Музыка любви

Глава 1

Этот день ничем не отличался от множества предыдущих. По крайней мере, для меня. Всё шло строго по графику, который до минуты расписывал мой менеджер Мишка. Славный он парень, энергичный, иногда даже чересчур. Суёт нос во всё, везде поспевает, ни одной мелочи не упускает. Помощник от бога — и именно это порой выводит меня из себя. Его дотошность и болезненная пунктуальность способны испортить настроение даже в самый погожий день.

Вот и сегодня он не позволил мне поваляться в постели лишних десять минут. Всё по накатанной: подъём, умывание, зарядка, пробежка, душ, завтрак, короткая репетиционная разминка — и выезд в консерваторию.

Ах да, чуть не забыл представиться. Для зрителей я Демон. Сценический псевдоним. А по паспорту меня зовут Денис. Мне тридцать лет, я скрипач. К инструменту прикипел с самого раннего детства. Классическую манеру игры я невзлюбил сразу — слишком чопорно, слишком правильно. Всё время мне хотелось играть по-своему, выдумывать неожиданные ходы, перекраивать старые мелодии на современный лад. Честно говоря, я бунтовал. Но годы и опыт сделали своё дело: со временем я понял, что классика — это не смирительная рубашка, а фундамент. База, на которой держится всё остальное. А всё, что сверху, — уже мой голос, моё дыхание, моя личность.

Своё истинное лицо я позволил себе показывать только после того, как досконально освоил классическую школу. И тогда понеслось: концерты, конкурсы, фестивали — я просто кайфовал на сцене. За мою манеру, чуть дерзкую для академических канонов, меня прозвали Демоном. Со временем я взял это имя как псевдоним — красиво, запоминается, да и характер отражает.

Сегодня после обеда у меня репетиция перед большим концертом. Меня пригласили выступить в один вечер с пианисткой-виртуозом Анной Майз. Лично я с ней ни разу не пересекался, хоть и слышал много разного. Девушка скрытная, почти невидимая, но невероятно талантливая. Её фотографий ни разу не публиковали ни на афишах, ни в программках, ни в буклетах. Она всегда выходила на сцену до того, как открывался занавес, и покидала её после того, как он закрывался. Оркестранты, работавшие с ней, судачили о холодности, нелюдимости и звёздной болезни. Сведений о ней практически нет. Именно это и разжигало моё любопытство. Мне очень хотелось познакомиться с ней лично.

Прибыв в консерваторию, я узнал, что Анна уже отыграла свою часть и уехала.

Пришлось ждать, пока с перерыва соберётся весь оркестр. Затем затяжные споры с дирижёром, однако расстались мы вполне довольные друг другом.

В последующие дни Анну я тоже не застал.

Больше всего меня поразило расписание концерта. Обычно музыкальный вечер делится на две части. Исполнители играют каждый в своём отделении или чередуются. Но здесь всё выбивалось из привычного русла. Концерт состоял из трёх частей. Первая и третья — мои. А в середине, во второй части, выступала только Анна. Мне объяснили, что так якобы удобнее: я и оркестр сможем отдохнуть. Звучало неубедительно, но устроители настаивали, и я согласился.

Наступил день концерта. Я приехал в консерваторию заранее. Не люблю испытывать напряжения из-за нехватки времени. Всё сделал по порядку: подготовился, размял пальцы, настроил скрипку. А потом, по давней привычке, вышел из гримёрки и заглянул в зрительный зал. Люблю этот момент. Наблюдать, как собирается публика. Ловить чужие эмоции, разглядывать лица, примечать наряды. Приятно ощущать их лёгкое волнение, почти осязаемую нервозность. Это напоминает мне, ради чего всё происходит.

Возвращаясь назад по пустынному коридору, я заметил приоткрытую дверь с табличкой «Анна Майз». Решил заглянуть, чтобы поздороваться, но в комнате никого не оказалось. Пусто. Ни вещей, ни людей. До начала концерта примерно пятнадцать минут. Далее моё отделение минут на сорок. Затем антракт двадцать минут. И только после этого выходит она. Получается, что Анне нужно появиться на сцене через час с небольшим, а её до сих пор нет. Как это понимать? Она же может просто не успеть.

И тут мимо меня в её гримёрку проскользнули две девушки с кофрами для костюмов и несколькими чемоданчиками, вероятно, с гримом. Следом за ними вошли двое: чуть ниже среднего роста полноватая дама под руку с невысокой, очень худенькой, почти хрупкой девушкой. Дверь за ними закрылась.

Я застыл посреди коридора ошеломлённый, растерянный, и совершенно обескураженный. Кто из этих двоих Анна? Дама или эта юная девушка? Дама совсем не тянет на виртуоза, а девчонка выглядит слишком молодо.

Я вздохнул, потёр переносицу и решил, что разбираться со странностями некогда. По крайней мере, сейчас. Мне пора на сцену.

Первое отделение я отыграл с удовольствием. Музыка текла легко, пальцы слушались, зал реагировал тепло. Вернувшись в гримёрку, я решил немного отдохнуть и переодеться: в зале было невыносимо душно, и выходить на третью часть в той же рубашке, пропитанной потом от софитов, совершенно не хотелось.

Я уже снял фрак и потянулся к свежей рубашке, как вдруг сквозь дверь донеслись чёткие, отрывистые команды распорядителя. Голос у него всегда был металлический, но сейчас звучал особенно жёстко:

— Закрыть занавес. Всем разойтись по комнатам. По коридору не шастать.

Что за странности? Я замер с рубашкой в руках, прислушиваясь. Рядом, в соседней гримёрке, щёлкнул замок. Мимо моей двери прошли две пары ног, а следом едва слышно прошелестела ткань — длинное, тяжёлое платье. Я осторожно, стараясь не скрипнуть, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть, как по коридору, держась под ручку, двигались уже знакомые мне дама и девушка. В конце коридора их поджидал распорядитель. Он что-то тихо сказал, они кивнули и скрылись за углом, где был выход на сцену.

Секунду я колебался. А потом, чувствуя себя заправским шпионом, бесшумно прокрался следом и выглянул из-за кулис.

Дама усадила девушку за рояль, поправила платье, погладила её по рукам и направилась обратно, в мою сторону. Я едва успел отпрянуть, чтобы не заметила.

До конца антракта оставалось ещё пять минут. Но девушка сидела неподвижно, ровно посередине сцены, как фарфоровая статуэтка. Она не шевелилась. Отсюда, из-за кулис, мне даже показалось, что она не дышит.

Тем временем распорядитель вышел в коридор и громко, на весь этаж, бросил короткое:

— Можно выходить.

И тут же всё пришло в движение. Захлопали двери гримёрок. Коридор заполнился оркестрантами, замелькали помощники, кто-то с кем-то столкнулся, раздались приглушённые извинения. Жизнь вернулась, шумная, привычная, почти оглушительная после той мёртвой тишины, которая царила здесь минуту назад.

Вернувшись в свою гримёрку, я упал на диван и уставился в стену, пытаясь уложить в голове всё, что только что видел.

Вторая часть концерта началась. И Анна… Анна оказалась великолепна. Я прикрыл глаза, и звуки рояля унесли меня далеко в незнакомые страны, где воздух пахнет солью и свободой. Меня качало на океанских волнах, заставляя сердце биться в такт приливам, затягивало в бездонную черноту космоса, где нет ни времени, ни страха. Наверное, это и есть то самое состояние, ради которого люди приходят в концертные залы. Полное растворение в звуке.

В какой-то момент я не выдержал. Сорвался с дивана, пробрался к сцене, спрятавшись за кулисами.

Анна словно парила внутри музыки. Или ещё точнее: она сама стала этой музыкой. Её силуэт за роялем казался почти нереальным — хрупким, текучим, сотканным из света и клавиш. Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Закончилось произведение. Зал взорвался громкими, искренними аплодисментами. Кто-то из первых рядов кинул Анне букет. Меня передёрнуло. Так не принято делать. Но публика бывает разная и на концертах случается всякое.

Букет из крупных, тёмно-бордовых роз упал прямо на рояль. Соскользнул по клавишам и с глухим стуком упал на пол. А на чёрно-белых клавишах остались несколько лепестков и мелких листочков.

Анна не обратила на это никакого внимания. Ни тени удивления, ни раздражения. Даже не посмотрела на упавшие цветы. Объявили следующее произведение и её пальцы снова забегали по клавишам.

Я затаил дыхание. Лепестки прыгали под её руками, как живые, то взлетали, то опадали, кружились в такт музыке. И вдруг при одном из прикосновений, когда палец девушки задел лепесток, её плечи чуть заметно вздрогнули. Всего на долю секунды. Но она не сбилась. Ни единой фальшивой ноты. Ни одной заминки. И это вызвало у меня восхищение. Она была спокойна и сосредоточена.

Вторая часть концерта закончилась. Занавес медленно, тяжело пополз вниз. Распорядитель тут же разогнал всех по гримёркам. Его голос гремел в коридоре, не терпя возражений. Через минуту коридор опустел.

А Анна продолжала сидеть у рояля на сцене одна, в полумраке, неподвижная. Я постоял ещё несколько секунд, вглядываясь в её силуэт, но так и не дождался ни движения, ни вздоха.

— Денис, — раздался голос помощника откуда-то сбоку. — Через двадцать минут твоя часть.

Я вздохнул и побрёл в свою гримёрку, переодеваться. Но в голове всё ещё крутилась картина: лепестки роз, прыгающие под пальцами, и это едва заметное дрожание плеч, застывшая фигура после закрытия занавеса. Музыка — совершенная, холодная, почти пугающая в своей красоте — и девушка, которая не реагирует ни на что вокруг, словно живёт в другом измерении.

Едва распорядитель объявил, что можно выходить, я рванул на сцену. Работники уже убирали рояль в сторону, переставляли пюпитры, готовили всё для третьего отделения. Но я смотрел не на них. Я смотрел на инструмент.

Клавиши рояля были покрыты отпечатками. Это были отпечатки пальцев, измазанных в крови. Засохшей, тёмной, почти чёрной на белых клавишах и едва заметной на чёрных. Каждый след как маленькая, страшная подпись под только что отыгранной музыкой.

Получается, Анна поранила пальцы во время игры. Наверное, накололась на шипы роз или порезалась об острые листья. И вместо того, чтобы стряхнуть лепестки, остановиться, обработать раны, она продолжала играть. Терпела боль и играла чисто, великолепно, не сбиваясь ни на секунду.

Но зачем? Что за странный способ травмировать себя? Или это просто безумная концентрация, за которой уже не замечаешь ничего, кроме музыки?

Я потряс головой, прогоняя навязчивые мысли, и направился к её гримёрке. Постучал. Тишина. Постучал настойчивее.

Сухой, вежливый голос из-за двери ответил:

— Анна отдыхает. Просила не беспокоить.

— Я просто хотел… — начал было я, но меня перебили.

— Она отдыхает.

Пришлось уйти.

Начиналась третья часть концерта. Я вернулся в гримёрку, взял скрипку, вышел на сцену. Играл на автомате, технически безупречно, но перед глазами всё ещё стояли эти кровавые отпечатки на клавишах.

Вечер закончился. Последние аплодисменты отгремели, занавес закрылся. Я первым делом бросился к соседней гримёрке. Дверь была приоткрыта. Я заглянул. Пусто. Ни вещей, ни людей. Только слабый запах горьковатых духов, с ноткой сухой розы. И тишина.

Я выругался сквозь зубы, достал телефон и набрал Мишку. Мой менеджер ответил на втором гудке, но я не дал ему вставить ни слова.

— Слушай меня внимательно. Переверни всё с ног на голову. Найди её. Устрой мне личную встречу с Анной Майз. Хоть под землёй её отыщи. Пока это не сделаешь на глаза мне не показывайся.

В трубке повисла пауза. Потом Мишка сказал спокойно, без тени удивления:

— Понял. Сделаю.

Я сбросил звонок и прислонился спиной к холодной стене коридора. В ушах всё ещё звучала её музыка.

Несколько месяцев прошло в томительном ожидании. Я понемногу начал подозревать, что та встреча так и останется той самой — единственной.

Утро началось как обычно: с нудного, въедливого голоса за дверью.

— Пора вставать и на пробежку… — канючил Мишка, и я готов был поклясться, что слышу его улыбку, эту дурацкую, довольную улыбку человека, который знает, что ты сейчас взвоешь от бессилия.

— Ты всё-таки изверг… — простонал я в ответ, с трудом отрывая тело от мягкой, тёплой, абсолютно совершенной кровати. Ноги нащупали тапки, глаза ещё не открылись, но организм уже начал привычное утреннее бурчание.

И вдруг — звонок.

Сотовый Мишки взорвал тишину квартиры какой-то безликой мелодией. Я услышал быстрый, приглушённый разговор в коридоре. А потом — вопль. Такой, что, наверное, услышали соседи этажом ниже.

— Ура! Сегодня в шесть вечера у тебя личная встреча с Анной!

Мир перестал существовать.

Я не помню, как оказался рядом с ним. Не помню, как сжал его в объятиях. В голове крутилось только одно: «Сегодня. В шесть. Наконец-то».

— Задушишь… — донеслось откуда-то снизу хриплое, едва живое писклявое бормотание.

Я разжал руки. Мишка стоял передо мной красный, как варёный рак, и жадно хватал ртом воздух. Оказывается, это я его так от радости сжал, что бедняга дышать не мог.

— Прости, — выдавил я, не переставая улыбаться.

А дальше начался хаос.

День полетел куда-то в тартарары. Я метался по квартире. Что делать? Как одеться? Какие цветы купить? Розы? Нет, розы уже были, и это плохо кончилось. Орхидеи? Пионы? А вдруг она их не любит? А подарок? Что дарят незнакомке? Может, ноты? Или украшения? Или просто бутылку хорошего вина?

Мысли в голове разбегались. Я хватался то за одно, то за другое, успел переодеться три раза и всё равно остался недоволен.

Мишка, бедный мой Мишка, наблюдал за этим спектаклем с дивана, и только когда я начал четвёртый круг почёта по комнате, он, наконец, не выдержал.

— Денис, — сказал он ледяным тоном, поднимаясь. — Прекрати эту панику. По поводу подарка и цветов у меня есть чёткие рекомендации. От той самой дамы, которая всегда сопровождает Анну.

— То есть… — начал было я.

— То есть, — перебил Мишка с непроницаемым лицом, — всё уже решено. Твоя задача — быть в шесть там, где скажут, и не заниматься ерундой.

Я выдохнул. Глубоко, с хрипом. Впервые за этот сумасшедший день паника отступила.

Ровно в шесть часов вечера я стоял перед дверью, за которой, как мне сказали, живёт Анна. Сердце колотится где-то в горле, ладони влажные от волнения и долгого ожидания этого момента. Рядом замер Мишка. В одной руке у него букет свежих, полевых ромашек, почти деревенских. В другой — большой пакет, набитый маленькими мягкими игрушками. Сантиметров по десять каждый. Зверьки: зайцы, медвежата, лисы. Странный выбор, но я уже давно перестал спорить с Мишкиными источниками.

Дверь открылась. На пороге стояла полноватая, невысокая дама. Она представилась помощницей. Просто «помощницей», без имени. Голос спокойный, чуть усталый, как у человека, который давно привык решать чужие проблемы.

— Проходите, — сказала она и жестом пригласила нас внутрь. — Чай будете?

Мы прошли за ней по узкому коридору в гостиную.

В комнате было мало вещей. Ни ковров на полу, ни напольных ваз, ни громоздких горшков с фикусами. Шкафы, стоящие вдоль стен, глухие, без стёкол, без витрин, без намёка на то, что там внутри. В центре —черный с возрастом рояль и длинна банкетка. У окна диван и круглый деревянный стол. И больше ничего. Ни этажерок, ни стеллажей, ни журнальных столиков с газетами. Пустота. Стерильная, продуманная, почти больничная.

А вдоль всех стен — поручни. Металлические, матовые, на удобной высоте. Такие я видел в театрах, за кулисами — там балерины держатся за них во время разминки. Но ещё такие же я видел в больничных коридорах, предназначенные для опоры пациентов.

Я покосился на Мишку. Тот сделал вид, что ничего не заметил, и аккуратно положил букет на стол.

— Присаживайтесь, — сказала помощница, указывая на диван. — Анна сейчас выйдет.

Диван оказался мягким, глубоким, неожиданно уютным. Мишка остался стоять у стены, сжимая пакет с игрушками.

Анна вошла в комнату почти бесшумно. Я ожидал высокомерия, холодности, загадочной полуулыбки. Но она смотрела прямо перед собой. Только прямо. Ни на меня, ни на Мишку, ни на помощницу. Её живой, сосредоточенный взгляд упирался в пустоту, в невидимую точку где-то, между нами.

— Добрый вечер, Денис, — сказала она ровным, спокойным голосом. — Рада, что вы пришли. Располагайтесь удобнее.

Я ответил что-то вежливое. Мы начали непринуждённый, почти светский разговор: «Как прошёл концерт?», «Давно не виделись», «Погода сегодня хорошая». Я говорил. Она отвечала. Всё правильно, всё прилично, всё так, как и должно быть при первой личной встрече.

Но взгляд её по-прежнему смотрел в никуда.

Я просто сидел на диване и смотрел на Анну. Всё встало на свои места. Поручни вдоль стен. Закрытые шкафы. Стерильная тишина. Взгляд в пустоту. Картинка проявилась с пугающей ясностью. Она слепая.

Взгляд — отрешённый, холодный, равнодушный — всегда смотрел в одну точку. В пустоту, которую, как я теперь понял, она видела всегда. Это напрягало поначалу. Будоражило. Честно говоря, даже раздражало — пока я не знал причины. А теперь… Теперь всё обрело смысл.

Вот почему она выходила на сцену только до открытия занавеса и уходила после его закрытия. Вот зачем распорядитель разгонял всех по гримёркам, освобождая коридор. Вот зачем эти поручни вдоль стен в её квартире. И пустота без лишних предметов.

Она не хотела, чтобы кто-то видел её беспомощность. Не хотела ловить на себе эти привычные, лицемерные взгляды: «Ах, бедняжка, как она старается!». Ей не нужна была жалость. Ни от зрителей, ни от оркестрантов, ни от меня. Она хотела аплодисментов за талант. За музыку. За то, что она делает на сцене, — а не за то, что она при этом преодолевает.

— Анна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте сыграем вместе. Импровизацию. Вы начнёте — я подхвачу.

Помедлив секунду, она кивнула и подошла к роялю уверенно, словно видела каждый шаг. Села. Пальцы легли на клавиши. И полилась музыка.

Что это было — я не берусь описать словами. Это было феерично. Нечто за гранью того, что я знал о музыке раньше. С каждой нотой, с каждым аккордом, с каждым звуком, который рождался под её пальцами и подхватывался моей скрипкой, я чувствовал, как что-то происходит с моим сердцем. Оно привязывалось к этой хрупкой, невидящей, невероятной девушке. Всё крепче. Всё необратимее.

Музыка затихла, последний аккорд растаял в тишине гостиной, и я понял одну простую вещь: играть без неё, дышать без неё, жить без неё я больше не смогу.

Анна молчала несколько секунд. Потом спросила тем же ровным, чуть прохладным голосом:

— Так за чем вы так настаивали на нашей встрече?

Я выдохнул. Глубоко.

— Я хочу ухаживать за вами. Добиваться вашего благосклонного отношения. Я хочу быть рядом с вами.

Сказал и сам испугался того, как это прозвучало. Слишком откровенно. Слишком прямо. Без дурацких светских уверток, без кокетства и намёков.

Анна помолчала. Её лицо оставалось спокойным, ни тени удивления, ни смущения, ни радости. И вдруг уголки губ чуть дрогнули.

— Я это уже поняла, — тихо прошелестел её голос. — Мне об этом рассказала ваша скрипка.

Она не видела моих глаз. Не читала моих жестов. Но услышала. В музыке. В том, как я подхватывал её мелодии, как дышал вместе с ней, как боялся фальшивить и как не боялся быть искренним.

— Скрипка не врёт, — добавила Анна после паузы. — В отличие от людей.

Я посмотрел на свою скрипку, всё ещё лежащую у меня на плече. Смычок замер в опущенной руке. И я остро, почти физически ощутил, что мир изменился.

Мишка, до этого тихо стоявший у стены, шумно выдохнул. Я даже забыл, что он здесь.

— Ну, — сказал он, делая шаг к выходу из гостиной — Кажется, я тут лишний. Я пойду, чай попью на кухне.

И вышел вслед за дамой, тихонько притворив за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Я смотрел на Анну. Она смотрела в пустоту, в которой, как я теперь знал, не было тьмы. Было что-то другое. Звуки. Отголоски.

А тишина вокруг нас… она больше не казалась пустой. Она была плотной, тёплой, почти осязаемой, как затишье перед первой нотой.

Анна медленно опустила руки на клавиши. Я поправил скрипку, удобно устраивая её на плече, смычок замер в миллиметре от струн.

Мы не договаривались. Не смотрели друг на друга. Но я чувствовал: она ждёт. Считает моё дыхание. Ловит мою готовность.

Я выдохнул.

Она начала.

И комната наполнилась.

Сначала тихо, робко, как будто звуки пробовали, можно ли им здесь появиться. Потом смелее, полнее. Пальцы Анны находили аккорды, которые я никогда раньше не слышал, но почему-то знал наизусть. Моя скрипка отвечала, подхватывала, спорила, соглашалась, плакала и смеялась.

Мы не играли музыку.

Мы играли себя. Всё, что не смогли сказать словами. Всю неловкость первой встречи, всю горечь догадки о её слепоте, всю нежность, которую я боялся в себе признать. И она отвечала тем же — своими паузами, своими переходами, своими внезапными модуляциями.

Это была наша первая импровизация как двоих. Наша музыка любви.

Я закрыл глаза. В комнате были только звуки. Только две души, которые наконец-то перестали притворяться. Я чувствовал, как музыка обволакивает нас, как поднимается к высокому потолку, как просачивается в щели закрытых шкафов и гладит металлические поручни вдоль стен.

Скрипка пела. Рояль дышал. Любовь не нуждается в глазах. Она слышит. Она чувствует. Она звучит.

Когда последний аккорд растаял в воздухе, я открыл глаза.

Анна сидела неподвижно, пальцы всё ещё лежали на клавишах. Её лицо было спокойным, и только её нижняя губа слегка дрожала. Едва заметно.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что не побоялся.

Я опустил скрипку и тоже прошептал:

— Теперь я ни за что не уйду.

Анна медленно кивнула. И её рука сама собой скользнула с клавиш туда, где стоял я, на звук моего дыхания. Я протянул ладонь. Она нашла её почти сразу. Тонкин пальцы легли в мою руку. Тёплые. Живые.

В коридоре послышался осторожный кашель Мишки, но я сделал вид, что не расслышал.

Сейчас было не до него.

Сейчас здесь была только музыка. И мы. И тишина, которая наконец-то перестала быть пустой.

Конец