Мы - бродячие артисты

Как будто пролог

Славным днем 28 мая 1924 года в порту Сан-Франциско с борта роскошной белоснежной яхты на пирс шагнул примечательного вида молодой человек. Был он смугл, довольно высок ростом и при том изрядно худ, на носу имел каплевидные противосолнечные очки, мода на которые не утихала по всему миру уже седьмой год. Безупречный белый костюм и белая же шляпа, и ярким пятном на этом и без того ослепительном фоне – длинные огненно-рыжие волосы в мелкий завиток, какие до сих пор не всякая женщина рискнет показать вне замысловатой прически, а лучше – крохотным локоном из-под шляпки. Приезжий уверенно опирался на шикарную трость с рукоятью из слоновой кости, а в левой руке нес кофр, надпись на котором «Koroviev & Diederichs» яснее ясного свидетельствовала, что внутри покоится чудо из чудес – настоящая русская электрическая гитара, которая стоит, как апартаменты на Пятой авеню.

Вслед за этим примечательным молодым джентльменом на американскую землю ступили ещё двое. Девушка, одетая в стиле «ультра-эмансипе», то есть в черную кожаную юбку едва ниже колен и кожаный же приталенный жакет. В руке она тоже несла кофр, но маркировка уже была Julius Zimmermann. Когда бы не темные очки, закрывавшие половину лица рыжего предводителя этой процессии, досужий наблюдатель мог бы обнаружить между ним и девушкой в коже некоторое сходство. Третьим же был мужчина постарше и поосновательнее, без особых затей одетый в отличный английский костюм в крупную клетку. За собой на небольшой тележке он вез несколько явно круглой формы предметов в чехлах, и ликом на спутников не походил нисколько.

Неприязненно покосившись на двух молодых японцев, пытавшихся поймать с пирса хоть какую рыбёшку, рыжий пробормотал на чистейшем русском языке:

- Вы мне ещё за Сахалин и Порт-Артур ответите, собаки сутулые! – после чего вновь натянул на лицо ни к чему не обязывающую американскую улыбку и направился к встречающим, которые, немного опоздав, как раз несколько заполошно выскакивали из своих «Студебеккеров».

- Мистер Принс! Рады видеть вас во Фриско!

- Добрый день, добрый день, друзья мои! – улыбнулся рыжий ещё шире. – Скажите, всё ли у нас готово?

- О, да! Мисс Мэри, вы восхитительны!

- Миссис, уже давно миссис, Джордж!

- О, позвольте вас немедленно поздравить! Но прошу вас, друзья, давайте скорее инструменты – нам пора, до начала концерта всего четыре часа. Все билеты давным-давно проданы!

Грейт Америкен мьюзик холл неистовствовал. Мало того, что все почти полтысячи билетов были проданы влет, ушлый промоутер за те же чудовищные тридцать долларов «с носа» впустил в зал еще сотни две с половиной человек, и теперь в наглухо забитых проходах эта толпа хлопала, топала, свистела и орала от переполнявших чувств, ибо сегодня в Сан-Франциско выступал легендарный ансамбль «Алекс Принс рок бэнд», четвертый год бивший все, в том числе собственные, рекорды по продажам пластинок. Ради такого дела приехали фанаты не только со всей Калифорнии, но и из Солт-Лейк-Сити, Финикса, Майами и даже из Нью-Йорка и Чикаго.

Мистер Гарри Шенк уже три года числился королем барабанщиков по версии американской прессы, Мэри Тьют не знала равных среди басистов и сводила с ума прогрессивных барышень по всему миру, ну, а Алекс… Да он просто бог какой-то, несмотря на то, что (как говорят) ему и двадцати еще нет.

- Спасибо, друзья, - устало тряхнул рыжими кудрями Алекс Принс под занавес программы. – Жарко у вас тут, во Фриско! А ещё очень красиво! И, мне кажется, чтобы подчеркнуть красоту города, нам нужно… много цветов! Мой дядя, Грег Булл – ну, вы его наверняка слышали, - провожая нас в эту поездку, подарил новую песню, она как раз про это. Она про вас. Про всех вас!

If you're going to San Francisco Be sure to wear some flowers in your hair If you're going to San Francisco You're gonna meet some gentle people there

For those who come to San Francisco Summertime will be a love-in there In the streets of San Francisco Gentle people with flowers in their hair

All across the nation such a strange vibration People in motion There's a whole generation with a new explanation People in motion, people in motion

For those who come to San Francisco Be sure to wear some flowers in your hair If you come to San Francisco Summertime will be a love-in there[1]

[1] Песню о том, что в Сан-Франциско надо приезжать непременно с цветами в волосах, написал, конечно, не наш с вами старый знакомый, а Скотт Маккензи, и в 1967 году она взорвала Америку. Все реально существующие песни будут размещены в плейлисте, ссылку на который вы найдете в Приложении к книге, когда работа над ней будет завершена.

- Спасибо, друзья! Пластинка с этой песней поступит в продажу уже на следующей неделе! До новых встреч!

Зал ходил ходуном: «сам джентл пипл» выли, орали, визжали и прыгали. А выше всех отчего-то подпрыгивал генеральный консул Российской Империи…

- Быстро пакуемся, на такси – и в консульство! – по-русски крикнул Алекс Принс своим музыкантам, едва тяжелый занавес окончательно отделил его от так и не угомонившегося зала. – Что-то случилось.

Когда машина примчалась к зданию российского консульства, сам консул, с поспешностью на грани допустимого, как раз входил в двери. Музыканты, не забыв об инструментах, поспешили вдогонку.

- Артемий Маркович[2], что случилось?! – спросил Алексей, снимая осточертевший рыжий парик.

- Днем я получил телеграмму, что Его Императорское Величество очень плох, оттого и поспешил на ваш концерт, - ответил генеральный консул. - Но только что мне принесли ещё одну… Примите мои соболезнования, Ваше Императорское Величество. Государь, вам срочно нужно домой.

[2] Артемий Маркович Выводцев, действительный тайный советник. Он и в реальной истории был генеральным консулом в Сан-Франциско – с 1915 по 1917, потом снова вернулся, но уже как частное лицо. В реалиях нашей сказки автор недрогнувшей рукой заставил д.т.с. Выводцева продолжать тянуть дипломатическую лямку в столь полюбившемся ему городе.

Глава 1. Кофе, ситро и Дрынь

По моему скромному мнению, поезда дальнего следования изумительно приспособлены для отдыха в край умотанного пассажира. Особенно, если речь идет о первом классе, да ещё «Международного общества спальных вагонов», хм. Но, как бы то ни было, едва я убедился, что все на месте, и прямо вот сейчас нашей безумной компашке ничего не грозит, с чувством хорошо сделанной работы я выпал в осадок, в коем благополучно пребывал до самой станции Бологое. Тут надо напомнить, что в 1916 году никаких «Сапсанов» и даже элементарных «Красных стрел» в природе еще не существовало, и путешествие меж двумя столицами проистекало несколько дольше, чем я привык в предыдущей жизни[1]. Так что к Бологому я прилично выспался, к тому же, меня разбудили.

[1] Не стану излагать здесь «краткое содержание предыдущих серий», а просто адресую случайного читателя к первому тому этих развесёлых записок, которые без труда можно найти на странице автора.

- Диа дэди, вейк ап плиз, - с чудовищным акцентом произнесла Матрёна, и я в который раз убедился, что с таким наплевательским отношением к произношению, американка из нее выйдет, что надо. В отличие от нашего драгоценного кузена Бенедикта… Да, родительскими стараниями из Володи Набокова при нужном настроении получался просто идеальный британский джентльмен, готовый, в полном согласии с Киплингом, тащить неподъёмное бремя белого человека, куда укажет Её или Его Величество, но никак не янки или дикси.

Начнем всё же с самого начала. Итак, позвольте отрекомендоваться: мистер Грегори Пол Булл, скромный лесопромышленник из Аризоны. У нас в Аризоне, знаете, с лесами как-то не слишком здорово, вот и приходится закупать деревяшки где попало. Лет мне как было около полтинника, так и осталось, тут ничего нового. А вот в облике произошли примечательные изменения: голову украшает кудрявая полуседая шевелюра а ля Марк Твен (парик), под носом – пышнючие полуседые же усы – собственные. Чешутся, зараза, скорее бы сбрить. Борода тоже своя, и тоже чешется – аккуратная такая борода, опять-таки, «соль с перцем». Добавим круглые очки в черной тонкой оправе, и получаем образ довольно стильного мэна, не слишком похожего ни на покойного Гришку Распутина, ни на здравствующего Гришку Коровьева, то есть меня, любимого. Оно и к лучшему, потому что незачем первому встречному-поперечному меня узнавать, а уж тем более мою жену. Да, господа, представьте себе, мистер Булл женат! Миссис Элис Булл, в девичестве Дормстейт, составляла компанию своему непоседливому мужу, и ехала в соседнем купе. А кто такая Элис? Ну да, всё вы верно угадали. Но того, кто скажет, что это действующая российская императрица, нам придётся убить – ради сохранения тайны. Потому как мы едва начали этот внезапный секретный вояж.

Ну и, право же, нет ничего удивительного, что у такой во всех смыслах положительной четы есть дети, которые, понятно, сопровождают родителей по всей огромной России. Детей трое, все девочки: Мэри, - она чуть постарше, средняя Марта (до тех пор, пока не выучит язык, она у нас почти немая), и непоседа Энни, потому что называть её «Анастейша» - это палить всю контору, как говорили девяносто лет тому вперед у нас в Северном Чертанове. Кроме того, с нами едет юный Алекс Принс – сын покойной сестры моей ненаглядной Элис. Этого сиротку мы воспитываем, как собственного сына, и кому какое дело, что это Цесаревич…

Ну и последний наш родственник – это теперь уже мой кузен, Бенедикт Мортимер, чистопородный британец (спрашивайте Набокова, кроме него эту зубодробительную легенду в стиле не существующего пока индийского кинематографа не понял никто). Володя в этом амплуа смотрелся куда убедительнее, чем мы в своих, но и тут дали промашку наши контрразведчики с жандармами, которые рисовали все документы. Дело в том, что имя и нехитрую легенду Набокову сочинили они, совершенно упустив из вида, что сочетание таких понятий, как «кузен», «Бенедикт» и «энтомология» любого, умеющего читать, наведет на нехорошие мысли[2]. Ещё стоит сказать спасибо, что фамилию ему придумали не «Степлтон», ага… Но вскрылось всё это слишком поздно, когда поменять уже никак не получалось.

[2] Не верю, что вы не догадались, но на всякий: энтомолог кузен Бенедикт – персонаж романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» (1878).

В соседнем вагоне ехали две пары: Вадим и Наталья Денисовы, а также Николай Гумилёв, безумно влюбленный в сестру Натальи, Анну. Увидев, как скривилось Колино лицо, когда он узнал, какое имя дали Татьяне (в которую он, к слову, и впрямь нешуточно влюбился), я посоветовал полковнику Васильеву потщательнее изучать некоторые детали биографии великих русских поэтов, но и тут менять что-либо было поздно.

И, наконец, моими же стараниями из Петрозаводска в родной Канзас возвращался доктор Юджин Боцман с супругой, причем вот без него-то обойтись никак было нельзя. Узнав, в какую авантюру отправляются его царственные пациенты, и, в особенности, Наследник с его диагнозом, лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, ни мгновения не раздумывая, потребовал в любом качестве взять его на борт. А что до его «супруги» - ну, не могли же мы оставить императрицу вовсе без прислуги…

Обликом наш доктор до икоты напомнил мне Пуришкевича. К счастью, господа конспираторы из Отдельного корпуса жандармов и его обязали носить парик, а вот усы с бородой, напротив, велели сбрить и до окончания приключения не отращивать, что и без того далеко не ангельский характер эскулапа ничуть не улучшило.

Ещё в Царском Селе всякий раз, когда доктор своими язвительными комментариями доводил до белого каления, я хватался за гитару. Вот и теперь, едва проснувшись и вспомнив про Бот… Боцмана, потянулся к гитаре. Да, разумеется, инструмент со мной. Правда, не мой боевой товарищ сигарбокс, единственный в своем роде и оттого весьма приметный, а скромный с виду, но действительно шикарный мастерский инструмент, подарок бабушки Марии Федоровны.

И вот всем этим табором докатились мы до Бологого, где предполагалась длительная стоянка.

Элис предпочла остаться в вагоне, тогда как мы с детьми проследовали в станционный буфет. Кузен Бенедикт, как приклеенный, шел за нами, не сводя с Энни такого зачарованного взгляда, словно она была неописуемой красоты бабочкой, существующей в единственном экземпляре. Впрочем, судя по всему, нечто в этом роде Володя про Швыбзю и думал. Но побеседовать с ним придется, ибо нефиг конспирацию портить и вообще, сообрази, на кого позарился.

Во имя всё той же конспирации разговаривали мы лишь по-английски и только в пределах ролей – мало ли, какие уши тут окажутся. С внешним миром общался я, имитируя при этом оушен смешни эксент.

Дети есть дети, сколько бы лет им ни было, поэтому всех четверых привел в восторг нехитрый набор из пирожного «Наполеон», бокала ситро и мороженого. Сам я взял две кружки пива, а чопорный, как при нашей первой встрече на мосту над Мойкой, кузен Беня – мороженое и кофе по-турецки. Уже прогуливаясь по направлению к поезду, встретили старших царевен с кавалерами, вежливо раскланялись, разошлись: идея конспирации предполагала, чтобы, пока мы в России, старшие и младшие не собирались вместе в публичных местах.

Коля Гумилев, хоть и продолжал выступать под собственным именем, тоже несколько изменил внешность: отпустил бородку и надел пенсне. Вероятно, в качестве источника вдохновения он использовал портрет Чехова, но в реальности, да с учетом военной выправки, вышло куда больше похоже на Феликса Дзержинского. Виделись мы мельком, но я успел отметить, что Николай Степанович, хоть и годами сильно постарше Набокова, пропал точно так же, как лопоухий мальчишка. Эх, молодо-зелено, одному мне холостяком помирать… Впрочем, это мы ещё посмотрим, хотя нужно обладать максимально суицидальным мировосприятием, чтобы даже подумать о том, чтобы превратить, например, мою «жену» в жену. Словом, мне жизненно необходимо что-то придумать про личную жизнь, но, черт возьми, только не прямо вот сейчас.

О, зовут в поезд. И зычно, пересыпая речь нью-йоркскими идиомами, я погнал детей в вагон. А там навстречу попалась та самая «жена доктора Боцмана».

- Мистер Булл, ваша жена просила удостоить ее беседой, - на неплохом английском произнесла она.

Что ж, пора на высочайшую аудиенцию.

***

Прокоп Макаров не разумел грамоты, поэтому прочесть статью Коровьева сам не мог, но действовал в полном соответствии с нею: выдумывал, пробовал и творил. Васька-гимназист, друг крепчайший, раздобыл обе части той статьи и прочел вслух, но это случилось гораздо позже, уже посредь зимы, когда в Петрограде стихли беспорядки и нахлынувшая в аккурат на Рождество столичная перепуганная орда уехала наконец восвояси. А к тому времени у Прокопа давно уже завёлся Дрынь. Да и статья Прокопу тогда уже не очень-то и нужна была.

Балалайки парень лишился по глупости своей и гордыне. После первых шумных успехов на Арбате и в родном околотке понесла его нелегкая на Сухаревку. Успех сопутствовал и там, но, на беду, проходил мимо тот балалаешник, у кого они с Васькой спёрли инструмент, а уж музыкант, какой бы ни был, пусть даже и пьяный в блюз, голос своей скрипки ли, гитары или балалайки узнать сможет без проблем. Прокоп и верный Вася были биты, оставлены без гроша и изгнаны с Сухаревки с позором.

Это поражение обоим далось нелегко: у гимназиста получились изрядные неприятности и дома, и, особенно, по месту учебы, а синелицего Прокопа едва не выгнали из трактира, что могло поставить всю его семью на грань совсем уж кромешной нищеты. Вымолил пощаду, но работать теперь приходилось, что называется, за страх.

Но главное – снова остался без инструмента. А музыка настолько увлекла Прокопа, что прежней жизни он уже не мыслил. Выручил все тот же Коровьев: Васька притащил кусок какой-то газеты, где про того написано было всякое, ну, и фотографическая карточка прилагалась. И на карточке той яснее ясного понималось: гитара прародителя русского рока сделана из какой-то коробки! Что ж, раз так, то и нам сам бог велел идти этим же путем.

После нескольких нехитрых опытов друзья выяснили, что жестяная банка звучит куда громче и убедительнее, чем что-либо деревянное, и оставалось только сыскать ёмкость подходящего размера и формы. Целый день Прокоп и Василий исследовали свалку. То и дело вступали в конфликты с местным запредельно нищим населением, пока не удалось втемяшить тем простую мысль, что кроме большой и желательно прямоугольной жестяной банки друзьям здесь ничего не надо. Аборигены вникли, в два часа отыскали нужное, и насквозь провонявшие помойкой друзья поспешили удалиться.

Схоронив добычу в кустах, на последние копейки мальчишки посетили баню, ибо в таком виде обоих не пустили бы на порог. Всю ночь Прокоп в пятидесяти водах отмывал свой трофей, а на другой день после работы пошел с банкой к знакомому столяру. Тот вник, и спустя неделю на свет появился Дрынь. Прямоугольную дыру в торце столяр забил буковой доской в два дюйма толщиной, к ней же прикрутил на глазок сделанный кленовый гриф с дубовой накладкой. Колки поставил от своей давно рассохшейся балалайки, так что струн опять предполагалось всего три, с чем Прокоп, впрочем, был совершенно согласен. Струнозацеп, он же бридж, сделали из железного уголка и через загодя вставленную доску прикрутили длинными шпильками насквозь через всю банку. Прорезали «эфы», как на скрипке. Ну, не такие изящные, но всё же. Осталось раздобыть струны. Их, явно гитарные, внезапно принес Васька, но на вопрос, где взял, отвечать отказался наотрез, только краснел, бледнел и невзначай потирал очевидно отведавшее розог мягкое место.

Вот инструмент собран, струны натянуты, и Прокоп дрожащей рукой провел по всем трем.

«Дрыннннннь!» - сказал инструмент, и всем тут же стало ясно, что именно так он и называется.

Встал вопрос: как играть? Мало того, что строй Дрыня определялся на глазок «плюс-минус лапоть», так на грифе не было ни единого лада! И струны зажимать требовалось гораздо сильнее. Прокоп долго думал, учился, осваивал инструмент, сбивал пальцы чуть не до крови, и наконец придумал. Через все того же столяра свёл знакомство со слесарем, и у того достал короткий обрезок водопроводной трубы. С ним отправился к точильщику, и за толику малую зашлифовал края. Надел получившееся изделие на палец и им прижал к грифу все три струны разом. Сделал «дрынь» и сместил палец с трубой вниз по грифу, после чего блаженно улыбнулся. Оставалась мелочь: так подобрать натяжение каждой струны, чтобы получавшиеся звуки стали помузыкальнее, но парень и с этим справился. И незадолго до Рождества, в слякотное воскресенье, выбрался к фонтану на Арбатской площади.

- Подходи, люди московские! Для вас играем мы – Прокоп Макаров и друг мой Дрынь! А вот послушайте-ка нового блюза!

И тишину зимнего арбатского вечера наполнили удивительные звуки. У неискушенного обывателя поначалу возникало подозрение, что некий злодей с изощренной фантазией подобрал пяток котов с голосами разной высоты, и принялся одномоментно тянуть их за хвосты. Но тогда выходило, что орали те коты хоть и противно, но в то же время вполне музыкально. А мальчишка под этот аккомпанемент еще и пел:

Стучу зубами от холода, А зубы – наперечет, Но мороз всё же лучше, чем оттепель: Ведь крыша тогда не течёт! Чтоб согреться, пою и танцую, Чтоб не рехнуться – смеюсь, А когда под тряпками сплю я на лавке - Вот тогда начинается блюз![3]

- Настоящий слайд, чтоб я сдох! – удивленно воскликнул какой-то долговязый пожилой господин совершенно иностранного вида. – Парень, тебя, случаем, не Морской Болезнью[4] зовут?

[3] Текст автора.

[4] Seasick Steve (Стив «Морская болезнь») – современный (р. 1951) американский блюзмен. Кроме обычных инструментов, нередко играет на сооружениях наподобие Дрыня, причем вполне может обходиться вообще одной струной.

***

Трудно объяснить чувства умершего человека, по капризу высших сфер получившего вторую жизнь и вот вернувшегося в родной город – пусть более чем за полвека до своего рождения. Конечно, это была совсем не моя Москва, но сколько же знакомых примет я в ней находил!

По мере удаления от Царского Села с Александры Фёдоровны все стремительнее сползал тот тонкий налет авантюризма, которым наша буйнопомешанная компания во главе со вдовствующей императрицей умудрились её снабдить. Так что беседа с Её Императорским Величеством выдалась трудной, потому что все те резоны, из-за которых мы пустились во все тяжкие, казались ей чем дальше, тем всё менее вообще заслуживающими её Августейшего внимания. Но как-то удалось всё же её успокоить, хотя известие, что мы остановимся на ночь не в «Метрополе», а в скромной гостинице у Покровских ворот, вызвало на лице Александры Фёдоровны брезгливую гримасу.

Но да, долго ли, коротко ли, добрались мы и до Москвы, и до Покровских ворот. Оставив всю компанию в гостинице на попечении Денисова и Гумилёва, я воспользовался необходимостью встретиться с человеком полковника Васильева, который должен был передать нам билеты и еще какие-то документы, и отправился в город. По демонстрируемому статусу, разумеется, мне полагалось передвигаться только в экипаже, причем не ниже определенного класса, но я наплевал на все условности, взял трость с клинком, револьвер и отправился пешком.

Очень люблю переулки в районе Китай-города, но остатки здравого смысла подсказали, что сейчас, вообще-то, там живёт и здравствует, цветёт и пахнет знаменитая Хитровка. Так что, если не хочу приключений того рода, когда самым благоприятным исходом станет плотное общение с московской полицией, мне туда не надо. И пошёл по бульварам. И уже на подходе к совершенно неузнаваемой Пушкинской словил такой заряд ностальгии, что едва в голос не заревел. Так что Тверскую перебегал бегом (два раза едва не попал под лошадь), по Твербулю тоже пронесся стремительно, у Никитских ворот уже замедлился. А на Арбатской площади, где в мои восемнадцать мы терзали сделанными из горлышек пивных бутылок слайдами ленинградские акустики, едва снова не сошёл с ума, потому что услышал как раз ни с чем не сравнимый божественный звук настоящей слайдовой гитары.

В этот миг вся моя конспирация посыпалась нахрен, как пущенный партизанами под откос фашистский эшелон. Забыв обо всем на свете, я рванул на этот звук и увидел пацана вполне местной наружности, который, аккомпанируя себе на инструменте, рядом с которым мой сигарбокс выглядел как левретка против дворового кабысдоха, пел самый натуральный блюз.

Едва парень закончил, я развил бурную деятельность: дал ему полста рублей денег, выяснил, что зовут его Прокоп, а изумительное чудовище носит гордое имя Дрынь. И совсем уж собрался попросить это творение неведомого гения на подержать-повертеть-поиграть, как последние капли самоконтроля наконец взяли верх, я понял, что безбожно палюсь, и надо что-то делать, а то народ вокруг уже кучковаться начал, а я, строго говоря, тот самый волосок, на котором, вообще-то, сейчас висит жизнь всей семьи нашего незабвенного императора и, следовательно, судьба страны.

Выручил случай. Подъехали сани, из них вышел Вертинский. Невозможная удача! Схватив Прокопа за руку, я рванул к своему другу.

- Саша! Саша, здравствуй!

Александр Николаевич, которого, подозреваю, фанаты задолбали уже до крайности, начал было брезгливо отворачиваться, но заметил инструмент в руках Прокопа, а после вгляделся в меня.

- Гри… Гриша?!

- Я, я, но меня здесь нет! Мы можем куда-то скрыться хоть ненадолго?

- Давай за мной. Гримерка тут крохотная, но как-нибудь потеснимся, - решительно сказал Вертинский и повёл нас в кинотеатр «Художественный».

***

Мир Прокопа завертелся кувырком. Подскочивший к нему господин сперва обозвал какой-то морской лихоманкой, потом дал несусветные деньжищи – целую полусотенную! – потом принялся расспрашивать про Дрыня, и вдруг схватил Прокопа за руку и вслед за каким-то совсем уж важным господином в пальто с меховым воротником, натуральном цилиндре и с толстой сигарой в зубах потащил прямо в господский синематографический театр.

Заробевший мальчишка пришел в себя только в какой-то каморке, когда в руки ему ткнули кружку духовитого тёмного чаю.

- …согрейся, говорю! На улице не май месяц! – говорил длинный. – Можно Дрыня посмотреть?

- Да, конечно, - Прокоп совсем потерялся.

- Пей, отогревайся. Так, что тут у нас… Первая струна – ля диез. Вторая… вторая – фа диез. Ну, почти. Дрынь… Дрынь… Во, теперь точно фа диез. Третья – до диез, приходи, кума, любоваться. Чёрт, кто ж тебя надоумил такой шикарный строй сочинить? Ну-ка, ну-ка...

Прокоп смотрел, как пальцы долговязого бегают по грифу. Дядька временами замирал, поднимал голову с крепко зажмуренными глазами, снова бегал по грифу.

- Ага! Кажись, разобрался. Ну, давайте-ка попробуем сыграть. Про что? Я проснулся утром… Не. Не то. Ну, проснулся, ну, в Бологом, папиросы, ситро, кофе… О!!! Точно же!

И заиграл на Дрыне так, будто всю жизнь только на нем и играл. И запел. И голос показался Прокопу удивительно знакомым.

Статуи отцов Желают детям спокойных снов. Серые столбы Ласкают светом их камни-лбы. Старые дома Повсюду рушат, сходя с ума… Кофе и ситро Танцуют буги под шум ветров[5].

[5] Песня «Летаргический сон» группы «Вежливый Отказ». Автор слов – Гор Оганесян.

Длинный пел, а тот, второй, лихорадочно записывал. А Прокоп словно очутился вдруг в каком-то странном, неуютном городе с серыми статуями и пустыми дворцами.

- Это лишь игра в лабиринтах сна, в лабиринтах сна… - закончил песню незнакомец, и наваждение ушло.

- Ты, как всегда, умеешь удивить! Допиши слова, а? И, умоляю, сыграй ещё – мне пора готовиться, двадцать минут до концерта.

- Слова допишу, а сыграет пусть Прокоп. Чай, согрелся уже. Сыграешь ведь?

- Сыграю, - с серьезным видом кивнул Прокоп, хотя браться за родного Дрыня после этакого мастера было страшновато. А ну, как опозорится?

Но длинный Григорий его сомнения прочитал, как в открытой книге.

- Ничего не бойся, Прокоп. Я отнюдь не с серебряной ложкой во рту родился. И долго учился, и ошибался, и откровенно лажал. Главное, не бойся. И всё получится!

Прокоп снова кивнул, надел на палец слайд и вдруг успокоился. За четверть часа спел странным дядькам четыре песни, и второй, который Саша, тоже дал ему полусотенную! Сам этот Саша за это время страшно преобразился: был он теперь затянут в кожаную униформу военного, скорее, покроя, а на нос водрузил круглые черные очки, какие носят слепые. Длинный Гриша, увидев этот маскарад, крякнул:

- Сам придумал, али подсказал кто?

- Сам, всё сам. Ну, пошли? Вот вам контрамарка, из зала куда лучше и видно, и слышно.

- Спасибо, друже, но погоди. После концерта отдай Прокопу инструмент и вообще возьми его как-нибудь под свое крыло, а? Точно тебе говорю, это – наше грядущее.

- Конечно, но сам-то?..

- У меня поезд рано утром, и еду не один.

- О?..

- С дочкой, - улыбнулся Григорий и сказал уже Прокопу: - За Дрыня не беспокойся, никто его тут не тронет. Пошли концерт смотреть.

- Дяденька, а чей концерт-то?

- А вот его. Александра Николаевича Вертинского.

Кто таков Вертинский, Прокоп знал превосходно, и оттого снова выпал в осадок.

- А… а…

- А я – Коровьев, - добил парня длинный. – Григорий Павлович Коровьев, прошу любить и жаловать. – И вполголоса добавил: - Только не говори никому. Не надо. Нет меня здесь…

Сказочный, невероятный концерт с малопонятными, но завораживающими песнями и движущимися картинами потряс Прокопа. Коровьева после концерта он более не видел, а вот дядя Саша про парня не забыл: и Дрыня вернул, и – с ума сойти! – на извозчика посадил. А назавтра сам явился к Прокопу домой, повёз их с Дрынем в город и познакомил с господами из Русского акционерного общества граммофонов. А еще через день Прокоп Макаров уволился из трактира.

***

Сашин концерт впечатлил, конечно, очень: они с Ханжонковым сумели создать сумасшедший синтез из песен Егора Летова, сюрреалистического кинематографа и модернового антуража начала ХХ века, то есть текущей современности. И в моё время такие перфомансы имели бы сногсшибательный успех – уж если столичные бездельники таскаются по крышам послушать за немалые деньги, как скрипачи с виолончелистами играют хиты какого-нибудь «Линкин парка», то уж этакая затея точно обречена была бы на аншлаги. Но и здесь наблюдалось то же самое. Экзальтированные барышни, повизгивая от восторга, лишались чувств, их спутники украдкой прикладывались к фляжкам с коньяком, буря эмоций – всё, как мы любим.

Сразу после концерта я поспешил на встречу с человеком Васильева, и, отужинав с ним, без каких-либо приключений добрался до Покровских ворот, где и уснул сном праведника в отведенной мне комнатушке.

Наутро мы, ангажировав всех мало-мальски приличных местных извозчиков, добрались до вокзала, где и сели в поезд Москва – Владивосток, комфортом и роскошью, пожалуй, превосходящий даже предыдущий. Ну, ещё бы: нам здесь теперь жить две недели.

Я стоял у окна и смотрел на перрон, прощаясь с любимым городом – надолго прощаясь. Конечно, вернусь сюда, но сперва предстоит сделать то, что должен. А это, блин, не быстро… Звякнул колокол. Вагончик тронулся, перрон остался. А вместе с перроном остался Коля Гумилев, который выскочил из поезда уже на ходу. Не удержался, упал, но тут же поднялся, и, хромая, с перекошенным лицом побежал куда-то, а поезд набирал ход.

В моё купе влетел Денисов, шепнул по-русски на ухо несколько слов. В эту же секунду за стенкой раненным зверем заревела императрица.

- Доктора сюда, быстро! – распорядился я по-английски, лихорадочно пытаясь сообразить, что же делать. Что же теперь, чёрт побери, делать-то?..

Потому что при пока невыясненных обстоятельствах из поезда исчезла великая княжна Татьяна Николаевна.

Глава 2. Московские каникулы начинаются

Уже в конце лета терпение царевны Татьяны лопнуло окончательно. Прошло более полугода с тех пор, как геройски погиб милый Малама[1], и, кажется, душа девушки наконец-то примирилась с этой потерей. Любила ли она его? Ну, так, по-настоящему, будем честны, - вряд ли. Но он, все всякого сомнения, был ей симпатичен и приятен, родителям бравый кавалерист тоже нравился, и лишь непреодолимая преграда в виде её происхождения не давала великой княжне увлечься бравым штаб-ротмистром всерьёз. А уж он-то в нее, конечно, был влюблен всамделишно.

[1] Лейб-гвардии штаб-ротмистр Дмитрий Малама, влюбленный в Татьяну Николаевну, в реальной истории погиб гораздо позже, мстя за гибель любимой и отчаянно ища себе смерти на Гражданской войне. Но для целей нашего повествования этот факт пришлось подкорректировать.

Оплакивая ротмистра, Татьяна перестала себя утешать и обманывать: злодейка-судьба не готовит ей ничего хорошего. Ждёт красавицу Танюшу участь либо старой девы в миру, либо монахини в монастыре, и ни как иначе. На неравный брак отец согласия не даст, а равный невозможен из-за проклятой гемофилии, о которой, кажется, знает уже весь мир до последнего босяка в Африке включительно. Так что, когда горечь утраты – не столько даже самого человека, сколько грез о несбыточном, - притупилась, Татьяна решила бежать. Она очень любила мать, отца, сестёр и брата, но не находила в себе душевных сил продолжать это бессмысленное существование.

В отчаянии Татьяна чуть не сутки за сутками проводила в госпитале, помогая врачам и выздоравливающим офицерам, но вскоре росток грядущего бунта проломился сквозь броню собственноручно созданной неизбывной усталости, и к сентябрю Таня уверилась: если не убежит, то сойдет с ума. И, приняв эту мысль, великая княжна Татьяна Николаевна принялась продумывать детали этого побега.

Когда уже почти все было готово, она уперлась в почти неразрешимую проблему: как выйти незамеченной из дворца и вообще покинуть Царское Село? Но тут, как по заказу, случилась удивительная история с Распутиным: он полностью переродился, и даже сбросил старое тело на дно Мойки[2]. А, переродившись, он вместе с бабушкой придумал оригинальный способ воздействия на papa, чтобы тот взялся за государственное управление еще серьезнее и сумел обуздать несущуюся в пропасть Империю. И способ этот для планов Татьяны подходил просто идеально.

[2] Там всё слегка не так было, но те, кто читал роман «Мы из блюза» - они в курсе.

В последние дни перед отъездом из Царского великая княжна часто оставалась одна в своих покоях. Но она не убивала время за разглядыванием модных журналов, чтением романа или еще чего-нибудь столь же праздного. Нет, Татьяна либо занималась музыкой – русский рок, изобретенный дядей Гришей, который в очередной раз взял себе новую фамилию и сделался Коровьевым[3], увлёк её чрезвычайно, и она дни напролет разучивала новые песни и, что греха таить, сочинила уже целых две свои. На стихи Николя Гумилёва.

[3] Реальный Григорий Распутин в 1907 году поменял фамилию на Распутин-Новых.

Ах, Николя… Храбрый воин, гениальный поэт, неисправимый, как болтают, бабник, не пропускающий ни одной юбки – определенно, незаурядный гусар запал в царевнино сердце. Но усилием воли она заставляла себя думать не о нём, но лишь о побеге. И каждый день готовилась и даже репетировала, засекая время.

Оставшись одна в своем купе за четверть часа до отправления поезда, Татьяна не потеряла ни секунды. Быстро, но не суетливо она скинула платье, достала из багажа ножницы и настольное зеркало, после чего решительно остригла волосы. Натянула светлый парик. Нанесла макияж, который не был ей свойственен. Надела специально подготовленное, застегивающееся спереди платье, которого на ней никто никогда не видел. Дополнила гардероб новыми сапожками и шляпкой с вуалью. Взяла сумочку – в ней только деньги, должно хватить на какое-то время, а там придумаем что-нибудь. Ах, да! Очки. Очки с простыми стёклами в изящной золотой оправе. Самое сложное – верхняя одежда, но беглянка и об этом не забыла: новое пальто было среди её вещей. Тут как раз проводник громко произнёс:

- Господа провожающие, поспешите покинуть вагон – поезд скоро отправится!

Татьяна выпорхнула из купе и спокойно, но быстро пошла к выходу.

- Барышня, барышня, извиняюсь, что-то я вас не вспомню? – обратился к ней проводник.

- Я провожала подругу, сударь, - высокомерно ответила Татьяна, постаравшись изменить голос. – А теперь спешу покинуть вагон, как вы и просили.

- Не смею задерживать, сударыня! – отдал честь проводник.

Татьяна сошла на перрон и, не оглядываясь, пошла к выходу с вокзала. Найдя сани поприличнее, скомандовала извозчику:

- Отвези-ка меня, братец, в Петровский парк!

***

Перед самым отправлением поезда Николай Степанович решил заглянуть к Татьяне, чтобы удостовериться, что ей не требуется какая-либо помощь – ну, и помочь, если вдруг надо. Он постучался в дверь купе: - Аннушка?... Аня, всё ли хорошо?

Полная тишина в ответ. Гумилев вздохнул, опустил глаза, увидел локон срезанных каштановых волос на ковровой дорожке. Не рассуждая, рванул дверь купе.

Брошенная одежда, в которой она была только что. Всё усыпано каштановыми волосами. На столике – ножницы, зеркало и записка по-французски: «Николя! Простите, не могу иначе. Не держите зла. Т.».

Сунув записку в карман, Гумилев опрометью бросился в свое купе, схватил пальто.

- Корнет, в чём дело? – поднял на него недоуменный взгляд Денисов.

- Татьяна сбежала.

- Как сбежала?!

- Очевидно, переменив внешность. Волосы состригла.

Штабс-капитан выругался.

- Дамы и господа, поезд отправляется! – торжественно провозгласил проводник. Вагон дёрнулся.

- Я за ней! – надев пальто и шапку, Николай бросился к выходу.

- Стоять! Вот, держи – Денисов протянул ему деньги – все, что были в его портмоне. – Докладывать мне телеграммами по ходу следования. Ответы – на твое имя на московский почтамт, проверять ежедневно! Пошёл!

И Гумилев, пробежав по коридору, оттолкнул проводника, открыл не запертую ещё дверь вагона и спрыгнул на перрон.

***

Прочитав письмо матери, Его Императорское Величество Николай Александрович предупредил флигель-адъютанта, что в ближайшее время не примет никого, после чего соизволил впасть в прострацию. Бледная тень самодержца слонялась по кабинету, курила папиросу за папиросой и с живейшим интересом посматривала на шкаф, в котором – царь точно знал – скрывалась от заслуженной расправы непочатая бутылка коньяку от Шустова. Удержался. Снова закурил, бросил себя в кресло. Там и просидел добрых часа два. Обжегшись догоревшей папиросой, больше не курил. Наконец, властитель огромной империи встал, шмыгнул к заветному шкафу и извлек оттуда ту самую бутылку и простой стакан. О закуске он решил не заботиться.

За дверью послышался шум, кто-то говорил на повышенных тонах. И после фразы «Да пошёл ты вон, болван!», произнесенной какой-то явно весьма разгневанной женщиной, дверь распахнулась, и в императорский кабинет вошла сестра самодержца, Ольга Александровна.

- Ники, здравствуй! Хоть ты-то можешь мне объяснить, что у нас происходит? О! Коньяк? В одиночку? Та-ак… Не иначе, милый братец, ты решил последовать примеру нашего бедного papa?

- О… Оля? Ты как здесь? Не ожидал… - пробормотал Николай.

- Так-так, братец. И сколько ты уже выпил? – ядовито поинтересовалась младшая сестра.

- Да нисколько, - вздохнул он. – Видишь, закупорена ещё. Но ты-то здесь как случилась? Почему уехала из Киева?

- Случилась со мной телеграмма от нашей mama. «Ты очень нужна мне здесь, срочно приезжай в Царское, подробности на месте». Ну, у меня с mama бывали разногласия, конечно, но вообще я стараюсь быть послушной дочерью. А так как ехать мне все равно через Могилёв, решила забежать к тебе и спросить, что тут и там у вас происходит такое, что наша обычно спокойная, как индийская кобра перед броском, матушка шлёт мне такие телеграммы. И, судя по бутылке в твоей руке, ответ известен. Ну?.. Что-то с Алёшей?

Из императора словно выпустили воздух. Дрожащими руками он поставил бутылку и коньяк на стол, закрыл лицо и окончательно ссутулился.

- Ники?.. Ники, не молчи! Что случилось?!

- Я… У меня… У меня украли семью, Оленька.

- То есть как? – изумилась великая княгиня. – И, главное, кто?!

- Как – пока не знаю. А вот кто… Наша с тобой mama выжила из ума, и решила уничтожить империю. На вот, почитай! – он потянулся, взял со стола лист, передал сестре[4].

Ольга читала, и с каждой секундой лицо ее светлело.

- Ники, ты что, ничего не понял? Наша mama – натуральный гений! Это ж надо было до такого додуматься!

[4] Полный текст письма Марии Фёдоровны приведён в 20 главе романа «Мы из блюза».

- До чего додуматься, Оля? Ну, до чего? До того, чтобы угнать мою больную жену с больным сыном и всеми остальными детьми Бог его ведает, куда, с кем и как надолго? Не-ет, я не собираюсь с этим мириться! Я этого не оставлю, я их верну!

- Ага. И именно потому, что ты так этого не оставишь, ты. По примеру papa, потянулся к бутылке? Для храбрости хлебнуть, что ли?

- Да как ты со мной…

- Да так, как вы этого давненько заслуживаете, ваше императорское величество, старший мой братец! Ты что, не понимаешь, что она для тебя сделала?

- Сироту она из меня сделала! – визгливо рявкнул император.

- Идиот! Она полностью развязала тебе руки, убрав единственно то, через что можно получить над тобой безграничную власть, давай уж своими именами вещи называть! Найдётся мятежник побашковитее, возьмёт их всех в заложники – и Аликс, и Алёшу, и девочек – и всё! Верёвки из тебя можно вить!

- А теперь их у меня просто нет!

- Трижды дурак! Тебе же всё простым русским языком объяснили: наводи порядок в стране! Тем более, насколько я понимаю газеты, ты уже начал это делать, и начал блестяще! Не смотри на меня зверем: в душке Сандро я, например, не обманывалась ни минуты. А уж человека противнее Кирилла ещё поискать было, туда и дорога! Все, все вокруг жужжат, что Россия на пороге революции, а то и за ним уже! А что мы? Мы, Николай Вторый, сидим, потупив глазки, и смиренно ждём судьбы, так, что ли? А когда совсем уж тошно делается, отстреливаем очередной десяток ворон?! Или ты не понимаешь, что твоя судьба – это наша судьба, и никто из нас не переживёт тебя и на лишний день?! Если ты себя, Помазанника Божиего, предназначил на заклание, кто дал тебе право вести на Голгофу хотя бы детей?! Про себя с матерью умолчу – ладно, хоть как пожили…

Царь упал в кресло, застонал, потянулся закрыть лицо руками.

- Ники! – крикнула Ольга, хлопнув рукой по столу. – На меня смотреть! Не смей, слышишь меня, не смей раскисать, тряпка, merde, vervluchter scweinehund! Соберись, размазня! За тобой – вся страна, у тебя нет ни малейшего права на ошибку, ты обязан, обязан удержать царство и передать его Алёше, когда он вернется, раз уж самому так невмоготу. Мать и я прикроем тебе тыл. Не смей раскисать!

- Оля, всё не так просто. Кругом – веками отлаженные связи, цепочки, рода. Да, многие воруют, иные лишь для себя стараются. Но это складывалось веками, с Петра, если не раньше! И натуральных врагов среди них немало, но… Вот что мне с ними делать?

- Ники, ты не прав. На самом деле, всё очень просто. Зачем, вот зачем тебе учитывать чьи-то там интересы, когда у тебя свои есть? Не надо ничего учитывать. Просто убей их всех.

- Оля, но Бог…

- Подумай сам, Ники: за что Господь спросит с тебя строже? За несколько тысяч убитых мерзавцев или за просранную страну?

И именно грубое ругательство в устах младшей сестры, похоже, стало той последней соломинкой, которая что-то переломило в царе. Он встал, как-то вдруг упруго и хищно потянулся, достал папиросу, закурил. Дошёл до шкафа, достал ещё один стакан и тарелку с лимоном, нарезал его собственноручно. Откупорил бутылку, разлил коньяк. Руки императора больше не дрожали.

- Спасибо, Оля. Давай теперь всё же выпьем. За жизнь!

- Ой-вэй, лэ хаим! – усмехнулась Ольга, поднимая стакан.

Выпив, император вышел ненадолго и передал флигель-адъютанту несколько распоряжений. Одно из них касалось срочного вызова пред императорские очи командира Отдельного корпуса жандармов Татищева и с ним почему-то непременно адъютанта штаба полковника Васильева.

Вечером кажущийся повеселевшим Николай проводил сестру до поезда, вернулся к себе и уснул сном праведника. А утром первое, что сделал – вызвал цирюльника и велел сбрить себе усы, бороду и волосы.

***

Татьяна бродила по довольно пустынным аллеям Петровского Парка, где на неё и накатило некоторое отрезвление и осознание, что же именно она натворила. Этому прозрению весьма способствовало повышенное внимание мужчин и, в особенности, полицейских чинов. Ну никак не полагалось такой хорошенькой барышне, явно из благополучной семьи, гулять по парку одной!

Тут-то Таня и поняла, что в своих теплично-дворцовых условиях не учла великое множество условностей, обычаев и даже законов. И одинокой юной барышне вот так вот взять и поселиться в нормальной гостинице едва ли возможно, а в «не нормальной» она обречена на репутацию гетеры… Боже, как не хватало ей сейчас такого мужественного, ироничного и такого влюблённого Гумилёва! Но она сама оставила Николя в поезде, улизнув перед самым отправлением…

Вот и выходит, что пойти-то ей сейчас совершенно некуда, кроме одного-единственного адреса, но на беду, девушка несколько заблудилась, и где теперь найти извозчика, никак не представляла.

Тут она увидела троих молодых людей, по виду, студентов, жарко о чем-то спорящих на скамейке.

- …Блок слишком вычурен, надо брать стихи Гумилёва, вот что.

- А он, конечно, прост, как полушка, да? Изысканный жираф, там, например…

- Нет, ну а что? Для Коровьева-то он пишет! Эвон, «Мадагаскар-буги» - вся Москва назубок знает!

- Так ты пойди еще найди его!

- А Маяковский?..

- А что Маяковский? Говорят, столько за текст дерёт, что всё имущество до исподнего в ломбард отнеси – и то не хватит…

- Господа, простите великодушно, - подошла к ним Таня. – Я немного заблудилась в парке, не могли бы вы проводить меня до извозчика?..

- Господа, я безнадёжно погиб! Я влюблён, друзья мои! – провозгласил Кирилл, когда сани увезли таинственную незнакомку прочь.

- Кирюша, друг! Забудь! – хлопнул его по плечу Антон. – Ну видишь же: не к нашему рылу крыльцо! Она же дочь не меньше, чем действительного статского, а то и княжна! Послушай доброго совета: не трать сердечные силы! И вообще. О другом думай!

- О чём же? – вяло пробормотал Кирилл.

- Ты забыл, что она сказала на прощание?

- А, что? – к моменту прощания Кирилл настолько утонул в грёзах, что, как оказалось, многое пропустил.

- Она явно слышала наш разговор и сказала: «Тексты пишите сами. Но, коль скоро взялись за блюз, не забывайте, что это когда хорошему человеку плохо». Может, сами попробуем?

- А кому из нас плохо? – удивился Кирилл. Год клонился к рождеству, настроение было уже предпраздничное. Ну, вот еще час назад – точно.

- Тебе, дружище! Ты же безнадежно влюбился в генеральскую дочь! Чем тебе не блюз?

Надо сказать, заняться музыкой трое друзей решили еще в теплом сентябре, когда сошлось одномоментно несколько случаев сразу. Сперва Кирилл, который не так давно начал заниматься игрой на классической гитаре, пришел к друзьям с самой мечтательной улыбкой.

- Удивительнейший эффект, господа! - воскликнул он. - Сижу в беседке в парке Петровской академии, вокруг никого, занимаюсь на гитаре. Через пять минут поднимаю глаза, а рядом стоят три барышни, все прехорошенькие, и глядят на меня с обожанием!

- Может, давайте станем гитаристами? - неуверенно предположил Борис и принялся протирать очки. – И наконец-то поправим сердечные дела?

Почти тогда же довелось им услышать песни неизвестного прежде Григория Коровьева, и ребята решили творить в таком же ключе, тем более, что мощный коммерческий успех этого самого Коровьева внушал молодым людям немалые надежды. Антон уже начал учиться игре на гитаре (одалживая пока инструмент у Кирилла), и тут в журнале вышла статья всё того же Коровьева, где он фантазировал про подходящий к этой новой музыке ансамбль. Друзья прониклись, загорелись и порешили, что Антону быть контрабасистом, а Борису – барабанщиком. Собственно, свое творческое будущее они и обсуждали, когда на них набрела таинственная незнакомка.

- Одно хорошо, - задумчиво протянул Борис, поправляя очки. – Мы точно знаем, где её искать. Ну, или хотя бы наводить справки. Потому как поехала она в Марфо-Мариинскую обитель на Ордынке.

***

Боткин был молниеносен. Вломившись к лишившейся чувств императрице, он в десять секунд разобрался в ситуации, вколол ей успокоительное, и, когда нервный обморок сменился здоровым сном, как можно удобнее разместил государыню на полке, после чего вышел ко мне.

- Ну и заварили вы кашу, сударь! – желчно произнес лейб-медик, не забывая о конспирации. Впрочем, английский он знал не слишком здорово, и время от времени вплетал в речь проклятую латынь, чем высаживал уже меня. – Не поручусь, что у нее снова не отнимутся ноги.

- Надеюсь, хотя бы в побеге Татьяны вы меня не вините? – спросил я.

- Грешно было бы, она готовилась очень давно, стоит признать, - вздохнул доктор и протянул письмо беглой царевны матери. – Это, конечно, очень личное письмо, но ситуация…

- Всё верно, доктор, спасибо, - ответил я, читая писаное ещё в Царском письмо-исповедь непокорной великой княжны. – Прошу вас, уделяйте внимание моей «жене». Мне же нужно срочно и надолго занять детей, я буду у них.

Заскочил к себе, схватил гитару, пошёл к Швыбзе с Тютей, где ожидаемо застал и Матрёшку. Набоков в соседнем купе увлеченно (естественно, по-английски!) рассказывал цесаревичу про бабочек отчего-то Южной Америки, и их я решил не теребить.

- О, папочка! Не ждали тебя так рано. Кстати, что так впечатлило маму, что она кричала? – спросила Анастасия.

Детям врать нельзя. Я знаю, что многие родители сплошь и рядом этим занимаются, втирая чадам всякую чушь вместо ответов на неудобные вопросы. Не знаю, может быть, дело в том, что настоящим родителем – с нулевого, так сказать, цикла, - я не был никогда, но принял решение не обманывать подопечных. Да и детьми они, конечно, были уже весьма условно – особенно, по меркам этой эпохи.

- Наша знакомая – сестра миссис Денисовой, такая высокая, с коричневыми волосами – в последний миг решила остаться в Москве. И эта весть так взволновала вашу матушку, что понадобилась помощь уважаемого доктора Боцмана.

Мария округлила глаза и закрыла рот ладошкой. Матрёна пожала плечами и выгнула бровь. На лице Анастасии не дрогнул ни единый мускул.

- Я восхищаюсь храброй мисс Анной, - ровным голосом произнесла Швыбзя. – Буду честна, иной раз и я подумывала о карьере беглянки, но ты, папа, умеешь уговаривать ценить жизнь такой, как она есть.

- Да, дети мои, жизнь всегда – штука преинтереснейшая, а в моей компании, замечу без ложной скромности, скучать вам точно не придется. Ибо папа ваш – известный затейник. К слову, о затеях. Пока доктор стережет покой миссис Булл, мистер Гумилев мчится по Москве в поисках нашей беглянки, а кузен Бенедикт мучает беднягу Алекса своими бабочками, не заняться ли нам музыкой? Давайте я сыграю вам не самую сложную песню, написанную по мотивам книжки одного француза, мистера Верна, кажется. Вроде, это у него что-то было про ребят, которые мотались по всему шарику на подводной лодке?

- Точно, у него. «60 000 миль под водой», - с умным видом кивнула Швыбзя.

- Отлично. Тогда слушайте.

In the town where I was born Lived a man who sailed to sea. And he told us of his life In the land of submarines.

So we sailed up to the sun Till we found the sea of green. And we lived beneath the waves In our yellow submarine.

We all live in a yellow submarine, Yellow submarine, yellow submarine! We all live in a yellow submarine, Yellow submarine, yellow submarine[5]…

- Чудо какое! – захлопала в ладоши Анастасия. – Но почему жёлтая?

- А почему бы нет? Мне кажется, так веселее, - ответил я и мы принялись разбирать песню на аккорды. За стенкой моментально закончилась энтомологическая лекция и ее участники прибежали к нам. И уже к исходу часа Тютя играла на моей гитаре, а мы все хором пели:

We all live in a yellow submarine, Yellow submarine, yellow submarine!

Роскошный поезд старательно увозил нас прочь от Москвы.

[5] Песня британской группы The Beatles.

***

Анна Андреевна нервно курила, театрально «заламывала руки», киношно принимала позы невыносимого страдания и истерически бегала по комнате.

- Почему?! Ну почему, а? Борис, хоть вы мне ответьте: почему эта чудовищная пошлятина, написанная Николаем про Мадагаскар, имеет такой грандиозный успех? Причем не только плебс – люди самые что ни есть уважаемые нет-нет, а поставят пластиночку, и приплясывают, приплясывают… Аааа! Ну, вот как так? Я, буду честна, пробовала написать что-то в эту тему. Вот, послушайте:

Голуби-воробушки, Ласков божий свет. Залила я кровушкой Маменькин паркет.

Запонки с брильянтами, И по виду – князь. Покорил талантами - Ну, и отдалась.

Стёжечки-дорожечки, Терновый венец: Как раздвинешь ножечки - Тут тебе конец.[6]

Ну, пошлятина же?

- Безусловно, – согласился Пастернак, пыхнув папиросой.

- Но вот как? Но почему?.. Почему, Борис?

- Рискну ответить честно, Анна Андреевна. Вы писали заведомую пошлость – и она у вас, вынужден признать, вполне удалась. Николай же писал любовь, радость и буйство юности, и оттого ни грана пошлости я в его тексте не вижу.

- Ах! Борис, вы несносны!

[6] Пусть не волнуются поклонники таланта Анны Андреевны Ахматовой: этот текст – конечно же, порождение глумливой фантазии автора.

***

В редакцию «Петроградского листка» пришла весьма интересная, довольно молодая и, вне всяких сомнений, достаточно красивая дама. Себя она держала с достоинством княгини, и оттого без малейших препонов добралась до секретаря редакции.

- Что вам угодно, сударыня? – вышел тот из-за конторки.

- Скажите, любезный… Ваша газета нередко пишет о некоем Григории Коровьеве. Он, кажется, ныне успешный певец?

- «Кажется»? Да он, скажу без преувеличений, кумир всех столиц, сударыня!

- Вот как? Что ж, отлично. А не знаете ли вы, как я смогу его найти?

- Вот, чего точно не знаю: поверьте, немало поклонников и, в особенности, поклонниц мечтают его отыскать и что есть сил стараются каждый божий день. Но вы ведь, кажется, не из таких?

- Нет, сударь, что вы! Я гораздо хуже. Я жду от него ребёнка.

Глава 3. Московские подвиги корнета Гумилева

- Я скопировал прическу, которую носил мой рара во время войны на Балканах. Ему она шла необычайно, а говорят, что я всё же немного похож на него. Вот думаю, бороду подлиннее отпустить при случае, - кротко произнес Николай Александрович, поглаживая до синевы выбритый подбородок.

Генералы переглянулись.

- Ваше императорское величество, - вкрадчиво начал Рузский. – Как вам, безусловно, хорошо известно, в Петрограде продолжаются серьёзнейшие волнения. Все слои общества в едином порыве требуют немедленного прекращения всяческой монархии и перевода державы российской на прогрессивный демократический путь. Мне, право, больно говорить вам об этом, но часы самодержавия в России, увы, сочтены.

- Да что вы говорите?! – поразился император.

- Да-да, именно так! Хуже того, государь, восставшими взято Царское Село. Охрана перебита целиком, ваша жена и дети – в руках у повстанцев! Насколько я знаю, с ними пока не произошло ничего непоправимого, но, сами понимаете – там немало черни самого лютого пошиба.

- Как интере-е-есно… - протянул царь, немигающим взором уставившись в вечность позади генерала, отчего тот несколько сбился с темпа. Гурко пока молчал, но определено нервничал, и чем дальше, тем сильнее.

- Вот именно, государь, - продолжил Рузский. – Ими выдвинуто требование: вы отрекаетесь от престола за всю династию, а они отпускают вашу семью и позволяют вам всем выехать за границу в любом направлении.

- Генерал, - голос императора показался каким-то надтреснутым, сам хозяин земли русской, прикрыв глаза, опустил голову. – Насколько помню, вы командуете нашими войсками на северном направлении, а отнюдь не в Петрограде и его окрестностях, не так ли?

- Именно так, но… - начал было Рузский, но тут в разговор посчитал нужным встроиться Гурко.

- …но, ваше величество, события развиваются столь плачевно и столь стремительно, что вам впору не о войне думать, право, а едино о спасении собственной жизни и о жизнях ваших ближних. Восставшие настроены исключительно решительно, и мы, ваши верные слуги, ничего так не желаем, как спасти вас, государь!

Николай поднял голову и резко неприятно рассмеялся. В широко открытых глазах императора плясало пламя бешенства.

- Если хоть десятая часть того, что вы мне тут наплели, является правдой… -зашипел царь. - Если вся ваша дэмократическая банда действительно прорвалась в Царское… Если с головы моей матери упал хоть один волос… Я просто залью кровью всю страну. К чёрту пророчества, нимб, святость, спасение души - я сделаю это.

Рузский отшатнулся, Гурко потянулся к кобуре, но император успел первым. Ещё не затих отзвук второго выстрела, как комната наполнилась людьми: кто с револьвером в руках, кто на ходу тянет шашку из ножен.

- Спокойствие, господа! – поднял император обе руки, причем правой он все еще держал «Наган». – Генералы Рузский и Гурко покаялись в измене Отечеству и изволили застрелиться. Будьте так любезны, вынесите тела самоубийц и позаботьтесь о подобающем случаю погребении. И я жду доклада по обстановке на фронтах в ближайший час. Благодарю за службу, все свободны! – и, не обращая внимания на засуетившихся свитских офицеров, император сунул револьвер в карман галифе, подошёл к шкафчику, налил сам себе полбокала коньяку да и махнул без закуски.

Прибывшие утренним поездом генерал граф Татищев и полковник Васильев были вынуждены посторониться, когда четыре офицера пронесли мимо них двое носилок. Тела покрыты с головой, проступали явно свежайшие кровавые пятна. И на каждых носилках поверх тела лежала фуражка. Командир Отдельного корпуса жандармов ошалело посмотрел на адъютанта. Валериан Павлович пожал плечами:

- Определенно, здесь не скучают, ваше сиятельство.

- Ваше императорское величество, к вам граф Татищев по вашему приказанию.

- Один?

- Никак нет, с адъютантом.

- Давай обоих сюда.

- …Отменно, господа, - по завершении доклада кивнул император с благожелательной улыбкой, с которой, впрочем, совершенно не вязались совершенно холодные глаза. – За то, что столицу продолжаете удерживать от непоправимых бунтов – Моё благоволение.

Васильев отметил, что Николай перестал говорить «Мы», «Нас», «Наше», заменив эти вальяжные формулы единственным числом, но собственную значимость интонацией продолжал по привычке подчеркивать.

- Дебют операции «Бешеные псы» Мною признан успешным и верным, посему операцию приказываю продолжать и развивать, - продолжал меж тем император. – Господин Васильев, поздравляю генерал-майором с сего числа. Не тянитесь, - прервал уставной ответ Николай, - и вообще, господа, продолжим без чинов, да и чай сейчас подадут. Что там в Царском?

- В Царском Селе и непосредственно вокруг резиденции Вашего императорского величества никаких значимых событий не отмечено, - доложил Татищев.

- Прекрасная новость, граф, благодарю, - искренне улыбнулся Николай. - Валериан Павлович, а что вам известно о…

- Ровно ничего, государь, - быстро соврал Васильев. – От этой операции я устранился еще на раннем этапе планирования.

- Отчего же?

- Все мы живые люди, - пожал плечами новоиспеченный генерал. – Пойди события по плохому пути, я мог бы попасть в руки мятежников. И в таком случае лучше просто не знать, чтобы под любой пыткой ненароком не выдать местонахождение… интересующих вас персон. Насколько мне известно, единственный человек, кто мог бы пролить свет на их судьбу – Её величество вдовствующая императрица. Но простите, государь, зная вашу матушку, сильно сомневаюсь, что она скажет даже вам.

- Да, пожалуй, - поморщился император. – Что ж, господа, благодарю вас за службу! Дмитрий Николаевич, по успешном завершении двух известных вашему помощнику операций и вас не минует моя благодарность. И вот еще что. Моим указом на действительную службу призван Сергей Васильевич Зубатов. Я повинился перед этим незаурядным и лично Мне безусловно преданным человеком за былые обиды, и попросил принять службу в вашем, Дмитрий Николаевич, корпусе, для начала в полковничьем чине. Это был крупнейший специалист по революционерам и по рабочим движениям, господа. Насколько я понимаю остроту настоящего времени, рабочие нам сейчас нужнее, чем когда-либо – и я имею в виду, прежде всего, их лояльность Российской Империи. Надеюсь, вы вместе с Сергеем Васильевичем сумеете отыскать правильный путь. Иначе те же самые рабочие сошьют нам всем сосновые костюмы, не тратясь на более респектабельные материалы. На сём пока закончим. Мне будет приятно узнавать о ваших успехах из газет, но в экстраординарных случаях дозволяю телеграфировать – у вас важнейший фронт, господа. До свидания.

До станции добирались молча. И лишь в купе, где ординарец сервировал легкий, но с водкой, cтол, граф с горечью в голосе произнес:

- Генерал Васильев! Как звучит, а? А известно ли вам, милостивый государь, что вы нанесли мне тягчайшую обиду, измарав мою честь перед лицом Государя? А? Молчите?

- Я к вашим услугам, ваше превосходительство, - глухо ответил Васильев.

- Вы и сами теперь превосходительство, с легкой руки императора, между прочим! – сварливо ответил Татищев. - А вот за какие, собственно, заслуги – мне было бы интересно послушать! Какие-такие операции проводит вверенный мне корпус, да так, что я о них ни сном, ни духом?!

…

- Поймите, Валериан Павлович, - вздохнул Татищев, когда Васильев рассказал командиру и суть операции «Бешеные псы», и как так вышло, что Царское Село лишилось большинства самых важных жильцов, причем об этом пока почти никто не знает. – Поймите, меня обидело даже не это неведение, и не то, что многие дни корпус работал вхолостую, пытаясь раскрыть деяния, которые сам же и организовал. Но ваше недоверие – вот, вот что меня оскорбило! Я верный и преданный слуга Его императорского величества и матушки-России, а вы...

- Простите, Дмитрий Николаевич, что сомневался. Но те давние истории в Ковно и Вильно… Как бы это помягче… Давали повод усомниться.

- Да не было там ничего. – досадливо махнул рукой граф. – Был молодой, родовитый и подающий большие надежды влюбленный чиновник. Была прекрасная паненка и ревнивец из местных… Карьера, как у меня, ему не грозила, но с её приданым на месте он мог подняться – и впоследствии поднялся – весьма и весьма высоко. Ну, он и пустил пару нехороших слухов… К слову, я женился в том же году и по сей день благодарю Бога за счастливую семью.

- Простите, ваше сиятельство.

- Да бросьте, генерал. Лучше разливайте-ка…

***

Ротмистр барон Игорь фон Шённхальц статус в Танжере имел довольно неопределённый. Впрочем, что в Танжере могло похвастаться определенностью? Даже сам город, формально, вроде бы, оставаясь под властью марокканского султана, на деле не был ни султанским, ни чьей-либо колонией, а так – некое международное образование с толком не прописанными органами управления. То ли вольный город, то ли просто сеттельмент. Доминировали, впрочем, французы, их же язык считался здесь основным. Хотя и вездесущие англичане с испанцами старались не отставать.

А ротмистра в эту мутную воду направил военный агент в Париже граф Игнатьев, чьим помощником фон Шённхальц успел поработать полгода. Ах, Париж!... Перепуганный Вавилон Европы! Поэты-оборванцы с обреченностью во взоре, накокаиненные художники и, конечно, восхитительные барышни… Впрочем, там с каждым днем становилось все скучнее, и ротмистр, большой почитатель ощущений, именуемых «острыми», отпросился куда подальше. Да, но, Бог мой, не в эту же дыру! Здесь скучно, провинциально и, как правило, довольно жарко. Хотя при должном умении щекочущие душу приключения найти можно и на этом краю географии. Уж чего-чего, а это барон умел преотличнейше.

В это утро он, по обыкновению, пил крепчайший тягучий кофе, попыхивая трубкой, когда в необремененную наплывом публики кофейню вошел мальчишка-оборванец из местных.

- Месье, - дрожащим голосом произнес оборванец, глядя на барона огромными полными слез глазами. – Месье, я не ел шесть дней![1]

- Сочувствую, - сухо кивнул барон. – Но это ты зря, дружок. Надо хоть изредка себя заставлять!

- Не будьте столь жестоки! – вскричал убедившийся в верном отзыве на пароль мальчишка и полез за пазуху. – Сударь, умоляю, купите газету, чтобы я смог приобрести хоть половинку лепёшки!

[1] Очередная авторская шалость. Второго попаданца искать не надо, и без него разгрестись бы.

«Плохо играет, шельмец, - с досадой подумал барон. – Надо отпускать его поскорее, пока он полквартала не собрал тут своим дурным спектаклем».

- Давай газету, держи за труды и ступай, ступай, - поморщившись, ротмистр протянул связному монету и тот просиял, увидев, что это целый франк.

- О! Благодарю вас, месье! Да благословит Аллах такого щедрого господина!

- Ступай же! – фон Шённхальц отхлебнул кофе и развернул газету, которую, вне всякого сомнения, кто-то уже читал. И не только читал, но ронял небольшие чернильные кляксы, прожигал папиросой, ставил на нее чашки с кофе и большое человеческое спасибо, что хоть рыбу не заворачивал – по крайней мере, не пахнет.

Но если обращать внимание на все такие отметины последовательно, слева направо и сверху вниз, как это принято в старушке Европе, то…

«Нынче ночью. Асила в двух лье на юг на берегу. Один пузырь. В нем не более десяти. Удачи».

«Не более десяти – так это мне пулемет нужен… Ладно, допустим, есть у меня пулемет. Но дальше-то что? Тут напарника бы, а я один, как пугало на огороде… Вот чёрт!»

- Гарсон! Ещё кофе! – рявкнул заволновавшийся барон, и всего через три минуты к нему со свежей джезвой в руке засеменил дедушка в дрянной чалме, помнивший, вероятно, ещё Иисуса Навина с царём Соломоном.

Дело крылось вот в чем. Как офицер воюющей страны, ротмистр ни на секунду не забывал о необходимости приносить родной державе пользу, где и как это только возможно. И вот, путем долгих и довольно запутанных агентурных игр и комбинаций, он вызнал, что в самое ближайшее время в Танжере сменят германского резидента. Прежний имел глупость проиграть в вечную шпионскую игру и засветиться перед французами и англичанами, вследствие чего теперь почти не мог полноценно работать. Эта ситуация едва ли нравилась его непосредственному руководству, и все, кому было интересно, понимали, что на место проваленного резидента забросят нового – а тот, скорее всего, никуда не денется, а продолжит имитировать хоть какую-то деятельность, чтобы отвлекать внимание от коллеги. Барона этот вопрос интересовал чрезвычайно, и вот только что он узнал, что новый резидент прибудет ближайшей ночью через небольшую деревушку на берегу океана – что понятно: куда еще пристать шлюпке, как не к побережью, правильно? Смущало слово «пузырь» в сообщении, но, скорее всего, отправитель просто не нашел ничего более подходящего в газете, а следовать примеру незабвенной миссис Степлтон[2] и вписывать нужное от руки посчитал излишним риском. Но десять человек в сопровождении – это, конечно, перебор. И надо учесть, что это отнюдь не изнеженные гимназистки, а очень и очень серьезные бойцы. Что ж делать-то?

[2] См. Артур Конан Дойл «Собака Баскервилей».

Вычистив трубку и так пока ничего не придумав, ротмистр вернулся к отелю. И застал там примечательную картину: из подъехавшего ландо вышел рослый широкоплечий джентльмен – определенно, англосакс. Типично британским скучающим взором обвел отель и его окрестности – а у барона ёкнуло: уж больно знакомым и профессиональным был этот взгляд. Сам опытный авантюрист, он точно так же оглядывал каждое здание, где ему предстояло провести хоть какое время – в первую очередь, на предмет наличия запасных выходов. Кучер-марокканец суетился, сгружая не слишком объемистый багаж… баронета? Да, пожалуй, что. Как раз баронета: представить здесь герцога было бы не слишком просто. Помимо двух объемистых кофров среди багажа внезапно оказалась гитара в характерном кофре, и именно её-то возница едва не уронил. То есть, он ее уронил, но реакция у путешественника оказалась какой-то фантастической, и грянуться о весьма каменистую землю он инструменту не позволил.

- Вот же ж, матушку твою растак и разэтак, послал Господь кучера с руками из задницы! – без малейшего акцента произнес джентльмен и добавил ещё парочку великих и могучих оборотов.

Упускать такой момент было бы глупо. Удивляться будем потом.

- Могу ли я вам чем-нибудь помочь, милостивый государь? Барон фон Шённхальц, Игорь Александрович, постоялец сей гостиницы, к вашим услугам, - на родном же языке отрекомендовался ротмистр, подходя к земляку с гитарой.

- Ого! Признаться, не надеялся встретить в этих краях соотечественника, да ещё столь быстро! Рюмин, Максим Андреевич. Сего дня прибыл из Североамериканских штатов.

- Музыкант?

- Так… хобби. Вообще-то, я по чиновной части. Но, Игорь Александрович, я вижу, вы вооружены? Револьвер в брючном кармане и на груди что-то компактное, навроде браунинга? Скажите, здесь что… пошаливают?

- Да… бывает, - сглотнул барон, осознав, как быстро и профессионально его «срисовали».

- Вот, вы мне уже и помогли, - удовлетворенно кивнул Рюмин, перекладывая пистолет Кольта из саквояжа в нагрудный карман. – Благодарю за науку! Сейчас мне бы отдохнуть с дороги, а вечером прошу ко мне, не откажите: верите ли, сохранил одну прекрасную бутылочку от поставщика двора Его императорского величества господина Смирнова! Грешным делом, думал, сам её пить буду, ан нет, шалишь! Так придёте?

- Всенепременнейше, - приподнял ротмистр шляпу.

- Превосходно. Но где же чёртов носильщик?, - с легкостью перешёл Рюмин на превосходный французский. - Они хотят, чтобы я тут изжарился, что ли? Носильщик!

***

В изрядном раздражении я сидел в своем купе и бил по струнам. Разговор с проспавшейся и проревевшейся «супругой» облегченья не принес, напротив: ея величество изволили скандалить, блажить и шантажировать меня то отнимающимися по поводу и без ногами, то и вовсе раскрытием нашего инкогнито. И все это по-английски, разумеется.

Был мягок, но непреклонен, и на пару с доктором Боцманом доказал, что раскрытие инкогнито сперва ничего, кроме долгих дурных хлопот с привлечением душа имени господина Шарко, бесконечных бесед с неизменно добрыми и ничему не верящими психиатрами и тому подобных процедур не принесет. Позже, вполне возможно, истина как-нибудь да и восторжествует, но вы представляете себе масштаб скандала, сударыня? Я, например, нет, хотя на бедность фантазии не жаловался.

В процессе разговора случилась небольшая станция, на которой Денисов снова не получил никаких вестей от Гумилева, зато раздобыл свежую газету. И вот она-то мне ой как помогла, потому как на первой полосе громадными буквами был набран заголовок: «Генералы-иуды кровью искупили вину перед лицом Государя».

- Вы видите, наш план замечательно работает! Именно эти генералы, хотя и не только они, насколько мне известно, заставляли императора отречься от престола.

Александра Федоровна сдулась.

- Но, боже мой, что будет с моей девочкой? – еле слышно прошептала она.

- Уверен, все с ней будет наилучшим образом. К тому же, на ее поиски отправлен лучший из лучших: корнет Гумилев!

- Этот, прости, Господи, поэт? – последнее слово императрица словно выплюнула.

- Поверьте, такие задачи никто лучше настоящего поэта не решит. А Николай Степанович – самый настоящий из ныне здравствующих.

На том и утихомирились, поезд побежал дальше, а я сидел в купе. Пил кофе с коньяком и терзал ни в чем не повинную гитару, играя какой-то почти панк, к чему по жизни склонности не испытывал, честно говоря. Приходили слова, приходилось пропевать их с акцентом – по понятной причине. Но да, становилось легче.

В левой руке - кольт девятка, В правой - простой наган. Ногой выбивает корнет Гумилев Двери в Хитровский шалман.

А ну, кто тут, суки, главный? Кто Татьяну украл? Сейчас вам, козлам, объясняю популярно, зачем я дёргал стоп-кран!

Корнет Гумилев расстроен, У него омерзительный нрав, И торчит из кармана «Смит-вессон», А значит, кто-то не прав![3]

[3] Благодарю читателя за внезапную песню про не слишком доброго Николая Степановича.

***

Следует признать, первые часы поиска доблестный корнет Гумилев провел совершенно бездарно. Обегав три раза вокзал и убедившись, что беглянки нигде нет, он не придумал ничего лучше, чем вернуться в ту скромную гостиницу у Покровских ворот, где они ночевали. Разумеется, никто туда не возвращался. Борясь с отчаянием, поэт поспешил в город, где тоже повел себя не самым правильным образом: стремительно перемещаясь по бульварам, в каждой встречной даме напряженно искал знакомые черты. А так, как все эти дамы, конечно же, были в сопровождении мужчин, Николай Степанович раз за разом нарывался на неприятные разговоры, а у Сретенки так и вовсе едва до вызова на дуэль не дошло.

Все тем же нервным шагом, без четкого плана в голове, Николай Степанович добрался почти до Трубной, когда услышал женский визг. Мгновенно вообразив, что ненаглядный предмет его заполошных поисков вот прямо тут попал в беду, корнет ринулся в какую-то подворотню, где увидел двух скверно одетых мужчин, несмотря на более чем прохладную погоду, зажавших в углу двора женщину без верхней одежды. Бедняжка продолжала визжать, и, не размышляя, Николай Степанович двумя выстрелами из револьвера отправил насильников на встречу с Создателем. Но дама визжать не перестала, и, к немалому ужасу, Гумилев увидел, что никакая это, конечно, не Таня, а некрасивая пухлая проститутка с размалеванным лицом. Сунув револьвер в карман пальто, поэт поспешил вон.

Удивительно, но случай этот его ничуть не отрезвил, а Москва – город большой и беспокойный, потому до темноты он влип еще в три точно такие же истории, раз за разом сокращая поголовье сомнительных личностей в Первопрестольной, но ни на вершок не приближаясь к своей цели. Наконец, часам к шести вечера он признал временное поражение, но отнюдь не капитулировал, а положил себе успокоиться и с новым днем возобновить поиски. Отобедав в каком-то трактире – вкуса еды не почувствовал, - он на извозчике добрался в Замоскворечье, где снял комнату в первом попавшемся доходном доме в переулке с поэтичным именем Старомонетный. Там корнет заставил себя заснуть, и проспал на удивление долго: солнце определенно приближалось к высшей точке на своем небесном пути.

Хотелось снова бежать, искать, что-то делать, но Гумилев приказал себе не суетиться, а позавтракать и подумать. Выйдя на Большую Ордынку, он увидел храм, посвященный, как оказалось, святому Николаю. Помолившись покровителю о вразумлении, укрепившийся духом Гумилев прошел в обнаружившуюся неподалеку чайную, где укрепился и телесно. И тут, глядя в замызганное окошко, он увидел…

- Скажи-ка, братец, а что же это, монастырь тут у вас? – спросил он полового. – Сам-то я приезжий, Москву плохо знаю.

- Так, барин, Марфо-Мариинская обитель же у нас тут, - с готовностью откликнулся тот. – Ея амператорское высочество матушка Елисавет Фёдоровна, пошли ей Господь многая лета, призревает сирот и убогих.

- А, - с умным видом кивнул Гумилёв, протягивая половому пятиалтынный. – Так вон она где! Благодарю, братец, ступай. Да принеси мне чаю ещё, и чтоб покрепче!

Неужели… неужели так просто?! Но, если подумать… Да-да, господин гусар, если вот наконец подумать! Куда, ну, куда ещё деваться беглой царевне в этой чертовой Москве, как не к родной тётке?

«Если её нет и тут, вот тогда точно беда», - с этой мыслью Гумилев закурил, прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

***

«Ах, Самара-городок, беспокойная я. Беспокойная я, успокой ты меня», - напевал я про себя, пока курил на перроне самарского вокзала. Время было уже позднее, дети готовились спать и выходить не стали. Их контролировал Набоков. Денисов умчался на телеграф, втайне надеясь на добрые вести. И, видимо, чем-то мы потрафили небесным блюзменам, потому что вернулся улыбающийся Вадим с телеграммой: «Денисову. Нанес визит старшей сестре вашей почтенной тёщи. Имел полный успех. Николай».

- А что, у миссис Булл тут еще и сестра есть? – спросил я Денисова.

Тот вытаращил на меня глаза, потом спохватился, что некоторые очевидные для всех и каждого вещи для меня таковыми не являются и прошептал на ухо:

- Елизавета Фёдоровна, вдова московского генерал-губернатора!

- Господ пассажиров прошу в вагон, - донесся голос проводника.

Глава 4. Два капитана и улётная вечеринка

Начальник регистрационного бюро полковник Балашов, ставший и полковником, и начальником всего полчаса тому после получения с фельдъегерем Высочайшего приказа, сидел в своём кабинете и пребывал в лёгкой прострации. Пять минут назад бывший начальник князь Туркестанский, не имея возможности даже передать дела, представил его сотрудникам как своего преемника и убыл в ставку по сверхсрочному Высочайшему же приказу. И теперь Балашов в легкой растерянности раздумывал, где, когда и с кем станет обмывать внезапно очистившиеся погоны[1].

В кабинет, получив разрешение, вошёл поручик Немцов.

- Ваше высокоблагородие, телеграмма из Танжера, получена только что.

Балашов взял телеграмму, прочёл. Помотал головой, не веря. Прочёл ещё раз.

- Мать вашу… Простите, поручик. И что бы всё это значило?

- Не могу знать, ваше высокоблагородие.

- Да, конечно… Можете идти.

[1] В Российской Императорской армии полковники носили двухпросветные погоны без звёздочек.

***

За последние дни Вертинский примелькался в бедняцкой слободке, но всё равно каждый его визит привлекал нешуточное внимание: эва, какой важный господин зачастил к Макаровой-то вдове! И чем она ему так глянулась-то?

Александр Николаевич вышел из саней и, велев ямщику подождать, прошёл к дому. И обомлел: надежда русской музыки Прокоп, очевидно неумело, починял ветхое крыльцо при помощи здоровенного ржавого топора.

- Прокоп!

- А? Дядя Саша, здравствуйте! – мальчик степенно отложил жуткий инструмент, встал.

- Ты это что тут делаешь?

- Крыльцо починяю, - пожал Прокоп плечами. – Наше-то давно развалилось, название одно, и то матерное. Теперь деньги есть, досок вон купил.

- А ну, поранишься? Ты ж музыкант! Артист! Тебе руки беречь надо!

- На всё воля божья, с непрошибаемым фатализмом ответил мальчик и перекрестился. – Но я один мужик в семье, больше-то некому.

- Как некому? А нанять? – возмутился Вертинский.

- Нанять-то? Оно, конечно, можно бы. Но я пока не настолько денег заработал. Сам посуди, дядь Саш: едва еды всем купил, да ткани на обновы – чай, второе лето в дырьях ходим. Оно бы и ничего, но зимой-то холодно. Валенки, опять, матери напервой справил, да с галошами. Катьке на приданое отложил: год, много два – её уж и сватать станут. Досок купил. И что осталось? Шиш с маслом. Так что я сам, потихоньку, - и Прокоп потянулся к топору.

- И не думай даже, - замахал на него руками певец. – Иди-ка ты, братец, лучше в дом, да одевайся, и Дрыня бери: дела у нас нынче.

- Опять в медную трубу петь?

- Нет, всего лишь концерт дадим. Сперва ты, потом уж я. Давай, сани поданы!

Прокоп послушно пошёл в дом, но прежде хозяйственно прибрал доски и страшный топор в сени.

И опять приехали в тот господский синематограф! Ох, не в своей тарелке чувствовал себя мальчишка, коленки тряслись, перед глазами плыло… И вот опять дядя Саша выходит на сцену – да не в кожаной шинели, а в обычной одежде. Разве, без пальто, цилиндра и сигары. И объявляет:

- Дамы и господа! Премного рад вас видеть, и буду иметь честь петь для вас, но чуть позже. А сейчас – прошу любить и жаловать юное дарование: восходящая звезда настоящего русского блюза, пресненский самородок Прокоп Макаров!

Вот ведь чудо какое: стоило оказаться на сцене с Дрынем, страх отхлынул. И зрение вернулось, и увидел Прокоп, что в зале – самые обычные люди. Ну да, сплошь господа с мамзелями, так и что теперь? И какой-то лихой кураж свалился на него, и, прищурившись, мальчишка произнёс:

- Это… здрассьте. Щас спою! Кто слова знает – подпевайте, кто не знает – пляшите, кто плясать не могёт – трясите брульянтами!

Послушно взвыл Дрынь, и Прокоп запел:

Крыльцо моё прогнило, Весь двор утоп в говне, И сплыло всё, что было, А батька сгинул на войне. У мамки пухнут руки От стирки день-деньской, И клинья бьёт к сеструхе Козёл-городовой. Я мал ещё годами, Но вырасту – напьюсь. Придите, и узрите сами, Какой у нас в трущобах блюз!

Прокоп пел, играл, и боковым зрением с вновь проснувшимся страхом отмечал, что стена за ним шевелится. Неужели и под его песни показывают синема? С ума же рехнуться!

Тем временем у входа зашевелился полицейский чин, целый околоточный:

- От шельма! Как знал, сицилисты агитацию наводят! От я тебе сейчас… - околоточный потянулся за свистком и сильно удивился, когда прямо перед ним будто из воздуха возник его же службы офицер:

- Стоять! – прошипел он. – За мной, живо! – и уже через полминуты не в меру ретивый служака оторопело тянулся перед таким начальством, выше которого разе сам царь-батюшка – перед самим главным начальником Москвы генералом от артиллерии Мрозовским.

- Ва… Ваше высокопревосходительство?!

- Отставить. Ступай, братец, дай концерт послушать.

- Слушаюсь!

- И вот ещё, что, Модест Николаевич, - добавил Мрозовский своему адъютанту. – По окончании концерта найдите оказию, пригласите господина Вертинского вместе с этим самородком ко мне. Назавтра, в полдень.

- Непременно, Иосиф Иванович.

***

Ну, и зачем бежала, спрашивается? Чего добилась? Ехала бы сейчас со всеми навстречу лихой неизвестности, полной невзгод и лишений. А что теперь? Одетая в давно ненавистные сестринские одежды, Татьяна стояла у окна и бездумно смотрела на двор обители.

Сама себя загнала в ловушку. Да, здесь нет матери с ее то мелочной опекой, то внезапной психотнёй, то полным равнодушием и забвением дней на десять кряду. Да, здесь есть милая тётушка, которая куда деликатнее, чем mama, но что толку от ее деликатности, если… Ах, Николя, Николя! Ну, зачем я убежала?

Разговор с Елизаветой Фёдоровной вышел, будем честны, интересным. Едва войдя в обитель, беглянка попросила пригласить «матушку Елисавету».

- Как вас представить?

- Княжна Татьяна Николаева.

Тётушка появилась минут через десять, и, если и была удивлена, ничем этого не выдала.

- Здравствуйте, княжна. Не чаяла встретить вас здесь. Соблаговолите за мной, - и, когда они коридорами пришли в покои вдовы московского генерал-губернатора, наконец улыбнулась: - Ну, здравствуй, Танюша. А я всё гадала, кто удерёт первой: Настя, Оля или ты? Признаться, тебя я ожидала в последнюю очередь. Обниматься будем?

- Тётушка, милая!

За чаем, а там и за обедом, она в подробностях изливала душу. Тётушка не перебивала, слушала внимательно, лишь изредка задавала вопросы.

- Бедная моя глупышка, - с печальной улыбкой покачала головой Елизавета Фёдоровна, когда Татьяна закончила рассказ. – Ты слишком увлеклась этой идефикс с побегом, и проморгала свое счастье.

- Какое счастье?! Даже если я действительно… Ну… люблю его… Мне же не разрешат выйти за него замуж! Я ж великая княжна, а он всего лишь гусарский корнет…

- Ни к чему не хочу и не буду тебя призывать, но напомню: таинство брака нерушимо. И даже в твоём случае…

- Да в том и дело!

- В чём же?

- Он женат! Сам не говорил, я узнавала. Последние несколько лет – формально, но ты же понимаешь… Даже если сможет развестись, в повторный брак – никак. Он же не Иван Грозный…

- Мда. Коллизия, однако. А в кого-нибудь попроще ты влюбиться не могла, дитя моё?..

Спалось чудно. Покойно, без снов и волнений. А вот сейчас накатило – и хандра, и жалость к себе, безмозглой, и, чего уж там, тоска по Николаю. «Попроще»… Куда там!

Таня смотрела в окно, а там размеренная скука тем временем сменилась на что-то суетное и неправильное: через двор бежали двое незнакомцев, на ходу доставая из карманов револьверы. Вопреки здравому смыслу, царская дочь не закрылась на щеколду, но, напротив, выскочила из кельи и побежала к дверям.

Двое ворвались в обитель, размахивая револьверами:

- Ещё Польска, курва мать, не сгинела! Начальницу сюда, быстро! Шибко, я сказал, курва!

Грохнул выстрел, тут же второй, потом ещё два. Обитель наполнилась визгом.

***

«Вот что бы мне, дураку, прежде патроны не купить?», - тоскливо думал Николай Степанович, осторожно подходя к воротам. Он успел увидеть проникновение трёх в высшей степени подозрительных лиц, опередивших его буквально шагов на десять, даже услышал обрывок польской речи, и здраво оценил свои шансы. Они, шансы эти, могли бы, наверное, быть неплохими, если бы не одно «но»: после вчерашнего заполошного причинения добра направо и налево у Гумилёва остался ровно один патрон.

Нападавшие разделились: двое помчались в здание, на ходу – ну да, так и думал – обнажая оружие, один остался на шухере у ворот. Всё, думать некогда, счёт на секунды.

- Эй, пан, - позвал Николай Степанович.

Поляк немедленно выглянул, взглянул вопросительно.

- Курва мать! – выдохнул поэт, обрушивая рукоять револьвера на голову незадачливого сторожа. Быстро обыскал: «Наган», полностью заряжен. Отлично, повоюем! Добавив сомлевшему поляку от души ещё разик, Гумилёв побежал вперёд.

Два мерзавца орали и пугали привратниц. Оба солидных лет отставных унтера, стоявших у входа, разделили судьбу того поляка на воротах: их оглушили ударами по голове[2].

Поначалу Николай Степанович думал крикнуть «Ręce do góry. Szybko![3]» и взять лиходеев живыми, но всё же решил не рисковать. Затормозил у распахнутых дверей – чуть не поскользнулся – вскинул чужой револьвер. «Ну, не подведи!». Два выстрела. И два контрольных, как завещал господин Коровьев. По всей обители поднялся визг.

- Дамы, спокойно! – как мог громко крикнул Николай Степанович. – Опасность миновала, здесь Российская Императорская армия!

- Армия?.. – из-за угла выглянула испуганная женщина, недоверчиво разглядывая насквозь штатский костюм Гумилёва.

- Так точно, мадемуазель! Пятого гусарского Александрийского полка корнет Гумилёв, к вашим услугам!

- Николя! Николя! – Татьяна, нечаянно оттолкнув испуганную обитательницу, выскочила из-за угла и бросилась в объятия поэта. – Ты всё-таки меня нашёл!

У ворот заливались полицейские свистки.

[2] Если возникает вопрос, отчего унтера не среагировали на бегущих вооруженных посторонних: не успели. От места, где налетчиков могли заметить, до входа в обитель всего 26,5 метров.

[3] Руки вверх. Быстро! – польск.

***

Внезапно у нас образовалась проблема. Нам отчаянно не хватало гитар. Учитывая, что сразу трое – Алексей, Мария и Анастасия – ринулись осваивать азы русского рока, мой инструмент стал натурально нарасхват. Внезапно лишенный естественного досуга, я коротал дорогу как придется: учил детей музыке, играл в шахматы то с Денисовым, то с доктором, читал (ненавижу графа Толстого, мир его праху!), и даже прослушал лекцию о бабочках Мезоамерики. Сам рассказывал мало. А что я мог рассказать тому же Набокову? Как мы в девяносто первом поздней осенью пошли в турпоход, страшенно там нажрались, а хмурым и холодным ноябрьским утром похмелялись бутербродами с застывшей смесью сгущенки и спирта? Это мы с пьяных глаз из последней бутылки «Рояля» пытались приготовить коктейль «Адвокат». Эх, бывали дни весёлые… Но зачем мои винные мемуары хорошо воспитанному Володе, да и кому бы то ни было ещё? Вот то-то.

На каждой остановке прилагал массу усилий, чтобы увеличить количество гитар в нашем таборе. Первый успех постиг меня в Омске, где в привокзальном шалмане сыскался натуральный мающийся большим бодуном цыган. Перед двумя сотнями рублей прямо вот сейчас он не устоял, так что обошлось без драки. Гитарка у него, правда, была так себе, из тех, что даже в позднесоветскую эпоху мы, отнюдь не избалованные «Мартинами» и даже «Ямахами», пренебрежительно называли «дровами». Но какой-никакой звук она давала и даже строила, так что для обучения вполне годилась. На удивление, она оказалась очень удобной. В руки любого из нас ложилась, как к себе домой, а чтобы зажать аккорд, не требовалось титанических усилий. Так что на ней теперь поочередно учились Алексей и Швыбзя, а Тютя брала мой инструмент.

Второй раз, и уже вовсе капитально, нам свезло в Иркутске, где довелось простоять несколько часов, и за это время Денисов выиграл в карты у какого-то купчины гору денег и впридачу шикарную мастеровую семиструнку – большую, из ценных пород дерева, с инкрустацией – все дела.

Я всё ждал каких-нибудь шалостей от Насти, но все дети с головой ушли в музыку, достать их оттуда не представлялось возможным. Я сбил голос, от зари до зари натаскивая будущих рок-звёзд. В промежутках курил, слушал про бабочек, получал шахи с матами от Боткина и домучивал «Анну Каренину», чтоб ей вместе со Львом Николаевичем пусто было. В то же время, читая про все эти натужные страсти, я то и дело ловил себя на мысли, что мы заперты в этом чертовом поезде, как в консервной банке, а вокруг, как назло, прехорошенькие женщины, а я, хотя и старый пионер, но на самом деле-то ещё очень даже ого-го… Короче, неудивительно, что, вопреки данному самому себе еще несколько дней назад обещанию, беса в ребро я всё-таки словил.

В нашей компании было одно лишнее звено. И звали его Ольга. Александру Фёдоровну лишней назвать язык не поворачивался – в конце концов, удаление именно её как можно дальше от театра основных событий и было нашей главной целью. Поэтому, невзирая на все ее закидоны, лишней она тут точно не была.

А вот Ольга… Вадим Денисов, игравший роль ее мужа, дальше чисто формальной игры пойти не мог, да и едва бы захотел, так как уже несколько лет был вполне счастливо женат, и по жене сильно скучал. Сама же старшая царевна от нашей сумасбродной тусовки была далека: к музыке она относилась без неприязни, но и без особого восторга, о том, чтобы учиться играть, и разговора не было. Большую часть времени она проводила в беседах с матерью, но делала это, кажется, больше из долга, нежели по зову души. Я в какой-то момент начал опасаться, что и Ольга сбежит, и даже попросил Вадима попристальнее за ней следить. Но, как выяснилось после Иркутска, когда колеса нашей роскошной консервной банки застучали по опоясывающим байкальский берег рельсам, этого и не требовалось.

Совсем уж вечером мы отъехали, дай Бог, вёрст сто от Иркутска – я едва успел наиграться с нашим новым трофеем, радуясь глубокому благородному звуку. Дети спали, вообще в вагоне установилась тишина, поэтому играл я тихонько-тихонько. И тут случилась станция Слюдянка. Я, по сложившейся традиции, вышел на перрон, закурил и добрых десять минут разглядывал едва подсвеченное здание вокзала – определённо, красивое. Устав гулять – недавно в Иркутске мы дали себе волю, Денисов, вон, даже и разбогател, - вернулся в купе. И обнаружил письмо.

Мой милый Г.П.!

Знаю Вас, как человека в невероятной для меня степени стремительного, потому постараюсь обойтись без длительных преамбул – всех этих, знаете ли, «я к Вам пишу, чего же боле», хотя, чем я отличаюсь сейчас от Татьяны Лариной? Счастье и надежда мои в том, что уж Вы-то определенно не Онегин.

Вы очень нравитесь мне, скрываться надоело. И бесконечно приятно, признаюсь, ловить на себе Ваши настоящие, мужские, пусть и мимолетные взгляды. Я бесконечно ценю демонстрируемую Вами деликатность и понимаю, что пропасть происхождения никогда не позволит Вам хотя бы качнуться ко мне. И именно потому делаю первый шаг сама.

Вы нравитесь мне. И вижу, что нравлюсь Вам – нравлюсь именно как женщина, а не как императорская дочь, великая княжна, и прочая, прочая. Этим-то и ценна для меня та невозможная искра, что проскочила меж нами.

Будем честны: будущее моё пресно и безрадостно. Проклятие Виктории не позволяет мне рассчитывать на достойную партию. От отчаяния я бы, вероятно, согласилась на уже какую-попало партию, но родители никогда не позволят мне этого, так что проживу жизнь старой девой, тратя жизнь на призрение над сиротками и прочие богоугодные дела.

Посему, милый Г.П., клянусь всем, что мне дорого и свято, что готова самою жизнь свою положить к Вашим ногам, и, уверяю, Вам не сыскать более преданной и понимающей жены.

Мы можем обвенчаться в любой подходящей церкви, и даже всем моим могущественным родственникам едва ли под силу будет разрушить сей союз! Да, последствия могут быть трудными, и, вероятно, нам придется покинуть Империю. Но при этом мы хотя бы станем счастливы – во всяком случае, я готова отдать для этого всё, что имею.

С нежностью и надеждой,

Ольга.

Я прочел и два раза перечел это послание, потом прикрыл глаза, задумался, прислушался к себе. Что это? Романтичное признание в любви? Циничное деловое предложение? Или непостижимое обычному уму сочетание того и другого?

А ведь да, чего там, заглядывался я на Ольгу Николаевну, заглядывался. И мысли срамные думал, не без того. И что это у меня вдруг сердце зашлось, как в буйные юные годы?

Открылась дверь, и вошла она – безо всяких пошлостей навроде пеньюара, одетая в обычное свое белое платье. Мягко улыбнулась, села напротив, вопросительно выгнула бровь. Как пишут в нынешних бульварных романах, «тут я понял, что погиб». Я кивнул в ответ.

- Не все так просто, как хотелось бы и казалось, но вдвоем мы наверняка что-нибудь придумаем.

Снова открылась дверь, вошла императрица.

- Дорогие мои, - произнесла Александра Федоровна на безукоризненном английском, - потрудитесь объяснить, что тут происходит?

А я внезапно порадовался, что Алиса Гессен-Дармштадтская уродилась немкой. А не итальянкой, например.

***

Едва ли в этом мире сыщется дело более гибельное, чем пить водку в жару. Пусть даже хорошую водку. Хотя бы и от поставщика Двора. Поэтому пришлось терпеливо ждать, когда на Танжер рухнет вечер и унесет вместе с опостылевшим, право, солнечным светом непременно прилагающийся к нему зной.

Надо признать, ротмистр не позволил себе малодушно бездельничать даже в самые жестокие часы. О нет, за это время он из разных ухоронок принес в свое обиталище всё доступное ему оружие и боеприпасы. Всё, что необходимо было проверить – проверил. Что стоило бы почистить и смазать – почистил и смазал. И, выложив богатство в ряд, понял, что солидно подготовлен к небольшой военной кампании. Итак, у него было: два револьвера Смит-Вессон с сотней патронов; две винтовки от славных братьев Маузер, патронов под две сотни; прекрасный пистолет от герра Люгера, патронов, правда, маловато – три десятка всего. И, наконец, первая скрипка грядущего концерта: пулемёт «Мадсен» с двумя магазинами. На эту машинку, честно говоря, барон фон Шённхальц возлагал основные надежды.

Сложив всё это смертоносное великолепие в две большие сумки, он вновь безжалостно выгнал себя на улицу, и, совершив изматывающий моцион по окрестностям, приглядел четыре авто, которые можно было бы позаимствовать для ночного дела. Только после этого ротмистр позволил себе ополоснуться и укрыться в тени в ожидании вечера. И, едва солнце упало за горизонт, коридорный принес ему записку: «Коллега, а не выпить ли нам по маленькой? Жду в 26-м».

…И вот уже бутылка пуста на треть, все пустяки живейшим образом обговорены, и даже спето несколько романсов – господин Рюмин оказался обладателем не только отличной гитары, но и хорошо поставленного певческого голоса. Так что слушать было действительно приятно. Да только время стремительно утекало, и расслабляться больше никак нельзя. В то же самое время фон Шённхальц понимал, что совершенно точно не решится предлагать авантюру этому случайному знакомцу, пусть даже он и соотечественник, и птица, определенно, того же самого полета, что и ротмистр, - а значит, всё-таки придется рисковать и тащить дело в одиночку.

- Коллега, а зачем вы нервничаете? – вдруг спросил Рюмин. – Свидание?

- Можно и так сказать… - пробормотал барон. – Но почему вы второй раз называете меня коллегой, Максим Андреевич?

- А как еще прикажете вас называть? – удивился тот. – Уж если рыбак рыбака издалека видит, то уж военный военного… Ладно, шутки в сторону, и карты на стол. Вы в каком звании и должности?

- Ротмистр, помощник военного агента во Франции графа Игнатьева. А вы?

- Капитан, регистрационное бюро… Занятно, два капитана, считай. Старшинство? У меня с октября пятнадцатого.

- Вы старше, февраль шестнадцатого.

- Так что вас гложет, Игорь Александрович? Нет, если действительно свидание с пылкой Шахерезадой – примите уверения в глубочайшем почтении и не смею задерживать. Но чутье подсказывает, что дело тут иного рода: от ваших рук едва заметно пахнет оружейной смазкой. Могу ли чем помочь?

Ротмистр на секунду прикрыл глаза, выдохнул – и решился. В пять минут он рассказал Рюмину, что должно произойти этой ночью, и как он намерен этому помешать.

- А ведь по моему ведомству задачка-то, - покачал головой капитан. – Неужели меня в эту, прости Господи, дыру именно для этого засунули?

- Кто знает, Максим Андреевич.

- Вот именно. Но, понимаю, времени у нас если и есть, то совсем немного. Я, разумеется, в деле. Давайте так: по тридцать капель за успех сей авантюры, переодеваемся, встречаемся у выхода – и вперёд. Согласны?

- Вполне, - с облегчением кивнул фон Шённхальц и разлил по тридцать капель.

Два авто Рюмин забраковал, как излишне хлипкие. Зато оказавшийся третьим RollsRoyce Silver Ghost вполне устроил придирчивого капитана. Без лишнего шума в машину загрузили оружие, гитару в кофре, пару бурдюков с водой – и без зазрения совести украли красавца английской породы. За руль сел фон Шённхальц, как более или менее представляющий себе, куда им нужно ехать.

- Попутные авто необходимо отслеживать, - задумчиво проговорил Рюмин. – И отстреливать.

- Зачем? – поразился ротмистр.

- Вы можете себе представить, чтобы среди ночи на этом краю света кто-то попёрся в пустыню зачем-нибудь, кроме как забрать нашу с вами законную добычу? Я, например, нет, а фантазия у меня богатая.

- Хм, логично.

Но вот они доехали до самой уже Асилы, а так никого и не встретили. Решили спрятаться за небольшим песчаным холмом, господствующим над местностью, залечь на нем со всем арсеналом, а там – как карта ляжет и Бог поможет. Внезапно Рюмин сделал знак замолчать, высунулся в окно, долго смотрел по сторонам, вглядываясь во тьму, наконец, посмотрел вверх.

- Вот они! Игорь, туши свет!

Фон Шённхальц немедленно погасил фары.

- Что там? – шёпотом спросил он.

- Цеппелин садится.

- Пузырь! Вот оно что! – понял ротмистр.

- Не знаю, заметили ли они нас, но если да, то лучше бы приняли за встречающих – сверху они разделают нас как Бог черепаху, а мы едва ли сумеем возразить даже пулеметом.

- Что делаем?

- Берем оружие и срочно рассредотачиваемся, в разные стороны от авто. Если начнут бить, то, прежде всего, по нему. В темпе вальса, погнали! – скомандовал Рюмин.

Цеппелин – та ещё дура, и, хотя у немцев были веские причины поторопиться, заход на посадку впотьмах, да без причальной мачты, дался им с трудом. Сориентировавшись, два капитана постарались незаметно подобраться как можно ближе к вражескому дирижаблю, и в результате оказались совсем рядом, метрах в двадцати. Ротмистр изготовил «Мадсен» к стрельбе.

Но вот наконец огромная сигара, вроде бы, замерла на приемлемой высоте, и по выброшенным из гондолы веревкам шустро посыпались немцы.

- Wo ist das verdammte Auto? Günther, siehst du ihn?[4]

- Nein, es ist dunkel wie der Teufel im Arsch[5]…

- Kameraden, kommt her! Wir sind hier![6] – заорал Рюмин, но вставать не стал.

Немцы радостно загалдели и плотной толпой пошли на голос.

- Огонь, - спокойно приказал капитан, поднимаясь с двумя револьверами в руках.

Едва затихла очередь, Рюмин кинулся к дирижаблю. Фон Шённхальц побежал за ним. В две секунды капитан по веревке забрался в гондолу, оттуда загремели револьверные выстрелы. Ротмистру понадобилось секунд десять, чтобы повторить этот путь – а он полагал себя изрядно ловким человеком. Вдвоем они облазили весь дирижабль, это стоило ротмистру простреленного плеча, но летучий корабль офицеры зачистили полностью.

[4] Где этот проклятый автомобиль? Гюнтер, ты его видишь? (нем)

[5] Нет, темно, как у дьявола в заднице (нем)

[6]Товарищи, идите сюда! Мы здесь! (нем)

- И что будем делать? – спросил в наступившей тишине барон.

- Полагаю, дырки для орденов вертеть. Что там у нас полагается за захват вражеского боевого корабля?

- Иди ты!...

Но в этот момент цепеллин сотряс удар, ротмистр не удержался на ногах, приложился головой о переборку и потерял сознание.

Очнулся он под перебор гитарных струн. Рюмин тихонько пел, отчего-то по-английски:

Buddy, let me tell you now All about my mother - She wanted me to be happy, That’s all about she prayed. She didn’t even knew her son Was a dirty rotten scoundrel Who’s smoking, drinking, robbing, shooting And gambling day by day.

There flies a crane up in the sky, There goes down ship by Baltic sea So tell me what the hell is letting me to move on? And where’s bad guy with sharpen sword? And where’s my huge and great award? I’m just a soldier of fuckin’ fortune… There flies a crane up in the sky[7].

- Максим… Максим Андреевич? – хрипло спросил барон. – А мы где?

- Бог его ведает, Игорь Александрович, - вздохнул Рюмин. – Одно могу сказать: летим мы с вами, гонимые ветром, довольно высоко в поднебесье на доблестно захваченном цеппелине. Как этой дурой управлять, я, например, не имею ни малейшего представления, а экипаж мы с вами отправили на встречу с небесным кайзером. Внизу – сплошная вода. Подозреваю, что это Атлантический океан.

[7] Песенка про журавлика из фильма "Бумбараш", если не узнали. Музыка Владимира Дашкевича, слова Юлия Кима. Перевел в школьные годы чудесные автор.

Глава 5. Свадьба по-хохотуйски

Зубатов, хоть и одетый в штатское, стоял навытяжку, и комичного впечатления при этом отнюдь не производил.

- Прошу ваше превосходительство меня простить за неподобающий вид, но перемены в моей жизни произошли чрезвычайно быстро. Получив Высочайшую телеграмму, я поспешил из Москвы в столицу, куда и прибыл нынче утром. И уже по прибытии узнал, что возвращен на службу, и при том из надворных советников произведен даже не в коллежские, а в полковники, так что мундир едва успел заказать по пути сюда.

- Вольно, полковник, - кивнул Татищев. – Всё верно, и в мыслях нет притеснять вас по столь житейскому поводу. Знаете, Сергей Васильевич, это господа революционеры любят изображать нас тупыми держимордами…

- И огромное им за это спасибо, - подхватил генерал Васильев. – Чем дурнее они будут нас считать, тем сильнее и неприятнее мы сможем их удивить в нужный момент.

- Удивить? – переспросил Зубатов.

- Именно что. Ещё Александр Васильевич Суворов говаривал, что удивить – значит победить. Вы можете возразить, что там речь шла о войне, тогда как это всего лишь полиция, но поверьте: здесь у нас именно война, война с многоопытным, хитрым врагом, и удивить его, а, значит, победить – весьма и весьма непросто.

- Хм… допустим. Но, господа, позвольте все же спросить. Хотя я читал собственноручный Его Императорским Величеством подписанный указ, да он при мне по сей момент, я так и не уяснил род своей деятельности. Валериан Павлович, чем я могу ныне быть полезен?

- Всё очень просто, Сергей Васильевич. Государь рекомендовал вас как лучшего в стране специалиста по рабочим движениям. Да и, признаться, и без его рекомендаций мы знали это преотличнейшим образом. Шутка ли – сколько раз в прежние годы вас звали вернуться?

- Но позвольте! – вскинулся Зубатов. – Судя по тому, что пишут в газетах и тому, что мне довелось наблюдать лично в Москве и даже здесь, в Петер… Петрограде, заниматься сейчас рабочими движениями категорически несвоевременно: мы определенно на пороге крупномасштабного бунта, если не уже внутри его.

- Всё верно, - вступил шеф корпуса жандармов, - и уже то, что ваша и наша оценки происходящего совпадают – превосходно.

- Но как тогда?..

- Как говорит один мой добрый знакомый, обладающий чрезвычайно образным мышлением, - вновь взял слово Васильев, - «поздно пить бювет, когда у вас уже цирроз печени». Так что создание рабочих союзов отложим на потом, на сильно потом. Пока же нам нужно гасить пожар всеобщего недовольства, и гасить его нужно чем грамотнее и тоньше, тем лучше. Сейчас поясню, - кивнул генерал, видя, что Зубатов собирается вновь задать вопрос. - Так как мы уже, как вы верно подметили, практически в процессе бунта, предотвращать его, разумеется, поздно. Но то, что невозможно предотвратить, необходимо возглавить, и вот тут у нас еще есть возможности, пусть сильно ограниченные по времени. Самое главное, что нужно сделать в самые быстрые сроки – это составить список мер, которые необходимо ввести немедленно на государственном уровне, и этим выбить табурет из-под ног тех, кто раскачивает рабочих и поджигает их бунт, а также науськивает господ революционеров всех мастей, в особенности, зацикленных на рабочем классе эсдеков-большевиков. Вся политика, что там кричат бунтующие мастеровые – она, разумеется, вторична. Если мы – государство – сумеем в хорошей степени удоволить их жизненные потребности, о политике они забудут очень быстро.

- Но так нельзя, - тихо произнес Зубатов, глядя в глаза поочередно обоим генералам.

- Почему же? – простодушно спросил Васильев.

- Послабления и улучшения, дарованные во время волнений или, того хуже, бунта, мгновенно приучают к мысли, что стоит немного побузить – и власть отдаст все, что угодно. Это чрезвычайно опасно, нам пятый-седьмой годы по сию минуту аукаются.

- Совершеннейше в точку, - удовлетворенно кивнул Татищев. – Браво, Сергей Васильевич. Ей-богу, мы сработаемся. Никто не собирается дарить рабочим их права. А вот как именно они их получат – расскажем позже, операция пока не до конца проработана. Пока же нам срочно нужен перечень этих самых прав, и тут очень важно не отдать сразу слишком много, чтобы было чем порадовать господ пролетариев чуть-чуть попозже. Задача ясна?

- Так точно, ваше превосходительство!

- Отменно, приступайте. Этот кабинет в вашем постоянном полном распоряжении. Офицер для поручений – поручик Синицкий, он за дверью. В случае вопросов – звоните пол… кхм! Генералу Васильеву.

«Отомстил, зараза!» - внутренне хмыкнул Валериан Павлович, выходя в коридор.

***

Неторопливо, как всё в этом времени, поезд катил нас к берегу Тихого океана. С Ольгой мы виделись с тех пор пару раз мельком, в режиме перемигивания, но для поддержания огня этого, как ни странно, хватило – по крайней мере, мне.

Тогдашний разговор с императрицей и разговором-то не назвать, потому как царевна с блеском выкрутилась из щекотливой ситуации… сказав чистую правду. В которую, разумеется, Ея Императорское Величество поверить никак не могла в виду полной невозможности чего-нибудь подобного с ее точки зрения. И тогда умница Ольга подставилась под материнский гнев с другой стороны.

- Дорогие мои, - произнесла Александра Федоровна на безукоризненном английском, - потрудитесь объяснить, что тут происходит?

- Ничего особенного, мама, - совершенно спокойно на том же языке ответила Ольга, забыв, разве, что перед ней сейчас вовсе не мама, но миссис Булл. Впрочем, наша дурацкая коспиративная игра успела надоесть, кажется, решительно всем, включая меня. – Просто я пришла сделать этому господину предложение руки и сердца.

- Очень смешно, - фыркнула императрица. – А на самом деле?

- На самом деле мне исключительно скучно, - пожала плечами царевна. – За время дороги я прочла уже четыре книги, и, хотя мерзостной из них была только одна, читать больше не хочу. Спутник же очевидно тяготится моим обществом, а так как он человек неплохой, мучить его не хочется совершенно. С вами мы за мою жизнь говорили миллионы раз и обсудили всё, что только можно, с младшими я нахожусь в несколько разных горизонтах бытия, а амазонские бабочки, увы, не волнуют меня ни в малейшей степени. И с кем бы мне еще поговорить, как не с этим господином?

Я восхитился: дочь сказала Александре Федоровне почти прямым текстом, что ее в край задолбало общество матушки, а та, пропустив такую плюху, и бровью не повела.

- К тому же, именно ему известна конечная цель нашей прогулки, и, как мне кажется, мы уехали уже достаточно далеко, чтобы наконец узнать, куда же всё-таки едем? – отмазавшись, Ольга изящно перевела стрелки на меня.

- Тем не менее, дорогая моя, - натянуто улыбаясь, столь же ровно процедила императрица, - я не считаю, что все темы наших бесед уже исчерпаны, поэтому мы сейчас продолжим разговор в моем купе. Но я согласна: узнать, куда же мы едем, было бы любопытно. Итак, мистер Булл?

- Сан-Франциско, - пожал я плечами. – Как мне представляется, вполне достойное местечко с неплохим климатом. Снимем виллу в пригороде, проведем там примерно пару месяцев, потом тем же путем вернемся обратно.

- Далековато, - поджала губы Александра Федоровна.

- Вы бы предпочли Токио или Пекин? Согласен, это несколько ближе.

- Я бы предпочла остаться дома, - отрезала она, поднимаясь. – милочка, следуйте за мной, нам всё же есть, о чем поговорить!

- Минутку, дамы! – возвысил я голос. – Мне, знаете ли, тоже некоторым образом скучно, поэтому, прежде чем вы уйдете обсуждать аспекты воспитания подрастающего поколения, я спою вам песню. Старинную, лирическую. Ее сочинил отнюдь не я, а, по слухам, один дядька с короной на голове[1]. Послушайте, а после делайте, что хотите, - и, взяв гитару, запел.

Alas, my love, you do me wrong To cast me off discourteously For I have loved you for so long Delighting in your company

Greensleeves was all my joy Greensleeves was my delight Greensleeves was my heart of gold And who but my lady Greensleeves

Императрица и ее дочь обе покраснели. Но если Ольга смотрела на меня, причем с некоторой поволокой во взгляде, то Александра Федоровна буравила царевну таким взглядом, что как бы на той платье не задымилось.

- В этой вашей Америке, сударь, отвратительно преподают историю! – прошипела моя «жена». – Иначе вы никогда не осмелились бы петь такую гадость в присутствии дам[2]! Идём отсюда!

[1] Существует довольно популярная версия, что текст песни изначально сочинил король Англии Генри VIII Тюдор, адресуя ее отвергшей его Анне Болейн. Анна, правда, потом передумала, и, на свою голову, согласилась. Тем не менее, на данный момент существует такое количество версий текстов этой песни, что ее смело можно считать народной.

[2] Дело в том, что, как утверждают некоторые историки, платья с зелеными рукавами в Англии XVI века носили дамы с несколько пониженной социальной ответственностью. Так что, если песню сочинил всё-таки король, про любезную Аннушку он не спел ничего хорошего.

…Но я определенно успел внушить Оле некоторые надежды, потому как она пропустила по касательной все матушкины наезды, и теперь при каждом удобном случае обстреливала меня при помощи очаровательных глаз, чем всякий раз пробуждала в изношенном долгими годами пьянства организме и блюзом – душе давно забытые реакции.

Поезд шел в своем размеренном ритме, но в Петровском Заводе этот ритм сбился: нас спешно долили водой и отправили прочь, потому как на станции горел угольный склад. Пассажиров из вагонов не выпускали, но Денисов умудрился разузнать, что теперь нас ждет большая остановка на станции со смешным названием Хохотуй примерно в сотне верст – хватило бы только угля до нее добраться. Очевидно, Ольге он тоже об этом сказал, потому как горничная (ну да, всё та самая «жена доктора») принесла мне записку на английском: «На станции, за зданием вокзала. О.»

Итак, меня определенно ждет свидание за вокзалом. Волнительно, черт возьми, но как она себе вообще всё это представляет?

***

Бесконечный день упрямо не желал завершаться, хотя стемнело очень давно. Переполненный чувствами и мыслями от обретения Татьяны и труднейшей беседы с ее теткой, Николай не забыл все же дать телеграмму Денисову, после чего отобедал и поспешил в снятую накануне комнату, где рьяно принялся писать стихи. Но в душе поэта царила такая буря, что стихи выходили сплошь дурные, сколько папирос ни выкури, и остатков разума Гумилеву как раз хватило, чтобы понять это и все написанное похерить. Подумав, Николай изорвал листы в клочья, которые сжег в пепельнице, проветрил комнату и решительно лег спать. Но та же самая душевная буря ко сну не располагала никак, и, промаявшись часа полтора, он оделся и вышел пройтись.

Выйдя на Полянку, поэт дошел до Каменного моста, перешел на тот берег, по Ленивке и Волхонке вышел к Кремлю. Александровский Сад, Красная площадь, уже совсем замершая до утра; набережная… Ветер. Замёрз – пожалуй, пора и обратно. Всё так же неспешно, с гусарским гонором, хоть и постукивая уже зубами, Николай перешел в Замоскоречье, и тут возле него затормозило авто редкого в Москве пока типа «станционный вагон».

- Садитесь, господин Гумилев, подвезем. Здесь теплее, - прозвучал незнакомый голос.

- Благодарю, господа, дойду сам, - отказался корнет, но в ответ услышал щелчок взведенного револьвера.

- А мы не спрашиваем, - ответил голос. – Мы просто говорим: садитесь в машину. Или предпочитаете остаться на этом месте навсегда?

Досадуя, что количество противников неизвестно, а револьвер из кармана пальто быстро не выхватить, Гумилев подчинился. К его крайнему удивлению, обыском и изъятием оружия никто и не подумал озаботиться.

В машине оказалось три человека: шофёр, спиной к нему – крупный детина в дешевом пальто и картузе, против него – худощавый щёголь, движением револьверного ствола указавший поэту садиться рядом с верзилой.

- Приятно иметь дело с разумным человеком, - голос принадлежал мужчине лет тридцати, более уместному где-нибудь среди деловых людей Одессы, нежели в зимней Первопрестольной: густые черные волосы, усы, печальные глаза за дорогими очками в тонкой оправе. Одет говоривший был в отличное пальто английского кроя. – Трогай, - велел он шофёру.

Гумилеву вся эта история, разумеется, совершенно не нравилась, и он просчитывал варианты, внешне стараясь демонстрировать невозмутимость.

- С кем имею честь и по какому поводу?

- Называйте меня Яков Михайлович, - вальяжно ответил печальноглазый. – А вопрос ровно один, но, хочу заметить, очень важный. Где Распутин?

- Полагаю, в могиле, - пожал плечами Гумилев.

- Не сходится, - с сожалением покачал головой Яков Михайлович. – Никак не сходится. Посудите сами: в сентябре по столице ползут слухи, что Распутин вместе с императрицей поддерживают царя в недееспособном состоянии, а сами при этом планируют заключить сепаратный мир с Германией. На фоне этого Распутин радикально изменяет внешность и отправляется в гости к князю Юсупову, в результате чего князь вдруг погибает, а его дворец натурально взлетает на воздух. После чего Распутин бежит в Царское Село, где благополучно и исчезает. Параллельно запускается идиотская легенда про какого-то Коровьева с музыкой и плясками, а публике предъявляют тухлого утопленника, утверждая, что это Распутин и есть. Того же, кто укрылся в Царском, однако, никто не видел уже очень давно. Царица, дети, эта сука Вырубова на своей дурацкой коляске, и даже вдовствующая императрица – все они, что ни день, показываются за пределами дворца, их видят гуляющими в парке, но только не Распутина. Он исчез, причем, вместе с младшей дочерью. Остальные его дети несут какую-то ахинею, в том числе в газетах, и всё вместе это убеждает в одном: что-то такое важное для царской семьи делает этот чертов сибирский мистагог, что его так прячут. Вас неоднократно видели с ним в Царском, вот я и спрашиваю, Николай Степанович: где Распутин? Уже в Германии?

- Остановите, - попросил Гумилёв. – Укачивает, мутит.

- Степан, останови, - авто немедленно остановилось. - Но я в третий раз спрашиваю: где он?!

- Вам-то что за печаль, Яков Михайлович? - усмехнулся Гумилев, сжав в кармане рукоять трофейного револьвера. – Я понятия не имею, кого вы представляете, но, простите, в русском патриотизме заподозрить вас никак не получается.

- Хамить не надо, - поморщился тот. – Не имеет значения, в чем вы меня можете или не можете заподозрить. Просто ответьте на вопрос, у меня, признаться, заканчивается терпение.

Вместо ответа Гумилев дважды выстрелил сквозь пальто: сперва в бок тому, кто сидел с ним, затем в Якова Михайловича. Попал в живот. Щёголь успел выстрелить в ответ, но промазал, и Гумилев, выхватив наконец револьвер, добил его выстрелом в голову, повернулся к водителю, но тот уже падал с дырой в затылке, словив пулю от своего же начальника, или кем там ему приходился покойный. Добавив верзиле «контрольный», Гумилев выдохнул.

- Вам не повезло, господа. У меня терпение кончилось еще раньше.

Убрав револьвер, обыскал франтоватого. Портсигар с папиросами «Ира», немного денег в портмоне, документов вообще никаких.

«Доложу потом по команде, - подумал Гумилев. – Упаси Бог, если вдруг жандарма ухлопал. Но жандарм с такой внешностью?! Однако, надо поспешать». Положив вещи убитого обратно, поспешил покинуть авто. Сориентировался: ага, Воспитательный дом, до моста рукой подать.

Добравшись до комнаты, старательно штопал простреленный карман пальто, благо по армейской привычке с иголкой и нитками не расставался. И лишь почувствовав, что вот-вот уснет, прервался и упал спать.

Наутро первое, что сделал Николай, приведя себя в порядок и доштопав пальто, так это разузнал, где тут ближайший оружейный магазин. Тот оказался в районе Большой Полянки, и корнет поспешил пополнить запас патронов, про себя сетуя, что при таком развитии событий впору уже таскать за собой натуральный обоз.

Дальше, взяв извозчика, он съездил на почтамт, где получил телеграмму с указаниями и контакты лица в Москве, которое в курсе всей операции и может помочь. Этим лицом оказался жандармский ротмистр, который внимательно выслушал историю похождений Николая по Первопрестольной, заверил его, что Яков Михайлович по приметам весьма напоминает господина Свердлова с теми же именем-отчеством. А если так, то никакой он не жандарм, а, напротив, социалист и сукин сын, каких поискать, бежал, окаянный, из ссылки, причем вот совсем недавно. После этой встречи поэт вернулся в Замоскворечье.

Вчера с Татьяной ему, дай Бог, парой слов перекинуться удалось, потому как сперва пришлось долго, да по нескольку раз рассказывать полиции о своих подвигах, а потом Николая затребовала пред ясны очи сама Елизавета Федоровна, измотавшая вконец своими тяжелыми вопросами. Потому сегодня он рассчитывал взять реванш и провести с любимой как только можно больше времени. И, вооруженный до зубов, корнет Гумилев решительно направил свои стопы в Марфо-Мариинскую обитель. Татьяну с ним отпустили, но всего на два часа.

- Николя, вы же покажете мне Москву? Такую… настоящую, простую?

- Непременно покажу, - улыбнулся Гумилев и повел ее в чайную, где вчера завтракал.

***

- У японского микадо, чтоб ему ни дна ни покрышки, каналье, - досадливо морщась, говорил Николай Александрович флигель-адъютанту, - есть, тем не менее, славный обычай. Когда он считает, что кто-то из его подданных изрядно перед ним провинился, он велит такому нехорошему человеку взрезать себе живот. Мы до такого варварства, разумеется, опускаться не станем, но приказываю, чтобы в комнатах у господ генералов вот из этого списка завтра с утра на столе непременно лежал револьвер с единственным патроном, да рядом карточка с моим вензелем. Приедут, заселятся, а потом с оставшимися мы проведем совещание. Вам ясно?

- Так точно, ваше императорское величество! – стуча от ужаса зубами ответил бледный как смерть офицер. – Предельно ясно. Но если они не…?

- Как говорит один мой добрый знакомый, будем решать вопросы по мере их поступления, - пожал плечами самодержец, невзначай положив десницу на рукоять «Нагана». - Выполняйте.

***

Станция с дурацким названием Хохотуй, к которой мы подъехали в начале сумерек, впечатления, честно говоря, не произвела. Скромный вокзальный домик (как бы за ним так встретиться с царевной, чтоб нас никто не видел, интересно?), дальше вовсе уж какие-то лачуги. Между путями и вокзалом – три торговки с пирожками и нехитрыми дарами огородов, с ними же худенький попик в латанном подряснике с кружкой для подаяний. Вот, собственно, и весь «очаг цивилизации» - неудивительно, что все мои подопечные предпочли не спешить на перрон. Тютя с Цесаревичем старательно занимались музыкой. Настя с Матреной рисовали друг друга (у Матрёшки внезапно оказалась в этом плане верная рука и правильный взгляд, только манеру ее я бы назвал чересчур модернистской – и в смысле не какого-нибудь Альфонса Мухи, а, скорее, Гогена пополам аж с Сальвадором нашим Дали), а кузен Бенедикт, он же Володя Набоков, делил свое время между томиком Бодлера и тетрадкой, куда аккуратно сцеживал собственные поэтические поползновения. С тех пор, как его угораздило влюбиться в Швыбзю, блюзовая муза нашу надежду мировой энтомологии, возревновав, бросила. Так что стихи у него опять выходили сродни тем, из-за которых он поцапался с Чуковским. Про императрицу и речи не было – уж не знаю, как она коротала досуг, но носа из купе не казала, и слава Хендриксу. Так что на грешную землю из всего нашего вагона я спустился в одиночестве.

Проигнорировав бабулек, подошел к священнику.

- Чем могу быть полезен, сын мой? – спросил батюшка внезапно глубоким басом, который никак не сочетался с внешним видом.

- Примите пожертвование, честной отче, - раскрыл я бумажник, и, убедившись, что денег там прилично, положил ему в кружку двести рублей.

- Спаси Господи, - перекрестил меня поп, заметно просветлев лицом, и деловито спросил: - За кого вознести молебен о здравии?

- Помолитесь о рабах божьих Григории и Ольге, - чуть подумав, ответил я и, кивнув ему, пошёл за здание вокзала, на ходу открывая портсигар.

Я стоял, курил и волновался: смеркалось все ощутимее, но где же Ольга? И что она такое выдумала, интересно? Но вот и она. Смешно и стыдно сказать: на тайное свидание великую княжну привел офицер, по легенде числящийся у нее в мужьях.

Коротко кивнув, разведчик откланялся и отбыл на поиски телеграфа, а мы остались вдвоем. В сумерках, на краю географии – но вдвоем.

- Рассказывай, душа моя, что ты такое придумала?

Царевна на миг округлила глаза от непривычного «ты», замерла.

- Надо же… Как непривычно. Услышать «ты» от кого-то, кроме отца…

- Обращение на «вы» - несомненно, подчеркивает уважение, это, разумеется, хорошо. Но оно неизбежно устанавливает дистанцию, а в личных отношениях любая дистанция представляется мне явлением чуждым и недопустимым. Но в своем бесконечном уважении, помимо всего прочего, спешу заверить прямо сейчас: оно было, есть и никуда не денется и тогда, когда какой-нибудь священник отдаст нас в собственность друг другу. Так о чем ты хотела бы поговорить?

- Вот как раз об этом… милый друг. Отправляя записку, я имела в виду сговориться о венчании, когда мы достигнем какого-то места с церковью. Чтобы в любой момент, когда позволят обстоятельства, мы не блудили и греховодили, но занимались законным и богоугодным делом…

«Интересно, где царевна набралась такой рассудительности и житейского цинизма?» - подумал я, а вслух сказал:

- Ничего не имею против. Кстати, тут у вокзала я как раз видел священника. Будем надеяться, что он еще не ушел. Пошли! – не забыл предложить даме руку. Вообще, столько раз уже прокалывался на досадных мелочах этикета, что все давно перестали обращать на это внимание. Но прямо вот сейчас могло получиться обидно, поэтому не забыл.

Батюшку мы, конечно, едва успели перехватить: рассудив, что толстенная синица в руке всяко лучше порхающих тут и там утомленных поездом журавлей, скромный слуга божий уже направил стопы прочь от вокзала. К счастью, почти нам навстречу.

- Батюшка! – воскликнула Ольга. – Обвенчайте нас!

- Однако, час-то не ранний! – опешил священник.

- Поезду долго еще уголь грузить, - затараторила царевна, - а нам надо, вот очень надо, а то любим мы друг друга, честной отче, и поезд, и далеко ли до греха? А грех-то, батюшка, постом да молитвою отпросить оно и можно бы, но зачем, если можно не грешить?

- Ух, трещотка, тихо, тихо! – пароходным гудком заревел поп. – Понял я твои резоны, понял! А ты, раб божий Григорий, согласен ли с рабою божьей Ольгой?

- Целиком и полностью, честной отче, - поклонился я, стараясь не заржать: от удивления глаза великой княжны стали огромными, как у персонажей японских мультиков.

- Ступайте за мной, дети мои, - махнул рукой поп и шагнул в непроглядную тьму: кроме трех фонарей у вокзала, иного городского освещения в Хохотуе не случилось пока.

- Гришечка, откуда он нас знает? – прошептала царевна. – Он точно святой, несомненно…

- Да я сам ему сказал, - немедленно сознался я. Начинать семейную жизнь со лжи, пусть даже безобидной, показалось плохой идеей. И ещё это ее «Гришечка» мне очень понравилось – как теплая волна по всему телу пробежала.

По счастью, Хохотуй отнюдь не являлся мегаполисом, и скромная деревянная церквушка с не менее скромной лачугой рядом, оказалась всего в трех минутах ходьбы.

Отец Тихон – так он представился – зажег лампады и свечи, и без лишних церемоний, после краткой исповеди, приступил к собственно венчанию. Так как все проходило без свойственного подобным мероприятиям блеска и пафоса, мудрый и очевидно умаявшийся за день священник сократил процедуру до минимально необходимого, так что все положенные слова мы сказали, и четверть часа спустя Ольга Николаевна Романова сменила фамилию и сделалась Коровьевой, отец Тихон выписал нам соответствующую бумагу и в книгу запись сделать не забыл. Поблагодарили батюшку, поклонились в ножки, новобрачная протянула ему билет Госбанка с портретом Петра Алексеевича.

- Да что ж вы меня все деньжищами-то такими все искушаете! – страдальчески возопил отец Тихон, и тут в храм ворвалась попадья.

- Ужин три раза, как простыл, батюшка, и какими тут тебя искушают…- тут при свете лампад она разглядела и пару господской внешности, и пятисотенную в руках мужа, согнулась в поклоне:

- Ох, гости дорогие… Спаси Господь! Совет да любовь! И детишек! Благослови вас Бог…

Оставалось понадеяться, что до станции дойдем, не заблудившись. Так оно, в общем, и вышло, только целовались мы на каждом шагу, причем, замечу, совершенно законным образом! А темнота, как известно – друг молодежи, так что никто нас не заметил. Разве, Денисов, маявшийся у вагона, выдохнул с явным облегчением.

- Что там в Москве? – спросил я, передавая ему жену. Для него – фальшивую, а для меня – самую что ни на есть настоящую, вот уже полчаса почти, как.

- В Москве все хорошо, - кивнул он.

Я покурил и прошел в купе. Там меня ждали Матрёна и чай. Дочь сидела за столиком, подперев щёку ладошкой, смотрела лукаво.

- Привет, пап.

- Привет, Матрёшка. Что нового?

- А чего у нас может быть нового-то… Это у тебя сплошные новости – мы же видим, что ты влюбился в Ольгу.

Замер, не донеся стакан с чаем до рта. Вот об этом я совершенно не подумал. Дочь, мать которой убили, а отец превратился в душевного (надеюсь), но совершенно другого человека… Как она воспримет такую перемену?

Как оказалось, крестьянская мудрость прошивается здесь с малых лет.

- Да понимаю я всё, пап, - вздохнула Матрёна. – И мне жаль маму. И тебя жаль – того тебя, которого демоны в Мойку утащили. И этого тебя жаль – маешься тут один, в чужом мире. И я знаю, что мужчине без женщины нельзя. Грех не грех, но неправильно оно, не по божеским заветам… Ты только не обижай ее. Она кажется занозой и зазнайкой, но Настя говорит, она очень хорошая и совсем-совсем несчастная.

Я обнял дочь.

- Бог, - проглотив комок в горле, сказал я, - Бог – это любовь. Так нас учит Библия, церковь, так знаю я. И дело не в спасении души, любовь нас спасет – но не только там, но и здесь, сейчас…

- Я люблю тебя, папа.

- И я тебя люблю, дочь.

И мы уже мило, без лишних мелодрам, попили с ней чаю с печеньем. Про венчание не утаил, как ни странно, она обрадовалась. У меня не было причин подозревать дочь в излишней набожности, но устои оставались устоями, и вбиты в ее сознание были сызмальства. И кем – самим Распутиным.

- А давай споём? – предложила она.

- А давай! – согласился я, взял гитару, и мы спели.

Так вот теперь сиди и слушай – Он не желал ей зла, Он не хотел запасть ей в душу - И тем лишить ее сна... Он привозил по выходным ей сладости, Читал с ее ладонных линий, И он не знал на свете большей радости – Чем называть ее по имени…

- Чудесная песня, пап.

- Да, малыш. Лучшая песня о любви[3].

- Шикарная у тебя свадьба, - улыбнулась Матрёна. - Никогда такой не видела!

И она пошла спать, я же, воспользовавшись тем, что мы все еще стоим, вышел с папиросой наружу.

- Скоро отправимся, сударь, - почтительно предупредил проводник.

- Да, спасьибо, - в последний миг я вспомнил про акцент. – Йа тут, недальеко.

Шёл вдоль поезда, мысли роились, как пчелы, между них проскакивали гитарные аккорды, и яснее ясного, что надо просто лечь спать.

Достал бумажник – не разглядеть, так пощупать заветную бумажку, что я теперь женатый человек. И тут зачем-то хлынул дождь. Да сильный, не сказать, что у нас тут зима вообще-то – кстати, снега в Хохотуе отчего-то вовсе не случилось. И так, с бумажником в руке и папиросой в зубах, я побежал к своему вагону. Поскользнулся. На ногах устоял, но бумажник со всеми деньгами и, главное, свидетельством о браке упал под поезд. Не успел придумать, как мне воссоединиться с потерей – что-то сильно ударило по голове, сознание поехало прочь, но то, что меня куда-то тащат, отследить успел. Последнее, что услышал – стук колес трогающегося поезда, а потом…

Свет, ничего кроме света, все ослепительное белое, включая стратокастер и джинсы-клёш Джимми Хендрикса. Очень удивленного Джимми Хендрикса.

- Чувак, да ты офигел! – возмущенно воскликнул бог, отвешивая мне весьма болезненный щелбан. – А ну, не отлынивай! Молодожён хренов…

[3] Так и называется – «Лучшая песня о любви», группа Високосный год. Впрочем, что это я – ее ж точно все знают!

Глава 6. Жандарм, музыка и немного внезапной авиации

Благодарственное ретабло[1]

«Педро Муньес с утра ловил рыбу в море у Тельчак Пуэрто. Когда он с уловом уже причалил к берегу, с неба упала огромная тыква-горлянка. Из нее выскочили два жутких нагваля. Один с пулеметом, второй с гитарой. Ужасно завывая, нагвали убежали в лес. Этим ретабло Педро Нуньес возносит хвалу Святому Младенцу с Аточи, что наслал на него страх, переборовший алчность, потому что очень скоро тыква взорвалась и сгорела полностью. Писано в Мериде, 1917».

[1] Ретабло – удивительный вид латиноамериканской наивной живописи. По сути, это персональные иконы, написанные по случаю какого-либо знаменательного в жизни одного человека события. Как правило, снабжены подробным описанием этого события и непременным обращением к какому-нибудь святому или чтимой святыне.

***

- Максим Андреевич, как вы догадались…

- Игорь Александрович, - прервал барона Рюмин. - Мы пили водку в жаркой Африке, стреляли по немцам, летели над океаном и после всего этого умудрились остаться в живых. Какие между нами могут оставаться церемонии?! Тем более, мы примерно ровесники и даже в равном звании, урона чести ни малейшего. Предлагаю перейти на «ты».

- Принимается, Максим, - кивнул ротмистр, баюкая поврежденную левую руку. - Так как ты догадался, что он рванет?

- Ну, имея в виду, что через Атлантику нас каким-то невероятным чудом перетащила огромная колбаса, заполненная, вроде, водородом, нетрудно было вспомнить уроки химии, на которых говорилось и даже демонстрировалось, что этот самый водород взрывается с легкостью необычайной. А при падении возможны какие-нибудь замыкания, трение и прочие искры. А много, как я понимаю, в этом деле и не надо. Так что, коль скоро уберег нас Господь, - тут капитан перекрестился, ротмистр последовал его примеру. - …то и нам плошать не следует, но осмотрительность и находчивость проявлять всемерно.

- Да уж. Задолжали мы Господу пудовую свечку… Что делать будем?

- Сперва надо бы понять, куда нас занесло. Тащило нас штормовым ветром и, вероятно, с немалой скоростью, потому что перелет занял чуть менее трех дней. Это определенно Америка, но вот вопрос, какое именно место. Разброс может быть очень большим – примерно от Луизианы и аж до Бразилии, мы же не имеем представления, куда именно дул этот самый ветер… Но неоспоримым следует признать следующее: мы живы, относительно здоровы, неплохо вооружены и даже три банки немецких консервов у нас еще осталось.

- И гитара, - ухмыльнулся фон Шённхальц. – Как ты умудрился притащить ее в дирижабль? Когда успел?

- А это не моя гитара, - с улыбкой пожал плечами Рюмин. – Трофейная, в дирижабле взял. Моя-то так и осталась в авто, бедняжка. Правду сказать, трофей-то получше будет. Но это лирика. А по делу мысли есть?

- Мысли простейшие. Мы на краю леса, рядом с морским берегом. Лес выглядит совсем диким. На берегу тоже не обязательно кто-то сыщется, но я бы предложил все же идти вдоль моря. Мне кажется, так больше шансов найти людей.

- Резонно, - кивнул капитан. – Так что выходим из леса, и… направо или налево?

Подбросили монетку. Выпало налево.

- Господа офицеры, привал окончен. Марш-марш! – скомандовал барон и встал, поморщившись от боли в простреленном плече.

***

Полковника Зубатова едва ли можно было назвать человеком счастливым или хотя бы довольным жизнью. Ощущение не надвигающейся, а уже вовсю происходящей катастрофы было отчетливым и не пропадало ни на миг. Из-за этого он и работал подолгу, и спал едва, почти не отдыхая. Но мундир, который он впервые надел час тому назад, был дивно хорош, тут не поспоришь. И в этом самом новом мундире его высокоблагородие господин полковник поехал на службу.

«Эх, скорее бы уже Александра Николаевна приехала, - думал Зубатов дорогою, начисто забыв, что сам же настрого запретил супруге следовать за ним в беспокойную столицу. – И в доме тепло да уют станут, и хоть отдушину какую найти. Музыку там послушать…»

Однако музыка сама его нашла, и гораздо быстрее, чем полковник предполагал. Потому что при входе в управление с дежурным офицером общался известный композитор и пианист Рахманинов.

- …да не знаю я, поймите, к кому из ваших чинов мне надо! Но я вас Христом-богом заверяю, что не мог, никак не мог Фёдор Иванович против Государя Императора злоумышлять, - басил композитор, и нотки раздражения в его голосе показывали, что разговор длится не по первому кругу.

- Доброе утро, господа. Что здесь происходит?

- Здравия желаю, ваше высокоблагородие, - вскочил поручик. – Осмелюсь доложить, композитор Рахманинов прибыл по вопросу задержания певца Шаляпина в Петроградской полицейской части.

- Ох как. Что ж, прошу проводить господина Рахманинова ко мне через пять минут.

- Слушаюсь!

Пять минут спустя немного успокоившийся композитор вошел в кабинет к полковнику.

- Прошу, присаживайтесь…

- Сергей Васильевич.

- Точно, как и я. Не запутаемся. Сергей Васильевич, излагайте. Что такое стряслось с Фёдором Ивановичем?

Ещё десть минут спустя несколько успокоившийся Рахманинов вышел из здания и наконец-то закурил, а поручик Синицкий был отправлен в Петроградскую часть с приказом доставить задержанного Шаляпина Ф.И., 1873 года рождения, уроженца города Казани, из крестьян. Требовалось вникнуть и разобраться, потому что по полицейским рапортам дело вырисовывалось нешуточное, а арест такой известной фигуры мог подбросить немало дров в и так пышущий жаром общественный кризис. По донесениям полиции, Шаляпин был взят с поличным, когда во главе целого оркестра каких-то босяков распевал песни крамольнейшего содержания, причем публично. Рахманинов утверждал, что это чушь, и все напирал на блюз. Сергей Васильевич Зубатов отличался довольно консервативными взглядами, но диким человеком отнюдь не являлся. С блюзом он, пусть и поверхностно, познакомился еще в Москве, и даже был раз в электротеатре на авангардном синема-концерте певца Вертинского.

Зубатов успел поработать с документами, выпить чаю (самому заваривать, вроде как, не по чину, но Синицкий еще не вернулся) и снова заняться документами, когда поручик вернулся с добычей.

- Здравствуйте, Федор Иванович, - приветствовал певца полковник. – Присаживайтесь. Поручик, сделайте нам чаю, пожалуйста. Итак, что там про вас пишут господа полицейские?.. Ага, вот. «Означенный Шаляпин, возглавляя ватагу оборванцев самого босяцкого вида, снабженных к тому же балалайками, ложками и иным свойственным простонародью музыкальным инвентарем, распевал песни самого опасного содержания, в коих сетовал на горькую жизнь и взывал к Государю Императору о непотребном…» Признаться, Фёдор Иванович, меня само ваше задержание сильно заинтриговало, но после этой бумаги вынужден сообщить, что заинтригован донельзя! Так что извольте объясниться. Это не допрос, мы с вами просто беседуем, сейчас еще и чаю попьём.

- Господин полковник…

- Сергей Васильевич. Прошу, обращайтесь ко мне по имени-отчеству: мы не состоим в служебных отношениях, и, еще раз скажу: это просто беседа.

- Хорошо, Сергей Васильевич. Так вот, позвольте заверить, что ни коим образом не имел в виду как-то поносить Государя, власть и прочие державные устои.

- Верю, Фёдор Иванович, верю. Просто расскажите, как дело было.

- А дело случилось такое, - начал явно приободрившийся Шаляпин. – Ехал это я ввечеру уже домой, от друга моего, Сергея Васильевича. И у нас уже, на Петроградской стороне, остановил извозчика прежде дома: дай, думаю, пройдусь, да и вечер-то хороший. Ну, и пошёл. И к Карповке подхожу, слышу: не то музыка играет, не то посуду бьют, и орет кто-то. Ну, мне интересно стало, пошёл пошибче. Глядь, за Силиным мостом стоят сущие босяки, Алёшка Пешков про таких писать горазд. Грязнючие, в рванине, духом таким от них шибает – святых выноси. Но – музыку играют. На балалайках, в основном. Нет, балалаешники-то они недурные оказались, тот, что на приме, так просто виртуоз. Холодрыга, ветер с залива – а они играют и поют, да как бы не блюз. Разобрать тяжело, потому как музыка не пойми какая - не «Барыня», но и не «Травиата», но и на тот блюз, что знаю, похоже не слишком. Но местами даже затейливо, так-то. А вот певец был вовсе немузыкален, и не пел, а дурным голосом выкрикивал чудовищные по своей корявости вирши. И все о том, как им всем плохо, кушать хочется, семеро по лавкам и тому подобное.

- Так, представил в красках, - заинтересованный рассказом Зубатов подался вперед. – Вонючие босяки, орущие не пойми чего про то, как им скверно живется – это понятно и представимо. Но как вы-то среди них оказались, Фёдор Иванович?

- Обидно стало, - с тяжким вздохом потупился Шаляпин. – Не за жизнь их босяцкую, хотя, Бог свидетель, к малым сим милость призывал и впредь буду. За музыку обидно стало. Что ж вы, думаю, сукины дети, так коряво-то всё… Ну, я им и показал, как надо. А потом появилась полиция, босяки кто куда, а меня арестовали. Еще одного иди двух из тех мужиков, вроде, тоже повязали, но их более не видел.

Зубатов встал, заходил в задумчивости по кабинету.

- Ну, допустим. Стало вам обидно за музыку. Но помилуйте, Фёдор Иванович! Вы же оперный певец! Величина мирового уровня! С какого бока вам стало обидно за мужичьё с балалайками?!

- А с того, что с самой осени занимаемся мы с Рахманиновым блюзами. Уж целую программу сочинили, выступаем. И то мы поняли с ним, что мало, чтоб было про то, как плохо. Надо, чтоб оно еще и красиво было! А у этих гармонии не было, срам один.

- Хорошо, - сказал Зубатов. – Я пока ничего не смыслю в этом новомодном блюзе, но готов вам поверить. Вы мне только одно скажите, что ж такое непотребное возводили вы там на Государя?

- И в мыслях не держал!

- Ладно, зайдем с другого краю. Можете вспомнить, что вы такое пели, когда появилась полиция?

- А? Хм. Ох! Ох, прости, Господи! – и Шаляпин вдруг захохотал. – Ох, жизнь моя грешная… Слушайте же, Сергей Васильевич. – И запел.

Государь мой, Мороз! Ох, государь мой, Мороз! Ох, кабы я голым задом к забору не примерз…

Зубатов не выдержал и тоже расхохотался.

-Да, уж крамола, так крамола! А всё же, очень прошу, Фёдор Иванович – спойте целиком, а? Чрезвычайно интересно!

И, отстукивая ботинком по паркету кабинета, Шаляпин знаменитым басом своим спел песню, герой которой был полон надежд на устройство личной жизни, но потерпел фиаско, виною чему послужила значительная прореха в штанах.

Допили чай, потом Синицкий выписал певцу бумагу о том, что Российская Империя в лице Отдельного корпуса жандармов никаких претензий к господину Шаляпину не имеет, Зубатов по всей форме принес извинения за недоразумение, и вполне счастливый Фёдор Иванович на служебном жандармском экипаже отбыл домой, где его давненько заждались. А Зубатов истребовал из Петроградской части остальные документы по этому делу.

Перед тем, как ввечеру уйти домой, поручик Синицкий принес шефу граммофон и несколько пластинок с блюзами, раздобыть которые оказалось совсем не просто даже жандармскому офицеру.

***

«Джимми, чувак, надеюсь, Ты знаешь, что делаешь!» - эта немудреная фраза была моей мантрой уже второй час. Потому что какой еще шутник в почти безвыходной ситуации, в которой я оказался, подогнал бы мне из ближайших кустов даже не рояль, а целый аэроплан?! Но по порядку.

Получив по башке, я сомлел и даже слегка помер, чем, как оказалось, расстроил небесное начальство – во всяком случае, лобешник от того щелчка немилосердно болел очень долго, тогда как последствий от силовых методов хохотуйских разбойников, приведших меня к летальному исходу, не ощущались вовсе. Так вот, огребя от Хендрикса, я немедленно очнулся, не так уж далеко от вокзала – по крайней мере, стук ушедшего без меня поезда еще был слышен. Вокруг происходила какая-то драка - это я понял по характерным звукам и соответвующим междометиям. Резанул по нервам полицейский свисток.

- Антоний Полиевктович, - прогудел голос, вот буквально совсем недавно возвестивший, что я стал женатым человеком. – Ты кому свистишь-то? Ты ж один пристав на весь Хохотуй.

- Ваша правда, батюшка, - ответил невидимый пока мною некто. Он тяжело дышал. – Однако ж порядок бысть должон!

- Добрый вечер, господа, - вклинился в их беседу я. – Верно ли понимаю, что поезд вернуть не получится?

- Ох и верно, Григорий, - вздохнул отец Тихон. – Но ты пока тут посиди, оклемайся. Я приставу помогу татей в холодную отволочь, да и приду за тобой.

Я сидел, прислонившись к какому-то чахлому деревцу, и думал. Нет, я никак не мог рассчитывать ни сегодня, ни в ближайшее время на брачную ночь, но вот так по-идиотски отстать от поезда, в котором спят ничего не подозревающие люди, которые, на самом деле, во многом зависят от меня… И даже если не вспоминать, кто все эти люди – все они стали мне близки, каждый по-своему, даже склочный доктор Боткин и язва-императрица, - всё равно выходило плохо и максимально блюзово. Главный же блюз в том, что я даже удавиться от отчаяния не могу – Джимми опять отвесит люлей и выкинет обратно. И правильно сделает – у меня есть Матрёна. И Ольга.

Вскоре вернулся отец Тихон. Он помог мне подняться, и вот тогда я понял, что ничего у меня не болит кроме лба, отмеченного Наивысочайшим щелбаном. Пришли на станцию. Я кинулся к путям и нашел свой бумажник, ничуть не пострадавший. Новость хорошая: у меня по-прежнему есть средства. Пока шли, поп рассказал, что уже помолился и лег, но его как под руку толкнуло встать, одеться и бегом бежать на станцию. Как лицо духовное, отец Тихон не задавался в таких случаях дурацкими материалистическими вопросами «как?» «почему?» и «какого хрена?!», но попавшегося по дороге пристава на всякий случай позвал за собой. Дальнейшее понятно.

На станции обретались два служителя – железнодорожник и телеграфист, и оба стремительно собирались домой. Но кроме нас со священником присутствовал еще один человек, весь вид которого выдавал в нем человека, несколько часов провозившегося с каким-то механизмом. Ну, примерно, как тот дядя Вася из гаража, который там не водку пьёт, но раз в месяц по зову беспокойного сердца перебирает двигатель своего «жигуля», на котором уж и забыл, когда вообще ездил.

- Прошу прощения, господа, я, наверное, совсем уж надоел вам, но нет ли перевода для инженера Глухова?

- Увы, сударь, мне нечем вас порадовать.

- Господа, меня тоже прошу простить, но я вульгарнейшим образом отстал от поезда… Соблаговолите сказать, когда следующий?

- Через два дня, сударь. За билетами прошу завтра.

- Я понял, - тут мне стало грустно, что сейчас не сто лет вперед, когда даже на этом краю географии транспортных возможностей ощутимо поприбавилось. Последняя просьба. Позвольте дать телеграмму, чтобы жена и близкие не сошли с ума, увидев мое отсутствие.

Телеграфист скривился, но, видимо, в душе он человек был хороший, да и присутствие отца Тихона наверняка влияло на него благотворно. Так что на следующую станцию и три за ней от меня улетела телеграмма:

«Денисову. Нелепо отстал от поезда. Поеду следующим. Отставить панику. Ждать меня в конечной точке. Встреча на почтамте в 8 пополудни начиная через два дня по прибытии. Всё будет блюз! Г.»

Получив оплату, телеграфист совсем уже расслабился и засобирался домой, но тут его аппарат запищал, затрещал…

- Агафон Моисеевич, - обратился побледневший телеграфист к железнодорожнику, который нетерпеливо ждал его у двери. – Наверное, надо пристава звать.

- Это зачем?

- Чтобы поставить в известность. Сверхмолния: в Петровском заводе взорваны пути. Анархисты поработали-с…

- Простите, и что это для всех нас значит?

- Только то, что, когда придет следующий поезд на Владивосток, сейчас едва ли скажет даже сам Господь Бог, - пробурчал Агафон Моисеевич. – Сиди тут, я за приставом.

Отец Тихон ушел домой, гостеприимства не предложил: полагаю, в его лачуге и так битком от домочадцев, но хорошо, что он не стал длинно извиняться за это. Итак, дано: Хохотуй, ночь, быстро холодает, поезда в ближайшую вечность можно не ждать, идти некуда. Решено: бомжуем на вокзале! Хрен они меня куда из него выкинут.

- Сударь, не угостите ли папиросой? – спросил инженер.

Угостил, конечно.

- Тоже застряли здесь, господин инженер?

- Да отсюда-то я могу улететь хоть утром, на ночь все же лучше бы не надо. Вопрос, что делать дальше. Бензин-то там есть, он на всем пути до Владивостока есть, но мне уже не на что будет его купить - компаньон отчего-то перестал присылать деньги…

- А вот с этого места поподробнее, пожалуйста!

Так и вышло, что с первыми лучами солнца аэроплан системы инженера Глухова покинул Хохотуй, имея на борту своего создателя и меня, многогрешного. Джимми, чувак, я надеюсь, Ты знаешь, что делаешь!

Глава 7. Бабушкины хлопоты

Утро совещания в ставке ознаменовалось оружейным салютом. Почти одновременно в предоставленных им комнатах застрелились генералы Алексеев, Эверт, Сахаров, Брусилов и вице-адмирал Непенин. Начавшуюся суматоху прервал еще один выстрел: царь пальнул вверх из револьвера, и воцарилась тишина.

- Доброе утро, господа, - произнес неузнаваемый Николай Второй. – Прошу вас, пройдёмте совещаться.

Ничего не понимающие генералы и офицеры занимали места за столом для совещаний.

- Начнем, пожалуй, - произнес император. - Для начала расскажу, что произошло в Ставке. Отсутствующие здесь четыре генерала и вице-адмирал по прибытии получили от меня собственной Моего императорского величества рукой подписанные карточки. На них значилось: «Революция отменяется. Республики не будет. Николай». Узнав такие новости, эти господа, в душе чаявшие «демократического» развала Империи, сочли за благо немедленно застрелиться. Да, господа генералы, революции не будет, - повысил голос Николай, хотя тишина стояла – мертвее некуда. – Потому что обалдевшие от безделья запасные полки перформированы, выведены из Петрограда и направлены на фронт. Потому что спланированная врагами Отечества нашего гнусная операция по оставлению столицы без продовольствия провалилась, и у народа нет повода для бунта, а с рабочими бастующих заводов плотно работают специалисты корпуса жандармов, и отнюдь не при помощи винтовок. Революции не будет еще и потому, что странная, хоть и благоприятная для России, с осени длящаяся череда несчастных случаев уже оставила большую часть господ демократов вовсе без руководства. На фоне всех этих событий, а также имея в виду продолжающуюся тяжелейшую войну, своею волей Я распустил Государственную Думу. Распустил окончательно. И, будучи в ответе перед Господом за вручённую Мне страну, заявляю: никакой республики не будет, господа.

Вы можете в душе жаждать демократии, и тогда я призываю вас немедленно подать в отставку, иначе и вас навестит фельдъегерь с моим письмом и револьвером. Но прежде хочу напомнить, что идет война, которую мы пока отнюдь не проиграли. Мы застряли в шатком равновесии, которое истощает врага – но не в меньшей степени и нас. Поэтому наша с вами задача на всех фронтах спланировать дерзкие операции, которые помогут выйти из этого тупика и перейти в чаемое наступление – до самой победы. Так! Я буду называть фамилии, это ваш последний шанс покинуть ставку и уехать из Империи живым. Генерал от кавалерии граф Келлер!

Поднялся старый кавалерист.

- Принимайте Юго-Западный фронт, Фёдор Артурович.

- Есть, Ваше императорское величество!

- Вице-адмирал Колчак! Поздравляю полным адмиралом, Александр Васильевич. Сдавайте Черноморский флот Саблину, принимайте Балтийский.

- Есть, Ваше императорское величество!

- Генерал от кавалерии Гусейн Хан Нахичеванский!...

Отставников не случилось.

После таких новостей и перестановок был сделан перерыв на папиросы и чай, и совещание продолжилось…

***

Труднее всего оказалось сыскать крепко выпивающего контрабасиста. Однако ж, терпение и труд всё перетрут, искомый бедняга был вычислен и взят неразлучной троицей студентов – Кириллом, Борисом и, в особенности, Антоном, под плотную опеку. Акакий Кочермягин трудился в оркестре небольшого балаганчика, кочевавшего по московским задворкам с самописными оперетками самого незатейливого содержания. Более того, как быстро вычислил умница Борис, либретто каждой из оперетт владелец балаганчика, господин Гарри Аболмасов, заимствовал из синематографических картин, имевших успех на экранах Первопрестольной. Так вот, в этих оперетках Кочермягин на своем контрабасе и играл. Партитуры его, как правило, не отличались ни сложностью, ни разнообразием, но работа в балаганчике позволяла, во-первых, изредка платить за комнату, во-вторых – не дать дуба от голода и, главное, едва не каждый день припадать к источнику неземного наслаждения, которое дарует ценителям простой этиловый спирт, разведенный с водою в известной пропорции. От собачьей жизни и работы в проходных пьесках удовольствия Акакий не получал ни малейшего. В редкие часы просветления мнилось ему играть в большом оркестре, и не что-нибудь, а симфонии великих Ван Бетховена и Чайковского. Но о симфониях он теперь вспоминал все реже, зато о водке не забывал никогда, особенно, с тех пор, как появился у него душевный друг Гаврила, всегда готовый угостить бедного музыканта.

Сокурсника Гаврилу, как любящего заложить за воротник и при этом не окосеть даже после двенадцатой, троица студентов наняла за стоимость выпивки. Легально достать спиртное по-прежнему было сложно, но хвала московским самогонщикам – правда, цены эти ироды драли, такие, что жуть – засуха не грозила. Но мечта того стоила.

На одной из посиделок Гаврила выведал у собеседника, что нахрен тому не сдался проклятый контрабас, а так-то он всю жизнь, вообще-то, был флейтистом, но выменял флейту в позапрошлом году на ящик запрещенного коньяку, а с тех пор никак не удавалось наскрести денег, чтобы приобрести новую. После этого признания события развивались стремительно, и в один далеко не прекрасный вьюжный февральский вечер за замызганным столом в мрачном шалмане была осуществлена сделка века: видавший виды контрабас Акакия достался Антону, а тот отдарился превосходной немецкой флейтой, бывшей некогда собственностью Антонова дяди, скончавшегося в прошлом году от старости.

На самогон больше тратиться не приходилось, так что за свои невеликие деньги господа студенты смогли снять каморку, даже с пианино, на Малой Ордынке, где теперь ежевечерне репетировали.

Получалось, прямо скажем, не очень: ни Антон, ни Борис не могли пока придумать или понять, что и как им нужно играть. Выручала музыкальность Кирилла, целеустремленность всех троих – ну, и граммофон с пластинками, конечно.

Барабаны Борису собрали с бору по сосенке не всегда праведными путями. Дважды дорогущую педаль Людвига вообще покупали через финских контрабандистов. Но – оркестр жил, оркестр был вооружен до зубов, полон энтузиазма – и оставалась этой птице сущая малость: научиться махать крыльями и полететь.

После многих жарких споров друзья согласились, что мягкая, немного мистическая лирика Гумилева с нотками африканской экзотики им гораздо ближе многих иных поэзий, и вот вечером, как обычно, Кирилл играл на гитаре и старательно пел на собственный мотив:

Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя[1].

_______________

[1] Николай Гумилёв, «Жираф»

Борис наловчился стучать педалью в большой барабан на слабую долю, и теперь соображал, куда деть руки – в смысле, что ими играть. Антон, загодя вместе с Кириллом найдя на грифе расположение нужных звуки, просто отвешивал опорные ноты на время звучания соответствующего аккорда. В целом, как ни странно, это начинало походить на блюз, как его представляли себе эти молодые люди.

- Изрядно, господа. Еще не превосходно, но уже весьма интересно, - сказал Николай, входя в каморку. – Мы с моей спутницей шли по Ордынке, услышали вас и мне пришлось долго убеждать себя, что это не тщеславная фантазия… Разрешите представиться: Николай Степанович Гумилёв, к вашим услугам. И позвольте представить мою прекрасную спутницу: княжна Татьяна Николаевна Николаева.

- Добрый вечер, господа, - поздоровалась Татьяна. – Возьмёте к себе пианисткой?

***

- Мама, вы что-то хотите предложить? – спросила Ольга Николаевна, когда императрица собрала в своем купе семейный совет. Денисов, Матрёна и Набоков приглашения не удостоились, но доктор Боткин на своем присутствии настоял.

- Предложить? – фыркнула Александра Фёдоровна. – Что значит «предложить?!» С каких пор императрица Российской Империи должна что-то предлагать?! Я просто отдам повеление – и этот чёртов поезд повезёт нас обратно! Меня – к горячо любимому мужу, а вас – к рыдающему в тоске отцу. После исчезновения из поезда проклятого афериста Распутина, чары развеялись, и я окончательно поняла, что просто! Хочу! Домой!

- Судя по газетам, мама, - подал голос не по годам рассудительный Алексей, - наш папа отнюдь не слезы там проливает, а кровь изменников Отечества и супостатов.

- К тому же, мамочка, - Анастасия, видя наливающееся истерикой лицо императрицы, поспешила вставить своё слово. – К тому же, назад дороги нет – там всё разбили и взорвали бомбисты и прочие мятежники.

О террористах поведал проводник, узнавший тревожные новости во время стоянки в Чите под утро.

- Ладно, допустим, - процедила императрица. – Но кто сможет помешать нам сесть во Владивостоке на любой крейсер и отправиться в Петербург морем?

- Насколько я помню разговоры, который вёл папа с морским министром у нас в Царском, - ответила Ольга, тщательно маскируя ехидство, - после Цусимской катастрофы у нас в тех краях крейсеров осталось не очень много. И те с началом уже этой войны ушли в другие моря. Если во Владивостоке что и осталось, так это один-два вспомогательных крейсера.

- Вот пусть и вспомогают! – крикнула императрица. – Пусть наконец помогут нам вернуться домой!

- В Атлантическом океане идёт война, причем враги закрывают путь к столице, - тихонько пробормотал Боткин.

- Да что ж такое-то! Все, все против меня! А я домой хочу! – и императрица заплакала.

Боткин жестами попросил детей удалиться, что они и сделали с немалым облегчением.

- Оль, зачем она так? – серьёзно спросила Анастасия. – Умнейшая ведь женщина, и характер – кремень. Зачем?

- Не знаю, что тебе ответить, малышка, - покачала головой старшая сестра. – Разве, одно на ум приходит: рядом с Гри… с дядей Гришей мы все стали чересчур самостоятельными. А ей это не нравится.

- Как думаешь, он нас догонит?

- Ни секунды не сомневаюсь, ответила Ольга. Но внимательная Настя разглядела в глазах у сестры затаённые печаль и тревогу.

«Точно, любит», - уверилась младшая великая княжна, и долго еще молча стояла у окна, пока Ольга пересказывала Денисову содержание этого «совещания».

Из купе вышла Мария с гитарой.

- Швыбзя, где кузен Бенедикт? Я сочинила музыку, мне срочно нужен текст!

- У себя, полагаю. Зайдем? – и она постучалась в купе у Набокову.

«Кузен Бенедикт», выслушав сестёр, впал в печаль.

- Не смогу, - твёрдо и печально произнес он. – Сплошная романтика выходит. Но это же не то, что вам надо, как я понял, - и Набоков тяжко вздохнул.

- Воло-о-одя, - тихонько протянула Анастасия. – Просто вспомните, что говорил нам всем дядя Гриша: «Блюз – это когда хорошему человеку плохо». Прямо сейчас одному хорошему человеку о-о-о-очень плохо, и вы его знаете. Просто представьте, каково ему сейчас, в эту вот минуту: наш поезд ушел, и следующий не придет. А догнать нас он и хочет, и обязан. И что ему делать? Вот она, твоя песня.

***

Мы летели над ниткой Транссиба, я давно одурел от однообразия и облаков над нами, и пейзажей под нами, и вообще преизрядно замерз. И в какой-то момент мне почудилась песня. Причем пели ее мои: я слышал отдельно голоса Тюти, Матрешки, Швыбзи, Алёшки и даже Ольги. И в этом волшебном полузабытье сам начал подпевать тихонько:

Рельсы-рельсы, Шпалы-шпалы, Чапал путник Запоздалый.

Ни теплушки, Ни вагона, Даже в небе - Ни вороны.

Но я иду, и я никогда не остановлюсь. Есть путь и есть цель, над остальным – смеюсь.

Рельсы-рельсы, Шпалы-шпалы. Ничего, Ведь я бывалый. Я дойду, И это значит, Что родная Не заплачет.

Ведь я иду, и бедам назло пою этот блюз. И друг мой на небе уверен, что я не остановлюсь.

Фигли-мигли, Крибле-крабле - Я лечу На дирижабле! Над полями Над горами Чтобы скоро Быть мне с вами…

Так и уснул, мурлыкая этот нехитрый мотивчик, плавно перешедший – не иначе, по ассоциации с дирижаблями – в цеппелиновский Whole lotta love…

Держитесь, любимые. Я скоро.

***

Мария Фёдоровна разглядывала собеседника, прилагая все наработанные за годы работы императрицей навыки, чтобы не показать своего подлинного к нему отношения. Собеседник – скверно одетый и минимум пару дней не мывшийся – нервничал и, похоже, боялся: на внимание такой фигуры, как Вдовствующая Императрица, он едва ли рассчитывал.

- Итак, Дмитрий Григорьевич, - мягко произнесла Мария Фёдоровна. – Расскажите Нам, какого рода печали вас беспокоят? Забота о подданных – первейшая обязанность Династии, так что ничего не бойтесь и не стесняйтесь.

- Б-благодарю вас, Ваше Императорское Величество, - чуть запинаясь, произнес Распутин. – Меня ничего не беспокоит, и мне ничего не нужно.

- Да-а? – удивилась она. – А мне вот так не показалось. Давайте-ка посмотрим вот на эти газеты. Какие заголовки – право, сударь: кровь стынет. Судите сами: «Тело моего отца похитил демон», «Григорий Распутин пал жертвой черных колдунов», «Бессмертная душа святого старца погублена бесами» - и всё это при вашем живейшем участии. Такие бредни, что впечатлительным барышням лучше не читать: заикаться станут с перепугу! При всём при этом, сударь, вот полицейский протокол, из коего неопровержимо следует, что это именно вы опознали в поднятом со дна реки Мойки покойнике своего отца – Григория Ефимовича Распутина. И как прикажете понимать всю эту газетную круговерть? При этом, заметим. Газеты – не «Копейка» какая-нибудь, сплошь респектабельные, казалось бы, издания. Итак?! Я жду ответа!

- Ва-ваше Имп… Императорское величество! – заюлил Распутин. – Поверьте, это не я. Это всё не я. Это… Это бес попутал!

- Да ну? Не тот ли самый, что, по вашим уверениям, украл тело вашего родителя?

И тут Дмитрия сорвало.

- Это не мой отец! Это демон! Демон! И трупа на дне – не было! Никого на дне не было! Демоны кругом, ваше величество! Был святой человек – и нет его! Верно, где-то перед искусом не устоял – погиб ни за грош! – Распутин всхлипнул раз, другой, и вдруг заревел совершенно по-детски, то и дело повторяя одно лишь слово «демоны», и в сочетании с его отнюдь не детской внешностью смотрелось это жутко.

Но Мария Фёдоровна была сделана из хорошего датского железа отличной русской закалки, поэтому сильных чувств у нее это представление не вызвало. Вдовствующая императрица вздохнула и позвонила в колокольчик. Вошли флигель-адъютант и два гвардейца.

- Господа, Дмитрию Григорьевичу сделалось худо, ему нужна помощь. Соблаговолите распорядиться доставить его в известное учреждение на Пряжке. Да нужно проследить, чтоб вреда себе не нанес: видите же, не в себе человек. Мне – кофе, и через четверть часа давайте сюда следующую посетительницу.

Через четверть часа Мария Фёдоровна – сама любезность! – премило ворковала с дамой, которой даже сесть предложила.

- Ах, что вы говорите! Да, мне рассказывали, что в императорских театрах необычайная легкость нравов, но чтоб настолько! Счастье еще, что мой Сашка, царствие ему Небесное, театры не слишком-то жаловал… - И тут же, скинув маску: - К делу, голубушка. Что это вы устроили в газетах?

- Ничего особенного, Ваше Императорское Величество, - захлопала глазками несостоявшаяся балерина, обманутая предыдущим лёгким трёпом. – Замуж хочу. За отца моего будущего ребенка.

- То есть вы на полном серьезе утверждаете, что преследуемый вами господин Коровьев сделал вам ребенка?

- Да, Ваше Императорское Величество. Это была очень романтическая история!

- Расскажите.

- Однажды осенью, поздним вечером, я ложилась спать. Вечер был жаркий, и окно я оставила открытым. И вдруг в окно влез господин Коровьев собственной персоной, с букетом огромных роз в зубах, и немедленно овладел мной. Вскоре он ушел, а через некоторое время я поняла, что беременна. Я ничего не прошу, кроме справедливости, Ваше Императорское Величество. Я полагаю, что наш ребенок должен родиться в любви и не терпеть никакой нужды, тогда как мое положение, увы, печально.

- Отлично, голубушка. Итак, вы, профессиональная содержанка, оставшаяся без покровителя, решили сыграть красивую партию, пользуясь успехом господина Коровьева у меломанов Империи. В сказку, что вы мне тут рассказали, можно было бы поверить, и даже посочувствовать. И даже – в очень исключительных обстоятельствах! – принять некие меры. Но, но, но… Я имела удовольствие неоднократно встречаться и беседовать с господином Коровьевым. И никогда не поверю, что он полез бы в окно на третий этаж – к слову, об этаже вы умолчали – ради пошлого амурного приключения. Да ещё с букетом в зубах – это уже не смешно даже.

- Ваше…

- Молчать! По моему приказу, в последние десять дней за вами плотно наблюдали. Месячные крови пришли к вам позавчера, что при беременности невозможно. Вывод?

- Ваше…

- Вы мошенница, сударыня. Мало того, что бестолковка и бессердечная тварь, выбросившая своих детей, так еще и мошенница, - неприязненно процедила императрица, звоня в колокольчик.

На сей раз с адъютантом пришли полицейские чины.

- Увести, - бросила Мария Фёдоровна.

Вдовствующая императрица встала, сделала несколько шагов по залу.

- Как-то там мои… - прошептала она.

Глава 8. Харбин-блюз

Поезд, в привычном полусонном режиме пересекавший бескрайнюю однообразную степь, внезапно начал ускоряться. В купе, которое занимали Набоков с Алексеем, ворвался Денисов.

- Владимир Владимирович, прошу в коридор на два слова.

Вышли, и Володя сразу увидел, что за окном за поездом гонятся верхами вооруженные люди.

- Это местный разбойники, хунхузы – пояснил Денисов. – У вас же есть револьвер?

- «Уэбли-Скотт», вашими стараниями.

- Превосходно. Владимир Владимирович, умоляю: делайте всё, что угодно, но не давайте Цесаревичу смотреть в окно – вообще показываться в окне!

- Э-э-э… Для этого угрожать ему револьвером?

- Да ну вас! Оружие – на крайний случай. Сами тоже в окне не светитесь, но обстановку старайтесь отслеживать.

- Понял.

- На мне все наши дамы, - и Денисов стремительно ушёл.

Набоков вернулся в купе, где Алексей, вальяжно полуразвалясь на полке, полуприкрыв глаза, разу по пятому пел «Дом рассвета», аккомпанируя себе на гитаре.

- Не могу не заметить, что у вас уже отлично получается.

- Володя, умоляю! Пока рядом нет мама и папа, давай всё же на ты? Не представляешь, как мне надоели все эти бесконечные политесы! – воскликнул мальчик.

- Прекрасно понимаю, твоё будущее императорское величество. Но спой ещё что-нибудь?

Алексей заиграл «Мадагаскар-буги», потом спел подряд два блюза на набоковские стихи. Володя внимательно слушал, кивал в такт, отмечал так быстро возникнувшее и день ото дня растущее исполнительское мастерство Алексея. Чуть ли не впервые в жизни занявшись чем-то настоящим, не протокольным и живым, мальчик потянулся к новому увлечению всей душой. И, что самое ценное, достигнув первых успехов, порадовался им и пошел дальше – семимильными шагами. Кожа на кончиках пальцев наследника престола огрубела, и теперь никто уже не волновался, что струны оставят кровоточащие порезы. Алексей играл и пел.

А там, за окном, поезд настигали хунхузы. Вот один из них, всплеснув руками, упал на полном ходу со своей неказистой лошадки. Вот еще один – но нападавших было много, очень много, а поезд отчего-то перестал набирать скорость, хотя и не замедлялся. Послышались довольно близкие револьверные выстрелы.

- Что это? Стреляют? – вскинулся Алексей.

- Не отвлекайся, Алёша, - мягко, но непреклонно ответил Набоков, жестом останавливая порывающегося вскочить Цесаревича. – Продолжай, друг мой. У тебя отлично получается. Помнишь песню про подводную лодку? Давай её споём, а?

- Но там же…

- Там справляются и без нас. А случись худое – мы сможем за себя постоять. Прошу тебя – пой.

От волнения получалось не очень, Алексей сбивался, но, исполняя просьбу друга, играл и пел про дурацкую желтую субмарину, плывущую сквозь толщу вод, а поезд отбивался от нападения.

- Ольга, зачем вы здесь?! Нужно удерживать в купе вашу мать! – Денисов, в тамбуре, прислонясь к стене, торопливо перезаряжал револьвер.

- Там Маша с Настей, они сильные и хитрые.

- Здесь очень, очень опасно! Вернитесь к себе, умоляю!

- Вадим, - вздохнула Ольга. – Хоть вы женаты, а я замужем, но здесь мы изображаем семейную пару. А кто, как не жена, зарядит мужу револьвер, пока он отстреливается от бандитов? Так что давайте сюда ваш второй «Наган», все патроны и больше не отвлекайтесь…Ух ты! Аэроплан!

И верно: на небольшой высоте над головами хунхузов пролетел самый настоящий аэроплан. Поскольку никто из них до этой минуты такого чуда не видел вообще никогда, впечатление летательный аппарат произвел самое полное. Не помышляя более о нападении, перепуганные разбойники кинулись врассыпную.

- С ума сойти! Просто ангел-хранитель какой-то! Вот откуда он здесь внезапно взялся? – недоумевал Денисов.

- Вадим, посмотрите, кто во второй кабине, - севшим голосом произнесла великая княжна.

А тот, кто сидел во второй кабине, стащил с головы очки и шлем – встречным потоком с его головы тут же сорвало парик – и помахал рукой в сторону поезда.

- Жив, курилка, - улыбнулся Денисов. – Но праздновать рано. Коль скоро отбились, идем смотреть, все ли целы.

***

В детские годы любил читать про всякие героические экспедиции с преодолением страшных препятствий. Особенно, помню, воображение будоражили альпинисты и полярники. А когда прочел классе в четвертом «Двух капитанов», надолго замечтал сделаться полярным летчиком, летать по Арктике и, конечно же, тоже найти какую-нибудь бесследно исчезнувшую экспедицию.

Что вам сказать, дорогие мальчики… Мечты имеют свойство сбываться, причем в тот самый миг, когда они вам нафиг не сдались, так что никакой радости это не приносит. Счастье еще, что наш безумный перелет проходил не в Арктике, а над дикими степями Забайкалья, где золото ищут в горах, черт бы их побрал. Часы и дни слились в один сплошной занудно-героический кинофильм. Мы взлетали и садились, мы летели над однообразной степью, стараясь не потерять из виду нитку Транссиба, иначе – кранты. Мы какими-то невозможными, в духе то ли рассказов О. Генри, то ли второго романа Ильфа и Петрова, способами изыскивали себе бензин и масла в пристанционных поселках. Питались мы тоже чем и когда придется. Спали вполглаза, чтобы тёмное местное население не спалило к швайнехундам крылатого демона или не растащило его на сувениры. Однажды сели на вынужденную, потому что у нас отвалилась какая-то хрень, и главное чудо здесь не то, что инженер Глухов всего за три часа из дерьма и палок создал вполне работающий заменитель этой хреновины, а то, что дерьмо и палки в голой степи в принципе нашлись!

Мы догнали поезд в весьма драматический момент – когда на него происходил налёт. И как же здорово, что в этой заднице мира мы распугали налетчиков одним своим видом – ни оружия, ни каких-либо бомб у нас, понятно, не было. Отличие аэроплана от вертолёта в том, что он не может зависать на месте. Так что мне оставалось лишь помахать поезду рукой, в надежде, что кто-нибудь из наших увидит и поймет, что это я, и лететь дальше.

Наконец впереди замаячил Харбин, мы пошли на посадку. Едва сели, я поблагодарил Глухова, дал ему сколько-то (не считал) денег и помчался на вокзал.

А на вокзал меня не пустил городовой.

- Всяких босяков на вокзал пускать не велено! – грозно прорычал он. – Владивостокский поезд, чистая публика. Понимать надо!

Я оглядел себя и вынужденно признал его правоту: после всех этих чудес на виражах выглядел я, и впрямь, не очень: где костюм не был помят, там он был порван, пятнами покрыт вполне равномерно, а к запаху смеси бензина и касторки это я привык, а никак не харбинская полиция. Что делать? Понятно, прорываться к поезду. Осталось решить, как именно: силовым путём – то есть, в лоб, либо же как все нормальные герои – соответственно, в обход.

- Уважаемый, ни в коей мере не собираюсь оспаривать ваши властные полномочия и должностные инструкции, - вновь обратился я к городовому. – но не соблаговолите ли указать, в котором часу прибывает тот Владивостокский поезд, чтобы до того времени я и носу на вокзал не казал?

- От, шельма, тилигент! – покачал головой городовой. – Да через полчаса он туточки будет уже, да стоянка еще полтора! Иди уж отсель, образованец, и смотри мне тут!

- Иду, иду, - закивал я, отходя.

Надо подумать. Надо срочно придумать, как попасть в поезд, потому что резервы везения исчерпаны, поездов следом нет, а Глухов, которого я столь легкомысленно отпустил, верно, улетел уже. А как мне лучше всего думается? Праа-авильно. Но гитары нет, зато вон, в сторонке – два деревянных ящика, побольше и поменьше. На большой сядем, маленький – под правую ногу. Руками, коль скоро они в кои веки свободны, можно похлопывать по коленкам. Погнали.

Словно Спаситель в пустыне, Как Бонапарт на коне – Завис я один в безнадёжном Харбине, И это не нравится мне.

Городовой едва ли ловок. Толкнуть – и на рывок. Но шухеру будет – я вам дам. И придется объясняться. И, не дай Бог, засветятся мои – а мы все помним, кто они. К тому же, я сам давно не пацан, и измотан приключениями. Сил, ловкости и удачи может не хватить. Так что «в лоб», увы, не вариант.

У меня в Харбине нет брата, И дедушки тоже нет. Но, если я в поезд не сяду – чревато Тем, что не встречу рассвет.

Отставить упадочнические мысли! Помимо парадного входа, перекрытого полицией, есть и другие варианты. Например, без затей пришлепать на вокзал по путям – благо, от остального мира их отделяет декоративный литой заборчик высотой чуть выше метра. Вот, уже рабочий вариант. Посторонним там, правда, находиться не положено, но будем надеяться, что путевые обходчики, или кто-там еще по этим рельсам шляется, меня не поймают.

Готов обещать, что отныне, Какая б ни вышла нужда, Ноги моей больше не будет в Харбине - Покину его навсегда!..

- Господин Коровьев?! Бог мой, какими судьбами в наших палестинах? – ко мне подошел незнакомый офицер лет тридцати.

- Простите… С кем имею честь?

- Есаул барон фон Унгерн-Штернберг, к вашим услугам! Осенью был счастлив слушать ваш концерт у покойного князя Юсупова. Признаться, по сей момент нахожусь под большим впечатлением от оного… Так как вы здесь?.. И, Господь Вседержитель, отчего в таком виде?!

- Здесь я из-за непознаваемого сочетания последствий дурной привычки с божественным провидением, - честно ответил я. – Отстал от поезда по нелепой случайности, нагнал и обогнал его на аэроплане, теперь пытаюсь попасть на вокзал, но местные стражи не пускают.

- Не пускают? Ну, это мы сейчас… Городовой!

- Так точно, ваше благородие!

- Немедленно пропустите этого человека на вокзал!

- Никак нет, ваше благородие!

- То есть… То есть как это «никак нет»?! – начал заводиться Унгерн.

- Так что имею приказ господина полицмейстера: босяков никоим образом к поездам не допускать!

- Я, есаул барон фон Унгерн-Штернберг, говорю тебе, что этот человек – ни какой не босяк, но господин из общества, известнейший певец. Тебе этого мало?

- Виноват, ваше благородие, но приказ есть приказ. Без справки о благонадежности из полицейской части – не пущу! Будь он хоть сам Коровьев!

- Нагаек казацких отведать не желаешь ли, хамская морда?! Запорю!

- Господин барон, полноте. Оставьте служивого, он при исполнении и верен приказу, что дорогого стоит, - вмешался я: стойкость городового, хотя и мешала мне очень, заслуживала несомненного уважения. – Отойдемте, у меня есть иная идея.

Я изложил ему свой нехитрый план с проникновением к поезду по путям, он задумчиво покачал головой:

- Можно, конечно. Но там жандармы частенько похаживают в рассуждении революционеров всяких. А перед московским поездом пойдут непременно. Хотя… Что мы тень на плетень наводим? Всё можно сделать очень просто. – Унгерн вдруг рассмеялся и крикнул куда-то в сторону: - Телепнев, ко мне!

Вскоре подбежал казак.

- Вот что, Василий. Раздобудь-ка нам гитару. И как можно скорее.

- Слушаюсь, ваше благородие!

- Григорий Павлович, я вижу, что вы отнюдь не в концертном образе и, вероятно, устали пуще всякого предела. Но, как мне кажется, небольшой концерт на площади перед вокзалом – подходящая плата за входной билет к поезду?

- Ничего не понятно, но очень интересно, - ответил я фразой из прошлой жизни. - Если оно действительно сработает, я готов!

Телепнев минут через десять принес гитару. К тому времени я одолжился куревом у еще одного казака (барон не курил), и после ядреного самосада, с одной стороны, немного охрип, с другой – голову повело. Так что блюзы я поначалу выдавал, в основном, американские и весьма злые. Народ это интересовало, но не слишком, и узнавать меня никто не спешил.

- «Дом рассвета» давайте, - негромко подсказал Унгерн.

Я последовал его совету, и еще до конца песни вокруг меня образовалась немалая толпа. Я стал петь то, что записывал на пластинки, и уже после пятой песни мог на собственном опыте чувствовать всё то же, что и Джон Леннон сотоварищи в 1964 году. После десятой песни барон зычным голосом гаркнул:

- Для вас выступал известный певец Григорий Коровьев! Господа, давайте проводим Григория Павловича на поезд!

Никто и не подумал просто взять и проводить меня всем коллективом – куда там! Меня без затей подхватили на руки и куда-то потащили. Оставалось надеяться, что всё-таки к поезду, и что тот самый честный городовой не пострадает при встрече с нами.

Поезд уже был здесь. Раздав гору автографов у вагона, я поблагодарил почтеннейшую публику и обратился к Унгерну:

- Огромное спасибо, Роман Фёдорович. Ваша идея, как мы видим, сработала великолепно. Но все же позвольте откланяться: меня уже несколько дней ждут близкие люди.

- Всегда к вашим услугам, Григорий Павлович. Я вновь оседаю на Дальнем Востоке. Если вдруг смогу чем еще помочь – просто дайте знать.

В коридоре вагона меня едва с ног не сбили – столько народу возымело одновременное желание обнять меня в, мягко говоря, весьма ограниченном пространстве. Матрёна, Ольга, Тютя, Швыбзя, Алексей… Набоков определенно готов был к ним присоединиться, но понт держал и героически стоял в сторонке. Денисов выглядел так, словно спихнул с плеч, как минимум, Эльбрус, если не весь Эверест. Ея Императорское, по своему обыкновению, из купе не выходила – ну так и слава Богу, мне с ней еще долго объясняться предстоит.

- Родные мои, вы не представляете, как счастлив я вас снова видеть! Но, честно говоря, мне сперва необходимо вымыться и переодеться. Но сразу после – я весь ваш!

***

Чудеса вокруг Прокопа так сыпались, как из рога изобилия. Вот позавчера опять пел в медную трубу, а вчера давал цельный концерт – да сам, без дяди Саши, тот лишь рядом маячил и все ручкой делал – не робей, мол. А Прокоп и не очень-то робел уже – после той страшной встречи у самого главного генерала ему, казалось, бояться дальше уже некуда.

А вышло так: на том концерте в господском синематографе подошёл к дяде Саше какой-то охвицер, сказал ему что-то, отчего певец сделался очень серьезен и будто бы даже несколько напуган, и концерт свой – Прокоп-то видел – отпел хоть и «на ять», но с некоторой натугою. А назавтра поехали они вдвоём, да без Дрыня, на Тверскую, и попали к тому генералу.

- Весьма впечатлен вашим искусством, господа – говорил генерал Мрозовский, самый главный, как оказалось, на Москве человек. – Я не чужд прогресса и новых веяний в искусстве – хотя, уж простите, предпочитаю всё же романсы и старую добрую оперу. Но я вижу, как нравится почтеннейшей публике этот «русский рок», как покупают пластинки, как давятся. чтобы попасть на концерты – сам, признаться, попал на представление не без некоторого труда. Но вот о чем я очень хотел бы вас попросить, господа. Особенно вас, господин Макаров…

Прокоп, которого целый генерал назвал «господином», впал в ступор.

- …в наше непростое время, когда идет трудная война, когда враждебные силы пытаются всеми правдами и неправдами учинить в стране беспорядки, не воздержались бы вы от острых тем? Империя наша сейчас – что лодка, плывущая в весьма бурливом потоке. Так не раскачивайте же её, ради Бога! Прокоп, смените темы ваших песен! Пусть их герой… ну, от несчастной любви страдает, от собственной непонятости, от одиночества, наконец! Это всем близко и понятно, от слушателей у вас и так отбою не будет. Но не про голод-холод и всякую нищету!

- Простите на хамском слове, - глухо проговорил Прокоп. – Но, господин самый главный генерал, вы знаете, что такое нищета? Когда днями и неделями просто жрать нечего? Когда месяц за месяцем носишь одно и то же, и всё – дырявое? Какая мне непонятость? Какая-такая несчастная любовь? Я не знаю, что это, мне надо родных кормить – хоть чем-нибудь. Об одиночестве спою, если, не приведи Господь, один останусь. Не велите казнить за крамолу, но разве кто-то видит, как мы живем? Как мы умираем? Нет, господин генерал, никто не видит. Не желает видеть. Я просто не смогу по-другому.

Генерал Мрозовский сверкнул глазами, но он был неглупым человеком, и оттого поспешил сменить тему.

- Вы рассудительны не по возрасту, молодой человек. И приношу вам извинения, если обидел – право, не держал в уме такого. Александр Николаевич, а обучен ли сей юноша грамоте?

- Увы, ваше высокопревосходительство, нет.

- Полагаю, нужно исправить это упущение, и заодно обучить Прокопа Макарова основам музицирования?

- Насчет грамоты и счета полностью согласен. А вот с музыкой – осмелюсь возразить.

- Отчего же?

- Он самородок, ваше высокопревосходительство. Его учить – только портить. Выучится, узнает, что то, что он делает, делать по правилам нельзя или «не принято» - и перестанет.

- Этот? Этот точно не перестанет, - ухмыльнулся начальник Москвы. – Тем не менее, господа, я всё же настоятельно прошу вас как-нибудь снизить остроту репертуара. Александр Николаевич, отдельно попрошу принять вот это, пришло на ваше имя из Петрограда, - он протянул запечатанный конверт без каких-либо надписей. – Благодарю за визит, господа музыканты. Не смею больше задерживать.

Вертинский и Макаров вышли. Уже в приемной дядя Саша распечатал конверт и дрожащим от волнения голосом прочел именное приглашение на смотр-конкурс оркестров и исполнителей русского блюза и рока, который состоится в Царском Селе всего через неделю. Приглашала Е.И.В. вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Гадая о причинах такого приглашения и еще более – о причине странного поведения боевого генерала, всесильного градоначальника Мрозовского, который не бросил их в тюрьму, не выслал вот из Первопрестольной, а всего лишь аккуратно и предельно вежливо просил правдорубить хоть немного потише, музыканты вышли на улицу…

А причина осталась лежать на столе у Мрозовского. Просто телеграмма:

«Москва, Мрозовскому. Музыкантов, играющих про народные беды, не трогать. Николай».

Глава 9 . Время дебютов

Когда мы радостно напились чаю с купленными Денисовым в Харбине пирожками (в ресторан пойду, по позже, можно и потерпеть), когда я даже успел быстренько обняться и поцеловаться с женой в её купе (это пока Денисов бегал за пирожками), когда поезд наконец поехал и Харбин быстро закончился, дети затащили меня в купе к Алексею с Набоковым и принялись наперебой хвастаться музыкальными успехами. Лучше всего получалось у Алёшки, но и Мария не сильно от него отставала. Настя играла лучше прежнего, но видно, что музыка ей нужна для себя, для собственного употребления – тогда как остальные загорелись всерьёз.

- И что вы дальше думаете с этим делать, молодые люди? – спросил я.

- Пока не знаем, - признался Алексей. – А что можно?

- Ребяты, всё! – процитировал я бабушку удава. – Например, скоро мы будем во Владивостоке. А пароход наш уходит лишь на следующий день. Отчего бы нам, например, не дать концерт?

- Вы серьезно?!

- Совершенно. Запомните, друзья мои. У всего на свете, а тем более, у музыки, должна быть цель. От «поиграть в свое удовольствие, чтоб стало хорошо на душе» до «Покорить весь мир и сделать его немного лучше», с огромной кучей промежуточных вариантов. Вот если цель вашей музыки – любая, кроме той, что я озвучил первой, нам необходимо дать концерт. Предлагаю сформировать, пусть временно, ансамбль из нас троих. Подготовить восемь-десять песен, снять во Владике небольшой зал и отыграть там. Разумеется, в гриме и, понятное дело, на английском языке. Потому что, хотя мы с вами тут расслабились чрезвычайно, а я в Харбине, чтобы попасть к вам, вообще провалил своё инкогнито, всё же лучше продолжать эту игру. Маменьку, разумеется, мы в наши планы посвящать не станем, благо, на пароход можно будет заселиться немедленно по прибытии. Ну, что решим?

- Ма-а-аш?.. – неуверенно посмотрел цесаревич на старшую сестру.

- А что, мне нравится эта идея. К тому же, после долгого путешествия в поезде и перед еще более долгим на пароходе, будет интересно развеяться и получить новые впечатления.

- Ура! – полушепотом крикнул Алексей. Глаза его стали совсем шальные.

- Тогда нам нужно репетировать. Сейчас поздно, начнем с утра. Я как раз успею придумать, что будем играть и петь и… сочинить новое при необходимости. А сейчас, дорогие мои, позвольте пока откланяться, дел накопилось.

Доктор Боткин, чего я не ожидал, обрадовался мне, как родному. Коротко проинформировал о состоянии здоровья Александры Фёдоровны (ничего из ряда вон, всё, как обычно, включая зашкаливающую вредность), Евгений Сергеевич озаботился состоянием моего здоровья, так что пришлось пройти небольшой медосмотр. К моей радости и собственному разочарованию, доктор ничего особенного у меня не нашел, кроме, разве, немалой усталости – которая, по его мнению, отлично излечивается продолжительным сном и хорошим питанием. На том и раскланялись.

В коридоре меня ждала Ольга. С обычным нейтрально протокольным выражением лица, она молча кивнула в сторону своего купе.

- Скажите, муж мой, - запирая дверь, спросила она. – Сомневаетесь ли вы в моей решительности?

В жизни случаются моменты, когда говорить хоть что-нибудь, даже отвечать на прямо заданный вопрос, смертельно опасно. Сейчас как раз настал именно такой момент. Быстро сняв пиджак, я обнял и поцеловал жену.

- Платье расстегивается сзади, - прошептала Ольга.

… я лежал на диване в купе первого класса, поверх меня лежала моя замечательная, чудесная, волшебная жена, и думал я лишь о том, что тот чувак, который в далеком 2016 году приголубил меня кирпичом по башке на Ордынке, подарил мне неописуемое счастье. Потому что ни в прошлой, блюзовой, ни в нынешней, такой же, жизнях никогда не был столь внезапно счастлив как вот сейчас, сделав женщиной эту несчастную отчаявшуюся девочку из самого высшего света Российской Империи, оказавшую мне честь сделаться моей женой. Да, я помню, Коровьев был женат и успел овдоветь, но это всё с ним было задолго до того, как я влетел в его пропитую тушку.

Оля дышала тихонько и спокойно, я боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не сломать идиллию.

- Правда, мы теперь будем вместе всегда? – шепнула она.

- Конечно, родная, - так же шепотом ответил я. И не кривил душой.

- У нас есть еще что-то около часа, - сказала она. – Вадим в тамбуре поймал какого-то мотылька и понес его к Володе, напросившись на пространную лекцию.

- Твоя затея? – улыбнулся я.

- Честно сказать, Швыбзя выручила. Она, в свою очередь, измыслила какую-то невинную, как обычно, шалость в адрес своего обожаемого.

- Обожаемого?...

- Ах, ну, да! Анастасия влюблена в Володю не менее, чем он в нее. Но если этот небожитель готов начертать ее имя на своих знаменах и тем удовольствоваться, то она в него – как кошка. Он ей нужен весь, целиком и, желательно, сразу…

- Иногда я думаю, что главные разрушители правящей династии – не абстрактные революционеры, а господа Гумилев, Набоков и ваш покорный слуга.

- Вы такие, - поддакнула Ольга, приподнимаясь на руках.

Вопреки тому, что я читал некогда об этих временах, она совершенно не стеснялась наготы. Или дело было в семейном статусе, в том, что я теперь – ее богом данный муж? Не знаю, но вид девичьей груди моментально снова настроил меня на хороший сейшн.

– Время идет, - напомнила жена. - Может, пошатнем династию еще разок?

И мы, конечно, пошатнули.

А потом мы все, вымученно общаясь на-английском, дружно ужинали в ресторане, после чего мной безраздельно завладела Матрёна. Дочь долго выспрашивала, каково это – летать на аэроплане, и мой правдивый рассказ в конце концов сбился в какую-то полубезумную сказку на ночь, в которой угадывались черты «Карлсона», «Маленького принца» и «Двух капитанов».

***

- Поезжайте, дитя моё, непременно поезжайте, - говорила Елизавета Фёдоровна Татьяне. – Это и в самом деле отличный выход.

- Но это снова тюрьма, - всхлипнула царевна. – Золотая, но…

- Танюша, милая, запомни. Свободу нельзя украсть. Можно попытаться, конечно, но ни счастья, ни радости это никому не принесёт, только хуже станет. Если уж тебе так хочется свободы – за нее придется побороться. Докажи, вместе докажите, что достойны своей собственной судьбы.

Пояснять, кому придется это всё доказывать, не требовалось: отцу, конечно. А он, честно говоря, пугал. Газеты напечатали новый портрет Государя: бритый наголо, без бороды и усов, он ничуть не походил на того привычного доброго папа, с кем так чудно было гулять по аллеям в Царском. Холодный, хищный, собранный. Злой? Да, наверное. Он сыпал указами, и тон их был не менее свирепый, чем его портрет. Тем не менее, брожения в обществе утихали, к революции и всякой демократии никто более не призывал, да и на фронте, кажется, готовилось что-то хорошее.

Но, но, но. В Царском – бабушка. А с ней договориться невозможно. А значит – снова клетка?..

Едва отрепетировавший пять песен ансамбль «Жираф», по протекции самой Елизаветы Фёдоровны, отправлялся в Царское Село на своё первое выступление. На тот самый смотр-конкурс под патронажем вдовствующей императрицы. И Таня плакала.

Еще позавчера на репетиции она убеждала друзей, что играть блюз «по-коровьевски» у них не выйдет, да это и не нужно. У ансамбля уже обнаружилась несокрушимая тяга к утонченному и прекрасному, и оставалось лишь не потерять это стремление, всемерно осваивая музыкальные инструменты и вырабатывая собственный стиль. Да и Коровьев, если разобраться, тексты брал отнюдь не из народа. В итоге на роль главного сочинителя текстов единогласно избрали Николая Степановича, и его же мироощущения в целом согласились придерживаться. Ну, и с названием мгновенно определились заодно, без долгих поисков.

- Если вот здесь вы будете держать эту последовательность аккордов… сейчас посчитаю… раз, два, три, четыре – четыре раза, то я наиграю на фортепьяно мелодию. Давайте, вот прямо с этого места. Раз, два, три, четыре!

Барабаны, контрабас и гитара вступили одновременно. Пальцы Татьяны запорхали над клавишами, создавая очаровательный контраст между более чем простой музыкальной основой и легкой, нежной, словно майский дождик, мелодией. Четыре квадрата пролетели быстрее предутреннего сна.

- Теперь поём! – крикнула Татьяна, и вступил Кирилл:

- А обе на Пороге Знанья… Ужель Всевышний так судил И тайну страстного сгоранья К небесным тайнам приобщил?![1]

___________________________ [1] Н. Гумилёв, «Две розы», 1911

- Таня, стоит ли разрывать катрены этой импровизацией? – усомнился Гумилёв.

- Стоит, Николя, непременно стоит, - горячо ответила девушка. Первые два – вместе, там завязывается весь смысл этой истории. Потом музыкой мы показываем красоту этих двух роз и заодно отпускаем на волю фантазию слушающего. А в финале все разрешается, и то, о чем слушатель, быть может, едва догадывался, слушая фортепианную партию, становится явным, и дарит зрителю счастье угадывания, узнавания. Так чувствую, - немного смутившись, закончила раскрасневшаяся царевна.

И вот поезд. Кирилл, Борис и Антон ехали вторым классом, четвертым в их купе оказался верткий чернявый непоседа. Безошибочно определив трех друзей как студентов, он начал было вещать о бедах, несправедливости и необходимости беспощадной ррррреволюционной борьбы, но ребята не выказали ни малейшего интереса. Попытка соскочить с темы и предложение перекинуться до утра в картишки тоже понимания не встретили. Прошипев что-то, возможно, обидное, попутчик вышел из купе и более друзьям не докучал.

Татьяна и Николай, разумеется, путешествовали первым классом, заняв одно купе. Проводник получил щедрый бакшиш и лишних вопросов не задавал – да и, по совести, он всю жизнь не задавал лишних вопросов пассажирам первого класса, отчего сытно ел, вкусно пил и имел немалые основания смотреть в будущее с некоторым оптимизмом.

Когда и Москва, и ближние дачные пригороды остались позади, Татьяна спросила:

- Николя… мы так и будем молчать?

- Нет, - кашлянув, ответил Гумилёв. – Ни в коем случае не будем.

Он встал – бледный, то ли сам по себе, то ли в неверном вагонном свете, и, глядя великой княжне в глаза, медленно произнёс:

- Таня, я люблю тебя.

- Коля, милый… У нас нет…

- У нас есть всё, Танюш. У нас есть мы. Всё остальное мы возьмём сами.

Она порывисто встала, прижалась к нему, заглянула в глаза.

- Знаешь, - прошептала Татьяна, - папа не раз пересказывал слова своего отца. Дед говорил ему: «Колька, получать нагоняй следует исключительно за дело, а не за то, что хотел, да не решился или передумал». Вперёд, мой любимый! За нагоняями!

«Смотр-конкурс», который, будь здесь Коровьев, назывался бы, конечно, рок-фестивалем, проходил в Екатерининском парке, где по такому случаю построили крытый павильон. Он, конечно, не блистал архитектурными излишествами, но это и не требовалось. По углам его и сразу за сценой были сложены печи, они который день исправно топились, так что можно было не бояться замерзнуть и заболеть.

Выступали по жребию, и первыми выпало как раз «Жирафам». Мальчишки, все трое, имели бледно-зеленый вид, их потряхивало. К счастью, Гумилёв успел забежать домой, где переоделся в мундир и наполнил флягу.

- Господа гусары, слушай мою команду, - обратился он к подопечным. – По два глотка – и передал другому. Вперёд!

- Но… - попробовал возразить Кирилл.

- Отставить разговоры, вольноопределяющийся! – подпустил в голос металла корнет. – Команда была «Вперёд!».

Добрый шустовский коньяк сделал свое дело: музыканты слегка порозовели, а тут и на сцену пора.

- Я буду под сценой. Смотреть только на меня! – напутствовал их Гумилёв.

Не без огрехов, конечно, но в целом получилось хорошо: красиво, поэтично и как-то вкрадчиво. Почтеннейшая публика, состоящая из пациентов госпиталя и местных жителей, приняла московских гостей вполне благосклонно.

Вторым выступал дуэт Рахманинов – Шаляпин. К удивлению многих, пели на два голоса, и «блюзы» их сочились такой недетской иронией, плавно переходящей в сарказм, что искушенная публика не хохотала в голос лишь потому, что это было всё-таки неприлично.

Третьим вышел Прокоп со своим дрессированным чудовищем.

«Дрыннннь!» - пронеслось под крышей павильона, и всё смолкло.

- Господа офицеры, люди и ваши… вашества, - неуклюже и вроде бы, растерянно, начал парень. – Знаете, я не из господ, мне до всех, кто тут играл до меня и до дяди Саши – как пешком до Самарканда. Зовут меня Прокоп, фамилия – Макаров. У меня папку на войне убило, и мыкались мы с мамкой и сеструхой так и этак, и хлебнули всякого. И пел я всегда про таких же, как мы, про наши дыры и прорехи, гнилое крыльцо и голодуху с чахоткой. Но один генерал недавно очень просил для вас таких песен не петь – говорит, лодку качать не надо. И я задумался: а о чем тогда? Я ж другой жизни-то не ведаю, а петь могу лишь то, что знаю. А потом еще подумал: а ведь я не один такой, на всю Россию-то. И здесь вон, сколько господ в повязках – значит, тоже живота не щадили – как мой папка. Я вам не буду про бедноту, так тому генералу и скажите, и той государыне, что позвала нас сюда. Вы про другое послушайте. Верне, конечно, про то же самое, но чуть иначе.

Тревожные, душераздирающие звуки невиданного инструмента раздались над притихшими зрителями, и мальчик запел в ритме, под который можно бы вальсировать – если бы только кому-то пришла в голову такая нелепая мысль:

Над холмами Карпатскими Темно, и кончен бой. Горят костры солдатские, Всех греют, кто живой. Не балагурят, не поют - Лишь ложками стучат. Один костёр даёт уют На фронте для солдат. Солдат в листочек серенький Уткнул свое лицо, И по складам – как можется - Читает письмецо. О том, как дома хлопотно, Пока ведет он бой, Как холодно, как голодно Солдатской быть женой. Как на работу дённую Ходить уж нету сил, Как староста с казённою Уж трижды заходил, Да разговоры шалые Пытался заводить… Ты б возвращался, сокол мой, Не дай себя убить. Как мне твоя, чтоб знать ты мог, Улыбка дорога! Скрути скорей в бараний рог Проклятого врага! Вернись с победою скорей, Заткни шакалий вой… Как тяжело, о Боже мой, Солдатской быть женой!

Аплодисментов не было. В гробовой тишине лишь слышались редкие дамские рыданья. В дальнем углу образовалась некоторая суета – там мамзель, расчувствовавшись, в обморок упала.

Прокоп, наученный опытом предыдущих концертов, продолжил, и запел опять про то, как это невозможно трудно – ждать, и еще труднее не дождаться.

Он пел, и всякий раз его встречала тишина…

- А отчего это, господа, вы оставляете этого исполнителя вовсе без аплодисментов? – раздался резкий властный голос, и через зал, сойдя с трибуны для каких-то, верно, уж вовсе важных господ, раз уж целые капитаны с полковниками в партере стоят, прошла и поднялась на сцену невысокая женщина.

- Спасибо тебе, Прокоп Макаров, - покачав головой произнесла она. – Прошу, запиши эту песню, я пошлю пластинку своему сыну на фронт. Пусть они там слышат, что поют в народе здесь, в тылу. И пусть скорее возвращаются с победой. А вы, господа офицеры, что ж молчите? Аплодисменты герою!

Последним выступал Вертинский. Ему тоже хлопали не особо охотно, но дядю Сашу, казалось, это лишь заводило. Одетый, вопреки обыкновению, в безупречный партикулярный костюм, он, закончив выступление, сдержанно поклонился и сошел со сцены. И снова вышла та самая женщина, что велела хлопать Прокопу.

- Благодарю наших замечательных артистов, всех их Мы одарим за неординарное искусство. Я внимательно слушала всё, внимательно наблюдала за реакцией зала и поняла одну грустную вещь, господа. Вы боитесь. Боитесь даже не правды, а некоего несоответствия. Пока затейники из Москвы и господа Рахманинов и Шаляпин развлекали вас вполне светским – все было хорошо. Но стоило чуть выйти за рамки – и вы просто не знаете, как себя вести. Примите добрый совет, господа. Просто будьте собой. Нравится вам песня, западает в душу мысль – не отвергайте их. Признайте, что юноша Макаров спел вам чистую правду – пусть и неудобную для вас. Признайте, что господин Вертинский, когда спел… как там? – она подсмотрела в бумажку.

Что значит - проиграть войну? Это значит - стыдиться наград. Это значит - вернуться в родную страну, Где тебя сторонятся, точно ты конокрад[2].

______________________

[2] Песня Егора Летова «Афганский синдром».

- …он же вас напугал всех. Так чего бояться? Не проигрывайте! Идите, и победите! Да и у Бога все мы живы во веки веков, аминь. Спасибо, господа.

Скоро пришибленная отповедью императрицы публика разошлась, остались лишь артисты и Мария Фёдоровна со свитой и охраной.

- Всем желаю несомненных успехов в вашем творчестве и буду рада встретить на большом концерте, когда с гастролей вернется господин Коровьев, и мы соберемся здесь опять, - произнесла Мария Фёдоровна, наградив музыкантов деньгами и памятными подарками. - До новых встреч, господа. Княжна, а вас я приглашаю на чашку чаю.

Как ни пыталась бедная Таня изменить внешность, обмануть родную бабушку не вышло.

На выходе из павильона Гумилёв встретил Балашова в мундире, при всех регалиях.

-Здравия желаю, господин полковник!

- Здравствуйте, Николай Степанович. Вольно. В целом, за проявленную находчивость в нештатной ситуации – вам благодарность. Подробный отчёт готов выслушать завтра в управлении, там же получите новое задание.

- Есть!

- Вопросы?

- Никак нет!

Глава 10. Вицлипуцли и пулемёт

К моему удивлению, по-быстрому согласовать во Владивостоке концерт не выходило. То ли здесь доморощенных артистов хватало – город портовый, жизнь ключом – то ли городской голова Иван Алексеевич Ющенков не горел желанием брать на себя ответственность, то ли еще что. И наша беседа все тянулась и тянулась ни о чем, и я порядком устал ломать язык, имитируя американский акцент, но тут я наконец ляпнул, что денег мы зарабатывать этим концертом не собираемся.

- Благотворительность, что ли? – распахнул глаза Ющенков.

- Да, чарити, сиротам, больезним - всьо детьям.

- Так это вам не ко мне, - окончательно просветлел ликом градоначальник, - а к архиепископу, преподобному Евсевию!

Архиепископ оказался классным дядькой, хотя и строгого вида. Тему с благотворительным концертом он вкурил с ходу, и в качестве площадки предоставил Успенский храм, в коем не велось сегодня никаких служб. Что сказать… В храме я блюз еще не лабал, надеюсь, парням на небе понравится. Во всём прочем площадка нас устраивала как нельзя лучше: в двух шагах от порта, лишнего по городу не нарезать и не светиться. Наполнение зала публикой архиепископ так же взял на себя.

И вот к назначенному вечернему часу «Алекс Принс рок бэнд» в составе Алексея, Марии и меня, многогрешного, подошел к храму. Дети, загримированные под американцев, автоматически перекрестились, так что пришлось и мне последовать их примеру. Народ ахнул: американцы, а на православный манер крестятся! Н-да, прокол, однако, вот прямо сразу. Надо срочно придумать отмазку: даже если не спросят, озвучить между песнями, погасить ненужное любопытство.

Храм выделили относительно большой, но, кажется, всем желающим не вместиться. Интересно у них тут концертная реклама работает. Нам огородили небольшую площадку. Настроив все три гитары, я распределил между нами инструменты – и начали. И блюзы про житуху нелегкую негритянскую мы пели, и про подводную лодку желтого цвета – тоже, и «Вчера» тех же авторов. Принимали нас отлично, но Алексей явно начал уставать играть и петь одновременно, пришлось брать всё в свои руки – с него, пожалуй, для первого раза достаточно.

- Пока ми ездьили по России, удивлионно узнали, что наша народная песнья про Дом восходьящего солнтса оушень здиес нравитсиа. Тепер послушайтэ, как она звучат у нас.

И я спел им канонический, прославленный в 60-е годы вариант. Кажется, только то, что мы находимся в храме, держало публику в рамках приличия – нам всего лишь аплодировали. Правда, оглушительно. Но пора и честь знать. Еще одну – и бегом на корапь.

- У нас в Америке хорошо помнят и Форт-Росс, и православную виеру, и кэптена Рьезанов. Наш посльедний песнья – как раз про ньего. Я один спою. На русском.

Ты менья на рассвиете разбудишь[1]…

_________________________ [1] Центральная тема из оперы А. Рыбникова на стихи А. Вознесенского «Юнона и Авось»

Шалость удалась – в том смысле, что классика 80-х отлично зашла и на семь десятков лет раньше. Народ натурально рыдал, отпускать не хотел. Но – пришлось. Вышел преподобный Евсевий, всех благословил и объявил, что концерт окончен. Сколько собрали денег на сиротские нужды – не ведаю, но подавали щедро, видел.

- Хорошая песня, чадо, - покачал головой Евсевий, подойдя ко мне вплотную. – История спорная, а песня славная. Да и Николай Петрович, царствие ему небесное, о деле радел да о людях, прежде всего. Ступай с миром, раб божий Григорий, да не греши – страшный крест на себя взвалил. Благославляю…

Вот как он меня узнал? И всех остальных? Мы же в гриме! И с акцентом! Или он фанат русского рока? Такой – может, вообще-то…На пароход, скорее!

На пакетботе, который неспешно готовился к рейсу, никакая суета не царила – всё спокойно, выверенно, чётко, ни малейшей спешки. Я посетил Александру Федоровну, убедился, что разместили ее с максимально возможным комфортом. Был удостоен совместного чаепития и, на удивление, благожелательной беседы. Причину этой благожелательности я вычислил чуть позже: сперва увидел у императрицы на столе свежие газеты, а после окончания аудиенции раздобыл такие же. И немедленно узнал много интересного.

Армия под непосредственным руководством государя-императора нашего Николая Александровича серией дерзких специальных операций сумела пробить позиционный тупик и перешла в наступление на всех фронтах. Так, на Северном фронте, пожалуй, впервые в мировой истории был осуществлен комплексный воздушно-морской десант. С парашютов, правда, никого не выбрасывали: несколько человек просочились в тыл немецких позиций, подобрали подходящее поле, и одной лунной ночью на него приземлились самолеты «Илья Муромец», вместо бомб и флешетт взявшие на борт сводный отряд пластунов и офицеров-генштабистов. Эти сорви-головы высадились под Виндавой, уничтожили несколько десятков метров путей виндавской железной дороги, встретили на берегу катера с морским десантом, уже увеличенными силами при трех доставленных морем пушках оседлали шоссе Виндава – Рига и обеспечили плацдарм для высадки основного десанта. Уже этим составом перерезали шоссе Виндава – Гольдинген и прекратили любое движение на реке. Тем временем, флот вытралил одни мины, вывалил где надо другие и приступил к бомбардировке самой Виндавы…

Даже с моей точки зрения – человека, максимально далекого от понимания военного искусства и возможностей современной войны, выглядело это всё, скажу мягко, несколько неправдоподобно. Насколько помню, германский флот был посильнее нашего и отнюдь не балбесничал, да и база у него была как раз где-то в тех краях, неподалеку. И немецкая армия тоже не груши хоботом околачивала. Но иного источника, кроме газет, не имелось, так что оставалось только верить или не верить – а они хором утверждали, что фронт прорван, враг бежит-бежит-бежит, ура, товарищи! То есть, господа, конечно. Ладно, вернемся – узнаем. Дай Хендрикс, чтоб было, куда возвращаться.

По данным всё тех же газет, пробуждение армии и флота вызвало горячую поддержку в обществе. Полиция сообщала, что агитаторов от всяких анархистов и социалистов снова стали ловить, бить и сдавать в органы сами обыватели. Ну, хотя бы эту цель газетная кампания достигла – ну, и то хлеб.

Ещё газеты публиковали новый парадный портрет хозяина земли русской. Надо отметить, что без растительности на голове и лице, в простом полевом полковничьем мундире Николай Александрович выглядел брутально и зловеще. Думаю, портрет и настроил Александру Федоровну на спокойное продолжение нашего вояжа. Ладно, главное, чтобы это настроение продержалось у нее до выхода в открытое море, а то у женщин вечно семь пятниц на неделе.

Вот у кого настрой оставался стабилен, так это у моей жены. Пользуясь тем, что Вадим Денисов уехал в город консультироваться по телеграфу с питерским начальством и очно – с местными коллегами, мы закрылись в каюте и повторили недавний опыт – на сей раз не заполошно, а с гораздо большим вкусом и комфортом. С некоторым сожалением вернулся в собственную каюту, где застал представительную делегацию в лице Швыбзи и Тюти, которые испрашивали дозволения забрать Матрёну к себе на ночь. Согласился, но попросил шалить так, чтобы не причинять вреда нашему пароходу. Так что продолжили с Ольгой уже у меня.

А ранним утром пароход вышел в море.

***

Любая определенность, даже самая малая, гораздо лучше полной безвестности. Уже в первый день путешествия, достигнув прибрежной деревушки Уэмитун, Рюмин и фон Шённхальц выяснили, что находятся в Мексике. Дальше по берегу располагались населенные пункты Чикшулуб и Прогресо, причем из последнего шла дорога на Мериду – довольно крупный, по местным меркам, город. Это всё, что удалось разузнать с учетом того, что ни местное население, ни офицеры полноценно собеседников не понимали в виду языкового барьера.

- Город – это цивилизация, администрация, образованные люди, - рассуждал барон, когда, купив немного продовольствия (три рыбины, краюха хлеба и бутылка пульке) за российский полуимпериал, они расположились за деревней на привал.

- Согласен, - кивнул Рюмин. – Но что мы скажем этим образованным людям? «Здрассьте, мы русские офицеры»? Не самая лучшая идея, как мне кажется.

- Это да, но, по счастью, мы в штатском, можно представиться, кем угодно. Бродячими артистами, например, - он покосился на гитару.

- Исполнители русских романсов в дебрях Мексики – это сильно, - хохотнул Максим. – Так, подожди. Надо вспомнить, где эта Мерида находится, какие у нас вообще возможности и, соответственно, нужна ли она нам вообще. Помолчим.

Капитан расслабленно прислонился спиной к дереву, закрыл глаза. Длилась его медитация минут десять.

- Юкатан, - выдохнул он слово. Это называется Юкатан. Полуостров в Мезоамерике. Наверное, это даже хорошо. Мерида находится в северной его части.

- Чем? Чем хорошо, что мы в этом месте?

- Давай начнем с начала? – предложил Рюмин. - Мы определились, где находимся, и это очень хорошо. Теперь нужно поставить цель и приступить к ее достижению. Итак, какова наша цель?

- Очевидно, вернуться в Россию, - пожал плечами ротмистр.

- Безусловно. Но это – главная цель, путь к которой нужно разбить на этапы. Как мы попадём домой? Можно продолжать идти по берегу, пока не достигнем более-менее крупного порта. Там варианты: сесть на какую-нибудь каботажку до Нового Орлеана, а там поймать пароход, идущий в Европу. В Британию или Францию, например. Можно и в Африку, но что-то мне подсказывает, что в том же Танжере нам едва ли будут рады. Еще вариант – в том самом ближайшем порту нанять судно и пересекать океан самостоятельно. Но. Если я правильно помню, пересечь Атлантику предстоит в самом широком месте. А мы с тобой не моряки и понятия не имеем, какие там сезоны штормов и ураганов. Так что весь атлантический вариант – так себе: даже достигнув любой европейской страны, домой нам придется весьма кружными путями – это если война не кончится, к чему предпосылок пока не наблюдалось. Согласен?

- Да.

- Вот, поэтому этот вариант рассмотрим в последнюю очередь. Но теперь стоит вспомнить, что мы в одном из узких мест американского материка, а это открывает неплохие перспективы по возвращению домой. Смотри, вот прямо перед нами – Атлантика. А с другой стороны - в данном случае, Мексики - находится Тихий океан, на другом берегу которого расположен город Владивосток, из которого по железной дороге можно приехать хоть в Москву, хоть в столицу.

- Как туда попасть?

- Правильный вопрос. Промежуточной целью мне видится Сан-Франциско. Это уже Северо-Американские Соединенные Штаты, город стоит на берегу нужного океана, оттуда ходят пароходы в том числе во Владивосток и там, если не изменяет память, есть консульство нашей с вами родной Империи.

- То есть, нам нужно пересечь Мексику и выйти к другому океану.

- Для начала – да. Но тут есть паршивый нюанс. Всё тихоокеанское побережье обеих Америк – это горы, как правило, довольно высокие. Версты три-четыре, в среднем, но нам с тобой, уверяю, хватит. Самый мощный мексиканский порт на Тихом океане – Акапулько. Добираться туда пешком – скорее всего, далековато. Но в Мериде есть шанс узнать что-нибудь про транспорт или даже разжиться оным.

- Выглядит логично, - кивнул фон Шённхальц. – Идём в Мериду, узнаём, как попасть в Акапулько. Когда попадаем – плывем в Сан-Франциско. Оттуда – во Владивосток и домой. Диспозиция ясна.

Провели ревизию имущества. Немецкий пулемет, два револьвера и пистолет – вот и всё оружие, патронов ко всему этому – кот наплакал. Деньги: три тысячи немецких марок, триста франков, сто двадцать фунтов и два золотых империала с портретом царя-батюшки. Негусто, особенно, если учитывать, что европейская валюта едва ли имеет хождение посреди Юкатана.

Еще одним затруднением обещал стать языковой барьер: испанского, на котором тут говорили все, не знал никто. И сложно было предположить в этих дебрях наличие кого-нибудь, кто мог бы объясняться по-немецки, по-французски и уж тем более на великом и могучем. Единственная зацепка – английский, всё САСШ под боком.

- Нам срочно нужен какой-нибудь американец, - подытожил барон.

- Да, - согласился Рюмин. - Здесь их называют «гринго». Подозреваю, к нам это прозвище тоже относится.

- А что оно означает?

- В душе не чаю, друг мой[2]. Ну, что? Пошли в Мериду?

___________________________________________ [2] Всего лишь «иностранец, не говорящий на испанском, или говорящий плохо». Вопреки расхожему мнению, негативную окраску это слово несет только в соответствующем контексте, само по себе ругательством не является.

До Прогресо дошли за несколько часов, там удалось реализовать некоторое количество фунтов, за которые приобрели шляпы, пончо, провизию и даже десяток маузеровских патронов, подходящих для пулемета. Там же и заночевали. Спали, разумеется, по очереди.

Тем не менее, с утра оба капитана были свежи и полны сил, так что, наскоро собравшись, пошли вглубь Юкатана по дороге в Мериду.

Места эти оживленностью никак не отличались. За полтора часа пути навстречу только раз попалась убогая повозка местного крестьянина, а так ничто не нарушало буйного многоголосия невиданного в русских краях леса.

Внезапно Рюмин замер, вскинул руку. Замер и барон. Простояли так с минуту. Ничего. Фон Шённхальц вопросительно поднял бровь.

- Кричали, - шепотом пояснил Максим. – Кажется, по-русски. Слушаем ещё.

- Мамочки! Отпустите! – долетел далекий, на пределе слышимости, крик.

- Вон там? – барон здоровой рукой указал направление и потянул револьвер из кобуры.

- Да, похоже. Вперед, быстро, ищем тропу.

Тропа, уходящая в лес, сыскалась метров через двести. Стараясь шуметь поменьше, офицеры побежали вперед. Узкая, едва заметная поначалу, тропка чем дальше, тем становилась шире, и вскоре уже не почти уступала дороге на Мериду.

- Похоже, скоро догоним, - прикинул фон Шённхальц.

- Да, давай-ка поосторожнее.

Снова долетел крик – на сей раз, матерная ругань, и гораздо ближе.

- Женщина или ребенок, - констатировал ротмистр.

Дорога свернула направо, и за этим поворотом открылся город. Точнее, что это город, стало понятно далеко не сразу: его постройки, большей частью, в виде ступенчатых пирамид, густо заросли всё тем же лесом. Поначалу же это смотрелось просто как несколько холмов, расположенных в некотором правильном порядке. И в эти холмы заходила процессия из десятка человек, и двое из них тащили носилки.

- Я читал, что до испанцев в Мексике были вот такие города с пирамидами, где приносились человеческие жертвы, - заметил фон Шённхальц.

- Да, я тоже. Похоже, нашего юного соотечественника как раз собираются отправить к местному божеству. Необходимо им помешать.

- Главное, чтобы они нас не увидели раньше времени…

- Лес в помощь. Вперед!

Короткими перебежками от дерева к дереву офицеры настигали процессию. Оценив обстановку, сделали небольшой крюк и вышли к пирамиде ровно в момент, когда незнакомцы со своим непрерывно уже матерящимся пленником начали подниматься по ступенькам.

- Огонь! – скомандовал Рюмин и многочисленных птиц спугнули револьверные выстрелы.

Нападения никто не ждал, спрятаться никто не успел. Носилки с пленником, правда, уронили – но на сей раз тот ругаться не торопился. Один местный попытался сдернуть с плеча архаичного вида ружьё, но пуля нашла его гораздо быстрее. В минуту сопротивляться стало некому. Не заботясь о сбережении драгоценных патронов, Рюмин вбежал на пирамиду, и потенциальных мстителей не осталось.

- Игорь! У тебя патроны остались?

- Никак нет, - отрапортовал ротмистр.

- У меня тоже. Впрочем, кажется, всё.

Но Максим ошибся: сверху спускался ещё один человек, разительно отличавшийся от убитых на ступенях оборванцев. Тучный, полуголый, в чем-то вроде юбки, отделанной каменными украшениями и перьями, весь в браслетах и ожерельях, он злобно верещал что-то по-испански. Особенно поражал грандиозный головной убор этого персонажа, превосходивший размерами голову раза в два.

- Вот это попугайчик, - присвистнул ротмистр.

- Знать бы, чего он там лопочет, - пробормотал Рюмин.

- Он говорит, что вы, проклятые нечестивцы, помешали свершиться священной жертве и осквернили храм. Так что теперь проклятие бога Вицлипуцли падёт на ваши головы, ну, и так далее, - пояснил пленник.

Дядька, тем временем, взял в каждую руку по ножу и стал спускаться быстрее.

- В рукопашную мне еще с тобой ходить, чудо в перьях… Обойдёшься, - пробурчал капитан, снимая с плеча затрофеенный в дирижабле «МГ-08/15». Прогремела очередь, «чудо в перьях» упало. – Зря, что ли, больше пуда на себе таскал…

- Паренек, ты как там? Лежи спокойно, сейчас развяжу, - спросил фон Шённхальц.

- Я не паренек, дяденьки, я Оля из Иркутска, - ответил все тот же голос, и на носилках села девушка лет не более пятнадцати в неопределенного цвета платье, черноволосая, с двумя косичками. Увидела результаты боестолкновения, глаза ее расширились: - Ой, крындец!

Глава 11. Мобилизация жирафов

- Ты пойми, дядя Фёдор, - степенно умничал Прокоп. – все эти де воляй о натюрель и прочие бланманже с киселем нужны мне, как черепахе самокат. Я не из господ, и господином никогда не стану, сколь меня им не называй. Вот мы сидим сейчас в этой ресторации, а я о чем думаю? О том, что крыльцо в доме до сих пор не до конца поправлено. Оно, конечно, здорово в столице денег-то заработать. Но еще немного – и, наверное, перестану.

- Это почему же? – удивился Шаляпин, жестом подзывая полового.

- Слушаю-с!

- Милый, еще пирогов с зайчатиной нашему юному другу принеси, будь так добр. Да морсу брусничного кувшин.

- Сей момент!

- Да потому, дядя Фёдор, что всех денег не заработаешь, а пожить тоже надо. Мамка, чай, изволновалась вся уже без меня-то. А на жизнь нам уже прилично так хватает, и запас хороший. Нет, вот закончу здесь – и домой.

- И что ж, не прельщает тебя слава-то громкая?

- Ни в коем разе, - заверил певца мальчишка.

- Но зачем ты тогда вообще сделал себе Дрыня и вышел в люди?

- Это по зову сердца, - вздохнул Прокоп. – Песни те меня так, знаете, расшевелили, что понял: надо свое делать, пробовал. Ну, попробовал. И понял одну вещь.

- Какую же?

- Меня никто не слышит. Ну, так, по-настоящему. То есть, мужики-то услышат, сыграй я им – но тогда городовой потащит в околоток, мол, голытьбу к топору призывал. А господа… Я для них, что макака говорящая, диковинка. И им без разницы, что я там пою – про дырявые лапти или про охоту на крокодила в Занзибарии. Но они платят деньги. А деньги мне нужны.

- И ты вовсе не получаешь удовольствия? – пробасил явно расстроенный Рахманинов.

– Очень даже получаю, дядя Серёжа! Вы только представьте: господа с мамзелями платят мне за то, что я рассказываю, до какого горя они довели народ. И на эти деньги я потихоньку поднимаю из нищеты свою семью.

- Ох, циничные времена пошли, - вздохнул Рахманинов и к который раз пошел в курительную.

А Прокопу принесли ещё так понравившихся ему пирогов, и он отвлекся на еду.

Пообедав, музыканты вернулись в пугающее Прокопа своими масштабами здание Александринского театра, где им для репетиция выделили «небольшой» (весь дом Прокопа свободно поместится) кабинет с роялем.

- Так! – решительно произнёс Рахманинов. – Необходимо продолжать. Я уже понял, что проще медведя научить посылать всех по матушке, чем нашего юного друга хоть каким-нибудь зачаткам музыкальной грамоты. Поэтому давайте пойдем иным путем. Прокоп!

- Да, дядя Сережа?

- Смотри. Берешь одну ноту. Дергаешь ее четыре раза, вот в таком темпе: раз-два-три-четыре, - для убедительности композитор продублировал темп хлопками в ладоши. – Потом смещаешься по грифу на вершок влево, и там тоже: раз-два-три-четыре. Потом на струну вверх на том же месте, тоже четыре раза, и там же смещаешься на тот же вершок вправо – и тоже четыре. Понял?

- Понял, кивнул мальчишка.

- Покажи. А я похлопаю. Давай. И-и!

Рахманинов хлопал, Прокоп честно дергал струны, с первого раза запомнив последовательность.

- Что-то, воля ваша, калмыцкое получается, - заметил Шаляпин.

- Подожди-подожди, - воодушевленно пробасил Сергей Васильевич, пробираясь к роялю. – Не останавливайся, Прокоп! Ну-ка, подыграю…

И пошла-поехала странная причудливая мелодия, словно нанизываясь на «калмыцкое» дребезжание Дрыня, то убегая куда-то в птичий щебет, то вдруг спускаясь к предостерегающему рычанию дворового Полкана.

- А ну, Прокоп, пробуем наоборот теперь! – криккнул Рахманинов, и сам стал играть одни лишь опорные аккорды. Прокоп кивнул, надел трубу на палец, и стал искать свою мелодию. Не сразу, но поймал, нашел пути-лазейки мимо неправильных нот, режуших слух. Теперь музыка звучала как вовсе что-то не очень понятное, неизвестно, откуда взятое.

«Может, даже из-за пределов земли», - подумал Шаляпин, и, когда музыканты остановились, чтобы перевести дух, спросил:

- Очень интересно и красиво, друзья мои. Но скажите, всего святого ради: как под это петь? И, главное, что?

- Вээоми, лиэрея, гзи! – пропел кто-то-то высоким голосом в театральном дворе.

- О!!!

Округлив глаза, Фёдор Иванович кинулся к окну. Внизу, притоптывая по недавно выпавшему снегу, топтался высоченный худой мужчина вида самого поэтического: сам сутуловатый, дрянное пальтецо, которое явно жало владельцу и едва ли его грело, старые сапоги. Лицо – да, лицо при этом весьма одухотворенное: высокий лоб, глубоко сидящие глаза, глядящие куда-то в вечность.

- Молодой человек, идите к нам скорее! – крикнул Шаляпин. – Второй этаж, кабинет нумер восемь!

Тот, тряхнув головой, размашисто зашагал к двери – руки из карманов, правда, так и не вынут, ну, да кто его осудит? Зима в Петрограде – время страшное.

- Здрасьте, - наскоро поклонившись, почти прошептал высокий, войдя в кабинет. Озябшие руки он по-прежнему держал в карманах.

- Здравствуйте, сударь, - приветствовал его Рахманинов. – Проходите, погрейтесь. Кто вы?

- Велимир Хлебников, - так же тихо представился тот. – Будетлянин, птицевед и председатель Земного Шара.

- Прекрасно, - невозмутимо ответил Сергей Васильевич. – Вас-то нам как раз и надо!

***

Девушка Оля из Иркутска вписалась в коллектив мгновенно и непринуждённо. История её оказалась проста и печальна. Отец, офицер, представлял интересы Родины в Чили, где и проживал временно с женой и дочерью. Нейтральная страна на самом юге Южной Америки добывала и экспортировала весьма нужную всей воюющей Европе селитру, при этом инфляция там била все рекорды, а революционное движение проявляло активность как бы не большую, чем в матушке-России. Когда вихри враждебные сгустились особенно плотно, отец отправил дочь на пароходе домой в Россию. Рисково, но оставлять её в Чили выглядело как-то страшнее. Пароход попал в шторм у берегов Мексики, получил повреждения и был разбит о береговые камни. Большая часть экипажа, включая, увы, сопровождавшего Олю офицера, погибли. Сама она спаслась, но ненадолго. Через неделю прибилась к ватаге довольно милых людей, которые за всего два империала вызвались проводить её в порт. Но не прошло и часа, как бедную девушку связали, ограбили и потащили куда-то вглубь страны - как выяснилось позже, в жертву Вицлипуцли...

В Мериде удалось продать всё трофейное оружие, причём наибольший интерес вызвали ритуальные обсидиановые ножи. Там же два капитана сумели немного пополнить боезапас для своего вооружения и раздобыть продуктов. Внезапно найденная девушка Оля, говорившая по-испански вполне прилично, помогла преодолевать языковые барьеры. Транспорт до Акапулько, правда, раздобыть пока никак не удавалось. Местным туда ехать было совершенно незачем, да и вообще население производило общее впечатление людей в достаточной степени ленивых и в меру беззаботных.

- Ну-с, господа путешественники, что делать будем?, - невесело поинтересовался капитан Рюмин на импровизированном вечернем совещании.

- Если не хотят по-хорошему, будем по-плохому, - пожал плечами барон, забыв что одно из них прострелено. - Ч-чёрт...

- По-плохому - это как в Марокко?

- Ну да...

- Дядя Максим, а что было в Марокко? - немедленно спросила любознательная сибирячка.

- Милая Оленька, я непременно расскажу вам эту в высшей степени поучительную историю, но потом. Стоит признать, что местное население смотри на нас со всё большей неприязнью, поэтому убираться отсюда стоит поскорее. Скажу честно, совесть меня, конечно, мучить будет, но лишь самую малость.

- Так. Что делаем? - деловито спросил фон Шённхальц.

- Ничего особенного, шляемся по городу, ищем два объекта: транспорт и гараж побольше.

- А гараж-то нам зачем?

- Чем больше гараж, тем больше вероятность, что в нём мы найдём запас бензина.

- Логично, - признал ротмистр.

- Что скверно, так это то, что в этом захолустье с машинами совсем плохо. Это при том, что город огромный, не меньше какой-нибудь Калуги.

- И точно больше Иркутска, - вздохнула Оля.

- Вот-вот, - подхватил Рюмин. - Я пока видел ровно три авто, и два из них - унылые фиатовские грузовики модели 15, на них мы точно далеко не уедем.

- Нам нужен дом местного богатея. Держу пари, в его гараже мы обретём и транспорт, и топливо, - предложил барон.

- Игорь, не будь настолько наивным. С куда большей вероятностью ты там найдёшь парадный выезд с белыми кобылами и такой каретой, что любой цыганский барон обзавидуется. Но в целом мысль недурна, и надо её подумать. И ещё нам в любом случае срочно надобна самая высокая точка в городе.

- Для обзора? - спросила Оля.

- Совершенно верно, мадемуазель, именно для него.

- Полагаю, это вон тот кафедральный собор, - задумчиво указал ротмистр на довольно внушительное по местным меркам здание. - У него аж две колокольни, с любой из них должно быть неплохо видно.

- А нас в него тамошние попы пустят? - округлила глаза Оля. - В Чили, например, бранились и не пускали.

- Давайте с проблемами разбираться по мере их поступления? Скажем, что коллекционируем виды разных там шпилей...

- На этом соборе я шпилей не видел.

- Ай, ну, виды с колоколен... Главное, внешне правдоподобно зарисовывать что-то в блокноте.

- Звучит отлично, - кивнул не в меру скептичный сегодня ротмистр барон фон Шённхальц. - но есть проблема. У нас нет ни блокнота, ни карандаша, и я не уверен, что кто-нибудь из нас умеет рисовать.

- Я умею, сказала Оля. - Главное, добудьте мне блокнот и хоть какой карандашик.

Но не успели господа офицеры приступить к разработке операции по поиску блокнота и карандаша, как удача соизволила им улыбнуться. По улице протарахтел автомобиль, который по всем признакам мог считаться в этих краях исключительно роскошным. Открылись неприметные с виду ворота, и авто медленно вкатилось за них.

- Там внезапно богатое поместье, я успел разглядеть, - поделился наблюдением ротмистр.

- И это "Кадиллак тип 53", в Нью-Йорке на таких банкиры ездят, - ответил Рюмин. - Похоже, нам сюда. Сколько там охраны, не заметил?

- Я видел трёх или четырёх, но едва ли это все.

- Ничего. У нас есть пулемёт, и к нему целых тридцать патронов, - успокоил капитан.

- Так что, дожидаемся ночи и идём в разбойники, - вздохнул барон.

- Ой, крындец, - пролепетала Оля.

- Барышня, следите за языком - мы ж тоже всяко выражаться умеем.

- Простите, господа. Это нервное.

Акция прошла как по нотам, даже убивать никого не пришлось. Вид двух суровых гринго с пулемётом убедил охрану, что сопротивление оказывать не стоит. Поэтому они и бочку с бензином погрузили, и ворота открыли, и, перед тем, как их вежливо связали, на всякий случай предупредили, что глупые пришельцы совершили налёт на человека столь страшного, что молите нуэстру сеньору Сапопанскую, чтобы вас убили быстро, идиоты гринго.

- Спасибо за предупреждение, любезные сеньоры, - через переводчика-Олю сказал Рюмин. - Кстати, не подскажете, как проехать в Канкун? Утром там нас будет ждать пакетбот.

Пятеро охранников радостно заржали, объяснили, как проехать и покладисто открыли рты для кляпов. Через минуту "Кадиллак" выехал со двора, а ещё четверть часа спустя Мерида осталась позади.

- Разумеется, ни в какой Канкун мы не поедем, - пояснил Рюмин, крутя баранку.

- Ещё бы, - с умным видом кивнул ротмистр. - Нам же в Сан-Франциско попасть надо.

- Именно. На данном этапе - в Сан-Франсиско де Кампече. И самое главное, чтобы там удалось как только можно быстрее нанять лодку. Потому что найдут нас очень быстро, а спрятаться среди местных при всём желании не получится.

Краденый "Кадилак" бодро ехал по дороге через джунгли, стремясь к заливу Кампече.

***

Под Виндавой офицерское собрание разрослось: армия наконец-то наступала, так что и строевые, и строители, и железнодорожники - все собирались в одном месте на свой нехитрый офицерский досуг. Для Анатолия все эти благородия были уже не небожителями, но всё же ещё очень далёкими: ну кто он, старшина инженерно-строительной дружины, рядом с хотя бы фронтовым прапорщиком из вольнопёров? Впрочем, его собственное положение в военной иерархии устраивало совершенно. Службу Анатолий нёс исправно, а допуск в Собрание позволял проводить досуги в меру культурно. А его с головой захлестнул блюз! В заветной тетрадке скоплено уде целых восемь блюзов, которые, вот те крест, исамому Коровьеву при случае показать не грех. И вот сочиняется девятый. А как кончится война, а вот как вернётся он в Пензу, и у отца, в тамошнем филиале английского общества "Граммофон" как запишет пластинок... ух! А прямо сейчас, пока господа офицеры пьют - ну,конечно же, чай. как вы могли помыслить об ином, отличный чай под огурчики и квашеную капусту - потертая гитара с непременным бантом на грифе и не нужна пока никому. чем старшина и воспользовался.

Возьми мою душу, как паникадило, Возьми и расплёскивай голубой фимиам. А улицы пахнут цветочным мылом И кровью, липнущей к каблукам.

Кто это сваливал вчера в нас-то Пламени глыбы ударами кирк? – Небо – в красном трико гимнаста, А город – обезумевший цирк.

Ладонями в двери! Кулаками! Но в чьи? Каждая была ведь на американский замок. Бесстыден, как любовница в лифчике, Выживший из ума рок.

Кучки оборвышей. Казачья сотня. Неужели у каждого сухарь в груди? Всякий задворок, всякую подворотню Ладаном души моей окади. *

_______________________ * Подлинное стихотворение Анатолия Мариенгофа. Правда, возможно, в реальности написано позднее.

- Изрядно, сударь, изрядно, - прозвучал незнакомый голос. - Никак, Маяковским увлекаетесь?

- Нет, - неприязненно ответил Анатолий. - Сам, как умею.

- Полноте, в мыслях не держал вас обидеть. На музыку хорошо легло, хоть на романс непохоже.

- Это... это блюз. Точнее, русский рок. А вот вы, сударь, лицом очень напоминаете Блока.

- А я и есть Блок, - вздохнул Александр Александрович. - С кем имею честь?

- Мариенгоф. Анатолий Мариенгоф, из Пензы.

***

Полковник Балашов дослушал доклад Гумилёва, встал, приоткрыл окно: холод холодом, но дышать уже нечем - сам же и накурил. Походил в задумчивости по кабинету.

- Всё хорошо, что хорошо кончается, Николай Степанович, - произнёс он. - Это я имею в виду конкретно вот этот ваш московский эпизод. О том, о чём вы почти наверняка умолчали, как и о неисповедимости путей Господних, судить не мне. Её императорское высочество Татьяна Николаевна пока останется с её императорским величеством вдовствующей императрицей. А мы с вами - люди военные, живём от приказа до приказа. Поэтому примите новое назначение. Сегодня вечером литерным поездом вы отбываете в Ставку, где, как предполагается, станете офицером связи от нашего управления. Я уже распорядился, вас введут в курс дела по всем проводимым нами операциям. О некоторых из них расскажу лично во время нашей следующей встречи, которая состоится здесь же через три часа. Далее. ваши подопечные, эти жирафы московские, изысканные, отправятся вместе с вами, тем же поездом.

- Господин полковник, разрешите вопрос, - подал голос удивлённый Гумилёв.

- Разрешаю.

- А их-то зачем?

- По именному повелению Её императорского величества Марии Фёдоровны, для организации культурного досуга господ офицеров в Ставке и далее, согласно распоряжениям.

- Насколько мне известно, они до сих пор в Царском, на моей квартире?

- Уже вряд ли, я послал за ними ещё с утра. Ещё вопросы?

- Никак нет, господин полковник.

- Очень хорошо. Сейчас пойдёте знакомиться с делами. И помните: то, в котором участвовали лично вы - оно абсолютно секретное. И известными вам обстоятельствами нельзя делиться даже с Государем.

- Простите, господин полковник, это как?

- А вот так, дорогой вы мой корнет, вот так. Разве, что у вас будет какая-нибудь безвыходная ситуация, - и, мгновенно сменив благодушный тон на лязгающую сталь, резко спросил: - Вы поняли меня, корнет?

- Так точно, господин полковник! - вскочил Гумилёв по стойке "смирно".

- Вольно, корнет. Пройдите в соседнее помещение. Жду вас обратно в половине четвертого.

"Жирафы", бледно-зелёные от ужаса, грузились в вагон.

- Не робейте, господа артисты. Взрослая жизнь - в смысле, настоящая - примерно так и выглядит: пьёшь себе спокойно чай у тёплой печки, потом раз! - и ты уже трясёшься в прокуренном вагоне куда-то на край света.

- Нас там убьют, - прошептал Борис.

- Отставить панику, кадет! - настала очередь корнета подпускать железа в голос. - Убьют вас там в единственном случае, если будете плохо петь и господам офицерам не понравится. Это шутка. Плохая. Привыкайте: на войне хорошие шутки встречаются редко. Там, как правило, не про это.

Паровоз загудел.

Глава 12. Бешеные гринго

Маяковский закашлялся. Ругнувшись, порывисто вскочил со стула, задев о стол декой гитары, издавшей при этом громкий стук с подвыванием. Спохватился. глянул: уф, цела. Ринулся к окну и распахнул его, чтобы обменять табачное облако на порцию свежего московского мороза. Хорошо. Можно дышать. Винить некого: сам же и накурил.

Он мерил шагами комнату, сильными щипками высекая из пятой и шестой струн ровно три ноты: си-ля-соль. Си-ля-соль. Ли-лич-ка. Ли-лич-ка.

Стол завален газетами и пеплом папирос. Подчеркнутые заголовки: "Куда исчез Маяковский?", "Маяковский, кто он? Модный поэт или всё ещё бунтарь?", "Бывший футурист - главная надежда русского рока? Не смешите!"

- Бывших футуристов не бывает, - буркнул Владимир, мазнув взглядом по ненавистному заголовку - и дальше: шаг, другой, третий. Си-ля-соль. Ли-лич-ка.

Забился в угол. Замер на добрую минуту со стиснутыми в безбрежной душевной муке глазами. Отмер. Пальцы забегали по струнам.

Не читать стихов мне богемным сусликам, Не смешить свиней в колпаке паяцевом - Умерли стихи. Жива лишь музыка - Ржавая заноза в афедроне глянцевом.

Умерли стихи - вновь не родишь, хоть тужься. Хоть всю кровь до капли ночами выплачь. Но ревёт струна в этом хриплом ужасе, Режет пополам сны десятков тысяч...

Маяковский оборвал песню, нервным жестом отставил гитару, схватил со стола папиросу, опять закурил, жадно затягиваясь.

- Как-то оно хорошо, хоть и не про то. Это ж "глаголом жечь сердца" какое-то. А Лиличку здесь - куда? - он надолго замолчал, опять шагая туда-сюда. Затем остановился и припечатал: - А в никуда! - и грохнул кулаком по столу для убедительности.

Дебютный концерт Маяковского в электротеатре "Художественный", что на Арбатской площади, ознаменовался множеством скандалов. Начать с того, что количество желающих попасть на это выступление превысило скромные возможности театра раз в десять. Когда Владимир вышел на сцену и едва начал петь (во что никто не верил и чего, на самом деле, от него никто не ждал), за стенами "Художественного" меж почтеннейшей публикой, свято полагавшей себя культурной элитой Первопрестольной. случилась безобразная драка, переходящая в давку по типу приснопамятной Ходынки. Полиция, давно крайне нервно реагирующая на всевозможные сборища, безобразия пресекла и особо буйных ценителей культуры развезла по участкам. Но газетам было о чем покричать ещё добрую неделю после.

Маяковский, разумеется, ни о чём таком не подозревал, это был его дебют. И он жёг глаголом со страшной силой, и публика неистовствовала. Нарочито грубые аккорды, незамысловатые мелодии - но напор, энергия до полного самоотречения*

________________________ * По авторскому видению, что-то вроде раннего Игги Попа - разве, без кривляний и членовредительства.

Особенно удавались пощёчины общественным язвам, метко и щедро раздаваемые Маяковским: песни "Мещане", "Картёжники", "Босяки", Плач желтобилетницы" имели буйный успех. Куда труднее приходилось Маяковскому-лирику: едва переходил на чувственое, пылкий боец-обличатель моментально растворялся без следа, а вместо него оставался робкий, собственной тени боящийся юноша, страшно неуверенный в самом себе.

- Поздравляю с дебютом, Владимир Владимирович, - после концерта к нему пробилась незнакомая, но смутно узнаваемая женщина. - Я Каралли. Вера Каралли.

- Очень приятно, - смущенно пробормотал Маяковский, негодуя на себя: онже по многу раз смотрел фильмы с ее участием! Блистательная балерина стала не менее блистательной актрисой синематографа. - У вас очень свежо получается. вам непременно надо продолжать. И обязательно как можно скорее запишите пластинки - не сомневаюсь, успех будет. Но... вы позволите дать вам один совет?

- Да, конечно.

- Поэт не может быть слабым. Ни в наши времена, ни в какие ещё. Не может, не имеет права. Подумайте над этим, хорошо?

- Непременно подумаю, спасибо. А... а давайте я вас сейчас провожу?

Актриса смерила его насмешливым взглядом.

- Нет, это лишнее. Просто потому, что, согласитесь, вот такие спонтанные провожания впервые встреченной женщины слишком часто заканчиваются невыносимо пошло... А вы ведь этого не любите?

- Не люблю, - со вздохом подтвердил Маяковский.

- Ну, полноте, трагедия - не ваше амплуа, что бы вы там ни думали. Мы ещё увидимся, я думаю. Всё же прочее - в ваших руках.

***

Из воспоминаний Александра Ханжонкова.

Зимой 1917-го Москва стала совсем удивительным местом. Затянувшаяся фронтовая безысходность вдруг прорезалась осколками новостей: наши наступают! Нет, ещё не всем фронтом, но местами, понемногу кромсают неприступные линии германских окопов. Вот взяли Виндаву и еще несколько городов на Балтике. Вот и на юге начались первые, скромные, но победы. Незыблемое равновесие бесконечной мясорубки сдвинулось, и, кажется, в нашу пользу.

В столице предотвратили мятеж, об этом на удивление много писали в газетах, подробнейше рассказывая, кто, где и как его пытался организовать. Там же, в Петрограде, как-то вдруг рабочие собрались на огромный митинг, где выступили с почином работать сверхурочно для грядущей победы. Что уж вовсе удивительно, так это реакция государя императора: он немедленно выпустил ряд указов, закрепляющих новые права трудящегося класса, обязал владельцев завода соблюдать десятичасовой рабочий день с непременным обедом, а все сверхурочные работы оплачивать неукоснительно, таблица коэффициентов прилагалась к указу. Были там и иные свободы, так что теперь весь работный люд Питера и Москвы горой стоял за царя, а агитаторов из социалистов всех мастей исправно сдавали жандармам.

Ничего удивительного, что уже в марте культурная жизнь вспыхнула с немыслимой силой: казалось бы, война, и война тяжкая, многого не хватает, цены где ползут, а где летят ввысь. Но какой-то такой новой надеждой ощутимо пахло в воздухе, что поэтические сборники выходили едва не ежедневно, художественные выставки открывались где только можно, и фильмы снимались беспрестанно - и был большой спрос на "блюз-кино", то есть, истории о том, как хорошим людям плохо. Впрочем, быстро выяснилось, что почтеннейшая публика очень любит, когда в финале у героев всё уже хорошо - и мы, конечно, дали зрителям то, чего просили.

Ансамбли блюза и русского рока плодились, как кролики, и музыкальных инструментов в Петрограде, Москве и на триста вёрст окрест столиц было не сыскать. И как раз в этот момент русские инженеры Зворыкин и Термен придумали, как сделать фильмы устойчиво звуковыми. И сценарий первой звуковой картины "Мы из блюза", где в главных ролях предполагались Вертинский и Вера Холодная, а все остальные наши знаменитости буквально грызлись за честь мелькнуть хоть в эпизоде, уже был готов. Вот сойдёт снег, Саша вернётся с фронта - и начнём.

***

"Кадиллак" оказался хорошей машиной, даже с двумя запасными колесами. В ходе сумасшедшей гонки из Мериды пришлось использовать их оба: основной транспорт в Мексике. как ни крути, гужевой, и гвозди так и прыгают из подков лошадей, чтобы коварно впиться в шины рычащего конкурента четвероногих тружеников. И всё равно, в местное Сан-Франциско доковыляли кое-как: половина колес, то есть два из четырех, опять не устояли перед воздействием всёпробивающих гвоздей. Машину даже прятать не стали - бросили на окраине городка, и помчались в порт.

Успели вовремя: старый Педро Перес как раз собирался отплыть на рыбалку, и вполне охотно согласился поменять это явно опостылевшее ему занятие на путешествие через залив. И даже, о чудо, выразил готовность принять оплату в немецких марках - правда, сумму, которую он назвал, иначе, чем грабительской, не назовёшь. Как бы там ни было, сговорились, погрузились в шаланду (Бог весть, как она в этой Мексике называется) сеньора Переса, да и отдали концы в первоначальном смысле этого выражения. Чем сильнее удалялся берег, тем легче становилось на душе у двух капитанов и их случайной спутницы, и даже береговая суета опоздавших, явно по их душу примчавшихся сомнительных личностей в сомбреро не вызвала ни малейшего беспокойства. Скорлупка Педро Переса, вот ведь какая штука, оставалась последним судёнышком в порту, все прочие разбежались по своим нехитрым делам: кто за рыбой, а кто и за контрабандой. Догонять беглецов было элементарно не на чем.

Плавание из Сан-Франсиско де Кампече в городок с едва произносимым названием Коацалькоалькос заняло без малого двое суток. Педро Перес невозмутимо вёл свою посудину из точки А в точку Б, стараясь не терять берега из виду, и, судя по довольному виду, вживался в образ состоятельного мужчины, время от времени отвлекаясь на рыбалку.. А вот путники были заняты всё время, что не спали, они... репетировали.

Началось это безумие, едва юкатанский берег съежился на горизонте.

- Господа, нам нужно срочно придумать что-то, чтобы заработать побольше денег на следующие плавания, - провозгласил капитан Рюмин.

- Банк грабить не будем? - хмыкнул Игорь.

- Невместно, - отрезал Максим. - И шутка скверная, имей в виду. И так уже нагреховодили на десять адских котлов. Придётся зарабатывать честным трудом.

Фон Шённхальц подивился внезапной набожности товарища, который без видимых нравственных терзаний валил что немцев, что мексиканцев из всего, что стреляло. Но вслух ротмистр не сказал ничего.

- Самое очевидное, - продолжил Максим, - попробовать заработать песенным творчеством. Но есть нюанс. Я умею петь, но совершенно не знаю испанского языка даже в классическом варианте, не говоря уж про местный суржик. Оля, скажите, вы знаете какие-нибудь песни на испанском?

- Две, обе чилийские. Отец коллекционировал местное творчество, я запомнила две, какие попроще.

- Чудно, берём. Но этого мало.

- А что тогда делать?

- Предлагаю взять наши, русские песни и перевести на испанский.

- Господь с вами, дядя Максим, - округлила глаза девушка. - Я же не настолько знаю язык!

- А много и не надо, милая Оленька. Нам главное общий смысл передать. Публика-то у нас, подозреваю, будет самая незамысловатая, они и сами в тонкостях словесности едва ли разбираются.

- А мы с такой публики много денег разве возьмём? - усомнился ротмистр.

- По копеечке, Игорь, по копеечке, или как они у них тут называются. Главное, чтобы этих копеечек было как можно больше. А для этого нужно быть уникальными. Впрочем, с точки зрения аборигенов, мы в любом случае будем такие уникальные - дальше некуда. Ну, что, принимается вариант?

- Я согласен. Оля, ваше мнение?

- Согласна. Не нравится мне в этой Мексике, и надо скорее что-то делать, чтобы убраться отсюда домой. Если для этого нужно петь - что ж, спою, - и тонким красивым голосом Ольга вполне музыкально затянула: - Из-за острова на стрежень на простор речной волны...

- О! А вот и первый номер. Только Стеньку Разина хорошо бы кем-то местным заменить...

В итоге часового мозгового штурма казаки превратились в конкистадоров, Разин - в Эрнана Кортеса, а персидская княжна - в дочь ацтекского императора Монтесумы. В финале песни в надлежащую волну полетела не только пленная принцесса, но и сам Кортес, и виной тому был Педро Перес, который клятвенно заверил гринго, что Кортеса тут отнюдь не почитают, ибо злодей он был и душегуб, каких мало, и вообще, обрушил целую империю, у которой, между прочим, был настоящий золотой век... Дальше старика совсем понесло, он взахлеб, перемежая рассказ отсылками к местночтимым святыням и проклятиями на головы проклятых испанцев, принялся подробно излагать свои воззрения на мексиканскую историю, насилу его угомонили.

- И аккомпанировать я буду в стиле новомодного этого блюза, - подытожил Рюмин. - Вот вам и новизна. такого в этих местах точно не слышали. Так, Оля, давайте сочинять дальше. А ты, Игорь, спи пока. Сменишь меня, когда устану.

Бог весть, сколько времени прошло, прежде чем Рюмин разбудил фон Шённхальца.

- Пора на вахту. У нас двенадцать песен, должно хватить. Я теперь спать, Оля, бедная, свалилась сног ещё два часа тому. Всё, доброй вахты, ротмистр, - и, растянувшись на палубе, Максим мгновенно уснул.

Коцалькоалькос городком оказался довольно небольшим и невзрачным.

- Вы кто такие? - спросил громила в местном порту, не в силах отвести глаз от пулемёта.

- Оля, передайте ему, пожалуйста, что мы - бродячие артисты. Неужели не видно?

Громила хмыкнул, ответил, Оля перевела:

- Говорит, видали тут таких артистов, и не раз. Как приедут - серебряные ложки пропадают.

- Нам его ложки без надобности. Только деньги. Но грабить никого не будем, только песни петь, так и скажи.

Громила пробурчал еще что-то, но дорогу уступил.

- Если будем плохо петь, нас побьют, - слегка побледнев, перевела Оля.

- Как вы думаете, Оля, а пулемёт нам тогда зачем? Авось не побьют. Да и петь мы будем отлично, гарантирую.

Через час трио Dos capitanos y muchacha сыграло под знойным небом южной Мексики свой первый концерт. Поначалу публики было мало, и к залётным артистам, да ещё гринго, отнеслась она без особого интереса. Но уже к концу первой песни количество зрителей удвоилось, а третью, похоже, дослушивали всем городком. Рюмин играл, Оля пела, а ротмистр внезапно нашел себя в качестве ударникуа-перкуссиониста. Еще во время плавания, пока репетировали, вдруг заметили, что Игорь подстукивает ладонями по палубе, попадая очень точно в ритм песни. Стали думать, из чего бы срочно сделать для него что-то стучательное, но тут Педро Перес, уловив суть их затруднений, вытащил откуда-то маленькие парные барабанчики весьма обшарпанного вида, которые с удовольствием им и продал всего за пятьсот марок. Так что теперь трио звучало вполне убедительно. Плохо только, что денег собрали мало. Нет, куча монет выглядела солидно, только насчитали в ней всего 32 песо с сентавами.

- Путь до берега короток, да не близок, авось, по пути ещё напоём.

- Кстати, мне вот что интересно, - встрял фон Шённхальц, когда на нанятой за пять песо телеге с меланхоличной лошадкой и ещё более меланхоличным возницей они выезжали из городка. - Мы который день бродим по всей Мексике, увешанные оружием и даже с пулемётом, и никто по этому поводу особенно не беспокоится. С чего бы?

- Ну, если ты посмотришь внимательно, - усмехнулся Рюмин, тут вооружены почти все. Даже у нашего извозчика за спиной обрез... если не ошибаюсь, винтовки Шарпса. Дело в том, что это ж Мексика. Тут когда не революция, то какая-нибудь война, так что удивительно было бы, шагай мы нарочито безоружными.

- Раз такие у них дела, тут, поди, и разбойники есть?

- Как не быть, - согласился разведчик. - Их тут, вообще говоря, как блох на барбоске. К слову, во время концерта я прикинул: не меньше трети зрителей были типичные такие джентльмены удачи, кто с большой дороги, кто с горной тропинки.

- Но они нас пальцем не тронули.

- А это потому что мы им понравились, - предположила Оля.

- Верно. Потому наша стратегия и тактика: налетели на деревню, отыграли, всем понравились, собрали деньги - и ходу. Ночуем только на природе, благо такая жарень, что замёрзнуть не грозит.

- Принимается. А если повстречаем разбойников в пути?

- Спросим у пулемёта, как он к ним относится.

Ротмистр словно накаркал, потому что не прошло и часа, как дорогу им преградили несколько хмурых оборванцев.

- Оль, чего говорят? Кошелёк или жизнь, небось? - спросил Рюмин.

- Да, что-то вроде этого.

- Игорь, осторожно бери пулемёт, к бою я его изготовил. Оля, тихонько ложитесь и до команды не вставать. Эх, жаль, в пистолете ровно один патрон, и тот местный, нет у меня к нему доверия. Ладно, буду импровизировать.

И, мгновенно изобразив на лице крайнюю степень гнева, Максим с пистолетом в руке легко спрыгнул с телеги.

- Что вы себе позволяете, свиньи собачьи? - рявкнул он по-немецки. - Какой вид вы имеете перед лицом офицера? Последняя шлюха в последнем борделе вашего мерзкого Акапулько выглядит больше солдатом, чем любой из вас!

Разбойники не поняли ни слова, но начальственный напор капитана определенно сбил их с толку.

Стоять смирно! Смирно, я сказал! Оружие к осмотру! Так! Ганс! Подари свой "Энфилд" дедушке на его следующие похороны, это дерьмо! Дитрих! Этот револьвер сделали из дерьма мамонта, но твою задницу, если очень постараться, прострелить из него можно. Дерьмо! Фридрих! О, Маузер! Отличная машинка, приятель! И очень надеюсь, что с патронами, потому что...

С этими словами Рюмин выстрелил ничего не понимающему "Фридриху" в лоб, мгновенно бросил пустой пистолет, выхватил из-за пояса падающего бандита "Маузер К96" и принялся расстреливать остальных "зольдатен". Тут же подключился пулемет - фон Шённхальц работал ювелирно, "двойками", берег дефицитные патроны.

- Ну, вот и всё, друзья мои, подытожил Рюмин. - Игорь, приходи, трофеи собирать будем. Оля, не высовываться пока!

Кроме вполне рабочего "Маузера", прихватили карабин от тех же братьев, к нему двадцать патронов. Больше ничего полезного при бандитах не оказалось, разве, пополнили походную кассу на пятнадцать песо с мелочью.

- Всё, отец, трогай, - похлопал Максим по плечу невозмутимого возницу. Тот понял без перевода, и поехали дальше.

В следующие два дня по предгорьям со скоростью пожара распространилась новость о бешеных гринго, которые сами ни на кого не нападают, но если ты вышел на дорогу, а у тебя при себе пара песо, патроны для маузера и недобрые намерения, то это очень плохая примета, амиго. Сиди дома, гринго сами приедут, песни новые споют и никого не тронут.

В целом, амигос попались понятливые, на дорогу не лезли, песенки слушали (баллада про утопление Кортеса действительно имела феерический успех), и сентаво кидали от души. Но, как в любом правиле нет-нет, да и сыщутся исключения, так и здесь. Это исключение звали Анхелито Гомес, был он не слишком умён, но не без оснований полагал себя крутым. Основания его имели вид пулемёта Льюиса, наперевес с которым Гомес имел обыкновение выламываться из чапарраля с боевым кличем "Да, я Гомес!" - и немедленно открывать огонь. Он считал, что это невероятно круто, и все, кто имел с ним дело, это мнение поддерживали - те немногие, кто оставался в живых.

До тихоокеанского побережья оставалось не более двух дневных переходов, когда возле горной тропы подозрительно зашевелились густые кусты.

- Как интересно, - покачал головой Рюмин, доставая маузер. - А я уже почти отвык.

- Да, я Гомес! - заорал Анхелито, проламываясь сквозь заросли. Капитаны долго потом спорили, что случилось раньше: Гомес споткнулся, или пуля из маузера нашла его лоб? Как бы то ни было, пулемёт на землю упал уже бесхозным. Что особенно ценно, боезапас на себе Гомес таскал приличный, так что огневая мощь бродячего трио возросла прилично.

Но вот и берег, вот и городок Салина-Крус, вот и порт, вот и приличного вида мореходная лоханка с гордым названием "Сантиссима Тринидад", уже не баркас, но еще не шхуна, и на ней капитан по имени Чеко и пяток матросов, все шестеро - самого босяцкого вида. Сумма в сто песо показалась достаточной для того, чтобы совершить рейс в Акапулько, так что через два часа, озаботившись припасами, благополучно отплыли.

Наутро капитан Максим Рюмин, одетый в не самый новый, но, хотя бы, не дырявый и относительно чистый костюм по мексиканской моде - вчера на остатки песо прибарахлились, а то сами выглядели как бы не похуже, чем команда корабля, на котором они шли в Акапулько - Рюмин стоял у фальшборта, и, глядя в бинокль, на полном серьёзе думал, что пора в отставку. Ну, или, как минимум, в отпуск, на воды. На годик или два. Потому что в утренней дымке недалеко от берега на якоре стоял огромный пакетбот под торговым флагом Российской Империи, а от него к берегу ходко шла шлюпка, в которой...

- Игорь, - несчастным голосом, попросил он. - Сделай одолжение, посмотри в бинокль. И подтверди, что я сошёл с ума.

Ротмистр барон фон Шённхальц сам был шутником изрядным, но у мел отличить, когда что-то происходит настолько серьёзно, что дольше некуда. Поэтому, отложив подальше просящиеся на язык остроты, он молча подошёл и взял у друга бинокль.

- Но это же... - растерянно пробормотал он уже через несколько секунд.

- Договаривай, прошу тебя, - попросил Максим.

- Августейшее семейство в полном составе, разве, без государя. Но Распутин с ними!

- Значит, с ума сошли мы оба, а это уже куда веселее, - взбодрился Рюмин. - Оля, попросите, пожалуйста, Чеко подойти поближе к той шлюпке - нам нужно с ними поговорить.

Глава 13. Каботажный финиш океанского плавания

Утреннее солнце ещё не сильно пригревало, океанский ветер тоже не добавлял тепла. Мы - по счастью, вся команда, без потерь - скучились в шлюпке. Шестеро матросов, которых с похмелья, пардон, то и дело выворачивало наизнанку, так что передёргивало даже меня и не менее похмельного боцмана, везли нас на берег. Что ждёт нас на этом берегу? Судя по растительности - это какой-нибудь Гондурас или что-то в этом роде на перешейке между американскими континентами - мимо вожделенного Сан-Франциско штормяга утащил нас, конечно, далековато. Но очевидно, что на корабле, который нас убедительно попросили оставить, теперь уж точно не ждёт ничего хорошего.

Внезапно поперёк нашего курса возникла какая-то местная посудина, застопорила ход, а через некоторое время пошла наперерез.

- Вот за вами уже прибыли, - хрипло рассмеялся боцман. - Сейчас сдадим вас местным макакам, а сами прямиком в светлое будущее.

- Хорошо, хорошо, любезный, - ответил я. - Только имей в виду, что оно может быть настолько светлым, что обжечься недолго.

- Ну, это мы ещё поглядим, кто кого, - рассмеялся боцман, закашлялся и отпустил такую матерную тираду, что уши закрыли все.

Тем временем незнакомое судно приближалось. Я прикрыл глаза от солнца козырьком ладони, пытаясь рассмотреть, кто там на борту. Выделил явного капитана - несмотря на то, что все, кто были на корабле, подходили под определение «оборванец», один из них держался особняком. В нём чувствовалась какая-то особенность и даже властность. Вероятно, это и был капитан.

- Ну, вот, - сказал я, - приплыли. Или точнее - нас принесло. Интересно, не горит ли желанием этот капитан подобрать нас со шлюпки? На мой непросвещённый взгляд, его посудина достаточно хороша, чтобы добраться до каких-нибудь цивилизованных мест.

- А как вы с ним договоритесь? Думаете, он, понимает по-русски? - ехидно спросила Александра Фёдоровна, кутаясь в накидку, которую ей удалось сохранить во время бунта на судне. Её голос ещё дрожал отголоском недавней истерики, но в нём уже прорезались привычные командные нотки.

- Вряд ли, - ответил я. - Держу пари, говорит он исключительно по-испански, как все в этих краях. Но у нас есть универсальный язык - деньги. А ещё все мы говорим по-английски, который здесь понимают вообще все, кто хочет получить эти самые деньги. Так что как-нибудь договоримся.

Шлюпка ткнулась носом в борт парохода, с которого сбросили верёвочную лестницу - или как она там у этих мореманов называется.

- Эй, амиги! - заревел боцман. - Принимайте грингов! Мы их вам целую кучу привезли!

И захохотал, обдав нас облаком сивушного перегара. Капитан нагнулся над бортом и сделал приглашающий жест. Я вздохнул и начал карабкаться по неудобной лестнице.

"Трап, - вспомнил я. - Это называется трап".

Какая разница - лестница, трап, лезть всё равно неудобно. Подначиваемый матросами, я всё же без посторонней помощи забрался на борт и обратился к капитану по-английски. Тот подтвердил, что худо-бедно язык гринго понимает, и с живым интересом стал слушать нашу историю, а также просьбу доставить нас на берег с заверением, что мы платёжеспособны. Тут я продемонстрировал несколько долларовых купюр. Капитан сразу стал выглядеть более заинтересованным, кивнул и махнул рукой: мол, давай на борт.

- Капитан, - сказал я ему. - Как вы можете видеть, среди нас дамы. Они вряд ли смогут подняться по этой вашей лестнице.

- Парадного трапа не предусмотрено, - ответил капитан на ломаном английском.

И тут ко мне подошел слишком породистый для местного матроса молодой человек. Никакие мексиканские лохмотья не могли скрыть осанку русского аристократа и явную офицерскую выправку.

- А что, господин Распутин, вам, кажется, помощь требуется? — спросил он по-русски.

- Я не Распутин, сударь, но от помощи действительно не откажусь. В шлюпке несколько дам, и их нужно поднять на борт. С капитаном я договорился.

- Да, задачка. Ничего, сейчас что-нибудь придумаем.

Мой собеседник побежал на корму и вскоре вернулся оттуда с длинной верёвкой и ножом.

- Игорь, помогай! - крикнул он по-русски.

Тут же появился ещё один персонаж: чуть более грузный, но тоже явный военный.

- Вот ведь, - пробурчал я, - в какую задницу ни попадёшь, а русского везде встретишь.

- Воистину так, дяденька, - кивнул молодой паренёк. Лишь присмотревшись, я понял, что это на самом деле девушка.

- Ну ладно, нас, многогрешных вздохнул я. - А вас-то, барышня, сюда каким боком занесло?

- Превратности судьбы, - важно ответила она. Я - Оля из Иркутска.

- Григорий Павлович. А вы вообще кто?

- Я, дядя Игорь и дядя Максим, - бродячие артисты.

- Совсем здорово! - рассмеялся я. - Мало того, что русских встретили, так ещё и коллег по ремеслу.

- Не врите, - строго ответила она. - Я слышала, что это сама императрица и её дети.

- Одно другому не помеха, как показывает практика. А вы куда плыли-то?

- Корабли не плавают, а ходят, - поправила Оля. - В Акапулько, чтобы найти оказию в Сан-Франциско.

- Ну, маршрут подходящий. Нам тоже нужно в Сан-Франциско, - пробормотал я.

Тем временем дядя Игорь с дядей Максимом, как отрекомендовала их девушка, привязали к борту по две пары верёвок с каждой стороны от лестницы. Один из них спустился вниз и каким-то чудом заставил оставшихся в лодке матросов (замечу, бунташных) взять по канату и натянуть их так, чтобы получился вполне приличный трап. Боцман натянул саму лестницу, и по ней, не без осторожности, но достаточно легко, забрался наверх Володя Набоков.

- Приемлемо! - крикнул он. - Можно начинать!

Следующим по трапу вскарабкалась моя Матрёна. Такое впечатление, что все эти дополнительные верёвки, которые измыслили наши случайные попутчики, ей были вовсе не нужны, потому что взлетела она по этой лестнице действительно как мартышка*.

- А вот и я! - крикнула она, показавшись над бортом.

_________________________________ *Реальная Мария Распутина выступала в цирке.

- Отлично, радость моя! - Я помог дочери выбраться на палубу.

Следующей поднималась Анастасия, и честь поймать её Володя не отдал никому. Так потихонечку все и перебрались, перетащили скудные остатки багажа - всё, что удалось спасти во время заполошных утренних сборов. Последним выбрался "дядя Максим", махнул рукой - и шлюпка отплыла назад к проклятому пакетботу.

"Дядя Максим" и "дядя Игорь" изобразили на палубе подобие строя и гаркнул:

- Здравия желаем, Ваше Императорское Величество и Ваши императорские высочества! Рады приветствовать вас на борту судна «Сантиссима Тринидад»!

После чего отрекомендовались:

- Российской Императорской армии капитан Максим Рюмин, честь имею!

- Российской Императорской армии ротмистр барон Игорь фон Шённхальц, честь имею!

- Вольно, господа! - величественно сказала Александра Фёдоровна. - Благодарю за службу. Вы нам очень помогли. Григорий Павлович, что дальше?

- А дальше нам нужно определиться с ценой и попробовать зафрахтовать это судно до конечной точки нашего путешествия. Что-то мне подсказывает, что в Акапулько нам на берег лучше не сходить.

- Ощущение у вас правильное, - кивнул Рюмин. - Тут неспокойно: то постреливают, то революцию придумают, то войну, то просто разбойники шалят. Мы, пока Мексику пересекали, всякого насмотрелись.

- Ну вот, значит, я пойду торговаться с капитаном, а вы попробуйте как-нибудь устроиться поудобнее.

С капитаном я сторговался быстро. Пачка долларов произвела на капитана по имени Чеко неизгладимое впечатление. На каждое моё напоминание о Сан-Франциско он кивал всё с большей готовностью, не отрывая алчного взгляда от денег и вовсе чуть в пляс не пустился, получив аванс. Потом пояснил, что необходима бункеровка в Акапулько. Я похлопал его по плечу и вернулся к своим товарищам.

- И всё же, - спросил у меня Рюмин, - вы же Распутин?

- Нет, Григорий Коровьев, к вашим услугам.

- Постойте, Коровьев - это который музыкант?

- Он самый. Алёша, дай мне гитару, - попросил я.

Гитары мы геройски спасли все. Я, наскоро проверив настройку, запел.

Какие горы в Подмосковье, спросишь? Да любые - Гималаи, например. Здесь водопады и вулканы, лилипуты, великаны, И каждый третий - Гулливер.

Горит Луна, и роса освежила дорожки, А впереди туман раскинул мутную сеть. А в тумане, как известно, повсюду образуются ёжики, И каждому зачем-то лошадь нужна и медведь!

- Сразу видно профессионала, так что приношу извинения за сомнения, - произнёс Рюмин. - Хотя, убей Бог, не пойму, зачем ёжикам лошадь, да ещё с медведем... И всё же, сударь, как так получилось, что вы как две капли воды похожи на Распутина? И как, как вы оказались с несомненным Августейшим семейством здесь?!

- Что до сходства с покойным Григорием Ефимычем, то об этом мы с вами непременно как-нибудь поговорим, когда будет побольше свободного времени. А сейчас имею сообщить, что договорился с нашим замечательным капитаном Чеко, и после остановки в Акапулько на бункеровку он отвезёт нас всех в славный город Сан-Франциско. Что же до нашего появления здесь... Могу признаться, плыли мы в то самое Сан-Франциско. Зачем? Не скажу. Полагаю, у вас нет соответствующего допуска. Считайте эту морскую прогулку царским капризом. - Я на несколько секунд задумался, замолк, вспоминая, как всё было. - А было это так...

Мы благополучно отплыли от Владивостока. Погода благоприятствовала, не штормило, и морской болезнью почти никто не страдал. Дни тянулись за днями. Мы отдыхали в относительном комфорте кают, занимались музыкой, репетировали. Наши занятия не прошли незамеченными, и экипаж попросил устроить для них концерт. Мы выдали по полной программе, особой популярностью пользовалась песня «Мадагаскар-буги» на стихи Гумилёва, завораживающая своей простотой и драйвом. А потом, когда до Сан-Франциско оставалось всего день-два, нас накрыло штормом.

Тот, кто называл Тихий океан тихим, явно имел редкое удовольствие плыть по нему в безветренную погоду, потому что шторма в этом водоёме заслуживают глубочайшего уважения - это я вам говорю как человек, недавно переживший как раз вот это самое. Нас мотало, носило корабль по волнам, он скрипел, скрежетал, и страшно было каждую секунду.

Это продолжалось целую вечность, потом уже доктор Боткин сообщил, что болтанка длилась ровно 54 часа и 28 минут. Наконец всё стихло, корабль лежал в дрейфе. Экипаж приводил его в порядок. К счастью, пароход пострадал не слишком, и все повреждения удалось исправить прямо посреди океана. Но тут случилось удивительное: на корабле вспыхнул бунт. Началось с нижних чинов, потом к ним присоединились штурман и даже начальник машинного отделения. По странному стечению обстоятельств, наша песня про Мадагаскар разожгла в их сердцах неукротимую жажду немедленно отправиться на этот остров. Кто-то из более-менее образованных членов экипажа, к тому же, просветил их, что на этом острове живёт замечательный и совершенно волшебный человек по имени Мориц Август Беньовский, под мудрым руководством которого остров превратился в сущий рай земной, и всё, о чём мечтают наши российские социалисты, там уже давно построено.

Возжаждавшие светлого будущего матросы изолировали капитана и старшего помощника, разагитировали сомневающихся, обозвались «Коммуной вольных мореплавателей имени Беньовского», выпили на радостях и совсем уже были готовы взять курс на Мадагаскар, когда вмешались мы, объяснив бунтарям, что нам на далёкий остров у юга Африки не надо вот ну совсем, и благоразумно умолчав о том, что уважаемый ими Беньовский благополучно помер чуть ли не век, если не больше, назад*. Договорились, что пароход доставит нас к ближайшему берегу, а там уж мы сами как-нибудь. И вот утром следующего дня вдали показался мексиканский берег. Нас посадили в шлюпку, и если бы не встреча с замечательным судном «Сантиссима Тринидад», что в переводе, как я выяснил, означает «Святая Троица», бродили бы мы сейчас по дикому берегу.

______________________________ *Аж в 1786 году

Жизнь на палубе перестала казаться романтичной и увлекательной уже на третьем часу путешествия. Солнце пекло нещадно, ветер обдувал тоже не сказать, чтобы нежно, и стало понятно, почему у моряков, по большей части, такие грубые лица - после такой погодной обработки никакая косметика не спасёт. Я-то ладно, мужчина, но переживал за наших дам, особенно, тех, которым не нашлось места в единственной каюте великолепного судна «Сантиссима Тринидад». А этими дамами оказались моя жена Ольга, дочь Матрёна, великая княжна Анастасия и девушка Оля, которая приблудилась на корабль вместе с двумя офицерами российской армии. Её историю, как и историю господ офицеров, я пока не знал. Но имя Рюмина вспомнил, оно мне было знакомо. Его, как резерв для связи на случай, если нас вдруг занесёт на север Африки, давал мне Балашов в одной из последних инструкций перед отъездом из Петрограда. Поэтому, улучив минутку, я отозвал капитана в более-менее безлюдный уголок и напрямую спросил, в каком роде войск он служит и не знаком ли ему подполковник Балашов.

Рюмин смерил меня острым взглядом.

- Отлично знаком, - сказал он. - Вы почему интересуетесь?

- Хотя бы потому, что по моей информации, вы должны были ждать меня в Танжере на тот случай, если нелёгкая занесёт нашу экспедицию туда.

- Так-так-так… Ах, вот зачем я туда попал! Дело в том, Григорий Павлович, что я получил приказ заселиться в Танжере в гостиницу и ждать дальнейших указаний. Но в тот же день я встретил Игоря Александровича, у которого была критически важная для России информация о замене германского резидента. В ту ночь прибывал новый, и мы его ликвидировали.

- Какая прелесть, настоящая ковбойская заварушка! - восхитился я.

- Ну, да... Но мы слегка переусердствовали: помимо того, что ликвидировали самого резидента и всех, кто был с ним, мы ещё захватили дирижабль, на котором они прилетели. Это было нашей ошибкой, потому что налетел лёгкий ветерок, и нас унесло. На земле оказались только в джунглях Юкатана.

- Вот это да! - оценил я.

- А как оттуда добирались, потом расскажу, если будет интересно. Располагайте мной, я в вашем распоряжении.

- Отлично, Максим Андреевич. В таком случае, диспозиция у нас ровно одна: мы идём в Сан-Франциско, где на какое-то время затаимся и переждём кипящие в этом мире бури. Наша задача - сберечь Семью. Скажите, вы имеете связь с Россией? Что там происходит?

- Увы, я отрезан от родины, и даже как бы не дольше, чем вы.

- Принято. А ваш напарник?..

- Игорь Александрович барон фон Шённхальц, достойнейший молодой человек, проверен неоднократно в передрягах, ручаюсь, достоин высочайшего доверия.

- Благодарю. Ну, пока нам вроде бы ничего не угрожает.. - начал я, но в этот момент капитан свистнул и что-то прокричал по-испански.

- Похоже, всё-таки угрожает, - заметил Рюмин, поднося к глазам бинокль. - От берега довольно быстро несутся две шлюпки, набитые вооружёнными людьми.

- Очаровательно. Как полагаете, кто это?

- Не думаю, что поклонники ваших талантов или желающие засвидетельствовать почтение Её императорскому величеству. Скорее, местные пираты.

- Час от часу не легче! Ваше мнение: у них есть шанс высадиться на наш корабль?

- Затрудняюсь ответить. Я всё-таки не моряк, но если они продолжат грести с такой силой или хуже того - поставят парус, то почему нет? Наш ход, в общем-то, мог бы быть и побыстрее.

Капитан, очевидно, думал точно так же, потому что из нашей трубы повалил дым гораздо гуще, но прыти кораблику это не прибавило - во всяком случае, я никаких перемен в его скорости не заметил. А шлюпки приближались.

- У вас есть оружие? - спросил Рюмин.

- Револьверы, ответил я. - Было кое-что ещё, но покидать охваченный бунтом корабль с серьёзным оружием мы посчитали рискованным.

- Учитывая личности ваших пассажиров, всё верно. Ладно, в пулемёте патронов немного, но, надеюсь, этого хватит.

И закричал напарнику:

- Игорь! Оружие к бою!

Пираты приближались, они что-то кровожадно, как мне показалось, кричали.

- Всем лечь на палубу! - крикнул я по-русски своим спутникам. - И кто-нибудь, скажите тем, кто в каюте, чтобы тоже легли и не шевелились!

Швыбзя метнулась в каюту к матери. Пираты приближались, размахивая оружием, их намерения были выражены недвусмысленно. Капитан Рюмин без малейших угрызений совести спокойно отдал самому себе команду:

- Огонь!

Заработал пулемёт, пиратов в первой шлюпке выкосило больше чем наполовину. На оставшихся в живых это произвело нужное впечатление - по крайней мере, погоня резко прекратилась. Шлюпки вразнобой затабанили, коряво развернулись и поспешили обратно к берегу.

- Отбились, - флегматично заметил Максим Андреевич, прислоняя пулемёт к борту. - Только патронов к этой машинке у нас теперь нет вообще.

Успешно забункеровавшись в Акапулько, мы использовали эту стоянку, чтобы приобрести дополнительные предметы одежды и еду в портовых заведениях. Выходить в город нам не хотелось из-за неизбежной траты времени на формальности с документами, а в порту за пару баксов всё решалось esta bueno. Продолжили путь. О том, что территориальные воды Мексики вот-вот закончатся, нам подсказал катер, который показался из-за мыса и вдруг довольно шустро кинулся нам наперерез. Капитан что-то закричал по-испански.

- Чего он хочет? - спросил я.

- Сеньор капитан Чеко почтительно просит господ гринго приготовить документы. К нам плывёт береговая охрана, - с готовностью перевела Оля.

Документы наши сомнений не вызывали, и все они, к счастью, сохранились в наших странствиях, так что оставалось уповать на то, что американский паспорт по-прежнему вызывает уважение у мексиканских служащих. Ну, а нет - так у нас ещё и доллары в достатке.

- Вы очень странные гринго, вы знаете об этом? - со значением произнёс мексиканец, тщательнейшим образом изучив наши документы.

- А что в нас странного? - не понял я.

- Вы совсем не похожи на обычных гринго. На бизнесменов - последнее слово он тщательно произнёс на ужасном английском.

- Конечно, потому что мы не бизнесмены. Мы бродячие артисты. Как это по-вашему... Марьячи!

- Марьячи? Вы - марьячи?! - заржал пограничник. - Ну-ка, марьячи, спой мне что-нибудь.

Я послушно взял гитару и запел. В моём репертуаре была ровно одна песня на испанском, заученная ещё со времён забегов по сценам московских ресторанов в прошлой жизни. Смутно догадывался, о чём она, но на самом деле не знал ни слова, просто тупо выучил её наизусть. Это была довольно популярная песня из фильма, где гитарист с простреленной рукой таскал в футляре от гитары целый арсенал и мстил за свою загубленную молодость*. Как оказалось, песню я не забыл и исполнил, скажу без ложной скромности, с блеском — учитывая обстоятельства и качку под ногами.

________________________________ *"Отчаянный" (Desperado), реж Р. Родригес, если кто не вспомнил.

- Вы точно марьячи! Отличная песня, амиго, спасибо, плывите дальше, - и мексиканский пограничник, унося в сердце песню группы Los Lobos, а в кармане - десять баксов, вернулся на катер, который немедленно отчалил.

Прошло не более часа, и нам снова вышел на перерез катер. На этот раз вопросов не возникло: словосочетание «Estados Unidos», произнесённое капитаном Чеко, не понять было невозможно. Нас приветствовала береговая охрана Североамериканских Соединённых Штатов. Молоденький лейтенант, не без удивления рассмотрев наши американские паспорта, поинтересовался:

- Господа, вы уверены, что вы американцы?

- То есть абсолютно, - на чистейшем английском ответил я.

- А что вы делали в Мексике в таком случае, да ещё в таком виде?

- Пытались заработать немножко деньжат, - честно признался я.

- Судя по вашему виду, бизнес у вас не заладился.

- Не с бизнесом всё в порядке, мы бродячие артисты, певцы.

- Да ладно! Ну-ка, спойте чего-нибудь.

Я с готовностью спел ему навязшую на зубах оригинальную английскую версию «Дома восходящего солнца».

- Точно, наши. Узнаю новоорлеанские мотивы, там негры такое воют. Ну, мистер… что-то акцент ваш не разберу, откуда вы?

- Я из Аризоны, - нагло ответил я, запоздало подумав, что Аризона - пограничный штат с Мексикой, и по-испански там говорят несколько лучше, чем на языке Марка Твена.

- Окей, добро пожаловать домой, леди и джентльмены!

Ещё через день мы сошли на берег в Сан-Франциско.

*** Вертинский давно охрип от бесконечных фронтовых концертов, и теперь ничто не выдавало в этом хрипящем, ревущем яростно "Пуля виноватого найдёт!*" безумце утонченного кумира московских салонов. Но господам офицерам и, особенно, солдатам было всё равно, как он поёт. Им было важно, что именно он поёт и то, что он специально приехал сюда из относительно спокойной мирной жизни, чтобы петь для них.

- Новая песня, братцы, - устало произнёс Вертинский, беря аккорд на гитаре. - Позавчера сочинил, в окопах под Виндавой.

Птичка божия по небу летела Пулю немецкую грудкой задела, Не долетела, эх, не смогла - Упала, такие дела. Немецкая пуля в меня не попала - Я жив, и в атаку иду. Не скучай, моя милая, с победой вернусь. Не боись, моя милая - здесь не простужусь. На войне не болеют, здесь не страшен бронхит - И божия птичка хранит...

- А ведь и верно заметил, - подал голос какой-то солдат, когда песня кончилась. - Правду говоришь, господин хороший. Эвон, Савка, друг мой давний, в запрошлом месяце убило. Уж мы с ним и в окопе в ледяном по колено в воде, и пять дён вброд по болоту - ан нет, шалишь, никакая болячка не пристаёт. И тиф извели уж давно, слава тебе, Господи.

- Ага, да только пуля-от свистнет, с птичкой разминувшись, и ага, - задумчиво протянул другой.

- Дык на всё Божья воля, Пахом, - возразил ему первый.

- Батальон! К молитве! Шапки долой! - прокричал офицер.

- Светило солнышко и ночью, и днём, не бывает атеистов в окопах под огнём,** - прошептал Вертинский, снимая фуражку.

____________________________________ *, ** Цитаты из песен Егора Летова

Глава 14. Всё, что нам нужно - это любовь

В Москве началась настоящая весна. Перелетные птицы еще не вернулись, но и тех, кто остался зимовать в Первопрестольной, было вполне достаточно. Своим радостным гомоном они наполняли московские улочки и переулки, утопающие в весенней слякоти - дворники уже к середине дня падали словно замертво, намахавшись лопатами да мётлами с утра пораньше.

Ханжонков встретил Вертинского на вокзале, и прямо с поезда утащил в Сандуновские бани. Там Александра, не давая ему буквально рта раскрыть, мыли, парили, мяли, массировали. И только через несколько часов плотных банных процедур певец смог немного оттаять. Глядя на Ханжонкова, тёзку и друга, певец произнес:

- Знаешь, а ведь там я нужнее, чем здесь - я это понял. Ты бы видел, какими глазами они на меня смотрели, когда я им пел. Простые солдаты, читать не умеющие. Я очень нужен там, еще и еще, и так до самой победы.

- Сашка, ты молодец, - ответил Ханжонков. - Ты сделал очень много и сделаешь еще больше, но поверь мне: здесь ты ещё более нужен. То, что мы делаем сейчас, перевернёт и изменит души людей,. Мы с тобою закладываем фундамент новой русской культуры, которая напишет совсем другое мировоззрение всех людей.

- Саня, поменьше пафоса, прошу тебя, - устало усмехнулся Вертинский. - Но я так и не понял, что вы тут затеяли.

- Мы затеяли первый в мире звуковой музыкальный фильм. Аппаратура уже придумана, изготовлена и отлажена. Мы ждали только тебя. В главной женской роли будет Вера. Ты не представляешь, сколько известных актеров, музыкантов и просто странных людей осаждают меня последний месяц, чтобы я пустил их в этот фильм хотя бы на несколько секунд!

- А ты пустишь? - с очередной усмешкой спросил Вертинский.

- А вот посмотрим.

- Ладно, это всё лирика. Мне нужно прочесть сценарий.

- Саш, давай всё завтра. Сейчас просто отдыхай. И не кори себя, потому что, клянусь чем угодно, с одного фронта ты попал на другой.

На следующее утро немного выспавшийся Вертинский завтракал с Ханжонковым в кафе на Никитском бульваре. Чередуя уже, пожалуй, пятую чашку кофе с чтением сценария первого звукового фильма «Мы из блюза», он то восхищался, то с чем-то не соглашался и тут же карандашом делал пометки на полях. В общем, шла хорошая, правильная творческая работа.

Скинув мокрую шубку на руки гардеробщику, в кафе впорхнула воздушная Вера Холодная:

- Доброе утро, мальчики! Сашенька, рада тебя видеть! - она чмокнула Вертинского в щеку.

Он на секунду зажмурился, почувствовав словно удар током. И понял в который раз, что ничего не кончилось, и что он решительно не знает, что с этим делать. А ведь сейчас им предстояла совместная работа...

- Саша, ты ужасно похудел, ты просто осунулся! - щебетала Вера. — Тебе необходимо срочно подкормиться. Ну, что это такое - один кофе, никакой еды? Сущее безобразие! Человек! - мгновенно возник половой. - Нам нужно пирогов да расстегаев разновсяких. Да, и с мясом, Бог простит! И к ним чаю, мёду и еще чего-нибудь. Господа желают плотно откушать.

- Расстегаи с утра? - удивился Ханжонков.

- Ты посмотри на него - кожа да кости. Это не тень отца Гамлета, а я уж не знаю даже, что. Сашка, нам всем понадобятся силы, потому что ждет очень много работы.

Вертинский на миг оторвался от сценария, бросил на неё нежный взгляд и снова углубился в текст, кивая и бормоча под нос: «Нет, не то, не то...» Он буквально бросил сценарий на стол:

- Как ты не понимаешь?! Вот эти все розовые сопли, все эти «ах»... Тут у тебя написано: «Ах, теперь я ваша навеки». Это пошло! Это безумно пошло! В жизни этого нет и никогда не будет!

- Конечно, не будет, - мягко ответил Ханжонков. - Именно поэтому люди очень любят смотреть на то, чего не бывает и никогда не будет, но во что очень хочется верить. Ты же всегда знал об этом. Только, наверное, забыл за последнее время?

- Нет, Саш, - вздохнул Вертинский. - Просто за это время я стал совсем другим человеком. И все эти условности старого кино тащить в новый звуковой мир я считаю безумием и ошибкой.

- Хорошо, что ты предлагаешь - сделать историю более правдивой, реалистичной? - вклинилась Холодная. - Но, Сашенька, милый, пойми: девочкам, которые будут смотреть это синема, нужна сказка. Мы должны дать им сказку. Не только чтобы они принесли нам свои деньги, хотя и для этого тоже. А просто чтобы у них в душе была вера во что-то чистое, светлое, чтобы они верили, что обязательно произойдет чудо. Понимаешь? Мы можем снимать настоящую окопную грязь, с язвами и оторванными руками, произносить тяжелые монологи. Но зачем? Твои же солдаты, как только вылезут из окопов, что им захочется посмотреть? Еще раз про то, где они только что были? Уверяю тебя, нет. Всем нужна сказка. Добрая, чистая, понятная любому. И непременно про любовь.

- Почему про любовь?

- Потому что, если верить Библии, кроме любви нам в этой жизни вообще, по большому счёту, ничего не нужно. Мне пришлось потерять мужа на войне*, чтобы понять, что так оно и есть.

Вертинский мягко взял её за руку, поддерживая и успокаивая одновременно. ____________________________ *необходимое искажение реальностей для целей нашего романа. В реальности Владимир Холодный успел оплакать свою жену, умершую от испанки в 1919 году в Одессе.

- Друзья мои, - вздохнул он. - Наверное, вы правы. Но мне надо подумать. Кстати, я, признаться, не видел и не слышал ничего о кинозвуке. Только коротенькие кусочки, обрывки газетных сплетен - но своими глазами и ушами - пока не довелось.

- Я видела и слышала буквально несколько секунд, но это просто фантастика! - сказала Вера.

- Несколько секунд - это не солидно, - прикинул Вертинский. - Так, друзья мои, у меня есть предложение. Давайте до того, как начнем работу над этой эпохальной, как вы изволили выразиться, картиной, снимем маленький фильм на песню. Это очень просто: мы поедем в павильон, я возьму гитару, сяду, буду петь, а вы снимете меня со звуком. Потом посмотрим, что из этого получится, и насколько это хорошо.

- Звучит разумно, - был вынужден признать Ханжонков. - А когда ты собираешься это сделать?

- Да хоть сейчас.

- Эй, человек! - крикнул Ханжонков половому. - Письменные принадлежности принеси, будь так добр.

Через минуту половой принес письменный прибор и стопку почтовой бумаги. Ханжонков быстро набросал записку, свернул и вместе с тремя рублями отдал половому:

- Пошли человека в нумера на Покровке, против Чистого пруда. Эту записку нужно передать для господина Льва Термена как можно скорее.

- Понял, будет исполнено! - с поклоном удалился половой.

- Ну а мы, друзья мои, не спеша заканчиваем завтрак, берем авто или экипаж и едем на кинофабрику!

На фабрике в элегичном темпе доснимали немую картину «Княжна Тараканова». Ханжонков не стал прерывать процесс, зная, что съемочные часы закончатся уже скоро. Вместе со спутниками он медленно обходил павильоны.

- Саш, какие тебе декорации нужны? - спросил Ханжонков.

- Да любые, - пожал плечами Вертинский. - Мы же пробу снимем, нам важнее техническая сторона, нежели любая иная. И я понимаю, что придется потратить дорогую пленку, да и работу людей и оборудования надо как-то оплачивать. Если нужно, могу компенсировать из собственных средств.

- Слушай, Вертинский, перестань дурака валять! - возмутился Ханжонков. - Мы делаем общее дело, работаем на прогресс, историю, вечность и славу. Выбирай, что тебе ближе. Так что с расходами пока не считаемся - спасибо тебе - кстати! - чай, не нищие мы тут. Выбирай декорации!

- Да вот, например, всё уже готово: миленький диванчик, шифоньер, торшер - такая нормальная мещанская квартирка. Очень подойдет.

- Что ещё тебе для этого нужно?

- Ну... гитару. И, пожалуй, всё на этом.

- Гитару сейчас принесут, - сказал Ханжонков и жестом подозвал ассистента, следовавшего за ним неотступной тенью от самых дверей кинофабрики. - Так, значит. Cюда гитару. Сюда же свет, звук и оператора Завелева, как только он освободится. Едва на фабрику приедет господин Лев Термен - вот его сюда в первейшую очередь!

- Понял, - кивнул ассистент и ушел выполнять поручения.

И вот, наконец, съемочная группа собралась в павильоне вокруг того самого милого диванчика с шифоньером. Борис Завелев, главный оператор кинофабрики, пришел сразу с двумя камерами: одну принес сам и поставил на привычное место строго по центру, вторую втащил его ученик.

- Александр Алексеевич, - обратился оператор к Ханжонкову. - Дозвольте снять на две камеры?

- Борис Исаакович, дорогой мой, как вы себе это представляете и, главное, зачем две? - заинтересовался Ханжонков.

- Очень просто. Одна камера будет снимать, как обычно. А вторую я буду держать на руках, подходить ближе и снимать крупные планы и неожиданные ракурсы. Это должно быть динамично и живо. Помните, как мы снимали для господина Вертинского странные фильмы, когда ставили камеру снизу под острым углом? Получалось интересно. Я предлагаю развить эту технику.

- Очень интересно, - откликнулся Ханжонков. - Но камера весит больше пуда. Как вы будете носить ее и при этом снимать? Всё дрожать же будет!

- А вот справлюсь как-нибудь. И я не сию секунду это придумал, а загодя подготовился. Поглядите на меня минут через десять, Александр Алексеевич! А основная камера пусть снимает статично, с этим мой ассистент легко справится.

- Ну давайте, рискнем, - с сомнением протянул Ханжонков. - И покажите мне по готовности, что вы там ещё измыслили. Главное, душевно прошу, не уроните камеру! Уж больно много денег стоит, а новую сейчас купить невозможно.

- Не извольте волноваться, - кивнул Завелев и, развязав бывший при нём объемный кожаный мешок, начал собирать какую-то конструкцию.

Через четверть часа Борис Исаакович преобразился, и стал напоминать какую-то страшную куклу из индустриального театра марионеток, если бы такой где-нибудь существовал. На плечах его накрепко зацеплена былп массиваная конструкция из железных трубок, центром которой была крестовина, на которой при помощи ассистента закрепили камеру.

- Футуристично! - заметил Ханжонгков. - Но, Борис Исаакович, не тяжело ли вам?

- Тяжело, - честно ответил тот, утирая пот. - Но чего не сделаешь ради искусства! С гирей, например, ежедневно упражняться приходится...

Тем временем, выставили свет. Лев Термен, узнав, куда и зачем его зовут, забросил все дела и примчался настраивать звуковое оборудование. Строго говоря, в таких, "боевых" условиях оно вообще использовалось впервые - это была первая полноценная звуковая съемка в истории кино. Ханжонков нарезал круги вокруг композиции, смотрел с разных сторон, советовался с Завелевым. Наконец его всё устроило:

- Начинаем! Вертинский! Саша! Мы готовы. Что ты будешь петь?

- Дорогие господа, я счастлив вместе с вами опробовать эту новинку. Для такого случая я спою старую песню, которую не пел уже давно*. Хотя как много... Просто военные годы кажутся вечностью. Неважно. Давайте начнем.

__________________________________

*Меньше года, на самом-то деле. Это для Коровьева она - древность несусветная... Но спишем, действительно, на войну и изрядное переформатирование Александра Николаевича в реалиях нашей сказки.

Он уселся поудобнее, взял гитару, проверил и подтвердил:

- Я готов.

- Я тоже готова, - мило улыбнулась Вера Холодная, положив руку ему на плечо.

- Свет! - вспыхнули светильники. - Звук! - Лев Термен поднял руку, на лбу инженера выступила испарина. - Камера! Мотор!

Послышался милый сердцу любого киношника мерный стрекот сразу двух камер.

Вертинский взял первый аккорд, запел в ставшей уже родной блюзовой манере: «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?» Он спел полную версию песни, с куплетом не то от Коровьева, не то вообще Бог весть, от кого - но былая кабарешная "ариетка" в этом виде приобрела целостность, законченность. Вера обыгрывала каждую строчку, а второй куплет, который по идее должен был оставаться для неё неизвестным, внезапно подпела красивым голосом: «...и тем сгубили навсегда меня»*.

___________________________________________ *"Лиловый негр" с дополниельным куплетом, как и история появления этого дополнения, доступен в романе "Мы из блюза".

Вертинский допел. Вера опустилась перед ним на пол, положила голову на колени музыканта перед гитарой и застыла в немом комплименте, прикрыв глаза. Настала полная тишина, прерываемая только стрекотом двух камер. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем кинематографисты спохватились и выключили оборудование. И тогда павильон взорвался аплодисментами.

- Господа, докладывайте! - крикнул Ханжонков.

- Камера первая, снято! - дрожащим голосом сообщил ассистент.

- Камера вторая, снято! - довольно сказал мокрый от пота Завелев.

- Звук записан, подтверждаю, - ответил Термен.

- Прекрасно, друзья мои! Теперь всё это обрабатываем - и в монтаж! Боюсь сглазить, но, если всё получится, сегодня - день рождения звукового кинематографа!

Вертинский вынырнул из сна и не сразу понял, где находится. Пока глаза привыкли к вечернему полумраку, пока узнали знакомые гардины, кресло в углу, низкий столик с журналами. Да, он в своем «уютном холостяцком флэте», как ласково называл своё жилище. Но не один. На его груди счастливо посапывала Вера. Едва закончилась съемка, как какое-то безумие накрыло их обоих. Они буквально сбежали с кинофабрики, и Вертинский не мог вспомнить, на чем они доехали до его квартиры и что было потом. Но ощущение полного счастья, какое бывает, когда просыпаешься, а на тебе спит любимая женщина, владело им всецело.

***

Внезапно раздался пронзительный, требовательный звонок в дверь. Маяковский с сожалением снял с плеча ремень гитары, осторожно поставил инструмент к стене и, терзаемый нехорошим предчувствием, медленно подошел к двери. Осторожно посмотрел в глазок. Точно, она. Он прислонился к стене, сжал кулаки. Новый звонок - долгий, жестокий, требовательный - рвал уши, душу, сердце.

- Володя, открой, я знаю, что ты дома! - голос, что столько лет был таким родным, таким любимым...

Он выдохнул и открыл дверь. На пороге стояла Лиля.

- Володя, как ты нас пугаешь! Ты совсем пропал! - взволнованно начала она. Маяковский молчал. - Володя, что с тобой? Идем домой. Я говорила с Оськой, он сказал, что можно. И даже в постельку можно...

Маяковский стиснул зубы. Он чувствовал, что плывет, что еще чуть-чуть - и, как сто раз бывало прежде, он растечется, может быть, даже расплачется, и послушно поплетется за ней туда, где есть всё, кроме него.

- Пойдем домой, - настойчиво повторила Лиля.

- У поэта дома нету! Нет собаки и жены! У него для бела свету — галстук, шляпа да штаны! - зло, отчаянно, срывающимся голосом почти прокричал Маяковский, истерично расхохотался и с грохотом захлопнул дверь перед женщиной.

А потом долго курил у окна, спрятавшись за занавеской, и следил, когда же она наконец выйдет. Она вышла. Долго-долго смотрела на его окна, и во взгляде ее Маяковский не читал ничего хорошего. Но, чем дольше он смотрел в эти такие родные и такие озлобленные глаза, тем легче становилось, тем сильнее отпускала его болезненная страсть. Постояв минут пять, Лиля ушла. Маяковский затушил окурок, бросился в ванную и вылил на голову кувшин холодной воды. Подействовало.

Он сидел в кресле, мокрый и несчастный, его трясло. «Клин клином, надо клином», - твердил, как заклинание, Маяковский. - «Я люблю Каралли, я люблю Каралли! А ведь люблю!.. Люблю!»

В этот день, с иголочки одетый, с огромным букетом роз, Маяковский штурмом отправился брать квартиру Веры Каралли. Привязав к букету веревку на манер гитарного ремня, он забросил букет за спину и полез вверх по водосточной трубе. Дальнейшее было в точности, как в одной из тех комедий, что крутили в московских синематографах перед войной. Он долез почти до цели и даже забросил букет на балкон возлюбленной, но старая труба не выдержала веса огромного поэта, и он полетел вниз с высоты второго этажа. Прямо в только что остановившийся внизу воз с сеном. Пьяный, как Ной после отмечания завершения потопа, возница сказал: «Ну, мертвая!» - и воз тронулся дальше. Владимир, довольно крепко ушибленный, смотрел вверх и видел прекрасные глаза Веры Каралли, которая стояла на балконе, прижимала к груди его замечательный букет и слал героическому поэту воздушный поцелуй.

Следующие два дня Маяковский из дома не высовывался применял свинцовые примочки и прочие радости медицины, но намерений своих не оставил. На третий день, взяв гитару, он пришел под тот же балкон и добрых полчаса услаждал слух стремительно умножающихся числом зевак отборнейшими блюзами собственного сочинения. Неизвестно, была ли дома Вера, но благосклонности она не явила и на балкон не вышла. Раздосадованный, Маяковский ушел домой, и всю ночь курил и пел, забывшись лишь после рассвета. Он как раз измышлял, что бы еще такое попробовать, чтобы покорить сердце нового предмета обожания, как вдруг раздался веселый звонок в дверь. Не тот, не Лиличкин, - другой. Маяковский открыл и обмер: на пороге стояла она. Вера.

- З-здравствуйте, - запинаясь, кивнул Маяковский. - П-проходите, пожалуйста.

- Здравствуйте, Владимир. Мне, ей-богу, неловко, но я к вам за помощью, - начала Вера. - Меня, вот чудо, взяли на вторую женскую роль в новую звуковую картину «Мы из блюза». Ханжонков будет снимать с Вертинским и Холодной в главных ролях. Это огромная честь, ответственность, но есть нюанс: я балерина и актриса немого кино и никогда не занималась сценической речью.

- Но вы говорите очень чисто, очень хорошо, - попробовал возразить Маяковский.

- Володя, спасибо за комплимент, но это не то. Вот как вы выходите к публике и читаете стихи - вот это и есть сценическая речь. Мне нужно так же.

- Понимаю. Но на каком материале мы будем учить вас сценической речи?

- На ваших стихах, разумеется!

- Хотите чаю?

- Спасибо, очень хочу, но чай сушит гортань, поэтому, увы и ах, только вода, - улыбнулась Вера.

Ученицей Каралли оказалась очень способной. К исходу третьего часа она четко, вдохновенно, в манере самого Маяковского читала его грозные, раскатистые стихи. А потом вдруг взяла и прочла прочла другие — женские, то ли Ахматову, то ли Цветаеву, Владимир точно не помнил.

И была у Дон-Жуана — шпага,

И была у Дон-Жуана — Донна Анна.

Вот и всё, что люди мне сказали

О прекрасном, о несчастном Дон-Жуане.

Но сегодня я была умна:

Ровно в полночь вышла на дорогу,

Кто-то шёл со мною в ногу,

Называя имена.

И белел в тумане посох странный…

— Не было у Дон-Жуана — Донны Анны!*

__________________________________________

*В привычной нам с вами реальности Марина Ивановна Цветаева напишет это стихотворение недели через 3-4 после описываемых событий.

И стена рухнула, плотину прорвало. Он сжал ее в объятьях и впился губами в подавшиеся навстречу губы актрисы. Мир сжался в точку.

Она спала. А он тихонько, чтобы не разбудить, шепотом сочинял новую песню, совсем другую, с новым чувством, какого верно не знал прежде.

Утром, когда Вера все-таки нашла в себе силы вернуться домой, раздался телефонный звонок.

- Господин Маяковский? Это Российское общество граммофонов. Напоминаем, ждем вас сегодня в три пополудни для записи двух ваших новых песен. Будете?

- Буду всенепременно! - радостно ответил Маяковский.

А потом обомлел. Неделю тому, когда ещё помнил об этой записи, он приготовил тяжелый брутальный блюз "Бунт", а вот второй не было. Но, вспомнив счастливую ночь и странную песню, что записал под утро, Маяковский победно расхохотался, схватил гитару и заиграл:

Всё, что нам нужно, - это любовь,

Святое безумство, где нету дыхания,

Где стены колышутся, где - боже мой -

Ни время не важно, ни расстояние,

Глаза в глаза, не оторвать

Взгляда. И скрип половиц под ногами

Музыкой нежной. И надо слова -

Только нужны ли слова между нами?

Руки. Мурашки. Тягучее "Да!"

Звуком одним кипятящее кровь.

Времени нету. Всё - навсегда.

Всё, что нам нужно, - это любовь.*

___________________________________

*Автор в своём уме и отдаёт отчёт, что Владимир Владимирович Маяковский написал бы в разы мощнее.

Глава 15. Тени пустых шагов

Пожалуй, главной трудностью в Сан-Франциско оказалось выйти за пределы порта без потерь. Огромное количество всякой голытьбы, преимущественно негритянской — впрочем, попадались и мексиканцы, и китайцы, и какие-то ещё тихоокеанские народности — буквально облепляло нас со всех сторон. Кто тупо просил милостыню, кто предлагал нехитрые услуги — от носильщиков до продавцов жуткого вида еды. Но, к счастью, мы справились и вышли за пределы этого Вавилона.

Очень хотелось сразу же раздобыть подходящую виллу, осесть там и выдохнуть. Но мы понимали, что такие вещи с наскока не делаются, поэтому наняли два экипажа и отправились в отель. «Сердце города» находилось в центре, и, хотя оно явно не было самым роскошным, но и до захудалого ему было далеко. Однако размещение сопрягалось с трудностями. Поначалу администрация этого заведения никак не желала видеть в нас своих постояльцев. Всему виной был наш изрядно потрепавшийся за дни путешествия внешний вид. Но добрым словом и длинным долларом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом (револьверы у нас с тобой тоже были, но, по здравому размышлению решили ситуацию не обострять).

Так или иначе, мы наконец заселились. Дамы немедленно приступили к водным процедурам, а джентльмены собрались обсудить дальнейший образ действий. Проблема, вскрывшаяся в холле отеля, оказалась глобальной. Во всём мире встречают, прежде всего, по одёжке, и Америка здесь отнюдь не исключение. Да, у нас довольно много денег, но босяк с пачкой долларов вызывает закономерное сомнение в том, что он их праведный владелец, а не ограбил кого-нибудь. Далее подразумевается любое из двух действий: либо босяк получает по голове, а денежки его перекочёвывают к правильным людям, либо, если дать по голове сил недостаточно, вызывается полиция. И тогда тому бедолаге предстоит немало мытарств, в ходе которых он опять-таки расстанется с большим количеством своих денег.

Так как оба варианта нас ни в малейшей степени не устраивали, решили начать с полного обновления гардероба всей нашей странствующей экспедиции. Для этого выбрали гонцов по двум признакам: чтобы они выглядели хоть сколько-нибудь представительно, не слишком обносились, и чтобы в совершенстве владели английским. Таким образом, на разведку отправились капитан Рюмин, Владимир Набоков и ваш покорный слуга.

К счастью, далеко петлять не пришлось — магазин готового мужского платья находился почти напротив отеля. В содержателях лавки значился некий Бен Кэтсмен. Похоже, именно его мы и обнаружили за прилавком. Мистер Кэтсмен всем своим видом показывал местечковое происхождение, и мне, как ни пыжился он, ни хорохорился, довольно быстро стало понятно, что никакой он не Кэтсмен, а самый обычный Кацман. Костюмы у него, впрочем, действительно оказались весьма неплохие.

Я слушал, как он заливает про фасоны и цены Набокову, а тот внимал всему этому с непроницаемым истинно британским лицом. Балаган затягивался, и в какой-то момент я небрежно сказал по-русски:

- Что-то сдаётся мне, господа, что этот поц делает нам иллюзию. Пойдём-ка поищем другую лавку.

Глаза мистера Кэтсмена вылезли на лоб.

- Или я вас чем-нибудь обидел?! - возопил он на том же языке.

Слово за слово, но после того, как великий и могучий общий язык был найден, мы, для приличия, немного поторговались, тут же переоделись и предупредили, что в самом скором времени по нашим следам придут ещё четыре джентльмена, которых необходимо одеть с не меньшим шиком. Расставались полностью довольными друг другом, и тут мне пришла в голову очевидная мысль.

- А что, Беня, - спросил я, - или вы знаете какого-нибудь хорошего дамского портного в этом городишке?

Кацман всплеснул лапками и заверил, что лучше, чем его родной брат Изя, для дамы не сошьёт в этом кошмарном городе вообще никто. Потом он пустился в долгий пространный рассказ о том, как Изя Кацман несколько лет обшивал жену варшавского полицмейстера и так хорошо это делал, что в конце концов она прониклась к нему грандиозными чувствами. В результате полицмейстер обзавёлся рогами, а обоим братьям с чадами и домочадцами пришлось спешно делать ноги из Привислянского края в частности, и из Российской империи вообще — куда глаза глядят. Через Париж, Дувр, Лондон, Бирмингем, Нью-Йорк в конце концов оказались на краю света, в этом самом Сан-Франциско, где, впрочем, братья не потерялись и их бизнес теперь цветёт и пахнет.

В отеле нас узнали не сразу и долго предлагали таким респектабельным джентльменам всё самое лучшее, чем располагало «Сердце города», прежде чем мы наконец убедили их, что уже являемся постояльцами этого царства неги и релакса. Как по мне, нумера на Покровке поинтереснее были, но Александре Фёдоровне после поезда, парохода и каботажки здесь примерещился рай земной, и я разубеждать её не стал. Когда же разобрались, что мы — это мы, нас тепло приветствовали и проводили по номерам.

Я приобрёл все газеты, какие только были в распоряжении отеля, за последние несколько дней, истребовал себе графин бренди и лёгкие закуски. Тем временем уже пришёл Изя Кацман, так что наши дамы были заняты дальше некуда — причём, все без исключения. В кои-то веки предоставленный самому себе, я погрузился в чтение, выискивая мало-мальские новости, относящиеся к Российской империи.

Что сказать — новости в иностранных газетах поражали и радовали. Война ушла далеко назад, на запад. Галицийский фронт давно переименовали в Венгерский, и бои уже перешагнули озеро Балатон. Севернее бои шли уже на территории Германии. Привислянский край мы освободили целиком, взяли Кёнигсберг, и теперь бились уже за Штеттин, Лейпциг, Дрезден и Росток. Кильский канал был нами перерезан, отчего кайзеровскому флоту, который успел нырнуть в Северное море, возвращаться стало некуда, и им там плотно занимался Гранд Флит. Базу же в Пиллау обживал русский Балтийский флот.

Что касается нашего Государя Императора, газеты писали о нём в агрессивной риторике, именуя то зверем, то бешеным медведем-шатуном, сошедшим с ума от жажды крови. Что интересно, почти вся пресса, которая мне попалась, была условно союзнической, но и в ней нашего царя откровенно боялись, тем не менее признавая, что его новый стиль руководства эффективен, как никогда.

Когда заваленный по самую маковку срочными заказами Изя Кацман покинул наших дам, они предались отдыху, готовясь к обеду, и я тоже позволил себе вздремнуть часок-другой.

После роскошного (по меркам любого дня нашего путешествия) обеда, дамы вернулись к отдохновению, а мы, взрослые мужчины, собрались у меня, чтобы обсудить дальнейшее.

- Россия уже почти победила, — потрясал газетами доктор Боткин. - Не пора ли нам вернуться?

Я мягко возразил ему:

- Дорогой доктор, в отличие от нас, многогрешных, вы как никто другой представляете, что человеческий организм, в особенности женский, нельзя подвергать непрерывным перегрузкам. Мы только что проделали огромное путешествие, полное приключений и всяких невзгод, и вы предлагаете немедленно осуществить точно такое же? Всем нам нужно отдохнуть хотя бы месяц, но я бы предложил продлить эти каникулы до конца лета: за это время все восстановят силы и наберутся свежих. Более того, я искренне надеюсь и верю, что за это время русская армия победит всех врагов и окончит эту войну, и наше возвращение будет гораздо более простым и куда менее хлопотным, чем наше путешествие сюда. Поэтому завтра с утра я, капитан Рюмин и Владимир Владимирович Набоков отправимся искать для нас жилище. И как только найдём — заселимся туда и будем жить-поживать да добра ожидать.

- Господа, господа! - вскричал вдруг капитан Денисов. - Глядите-ка, Николай Степанович-то наш неплохо устроился, да и в чинах подрос!

И он зачитал вслух по-английски, как было в тексте:

«Российская империя ведёт активные наступательные бои на всех фронтах, тесня противника и неминуемо приближаясь к Берлину. Мы благодарим союзников за всестороннюю помощь, а также за активизацию действий на Западном фронте, где французская и английская армии также перешли в наступление», — заявил пресс-атташе императора Николая Второго ротмистр Николас Гумилёв на встрече с иностранными репортёрами в Ставке.

- Однако, карьера у нашего гусара... — покачал головой Денисов, закончив читать.

- Я думаю, ему сейчас не позавидуешь, - заметил я. - Во-первых, это огромное количество работы. Во-вторых, все те же газеты пишут, что наш Государь Император преобразился настолько, что Иван Ужасный, как они называют нашего Грозного, рядом с ним выглядит как бойскаут. В любом случае, давайте порадуемся за Николая Степановича и пожелаем ему удачи.

И мы выпили за здоровье Гумилёва.

***

Весна 1917 года обрушилась на Москву внезапно, как вызов убежденного в своей безнаказанности хронического дебошира в мировой суд. Снег как-то очень быстро сошёл с крыш, застучали капели, а к концу марта с улиц исчезли последние островки условно белого, зато в изобилии образовалась та непередаваемая весенняя грязь, которую так любят воспевать поэты и так ненавидят извозчики.

Первопрестольная просыпалась от зимней спячки, и вместе с ней просыпалась вся Российская империя, которую ещё год назад лихорадило от мрачного предчувствия неминуемой катастрофы. Сейчас, весной семнадцатого, о катастрофе уже никто не думал. Газеты, осенью каркавшие о заговорах, мятежах и таинственных смертях, о затянувшемся пустом стоянии на всех фронтах, теперь писали о русском роке, кинопремьерах и о победах. Фронт двигался на запад, уходя всё дальше и дальше, так что даже самые отъявленные скептики начинали верить, что эта война может закончиться пусть всё же не быстро - силён ещё германец-то! - то, во всяком случае, победно. Империя, которую втихомолку все уже хоронили начиная с лета 1916-го, теперь стояла на удивление крепко. Заводы работали, крестьяне сеяли, военные воевали, а в дворянской среде внезапно возник настоящий патриотический порыв, и едва ли не все мужчины, из кого песок ещё не сыпался, воспылали вдруг неукротимым желанием немедля нацепить офицерские погоны. Государь Император им всем обрадовался, как родным, велел зачислять вольноопределяющимися, не принимая к сведению ни возраст, ни знатность рода, зато уже через полгода участия в боевых действиях любой из этих славных патриотов мог держать экзамен на чин и сделаться целым прапорщиком...

Но не хлебом единым, как известно, жив человек. И далеко не только сводками с фронтов была полна жизнь московская. В Камергерском переулке, в здании Московского Художественного театра, вечером двадцать третьего марта должно было состояться событие, о котором одни говорили с восторгом, другие - с недоумением, а третьи молчали, ибо не знали что сказать: новообразованный квартет с несерьёзным названием «Блошиный рынок» давал свой первый концерт.

Название придумал Прокоп. Когда его спросили, почему «Блошиный рынок», он пожал плечами и ответил: «А потому что там всё есть. И старьё, и новьё, и хлам, и сокровища. И никто, приходя туда, заранее не знает, что ему достанется . Вот и у нас так». Рахманинов, услышав это объяснение, хмыкнул, но возражать не стал. Шаляпин, которому название показалось сомнительным, махнул рукой: «Лишь бы пело». Хлебников, которому тоже предложили войти в состав квартета, долго молчал, глядя куда-то в далёкую Вечность, а потом изрёк: «Блошиный рынок - это хорошо. Там торгуют временем». И на том порешили.

Состав квартета был странен настолько, что даже видавшие виды московские меломаны недоумевали. Сергей Рахманинов - композитор, пианист, живая легенда, человек, чьи произведения уже исполнялись в лучших залах Европы и Америки. Фёдор Шаляпин - голос, равного которому не было на русской, да и на мировой сцене, бас, от которого дрожали стены и лопались стёкла. Велимир Хлебников - странноватый поэт, каких немало, вроде. Развелось в это время, чьи стихи понимали немногие, но те, кто понимал, ходили за ним как за пророком. И Прокоп Макаров - мальчишка из московских трущоб, самоучка, игравший на самодельном ужасающего вида и звука струнном инструменте с гордым именем «Дрынь». Если Рахманинова с Шаляпиным московская публика заранее горячо одобряла, то присутствие остальных двоих создавало нешуточную интригу, и языки знатоков культуры чесались без устали, порождая всё менее правдоподобные версии...

Концерт в Художественном театре был обставлен скромно: никаких афиш по всей Москве, никаких крикливых анонсов в газетах. Только несколько объявлений на театральных тумбах в центре, да приглашения, разосланные знакомым. Рахманинов настаивал на этом: «Мы не должны быть как балаган. Если люди придут, они должны прийти за музыкой, а не за шумом». Шаляпин ворчал, что так они не соберут и половины зала, но Рахманинов был непреклонен, и оказался прав: уже за десять минут до начала свободных мест не осталось. Публика собралась самая разная: несколько известных музыкальных критиков, которых Рахманинов знал лично, группа поэтов и художников, привлечённых именем Хлебникова, немало поклонников Шаляпина, случайно узнавших о концерте, и просто любопытствующие, которых привлекла необычная афиша. За сценой немного нервно прохаживался Вертинский: он не достал билета, зато по знакомству устроился за кулисами вместе с самим Станиславским, Качаловым и другими актерами, так что оттуда ему было видно и слышно всё.

Концерт начался без объявления. Свет в зале погас, остались только свечи на сцене - Рахманинов настоял на свечах, а не на электричестве, потому что, по его мнению, «электрический свет убивает музыку». На сцену вышел Прокоп с Дрынем, сел на табурет, стоявший в углу, и заиграл в полной тишине. Дрынь гудел, стонал, звенел и всхлипывал, и в этом хаосе звуков вдруг начала проступать мелодия - простая, но какая-то неправильная, словно вывернутая наизнанку. Прокоп играл, не поднимая глаз, и зал замер.

А потом вступил Рахманинов. Он сидел за роялем, стоявшим в другом углу сцены, и его игра была ещё более странной: он брал отдельные ноты, разбрасывая их едва не по всей клавиатуре, и эти ноты то сталкивались, то расходились, то сплетались в нечто, что нельзя было назвать мелодией, но что определённо было музыкой. Диалог Дрыня и рояля напоминал разговор двух безумцев, которые говорят одновременно невозможный бред, но при этом умудряются слышать и даже понимать друг друга. Словно сон, в котором всё не так, как наяву, но при этом более реально, чем сама реальность.

Это сумасшествие продолжалось не менее пяти минут, когда в простом чёрном сюртуке, без всяких театральных эффектов, на сцену вышел Шаляпин. Фёдор Иванович встал между Прокопом и Рахманиновым, и, когда зазвучал его голос, зал вздрогнул. Могучий шаляпинский бас включался в эту странную симфонию отдельными фразами. Поначалу казалось, что они не имеют вовсе никакой связи, но, если вслушаться, возникало ощущение, что он пытался сказать о чём-то важном, но, чтобы понять его верно, пришлось бы стать птицей, а людям такие понятия, вроде бы, пока не вполне доступны. Слова написал Хлебников, утверждавший, что эти истории ему рассказали петроградские галки да вороны.

Патина паутиной колонну за капитель. Тянет канатчик канат, плетёт канитель. И сверлит свирель, сверлит свирель, сверлит свирель! Апрель...

Хлебников, в самых обычных узких своих штанах с вытянутыми карманами и в тяжелом рыбацком свитере, стоял в самом углу сцены, почти невидимый в полумраке. Он не пел, бормотал. Будетлянин-птицевед произносил свои заклинания, свои «аолиэра», «пириминео», «улль!», и эти звуки вплетались в музыку, как ещё один инструмент. Временами Велимир замолкал, и тогда слышны были только Дрынь и рояль. Временами его бормотание вдруг становилось громче, и тогда оно перекрывало всё остальное, споря с напором самого Шаляпина. Не понятный решительно никому, Хлебников походил на сбрендившего шамана, на колдуна, что разговаривает с духами, видимыми лишь ему одному.

Публика сидела не шевелясь, старательно храня загробную тишину. Никто не кашлял, не ёрзал, и уж тем более не переговаривался. Все смотрели на сцену, и на лицах застыло примерно одно и то же выражение эпической растерянности, вызванной глубинным чувством, что это что-то несказанно великое, и при этом, одновременно, полнейшим бессильным непониманием. Музыка не прекращалась ни на секунду: одна тема перетекала в другую, границ между ними не найти, словно во сне, который посчастливилось запомнить...

Когда всё закончилось так же внезапно, как и началось, мёртвая тишина из зала никуда не делась. Музыканты стояли на сцене и смотрели в зал. Прокоп сжимал гриф Дрыня так, что пальцы побелели. Рахманинов сидел за роялем, опустив голову. Шаляпин вытирал платком лоб. Хлебников смотрел куда-то очень далеко, как, впрочем, почти всегда. Тишина длилась секунду, две, три, десять... Потом, так же молча, публика начала подниматься. Они вставали со своих мест и шли к выходу, и их шаги гулко отдавались в пустом зале. Никто не хлопал. Никто не кричал «браво». Никто не свистел. Просто молчание и шаги.

Через пять минут зал был пуст.

Прокоп первым нарушил тишину. Он встал, поставил Дрыня на пол и сказал тихо:

- Ну, вот и всё.

Шаляпин вздохнул:

- Я так и знал. Слишком сложно. Слишком.

Рахманинов с беспечным и даже весёлым видом достал из портсигара папиросу, закурил, усмехнулся.

- Тени пустых шагов вразнобой. Какая каденция! - прошелестел Хлебников.

- Вот именно! - откликнулся Рахманинов. Хоть ты понял!

В этот момент из-за кулис выскочил бледный, с горящими глазами Вертинский.

- Господи, что это было?! - закричал он, подбегая к музыкантам. - Ну, вы даёте, господа! Это же… это же что-то воистину немыслимое! Никогда ничего подобного не слышал! Как если бы кто-то взял все звуки мира и переплавил их в одно! Гениально! Это абсолютно гениально!

Он схватил Рахманинова за руку, потом Шаляпина, потом Прокопа, потом Хлебникова, и всё говорил, говорил, говорил, не давая никому вставить слово.

- Вы понимаете, что вы сделали?! Понимаете?! Вы же только что создали новое искусство! Это не блюз, это не рок, это не опера, это что-то такое, чего вообще никогда прежде не было! Это музыка для будущего! Для людей, которые ещё не родились!

- Милый Саша, - устало сказал Шаляпин. - Мы провалились. Зал ушёл.

- Зал ничего не понял! - отмахнулся Вертинский. - Зал никогда ничего не понимает, только вид напускает важнецкий! Зал нужно учить! Зал нужно воспитывать! Вы не провалились, вы просто опередили время! И я сделаю всё, чтобы это время наступило как можно скорее!

Он метался по сцене, размахивал руками, и было видно, что он действительно потрясён. Потом он остановился, посмотрел на музыкантов и сказал уже спокойнее:

- Едемте. Я знаю одно хорошее место. Надо выпить.

Ресторан, куда Вертинский их привёз, назывался «Эльдорадо» и располагался на краю Петровского парка. Весьма респектабельное заведение, с отличной кухней и приличной публикой. Хитрый Александр Николаевич, оказывается, заранее заказал отдельный кабинет, чтобы никто не мешал, и когда все расселись, поднял первый тост:

- За новое искусство! За то, чтобы его услышали и расслышали!

Выпили: Рахманинов пригубил с энтузиазмом, Хлебников - полрюмки, как само собой разумеющееся, Шаляпин - расстроенно, и оттого до дна. Прокоп пил ситро, и вид имел тоже довольно невесёлый. Вертинский о чем-то переговаривался с Сергеем Васильевичем, Велимир безмятежно уплетал всё, что перед ним ставили, Прокоп вяло ковырял в тарелке скоблянку по-московски с трюфелями, а Шаляпин, почти не обращая внимания на еду, налегал на хлебное вино. С каждой порцией Фёдор Иванович мрачнел всё сильнее.

- Не так надо было, - бормотал он. - Не так! Слишком заумно, слишком! Публика не понимает, ей надо проще, понятнее, про любовь, про горе, про то, что у всех болит. А мы ей - «бздрюкогласность литых литавр»! Ну кто это поймёт?! Куда это годится?!

- Фёдор Иванович, - попытался успокоить его Вертинский. - Не надо так убиваться, право же! Вы вчетвером только что создали нечто настолько великое, что мозгами не понять!

- Вот то-то и оно, что не понять! Великое! - рявкнул Шаляпин так, что задрожали стены. - Что толку от того величия, если оно никому не нужно?!

Он встал, отодвинул стул и отошёл к окну. Постоял там, глядя на вечернюю Москву, потом вдруг повернулся и запел.

Есть на Волге утёс...

Голос Шаляпина мгновенно затопил весь ресторан. Официанты остановились, посетители в других кабинетах притихли. Заткнулись проклятые цыгане со своим «айнанэ». Стёкла в окнах задрожали, на столах зазвенела посуда. Шаляпин пел во всю мощь своего чудовищного голоса, и тут в кабинете все рюмки, стаканы, бокалы - всё, что было хрупкого, - начали лопаться. Когда он закончил, снова осталась лишь тишина, как в Художественном театре. Но только если там она случилась, скорее, от непонимания, то здесь, несомненно, от потрясения. Шаляпин обвёл всех невидящим взглядом, сел обратно за стол и налил себе ещё водки в чудом уцелевший стакан.

- Вот, - сказал он тихо. - Вот так надо. Просто. Без зауми. Чтобы душа болела.

- Так это обратно блюз получится, дядь Федь, - заметил Прокоп, все рассмеялись, даже Шаляпин смог улыбнуться.

- Я очень извиняюсь, господа, - в дверях возник официант. - Вы почто посуду бить учинили? Придётся оплатить! И крамольных песен петь нельзя ни в коем разе, будь вы хоть сам Шаляпин!

На другой в вечерних выпусках сразу двух газет появилась статья Вертинского, которая наделала много шума.

«Прогрессивный рок - новое искусство для истинных эстетов», - называлась она. Александр Николаевич писал о том, что случившийся вчера в Художественном театре дебют квартета «Блошиный рынок» стал событием, которое он не побоится назвать эпохальным. О том, как музыка их выходит за пределы всего, что известно, и открывает новые горизонты и целые неведомые миры. Он писал о Рахманинове, который «перестал быть просто композитором и стал пророком», о Шаляпине, который «спел не блюз и не оперу, а саму жизнь во всём её божественном первозданном великолепии», о Прокопе, который «извлекает из своего странного инструмента звуки, каких не слышал ни один человек на Земле», и о Хлебникове, который «говорит на языке богов». Он писал о том, что публика вчера не поняла, но это не вина музыкантов - это вина публики, которая ещё не доросла до такого искусства. И он призывал всех «истинных эстетов» прийти сегодня вечером на второй концерт и услышать то, что они пропустили вчера.

Статья рванула не хуже динамита, и у касс Художественного театра моментально выстроилась очередь натуральных московских эстетов - даже на премьеры Станиславского так не ломились, как с некоторой оторопью заметил сам Константин Сергеевич.

Концерт проходил в точности, как предыдущий: свечи, полумрак, Дрынь, рояль, голоса. Но когда музыка закончилась, тишина длилась всего секунду, а потом взорвалась овацией. Люди вставали, хлопали, кричали «браво», бросали цветы на сцену. Это был триумф.

Но музыканты и поэты - люди, так уж повелось, весьма чуткие. Они вышли на поклон, улыбались, кланялись, но между собой переглядывались, понимая: эти люди так и не поняли их музыку. Они просто поверили статье Вертинского и пришли сюда не за искусством, а за модой и подтверждением статуса истинного эстета.

- Ну и что? - расхохотался Рахманинов. - Вам же нравится, что мы делаем? Нравится. Это искусство? Оно, родимое. Нам готовы платить за него деньги? Ещё как! Так что ж нам ещё надо-то?

- Цинк! Цинк! Так циник клял свою судьбу, подрёмывая в цинковом гробу, - подытожил Хлебников.

***

Северный фронт продвинулся уже далеко на балтийское побережье Германии, бои шли за Гамбург, и в штабных сводках всё чаще мелькало слово «решающий». Война вполне уверенно шагала на запад, враг, несомненно, ещё оставался в силе, но мираж Победы уже замаячил на горизонте. Правда, для тех, кто был на передовой, мало что поменялось, кроме боевого настроя. Они по-прежнему жили в землянках, когда не непосредственно в окопах, по-прежнему хоронили товарищей, по-прежнему ждали писем из дома. Но, как точно написал Гумилёв в момент, заметим, отступления: "...как сладко рядить Победу словно женщину, в жемчуга, проходя по дымному следу отступающего врага!".

Александр Блок по-прежнему служил в инженерно-строительной дружине, что занималась восстановлением окопов, траншей и прочей полевой фортификации. Теперь и ему было не так тоскливо, как прежде: наступление шло, работы хватало до полного упада, а ещё потому, что теперь у него был Мариенгоф.

Анатолий Мариенгоф был молод, горяч, талантлив и совершенно безрассуден в творчестве. Он писал стихи, которые Блок находил одновременно гениальными и невыносимыми. Он играл на гитаре - правда, неважно, но с такой страстью, что недостаток мастерства с избытком восполнял энергичностью. С его помощью Александр Александрович и сам начал находить новый для себя слог.

Они встречались хорошо, если два-три раза в неделю, когда позволяла обстановка. Иногда в штабной землянке, иногда в каком-нибудь уцелевшем доме, иногда просто под открытым небом, если не было дождя. Они садились рядом, брали единственную гитару - из офицерского собрания, которую далеко не всякий раз удавалось достать, - и начинали. Стихи рождались в яростных спорах: Блок был старше, опытнее и именитее, но настойчивый Мариенгоф не признавал авторитетов. Они кричали друг на друга, размахивали руками, выхватывали друг у друга листы бумаги, зачёркивали, переписывали, переделывали, рождая что-то непохожее на всё то, что оба по отдельности писали прежде.

Музыку сочинял Мариенгоф. Нот он не знал, зато обладал абсолютным слухом и безошибочным, как у негра, чувством ритма. Он наигрывал на гитаре, а Блок слушал и кивал. Иногда Блок пробовал подпевать, но голос у него был слабый, и он быстро сдавался. «Я не певец, - говорил Александр. - Всё-таки, я поэт, и ничто больше. Пусть поют другие». Анатолий только смеялся: «А я, что ли, певец? Я старшина инженерной дружины! Но кто-то же должен петь?»

В боях под Гамбургом безымянный пока дуэт прекрасных поэтов готовил свою первую концертную программу.