Музыкальная шкатулка

Глава 1. Антикварная лавка

Когда мне было семь... да, зимой я с мамой прогуливался по одной из многочисленных торговых улиц нашей столицы. Тогда шёл сильный снегопад. Ничего не было видно, кроме лиц прохожих, которые напоминали заиндевевшие маски. Жгучий мороз холодил нутро, и щёки кололо от холода. Я, несмотря на толстый пуховик, очень прозяб. Хотелось одного – добраться до дома как можно скорее.

– Мам, мы скоро дойдём до дома?

– Ещё немного, потерпи, – тяжело выдохнула мама.

Я надул щёки и поднял взгляд, когда по пути блеснула антикварная лавка.

Как сейчас помню эту покрытую будто ржавыми пятнами вывеску, вычурную горящую лампу над тяжёлой дверью, чью ручку запорошило снегом, и прилавок, пестрящий различными товарами: куклами, канделябрами, вазами различных форм и размеров, часами, картинами и многочисленными статуэтками. Но среди всего этого антикварного множества ярко сверкала она – небольшая фарфоровая куколка с длинными светлыми волосами. Она стояла на белом пьедестале с позолоченными ромбиками, прижав одну руку к груди, а другой приподняв подол пышного розового платья. Я замер в восхищении и не мог оторвать от неё глаз. Боже! Так сильно она мне понравилась.

Мама заметила, с каким восхищением я смотрю на прилавок, и, не проронив ни слова, повела меня внутрь антикварной лавки. Нас встретила премилая старушка в ярко-красном палантине, с собранными в высокий пучок седыми волосами. Поправив пенсне, едва держащееся на её маленьком носике, она ласково улыбнулась нам и поднялась со стула.

– Добрый вечер, – легко поклонилась она, несмотря на свою больную спину.

– Здравствуйте, – холодно поздоровалась мама. Она всегда была чрезмерно серьёзной, не контролировала свой тембр голоса и не умела показывать истинных эмоций, потому могло показаться, что она всем грубит, но это было не так. – Нам ту статуэтку с жёлтыми волосами. Её же?

– Да! – живо воскликнул я.

Старушка кивнула, подошла к прилавку и, поднявшись по небольшой стремянке, достала заветную... шкатулку. Да, моя прекрасная кукла оказалась музыкальной шкатулкой.

Хозяйка лавки по моим глазам и вытянутым рукам поняла, кому нужна была шкатулка, и с умилением вручила её мне, тогда я сумел ближе рассмотреть мою красавицу.

Глаза были застенчиво прикрыты, под правым глазом красовалась маленькая, едва видная родинка, нос остренький и слегка вздёрнутый, на тоненьких губах застыла улыбка, а кожа была блестящая, почти белая. Она светилась изнутри, непостижимая и таинственная, в грациозном полупоклоне. И мне захотелось увидеть её выступление воочию, услышать этот ласковый голосочек, хотелось, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня с такой же очаровательной улыбкой!

Старушка вытащила из кармашка позолоченный ключик, аккуратно взяла мои ладони со статуэткой и завела шкатулку. Куколка начала грациозно крутиться вокруг оси под наичуднейшую мелодию! Я никогда не слышал столь прекрасной, убаюкивающей и завораживающей музыки, от которой по моей коже рассыпались мириады мурашек! И я слушал, закрыв глаза, представляя, как она кружится на сцене, как зал заполоняет дивная песня, а рядом с ней я играю на фортепиано и украдкой смотрю на неё.

Мороз, мороз ударил в мои щёки!

И мы случайно встретились с тобою по дороге:

Ты спешил домой, а я брела в театр.

Судьба решила, что мне встретиться с тобою надо!

Ах, мой любимый, возлюбленный мой!

Я счастлива, что повстречалась с тобой!

Твой образ теперь навеки со мной,

В моей голове и душе моей!..

Из царства грёз меня осторожно вывела мама. Она сложила мою куколку в коробочку и убрала её в свою сумку.

– Идём, – сказала она, взяла меня за руку и, попрощавшись со старушкой, вывела на улицу.

– Спасибо, мама! Я очень тебя люблю, – я засмеялся от переизбытка эмоций. Мама промолчала, но я знал, что она тоже любит меня и радуется вместе со мной.

По приходу домой я в нетерпении скинул с себя куртку и убежал в комнату, где, наконец, достал шкатулку, поставил её перед собой на стол и завёл. Моё воображение повторило картину: сцена с ярко-красным бархатным занавесом, переполненный зал и моя грациозная куколка, танцующая при свете софитов. Я играю на фортепиано, но смотрю не на клавиши, а на её светлый профиль, на сверкающие золотом волосы и ласковую улыбку, что не сходила с её лица.

Когда мелодия закончилась, я опять завёл шкатулку, сложил руки на столе, уткнулся в них лицом и попал в царство сновидений, где были только мы с моей куколкой. Только мы вдвоём. Только мы.

Очнувшись, я услышал мамин голос и со шкатулкой в руках прибежал на кухню, пропахшую ароматом лазаньи.

– Мама, это лазанья?

– Да.

– А можешь положить порцию моей куколке? Она тоже хочет кушать!

Мама, промолчав, разделила лазанью на три порции и поставила передо мной две тарелки.

– Мама, как думаешь, как назвать мою куколку?

– М... Назови её Терпсихора.

– Почему?

– Так звали музу танца в Древней Греции.

– А-а, хорошо! Спасибо, мама!

Я принялся «кормить» мою Терпсихору.

– Ма-ам, очень вкусно! Мы с Хорой довольны!

– Хорошо. Я рада, что вам понравилось.

Когда пришло время сна, я поставил Хору на прикроватную тумбочку и завёл шкатулку. Мама зашла ко мне, когда я медленно погружался в водоворот сновидений, поцеловала меня в лоб, прошептала: «Спокойной ночи» и поправила одеяло.

– Я люблю тебя, мама, – сквозь сон прошептал я, когда она стояла в дверях. Одарив меня ласковой улыбкой, она тоже ушла спать.

Глава 2. Мама

После школы я всегда спешил домой. Друзей у меня не было, так как все меня сторонились, считали странным и не от мира сего. Даже учителя, несмотря на мои хорошие оценки, думали, что я чудаковатый и никак не могли разговорить меня. Отвечая у доски, я говорил кратко, чётко и по делу, как меня учила мама, что немного пугало учителей. Почему? Не знаю и, видимо, никогда не узнаю.

Один раз всё зашло настолько далеко, что учителя вызвали маму в школу.

– Госпожа Герда, можно задать вам несколько вопросов?

– Да.

– Скажите, у вас в семье всё хорошо?

– Да.

– Вы не бьёте своего сына?

– Нет.

– А его отец?

– У него нет отца.

– Умер?

– Ушёл из семьи.

– А бабушка с дедушкой?..

– Живут отдельно. К чему все эти вопросы?

– Просто... такое ощущение, что ваш сын постоянно витает в облаках, то есть... Он ни с кем не общается, будто боится общения, у доски отвечает кратко и постоянно вздрагивает от любого вопроса.

– У нас в семье всё хорошо, но я поговорю с ним.

После этого разговора мама поговорила со мной по поводу друзей, на что я ответил:

– Мне не интересно общаться с ними. Они скучные.

А на вопрос о вздрагивании я сказал, что боюсь разочаровать учителей. Погладив меня по голове, она сказала:

– Никогда не надо бояться ошибаться, тем более перед учителями. Все могут ошибиться, и ты точно имеешь на это право. Не бойся этого, хорошо?

– Хорошо.

– И помни, что ты не сможешь разочаровать меня. Учителя для тебя – сторонние люди. Не бойся, если разочаруешь их, хотя я в тебе уверена. Ты никого не разочаруешь.

– Хорошо, мам.

По приходу домой я быстро переодевался, ел и бежал в комнату, чтобы снова погрузиться в дивный мир воображения, который считал своим вторым домом. Вновь и вновь я заводил музыкальную шкатулку, закрывал глаза и представлял, как кружусь с Хорой в танце.

Мама в такие моменты всегда заглядывала ко мне в комнату и с улыбкой наблюдала за тем, как я лежу или сижу, слушая музыку. Однажды она вернулась домой после работы и поставила на стол ещё одну музыкальную шкатулку в форме старинного чёрного телефона. Я был очень рад внезапному подарку и отныне каждый день включал свои музыкальные шкатулки по очереди: сначала наблюдал за Хорой, затем, когда мелодия заканчивалась, прикладывал к уху телефонную трубку и заводил другую шкатулку.

Заметив мою тягу к музыке, мама, когда мне исполнилось девять лет, отдала меня в музыкальную школу учиться играть на фортепиано. Сказать, что я был безумно рад – ничего не сказать. Я с удовольствием посещал новое для себя место и внимал каждому слову преподавателя, коим оказался величайший маэстро Клавишин. Это был тридцатилетний высокий человек с длинными иссиня-чёрными волосами, красивыми глазами, чистыми, как небо, и благородным профилем со вздёрнутым носом и округлым подбородком. Он всегда ходил в любимом потрёпанным синем фраке с оранжевым галстуком, был невероятно ласков со мной и даже заменил мне отца, которого у меня не было.

О, каким Клавишин был умным человеком! Он с упоением рассказывал о контрапункте, о гармонии, о витиеватом барокко, о чопорном классицизме, о максималистском романтизме. Он говорил так, будто читал мне книгу, да читал так увлекательно, что постоянно заставлял моё воображение играть с моим разумом, как только ему вздумается, а также часто играл мне различные симфонии, сонаты и оперы, чтобы ещё больше вовлечь меня в это нелёгкое, но уже полюбленное мной искусство. Мир звуков определенно нравился мне больше мира слов, он был мне ближе и понятнее. Моцарт, Бах, Шопен... Казалось, у меня появилось много друзей!

С мамой Клавишин общался очень дружелюбно, учтиво и, как мне показалось, растопил лёд на её сердце. После развода с отцом мама замкнулась в себе и никак не отвечала на ухаживание мужчин, тут же она с удовольствием общалась с ним, постоянно спрашивая про мои успехи, и однажды даже дала ему поцеловать свою руку. Как же я был счастлив тому, что Клавишин мог действительно стать моим настоящим папой!

Да, я действительно был счастлив и жил, жил в этой утопии!.. Теперь-то я знаю, что счастье – самое хрупкое состояние мира.

Глава 3. Трагедия

Мне только-только исполнилось одиннадцать, когда произошла трагедия.

По обыкновению я гулял в полном одиночестве и, выйдя из магазина, где купил себе маленькую упаковку апельсинового сока и булочки к чаю, направился домой. Дорога была близкая: мне оставалось перейти дорогу и зайти в подъезд, как вдруг из-за угла показался грузовик. На бешеной скорости он нёсся прямо на меня и не мог остановиться. Я же замер, смотря на растерянное лицо побледневшего водителя, и не мог двинуться с места. Со стороны послышался пронзительный крик, – мама, сердцем почуявшая опасность, стремглав бросилась ко мне. Я ощутил толчок в грудь и...

Всё было как в тумане.

Мир краснел, мир чернел, и я кричал, раздирая горло.

Помню свои красные ладони, когда на четвереньках стоял перед телом мамы. Помню её рану на голове, из которой сочилась кровь по волосам и лицу. Помню телефонный звонок и отдалённый вой сирены. Помню голоса любопытных прохожих, в ужасе столпившихся вокруг меня и галдящих прямо в ухо. Помню, как обнимал маму и отчаянно умолял её проснуться.

...Прошли похороны.

Гости разошлись, и я один остался у могилы, оплакивая чудовищную смерть самого родного мне человека. Отец даже не соизволил явиться, за что я его всевозможно проклинал, а Клавишина, тоже не пришедшего утешить меня и попрощаться с мамой, презирал за малодушие. Но больше всего я ненавидел себя – главного преступника, чудовища, что убил собственную мать. Я готов был умереть сам, готов был к подкупу или сделке с несправедливой, злосчастной судьбой, лишь бы мама была жива и невредима. Я всё надеялся, что это был кошмар, что скоро я проснусь и мама будет рядом, возьмёт мою ладонь в свою и одарит меня улыбкой. Но кошмар был реальностью. От реальности не просыпаются, в ней живут.

– Мама! Мама! – безудержно рыдал я.

Но мама больше не проснётся.

Она больше не обнимет меня, не утешит, не поцелует и не скажет, что любит меня, нет! Теперь она лежит глубоко под землёй и спит вечным, надеюсь, хорошим сном. Теперь я остался один на этой проклятой земле. Теперь я один.

После трагедии меня забрали в маленький скромненький городок близ столицы, где меня приютили бабушка с дедушкой. Я всегда был для них обузой с музыкальной шкатулкой и странным ребёнком, оттого они со мной редко общались, даже когда мама ещё была жива. Да и после её смерти ничего не изменилось: они считали меня чудаком и монстром, убившем их драгоценное чадо. Жизнь моя стала напоминать самый настоящий Ад.

Я понял, почему мама не умела выражать свои чувства: эмоциональная холодность была их семейной чертой. Дед был холодно равнодушен ко мне и, казалось, он молчаливо ненавидит меня. Бабушка изредка нарушала обет молчания, но также не могла простить меня за произошедшее: она постоянно напоминала мне, что я – убийца, у которого нет ни чувства стыда, ни совести. С тех пор мне кажется, что стыд и совесть проросли во мне, они стали моим стержнем. Я держался на них.

Наступило время молчания, которое я с трудом выносил. Я сходил с ума от этого эмоционального вакуума. О, как я ненавидел себя, как презирал! Каждый день перед сном я, захлёбываясь в слезах, стоял на коленях и молился, прося Бога о прощении, умоляя вернуть мне то, что он так жестоко отнял у меня. Но молитвы не могли повернуть время вспять. Я не понимал, за что мне такое тяжкое бремя и за что меня так жестоко наказали.

Что до музыкальных шкатулок, то телефон бабушка разбила в припадке гнева, а мою куколку я надёжно и бережно прятал от них в коробке под кроватью.

Вскоре я стал таскать коробку с Хорой в школу. На переменах я прятался в каком-нибудь углу, заводил шкатулку, слушал музыку и, тихо роняя слёзы, наблюдал за танцем. Никто, к счастью, не обращал на меня внимания.

И так проходил каждый мой день: утром – школа, холод, ссора, одиночество, вечером – возвращение в Ад и опять по кругу холод, ссора и одиночество. Я больше не ходил в музыкальную школу, не выходил гулять, не играл и не общался ни с кем, что сильно подкосило моё состояние. Мысли о смерти никогда не покидали меня, бродя за мной следом, как чудовище преследует свою жертву. Казалось, призрак мамы витает над моей головой и неустанно винит в своей смерти. «На моём месте должен был быть ты», – слышалось мне отовсюду.

Моим утешением была моя маленькая фарфоровая Хора, которой я постоянно занимал свои мысли. Так как я не мог заводить шкатулку и слушать её всякий раз, когда мне становилось плохо, приходилось мысленно представлять её безмятежный танец. Как только я начинал утопать в самоистязании, я погружался в своё воображение, где мама была жива и с улыбкой наблюдала за тем, как на сцене я играю на фортепиано, а Хора танцует и поёт своим ласковым голосом в дуэте с мамой:

Глаза закрой и думай о хорошем...

Я знаю как это непросто.

Знаешь, мы с тобой чем-то похожи...

Но простить себя – это возможно.

Ты одинок, и я одинока тоже...

О прошлом думай осторожно.

Ещё одним моим успокоением становились сны, где я встречался с мамой, в которых мы ели мои любимые наисвежайшие булочки с корицей и вместе слушали музыкальную шкатулку. «Я тебя люблю», – говорит она, целуя меня в лоб и гладя по голове, а я бросаюсь ей в объятия и плачу от радости, что она живая, здесь, рядом со мной!

Однако неугасаемые воспоминания о трагедии душили мой разум и часто не давали уснуть, а долгожданный сон оборачивался очередным кошмаром. После таких снов становилось ещё тяжелее. Когда я встречался лицом к лицу с моей вечной виной перед мамой, никто не мог мне помочь. Сердце каменело. Путь от слёз к полному бесчувствию очень близок. Каждое утро около часа я не мог заставить себя двигаться, молча лежал, глядя в потолок. Там я отчетливо видел чёрную тень, принимавшую обличие то ли улыбающейся, то ли ухмыляющейся мамы. Она как будто корила меня.

Когда мое онемение проходило, я окончательно просыпался и собирался в школу.

К школе я относился двояко: от усталости и вечного чувства одиночества в толпе мне не хотелось туда идти, но мысль о том, что там я могу беспрепятственно слушать музыкальную шкатулку, сдерживала меня от сбегания с уроков.

Глава 4. Потеря

До восемнадцати лет моя жизнь была вереницей ночных кошмаров, дневных переживаний. Я не видел конца этому узкому туннелю, постепенно перестал надеяться на счастливую и спокойную жизнь, пока зимой не уехал от бабушки с дедушкой обратно в столицу.

Я вернулся в мамину квартиру. Спёртый воздух и тихий ужас запустения заполнял все вокруг: по углам паутина, серая накипь пыли, высохшие жучки, мухи. За три дня я привёл квартиру в порядок. Всё оставил как было, чтобы сохранить память о том времени, когда мама была жива.

Самым отрадным для меня стало то, что теперь я беспрепятственно мог наслаждаться моей изрядно потёртой временем шкатулкой, и я наслаждался сполна.

Я поставил её на кухонный стол и под уже давно выученную наизусть музыку сел обедать. Наконец-то я не одинок, наконец-то со мной моя Хора и её замечательная мелодия! Я был неимоверно счастлив тому, что моя жизнь вновь начала обретать хоть какие-то краски. Я вернулся в мир фантазий, где на роскошном балу я вальсирую со Хорой и ловлю многочисленные восхищённые взгляды. Вокруг нас шуршат юбки, стучат каблуки и ровно шелестят разговоры, но мне всё равно: я смотрю лишь на розовое улыбающееся личико. Мягко мерцают её янтарно-медовые глаза и смотрят на меня влюблённым, кротким взглядом. Словно сошедшая с небес в подарок за пройденные испытания, она прижималась ко мне, и что-то шептала, однако, к сожалению, я не слышал её голоса – его заглушала музыка.

...Я порывисто встал с места и – Господи!.. Раздался звонкий хруст, и моё сердце остановилось. Сломал... сломал! Я распахнул глаза и бросился на пол, к своему ужасу увидев обезглавленную Хору, чья голова покрылась трещинами и закатилась под стол. Сердце бешеной птицей металось в груди и желало вырваться наружу, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Мне не хотелось верить в то, что я видел, не хотелось смотреть правде в глаза! Снова по своей вине я лишаюсь своего единственного счастья, снова жизнь лишает меня самого дорогого! Почему они покидают меня? Почему я опять виноват?!

– Нет! Нет! – кричал я, стоя на коленях и держа отколовшуюся голову и тельце в трясущихся руках. Слёзы брызнули из моих глаз и потекли по щекам. – Нет, не может быть!

Немного успокоившись, я сел на стул и положил статуэтку перед собой. Отлетела только голова, корпус же чудесным образом остался целым и невредимым.

– Так, Наум, спокойней... Смотри, всё не так уж плохо: просто надо приклеить голову! Нет... нет, она покрылась трещинами! Может, отнести её мастеру и... Точно! Мастер!

Я аккуратно обвернул статуэтку Хоры полотенцем, положил в пакет и, накинув куртку с шапкой, выбежал на улицу.

Глава 5. Встреча

Я выбежал на улицу, чуть не споткнувшись на лестнице, и побежал вперёд, надеясь на торговой улице найти хоть какого-нибудь мастера и скорее починить Хору. Внезапно на очередном повороте я поскользнулся на замёрзшей луже и упал. К счастью, полотенце спасло мою шкатулку, и она больше не пострадала.

Я медленно открыл глаза, и сразу заметил девушку в облаке розового меха у ярко-жёлтой витрины, что с восхищением рассматривала длиннополые вечерние платья. Но не платья меня интересовали, а сама девушка, на чей светлый профиль я смотрел с таким же восхищением, как она взирала на наряды, нет, даже большим восхищением! Нос её был вздёрнут, кожа матовая, светлая, щёки румяные, округлые. Одета она была в тёплое тёмное пальто с розовым мехом и коричневые сапоги.

Она... она – моя Хора! Хора вживую, здесь, напротив меня! Никого прекраснее в жизни я не встречал! Даже родинка у неё была ровно под правым глазом! Я не мог поверить своим глазам и с открытым ртом любовался ею, всё так же лёжа на льду и ярко краснея, как влюблённый мальчишка. Хотя я и вправду был влюблённым мальчишкой.

Вскоре она заметила меня, ойкнула и с волнением в голосе спросила:

– С вами всё хорошо?..

Господи, этот ангельский голос! Я был поражён в самое сердце, ибо ничего прекраснее и мелодичнее в жизни не встречал! Быстро вскочив на ноги, я, тяжело дыша, поклонился и сказал, что всё в порядке. Она с ещё большим удивлением смотрела на меня, пока не улыбнулась самой наипрекраснейшей улыбкой на всём белом свете.

– Хорошо, если вы в порядке, – сказала она и, махнув маленькой ладошкой, продолжила путь вдоль витрин.

Я некоторое время наблюдал за тем, как её тоненькая изящная фигурка отдаляется от меня, пока не решился последовать вслед за ней. Я держался от неё на достаточно большом расстоянии, чтобы она не подумала, что я преследую её с плохими намерениями, хотя я преследовал всего лишь из-за того, что не хотел упустить Хору во плоти, хотел ещё немного полюбоваться ею, узнать о ней больше, может, даже дотронуться до локона её белокурых, словно волнистая рябь волос... Я совсем забыл про шкатулку, и все мои мысли занимала лишь она. Вы посчитаете меня одержимым человеком, но люди, безумно влюблённые люди меня поймут, поймут мою тягу к ней, к моему ангелу, и простят мне мои действия, я уверен!

Мне было и хорошо, и плохо одновременно от мыслей, заполонивших голову: я думал о том, как она прекрасна и изумительна (о, не существует более слов, что могли описать всю её красоту!), и также понимал, что вряд ли смогу любоваться ею столько, сколько захочу, вряд ли смогу без стеснения заговорить с ней и признаться в своей бесконечной любви! О, это действительно была любовь с первого взгляда, с первого мгновения! Те, кто говорят, что любви с первого взгляда не существует, посмотрите! Вот, перед вами человек, который бесконечно влюблён с первой встречи с моей возлюбленной, вот, чьи мысли занимала лишь её красота, вот, кому хотелось припасть к земле, по которой она ходит, губами и целовать, целовать её, вот он – я!..

Я долго следовал за ней. К счастью, она ни разу не заметила меня, так что вместе с ней я дошёл до служебного входа в Большой театр и остановился вдалеке, провожая её печальным взглядом. Я хотел ещё некоторое время провести с ней, понаблюдать, как она уверенно идёт, как подпрыгивают от каждого шага её крупные кудри, услышать, как она смеётся, встретиться с её нежным взглядом голубых глаз, блестящих, как драгоценный алмаз! Я готов был отдать всё, что у меня есть, лишь бы на мгновенье прикоснуться к её руке и сказать три заветных слова, но разве я могу? Нет, я трус, страшный трус!

Единственной моей радостью было то, что я теперь знал, где она работает. Но кто она? Актриса? Может, продюсер? Режиссёр? Может, она и вовсе не из основного персонала? Я зашёл внутрь театра и встал у стойки с буклетами спектаклей и, – вот моё счастье! Я обнаружил на одной из них лицо моей незнакомки! Это был мюзикл «Райская птица», чей сезон должен был начаться через три дня! Буклет спектакля была доказательством существования прекрасной незнакомки и залогом будущей встречи. Может, это и есть судьба?

Если бы вы знали, с какой радостью я взял эту глянцевый листок, с каким счастьем купил билет на балкон, и как волнительно билось моё сердце, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди! Все мои мысли занимала только незнакомка – Хора воочию!

Между тем я совсем забыл про шкатулку. Отнеся её мастеру, я вернулся домой и стал внимательно изучать лицо моей незнакомки на буклете, представляя мягкость её румяных щёк и всё больше радуясь счастливому стечению обстоятельств. Судьба, это была судьба!

На следующий день я забрал музыкальную шкатулку, но фарфоровая Хора более не привлекала меня, ибо мои мысли занимала настоящая, живая девушка...

Глава 6. Театр

В нетерпении я дождался дня, когда должен был пойти в театр. С волнением в сердце и с надеждой на то, что попаду на выступление моей незнакомки, я прилично оделся, уложил непослушные волосы и вышел на улицу в сладком предвкушении. У театра собралось большое количество людей, обсуждающих предстоящую премьеру. Я зашёл внутрь и оказался в небольшом ярко-золотистом фойе с красочно расписными стенами и высокими потолками. Сдав пальто в гардероб, я поспешил купить программку, чтобы узнать имя незнакомки и вновь увидеть её фотографию. О, моя милая, прелестная...

– Аскольда... – прошептал я себе под нос, и краска разлилась по моему лицу. Даже имя было ей под стать: звучное и такое диковинное...

Вскоре прозвенел второй звонок, – пора проходить в зал. Я пошёл искать своё место и с трудом нашёл его. Сердце частило, дыхание сбивалось, и краска бутонами роз украшала моё лицо. Я не мог найти место рукам и ногам, барабанил пальцами по коленям, кусал губы, ожидая начала спектакля и отсчитывая минуту за минутой. Музыканты в яме разминались, и оттуда тихо доносилась прекрасная мелодия вступления, но даже на ней я не мог сосредоточиться, не мог отвлечься от своей любви!

Раздался третий, желанный звонок, и пробасил голос, предупреждающий о начале мюзикла. Я задержал дыхание. Богато-изумрудные кулисы медленно раскрывались. Загорелся свет прожекторов, направленных на середину сцены, где сидела на коленях в нежно-розовом платье Она, Аскольда...

Заиграла флейта, – Аскольда поднялась, взмахнула руками, демонстрируя птичьи крылья, и запела. Её ангельское пение уносило в другой мир – мир, в котором господствовала любовь.

Небеса мне даруйте секунды любви,

Я желаю вкусить её сладкие плоды,

Насладиться и впасть в океан забытья,

И уверенно знать, что любимая я...

– И уверенно знать, что любимая ты... – эхом повторил я, и невольно улыбка прорезала мои губы.

Я закрыл рот рукой в попытке унять бушевавшее сердце, но тщетно. Я был ужасно возбуждён. Мой взгляд приковался к Аскольде: я наблюдал за её плавными движениями, взмахами «крыльев», за её благородным станом, за тем, как она, словно пушинка, кружилась по сцене, и до сих пор не мог поверить в настоящее. Вот Она, моя красавица воочию! Тонкая зыбкая грань между реальностью и мечтой, казалось, растворялась под софитами. Я желал, чтобы её танец длился вечно, не хотел видеть других актёров, я только хотел видеть её и никого более. А она, моя райская птица, танцевала и пела. Она была так далека от меня, что размерами походила на свою фарфоровую двойницу и умещалась у меня на ладони. Маленькая, миленькая, прелестная...

Долгое время после оваций и поклонов я разбито смотрел в пустоту. Неужели всё завершилось?.. Нет, нет! Я не хотел в это верить! Я всем сердцем хотел повернуть время вспять, лишь бы ещё раз узреть Аскольду на сцене в блеске софитов, услышать её голос, встретиться с её пронзительным взглядом!

Я спустился к кассе и купил ещё один билет на следующий день, но уже чуть ближе, в бельэтаже. И на следующий день я вновь явился в театр, со вторым звонком зашёл в зал и в нетерпении ожидал третьего. Прозвенел звонок, – представление началось, только вместо моей Аскольды, к моему разочарованию, на сцене оказалась другая актриса. Я не дождался даже конца первого акта и, расстроенный, вышел из зала, купив ещё один билет на следующий день с надеждой на то, что в этот раз я увижу Аскольду.

И о чудо! Начало первого акта положила именно она! Боже, как я был счастлив вновь лицезреть моё счастье, что хотелось кричать, хотелось, чтобы все ощутили мою радость и разделили её со мной, влюблённым и несчастным от любви романтиком!..

После первого акта я спустился к кассе узнать о том, какие артисты будут играть в определённые дни, и мне сказали, что на афишах написаны составы труппы на неделю. Я поспешил купить очередной билет, но уже на оперетту с Аскольдой, и в назначенный день вновь явился в зрительский зал созерцать мою музу, но уже смотрел на неё через бинокль и мог даже сфотографировать. И я смотрел, я фотографировал, увековечивая мою красавицу в снимках, что подобно солнцу сверкала своей лучезарной улыбкой среди поблекнувших на её фоне прочих артистов.

Глава 7. Терпсихора

Так я скупал билет за билетом, почти каждый день посещая театр и наслаждаясь выступлениями Аскольды, что радовала меня своим очаровательным голосом и изумительными танцами. Вдохновлённый, сразу по возвращении домой я включал музыкальную шкатулку и наслаждался ею, представляя, как мы кружимся в паре с Аскольдой по сцене, как нежно прижимаю её к себе за тонкую, почти кукольную талию, как вдыхаю аромат цветочных духов, как держу её нежную маленькую ручку в своей...

Да, я действительно обезумел от любви и честно признаю это. Моя любовь достигла апогея: целую стену я обклеил фотографиями моей музы, буклетами и билетами, которых у меня скопилось приличное количество. По вечерам под пение шкатулки я часто рассматривал и любовался всеми изгибами её тела и каждой частичкой лица, покрывая фотографии стеснительными поцелуями, повторно воспроизводил в воспоминаниях её выступление и её тоненький голосок.

Да, я совсем изнемогал от своей любви, не мог более держать её в себе. Я хотел скорее вытянуть из глубин души признание в любви, на которое бы она со смущением сказала «да». Отрицательного ответа я не ждал, ибо не представлял своей жизни без её согласия. Я умру, если не получу желанной взаимности, угасну, как свеча! Потому я ждал.

Порой, если повезёт, я встречал её на улице и издалека следовал за ней до театра, провожая печальным взглядом. Нет, я больше не мог выносить этой боли в сердце! Я хотел как можно скорее привлечь её внимание и даже знал, как это сделать! Оставалось лишь достичь первых рядов.

Шёл день за днём, покупался билет за билетом. За бельэтажем последовал амфитеатр, за амфитеатром – партер: сначала я бронировал места в последних рядах и, постепенно приближаясь, достиг первых рядов, однако не спешил на первый. Сначала я сидел на четвёртом, затем на третьем, втором... и только после этих мучительных нескольких дней я решился на самый последний шаг – признание.

Это был жаркий июль – финальный день сезона в Большом театре. Купив букет красных роз в цветочном магазине, одетый в стильный ярко-красный костюм, специально купленный для этого случая, с красным галстуком-бабочкой, я вышел на улицу, до крови кусая губы от предвкушения. Моё тело дрожало от волнения: ноги и руки меня не слушались, сердце трепетало, мозг звенел и перегружался от мыслей об исходе сегодняшнего дня. Я решил для себя, что умру, если буду отвергнут, потому так боялся спешащих вдаль минут. С диким страхом я сел на первый ряд, нервно ожидая третьего звонка, и, когда он прозвенел, чуть не потерял сознание от волнения.

Протяжно взвыла скрипка, – начался первый акт. Моя Аскольда выбежала на сцену, как пушинка, едва касаясь пола, добежала до края и осмотрелась. Я заметил, как она взглянула в мою сторону, но не понял, с каким выражением она посмотрела. Может, она тоже боялась? Или волновалась, как я? В мучительных сомнениях прошёл весь первый акт. Во время антракта я вышел в фойе отдышаться и взять себя в руки.

«Ещё немного и она станет твоей!» – самонадеянно кричали мысли, и я, собравшись духом, вернулся в зал. Я не вслушивался в чужие голоса и не понимал до конца сюжет, ведь он не был так интересен, как моя дорогая Аскольда.

К концу второго акта я не мог усидеть на месте: мне хотелось бежать, прыгать, кричать, делать что угодно, лишь бы не дожидаться часа своего приговора без движения и в молчании! Сердце билось и боялось того момента, когда решится моя судьба, но я старался эту глупую боязнь подавить.

Раздался первый хлопок, за ним последовали следующие – поднявшись, зал аплодировал кланяющимся артистам. И я поднялся вместе со всеми, к счастливому стечению обстоятельств встав напротив моей Хоры-Аскольды, что с волнительной радостью разглядывала зрителей и посылала всем воздушные поцелуи. В этот знаменательный день она была особенно красива, как грациозный лебедь, одетая в пышное нежно-розовое платьице с белым корсетом, как у моей фарфоровой куколки.

Вскоре её взгляд упал на меня, и она в удивлении замерла. Сейчас или никогда.

Протянув букет, я посмотрел ей прямо в глаза и с улыбкой сказал:

– Вот мы и встретились, моя Терпсихора.