закурить трубку, что для него было делом весьма характерным.
- Единственной зацепкой оставалось опросить охрану и сотрудников ИНО. Мы не сомневались, что в журнале указаны липовые имена. Интерес вызвали два свидетельства: младший сержант госбезопасности Максимов, который в тот день дежурил на пропускной системе и вёл журнал учёта отметил, что подлинность документов не вызывала у него никакого сомнения. Это выводило нас на две версии: или надо искать очень опытного изготовителя фальшивых документов, а таких по всей Москве можно по пальцам пересчитать, либо в моем ведомстве завелась крыса, которая выдала этим архаровцам подлинники. Второй факт, на который обратил наше внимание один из сотрудников ИНО, заместитель товарища Артузова, Абрам Аронович Слуцкий. Он проходил мимо кабинета своего руководителя и видел направляющихся к нему двух сотрудников НКВД. Один из них в форме майора госбезопасности, второй, чуть моложе, лейтенанта. Так вот, по мнению Слуцкого они были загримированы. Очень качественно загримированы. Но тем не менее.
- Почему товарищ Слуцкий не обратил на это внимание товарища Артузова? – поинтересовался Сталин. Он прекрасно понимал, что вряд ли Абрам Аронович был как-то связан с похищением Кольцова, но хотел выяснить для себя даже малейшие нюансы.
- Сам Слуцкий объясняет это тем, что спешил в шифровальный отдел. Запись в журнале подтверждает его посещение его в это время. А чуть загримированные или даже переодетые сотрудники для ИНО не в новинку, мало ли что… Раз их пропустили, значит, всё в норме. Тем не менее, мы сделали словесные портреты похитителей и стали их искать по всем нашим каналам. Отрабатывались все версии, вплоть до вмешательства иностранных спецслужб.
- Вам не кажется, что ви слишком долго отрабатывали эти версии? А?
- Версий было много, а привлечь к их разработке мы могли только ограниченное количество сотрудников.
- Почему?
- Товарищ Сталин, одной из версий было то, что враг скрывается именно в нашем ведомстве, правда, мы думали, что в центральном аппарате. Оказалось, что в нашем ведомстве, но не только в центральном аппарате, а еще и в управлении по охране железнодорожного транспорта. В этом была и сложность обнаружения нашего объекта: его спрятали в ведомственной тюрьме именно этого управления. Точнее, на их тайной базе, приспособленной под тюрьму. Там были организованы камеры временного задержания для нарушителей, которых отлавливали железнодорожная милиция. Так что вычислить было сложно, тем более что по документам он проходил совершенно под другой фамилией.
Киров взял небольшую паузу, налил себе воды, выпил, после чего продолжил. Интересно, что вождь к этому времени успокоился и на манипуляции товарища смотрел совершенно спокойно.
- Двадцать шестого января, сотруднику наружного наблюдения Шпильману удалось обнаружить человека, похожего на портрет в форме майора НКВД неподалеку от разыскиваемого здания. Была установлена очень аккуратная слежка. Похожие на портреты товарищи – один в форме майора НКВД, второй – в форме лейтенанта входили в здание ведомственной тюрьмы, точнее, объекта 17203. К сожалению, туда проникнуть сразу не удалось, как и выяснить, находится ли там Строитель. За похитителями была установлена слежка. Было очень важно установить не только кто они и где содержат Строителя, но и кто за ними стоит.
- Установили?
- Не сразу, товарищ Сталин. Сначала мы выявили имена самих похитителей.
Были выложены фотографии, которые сразу передали на стол вождю.
- Вербицкий Дмитрий Андреевич, девяносто девятого года рождения, русский из Пятигорска. Лейтенант госбезопасности, перед переводом в Москву работал начальником отделения на железной дороге имени Орджоникидзе. Два месяца назад переведен в центральный аппарат управления транспортной милиции. Он ходил в своей форме, но при похищении Кольцова пользовался поддельными документами на имя лейтенанта госбезопасности Павлова.
Сталин внимательно рассматривал фотографию, с которой на него смотрело простоватое лицо обычного русского парня. Взял второе фото. Киров сразу же продолжил:
- Булах Пётр Фёдорович. Русский, майор государственной безопасности. Девяносто восьмого года рождения, Харьков. Был начальником НКВД Орджоникидзевского края, три месяца назад переведен в центральный аппарат НКВД, в транспортный отдел, заместитель его начальника. По поддельным документам проходил как майор госбезопасности Левицкий. Выглядит старше своих лет.
Дождавшись, когда Сталин отложит и эту фотографию, Сергей Миронович продолжил доклад:
- Как удалось установить, непосредственный начальник транспортного отдела, старший майор госбезопасности, Александр Михайлович Шанин покрывал своих подчиненных. Но на выявление и точную установку связей фигурантов похищения понадобилось много времени, больно уж осторожны были в своих действиях. Удалось выяснить, что переводу обоих фигурантов в Москву способствовал комиссар безопасности Леонид Михайлович Заковский[1]. Мы приняли решение не проводить сразу же ареста фигурантов, важнее быловыявить их связи. В ходе дела вылезли интересные подробности: в частности, заинтересованность этим делом была у Роберта Индриковича Эйхе, именно он составил основную протекцию Булаху при переводе его в Москву. Так же выявлены активные связи Эйхе с Израилем Моисеевичем Леплевским. На двенадцатое февраля были выявлены основные связи фигурантов, установлена прослушка, собраны доказательства их преступной деятельности. Удалось внедрить своего человека на объект 17203, четырнадцатого стало ясно, что Строитель находится именно там. Стали разрабатывать операцию по его освобождению. Шестнадцатого провели аресты основных фигурантов, в ходе допросов удалось выяснить, что дело ведет к Пятницкому.[2] Именно он стал руководителем этой преступной группы.
- Опять следы ведут в Коминтерн? – поинтересовался вождь.
- Мы аккуратно изъяли товарища Пятницкого – отправили его на срочное лечение нервов в наш ведомственный санаторий, в ходе допросов выплывает фигура Зиновьева.
- Как он выплывает? – во взгляде вождя мелькнули хищные искорки. Тигр учуял серьезную добычу.
- Зиновьев хочет вернуть себе былое влияние, а также его и Пятницкого не устраивает реформа Коминтерна. Их тактической целью было скомпрометировать Кольцова, как человека, который приложил, по их мнению, много сил для падения влияния международной организации коммунистов.
- Значит, хотели свести старые счеты?
- Установлено, что именно так. Они не простили Кольцову ни Марти, ни Орлова. Потом Зиновьев планировал организовать политическую пропаганду в партии, обвиняя руководство и товарища Сталина в отхождении от ленинских норм и заветов. На ближайшем пленуме предполагалось восстановить влияние Зиновьева в партии.
- Скажи, почему так много крыс у тебя в ведомстве, товарищ Киров? – вопрос вождя звучал остро, но это был, скорее всего, отвлекающий манёвр. Сталину надо было подумать о более важных вещах, но пока что он переводил стрелки разговора на детали.
- Товарищ Сталин, мы убрали самых отъявленных сторонников Ягоды и негодных работников из НКВД, но мы не могли вычистить всех, просто некому стало бы работать. Чистку проводили аккуратно, учитывая наши реальные возможности и специфику кадров. Те же Шанин и Заковский – выдвиженцы Ягоды. Сейчас есть возможность провести еще одну чистку, более основательную. У нас есть материалы на откровенно плохую работу и саботаж целого ряда сотрудников наркомата. Сейчас проходит выпуск школы кадров для НКВД, так что подросли молодые ребята, которыми можно будет закрыть ряд вакансий. План переаттестации наших сотрудников предоставлю двадцать пятого.
- Не позднее, товарищ Киров. А по поводу наших фигурантов… Пятницкого арестовать. Пусть дает показания. На суде пусть дает. Все свободны. Товарищ Меркулов. Задержись на пару слов.
Когда все вышли, Сталин начал набивать трубку, доставая табак из кисета. Табак был турецкий, он любил крепкие ориентальные сорта этого зелья, туже «Герцоговину Флор». Этот был не хуже.
- Так вот, товарищ Меркулов, нам нельзя проводить процесс над Зиновьевым сейчас. Над Пятницким можно, над Зиновьевым нет.
- Я всё понял, товарищ Сталин.
- И смерть этого ублюдка должна быть естественной, но не лёгкой. Это понятно? Вижу, что понятно. Работай, Всеволод Николаевич. Считай, что сдаешь главный экзамен в своей жизни.
[1] Настоящее имя Генрих Эрнстович Штубис, латыш в РИ расследовал убийство Кирова. Ответственный за репрессии. Выдвинулся при Ягоде.
[2] Осип Аронович Пятницкий, он же Иосель Ориолович Ташис, старый большевик, член Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала. В РИ расстрелян в 1938 году.
Глава третья. Лечебно-профилактическая
Глава третья
Лечебно-профилактическая
Подмосковье. Горки Ленинские[1]
11 марта 1937 года
Когда я стал приходить в себя? После визита дружной парочки Куни и Орландо. Ясно, что коллеги-гипнотизеры снимали с меня показания о последнем моем приключении, вполне возможно, что не только о нём, этого я знать не мог. Но кажется мне, что они еще и что-то подправили в мозгочках. Поскольку я неожиданно успокоился. Нет, не так, как был спокоен до этого. До их появления я наплевал на весь белый свет, и поэтому я был абсолютно спокоен. А теперь как-то изменился эмоциональный окрас действительности. Надо сказать, что жить мне хотелось, просто я всё это время чувствовал, что утратил смысл жизни. Апатия. А тут постепенно это состояние стало проходить, удивительно. Конечно, я совершенно не помнил, что происходило со мной во время этого сеанса, да и не надо мне это. Главное – мне стало лучше, пусть ненамного, но всё-таки я понял, что смогу дальше жить и работать. Надо было только понять, чем я хочу заниматься. Скорее всего, в ведомстве Артузова я трудиться уже не смогу – слишком засветился я на полях Европы. И теперь могу выступать только в качестве приманки для спецслужб враждебных государств, наверное. Кроме того, война уже будет совершенно в другой конфигурации и мои послезнания в этой ситуации уже не сработают.
Продолжать работу журналистом? Писать книги? Надо трезво оценивать свои возможности – талантом Кольцова меня Господь не наделил. Всё лучшее за это время создавалось именно Мишкой, а не мною. Я лишь старался подражать его стилю, кропая свои опусы. А когда был в Испании – большую часть статей за меня писали неизвестные мне товарищи из ИНО. Опять-таки, подражая стилю бывшего хозяина этого тела. В общем, пока что у меня намечался тупик и кризис с симптомами профессионального выгорания.
И тут, одиннадцатого утром меня посетил Артузов. Он приехал какой-то весь нервный, уставший, даже сам на себя похож не был. И даже не притащил ни фруктов, ни коньяка. Удивительное дело.
- Артур, привет! Что это с тобой? Сам на себя не похож.
- А на кого я похож? – сходу не врубился посетитель в мою фигуру юмора.
- На пожилого затраханного женой еврея, которому надо собраться на привоз и за пять копеек купить два кило осетрины, и еще чтобы осталось жене на шубу.
- Да пошёл ты, Миша, со своими шутками. Ты, гад этакий не только сам по себе к себе умеешь притягивать неприятности, ты еще и нам, своим товарищам, столько работы создаешь… А… а еще мне надо по твоему делу постоянно работать с ребятами Кирова. В общем вместо того, чтобы свою работу тянуть, у меня тройная нагрузка получается.
- Не я такой, а жизнь такая, Артур Христианович!
- А ладно, хрен с тобой, Миша. В общем так, у тебя есть два часа на то, чтобы привести себя в порядок. Потом поедем, прическа, костюм тебе надо подобрать получше. Перекусим по дороге. В пять тебя ждёт Сам.
- У… б… ох! – приблизительно всё, что я мог сказать по этому поводу.
Собирался я, наверное, очень долго. Душа тут не было, в моей комнате отдыха – только на первом этаже. Пока туда, пока оттуда. Потом старательно но тщетно пытался привести прическу в порядок. Ничего путного из этого не получилось. Посмотрев на мои потуги, Артузов вздохнул и произнёс:
- Миша, едем, в городе приведём тебя в божеский вид.
Ну да, в таком виде показываться вождю не комильфо
И вот Артузов сел за руль своего пепелаца, и мы рванули (ну очень медленно) в сторону столицы. Дорога тут была не очень. Места я не узнавал, до какого-то момента, пока не проехал мимо здания очень мне почему-то знакомого. Потом только понял, что Миша писал об этом месте. А я читал о нём. Это и есть та самая усадьба, в которой Ильич провёл свои последние годы. Сама усадьба открылась на каких-то пару мгновений, но мне этого было достаточно. Показалась, и скрылась за разросшимися деревьями старинного парка.
(Дом А.А.Дурасовой в усадьбе Горки)
Значит, мой санаторий тоже расположен в Горках, или около них. Интересно. Небольшая ведомственная дача. Очень интересно. Насколько я понимаю, в санаторий для меня, любимого, она превратилась вынужденно или же ее используют как место восстановления агентов ИНО? Не тюрьмой же она тут служит, хотя и эту возможность отбрасывать не стоит. Интересно, для чего же ее использовали до сих пор?
- Миша, у нас, в ведомстве Мироныча завелась большая жирная крыса. – неожиданно начинает Артур, стараясь не отвлекаться от дороги. Она тут не очень. Говорят, при Ленине ее чуток подшаманили, поскольку к Ильичу катались попеременно все руководители партии и правительства. Поэтому Артур кидает мне короткие предложения, неужто вспомнил, что краткость – сестра таланта, хотя и нелюбимая?
- Благодаря тебе мы на неё смогли внимание обратить. Не то, что ты подумал, искали, найти не могли. Ты – получился триггер. Правда, никто не ожидал, что тебя спрячут в тюрьме. У железнодорожной охраны своя есть. Конторка в конторе получается.
- И кто?
- Выдвиженцы Ягоды. Да ты сам это почувствовал. На своей шкуре.
Это верно, шкуру мне эти «выдвиженцы» попортили знатно. Отомстить хотелось бы… но в пытках я не силён. Пусть лучше этим занимаются профессионалы. Кто чему учился, так сказать.
- Артур, а обязательно было меня…
- Миша, мы никто этого не ожидали. Поверь, тебя пытались найти. Хорошо искали. Привлекли максимум людей. А ты в это время был у нашего ведомства в руках, только под чужим именем. Миша, извини, могли бы раньше тебя выдернуть, даю слово чекиста, выдернули бы.
Я пожал плечами в ответ. А что тут скажешь, приходится верить. Нет, вериться с трудом. Но приходится.
- А ниточки потянулись вверх. Начальник транспортного отдела. Но он – только проводник. Главный засел повыше. Коминтерн. Пятницкий. А от него потянулся след к Зиновьеву. Может быть, тебе Сам это расскажет. Я не уверен.
А уж как я не уверен! Уууу!
- Миша, как только тебя обнаружили. Я сразу организовал операцию по спасению.
- На какой день?
- На третий. Миша, нужна была разведка. Потом подтянуть надежных людей. Мы к тому времени поняли, что крыса в НКВД. Надо было брать и ее, и подельников.
- Я понял, Артур, проехали. Скажи, какая у нас всё-таки программа? Покупки, потом жратва? Я из-за поездки обед пропускаю. А там котлету дают. С гречкой или картофельным пюре.
- Ты, Миша, в своем репертуаре. Сначала куафюр!
До центра столицы мы так и не доехали. А остановились у небольшой парикмахерской, с неприметной вывеской, на которой значились ножницы.
- Артур. Я уже был у моэля[2] в детстве. Зачем еще и сейчас? Мне дорог каждый миллиметр!
- А? Чего? –не въехал Артузов. Заработался, бедняжка!
- Ну ты меня привез на обрезание, судя по вывеске!
Артур отвесил мне подзатыльник.
- Дурак ты, Кольцов, и шутки у тебя дурацкие! Тут последний мастер куафюра в столице проживает. Мужского куафюра. К нему половина аристократов до революции бегала.
- А сейчас что, бегает половина гегемона? – с самым невинным видом интересуюсь, за что получаю еще один подзатыльник и меня вталкивают в двери.
А тут довольно приятно. Чистенько, пахнет хорошим дорогим парфюмом. За креслом вижу невысокого соплеменника Кольцова, которому уже лет семьдесят. Правда, руки евойные не трясутся, никаких признаков старческого маразма или Альцгеймера сходу не видно.
- Мордехай Моисеевич, прошу вас, надо сделать из этого чучела человека.
- И как всегда, вы, Артур, спешите и у вас нету времени на поговорить…
Артузов пожимает плечами, а я понимаю, что репутацию Христиановича необходимо спасать. Лицо куафериста отражает вселенскую скорбь. Я быстро состраиваю такую же физиогномию, дабы видом своим не приводить нашего выдающего специалиста в расстройство. А то все эти великие мастера – тонкие и эмоционально нестабильные творческие личности.
- Скажите мне, уважаемый, а разве вы не моэль? Если бы у вас на вывеске были иголки с нитками, так я понял бы, что тут что-то шьют, если бы ножницы и расческа, то тут стригут волосы и на голове, а если просто ножницы, то остаётся только один вариант!
- Юноша, поживите с мое, и вы увидите, что не важно, чего нарисовано на вывеске. Главное, что она есть!
- Что, таки сэкономили? За расческу надо было доплачивать?
- Эту вывеску я рисовал вот этими руками, которыми сейчас буду разбираться с вашими жесткими волосами. Б-же мой, это же сущее наказание, а не волосы! Моя Сарочка из таких вот волос делает щётки для вычёсывания собак! Как вы общаетесь с барышнями? Вы же их царапаете!
За всеми этими причитаниями меня усаживают в кресло и покрывают белой простыней. Парикмахер при этом радостно улыбается. Затурканный Артузов ему не собеседник, а тут есть на ком поупражняться, так отчего же нет? Руки мастера порхают у моего лица. Потом он исчезает, кажется, что его нет, только щелканье ножниц, короткие, выверенные движения рук, артистические взмахи расчески. Н-да уж… следить за настоящим мастером своего дела – это своеобразное удовольствие.
Преображенный до узнаваемости, удовлетворенный легкой интеллектуальной пикировкой с Мастером куафюра, подталкиваемый в спину чуть-чуть отошедшим от тяжких дум Артузовым я наконец-то выбрался в дальнейшее плаванье по местам, где надо тратить деньги. Вторым пунктом стало посещение ресторана. Прага любезно открыла свои двери, швейцар, узнавший, видимо, Артура, чуть скривился, глядя на мой прикид, он в целом был целым, но далеко не парадным, но почему-то мой шеф решил, что лучше поесть до покупки костюма, а вдруг я оный соусом заляпаю? Нехорошо! Отъевшись в своё удовольствие (а вкусно поесть я уже забыл, когда это было: в Гишпании было не до еды, а по приезду сразу стало не до еды. Отдав гурманству своё, мы вышли из обжираловки, и отправились прямиком в Мюр и Мерлиз, простите, он же ЦУМ, но многие москвичи всё ещё называют его по старинке. Там мой Вергилий потащился куда-то вглубь местных закромов, пока не нашёл маленькую коморку с сухонькой старушкой.
- Это он? – спросила старушка, погасив бычок сигаретки в хрустальной пепельнице. По всей видимости, она обращалась к Артузову. Тот кивнул и бабулька, божий одуванчик, куда-то исчезла. Появилась она минут через пятнадцать, притащив полный комплект: костюм-тройку, рубашку, ботинки, шляпу и теплый плащ, что по мартовской погоде лишним не окажется. Примерочная оказалась прямо тут. Не стесняясь, я быстро сверкнул семейными трусами по самой последней моде, быстро переоделся. На удивление, всё подошло и село, как влитое. Артур рассчитался, и мы вышли из универмага, причём мне в этом виде хоть под венец. Нет, у меня были очень хорошие костюмы, добротные, один я привёз из Германии, второй мне построили в Литве, но до этого всего им было как до неба раком… простите, вырвалось.
- Зинаида Витольдовна профессионал. Поверь мне, работала костюмером в императорских театрах. У неё глаз-алмаз. Периодически обращаемся, по нужде и по службе. – пояснил мне Артузов.
До времени приема оставалось еще почти два часа, мы заехали на службу, я провёл их в кабинете шефа, стараясь не мешать ему работать. А ровно без трёх минут пять мы вошли в приемную Сталина, поздоровавшись с неизменным секретарём. Поскрёбышев был на месте и готовил какие-то материалы, печатал что-то на пишущей машинке. Впрочем, времени присмотреться к нему у меня не было. Поговаривали, что он имел серьезное влияние на вождя, готовил массу документов, проектов, от его формулировок зависело и окончательное решение Хозяина. Так это или нет, мне пока что было неведомо. Но тут стук машинки стих, секретарь вошёл в кабинет вождя, после чего вышел, произнёс:
- Заходите, вас ждут.
Несмотря на то, что это у меня была не первая встреча с Иосифом Виссарионовичем, всё равно мандражировал, не без того. Но только зашёл в кабинет, как мандраж исчез – не до того стало. Сталин стоял в дальнем углу кабинета, за своим рабочим столом, в руке сжимал трубку, из которой шёл лёгкий дымок. Он выглядел совершенно спокойным, наверное, это мне и помогло чуть-чуть расслабиться. Мы поздоровались, он приветливо кивнул головой, после чего сделал глубокую затяжку, от которой угол кабинета затянуло ароматным дымом.
- Скажи, товарищ Кольцов, как ты видишь своё будущее?
От такого вопроса я, несомненно, опешил. Да, это меня очень волновало и я, будучи на реабилитации, много думал об этом. Но чтобы вождь так сразу взял быка за рога? Я такого не ожидал, но и долго молчать казалось мне неправильным.
- Товарищ Сталин, для меня этот вопрос более чем актуальный. В ведомстве товарища Артузова я не работаю, а подрабатываю. Заниматься снова журналистикой… понял, что это меня не привлекает. Совершенно не привлекает. Я хотел бы попробовать себя в строительстве. Насколько я знаю, панельное массовое строительство у нас так и не пошло пока что… Тут всё понятно, страна готовиться к войне. Но тем не менее, надо понимать, что СССР – это визитная карточка социализма. И рабочий должен жить у нас не хуже иностранного, а лучше его. В таком случае и нужные специалисты из других стран у нас задержаться и будет создан задел по хорошим профессионалам на время войны. Если мы не допустим врага на наши земли, то и не надо будет тратить огромные средства на восстановление городов и предприятий, не будет необходимости переброса промышленности за Урал. Кроме того, у меня есть что предложить военным. И оно тоже касается модульного строительства.
- Интересно, что же ты предлагаешь военным?
- У нас это называют «зубы дракона». Фактически, это железобетонные пирамиды высотой до двух метров, хотя и метр восемьдесят тоже будет неплохо. Они соединяются при помощи стальных тросов и устанавливаются перед позициями на танкоопасных направлениях. Преодолеть такой рубеж крайне сложно, а если его еще укрепить минными полями перед ним, то он вообще становится крайне труднопроходимым.
- Нарисуй, интересно. – передо мной оказалась ручка-самописка и несколько листов бумаги. Я быстро изобразил один зуб дракона и схему трех линий таких укреплений.Потом нарисовал куб с прорезью.
- А вот это – универсальная огневая точка, в которую можно ставить пулемет, как станковый, так и крупнокалиберный. Этот бетонный куб становится основой такой точки, перевозится на нужное место, его врывают в землю и укрывают землей, если есть возможность, то и бревнами. Предусмотрены бронезаслонки. Таким образом, не надо строить массивные стационарные оборонительные линии. Такие точки быстро устанавливаются в стратегически важных местах и будут серьезно осложнять жизнь наступающему противнику. Они хороши не только для обороны, но и при прорыве вражеских позиций: они быстро устанавливаются на флангах и становятся основой устойчивости прорыва мобильных соединений.
- Вот как… а это интересно. Значит, говоришь, «зубы дракона». А в этот вот куб пушку засунуть можно? У нас есть амбразурная артиллерия, что скажешь?
- На мой взгляд, установить пушку, можно предусмотреть пушечный модуль. Вот только он станет крупнее и тяжелее, следовательно, будет больше проблем с его переброской. Кстати, если установить тут крупнокалиберный пулемёт, то такая огневая точка может нанести врагу намного больше вреда, чем артиллерийская.
- И что, никак это укрепление нельзя будет раздолбать?
- Это будет зависеть от его обваловки, наличия перекрытий из брёвен, например. Тут или точно бомбу из самолета положить, причём немаленькую, или прямой наводкой из пушки садить по амбразуре. Подтянуть огнеметы, но их еще надо до такой амбразуры дотянуть, тут уже всё зависит от того, как держать оборону пехотой. Это их забота не подпускать огнеметчиков на ближнюю дистанцию. И если правильно такие точки расположить, то они станут основой оборонительной линии, и разбить их будет делом непростым. Во всяком случае, опытным путем можно будет установить лучшие схемы применения.
- И ты, Кольцов, не боишься, что я предложу это опробовать военным. А меня обвинят в том, что я не верю в Красную армию, ее силу, что уделяю слишком много внимания обороне? А наша армия самая наступающая армия в мире! Что скажешь, Кольцов?
Сталин называет меня Кольцовым, хотя бы потому, что рядом Артузов, который в моё иновременное происхождение не посвящён. А ладно, рискну…
- Концепция Фрунзе – Тухачевского о превалировании наступления над обороной не правильная и вредная, товарищ Сталин. Пока существует туман войны, всегда будут возникать моменты, в которых враг на каком-то участке будет сильнее, а нам надо будет обороняться. Да и вы сами руководили обороной Царицына и понимаете, насколько обороняться сложнее, чем наступать. Так что надо быть лучшими и в обороне, и в наступлении. Это моё мнение.
- И что хорошо в тебе, товарищ Кольцов, так это умеренная наглость. Вроде бы нахамил, а вроде бы и по делу. Ладно, будем думать. Тебе сообщат наше решение.
[1] Вообще-то мемориальный центр Горки Ленинские организовали в 1949 году, но Пятницын называет так, как ему привычнее.
[2] Специалист по обрезанию у евреев.
Глава четвёртая. Забота наша такая
Глава четвёртая
Забота наша такая
Москва. Кремль. Кабинет Сталина.
13 марта 1937 года
Кадры решают всё. Оказывается, эту здравую мысль, высказанную в Кремлёвском дворце на выпуске Красной Армии 4 мая 1935 года, приходится повторять всё чаще и чаще. Кадровый подход самого Иосифа Виссарионовича был предельно утилитарный: новому человеку он давал задания, при удачном исполнении которых давал новые, повышая их сложность и смотрел, когда человек упрется в свой потолок. При этом он очень не любил, когда кадр брался за дело, которое точно потянуть не мог, из страха ли, или переоценив свои возможности. Если человек сам чувствовал свой потолок и от более сложного задания отказывался, он оставался на своем уровне, и мог не опасаться негативных последствий. Если же брался – и не делал, то следовало наказание. Иногда даже слишком суровое. Но именно так ковались кадры. Потому что, если сотруднику удавалось перепрыгнуть себя и выполнить почти невыполнимое задание, то и награда была соответствующей. В общем, главным принципом было: за свои слова надо отвечать! Интересная ситуация сложилась с Кольцовым, точнее, Пятницыным, попаданцем из далекого будущего. Он сам вызвался работать в весьма интересном направлении. И первое задание сразу подняло планку до серьезной высоты: взялся убрать Троцкого, взялся. Сам продумал операцию и сам ее исполнил! Справился! Следующее задание было намного сложнее: не допустить победы Гитлера в Германии. Сделал! Удивительно! Я считал это задание невыполнимым – только путем физического устранения Адольфа, который к своей безопасности относился с параноидальным вниманием. Тем не менее, чужими руками, но сделал! Раздобыл компромат, который похоронил будущего фюрера, сами партайгеноссе его и грохнули, чтобы сохранить движение. А вот во время задания – выиграть гражданскую войну в Германии, которая стала неотвратимой, Кольцов уже перестраховался. Сразу же сказал, что есть три варианта положительного, по его мнению, развития событий. По самому благоприятному для нас варианту не удалось события повернуть, но уложился в третий вариант. Чувствовалось, что он подошёл к своему пределу, находится на грани своих возможностей. Удивительно, но от задания, которое погубило Кольцова в ДРУГОЙ реальности не отказался. И перепрыгнул себя! Сумел сделать так, что в Испании победили республиканцы! Молодец! И наградть за это не жалко.
Единственно, работа не то что на пределе, а за пределом собственных сил, на Пятницыне отразилась тяжело. Помогли в этой ситуации разобраться товарищи майоры госбезопасности Орнальдо и Куни. Они провели двойной сеанс гипноза, который слился в один. Потрясла попаданца смерть его жены, той, которой не было в его реальности, но к которой именно он, Пятницын, прикипел всей душой. К сожалению, Лина Оденсе погибла в ЭТОЙ реальности почти так же, как и в ТОЙ, другой реальности Пятницына. И этот кризис сильно ударил по сознанию попаданца, которое готово было покинуть матрицу сознания его реципиента. Да! Выучил я тут термины этой проклятой темпористики. Размышляешь о таких делах, приходится соответствовать, тем более, если оперируешь терминами, то надо понимать, что под ними понимают профессионалы.
И вот во время второго сеанса Куни сумел чуток переложить матрицу, избавив ее от явных суицидальных наклонностей поврежденного самосознания Кольцова-Пятницына. Рисковал ли он? Это я рисковал! Потому что отдал приказ это сделать. И могло не получиться. Куни честно не гарантировал результата. Но я принял решение, то есть, взял ответственность на себя. Настоящий руководитель должен советоваться, принимать решение сам, но с учетом коллективного мнения. Но очень часто возникают ситуации, когда решение надо принимать самостоятельно, без консультаций, и тогда вся ответственность ложится только на тебя одного. Почему он принял такое решение? Потому что Пятницын доказал, что может прыгнуть выше своей головы, а терять такого человека – слишком большое расточительство. Да, интересно, что такую способность пришелец из будущего демонстрирует тогда, когда чувствует, что над ним нависла смертельная опасность. Как-то ему удается не впадать в истерику, а сосредоточиться и найти неожиданное решение. А сколько врагов, настоящих, а не созданных злым гением Ягоды, благодаря попаданцу удалось обнаружить? Самым сложным было найти якорь, который заставит Пятницына задержаться в ЭТОЙ реальности, не уходить в небытие. Тут мы с Куни и Орландо ткнули, что называется, пальцем в небо… и попали. Ему нужно какое-то живое дело! Значит, мы дадим ему такое дело!
А пока что подписал представление Артузова на Героя… только передумал, чтобы просто героем СССР, вот героя соцтруда ему как раз впору будет! Им эту награду и откроем. С вручением ордена «серп и молот» на звезде героя. И еще! Сталинская премия в литературе. За статьи и книги последних лет, так сказать, оптом за всё. И личную, не государственную, а именно личную дачу с автомобилем в придачу. Тоже заработал. Да, жену ему это не вернёт, душевного равновесия тоже. Но, как говориться, чем могу. Тем и награждаю. Я не Господь Бог, чтобы ему еще и супругу вручить – живую и здоровую. Но присмотреть за его личной жизнью всё-таки надо будет.
Надо сказать, что не всё так получилось, как хотел Иосиф Виссарионович. Когда вопрос награждения обсуждался на Политбюро, практически все поддержали решение введения звания «Героя социалистического труда». Как поддержали и представление на награждение товарища Кольцова этим званием. Вот только так же практически единогласно проголосовали за то, чтобы первым в списке удостоенных этой награды значился товарищ Сталин. Единственным воздержавшимся при последнем голосовании оказался сам товарищ Сталин. Можно сказать, что именно так и создавался культ личности, но ведь строился этот культ именно вокруг Личности, а не так, как происходило потом – вокруг политических пигмеев, вроде того же Хрущёва. Впрочем, эти славословия вождя не расслабляли. Были у него данные, что именно в тридцать седьмом произошёл заговор молодой партийной бюрократии, направленный на некоторое ограничение планов генсека партии. В ТОЙ ветке истории Конституция была принята в декабре тридцать шестого, но, по мнению Иосифа Виссарионовича, она не смогла сделать главное – отделить партийные органы от управления государством, он же хотел, чтобы партия занималась исключительно вопросами идеологии, ограничив ее контрольные и управленческие полномочия. Ибо партийная бюрократия становилась силой, претендующей на звание нового класса, элитой элит, фактически, сермяжной аристократией. И никакие классовые подходы не спасали от перерождения рабочих и крестьян в управленцев – хозяев жизни. И это при том, что реально управленцев, которых попаданец называл «менеджерами» - англицизм, который вождю не понравился, реально толковых управленцев катастрофически не хватало!
Обстановку в стране мониторили не только по линии НКВД, но этим весьма плотно занималась служба аналитического отдела под началом Меркулова. И да, новые бюрократы были недовольны даже планами того, что Сталин хотел провозгласить окончание Гражданской войны и начало гражданского мира с массовой амнистией участников белого движения (правда, далеко не всех, только тех, кто не был замечен в репрессиях мирного населения и зверствах по отношению к военнопленным). Правда, мысль о том, что надо перейти от курса на мировую революцию к защите завоеваний социализма в отдельно взятой стране – СССР, воспринималось этими товарищами более чем адекватно: у них не было больших заслуг в революции и гражданской войне, а именно при мирном строительстве их способности и дали им возможность выдвинуться на руководящие посты. Но вот потеря власти через контроль производства: промышленного и сельского для них было что серпом по яйцам. Вот и возникали периодически разговоры о том, что Сталин уклоняется куда-то не туда, что надо помочь товарищу Сталину избавиться от помощников, которые советуют ему идти куда-то не туда. Более того, некоторые товарищи даже стали выдвигать тезис об обострении классовой борьбы даже в условиях победившего социализма. И они были правы. Только классом, который эту борьбу разжигал – был класс молодых партийных бюрократов. Благодаря широкому внедрению звукозаписывающей разведывательной аппаратуры, Меркулов давал вождю прослушать самые показательные беседы его будущих оппонентов. Было только два отличия: за спинами будущих заговорщиков не стояли органы – НКВД плотно контролировалось Кировым, который провел еще одну чистку, почти полностью избавив наркомат от выдвиженцев Ягоды. И Ежов был низведен до третьесортного партийца. Правда, он и оказался одним из вдохновителей бюрократической оппозиции. Плюс аналитический отдел, который имел свою группу исполнителей, заточенных на «тихое» устранение слишком зарвавшихся противников режима.
Вот, совсем недавно, видный партийный деятель, соратник товарища Ленина, бывший руководитель Коминтерна, товарища Зиновьев, перенес обширный инфаркт миокарда. Почти десять дней врачи боролись за его жизнь, приезжали профессора из Германии, когда же медики стали говорить, что товарищ Зиновьев пошёл на поправку, какое горе! Повторный инфаркт, и тут уже медицина оказалась бессильна. Какое горе! Какая трагедия! Какой светоч мысли нас покинул! Какой великий человек лежал в гробу! Я лично стоял в почетном карауле и даже нес гроб… немного.
А еще я предполагаю, что возникнет возмущение национальных партийных организаций, потому что в Конституции будет закреплен принцип окончательного отказа от права этих образований на самоопределение и отделение от общего государства. СССР – останется. А вот выход из него, как говаривал Пятницын устами Кольцова «фигвам – народная индейская изба». И к этому тоже надо быть готовым. Потому что окраинные нацики обязательно голову поднимут. И тут их, эти буйные головы, надо будет срубить. Жёстко и даже жестоко. Как-то интересно, что словечки попаданца попали в его речь. Вождь это опять отметил и удивленно хмыкнул.
Впрочем, сегодня ему предстояло решить еще один кадровый вопрос. Человек. которого он вызвал, уже почти двадцать минут мариновался в приемной. Прежде, чем его пригласить на беседу, Иосиф Виссарионович открыл папку с материалами, предоставленную Кировым. Он даже планировал на эту беседу пригласить Сергея Мироновича, но потом передумал. Решил освежить память. Так, сомнение в курсе товарища Сталина. Нет, не в отказе от мировой революции, а о роли партии. И еще… надо понимать национальные окраины, больше полномочий органам власти на местах. Ограничение власти центра, только стратегические позиции. Больше свободы – экономической! Ага! Хорошо, что не свободы как свободы! Вообще и в общем. только экономической. Мол, планирование центра наносит хозяйствам республик вред, поскольку только они, на местах знают, как и что развивать. Ладно. Пусть Поскрёбышев его приглашает. Закрыл папку. Дверь открывается.
- Здравствуйте, товарищ Сталин!
- Здравствуйте, товарищ Берия! Присаживайся.
Было заметно, что Берия нервничает. Он не знал, по какому вопросу его вызывают, поэтому прихватил с собой довольно толстую кожаную папку с самыми разными бумагами, только зря. Во время этого разговора бумажки не понадобятся. Не о них будет разговор. И даже не о том проекте, который Берия сейчас курирует.
- Скажи, геноцвале, с каких пор ты стал сомневаться в гениальности товарища Сталина?
А геноцвале сразу побледнел, да. такой вопрос – он ведь под расстрельную статью тянет. И не только себе такой приговор подписывает.
- Товарищ Сталин, в вашей гэниальности я нэ сомневался, вот о том, что ви можете ошибаться – думал. Но у вас и ошибки гэниальные!
Тут вождь не выдержал и рассмеялся. Вот уж хитрый жук, даже тут вывернуться пытается! Отсмеявшись, поинтересовался:
- И в чём ошибается товарищ Сталин?
- Товарищ Сталин, это мне так кажется, но я не гэний, я тоже имэю право ошибацца.
- Вах, давай без этого. По делу давай.
- Товарищ Сталин, с экономической точки зрэния дэятельность Госплана – это прэступление! Он совершенно нэ учитывает особенностей на мэстах! Так нэльзя. Каждая рэспублика, каждый объект тянет на сэбя одеяло, а Госплан их мнение игнорирует. Правильно игнорирует. Толко это ведет к тому, что на местах зреет нэдовольство Госпланом. Надо по-другому этого работу строить. Чотбы сначала учитывал, что хотят мэстные товарищи, а потом планы дэлал. Тогда развитие будэт быстрее. Лючше!
- И что еще?
- А еще, товарищ Сталин, ходят такие разговоры, что партия нэ будет руководить хозяйством. Но так нельзя! Зачем тогда рэволюцию делать било? А если нэ будет партийного руководства, то опять рабочими буржуи будут крутить. Нэправильно это! Тэ еще наруководят!
- Скажи, Лаврэнтий, ты вот – буржуй?
- Нэт, товарищ Сталин, моё происхождэние самое что ни на есть…
- А вот в душе ты буржуй, товарищ Берия! Потому что отрицаешь роль Госплана в руководстве экономикой. То, что ты мне твердишь, это основы рыночной экономики, когда «рынок всё порешает».
Вот, опять фразу попаданца ввернул. Ничего, он меня в плагиате обвинять не будет, надеюсь. А что ты, товарищ Берия, так побледнел? Почувствовал холод Сибири? Нет, дорогой мой, у тебя тут только два пути – или в когорту моих верных товарищей, или в могилу. Третьего не дано!
- Я так свои мысли не рассматривал.
- Тебе образования не хватает. Знаю, не успел. Ладно. Ты ведь руководишь важнейшим проектом. Я бы сказал, архиважнейшим. А образования не хватает. Нехорошо. Надо тебе подтягивать базу. Иначе плохо будет. Ты скажи, потянешь еще и учебу? Или тебе лучше на пару лет отправиться поучиться, а тогда снова на работу? Что скажешь?
- Товарищ Сталин! Спать не буду, всё, что надо выучу. Но для того, чтоби в дэле спэцкомитета не терять темп, считаю, что потяну – учебу и работу. Нэт другого вихода!
- Уверен, Лаврэнтий?
- Уверен!
- Ладно. Дам я тебе одного человека. Он с тебя часть нагрузки на пару месяцев снимет. Я его всё равно хотел к тебе прикомандировать. Это директор Тульского оружейного завода. Ванников. Я Борису Львовичу новое место подыскивал. Не сработаешься с ним, пеняй на себя. Мне нужен результат, Лаврэнтий. И тебе результат нужен, а чтобы ты мог работать с отдачей сил. Хочу тебя спросить, ты про обычай аманатов знаешь? Вижу, что знаешь, а что так побледнел? Не надо бояться человека с ружьем, не надо… А вот Нина Теймуразовна у нас побудет. И от того, как ты будешь работать, будет зависеть, что дальше последует: или в аманаты Серго пойдёт, или Нино выпустим.
- Так Нино ничего нэ знала? – Сделал несмелую попытку заступиться за жену Берия.
- Почему это не знала. Она что у тебя, глухая, или слепая? Она не донесла до партии и органов о сомнениях своего супруга, сомнениях, которые слишком рьяный следователь может оценить и как предательство. Тут всё зависит от того, как на это дело посмотреть. С одной стороны, товарищ Берия – просто дурак необразованный. С другой – гражданин Берия обычный предатель и контра недобитая. Или твои шашни с националистами забыты? У нас никто не забыт и ничто не забыто, пока еще товарищ Берия.
От автора: Я тут слышал, что лайки и добавление в библиотеки весьма способствуют производительности авторского труда. Предлагаю проверить это всем вместе! А вообще-то благодарен всем, кто интересуется моим творчеством и готов покупать книги. С уважением, Влад.
Глава пятая. Личная просьба
Глава пятая
Личная просьба
Москва, Лубянка 2, кабинет С.М.Кирова
16 марта 1937 года
Попасть на прием к Кирову для меня оказалось делом непростым. Наверное, чуть проще, чем многим другим обычным гражданам, но всё равно сложностей хватало. И главное – серьезная загруженность наркома внутренних дел, на которого, к тому же, в начале марта произошло очередное покушение. Подробностей я не знал, да и про сам факт покушения мне сквозь зубы по большому секрету сообщил мой непосредственный пока еще начальник, Артур Христианович Артузов. Решение покинуть ИНО не было спонтанным: хотя удалось как-то психику привести в порядок, но вот здоровье подправить не смогли – особенно мучился почками. Меня регулярно поили какими-то травами, водили на токи, или магниты, я не слишком-то разбираюсь в этих странных медицинских приборах. Но пластинки к пояснице прикладывали и что-то там к ним подключали – это точно помню. В апреле должны были направить на лечение в какой-то санаторий с лечебными водами. Куда – пока еще не говорили. Но именно поэтому хотелось до апреля оказаться в кабинете Кирова.
И вот – сбылась мечта идиота. Сижу в приемной лучшего друга вождя и жду своей очереди. Мне назначено на одиннадцать, но секретарь (или адъютант, я тут не разобрался, кто руководит приемной наркома) сообщил, что распорядок дня изменился, и в 10.45 начнется срочное совещание, придётся мне подождать. Ждать – не вагоны разгружать, тут большого ума не надо, да и физических усилий прикладывать тоже.
Но вот из кабинета Сергея Мироновича вышел смутно знакомый мне человек, а с ним еще и довольно молодая женщина. А через пять минут меня пригласили в святая святых наркомата – кабинет его руководителя. А там отчетливо пахло лекарствами. И я сразу же понял, что, скорее всего, это прямо в кабинете Кирову делали какие-то врачебные манипуляции. Мне как-то сразу стало неудобно, но отступать уже было некуда. Сергей Миронович сидел за столом и выглядел откровенно бледновато. Как я узнал позже, ему постарались организовать автомобильную аварию, нарком чудом отделался всего двумя сломанными ребрами. Хорошо, что не было пневмоторакса[1], в общем, случайно выжил, потому что ни водитель его авто, ни охранник, который размещался на переднем сидении рядом с водителем, погибли на месте. Так что выглядеть плохо товарищу Кирову сам Бог велел. Мы поздоровались, Сергей Миронович сидел, немного скособочившись, явно давал ушибленной части туловища возможность не соприкасаться со столом.
- Мне доложили по делу, о котором ты хлопочешь. Проверку я туда направил. Не переживай, там люди надежные. Разберутся.
- Спасибо, товарищ Киров.
- Скажи, Миша, ты ведь не за себя хлопочешь. Почему?
- Есть одна причина, товарищ Киров.
* * *
Нижний Тагил
18 марта 1937 года.
Почему-то он был уверен, что это его достал Берия. Вроде бы далеко от него забрался, очень далеко. Где Тифлис, а где Нижний Тагил. Ан нет, он был уверен, за арестом который произошёл две недели назад скрывается фигура его давнего недоброжелателя. У Лаврентия Павловича Берия была очень плохая репутация – человека злопамятного и мстительного. И переходить ему дорогу строго не рекомендовалось.
Шалва происходил из семьи хронических оппозиционеров. Все его братья, как и он, проявили себя активными борцами с царским режимом. А старший брат, Владимир, вступив в боевую организацию анархистов, отличился тем, что стрелял в кутаисского губернатора, его приговорили к смерти, но сумел бежать, скрывался в Швейцарии, где примкнул к большевикам. Вместе с Лениным возвращался в Россию в знаменитом опломбированном вагоне. Два брата Михаил и Николай состояли в левой оппозиции, числились пламенными революционерами, сторонниками Троцкого и идеи немедленного экспорта революции в мировом масштабе. Правда, оба раскаялись и сейчас находились на хозяйственной работе, правда не в Грузии, даже не на Кавказе, Михаил трудился в Белоруссии, а Николая занесло аж во Владивосток. При этом он сумел отличиться во время событий в Китае и был на хорошем счету у местных энкавэдэшников. Шалва еще в гимназии Кутаиса примкнул к большевикам, в восемнадцатом стал членом партии, фактически, организовывал в Грузии первые комсомольские организации, во главе которых его и поставили. В двадцать четвертом судьба привела его в Тифлис, он стал работником местного горкома ВКП (б). Дальше его судьба пошла по военно-партийной линии: он был назначен комиссаром Грузинской военно-командной школы, а потом комиссаром 1-й Грузинской горно-стрелковой дивизии. И вот именно в это время и произошел его конфликт с председателем ГПУ при СНК Грузинской ССР Лаврентием Павловичем Берия. Что делать? Тогда он вышел на партийное руководство и попросился на работу в РСФСР. И вот его определили в Нижний Тагил. Вроде бы дальше и некуда.
(Нижний Тагил в начале двадцатого века)
В это время в городе (тогда еще и городом его назвать можно было с большой натяжкой) проживало чуть более сорока тысяч жителей. Надо сказать, что развитие Нижнего Тагила как промышленного центра тесно связано было с именами Демидовых, заводы которых располагались поблизости от месторождений медной руды в этих местах. Статус города он поучил в девятнадцатом году. Когда Шалва приехал сюда работать в партийной организации, в городе уже появился свой радиоузел, построили пять клубов, восемь библиотек, наличествовало 19 начальных школ, рабфак, два техникума, два кинотеатра и две больницы. Но практически все дома были деревянными, водопровод и канализация отсутствовали,как исторический факт, да и о централизованном отоплении никто не думал. Обходились тем, что есть.
Тридцать первый год стал для Шалвы переломным. Дело в том, что группа А.В. Иванькова закончила проект вагоностроительного завода. При этом всю эту архи сложную работу выполнили советские инженеры от начала до конца. Чтобы его создать, Иваньков был отправлен в командировку в САСШ, где изучал опыт производства вагонов. В результате создан уникальный проект – в котором ряд цехов объединялся в единый производственный цикл. И вот в тридцать первом в Нижний Тагил приехали первые строители. И тут же Шалва Степанович оказался главой партийной организации этой крупной стройки коммунизма. Сказать, что было трудно? Неправильно это. Было чертовски трудно! Только настоящие коммунисты могли с энтузиазмом проклятых тянуть это строительство в столь отвратительных условиях. Всё ополчилось против строителей: тяжелые холода (а каково переносить их привычному к южному климату Шалве?), отвратительный быт. Строители ютились в наскоро сколоченных бараках, с низкими санитарными условиями, но ничего другого просто не имелось в распоряжении городских властей. А отсюда и болезни, которые подкашивали ряды тружеников всесоюзной стройки. Из-за этого текучка на строительстве была просто гигантской – отсюда люди бежали, уклонялись от работ, уезжали при первой же возможности. И даже хорошие (по сравнению с другими местами) зарплаты не исправляли ситуацию. За первый год состав работников обновился полностью дважды! Но стало как-то ситуация исправляться в следующем году. Появились два костяка начавшейся стройки: во-первых, по комсомольским и партийным путевкам на площадку направили порядка пяти тысяч работников, вот эти точно никуда бежать не собирались. Кроме них сюда отправили членов интернациональной коммуны «Цемент». В основном, это были финны, немцы, чехи, американцы и даже поляки, преданные коммунистической идее. Они стали руководить бригадами строителей и дело сдвинулось с мертвой точки!
А в конце тридцать второго, для ускорения строительства, удалось добиться перевода для использования на Уралвагонстрое исправительно-трудовой колонии. Эту организацию перебазировали из Чусового в поселок Красный Бор. И это оказало свое влияние на производимые работы – почти четыре тысячи подневольных работников оказались выходом из сложной ситуации. В начале тридцать шестого года в Нижнем Тагиле появился инженер-строитель из Австрии, который предложил выстроить быстро и дешево рабочий городок для будущих работников Уралвагонзавода, который к тому времени уже получил это название. И Шалва Степанович обоими руками ухватился за это предложение. В марте тридцать шестого его назначили первым секретарем Нижне-Тагильского горкома партии и Марк Вильнер начал возведение рабочего городка по блочному типу. Домики на четыре семьи строились из дерева, которое собиралось в местах вырубки, на лесопилках приводилось в единые блоки, которые там складывали в единую конструкцию, потом нумеровались и разбирались. По обратной схеме они собирались уже на месте, когда были готовы работы нулевого цикла. К началу тридцать седьмого года можно было сказать, что в бараках ютилось не более пятнадцати процентов рабочих завода, которые имели перспективу получения жилья в ближайшее время, ибо зима не была преградой для работ по возведению таких домов. В этом же, тридцать шестом, он выписал сюда семью, потому что и сам, как первый секретарь, получил служебную квартиру.
(Строительство Уралвагонзавода 1936 год)
Жена его жилищем оказалась довольна и начала обустраивать быт, а сын пошел учиться в тридцать вторую школу. К этому времени количество школ в городе удвоилось! Как и число жителей. Город постепенно превращался в крупный промышленный центр Зауралья. И вот одиннадцатого февраля за ним пришли. Ночью. Перепугав родных. Произведя образцово-показательный обыск с изъятием писем и документов. Командовал процессом шустрый лейтенант госбезопасности, лет тридцати трех, с выпуклыми, красными глазами и щеточкой коротеньких усов под носом, что-то типа такого носил покойный Адольфик. Почему-то в этом времени такие усы были весьма популярны.
Уже в застенках Нижне-Тагильского НКВД гражданином Шалвой занялся совсем другой человек. У него и чин был внушительнее, всё-таки цельный капитан госбезопасности, да и перевалило ему за сороковник, не вьюноша со взором горящим, а опасный и матерый зверь, готовый растерзать очередную жертву, попавшую, на свою беду в его цепкие лапы.
Начал он издалека. Сообщил, что получил он сообщение (вот так – не донос, не пасквиль, а именно сообщение!) от неравнодушных граждан, которые утверждают, что гражданин Шалва Степанович приложил руку к нецелевому использованию народных средств, выделенных на строительство Уралвагонзавода. Как же вы так могли, ай-я-яй! Как вам не стыдно, вы же большевик с восемнадцатого года! Понимаем, бес попутал, так мы вам поможем! Я, конечно, понять могу – жену привез, сына привёз. Дом обустроить надо, обставить, учеба, то да се, жене пальтишко, сыну сабельку… так? Понимаю, я даже скажу, что не стоит это того, чтобы осуждали тебя. Ты только скажи, кто тебя на это надоумил, а мы их быстро прижмем к ногтю и твоё имя обелим! Обязательно обелим!
- Какие такие средства? – поинтересовался, скорее всего, уже бывший первый секретарь горкома.
- Как какие? А на какие шишы были выстроены дома для рабочих Уралвагонзавода? В смете эти расходы заложены не были?
- И рабочие, наши, советские рабочие, должны были ютиться в бараках? – вежливо поинтересовался подследственный.
- Ой, ой, ой! Вы должны были выйти на Госплан, на ваше партийное руководство и заложить эти деньги в смету. А не красть их! У кого украли деньги! Признавайся, белогвардейская сволочь!
- Ни у кого мы не крали. Заготовку пиломатериалов производили силами самих рабочих, которые собирались остаться на нашем заводе на работу. А всё остальное было выделено из фондов горкома, в качестве премий за ударный труд и за то, что завод был пущен раньше срока.
— Значит, признаваться не хочешь?
- Не знаю, в чём признаваться…
На этой фразе вежливые разговоры закончились. Его били. Долго и часто. Не каждый день, чтобы не забить до смерти, но с удовольствием. Только на седьмой допрос вылезли те вопросы, которые следователи хотели выяснить по-настоящему. А хотели они получить компромат на братьев, Михаила и Николая. Очень уж следак хотел вытащить на свет троцкистскую группировку с левым уклоном и террористической направленностью. И вот эти показания он просто выбивал, на этот раз, перестав стесняться. Однажды он перед подследственным разоткровенничался:
- Послушай, зачем ты такой упрямый? А? Братьев твоих уже взяли, их обоих расколют до донышка. Думаешь, они тебя не сдадут? Еще как сдадут! У вас в семье и анархисты значатся, и левые уклонисты, только ты один верный сталинец. Так мы это учтем! Пойми, у тебя с братьями сейчас социалистическое соревнование, кто кого раньше сдаст! Мне майор Жилин звонил, говорит, что Михаил уже готов подписать показания. Я его уговорил пару дней не спешить. Вот, ты первый подпишешь, тогда брат твой и пойдет организатором. С него будет спрос по полной. А ты получишь пару лет. Отсидишь, выйдешь. Мы присмотрим за тобой, чтобы тебя не обижали. Мы это можем. Я за тебя майора получу. И мне, как майору тебе помочь будет намного проще. Шесть месяцев отсидишь на государственных харчах, а потом я тебе условно-досрочное организую. Я уже майор буду, а не хрен собачий! Давай! Ручку в руки бери и вот тут и тут – подпишись!
(Шалва Степанович Окуджава)
Промолчал. И снова побои. Думал, что всё, что добьют, что вот завтра еще продержусь, а вот послезавтра всё подпишу и пропади оно пропадом! И сына, скорее всего, больше не увижу, и Тамару свою тоже. Но и боль терпеть не смогу больше! Была одна мысль, которая точила его и не давала сдаться. Он был уверен, что это его достала месть товарища Берия. Говорили, что тот на большой должности в Москве. Мог ведь, сука, подсуетиться! Мог! Всю первую неделю марта он держался непонятно на чем, волевые качества закончились. Осталась лишь какая-то звериная злость и упрямство. Одиннадцатого марта следователь принёс показания Михаила, в которых тот признавал наличие троцкистской террористической организации, перечислял фамилии, в том числе и брата Шалвы. Указывал, что братья были не только в курсе его организации, но и принимали в ней активное участие. Он хотел было потребовать очной ставки с братом… и передумал. Этот документ полностью уничтожил его остатки воли и упрямства: почерк Михаила был узнаваем, очень хорошо узнаваем. Он рухнул без сознания на пол камеры. Пришёл в себя только на следующий день. Утром. Как ни странно, его никто не трогал и к себе не вызывал. Хотя Шалва был готов подписать что угодно, лишь бы все эти издевательства закончились.
А сегодня его вызвал к себе совсем другой следователь. Это был человек в прокурорской форме с петлицами советника юстиции, невысокий, коренастый мужик с массивным открытым лицом и носом-картошкой.
- Товарищ первый секретарь горкома партии, следствие установило вашу невиновность. К вам применялись запрещенные методу дознания, не сомневайтесь. Виновные будут наказаны.
- А братья? – елее-еле выдавил из себя.
- Ваши братья, скорее всего, тоже оговорили себя. Следствие продолжается, и до его окончания, ничего определённого сказать не могу. Но вы свободны. Советую взять отпуск на недельку, восстановить здоровье. Мы вам с семьей поможем с путевкой. На югах уже тепло. А потом возвращайтесь к работе.
И прокурор протянул руку, которую уже свободный товарищ первый секретарь Нижне-Тагильского горкома партии смог еле-еле пожать.
* * *
Москва. Кремль. Кабинет Сталина.
20 марта 1937 года
- Так что, подтвердилось, что к аресту братьев Окуджава имеет отношение один очень злопамятный менгрел?
- Так точно, товарищ Сталин, прокуратура подтверждает выводы нашего внутреннего расследования.
- Хорошо. Еще один факт в копилку дела Берия. Слушай меня, Виктор Семёнович! Берия талантливый организатор, хороший хозяйственник, но власть ему давать и подпускать к органам его больше нельзя! Мы провели ревизию в одной небольшой лаборатории. Так вот, будучи в Тбилиси главой ГПУ Грузинской ССР Лаврентий получил несколько ампул со спецсредством. А потом отчитался, что использовал его против муссаватистов. Вот только доказательств этому списанию не было. Запомни, если со мной что-то случиться, Берия должен быть актирован. Это понятно?
- Так точно, товарищ Сталин!
- Хорошо… на сегодня свободен.
* * *
От автора: не так давно, 9 мая исполнилось 100 лет со дня рождения Булата Шалвовича Окуджавы. По поводу его жизни и творчества сейчас ломается много копий, особенно в свете того, что он был участником «Мемориала» и антисталинских расследований перестроечного времени. Очень хочется заметить, что в жизни каждого человека бывают моменты выбора, когда он принимает те или иные решения, которые оказывают влияние на его жизнь. В жизни же людей творческих – главное это их творения. И тут все разговоры смолкают. Булат Шалвович Окуджава – это гениальный поэт, автор множества изумительных песен, без которых трудно представить нашу жизнь и наше время. И это – самое главное. Хотя бы потому. что именно в песнях – он искренен. Остальное для меня не столь важно. НО это моё личное мнение.
[1] Это когда воздух попадает в легкое и то схлопывается, перестает работать.
Глава шестая. Красная чухна
Глава шестая
Красная чухна
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
18 марта 1937 года
Иосиф Виссарионович работал. Второй час он разбирался с документами, одновременно вспоминая особенности революционно борьбы в Финляндии, после которой произошли очередные изменения на карте мира. Нет, страна не исчезла. Ее никто ни к кому не присоединял. Поменялся ее окрас. Еще один элемент «красного пояса Европы», как назвали досужие журналисты те страны, в которых к власти пришли левые правительства с участием коммунистов. И хотя далеко не в каждом кабинете они были решающей силой, но тем не менее общая картина складывалась достаточно неплохо. Достаточно перечислить: Испания – Франция (где правым так и не удалось взять реванш, правда, коммунисты из правительства были исключены) – Австрия (где власть взяли социал-демократы и даже привлекли людей из компартии в правительство) – ГДР – Польша – СССР – Финляндия. Вторая Гражданская война в Финляндии закончилась одиннадцатого января этого года. Но нельзя сказать, что наступил гражданский мир. Впрочем, сейчас Сталин думал не об этом. А о тех проблемах, которые возникли по мере подготовки вооруженного восстания в соседнем и не самом дружественном государстве. Во-первых, после того, как вскрылась весьма неприглядная роль бывшего товарища Отто Куусинена и его соратников, возник вопрос: кто будет делать эту самую революцию? На кого опереться?
Главное, сначала следовало нейтрализовать влияние самого крупного финского коммуниста небольшого роста на события. Отто оказался человеком весьма хитрым и искушенным в политических интригах, если бы не прослушивающая техника, вряд ли удалось бы ухватить его за жабры. Дело в том, что ленинская политика национализации окраин появилась не от хорошей жизни. Партия большевиков состояла из профессиональных революционеров, но это совершенно недостаточно для того, чтобы задавить конкурентов и перетянуть на свою сторону большую часть электората, то есть стать партией массового типа. Тактическое решение: привлечь оппозицию национального окраса стала мерой вынужденной, позволившей ВПК(б) совершить революцию и выиграть Гражданскую войну. При этом те же финские горячие парни сразу же взяли курс на создание независимого государства, на что Ленин вынужден был согласиться еще ДО Октябрьского переворота. Такие же позиции были у латышских, эстонских и литовских коммунистов, так что создание этих государств-лимитрофов было заложено заранее и достаточно было небольшого нажима со стороны Германии, чтобы эти процессы закономерно закончились отделением кусков территории Российской империи. Более того, результатом этой политики ориентации на национальные государства стало то, что ленинский Коминтерн перестал быть интернациональным объединением коммунистов. Фактически, он стал объединением коммунистов-националистов. Не всемирное государство-коммуния, а калейдоскоп множества национальных, а очень часто и националистических держав, каждая из которых провозгласит идею построения светлого будущего, но строить его будет из своих собственных представлений. Особенно яркими адептами такой национал-коммунистической идеи былипредставители компартии Китая, которые имели влияние в Коминтерне почти равное вляиние с СССР.
Еще одной проблемой стало то, что после неудачной Гражданской войны (1918-1919 годов) и последовавшими репрессиями финляндских белогвардейцев очень много финских партийных работников бежали кто куда, кто в Швецию или Норвегию, кто в САСШ, но в итоге осели в СССР. Это их русские белогвардейцы называли «красной чухной» и вырезали при первой же возможности во время Гражданской войны уже тут, у нас. А вот с кадрами в самой Финляндии чувствовался серьезный дефицит. И Коминтерн ничего не предпринимал для того. чтобы эту ситуацию исправить.
Надо сказать, что Куусинен, очень ловко используя риторику самого Сталина, делая вид, что он руководствуется его идеями, умело продвигал собственную повестку, усиливая националистические тенденции в этой международной организации. Никогда он и слова не говорил на людях против вождя, всегда выглядел верным сталинцем. Но нутро гнилое никуда не скроешь. Смогли рассмотреть. А потом началась серьёзная ревизия всех партийных кадров. И, надо сказать, что в борьбе против «товарища Отто» нашлось на кого опереться. В частности, у Куусинена имелся конфликт с товарищем Рахья (точнее, там имелось даже тройка братьев Рахья), правда, основа этого конфликта не базировалась на идеологии, всё-таки это была борьба за власть внутри отдельной партии. И опытный интриган Куусинен ее выиграл с разгромным счетом. Сторонников Рахья отлучили от политической деятельности и перевели т.с. «с понижением» на хозяйственный фронт. При этом они еще и испытывали на себе постоянный пресс анонимных доносов, если бы сейчас НКВД руководил Ягода, то большинство из них уже пребывали в местах заключения или оказались бы приговорены к высшей мере социальной защиты. Более того, чтобы упрочить свое влияние в структурах Коминтерна Куусинен не стеснялся расправляться и со своими ближайшими соратниками, особенно, если они в чем-то ему противоречили.
Показательной в этом деле выглядела история Ханны Мальм и Кулерво Ахиллеса Маннера. Маннер стоял у истоков создания компартии Финляндии и был ее вторым руководителем после Юрьё Сирола, с которым с тех пор отношения у него испортились. В начале двадцатых Маннер перебрался в СССР, где у него возникли отношения с другой финской коммунисткой – Ханной Мальм. Ханна была женщиной энергичной и не слишком стеснительной: она напрямую обвинила Куусинена и Сиролу в правом уклонизме, вместе с Маннером, который стал членом Исполкома Коммунистического Интернационала, пыталась противодействовать их влиянию. Куусинен направил в Интернациональную контрольную комиссию Коминтерна докладную, в которой, в свою очередь, обвинил Маннера и Мальм в антикоммунистической деятельности. Обвинения эти, конечно же, шит белыми нитками. Но комиссией руководил Зигмас Ионович Ангаретис, который состоял с товарищем Отто в весьма дружественных отношениях, подкрепляемых периодическими дорогими подарками. В тридцать пятом году обвиненные были исключены из компартии и арестованы. В начале тридцать шестого их дела пересмотрели, и они трудились на хозяйственных должностях в Петрозаводске. Летом тридцать шестого Ангаретиса взяли под стражу. Выплыло много такого, что он хотел бы скрыть и особенно его связь с Отто Куусиненном. Кстати, с преступную организацию с Маннером включили и Юсо Матеро, руководителя восстания в Салла. Просто потому, что тот осмелился критиковать Отто и покойного Сиролу (умер от естественных причин – инфаркта в начале тридцать шестого). А Лаури Матвеевич Лентомяки покончил жизнь самоубийством, когда его стали таскать на допросы по делу друга – Маннера.
Среди тех, кого оболгал Отто Куусинен были: известный переводчик и писатель Ивар Исаевич Ласси, и Яло Петрович Кохонен – бывший глава финансового департамента Совета народных уполномоченных Финляндии в ранге министра, Иван Иванович Перяля, находившийся на партийной работе в Карельской АССР, доцент Петрозаводского педагогического университета Виктора Викторовича Сало, инспектор Карелместпрома Артур Адольфович Усениус, один из лидеров Красной гвардии Финляндии Ээро Ээрович Хаапалайнен, как и многие другие. Главная их вина была в том, что они не признавали авторитет Отто Куусинена и критиковали его действия. Оказалось, этого достаточно было, чтобы попасть в опалу и подвергнуться преследованиям. Причем Отто и его соратники не гнушались написанием пасквилей, которые направлялись в ГПУ, а позже в НКВД. И только принятая политика бережного отношения к кадрам спасла их от расстрельной стенки. А это позволило в тридцать седьмом организовать пересмотр нескольких десятков дел, к которым руку приложили Отто и его команда.[1]
Кстати, о его команде. Кроме литовского коммуниста Ангаретиса, советского деятеля Коминтерна Пятницкого, непосредственно в ближний круг Куусинена вошли такие бывшие товарищи, как Арвид Оскарович Туоминен, позывной «Пойка» - мальчик, он вступил на стезю революционной борьбы в молодом возрасте, поэтому и получил такой партийным псевдоним. Был близок к ним и первый секретарь Карельского обкома ВКП(б) Густав Семёнович Ровио, который осуществлял своеобразный контроль за финнами, осевшими в советской Карелии. Кроме того, Отто опирался на семейную пару: Виллигарта Густавовича Оянена и Айно Пессонен. Впрочем, он состоял в дружеских отношениях с Аксель Моисеевичем Антиллой и Вальтером Ивановичем Валли. Впрочем, последние пошли по армейской стезе и тщательная проверка проведенная компетентными органами не выявила наличие преступной связи с Куусиненом.
Наиболее сложно было разобраться с первой женой Отто – Айно Андреевной Куусинен, которая стала сотрудницей ИНО «Ингред». Она начала карьеру в разведке Коминтерна и продолжила карьеру в Разведупре РККА, долгое время находилась в Японии, сотрудничая с Рихардом Зорге. В начале тридцать пятого Отто вызвал супругу в Москву, где пытался продвинуть ее на пост посла в Швеции (вместо Александры Коллонтай). От этой сомнительной чести Ингрид отказалась, не желая участвовать в интригах супруга, который очень скоро завел себе молодую любовницу. Перечитав материалы дела, Иосиф Виссарионович пришёл к мнению, что Айно Куусинен к предательству мужа никакого отношения не имела.
Ещё одной важной особенностью была особое положение финских коммунистов в Коминтерне. Это стало традицией еще с ленинских времен. Горячие парни из Суоми отличались особой жестокостью и выполняли самую грязную работу с показательным спокойствием и поражающей воображение эффективностью. Недаром Ильич так доверял именно этим парням, они осуществляли охрану его тушки в самых сложных обстоятельствах. Не даром именно в стране чухонцев вождь скрывался от царской охранки. И делал это более чем успешно. И внутри партии товарищи разбирались между собой, также не стесняясь никого и ничего. В начале двадцатого года в Петрограде осело большое число коммунистов из уже независимой Финляндии. И не только руководителей партии, но и рядовых членов. Их штаб-квартира располагалась в доме Бенуа, точнее, особняке на Каменоостровском проспекте в доме 26-28 на пятом этаже. Это заведение еще назвали «клубом Куусинена» в честь Отто Куусинена, который в феврале двадцатого инсценировал собственную смерть в конспиративных целях.
(тот самый дом Бенуа на Камменоостровском проспекте)
Тогда еще финские комми не знали, что с «товарищем Отто» связываться нельзя. Даже в таком виде. Двадцатого августа в этот клуб заявилась группа товарищей и с ходу открыла огонь на поражение по присутствовавшим там. Расследование показало, что нападавшими были рядовые члены финской компартии, которых потом еще назвали «револьверной оппозицией». Погибшие восемь товарищей относились же к руководству финскими коммунистами. В том числе среди погибших оказался один из братьев Рахья, Юкка («Иван Абрамович»). Расследование показало, что рядовые партийцы были взбешены тем, как хорошо и сладко устроились партийные боссы в Петрограде. Ну вот и разобрались с ними. Впрочем, советское руководство посчитало должным объявить эту стрельбу результатом провокации белофиннов.
В общем, выводы были сделаны. Под расстрел попали только товарищи Пятницын и Ангаретис. Остальные виновные отделались сроками на лесоповалах. А вот те, кто пострадал от действий агента мирового империализма, постепенно вернулись к мирной и созидательной жизни. Конечно, для дела революции в Финляндии эти товарищи были на сегодня непригодны. Её готовили другие, те, кто ушёл в подполье. Особенности состояния дел в соседнем государстве были еще и в том, что в стране даже после подавления правого путча Движения Лапуа, националисты только укрепили свои позиции в органах государственной власти, особенно в армии, в том числе ощущая поддержку со стороны Карла Густава Маннергейма. В стране начали действовать патриотическиевоенизированные молодежные организации типа шюцкора, обрабатывающее население в националистическом ключе. Компартия была запрещена в тридцать втором, большинство ее активистов находились в заключении. И в этой обстановке рассчитывать на широкую поддержку рабочего класса вроде бы и не приходилось. Тем более, что в стране ощущался небольшой экономический подъем.
В этих обстоятельствах сделали ставку на сотрудничество подпольщиков с легальными профсоюзными организациями, где поначалу тоже попали под пресс товарищи анархо-синдикалисты, но после подавления правого путча именно в профсоюзах власть чуток вожжи попустила. И этим воспользовались агенты Сталина, заметьте, коминтерновских работников к этому делу на пушечный выстрел не подпустили. Для них начало восстания оказалось полной неожиданностью. 28 мая в Гельсинфорсе произошла большая профсоюзная демонстрация (с разрешения властей) с чисто экономическими требованиями. Но тут свою роль сыграл известный предприниматель, политик и масон Тойво Рафаэль Вальдемар Хаарла. В свое время он высказывался в духе фашистского корпоративизма в профсоюзном движении, активно финансировал Движение Лапуа, был осужден на шесть месяцев тюрьмы, а после поражения путча правых примкнул к Патриотическому народному движению, продолжая активно финансировать Союз фронтовиков. Именно последние по активной просьбе Рафаэля Хаарла организовали расстрел мирной демонстрации из винтовок и револьверов. отчего погибло двадцать три человека. При этом только шестеро от пуль – остальные были задавлены из-за возникшей паники.
В ответ профсоюзы призвали рабочих вооружаться, и стали тут же раздавать верным товарищам винтовки. С ходу были захвачен полностью Выборг, где на помощь рабочим пришли русские эмигранты, давно мечтающее припомнить финским наци Выборгскую резню, кроме того, рабочие смогли захватить и удержать рабочие и припортовые кварталы Гельсинфорса. После чего обратились за помощью к дружественному Советскому Союзу. СССР заявил, что не намерен вмешиваться во внутренние дела Финляндии, но повторения геноцида русского населения Выборга не позволит. После чего в город ввели части двух финских дивизий, сформированных в Карельской АССР из граждан соседнего государства, бежавших от Первой Гражданской войны (1918 года). На самом деле это было только лишь громкое название «дивизии», в общем их количество не превышало пяти тысяч бойцов, но достаточно хорошо подготовленных, вооруженных и мотивированных. Все попытки Маннергейма вернуть контроль над Выборгом провалились. В тоже время начала создаваться международная коалиция в поддержку законного финского правительства. Верховодили в этом деле бритиши. Но Форинт-офис раскачивался медленно, посылать свои воинские контингенты в Суоми никто не спешил, и тут не выдержали немцы. Для Геринга утрата позиций в Финляндии, откуда Германия получала большие объемы деловой древесины, оказалось смерти подобно. В Рейхе не хватало природных ресурсов, а быстрое строительство военной экономики оказалось реальным только при условии достаточно широких поставок природных ресурсов из-за границы. В этом имелось сходство экономик Великобритании и Германской империи: оба государства зависели от поставок из-за рубежа. Но если в Германию эти поставки могли идти и по суше, и по морю, то Лондон зависел только от морских коммуникаций. Правда, в отличии от Кайзера Вильгельма Геринг не решился на отправку воинского контингента. Поначалу казалось, что финские парни справятся сами. Но на удивление, у рабочих оказалось много оружия, в том числе пулеметов и минометов, которые в городских условиях оказались весьма эффективны. И с боеприпасами проблем первое время не было.
До сентября продолжались качели, в ходе которых ни одна из сторон так и не получила преимущество. Но в октябре в стране Суоми появились части спецназа, получившие обкатку в Испании. Ими руководил небезызвестный Илья Григорьевич Старинов, и руководил успешно. Теперь надо было проверить, как они будут действовать в более суровом климате. И тут новые подразделения РККА показали себя весьма и весьма неплохо, тем более, что, в отличии от Испанской гражданской войны, им приходилось работать в условиях далеко не лояльного населения. В качестве ответных мер Четвёртый Рейх направил в Финляндию своих егерей, авиацию и первые танковые подразделения, на вооружении которых стояли легкие танки разных модификаций – как в пулеметном варианте, так и вооруженные скорострельными двадцатимиллиметровыми пушками. Начались поставки в армию Маннергейма и артиллерии, правда, устаревших образцов. Пушки и самолеты начала поставлять и Великобритания. Советский Союз не смог игнорировать столь наглое вмешательство во внутрифинляндский конфликт иностранных государств. В октябре Балтийский флот блокировал порты на Балтийском побережье, к тому же удалось выловить и притопить один из финских броненосцев береговой обороны, выстроенных в Суоми, а части Ленинградского военного округа начали ввод своего контингента через «Выборгские ворота» на территорию страны, охваченной гражданским конфликтом. При этом РККА фактически обошла линию укреплений, которые спешно создавались Хельсинки на советско-финляндской границе. Удар на Гельсинфорс получился стремительным и комбинированным, а подвоз подкреплений и вооружений из Швеции в район эпицентра событий был частично парализован отрядами диверсантов, неоднократно взрывавших железнодорожное полотно и даже небольшие мосты, фактически, нарушив логистику снабжения армейского корпуса финской армии.
В середине ноября, после мощного авианалета, началось общее наступление Красной гвардии финнов совместно с частями РККА и бригадами интернационалистов, которые десантировались силами Балтфлота в Турку и Бьёрнеборг (Пори), откуда начали наступление на Тампере, куда переехало буржуазное правительство страны.
Тем не менее, маршалу удалось остановить продвижение интербригад, и в конце ноября-начале декабря его армия перешла в контрнаступление, прорвавшись к Гельсинфорсу. Но артиллерия двух линкоров «Марат» и «Октябрьская революция» оказалась тем фактором, который сломал хребет атакующей комбинации финской армии. Во время штурма Хельсинки погибло несколько их самых перспективных командиров, в том числе «палач Выборга», полковник Ялмар Сииласвуо. В это время на Швецию обрушилась волна дипломатического давления Германии и Британии. Берлин требовал пропустить через территорию нейтрального государства свои войска, не желая рисковать доставкой вооруженных сил по морю, где господствовал Балтфлот СССР, Британия требовала… того же! И только влияние на короля и правительство Швеции посла Александры Михайловны Коллонтай (конечно, плюс успехи РККА в конфликтах последних лет) не позволили осуществиться этим планам.
К этому времени почти весь состав регулярной финской армии был выбит, а в бою участвовали пусть и крепко мотивированные, но недостаточно обученные шюцкоровцы, тем более, что они готовились к партизанским действиям, а не к суровым фронтовым будням в качестве линейной пехоты. Да и красная пропаганда продолжала вносить свою лепту в разложение частей финской армии, которая начала откатываться от Гельсинфорса, куда прибыли подкрепления, в том числе бригада морской пехоты Балтийского флота. Кроме того, в столице страны разгрузили танковый полк на Т-26 и с небольшим количеством бэтэшек. Его сопровождала рота экспериментальных самоходных артиллерийских установок САУ-45, вооруженных 45-мм орудиями. Они показали себя как весьма эффективные истребители немецких танков, особенно «двоечек», которые более всего досаждали нашим войскам. А стоимсоть и простота их создания сразу же делала вопрос их массового производства в качесве средства усиления танковых и моторизованных частей делом решенным.
К концу года сопротивление буржуазной армии было сломлено, Маннергейм и правительство страны бежали в Швецию, в стране оставались небольшие очаги сопротивления, которые Красная Гвардия и силы РККА давили до февраля тридцать седьмого года. Сейчас в стране было еще неспокойно: то тут то там вспыхивали крестьянские волнения, провоцируемые шюцкоровцами. Но отказ от коллективизации и земельные реформы, в ходе которых крестьянские хозяйства получили ряд льгот, постепенно сводили эти эксцессы на нет
.
(Вейко Пёусти)
Сталин быстро пробежал глазами список делегатов, которые прибыли на переговоры из Гельсинфорса. Возглавлял делегацию Вейкко Хенрик Пёусти, молодой парень, которому и тридцати не исполнилось. Но при этом он сумел возглавить подпольно-диверсионную борьбу финских рабочих против буржуазного режима. Свою революционную деятельность начал в возрасте двадцати лет и из которых четыре уже провел четыре года в тюрьме. По выходу перешёл на нелегальное положение, сначала отвечал за доставку оружия подпольным организациям, а потом возглавил отряд боевиков, первой акцией которых был отстрел слишком уж зверствовавших лапуанцев (сторонников ультраправого движения Лапуа). Он со своими боевиками (под чутким руководством товарища Старинова) провел несколько успешных диверсий на железных дорогах. Фактически, он сейчас и возглавлял временное правительство страны. Мартта Йоханна Коскинен отвечала за связь подпольщиков Финляндии с советской разведкой, и стояла во главе разведывательной сети, обеспечивающей СССР важной информацией, в том числе военного толка. Присутствовали в делегации еще два человека, которые вышли из заключения, поскольку оказались осуждены на довольно внушительные сроки – это Адольф Тами, бывший главнокомандующий финской Красной Гвардии, его арестовали еще в двадцать восьмом и всё это время он находился за решеткой. Кроме того, из заключения освободили Тойво Антикайнена, имевшего большой опыт подпольной борьбы. Армию Свободной Республики Финляндия представляли Аксель Интилла и Вальтер Валли, а единственным не-коммунистом был социал-демократ Маури Рюёма, который возглавлял левую фракцию социал-демократов, которые в ходе Гражданской войны 1936-37 годов присоединились к компартии.
А вот и вопросы, которые хотела поднять эта делегация: первый и основной – конфликт между ними и финской «диаспорой» в СССР. Ну, тут всё было ясно, Иосиф Виссарионович считал, что страной должны управлять те, кто делал революцию изнутри, а не скрывался в комфортных условиях эмиграции. Правда, вместо Пёусти руководство страной следовало поручить доверить кому-то имеющему больший опыт, а еще не мешало бы будущие структуры власти укрепить хозяйственниками, которые себя хорошо показали на работе в Карельской АССР. Остальные вопросы не имели принципиального значения. К приему делегации вождь был готов.
[1] Практически все герои двух последних абзацов стали жертвами политических репрессий тридцать седьмого – тридцать девятого годов. И, в основном, были расстреляны.
Глава седьмая. Их только испортил квартирный вопрос
Глава седьмая
Их только испортил квартирный вопрос
Москва. Кремль. Кабинет Сталина
20 марта 1937 года
В кабинете вождя было неожиданно тихо. Это время он посвятил чтению. Надо сказать, что Иосиф Виссарионович читал много, причем не только специальную литературу, но и труды философов, да и художественная литература в списках запрошенного в библиотеке тоже присутствовала. В Кремлевской библиотеке было множество книг, которые Иосиф Виссарионович прорабатывал. Вообще то этот процесс скорее походил на работу редактора, ибо его карандаш оставлял пометки на полях. А еще самые интересные мысли вождь не стеснялся выписывать в отдельную тетрадь. Сегодня ему положили на стол рукопись произведения Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». История получения этого опуса была весьма нестандартной: о том, что Булгаков пишет нечто необычное, слухи шли по Москве. И вождь проявил любопытство, тем более что запомнил фразу, написанную попаданцем Пятницыным о том, что это шедевр мирового значения. Сам Булгаков закончил первую версию романа, но не читал ее даже друзьям, только супруге. Когда они были в гостях, квартиру 44 в доме на Нащекинском переулке 3/5 посетили агенты Абакумова, которые нашли рукопись и аккуратно ее перефотографировали. Потом доверенный человек со снимков распечатал рукопись на машинке и так она попала на стол вождя.
Сказать, что книга ему не понравилась, Сталин не мог, но и признаться себе, что очень понравилась – тем более не мог. Она оставляла после себя какое-то двойственное ощущение. Что вызвало его раздражение – издевательство над советским строем, хотя, по зрелому размышлению, критика, даже столь ироничная, во многом была справедлива. И всё-таки, писатель, которого эта власть кормила не имел никакого морального права… или всё-таки имел? А что будет с этой властью, если давить любую критику, даже такую талантливую? Может быть, вызвать к себе? Поговорить? Указать на перегибы? Хм… Сомнительная идея. Сталин вспомнил, как он в тридцатом позвонил Булгакову, который просился уехать заграницу на лечение. Тогда он помог ему устроиться в МХАТ, а пьеса «Дни Турбиных» стала одним из его любимых театральных постановок. Сталин признался себе. Что талант Михаила Афанасьевича был чем-то ему симпатичен. Более того, он видел те гнилые процессы, которые происходили в союзе писателей, которая становилась все более похожа на льстиво-паразитическую организацию по поддержке бездарностей с правильной идеологической окраской. И именно поэтому поддерживал таких, как Булгаков…
А еще его немного покоробило слишком вольное отношение писателя к библейским темам. Ладно, когда какая-то никчемная фигурка высмеивала библию, не прочитав оттуда и пары строк, это еще куда ни шло, к таким вещам он относился с иронией, и как-то их терпел. Но вот такая интерпретации самой главной идеи Евангелия Иосифа Виссарионовича, как человека верующего, хотя и тайно, всё-таки коробила. Он понимал, что это неправильно, но что-то в этой версии библейских событий его и привораживало. Но как красиво всё связал в один узел! Ещё раз поразился таланту Михаила Афанасьевича. И что же с ним делать? Выпустить заграницу? Болезнь почек очень скоро сведет его в могилу… Но тогда его произведения будут опубликованы ТАМ, причём все, в том числе запрещённые. Ну и что? А если поступить еще мудрее? Выпустить его, пусть лечиться. И дописывает «Мастера и Маргариту». Отполирует. Уберет огрехи, они тут есть, и немалые. А мы в это время опубликуем ВСЕ его произведение, даже «Собачье сердце». Хай поднимется! Еще какой. А мы и понаблюдаем, кто и что говорить будет! Надо эту идею еще обдумать. А на завтра пригласить Ставского[1], посмотрим на эту идею с другой стороны. Дал указание Поскребышеву найти полчаса в своем расписании для заместителя Толстого и попросил принести чай.
В голове крутилась фраза из романа про квартирный вопрос. Когда секретарь вошел с подносом, на котором стоял малый набор кремлевской чайной церемонии (заварка, кипяток, колотый сахар, варенье и печенье),[2] Сталин попросил пригласить Михаила Кольцова на двадцать четвертое к себе на дачу (решил отложить этот разговор на выходной день).[3]
Вчера у вождя была делегация правительства Свободной Республики Финляндия, разговор получился более длинным, чем предполагалось. Надо сказать, что во время разговора Иосиф Виссарионович присматривался к Вейко Пёусти, которого местный товарищи хотели видеть во главе государства. В тоже время финская диаспора в СССР продвигала идею назначения главой правительства страны Кулерво Маннера, как самого заслуженного из партийных руководителей. Но противоречия между коммунистами в самой стране и представителями диаспоры, многие из которых работали в структурах Коминтерна, были не только по этому вопросу. Фактически, «русские финны» хотели оттереть от рулей власти «финских финнов». Только-то и всего. И их совершенно не волновало то, кто именно добился победы во Второй Гражданской войны в Суоми. «Мы пахали!» — это был их лозунг. А кто получил результат? Для Сталина было неприемлемым, чтобы именно «русские финны» начинали крутить страной, из которых их в своё время выбили. Во-первых, они начали бы сводить старые счеты, в первую очередь не с белыми, а со своими товарищами по партии, которых они обвиняли в своих поражениях. Слишком хорошо вождь знал эту камарилью. Правда, среди них было определённое число товарищей, которые хорошо показали себя именно как хозяйственники, особенно на практике в Карельской АССР. Но это не были лидеры, поэтому делать на них ставку тоже смысла не имело. К концу разговора Иосиф Виссарионович понял, что товарищ Вейко вызывает у него симпатию: и своей убежденностью, и своей верой в дело, которым он занят, и умением слушать и слышать. Единственным его недостатком могла показаться молодость. Но это тот недостаток, который довольно быстро проходит. Вот только ему надо научиться бороться с искушенными в политических интригах соратниками из СССР, часть из которых всё-таки вернуться на родину. Сможет удержать власть в своих руках – молодец, справился! Нет, значит ему не повезло.
Тогда Сталин и озвучил свою позицию. Что считает, что именно им, вождям Второй Финской Социалистической революции, и надлежит быть у руля власти в стране. При этом предложил усилить позиции правительства как советскими специалистами (например, на пост военно-морского министра правительства Суоми он предложил одного из заместителей начальника Генерального штаба РККА – Кирилла Афанасьевича Мерецкова, которого считал достаточно квалифицированным и перспективным военачальником). Карельская АССР готова была поделиться хозяйственными специалистами, а для налаживания экономики молодой республики предложили Валерия Ивановича Межлаука[4], одного из ведущих специалистов Госплана СССР. Для создания органов внутренних дел в Финляндию был направлен Всеволод Николаевич Меркулов. Надо сказать, что это была только небольшая часть специалистов, которых Сталин решил направить в Суоми для того, чтобы там наладить мирную жизнь и эффективное хозяйствование. Проблема по укреплению границы с Швецией требовала принятия срочных мер, ибо именно туда бежали как остатки армии Маннергейма, так и представители финской буржуазии, и финские богатые землевладельцы, которых в Союзе назвали бы кулаками. Для этой цели в Гельсинфорс предлагалось направить Ивана Александровича Воронцова[5], одного из немногих сотрудников ГПУ, который открыто выступал против Ягоды. Воронцов какое-то время возглавлял Главное управление пограничной охраны, вместе с ним был отправлен в командировку в Финляндию и еще один серьезный специалист из структуры НКВД – Николай Михайлович Быстрых[6], который известен как человек, арестовавший штаб Махно. Он тоже какое-то время работал в структурах погранвойск, поэтому столь многоплановый и квалифицированный сотрудник органов охраны правопорядка оказался тут к месту.
Тут появился Поскрёбышев, который принёс список специалистов, отправляемых в командировку в Финляндию, который согласовали с делегацией их Суоми. Иосиф Виссарионович размашисто подписал этот список. Только теперь мысленно перенесся к еще одному сложному разговору, который состоялся этим утром.
* * *
Московская область. Волынское. Ближняя дача
24 марта 1937 года
На Ближнюю дачу Иосиф Виссарионович переселился в прошлом году, хотя она была выстроена в тридцать четвертом по проекту личного архитектора Сталина, Мирона Ивановича Мержанова. Старая дача стала для его семьи тесновата. Но, как только выстроили жильё в Волынском, товарищу архитектору пришлось вносить изменения, и кое-что переделывать. Это произошло из-за того, что жене товарища Сталина, Надежде Аллилуевой многое на новом месте пришлось не по вкусу. И вообще, она прикипела к старой даче, и не хотела её менять. Но в начале тридцать шестого всё-таки сдалась. Надежде приходилось часто бывать в командировках, а ареал ее поездок – весь Советский Союз. Очень скоро она смогла оценить тот повышенный комфорт, который предоставляло новое жилище, да и детям там было больше места. Дети растут. И, чем взрослее они становятся, тем больше места занимают. Парадокс! Вот и так получилось, что Ближняя дача стала в фаворе у обоих взрослых членов семьи вождя. А в плане обеспечения безопасности Власик считал это место намного более удобным. Ему удалось создать тут неплохую охранную систему с несколькими кордонами безопасности и серьезным пропускным режимом. Но Николай Сидорович был человеком, который никогда не останавливался на достигнутым и все время старался найти недостатки и их устранить.
Надо сказать, что при всей занятости супругов, Надежда не могла заниматься бытовыми вопросами, и они легли всё на того же Власика. Готовила Надя редко и не слишком хорошо, к воспитанию детей подходила с весьма жестких, спартанских позиций. Много воли им не давала, и поддерживала в семье строгую дисциплину. На ее фоне Иосиф Виссарионович казался намного более добрым и позволял детишкам чуть больше баловства. Сегодня был выходной день, поэтому Кольцова привезли на дачу ближе к обеду. Супруга вождя еще не вернулась из командировки в Узбекистан. Михаил прошел три обязательных кордона с проверкой документов и досмотром и обыском на последнем из них. И только тогда оказался на территории дачи, прошелся по дорожкам, аккуратно высыпанных мелким дробленным камнем и песком, молодой сад активно зеленел, было заметно, что за молодыми деревьями очень хорошо ухаживают. Иосиф Виссарионович встретил гостя неподалеку от беседки, он с садовником что-то обсуждал, при этом курил неизменную трубку.
- Товарищ Кольцов! Проходи! Пока в доме приготовят, мы тут, в беседке, побеседуем. Не возражаешь?
- Добрый день, товарищ Сталин! Конечно, не возражаю.
- Молодец. Скажи, Миша, как твое здоровье, что ты думаешь о своем будущем?
Иосиф Виссарионович сразу же решил взять быка за рога. Но при этом подвинул к Пятницыну пачку «Герцоговины Флор», мол, закуривай, давая гостю возможность немного взять паузу и сосредоточиться с ответом.
- Товарищ Сталин. – попаданец папироску вытащил, но не закурил. – откровенно говоря, здоровье желает лучшего. Но врачи говорят, что станет лучше.
- Поедешь в хороший санаторий. Как только врачи отпустят, сразу же и поедешь.
- Спасибо, товарищ Сталин.
Вождь только махнул рукой, мол, какие мелочи, заслужил. Он внимательно следил за Кольцовым-Пятницыным, который после фразы про санаторий все-таки взял паузу, закурил папиросу, наслаждаясь крепким и ароматным табаком.
- Хороший табак, товарищ Сталин. В моем времени удалось как-то купить «Герцоговину», так аромат ее был такой же, как у других папирос – не отличишь. А это небо и земля… В наше время треть набивки, как минимум, резаная бумага или химия всякая. И дешевле, и быстрее сгорает.
- Хочешь сказать, что массовое производство неизбежно ведет к потере качества? – сделал неожиданный вывод вождь.
- И это тоже. В стране победившего капитализма во главе угла поставлена прибыль. Ничего нового. Чтобы машину люди меняли чаще. Они делаются с ресурсом два-три года. А после гарантийного ресурса проще купить новую, чем отремонтировать старую. Это касается многих видов техники. Пожалуй, кроме военной. Пока что.
Папироска погасла, Михаил погасил ее в пепельнице, установленной в беседке, после чего продолжил:
- Я хотел бы заняться строительством, товарищ Сталин. Есть идеи строительства массового дешевого жилья для рабочих. Да, оно не будет настолько комфортным, как вы привыкли, но… чтобы расселить людей из бараков и коммуналок – это единственный выход. А с политической точки зрения – это еще и большой плюс советской власти.
- Скажи, Миша, как ты думаешь, сейчас, если война вспыхнет, враг не нападет на нашу землю, будет ли русский человек сражаться так же яростно, как в ТОЙ войне, в твоем времени? Когда смысл войны русскому человеку непонятен, он воюет плохо: сам знаешь, ни за проливы, ни за концессии в Маньчжурии русский солдат кровь проливать не хотел. А что будет во время войны с фашизмом? То, что Германия всё-таки решится на агрессию, я почти не сомневаюсь. Что думаешь?
Надо дать Кольцову должное – за новой папироской не тянулся, а ответил сразу же, как будто давно думал над этим вопросом.
- Мое вмешательство уже изменило ситуацию в мире. Удачно или нет? Это вопрос. Конечно, когда война народная, ломать хребет врагу получается сподручнее, но обходится это слишком дорого, товарищ Сталин! А люди – это самый ценный ресурс нашего государства. Преданные делу построения социализма, свято верящие в светлое будущее. Именно они и будут потеряны самыми первыми, именно их не будет хватать тому циничному обществу, которое возникнет после вас.
Кольцов задумался буквально на несколько секунд.
- Дело в том, что, если надо защитить друга, советский человек будет воевать не хуже, чем защищая родной дом. Думаю, при соответствующей пропаганде – психологический настрой советского бойца будет правильным, товарищ Сталин. Но нам нельзя делать из Германии друга, я имею ввиду Германию Геринга и Гинденбурга. А вот Германия Тельмана должна стать почти что нашей родной землей. И немецкие рабочие… тут, на наших производствах – их должны воспринимать как своих. Но при этом важно провести разграничительную черту между нашими немецкими рабочими и обманутыми и предавшими интернационализм рабочими нацистского рейха. Эти будут воевать с нами, и воевать умело. Надо избавиться от иллюзии, что стоит только советскому солдату вступить на земли врага, как его рабочие поднимут восстание и поддержат нас. Этого не будет. Вражескую пропаганду нельзя недооценивать.
- Скажи. Не жалко уходить от Артузова? Он тебя очень ценит и отзывается более чем положительно.
- Товарищ Сталин, есть такой термин в моем времени «профессиональное выгорание» — это состояние, когда человек в своей профессии теряет желание работать, теряет профессиональные навыки, чаще всего из-за перенапряжения, физического и эмоционального. Иногда ему помогает просто отпуск, иногда – работа с психологами. А иногда – только смена профессии. Я бы хотел хотя бы на время заняться созиданием. Разрушением уже не могу…
- Что я тебе, Миша скажу, есть мнение, дать тебе длительный отпуск из конторы Артузова. Правда. при условии, что помогать консультацией товарищу Артузову ты все-таки будешь!
- А куда я денусь с этой подводной лодки, товарищ Сталин?
- Таки, товарищ Пятницын, мне кажется, что еврейство – это заразное. Когда ты научился отвечать вопросом на вопрос?
- Товарищ Сталин, надо ведь соответствовать.
- Надо, Миша, надо. Так вот, есть проект строительства рабочего спального района, кажется, так это у тебя ТАМ называется. В Москве. Я тебе потом покажу, где. Этот проект тебе и реализовывать. Но сроки там поджимают. До Войны надо успеть. Это тоже при условии: надо армии дать твои зубы дракона и всё, о чём ты там наговорил. Так что после санатория ты сначала приступишь к военным делам, отработаешь, покажешь, как это надо применять, а уже потом и за строительство примешься. Согласен?
- Товарищ Сталин, да куда…
- Про подводную лодку можешь не повторять, я тебя услышал. Сейчас подъедут Буденный и Ворошилов. Пообедаем и поговорим. Тебе полезно будет. Тем более, что товарищ Буденный и будет присматривать за твоими успехами в военном деле. Ты хорошо подумай, как им объяснишь, откуда у тебя такие блестящие идеи появились. О! Нас зовут к столу. Не будем задерживать других, товарищ Кольцов, это невежливо…
[1] После Максима Горького руководителем Союза писателей СССР стал Алексей Николаевич Толстой, но он был фигурой декоративной, делами союза занимался его заместитель, Владимир Петрович Ставский.
[2] В большой входили еще и самые различные бутерброды. Самое интересное, что Поскребышев всегда точно знал, какой вариант чайной церемонии в данный момент предпочитает вождь и никогда в этом деле не ошибался.
[3] В это время в СССР была введена шестидневная рабочая неделя. И выходные были каждый месяц 6, 12, 18, 24и 30 числа. Кроме этого, еще и 1-го марта, но 31-е считалось дополнительным рабочим днём.
[4] В РИ репрессирован и расстрелян в 1938 году
[5] В РИ репрессирован и расстрелян в 1937 году
[6] В РИ репрессирован и расстрелян в 1939 году
Спасибо за чтение
Вернуться к книге