музыка и бред

музыка и бред

Джейсон принялся рассказывать, каждым новым словом так распаляя свое чувство обиды и бессилия, что скоро и спешка была позабыта в этом яростном громожденье праведных и гневных жалоб.

У. Фолкнер

__

Но не знаю, есть ли у кого право говорить, что — сумасшествие, а что — нет. Словно бы в каждом человеке сидит кто-то такой, кто превзошел и безумие и разум, и наблюдает разумные и безумные дела его с одинаковым ужасом и одинаковым изумлением.

У. Фолкнер

увертюра

Обычно нас трое. Когда позволяют условия, а климат, как вы знаете, у нас непростой, мы собираемся на лавочке в сквере. Через дорогу от выхода из метро. Харитоныч, Захарченко, и я. Втроем мы образуем нечто вроде полузакрытого английского клуба. Собираемся, дегустируем напитки достаточной крепости, хотя и недостаточной выдержки, — хорошей выдержки, если это не самопал, у нас давно не достать. Говорим в основном об искусствах (тривий, там всякий, и квадривий): о музыке (Захарченко джазбандист, только без инструмента), о живописи (я всегда числил себя вольным художником, и, думаю, у меня получилось бы, главное найти время начать), о философских вопросах (если с нами четвертый), о мистическом (если напиток не соответствует нашим эстетическим запросам). О политике почти никогда. Давным-предавно, четвертый наш компаньон сформулировал тезис, согласно которому умолчание о политическом единственное, что выгодно отличает нас от окружающей социальной среды. Дело в том, что наш… собеседник человек более молодого поколения, поэтому гуманитарно подкован. Он студент богословия, иногда подрабатывающий ресторанным критиком. Ввиду некоторых различий в положении мы долго колебались, принимать ли его в наш герметический круг.

Репутация единственное, что осталось у нас в этом гребаном городе. Соседние скамейки давно оккупированы бездомными. А чтобы там не говорили в их защиту люди достаточно либеральные, — лично я терпеть не могу эту падаль! Вероятно, люди достаточно либеральные редко приближаются к ней так близко, как я. Наш общий знакомый Дамблдорыч, — прозвище ему дал как раз наш студент, — когда сильно разгорячится, громко визжит, что люди достаточно либеральные в отличие от остальных моются. И, если он хотя бы отчасти прав, и это достаточно печально. Так как это означает, что я утратил на склоне лет достаточный либерализм. Все дело в том, что если подходить к вопросу формально, мы — Харитоныч, Захарченко и я — ничем не отличаемся от наших соседей по скверу. Но мы не бомжи. Наверное, мы бичи.

Не могу, даже при помощи модальных конструкций причислить нас к бывшим людям, достаточно либеральным. Захарченко убежденный социал-демократ, а Харитоныч время от времени испытывает непреодолимое влечение к режимам довольно экзотическим наподобие Пиночета или генерала Франко. С такими компаньонами легко впасть в буйство, но на всем грязно-белом свете больше нет человека, на которого я бы мог положиться. И это вторая причина, по которой мы избегаем спорить о политике.

История, которую я хочу вспомнить была рассказана в один из январских дней 2005 года. Время нынче летит удивительно быстро, — удивительно, сколько лет успело пролететь с тех пор! Особенно, если учесть, что у Харитоныча, Захарченко и меня нет времени на разные глупости. Вроде лузания интернета или регулярного просмотра телепрограммы «Наука выживания». Проходит лето и выживать надо не по телевизору, потому что влияют, как я уже упоминал, условия, — погодные и проч., и проч. Наш клуб больше не может занимать нашу любимую скамейку, приходится пользоваться местами не настолько комфортными, — переходами, входами в метро, люками теплоцентрали. Везде достаточно шумно, чтобы без излишнего ажиотажа донести до окружающих свою точку зрения. В тот замечательный день, о котором дальше пойдет речь, нам, однако, посчастливилось попасть в чебуречную, занять удобный столик в углу у батареи, а наш студент даже взял на каждого по порции шаурмы и бутылке пива. Обычно мы люди разборчивые и благотворительностью в нашу сторону гнушаемся, но сегодня это, во-первых, вполне прокатило как рождественское чудо, а, во-вторых, мы неожиданно сыскали возможность отплатить нашему другу услугой за услугу. Какой? Разумеется, это неважно, поскольку не имеет никакого отношения к нашему делу.

И вот, когда мы насытили наши привередливые животы, и беседа влилась в обычное, неторопливое русло и потекла непринужденно, разговор зашел о положении на Украине. Выше я упомянул, что обычно мы подобные темы не затрагиваем, но ситуация сложилась совсем не обычная. Все мы так или иначе оттуда родом. Я там родился, хотя никогда и не жил. Захарченко много гастролировал с оркестром ростовского цирка, — побывал в Харькове, Донецке, Запорожье и других всем с детства известных городах. А Харитоныч работал там инженером. Он строил какую-то железобетонную конструкцию, которая в итоге развалилась вместе с его профессиональной карьерой и, падая, даже раздавила всмятку одного олигарха, и еще несколько никому ненужных людей. Такие вот у нас сложные судьбы.

— Они напрасно рыпаются, — скептически искривился Захарченко, — давно понятно, что власть и интересы трудящихся две вещи друг другу противоположные.

— Если, по-твоему, любая власть защищает бездельников, то тебе, очевидно, не о чем беспокоиться? — вполне дружески подколол его Харитоныч.

— Да не бездельников! — пропустив намек мимо ушей вскипел Захарченко. — Свои собственные интересы она и будет защищать. Потому что власть — это бизнес, и самый прибыльный бизнес, который наша историческая формация может предложить. Откроешь ты, к примеру, свое дело, непременно прогоришь. Твоя же собственная крыша и не даст тебе развиваться. Кто у нас сегодня крыша?! Та же власть. А вчера, кто крышевал? Братки. А скажи, любезный, чем братки отличаются от власти!?

— Ты это на полном серьезе!? — не выдержал я.

— А что? — сморгнул Захарченко. — Нет, я понимаю, — криминал и все такое… Только чем тут криминал отличается от правопорядка? Только одной мелочью. Если криминал узаконить, он тут же превратится в правопорядок.

— Бред собачий! — Харитоныч поперхнулся, — просто даже возражать тошно. Ладно, ты лучше скажи, какое отношение вся эта хренотенька имеет к тому, что происходит сейчас там, на майдане? В людях проснулись граждане, которые хотят, наконец, покончить со всем этим долбаным извратом!

— А ни фига! — подскочил Захарченко. — Эти граждане просто тупо пытаются получить из этого государственного бизнеса свою долю, на которую, им почему-то так взбрендилось, они имеют законное право. Только власть имущие гораздо умнее, они знают, что для управления бизнесом нужен контрольный пакет акций, а одна, две, три акции ничего не решают. Это все равно, что у тебя и нет их. Вот те, кто эту брагу замутил, они как раз, если все у них получится, останутся с контрольным пакетом. И ничего не изменится. По крайней мере, для той, большей части населения, у которой никаких шансов на этот пакет нет.

Тут я немного взбесился.

— Мрак! — кричал я. — Мрак, мрак, мрак, убожество, дикость и беспросветное отчаянье!!! Послушать вас, так выходит, что человечество так и не выбралось из пещерного века. Существует ведь мировое сообщество, цивилизованные страны, где все далеко не так убого, как у нас. Ведь если люди майдана победят, это может открыть Украине путь в Европу. А там управление государством — общее дело. Или ты, Захарченко станешь утверждать…

— Ничего я не стану, — примирительно развел руками Захарченко. — И хотя в Европу меня не тянет, готов допустить, что ты прав. Только если ты прав, тогда в Европу никого из нас пускать не надо.

— Это почему? Ты не хочешь жить достойно?

— Я-то, может быть, и хочу, да только ничего из этого, как ты видишь, не выходит. Убого мы живем с тобой, Вальтер, надо признать.

Вальтер — это моя фамилия, если вы не поняли. Происходим мы, Вальтеры, по семейному преданию от русских немцев, но, положа руку на сердце, там дело темное… Давайте не будем касаться моей генеалогии, ладно? А то пришлось бы совсем другие истории тут вам рассказывать…

— Ладно, — говорю я, немного поостыв, — тут ты, Захарченко, допустим прав. Не повернется язык назвать жизнь нашу достойной. Только это ведь не значит, что ничего не нужно менять, правда?

— Кто бы спорил, — легко согласился Захарченко. — Только ведь для того, чтобы в двухсотый раз не наступать на старые грабли, нужно понять, что именно не так. Лично у меня на этот счет появились некоторые мысли.

— Так поделись с нами, Захарченко, своими мыслями, — перехватил подачу нетерпеливый Харитоныч.

— Охотно, — согласился отзывчивый Захарченко. — Только, боюсь, мысль моя слишком проста и не до конца оформлена. Представляется мне, — для того, чтобы государство стало действительно общим делом, нужно чтобы оно из бизнеса превратилось в нечто вроде благотворительного фонда. Куда граждане вкладывают по мере возможностей свои усилия, не надеясь ничего взамен для себя получить.

Мы с приятелем не нашлись, что на это быстро ответить, и, выждав не очень долго, Захарченко продолжал:

— Такой поворот дела, несомненно, представляет особую трудность. И не одну. Трудности здесь подстерегают со всех сторон. Во-первых, когда у тебя есть дело, которое может приносить прибыль, даже ценой серьезных последствий, велик соблазн эту прибыль извлечь. А как только прибыль начинает извлекаться, общее дело наше, из благотворительного фонда снова превращается в прибыльный бизнес. И мы опять остаемся с чем были.

— И какой выход? — спросил Харитоныч язвительно.

— А выход простой. Те лица, которые это государство будут представлять, не должны ни в каком дополнительном источнике доходов нуждаться. Причем я говорю как о доходах материальных, так и о прибылях символических. Такая благотворительность должна быть для этих людей в порядке вещей, а не восприниматься, как некий нравственный подвиг. В идеале левая рука не должна знать, что делает правая.

— И как этого добиться, — не отставал Харитоныч.

— А если б я знал!

— А коли не знаешь, так все красивые слова твои пустая болтовня нищего оборвашки!

— Друзья, давайте будем соблюдать устав нашего клуба, — вмешался я, — пожалуйста, не переходим на личности.

Но Захарченко и не думал реагировать на выпад Харитоныча.

— Кое-какие мысли на этот счет у меня, тем не менее, имеются, — с готовностью продолжил он. — Нужен некий ценз, для участия в общем деле. Ценз как материальный, так и символический. Ведь, по большому счету, сегодня на простых граждан еще меньше можно положиться, чем на власть предержащих.

— Во всей этой маловразумительной херне, которую ты пытаешься нам втереть за аналитику, — снисходительно скривился Харитоныч, — лишь одна отрадная деталь. Ты, друг мой лепший, кажется вконец разочаровался во всей социалистической лабуде, которую так яростно защищал на протяжении долгих и долгих лээт!

Вообще-то Харитоныч, несмотря на обилие южных и восточных кровей, говорит по-русски чисто. Так что, если расслышали его акцент, это означало лишь одно, — слова Захарченки чем-то глубоко задели нашего товарища. Только вот чем?

— В таком тоне разговаривать я… — смешался Захарченко, я же немного неуклюже попытался выправить ситуацию:

— Вообще-то мы уклонились как-то от нашей конкретной темы.

Я надеялся, что мои друзья пускай ненадолго, но все же забудут свои существенные разногласия, и диалог вернется в конструктивное русло. Между тем они прекрасно меня знают, и, конечно же, тотчас раскусили мою уловку.

— Вот ты, Вальтер! — заговорили они хором, — почему ты не определишься с окраской!? Почему четко не скажешь — я до мозгов и костей оранжевый!

— А вы уверены, что мне это нужно? ...

— Сомнительно, чтобы ты был белоголубой, — Захарченко, критически осмотрел меня с головы до ног, на предмет разыскания каких-то внешних дефектов, но Харитоныч поспешно добавил:

— То-то и оно, что про Вальтера нам нечего сказать, настолько он не отсюдова. Кажется, нормальных пятнадцать лет знакомы, а добавить нечего. Он надежный, Вальтер, но в то же время какой-то скрытный. Иногда думаю, а вообще у него есть гражданская позиция?!

Не люблю, когда на меня обращают внимание. В этом, если хотите, и состоит моя позиция, но заявлять ее напрямую, мне представляется бестактно. Поэтому прибегаю к эзоповому языку:

— Хазагеров говорит: «Интеллигент должен быть…»

— «аполитичным и социализированным, — хором подхватывают Захарченко и Харитоныч. — А он, сплошь, весь политизированный и асоциальный. Вот тебе и что делать»! Нет, Вальтер, кончай с нами притчами говорить. Говори ясно, ты за кого, за них или за нас!?

— Я за вас.

— Молодца! А за кого, по-твоему, мы!?

— Тут и гадать нечего. Мы за себя.

— Не понял… — с горечью разочарования в голосе осекается Харитоныч, и как-то слишком осязаемо оседает на неуклюжем стуле.

— То есть тебе действительно безразлично? — уточняет Захарченко, при этом улыбается подозрительно ласково, и смотрит пристально, как на безнадежно больного.

— Может и не безразлично, — запинаюсь я. — Только симпатии мои и антипатии к делу отношения не меняют. Подозреваю, кто бы не победил в этой сваре, нам от этого может стать только хуже. С другой стороны, подвалы и улицы заставляют смотреть на мир с оптимизмом, поэтому надеюсь, что ненамного хуже будет…

Стена непонимания между нами непреодолимо уплотнялась. В позапрошлой жизни я много выступал на маленьких сценах в качестве лектора, — обычно это были провинциальные клубы, не те клубы, что у нас, а те, что при заводах, колхозах и просто… Кто жил в те времена, короче, уже понял, а иной все равно не поймет… Я что хотел сказать, — я отлично чувствую каждую мимолетную перемену в настроении аудитории. Не умею этим настроением управлять, иначе до сих пор втирал лохам в освещенных теплых залах, как заработать (или честнее — украсть) свой первый миллион. Но малейшее дуновение разочарования, невнимания, или наоборот — интереса или надежды, я улавливаю как никто. Так вот, нынешняя напряженная атмосфера грозила в любой миг разрядиться настоящей катастрофой…

Неожиданно мне на помощь пришел студент, факт присутствия которого мы неблагодарно игнорировали всё время разговора. Он ведь, если вы еще не заметили, был нашим настоящим ангелом в подлинно библейском смысле. То есть, не пернатым женоподобным мужчинкой с загадочной улыбкой, а тем, кто всегда приходит на помощь. Вот что я хотел сказать.

— Мне кажется, — обратился он напрямую ко мне, делая вид что не замечает, или действительно не замечая негодование остальных, — я догадываюсь, что вы так вежливо недоговариваете, и что нас всех так страшит, и потому сердит. Не далее, как вчера, услышал на эту тему замечательную историю. Она несколько длинна, и не дает прямых ответов на ваши, господа, вопросы, — здесь он посмотрел на моих друзей и неуклюже изобразил улыбку. — Зато мой рассказ, хочу надеяться, избавил бы нас от многих, к сожалению, витающих в воздухе опрометчивых ответов.

И аудитория немного обмякла. Нет, напряжение продолжало ощущаться, но понимаете ли… Я был лектором. Я чувствую это спинным мозгом, и не тщусь объяснить…

— Ну, паря, если твоя история такая занимательная, — выдавил Харитоныч, — давай трави, только не занудствуй и не заумствуй. Мы тут сами себе зануды и умники.

— История не моя, — напомнил студент. — Так получилось, что вот уже несколько лет в первый день Рождества мы с детьми посещаем вертеп в одном радушном доме. Там собираются люди еще сохранившие в себе крохи той культуры, которую из всех нас на протяжении десятилетий все кому ни лень так старательно вытравливали. В общем, это люди, которые подобно вам, дорогие мои друзья, сумели сохранить в себе хоть что-то человеческое. Только, в отличие от вас им удалось как-то вписаться в сегодняшний день. Возможно потому, что они просто моложе нас всех. Рядом с ними и я ощущаю себя безнадежным стариком.

Человек, рассказавший нам эту историю, был не совсем нашего круга. Я хотел сказать, — не совсем из их круга, — скорее уж из моего. И по возрасту, и по повадкам он отличался от прочих. Кажется, он рокер, но бывший или практикующий, никто из нас так и не понял. В основном он поддерживал разговоры исключительно на музыкальные темы, но истории, или точнее анекдоты, его имели характер скорее ностальгический. Вообще-то он мало говорил всю первую часть вечера, поскольку, как и я, явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

И вот, ближе к десерту разговор плавно свернул на тему, вызывающую сегодня наиболее жаркие споры. Я говорю о событиях в Киеве, которые и мы сегодня обсуждали… Гости моих знакомых личности куда более теплохладные, чем любой из нас, поэтому особого накала страстей не наблюдалось. Помню только, под конец разговора хозяин дома процитировал кого-то отсутствующего, кажется своего научного руководителя:

— «…в девяносто первом году мы тоже ощущали себя открытыми всему миру. Но мир не ответил нам открытостью, и радостное ожидание быстро сменилось разочарованием. А разочарование может быть куда более продуктивным, чем эйфория…»

На этих словах апатичный рокер вдруг оживился, причесал пятерней хайры в колтунах и добавил:

— А может оказаться не разочарованием, а реальным обломом. Настолько горьким и полным, что толкнет пипла на поступки, от которых не жди добра ни пиплу, ни окружающим! …

Очевидно он сильно переживал, поскольку едва-едва не обозвал окружающих тусовкой, но вовремя спохватился. Вообще неформальный жаргон в том доме вполне применяют, но я повторюсь, — парень явно ощущал себя не на месте…

А после этого, он рассказал нам ту самую историю, которую я попытаюсь воспроизвести, по возможности сохранив авторский стиль. Итак…

___

Героя моего в ту пору звали просто Витя. Много лет спустя, сполна открыв для себя американский кинематограф, Витя стал считать себя Бэтменом, что наложило на его фигуру безусловный отпечаток. С тех пор он даже голову держит немного по-другому.

Но во время оно, о котором и пойдет речь в Вите и днем с огнем не найти было намека на нечто сверхчеловеческое. Вообразите себе субъекта безусловно позитивного, и столь же безусловно жалкого, на фоне которого даже столь комический Дон Кихот, как мистер Пиквик выглядел бы несомненным супергероем. Если у Вас получилось, то это и есть наш Витя образца восемьдесят восьмого года. Тихий троешник (мне довелось сидеть с ним за одной партой и даже не разглядеть его по-настоящему); законченный гопник (но гопник настолько неуклюжий, что вызвал бы невольное сострадание у самых продвинутых неформалов), — вот, пожалуй, портрет, к которому трудно что-либо пришпандорить. Ах да, он был долговяз, сутул, и обладал огроменным шнобелем. В восемьдесят восьмом у него еще были дикие кудри, в которых мгновенно теряла половину зубьев любая расческа, но к девяносто первому он успел почти облысеть. Мы учились в одном классе и жили в одном доме. Это были мажорный дом, и довольно мажорная школа. И родители Витины, судя по всему, были людьми стильными и мажорными. Должно быть потому они достаточно быстро разочаровались в своем бесперспективном сыне. Нас всех тянули понемногу, куда-нибудь и как-нибудь. У нас в Киеве это считалось признаком минимальной респектабельности, если вдруг предки тебя направляют. Мы, ясен пень, сопротивлялись, — мы и так мнили себя ого-го как высоко. Я не знаю, кем считал себя Витя, только стремиться ему даже по-доброму было некуда. Не пойдет же сын мажорных интеллигентов в слесари? Нам казалось, что большего он бы не потянул.

Между тем, этот заморыш, рядом с которым и фиолетовые перемороженные цыплята нашего отрочества выглядели презентабельно, как оказалось не был обделен благородством. Правда, случай, когда ему впервые удалось это качество явить, окончился для него плачевно. История проста и печальна. В половине одиннадцатого вечера в двух кварталах от нашего дома какие-то отморозки пытались изнасиловать девчонку, а Витя проходил мимо и попытался за нее вступиться. Очевидно, он переоценил свою способность кого-то в чем-то переубедить, поскольку о противлении злу силою в его случае вообще не могло идти речи. В результате, всего через несколько минут он оказался жестоко избит, лишился переднего зуба и не досчитался нескольких целых ребер. Еще его били по почкам, что дало потом тяжелые и некрасивые осложнения… Мордобитием, между тем, инцидент исчерпан не был. Едва Витя успел выписаться из больницы, ему предъявили обвинение в предумышленном хулиганстве, и на глазах у всего нашего мажорного гадюшника повязали среди бела дня, словно речь шла о каком-то продвинутом рэкетире. На задержание такого опасного преступника отправили целый «бобик», набитый ментами. Как оказалось (или это только потом, задним числом привиделось мне) хулиганы, с которыми Вите не удалось найти консенсуса, были куда более приличными людьми, обиженная девочка нежно дружила с одним из них и на суде ни разу не моргнув бесстыжим глазом дала показания против своего защитника. Дело развивалось подозрительно быстро, и уже спустя месяц Витя не по собственной воле отдыхал далеко от родного Киева. Ему дали три года. Друзья родителей обещали, что он отсидит полтора. Но через полтора в игру вступили такие исторические процессы, что о Витиной судьбе все забыли. Родители его к тому времени отправились на ПМЖ в какое-то дальнее зарубежье, после чего их связь с нашими реалиями окончательно прервалась. Помню, я спрашивал Витю, имеет ли он с ними контакт. Витя пожал плечами и буркнул, что без понятия живы ли те вообще. И, учитывая в каком положении родители его здесь забыли, реакция на мой вопрос вполне адекватна…

Впрочем, был человек, которому предки перед отъездом поручили Витю, но в начале девяносто первого года, человек этот сам оказался втянутым в достаточно сложные обстоятельства… О единственном Витином друге, наставнике и покровителе в скором времени пойдет речь, а пока не будем забегать вперед. Итак, через полтора года отсидки на воле у Вити не осталось никого, кто бы мог подать на досрочное освобождение. Была, кажется, какая-то общая амнистия, но и под нее он не попал, поскольку папка с его документами где-то тупо затерялась…

Поздней осенью девяносто второго Витя оказался на свободе — совершенно один в новом, незнакомом, холодном, совершенно чужом и абсолютно непонятном мире, населенном доселе невиданными людьми, торопливыми, неряшливыми и чудовищно амбициозными.

Совершенно новая история начиналась…

обледенелые миры

Впрочем, изначально Вите показалось, будто этот новый неприветливый Киев и вовсе необитаем. Настолько непривычно пустынными казались его неубранные улицы, по которым холодный ветер гонял обертки от ранее невиданного импортного шоколада. Изредка мелькающие прохожие выглядели дезориентировано, будто бы и они попали сюда по ошибке. Как в кино, которое Витя видел перед отсидкой, где герой вышел за хлебушком, встретил случайного незнакомца, а уже через минуту оказался в другой галактике… Тогда Витя не досмотрел тот фильм, показавшийся ему неправдоподобно скучным, и не запомнил его названия. Теперь, вспоминая одинаковыми вечерами тихую нормальную жизнь, он иногда жалел об этом. Возможно, дальше в фильме содержалась инструкция по возвращению обратно. Не понятно только, кого и в какую точку следовало возвращать. Иногда Вите казалось, что вслед за родителями улетели в далекие страны все обыкновенные живые люди, а опустевший город обживают какие-то гуманоиды, потому что раньше это был хороший город, и если ему вдруг случилось остаться пустым, то почему бы и не занять, и не начать обживать это место? …

Бывали, однако, все чаще дни, когда казалось, что с людьми и городом все в порядке, а с ним, Витей, что-то не ладно. Стоит себе там, где-то Киев на берегу Днепра, продолжает радовать горожан, и только он, Витя заблудился в параллельных реальностях, и все вокруг ненастоящее. И город не город, и люди не люди…

Свою трехкомнатную в когда-то мажорном доме родители Вити перед отъездом продали. Ему оставили приватизированную комнату в коммуналке, где раньше жила бабушка. Собственно, старушка умерла примерно за месяц до Витиного возвращения, так что, если использовать сослагательное наклонение, проживи она еще немножечко, возможно переход в новую реальность не был бы для нашего героя столь болезнен. Возможно, он худо-бедно пережил бы его как все мы, — трудно, но с какими-то плюсами для себя. Но бабушка умерла, и, как это часто бывает с пожилыми людьми в наших координатах, смерть ее сразу никем не была замечена… Так что, когда Витя вступил в свои новые владения, там уже не витало домашнего бабушкиного духа, зато еще стоял тлетворный запах… Витя долго проветривал, кутаясь в пальто. В квартире и без того было холодно, — топили плохо. Альтернатива между полной стужей и жутким зловонием выглядела крайне уныло. Оставалось как можно реже сидеть дома, идти же было решительно некуда.

Ему надо было отметиться в милиции и устроиться на хоть какую-то работу. Но все попытки разыскать лицо, которое регистрирует отбывших срок заключенных, не закончились ничем. Вдруг оказалось, что большая часть работников районного отделения милиции бесследно исчезли.

— Вы уж разберитесь, — безуспешно внушал Витя какому-то бесцветному человечку в штатском.

— Если я его увижу, — ответствовал бесцветный человечек, — то передам. Только вот ведь… Его с весны никто не видел.

— Тогда… Может вы бы кому-то другому поручили эту работу? — предложил Витя. Ему показалось, что идея вполне сносная, по крайней мере ничего себе.

Бесцветный человечек сфокусировал на посетителе холодный взгляд своих ледяных глаз, и по слогам, словно увидел перед собой олигофрена, или пятилетнего ребенка произнес:

— Это не-воз-мож-но. Для того, чтобы перераспределить полномочия, необходимо сначала установить тот факт, что сотрудник со своими обязанностями не справляется.

— Абсурд какой-то! — простосердечно возмутился Витя. — Как же он может справляться, если его полгода нет на рабочем месте? За такое, по-моему, увольняют.

— Выяснится, что отсутствовал без уважительной причины — уволим. Будьте уверены! — пообещал бесцветный, и на его обледеневшей физиономии впервые обозначилось нечто живое, хотя и весьма плотоядное…

— Так выясните, поскорее.

— Вы русский язык понимаете? Чтобы уволить нужно убедиться, что нет уважительной причины. Чтобы убедиться, что уважительная причина отсутствует, нудно чтобы сотрудник вышел на работу. А вам, в вашем положении, я бы не рекомендовал качать права.

Витя и сам понимал горький комизм своего положения. Но остановиться было уже не в его силах. Люди подвержены воздействию аффектов.

— Бред какой-то!!! За что же ваши бездельники зарплату получают!?

Это эмоциональное восклицание проняло бесцветного сотрудника насколько это вообще возможно.

— Да вы там в своей тюрьме вконец оборзели, на всем-то готовеньком!!! — рявкнул милицейский чиновник во всю глотку, и тут Витя понял, как ошибался, принимая его за обычного бюрократа. — Зарплату никому, нигде и ни при каких обстоятельствах уже год как не платили. И ты думаешь, тварь, что из-за проблем какой-то урки я стану подставлять своих работников, которым тоже жрать надо!!!!? Да скорее ты у меня на второй срок пойдешь, за нарушение паспортного режима, мартышка ты поганая!!! Во-оо-он!!!

Витя был уже на лестнице, а эхо от воя чиновника продолжало гулять по безлюдным коридорам. Какой-то парнишка-стажер, попавшийся нашему герою на пути, с интересом уставился на него:

— Чем это ты так пронял подполковника?!

Тут у Вити впервые случился приступ паники. К счастью для него, стажер, как и любая мелкая сошка, сильно недолюбливал собственное начальство. Прихватив Витю в охапку, стажер втащил его в какой-то кабинет, отпоил какими-то зловонными каплями и порекомендовал зайти через месяц.

— Не думаю, чтобы твой демарш имел далеко идущие последствия, — наполовину обнадежил Витю стажер. — Титов он мужик желчный, но не злопамятный. Он вообще до этой незалежности убойным отделом руководил. Сейчас убийц все равно ловить некому, вот его и направили на время бумажки сортировать. Формально его нынешняя должность — повышение, но он воспринимает ее как опалу. И вообще, весь этот бардак ему тяжело пережить, поскольку он один из немногих, кто хоть что-то умел делать. Ты заходи через месяц, но к Титову больше не ходи. Иди к Титаренко. Тот хотя бы и сволочь но…

Каким положительным качеством обладал майор Титаренко Витя так и не узнал, поскольку телефонный звонок оборвал их беседу.

Витя воспользовался советом и ровно через месяц посетил Титаренку, но разговор опять не получился. Вначале майор нудно выговаривал Витю за то, что тот не приходил раньше, потом заявил, что ничем не может помочь, потому что сотрудники его вот уже семь месяцев не появляются… Дальше все шло точно так же, как и в первом случае, за исключением двух нюансов. Во-первых, памятуя свой прокол с Титовым, Витя осторожничал и избегал любых намеков на конфликт. А во-вторых, беседа от начала и до конца протекала по-украински, так как майор заявил, что не знает русского языка. К слову, с родным языком и у него, и у Вити также были серьезные проблемы, и потому каждый из них отчасти лишь догадывался, что хочет сказать другой.

— И что же мне делать!? — спросил Витя, чувствуя, что паническая атака неуклонно приближается.

И Титаренко ответил с предельным лаконизмом:

— Жить и стараться нам не попадаться. Быть благодарным за дарованную гражданскую свободу и незалежность Украины…

«Кому быть благодарным?» — подумал Витя, но на всякий случай спрашивать не стал. Советы Титаренко, как показало будущее, были единственно правильными в сложившейся ситуации. Насколько же Витя сумел ими воспользоваться, мы, возможно, вскоре узнаем…

___

То, что происходило в районном отделении милиции, можно бы было отнести в разряд пережитков тоталитарного прошлого. Но очень скоро Витя понял, что тогда пережитком прошлого нужно считать всю нынешнюю жизнь. Все самое неаппетитное, обрыдлое и постыдное, что преследовало каждого из нас (так, во всяком случае казалось в тот момент ему), вырвалось наружу, получив карт-бланш. Все хорошее зачахло в один момент, и безвозвратно засохло.Витя не был большим философом, но, как-то прожив свои двадцать лет, задним умом понимал, что хорошее вообще недолговечно и нуждается в непрестанной заботе. Понимал он и то, что должно пройти совсем немного времени, чтобы возникли новые обстоятельства, способные удовлетворить нашу потребность радоваться. Просто человек не способен долго бродить вслепую, — в сумерках, на этом космическом сквозняке. В отличие от несущегося неизвестно куда ледяного мира, человек жив, и, пока он жив, ему необходимы простые радости. Стоит потерпеть, и что-то хорошее в жизни обязательно восторжествует. Но это будет уже совсем другая жизнь, также понимал он, а мертвый небрезгливый мир, готовый сожрать тебя, даже не заподозрив о твоем существовании, останется незыблем. Если, конечно, можно считать незыблемостью полет в никуда на скорости света… Такова была лирика нового момента…

Он посетил новообразовавшуюся биржу труда, уже не питая никаких надежд. Предчувствия не обманули. Его промурыжили полный день в бессмысленных очередях, в которых коротали теперь время непригодные обломки несостоявшегося будущего, заставили заполнить анкету из ста семи пунктов. У Вити возникли затруднения с ответом на семьдесят шесть из них, промаявшись безрезультатно более двух часов, он решился сдать анкету как есть. Немолодая подслеповатая девица по другую сторону стола, рассеянно пробежала по пунктам сощуренными глазами, поглядела на Витю, как на предмет реквизита, потом искоса опять посмотрела на недозаполненную форму…

И после недолгих сомнений отправила анкету в измельчитель для бумаги…

Витя впервые видел шредер вживую, не имел об этом заграничном чуде никакого понятия, а слово такое вообще узнал много лет спустя. Хитромудрое устройство произвело на него настолько сильное впечатление, что резонное ощущение полной бессмыслицы происходящего отступило на задний план.

— Заходите через полгода, — сказала девица деревянным голосом, — и мы попытаемся что-то для вас найти. Но, говоря по-человечески, — тут голос ее действительно несколько оживился, — лучше бы вам было вообще оставить нас в покое и самому отвечать за свою судьбу. Вы уже должны быть благодарны…

Понятия дежавю Витя тогда тоже не знал, но ему почему-то показалось, что вот-вот сейчас повторится недавняя сцена в кабинете майора Титаренки. Девица разразилась длинной тирадой о гражданской свободе и государственной независимости, о врагах общества, не жалеющих эту свободу и независимость принимать, и своим антисоциальным поведением толкающих народ в постылое и недалекое прошлое. Проговаривая все это, кадровица понемногу приводила себя в крайнее возбуждение. Вот-вот, казалось Вите, она взорвется…

Но произошло несколько иначе. Оборвав фразу где-то посередине, девица вдруг сникла, будто у нее кончился заряд батареек. Она недоуменно огляделась, попрощалась своим обычным деревянным тоном, — теперь он казался едва ли не задушевным, — и напоследок попросила вызвать из коридора следующего просителя…

Зато в домоуправлении, куда Витя отправился после, уже окончательно оставив всякую надежду снять с повестки хотя бы один из текущих вопросов, его ожидала нечаянная удача. Жилищно-коммунальной конторой заправляла энергичная пятидесятилетняя тетка из бывших научных сотрудников, которая тут же положила на Витю глаз. Правда, прежде чем попасть на прием к ней, пришлось традиционно пройти по всем кругам, уготованным неведомой безликой силой каждому посетителю, но странное дело, — едва Витя перестал надеяться, как эта мучительная процедура перестала хоть сколько-нибудь доставать его. Жизнь человеческая коротка и быстротечна, и большую ее часть он проводит в очередях, где если повезет получает формализованные ответы не на свои вопросы. Иными словами, система вычеркивает эти часы из жизни, которая и без того нам не принадлежит. Только осознавший это, и утративший надежду вырваться когда-нибудь на свежий воздух, становится для нее неуязвим. Витя конечно же не мог до глубин осознать эту пронзительную мудрость. Он просто устал и все чаще впадал в апатию. Но для лица, обреченного стоять в очередях, полное безразличие почти равносильно прозрению.

Однако судьба не отступала, и в один миг он обрел все то, чего уже перестал желать: работу, виды на будущее, и даже по-своему небезразличного к нему человека…

Для начала Тамара устроила нашего героя помощником сантехника, упредив всякую возможную инициативу с его стороны.

— Я понимаю, — сказала она, — у тебя амбиции, и это нормально. Но не теперь. Доверься мне, и я все устрою, нужно только потерпеть.

Тамара ошибалась. Или, говоря точнее, прекрасно осознавая реальное положение вещей, обозначенное на покорной, слегка перепуганной физиономии своего будущего бойфренда, никогда не ждущего ничего путевого от этой жизни, она не собиралась примиряться с реальностью, а предпочитала играть с ней в кошки-мышки. Она умела изображать неведение, озвучивая ту альтернативную историю, которая казалась ей наиболее приемлемой. И Витек, будь он в стократ более проницателен, не мог предположить, насколько прочны те невидимые сети, в которые он только что угодил.

Старшего сантехника, высокого немного сутулого смуглого мужчину со сросшимися вороными бровями, все звали просто Никитин. Говорил он мало, а двигался медленно и плавно, но никогда не останавливался. Казалось, никакая соразмерная человеческим возможностям сила не способна сбить его с проложенного пути, или задержать на месте. Витек наблюдал его в основном со спины. Рабочий день всегда начинался и заканчивался одинаково. Старший сантехник пригнувшись входил в подсобку, делал едва заметный знак головой, и следовал дальше широким размеренным шагом. Витя устремлялся за ним, семенил, не успевая, хотя Никитин никуда особенно не торопился.

— Он был известен как тот, кто никогда не спешит, когда некуда больше спешить, — сострил однажды один из работников кочегарки, цитируя неизвестного Витьку барда.

Эта бессмыслица была чистой воды правдой. Неторопливый Никитин, похоже осознавал всю тщетность вверенной ему работы, однако продолжал упорно нести вахту. Кто знает, может быть исключительно благодаря ему, звенящие ледяные миры устояли, не рухнули, и в квартирах, вверенных его заботе, по-прежнему оставались вода и тепло. Трубы отопления и канализации, проложенные еще в николаевскую эпоху, пребывали в таком ветхом состоянии, что должны были не прорваться, а давно рассыпаться в прах. Но они лишь иногда давали течь. Тогда старший сантехник останавливался и бережно латал пробоины, осознавая, что лишнее неосторожное прикосновение способно уничтожить всю систему коммуникаций. Никто и никогда не слышал, чтобы он, подобно всем нам, жаловался на ошибку слепого демиурга, зашвырнувшего его титаническую фигуру в этот житейский абсурд. Самое большее, что слышал Витек, пребывая на посту помощника, были фразы: «Подай ключ!» и «Пора домой…».

Но работа была лишь одним из мучительных эпизодов новой, полной безразличных сюрпризов витьковой жизни…

Не прошло и полторы недели со времени знакомства, когда Тамара лишила его остатков невинности. Я говорю остатков, потому что вполне возможно, что Витя и до этого эпизода знал женщин. То, что произошло с ним после того, как Тома взяла его в оборот, не имело ничего общего с обыденным представлением о взаимоотношениях полов. Дело не в том, что новая пассия его была в два с половиной раза старше или не очень хороша собой, — наоборот она была настолько соблазнительна, что побивала все довольно целомудренные представления Витька о соблазне. Необыкновенно гадостное ощущение, вгрызшееся в Витину грудь после первого их соития и с тех пор медленно, но неуклонно возраставшее у него внутри, не имело, казалось, ничего общего с процессом совокупления. Просто Тамара вызывала в нем стойкое, хотя и не вполне осознаваемое отвращение, — отвращение не физическое, так как Витек постоянно хотел ее, раз от разу все сильнее, и не душевное, потому что в силу своей мягкотелости он быстро, даже слишком быстро привязывался к тем, кто рядом. Когда Тамара отсутствовала, Витек скучал, — стоило ей появиться, как на него накатывали приступы психосоматической тошноты. Пару раз он даже пытался при помощи двух пальцев вывернуть себя наружу, но потуги не завершились ничем. И эти, вполне физические муки были пустым пшиком, по сравнению с той непонятной брезгливостью, непостижимо снедающей его изнутри. И самое удивительное, что совсем не подруга, а весь белый свет, оказывался тем предметом, на который обращалось его отвращение.

Витя помнил, как это случилось в первый раз, прямо посреди рабочего дня, у нее в кабинете, отделенном от прочего пространства жилконторы символической, почти прозрачной перегородкой. Никитин послал его туда из подвала, с каким-то посланием из двух-трех слов, связанных между собой непроясненной для Витька внутренней связью. Старший сантехник, если он вообще говорил, казалось, изъяснялся символами…

Витя передал послание в точности.

— И что это значит? — спросили его, на что он несколько раз, беспомощно, как неусыпленный карп, хватил воздух ртом и развел плавниками…

— Ладно иди, — сказали ему. — Все равно не добьемся толку…

Он облегченно вздохнул и повернулся к выходу… Тут-то она его и окрикнула из своего угла. Дальнейшее, как мне кажется, не нуждается в описании.

Все это было довольно некрасиво. Он ведь был в рабочей одежде, и день перевалил уже за середину. Они с Никитиным успели пообедать чем-то неудобоваримым, и плохо перенесенный обед дал тяжесть и сонливость. Вдобавок, Вите мешали люди за перегородкой. Он был застенчивым парнем. Таковы были сопутствующие обстоятельства, и, тем не менее, он достаточно неплохо справился со своею частью задачи.

— Вечером у меня, — сказала Тома, небрежно швыряя ему ключ через стол. — Я в твоем подъезде живу, двумя этажами выше…

Помимо всего прочего, в конторе пахло соляркой. Запах, как и невообразимый шум, проникал из кочегарки…

Витя вышел на воздух, не испытывая пока ничего, кроме непонятного облегчения. Наверно так же чувствует себя придушенная мышь, на время выпушенная кошкой… Это ни в коем случае не было иллюзией свободы. Витя не понимал, что попался, но его нутро знало это, а нутро никогда не обманывало его…

Старший сантехник в подвале бросил на долго отсутствовавшего помощника странный косой взгляд, в котором более проницательный наблюдатель разглядел бы ревность, гадливое любопытство и облегчение. До того, как мир обледенел, Никитин и Тамара работали вместе в каком-то засекреченном институте. Никитин был перспективный ученый, на ней держалась вся хозяйственно-административная часть, хотя и она начинала как научный сотрудник. У нее был муж, который куда-то пропал потом вместе с наукой, человеческими отношениями и институтом. Никитин остался. Основательные люди редко пропадают, даже во время вселенских катаклизмов. Очевидно, они более постоянная величина, чем какие-то наука, отношения и институт с его все равно неразрешимыми вселенскими проблемами. Но такие, как Тамара, с их умением приспосабливаться к обстоятельствам, переживут любую константу. Время Никитина похоже, что кончилось. Начиналось время Витька.

___

Если положить на одну чашу весов все муки, испытываемые Витей прежде, включая незаслуженную отсидку и возвращение в незнакомый мир, где о нем не помнили, а на другую его нынешнюю жизнь, сегодняшняя чаша перевесила бы. В тюрьме была смутная надежда на освобождение, на свободе иногда казалось, что новый мир однажды исчезнет, как кошмарный сон, но Тома была сама роковая неизбежность, — незыблемая и безучастная. Будь, опять-таки, у Витька зачатки фантазии и образного мышления, он наверняка вообразил бы, что его подружка ни что иное, как одно из воплощений не знающей снисхождения судьбы… Остаток жизненного пути его, от устройства на работу и до кремации, приобрел, казалось, вполне отчетливые очертания. Он даже забыл, что жизнь, порой, подбрасывает нам горькие сюрпризы, настолько присутствие этой женщины не располагало к представлению о различных случайностях.

тупая боль

Отныне и навсегда Витина жизнь была расписана по клеточкам школьной тетради, а ему отводилась роль школьника, выполняющего домашнее задание. Витя всегда был совестливым троешником. Он искренне переживал, когда его хронический неуспех огорчал маму или кого-то еще, к его незначительной персоне неожиданно расположенного. Но любая мука, в том числе и душевная, имеет болевой порог. Когда планку задирали слишком высоко, у Витька начиналась фаза отрицания. А планку никому из благодетелей и благожелателей не приходило в голову установить соразмерно его природным способностям. Может быть поэтому, он спасался в коконе безразличия и апатии, так что мы помнили его в основном как человека равнодушного и отмороженного.

Тамара была реалисткой. Она использовала ресурсы по максимуму, но знала, когда нужно надавить, а когда выпустить из рук вожжи. Она вовсе не собиралась мириться с Витьковой бесхребетностью и мягкотелостью, но просекала, что к работе над таким запущенным кадром надо приступать исподволь. Иначе можно спугнуть доверчивого клиента, а нет более трудной задачи, чем вернуть доверие простодушного человека, которое вы потеряли. Поэтому прямой путь к подобной цели редко оказывается кратчайшим. В подавляющем большинстве случаев он ведет в никуда…

Тамара закидывала идеи, выбирая моменты, когда Витек пребывал в наиболее расслабленном состоянии, чаще всего минут через двадцать после совокуплений.

— Неплохо бы тебе иметь какую-то сумму на карманные расходы, — говорила, например она, одевая его рубашку. — Все-таки у мужчины всегда должны быть свободные деньги…

— И кто бы спорил, — подавленно буркнул в ответ Витек, лежа безучастным бревном. — Мы и так едва-едва концы сводим… Чего болтать, а?

Тома про себя улыбнулась. «Едва-едва сводим концы… — это была простая идея, которую она так же деликатно внушала Витьку всю последнюю неделю. На самом деле материальное положение Тамары вовсе не было таким стесненным…

— Всегда можно найти источники… — проговорила она предельно нейтральным тоном. — Могла бы тебе подбросить халтуру…

Витя насторожился. «Так-так, — удовлетворенно подумала она, — почти созрел, субчик…»

— Хотя… Ты и так напряжен, тебе нужно больше отдыхать. Встречаться с приятелями…

— У меня их нет, — обиженно напомнил Витек. — Я в другом месте вырос, и там все изменилось…

— Я знаю, знаю. Ничего не мешает их завести. От меня тебе тоже неплохо было бы отдохнуть. Были бы деньги…

— У нас их нет! — отрезал Витек, и Тома лишний раз возликовала этому ненавязчиво навязанному ею мы, которое Витя произносил теперь без малейшего колебания.

— Да я понимаю, — вздохнула она, не давая ни малейшего намека на свою тайную радость, — но варианты должны быть всегда… Слушай! — она сделала вид, будто ее только теперь осенило, — а твоя комната!? Если ее сдать, это будет твердая сумма, в валюте. И ты бы мог распоряжаться ею на собственный вкус? По-моему, это неплохая идея?!

— Мне негде жить! — отрезал Витек. Тамара пожала плечами, чмокнула его в шею и больше никогда не поднимала этот вопрос…

Надо ли уточнять, что уже через неделю бабушкину комнату сдали, Витя окончательно осел у подруги, а большая часть твердой суммы так и не попала в его карман, составив приятное дополнение к Тамариным фондам…

У Вити было чрезвычайно развито чутье на подвох. Но понять, где и как его обманывают, он не мог. Каждый такой эпизод добавлял невидимую каплю к его страданиям, и он бродил понурый, все ниже опуская голову, на которой вполне отчетливо проступали проплешины…

Потом Тамара устроила его в вечернюю школу, хотя когда-то Витя зарекся с образованием… Потом зашла речь о вечернем отделении ВУЗа и о карьере.

— Когда через десять лет я стану старухой, хочу, чтобы ты нашел себе красивую женщину-вещь. А вещи стоят недешево, при том, что теперь денег нет ни у кого… А как появятся деньги, они подорожают…

Витя смутно представил себе десять лет, и ему не захотелось никаких вещей, не говоря о женщинах. Ему захотелось удавиться… Но он настолько неотчетливо осознавал собственное желание, что внешне оно выразилось не в попытке суицида, а в приступе икоты и ознобе…

Вполне вероятно, он вскоре сбрендил бы с ума из-за неладов с собственным подсознанием. Чудовищный случай спас его.

Дело было в среду, ближе к перерыву. Прошла зима, весна выдалась холодной и долгой, дождь хлестал… Тамара собиралась уходить, — она уже послала кого-то, чтобы извлечь Витька из подвала. Они должны были пообедать в кафе на углу, но тут с улицы просочился незапланированный посетитель. Синюшный белоглазый мужчина лет сорока-сорока пяти, а, судя по потасканному виду, возможно моложе, в мокрой дерматиновой куртке, наследил в конторе, за что был безжалостно отчитан домуправскими тетками. Вернее, они попытались его отчитать, потому что на самом деле на их ругань белоглазый никак не реагировал, ни в какие контакты не вступал, а неуклонно стремился в закуток за перегородкой, где начальница, уже снявшая со стула сумочку, замерла, решив переждать. Посетитель явно был из разряда непредсказуемых скандалистов, кем-то науськанных, при том, что производил впечатление человека слегка химически дезориентированного, но твердо знающего, между тем, свою конечную цель. То есть, он потыкался немножко среди бушующих сотрудниц, озираясь, а как только углядел малоприметную дверь, тут же проскользнул между ними, как между Харибдой и… другой скалой, и устремился внутрь. Внутри белоглазый что-то спросил у Тамары, — у него была отвратительная дикция, так что снаружи слов не удалось расслышать, — неуклюже потянул руку за пазуху, выхватил огромный пистолет и выпустил две пули.

В больнице Вите сказали, что первая пуля попала в шею, повредила позвоночник, что повлекло за собой конечный, не вполне благоприятный исход. Вторая прошла навылет под ключицей и не принесла дополнительных непоправимых увечий, так что неопытный убийца, можно так сказать, потратил ее впустую…

В конторе началась паника. Сотрудницы повскакали с мест и начали неупорядоченно двигаться. Выскочивший из кабинета киллер выстрелил, в третий раз, в толпу, очевидно рассчитывая проложить себе так дорогу, но, по странному обстоятельству, никого даже не задел… Тогда решил выбираться напролом, несколько раз ударился телом о паникующих, окончательно утратил ориентацию и оказался в углу, противоположном от выхода. Осознав, таким образом, что попытки уйти тщетны, убийца приставил себе дуло к нижней челюсти и выстрелил опять. Челюсть он снес, а также повредил что-то в мозгу, но, очевидно, день был совсем не его. Попытка самоубийства, как и покушение на чужую жизнь, удалась лишь наполовину…

Когда суматоха чуть улеглась, тетеньки попытались вызвать скорую. Если вы забыли то время, напомню, что вероятность ее своевременного прибытия равнялась вероятности проливного дождя во время засухи, после того как начинающий шаман несколько раз ударил в бубен… В конце концов, примирившись с реальностью, сотрудники выбежали на угол и словили микроавтобус. На нем Тамару вместе с убийцей-дилетантом доставили в клинику. После некоторых недоразумений с больничной администрацией, поначалу отказывающейся принять пострадавших на том правомерном основании, что по протоколу их должна была доставить скорая, дело завершилось благоприятно.

Витю, разумеется, обо всех этих перипетиях предупредить забыли. А поскольку у старшего сантехника, как у недавно практиковавшего физика, были собственные интимные отношения со временем, не позволявшие вспоминать о таких моментах, как обеденный перерыв, наш герой остался без еды. Когда рабочий день подошел к концу, и на Витю наконец обрушилась новость о катастрофе, он был слишком голоден и разобран на части, чтобы по-настоящему ею проникнуться. На автопилоте они с Никитиным, взявшим на себя привычную роль поводыря, добрались до больничной приемной, где ожидали чего-то неопределенного, поедая холодные пирожки, пока человек в белом халате не вышел и не сообщил…

Витя узнал, что, по всей вероятности, Тамара будет жить, хотя уже никогда не будет прежней Тамарой, и киллер тоже… Он помнил, как лицевая мускулатура помимо воли напряглась в бессмысленную улыбку.

— И это все? — спросил он, — то есть, можно идти спать?!

— Собственно, от вас все равно не было никакого толка, — заметило лицо в белом халате. — Если бы желали помочь, лучше бы приобрели медикаменты… Или отблагодарили хирургов… У нас, между прочим, все как везде, финансирования нет и зарплату…

— Да-да! — отозвался Витя с готовностью, не понимая на какую статью его вынуждают подписаться, и вообще не подозревая, что разговоры о дефиците чьего-либо бюджета являются руководством к вполне определенным действиям, а не общим местом. Жалобы на недостаток средств он слышал по нескольку раз на дню, притом, что и сам постоянно испытывал недостаток в средствах. — Конечно, я соболезную вашему горю, — он машинально схватил лицо в халате за рукав, — мне самому, понимаете, ни разу не платили зарплату, я даже забыл, как эти деньги выглядят. На благо, что она умела приспосабливаться, так что за ней я был накормлен и одет, а теперь не представляю, как я…

Он говорил совершенно искренне, и в то же время с изумлением ощущал, что каждое его слово совершенная ложь, что с плеч его неожиданно соскользнула невидимая гора, он ощущал чувство необыкновенного, немыслимого счастья, и почти такую же по силе горечь нестерпимой вины… И он по-прежнему не умел мыслить, не мог сформулировать эти свои чувства, не понимал их…

Сообразительный Никитин вовремя схватил Витю за шиворот и выволок на свежий воздух, не дав оскорбить совершенной неблагодарностью деловитых сотрудников клиники.

— Иди… домой! — наказал старший сантехник, сообщив телу Вити небольшое ускорение, при помощи пинка…

Дома у Вити не было, комнату бабушки занимала семья каких-то челноков-негоциантов, или, может быть, беженцев. Поэтому он отправился отсыпаться в квартиру Тамары. Он пошел пешком, чтобы насладиться запахами весны, — выдался первый солнечный, хотя и холодный день…

Некоторое неопределенное время по возвращении из клиники отпечаталось у Вити в мозгу смутным пятном. Он много спал, опустошая Тамарины холодильник и бар. Богатые блюда и напитки не оставляли в его душе ни малейшего удовлетворения, — инстинктивно организм Вити стремился к простоте, алкая «столичную» и иваси (если нет селедки, на худой конец сойдет сырок, плавленый или же прикопченный). В его распоряжении был богатый выбор рыб и сыров (твердых, мягких и с благородной плесенью), а то, чего так жаждала душа, напрочь отсутствовало. Снаружи снова зарядил дождь, иногда перемежающийся с тающими на лету склизкими хлопьями. Отопительный сезон закончился, и Витя стучал зубами, пока ему не удалось собрать в большую кучу все Тамарины теплые вещи, чтобы зарыться в ней. Внутри стало теплей, но время от времени, и довольно часто, ему приходилось совершать вылазки за жратвой и пойлом…

Когда внешний мир начал совсем утрачивать привычные очертания, случилось нечто из ряда вон выходящее… Сначала в дверь позвонили, потом, не дождавшись ответа, попытались высадить ее снаружи. На благо Тамара в свое время озаботилась приобретением хорошей двери, так что попытка не удалась. Во всяком случае, у Вити хватило времени прийти в себя и отпереть бестактным гостям прежде, чем они вышибли дверную раму.

Оказавшись внутри, настойчивые внешние несильно, но болезненно избили Витю, положили его на пол лицом вниз и некоторое время промариновали в таком положении, а после скрутили, поволокли по лестнице, швырнули в машину и куда-то повезли.

Как позже оказалось, Витя попал под жернова чистой воды правосудия. На следующий день, едва продрав подбитые глаза, он был выволочен из камеры и вновь предстал пред мутны очи подполковника Титова, которого, надо полагать, вернули все-таки в родной убойный отдел.

— Ну что, голубчик, — начал Титов тоном, в котором можно было прочесть, что он рад встрече и нисколько не удивлен тому, что Витя оказался в таком двусмысленном положении, поскольку чего-то подобного он, подполковник, от него именно и ожидал…

Из Титовских недоговорок, а больше из подсказок более сообразительных соседей по камере, Витя догадался, в конце концов, что задержан по подозрению в причастности к покушению на жизнь гражданки Смирновой, то есть Тамары… Его не возмутила такая недоверчивость блюстителей порядка. Витя никогда не читал Достоевского и не подозревал о страданиях его героев. Не догадывался он и о том, что человек иногда испытывает чувство вины за поступки, которые не совершал. Более того, он не знал, что винит себя в том, что произошло. Но, хотя он и не заказывал свою подругу, он винил себя в том, что с ней случилось, и то, что другие тоже способны обвинять его, не вызывало в нем чувство противоречия.

— Судя по твоей реакции, ты ее грохнул, — сказал на второй день Феликс, — хотя Архистратиг говорит, что это не так.

Феликса нашли в отключке на каком-то пустыре, где бандиты с высоким социальным статусом обычно забивали стрелку. Он лежал весь залитый кровью на спине, сжимая в кулаке огромный окровавленный тесак и блаженно улыбаясь. Доблестные сотрудники правопорядка сразу же нашли множество причин невзлюбить Феликса самой лютой ненавистью. Во-первых, Феликс Радловский пребывал явно не в своем уме. Он слышал голоса невидимых остальным сущностей и даже видел тех, кто с ним разговаривает. Собеседники Феликса обладали способностью проходить сквозь стены, что для такого закрытого учреждения, как следственный изолятор, представляло скрытую, хотя всего лишь потенциальную, угрозу. Среди не вполне осязаемых контактов Феликса особым постоянством отличались плюгавенький человечек в шляпе, называвший себя божеством, и огромный, свирепого вида мужик по имени Аристарх, которого Радловский и называл Архистратигом… Также Витя и прочие сокамерники знали от Феликса, что человечек в шляпе когда-то вполне в плоти и крови проживал в городе Ялте, где состоял на службе в качестве первого секретаря горкома КПСС, и звался Александром Васильевичем Бутышниковым. Никакими сверхчеловеческими качествами Александр Васильевич тогда не обладал. Между собой самопровозглашенный бог и Аристарх враждовали, история их вражды уходила в глубину веков, и каждый стремился донести ее до воображения Феликса, по-своему… Что не мешало каждому из них домогаться от Радловского дружеской симпатии, и сообщать ему последние сплетни из жизни небесных сфер…

Вторая причина, по которой следаки невзлюбили Феликса, заключалась в том, что дело, по которому Радловского задержали, было стопроцентным глухарем. И более, обстоятельства вообще не позволяли завести против Феликса какое-то дело, но и не отпускать же просто так человека, в руках у которого нашли окровавленный нож, хотя чья именно кровь была на ноже, установить не удалось, кроме того, что она несомненно принадлежала человеку, и человек этот, судя по ее обилию был либо мертв, либо в промежутке между жизнью и смертью… Поэтому Феликса держали пока в качестве свидетеля, а он с охотою пересказывал небесные сплетни, но свидетельствовать наотрез отказывался. К нему применяли допрос с пристрастием, то есть по-простому, избивали до потери сознания. Но это только возвышало Феликса в глазах уголовников, потому что он, по-видимому, не чувствовал боли, и только громко смеялся в лицо своим палачам, пока не лишался чувств.

Титов пробовал выместить свою злость на Вите, но из этого тоже ничего не вышло. После третьей затрещины Витя так жалобно заскулил, что вся Титовская ненависть почему-то обратилась против него самого. Никогда подполковник так не презирал самого себя. И это была третья причина ненавидеть Феликса.

Кончилось дело тем, что не добившись ничего, этих двоих отпустили. Витя, не привыкший ждать от жизни сюрпризов, стоял посреди улицы и удивлялся, как это так его пронесло… Феликс не знал, куда идти, — его невидимые приятели забыли согласовать маршрут.

— Ты считаешь меня психом? — спросил Феликс.

— Как бы там ни было, это никак не влияет на то, как я к тебе отношусь, — с несвойственной ему дипломатичностью уклонился от прямого ответа Витя.

Забыл уточнить одну деталь. Между двумя нашими невзрачными друзьями существовало странное внешнее сходство, которое заключалось, вероятнее всего, в том, что оба были незапоминающейся внешности. Оба лопоухие, и несмотря на свою юность уже заметно начинающие лысеть. Оба чуть выше среднего роста, хотя нет… Витя вполне среднего, а Феликс чуть выше и почти вдвое шире в плечах, достаточно мускулистый, тогда как Витя скорее щуплый… И Феликс, в отличие от Вити, обладал еще неким звериным шармом, брутальностью — так говорили многочисленные своеобразные дамы, на него западавшие…

— Я тоже нравлюсь женщинам, — заметил Витя, когда ему начало надоедать, что новый друг постоянно своими успехами бравирует. Феликс шмыгнул огромным с легкой горбинкой носом, — еще одним предметом их сходства, и промолчал.

— Я пойду за тобой куда бы ты не шел, — сказал он потом, но обращаясь словно бы и не к Вите, а к кому-то за Витиной спиной.

— Вообще-то мне пора… То есть, я хотел сказать, что мне особо некуда идти, но надо как-то определиться с ночлегом… Думаю заночевать в квартире своей бывшей… Той которую… Как ты считаешь, это удобно?..

Феликс громко выдохнул, приходя в чувства…

— А Васильевич-то наш крут! — сообщил он, между прочим, — знаешь в кого умеет превращаться? В пернатого змея!

— Круто, — поддержал тему Витя, но без особого энтузиазма, — это ты ему сейчас на верность присягал?

— А??!

— Ну, типа, пойду за тобой.

— Ах это! — Феликс махнул рукой, — ну да ты все равно не поймешь в их расстановках. Нет, когда он начинает сильно наезжать, я просто призываю Другого, и тогда он становится смирный, как шелковый…

— Аристарха? — со знанием дела переспросил Витя.

— Да нет же, говорю тебе! — рассердился Феликс. — Совсем Другого. Ну я тут ехал в поезде с одним типом, который утверждал, что он апостол в братстве Ивана Даниловича. Научил меня читать Иисусову молитву. Но тебе это ни к чему, тот апостол сказал, чтобы я не особо распространялся, это, можно сказать в их мире что-то вроде секретного термоядерного оружия. Убивает наповал всех сущностей в радиусе двух километров.

— Откуда же они потом возвращаются? …

Радловский смущенно развел руками.

— А если бы я знал. Только этих двоих сначала рвет на британский флаг, проходит время — они снова тут как тут. Наверное, для них и смерть явление временное…

— С другой стороны, если они духи, то как вообще могут умереть.

— Я же не говорил, что они духи. Я понятия не имею, кто они такие. Но информацию подкидывают весьма ценную, хотя и врут постоянно… Пытаются проникнуть мне в голову. Один из них говорил, что если я однажды пущу другого, это буду уже совсем не я…

Полагаю, нам незачем подробно пересказывать весь ньюэйджевский бред, которым было полна жизнь той поры. Все мы когда-то сталкивались с чем-то подобным в те годы. Для Вити же это пока представлялось чем-то совершенно новым, поэтому он слушал Феликса с упоением, и когда они подошли к дому, пустил его в Тамарину квартиру переночевать.

Никакие условия проживания, впрочем, не обсуждались. Витя просто отпер дверь ключом, а Феликс вошел за ним следом. Какое-то время они просидели молча в разных углах гостиной, — вернее Витя молчал, а Феликс опять беседовал с кем-то потусторонним голосом. Потом, не сговариваясь, стали устраиваться на ночлег. Среди ночи Феликс то и дело вскакивал и начинал с кем-то спорить. Витя не обращал внимания. Он привык к странностям друга еще в камере.

В половине второго, когда Феликс, наконец-то забылся тяжелым глубоким сном, кто-то позвонил во входную дверь…

___

Сначала Витя подумал, что это сон. Он лежал неподвижно, с носом накрывшись одеялом, стараясь не просыпаться, и слушал сиплое дыхание Феликса, пока не понял, что не спит.

Прошло не меньше пятнадцати минут, если, конечно, время течет всегда с одинаковой скоростью, пока звонок не повторился. Витя вжался спиной в кровать. Ему подумалось, что утром произошла ошибка с его освобождением, а теперь они поняли и вернулись… Теперь звонили часто и все более настойчиво.

«Это не они, — подумал Витя облегченно, — иначе бы уже давно колотили, и Тамарина надежная дверь их только раздраконивает…»

Рассудив так, он, накинув одеяло на плечи, на цыпочках засеменил открывать…

Свет на лестнице не горел. Сначала Витя не увидел сквозь тьму ничего. Потом, где-то на уровне своего подбородка разглядел глаза. Сухие глаза, полные пронизывающей боли…

— Я пройду?! — спросил обладатель печальных глаз, скорее задиристо, чем вежливо. — Да не стой же в проеме, дай мне дорогу!

И уверенной, хотя и немного шатающейся походкой гость проследовал на кухню, где чиркнул спичкой, поставил на плиту чайник, после чего, закинув правую ногу на левое колено уселся на табурет и уставился на Витю.

— Да, пожалуй, сплетники на этот раз ничего не переврали, — сказал гость после продолжительного молчания, когда чайник начал закипать. — Она и вправду перешла на малолеток!

Заметив, что Витя тоже начал разглядывать его, гость прикрикнул:

— Ну что пялиться! Неси стаканы! — взмахнул рукой, щелкнул пальцами, а потом движением фокусника извлек из внутреннего кармана плаща бутылку. Плащ у гостя был старый, но дорогой, импортный. При новых порядках новый наверняка потянул бы годовую Витину зарплату. А может полугодовую… Все равно, если бы даже деньги стали выплачивать, пока бы удалось накопить такую сумму, цена взлетела бы раз в десять… К чему гадать…

— Ты это он, — спросил гость, разлив по стаканам, — или он это тот!?

Под тем подразумевался спящий на полу Феликс, которого гость только что заметил.

— Он это кто? — переспросил Витя, хотя кажется уже догадался кто перед ним, и, если догадка не была ошибочной, следовательно содержала в себе ключ к вопросу.

— Ты все правильно понял, — одобрительно кивнул гость, оказавшийся никем иным, как законным хозяином квартиры. На всякий случай Витя еще раз уточнил:

— Галактион Харитоныч, так!?

Хозяин, он же гость, скривился.

— Нет, все-таки Никитин прав. Ты тупой…

Голос Галактиона, хотя и давал трещину, звучал крайне резко, начальственно. Витя уже знал, что бывший муж его подруги руководил тем самым институтом, в котором недавно еще колдовал над своими проектами нынешний старший сантехник… Когда тот мир пошел ко дну, Галактион не так быстро, как друг и жена, вписался в новый. Судя по нынешнему тону, несколько даже покровительственному, кризис самоопределения миновал. Правда, голос этот плохо вязался как со взъерошенной шевелюрой Галактиона, так и с этими полными дремучей тоски глазами.

— Ладно, начнем пить! — приказал хозяин на правах гостя (или все-таки гость на правах хозяина). — Все равно, разговор у нас, пацан, предстоит долгий, нелегкий и гремучий…

— В смысле напитки мешать!? — предположил Витя, сыграв попытку закосить под светского человека.

— В смысле, я, кажется, не решил, что с тобой делать… — угрожающе оскалился Галактион. Грустные его глаза подернулись умозрительной слезой, — то есть никакой слезы не было, но так могли выглядеть только глаза человека, который навзрыд плачет…

От возникающего при виде Галактиона когнитивного диссонанса Вите стало жутко. Жутко настолько, что он пропустил мимо ушей прозвучавшую только что угрозу, и все последующие угрозы тоже.

— Тээк! — воскликнул он с показным воодушевлением, подбадривая не столько своего визави, сколько отгоняя собственные страхи. Галактион принял его бесстрашие за чистую монету, и одобрительно покивал.

— Жизнь она ты знаешь… она хитрожопая штука… Да откуда, блин, тебе знать!?!

Не переводя дух, Галактион разлил по второй. Он стремительно хмелел, — очевидно перед приходом уже примял гораздо большую дозу, или же довел свой организм до того состояния, когда алкоголь уже не выводится, и достаточно понюхать пробку, чтобы оказаться вдрабадан. У него затряслись руки и (наконец-то!) ручьями потекли слезы, а голос окончательно треснул на несколько частей и исполнился наглого лихого отчаяния, но не утратил начальственных ноток. Галактион Нарсесович Харитоныч был из той породы, которая, даже оказавшись ниже самого глубокого дна, продолжает повелевать людьми, этой поверхности еще не достигшими. И люди слушаются.

Разговор получился путаный, нервный и довольно бестолковый, но оказал на нашего героя довольно сильное впечатление, которое нам вряд ли удалось бы передать, поставь мы здесь такую задачу. Непосильных задач мы не ставим, — я только хочу подчеркнуть, — Витя вновь и вновь переживал этот разговор до самого окончания нашей истории, и много позднее, пока печальную фигуру увиденного им однажды в потемках Галактиона не вытеснили на периферию памяти другие, может куда более значительные, но не столь экспрессивные фигуры… Исключительно для того, чтобы попытаться верно понять, что происходило дальше в самом нутре нашего героя, я так акцентирую внимание на той ночи, не имеющей с последующими событиями никаких причинно-следственных увязок…

Для начала отвергнутый пьяный муж признался, что это он прикончил Тамару…

— То есть, хочу сказать, что исполнение довольно посредственное… С другой стороны, именно этого она больше всего и заслуживает… Я бы никогда, слышишь ты, ублюдок, дебил, ни-ког-да! Она женщина и не должна страдать, я только хотел положить предел зла. Она — олицетворенное зло, ты, пацан, можешь мне поверить?! Все, все к чему прикасались ее руки, превращалось в пыль… Мой дар, моя судьба, Никитин… Понимаешь — он мог быть гением, но не переступил через нее… И я… В смысле, я тоже был… …должен был переступить, но вместо этого я… мы… Мы все ее тени! Тебя ведь Виктор зовут?! Ты так думаешь! А на самом деле ты никто… Нуль! Томкина тень!

У него явно имелся план речи, но его слишком развезло, чтобы своему плану следовать, и, возвращаясь в точку, где он только что был, Галактион начинал сначала, а иногда перескакивал через несколько пунктов, но все равно возвращался к ним на новом круге. Собственно, даже будучи трезвыми, мы часто ходим по жизни именно так, полагая что нас выносит течение, а на самом деле мы просто забираем немного меньше на левую ногу. Вот и выписываем восьмерки.

Итак, Тамара не была до конца мертва, а ее пьяный муж находил в этом какое-то мстительное удовлетворение. Когда он задумывал покушение, то совсем не собирался мстить. Его мучили совершенно практические вопросы. Было негде жить, и его съедала ревность. Он думал, что когда ее не станет, то и ревновать будет некого. А жить и работать в новых условиях в таком взвешенном состоянии души было решительно немыслимо.

— Помогло? — участливо переспросил Витя, — ну, в смысле, попустило?

Галактион отрицательно помотал головой.

— Если б ты мог понять, пацан, насколько это странное чувство. Ведь я не должен тебя ненавидеть, ведь даже раздавить тебя это выше моего достоинства. Будь на твоем месте хотя бы этот, — он ткнул пальцем в дрыхнущего Феликса, — этот самец, животное, но ведь ты одно ходячее недоразумение. Это после меня, после Никитина, после Андроника (был такой, аналитик с центрального телевидения), после рыжего Толика (который в российском минфине теперь рулит)… После всех других… Непостижимо!

Водка убавлялась медленно, Витя почти не пил, а хозяину и так уже было достаточно… Проснулся Феликс и прикончил бутылку.

— Молодца! — похвалил Галактион. — Настоящий мужчина!

Достал из кармана пачку белесых, похожих на просроченные лотерейные билетики купюр, и отправил Феликса за добавкой.

— В ларьке не бери! — крикнул он вслед, когда Радловский уже сошел в лестничный провал, — тут через два квартала гастроном…

Они с Витей некоторое время просидели молча, — казалось все вздохи, стоны, всхлипы и рыки уже исчерпаны.

— Что теперь? — спросил Галактион, вздрогнув и шатнувшись. Очевидно, он на секунду задремал на своем табурете.

— Что!? — подскочил Витя, который тоже давно клевал носом.

— Или-или! Или я из тебя все-таки сделаю человека, — нет, не в память о ней, а просто как средство борьбы с абсурдом… Она… Она же все-все свела к пошлостям и нелепицам! Вся эта жизнь пошлость и нелепость, особенно все эти модные, мажорные, утонченные, блин! — с трудом удерживая равновесие, Галактион высоко поднял вверх правую руку и громко щелкнул пальцами, — Эй! Ну ты меня понимаешь! Ну все эти мальчики и девочки, которые вчера еще были модные! Которые тащатся от абсурда и непонимания… Я всю жизнь стремился сделать вокруг себя ясно и отчетливо, и думал, что она такая же, а она одним тобой все перечеркнула. Потому что после Никитина и даже после рыжего Толика, ты — ошибка эволюции…

Тут на Витю нашло озарение, которое очень редко, но все же случается с людьми недалекими.

— Ты не ошибка, — очень тихо сказал он, — слышишь, мужик! Ты не такой как я, и нечего париться, слышишь?! Ты, наверное, даже лучше этого Толика… Не знаю кто такой, но, если он пилит общак, наверняк человек крученый! А ты — человек.

Галактион замолчал, пьяненько тряхнул головой, и протянул через стол Вите руку.

— Спасибо, — изрыгнул он из какой-то еще не обвалившейся глубины. — Спасибо, брат, держи…

Витя робко вложил в его пятерню свою трясущуюся кисть, и вскрикнул, когда пальцы слегка хрустнули… Несколько раз тряханув Витину руку, настоящий хозяин квартиры полез обниматься. Он заверял, что теперь все будет нормалёк, что Витя его брат и может пользоваться гостеприимством и дальше, а потом…

Галактион деловито посмотрел на часы, тряхнул головой и сердито попенял:

— Да что там он, уснул! Давно должен вернуться! Пора освежать…

Потом улыбнулся Вите странной улыбкой, сочетавшей открытость Гагарина и коварство багдадского дервиша, и сообщил:

— Какая, однако херня, брат, творится…

Это были последние слова, которые Витя слышал. Через непродолжительное время его сморил сон, а когда он проснулся, Галактиона уже не было. Уходя, он аккуратно вымыл посуду и подтер тряпкой следы на полу. Феликс в Тамарину квартиру тоже больше не вернулся.

И, хотя пребывание с Галактионом все же оставило после себя некоторые следы, (например, запахи), — не может даже самый аккуратный человек испариться бесследно, — долгое время Витя считал Тамариного мужа одним из призраков, приходивших к Радловскому. Пока через несколько лет не прочел в газете (раздел криминальной хроники) следующее (цитирую дословно):

«…погибли бизнесмен-архитектор Харитоныч и его компаньон Никитин, вследствие обвала принадлежавшего им торгового павильона, во время проведения там же бандитской сходки, которая так и не успела начаться…».

Дальше сообщалась о некоторых более влиятельных лицах, также присутствовавших в павильоне в момент обвала, и о возможной их причастности к криминальному миру…

К тому времени Витя успел мельком прикоснуться к описываемым в газетной заметке кругам, так что маломальское впечатление на него произвела только информативная часть. Он оплакал Никитина и Галактиона, чтобы больше не вспоминать про них. Его ведь не посещали призраки…

В квартире Тамары, он прожил еще около двух недель, и, наверно, продолжал бы жить и дальше, если бы в один прекрасный весенний вечер, уже после перехода на летнее время, то есть засветло, в дверь снова не позвонили. Витя подумал, что вернулся Феликс, или Галактион, или Никитин заглянул ненадолго, — старший сантехник иногда проверял, не слетел ли его подопечный с катушек, — но вместо одного из них увидел на площадке с детства знакомую, массивную бесформенную фигуру…

— Игнат Степаныч! — радостно завопил Витя. — Крестный.

Крестный скупо, но приветливо улыбнулся, придирчиво оглядел обстановку и приказал:

— А ну собирайся… Хватит тебе по чужим людям мыкаться. Айда ко мне…

Ключ от квартиры, как и просил Галактион, Виктор оставил под ковриком.

правила игры

— Нынче у нас особенное, прекрасное время, — говорил Игнат Степанович, огромными кольцами нарезая презлющий лук для жарки. Позади него на плите уже вовсю скворчала сковородка. — Конечно, тьма всякой сволочи поднимается с самого дна, но и это, в целом неплохо. Люблю сволочей, если они не идеалисты. Вот уж кто действительно настоящая гнида и конченная мразь, так это идеалист, которому не хватило ума не вляпываться в мировую историю. Только пойми меня правильно. Не на слабоумных старушек, знающих наизусть все восемь глав «Евгения Онегина» направлена ярость моя. И вообще, не на гуманистических работников культуры, которым, при благоприятном стечении обстоятельств, скоро предстоит обогатить культуру в первозданном ее значении, то есть возвратиться в гумус. Ты представляешь себе, что такое гумус? Перегной, почти ставший почвой. Пойми, я тоже сентиментален. Я люблю книжки, и у меня сердце кровью обливается, когда я думаю об этих несчастных, до преклонного возраста сумевших сохранить детское выражение лица. Означает ли это, между тем, что я готов разделить их незавидную участь? Отнюдь! Лучше уж я наступлю на горло собственному сердцу!

— Вы умеете убеждать, крестный, — перебил Витя, видя, что Игнат Степанович себя накручивает. А небогатый, но непротиворечивый опыт ему, Вите подсказывал, что ничего хорошего от перевозбужденного собеседника ждать не придется.

— Я не собираюсь стяжать лавры Демосфена, так что это не важно, — строго потупился крестный. — И лучше не перебивай, потому что я тоже уже человек пожилой. В малой степени, но подвержен разным старческим порокам, навроде склероза. Так что, если меня отвлекать, ясные мысли мои понемногу начинают путаться. Лучше сиди и слушай…

Игнату Степановичу давно перевалило за пятьдесят, большую часть жизни он прожил где-то в Восточном Крыму, не на побережье, десять лет в окрестностях Ялты, и вот уже около шести лет, как оказался в Киеве, вместе с супругой. Собственно, это родители жены предоставили молодой семье такую возможность, своевременно освободив от своего присутствия и этот мир, и элитную жилплощадь…

Всю сознательную жизнь Игнат Степанович проработал учителем в школе. Он начинал как преподаватель гуманитарных дисциплин, — если доверять собственному его свидетельству (а Игнат Степаныч был известный мастер приврать, а то и просто красиво прихвастнуть), то получается, что он получил специальность классического филолога. Специальность бесполезную для поселкового жителя, особенно если учесть, что за сотни километров вокруг кроме него никто не знал ни греческого, ни латыни… С учительскими обязанностями, требующими усердия в определенной кропотливой работе (как правило не связанной с учебным процессом) он, между тем, справлялся на удивление хорошо. Даже более, когда в поселковой школе, где он работал, обнаружился недостаток в преподавателях естественных наук, Игнат Степанович взвалил на себя биологию и, отчасти, географию, помимо русского языка, литературы, а также истории, которые ему приходилось преподавать до сих пор. И он справился с новой нагрузкой не хуже, чем справлялся с дисциплинами, которые преподавал прежде. Во всяком случае, его ученики давали самые высокие показатели при поступлении в ВУЗы не только по своей школе, но и по всему району… Эти подробности биографии я привел здесь лишь потому, что хотел подчеркнуть следующее, — как и любой другой хороший поселковый учитель, Игнат Степанович Карманов испытывал определенную слабость перед велеречивым слогом. Слабость досадную, но, не будем ригористами, вполне простительную. Что касается нрава учителя-универсала, то тут коллеги и ученики единодушно сходились на том, что Карманов человек крайне сложный. При этом учащиеся его любили, а учителя наоборот — не переносили на дух… Как не переносили современники ни одного из людей Возрождения. А то, что Игнат Степанович был человеком Ренессанса, признавали наиболее непримиримые его доброжелатели. «Правда этот, конечно, калибром поменьше, — добавляли они, — тут уж ничего не поделаешь. Все мы за четыреста лет немного обмельчали». И, скрипя сердцем, объективные недоброжелатели позволяли Карманову делать его работу. Были и недоброжелатели субъективные, утверждавшие, будто титана поселковой педагогики на пушечный выстрел невозможно подпускать к детям. Их мнение, однако, оставалось при них, так как ни в коей мере не они послужили причиной того, что с развалом Союза Игнат Степанович все же оставил преподавательскую карьеру. Причин оказалось несколько, но все они, за исключением может быть одной, выглядели достаточно смехотворными.

Первой из них оказалась та, что Игнат Степанович наотрез отказался переводить обучение на украинский.

— Это собачий язык, пусть собаки на нем разговаривают! — раз и навсегда отрезал он, а окружающие давно успели заметить, что, если учитель выражает свое мнение столь безапелляционно, нет никакой нужды его переубеждать. Только зря потратите время.

Вторая причина заключалась в том, что Игнат Степанович любил пошлую показную роскошь, а учителям, как и другим бюджетникам, теперь не платили зарплат. Другой, более коммуникабельный человек, в трудных условиях поступился бы своими обременительными привычками, Карманов — никогда. На призыв времени ненадолго (как полагали оптимисты) затянуть пояса Игнат Степанович ответил тем, что опустошил две свои сберкнижки, накупил дорогущего вискаря и всяческих экзотических разносолов, а потом пировал неделю, шокировав даже собственную супругу. Как потом оказалось, этим экстравагантным поступком он, в известной мере спас их семейные сбережения, которые никакие другие финансовые операции уже не могли бы спасти. Когда Наталья Сергеевна поняла, что устроенный праздник не стоил им, по большому счету, ровно ничего, непоколебимый авторитет супруга вознесся безмерно… Но Карманов был человеком последовательным. Когда скромные его средства истощились, он не стал возвращаться к серым будням, а сказал себе:

— Этот уровень отныне необходимо держать!

После чего занялся активным поиском новых средств финансирования. Это требовало от него большую часть имеющихся в его распоряжении времени и энергии… Регулярные прогулы школьного учителя вполне простительны, если ему не платят зарплату, но они не могут оставаться незамеченными. Школьная администрация, выразив крайнюю степень лояльности к мотивам, которыми руководствовался Карманов, используя рабочее время для внеслужебных целей, в категорической форме не пожелала мириться с последствиями этих мотивов.

У Игната Степановича были на руках все козыри, дабы умастить школьную администрацию. Для этого не требовалось входить в неоправданные расходы. Достаточно было простого жеста доброй воли в сторону этой самой администрации. В виде совместного ужина в ресторане, или коробки сигар, бутылки вина, букета цветов… Однако он не пожелал делать никаких лишних телодвижений и просто уволился.

Здесь, пожалуй, находится ключ к главной причине, по которой Игнат Степанович больше не мог работать учителем. Он не особо хотел этого.

Он никогда не считал педагогику своим призванием. Он вообще открыто презирал людей, использующих такие дурные понятия, как призвание. И не желал искать для их глупостей никаких извинительных причин. Ровно также он презирал вообще большинство людей.

Просто так получилось, что большую часть жизни ему приходилось учительствовать. Он и старался делать это добросовестно, как и любую работу, за которую когда-либо брался…

— Многие, и даже все, скоро будут со мной несогласны, — продолжал Игнат Степанович, одним ловким движением отправляя нашинкованный лук на сковородку. Они, ети, надеялись, твою дядю, на лучшую жизнь. Здесь, — Витя услыхал в голосе крестного менторскую нотку, — важно усвоить одну неотъемлемую аксиому. У нас на рашке даром давно ничего не бывает. То есть у нас все даром. Но не для всех. А чтобы стать одним из этих не всех, надо хорошо постараться…

— Вроде как мы теперь живем в Украине, — напомнил Витя. Крестный посмотрел на него сурово.

— Никогда не перебивай меня. Сейчас прощаю тебя, как наиболее способного своего ученика. Но следующий раз может стать последним. Это важно усвоить. Ты способный ученик, потому что повел себя так, будто у тебя все права, а твой собеседник ничтожная тля, только не в том случае, когда собеседник принадлежит к не всем. Иначе он запросто переломает тебе хребет. Если ты, конечно, не способен его победить. Но даже в этом случае следует соблюдать осторожность. Постоянно держи в ненадежном своем мозгу, что на его стороне закон, а для тебя закон только помеха. Ты для закона не более чем бешеная собака, и не нужен никакой ордер, чтобы тебя пристрелить. Вижу созрел вопрос?!

— А вы… вы не такой как все, да? В смысле, вы тоже один из тех…

Игнат Степанович одобрительно покачал головой:

— Ты хорошо сечешь, но нет. Видишь ли, будь я одним из них, я бы не разговаривал с тобой так свободно. Потому что существует определенный кодекс… Да?

— Кодекс? ...

— Эугу-ммм-угу!!! — Карманов завернул внутрь облизанные губы, — Именно, налету схватываешь. Потому что это неписанный и никогда, ни при каких условиях не проговариваемый протокол? Понимаешь? Одним из способов показать им, что ты свой, есть соблюдение правил этого кодекса. В частности, правильное поведение и словесный код. Да-а?

— А вы им… владеете? … Ихней феней? …

— О! Это-то просто, — просиял Игнат, при всей своей благожелательности не ожидавший от Виктора такой проницательности. Говори ровно противоположное тому, что подразумеваешь. Если речь идет о ничтожной мрази, не забудь упомянуть о ее правах… Надежного человека зови не иначе, как мерзавцем. А захочешь его мотивировать, подчеркни, что он правильный мерзавец, не в пример обыкновенным сволочам. Если есть ничтожество среди своих, называй его гением… Да-а?

— А среди них есть ничтожества?

— Видишь ли… — крестный попробовал стряпню на вкус. — Любой полузакрытый клуб имеет свои недостатки. А генетика вещь сложная. У не всех тоже есть дети, на которых природа берет свое… Обычно с внуками, когда они вырастут, уже не церемонятся… Ну, конечно же, если внуки унаследовали повадки родителей, а не дедов… Итак, что касается языка, все достаточно примитивно. Правильно вести себя куда сложнее, тут никогда не знаешь заранее, как надо. Поведение должно быть адекватно с точки зрения других не всех. При этом ты можешь казаться агрессивным, а можешь наоборот — довольно милым… — Игнат сплюнул, настолько ему не нравилось последнее слово. — В итоге, кодекс — единственное, что формально отличает представителя подлинной элиты от обыкновенного братка — того еще душегуба и кровопийцы. Да-а?

— Вы потому не один из них, что не душегуб?

— Это наивный вопрос, — нахмурился Игнат Степанович. — Естесс-но, как и любой здравомыслящий человек в этой стране, я не боюсь насилия, и, в частности, не задумываясь применю его в отношении другого. У меня имеется подобная практика, так что я не голословен… Но я птица вольная. Я привык говорить почти все, что думаю, всегда делать то, что хочу. Именно поэтому меня одолевают сомнения… Дверочка-то, открывающая дорогу в не как все, только-только открылась… Она вообще редко отпирается, многие и забыли про ее существование. Но не Карманов. Всегда знал, что на моем веку станет шанс. И вот теперь, когда шанс выпал думаю, — а это правда мое…? Ведь ты-то молодой, можешь наработать себе бонусов на достойную старость, мне же до гробовой доски труды и один геморрой. И детей у меня своих нет, разве что ты. Только ты мне, если разобраться, и никто вовсе. Стоит ради тебя так горбатиться, а Витек?! Ведь за халяву все одно платить надо… Ну, что молчишь?

— Что нужно сделать для того, чтобы тебя приняли?

— О! — оживился Игнат Степанович. — Хороший, интуитивно-оправданный, хотя, если разобраться, все еще достаточно детский вопрос. Тут ведь надо понять, что не существует никакой социальной иерархии для того, чтобы стать не как все. Лестницы со ступеньками не существует. Это у нас лестница, карьерный рост, материальное благосостояние, бла-бла… Это все нужно, это умение жить, но в соотнесении с не всеми совершенно бесполезно. Для них, все что добывается потом и тоской нахаляву, поэтому никакой цены не представляет. А трудятся они исключительно над тем, как не уронить себя… Есть, конечно же достойные, которым это не составляет особого труда. Для себя я их называю принцы крови (потому что гении, как назвали бы таких все, для не всех уничижительное понятие). Принцы крови, в моей терминологии, не те, кому право досталось по наследству, но только те, у кого взаправду удачные гены. Будь генетика наукой чуть попроще, нам бы с тобой ничего не светило, и никаких не всех не существовало бы. Принцы крови осуществляли бы свое право по эволюционному закону. Побеждает лучший. Но, по несчастью или счастью, в лучших всегда дефицит, гены — это кости, падающие криво. Шесть-шесть — раз в два столетия, четыре-три (так, навскидку, я оцениваю наши шансы) тоже ничего. В не все и с худшими показателями попадают. Кстати, мы подошли к возможности дать довольно-таки точное определение не всех, заметил? Не все, это лишь те, кому удается на время узурпировать неотъемлемое право принцев крови вследствие того, что законных претендентов на данный момент не хватает. Вот по каким правилам тебе предстоит играть, вот на чем зиждется возможность нашего будущего… Но я ведь, кажется, так и не ответил на твой вопрос, что именно надо сделать, чтобы выиграть? Теперь ты уже, наверное, понял, что ясного ответа быть не должно. Тем не менее, поскольку я всю жизнь озабочен этим, можно сказать, что стукнутый, соображения кой-какие имею… То, что необходимо стремиться в наилучшие из всех, это и ежу понятно. Этим нам и предстоит заниматься, но это не твой шанс. Шанс же заключается исключительно в способности приподняться над собой, перешагнуть через самое себя и, пнув собственный неостывший труп ногой, легко идти дальше. Разумеется, это метафора. Готовность не останавливаться не перед чем, вот твой шанс… Есть в школьной программе роман, про то, как один подающий надежды молодой человек бессмысленно пришил старушку. Автор, кстати сказать, в некотором смысле мой родственник, но это сопли… Главное, что молчел[1] рассчитывал, что кровавая жертва чего-то изменит. Ну, в общем, роман про то, как он ошибся. Он узнал, что является дрожащей тварью, что его, в конечном счете, и сломало. Потому что вопрос был задан неверно. Молодой человек противопоставил тварь избранности, но каждый из нас, не исключая принцев крови, является дрожащей тварью. Суть же инициации не просто в том, чтобы совершить немыслимую подлость, а чтобы на этом не останавливаться. Не дать дрожащей твари взять верх, а тут же приняться за новый проект, по сравнению с которым вчерашняя подлость будет едва ли не благородством. И не все должны увидеть эту твою готовность перешагнуть через все человеческое и ужаснуться ею. Непременно ужаснутся, потому что сколько бы мы не изживали в себе раба, все мы люди… Так говорит нам биология. Конечно, когда они эту твою возможность разглядят, то первым делом, элементарное решение напрашивается, попытаются тебя убить. Но, если покушение окажется неудачным, появляется шанс договориться. Это и есть твой шанс. Да-а?

— Вы все время говорите мой, Игнат Степанович. А разве мы не сообща действуем?

Карманову вопрос ученика пришелся явно по вкусу.

— Нет, — расплылся в улыбке он. — Мне уже возраст не тот. Терзали меня напрасные сомнения, вроде тех, которыми истязал себя тот молодой человек, пока однажды, совсем недавно, меня не осенило. Глупо размышлять над тем, кто ты, поскольку только жизнь может дать ответ. Моя жизнь меня никогда не подводила, и я знаю, что имею право. И я тварь, как все мы. Тут нет противоречия. А пускаться на старости лет в рискованную авантюру с единственной целью повысить самооценку. Это глупо. Ты, мой единственный сын, будешь стремиться к вершинам, я продолжу распределение гуманитарной помощи. Уверен, что когда ты всего добьешься, то не отречешься от старика отца… Но что-то мы заболтались… Зови мамочку к столу…

Витя благоговел перед этим огромным, потеющим, пыхтящим от одышки человеком. Ни один сын не испытывает к биологическому своему родителю столь искренних чувств. Их объединяло нечто более прочное, чем родство. Так, по крайней мере ощущала Витина печень, или хрен знает какой там еще орган, заменяющий ему и ум, и сердце…

Должен ли я сказать несколько слов о нечаянно оказавшихся в руках Игната Степановича неиссякаемых источниках, по которым поступала столь ожидаемая многими халява, известная также, как гуманитарная помощь? Думаю, излишним будет перегружать вас техническими подробностями. Но суть вы все же должны понимать, иначе некоторые нюансы, связанные с последовавшей вскоре после серии доверительных разговоров командировкой Вити в Москву, останутся непрояснёнными. Источник халявы Игнат Степанович обнаружил совершенно случайно. Как-то, совсем вскоре после переезда в Киев, просматривая предназначенную для молодежи газету «Собеседник», он наткнулся на объявление какой-то ирландской церковной общины, предлагавшей посильную помощь жертвам тоталитаризма в эСэССэре, принимая в расчет ухудшившееся в стране экономическое положение, в связи с переходом к нормальным ценностям… (Оригинал объявления, надо полагать, был составлен на гэльском, знатоков коего среди внештатных сотрудников газеты не нашлось. Каким образом перевод все же был осуществлен, остается только гадать. Возможно, имел место двойной перевод, — сначала на английский, потом с английского. Или же редакция сочла возможным в таком экстраординарном случае обратиться за помощью к дилетантам и шарлатанам. Как бы там ни было, что получилось, то получилось). Во все эти тонкости Игнат Степанович, разумеется, не вникал. Обуреваемый одним из злорадных импульсов, некогда создавших ему репутацию человека властного и тяжелого, он откликнулся на объявление, заполнил и отправил в ирландскую общину прилагавшуюся анкету.

«Жертвой себя никогда не считал, не считаю, а тем, кто так меня обзовет прямо скажу: идите вы лесом!» — написал он в графе о себе. Остальные пункты были заполнены в куда более издевательском тоне. Так на вопрос: имеете ли автомобиль?, Игнат Степанович отвечал:

«Я — нормальный, гетеросексуальный, здоровый белый мужчина продуктивного возраста, вынужден кататься на инвалидке, которой любая чурка побрезговала бы. Вы это считаете автомобилем?! Сами ездите! Хочу микроавтобус!»

«Вколачивая в головы несовершеннолетних уродцев разумное, доброе вечное, не говоря уже об огромном корпусе бесполезных для них знаний (потому что мартышкам знания ни к чему), получаю жалкие гроши, которые и издевательством назвать будет гиперболой. Да в вашем постыдно-левом, загнившем от ожирения обществе я бы больше кайфовал, сидя на вэлфере. Хотя, как безудержно-правый, презираю всяческие социальные подачки!» — освещал он вопрос трудоустройства…

Вдоволь насмеявшись, Игнат Степанович потратился на марку и самый презентабельный, по его мнению, конверт, опустил письмо в ящик на почте (потому что из остальных ящиков корреспонденцию давно уже не вынимали). После чего, считая сюжет закрытым, он начисто забыл о содеянном. Однако он не являлся экспертом по части сюжетных линий и потому ошибся. Как регулярно повторял ведущий одной из любимейших Кармановым телепрограмм, все еще только начиналось.

Неясно, вековая усталость, вызванная злокачественно прогрессирующей политкорректностью, послужила тому виной, или ирландцам пришелся по вкусу своеобразный темный юмор странного русского, но письмо Игната Степановича оглушительный успех в вышеупомянутом приходе. Если на слово верить Карманову, который вообще-то известен как мастер безжалостно привирать ради большего драматического эффекта, его послание даже зачитывали в церкви, после особой мессы, посвященной как раз делам благотворительным. Прихожане пускали скупую слезу, умиляясь, как в столь жутких материальных обстоятельствах человек сумел не впасть в уныние и сохранил столь милую сердцу любого ирландца способность зло подтрунивать над происходящим… Вдоволь насладясь кармановским стилем (мы необоснованно предполагаем, что обратный перевод на гэльский был произведен на куда более профессиональном уровне, поскольку ничто не препятствует распространению подобных иллюзий), ирландцы порешили предоставить в распоряжение Игнат Степановича подержанный микроавтобус с правым рулем, набитый всякой гуманитарной всячиной… Для завершения миссии в загадочный и далекий город Киев с земли св. Патрика были отправлены двое легатов, один из которых достаточно бегло, хотя и путая падежи, болтал по-русски… Второй же настолько походил на тень первого, что память о нем не сохранилась... Просто был еще один ирландец, всего-то делов...

В один из прекрасных дней эти двое предстали пред ясны очи нашего Игната Степановича, который уже и думать забыл о своем мелком хулиганстве и долго-долго не мог взять в толк, чего, собственно, могут хотеть от него иностранцы. Но, в отличие от заграничных послов, он все же был человеком предельно приспособленным к стремительной адаптации во внешних условиях. Понимание ситуации, пусть и пришедшее к Карманову с опозданием, дало ему несравненное преимущество перед наивными островитянами.

Ирландцы и опомниться не успели, как оказались в заложниках у расчетливого и беспощадного кармановского гостеприимства. Впрочем, они до конца оставались в неведении относительно тех горьких последствий, к которым запросто бы могли привести столь дружеские и тесные взаимоотношения с нормальным, теперь уже даже не советским, социопатом...

Игнат Степанович с лихвой оправдал все возможные чаяния их общины. Даже курчавая рыжая щетина, равномерно покрывавшая подбородок и голову Карманова, исключая те ее части, где уже совершенно отчетливо наметились плеши, ласкала взор ирландцев. Хлебосольный хозяин казался слишком своим, у трезвого соглядатая такая свойскость должна была вызывать закономерные подозрения, но вечные романтики ирландцы слишком долго жаждали настоящего чуда, чтобы различить качественную подделку. Баня, борщ, соленья Натальи Сергеевны (на самом-то деле специально приобретенные на базаре), вареники с особенными начинками, специфическая медовая настойка с перцем, и, в довершение благоприятнейшего впечатления узнаваемо-гагаринская широкая улыбка хозяина, — все это сыграло в пользу плана, молниеносно нарисовавшегося в огромной голове Карманова, едва только тот просек фишку...

И через две недели, когда благодушно-ошарашенные пришлецы покидали радушный и по-прежнему загадочный древний град Киев, Игнат Степанович Карманов оставался здесь не только испеченным обладателем почти новенького микроавтобусика с правым рулём и массы других занятных и полезных вещиц, но и единственным на территории Украины держателем права на повсеместное распространение ирландской благотворительности...

Среднему обывателю подобная фантасмагорическая удача навечно вскружила бы голову. Дезориентированный осознанием собственной избранности, он, обыватель, упивался бы победой до конца времен, который в его, обывателя, случае оставался бы вопросом месяцев, недель, а возможно и дней. Однако, как вы могли уже догадаться, Карманов был не из таких. Он прекрасно помнил тот анекдот, в котором шанс дважды стучится в вашу дверь.

— Шанс, мамочка, дважды не стучится! — напомнил он своей благоверной, едва самолет с ирландцами скрылся за линией горизонта. — Будем же работать, а то как бы нам не упустить его...

Предполагаемая работа представляла собой безграничную целину дикого, дикого рынка. Первым препятствием на пути регулируемой экономическими рычагами филантропии, оказалась организация городских фриков, именующих себя не иначе как Армией спасения. Если верить мифам, претендующим на рациональное объяснение происходящего, — армия управлялась откуда-то из-за океана. Военнослужащие, имевшие чрезвычайно жалкий, совсем даже не боевой вид, — как будто в армию сию нарочно отбирали людей непригодных ни к какой службе, не то, что к строевой, но даже к гражданской, — бессмысленно бродили по городу небольшими стайками, фальшиво напевая какие-то гимны на мотивы песен из популярных кинофильмов. (Вообще-то предположение про кино, как источник креативных мелодий, принадлежавшее Наталье Сергеевне, впоследствии не получило подтверждения. Как оказалось, всю музыку для волонтеров сочинял некий заокеанский композитор-графоман, правда возводивший свою генеалогию к одесским туркам... «Говно оно и в Америке говно!» — жизнерадостно заметил Игнат Степанович, когда сия маленькая правда вышла на свет). Эстетические причины неприятия данного феномена осложняло одно прагматическое обстоятельство. Новобранцы проявляли совершенно бесконтрольную и непроизводительную щедрость, что могло на корню загубить проводимую ныне супругами Кармановыми рыночную реформу филантропии... Чуждый толерантности и макиавеллизма Игнат Степанович решился действовать в открытую. Как-то в воскресный день он посетил еженедельную сходку Армии, называемую также общественным богослужением. Карманов, впрочем, благоразумно подгадал таким образом, чтобы не слишком перегружать свои уши, то есть появился в тот самый момент, когда всеобщее веселье шло на убыль. Когда мероприятие завершилось, и основная масса народу хлынула к выходам, Игнат Степанович поманил пальцем одного из наиболее харизматичных на вид и голосистых армейцев, любовно взял того за грудки и озвучил одно из тех предложений, кои не предполагают отказа:

— Хочу видеть главного.

— У нас таких нет, у нас перед Богом все равны! — тщетно пытаясь вывернуться, провозгласил наиболее харизматичный и голосистый, на деле презентуя себя одним из тех хронических неудачников, которых Карманов безгранично презирал.

— Тогда зови первого среди равных, — приказал Карманов, раскрывая свои безразмерные лапищи и давая жертве волю. — Только в наших обоюдных интересах, чтобы этот равный имел полномочия разрешать любое из недоразумений, которые между нами неминуемо возникнут.

— Между нами не могут возникнуть противоречия! — пискнул голосистый харизматик, бочком по стеночке огибая контуры фигуры Игната Степановича. — Ну, я-то понял, что вы могли иметь в виду...

— Вот и добре! — кивнул Игнат Степанович. — Так что, мил-человек, поторопись!

Заминки действительно не произошло, или, если она и была, то, во всяком случае не по вине харизматического тенора... Минут через пять Карманова пригласили в кабинет, где его уже ожидал упитанный немолодой мужчина, с внешностью советского киноартиста на пике популярности. (Эдакий Табаков-Калягин-Смоктуновский — трое в одном!).

— Присаживайтесь, — сказал директор с некоторым опозданием: тут надо отдать Карманову должное, — едва оказавшись внутри, он с размаху грюкнулся в неказистое кресло и теперь, развалившись, как подлинный король (для этого требовались немалые усилия, поскольку во всем бывшем совке не было стандартных кресел, рассчитанных на такие габариты), выдерживал жирную сочную паузу, оценивая оппонента. Собственно, не оценивая, а давая понять, что видит его насквозь.

— Чего изволите? — первым нарушил молчание директор, с треском проигрывая в эти гляделки... Он инстинктивно съехал на нарочито-драматический тон.

— Меня сомнения тревожат, — вздохнул Игнат Степанович, — есть ли у тебя мил-человек кой-какие полномочия, или же ты просто мальчик для битья!?

По холеным щечкам директора игривою волною пробежал нездоровый румянец.

— Вы... — не вполне профессионально поперхнулся фразой он. — Насколько вы вообще отдаете себе отчет в том, что подобное поведение недопустимо?

— В полной мере, мил-человек, в полной мере... Знаешь, кто с тобой говорит?!

Директор совершил безрезультатную попытку разорвать зрительный контакт, после чего затравлено кивнул.

— Отлично, — Игнат Степанович едва склонил голову в ответ. — Так вот, я предлагаю дружить.

Артистический директор импульсивно подорвался со своего кресла.

— Но вы же должны понимать, что подобные призывы недопустимы! — экспрессивно разводя пухленькими ручками возопил он. — Тем более от вас!

— Чем же вас не устраивает именно моя персона? — сдержанно поинтересовался Карманов.

— Чего же непонятного?! — повторно всплеснул ручками директор. — Вы же... Настоящий католик и террорист!

Игнат Степанович расхохотался ему в ответ. Позднее, комментируя в доверительных беседах данную реплику артистического директора (которого с этого дня именовал не иначе как моим другом Ханоевым), Карманов отмечал, что поначалу на католика как-то даже обиделся, но: «объявление меня террористом чрезвычайно мне польстило». Когда десять лет спустя два самолета протаранили башни-близнецы, Игнат Степанович несколько дней подряд напевал на мотив Д. Тухманова: «Этот день мы приближали как могли!» Когда же его попросили уточнить, каким именно образом приближали, охотно принялся вспоминать о характеристике, «данной мне когда-то моим другом Ханоевым»...

Впрочем, как правило, легко вспоминаются именно те моменты, что когда-то были причиной эмоциональных страданий невероятной интенсивности... Справившись с приступом хохота, Игнат Степанович собрался, как сумоист, готовый к молниеносному броску, и довольно нелюбезно уставился на будущего друга Ханоева.

— Вроде как ты, мил-человек, не совсем глупый. А порешь между тем совершеннейшую ерунду! Или ты слишком вознесся, так что тщеславие твое подобно катаракте на оба глаза. Или ты и правда идиот, и не видишь совсем, что эти два обстоятельства (католицизм и терроризм) как раз дают тебе повод не пренебрегать моей дружбой. Или ты думаешь что-то выиграть, заполучив такого врага, как я?! У тебя две минуты на размышления, поскольку мне что-то становится скучно...

Несомненно, Игнат Степанович обладал даром убеждения. Нам неизвестно, какие еще аргументы приводил он в ходе переговоров, поскольку обе стороны достаточно трепетно отнеслись к соблюдению конфиденциальности дальнейшей процедуры. Спустя три четверти часа, когда они вышли из кабинета к народу, Карманов обнимал новообретенного друга Ханоева за шею, а друг Ханоев предпринимал попытки обхватить пухленькой ручкой талию Игната, необъятную, аки диаметр Мамврийского дуба... Формально Армия спасения продолжала существовать, на деле же с нею было надолго покончено. Несколькими годами спустя Игнат Степанович по собственной инициативе посетил резиденцию митрополита Киевского, где, отбросив всякое ложное смирение, затребовал для себя какой-нибудь церковный орден, на том основании, что в девяносто втором он единолично воспрепятствовал распространению сектантства в древней столице Руси. Просьба его была встречена без понимания, возможно оттого, что, верный самому себе, Игнат Степанович выразил ее в резкой, можно сказать ультимативной форме...

И, надо отдать другу Ханоеву должное, он оказался вполне надежным долгосрочным партнером, имеющим в определенных кругах, самое имя которых условно-порядочные люди не решаются обозначить намеком (не то, что вслух произнести), некоторые рычаги взаимопонимания (назвать это взаимопонимание влиянием означало бы применить неоправданно-сильное определение, поскольку это они (круги) исподволь влияют на нашу жизнь, а никак не наоборот!).

Покончив с внешней конкуренцией, Карманов столкнулся с проблемами, по существу, юридическими, — в условиях накопления первоначального капитала варварски-дедовскими методами юридический аспект сводился, как известно, к банальному крышеванию. Связи Ханоева здесь мало чем помогали, — для тех, кто сверху, трудности наших филантропов представлялись чистой банальностью, на которую жалко впустую убивать время. Игнат Степанович, к тому же, сам прекрасно понимал, что особое оружие, к примеру в виде невидимой карающей десницы, стоит приберечь до особого же случая...

Решившись исправить ситуацию собственными силами, Игнат Степанович в полной мере продемонстрировал дремавший в нем талант стратега. Уклонившись от покровительства всех известных на то время вооруженных городских группировок, он сел в поезд до Симферополя. Вновь оказавшись в этом не слишком любимом им южном городе (областной центр напоминал ему о слишком долгом по земным меркам прозябании в должности школьного учителя) Карманов встретился со своим школьным приятелем Кирзоевым, ныне известным как криминальный авторитет Сапог. Говорили о разном: по большей части о событиях, происшедших со времен их последней встречи. Повествуя о своей педагогической карьере, Игнат Степанович коснулся проблем образования в самом общем, что ни на есть смысле, — то есть показал свое неотъемлемое умение мыслить в отдаленной перспективе. От ответов на вопросы, как-то связанных с днем сегодняшним, Карманов тактично уклонялся, равно как интересуясь судьбою старого друга, умело обходил настоящее, в котором Кирзоев волей не зависящих от нашего понимания сил оказался наделенным почти что фантастическим влиянием. Подали десерт.

— Кстати, я угощаю, — невзначай заметил Карманов. — Понимаю, что это может оказаться слишком грубым нарушением сложившихся протоколов, но ведь у нас приватная встреча добрых товарищей, не так ли? А ты ведь помнишь, мой хороший, что на протоколы мне по большому-то счету всегда было насрать!

Обалдев от столь безграничной фамильярности, Кирзоев впервые за свою жизнь испытал нечто вроде обратной стороны стокгольмского синдрома. Он несколько секунд испытывал странную неподконтрольную нежность к потенциальной жертве, которую уже было приготовился выпотрошить... Между тем, Игнат Степанович, казалось, не замечая его смущения, без умолку болтал о каких-то забавных несуразностях, непринужденно шутил и вовсе не испытывал ни малейшего намека на беспокойство. Заказав после кофе две сигары, Карманов самым ненавязчивым тоном попросил счет. Указанная к оплате сумма способна была по тем временам смутить не только самого Сапога, но даже людей, чьим покровительством тот пользовался. Игнат Степанович небрежно отсчитал деньги, включая щедрые чаевые, и приподнялся с места...

Разумеется, Сапог был не простым уличным громилой. Он и раньше имел дело с лицами, умеющими играть ва-банк. Однако в старинном его приятеле наблюдалась столь редкая самурайская отрешенность, что, даже понимая правила блефа, Сапог запаниковал...

— Так о чем ты хотел меня попросить? — не выдержав спросил он, хотя по вышеупомянутому протоколу именно жертва должна была первой заикнуться о своих трудностях.

Игнат Степанович недоуменно повел плечами...

— Собственно, о чем это ты? Я так понимаю, это шутка?

— Да брось! — повысил тон Сапог, незаметно для себя теряя лицо. — Никто, в здравом уме и какой-то там, хрен памяти, не станет искать встречи со мной, если его всерьез не приспичило! Неужели я не понимаю, что все нормальные люди боятся меня... Как будто мы когда-то кого-то обижали незаслуженно...

— Ничего про это не знаю, — насупился Игнат, — собственно, ты заруби себе на... морде — я не такой как все. У меня нет нужды отождествляться с жертвами, поскольку жертву, как правило выбираю я сам.

Тут он заметил, что Кирзоев справился с припадком, и смотрит на него исподлобья, обуреваемый вполне законными сомнениями...

— Слушай, а ты случаем не пст...шь? — как положено спросил Сапог, для наглядности больно сжав старому приятелю запястье, — по-моему ты просто любитель попс...деть, да?..

Игнат Степанович некоторое время хранил суровое молчание, сурово и бесстрастно глядя в испытующе-расширенные зрачки бандита.

— Известна ли тебе, в общих чертах, римская история? — спросил он наконец.

— Чего! — поперхнулся от неожиданности Кирзоев, а Игнат, воспользовавшись удобным случаем высвободил руку. — Че за нафиг!?

— Я приехал не просить, а сделать одолжение старому другу, — сказал Игнат Степанович умышленно тихо, так что Сапогу пришлось перевалиться через стол, чтобы расслышать каждое слово...

— Но, как я понимаю, дружба одно из тех понятий, которыми на время стоит пренебречь, — продолжал, не повышая голоса столичный филантроп. — Ну что ж, тогда в виде ответной услуги предлагаю тебе вписаться за меня перед киевской братвой.

— И сколько ты мне за это башляешь!? — нагло ухмыльнулся Сапог, предполагая, что инициатива наконец перешла к нему.

— Ты не понял, — сделал отрицающий жест Карманов, — Платить мне должен ты. Именно в этом и заключается моя добровольная и вполне дружеская услуга.

Учитывая тот факт, что Кирзоев не заканчивал престижную бизнес-школу, Игнат Степанович дал приятелю вполне достаточно времени, для того чтобы оправиться от шквала противоречивых эмоций.

— Открывающиеся для тебя перспективы здесь безграничны. Полная легализация бизнеса, на первое время... Возможность выхода на столичный, а в перспективе на общеукраинский уровень... И дальше, сколько позволит твоя фантазия. И потом, — Игнат хлопнул открытой ладонью между надбровными буграми, — если фантазии не хватит, мой мозг всецело в твоем распоряжении.

Не столь огромный мозг Кирзоева между тем продолжал по инерции сопротивляться...

— Но это перед... конкурентами западло, башлять тебе... — вслух подумал он.

— Нисколько, — убеждающе махнул головой Карманов, — это инвестиции, а не дань!

— То есть, я могу рассчитывать на долю с прибылей?

— А вот это вряд ли! Все-таки мой бизнес чисто благотворительный...

Игнат Степанович невзначай простер над столом свою раскрытую длань, так и не поборовший сомнения Сапог в порыве отчаяния стукнул по ней, и сделка состоялась...

— Кстати, мой интерес о твоих познаниях в истории Римской империи далеко не праздный. Я полагаю, непритязательное прозвище Сапог, как-то не очень уместно на том уровне, куда я пытаюсь тебя протащить. Известно ли тебе, кто был таков Гай Цезарь Калигула, и что означает его имя в переводе с латинянского? Полагаю именно этого каламбура нам следует держаться. Он отлично продекларирует наши намерения...

Нельзя сказать, чтобы дальше дело шло совсем уж гладко. Триумвират Карманов-Кирзоев-Ханоев постоянно сталкивался с всевозрастающими степенями сложности. И кроме того, человеческий фактор тоже играл немалую роль, — так патрицию постсоветского ампира Ханоеву чрезвычайно сложно было притереться к пристрастиям Гая Калигулы, плебея, выросшего на задворках провинциальной промзоны. Игнату Степановичу приходилось часто работать буфером, что тоже не всегда срабатывало... Из внешних же неурядиц вскользь лишь упомяну охоту, по чистому недоразумению объявленную на главного киевского филантропа Интерполом, — более полугода Карманов пребывал в бегах, что помешало ему, как я уже говорил, вовремя подать бумаги на досрочное освобождение Виктора, да и организовать, наконец, достойную встречу, когда тот вышел, отмотав полный срок...

Но Игнат не был бы Игнатом, если бы не умел обращать многочисленные минусы в преимущества. Странствуя по широким просторам некогда необъятной родины, он не просто спасался бегством, а одновременно успевал проделать львиную часть работы по расширению собственного бизнеса из Украины в Россию. На момент, когда инцидент с Интерполом благополучно разрешился извинением высокопоставленного американского чиновника в адрес нашего доброго знакомого (чиновник сетовал на бюрократию и непрофессионализм подчиненных), Игнат Степанович успел подготовить базу для открытия филиалов своей фирмы не только в Москве и Питере, но и в других крупных городах Европейской части РФ. А там, если дело пойдет, он уже нацеливался на Пермь, Новосибирск, Красноярск. Вот только с доверенными людьми становилось все хуже. Ханоев ни для какой практической работы, по большому счету не годился. Гаю Калигуле Игнат Степанович совершенно (и вполне справедливо) не доверял. Самому же тащить на себе как на дрожжах растущий снежный ком совместного бизнеса, становилось просто не под силу...

Вот тут-то Игнат Степанович своевременно вспомнил о доверенном его заботам крестнике.

[1] молодой человек.

особенности навигатора

Само собой разумеется, как педагог со стажем Игнат Степанович не питал заблуждений насчет истинных возможностей Виктора. Он даже не рассчитывал на особую отдачу со стороны последнего.

— По крайней мере у тебя хватит разума не попадаться на воровстве, — говорил наш филантроп, в сотый раз придирчиво оглядывая своего протеже и недовольно качая головой. — Я не могу ручаться, что в твою круглую башку не взбредет что-то вроде «неплохо бы делиться». Только помни, милый, умный берет от жизни ровно столько, чтобы хватило сил удержать, а дурака ловят. Помни и заруби — пенитенциарная система качает деньги налогоплательщиков исключительно за счет дураков. Что до меня, я бы не держал открытыми столько тюрем, а верный учению Дарвина вешал бы попавшихся идиотов на первом крепком суку. Разумеется, если их вина неопровержимо доказана. Я не какой-нибудь зверь. Для тех, в отношении кого возможна судебная ошибка, следует оставить места предварительного заключения... Да-а!?

— Я не пойму, почему вы так беспокоитесь, крестный...

— А я могу спать спокойно?! — парировал Игнат Степанович, вложив в реплику лошадиную дозу сарказма. — Хочешь уподобить меня невинным скотам, которые Дарвина никогда не раскрывали?

Виктор решил поумничать.

— Модель Дарвина нельзя назвать универсальной. Скорее автор описывал знакомую ему систему социальных отношений середины XIX века, которую неправомерно экспонировал на мир живой природы...

Игнат Степанович, поначалу расширивший от изумления глаза, вовремя опомнился и влепил крестнику оплеуху, не дав закончить чужую мысль.

— Не люблю тупоумных зубрилок и разнообразных ботанов. И, кстати, чем тебе мой ответ не подтверждает правоту Дарвина?

— Не уверен, — рассерженно буркнул Виктор, потирая затылок, — да ладно, ладно вам! Что за манера такая строить доказательство при помощи физики?.. Это же чисто гуманитарная... А-а-а!!! Да что же вы все время деретесь?!

— Откуда ты только слов таких препоганых набрался, — отплевываясь и отирая с покрасневшего лица капли жирного пота поинтересовался крестный.

— Трудно сказать, — призадумался Виктор. — Феликс был (то есть он есть!) человеком эрудированным... Ай-яй, ну не начинайте опять... Не нарочно же вырвалось! Тамара тоже, как бы, профессорская жена. Но и зону топтало много людей интеллектуально подкованных.

— Политические? — добродушная морда Карманова исказилась до крайней степени неприязни.

— Аферисты чистой воды, и по большей части люди совершенно никчемушные... Все как вы излагаете...

— Это добре, — кивнул крестный, — вот что, будем считать, что позавчерашний урок ты усвоил. Отныне в моем присутствии можешь без опаски всякие умные термины употреблять. Но когда окажешься среди других достойных людей, будь начеку, и слов зря не роняй. Интеллигентишки имеют мнение, что их за интеллект не любят. Дескать кругом одно жлобьё, против них, светочей наших, ополчившееся. Достойный же человек понимает — их показной ум все одно, что песок в глаза. Не станешь же ты звать культурным человеком того, кто тебе очки втирает... Не за ум их не любят — за неумение себя прилично вести. Все одно, что есть у меня ствол для самообороны — так не стану же я его просто так вот в лоб собеседнику направлять, чтобы видел насколько я зело крут? И помни — мужик должен уметь стрелять, стратегически мыслить и никогда не озвучивать заведомую ложь. Равно как и не произносить необязательных слов, умных или безумных. Да-а!?

— Почему Вы говорите: позавчерашний!?

— О! Сечешь!... — просиял Игнат Степанович, но тут же помрачнел... — Времени мало, дел невпроворот. Предстоит тебе, бриллиантовый, дальняя дорога. Будет тебе в пути нелегко. (Я бы и хотел тебя приободрить, но только что сам сказал про заведомую ложь...). Не могу сказать, дорогой мой, что я хоть столечко в тебе уверен. Не-а! Но более надежного и сообразительного человечка у нас с тобой нет, так что эта поездка будет тебе и экзамен, и учеба, и проверка на вшивость... Выдержишь... Считай это вроде второго рождения. А поскольку регулярной связи между нами не будет, смотри по ТВ шоу «Час героя» с Александром Тишинским. Это единственная программа, приподымающая завесу тотальной дезинфы... Разумеется, для настоящего мастера читать между строк...

Виктор тяжело вздохнул. Не далее как сегодня утром крестный распространялся о трагической безвременной кончине эзоповского языка и о тотальной утрате мастерами слова редкостной способности, сейчас снова им не к ночи упомянутой.

— Правда — она ведь похожа на бактериологическое оружие, — сокрушался Игнат Степанович. — Если у тебя нет к ней иммунитета, ты впускаешь ее в уши, и она медленно начинает разрушать тебя изнутри. Если же иммунитет возникнет, то последствия его могут быть горше самой болезни. Человек должен принимать правду гомеопатическими дозами и следить, чтобы это не вошло в привычку. А для этого есть (то есть был) прекрасный инструмент — недоговорки и иносказания... Если человек осмысливает факты, это не тоже самое, как если ими бьют тебя по голове. Совок был обществом тотальной лжи, но, если вдуматься, настоящее куда лживее. Оно профанировало ужасную правду, превратив ее сначала в экстрим, а затем в пошлость... Язык лукавого раба, намекающий на некоторые обстоятельства, скажет нам намного больше, чем простая криминальная сводка. Но люди больше не желают, или не могут воспринимать обмолвок и намеков... Понимаешь к чему это я?

— Н-не очень... — признался застигнутый врасплох Виктор. Отвлеченно-гуманитарные темы, в отличие от кладезей житейско-прикладной мудрости, вообще давались ему с трудом. Он боялся признаться, что вот уже минут как двадцать перестал вообще слушать крестного. Признаться прежде всего самому себе, ведь почти любая наша достаточно крупная ложь начинается с самообмана...

Но Игнат недаром выпестовал не одно поколение. Смутные мотивы, перепутавшиеся внутри Витька, представлялись ему ясными, как на ладони...

— Пока отдохни, — недружелюбно буркнул он. — Продолжим...

Теперь, упомянув о мастерстве читать между строк, слегка наклонив голову вперед, Игнат Степанович смотрел на Виктора исподлобья лукаво.

— Да не переживай ты так, достоевский! — весело воскликнул он вдруг ни с того ни с сего, с размаху хлопнув Виктора по спине. — Справишься. Главная ошибка народца, не умеющего видеть недосказанное, в том, что чужой интеллект, как правило, переоценивают. Люди глупее, чем кажутся, — хотел сказать «в подавляющей массе своей», но это было бы излишне. Я не знаю исключений из этого правила. Будь ты трижды эйнштейном- разъенштейном, академиком каким-нибудь, Неверинцевым-Бедовым, или Мартином, его мать, Хайдегером, — все одно, если оформить недосказанное тобой вербально, получится полная хрень и банальность. Грешным делом, я даже задумывался, — а не затем ли этот эзопов язык, чтобы скрывать ограниченности нашего мировоззрения. Но нет! То бишь и за этим тоже, но есть помимо этого и другие, расширяющие сознание функции. Да-а!?

— Вы не могли бы не злоупотреблять терминами, крестный? А то я упускаю нечто...

— Да хрен тебе с терминами! — разъярился Карманов. — Не считай другого самым умным на свете, и если он чего-то там недоговаривает, то исключительно с целью тебя сделать. Все хотят одного на...ать! Усек!?!

— Усек... — подавил очередной вздох Виктор.

— И пока ты начеку, этого не произойдет. Если и произойдет, то не по причине, что ты не понял намека. Потому что не надо большого ума, чтобы понимать умных людей. Усек!?

— Усек.

— На этом первый этап твоего инструктажа считаю завершенным ввиду исчерпания лимита времени. Поедешь в Москву. Найдешь человека по фамилии Негодяев. Думаю, фамилия говорит сама за себя. Постараешься (что означает приложишь все силы) найти с ним общий язык. От меня передашь пламенный привет и... Навешай ему всякой лапши, прояви инициативу. Много не говори, главная твоя задача как можно реже давать ему повод открывать рот самому. Поэтому возьми за эталон речи нашего бывшего, — Игнат Степанович скорбно возвел глаза горе, словно бывший уже витал в мирах иных, а не просто лишился кремлевского кабинета, — генсека. Полагаю, ты достаточно знаком с его гомилетическимнаследием?

— Ну-у!!! — промямлил Витя многозначительно.

— Как же все запущено. Я понимаю, что так называемые интеллигентные люди используют вещающий ящик исключительно в качестве рамочки, обрамляющей их говорящие головы... Но иногда, ради приличия, стоит поглазеть и на другого такого же феномена.

— Не думаю, что нас с вами станут показывать, — дипломатично ушел от прямого ответа Витя, — да и смотреть-то не на что. Я хочу сказать, в зоне это было как бы привилегией, так мне больше нравилось книжки читать. Не потому, что я читать люблю, а просто в библиотеке меньше народу...

— Понимаю, — кивнул Игнат уважительно. — Но «Часом героя» пренебрегать не рекомендую. Когда возникнет потребность в моей информационной поддержке (а если она не возникнет после первого диалога с Арктюром Негодяевым, это значит, что ты дал замудрить свою бесполезную голову) Александр Тишинский единственный, кто поможет тебе найти в этой скорбной юдоли очевидные ответы. Итак, повторим задание?

— Приехать в Москву, найти человека по фамилии... Негодяев?... Сказать, что от вас...

— Стоп-стоп-стоп!!! — замахал ручищами Карманов. — Ну что значит от меня?! Как конкретно я тебе говорил, а ну вспоминай!

— Передать... привет?... Большой???

— Горячий, и пламенный, — подсказал Игнат Степанович нерадивому ученику, выделяя особенной интонацией каждое ключевое слово.

Он заставил Витю повторить эту фразу раз двадцать, на протяжении всей репетиции неудовлетворенно, хотя и на разные лады, качая головой.

— Человеческий фактор... мать ...ти — неслышно бормотал он себе под нос.

К слову, хочу заметить, что я ни в коей мере не брал на себя труд цензурировать кармановскую лексику. Произнося матерные слова, Игнат Степанович действительно имел обыкновение смачно проглатывать корень...

— Ладно, — убеждаясь в невыполнимости задачи сказал он наконец. — Давай последний раз от начала, четко, без вопросительных интонаций и придыханий.

Еду в Москву, нахожу Актюра Негодяева, передаю горячий и пламенный привет, — заученно отбарабанил Виктор. Скажите, крестный, а Негодяев... ну почему такая странная фамилия?...

— О! Это достаточно назидательная история, — крестный нашел глазами стул и уселся поудобнее, приглашая крестника последовать его примеру. Предыдущий разговор, как вы можете догадаться, происходил на ногах.... — Известен ли тебе писатель Артур Пирамидонов?

— Это тот, который затрагивает тему говна? — чуть поморщился Виктор. — На зоне в библиотеке держал в руках его книжку, ее прислали в рамках программы ...чего-то там без границ. Я побрезговал время тратить...

— Так вот, — продолжал Игнат Степанович, ни словом, ни жестом не одобряя, но и не порицая литературных пристрастий своего воспитанника. — Известно тебе будет, что Пирамидонов — псевдоним, а не фамилия.

— Я догадывался, — сказал Витя. — В то время, когда фамилии выдумали, пирамидона еще не производили. Хотя литературные ценители на зоне называли его Гондонов, что звучит, по-моему, ничуть не хуже...

Игнат Степанович издал предвещающий беду утробный рык, затем, дождавшись тишины, продолжал.

— Так будет тебе также известно, что Арктюр Негодяев, пишущий под псевдонимом... Красавин? Нет, не хочу соврать! Главное — он полный литературный и мировоззренческий антипод своему сводному брату, то бишь литератору Пирамидонову. По этой причине графоман Пирамидонов издает свой очередной бестселлер, и баллотируется в Верховный Совет, в то время, как достаточно профессиональный литератор Негодяев занимается сомнительным и экстремальным бизнесом. Вот тебе пример того, что происхождение играет важную, но далеко не определяющую роль.

— В смысле, у них был равный старт, потому что они братья?

— Совсем даже наоборот. У них разные матери. Артур вырос на Донбассе, мать его шалава, отчим урка и педофил... Последнее, я думаю, литературное преувеличение, как все, чего касается Артуров талант... Но отец — московский чиновник и культурный деятель, до некоторой степени вообще ни при чем. Арктюр же напротив, вырос в квартире из окон которой виден Кремль, питался исключительно в спецраспределителях, пока Негодяев-старший не сыграл марш Шопена... Тут-то все и начало незадаваться. Для эммигранта Пирамидонова имя покойного отца, произнесенное вовремя и невзначай, наоборот сыграло трамплином в долгую и красивую жизнь. Само собой, это тема, которой в разговоре с Негодяевым ни коим образом не следует касаться.

— А наверно трудно заниматься бизнесом с подобной фамилией, — искренне посочувствовал будущему компаньону Витя, и осекся под недоумевающим холодным взглядом крестного.

Когда рассеялся клубок гнетущего молчания (Кармановская манера игнорить собеседника вместо обычной тактики держать паузу напоминала незадачливому ученику внезапный, как сама весна, туман), Витя на манер побитой собачонки заскулил:

— Ну что такое? Что я опять сделал?

— Прежде всего этот тон, — заметил Карманов предельно сухо. — Да, ты допустил грубую ошибку, но это пятое дело. Ты повелся, когда я твою оплошность заметил. И повелся как какой-то нашкодивший дошкольник: дедушка Ленин, разбивший в сусально-бриллиантовом детстве любимую мамину чашку. Нет, милый, не так реагирует на собственную оплошность волк среди волков...

Но, возвращаясь, собственно, к твоему непростительно-наивному вопросу. Напомни, в чем он состоял?

— Я сказал, тяжело, наверное, жить с фамилией Негодяев... В плане доверия партнеров, я имел ввиду... И девушек, на которых не собираешься жениться!

На этот раз Игнат Степанович не рассердился, а просиял...

— Вот! — воскликнул он, ткнув толстым перстом в небо, отчего случайно задел люстру. — Вот он, корень непонимания мира новой эпохи! Ведь Арктюрчик-то наш, как я уже говорил, тоже не сразу уловил в чем фишка. Когда он кропал свою филигранную прозу, воспользовался псевдонимом. И всячески пытался подчеркнуть, какой он беленький и пушистенький. Явился гоповатый брат, не вполне владеющий русским языком и явно переоценивающий комплекс собственной брутальности... И вот, мы имеем то, что имеем...

— Человечеству нравятся плохиши?

— Совсем не в этом дело, — замотал головой Игнат. — Человечество разуверилось. Толстый слой невидимого глянцево-воскового крэма на всем, что подлежит продаже и перепродаже, вызывает приступы тошноты. При этом не осталось ничего (включая предметы, которые, казалось бы, ни на что не годны, к примеру честь) что бы не выставлялось на продажу. До нас эти технологии еще не докатились в полной мере, но что касается человеческих отношений, — в торговле этим товаром мы преуспели. У нас просто не было никаких богатств, помимо мелодраматических соплей... Как следствие, мы стали думать о себе хуже, чем мы есть на самом деле. Это естественно, если толкаешь залежалый товар третьего сорта за высший сорт, начинает казаться, что это и не третий, а полная некондиция...

— И тут появляется партнер, который называет себя (товар третьего сорта), порченным! — впал в воодушевление Виктор, как воодушевился бы любой не очень умный человек, обнаружив, например, что понимает геометрию Лобачевского... — и ты просто веришь ему!

— Не совсем. Ты просто испытываешь к нему легкую симпатию. Верить нельзя никому и ни при каких обстоятельствах. Таков главный закон бизнеса, непроговоренный прямо классиками марксизма. Если поверил — ты труп.

Игнат Степанович посмотрел на часы.

— Завтра в это время будешь трястись в поезде. А теперь пора в кровать. Рекомендую еще раз посмотреть на сон грядущий «Время героя». Это стимулирует тебя для предстоящей борьбы.

Просто так, к слову, столь навязчиво рекомендованное Игнатом Степановичем шоу Витя нашел в сетке программ самостоятельно, еще во время своего сожительства с Тамарой. Разумеется он гордился тем, что своим выбором наперед оправдал грандиозные ожидания, возлагаемые на него крестным, но, как и положено личности с тонкой душевной организацией гордился втайне от остальных, а, если копать глубоко, то и от самого себя. И, если мы будем достаточно честны с собой (поставив себя на место Витька, потому что в отличие от него мы способны проанализировать свои тайные порывы) мы вынуждены будем признаться, что «Время героя» скорее пугало нас (его), а не оказывало то стимулирующее воздействие, на которое рассчитывал Игнат Степанович. Было в этом новом шедевре телевизионного формата нечто от сталинского ампира, заставляющее чувствовать себя муравьем на фоне героя эпохи. Именно в этом далеко негероическом ключе расшифровывалось название передачи...

Изначально героев было двое, они сверлили взглядами телеаудиторию и говорили, игнорируя друг друга, достаточно жуткие вещи. Эффект хоррора был потрясающим, — на двадцатой секунде у прошибаемого зрителя начитали дрожать коленки, минуту спустя его прошибал холодный пот, и, если поблизости находился неглухой человек с чуть более устойчивой психикой, он мог отчетливо слышать, как у испытуемого не попадают друг на друга стучащие зубы... По непроверенной и недостоверной статистике частота вызова скорой помощи на дом во время эфира программы и после него возрастала в десятки раз. (Мы с вами помним, что в то самое время скорая не выезжала ни к кому, и на этом основании полагаем подобную статистику высосанной из пальца, но если предположить, будто жертвы телевидения все же пытались вызвонить неотложку, то, надо полагать, цифры эти недалеки от фактов). Съемочной группе, казалось, есть чем гордиться, на самом же деле вскоре выяснилось, что таким вот художественным приемом они не в состоянии донести до аудитории тот список простых истин, ради которого спонсировал спорный проект анонимный заказчик. Пришлось в экстренном порядке изымать второго героя из кадра. Не навсегда. Поначалу каждому из ведущих давалось по пять минут, и таким образом их грозно вещающие головы чередовались в течении эфирного часа. Кто-то из фокус-группы однако вскоре заметил, что двое из ларца слишком часто противоречат друг дружке. Эфир разделили, и теперь каждому из героев был предоставлен полный час, один раз в две недели, без перерывов на назойливую рекламу (на последнем условии постановщикам хоррора удалось настоять, иначе эффект совершающегося на наших глазах жестокого чуда было бы совсем невозможно удержать).

Вите больше нравился не суровый и бескомпромиссный Тишинский, а Кронид Рыбаков, в изначальном проекте изображавший того самого доброго следователя... В этом его позиция не совпадала со вкусами крестного, который не любил политесов...

Появляясь на экране, мягкотелый Кронид в замшелом допотопном пиджачке «ёлочкой» испуганно щурился сквозь новенькие модные (не в пример прикиду) очочки на люминисцентные лампы, втягивал голову в плечи и безуспешно пытался слиться с интерьером, но по воле дизайнеров сливаться было не с чем. Никакого интерьера не существовало. Было только чистое как лист пустое поле, отсылающее вас к белому безмолвию Крайнего Севера или же к холодному фантастическому сиянию неопознанного космического объекта, — сверхновой звезды или ледяной кометы. Витя не был достаточно силен ни в физике, ни в астрономии, чтобы корректно разобраться со своими причудливыми ассоциациями...

Глазу не было за что зацепиться в этом минималистическом велелепии... И Кронид начинал осознавать, что отныне ему, представителю человечества, придется мириться с этими новыми, отсутствующими формами (разумеется, все это было исключительно коварным режиссерским трюком, поскольку ведущий наверняка не мог быть не подготовлен к тому, что подстерегало его внутри эфира. Скорее всего, белое поле вообще являлось наложением на уютный бардак камерной студии, где попеременно располагались Тишинский и Рыбаков). Он начинал говорить, глядя в камеру, то бишь на телезрителя взглядом одновременно удивленно-виноватым и обличающим.

— Как вы смеете, — бормотал он, — пребывать в пошлом комфорте подлого совка, в то время как остальное, прогрессивное, человечество не побоялось бросить вызов постылому духу времени, шагнув в неизведанное.

К концу первой фразы в голосе ведущего начинали звучать дребезжащие нотки захлебнувшегося в разряженной атмосфере вдохновения...

— История, — продолжал он, расправляя плечи, — это не гарантия и не блуждание по кругу, даже если вслед за Гегелем понимать под кругом спираль...

Теперь уже Витя перепугано ёжился, вжимаясь в кресло, понимая, что ему никак не укрыться от этих осуждающих слезящихся глаз. (Слезы Рыбакова скорее всего были вызваны слишком ярким светом, и не имели отношения к той непреходящей вселенской скорби, выразителем которой он в данный момент являлся).

Но, на протяжении монолога, все сильнее себя распаляя, Рыбаков понемногу доходил до той невидимой грани, где совершенная (по его мнению) любовь (до которой, как известно, один шаг от абсолютной ненависти) изгоняла страх. Человек прилюдно выдавливал из себя виртуального раба, и, когда раб, хотя бы на непродолжительное время, оказывался снаружи, стеснять себя в выражениях было уже не перед кем...

— Мы — жалкое сучье племя, недостойное называться людьми, потому что единственно рожденный свободным имеет право именоваться человеком. Подлое наименование советский гражданин не более, чем дьявольский оксюморон...

Если мы хотим сохранить объективность и не станем всецело опираться на восприятие Виктора, мы вынуждены будем признать, что все эти обескураживающие филиппики были не более чем лирическими (хотя и достаточно избыточными) отступлениями от злободневных тем, которым Кронид Рыбаков посвящал основную часть эфирного времени. Злободневные темы ушли, а это озлобленное нытье, которое неизвестный Вите по имени и фамилии уже упомянутый мною бард назвал древнерусской тоской, въелось в подкорку. Так въедается в ваши брюки случайная краска, когда вы идете весной весь наружу, в прекрасном настроении, наслаждаясь пейзажем, даже если нечем особенно насладиться, потому что вас окружают минимум зелени и спальные коробки. Вдруг пробуждаетесь на миг от своей апрельской эйфории, глядь — а на штанах пятно! И хоть убей вас, — вы ведь все одно не вспомните, какого именно свежеокрашенного забора или скамейки вы нечаянно коснулись. Да это и не поможет делу. Так Витя не помнил, какие конкретные поводы заставляли Кронида Рыбакова два раза в месяц убеждать его, Витю, ненавидеть себя. Ненавидеть не как ошибку природы, или следствие имевшей место в далеком прошлом неосторожности родителей, а как мелкое, но вполне закономерное и очень вредное зло, отказавшееся от пакета не предоставленных ему злом покрупнее прав, и потому не имеющее моральной привилегии мыслить о себе снисходительно... Витя и сам чувствовал (не знал, не подозревал, а именно чувствовал!), что с ним не все в порядке, но на это снисхождение (милосердие, если хотите, и если таковое возможно мыслить не персонифицировано) особо рассчитывал...

— А нет вам, дудки! — восклицал тут Рыбаков, делая пальцем в сторону объектива движение пикирующего бомбардировщика. — живите и мучайтесь, подлые твари! Мучайтесь перед тем, кому насолили, за кого не заступились перед власть предержащим Магогом, как будто ваше заступничество могло сыграть какую-то роль, Страдайте, потому что жрали макароны с килькой, пока все живое вокруг убивали в психиатрическом ГУЛАГе. И, возможно ваши мучения зачтутся вам в будущей жизни, которой, между прочим, действительно нету. Тут мы имеем дело с медицинским фактом.

Вся беда в том, что эта конструкция Вите интуитивно не нравилась, и он неосознанно искал случая ее опровергнуть. Вите не нравился Рыбаков, как не нравились ему многие вещи, в зависимость от которых он неуклонно подпадал... И, уже почти осознанно, Вите не нравился он сам, в подобной зависимости пребывающий.

— Да не трать ты попусту время на этого клоуна! — рявкнул на него крестный, застав его как-то за просмотром программы. — Александр Тишинский уму-разуму хотя бы научит, а от этой гниды пользы, как от дохлого плешивого енота...

К слову сказать, Кронид Рыбаков действительно до странности напоминал енота, — вполне живого и вообще странно довольного собой, но уже начинающего плешиветь...

Витя был вполне согласен с оценкой крестного, но не пребывал в согласии с собственным я. Поэтому полутайком продолжил просмотр...

Но Тишинский... Витю он не привлекал совершенно. Он работал в другом, довольно своеобразном формате (как сказали бы теперь), и ориентировался на ту часть аудитории, которая нашла в себе каплю здравомыслия и справилась с вызовами Кронида, а, вполне возможно, не ориентировался вообще ни на кого. Трудно себе представить из нашего времени человека, обладающего долей эдакого здравомыслия. Сегодня, как и десять лет назад, мы продолжаем обижаться, кто на власть, кто на либералов, кто же на нищебродов. Есть и такие, что замахиваются на Провидение. Но почему-то никому не приходит в голову обижаться на суровый климат или плохую погоду (если, конечно, некто не копает так глубоко, что климат и погоду видит частью глобального Замысла о нас...).

Да, скорее всего аудитория Александра Тишинского носила воображаемый характер. Если слишком долго дурачить какого-то одного человека (предположим, что нехорошего, чтобы снять с себя обвинения в чрезмерной испорченности), в воображении неизменно возникает образ оболваненного нами объекта, у которого по вине внешних обстоятельств с глаз падает пелена. Перспектива неизбежного объяснения нас вряд ли ободрит... Именно таким прозревшим нехорошим человеком и был потенциальный зритель минималистического шоу Тишинского. К дефиниции потенциальный следовало бы добавить определение высосанный из пальца, потому что на деле нехорошие люди не прозревают. Случается, однако, что они с размаху бьют вам в челюсть или похабно ругаются, но при этом неизменно с пеленами на глазах...

Но Тишинскому, равно как и его невероятным заказчикам, похоже вообще было плевать на зрителя, даже на того, случайного, который привык смотреть все подряд, и не предпринял попытки освободиться от власти голубого экрана после того, как закончилась предыдущая передача. Или же включил, чтобы посмотреть на Кронида и не заморочился, обнаружив подмену. Или же и подмены не обнаружил (в данном случае уместнее, простите за невольный сексизм, не обнаружила), поскольку на экран не смотрел(а), занятая решением собственных бытовых вопросов. Или же у кого-то настолько плохое зрение, что в неопределенной форме пятне на экране трудно отличить условно-стройного Рыбакова от его тучного двойника, у которого, иногда кажется, жир стекает по лбу вместо пота. Или не зрение виновато, хотя, по правде, кроме домохозяйки только старик способен бездумно пялиться в ящик, а просто телевизор плохо показывает. Да, товарищи, мы в самом начале девяностых, и телевизоры у большинства отвратные, этот факт продолжаем держать в уме. Потому что, слишком долго служили бронзовому упырю и не наработали себе на плоский экран! Ах да, никто ведь и не видел еще, какие они плоские экраны. Возможно это выдумка злостных агентов влияния, что слушают по ночам ЦРУ, ловко маскирующееся под радио-свободу (имеющий уши да услышит мой сарказм, хотя бы для этого мне пришлось выучить иностранный язык). Граждане-товарищи-быдло (если лично вы не быдло, то да, это я вас так оскорбляю. Если вы меня слышите, вы не можете быть кем-то еще, иначе бы вы меня видели, и тут же выключили) не надоело ли вам еще пытаться услышать от меня что-то вечное. При слове о вечном вы должны были бы пойти в клозет, чтобы засунуть себе в рот два пальца. И вам бы следовало отправить туда же все ваши книжки. Оставьте себе три: Макса Вебера, справочник по менеджменту и Декларацию прав человека. Но, что касается третьей, остерегитесь касаться ее своими измазанными в блевотине пальцами, пока не усвоите урок первой. Пусть вся ваша духовность, маскирующая ваше подлинное пошлое скотство, развеется по канализации, после смыва бачка. Подлинные ценности впереди, в названных мною предметах, к которым вас не следует подпускать, пока вы не усвоили главный урок. Ну и, по ходу дела, не избавились от квасного угара. Вот в таком приблизительно стиле, лениво и добродушно, произносил ведущий свои монологи... Произносит и по сей день, насколько я могу судить...[1]

Но Тишинский не говорил монологами. Чаще он просто подолгу игнорировал зрителя, созерцая раскачивающийся ботинок на закинутой на ногу ноге. Или ловил пятерней умозрительную блоху в далеко не умозрительной бороде, или чесал волосатую грудь или даже (страшно подумать до обнажения каких неприглядных деталей докатилось тогда телевидение) область промежности. Оправданием тележурналиста (потому что вряд ли удастся найти оправдание для выпускающей команды и дирекции канала) может послужить тот факт, что он проделывал все это крайне профессионально. Профессионализм же (дабы меня самого не обвинили в размывании понятий) заключался в завораживающем эффекте, который подобная забота о себе производила на зрителя. Телезритель(ница) не скучал, и не начинал щелкать по каналам, а оторвавшись от обыденных дел и мельком взглянув на экран завороженно смотрел(а) дальше, забыв подчас, что рука его застыла на ручке раскаленного утюга...

Переплюнув эффект Штирлица, а также в разной степени плохого, хорошего и злого ковбоев, Тишинский вдруг умело изображал внезапное пробуждение из анабиоза, вздрагивал и единственный раз за весь эфир смотрел в объектив (то бишь вам в глаза) вполне доброжелательно. Иногда, он даже на долю секунды позволял себе улыбнуться.

— Ох, что-то я тут замечтался, — говорил он... И продолжал заниматься своей незамысловатой гигиеной, наращивая напряжение и побивая все мысленные рекорды молчания в эфире.

Сказав между делом все, чего казалось бы и не собирался говорить, по причине слишком низкого качества аудитории, Тишинский завершал передачу очередным аллилуйя в адрес книги Вебера, которую называл библией нашего времени, равно как и всех последующих времен.

— Если у вас, разумеется, вообще будет будущее, — добавлял он с плотоядно-обаятельной улыбкой. — А оно, в свою очередь настанет, если вы усвоите главный урок. Ни личная порядочность, ни лояльность демократическим идеалам, ни даже толерантность к неизбежным порокам не могут послужить отправным эталоном для новой системы ценностей. Той, что необходимо принять, чтобы выжить. Есть только одна простая вещь, которая была и до конца времен остается этическим эталоном всего. Это деньги. С появлением денег начиналась цивилизация ценностей, с исчезновением их, если, не приведи пограничный господь, победят эти красно-коричневые моллюски, она и закончится. Дальше каннибализм и взаимное самоистребление. Пока!

Экран гас, словно в стареньком телевизоре сгорел предохранитель. Еще одна находка дизайнеров. В течение полуминуты месмеризированный зритель созерцал условный квадрат Малевича, после чего его бесцеремонно возвращала к жизни реклама. Реклама была везде, — она перебивала любую передачу каждые четверть часа. В «Часе героя» рекламы не было!

— И что это за хрень! — искренне недоумевал Виктор.

— Милый, тебе нечем заняться, а я зашиваюсь с работой по дому, — отвечала Тамара, хотя и не видно было, чтобы она хоть сколько-нибудь зашивалась, полулежа в кресле и потягивая аперитив…

— Тебе помочь?

— Есть рукастые мужики, у которых спорится дело, — подавляла вздох она. — похоже ты не из их числа, но я тебя не виню. Я никого из вас не винила, но признаться мне не везло с мужчинами…

— Че сделать-то!?

— Понимаешь… Настоящий мужик берет и делает… Не спрашивает…

— Да ладно… — Витька почему-то взяла настоящая досада, хотя никогда ранее он не отличался особенной чувствительностью. Даже какие-то сопли навернулись на глаза… Какой позор… Не хватало при ней рас… Ну нет!!! Нет… Нет!

Витя разрыдался, впервые за необозримый срок, просыпаясь у крестного, на безопасной дистанции от еще недавнего прошлого, перед не выключенным телевизором…

— Кажется я ненавижу две вещи, — сказал он утром Игнату Степановичу. — Права человека и Макса Вебера.

— Молодца, — без особого восторга в голосе кивнул крестный. — То есть, я хочу сказать, ничего удивительного в этом нет. Вполне здоровая реакция молодого организма. Хотя и неразумного.

— Почему это?

— Да потому, что ты от страха едва в штаны не наложил! Надеюсь, ведь не наложил, нет!?

— Нет! — возмутился Витя, — потому что я не понимаю, какого мне пугаться?!

— Я и сам не понимаю, — развел руками Игнат Степанович, — какого нам бояться прав ничтожных мира сего, если на деле мы превосходим их в порядки разов! А ведь превосходим, так!?

— Понятия не имею о чем это вы, — огрызнулся Витек, — и если по правде, то насчет всего этого телевидения, я так думаю, вы развели бурду на пустом месте. Нет в этом Тишинском ничего, что в жизни помогло бы!

— Как сказать, как сказать… А если нет, то почему он в тебе такую неприязнь вызывает!? Ведь, говоря по правде, это же дрянь человечишко! Невооруженным взглядом видно. Я не удивлюсь, если узнаю, что он тайный гомик, героинщик, или по меньшей мере педофил… Или то и это вместе взятое! При такой-то отвратной морде!

— Вы сейчас прямо как он говорите…

— А то...

Повисла пауза, судя по ее тональности необязательная. Просто Карманов счел, что исчерпывающе ответил на поставленный вопрос и ждал от крестника инициативы. Крестник между тем вовсе не считал ответ исчерпывающим и вообще заплутал в феноменологии кармановского духа. После всех доходчивых разъяснений новая реальность, едва начавшая приобретать определенную привлекательность в своей оформленности, вдруг поплыла, расправленная брутальной харизмой жирного бородатого мужика с телевидения, и напоминала теперь густой матовый серый кисель, тот в который можно ставить ложку.

— А-а... Э...ээээ! Кто такой вообще Макс Вебер? — нащупал наконец правильный вопрос Витя. — Наверное предприниматель какой-то? Бизнесмен?...

— Других вариантов ответа нету? — поинтересовался крестный. — Маркса, Энгельса, Ленина помнишь?

— Ну да... Такое разве забудешь...

— И то верно. Так вот, Вебер это сегодняшние, Ленин, Энгельс, Маркс, только неформальный.

— О-опять ничего не понял! — воскликнул Витя, забыв от досады о почтении, которое по праву внушала гигантская фигура крестного, так что в его вскрике прозвучала подозрительно-фамильярная нотка... — Крестный, вы можете не загадками все говорить, а объяснить мне, как простому человеку, чего эта вся пофигень значит?! И какое отношение имеет этот хрен к трем скелетам из анекдота (я про наших основателей марксизма)?

— Я, конечно, постараюсь, — не скрывая нотки легкого раздражения кивнул Игнат Степанович, раз ты у нас такой, нахрен, любознательный... Только путано это все от конца и до начала, и как говаривал один из трех скелетов, — один лишь чёрт отличит синего беса от зеленого.

При слове чёрт Вите отчего-то представился впавший в свой медитативный ступор Феликс, с его фразой: «А Васильевич-то наш крут. Пернатым змеем умеет представляться!».

Наваждение представлялось столь ярко, что Вите пришлось несколько раз энергично тряхнуть головой, дабы от него избавиться...

— Ты в порядке? — спросил Карманов. — Ну, если да, то слушай. В самых общих чертах. Иначе на вокзал опоздаем. Кто такие реальные Энгельс, Ленин, Маркс я, понятия не имею. И, положа руку на сердце, не желаю иметь. То, как их представили массам, — (Витя опять вздрогнул), — это и есть стержень проблемы. Сейчас, в эпоху постмодерна, — Игнат Степанович поднял вверх палец и заговорщически улыбнулся, вводя в лексикон крестника новый термин, — повсюду наблюдается некая девальвация смыслов. У них там, понимаешь, заграницей не только гамбургерами обжрались до усрачки, но и культурной продукцией. У нас всё наоборот. Конечно, в последнее время книжный рынок перенасыщен на самый извращенный вкус продукцией, но у нашего интеллектуала (в условном смысле) от нее скорее несварение, чем пресыщенность. Обожравшийся голодный, и утративший аппетит сытый это две переменные с разными знаками, как я представляю... Да что с тобой такое!? А?!?

— Дорогой крестный, я же прошу попроще, — залепетал Витя, обхватив разрывающуюся от видений голову руками. — Я же кончал другие университеты...

— Да-да, — пробормотал Игнат Степанович озабоченно. И все-таки, у тебя проблемы со здоровьем? Извини, но на карту у нас поставлено все, так что твою миссию я ни при каких форс-мажорах отложить однозначно не могу!...

— Я... Наверное съел на завтрак что-то несвежее... Все нормально, я еду.

— Вот и славно. А про концепцию Макса Вебера я могу попытаться объяснить в двух словах. Она заключается в том, что наиболее полное свое выражение так называемые христианские ценности получили в протестантской этике. Суть таковой, сводится по большому счету к одной аксиоме. Только человек, добившийся успеха в жесткой конкурентной борьбе имеет право таковым (то бишь человеком) считаться. Остальные граждане отдыхают. На этом простом постулате, согласно Веберу, добилась своего величия так называемая европейская цивилизация, в период первичного накопления капитала. А эта страна, заветы Макса Вебера проигнорировала, в результате мы видим плачевный итог.

— Это правда? — спросил Витя.

Игнат Степанович пожал плечами.

— Я не сторонник всяких там христианских ценностей. Свои ценности я творю сам. Поэтому вопрос твой, в контексте нашего плотного и плодотворного общения выглядит совсем наивно. Для тех, кому ценности, и прочая хрень навязываются извне, наверное, это так. Не пойму только, как возможно овце (или козлищу, в данном случае не важно, какая именно ты скотина) находясь в здравом уме и твердой памяти почитать себя успешной, тогда как успех ее полностью в руках той невидимой организации, которая дергает за ниточки, выступая в роли держателя ценностей. Не пойми только, будто это опять конспирология. Может так оказаться, что никакого кукловода и нету, а есть исключительно Кукл. Идея универсального манипулятора, за которой не стоит никакой реальной личности. Но о каком, женевская твоя конвенция, б...дь, успехе можно серьезно говорить, и о какой состоятельности?

— Мутно все как-то, — признался Витя. — А как по мне, то весь этот базар не приводит ни к чему. Лучше бы пробовали договориться, а то у них в реальных делах полный разнобой.

Карманов отчего-то разозлился.

— Свою, б...дь, линию надо гнуть, а не договариваться с у...щами! — он даже хлопнул кулаком по какой-то попавшей под горячую руку плоскости. — Ладно, ты собрался? А то мы, действительно, заболтались...

Не было никакой нужды ехать так рано, до отправления поезда оставалось еще что-то около четырех часов. Игнат Степанович, между тем, как-то даже подозрительно суетился. По дороге к гаражу он энергично крутил головой, тревожно нюхал воздух и по-звериному замирал вдруг, так что обычно с трудом поспевающий за ним Виктор по инерции оказывался впереди. Придя на место, Карманов долго изучал навесной замок, изыскивая и здесь следы постороннего присутствия.

— Кто-то пытался влезть?.. — участливо поинтересовался Витя.

— Да вроде нет... — не сразу ответил крестный. Глухой голос его доносился будто бы из какой-то параллельной реальности.

В микроавтобус загрузили сорок пять коробок с детским питанием.

— Глупо гастролировать в холостую, — объяснил Игнат Степанович. — Отработаешь себе билет. Там, на Киевском вокзале тебя встретит человек по имени Шкелет. Он возьмет сколько ему нужно. За все заплочено. А что останется можешь продать, или организовать бартер, или... Короче пользуйся по своему усмотрению. С наличностью сейчас тяжело, — того, что я тебе дам хватит только на ограниченный отрезок времени. Дальше крутись.

Когда партия была погружена, он вдруг решил воспользоваться машиной жены. Так что пришлось наспех перегружать. Хотя, повторяю, никакой нужды спешить не было, — до поезда по-прежнему оставалось три с половиной часа. Выехали, и Карманов избрал странный кружной путь, словно изначально стремился попасть не на вокзал, а от него. Кроме того, он явно избегал прямых и широких улиц, выбирая для езды наиболее глухие закоулки, и постоянно высматривая кого-то в зеркале заднего вида. Нарочито скрываемое его беспокойство в конце концов стало заметно даже столь непонятливому человеку, как Виктор.

— Что-то происходит? — спросил он.

— Ничего, — ответил Игнат Степанович опять глухо и не сразу. — Совсем не чего не происходит! Могло бы произойти, но вряд ли произойдет.

Остановились в нескольких кварталах от вокзала.

— Пойди посмотри, что там, — приказал крестный. — Или нет, я сам схожу. Или иди ты. Но ты никого не заметишь, так что лучше я... Но я сам слишком заметен. Почему ты сидишь?!!

— Жду, когда вы договорите, чтобы ничего не упустить...

— Это толково, — похвалил Карманов. Ладно, пойди и приведи носильщика. Только поторгуйся с ним, а то они нас за людей считать не станут. Или лучше скажи, что человек сидит в машине и просит подойти. Я сам говорить буду.

Если у вас ранее сложилось мнение, что подобные колебания вообще-то были несвойственны характеру Игната Степановича, я должен вас заверить, что ваше первое впечатление соответствовало действительности. Обычно Карманов действовал нагло и прямо, не то чтобы пренебрегая последствиями, но самой своей наглостью сметая их плачевный результат (разумеется, там, где его возможно было смести). Просто сейчас он явно был сам не свой. Какие крайние обстоятельства вызвали эту тихую бурю беспокойства, Виктор так и не узнал, ни тогда, ни потом... Пока шли к вокзалу (носильщик оказался удивительно сговорчив, что еще больше раздразнило внезапную кармановскую паранойю), Игнат Степанович предпринимал попытки использовать Виктора в качестве живого щита, что выглядело особенно комично, учитывая крайнюю тщедушность последнего. Погрузили коробки в вагон, когда до отправления оставалось еще минут пятьдесят. Ради безопасности и надежности, как он сам это объяснил, Игнат Степанович отправлял крестника в плацкартном вагоне.

— Это не потому, что мне жалко лишние двадцать тысяч, ты пойми. Деньгами бросаться дело, конечно, дурное, но купейный вагон не пустая трата. Я за то, чтобы культивировать чувство собственного достоинства в партнере, если это напрямую не угрожает бизнесу. А пребывание в замкнутом пространстве с тремя незнакомыми людьми, когда на твоей душе ценный груз... Замечаешь, где тут прямая угроза? Будь на месте этих троих неизвестных я... Убивать такого трогательного теленка я бы может и не стал, но за десять ящиков товара из поезда бы вышвырнул. На неполном ходу, чтобы не сильно расшибся... Но во мне сильна отрыжка гуманистических идеалов. Нынче же люди пошли конкретные и крайне грубые. Так что езжай без должного соблюдения статуса и удобств, как все совки ездили. Трудно предположить, чтобы жадность взяла верх над завистью, и коллектив из сорока с лишним человек порешил тебя убить, при этом сам не разделившись на несколько враждующих лагерей. Если по-хорошему, на каждого даже одной коробки не наберется...

Неприхотливый Виктор, которому вагон напомнил места его недавнего пребывания, согласно кивнул. Пришлось извернуться, загружая ящики, потому что несмотря на то, что до отправления было еще далеко, все пассажиры уже сидели на своих местах. И даже более того, третьи полки в вагоне, — античеловеческое изобретение, предназначенное, кажется, для хранения матрацев, заняли какие-то человеческие или же отдаленно напоминающие людей существа. Не хочу, чтобы охранители каких-либо ценностей упрекнули меня за последнюю фразу, поэтому сразу сделаю оговорку, — Витя по умолчанию принимал себя за одного из последних, ощущая, как в плотной духоте вагона все слишком человеческое на время покидает его... Разумеется, этим ощущениям не дано было найти словесное выражение.

Карманов, между тем, избавившись от подавлявшего его волю к власти ощущения близкой опасности, проявил обычную для человека, занимающегося экспедиторским бизнесом активность, дал десять тысяч проводнику, за то, чтобы тот помог распихать коробки, оценил ближайших соседей Витька на предмет возможных конфликтов и мелких неприятностей, оставшись в целом удовлетворен диспозицией.

— В Москве дождись Шкелета, — напомнил он, напутственно хлопая крестника по плечу, — не выходи раньше времени из вагона. Никуда не спеши. Это такой город, где все куда-то зачем-то бегут и давно забыли зачем. То есть, пункт назначения и список дел помнят прекрасно, а на вопрос: что изменится, если на минуту встать и оглядеться по сторонам, категорически не способны дать ответа. Собственно, сам вопрос, если донести его до их сознания, способен на полдня ввести их в ступор. Но сознание человека, находящегося в Москве более трех суток, надежно защищено от внешних влияний. Они не способны на полноценное участие в частной беседе и воспринимают только общественное мнение. И то избирательно. Воспользуйся этим, если придется вести войну, и помни заверение Сунь-Цзы, что настоящая битва выигрывается на нейро-лингвистической стадии... Оружием противника можно разве что добить. Ну, бывай!

И, пока Виктор, впадая в состояние близкое к ступору, пробовал честно переварить хотя бы долю сказанного, крестный испарился.

[1] вскоре после того, как была рассказана эта история, рассказчик узнал, что Александра Тишинского не стало. Он скоропостижно скончался от сердечного приступа в возрасте пятидесяти трех лет.

___

Оставшееся до отправки время, Витя просидел на своей полке, тихо удивляясь происходящему, — когда остаток прощального напутствия бесследно выветрился из его головы, и он, больше не занятый мозговым штурмом, начал оглядываться по сторонам и даже подмечать кое-какие детали, тогда с немалым удивлением обнаружил некоторые из них, отличающие вагон от своеобразной версии камеры, за которую его по первому впечатлению принял.

Слишком пестрая, даже на самый недальновидный взгляд собралась здесь публика. Хотя, при всей своей поверхностности и недальновидности, Витя еще в самом начале отсидки понял то, что не желают и не могут понять бесчисленные враги и жертвы тоталитарных систем. Все кажущееся нам единообразие может сознательно вводить вас в заблуждение. Все общие принципы, используя которые доморощенный социолог пытается оценивать толпу, ничто в сравнении с нюансами. В свою очередь нюансы открываются далеко не каждому благодарному исследователю, а только тому, которому они сами по причудливой своей прихоти пожелали открыться. На то они и мелочи — одухотворенные милые чудачества бездушной биомассы, которую неизбежно представляет из себя человечество, если пытаться рассматривать его как целое. И ни один в достаточной степени здравый человек, которому когда-либо открывались эти неожиданные грани, не станет утверждать, что человечество можно сколько-нибудь понять, потому что он догадывается сколь много мелких и бесполезных чудес продолжают представлять для него слепое пятно...

То неоднообразие, которое наблюдал теперь Виктор, сидя на нижней полке и вертя головой, не имело, однако, ничего общего с деталями, в которых часто скрываются божественные, титанические или просто забавные существа. По-настоящему оригинальными были только пассажиры третьих полок: цыгане, неидентифицируемые люмпены, возвращающийся из краткосрочного отпуска домой курсант, сельские жители, отправившиеся хоронить скоропостижно и нелепо скончавшегося родича... Из облеченных малой доли внимания пожалуй заслуживал пассажир напротив и сверху, — лысоватый мужик за сорок, с вполне заурядной физиономией, в джинсах, приобретенных, судя по степени их амортизации, а также по хорошо прошитым швам, задолго до обретения чаемой свободы массового потребления... Мужик, как и Виктор, достаточно изумленно оглядывался по сторонам. На какой-то призрачный миг нашему герою подумалось, — вот тот, кто сполна разделил мою судьбу, но нет... Сохранить на воле такие хорошие брюки было гораздо сложнее, чем не порушить жалкий остаток социальных связей. Посудите сами, у Вити после отсидки оставался крестный, а штанов приличных не было. Если бы наш герой был немного понаблюдательнее, наверняка бы заметил, что сосед в отличных брюках везет с собой несколько футляров от музыкальных инструментов. Это отнюдь не выдавало в нем тайную творческую личность, поскольку было время, когда везти мог кто угодно, что угодно и куда угодно, с одной единственной целью — сбыть это что угодно с рук по наиболее приемлемой цене, а затем приобрести то же самое или что-то иное для той же самой цели. К лысоватому мужику в джинсах, забегая вперед скажу, эта ремарка не имела отношения. Но сейчас Витя торопливо отвел от соседа по диагонали взгляд, чтобы рассмотреть личность куда более примечательную — того, что сидел напротив. По-девчоночьи обнимая колени, там расположилось существо, или корректнее будет сказать личность, — простите за оговорку, но мы, выросшие в насаждаемом однообразии, легко принимаем за симптомы расчеловечивания все яркое и непохожее, — бритоголовое, при этом несвежевыбритое, с подведенными жирной темно-лиловой линией глазами и криво намалеванным третьим глазом. Будто художник, совершавший действо бодиарта малювал под мухой, — когда выводил правый (от смотрящего) угол мрачного ока, рука дрогнула. Существо, пардон личность, завывало какую-то довольно странную гармонию. Витя по опыту знал, что эта тарабарщина называется мантры. Опыт заключался в отбывании срока с кришнаитом, посаженным на восемь лет де-факто за свою веру, де-юре же за растление малолетних, заключавшееся в попытках эту самую веру распространить. Несчастный до отбывания срока имел неосторожность работать по совместительству школьным учителем и сеять семена неразумного сомнения в души учеников. Так, загибая далеко в сторону, по крайней мере казалось Вите с его слов. Наверняка была и другая сторона вопроса, о которой много лет спустя расскажут нам борцы с сектантством...

Но человек (или все-таки существо, без всякого унижения статуса такового) в вагоне не был похож на кришнаита, если, разумеется, возможно судить обо всех кришнаитах по одному Витиному знакомому. Кришнаиты, опять же если коротко, были куда попроще, и вокруг себя не образовывали такое поле страха, называемое духовно-нравственными авторитетами тех лет негативной аурой. Только, не поймите это как утверждение, будто первые источали любовь, а второй — некий эфирный продукт противоположный любви. По горькому опыту знаю, — люди ну хоть сколько-нибудь интеллигентные склонны толковать это именно так. Но что интеллигентный человек может знать о любви, или о не-любви (если, конечно, речь заходит не о чувствах, а об эфирных субстанциях)? В меру интеллигентный человек знаком исключительно с одной из таких <субстанций> — собственной интеллигентностью, и относительно нее готов делать безапелляционные суждения по поводу всех остальных. Но я же не алхимик (чего и вам от души желаю), чтобы хоть сколько-то понимать в тонких эфирах! Зато, после этого необходимого (увы, увы, увы!!!) отступления, вы надеюсь лучше поймете, что я хочу сказать о человеке в белом халате, вокруг которого вились клубами почти осязаемые пары страха. И, хотя научно-технические метафоры нравятся мне не больше алхимии (вполне возможно, я просто недооцениваю эту дисциплину), думаю почти без натяжки можно сказать, что его тело выделяло какой-то такой особый гормон...

Если же еще лаконичней, своей позой сосед сигнализировал соседям: не троньте меня, потому что это может ненароком вас убить... Витя понял этот сигнал гораздо лучше и быстрее нас с вами и уже собирался отвести от странной личности взгляд, когда по-своему польщенный вниманием сосед внезапно совершил в его сторону молниеносный бросок кобры...

— Мамочки! — не успел воскликнуть Витя, как не успел проститься с жизнью или выставить бесполезный блок. Около-духовный авторитет тех лет объяснил бы вам, если бы хватило времени, что на существ тончайшей природы не действует элементарная защита земного порядка...

Но защищаться, или же прощаться с миром как-то не пришлось. В полусантиметре от Витиного носа тонкая сущность вдруг резко затормозила, обескураживающе улыбнулась, извлекла из складок противочумного халата детскую погремушку, чтобы несколько раз потрясти ею между собой и нечаянным объектом собственной проповеди. (Как вы догадываетесь, расстояние между носом Вити и носом новоявленного миссионера составляло критическую величину, так что можно только удивляться, как погремушка вписалась в это нано-приватное пространство)...

— Настал твой конец! — возгласил новый пророк довольно гнусавым, но до разочарования посюсторонним голосом. — Ибо ангел из пламени уже схватил тебя за шиворот и занес десницу над бездной!

Несколько заинтригованный, но все еще не обретший утраченный от стресса дар речи, Виктор интенсивно затряс башкой.

— Ты вопрошаешь, есть ли у тебя разумный выбор, от века предоставленный Владычествующим существам из праха? — уже немного заученным тоном продолжал миссионер. — Выбор всегда остается, если хватает тямы его разглядеть.

— А-а!?! — вяло возразил Витя, понимая по опыту с кришнаитом, — со всякими миссионерами можно о чем либо говорить только после того, как дашь им выговориться. Впрочем, набор тем на которые можно говорить с подобными субъектами всегда строго ограничен. С ними нельзя говорить о мирском, и не рекомендуется трепаться о небесном, — последнее легко провоцирует их на новый круг проповедей. Речи же их редко приносят пользу или же приводят вас к катарсису. Так сленг апостола страшного конца Жоры (Георгия) представлял из себя ограниченный набор эрзацев псевдошумерской поэзии в насыщенной среде жмеринского жаргона. Чувствовалось между тем, что это не подлинная Жмеринка. Несомненно, мы имели здесь дело с фактом принудительного самоопрощения. Человек пожелал быть ближе к народу и это делает ему честь. Но он не учел, что ни жители Жмеринки, ни лица из его бывшего окружения ни хрена не секут в шумерско-аккадской поэтике. Следовало бы использовать более сподручные изобразительные средства...

Из сбивчивых речей самопровозглашенного апостола Витя не понял ровным счетом нихрена, кроме того, что угрозы, которыми сей пастырь явно злоупотреблял, не означают, что вот-вот, сейчас-сейчас от слов перейдут к делу и зазвездят по физиономии, скорее все уничижительные слова имели ритуально-символический характер. Если же воспринимать сказанное буквально (а как еще может и должен воспринять это неподготовленный к метафизическим вопросам индивид!?!) рисовалась совершеннейшая дичь, способная конкурировать по нагнетанию негатива как с новой перестроечной волной кинематографа, так и с конрабандными видеоужастиками, озвученными гнусавым анонимным баритоном...

Ядерный апокалипсис (апостол несколько раз подчеркнул, что использование этого термина крайне некорректно, по той причине, что подлинные христиане — истребленные богомерзкими народами ессеи — вкладывали в него противоположный, крайне позитивный смысл) состоялся, если безоговорочно верить проповеди, несколькими годами ранее. Объективная реальность была упразднена. То есть, фактически она-то существовало, но наш мозг вытеснял ее подлинное существование на жалкие задворки подсознания. И только в черно-белых снах Ивана Даниловича, киевского пророка, работавшего до своего призвания на рынке мясником, реальность могла еще вовсю разгуляться, обнажая свое пугающее безобразие. Бог всегда выбирает для каких-то своих целей презреннейшие из сосудов, — так комментировал апостол тот факт, что основатель религии пугающего будущего в своей реальной жизни оказывался презренным и безграмотным торгашом. И разве то, что в наших снах настоящее отдано на откуп мерзейшему рынку, не является доказательством того, что у начальника всех миров ничего случайного не бывает!?! К слову, с Богом у последышей покойного Ивана Даниловича строились далеко не самые простые отношения. Как истинный наследник своего времени, покойный пророк безоговорочно принимал непререкаемые истины диалектического материализма, хотя, надо отдать ему должное, мыслил он значительно шире и оригинальней, нежели вульгарные марксисты. Так, например, триаду Маркс-Энгельс-Ленин он полагал существующей до начала этого конченого мира, а себя мыслил не иначе как бинарной альтернативой отцов основателей. Сказывался, впрочем, катастрофический недостаток образования. Пророк часто путал категории и понятия, называя, к примеру, белое теплым, и на этом основании противопоставляя теплоту сердец всепожирающей тьме нетварного космоса, в котором резвилось сразу несколько жутковатых демиургов, ни один из которых не мог по-настоящему претендовать на роль творца, и только единственный из них узурпировал ныне и присно принадлежащее ему право на истину. Он-то, по учению Ивана Даниловича (которое, на мой взгляд, представляет собой не более чем тяжелую форму белогорячечного бреда) имел право отождествляться с традиционными представлениями о высших силах. Богом, между тем, своего сюзерена Иван Данилович при этой жизни ни разу не называл, прибегая к достаточно прозрачным, но все же политкорректным эвфемизмам, дабы никому из духовно-нравственных авторитетов нашего профанного мира не пришло в голову обвинить его в ереси. «Вселенная крайне проста, и в тоже самое время достаточно сложна, — заявил пророк в эксклюзивном интервью, данном прессе незадолго до своей кончины, — так что можно говорить, что любая религия безоговорочно истинна, но нельзя считать, что не истинна хотя бы одна... Просто у каждого из нас здесь свои задачи и свои цели!»

Текст этого интервью, как особо подчеркнул наш добрый приятель апостол, невозможно считать доподлинными словами пророка, так как он был тщательно выверен работающей на Церковь Страшного Конца командой референтов, на предмет соответствия задачам и целям злободневно-текущего момента, и не претендовал на освещение учения Братства ни в коей мере. «О какой полноте можно втирать, когда давно настал п-ц всему!» — выразился он дальше с еще большей определенностью...

Итак, ускользающая действительность заключалась в том, как понял Витек, что наш поезд на полном ходу несется по ядерной пустыне, каким-то надъестественным образом пролетая порушенные мосты, над руслами, где раньше текли реки, наполненные медом и молоком, а теперь не осталось даже мазута, — его давно запродали на горючее для пир призрачных загнивающе-благополучных стран. У последних не оставалось даже ничтожного шанса на усвоение нехитрой истины, — мы все давно мертвы, а то, что якобы происходит, не более чем головокружительное падение внутри адской спирали либо (если вам ближе материалистический аргумент) последняя агонизирующая активность разрушающейся коры головного мозга.

— Карл Ясперс доказал, что умирание это выпадает из времени и расплывается в вечность, — дал ссылку на научно-религиозный авторитет апостол, Витя же, услышав очередную иностранную фамилию, вспомнил про Макса Вебера и испытал приступ тошноты...

На благо, несущийся сквозь пепельно-красный Армагеддон поезд, в профанной действительности наконец-то тоже дернулся с места, миссионер оборвал на полуслове свой спич и отправился в туалет. Лысоватый мужик с верхней полки спрыгнул вниз и выставил на стол непочатую бутылку беленькой, закупоренную ностальгической крышкой-бескозыркой.

— Эк его проняло! — сочувственно кивнул Вите мужик, с опаской оглядываясь по сторонам, будто до конца не веруя, что стены вагона и прочая обстановка, включая распростертые на полках тела людей, не служат по совместительству органами чувств усопшего пророка. — Обычно он скорее успокаивается... А меня Степа зовут...

— Витя, — представился Витя.

— У тебя закуска какая-то есть, а то я с этими катаюсь, а они не очень-то поощряют человеческую еду? — спросил Степа и сразу же, не дожидаясь ответа, разлил. Выпили молча и второпях, — обоих слишком очевидно напрягало то, что вокруг. Вернулся из сортира конченный апостол, и совсем приготовился окатить наших двоих ледяным жаром высшей властью данного ему презрения, даже метнул пару молний своими скучными глазами, но... Опомнился. Побрезговал. Вспомнилось — негоже ему, апостолу тратить свой гнев на сорную траву, ничтожества, которые в свете видимого ему замысла невозможно считать даже недоразумениями. Просто там наверху, даже если нечто получается крайне жалким, настолько жалким, что никак не годится для своего высокого предназначения, по крайней мере это выходит забавно. Настолько забавно, что может потешать праведника. А в глазах праведника Евгения Витя и Степа ныне забавными не были. Они скорее вызывали отвращение и позывы к рвоте... Постоял, постоял апостол в проходе, и, ни слова не промолвив, отправился гулять по вагону, в поисках более приемлемых кандидатур для освидетельствования...

Степа, между тем, сразу же разлил по второй, после чего расслабился, развалился на апостольской полке, давая нечаянному собутыльнику время на то, чтобы опомниться и, если повезет, собрать закуску. Виктор не оплошал, — принялся усердно метать на стол все, что сердобольная Наталья Сергеевна собрала в дорогу... Степа одобрительно наблюдал, едва скосив голову вправо, и чуть прищурив левый глаз. А на банку ветчины в желе, заполученной по все тем же гуманитарным каналам, реагировал куда более бурно, — покрутил ее самыми кончиками пальцев, чтобы не запачкаться (банка была покрыта густым слоем антикоррозийной дряни), затем вернул на место, одобрительно хмыкнув:

— Красивенько...

Слово за слово они разговорились. Оказалось, Степа примкнул к братству месяца три назад. И не то, чтобы даже примкнул, но его, что говорится, подрядили. Предыдущая работа просто в один прекрасный миг сделалась небезопасной. А работал Степа раньше музыкантом по кабакам, что позволяло не худо кормить многочисленную семью. Потом поредела семья, — каждый из ее членов отправлялся в свой срок своим путем, одни в страну без возврата, другие в места, о которых мы тогда знали еще меньше, чем о загробной жизни. Двоюродный Степин дедушка последние сорок лет жил в Канаде, где всячески возрождал миф об украинской государственности. Когда открылась такая возможность, дедушка связался с родными и стал зазывать их к себе. А они поверили, что в Канаде их ждет подлинная Украина, и дедушкино сало с черным хлебушком обеспечит им гораздо более высокий уровень жизни, чем Степино халдейство.

— Если бы ты хоть музыкантом был! — говорили ему самые участливые и благодарные из родственников. — Если бы ты не ушел из филармонии...

— А из филармонии я уволился по двум причинам, — объяснял Степа, не благодарным родственникам в недалеком прошлом, но Виктору вот здесь и сейчас. — Во-первых, надо было все равно халтурить. А во-вторых, я давно бы спился, если бы позволял себе ежедневную норму работника нашей филармонии!!!

Впрочем, как тут же спешил уточнить деликатный Степа, речь шла о вполне конкретной филармонии и о совершенно определенных ее работниках. Не надо обобщать! В соседнем городе директор этого замечательного учреждения вообще был убежденным трезвенником, поскольку лишился трех четвертей желудка и физиологически был непригоден к пьянству. С каким восторгом этот замечательный человек встретил знаменитый указ восемьдесят шестого года! По собственной инициативе он устраивал каждый выходной противоалкогольные шествия с оркестром, на которые выгонял даже в неполную меру сознательных своих работников... Обобщать не надо, но там, где работал Степан, пили много. И он давно был готов послать все ко... или на..., просто не решался. А тут представился смехотворный, но подходящий повод. Случилась пьяная драка, в которой и Степа принимал, хотя и косвенное, но вполне посильное участие. То есть, поначалу он просто разнимал, но получилось, что несколько раз заехал по роже кому не следовало. То есть, как раз кому следовало, и именно поэтому не стоило с этими людьми связываться. А в филармонии, надо сказать, Степу очень и очень ценили, как существо обязательное и безответное. Именно поэтому, несмотря на разразившуюся над самой его головой бурю, начальник всячески старался его прикрыть, и до последнего отговаривал совершать бесповоротный шаг. Но Степа его совершил, потому что работа эта не давала ему ничего, кроме молчаливого одобрения родственников. И после, лишившись одобрения, никогда об этом не жалел...

В ресторанах, конечно, никто не считал тебя за человека, зато за один сыгранный номер платили три рубля. Потом один добрый человек в благодушном подпитии объяснил, что всякая вещь стоит ровно столько, сколько за нее запросишь, и предложил брать по двадцать пять.

— Но тогда заказывать станут намного меньше, — заметил один из Степиных компаньонов-халдеев.

— Но зарабатывать-то вы меньше не станете, — заверил пьяненький, но крайне респектабельный доброжелатель. — А в освободившееся время можете лабать просто для души! Или курить за сценой...

И они, последовав его совету, играли для души джазовые импровизации, прекрасно проводя время. А платить стали даже больше, потому что публике такая творческая свобода неожиданно нравилась. Некоторые даже стали заказывать шансон в свинговой аранжировке, а некоторые просто бросали банкноты в шляпу саксофониста...

А после эти чудесные времена закончились, поскольку с посетителями начинало что-то твориться. Ни один вечер уже не проходил без драки, по сравнению с которой давнишняя потасовка в филармонии выглядела невинной свалкой дошкольников в песочнице. Раз в неделю дело завершалось перестрелкой, — вообще-то гости больше доверяли кулакам, чем стволам, потому что целили в основном в воздух. Часто попадали в люстру. Директор ресторации, тогда еще не вполне частной, честно пытался предъявить гостям свои убытки, после чего ему приставили между глаз дуло и выстрелили...

Заряд, по счастью, оказался шуточным, так что директор обделался, но не пострадал. Зато зарубил на своем немалых размеров носу, что в следующий раз лучше не шутить, если в арсенале у тебя не припасено аргументов покрепче. Он малость подшустрил, выяснил с кем из людей нового типа, во всеоружии, не дружен его обидчик и заключил стратегический союз. В следующий раз, когда полноправный теперь хозяин заикнулся о справедливой оплате издержек, аргументом с его стороны была автоматная очередь, скосившая всю охрану оппонента... Потом власть еще не раз менялась, — хозяин был человеком суетливым и недоверчивым. Он начинал видеть в собственной крыше угрозу задолго до того, как эта крыша могла ее составить. В результате, забежал вперед Степа, директор выгодно продал свой бизнес заместителю, после чего того реально укокошили, в то время как подлинный виновник пошел в гору... Но это произошло уже после того, как Степа уволился, буквально на днях. А бесповоротно принял решение уйти Степа тогда, когда их скрипачу прострелили плечо. Между прочим, хозяин хоть и оплатил, надо отдать должное, все медицинские расходы, пожидился на опытного ортопеда, так что скрипач остался дисквалифицирован и теперь кое-как играет на вокзалах... Но даже такой урезанный социальный пакет был, по тем временам, неслыханной щедростью. О хозяине музыканты вспоминают не иначе, как с благодарностью...

Доведя рассказ до этого места, Степа впал в легкий ступор, — алкоголь, на который организм любого мало-мальски адекватного лабуха быстро вырабатывает профессиональный иммунитет, все же достиг головного мозга. Некоторое время музыкант с блаженной улыбкой качал головой в такт колесам, напоминая Вите мудрого (странный привязчивый эпитет!) слона, виденного в почти забытом детстве. Память пьяного пассажира вообще выдает странные импрессионистические картинки. Не потому ли в поездах, предназначенных для порядочных людей, вам запрещают пить. Мало ли какой, с позволения сказать, сюжетец привидится порядочному человеку, так зачем же смущать остальных?.. Но у нас с вами, по счастью, крепкая психика, по части сюжетов...[1]

Потом Степа внезапно вспомнил про своего собеседника, улыбнулся еще куда более широко, нежно сжал Вите запястье (позор всякому, кому пришла мысль о необходимости блюсти толерантность).

— Я пойду чуточку подремлю, ладно?.. — спросил дозволения он, и, срываясь, как начинающий альпинист, полез к себе.

— А как же ты это... Ну оказался с этими... пассажирами? — заплетающимся языком вопросил заинтригованный Витя.

— Я подремлю, милый... Подремлю, да!?, — свешиваясь с такой широтой, и с таким размахом, что едва не свалился вниз, только и повторил Степа. — Что-то мне... нехорошо...

В одиночестве Вите не оставалось ничего более, как лечь на голую полку, подложив под голову туфли, и закрыть глаза. Брать постельное белье наш странник побрезговал, — от простыней даже для бывшего заключенного слишком явно несло болотом и плесенью, — а использовать обувь вместо подушки подсказал тот же дружелюбный Степан, пока еще был достаточно трезв:

— Так сокращается риск что ботинки сопрут. Я в последнее время очень часто гастролирую, так вот и ночи одной в поезде не проходит, чтобы у какого-то фраера башмаки не увели. Ладно бы в плацкарте. А то и из спальных вагонов тырят. На днях тут дефилировал браток в Версаче и белых носках, но без туфлей. Искал, кто его осмелился кинуть, и выражение на лице самое, что ни на есть беззащитное...

Витя не понял фамилии известного модельера, но как человек крепкий практическим разумом, внял совету и остался благодарен. На следующий день по вагону бродило сразу несколько человеков, разыскивающих свои шузы...

Так, худо-бедно, начался большой выход героя в приличные люди...

[1] последнее замечание рассказчика, — особо подчеркнул студент, — вызвало тактичное неприятие у большинства гостей рождественского вечера...

___

Надпись сразу же погасла, треск изменил тональность, и через несколько мгновений буквы вспыхнули снова, теперь в багровых тонах:

…НЁЖНЫЙ ЛЁФФ.

Изображение продолжало моргать, но больше не гасло. Виктора отчего-то до потрохов проняли эти точки над ё, они обычно отсутствовали в тех книжках, где не было картинок. (В детстве Виктор был угрюмым мальчиком любящим читать, и, хотя реальная жизнь, с которой он столкнулся рано, не располагала к чтению, некоторая давно заложенная привычка осталась, время от времени неутолимым зудом давая о себе знать).

Между тем дверь перед ним широко распахнулась, недвусмысленно приглашая внутрь. Где-то в глубине проступила даже фигура, изображающая швейцара в оригинальном костюме лохматого чудовища (либо это была длинношерстная обезьяна в роли швейцара[1]). Виктор не останавливаясь прошел через отделанную темными тонами дерева гардеробную, где дремал или медитировал похожий на ифрита бородач в черной чалме, типаж сказочного злодея, и спустился по лестнице в главную залу, — ресторан располагался в цоколе, утопленный от уровня земли на половину человеческого роста. Здесь внутри воняло дешевыми восточными благовониями, которые, впрочем, в то время представлялись жутко дорогими. Одна палочка тянула на половину неплаченой месячной зарплаты Вити-сантехника. Жгли же их, судя по угару десятками, вдобавок посетители курили, но не «приму» и даже не «верблюда», а какое-то странное устройство из журчащих трубочек, напоминающее телефонный аппарат антикварной эпохи, — чтобы затянуться надо было лечь на устланную изъеденным молью ковром лежанку. Здесь, как в гардеробе и других смежных помещениях, преобладали мрачные тона и нездоровая эклектика, — лишенный эстетических амбиций Виктор нимало не задумываясь назвал этот стиль готичным, хотя на самом деле берлога Негодяева не имела ничего общего ни с готикой, ни с каким-либо из восточных мистицизмов. Сквозь облупляющуюся амальгаму зеркал, скверно имитирующих роскошь эпохи Наполеона Третьего, многократно отражались устрашающие оскалы купленных в сети «путь к себе» африканских масок, муляжи недружелюбных мумий и отрадно светлые на этом удручающем фоне гобелены с житиями святых бодхисатв, кремовыми драконами, белыми львами и тиграми, непонятно откуда затесавшимися в этот ориентальный пейзаж единорогами…

Негодяев с кием в одной руке и полупустым бокалом поднятым над головой в другой, полулежал на бильярдном столе в центре зала, очевидно готовясь загнать очередной непокорный шар в лузу. (Я говорю полупустым, поскольку, по всему видать, Негодяев был пессимистом, не склонным замечать позитивные перспективы. Не далее как на прошлой неделе к нему приволокли одного из апостолов Братства Страшного Конца, — любивший чтение Негодяев баловался изучением их буклетов и даже подумывал пополнить своими людьми их ряды. Ему по душе пришлась черная эсхатология Ивана Даниловича, но в продолжении беседы они так и не сошлись в вопросах прикладной теологии. Негодяев видел себя не иначе как в роли последнего пророка, побивающего своими значением полномочиями всех прочих на Западе и на Востоке, апостол же честно отметил, что на подобную должность у них нет и не было вакансии. Премного опечалившись, Негодяев велел отвести верующего на пустырь в ближайшей промзоне и там закопать живьем, — вполне адекватное действие для недооцененного несостоявшегося антихриста. Дальнейшая судьба парня не известна. Мы предполагаем, что ближайшее окружение Негодяева, зная артистические заскоки своего патрона, попросту отпустило провалившего миссию апостола, порекомендовав ему ни при каких условиях не светиться в городе. Приезд Евгения имел одной из ненадуманных причин исчезновение этого субъекта).

Рядом с биллиардным столом, вытянувшись как гренадер на посту, расположился Крокодилов, неизменный напарник, партнер и помощник своего хозяина и патрона, как в делах, так и в досуге. Негодяев не любил быдла, причем как мрачный мизантроп умел разглядеть его там, где другие руководители склонны были видеть перспективные кадры. Однажды, включив телевизор во время, когда на одном из каналов впервые выступал академик Неверинцев-Бедовый, Негодяев ткнул в экран кривым указательным пальцем и произнес:

— Глянь! Уже в академию быдло пролезло. У нашего Сени более умное лицо, чем у этого остолопа, — после чего сразу же телевизор выключил и никогда больше не смотрел, предпочитая гонконговские боевики и ужастики с марсианами. В последнее время исключение составляли те ток-шоу, куда Негодяева приглашали лично. Когда он, сделав себя своими же руками, состоялся как человек, — это произошло недавно, некоторая публика вспомнила, что талантливый бизнесмен начинал когда-то, как может быть еще более талантливый художник и писатель. Негодяева, можно сказать, силком извлекли в эфир, — ему было приятно, но он упирался, потому что затаил недетскую злобу на колхозную совковую богему, оценившую его дивный гений так поздно. Боец Сеня, на которого Негодяев обратил тогда внимание и был сегодняшний Крокодилов. В тот самый далекий день Арктюр Аристархович избрал его своим Евгением Рейном (видя себя не иначе как И. Бродским, которого при этом не любил, считая, будто тот спер у него роль первого русского поэта). Псевдоним Крокодилов Негодяев выбирал для своего протеже лично, считая, что такое устрашающее животное будет прекрасно оттенять его негодяйские качества. Сеня-Крокодилов, надо отдать ему должное, оказался талантливым учеником, на лету схватывавшим любую неясную блажь учителя. Поднаторев, он мог часами рассуждать о театре Арто, а мог пытать сподручными средствами недругов, и в том, и в другом случае с достаточным тактом оттеняя несомненное превосходство того, чьи прихоти так профессионально исполнял. Когда-то он был простым мальчуганом из глубинки, наделенным сомнительными амбициями изменить к лучшему мир. Вовремя осознав, что иная амбициозность хуже простоты, Крокодилов воспользовался сподручными возможностями. На своем месте он делал немало добра, — так именно ему принадлежала инициатива отпустить проштрафившегося сектанта (если того конечно все же не закопали в землю)…

— Ну и какого клоуна принес нам леший сегодня? — поинтересовался Негодяев, откладывая в сторону кий и опустошая бокал.

— Сам ты клоун, комедиант несчастный! — нахрапом взял Виктор, которого воодушевил опыт общения со Шкилетой — короткий и крайне продуктивный. Он решил про себя, что с местными можно только так, но по танцу бровей Негодяева сразу понял, что просчитался. Там был мужик и, в общем и целом, достаточно дельный человек. Хотя и урод. Здесь и сейчас присутствовала натура артистическая, культивирующая в самоё себе гипертрофированное чувство прекрасного, а значит каждый момент способная на любую немотивированную подлость, точнее подлянку. Эти причудливые движения души и подлостью назвать-то трудно, настолько далеко находятся они по ту сторону добра и зла… Вот крестный, тот да, тот часто бывал зол, и всякое милосердие считал грехом хуже порока, — вредной привычкой, формирующей убийственный навык. Но он никому не причинял вреда без достаточной на то причины, потому что как всякий недобрый человек бывал справедлив. А этот экземпляр в бутылочного цвета пиджаке, скалящий на Витю желтые лошадиные зубы, раздираемый сильными чувствами, среди которых не было места не только жалости, но также и гневу, и злобе, разве что жестокому любопытству, — этот не имел о справедливости и пользе никакого понятия. Точнее, имел вполне определенное понятие.

— Надо же! — поцокав языком суммировал Негодяев, — смотри, Арсений! Человек дожил до солидного возраста, поимел лысину, а общаться с существами высшего порядка его так и не научили… И кто я такой, что должен исправлять чужие оплошности? Или легче ликвидировать его, чтобы не маяться, — ни мне, ни ему!?! Стой прямо, скотина!!! Смотри в глаза, когда к тебе обращается твой реальный господин!!!

При произнесении последних двух реплик, обращенных непосредственно к Виктору, Негодяев подорвался с места, зажестикулировал, лицо его покрылось пятнами, а голос дал досадную трещину. Негодяеву не давались высокие ноты. Он работал над этим, держал при себе целую группу экспертов, среди которых был инструктор по дыхательной гимнастике Стрельниковой и старенький профессор актерского мастерства из ВГИКа — обоих Актюр приобрел в безраздельное единоличное пользование. Занятия, однако, никаких ощутимых результатов не принесли… Негодяев считал себя многоплановым, но скорее трагическим актером, однако стоило ему предпринять попытки в этом достойном амплуа, выходило черт-те что! Как и сейчас.

— Так будем учить, или просто так во дворе закопаем? — поинтересовался он у Крокодилова уже куда более унылым тоном. Виктор между чем, приведя в движение свои смешанные шесть чувств смекнул, что оплошал, — сердце предательски кольнуло, но… менять тактику было поздно. Нельзя же было показывать этому расфуфыренному павлину свои страхи, — подобное могло возбудить его до такого порога, что за жизнь и честь Витину уже никто бы не поручился.

— Прежде чем меня учить, тебе самому неплохо бы понабраться приличия, — промямлил он, комкая слова и трепеща внутренне, но с ледяным достоинством.

— Гляди-ка!!! — от неожиданности Негодяев повторно сфальшивил высокую ноту. — Оно не унимается…

— Дорогой друг, — неожиданно вмешался в этот странный культурологический диспут Арсений Крокодилов. Для конопатого верзилы с архаическим огненно-рыжим чубчиком (коим Сеня и являлся), он оказался обладателем до странности мягкого приятного баритона, который скорее должен был принадлежать совершенно другому типу, спортивному оксфордскому профессору, размышляющему о природе черных дыр и возможности априорных синтетических суждений. (Забегая вперед, за пределы нашего повествования сообщу, что всего пару лет спустя Крокодилов действительно поступил в один из британских университетов. Правда никаких научных лавров он там не снискал, хотя худо-бедно, по методу Фореста Гампа все же со скрипом закончил обучение. Мозговой штурм, впрочем, отбил у него всякую тягу к решению предельных вопросов…). — Дорогой друг, мне кажется, ты слишком смущаешь нашего гостя.

Виктор не купился на такое показное дружелюбие, доказав тем самым, что изнутри далеко не так прост, как даже себе самому (не включая прочих) казался снаружи.

— Я его в гости не приглашал, — огрызнулся Негодяев, быстро облизывая тонким языком мулатские жирные губы, покрытые трещинками, — результат запойного пьянства и несбалансированного питания. — Вообще-то в гостях принято прилично себя вести, так ведь?

— Вообще-то не я первый наезжать начал, — холодно напомнил Виктор.

— Видишь, друг Крокодилов, снова и снова это чмо в бутылку лезет, — оскалился Арктюр, силясь выказать из себя светского льва. Лев однако получился больше походим на остриженную измученную июльской жарой собаку.

— Гражданин Негодяев, — собрав остатки моральных сил, обратился Виктор, у которого хотя и без репетиторов играть свою роль все же выходило значительно лучше, — какой вам смысл опускать потенциального партнера, я не пойму? Если придется дело иметь — с опущенным будет намного более тяжело, так как я по любому не нахожусь в вашей юрисдикции. Наша организация вообще каждый момент может меня заменить на другого человека, реально невоспитанного и не склонного к компромиссу. Вам это надо, гражданин Негодяев, или может быть товарищ? Товарищ Негодяев, не заставляйте меня еще и господином вас называть, а то у меня язык не поворачивается…

Произнося эту наспех сымпровизированную тираду, Виктор смотрел на усыпанные обильной перхотью плечи и лацканы бутылочного пиджака собеседника, избегая зрительного контакта. Негодяев задумчиво хмурился, что, между прочим, не предвещало ничего хорошего, — обдумывал он обычно исключительно банальные вещи вроде необычной по силе жестокости подлянки. По счастью, Виктор и не подозревал о такой его особенности, иначе прямо посреди речи наделал бы в штаны. Ему было очень страшно.

— Ты глянь на молодого человека! — воскликнул, едва Виктор умолк, Крокодилов, звонко хлопая сюзерена и старшего товарища по спине. — Как коленки у него трясутся-та!

Оба в голос заржали, что разрядило атмосферу.

— Да ладно тебе, мы же не звери! — чарующе улыбнулся Негодяев, — в улыбке действительно была определенная доля шарма, но от этого ее носитель не переставал выглядеть устрашающе. Виктору, впрочем, хватило пары секунд, чтобы кое-как справиться с волнением.

— Будем работать? — спросил он, делая вид будто вышеописанная сцена была не более чем игрой взаимного воображения…

— Не торопись, — еще сильнее расплылся Негодяев, которому очевидно пришелся по вкусу такой способ сохранить лицо, не прибегая к кровопусканиям, — молодой человек (то бишь наш добрый старый знакомый) имел талант выкручиваться из безвыходных дипломатических инцидентов. — У нас здесь, в некотором роде мозг и сердце империи. Понимаешь меня?! Империя псс-шик! — Мозг и сердце, два в одном, разворачиваются до имперских размеров! Следишь за ходом истории?... Вы там в своих братских столицах не думаете больше ни о чем, помимо как срубить побольше бабла. Мы — совсем наоборот. Пытаемся определить культурный код, держим на пульсе палец (хотя последнее выражение — безнадежный кондовый анахронизм), деконструируем тысячелетнюю культуру, которая, если глубоко задуматься, у меня вот где сидит…

Негодяев провел по кадыку грязным ногтем.

— Совсем не там она у тебя сидит, если успела сформироваться, — парировал Виктор, которому неожиданно уместно пришло на ум схожее рассуждение крестного. — Все что входит через рот, культурой не является, за исключением разве что орального секса, представляющего из себя особый случай. Культура — это то, что выходит через жопу.

— О! — неожиданно просиял Негодяев, — смотри, друг Крокодилов, а молодой человек быстро схватывает матчасть… Полагаю, мы все же сработаемся.

— Тогда оговорим условия, — заговорил Виктор заранее заученный текст. — Нужно кое-что обсудить, по поводу транспортировки, обговорить твою долю… И, я думаю, что уже завтра могу возвращаться в Киев, чтобы со следующей недели приступить к работе.

(Последняя фраза, про возвращение домой, являлась не слишком изящной импровизацией. Крестный недвусмысленно предупредил, что обратный путь может оказаться сопряжен с опасностями и долог, но Виктору по неопытности показалось, что переговоры прошли лихо и он решился рискнуть).

— Не гони так, — сразу же обратно помрачнел Негодяев. — Сеня, скажи почему эти каргопольские молодые люди проявляют такую неуважительную поспешность? А еще говорят, будто это моя Москва сообщает всему прочему русскому миру нездоровый современный ритм…

— Думаю, дорогой друг, у него и подкорке не сидело намерение тебя обидеть. Это просто нестабильность гормонального фона, свойственное столь юным летам. Юнош даже полысел, поскольку гормоны играют нами, если мы от школьной скамьи не мыслим четко, пользуясь заветами великого Мамардашвили…

Недостаток систематического образования, как мы уже говорили, Крокодилов замещал презентациями собственной эрудиции.

— Допустим, что ты прав… Тогда мой долг привить ему немного терпения и хороших манер. Пока что будешь работать на меня, — обратился он к Виктору. — Неофициально, само собой, поскольку вся моя деятельность не более чем скромные усилия частного лица в сторону минимального улучшения окружающей действительности.

— Разумеется, я тронут Вашим предложением, г-н Негодяев, — заговорил Витя словами из какой-то в отрочестве читаной книги, — но понимаете…

— Предложением!? — удивился Негодяев. — Как, однако, ты скор! Не предложение это, скорее предположение. И не с тобой, гомельская обезьяна, я сейчас разговариваю! Мы с товарищем обсуждаем кадровые вопросы.

Витя благоразумно сделал вид, будто обращение к обезьяне не расслышал, или же не принял на свой счет. В конце концов, зарвавшегося нахала можно будет поставить на место и в более благоприятное время…

— …но у меня есть свои партнеры, которые ждут от меня определенных движений, — только что и напомнил он. — Они могут счесть проявлением нелояльности, если вам, г-н Негодяев все же придет в голову сделать мне предложение, а я вздумаю его принять. Это может неблагоприятно сказаться на моей деловой репутации, — (и откуда я столько слов умных знаю?! — с ужасом подумалось ему).

Негодяев задумался. Мутные белесые глаза его превратились в недобрые щелочки. Не давая приятелю пораскинуть мозгами, Крокодилов во второй раз выправил ситуацию.

— А он мне нравится! — зычно гакнул он. — Веселый парень, находчивый, хотя и дикий, конечно…

— Да ты прав… И что мне с ним делать? Только не говори про второй шанс! Друг любезный, за последние пять минут он получил от меня и второй, и третий… Но он упорно отказывается принимать эти дары свыше… И не кажется ли тебе, что подобное упрямство, в конце концов должно быть наказано?!

Негодяев отошел от биллиардного стола к зеркалу и, повернувшись спиной к присутствующим начал поправлять пестрый платок из-под которого проглядывала немытая непропорционально длинная шея…

— Терпение, мой друг, терпение, — отвечал ему Крокодилов, — не ты ли учил меня, что среди человеческих добродетелей это самая главная. И она же совсем уже не человеческая, а ангельская, поскольку человек живет быстро, и терпение не свойственно его природе.

— Друг мой! — Негодяев с укором посмотрел на компаньона сквозь зеркальное стекло, — Ты, должно быть, смотришь слишком много экранизаций ВВС. Что не может не отражаться негативно на твоем стиле и вкусе. Уясни: прежняя мудрость житейская умерла. Отныне лишь мы боги, способные творить новое добро и новое зло. Все остальное несусветная архаическая пошлость… Бляха-муха! Ну вот и я туда же!!!

— Отнесись проще, — доброжелательно хохотнул Сеня. — Боги могут себе позволить не только новое зло, но и несусветную пошлость, на то они и боги. Что же касается этого жалкого андрогида, — (Крокодилов указал на Виктора, который уже полностью совладал с собой, и с любопытством наблюдал словесную перепалку двух приятелей, — сцена представлялась настолько фантасмагорической, что никак невозможно было в эту минуту представить себя реальным физическим лицом, подвергнутым смертельной опасности), — не принимай близко к сердцу его мотивы. Они слишком человеческие. По-моему, это нормально. Человек, в отличие от нас с тобой, должен беспокоиться о своих партнерах, даже если встречает на своем пути живое воплощение японского бога…

— В отличие от меня! — скорректировал Арктюр, — нет никаких нас в этом контексте!

— Ну ясен-пень! — легко согласился Крокодилов, — мне никогда не приходила в голову такая херня — называть себя живым богом. Пускай и японским. Слушай, у нас сейчас кадровый дефицит, я тебе еще в прошлом месяце докладывал. На чурок положиться нельзя, а нормальные парни на нас работать не хотят. Их, наверное, свет твоего божества конкретно напрягает.

— Не говори глупостей! — угрем извился Негодяев, так разозлила его последняя реплика. — Только гнусные отсталые людишки могли вообразить подобную безвкусицу — божество, которое светится. Я те чё — игральный автомат!? Моя новая божественность иного энергийно-информационного плана. Как абсолютный дух я не испытываю нужды в убогих материальных атрибутах, навроде лампочек ильича. Я…

— Друг мой, — остановил его поток Арсений. — Перетирать с тобой богословские темы моя любимая фишка. Но человека надо теперь отпустить, раз мы приняли коллегиальное решение не валить его сегодня. А для того, чтобы его сегодня отпустить, нам необходимо принять непростое решение, касательно того, что с ним делать завтра. Я уже говорил неоднократно, что мы испытываем кадровый голод. Нормальные ребята предпочитают работать на Пангеллаки, или уходят к откровенным уголовникам. Хорошо еще, что глухонемые и черножопые не своих на работу не берут. Потому что людей конкретно напрягают твои божественные заморочки, и, если бы рынок труда имел больше вакансий, мы бы с тобой совершенно реально остались вдвоем. Зная тебя, могу предположить, что если ты вникнешь, то непременно найдешь силовое решение данной проблемы. И это может стать для нас полной… я бы сказал катастрофой, мы ведь не блатные? Блатной бы нашел более энергетически ёмкое определение.

— А ты думаешь, я могу оставить твои слова без внимания? — саркастически поинтересовался Негодяев. — Можно быть Рамакришной вместе с матерью Терезой, любить всех гнусных тварей, населяющих эту безобразную планету, можно прощать такие немыслимые зверства, как моногамия, целибат, благотворительность, ханжество, клерикализм, эгалитаризм, элитаризм, подлость и трусость, наконец! Нельзя спускать измену, иначе сам стремительно уподобляешься моногамному целибатнику, о которого вытирают ноги все презренные твари продажного мира сего! И если только ты один сохранил верность, пускай все умрут! Лучше будь один, чем вместе с кем попало.

— Я глубоко ценю твою высокую оценку, — терпеливо вздохнул Крокодилов, — но кадровый голод, который мы остро испытываем на данный момент, может стать реальной проблемой уже завтра. Мы забили стрелку с Пангеллаки, и где брать людей, на которых можно положиться? Из двух бойцов, более-менее лояльных твоей божественной милости, любой может пальнуть мне в спину, пойди что не так… Мы не можем ехать туда вдвоем, это оскорбило бы Пангеллаки и поставило под вопрос успех предстоящих переговоров!

— Пангеллаки гад! — возопил Арктюр, навострив кривой указующий перст на отделанный резьбой темного дерева потолок, символизирующий божественный мрак негодяевских небес, — такую гадину западло мочить, как человека, его надобно раздавить, как липкое насекомое и смыть в унитаз! А ты, мой друг, непростительно злоупотребляешь уголовной лексикой. Зачем говорить: забили стрелку, скажи: назначили саммит…

— Если переговоры будут иметь благоприятный для нас исход, у нас появится время на обсуждение филологических нюансов, а сейчас нам нужно мобилизовать все силы на победу. Пангеллаки тучнеет, набирается сил. Сейчас он нас скорее раздавит и спустит в толчок, но если мы завтра придем к соглашению, тогда через полгодика твоя мечта сможет осуществиться. При условии, что кадровую политику пересмотрим в корне… Короче, сама судьба послала нам этого парня и его партнеров. Возьмем его завтра с собой, — он, конечно, не Шварц, но лишний ствол нам не помешает. Будет присматривать за нашими лояльными бойцами, чтобы эту лояльность подкрепить…

— Он ясно дал понять, что работает не на меня…

— Вот и отлично. Будем считать его присутствие на встрече проявлением партнерской солидарности. Пускай представляет собственную организацию, дружественную нам. Так даже солиднее.

— Умеешь ты, собачий сын, убеждать, — дал утвердительную отмашку Негодяев, после минутного колебания. — Пусть приходит!!! А сейчас, пусть валит отсюда, а то мои нехорошие чувства могут сыграть такую шутку, что я раздавлю его вместо гада-Пангеллаки.

— Слыхал, что сказал его божественная милость? Давай быстро чеши отсюда! — обернулся Крокодилов к нашему приятелю. — И чтобы завтра в начале одиннадцатого был здесь как штык. Его милости на дисциплину плевать, но я лично без жалости спущу партнера, не выполняющего обязательств.

Виктор не заставил себя упрашивать. Отвесив почтительно-независимый кивок Негодяеву с сотоварищем, он медленно развернулся на пятках, и неспешно двинулся в сторону двери. Гипертрофированное чувство самосохранения подсказывало ему, что ускоряться, находясь в поле зрения противника, было бы стратегически неоправданным решением. Только оказавшись в гардеробной, он перешел на более спортивный энергичный шаг, выйдя же на свежий воздух, дал волю накопившемуся за время аудиенции страху, так что Жан-Пьер и водитель Газели, увидели его несущимся во весь опор вниз по переулку.

—Все настолько плохо?! — спросил Жан-Пьер, когда наш молодец приблизился.

Виктор, у которого свело от бега дыхание, вместо ответа несколько раз беззвучно открыл рот, судорожно глотая воздух, и отчаянно замотал головой.

— Ну надо же… — сдержанно отреагировал молодой человек. — Хорошо еще, что хоть отпустили…

— Ненадолго, — удалось более-менее внятно выдохнуть Виктору. — Подозреваю, что завтра будет значительно менее счастливым.

Негр не нашелся что ответить на это, только с сокрушением покачал головой и знаком предложил садиться в машину.

Через пару минут Газель тронулся с места, растворяясь в сгущающемся мраке.

[1] для тех, кто достаточно хорошо знал хозяина «Снежного льва» последнее предположение не покажется столь уж невероятным).

белый «мерс», черный «мерин»

Сквот, куда сердобольный Жан-Пьер устроил нового знакомого на ночлег, напоминал обычную коммуналку в трехэтажном особняке, обнесенном строительным забором, снаружи заброшенном, внутри же вполне обжитом. Собственно оказалось, что это и была самая настоящая древняя коммуна, сквот же располагался в двух прилегающих на площадке квартирах, куда их не пустили. Услышав на лестнице шаги, навстречу им из занавешенного одеялом дверного проема вышла не слишком красивая девица в неглиже, она довольно критично оценила Витину внешность, после чего сонным неприветливым голосом сказала:

— Звоните к Никитичу. У нас все под завязку забито.

Жан-Пьер учтиво раскланялся и стал звонить в соседнюю квартиру, — единственную во всем доме с хотя и обшарпанной, но вполне надежной входной дверью. Долго не открывали.

— Тут надо понять, что мы имеем дело с не вполне обычными с нашей обыденной точки зрения людьми, — пояснил молодой человек непредвиденную задержку, а также постоянно доносившиеся из запертой квартиры вполне отчетливые шорохи неясного происхождения.

— Здесь что, бытуют привидения? — спросил Виктор, почему-то припомнив журнал, недавно виденный на ночном столике у супруги крестного, где подробно разбиралась природа паранормального. — То есть я хотел выразиться сугубо по-научному, полтергейст.

Было в облике Жан-Пьера нечто, заставляющего Витю стараться показать себя умнее, чем на самом деле… Молодого человека, однако, такая потрясающая эрудиция похоже не впечатляла.

— Вообще-то я полный профан в подобных вопросах, — сказал он, слегка приподымая левую бровь… — А ты, наверное, профи?

— Странно… Ты похож на духовного человека. У меня недавно был друг… Ёлки! Наверное нехорошо говорить был, когда он где-то есть. Будто умер… Короче, познакомился я в СИ… в одном учреждении с духовным человеком, не тем, кто читает много книжек, а таким, который вызывает мертвых, как живых… Ведь глядя на него я понял, разница между мной и покойником невелика, понимаешь?!!, — Витя отчего-то пришел вдруг в сильное волнение.

— Возможно, — пробормотал негр, которого очевидно смущал такой неприкрытый поток чувств, — я же сказал, я — ни бум-бум!

— Ну да! — не поверил Виктор, — вон ты какой… интересный! Слушай, наверное, ты не хочешь говорить, но последний вопрос, ладно?! Каким боком тебя свело с этим Шкилетою…? Я в ресторане сегодня понял, — глухие не берут к себе посторонних. У них все четко — свой, чужой, такие дела… А ты навроде своего. Получается ты глухой? Ты извини, я не хотел обидеть… Не сам глухой, может у тебя мама или папа… Блин! Ну почему, когда я хочу задать простой вопрос получается такая вот фигня!?

— Все нормально, — засмеялся Жан-Пьер. В этот момент дверь квартиры распахнулась, из мрака высунулась голова какого-то старика. (Человек лет пятидесяти пяти, от силы шестидесяти, коротко стриженный, совсем еще не седой, показался Виктору в его двадцать три года современником если не Мафусаила, то во всяком случае недавно канувших в Лету старейших членов бывшего Политбюро).

— Вы ко мне? — сослепу сощурился он на нежданных гостей, но почти сразу же, узнав Жан-Пьера, просиял. — А, Петя, это ты? Друга привел? Входите…

— Я скоро удовлетворю твое любопытство, ладно? — и жестом предложил Виктору идти вперед.

— Разуваться не надо, — старик запер дверь на два внушительных замка, по три оборота на каждый, скрупулезно проверив все свои действия.

— На кухне занято, — сказал он, убедившись, что все сделал как надо. — Так что милости прошу, по коридору до конца и налево…

Коридор был длинным, настолько длинным, что к концу его Виктору показалось, будто это не квартира вовсе, а портал в параллельный мир с классическим тоннелем, в конце которого в глаза непременно ударит луч резкого белого света. Один человек на зоне рассказывал Виктору про такие дела. Правда коридор заканчивался стенкой и был оклеен старозаветными обоями, — это, а также ряд других второстепенных обстоятельств мешало вволю разыграться беспокойному воображению. К тому же, едва мысль о легендарном коридоре свалилась откуда-то в Витину голову, они повернули налево и, миновав двустворчатые двери с матовыми, как от мороза стеклами, оказались в простойной комнате с круглым столом посредине. За столом, погруженный в себя сидел еще один старик, еще куда более древний. Очевидно раздеваться в прихожей тут было не принято, потому что задумавшийся старик был в верней одежде. А может быть, он просто испытывал озноб, как часто бывает в его почтительном возрасте, когда кровь почти уже перестает циркулировать по системе, — такая мысль тоже пришла откуда-то на ум Виктору. Как бы там ни было, задумчивый старик был облачен в песочного оттенка старомодный плащ и кремовый берет, и сидел неподвижно, оперев голову на руки. Хозяин жестом пригласил гостей рассаживаться вокруг стола, загремели стулья, но старик в плаще никак не реагировал…

— Посмотри кого я привел, Георгий, — сказал хозяин.

Не шелохнувшись, старик перевел взгляд из своей каталептической вечности на него, и сфокусировался…

— Будут магнитные бури, — сказал он чистым спокойным голосом.

— Ты же не метеозависимый, Георгий, — печально улыбнулся хозяин. — Ты же мне сам еще утром говорил, что все эти сводки для старых саморазвалившихся дураков…

— Я метеочувствительный, — отвечал старик Георгий, никак не реагируя на подтекст, несомненно содержавшийся в фразе хозяина. (Подтекста Витя не понял, но его уловил…). — Для тебя зависимого дурака стараюсь. Если бы кому-то нужен был точный прогноз, могли бы послать весь гидрометцентр нах…

— Не матерись, Георгий, — строго осадил хозяин. (Старик явственно произнес трехбуквенное слово, однако совсем не так, как это делают завзятые матершинники, кандидаты филологических наук, люди, рожденные внутри Садового кольца и прочие чрезмерно эмоциональные натуры. С уст старика Георгия фразы: «будет дождь» и «необходимо послать весь ваш гидрометцентр» слетали одинаково бесстрастными и хрустально прозрачными). — Я не люблю… Ты знаешь.

— Как и любое говно, не способное вписаться в новый быт и родить новую собственную философию, ты слишком щепетилен, — буркнул старик Георгий. Левую скулу его повела едва уловимая судорога, которая наверно должна была означать улыбку.

— Георгий Илларионович так шутит, — объяснил хозяин, обращаясь к гостям, по большей части к Виктору, поскольку Жан-Пьер похоже был в курсе. — У Георгия чрезвычайно своеобразное чувство юмора, поэтому вам может быть не смешно. Но я его знаю не первый десяток лет и уверяю вас, буквально угораю от его каламбуров…

Хозяин иронически улыбнулся, создавая ощущение, что собственный невинный сарказм воодушевил его куда больше, чем оригинальная способность шутить старика Георгия.

— Я подозревал, что попал в круг посвященных! — брякнул Виктор. — И как раз на пороге делился с Жан-Пьером своими подозрениями.

Это чистосердечное признание вызвало настоящий, хоть и короткий, приступ хохота у присутствующих. Старик Георгий, избавившись от странной задумчивости, смеялся вместе со всеми…

— Твой друг сохранил детскую непосредственность, Петруша, — заметил хозяин. — Как и Григорий Илларионович. Думаю, они подружатся.

— Я на это надеюсь, — кивнул Жан-Пьер.

— Говнюки!!! — среагировал старик Георгий. — Хитрожопые, надутые говнюки!

— Вас, если я не ошибаюсь зовут Виктор, — оставляя без внимания выходку Георгия обратился хозяин к нашему приятелю. Очень приятно. Меня зовут Алексей Никитич, можно просто Никитич, так короче, но мне не нравится. Не потому, что фамильярно, — я как раз приветствую доверительное общение. Просто не нравится. Лучше было бы Алексей, но по опыту знаю, что молодым людям пожилого человека вроде меня звать по имени, это непреодолимое испытание. Не из-за какого-то там уважения к старшим, в Никитиче уважения не больше, чем в Алексее, но Алексея язык не выговаривает… Так что зовите как вам удобно, я не обижусь. Георгий Илларионович мой старинный друг. Он сейчас переживает не самое простое время… Да что я говорю! Мы тут все не самое простое время переживаем, просто в отличие от Георгия мы с вами вполне здоровы…

— Говнюки, надутые говнюки, какие же вы все-таки говнюки… — продолжал между тем канючить старик.

— Индюки, — оборвал его Алексей Никитич. —Ты ведь это хотел сказать, а не эпатируешь нас нарочно, правда!?!

На несколько секунд старик Георгий вернулся во вполне привычное для него оцепенение…

— Надутый индюк… — пробормотал он… — Говно… Говнюк… О спесивом человеке… индюк!?

— Да, да, индюк! — просиял он. — Ты сноб, Вальтер!

— Он пришел в себя, — пояснил Алексей Никитич. — Видите ли, может показаться, что это старческая деменция, но с мышлением у Георгия все в порядке. После инсульта только речевой центр немного задет. Так что по большей части он путает слова, а иногда случается ступор. Если нужное слово не выходит и… он зацикливается, пытаясь вытянуть его на поверхность. Он не может пропустить эту операцию, понимаете меня, Виктор? Если мы с вами забудем какое-то слово, мы находим ему замену… Или, оставляя предложение незавершенным, переходим к следующему… А Георгий мучается, пока не найдет нужное слово… Иногда на это уходят часы и даже дни… Может показаться, что в это время он полностью выключен из реальности, но он, напротив, воспринимает нас и все, что мы говорим намного острее, чем привычный вам и мне человек воспринимает другого нормального человека. Он просто не в состоянии ответить. Когда это проходит, чаще всего нужное слово находится, но иногда его и без этого попускает, — если удается переключить его внимание, он передает свои впечатления об услышанном. И они достаточно адекватны. То есть, говоря достаточно, я подразумеваю настолько же адекватны, как у вас и у меня. Вы понимаете?..

— Вальтер, ты зануда! — хихикнул Георгий Илларионович. — Его послушать, так это не я один, мы оба пребываем в глубоком маразме… Да-да-да! — воскликнул он, порываясь с места… Я прекрасно осознаю себя полным маразматиком!!! И что с того! Вся эта сраная… сраная страна вся эта…

— Богоизбранная? — подсказал Жан-Пьер… Георгий Илларионович раздраженно замахал в его сторону обеими руками…

— Значит так… Сраная… Срать — испражняться. Ходить по большому… Я высрал из себя это вместе с говном… Быть избранным — знать свое предназначение. Верить в судьбу… Нет, судьба ни при чем! Москва — Третий Рим, второй Вавилон… Спасибо, — кивнул он негру. — Ты прав. Эта богоизбранная столица давно слетела с катушек. Еще при… Да я зануда почище тебя, Алексей! Короче, не вдаваясь в ретроспективы, вы, ребята просто не встречали на своем веку психически нормальных людей. Мой папа говорил, будто такие ему попадались, и судя по тому, что большую часть жизни я воспринимал отца как человека почти вполне нормального, так оно и должно было быть.

— Круто! — кивнул Виктор. Старик в беретке и плаще вообще-то вызывал у него все более серьезные опасения. По опыту общения с неагрессивно-буйными людьми он знал, что лучше во всем соглашаться, потому что просто буйные легко делаются вдобавок и агрессивными.

— Крутые бывают яйца! — раздраженно отреагировал старик Георгий. — Нынешняя молодежь в музыкальном смысле боюсь уже потеряна нами, да-да-да-да!!! А ведь совсем недавно были у нас вполне достойные исполнители… К примеру кореец, который три года назад на мотоцикле разбился… Крутые яйца! — Шевчук, Юрий Юлианович!...

— Это он о чем? — шепнул Витя на ухо негру.

— Это он цитирует песню группы ДДТ, насколько я понимаю довольно свежую, — отвечал Жан-Пьер также шепотом. — Я не большой поклонник русского рока, чтобы утверждать наверняка…

— Солидные люди, — пробормотал себе под нос наш приятель.

— Обыкновенная вымирающая субкультура, — отозвался Жан-Пьер, хотя последние слова были обращены вроде как и не к нему, и добавил громко:

— Виктор вот спрашивал меня тут, на лестнице, как случилось так, что на короткой ноге с глухонемой мафией. Нет, Виктор, среди моей родни глухонемых родственников не обнаруживается, насколько я знаком со своей генеалогией. Папа мой уехал в свою Уганду, когда мне было два годика. Я говорю Уганду, хотя на самом деле это самый настоящий расизм. Получается так, что ни мама, ни бабушка понятия не имели, откуда происходил отец. Он просто один из тех праздников, которые приходят неожиданно, а потом быстро кончаются.

— Прости, Петруша, но у меня на этот счет есть своя легенда, — вмешался хозяин дома. — Ты по отцу внук Бендера, не иначе. Остап все же добрался до Рио, сошелся там в гражданском браке с местной жительницей, у них родился сын-абориген…

— Мой отец был бы тогда мулатом, — серьезно возразил Жан-Пьер, как будто не уловил иронии, — а это не так. Он был цвета свежего горячего еще асфальта, если верить свидетелям…

— …крайне ненадежным! — напомнил Алексей Никитич.

—…согласен, — педантично кивнул Жан-Пьер, — но поскольку мы не располагаем иными, более достоверными источниками…

— Индюки! — вступил со своей партией старик Георгий. — Как это сейчас по-молодому говорят!? С понтом под зонтом!?

— С тобой тоже бывает нелегко, Георгий, — улыбнулся Алексей Никитич. — Молодые люди, например, хотят нам что-то рассказать, а ты слова вставить не даешь… Я ведь зову молодых людей совсем не потому, что сам страдаю от недостатка внимания и общения. Я бы и в уединении прекрасно жил, но вот тебе вредно замыкаться в самом себе, и я изо всей кожи лезу… Только бы немного расширить твой мир. Ладно, пойду поставлю чайник. А ты сиди тихо, слушай, что расскажут Петя и его новый друг. Не надувайся, Георгий.

Он ласково похлопал старика по плечу и ненадолго исчез.

— Значит я не глухой, и составляю, пожалуй, единственное исключение в окружении Шкилеты. — продолжал Жан-Пьер. — Он дружил когда-то с моей мамой и потому немного мне доверяет. Я вообще-то пишу диплом о новых субкультурах, — глухих, черных, хиппи всяких вариантов, байкерах и прочих… Забавно, что меня постоянно отождествляют с предметом моих исследований, хотя ты первый предположил, будто я глухой. Глухой прихипленный негр-содомит.

Жан-Пьер рассмеялся собственной остроте. Виктор и старик Георгий не оценили юмора.

— …но я не содомит, — внезапно помрачнел негр. — И я даже не пишу о них, поскольку, по-моему, это никакая не субкультура, это социальное недоразумение, если не сказать преступление.

— А я-то думал болезнь! — воскликнул старик. (Виктор пребывал немного вне темы, — он не понял термина, иначе у него был бы повод поддержать своего нового друга в его негативном отношении). — Не расстраивайся, парень! Негр-гомофоб, это даже еще круче!

— Вы, Георгий Илларионович, сами только недавно сказали, что бывает по-настоящему крутым, — парировал Жан-Пьер, опечаленный и безобидный. — Мне самому неприятно, но сталкиваясь еженедельно с группой лиц, одолеваемых этим недугом, я не могу избавиться ни от нехорошего чувства, ни от неудобного для вас собственного мнения…

— Мне-то что, — с деланным безразличием скривился старик Георгий. — Я еще двадцать пять лет назад… Двадцать пять!?! — он начал было загибать пальцы, но вовремя себя одернул, — Какая в дупу разница! Я понял, на этой почве еще долго не взрастет ничего путевого. Ты не виноват в том, что превратился в фашиствующую мразь, виноваты условия…

— А как же личная ответственность? — спросил молодой человек. Виктору почему-то показалось, что он поддразнивает старика, хотя и не хочет этого. Просто старик сам подставляется…

— Какая в дупу ответственность! — разъярился тут же Григорий Илларионович, — выучили умных слов странножопые?!? Полагаете, произнесете слова и ррраз — прямиком в Европы!!! Эту фашистскую падаль, борющуюся с нравственностью… за нравственность… за???

Старик мгновенно сдулся.

— Любой человек, претендующий на истину должен быть стерилизован и помечен как совершенная тоталитаристическая нелюдь, — пробормотал он совершенно жалким голосом, — включая вас и меня… А нашу непобедимую и необъятную хорошо было бы обнести частоколом с колючей проволокой по верхам, а для верности пустить по проволоке ток. Предварительно неплохо бы было отдать все недра соседним странам, которые мы на протяжении тысячи лет порабощали. Но лучше пусть они сами заберут это все, когда мы окончательно истребим здесь друг друга. Тогда и заразиться будет не от кого…

— Будто бы они все тут за тысячу лет не заразились, включая Пушкина, — сказал Жан-Пьер как можно тише. Ему явно не улыбалась перспектива продолжать третировать старика, но и смолчать он явно не мог… — Я, кстати сказать, почти Пушкин. У меня от Пушкина всё, кроме дворянства и гения…

— Какое это имеет отношение к интересующей меня теме?!? — старик Георгий посмотрел на него исподлобья, как смотрит хищник перед броском, хотя было ясно, что старик ни на кого не бросится. Не потому, что немощен, или не желает по доброте душевной вцепиться зубами во врага, а просто потому, что неспособность к слишком уж решительным действиям также была изначально написана на его лице…

— Возможно никакого, потому что я не уловил даже намека на такую тему, — не отводя взгляда отвечал Жан-Пьер. — Просто дружеский треп…

— Языком пусть быдло у пивного ларька треплет, — осуждающе констатировал старик Георгий. — Мы же можем позволить себе роскошь судить как боги?!...

— А Негодяев, наверное, точно пидарас! — вырвалось у Вити, до которого внезапно дошло наконец значение темного термина. Старик моментально переключил на него все свое внимание, в секунду забывая об извечном противостоянии зла и добра и своей роли в этом вечном процессе.

— Негодяев!? — воскликнул он, — Арктюр?!

— Наверное, — неопределенно развел руками Витя, — по ходу рыжий бандит его именно так и называл… Бросая разные там намеки на мерзкую близость… Я не понял там, к чему это он, а сейчас ясно представляю — два гомика. Тьфу ты, убожество…

Витя с трудом проглотил поднявшийся до самого кадыка плотный ком отвращения…

— Так он здесь, — не замечая явного аффекта собеседника, проговорил задумчиво старик, — значит не воспользовался моим давним советом валить пока не поздно из гиблых мест, обращающих всякий талант на служения демонам тления и тирании… Впрочем, он предупреждал меня, что обречен… «Все мы заложники русского языка, — так говорил мой любимый ученик в золотые годы, — и даже оказавшись в самом центре цивилизованного мира, мы не в силах изжить его тлетворных и властных глаголов. Жги сердца людей неточное определение, поскольку окисление бывает двух видов. Прометеевскому человеку суждено сгореть, мы же, наследники мессианского типа будем гнить вечно…» — так говорил Арктюрчик десять, если не более лет назад. Мой лучший ученик…

— Не похоже, чтобы он сильно гнил, — буркнул мой герой и приятель… — Скорее уж он напоминает воблу, чем несвежую селедку…

— Ты ничего не понимаешь в настоящей поэзии, незнакомый мальчик, — сказал старик Георгий почти ласково, обильная слеза смочила иссушенные старческие веки, — вам, рожденным в сытое и подлое время, неведомо, как кровоточит сердце поэта. Во всем бывшем совке это был возможно единственно-одаренный мальчик, — нежный и в то же время колкий. Бунтарь и лирик…

Появление Алексея Никитича с чайным сервизом в зачатке прервало этот потенциально-неиссякаемый поток воспоминаний.

— Сейчас будут кипяток и заварка, — сообщил хозяин. — Петька, я с кухни слышал. Как ты тут эпатируешь Георгия. Хватит измываться над бедным инвалидом. Придет в себя, задаст такой сдачи, что ни тебе, ни мне мало не покажется.

— Справедливо сказано, — отметил негр и сделал попытку подняться. — Пойду, пожалуй… У меня на сегодня были большие планы…

— День вроде как кончился, — невзначай напомнил Алексей Никитич.

— Так понятно было сразу, только мы с ним встретились, — Жан-Пьер кивнул в сторону Витька, — что сегодня заварного крэма не заваришь… Я, конечно же, не Армия Спасения, но бросить такую овцу на растерзание нашим звероящерам… Даже мои сомнительные моральные императивы не выдержали такого испытания.

— Нынешние живут и ничего… — обронил Алексей Никитич холодно. — Нужно перестраиваться на новую систему ценностей, если в конечном итоге не желаешь остаться среди таких, как мы. Мы, никому не нужное старичье…

В словах его не было ни боли, ни раздражения. Только, может быть разочарования, а может усталость (вы ведь понимаете, о чем я говорю, так!?)…

— Не слушай этого пустозвона! — разразился совсем было утихомирившийся Георгий, —…пустозвона, да?... Ходит звенит яйцами… Своим достоинством звенит… Не могу вспомнить слова.

— До того, как с ним произошло несчастье, — объяснил хозяин, — Георгий ни разу в жизни не ругался по матери, и вообще ни на кого не повышал тона… Но я не думаю, что все это дерьмо сидело у него изнутри все эти годы. Он не был безобидным божьим одуванчиком, не умеющим стоять за себя… У его студентов один вид препода вызывал трепет…

— Тему не уводи! — оборвал его старик. — Я хотел сказать молодому человеку, что все благолепие, которое этот старый лицемер тут разводит на простокваше, говна выеденного не стоит. Мы жили в страшное людоедское время, и изображать из себя последний форпост культуры по меньшей мере нелепо, если не сказать подло… Найди в себе силы, пацан и будь людоедом! Поскольку если тебе выпало родиться здесь, лучшего ты и не стоишь. Или тикай в свою бляцкую Зимбабве, где человека больше, кажется, уже не едять!!!

— Спасибо, Георгий Илларионович, я с благодарностью учту ваше замечание, — кивнул молодой человек. — Так я пойду? Большая часть субкультурных тусовок происходит как раз по ночам, в ночных клубах… Так что могу наверстать зря потраченный день.

— Чаю глотни и иди, — сказал хозяин. Жан-Пьер тут же обратно уселся.

— Итак, — продолжил Алексей Никитич, разливая по чашкам, — я стал брать постояльцев исключительно из желания адаптировать своего старого друга к переменам жизни. Конечно еще и потому, что надо чем-то питаться, вы же понимаете молодой человек. Справедливо или нет, но здесь уже прозвучало, что нынешние поколения уготовили нам участь ископаемых. Я не собираюсь судить нынешние поколения, но и послушно сдаваться тоже ведь не собираюсь. Я буду бороться, и Георгий, между прочим, тоже, каким бы правильным не представлялось ему решение последующих поколений относительно судьбы предыдущего…

Из смежной комнаты к ним заглянули два одинаковых молодых человека в одинаковых свитерах.

— Спасибо, Вальтер, мы уходим, — сказал один из них…

— Чаю? — предложил хозяин.

— Спасибо. Мы пошли. Придёт Оболонский, передавай наши респекты…

— До свиданья, Сережа. До свиданья, Данила.

— Еще раз спасибо.

— Не за что. Сотрудничество получилось взаимовыгодным…

— …да уж. Мне подумалось, что ты мог бы поучаствовать в нашем проекте. Из тебя фактурный персонаж. Я поговорю с группой?

— Думаю, не стоит. Я ведь не публичный человек.

— Это когда-нибудь проходит. Но ты ведь будешь не против, если тебя поиграет кто-то еще?...

— Как я могу быть против? Ведь если его не будут звать Алексей Вальтер, это буду и не я, правда?!...

— А если его будут звать как тебя, ты мог бы на этом поднять немного денег.

— Думаю, что сумма не окупила бы причиненное мне беспокойство. Значит, вы у меня совсем закончили?

— Да, Вальтер, ты правильно понял. Прощай.

— Покедова, — буркнул двойник. Молодые люди исчезли…

— Кажется, я этого, с которым вы тут говорили откуда-то знаю… — поделился соображениями Витя, тыча пальцем в опустевший дверной проем…

— Наверное, — отвечал хозяин без особой охоты, словно молодые люди начисто отбили в нем потребность в общении. — Он актер…

— Да-а! — Витины глаза расширились. — А второй тоже?..

— Не знаю точно, — отвечал Алексей Никитич с явной неохотой. — Кажется, он какой-то бандит. Его привел Оболонский, Петруша знаком с Оболонским. Они на пару вхожи к моим нынешним соседям, хоть оба не из их числа. Я не очень понимаю эту их субкультуру, шумные они больно… А со Стивой, как и с Петрушей можно говорить. Правда Петруша?!

— Спасибо за чай, — поднялся Жан Пьер, на этот раз куда более решительно. — Да мы все здесь, как гребанные литературные герои гребанно-безвозвратно ушедшего мира. Пьер, надо полагать Безухов, и Стива Оболонский… Моя фамилия, кстати, не Безухов, — мрачно уточнил он, — это было неудачное проявление юмора…

— Стива утверждает, будто бы является правопреемником создателя пива «Оболонь», и даже судится со своим родственником, который, надо полагать это пиво опять производит, — зачем-то рассказал хозяин.

— Я думаю вся эта пивная история очередная Стивина мистификация. Как и то, что корнет Оболенский его прадедушка, — отозвался Жан-Пьер в дверях. — Еще раз спасибо! Виктор, — надеюсь когда-нибудь пересечемся.

— Я тоже, — пожал плечами наш приятель. — Ну так что там про этих актеров?

— Не слишком знаком с языком современных молодых людей, — слегка скривился Алексей Никитич, — но раньше это называлось вживаться в образ, а теперь кажется изучать матчасть. Я правильно использую это выражение?

— Наверное. Вообще-то я его никогда раньше не слышал, — откровенно признался Виктор и широко зевнул.

— Наверно устали с дороги? Вы к нам на одну ночь, или подольше?

— Ничего не знаю…

— Все дело в том, что мы с Георгием Илларионовичем играем ради его пользы в одну игру. С квартирантов, которые соглашаются мне подыгрывать, я обычно списываю часть платы за проживание. Иногда весьма существенную ее часть…

— Что за игра? — спросил Виктор скорее из вежливости, и зевнул еще шире.

— Вечерами напролет рассказываем различные истории, а выигрывает тот, кто в двух на первый взгляд совершенно несовпадающих друг с другом рассказах найдет общую сюжетную линию. Или же объяснит остальным, почему эта история никогда не могла случиться на самом деле…

— А это как?

— А не хотите попробовать? Вообще-то изначально мы старались держаться случаев из наших реальных биографий, но круг общения у нас ограничен. Так что постоянные игроки знают все байки друг друга почти наизусть. Изредка, конечно, удается внезапно вспомнить что-то такое оригинальненькое. Но чаще приходится прибегать к сочинительству… А сочинители из нас никакие, ни я ни Георгий не можем выдумать ничего путного… Поэтому все больше критикуем чужие фантазии. Вы то молодой человек, бываете в самых различных местах и, наверное, уже успели прожить вполне насыщенную богатую жизнь.

— Если честно, то нет, — не замечая, как легко дал себя вовлечь в стариковское развлечение, принялся рассказывать Виктор, — история моя совсем простая. Не успел я школу закончить, как вляпался в большие неприятности. И главное, по пустяку…

…За рассказами, которые вполне могли бы составить совершенно иную историю, пролетело несколько часов. Старик Георгий незаметно преодолел свою неприязнь отчасти болезненную, отчасти же вполне природную, разве что обостренную старческой немощью. К концу беседы он даже стал обнаруживать некие признаки зарождающейся симпатии в сторону нашего героя… Алексей Никитич много раз бегал на кухню, чтобы снова наполнить чайники. Незаметно перевалило за полночь…

— Смотри, — говорил хозяин в половине второго, — у тебя получается две совершенно одинаковые истории с тобой, и с твоим двоюродным братом. Оба вы ввязались в драку, защищая девушек и пострадали от этого, потому что враждебная сторона играла не совсем по-честному…

— Я-то как раз никакого сходства тут не вижу, — не соглашался Виктор, — потому-то мой брат едва как не герой, а я по глупости влип.

— Я бы так не сказал… — размахивая вперед-назад указательным пальцем, изначально наставленным в потолок, выстраивал свою линию Алексей Никитич. — ты вел себя рыцарственно… Правда, Георгий?

— Ага, вы так говорите потому, что сами тут нисколько не лучше меня… Я знаю, что говорю, потому что при всем моем добром к вам отношении слушал я вас все это время и думал, разве можно быть такими олухами… Ой простите! — мой приятель залился краской, — я не хотел, у меня нечаянно вырвалось…

— Ничего, ничего… Главное в нашей игре схватить суть явления…

— Не втыкаю я, хозяева дорогие. Ну как можно сравнивать нас с нашими бессмысленными поступками, и моего двоюродного брата. Он и не подставился так по-глупому, и будь на месте того негра обыкновенный украинец, как вы или я (ну вот опять я сказанул) вышел бы мой брат круглым победителем и героем.

— Родной мой, — с нежностью посмотрел на него Алексей Никитич, — как по мне, так именно ты, в твоей истории настоящий законченный герой. Именно по той причине, что у тебя не было шансов на победу, но ты нашел в себе силы…

— Ничего я не находил. Я даже не успел сообразить, что произошло, настолько все быстро. Остановился, спрашиваю: «А чего это вы делаете?» А один из них: «Иди, кучерявый, пока цел…» А я: «Оно вам надо? Совесть потом не замучает?»… Ну тут они меня и приложили по полной. Если бы я мог подумать, побежал бы оттуда… Это их баба. Мне она кто? А мой брат (двоюродный) защищал свою девушку, ему и уважуха…

— Дорогой ты мой! — хозяин квартиры обнял Виктора за плечи, но не изыскал никакой новой аргументации.

Виктор зевал уже по нескольку раз на минуту…

— Ладно, — сказал Алексей Никитич. — Пойдем, я тебя отведу. На сегодняшнюю ночь ты наработал, да если я скажу, что на несколько ночей вперед, это не будет преувеличением. Редко к нам заносит хорошего человека, так Георгий?

— Однозначно, — кивнул старик, который, впрочем, давно витал уже в своих апоплексически-запредельных грезах…

— Живи с нами хоть всю жизнь, дорогой. Бросай ты этих фантастических мерзавцев и оставайся здесь…

Тщетно пытаясь сэкономить нам с вами немного времени, я опущу здесь многочисленные возражения Виктора, а также пространный разговор о природе зла и сопутствующего ему добра, возникающий всякий раз, когда мы с наскока пытаемся разделить на две группы: злоумышленников и неудачников…

Ноги у Виктора подкашивались так, будто весь вечер распивали не чай, а что-то еще… Едва голова нашего приятеля коснулась подушки, как он провалился куда-то (не скажу в серое забытье), туда, где не было времени…

–––

Виктор открыл глаза. Светало, дверь в его комнату была раскрыта, как и все прочие внутри квартиры Алексея Никитича. По коридору разгуливала голая девица, кажется та, что встретила их вчера и не пустила в соседний сквот без дверей. Виктор не был уверен, что это она, но похоже было на то. Как выяснилось спустя не более чем через полминуты, девица направлялась в сортир. Дверь за собой она не удосужилась прикрыть, деловито уселась на толчок, вытянув вперед ноги, огляделась по сторонам, заметила, что кто-то проснулся…

— Интересно? — спросила она, без обычного в такие моменты вызова в голосе…

— Не-а, — ответил Виктор, столь же безучастно. — Хотя, если по-честному, занимательно…

— Завтракать будешь? — спросила девица. — Никитич увел деда в поликлинику, не хотел тебя раньше будить. В поликлинику очередь, нужно в пять занимать, чтобы до конца приема успеть. Один врач на четыре участка.

— Мне нужно на встречу, — сказал Виктор.

— Никитич говорил, — девица встала, довольно резко дернула за допотопный слив. — С каким-то учеником деда…

Едва заметная усмешка проступила на невозмутимом лице. — Успеешь выпить чай с бутербродом. Кофе у них нет, потому что дед выжирает его, едва только появится, а ему врач запретил.

— Оптимально, — кивнул Виктор.

Затем, уточнив время и маршрут проезда до «Снежного льва», он воспользовался любезным приглашением, поскольку в запасе по самым неоптимистичным подсчетам все еще оставалось часа полтора. На место встречи Виктор прибыл минут за сорок, вчера ему показалось, что сегодня придется плутать по окрестностям, поскольку искать скрюченный покатый переулок среди других, также извивающихся, — Москва напоминала ему спутанный клубок ниток, которые скупая хозяйка связывала из обрывков, — все равно что искать определенную нитку в этом клубке. На деле же все оказалось не то чтобы значительно проще, а просто проще простого. Оказавшись на месте, где вчера его ждала машина, Виктор несколько раз прошелся по перпендикулярной переулку улице, он купил мороженое и съел его, но вместо легкого припадка радости, каковой всегда сопровождал поедание пломбира в детстве, напрасно испачкал руки липким молоком. Отвратительный привкус, образовавшийся во рту, прекрасно подчеркивал настроение последних месяцев, за исключением может быть дней, проведенных в доме крестного, и вчерашнего вечера. Стойкое ощущение беды, — как сказал один умный человек, скорее всего Галактион, неудачно пришивший свою женушку… Я хочу сказать, — поправил себя Виктор, — не помню говорил он это и не говорил, что же касается жены, вы меня правильно поняли… Никто никого не убивал, если рассуждать здраво, были лишь намерения, впоследствии вылившиеся в неадекватные действия, приведшие в свою очередь…

Виктор поразился, насколько витиевато может, оказывается, изъясняться, когда для этого не требуется участие речевого аппарата. Вон те прекрасные люди, с которыми так здорово проводили время вчера, наверняка зауважали бы его, если бы он вслух выдал такое. Или крестный. Он все время относился к Виктору, как к одному из малых сих, и нельзя сказать, что моего приятеля это не устраивало в своё время. Зато, случись так, что Карманов разглядел бы нераскрытые способности своего протеже, тогда определенно для Виктора нашлось бы более продуктивное применение, и не надо было бы стоять сейчас в двух шагах от выносящего предательский мозг шалмана, икать, потому что паленый пломбир просится наружу, дрожа от предвкушения встречи в которой нет ничего форс-мажорного, поскольку жизнь давно уравняла форс-мажор с безрадостными буднями…

Виктор не был героем, но короткий опыт пребывания в горячих точках (если приравнивать к горячим точкам места лишения свободы), подсказывал, что с мандражом можно справиться единственным способом, — пойти ему навстречу. И, не ожидая пока его вытошнит прогорклым молоком, он поплелся по переулку вверх…

Входная дверь в ресторан на этот раз оказалась заперта. Виктор подергал несколько раз, прошелся взад-вперед, заложив руки за спину, снова подергал… Он попытался толкнуть, хотя достаточно отчетливо помнил, что вчера дверь открывалась наружу. Он несколько раз постучал, — не ответило даже эхо, обычно хозяйничающее, как уверяют нас эксперты, в запустелых постройках. Даже если верить в разумную жизнь после жизни (Витя был склонен в нее верить) помещения не подавало признаков присутствия каких-либо ее форм. Вместе с тем, стрелка циферблата приближалась к критической отметке, и наш приятель уже перебирал в уме не слишком внятные угрозы Крокодилова, адресованные лицам, чьим сильным качеством никогда не была пунктуальность…

— …обойди дом сзади, — услышал вдруг он из-за плеча чей-то приглушенно-раздраженный голос, — да не оборачивайся, ты!!! Придурок. Ты что, всех нас попалить решил?!

Произнесший эти реплики обогнал Виктора, в очередной раз приближающегося к дверям «Снежного льва» и ускоряясь (человек явно нервничал, пытаясь скрыть противоречивые эмоции, старался вести себя как можно непринужденнее и не торопиться, но не выходило) пошел прочь. Виктор скорее угадал, нежели узнал в прохожем одного из тех ненадежных людей Крокодилова, за коими он сегодня был призван присматривать. Воспользовавшись советом, Виктор попытался подойти к «Снежному льву» с заднего хода. Возникли некоторые затруднения, с которыми наш друг в итоге успешно справился, хотя и потратил лишние пятнадцать минут. Дело в том, что попасть во двор можно было только с улицы, параллельной той, на которой около получаса назад он ел несъедобное мороженое…

Справившись с перекрывающими вход воротами-решеткой, на которых для пущей конспирации висела внушительная цепь с амбарным замком (как оказалось, конструкция предназначалась исключительно для отпугивания людишек нелюбопытных), Виктор завернул за гараж-ракушку и увидел прогуливающегося по двору Негодяева. Его божественная милость имел с утра вид несколько ощипанный и далеко не боевой. Что-то подсказывало моему приятелю, что Негодяева, как и его самого реально плющит от страха. Впрочем, как и Витя, Негодяев спасался не бегством, но нахрапом. Наверное ради пущего куражу, любимый ученик старика-Георгия напялил ярко-красные казачьи галифе, а непропорционально-длинную шею повязал пестрым платком, лишний раз подчеркивавшим ядовитую зелень бутылочного пиджака и явную несвежесть апельсинового колера рубашки. Впрочем, вчера было темно, и разговор складывался определенно в недружественном тоне, так что Виктор мог просто не разглядеть с первого раза все нюансы негодяевского гардероба.

— А! Явился значит, конспиратор хренов! — в обычной едкой манере приветствовал Виктора его божественная милость. — И какого, скажи, хрена ты приперся!?!

— Как назначено, — развел руками наш приятель, для которого обычная Негодяевская придурь сегодня уже не казалась некоторым откровением. С лёгким чувством удовлетворения Виктор заметил, что не только не растерялся в ответ на подобное приветствие, но напротив ощутил себя куда более уверенно…

— Назначено, блин! — передразнил Негодяев. — Этот русский язык не устает меня убивать! Ему назначено!!! Тут даже оригинальной фигуры речи не найдешь, чтобы на эту простоту возразить! Я же, шалава-ты-дрозофилина, поэт, я должен владеть этим курва-дискурсом, а не идти на поводу у каких то последов, рожденных в рубашке, куда забыли завернуть плод! Назначено, мать твою!

— Да не терзай себя так, друг! — Арсений Крокодилов, выступивший с заднего плана, приятельски похлопал Негодяевскую японскую милость по холке. — Это рабочая встреча. Когда мы выбирали для себя эту профессию, то вполне осознавали, что идем на определенные риски и издержки, верно? Нужно себя беречь, иначе растратишь все свои душевные силы по пустякам. А на настоящую войну здоровья не останется…

Виктор отметил про себя, что большая часть политеса, распыляемого Крокодиловым вчера куда-то испарилась. Сегодня этот номинально второй номер больше напоминал истинного Буонапарта, готового вести за собой войска, Негодяеву же отводилась почетная роль боевого штандарта…

— Мы не хотим войны! — простонала его милость. — Но если какая-то гнида сомневается в безграничности моего здоровья, пусть приходит и бросит вызов!

— Разумеется, мы будем жить вечно, мой друг, — утешил его верный номер второй тем характерным тоном, каким в меру терпеливые родители разговаривают с капризными спиногрызами. — Только прошу тебя, не надо подставляться под шальные пули или бретировать идиотов…

— Нет такого слова, — заметил Негодяев хмуро, — Ты хотел, наверное, сказать: дразнить идиотов…

Таким образом они препирались еще достаточно продолжительное время, пока наконец один из людей Крокодилова не дал знак, что все готово и можно ехать.

— Да, ты меня отвлекаешь тут со своими пустяками! — всполошился Негодяев, к которому в процессе перебранки похоже вернулось обыкновенное присутствие духа, — в то время как я, между прочим, занят был решением организационных вопросов…

— Да-а? — переспросил Арсений.

— Да-а!!! — передразнил впечатлительный Негодяев. Чтобы не вдаваться: для него ведь нет места в мерседесе?

Он невежливо ткнул в Виктора своим пальцем. Похоже, это была его дурная привычка тыкать пальцами во все движимое и недвижимое…

— Это почему? — Крокодилов не оценил негодяевского чувства юмора.

— А я брезгливый. В падлу мне будет потом на сидение жопу класть. Да и много нас в него набивается…

— Ты с этим кончай, — младший компаньон нахмурился, — закончим дело вволю повеселимся. Я, конечно, уверен, что ситуация вполне рабочая, но сначала разрулим, а потом станем прикалываться, ладно? Я понимаю, что ты выше этого, и, хотя твое деловое участие нам бы конкретно так не помешало, разве я от тебя этого требую? Не мешай мне вести переговоры цивилизовано, об одном тебя прошу. Лучше вообще рот лишний раз не открывать, дабы нам не нарываться на обострение международного положения…

Негодяев встал на дыбы. Они попререкались еще и еще немного, достаточно беспредметно обсуждая соотношение своих производственно-социальных статусов. (Для краткости беседу не привожу, а только отмечаю, что закончился спор полным взаимным недоумением). Назначенное время встречи неуклонно приближалось, и потому, оборвав очередную взаимоуничижительную реплику на половине, Сеня махнул рукой и дал знак садиться в машину.

Старенький темный мерседес с побитыми задними фарами дожидался тут же во дворе.

— Вот скажи, — буркнул Негодяев в спину своему товарищу — зачем на милость ты купил это убожество, когда Пангеллаки щеголяет по городу на белоснежном кадиллаке?

Арсений ничего не ответил на этот раз, потому что как прагматик понимал, — последнее слово всегда за старшими, а Негодяев покуда продолжался их взаимостратегический союз не мог быть никем, кроме как его божественной милостью. К слову, поскольку тема костюмов Пангеллаки, автомобилей Пангеллаки, бутиков и салонов[1] Пангеллаки поднималась Негодяевым неоднократно, замечу что Пангеллаки действительно предпочитал белый цвет всем остальным. По городу он неизменно носился в лимузине белого цвета, подрезая на дорогах всех и вся и приводя в смятение и трепет сотрудников ГИББД, не решавшихся противопоставить собственный служебный долг его призрачному, но вполне ощутимому авторитету. Кем был этот странный субъект в прежние времена, когда крайнее выражение беспредельной свободы находило свое проявление исключительно в злокачественных кухонных спорах, остается только гадать. Лица, не предназначенные природой к аналитическому мышлению, но тем не менее героически выполняющие на безрыбье социальное служение интеллектуалов, утверждали, что этот тип занимался вопросами сугубо конспиративными, более того возглавлял одну из секретных служб, самое имя которой до сих пор неизвестно не только широкому обывателю, но и самим людям, строящим столь бредовые предположения. В защиту их плохо обоснованного мнения, можно высветить тот бесспорный факт, что Пангеллаки однажды явился неведомо откуда, облеченный непонятным, но вполне осязаемым могуществом и пошлым, но бесспорным великолепием. Никто не знал его еще вчера, а уже сегодня это странное имя произносили все…Пройдет еще пару лет и фамилия Пангеллаки (имени отчества у загадочного грека никогда вроде как и не было) забудут даже те, с языка которых она слетала десятки раз на дню.

— Помнишь Пангеллаки, — спросил я[2] у десятка своих знакомых, которым фигура в белом успела здорово насолить в то время.

— Какого еще такого Пангеллаки?!? — отвечали мне они с неизменным недоумением. Когда же я пытался напомнить им не слишком радужные эпизоды их биографии, холодно добавляли:

— Ты что-то путаешь. Со мной никогда такого не было, да и не могло произойти…

Поначалу досадуя на их реакцию, я под конец и сам всерьез усомнился, — а было ли всё это на самом деле??? И только Виктор на мой вопрос ответил с явной досадою:

— Да чего уж его гада еще вспоминать, — подтвердив тем самым, что я не окончательно выжил из ума…

— Я бы не вспоминал, если бы не находились некоторые, утверждающие, будто его никогда вообще не существовало.

— Ой, да ты меня в который раз пытаешься разыграть, — недобро усмехнулся мой приятель. — Как так не существовало, и почему в прошедшем времени, если он до сих пор спокойно существует. Столько вполне приличных людей сгинуло, а этому бегемоту жирному все нипочем.

И действительно, Пангеллаки живет себе спокойно под видом частного лица в одной маленькой стране Западной Европы[3], что лишний раз свидетельствует о его беспредельном былом могуществе. Говоря беспредельном я не хочу указать вам на некую дурную бесконечность, просто все, что мы знаем о смертных плохо вяжется с поведением Пангеллаки. Кажется, еще Александр Сергеевич заметил, что у человека есть в жизни две возможности, — с честью встретить старость, или же смолоду напившись человеческой кровушки сгинуть со света. Не хочу сказать, будто каждый из нас достигает того, или иного результата, речь лишь о том, что к началу девятнадцатого века еще никому не удавалось совместить одно с другим… Также не хочу вдаваться в реалии века двадцатого, чтобы, сверяясь с ними, гадать, приложимы, или же неприложимы слова классика к нашим дням. У меня в багаже всего один факт, — Пангеллаки, начавший жизнь как фантом, при благоприятных обстоятельствах проявивший себя, как гигантских масштабов беспредельщик, сумевший каким-то образом стереть у реальных свидетелей воспоминания о масштабах собственного беспредела и спокойно доживающий остаток дней в условиях, которым позавидовало бы большинство как тех, кто мечтает о достойной старости, так и тех, кто не находит в этой жизни достойного масштаба подвигов…

Правда, касательно человеческой памяти, у меня есть и другие наблюдения, частично реабилитирующие Пангеллаки всерьез заставившего моих знакомых напрочь забыть о его существовании. Все дело в том, что, копнув из любознательности немного глубже, я обнаружил удивительный феномен. Вместе с Пангеллаки наши общие с Виктором знакомые вообще забыли большую часть правды о тех удивительно-лихих временах…

Но, кажется, я утомил вас своими доморощенно-цивилизационными теориями?? В качестве компенсации опущу описание пути к месту стрелки, равно как и самого этого места. Поверьте, ни вы ни я ничего не потеряем от этого многоточия… Наверняка вы видели много ганстерских фильмов и составили себе представление о том, как это бывает. Съезжаются два мерса, неторопливо вываливает братва… Все по-ковбойски прищуриваются и жуют то ли строительную смолу, то ли еще какую-нибудь не меньшую гадость. Потом сплевывают (почему-то всегда через плечо, со знанием дела, с декларируемой уверенностью не пойми в чем, но определенно эта уверенность стоит того, чтобы горстями бросать ее с глаза противнику, как песок)…

Пангеллаки приехал не на своем длинном автомобиле, а на ровно таком же мерседесе, что и у тандема Негодяев-Крокодилов, разве что свежевымытом, и по виду более новым. Как показывает наш короткий опыт общения, данную марку машин он всегда откровенно презирал (не то чтобы искренне, но публично бравируя своим столь откровенным презрением). Как заявил он намного позднее, уже оказавшись персоной непубличной, давая интервью какому-то последнему сохранившему твердую память российскому журналисту (цитирую буквально):

— Алик N, носивший некогда псевдоним Негодяев, был парень безусловно талантливый, но совершенно лишенный вкуса. Один из его доброжелателей, — (очевидно Пангеллаки имеет ввиду Крокодилова) —, продолжительное время стремился устроить нашу встречу. Я же этому сколько мог противился. Ну о чем нам говорить со второсортным поэтом, не изжившем в себе отроческий комплекс второгодника?!? Однако из уважения к Аликову поручителю я, не мог уклоняться от неизбежной встречи до бесконечности. И вот, надо было как-то парню показать, что он зарвался-то не по делу. Я тогда прикинул его примитивный менталитет и прикупил накануне машинку из числа тех, которые вполне могли бы приглянуться ему по вкусу. Представьте же мое удивление, когда так называемый г-н Негодяев выехал мне навстречу на точно таком же убогоньком мерине, правда потасканном, как и вся его предполагаемая репутация…

Итак, возвращаясь ко времени нашего повествования, они съехались, вышли на пустырь и выжидая паузу стояли двумя шеренгами друг напротив друга… (Витек вообще-то предпочитал держаться несколько в стороне, не забывая, впрочем, что его сторона — Негодяевская)…

Пагеллаки по столь торжественному случаю (сколько бы он не пытался принять безразличный вид, а творческая репутация и полная приключений биография Негодяева его задевала, — то и дело Пангеллаки ловил себя на том, что неосознанно втягивается в нелепое соревнование с этим самонадеянным желторотым хлыщом) облачился в расшитый серебренною нитью жилет и настоящий белоснежный фрак с перламутровыми пуговицами. Жилет, похоже, был сшит по заказу, а фрак взят напрокат, — он плохо сидел на внушительной фигуре Пангеллаки, трещал по швам и всячески сковывал движения. Пангеллаки был тучен и тщетно пытался скрыть от всего мира, что страдает одышкой, — когда реальность его раздражала, он начинал задыхаться, а реальность обладала зловредным свойством раздражать Пангеллаки почти двадцать четыре часа в сутки. К тому же он не вышел ростом и даже туфли на крайне высоком каблуке мало спасали положение… Все равно его макушка едва-едва дотягивалась до Негодяевских подмышек, а, надо сказать Негодяев-то был далеко не из великанов. Крокодилов был выше Негодяева на полную голову, если же поставить рядом с ними фигуру отсутствующего здесь крестного… Да, мелкие особи подобрались, — подумалось Витьку…

Сильные и решительные люди умеют, однако, так себя поставить, что вы быстро забываете про их подлинные незначительные размеры, подавленные пусть и немного раздутыми, но все равно колоссальными масштабами личности. У людей, забывших саму фамилию Пангеллаки, при произнесении ее в воображении все равно мигом вырисовывалась субстанция хотя и неотчетливая, но несомненно гигантская, безжалостно давящая на их беспомощно трепыхающуюся под этим грузом самооценку…

Итак, они играли в гляделки уже достаточно долго, — Негодяев уставился Пангеллаки в переносицу и весь исходил на конечный продукт обмена веществ, по поводу того, что основной его конкурент похоже был занят чем-то еще, — он правда бросал на живое воплощение японского бога косые быстрые взгляды, но тут же отводил взгляд куда-то наискось, туда где находился непонятный предмет с первой минуты завладевший большей частью его внимания… Сеня, зная вспыльчивую натуру своего наставника, куратора и компаньона, всецело сосредоточился на том, чтобы не допустить перехода Негодяева в прямую конфронтацию, предоставив таким образом наблюдение за превосходящей численностью и силой противника своим ненадежным людям. Виктор же, в задачу которого входило, как мы помним, наблюдать именно за степенью надежности этих самых людей, с самого начала пренебрег своими обязанностями, оголив таким образом тыл сил союзников, — для не слишком надежных людей действительно достаточно было бы любого повода, чтобы, ни на секунду не задумавшись, переметнуться на сторону противника. Предмет, захвативший Витю, был черной расставившей в стороны крылья птицей, зависшей над переносицей Пангеллаки в бреющем полете и, что очевидно, заменяющий последнему брови. Предмет заинтриговавший Пангеллаки был молодой, но уже почти облысевший недоумок, беспардонно пялившийся ему в переносицу. При этом парень явно не был похож на одного из тех людей, которые обеспечивают чужую безопасность, рискуя сохранностью собственной шкуры. На человека, пользующегося услугами телохранителей, он также не походил. Пангеллаки с детства любил играть в гляделки, а решать неразрешимые загадки было вообще его коньком. Поэтому они с Витьком переглядывались достаточно долго, и все это время общая обстановка накалялась.

— А скажи-ка мне, Сеня, — спросил Пангеллаки, когда ему наконец наскучила эта игра, — что это твой друг нашел у меня на носу?

(К слову, носище у Пангеллаки был изрядный, такому позавидовал бы даже покойный артист Мкртчян).

— Он не мой друг, — небрежно бросил в ответ Крокодилов, попутно пребольно ущипнув своего старшего партнера, пытавшегося было выразить возмущение тем, что парламентер в нарушение протокола обратился не к нему, — неужели тебе неизвестно, как выглядят мои друзья, что ты делаешь столь обидное допущение?

— И кто же он тогда такой? — продолжал задавать наводящие вопросы Пангеллаки. — И почему это ему не привили чувство такта?! Как будто он никогда не видел бородавки под носом? Или он думает, будто я не знаю, что у меня там бородавка.

— Вообще-то он выше смотрит, — отвечал Сеня, внимательно изучив предмет вопроса. (Все время последующего разговора Виктор продолжал смотреть в ту же точку, и реагировал разве что на мимику Пангеллаки). — Слушай, а тебя вообще колышет, что он может про тебя подумать? Мне, например, фиолетово. Мы ведь не его рожу обсуждать собрались?

— Его рожу? Какое мне дело до его рожи?

— Вот и я о том же… К тому же, его божественная милость явно проявляет нетерпение… Ты у нас конечно несомненно первый среди разных, — Арсений снова ущипнул Негодяева, готового оспорить последнюю дипломатическую формулировку, — но и его милость, мой господин, не намного меньше тебя равнее… Ну вот, я уже заговариваюсь!

— Какая милость, какой господин!? — по-восточному эмоционально взмахнул руками в стороны Пангеллаки, а черная птица над его носом быстро-быстро замотала крылами. — И слушай, почему он на меня смотрит!? Он вообще кто?!

— Никто, — ответил Арсений, явно досадуя, — слушай, давай поговорим о наших делах, и все такое. Я знаю, что прилично было тебя вначале расспросить о бизнесе, о семье, перетереть об искусстве, но ты первый на нервах исходишь, вот я и форсирую. То есть, я не считаю, что я форсирую, но если тебе так кажется, то прошу прощения… Как, кстати, идет бизнес?

— Кто это такой? — почти по слогам переспросил Пангеллаки, переходя от крайней степени возбуждения к убийственному спокойствию. — И что он здесь делает?

— Да партнер по бизнесу, с нами приехал. Парень из ближнего зарубежья, еще не впитал нашу богатую многовековую культуру…

— Не юродствуй! — осадил его Пангеллаки. — Мне ваша так называемая культура безразлична, так что, если твой босс ведется на такие дешевые приколы, ему и втирай. И что же, приличных людей в их ближнем зарубежье уже совсем не осталось?…

— Да тот, который этого прислал похоже человек вполне надежный, — выдавил из себя Крокодилов, больно сжимая запястье уже в третий раз уязвленному начальнику. — Настоящих людей вообще немного. На Россию всего ничего, а на Москву только ты и его милость. Но нам вас в избытке хватает…

— Что же ты себя не включил третьим? — широко улыбнулся Пангеллаки, но глядя не на Крокодилова, а на Витька, который по-прежнему не давал ему покоя. Витек же, как зачарованный разулыбался в ответ, обнажая зияющее отсутствие переднего верхнего зуба (результат той самой давней стычки, явившейся началом всех его бед)[4]…

— Меня пусть включают другие, — с достоинством парировал Арсений и выразительно огляделся по сторонам… Но Пангеллаки его похоже не услышал.

— Ты смотри-ка оно улыбается! — умилялся тот. — Нет, честное-великолепное слово, эти, так называемые, пейзане бывают просто великолепны. С виду оловянный солдатик, и не скажешь, что эта ушастая сковородка с пуговицами способна проявлять эмоции. Настоящий котенок, честное великолепное… Извини, Сеня, ты чего-то говорил?

— Не важно, что я говорил, или не говорил, потому что его милость ждет, чего ему скажешь ты…

— Я-а? — Пангеллаки изобразил изумление, — да я по жизни вообще молчу! Слушай, но мне начинает нравиться этот парень! Можно я его себе заберу?!

— То есть это как!? — опешил Сеня.

— Обыкновенно. У меня когда-то был хомячок. Я его так любил, потому что своей подлостью и трусостью он напоминал мне человека. А этот парень напомнил мне моего покойного хомячка. Пусть живет у меня, я его буду кормить, буду заботиться…

— Ага, и в банку посадишь…

— Зачем в банку? Куплю ему квартиру на Кутузовском… То есть не ему, конечно, себе. А он пусть живет и не знает горя.

— Мало тебе гастарбайтеров на белом свете, что ты на моего пацана глаз положил! — все-таки подал голос Негодяев, потому что Сеня как-то ослабил контроль.

— Ой гляди! Так называемый поэт оказывается и суровой прозой изъясняться может! — тотчас нашелся Пангеллаки. — Ну да, понравился мне твой пацан, у него улыбка хорошая. Ты-то небось не любишь открытых улыбок, потому что сам черный и высохший изнутри. Ну дак я и прошу по-хорошему — а подари его мне! Ведь ежели мне чего-то в голову вбрендилось, свое я все одно возьму. Не воевать же нам из-за жалкого маленького человечка?

— Не думаю, что это продуктивная идея, — покачал головой Сеня. — Наш партнер его очень за что-то там ценит. Родственник он его что ли…

— Нет, ну ты глянь, умора! — продолжал на глазах таять и расплываться Пангеллаки, тыча во все шире улыбающегося Витька пальцем. — По-хорошему ведь прошу, отдайте его мне!

Один из людей загадочного грека, по виду некто наподобие референта, приблизившись склонился к хозяйскому уху и что-то нашептал. Все избыточное добродушие Пангеллаки мигом рукой сняло…

— Вот, значит, как, — крылышки черной птицы бровей взметнулись вверх и замерли, образуя острый угол. — Да этот ваш теленок далеко не так безобиден, как представляется. Тут мне подсказывают, что он вчера был замечен на моей территории, где за моей спиной строил какие-то козни с этим слепоглухим бараном! И вдобавок, я слишком люблю свой город, чтобы позволять каким-то алхимикам отравливать его героином.

— Героином!? — вытянулся в струну Негодяев, плотоядно поводя ноздрями… — Почему не через меня!?

— Недруг мой, — Пангеллаки принялся загибать короткие жирные пальцы. — Во-первых, я не раз высказывал тебе, и прочим в этом городе, что я против тяжелых наркотиков, — один палец, — легких наркотиков, — второй палец, — психоделических наркотиков, — третий, — выноса мозга, — четвертый, — нейролингвистического программирования… Бляха-муха, пальцы кончились! Короче, выражаясь предельно конкретно, я за так называемое чистое небо, — один палец долой, — мирный атом, — отогнул второй, — прозрачный бизнес и всестороннее половое воспитание до срока наступления репродуктивности. Каждый дошкольник при поступлении в первый класс должен получать в подарок блок первоклассной американской жвачки и нераспечатанный презерватив, с инструкцией к применению. А наркотиков получать не должен.

— А никто ему и не даст! — мечтательно закатил глаза Негодяев, — на этот товар спрос и так превышает предложение… Но почему, почему гребанному Шкилете, а не мне!!! У этого недоделка дефицит воображения. Ему и вправду может прийти в голову толкать товар по школам!!! Если этот… партнер тебе еще нужен, Пангеллаки, забирай! Помни щедрость Арктюра Негодяева, потому что после настолько позорного предательства я его больше видеть не могу!!! А ты, Крокодилов, разберись с этим киевским партнером так, словно его никогда и не было на нашем подлом свете!!!

— Ага, — кивнул Сеня, — щас…

(Для незнакомых со странностями родного языка особо подчеркну, — тон его предполагал, что потенциальное да?.. означает вполне актуальное нет!)…

— Слушай, Пангеллаки, — обратился он напрямую к противоположной стороне, — я глубоко уважаю твою гражданскую и общественную позицию, но давай не будем принимать важные решения сгоряча? Я рассмотрю твои вполне обоснованные предъявы и дам свои рекомендации его божественной милости, г-ну Негодяеву. Мы встретимся еще раз, и примем согласованное решение, даю тебе слово… Ну как, договорились!!!

— А! Что! — Пангеллаки слушал его вполуха, снова захваченный уморительной мимикой Витька. Едва он, Пангеллаки нахмурился, как физиономия нашего старого приятеля вполне произвольно приняла скорбно-виноватое выражение… — Нет, ну ты посмотри! Умора! На такого и сердиться невозможно… Нет, если я и решу его утопить, как котенка, то не сегодня. Пусть сначала мне наскучит… Значит, я правильно понял, что ты, Крокодилов, хочешь отказать мне в моей просьбе? Как будто я когда-то у кого-то чего-то слишком многого прошу?!?

— Нет, ты неправильно понял, — мотнул головой Крокодилов, — я никогда не говорю нет, но удовлетворить твои аппетиты сию минуту я тоже не могу. Скажем так, наше коллегиальное решение напрямую зависит от того, насколько вообще глубоко может зайти наше сотрудничество…

— Вот как? — поинтересовался Пангеллаки тоном, который можно было бы счесть издевательским, если бы грек столь избыточно не демонстрировал свое приторное доброжелательство… — Ты на моих глазах растешь, Сеня… Полтора года назад, когда я увидел тебя впервые, ты был всего-навсего грубым дворовым пацаном, из тех, для которых перспектива развития обозначена в одном строго заданном направлении. И вот, за столь короткий срок и при довольно немощных наставниках ты сполна усвоил искусство подлинной талейрантности, — (Пангеллаки отчетливо выговорил это слово, дабы не сложилось ошибочное представление, будто речь идет о терпимости к инакомыслию). — Мои респекты, Сеня! И чтобы доказать, что слова мои не являются банальным проявлением все того же ненадежного дипломатического искусства, я сейчас подтвержу их делом.

Пангеллаки обернулся к своему человеку, тому самому, который напоминал референта и поманил его пальцем. Человек наклонился к Пангеллаки, и теперь тот пошептал ему на ухо. Человек переспросил, как будто решил, что ослышался, и грек утвердительно кивнул, дополнительно махнув рукой, чтобы никаких сомнений не могло оставаться…

Дальше все произошло мгновенно. Виктор услышал два коротких выстрела и увидел боковым зрением, как дернулся Крокодилов, а потом будто туман встал у него перед глазами. Когда же этот туман рассеялся, он увидел двух ненадежных людей Крокодилова неподвижно лежащих на земле лицами вниз, скрюченного Негодява с заломленными за спину руками, которого удерживали два человека Пангеллаки, и Арсения, которого тоже держали, но который стоял прямо, обратив в сторону грека взгляд, полный вызова. Самого Виктора никто не удерживал, и вообще про него как будто позабыли.

— Только без глупостей, Сеня, — говорил Пангеллаки, прохаживаясь мимо плененных антагонистов. — Сейчас, по моему знаку тебя отпустят, и пойми — в наших общих интересах, чтобы ты не делал резких движений, потому что мои друзья сначала стреляют, а только потом думают. Это у них профессиональное, за это я им и плачу.

— Я понял тебя, — сказал Крокодилов охрипшим голосом, — я буду вести себя разумно.

— Очень хорошо, — кивнул Пагеллаки. — Пойми, ничего личного, дело есть дело. Когда я приказал вас с твоим другом схватить, я руководствовался в первую очередь соображениями вашей же безопасности. Вы могли неправильно истолковать жест моей доброй воли, ну и это повлекло за собой трагические последствия. А я решил, что мы не хотим войны. Это мой каприз, но я доверяю своим капризам. Они сделали меня великим. Эти люди, — Пангеллаки мимоходом указал на распластанные тела, — привели вас сюда, чтобы сдать. А я готов был принять их капитуляцию, с вытекающими из нее последствиями. То есть, я колебался, что-то меня останавливало от окончательного решения. Все доводы рассудка говорили за то, что твой друг хуже фурункула на жопе, и эту проблему будет правильно радикально решить раз и навсегда. Правда оставался ты. И тут мы сталкивались с дилеммой. Ничего плохого ты мне лично не сделал, и вообще я всегда испытывал к тебе некоторого рода симпатии… С другой стороны, оставить тебе жизнь ценою жизни твоего товарища было бы неправильно. Это выглядело бы как предательство, хотя и не по своей воле. Но ты бы ощущал себя предателем, и никогда не простил мне этого ощущения. Ты бы начал мстить, а мне больше по душе всепрошение. Но для того, чтобы простить нужно большое сердце. Такое большое, которого нет ни у тебя, ни даже у меня… Короче, убивать тебя было бы неправильно, оставить в живых — тем более. И поэтому я колебался. Благодари его, — Пангеллаки махнул в сторону Вити. — Его увидел, и моя интуиция сразу же подсказала правильный вывод. Шучу, конечно. Понадобилось все это время, чтобы интуиция сделала свою работу. А ты меня торопил, и интуиция тормозила. Я понимаю, ты боялся, что твой друг утратит остатки терпения и совершит непоправимую глупость. Но, в конечном итоге, ты рисковал всякий раз, когда пытался взять быка за рога. С другой стороны, я увидел, насколько ты вырос над собою, и как ты научился справляться с неблагоприятными для тебя обстоятельствами. Мозгами таких кадров разбрасываться ни в коем случае нельзя, ты же меня понимаешь? Сам говорил — кадровый голод… И вот, что я, в итоге решил. Мы сделаем вид, что этого маленького инцидента никогда не было. Я рассмотрю все ваши предложения о долгосрочном партнерстве и приму решение в рабочем порядке. А твой, так называемый начальник, отныне перестает быть моей головной болью. Ты доказал, что ты взрослый и теперь полностью несешь ответственность за этого божественного урода. Объясни ему что к чему, прежде чем его отпустят. Я хочу, чтобы до него дошло, что я уважаю его непомерные права, но не могу допустить такого прецедента, когда мы с ним станем меряться письками. Я готов признать, что его писька лучше, если это никак не отразится на моем бизнесе. Ты меня понял?

— Да, всё справедливо, — кивнул Сеня, потирая затекшие суставы. Потом, жестом попросив Пангеллаки обождать, он склонился к скрученному Негодяеву и о чем-то долго с ним шептался. — Все, можете его отпускать, — наконец сказал он людям грека. Могут, Пангеллаки?!?

Пангеллаки дал знак. После того как вновь поучившие свободу вполне оправились, все вернулись на свои места, и игра в гляделки возобновилась…

— Итак, — сказал Пангеллаки, вполне убедившись в удовлетворительном положении дел.

— Итак, — повторил Негодяев. Пангеллаки улыбнулся.

— Я готов рассматривать в благоприятном для себя ключе ваше первоначальное предложение. Но мой друг и партнер депутат, имеет на этот счет свою собственную, не совпадающую с моей точку зрения. Его можно вполне понять, учитывая сколько неприятностей вы, ребята, нам в прошлом доставили. Депутат человек старой закалки, мне будет трудно его переубедить…

— И что это значит? — форсировал его мысль Негодяев.

— Не торопись, — дружелюбно осадил Пангеллаки. — Трудно не означает невозможно. Особенно если один из нас называет себя богом, правда срам сказать каким… Вы должны мне помочь. Пришлите ко мне завтра вот его, — он указал на Виктора, — а я дам ему подробные инструкции, как разобраться с депутатом.

— То есть ты хочешь его валить!?! — выразился Негодяев с недопустимой прямотой. Пангеллаки посмотрел на него с отеческим укором.

— Валить депутатов непозволительно никому и никогда. Конечно, если ты бог, и депутат в твоей юрисдикции… Но это же не твоя юрисдикция? Так что дальнейшие рассуждения на эту тему будем считать досужими фантазиями… Нет, я научу вашего партнера, как нужно договариваться с депутатами. Учитывая, что их Украйна теперь независимое государство, и там тоже есть свои депутаты, этот опыт может оказаться вполне востребованным. Как, кстати, зовут вашего партнера?

— Я не помню, — сказал Сеня после того, как Негодяев презрительно пожал плечами, — Вова? Или кажется Витя? Витя!?!

— Витя, — повторил Пагеллаки, глядя в глаза нашему герою, — завтра придешь ко мне на баржу, и я дам тебе нужные инструкции. Уточни, пожалуйста, свой маршрут у моего помощника. И не забудь, что твои друзья Алик и Сеня, по гроб жизни будут тебе благодарны, за то что сегодняшний день закончится для них хорошим ужином, как я полагаю…

Пангеллаки подмигнул Виктору, Крокодилову и Негодяеву и невербально выразил готовность закончить встречу…

— С самыми дружескими чувствами буду приглядывать за тобой, Сеня, — сказал он на прощание. — С сегодняшнего дня ты для меня как сын. Мы, люди восточные, легко бросаемся подобными оборотами, но ты поверь — мое расположение будет много для тебя значить. Потому что этот бизнес имеет свои пределы, а ты сегодня доказал, что способен на большее. Ну, а с тобой дружок, мы увидимся завтра, — бросил он Виктору. — И разумеется, ваша божественная личность — мое почтение…

Он удалился, увлекая за собой свою свиту, немного задержался тот самый референт, которому было поручено объяснить Вите дорогу.

— Вечер действительно обещает быть приятным, — сказал Крокодилов, когда они остались втроем. — Если не считать того, что нам позарез нужны новые люди, прошло неплохо. Да и об этих вот не надо слишком много печалиться…

Он пнул один из трупов ногой.

— Блин, надо ведь прибраться! Все приходиться делать самому… Витя, помоги-ка мне. Его милость, я думаю, захочет немного проветриться, потому как у него своеобразная фобия на поездки со жмуриками в багажнике… Мы тебя подберем, как все закончим, если ты до того времени тачку не поймаешь… Только возьми у меня в машине тряпку и вытри свои офигительные штиблеты, а то они малость измазались…

Отрезок времени, остающийся до ужина, Виктор и Крокодилов потратили на уборку. Работа эта была физически изнурительна, зато не требовала такой колоссальной эмоциональной отдачи, так что показалась Виктору почти приятной…

(Не сочтите последнее замечание свидетельством того, будто впечатлительная душа моего друга в столь короткие сроки окончательно очерствела).

[1] Не уверен, — особо подчеркнул студент, — что бутики и салоны назывались в то время бутиками и салонами, но как бы там ни было, человек обозвал их именно так, имея в виду, что у Пангеллаки была целая сеть модных магазинов. Также не уверен, что сеть называлась в то время сетью и что Пангеллаки лично владел этими магазинами. Вернее всего, он просто собирал дань уважения с собственников.

[2] «Имеется ввиду тот, со слов которого я рассказываю вам все это,» — лишний раз пояснил студент…

[3] По крайней мере, так было в январе 2005 года, на момент когда рассказывалась история.

[4] «Не помню, рассказывал ли я вам про зубы раньше»… — предупредительно уточнил рассказчик.

интермеццо 1

Здесь рассказ нашего друга был прерван нетерпеливыми работниками чебуречной, или как мы её окрестили для себя отныне шаурмичной. Потому что наш друг комил все это нас баснями, как соловьев, но имел тактичность взять по второй шаурме и по третьей бутылке пива.

Работники же никаким тактом не обладали. Они все приехали откуда-то совсем с юга, — не хочу обидеть никого своей конкретностью, но там, откуда они родом, наши истории никакого завышенного интереса не вызывают. Поначалу они, конечно, слушали, столпившись у нас за спиной, но все больше качали головами и переговаривались на своем непонятном языке. Пока наконец их главный, уже седеющий не сказал прямо, что время позднее, все хотят домой и вообще мы своим видом и запахом пораспугали их клиентуру.

— Карочэ, приходите завтра…

Студент вдруг тоже вспомнил, что ему пора и заторопился… Мы, конечно же, заявили ему о своем намерении дослушать до конца, поскольку каждый столкнулся в его рассказе с эпизодом, касающимся его непосредственно… Наш друг заверил, что в ближайшее время мы снова соберемся вместе и на неделю пропал…

За эту неделю много чего приключилось. Для начала скажу, что скончался наш общий старинный друг Дамблдорыч, которого история студента в некоторых моментах также касалась непосредственно… И подозреваю, что косвенной причиной его скоропостижной смерти стал едва ли не я, потому что взбрело мне, старому дураку в голову рассказать ему все, хотя бы и не в подробностях, а в общих чертах. Он же, заслышав о своем старом любимом ученике Негодяеве, впал в такое волнение, которое последние несколько лет могла вызвать в нем одна лишь демократическая пресса… Я и не подозревал, что в этой жизни, или за пределами ее оставался хоть кто-то, способный спровоцировать столь неподдельный интерес…

— Арктюрчик, он исчез так неожиданно, — только и повторял вздорный старик, — значит, ты говоришь, его не убил тогда тот ужасный человек, с таким безобразным именем?

— Нет, — отвечал я, — не убил тогда…

— Так значит он жив! — качал головой Дамблдорыч. После того как меня все-таки попросили убраться из собственного дома, который потом снесли, старик вернулся в собственную квартиру, где перестал бриться, отпустил бороду и стал вначале Саруманом, а после Дамблдорычем. Было время, когда я вслух читал ему фентезийную литературу. Квартирка у него махонькая и продолжать старую игру с гостями, рассказывающими свои подлинные истории, мы не могли. Вдобавок, у него объявилась вдруг какая-то престарелая родственница, — не то племянница, не то золовка. Она взяла все заботы по дому на себя, а мне прямо сказала, что я и так чересчур загостился. Я человек не гордый, но у меня есть какие-никакие представление о том, что такое собственное достоинство… А старик тогда страшно обиделся и на меня, и на нее. С тех пор мы виделись достаточно редко, и, как мне казалось, он не слишком радовался, если я заглядывал к нему.

Но я ошибался. Родственница, на поверку дня оказавшаяся настоящей аферисткой, но аферисткой нашей сердобольной, мне всё рассказала на похоронах. Дело было так. Мир не без добрых людей, и добрые люди указали нашей родственнице, мыкающейся по чужим углам, что есть старичок, одинокий, неприсмотренный. Родственница появилась, назвалась племянницей, прогнала меня. А сама вступила с Георгием Илларионовичем в законный брак, на благо он в тот момент был полностью беззащитен и лишен всякой способности независимого суждения… Дальше все эти годы она за ним терпеливо и честно ухаживала, выбрасывала всякие памперсы, из ложечки иногда кормила. А попутно, несмотря на весь свой непривлекательный вид, проникалась понемногу и к нашему брату…

— Он тебя любил, — сказала она мне на похоронах, — так что ты не думай чего плохого про себя. Если бы не ты, его бы давно уже не было. И знаешь, я тебя тоже, кажется, полюбила. Так что давай, если хочешь перебирайся ко мне насовсем, ты мне будешь как он, и я тебе буду как он. Не тот уже возраст, чтобы по подворотням хиповать…

— Знаешь, — сказал я, — десять лет назад вроде бы тоже был не тот возраст… Это не к тому, что я тебя в чем-то там виню, ты не пойми. Из меня нянька, может быть, не лучше твоего. И понятно, мне его будет не хватать. Так что возможно, я твоим предложением частично и воспользуюсь, — буду заходить, чайку попить. Но ведь вот какое дело, помимо тебя у меня есть еще Захарченко, есть Харитоныч, и студент тоже… Им не скажешь, — уходи, здесь тебе не рады!...

Она пустила слезу, назвала меня дураком, ну и похуже. Сказала, что мои друзья могут на нее рассчитывать, если попить чайку, или даже чего покрепче, или даже постирушку устроить. Только пусть не ругаются матом и не остаются на ночь. Как видите, благодаря несчастью наша совместная судьба приобрела более благоприятный оборот…

Ну, мы все не преминули воспользоваться, перемылись, чтобы ликвидировать застарелый запах, стали устраивать на её кухоньке посиделки. Вспоминали времена, когда в моем распоряжении была целая квартира на Преображенке, из восьми комнат…

Студент не в курсе, сначала я там жил в коммуналке. Но потом жильцов стали по одному отселять… Какому-то человеку приглянулся наш особняк, он стал по очереди выкупать у хозяев комнаты… Пока я один не остался. Я-то уезжать никуда не хотел, да и старик любил тот дом… Короче, разумеется новый хозяин давно бы справился с моим упрямством, но ему на беду в опустевшие квартиры понаселились всякие там коммунары, а потом еще и беженцы. Благодаря им, я продержался намного дольше, чем бы самостоятельно смог, а благодаря исключительно лишь себе, оказался в результате на улице. Потому, что когда в середине зимы эксперты посоветовали новому владельцу вырубить отопление и от холода все поразбежались кто куда, он больше не желал со мной договариваться. Мою подпись на документах подделали, а меня вывезли в какое-то безлюдное место, — подозреваю не в то ли самое, где совещались Негодяев и Пангеллаки, и намекнули, чтобы больше не возвращался… Старика так вполне вежливо отправили к нему домой, на машине подвезли до подъезда. Он полгода мне потом доказывал, что новый владелец человек исключительно порядочный и либеральный, и что я просто что-то неправильно понял… Ну да ладно, что прошло, то прошло…

— Удивительно другое, — говорю я своим компаньонам, когда мы все встретились, мы и не предполагали, что существует история, давно связавшая все наши жизни воедино.

— Нет тут ничего удивительного, — возражает мне наш основной спорщик Харитоныч. — Если глубже покопать, можно найти не одного, а с десяток общих знакомых. И у каждого из них будет своя история. Что совсем не означает, будто существует нечто, эти истории объединяющие.

— Ладно, — говорю я, — был бы жив Дамблдорыч, он наверняка бы поддержал тебя. Потому как мы с Захарченкой для вас персоны недостаточно либеральные… Пусть всё так и остается…

— Эта философия, пусть все так и остается, и привела нас всех к нашему плачевному положению! — рвет на себе Харитоныч.

— Не знаю, куда завела твоя философия тебя, у тебя ведь другая философия, а моя привела меня сюда, где я в тепле и в относительном благополучии. А может и не философия виновата вовсе, просто есть Кто-то, Кто заботится о нас, даже когда мы не в состоянии обеспечить себе пищу и кров.

— Ну конечно, — фыркает Харитоныч. — Рабская мораль.

— А где, интересно, наш студент подевался? — спрашивает молодчина-Захарченко, пытаясь нас отвлечь и помирить… А мы ведемся на его хитрость, не потому что её не разгадали, но затем, что на самом-то деле понимаем — нам ссориться ни к чему…

А студента нет и нет…

Но в один из следующих дней он все-таки появляется, извиняясь что заставил нас долго ждать продолжения. И мы все идем ко мне, прикупив печенья к чаю, потому что хозяйка не очень-то благословляет пиво… Ничего не говорит по этому поводу, но ведет себя ровно так, что через пятнадцать минут у нас возникает настойчивое желание разбежаться… Мы приходим, ставим чайник, и еще почти час ждем Захарченку, который где-то задержался. Наконец он вбегает, весь перевозбужденный, а под полой пальто у него спрятана бутылка какого-то иностранного шнапса…

— Вы ведь знаете, кого я только что видел!? — кричит он, — Виктора.

— Ну да ну! — удивляемся мы, а больше всех студент, который и понятия не имел, что мы можем быть знакомы с его героем, — и как он!?

— Нормалёк. Вот презент вам прислал…

— Ладно, ты расскажешь… Потом! — перебивает его Харитоныч. — Но сначала мы хотим дослушать до конца историю… Мы ведь этого хотим?!

—Да! Мы именно этого хотим! — отвечаем мы, не сговариваясь.

И история продолжается…

пространство и время

Следует, пожалуй, сверить еще раз место и время действия. Избавившись от останков неверных соратников Сени Крокодилова, Витек в девятом часу вечера, третьего октября одна тысяча девятьсот девяносто третьего года, вернулся к себе, в квартиру на Преображенке, где со вчерашнего вечера снимал за символическую плату угол у двух полубезумных, но позитивных стариков…[1]

Быть может, я даже путаю дату. Вполне вероятно, что события, о которых я говорю выше, происходили не третьего о второго октября. Однако случившееся вряд ли могло случиться первого и совсем невозможно предположить, что все началось несколькими днями позднее, — четвертого ли, пятого или шестого… Для кого я это говорю? Для въедливых историков, которые среди вас наверняка отыщутся, и которые несомненно попытаются найти несоответствия в моих свидетельствах. Упреждая их похвальное рвение, сразу же хочу признать, что таковые несоответствия наверняка отыщутся. В своих показаниях мы (Витек и я) опираемся на единственный источник — собственную память. Источник достаточно ненадежный, но все же обладающий той несомненной достоверностью, которую мы единственно стремимся передать, и которую, боюсь, могли бы изничтожить точные даты и цифры. Предвидя всевозможные нападки со стороны наиболее добросовестных наших критиков, хочу отметить, что мы не слепцы и не упрямцы, и вполне осознаем недостаточность применяемого нами метода. При более пристальной внимательной ретроспективе событий обнаруживается, что даже мы с Витьком часто воспринимали одни и те же вещи, как нечто взаимоисключающее, если не сказать более сильно — противоположное. Он находился в центре событий, нимало не задумываясь о том, что вокруг возможно созидается история. В этот момент его мысли были устремлены в куда более целенаправленное прагматичное русло. Он искал выход из лабиринта, в который попал благодаря странному стечению обстоятельств, прикидывая как один из вариантов — возможность пересидеть внутри, потому что крепким задним умом понимал, что лабиринт более походит не на лабиринт, а на смерч, и единственная возможность уцелеть, оказавшись в самом его центре — не рыпаться. Он особо и не рыпался, в общем благодаря чему (как вы увидите вскоре сами) возможно, и уцелел… Что же касается лично меня, то участником тех событий ни в одном из возможных смыслов этого словосочетания я не являлся, а о предыстории конфликта между президентом Российской Федерации и спикером Верховного Совета той же державы до сей поры имею самые что ни на есть смутные представления. Говоря по правде, я и не желаю знать что там между ними было. Развязку я видел по телевизору, в тот вечер и на следующий день… Когда к вечеру четвертого (если память не изменяет) октября все прекратилось, я вырубил ящик, с твердым на тот момент намерением больше не врубать его никогда. Разумеется, не прошло и пары месяцев, как я не сдержал данное себе самому обещание. И я жалею об этом, как и о том, что по несчастливому стечению обстоятельств я включил телевизор именно в тот вечер, хотя вообще-то мог бы и не включать, как не делал этого месяцами (в ту пору мы тщетно пытались записать свой первый альбом на бобинный магнитофон, нормально свести звук так и не удалось, а запись бесследно сгинула). Меня часто упрекают в негражданской позиции, но, во-первых, я не гражданин России, во-вторых я не стал лучше оттого что увидел, и в-третьих (хотя и далеко не в последних), я ничем не мог помочь тем людям, которые там погибли… Наверное, им уже никто не мог помочь. Вполне возможно, что все они были воплощением вселенского зла (как говорили некоторые), вполне возможно, что, как и мой сосед и будущий приятель Витек (в то время я даже и не подозревал о его существовании, настолько незначительное место занимал он в моем прошлом), все они просто оказались в определенное время в том месте, где здравомыслящие люди предпочитают обычно не появляться. Возможно также, что у большинства из них просто не было никакой другой альтернативы. Может их была тысяча, может десять тысяч, а может сто человек… К чему гадать о том, чего я не знаю. И не хочу ворошить прошлое. Они все погибли. Это я знаю точно. И этого не изменить.

Итак, воротившись в тот вечер домой, на Преображенку, Виктор нашел Алексея Никитича и прочее общество в состоянии крайнего возбуждения. Телевизора в квартире не было, но явившийся за полчаса до моего приятеля Стива Оболонский, принес последние новости, а поскольку этот молодой человек обладал изрядной фантазией, то, комментируя происходящее, домыслил кое-что и от себя. Выходило, что в город с утра въехала целая дивизия мародеров, которые взяли штурмом главпочтамт, телебашню, Кремль, а после принялись грабить и насиловать мирное население. Некоторые упражнялись в снайперской стрельбе, заняв наиболее выгодные для этого вида спорта позиции и используя вместо ворон ни в чем не повинных ротозеев…

— В меня два раза чутка было не попали, — невзначай вставил Стива. — но главная новость не в этом. Представляете, город наводнили герычем по бросовым ценам… И что возмутительно, эти глухари упорно называют его крэком, тем самым вводя в заблуждение добропорядочных потребителей. Лично я не большой поклонник химии, поэтому мне вроде бы это должно быть по барабану, но тут дело принципа…

— Эти фашиствующие князи, не остановятся ни перед чем, — перебил его старик Георгий, — князи?!? …из князи в грязи, то бишь из грязи в князи!! Грязи???

— Мрази, — подсказал Алексей Никитич, покривившись, — только не начинай браниться, ладно?

— Браниться! — подскочил старик, — тупое, бездумное, самодовольное, нелепое стадо! Вас стригут, а вы лижете им яйца, вас начинают резать, как баранов, а вы говорите не начинай!!! Как баранов вас режут, а вы благодарите! Хотя почему как!? Бараны и есть. И лижете яйца!!! Яйца??? …

— Если бы он умел говорить, это было бы дико, — прокомментировал Стива. — Хотя, МБР или кто там еще, распространяющая героин ради дестабилизации обстановки это сильный ход, — он почесал макушку, — странно, как мне самому это не пришло в голову… Кстати, это очень и очень даже в духе конторы, обзывать нормальный герыч крэком… Комитетчикам ведь должно быть наплевать на чувства потребителей? Главное стильно. Крэк определенно красивее звучит, если учесть, что общие эстетические представления у них довольно убогие. Слава яйцам, дед! Пойду рассказывать всем твою заморочку? Ничего, если я выдам ее за собственный аналитический прогноз??

— Я бы попросил тебя, Стива… — сказал Алексей Никитич сухо…

— Ты козел! — не дал ему докончить старик Георгий. Сжимая у груди трясущиеся кулаки, он, обливаясь слепыми слезами, поднялся со своего места, казалось готовый в любой момент броситься на Оболонского, — сволочь, мразь, патриот!!! Ты…

Он покачнулся и обессилевший уселся на место, бессмысленно моргая и продолжая трястись.

— Ну и что, ты доволен собой? — обратился к Оболонскому Алексей Никитич.

— …я пожалуй пойду, — едва слышно пробормотал Стива.

— Иди. И не думай, будто тебе здесь рады, если ты всерьез не пересмотришь свое поведение…

— И зачем меня грузить, а? — всплеснул руками Стива, на пути к двери, — я ведь вроде как лучше хотел???

— Ты прям фонд помощи ветеранов у нас! — метнула ему в спину утренняя деваха (кажется это была та же самая, правда на этот раз она для разнообразия решила одеться)…

После того как гонец недобрых вестей покинул дом, а Георгия Илларионовича кое как привели в чувство, хозяин спросил:

— И что это значит? Гражданская?

— Все что говорит Стива, нужно делить на десять, — с холодной неприязнью подчеркнула девица, — даже если он просто говорит, что его зовут Стива…

— Знание Толстого весьма и весьма похвально, для современного юноши, — заметил тут старик, на которого стресс похоже оказал в конечном итоге продуктивное воздействие (по крайней мере некоторое время он не путался в словах), — особенно, если учесть, что «Анна Каренина» не внесена в школьную программу. А умение творчески приврать, никому не делая больно, с каких это пор оно не красит человека? Если мы, конечно, говорим о существе наделенном творческим шармом и разумом, а не о неандертальце с дубиной…

— С каких это пор Стиву заботит, делает он кому-то больно, или не делает… И я вас умоляю! Чтобы Стива читал романы, да еще написанные не Пирамидоновым, не Пелевиным и не Сорокиным? Не уверена, что он и одного из перечисленных мною авторов осилил, хотя от причастности к их откровениям регулярно прётся… В лучшем случае, он заглянул на первую страницу, увидел как все смешалось в доме Облонских, составил мнение, которым теперь кичится. Но вероятнее, просто посмотрел сериал с Жаклин Биссет. После «Дикой орхидеи» он на нее запал… Или это его предок придумал своему туповатому отпрыску альтернативное имя, у того как раз умение творчески выпендриться на высоте…

— Все очень страстно, и возможно занимательно, — прервал её Алексей Никитич, — но мы бы вряд ли по доброй воле пожелали посвятиться в перипетии ваших взаимоотношений. После того, что он только что устроил я меньше всего горю желанием его защищать… Но мне очень не хотелось бы, чтобы в этом доме занимались перемыванием косточек отсутствующим… И, возвращаясь к главному, личность Стивы никак не поможет нам разобраться с тем, как теперь выживать…

— Жить надо спокойно, без фанатизма, — назидательно порекомендовала девица, как будто знала все о гражданских войнах и прочих жизненных коллизиях, от которых по распространенному представлению невозможно уберечься. Похоже, она поставила перед собою задачу никогда не держаться подобных представлений. — Конечно, если по чьему-то призыву вы сегодня отправитесь на улицу, это будет вдвойне безответственно…

Алексей Никитич глазами показал ей на замечтавшегося старика Георгия и жестами велел замолчать. Девица его знак поняла, пренебрежительно передернула плечами, и, не проронив более ни слова, удалилась… На этой неопределенной ноте вечеру, по существу, и был положен конец. Выпили чаю, перекидываясь необязательными репликами и разошлись по своим углам.

Встав поутру необыкновенно рано не только для Москвы, но и для Киева, потому что сегодняшняя его миссия требовала того, Виктор оделся, стараясь не делать шума, и отправился на поиски убежища Пангеллаки. Было пасмурно, похоже, что ночью пролился обильный дождь, и в тоненькой курточке, одетой на рубашку, Виктор ощущал себя довольно зябко, что усугубляло тревогу, или же это тревога заставляла казаться наступающий день еще более холодным…

Пангеллаки жил на барже или на баркасе, короче на довольно внушительном и некогда плавучем средстве, ныне намертво пришвартованном к берегу Москва-реки почти напротив мятежного дома советов. Место постоянного пребывания Пангеллаки помимо квартиры и офиса представляло из себя нечто наподобие плавучего казино, с той оговоркою, что оно никогда и никуда не плавало. Этот вопрос Виктор с присущей ему любознательностью провентилировал первым делом, оказавшись внутри.

Несмотря на крайне ранний час, он застал Пангеллаки при полном параде и свеженьким. Предпочитая всю ту же предельно незамысловатую цветовую гамму, владелец плавсредства облачился на этот раз в белоснежный капитанский китель. Как выяснилось по ходу, для Пангеллаки это было нечто вроде домашнего халата. Помешанный на показной чистоте, он носил кителя до появления на них первого пятнышка, после чего выбрасывал или дарил своим людям. Люди у него в команде были все больше рослые и куда более спортивной комплекции, так что дар с барского плеча как правило, не находил себе прямого практического применения.

— А фуражки я не ношу в память об Остапе. Вот кто всегда останется настоящим капитаном и моим истинным героем, — пояснил Пангеллаки, заметив, что ранний посетитель слишком пристально разглядывает его черные с вороним отливом зачесанные назад жиденькие волосы, прикрывающие, надо полагать, изрядную плешь… — нравится моя лодочка? Как?

— Не плохо, — кивнул Виктор, стараясь демонстрировать сдержанность и респектабельность, — вполне неплохо…

— Неплохо! — Пангеллаки прыснул в кулак, — вот уж котёнок… Не неплохо, а превосходнейше! Офигенно!! Изумительно!!! Да ты дрожишь что ли?? Не бойся меня, я добрый… Иногда…

Он провел по щеке нашего друга своими короткими толстыми пальцами, и тут же одернул руку, осененный неприятной догадкой.

— Слушай, парень, если тебе показалось вдруг, что у меня на тебя какие-то такие виды… определенные, так ты успокойся. Я не такой, как твои вчерашние друзья петушиные! Знаешь, почему Арсений до таких бедовых высот быстро поднялся, не имея в активе ни приличной семьи, ни прописки, ни образования какого-никакого? Образование можно конечно и купить, но, если ты выпускник вечерней школы, это уже смешно… Правда ведь???

— Не знаю, — честно сказал Виктор, — по-моему тыкать всякие предметы куда попало, это омерзительно…

— Ну ты такой наивный, такой наивный, — сентиментально закатил глаза Пангеллаки. — Как человеку немолодому и очень, и очень испорченному иногда даже кажется, что ты, наоборот, очень умный и просто прикидываешься…

В глазах Пангеллаки на секунду промелькнуло нечто, чего нормальный человек предпочитает в других не замечать. Это не были обычная злоба или властолюбие, скорее это напоминало уверенность в безграничности собственных возможностей, не сопряженную с состраданием…

— Но нет, — пробормотал он, — ты безнадежно и стопудово невинен, хотя, конечно жеж, и испортят, и развратят. Но это всё потом. А пока что я тебя почти люблю. Веришь?

— Как-то это неправильно, — Витек непроизвольно сделал шаг назад, чем окончательно вернул Пангеллаки в жизнерадостное расположение…

— Да нет же, дурачок, говорю тебе: не как девочку. Время теперь такое, что слово любовь утратило привычный смысл. Одни уроды кругом! Ладно, скажи лучше, тебе у меня нравится тут? Всю жизнь мечтал жить на воде…

— Нормально так, — кивнул Виктор. Вообще это баржа?

— Баржа, баржа, — захихикал Пангеллаки. — А я знаешь кто? Стерегущий Баржу!!! Вот!

— А!?!

— …бе! Проехали, говорю… Слушай, если ты надумаешь испортиться (а ты непременно надумаешь, все вы, люди, таковы), я тебя вот этими руками лично придушу. Понял?!

— Безотрадная перспектива…

Пангеллаки прыснул…

— Да, ты меня ставишь в тупик… При такой простоте и не лишен остроумия. Смешно.

— А если на этой штуке по реке проехаться? — попробовал сменить тему Виктор. Нужна другая лодка, или она самоходная?

— Если по реке, то однозначно пойдешь ко дну. Ладно, перейдем что ли к нашим, так называемым делам, а то мне спать пора…

(Столь раннее бодрствование Пангеллаки на поверку дня объяснилось просто. Он еще не ложился).

— Значит так… Видел на той стороне реки большой казенный дом? Пойдешь туда. Найдешь одного хорошего человека. Этого хорошего человека тебе придется самую малость обидеть…

— Я вообще-то не умею людей обижать, — попробовал честно признаться Виктор. — Ни хороших, ни каких. Чаще меня хорошие люди сами обижают…

— Только и не начинай! — Пангеллаки грозно сдвинул свои густые птицеобразные брови, — Я этого не хочу, не буду, не умею — не воспринимаю. Мне невозможно отказывать, ты или учишься делать что тебе говорят, или вылетаешь с работы.

— Ну вообще-то я вроде на нее и не нанимался, — заметил Виктор не очень уверенно. Заднее чувство подсказывало, что с Пангеллаки нельзя, как с Негодяевым или со Шкилетой. В смысле нахрапом. Может быть только хуже. Но и позволять себе на голову просто так садиться, это, разумеется, тоже последнее дело… Надо ориентироваться по ситуации…

— То есть это бунт? — спросил Пангеллаки спокойно, без угрозы.

— Да ни в коем случае! Просто прикидываю что к чему, и как это получилось, что я твои прихоти… простите, ваши задания должен выполнять беспрекословно. Вчера я себе был никому ничем необязанный и по большому счету независимый бизнесмен. Сегодня уже нет? Я не спорю, я просто хочу понять, как оно есть и почему так получилось…

— Сейчас отвечу, — одобрительно закивал Пангеллаки, — когда человек задает вежливые и, так сказать, правомерные вопросы, то почему бы его не посвятить в истинный порядок вещей. Ты по-прежнему независимый, никому ничем не обязанный бизнесмен, так ты, кажется, выразился? Немного наивно, как и твоя физиономия, но почему наивно должно означать нереалистично? Значит, я прошу тебя об услуге, как своего потенциального партнера, так тебя Сеня вчера, кажется, обозвал? Или партнер — это твой поручитель, а ты просто не пришей собаке хвост? Неважно, для меня все люди имеют приблизительно одинаковую цену, с той разницей, что не всякий сумеет себя даже за эту цену продать… Я просто прошу об услуге, а мне отказывать нельзя. Это истина, как дважды два…

— …но то, о чем вы просите, как я понимаю, не вполне законно, — уточняюще отметил Виктор, — то есть я оказываюсь в тисках между реальным криминалом и возможностью вас огорчить, так?

Пангеллаки посмотрел на него исподлобья, но улыбаясь самыми уголками губ…

— Ты в какой стране живешь, котенок? — заговорщическим тоном спросил он, и тут же сам себя и поправил, — в смысле понятно, что страна у тебя теперь вообще никакая, а здесь ты не особо званый гость, не в смысле партнерства, а в смысле так называемых гражданских прав. Всё это и ёжику ясно. Но ты ведь, хоть и не слишком умный, но все же не вчера родился, чтобы я тебе как пятилетнему ребенку объяснял, — в наших времени и пространстве таких дилемм просто не бывает. А ля хер, ком а ля хер, в смысле тут один закон — я. Как я скажу, так и будет. Что же касается людей в форме, ты им просто не попадайся. Если к ним угодишь, у меня может просто не оказаться времени и охоты тебя оттуда вытаскивать. Не потому, что я такой неблагодарный, а потому что в сутках всего двадцать четыре часа, и легче найти нового недоумка, чем извлекать пусть даже уже и проверенного из разных мест, куда он может угодить по собственному непрофессионализму… Слишком трудоемкий, брат, процесс, хотя если мне вдруг взбредет в башку такая блажь, то я тебя и из-под земли достану, не то что из следственного изолятора. Могу, если захочется, но лучше на это сразу не рассчитывать…

Разрешив, таким в меру обнадеживающим образом все возможные вопросы, Пангеллаки перешел непосредственно к делу.

— Хорошего человека, которого нужно немного пообижать, зовут депутат Загорский, и он номинально представляет как раз ту самую власть, которой у вас в России, как раз никогда не было. То есть, надо думать, законодательную. Но бояться с его стороны законного преследования было бы нелепо, потому что он человек правильный и представляет чему и когда этот его закон служит. Вдобавок, против меня он никто, и он очень хорошо это понимает.

— В чем же тогда он провинился?

Пангеллаки погрозил Виктору согнутым пальцем.

— Что за вопросы? Можешь считать, это у меня такая блажь, обижать хороших людей при помощи людей невинных. Все хорошее имеет свойство закисать, так и наш депутат на службе у народа начал забывать, кто представляет так называемую народную волю… Говорят же некоторые — воля народа — хотя, казалось бы, не нужно оканчивать колледжей, чтобы дотумкать, никакой волей толпа неорганизованного сброда обладать не может. Сумма векторов противоположной направленности сводится к абсолютному нулю… Для тебя это наверно слишком сложно?

— Ничего, разберусь как-нибудь…

Скрюченный палец Пангеллаки уперся в кончик Витиного носа…

— Никогда не хитри со мной, котёнок. Если не понятно, честно говори — непонятно, иначе могут возникнуть куда более серьезные подозрения. Не можешь ты понимать то, что я сейчас говорил, постольку поскольку мои слова абсолютно не имеют смысла. Это божественный лепет…

— Ясно, чего тут не понимать, — слегка отклонив голову в сторону, подытожил Витек. — вы, как и прочие на сегодняшний день, косите под ещё одного бога…

Пангеллаки было скривился кисло и замотал перед собой сразу обеими руками, но внезапно, осененный каким-то странным озарением громко расхохотался. Смех его был столь непосредственно-заразителен, что вопреки приобретенному в последние дни горькому опыту и тяжелой душевной оскомине, Виктор тоже не смог сдержать гомерической улыбки…

— Ну хватит, хватит! — приказал Пангеллаки, — так мы до конца недели не доберёмся до сути вопроса. С милейшим депутатом у нас произошли незначительные расхождения в области тактики. Так он не желает, к примеру, иметь ничего общего с твоими друзьями, Арсением и этим божьим шарлатаном, с которым ты меня так неуклюже сравнил…

Он прыснул еще и еще раз, но это был уже управляемый приступ хохота.

—…в общем, хорошего человека полезно проучить, чтобы не зазнавался. Ты умеешь стрелять? — в руках у Пангеллаки, как по мановению оказался вчерашний пистолет. Виктор шагнул назад, — да прекрати ты шарахаться. В нашем бизнесе полезно не делать резких движений. Возьми у меня эту штуку, это тебе…

Пангеллаки протянул оружие вперед, тремя пальцами удерживая его за рукоятку дулом вниз.

— Да бери же, тормоз! — поймав на секунду Витин взгляд, грек опустил руку и разразился новым приступом смеха… — Бери быстро, а то мне нельзя долго веселиться, я потом становлюсь слишком злым. Это не то, что ты подумал, прострели ему ногу, а потом поставь на предохранитель, засунь дуло между зубов и сделай так: — щелк! Это просто, а при регулярном повторении процедуры быстро начинает нравиться. Смотри: — щелк! — он направил дуло прямиком в голову Виктору и нажал на курок, — щелк! Да не ссы, я вынул обойму, ее тоже возьми, вставишь перед тем, как в ногу. И не повреди коленную чашечку, не хочу, чтобы мой друг Загорский по причине каких-то процессуальных разногласий навсегда остался калекой. А потом скажи: — ты помнишь, Загорский, кто твои друзья!? Запомнил? Повтори!

— Ты помнишь… Загорский, кто твои… друзья. Всё?

Пангеллаки искривился, и энергично замотал обеими руками и головой.

— Нет не надо! Получается удивительно пошло, как будто плохо срежиссированный кетчуповый боевик. Кстати, по поводу так называемого кетчупа. Я недавно отправил настоящего дракона, чтобы тот охранял нашего доброго Загорского. Веришь в драконов!?

— Ну уж нет! — решительно воспротивился Виктор, — боги, полубоги, ангелы, люди и нелюди — это все я могу понять. Но относительно динозавров — они давно вымерли…

— Боги, звери и ангелы это все чушь. — Пангеллаки воздел руки кверху. — А вот древний ужас перед хтоническими рептилиями невероятных размеров продолжает жить в нас. Правда, в последние тысячелетия эти существа принимают вполне безобидный человеческий облик, но страх, страх не обманешь. Как ты думаешь, с какого передоза твой друг Сеня назвался Крокодиловым!? А-а?! Вот то-то…

— Понятно, — кивнул Виктор. —тот дракон вроде Сени будет. Сразу бы так и сказали. Я простой человек и не хочу понимать всей этой художественной литературы…

— Нет-нет-нет! Сеня всего лишь хочет казаться тем, кем на самом деле не является. Он очень старается, но реальность такова, что если не дано, то не дано… Из Сени получится со временем нормальный прямоходящий человек, владеющий даром осуществлять сделки. Ни одно усилие не проходит даром. Иногда нужно желать стать левиафаном, чтобы оставаться всего-навсего злым человеком. Мой дракон настоящий, и другого такого нет. Поэтому ты должен стать убийцей чудовища, иначе чудовище станет убийцей тебя! Стреляй в него, прежде чем он успеет с тобой заговорить. Если заговорит, мне придется убеждать старину Загорского другим способом, а то что останется от тебя вернется в твой город в оцинкованном контейнере. Такова поганая се ля ви!

— То есть, стрелять все-таки придется, — кивнул Виктор.

Пагеллаки довольно кивнул:

— В этой стране, как и во всем прочем мире, нельзя стать человеком, и не убить человека. Есть те, кто предпочитает убивать его ежечасно в себе самом, но мы с тобой ведь хотим просто жить, не так ли? Тебе еще повезло. Тебе предстоит убить не правильного депутата, а всего лишь дракона…

— И как я пойму который тот, что мне нужен, если он как все прочие люди?

— По тому самому древнему мрачному ужасу, который войдет в твое сердце, — подмигнул Пангеллаки. — И поторопись, иначе страх без остатка завладеет тобой.

Виктор обреченно вздохнул, и не добавив ни слова повернулся к выходу.

— Эй! Куда собрался?!

— В Дом Советов, — не оборачиваясь ответил Виктор. — Выполнять работу.

— Какой же ты еще молодой и резвый, — прокомментировал Пангеллаки скептически, но скорее одобрительно, — как же ты туда собираешься попасть? Помимо заградительных кордонов и снайперов на крышах, есть ведь еще и общая пропускная система. Или может быть ты аппаратный работник?

— Нет.

— Тогда тебе придется заручиться поддержкой другого моего доброго знакомого. Найдешь его здесь, в тошниловке под названием чебуречная, — Пангеллаки ткнул пальцем в развешенную на стене карту города. — Это в двух кварталах от места назначения, и совсем недалеко отсюда. Но чтобы избежать неприятностей, о которых я только что упомянул, придется двигаться несколько кружным путем. Смотри и запоминай.

Он несколько раз показал Виктору предполагаемый маршрут, подчеркивая на какие особенности уличного ландшафта следует обращать внимание, потом заставил нашего приятеля все еще раз в подробностях повторить. Убедившись таким образом, что сегодняшний урок вполне усвоен, Пангеллаки удовлетворенно кивнул, прищурив глаза и, казалось, замурлыкал…

— Человека в чебуречной узнаешь сам. Второго такого там нет, если там вообще кто-то еще есть в этот час. В случае чего, паролем будет мое имя. Скажешь, что от меня, и он доведет тебя до нашей цели. Дальше все зависит от твоей удачи и твердости. Если справишься с заданием и вернешься, считай, что ты принят…

— Куда? — переспросил Виктор.

— В люди будущего, котёнок, исключительно в люди будущего. Переживешь сегодняшний день, значительно увеличишь шансы встретить старость. Чтобы выбраться из здания, придется, между прочим, проявить смекалку. Но если у тебя возникнет необходимость выбираться, ты ее проявишь. Потому что мой опыт подсказывает мне, что проявлять инициативу куда легче, чем буквально следовать чётким инструкциям. А только следуя им, ты сможешь выполнить задание. Да, и совсем уже для верности — сюда больше не приходи. Я сам найду как с тобой связаться, когда ты мне в следующий раз понадобишься.

При словах о следующем разе настроение нашего героя, которое начало вот уже было выправляться, стремительно упало к изначально нулевому уровню. «Если обещанный шанс на жизнь до старости предполагает регулярные взаимоотношения с этим бегемотом, не лучше ли стать пищей для дракона!?» — малодушно подумалось на какой-то миг ему, но крепкий задний ум и здоровая воля к выживанию тут же взяли свое.

[1] «Я сам безумно извиняюсь за такие слова, — низко поклонился студент, — ведь я и понятия не имел, о ком именно идет речь»… «Да не извиняйся ты каждый раз, проехали!» — дружно замахали на него руками все мы…

___

Выполняя указания Пангеллаки, Виктор достаточно быстро нашел чебуречную, если принять во внимание, что, не делая положенных кругов, он мог бы быть уже на достаточно удаленном расстоянии (к примеру, где-нибудь в Замоскворечьи)…

Забегаловка (пришло почему-то на ум именно это определение, ностальгическое) представляла из себя именно таковую, крайне ностальгическую витрину, — слепок непритязательных реалий тех времен, когда удовлетворение такого базового и вневременного инстинкта, как голод, не пытались увязать с услаждением прочих сенсорных центров, преследуя получение максимальной прибыли при минимуме вложений. На архаической двери, вводя в заблуждение недостойных пилигримов, болталась табличка закрыто. Неподалеку топтался не слишком молодой, но далеко еще и не старый (по меркам Виктора) мужчина представительно-неофициальной наружности, — длинноволосый блондин в вареной джинсовой паре и модных очках, подчеркивающих его сходство не то с Элтоном Джоном, не то с пародирующей последнего восходящей звездой отечественной эстрады. В пользу британца говорила крайняя скромность новоявленного персонажа, в сочетании с несомненной уверенностью в своих силах. Не было в нем эдакой разухабистой мировой всеоткрытости, в сочетании со своеобразной формой владения родным языком, когда раздувшаяся до безобразных масштабов форма, куда более свидетельствует о неприглядно-застенчивых намерениях, нежели прозрачное и, не смотря на всю свою избитость, вполне адекватное и даже само по себе достойное содержание…

Молодой (немолодой уже) человек слишком долго не решался войти не потому, что страдал излишней, так плохо соответствующей данным времени и месту застенчивостью, а потому что явно преследовал скрытую цель, для достижения коей излишние самодовольство и борзость могли послужить серьезным, вполне возможно непреодолимым препятствием. Собственно несомненное, хотя и недоказуемое, наличие подобной цели и ставило его в ряд людей сопричастных на данный момент Виктору, — они заговорщически переглянулись, навскидку оценивая взаимные возможности, после чего мой герой как можно более вежливо осведомился, не желает ли все-таки человек в джинсовой паре войти…

— Только после вас, если вы, разумеется, отважитесь, — крайне предупредительно улыбнулся джинсовый человек, — я, возможно, слишком долго отсутствовал в современных наших пенатах, но мой последний опыт нарушения таких пунктирных условностей, как обеденный перерыв или инвентаризация, должны иметь объяснение, удовлетворительное не только для нас, но и для внутреннего персонала. Так что, должен предупредить, если ничего здесь не изменилось к лучшему, вы подставляетесь. Хотя у вас, как и у меня должны быть на то причины?

— Вы случайно не пишете диссер про современные субкультуры? — поинтересовался Виктор, которому изначальная манера джинсового незнакомца непосредственно напомнила недавнего приятеля-негра. И уже совершенно непроизвольно у моего героя вырвалось, — возможно я ошибаюсь, но вы ведь отсутствовали не совсем по тем же причинам, что и я!?!

— О нет! — открыто улыбнулся двойник пародиста Элтона Джона, или какой-то другой знаменитости, — меня по некоторым достаточно странным на первый взгляд обстоятельствам занесло не дальше, чем в Америку. Но вы все-таки войдете?

— Да! — с чрезмерной готовностью кивнул Виктор, и несколько раз без видимого результата толкнул дверь, которая, как оказалось, открывалась наружу. Джинсовый незнакомец ненавязчивым действием указал моему герою на его оплошность, после чего оба они оказались внутри, где Виктор сразу же увидел нужное ему для прохождения к намеченной цели лицо, немного заплывшее старозаветным, как и само заведение совершенно не успевшим обуржуазиться жирком… Сие служилое лицо понуро поправлялось завтраком, состоящим из нескольких вяленых корюшек и большой архаической формы кружки доброго холодного пива. Что знаменательно, в прейскуранте цен чебуречной, пиво и рыбешки изначально отсутствовали, что заставило бы любого из нас, окажись мы на месте нашего героя, строить бредовые, хотя и недалекие от истины конспирологические теории...

— Господа-граждане ко мне! — предупредило служилое лицо излишнее рвение молодого буфетчика, выскочившего из-за своего прилавка наперерез нежеланным посетителем. — У нас тут… — служилое лицо нерадостно икнуло, — рабочая, можно сказать, встреча. Так ведь… Варнава!?

— И тебя приветствую, Гертруда, — открыто улыбнулся в ответ джинсовый незнакомец, — как я понимаю, твои непосильные труды по-прежнему дают мало результата?

— А ты по-прежнему хохмишь, — без видимого удовлетворения хмыкнул служилый человек, скептически потупив взор свой на собственное, осязаемо выросшее старо-номенклатурное брюшко (нынешняя номенклатура если и жирела, то совершенно другой, решительной и устремленной в новое будущее полнотой). — Как там вдали от родины выглядит родное пепелище?

— Никак не выглядит, — без тени улыбки отвечал джинсовый. — Сам понимаешь, тысячи и тысячи километров. Если что-то и представится излишне-впечатлительному воображению, окажется фантомом.

— Следовательно, никакая разлука не способна заставить таких как ты любить родину, — подвело неочевидный баланс служилое лицо. Тон его очевидно предполагал нескрываемую иронию, но вышло отчего-то слишком уж грубо…

— Никакие перипетии этого грешного мира не в силах заставить нас любить, старый ты сексот, — в тоне джинсового не угадывалось ни малейшего ожесточения, или намека на самопроизвольный аффект, — вопреки нашему желанию, нас не способна принудить даже Сама Любовь.

— Если ты говоришь правду, — скривился служивый человек, потому что пиво упорно не желало идти ему в горло, — выходит наши действия против вас были вполне оправданы и чрезмерно мягки…

— О да, кто бы спорил, — с подозрительной охотою согласился его оппонент, — и между тем, если ты помнишь, я еще и тогда говорил, что, несмотря на всю свою свирепую мощь, вы уже сокрушительно проигрываете.

— Ну да, мы проиграли, — кисло скривившись над почти полной кружкой признал служилый. Он, очевидно, был когда-то огненно-рыжим и сохранил на физиономии блеклые следы многочисленных конопушек, хотя от незамысловатого своего достатка раньше времени выцвел, — но разве ты приехал праздновать победу? Вряд ли у тебя хватило бы наглости возникнуть с этим именно сегодня…

— Ну, ты знаешь, что наглости не одному тебе занимать, — неуклюже сострил джинсовый. — Ладно, надеюсь, поможешь в том, о чем просил.

— Если знаешь о чем просишь, почему бы и не помочь, — чуть покривил глазом служилый. — Ладно, это я так понимаю еще один такой же чудак, как и ты, предпочитающий именно сегодня оказаться в том месте, которое люди разумные обходят предусмотрительно стороной. Я правильно говорю?

Он испытующе покосился на Виктора, причем джинсовый тоже поглядел на нашего молодца с новым, доселе непроявленным азартным интересом.

— Вот как? — присовокупил даже, кажется, он.

— Не знаю о чем вы, — через силу буркнул Виктор. — Меня Пангеллаки прислал…

При упоминании фамилии грека, тонкая бровь двойника невыявленной знаменитости, как показалось моему герою, заинтересованно дрогнула.

— Тогда пойдем? — предложил он, обращаясь сначала к Виктору, затем вопросительно посмотрел на своего давнего знакомого. Служилый человек кивнул, без всякого на то особого энтузиазма.

— Дай что ли пиво допить… — пробормотал он, — а то с этой мировой и отечественной историей неясно рассчитывать ли на ланч…

— А ты оевропеился здесь, — одобрительно отметил человек в вареной паре, — раньше приходилось рассчитывать исключительно на обед…

— Зато при советской-то власти обед был гарантирован, — парировал служилый. — При том, что все мы были на более скромных должностях…

— А вы ведь на телевидении работаете, я правильно угадал? — вмешался в их дружескую перебранку Виктор. — Все время пытаюсь вспомнить, в какой именно программе я ваше лицо видел. Хотя, если вы только что оттуда, — он показал пальцем, выбрав направление наугад, — то это было давно. Я ведь точно вас по телику видел!

— Может это я был? — шутливо поинтересовался служилый знакомец Пангеллаки, которого крайне позабавило предположение относительно его приятеля. — Между прочим, мы друг другу не представились, как следует, а это неправильно. Любой хороший знакомый многоуважаемого Пангеллаки достоин куда большего участия, чем какой-то там Варнавка из Америки. Хотя бы с Варнавкой мы и якшались второй уже десяток лет… Позвольте, — служилый порылся в кармане делового костюма, где, судя по всему, скопилось немалое количество нестатусных, ненужных вещей и протянул нашему приятелю визитку с замятыми углами и отпечатком большого пальца с тыльной стороны, — Алексей Степанович Гайдамаков. Депутат. Депутат Верховного совета. Верховного совета СССР от Крымской республики…

— Так разве Крым отдали-таки России!? — не вполне корректно удивился Виктор. — Или же… Какое-то представительство сохранилось?

— Никакого представительства, — служилый депутат залпом опрокинул в себя оставшееся содержимое кружки, дабы одним махом покончить со всеми не в его пользу сложившимися обстоятельствами. — Более того, и Крым мы тоже просрали. Они, а не мы, — поправился он, — они все просирают, такова видимо их доля. И я вместе с ними, поскольку имел неосмотрительность в этот самый орган избраться. Но мне здесь нравится, а дома у меня нет ничего. Поэтому, сегодня я поведу вас туда, куда нормальные люди по своей воле не попрутся. Под пули. Приятно, что удалось все же сохранить кое-какие связи.

— Судя по составляющим твой завтрак продуктам, замшелые, но довольно неплохие, — подковырнул его Варнава.

— Именно так, — воспринял критику как должные почести Гайдамаков.

— А раз уж разговор принял такой оборот, — опять вставил Виктор, — то вы в Крыму не встречались с педагогом Кармановым? Я его крестник…

— С Игнат Степановичем? — просиял депутат экс-совета. — Да мы старые кореша…

Человек в джинсовой паре между тем проявил нетерпение:

— Не хочу отвлекать вас от ваших весьма душеполезных воспоминаний, друзья, но время идет. И если мы решились на эту авантюру, необходимо ее осуществить, покуда это еще возможно…

— Да конечно, — с готовностью тронулся с места Гайдамаков, с некоторым сожалением провожая взглядом оставшиеся на столике не до конца обглоданные остовы корюшек. (Он было попытался завернуть рыбины в салфетку и отправить в карман пиджака, но вовремя одумался). — Гляжу, Варнава, в Америке ты прибарахлился немного… От жадности свой скарб за собой таскаешь, или оставить некому?

— Тебе оставлю, если из сегодняшней переделки не выберусь, — пошутил Варнава, депутату же экс-совета не по вкусу пришелся подобный юмор (он укоризненно пошевелил ушами и отвел глаза в сторону окна), — Родственников, Алексей, как ты понимаешь, у меня быть не может, а ты мне почти-почти родной…

— Оставь, — хмуро отмахнулся экс-депутат, — мне твоего не надо.

— Конечно тебе не надо. Зачем штатскому моя спецодежда? (Ты ведь теперь навсегда штатский, а-а?) Но распорядиться-то вещичками сумеешь.

— Да-уж! — мрачно ухмыльнулся Гайдамаков. — По части пристраивать чужое я мастер… Только, Варнавушка, ты как это говорят молодые люди? Не втыкаешь! С этими вещичками тебе дорога на вокзал, а не в правительственное учреждение. Давай здесь оставим твой скарб, а на обратном пути захватим. Если будет обратный путь.

— Это ты не втыкаешь Алешенька… Я же сказал профессиональное это… Спецодежда и прочие артефакты.

— Шифруешься, как в старые добрые времена. Как будто сегодня твоей профессией кого испугать можно. Или удивить…

— Ты не поверишь, Алеша, но в старые добрые (недобрые, между прочим, совсем) времена, дышалось как-то легче, и жизнь казалась ежесекундным даром (каким она, опять-таки, на самом деле и является). Очень дурно было бы желать, чтобы времена те вернулись…

— Вернутся, непременно, — произнес Гайдамаков угрожающе. — Для таких как ты очень скоро.

— Вот видишь, я и тебя заставил ностальгировать. Ведь здорово было, когда ты меня, Леша, ловил?

— Я гражданский, — напомнил экс-депутат с надрывом, — надеюсь эта война не затянется, потому что форму надевать не собираюсь…

— Тебе никто не даст форму, — беспечно махнул рукой Варнава. — Ты, небось, гражданин не пойми какой страны… Ну, идем?

— Парень, — сказал Гайдамаков, обращаясь к Виктору, — да ты, которого Пангеллаки послал… Тебя как зовут? Виктор? Слушай, Витек, ты не возьмешь у моего друга одну сумку, чтобы он не выглядел как челнок, собравшийся в Польшу. Спасибо тебе. Извини, ладно? Нет, я не хочу тебя этим напрягать, как сейчас молодые люди говорят? Грузить? Не грузись, Витек, ладно? Это дружеская услуга, если ты не хочешь, или западло тебе, потому что ты друг Пангеллаки, то так и скажи…

— Да нет проблем, — остановил этот лавиной нарастающий словопоток наш приятель, которого поначалу действительно задела странная просьба экс-депутата, но увидев явное замешательство у Гайдамакова в глазах, он совершенно успокоился и даже забыл на несколько минут про предстоящую битву с драконом. Весь сыр-бор поднялся вокруг плотного кожаного портфеля джинсового попутчика, сработанного в те почти легендарные времена, когда вещи ценили, и большого белого пакета, набитого каким-то тряпьем. Никакие челночники такую тару, конечно же, не используют, но и опасения Гайдамакова можно было понять… У журналистов (а именно журналистом в конце концов представился Варнава) подобный инвентарь тоже не в обиходе… Вообще, Виктор уже готов был пересмотреть свою изначальную версию насчет двойника неизвестной звезды, потому что ему пришла вдруг совершенно другая, не затасканная в отечественном обиходе, и потому симпатичная. Когда-то давным-давно, Виктор видел еще дублированный с участием знаменитых актеров старый фильм про чудаковатого миллионера, инкогнито совершающего продолжительное путешествие. И вот теперь, пока он слушал ласковые пререкания американского визитера с бывшим служилым (который, получается, не так уж давно еще и форму носил) в голове у него непонятно сформировалась странная идея, — а не является ли Варнава тем самым миллионером, по своей прихоти путешествующим со скудным багажом по нашей новой (в который уже только раз) России? Против такого объяснения, разумеется, сразу же находилось немало возражений. Ну, скажем, первое что приходит на ум, — зачем это вдруг миллионер на наши скудные нивы вдруг припёрся? Ведь не замечено было за их братом привычки путешествовать именно в этом направлении… Ну как же, а мистер Твистер? — тут же сам себя опроверг Виктор. И опять же, в той же сократической форме продолжал, — ну это давно было и совсем уже не про нас. Тогда люди надеялись на то, что это новое действительно представляет из себя новое… Хотя, надо быть трижды чудаковатым миллионером, чтобы в своей странности предположить, что когда мы очередной раз меняем кожу, что-то меняется по существу, — это каждый ребенок, пошедший в школу, вроде как знает, — но миллионер-чудак на то и чужеземец, что в нашей школе не учился и понятий наших не понимает… А мы сами их понимаем? — спросил себя Виктор, и вдруг ощутил такую значительность непривычно наводнивших его обычно неотягощенный рассудок мыслей, что с перепугу окончательно запутался… Неплохо было бы однако подружиться с ним, даже если он и ненастоящий миллионер, — промелькнуло напоследок в голове, и тут оказалось, что они совсем почти пришли. Гайдамаков что-то улаживал с непонятной охраной (это были явно не те люди, которых здесь ожидаешь увидеть. Если бы Виктора прямо сейчас спросили, — а какие люди должны охранять парламент, учитывая, что тут даже и не черный ход, а какая-то неучтенная в генеральном плане дверочка, — если бы его спросили прямо, он наверняка бы растерялся и не смог дать вразумительного ответа. Но дела это не меняло — люди не те!).

— Всё, говорю, под непосредственную мою ответственность, — Гайдамаков неожиданно раздулся до невероятных размеров, приобретая невероятную для такого выгоревшего от времени субъекта значительность.

— А вы сами-то кто? — не очень решительно сомневался один из не тех людей, видимо главный, по одному тому признаку, что никого главнее в этот смутный момент сыскать не удалось. — У вас, между прочим, пропуск просрочен!

— Подобные вопросы свидетельствуют всего лишь о вашей же некомпетентности, — выпячивая вперед брюшко продолжал разбухать на глазах экс-депутат экс-совета Гайдамаков, подданный экс-государства. — Сколько раз на день я через вас тут прохожу!? Меня все знают!

— Еще вчера это может быть и было в порядке вещей, а сегодня таким приёмом может воспользоваться кто угодно, — оправдывающимся тоном говорил ненастоящий начальник охраны, — может быть вы агент влияния, или провокатор какой-нибудь, или просто совершили неправильный выбор и теперь не на той стороне.

— Славик, пропусти их! — приказал спустившийся откуда-то по лестнице высокий самоуверенный блондин в галстуке триколор. — Ты действительно его не знаешь? Это же мой знаменитый референт Алексей Степанович. Алексей Степанович, сволочь ты нерадивая, что же ты так и не выправил пропуска!?

— Лев Платонович, дорогой! — просиял, воспрянув, Гайдамаков, и прямо через терминал ринулся было обниматься, но блондин сделал непроницаемое лицо и одним едва уловимым движением остановил этот порыв.

— Залакируй свой завтрак зубным эликсиром, а то от тебя несёт как от целого пивного погреба, — сказал он, и прошел мимо. Но дело было сделано, — ненастоящий охранник отступил на свой пост и последний рубеж был преодолен.

— И что же, — сказал Варнава, когда они втроем оказались в тесном закутке возле служебного лифта, — ты не считаешь, Гайдамаков, что пора нам остаться добрыми друзьями и разойтись по своим дорогам? Молодой человек, спасибо и вам, за портфель, но дальше я сам справлюсь…

— Ты уверен? — спросил Гайдамаков, — по-моему, ты опережаешь события…

— Тебе-то что? Ты выполнил свою часть сделки. Ладно, прощай, не хочу тебя задерживать… Молодой человек, — Варнава изловчился, удерживая портфель и пакет в левой руке, извлечь из внутреннего кармана джинсовки визитку, — если мы оба переживем сегодняшний день, буду рад продолжить наше знакомство. В любое время дня и ночи, если, конечно, ваш визит в ночное время имеет уважительную причину, не терпящую отлагательства до утра. И, если решитесь меня посетить, не откладывайте это дело. Завтрашний день может оказаться еще более непредсказуем, чем нынешний. У меня есть причины такое подозревать, и, если у вас будет желание и время, я своими соображениями охотно поделюсь. Но на всякий случай говорю и вам — прощайте…

Он повернулся спиной к лифту и к Гайдамакову с Виктором, готовый уйти.

— Что же, меня ты к себе не зовешь? — спросил Гайдамаков.

— А разве ты в этом нуждаешься? — вопросом на вопрос отвечал Варнава, не оборачиваясь. — Впрочем, не пойми так, как будто я тебя отшиваю. Знаешь как меня найти. Только помни, что дело это добровольное и ты ничем мне, вроде как, и не обязан… Не мне…

— Постой… — экс-депутат схватил его за рукав. — У тебя ведь нет вполне определенного плана, который нельзя было бы изменить?!

— Я на месте. Переоденусь и буду делать свою работу.

— А можно я с тобой? Мне страшно, Варнавушка, — выговорил служилый человек слово, давно вертевшееся не на языке, а где-то сбоку…

— Но тебя ведь, как я понимаю, больше ничего здесь не держит? — Варнава посмотрел на него через плечо, — нас с молодым человеком ты к месту доставил, сталкер ты хренов. Можешь возвращаться к своей рыбе необглоданной.

— Нет, — едва не плача покачал Гайдамаков головой, — ты меня не понял. Я не смерти боюсь. Хотя, конечно, смерти то, ой-ёё-й, как я её боюсь, но остаться ни при чем еще хуже. Я только-только начал тут расправляться, жить нормально, когда одно за другим все эти события. Ну сначала должность мою упразднили. еще до того, как я смекнул насколько она мне нравится. Ты только не смейся, я серьезно думаю, а не призван ли я для подобной работы? До этого я ведь всю жизнь маялся, места себе не находил, хотя разве плохо мне было в родном поселке, на роли участкового?.. Дело ведь не в пайке, я и там не голодал, и потребности у меня в отношении к моим нынешним возможностям довольно низкие… Все дело в том, что я здесь наконец понял — возможно все это не напрасно. А тут мне, — все кончено, Алексей Степанович, и вообще езжайте-ка вы в свою Украйну… Ну я не поехал, и ты знаешь — не жалею. А теперь вот, как только я опять начал себя находить и эту лавочку тоже как бы прикрывают… Вплоть до физической ликвидации персонала. И могу я соскочить, потому что де-юре я тут никто, и боюсь уже де-факто никем оказаться… Здравый смысл только подсказывает, что лучше быть никем, чем ничем не быть, а как подумаю, что нету счастья в жизни без мандата, что все станет как раньше — слезы на глаза наворачиваются…

— И что ты от меня хочешь? — поморщился Варнава, — ладно, ладно, только не плачь… Мне все равно, в каком направлении двигаться, главное я на месте. Хочешь, чтобы я шел с тобой, я пойду с тобой. При условии, что ты не мешаешь мне делать мою работу.

— Да разве я когда…

— Хватит. Итак, куда дальше?

Алексей Степанович замешкался, похоже, что и сам он был застигнут врасплох столь ясным вопросом…

— Куда? — посмотрел он, наконец, на Виктора, который в свою очередь сделал, как говорится, непростое лицо.

— Мне или вам? Вам не знаю. Скажите, как найти депутата Загорского, и свободны…

Фамилия депутата почему-то взволновала обоих его спутников.

— Загорского? — почти в один голос переспросили они (Варнава на секунду позже, отчего возник эффект эха). — Того самого?

— Не знаю, — непонятно почему рассердился Виктор (очевидно существовал какой-то четко не обозначенный лимит глупых вопросов, которые наш герой мог безболезненно для себя впустить в уши и выпустить обратно, и этот лимит на сегодня оказывался исчерпан), — а что же, есть, по-вашему, какой-то другой Загорский?

(Ответ Виктора не означал знакомства с репутацией г-на Загорского, о существовании которого он до сего дня не знал, и предпочел бы снова забыть о нем, как только миссия будет выполнена. Возможно есть какой-нибудь еще Загорский, возможно его и нет, вам должно быть виднее, — вот что, собственно, подразумевал наш приятель. Однако попутчики его тоже были людьми по-своему наивными. Они и предположить не могли, что существует на этой земле человек, не подозревающий о всенародной известности Загорского, при том, что именно на встречу с Загорским, невзирая на риск оказаться в неподходящее время в неподходящем месте, этот человек сейчас и направляется).

— Ну разумеется нету! — опять почти что хором отвечали они. И каждый от себя добавил, перебивая другого:

— Раз такое дело, я тебя, пожалуй, до самой двери его доведу… — это был Гайдамаков, а Варнава сказал:

— Если попускается такой случай, то наверно я начну свою сегодняшнюю миссию со знакомства с уважаемым мною человеком. Это хороший повод.

— Я не думаю, — сказал Виктор прежде, чем успел подумать (бдящий, как страж, задний ум подсказал, что нашему герою затруднительно будет осуществить свою задачу при таком скоплении народа). Подумать же мой добрый приятель успел следующее:

«Во как! У этого тоже миссия… А не одним ли и тем же мы с ним занимаемся (в моем случае пытаемся заняться)!?»

Если эта необоснованная догадка хотя бы отчасти была верна, выходило что Варнава что ни на есть настоящий, ёлы-палы, профессионал!

— Как сказано: Не бойтесь убивающих тело, а душу не могущих убить, — смутно подтверждая сомнения цитировал какой-то известный текст джинсовый незнакомец, обращаясь, впрочем скорее к Гайдамакову, чем к моему приятелю. (Едва в голове у Витька не вполне еще оформилась отчаянная догадка, как Варнава из человека своего в момент превратился опять в незнакомца, и притом незнакомца таинственного). Витьку же случайный попутчик сказал:

— Не люблю подобные аргументы, но ведь ты не волен мне указывать, в каком направлении и когда мне идти?

И, наблюдая за тем, как медленно сползает благостно-беззащитное выражение с лица моего друга, поспешил одарить его чарующей улыбкой практикующего волшебника, покуда Витек не вздумал всерьез обидеться…

— Нет проблем, — вместе с ответной улыбкой выдавил из себя наш герой. Варнаву же настолько формальное выражение вежливости, похоже, не устраивало.

— Точно? — он некрепко сжал Виктору запястье (для чего потребовалось опустить пакет с барахлом на пол), и склонив голову на бок заглянул в глаза. Виктору не по нраву пришлась такая настойчивость.

— Да отпусти ты! — он предпринял безрезультатную попытку высвободить руку. (Хотя пальцы Варнавы едва касались его, по какому-то необъяснимому закону природы хватка оказалась надежной). — Что за… ерунда!? — (надобно сказать, что Виктор собирался употребить куда более сильное слово, но в последний момент отчего-то постеснялся)…

— У меня перед тем, как я уехал в Америку, таких как ты было… что-то полсотни человек, — сказал Варнава, глядя нашему захваченному в плен приятелю прямо в глаза, поверх стекол своих навороченных очков. — Все они, так или иначе, пытались причинить мне ущерб. И никакой охраны. В результате мы прекрасно поладили…

Он еще раз (на вид вполне искренне) широко улыбнулся, после чего выпустил руку.

— Ну веди нас, Алексей-сталкер, к многоуважаемому депутату Борису Загорскому…

Поднялись на лифте. Виктор через куртку нащупывал жесткую рукоятку пистолета, пытаясь определить станет ли Варнава серьезной помехой, или же его можно использовать как преимущество… Допустим, пропустить к Загорскому первого и ждать… А что если, — промелькнула где-то на заднем плане нехорошая догадка, — его миссия далеко не настолько наполнена гуманистическим содержанием? Не ласково пугать станет джинсовый инкогнито хорошего человека (в том, что депутат имеет именно такую репутацию теперь не оставалось никакого сомнения), а завалит, и, коли так, Виктору некому будет передавать послание. Не то чтобы такой поворот дела обескураживал, или огорчал. Виктор уже привык — в новом мире хорошие люди либо быстро скурвливаются, либо мрут как мухи. От этого возникает двойственное ощущение. Встретишь хорошего человека, не изжитые в себе самом сострадание и милосердие желают ему как можно скорее превратиться в полную паскудину. В то же время, нравственный долг внутри тебя требует гибели обреченного, которая не замедлит состояться, если хороший человек не пересмотрит свои отношения с реальностью в сторону наибольшей изворотливости… Если бы Виктор имел ненамного более богатый опыт в подобных житейских делах (скоро он приобретет таковой, в качестве компенсационного подарка от засосавшей его в бурю событий истории), то понимал бы что кругом гибнут не одни только хорошие люди и, следовательно, безразличный рок выбирает своих жертв по какому-то другому признаку. Кроме того, недавно вставший на путь измены и коварства господин вряд ли даст фору конкуренту, всю жизнь собирающему урожай на ниве этих современных актуальных искусств. Скорее уж, он перехитрит себя самого, тем самым только ускорив неизбежную гибель…

Необходимо переговорить с парламентером первому, а уже после смотреть по ситуации. Тут он вспомнил про дракона, которого упрямый рассудок почему-то упорно выставлял вон, словно бы, по крайней мере до появления Варнавы, эпическая битва в наидревнейшим мыслеископаемым (Виктор читал, кажется в журнале «Знание-сила», что драконы, как и летающие вместе с голландцами предметы сервировки, являются коллективной проекцией наших фантазий) не представляла собой единственную реальную сложность всего плана. Для запугивания хороших людей Пангеллаки явно выбрал не того человека, но для финальной битвы с изначальным змееподобным злом еще и поставил не на ту лошадь. В том смысле, что коня (или хотя бы кобылы), как и сверкающих доспехов, у Виктора и в помине не было. Вот Варнава пожалуй вполне сошел бы за безупречного рыцаря (если над ним немного потрудится визажист). А что если произвести разделение труда следующим образом: мистер джинсовомое инкогнито (артист, миллионер, наемный убийца или вообще не пойми кто) возьмет на себя монстра, в то время как главный герой повествования, потолковав с добрым депутатом о вечном, скромно отступит на второй план. Если же Варнава прикончит Загорского, после того, как роль Виктора будет сыграна, так разве Пангеллаки что-то говорил про то, что после разговора Виктор должен возложить на себя обязанности убиваемого дракона?

Все эти мысли не представлялись моему приятелю связной логической цепочкой. Время от времени, с большими промежутками, они возникали словно бы ниоткуда, приводя Виктора к тяжелому замешательству, граничащему с панической атакой.

Ситуация неожиданно разрешилась сама собой. Выйдя из лифта, они пошли по извивающемуся коридору, и тут Гайдамакова отозвали в сторону. Тот же самый блондин, в цветастом патриотичном галстуке возник из-за поворота.

— Леша, надобно бы потолковать…

— Я… сейчас. Отведу… товарищей. Не в том смысле нехорошем, будто они красные, а просто… У нас тут общие интересы. Как теперь называется группа лиц, объединенных сиюминутной выгодой?

— Твои товарищи прекрасно найдут дорогу сами, — сказал блондин, просканировав взглядом сначала Варнаву, как более представительного, а затем и нашего незначительного приятеля. В результате беглого визуального контакта у него очевидно сложилось не самое благоприятное мнение о попутчиках Гайдамакова, но будучи человеком дипломатичным, он ограничился лишь неодобрительным покачиванием головой. Особо пристального внимания блондина удостоился багаж Варнавы…

— Будем считать, Гайдамаков, я оказываю тебе небольшую услугу. И это не терпит отлагательства.

— Ладно, — кивнул Алексей Степанович, который под проницательным взглядом блондина весь нахохлился, как усталый воробей, греющийся у негостеприимного окна в феврале (особо примечательно, — оговорился рассказчик, — что влиятельный знакомец ни разу не удостоил Гайдамакова взглядом, сосредоточив все внимание на его стутниках). Он назвал номер двери, за которой, согласно регламенту должен был находиться хороший человек Загорский. Имя последнего не называлось, но судя по тому, как напряг свои желваки блондин, ему и не надо было имени, чтобы понять на какую именно дичь навострились сопровождаемые Гайдамаковым охотники. Право слово, это не добавило нашему герою и его спутнику очков в рейтинге, и так уже зашкаливавшем в сторону абсолютного ничто…

Как бы там ни было, Гайдамаков отстал, пускай и ненадолго. Оставался Варнава. Словно бы угадывая за Виктором еще недооформившуюся следующую мысль, этот загадочный господин полуобернулся на ходу (он уверенно следовал впереди) и полуулыбнувшись сказал:

— Я зайду в курилку. Сменить костюм. Нехорошо представляться уважаемому человеку в дорожной одежде. Так что, брат, если в твои планы входило посекретничать с Борисом Олеговичем, у тебя появилось на то десять минут.

И он заговорщически подмигнул, давая Виктору дорогу. На выполнение задачи оставалось, таким образом, совсем немного времени, можно сказать практически ничего. Виктор не почувствовал, как отказывают ноги. Вернее сказать, ноги исчезли, превратившись в два ватных столпа, предательски кольнуло под лопаткой и белый свет перед глазами завертелся, закружился, раздвоился, пока еще сохраняя некую условную целостность, но угрожая в любой следующий миг расколоться бесповоротно. Что самое изумительное, эта трансформация не помешала нашему герою упорно держаться курса, невзирая на то, что сам курс исчез, — вместо одного закругляющегося коридора впереди оказалось сначала два, потом четыре, они переплетались, но странным образом не могли переплестись. Выбрать неправильный путь означало в лучшем случае ощутимо впечататься в стену, при неблагоприятном, хотя и совершенно фантасмагорическом исходе дел можно было навсегда заплутать в параллельных мирах, которые, как и эти коридоры власти никогда не пересекаются, но в которые в столь знаменательные исторические моменты (как нынешний) открываются невидимые неожиданные двери. Из второго мира с определенной долей невероятности можно бы было попасть в третий, из третьего в четвертый, а что там могло произойти в четвертом, и какие неожиданные коридоры открывал он, Виктор так и не увидел. Главное, назад пути не было, этот извивающийся фрактальный лабиринт нигде не замыкался сам на себя. Что же самое обидное — навсегда отнюдь не означало навечно. Во всех увиденных потусторонних мирах продолжалась беспощадная борьба между ветвями земных властей, и уцелеть в этой борьбе для столь ничтожной величины, как лопоухий лысеющий человечек было равносильно тому, как если бы мелкий крылатый паразит наподобие комара пролетел между лепестками горящей газовой горелки и не попалил себе крылья. Даже странно, что при таком впечатляющем богатстве выбора, Виктор не сместился с собственной орбиты.

Едва его пальцы коснулись дверной ручки, как сердце, последний раз напомнив о себе ощутимым ударом о ребра, вернулось в рабочий ритм. С дверью, правда, получилось не очень красиво. Виктор, как герой виденного им некогда боевика, попробовал выбить ее ногой, для достижения соответствующего визуально-драматического эффекта, оказалось, что она также открывается наружу. Наш герой пребольно и совершенно напрасно ушиб ступню и завалился назад, не удержав равновесия на одной ноге. Времени на то, чтобы лежать, потирая ушибленные места, при этом тихо жалея себя, совсем не оставалось, и Виктор понимал это. Выхватывая из-за пазухи пистолет, он проскакал на одной ноге те несколько шагов, на которые его отбросила сила физического противодействия (не забудем, что в школе у Виктора была твердая тройка с минусом по физике, этим, вероятно объясняется его способность крайне специфически формулировать простейшие природные законы).

Впоследствии Витек чрезвычайно любил вспоминать этот эпизод, как на одной ножке, теряя на ходу кроссовок, с короткостволом в вытянутой, хотя и немного подрагивающей руке ворвался к депутату Загорскому, который в этот момент разбирал бумаги, предназначенные, по всему видать, для утилизации. (Слух о том, что здание в ближайшие несколько часов может быть подвергнуто штурму уже распространился по этажам, а депутат, как и любой деловой человек, понятно, имел тайны, не предназначенные для чужих глаз).

При этом всем вид у меня, должно быть, был настолько глуповатый, что хорошего человека напугать было бы трудно, — комментировал Витек, — к тому же, он похоже не из сильно пугливых…

Выражение, запечатлевшееся в тот самый момент на лице народного избранника и застывшее достаточно надолго правильнее всего было бы назвать вежливым недоумением, если особо подчеркнем то немаловажное обстоятельство, что Загорский был не из той невозмутимой породы, реагирующей на житейские невзгоды вежливо. Тем не менее, непрошенный гость являл из себя воплощение чего-то настолько трогательного и нелепого, что воспринимать его в качестве невзгоды житейской представлялось решительно невозможно даже таким законченным и прожженным циникам, к каковым без достаточного на то основания, исключительно по роду деятельности причислял себя многоуважаемый народный депутат. Пролетев под воздействием инерции почти до середины комнаты, Виктор запнулся о завернувшийся краем ковер, теряя равновесие уронил на пол пистолет, который, сопроводив место происходящего предупредительным выстрелом, отлетел в щель под книжным стеллажом. Извлечь его оттуда означало предоставить на обозрение возможной жертвы и потенциального противника свой оголенный тыл, со всеми вытекающими из подобной непредусмотрительности рисками. Виктор, однако, рискнул, а депутат никак не воспользовался предоставленным кратковременным преимуществом. Настолько уж представшая его взору полутораминутная пантомима не укладывалась в его реалистическом воображении, привыкшем оперировать с куда более утилитарно-приемлемыми объектами. Пишут в умных книжках, — также заметил наш герой, — что человек не видит, как правило, того, что сильно выходит за рамки его обыденных представлений. Зрение, типа, проводит свою цензуру, не доводя до головной коры особливо шокирующие объекты (если они, по представлениям зрения, или же там коры, не представляют прямой угрозы), или же это кора корректирует работу зрительного нерва, удаляя лишнее. Короче, когда я прочел про эти расклады, сейчас же почему-то вспомнил, как в самом начале своей карьеры так безуспешно пытался взять на испуг депутата, а он почему-то не испужался, хотя если бы ко мне завалил пассажир со стволом, а потом уронил пушку под шкаф и долго ее оттудова выковыривал, меня бы это проняло. Значительно больше, чем если бы меня все это время просто тупо держали на мушке. Вот я и подумал, — а может он меня вообще не сразу заметил!? То-то и глядел достаточно странно, как будто сквозь… Но нет!...

Безусловно, Загорский сразу же заметил Виктора, во-первых, тот своим появлением наделал слишком много шуму, и затем, Загорский забросил свои приготовления к неизбежному, увлекшись наблюдением за особо шокирующим объектом, расширившим потенциальные способности его воображения настолько, насколько вообще можно растянуть эластичную вещь, подвергаясь риску разорвать ее напополам, но тем не менее сохранив в целости, лишь незначительно деформировав. Даже очки сползли с Загорского куда-то набок, а очки у него, как у человека основательного, были нормальные, в здоровенной кондовой оправе, а не просто болтающиеся на носу модные стеклышки, как у Варнавы.

Что самое удивительное, пока Витя пытался извлечь свое оружие из щели, ни одному из них не приходило в голову, что Загорский может просто позвать на помощь. Речь шла не о таинственном драконе, который куда-то запропастился, и которому очевидно не суждено было надолго задерживаться в чужой памяти. Во всяком случае, поглощенный своим странным занятием Виктор уже в третий раз за утро забыл о нем напрочь, а удивленный депутат похоже никогда и не помнил, что у него есть настоящий телохранитель. Очевидно, он воспринимал дракона исключительно как приставленного Пангеллаки соглядатая, не оценивая серьезно его профессиональные качества. То есть, если воспользоваться языком не бесповоротно формальным, телохранитель изначально представлял из себя скорее потенциальную угрозу, нежели хотя бы символическую гарантию безопасности. Нет, совсем не в телохранителе дело. Просто, что мешало Загорскому набрать побольше воздуха в легкие, чтобы банальным вскриком призвать кого-то, кто наверняка находился на этом же этаже?.. Того же блондина, отвлекшего Гайдамакова, к примеру… Что могло помешать одному закричать, а другому броситься на помощь, влететь снаружи и на какой-то, пусть и непродолжительный момент восстановить попранную справедливость? Пистолет в руке у Виктора? Его не было, он зацепился курком за кривой гвоздь, вытарчивающий из плинтуса, в то время как кончики пальцев героя тщетно пытались зацепиться за скользкую рукоятку и неуклонно соскальзывали. В какой-то момент Виктору удалось изловчиться и крепко схватиться за ствол (между прочим, с реальным риском прострелить себе руку), и тут он ощутил себя той самой обезьяной в ловушке, пойманной при помощи горшка с узким горлышком и банана. Кажется в четвертом классе учительница рассказывала им эту назидательную историю, про физиологическую неспособность даже высокоорганизованных организмов жертвовать несуществующими бонусами, ради собственной же безопасности (кажется она употребила именно такую формулировку, и уже тогда, в детстве, все это показалось Витьку чрезвычайно странным)… И почему именно в такие вот критические моменты всплывает в мозгу непонятно откуда подобная фигня? И почему, если уже эта изначально бесполезная информация выплыла наружу, ты не в состоянии применить ее и просто разжать руку? Это не решило бы твоих проблем, поскольку ты по-прежнему разоружен, а крайне недружелюбный мир обвил тебя своими кольцами, и ты в самом центре этого вопиющего недружелюбия… Или это ты сам, дружок, в какой-то момент показал этому миру враждебный оскал, а мир среагировал, причем среагировал достаточно вяло?..

Каким-то невероятным образом Виктору удалось извернуться, — так, что болезненно хрустнул плечевой сустав, — и высвободить руку, не разжимая кулака. В этот же самый момент дверь за спиной едва слышно хлопнула, а в темечко нашему приятелю уперся твердый предмет.

— Брось, — сказал чей-то хорошо знакомый голос. Виктор понял, что он принадлежит дракону Загорского и, памятуя предостережение Пангеллаки, сделал неопределенное движение головой. Холодный острый предмет, приставленный к голове, царапнул по черепу…

— Не дергайся, — сказал депутатский охранитель. — И брось. Брось пушку.

Виктор громко замычал и совершил безуспешную попытку разжать руку, — пальцы совершенно не повиновались и кулак сжимался все крепче. Не надо было, впрочем, быть профессионалом, чтобы понять, что пистолет сейчас представлял угрозу в первую очередь для своего владельца. Если бы какой-то опрометчивой третьей силе пришло в голову нажать на курок, пуля вошла бы в аккурат в самого Виктора, в область солнечного сплетения, и только пройдя через утробу нашего героя насквозь, могла доставить неприятности кому-то еще…

— Эк тебя ломает то, — вошел в положение моего приятеля противник и убрал свой, надо полагать ствол, от его головы. — А ведь ты же не убийца, Витёк…

Полагаю, всем за последние десять лет сталкивавшимся с продукцией мировой киноиндустрии знакома эта фраза. Виктор же в ту пору, должно быть если и имел представление о жанре криминального триллера, то весьма и весьма поверхностное, потому что повелся, причем повелся безоговорочно. Он весь осел, шмыгнул носом и ослабил хватку, после чего его антагонисту оставалось только брать его голыми руками, настолько очевидным сделалось то явное преимущество, которым противник не замедлил воспользоваться. На Виктора накатил крепкий запах едкого пота, словно бы образуя внутреннее кольцо той безразмерной змеюки, которую представлял из себя ощерившийся в ответном оскале белый свет, супостат крепко обхватил его сзади и принялся разжимать отказывающиеся повиноваться пальцы. К запаху пота добавился выдержанный дух алкогольного перегара, — оказывается драконы дышат не огнем и серой, а этим самым…

Виктор чувствовал, как мелкая дрожь пробирает тело противника, и укрепился еще более в убеждении, что имеет дело не с человеком. Тот, кто бесспорно побеждал его теперь, несомненно был тяжело болен. Люди с таким ознобом заворачиваются обычно во все одеяла и любую материю, способную их заменить и лежат пластом, покуда не наступит кризис. Правда нашего приятеля и самого достаточно трясло, но крайне маловероятно, чтобы тот, кто теперь одерживал несомненную победу, убоялся его настолько, что не в силах был совладать с этим необоснованным аффектом. Да и к тому же силушки у супротивника несмотря на дрожь было то о-го-го, и была это не какая-то там лихая и бестолковая удаль, нет. Бесповоротная, безжалостная, нацеленная на победу любой ценой, вопреки всяким там смехотворным аргументам неуклюжей человечности противостояла сейчас моему другу. Так по крайней мере видится ближнее кольцо, когда все что вокруг обвивает своим недружелюбием…

— Ну хватит, хватит, — вопреки всему достаточно сочувствующим голосом проговорил противник, — что тебя так разобрало? Ты же не можешь считать, будто я собираюсь причинить тебе зло?! Ты ведь еще там, в КПЗ так хорошо меня прочувствовал, я еще удивился всей твоей глубине… И что же теперь произошло…?

— Пангеллаки сказал, что если я с тобою заговорю, то погибну… — вслух подумал Виктор, — наверно я погиб, потому что, то что происходит… Такого не может быть!

— Пангеллаки!? — переспросил дракон недоуменно, от удивления даже слегка ослабив хватку, но добычу не выпустил. — Ну йоксель-моксель! Верь после этого людям!

После этого, схватив Виктора за плечи, он рывком развернул его лицом к себе, схватил за подбородок, испытующе посмотрел в глаза…

…и, оправдывая самые что ни на есть невозможные опасения, превратился в Феликса.

сухой остаток

В повисшей затем тишине стало слышно, как у Феликса громко стучат зубы. С последней их встречи на квартире у Тамары старый знакомец сильно изменился, — у Витька не поворачивался язык сказать сдал, — видок у новообретенного и правда был аховый… Огромные влажные глаза, безумно блестели на небритом черепе, устремляясь поверх головы Виктора в невиданную глубину, или в невообразимую даль. С кончика носа что-то капало, — новоиспеченный телохранитель вообще обильно источал все известные жизненные соки, выделение которых обычно табуируется в любом мало-мальски светском обществе, причем табуируется на уровне вербальном. Слюни, слезы, сопли, пот и даже что-то ещё неоднократно и насквозь пропитали одежду, и покрыли кожу Феликса равномерным слоем конденсата, так что изголодавшемуся алкоголику он, должно быть, напоминал до краев наполненный бокал с ледяным пивом. К слову, несмотря на то что приятель источал несомненный жар, на достаточно небольшом расстоянии жар этот начинал восприниматься как холод, — так по спине у Витька уже несколько раз пробежал нехороший озноб (возможно вызванный и тем, что смертная опасность совсем недалеко, но тоже отступила). Самым удивительным оставалось, однако, то обстоятельство, что все многочисленные симптомы телесных немощей, казалось, только удесятеряли несокрушимую, всё сметающую на своем пути силу, которую наш герой ощутил в Феликсе еще во времена их первого знакомства, и которая, безусловно, поражала воображение куда даже более замысловатое. Напор, с которым эта несокрушимая сила рвалась наружу, заставил однажды Виктора заподозрить, что настоящим владельцем нечеловеческой энергии является и не Феликс вовсе, а некто, воспользовавшийся телом последнего в качестве спецодежды… Подобное предположение превосходно объясняло причину болезненного вида товарища, хотя и открывало список целого рода новых недоумений. Вы, вероятно, запамятовали, но болезнь Феликса носила несколько шаманский характер. В незапамятные времена ему привелось свести знакомство с несколькими галлюциногенными сущностями, лишенными (очевидно по причине бестелесности) всяческого чувства такта. Невоспитанность призраков (одного из которых Витек и заподозрил в узурпации личности товарища), проявлялась в буквальном истолковании ветхого афоризма: дружба понятие круглосуточное, и в непосредственно вытекающих из подобной интерпретации злоупотреблениях. В любое время дня и ночи один из глюков мог потребовать внимания, не беря при этом в расчёт, что Феликс (может быть) устал или сильно занят. При этом в сравнении с собственными, вполне реальными проблемами, житейские неурядицы, с которыми чаще всего приходили к нему глюки, казались Феликсу если не высосанными из пальца, то уж точно абсолютно ничтожными. Глюки больше всего напоминали склочных и неуживчивых соседей по коммуналке, использующих любые свободные уши, дабы привлечь их владельца на свою сторону в вековечном конфликте. Аргументация их в основном состояла из цензурной и оттого вдвойне унылой мелочной брани, выливающейся на тебя непрерывным мутным потоком до поры, покуда ты незаметно не начинал сатанеть. Уже давно Феликс начинал подозревать, что подлинной целью назойливых визитеров является не взаимная компрометация друг дружки, а доведение его самого до той точки кипения, после которой любая, даже самая невосприимчивая психика становится податливой для внешних воздействий. Проблема мутных сущностей состояла в том, что психика у Феликса была хотя и восприимчива, но крайне неподатлива. С детских лет его отличало от сверстников (равно как и от старших) изрядное упрямство. Скорее вам было заставить горы водить хоровод и прыгать солдатиком в море (Феликс, как вы, наверное, помните, совсем еще недавно жил в Крыму), нежели заставить Радловского плясать под вашу дудку. Так по крайней мере утверждал он сам, пытаясь прокомментировать происходящее с ним с той ночи, когда он покинул (как оказалось безвозвратно) квартиру Галактиона с совокупными средствами, которых должно было бы хватить на две бутылки непаленой водки, и в результате спустя всего пару дней оказался личным драконом депутата Загорского на непосредственной службе у Пангеллаки.

Обо всех этих перипетиях, а также о многом другом, мы вместе с Феликсом узнаем чуть позднее (должен признаться, что заговорив о шаманской болезни приятеля моего героя, я ненамеренно забегаю вперед). Пока же, возвратимся в кабинет Загорского, где нечаянно встретившиеся вдали от дома, двое старых знакомых сидели на полу и играли в национальную нашу игру гляделки, вернее будет сказать моргалки. (Виктор моргнул один раз, Феликс в ответ два раза, Виктор три, Феликс четыре и так, не сговариваясь, по нарастающей, пока кто-то, сбившись со счета, не начинал заново с единицы). Казалось, это могло продолжаться достаточно долго, но блаженную тишину внезапного упокоения раскололо ироничное покашливание первым пришедшего в себя депутата.

Загорский принадлежал, несомненно, к людям старой закалки, не потому что придерживался каких-либо проверенных еще пращурами кондовых стоеросовых принципов, и не потому, что в принципе был закален, — как любой стрелянный воробей он с отроческих лет усвоил дальневосточную максиму, сообразно которой лучший способ выжить во время перестрелки, не умея стрелять, состоит в умении перестрелки не допустить. Именно способность долгосрочного выживания в предельно недружественной среде составила тот основной капитал и актив, с которым несколько лет назад Загорский шагнул в большую политику, причем шагнул не то чтобы бесстрашно или без колебаний, но предварительно взвесив в уме всевозможные плюсы и минусы, которые неизбежно влек за собой настолько решительный шаг. То были для него золотые деньки, поскольку многочисленные его доброжелатели и просто лояльные лица, неожиданно открыли новые качества этого крайне осмотрительного и осторожного субъекта. Оказывается, если надо, Загорский мог быть активным, непреклонным, стремительным, парадоксальным, безапелляционным, милосердным (любые другие качества, которые пристрастные наблюдатели неожиданно стали замечать за ним в ту пору, вы легко найдете, если пощиплете на предмет пуха-перьев любого талантливого политика). При этом он обладал феноменальной способностью не вляпываться в нехорошие истории, вовремя смекая какими неожиданными подробностями может обрасти вполне невинная на взгляд профана, и даже симпатичная инициативка. Подвох Загорский чувствовал не скажу за версту, потому что счет может быть идет не на привычные человеческому глазомеру расстояния, а на космические световые годы. Собственно, принадлежность его к старой школе не скажем чего (созидательный смысл деятельности таких как Загорский до сих пор остается для меня загадкой, но школа, безусловно, наличествовала) определялся тем, что наш деятель не умел мыслить иначе, как стратегически. Скажем, приходит к нему человечек с предложением поддержать некую весьма привлекательную на сей момент группку товарищей, а Загорский решительно и безапелляционно говорит ему, — они делают для нас большое дело, но мы-то с вами (не знаю как вы, но я определенно) подождём, поскольку не пройдет и двух месяцев, как эти вполне славные человеки откровенно облажаются, и для дела же лучше будет, если мы с вами (я надеюсь, что вы все же со мной) не сядем публично в лужу вместе с ними. Но нельзя же быть такими прожженными циниками, — сокрушится человечек, на котором, в отличие от Загорского с его безупречной, хотя и немного обтекаемой репутацией, клейма негде ставить. А Загорский беззвучно усмехнётся, и ничего не ответит. Приходит время почивать на лаврах, вот тут-то и оказывается, что поручитель ошибался, а наш деятель во всем, буквально до мелочей оказался прав. Сейчас, когда политические технологии заменили творческий потенциал конкретных особо выдающихся персон, такой исход дела уже не кажется нам чем-то до болезненной подозрительности невероятным. Тогда же некоторые достаточно дальновидные лица усомнились в Загорском именно вследствие безошибочности его политического чутья. Несомненно, имел место определенный талант, ибо, рискуя достаточно часто ни разу не ошибиться невозможно даже настоящему профессионалу, особенно если по натуре этот профессионал далеко не игрок, а Загорский, как мы уже неоднократно подчеркнули игроком не был нисколько. Азарт свойственный этому роду, начисто отсутствовал у нашего нового знакомца. Вместе с тем, он обладал тем редким для наших широт качеством, которого так не хватало различным снобистским злопыхателям вроде Кронида Рыбакова, о телепрограмме которого я, помнится, вскользь уже здесь упоминал. Они-то (Рыбаков и иже с ним) как раз-то утверждали, что сполна наделены историческим мышлением, и при этом наивно полагали, что история представляет из себя некий беспросветный тоннель, в конце которого, следуя наиболее аскетичной и жесткой интерпретации именно их[1] (если не непосредственно г-на Рыбакова сотоварищи, то его (их) идейных последышей) ожидает благоприятный исход в сияющее ничто (или же нечто, нужное подчеркнуть). Историческая же прозорливость Загорского заключалась в ясном понимании того, что он стар, ограничен, одинок, а неожиданно дарованная ему свыше интуиция не является чем-то раз и навсегда экспроприированным у природы по непреложному праву. Любой дар имеет ограниченный срок действия, и надо пользоваться им в настоящий момент, потому что завтра твои таланты наверняка вновь окажутся никем не востребованы. Звездным часом его карьеры, как вы, наверное, уже догадались и без моих комментариев, явился конец августа девяносто первого...

В ту ночь, когда неуклюжие танки прошлого давили нескольких опрометчивых защитником депутата Загорского и всего, казавшегося в те часы вышеупомянутым сверкающим окончанием самой последней эпохи (по историографии снобов), дела его и его соратников, — в это самое время, когда азартные снобы, еще не отделенные от Загорского двумя рядами баррикад, ощущали предательское посасывание под ложечкой и дрожь в поджилках, — наш подзащитный (не побоюсь употребить именно здесь и сейчас этот административно-судебный термин) уже предвкушал, сидя в этом же самом своем кабинете завтрашний апофеоз. И когда неизбежно сопутствующая победе всеохватывающая эйфория захлестнула широкие массы избранников, наводнивших площадь, где в соответствии с традициями новый победитель и гарант, забравшись на броневик упивался вместе с остальными плодами общего дела, в сердце Загорского впервые кольнула тупая игла, — возможно, он единственный, раньше других осознал, что пик его славы одновременно означает безоговорочную капитуляцию и бесславный конец в самом ближайшем будущем. Это осознание не спасло его от некоторых скороспелых решений, которые с неизбежностью начинает принимать любой крупный зверь, включая человека, когда его загоняют в угол… Феноменальная интуиция больше не приходила на помощь Загорскому, — в новых условиях действовали новые правила и скрытые аспекты поведения, о которых ни он, ни его недавние соратники, теперь оказавшиеся в списке наиболее непримиримых врагов, пока еще не успели составить ни малейшего представления. Одним из наиболее неосмотрительных его шагов, в частности, стало вступление в тандем с никому тогда пока еще неведомым г-ном Пангеллаки (изначально предполагалось, что это взаимовыгодное предприятие на самых благоприятных условиях). Судорожно хватаясь за любую соломинку, наш подзащитный сумел угадать колоссальный по своему масштабу потенциал новоявленного союзника, но не смог осознать той очевидной для нас опасности, которую титанические габариты личности странного грека таили в неизбежности развития… Характер задач, которые Пангеллаки ясно поставил перед собой, уже с самого начала указывал на то, что для выполнения всего означенного потребуются не полноправные партнеры с правом решающего голоса, но беспрекословные исполнители. Впрочем, нам нет смысла углубляться в бесконечные перипетии отношений Загорского и Пангеллаки. Достаточно понять очевидное, — к моменту знакомства наших героев с господами Загорским и Пангеллаки, отношения эти плавно перетекали из предпоследней, далеко не лучшей, в завершающую фазу. Загорский, для человека, живущего настоящим и без боязни смотрящего в ближайшее будущее, был отработанным шлаком, и только крайняя скупость Пангеллаки, склонного высасывать из всего подвластного ему последние соки, не позволяла без сожаления отправить использованный объект на историческую свалку, где по общераспространенному мнению ему поспело самое место. Между тем, Загорский вовсе не собирался сдаваться легко. Обладая, в отличие от своего усредненного оппонента способностью трезво смотреть на вещи и прекрасно понимая, что золотые деньки позади, он не воспринимал такое положение вещей как окончательный повод опустить руки. Поэтому, когда Витек вломился в кабинет г-на Загорского, последний (понятное дело) несколько опешил, однако обескуражила его исключительно эксцентрическая манера г-на Пангеллаки, заведшего себе правило в столь необычной манере выражать неудовольствие устоявшимися (казалось бы) отношениями. Согласитесь, привыкнуть к подобным фортелям все-таки достаточно сложно. Вот если бы греку взбрендило на ум изничтожить своего бывшего партнера, — к примеру сбросив с ближайшего моста, предварительно зацементировав ноги в тазике, как это прекрасно представлено в ганстергских триллерах, или, на худой конец просто и без фантазии закатать оппонента в асфальт, — таковой образ действий (пускай с натяжкой), но можно было бы назвать не лишенным определенной логической и эстетической нагрузки (спешу подчеркнуть, что мы имеем дело с весьма извращенной логикой и избыточно вычурной эстетикой). Реальное положение вещей представляло из себя нечто принципиально иное. Конечно, весьма и весьма специфическую эстетику при желании можно было углядеть даже здесь (у Загорского давно сложилось представление, будто его партнеру не давали покоя артистические лавры одного римского императора, и, возможно, кого-то еще, — Загорский не был силен в теории и истории искусств), однако логика в экстравагантном поведении Пангеллаки ежели и была, но не просматривалась ни с одного из ракурсов при любом фокусе. Какую, скажите, логику можно усмотреть в том, чтобы отправлять человеку черную метку именно в тот момент, когда он без всяких ультимативных посланий пребывает в безвыходной ситуации? (Загорский был реалистом и понимал, что даже если здание пока ещё не находится в осаде, в самом скором времени чужая сия оплошность будет исправлена. Он также с самого начала верно оценил вероятность, согласно которой в ближайшие часы всех их ожидал штурм. Что же касается на первый взгляд ничтожных шансов выжить, не взирая на примат обстоятельств, то тут у него как раз имелись некие робкие поводы для сдержанного оптимизма, — и как показало дальнейшее развитие событий, надежды эти не были тщетны. Однако Пангеллаки, не обладай он способностью сканировать паттерны чужого мозга исключительно силой мысли, никак не мог догадываться об обстоятельствах, позволявших Загорскому строить планы на спасение)…

Едва кратковременное оцепенение, вызванное эффектом неожиданности, отступило, Загорский быстро сумел оценить ситуацию и прикинуть, как новые обстоятельства в виде незадачливого, провалившего свою миссию парламентера должно использовать в свою пользу. Поэтому он иронично покашливал, пытаясь привести в чувства своего остолбеневшего телохранителя и его старого (так с первого взгляда представилось искушенному, но не посвященному в детали наблюдателю) знакомого.

— Я, конечно, понимаю ваши чувства, — нарушил молчание депутат, убедившись, что отвлечь на себя внимание более деликатным способом не удаётся. — Вы можете долго перетирать на тему, по какой такой метафизической причине это происходит именно с вами и именно сейчас, — (допущение, нужно признать, не соответствовало очевидным фактам, — никакой темы нежданно встретившиеся приятели не обсуждали, или, как счел более точно выразиться г-н избранник не перетирали, поскольку оба продолжали пребывать в глубокой прострации), — если бы впереди у нас с вами были годы и годы, вы с успехом могли бы потратить их на решение этой задачки, потому что и есть о чем призадуматься, с одной стороны, а с другой проблема не имеет решения. Но все дело в том, что счет у нас пошел не на ближайшие десятилетия, а на минуты, в лучшем случае на часы. Сюда, если меня не подводят мои способности, в самом ближайшем времени нагрянет спецназ. С автоматами, — (Загорский осознанно поймал себя на мысли, что начал строить фразу, как это делал в его времена последний генеральный секретарь ЦК КПСС, человек к которому он с испытывал стойкую плохо скрываемую неприязнь. Эта справедливая аналогия явилась для него достаточно обидной. Он тут же попытался скорректировать ситуацию). — Меня перспектива такой встречи мало впечатляет. Я бы предпочел убраться отсюда раньше, чем они появятся… Вы со мной?

Когда до мозговой коры Витька дошел импульс, сообщаемый депутатским голосом, (а это произошло не сразу, потому что наш приятель не обладал навыками Загорского, и не умел так быстро оправиться от потрясения), он вздрогнул и, поспешно оглядевшись по сторонам, уставился широко вытаращенными глазами на предполагаемый источник звука.

— А!? Ты кто?! — спросил он, для большей (очевидно) убедительности ткнув в депутата указательным пальцем.

— Это депутат Загорский, — в унисон вопрошанию очнулся Феликс, громко икнув вдогонку, отчего тело его содрогнулось и по полу пробежала довольно осязаемая вибрация. — Человек, которого тебе заказали.

Виктор согнул свой нацеленный в депутата палец крючком, посмотрел на него так, будто это было нечто заслуживающее внимания и к тому же виденное им впервые, после чего с подкупающей искренностью замотал в разные стороны головой:

— Ни фига подобного. Никто мне его не заказывал… Вообще никого не заказывал. Просто тот человек дал понять, что для моей же безопасности будет лучше если я тебя шлепну… То есть не тебя вовсе, но вроде как тебя. Он вообще имеет свойство очень мутно выражаться, типа вроде как всяческая там японская фигня, каратэ, единоборства… Я так это понял. На зоне был один тип, он тоже рассказывал мне про стиль танец дракона. Или не танец. Короче, дракон в этих раскладах с боевыми искусствами по любому присутствовал. Ну я и подумал, что наверняка вот он, — Виктор выпрямил палец, так что тот снова уткнулся в депутата, — нанял такого сенсея, или как там еще называют ихнего спеца. Я и предположить не мог, что на его месте можешь быть ты. Ведь подумать только…

Феликс напрягся, выпрямив в струну спину.

— То есть, тебе, хочешь сказать, заказали меня?

— Мне намекнули, что со стороны защитной системы, — а Пангеллаки очень мутно и неопределенно распространялся на тот счет, из чего эта система состоит, как видно по итогу, я ни фига так и не понял, что это всего лишь ты, — мне угрожает реальная опасность, так что систему лучше сразу положить, не вступая с ней в особое взаимодействие.

— Я не понимаю, откуда здесь это низкопоклонство перед всем не нашим, — нахмурился Феликс, — Не дураку совершенно понятно, что русский кулачный боец положит любого кунгфуиста. Условно говоря. А я положу любого русского бойца. Поэтому аналогия довольно обидная…

Тут Загорский достаточно грубо прервал плавное развитие его мысли.

— Хватит! — рявкнул он, даже не потрудившись усилить интонацию каким-либо символичным жестом, вроде удара кулаком по столу. Как человек достаточно профессионально овладевший искусством риторики, Загорский умел достигать нужного эффекта при помощи исключительно голоса. — Про это я и тут и пытаюсь толковать. Если вас вовремя не остановишь, вы до бесконечности начнете муссировать мировые проблемы. Нет времени говорить о состоянии боевых искусств на Дальнем Востоке, или о грядущей неминуемо гуманитарной катастрофе стран содружества. Все это прекрасные темы для обсуждения, но, пожалуйста, один раз в жизни предоставьте это дело специалистам, — я, кстати лучше вас обоих разбираюсь в геополитических катастрофах, — и займитесь насущными нашими проблемами.

Виктор сглотнул и вопросительно посмотрел на Феликса. Феликс несколько раз моргнул и развел руками.

— Он что-то хочет нам сказать? — переспросил Виктор. — Знаешь, я его со-овсем не понимаю.

— Я тоже не очень научился его понимать, — признался Феликс. — Но, по-моему, он хочет сказать, что у нас проблемы.

Виктор обернулся в сторону Загорского с тем же испытующим выражением на физиономии. Загорский кивнул, помедлив самую малость.

— Он хочет нас таким образом запугать? — обратился Виктор опять к Радловскому. — Можно подумать, нет таких проблем, которые в первую очередь не касаются непосредственно его?

— Говоря у нас проблемы, я вовсе не пытался сказать, что проблемы у вас, — довольно терпеливо, учитывая общую нервозность атмосферы, объяснил депутат, однако не смог при этом скрыть до конца раздражения в голосе. — Так или иначе, мы попали в ситуацию, из которой целесообразнее выбираться сообща…

— Я опять чего-то не ухватил, — обернулся к Феликсу Виктор, и вдруг, будто его внезапно осенила неожиданная догадка обратился напрямую к депутату, — вы только не подумайте, что это я таким образом проявляю свое к вам неуважение, — то, что я к другу обращаюсь. Я совсем не желаю вас опустить, или унизить, или как это там у вас по-умному называется. Может быть я очень даже вас уважаю, и вы вполне себе человек даже не плохой. Я еще не успел понять, как лично я к вам отношусь, возможно, что очень даже сносно, хотя, по правде говоря, дом этот мне не нравится. Люди мне в нём не нравятся. И атмосфера не из приятных. Вы не подумайте, что меня папа с мамой плохо воспитывали. Я не всегда что думаю, сразу вот так в лицо говорю. Просто вы слишком как-то форсируете события, вот я и решил высказаться напрямую. А дальше опять буду спрашивать у товарища, что конкретно вы пытались мне сказать. Потому что я не понимаю вашего птичьего языка!

Он поморгал немного и, для верности, как можно более мягко добавил:

— Варнава вот говорит, будто бы вы человек хороший, а я ему не то чтобы верю, последние дни отчетливо показали, что верить людям нынче дурной тон, но из всех кого я успел повидать сегодня утром, он единственный, к кому можно хотя б на минутку повернуться спиной. В смысле, вполне возможно, он нас всех тут утилизует, в конце концов, но мне почему-то кажется, что он не станет для этого дела искать момент, когда вы отвернетесь.

— Можно было бы обойтись и без этих деклараций лояльности, — скрипнув зубами, одобрительно кивнул депутат. Вдруг на лицо его набежало выражение серьезной озабоченности. — Какой такой Варнава?

— Позитивный такой, — ухмыльнулся Витек. — А чего это вы вдруг напряглись?

Вместо ответа Загорский отступил назад и занял позицию, которая напоминала оборонительную стойку, обернувшись где-то на двадцать градусов вправо, т. е. непосредственно к двери, через которую всего каких-нибудь четверть часа назад ворвался в его жизнь наш герой, устроив идиотскую пантомиму, которая наверняка бы нарушила этой добропорядочной депутатовой жизни размеренный и разумный ход, если бы этому ходу еще ранее не положили конец события нескольких последних дней, вкупе с ожидающимися в стремительно претворяющемся в настоящее наиближайшем будущем осадой и штурмом…

Отвечая на его не самые радужные ожидания, дверь отворилась. На пороге возник человек в черном. Позднее, вспоминая всякий раз этот благополучно прожитый день, Витя неподдельно изумлялся тому, насколько платье меняет человека. «Ведь я видел-то его совсем недавно, — восклицал он, — и с порога подумал, что этот чел мне откуда-то хорошо знаком. Ведь его имя едва-едва слетело у меня с языка. А узнать его я не мог. Правда, прикид настолько неординарный, что поначалу я принял его за какого-то ролевика. Когда я понял, кем он работает на самом деле, то совершенно не удивился. Никогда раньше не видел я этих людей живьем и, наверное, то есть конечно же, я думал, что они совсем другие. Но ничего удивительного в том, что этот человек один их них для меня не было. То есть, конечно, удивительно увидеть одного из них среди нас, разговаривающего как мы, но, если бы депутат или Негодяев появились в этом костюме, или мой крестный, или Пангеллаки, или Алексей Никитич, или даже старик, — меня бы это куда больше напрягло. Представить на его месте того парня с погремушкой, с которым мы ехали в одном вагоне я вообще не могу. Как не могу представить его с погремушкой и в белой простыне. А ведь он был веселый… Постоянно пускал всяческие шуточки, — и в сутане, и без… Да ладно! Я слишком много на этот счет распространяюсь? Короче, все что я хотел сказать, это то, что я его сразу не узнал. А это странно»…

Неискушенному наблюдателю человек в черном действительно напоминал прежде всего средневекового рыцаря (не будем забывать, что дело было давно, когда и упомянутых всуе Витьком ролевиков совсем еще и не было, — во всяком случае вероятность их присутствия не мозолила вам глаза). Голову его защищал конусоподобный, расширяющийся к верху шлем с ниспадающим ниже пояса платяным шлейфом, а с плеч ниспадала до полу шелестящая мантия, под которой было одето что-то тоже очень длинное, с широкими рукавами… На шее висел внушительных размеров медальон в виде креста. Поддавшись непонятному импульсу, Витек поднялся с пола навстречу входящему, таким образом заслоняя собой решительно настроенного депутата Загорского.

Человек в черном протянул вперед руку со сложенными щепотью пальцами и плавным, но решительным движением рассек воздух сверху вниз, потом слева направо, и опустил ладонь на преждевременно облысевшее темя нашего приятеля. Витек своим обычным шестым чувством понял, что жест этот ни в коем случае не угроза, а что-то вроде дружеского приветствия и упования. «Откуда вообще взялось у меня в голове это упование до сих пор понять не могу, — вспоминал он позднее. — Я такие слова не употребляю. Возможно он тогда, то есть немного ранее что-то наподобие говорил, ну и отпечаталось в подсознании»…

— Ну вот я переоделся и пришел, как и обещал, — сказал человек в черном, — и надеюсь, ты не успел натворить тут тех глупостей, ради которых проделал весь этот неблизкий путь…

Витек, едва рука знакомого незнакомца коснулась его головы, испытал странное ощущение. Это не было неким озарением, облегчением или надеждой. (Хотя надежда выбраться из переделки возникла именно тогда, или немного позднее, и дальше медленно и неуклонно крепла, Виктор ни разу и никаким боком не связывал ее с человеком в черном и его гипотетическими ли, или же сверхъестественными способностями. «Феликс все время хвастался своим умением совершать разные вещи исключительно силой мысли, — говорил Виктор впоследствии, — но это были весьма опрометчивые действия. В конце концов мы с ним шли различными путями, и встретились в полнейшей заднице, от наступления которой никакие паранормальные явления его не уберегли. Варнава наоборот пришел к нам в трудную минуту по собственной воле, — он не оказался в жопе, хотя встретились мы именно там. Он знал, что это задница, из которой выведет разве что чудо, если предположить, что чудеса являются. Не понимаете о чем я? Я о том, что будь у кого-то из нас возможность проходить сквозь стены, или ловить пули зубами, я бы скорее предположил, что этот кто-то Варнава, а не Феликс. Феликс мог бы словить зубами пулю, но только потом пуля непременно бы отрикошетила и кого-нибудь покалечила, а мой друг долго потом мучился бы чувством вины. Он весь из себя вечно чем-то виноватый этот Феликс. Но дело совсем в другом. Не было никаких сверхъестественных способностей у Варнавы, не понимаете? Вполне могли бы быть, но их не было!»

Подбирая слова наименее неподходящие Виктор почувствовал облегчение от того, что больше не одинок и вслед за этим, в нем начала укрепляться уверенность, — из сложившейся безотрадной ситуации непременно найдется выход, если его искать, не полагаясь всецело на того же Варнаву, на Загорского или Феликса… Дальнейшее развитие этой ниоткуда возникшей в голове мысли было настолько сложным и многоплановым, что Виктор предпочел заткнуть пальцами уши, полагая таким нехитрым приемом заставить замолчать на время нежданный внутренний голос. «Нет, голоса здесь ни при чем, — комментировал это сам Витя, — ничего такого супер-пупер сверхъестественного не происходило, как же вы не поймете-то! Да, я, как и все мы был перенапряжен, потом меня попустило при виде Варнавы. И только попустило, как стал проклевываться план чудесного спасения. Нет, ну что я говорю, просто возник в довольно общих чертах даже не план, контур что ли? Но я устал. Предыдущие события меня эмоционально довольно-таки подкосили, и я почувствовал, что если не дать моему мозгу немного передохнуть, он коротнёт и тогда опять на кого-нибудь другого придется полагаться. Ну это самое, выведет-не выведет. А Варнава, я на него с самого начала никаких особых надежд не возлагал. Просто с ним не так одиноко… Нет, именно увидев его в этом прикиде, я понял, как мне было одиноко все это время… После этого понимания стало намного легче!»

— Так значит вы, святой отец, догадывались зачем этот типчик направляется ко мне, — язвительно заметил депутат, обращаясь к Варнаве (наиболее проницательные из вас конечно же давно догадались, что переоблачившийся в спецодежду Варнава и человек в черном одно и то же лицо), — хорошенькие же у вас представления о границах дозволенного, если вы понимали какому риску подвергаете живого человека и при этом пальцем не пошевельнули, чтобы его остановить!

— Говоря про живого человека вы имеете ввиду этого запутавшегося в обстоятельствах мальчика, или же себя самого? — уточнил человек в черном.

— Ну разумеется себя, разве мне может быть дело до этого неудачника! — отреагировал Загорский как-то даже излишне эмоционально.

— Понятно. Так если бы вам было до него дело, вы бы сообразили, что, направляясь по адресу, он подвергал риску в значительно большей мере себя, нежели кого-нибудь другого. И да, если бы я не был уверен в вашей (на тот момент) безопасности, я попытался бы остановить своего юного друга, даже осознавая печальные последствия моего вмешательства в исторический ход. Видите ли, специфика моей работы состоит в том, что я вмешиваюсь во что бы то ни было только тогда, когда меня об этом просят.

— Поразительная логика! — еще больше возмутился Загорский. — Можно подумать, будто бы вы сюда пожаловали по приглашению. Лично я вас, святой отец, не звал!!!

— Я не святой, — невозмутимо покачал головой Варнава, — и, если судить по вашей реакции, то и не отец. Не вам, во всяком случае.

— Не мне! — решительно подтвердил Загорский. — Итак, чем обязан такой честью!?

— Вы мне ничем не обязаны, — отвечал человек в черном, — вообще-то я немного иначе представлял нашу встречу, учитывая, что заочно мы давно знакомы… Визит вежливости с моей стороны, и да, я прекрасно понимаю, что сейчас возможно неподходящее время. Об одном вас прошу, пусть ваше вполне обоснованное неудовольствие в полной мере изольется на меня в следующий раз. Сделаем вид, будто этой нашей встречи как бы и не было, вы займетесь своим планом спасения, я же разберусь с этими детьми.

— Следующего раза может и не быть, — сказал депутат.

— Вот именно. И это лишний повод не расставаться врагами. Я ведь вас знаю, поостыв вы станете жалеть, что были не слишком, мягко говоря, вежливы…

— Да по какому праву! Такая манера вести беседу просто омерзительна! Может выйдем в коридор?!

— Я не дерусь со стариками. То есть, не сочтите это за оскорбление, но я в прекрасной форме. Так что с первого удара вас вырублю. А вы слишком надеялись в последнее время на таких как молодой человек, — Варнава махнул широким рукавом в сторону Феликса, которого с новой силой начинало лихорадить. — Молодой человек, к слову, вырубил бы, наверное, меня, даже несмотря на все свои телесные и душевные недуги. Потому что умеет обращаться с кулаками. И, что-то мне подсказывает, уважаемый Борис Олегович, что в самом скором времени мы непременно встретимся при более располагающих друг к дружке обстоятельствах. И вы будете испытывать в лучшем случае чувство неловкости за все то, что собираетесь наговорить мне сейчас. Со своей стороны я, разумеется, заверяю, что все это совершенно напрасно. Я прекрасно понимаю, в каком тяжелом душевном состоянии вы теперь пребываете, и не собираюсь относиться всерьез к тому, что долгие годы копилось и теперь требует выхода. Кроме того, я вам благодарен за то, что в прошлом вы оказали мне лично одну небольшую услугу. То есть для меня небольшую, а для вас она в то время, надо понимать была едва ли не подвигом… Но дело в том, что, когда вам будет стыдно, (а мы устроены таким образом, что вам непременно станет стыдно после того, как излияние состоится и тоска пройдет), мое понимание сложившейся ситуации вам вряд ли поможет, скорее наоборот. Подумаете: а ведь предупреждал меня этот проницательный человек во что это выльется, а я не внял. Не корите себя тогда слишком сильно, прошу вас, лучше приходите ко мне, и мы вместе посмеемся над этой дурацкой ситуацией. Или хотите, я вообще забуду, что мы с вами с сегодняшнего дня знакомы, придет время и мы начнем наши отношения с чистого листа?...

— Да кто ты такой, черт подери!!! — покраснел с натуги депутат. — Для обычного советского попа слишком любишь поговорить и слишком наглеешь. Ты что, обзавелся под этой крышей влиятельным покровителем?!

— Увы, сегодня такой день, что никому под этой крышей не приходится тягаться во влиятельности даже со мной, грустно улыбнулся Варнава. — Не говоря уже о моем Небесном Покровителе…

— Все с тобой ясно… — Загорский разжал кулаки, которые непроизвольно выставил вперед, пока его нечаянный собеседник произносил свой монолог, — любишь рисковать, да? За адреналином пожаловал!?

— Да не особо… — пожал Варнава плечами, — слушай (если уж мы перешли на ты), ты ведь совершенно по делу тут распространялся, что времени у вас с ребятами в обрез. Так и не трать его на пустые перебранки со мной.

— Ладно, — усмехнулся Загорский, — только скажи: кто ты такой?

— Раб рабов Божьих, тихо прохожу себе мимо…

— И на кой ты тут ходишь? Религиозные потребности нашего брата удовлетворяешь?

— Не больно-то ваш брат во мне нуждается… То есть, это конечно тема для последующей продолжительной беседы, но у тебя, Борис Олегович, нет времени…

— Ты знаешь, что если бы с какого перепугу у меня такие потребности возникли, так у нас тут свой есть… Депутат Якушкин.

— Знаю, — кивнул Варнава, — и про Якушкина знаю, и про то, что ты у нас, Борис Олегович, человек непуганый и не пугливый. Или пуганый и непугливый, как тебе больше нравится? А Якушкин твой хоть и фигляр, но при возникших осложнениях с оказанием первой помощи тебе, или вашему брату вполне бы справился.

— Не любите вы, чернорясые, нашего Якушкина?

— А что, депутат Якушкин носит рясу какого-то совершенно особенного оттенка? — поинтересовался Варнава, — лично я (за других ручаться не могу) отношусь ко всяким фиглярам, клоунам, блажным и юродивеньким с большим сочувствием и пониманием. Это не отменяет того факта, что Якушкин является ряженным фигляром (не клоуном, не блажным и ни в коем случае не юродивым)!

— Потому что он за правду стоит!? Нет, я не надеюсь на прямой ответ. За свои почти что полвека ни разу не слышал от попа прямого и ясного ответа! Все какие-то там оговорки, полунамеки и спрятанные в кармане фиги!

Варнава промолчал, осознав видимо, что продолжать в том же духе бессмысленно, и надеясь, что Загорскому будет легче сосредоточиться на главном, если не провоцировать его ответами (неважно какими).

— Да кто ты вообще такой! — воскликнул не желающий внимать благим советам и самому себе противореча (как мы помним, еще недавно он настойчиво рекомендовал моим друзьям, Виктору и Феликсу, отбросить все личные недопонимания и дрязги до более благоприятных обстоятельств, и вот теперь сам не на шутку сцепился с совершенно незнакомым и, по первому впечатлению, неконфликтным гражданином, пытаясь задним числом свести какие-то застарелые обиды и счёты), — то что тебя вообче (ваапще!!!) сюда не звали, мы так и быть проехали! Но как воспитанный, интеллигентный и претендующий на высокое общественное служенье человек ты, ёлки-палки, обязан был представиться!?

— Я ни на что подобное не претендовал, — уточнил Варнава, пожимая плечами, — и что тебе в имени моем, для таких как ты оно не более, чем странный звук, — («Каких таких как я, это наезд!?» — начал было депутат, но Варнава не повелся на его риторический гнев и продолжал), — изволь, когда-то меня звали Владимир Николаевич Дудорин, и хотя именно это написано у меня в паспорте, лично для меня Владимир Николаевич остался в глубоком прошлом. Теперь я игумен Варнава, но для тебя могу быть просто Варнавой, раз уж ты настолько сократил дистанцию между мной и тобой…

— Когда это я… сократил между нами дистанцию, Вар…, Володя!?

— Когда перешел со мною на ты, — повел бровью Варнава. — Теперь, вот опять пытаешься сократить.

— Знаешь, я просто не признаю этих ваших переименовываний и маскарадов!

— Как говорили у нас в Америке — ноу пробемз, — улыбнулся Варнава, нарочно произнося англоязычную идиому с центрально-черноземным акцентом. («Ах, так ты в придачу еще и из Америки!» — многообещающе подхватил депутат, но его визави опять не повелся).

Тут-то в их пикировку внес свою словесную лепту мой старинный друг.

— Батюшка, — перебивая Загорского спросил Витек, при этом довольно бестактно (по общечеловеческим стандартам) тыча пальцем Варнаве куда-то в область кадыка, скрытого под черным воротником, — я вот смотрю и думаю все — а где же борода!? Невозможно ведь представить, чтобы без бороды?!

Человек в черном рассмеялся с предосудительной (принимая в расчет время, место, а также свой сан) беззаботностью.

— Борода!? — переспросил он, — ну честное слово, во всей этой кутерьме дома забыл. Вчера перед сном отклеил и оставил на тумбочке возле кровати, а надо было с прочими аксессуарами с вечера упаковать.

— А разве можно-то без бороды?! — мрачно упорствовал Виктор, — вы меня заранее простите, я человек может быть неграмотный, и не могу все как есть дотошно изложить, не перепутав с терминами, но, по-моему, без бороды совсем плохо получается, как бы вроде и не по-настоящему… А тут еще эта клееная борода… По-моему, батюшка (вы меня конечно простите), но это совершенно неправильно.

— Точно подметил, — кивнул Варнава.

— И-иии!? — протянул Витек, полагая главный вопрос по-прежнему непроясненным.

— Что?

— Как же быть нам со всею этою бородой!?

— Да выбрось из головы! Забудь. В конце концов, борода для человека или человек для бороды?!

Рассеять экзистенциальные сомнения нашего не уловившего аллюзию приятеля Варнаве не удалось, зато спор о бороде неожиданно отрезвил депутата. Уничижительно фыркнув, Загорский вернулся к своим бумагам, сиречь к их уничтожению…

— Правильная постановка вопроса, — щедрым кивком одобрил направление его действий человек в черном. — А скажи еще, Борис Олегович, я тут разживусь у тебя полстаканом водички? Человеку плохо, надобно бы лекарство запить…

И, поскольку Загорский, твердо решив положить конец диалогу, не удостоил его прямым ответом, а только царственно махнул рукой, Варнава по собственному произволению истолковал этот жест, как знак доброй воли и согласия (интерпретация крайне спорная, лично мы склоняемся к противоположному истолкованию. Не иначе как депутат имел ввиду: «Иди с миром, досужий человек, впредь не отвлекай нас от важных моментов своими клерикальными глупостями!» Как бы там ни было, правда всецело на стороне нашего непрошенного незнакомца, — в таких случаях каждый волен проявлять недопонимание в свою пользу, так что если хотите кого-то далеко и надолго послать, — мой вам совет: выражайтесь яснее)… Варнава отыскал глазами эпохальный графин, напоминающий исполненный авангардистом рубежа былых эпох, с неизменными гранеными стаканами на стеклянном подносе, налил немного воды в которую всыпал некий неопознанный порошок, извлеченный им из саквояжа.

— Выпей, дружок, если и не поможет, то побочные эффекты наверняка снимет, — протянул он получившееся зелье Феликсу, который продолжал сидя на полу зычно скрипеть и стучать зубами.

Тот принял стакан с покорным изяществом зомби, махом опрокинул в глотку мутное зелье и тут же забился в припадке, сопоставив с которым прежние телесные страдания мы получили бы две несопоставимые величины. (И, кстати, душевные страдания в том числе, — обращаюсь к тем, кто хотя бы пару разов мучился подлинным настоящим похмельем[2]).

— Сейчас пройдет, — удовлетворенно кивнув, пообещал Варнава. — А пока что, друг мой, давай-ка разберемся с тобой. Отдай мне его.

— Кого? — не понял Витя.

— Давай-ка не будем играть в угадайки. Ты все прекрасно уразумел. Разоружайся.

— Не при оружии я, — улыбнулся наш герой беспомощно, вполне уместно демонстрируя на этот раз отсутствие зуба. — Феликс забрал пистолет.

То была правда, хотя и не вся…

— Я верну тебе его, как только сочту ситуацию достаточно безопасной для всех нас, — заверил человек в черном, — только прошу тебя, не держи меня за идиота. Я своими глазами только что видел, как ты стащил свое имущество, пока мы с уважаемым Борисом, — Варнава предупредительно улыбнулся депутату, выражавшего свою мировую борьбу тем, что номинально отсталые государства за десять лет до описываемых перипетий называли движением неприсоединения, — Олеговичем проясняли некоторые аспекты светской этики и причинно связанного с ней этикета. Ты, паршивец, увел назад ствол с таким изяществом, что, честное слово, если бы я давал рекомендации относительно выбора смертного греха, посоветовал бы тебе щипать карманы, и никогда, никогда не браться за оружие. Потому что в твоих руках оно представляет угрозу не только для всех остальных, но в первую очередь и для тебя самого…

Это была недостающая часть правды, заставившая Витька залиться в пунцовую краску, — и не то, чтобы он слишком уж стыдился самогó неприглядного поступка, — нет беспокоило его исключительно обманутое доверие старого друга Феликса, который, как всякий прямой человек и подозревать не мог такого решительно низкого коварства в сторону своей персоны.

— Он ничего не заметил, — верно истолковав смятение чувств героя отметил человек в черном, — и я не собираюсь оповещать его о соделанном, хотя порекомендовал бы тебе не держать это в себе. Если настанет завтра, расскажи ему сам при случае. Он поймет и простит, а ты не простишь себе этого никогда. Предательство оно хуже пистолета в неумелых руках. К слову, еще по дороге я испытывал сильное неудобство всякий раз, когда ты нечаянно наставлял на меня дуло…

— Враки! — воспротестовал Виктор. — Не было такого.

— Наставлял, наставлял! — подтвердил Варнава безапелляционно. — Я, конечно, не обладаю способностью видеть сквозь непрозрачные поверхности (говорю это исключительно с целью опровергнуть существование параестественных способностей, кои суеверное людское мнение часто приписывает нам многогрешным наряду со сверхъестественными пороками), но на местах боевых действий мне не один раз довелось бывать. Дилетантов с оружием видно невооруженным глазом. У них на лице неповторимая мина. Да и вещь за пазухой особо не спрячешь…

— Значит вы уже тогда все поняли… — осекся мой друг, — и как же!?...

— Если ты про опасность, которая благодаря тебе только что угрожала жизни Загорского, и о том, что не я ее предотвратил, так ведь давай взвесим все факты. Кого в первую голову ты подверг риску, приходя сюда?

— Феликса? — не слишком уверенно переспросил Витек. — Собственно его, а не депутата заказал мне этот жирный павлин, если вы не в курсе.

— Не желаю вникать!!! — энергично замахал руками Варнава. — Ответ к тому же неверный.

— Тогда я без понятия.

— Хорошо. Предположим иначе. Сейчас Борис Олегович находится в безопасности? Вижу, парень, что у тебя мысли закручены на философский манер, поэтому снимаю заранее все варианты ответов, про то, что смертное существо не знающее своего дня и часа пребывает на краю могилы постоянно. Рассуждая прагматически, теперь, когда нам стало ясно, что ты его не убьешь, он в большей безопасности, чем полчаса тому?

— Ну не знаю!... Откудова вам вообще ясно, что я его не завалю!? Полчаса назад у меня как раз и в мыслях не было, а теперь, когда все вышло как вышло, я склоняюсь к тому, что пристрелить его было бы самым оптимальным из возможных вариантов. Что я жирному потом скажу? Все как есть — партнер задергался и само собой нехорошо получилось. Ведь не Феликса же мне валить, в конце-то концов?!

— Ты этого не сделаешь, — заявил Варнава решительно.

— Конечно не сделаю, — согласился Витек, — если вы про Феликса. Что касается этих блядей, у меня уже не впервые возникает желание приобрести автомат и бить на поражение не целясь…

— Никого ты не станешь убивать. Разве что из самозащиты. И то, я полагаю, в этом случае формулировка в протоколе будет: погиб при попытке оказать сопротивление.

— Я не согласен, — сказал Витек.

— Я знаю, — кивнул человек в черном, — принять себя таким как ты есть одно из самых трудных для человека дел. Труднее этого только принять помощь Того, Кто способен тебя изменить… Но мы опять уклонились в сторону от насущных вопросов. Предположим, тебя бы вообще здесь не было. Ты полагаешь это сделало бы пребывание здесь намного безопаснее?

— Не понимаю, чего вы ко мне прикопались! — сопротивлялся Витек. А Варнава пожал плечами, — дескать и сам не понимаю, с чего бы нам вести разговоры, когда счет идет на минуты, — и вытянул вперед руку.

— Отдай пистолет, — сказал он, — и даю тебе честное слово, что верну его в целости и сохранности, если только нам суждено уйти отсюда живыми…

— А чё, мы можем не уйти?

— Ты телевизор вчера смотрел? — поинтересовался невзначай человек в черном.

— Не-а…

— Понятно, — Варнава вздохнул, — отдавай пистолет.

— А если отдам, тогда мы сможем уйти? — не сдавался наш приятель. — Какова вероятность, что я в скорости получу его назад, если конечно вы не обманываете, и собираетесь вернуть мне мое имущество, как говорите?

— Не знаю, — прямо отвечал Варнава, опустив глаза. — Если вообще уповать на вероятность, можно сказать, что ни у тебя, ни у меня нет никаких шансов выйти из этого окруженного здания. Как не было решительно никакой возможности сюда войти.

— Но мы же здесь?

— Можешь считать это чудом, можешь нелепой случайностью… В любом случае нет никакой гарантии, что твое везение будет вот также продолжаться… Если, конечно, считать везением то, что ты угодил в мышеловку не переломав при этом хребта.

— Поэтому вы, зная, что я убью депутата, решили мне не мешать?!

Человек в черном молча кивнул. Витек колебался, — то медленно протянет неумело зажатый в кулаке пистолет, то одернет руку…

Подземный толчок, или ударная волна от пока неслышного взрыва, тряхнувшая здание так, что твердая поверхность под ногами качнулась, решила дело в пользу человека в черном. Варнава принял оружие, захватив его широким обшлагом рукава так, чтобы не касаться пальцами и, убедившись, что предохранитель находится в безопасном положении, похоронил его на самом дне своего саквояжа.

— Теперь ты, — обернулся он к Феликсу, — ты тоже разоружайся.

Лекарство уже успело подействовать, и, хотя телохранителя Загорского все еще изрядно трясло, к нему в значительной мере вернулась живость реакции.

— Не приближайся, — он выхватил свой короткоствол, наставив его в то самое место, где по наблюдениям Витька у каждого человека в черном должна находиться борода, и где, как мы помним ее не оказалось, — меня этими приёмами не прошибешь. Я не говорю, я делаю.

— Я это понял, — кивнул Варнава и сделал короткий шаг вперед. Феликс передернул затвором и состроил действительно устрашающую гримасу, которой мог бы позавидовать самый отрицательный из героев кетчупово-трэшового боевика. — Не расходуй силы понапрасну, и, если задумал стрелять, так стреляй. Только сюда народу сбежится, а нам это надо? Убьешь меня — и это будет последнее на сегодня дело, которое тебе удастся довести до конца.

— Уйди, — сквозь скрежещущие зубы пробормотал Феликс. Очевидно у него имелся еще один вербальный аргумент, который так и застрял в горле, потому что в ум ржавым, но вполне надежным гвоздем впечаталось новое озарение…

— Друг мой, — едва улыбнулся Варнава и шагнул еще раз, так что дуло пистолета уткнулось в яремную ямочку, скрытую облегающим черным воротником, — поверь, ты не первый кто целит в меня на этой неделе, и даже не второй, вот какая загвоздка…

— И с тем же результатом, — констатировал он минутой позднее, когда вырвал оружие из рук у Феликса, который похоже и не думал сопротивляться.

— Тебе надоело жить? — спросил обезвреженный телохранитель, опомнившись от своих видений.

— Нисколько, — едва повел бровью человек в черном, отправляя второй пистолет по следам первого, — а что, у меня вид разочарованный?

— Нет. Просто я собирался тебя убить, если ты начнёшь вести себя именно так.

— Я знаю, — кивнул человек в черном, — и я рад, что ты этого не сделал.

— Вообще-то обычно я не меняю своих решений… Тем более, ты не привел ни одного аргумента, который мог бы меня убедить.

— И это утверждение также справедливо.

— Что мне с того, что какие-то ничтожества облажались ровно тем же самым способом. Если же, конечно, в тебя действительно целились на этой неделе, и ты не заговариваешь мне зубы самым подонковским образом!

— Действительно целились, если тебе от этого будет легче, мой друг. Дело в том, что я так выбираю круг общения, что в последнее время сталкиваюсь с такими вот сильными пассионарными личностями, как ты. Конечно, положа руку на сердце, не я выбираю этот круг. Может это вы меня выбираете?!

Варнава улыбнулся и дружески потрепал собеседника по плечу.

— Ладно, теперь, когда я убедился, что вы тут все взрослые люди, не способные под горячую руку наделать глупостей, пойду навещу кого-нибудь, кто нуждается в моих услугах больше вашего. Не хочу давать пустых обещаний, но если нас не посетят непредвиденные обстоятельства, думаю еще загляну…

Он направился к двери…

— А ну стой! — окликнул Феликс…

— Ну что такое, — обернулся Варнава, выражая явное неудовольствие, — ты же не хочешь сказать, что готов в эту минуту исповедовать свои грехи перед Спасителем? Никто из вас, насколько я понимаю, — уточнил он, оглядев находящихся в депутатской комнатенке, — покамест к этому не готов, верно?! Я бы, разумеется, порекомендовал вам поторопиться, учитывая складывающиеся обстоятельства, но и прислушаться к моему совету вы явно тоже еще не готовы. Так что до скорого…

— Ты должен сказать что-то такое, отчего бы я задумался и не чувствовал будто меня, как маленького развели понапрасну, — потребовал Феликс. Варнава прямо посмотрел на него…

— Если все закончится благоприятно, вопреки прогнозам, я вернусь и отдам тебе твою игрушку для больших мальчиков. И тогда ты не будешь чувствовать себя обманутым. А пока что разберись уже сам со своими страданиями, ладно? И поосторожнее с излишним мистическим опытом, — это не лечится порошками против похмелья, а выматывает примерно тем же самым образом, только быстрее. Не знаю, каким способом ты вызываешь контактёров, только алкоголь, в отличие от озарений испытан и проверен. И упаси тебя понять это так, что я рекомендую тебе злоупотреблять алкоголем!...

На этой оптимистической ноте человек в черном закруглился и покинул место действия, оставив наших героев и непримиримого Загорского в полном недоумении.

— И что мы имеем в сухом остатке!? — воскликнул Феликс, когда к нему, вероятно раньше чем к прочим, вернулся дар речи, — мы имеем войну, которой мы не хотели, с противником превосходящим нас по численности, силе, ловкости, обучению, маневренности и прочим, и прочим параметрам которые не имеет смысла дальше перечислять. Мы имеем полную неопределенность относительно того, как нам строить нашу стратегию на случай возможной победы. (Вы скажете мне, что нам невозможно победить и, черт возьми!, как же вы будете правы. Но вы изначально неправы, скажу я вам, потому что для того, чтобы с достоинством выстоять в нашем поражении, ни на секунду нельзя сомневаться в наилучшем для нас исходе. Именно невозможность победы делает настоящую победу неотвратимой!).

Заслышав такие речи, депутат забыл про оскорбленные самолюбие, лояльность и прочие общечеловеческие чувства, которые еще можно было бы оскорбить и немедленно счел возможным вступить в полемику. Надо отдать ему должное, — он не только справился с букетом осуществленных оскорблений, но и вполне овладел собой, избавившись от психосоматических последствий таковых оскорблений. Говорил он с большим достоинством, снисходительно бросая на оппонента взгляды как будто сверху вниз, хотя чисто технически такая постановка фигур исключалась.

— Приятно, что моим советам, наконец-то вняли, пускай для этого понадобилось гораздо больше времени, чем на то предполагал здравый смысл.

— Можно сказать, что на наших глазах разыгрывается репетиция последней битвы, — продолжал Феликс, отреагировав на реплику оскорбленным подергиванием бровей (пусть у вас не возникнет ощущение, что таким образом наш новый герой демонстрировал проявление сдержанности, поскольку брови дергались весьма экспрессивно, угрожая придать ускорение всему корпусу). — Самой последней, когда (в обозримо скором времени) Запад схлестнется с Востоком, Север с Югом, Гога с Магогой, а Кришна-Майтрейя на белом коне с красными зенками будет мочить праведных и неправедных. Всем достанется. Но репетиция битвы вещь не менее важная, чем, может быть, сама битва. У моего отца была книга Толстого. Того самого Толстого, который впоследствии напишет «Войну и мир», и прочую белибердень. Собственно, эта книга и была «Войной и миром», но не генеральной книгой, а репетицией. Без французских вставок на половину тома и еще там в конце, что тоже приятно, все остаются живы. Я очень любил эту книгу и всегда, когда гостил у отца брал ее с полки и листал. Я даже дочитал ее однажды до конца! Потому что, могу сказать, это была прекрасная книга, в отличие от прочих мозговыносимых сочинений пресловутого графа, до которых, как говаривал мой отец, нужно еще дорасти. А он собственно и не пытался. Эта книга была единственным, чего у него можно было почитать, потому что он не читал. Он был краснодеревщиком (отличным краснодеревщиком, между прочим), а на досуге выжигал по дереву. Это было его хобби, а чтение книг таковым не являлось. Как интеллигентный человек он считал, что книги должны стоять на полке, а не засорять мозг. И они стояли. Там была еще подшивка номеров журналов «Знание-сила» и «Техника молодежи». Их тоже читал исключительно я, и это, нужно подчеркнуть, было интересное чтение… А отец даже телевизор включал редко, между тем как в те времена еще никто не называл его зомбоящиком. Когда не было работы и он не пил, он выжигал.

— Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — полюбопытствовал Витёк. — Что же, он умер?

— Мы поссорились, — отрицательно замотал головой Феликс. — Это длинная и бесконечная история, демонстрирующая в реальном масштабе глубины человеческой души, и я бы не хотел теперь на этом концентрироваться. Если эта глава закончится для нас благополучно, мы обязательно отдельно остановимся на той главе. А нынче я просто хотел распространиться на особенности последней битвы и ее репетиции. Это серьезная репетиция. Сегодня в этом здании присутствует вся Россия, вернее все, что осталось после нее. Мало что после нее осталось, но враги наши (я разумею не весь цивилизованный мир, но исключительно тех, кто снаружи) не могут допустить, чтобы оставалось хотя бы и это. Поэтому мы все умрем.

— Если так, — проницательно заметил Витек, — у тебя вряд ли найдется другое время, чтобы рассказать мне про своего отца. Так не лучше ли не тратить понапрасну оставшиеся в нашем распоряжении часы и минуты?

— Нельзя так рассуждать! — ощерился его товарищ, — Потому мы и не побеждаем, что вечно находятся такие как ты!

— Но ты сказал умрем, и не добавил как бы или может быть…

— Ты бы поменьше придирался к словам, тогда бы возможно, тебе удалось почувствовать масштаб того величия момента, ради которого… Ненавижу занудных крохоборов, цепляющихся к словам, после чего у такой колоссальных размеров исторической личности, как я начинает заплетаться язык! Правда, против которой восстают плотным кольцом темные силы зла находится на нашей стороне, вот почему (именно это хотел я сказать, пока ты не встрял) мы не можем победить. Сегодня погибнет Россия, окончательно погибнет и мы на ее стороне. Вместе с тем…

Он надолго замолчал, казалось, до глубины потрясенный парадоксом, сокрытым в его же собственных словах, на которые Витек ненамеренно пролил некоторый свет… На самом же деле на него просто накатил новый приступ судорожной тошноты, ослабленной лекарством Варнавы, но так и не побежденной.

— Такие личности как я не могут погибнуть, — выдохнул он, справившись с последствиями недуга, — ни просто так, ни даже когда-нибудь… Ты спросишь, удалось ли мне раскрыть секрет физического бессмертия? Нет, и это обстоятельство чрезвычайно меня угнетает. И все же впереди вся жизнь, так что у меня вроде как достаточно времени для решения этой задачи…

— И всей жизни может не хватить, принимая в расчет, что она закончится сегодня, — нашелся вставить Борис Олегович Загорский, наблюдавший за своим выбившимся из-под контроля человеком, с всевозрастающим интересом.

— Моя жизнь не может закончиться из-за какого-то несчастного случая, — ответил на этот раз Феликс, — и, даже принимая во внимания грандиозные размеры этого случая, а я уже сказал, что репетицию последней всечеловеческой битвы (пускай даже не генеральную), считаю наиважнейшим историческим событием, —

(— ты невыносимый болтун и звездобол, — вставил депутат, но Феликс никак не среагировал), —

— …даже такое событие меркнет в сравнении с реальными масштабами моей собственной личности. Поэтому, когда я говорю, что все мы сегодня умрем, я имею ввиду Россию, а не себя и не тех, кто со мною связан. Только не поймите меня превратно, — исторические пропорции таковы, что назавтра вы будете вспоминать свою прошедшую жизнь, как нечто несостоявшееся. Потому что как конкретные исторические персонажи мы умираем именно в этот момент. И, уверяю тех, кому суждено удержаться за меня, это не последняя на вашем веку смерть.

— Все сказал? — саркастически поинтересовался Загорский. И, поскольку ответом ему послужило лишь встревоженное молчание (Феликс не то, чтобы выговорился, но окончательно, на данный момент, выдохся), продолжал. — Даже меня растрогало и впечатлило твое пустомелие, а я, как вы заметили (надо полагать!) человек далеко не впечатлительный и не сентиментальный. И хотя будет безусловно дурным тоном содержательно отвечать на весь этот эсхатолого-футурический винегрет, к тому же я сам только что подчеркивал, что на краю могилы нелепо вдаваться в полемику, однако я не удержусь от соблазна устроить разбор хотя бы нескольких тезисов, плавающих в этой бадяге…

Меня особо впечатлила то, как ты во свойственной тебе витиеватой прямотой спекулируешь тут на тему ушедшей России. Подозреваю, что за этой речевой фигурой не стоит ничего, кроме смутного ощущения безвозвратно утраченного наследия, о котором ни ты, ни многочисленные демагоги от которых ты позаимствовал данную смысловую фигуру, не имеете ни малейшего понятия. Иначе вряд ли тебе бы взбрело в голову отождествлять сгинувшую Россию не только с самим собой (полагаю у тебя чрезвычайно завышенное самомнение, так что определив с достаточно несущественной погрешностью его коэффициент, и помножив его на то, чем ты на самом деле являешься, мы получили бы соразмерный утраченному результат), но и с прочим сбродом, пребывающим здесь. Заявляю с достаточной долей ответственности, что у меня не хватит наглости отождествлять себя ни с безвозвратно канувшей нашей державой, ни хотя бы с какой-либо малою ее частью…

— Ваша скромность делает вам честь, — заметил задетый за живое Феликс.

— Никакой чести, никакой скромности! — решительно воспротивился депутат. — Исключительно откровенность в ответ на откровенность, искренность на искренность. Искренний политик это, разумеется, дурной тон, как и любое душевное излияние. Откровенность подобна прорвавшемуся гнойному нарыву. После того, как этот нарыв прорвался и нависла угроза перитонита.

(Депутат два года проучился на хирургическом отделении мединститута. Его мутило от вида крови и других продуктов, полученных из человеческих внутренностей, но медицинские сравнения он обожал).

— Правда в том, что в этом здании собрались, в общем-то, отъявленные мерзавцы. Не большие, чем те, которые теснят нас снаружи, но и ненамного меньшие.

— Вы как-то не очень хорошо о русских говорите… — покачал головой Феликс, явно одержимый возникшей ниоткуда и еще не проявившей себя вовне, но стремительно формирующейся мыслью. Имеющий большой опыт депутат понял, — чтобы донести свой месседж необходимо торопиться, — едва новая идея в голове собеседника обретет строго очерченные контуры, как станет поздно…

— В моих словах не больше русофобии, чем в твоих, — с некоторым даже излишним усилием выплюнул он в ответ. — Если назвать весь этот сброд русскими, он не станет от этого наименования наименьшим сбродом…

— Это, однако, лучшие в вашей стране люди, — проговорил наш новый герой с некоторым несвойственным его натуре сомнением. Эта едва уловимая неуверенность окрылила Загорского.

— А откуда тебе известно, что они лучшие? — ухватившись за нужную ниточку начал распускать вязание Феликсовых представлений он, — может быть они сами тебе об этом сказали? Может тебя подвели к этому заключению некими заведомо конструированными рассуждениями?

Феликс обернулся к Виктору.

— Тебе нравится, что он говорит? Мне не нравится. И твой друг, он напрасно мое оружие забрал. Я мог бы его заткнуть…

— Давай послушаем, что он еще скажет, — предложил наш старый герой, — Может потому и забрал, что это не выход. Допустим ты его того… А дальше что?

— А что дальше!? И что того? Я предлагал его заткнуть, предполагая при этом, что он человек здравомыслящий и не станет чрезвычайно выкобениваться, когда во рту у него ствол… Я против насилия, я за веские аргументы. И потом, разве к тебе не прилагалась инструкция не слушать?

— Пангеллаки рекомендовал мне не разговаривать с тобой, а с ним наоборот, предлагал поговорить. С тем, однако, нюансом, что говорить должен был вроде как я… К тому же, насколько я понял, он уже давно пытается сообщить нам что-то, что поможет в дальнейшем.

— Тебе виднее конечно… По мне так его слова — слова предателя. И я с девяти лет мыслю самостоятельно. Вот для чего мне необходим более серьезный аргумент. Когда я работал в санатории, ваши московские отдыхающие чрезвычайно любили со мной общаться. И среди них были интеллигентные женщины (к сожалению, все довольно старые) и даже один профессор, мужчина. Вот!

— У тебя какая фамилия? Не Файнзильберг, часом? — Загорский перевел взгляд на Виктора, — слушай, парень, — не в службу, а в дружбу, — посмотри, куда там подевался наш общий друг Гайдамаков… Да-да, чего ты на меня так уставился? Это я его здесь, рядом с собой прикормил и на должность своего помощника поставил. Внештатного. Всех своих друзей я держу рядом с собой, а врагов у меня, как у человека русского и возможно даже больше чем просто русского, нет и быть не может. Что-то долго он задерживается, вероятно замышляет очередную мелкую пакость. С этими мелкими пакостниками такая проблемка — они вечно недооценивают масштаб своих каверз. Что-то хотел спросить?

— Что значит больше чем просто русский? — поинтересовался мой добрый приятель, — я не в первый раз уже это слышу, и, хотя, по правде сказать я украинец, и потому ваши шовинистическо-узурпаторские амбиции мне до фени, из чисто образовательного интереса…

— После того, что я наговорил твоему чернорясому другу, я больше ничего не скажу, — перебил его депутат, — все равно мои аргументы прозвучат неубедительно, да и хватит тут болтать! Иди уже!

Виктор послушно отправился исполнять деликатное поручение, по форме больше напоминавшее приказ, а Загорский опять вернулся к своим прерванным делам. Феликс стоял посреди комнаты молча, лишь изредка постукивая зубами, скорее больше по привычке, нежели повинуясь похмельным порывам организма.

Привести в порядок свою документацию перед задуманным побегом, Борису Олеговичу было, похоже что, не суждено. Виктор вернулся почти сразу же.

— Ну и!?

— Он тут рядом. Все еще разговаривает с тем самым человеком?

— С каким-таким человеком?

— С тем, что помог нам на КПП… — как подавляющее большинство бывших соотечественников, наш друг иногда выражался неточно — прошлое не отпускало, — ну, нас не хотели сюда впускать, этот старый, как он сам сказал, знакомый помог…

— Блондин? — Борис Олегович стремительно помрачнел, делаясь серьезнее самого что ни на есть грозового революционного облака. Виктор кивнул:

— Он кто?..

— Никто. — отрезал Загорский с поистине пугающей безапелляционностью, — совсем никто, выражаясь строго юридически. Это больше всего напрягает. Понимаешь?

— Никто, это вроде меня? — Виктор увидел, как в глазах у депутата сквозь поволоку обычного профессионального цинизма вдруг затеплилась грусть, которую неискушенный беллетрист наверняка обозначил бы, как отеческую заботу.

— Ты даже не представляешь, о чем они там сейчас (за моей спиной) перетирают!..

— Легко. Они вас решили сдать. Я, конечно, могу только догадываться, что у вас тут творится, но, говоря откровенно, как и у всех наших нормальных людей у меня никогда не было иллюзий. Даже на зоне знают, что вы (простите, я за всех говорю, не за вас лично, — лично вы вполне нормальный на вид человек) мало чем отличаетесь от нас. То есть, я хотел сказать от них. Себя я тоже считаю вполне нормальным человеком, в отличие от них и от вас (опять же не вас лично, а людей, занимающихся тем же самым). Туда, как и большинство нормальных людей я попал по ошибке, а те, кто не по ошибке там, они как и большинство здесь! Вы меня понимаете!?

— Ничто, — хрипло прошептал Загорский… — абсолютное…

— А!?

— Нет, ты спросил: он такой же никто, как я? Отвечаю: нет — он никто, ты ничто!..

— Не понимаю…

— А чего тут понимать!? — опомнившись от своих абстинентно-эсхатологических размышлений бодро вступил в разговор Феликс, — мы для них пустое место, о чем он, даже не смущаясь щекотливого положения, в котором оказался, лишний раз не забывает напомнить. Ему, понимаешь ли, в падлу, что ты считаешь его нормальным, поскольку их ненормальность…

Оказавшись на развилке, преодолев которую можно было строить аргументацию в совершенно разных взаимоисключающих направлениях, он растерялся и замолк также внезапно, как и заговорил.

— По крайней мере нас, прагматиков мало заботит то, как отнесутся к нам те или иные субъекты, — воспользовавшись образовавшейся паузой суммировал Загорский. — С вами, дилетантами, чертовски трудно общаться один на один, лицом, что называется к лицу. Любой разговор быстро сводится к переходу на личности и выяснению отношений, которых на самом деле не существует, и не могло существовать. Но, поскольку вы не заняты решением реальных проблем, вы не в состоянии воспринимать себя или что-то еще вне этих отношений.

— И каковы реальные проблемы? — полюбопытствовал Виктор.

— Реальная проблема на данный момент одна, — одобрительно закивал Борис Олегович, — как покинуть это здание до того, как начнется штурм. Да-да, — прибавил он насмешливо, заметив, что у нашего приятеля округлились глаза от ужаса или удивления, а вероятно от первого в совокупности со вторым, — я уже понял, что ты не смотрел вчера телевизора, не следишь за новостями и не прислушиваешься к мнениям экспертов.

Виктор посмотрел на Феликса. Феликс кивнул.

— Вот еще одна причина, по которой не следовало забирать у меня пистолет…

— Вздор! — решительно перебил Борис Олегович, — уж не знаю какими такими соображениями руководствовался этот ваш попик, но здравого смысла у него куда больше, чем у вас двоих вместе взятых, и, если бы существовала малейшая возможность с вами дураками поделиться, я думаю его мозгов хватило бы на вас троих. Учитывая, что он не заседает в законодательном органе, вроде этого…

— Здравый смысл, говоришь, — уставился на него Феликс с безмятежной, но колоссальной ненавистью, — а скажи, гнида, приходилось ли тебе когда-нибудь по-настоящему иметь дело с такими, как мы? Ни с одним-двумя фраерами, как сейчас, а с целым миром простых, злых, обездоленных людей, перед каждым из которых проблема выживания стоит ежеминутно, и у него нет дохрена свободного времени на твою паскудскую прагматику. Он принимает решение до того, как перед ним встал вопрос, потому что ставить вопрос он не имеет ни возможности, ни нужды. Такие как ты поставили его в определенные обстоятельства, сказали беги, и что? Он побежал. Кто не успел, в того так зазвездило, что, в общем и целом, сошел с дистанции прямо на старте. Такие как ты играют в рациональность и размышляют, что сегодняшний день досадное исключение из череды прочих, в целом достаточно безоблачных дней. А для меня, или вот для него, нынешний день ничем не отличается от прочих. И ситуация для нас, собственно, рядовая. Потому что, как только мы выберемся отсюда целыми и невредимыми (на что я уповаю, так как уверен в собственной исключительности и избранности), для тебя начнется привычная жизнь, а для него или там для меня мало что изменится. Ты в ловушке, но за ее пределами твоя полная свобода и безнаказанность, а нас снаружи не ждет ничего, кроме разве что еще одной ловушки, и еще одной, и так до конца. Моя жизнь лабиринт, населенный такими ужасными монстрами, как ты, и те, кто снаружи (ты сам это только что подтвердил) не хуже, но и не лучше тебя…

— Я тебе не враг, ты знаешь, — заметил депутат, придав голосу всю убедительность, на которую его хватило, — и цели у нас, на данный момент общие. И никогда не поздно включить голову, чтобы из такого как ты, стать таким как я. Чтобы вырваться из порочного круга.

— Да разве я не включаю голову!!! — Феликс побагровел. — Разве, блин, я только что не продемонстрировал тебе всю алгебраическую безукоризненность собственного мышления!!? Просто весь мой опыт показывает, что правильнее доверять первоначальному импульсу, потому что…

Он опять умолк.

— Если это правда то, что вы говорите, — пришел ему на помощь Виктор, — если ваша цель выбраться отсюда (хотя я не очень понимаю, где может быть место безопаснее, если здесь так уж опасно), тогда какой ваш интерес привлекать к этому делу нас? Одному легче проскользнуть незамеченным.

— Это хороший вопрос. Сам бы ты как на него попытался ответить?!

Витя скривил губы на манер: «Очень мне надобно играть в ваши идиотские угадайки», — именно такое выражение впервые проступает на лицах еще не осознавших свое призвание диссидентов, примерно в том возрасте, когда в индивидах созревает первый настоящий протест, т. е. при переходе в старшую группу детского сада (если, конечно, ребенок не отстает в развитии). Загорский, проживший достаточно долго и успевший порядочно устать от фрондерства, заметно поскучнел… Сегодня был какой-то особенно не его день, — он добросовестно пытался наладить какой-либо контакт с этими людьми, которые по любому не стоили затраченных на них усилий и средств, но ничего не выходило.

В намерения честного депутата, разумеется, входило предпринять вторую, третью и т. д. попытки, покуда либо очередная из них не привела бы к желаемому результату, либо жесткий цейтнот не заставил бы многоуважаемого Бориса Олеговича по-иному приноравливаться к неблагоприятно складывающимся обстоятельствам. Беда в том, что у него катастрофически не хватало ни слов, ни зла на этот безнадежный контингент. Тем не менее, Загорский уже открыл было рот, готовый в муках родить очередной несуществующий в своей веской убедительности аргумент, и в этот момент, когда новое слово уже готово было слететь с его заточенного на изощренных софизмах языка…

Дверь широко распахнулась и к Борис Олеговичу пожаловал очередной непрошенный гость, выражаясь более точно — целая свита гостей.

[1] справедливости ради, — подчеркнул студент, — замечу, что существует и более щадящее толкование, согласно коему по неизбежном торжестве прогресса, число его адептов расширится до размеров едва ли не всего человечества. Кронид Рыбаков, однако, так не считал (по крайней мере, в те далекие теперь времена), полагая, что и в момент окончательного торжества число избранных останется невелико и они по-прежнему будут страшно далеки от остального народа…

[2] «Публике на рождественском вечере в таком отступлении явственно почудилась предельная некорректность», — подчеркнул студент…

___

То был генерал. Не свадебный генерал, коими с подачи великого классика богата наша земля, и не тыловая сволочь с безразмерным вываливающимся вперед брюхом и отсутствующей шеей, но настоящий боевой офицер, пусть и немного обрюзгший от разлагающего затишья. За сегодня первый из людей, исключая разве что Варнаву (человека все же мирного), который явно ощущал себя здесь, в эпицентре происходящего в своей тарелке. Помимо того, это был первый публичный человек, которого Виктор знал в лицо. (Да, наш герой мало смотрел телевизор и совсем не читал газет, и до международного положения ему (Витьку), надо признать, не было никакого дела. Тем не менее он пребывал в курсе, что в объявленной ныне заграницей Российской Федерации существует второе лицо, и этим лицом является (или до недавнего времени являлся) именно генерал — боевой офицер, настоящий лихой герой афганской войны (пусть и позорно проигранной), с самой что ни на есть прописной буквы Настоящий мужчина, в мире где незатмимые посредственности со всенарастающим опасением относятся к проявлениям любой исключительности).

— Это вы!? — беззвучно одними губами пролепетал наш герой, в свое время возлагавший на генерала настолько смутные надежды, что их несбыточность даже не могла никого разочаровать. И, как положено настоящему герою в предвкушении начинающейся битвы, генерал не только не удостоил его ответом, но и не заметил самого вопроса. Глаза вмиг сгруппировавшегося Загорского показали: «Да, это он…» и предупредили держаться на уважительной дистанции от исторической фигуры.

— Здесь у нас все в порядке, — скорее констатировал, нежели спросил генерал, критически оглядев все углы кабинета, в то время как его заполонившие пространство многочисленные ассистенты выполняли совершенно непонятные моему другу манипуляции, — как настроение, Олегыч?

Загорский кивнул, буркнув в ответ нечто бодрое и нечленораздельное.

— А?! — придурковато и проницательно улыбнулся генерал, как умеют улыбаться исключительно бывалые люди. Он был в камуфляжных штанах и камуфляжной же куртке, украшен седой щетиной и лихорадочно-веселым блеском глаз, для написания батального полотна его фигуре не хватало исключительно неподдельного слоя дорожной пыли. — Говори четче! Тебя в каком звании вписали в запас?

— Я не помню, — прямо признался депутат, — я человек штатский и в мирное время вполне себе пацифист. Разумеется, в институте была военная кафедра, так что какое-то звание мне назначáли. Потом я был приписан к каким-то сборам, и, должен сказать прямо, я их пропустил, потому что в это самое время был занят своей непосредственной работой, так что очередное звание мне опять-таки присвоили заочно…

— Заочно, — шутливо передразнил генерал, — вот когда мы победим, я устрою тебе настоящие сборы с настоящим присвоением очередного звания. В условиях военного положения оно понадобится. Впрочем, и предстоящие нам сегодня маленькие боевые действия вполне можно считать за полномасштабные сборы.

— Как быстро нас отсюда выкурят, Александр Владимирович? — спросил Загорский прямо, сохраняя зрительный контакт.

— Пусть только попробуют, — браво хмыкнул тот, не отводя глаз, — только среди подчиненных не распространяй пораженческих настроений. Твои ребятки!?

Генерал небрежно кивнул в сторону наших приятелей.

— Мои…

Генерал кивнул еще и еще раз, сверля Витька глазами, (тот вжал голову в плечи, но выдержал этот долгий взгляд, потому что шестое чувство подсказало, — герой ждет от него прямоты и бесстрашия, а героев не стоит разочаровывать в те моменты, когда они готовы вострубить свою лебедино-победную песнь…). Феликс же, подобно настоящему бойцовому псу любой прямой взгляд воспринимал как вызов, и когда генерал, оставив в покое Виктора, уставился на него, вызывающе оскалил зубы. Генерал остался доволен этим оскалом.

— Хороших бойцов воспитал, — бросил он, уходя, — жаль только, что преподаванию военной подготовки, патриотического воспитания и физической культуры в школах пришел полный швах…

Очевидно, что это была сырая заготовка к какой-то зажигательной, так никогда им и не произнесенной речи…

— Да я рельсу стальную завязываю узлом! — слишком близко к сердцу воспринял реплику Феликс.

— Смотр окончен, — поощрил его депутат, — и если тебя утешит: то, что тебя не уволокли вслед за ним по коридору, означает что ты прошел испытание с честью.

— Пусть только попробовали бы взять меня голыми руками! — Феликс чванливо вскинул голову, — чес-слово, им бы пришлось помучиться…

Загорский не смог сдержать ухмылку.

— И откуда ты только такой выискался?..

Феликс, приняв этот риторический полувопрос за закономерное требование дать подробные объяснения, уселся на пол в позу полулотоса, откуда снизу вверх посмотрел на Витька, приглашая того принять более удобное положение, необходимое для извлечения максимальной пользы из предстоящего пространного повествования.

— Только прежде, чем ты начнешь, — сказал депутат, — (не подумай, будто бы я хоть сколько одобряю эту практику, но таким как вы можно заткнуть рот только после того, как дашь вам выговориться), позволь мне уладить кое-какие рабочие вопросы с Иваном…

Иваном, очевидно, звали невзрачного плюгавенького мужичка с пронзительно-собачьими карими глазами, отставшего от генеральской свиты. Теперь он переминался с ноги на ногу в закутке между дверью и стеной.

— Чем нас порадуешь, Ваня?..

— Особо ничем… Путь свободен, так что, если вы хотите, можно хоть сейчас.

— А уже пора?

— Вам решать, вы у нас с извилинами мозг… — плюгавенький мужичок изогнул шею под невозможным углом, подобно заключенной в тесную клетку чрезвычайно любознательной птице. — Я прапор, мне рассуждать не положено.

— И все-таки, товарищ прапорщик…

— И все-таки, если бы я командовал этим подразделением, — мужичок с сомнением покосился сначала на Витька, потом на Феликса, избегая задерживать взгляд на последнем… — То я бы сказал, что поздно. Я прошел по маршруту, меня трижды пытались остановить. Дважды принимали за своего, в третий раз могло бы кончиться осложнениями. Но я боец. Миротворец. И я предъявил им это, — мужичок протянул вперед руку, в которой была зажата (судя по слегка посиневшим пальцам достаточно давно) осколочная граната с выдернутой чекой, — когда идешь один, такой фокус обычно срабатывает. Но не всегда срабатывает, а дальше только война. Сегодня я уже не уверен, что при отходе нам не придется отбиваться.

— Кто это?! — шепотом спросил Виктор у Феликса.

— Наш специалист по взаимопониманию…

— А-а!..

— И совсем не а-а! Он лучший в своем роде специалист…

— А как настроен Владимирыч относительно дезертиров? — поинтересовался Загорский. — Велика вероятность, что свои ударят нам в спину?

— Ну, трудно сказать… — замялся лучший в своем роде специалист. — Вообще он мужик четкий, но, по-моему, в этой ситуации полной подвешенности он сам начинает бздеть. В случае нормальной войны он бы показательно изловил нас и поставил к стенке. Это азы. Потому что только такие меры поднимают боевой дух. Не у всех, но именно у таких как вы. А, по большому счету, такие как вы на этой войне преобладают…

Мужичок вдруг смутился, точно с опозданием сообразил, что наговорил лишку.

— Пиво мне принес? — спросил Феликс.

Специалист по взаимопониманию хлопнул себя по лбу левой (свободной) рукой и полез в правый карман куртки, откуда извлек мокрую, еще не успевшую нагреться бутылку. Предварительно сорвав крышку зубами, он протянул ее Феликсу.

— Пришлось побегать. Ларьки все закрыты. Есть одно волшебное место, но там только на розлив… Короче говоря, я все изложил, — обернулся мужичок к Загорскому. — Станем выдвигаться?

Депутат покачал головой.

— Рано.

— Дальше будет только хуже, — предупредил Иван.

— Понимаю. И все-таки, возможность получить пулю в спину, в ситуации, когда едва ли не каждый готов в панике тикать не вдохновляет.

Мужичок пожал плечами.

— Когда, ты полагаешь, нас начнут обстреливать? Уже скоро?

— Трудно сказать, — мужичок состроил неубедительно-умное лицо, — лично я полагаю, что никогда. Они просто ожесточат оцепление и будут брать измором. Скоро побегут, а у Владимирыча заиграет страх в жопе, и он начнет вершить трибуналы. В условиях осады это не повысит его котировки. Сами себя и уничтожим…

— А если обойтись без аналитики? — посмотрел Загорский строго, отчего Иван тут же потерянно сжался… — Если, с нашей точки зрения, они обязательно начнут штурм при первом удобном случае, когда это произойдет?

— Это маловероятно, но… — смешался Иван.

— Только без но.

— Ну, я бы начал на рассвете. Или незадолго до того.

— Замечательно. Тогда мы уйдем за полтора часа до того, как начнут стрельбу. Пока все. Можешь быть свободен.

— Вам надо проголосовать пойти, — продолжал топтаться на месте лучший в своем роде спец. — Собственно, предлог под которым Владимирыч вас проверял был в том, чтобы сказать, что они там за что-то голосуют…

— Спасибо, я понял.

— Мне вернуться туда, куда вы меня посылали? К Владимирычу?!

— Нет. Совершенно необязательно. Можешь тут посидеть пока…

Это любезное предложение очевидно повергло не слишком коммуникабельного спеца в крайнюю степень смущения, граничащую с легким приступом паники. Не знакомый с Иваном близко Витек и предположить себе не мог насколько обманчиво то впечатление, которое так легко складывается при виде отставного прапорщика у окружающих. Выглядел Иван столь виновато, будто бы только что по фатальной ошибке вступил не в свою тарелку…

— Если же тебя не затруднит, — бросил Загорский, направляясь к выходу, — попрошу тебя приглядеть за Лешкой Гайдамаковым, а то он чего-то тут зачудил с перепугу. Возможно, вбил себе в голову, что мы все тут хотим умереть героями и отрабатывает себе альтернативный план спасения…

— Я бы умер героем, — сообщил Иван мрачно, — только не это моя война.

Но Загорский его уже не услышал. Феликс тем временем уже успел прикончить бутылку пива, которое в сочетании с противопохмельным порошком достопочтенного Варнавы произвело довольно странный фармакологический эффект. Он еще более обмяк, но в то же время совершенно не производил впечатление человека, чей (пускай и простительный в глазах окружающих) недуг приводит к определенной (хотя бы и кратковременной) немощи. Напротив, более чем когда либо, Феликс напоминал сейчас крупного хищника, который всегда, даже в моменты предельной расслабленности, готового молниеносно среагировать на внешнюю агрессию. Другим же, наиболее досадным последствием смешения явилось (выражаясь языком медицинским) чрезмерное потоотделение. А вы должно быть помните (я, кажется, уже упоминал об этом), что тело Феликса обладало на редкость специфичным ароматом, предельно характеризующим его нереализованную альфа-исключительность…

— Проветрить бы надо бы… — рассеяно заметил Витек и двинулся к окну. Уникальный спец по взаимопониманию реагировал стремительно… Наш друг не успел толком сообразить что к чему, а уже лежал уткнувшись носом в линолеум, на котором авторитетные, эпизодические и просто проходные персонажи, фигурирующие, упомянутые, а также преданные умолчанию в моем рассказе, — (да мало ли кто вообще входит к депутату без доклада), — все эти бесчисленные лица изрядно натоптали. А Иван, заламывая Виктору руку, выразительно нависая над его поверженной фигурой, выговаривал:

— Задумал словить шальную пулю, браток?.. Или ты не втыкаешь, что тут повсюду снайперы?

— Я… — попытался возразить мой приятель, но на ум не приходило даже смутного подобия поддающегося вербализации аргумента.

— Это не наша война, — изменив единственное число на множественное, повторил отставной прапорщик ласково-назидательным, немного менторским тоном. — Не твоя, не моя и не его. Хотя, и в противном случае, просто так подставляться под огонь вероятностного противника являлось бы беспросветной, непроходимой глупостью…

Чувствовалось, что, как и большинство из нас, этот тип обожал поговорить, — как на сопряженные с его профессией, так и просто на вечные темы.

— Снайперы они как ангелы, метающие свои молнии в любого, кого можно взять на прицел… Так, по крайней мере происходило во всех современных войнах, где я уже успел принять участие. Слушай, я тебя отпускаю, а ты плавно, не делая резких движений переползаешь в сторону Фели. Лады?

Виктор издал не слишком убедительный звук и попытался кивнуть, что в общем-то потребовало бы изрядной изощренности, учитывая, что голова его была плотно прижата к грязному полу. Иван разжал хватку. Виктор послушно отполз назад…

— Курить есть? — спросил Феликс. Иван с некоторой излишней на непристреленный взгляд Витька протянул ему пачку. До возвращения Загорского сидели молча.

— Ну как, закончил свою исповедь? — спросил у своего телохранителя Борис Олегович с порога.

— Я думал вы захотите послушать, — Феликс загасил чинарик о ножку стола и поискал глазами предмет, способный заменить пепельницу. (В обычных кабинетах присутствует нечто вроде пальмы или фикуса в кадке, но у Загорского ничего такого не оказалось, — он очень ценил чистоту, и, до недавних событий, ему удавалось блюсти ее)… Не углядев ничего подходящего на этот случай, он тем не менее не отчаялся бросить окурок на пол, а запихнул его во внутренний карман куртки. (Куртку он снял, поскольку от духоты все уже просто изнемогли).

— Не могу сказать, чтобы ты вызывал у меня хоть какой-либо, даже чисто технический интерес, — постарался быть как можно честнее Загорский.

— Могу заверить, что это взаимно, — кивнул телохранитель ему в тон, — за исключением той детали, что я так до конца и не решил, оставить вас в качестве живого заложника, или же…

— Ты не бойся, проговаривай, — усмехнулся депутат.

— Пистолет у меня забрали. Дал слабину. Но при большом желании могу в любой момент свернуть вам шею.

— Интересно…

— Вы забавный. Если я приду к такому решению, мне будет нелегко. Ничего личного…

— Боюсь, что ты плохо представляешь возможные последствия.

Феликс в ответ добродушно улыбнулся.

— Боюсь, это вы не до конца понимаете, с кем имеете дело. Не верите в предназначение вообще, поэтому вам так трудно принять тот факт, что сегодня я не умру. Потому что за моей спиной великое будущее…

— За спиной? — уточнил Загорский.

— Слушайте, не надоело вам играть в слова? Будущее впереди, но, когда я трачу свое бесценное время на разговоры с такими как вы, у меня возникает стойкое предубеждение, будто я поворачиваюсь к своему предназначению спиной… Поймите, я хорошо знаю таких вот типов. Не вас лично, хотя мы и не первый день знакомы, но это ненужные подробности...

— Чтобы раз и навсегда прекратить этот бессмысленный разговор, хочу тебе предложить не тратить лишних слов на такого как я, и начать уже свой рассказ. Уверен, что мы обошлись бы и без него, но поскольку ты не уймешься, а нам все равно придется еще кое-какое время здесь пережидать (если тебе не взбредет вдруг осуществить свою угрозу), то лучше без этих предисловий.

— Мне нравится, как вы держитесь, — кивнул Феликс. — Конечно же, если вы осознаете с кем имеете дело. Рука Господа — не эта омерзительно-смехотворная война, пародия на дело настоящих мужчин, рука Господа это я. И эта рука (не поймите, будто угрожаю) нависла над вами, господин Загорский… Да ладно…

Далее, предусмотрительно прокашлявшись, он начал, неторопливо и обстоятельно.

___

Не стану утомлять вас чрезмерными подробностями о прошлом нашего нечаянного героя, тем более что последняя часть повествования и без того уже перегружена избыточными фактами, которые воспитанному и нелюбопытному слушателю знать может быть совсем даже и ни к чему. Если же среди вас найдется хотя бы один, кому небезразлично подробное жизнеописание Феликса, я охотно убью на него два часа личного времени и изложу вам все, но как-нибудь при личной встрече, в следующий раз. Теперь же я просто хочу сказать несколько слов о том, что произошло с ним после того, как за полгода до описываемого момента он покинул среди ночи квартиру Галактиона, куда так и не вернулся. Собственно, я бы с радостью обошелся бы и без этого, если бы неожиданное появление его в качестве телохранителя г-на Загорского не выглядело откровенной натяжкой.

В ту мартовскую ночь дул пронизывающий сырой ветер, а Феликс как мы помним был одет не по сезону. Более того, хотя в последний момент он решился сменить тапочки на туфли, но поленился надеть носки, которые сбросил при входе в квартиру, потому что от них воняло тюрьмой. В туфли же вскочил не в свои, а в те, что оказались ближе, — они как раз принадлежали Галактиону, который (как вы помните) оказался в собственном доме нежданным гостем. Именно поэтому, несмотря на твердый зарок не брать спиртное в ларьках, выйдя из подъезда и наскоро оценив обстановку, Феликс повернул не направо — к цивилизации, а налево — к ближайшей, по его мнению, пускай и вызывающей несмолкаемые нарекания рассерженных потребителей точке. Феликс был не местный и не мог знать, что на полпути к круглосуточному гастроному — первому форпосту суперцивилизации в городе варваров, есть точно такой же ларек, принадлежащий (как это ни смешно) тому же самому владельцу, в распоряжении у которого оказался уцелевший с советских времен склад стеклотары. (Владелец подрабатывал там приемщиком и сколотил немалый стартовый капитал «на бое продукции»)… Новые времена требовали, чтобы старые сосуды наполнялись соответствующим ностальгической форме содержимым. Владелец сперва гнал первач, но скоро понял, что предложение катастрофически не угоняется за спросом и начал скупать соответствующую продукцию у различных не всегда надежных партнеров… Дальнейшая его судьба, между прочим, крайне занимательна, но поскольку мы ограничены во времени настолько, что даже биографию Феликса опускаем, то нахожу уместным поставить в этом месте жирное многоточие…

Ларек, который Феликс заметил вчера по пути к дому, оказался на просто заперт, но и наспех заколочен. (Здесь опять же отсылка к истории нашего бутлегера, которую я вам не рассказал, и вероятнее всего никогда не расскажу). Наш друг посчитал неуместным возвращаться назад, прикинув, что впереди наверняка найдется другой форпост суперцивилизации, — да он в тот момент еще и не научился мыслить в таких гипермодернистских категориях, — это теперь, вдоволь наслушавшись из-за дверей кабинета депутата Загорского стратегических планов по спасению и обустройству России, сформулировал свои тогдашние интуиции соответствующим духу времени образом. Вдобавок, когда Феликс все же посчитал уместным повернуть назад, — улица нашему другу попалась все же достаточно темная и пустынная (ни одной вывески тогда не горело), — из мрака подворотни вдруг вырисовался некий однозначно сомнительный субъект, который не тратя лишнее время на знакомство сиплым голосом сообщил:

— Все, что тебе нужно ты найдешь впереди, если резко свернешь налево, во второй проулок…

Феликс поинтересовался, — откуда незнакомцу известно, что именно он ищет?

— Ты нормальный парень, — отвечала сомнительная личность, — чего же еще может искать чувак (если это не какой-нибудь извращенец), в третьем часу ночи?

Тогда Феликс поднял лицо к неосвещенному ночному небу и вслух вознес хвалу будущей новой цивилизации, которая круглосуточно заботится об удовлетворении его потребностей и душевных запросов. Сомнительная личность с ухмылкой заметила, что суточная аптека скорее более пережиток прошлого, нежели чем…, но продажа неразбавленного спирта — несомненное достижение прогресса, и этот факт трудно оспаривать. Правда незнакомец категорически не рекомендовал брать этанол в полуторалитровой пластиковой (тоже ведь вот достижение) таре. Куда надежнее проверенный минздравом Украины антисептический раствор в пузырьках по 100 млл…

— Кстати, — недвусмысленно намекнул сомнительный тип, — за дилерство мне бы по понятиям причиталась одна бутылочка…

— Несомненно, — кивнул наш друг и продолжил свой путь, а сомнительная личность последовала за ним на почтительном расстоянии, предпочитая не слишком выступать из сумрака. Очевидно, по той же самой причине, незнакомец пожелал остаться наружи, когда обещанная аптека замаячила впереди зеленоватыми огоньками. Феликс испытал облегчение, — незнакомая фигура ощутимо тяготила его.

Внутри, несмотря на поздний (или же наоборот, чрезвычайно ранний) час, оказалось неожиданно людно, — три пожилых человека выстроились в сгорбленной очереди к единственному окошку, и, надо же такому случиться, с последним из ночных покупателей наш друг в некотором роде был на короткой ноге. Может быть вы не забыли, — я упоминал ранее, — что во времена оны Феликс эпизодически подвергался приступам странной болезни, когда он внезапно оказывался одержим одной из нескольких инфернальных личностей. Болезнь отягощалась различными телесными неудобствами, наподобие тех же тягостных припадков, коими наш друг страдал при похмелье, но сами личности пускай и испытывали предельную тягу к общению, вели себя крайне корректно. Должно быть потому, что Феликс, сразу достаточно жестко определил границы, при которых подобное общение могло быть возможно. (Он, хотя и стремился тогда к обретению трансперсонального опыта, недолюбливал сюрпризы).

Среди визитеров особой регулярностью и некоторой слегка настораживающей настойчивостью отличались двое. Один слепил глаза своей яркой аурой и называл себя богом. Второй время от времени умел превращаться в крылатую рептилию (что ясно давало понять характер его изначальной природой), но чаще пребывал в облике бывшего директора строительства одного пансионата, под началом которого Феликс трудился одно лето разнорабочим (в нарушение трудового кодекса, поскольку не вышел положенный возраст). Именно этого персонажа увидел наш друг теперь в аптеке, причем натуральный Бутышников имел настолько буквальное подобие с умозрительным, что Феликс даже больно ущипнул себя, чтобы наверняка избавиться от морока, но сутулый старик в сереньком пальтишке никак не среагировал на подобную меру… К тому же прохудившиеся комнатные тапочки на ногах бывшего руководителя, пижамные штаны и халат, выглядывающий из-под пальто, никак не походили на привычную игру воображения. Несомненно, это был никакой не фантом, но оригинальный Бутышников, которого, помнится, лет пять назад какие-то служилые люди обвинили в особо крупном хищении, после чего Александр Аксенович в одну ночь весь вышел, растворился будто его никогда и не было. Вспомнив настоящее отчество Бутышникова, Феликс почему-то сразу уверился, что перед ним живой человек, — навещающий его в видениях супостат упорно именовал себя Александром Васильевичем, а наш друг и не распознал до сего момента подмены. Вместе с тем, столь маловероятная встреча двух связанных потусторонним (пускай и неоднозначным) опытом людей не могла (по убеждению Феликса) явиться простым совпадением. Феликс был убежден, что с ним, как с человеком исключительным совпадений просто не бывает. Он также вспомнил, что еще в былые времена о Бутышникове ползли мистические слухи. Говорили даже, что один из тех, кто выводил большого начальника на чистую воду, в процессе следствия слетел с катушек, — именно этот душевнопострадавший первым пустил слух о противоестественной природе Александра Аксеновича, состоявшего (согласно версии безумца) по совместительству главным и единственным врагом не только общества, но и всего человеческого рода. Личные дневники сумасшедшего следователя, непонятным путем распространившиеся в машинописных копиях, на короткое время стали самым популярным чтивом среди жителей поселка, — наши люди любят, когда вышестоящих злословят… Феликс тоже читал, и ему тогда не понравилось, но идея, наверное, крепко запала в подкорку.

— Вы должны мне помочь! — решительно заявил наш друг, предварительно убедившись, что никакие цивилизованные способы привлечь внимание супостата, вроде культурного покашливания или легкого налегания всем корпусом, не действуют. Бутышников долго с неподдельным изумлением разглядывал молодого нахала.

— Наверное вы… Ты наверное спутал меня с каретой неотложки, — заявил он наконец. — Не помню, чтобы я когда-то занимался чем-то подобным.

— Во всяком случае за руку вас на этом не ловили, — подтвердил Феликс и добавил, — я знаю кто вы на самом деле.

В темной глубине глаз его визави промелькнула печать вселенского ужаса (так, во всяком случае утверждает наш друг).

— Это шантаж? — спросил он после продолжительного размышления.

— Что вы, Александр Аксенович! Разве я не понимаю, что глупо было бы угрожать самому…

— Довольно! — перебил Бутышников. — Не понимаю, что там тебе примерещилось, не могу даже на секунду представить до какой низости можно дойти, чтобы посреди ночи угрожать намеками старому больному несчастному человеку, и не желаю этого представлять. Но…

— Дорогой мой, — Феликс схватил плюгавого гражданина за верхнюю пуговицу серенького пальто, тем самым выражая подлинный ненаигранный протест, — мы с вами не первый день знакомы, так ведь? Конечно, я допускаю мысль, что в ваших кругах все устроено немного иначе, и когда мы с вами общаемся как бы на расстоянии, вы вполне можете не осознавать кто я такой. Но поднимите отчетность, наверняка где-нибудь значится, что ваш фантом, или эгрегор, или как там, чорт возьми зовется у вас эта хренотень не отстает от меня ни на шаг со своими треклятыми прожектами. — (Феликс сам удивился, что говорит с резидентом подобным слогом — нашло, иначе не сказать, вдохновение).

— Хорошо, — предприняв видимое усилие поддался Бутышников (решил ли, что перед ним помешенный, которому лучше не перечить, или просто не пожелал тратить на дурачка свое время), — через… два часа отходит поезд. Ты подойдешь к пятому вагону и скажешь про договоренность с Пангеллаки.

— Уже по его ухмылке можно было и тогда заподозрить, что мы (я, в частности) имеем дело с обыкновенным потусторонним наваждением, — объяснял теперь Феликс, — но скажите прямо, граждане-товарищи мои хорошие, часто ли вы в этой жизни сталкивались с подобным дьявольским мороком, и есть ли в вас та глубокая, непоколебимая твердость без которой невозможно оказать достойный отпор.

Дальше события развивались достаточно предсказуемо и прозаично. Произнеся положенную фразу, Бутышников исчез с фантастической (особенно принимая в расчет его почтенный возраст) стремительностью, позволяющей нашему другу (и товарищу) без особой натяжки утверждать, будто резидент буквально растаял в предрассветном сыром воздухе. Феликс, позабыв про спирт бросился на вокзал, где его вместе с десятком других мизерабельных типов погрузили в двухместное купе (вагон был спальный, и, судя по всему, полупустой, но будущих бойцов переправляли контрабандой и в целях конспирации разместили кучно). Проводник запер дверь на какой-то хитрый ключ, так что о том, чтобы подышать воздухом или воспользоваться самой природой положенными гигиеническими удобствами не могло быть и речи… Так толком и не увидев света, к следующей ночи Феликс оказался в Москве, без документов и практически без денег. (Бумагу, выданную ему вместо паспорта по выходе из изолятора, отобрал проводник). Несколько дней они жили в однокомнатной квартире где-то за пределами Большой дороги (так наш друг обозвал про себя Транспортное Кольцо). Потом Феликсу подфартило. Случилось так, что Пангеллаки неожиданно объявил смотр всех своих войск (разумеется, на самом деле мероприятие носило неформальный и куда более камерный характер). Он (грек) не мог не заметить любящего поговорить, а главное умеющего говорить красиво и складно молодого человека и приблизил его к себе, отправив присматривать за дружественным депутатом (или же, как представляется в отличие от Феликса нам, напротив — сослал на периферию, — словоохотливые бойцы имеют свойство аккумулировать вокруг себя различные неприятности). В любом случае Пангеллаки умел эффективно использовать человеческий фактор, так что опала могла обернуться в дальнейшем перспективой к стремительному карьерному росту, а внезапное продвижение привести к закономерной скорой гибели. Он обратил на Феликса внимание, и это главное.

— Но я забыл, каким именно образом получил эту работу, — подытожил наш друг, — есть в мире силы, с которыми лучше не заключать сделки. Это также очевидно, как и то, что моя звезда сильнее любой ошибки, которую я мог (и, наверное, еще могу) совершить. Так что, возможно и скорее всего, вам крупно повезло, что я оказался здесь, так как это дает вам лишний, а возможно и единственный шанс найти нужный выход из сложившейся безысходности.

Такова была его история, пересказанная нами вкратце, ибо Феликс совершенно не обладал даром отфильтровывать лишние подробности, и если мое повествование представляется вам пространным, примите во внимание, что за вычетом деталей оно составляет где-то одну восьмую от той только части рассказа моего героя, которая касалась последних шести месяцев, а начинал он с прадедов…

Пока он говорил, над слушателями сгущались осенние сумерки, пока фигуры их не в размытые контуры. Иван не дал зажечь свет в комнате, но самолично открыл форточку, когда решил, что происходящее внутри уже невозможно разглядеть с улицы.

— Вряд ли вероятный противник оснащен прибором ночного видения, — сообщил он на ухо Витьку, пальцем приманив его поближе. — В любом случае лучше сбоку держаться. Вот так. Иди знай. Смотри, что я хотел показать, —

Вся площадка перед зданием мерцала огоньками костров.

— Это чё? — спросил Витек.

— Это люди, — сказал Иван. — Пришли нас защищать.

Он надолго замолчал, так что стоящий по другую сторону окна Витя начал было уже клевать носом под нескончаемый эпос своего давнего приятеля.

— Они думают, что это их война, — вдруг разбудил его свистящий шепот лучшего в своем роде спеца, — но их просто развели. Невозможно считать своей войну, в которой победитель и жертва заранее определены.

Из глубины кабинета раздалось громкое предосудительное покашливание.

— А как же героизм? — спросил Витек. — Ведь получается они все герои, если…

— За последние годы я участвовал в нескольких локальных (так сказать) конфликтах. Я не геройствовал. Просто честно выполнял свою работу, там, где ее возможно было выполнить. Чаще всего выводил беженцев из зоны боевых действий. Иногда приходилось серьезно обижать людей. Понимаешь?

Витьку померещилось, как в темноте блеснули эти печальные щенячьи глаза.

— Я не про стычки с врагом. Там все определенно. Условно своих приходилось ставить на место, если они проявлялись настоящей сволочью.

— Ты их… — Виктор не договорил.

— Нет. Руки у меня чисты. Совершенно определенно. То есть, стреляя по неприятелю думаешь прежде всего об осуществлении собственной боевой задачи, понимаешь? Никогда не стрелял в человека ставя целью поражение, тем более безоружного. Но ломать и калечить приходилось.

Иван опять принялся тщательно обдумывать свои слова…

— Вот что. Ни разу прежде вывод мирного населения из боя так не напоминал обычное дезертирство, как теперь. Улавливаешь? Но если мне суждено погибнуть в бою, я не собираюсь делать это здесь. Это не геройство, а идиотизм.

— А как же они, — Витек глазами показал вниз сквозь квадрат окна и почувствовал, что Иван уловил его беспомощный жест, хотя в темноте и не мог увидеть.

— Это война, — хрипло подытожил прапорщик. — Хотя они и овцы, и, если по разуму спасать следовало бы их, а не тех кто внутри, но никто ведь силой не приводил их на эту чужую войну. Не могу их спасти и не желаю вместо них погибать. У них есть еще время уйти, не думаю, что, если кто-то снимется с места, какая-то из сторон попытается их задержать.

— Так надо предупредить…

— Не надо. Бессмысленный риск. Только панику провоцировать, начнется стрельба… Это война, понимаешь?!

___

Мы никогда доподлинно не узнаем, о чем так долго беседовали импозантный блондин и депутат бывшего Верховного Совета СССР Гайдамаков. Всякий раз, когда в курилку, где проходило их экстренное совещание, заглядывал посторонний (последним любопытным был уже хорошо известный нам Иван — спец по различным своеобразным вопросам в штате у Б. О. Загорского, но не думаем же мы, что во всем осажденном здании накануне штурма одного Бориса Олеговича интересовало, о чем шушукались здесь по темным углам) блондин мастерски менял тему. Со стороны это подозрительно напоминало ностальгический треп двух старых товарищей, но конечно же, ни один из соглядатаев не обладал тем повышенным показателем наивности, который позволил бы принять видимость за истинное положение вещей. Потоптавшись в коридоре перед дверью, которую блондин предусмотрительно оставил открытой, любопытствующие вынуждены были возвращаться к своему основному (с учетом обстановки) роду деятельности ни с чем. И только Ивану, обладавшему некоторыми приемами, используемыми для проведения разведки в полевых условиях, удалось урвать пару-тройку фраз из настоящего разговора. Беда в том, что условия все же мало напоминали полевые, а бывший прапорщик проявил ранее полнейшую неспособность к кабинетной работе. Тем не менее, отталкиваясь от его свидетельства, а также от некоторых крайне уклончивых показаний Алексей Степаныча Гайдамакова, данных впоследствии, мы взяли на себя труд составить (не взыщите строго) поверхностную и крайне приблизительную реконструкцию их разговора.

— Значит давно не виделись? — иронически поинтересовался блондин, оставшись с бывшим земляком наедине.

— Да вроде как недавно… — Алексей Степанович отвечал неохотно, за все время разговора (по единодушным свидетельствам) так и не преодолев не вполне осознанного внутреннего (граничащего с откровенной неприязнью к собеседнику) сопротивления, — ты тут прямо центровая фигура… Кстати, а кого…

— Никого, — предупредил вопрос блондин, — исключительно частное лицо.

— Ну да, конечно. Как всегда.

— Как всегда, — подтвердил блондин. — И представляю некие настроения, которые можно сказать носятся в воздухе и которые никто до сих пор не решался артикулировать, ну или же просто озвучить. Слушай, нам, наверное, полагается выпить, ради старой дружбы…

— Дружбы? — повторил Гайдамаков, — вот как…

— Ты, разумеется, волен придираться к словам, но, если помнишь, я всегда считал друзьями всех, кто не перебегает мне дорогу. Таково мое кредо.

— А я никогда не перебегал тебе дорогу?

— Не хочешь пить, твое дело, — обескураживающе улыбнулся блондин, — а я выпью, поскольку разговор нам предстоит непростой и даже наверняка тяжелый. В плане расставания с некоторыми иллюзиями.

— Это у кого какие иллюзии? Ты можешь, ради исключения выражаться конкретнее?

Собеседник достал из кармана пиджака полулитровую фляжку инкрустированную российской короной над двуглавым орлом, и взмахнув ею перед самым гайдамаковским носом отвесил ритуальный поклон.

— За наш во всех отношениях неоднозначный союз… Иллюзии могут быть самые разные, учитывая что все мы люди, все хотим достойно жить и подвержены на этот счет многочисленным заблуждениям.

— Ага. И ты меня пригласил порассуждать на этот счет…

— Друг мой… (Ты ведь позволишь мне называть своим другом, хотя бы потому, что другого слова я не могу так сходу подыскать)? Ты становишься неоправданно циничен. Нет никакой необходимости забывать о тех кругах откуда мы вышли в угоду лицам не видящим дальше собственного носа. Будь бюрократом, если таково твое призвание, но сохраняй при этом собственное лицо. Такова наша фишка. Мы люди, вышедшие из мира, где все друг другу родные, даже отъявленные негодяи, или такие насквозь прожженные циники, как я. Претворим же этот порок в нашу силу.

— На сельского милиционера это наверняка произвело бы эффект.

— Не думай, друг мой, что, освоив здешний стиль общения, ты изжил в себе сельского милиционера. В моих глазах, может быть, но для тех, кому ты изо всех сил пытаешься подражать… Сельский милиционер пропечатался на твоей конопатой роже.

— Хорошо, — сглотнул Гайдамаков, — ответь мне, сам-то ты теперь кто? Или весь этот разговор будем считать недоразумением…

— Мне нечего тебе ответить, — беззащитно развел руками блондин, — поскольку все ответы изначально находятся перед тобой. Я частное лицо, как и в те времена, о которых ты так старательно пытаешься забыть. И, как и тогда, к моему скромному мнению прислушиваются лица, чье официальное положение значительно прочнее, чем ты можешь себе представить.

— Что у тебя там? — спросил Алексей Степанович, указывая глазами на фляжку, которую собеседник не убирал, и от которой Гайдамакову не удавалось надолго оторвать взгляда.

— Более того, — продолжал собеседник, протягивая Алексей Степановичу флягу, — я обладаю негласными и неформальными полномочиями озвучивать точку зрения обозначенного мной официального круга. Это арманьяк.

— Ну да?..

— Мне неясна природа твоего скепсиса. Разве я когда-нибудь предлагал что-то, обманувшее твои ожидания? Ты попробуй…

— Я только хочу сказать, ты, наверное, преувеличиваешь действительные возможности тех лиц… тех кругов… Короче, ты ведь меня правильно понял?!

Гайдамаков отхлебнул из фляжки внушительный глоток и одобрительно зачмокал губами.

— Чем ты собираешься заняться, когда эта авантюра придет к неизбежному концу? — спросил блондин, выждав немного. — Вернешься в свою деревню?

— Ты говори… Что-то можешь предложить?

— Ничего, — блондин покивал, в знак того, что оба они, кажется, нащупали зыбкую почву, на которой (не проговаривая лишнего) возможно достижение взаимопонимания, — вижу эта жизнь (которая заканчивается, как и все на свете) научила тебя кое-чему…

— Кое-чему?.. — хмыкнул Гайдамаков.

— Надеюсь, у нас еще будет возможность применить эти навыки. В поселковом совете они вряд ли пригодятся.

— В поселковом совете тоже своя политика. По поселковому совету хотя бы не стреляют.

— Недавно поправлял здоровье в тех краях. Как раз в это время вышел на крыльцо один уважаемый человек — помощник поселкового головы. Подъехала машина типа наш милитаризированный внедорожник с брезентовым верхом. Оттуда бах! Один раз. Медленно разворачиваются и уезжают. Даже контрольный выстрел не потрудились сделать. Прямо в сердце. Моментальная смерть. Умница, большие надежды, все в прошлом. Наверняка ты его знаешь, (блондин назвал фамилию, отчего лицо у Алексей Степановича перекосилось, как от оскомины), — да-да! Говорить правильно ты научился, да морда тебя все равно выдает…

— Что ты здесь забыл? — перебил Гайдамаков зло. — Вынюхиваешь? Шпионишь?

— Да я бы с удовольствием, только особых-то секретов здесь нет. Все ваши последние дела и возможные ошибки давно сочтены… Между прочим, ты недослушал. Через несколько дней в нашем любимом санатории «Кремлевские звезды» (намедни переименовали в «Трезуб Украйны»), почти тем же манером застрелили нового молодого главврача… (Этот тебе точно не знаком, потому что совсем недавно приехал). Прямо в вестибюле, дожидался его человек за кадкой с фикусом. Так же один выстрел в сердце и, пока свидетели долго соображали, убийца вышел на улицу, сел в машину и уехал. Мир весь изменился, это надо принять. Мы уверенно движемся в сторону нормальной цивилизованной конкуренции.

Гайдамаков молчал.

— Или возьмем, к примеру, Павла Ивановича, — продолжал блондин. — Ты ведь знаком с Павлом Ивановичем? Вспоминаю, как в ностальгические времена, когда я еще имел прямое отношение к научно-исследовательским изысканиям, мы соображали на троих под шелест прибоя, под шашлык по-азербайджански, на берегу… А ты в курсе, что этот самый Павел теперь первый человек в Днепропетровской области (где прошли лучшие годы и моей молодости), потому что в отличие от тебя (и в некоторой мере от меня) он никогда не был романтиком. Попомни мое слово, два года спустя мы увидим его если не президентом, то, по меньшей мере премьером.

— Сука твой Павел Иванович, — выдавил Гайдамаков (или скорее, суждение это выдавилось вопреки его воле).

— Если ты хочешь сказать, что в сравнении с Павлом Ивановичем мы просто ничем не отличаемся от мелких мошенников, я полностью разделяю твое мнение, — ничуть не смутился блондин, — при всем воображении не могу представить тебя кандидатом на президентский пост.

— Народным депутатом, лет пять назад, ты тоже вряд ли мог меня представить, — нашелся Гайдамаков.

— Верно, — согласился блондин, — только чтобы между нами не возникло недопонимания — ты ведь никакой не депутат. Ты, в настоящее время, государственный преступник, враг цивилизованного общества и, самое пикантное напоследок — вдобавок ко всему ты даже не гражданин того самого государства, самой конституционной законности которого твои подельники бросили вызов…

Проговорив эту эффектную формулировку, блондин впился в Гайдамакова холодными зеленовато-синими глазами.

— Ладно, — с усилием выговорил обличенный враг общества, — может перейдем к делу. Не заради ностальгических воспоминаний ты зазвал меня сюда и дорогущим (небось) коньяком поишь? Чего надо-то?

— Ты забавный, Ленечка! Давай сначала выпьем? — блондин протянул вперед руку (поскольку фляга по-прежнему оставалась у Гайдамакова, который успел изрядно к ней поприкладываться). Гайдамаков отдал флягу.

— Давай… Коньяк, между прочим, действительно вкусный.

— Это арманьяк, Леня…

— Ага, я знаю. Давай без твоих понтов. Будем здоровы.

— Скоро тебе понадобится все здоровье, которое ты смог к своим сорока-то годам сохранить. И везение вдобавок.

— А тебе? Везение и здоровье никому не повредят, это ведь те вещи, которых не купить за деньги.

— Тривиальная шутка, — сморщил нос блондин, — но я, как раз, до пошлости здоров, везуч и богат, и собираюсь оставаться таким до ста лет. Если, разумеется, шальная пуля не свалит.

— Надеюсь так и будет… Но ты все одно молодец! И коньяк вкусный…

— Так вот, не стану больше подвергать испытанию твое здоровое любопытство… Я здесь для того… Видишь ли, некоторые круги заинтересованных лиц…

—…настроение которых ты выражаешь.

— Да. Ты верно усвоил урок. Так вот, мне намекнули, что было бы вполне желательно, если дело не дойдет до вооруженного конфликта. Люди, рядом с которыми наш Павел Иванович из Днепропетровска просто мелкая сошка, хотят достичь гражданского согласия.

— То есть ты прибыл неофициально, но с миротворческой миссией?

— Именно.

— И я чем-то могу помочь тебе достичь нужного результата? Так?

Блондин утвердительно моргнул.

— Интересно, каким образом я могу поспособствовать мирным переговорам?

— Никаким. Ты можешь поспособствовать исключительно тому, чтобы их провалить.

Гайдамаков лишился дара речи.

— Собственно, я вполне мог бы справиться своими силами, — продолжал блондин, всем своим видом показывая, что неискушенный в искусстве стратегических многоходовок приятель не ослышался и правильно истолковал его слова. — Но я не хочу рисковать, возможно, что я не одинок в своей миссии, и тот, на кого возложена сходная с моей задача может оказаться не столь дальновиден и потому слишком добросовестно примется выполнять поручение. Я хочу, чтобы ты понял, что в настоящий момент наши с тобой интересы совпадают…

Алексей Степанович беспомощно шевелил пальцами, очевидно не имея силы сказать, что нуждается в подкреплении, для полноценного осмысления предстоящего… Его догадливый соратник вложил ему в руку фляжку и помог поднести ее к губам.

— За наше будущее. В настоящий момент тебе (и мне) предоставляется случай сравнять шансы с Павлом Ивановичем, превратившим рэкет и социальную поддержку малоимущим в одно дело государственной важности…

Алексей Степанович глотнул, и собравшись с духом впервые произнес фразу, которая впоследствии, в устах видного украинского политика (к которому был близок не к ночи поминаемый Павел Иванович) стала крылатой:

— Украïна не Россия!

— Будем надеяться! — поднимая флягу в его честь ответствовал блондин, — хотя, говоря по правде, нам (лицам мыслящим европейскими категориями), творящим историю, глубоко безразлично…

На том они и расстались. Блондин исчез и больше не появлялся в рамках нашего повествования. Гайдамаков, который при всем волнении успел заметить, что к нему приставили Ивана в качестве соглядатая, направился прямо в кабинет Бориса Олеговича, где Феликс в этот момент рассказывал о том, как учился в техникуме в Донецке и косил от армии. Алексей Степанович что-то пошептал на ухо Загорскому, тот три раза подряд кивнул, черкнул несколько слов карандашиком в записной книжке, криво вырвал листок и вручил его Гайдамакову. С этим листком тот отправился к продолжавшему смотр своих войск генералу, который о чем-то допрашивал его более часа, после чего отпустил. Алексей Степанович вернулся к Загорскому (история Феликса приближалась к пересказанному нами финалу) и более ни на шаг не отходил от депутата до самого бегства.

(По нашим сведениям, блондин к этому моменту успел благополучно покинуть здание)…

что дальше?

Когда Феликс наконец завершил свою утомительную историю, до рассвета оставалось еще несколько часов. Остаток ночи Виктор увязал в спертом замкнутом пространстве дурного сна, — неглубокого и неотступного. Такое бывает только в бреду, или в залах ожидания, — там, где видения и реальность устраивают чехарду, перепрыгивают друг дружку, устраивая соревнования в достоверности (или напротив в призрачности, как часто кажется врагам ясного аполлонического мифа, презирающим отчетливость и прозрачность рационального довода). Приблизительно тем же недугом страдали и окружающие, безнадежно осоловевшие от продолжительного заключения, недостатка воздуха и прочих неприятностей, сопутствующих камерным мероприятиям (вроде этого).

Иван постоянно переглядывался с Загорским (я говорю переглядывался, поскольку гуманитарная наука не нашла более приемлемого определения для невербального общения в темноте, через головы нескольких свидетелей, которых излишне было бы посвящать в подробности).

«Еще рано» — качал головой депутат, — «а если…» — выстукивал ультразвуковую морзянку его военспец, — «никаких если — необходимо действовать наверняка!» — «ну это вы загнули, Борисолегович! Это при непринятии бюджета бывает наверняка, а на войне как на войне… В вашем возрасте не следовало так радикально менять профессию» — это уже явно не Иван, это наш друг домысливал за него в своем сне голосом вредного старика с той квартиры, где ночевал две прошлые ночи… — «Ну это как посмотреть, — спорил с ним депутат голосом человеколюбивого негра Жан-Пьера, — Вас послушать, получается я какой-то Пол Пот-Самоса-Пиночет — одним словом военный диктатор, — (депутат из сна, как Жан-Пьер из яви призадумался над сказанным). — Да! Но я не военный!»

— Пора! — вслух сказал Иван, перешагивая через ноги отключившегося Феликса (и это уже наяву). — Сверим часы?

— Не рано? — колебался Загорский.

— Если не хотите тикать под канонаду и фейерверк, так в самый раз. Феля, ты выйдешь первый, через пятнадцать секунд господин референт, потом Борис Олегович. Ты пойдешь передо мной, — он крепко сжал плечо Виктору, — ну и я, соответственно замыкающий. От двери сразу налево, до конца колидора и направо.

— Там тупик, — сказал Гайдамаков. Иван кивнул.

— То, что нам надо. Держи, — протянул он Феликсу тяжелый молоток с железной ручкой и гвоздодером на конце. — На досуге можешь поотрывать доски от двери на пожарную лестницу. Без фанатизму. Только если начнется стрельба, тогда можно от всей души. А так чтобы было тихо…

Уйти тихо все же не удалось. Сначала снаружи доносилась какая-то возня. Потом Феликс по знаку Ивана распахнул дверь почти лоб в лоб столкнулся с двумя представителями генеральской охраны. Они волокли безуспешно упирающегося Варнаву, без шлема с черным шлейфом и без очков, которые тот очевидно потерял в неравной схватке. Третий представитель следовал за ними на расстоянии.

— Олегыч у себя? — довольно фамильярно спросил один из охранников. — Позови…

Феликс, не любящий когда ему приказывают, принял боевую стойку.

— А без него нельзя? Я могу решить вопрос.

— Не можешь. Мы тут диверсанта изловили.

— Этого что ли? — Феликс посмотрел на удерживаемого представителями Варнаву свысока, компенсируя свое унижение от инцидента с изъятием пистолета. — так этот же поп.

— Не делай умное лицо, — порекомендовал тот из представителей, что держался сзади. — Где Загорский?

— Ты еще не понял? Я уполномочен.

— Не понимаешь человеческого языка? А если мы тебя вместе с ним?

— Ну для начала вам придется вызывать небольшое большое подкрепление. Потому что я в отличной форме и вполне мог бы сойти за вражеского эмиссара (чего не скажешь про этого очкарика).

— Откуда знаешь, что он носит очки? — представитель изменил тон, значительно превышая степень скрытой угрозы… — На нем нет очков.

— Да он меня тут полчаса грузил своими вечными глаголами. Иже еси… безобидный тип, хотя я и понимаю всю силу вашего негодования. Сам готов был вмазать, но не брать же ради божьего тельца такой грех? Вы ведь не хотите портить отношения еще из тем ведомством?! — Феликс ткнул пальцем в небо, но как-то смазано, по диагонали.

— Ты что того? Верующий? — подозрительно покосился на него представитель.

— В некотором роде, — глуповато улыбнулся Феликс, поводя плечами, — только не в этих вот, от которых ни добра, ни зла не жди. Я сам себе и бог, и царь и священный синод.

«Идиот!» — скрипнул зубами Загорский, отмалчивавшийся до поры на заднем плане, в порядке очереди на эвакуацию. Теперь он решил принять участие в сцене, и, расталкивая сообщников, двинулся к двери.

— Что за шум?

— Олегыч, — сразу смягчился представитель. — Мы тут поймали какого-то ряженого. Сан Владимирыч сомневается, будто это настоящий русский батюшка, поскольку не мотивировал личный состав к героизму, а перед лицом скорой гибели предлагал покаяться в мелких грешках и содеянных преступлениях. Весь день от нас бегал, но имел глупость затеять крестины целых двадцати четырех человек. После них мы его и взяли. Чтобы шуму не привлекать. Говорят, три дня назад он с тою же ересью снаружи ошивался, митингуя в народе. По нему даже огонь открывали предупредительный, из суеверия, наверно, побоявшись бить на поражение.

— Суть вопроса понятна, — кивнул Борис Олегович, — но с какой такой стороны я могу быть полезен?

Представитель охраны генерала смущенно замялся. Заминка заняла ненамного более секунды, — сумел служилый взять себя в руки, но наметанный взгляд депутата успел зафиксировать невольное смущение.

— Тут такое дело… Его говорят видели на проходной с этим рыжим, который у вас работает… Потом он и к вам заходил…

— Феликс!? — Загорский вопросительно посмотрел на своего телохранителя. — Алексей Степанович!

Феликс пожал плечами. Гайдамаков вышел в коридор, — на кругленьких щечках его играл подозрительный румянец.

— Феликс, ты знаешь этого человека?

— Да вроде бы он… Тот в очках был, бормотал какие-то глупости.

— Надо было, — Борис Олегович прокашлялся, — поставить меня в известность.

— Да если бы я ставил вас за каждого понабежавшего на огонек придурка, я бы и день не удержался на этой работе.

— Ладно. В следующий раз, пожалуйста… Алексей Степанович, а вы? Видели его!?

Варнава поднял голову и посмотрел на Гайдамакова. Тот молча мялся и все нагляднее краснел, отводя глаза…

— Знаете что? — опять перехватил инициативу Феликс, игнорируя предостерегающие знаки Загорского. — Что вы собираетесь с этим несчастным делать!?

— Это… — представитель генерала обогнул своих товарищей, удерживающих военнопленного, и двинулся на Радловского всем корпусом, — вопрос государственной безопасности и…

— Да ладно вам! — Феликс напирал в ответ, — А хотите я его грохну? Ответственность с вас сниму?

…и тебе полезнее в это дело не вникать… — продолжал свою фразу представитель, пока до него вдруг не дошел смысл сделанного только что предложения. — Это как же?

— Да элементарно, — усмехнулся Феликс, и,отодвинув представителя в сторону, наотмашь ударил плененного Варнаву по лицу, так что тот моментально обмяк. Другие два представителя шарахнулись в разные стороны, и отпущенное ими бесчувственное тело шмякнулось на пол.

— Вы идите, — скомандовал Феликс, — и навсегда забудьте про него. Вы намусорили, я за вами подчищу.

— Но это беззаконие получается, расправа… — пробормотал представитель, вопия к свидетелям. Вряд ли еще кому-то случалось видеть его столь растерянным. Взгляд представителя беспорядочно заблуждал по сторонам, и тут-то на глаза ему снова попался Гайдамаков, напоминающий жирного сильно нашкодившего представителя семейства кошачьих.

— Ну вы то… вы замолвите слово за своего знакомца?

Алексей Степанович собрал воедино весь резерв душевных качеств и сил, чтобы взглянуть представителю генерала в глаза, и довольно уверенно, почти не запинаясь произнести:

— Не понимаю, на что вы намекаете. Возможно, я первый раз в жизни вижу этого человека…

К концу он все же смешался и весьма выразительно покосился на бесчувственное тело, точно искал подтверждения своей лжи. Ему даже почудилось (как сообщил он впоследствии), что Варнава слегка приоткрыл глаза и предательски подмигнул…

— Выполняйте, — через плечо бросил Феликсу представитель, и, сделав знак своим подчиненным (наверняка он ими командовал), двинулся по коридору прочь.

— Шапочку-то оставьте, чтобы чисто все было! — притормозил его Радловский, — и что там еще? Очёчки?! Саквояж?! Ах, пакет еще… Замечательно. Будет чего загнать по дешевке… Шучу, шучу… Ну вот, кажется, свалили. Сейчас я его затащу внутрь и можно действовать по плану.

— Времени мало, — покачал головой Иван, выглядывая в коридор, чтобы воочию убедиться, что опасность миновала. Придется толпой идти…

Радловский отложив в сторону головной убор, саквояж и пакет с тряпьем, обошел лежащего Варнаву кругом, взял за ноги и попытался развернуть тело, чтобы втащить в кабинет.

— Что ты делаешь? — поморщился прапорщик.

— Прячу его. А то ненароком вернутся и обнаружат, что он еще живой… Все мои старания насмарку…

— А ты его разве… — подал голос Витёк, — не… того?

— Ты что? — удивился Феликс. — Не стану я брать на себя грех. Все-таки живой человек, хоть и мракобес, и жулик… Не… Хочешь, можешь сам его прикончить, а я полагаю, что хоть какая-то польза, а от попов все же есть.

— Да я не про то! — испугался мой друг, — не знаю, как насчет пользы, только вот неужели ты его собираешься здесь оставить!?

— А что? — Феликс открыл саквояж и убедившись, что пистолеты — его и витьковый в целости и сохранности, довольно причмокнул, — на, лови свою волыну!

Витек едва не утратил равновесие, с опозданием сообразив, что утраченное орудие несостоявшегося смертоубийства возвращается к нему по воздуху, но успел в последний момент принять этот пас. Свою игрушку Феликс между тем лихо заткнул за пояс.

— Но оставить его здесь, равносильно убийству! — возмутился мой приятель, — не для того же ты его выручал.

— Я его не выручал. Я тебя выручал. И себя. Потому что ваши задницы находились… А что ты, собственно, предлагаешь?

— Я думаю… Его надо с собой брать?...

— Ты сдурел что ли!?! Сам его поволокёшь!?

Витек молчал, переводя вопросительный взгляд с одного из сообщников на другого.

Загорский досадливо отмахнулся. Гайдамаков сделал вид, что его происходящее не касается.

— Надо брать! — решительно сказал Иван, хотя физиономия его явно конфликтовала с безапелляционным тоном… Феликс издал утробный звук, равно означающий категорическое несогласие с мнением безусловного авторитета и в то же время безоговорочное подчинение. Он рывком поднял бесчувственное тело с земли и взвалил себе на плечо.

— Манатки его прихвати! — обернулся он к Витьку, а молоток с гвоздодером вручил Гайдамакову, — придется ради разнообразия руками поработать, а то от тебя одни неприятности…

После чего решительно зашагал в направлении пожарной лестницы. Иван дал остальным знак следовать за ним. Когда Гайдамаков отдирал доску, которой заколотили аварийный выход, стало заметно, как дрожат его руки. Он несколько раз ронял инструмент, а Иван ободрительно шутил о пользе крепких напитков натощак, позитивно действующих на нервные функции и особенности всего организма. Разрядить обстановку ему не удавалось (хотя все зависящее от него, — по крайней мере в этом направлении, — Иван сделал, и даже более того…). Но каждый ощущал, что находится на взводе, готовый в любую минуту пальнуть наугад (и тут я совсем не имею в виду стрельбу, а просто довольно неуклюже развиваю возможно совсем и неудачную метафору). Все они затылком понимали, — окажись они теперь на месте злосчастного помощника Борис Олеговича их ждало бы полное фиаско, вне зависимости от способности делать что-либо руками (или категорического отсутствия таковой, вследствие природных особенностей или неполучения должного навыка). Как бы там ни было (под каким углом не смотри на данный вопрос, который в менее напряженной атмосфере вообще никому не пришло бы на ум поставить), Алексей Степанович достаточно быстро справился с возложенной на него миссией и вот уже соучастники устремились вниз, перепрыгивая через лестничные пролеты. Иван задержался на секунду, чтобы бережно запереть за собой двери на задвижку, — оторванную доску он прислонил к стене внутри лестничной площадки. Кто-то излишне дотошный, проявив гипертрофическую внимательность к деталям мог, конечно, обнаружить, что дверь взломали, — Иван понимал это и внутренне досадовал (о чем свидетельствовала его непроницаемая угрюмая физиономия). Как решительный перфекционист, отставной прапорщик не мог просто так смириться с признанием, что (пускай) даже маловажная часть его работы выполнена небрежно. На проработку просто не хватило бы жизни и оставалось просто надеяться, что защитники покидаемого нами здания не заметят, где наш спец накосячил…

Задержавшись менее чем на минуту, он не успел завершить начатое, когда с одной из нижних площадок раздались разочарованные реплики. На пути нашей братии обнаружилось незначительное, но совершенно не предусмотренное общим планом отступления препятствие. Запыхавшийся Витек уже бежал вверх, чтобы сообщить прапорщику о неожиданных осложнениях.

— Там! Мебеля…

— Ну да, конечно! — хлопнул себя свободной рукой по лбу специалист по взаимониманию (в левой руке, если вы не запамятовали, он на протяжении всего действия продолжал сжимать гранату с вывернутой чекой), — стоило столько лет прожить в России (я имею ввиду, все так называемые страны эсенге, включая сюда Финляндию и Польшу, ну и (конечно же) всю остальную Прибалтику), — иногда Иван умел облекать в рамку лаконизма достаточно пространные формулы, — сорок пять, (мля!) лет на свете прожил, как же я мог забыть про такую милую нашу черту!

Если кто-то из вас (простите мне невольное ёрничество) прожил жизнь свою вне России (даже не в излишне расширенном толковании этого термина Иваном), я постараюсь в двух словах ввести вас в курс дела, особо не рассчитывая при этом на успех. Когда-то, во времена почившего в Бозе эСэСэРа (теперь, после суток, проведенных в здании осажденного парламента эти до боли родные нашему другу времена казались безнадежно далекой архаикой) существовала должность со страшным названием зам. по АХэЧэ. Безнадежные времена безвозвратно прошли, а зловещая должность перешла в настоящее, а из него (как показывает уже наш, более богатый (чем у моих персонажей) на происшествия опыт) в недалекое будущее (для нас являющееся (в свою очередь) прошлым и настоящим). В просторечии вышеозначенный зам именуется также завхозом, что, в общем и целом, не соответствует текущей действительности. Завхоз должность функциональная и полезная, в то время как деятельность зама по АХэЧэ целиком связана с бюрократическим противостоянием различным инстанциям, существование которых вполне оправдано де юре, и с позиций здравого смысла но… Но жизнь наша устроена таким образом, что часто игнорирует любую видимость здравого смысла (хотя, несмотря на полную свою порой абсурдность, далеко не бессмысленна)! Представителем одной из таких инстанций, чрезвычайно осложняющим осуществление любого дела, был инспектор противопожарной безопасности. Не побоюсь показаться пошляком или много хуже — конформистом, вслед за государственной агитацией повторяя, что пожар легче предотвратить, нежели потушить. Однако, бытующая практика показала, что меры по предотвращению пожара иногда приводят к последствиям, кажущимся лицам с чрезмерно развитой эмоциональной сферой едва ли не страшнее самого пожара. (Хотя, если посмотреть на все это здраво, что может быть хуже пожара? Разве что артобстрел, приводящий к различным пагубным последствиям, среди каковых (в том числе!!!) и пожар!) Зам по АХЧ, или лицо, временно исполнявшее в его обязанности, похоже вовсе не заморачивался подобными экзистенциальными (по своей природе) вопросами, когда превратил пролеты запасной лестницы в склад сломанной мебели, предназначенной для списания. Поставьте себя на его место. Если бы кто-то сказал вам (ему), что здание, в котором вы заведуете хозяйственной частью в самое ближайшее время подвергнется обстрелу, который приведет к возгоранию, вы наверняка поставили бы такому человеку диагноз…

Между тем Иван был крайне раздосадован, но нисколько не удивлен.

— Я обязан был предвидеть подобное! — многократно восклицал он, ударяя себя по лбу то зажатым в кулаке взрывоопасным артефактом, то просто другим кулаком. (Загорский опасливо поеживался и жался к стеночке). — Ну теперь ничего не остается, как перетаскивать всю эту рухлядь на верхние пролеты. Заодно, — добавил он уже с некоторым удовлетворением в голосе, — забаррикадируем как следует ту дверь, через которую мы ушли. Не люблю, когда открыты тылы.

На удивление, рутинная, и поэтому запредельно трудная для людей с мало-мальски развитой душевной организацией работа двигалась споро. Разумеется, Гайдамаков достаточно быстро уронил себе на ногу трибуну с резным по дереву ностальгическим гербом бывшего государства, запрыгал чертыхаясь…

— Ты это вот что, — обратился Иван к Феликсу, который, отягощенный своей ношей покуривал в стороне. — Во-первых сигарету погаси. Кабы нас тут не обнаружили. Во-вторых, можешь положить этого болезного, ну и помочь мужикам.

— У меня спина не казенная, — сверкнул впотьмах глазами Феликс. — Держать большой груз упражнение полезное для развития выносливости. А подъем с рывком абсолютно бессмысленный спорт, от которого, случается, выпадают позвоночные диски. А парты я еще в школе избегал таскать, — у меня рост выше среднего, а в этом случае общая ноша неизбежно колотит мне по ногам.

— Ничего страшного. Ты ведь не герцог, какой-нибудь там, Курляндский Бирон, (Ивана явственно раздражала чужая чуждая эрудиция — только поэтому он не упускал случая применить свою), — можешь, ради смеха (хотя бы), единожды пострадать за общее дело!

— А не буду. Сам можешь пострадать, если такой основной.

— Дурашка! — ласково оскалился отставной прапорщик, — я же не могу, потому как вроде при исполнении.

— Если ты про свою прекрасную железяку, которой ты всем так любишь в нос тыкать, так я могу ее у тебя взять и подержать, пока ты ради общего дела будешь горбатиться. Я верну.

— Тебе, наверно, все в жизни просто так доставалось, а!? — подмигнул Иван, — Это же ответственность, ты долен понимать?! Ну, дам я тебе свою игрушку, а ты возьми и разожми руку… и ага?

— Что ага!?! Какое еще такое ага!?! И ты невнимательно, конечно же, слушал мою историю, если думаешь, что мне хотя бы что-то там по жизни досталось даром!..

— Да послушай ты… Давай спокойно, да? Ничего я такого не думаю. И ничего я (конечно же) конкретно не слышал. Знаешь почему? А я давно не слушаю. Я смотрю только на то, как какой хрен (не прими на свой счёт), какой фрукт в какой экстремальной ситуации себя решительно поведет.

Будь наш юный друг чуть постарше, и не имей простительного пристрастия к мелодраматической романтике (словесники обычно говорят нам о каких-то эффектах, но я решительно не вижу здесь никакого эффекта, разве что аффект), то почувствовал бы как старый обстрелянный солдат нарочно эксплуатирует его юношескую психику (выражение самого старого солдата, едва ли (представляется мне) удачное). Вся беда в том, что Феликс по молодости лет и особенным причудам характера не способен был воспринимать окружающую реальность двусмысленно.

— Да ты!!! — наливаясь пунцовым соком, прохрипел он, готовый, не помышляя о последствиях, броситься в атаку, но бесчувственный Варнава, как старый пиджак переброшенный через плечо, мешал осуществлению праведного порыва.

— Прям больно смотреть на тебя, как ты горбатишься… — искренне посочувствовал Иван. — Хочешь, я его пока подержу?.. Это компромисс…

Феликс не принадлежал к той категории людей, которых возможно было хотя бы и принудить однажды пойти на компромисс. Не добавляя к вышесказанному ни слова, он подбросил бесчувственное тело Варнавы с целью как можно более компактно расположить его у себя на плече, чтобы затем решительно наброситься на обидчика. (Очевидно, что Борис Олегович Загорский всячески поощрял соперничество между различными сотрудниками, работающими на его благо, особенно если они выполняли сходные по сути функции, —достаточно было человеку непроницательному и невнимательному бросить беглый взгляд на эту парочку, чтобы понять — взаимное раздражение накаляло атмосферу не один день. А ведь не так и долго трудился наш друг на пользу и благополучие Бориса Олеговича).

В следующий миг земля неожиданно ушла из-под ног, а затем Феликс обнаружил, что лежит поперек лестницы головою вниз, сверху копошится Витек, которому его (Феликса) противник уже протягивает свободную руку, и еще какая-то рухлядь свалилась на них и мешает встать…

— Люди стремятся оставить в истории глубокий след! — громко (ни к селу, ни к городу) сказал Феликс. — Большинству это так и не удается.

После чего, очевидно под воздействием легкой контузии он ненадолго впал в беспамятство.

Это был первый прицельный выстрел по зданию. Много месяцев спустя Виктор узнал, что фугасный снаряд угодил прямиком в кабинет генерала, а Александр Владимирович по чистому недоразумению именно в это время заглянул к себе. «Стол у меня в левом углу, — рассказывал вскоре генерал, — а снаряд разорвался в правом. Так что я, можно сказать, из полымя выскочил».

Некоторые лица правда утверждали, что был это никакой не фугас, а обычная холостая болванка, но Александр Владимирович с негодованием опровергал подобную дезинформацию, обращая наше внимание на тот ускользнувший от внимания оппонентов факт, что от холостых здание навряд ли бы вспыхнуло, как просмоленная тряпка…

Что же касается Витька… В момент падения он увидел белый свет, обволакивающий его и его товарищей с шести сторон, — «нет, никакой это не коридор, как рассказывают всякие пережившие какую-либо катастрофу сограждане (в широком смысле слова, скорее я имею ввиду всех граждан планеты Земля, понимаешь?), — рассказывал он неделю спустя новому случайному попутчику в поезде, — меня накрыло, а потом сразу была сцена»… «Сцена? — удивился попутчик, — что ли в раю?» «В каком-таком еще раю, — даже рассердился немного Витек, — тебе что, никогда не приходилось выступать!?» «Мне!? Никогда!!!» «Тогда я тебе сейчас объясню… Ты испытываешь настоящий ужас, такой свист в ушах и тебя вытаскивают волоком, потому что ноги упираются, а потом толкают в спину и ты вылетаешь такой ошарашенный, а из зала толпа, и Юра такой говорит, значит:

— эта песня посвящается моему другу, который нашел в себе мужество вернуться с войны, а также тем, кто с нее не вернулся, — (зал отзывается на каждое его слово ультразвуковым эхо), — Она совсем новая, так что я еще не выучил слова… Но Витя мне поможет, правда Витя? — (аплодисмент такой), — и мы на два голоса:

Прравда на пр-равду

Вер-ра на икону,

А земля да на… —

теперь понял!?!» «Ничего не понял?! — недоумевал слушатель. Откуда там оказалась сцена? В подвале что ли? А откуда зрители!?!» «Да ну тебя!» — махнул рукой Витя и отвернулся к окну, а за окном ничегошеньки было не видно, только незамысловатые декорации плацкарта отражались в стекле… И мелькали огни.

___

— Вставай, парень, вставай! — доносился откуда-то из глубины бездонной трубы голос Ивана, заглушенный и в то же время умноженный тысячекратным эффектом эха… — Кто-нибудь, проследите чтобы он не сползал…

Из трубы!?.. Но откудова здеся взялась эта труба, и как такой стрелянный профи мог допустить, чтобы его поместили внутрь трубы?.. Или это знаменитые московские подвалы, о которых столько писали в последние времена?.. Помнится, Иван говорил что-то о подземном ходе, через который мы должны будем уходить… Так значит они уже вне здания?.. Или все ушли, оставив его одного?!..

— Нифига не успеваем! Работайте, черти! Феликс, я все понимаю, но не сейчас! Если выберемся по-доброму, дам тебе возможность помериться яйцами. Получишь сатисфакцию, только если будем живы. Я четырнадцать раз выводил беженцев из-под огня, и не потерял ни одного человека, ты же, срань долговонючая, на корню подорвешь мою профессиональную репутацию. Если я тут зароюсь, у вас не остается никаких, срать, шансов! Чтобы потом говорили: Ваня-дурачок загубил себя и остальных?! Да я, баклан-магадан, ни в жисть не дам мудакам эдакого шанса! Дай мне спасти твою странно-пригрёбанную жисть, и не заставляй говорить стихами! … Потому что я русский человек, Феля, и я солдат, а не приблатненный чудозвон!.. Русский долго терпит, и долго запрягает, но все помнит…

Потом (наконец-то!) бежали по коридору. Коридор мало напоминал тоннель, со светом впереди, скорее это был самый что ни на есть банальнейший коридор госучереждения (точно по такому же уходили около часа (???) назад из кабинета Бориса Олеговича). Прямо напротив лестницы была незапертая дверь, ведущая во двор, но Иван постоял, понюхал воздух, покачал головой и завернул сообщников влево, по коридору…

— Короткими перебежками. Могут целить на поражение…

Никто не целил. Поодиночке они благополучно достигли противоположной стороны и столпились у проема, ведущего во двор. (На этот раз дверь попросту отсутствовала, — чей-то неопровержимый аргумент вынес ее вместе с рамой)… Иван был недоволен.

— Опоздали, — он почесал зажатой в кулаке цацкой переносицу, — но, думаю, проскочим…

И не сделав остальным ни знака, ни какого-либо внятного намека, проскользнул наружу. Виктор переглянулся с Загорским, потом с Феликсом, пожал плечами и последовал за прапорщиком. Кто-то из беглецов уже дышал ему в затылок…

В лицо хорошо дохнуло свежим первым морозцем, моментально прочистив утрамбовавшиеся в голове тревожные мысли, — выражаясь точнее, обнаружив неизвестные до сей поры вместительные лакуны, в которых мысль и не гуляла, но жила тревога… И ветерок, пробежавшийся по закоулкам сознания, не выдул эту тревогу, не вдунул нечто новое, но несколько оживил и (может быть) отрезвил!..

Двигались вдоль бетонного забора, состоящего из серых блоков, — самая типичная деталь урбанистического ландшафта, — но здесь, в бастионе еще до недавнего времени олицетворявшем если не новую молодую государственность, то по крайней мере чаемое многообразие форм таковой, эта архитектурная деталь смотрелась еще одним зловещим символом тщетности всяких чаяний (по меньшей мере в радиусе заданного направления). — (Вышеозвученная мысль, ниоткуда, нежданно-негаданно пришедшая вдруг в непредназначенную для таких рискованных ходов башку моего Витька, свидетельствовала о крайнем нервном истощении, — состоянии, в котором случаются иногда случаи подозрительной телепатии). Так, замечтавшись, наш герой не заметил новой опасности, — на благо на нем и не лежало столь ответственной задачи, а идущий впереди всё оценил заранее, но счел за лучшее пока не подавать вида, поскольку имел в распоряжении коллектив, предрасположенный к панике. Что происходило там, прямо перед ними? Когда Иван вдруг резко притормозил, едва не врезавшись в высокого мужчину, стоявшего лицом к забору в позе, которую любой из нас впечатал в подкорки со школьной скамьи, где его (любого) не закосневшую в здоровом неприятии всего нового, неокрепшую детскую психику терзали ядовитым экстрактом из гуманитарных дисциплин. Я разумею известную иллюстрацию авторства Леонардо, которую к месту или не к месту вставляют в различные издания от энциклопедии до брошюры (незримо она, кажется, присутствует даже в учебнике по истории для шестого класса, хотя авторам-составителям, помнится, каким-то чудом удалось обойтись без неё), — на картинке изображен абсолютно голый мужчина, выполняющий довольно причудливый прием атлетической гимнастики, — руки и ноги его широко расставлены в стороны, лицо демонстрирует презрительную сверхчеловеческую гримасу.

Поставленный лицом к забору точно в этой же позе человек, на данный момент не воплощал в себе ничего титанического, хотя бы потому, как явственно дрожали у него коленки. Еще двое, оба с ног до головы в камуфляже, — судя по всему именно они заставили гражданского маяться в столь двусмысленном и неудобном положении, — теперь громко рассуждали о допустимости моментальной смертной казни в современных условиях, когда неоспоримыми директивами сверху неопровержимо доказана ценность всякой человеческой жизни. Иван дал своей команде знак отступить на незначительное расстояние, сам же ненавязчиво приблизился и вклинился в диалог.

Беседа, впрочем, очевидно с самого начала не заладилась, поскольку оппоненты так и не смогли найти ту точку соприкосновения, отталкиваясь от которой овладевшие коммуникативным навыком субъекты приходят рано или поздно к неизбежно желаемому компромиссу. Один утверждал, что любые директивы имеют ограниченную область действия, и поскольку объект изначально противопоставил себя и своих товарищей той административно-правовой системы, которая (собственно) единственно гарантировала его условно-абсолютную ценность, то, находясь вне рассматриваемой юрисдикции ровно никакой ценности больше не представляет. Второй справедливо указывал, что, следуя той же самой логике, любой преступник, включая сюда как мелкого уголовника, так и кровавого тирана, неподсуден, именно по той причине, что по слову первого любая власть распространяется исключительно на граждан законопослушных.

— Ты выворачиваешь мои слова, — возмутился первый. — Вообще, если не хочешь вмешиваться просто отойди…

— Так и сделаю, если не захочу вмешиваться, — пообещал второй, — когда-нибудь в другой раз.

— Не понимаю, какого такого ты вообще взялся участвовать в этой операции, ты явно перепутал сторону, если перестал понимать как в условиях военного времени поступают с врагами, — прокомментировал первый. Второй достаточно едко заметил, что первому наверняка видней, учитывая, что в недавнем времени он участвовал в работе нескольких комиссий по расследованию военных преступлений.

— Сейчас я его шлепну, — не моргнув глазом отвечал на эту провокацию первый, — а завтра не побоюсь отвечать перед любой комиссией и любым трибуналом.

— Не побоишься, — согласно кивал второй, — потому что знаешь, что никакого такого трибунала не последует…

Первый заметил на это, что если у него до сих пор оставались сомнения в политических симпатиях второго, сейчас они отпали.

— Ничего, переживу, — угрюмо усмехнулся второй, — слава Богу, сейчас не тридцать седьмой год, и необязательно демонстрировать свою лояльность.

— Почему же ты сейчас здесь, а не там?! — указывая кивком на горящее здание недоумевал первый.

— Потому что у меня приказ…

— Не всякие приказы следует исполнять, — заявил первый, приведя некстати в пример рейхсмаршала Геринга, ровно тем же аргументом пытавшегося оправдать себя на Нюрнбергском процессе.

— По-моему, мы уже согласились, что никакого процесса не будет, — иронично напомнил второй, — во всяком случае, судить будут их, а не нас…

— Так рассуждают одни подлецы, — достаточно беспомощно бросил первый, на что второй хладнокровно заметил, что если он прав, подлецы они оба, и это, возвращаясь к предмету спора, еще один аргумент не казнить пленника…

— А если я сейчас поставлю тебя рядом с ним?! — теряя от психического перенапряжения лицо, хотя внешне тоном вполне благопристойным прибег к последней угрозе первый.

— За мною человек пятьдесят моих людей, — напомнил второй, — и стреляешь ты вряд ли лучше меня. Так что это будет стычка с плохо предсказуемыми последствиями…

В этот самый момент наш прапорщик счел нужным вмешаться в их дискуссию…

— Там метрах в десяти с небольшим под забором есть дыра, — предварительно сообщил он Виктору шепотом. — Огибаешь их вот, и прямо туда, не оборачиваясь и не останавливаясь. Будешь с той стороны — приймёшь у Фели батюшку, потом все по очереди идут за тобой. Не останавливаться, не оглядываться. Когда пролезет Феликс, там тропинка такая, ведет к гаражам. Ракушки такие, гаражи. Там между гаражами, справа будет еще один заборчик из шифера, под него тоже надобно пролезть. Но не бежать! Меня не ждать нигде. Догоню, если смогу. Если не догоню, после второй дырки еще метров пятьдесят вперед, дальше расходитесь по сторонам. По двое, одному нельзя. Всем вместе тоже нельзя. Будет тяжело. Я понимаю, что основная мясорубка начнет разворачиваться на периферии. Когда все побегут, станут отлавливать и ликвидировать. Все! Пока!!!

И решительным жестом отмахнувшись от дальнейших душевных поползновений со стороны моего приятеля, никогда не бывшего военным и потому не умеющего прощаться быстро и схватывать все налету, Иван двинулся к спорщикам… Расстояние едва ли насчитывавшее шесть-семь шагов он преодолел разухабистой походкой знакомой каждому городскому жителю хотя бы раз не уехавшему за город в день ВДВ.

— Братушки! — придурковато улыбаясь он расставил руки для объятий. — Ну вот и вы, мужики!

Те двое в момент забыли про свои разногласия.

— Это что за перец? — риторическим полувопросом приветствовал первый. — А ну стой!

— А вы, наверно, академию генштаба заканчивали? — в тон ему парировал бывший прапорщик. — Мы тут люди простые, больше на практики прелести строевой постигаем… Нет, ребяты, я так страшно рад, за то, что вы наконец взяли и пришли. А то мы уже заждались…

Он сделал еще шаг вперед…

— Стой! — приказал второй, — и без резких движений. Ты откуда?

— Оттуда, — кивнул Иван, закатил глаза кверху, и крутанул головой, то ли пытаясь указать на покинутое здание — слева за спиной, то ли просто демонстрируя свои незаурядные способности в искусстве пантомимы.

— А что за цацка в руке? — строго вопрошал второй. — Будешь мне фокусы шутить?

— Нет, ну определенно мне в этой жизни не повезло, — хмуро улыбнулся наш военспец, — потому что опять я нарываюсь на лиц с высоким духовным и культурным уровнем. Я простой солдат, ребяты. То есть я, конечно, боевой офицер (ну или не совсем офицер, если быть точным, но знаете — а я проверял — в Первую мировую войну мое звание причислялось к офицерским).

— Зубы не заговаривай, — сказал второй, — а бросай оружие на землю и становись лицом к стене рядом с ним.

— Ну да, конечно! — усмехнулся Иван. — Вы, ребята, точно прямиком учёные. Вас в академиях обучают стратегии. Вам не объясняют, что такая вот фигня может бабахнуть, если ее, как вы выражаетесь бросить… Между прочим, здание заминировано.

Двое переглянулись, забыв про свои рабочие разногласия.

— Ты кто такой? — повторил свой вопрос второй, но уже без привычного профессионального металла в голосе.

— Десантник, — сказал Иван и моргнул. — Хотя, по правде говоря, в той же мере десантник, в какой и танкист. Наверное универсал.

— А из какой части? — поинтересовался первый, и когда Иван не задумываясь назвал номер, тут же добавил, воодушевившись какими-то собственными соображениями, — ну это ты гонишь, таких тут и близко не стояло.

— Может скажешь еще, что ты про таких впервые от меня слышишь?

Первый офицер признал, что нет, не впервые, опять переглянулся со вторым и добавил, что о группе войск к коей принадлежал некогда наш Иван ходит не совсем добрая слава…

— Не совсем хорошая это как? — подхватил Иван, казалось, вполне готовый к эдакому сюжетному повороту. — В смысле, владеющая необходимыми для выживания профессиональными навыками?

— И это тоже, — подтвердил первый офицер, — слишком хорошо владеющими… владеющия!? Слушай, ты что нам зубы заговариваешь!?!

— И это тоже, — с охотой передразнил его Иван, — с восемьдесят восьмого года я индивидуальный приниматель, ну или типа того. Но видишь ли… В боевых условиях наши навыки были заточены под довольно-таки специфические, узкие задачи. Например, я могу быстро и несуетливо отправить на тот свет некоторое ограниченное воображением количество народу. А могу, наоборот, оставить в живых доверившихся моему попечению людей. А ты нет. И он нет. А вот с бухучетом у меня никогда дебет с кредитом не сходился. Поэтому война это моё. Не ваше. Ты, когда выйдешь в отставку, даже не думай по моим стопам идти, обожжешься. И ему тоже не рекомендую. Фуевые, по-хорошему так скажу. из вас, ребятушки, специалисты…

— …уёвые, хочешь сказать? — уточнил второй офицер.

— Что хочу, то и говорю. Фуевые, а никакие не …уёвые. Нету в вас никакого хуя! То есть я разумею внутренний стержень, а не всеми известный рабочий прибор. Право-слово, я вас ждал. Надеялся вы прекратите этот бессмысленный балаган, а теперь вижу что я ошибался, и разочарован. Пока!

Убедившись, что Гайдамаков, замыкавший цепочку беглецов благополучно протиснулся в щель под забором, Иван посчитал излишним продолжать эту занимательную, но слишком уж нервную (принимая в расчет время и место) беседу, салютовал старшим по званию (впрочем ни на одном из офицеров не было погон), и, обогнув их тем же манером, каким пять минут назад велел отступать Виктору, стал отходить…На офицеров он произвел столь оглушительное впечатление, что они не сразу возобновили предъявление претензий.

— Да и, между прочим… — обернулся Иван, уже исчезая в отверстии под забором, — если вы так и не решили, что делать с гражданином Курбашибузюкиным (это его ведь, если не ошибаюсь, вы тут к стенке поставили), разрешите мне вставить свой медный пятак на этот счет?! Депутат Курбашибузюкин никаких особо светлых чувств у меня, не совру-скажу, никогда не вызывал. Если вы решите пустить его в расход, то я лично нисколько не расстроюсь, только вот ведь вам оно надо!? Никакого капитала, пусть даже чисто условного, вы с товарищем на этой акции не приобретете. А лишнюю душу на свой счет записывать, руководствуясь одним лишь только моральным удовлетворением, не будет ли это слишком. Это что-то из рода тех зверств, в которых часто упрекали моё боевое подразделение, но честно говорю вам, ребятки, ни я, ни кто либо из моих товарищей не расстреливали на месте живого человека, разве только, если у нас не оставалось другого выхода. А у вас вагон всяких вариантов, от отпустить его теперь вместе со мною, до сдать гражданским властям для последующего суда, как военного преступника. Правда и тут масса нюансов. Скажем, вашу законную славу по поимке этого закоренелого общественного мерзавца и негодяя наверняка припишут себе старшие по званию. А судить, Курбашибузюкина, руку положа на сердце, не за что. Он не военный, он только языком чесал. Даже приказы не он отдает. Вот генерал, Александр наш Владимирович, тот отдавал приказы, но больше устно (хотя и в прямом, иногда, эфире). Только станете ли вы судить бывшего героя и национального любимца. Тьфу! Ну ладно, прощавайте!

Повторно салютовав, он окончательно исчез в той дыре.

— Стой, гнида! — некоторое непродолжительное время спустя, когда развеялись колдовские чары его военно-полевого обаяния воскликнул второй, законопослушный офицер, и даже пару раз выстрелил в сторону вышеупомянутого отверстия из личного оружия, но Ивана уже и след простыл.

— И что ты будешь с этим делать!? — искренне посетовал законопослушный офицер, — просто невероятные люди! Ладно, знаешь что? Считай, что ты меня убедил насчет этого. До суда ведь мы его точно не доведем? Давай сделаем так, я отойду, а ты действуй по собственному усмотрению, а если возникнут последствия, потом друг друга прикроем.

— А что, действуй по своему усмотрению? — возмутился первый. — Знаешь, давай лучше я отойду, а потом прикрою тебя?..

— Этот перец с гранатой все правильно говорил, — добавил он немного спустя. — И поэтому мне видится только один выход. Мы забываем про Курбашибузюкина и переходим к осуществлению дальнейших возложенных на нас боевых задач. Надеюсь там, за забором его положит кто-то еще и он не доберется целым и невредимым до безопасного места.

— Идёт, — согласился второй.

— И все!?! Вот так просто? И у тебя не возникает ощущения, что ты… Что это все неправильно?!?

— Давай выполнять свою работу, — предложил второй, — а решать пусть будут… Да чего я! Ты и так всё знаешь…

___

Следуя инструкции данной Иваном и оказавшись в узком проходике между гаражами, где только тонкое перегородка из зеленого оргалита отделяла от выхода на очередной уровень этого причудливого квеста, бонусом за прохождение которого являлись смутно маячащие до сей поры на горизонте жизнь и свобода, наши друзья встали перед выбором. Виктор считал необходимым и далее неукоснительно соблюдать полученные ими распоряжения, в то время как Феликс в очередной раз счел для себя возможным навязать сообщникам собственную инициативу. Как это ни странно, дело сводилось в первую очередь к вопросу личной гигиены. Закуток между ракушками, выбранный при составлении маршрута порталом в новый мир неограниченных возможностей (во всяком случае, в сравнении с той криминальной дырой, в которую на настоящий момент превратился мир старый, прежний), по наличествующим фактам представлял из себя нечто вроде бесплатного городского туалета. Думаю, тут у нас у всех сохранилась живая память, так что нет надобности устраивать пространный развернутый экскурс в недавнее прошлое. Ограничимся, однако, напоминанием, что к девяносто третьему году еще не сформировалась городская сеть торговых центров и Макдональдсов, где случайный посетитель может без особых затруднений и бесплатно удовлетворить свои щекотливые нужды. Никакого даже призрачного намека на наше светлое настоящее, являвшееся для современников моего героя смутным, не сулящим ничего определенно доброго будущим не существовало в помине, но даже знай законопослушный гражданин тех лет, что недалеко то время,когда платные ватерклозеты превратятся в такой же пережиток прошлого, как скажем общественное телевидение и бумажные книги[1], — разве это сгладило бы глубину стоявшей перед ним здесь и теперь проблемы!? Условно законопослушного гражданина разлива осени девяносто третьего года никак нельзя считать вандалом по той лишь причине, что он, случалось, гадил где попало, поскольку подобные инциденты происходили от безысходности, а никак не ради куражу.

План Ивана заключался в том, чтобы пролезть в узкую щель между землей и полоской оргалита, преградившей нам путь. При ближайшем рассмотрении это означало почти наверняка вляпаться в нечто, на протяжении долгих дней оставляемое здесь многочисленными попавшими в безысходный тупик прохожими, но не успевшее еще сформировать первоначальный культурный слой. Виктор послушно проделал над собой эту малоприятную экзекуцию, не понеся особых потерь в силу исключительно тщедушного телосложения. По другую сторону преграды земная поверхность образовывала достаточно крутой склон, по которому зловонную субстанцию смывало вниз, когда выпадали обильные осадки, — таким образом самой природой создавалось нечто вроде нерукотворного подобия канализации… Внизу образовалась ямка, в которую соскальзывающему по склону путнику весьма нежелательно было бы вляпаться, — Виктор в последний момент понял это и, изловчившись, как-то избежал неминуемого риска.

— Все, — сообщил он наверх, — подавай батюшку…

Тут, собственно, и обнаружилось, что у Феликса созрела та самая инициатива.

— Нет, — ответил он, наклоняясь к щели, — нет тут смысла корячиться настолько тупо, когда никакой преграды, кроме тех, что создает нам мозг, не существует!

— Феликс! — взмолился наш старый друг. — Я не могу так. Ты опять начинаешь размазывать свою философию, а я устал и хочу есть. И, помимо этого, мне страшно. Давай поскорее уйдем отсюда подальше, а там ты мне расскажешь, какие еще заморочки создает твой мозг… Или мой мозг, если так тебе будет удобно, — второпях поправился он. — Но только после того, как я покушаю и немного (совсем немного) посплю! Хорошо?

— Ты болтаешь много лишнего. А между тем, все, что нужно сделать, это выломать эту хреновину, и это доступно каждому. Потому что не требует ни особой силы, ни избытка ума…

Проговаривая это, Феликс с силой рванул на себя оргалитовую оградку.

— Эй! — неубедительно пискнул Витя, — я думаю этого не следует…

— Следует, следует!!! Это лежит на поверхности…

— … но если на поверхности… — начал рассуждать Витек, — тогда почему… — и тут же осёкся, подавленный не столько предполагаемой харизмой[1] и стремительным напором своего маскулинного друга, сколько неожиданным открытием в самом себе ужасного оппозиционера. Продолжил за него уже Борис Олегович, для которого рутинная политическая риторика не могла быть чем-то принципиально новым:

— …он хотел сказать, что у нашего Ивана, как бы вы там с ним не строили свои интересы, наверняка на этот счет имелись живые соображения. И если он посчитал нужным не ломать забора, значит нужно нам прислушаться…

Отмечу, что Загорский творчески владел приемами устной риторической речи и не замыкался в специфическом сленге, присущем достойным людям представительских профессий, а использовал при желании все наличное богатство иногда даже не вполне формальной лексики. Беда в том, что шальные руки делающего зачастую работают быстрее, нежели самые разумные доводы рефлексирующего. Депутат не довел мысль до конца только по той причине, что от перегородки не осталось и следа…

— Лови батюшку! — гордо произнес Феликс, разметав по сторонам непрезентабельные зеленые обломки.

Отец Варнава (теперь, когда статус этого замечательного персонажа окончательно прояснился, я, с вашего позволения, буду называть его так), словно сопротивляясь тому, что его фигуру сейчас начнут метать, как бейсбольный мяч или какой-другой спортивный снаряд, решительно заворочался на плечах у нашего второго героя.

— Ты поосторожнее… — предостерег Витек, — он все-таки контузию перенес, да я с налету и не поймаю…

— Нет никакой контузии, — буркнул Феликс. — Отвечаю, к вечеру будет бегать, я умею (если надо) бить…

— …но лучше не надо!

— Это не вопрос!

Тут светский характер их беседы был несколько скомкан трехэтажным матом нагнавшего основную компанию военного специалиста. За Иваном на некотором расстоянии спотыкаясь семенил избежавший смертной опасности Курбашибузюкин. Неудовольствие бывшего прапорщика вызывало в равной степени как и это последнее обстоятельство, так и самодеятельное разрушение оргалитового заборчика, вкупе с массой других мелких, но болезненно-досадных обстоятельств, — суммируя воедино, Ваня сложил это в бесхитростную мысль, озвученную следующим образом (за вычетом брани):

— Вот, бля буду, в двухсотый, нет в десятитысячный раз убеждаюсь, что со штатскими вообще никогда иметь дело нельзя! Они (непечатно, непередаваемо) самую светлую мысль испохабят в своей простоте. Вот ты! — обратил он свой гнев на Витька, то ли потому, что тот просто попался под руку, то ли исходя из своего представления, что мой сосед (в отличие от прочей шушары) не окончательно потерян для прелестей несения строевой службы, а исходя из этого и для всего общества, — я тебе дал, абсолютно четкие и определенные инструкции. Неужели так сложно!? Да держи ты, магаданов моржов прибор, прямо батюшку! Поставь его на ноги! Поддерживай, макака басурманская, поддерживай! Видишь — он стоит, но все еще нуждается в вашей опеке! Среди таких как вы (непередаваемо, непечатно), он наверняка человек, на которого можно бы было положиться в дословном выполнении приказа, если бы… — тут он, изобразив бровями невозможную фигуру, напоминающую кривой и перевернутый с ног на голову Андреевский крест, обратил свои пылающие возмущением глаза на Феликса… — кстати, а это ведь наверняка ты устроил, я прав!?! Да с тебя и ждать нечего, кроме говна и мочи! Эй! — переменив тон с отеческого на с трудом поддающийся определению (но явно куда более недружелюбный) обернулся он назад, — дорогой товарищ (непечатно, непредсказуемо, сокрушающе всякие стереотипы в области обсценной лексики и крайне экспрессивно) бывший человек и слуга народный, добром прошу, не ходи за нами, не пугай свою удачу. Тебе она сегодня прёт — ты со мной встретился и жив остался. Но я не та цаца, на которую тебе дальше ставить придется. Уё…, дорогой ты наш товарищ, отсюда по добру, по-хорошему! Уёбывай!

Депутат Курбашибузюкин (Витек, как и большая часть нас с вами, не помнил фамилии этого импозантного сноба с бородой-эспаньолкой и седым клоком волос в черной шевелюре, но сразу же признал его в лицо), внял такому дружескому предостережению и счел разумным не сокращать дальше расстояние между собой и нашими друзьями. Но бежать (не будем уподобляться грубой манере Ивана называть своими именами вещи, которые можем в силу некоторых благоприятных обстоятельств воспринимать опосредованно и отрешенно) было больше, в общем-то некуда, так что он заметался, озираясь по сторонам, как беспомощный хомячок, которого шкодливые дети пожелали выпустить в дикую природу…

— Ладно, — сжалился наш Иван, у которого (если вы до сих пор не поняли) было золотое сердце, — член с тобой! Можешь, только ближе не приближаясь, уёбывать именно в нашу сторону… А теперь кто не понял — за мной! — проявил он все железонепробиваемые способности полевой риторики (несокрушимый металл в голосе, как жалкая метафора, для людей неспособных самостоятельно выстраивать нужный вербально-интонационный ряд), — и отстающих я больше не стану своей разъяренной жопой прикрывать! Потому что все мы сейчас дружно делаем… что!?! Правильный ответ — то, что я рекомендовал уважаемому Курбашибузюкину!

И, спрыгнув с бугорка вниз, он резво побежал, приглашая за собой не голосом и не жестом, но кажется (несмотря на всю беспомощность подобной метафоры) всем своим естеством, без остатка воплощавшим на данный момент, как казалось, всю неприглядную изнанку войны с ее эстетскими ужасами и плохо прогнозируемыми сюрпризами…

И Витя вместе с остальными последовал за ним, но сначала обернулся на секунду, дабы бросить последний взгляд на то страшное место, куда занесли его причудливые силы природы (или вполне имманентные проявления грозно-непостижимого того, что мы с ним по неглубокому нашему уму продолжаем считать природными силами). Нужно обладать чем-то несравнимо большим, чем мастерство, чтобы за ту же секунду (ну или по меньшей мере за сопоставимый отрезок времени) описать вскользь увиденное им. Впрочем, те из нас, у кого хватило ума не оказаться рядом, в подавляющем большинстве своем представляют сию удручающую картину по новостям CNN. Как заметил кто-то из телевизионщиков здание пылало (мы бы скорее сказали — оно медленно извергало из себя массивные клубы дыма). Кругом копошились военные, которые по-видимому осуществляли штурм (или готовились по приказу дружно осуществить таковой, но внешнему наблюдателю, не отягощенному избыточной фантазией, презирающей сами основы объективной реальности, не было никакой возможности зафиксировать эту готовность). На набережной с противоположной от горящего здания стороны реки столпилось множество ленивых зевак, — именно их житейское завороженное хладнокровие почему-то более всего раздражало невольно вовлеченные в действие стороны. (Под таковыми сторонами я имею ввиду многочисленные группы дезертиров и многомиллионную армию телезрителей, а не тех, кто штурмовал или отстреливался, — у последних просто не хватило бы времени бессмысленно зырить по сторонам!).

Было и что-то, чего не ухватили телекамеры иностранных журналистов (или же нашему другу только привиделось это!?). На самой середине моста, верхом на одном из танков, весь такой кругленький, гладенький, и непременно благодушный, восседал Пангеллаки, в своем белоснежно-белом кителе, — он весело беззлобно хохотал, уютно помахивая коротенькими ножками. Вите даже померещилось, будто порыв ветра донес слова веселого грека, обращенные к кому-то, находившемуся изнутри боевой машины:

— Ну Паша! Ну генерал! Ну Мерседес, удружил! Прекрасная прогулка перед завтраком, море позитивных эмоций! У меня (впервые за несколько месяцев) даже аппетит проснулся… А давай, когда мы этих клопов выкурим, устроим пикник на крышке этого голимого зиккурата?

Из танка очевидно отвечали, что вокруг запаленного здания слишком много угарного дыма…

— Ну и что, что дым! — беззаботно отвечал Пангеллаки (или светлый бесплотный образ его). — Паша, друг! Да мало ли в вашей Москве еще таких же, (но не подожженных) высоток! Что мы, крышу себе для завтрака не найдем!?

Заглушая всякий намек на ответ, по мосту (или над мостом, учитывая, что одно или другое совершенно невероятно не только в свете законов физики, но и любых паранормальных объяснений, столь популярных в те смутные дни) навстречу штурмовой колоне пронесся серебристый бронетранспортер. На крыше его с ловкостью акробата стоя лавировал Негодяев в желтых брюках и бутылочном сюртуке, — он корчил Пангеллаки самые гнусные рожи и показывал нос.

— Паша! — завизжал грек, — Звездани ему, гаду! Скорее зазвезди, а то уйдет! Бей вон туда!

Он ткнул пальцем в участок набережной, где (по наблюдениям профессиональных свидетелей) сгрудилось наибольшее количество досужего народа. Башня танка неповоротливо развернулась, и дала глухой залп в указанном направлении. Пангеллаки быстро-быстро засучил ножками от удовольствия и радостно захохотал.

— Ай молодца! Ну удалась, удалась шутка! Ну, Паша, ты друг! Я и не думал, что будет так весело!..

…Виктор же минут пять как бежал прочь со всех ног, и вряд ли смог бы все это увидеть. Они оказались в проходном дворе, когда откуда-то сверху в глаза ударил резкий свет и оглушительный свист предупредил приказ, данный тучным бородатым господином разномастной, но явно отличающейся крайним социальным благополучием массовке:

— Ага, попались, голубчики! А ну мочи козлов!!!

— Будем вести себя правильно, прорвемся! — сказал Иван на ухо Виктору, и ободряюще сжал его руку. — Сообщи тем, кто ближе, нехай не паникуют!.. Становимся полукругом, спинами друг к дружке. Говорю только я!

Несмотря на то, что компания не имела позитивного опыта воинской службы, этот приказ был выполнен с завидной расторопностью всеми, за исключением одного Гайдамакова. У последнего окончательно сдали нервы, — он развернулся и побежал назад, упал, поднялся нерасторопно и исчез в подворотне сильно прихрамывая. Несколько преследователей бросились за ним, несмотря на великодушное распоряжение не трогать сволочь, брошенное мимоходом тучным господином.

— Он все равно не жилец! Еще до наступления сумерек его в соседних дворах растерзают мародёры! — радостно сообщил этот новый знакомец (впрочем, Витя, забыв про животный страх от неминуемой и страшной расправы, — так очевидно работают защитно-психологические механизмы, — мучительно вспоминал, где и когда мог в самом недавнем времени видеть бородатого, одетого в слишком приличный костюм и благоухающего гаммой неправдоподобно-изысканного парфюма. Ни одно мало-мальски правдоподобное измышление на сей счет в голову не укладывалось.

— Значит так, — объяснял своим людям бородатый (оказавшийся чем-то наподобие режиссёра), — излагаю вкратце творческую задачу. Это реальное телевидение. Мы все делаем по-настоящему, поэтому без дублей. Вы рассерженные горожане. Только что вы перешли из лагеря буро-малиновой мрази на сторону сил правопорядка. В вас еще сильны зверские, неподвластные быстрому усмирению единой, общечеловеческой иудео-христианской цивилизацией инстинкты. Поэтому, поймав гнусных нелюдей Курбашибузюкина и Загорского, вы поступаете с ними так, как они и им подобные всегда поступают. Вы, на глазах у нашего оператора забиваете их до смерти. Он снимает, но сердце его сочится кровью отвращения и сострадания, поэтому должно быть видно, как дрожит у него в руках камера, и слышны всхлипы. Витольд, камера должна дрожать, но ни в коем случае не делать непрофессиональное движение — земля-небо! Визуальный ряд должен быть безукоризненным — во всяком случае, у зрителя не может сложиться ощущения, что это наигранно и вместо ненавистных всему прогрессивному человечеству так называемых профессиональных депутатов ему подсунули двойников из конкурса дублеров. Реальная смерть в реальном прямом эфире. Теперь насчет остальных. Убивать их не обязательно, достаточно поломать руки-ноги, отбить почки. Кому дороги почки, может в последний миг осознать свою кардинальную неправоту, и прикончить депутата. Витольд, крупным планом лица предателей. Но мой долг предупредить вас — эти злодеяния увидит вся страна. Так что ваш реальный выбор стать настоящим гнусным злодеем или остаться с отбитыми почками. Вам понятно!?

— Да некуда понятнее! — с садистской улыбочкой на лице выступил вперед Феликс. — Пора начинать!?

Не дожидаясь согласия со стороны слегка опешившего бородача, он развернулся к Загорскому:

— Прости, Олегыч! Обещаю, что только в самом начале будет чуточку больно! — после чего его кулак медленно впечатался в задрапированную пушистой бородой депутатскую челюсть. Загорский рухнул на землю, как мешок.

— Стоп! — отчаянно завопил толстый бородач. — Витольд, ты успел снять!? Смерть депутата славянофила от рук монаха-фанатика! Посмотрите на фактуру! Это символизм (хотя, пожалуй, и немного дурной, в плане пошлейшей избыточности). Но мы делаем реальное телевидение для реальных людей. Разве можно, живя в сраной Рашке, создать нечто реальное, не провонявшее в то же время эпической пошлостью и фантастически дурным вкусом. В нее можно только верить, как сказал нам Тютчев, подразумевая, что Россия это сильная вещь. Она пострашнее фантасмагорий Кафки и Борхеса будет… Сейчас, на примере этого монаха мы видим все, выпирающее наружу ее византийско-черносотенное убогое великолепие!..

Он задыхался, войдя в раз, и его непредназначенная для таких потрясений натура извергала (должно быть) целые ведра поту, с которыми никакому дьявольскому парфюму справиться было ужо не по силам!..

— Кто монах!? — отмахнулся от этого наваждения Феликс, и вдруг сообразив, по какой смехотворной причине возникла путаница, сорвал со своей головы клобук отца Варнавы и с некоторым ужасом отшвырнул далеко в сторону, — нет, это не мое, это вон его… Я нормальный человек и с раннего детства меня приучили равно опасаться, как чёрных котов, так и чёрных монахов. Это не суеверие, просто лишняя предосторожность не помешает. Вот он теперь пришел в себя, а всего какие-то полчаса назад я собирался его затоптать, как сейчас собираюсь сделать то же самое с Борис Олеговичем. И, гадом буду, я бы довел это свое намеренье до логического конца, если бы не та же самая осмотрительность! Теперь я об этом не жалею, и знаете, что вам скажу?! Вы (впрочем, как и я) недолюбливаете попов!? Можете сами растоптать вот его для своего реального телевидения, тем более что с меня и депутата будет достаточно! Только знайте, я успел заметить он (батяня, не депутат) милый и достаточно безобидный. Вряд ли он попытается бить вас в ответ, но не думайте, будто это сойдет вам с рук! Есть высшие силы, и (я уверен) они-то позаботятся…

— Витольд, ты это снимаешь? — поинтересовался бородач, который вдруг внезапно поскучнел, так что от его бесшабашно-агрессивного гонора не осталось и намека. — Это не надо было снимать… Эй кто-нибудь, поднимите с земли клобук, и верните его этому велеречивому гамадрилу. А ты, дорогой мой, одень шапочку назад и изображай из себя действительного монаха-фанатика, впервые переосмыслившего свою преступную полевую карьеру в свете гуманистической надежды общечеловеческого проекта. Загорский не может умереть от руки гопника, это было бы слишком плоско для реального телевидения.

— Я ясно сказал. Можешь одеть эту пофигень на себя, я же согласен для твоего сикильдявского телевидения играть исключительно самого себя, потому что это единственно равновеликая роль для такого человека как я. Что касается твоих хмырей и жлобов, я с десяток их спорву, прежде чем один из них дотянется до моей почки, скорее твоему Витольду предстоит заснять, как я отбиваю почки тебе, а потом ему, и это будет действительно профессиональная съемка, если ему удастся захватить в объектив собственный бездыханный труп. — Ребята! — обратился он затем к социально-опущенной ниже критического уровня массовке, — вы же русские. И я русский! До какой же поры мы будем терпеть на себе коммуникативное иго этого постыдного меньшинства, про национальную идентификацию которого вообще невозможно сказать ничего определённого?!

Эта короткая речь, произвела на представленный деклассированными слоями народ, некое впечатление, во всяком случае народ заметно разволновался и загудел, но и бородач был, надо понимать, не лыком шит, и имел продолжительный (пускай и функционально-ограниченный) опыт общения с широкими слоями масс, никакими косвенными связями не вовлеченных в постыдное взаимодействие с диктующими цивилизационную необходимость меньшинствами.

— Так! Всё внимание на меня! — вскинув вверх руку громко воскликнул он. — С каждой секундой промедления из нашей правдоподобной ситуации реально утекает драйв. Поэтому начинаем съемку по моему сигналу. Помните, что не должны останавливаться, до той поры, пока изуродованные трупы Курбашибазюкина и Загорского на наших глазах не превратятся в сплошное кровавое месиво. Что касается остальных, вам необязательно добивать их, но я не вижу и никакой уважительной причины оставлять кого-то в живых. Поступайте по своему собственному усмотрению, следуйте инстинкту, в конце концов, он никогда нас не подведет! Мотор!!! Поехали…

— На одну секунду отвлеку ваше внимание! — негромко, но внятно произнес Иван, поднимая вверх обе руки, — вы, вероятно, по-настоящему не воевали, но наверняка знаете, что это такое!?

Он покрутил своей гранатой, превратившейся уже в некий неразменный козырь… Деклассированные элементы притихли и на шаг отступили, впрочем, вполне прозрачно угадывалось, что ненадолго. Съемочную группу незатейливая угроза напугала куда сильнее, но и они сохранили достаточно мужества, чтобы продолжить делать свою работу.

— Только береги камеры, Витольд, — вполголоса посоветовал бородатый. — Уж не могу сказать, как нам удастся вырулить, но это будет вполне себе удачный ход, если только тебе удастся заснять…

Как бы там ни было, многократно выходивший из ситуаций и пострашнее, бывший прапорщик не мог наивно рассчитывать ни на что другое, кроме как просто выиграть немного времени. Этого наверняка удалось бы добиться, если бы какой-то выискавшийся в народе отморозок не выскочил вперед и не ударил его отпиленным куском трубы по руке. Граната, к ужасу расступающихся сторон выпала, и запрыгала по земле, звеня и подпрыгивая. Повисла кратковременная пауза, из всех без исключения присутствующих только бесчувственный Загорский, не пришедший окончательно в себя отец Варнава, и изначально знающий всю подоплеку Иван оставались невозмутимы.

Пугалка бывшего прапорщика оказалась обычной учебной болванкой. Скоро это стало понятно даже самому несообразительному из действующих лиц разворачивающейся трагедии.

— Вот оно значит как! — воскликнул, выплескивая из себя все накопившиеся разочарование, облегчение и желчь бородач, — вы не просто кровопийцы и душегубы, вы же вдобавок еще и жулики и трусы! Что ж! С тем большим облегчением я буду свидетелем вашей заслуженной страшной кончины!!!

Проговаривая это, он предусмотрительно пятился на достаточно безопасное расстояние от места предполагаемой развязки.

— Теперь нам ничего не остается, кроме как прорываться, — обернулся в полголовы Иван к Феликсу. — Я не хотел этой мясорубки, но у нас должно получиться…

Снизу вверх уставившись на первого из нападавших (не помню, упоминал ли я, что прапорщик был исключительно низкого роста), он здоровой рукой отправил противника в нокаут.

— Ого-го! — со своей безопасной стороны оценил мастерский прием бородач. — Витольд, шоу обещает быть зрелищным!..

Массовка топталась на месте, одинаково не решаясь как без страха ввязаться в битву, так и пуститься врассыпную, похерив обещанные помощниками бородача щедрые чаевые. Задние ее ряды, не рискующие немедленно огрести по морде и потому настроенные более смело неизменно напирали, в то время как передние лавировали, все не вступая в прямое рукоприкладство на неумолимо сжимающемся пространстве. Иван понимал, что через несколько мгновений дальнейшая конфронтация превратится в обычную свалку. Он сделал знак Феликсу и шагнул вперед, напирая на нападавших. В этот самый момент откуда-то снизу раздался дрожащий, но достаточно громкий голос:

— А я вспомнил, откуда вас знаю. Вы — Александр Тишинский! Правильно!?

— Стоп- стоп, — достаточно вяло скомандовал раздосадованный, но и заметно польщенный вниманием со стороны нецелевой аудитории бородач. По тому как нерасторопно, с ощутимым давно копившимся неудовольствием массовка начала сдавать назад, он почувствовал, что административный потенциал выработан до допустимого элементарной техникой безопасности предела и второй дубль с тою же пронзительной степенью документальной достоверности будет наверняка невозможен. — А ну-ка, покажись, кто это у нас там такой продвинутый!?

— Я, — краснея подал голос из толпы наш скромный герой. — Я Витёк…

— Ну-ка, ну-ка покажись, Витёк, — с любознательностью наткнувшегося на диковинную тварь энтомолога отозвался Тишинский, — а ты точно ничего не напутал?! Не может быть, чтобы такое забитое и неказистое быдло интересовалось программами для интеллектуально-мотивированных нормальных людей. Может ты меня с кем-то спутал? Это не я веду передачу «Поле чудес»… И программы про то как украсть и попилить лимон не рассчитаны на мой уровень…

— Не вы ведёте, — выступая вперед, отвечал Витек с убийственной честностью. — Но, как говорит мой крёстный, Игнат Степанович, на идею безнаказанно украсть и попилить вдохновили его именно вы. Программы специально нацеленные на осуществление специфики данного вопроса предлагали все более избитый и чреватый уголовным преследованием механизм…

— А твой крёстный (как ты его называешь), наверняка неглупый человек, — одобрительно качая головой отметил Тишинский, — ну а сам-то ты, скажи на милость, какого мнения о моей передаче?

— Не очень высокого, — с готовностью заметил мой герой, и видя, как мрачная тень набежала на верхнюю, неприкрытую косматой брадой часть лица знаменитого (надо полагать) телеведущего, поспешил добавить, — но все дело, надо полагать не в вас, а в Максе Вебере!

— О! — улыбнулся Тишинский, — надо же! Мы, оказывается, и такие имена помним.

— Я, видимо, должен буду вас разочаровать, — пожал плечами Витёк, — но мое непредвзятое мнение об этом вашем излюбленном герое самое что ни на есть сложилось плохое. Слишком далеко от реальных нужд современного простого народа излагает он свои учения. Хотя, как я понимаю, жил он в девятнадцатом веке, так что надо понимать все это недопонимание может проистекать от слишком значительного разделяющего нас с ним времени…

— Под современным народом ты вот их понимаешь? — уточнил телеведущий, окинув безнадежно-красноречивым взглядом всю собравшуюся в проходном дворе публику.

— А хотя бы и их… Но не их. Нас с вами…

Тишинский задумался.

— С плохими людьми ты начал водиться, Митёк… Вот что я тебе скажу напоследок.

— Витёк, — поправил его наш друг. — Люди они, может быть, и не очень хорошие, и будь на то моя воля, я бы может быть лучше с вами водился, только если ваш Вебер допускает возможным избивать их средь бела дня железяками, он точно морально устарел. Мне вот почему-то кажется, что Кронид Рыбаков никогда на такие рискованные эксперименты бы не пошел…

Тут на неприветливое лицо Тишинского набежала новая туча…

— Ты и этого жалкого неудачника сюда приплел, Митёк… (Прости, Витёк, я все время оговариваюсь). Не скажешь же ты, что он умеет делать телевидение?

— Допустим, окажись он на вашем месте, — уклончиво отвечал мой сосед, — он бы нас всех… отпустил.

— Ну, допустим, я тебя сейчас тоже отпущу. Поскольку ты хотя и связался с полчищем буро-малиновой нечисти, сам по себе парень неплохой, так что мой долг дать тебе второй шанс…

— Он бы нас всех отпустил, — выразительно повторил Витек, — А потом, конечно, всячески рассусоливал бы в прямом эфире свою благотворительность и человечность.

— Согласись (хотя ты, конечно, ни коя не мыслишь в телевидении), но хотя бы как зритель согласись, что на таком коктейле пошлых сантиментов и розовато-странноватых для взрослого мужика соплей, нормальную зрелищную программу не выстроишь?

— Соглашусь, — кивнул мой герой, — но зачем мне зрелищная ваша программа, если я, бесславно погибнув под ударами этих вот представителей, не доползу до экрана? Рыбаков не стал бы потакать кровожадным вкусам своего зрителя, но одновременно он не стал бы его и убивать? Верно!?

— Ладно, — потрясенный до глубины незамысловатой, но безукоризненной логикой, отмахнулся Тишинский, — ступайте с глаз моих долой. А ты, Митёк, (прости, Витёк, я помню) не водись больше с этими уродами. Помни, что ты чище и лучше их, и призван нести на радость настоящим людям гуманитарную миссию…

Это верно, — кивнул Витёк, вспомнив о коробках с детским питанием, которые остались в квартире на Пречистенке. — Вот только выберусь из этой переделки, так сразу же этим самым и займусь…

Они вполне приятельски пожали друг другу руки, после чего Витек с нехорошими (по мнению журналиста) товарищами, двинулись прочь из этого двора. Отец Варнава шел самостоятельно, слегка опираясь на плечо нашего друга, а Феликс привычно взвалил на свои плечи Загорского.

— Видишь, я не ошибся в тебе, мой друг, — шепнул священник на ухо Виктору, — Сегодня утром я говорил тебе, что ты, в самом скором времени можешь нам жизнь спасти …

— Вчера, — смущенно буркнул в ответ тот, — это было вчера.

А бывший прапорщик Иван поверг нашего друга в окончательное смятение, когда проходя мимо ущипнул его за локоть и пробурчал:

— Это действительно было мощно…

Вскоре они остановились на каком-то пустыре.

— Ну вот и закончена моя нехитрая миссия, — буднично сообщил военспец. — Дальше пути наши расходятся. Оставляю вас на попечение надежного проводника и уверяю, что все непредусмотренные обыкновенной мирной жизнью опасности остаются позади. Но тотальная война продолжается, пока мы еще живы. Так что, как говорил автор одной страшной и хорошей книжки: будьте бдительны.

— Спасибо тебе, — успел сказать за всех отец Варнава, потому что остальных, как обычно и бывает в подобных обстоятельствах, одолело, ни с того ни с сего, тотальное смущение — и ты не против, если я тебя теперь, на дорогу благословлю священническим благословением?

— Вообще-то я плохой человек, — разглядывая носки своих ботинок пролепетал Иван, — знаете, про прапорщиков анекдоты травят? Про то, что мы звери и скоты… Так вот всё это правда! И про меня…

— Ты ведь, надеюсь, крещеный? — не дал ему продолжить отец Варнава. — Больше ничего и не надо. Если желаешь исповедаться, отойдем в сторонку…

— Нет-нет-нет!!! — отчаянно сопротивлялся прапорщик. — Мне пока рано… Не достоин я…

— Для того и…

— Да знаю я эти ваши байки! — отмахнулся военспец, — но только вы тоже меня поймите… Хочу, чтобы все было честно, а сейчас… Не надо, не надо!!! — повторил он. — Знаю все, что вы в таких случаях говорите. Только еще не время, понимаете?

— Так ведь можно и опоздать… — сказал Варнава строго.

— Да, — кивнул Иван, — можно, я понимаю. Но не время еще. Вы там за меня вспоминайте, как это у вас там делается… Я крещёный, как же без этого, когда каждый день под Ним ходим!? Зовут меня Иваном… Так и зовут, это не боевое прозвище никакое…

— Я сразу понял, что так и зовут, — улыбнулся отец Варнава. Потом вздохнул, перекрестил военспеца и заговорил совершенно другим, деловым тоном, — я так понимаю, ты собираешься вернуться назад?

— Правильно понимаете. Там еще остались люди, которые хотят уйти.

— Меня с собой не возьмешь? Понимаю, что, когда ты нас выводил, ты и мою жизнь спасал… Только ведь я-то тебя об этом не просил? Не пойми это как упрек, я тебе благодарен, и в случившемся вижу проявление, в том числе, и Высшей Воли, но… Теперь я бы хотел вернуться, чтобы завершить начатое. Там еще остались люди, нуждающиеся и в моем попечении…

— Не возьму вас. Вам туда нельзя. Вы только мне мешать станете, другим таким как я. (Ну а я не один такой, разве вы не поняли? Не все военные желают славно умереть, погубив вместе с собой как можно больше народу). И сделали вы все, что могли. Не потому, что не осталось тех, кому вы нужны, а потому что сделать больше ничего не удастся. Разве что шептать эту вашу белиберду за живых и за мертвых (вы извините, что я так говорю — вы шепчите, шепчите, от этого хуже не будет). Только ведь ее и отсюдова шептать можно, верно?! Совсем необязательно вам сегодня помирать, (а ведь если я вас сейчас с собою возьму, то все равно что считай убью, а возможно и сам погибну из-за вас). Так что нет, пока!

Затем Иван повернулся к оторопевшим Витьку и Феликсу.

— Слышали, черти, как кричит выпь? — он издал жуткий диссонирующий звук, — говорят, что так воет собака Баскервилей. Только это шутка.

От опорной стены неподалеку, отделилась фигура человека неопределенного возраста в свитере, кожанке, джинсах и альпинистских ботинках. Длинные густо-черные волосы собраны сзади в хвост, достающий почти до пояса.

— Привет, Аронов, — сказал Иван.

— Привет, Дидурин, — отвечал неопределенного возраста человек. — Рад, что тебя опять не убили.

— Хочешь сказать, рано или поздно это случится?

— Хочешь поострить?

— Ты же знаешь, что я не умею. Я прапорщик. У нас не бывает чувства юмора.

— Ладно, ладно… Не заставляй себя жалеть. Это твои ребята?

— Не заставляй повторять очевидное. Да, это они.

Аронов придирчиво оглядел наших друзей, после чего между ним и бывшим прапорщиком разгорелся небольшой спор, поводом к которому послужила (если вы сами не догадались) личность депутата Курбашибузюкина. Этот Курбашибузюкин, надо полагать, на тот момент являлся настолько одиозной фигурой, что не мог просто кануть из истории, тихо и по-английски, как это обычно случается с менее неоднозначными личностями, выходящими своевременно в тираж. Аронов недоумевал, с какой такой блажи Ивану понадобилось спасать именно печально известного депутата, в то время как возможно было ограничиться несколькими простыми хорошими людьми. (О Загорском, которого Феликс по-прежнему держал на плечах, Аронов не вспоминал, то ли испытывая к последнему некоторую симпатию, то ли просто потому, что явление Борис Олеговича, пускай и в крайне плачевном состоянии, не было для него таким уж сюрпризом). Иван реагировал на подобные претензии все больше молча, отделываясь разве что репликами, вроде:

— А что бы ты на моем месте? Надо было дать его убить?

или:

— Ну, конечно же, можешь оставить его и пусть выбирается сам… Какого, скажи, лешего, я должен разделять ответственность за твои решения!?

— А с какого я должен отвечать за твои?

Воспользовавшись заминкой, отец Варнава снял облачение, переодевшись обратно в джинсовую пару.

— Очень хорошо, что тебе удалось сохранить мой дорожный костюм, — обратился он к Феликсу. — Как я понимаю, нам сейчас предстоит небольшое путешествие по подземной Москве, а ряса далеко не та одежда, которая может предназначаться для подобных опытов.

— Извините, что пришлось вас вырубить, — буркнул в ответ тот, избегая смотреть священнику в глаза. Вообще, чем дальше отступало ощущение близкой опасности, тем больше беглецам отчего-то становилось не по себе.

— Ладно, позвольте уж и мне вмешаться, — подал наконец голос сам Курбашибузюкин. — Вы, как я понимаю, диггер?

— Что-то вроде того, — с кислой физиономией отвечал Аронов, тоже отводя глаза, — я этим занимаюсь. Лет десять.

— Меня вы, надо полагать, не очень жалуете? Простите, это был риторический вопрос. Но вы ведь там, по своим тоннелям водите экскурсии?

— Случается.

— Тогда мы можем считать, что я, в качестве частного лица обратился к вам с просьбой провести для меня экскурсию за разумную, разумеется, цену!? Поверьте, что я совсем не богатый человек, а вы, мне кажется, не прожженный негодяй, который станет злоупотреблять моим бедственным положением…

— Хватит, — перебил его Аронов с отвращением, — мне противна сама мысль, что приходится иметь дело с вами, так неужели вы думаете, что я стану брать ваши деньги? Отдайте их вон попу, или пожертвуйте на реабилитацию политически репрессированных. Ладно, пошли.

Отец Варнава еще раз перекрестил отставного прапорщика. Виктор и Иван неуклюже обнялись. Феликс с некоторыми колебаниями последовал примеру своего друга.

— Чего бы там ни было, я против тебя ничего не имею, — пробормотал он, — в конечном итоге, от тебя есть и добро и польза…

— Тебя бы на месяц в мой взвод, возможно из тебя вышло бы что-то вроде человека…

Долгие, но одновременно скомканные прощания являются (быть может) одной из наших главных национальных особенностей. В конце концов, они разошлись, и у каждого оставалось ощущение, что он что-то недосказал другому…

[1] «Не люблю это слово, используемое в подобном контексте, — отметил наш студент, — и по возможности никогда не употребляю, но к сожалению оно крепко застряло в обиходе…» «А ты как будто извиняешься, — с укором заметил Галактион Харитоныч, — а не надо. Умный человек поймет, а на дурня не трать времени». «А я и не думал!» — заметил студент. «А вот и прекрасно!!!»

[2] Здесь наш футуристический рассказчик, нужно признать, сильно упреждает события и перегибает палку…

интермеццо 2

— Выпьем же! — сказал Джавдетов, наклоняясь, чтобы выглянуть в запотевшее окно забегаловки, где в ранних зимних сумерках угадывались контуры здания Белого Дома.

— Можно, — покладисто поддакнул Бэтмен. Они чокнулись. Джавдетов деловито крякнул, высоко запрокинул голову и вылил содержимое рюмки себе в горло. Бэтмен очевидно расправился с содержимым своей рюмки решительно, но менее эффектно, потому что она опустела незаметно. Залакировали пивом.

— Будем здоровы? — предложил запоздалый вариант тоста Бэтмен. Джавдетов пожал плечами.

— Ты закусывай, закусывай… Мы вступаем в такой возраст, когда здоровье уже надо начинать беречь…

— Знаешь… — сказал Джавдетов. — Я давно уже пережил этот возраст. И я не гурман. Я пью, потому что я пью…

— Как Портос…

— Что!? Какой еще такой Портос?! Хочешь сказать, что ты читаешь Дюма?!

— Ну да… — Бэтмен не то чтобы смутился, или был озадачен, потому что удивить чем бы то ни было фигуру такого легендарного уровня, как он было решительно невозможно. И если бы ему пришло вдруг в голову удивиться, то правила игры не предполагали такого исхода. Поэтому ему ничего не оставалось, как просто поднимать бровь. За последние годы Бэтмен исключительно поднаторел в освоении этого жеста. К сожалению, капюшон его куртки всегда оставался поднят, так что мы не имеем возможности оценить, как эффектно у него выходило поднимать бровь, — ну да, я вообще иногда читаю книги. Нормальные книги, не из тех, что мы с тобой издаем и распространяем.

— Ага, понятно… А я вот считаю читателей Дюма идиотами!..

— Может быть, — дипломатично ушел от ответа Бэтмен, приподымая другую бровь…

— Выпьем что ли? — сказал Джавдетов после продолжительной паузы. — Странный какой-то разговор вытанцовывается…

— Не без того, — согласился Бэтмен. — Что ты там все время смотришь?

Джавдетов наклонился, чтобы посмотреть на почти неразличимое в сгустившейся тьме здание.

— Февраль, — задумчиво произнес он. — Слякоть… Пастернак. Ненавижу тех, кто пытается банально цитировать поэзию…

— Я не цитировал поэзию, — сказал Бэтмен. — И вообще, с трудом понимаю, о чем ты тут говоришь…

— Я говорю о том, что несколько лет назад я защищал это здание. У меня даже где-то имеется медаль.

— Да ну! — искренне удивился Бэтмен. — Я тоже принимал в этих событиях некоторое участие… Ты можешь помнить.

Джавдетов заметно напрягся.

— Тебя там, насколько мне не изменяет память, там тебя и рядом не стояло. Насколько я могу судить, ты ведь тогда сидел?

— Если мне не изменяет память, тогда я уже почти год, как вышел… И какое это вообще может иметь значение?

— Такое, что ты пытаешься примазаться. А я такого не люблю.

— Да совсем даже не пытаюсь примазаться, — подвигал бровями Бэтмен. — Если хочешь знать, я совсем даже не люблю вспоминать то время. Если же сейчас я позволил себе что-то в этом роде ляпнуть, то только ради того, чтобы выразить солидарность.

— Спасибо тебе, — кивнул Джавдетов, — то есть, я конечно же сказал бы тебе спасибо, если бы испытывал хоть какую-то солидарность с теми, кто защищал вместе со мной этот гребаный белый дом! Вот, ради примера, Элла Памфилова![1] Это ничтожество сделало себе карьеру на том, что неоднократно светилась в нужном месте в нужное время, а кроме того, что можно поставить ей в заслугу!? А-а?!.. Нечего! Или возьмем такого далеко неоднозначного, на сегодня не вполне заслужено забытого персонажа, как Бориса Загорского…

— С Загорским я как раз тогда и работал! — вставил в его монолог Бэтмен.

— Да ну! — с сомнением покачал головой Джавдетов. — И как же ты с ним работал, прости, если Борю я помню, а тебя ну совсем не помню!? Мы, между прочим, большое количество жигулевского выпили с ним, на тех баррикадах…

— Прости, конечно, но я в свою очередь не помню, чтобы Загорский что-то такое там в это время пил, — сдержанно недоумевал Бэтмен. — То есть, я всегда подозревал, что у него была запасена тайная заначка, к которой он исподтишка прикладывался, когда мы не смотрели, но это мог быть коньяк, или вискарь, на самый худой конец водка, но никак не пива. От пива ему регулярно хотелось бы пописать. А этого не происходило.

— Мы про одного Загорского говорим?! — испытующе уставился на Бэтмена Джавдетов. — А то Боря в девяносто втором бросил пить. Что и явилось, по-моему, одним из главных источников всех его бед, поскольку он сразу же ввязался в нехорошую компанию… Короче, наша победа не принесла плодов, по одной простой причине. Мы все ведём себя просто как животные.

— Вот я и говорю! — оживился Бэтмен. — Не мог он пить в октябре девяносто третьего, если уже в девяносто втором завязал… Разумеется, никто никогда не мешает им развязаться, но, гадом буду, в кремлевском буфете он хотя и зыркал так вот нехорошо по сторонам, но держался. И оставался трезв. Как стеклышко.

— Ха! — воскликнул Джавдетов, подрываясь с места во весь свой невысокий рост, — ха-а!!!

— Говори яснее, — порекомендовал Бэтмен. — Я человек простой и научных степеней, быть может, и не имею. Различаю сарказм, но не схватываю намека…

— Всё дело в историческом сознании, — напустил пущей загадочности Джавдетов…

— Да говори уже! Что за хрень есть это твоё… сознание?

— Ты, как и Борис, попал в дурную компанию. Ты был там в девяносто третьем, не в девяносто первом!?

— Где?!

— Да ясен хрень где… В БэДэ!

— Ну да, это, по-моему, очевидно, — кивнул Бэтмен. — В девяносто первом я, как ты не забыл помянуть, сидел…

— Это значит, что вас расстреливать нужно было, а не медальку тебе давать!..

— Не знаю, как насчет расстреливать… — довольно сдержанно реагировал Бэтмен, — а вот насчет дурной компании ты явно загнул. Предположим, я не самый хороший человек…

— Ты!? Отличный — в отличие от других. Если же сравнивать тебя с королевой Викторией, или матерью (нашей) Терезой, то да… Полное говно.

— Так может статься, что и Загорский принадлежит к компании, заставляющей нас мечтать о лучшем…

— Борька!? Могу переадресовать те же слова, что только что сказал тебе. Хороший мужик. Нормальный. На общем, вполне удручающем фоне…

— Тогда я тебя поймал! — торжественно сообщил Бэтмен. — То есть сам ты загнал себя в ловушку. Загорский — ничего, я (вроде бы) тоже, но вместе мы составляем дурную компанию. Потому что, когда я оказался внутри этого самого Белого (вашего) Дома, со мной и с Загорским напрямую общались люди, которые на порядок лучше и чище меня и его…

Последовала продолжительная пауза…

— Ну… Выпьем что ли!? — предложил Джавдетов, наклоняясь, чтобы в очередной раз разглядеть интригующее их обоих здание, — к этому моменту зажглась внешняя подсветка, позволяющая ясно рассмотреть детали, — оставалось провести пару раз рукавом по запотевшему стеклу. — Знаешь, потому я и говорю, что ты напрочь лишен исторического сознания…

— Потому что я не сливаю тех, с кем делил критические минуты? — иронически поинтересовался Бэтмен. — Или потому, что не люблю напиваться без хорошей закуски!? Деушка!!! Нам, пожалуста, еще две (2) шаурмы!!!

В этот самый момент их идиллию нарушил тлетворный дух. Его источал небольшой человек в доисторическом пальто, или если мы будем цепляться к словам, то скорее это было пальто этого человека…

Но, восприятие наше устроено таким образом, что источающий скверный запах гражданин (господин, товарищ, гуманоид, homo sapiens, или, если вам так будет угодно — homo ludens, потому что при вонючем господине имелся некий музыкальный инструмент, вкупе с зачитанным до плачевного состояния томиком стихов известного поэта, кажется Заболотского) мог бы еще долго оставаться неопознанным источником раздражения, если бы не сам подал голос:

— Витя!? — воскликнул он, — неужели же это ты!?!

— Простите, — переспросил Бэтмен и предупредительно повел бровью.

Скверно пахнущий человек мялся и не знал куда девать от смущения руки…

— Это я Стёпа… Стёпа Захарченко!

— Мне очень приятно, Стёпа… Надо думать, мы были знакомы?..

— Ну как же… А ты не помнишь!? Мы же ехали в поезде…

— Это очень хорошо, Стёпа. Но ты не напомнишь мне, откуда и куда?.. И главное — в какое время?.. Видишь ли, в последние двенадцать лет я езжу в поезде достаточно часто, чтобы это вызывало во мне какие-то положительные эмоции… Не реже двух раз в месяц. Но… разумеется, — тут же поправился Бэтмен, — я очень рад тебя видеть, Стёпа. Ты ведь Стёпа??

— Стёпа Захарченко, — повторил человек, — мы тут как раз намедни про тебя с Вальтером вспоминали, то бишь с Алексей Никитичем, и с Галактионом, с Галактионом Харитонычем. Харитоныч, если помнишь, это его фамилия, не отчество!..

— Стёпа! — воскликнул Бэтмен, на которого снизошло неожиданное просветление. — Конец сентября девяносто третьего года, странные люди в простынях, поезд в огне (и нам не на что больше жать), джаз!?

— Точно! — просиял человек.

— Девушка! Не две, три (3), шаурмы, и еще одну рюмку, нет… Стакан! Большой граненый стакан моему старому боевому другу и товарищу…

— Это довольно пошло, — вставил свое слово Джавдетов…

— Слушай, друг!.. Не буду тебя утомлять, и ты можешь идти. Как ты можешь продолжать не признавать, оправдывая это своим историческим сознанием, тот факт, что мы с тобой занимались когда-то (хотя и не синхронно), одним и тем же достаточно глупым делом, защищая этот никому не нужный оплот правового (мать его) государства, — Виктор склонился, в свою очередь, чтобы указать Джавдетову на подсвеченные очертания многократно, к месту и не к месту поминаемого здания. — Только, знаешь что, друг? Вот перед нами человек, интересы которого мы (так или иначе) не могли отстоять. Единственное, чем я могу компенсировать свою вину перед ним, и его друзьями — вот уж кому действительно не повезло, это зайти сейчас в ближайший магазинчик, купить самую дорогую бутылку вискаря и подарить им, чтобы они распили её за наше здоровье. Ты со мной?

— С тобой, — предложил Джавдетов после некоторого колебания. Он вытащил из кармана какие-то деньги и, не пересчитывая, положил их на край стола. — Друг, извини — ты мне не нравишься. Тебя Стёпа зовут!? Сходи в баню… Но не пойми это, как выражение неуважения. Только за одно то, что ты существуешь в подобных условиях, следовало бы давать медаль. Как мне…

… На некоторое время в забегаловке с видом на Дом Правительства воцарилось молчание…

— Так выпьем что ли?! — нарушил его, наконец, Джавдетов…

[1] Все наши рассказчики, как один солидарны в том, что не разделяют данное мнение С. Джавдетова…

хлеб, вино, котлеты…

Наверно мне не следует утомлять вас описанием особенностей продолжительного путешествия наших друзей по подземному чреву Москвы? Мы все-таки давно живем не в эпоху Виктора Гюго, когда в подобных пространных отступлениях был свой смысл и свой шарм. Подземная одиссея депутата Загорского и его свиты это отдельная, крайне захватывающая и занимательная временами повесть, — вернее сказать, — у нас в запасе достаточно материалов, для создания подобной истории и наверное, рано или поздно таковая увидит свет, но приключения в недрах земли не имеет почти никакого отношения к происходившему в это время на бренной её поверхности. Беглецы провели в подземелье двадцать с лишним (или чуть менее того) часов, пили чай и отдыхали в тайном логове Аронова, спасались бегством от неких странных серых существ, которых случайная молва окрестила мутировавшими гигантскими крысами (наш проводник напротив, склонен был считать этих тварей одичавшими гуманоидами), и под конец пути утратили всякое ощущение времени.

Но вот (представьте себе, наконец), — скитание бесприютных душ по лабиринтам мертвого царства подошли к концу. Наши друзья оказались в некоем, освещенном сорокаватными лампами накаливания подобии древне-вавилонского зиккурата. Исполняющий функции провинциального Вергилия Аронов, сообщил, многозначительно понижая голос, что они теперь находятся в подвале главного здания универа — (сокращенно ГЗ).

— Ты это к чему? — озвучил общее недоумение аудитории мой Витек.

— Прежде всего, это значит, что скоро мы расстанемся, — отвечал не слишком разговорчивый заместитель Вергилия, — где-то здесь, в одном из ярусов, есть вентиляционная труба, проходящая под книжной лавкой Джавдетова. Именно там я предполагаю вывести вас на поверхность.

— А просто подняться по лестнице нельзя? — спросил Витек.

— Просто так нельзя. Там дверь заперта снаружи, и висит навесной замок…

— А-а извини!... Я просто подумал — революция и все такое… Рушатся социальные перегородки. Неужели имеет такое значение какая-то там, запертая старухой-уборщицей дверь?!

— Для вас может и не имеет. Для меня, рассчитывающего и дальше совершать свой извилистый путь по этим юдолям, извини, но важно соблюдать границы, установленные в том числе и этой сумрачной старухой. Она не замечает, как я гуляю по ее подвалам, я не трогаю ее замки…

— Понятно… Знаешь, пусть будет туннель… И эта книжная лавка, со страшным человеком кавказской национальности в конце…

Кавказская национальность являлась одним из знаковых неологизмов той смутной поры, против активного словоупотребления которого вяло сопротивлялась последняя чахлая интернациональная поросль… (Впрочем, при достаточно детальном рассмотрении становится понятно, что именно эта формальная, стремящаяся к самоисчезновениюгруппа, и ввела данный оскорбительный концепт кавказца в обиход, дав ему карт-бланш на долгое, всепроникающее существование)…

— Я никогда не видел человека с этой фамилией, — достаточно откровенно сообщил беглецам квази-Вергилий, — хотя, если придираться к мелочам, он скорее друг степей, среднеазиат, нежели жизнерадостный долгожитель-горец — любитель молодого вина, свежеизжаренного нежного мяса барашка, и продолжительных (пускай и немногочисленных) любовных связей…

— В отличие от жителей скучных мегаполисов эти на практике подтвердили своё умение жить, — сдержанным кивком головы констатировал Феликс. — Впрочем, нам, белым людям задумываться о подобных вещах ни к чему…

Подвал представлял из себя многоярусный лабиринт коридоров, по бокам которых располагались многочисленные, по большей части наглухо запертые двери. Полы этих коридоров были покрыты желтовато-розовым напылением, чем-то напоминающим ухоженные дорожки классического английского парка. Изредка дорогу нашим путникам лениво перебегали упитанные крысы, — эти бесстрашные, хотя и не принадлежащие к вышеупомянутой породе мутантов твари, ощущали себя здесь скорее хозяевами, и довольно снисходительно косились на непрошеных гостей…

Перемещаясь с этажа на этаж, Аронов, казалось наугад, открывал незапертые двери, пытаясь найти потайной лаз. Наконец его попытки увенчались успехом… Минут десять они полуизогнувшись ползли по круглому бетонному тоннелю, пока проводник не распахнул люк, ведущий вверх, в некое пространство под полом, над которым ощутимо торжествовала жизнь… Аронов сдвинул сколоченный из нескольких досок щит наверху, — таким образом наши беглецы оказались в той самой, принадлежащей Джавдетову книжной лавке, где несколько студентов-гуманитариев рассматривали расставленные на полках новинки, а двое продавцов, несмотря на утренний час, открыто предавались распитию какого-то крепкого напитка.

— Привет Аронов! — хором воскликнули книгопродавцы, — привет хоббиты…

— А!? — закрывая рукой глаза от нестерпимо яркого света, среагировал Феликс, — они чего?

— Они намекают, что своим неожиданным появлением из-под земли, ты и твои товарищи напомнили им героев трехтомной эпопеи английского писателя Толкина… Это необидное сравнение, — дружелюбно пояснил проводник.

— Не знаю такого, — покачал головой наш мнительный приятель, — но готов поверить на слово, что они не пытались нас оскорбить…

— А то что? — поинтересовался один из книгопродавцев, добродушный рыжеватый и круглолицый, — бить станешь?

Другой, мосластый и небритый, напоминавший оживший и сбежавший экспонат палеонтологического музея, из солидарности икнул.

— Наверное это был плохой писатель, — предупредительно ушел от прямого ответа Феликс. Сейчас ему меньше всего желалось создавать на пустом месте конфликт.

Рыжеватый презрительно фыркнул, проронив нечто не предназначенное для ушей моих героев, но, по прискорбному стечению обстоятельств, Феликс обладал отличным слухом и уловил:

—…можно подумать… водопроводчик… судить о литературе…

— Водопроводчик? — повторил Феликс, вопросительно глядя на Аронова.

— Ну да… — пожал плечами тот, — они считают, что я занимаюсь трубами. А вы, следовательно, мои коллеги. Ну, пока! Заболтался я тут с вами, на поверхности. Выход наружу, думаю, найдете без моей помощи…

И отвесив неглубокий церемониальный поклон, заместитель Вергилия исчез также неуловимо, как и появился…

— Между прочим, — уточнил свою позицию рыжий круглолицый человечек, коего нимало не смутило исчезновение Аронова, как до того не удивило и его появление, — когда я говорю «водопроводчики», я, разумеется, иронизирую. Полноте будет-с Харонову нас тут за полных дурачков считать. Если по-хорошему разобраться, мы с моим другом Кукуевым не копоть тут с окладов счищаем, мы просветительскую миссию выполняем, торгуя интеллектуальной литературой. И гуманитарную тоже, между всего прочего.

Витёк опять-таки не к месту, в который раз вспомнил об оставленных коробках с детским питанием и некстати загрустил…

— Говоря, совершенно издевательски, о водопроводчике-Х-аронове, я даже, если вы не заметили, скрестил пальцы совершенно особым образом, — продолжил развивать свою мысль круглолицый человечек, наглядно демонстрируя беглецам, каким именно манером ему пришлось скрещивать пальцы. — То есть, вы меня понимаете?

— Еще лучше поймем, если вилять перестанешь, — кивнул Феликс. — Говори напрямую, а то просто задолбал уже!

— Так быстро!? — в притворном изумлении отпрянул рыжеватый, — но вы же это не всерьез?! Просто не представляю, как я человек русский, можно даже сказать христианский человек, с таким вот грузом на душе существовать буду!

— А ты попробуй, а то, как бы хуже не вышло…

— А-а, значит вы же мне и угрожаете? — просиял круглолицый человечек, — так даже проще будет. Я-то хотел по-доброму, по-христиански…

— Молодой человек! — перебил его отец Варнава. — Не имею права судить, насколько действительно бескорыстны ваши намерения, но христианство прошу сюда не приплетать… Ни к чему это.

— А вы, надо понимать — человек верующий, — поинтересовался рыжий (Варнава, если вы не забыли, опять переоделся в джинсовую пару, а облачение сложил и упрятал в пакет).

— Правильно полагаете.

— Так это вообще устраняет между нами риск всякого недопонимания. Кукуев, я же говорил, скоро кончится твоя черная полоса и вот они — именины сердца. Веселись и ликуй, Кукуев, человек несущий людям горьковатую радость простого книжного слова, ибо настали твои деньки. Я напоминаю, как на духу, — обратился он к нашим друзьям, —что верующим людям, в отличие от нас недостойных, не пристало лгать и выкручиваться.

— Заметно, ты весь изошелся, как пеленгас на сковородке, — буркнул Феликс.

— Как кто!? — не понял рыжий, — ты, наверное, имел ввиду угря!?

— Угорь он худой, а ты вон какой… Гладкий. Но интуиция точная, так что валяй, не юли.

— Отлично. У нас с другом есть представление о том, чем именно занимается Харонов. Воспрянь, Кукуев! И мы наверняка знаем кто такие вы, откуда вы, и зачем пришли.

Он понизил голос, поманил Феликса пальцем поближе и сообщил конфиденциально:

— У моего друга Кукуева проблемы с выпивкой, наркотиками, азартными играми и с женщинами. Не с одними только женщинами, в строгом смысле, а вообще с половыми партнёрами…

— Он что… — в ужасе и отвращении отшатнулся Феликс, — правда!?!

— Тише ты, тише, — зашептал рыжий. — В строгом смысле нет, конечно. Просто, он иногда так себя ведет (не вполне разумно), что мужчины, и женщины, и прочие там гномы, короче все разумные существа чувствуют слабину и имеют его по полной. В том числе и в интимном, непереносном смысле. Так что, даже строго говоря, да…

— Какая гадость… — только и сумел вымолвить Феликс и посмотрел по сторонам, ища сочувствия и поддержки у сообщников, но они, кроме отца Варнавы, прятали глаза.

— И чем, по-вашему, мы бы могли ему помочь? — поинтересовался последний. — Его, как я понимаю, как раз устраивает такое положение вещей?

— Вы очень проницательны, — кивнул рыжий, — вы, наверное, в церкви работаете? Извините, что я интересуюсь, но пока вы рот не открыли, по вашему виду вот так просто и не скажешь… Но я угадал.

— Интересно, на основании каких моих слов вы сделали вывод, — сухо поинтересовался священник. — Вообще-то я нигде не работаю. Но да, служу…

— Отлично, мы друг друга поняли, — оживился кругленький человечек, — Меня Мотя Петухов зовут. Мотя — это Матвей, и да я русский, и вы угадали, меня заводит, когда мое имя вызывает у визави нехорошие чувства с антисемитским душком… А вообще-то мы с вами люди родственных профессий. Я жулик…

Отец Варнава брезгливо пожал плечами, давая однозначно понять, что все вышесказанное остается на совести г-на Петухова, и ни он сам, ни его друзья не давали для подобных откровений никакого повода.

— Зря вы так, — правильно истолковал его жест рыжий. — Я, конечно, человек плохой, но никогда никого не обижал, не гулял под ручку ни с государственным чиновником, ни с государственным преступником, и не выскакивал из преисподняя земли, смущая покой честных мошенников и распугивая у них клиентов. Он, — здесь Мотя ткнул пальцем в Загорского, — убийца и душегуб, а вы, святой отец, с ним заодно, следовательно, и ваша церковь мало чем отличается от тех мародеров и палачей, которым мы намедни дали заслуженный и законный отпор. Извините за пышный слог, и не поймите неправильно. Я не против Бога, как такового, и не буду даже гнать вам пургу про ту муть, которая лежит у меня на сердце. Я хожу в церковь два раза в год, под Рождество и на Страстную неделю (видите, я даже изучил всё про все ваши праздники), я выполняю формальности, чтобы не угодить в ад по ошибке, конечно, но скажу вам прямо, я также интересуюсь альтернативами. Вы в курсе, что в амурской тайге объявился новый пророк!? Если дело его выгорит, христианство начнет свой путь, так сказать с чистого листа, с перезагрузки, а вы, как кагэбэшники и фарисеи останетесь не у дел. Опять же, с Юга, из Малороссии наступает вам на пятки страшное братство конца Ивана Даниловича. Сегодня заходил ко мне их эмиссар, объяснил, что состоявшийся вчерашнего дня расстрел ваших соратников не менее, как апокалипсический знак. Пусть будет так. Мне приятно осознавать, что над абсурдной жестокостью непридуманного мира сияет высший смысл. Ой, что это меня на красноречие потянуло…

Пока он болтал, звероподобный Кукуев не терял времени даром. Под каким-то предлогом выдворив из лавочки наружу всех завсегдатаев и прочих редких посетителей, за исключением одного непонятливого молодого человека, он запер входную дверь на задвижку.

— Приходится зарабатывать на свой кусок хлеба с маслом, — прокомментировал Мотя Петухов, потирая аккуратные ручки, — уж не обессудьте, у нас имеются представления о совести, и о порядочности… Но все ведь хотят жить, надо и это понять!?

— Чего вы хотите? — спросил отец Варнава прямо. — Денег у нас все равно нет, а если бы и были, я не веду дел с шантажистами.

— С шантажистами, — повторил Мотя, явно испытывая непонятное удовольствие, — а вы, святой отец, за себя или за всех отвечаете!?

— Разумеется за себя. И лично вам я никакой не отец, и уж, что совершенно точно не святой!

— Как хотите, — с лёгкостью согласился Петухов, — я, можно сказать, употребил это обращение с единственной целью засвидетельствовать естественное уважение. А вы в курсе, что как христианин, не должны проявлять высокомерие к униженным и угнетенным, представителями коих я и мой друг Лёха в полной мере выступаем?

— Я не Христос, а вы не Иуда. И даже не так называемый митрополит Введенский. Так что не отклоняйтесь от темы, — посоветовал священник.

— Приятно иметь дело с деловыми людьми. Итак, выворачивайте карманы.

— С чего бы это? — поинтересовался Феликс, сжимая кулаки. — Даже не принимая в расчет наше численное превосходство, я вас с товарищем по стенке размажу, и одной рукой.

Петухов быстро прикинул что-то в уме, кивнул и подставил нашему агрессивному приятелю щеку, точнее ухо…

— Ударь меня, — попросил он, — только пожалуйста не калечь.

— С удовольствием, — отозвался Феликс и незамедлительно выполнил просьбу, так что рыжий не только не удержался на ногах, но еще и, падая, сумел опрокинуть на себя книжный стеллаж.

— Еще? — предупредительно поинтересовался наш терминатор. — Или хватит…

— Если тебя не затруднит, — попросил рыжий, приподымаясь на локте, — я бы попросил подбить мне глаз, только деликатно… А взамен гарантирую, что не стану звонить по ноль два в ближайшие двадцать минут. Лёха, да не стой ты столбом! — неожиданно прикрикнул он на своего подельника. — Бери монтиковку, ломай сейф. Будем брать кассу Сократа Казбековича, надеюсь это покроет наши издержки за вековое унижение перед черножопыми и узкоглазыми… А ты, — обратился он теперь к стоявшему столбом непонятливому молодому человеку, пойдешь свидетелем. Взамен гарантирую, что Казбекович никогда не узнает, как ты у нас тут в течение года приходил и безнаказанно книжки тырил…

— Я думал, вы не заметите, — без тени смущения отозвался непонятливый молодой человек.

— Держи карман… Все про вас знаем, ваше счастье что Сократ в неведении. А то он у нас степных кровей, и вдобавок к тому же и благородный… Может прирезать.

(Сократом Казбековичем звали уже упоминаемого нами вскользь хозяина книжной лавки Джавдетова).

— Почему же вы так долго делали вид, что не в курсах? — недоумевал непонятливый юноша.

— Деточка, я профессионал. Именно потому мы и давали тебе жить, что рано или поздно должен был настать этот момент. Не думай, что ты такой умный мог хотя бы раз провести таких отпетых продавцов, как Кукуев и я. И не приходи больше, если тебе хоть сколько дорога репутация.

Но непонятливый молодой человек оказался вдобавок и неподатливым.

— Ну нибуя себе подобного, — воспротивился он. — Вы, значит это, будете снимать сливки, а я должен довольствоваться репутацией, которая (между прочим) только пострадает, если случайно что-то выплывет наружу. Вы как хотите, а на меньшее чем сорок восемь процентов я не согласен.

— Деточка, — снисходительно заметил Мотя, поднимаясь с полу и отряхиваясь. К его внушительно-обтекаемой фигуре успела прилипнуть кой-какая пыль. — Я раскрою тебе глаза. Это не «Одесские рассказы» Бабеля, не итальянское кино «Блеф», не программа «Взгляд», и не бездарный ремейк «Двенадцати стульев». Это жизнь, и тебе придется смириться с последним. Либо ты валишь и даешь впоследствии показания в нашу пользу, либо мы оставляем решение твоего вопроса на милость и произволение Сократ Казбековича. И у тебя нет времени на принятие единственно правильного решения.

— И не надо, — был непреклонен непонятливый молодой человек. — Я выбираю Джавдетова, или сорок восемь процентов мне и двадцать шесть этим прекрасным, предоставившим нам всем небывалый в жизни шанс людям. Это несправедливо по отношению к ним, и я готов вести переговоры. С ними, но не с вами.

Петухов переглянулся с Кукуевым.

— Это не грабеж, — резюмировал он. — Это бессмыслица.

— Как и вся наша жизнь, — проницательно присовокупил непонятливый молодой человек, — Вас, надо полагать устраивают мои условия?

— А если мы тебе просто навешаем? — пригрозил Петухов.

— Тогда я нажалуюсь Джавдетову, — кивнул молодой человек, — и мое слово будет играть против вашего.

Кукуев и Петухов переглянулись.

— Я одного не пойму, — впервые за все время подал голос Кукуев, и этот голос неожиданно контрастировал с его в общем-то звероподобной внешностью, — Борис Олегович, вы-то что скажете? Если вы согласны, с этой абитуриентской швалью вполне себе можем и не договариваться, правда?

— Согласны в чём? — переспросил Загорский. За время скитаний по подземному миру он успел немного прийти в себя, но видно было что удар по голове не прошел без ощутимых последствий. Заслуженный человек и бывший теперь уже (с прискорбием вынуждены признать) депутат выглядел сейчас довольно скверно.

— Вы берете ответственность за ограбление на себя, мы даем вам уйти, — суммировал Кукуев достаточно внятно и лаконично.

— И зачем мне это надо?

— С вашим послужным списком это мелочи жизни, если вас, конечно, поймают. Но в этом случае вы можете утешать себя мыслью, что помогли добрым и славным людям.

— То есть вам и этому рыжему проходимцу, — уточнил депутат, проявляя непонятливость, граничащую с определяющим признаком присутствующего тут же молодого человека.

— Довольно нетактично, с вашей стороны, задавать подобные вопросы, — смутился Кукуев, — но да, я имею ввиду себя и Мотю…

— Я прекрасно понял, — Загорский огляделся. — Здесь где-нибудь есть стул? Вы, как хотите, ребята, хотите накрывайте на стол, а хотите вызывайте сатрапов правящего режима. Я остаюсь. Мои друзья могут уйти без меня?!?

Петухов и Кукуев были растерянны и избегали смотреть друг на дружку…

— Это неразумное решение, Борис Олегович… — робко заикнулся Петухов.

— Понимаю, — согласился бывший депутат, — и извиняюсь, что разрушил ваши планы…

— Придется всё равно валить? — вопросительно посмотрел на Кукуева Петухов, после некоего обоюдного замешательства. — То, что испортил этот прекрасный сейф, ведь все одно не исправишь?...

Кукуев не на шутку разозлился:

— Ты всегда утверждал, что нам нечего париться, поскольку у тебя в запасе есть дополнительный план, способствующий усмотреть все возможные пути отступления!?! И что теперь!?!

— Теперь ничего, — смиренно потупил взор Мотя. — Похоже, ни один из предусмотренных мною на сегодняшний день вариантов не предусматривает выбранную гражданином Загорским стратегию.

— Выходит, я вслепую доверился тебе!..

Внутри их лагеря явно намечался конфликт, чреватый серьезными, продолжительными осложнениями… Матвей не торопился с ответом, желая выдать на-гора убийственную и рационально-обоснованную реплику, способную раз и на всегда положить предел деструктивному инакомыслию неожиданно взбрыкнувшего компаньона. (По опыту многократного наступания на грабли, мы с вами, умудренные временем эксперты, понимаем, что подобных универсальных средств не существует в природе. Социальное лекарство от всех болезней — либо плацебо, либо нечто в разы худшее, чем старая-добрая утопия)…

Неизвестно куда бы завела всех нас эта все же несостоявшаяся ссора, если бы г-ну Петухову удалось достаточно быстро сыскать мало-мальски приемлемый аргумент. Разумеется, он не переубедил бы своего старого боевого товарища, а скорее наоборот озлобил бы. В свою очередь, Лёха Кукуев, как человек недостаточно приземленный, но все-таки абсолютно прагматический, тоже сболтнул бы что-нибудь такое, о чем свидетелям случайной размолвки милых пришлось бы долгие годы только жалеть. (Мы не допускаем ситуации, при которой столетняя война между Кукуевым и Петуховым, принесла бы существенный вред кому-либо из сторон, а не тем, кто по воле рока и недоразумения случайно оказался поблизости). Но… Матвей не успел, потому что внезапно проявивший несвойственную ему проницательность случайный молодой человек (тот самый, что оказался невольно-вовлеченным свидетелем), вглядевшись рассеянно в лицо нашего главного героя вдруг воскликнул:

— Витя!? Ведь я не обознался, чувак, тебя Витей зовут? Тебя третьего дня Жан-Пьер приводил к Вальтеру?..

— Ну меня, — ответил мой друг с явным, хотя и вяло проявляющимся напряжением, — ты-то кто?

— А с Артемием Петровичем, со Шкилетой знаком? — продолжал рассеянный субъект, не соображая, что его настойчивость может чем-то напрячь окружающих, — ну с глухим головорезом, гопником и мудаком, тусующимся рядом с Киевским вокзалом?..

Витек вовремя противостоял первому порыву не к месту высказать все, что накопилось у него на душе не только насчет Шкилеты, но и по поводу остальных москвичей, не умеющих достаточно цивилизованно и тонко вести диалог…

— Стива, если я не ошибаюсь? — продемонстрировав чудеса кратковременной памяти переспросил он, — Оболонский!?

— В точку, чувак, — расплылся в непринужденной улыбке случайный знакомый, — вообще-то я Семен (или что-то в этом роде, не люблю местных имен, понимаешь!?), раньше пиплы называли меня Сэм, а потом выяснилась, что есть такая чухня, как «Анна Каренина». Не читал? Ну не делай такое лицо — я, в общем тоже. Просто там есть позитивный пассажир, которого зовут ровно также, как и меня — Семен Оболонский! Или Степан?! Ну один хрень-пень! В общем, не буду тебя грузить, теперь я Стива. А про пиво шнягу слыхал? Мой прадед, Семен Облонский выдумал такую херню, как ваше настоящее хохляцкое пиво? Ты ведь хохол?!

— Не думаю, — воспротестовал мой друг, и чтобы перечислить все категории, в которых ему не захотелось бы побывать, уточнил, — я не русский, не жид и не хохол. Я украинец.

— Ага… — подзагрузился Стива. Такой же, как я нафиг китаец…

(Впоследствии это стало, как теперь говорят, бояном)…

— Короче, — продолжал Оболонский, — ты в курсе, что тебе на квартиру к Никитичу тебе теперь нельзя? Там со вчерашнего дня засада.

— Вот как? — включился Загорский. — И что такого он натворил, если, конечно, это его персона вызвала такой интерес… у группы товарищей. И, кстати, что за товарищи его там поджидают?

— Да, шухер эти кенты навели конкретный, — отвечал Стива с охотой. — Дело, значит, раскручивалось по следующей схеме. Какой-то пацан Шкилету закрыл. У Артемия давно наблюдалось головокружение от успехов, а тут этот халявный герыч, который подогнал ему твой друг, окончательно башню ему и снес. Он расслабился, повернулся к кому не надо спиной и… — ФИГАК! — совершил, в общем, двусмысленное движение задницей, а тот пацан истолковал это как слабость и вообще знак в свою пользу. К тому же у него со снежками давно существовала устная договоренность, что, если Шкилету завалят, они осуществят слияние бизнесов, с тем чтобы этот пацан курировал весь совместный проект, аглавный негр, значит, был бы кем-то вроде генерального директора. Я не слишком гоню, ты догоняешь?

— Вполне, — кивнул Загорский. — Очень любопытная информация…

— Так вот, пацан этот был перестраховщик. Он Шкилету сразу валить не стал, а закрыл по-тихому, узнал, что почем, и откуда герыч, (ты представляешь, этот гондон (я про Артемия) впаривал порошок под видом крека, рассчитывая на то, что народ у нас тупой и дикий, добра от яишни не отличит). И вот, едет он, значит, к Алексей Никитичу на сквот, устраивает там шмон. Через двадцать минут нагрянул ОБН (ну или как там у них, не в кино называется эта контора, которая винтовых вяжет). Всех кладут лицом на пол и устраивают массовую проктологию. Я, слава яйцам, в чем мама родила успел в окно сигануть, да по крышам уйти. Какой-то баклан меня едва не подстрелил, — не из тех, что по борьбе с наркотиками, а один из снайперов на крыше. Дело в том, что Шкилета наш мужик хитрожопый. Он сам спровоцировал весь этот цирк, желая предотвратить плановый кризис власти (ну типа они все равно в определенное время происходят, кризисы), вскрыл нарыв, значит. А ОБээНовцев, или как там у нас еще зовут этих наркоборцев, он (Артемий, наш, Петрович) с самого начала их деятельности держал на коротком поводке. Он их и послал на Преображенку. Ну, едва они по-хозяйски освоились, тут их и накрыли еще какие-то пассажиры. Между ними вышло недопонимание со стрельбой, но, по странному обстоятельству, никого даже не задело, только тому глухому, который захотел бизнес расширять, полбашки совершенно случайно снесло, да так аккуратно, что даже стены кровищей не заляпало…

— Ты очень красиво говоришь, — поморщился Борис Олегович, — можно без этих интересностей, мы ведь с тобою не роман сочиняем, да?

— Эти крутые оказались из конторы (опять же мне пофиг, как этих глубоких бурильщиков сейчас называют). Они искали конкретного чела, с которым наш с вами Витя, по их данным оказался вольно или невольно повязан, — тут по лицу Оболонского пробежала судорога, подобную которой могла бы вызвать электрическая дуга…

— Бля, но гадом буду!!! — воскликнул он и покосился на ранее запертую Кукуевым дверь.

— Они Борис Олеговича искали, не так ли? — подсказал бдящий на страже с подбитым глазом Мотя Петухов, потому что Стива явно лишился дара речи…

Оболонский промычал что-то, утвердительно мотая при этом головой.

— Прекрасно, — суммировал рыжий. — Они и награду за его голову предлагали, не так ли?!

— Ум-эм? — изобразил тотальный жест отрицания Стива. — Они только намекнули, что чистосердечное дарение данных освобождает от подозрений в соучастии… И нехилый перечень военных преступлений, в которых замешан данный субъект!

— В которых данный субъект якобы замешан… — уточнил Мотя тоном адвоката, — вы ведь, не ошибусь предполагая, не на юридическом обучаетесь в универе, не так ли?..

— Моя специализация филологический менеджмент, — респектабельно выпятив грудь парировал проницательнейший молодой человек, — это, конечно, не классическая юриспруденция, и вообще, отрасль академической науки достаточно новая, но…

Здесь он предусмотрительно, но многозначаще замолчал…

— Короче, — подвел банальный итог Мотя, — что же мы с вами?! Станем выдавать заслуженного борца с коммунизмом, или положимся на более долговременную перспективу?..

Выраженная в достаточно откровенной форме, эта нехитрая альтернатива казалось повергла Оболонского в замешательство.

— Я не могу ответить сходу! — вынужден был признать не наделенный даром всемогущества молодой человек.

— Отлично, — кивнул Петухов. — Означает ли это, что вы оставляете окончательное решение за мной?!?

— Нет! — нашел в себе остаток мужества Стива. — Категорически нет!

Петухов и Кукуев переглянулись, забыв былые разногласия.

— Как скажете, — кивнул Петухов, — вам, конечно, виднее… Только не подумайте, Борис Олегович, — тут же сходу обернулся он к опальному депутату, — что я захочу вас просто так сдать, — (голос при этом почему-то зазвучал слегка виновато, но как никогда нагло), — мы с другом Лёхой разумные люди. Вернее, это я разумный, а он кроткий незлобивый и трогательный, пока его не разозлить. Мы же живые люди, мы все понимаем и должны по мере сил…

— В ваших гнусностях участвовать отказываюсь, — преградил этот нескончаемый поток депутат. — По-моему, я с самого начала ясно дал понять.

— Да я понял, понял… — вкрадчиво зашептал Мотя, — но и вы войдите в мое положение… Нет, я не взять на себя ответственность прошу! — поспешил заверить он, видя, что Загорский теряет терпение. — Я совершенно бескорыстно хочу предложить вам выход, В ответ же просто прошу забыть то досадное недоразумение, с которого началось наше знакомство и из-за которого у вас могло возникнуть обо мне и моем друге превратное впечатление. Пусть в вашей памяти Матвей Петухов запечатлеется исключительно как человек и гражданин, в самый непростой и неподходящий момент протянувший руку помощи вам и вашим друзьям.

— Негодяев приезжал! — сообщил Стива, как будто только сейчас вспомнил. — Туда к нам, на Покровку. Два раза.

— Арктюр Негодяев!? — невольно вырывалось у Моти (он воскликнул это с таким неподдельно-елейным благоговением, что тут же, не успев замолчать, сильно смутился)…

— Ну ясен-леший. А что, есть еще какой-то Негодяев в мегаполисе?

— Во всем мире не сыскать! — уже не стесняясь нелепого своего порыва высказал Мотя, — во всяком случае в тех немыслимо отдаленных его концах, где и по сей день знают и любят русское слово.

— Так вы знакомы? — поинтересовался Витя. — Просто не укладывается в голове, как в таком большом городе все оказываются своими…

— Людям небезразличным к поэтическому слову невозможно пройти далеко от такой гигантской величины, как Арктюр Негодяев, — пояснил Матвей, и тут же, сообразив, что имеет дело с не совсем привычной целевой аудиторией, сам же себя и поправил, — хотя сейчас вполне обоснованно бытует мнение, что поэты мудаки, а их читателей надо стерилизовать, чтобы улучшить генофонд планеты.

— Что вы говорите, — печально усмехнулся депутат.

— То есть сам я, конечно, не сторонник столь крайних мнений, — опять изменил тактику Петухов, — но, чтобы вы понимали, мы с Кукуевым, так сказать, в струе общественной жизни.

— Осталось дернуть за цепочку бачка и слив будет осуществлен.

— Вот понимаю я нашего президента, которому пришлось на вас обидеться! — погрозил даже пальцем Петухов, но смеясь. — Ведь я изо всех сил стараюсь вам понравиться и помочь, исправить то неловкое впечатления, которое сложилось при нашей встрече. Но вы продолжаете смотреть исподлобья, и не хотите идти на сотрудничество. Ведь и с президентом нашим произошло ровно то же самое. И хотя терпения у меня значительно больше, чем у него, но не в ваших интересах испытывать его, поскольку времени катастрофически мало.

— Ну извини, — сказал Загорский. — Может ты и с самыми что ни на есть открытыми намерениями. Только и у меня может, в сложившейся ситуации появиться желание идти на сотрудничество? С кем угодно, а уж тем более с тобой? Ладно, давай забудем, если у тебя есть предложения — я весь внимание.

— Вам нужно исчезнуть. Не навсегда, просто выиграть время, пока наши не победят. (Я имею ввиду, не истребят ваших под корень, — быстро поправился Мотя, — чтобы у вас не сложилось превратное убеждение, что я перекинулся на заведомо проигравшую сторону). Тогда вы можете решать по обстоятельствам, я не навязываюсь к вам в попутчики (и Лёха, я думаю, тоже). Но направление, в котором следует скрыться порекомендовать могу. Езжайте в Адлер, у меня как раз имеется на этот случай две горящие путевки. Отдам по символической цене.

Профессиональным жестом ярмарочного чудотворца Петухов извлек из рукава два ярких буклета и помахал ими перед носом Борис Олеговича, как шулера машут колодою карт…

— Ты забыл, что у меня нет денег, — убитым голосом напомнил Загорский. — Ты же сам пытался меня ограбить…

— Правда!? — Петухов невинно посмотрел на Кукуева.

— Ага, — подтвердил тот. — Мы сделали всё, что могли…

— А! Ладно! — махнул рукой Мотя, — берите так, то есть потом возместите.

— Ты уверен? — засомневался Леха. — Его могут закрыть на много лет?..

— Могут, — согласился депутат, — и в любом случае…

— Нам ведь за них денег платить не надо, Лёха. С нами, Борис Олегович, расплатились этими путевками за плевую и символическую услугу, мы бы все равно не поехали и места в пансионате пропали бы даром. Так что, если придется ждать много лет, прежде чем вы сумеете отблагодарить нас за нашу щедрость, мы будем терпеливо ждать, а если вы вдруг забудете, то мы напомним…

— Спасибо, — сказал Загорский, — я не забуду, что вы не забудете, но как же… Со мною ведь люди?

— Выберите одного.

— Я не могу.

— Ну не знаю. Как с вами все-таки бывает трудно! Хотите я к вам пристрою одну начинающую модель, центровую девочку! Ее тут спонсор один пытается зарезать, так что в каком-то смысле она в том же положении, что и вы… То есть согласится (должна согласиться) на тех же условиях, что и я. Обучите ее там немного хорошим манерам, а то она у меня совсем дикая. Но в остальном — огонь!

— Избавь меня от своих шлюх!

— А вот тут вы ответите, — не на шутку обиделся Лёха. — Она, между прочим моя племянница и жена этого рыжего урода…

— Фиктивная жена, — уточнил Петухов, — тоже своего рода дружеская услуга… Другу… Тихо, Лёха, необязательно всему миру знать о наших семейных делах.

Но Лёха был сейчас глух к простым доводам рассудка.

— Ах, фиктивная! — набросился он на Петухова, на благо Феликсу и Оболонскому, находившимся рядом удалось вовремя его попридержать, — стало быть ты фиктивно целый год ее сношал!? И что, думаешь я не знаю, что всех этих козлов, включая того, который сейчас хочет исполосовать ей лицо, их лично ты подбирал?! Когда-нибудь я тебя точно задушу…

— Ну… извини… подумаешь, ну покувыркались по дружески пару раз, ну да… я с сочувствием отнесся к ее юношеским амбициям насчет шоу-бизнеса… Ну может где-то с излишним сочувствием. Надо было спросить твое мнение, да? Ты так считаешь? Но что я такого ужасного сделал!? Я только помогал подающему скромные надежды начинающему дарованию двигаться навстречу своей мечте. Или не будь меня, ты думаешь она бы сейчас не голосовала дальнобойщикам на Тверской?..

— По Тверской не ездят дальнобойщики, — уточнил Стива. — Это ты загнул.

— Не ездят, — признал Мотя, — но и перспективный клиент ей бы не остановил.

— Знаешь что? — Стива отпустил Кукуева, убедившись, что тот не будет вырываться, а если что, Феликс справится самостоятельно. — Говно твой план, и насчет Адлера, и насчет жены. Уж извини, чувачок.

Он приблизил свое лицо к петуховскому так близко, что они едва не соприкасались лбами.

— Люди — это, конечно, один облом, — продолжал он, — но иногда нехило и о них подумать. Иначе какого такого-моркова ва-аще, они к тебе потянутся? Подруга твоя не с трипперком каким-нибудь, ухоженная будет?!

— Продвигал исключительно по порядочным и перспективным людям… Сам неоднократно проверялся, если ты понимаешь.

— Угу. Значит так. Путевки твои я возьму. С подругой. Долго будет вам оформить развод, есть каналы, чтобы по-быстрому?

— Вообще-то мы заранее документы подали, мало ли что? Так что можно без всяких каналов, хоть в течение недели…

— Ну вот и отлично. Нам с тобой, чувачок, просто сегодня прёт… — Стива хлопнул Петухова по плечу. Ты не бойся, я ее не обижу. А насчет этих вот фраеров, — он пощелкал пальцами обводя рукой аудиторию, у меня есть нехитрый, но стопудовый план, как им ховаться. Тут в Кремле с сегодняшнего дня проходит всемирный собор русских ценителей рекламы. Затусуйтесь среди участников, там ни одному мусорку не придет в тупую тыкву вас искать…

— Гениально! — сообразил Мотя, прежде чем кому-то еще из присутствующих вообще удалось понять, что сейчас происходит. — Слушай, друг… Дай пять… Как я тебя сразу не заценил!

Оболонский брезгливо улыбнулся во все тридцать два зуба и неохотно протянул рыжему самые кончики пальцев…

— Осталось попросить у тебя пригласительные на этот… всемирный собор.

— У меня нет пригласительных, — еще доверительнее улыбаясь разъяснил Стива, тоном человека, вынужденного объяснять тугодумам самые простые вещи. — Но я верю, чувачок, что вы и без меня справитесь. У меня же начинается медовый месяц? Да?

— Да, но… — Петухов забегал глазами, подозревая что поставил себя в невыгодную позицию, но убедившись, что остальным похоже не до этого, быстро взял себя в руки, — ты, конечно, прав, но… С приглашениями ведь было бы намного проще, правда?

— Я разве обещал, что будет просто, чувачок? — не переставая улыбаться бросил Стива и пожал плечами. — Ну извини. Поцелую за тебя нашу общую девочку… Кукуев, открой же мне дверь! Ты, который пришел с депутатом, отпусти же его! Он больше не полезет драться. Правда, Кукуев!?

Оболонский был уже возле выхода…

— И побрейте депутата, — порекомендовал он, уже снаружи, — Всем привет!!!

— Видал такое? — хмыкнул Леха Кукуев, едва за сообразительным молодым человеком захлопнулась дверь. — Пригласительные ему найди! Ха! И что скажешь? Мы взяли и побежали?..

— Он говорит дело, — задумчиво покачал головой Матвей. Только я пока совершенно не вижу, с какой стороны подступиться.

— Не совсем тебя понимаю, мой друг… — пробурчал Лёха. — Вернее или честнее сказать — я ни хрена не понимаю!!!

— Тебе не обязательно. Положись на меня. Побрей Бориса Олеговича, как посоветовал нам этот телепузик, который, я буду вечным вольнослушателем (чтобы не сказать гадом, а не то и похуже) далеко пойдет. Далеко это не метафора и даже не констатация. Это всего лишь преуменьшение. А пока наш бывший властитель дум будет лишаться последнего, что у него еще осталось — благообразности — поскольку репутация его бесповоротно развеялась еще вчера, вместе с первым залпом танков, пока ты обреешь его, наконец, я пораскину мозгами, как бы ему вместе с имиджем не растерять и голову.

— Борода-то она отрастет, — в тон ему вставил свою реплику Загорский, — а вот голова человеку дается всего один раз. И я имел ввиду совсем не собственную голову…

Между тем, Кукуев достаточно ловко как для записного интеллектуала, так и для штатного вышибалы орудовал опасною бритвою и помазком. Стремительный и уверенный, он наточил лезвие о солдатский ремень, который, как оказалось носил, и, чтобы без остатка перевоплотиться в цирюльника, его пришлось снять (штаны теперь немного спадали, что серьезно портило общую картину). Накинув на плечи Борис Олеговичу белоснежно-накрахмаленную простыню, Леха развел в тазике с горячей водой мыльную пену (аксессуары парикмахерской возникали из воздуха, как по волшебству), густо обмазал подбородок и голову клиента, а потом быстро-быстро обскоблил их бритвою, вместе с бородою усами и шевелюрой. В считанные мгновенья Загорский сделался абсолютно неузнаваем, — теперь он чем-то напоминал малоизвестного актера сталинской эпохи Сергея Блинникова, подвизавшегося на вживании в роли ответственных людей времен титанического ампира и освоения целины. Только Загорский в этой новой роли выглядел значительно свежее и моложе. Далее в ход пошли крем «после бритья, и лосьон из полулитровой бутылки с загадочным названием «Кентавр», — там оставалось совсем чуть-чуть, на самом донышке и щедрый Кукуев самоотверженно вылил все на оголившуюся макушку своего подопечного, залакировав сверху несколькими каплями того самого шнапса, который они с Петуховым безмятежно распивали до нашего появления…

— Учти, за конспирацию доплачивать не стану, — пошутил изгнанник, полюбовавшись на свой новый имидж в предусмотрительно предоставленное брадобреем карманное зеркальце, — я тебе не уездный предводитель, чтобы меня разводить. Но скажу прямо, буду иметь тебя ввиду, если когда-нибудь представится какая вакансия. Люблю, когда работу выполняют профессионально.

— Я не ощущаю это своим основным призванием, — криво оскалил зубы Кукуев, — мне бы что-нибудь логистическое…

Забегая далеко вперед, скажу, что Борис Олегович никогда не забывал брошенных на ветер обещаний. Ровно через полгода он прислал Кукуеву вызов в Германию, где привлек его к работе с каким-то международным фондом. Фонд, вполне естественно, быстро сдулся, если не сказать лопнул!..

— Теперь у вас новая жизнь, — сказал Мотя, со стороны любовавшийся на работу своего закадычного приятеля. — К сожалению со старым паспортом, но я не вижу смысла менять его на новый, тем самым втягивая вас и себя заодно в еще одну противозаконную авантюру.

— Для тебя, может, эта афера и была бы очередной. Я всегда служил и служу закону, а не ищу путей обхода…

— Ну да, конечно. Лучше бы помог мне (нам), пораскинул мозгами, откуда приглашения на закрытое мероприятие брать. Я не избиратель, а ты больше не кандидат.

— Не надо сокращать разумную дистанцию, — ощетинился депутат. — Я тебе не мальчик, вдвое старше тебя и что-то все же сделал для твоей страны и ее народа. Я не беру в расчет политику, с которой видимо не сложилось, есть ведь у меня общепризнанные достижения в академической сфере. Я имею полное право тебе тыкать, ты мне нет. Для таких как ты я навсегда Борис Олегович, и на вы…

— Простите, конечно, — поклонился Мотя, явно задетый за живое, — но…

— И без всяких но. Если ты не в состоянии обеспечить нам должную поддержку, как было заявлено — пошел прочь. То есть я хотел сказать — мы вежливо прощаемся и навсегда уходим. А ты забываешь, что когда-то видел нас…

— Мой друг, — вмешался тут отец Варнава, который до этого некоторое время отрешенно изучал корешки книг на полках и, казалось, не замечал происходящего вокруг, — вы ведь не посчитаете с моей стороны дурным посягательством, если я назову вас другом? За последнее время мы побывали во многих передрягах, и я думаю, нам пора избавиться от того предубеждения, которое помешало взаимопониманию при первой встрече…

— Да, признаю, я вспылил тогда, — кивнул Загорский. — Только не сочтите мои нелестные слова за антиклерикальные настроения. Я вообще принял вас за обычного шпиона, а ваше облачение за маскарад… В душе я…

— Не важно, — не дал ему договорить священник, — главное постарайтесь не совершать подобные ошибки впредь. Этот молодой человек скверно воспитан и полон коварных замыслов, но ваши резкие слова скорее способны его против вас настроить, нежели повлиять на него благотворным образом…

— Я не… — начал было Борис Олегович.

— Простите, мой друг, если вы не возражаете, я закончу. Совершенно случайно получилось так, что я, кажется, могу разрешить наше затруднение с пригласительными билетами, на это сомнительнейшее мероприятие.

— Каким таким образом, — воскликнули Борис Олегович и Мотя почти хором, но не в унисон.

— Таким самым, что мне в почтовый ящик кидают много всякого мусора. Очевидно, мое имя попало в какую-то секретную рассылку, потому что большинство из корреспондентов знают заранее, что я поп, что я когда-то был не чужд мысли про то, как нам правильно обустроить Россию. Правда, от них ускользнуло, что я давно отказался мерить реальность подобными катастрофическими масштабами. Нынче я предпочитаю менее эффектный, но более плодотворный и, на мой взгляд кратчайший путь — от сердца к сердцу…

— Скучно, — признался Матвей.

— Простите, молодой человек, не имел намеренья вас развлечь, — отец Варнава порылся в своем саквояже и извлек оттуда на белый свет востребованные публикой сопроводительные документы. — Вот, шесть пригласительных.

Эта нехитрая операция возымела эффект невзорвавшейся бомбы. Всех поразило даже не то, что у священника оказались в запасе нужные пригласительные билеты, а обворожительно-непростительная беспечность, с которой отец Варнава предъявил их на свет.

— А вы большой фокусник, — подозрительно покосился на приглашения Загорский, — небось, если хорошо потрясти ваш клобук, в нем обнаружится двойное дно, а под ним живой кролик…

— Святой отец, позвольте выразить вам крайний респект и искреннейшее, искреннейшее неподдельное восхищение, — уморительно сложив кругленькие ручки на груди, лепетал Петухов, — мы все, окаянные и недостойные недооценили волшебное воздействие ваших пастырских талантов. И хотя вы, святой отец, в крайне нелицеприятной форме выразили свое справедливое и непреклонное мнение о моих достоинствах, могу ли рассчитывать, что в виде исключения вы не станете предпринимать прямых выводов из сказанных горьких слов, и одарите меня одним билетом в счастливое завтра?

— Вы полагаете, этого достаточно для будущего? — полюбопытствовал отец Варнава.

— Я слышал, что в данном соборе примет участие такой подлинный и единственный светоч наших дней, как академик Сергей Дмитриевич Неверинцев-Бедовый. Мне бы желательно лично выразить ему свое почтение.

— Зачем? — удивился священник.

— Но как же… Я имел честь быть знакомым с Владимиром Быковским и с Игорем Шафаревичем, С Григорием Соломоновичем Померанцем и с Владимиром Максимовым, с Ароном Яковлевичем Гуревичем и с Александром Исаичем… А с Сергей Дмитриевичем не имел. Мне бы только ручку, ручку ему подать…

— Вроде коллекции что ли?

— Всего лишь талисман на счастье, которое есть стремление ко всему самому светлому и высокому (при условии блюдения моих шкурных и мелочных интересов)…

— Шли бы вы… по существу!!! — от души выругался отец Варнава, — но приглашение я вам, разумеется, дам, даже не одно, а два. У нас, как вы заметили, излишек.

— Спасибо! — тряхнул рыжими кудрями Петухов и протянул сложенные на груди ручки вперед. Священник осенил его крестом, и тотчас же предусмотрительно отступил назад, потому что Мотя явно стремился сократить дистанцию.

— Без епитрахили я, — пробормотал отец Варнава себе под нос, — без поручей… Так что это не совсем даже и благословение, так и миряне могут крестить друг друга…

Впрочем, тонкости его профессиональной деятельности здесь никого, похоже, не интересовали…

— На метро поедем? — спросил Загорский. — У кого-нибудь будут жетоны?

— Что вы, что вы!!! — зашикал на него Петухов. — В метро патрули. Хватают подозрительных личностей, свозят в Лужники на стадион, что твой Пиночет. Вас с вашею харизмою обязательно свинтят.

— Так я больше не похож на депутата Загорского, то есть на самого себя…

— Меньше всего вы сейчас похожи на себя самого, это факт. Но на простого жителя Люберец, или, простите за неудобное сравнение, рядового солнцевского братка вы ведь тоже не тянете. Чувствуется стать, одним словом — авторитет. А авторитет в метро — это моветон с оксюмороном… Извините…

— Что же ты предлагаешь? Такси?

— Невозможно. Бомбилы люди проницательные, посмотрит на вас, сразу же смекнёт, что к чему. А еще у них, в отличие от прочих наших людей высоко развито чувство инициативы. Это означает, что нам не дано предугадать, как этот хрен поступит, когда поймет про нас все. Как свободный в международном соотношении человек русский таксист по-хорошему (но не для нас) непредсказуем.

— И что же?! Пешком идти?! — по голосу ощущалось, что Загорский теряет остатки терпения. Мотя хитро заулыбался:

— Если вы думаете, что патрули только в метро, а граждане смотрят исключительно себе под ноги, что снайперов с крыш поснимали, а прогулку от Воробьевых гор до самого пронзенного сердца нашей с вами родины можно совершить в течение получаса — тогда флаг-триколор вам в руки, добрый путь и скатертью дорога…

— Слушай, Петухов, не тупи, — вмешался тут Лёха, — иногда, чтобы показать насколько ты сложен, нужно быть проще. Просто так и скажи, что поедете вы на танке.

Последовала немая сцена, которую идиотский тандем книгопродавцев разыграл по всем правилам арт-хаусной режиссуры, дав своим зрителям вволю насладиться собственным изумлением.

— Дело обстоит так, — доходчиво разъяснил Кукуев, дождавшись от Матвея знака, что зритель готов и можно продолжать. — К главному зданию подрулил танк. На нем приехали генерал Мерседес с каким-то инвестором, у них как у Портоса с Арамисом на крыше пикник, в честь празднования всеобщей победы. Празднование в самом начале, и судя по количеству завезенных на верх икры, шампанского и пиротехники продлится до заката. А Валюху, который у Мерседеса на танке что-то вроде личного шофера, генерал отпустил на несколько часов по личным делам. То есть, от машины он отойти все одно не может, но подкалымить в самый раз. На сегодняшний день его транспорт самый надежный и безопасный. Так что Валюха за пол-лимона готов доставить вас прямо к Боровицким воротам, ну а потом вернется за мной сюда.

— Отсюда тебе лучше сваливать, — посоветовал Мотя. — А то, как нагрянет Казбекович, придется объяснять ему, что нас грабанули. Опять же вопрос — почему я ушел, а ты остался.

— Без проблем. Схожу пока в столовку, пообедаю. Дверь запирать?!

— Оставь как есть, — распорядился Мотя, после мимолетного размышления. — Так убедительнее, да и маленький праздник нашим книжным воришкам. Живешь сам, давай жить другому — вот главный принцип российского либерализма…

___

А где же Курбашибузюкин, спросите вы? Что же, гражданин, рассказывающий нам тут сказки, у вас за фигня получается? Ведь спустились за Ароновым в подземный мир пять человек, а вышло оттуда четыре… Что, накладочка вышла? Сыграл вредный депутат свою роль в вашей истории, вы про него и забыли? А может его и вовсе не было, гражданин, скажете вы, а приплели так, для красного словца, а после кинули? А ведь неточность в малых деталях, небрежность и недостоверность вызывает недоверие ко всему повествованию. А-а, что скажете? Если не было Курбашибузюкина, может быть тогда и Загорского никакого не было? Ни штурма, ни бессонной ночи, ни бегства впопыхах, ни Негодяева, ни Пангеллаки, ни гуманитарной-разгуманитарной миссии нашего героя, ни благословившего его в трудный и далекий поход крестного Карманова? Да может и сам ваш герой, так неправдоподобно и бестолково не могущий обрести свое достойное место в этой далеко не прекрасной, но вполне приемлемой для порядочного и трудолюбивого человека жизни, может и он всего лишь плод вашего больного, озлобленного и воспаленного собственной житейской никчемностью сознания? И разные невзгоды, подстерегавшие вашего Витька на его пути, не более, чем высосанные из пальца пустые фантазмы? Вот вы говорите штурм, война, кровопролитие, жертвы, а где они эти жертвы? Молчат как усыпленные на льду рыбы? Ведь все, у кого оставалась на плечах голова, конечно недовольны тем, к чему мы пришли (человеку с нормальными амбициями свойственно алкать и жаждать лучшего вместо просто хорошего), но все они нормальные и успешные, как-то состоявшиеся в этой непростой жизни личности. А вы нам про кого рассказываете? Про отребье, которое в условиях здоровой конкуренции и естественного отбора должно было вымереть еще где-то к середине двадцатого века? И ведь вымерло оно, жалкое отребье, по той простой причине, что Советский Союз не был тем санаторием, каким его запомнили люди никогда там не жившие и даже ни разу не стоявшие в настоящих очередях? Что скажете вы, певец всевозможного мракобесия и патернализма?! Признаете себя виновным по всем статьям, поскольку завравшись потеряли где-то по дороге злосчастного негодяя Курбашибузюкина, а он, между прочим, живет и здравствует, понося с экрана зомбоящика настоящих порядочных людей, не придуманных вами, и вы со своими страшилками вольно или невольно играете таким как он на руку? Может и вы тоже буро-малиновый?!?

Остановитесь, уважаемый, отвечу я, а то что-то нас с вами далеко занесло. Вы меня поймали на малюсенькой детали, — да, я признаю, что нечаянным делом потерял Курбашибузюкина по дороге, и что самое обидное не могу даже определить в какой именно момент. Может он отстал еще во время скитания по подземному лабиринту (подлинному Подмосковью, простите уж за каламбур) да и привязался к какому другому проводнику, который отнесся к нему лояльнее, чем наш принципиальный Аронов? Или на выходе в книжную лавку Джавдетова, обладающий феноменальным чутьём опасности увидел Курбашибузюкин честные лица идиотского тандема книготорговцев и притормозил, в то время как остальные беглецы безоглядно и смело шагнули в настоящее (без которого, как известно, не бывает будущего). А дальше либо выбрал подходящий момент, чтобы незамеченным проскользнуть к выходу, пока стороны налаживали взаимовыгодные отношения в ситуации, едва не повлекшей откровенный локальный конфликт, либо почел благоразумным до времени оставаться в тени, следуя на разумном отдалении за Ароновым, продолжающим свою безвременную одиссею по реальному Подмосковью? У нас нет однозначного ответа, поскольку никогда больше не пересекались пути моих героев и Сергея Николаевича Курбашибузюкина. Но вы же сами, сначала обвинив меня во лжи, после заметили — жив Сергей Николаевич, правда бородку-эспаньолку свою сбрил, да сильно раздобрел, но по-прежнему бодр и самоуверен, и сидит (с ваших слов) целыми днями на телевидении, что доказывает (хотя и косвенно) его актуальность в этом совсем новом мире, где давно забыли про неприятности минувших дней. Да и могло ли быть иначе, ведь покуда наш мир настолько несовершенен, на таких, как Курбашибузюкин всегда найдется спрос? Сойдемся ли мы на этом? Вот и прекрасно. Так что давайте больше не станем забивать себе голову тупиковыми ответвлениями сюжета, одним из которых является линия Сергей Николаевича, а лучше будем следовать за собственными героями…

___

Прошло меньше часа, и вот наши приятели уже дружно клевали носами, уютно устроившись в удобных креслах большого зала Кремлевского дворца съездов. (Когда-то в четвертом классе, Витек писал про это здание диктант на правильное употребление прописных букв в сложных именах собственных. За диктант он получил тогда пару, но название запомнил навсегда, хотя ошибку в написании по-прежнему допускал. Зал, к слову сказать, не оправдал тех неприятных ожиданий, которые навевали смутные детские страхи, — в каком-то положительном смысле Витёк ощущал разочарование, — но возможно сказывались общее переутомление и нервное перенапряжение последних дней)… Мои друзья расположились где-то между пятнадцатым и двадцатым рядами, — не смотря на грандиозный даже по тем временам масштаб и размах мероприятия, зал был почти пуст.

Правда большая и, вероятно, лучшая часть участников собора теснилась в кулуарах, не находя себе достойного применения и места. Организаторы поскупились даже на нормальный (человеческий) швецкий стол, что являлось уже даже не непростительной ошибкой, а форменным безобразием. Неприкаянные зрители концертной программы громко шептали по рядам, — были в самом начале какие-то напитки и закуски, но их тут же смели.

— А обед-то, обед подадут-ли!? — громко возмущался какой-то благообразнейший старичок, которому ввиду почтенного возраста было простительно не соблюдать приличия. — Думаете легко теперь пенсионеру? Стал бы я сего дня, втайне не надеясь на горячее (первое со вторым), а также на закуску, выходить сегодня из дома в моем-то возрасте!? Это когда вокруг не пойми что, — то ли просто суматоха, то ли национальная катастрофа?!

— Ну на горячее я бы особо не рассчитывал, — громко заметил лысоватый гражданин развязного вида, понятно, что знатный прохиндей, но тоже из бывших. — Закуски это да, какие здесь раньше бывали бутербродины с севрюженкой!.. Но ведь историческое сознание, дедуля. Как там учили нас Гегель и отцы-основатели про стремительно развертывающуюся спираль времени?! Чем не пожертвуешь ради прогресса, не то, что осетриной и икрой (которые выгодно обменять на конвертируемые денежные ресурсы), культура и образование стремительно идут с молотка.

— Я всегда был идеалистом, — отвечал старичок, до глубины потрясенный наглой фамильярностью постороннего лица, — ваши грязные инсинуации мне, знаете ли, не вполне понятно. Да, я хочу есть, и потому пришел сегодня, рискуя здоровьем и закрыв глаза на происходящий балаган. Вы делаете из этого вывод, что пищу духовную я с легкостью сменил на хлеб?..

— Не надо так со мной, дед, — несколько смущенно пошел на попятный прохиндей. — Мне же тоже жить охота… У всех у нас дети… Что мы не люди, что мы не понимаем?

— Чего вы не понимаете!!! — уже почти кричал доведенный до истерики старик, так что малочисленные зрители начинали оборачиваться в его сторону. — Всё вы прекрасно понимаете.

— Прости дед, — сказал лысоватый человечек с подкупающей откровенностью, — но неужели ты думаешь, что мы с тобой не в равном положении? Может так оно и было, но только при советской власти (и то я сомневаюсь, чтобы именно ты бедствовал, слишком уж домашний у тебя вид). Сегодня я как и ты за бортом и пришел сюда нашару пожрать, потому что бизнес идет никак, а всю мою частную инициативу перехватили те, кто раньше вообще не ловил мышей!...

Здесь опомнившиеся свидетели неприглядной сцены, вкупе с администрацией здания солидарно выразили свое крайнее возмущение и не дали ему договорить.

— Пойду пройдусь, — сказал Витёк, разбуженный криками взаимонегодующих, и поднялся с нагретого места…

На сцене, между тем, терпел полное фиаско седоватый и суховатый с глубокими алкоголическими морщинами мужичонка в стильном ядовито-оранжевом галстуке. Битый час он бессмысленно доказывал, что любимая им пищевая добавка единственное, что способно в ближайшем историческом будущем составить достойную альтернативу еде, питью, а также запойному чтению эзотерической литературы.

— Хорошо, в приведенный список не включили секс! — прокомментировал кто-то из первых рядов. Совсем было поникший оратор вдруг оживился, и прилюдно заявил, что с тех пор, как он перешел с традиционных источников получения внешней энергии на вышеуказанный продукт, с сексом все в порядке…

— Надеюсь, нас не заставят в принудительном порядке вкушать это говно вместо фуршета, — заметил себе под нос Борис Олегович Загорский. — Смотри, Витя, не заблудись.

— Кушать очень хочется, — виновато улыбнулся мой герой. — Еще больше, чем спать… А поспать эти здесь всё равно не дают своим визгом…

Незадачливого оратора между тем сменил длинноволосый человек с гитарой. Закрыв глаза, до того устремленные к небу, он замурлыкал песенку, слова которой заставили наших друзей не сговариваясь вздрогнуть, а вместе с тем и окончательно проснуться:

Едет лимузин — снаружи бриллианты.

Внутри Пангеллаки, он укажет нам путь,

Едет лимузин — снаружи бриллианты.

Внутри светлейший князь Пангеллаки

Он твердо знает, где проходит наш путь, —

Сегодня ты пялишься в ящик — там сжигают парламент.

Ты думаешь: «завтра так же возгорит моя суть»…

Один отец Варнава продолжал безмятежно посапывать, уронив голову на грудь.

— Сгинь сатана! — даже перекрестился Загорский, — нигде, даже в святом месте сем нет от тебя укрытия…

Словно подтверждая его слова, исполнитель завершил короткий проигрыш и начал следующий куплет:

Тебе никуда не деться от этого взгляда —

Светлейший Пангеллаки внимательно смотрит на нас,

Не вжимай голову в плечи — нам никуда не деться от его взгляда —

Опустив стекло, он из своей машины всё равно смотрит на нас.

А если ты пытаешься отстраниться: суки, так нам и надо, —

Смотри, как бы завтра с тобою не начался весь этот джаз…

Не дожидаясь конца песни, Витёк вышел из зала… Несколько раз он прошелся взад-вперед. К буфетам, где толпилась основная масса участников, приближаться не стал, — под ложечкой тянуло так, что от вида еды он мог либо впасть в голодную кому, либо захлебнуться в избытках слюны и желудочного сока… Да и толку смотреть, когда в карманах все равно пусто. Потоптался на месте, набрал в грудную клетку побольше воздуха для безнадежного вздоха… Но что толку вздыхать, когда это способствует интенсивному обмену веществ и никак не снижает тяжесть пустоты в желудке… Пора было возвращаться к сотоварищам…

— Виктор! — вдруг окликнул его кто-то и он вздрогнул, скорее ощущая, чем понимая, как надеялся на эту случайную встречу.

— Да, я, — боясь обернуться, чтобы не спугнуть нечаянную удачу пролепетал он, сразу узнав этот голос…

— Удивительно видеть вас тут, — дружелюбно продолжал Жан-Пьер, поскольку это был именно он, (а кто же еще, скажите на милость, мог это быть?). — Дело в том, что до меня доходили достаточно правдоподобные слухи… В общем, я опасался за вашу жизнь и здоровье (простите меня за возможную бестактность). И я рад, что эти крайне правдоподобные слухи оказались всего лишь пустой болтовнёй…

— Было дело, — загадочно поморгал Витя. — Вернее, всяко могло быть. А что, слухи небось ползли из квартиры на Покровке?

— Оттуда. Там, понимаете ли, происходят всякие странности. Алексей Никитич нервничает, да и можно его понять. У пожилых людей свои страхи…

— У самого у вас, надеюсь все в порядке? — невольно подлаживаясь под тон собеседника спросил Витёк. — Какими такими судьбами здесь?

— О-о, ну это отдельная история, — отвечал Жан-Пьер с охотой, — если не вдаваться в подробности, которые наверняка могли бы вас утомить, вы ведь помните тему моих околонаучных изысканий?.. Но послушайте, у вас сейчас настолько несчастный и затравленный вид… Точно все в порядке? У меня вот осталась в кармане большая шоколадная конфета. Хотите? Может быть станет легче? Я хочу сказать, должно помочь…

— Благодарю, — принял дар мой приятель, у которого вдруг внезапно и неоправданно подступил к горлу комок. Он откусил от подаренной шоколадки примерно треть, а остальное аккуратно завернул обратно в бумажку и бережно упрятал в карман.

— Я бы не стал хранить ее подобным образом, — предупредительно заметил Жан-Пьер. — Она может расплавиться и тогда…

— Благодарю, — повторил Виктор, не находя других, более выразительных слов. — Собственно я… Со мною там товарищи. Они… им тоже хочется кушать. Видите ли…

— Разумеется, чего же мы тут с вами стоим! — забеспокоился Жан-Пьер, всегда чуткий к неприятностям окружающих, и тут же добавил трагически, — к сожалению, это и правда была моя последняя конфета.

— Не важно, — с поспешностью попытался успокоить его Витек, — пойдём, я тебя представлю. Ты уж извини, что я вот так по-простому, просто теперь столько много всякого случилось… Того, что я видел, того, что я должен сказать… Или?

— Пойдём, — потянул его за локоть Жан-Пьер. Похоже он все понимал и так, без ненужных слов… Виктор дал себя увести, и не продолжал дальше…

На сцене в зале, куда они вскоре вернулись, происходило нечто довольно странное, — у Витька сразу же возникло навязчивое ощущение, будто на время его отсутствия невидимый оператор нажал на кнопку пауза, потому что певец продолжил теперь ровно с того же самого места:

Внутри тебя нет никакого закона, одна только догма

Есть только звёздное небо, оно не становится ближе, вот в чем беда,

Любой закон внутри всего лишь наработанная схема и догма,

А небо затемнили прожекторы, это такая беда…

И если в каждой бабе с веслом ты видишь Мадонну,

Не значит ли это, что и всё прочее, виденное тобой, ерунда!?

— Как жаль, что я пропустил выступление Борзощенкова, — вслух посетовал Жан-Пьер, — конечно же он уже не тот, что во времена своего сине-голубого альбома, но все равно это лучшее, что могло произойти здесь и сейчас, не находишь?

Витёк вспомнил, что именно так (или всё-таки немного иначе) и звали навязчивого исполнителя, отдельные строчки из которого часто вертелись в его голове, и который вызывал у моего героя глухую, но вполне отчетливую неприязнь.

— Да, конечно… — корректно пробормотал он, про себя почувствовал кисловатый с оскоминкой привкус разочарования. Если заносчивый в сиянии своей благости Борзощенков (или как там его звали на самом деле), и был чем-то особенным, относительно того, что на сегодняшний день мог предложить этот мир, мой друг совершенно не видел здесь себе места…

Лет десять спустя, когда прошлое, казалось, было навсегда похоронено под прочным культурным слоем относительного благополучия и забвения, Виктор вновь услышал эту песню, правда на этот раз у нее почему-то были немного другие слова, до противоположности (так показалось ему) исказившие изначальный смысл. К тому времени мой старый добрый друг хорошо знал, что культовый исполнитель большой затейник и выдумщик, способный по нескольку раз выворачивать самые простые слова наизнанку, а во время первого всемирного собора российских любителей рекламы, роль Борзощенкова скорее всего исполнял его незаменимый дублер, известный пародист Свистунов. Сам артист в это время совершал круизное паломничество на Таити.

Допев наконец до конца, предполагаемый Борзощенков, или же удачная его копия, в буквальном смысле испарился, растворившись в лиловато-зеленоватых клубах густого дыма, которым реквизиторы ради пущего спецэффекта поспешили заполнить сцену. На его место заступили три девицы в разноцветных нарядах из почти прозрачной материи, — в менее вызывающие времена такие могли служить вполне приличным нижним бельём, но теперь сошли бы за элитарные вечерние платья.

По барабанным перепонкам ударили более привычные русскому уху три главных аккорда, девушки не в такт задергались, а та, что посередине низким голосом запела:

Такое дело —

Замуж хотела,

Старалась,

Пыхтела,

Стонала,

Потела,

Залетела,

Влетела,

Ни одна гадина

Бабу не пожалела

Пролетела…

Солистка, надо полагать, пыталась осуществить еще одну из бесчисленных попыток раскрыть нелегкую тему женской доли, и донести ее до сознания более широкой и зрелой аудитории, чем читатели классического писателя Некрасова, стихи которого, как известно, изучают в средней школе, и которому нет и не было равных в деле воспевания горькой бабьей судьбы. Это было ужасно. Самые долготерпеливые тут заткнули уши.

Люблю тебя

Ряженого

Суженого

Гаженного ссученного

Мужика замученного

Гада злогребучего

Волосатого-вонючего

Не свирепого

Ползучего

Как уж доставучего —

Не найти другого по случаю…

Девица разбудила Варнаву, который, в отличие от прочих, ничем не выразил неудовольствие недостаточно высоким художественным и культурным уровнем представляемого шоу, а просто игнорировал его, как досадные внешне-звуковые помехи. Поправив съехавшие набок очки, он приветливо улыбнулся сначала Борис Олеговичу, а затем и прочей честной компании, включая Жан-Пьера.

— Есть у вас какие-либо соображения насчет обеда? — в первую очередь поинтересовался он. — Я тут уловил краем уха, что организаторы не раскошелились? Есть одна идея. Тут где-то имеется приличный буфет для служебного персонала и прочих приравненных к ним исторических лиц. (До уровня депутатской столовой, в которой я однажды тоже харчевался, это конечно не дотягивает, — прибавил он специально для Загорского, — но этот буфет по требованиям приближается к уровню депутатской столовой максимально, более всех прочих заведений, включая ресторан «Пушкин», где по иронии времён, мне тоже недавно доводилось ужинать).

— Ужасные вещи вы говорите, — поморщился Борис Олегович. — Вы, наверное, путаете меня с господами Ёлкиным, Пангеллаки и Куропатовым, ведь именно они раздавали абонементы на безлимитное посещение подобных злачных мест. Или с их прихлебателями, что и того хуже. Давайте раз и навсегда определимся, если и попутал меня бес связаться с одним из не к ночи вышеупомянутых деятелей, то (поверите ли) не от хорошей жизни и не страха ради иудейска, а исключительно по неосмотрительности и от отчаяния… Если же говорить серьёзно, — добавил он, слегка поостыв, — я бы с удовольствием чего-нибудь такого съел. Только, как я понимаю, в вашем буфете все равно требуется платить деньгами?

— Там совершенно символические цены. Не менее символические, чем в депутатской столовой.

— Давайте про столовую не будем вспоминать, — едва снова не вспылил депутат. — У меня, как и у всех нас, не найдется в кармане и символической суммы. Вы же сами могли убедиться, когда эта наглая рыжая харя со своим товарищем уголовником нас грабили.

И он пошарил глазами по ближайшим креслам, ища Мотю, но того не было. Петухова давно и след простыл.

— И что же вы, когда планировали свой отход, не подумали о том, что в реальном мире люди расплачиваются за реальные вещи реальными же деньгами?

— Ну прекратите вы наконец? Прекрасно я все предусмотрел с самого начала. Только любой, самый что ни на есть тщательно продуманный план при соприкосновении (как вы говорите) с реальностью летит кувырком. Потому что у жизни в рукаве всегда находится множество мелких неожиданностей. Ими она и побивает нас, могучих стратегов. (Я иронизирую над своей манией величия, чувствуете)? Впервые за несколько лет ощущаю себя живым человеком, а не главным неотъемлемым звеном в цепи собственных гениальных многоходовок. Родись я не здесь, вероятно сколотил бы себе немаленькое состояние.

— Это вряд ли, — усомнился священник, — вы не позволите поделиться моими соображениями по поводу…

— Напрасно сомневаетесь. Я уже скоро договорю, вы простите мою болтливость? Это адреналин, прямо говорить то, что думаешь. Я ведь не то, чтобы когда-нибудь врал, но самый честный политик всегда чего-то недоговаривает, и этого чего-то оказывается больше всего остального. Ну это не имеет прямого отношения к делу. Наличные, как необходимое условие для бегства я предусмотрел. Не много, потому что всегда велик риск нарваться на мародеров, если на тебя объявлена охота. И я их хорошо спрятал. Собственноручно зашил за подкладку куртки Гайдамакова.

— Не сказал бы, что Алексей лучшая кандидатура на роль казначея. Учитывая его слабости.

— Именно поэтому я выбрал его, но так, чтобы даже он сам не догадывался. А он побежал и перепутал все мои планы…

— Будем надеяться на его счастливое возвращение, потому что с деньгами можно распрощаться. Я давно знаю Алексея.

— Я тоже.

— Простите меня, но я дольше. Когда-то он заводил на меня уголовное дело…

— Даже так! Получается, вы человек с криминальным прошлым?

— Если не пытаться мерить мир двойными стандартами, то боюсь, что и с криминальным настоящим, поскольку дело на меня заводили именно за то, что я являюсь тем, кем я являюсь. Да-да, — подтвердил отец Варнава, по очереди установив зрительный контакт с каждым из слушателей. — Мне даже предлагали небольшую сделку — подписать какое-то пустяковое заявление, после которого меня отпустят. И я сперва колебался, но, по счастью для меня, Господь устроил тогда все так, что мне не пришлось делать выбора, за который я бы стыдился и по сей день. Но мы с вами не должны жить исключительно прошлым. Речь ведь, если я не ошибаюсь, шла об обеде? И полагаю, что вполне обладаю средствами, на которые могу угостить вас за свой счет.

— Вот оно как!? — встрял Феликс. — Так чего же вы нам с депутатом тут мозги всмятку выносите? От голода у меня уже начались видения…

— Вообще-то я читал молитву, чтобы этого больше не было. Но если не помогло, можно…

— Нет спасибо! — замахал руками Феликс, — это нормальные голодные фантазии, никакого отношения не имеющие к тому кошмару, который… То есть я хочу сказать — все ништяк. Подействовало ваше заклинание… Только это довольно похоже было на отходняк. И очень интенсивный отходняк, если вы меня понимаете. Больше, пожалуйста, никаких болезненных процедур, а дайте-ка лучше поесть.

— Пойдём? — спросил отец Варнава и вопросительно посмотрел на Загорского.

— Пойдем. Не хотелось бы злоупотребить вашим гостеприимством…

— Не будете, — отец Варнава предпринял попытку подняться и тут обнаружил, что чья-то рука намертво вцепилась в рукав его джинсовой куртки. Опустив глаза, он обнаружил в соседнем кресле давешнего благообразного старичка, того самого, что с шокирующей для эстетствующей публики откровенностью публично объявил, что голоден.

— Простите мою назойливость, — глядя взглядом преданной собаки, извинился старик, — но я тут краем уха уловил общий смысл вашей… беседы… не предназначенной для этих самых моих… ушей.

Старик явно пребывал в одном из предельных состояний, близких так стремительно вышедшим в это время из моды философам-экзистенциалистам.

— Вы, пожалуйста, не беспокойтесь так, — по возможности деликатно попытался сказать священник, — в том, что вы испытываете нет, на мой взгляд ничего постыдного. (Во всяком случае, если кто-то и должен испытывать теперь стыд за ваше состояние, то это безусловно не вы)…

— Вы так считаете? — как будто даже немного обиделся старичок. — А впрочем, вам виднее, вы ведь, насколько могу судить, много общаетесь с людьми, по характеру своего служения, правильно я понял?!

— От вас просто ничего не скроешь… — вымученно, но тепло улыбнулся отец Варнава. — Но давайте не будем об этом.

— Я довольно неплохо знал отца Глеба, — заговорщически сощурив правый глаз сообщил благообразный старичок. — Вы ведь знакомы?

— Это имеет какое-то отношение к настоящему?

— Самое прямое.

— Хорошо. Тогда я отвечу так. Я хорошо знаю отца Глеба и мне посчастливилось несколько раз видеть его. Один раз даже на праздновании Святой Пасхи, в алтаре… Однако, я не рискну утверждать, что отец Глеб знает и помнит меня.

— Этого вполне достаточно, — заверил старик.

— Вы полагаете?

— То, как вы отвечаете, прекрасно характеризует вас с любой стороны. Но не вы, а я нуждаюсь теперь в рекомендациях.

— Только не для меня. Я вообще стараюсь не обращать внимания на репутацию. Это не всегда получается, но как по мне — человека лучше всего характеризует то, как он ведет себя здесь и сейчас, а былые его заслуги или проступки, равно как и то, с кем он когда-то водил дружбу не имеет решающего значения.

— Это опасная философия, — осторожно заметил благообразный старик.

— Это вообще не философия. Всего лишь мое мнение, как христианина. Вы же знаете, как мало внимания уделяет наша церковь не подкрепленным ни одним святоотеческим свидетельством мнениям…

— А ваше, простите, подкреплено?

— Возможно. Я как-то не задавался этим вопросом по одной только причине — я никому не собираюсь его навязывать. Вполне возможно, я ошибаюсь.

— Тогда почему вы его озвучиваете?

— А чтобы не возникло нечаянного недопонимания. Но что мы все ходим с вами вокруг да около. Вы ведь просто хотите кушать!

— Да, — согласился старик достаточно холодно, выпустив из рук замусоленный им рукав варнавиной куртки. — И вы, конечно, могли бы не говорить об этом вслух, потому что я пребываю теперь в положении двусмысленном и постыдном. Конечно, не в моем праве указывать вам на то, как себя вести.

— Вот еще, — улыбнулся священник, — простите, но вероятно по причине бедственного своего положения вы понесли сейчас полнейшую околесицу. Во-первых, ваше положение конечно вызывает сострадание, но назвать его постыдным я никогда не решусь. Разве Господь наш не был бедняком и бродягой? Разве не общался Он с голодными и нищими? И разве (возможно тут я ошибусь) Он хотя бы на минуту озаботился тем, чтобы щадить уязвленную гордость тех, с кем часто делил пищу и кров? Но я ведь не собирался сегодня произносить проповеди. Я вдоволь напроповедовался вчера (или это было позавчера), — здесь отец Варнава быстро посмотрел на Феликса и на главного нашего героя, — некоторое время мне также довелось пребывать в беспамятстве, что является наиболее наглядным свидетельством результата моей проповеди. Теперь повторю вам без всякого желания утвердиться за ваш счет: с радостью приглашаю вас присоединиться к нашему маленькому пиршеству (и я говорю всего-навсего о нормальном обеде с первым и вторым блюдами, закуской, десертом и небольшой порцией аперитива, чтобы вы ненароком не вообразили себе лукулловы пиры)…

Благообразный старичок порылся в карманах, вытряхивая на свет какие-то не вышедшие покамест из обихода денежные знаки некрупного достоинства.

— Уберите это, — сказал отец Варнава, глянув старику прямо в глаза, но при том явно избегая смотреть на купюры. — Неужели вы полагаете, я не угощу старого знакомого отца Глеба?

— Но… — смешался благообразный пожилой господин, — я думал сейчас не совсем то время… (Вы понимаете, куда я клоню?) Нет-нет, не ставьте меня в крайне неудобное положение, молодой человек. (Такое обращение ведь не может считаться проявлением неуважения к Вашему сану?! С отцом Глебом сослужат несколько замечательных представителей нашего настоящего, и, смею скромно заметить, надежда на будущее. В гололёд они по очереди или все вместе провожают меня до метро. Так я именно так и обращаюсь к ним — молодые люди. Ведь нет ничего страшного?!)

— Ничего страшного, — отец Варнава взял словоохотливого старичка под руку, — а пойдемте-ка уже есть!

Кивком головы он пригласил остальных следовать за ними. Все вышли в фойе. Неспешным уверенным шагом Варнава с разговорчивым попутчиком направились к двери, над которой, подсвеченная зеленым мерцала табличка СЛУЖЕБНЫЙ ХОД. Двое охранников нового поколения (нового не для нас, а для той печальной осени девяносто третьего) поспешно расступились перед самыми их носами, — отец Варнава уверенно повёл свою команду напролом, а его неумолкающий собеседник настолько был увлечен развитием собственной темы, что скорее даже и не заметил препятствия… Впрочем, пропустив также Феликса в паре с Загорским, охрана вновь сомкнула свои непробиваемые ряды перед Витьком и Жан-Пьером. Вполне вероятно, что виной тому послужила природная нерешительность нашего старого друга.

— Куда? — строго спросила охрана, в лице наиболее молодого из двух своих представителей. Не давая Виктору ни секунды времени для необдуманного и опрометчивого ответа, отец Варнава даже не обернулся, а лишь слегка скосил голову назад и бросил еле слышимое:

— Они со мной!...

— А вы то сами? — не опешил более опытный охранник, на вид лет эдак двадцати шести (по тем меркам дряхлый старик для подобного рода деятельности — пора либо двигаться на повышение, либо уходить со сцены, скользя)…

Священник только едва уловимо подернул плечами, и это возымело должный эффект — Жан-Пьера с Витьком пропустили.

— Странно, — поделился своими соображениями отец Варнава позднее. — Их не должно было там быть. Вероятно, это напрямую связано с мероприятием в служебном буфете, ну и с общей обстановкой немного…

Но пока, никак не реагируя на недоуменный ропот сотоварищей сзади, лишь изредка рассеянно кивая престарелому говоруну, разошедшемуся на монолог, формальному содержанию которого мог бы позавидовать любой современный текст (хотя бы, к примеру, моя повесть), наш новый пастырь и проводник уверенно шагал вперед, незаметно ускоряясь, но и сбавляя шаг там, где этого требовала элементарная тактика, известная любому водителю. Ибо путь в спецбуфет был витиеват и крайне запутан. Нормальному представителю гуманитарно-лирических отраслей современного знания, ни йоты не смыслящему в математике, ни за что было не найти его с первого раза. Это, к слову, наглядно иллюстрирует недюжинный интеллект всяких там представителей спецобслуги и прочих номенклатурных работников, у которых никогда не возникало трудностей при попадании из точки А в точку Б, минуя, по возможности пункт Цэ…

Пунктом Цэ в нашем конкретном случае являлась сцена, куда мои друзья все же вырулили невзначай пару раз, — всё-таки Варнава был не слишком частым гостем в этих пенатах и, видимо, подзабыл кое-какие логарифмические ориентиры, да и никакого специального прибора у него под рукой не нашлось, так что приходилось измерять направление по традиции, шестым чувством, — как какая-нибудь кошка или тот же вышеупомянутый не к ночи ответственный работник. Окончательно усугубило ситуацию то, что некоторые из дверей почему-то оказались вдруг заперты. Пришлось двигаться окружным путем, про который проводнику вообще было известно разве что понаслышке. По заброшенной лестнице, вроде той, по которой уходили из осаждаемого дома, они сначала поднялись на два яруса, а после по другой, куда более ухоженной, с фикусом в кадке, спустились на ярус обратно. Возле фикуса примостился пьяный седой мужчина хемингуэевского типа, — он тщетно пытался справить в кадку малую нужду, но не мог расстегнуть пуговицу. К тому же его поползновениям препятствовала какая-то женщина, почти вдвое моложе его, — она все время дергала за рукав и убеждала своего (предположительно) супруга, что такое поведение крайне неуместно.

— Уместно! — возражал хемингуэевец всплескивая руками, но при этом теряя остатки равновесия, — я можно сказать с шестьдесят восьмого года стремлюсь нассать в их дьявольской твердыне!

Женщина печально качала головой, с трудом удерживая его в вертикальном положении за фалду хемингуэевского же свитера. Не сбавляя шага, отец Варнава втихомолку перекрестил их на лету, после чего мужчина рухнул как подкошенный, а женщина, медленно сползла по стене и, сидя на корточках, громко зарыдала…

— Это опрометчиво и жестоко, — ненадолго прервав свой нескончаемый рассказ, покачал головой старик.

— Ничего страшного, — беспечно отмахнулся его собеседник, — чистые слезы всем идут на пользу. И не думаете же вы, всеми уважаемый прихожанин, что я сотворил это самостоятельно, одним взмахом руки?!

Но вот, мы, наконец, были у цели… Спецбуфет представлял из себя нечто вроде просторного аквариума, — отгороженной от коридора хрустально-незамутненным стеклом вместительной ниши, но сегодня стекло было тщательно занавешено бордовыми бархатными шторами с золотыми кистями (модные жалюзи завезли сюда пару лет спустя), а на прозрачной же двери болталась изнутри привешенная табличка СПЕЦОБСЛУЖИВАНЬЕ.

— Попали! — буркнул Феликс. Варнава же уверенно опустил ручку вниз и потянул дверь на себя. Дверь не подалась, тогда он слегка подтолкнул ее вперед и оказался внутри, лицом к лицу с метрдотелем. Метрдотель был из настоящих, причем самой высокой пробы, так что никакой настырный и поцоватый московский сноб, сколько бы не придирался, не нашел бы в нем никакого изъяна. В канувшие времена такого, наверно, предъявляли исключительно иностранным делегациям. Появление подобного профессионала в буфете, пусть даже в кремлевском и предназначенном далеко не для всех, говорило о том, что либо мир окончательно перевернулся вверх тормашками (что являлось некоторым вольным преувеличением закономерного порядка вещей), либо сегодня здесь собралась действительно необыкновенная публика.

— Вы к кому? — спросил метрдотель (таков был общий смысл вопроса, хотя выразился он куда более профессионально и витиевато, небрежно демонстрируя тот особый шик, с которым выполнял свое скромное служение). Отец Варнава поправил очки, и точь-в-точь воспроизведя жест, возымевший действие на охрану, посмотрел метрдотелю в глаза поверх стекол, но на последнего это не произвело ни малейшего впечатления, и он куда более вкрадчивым голосом повторил свой вопрос. Должен заметить, в метрдотеле совершенно не присутствовало той высокомерной фамильярности, которую мы неизменно наблюдаем у прислуги из советских (по преимуществу) фильмов про сладкую жизнь, и которая так страшит разных личностей, мечтающих повысить собственный социальный статус.

— Да ко мне они, ко мне! — заступился за моих друзей грузный бородатый мужчина в смокинге и бабочке зеркально воспроизводящих наряд метрдотеля (с той, однако разницей, что он был в два с половиной раза шире в плечах). — А ты, Митёк (ну прости меня, я помню — Витёк), тот еще фрукт всё же! Еще вчера, когда разглядел тебя, понял —совсем не так ты прост, как выставляешься. Расскажешь старшему коллеге, что делал в стане врага? (Имею в виду эту серо-бурую сволочь, победу над которой мы собрались отпраздновать).

Продолжая непринужденно и без умолку болтать в том же тоне, он одновременно раздавал нашим друзьям бокалы с шампанским. В руках у него изначально было семь полных бокалов, которые он держал перед собой наподобие букета, балансируя с такой лёгкостью, что ни капли вина не расплескалось.

— Официантом подрабатываете, Александр? — де удержался от невинного сарказма отец Варнава.

— И вы тоже здесь, святой отец? — чуть поморщил нос Тишинский (вы, конечно, догадались, что это был он). А где же наши разоблаченные и разоруженные бывшие слуги народа? Съебались в женских платьях?!

— Я бы попросил вас не ругаться при мне матом! — осадил его священник. — И по поводу обращения. Мне надоело объяснять всем, что я не святой. До одного не умеющего себя достойно вести молодому человеку мне пришлось доносить эту идею буквально давеча. Простите мое раздражение, но оно вызвано даже не тем (совсем не тем), что люди проявляют буквальное невежество в вопросах этикета. Для большинства это простительно. Для вас, в силу определенных особенностей вашей профессии (как я понимаю журналистика имеет отношение к связям с общественностью, и вообще к взаимоотношениям между людьми) — нет. Вам положено на зубок знать все тонкости этикета. В том числе и церковного.

— Да говно-вопр… — осёкся журналист. — Простите… Как же вас называть?

— Я лицо не официальное. На ваш выбор, либо игуменом, либо Варнавой, либо игуменом Варнавой.

— Ладно… А отцом-игумном можно? Или отцом игемоном?.. Ха-ха, извините, глупая шутка.

— Игемоном можно, ради пущего юмора, — позволил Варнава. — Что касается отца… Вы ведь не христианин?

— Зачем обижаете-то? — по-детски надул губы Тишинский. — Конечно, ваше поповское православие я считаю цезаре-папистским извратом, наследием пошлого Средневековья и определенной фатальной неудачей исторического пути России. Но я практикующий римо-католик и регулярно посещаю мессу…

— При всём уважении к вашим взглядам, — осторожно заметил священник, — не кажется ли вам странным называть такого пошловатого цезарепапистского средневекового извращенца и неудачника, как я, отцом? Или мы совершенно по-разному воспринимаем значение этого слова?..

— Вы мне нравитесь, — не задумываясь парировал журналист. — В вас чувствуется стиль и что-то еще. Так что напрасно вы… обижаетесь!

— Не обижаюсь я вовсе. Если бы я обижался на любую подобную глупость у меня давно бы разлилась желчь и окончательно испортился характер. А ведь для поддержания марки приходится, как вы говорите, быть стильным. И, откровенность за откровенность, вы, Александр мне совершенно не нравитесь. Только не подумайте, что это хоть как-то повлияет на мое отношение к вам (я стараюсь относиться к людям как можно более ровно), или что я не стану по этой причине молиться за ваше здравие. Просто не хочу, чтобы моя вежливая доброжелательность ввела вас ненароком в заблуждение. Я считаю вас человеком достаточно ограниченным, довольно бездарным и абсолютно невежественным. Это не приговор. Я вижу, как интуитивно вы тянетесь к свету, так что у вас есть еще время наверстать упущенное. Если перестанете водиться с дурными людьми…

Проговаривая это, священник не переставал переливатьсяться самыми лучезарными и обаятельными улыбками. Тишинский менял оттенки лица, словно не человек, а какой-то хамелеон — из изначально разового оно сделалось сперва мертвенно-бледным, потом пунцовым, после, когда кровь опять отхлынула, приобрело болезненно зеленоватый оттенок и наконец стало цвета несвежего асфальта…

— Вы не находите, — попытался дать отпор журналист, — что мы с вами не в тех отношениях чтобы…

— Если вы дадите мне договорить, мы, возможно, расстанемся добрыми друзьями, — остановил его отец Варнава. — У меня долго будут стоять перед глазами некоторые шокирующие детали предыдущей нашей встречи. Не подумайте только, что я злопамятен, или, что ваше поведение вчера как-то повлияло на мое к вам отношение. Нет, если и повлияло, то только по той причине, что со вчерашнего дня я испытываю к вам острую и непростительную жалость. Острую, потому что вы даже не отдаете себе отчет, в какое бедственное и жалкое положение вы себя добровольно загоняете. А непростительную, потому что моя жалость не оставляет места ни милосердию, ни состраданию. Так, сплошные сантименты… Но это, впрочем, касается больше меня, чем вас лично, а я уж как-нибудь справлюсь. А теперь давайте дружно сделаем вид, что не было ни моего монолога, ни вчерашнего дня и станем вести себя, как просто воспитанные люди. Я не имею ввиду притворство. Теперь мы знаем друг о друге достаточно, чтобы про себя (и для себя) делать выводы, а остальным знать это совершенно необязательно. А скажите-ка, Александр, можно ли нам с товарищами чего-то перехватить, а то мы за посторонними разговорами просто умираем с голоду?

Собрав воедино остатки самообладания, Тишинский повел их к свободному столику (таковой, как это ни престранно, тотчас же отыскался в уютной глубине спецбуфета, в самом уголке).

— Меню подадут? — усевшись подал голос Загорский, до этого умышленно предпочитавший оставаться где-то на заднем плане. Их знакомство с Александром Тишинским состоялось на самом деле не вчера, — оба они давным-давно недолюбливали друг дружку, имея на взаимном счету самые веские основания для подобной приязни.

— Здесь нет меню, милейший, — расплывался в радушии Тишинский, и по его благостному расположению можно было предположить, что он по-прежнему не узнает экс-депутата в его новом обличье. Загорский не первый год был в политике, а потому подозревал, что на самом деле журналист затевает очередную пакость. Постараемся быть до конца справедливы, — на этот раз он ошибался…

— Вы сегодня мои гости, — продолжал Тишинский, растягивая пасть, что твой Чеширский кот и демонстрируя невзначай отменные белоснежные зубы, — гордость зарубежной стоматологии. — Я могу предложить вам что-нибудь по своему усмотрению, или у вас имеются какие-то предпочтения?

— Ты вроде как официантом подрабатываешь что ли? — не совсем тактично поинтересовался Феликс. Тишинский бросил на него снисходительный взгляд через левое плечо.

— Я, шоб ты знал, один из устроителей этого праздника. Посвященного полной (хотя и не окончательной) победе над силами мрака и тьмы…

— Тьма это мы? — поинтересовался недогадливый наш друг.

— Хорошо, что ты спросил. Нет, вы это скорее мрак. Который можно легко развеять, если, следуя гуманистическим принципам вы найдете себе достойное место в жизни. Тьма, это такие как Загорский и Курбашибузюкин, которых я почему-то среди вас не вижу. Они отправились прямиком в ад, или просто потеряли вас по дороге?

Загорский думал искренне возмутиться, но понял, что слишком хочет есть, чтобы продолжать бессмысленный и неплодотворный срач…

— Дорогой хозяин, — в который раз взял инициативу в свои руки отец Варнава, — если я не ошибаюсь, здесь были в свое время недурные блинки с икрой.

— Икра это так пошло… — поморщилась радушная сторона, — но принимая в расчет, что вы оголодали, вполне простительно. А под какой напиток закусывать будете? Есть спирт, «Роял», вполне себе чистый, есть водка «Распутин», с подмигивающим мужиком, непаленая. Для особо привередливых «Метакса», (за качество не могу ручаться) или джин с тоником…

— А нет ли чего-то… менее экзотического? Ну там коньяк «Арарат» разлитый в Ереване, или херес от завода «Магарач», желательно с заводскими пробками?

— «Зубровка» завода «Кристалл» подойдет? — с некоторой обидой в голосе спросил журналист. — Или, как альтернативу могу предложить вам пиво «Гиннес», прямиком из Ирландии. По моему личному заказу.

— Если нет хереса, пусть будет портвейн белый крымский… Или красный, «Ливадия». Грузинские вина не прошу, поскольку вряд ли здесь может обойтись без подделки…

— А вот ошибаетесь! — радостно щелкнул по ребру стола бородач. — У меня как раз во-от такой кувшин, сам лично приобрел на рынке в Тбилиси.

— Пробовал?

— Обижаете.

— Тогда давай, если, конечно, не жалко из личных запасов. Теперь насчет горячего. Нам бы по соляночке, всем мясной, мне из белорыбицы. Всем по киевской котлете, такой, чтобы косточка из нее торчала. Кроме, опять же, меня. Мне кусок севрюжины запеченной, или осетрины, неважно. И чтобы у всех на тарелочках картошечка так приятно хрустела, ну и кроме картошки накидай по своему усмотрению всяких вкусностей (пусть это будут двойные порции). И соус армянский гранатовый, если есть. И чай, самый лучший, без всяких там «Пиквиков»… А мне чашечку кофе, прямо сейчас, сваренного в турке.

— Умеете вы жить в роскоши, — уважительно скривил губы Тишинский.

— Главное, я и в нищете так же жить умею, — покладисто кивнул священник. — Надеюсь, ничего сверхъестественного я не запросил?

— Нет, вполне прилично, учитывая спонсорскую смету. Я бы сказал даже аскетично, но вы ведь можете увидеть здесь издёвку.

— Предоставьте мне видеть самому, что я пожелаю, и примите самую искреннюю благодарность за то, что в тяжелый момент обогрели и накормили…

Подали в изрядном количестве блины, и еще какие-то закуски, заказанные непосредственно Тишинским. Принесли кувшин в вином — глиняный, покрытый с одного бока каким-то мхом и оттого выглядевший крайне эффектно. По собственной инициативе Тишинский опять же распорядился принести шесть бутылок холодного пива, и литр водки с подмигивающим в клееной бороде и красной косоворотке голливудским мужиком на этикетке.

— Кто-нибудь еще будет нашу русскую?! — бородач вопросительно оглядел компанию. Рука Феликса потянулась было к бутылке и замерла на полпути под скептическим взглядом отца Варнавы.

— Я… пожалуй пивка? Да? Можно?

Священник неопределенно подернул плечами, пригубил вино у себя в бокале и одобрительно покивал… Феликс расслабленно выдохнул и откупорил бутылку «Гиннеса» о край стола. Сидевшие поблизости гости стали оборачиваться в его сторону, но, завидев солидную фигуру Тишинского сразу же утратили к мелкому инциденту интерес.

— Я бы не стал привлекать к себе столько внимания, — порекомендовал бородач. — У меня, между прочим, открывалка есть. Так что же, никто не будет белую?

— Налей-ка мне, пожалуй! — махнул рукой Борис Олегович, решившись пуститься вразнос.

— За что выпьем? — спросил журналист, медитативно сконцентрировав взгляд на рюмке, которую как вымпел держал в полутора дюймах от собственного носа, — было бы как-то немилосердно за ваше поражение…

— Тогда за ваше странноприимство, — предложил отец Варнава. — И пусть не оправдаются мои неблагоприятные прогнозы относительно вашей дальнейшей незавидной участи.

Журналист явно был заинтригован, но прежде, чем прояснить, что имел ввиду произносящий тост, опрокинул рюмку и приналег на блины…

— Странное дело, — сказал он, прожевав, — вы как будто угрожаете, или насылаете проклятие.

— Нисколько. Мое служение не дает мне права отвечать злом на зло, а на добро и подавно. Я всего лишь ставлю диагноз, поскольку много, простите за громкие слова, приходилось заниматься душами.

— И каковы основания такого… допущения? — Тишинский налил себе вторую. Загорский отказался.

— Работа у вас слишком вредная. Во всех смыслах. Помимо ежедневных рисков, которым в наше время подвергается каждый активный человек, умеющий твердо себя поставить, — ну вы сами ведь понимаете, что вчера ситуация могла много раз волшебным образом обернуться не в вашу пользу, да и просто в подъезде могут пристрелить в любой момент, какие-то граждане, которых вы ненароком или же намеренно обидели, — так ведь главная беда заключается не в риске, а в том, что такая работа крайне вредна здоровью. Как душевному, так и физическому.

— Как это?

— Если вы не берете происходящее близко к сердцу, то быстро превращаетесь в опасного социального психопата. К тому же высока вероятность развития злокачественных образований. Цирроз печени тоже не шутка. Вон вы стресс подавляете алкоголем. Третью рюмку подряд, как валериановые капли глотаете, а она вас не берет. Но скорее всего, глубоко внутри вы человек добрый. У вас там болит. Значит, умрете молодым от инфаркта. Возможен и комбинированный вариант. Щитовидка не шалит?

— Знаете что? — процедил Тишинский сквозь зубы. Нижняя челюсть его слегка подрагивала…

— Вы не сердитесь. Есть повод подумать о кардинальном изменении образа жизни. Вот и все. Мое дело, как врача, вас предостеречь…

— Давайте выпьем, чтобы ваше пророчество не сработало…

— Как хотите. Это не пророчество, и тост мало что изменит. Могу, конечно, молиться за вас келейно, если это не противоречит вашим убеждениям.

— Уж помолитесь… — зубами проскрипел журналист и снова выпил залпом. Некоторое время разговор не очень клеился. Суп поедали в гробовой тишине (не считая деликатного ропота, доносившегося от соседних столиков. Слышно было (или Витьку это показалось), как ложки скребутся по дну тарелок. Тишинский продолжал налегать на водку. Загорский чаще пасовал. Феликс быстро прикончил пиво и поглядывал на игнорирующего его внимание Варнаву, — взять вторую бутылку он не решался. Остальные пили вино. Утолив первый голод, вдруг неожиданно прорезался довольный старичок с новой архетипической байкой, а вслед за ним заговорили все разом, — вполголоса и друг с дружкой.

— Видел я твоего Негодяева, — сообщил Жан-Пьер на ухо Виктору. — Тот еще экземпляр. Оказывается, он тот самый поэт Негодяев, кумир филологической тусовки, основатель Ордена Славных Машинистов и стиля письма под названием машинизм. Орден вообще-то сразу же перестал существовать после того, как Негодяева на втором заседании не переизбрали председателем. Негодяев пошел в туалет (дело происходило в литературном кафе в Кривоколенном переулке), а в это время с улицы ворвался какой-то жлоб в лыжной шапке с калашом и одной очередью уложил остальных, включая бармена и двух девиц.

— А откуда узнали про лыжную шапку? — поинтересовался Витек. — Если свидетелей не оставил…

— Так Негодяев вернулся из туалета и видел, как тот убегал. И потом его в ту же ночь нашли.

— Неужели поймали?

— Выловили из Яузы. С автоматом в руках и дыркой в затылке. В автомате расстрелянная обойма (ну я в оружии вообще-то плохо разбираюсь, но кажется именно так называется эта штука из которой патроны в патроноприемник подаются? или нет? магазин?!?).

— У вас тут, погляжу, никогда не бывает скучно, — ушел от ответа мой друг, тоже мало разбирающийся в оружии. — Я-то думал, что под раздачу попал, а оно вон как…

— Да нет же. Обычно тихо. Можно всю жизнь проходить по городу и не посчастливится встретить живого поэта.

— А что с литературным кафе стало? Закрыли?

— Да процветает! С той поры народ из солидарности туда так и валит.

— Вот те на! И не боятся же…

— Да чего бояться? Негодяев с тех пор туда ни ногой, а без него все спокойно и тихо. То есть депрессивно и шумно, но вполне безопасно. Вообще некоторые гиперчувствительные и немного суеверные особы говорят, что Негодяев это вроде как ангел смерти. Кто его видел, тот получает либо удавку, либо пулю…

— Георгий Илларионович говорил, что близко с ним знаком, — осторожно опроверг спорную версию Витёк. — Я, конечно, не надеялся, что уйду целым, но вот третий день уже хожу. Хотя причин не ходить, возникало очень даже много.

— Да ты мне это не говори! — воскликнул Жан-Пьер немного более эмоционально, — я человек вообще не суеверный? Или суеверный?... Знаешь, вчера, когда он посмотрел мне в глаза, как-то вдруг очень нехорошо стало. Депрессивно даже… Или тревожно? Но я два раза прочел Да Воскреснет Бог и попустило. А что, твой друг по-настоящему батюшка? Или?..

— Вроде как… — неопределенно почесал за ухом Витек. — Я других-то до него особо не видел… Но скорее да!

— Надо будет с ним поближе познакомиться…

— Ну и что Негодяев? — перебил Витек, которого потенциальный и крайне опасный партнер интересовал сейчас куда больше, чем все вместе взятые религии мира.

— Да ничего. Приехал, там сидели в засаде омоновцы какие-то, те, что на ставке у Артемия Петровича. Они его поначалу скрутили, но потом быстро отпустили. Ходил по комнатам, расправив плечи. Закорешился со Стивой. Тусовке из соседней квартиры автографы пораздавал, снялся с ними на полароид.

— А Григорий Илларионович что? Признал его?

— А Вальтера вместе с Григорием Илларионовичем омоновцы с самого начала в задней комнате повязали. Чтобы они людям с улицы какой-нибудь знак не подали. Конспираторы… Они Негодяева не видели.

— Жалко. Порадовался бы старик…

— Как знать. Может быть десять лет назад Негодяев действительно был другой, а теперь… Нет, к лучшему, что он его не увидел…

— Люди меняются? — спросил почему-то Виктор, — ну то есть ты говоришь встретил бы и расстроился…

— Не знаю. А ты как думаешь?

— Не знаю…

На другом конце стола сытый и не утративший дар велеречия старичок объяснял Загорскому и Тишинскому собственный план обустройства и спасения отчизны. План, надо полагать, был не так уж и плох, если бы только господа публичные персоны сохраняли способность слушать… Феликс спал с некрасиво раскрытым ртом, запрокинув голову назад и издавая свистящие и булькающие звуки. Священник боролся со сном, но тоже поминутно клевал носом. От одного из дальних столиков поднялся и приблизился к нашему матросской походкой маленький человечек с крысиными глазками и большими бульдожьими брылями.

— Люди-добрые, подайте на альтернативную пиротехнику…

— Витя, отвяжись от приличного общества, — беззлобно пригрозил Тишинский, — а то я сделаю так, что тебя в порядочные места пускать перестанут!

— А!? — встрепенулся наш герой, увлеченный обсуждением подробностей внешнего облика Арктюра Негодяева, выражающего (по мнению Жан-Пьера) всю подноготную обсуждаемого предмета, — Что!?

— Да я не тебе, Витёк (видишь, я запомнил), я, собственно, ему. — Тишинский бесцеремонно ткнул указательным пальцем в надоедливого плюгавого субъекта, который завертелся, как карп на сковородке, но не отступал, — пшел вон, я говорю, здесь приличные люди.

— Да неужели!? Тебя, Шурка, я лично вздерну на фонаре, когда светлое дело Ленина-Сталина-Берии восторжествует. А товарищи вовсе не приличные, а совсем даже социально- близкие… Здрассте, Борис Олегыч!

— Ну здравствуй, здравствуй Петрушка-иностранец, — с явным отвращением приветствовал старого, видать, знакомца Загорский. — Опять христорадничаешь?

На вполне невинный, по мнению не участвующих в беседе наблюдателей вопрос, плюгавенький человечек разразился ужасным потоком вонючей площадной брани, которую у нас нет ни желания, ни особой нужды воспроизводить. Общий смысл, если таковой вообще полагался, сводился к оскорблению его антирелигиозных чувств и к довольно банальному и бесхитростному богохульству. Разбуженный подобными воплями отец Варнава некоторое время не мог сообразить, что к чему, а когда понял, не спешно поднялся, и остановил этот поток народного самосознания, со знанием дела отвесив кликушествующему звонкую заушину.

— Опять на пиротехнику клянчишь? — поинтересовался он, когда плюгавенький скандалист немного пришел в себя.

— Ну да… — потирая ушибленную шею исподлобья посмотрел обиженный, — тебе-то чего, поп…

— Не начинай! — погрозил пальцем Варнава, и порывшись в потайном кармане протянул попрошайке какую-то деньгу, — на держи. И помни, что если обманешь, найдется на тебя управа. Теперь иди.

Одними губами шепча какие-то проклятия, плюгавый, пугливо озираясь назад, потрусил прочь…

— Презанятный тип, господа, — отрекомендовал удаляющегося скандалиста священник, — лидер «из ада восставшего союза воинствующих и непримиримых безбожников», (как сам себя именует), генеральный председатель будущего вселенского ЧК, а также партии истинных и единственных на всей земле коммунистов, в которой кроме него, если не ошибаюсь, состоит пять или шесть человек, — он поправил очки и посмотрел поверх стекол на Тишинского, — вы шестой, если не ошибаюсь.

— Я не скрывал своих намерений, когда вступал в его ублюдочную организацию…

— Ну да. Остальные пять тоже, надо полагать, хохмачи.

— Вы нарошно преуменьшаете опасность красно-коричневой чумы…

— Ну разумеется… Вы ведь приглашаете его на подобные мероприятия с целью раскрыть глаза на опасность?

— Виктор Ампиров, в отличие от прочих подлецов, кристально честный человек. Он не пытается позиционировать себя не таким, каков он есть…

— Не вижу смысла устраивать спор, но вы же не считаете, что у нас с ним присутствует что-то общее?

— Вы только что дали ему денег.

— Ну да. Дал. Божьи дела иногда совершаются неведомо странным образом. У этого несчастного человека глубоко в мозговой коре засела безумная идея вновь взорвать храм Христа Спасителя и построить бассейн…

— А разве его не взорвали уже пятьдесят лет назад? — недоуменно пошевелил бровями Жан-Пьер.

— Конечно. Поэтому, для того чтобы взорвать его во второй раз, его необходимо сначала отстроить. Ампиров, конечно, не слишком умный человек, но даже он понимает это. Поэтому речь и идет о значительно бо́льшей сумме…

— Гениально! — восхитился Жан-Пьер, — выходит вы дали деньги…

—…на строительство храма. Иногда нужно стремиться к простоте, но иногда все совсем не так, как представляется на первый взгляд. Господь создал этот мир невероятно причудливым и сложным, и как бы не пытался человек свести все к двум-трем примитивным схемам…

Тут подали очередное блюдо, и вся компания увлеклась им, не дослушав что хотел сказать отец Варнава.

— И вот, значит, как вы приспособились к более подобающей жизни, — оторвавшись от своей порции, чтобы налить еще водки задал полувопрос Тишинский.

— И ни к чему я не приспосабливался. Это более подобающая (на ваш, и только ваш взгляд жизнь) сама приспособила меня. — Загорский выдвинул вперед свою рюмку.

— Слова лузера.

— Я не знаю, что это значит.

— Не стану понапрасну объяснять. Вы же все равно не поймете. Давно пора на утилизацию, товарищ…

— Ваше здоровье!

— Моё здоровье! Моё — не ваше. Ответного не дождетесь, ибо было бы вопиюще нетолерантно в отношении грядущих потомков. Лучше я за Ампирова выпью, пускай он останется, а вы уходите.

— Прямо сейчас?

— Хотите упрекнуть меня в мироедстве? Да нет же, здесь можете оставаться, из истории прочь!

Жан-Пьер с Виктором также вернулись к собственной теме, незаметно перейдя от сочетания имиджа и личных качеств Негодяева, к техпараметрам его машины.

— Он как будто бы знал заранее… То есть догадывался? Или не догадывался? Был кем-то сведущим предупрежден. Это напоминает немного теорию заговора. Но я не конспиролог. Я просто не нахожу другого объяснения, потому что валить все на интуицию еще хуже. Знаешь, я близко наблюдал людей, обладающих так называемым мистическим складом ума, и хотя я человек довольно терпимый… А я терпимый человек?

— Вполне, — кивал Витёк, блаженно щурясь от полузабытого ощущения тепла и сытости, — так какое отношение все это имеет к Негодяеву?

— Действительно, какое!?! — выглянул из-за его плеча окончательно разбуженный и слегка обозленный Феликс. Злился он на неопределенный предмет, по той причине, что ни в одном из задушевных разговоров ха столом не находил себе места. Поневоле злость выливалась на первого попавшегося под не то, чтобы горячую — катастрофически теплохладную руку…

— О, извините, я увлекся, как это бывает… Спасибо что напомнили! Вы только позволите, я закруглю мысль, за которую ухватился? Так вот — люди с интуицией, заменяющей им все прочие средства анализа и коммуникации — это нечто. Один такой поселился прямо в моей квартире, и поскольку у меня есть все основания считать себя в некотором смысле его отражением… Но я не его отражение, поскольку я на два года старше! Или возраст не играет роли? Короче, это мой сводный брат.

— И что он тоже ч…?

— Нет-нет, он этнический русский, — поспешил упредить не идеально вежливого Феликса Жан-Пьер, прежде чем тот успел произнести слово, за которое всем пришлось бы краснеть, — у нас разные отцы, но его-то отец умница и в недавнем прошлом подающий надежды ученый (институт их, знаете ли, фактически расформировали). Так что вредная генетика, если интуиция передается по наследству, у нас исключительно от матушки. А вы как думаете: это заразно? В смысле, если это наследственное, я тоже мыслю не головой, а чем-то еще?

— Ты нам обещал про машину, а рассказываешь про какие-то совершенно посторонние дела! — уже совершенно жестко ответил на не предполагавший ответа вопрос Феликс. Понять его раздражение было не трудно — как нам уже известно, он нисколько не верил в силу мысли, а в умении выбирать сердцем не знал себе равных. Вполне понятно, что интуиция какого-то не имеющего отношения к сюжету персонажа десятого плана не могла идти в сравнение с превосходными характеристиками его собственной личности.

— Я злоупотребляю вашим вниманием? Простите, я ненарочно… Или?

— Да, злоупотребляешь! — сказал Феликс. — По-моему все ясно.

Витек виновато улыбнулся:

— Ты не обращай на него внимания. По-моему, он всегда такой. То есть он нормальный, и даже еще лучше, просто говорит как умеет. Ты продолжай.

— Так вот, чтобы не злоупотреблять терпением твоего друга, — («Ну да, конечно, — бурчал в унисон ему Феликс, — я для них недостаточно интеллектуален, в то время как вся московская и ленинградская богема на пляже, где я работал прошлым летом матросом спасателем, утверждала обратное — со мной и только со мной могли они обсуждать историко-философские темы…» — далее очень велеречиво и все в том же духе). — сосредоточусь на главном. Я хотел сказать, постараюсь сосредоточиться. Интуиция, несомненно, существует и работает там, где невозможно найти разумное и достаточно приемлемое объяснение. Ладно бы. Я русский человек и люблю полагаться на русский авось. Или недостаточно русский и недостаточно люблю? Как бы там ни было, наступает момент, когда шестое чувство непременно дает осечку, и по трагическому стечению судеб этот момент никогда не оказывается благоприятным. Ни для интуита, ни для несчастливых объектов его интуиций… Мой брат делает мою жизнь куда более богатой, но он же и подставляет меня впросак. К примеру, сегодня я собирался совершенно в другое место, но, благодаря настойчивости Альберта (иногда граничащей с деспотизмом) сижу здесь с вами, и безмерно рад этому!.. И да, об интуициях Негодяева. Не знаю, какой он там на самом деле поэт, но серебристый лимузин в виде того самого броневика, на котором сам дедушка Ленин толкал свою легендарную речь, это нечто.

— Значит это правда!? — неожиданно пришел в крайнее возбуждение Виктор, — мне не причудилось?!..

— Что?!

— Так… Мне казалось я видел его вчера… там…

— Это вряд ли, — покачал головой Жан-Пьер, — и я не говорю невозможно только оттого, что никогда так не говорю. Весь день проторчал бедняга со Стивой в каком-то кабаке, там же на Покровке — Стива убедил его, что так правильно сидеть в засаде. А лимузин его так и простоял перед нашими окнами. Разве что он, как индийский бог Кришна умеет возникать одновременно в двух разных местах.

— Я где-то читал про одного гангстера, который завел несколько двойников, чтобы достигать подобающего эффекта, — с важным видом нашел, где вставить Феликс, — и у товарища Сталина двойников не меньше двадцати пяти штук было. Я слышал, после тридцать четвертого года он так боялся, что убийцы придут за ним, что никогда нигде не появлялся. Двойники играли по очереди жестокого тирана — разумеется не все, но самые талантливые. Среди старейших работников метрополитена также бытовало мнение, будто в марте пятьдесят третьего убили не самого истукана, а двойника, а кровавый диктатор, прятавшийся в бункере под дальней дачей, ушел по туннелям и до сих пор бродит во мраке…

— Так-таки и до сих пор? — поинтересовался Жан-Пьер.

— Понимаю иронию. Он сейчас должен быть очень и очень старым? Сколько ему сейчас? Сто десять? Сто пятнадцать?

— Сто четырнадцать в этом году исполнилось бы. А, простите, какое отношение имеет это к Негодяеву и его серебрённому лимузину в виде броневичка?

— Да никакого. А почему вы вдруг это спрашиваете?

— А вы очень здорово уели меня с интуицией, — обезоруживающе улыбнулся Жан-Пьер.

Но Феликс Радловский был не из тех личностей, каковых возможно обезоружить или даже просто смутить одной лишь улыбкой.

— Не знаю, как я вас там уел с интуицией, — процедил он сквозь зубы, вставая, — потому что вы ведете себя как совершенное говно!

Отец Варнава сделал предостерегающий жест у Витька вырвалось невольное:

— Феликс! …

Но гордый их друг вошел в то раздраженное состояние, из которого его могло выцепить лишь нечто невербальное и весомое, — например встречный удар равного по весовой категории противника. К чести Феликса будет, однако, прибавлено, что сам он вовсе не стремился выразить накопившееся раздражение, прибегнув к помощи физической агрессии.

— Накопилось что-то внутри, пойду пройдусь! Вы не скажете, где здесь у них туалет!?! — заявил он как-то чересчур громко, так что люди за соседними столиками невольно оглянулись синхронно.

— По коридору прямо, потом налево, снова налево, на один ярус ниже и направо, — Тишинский тоже поднялся. — Послать кого-нибудь тебя проводить?

— Можно хоть что-нибудь сделать нормально!? — рявкнул в ответ Феликс. — Это что же, русский человек в своей стране, в своем Кремле так-таки и посрать свободно не может без посторонней помощи!? Вы на это намекаете, так?

— А можно без пассивной агрессии и шовинизма? — поморщился журналист, не выносивший лишних децибелов, — здесь не только ты русский, между прочим… И я просто, без всякой задней мысли предложил помощь, потому как разобраться действительно трудно. Сам еще недавно плутал. Вы меня извините, господа, с вами интересно местами, но у меня как у устроителя здесь остались еще обязанности, так что я вас ненадолго покидаю. До встречи, Митёк…

На прощание он достаточно фамильярно ущипнул моего героя за щеку…

— Тоже мне, остров Крит, путеводная нить Ариадны! — громко буркнул Феликс и, качнувшись, двинулся к выходу.

— Парень должно быть переутомился, — сказал Загорский, проводя рукой по непривычно гладкому черепу от лба к затылку. — Он и раньше был с отклонениями, насколько я могу судить по тому сроку, что он работал у меня. А тут такие испытания… Ничтожно мало осталось в России адекватных людей с устойчивой психикой и нормальными генами.

— Целиком поддерживаю ваше последнее утверждение, если конечно вы не про себя… — поднял бокал отец Варнава. — А вот с парнем все намного сложнее, насколько мне представляется. Он хороший, хотя и диковат… Но ведь и меня, и вас, фактически спас от смерти, верно?

— Да, довольно оригинальная тактика, бить по лицу, чтобы спасти от растерзания. Вынужден признать. У нашего с вами Бога потрясающая ирония, вы не находите? И да, то есть нет — конечно же я не считаю себя человеком, чья наследственность была бы безупречной, а верность традициям — непоколебимой. Я отработанный материал.

— Только, пожалуйста, не это, — энергически замотал обеими руками Варнава, одновременно скорчив оскоминную мину. — Это совершенно в подлых ампирных традициях, отождествлять себя с каким-то материалом!..

— Фигура речи, не более, — оправдался вчерашний служилый человек. — Со мною в исторической перспективе покончено окончательно и бесповоротно.

— И что собираетесь делать?! Разумеется, я бы не ставил вопрос столь же категорично, поскольку наш с вами (мне приятно это было услышать) Бог неиссякаемый кладезь всяческих невообразимых сюрпризов и чудес. И с чувством юмора у него все в порядке (как вами только что тонко было замечено). Надо жить дальше с надеждой и упованием, ну и предпринимать какие-то посильные действия в меру нашего с вами ограниченного разумения. Так что собираетесь предпринять лично вы?

— Если вы намекаете на то, что сравнил вас с отцом Якушкиным, так я еще раз прошу у вас прощения, — заявил Борис Олегович. — Совсем даже не за этого самого Якушкина я вас принял, а за мелкого негодяя и одновременно крупного провокатора…

— Ну ладно, ладно. Проехали. Сколько можно?!

— А что я буду делать? Пойду сдаваться, едва только буду уверен, что меня не прирежут втихую и моё имя не станут трепать после этого в одном ряду с какими-то проходимцами наподобие привеченного здесь вами Ампирова или писателя Пирамидонова…

— Одобряю, — кивнул отец Варнава, — знаете, у меня все же остается предчувствие, что партия недоиграна и вы рано кладете себя в символическую могилу. Как сказал наш друг, теперь уже наверняка присоединившийся к праотцам: это была не наша война. Что совсем не означает, что наша проиграна. Просто она впереди.

— А вы оптимист… — заметил Борис Олегович достаточно желчно.

— Когда нашего с вами Царя и Бога подвергали крестной муке, многим наверняка представлялось, что это конец. Будем ли мы впадать в уныние основываясь исключительно на том, что пострадали некие, которых мой язык не поворачивается назвать братьями? Не поймите только, будто я оправдываю совершающееся над ними непотребство! Вовсе даже нет! На протяжении нынешнего столетия незаслуженным гонениям подвергались и куда более достойные, и тем не менее мы продолжаем на что-то надеяться и наша надежда далеко не безумна. Вот что я хотел сказать.

Загорский, разумеется, имел что ответить, но в это самое время в спецбуфете приглушили свет…

— А сейчас, (моё-почтение-рукопочтеннейшая-публика), — откуда-то из невидимого динамика раздался раскатистый голос Тишинского, — к вам с нами имеет слово генерал Сирин, который не понаслышке готов осветить перед нами интуиции переходного момента из, так сказать (шипение в динамике), в будущее, где каждый сам себе (скрежет)…ец собственному счастью и имиджу! Александр Иванович, ваш выход!

В третий раз за последние три дня, равно как и за предыдущие двадцать с небольшим лет жизни, Витёк был твердо уверен, что наблюдает всамделишного живого генерала. Ощущение некоей свадебной фальши, наметившейся еще в осажденном доме, впрочем, также никуда не девалось, хотя Сирин почему-то понравился ему несоизмеримо больше и Мерседеса, и того самого первого генерала.

— Что вы скажете о событиях, участником которых явились? — полюбопытствовал голос Тишинского.

— Ни хера я с вами не являлся, — отвечал Сирин приятным, хотя и чрезмерно-напористым глубоким баритоном, на особо нервных тонах переходящим в бас, — мне говорили, мать их ети, а не подашь ли ты свою дивизию!? Я отвечал по уставу, — если мои парни встанут — ваши лягут. Мы не хотим войны. Если бы мне дали полномочия, я бы этого не допустил…

— Каким, интересно, образом?

— А вы читали хотя бы Сунь-Дзы? — выпучил глаза генерал, — если да, то можете смело подтереть им задницу. Если нет, то подотритесь списком своих вопросов, поскольку их составлял заведомо некомпетентный человек. Не выношу шарлатанов.

— Александр Иванович поделился с нами чрезмерно оригинальной авторской (я бы сказал) трактовкой истории. А скажите, переходя на вопросы культуры, писатель Сирин, публиковавший свои наиболее зрелые произведения под псевдонимом Набоков, ваш родственник?

— Вам, вероятно, не известно волшебное слово формат, — заметил Сирин-генерал, — свою первую встречу с прессой, состоявшуюся три года назад в Приднестровье, я начинал так: «Здравствуйте! Это не совсем обычная пресс-конференция. Вопросов с вашей стороны не будет. Их буду задавать я. Отвечать тоже буду я. Вы можете записывать, ну и отвечать тоже можете, если будет такое желание. Я за свободу слова».

— Вы хотите сказать, с того времени мало что изменилось?!

— Я хочу сказать нечто буквально обратное. С того времени, у меня начисто пропало желание выслушивать ваши идиотские варианты ответов. Но если такие будут, разумеется я поневоле выслушаю, потому что по природе никогда не хотел быть диктатором.

— Достаточно откровенно…

— И ваш первый комментарий идиотский. Не делайте меня раньше времени мизантропом.

— А вы, не смотря ни на что. продолжаете любить людей?

— А вы опять забываете о формате? Вопросы задаю исключительно я.

— Вам трудно возразить?

— Если это вопрос, я вынужден свидетельствовать о вашем полном служебном несоответствии.

— А вы так полагаете, это был вопрос?

— Если первый и нет, то второй точно да.

… Пока эти безмерно далекие люди продолжали уверенно пререкаться о чем-то несоизмеримо недостижимом и бесполезном, Витька вдруг несколько (признаюсь) преждевременно накрыло ощущение полного, безразмерного, беспредельного, бесконечного, неотменимого и совершенно идиотского счастья. Полагаю, что каждый из вас не понаслышке знаком с данным недугом? Все вы, временами жалкие и убогие, мыкались непроходимыми путями горести, на которых, притаившись за углом поджидает нас это глубокое и странное чувство. Само по себе оно могло бы служить оправданием досадливых и мелких горестей, составляющих усредненную судьбу беспомощного маленького человечка, если бы не было на самом деле так мимолетно и обманчиво. Ведь дело даже совсем не в том, что за приоткрывающимися нам на случайном повороте незапертыми вратами райскими не стоит никакая серьезная материальная (или надматериальная) база. Счастлив тот, у кого открылось сердце, а сердце богатого (независимо от характера стяжаемых благ) подобно сейфу фирмы Франц Йегер, и не всякому медвежатнику удается хотя бы ненадолго его отвыкнуть. Беда в том, что сердце нищего тоже раскрывается не по заказу и не по чьей-либо человеческой прихоти, а однажды вкусив простого и бесхитростного человеческого счастья, конкретный субъект навсегда попадаетв ловушку, которую мистики и наркологи обозначают казенным термином психологическая зависимость… Но нам не привыкать. Витя уже знал про это чувство полной безопасности и совершенной свободы, свежего ветра и домашнего уюта, — очевидно, что оно подстерегало его в этой жизни не в первый раз. В то же время, даже умея делать правильные выводы на будущее (в другой, более привычной обстановке никогда бы не повелся, но не сейчас) он дал неверному счастью увлечь себя без остатка, так что придавило и глубоко с головой засосало на дно уютного омута, где непосильно себе представить ни нескончаемую череду кровавых революций, ни соседскую поножовщину на алкогольно-бытовой почве… Как там говорил студент-второгодник у Чехова, про будущее, — те слова, которые училка упорно и кропотливо вдалбливала в Витину еще кудрявую голову, стремясь вопреки ужасающей тенденции созидать из бестолкового лоботряса гармонически-развитую личность? Будущее? Оно светло и прекрасно? Над ним сияет небо в алмазах (правда сияет оно нам по несколько другому информационному поводу и совершенно из отдельного, посвященного непосредственно этой теме произведения). Жаль только жить в эту пору прекрасную нам не довелось, это уже вообще и не Чехов, а другой прогрессивный представитель так называемой литературы, но Витя при всей своей дремучей наивности умел отличать одно от другого. Учительница поработала на славу, так что заученные некогда цитаты прочно засели в мозге́ (неправильное ударение!), но перепутались, как паззлы и тасовались, как карты, не желая складываться в первоначальную ясную картинку, зато легко складываясь по другому. Витек, если хотите, был идеальной машиной Раймонда Луллия, как, впрочем, любой тракторист-колхозник, над которым не поленились в пионерском детстве учителя. А вообще, если занудно и дотошно описывать внутреннее состояние героя (не беспокойтесь, пожалуйста, это я только так вас пугаю, но не собираюсь осуществить угрозу), то нужно сразу послать всяческую литературу к чертовой матери, вместе с литераторами (которые того не заслуживают), и преподавателями (заслужившими еще и не такого!)… Давайте начистоту. Знаете, откуда берется школьная литература в наших, навеянных хорошим вином и котлетой грезах о счастье? Какую роль она в них выполняет, какую, отчетливее сказать функцию? Того самого мостика, между воображаемым и беспросветным, не позволяющего нам заблудиться в мире иллюзий и вернуться назад в этот, с позволения сказать, гадюшник, хотя бы для того, чтобы предотвратить наиболее фатальный поворот в развитии событий (уже даже не заикаясь о том, чтобы как-то сделать этот мир чуточку лучше). И вот здесь, на обратном переходе, ты вдруг понимаешь, что настоящее не связанное с химическими процессами в организме счастье было (по крайней мере) возможно. Были времена, когда ты чувствовал себя по-настоящему здорово, а единственным горем, омрачающим настоящее, прошлое и будущее являлась эта самая литература, пытавшаяся посредством учительницы претворить твою хулиганскую суть в пресловутого гармонизирующего субъекта. А значит (тут в описываемой мною логике имеется некоторый изъян, признаю) счастье есть всегда, просто мы не можем его достать. Обычно такие прозрения длятся секунды, поскольку жизнь, призвавшая нас обратно, требует скорости реакции и не располагает к осмыслению лишнего опыта. Хотел описать счастье и вот, что получилось…

Витёк вообще ничего не осмысливал. Он блаженно улыбался, представляя себя в совершенно ином месте и временах. Новые времена обманчиво манили, обещая начаться сразу же по завершении банкета, а чистая радость, на которую не любой вышедший сухим из воды способен, требовала товарища, готового разделить с тобой эту светлую полумуку…

Виктор обернулся в сторону Жан-Пьера и вдруг увидел над собой лошадиные желтоватые зубы и бутылочного зеленого цвета клубный пиджак.

голубая бездна

Однажды, ненадолго воротившись домой из нескончаемого своего путешествия, Виктор решился сходить в кино. В изобразительных, а главное визуальных возможностях этого мирового искусства он успел к тому времени жестоко и окончательно разочароваться. Для того чтобы подобная переоценка могла иметь место, необходимо было, разумеется, изначально возлагать чрезмерные надежды на важнейшее из искусств (по мнению рухнувшего столпа), и, надо сказать, изначально так оно и было. Витя впервые осознал себя как личность где-то в пятилетнем возрасте, в полумраке кинозала, где давали вечную на все те времена киноэпопею «Ну погоди!». Не скажу, что подобное самосознание привело в дальнейшем к самопознанию, или хотя бы саморазвитию, а просто это было ярчайшее из не забывшихся впечатлений детства, наряду с уже упоминавшейся учительницей литературы, знаменующей своим скучным предметом первое изгнание из того нездешнего блаженства, которое мой друг открыл вдруг внутрь себя посредством незамысловатых эффектов синематографа. Даже во времена, когда чары дали развеять себя без остатка, Витя сохранил особую, посыпанную прахом умудренной грусти нежность к мультипликации в целом, советским мультфильмам в особенности, и отдельным игровым кинолентам отечественного ретро в порядке исключения. После мультяшных волка и зайца были, разумеется, и другие произведения, рассчитанные на аудиторию более зрелого возраста, воспоминания о которых Виктор хранил с трепетом, но однажды он имел неосторожность пересмотреть какой-то фильм и результат не замедлил явиться столь удручающим, что впредь мой добрый друг старался избежать по возможности подобных экспериментов. Какое непонятное стремление подвигло его изменить себе на этот раз можно только предполагать, а я не из тех, кто любит строить предположения на пустом месте, но завидев слово БЕЗДНА на афише, Витек изменил своему привычному маршруту и устремился в кассу, прямиком как мотылёк на свечу. Возможно не так и неправ был бородатый венский доктор, и жажда к саморазрушению заложена в нас? Ведь и фильмец-то вроде американский, а Витя особо зарекался еще недавно от посещения кинобестселлеров именно этой державы, отдельно от прочей мировой киноиндустрии не оправдавшей его эксклюзивных придирчивых чаяний. Чего ищет простой, не извращенный ценителями зритель, покупая билет? Настоящего, под видом которого ему с завидной настырностью впихивают иллюзию. Виктор по-настоящему любил в отрочестве американское кино, то которое специально для него отбирали чиновники из госкино и дублировали по заказу гостелерадио лучшие актеры столичных театров и студий. Любое глубокое чувство неосознанно рассчитывает на взаимность, которую американское кино дать моему другу не могло, что послужило одной, хотя и не главной причиной их болезненного и некрасивого разрыва. В конце концов, настоящая любовь способна мучительно прощать измены, но только до тех пор, покуда любимый (любимая, любимое, любименькое) хранит верность самому себе. Первой серьезной проверкой чувств для Виктора стало появление бытовых видеомагнитофонов. Еще до отсидки, впервые услышав гнусавый голос гражданина Володарского, скрывающего посредством мнимых дефектов речи свою подлинную идентификацию от компетентных спецструктур, Витя ощутил примерно то же, что должен был чувствовать галантный кавалер элегантной эпохи, впервые узревший даму без париков, плюмажей, кринолинов и косметики. Тогда показывали первую часть фильма «Однажды в Америке», — финал которого мой друг увидел много лет спустя, уже после того, как, увлекшись фильмами про Бэтмена, окончательно простил свою надолго покинутую первую любовь. Общее впечатление от картины кое-как помогло справиться с не по-детски жалящим разочарованием. Когда он вернулся, повсюду крутили ленты совершенно другого качества. Витя всегда хранил параноидальную верность своим привычкам и убеждениям, а потому долго и упорно пытался найти в этом девятом валу масскультуры то настоящее и доброе, которым его давным-давно приманили. Он даже сочинял на этот счет какие-то собственные киноведческие теории, — но поверьте, они не стоят нашего с вами внимания. В один прекрасный день фаза отрицания была им пройдена, — именно тогда он лишился одного из наиболее светлых воспоминаний детства, пересмотрев старый фильм своими новыми усталыми глазами. Нет, он не делал никаких выводов, просто впредь неосознанно начал избегать просторных сумрачных помещений с большим белым экраном. Пока не поманила бездна, оказавшаяся вдобавок еще и голубой.

Нет, по счастью это был совершенно другой фильмец, ничем кроме подводных съемок не связанный со смутными образами детства, местами чрезмерно художественный для такого обыкновенного зрителя, как мой Виктор, кое-где, вследствие подобной художественности чрезмерно затянутый, а в лучших своих моментах сливающийся воедино с бесконечной одиссеей бессмертного капитана Кусто, которую тогда же крутили по телевизору каждое воскресенье и с которой для нашего героя прочно ассоциировалось привычное похмелье.

И еще там (в фильме Люка Бессона) была девушка готовая идти за своим киногероем в любую даль, включая ту бирюзовую бездну, которая изначально обозначена в заголовке. И все это, включая пространные рассуждения чуть выше, не имеет ни малейшего отношения к тем вытесненным воспоминаниям, которые ни с того ни с сего живенько встали пред Витей, едва широкоформатный экран высветил первую подводную сцену…

Когда фильм закончился в первом часу пополуночи, соседушка первым делом сбегал в тогдашний круглосуточный супермаркет, представляющий из себя (не побоюсь если что повториться) семнадцатидюймовое (по диагонали) окошко в бронированной двери обычного гастронома, взял бутылку вполне приличного с учетом места и времени коньяка, плюс сомнительный джин, плюс однозначно не аутентичную текилу, споймал такси, и прямиком ринулся ко мне, то бишь домой, чтобы за приличной закуской разделить впечатления. По странной случайности, я пребывал тогда у себя дома (меня знаете ли тоже в эти времена мучила слава, призрачная, но вполне конвертируемая в денежные знаки). Мы выпили, закусили и немного поговорили, — именно тогда я и узнал от него некоторые сокровенные подробности этой не вполне понятной истории, о которой он, как человек бесповоротно адекватный не очень любит вспоминать в минуты относительного благополучия и покоя. Во всяком случае, моя исчерпывающая версия описуемых здесь событий зиждется на фактах, почерпнутых из тогдашнего нашего полупьяного разговора. И когда по-соседски выговорившись и проспавшись мой друг уходил от меня в первом часу дня, он уже не помнил событий той жуткой ночи с пятого на шестое октября девяносто третьего года, о которой рассказал мне в пьяной темноте.

— Не казни себя, — сказал я на прощание. — Ты не соучастник, а всего-то-навсего несчастный свидетель.

— О чем ты? — вежливо пожал плечами он и посмотрел излишне внимательно. — Понимаю. В потемках на пьяную голову я нарассказывал тебе страшилок. Извини, нервы. Работа совершенно адская, мотаюсь туда-сюда по два раза в неделю. Пора уже менять образ жизни — вставать на лыжи, ходить в бассейн, пить по утрам грейпфрутовый сок и устраивать разгрузочный день один раз в месяц. Ты как относишься к Полю Брэггу?

— Не знаю такого. А что?

— Мне достался его тираж за долги. Типа про здоровый образ жизни. Хочешь подарю книжечку?

— Не надо. Не люблю французов, проповедующих здоровый образ жизни.

— Так он настоящий американец. Ну как хочешь.

Он взялся за дверную ручку, не помня, что было вчера и что было тогда. Я-то всё помнил и оттого немного завидовал ему. Завидовал и злился.

— Ты все-таки будь поаккуратнее с воспоминаниями.

— С какими воспоминаниями? А-а, ну да! — хлопнул себя по лбу он. — Понимаешь, нет никаких воспоминаний. Есть мечты и фантазии.

— Вот оно как…

— Именно так. Мы проживаем вполне успешную, но крайне бестолковую жизнь. И мечтаем, вместо того чтобы заниматься лечебным голоданием и лыжней. А что я там тебе наболтал? Что-то жуткое?

— Ты хочешь знать?

— Нет-нет, нет! — сразу замахал руками он. — Ни за какие! И ты выкинь из головы, давай лучше вместе заниматься спортом. Ну пока!

И он исчез, больше мы толком так никогда и не говорили… А история осталась, хотя я честно пытался следовать его совету. Как-то не получалось. Тогда я стал наводить справки, — часто ездил в то время на гастроли (уже говорил), в том числе и в Москву. Факты странным образом сходились. В большинстве случаев. Были некоторые недоразумения, вроде того, что заброшенный дом, в котором мой сосед снимал угол у Алексея Никитича, на самом деле находился не на Преображенке, до которой ехать непонятно сколько, а на Покровке, то есть в центре. Но дом был, и сейчас есть. И Алексей Никитич, вероятно, существовал. Он правда к тому времени успел бесследно исчезнуть, наверное, умер или все таки переехал. Но главное его помнили. И Виктора моего помнили, что довольно странно, поскольку в событиях он непосредственного участия не принимал, говорил мало, и внешность у него, как вы понимаете неприметная. Тем не менее, он вошел в историю, — каждый, кому я задавал о нем вопрос, после минутного промедления, как по сценарию отвечал:

— Ну как же! Это (наверно) тот парень, который застрелил Негодяева?

Хотя самого Негодяева большинство предполагаемых очевидцев помнили плохо. За эти годы он успел превратиться в довольно абстрактное воплощение всемирового зла. Были, конечно, среди косвенных очевидцев ценители современной поэзии, — эти понаслышке знали про бутылочного цвета пиджак, желтоватые лошадиные зубы, редкие волосы с перхотью и брюки-галифе с лампасами. Некоторые даже могли наизусть процитировать пару-тройку строк убиенного актуального классика. Не больше одной строфы, но и это, надо сказать, меня впечатляет на фоне того насколько за последние годы обесценилось печатное слово вообще и поэтическое в особенности…

Ну тут он увлекся, — заметил студент, — взял в руки гитарку, сделал несколько аккордов и заговорил о поэзии. Когда же он вернулся к нашей теме, то как будто перемотал немного назад, то есть начал опять с той ночи, когда Витька ему спьяну вроде бы исповедовался, а он, гитарист наш, утешая его сказал:

— Нет, Витя, никакой ты не соучастник. Просто невольный свидетель… — утром он потом примерно те же слова повторял, но Виктор на трезвую испугался и пошел в глухой отказ, а ночью…

___

— Единственный свидетель, — взмахнул отяжелевшей бритой башкой Витек, — единственный! И никаким боком не соучастник. Если бы я…

— А что бы ты мог? Убить его тогда?

— Нет. — ответил мой сосед с удивительной для вусмерть пьяного человека быстротой, очевидно он неоднократно переигрывал данную ситуацию в своих бредовых кошмарах. — Я не мог тогда его убить, потому что мы оба были слегка заговорены. Смерть ненадолго отвернулась от нас. Потому и случилось то, что случилось.

Но не буду вас дальше интриговать понапрасну и попробую изложить собственную реконструкцию событий той ночи, когда (вероятнее всего) произошло то, что и стало главным предметом не частых, но все же достаточно регулярных ночных кошмаров моего героя, один из которых понудил меня разбираться во всей истории.

— Пойдем выйдем? — предложил Негодяев, осторожно взяв моего героя за грудки. (Мы вернулись к финалу предыдущей главы).

Витя посмотрел по сторонам, ища моральной поддержки, поскольку никуда ходить ему не хотелось, и вообще, несмотря на серьёзное замешательство, вызванное внезапным явлением ночного татя (время надо полагать было уже позднее, а Негодяев являлся по существу ничем иным, как разбойником и возник он внезапно, так что в метафоре не оставалось почти ничего метафорического — слишком уж всё было буквально) мой герой не растряс еще последние жалкие остатки той эйфории, в которой пребывал доселе. Но его кампания успела как-то подозрительно быстро разбрестись, — отец Варнава маячил вдалеке, беседуя о чем-то с немногословным генералом Сирином, остальные вообще выпали из поля зрения. Витя подал священнику отчаянный жест, тот улыбнулся и помахал рукой в ответ. Все это не ускользнуло от наблюдательного Негодяева.

— А ну-ка кончай игры, партнер, и пошли, — больно нажал он костяшками на плечевой сустав нашего героя.

— А если я закричу? — предположил Витя.

— А оно тебе надо? — улыбнулся Негодяев. — Я же по-дружески, по-партнерски.

— О-кей. По-дружески? Тогда пусти.

— Не могу. Это не по-партнерски будет. Ты можешь не по делу рыпнуться и мне придется совершить ответные недружественные шаги. Так что лучше не кричи. Все равно выйдет по-моему.

— Ладно, — поднялся Витя, давая Негодяеву несколько нетерпеливо выволочь себя в коридор, — теперь получилось так, как ты хотел. Говори и я пойду. Меня друзья ждут.

— Ждут?! — не поверил Негодяев, — друзья?! Знаешь, у меня был один друг. Оказался падлой, сбежавшей от меня в решающий момент, и оставивший на мою сентиментальную задницу море проблем, которых не случилось бы, если бы я прислушивался к зову сердца, а не к его паршивому мнению. С тех пор я не верю в людей и их дружбу.

— Давно? — спросил Витя. Негодяев ослабил на секунду хватку, чтобы посмотреть на часы.

— Уже почти шесть часов, — сообщил он совершенно убитым голосом.

— И как оно?

— Ты еще спрашиваешь, паршивец?! Врагу не пожелаю, настолько хреново. А поскольку, как известно, я призван нести окружающим свет и добро, то решил ради общего блага извести такое понятие как дружба на корню, и начать вынужден с тебя, поскольку так уж получилось, что ты мой главный, на данный момент, геморрой.

— Как так получилось?

— Расскажу попозже, если время вытерпит. А пока, для затравочки — один из дружков, от которых я тебя стараюсь сейчас избавить, находится внизу, у меня в машине. Прокатимся?

— Куда? Зачем?

— Туда, — обнажил зубы Негодяев, — затем. Если твой этот самый мой пассажир тебе не дорог, как сувенир на память, я прошвырнусь с ветерком, выброшу его в Яузу, а после вернусь за другим. А ты пока посиди, подумай о двух вечных русских вопросах.

— Каких? — не понял Витя.

— Эжена Ионеску хотя бы знаешь? — скривился Арктюр. — тебя из школы после восьмого класса выперли что ли?

— Нет. Но Чаушеску помню… слышал, про Чаушеску, как его убили…

Негодяев жестами показал, что не находит слов…

— Ладно, иди жри свой десерт. Я сгоняю по ночной Москве и обратно. Только дождись меня, обещаешь?

— Зачем?

— Опять! Вот у тебя заело… Я же сказал — после объясню. Кстати, не хочешь попрощаться с этим своим, типа, другом?

— Это, что угроза что ли? — не понял Витя.

— Почему сразу угроза? Это декларация серьёзности намерений. Мы ведь партнеры?

— А мы партнеры?

— Вот те и раз! А как, по-твоему, мы кто?

— Никто.

— Пшел нах! — приказал Негодяев тихо. — Про друга своего, типа, забудь. Я передумал в Яузу. Я его для пекинской кухни приспособлю, пусть его там перемалывают фарш живьем и подают трудящимся брокерам в качестве дальневосточных деликатесов. Жаль, что нельзя так все устроить, чтобы сознание не покидало его до той самой поры, когда труженики сырьевых бирж откушивать изволят.

— Чего ты хочешь? — спросил Витя, уловив в обыкновенном фиглярстве Негодяева некие новые нотки.

— От тебя ничего. Мы ведь не партнеры. Даже и не друзья.

— Тяжело с тобой, — искренне признался Витя, потому что на вежливую предусмотрительность его теперь не хватало. — Какие друзья, я тебя третий раз в жизни вижу.

— А родство душ?! Не веришь?

— Знаешь, ты сам сказал, я парень простой… Не понимаю я таких вот финтов. Может ты и прав (вероятней всего), но у нас мало общего.

— Даже не партнеры!

— Ну да. Я только представляю своего крёстного, Игната Степановича. С ним да, вы партнеры. А я…

— Понятно. Скромник. А давай будем считать, что никакого Игната никогда и не было. То есть я не зверь. Могу, конечно, сделать так, что он конкретно исчезнет, но, по-моему, это лишнее. Короче, хочешь вести бизнес самостоятельно?

— Не хочу.

— Вариант. А почему? Нравится работать на чужого дяденьку?

— Он не чужой. Он мой крёстный. Я его люблю.

— Надо же, какой ты у нас оказывается лояльный. И он тебя любит?

— Наверняка.

— То-то же послал такого ангельского ягненка перетирать базары с таким чудовищем, как я. Тебе известно, что я чудовище, монстр и людоед?

— Нет. Но вести с тобой дела, действительно настоящее наказание. Уж лучше бы мы и правда были друзьями…

— Теперь тебе известно про моё людоедство и чудовищность. Я тебя честно предупредил, смотри. И ты полагаешь, что с таким можно дружить?

— А почему нет? Дружить можно с кем угодно, если на человека положиться можно. Вот дела делать это…

— Слушай, — Негодяев теперь вполне по-свойски положил Вите руку на плечо. — Давай прошвырнемся всё-таки. Я машинку оставил в неположенном месте. А вдруг возникнет откуда-то очарованный мент и пришпилит мне штрафной талон? Дружок твой тоже, вполне напрасно там в салоне переживает, ожидая фатально-неприятного разрешения своей судьбы… Пойми — у стен есть уши. Мне бы хотелось разрешить все недопонимания на открытом пространстве, если это только возможно.

— С каких это пор ты стал бояться ментов?

— А ты мне начинаешь нравицца! — Негодяев неумело и неуместно потрепал Витю по щеке. — Не простых ментов, а нечаянных и очарованных. Ну про очарованного странника хотя бы читал!? Нет? Неужели все на свете так плохо? Ну ладно. Второсортного Крокодилова я из тебя все равно со временем сделаю, тем более что идентичный натуральному Крокодилов был вполне себе третий сорт…

— Он что погиб? — уточнил Витек.

— Хуже. Он разбил мое сердце, заставив страдать сентиментальную задницу. Ладно, с кремлевскими нечаянно-отчаянными мусорами плохо шутить. Поехали.

Утратив остатки бдительности, наш герой покорно последовал за ним. Очевидно, что Негодяев не впервые гулял по тайным коридором власти, — во всяком случае тот путь, который проделали они до ближайшего выхода оказался намного короче того, по которому отец Варнава вел их в буфет из зрительного зала. Правда по ходу Арктюр открыл несколько дверей странным ключом, больше напоминающим визитную карточку.

— Новые технологии, прокомментировал он тут же на месте, хитровато улыбаясь Витьку и разя в лицо несусветным перегаром. — Британские, бла-бла-бла-бла, учёные всегда думают о нас, такой вот восемьдесят четвертый год…

Осмыслять эту несуразицу не было ни желания, ни времени. На улице оказалось холодно, Витя набросил на голову капюшон и съежился. Лимузин Негодяева, напоминающий посеребренный да еще и подсвеченный броневик поджидал их прямо у выхода.

— Вход сверху, — объяснил Негодяев. — Я в кабину ты в салон.

Внутри Витя нашел Жан-Пьера, на вид немного растерянного. Утопая в самолетном кресле, тот угощался каким-то экзотическим пойлом из мини-бара, закусывая имбирной конфеткой…

— Привет, — сказал Витя, — как ты тут? Вообще-то я рассчитывал Феликса увидеть.

— Привет, — отвечал Жан-Пьер немного не своим голосом. — А ты что не рад меня видеть?

— Учитывая при каких обстоятельствах мы теперь встречаемся, получается не очень. Сам должен понимать, это не совсем чтобы увеселительная прогулка…

— Понимаю, — вздохнул Жан-Пьер обреченно и кротко. — Не знаешь, куда едем?

— Понятия не имею. И предпочел бы не знать и дальше. Но скоро поймем.

В этот самый момент они притормозили перед пропускным пунктом и Негодяев на лету предъявил какие-то закатанные в надежный пластик голографические корочки. Человек на посту салютовал. Выехали через Спасские ворота на Красную площадь, съехали притормаживая по Васильевскому спуску и рванули вперед на полной скорости, так что у обоих наших друзей сразу заложило уши, а пейзаж в иллюминаторах исчез, превратившись в прерывистые светящиеся линии огней, мельтешащие и несущиеся снаружи. Потом свет вдруг быстро померк, и машина затормозила.

— Вылазим! — приказал Негодяев, чуть опустив стекло, отделяющее кабину от салона. — И чтобы без глупостей.

На панели управления он выдавил какую-то клавишу, разблокировавшую верхний люк. Никому, однако, не мечталось наружу, в холод…

— Живее! — предостерег Арктюр. — А то я не выношу ждать!

Не желая на практике испытывать негодяевское терпение, Витя послушно полез по лесенке вверх, и замер на крыше, вглядываясь в окружающую тьму и поджидая своего друга. Место показалось знакомым.

— Скажи макаке, чтобы шевелила конечностями! — нетерпеливо скомандовал Негодяев из мрака. Он нервно вышагивал туда-сюда метрах в пяти от автомобиля. — Эй ты, человек! Сделай что-нибудь с фарами, это же просто никуда не годится, когда темно, как в жопе у негра!

Последняя фраза адресовалась шоферу (конечно же, забыл упомянуть, но Негодяев ездил с шофером, а как же без него?). Тот пощелкал что-то на своем пульте управления, осветив окрестности сначала тёплым ослепительно-желтым светом, на который Негодяев отчаянно замахал руками, а после приглушенно-голубоватым, напоминающим лунный.

— Вот так-то лучше, — положительно промотивировал его патрон. — Ну чего встали на верхушке? Прыгайте вниз, крысы лабораторные.

Жан-Пьер в одной тонкой рубашке холодноватого светлого оттенка, ощутимо трясущийся от стужи (температура на улице приближалась к нулю), покорно спрыгнул с лимузина на землю. У нашего героя между тем предательски опустились внутренности и слегка отказали ноги, потому что он узнал место…

— Ну чего ты там, Витёк! — нетерпеливо прикрикнул было Негодяев, но разглядев отчаяние на лице предполагаемой жертвы (подсветка была устроена таким образом, что машина высвечивалась в первую очередь, а сам Арктюр по-прежнему оставался в тени), совершенно на этот раз верно и недвусмысленно истолковывая его природу.

— Вот так-то, паршивец, — просиял он. — Вздумалось убежать от судьбы? От нее может и убежишь, но только не от Арктюра Негодяева. Да, это то самое место, где предатели, неудачники и прочие имперские ублюдки встречают собачью смерть. Да не стучи ты, говнючка, зубами, не порть мою эпитафию, — ткнул он каким-то продолговатым предметом в тень Жан-Пьера. — Лучше собери силы, и послушай. Поверь мне, это будет лучшее, что ты переживал за свою короткую никчемную жизнь. Ни один из вас не заслуживает и скучного некролога на последней станицы московских новостей (все-таки это приличная газета в которой не следует упоминать имена двух мелких фашистов), но Негодяев щедр, потому что талантлив. А любой талант, особенно граничащий с гениальностью, избыточен. Я дарю вам красивую и небесполезную смерть. Небесполезную хотя бы потому, что послужила поводом для моего вдохновения.

— Жалко только, — преодолевая нервную дрожь и обычное косноязычие ответил Виктор, — что об этом некому будет рассказать. Стоило расстрелять нас прямо там, в Кремле. А тут… За последние два дня тут, наверное, здорово много народу полегло.

— По статистике единицы, — произведя беглый подсчет на пальцах сообщил Негодяев. — Правда враги ведут счет на тысячи. и едва ли не на десятки тысяч.

Это, никак не успеваю сказать, был тот же самый пустырь, где часов сорок назад бывший прапорщик Иван Дидурин с рук на руки передавал их Аронову…

— Где-то здесь находится заветная дверь в подземный тоннель, — голосом заправского экскурсовода продолжал Негодяев. — Многие враги знали про неё, и бежали в эту сторону, пытаясь спастись. А снайпера́ не дремали. Враги упустили одну простую вещь — то, что известно двоим, известно всем. И к тому же, никто не знает наверняка, существует ли тоннель на самом деле. Это как жизнь после смерти. Вроде она есть, но здравомыслящий человек, у которого все в порядке с эрекцией и сублимацией, никогда не поставит на тёмную лошадку. Лови момент, как сказал один божественный карп вашему премудрому пескарю. Ладно, — вдруг резко закруглился он, глянув на часы. — Пора кончать эту камарилью, тем более что он меня огорчил. Что ж ты одеваешься не по сезону, мартышка?

— Я б-бы попросил вас безз осс-ккоррбблений, — отвечал Жан-Пьер бесстрашно выпрямившись и стараясь глядеть обидчику в глаза (лунного тона подсветка освещала только негодяевскую нижнюю челюсть). — П-пальтишко ос-сталось в гардеробе. Вы же не предупреждали, что прогулка затянется и придется к тому же выходить. И вдобавок вести экзистенциальные разговоры, которые всегда казались мне белибердой…

— Ты постмодернист что ли? — спросил Негодяев с подозрением. — Эй, парень, накинь ему что-то на плечи, я хочу видеть, как он обосрется от страха, а этот колотун смазывает всю экспозицию.

— Благодарю вас, — кивнул шоферу молодой человек, после того как тот во исполнение приказания снял с себя куртку и набросил ему на плечи.

Негодяев взбрыкнул от досады.

— Ну почему его-то благодаришь? Он человек неблагородный, на твои страдания ему накласть. Я сказал он выполнил. Отвечай на вопрос — постмодернист?!

— Я наблюдатель, — горько улыбнулся молодой человек, — а в подобных обстоятельствах игра в вопросы-ответы лишена малейших оттенков смысла.

— Надо же, оно и говорить умеет… Что значит наблюдатель? Над кого ты теперь наблюдаешь? Неужели надо мной?

— Это ведь не меняет расписанных ролей?

— Как сказать. Ты пойми, я не расист. Я просто хозяин дискурса, и по определению какая-то мумба-юмба не должна себя вести подобным образом. Боишься меня? Быстро отвечай!

— Я не Карл Первый, а вы не Кромвель, — доброжелательно прояснил Жан-Пьер. — Я могу бояться, это нормально.

При этом дрожать он почему-то перестал, и Негодяев, шагнувший вперед на свет, кусал от досады губы.

— Ладно! — кое-как справившись с одолевавшей его внутренней бурей обернулся он к Вите. — Я устал от вас. Устал от этой гребанной страны, где все выёживаются и самый тупой скот не может сделать элементарного шага на бойню, а затевает с тобою разговоры в ту би ор нот ту би! Надоело! Разговаривать с вами всё равно, что объяснять тридцать шесть сюжетов Польти глисту, которого я недавно высрал! Мне некогда, я деловой человек. Передаю свои требования. Во-первых, когда увидишься с Пангеллаки не забудь сказать ему, что он мудак. Повтори!

Негодяев нацелил продолговатую штуковину, которой все время размахивал, в грудь Виктору. Теперь стало видно, что это был пистолет системы люггера, или же маузер (мой друг не силен был в разновидностях огнестрельного оружия), посеребренный под цвет лимузина, — вещь несомненно дорогая и сработанная на заказ.

— Повторяй!

— Что?!

— Представь, будто я Пангеллаки. Что ты должен мне сказать?

— Что Негодяев велел передать вам…

— Стоп. Не так. Смотри и учись — я это ты, а ты это Пангеллаки…

— Я не хочу.

— Молчать. Я (ты) захожу, выдерживаю (ты выдерживаешь) паузу и: «Пангеллаки. Ты мудак». Понял?!

— Ну да.

Хорошо. Повторил.

— Я не хочу.

— А ну повторил!

— Пангеллаки, — глубоко вздохнул Витя, — ты мудак, Негодяев сказал…

— Отставить! «Негодяев сказал» потом. Сначала закати глаза и посопи, как ты умеешь. Ничтожество! Вот так. После того, как ты это скажешь, переходи к требованиям.

— А мне дадут перейти? — поморгал Витя. – Ну я бы расстроился, если бы мне сделали… в такой форме.

— Дадут. Это не мои проблемы, в конце концов! От тебя зависит! В твоих и в их интересах, чтобы меня выслушали. Требования такие. Повторяй за мной. Мне надоела эта унылая, бесперспективная и постылая промежность, которую почему-то все считают моей страной. Запомнил? Повтори.

— Не буду, — заупрямился мой приятель. — Мне насрать, как там вы относитесь к этой стране, потому что сам я украинец. Хотите лижите эту самую промежность, а хотите выражайте протест. Это ваши внутренние дела. Но почему я должен за вами повторять ваши же глупости?

Негодяев поковырял стволом в ноздре, после чего выстрелил в воздух. В ответ ему где-то на задворках развязалась непродолжительная перестрелка…

— Хорошо-хорошо, — поддался на уговоры Витёк. — Он говорит, что ему надоела…

— От первого лица!

С глубоким вздохом мой герой оттарабанил всё от начала.

— У тебя хорошая память, — похвалил Негодяев. — Можешь подрабатывать суфлёром. Слушай дальше: Я выхожу из игры, разрывая в одностороннем порядке все договоренности, контракты и обязательства, которыми связывала меня преступная хунта, именующая себя общественностью. Повтори.

—…выхожу из игры, разрывая в одностороннем порядке…

— Отлично, отлично, — кивал Негодяев, — лучше, как демократической общественностью? Нет! Оставим как есть. Дальше: в качестве компенсации требую дипломатический паспорт Швейцарии с незаполненными именем и фамилией, который привезут в запечатанном конверте со штемпелем иностранного посольства, личный самолёт с документами на право владения с пустыми графами имени и фамилии, воздушный коридор в любом указанном мною направлении и материальные издержки за моральный ущерб в размере одного миллиона долларов СэШэА, одного миллиона дойчмарок, и одного миллиона фунтов-стерлингов. Все деньги должны лежать в кейсе, мелкими купюрами с не идущими по порядку номерами. Запомнил? Теперь переходим к главному. Ты, как представитель моих интересов должен позаботиться, чтобы положительный ответ был дан в конце недели. В противном случае, в ближайшие понедельник-вторник всё повторится сначала. Говорить это никому не нужно, Витёк. Для тебя информация, чтобы ты помнил! И мотал на ус…

— Что повторится? — не понял мой друг. Вместо ответа Негодяев выстрелил…

то и это

— …просто свидетелем, — пьяно всхлипнув в который раз повторил Витек, — сначала одним из, потом единственным. Только свидетелем ли? Ведь я, ейбоженьки, ни фига не понимал до самого конца. Если бы понимал, разве стоял бы я просто так, как поц, ведь Феликсу повезло потому что ему уже приходилось видеть такое, а я… Нет, конечно же мне тоже уже приходилось, и в тюрьме постоянно сталкивался с насилием, и Пангеллаки, когда пострелял тех парней и накануне на том же месте, когда все разрешилось как будто бы благополучно, но мы ведь все торчали на измене, понимали, что один неверный шаг и… А тут ничего этого как будто и не было. Когда Феликс выскочил, и они с Негодяевым начали кричать, я не понимал все еще, что же произошло. Феликс да, а я нет. Хотя Феликс даже не видел этого, он никакой не свидетель. Но всё понял, пока я, наклонившись над человеком, разглядывал кровь на своей руке. И что самое страшное, сам он прекрасно понимал, чем всё кончится, пока я стоял и как попка повторял за Негодяевым его смехотворную галиматью, он смело смотрел в лицо смерти. Почему он не убежал?!! Только что был такой хороший, спокойный и живой, и вот теперь…

___

Только что он стоял рядом, такой хороший, спокойный и живой, и вдруг упал, как подкошенный, продолжая печально улыбаться своему убийце. Только что его светлая рубашка была отличной мишенью, безукоризненно чистым пятном в темноте, сквозь которую уже начали кое-как проступать контуры нового дня. Нет, до рассвета оставалось еще далеко, это Витины глаза понемногу начинали привыкать к темноте к лунной подсветке бронированного лимузина, к играм на границе света и тени. После выстрела, на который на этот раз не отозвалось ничто, кроме эха, Жан-Пьер некоторое короткое время продолжал оставаться на ногах, так что наш герой успел даже невпопад спросить?

— А почему именно по миллиону?

— А ты полагаешь, для такой персоны общемирового масштаба это много? — даже успел, как ни в чем ни бывало, ответить Негодяев, и тут-то тело шмякнулось об землю, и шофер укоризненно заметил, глядя куда-то под ноги:

—Вы бы хоть предупредили… Я бы на него лучше одеяло набросил, то об которое вытираю руки, когда ковыряюсь в моторе. А так останется в куртке дыра, куртка-то турецкая, натуральная и совсем почти новая…

— Низкий ты человек, парень, если в такой момент думаешь о своем поганом шматье, в то время как мысли должны возлетать о чем-то высоком, — с улыбкой напутствовал его Негодяев. — Ладно, запиши на мой счет, хотя я думаю пуля осталась внутри. Красиво я посадил, прямиком в сердце…

Виктор наклонился над упавшим и увидел на нагрудном кармашке маленькое темное пятно, которое быстро увеличивалось, так что скоро на рубашке не оставалось ни одного светлого места. Потом он понял, что смотрит на свои руки в липкой замерзающей крови, — очевидно не вполне осознавая, что делает, он попытался уложить Жан-Пьера так, чтобы тому было удобнее, — бесполезные ухищрения, учитывая, что молодой человек умер мгновенно. А потом в голове неотвязно зазвучала музыка, поначалу это было нечто далекое, похожее на колокольный перезвон, но постепенно мелодия крепчало, вместе с тем превращаясь во что-то развязное и совершенно неподобающее…

— Стыдно признаться, — сообщил мне пьяный Витек в ту самую сокровенную ночь, но у меня навязчивое, переходящее почти в убеждение ощущение того, что все запрещенные барабанщики в полном составе притаилисьна том пустыре в эту ночь, чтобы прямо с натуры написать эту свою гнусненькую песенку. Все как на ладони в ней, не хватало только перебранки Негодяева с шофером:

— При чем здесь жалость? — быстро говорил Негодяев. — Жалко бездомных собак. Стариков и детей жалко, а здесь не жалость, а брезгливость. Заходишь в туалет и видишь кто-то не смыл за собой говно. Затыкаешь нос и смываешь. Гадко, но необходимо. Или, когда вскрывают гнойный нарыв. Назавтра, когда здесь приберут, мир станет чище, уверяю тебя. Об этом надо думать, это вечное. А ты со своей турецкой кожей.

— Вы всегда, когда убиваете людей, так себя оправдываете? — спросил шофёр.

— А ты встречал когда-то людей? Некоторых по душевной отзывчивости своей я принимал за таковых, и чем они отплатили мне в ответ? Чёрной неблагодарностью и предательством. Теперь я, возможно до конца дней своих вынужден буду скитаться, скрываясь, а знаешь ли ты, что для настоящего поэта значит разлука с родиной?! А-а, что ты можешь знать, ведь ты же животное, и все вы животные! Признаюсь, я погорячился, назвав эту страну грязной промежностью (ведь она моя мать, которую я, как всякий разумный человек, хочу трахнуть). Но слов своих назад не возьму! Это все вы, вы превратили мою маму в привокзальную потаскуху, с которой противно стягивать трусы. Вы расплодились тут, как мандавоши. Я, конечно, гуманист, но как хочется иногда увидеть над вашими головами ядерные бомбардировщики НАТО. Надо будет написать об этом поэму, когда окажусь достаточно далеко. Да встань ты уже на ноги, нытик, не хлюпай носом. Как ты смеешь оскорблять величие момента своими нюнями!?

Он пребольно пнул моего друга ногой в пятую точку наработанным прицельным ударом, будто бы посылал в лузу шар. Витя, утратив равновесие, рухнул на Жан-Пьера сверху…

— Да соберись ты, поднимись и беги отсюда, будь мужиком в конце-то концов… Счётчик пошел, секунды уходят. Если в течении ближайших ста шестидесяти восьми часов мои требования не будут удовлетворены, всё повторится и потом повторится опять… Но на этот раз я не буду настолько мил, чтобы давать тебе целую неделю времени. Я буду убивать по одному человеку в день, а то и по два, пока все не поймут, что ты хуже прокаженного, и каждого, кто с тобою заговорит ждёт смерть… Ты убил его, своим упрямством и тупой инфантильностью. Зачем ты приехал в этот когда-то прекрасный город? Нести с собою смерть? Тебе здесь не рады…

— Я… любил его, — проговорил Витя, подымаясь на ноги и удивляясь тому, каким чужим и отстраненным бывает иногда собственный голос. Что-то вдруг щелкнуло в виске и неприятная музыка смолка, но зазвучавшая тишина оказалась вдруг еще более неприятной. Витя всёе еще не понимал, что произошло, но слова и действия уже предупреждали неминуемое осознание, — а ты… что ты сделал? Я любил его? Или любовь это…

— Замолчи! — заверещал Негодяев, направляя дуло ему в грудь. — Не смей пачкать своими грязными воняющими губами это слово. Только такие как я имеют право любить! Любить вас всех, страдать за вашу мерзость и вашу ничтожность, слышишь, маленький поддонок?!!! Отойди от меня. Остановись!!!

— А то что? Стреляй, иначе я тебя удавлю!

Негодяев вдруг зло расхохотался ему прямо в лицо, так что Виктора обдало его скверным дыханием и брызгами слюны. Они стояли уже прямо друг напротив друга и посеребрённый пистолет болезненно упирался моему другу прямо в живот.

— Неужели ты не понял, что ничего не получится? — спросил Негодяев, насмеявшись от души. — Смотри.

Он спустил курок. Пистолет щелкнул.

— Ты избранный, вот в чем нелепый сарказм судьбы! Почему я понятно, но какое-то чмо, не обладающее ни художественным вкусом, ни элементарным чувством стиля? Почему волосатый жирный Пангеллаки? Ты знаешь, что это он заговорил тебя?! Любому, кто попытается тебя убить, остаётся умереть самой глупой и безобразной из всех наивозможных смертей, так что этот фраер мог бы любой собаке позавидовать, на его фоне ее околевание будет настоящим бусидо… Я долго роптал на судьбу, потому что с первого взгляда мне хотелось тебя раздавить, именно таким образом, чтобы ты завидовал паршивой дворняге. Но вот ты выжил, и ты стал одним из нас. И тут меня осенило. Твоя неуязвимость может стать твоим проклятием, тебе ведь наверняка не захочется видеть, как в мучениях подыхают ежики и чебурашки. А ёжики будут дохнуть, потому что я тоже избранный, и этого хочу я!

— Ты только что попытался меня убить, — услышал Витя свой отстраненный и спокойный ответ. — Ты нажал на курок, у тебя не получилось. И вот ты сдохнешь, как и было сказано.

— Я не верю в свою смерть и не боюсь ее, — отвечал Негодяев немного заплетающимся, но вполне самоуверенным голосом.

— А напрасно, — откуда-то из-за лимузина сказал Феликс. Негодяев реагировал молниеносно, вцепившись в Виктора левой рукой и прижимая его к себе, правой же прицеливаясь в темноту…

— Кто ты?! Чего тебе надо? Выходи! — закричал он.

— Еще один заговорённый, — Феликс шагнул на свет, в руках у него было по пистолету — один тот, что дал Витьку Пангеллаки и один собственный.

— А, я тебя узнал! Ты тот лох, которого этот чмошник, что я держу, не смог уложить по приказу Пангеллаки. Я надеялся, что тот рассердится, но его это почему-то сильно развеселило. Смешливый оказался какой-то…

— Ты сейчас тоже посмеёшься, — кивнул Феликс и выстрелил из пистолета Пангеллаки.

— Э-эй, поосторожнее. У меня твой друг… — Негодяев выстрелил в ответ, пуля отрикошетила от серебристого броневичка и унеслась в темноту.

— Ага. С моим другом ничего не будет, он же избранный, как ты понятно и правильно объяснил. Да, я тоже это понял, и тоже долго возмущался на этот счет, не мог примириться, как это я и вдруг он. Но потом до меня дошло, что он глубокий человек. И добрый. А ты говно. Если тебя также избрали, то, наверное, для того чтобы показать нам, что и без говна в этой жизни не обойтись.

Непринужденно ведя беседу, он выстрелил еще пару-тройку раз. Ему удалось оцарапать Негодяеву щеку. Негодяев тоже стрелял в ответ, но пули летели по периметру. У него оставался в обойме последний патрон, и он решил пойти на хитрость, — начал сокращать расстояние, одновременно маневрируя то влево, то вправо. Феликс же, казалось, не замечал этих ухищрений…

— Я видел тебя сегодня в коридоре, и на его месте вполне мог оказаться ты…

— Никогда…

— Да, я подумал, что от тебя будет много проблем, и выбрал негритёнка. Но ты следующий по списку, так что, если я не убью тебя сейчас, готовься через неделю. И тогда это не будет честная дуэль. Просто сниму тебя по-тихому, с какой-нибудь крыши…

— И не надейся. А что, если твои требования удовлетворят?

— Сам не надейся. Еще много народу придется положить, прежде чем тот слабоумный поймёт, что я не шучу.

— У меня семь патронов, у тебя один…

Негодяев наконец прицелился, но в тот момент, когда он наконец спускал курок, шофер, очнувшийся от сомнамбулического отупения, кинулся вдруг на Феликса, намереваясь повалить того наземь, да так, что Негодяев попал ему прямо между бровей. Феликс успел увильнуть в сторону, припав на колено, но тоже нечаянно выстрелил, по касательной задев Витину ногу.

— Ай! — вскрикнул тот. Феликс отшвырнул использованный пистолет и тут же, не давая противнику опомниться, пальнул из своего.

— Ну бляха-муха! — взвизгнул Негодяев, над головой которого просвистела и разорвалась в небе зеленая ракета…

— Ни фига себе! — не менее удивлённо вторил ему Феликс. Прежде чем он успел добавить чего-то еще, или хотя бы подумать, Арктюр с силой толкнул нашего героя в его сторону и немедля бросился наутёк. Очевидно, он продумал отступление заранее, потому что без труда нашел проход, ведущий в подземелье, и просочился внутрь…

— До понедельника, пацаны! — сделал он на прощание ручкой, — всё еще только начинается…

— За ним! — едва оказавшись на ногах крикнул Витек.

— Да как же, — с досадой отмахнулся Феликс. — Там темно, а у него наверняка фонарик и карта. И проводник где-нибудь тут же прятался. Я туда во второй раз не полезу, а тикать надо. Сейчас понабежит сюда разных негражданских на мою ракету. Ну Борис Олегович, ну Ваня! Сколько раз я их пытал: не подведет моё оружие в трудную минуту, а они кивали, как партизаны и… не кололись! Сколько раз я мог с этой ракетницей идиотской проколоться!? А? Тихо!..

— Молчу вроде…

— Да тихо ты, говорю, — Феликс довольно беспардонно зажал нашему другу рот и в тишине Витя тотчас услышал тиканье какого-то часового механизма…

— Бе-ежим!!! — скомандовал Феликс, увлекая друга за собой, но едва они набрали скорость, как повалил его на землю, придавив собою сверху. Сзади громыхнуло…

— Стильная штука, — восхитился Феликс. — Сработала самоликвидация. Интересно, она у него дистанционная, или он эту бомбу заблаговременно запустил, еще до того, как я нарисовался?

— Не знаю, — сказал Витя. — Может это шофёр?

— Да, глупая смерть, — подтвердил Феликс. — И хороши были бы мы, если бы на две минуты задержались. Но теперь по-настоящему бегом…

— Откуда ты взялся, не пойму, — спросил Витя, когда, отдышавшись в каком-то переулке, они убедились, что никого больше не интересуют.

— Круто, да? Вообще-то я вас всю дорогу вёл, даром что я Москвы совсем почти не знаю. Когда нарисовался чувак в зелёном пиджаке и взял в плен негритоса, я как раз из клозета выходил. Но я же умею слушать, про серебристый броневичок сразу всё просёк. Подкатываю к водиле, к этому самому, который там лежать остался. Перекинулись парой слов. Он мне про пропуска, мол важную шишку возит. Нормальный мужик, жалко, что так сглупил. Ну я бегом через пешеходный выход, через огородик к метро, через площадь и ловлю машину. То есть — там стояло несколько мужиков, это они ловили меня. Я говорю: «Пацаны, кто любит приключения?» Остался один. Такой настырный что ли, упертый. Или уверенный?

— Ты прямо как он стал говорить… —рассеяно обронил Витя.

— Кто?

— Жан. Пьер… Жан-Пьер. Он всегда спрашивал: или нет!?..

— Ну знаешь, — насупился Феликс. — Даже не сравнивай меня и какую-то чернозадую зверушку.

— Он умер, — сказал Витя.

— Я знаю. И что это меняет? Ладно, теперь нет времени, я тебе потом подробно расскажу все, что я думаю по этому поводу, и тебе будет стыдно. Сейчас слушай, за то, как мы тебя догоняли. А я ему говорю: «Как перехватить одного кента, который будет выезжать с вашей Красной площади?». А он мне: «Это политикой воняет, если из Кремля едет». Я: «Тебя это пугает?». «Пугает», — смотрит так на меня, знаешь он. Я: «Тогда пока». Он: «Стой, сколько дашь сверху?!»…

— Ничего не понимаю, — встряхнул головой Витя. — Кто он?

— Ну этот чудик на жигуле. Нормальный у него жигуль такой — левая передняя фара местами не светится и вид, как будто только что со свалки, не рихтовали. К верхнему багажнику, всему покореженному прицепилась какая-то вермишель, типа той, в которой перевозят хрупкие предметы в больших ящиках. (Гигантские хрустальные яйца Фаберже и всё такое)… И цвет прикольный. Зеленоватый такой, но не совсем милитаристский, а повеселее. И вся в разводах. Не цветомаскировка никакая, а как будто бы кисточку криво макали, — точно также размазана панель в коммуналке у моей донецкой бабки. Но машина зверь, и неприметная, словно бы создана для слежки. Короче, я оторвался, пока сидел у вас на хвосте.

— А деньги? — спросил Витя и тут же почувствовал, что вляпался в крайне неудобное положение. Вопрос явно принадлежал к разряду неуместных. И если бы было время порассуждать почему, — раньше между друзьями такие вопросы предполагались в порядке вещей, а теперь нет, или это связанно с особенностями характера Феликса — ему нельзя задавать, а другим пожалуйста, — короче — было бы время пораскинуть мозгами на этот счёет, это могло бы стать приятным и небесполезным времяпрепровождением, (но вы, дорогие мои слушатели, не бойтесь, времени у них не оставалось совсем, так что не будет никаких утомительных подробностей)…

— Какие такие деньги? — сердито переспросил Феликс, также не обладающий даром сглаживать острые углы. (Витя уже и сам раскаивался, что спросил, и стоило только пропустить его вопрос мимо ушей, но нет же!).

— Ты был гол как сокол… В смысле, нищ. Откуда взялись мани на таксиста?

— А, на таксиста. Так я разбогател… Потом расскажу, ага?

— Ага, — кивнул мой приятель. — А почему так долго не шел?

— Опять не понял…

— Прежде чем Негодяев выстрелил, он долго говорил. Подоспей ты на минуту-другую раньше и... он возможно остался бы жить… Или? Ты ожидал где-нибудь притаившись и наблюдал... Но ты же не дал ему спокойно умереть, нет ведь!?

— Да у тебя на почве любви к странным уродам совершенно крыша слетела! — по-настоящему возмутился Феликс, и даже сжал кулаки, но тут же, сообразив что-то, остыл и добавил совершенно безнадежно и спокойно. — Я вас потерял, и нашел только на выстрел. Жигуль этот перед пустырями затормозил и сказал, чтобы я уваливал. Мы с ним попререкались чуток, тут-то Негодяев твой нас и сделал. То есть оторвался. Я блукал впотьмах, совсем рядом, пока не бахнуло.

— А свет? — не поверил Витя. — Почему на свет не пошел?

— Я не хожу на свет, — спокойно ответил Феликс. — И, если ты хоть капельку ценишь эту жизнь, не хочешь закончить как Жан-Пьер, и тебе говорю, не ходи. Когда мне в шестилетнем возрасте вырезали перитонит, врач один, очень хороший мужик, Юрий Станиславович, похож чем-то на капитана, сказал: «Увидишь свет, не ходи». Я увидел и не пошел, благодаря чему и жив остался. Говорят состояние было критическое. И много раз потом его урок меня выручал. Молиться за него буду, если только начну молиться. У меня не все вопросы с этим ведомством решены…

— А выстрелы? — не унимался мой друг. — Негодяе вроде два раза стрелял? Сначала в воздух…

— Ну да. С первого раза я бы так быстро и не успел. Он, жигуль то бишь, далеко меня выбросил. И еще я немного в сторону дал, чтобы не идти на свет… Но когда второй раз пальнули, было уже близко совсем. Оставалось откорректировать курс…

— Ну да, — Витя не находил выхода всё более одолевающей его досаде, — и что за суеверие идиотское?! Спасибо, конечно, тому врачу, за то, что от смерти тебя спас, но сегодня же ты не в состоянии клинической смерти до меня добирался? Или во всех мирах одни и те же законы действуют!? Не пойму!

— Молодой потому что еще. Откуда мне знать, здесь я нахожусь, или в клинической смерти? Вот, к примеру ты спишь и видишь сон. Ты знаешь, что это сон?

— Определённо… — пробормотал Витя совсем не уверенно. — Когда проснешься, точно понимаешь.

— Не забывай к тому же, что иногда я вижу духов лучше, чем тебя… Ладно, это не по делу. Сейчас мы должны быстро составить план. Какие у тебя соображения?

— А ты не мог бы у своих гостей из того мира навести кое-какие справки? К вопросу куда делся Негодяев и в каком месте нам его лучше искать?

— Искать? — удивился Феликс. — На кой нам его искать?! Пусть сам меня ищет, раз уж ему в голову запала такая фантазия, и нет, не могу. Это тебе не паспортный стол и не бюро справок. Сущности задают вопросы, а не дают на них ответы. А если дают, то, как правило, лучше их не брать в расчет. Привирают.

— А ты попробуй! — настаивал Витя.

— Да не могу я и не хочу! С тех пор, как Варнава над ними что-то сделал, они все куда-то подевались. И, сказать по правде, я этому рад. Давно хотел сам указать им на дверь, да все удобного случая не представлялось. Они ведь особо не церемонятся — входят в твою голову без приглашения, и без стука. И голова у тебя похожа не на отдельную квартиру с удобствами, а на воровской шалман. Понимаешь меня? Когда ссут (не буквально выражаясь) крышку унитаза не поднимают, гадят и за собой не сливают. Обувь не меняют, бычки бросают на пол мимо пепельницы. И все время слушают какой-то депресняк заместо музычки. Наиболее наглым укажешь на дверь, они уходят, наговорив оскорблений, оглянуться не успеешь, как опять здесь. Даже поспать спокойно не дают. Ты видишь сон, а они над твоей головой заняты обыкновенными своими пререканиями. Думаешь я сумасшедший?

— Почему? — пожал плечами Витя. — Вполне жизненную ситуацию описуешь, не то что Стивен Кинг…

— А мне вот приходила иногда в голову такая мысль. Но, во-первых, я избранный, а главное психи ведь не отдают себе отчет, что у них вот тут, — Феликс постучал костяшками по лбу, — полная помойка. Короче, Варнава дверные замки что ли поменял и сигнальную систему более надежную поставил, только вот уже вторые (или третьи?) сутки, как тишина. И мне нравится. Чтобы найти вонючку-Негодяева не стану я рисковать своим приватным покоем.

— Как хочешь, — старательно скрывая разочарование, покачал головой Витя. — И какие у тебя идеи на тему, как нам Негодяева оперативно найти?

— Еще раз повторяю, — разгорячился Феликс, — не собираюсь я его искать, я собираюсь от него как можно лучше прятаться. Чтобы пока он меня найдет, занять наиболее выигрышную позицию, а там смотрим кто кого. Усекаешь?

— Ага. Испугался, значит.

— Сам ты испугался. Это стратегический маневр такой. Я думаю домой, в Крым поеду. Тут рядом Киевский вокзал как раз. Айда со мной? Мать будет рада.

— Не могу, — услышал свой голос Витя, прежде чем нужное решение успело прийти в голову, — всего тебе хорошего, но я остаюсь.

— Не вижу причин, хотя как знаешь. Неужели из-за своих коробок? Тебя же из-за них в любой момент кирдыкнуть могут, и стоит так страдать?! Послушай, никому не говорил, но есть у меня небольшой бизнес-план… Хочешь в долю?

— Каких коробок? Какой бизнес? — недоумевал старый Витя, в то время как новый непривычным пока снисходительным тоном добавлял, — а ты про это!.. С бизнесом всё будет в порядке, в особенности после того, как раздавлю эту гадину.

Произносилось это с завораживающим спокойствием…

— Ты встал на скользкую, тропинку, — покачал головой Феликс. — Ты же не воин. К какой, сука ядренее-фене, ты воин? А желать другому зла саморазрушительно, я тебе не говорил? Мой духовный наставник Морихей Уэсиба говорил…

— Не важно, что он тебе говорил, — бесстрастно улыбнулся новый Витя, — знаешь что? За меня не беспокойся. Он не может меня убить и на практике это доказал. И я желаю таким как он единственного добра. Исчезнуть с этой земли навсегда.

— Зловеще так звучит…

— Разве? Я не слышу. Ладно, если ты со мной, буду рад твоей помощи. Если нет — желаю удачи.

— Помощь моя могла бы заключаться в одном. Заломить тебе руку, вырубить и утащить подальше от этого оригинального маньяка. Сидеть в засаде и ждать, когда он придёт. А? Как план?

— Пока ты будешь сидеть в засаде, он половину Москвы отправит в другой мир на наш счет.

— Вроде бы он обещал, что я буду следующим? — со скрупулезностью заправского бухгалтера уточнил Феликс.

— Вроде бы как он считает себя поэтом, а поэты иначе чем мы относятся к словам. Может погонится за тобою, а быть может оставит тебя на сладенькое. У него есть чувство самосохранения, хотя и зашкаливает… Вначале он попытается взять то, что полегче. А слова ты следующий, следует понимать дойдет очередь и до тебя. Он злопамятен и собирается к тому же жить долго…

— И я тоже умирать не собираюсь. Так что лучше я его обожду.

— А остальные?

— А что остальные? Рад чем помочь, но каждый сам за себя. Защищать ущербных и обделённых — да, но по-глупому подставляться — увольте.

— Ваня, значит, по-глупому, — усмехнулся Витя. — И Варнава тоже.

— А что Ваня, что Варнава?! Они победители. Когда я наверняка буду победителем, я тоже смогу. Главное, я оба пистолета выбросил за ненадобностью. Знал бы твои намерения, сохранил бы. Патроны-то легче, думаю, купить. А без ствола плохо, если первым задумал на него идти.

— Неважно, — беспечно махнул рукой Витя. — Главное — понять где сила, а сила на моей стороне.

— Уважаю. И ты хочешь сказать, что и правда не слыхал про Морихея Уэсибу?

— Понятия не имею кто он такой. Но наверно ты прав. В том смысле — я мог краем уха где-то что-то и слышать. Не помню.

— Ты посмотри на досуге. Морихей…

— Не буду, — как отрезал новый Витя, — жизнь коротка. и я уже знаю на что стоит её потратить. Изучение японцев туда не входит. Ну прощай, если ты не передумал. Деньги-то на дорогу есть?

— Я же сказал, что уладил вопрос. У тебя самого, кстати, с наличностью как?

— А никак, — все также беспечно отвечал мой друг, — я же сказал, главное выбрать правильную дорогу, а остальное приложится.

— На, возьми, — Феликс порылся в кармане и протянул приятелю несколько помятых и грязных, но достаточно крупных купюр.

— Ты уверен? Это не последние?

— Да, порядок, у меня еще есть…

— Не хочешь сказать, что ты кого-то ограбил?

— Не-ет! То есть… Я с этим Тишинским, ну который там нас кормил, заключил на тебя пари и выиграл… Можно я не буду рассказывать?!

— Как хочешь, — безразлично скривил физиономию Витя, но деньги принял. — Спасибо.

Они обнялись, точнее сказать, Витя, еще не вполне избавившийся от милых слабостей своего прежнего характера, предпринял неуклюжую попытку обнять Феликса, а тот очень ловко устранился. В объятиях ему мерещилось что-то недостойное настоящего мужчины, особенно в последнее время, когда изо всех задраенных раньше щелей лезли особи, не имеющие морального права претендовать на игрек-хромосомку. Да и Витя, кстати сказать, с ног до головы вымазался во что-то темное — вязкое и липкое.

— Тебе бы переодеться… — пробормотал Феликс и тут же, устыдившись собственного бессердечия крепко взял друга за плечи, так что слегка хрустнули суставы и пару раз доброжелательно встряхнул. — Ты это… Как у них там говорится? Короче, будь осторожен, ходи аккуратно, не подставляйся по-глупому.

— Не буду, — пообещал Витя.

— Не забывай, что ты теперь у нас герой. Когда занимаешься такими важными вопросами, как любовь и война (все прочее, как я считаю, ерунда недостойная настоящего человека) — важно держать голову прямо. Она очень скоро начнет опускаться, не успеешь заметить, как ощутишь груз, который неподъёмно давит на позвоночный столб. Вот когда важно остановиться, набрать в легкие побольше воздуха, выдохнуть, чтобы сказать себе: Ты герой! И спина сама собой выпрямляется. Вот на всякий случай йоговское упражнение, если это не подействует.

Феликс громко вздохнул, сцепив пальцы в замок, потянул руки вверх, а потом расцепив замок медленно развел их в стороны, так что в конце ладони оказались прижаты к бедрам.

— Спасибо, — сказал Витя, — буду иметь ввиду. Только никакой я пока не герой. Героем буду, если выполню то, что задумал.

— Не хочу пугать тебя, но шансы крайне невелики. Если у тебя не получится, не хочу, чтобы ты понял в последний момент.

— Не буду. Значит, до свиданья?

— Прощай. Интуиция говорит, мы больше не увидимся.

— Надо же! Наверное, она тебя обманывает!

— Совсем как взаправдашний воин говоришь, — вздохнул Феликс. — Тогда до встречи. Куда ты первым делом?

— Понятия не имею, — честно признался наш друг и ушел по переулку, потому что прощание и так затянулось, — А с Киевского поезда в Крым не ходят! — крикнул он из темноты.

— Да знаю я! А не помнишь с какого ходят?!

— Не-а, не помню! Не знаю!

— Тогда проедусь сначала до Киева, — самому себе объяснил Феликс, и повернул в противоположную сторону, — прогуляюсь вдоль Днепра, а там посмотрим…

___

Собственно, на этом можно было бы и закончить. А чего вы еще от меня желаете? Модный открытый финал, — герой умер (в том смысле, что новый Витя, еще не Бэтмен с Подола, но уже и не тот бестолковый парень, влипающий в любую безнадежную ситуацию), остались от него какие-то мысли и привычки, переданные им по наследству преемнику, обитающему в тех же душе и теле, но совершенно иному, но даже эти атавизмы и пережитки будут только блекнуть и истончаться с течением времени, пока не выветрятся без следа и остатка, не забудутся, как события этой ночи. Возможно, новый герой заслуживает отдельного повествования, а возможно нет. Он ведь только переходное звено от обезьяны к человеку, (простите, я оговорился) — хотел сказать от человека к летучей мыши. Обычно переходные явления не оставляют в истории никакого следа, превращение одного в другое происходят во мраке ночи, вероятные зрители спят и не видят совершающихся метаморфоз. Человек порождает мышь с мордой мопса и перепончатыми крыльями дракона, но порожденная им бестия продолжает считать себя человеком, а человеку кажется, что неудобные с точки зрения дресс-кода крылышки всегда болтались у него за спиной. Не об этом ли грузе, давящем на позвоночник, говорил нам Феликс… А мы? Мы слишком заняты своими заботами, чтобы замечать изменения, происходящие в других. Гораздо легче посмотреть про это кино, купить книжку или послушать откровения разговорившегося выпившего барда, нежели поднять однажды глаза и посмотреть, что происходит с вашим соседом. С сеанса можно уйти, книжку закрыть, словоохотливого нетрезвого мужика поставить вовремя на место. А ближний? Что мы будем делать с ним, если по снисходительной неосторожности однажды допустить его к себе? Прятать глаза и избегать нечаянных встреч на лестничной площадке? С ближними, увы, нелегко, и наше повышенное участие в большинстве случаев не пойдет им на пользу, — однажды излив нам душу они обычно начинают воспринимать это как должное, превращая себя в сплошной гигантских размеров сопливый нос, а нас в платок, являющийся бесплатным приложением к этому гипертрофированному органу… Вы еще хотите продолжения, — спросил рассказчик, намеренно прерываясь, и пристально вглядываясь в аудиторию… — я все равно продолжу, после того, как схожу покурить, но если вам все уже и так ясно, сейчас самое время встать и уйти.

___

После получасового с небольшим блуждания по окрестностям, Витя скорее вслепую, чем осознанно, наткнулся на огонёк, пошел на него (не внимая недавним предостережениям Феликса, — по правде говоря если бы он и не забыл о них, ему было все равно окажется он в этом же мире, или в каком бы то ни было еще), и вскоре уткнулся в дверь той самой тошниловки, где состоялась первое знакомство с Варнавой и Гайдамаковым, перед совместным походом на Белый Дом. Витя толкнул дверь и оказался внутри. Учитывая слишком поздний, или наоборот чрезвычайно ранний час, в кафе было достаточно людно. У барной стойки, которую он как-то проглядел в прошлый раз пьяно раскачивался коренастый мужичок в кепке, он чем-то неуловимо напоминал прапорщика Ваню, но, благодаря открывшемуся внутреннему чувству, Витя уже знал почему-то, что этот тип, в отличие от его друга, никогда не имел несчастья нюхать пороха. Несмотря на крайне депрессивную стадию опьянения, когда у даже наименее склонных к доминированию самцов наблюдается произвольный выплеск скрытой агрессии, мужик в кепке сохранял подозрительное самодовольство и добросердечие, позволяющее некоторым зарубежным славистам и отечественным вольнодумцам делать не вполне законные обобщения, выражающие крайнюю стадию сомнения в состоятельности эмоциональных и интеллектуальных качеств всего нашего простого народа. Вот уж действительно обидно, не столько за простой народ, сколько за самих интеллектуалов, скороспелые выводы которых в свою очередь кажутся нам несостоятельными по причине слишком уж грандиозных обобщений, особое же сочувствие вызывает полная беспомощность оппонентов прозападно настроенной группы, — вместо того чтобы просто опровергнуть досужие наветы, справедливо указав на дефицит фактов, они как бы во всем соглашаясь с предполагаемым противником начинают приписывать обсуждаемому объекту какие-то совершенно немыслимые эпические черты, вроде широты натуры, загадочности и пресловутой духовности.

Бармена за стойкой не было, так что мужичонка в кепке маялся один, пялясь в телик, по которому передавали нескончаемую сводку новостей, которая, конечно же, больше напоминала криминальную хронику.

— За нашу победу, камрад! — поднял чарку мужик в кепке, навстречу новоприбывшему. Его явно распирала изнутри избыточная благожелательность, которую нужно было выплеснуть в лицо первому встречному, а иначе можно и взорваться. Правда в кафе были еще два посетителя, — сорок минут назад человек в кепке сунулся было к ним и понял всеми бесчисленными шестыми чувствами, которыми бухой наш гражданин так силен, как осьминог своими щупальцами, а нетопырь своими антеннами[1], — диалог невозможен. Это были уже не наши люди, совсем не наши, или же не совсем наши, — нюансы не играли здесь решающей роли, и доброжелательный ничейный собутыльник готов был даже признать, — пусть даже от кожи до нейронов спинного мозга наши, родные, но никакие не собутыльники. Между субъектами, сидевшими у окна, — тот, что лицом к выходу как раз на том месте, где сидел недавно Алексей Степанович, второй, повернутый к нам спиной на месте самого Витька, — стояла литровая бутылка зубровки, в которой оставалось намного больше половины. Но посетители между тем нисколько не пьянели и продолжали неторопливо и размеренно свою педантическую беседу, посвященную (как успел убедиться, ухватив кой чего краем уха ничейный собутыльник) снятию чисто технических вопросов. Наши люди любят обсуждать производственные проблемы на досуге, но у них сам труд порою превращается в упоительный и тяжкий отдых, эти же товарищи, на глазах у умудрённого в быту мужика в кепке, явно превращали приятные родному сердцу посиделки в рутину.

Короче, увидев Витю, неприкаянный собутыльник несказанно обрадовался, — изменения, произошедшие с нашим героем за последние несколько часов, еще не резали глаза, поскольку не успели необратимо привести к формированию нового образа. Поэтому подвыпивший тип поначалу принял его за своего.

— Выпьем камрад! — щедро предложил он.

— Как хочешь, — повел бровью Витя снисходительно, — а где халдей?

(До этого дня он ни разу столь пренебрежительно не отзывался о барменах, официантах, дворниках, бэбиситорах, мирчиндайзерах, челноках, гастрбайтерах, торговцах из ларька и вообще всех прочих вспомогательных персонахи персонажах).

— У него семейные обстоятельства, — радостно сообщил нетрезвый мужик, любовно тряхнув перед носом ярким галстуком в пасторальных ромашках и крылатых парнокопытных. (Галантерейное изделие выглядело настолько отвратительно, что даже нашему Витьку сразу стало бы очевидно, что человек со вкусом такое на себя никогда бы не напялил, — конечно сейчас ему было совсем не до разглядывания чужих галстуков). — Но ты можешь налить себе за мой счет чего хочешь, камрад, и мы схлестнемся чашами… Если, конечно, мои финансы соответствуют твоим скромным запросам.

— Плесни чего-нибудь сам, — предложил Витя, — если тебе трудно встать, я могу подать бутылку.

— Возьми себе стакан во-он там! — типчик в кепке и отвратительном галстуке извлек из-под стойки бутылку и ткнул куда-то дрожащим, как чуткая стрелка компаса перстом, — левее, во-от так, просунь руку, ага! Нашел! Неси сюда. Джин с апельсиновым соком подойдёт?

— Что за хрень такая? — скривился Витя, до этого знакомый с данным напитком исключительно понаслышке. (О новомодной манере разбавлять чем придется, что попало, мы лучше умолчим).

— Ёлкина водка! — отвечал исконный житель черноземной среднеравнинной полосы[2] с исторической гордостью, — сегодня мы в Европах, гуляем как все цивилизованные люди. Водку здесь брать нельзя, я сильно отравился ею два года назад, когда мы в последний раз побеждали. Ну — за мир во всем мире, без рубежей и границ.

Залпом проглотили пойло, отдающее, как показалось нашему Виктору, аптекой. Ему сейчас и требовалось именно это.

— Теперь за нашу победу, друг, — также залпом мешая по второй, скороговоркой протараторил новый знакомец. — Хороший день.

— Ты куда-то торопишься? — спросил мой друг, — и, между прочим, теперь ночь.

— У меня вся жизнь впереди. И это прекрасная жизнь победителя в новом мире, где танки украшены цветами, и вместо выстрелов дарят розы. Потому что победа за нами!

— Ты уверен? — переспросил Витя. Его едва слышный вопрос сразу же насторожил собеседника.

— А ты вообще-то на чьей стороне? — опасливо уточнил тот, отстраняясь, так что рисковал полететь с табуретки.

— Что тебе с того? — бесстрастно пошевелил плечом мой друг, снимая куртку с капюшоном и швыряя ее на высокое сиденье рядом с мужичонкой.

— Н-надо, раз спрашиваю. Я идейный и не пью с противником.

— Тогда себе не наливай, — сказал Витя. — Тебя как зовут?

— Понял, не буду, — кивнул мужик и тут же поступил с точностью до наоборот, — Лёня. Меня зовут Лёня. Лёня Голубков. Знакомо тебе это имя?

— Нет, Лёня, извини, слышу впервые, — Витя вскарабкался на табурет через один от собутыльника. — А должен был слышать?

— Нет, не должен, но скоро услышишь, — пообещал Леня и добавил участливо, — а тяжело, наверное, быть врагом всему живому?

— Наверно, — предположительно согласился Витя, — не пробовал. Но только что имел дело с одним таким… поэтом.

— Хочешь сказать, вы не хотели поставить всех нас раком? — не поверил Леня, — и даже не собирались?

— Не хочу, — помотал головой мой друг. — В смысле, я вообще не хочу об этом говорить, а не то, чтобы я сказал: хотели и собирались. Давай лучше о тебе. Ты счастлив?

— Вполне. Нынче выдался хороший день. Неделю назад сломался экскаватор (я на нем работаю, если что), а мастер сказал, что починка за мой счёт, потому что новые времена. Ну я ему не поверил, конечно же, что новые времена должны строиться на моем трудовом горбу, и оказался прав. Мастер был враг, он поддерживал ваших и нарочно очернял прелести рыночной экономики перед таким элементом, как я. Полагая, что рабочий человек несознателен по природе своей. А я сознательный, и вчера это доказал. Мастер пошел к этому самому дому, который подожгли, и теперь нет больше мастера. Возможно, я даже займу его место. А я шел в гастроном, потому что после того, как работа встала, одолела меня вековая тоска. Тосковал я тосковал, но вчера Рита сказала: баста! Иди купи себе кефира и возвращайся. Набрал я, ить, в авоську пустых бутылок, а тут толпа. Ну говорю (я же сознательный) на доброе дело ли собрались, или на бузу? А никакой бузы, отвечают мне, ты же газеты читаешь, телевизор смотришь? А я пребывал в расслаблении, по побочному, ить, свойству вековой нашей печали, так что выпал из исторического курса событий. Ну они дальше побежали, я за ними следом. По пути встретился бутик… Ты знаешь, что такое бутик? Это такой магазин, только как на Монпарнасе. Ну и владелец его, настоящий светлый человек, делал сознательным гражданам подарки. Нравится галстук? Вообще-то, я хотел жене сапоги (Рита, зовут жену мою), но размер не помнил и этот мужик с бутика сказал что галстука на мою самоуверенную морду вполнехватит. А на сапоги дал флаер со скидкой… Знаешь, что такое флаер? Это такая бумажка, даешь её и получаешь скидку, целых два процента. А что такое процент ты еще помнишь? Ну а я поначалу забыл, потому что школу давно заканчивал. Но сам вспомнил, подсчитал, и как-то снова опечалился. Не по-людски получается. А тут мы мимо этого места как раз пробегали, ну и я вспомнил про то, как водкой в прошлый раз нашару отравился. Зашел на огонёк. Бармен меня узнал, от водки предостерёг, предложил джин, но чтобы я привел кого-нибудь еще. Привожу одного человека, получаю один дриньк. Знаешь, что такое дриньк? Вот это по-нашему, так и знал, что про дриньк ты в курсе… Как же ты такой сознательный с виду и симпатичный молодой паренёк подался на сторону упырей и кровососов? Ладно, молчи пока, иначе забуду свою генеральную линию. Выхожу значит я, догоняю толпу, говорю: нехорошо на сухую принимать такое ответственное решение. Двадцать с лишним человек за мною сразу же ломанулись, тут внутри тишь да благодать, по телевизору нас показывают, в новостях CNN. Бармен меня полюбил, приглашал к сотрудничеству на постоянной основе. Я, понятно, отклонил — иначе сопьешься, да и не каждый же день такой повод. Все равно, говорит, наш уговор в силе. Друзья меня тоже угощали — они оказались более сознательные, по два круга выпили и обратно. А я два раза еще выходил, ради интересу, за новыми людьми, а на третий раз люди кончились. Ну у меня заработок в натуральном продукте такой, что могу еще неделю отсюда не вылезать. Сижу, общаюсь с народом, учу молодых, делюсь опытом со стариками. Подсаживается ко мне из приличных гражданин, вроде тех, которые сейчас вот там у окна разговаривают. Только тот был в рубашке белой и в строгом костюме. Угостить тебя, говорит, Лёня? А я ему: откуда имя мое знаете? Хорошее, замечает, имя у тебя и фамилия наша, открытая и вообще внешность с маркетинговой точки зрения выигрышная. Ты в курсе, что такое маркетинг? Это как подать вещь, чтобы очевидны были ее достоинства. Представился приличный граждан: зовут меня, говорит, Пантелей Сергеевич, а фамилия моя Невроди… Ну тут оказия вышла: чего навроде как, говорю? А он терпеливый оказался: не на вроде, а Невроди, фамилия такая, объяснил. А потом с места в карьер: нравится тебе, спрашивает, Леонид, всё это вокруг? Ничего себе, отвечаю, хотя можно сделать и покрасивше. А он: хочешь все это через пару месяцев будет твоё? Все, спрашиваю я, на халяву? Зачем же на халяву? У меня бизнес, а ты будешь, типа, мой полноправный партнер. Ну это, говорю, слишком неожиданно будет, я такие проекты даже в мечтах не рассматривал. У меня мысли попроще: купить женские сапоги, починить экскаватор, а лучше новый купить, будет, по крайней мере, мой, а то в этот казённый бабло вбухивать смысла нет. Слетать в Сочи, а лучше в Мексику. Зачем в Мексику, удивился Пантелей Сергеевич, что ты там потерял? Там кино красивое сымают, Рите очень и очень нравится, даже я иногда плачу. Будешь лицом моей фирмы, всё это будет, говорит он. И более того. Вся эта наша страна скоро будет у тебя здесь! И тычет мне в рожу кулак. В смысле, зачистит фасад, — говорю. В смысле в кулаке, — говорит. А еще сказал: ты закусывай и разбавляй апельсиновым соком. И купил мне банку трехлитровую сока, пельменей и салат. Вот я сижу и думаю. Получается выгодное предложение?!:

— И в чем подвох?

— Вот! — воодушевился Леня. — Ты же умный парень, зачем же ты пошел к врагам? Он же, я говорил, человек приличный. А приличные люди, они все кто?!? Жулики! По крайней мере, если ему что-то от нашего брата надо, это означает, что скоро он попросит сто рублей взаймы, (измеряя мир старыми деньгами), и навеки соскочит. А этот напротив, не просит денег, а предлагает весь мир в кармане… Ой! Чего за хрен!

Леня внезапно уставился в телевизор, где мельком показали чье-то изуродованное тело.

— Чего за хрен, я спрашиваю! — мигом растерял все без остатка благодушие Голубков, — ведь они врут всё! Он же наш, он тут вот сидел! — он ткнул пальцем в табуретку, где поместилась Витина куртка. — Мы вместе с ним в бутике галстуки выбирали! Чего они брешут — один из бандитов. Это же свой? Или…

Осененный внезапной догадкой, Леня уставился на моего героя подлинным тамбовским волком:

— А в чьей это кровище, ты, дорогой товарищ камрад, весь перемазался!? На тебе самом, как я понимаю, ни царапины? Это кровь моих убиенных товарищей, и она вопиет!..

Витя, быстро осознав всю безнадежность своего нынешнего положения, тем не менее оставался внутренне и внешне невозмутим. Спрыгнув с сиденья, он встал подбоченясь, и смотрел, прищурившись, собутыльнику прямо в глаза. Понимал, что если Лёня сейчас бросится на него, то придется нелегко, — экскаваторщик несмотря на свой мелкий рост был мужик здоровый, и наверняка имел столь же немалый опыт в нетрезвом кулачном бою, равно как и в бессмысленных бунтах. Нисколько не утешала невеликая вероятность подобного развития событий, — Леня был мирный, но всё же наш человек, — просто вполне возможная неблагоприятная развязка почему-то не вызывала страха. Голубков почувствовал это, — благоразумный человек на его месте, конечно же, отступил бы, но Леня был не благоразумным, а в доску нашим человеком. Он подался вперед, и тут на плечо ему сзади ненавязчиво легла чья-то властная рука.

— Иди спать, — негромко приказал незаметно подошедший посетитель, тот, что сидел всё время у окна лицом к Виктору. Это был еще совсем молодой, но уже твердо вставший на определенные рельсы человек, которому ничего отныне не следует доказывать в этой жизни. Жизнь и так дает таким всё, стоит только едва протянуть руку. Такое впечатление производил он, несмотря на то что был достаточно плохо одет. Что касается внешности нового участника событий, то она была ничем не примечательно, разве только что выдавала в посетителе, наряду с немного каркающей манерой речи, выходца из западных областей той самой новой страны, законным гражданином которой Витя и сам теперь являлся.

— Львовчанин? — уточнил для верности наш друг.

— Из Тернополя, — признал посетитель с явной неохотой, — но вообще-то я русский космополит. То есть считаю, что русские и космополиты должны жить мирно, а русскими считаю всех славян, кроме разве что поляков. Приятно познакомиться, Виктор.

— Я тоже Виктор! — представился наш герой.

— Я знаю. Вообще-то меня самого зовут Тарасом. И фамилия у меня Тарасюк, поскольку не было времени сочинить другую.

— Как это сочинить? — не понял Леня, который сильно присмирел, но не внял однозначным инструкциям на собственный счет.

— Иди спать! — повторил Тарас ещё тише, и еще более убедительно. — Пока ничего не знаешь, спаться должно отлично.

И тут Голубков в секунду понял все, потому что шестое, седьмое и прочие чувства, заменяющие ему эхолокационную систему нетопыря, у народа нашего развиты в совершенстве. В следующую минуту его не стало, как будто и не провел он почти полные сутки здесь за стойкой бара.

— Надеюсь, утром он ничего не вспомнит, — серьёзно сказал Тарас, — иначе это фатально скажется на его здоровье. Я шучу. У нас шутки такие профессиональные, ты привыкай.

— На моем здоровье это тоже может сказаться, — уточнил Витя, у которого тоже все было в порядке с дополнительными чувствами. — Я ведь всё правильно понял?

— Не правильно, — обстоятельно покрутил головой новый знакомый. — Мы здесь как друзья сидим и тебя поджидаем. Я с товарищем поспорил, что ты придёшь — мой товарищ оперативник и верит исключительно в логику. И я тоже верю исключительно в логику, но меня учили много чему еще, поэтому я и не сомневался, хотя моя уверенность и противоречит моим профессиональным убеждениям и здравому смыслу.

— Значит вы все-таки профессионал? — не уточняя в чем именно заключается профессия собеседника, переформулировал свой посыл Витя.

— И да, и нет. На этот вопрос не существует ответа, поскольку подлинного профессионала невозможно раскрыть. И если я скажу тебе когда-нибудь, что я работаю на определенную организацию, ты не верь мне. Если я признаюсь, что я профессионал все равно не верь. Видишь, я говорю как друг, поэтому вполне честен.

— И на кой я вам сдался? — прямо спросил Витя. — Вы же меня тут поджидали, правильно я понял?

— Тот же самый вопрос задал мне мой друг, когда я обратился к нему за помощью. До этого он, правда, несколько дней вообще отрицал, что вы с ним знакомы, потому что не мог вспомнить. Но положительная мотивация иногда творит настоящие чудеса с нашей памятью. Он поднапрягся и вспомнил. А когда вспомнил, то первые его слова были: и на кой он вам сдался? А еще он сказал, что ты глуп.

— Вполне возможно, — подтвердил Витя.

— Это опять же свидетельствует в твою пользу, Витёк. Учитывая, что ты не скромничаешь и не хитришь — на такие подлости тебя не хватает. Поздравляю, ты прошел последнее испытание.

— Ну да. И чего мне это дает? Мир в кулаке? Бесплатную поездку в Мексику? (Мне не нравятся их фильмы, предложил бы лучше вон Лёнчику).

— А я разве что-то предлагал взамен? — удивился собеседник. Я пообещал только говорить по возможности правду, как другу. И как друг говорю: ничего с этого не будет, не разевай губу.

— И какой тогда мне интерес вам помогать?

— Мне помогать, — поправил его Тарас, — исключительно мне. Слушай, что мы все как-то с тобой начинаем не по-людски? Не лучше ли сесть к нам за стол и никуда не торопясь, за рюмочкой, обсудить все по порядку?

— Прежде чем начинать переговоры, нужно отдавать отчет, что дело того стоит. Я тебя впервые вижу. И у меня некое предубеждение… к профессионалам.

— Я не от лица профессионалов веду с тобой разговор. — набрался воздуха и терпения Тарас, — и сразу же честно предупреждаю, что не сулю золотых гор. Это мой маленький бизнес-проект, с моими же скромными интересами. Единственное, что могу обещать, это надежду на то, что у тебя будет будущее, если справишься со своей частью плана.

— А сейчас его у меня нет? — уточнил Витя.

— Сейчас, прости меня за откровенность, ты на этом свете не жилец, несмотря на сопутствующее покровительство господина Пангеллаки, которое непостоянно и даже само в себе таит угрозу. До дома дойти у тебя крайне призрачные шансы, учитывая, что нет никакого дома. Первый встречный милиционер запрет тебя под замок, едва только внимательно разглядит твою внешность. Зачем только, скажи на милость, ты прижимал к себе этого несчастного мертвеца? Теперь придется избавляться от одежды, эту уже не отстираешь. Ну, и в предварительном заключении в тебя тут же воткнут какой-нибудь заостренный предмет. У тебя на хвосте Шкилета и отряд наркоконтроля, которым руководит один весьма честный служилый полудурок. Он и не догадывается, что выполняет приказы Артемия Петровича, в свою очередь не подозревающего, что и его знаменательную личность кто-то курирует. Опять же Негодяев перестраховался и, если тебя посадят, его люди на зоне будут рады от тебя сдыхаться. Это пока ты топчешь по воле ты ему еще нужен, ну и запрет Пангеллаки его тормозит. Все эти проблемы перестанут быть твоими, если ты принимаешь мою дружбу. На то время, пока мы вместе у тебя появляется шанс на будущее…

— Которое не сулит никаких перспектив, — уточнил мой друг.

— Будущее всегда полно возможностями, — возразил потенциальный партнер, — сумеем ли мы их использовать?

— Хорошо, — не без видимого колебания согласился Витя, — считай, что убедил.

— Вы снова проиграли, Игорь Сергеевич, — обратился Тарас к своему попутчику. — Я же говорил, что мозги у парня есть, просто его не научили ими пользоваться. Итак знакомьтесь, друзья мои, хотя вас и связывает достаточно длительный период не самых простых взаимоотношений. Мне бы очень хотелось, чтобы вы начали всё с чистого листа, иначе это может плохо сказаться на совместной работе.

Сидевший спиной к собеседникам седой поджарый человек в ношеном сером пиджачишке медленно повернулся и посмотрел на Витю желтыми глазами настоящего, но очень старого волка. Мой сосед сразу понял, что видел его раньше, но еще долго не мог понять, где и при каких именно обстоятельствах…

Не буду, однако, испытывать ваше терпение. Это был подполковник Титов.

[1] это, конечно народные, достаточно лубочные представления о билогии, — сказал студент…

[2] так вот странно обозначил ареал своего обитания сам Лёня.

апгрейд Гамлета

За распитием зубровой настойки, которую новые покровители действительно вкушали профессионально, совершенно не косея, Тарас в общих чертах изложил своему подопечному картину мира. Совершив показательный экскурс в первобытные времена, осветив несколько историко-космологических концепций, он сумел привлечь внимание слушателей к некоторым фактам, которые профессиональные историки обычно оставляют без внимания.

— Таков, предположительно, социальный заказ, которым ни один уважающий себя ученый не может пренебречь, в противном случае он ойкнуть не успеет, как окажется дисквалифицирован своими собратьями, после чего ему не остается далее ничего, кроме как творить литературу в совершенно фантастическом жанре. Хочу еще раз подчеркнуть, что мои не слишком утешительные для гуманистов всех времен выводы не имеют силы документально подтвержденного факта. По первому образованию я сам историк, но успел разочароваться в этой дисциплине еще к середине третьего курса… В академии КГБ у нас также была историческая кафедра, но там вообще преподавали штабные офицеры, а они (как и следовало ожидать) впадали в иную крайность…

— Значит, ты заканчивал академию КГБ? — уцепился за его слова Виктор, которого больше интересовал человек, вынудивший его сидеть за одним с ним общим столом, чем какие бы то ни было теории.

— Не надо цепляться к словам, — с притворным неудовольствием покривил физиономией Тарас. — Не имеет значения, как называлась та структура, благодаря которой мне удалось получить необходимые знания и навыки. Иногда я в шутку называю её высшей школой Абвера или сталинской магистратурой верховных магов и волшебников. Возможен вариант, при котором я изначально внедренный агент влияния ЦРУ. Разве это что-то меняет?

— Это дает представление о том, на кого ты работаешь, — вступил в беседу подполковник Титов, — а следовательно, какому риску я подвергаю себя, связываясь с тобой.

— Бред, Игорь, прости меня за неуместную откровенность. Твои риски связаны не с тем, на какую именно разведку (и на разведку ли) я работаю, а исключительно со степенью искренности, заложенной в мои слова.

— Поясни, — попросил Титов, — я не очень понимаю…

— Это потому, что ты слишком прилежно старался запоминать то, что в тебя вдалбливали те, кто тебя готовил (или напротив, старался пропустить мимо ушей всё, что не относится напрямую к оперативной работе). Надо было слушать и делать собственные выводы.

— Те, которые ты мне пытаешься навязать теперь?

— Я ничего никому не навязываю. Может статься (говорю я), что перед тобою вообще шарлатан, имитатор или виртуозный сумасшедший. В свое время я имел дело с несколькими вполне перспективными кадрами, которые с поразительной убедительностью выдавали себя за сотрудников органов. У меня даже возникли тогда подозрения, а не используют ли их органы втихую (в том, что они самозванцы у меня были надежные средства убедиться). К тому же ни один настоящий сотрудник, пребывая в здравом уме, твердой памяти и не имея особых видов на предмет своего доверия, не станет раскрываться первому встречному. Ты подвергаешь себя риску в тот момент, когда вступаешь в контакт с профессионалом, иногда даже не подозревая об этом. Потому что единственный (но катастрофический по масштабам) риск, оказаться объектом чужих интересов и жертвой чужих манипуляций. А я буду вами манипулировать, как разменной монетой. Будь уверен.

— И зачем ты мне это говоришь? — изобразил умеренный скепсис Титов.

— Я работаю с тобой напрямую, поэтому использую нетривиальные методы. Я лучше тебя знаю матчасть, и безупречно разыгрываю свою партию прямо в данный момент. Ты игрушка в умелых руках, я кукольник. У тебя нет ни малейших шансов обернуть слова в свою пользу.

Титов не первый день знал Тарасюка, и похоже, что методы последнего были ему далеко не внове. Витю же откровения неизвестного проходимца били об лед, как рыбу, но, как говорил один из невольных теоретиков самой античеловеческой из побеждённых ныне слишком человеческих идеологий, почему-то не убивали, следовательно…

Вообще-то это как посмотреть. Что значит не убивали? Кого не убивали? То, что осталось от изначального героя, слова не могли доконать исключительно по одной той причине, что мой привычный герой вот уже на протяжении нескольких часов был и так мёртв, а тень от различных наездов обычно становится только сильнее. И если внешне Витя выглядел абсолютно потерянным и дезориентированным, то на самом деле он (новый переходный человек) пребывал в подозрительно спокойном и уравновешенном состоянии, наблюдая за театром одного актера с некоторым отстраненным и брезгливым оттенком удовольствия, стараясь не упустить из поля зрения ни одной мельчайшей детали. Обладай Тарас способностью реального перевоплощения в собеседника, он позавидовал бы той мучительной легкости, с которой новый ученик усваивает полученный урок, а возможно даже поостерегся бы и переменил тактику.

Новому Вите не нравилось быть разведчиком (более подходящего слова для своего теперешнего статуса он пока не подыскал, хотя ощущал, что слова разведчик, агент или шпион не выражают всей палитры нюансов). Тем не менее, он чувствовал, что игра навязывается ему всерьёз, человек сидящий напротив умеет ставить задачи и добиваться их выполнения, а для того чтобы его когда-нибудь однажды всё же оставили в покое, требуется овладеть навыками навязанного вида тайного спорта настолько, чтобы научиться выигрывать.

Излагая историософскую концепцию Тараса Тарасюка в двух-трех абзацах, мы рискуем упустить нечто основное, без чего крайне неординарная теория утратит свои шарм и убедительность (Тарасу, по свидетельству Виктора удалось добиться и того, и другого). Но боюсь у нас нет другого выхода, поскольку, во-первых, мои представления о данной концепции ограничиваются тем, что я собираюсь сказать, и, во-вторых, время достаточно позднее, чтобы утомлять вас посторонними предметами, все мы (даже самые стойкие) уже хотим спать. Не лучше ли тогда вообще оставить историософию Тарасюка без внимания? — спросите вы. — Он как-то не производит впечатления человека достаточно надежного, чтобы всерьез рассматривать некие досужие размышления об устройстве общества, пытаясь понять, действительно ли что-то хотел сказать очередной проходимец, или он подобным образом просто пытался привлечь, (а возможно наоборот — отвлечь) ваше внимание.

Всё это так, — ответил бы я, — но именно теорийка Тараса позволяет нам хоть как-то систематизировать те скудные факты, которые недвусмысленно указывают на долговременное сотрудничество с ним нашего основного героя. Продолжительное знакомство Виктора и Тараса, время от времени оказывавших друг другу различные услуги крайне сомнительного характера, окончательно разрешилось только в конце прошлого (2004) года. Причем разрешилось гибелью последнего при достаточно неоднозначных обстоятельствах, в которых Бэтмен сыграл свою скромную, но едва ли не решающую роль. Вы намекаете на то, что Витю завербовали? — задаст вопрос наиболее ригористичный из моих преданных слушателей, — тогда что же выходит, на протяжении четырех с лишним часов мы слушали историю подонка и стукача, которому рассказчик заставил нас невольно сопереживать, что самого его однозначно характеризует, как провокатора?! Помилуйте, — отвечу я, — для того, чтобы выносить приговор, нужно для начала убедиться, какой именно характер носили взаимоотношения моего героя и человека, пожелавшего назваться Тарасюком, потому что у него несмотря на все красноречие не хватало фантазии придумать для себя более убедительную фамилию. Тут не нужно вдаваться в детали, — скажет ригорист, — любой субъект, вступающий в переговоры с абсолютным злом, сам обращается во зло, за исключением случаев простительной слабости, но он же, насколько я понимаю, действовал вполне добровольно? Вы знаете истину, если полагаете, что понимаете, где абсолютное зло? — поинтересуюсь я. Ну какое это имеет значение! — раскипятится ригорист, — вообще-то я агностик, но, если вы считаете зло данной организации неабсолютным, мне не о чем с вами говорить!..

Я избегаю делать скороспелые выводы, но, если мы не поймем, как ощущал (или во всяком случае стремился преподать) себя Тарас, человек безусловно нетривиальный, пускай и выстраивающий легковесную аргументацию с поразительной поверхностностью, мы будем вечно, как белка или змея кружиться в ловушке, выстраиваемой для самого себя вышеуказанным ригористом, пытаясь в бессмысленной гонке ухватиться зубами за собственный хвост.

Опуская многочисленные примеры, которыми наш предположительный профессионал щедро сдабривал собственные рассуждения, мы можем обозначить несколько линий, по которым Тарас строил свою аргументацию. Первая сводилась к несамодостаточности исторической науки, как таковой — в разрыве с историософией она вырождается в бесполезное нагромождение фактов, попытки же произвести вторичную систематизацию используя вспомогательные методы, приводят, в конечном итоге, к безраздельному господству той или иной идеологии. Идеология, в свою очередь, является инструментом власти, а не познания. Для того, чтобы власть действовала эффективно, ей необходимо опираться на некоторую историческую перспективу, основанную на реальности, а не на схемах. Следуя этой логике, мы выстраиваем еще один замкнутый круг. Историософия будущего, если таковой суждено вообще состояться, должна представлять из себя нечто вроде метаидеологии — то есть, надиделогической дисциплиной, не опирающейся ни на один из существующих идеологических дискурсов, переводящий одну из взаимоисключающих речевых практик в другую, и, в конечном итоге, возвращающих эти практики непосредственно к историческим (в том числе и политическим) реалиям. Это наиболее общее из моих рассуждений, — подчеркнул Тарас, — и наиболее неудобопереваримое для понимания. Дальнейшее, всего лишь пролегомены для будущей историософии, имеющей шанс возродиться, как наука, но именно эти мои пролегомены являются алгоритмом моих (и ваших) нынешних и последующих действий.

Для того, чтобы вернуть историкам их предмет, нужно найти субъект будущей метаидеологии (новой историософии), объект, на который направлены познавательные интересы данного субъекта, а в заключение очертить предметную область, внутри которой новая дисциплина может быть эффективно применима. Субъектом новой историософии (по мнению Тараса) должен непременно выступать не теоретик, а практик. Успешный историософ должен творить историю, открывая её внутренние закономерности, а выстраивать теоретическую базу предоставить собственно историкам. Иными словами, новая дисциплина требует такого субъекта, который совмещал бы в себе учёного-естествоиспытателя и реального политика. Далее Тарас с присущим ему жмеринско-одесским юмором, подчеркнул то, что и так витало в воздухе, — а именно, насколько нынешние политики, и вообще представители элит в более широком смысле не соответствуют данной задаче. Не говоря уже об их зачастую нарочитом гуманитарном невежестве, ощутимом на практике, (теоретически многие, по крайней мере из западных общественных деятелей имеют вполне достойное образование), нынешние номинальные вершители судеб не способны принять ни одного значительного решения, за которое смогут нести долгосрочную ответственность. Выражаясь конкретнее, мы не можем пока что помыслить достойной среды, из которой могли бы назавтра выйти приемлемые вершители судеб. Чтобы решить эту проблему, необходимо сделать обширный экскурс, и понять, какого рода общественное служение выполняло задачи, возлагаемые на метаиделогов будущего, какое сословие осуществляло на практике это служение, как с ним справлялось, и кто пришел ему на смену, когда историческая перспектива вынудила бывший ответственный класс уступить свои позиции.

Далее следовала слишком пространная теория Тараса о биологической, спонтанной и сословной аристократиях. Не вдаваясь в подробности, подчеркну, что в отличие от известных в наше время доктрин, Тарас склонен был понимать аристократию не в специфическом, а в достаточно широком смысле. И готов был считать аристократом любого представителя человеческого рода, который был бы биологически способен на несение обязанностей, сопряженных с ношением рыцарского звания. Разумеется, речь шла о тех временах, когда рыцари по существу составляли из себя весь, практически, политически дееспособный класс. То были славные времена, требующие от политика не одной только воли к власти, но и неукротимого стремления к нравственному подвигу. Разумеется, на практике власть и мораль никогда не оказываются совместимы, вместе с тем, горе тому народу, чьи властители открыто смирились с последним утверждением. С другой стороны, подчеркнул Тарас, нравственный подвиг требует качеств, которые присутствуют только у настоящего воина. Слабохарактерность нынешней элиты, при внешнем этикете, обязующем её имитировать нравственную чистоту, приводит на практике к тому, что политика становится действительно последним из грязных дел. Означает ли это, что те функции, которые ранее выполняло сословие рыцарей остались невостребованными? Ни в коем случае. Иначе общество прекратило бы свое существование, обратившись в неуправляемый хаос. Но поскольку этого пока не происходит, следует искать переходное звено, между различными разновидностями аристократии в прошлом, и метаидеологами будущего. Могли бы стать таким звеном нравственные авторитеты, которыми полны последние века современной истории? Вполне, если бы они могли быть способны к беспрепятственному несению личной власти, но на практике мы видим обратное. Разумеется, у представителей старинных дворянских фамилий, а также у некоторых религиозных деятелей выработан стойкий иммунитет против растлевающего влияния собственного могущества, но религия плохо сочетается с светской доктриной управления, а против представителей дворянских родов бытует стойкое предубеждение, подогреваемое теми, кто на протяжении последних четырехсот лет стремился перехватить у них инициативу. И кроме того, дворяне без притока свежей крови тоже чисто генетически вырождаются, не без ехидного удовольствия подчеркнул Тарас. Есть еще правда архаичные криминальные группировки, наподобие сицилийской мафии, которые сохраняют внутреннюю структуру, соответствующую традиционному укладу, но беда в том, что они слишком долго противопоставляли себя остальному обществу, и уже не способны перестроить себя на служение ему, хотя как генетический материал могут представлять значительный интерес.

Дальше Тарас перешел к тому, что различные ведомства по всему земному шару, подобные тому в котором он приобрел все необходимые для профессии навыки, являются на сегодняшний день единственной альтернативой дееспособным рыцарским орденам далекого прошлого. Они уже сегодня мало чем отличаются, как по внутреннему устройству, так и по внешнему образу действий. С единственной поправкой. Деятельность рыцарей, самураев и прочих дворянских сословий была в значительной степени прозрачна, и потому предполагала стремление достойного адепта к высшему идеалу светской морали. Деятельность современных рыцарей требует строжайшей конспирации и полного покрова тайны, что влечет за собой следование двойным стандартам, и как следствие абсолютной безнравственности. Современный сотрудник определенных служб всегда наверняка лжет, в то время как кодекс рыцарской чести предписывал не произносить ничего, кроме правды.

— Но как нам известно из марксистского курса Гегеля, противоположности с неизбежностью сходятся воедино, — пошутил на закуску Тарас.

— И к чему это всё было? — в свою очередь задал вопрос Титов, — ты парень шустрый и вполне обосновал для себя, почему должен венчаться на царство, но мне-то от этого что, тепло, или холодно? И зачем я должен перегружать свою вторую сигнальную систему подробностями, которые никак не повлияют на результаты моих действий?

Витя сохранял безмолвие, пытаясь осмыслить плохо укладывающееся в воображение событие, более похожее на вдохновенный бред, нежели на инструкцию к применению.

— Я прагматик и не претендую ни на какой венец, — ответил Титову предполагаемый профессионал, — ни на царственный, ни на какой еще. Нет у меня для этого ресурсов, а мечтать, как Негодяев, вредно. От этого теряешь массу друзей и полезных деловых связей. У нас же с вами прямо противоположная задача — укреплять институты, обеспечивающие наиболее эффективное общественное взаимодействие.

— И ты хочешь сказать, нашлась какая-то тварь, которая уполномочила тебя на подобный задел?

— Не-а. Просто я хочу в полной мере использовать полученные в ходе работы знания и навыки. Профессионал не должен сидеть без дела.

— Ну мне-то предположим наплевать на укрепление общественных связей и развитие взаимопонимания между индивидами, — заверил Титов, — отставной премьер России популярно объяснил, что во всех своих проектах я должен полагаться исключительно на самого себя. Теперь ты объясни популярно, зачем я дал такому пацану как ты втравить себя в авантюру. Какого хе, оставив самовольно службу, я мыкаюсь тут по бывшим столицам своей несуществующей родины, не видя никакой перспективы? Ты же не переведешь меня в Москву?

— Окстись, Игорь. Москва теперь в другом государстве…

— Да знаю я! — плеснул, взрываясь Титов всей нерастворенной организмом желчью и злобой, — только какого хе мне с того! Кидал я на вашу Украину и весь этот парад независимых удельных деспотий! Я — советский офицер и хочу служить в Советском Союзе, а не в какой-то уездной жопе, называющей себя к тому же столицей всея Руси!

— Я этого от вас не слышал, Титов, — строго сказал профессионал, — вы к тому же и расист еще?

— Я интернационалист, — открестился от его огульных обвинений подполковник. Именно поэтому я за единое, сильное, демократическое (если хотите) государство с внятной внутренней и (в особенности) внешней политикой.

— Говно, — тихо суммировал Тарас. Титов имел, что ответить, но тут откуда-то сбоку негромко прозвучал убийственно саркастический вопрос:

— Может хватит? — голос обладал такой неагрессивной и в тоже время напористой убедительностью, что новые приятели нашего старого героя непроизвольно завертели головами, пытаясь установить источник, из которого исходил звук. Им и в голову не могло прийти, что это Витя может говорить с таким внушительным тембром… Но, по правде, мой друг и сам был не менее удивлен открывшемуся в нем лаконическому красноречию.

— Мне надоело это выслушивать, который уж день, какой месяц, — продолжал он, — если мы решили действовать, то нужно откорректировать планы. Если же нет, что толку звездеть беспробудно? Нальём на посошок и расстанемся по-хорошему.

— Это не вариант, — сказал Тарас, едва к нему вернулся дар речи (это произошло достаточно быстро, потому что его учили справляться с аффектами, но говорю вам, поначалу и он офонарел до темных кругов перед глазами). Титов, на которого феномен говорящего Витька произвел эффект неизгладимый, глубоко всосал губы и потерянно хлопал ресницами.

— Для достижения первоначальной задачи, — сказал Тарас, одобряюще похлопав Витька по плечу, — необходимо сфокусировать в одном центре силы все зоны влияния сограждан Шкилеты, Негодяева, Пангеллаки, черной героиновой группировки и легального независимого бизнеса мелкой и средней руки. В настоящее время у нас имеется позитивный опыт партнерства со Шкилетой Артемием Петровичем и фактически подотчетным ему отделом наркоконтроля. В активной разработке Негодяев Арктюр Аристархович с его артистическими связями и контактами. Негры-героинщики похоже не заинтересованы в двусторонних долгосрочных отношениях с кем бы то ни было. Пангеллаки как полубог — он доступен в своем сиянии, но недосягаем.

Будто в подтверждение его слов экран маленького телевизора над барной стойкой всецело заняла сияющая торжествующей улыбкой физиономия Пангеллаки. Грек увлеченно и вкусно рассказывал публике о головокружительных перспективах нового конституционного строя, окончательно отделившего козлов от баранов и тем самым создавшиго невиданные возможности для самых отчаянных инициатив:

—… и волк на пажити спокойно пасется, выполняя возложенные на него цивилизацией санитарные функции и не опасаясь напора и ярости охранителей, — донеслось до нашего столика, сквозь спертое пространство зала. (Витя утверждал потом, что расслышал фразу без каких-либо искажений, но я сильно сомневаюсь в этом). Далее используя те же пасторальные аллегории, Пангеллаки долго и крайне неодобрительно отзывался о пастухах, незавидно повлиявших (по его мнению) на ход всей истории человечества от мифического Авеля и до наших дней, через Египет, Междуречье и крито-микенскую культуру, а также унылое и скудное на проявления драйва Средневековья, но минуя Римскую империю, а также государства Америки (как нынешние, так и древние от которых США приняли словно эстафету справедливую волю к вселенскому доминированию и господству).

— Как по писанному шпарит, — хмыкнул Титов, — и почему скажи, нам всегда достаются косноязычные правители? Этот, конечно, негодяй, но…

Тарас замахал на него руками, дескать замолчи, дай послушать. А тем временем камера отъехала назад, взяв в кадр собеседника красноречивого грека в форме с генеральскими погонами, что вызвало некоторый ажиотаж за нашим столиком.

— Они уже не боятся показываться с ним открыто, — не обращая внимания на знаки Тарасюка, воскликнул оперативник, — вернее сказать, они не очень-то стесняются. Посмотри на него — нравится ему такая роль — привечать первопроходцев. Добро пожаловать, дорогой Пангекака в российские коридоры власти. Отныне и навеки мы с тобой…

— Замолчи ты… — не взирая на возраст и чины шикнул Тарас, так зычно и энергетически насыщенно, что вся посуда в заведении звякнула ему в унисон. — Ты ж не баба, ты офицер со стажем оперативной работы, не устраивай тут простых истерик.

— Какая истерика! — не внял его совету Титов, — какая, скажи, ис-телика, вы что здесь все — уху ели!?

— Какую еще уху?

— Хули какую. Вы же русские люди, это же ваша страна, это не Уганда какая-то с Гондурасом. Ты тут вот травишь нам красивые байки про новый правящий класс, которым у тебя есть все шансы стать, а в это время какие-то морды…! Ты посмотри на эту, не нахожу доброго крепкого слова — надеваю портупею и тупею и тупею. А рядом с ним этот мультикультуралистский жирный жлоб!

Злые слова его были далеки от честной и непредвзятой картины. Пангеллаки представлялся неотразимо, пускай и несколько плутовато, что же касается его собеседника…

— Зря ты так, портишь себе здоровье, — заметил Тарас. — Это Сирин, а он хотя и выглядит неотесанно, действительно гордость их вооруженных сил. Умница, жаль, что в политику полез, да кончились войны, в которых ему доводилось блистать. Ну да это не наши дела, мы ведь с тобой, Игорь, громадяны незалежної Україны…

Упоминание братского, (а точнее юридически-родного) государства вызвало у Игоря Сергеевича Титова новую эмоциональную волну крайне разрушительной силы, порождающую, словно соленые брызги, потоки самых изощренных и грязных ругательств.

— Да замолчи ты, — убийственно спокойно остановил этот шквал Тарас, — дай уловить послание.

— Кому послание? — стремительно охладев хмыкнул подполковник, — не тебе ли…

Но похоже, за комментариями происходящего они действительно что-то упустили. Генерал и Пангеллаки по десятому разу трясли головами, жали друг дружке руку, и улыбались, демонстрируя прекрасную работу стоматологов. Сирин сказал всего одну отрывистую фразу, имеющую вполне универсальный подтекст, выражающий отсутствие самого подозрения на любые подтексты. Титов злорадно корчил изображению генерала отчаянно-веселые рожицы, Тарас сердился и недоумевал…

Витя смотрел на экран, подперев рукой покрывшийся невыразительной подбородок, прищурившись как ковбой, не испытывая, наверняка, никаких чувств, кроме усталости и отвращения (последнее, впрочем, требовало мобилизации остатка душевных сил, которой не наблюдалось, следовательно ни а каком отвращении кроме его безыскусной имитации речи идти не могло). Тут-то и произошло нечто и вправду странное. Камера снова взяла Пангеллаки крупным планом, тот окинул беглым взглядом обстановку бара через стекло, потом испытующе, с некоторой изрядной долей вызова строго посмотрел в глаза моему герою, нахмурился, затем лукаво подмигнул, и заговорил:

— Ну что, котёнок, никак не угомонишься?! — Пангеллаки погрозил пальцем, — не испытывай лучше-ка моё терпение! Не играй с папой Пангеллаки, не заключай альянсы за его спиной, а если коварные люди делают подобные предложения, веди-ка их лучше ко мне. Устроим им совместную задушевную проверку. Будь послушным мальчиком (или история с Негодяевым ничему полезному тебя не научила?!?). И сохраняй благоразумие — не разбавляй больше водку соком, виски колой, ром пепси-колой, а бизнес человеческими отношениями. До скорой встречи, если будешь точно следовать инструкциям! Водка с апельсиновым соком отменная гадость, пускай она трижды зовется джином или каким-нибудь еще там духом.

Наслаждаясь произведенным эффектом, Пангеллаки отъехал назад (камера взяла более общий план), сделал честной компании ручкой и пропал вместе с изображением, — после него экран стал транслировать один только сплошной серый шум.

Тарас с Титовым надолго лишились дара речи, что касается Вити, он продолжал смотреть в телевизор уныло и беспечно, как и прежде.

— Эй! — ткнул его пальцем под ребра Тарас, едва обрел снова способность говорить, — извини, ты не уснул? Мне так показалось. И что это было?!

— Понятия не имею, — лениво улыбнулся мой друг, — тебе лучше знать, ведь это ты у нас в органах работаешь…

— Работал, — настойчиво подчеркнул тот, — работал когда-то… И знаешь, у нас, конечно, был парапсихологический отдел, только я прагматик и рационалист. И как рационалист и прагматик я не уважаю всю эту злокачественно-транцендентальную хню! Нет, ты лучше объясни мне по-простому!

— Не могу.

— Витя, — с ласковой злостью предупредил Тарас (чем больше этот тип выходил из себя, тем тише становился его голос и вдобавок ужасный западенский акцент делался почти незаметен), — заруби на своем не очень изящном носу, что моему доброму отношению есть предел. Я предпочитаю вести себя с окружающими как друг, но это не значит, что они могут халатно злоупотреблять моим благотерпением и не оправдывать возложенные на них надежды.

— Идиотские надежды, — моргнул Витя.

— Что?

— Идиотизм, говорю, возлагать какие-то надежды, которым не суждено оправдаться.

— Смотри, как бы тебе не пришлось жалеть, когда они оправдаются, — настойчиво предостерег его собеседник. — Слишком большой ресурс потрачен на тебя, а делать подарки я считаю непростительной пошлостью. Но ты же славный парень (то есть чувство самосохранения, хочу сказать, у тебя фантастическое). Просто ты устал, иначе сам предпочел бы не дразнить своего лучшего (на данный момент) друга, а объяснить ему доходчиво, что это, бляха-муха, сейчас было?!

— Где? — приоткрыл один глаз Витя, — а, по телевизору? Не могу объяснить, потому что не понимаю. Но это мне не приснилось?

— Приснилось?! Издеваешься!?

— Нет. Это не я. Это он.

— И что это было? Он ведь прямо на тебя смотрел…

— Тебе никуда не деться от этого взгляда… — фальшивя пропел Витя.

— Тебе никуда не деться от этого взгляда… — подхватил рок-бард Борзощенков (или же пародист Свистунов) из прорезавшегося телеэфира.

Тарас выглядел глупо. С такими людьми, как он подобное происходит нечасто, — они умеют хранить при любой игре значительную мину. И Витя, и Титов понимали это и вовсю наслаждались моментом.

— Надо было учить все-таки эту вашу пара-науку, — предположил наш герой. — Чай не в Германии какой-то живешь, где всё по расписанию.

Титов же, отведя душу в злорадстве, предположил наиболее простое:

— Здесь скрытые камеры наверняка повсюду. Он нас видит. Это его территория.

— Что же он прямо из студии за нами наблюдает? — ухватился за версию, как за соломинку объявленный профессионал, — ведь он прямо в глаза парню-то нашему смотрел. Это что же, студия тоже его территория?

— А почему нет? — без особой уверенности держал ответ Титов. — Кто сказал, что он вообще в студии, а не у себя дома гостей принимает? А генерал-то какой молодец! Пари держу, будет через два года президентом (если, конечно доживет до будущих выборов).

— Поспорим? — предложил Тарас. (Титов согласился и, как впоследствии оказалось, проиграл), — ну ладно, не будем терять времени. Поехали!

Он резко поднялся из-за столика.

— Куда?

— Понятно куда. К Пангеллаки. Нужно брать его за жабры, по горячим следам.

Он полностью совладал с приступом нерешительности.

— Я спать, — заявил Витя твердо.

— Да-а?

— Да.

— И где ты это собираешься делать?

— Я не знаю. Ты решай, если ты действительно начальник. Но в такой форме являться пред глаза Пангеллаки самоубийственно.

— Я начальник, вот и выполняй то, что говорю я.

— Эй… Не надо так. Это же не тюрьма? А то если тюрьма, верните меня в ту, откуда я недавно вышел. Там уважали человеческие потребности.

— Там тоже гражданское общество, — пригрозил Тарас, — в смысле, что все меняется, как и на воле, и у тебя будет случай убедиться, если не прекратишь меня раздражать.

— Я душ должен принять хотя бы. И переодеться в чего-нибудь чистое. Не пойду же я на встречу с ног до головы перемазанный в крови?

— В машине у меня переоденешься, я там держу что-то на смену. Поехали!

В машине, припаркованной поблизости в закоулке, действительно нашлось кое-какое шматьё. Оказалось, что Тарас ниже ростом и значительно уже нашего героя в плечах, если конечно же это были вообще его вещи. (Впечатления супермена он визуально не производил, но и особой тщедушностью на глаз тоже не отличался). Такое впечатление, что одежки на подобный особый случай приобретались в секонд-хенде и ни разу после покупки не были надёваны.

— Ты их хотя бы стирал? — на всякий случай спросил Витя. От вещей исходил удручающе-едкий аромат современного стирального порошка… Тарас завел мотор и неодобрительно подернул плечами.

— Можно подумать у тебя лучше были. Ладно, сели-поехали.

— Ждать не надо? Моторчик разогреть?

— Зачем? У меня машина-зверь.

— А, ну да, — послушно кивнул Витя. Скепсис его легко можно было просчитать, поскольку веселенького зеленоватого цвета развалюха, немного напоминавшая адмирала Нельсона из-за подбитой левой фары (это если пофантазировать и на секунду представить Нельсона не погибшего в битве при Трафальгаре, а дожившего до почтенных лет незабвенного Леонида Ильича), и вызывала попутную ностальгию по все тем же славным временам, когда непривередливый потребитель не нашел бы десяти отличий обычных жигулей от фиата… Проще говоря, это были жигули тех дней, когда жигули еще считались непозволительной роскошью среди потребителей категории недавно не пересевшей на ЗИМы. Тем не менее, машина мягко рванула с места и развила катастрофическую скорость при которой у нее, казалось, должна бы была отвалиться одна из важных частей (при условии, что раньше они не вписались бы в какой-нибудь фонарный столб или слишком явно выпирающий угол). Подтверждая свою квалификацию заштатного спецагента, Тарас избавил их от этих и многих других подобных неприятностей, прекрасно справляясь с управлением.

Правда встречи с Пангеллаки не случилось. Пришвартованная к берегу баржа, на которой квартировал основной объект их совокупных интересов, бесследно испарилась. Дабы напустить пущего эффекта, флеру и туману (как будто утреннего предрассветного тумана не хватал для этой цели с лихвой), развеселый объект раздобыл где-то её (баржи) приблизительную копию, чтобы поставить ее на якорь прямо посередине реки, затруднив тем самым и без того сложную здесь навигацию. Опытным взглядом Тарас с берега почти тут же признал подмену, — сперва правда он порывался найти шлюпку, дабы проникнуть на покинутое коварным капитаном судно, но наблюдательный Титов указал ему на признаки, по которым получалось, что баржа слишком давно не обитаема, и он, избавившись от азарта погони и включив внимание, быстро согласился с такими выводами.

— И как только ему увести ее отсюда по такому сложному дну, да вдобавок привести сюда другую… — в очередной раз отметил изобретательность грека Тарас.

— Не иначе, как при помощи вертолёта, — съязвил Титов.

— А что? — экс-агент на вольных хлебах счёл столь невероятнейшее объяснение вполне приемлемым. — Ладно. Едем отдыхать. Утром попробуем выйти на Сирина, с твоей (как я понимаю) помощью, Витёек?

— Это как? — ахнул наш герой. — Мы с ним вроде бы незнакомы.

— Познакомитесь. Твой приятель Тишинский наверняка будет рад поводу взять у генерала интервью. Поводов мы ему предоставим.

Ночевать поехали вместе на квартиру к Алексей Никитичу, поскольку Тарас не мог пригласить их к себе и не желал оставлять их даже на короткое время вне зоны своего особого внимания, опасаясь превратностей случая.

— По легенде у меня жена и двое детей, мы десять лет как живем в этом городе. Я таксистом работаю. Не могу приводить к себе в дом кого попало.

— А как же засада? — поинтересовался мой друг, и Тарас заверил, что этот вопрос окончательно улажен (была ли в том его заслуга не знаю, но с этого дня и до самого благополучного отбытия Вити в Киев на квартире действительно не появлялось никаких нежданных гостей, кроме одного ожидаемого случая, о котором я вскорости сообщу).

— Я хочу в душ, — упрямо напомнил Тарасу наш герой, — там нет горячей воды.

— Горячая вода будет, — пообещал экс-агент, и это обещание также оказалось не пустым звуком. Более того, именно после душа Витя окончательно укрепился в мысли, что небезграничные возможности нового покровителя имеют всё же достаточно обширную сферу применения. Убедившись в неиллюзорном могуществе последнего, мой друг сразу же смирился с неизбежностью его присутствия и перестал до срока испытывать чужое терпение и судьбу, по опыту зная, что в каком-то необозримом, но необязательно далеком будущем у него еще возникнет возможность поквитаться за все…

Наутро Тарас дал ему номер и заставил звонить Тишинскому. Тележурналист, которого очевидно подняли из кровати, долго не мог понять, какому нахалу взбрендило беспокоить его раньше четырех часов дня (на часах была половина третьего), но признав Витю, нисколько не удивился, но, похоже, что был снова слегка польщен.

— Я знал, что мы встретимся, но не ожидал, что так скоро. Ты оправдываешь самые безумные из моих надежд, Ми… Витек! — сказал он в ответ на реплики, которые нацарапал тупым карандашом Тарас, так что моему другу оставалось всего лишь прочесть их по бумажке. — Конечно, мы устроим это в самое ближайшее…

— Сегодня, иначе придется к кому-нибудь еще обратиться, — прочитал Витя, и на ходу сымпровизировал, — к Крониду Рыбакову.

Тараса, висевшего на запасной трубке, рассердила подобная самодеятельность, но неприглядный удар бил прямо в цель.

— Хорошо, — подавляя разочарование, односложно отвечал Тишинский. — Сделаю всё возможное. Вообще-то Сирин не любит сюрпризов.

Через пару часов, генерал принимал их четверых у себя за городом, в халате из-под которого выглядывали камуфляжные штаны, с сигарой в зубах и бокалом бренди в руке, — точно таким же запомнил его массовый зритель по ряду непритязательных комедий, первая из которых вышла буквально через год после предполагаемой нами встречи. (Все дело в том, что кроме моего друга и кинорежиссера никто из современников не запомнил Сирина именно таким. «А может быть я и напутал что-то, — признался Витя, когда я указал ему на подобную странность, — память она ведь вечно подкидывает нам то, чего никогда не было, а!?!»). Тем не менее, в самом факте встречи мой друг продолжает оставаться совершенно уверен. Говорили в основном генерал с Тарасом, на каком-то им одним понятном языке. Тарас представился журналистом из провинции и даже предъявил какие-то аутентичные корочки с липовой фамилией. Тишинский был уязвлён, что какой-то выскочка перехватил у него, маститого матерого волка инициативу. Что касается Сирина, его легенда экс-агента, похоже, ни на минуту не ввела в заблуждение. Титов предстал под своей собственной фамилией, — оказалось его с Сириным что-то связывало в прошлом (не иначе, как нынешний генерал начинал свою биографию под началом у нынешнего подполковника). Своего бывшего командира он почти сразу же узнал, проявив, правда, некоторое волевое усилие, и узнав приветил. На прощание даже обещал Титову придумать какой-нибудь невероятный ход, с тем чтобы восстановить подполковника на российской службе. (О переводе, конечно же, подтвердил генерал, не может идти и речи, поскольку мы не вправе вмешиваться в дела суверенных государств). Данные им обещания в будущем не имели для подполковника никаких последствий.

— Что-то я не понял, — спросил у Титова Витя на обратном пути, — Иваныч начинал в управлении внутренних дел? Или это вы были сначала в армии?

Титов без малейшего азарта обвинил моего друга в фамильярности, пустился в нудные рассуждения о чести мундира, и в итоге уклонился от ответа…

— Куда теперь? — спросил Витя у Тараса.

— По домам, — зевнул тот, косвенно давая понять, что пребывание в карантине закончено, и он вполне удовлетворен тем, как его сотрудники справились с поставленными задачами, — я к жене и к детям, Игоря могу хоть теперь подкинуть на вокзал, а ты пока погуляй несколько дней. Может еще понадобишься.

— Что значит может еще? — нахмурился Витя. — По-моему, я поставил перед тобой и генералом совершенно определенное требование. И я не могу уехать, покуда оно не будет удовлетворено.

— Зря ты так, — неодобрительно глянул Тарас сквозь зеркало заднего вида, — то есть, по-человечески я все понять могу, но Игорь все правильно тебе втирает про честь мундира. Сирин все-таки высокопоставленный человек, с ним такие вопросы напрямую решать некрасиво. Тем более, что это его первый семимильный шаг в большую политику. Ты крёстного отца видал? Посмотри, это инструкция, как такие темы перетираются в достопочтенном обществе. Со своими мелко-криминальными понтами ты изначально рисковал поставить под удар всю нашу миссию. И я тобою очень недоволен.

— Главное, чтобы это никак не отразилось на моём требовании, — упрямо моргнул Витя, — а твою немилость я как-нибудь переживу, а возможно даже и искуплю.

Тарас хотел поучить новичка еще немного, но передумал. На самом деле он лукавил. Ему нравился этот самоуверенный недотёпа, которому невероятно пёрло, — и сегодня и во все предыдущие дни. Молодой человек был перспективным материалом, что не означало, конечно, что с ним следует по-особенному цацкаться. Пока удача на его стороне, можно использовать плоды этой удачи, а в перспективе, когда она отвернётся от Виктора, о нем можно забыть без всякого сожаления. Но как же невероятно ему все же везёт, если бы у него еще в придачу имелись мозги, чтобы этим пользоваться. Ничего, зато мозги есть у Тараса… И тем, как повел себя Витя в разговоре с Сирином, экс-агент тоже был свыше всякой меры доволен, настолько, что с трудом сдерживал непедагогическую покровительственную улыбку. Молодой человек имел шанс зазнаться и сделаться еще более дерзким, а это не на пользу дела…

— Вот вы, юноша, почему так многозначительно молчите? — спросил по завершении так называемого интервью Сирин, покровительственно беря Витю за локоть и отводя в сторону. — У вас наверняка есть, что нам сказать, об этом свидетельствует сам характер вашего молчания.

— Вы сегодня в ударе, Александр Иванович, — польстил генералу Тишинский, одновременно пытаясь привлечь внимание к собственной персоне, — вы красноречивы как никогда. Витёк самый загадочный из всех молодых людей, с которыми я имел счастье познакомиться в последнее время. Он обладает невостребованным пока талантом появляться в самое неожиданное время в самом невероятном месте, при этом вести себя так непосредственно, что я не удивлюсь, если через какое-то время узнаю о его царственном происхождении.

— Вы монархист!? — спросил Сирин строго, и не дожидаясь ответа спохватился, — давайте дадим сказать нечто самому парню?

Тишинский сконфуженно приклонил голову. Наш герой поник, оказавшись в фокусе всеобщего внимания.

— Я… боюсь не оправдать ваших ожиданий, — услышал он свой собственный голос, — но боюсь, что все мысли мои сейчас занимает восстановление справедливости…

— О! Благородный муж всегда поглощен созерцанием насущного, — цитируя явно какого-то собирательного китайского мудреца одобрительно покивал Сирин. — У вас… у тебя, Витёк, есть на этот счет особые соображения?

— Только одно, — ответил мой друг с обезоруживающей и бесхитростной прямотой, — я считаю, что любые соображения по поводу достижения справедливости беспочвенны, покуда земля носит человека, являющего собой полное отрицание справедливости, как таковой. Я хочу, чтобы Негодяев был уничтожен.

— Это прямо, — кивнул генерал, — и каким же образом?

— А тем же самым, каким он избавлялся от различных не вполне приятных лично ему людей — хороших и не очень. То есть, я допускаю, что возможна высшая мера в виде смертной казни, но это значительно усложнит дело, а ведь он, верша собственные приговоры, как раз наоборот, всё упрощал. Поэтому, я считаю нужным избавиться от него тем же путем, каким избавляются от бешеных собак. И я хотел бы попросить вас о единственном одолжении…

Сирин нахмурился. Он считал любые просьбы неуместными, независимо от кого они исходили и кому были адресованы. За всю свою биографию сам он просил о каких-то пустяках всего два раза…

— Да-а? И я чем-нибудь могу посодействовать?

— Думаю да. Я хочу лично избавить природу от этого нечаянного сбоя в виде существования Негодяева.

— А моя помощь в чём может состоять? — прикусил сигару Сирин.

— Не делайте вид, будто вы меня не одобряете. Я согласен помогать тем людям, которым помогаю теперь при условии, если моя маленькая прихоть будет снисходительно удовлетворена.

— Не буду, — потрепал его по плечу генерал, — делать вид. Вообще-то я против самосуда, но это просто какое-то рождение будущего из духа трагедии. Принц датский на новый лад: как мне обрывки их соединить, когда… порвалась… нить? Вы были правы, Александр, этот парнишка явно королевских кровей…

И сделав в сторону присутствующих покровительственный жест, Сирин молча покинул гостиную.

Тарас несколько опрометчиво полагал, что генерал отныне у него на крючке, а перспективы взаимодействия с Пангеллаки и покровительствующим ему родственными структурами, принимают вполне реалистические очертания.

Он высадил Витю в ста шагах от переулка, где располагался дом Алексея Никитича и повез Титова на вокзал.

Несколько дней мой друг провел в праздных хлопотах, имеющих весьма отдаленное отношение к предшествующим событиям. То есть, он побывал на похоронах Жан-Пьера, и предпринял кое-какие усилия по реализации партии детского питания, не увенчавшиеся, в конечном итоге, успехом.

Во вторник двенадцатого октября на глаза Вите случайно попалась свежая газета, где в разделе криминальной хронике говорилось о гибели от рук неизвестных престарелого профессора филологии. На другой странице Витя нашел некролог с фотографией, которая неблагоприятно разрешила возникшее нехорошее предчувствие. Он опознал в профессоре того самого разговорчивого старичка, который вместе с ними угощался в служебном буфете в Кремле неделю назад…

На следующий день в квартиру на Покровке нагрянула оперативная группа. Витю задержали по подозрению в убийстве Негодяева.

гибель обреченных

На свободе ему, безусловно, было бы теперь тяжелей. Не всё то свобода, что находится за этими стенами. Тарас, разумеется, опять оказался прав, — в заключении тоже все кардинально изменилось, так что находиться здесь отныне стало также невыносимо, как и на воле, — в камере следственного изолятора, рассчитанной на четверых, содержалось сорок восемь душ, включая нашего героя. На нарах спали по трое в четыре смены, прогулок не было. Народ подобрался самый, что ни на есть разношерстный, — присутствовали здесь представители отжившей культурной прослойки (гордо называющие себя интеллигенцией), запуганные беженцы из разных концов сопредельных незначительно скукожившейся России территорий, просто мигранты (ошибочно ощущающие себя сегодняшними хозяевами жизни), просто люди, лишенные каких-либо идентификационных характеристик. Были свидетели недавних уличных беспорядков, которым инкриминировалось нарушение гражданского мира, клеветничество, а также различные пункты хулиганской статьи. (Витя знал от отца Варнавы, что Загорский также задержан и возможно (а почему бы и нет!?) находится где-то поблизости (в соседней камере, например?). Здесь он, конечно, явно преуменьшал значимость Загорского, как публичной персоны и общественного деятеля (или наоборот, преувеличивал собственную?). Он понадеялся на встречу, хотя, говоря, по правде, вообще-то слово надежда мало применимо к нынешнему состоянию героя). Он жил, особо не вникая в обстоятельства окружающих, избегая ненужных разговоров, спал (когда приходила его очередь), смотрел в стену, вызывая у сокамерников уважительное опасение, — по неопытности они принимали Витю за бывалого рецидивиста. Хотя в камере было тесно, от него старались держаться на максимально возможном расстоянии. Можно сказать, это были своего рода идеальные условия, для сбившейся с дороги, но крепнущей в испытаниях души, у которой отняли цель. Целью, понятное дело, являлось совершенное с особым цинизмом убийство, и вот теперь Негодяев был мертв, а Витя недоумевал, как сумел столько лет легко и беззаботно жить ни к чему не стремясь. Он охотно бы вернулся в исходное состояние, но почему-то не выходило. За тюремными стенами болезненно трепыхался мир, который роднило с нашим приятелем вопиющее отсутствие целеполагания, —люди зачем-то мыкались впустую, рожали детей (которые, как и родители обречены рано или поздно умереть), голодали или жировали, интересничали или скучали, вели себя глупо или благородно, подло или красиво (иногда ухитряясь воплощать совмещение противоположностей), гибли во цвете лет или доживали до неприглядной унылой старости (когда становились в тягость даже самым любимым и преданным). И все почему-то цеплялись за жизнь, приносящую одни лишь разочарования и несбыточные надежды. Витя разучился надеяться и потому не имел возможности разочаровываться, но держался за жизнь крепче иных романтических натур или прочих подлецов. Бесполезная жизнь оказывалась сильнее попыток все измерить и объяснить, одерживая победу за победой, благодаря одному из стилей восточных боевых искусств, когда мастерство заключается в изощренном избегании столкновений. Тюрьма была благом, потому что на воле пришлось бы печься о сегодняшнем дне, а у Вити пропало всякое желание беспокоиться о чем бы то ни было. Короче, он принимал пока все как есть, и это было возможно самым лёгким, но далеко не радостным решением. Если (опять же) слово решение вообще уместно.

В это почти ботаническое, но все равно торжествующее существование вносили немалое разнообразие частые допросы. Витя не искал новых впечатлений, довольствуясь просмотром снов и разглядыванием выщербленной стенки, — новые впечатления сами находили его. Следователь был немолод, неухожен, и доживал остающиеся до выхода на пенсию немалые дни, с тем же парадоксальным нетерпением, с каким Витя нацелился отбывать свой еще не обретенный срок. Был он озлоблен на все человечество, но примерно таким образом, как любят это неопределенное множество иные человеколюбцы, — подлинной злобы, способной причинить кому-то хотя бы даже несущественный вред, не хватало у него ни на одного конкретного ближнего. Следователь погибал от крайне тяжелой формы теплохладности, — так называл Варнава этот причудливый недуг, при котором равнодушие невозможно уже отличить от прочих человеческих страстей. Но, когда-то, еще до того, как апатия и брезгливость взяли над ним полный верх, он (повторюсь) был зол, этот следователь. Зная за собой такую характерную черту, он старался всячески смягчить всевозможные негативные последствия своих неприглядных поступков, отчего прослыл чутким, сердечным и даже едва ли не справедливым человеком. Все это осталось в отдаленном прошлом, теперь все (даже те, кого это не касалось) знали, что Иваныч[1] перегорел и доживает жизнь безо всякого толку. А впрочем, у него (возможно) были дети, которым нужно было все-таки что-то оставить, — квартиру там, репутацию и добрую по себе память… На него вешали глухари и он добросовестно и дотошно, со свойственным таким обезразличенным натурам предельной въедливости педантизмом пытался честно отрабатывать тупиковые версии, зная заранее, что улик не просто не хватает, они отсутствуют.

— Имя. Фамилия, — повторял он, расфокусировав взгляд в направлении единственного комнатного растения в кадке, — раскидистого и чахлого.

— Витя. Сучасний, — так же рассредоточено глядя в сторону окна, отвечал подследственный. — Вроде как знакомились уже?

(Сам он даже под страхом смерти вряд ли вспомнил бы фамилию невзрачного человечка по другую сторону стола).

— Протокол, — говорил следователь зевая, и чтобы как-то расформализовать обстановку, давал незначительное место юмору, — сучасный значит соучастник? Хорошая фамилия для преступника.

— Сучастний, значит современник, живущий сегодня, — подавив не слишком искренний горький вздох отвечал Витя, — человек живущий сегодняшним днем, одним словом. Вроде я вам говорил?

— Ну да, — кивал следователь, и далее переходил на совершенно мертвящий протокольный тон, полагая что просто человеческая составляющая повестки дня исчерпала себя совершенно…

После неимоверного числа вопросов, которым наш друг поначалу честно пытался вести учет, но быстро оставил эту бессмысленную затею, все возвращалось на свои круги (вернее на новый круг). Витю ненадолго уводили, а когда возвращали, следователь уже не помнил (или делал вид) его имя и фамилию. Всё повторялось с кошмарной обстоятельностью. Витя знал, что на него ничего нет, а все эти допросы рассчитаны исключительно на то, чтобы запутать подозреваемого, дезориентировать и поймать на противоречиях. Что же, в каком-то смысле эти люди с несложившейся судьбой и вредной работой были предельно честны с ним, или, во всяком случае, достаточно откровенны. Про то, что ожидает его в ближайшем будущем доверительно сообщил начальник нынешнего следователя, — он присутствовал на самом первом допросе.

— В конце концов Петрович доконает тебя своим занудством, и ты будешь рад себя оговорить. Не трать попусту время. Слышал краем уха, что влиятельные люди готовы ходатайствовать о смягчении твоей участи, в случае добровольного сотрудничества и полного раскаяния. А могут ведь найтись отягчающие вину обстоятельства…

К нему ни разу не применяли допрос с пристрастием, и дело тут было совсем не в осязаемом торжестве международного права, — в камере то и дело кто-нибудь жаловался на злоупотребления такого рода. Очевидно, та сторона, от которой исходила бесхитростная инициатива переложить полноту ответственности на него, пеклась о сохранении человеческого лица в заведомо бесчеловечной ситуации. И неизвестно, как бы вышло, не прояви пожелавший остаться в тени истец такое странное человеколюбие. Возможно, Витя поспешил бы взять вину на себя, не желая множить бессмысленные мучения. Но вероятно также, что анонимный человеколюбец оказался более тонким психологом, чем большинство наших образованных современников, — не мерил мир по себе и потому подозревал внутренне совершающееся перерождение нашего героя, — то что с высокой вероятностью окончательно сломило бы банальную среднестатистическую единицу, могло послужить окончательным толчком решающего становления уже вполне оформившегося кокона в серого мотылька, графита в алмаз… Есть и куда более простое объяснение, исходя из которого Витины сокамерники злонамеренно клеветали на тюремную администрацию, желая тем самым вызвать смятение всей конституционно-правовой системы. Но подобные подозрения, к счастью, выходят за рамки нашей темы…

У Вити было три встречи. Вообще-то во время предварительного следствия контакты с внешним миром в виде свиданий крайне нежелательны и потому запрещены, но и здесь, учитывая крайнюю неординарность ситуации, для моего приятеля постоянно делались исключения.

— Ровно один раз в сорок восемь часов, — заметил один из сокамерников после третьего, последнего раза, — и вдобавок морда цела. Не хочешь же ты сказать, что это трагическая случайность?

У самого собеседника левая половина лица на второй же день превратилась в кровоподтек. Его обвиняли в организации уличного беспредела и утверждали, что побои получены при столкновении с законопослушной частью общества, в драке с элементами вандализма. Витя пожал плечами, не находя достойного ответа, или не желая продолжать разговор.

Первый раз свидание с ним запросил Тишинский.

— Ну, здравствуй, Витёк? Не ожидал?

— Можно б было догадаться, — пожал плечами мой друг, — кроме тебя некому. Титов уехал, а генерал не свидетель.

— А я вот не ожидал. То есть, не сомневался, что встретимся, но… Опять при двусмысленных обстоятельствах.

— Прям так и двусмысленных. Можно подумать, это не ты на меня показания дал.

Тишинский был шокирован подобной откровенностью.

— Лучше надо думать о людях, Витёк, лучше. Я потомственный диссидент, и мне конечно же нисколько не импонирует, то, что ты сделал с Негодяевым…

— Я сделал? — притормозил этот поток эмоций Витя. — Ничего я не успел сделать.

— Мне не нравится, что вы сделали с Негодяевым, учитывая то, что несмотря на всю его неприглядную подоплеку, был он, по сути, неординарным явлением русской культуры.

— Это явление убило моего друга, — сказал Витя, — пристрелило с того самого расстояния, с которого у тебя теперь хватает наглости смотреть мне в глаза.

— К чему весь этот манифест? — вымучено улыбнулся тележурналист. — Ты ведь отрицаешь свою причастность?

— А ты хочешь ее доказать?

— Послушай, парень. У меня нормальные взаимоотношения с властями. Я их ненавижу, как ненавидели мой отец, дед и двоюродный дядя. Эту страну нужно демонтировать, как пережиток и тогда мы на ее месте можем построить нечто новое. А можем и не построить. Это не принципиально на сегодняшний день. Принципиально то, что я никогда не опустился бы до сотрудничества с карательными пенитенциарными органами. Не по моей вине ты расплачиваешься сейчас за собственную политическую близорукость и неосторожность.

— А по чьей тогда?

— Почему я должен отвечать на подобные вопросы?

— Ты же не просто так пришел?

— Из чистого сострадания.

— Ладно.

— Москва портит таких как ты, — скривил оскоминную рожу Тишинский. — То есть, у вас хорошее чутье и смекалка, и быстро все схватываете, усваивая урок. У вас здорово получается имитировать поведения таких как я — состоявшихся, уверенных и владеющих дискурсом. Только, Витёк, на самом деле вы нибуя ничем не владеете и ни в чем не успели состояться. Будь проще.

— Значит не получилось разговора, — Витя стал подниматься, но Тишинский жестом притормозил его.

— Потерпи еще минутку, умерь свой праведный порыв. Мне позвонил один наш общий знакомый, тот который дружит теперь с генералом, поводом к чему явилась наша последняя встреча, где тебя что-то дернуло за язык… Молчи, — предостерегающе посмотрел по сторонам он, заметив, что имя Пангеллаки в любой момент готово слететь с уст нашего героя, — наш общий знакомый выразил серьезную обеспокоенность твоей судьбой, которая может сложиться и так и эдак. Все зависит от выбора, который ты, Витек, предпочтешь.

— Передай ему, — снова поднялся мой сосед. И снова Тишинский перебил его.

— Ничего не буду передавать, Витёк, ничего. Если он сам спросит…

— Спросит, так скажи…

— Не собираюсь ничего говорить, ничего. Отвечу, что видел тебя, что ты здоров и не утратил задорной спортивной злобы. А о твоих детских финтах умолчу. Есть люди (и не люди, как говорил один очень известный зэка), которым не принято возражать, если ты прагматик.

— Жалко, — сказал Витя, — тогда возрази за меня тому, кому можно.

И более не обращая внимания на жестикуляцию Тишинского направился в свою камеру.

— Так на что вы держали пари с Феликсом? — обернулся он в дверях.

— Если мы увидимся в более приличном месте, расскажу…

Витя собирался настаивать, но его довольно грубо подхватили под руки и вывели. Эффектный финал встречи был смазан…

На третий день к нему приходил отец Варнава. С ним был мальчик лет тринадцати-четырнадцати.

— Это Альберт, — представил юного спутника священник, — Алик, это Виктор.

Мальчик сердито глянул на нашего узника и промолчал.

— Помню тебя, — кивнул Витя, — ты брат Жан-Пьера…

— Послезавтра уезжаю, — сообщил отец Варнава, предварительно дав молодым людям некоторое время на осмысление ситуации. — Если нужна какая-то помощь, подумай и скажи сейчас. Могу перепоручить тебя кому-нибудь из своих друзей.

— Не представляю, чем вы могли бы мне помочь, — сказал мой друг. — Но спасибо. Все равно.

— Когда ты выйдешь отсюда, найди вот его. И не теряй из виду. Постарайся, — Варнава положил руку на плечо мальчику, который сердито зашмыгал носом.

— А я отсюда выйду? — спросил Витя.

— Очень скоро. Помнишь, о чем мы с тобой говорили на похоронах?

— Наверно, — Витя безразлично подернул плечами, — это имеет какое-то значение? Ведь мы не согласились друг с другом…

— Имеет, — кивнул священник, — ладно, я оставлю вас вдвоем, потому что мне надо идти.

— Не хочу с ним оставаться, посмотрел на него снизу вверх Альберт.

— Я тоже не горю желанием, — поддержал его Витя.

— Ладно, потерпите, — отец Варнава пришел на свидание в той же самой джинсовой куртке, только под нее теперь был поддет свитер крупной вязки с высоким горлом. А щеки его покрылись густой белесой щетиной, — чтобы попасть сюда, мне, между прочим, пришлось поднапрячься, так что, мальчики, не тупите. Если вам нечего сказать друг другу, посидите молча, посмотрите друг на друга.

— Вы решили бороду опускать, как полагается? — попытался что-нибудь спросить Витя, потому что тон Варнавы не предполагал возражений.

— Бритву где-то оставил, купить новую не хватает времени. Ты уверен, что не передумал?

— Вполне.

— Тогда до встречи. Выйдешь, первым делом отыщешь его…

— А вы уверены, что мы когда-то встретимся?

— Насколько вообще человек может быть уверен?! До встречи!

Остаток свидания они с мальчиком ожесточенно сопели не в унисон, исподлобья поглядывая друг на дружку, избегая прямого зрительного контакта.

— Забавно, что дело в конечном итоге оказывается в бороде, правда!? — переспросил Витя, когда его уже уводили.

— Чего!? — переспросил Альберт.

— Бороды нет, и нам начинает казаться, будто все понарошку… А всё всерьёз!

Мальчик собирался что-то сказать в ответ, но Вити в комнате для свиданий уже не было.

[1] С равным успехом Степаныч или Петрович. Имени-фамилии не сохранилось, а за отчество не ручаюсь.

___

У пребывания на свободе тоже имелись свои существенные минусы. В последние дни что-то не очень ладилось у него с вольными людьми. Начиная с того утра, когда, вместе с Тарасом и Титовым он пришел домой спать. Выходя из ванной, куда вопреки всем объяснимым феноменам дали горячую воду, приятель мой столкнулся в коммунальном коридоре с Алексеем Никитичем и неосторожно поймал на себе его застывший неодобрительный взгляд.

— Что такое? — спросил он машинально, не ожидая услышать сколько-нибудь содержательный ответ.

— Ничего, — с некоторым допустимым, списывая реакцию на возраст, замешательством ответил хозяин, и вдруг добавил сварливо, — а тебя всё какие-то люди не очень хорошие ищут.

— Ищут, — кивнул Витя, — все ищут, сыскать не могут. Я пойду? Спать.

— А эти, которые сейчас с тобой еще хуже, — сказал Алексей Никитич. Намного хуже. Лучше бы их не приводил, — и спросил, — Ты Петрушу-то не видел? Петрушу, негритёнка моего? Нехорошо с ним.

— Всего боишься, дедушка? — Витя испытал желание провалиться на месте. — Люди тебе не нравятся.

— Я-а… Может я-а кому-то и дедушка, да только ты сам мне не внук! — осадил его хозяин совершенно по-стариковски, и, пошатываясь, пошел прочь, — а то уезжал бы к себе домой! — крикнул он, останавливаясь в самом конце коридора Вите в спину. — Тебе не рады здесь!

Этот случай можно было бы вполне отнести на счет переутомления, если бы он не оказался помножен бесчисленным числом совпадений. Так называемые простые люди, живущие своей простой полурастительной жизнью, очевидно как-то ощущали произошедшую с Витей внутреннюю перемену, и реагировали на нее настороженно и с глухой враждебностью.

Вечером того же дня, на входе в квартиру хозяин, поправлявший весящие в прихожей вещи и сменную обувь первый заговорил с ним…

— А у нас горе, — сообщил он тем же потерянным, но и рассерженным одновременно голосом, будто бы изначально пытался взвалить на Витю всю вину, — не уберегли. Нашли Петрушу моего, убили его. Послезавтра похороны.

— Хорошо, — невпопад кивнул Витя, — я приду.

— Приходи, — сказал Алексей Никитич, — правду говорят, что у душегубов никакой совести нет. Смотрит в глаза людям и ничего.

Это было неправдой. Никому в глаза мой приятель не смотрел, и не потому, что не вынес бы сквозящего оттуда осуждения, а просто не было в этом ни проблеска смысла, ни какой-либо надобности. Слабый смотрит на тебя, в поисках сочувствия, сильный — с вызовом, а чтобы ты сам был кому-то сколько-нибудь интересен, так разве что пьяному. Витя бывал всегда трезв, даже если и приходил выпимши.

На похоронах к нему тоже отнеслись, как к навязчивому постороннему, чьё присутствие явно оскорбляло сокровенные чувства родных и близких, людей безусловно тактичных и только потому не афиширующих то, насколько желательно было бы ему, нашему герою, выйти за дверь. Раба Божья Петра отпевали в храме при Даниловском кладбище. На Витю особое впечатление произвела родня со стороны отца, — дюжина рослых чернокожих мужчин разного возраста, в одинаковых темно-серых костюмах, с одинаковым выражением на одинаковых лицах, скорее озадаченным, нежели печальным выстроились перед гробом вряд, опустив карие, подернутые поволокой глаза. Только они, да отец Варнава в белом облачении, лично вызвавшийся отпевать убиенного, не источали всем своим существом это оскорбленное неприятие, заставлявшее героя привычно вжимать шею в плечи. Он и ушел бы посреди церемонии, если бы тот же Варнава не подловил с самого начала в уголке и до боли сжав запястье не наказал непременно дождаться конца, поскольку есть насущная тема для разговора…

— Ни под каким предлогом, слышишь меня, ни под каким не смей ускользать.

— А к чему мне искать предлоги!? — с вызовом глянул ему в глаза Витя, которому до колики надоело ощущать себя задыхающимся ершом, вышвырнутым на сковородку. — Все вокруг ждут что ли, когда я начну оправдываться! Так не дождетесь!

— Ты это о чем, — блеснул стеклышками очков отец Варнава, — не говори, ни к чему. Ничего я от тебя не жду, но как бы там ни было, не моги уходить! Понятно.

После церемонии, едва выразив соболезнования родственникам покойного, он выловил Витю глазами (наш герой неосознанно просочился поближе к выходу, не решаясь нарушить обещания, но тяготясь обстановкой внутри), подошел, достаточно бесцеремонно раздвигая присутствующих, и уже не отпускал моего приятеля от себя весь вечер.

— Молодец, что дождался. Значит сейчас едем на поминки…

— Без меня, — заявил Витя твердо, — думаю я и так злоупотребил…

— Никаких разговоров, — скомандовал Варнава, — то есть, поговорить есть о чем, но не теперь. Теперь мы почтим старания этих людей, которые возможно сейчас и не рады созерцать твою нелепую рожу, но впоследствии ни разу не пожалеют, вспоминая, что ты проявил выдержку и остался.

— Едва ли они не считают меня виновником всего… — намекнул Витя.

— Какой вздор! Едва ли они не считают виновниками всему Господа нашего и весь ангельский сонм. Всё это так дико, что просто не поддается нормальным объяснениям, а человек пуще мора, землетрясения и прочих разгулов стихии страшится всего непроясненного. Вот они и готовы обвинить любого, только бы придать изначально абсурдной ситуации малейший проблеск смысла. Другое дело, что ты сам испытываешь чувство вины. Поделишься со мной, какие тайные страсти его вызывают?

— Это ни к чему.

— Как скажешь, — с обидной легкостью согласился отец Варнава. — Ну ладно, сейчас подадут автобус, мы сядем в него и поедем, а после будем много кушать и пить, и может быть в конце концов ты изменишь свое решение.

Разговора у них так и не получилось тогда, и тогда же, во время поминок Варнава познакомил его с Аликом — сводным братом покойного. И, как и теперь, Альберт, во время поминального обеда сидевший рядом угрюмо и сосредоточенно сопел, не решаясь обвинить Витю в чем-либо, но явно аккумулируя в молчании серьезную обиду, которую не мог и не желал оставлять.

«Почему жизнь вообще вся похожа на спутавшийся клубок недоговорок?» — подумал герой теперь, возвращаясь в переполненную душную камеру. Нехитрая мысль эта настолько напоминала прежнего, погибшего вместе с Жан-Пьером Витька, что он тут же отбросил ее с брезгливым недоумением. «Вот ведь, — подумалось ему, — нет здесь никакой тайны. Право слово — ну вообще никакой! Всё, наоборот, даже слишком бесхитростно и глупо, вот и юлим все вокруг собственного хвоста, пытаясь создать хоть какой-то подвох, указывающий туда, в глубину. Только нет там ни многозначности, ни вообще ни хрена!».

Он даже взбодрился слегка, подивившись собственной проницательности…

___

Третий посетитель тоже был личностью хорошо знакомой и чрезвычайно влиятельной в тех расходящихся, словно по воде кругах, куда был с недавнего времени вхож. Витя не сразу даже узнал его, — не то чтобы Крокодилов изменился со времени их последней встречи, — бывают перемены вполне объективные, а бывает мимолетное ощущение, деталь переворачивающая весь этот плоский, но гуттаперчевый мир и придающая ему обманчивое обаяние многогранности…

Крокодилов был тот же, за исключением того, что он назывался теперь вовсе не Крокодилов, а как то еще… Крокодилов это был глупый юношеский псевдоним, талантливого, но впечатлительного мальчика из недалекой глубинки, балующегося по неискушенности житейской игрой в войнушки и современной поэзией, слишком ранимого и впечатлительного, и притом, в отличие от настоящих коренных москвичей, достаточно настырного, чтобы вместе с прочими возрастными испражнениями выдавить из себя все эти настоящие чувства. Нынешний же посетитель моего героя представлял из себя безусловно человека зрелого, солидного, давно оставившего все вышеописанные заблуждения и грехи первой молодости далеко за гранью своего устоявшегося до забавных мелочей имиджа (та, кажется теперь принято было именовать сочетание внешних и внутренних качеств, формирующее портрет и внутренний облик персонажа). Такого парня, напоминающего одновременно уже не раз склоняемого нами Юрия Гагарина и популярного во всем мире Джона Кеннеди, можно было хоть сейчас брать под руки и сажать в любое представительское учреждение, включая разогнанный на нашей памяти Верховный Совет, безусловно нуждавшийся как в срочной реанимации, так и в притоке здоровой свежей крови, обилие которой Сеня, бывший еще недавно Крокодиловым позиционировал всем своим молодым организмом и спортивным имиджем.

— Не узнаешь? — приветствовал он нашего героя, как всегда добродушно и слегка насмешливо.

— Не-а, — едва заметно мотнул головой Витя, буквально сверля недавнишнего Крокодилова глазами. (Вот уж кому нечаянно удалось вернуть его к прелестям жизни, пробудив присущую живым существам природную любознательность). Витя повидал в последнее время много всякого народа, все это были люди, как говорят у нас, с биографией и судьбой, но перевалившие свой зенит, даже если положенный на их долю век оказался нелеп и до неприличия короток. Печать прошлого лежала и на покойном Жан-Пьере, и на (политически) почти мертвом депутате Загорском, и на переживающем бурный расцвет зловещем артистизме Негодяева. Даже переживающие (очевидно) свой скромный апофеоз Пангеллаки и генерал Сирин, уже наметили пунктиром тот путь, по которому стремительно или степенно, но неуклонно соскользнут (поздно или рано) в ожидающее всех нас небытие.[1] Оставался правда Тарас, со своими проецируемыми в завтра смутными амбициями, но его то Витя никоим образом (может статься и зря) серьезно не воспринимал. Говоря как есть, странный куратор вообще не пришел ему на ум в эту пору… Так вот, возвращаясь к дорогам, которые мы сами или с внешней помощью выбираем для себя, переродившийся в этот малый срок Крокодилов безусловно обманул смерть. Поскольку новая его версия представляла из себя человека будущего, пускай и недалекого и не менее сурового, чем настоящее. Учитывая, что Витя редко смотрелся в зеркало, можно сказать — он видел отчетливый оттиск этого будущего в первый раз. — А мы вообще встречались? — для верности уточнил мой герой.

Переродившийся Арсений Крокодилов, который внешне за это время мало изменился, — разве что слегка высветлил волосы и сменил костюм, — остался вполне доволен такой реакцией.

— Арсений я, — напомнил он, — твой все еще потенциальный стратегический партнёр, поскольку компаньон и попечитель наш, Арктюр Аристархович, велел идти к процветанию без него.

— Кроко… — осенило моего товарища.

— Нечуев, — поклонился перерожденный Крокодилов, — Фамилия моих, так сказать, исторических предков. Понимаешь, с этой богемой гнилой давно пора было завязывать, да никак не мог решиться. Теперь вот, трагический подытог нашего общего партнера, заставил меня решиться на переосмысление исторической перспективы. С чем и тебя здесь решился посетить…

— Разумно, — одобрил Витя. К нему внезапно вернулись утраченная легкость бытия вместе с вкусом жизни и чувством юмора…

— Как тебя, пережитое не гнетёт? — поинтересовался, как между делом, Сеня.

— В смысле совести? — уточнил Витя, — не-а. Не гнетет. Ты, по-моему, решил завязать с поэтическим творчеством, или мне это привиделось?!

— Проявляй снисхождение. Ты знал Негодяева без году неделю, и его колоссальное влияние на тебя очевидно. Я же с этой японско-божественной личностью не один год промаялся.

— Мы ведь не собираемся чтить его память? Мне не западло, чтобы ты знал, но как-то не внутри следственного изолятора. Это перебор будет.

— Мы считали тебя косноязычным, — с уважением глянул на Витю Арсений, переродившийся в Нечуева, — а ты вон как лихо освоил нашу надвербальную культурку. Не сочти это за комплимент. По одной простой линии. Для того, чтобы успешно идти к процветанию и далее, потребуется волевым усилием сбросить с себя этот лишний балласт, образованный уплотнением культурного слоя. Такого подвига требует от нас время, в котором мы пока живем, не собираясь (славтебегосди!!!) умирать.

— Значит, ты пришел не затем, чтобы уговаривать меня взять на себя твою вину?!? — слегка удивился герой.

— Брать на себя!?! — также несильно удивился Арсений, — послушай, этот сюжетный ход, конечно, чрезвычайно популярен в играющей на эмоциях всемирной попс-культуре, но мы же не интеллигентные люди, чтобы с тобою западать на такую откровенную лажу? Лично я прагматик из прагматиков.

— Взаимно.

— И мне, если не спекулировать на ложном чувстве справедливости, лично глубоко индифферентно и амбивалентно, кто там на самом деле пришил Негодяева, если же настоящего убийцу вообще никогда не найдут, это будет только справедливо. Потому что нельзя имитировать высокую раскрываемость за счет осуждения невинных. По-моему, это просто безнравственно. А любой человек, обвиненный в убийстве Негодяева трижды невинен, совершал он подобный опыт, или нет. Уничтожение таких, как Негодяев, очищает душу от грехов пострашнее, чем банальная физическая ликвидация. К слову сказать, семя этого в нехорошем смысле пидора, дало реальные всходы. Какие-то молодые люди, именующие себя самым насущным, что есть в сегодняшнем искусстве, собираются с размахом отпраздновать его безвременную кончину. Мир за этими стенами (я, конечно, отвечаю исключительно за нашу (прости свою) страну) превращается во что-то похуже тюрьмы. Слышал, ты вознамерился положить этому предел, за что и угодил сюда, одновременно получив обидное погоняло Гамлета.

— Ничего не знаю про это? — искренне удивился наш герой. — Гамлет — кто он вообще такой!?!

— Король. Датский король.

— И что, теперь в падлу быть королём? — не понял иронии Витя.

— Он вознамерился избавить мир от Негодяевых и в итоге сам закончил как Негодяев, — разъяснил Сеня.

— Ага, понял. А знаешь? Мне это не кажется обидным. Если бы мне удалось осуществить то, что выполнил ты, я в итоге не считал бы свое нынешнее состояние таким глупым. Скажи — а какого лысого хера, ты взялся выполнять мою работу? Негодяевский бизнес, насколько я понимаю, и без того уже перешел в твои руки?

— Есть на свете вещи, дорогой мой будущий партнёр, которые невозможно просто так объяснить словами. Нравственный диктат внутри нас, который обычно тикает, как заведенный на неопределенное время часовой механизм. А потом раздается — щелк! — и либо взрыв, либо жизнь прожита даром. У тебя будет еще шанс испытать это на себе.

— Не думаю, — честно признался мой герой. — Не сегодня завтра меня признают виновным за то, что мне не удалось совершить, и жизнь в общечеловеческом ее понимании окажется кончена.

— Твоя жизнь только начинается, — с легкой открытой улыбкой пообещал Нечуев, — завтра ты выйдешь отсюда. Только не благодари, я ни при чем. Имею к этому ровно такое же отношение, как сам ты к гибели Арктюрчика…

[1] «имеется ввиду историческая, а не метафизическая перспектива», — подчеркнул наш студент.

___

Негодяев с Крокодиловым гуляли по ВэВэЦэ. Крокодилову взбрела идея прокатиться на чертовом колесе.

— Ты мыслишь стереотипами, друг-Крокодилов, — вразумил его тогда-то старший партнёр, — поддаваясь клише, ты подбираешь нужную (публике) эмоцию и распространенный колор. Отрешись от своих нелепых пристрастий, и я поведу тебя туда, куда еще не ступала нога человека, воспитанного на приоритетах труда и пота. Мерилом работы в нашей стране почему-то до сих пор считают усталость и озабоченное выражение на той унылой хне, которую почему-то всё еще считают лицом, не взирая на культурные несоответствия при том, что…

— Видишь ли, друг-Негодяев, — оборвал его поток сознания еще не переродившийся окончательно Крокодилов, — мне кажется, или ты (в поисках новых смысло-форм) добровольно вогнал себя в некоторое прокрустово колесо, где вращаясь, словно очумевшая белка, не желаешь замечать, что единожды прогнувшийся мир, не перестает прогибаться, только теперь уже не совсем под нами?

— Мне до звезды, Крокодилов, под кем он там прогибается, но я, не дошел еще до той степени ложного смирения, чтобы позволить такому как ты перебивать меня, хоть я человек негордый и (в итоге) довольно простой, хотя иногда говорю в рифму (что само по себе отстой), но вникая в аффекты сегодняшнего многотрудного дня, ты бы должен был (оправдывая мои надежды) правильно понять меня, раз и навсегда… Невежливое обращение нельзя спускать тому, с кем собираешься, дальше спать, или (как альтернатива) делить свой кров, или доверять ему бизнес… Иначе, будь здоров, а любой неотформатированный европейскими стандартами тип сочтёт тебя безвольным мечтателем, да так наградит за твое же человеколюбие, что лучше нам, вспомнить на миг Чингисхана…

— Ты опять апеллируешь к каким-то чисто формальным делам, — начиная терять терпение перебил его Сеня, — ты продолжаешь называть колесо обзора чёртовым, а ВэВэЦэ — ВэДээНХой, не желая понять, что такие пустяки больше не в состоянии влиять на мир. Собственно, разговор, ради которого я зазвал тебя сюда — он невозможен, поскольку я рассчитывал обсудить реальные трудности, с которыми наш бизнес сталкивается в последнее время, и предложить достойный выход из кризиса. Но ведь для тебя имеет значение не это, не так ли? В первую очередь ты заинтересован в вовлечении все новых лиц в твои странные игрища, не приносящие нам никакого дохода, убыточные по самой своей идее (ладно бы этот убыток выражался только в оскудении денежных знаков, а то ведь репутация постоянно страдает). Как человек ответственный, я не могу это далее терпеть (не говоря уже о том, чтобы закрывать на твои непотребства глаза). Пришло время ответить и умереть, скажу я в рифму тебе, не видели бы мои глаза этой скорбной минуты… Но как ответственный чел, я не опускаюсь до привлечения посторонних исполнителей. Это было семейное дело. Как семейное оно и закончится.

Колесо обзора достигло верхней точки. Это был второй круг. Сбрасывая с себя крокодиловскую оболочку, Сеня запустил обнимающую друга и былого наставника руку к нему в карман, извлек оттудова пистолет (посеребренный) системы люггер или наган и выстрелил, вдавив дуло под лопатку… Выполнив работу, пистолет он положил обратно. Он был достаточно опытен, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, использовав по непрямому его назначению носовой платок покойного. В соседней люльке какая-то немолодая и незамужняя пара, выразила непроизвольное опасение тем, что им довелось стать свидетелями непреднамеренного смертоубийства. Крокодилов (уже готовый перевоплотиться) жестами заверил, их, что покуда они уверены во взаимном благоразумии, беспокоиться не о чем. Колесо описало второй полный круг. Выпрыгнув из люльки, Арсений протянул контролеру нескончаемую ленту билетиков, и заверил, что партнеру понравилось кататься, поэтому он предпочитает совершать этот акт беспредельно…

Таковы, в общих чертах, детали этого нераскрытого преступленья…

___

— Я, собственно, о чем ведь подумал, — продолжал Нечуев, — трудно находить общий язык с людьми, упорно продолжающими цепляться за прошлое. Мне (например) было бы трудно найти общий язык с твоим другом и наставником Кармановым. С тобой (мне так кажется) намного легче.

— Тебе так кажется, — уточнил Витя, — или такова объективная подоплека дела?!

— Не цепляйся к словам, друг. Вот (к примеру) Негодяев. Всю жизнь служил словам. И оставил нас безвременно, не сумев стряхнуть с себя их демонический шарм… Мы же смотрим не вглубь, а исключительно в грядущее. Не следует ли тебе в ближайшем времени перевести всю юридическую и нравственную ответственность на себя?

— Это вряд ли, — выразил скептическое настроение мой друг. — Предложение твоё безусловно интересно и продиктовано исключительно практической поэтикой момента. Но, я предполагаю, крёстный далеко не такой наивный человек, как Негодяев.

— Я бы никогда не назвал покойника наивным, но да… Но ты насобачился, как я посмотрю, перетирать тему. В тебе самом пропадает поэт, японский бог!

— Не надо, — сказал Витя.

— А я чего говорю? Реальность требует от нас прозрачности момента, а все эти остранения и прочие метафоры только подымают ил со дна жизни… Блин! И я туда ж!

— То-то и оно! Непросто быть простым.

— Так оно и есть. Просто быть непросто. Ладно, утрясешь вопрос со своим Кармановым? По неопровержимым слухам некто Кирзоев, широко известный в наших элитных кругах как Калигула, в ближайшем времени покинет нас. Он отправляется на заслуженный отдых в Вальгаллу.

— На лыжах кататься? — спросил Витя, — то есть я хотел сказать это (судя по названию) в какой-нибудь Норвегии или Прибалтике, вряд ли там будет море и солнечный пляж.

Арсений выразил серьезную обеспокоенность бедственным состоянием современного образования, — начального, среднего и высшего.

— За Негодяевым он туда отправляется, — скорбно покачав головой, терпеливо растолковал он.

— Ага, понятно. И что же, современная медицина бессильна разрешить его проблемы со здоровьем?

— Я тоже против прямого насилия. Но ты же сам видел, что происходило на улицах? С людьми старой формации по-хорошему не договориться. Так было до нас и так будет всегда.

— Игнат Степанович никакой-то там тебе старпёр. Он умеет убеждать людей.

— А ты? — хитро прищурился Нечуев. — Сможешь убедить его отойти от дел?

— Я постараюсь, — пообещал Витя. — Обещать не могу, но ручаюсь, что если он останется, лишних проблем не будет.

— Тебе, конечно, решать. Но запомни — я веду дела с тобой и исключительно с тобой. Что вы там чудачите в своем Кыеве, меня не касается. Здесь сбоев быть не должно. Никаких.

— Не будет.

— Вот и славно, — поднялся Арсений и они ударили по рукам.

___

— Я дома! — крикнул Витя из передней. Дверь оказалась не заперта, — горячую воду еще не сломали?

Обширная квартира Алексея Никитича приветствовала жизнеутверждающими звуками, — на кухне сопел чайник, в уборной кто-то шелестел газетой, а из одной из комнат доносились чей-то смех и голоса. Никто не ответил. Витя переобулся в тапочки, подергал запертую на крючок дверь санузла, заглянул в гостиную, — там никого не было, но на столе дымился еще неостывший чай, и живо колыхалась занавеска, на двери, ведущей в соседнюю комнату. Он налил себе в чистую чашку и медленно, с удовольствием выпил, ожидая что кто-то вернется и разделит с ним общество, но дождался только, что хлопнула дверь освободившегося туалета.

Он разделся, почистил зубы, строя уморительные физиономии отражению в мутном зеркале, принял душ. Из горячего крана хлестал почти что кипяток, а поскольку наш приятель не верил в чудеса, объяснить этот крайне маловероятный факт можно было исключительно… Витя широко зевнул. Ему ничего не хотелось объяснять. Неуклюже выбравшись из ванной, он проплелся в отведенную ему комнату, рухнул на диван и крепко заснул. Когда он разомкнул глаза, стало уже совершенно темно. Из одной из соседних комнат доносился чей-то заразительный звонкий смех. Как часто бывает, когда заснешь днем, а просыпаешься после заката, Витя долго не мог вспомнить, где он, и как попал сюда. Пришли в голову опустевшая тамарина квартира, населенная зловещими звуками и тюрьма, — не эта жалкая пародия на правосудие с которой ему довелось схлестнуться только что, а та единственная аутентичная тюрьма, в которой пришлось ему отбывать свой единственно подлинный срок. «В сущности я чист, — подумалось ему, — в этот раз я действительно не успел сотворить ничего хорошего. Им не взять меня вот так, тепленького, больше на взять. И не совершу больше. Никогда!»

В более торжественной обстановке, при наличии более-менее интеллектуально-вменяемых свидетелей, это обещание (данное неизвестно кому, не говоря уже — неизвестно кем) могло восприниматься, как некая заветная и черная клятва, — именно так и пытались всегда представить этот момент, окружающие его по статусу смутные и осязаемые инфернальные силы. Но Витя и вправду находился немного не в себе после всех последних событий, и вдобавок спросонок. Так, наверное, чувствует себя сбившийся с пути крестоносец, когда в воздухе перед ним тает мираж цветущего города с куполами, а вокруг только пески, палящее солнце, ну и враги в бедуинках прячутся где-то же здесь, за песчаными барханами… Витя пошевелился, и смех за стеной тут же стих, давая место какому-то настороженному бормотанию. Должно быть это старик, Георгий Илларионович бубнил по памяти перечисляя нескончаемые обиды, которые уже самим фактом существования принесла нам (мне, вам, ему) советская власть. Витя вспомнил, где он и как сюда попал, — с ответом на вопрос «кто я» дело обстояло значительно сложнее, поскольку мучительное перерождение, совершившееся в ночь гибели Жан-Пьера и показавшееся тогда молниеносным, на самом деле продолжалось сейчас, — когда с корнем вырываешь одну душу, чтобы на ее место кое-как приживить другую, невольно сталкиваешься с длительными побочными эффектами в области физиологии. Значительно проще, как считают продвинутые юзеры, обходиться совсем без души, но это сказки — существо производное от человека не способно на подобную крутизну. Железу нужен софт, пускай даже самый, что ни на есть примитивный, потребляющий мизер оперативки, и тем самым, казалось бы, раскрывающий для системы неожиданные, головокружительные возможности, и душа не более чем программное обеспечение в неподражаемом естестве человека, но и не менее — а без нее никак! Размышлять на эту тему у Вити не было ни малейшего желания, да и времени можно сказать тоже не наблюдалось. (На самом деле времени было хоть отбавляй, поскольку мой друг больше совершенно не представлял, куда себя девать, но точно знал, что в ближайшие пару миллионов лет не следует предаваться рассуждениям о смысле жизни, и т. п.)… Витя нащупал голыми пятками тапки и походкой медведя-шатуна отправился на кухню, чтобы заварить себе еще чая. Прямо в трусах, не смущаясь тем, кого может встретить по дороге, но никого и не мог встретить, — квартира Алексея Никитича, как слаженный исправно функционирующий организм отторгала его от себя. Заглянув в холодильник, он обнаружил там чьи-то кексы, и, после непродолжительных нравственных колебаний, угостился ими, — в заключении (знаете ли!) не очень с калорийной и энергетически сбалансированной пищей. После второй чашки чая он сполна осознавал собственную ошибку. Во-первых, легче не стало, аппетит от деликатного сосания под ложечкой (или где еще полагается посасывать, если просыпается гастрономический вкус к жизни?), стремительно эволюционировал в ненасытного волка, размером с бронтозавра (или точнее будет в бронтозавра волчьих размеров?!). Вдобавок, с сознанием тоже происходили малопривлекательные эффекты, — Витя был подготовлен к такому, поскольку хорошо знал о неделикатных видениях своего другана Феликса, да и популярную в те времена эзотерическую прессу проглядывал с регулярностью раз в квартал, — а чаще он вообще не читал ничего. К прискорбию для себя, наш герой не был знаком с творениями своего двойного тезки — Виктора Олеговича Пелевина, — тот предлагал оптимальный алгоритм, гарантирующий болезненный, но сравнительно безопасный выход из безысходной (пускай и недолговременной) ситуации. Феликс (напоминаю) выбрался из создавшегося конфликта с превеликими затруднениями, и не без помощи третьего лица (отца Варнавы), к которому Вите также пришло в первый момент в голову обратиться, но собственное сознание тут же напомнило ему, что игумен три дня назад отправился в долгосрочное путешествие, о чем успел сообщить заранее… Нужно бы найти другого… искушенного человека, догадался Витя, да где ж ему взяться-то? Одни Якушкины кругом! (даже под страхом неминуемой нравственно-физической аннигиляции, он не сказал бы ни теперь, ни в здравом уме, откуда вообще взялся этот высокопрепо-…-боголюбивый свящ. Никита Якушкин, и что он за зверь такой!? Не в смысле попирания человеческой его природы, а (хотел сказать Витя) с чем его едят (и под каким соусом). Все дело в сдобе, — догадался мой проницательный безмозглый друг, — точнее в том колдовстве (или правильнее волховстве!?!), с которым ее ядят! Феликсу в этом состоянии являлись пернатый змей и двусмысленный архистратиг. У Вити вышло хуже. Собственные его души, — та, что явилась последствием выкидыша и новая, еще неопределившаяся вступили в сокрушительное единоборство с единственно обозначенной, промежуточной.

Мертвая душа прошлого Вити была привычно немногословна и косноязычна, что не мешало ей докучать герою самым раздосадливым из возможных изощренных способов, — она попросту таскалась за ним по затемнённым комнатам огромной чужой квартиры, шмыгая воспаленным от аллергического насморка носом и укоризненно (время от времени) воздыхая. Новая душа супергероя терзала неопределённостью самых что ни на есть фундаментальных своих признаков. Что вы от меня хотите, в конце то концов! — выбесился Витя, оказавшись в гостиной. Включи телевизор, увидишь, — хором отвечали Викторы альтернативные. Да нету здесь телевизора никакого! — это была чистой воды правда, — как горячей воды, так и иных признаков цивилизации здесь сроду не наблюдалось, — поскольку призракам цивилизация чужда!

Говори за себя! — разом возмутились альтернативные души. Я, собственно, не пытался вас эпатировать, — оправдывался уже Витя-промежуточный, — я про гостеприимных хозяев этого странноприёмника… Невольно отступив на шаг назад, под их отягощающе-молчаливой напористостью, он уперся в кресло и рухнул в него, непроизвольно нажав задницей на оставленный на сидении пульт.

— …грядет приблизительный воин с моим подсознаньем в руке, — пропел с еще не загорающегося экрана все тот же уже до отвращения знакомый бард с незапоминающейся кинологической фамилией, — грядет приблизительный воин с бутылкой портвэйна в руке!

Тут же без всякого перехода грянули новости, с шокирующее нереалистическими подробностями о произошедшей когда-то (недавно!?) трагедии.

— Бывший депутат Загорский категорически настаивает на своей полной непричастности к организации групп боевиков. Между тем, независимые эксперты на основании свидетельских показаний сделали заключение, что именно Загорский стоит за всеми несанкционированными действиями в Москве и других крупных городских центрах Европейской части Российской Федерации. Имена боевиков, которым мятежный депутат непосредственно отдавал приказы сохраняются следствием в тайне, поскольку значительная часть этих негодяев и мерзавцев по-прежнему пребывает на свободе, представляя значительную опасность для конституционного строя… Число жертв героической операции по восстановлению устоев демократии и правопорядка, успешно проведенной четвертого октября нынешнего, одна тысяча девятисот девяносто третьего года, составляет 144 человека. Это окончательно утвержденная цифра, все же кто придерживаются иной статистики являются врагами демократии, всего живого, здравого смысла, общечеловеческих ценностей, права граждан быть самими собой, вплоть до полнейшего самоопределения и отделения, права называть себя гордым именем человек, отрицанием того неоспоримого достижения цивилизации, что слово человек вообще звучит гордо и не может звучать никак иначе! Ревнителям средневекового мракобесия предлагаю публично записаться в поликлинике на оказание медицинской помощи в виде лоботомии. Только так у них остается мизерный шанс в эсхатологически-неумолимой исторической перспективе! — на максимально высокой ноте выдохнул Кронид Рыбаков, и брякнулся в обморок прямо в прямом эфире.

— Это был эрзац программы «Час героя», — откуда-то сбоку выглянув в пространство объектива пояснила обычно невидимая ассистентка, судя по одному лицу — идентичная оригиналу женщина-вамп.

— … мне не стать святым, даже если сам папа растворит меня в святой кислоте, — откуда-то из-за кадра прорвался заглушаемый голос все того же барда с звериной фамилией. Витя вспомнил, что у него остался номер журналиста Тишинского. Пока он искал в потемках телефонный аппарат, в телевизоре произошло кое-что еще. Опять показывали тела тех обнародованных ста сорока четырех, вернее то, что от этих тел осталось. Распивая джин с апельсиновым соком вместе с Лёней в забавном галстуке, Витя уже видел эти кадры, но время и пространство, организуемые действием алкогольного напитка, отличаются от синхронных пространства и времени, организуемых воздействием галлюциногенных кексиков. Минута считалась за несколько лет, и вот уже Витя ощущал, как дрогнуло, замирая, сердце, когда на экране промелькнула на долю секунды немного перекошенная от взрыва физиономия покойного прапорщика Вани…

И ты Брут, — констатировал мой герой с горечью. Прости, но я, не предавал никого, — усмехаясь разорванным ртом отвечал искореженный образ покойного, — основным и невыносимым парадоксом оставалось то, как могли уничтоженные глаза по-прежнему косить столь живо и насмешливо. Ну да, не предавал, — не поверил Витя, — а каково мне продолжать жить, осознавая, что такого как ты больше нет, кто выручит в трудную минуту?!

Самому пора бы работать ангелом или дублером, — хитро сощурился мёртвый Иван. — Мне кажется, у тебя получится…

Да кто ты такой, чтобы тебе казалось! — хором возмутились Витя и обе его ложных личности, проявляя подозрительную солидарность, — тепло ли тебе, светло ли тебе в твоем раю!? Вот и сиди там себе тихо, попусту не балуй! Тебя не спрашивают.

Не назвал бы я это раем, — в задумчивости пораскинул головой призрак, — хотя в определенном смысле состояние вполне привычное и потому приемлемое — чужая война, куда меня не очень-то и звали.

Вот и молчи! — строго приказал мой герой. Дур-рак ты, — обиделся Иван, — молчать-то я и не могу, в этом и состоит расплата.

Кто ты!?

Я своего рода ангел, в том смысле что по почтовой части, без мистики. А занимаюсь тем, чем всегда — спасаю никому не нужные трусливые шкуры. В частности, сейчас твою.

Меня не надо спасать! — воспротивился Витя, — я читал — никого нельзя привести к спасению насильно. Где не помню, но точно читал…

Ага… Вот я и подожду, пока у тебя мозги на место встанут. А дальше своим умом живи.

Я все понял! — Витя хлопнул себя по лбу, — ты мой глюк. Не надо было хавать чего попало.

Ага… Однажды питбуль Стивы Облонского снюхал такой пирожок и в итоге покусал Стиву. Стива, в глубоком итоге, не обрадуется, что ты опустошил его стратегические запасы… Только видишь ты меня не поэтому.

А почему? Стива, чтоб ты в курсе, справляет с молодой полуфиктивной женой медовое бабье лето. Ты хочешь сказать, действие этого говна пройдет, а ты будешь докучать мне и дальше?

Действие этого говна позволяет тебе меня видеть, но не отвечает на вопрос, почему ты видишь именно меня? Квартира вот полна живых людей, а с ними ты не очень контачишь. И Оболонский вчера вернулся из своего круиза. Те кондитерские изделия, которые ты затёр, предназначались для мальчишника, который он в некотором смысле заныкал…

Ты вышел из образа, — сообщил Ивану проницательный мой приятель, — предполагается, что прапорщик не может так красиво и сложно строить дискурс.

Предполагается, что ты тоже не в своей роли, поскольку тот парень, с которым я был знаком… Ладно, шутки в сторону. Времени не осталось, а я должен передать тебе послание. Ну вот, я совсем забыл за этой болтовней, что уже передал его — смотри, не пропусти мимо ушей. До свиданья…

Погоди, — остановил его Витя, видя, как он собирается исчезать, — расскажи что-то, чего я не знаю. Как ты умер?

Обыкновенно, как все умирают. Попрощался с вами, и пошел обратно. Был очередной залп, ну и я не успел лечь. Но и устоять на ногах тоже не сумел. Потом наступило затишье. Я поднялся и пошел дальше, но был уже мертв…

То есть, ты не понял этого? — сфокусировал внимание на интересующей детали мой герой, — ты вообще существуешь вне моей головы?

На этот вопрос у мня нет ответа, — тяжко вздохнул Иван, — ты жив. Я мертв. Не наша война продолжается. Жизнь есть гибель обречённых, поскольку на войне обречены все. Что еще тебе нужно знать!?

— Алло! Прекратите дышать! — раздался рассерженный голос в трубке, которую Витя с некоторым излишним усилием прижимал к уху, — я не боюсь ваших угроз!

— Да нет, Сашок… Ты меня неправильно понял, — он постарался сконцентрировать в голосе все остающееся на этом разочарованном свете обаяние, — я тут смотрел (внимательно) вашу передачу, и хотел сообщить тебе, что твой Рыбаков действительно грёбанный стоеросовый, стопроцентный и окончательный мудак… А ты неокончательный, а многообещающий. Тебе, наверное, это и так известно. Но пока я набирал твой номер, произошло столько реальных событий, что все это теперь кажется полной чепухой. Извини, что побеспокоил. Прощай.

— Постой, — остановил его Тишинский, — так и знал, что это ты. Но постоянно звонят какие-то долбанные бараны с непустяковыми угрозами. Профессии издержки. Слушай, давай пересечемся через полчаса в «Снежном льве»? Знаешь такое место? Есть тема.

— Идёт, — согласился мой друг и повесил трубку, — хотя, знаешь ли, — сообщил он, вспомнив нечто Тишинскому, который тут же на смену мёртвому прапорщику соткался из мрака комнаты, — я чего-то такое съел, и не вполне в себе. А о чем вы спорили на меня тогда с Феликсом?

Все мы немножечко лошади, деточка, — сказал Тишинский густым басовитым голосом актрисы Раневской, — доберись до «Снежного льва», и я удовлетворю твое недетское любопытство.

Честно!? — не слишком поверил мой друг.

Стопудово, — обещал воображаемый телеведущий.

круг почета

Через два дня после освобождения, невероятным стечением обстоятельств уладив в кратчайший срок все не отпускавшие его дела, он возвращался домой. Он покидал город без всякого сожаления, полагая, что больше (по доброй воле) не вернется сюда никогда, — если бы Тишинский, любитель заключать пари, поставил бы против этого, Витя согласился бы и проиграл. Тишинский был тот еще знаток тонкостей человеческой природы, — хорошие ее качества он считал несущественными признаками и игнорировал (спасибо, что не отвергал), зато многочисленные слабости и пороки видел насквозь, лучше всяких рентгеновских аппаратов. Среди прочих насекомых человеческого рода, для матерого телеволка Витя был чем-то вроде забавной книжки с цветными картинками. Не комиксом, — комикс представлял из себя (несмотря на непритязательную форму) структуру куда более сложную, до комикса (по мнению Александра Тишинского) предстояло еще расти и расти подавляющему большинству соотечественников и современников. У Вити для подобного роста не наблюдалось каких-нибудь осязаемых перспектив, — это при том, что Тишинский первым (а возможно и единственным в своем роде) заметил совершающееся с нашим героем перерождение. Заметил, и отнесся снисходительно, — даже не скажу свысока, — так зрелый художник с удовольствием наблюдает, как его вырастающий из грудничкового возраста отпрыск малюет на чистом листе свои первые каракули. Отец уже понимает, что художником его наследнику никогда не стать, но тем не менее гордится дитятей. Так вот и Тишинский гордился нашим Витьком, испытывая к нему странное чувство, которое я поостерегся бы назвать отцовским, и тем не менее более точное обозначение этого чувства в нашем языке отсутствует. Представьте себе престарелого мачо, которого впервые на его памяти отвергла девица в два, а то и в три раза моложе его, предположите, что этот дряхлый ловелас оказался человеком неожиданного благородства, и вместо того, чтобы излить на недосягаемый объект вожделения всю желчь, весь сарказм и изрядную порцию змеиного яда, он начинает по-отечески оберегать легкомысленное и прекрасное создание. Это ли мы называем отеческими чувствами? Приблизительно то же Тишинский испытывал к моему другу, хотя в отличие от благородного и бескорыстного старика не был ни так благороден, ни бескорыстен. Втайне он (должно быть) продолжал надеяться, что его вложения в провинциала могут как-то окупиться. (В том обществе, где вращался Тишинский альтруизм в ту пору считался одним из тягчайших пороков и мог нечаянно сокрушить самую устойчивую репутацию).

Подробностей совместного посещения «Снежного льва» Витя не помнил. Каким-то образом ему удалось оказаться у дверей бывшего негодяевского кабака, где на этот раз было полным-полно народу, — швейцар подозрительно покосился на жалкий прикид нашего приятеля, но, вовремя сообразив что-то, не преградил дорогу, а почтительно склонил голову. Шагая через холл, и гардеробную, Витя успел заметить, что интерьеры кардинальным образом переменились. Теперь повсюду господствовал здоровый минимализм. Исчезли сумрачные тона. Канули в Лету зловещие маски с каннибальскими оскалами и лики контрабандных дальневосточных подвижников, не желавших нужным образом стимулировать могучее воображение новороссийских людей, дерзнувших провозгласить свое последнее слово в битве умерщвлённых титанов. Их заменили распечатанные в формате А1, репродукции Малевича и Уордхола (плюс один оригинал Кандинского, — неуклюжий детский рисунок из коллекции Негодяева-старшего, покойного батюшки Арктюра Аристарховича, коим сокровенный владетель годился до последнего издыхания своего, предвидя что неблагодарные отпрыски бездарно просрут этот невольный дар гения и судьбы!!!). Негодяев, (стопудово) просрал бы, равно как и его куда более удачливый возлюбленный залетными музами бастадовский брат, но те, кто творят историю, по меткому выражению Альберта (нашего) Эйнштейна не играют в кости (равно как и в иные азартные игры). Юридический наследник оказался куда более восприимчив к безвозвратной воле покойника. Весь шокирующий мировоззрение нечаянного эстета антураж исчез, за исключением чучела медведя, которое (судя по всему) пребывало тут с допетровских[1] (утробных, теперь почти былинных времен) и которое (по суммированному свидетельству историков, и проч.) не наносило ни малейшего видимого вреда торжеству светлых (дизайнэрских) идеалов будущего поколения!!! Вывеска «сНЕЖНЫЙ ЛЁФФ», с дерзновенным отточеем над ё, (во втором слове) между прочим, также исчезла, оставив место огромной рекламе Кока-колы и интернационально-ненавязчивому бейджику — SNOW LION… Правопреемник вообще проявлял похвальное тяготение к глобально-минималистическому интернационализму, — исключение составляли лишь пресловутый медведь, пронафталиненный и облезший, клубящийся под ногами лиловый туман, пользовавшийся невероятной популярностью на проивинциальных дискотеках начала восьмидесятых (в золотое времечко крокодиловского отрочества) и невероятных (даже для гигантомана) размеров фотографический портрет Негодяева, водруженный в ампирную золоченую раму, — скромная и ненавязчивая дань памяти покойного с протокольным траурным крепом. Всё это промелькнуло перед расторможенным Витей в ускоряющемся излишне-пафосном неуместном вихре, — обычный мозг не замечает таких деталей, выхватывая наугад одну, две, три из тысячи необязательных подробностей, из окна поезда, несущегося на полном ходу от одного населенного пункта к другому. Разумеется, скорость движения нашего героя совершенно не равна скорости поезда, — но разбередившие его воображение треклятые кексики совершили субъективно-коперниковский переворот в восприятии, так что явления, обычно относимые нами к области элементарной механики, представились вдруг квантовыми феноменами макромира, — он ощущал себя (очень условно и с вероятной натяжкой) элементарной частицей света, несущейся по галактическим просторам «Льва» к черной дыре, именуемой в просторечии Александром Тишинским. Навстречу ему из лиловатых клубов вынырнул новый метрдотель, корректный и накрахмаленный.

— Вы друг господина Нечуева? — уточнил халдей. Ему как-то удавалось доносить до вас звуки, не перекрикивая при этом безжалостно бьющую по барабанным перепонкам музыку. Витя задумался, — он совсем не запомнил настоящую фамилию бывшего господина Крокодилова, но, применив помноженное на действие все того же психотропного вещества природное шестое чувство, пришел в конце концов к нужному выводу и кивнул.

— Вас уже ждут, — кивнул метрдотель, — идите за мной, — и, превратившись в вольно порхающую снежную точку устремился к намеченной цели, бороздя лиловые просторы вселенной. Витя за ним. Метрдотель привел его в отдельный кабинет, где Тишинский уже поджидал его в компании… Пангеллаки. Да, это несомненно был именно грек, хотя сидел он таким образом, что находился в тени, в то время как в лицо вошедшему слепил свет. Далее моего приятеля накрыла очередной вспышкой вселенная, так что данный нам в ощущениях мир перестал на какое-то время существовать…

Как всегда пунктуален, несмотря на превратности рациона, — вроде как успел сказать Тишинскому Пангеллаки, прежде чем раствориться в волне чистого эфира, — ты опять выиграл, Санёк!

Тишинский, надо полагать, был большой мастер заключать различные пари…

Надо полагать, вам нечасто приходится сталкиваться со столь приятными сюрпризами, — улыбнулся в ответ телевизионщик, также превращаясь в сияние. Эпоха Водолея, как говорят некоторые у нас, в Останкине…

И ты туда же? — голос Пангеллаки играл среди протуберанцев, — от кого угодно мог ожидать подобной пошлости, только вот не от тебя!

Но вы же сами спонсировали тиражирование эзотерической так называемой литературы? Или мои источники лгут?

Оставим это, Саша, ладно? Мы собрались не для того, чтобы копаться в чужом исподнем. Я снизошел к вам с миром… А почему стоит наш начинающий друг?! Если честно, юноша, пока я тут наблюдал за тобой, непрестанно изумлялся. Огорчений ты тоже доставил немало, ну зачем, скажи на милость, в ту ночь, когда этот недоделанный японский бог убил этого славного гаденького мальчика, а ты стоял и смотрел, зачем было сразу не пойти домой спать?! Нет же, ты блуждал по улицам, пока не наткнулся на огонёк, а разве не предупреждал тебя хитромудрый Феликс, что в переходных состояниях недопустимо лететь на свет!? В итоге ты попал в опасную компанию с нехорошими, пускай и обаятельными людьми, и едва не поплатился моим расположением.

— Никому не позволю называть Жан-Пьера гаденьким! — стиснул кулаки Витя, отчего реальность на весьма короткое время отдаленно приблизилась к более привычным своим очертаниям, — ни в чьем покровительстве я тоже, между прочим, больше не нуждаюсь!

— Дурачок! — беззлобно рассмеялся толстенький черный человечек, — ты как будто забыл, что живешь среди людей, следовательно по их законам. Люди они ведь не ангелы, иногда и укусить могут. И слюна у них, между прочим, бывает инфицирована бациллами и вирусами различных болезней, которые передаются через удовольствия и злобу. Думаешь кто вытащил тебя из трясины правосудия?! Не старик Пангеллаки разве?

— А кто меня туда толкнул в эту трясину? — дерзко отвечал Витя. — Я не в обиде, просто все симметрично.

Пангеллаки уныло вздохнул, но будучи человеком упитанным не мог надолго утратить присущей ему жизнерадостности.

— Ладно, ладно, не ершись. Я старый человек и совсем даже не расист. И люблю негритят, поскольку считаю себя в некотором роде реинкарнацией Александра Сергеевича Пушкина. Это фигура речи, не более того, — покосился грек в сторону Тишинского, который, все превратно понимающий, разулыбался, тряся бородой, — просто хочу сказать, живи Пушкин сегодня, был бы он в точности, как я. Живи я в начале девятнадцатого века, был бы как Пушкин. Разве что не дал бы себя убить так вот по-глупому, а довековал бы до почтенных седин. А гаденький, это я любя, это все равно как утеночек. Сколько трогательных русских мальчиков ежедневно гибнет в катаклизмах. Черненьких и не очень. Но самых чистых и трогательных.

— Я думаю, юношу надо сперва накормить-напоить, а уж потом потчевать вашими чрезвычайно сентиментальными поучениями. Говорю как есть, меня бы на пустой желудок вывернуло.

— Злоязыкий ты человек, Санечка, — хихикнул Пангеллаки. — За это тебя и люблю.

— Мне достаточно того, что меня ценят, а любовь дарите кому-нибудь еще, — не полез за разменным словом Тишинский, — выпьем, а там лепечите себе на здоровье, великий вы и ужасный.

— Говоришь не надо любви? А как же пари, которое ты проиграл из-за этого вот молокососа? Разве не любовь всех нас делает одинаково беззащитными? Но ты, как всегда, прав — за это надо выпить.

Порывисто потянувшись через стол, он до краев налил Вите какого-то розоватого игристого напитка.

— За тебя, котёночек! Добро пожаловать в наш взрослый мир…

Витя пытался воспротивиться, ощущая, что мешать таинственные кексики с содержимым бокала однозначно не следует. Те двое, что сидели с ним за столом были непреклонны. Он вынужден был выпить до дна, после чего бесповоротно был смыт окончательной волной беспощадного света…

[1] рассказчик, предположил студент, скорее все же имел ввиду с времен доперестроечных…

___

Когда он открыл глаза, то увидел себя ровно в том самом положении, в котором пребывал до того, как понял, что в съеденной сдобе таилась некая неизведанная сила. Он полулежал в кресле-кровати, перед включенным телевизором, так что большую часть экрана загораживала ему собственная ступня, которую он достаточно долго и пристально разглядывал, пока сознание не подало сигнал, свидетельствующий как нелепо подобное занятие. Все засвеченные памятью воспоминания о событиях прошедшей ночи, равно как и куски, которые спонтанным усилием воли удалось восстановить казались сплошным красочным сном. Витя склонен бы был считать, что это и есть сон, если бы не книжка Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма», которую он бережно прижимал теперь к себе, и которую, надо понимать, подарил ему Тишинский перед расставанием. Вообще же тот столь яркий свет, скорее всего воздействовал исключительно на область памяти, поскольку после полного своего растворения Витя много ел, пил, разговаривал и совершал искренние поступки, — о чем свидетельствовали многочисленные косвенные улики. И если бы сейчас ему сказали, что Негодяев убит именно в эту ночь, он, не задумываясь, принял бы всю полноту ответственности на себя. Поскольку это убийство органично вписывалось в обновленную картину мира, являясь на данный момент самым искреннейшим из всех поступков, на которые он был способен. Но по счастливым (поскольку они исключают любые недомолвки) обстоятельствам, Негодяев вот уже восемь дней как лежал в морге, где убить его во второй раз представлялось решительно невозможным.

Теперь он двигался по направлении к Киевскому вокзалу и предстояло ему проделать большую часть пути на метро. Странно представить, что после всех этих испытаний (приведших, между делом, к формированию совершенно новой личности) у моего друга оставались какие-то вполне человеческие фобии, тем более что недавно возникли новые, с которыми предыдущая личность не сталкивалась, но это так. Все живое, подверженное разуму, испытывает иногда неясные страхи, и человек, как первое и наименее совершенное из разумных существ[1], не составляет здесь исключения из всеобщего закона. Удивительно было другое, обновлённый Витя не бегал от собственных страхов, а становился к ним лицом. И не то, чтобы это была некая выстраданная и продуманная новая стратегия, — пожалуй нет, он по-прежнему руководствовался преимущественно шестым чувством, на сознательном уровне оставаясь конформистом. Вы помните суточное путешествие по нижним ярусам Москвы, о котором мы упомянули вскользь, заметив, что даже беглый пересказ тех приключений, что ждали нашу группу там, внизу, займёт слишком много времени и места и заслуживает отдельного освещения? Так вот, по возвращении наверх у Вити выработалось стойкое отвращение к любым пространствам, расположенным под землей, а иногда даже и над нею, если до него вдруг внезапно доходило, что на верхний ярус обитаем. Поддайся он этому страху пришлось бы до конца жизни селиться на последних этажах или того хуже, мигрировать в более приближенную к естественной среде деревню. За прошедшие с момента выхода на поверхность пару недель, его несколько раз накрывали приступы паники. Не в тюрьме, что тоже по-своему показательно. Ведь Витя справедливо полагал, что тюрьма никакая не среда обитания и тем более не место для всякого рода страхов. Вчера, в ресторане, в то самое время, когда память его полностью превратилась в засвеченное пятно под воздействием препарата, с ним произошел припадок особой интенсивности, — беседуя о чем-то с Тишинским Витя внезапно понял, что прямо над их головой находится чья-то спальня, в которой престарелый и дряблый незнакомый альфа-самец проделывает акробатические номера с юной моделью… (Всё это всплыло откуда-то где сохраняются не воспоминания, а факты составляющие памяти скорее альтернативу). Смоделировав кое-как ситуацию, Витя проникся твердым намерением задушить подлые страхи в самом зародыше своем, для чего и отправился на вокзал не на такси, как обычно, а прибегнув к услугам общественного подземного транспорта. Затея его удалась с блеском, если мы будем говорить о применении самолечения в области психотерапии, но повлекла за собой некую цепь событий, без которой эта история могла бы обойтись, только это была бы несомненно немного другая история.

Испытав небольшой психосоматический дискомфорт при прохождении турникетов, Витя навсегда избавился от едва не погубившего его карьеру расстройства. Спустившись по эскалатору на платформу он, однако, обнаружил, что поезда сегодня почему-то идут только в одном направлении, — не совсем в том, которое ему было нужно, учитывая что линия все же кольцевая. «Так даже лучше, — подумалось Вите, когда он справился с закономерным приступом раздражения, настигающего нас тогда, когда мы внезапно сталкиваемся с неожиданными осложнениями в ситуации предельно простой и не предвещающей никаких (казалось бы) подвохов, — можно ведь как-то вполне по-человечески проститься с этим страшным местом, чтобы мое исчезновение не выглядело, как бегство. А заодно попривыкаюсь тута подольше, на благо времени у меня с запасом».

Пока он прикидывал, насколько верным может оказаться подобное решение, по эскалатору, балансируя двумя огромными сумками из клетчатой клеенки, спускался взъерошенный толстяк в бежевом плаще.

То есть, на самом деле спускалось несколько человек, — обычно в это время в метро немного народу, но не было еще такого, чтобы среди дня люди перестали вдруг ездить вообще, но, пообтершись в обществе, мы обычно приобретаем навык игнорировать как отдельных индивидов, так и целые группы его представителей (такие, к примеру, как пассажиры или покупатели в универсаме). Конечно, некие упрямо выбивающиеся из общего чёрного списка субъекты, постоянно провоцируют нарушать нас это золотое правило пребывания в мегаполисе, — кто-то не вполне уместно наступает вам на ногу, а кто-то просто чересчур навязчиво дышит в загривок. Есть и такие, которые не совершают опрометчивых движений в вашу сторону, но все равно привлекают к себе внимание. Лохматый пухленький человечек с несуразными кошелками очевидно принадлежал к последней категории сограждан. Или все обстояло ровно наоборот? Не Витя невольно обратил внимание на бородатого растрёпанного толстячка, а толстяк выделил Витю из тех пятнадцати-двадцати человек, что болтались на платформе, безошибочно определив в нем потенциально-заинтересованное лицо, — то есть личность склонную к установлению рискованной (в восьми случаях из десяти) коммуникации с неизвестными. И определив моего героя именно таким образом, тотчас же предпринял первую попытку подобный контакт установить и закрепить. Витя проявил стойкость, — он накинул на голову скрывающий половину лица капюшон и отвел в сторону глаза, но боковым зрением продолжал следить за неуклонно приближающимся субъектом-объектом… Возможно, в этом заключалась его ошибка. Возможно, он все проделал грамотно, — просто встреча оказалась неминуема. Поравнявшись с нашим приятелем, толстяк многозначительно вздохнул, перехватил неподъемные кошелки и, бесцеремонно подвинув Витю вправо, вполголоса проговорил:

— Здесь нужно стоять, чтобы попасть в правильный вагон!

— А бывают вагоны неправильные? — не удержался переспросить Витя, хотя взъерошенный кругленький человечек нарочито бросал свою реплику в никуда, не предполагая, что последняя может найти столь близкого адресата.

— Будто вы без меня не знаете, — фыркнул толстяк, по-прежнему обращаясь будто бы и не к Вите, — не устаешь все-таки поражаться некоторым характерным особенностям родной речи. Это что, был так называемый риторический вопрос? Говорю так называемый поскольку обозначенная мною структура в принципе не предполагает настоящего вопроса, как такового. Современный русский язык — непрекращающийся самоунизительный диамонолог, то есть монолог на несколько голосов не заинтересованных в том, чтобы услышать друг друга. Главное донести что-то принципиальное до того, кто в этом монологе не участвует. Современная отечественная культура предполагает некоего абсолютного зрителя, для которого она выступает предметом сугубого интереса, но который является всего лишь сторонним наблюдателем, по отношению к ей!

Определив навязчивого коротышку, как человека явственно помешанного на словесности, а также на всём с нею связаным, Витя сохранил молчание, — он сразу же осознал свою первую нечаянную оплошность. Толстяк обиженно сопел ему в самое ухо, очевидно ожидая куда большего соучастия.

— А вот и состав подали, — пробурчал он, едва перед ними распахнулись двери того самого правильного вагона, — милости просим!

Едва шагнув внутрь, Витя сообразил, что вагоны и взаправду бывают разные. В таком ему кататься пока что не приходилось…

Собственно, это был и не вагон, а нечто наподобие литературного кафе или светского салона, с той маленькой поправкой, что по Витиным смутным представлениям, народ здесь собрался далеко не литературный и совершенно не светский. Витя не изучал историю современных искусств, не ходил на семинары, проходившие в ДК Горбунова или Институте Философии, а светских людей воображал не иначе как львами и львицами в кринолинах и эполетах. (Обладая завидным образным мышлением, Витя тем не менее любую метафору воспринимал буквально, что делало его потенциальным генератором идей для какого-нибудь, еще не рожденного заурядного сюрреалиста. Если о человеке было сказано — лев, он сразу же живо представлял себе льва в мундире эпохи наполеоновских войн и соответствующую царю зверей даму в вызывающем декольте). В светском кафе-вагоне, на дам (между прочим), как и во всей этой истории, наблюдался изрядный дефицит. Две настоящие хищницы, — молодая пережившая бурное цветение и другая, выражаясь не иносказательно, переживающая таковое в наличествующий момент, но пожилая, — притаились где-то в укромном уголке, откуда громко комментировали все происходившее в салоне. (К сожалению, до нас не дошли эти убийственные комментарии, поскольку не владеющий дискурсом Витя не запомнил ни слова, хотя утверждает, что понял всё). «А там, собственно, нечего было понимать. Содержание беседы сводилось к тому, что эти две, такие из себя прекрасные вынуждены нести свою внутреннюю красоту в сумраке и навозе, — уровень общения в нашем обществе заставляет желать лучшего даже менее непритязательных. Такого словотворчества я наслушался позже сполна, после того как окончательно заведую гуманитарною частью, включая сюда и сферу знаний», — прокомментирует уже в наше время новоявленный Бэтмен, сумеречно улыбнувшись…

Итак публика… Вы отлично представляете себе Стиву Оболонского? Тогда постарайтесь помыслить такого не то чтобы клонированного, но скорее размноженного методом ксерокопии Стиву, когда в каждом последующем образце размываются пол, возраст и прочие прилагающиеся каждому представителю человеческого рода идентификационные признаки, за исключением пожалуй одного… Особая печать избранничества, — неуловимая, запечатленная разве что в предательски подрагивающих уголках рта, да многовековая грусть, тщательно отретушированная зловещей дозой нешуточного самодовольства, выдаваемого за убийственную иронию. Все они, видимо, признанные таланты, красавцы, поэты, — однако поэт, нескрываемую аллюзию на которого вы только что прочли признал бы их своими разве что под пытками корпоративной солидарности. (Весьма вероятно, что подобный допрос с пристрастием был произведен по отношении к нему, — нашему старому, доброму, благороднейшему и достойному человеку, или же оглядевшись по сторонам на склоне лет он попросту испугался одиночества, и решил тогда, — пусть лучше будут эти, чем кто попало)… Самые женственные носили бороды, чтобы оттенить свою женственность, самые мужественные были вызывающе ярки и гладко выбриты, но в большинстве случаев господствовали стиль унисекс и жесткая щетина на подбородках. Две представительницы альтернативной гендерной идентификации тут же не упустили случая обвинить достопочтенное общество в оголтелом сексизме. Они даже не преминули подчеркнуть, что организаторы абсолютно по-хамски забыли пригласить их на мероприятие.

— Но мероприятие по замыслу носит конспиративно-открытый характер, — оправдывался главный организатор, нервно скребя невыбритый подбородок, — на дни рождения и поминки по умолчанию приходят только самые близкие люди. Без всяких приглашений. Если ты вспомнил о нависающей дате, ты и являешься наиболее близким покойному человеку.

— Кем-кем, а близким человеком Негодяева я никогда не являлась, — покачав головой авторитетно заявляла пожилая цветущая тётка. — Собственно при жизни он был рядовым сучком и голимым графоманишкой. Смерть сделала из него писателя и человека. Я буду молиться за Вас, чтобы этот поезд сошел где-нибудь с рельс. Это превратит в событие весь ваш балаган.

— Татьяна Юрьевна-с встали сегодня не с той ноги-с! — надтреснутым фальцетом прокомментировал ее реплику престарелый бородатый отрок. — Остается надеяться, что призрачный герой на сливающихся с темнотой ночи крыльях выхватит ее из нашего пылающего состава, в противном случае мы лишимся достойного представителя женской прозы и талантливого колумниста…

— Там, куда вы попадете, Митенька, я думаю вам будет совершенно все равно, — с лихвой вернула любезность дама, — вы думаете этот поезд провожает в последний путь Негодяева, а на самом деле это они хоронят вас. В отличие от негодяевских, немногие ваши строки обладали бы изрядным талантом, если бы не одно но — автор. Вашу репутацию не спасёт даже неизбежное крушение этого поезда, в последующим обгоранием останков до неузнаваемости.

— Негодяев слишком мужской поэт, чтобы быть по достоинству осмысленным нашей основной аудиторией, — подслеповато улыбнулся дебелый незаурядных размеров человек в феске и узбекском халате. Не принимайте на свой счет, Татьяна Юрьевна, но это был последний мужчина с яйцами в русской словесности, которая давно-таки накрывалась медным тазом, пока всё же не накрылась. Нихрена мне ее не жалко, поскольку давно не нужна никому. Скоро из всех старых искусств вообще останется одно кино. И то не для всех.

— Вы, Анатолий, напрасно интересничаете, — вставила слово первая дама, увядшая, но еще молодая. — Это до вас на самом деле никому нету дела, а российская словесность переживет и не таких типов, как вы с Негодяевым.

— Негодяев и я, — крупный человек поправил прямоугольной формы очки в толстой оправе, — вы мне никак решили польстить, Пульхерья? Совершенно напрасно, мне совершенно пох, все вы с вашей словесностью. И праздную ваше окончательное фиаско!

Он поднял бокал.

— Я не вам никому еще не желала льстить. По-хорошему сравнив вас с виновником нынешнего апофеоза, я пыталась справедливо указать вам и таким как вы на ваше настоящее место.

— Пытаетесь задеть тем, что ставите на одну доску с покойником? Напрасно. Я ценю талантливых людей чем бы они не являлись, — пусть хоть в гробу лежит, хоть вашу собачку трахает. Лишь бы у него это получалось выразительно.

— Негодяеву посмертно дадут звание героя РФ. И я не пыталась вас с ним сравнивать. Вы плохо понимаете. Я сказала, — было бы настоящим произведением искусства, если бы вы вдруг отправились туда, где сейчас он, а он оказался бы на вашем месте…

Предмет ее сарказма демонстративно захлопал в ладоши.

— Браво. Вставьте это в свой следующий спектакль, поскольку это лучшая и единственная блоха за всю вашу театральную карьеру.

— А вы что породили? Выложили трехбуквенное слово своими внушительными телесами? Вы, Слоновский, умиляете меня абсолютной творческой беспомощностью…

— Друзья, друзья, не надо ссориться, — вклинился в их перепалку небритый организатор гулянья. — Так мало вообще осталось людей, которых по-настоящему волнуют судьбы культуры — даже в деконструктивном и я бы добавил в деструктивном смысле, Анатолик, — тут же одернул себя он, замечая, что на Слоновского его тщетная попытка привести стороны к консенсусу произвела явно неблагоприятное действие, — пускай вся мировая культура в целом, и так называемая русская в частности, всего лишь говно. Для каждого следующего поколения бунтарей она и не могла быть чем-то иным…

— Сам бунт говно, — веско заметил Слоновский, — если конечно он позиционирует себя, как феномен, рассчитанный на определенную аудиторию…

— Давайте не будем ширить и глубить, — поспешил прервать его организатор. — Смотрите, скоро следующая станция, а мы так и не поприветствовали новых гостей-участников акции, которая войдет в историю под названием…

Стук колес встречного поезда заглушил его голос…

— Ну что за бардак! — с унылой досадой констатировал организатор поминального мероприятия, когда приемлемая слышимость была восстановлена. — Разве не могла администрация метрополитена один раз пойти нам на встречу?!

— Это поезд-призрак, — представил необходимую справку необыкновенно вертлявый бородатый отрок, ласково названный Татьяной Юрьевной Митенькой, — он проносится тут в неопределенное время в необозначенном направлении. Своего рода Летучий голандец метрополитена им. Ленина…

— А йух с им! — жизнерадостно встряхнул кудрями небритый организатор, протягивая Вите и взлохмаченному субъекту по налитому до краев фужеру шампанского. — Друзья, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Спасибо Негодяеву, что предоставил нам такой повод. Выпьем же (не чокаясь) за его здоровье.

Витя явно ощущал себя здесь не в своей тарелке, но его собеседник не терялся. Освободив для себя ближайшую тарелку, (стопка чистой посуды находилась на другом конце стола, куда он при всем желании не мог дотянуться, а протискиваться сквозь ряды гостей не пожелал, поэтому он просто свалил остатки тонко нарезанной осетрины на не пользующуюся спросом нарезку колбасную), а после принялся активно угощаться дарами неизвестного благотворителя, которому оставалась небезразлична светлая память мрачного Негодяева, а также судьба всей без остатка культуры, пускай и в прозекторском ее истолковании…

— Здесь все свои, потому что не свои вряд ли могли бы сыскать сюда дорогу, — приобняв Витю за плечи пояснил небритый организатор (не путать с неназвавшимся инвестором). — не надо этих старорежимно-снобистских церемоний, бери пример со своего друга! Итак, за Арктюра не чокаясь! Пусть ему будет легко там, в раю.

— Пусть ему будет так, как там, где он сейчас находится, — дипломатично ответил Витя и одним глотком опустошил бокал, — хотя я не верю в жизнь после жизни, даже оттуда он окаянный не дает мне покоя.

Его ответ вызвал шквал аплодисментов, заглушаемых поездом-призраком, который кажется повернулся на сто-восемьдесят градусов и теперь шел, обгоняя наш состав по встречной колее…

— Блестяще, — суммировал престарелый отрок Митенька, — лучшего некролога в стихах не встречал (за исключением того, что создаю сам). А скажите, вы давно пишете стихи, таинственный инкогнито?

— Никогда не баловался, — признался мой друг, — то есть в четвертом классе я пытался в рифму признаться в любви одной девочке из своего подъезда (ее к тому времени отчислили со второго курса универа), но меня освистали. И правильно. Говорить в рифму также противоестественно, как и петь в опере…

— Надо же! Слоновский, молодой человек, очевидно по вашей части, — разочарованно протянул Митенька, — знаете, я вот до сих пор балуюсь, хотя навряд ли мои экзерсисы намного успешнее, чем ваш травматический опыт отрочества. Вот, к примеру, свеженькое:

Гуськову дали

гараж

пришла перестройка, Гуськов

вышел в тираж

теперь правят

нами

мастера Меча, Магии и

оригами…

Гуськов (как тренд)

остается

живой

как Ленин вечно с тобой, —

ведь ежели завтра возьмешь кредит

не знаешь, чем

судьба наградит…

как вас, не эпатирует такой поворот?

— Кто такой Гуськов? — спросил Витя.

— Эээ! Да вы, погляжу, абсолютный невежда в плане контекста, — вымученно вздохнул поэт. — Вот, Анатолий Феоктистович, — обернулся он к Слоновскому, полюбуйтесь, чем в самой ближайшей перспективе оборачивается ваша деструкция! Ведь фильмы Рязанова — это не Феллини-поганини-антониони какой-то, это массовая культура в самых вульгарных ее проявлениях. Что в остатке?

Последняя часть его речи явно адресовалась Слоновскому, который в ответ уныло потрогал прямоугольные очки и скучнейшим образом произнес:

— А не надо интересничать с аудиторией! В идеале искусство вообще никого не должно интересовать. Конечный потребитель обязан выкладывать средства не затем, что ему понравилось, а затем, чтобы всего этого не было. Подлинный творческий акт не может вызывать ничего, кроме нарастающего отвращения. Если вам нравится что-то, это верный признак того, что вы копрофаг (и за это не надо платить). Потребитель вообще платит исключительно за одно — чтобы акт искусства не состоялся!

— Верно я уловил, что для вас искусство не более, чем шантаж?

— Не верно. Акт — это шантаж акциониста, заведомо обречённый на провал. Потому что искусство говно, а художник это тот, кто насрет вам на голову. Как бы вы не старались этого избежать.

— Друзья, товарищи, господа, братья, недруги! — вновь вмешался организатор.

— ..люди, львы, орлы и… прошмандовки! — вторили ему в тон Митенька, Слоновский и молодая, но перезрелая Пульхерья, — хватит уже препятствовать неформальному общению.

—…есть одно волшебное словцо — формат, — не растерялся небритый организатор, — будьте как у себя дома, но не забывайте, что вы находитесь на поминках. А на поминках говорят о покойнике — тепло и искренне. Читают стихи — не свои, а усопшего. Например, вспоминаю эти: «…баба! С дыркой, размером в прилавок продовольственный, был бы у меня прибор стометровый — доставил бы ей удовольствие… а так мотаюсь в обносках по свету, будто гондон рваный на члене резиновом — в ушах куплет Цоя, по рту вкус плохой сигареты с привкусом застрявшей в зубах гнилых косточки апельсинной…»

— Это плохие стихи, — грустно сказал поэт-Митенька, — если уж чествовать виновника греха свального, то самое энергетически непоколебимое его, на сегодняшний день это:

За звериную мудрость на пиру у отцов

Я изгнан из жрецов и лишен всех венцов.

Век в отместку кидает мне палку свою, —

Я стрельну из нее и звезды достаю.

Мой конец для звезды, как к звезде рукава,

Ведь мертвы все слова, всё что мёртво — слова, —

Сквозь зловеще-мокрющую-склизскую тьму

Остается нам выть, целясь палкой в луну.

Что ты дрочишь на снег, человек-волкодав?

Да, я знаю, я зверь, потому я и прав.

Ты не прав человек. Потому, что не зверь.

Ты лежишь. Я стою. Что прикажешь теперь!?

— Много витальной мощи, — пожевав губами суммировал некий литературный авторитет старшего поколения, — мосластыйвыпирающими скулами, вызывающе не похожий на подавляющее большинство ценителей негодяевссого гения, — однако вы не станете отрицать, что эти — так сказать — стихи фатально вторичны по отношению к корпусу так называемой русской литературы?

— Ну разумеется стану, — без всякого видимого воодушевления возразил Слоновский. — Вы просто не понимаете, насколько титаническую личность обрели мы с уходом этого странного гения. Последнего гения на этой земле, не побоюсь сказать этого. Единственного. Вклад Негодяева в гибель и рождение культуры, как таковой несопоставим со всеми пророками и творцами до него. Весь двадцатый век будут вспоминать, как череду мелких неприятностей, предшествовавших явлению Негодяева. В скором времени забудут Шекспира и Данте, Софокла и Архимеда, Пушкина и Эйнштейна, Достоевского и Чарли Чаплина, — от всего, что мы числим сегодня дебетом на общечеловеческом счету останутся только два имени — Казимир Малевич и Арктюр Негодяев. Малевич это Негодяев в изобразительном искусстве, а Негодяев — Малевич вербальных способов самовыражения.

— Вы что издеваетесь? — поинтересовался литературный авторитет, тоже не проявляя в ответ прогнозируемого фанатизма. — Он издевается?

— Он серьезен, как никто из нас, в этом то и прикол! — покачал головой бородатый Митенька, — я хотел сказать беда. Когда первым в России я открыл актуальное искусство, я был так потрясен, что упустил из вида простую вещь. Эта страна патологически серьезна. И пусть вас не смущают юмористы, сатирики и прочие антрепризеры разговорного жанра, имя коим — легион. Их потому так много, что они совершенно не умеют шутить. Русскому уху недоступна ирония, одни воспринимают ее как паузу (в смысле — задержку), другие — как скрежет пилы по стеклу. Молодой Анатолий Феоктистович говорит довольно здравые вещи, но с таким лицом, что, глядя на него хочется заплакать. Вы все воспринимаете слишком близко к сердцу, поэтому я предложил бы вам лучше застрелиться, чем продолжать оставаться литературным критиком. То, что вы критиковали навсегда умерло, принять этот факт вы не в состоянии, а без этого вся наша дальнейшая жизнь превратится в сплошные поминки по Финнегану. Глядя на нас со своего облака, Арктюр я думаю грустит. Как и всё настоящее, его искусство оказалось совершенно напрасным с такими почитателями и последышами…

— У вас ведь были творческие разногласия? — уцепившись за какую-то свою догадку спросил Митеньку литературный авторитет.

— Тогда да, а сейчас нет. Идя сюда утром, я думал, что потерял врага, а теперь вижу, что нашел единомысленника. Для того чтобы понять, что мы, по сути, делаем одно, ему пришлось издохнуть. Смешно, не правда ли, как и всё, что я зову искусством…

— Друзья мои, — вмешался организатор, — давайте-ка дадим слово другим, не одни вы желаете проститься с гением и его эпохой. Сегодня нас посетил поэт, композитор, философ писатель и (страшно сказать) скоморох Свистунов, который эээ… Простите, ваше появление довольно неожиданно. Вы знали усопшего?

— Я видел его пару раз, по большей части на подобных презентациях. Не знал, что он еще и стишки пописывает (по мне-то стишки как раз довольно неплохие, если не считать того, что напоминают чем-то Мандельштама), думал что он по меценатской части больше. «Я Сергей Дягилев и Робин Гуд в одном лице, — сказал он мне. — Отнимаю у одних художников, даю другим. Вся столица нынче мир искусств, и от меня всецело зависит, каким он запомнится тем, на кого я возлагаю особые чаяния». Так он сказал, а я подумал, что у него чрезвычайно завышена самооценка. Теперь понимаю, что ошибался.

Известный пародист пришел на поминки без грима и париков, придававших ему отдаленное сходство с другими лицами, от имени которых он обычно выступал. Сегодня на нем был совершенно заурядный малиновый пиджак, а обритая ради удобства голова сверкала, как биллиардный шар.

— У вас ведь есть гитара? Не взял свою, думал, что неуместно, но не удержусь… Вы знаете, это конечно похороны, или вроде того… Но тут у меня по ходу родился куплет… Я сейчас больше все от ГэБэ тащюсь, это блюзмен такой, может слышали? Говорите правильно не ГБ, наоборот? Мне наоборот тоже больше нравится… Итак, выходит ГБ на сцену, и поет:

Негодяев был классиком. Гуляя в парке зимой

Он встретил деву в лунном сияньи, венце из роз и с косой.

Она сказала: «Пробил твой час!». Вокруг них встали дыбом льды,

И вот теперь мы ждем его реинкарнации, чтобы вернуть этот мир на дыбы!

— Зря вы затеяли тягаться сразу с двумя небожителями сразу, — дружелюбно-скептически реагировала из своего угла Татьяна Юрьевна. (Она успела изрядно приложиться к десертному вину, что сделало её неотразимый критицизм куда более дружественным). Послушайте, у Борзощенкова размер ведь совершенно другой… Тра-та-та-тата… Вот, я сбилась! Вы же строку в полтора раза урезали…

— Нет проблем! — с готовностью принял ее замечание Свистунов. Могу и так:

Среди мистических негодяевских грез, всегда отыщется задел на потом.

К примеру, девы, отдаваясь ему, оставались чисты, поскольку он предпочитал стегать их хлыстом, —

Женщины обзывали его мудаком, вкусив от прелестей подобной любви, —

Негодяев был толерантен к их мнению, понимая, — такова се ля ви!

Это по-вашему больше напоминает песни ГБ?

— Вам виднее, — вымученно улыбнулась дама. — На мой взгляд, Борзощенков неподражаем, иначе я бы давно заделалась вашим конкурентом.

Тут, утоливший свой внушительный аппетит случайный Витин попутчик решительно поднял вверх руку и негромко, но значительно произнес:

— Позвольте и мне, человеку заинтересованному в творческом процессе скорее технически (я продаю книги), — он указал по очереди на обе свои безобразно-огромные кошелки, — воздать хвалу неведомому гению. Послушайте это:

У матери сына убил хулиган.

По пьянке, бездумно, зло, —

Мне бы наган, разрядил бы наган

В тупое от водки мурло…

Аудитория, затихнув и молниеносно, как показалось Вите, протрезвев, внимала толстяку с болезненным напряженным интересом, пока некто, очень молодой с еще ни разу не тронутым бритвой подбородком, почти мальчик, не осмелился перебить его. Голос вчерашнего ребенка подрагивал от волнения:

— Простите, но… это не его стихи.

— О каких стихах идет речь? — спросил взъерошенный толстяк и для верности налил себе полный фужер какого-то еще напитка, — я не считаю это стихами, как и всё, что прозвучало доныне.

— Но этот тест, который вы… Это про хулигана… про мать… Его писал не Арктюр Аристархович. Это…

— Разве? — равнодушно поинтересовался толстяк, — а впрочем, какая разница? Если я намалюю черное пятно с прямыми углами и одинаковыми ровными границами, разве это будет чем-то отличаться от каракулей Малевича? Если я только что породил этот, как вы тут говорите, текст из головы, ну разве я не аватар Негодяева?! Разве мы все не его тени?

—Вы рассуждаете как дилетант, — попробовал осадить книгопродавца Слоновский, но толстяк отмахнулся, — мол знаю я ваше мнение!

— Но не вы написали этот текст, — настаивал мальчик. — Не из головы. Это ялтинский поэт Вячеслав Егиазаров…

— Не может быть такого поэта, — возразил толстяк, — поэт Негодяев существует, потому что про него знают все. Поэт Есенин существует. Бродский. Высоцкий. Некрасов… А про вашего Вячеслава слышу второй (в лучшем случае) раз в жизни. И напрасно вы мне не верите, что я из головы слова взял. Я же не по шпаргалке их читал. Увидел несколько лет назад в газете, засело. Думаете зацепило? Как гвоздь в ботинке, не более того. Как пародист только что куплеты, так я сонеты…

— Но это не сонет! — окончательно рассердился настойчивый мальчик.

— Негодяев был убийцей, бандитом и прочими своими деяниями оправдывал собственную фамилию. Я не знаю, так ли велика та разрушительная сила, которую ему тут приписывают, утверждая, что он наконец-то похоронил литературу. Но двигался человек безусловно в том самом направлении. Это всё, что я хотел добавить.

Публика негодующе заголосила:

— А позвольте!

—Что же это получается?!! Ты один тут самый умный?!

— Да откуда вообще этот козел взялся?!!

— Это до какого надо дойти, чтобы на поминках такое говорить?!

— Негодяева все здесь знают. А ты вообще-то кто?!

Сразу поскучневший толстяк пытался отвечать, что по тону его выступление мало отличалось от предыдущих, что зовут его …ндрон …джубей (невнятно) и он высказывал лишь свою точку зрения, за которую готов нести ответ… Ответ был заранее неинтересен негодующим.

— Мы тебя и так зря слушали.

— Это просто черти-что! — перекричав остальных высказался наконец старенький вьюнош Митенька, — так про кого угодно можно смело говорить что угодно! Например, про меня, что я съедаю на завтрак младенца. Негодяев убийца. Кто-нибудь видел такое!?

— Я видел! —услышал Витя собственный голос над головами вновь впавших в анабиоз культурных деятелей. — Пятого числа этого месяца, вернее в ночь на шестое, Негодяев на моих глазах хладнокровно пристрелил моего лучшего друга, Жан-Пьера. И пусть кто-нибудь из вас скажет, что меня там не было.

Витя сбросил с головы скрывающий лицо капюшон и посмотрел им в глаза. Пока они все молчали, но он уже предвкушал истерику. Поезд остановился, тряхнув, и двери у него за спиной распахнулись:

— Станция Киевская…

— Моя, — сказал наш герой, небрежно подёрнув плечами. —И живу я, кстати, тоже в Киеве. Так что будут вопросы — знаете где меня найти.

И, не торопясь развернувшись к ним спиной, он вышел.

[1] не знаю что настолько пагубно повлияло на мировоззрение нашего рассказчика, учение Ницше или катехизис Страшного Братства Ивана Даниловича, но только он настойчиво утверждал, будто гомо сапиенсы всего лишь переходная (не слишком удачная) форма на пути к кому-то еще, — особо выделил студент-богослов, — к сожалению в некоторой богемной среде до сих пор имеют хождение подобные бредовые доктрины.

в конце туннеля

Собственно, технически на этом обрывается рассказанная нам тем вечером история. Наш рассказчик, Витин сосед, после слов: «он вышел, развернувшись к ним спиной», сделал продолжительную паузу, а потом взял со стула свою куртку из дерматина и поднялся, чтобы уходить. Разумеется, мы, — те, кто вытерпел дослушать его до конца остановили его в прихожей, чтобы подробно расспросить что было дальше, — наше терпение давало нам такое право, поскольку публика, в отличие от авторов не очень любит открытые финалы. Автор (в данном случае просто рассказчик), разумеется, знает, что там у них дальше было, а ты гадай себе и мучайся. Потому что, если тебе неинтересно (поскольку ты воспринимаешь искусство опосредовано), выходит зря потратил такое избыточное количество собственного времени на детали. Рассказчик не был автором, он-то всего лишь Витин сосед, поэтому он не напускал на себя неприступный вид, а охотно, хотя и достаточно односложно отвечал на все наши вопросы.

Да, Витя прекрасно добрался до дома, хотя по пути на его долю выпало еще немало приключений. Но говорить о них значило бы повторяться, потому что прибавить к сути ему (рассказчику) почти нечего. Например, на площади у вокзала, прямо напротив выхода из метро Витю поджидал лимузин Пангеллаки. Загадочный грек поманил героя своим толстеньким указательным пальцем и попенял на то, что тот собирался улизнуть не простившись. Витя сел в машину, и они о чем-то побеседовали вполне дружески, минут пятнадцать. А потом расстались. И больше, надо полагать, их пути не пересекались пока, хотя насколько я знаю Пангеллаки, он никогда не выпускал из вида ни одного из своих протеже.

А у билетных касс его уже поджидал случайный попутчик — тот самый толстяк с неопрятной бородой и клетчатыми кошелками.

— Земляк! Я знаю, что на тебя можно положиться…

— Откуда? — повел бровью Витя, — мужик, ничего такого, но я тебя во второй раз за день вижу и… Что касается доверия, можно кому-нибудь вообще сегодня доверять?

— Сегодня нельзя, а вообще — если так жить, лучше сразу повеситься.

— Вешайся, — сказал Витя, — а я лучше домой поеду…

— Нет, земляк, ты не понял, — толстяк настойчиво вцепился за Витину кофту, — Доверять неоправданный риск, но я тебе доверяю. Довези книги до Киева. Отдай брату Севе. Всеволод Ганджубей — братишка мой. А я Андрон. Андрон Ганджубей. литературой спекулирую с восьмидесятого года.

Он говорил, как человек уверенный — это безоговорочное свидетельство его стабильности и надежности.

— Мне-то что с того? — скептически отнесся Витя. —И…

— За нами не заржавеет, — заверил Ганджубей. — Мы же земляки. Я знаю твоего папу, земляк. Игнат Степаныча я хорошо знаю. Мы же все подольские…

— Игнат Степанович вообще ни при чем, — упирался Витя…

Опуская их дальнейший диалог, безусловно познавательный, но изобилующий повторами и ненужными нам отсылками в прошлое, скажу, что Ганджубею удалось все таки убедить нашего героя взять груз.

Потом был вагон, попутчик с бутылкой водки, прорыв во времени — (если помните, во время штурма, когда Витек получил удар столом по голове, у него были галлюцинации, связанные с возвращением назад, — сейчас все повторилось) — неприятности с таможней. (Украинско-российская граница — это черта, пересечь которую совершенно невозможно без сопутствующего морального ущерба). По благоприятному стечению обстоятельств, неприятности не повлекли за собой непредвиденных материальных затрат. Наутро он был дома.

В те времена отовсюду звучал довольно бессмысленный, на первый взгляд, слоган — всё еще только начинается.

Вернувшись в обратно, Витя понял — не все, кажущееся нам белибердой или даже неоспоримо являющееся белибердой бессмысленно. Потому что всё, только еще начиналось…

Начнем с того, что Кармановский компаньон Сапог, (для респектабельности именующий себя Гай Калигула) был мёртв. Мертвее не бывает. Он обладал статусом покойника не в биологическом и даже не в социальном, а в некоем поистине метафизическом смысле (хотя никто из героев этой истории не признавал за метафизикой права на существование). Сапог просто окончательно выпал из контекста, — до этого на него устраивали двенадцать покушений (все они провалились), и здоровье у него было такое, что не пожелай врагу, — не в общепринятом смысле не желать врагу плохого, а просто здоровье, действительно, отменное — жить бы и жить до ста лет, да видно не судьба. И даже дань вассалы платили пока исправно, просто потому что люди у нас консервативные, и соображают медленно, или же от добросердечия? А между тем не надо даже беглого взгляда бросать было, чтобы понять — кончился человек. Совершенно.

Игнат весь пребывал на нервах, и вести, принесенные его доверенным лицом из ближнего зарубежья ничуть не успокоили его.

— Я люблю тебя, крестный, всё будет хорошо, — пообещал Витя. — Я узнал — им достаточно, чтобы формально с делами управлялся я. А де-факто ты по-прежнему останешься всем руководить…

Игнат Степанович подумал, — после таких слов в гангстерских фильмах преемнику устраивают несчастный случай. Подумал и тяжело вздохнул, поскольку в жизни был лишен тех возможностей, которыми обычно располагает герой гангстерского фильма. Единственное, что он сейчас мог, это не подпускать к себе Витю слишком близко, но держать того на длинной дистанции также представлялось неразумным. Сухо выразив удовлетворение проделанной работой, крёстный распростился.

___

— А о какой работе идет речь? — хором спросили мы? — Ведь питание Витек он не продал, и связей на будущее не наладил?!

— И детское питание продал, и связи наладил, — возразил студент, я говорил, но вы меня должно быть неправильно поняли. В тот самый день, когда Витя проснулся в вашем доме, вы, Алексей Никитич, кажется, указали ему на нежелательность его дальнейшего пребывания под одной крышей с…

— Что-то такое припоминаю…

___

А припоминать тут и нечего. Едва герой разлепил глаза, безуспешно пытаясь отделить психоделический бред от событий прошлой ночи, как в косяк кухонной двери настойчиво постучали.

— Да… — промычал Витя.

— Вижу у вас все отлично, — сухо резюмировал хозяин квартиры, — а не кажется ли вам, что загостились?

— Я-а… — Витя крутил в руках книжку Вебера — единственный маячок, связывавший две самодостаточные реальности, — я не платил вам за проживание? Я заплачу…

— Дело даже не в деньгах, — безнадежно простонал Вальтер.

— Да-а?! А сколько!!!

— Вы можете съехать с завтрашнего дня? С некоторых пор вам не рады здесь.

— Не могу, — честно сказал Витя. — Назовите цену, будьте взрослым человеком.

— Вы думаете, любую низость возможно измерить деньгами?

— А вы хотите сказать, что приняли меня забесплатно? Не говорите ерунды!

Хозяин квартиры повторно выразил надежду, что нежеланный постоялец избавит их от своего присутствия в течении суток, и исчез не прощаясь.

Не прошло и минуты, как его место занял воротившийся из свадебного путешествия Оболонский. Не тратя времени понапрасну, он выразил солидарность с героем, по поводу неадекватной реакции Алексея Никитича, а после сделал весьма экзотичное деловое предложение. Сделка сводилась к тому, что Стива выкупал партию детского питания, по цене в десять раз превышающей рыночную, а также делал стопроцентную предоплату на следующую поставку…

___

— Шустрый паренёк, — восхитились мы. — Он никак сокровище надеялся там найти, в банках?…

— В корень зрите, — кивнул студент, — только должен вас разочаровать — ничего-то Оболонский в этих баночках не нашел. Не давал ему покой героин, который наш герой перевозил Шкилете. А героин этот попал к Игнат Степановичу совершенно случайно. Но это запутанная история… В те времена чем только не торговали, какие обмены не совершали по бартеру. Какие причудливые штуки не плыли в руки людям, превращая самых безобидных обывателей в одержимых коллекционеров… Как отец Фёдор с гарнитуром генеральши Поповой поступил Оболонский с детским питанием — и с первой партией, и со второй, которую обязательный наш Витя отправил ему из Киева. Не дошел товар до потребителя…

___

На Негодяевских поминках в вагоне на кольцевой, Витя мельком услыхал фразу Татьяны Юрьевны:

— Россию разрывает между западом и незападом. Культурный герой запада — рыцарь, в то время как некультурный герой незапада — это жулик[1]. Российский протогерой до сих пор не определился, — эта немолодая, но по-прежнему привлекательная особа наговорила тогда еще много такого, о чем Витя позднее силился вспомнить с тоской. Он даже подписался на какой-то глянцево-интеллектуальный журнал, где эта прапраправнучка русско-нерусского либерал-декабризма[2] подвизалась колумнисткой. Здесь его ждало привычное разочарование, — в журнале Татьяна Юрьевна мастерски избегала острых углов, называя с детства знакомые всем вещи узнаваемыми, но совершенно чужими именами. Но меня опять занесло куда-то вовне повествования…

Братья Ганджубеи по странной игре случая представляли из себя отличную иллюстрацию в целом сомнительного тезиса о рыцаре и жулике. В отличие от жуликоватого рыцаря Андрона, Сева являл из себя яркий пример рыцарственного жулика. Разворачивая и даже переворачивая тот же аргумент, можно сказать, что Андрон был мошенником по призванию, но обстоятельства сложились таким образом, что ему часто приходилось вести жизнь странствующего воина-пилигрима. Сева, напротив, был от природы бойцом, в прошлой жизни служил офицером, воевал в Афгане, но, выйдя в отставку по независящим от его воли причинам, сделал довольно блистательную и быструю карьеру афериста. Особенно впечатляло то, что от природы Всеволод Ганджубей органически не переваривал любую ложь, и сам не умел врать. Жертвам своих достаточно простых и невинных по нашим временам махинаций он всегда говорил чистую правду без всякого желания ее приукрасить, а они смеялись в ответ, и говорили — у майора искрометное и крайне оригинальное чувство юмора. Даже оставаясь в дураках, они часто не в силах оказывались изменить свое мнение, — нужно было обладать мужеством и фантастическим воображением, чтобы признать, что такой простецкий тип мог легко оставить их с носом. А еще Сева был заблудившийся государственник, — считая себя с некоторых пор бесспорным потомком сарматов, он никак не мог определиться какой державе следует беззаветно служить…

Ганджубей и Витя сразу понравились друг другу. Они перекинулись всего-то несколькими незначительными фразами, и тут же согласились отпраздновать едва состоявшееся знакомство обильным обедом с возлияниями. Понабравшись в поездке какого-то интуитивного опыта, Витя уже предвидел дальнейшее охлаждение отношений с крёстным и потому живо интересовался любыми областями деятельности, куда можно было приложить свои таланты и силы. Ганджубеи, как вы уже догадались, фактически контролировали на тот момент книготорговлю города Киева. (Когда я говорю контролировали, это совсем не значит, что они на что-то влияли, просто у других представителей того же бизнеса в то же самое время составить братьям ощутимую конкуренцию не было ровно никаких возможностей). По завершении обеда, Витя сделал неожиданное предложение инвестировать некую довольно внушительную по тем временам сумму в бизнес братьев. Разумеется, Сева на протяжении почти что двух часов невзначай подводил его к такому решению, так что неожиданным оно могло казаться только для человека со стороны и в какой-то мере для самого нашего героя.

— История научила меня двум вещам, — сказал Сева, принимая пожертвования левой рукой, и одновременно отирая правым рукавом порыжевшие от никотина казачьи усы, — прощать долги и относиться к жизни бесшабашно. Предупреждаю — чтобы получить свои дивиденды, тебе придется поставить меня раком, а в сраку мне вставить ствол.

— Знаю, — повел бровью Витя, — ты знаешь, я, конечно, не достиг пока той мудрости, однако… Я тоже чему-то учусь. Я научился безропотно принимать хорошие советы от перспективных партнеров. Поэтому как ты сказал, так тому и быть.

Сева с высоты своего богатырского роста глянул на него искоса, хмыкнул, оценил по достоинству угрозу и… они ударили по рукам.

Каково же было изумление Ганджубея, когда буквально через несколько месяцев, прибегнув к помощи людей своего партнера Нечуева, Витя со свойственной педантичным натурам дотошностью выполнил худшие его рекомендации…

У Севы не было денег, чтобы заплатить проценты, и в качестве компенсации он предложил только что отгруженный из конотопской типографии тираж книги «Поваренная книга дзен-вуайериста». Первоначально речь шла всего лишь о части тиража, но Витя сделал едва уловимый знак ассистенту с пистолетом, тот надавил, продвигая дуло вовнутрь и стороны быстро пришли к согласию.

— Что за кухня и кого в ней с кем едят? — меланхолично поинтересовался Витя.

— Да так всего понемногу, чего нравится читающей теперь публике, — отвечал Сева, застегивая брюки. — Ты не пойми превратно, но раз ты уже в этом бизнесе, мы сами роем себе могилу, формируя вкусы, при которых лет через пятнадцать люди вообще перестанут читать.

— Интересная мысль, — кивнул Витя, — сам додумал или услыхал от кого? Ты тоже не принимай на свой счет — это мой дебют в книжном деле, и если проявлю слабину… Вообще-то ваш бизнес привлекает меня как раз отсутствием явного криминала.

Сева Ганджубей все-таки по натуре был рыцарем, а не аферистом. Поразмыслив всего-ничего он протянул нашему герою руку, на этот раз рукопожатие было вполне искренним. Братья и Витя стали полноправными партнерами, — Андрон мотался по Москве, выискивая ходовую литературу, Всеволод занимался сбытом, а Виктор — кредитованием. Бизнес его процветал, так что к началу следующего тысячелетия он сделался одним из самых известных в своем городе ростовщиков. Правда к этому времени его уже преследовало некое чувство неудовлетворенности…

[1] Татьяна Юрьевна сказала — трикстер

[2] Это аутентичное определение, введенное в дискуссионное поле ТЮ лично…

___

— То есть он разбогател? — уточнил кто-то из нас. — Один из немногих, кто нашел место в этом так изменившемся мире?

— Нет, — с некоторым сомнением в голосе отвечал студент, после длительного размышления. — Не назвал бы его благосостояние богатством. Разумеется, если сравнить с нами, ему удалось чего-то достичь. Во-первых, купил себе новую квартиру (старая вызывала слишком много воспоминаний), ездил на новый год в Крым, а на уикенд в Египет, пока поездки окончательно не опротивели… По основному роду деятельности ему приходилось постоянно мотаться сюда и обратно. Не доверял никому, по опыту зная — стоит предоставить людям возможность проявить себя, как тут же это самовыражение будет перенаправлено против вас же… Вместе с тем его не боялись, поскольку страх часто лишает подопечных способности ко всякому конструктивному действию. Испытывали некое опасение, не более того. Подлинное величие сильного (как сказано в одной из распространяемых братьями Ганджубеями книг), заключается в способности не демонстрировать свою силу понапрасну. Нельзя сказать, что Витя следовал этой максиме безотказно, но, в общем и целом, выходило у него вполне сносно. Так что он по праву в конце концов присвоил себе звание русского Бэтмена. Или украинского, если вам будет угодно. К этому времени, подобно культурному герою прелестной старушенции Татьяны Юрьевны, он, раздираемый между Киевом-западом и Москвой-востоком, окончательно утратил свою внутреннюю национальную идентичность. Внешне это выглядело как раз как окончательное увязание в таковой, — с обязательностью неравнодушного гражданина. Витя формально поддерживал все радикальные националистические проекты. И чем больше он проявлял подобную активность, тем неуклоннее размывалась внутренняя граница между своим западом и социально ему противопоставленным не-. Приезжая в Москву он часто выпивал с Джавдетовым — единственным на всей нашей земле подлинным неоевропейцем. И, одновременно, не то калмыком, не то узбеком. Витя стеснялся спросить, или опасался, зная по-настоящему вспыльчивый характер своего собутыльника.

В конце концов, кто сказал, что русский Бэтмен не может быть украинцем? Ведь русский не национальность, а крайне раздерганная между тем и этим форма существования восприимчивой души. А украинец — предельное проявление этой восприимчивости и раздёрганности… И если бы зябкая реальность время от времени не брала свое, наш Бэтмен несомненно однажды пришел бы к выводу, что только он является подлинным героем по существу, а американский герой комиксов всего лишь дешевая подделка… По счастью реальность хотя и не довлеет над нами, но периодически грубо хватает за ляжки, чтобы поставить на твердую изъеденную тысячелетним бездорожьем почву…

Время от времени Витя пробовал найти для себя другие, более творческие сферы деятельности. В самом финале века он открыл первый (кажется) в ближнем зарубежье ресторан ориентальной кухни, и тут же продал его, так как узнал про себя одну очень неприятную вещь. При всех своих фантастических способностях к социальной адаптации, Витя оказался совершенно неспособен организовать рабочий процесс…

Здесь, собственно говоря, и наметился кризис, о котором я четверть часа назад вскользь упомянул. Когда ему исполнилось тридцать, Витя отчетливо ощутил, что он стар, лыс, беден (это конечно же спорный пункт, но учитывая полное отсутствие каких-либо сбережений, можно с оговорками принять и его), одинок и несмотря на все свои героические способности абсолютно никчемен, так что после смерти отсутствующим потомкам совершенно нечего будет предъявить в оправдание его эфемерного существования. Такова, тщетно утешал он себя, судьба любого настоящего героя, личности, живущей в других, не подозревающих о его существовании… (Избавлю вас за неимением времени от раскручивания последнего тезиса).

И тут, когда уныние стало заполнять собой без остатка все его незначительное естество, судьба подкинула очередной нежданный подарок.

На зимние каникулы к нему приехал я. Вообще-то со времени нашего знакомства, состоявшегося за семь лет до того в следственном изоляторе (о нем упоминал рассказчик, если вы еще не догадались, — потому что именно я тот мальчик, которого привел к Вите отец Варнава), мы общались достаточно редко. Витя чувствовал себя чем-то обязанным мне, из-за моего брата, и тяготился этим чувством. Он вообще старался до определенного момента избегать всего, что могло напомнить о тех нескольких днях. Но время от времени пытался оказать мне ту, или иную неуклюжую услугу.

Я же в свою очередь совершенно по-дурацки винил его в том, что тогда произошло, не зная никаких подробностей. И его расположение принимал в штыки. Но произошло так, что по независящим от нас обоих обстоятельствах мы немного сблизились.

Я тогда изучал экономику, по рекомендации того же отца Варнавы, который утверждал, что углубление в богословские вопросы не всегда полезно, для молодого человека. (Он и теперь придерживается того же, да и я уже готов с ним согласиться, но получилось так, что время и место сами определили мой дальнейший выбор). И вот, будучи студентом-экономистом я оказался в столице Украины, где вынужден был попросить своего давнего знакомца Витю о ночлеге. Просто другие варианты отсутствовали. Находясь у него, я увидел подаренную когда-то Тишинским «Протестантскую этику» Вебера, а именно эту книгу я уже несколько месяцев безуспешно пытался купить.

— Почему бы тебе не одолжить её мне? — спросил я, разумеется, не подозревая, что держу в руках какой-то талисман, имеющий для обладателя особое значение. То, что книгу ни разу не за много лет не открывали не вызывало сомнений. У нее даже страницы оказались местами склеены.

На мое предложение Витя поспешно ответил отказом, но я натолкнул его на некую идею. Во-первых, извинившись что не может мне помочь, он тут же, после непродолжительного раздумывания, заверил меня, что скоро, — во-вторых, возможно найдет способ разрешить мои трудности.

Я пожал плечами. По правде, это был второй раз, когда я о чем-то искренне попросил его, а за эти годы он сумел своим поведением убедить меня в том, что действительно должен мне за что-то. Если честно, я был слегка раздосадован, и едва наметившиеся между нами признаки взаимопонимания исчезли…

А уже через две недели он разыскал меня в Москве, и вручил в подарок совершенно новенький экземпляр «Этики», которую сумел переиздать репринтным способом[1]. Новый тираж стремительно разошелся среди преподавателей и студентов, так что на следующий год последовала допечатка. С тех пор Бэтмен и ростовщик является по совместительству еще и независимым пиратом-издателем. Это несколько примирило его на сегодняшний день с неизбежными мыслями о смерти и тщетности наших биографий. Как-никак культурный деятель, плоды проектов которого пусть и анонимно внесут скромный вклад в образ (простите за чужой пафос) грядущих поколений…

Ну и окончательно примирило его с сегодняшним днём участие в недавних событиях, благодаря которым у нас вообще зашла речь о нем. В так называемой померанчевой революции. Витя проявил себя во всей красе, и даже с некоторой на этот раз материальной пользой. Так что и добавить больше нечего, хотя история может иметь свое продолжение, покудова мы живы. Поскольку только в романах можно поставить точку, — я как и вы не люблю открытых финалов.

Студент поднялся, собираясь направляться к выходу.

[1] Новый тираж был клоном того экземпляра-талисмана, включая выходные данные и год издания: 1991.

финальные аккорды

Обледенелые миры Пронизывает боль тупая... Известны правила игры. Живи, от них не отступая: Направо — тьма, налево — свет, Над ними время и пространство. Расчисленное постоянство... А дальше? Музыка и бред. Дохнула бездна голубая, Меж тем и этим — рвется связь, И обреченный, погибая, Летит, орбиту огибая, В метафизическую грязь.

Георгий Иванов, 1956

— А что, предвидя ваш восторг, спрошу, — подал голос Галактион, — к чему была вся эта нелепая история, где одно многословие, тупая азиатчина, оправдывающая нашу якобы вселенскую исключительность, и абсолютно ничтожнейший герой — ни рыцарь и совсем даже не трикстер, а просто отрыжка природы, которой мы зачем-то вынуждены сочувствовать… Я остаюсь при своём.

— Ты просто не можешь ему простить того, что жена твоя когда-то предпочла тебя ему, — сказал Степа, — а парень был очень хороший, и я бы даже сказал трогательный. Не отрыжка природы, а жертва системы.

— Пока мы все были заняты вселенскими вопросами, он честно пытался жить, — заметил я, — пускай даже у него не слишком хорошо…

Лучше бы я этого не говорил, умиротворенный крышей, образовавшейся нечаянно над головой. В самом ближайшем времени жизнь понаделала мне новых сюрпризов...

— А что с тем пари, которое Феликс выиграл у Тишинского? — поинтересовался кто-то из нас, — у этой загадки не будет ответа?

— Почему? — сказал из прихожей Альберт, так, если вы не догадались сами, зовут нашего молодого друга, — здесь как раз все просто. Они заключили пари на то гей наш герой или нет. Тишинский не только был уверен в положительном для себя ответе на этот вопрос, но и, испытывая к молодому человеку некие чувства, до конца продолжая надеяться на взаимность. Он, между прочим, до самой своей кончины слал Вите открытки в виде сердечек. На четырнадцатое февраля. Феликс поначалу вспылил, но будучи человеком от природы предприимчивым, сообразил, что наказать педрилу рублем будет нагляднее и даже доходчивее, поспорил с телеведущим на кругленькую (как ему самому казалось) сумму, а потом предоставил необходимые улики в свою пользу.

— В качестве улики, между прочим, не иначе как твою жену, Галактион, — прыснул в кулачок Степа, — интересно, не пытался ли Тишинский протестовать, ссылаясь на то, что Витек вполне мог быть латентен…?

— Пытался, но с Феликсом это не прокатило. Феликс предельно ясно выразил свою крайнюю неприязнь к гомосексуализму с его теориями, так что журналист во избежание обострения предпочел просто откупиться…

— Подозрительно, что кроме моей (как вы говорите) жены и еще одной особы, которая вскользь фигурирует как твоя, Вальтер, соседка, никаких женщин в истории больше не упоминается, — мстительно подчеркнул Харитоныч. — Может и правда с ними не все так чисто, включая сюда и эту гориллу Феликса?!

— Да нет, к слову, не пришлось, но Витя пользуется большим успехом у женщин, — сказал Альберт. — Пару раз был женат, я знаком с этой его Стеллочкой? Или нет, Леночкой. Но не складываются у него, как теперь говорят, отношения, слишком уж он серьезен и романтичен… И, между прочим, это негативно сказывается на его суперменском имидже. Помимо прочего, я хотел сказать…

— А контакты со спецслужбами? — исподлобья окинул нас умным пронизывающим взором Галактион, — что это вообще было? Розыгрыш?!

— Если и так, то чрезвычайно продолжительный, местами даже навязчивый, — ответил Альберт, который уже нетерпеливо топтался в дверях. — Человек, который называл себя альтернативной спецслужбой, поддерживал контакты как с Нечуевым, так и с Витей до самой своей загадочной гибели, которая произошла как раз в разгар декабрьских событий. Иногда он казался сумасшедшим, но чаще всего собеседники начинали верить, будто за спиной у него действительно кто-то стоит. Кто-то серьезный. Правда, когда он уходил, они начинали иронизировать над собственными параноидальными подозрениями и страхами. Потом всё начиналось по новой… Своей смертью он сумел навсегда оставить своих жертв в состоянии недоумения. Но я не люблю конспирологических теорий. Это не ко мне. Пора, а то к закрытию метро опоздаю.

Альберт попрощался и ушел. Вслед за ним стали подыматься и мои бывалые друзья…

Им еще надо было устраиваться где-то на ночлег.

март 2012–27 февраля 2013 г.