Мужское дело женского рода

Глава 1. Туман.

Любите ли вы собирать грибы? Я — безумно. Мне нравится сам лес, его глубокая тишина, в которой можно отдохнуть от городского гвалта. По лесу здорово идти одному, хотя, если честно, бывает немного жутковато; зато такая прогулка неспешна и глубока. А можно отправиться с компанией, но тогда поход рискует превратиться в выматывающее мероприятие.

Хуже всего — ходить за грибами с дядькой. Он считал, что бродить бесцельно — пустая трата времени. Его метод напоминал военную операцию: заехать в определённое место, «выкосить» поляну и мчаться по делам, которых дома всегда куча. Гиперактивный трудоголик, он и в лес являлся как на работу. Наш поход с ним превращался в стремительное прочесывание зарослей. Выйдя на опушку, он тыкал пальцем в карту, и начинался настоящий бег с препятствиями. Спина быстро становилась мокрой, язык буквально ложился на плечо.

Он шёл широким шагом по выбранному пути, а я бежал параллельно, метрах в тридцати, едва поспевая. Мы охватывали взглядом широкую полосу, и вероятно, пропускали мелкие одиночки, но наша цель была иной — найти «плантацию», густо усеянную грибами, чтобы быстро «скосить» её и двигаться дальше. Если я находил что-то и задерживался, то потом приходилось нагонять его бегом, ориентируясь на его оклик.

За три-четыре часа мы успевали обойти огромные площади и возвращались к машине, загруженные под завязку пятидесятилитровыми рюкзаками. А потом, до полуночи, а то и за полночь, чистили добычу. Грибы мы сушили на сетке, натянутой над раскалённой буржуйкой, от которой мощный поток тёплого воздуха быстро вытягивал из них влагу. Утром сушёные грибы ссыпали в мешок, и мы снова ехали — уже на другую «плантацию». После чистки маслят и подосиновиков пальцы становились багрово-чёрными, и эта чернота не поддавалась никакому мылу.

Сезон короток, как говаривал дядька, и нужно было успеть. Свои плантации он создавал сам: примечал лесные массивы, оценивал освещённость, запоминал, попадались ли там грибы раньше. Затем следовал посев. Переспелый гриб он размалывал в мясорубке, заливал водой, добавлял ложку сахара и дрожжи. После брожения этот раствор разбавлял в пятидесятилитровой бочке, с громадным усилием в одиночку затаскивал её в лес и поливал выбранное место. Через год-другой грибы там «выстреливали», и оставалось только собрать урожай.

Сушёную добычу он отвозил в столичные рестораны, с которыми сотрудничал долгие годы. Вырученных денег хватало, чтобы безбедно прожить до следующего сезона. С покупателями он был честен, никогда не подсовывая червивые грибы, хотя знал, что в общей массе те бы никто не заметил. Мы тщательно перебирали всё, и на сетку шли только качественные, чистые ломтики. За это качество рестораны его и ценили, платя хорошие деньги.

Мне же этот конвейер был не по душе. Я предпочитал неспешную прогулку с палкой в руке. Идёшь медленно, успеваешь заметить птицу, отыскать под листвой одинокий гриб, а выбравшись к лесному озерцу, присесть на траву, отдохнуть, съесть бутерброд, а в жаркий день — и искупаться. Вот такое времяпрепровождение — моё.

Офисные будти текли, как заевшая пластинка: один и тот же код, одни и те же лица в мониторе, один и тот же вечерний сериал фоном. Даже поездка на шашлыки, этот священный ритуал выходного дня, чувствовалась как другой виток той же карусели — те же шутки, те же тосты, тот же привкус отпущения, который к утру выветрится. Всё было до тошноты знакомо, и именно от этого предсказуемого комфорта мне отчаянно хотелось сбежать.

В тот день мне не повезло. Мы с друзьями выбрались на шашлыки: три машины, палатки, костёр, много мяса, водка, песни под гитару и снова водка. К двум ночи самые неугомонные угомонились, а я остался сидеть у костра. На небе не было ни облачка, и звёзды мерцали ярко и бесшумно. Я растянулся на траве и любовался этой картиной. Перед самым рассветом небосвод начали чертить строчки падающих звёзд. Да, я знаю, что это сгорают в атмосфере метеориты или обломки спутников, но куда приятнее думать, что это именно звёзды, и, загадав желание, верить, что оно сбудется. Я и загадал. Мне хотелось, чтобы что-то изменилось.

Лежа на траве, я поймал себя на мысли: а не пройтись ли по округе? Может, грибов насобираю? Супчик с похмелья друзьям будет самое то. Долго не собирался: нож, пакет, пара бутербродов — и в путь.

Сначала идти было легко, но вскоре я спустился в низину, подёрнутую лёгким туманом. Я подумал, что сырость сулит грибные места. Однако, едва я оказался внизу, туман начал стремительно сгущаться, и через пару минут всё вокруг погрузилось в молочно-белую мглу.

Со мной такое было однажды в детстве, в горах Кавказа. Мы с соседской девочкой пошли за цветами и попали в подобную мглу. Она тогда сказала: «Всё, не успели. Садимся и ждём. Идти опасно». Мы так и отсиделись. Сейчас же я был не в горах, а в низине, и решил не ждать, а выбираться. Шёл, шёл, но белесая пелена не кончалась. Меня охватила паника, когда я понял, что, вероятно, сбился с пути. Я судорожно подавил страх и с облегчением вздохнул, услышав вдалеке гудок автомобиля. Ориентируясь на звук, я пошёл вперёд, и вскоре туман стал редеть.

Я вышел из леса, но открывшийся вид меня ошеломил: вместо нашей поляны с палатками передо мной была незнакомая дорога. Сотовый не ловил, и я решил просто идти по ней, надеясь встретить кого-нибудь.

Сзади послышался шум мотора. Я обернулся и остолбенел. По дороге двигался монстр, а не автомобиль: длинный, как лимузин, но с шестью колёсами, с капотом, похожим на забрало, и обтекаемыми крыльями. Машина притормозила рядом. За рулём сидела блондинка атлетичного сложения, которая смотрела на меня, явно ожидая реакции.

— Забирайся, подвезу, — сказала она, видя моё замешательство.

Честно? Я оробел. Девушка была вдвое крупнее меня, с бицепсами, как моё бедро. Её короткие волосы, крупная золотая серьга в ухе и массивная цепь на груди дополняли впечатление.

— Да не бойся, подкину в целости и сохранности, — повторила она.

— Я не боюсь, — ответил я, пытаясь сохранить достоинство. — Мне только спросить. Я с друзьями тут отдыхал, немного заблудился. Мне бы сориентироваться.

— Смотри сам. До ближайшего жилья часа три ходьбы в любую сторону. Я в Москву еду, могу подбросить. Через полтора часа будем на месте, если пробок не будет.

— За полтора часа? Мы же вроде под Питером?

— Тебя что, спиртное так ударило? Это Подмосковье, не Питер. Прыгай, разберёмся. Могу к вокзалу подбросить, там вечером есть поезд на Питер.

Я залез в машину.

— Я Максим, — представилась она, протягивая крупную мозолистую ладонь.

— Алекс, — ответил я, и моя узкая ладонь почти утонула в её руке. К её чести, рукопожатие было удивительно осторожным, почти нежным.

Тревога впервые кольнула меня, когда навстречу стали попадаться машины — ни одной знакомой модели. Я достал телефон, но на экране не было ни единой палочки сигнала.

Водительница с любопытством наблюдала за мной.

— Не ловит, — растерянно произнёс я.

— А что должно было случиться? — переспросила она, и в её глазах мелькнул не просто интерес, а пристальный, почти профессиональный анализ.

— Хотел друзьям позвонить.

— Да? Любопытно. Чья разработка?

— Это Sony. Японская, но собрана, наверное, в Китае.

— Китайская? Не слышала про такое. Какого клана?

— Клана? Ну… обычная «Сонька».

— Клан Сонь Ка? Не слышала про такой, — она на мгновение задумалась, бросив на меня оценивающий взгляд. — Странно. Обычно по артефактам всё сразу понятно. Ты... интересный случай.

Диалог повис. Я тупил, пытаясь осмыслить её вопросы, а она, видимо, мои ответы. За окном мелькали сначала коттеджи, потом пятиэтажки. И тут я удивился снова: насколько хватало глаз, не было ни одного высотного здания.

— А мы в каком районе? — Химки. — Странно, ничего не узнаю.

Вскоре мы остановились. — Ну, приехали. Вокзал, — она указала на арочное здание, застеклённое с вершины до низа. Оно не было похоже ни на один вокзал, который я знал. — А касса где? — Вон там. — Спасибо.

Я подошёл к окошку. — Мне до Питера, один. Можно по карте?

Кассир, суровый мужчина, буркнул, не глядя: — Молодой человек, вы бы ещё подорожником расплатились. Деньги давайте.

— А сколько? — Сто тридцать рублей. Всё по тарифу.

Цены как из прошлой жизни. Я протянул ему две сотенные купюры. Он посмотрел на них, потом на меня.

— Ну? — не выдержал я. — Денег не вижу. Вижу фантики. Нет денег — нет билета. — Да вот же они! — А ну марш отсюда, мошенник! Полицию вызову!

Я отошёл от кассы, и мир на мгновение поплыл. Не из-за алкоголя — тот давно как ветром сдуло. Почва под ногами, ещё вчера казавшаяся такой твёрдой и незыблемой, уходила из-под ног, словно зыбучий песок. Всё было неправильно, тихо и безумно неправильно. Я застыл, не зная, что чувствовать: леденящий страх, недоверие к собственным глазам или азарт первооткрывателя, нечаянно ступившего на берег не той планеты.

Я заметил, что машина Максим ещё не уехала; она разговаривала с кем-то, кто активно жестикулировал. Я подождал, пока незнакомец не ушёл, и подошёл.

— Ну как? Билет? — спросила она. — Нет. Говорят, деньги не те. — Я снова достал сотенные. — А ну, покажи. — Она взглянула на купюры. — Нет, деньги они не такие. Вот это — деньги.

В её ладони лежала огромная монета, сантиметров семь в диаметре. На ней был отчеканен женский профиль в короне, а на обороте — парящий орёл и дата: «7527 год».

От неожиданности у меня подкосились ноги. Я начал падать, но Максим, двинувшись с поразительной скоростью, подхватила меня на руки. Обойдя машину, она бережно усадила меня в кресло пассажира. Мда… Меня ещё никогда не носили на руках девушки. С одной стороны, было непривычно и даже немного дурно от высоты, с другой — её руки сжимали меня крепко и аккуратно, не давая упасть.

— Я так понимаю, уехать ты не можешь, — констатировала она, и в её голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта. — Денег нет, с друзьями не связаться. Всё верно? Я лишь молча кивнул, глядя в окно на чужой, непохожий вокзал. — Значит, поедем ко мне. Там и разберёмся.

Она тронула с места, и огромный автомобиль плавно рванул вперёд, увозя меня от прошлой жизни в моё новое, совершенно непредсказуемое «сегодня».

И мы поехали.

Глава 2. Новые знакомые.

За окном автомобиля проплывала Москва, но до боли чужая. Мимо проносились машины незнакомых марок, а здания поражали архаичным, но величественным обликом, напоминавшим ампир: высокие этажи, пышные барельефы, строгие колонны и лепные карнизы. Повсюду виднелись пилястры, грифоны, сфинксы и львиные лапы. Вскоре многоэтажки сменились ослепительно-белыми особняками, утопающими в зелени парков. Под колёсами мягко шуршал качественный асфальт.

Мы ехали молча. Я пытался осмыслить происходящее, а Максим, сосредоточенно глядя на дорогу, украдкой, как ей казалось, бросала на меня короткие взгляды. Наконец мы свернули к реке и въехали на территорию одного из таких поместий.

С парадного крыльца сбежали две близняшки лет семи-восьми и с радостным визгом: «Тётя Максим приехала!» — понеслись к нам. Обе были в аккуратных синих туниках, облегающих шортиках, гольфах и ботиночках с высокой шнуровкой. Длинные волосы девочек были стянуты в хвосты лентами разного цвета. Одна из близняшек с разбегу прыгнула Максим на руки, вторая, не успев, обхватила её ногу и повисла на ней.

— Тётя, а ты нам что-нибудь привезла? — Конечно, как и обещала, — ласково ответила Максим.

Было странно видеть столько нежности со стороны этой мощной женщины. Я не знал, что делать, и нерешительно топтался у машины. Максим повернулась ко мне, обращаясь к близняшкам:

— Мальчики, у нас гость. Познакомьтесь, это Алекс. — Алекс, а это мои племянники, Даня и Валя.

Близняшки синхронно произнесли: — Здравствуйте, Алекс.

Нет, я всё понимаю, веяния времени и всё такое… Но с детства приучать парней к платьям — это, по-моему, перебор.

Дом был двухэтажным, с большим круглым холлом и мраморными лестницами, расходившимися наверх. Интерьер, отделанный дорогим лакированным деревом, металлом и стеклом, дышал безупречным вкусом и основательностью.

— Пойдём, я покажу тебе твою комнату, а то ты на ногах еле стоишь, — сказала Максим.

По пути мы прошли мимо закрытой двери, из-за которой доносились звуки сложного фортепианного этюда. — Это Алиса, старшая дочь моей сестры, — пояснила Максим. — Готовится к поступлению в Академию Искусств. Девочка очень перспективная.

— А что... что ждёт Дани и Валю? — осторожно спросил я. — Их будущее зависит от того, насколько хороших жён они себе найдут, — без тени иронии ответила Максим. — Сейчас главное — привить им послушание, аккуратность и основы домоводства. Мама нанимает им лучших учителей по этикету и музыке. Красиво вышивать и поддерживать беседу — вот их главные орудия в будущем.

Комната, которую мне выделили, оказалась большой и светлой. — Располагайся. Через пару часов будем ужинать.

Максим показала мне, где находится душ, туалет, кухня и столовая. Дом мне понравился — во всём чувствовались основательность и порядок.

Чистой одежды у меня, разумеется, не было, и после душа пришлось натянуть своё ношёное. Не то чтобы оно было грязным — я всегда старался быть аккуратным, — но от рубашки всё же исходил лёгкий запах пота. Разглядывая себя в зеркало шкафа, я заметил в отражении две любопытные мордашки, подглядывавшие за мной в щель двери. Близнецы старались быть тихими, но это у них плохо получалось.

— Заходите, чего там прячетесь, — сказал я, не оборачиваясь. — А мы и не прячемся, — почти синхронно ответили они. — Мы вас звать пришли. Ужинать. — Ну раз зовёте, тогда пошли.

Ужинали в столовой за большим прямоугольным столом. Во главе сидела Татьяна, справа от неё — Максим, напротив — я, рядом с Максим — девочка лет одиннадцати (та самая Алиса, как я понял), а ближе к выходу — знакомые близнецы. Нам прислуживала женщина в брючном костюме, но её имени я не знал — представлять меня ей не спешили.

В начале ужина я растерялся при виде стройных рядов ложек и вилок, лежащих по обе стороны от тарелки. Нет, я не бескультурный, знаю, что вилку держат в левой руке, а нож — в правой, но на этом мои познания заканчивались. Мою растерянность заметили близнецы. Они тихо захихикали, а затем один из них принял важный вид, медленно взял нужные приборы и положил их перед собой, демонстрируя готовность начать трапезу. Я повторил за ним.

Ужин прошёл в почти полном молчании, которое нарушалось лишь перешёптыванием и смешками близнецов. При смене блюд они снова знаками подсказывали мне, какие приборы брать. Взрослые не обращали на это внимания, они просто ели и разглядывали меня. Под их пристальными взглядами я, кажется, даже покраснел.

Когда подали кофе и десерт, тишину нарушила Татьяна: — Алекс, Максим ввела меня в курс дела, но я бы хотела услышать вашу историю из первых уст. Разрешите немного помучить вас вопросами? — Да, конечно, спрашивайте, — ответил я. — Как вы оказались на дороге в одиночестве? — Я был не один, а с друзьями. Мы поехали в лес с ночёвкой, жарили мясо, пили, пели песни. Утром я пошёл за грибами, попал в густой туман, вышел на звук к дороге и встретил Максим. Почему я оказался под Москвой — не понимаю. Мы были совсем в другом месте. Пытался купить билет на вокзале, но у меня не приняли деньги. Честно говоря, я вообще ничего не понимаю. Не узнаю машины, не узнаю Москву, хотя бывал здесь много раз. Не понимаю, где я нахожусь. Вот и всё.

С последними словами я чуть не сорвался — так стало жалко себя самого, что на глаза навернулись слёзы. Но я сдержался — всё-таки мужчина.

— Алекс, не расстраивайтесь, — мягко сказала Татьяна. — Поживите пока у нас. Уверена, всё прояснится. Скажите, когда вы принимали душ, не заметили на теле синяков? Может, травму головы получили? — Нет, ничего такого. — Это хорошо. — А что в этом хорошего? — осторожно поинтересовался я. — Хорошо то, что вы живы, не избиты, не ограблены и не выброшены на дорогу. И голова цела. А с ситуацией мы разберёмся. Потребуется время, но я уверена, что во всём разберёмся.

Она помолчала, разглядывая меня. — Вещей у вас нет, но мы подберём вам что-нибудь из того, что есть. Потом съездите в город, купите новое. Кстати, покажите-ка мне ваши деньги.

Я протянул ей смятые купюры. Она покрутила их в руках, внимательно разглядывая, и вынесла вердикт: — Никогда таких не видела. Это точно деньги? — Да, — ответил я. — Других у меня в руках не было. — Ну, то, что у парня никогда нормальных денег не было, — хмыкнула она, — в это я легко верю. — Мама, — с укором сказала Максим. — Да ладно, мальчик уже взрослый, понимает шутки.

Татьяна снова повернулась ко мне: — Максим говорила, у вас была какая-то странная вещица от… Сонь Ка? Не покажете?

Что могло быть странного в телефоне? Я достал его, разблокировал и протянул Татьяне. Та покрутила аппарат в руках, потыкала в иконки, хмыкнула и вернула его. — И что это такое? Что оно делает?

Тут я окончательно растерялся. Всё, приехали. Либо у меня поехала крыша, либо меня разыгрывают с невероятным размахом, либо… либо это и вправду другой мир. Эврика! Всё сходится! Я вспомнил, как на Кавказе, сидя в тумане с той девочкой, слушал её истории о людях, бесследно пропадавших в таких же туманах.

— Это смартфон. Многофункциональное устройство. Позволяет общаться, узнавать новости, играть. В общем, много для чего. — Любопытная вещь, — заметила Татьяна. — Алекс, если вам не трудно, позже покажете, как он работает? — Конечно.

О своих догадках про туман и перемещение между мирами я промолчал. Вдруг это всё-таки крыша поехала? Надо сначала осмотреться.

— Алекс, не спешите уходить, — сказала Татьяна, когда я собрался было подняться в свою комнату. — Протокол, конечно, велит дать гостю отдохнуть, но ваш случай исключительный. Прошу, посидите с нами в гостиной. Даня, Валя, Алиса — пора наверх, готовиться ко сну.

Дети, не споря, синхронно встали, поклонились взрослым и молча вышли. Я заметил, как плечи близнецов немного поникли — явно они надеялись подольше понаблюдать за диковинным гостем.

— У нас в доме чтут дисциплину, — заметила Татьяна, следуя за моим взглядом. — Детей, особенно мальчиков, с детства приучают к порядку. Это для их же блага.

В гостиной Максим разлила по бокалам густой, тёмный напиток, напоминающий коньяк. Я машинально потянулся к бокалу, но моя рука оказалась не первой. Максим и Татьяна уже подняли свои. — За удачную находку, — провозгласила Татьяна, и мы осушили бокалы залпом. Напиток обжог горло приятной тяжестью.

Максим и Татьяна странными взглядами посмотрели на меня.

— Алекс, не принято, чтобы мужчины пили первыми или наравне с женщинами, — тихо, но твёрдо сказала Максим, заметив моё замешательство. — За общим столом — только по особому разрешению.

Я почувствовал, как по моим щекам разливается краска. Это мелкое правило, как удар хлыста, чётко обозначило моё новое, подчинённое положение.

Спать я не мог. Переваривая всё увиденное и услышанное, я спустился на кухню за водой. Там, за столом с чашкой чая, сидела та самая женщина в костюме. Она читала что-то на планшетном устройстве, но отложила его, увидев меня.

— Простите, я не помешал? — Ничуть, — её лицо оказалось не таким строгим, как днём. — Садитесь. Не спится, новоприбывший? Не удивительно. Я — Ирина, домоправительница.

Она налила мне стакан воды. Я заметил, что её руки покрыты старыми шрамами, а взгляд — спокойный и оценивающий, как у отставного офицера. — Вы... вы служили? — рискнул я спросить, указывая на шрамы.

Ирина коротко улыбнулась. — Двадцать лет в Имперской Гвардии. Ранение, комиссия. А здесь порядок поддерживать не сложнее, чем во взводе новобранцев. — Она внимательно посмотрела на меня. — Вы для них диковинка. Дикий зверёк из неизвестного леса. Будьте осторожны. Доброта Татьяны искренна, но она, прежде всего, глава семьи. А интересы семьи у нас превыше всего.

Этот короткий ночной разговор всколыхнул во мне новую волну тревоги. Даже «прислуга» здесь оказывалась бывшим солдатом, а я был не просто гостем, а «диковинкой». Вернувшись в комнату, я подошёл к окну. Первые лучи солнца уже золотили верхушки деревьев в парке. Внутренний двор был пуст, и в тишине утра моё положение ощущалось особенно остро. Я был здесь совершенно один, в мире, где все правила были вывернуты наизнанку, и где моя мужская сущность, похоже, не стоила ровным счётом ничего.

Глава 3. Что надеть?

После ужина мне не сиделось на месте, и, с разрешения Максим, я решил пройтись по саду. Территория была большой, не гигантской, но основательной, ухоженной. Мне сразу приглянулся уголок, засаженный хвойными: несколько величавых кедров мягко покачивали вершинами, а рядом, будто по линейке, выстроились ели с голубоватым отливом хвои. Всю эту красоту гармонично пересекали ухоженные дорожки, обрамлённые подстриженными кустами, которые образовывали небольшой, но затейливый лабиринт.

Одна из тропинок вывела на спортивную площадку, где близнецы играли в бадминтон, а их старшая сестра отрабатывала удары по манекену. Её ноги мелькали, как ножницы, а звонкие хлопки по коже манекена отдавались в вечернем воздухе. Она ловко пригибалась с поворотом, имитируя уход от атаки, и снова шла вперёд, нанося серию быстрых ударов ногами и руками в защитных перчатках. Я никогда не был фанатом физических упражнений, и, глядя на её яростную работу, невольно поёжился, представив себя на месте того манекена. Близнецы, заметив меня, весело перешепнулись, бросили ракетки и побежали ко мне, в то время как девочка лишь на секунду бросила на меня краткий, ничего не выражающий взгляд, прежде чем продолжить методично лупить безответную жертву.

— Дядя Алекс, а почему ты так странно одеваешься? — послышалось то ли от Дани, то ли от Вали. — Повседневно брюки носят только девушки. Алекс, ты извращенец? — с детской непосредственностью и любопытством спросил второй, и две пары глаз уставились на меня, замерши в ожидании ответа. — Почему извращенец? — А мы подслушали разговор на кухне. Там наша повар, тётя Ольга, говорила, что ты такой нежненький, слабенький и одет как женщина. И что руки, шея, лицо, волосы не ухожены, а для мужчины это важно, а ты «неухоженный», и какой-то страшненький. И что наверное ты извращенец. — Мне кажется, наоборот, это вы странно одеты. — Нет, мы правильно! — перебили они меня. — Нам учитель говорил, что важно правильно выбирать одежду, так как встречают по одёжке. Важно создать правильное первое впечатление. А ещё он говорил, что брюки носят только женщины или же при верховой езде. У тебя сейчас не конная прогулка, значит, ты одет неправильно. — А во-вторых, у меня другой одежды нет, — попытался я продолжить свою мысль. — Ой, точно! — всплеснули они руками. — Тётя Максим же нам поручила помочь тебе с одеждой, а мы забыли! Пойдём скорее!

Взяв меня за руки с двух сторон, они поволокли меня в дом. Мы прошли в комнату их отца, близнецы усадили меня на софу и нырнули в глубину громадного шкафа, заполненного самыми разными вещами. Они доставали очередной предмет, коротко обсуждали его между собой, прикидывали, как это будет сидеть на мне, что-то решительно откладывали в сторону на примерку, что-то с сомнением прятали обратно в недра шкафа. Горка одежды на диване росла. Конечно, была приятна такая искренняя забота, вот только смущало одно: вещи были явно женскими. Здесь были юбки, платья, сарафаны, лёгкие разноцветные рубашки, гетры, гольфы. Единственное, что показалось мне мужским в этой груде, это было нижнее белье. Нормальные, привычные трусы. Хотя нет, я поспешил — мелькнули и стринги. Последним в общую кучу полетела ночная сорочка из тонкого блестящего шёлка.

— Вот, готово. Дядя Алекс, примерь это. Это должно тебе подойти. Это папино. Правда, он покрепче тебя будет, но если что-то будет слишком большим, то мы булавками всё приколем по фигуре. — Парни, мне кажется, вы немного ошиблись. Это мне не подойдет. Я даже мерить не буду. А где Максим? — Ну как же, — лица их вытянулись от расстройства, — должно было подойти. Папа немного раздался в последние годы, но вот это — то, что ему подходило, когда он, как мама говорила, был как тростиночка. — А тетя Максим с мамой в кабинете что-то обсуждают. — Замечательно. А где у вас кабинет? Кто покажет?

Кабинет оказался в другом крыле дома. Так же, как и всё вокруг, он блестел лаком деревянных панелей, только здесь они были темнее, почти чёрными. В стенах были устроены шкафы с книгами, стоял массивный письменный стол, несколько стульев, стеклянный столик и пара удобных кресел возле камина. Женщины сидели в этих креслах, в их руках дымились трубки, а в воздухе витал густой, терпкий аромат табака. При нашем появлении они замолчали, и в этой внезапной тишине мои слова прозвучали особенно громко.

— Татьяна, Максим, я благодарен вам, что вы меня приютили, но, мне кажется, мне не нравится эта затянувшаяся шутка.

Женщины с искренним удивлением посмотрели на меня, однако молчали, явно ожидая продолжения. — Я понимаю, что у всех свои тараканы в голове, что мальчишек вы одеваете в девчонок как хотите, я понимаю моду на гендерное равенство, толерастию, но я-то не такой. Я нормальный мужик. И предлагать мне платья поносить, это как-то перебор, как мне кажется.

Я выдохнул. Всё, высказался. — Алекс, — немного помолчав, спросила меня Максим, — а в чём, собственно, проблема-то? — Да в том, что я нормальный мужик! Я ношу брюки! — Но, Алекс, — вступила в разговор Татьяна, — вы сейчас же не в походе, не на конной прогулке, уместнее надеть юбку же. Мне кажется, что брюки всё же не очень подходят мужчине. У вас стройные красивые длинные ноги, зачем прятать такую красоту?

Кажется, мы уткнулись в глухой барьер непонимания. Кажется, различия между мирами оказались несколько большими, чем мне показалось вначале. — Татьяна, Максим, мне нужно с вами серьезно поговорить.

Татьяна молча посмотрела в сторону близнецов, и те, словно по мановению волшебной палочки, просто испарились, оставив нас втроём. — Татьяна, Максим, мне кажется, что я не из вашего мира, — как в холодную воду прыгнул я, открывая все карты. — Мне кажется, всё дело в тумане. Понимаете, падали звезды, и я загадал желание хоть что-то изменить в своей жизни, потом попал в туман, а потом оказался здесь, возле дороги. Понимаете? Я ничего не узнаю. Мне кажется, что моё желание исполнилось, и я исчез из своего мира и попал в ваш, параллельный мир. У нас всё не так. У нас мужчины носят брюки, у нас Москва застроена высотками, у нас нет столько парков и зелени на улицах, у нас есть смартфоны, и модели машин совсем другие, и деньги другие. Всё иное. Понимаете?

Мой эмоциональный монолог был внимательно выслушан. Пару минут женщины молчали, обдумывая услышанное, и потом Татьяна, как старшая, вынесла вердикт: — Алекс, мне кажется, что всё проще. Насколько я знаю, волшебства не существует. Вы знакомы с принципом бритвы Оккама? — Да, знаком. «Не следует множить сущее без необходимости». — Верно. Так вот, исходя из принципа бритвы Оккама, мне кажется, что имеет место какое-то воздействие на ваши воспоминания. Гипноз или что-то подобное. Скорее, вы жертва какого-то психологического эксперимента. В это верится больше, чем ваше предположение, что вы попали из параллельного мира. — А как же деньги, смартфон? Вы же видели, у вас такого нет! — Это может быть подделкой. Может быть, это разовые вещи, созданные именно для того, чтобы убедить вас, или нас, в том, что то, что вы рассказываете про параллельный мир, является правдой. — Но как же так... — растерялся я, — а мои знания? Я уверен, что очень многое в моих воспоминаниях отличается от вашего! — Внушить можно всё. Помню забавный случай у нас в части был. К нам перевели майора, очень вредную бабу, так она всех так достала мелкими придирками, что хоть на стенку лезь. И вдруг она пропала на неделю, а потом появилась на рассвете. Так рассказывала такоё! Что её похитили инопланетяне, что она летела на тарелке сквозь галактику, что над ней ставили опыты. В общем, в дурку её перевели. Только через год наша кэп призналась, что тогда произошло. Её подсыпали парализующее, потом, когда она оцепенела, забрали её и транспортировали на носилках в подготовленную цистерну. Чтобы она не могла ничего путём рассмотреть и никого не узнать, светили ей в глаза лампой весь путь, и надели на себя комбинезоны химзащиты и маски. В бочке обклеили стены фольгой, приварили тамбур, якобы переходной шлюз, приварили иллюминатор, на него стекло поставили с картинкой звездного неба. Периодически подавали усыпляющий газ, а когда она вырубалась, меняли заставку, якобы летит сквозь космос. Потрясли цистерну немного, покатали по кругу на тяжеловозе, вот и весь полет. Ржали все очень долго. Может, и с вами кто-то подобным образом поступил? — Алекс, давайте не будем спешить, — мягко сказала Максим. — Давайте попробуем разобраться с тем, как вы там очутились на дороге. Может быть, появятся какие-нибудь следы, проясняющие ситуацию. Может быть, кто-то начнет вас разыскивать. Да и мы подадим заявление о вас, что, мол, нашлась потеряшка.

Вроде её слова, её рассуждения звучали разумно и логично. Я даже как-то засомневался, а не приснилась ли мне на самом деле вся моя прошлая жизнь. — А что мне сейчас делать? — спросил я, чувствуя себя совершенно растерянным и потерянным. — Ничего особенного. Пока просто жить. Даня и Валя вам помогут. Попытайтесь не сопротивляться, поверьте, никому здесь не интересно выставлять вас идиотом. — Но как же так? Они же предлагают надеть мне то, что я не могу! — А почему не можете? — Да потому что я мужчина! — Да, мужчина, и что? — Мужчины не носят платья! Мужчины носят брюки! — Мда, Алекс, вы только не волнуйтесь. Скажите, вы изучали историю? — Конечно, изучал. — Хорошо, тогда скажите, в древнем мире Греции и Рима что носили мужчины? — Мммм. Хитоны, туники, — лихорадочно вспоминал я картинки из школьного курса истории. — Верно. Хитоны и туники. А когда и у кого появились брюки? У кого была нужда иметь свободными обе ноги? — Не помню. — Алекс, брюки нужны были кочевникам. Ткань или кожа брюк защищала ноги и промежность человека от конского волоса, от потёртостей, от пота животного. Городским жителям это не нужно было. Тоги, туники, хитоны носили все, без деления на пол. Возражения по этому факту есть?

Звучало всё логично и с моими собственными воспоминаниями школьного курса не противоречило. — Да, — согласился я, — всё так. — Хорошо, продолжим. Итак, Рим пал под ударами Аттилы. Её всадницы прошлись разрушительно от границы и до границы Римской Империи. Рим пал и началась череда веков, когда армии топтались на небольшом пяточке Европы, деля землю павшего колосса. — Подождите. Аттила же был мужчиной, я точно помню. — Алекс, давайте пока предположим, что у вас ложные воспоминания. Вот смотрите, в шкафах стоят книги по истории. Им уже по многу лет, посмотрите по их состоянию. Я не буду вас переубеждать, просто полистайте их. Уверяю, в них вы тоже найдете, что Аттила была женщиной и её легионы тоже были женскими. Так вот, продолжу: походы варваров привели к закреплению в разделении одежды. Женщины стали носить брюки. Они всегда были наготове вскочить в седло и отражать удары противника. У мужчин же такой необходимости не было, они продолжали носить тоги и хитоны. Мода, желание выделиться привели к тому, что более богатые мужчины носили целые полотнища на своем теле. А более бедные одевались просто, и это просто могло быть рубищем. Вы знаете, что такое рубище? — Конечно знаю, ветхая изношенная одежда. — Не совсем так. Нет, сейчас рубище может быть ветхой одеждой, а первоначально рубище — это прообраз платья: в куске ткани прорубали горловину и подпоясывали на талии. Дети же бегали голые, и получить одежду, то же рубище, для них было символом того, что они становились взрослыми. Опять-таки, повторюсь, мужчинам штаны были не нужны, они не проводили месяцы на конях в походах. Алекс, ну попытайтесь представить мужчину в юбке. Наведённая память, мне кажется, вещь ненадёжная. Думаю, у вас наверняка хоть какой-то отблеск, тень воспоминаний должен остаться.

Я покопался в голове, но, кроме шотландцев в килтах, никого не вспомнил. Хотя... Были же ещё индусы в чём-то таком бесформенном, наподобие тоги, арабы в длиннейших одеяниях белого цвета, кажется, кандура называется, и японцы в кимоно. Пришлось согласиться: мужчины носят одеяния, похожие на юбки и платья, и ничуть этого не стесняются. Наоборот, носят эту одежду с достоинством и выглядят при этом мужественно. Даже помнилась шутливая песенка была про шотландцев, не носящих трусов, которые мужественно заголяют зад и пугают им противника. — Ладно. Ваши слова вроде логично звучат. Представлю себя шотландцем в килте. — Вот и замечательно. Первый шажок сделан. Идите, Алекс, переодевайтесь. И ещё раз повторю, здесь вам никто ничего плохого не желает. Всё будет хорошо.

Близнецы, стоявшие, думаю, за дверью и всё подслушавшие, встретили меня торжествующе. — Ладно, ваша пока взяла. Пойдемте, посмотрим, что вы там мне на выбирали.

Перед зеркалом меня охватило странное чувство раздвоения. Узнавая собственное лицо, я не узнавал себя в костюме. Мягкая хлопковая рубашка с кружевными манжетами, тёмно-синий килт до колен, гетры и лаковые лоферы — всё это вместе напоминало костюм для гольфа из старинного фильма. Я покрутился перед зеркалом, и мне стало не по себе — не от тесноты или зуда ткани, а от щемящего чувства, будто моё привычное «я» тихо растворяется в суровых правилах этого чужого мира.

Желание выйти из комнаты, из этого зазеркалья, стало непреодолимым. Мне нужно было глотнуть воздуха, пусть даже и этого, чужого. Я вышел в сад через боковую дверь, надеясь остаться незамеченным. Вечерний воздух был прохладен и влажен, пахло мокрой землёй и цветущим жасмином. Первое, что я ощутил, — это непривычная свобода для бёдер и коленей, и одновременно — щемящее, неприятное чувство уязвимости. Лёгкий ветерок, которого я бы никогда не заметил в брюках, теперь гулял по моим голым икрам, заставляя кожу покрываться мурашками.

Я сделал несколько шагов по гравийной дорожке, и шуршание камней под подошвами показалось мне неестественно громким. Мой слух, обострённый внутренним стыдом и неловкостью, улавливал теперь каждый звук. Сзади послышался скрип колеса тачки. Я обернулся: по параллельной аллее проходила садовница, крепкая женщина в рабочем комбинезоне. Наши взгляды встретились на мгновение. Женщина не улыбнулась и не нахмурилась, она просто изучила меня быстрым, профессиональным взглядом — так смотрят на новый, незнакомый сорт растения, оценивая его потенциал и приживаемость. Затем она просто кивнула с нейтральной, отстранённой вечливостью и двинулась дальше, занимаясь своей работой.

Этот простой, безразличный взгляд обжёг меня сильнее любой насмешки. Я был объектом. Диковинкой, которую терпят, но не принимают.

Желая скрыться, Алекс свернул к небольшой каменной скамейке, стоявшей в полутени старого кедра. Инстинкт, выработанный годами, заставил его машинально потянуться рукой к несуществующим штанам, чтобы привычно поправить их перед тем, как сесть. Рука встретила лишь мягкую, шерстяную ткань юбки. Он сел неуклюже, опасливо прижимая складки материала к ногам.

И тут его настигло неожиданное. Порыв ветра, сильнее предыдущих, ворвался под полы его килта, обдав холодом всю поверхность бёдер. Алекс вздрогнул и инстинктивно вскочил, с силой шлёпнув ладонями по юбке, чтобы прижать её к телу. Сердце бешено заколотилось, а по щекам разлился горячий, стыдливый румянец. Он огляделся по сторонам, словно пойманный на месте преступления, но в саду, кроме него, никого не было. Только он, шепчущиеся деревья и этот насмешливый, неумолимый ветер.

Он стоял, прижимая мятую ткань к ногам, и чувствовал, как последние остатки его мужской самоуверенности, той, что была у него в старых, привычных джинсах, растворяются в прохладном вечернем воздухе, уступая место горькому осознанию своего нового положения.

Спать я ложился голышом; надевать предложенную шёлковую ночную сорочку так и не стал. Так завершился мой первый полный день в этом мире.

Глава 4. Вылет в самостоятельную жизнь.

Я проснулся от резкого возгласа служанки, будившей меня. Пока продирал глаза, пока отходил от тяжёлого сна, в котором ещё мелькали знакомые лица и огни города, я сидел на краю кровати и безуспешно пытался понять, где нахожусь. Этого мгновения растерянности хватило, чтобы на шум примчались Татьяна и Максим. Меня поразило, как эти две дородные женщины сумели так бесшумно и почти мгновенно появиться в комнате. Они вошли стремительно, но чётко, сразу же расступившись и отошли от дверного проёма в стороны — выверенные движения, выдающие военную выучку. Их взгляды, холодные и быстрые, скользнули по комнате, выхватывая окна, занавески, каждый угол, и, не обнаружив угрозы, наконец остановились на мне. И тут их лица исказились одинаковой гримасой брезгливого отвращения. Татьяна, не проронив ни слова, резко развернулась и вышла, а Максим обратилась ко мне, всё ещё сидящему голым на краю кровати:

— Фу, Алекс, как можно себя так запустить?

— Не понял, в чём дело? — пробормотал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Во-первых, эта длинная шерсть по всему телу, заросли в паху — это совсем не то, что хочет видеть женщина.

— Во-вторых, поднимите руки. Да, вот так. Что и требовалось доказать. Заросли подмышек тоже не делают вас привлекательнее. Поверьте, пот, впитываясь в волосы, создаёт стойкий неприятный запах. Пахнуть потом — верх неуважения к окружающим. Вы явно забросили себя.

— И в-третьих, у вас слишком длинный пенис. Это неэстетично. Вы никогда не задумывались об операции по коррекции?

Слова её обрушились на меня словно удар. Я онемел, не в силах вымолвить ни слова, а она тем временем продолжала, её голос звенел, как лезвие:

— И в-четвёртых, ваша мускулатура не выдерживает никакой критики. Эта дряблость, эти обвисшие мешочки мяса на костях не могут вызвать ничего, кроме жалости.

Её слова жгли больнее пощёчины. Возможно, насчёт мускулатуры она была отчасти права — у меня всегда находилось оправдание: работа программиста, восемь-десять часов у монитора, дорога, сон, быт, редкие минуты отдыха с пивком… Но волосы на теле? Это было уже нападением на мою природу. Я — нормальный мужчина, а не выхоленный манекенщик.

— Максим, если не нравится — не смотри. И выйди, пожалуйста, дай мне одеться.

Моё просьба, видимо, задела её. Но и она успела вывести меня из равновесия.

— Хорошо, Алекс, одевайтесь. Ждём вас к завтраку. После него поедем в город. Попробуем выяснить, кто вы такой, и купим вам нормальную одежду.

Я умылся, но бритву в руки не взял — её слова о растительности задели меня за живое. Оделся в своё, хоть оно и казалось теперь позорным рубищем. Накануне я постирал вещи под краном и развесил в ванной. За ночь они почти высохли — футболка и носки были готовы, а вот джинсы всё ещё отдавали сыростью.

Когда я вошёл в столовую, все присутствующие уставились на меня, и в их взглядах читалось то же отвращение, что и утром.

— Алекс, вам же вчера подобрали одежду, зачем вы снова надели это? — спросила Максим.

— Спасибо, но в своём мне привычнее, — ответил я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Алекс, вы гость, но ваше упрямство не делает вам чести.

— Что ж, простите, но я не стану носить то, что мне не по душе.

— Знаете, Алекс, — вмешалась Татьяна, и её голос прозвучал холодно и отстранённо, — вы, конечно, наш гость, но ваше поведение переходит все границы. После поездки в город Максим поможет вам снять комнату в гостинице. Думаю, вам стоит пожить там, раз наши правила и гостеприимство вам так претят.

— Как скажете, — ответил я, и мои слова прозвучали тише, чем я хотел.

Завтрак прошёл в гнетущем молчании. На меня не смотрели, со мной не заговаривали. Что ж, я и не надеялся на иное.

После завтрака я вышел на крыльцо, ожидая Максим. Ко мне подбежали близнецы, их лица выражали искреннее огорчение.

— Дядя Алекс, зачем ты так? Все же хотят тебе только добра.

Утренние взгляды, полные брезгливости, до сих пор жгли мне душу, а слова ложились на сердце тяжёлым камнем. Обида, да и только. Не красив я им, видите ли. А на себя бы посмотрели — эти перекачанные тела и грубые черты тоже мало кого украшают.

В город Максим мчалась стремительно, ветер свистел за окнами. Я внимательно разглядывал прохожих. Вчера, поглощённый своими переживаниями, я почти не обращал на них внимания. Теперь же я жадно ловил взглядом каждого. И чем больше я видел, тем больше понимал: я ошибался, думая, что Татьяна и Максим — исключение. Женщины на улицах были одеты в брюки, строгие костюмы, практичные рубашки — одежду, полную власти и действия. Мужчины же щеголяли в лёгких платьицах, воздушных туниках, коротких юбочках. Девушки были рослыми, мускулистыми, с уверенными движениями, а мужчины — хрупкими, изящными, с тонкими чертами лиц. Мы остановились на светофоре, и я разглядел юношу-студента: аккуратная бородка, очки, белая рубашка с галстуком и лёгкая юбка, из-под которой виднелись шорты. На ногах — ботинки на небольшом каблуке. Рядом важно прошагал пожилой господин в чём-то напоминающем кимоно, опираясь на руку двух дам. Всё здесь было иным, вывернутым наизнанку.

Наконец мы прибыли. Максим резко затормозила у невзрачного подъезда и повернулась ко мне:

— Алекс, ваши странные представления о себе явно не соответствуют тому, что должен собой представлять нормальный мужчина. Вы извините, но ваше хамское поведение отбило у меня всякую охоту вам помогать. Вон там гостиница, вот деньги на неделю, а там — пункт правопорядка. Всё. Желаю удачи. А теперь — покиньте машину.

Я молча взял кошелёк и вышел. Что ж, будь по-твоему. Я справлюсь сам. Так началась моя самостоятельная жизнь в этом перевёрнутом мире.

Первым делом я направился в гостиницу — возможность переночевать под крышей всё же отличает бомжа от человека, попавшего в трудную ситуацию. Я вспомнил старую шутку: чем наш бомж отличается от зарубежного? Наш — это человек на дне, а их — возможно, будущий миллионер, временно испытывающий финансовые затруднения. Пропаганда, конечно, но сейчас эта мысль показалась мне утешительной. Что ж, попробую почувствовать себя таким «временно испытывающим затруднения» миллионером.

На стойке регистрации меня встретили миловидный юноша в форменной жилетке и суровая охранница с бычьим взглядом.

— Здравствуйте. Мне нужен номер, самый дешёвый, на несколько дней.

Взгляд юноши скользнул по мне, быстрый и оценивающий, словно сканер. Он задержался на моих поношенных джинсах, на небритой щетине, на неуверенной позе — и, видимо, сделал свои выводы.

— У нас есть свободная комната. Сто рублей в сутки, завтрак включён.

Я мысленно прикинул выданную сумму. Хватит на неделю, не больше. После оплаты останется ровно на прожиточный минимум — бутылка водки, пачка сигарет и беляш, если переводить на язык моего мира.

— Хорошо, подходит.

— Ваши документы.

Я протянул паспорт. Юноша пролистал его с нарастающим удивлением, затем показал охраннице. Та тоже удивлённо подняла бровь.

— Что это? — спросили они почти хором.

— Мои документы. Я из-за границы, других у меня нет.

Поморщившись, юноша всё же оформил меня.

Номер оказался таким, каким и должен быть самый дешёвый номер: тесная комната, две узкие кровати, тумбочки, душ без ванны, холодильник, стол и два стула. Вещей у меня не было, и я просто повалился на кровать, пытаясь осмыслить своё положение. Первая и главная проблема — деньги. Выданной суммы надолго не хватит, да и уровень жизни, к которому я привык, был куда выше. Вторая — этот мир. Он неправильный, чужой. Нужно найти то место, где я вышел из тумана, и попытаться вернуться. Третья… Третьего пока не было. Но внезапно я осознал: я абсолютно ничего не знаю об этом мире. Мне нужна информация, нужен компьютер, нужен доступ в Сеть, если она здесь есть. Полежав ещё несколько минут, я решил начать с пункта правопорядка. Раз при заселении спросили документы, значит, они нужны везде — и для работы тоже.

Пункт правопорядка напоминал обычный полицейский участок, если не считать того, что все сотрудницы были женщинами. Воздух внутри был спёртым и влажным, пахло пылью и чем-то едким. Моё настроение окончательно упало — я понял, что не смогу объяснить ничего так, чтобы мне поверили.

— Здравствуйте, — обратился я к дежурной, сидевшей за стеклом.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Я… я потерял память. Не помню, кто я и где живу.

Девушка уставилась на меня, и её взгляд, тяжёлый и проницательный, снова просканировал меня, как в гостинице. Затем она молча протянула мне бланк и ручку.

— Пишите заявление. В свободной форме. Обычно память полностью не пропадает, что-то да остаётся.

Я писал долго и мучительно, сбиваясь и зачёркивая. В итоге получилось коротко и безнадёжно: очнулся в лесу, не знаю, где нахожусь, вышел к дороге, меня подобрали, приютили, дали денег, теперь живу в гостинице. Законов не нарушал, травм нет.

Дежурная прочла, позвонила куда-то, уточнила детали и наконец повернулась ко мне:

— Итак, на данный момент у вас есть крыша над головой. Заявление я приняла, мы начнём проверку. Если появятся новости — свяжемся. Или зайдите сами через пару дней.

— А мне бы справку какую-нибудь… что-то, удостоверяющее личность.

— С этим сложнее. Сначала нам нужно понять, кто вы такой. Приходите позже, может, что-то прояснится.

Выйдя из участка, я оказался на пустынной улице. Солнце палило нещадно, воробьи устраивали перепалки в кустах, небо было безоблачным и чужим. Постояв несколько минут, я решил, что нужно действовать. Первым делом — узнать о этом мире как можно больше. Выбрав наугад молодого человека, похожего на студента, я спросил, где здесь можно найти книжный магазин. Он охотно объяснил дорогу, и вскоре я вышел к большому книжному развалу.

Это было настоящее буйство красок и образов. Прилавки ломились от стопок книг, обложки которых пестрели яркими иллюстрациями. Сначала я подумал, что наткнулся на отдел женских романов, но, присмотревшись, понял: это были романы мужские. На обложках могучего сложения героини в брюках и полурасстёгнутых рубашках нежно обнимали хрупких юнош в кружевах и шёлке. Сюжеты, судя по аннотациям, были типичны: героиня-воительница спасала прекрасного юношу от чудовищ, героиня-бизнесленд завоёвывала сердце скромного секретаря, героиня-пилот уносила в звёзды застенчивого аристократа… Попадались и откровенно эротические обложки, где юноши с подведёнными глазами и в соблазнительных позах взирали на читателя из-под длинных ресниц. Меня охватило странное чувство — смесь отвращения и любопытства. Я ущипнул себя за руку, надеясь проснуться, но боль была настоящей.

Я стал искать историческую литературу. Нашёл несколько увесистых томов и начал листать. И снова — тот же перевёрнутый мир. На всех иллюстрациях, от античности до современности, воинами, правителями, первооткрывателями были женщины. Мужчины же изображались в виде советников, художников, учёных — или просто украшали собой задний план. Я нашёл раздел, посвящённый великим завоевателям, и увидел портрет Аттилы — свирепой женщины в доспехах, под копытами коня которой трепетал Рим. Это была не пропаганда и не шутка. Это была их правда. В этом мире мужчины и впрямь были «слабым полом» — и всегда ими являлись.

Глава 5. Истоки и причины

На обратном пути в гостиницу до меня донесся мелодичный перезвон колоколов. Обернувшись на звук, я сквозь густые кроны деревьев увидел сверкающие золотом купола храма. Решил зайти — мне смертельно хотелось понять, как в этом мире преломилась религия, ставшая оправданием всего, что я здесь видел.

Внутри всё казалось удивительно привычным: позолота, лики святых на иконах, Богоматерь с младенцем на руках. Под сводами красиво и мощно звучал хор мальчиков, их голоса сливались в чистой, почти неземной гармонии. Однако знакомый шаблон начал рушиться, когда я разглядел, что все служители в алтаре — женщины в расшитых ризах. А потом я заметил и другую странность: мужчины в храме крестились привычным жестом, а женщины делали ладонью широкое круговое движение у груди, словно стирая невидимый круг, — жест, полный уверенности и власти.

Когда служба завершилась, я решил подойти к священнице — мне хотелось задать вопрос, который жёг мне душу с самого первого дня. Я слышал, как к ней обращались: «Святая мать, благослови».

Я стоял у иконостаса, выжидая, когда основная толпа верующих разойдётся. Но выискивать служительницу не пришлось — она сама приблизилась ко мне, и её пронзительный взгляд, казалось, видел меня насквозь. Её лицо было спокойным, но во всей осанке чувствовалась несокрушимая воля.

— Я вижу тебя здесь впервые. Что привело тебя в наш храм, сын мой? — спросила она, и её голос звучал глубоко и размеренно.

— Случайность. Я действительно здесь впервые. У меня накопилось много вопросов, и я не знаю, кому их задать, — признался я, чувствуя, как под этим взглядом во мне просыпается что-то мелкое и неуверенное.

— Пройдём, — кивнула она без улыбки. — Постараюсь тебе помочь.

Она провела меня в помещение при храме. Мельком оглядевшись, я отметил чистоту и уют, пахнувший воском и ладаном. Солнечный свет заливал просторную комнату с большим деревянным столом в центре, вокруг которого стояли аккуратные стулья. У стены теснились книжные полки, а на столе поблёскивал начищенный медный самовар. Рядом с ним горкой лежали чашки с блюдцами, а в плетёной корзинке, прикрытой льняной салфеткой, виднелась сдобная выпечка.

Усевшись за стол, она жестом пригласила меня последовать её примеру, налила чаю в фарфоровые чашки и подвинула ко мне сахарницу. В корзинке оказались витые булочки-розочки, посыпанные сахарной пудрой. Я не стал отказываться — завтрак был давно, а возможность сэкономить немного денег казалась сейчас особенно ценной.

— Святая мать, — начал я после паузы, — у меня есть вопрос, который меня мучает. Почему в вашем мире женщины считаются сильным полом? Откуда взялось такое разделение? Почему всё… перевёрнуто?

— Вопрос непростой, — задумчиво сказала она, — и одновременно очень простой. По твоей одежде, по этим брюкам, я вижу, что ты пытаешься подражать женщинам. Не стоит этого делать. Ты станешь лишь посмешищем, как птенец, пытающийся взлететь раньше срока.

Она ненадолго замолкла, давая мне осознать её слова, а затем спросила:

— Читал ли ты Книгу Бытия?

— Нет, — ответил я, чувствуя, как нарастает внутреннее сопротивление. — Но я знаю, что в ней должно быть иначе.

— Ответ кроется именно в ней, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула тень сожаления. — Но ты должен услышать её так, как слышим её мы.

Она подошла к полке, сняла массивный том в кожаном переплёте, бережно раскрыла его и начала читать нараспев, и её голос приобрёл удивительную, завораживающую глубину:

«Книга Бытия, глава 1 И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле...»

Она продолжала читать, перелистывая страницы, пока не дошла до ключевого момента, и я слушал, затаив дыхание, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног:

«...И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа [своего]».

— Понимаешь? — она мягко закрыла книгу, и этот звук прозвучал как приговор. — Божественная сущность создала мужчину и женщину в один день. Им были даны одинаковые поручения, но мужчина не справлялся. Тогда был создан ещё один человек — Ева. Первая женщина, Лилит, со своими задачами справлялась, а мужчина — нет. Выходит, он был слабее. Женщина оказалась более удачным образцом, и именно её взяли за основу. Адам же послужил лишь строительным материалом. С тех пор так и повелось: мужчины обеспечивают женщин, а женщины выполняют ведущую роль — они проводники воли Божественной сущности. Это не тирания, сын мой, — добавила она, глядя на моё сдавленное лицо. — Это божественный порядок, установленный для гармонии.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошел молодой послушник с подносом. Его движения были беззвучны и отточены, а взгляд опущен в пол. Он молча поставил на стол свежие булочки, поправил салфетку и так же бесшумно удалился, ни разу не подняв глаз на нас. Было в нём что-то затравленное, и эта покорность, отточенная до автоматизма, резанула меня больнее любых слов. Это была живая иллюстрация всего, что она только что сказала.

— Приглядись к миру, — продолжала священница, словно не заметив его ухода. — Даже в природе самки часто крупнее и сильнее самцов. У комаров кусают именно самки, в прайде львов охотятся львицы. Быть сильнее, быть лидером и воином — божественное предназначение женщины. Наша сила — не в мускулах, а в выносливости духа и тела. Мы рожаем в муках, а значит, способны вынести любую боль. Мы созданы, чтобы выживать и вести за собой.

Я поблагодарил её и вышел из храма с тяжёлым чувством, словно внутри меня осел свинцовый груз. Мои мысли путались, в голове стоял гул, и я не находил контраргументов, которые звучали бы убедительно в этом перевёрнутом мире. По дороге к гостинице я стал свидетелем одной сцены, добившей меня окончательно. На рыночной площади тщедушный мужчина-торговец безуспешно пытался сдвинуть с места тяжёлый ящик. Его лицо покрылось потом, жилы на шее надулись от напряжения. К нему подошла рослая женщина в рабочей робе, с насмешливой усмешкой взглянула на него, с лёгкостью подняла ящик, водрузила его на телегу, получила монету и пошла дальше, даже не оглянувшись. Мужчина лишь благодарно кивнул — для него это была обыденность. Для меня — последнее, окончательное доказательство, которое я уже не мог отвергнуть.

Вернувшись в номер, я забросил на стол купленные книги и принялся за чтение с отчаянной решимостью найти изъян в этой безупречной логике. Как программист, я усвоил правило: не изобретай велосипед, ищи готовые алгоритмы. Этот же принцип я решил применить и здесь. Чтобы понять мир, нужно изучить его историю и фольклор. Среди книг я нашёл увесистый том по истории и сборник детских сказок — в них часто упрощают сложные вещи для понимания, обнажая самую суть.

Исторический труд лишь подтвердил услышанное: с древнейших времён и до наших дней правителями, военачальниками, первооткрывателями неизменно выступали женщины. Мужчины же довольствовались ролями советников, художников или просто оставались в тени. Я прочёл о великой императрице Аргании, чья конница покорила полмира, и о том, как её муж, поэт Ларион, воспевал её подвиги в своих одах. Это была не история, которую я знал. Это была история, где я был лишним.

Тогда я взялся за сказки, надеясь найти в них хоть крупицу иного взгляда. Первой была «Борьба за огонь». Текст показался знакомым, но теперь я читал его совсем другими глазами, выискивая ключевые моменты, и каждый из них вонзался в сознание, как заноза:

«...В непроглядную ночь бежали уламры, обезумев от страданий и усталости; все их усилия были тщетны перед постигшим их несчастьем: огонь был мертв!... ...Когда рассвело, Фаум с помощью пальцев и веток пересчитал свое племя... Остались: четыре ветки воинов, более шести веток женщин, около трех веток детей, несколько стариков...»

«Четыре ветки — это сорок мужчин, шесть — шестьдесят женщин, — машинально подсчитал я, чувствуя, как сжимается сердце. — И в критический момент женщин больше. У нас во время войны женщины тоже страну на себе вытянули...» Но эта мысль, бывшая когда-то свидетельством их подвига, здесь звучала как приговор.

Но следующая фраза в книге приковала моё внимание, и я понял, что аналогии бесполезны:

«...женщины, более выносливые, чем мужчины...»

Я мысленно возмутился: «Да в экстремальной ситуации все мобилизуются!» — но читал дальше, и с каждой строчкой становилось всё яснее, что это не просто сказка, а учебник жизни, и я в нём — отстающий ученик.

«...Фаум положил свою тяжелую руку на плечо девушке:— Кто из девушек может сравниться с Гаммлой? Она легко может нести на плече оленью самку...»

«Оленья самка — это килограммов пятьдесят, — с тоской подумал я, сжимая страницы пальцами. — Не слабый пол, однако...»

И наконец, кульминация, которая развеяла последние сомнения:

«...Женщины, грозные своей многочисленностью, страшные своей нетронутой силой и общностью своих чувств, воскликнули:— Гаммла будет принадлежать тому, кто завоюет огонь!...»

«Вот и всё, — с горечью констатировал я про себя, откидываясь на спинку стула. — Их всего на двадцать человек больше, а они уже вершат судьбы племени. Мужчины-воины покорно бегут исполнять их приказ. Ничего не изменилось».

Затем я перешёл к мифологии, последнему рубежу. Если в моём мире боги войны были и мужского, и женского пола, то здесь — исключительно богини. И это были не абстрактные образы, а свирепые воительницы, чья ярость не знала границ.

В здешней скандинавской мифологии мужчины безропотно склонялись перед девами-валькириями, решавшими их судьбу. В древнегреческой — трепетали перед Афиной-Палладой, женщиной-воительницей с копьём и щитом, чья мудрость уступала лишь её силе. Артемида весело гоняла зверей по лесам, Гера была грозной царицей богов, а амазонки покоряли целые народы, не ведая пощады.

Я узнал, что и в других пантеонах царили богини войны, и их имена звучали как набат: В индуистской — Чамунда В хеттской — Шаушка В норвежской — Фрейя В римской — Минерва и Виктория В славянской — Зоря Утренняя

Особенно впечатлили кельтские богини, чей список читался как перечень приговорów: Агрона — богиня войны Андарта — бриттонская богиня войны Андрасте — богиня-покровительница вождей Ананн — ирландская богиня войны и смерти Бадб — ирландская богиня войны Катубодуа — галишская богиня войны и победы Маха — ирландская богиня войны Морриган — богиня пророчеств и битв Немайн — богиня хаоса и войны

Я наткнулся на отрывок про греческого героя, осмелившегося оспорить волю Афины, — богиня не стала его убивать, а обратила в паука, обречённого вечно плести свою никчёмную паутину в подвалах её храма. Это было куда унизительнее простой смерти. Это была смерть при жизни.

Я откинулся на подушки, закинул руки за голову и уставился в потолок, где причудливо расходились паутины трещин. Разжал ладони и посмотрел на них. Эти руки, умевшие часами выбивать сложнейший код, здесь были бесполезны. Они не смогли бы поднять оленью тушу, не удержали бы копьё, не защитили бы ни себя, ни других. Ими можно было разве что вышивать. От этой мысли по коже пробежала ледяная волна, и я сжал кулаки, чувствуя, как бессильная ярость сменяется тяжёлым, холодным осознанием.

Из всего прочитанного и услышанного складывалась простая, но безрадостная картина: женщины лидировали здесь не по воле случая, а из-за небольшой, но решающей биологической разницы. Они были чуть сильнее, выносливее и, возможно, агрессивнее. И против этого аргумента, подкреплённого религией, историей и самой природой, у меня не было никакого контраргумента. Моя уверенность рассыпалась в прах.

«Кажется, здесь будет ох как непросто», — с тоской подумал я, закрывая глаза. Трещины на потолке сплетались в причудливые узоры, напоминающие то ли карту незнакомого мира, то лабиринт, из которого не было выхода. И я был всего лишь крошечной точкой в самом его центре.

Глава 6. Поиск работы.

Лежать на спине и плевать в потолок можно бесконечно, но если вопрос с документами не решится, я останусь нищим в самые ближайшие дни. Нужно оглядеться, понять, на чём здесь зарабатывают люди, где требуется наёмная сила и где могут принять без бумаг. В принципе, я программист — меня и без корочек могли бы взять, но одинаковы ли здесь языки программирования с нашим миром, ещё предстоит выяснить. А если нет, то я и не программист вовсе, а так, человечек с улицы. Можно попробовать податься на вокзал — требуются ли грузчики? Таскать чемоданы на тележке я смогу, если бригадир на перроне меня пустит. Или в порт сходить: город-то на реке стоит, судоходство должно быть развито, а значит, и грузчики там нужны. Помнится, отец рассказывал, как студентом бегал вагоны разгружать по ночам — на жизнь хватало, и выпить, и покурить, и девочек потанцевать. Должно хватить и мне, на первое время.

Выйдя из гостиницы, я начал нарезать круги по району, впитывая каждую деталь: вывески, архитектуру, потоки людей.

Прогулки мало что дали. Магазинчики встречались на каждом шагу, но нигде не было и намёка на объявления о приёме на работу. «Язык до Киева доведёт», — как говаривала мама. Нет информации — не беда, надо просто пообщаться с людьми.

У меня как-то был случай: сошёлся с девушкой, она позвала к себе после первого же свидания, и я перебрался. Квартирка у неё была маленькая, и повсюду я видел, куда нужно приложить мужские руки. Самое критичное оказалось в ванной. С утра пошёл умываться, долбанул рукой по клавишному выключателю — а он от удара рассыпался. Пластик полетел на пол, а ладонью я прижался к оголённым контактам. Подумал, свет мерцает, ан нет — это у меня в глазах потемнело от удара током. На мой мат выскочила перепуганная хозяйка, но что с неё взять? Суетится вокруг, а помочь не может, а у меня самого руки-ноги дрожат. Посидел, отдышался, и решил немного подремонтировать ей жильё. Начал с ванной. Она с утра на работу ушла, а я был на свободном графике, вот и остался. В кладовке поискал инструменты — не нашёл. Пришлось на энтузиазме идти по соседям. Одни дали молоток и стамеску, другие — мастерок и шпатель, третьи поделились газетой для уборки. Вечером моя девушка вернулась и очень удивилась: она жила в подъезде третий год и ни с кем не была знакома, а я за день обитания с ней чуть ли не со всем подъездом перезнакомился. Я к чему это всё? С людьми нужно общаться. Они сами зачастую к этому стремятся.

Но привычные подходы здесь не сработали. Магазинчики, кассы — всё как у нас, правда, уровень техники напоминал восьмидесятые годы двадцатого века. Персонал, однако, был совсем другим. Я думал, возьму что-нибудь мелкое, например, шоколадку, на кассе улыбнусь продавщице, подмигну, отпущу шутку про погоду или красивые глаза, потом подарю ей эту шоколадку… Слово за слово — и вот я уже провожаю её вечером до дома, а по дороге всё выведаю. Однако ничего не вышло. Хотя бы потому, что продавцы поголовно были привлекательными юношами. Как-то не входило в мои планы делать комплименты парням. Зашёл в один магазин, в другой, в третий — статистика работала против меня. Везде за прилавком стояли молодые люди. Делать нечего — нужно работать с тем, что есть, с поправкой на то, что проводов домой не будет.

— Привет, я Алекс, — обратился я в одном магазинчике, торгующем кондитерскими изделиями. — Здравствуйте, — поприветствовало меня чудо за прилавком.

Этого парня действительно можно было назвать чудом. На нём была накрахмаленная белая рубашка с широким отложным воротником, по краю которого шла мелкая цветочная вышивка. Его пояс охватывал широкий ремень с узорным тиснением. На бёдрах — пышная юбка в пол из тёмной ткани, а на ногах — ботильоны, начищенные до зеркального блеска. Кисти рук — узкие, с длинными, будто созданными для музыки, пальцами, украшенными изящными кольцами. Аккуратные усики, тонкая бородка, подведённые тушью ресницы, умелый макияж — и абсолютно лысый, блестящий череп. Всё это вместе было настолько дико, шокирующе и в то же время гармонично и красиво, что я на несколько секунд завис, разглядывая его.

— Чем могу вам помочь? — прервал он моё молчание. — Ах, да, простите, — опомнился я. — Мне нужна работа. Может, вы знаете, где можно узнать о вакансиях? — Работу? Вам? — удивлённо переспросил продавец. — А какую работу вы ищете? — Я программист. Интересует что-нибудь по профилю. Может, слышали, где требуются такие специалисты? — Программист? А кто это? — Программист, — терпеливо объяснил я, — это тот, кто пишет программы для компьютеров. Вы знаете, что такое компьютер? — Нет, ни разу не слышал.

М-да, похоже, с работой по специальности будет облом. Уровень технического прогресса здесь и впрямь отставал лет на тридцать–сорок.

— Вероятно, нужной мне работы я не найду. Ладно, а какая вообще есть? — Все вакансии можно увидеть в конторе социальной защиты. Но не уверен, что вы там что-то найдёте. — А как туда пройти? И почему я не найду? — Это недалеко, — ответил он. — Пять кварталов вдоль этого проспекта. Не найдёте потому, что мадам, которая руководит тем заведением, строга и не любит таких, как вы. — Но… Всё же могу попробовать? — уже без особой надежды спросил я. — Можете, — он задумчиво разглядывал меня. — Но вряд ли это что-то изменит. — Извините, не могли бы вы пояснить, что значат ваши слова — «таких, как вы»? — Всё просто. Ваша синяя одежда из грубой ткани мятая… — Это джинса! — перебил я. — Она не мятая, она всегда такая. Это норма. И, между прочим, очень удобно — гладить не надо. — Хорошо, пусть будет «джинса». Но брюки носят женщины. Брюки и мужчины — это несовместимо. Это извращение, а сейчас не маскарад! Посмотрите вокруг — вы выделяетесь, как белая ворона. И к тому же они затрёпаны до дыр. — Это не дыры! Это дизайн такой, стиль «кэжуал»! Удобно, просто, небрежно, повседневно! — Вот именно об этом я и говорю! — парировал он. — Небрежность в одежде характеризует вас как небрежного человека. А небрежный работник никому не нужен. От него одни убытки. — И всё? Одежда — это всё? — начал заводиться я. — Нет, не всё. Ваши руки… Они ужасны. — Да что с ними не так? — вспылил я. — Они не ухожены. Ногти обгрызены, волосы по локоть, депиляции нет. А голова?! — А что с головой? — Голова, лицо — это ваша витрина. А ваша витрина заросла щетиной, кожа шелушится, волосы засалены и, если я не ошибаюсь, с перхотью. Нет, однозначно нет! Если вы ещё не совсем опустились и ищете нормальную работу, вам прежде всего нужно привести себя в порядок! Иначе даже в борделе побрезгуют вас взять!

Его слова возмутили меня до глубины души. Да что он себе позволяет! Я нормально одет! Но подобные монологи о моей внешности я выслушал не в одном месте. Везде, где я спрашивал о работе, мне читали нотации о внешнем виде и брюках. Доканывали они меня, честное слово…

В общем, в тот день я ничего не нашёл.

Второй по распространённости способ собрать информацию — посидеть в баре. Когда-то, ещё школяром, я увлёкся шпионскими романами, и теперь решил применить знания из них.

В баре всё вертится вокруг бармена. Если расположить его к себе, он может рассказать многое — если, конечно, не будет слишком занят. Бродя вокруг гостиницы, я приметил пару ресторанов и несколько пивных. Снаружи они выглядели как привычные заведения, а что внутри — предстояло выяснить. Я выбрал первый попавшийся симпатичный бар и ближе к вечеру направился туда.

Уже вечерело, когда я спустился под низкие своды заведения. Интерьер был выдержан в простом стиле: кладка из камня, бетонные стены, потолок-полусвод, выкрашенный в белый, столики на четверых, барная стойка из тёмного дуба и бармен — по старой привычке всех барменов, протирающий бокал.

Барменом была женщина. Лет сорока, рослая, с короткой армейской стрижкой, с проседью в волосах. Мускулы бугрились под закатанными рукавами рубашки, на шее поблёскивала золотая цепь. Не застёгнутые две верхние пуговицы открывали часть груди, покрытой замысловатой татуировкой.

В ней было что-то залихватское. Наклей ей повязку на глаз, золотую серьгу в ухо и посади попугая на плечо — и готовый образ пирата. Фантазия разыгралась не на шутку.

Девушка окинула меня оценивающим взглядом, нахмурилась и спросила: — Что, тяжёлый день? Деньги-то есть?

Я молча выложил на стойку монету. Пока ходил по магазинам, я уже прикинул покупательную способность местных денег — этой монеты должно было хватить на бутылку крепкого алкоголя и немного на закуску. Те самые «покурить, выпить и закусить».

Барменша перестала протирать бокал, забрала монету и налила мне сразу на три пальца. Потом сходила на кухню и поставила передо мной тарелку с дымящейся жареной картошкой и сосиской, ещё шипящей жиром.

Да она просто телепат! То, что мне сейчас нужно. Я тяпнул половину стакана и принялся за еду. Она молча наблюдала, снова взявшись за свой бокал.

— Хреновый день, — пожаловался я. — Работа нужна, а все как сговорились — не так одет, не так причёсан. — Бывает, — равнодушно бросила она. — Попал в переплёт? — Есть немного.

Алкоголь подействовал неожиданно быстро. В голове слегка зашумело. Я глянул на этикетку и обалдел: крепость — семьдесят градусов, а на вкуc — мягко, словно ликёр.

— Ну, скажи мне, дались им мои джинсы? — Брюки, что ли? — уточнила она. — Ну да, брюки. — Всё же просто. Ты же не женщина. Тебе не нужно бегать, прыгать, скакать, драться. Твоё дело — мотивировать их на подвиги. Побуждать сразить дракона в честь прекрасного юноши. — Вот, вот! Прекрасного! Дались вам эти прекрасные юноши! А я что? Не прекрасен?! — Эк, тебя развезло-то, — усмехнулась она. — Ты где живёшь, страшила? — Здесь, недалеко, в гостинице, — уже совсем пьяно пробормотал я.

Идти никуда не хотелось. Хотелось растечься лужицей по столешнице и уснуть.

— Эй, парень, не спать!

Барменша, добрая душа, кликнула охранницу. Та легко взвалила меня на плечо и потащила под мои невнятные указания в мою ночлежку.

Последней мыслью перед отключкой было: а может, я и вправду не прав? В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Может, и впрямь стоит заняться своей внешностью? Всё, дальше — аут. Сознание плавно потухло под влиянием алкоголя и стресса.

Проснулся легко, словно пружина выбросила меня с кровати. Организм — бодрячком, ничего не болит, голова ясная. Я думал, будет раскалываться с похмелья, ан нет. Было ещё темно. «Сон алкоголика крепок, но недолог», — как говаривал дядька. Я на ощупь побрёл в туалет, включил свет и, увидев себя в зеркале, ужаснулся: опухшее лицо, щетина, полосы от складок на подушке. Умылся, хлебнул воды — и тут меня накрыло по-настоящему. Комната поплыла, я еле-еле добрался до кровати, рухнул на неё со стоном и попытался унять вертолёт в глазах. Закрыл глаза — и снова вырубился.

Повторное пробуждение было не в пример тяжелее. Во рту — гадкий привкус, словно жевал что-то с помойки, голова раскалывалась, мучила жуткая жажда. В туалете я с тоской посмотрел на своё красноглазое отражение, напился воды, доплёлся до кровати — и снова отключился.

Третье пробуждение случилось от того, что кто-то тряс меня за плечо, настойчиво требуя проснуться. С трудом разлепив глаза, я увидел перед собой стакан воды и раскрытую ладонь с таблеткой. Давешняя охранница, улыбаясь, протягивала мне спасение.

— Давай, пей, страшилка. И таблетку разжуй — быстрее полегчает. Человека из тебя будем делать.

Воду я выпил, таблетку послушно разжевал — гадость редкостная. Облегчения она не принесла, зато вызвала позыв в туалет. Я метнулся к «белому другу», и тут меня накрыло по полной. Боже, как же меня выворачивало! И рвота, и понос, и липкий, вонючий пот. Дверь в туалет я не закрыл, думая только о том, как бы добраться до унитаза, а охранница стояла в проёме и наблюдала за моими метаниями. Было дико стыдно, но физические страдания перевешивали. Когда всё закончилось, я смыл последствия и почувствовал, что силы на исходе. Я был похож на выжатую, вонючую тряпку. Я сполз на пол, скрючился калачиком — оставалось только тихо похныкивать.

Но вышибала не дала мне этого сделать. Она легко подняла меня, засунула под душ и устроила мне контрастные процедуры. Я то верещал от ледяных струй, то пускался в пляс, пытаясь увернуться от кипятка. Мои дёргания, похоже, только забавляли тётку — она хохотала как ненормальная и продолжала экспериментировать с лейкой. Наконец ей это надоело. Она закутала меня в полотенце, словно куклу, и вынесла на руках в комнату.

— Сиди тут, — приказала она. — А я пока что-нибудь поесть сделаю.

Она ушла готовить, а я послушно сидел в коконе из полотенца и одеяла, пытаясь согреться. Вскоре она вернулась.

— Всё готово, сейчас будем есть. Кстати, меня Мартой зовут.

Уф, слава богу, назвалась. А то я уж и не знал, как к ней обращаться.

— Я Алекс. — Алекс, Сэм сказала, что у тебя затруднения с работой. В общем, считай, что их у тебя больше нет. — Кто такой Сэм? — Не «кто такой», а «кто такая». Сэм — это хозяйка бара, сокращение от «Саманта». В общем, она велела привести тебя в порядок. Этот пункт я частично выполнила. Осталось приодеть тебя во что-то нормальное. Теперь второе: работа для тебя есть. Начнёшь с лёгкого — с уборки и помощи в мытье посуды. На первое время хватит, чтобы оплатить жильё. Потом посмотрим. В бар люди разные ходят, знакомств у хозяйки много — может, куда и пристроим тебя, если у нас не приживёшься.

Что ж, я согласен. Проблема с деньгами будет частично решена. Они правы — на первое время этого достаточно, особенно если учесть, что я был готов пойти в портовые грузчики. Помоем посуду, а там видно будет. С новой решимостью и верой в то, что всё наладится, я поднялся с кровати, выбрался из одеяла и полотенца и голышом направился к шкафу за одеждой.

— Однако, — сказала Марта. — А ты, парень, совсем без комплексов — голяком перед дамой разгуливаешь. — Так мы же взрослые люди, чего нам стесняться? — удивился я. — Для тебя разве в мужчине ещё что-то загадочное осталось? — Мда, парень, — покачала головой Марта. — С разумом у тебя серьёзные проблемы. — Что не так? — спросил я, доставая нижнее бельё и начинал одеваться. — Понимаешь, от парней ждут другого. Приличий, стеснения. А ты тут голяком расхаживаешь, и хоть бы что! Кстати, ты основательно зарос везде. С получки обязательно сходи в салон. Могу подсказать, где недорого и качественно. — Спасибо, я подумаю. — А чего тут думать-то? Парень должен быть прекрасен. В общем, решено — от салона не отвертишься. Я тебя сама отведу. Всё? Оделся? Ну, пойдём, будем с рабочим местом знакомиться. Вечер уже, пора и поработать.

И мы пошли в уже знакомый мне бар.

Глава 7. Трудовые будни

Мы спустились в знакомый бар и прошли на кухню, где Саманта — оказалось, она была не просто барменшей, а хозяйкой заведения — что-то готовила на плите, напевая под нос незатейливую мелодию. — А, пришли. Ну что, готов к труду? — Да, спасибо, готов. А сколько платить будете и что именно мне делать? — Пока будешь мыть посуду, подметать и мыть полы. Это самый низкий уровень, не требующий ни образования, ни опыта, ни внешности. За это плачу минимал. Потом, возможно, станешь подменять разносчика — это уже полтора минимала. Тут требования выше: нужна память, чтобы помнить заказы с нескольких столиков, да и внешность уже играет роль. Тебя, конечно, немного приоденем, но многое зависит от тебя. А там посмотрим. — А минимал — это сколько? — Девятьсот рублей. — Это мало. У меня в гостинице номер стоит сто рублей в сутки. — Ха, конечно, сто! — фыркнула она. — Это же гостиница: целая комната на одного, соседей нет, своя ванная, уборка. Вот и набегает. Ты же не в ночлежке живёшь. Там условия совсем другие. — Ясно. Из гостиницы придётся съехать, а где тогда спать? — Оставайся здесь, места хватит. И на еду тратиться не придётся, так что девятьсот — нормально для начала. Да и вообще, страшилка, — добавила она, пристально глядя на меня, — мы тебя не знаем. С чего это нам быть к тебе добрыми? И так помогаем в трудную минуту, разве нет?

Возразить было нечего. Действительно, предложение на первое время выглядело привлекательно, а там — видно будет. — Ладно. Спасибо. Я согласен. С чего начать? — Ха, ещё бы не согласился! Начни с уборки в туалете. Всё перемой начисто. Тряпки, вода, вёдра — всё там есть. Закончишь — позовёшь.

Вот так карьера: из программистов — в уборщики. Делать нечего, взял тряпки, щётки и отправился драить сортир.

Чистка туалетов для меня не была в новинку. Ещё в армии, попадая в наряд, приходилось знакомиться с этим изобретением человечества лицом к лицу. Особенно когда в руках — зубная щётка, а перед тобой — унитаз, который нужно отдраить до блеска, вглядываясь в каждую щель в поисках малейшей грязи. Не найдёшь её ты — найдёт сержант. И всё начнётся сначала, особенно после того, как он макнёт швабру в нечистоты и пройдётся ею по свежевымытому полу и стенам. После пары таких подходов всякое «и так сойдёт» исчезает как рукой. Приучаешься делать всё с первого раза и на совесть. Кстати, это правило не раз выручало меня потом, в буднях программиста: я старался не писать «говнокод», всё перепроверял и обкладывал тестами. Но это лирика. Здешние сортиры почти не отличались от привычных, разве что фаянс был не белый, а слегка сероватый, да кафеля не было — стены красили обычной масляной краской. Что ж, до технологий моего мира им ещё расти. На качестве посещения туалета цвет стен вряд ли сказывается. Закончив, я вышел в зал и позвал Саманту. Та стояла за стойкой и медитативно натирала очередной бокал. — Готово? Пойдём, посмотрим.

Она осмотрела помещение и не нашла, к чему придраться. — Молодец. А чего руки красные? Не дело это. Перчатки почему не надел? — Да ладно, пройдёт. — Э, нет. Руки беречь надо. Тебе ещё на свидания ходить, девочкам глазки строить. А они посмотрят на твои неухоженные руки — и фыркнут. — Да не очень-то и хотелось. — Ну, ну. В общем, сказала: без перчаток с водой не работать. К туалету претензий нет. Сейчас народ с работы повалит — становись за мойку. Надеюсь, посуду не перебьёшь. И про перчатки не забудь.

Быстро проглотив незамысловатый ужин — яичницу с беконом и стакан сока, — я занял свой пост у раковины.

В тот вечер я мыл, мыл и снова мыл. К трём ночи поясницу ломило, голова гудела от монотонности, а посуда всё не кончалась. Но всему приходит конец. Наконец бар закрыли, Марта провела меня дальше по коридору и открыла дверь в моё новое жилище. Это был узкий пенал два на четыре метра, где у дальней стены стояла кровать, а рядом — небольшой шкаф. Я, не раздеваясь, повалился на матрас. — Э, нет, — тут же остановила меня Марта. — Так не пойдёт, парень. Разденься, аккуратно сложи вещи, и только тогда — спать. Силы уже были на исходе, я пробормотал что-то невнятное вроде «отстань» и провалился в сон. Как Марта меня раздевала, я уже не помнил. Проснулся на следующее утро раздетым.

Днём сходил в гостиницу, выписался, заглянул к правоохранителям — новостей не было — и вернулся в бар. А потом неделя превратилась в «день сурка»: подъём, еда, уборка, туалеты, полы, снова еда, бесконечная посуда, и наконец — возвращение в каморку, стирка пропотевшей одежды и мгновенный сон. И так снова и снова.

Одежда моя быстро приходила в негодность, и с этим вопросом я отправился к Марте. Саманта — всё-таки босс, а начинать просьбы лучше с того, кто ниже по рангу. Марта выслушала, хмыкнула и спросила: — В чём проблема? В понедельник получишь деньги — сходим по магазинам. Выходные у нас рабочие, как и у любого кабака, а понедельник — выходной.

В понедельник Саманта выдала мне расчёт за неделю, и мы с Мартой отправились за обновками. Вернее, она пошла, а я — за ней, как того требовали местные порядки. По дороге она ворчала, что не любит готовую одежду, но в моём случае придётся смириться. — Одежда, если не казённая, должна шиться на заказ, по фигуре.

Витрина магазина пестрела манекенами в ярких нарядах, но народ проходил мимо. Внутри было просторно и пустынно: ряды вешалок с брюками, рубашками, куртками, стены отделаны лакированными панелями, в простенках — большие зеркала в бронзовых рамах. Тишина, прохлада и ни души. Марта подошла к стойке и нажала на бронзовый колокольчик. На звонок выскочил улыбчивый молодой человек. — Чем могу помочь? — Его нужно приодеть, — кивнула Марта в мою сторону. — А то на бродяжку смахивает.

Юноша наморщил лоб, обошел меня кругом, пощупал джинсы, тяжело вздохнул и объявил: — Что-нибудь подберём. С чего начнём? — С нижнего белья, — ответил я. — О! — просиял он. — Это правильно! Именно с белья начинается утро и им же заканчивается день. А раз так, на нём экономить нельзя — оно должно быть красивым, качественным и дорогим! Пойдёмте, покажу последнюю коллекцию, ваша дама останется довольна! — Стоп, стоп, — охладил я его пыл. — Это не моя дама, мы просто коллеги. И бельё мне нужно не дорогое, я стеснён в средствах. — Ну, пусть не дорогое, но красивое! Милая дама, — обратился он к Марте, — вы же согласны? Мы оба повернулись к ней, а она, предательница, молча кивнула.

В общем, он увёл меня к стеллажам, заставленным деталями мужского гардероба. Я и не подозревал, что нижнее белье может быть такой сложной наукой. Носки без резинок, подтяжки для них, панталоны с завязками под коленями, подъюбники, юбки, утягивающие корсеты, нижние рубахи до колен — и всё это в разных расцветах, с рюшами, кружевами и без. Шик, блеск, красота — но не для меня. Возможно, я разочаровал парня, но я взял лишь необходимое: короткие панталоны, носки с подтяжками и нижнюю рубаху. В зеркале на меня смотрел небритый парень, словно сошедший с картины про французского дворянина перед казнью. Элегантная рубаха сидела на мне, как мундир на расстрельном плацу. Я переоделся и вышел к Марте: — Ну как?

Было забавно видеть, как эта мускулистая женщина покраснела — даже уши заалели. Она резко отвернулась, пробормотав: — Нормально. Ха, отвернулась так, что я прекрасно видел её в зеркале и в отражении окон. Ладно, не буду смущать — пусть даже такая громадина может смущаться.

С повседневной одеждой вышла заминка. Я искал брюки, но их в моём размере не оказалось. Да и продавец пояснил: — Брюки — это женская одежда. Пришлось выбирать что-то вроде кимоно или килта. Остановился на тёмно-синем костюме-двойке: пиджак в стиле милитари и юбка ниже колен, напоминающая килт. Мои берцы к этому ансамблю не подошли, пришлось брать и полуботинки.

Марта фыркнула: — Красавец, хоть и страшненький. А ты подумал, как в этом работать будешь? Присесть не сможешь. — Молодой человек, — повернулась она к продавцу, — подберите ему что-то для работы, вроде костюма прислуги. — Будет сделано! — ответил он и снова увёл меня переодеваться.

На этот раз я получил комплект из просторной юбки и рубахи из плотной ткани, фартук, чёрные шерстяные гетры и берет. Всё сидело хорошо, выглядело практично и подходило для моей работы. Что ж, придется смириться: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Марта одобрительно ухмыльнулась и велела упаковать покупки. Моей недельной зарплаты на всё не хватило — не хватило бы и двух. В итоге я остался должен Марте за три недели вперёд. Ладно, прорвёмся. Продавец аккуратно сложил вещи в пакет, перевязал шпагатом, протянул его мне и, застенчиво улыбнувшись Марте, сказал: — Приходите ещё. И как ему удалось в одной фразе передать и смущение, и кокетство? Уши Марты снова заалели.

Вернувшись в бар, я побрился — хотя делал это утром — и переоделся в новое. Покрутился перед крошечным зеркалом, решил, что сойдёт, и пошёл к Саманте. Та, как обычно, натирала бокал за стойкой. Увидев меня, она одобрительно улыбнулась: — Ну вот, теперь хоть на нормального парня похож.

Остаток выходного я потратил на то, чтобы привести в порядок старые вещи и свою комнатку: стирал, подшивал, чистил обувь, мыл полы. А на следующий день снова начался «день сурка»: полы, туалеты, посуда. Через пару недель я втянулся, окреп, уже не валился с ног к утру и даже мог выкроить минутку, чтобы постоять у стойки и понаблюдать за посетителями. Народ был простой, работяги, заходившие пропустить стаканчик-другой после работы — совсем как в моём мире, если не считать, что эти мускулистые работяги были женщинами. Мужчин в их компании я видел всего пару раз, и те выглядели скорее как мальчики по вызову. Шутки у них были простые, а иногда, когда я выходил убирать разбитую посуду, мне не всегда удавалось увернуться от их шлепков по заднице. Казалось, они даже соревновались, кто сумеет до меня дотянуться. Однажды я узнал, что меня прозвали Алекс-Недотрога. Мол, страшненький, а заигрываний не понимает. В тот вечер на меня накатила злость. «Страшненький», говорите? Ну хорошо, посмотрим, кто будет смеяться последним. С этим настроем я подошёл к Саманте. — Сэм, как смотришь на то, чтобы поднять выручку? — Положительно. Есть идеи? — Да. Устроим конкурс на выпивку.

И я рассказал ей о том, как можно развлекаться со спиртным, чтобы и бар был в плюсе, и клиентки довольны. — Первый конкурс простой, — объяснил я. — На лестнице в бар тринадцать ступеней, на каждой ставим напёрстки с крепким алкоголем. Участница должна трижды пройти по лестнице, выпить всё и получить приз — бутылку спиртного в подарок, плюс выпитое бесплатно. Если проиграет — платит за всё по двойному тарифу. — И всё? Всего тридцать девять напёрстков, в каждом граммов десять. Итого — около бутылки. В чём прикол? За вечер и больше выпивают. — Не так это просто, попробуй сама.

Сэм попробовала. До конца она добралась, но к последней ступени уже изрядно захмелела. Алкоголь с напёрстков не сразу уходит в желудок, а растекается по слизистой — эффект совсем не тот, что от стопок. А когда она спускалась, её вывернуло — едва успел подставить ведро. — Уфф… Хреново-то как. Ладно, попробуем. Но убирать рвоту будешь сам. Есть ещё идеи? Я вспомнил Шахерезаду и её мудрость — не вываливать все истории разом. — Есть, ещё много. Но давай начнём с этой.

Конкурс запустили в ближайшие выходные. Он прошёл на ура. Выручка выросла втрое. Женщины увлеклись новой игрой, как дети, — азарт бил по голове не хуже спиртного. Очередную участницу подбадривали криками, свистом, хлопками. Мне работы прибавилось — не всегда успевал подставить ведро, и приходилось отмывать последствия. После второго такого случая в правила добавили пункт: участнице вешают на шею пустое ведро на всякий случай. Теперь я только стоял в проходе на кухню и посмеивался над неудачницами.

Когда конкурс немного приелся, пришло время для новой затеи. — Следующее соревнование — «Спуск с горы». В стакан наливаем пиво, пена — как снежная шапка. Делаем глоток, доливаем водкой. Потом — два глотка, снова водка. Цель — полностью вытеснить пиво. В конце остаётся только водка. — Есть ещё? Меня понесло — хотел выдавать по одной, а выложил всё разом. — Да. «Подъём на гору»: наливаем стакан водки, делаем глоток, доливаем пивом. И так до конца, пока не выпьешь полную кружку пива. — Ещё? — «Угадай напиток»: две рюмки с разным алкоголем. Зажимаешь нос, закрываешь глаза, пьёшь — и угадываешь. Без запаха и вида это не так-то просто. — Ещё, — коротко потребовала она. — «Поезд»: ряд стопок, от лёгкого вина до чистого спирта. — Мда, Алекс, а ты жесток. У них же голова наутро раскалываться будет. — Ну, они крепкие с виду. — Ладно, попробуем. С лестницей сработало — может, и это пройдёт.

Конечно, пройдёт! Пить без цели и пить с азартом — это совсем разные вещи.

К концу месяца выручка бара значительно выросла, и Саманта выдала мне премию — ещё один минимал. Я вернул долг Марте и наконец смог потратить деньги на мелкие радости, о которых давно мечтал.

Глава 8. Прогрессор.

Мои желания были просты: во-первых, обновить гардероб. Я уже привык к рабочей одежде и не так болезненно относился к юбке. На меня больше не косились — все воспринимали мой наряд как нечто само собой разумеющееся, и я понемногу успокоился. Более того, теперь я даже присматривался к тому синему костюму, от которого отказался в прошлый раз — на него у меня появились планы. Во-вторых, хотелось сладостей. И наконец, я мечтал разузнать побольше о печатных машинках.

Когда Сэм выдавала мне зарплату, я заметил в её комнате печатную машинку. Попросил разрешения взглянуть и, получив добро, изучил её как заправский технарь. Клавиатура оказалась знакомой — та же раскладка «фыва-олдж». И тут меня осенило: мой навык слепой печати может открыть новые горизонты. Когда-то я хвастался им перед кадровиками — для них быстрая печать была почти равнозначна мастерству программиста. Правда, как в том анекдоте: «моя скорость — тысяча символов в минуту, но результат не прочитать». К счастью, в код они не вникали — главным было то, что я печатал быстро.

Возможно… нет, не возможно, а точно — здесь этот навык будет востребован. Я ни разу не видел копировальных машин. Всё как в фильме «Служебный роман» — целые отделы машинисток. Мысль о том, что можно подняться по социальной лестнице от уборщика до секретаря-машиниста, плавно перетекла в логичное желание обновить гардероб. Ну а сладости… Мне до дрожи в руках хотелось шоколада, но в нашем баре его не было. Здесь пили нечто вроде коньяка, закусывая вялеными фруктами в сахаре, а мне мечтался именно шоколад. Или чашка какао на молоке — в фарфоровой чашке с тонкими стенками, чтобы пар поднимался над поверхностью, а воздух наполнялся сладковатым ароматом. Ммм… объедение.

Свой поход я начал с одежды. На этот раз — без Марты, хотя подозреваю, она бы не отказалась составить компанию. Знакомый магазин встретил меня непривычным ажиотажем. Продавец, тот самый улыбчивый юноша, метался по залу, пытаясь угодить трём важным клиенткам в сопровождении охраны. Увидев меня, он сияюще улыбнулся: — О, как вы вовремя! Подождите немного, я должен вам кое-что сказать!

Странно. Меня ещё ни разу так не встречали. Стало любопытно. Я присел на диван в углу и стал наблюдать. На первый взгляд, всё было как прежде, но что-то изменилось — что-то неуловимое. Процесс подбора одежды шёл как обычно, вешалки те же, продавец тот же… Что же не так?

Я сидел минут десять, пока до меня не дошло: носки, которые предлагал продавец, были с резинкой! А в прошлый раз их не было. Отличная новость — мне уже надоело возиться с подтяжками.

Наконец продавец освободился и подошёл ко мне. — Как я рад, что вы пришли! Ваша одежда вдохновила нас на новинку! Всё оказалось так просто, что удивительно, как до этого не додумались. Мы разработали одежду с эластичными вставками. Вот, посмотрите — носки, нижнее бельё… К нам теперь заходят даже очень важные персоны! И всё благодаря вам! Наш торговый дом поручил мне сообщить: отныне носки для вас — бесплатно!

Что ж, благодетели. Пираты, ворьё, а не благодетели! Содрали с новинки сотни тысяч, а в награду подсунули носки. Как же я упустил этот момент! Ведь всё, что у меня есть, может отличаться от здешнего и стать источником дохода. Я же знал, что в моём мире моду диктуют женщины, а здесь, в перевёрнутом мире, тон задают мужчины. Как обидно! Эх, я бы им показал… Ладно, момент упущен. Надо думать о том, что есть, а не о том, что прошло мимо.

Настроение испортилось. Я быстро приобрёл тот самый костюм, купил нижнее бельё «с эластичными вставками», получил в подарок носки и мрачный покинул магазин. Срочно нужен был шоколад — поднять настроение.

Я зашёл в ближайшую кондитерскую и испытал облегчение, найдя то, о чём так долго мечтал. Этот вкус… м-да… Блаженство. Я наслаждался горячим какао, вдыхал его аромат, но мысли не отпускали ситуацию с магазином. Мои вещи стали источником идей для других, которые наверняка получили с этого немалую прибыль. Что ещё из моего опыта можно применить здесь? Что-то вертелось на языке, но не давалось.

Я задумчиво перебирал в памяти всё, что со мной случилось, покачивал чашку и… меня осенило: ликёр «Бейлис»! Я не видел его здесь. И сгущёнки не видел. И майонеза — хоть и заметил, что в салатах его нет. Увидел, но не придал значения. Ситуация как с азиатами: видели, как японцы всё снимают на фотоаппараты? Я как-то спросил у одного, зачем. Оказалось, у них в компаниях поощряют рацпредложения. Они привозят снимки домой, анализируют, выискивают то, чего нет у них, и несут идеи в отделы разработки — за это платят премии. Мне стоит брать с них пример — не просто смотреть по сторонам, а подмечать мелочи. Порой именно мелочи могут обеспечить безбедную жизнь.

Решено: осчастливлю наш бар рецептом домашнего кофейно-молочного ликёра. Всё просто: сливки, яйца, сахар, кофе, водка. Смешать и настаивать. Конечно, оригинальный рецепт — секрет фирмы, но здесь сравнивать не с чем, так что мой вариант сойдёт. Да и я могу сохранить его в тайне. Приготовлю всё на кухне, когда никого нет, и поставлю в своей комнате настаиваться. А когда будет готово — презентую. Будем продавать как экзотический коктейль из дальних стран с тройной наценкой. Или даже дороже.

С таким боевым настроем я допил какао одним глотком и отправился к третьей цели — поиску работы секретарём-машинистом.

Помнится, мне ясно дали понять, что моя внешность не соответствует местным стандартам мужской красоты: и волосы не ухожены, и кожа не в порядке. Марта обещала сводить меня в салон — с этим напоминанием я и подошёл к ней. — Да без проблем, — ответила она. — Собирайся, пойдём сейчас.

Салон оказался не совсем тем, что я представлял. Скорее, это были бани-сауны с целым комплексом кабинетов, где тебя, распаренного и чистого, доводили до кондиции. Всевозможные массажи, кремы, маски и многое другое, чему я даже названий не знал. Марта передала меня сотрудникам с пожеланием «привести в божеский вид». Легенда была такова: я сопровождал госпожу в долгой экспедиции по диким местам, немного одичал, и теперь пора возвращать человеческий облик. Перед этим я получил от неё инструктаж: со всем соглашаться и помалкивать.

Боже, чего я только не вытерпел! Мытьё, бритьё, массаж — это было только началом. Потом пошли маски на лицо, кремы и масла для волос, обработка ногтей, кутикул, лакировка, выщипывание бровей, удаление волос на руках, ногах и других частях тела. Когда меня наконец выпустили, я с трудом узнал себя в зеркале. Разница с тем, кем я был до салона, оказалась разительной. На чистое тело — новые вещи, тот самый синий костюм в стиле милитари. Я вышел к Марте, стиснув зубы и зажав в кулаке свою гордость.

Марта терпеливо ждала в общем холле, играя с завсегдатаями в нарды. Увидев меня, она цокнула языком в знак одобрения, взяла под руку и вывела из этого храма красоты.

Судя по реакции окружающих, я наконец стал соответствовать здешним представлениям о мужской красоте. Теперь можно было устраиваться секретарём.

Сведения о вакансиях я решил узнать на местной бирже труда. Машинистки требовались в большом количестве, но я не учёл одного: грамматика, орфография и пунктуация здесь отличались от привычных мне. Моя грамотность по местным меркам оставляла желать лучшего. Вежливый юноша-консультант рекомендовал несколько учебников, чтобы подтянуть знания, и вежливо указал на дверь. Пока не исправлю пробелы, я никому не нужен — даже с моей скоростью печати. Пришлось купить в ближайшем книжном учебники языка. Что ж, тяжело в учении — легко в бою.

Следующие дни потекли в режиме «дня сурка»: полы, туалеты, уборка, мытьё посуды — и всё это вперемешку с зубрёжкой учебников и стуком клавиш печатной машинки, которую я выпросил у Саманты. Всё равно она пылилась у неё на полке. Когда-то я учился методу слепой печати на компьютерном тренажёре «Соло». Принцип был прост: многократное повторение одних и тех же букв с постепенным добавлением новых. Наверняка нечто подобное было и на местных курсах, но мне не нужно было учиться заново — только привыкнуть к машинке. Так что я не стал искать готовые тренажёры, а придумал свои тексты для набивки. А когда надоедало — печатал страницы из учебников. Саманта одобряла моё рвение. Вот так и жил: мою, убираю, учусь, печатаю. Так пролетел ещё месяц.

За это время настоялись мои пять литров молочного ликёра. Пора было выносить его на суд Саманты. Я налил немного в графин и отправился к ней. Сэм, как обычно, стояла за стойкой и медитативно натирала бокал. Иногда мне казалось, что этот бокал служит ей инструментом гипноза: покрутит его перед клиенткой, грани заблестят — и вот она уже готова пить и платить. Но на этот раз в роли мага выступал я. — Сэм, брось тереть, а то джина вызовишь. — Джина? Это который в арабских странах водится? Не так уж и страшно. Помнится, мы их легко били, когда воевали с арабами в Гантуте. — В смысле? — я опешил. — Как воевали с джинами? Кто воевал? — Да в прямом. Я воевала. Думаешь, я всегда торчала в этом баре? Меня по свету носило — папа не горюй. Грязь, пески… «Джинами» называли себя женщины из одного отряда из Гантута. Вот мы их и побили. По их меркам они были круты, по нашим — нет. А после ранения меня списали начисто, вот здесь и осела. Думала, сопьюсь, но взяла себя в руки. Если не можешь пить — возглавь процесс. Вот и возглавляю. Сюда многие ветераны заходят — поддерживаю их, чтобы с катушек не слетели. Ладно, это старое. Чего хотел-то?

Вот тебе раз. Снова смотрю, но не вижу. Сколько раз я видел этих посетительниц, слышал их разговоры — и не вникал. А тут такие дела. И я ещё удивлялся мускулатуре и выправке Саманты… Что ж, учту на будущее. — Вот, — я поставил на стойку графин. — Вкусный кофейно-молочный ликёр. Думаю, многим понравится. — Давай попробуем. М-м-м… Действительно, вкусно. Где взял? — Сам сделал. — Сам? — Сэм внимательно посмотрела на меня, отхлебнула ещё глоток и спросила: — Рецептом поделишься? — Нет. Я не за этим пришёл. Не хочу делиться — хочу заработать. Я делаю ликёр, ты продаёшь. Преподнесём как экзотический напиток из дальних стран. Твоя бурная биография тут очень кстати. Придумай, откуда он мог бы быть. Даже страну выдумывать не обязательно — просто красивое название и таинственный вид. Пусть сами догадываются. Например, назовём «Грёзы джины». — Не «джина», а «джины». — Пусть будет «Грёзы джины». Коричневый — как их кожа от солнца, кофейный, как их любимый напиток, и белый — как их одеяния. — Красиво сказал, Алекс. Будь ты женщиной — все мальчики лежали бы у твоих ног. Я в доле. Сколько у тебя уже есть? — Пять литров. — Маловато. Нужно ещё литров двадцать. — Не проблема. Освобожу бутылки, сбегаю на рынок за продуктами. Но настаиваться будет месяц. — Ладно. Со сроками не спешим. Пока буду по чуть-чуть выдавать, интригу нагнетать. А там твои бутыли подойдут. Прибыль пополам.

На том и порешили. Сэм постепенно вводила ликёр в меню, сопровождая его армейскими байками про арабов, и в конце угощала гостей «экзотическим напитком». Клиентки велись на истории и на вкус, спрашивали, не осталось ли ещё бутылочка на продажу. Сэм отвечала, что, мол, так уж и быть, попробует раздобыть через старые связи, но напиток этот дорогой — его пьют сами принцессы и падишах-ханум.

Мы с Сэм не ожидали, что ликёр так полюбится публике. Пришлось ставить настаиваться ещё несколько двадцатилитровых бутылей. Наш ликёрный бизнес процветал, и в итоге Сэм выплатила мне почти шесть минималов. Увы, вскоре ажиотаж пошёл на спад — другие бары и рестораны начали продавать свои версии «Грёз джины». Что поделать — не успеешь заработать на идее, как уже срезают купоны. Эх, народ!

Что ж, сливки мы сняли, и на том спасибо. Теперь есть средства на первое время, когда я уйду из бара в секретари. Учебники я одолел, и пора было делать следующий шаг в карьере.

Глава 9. Секретарь.

Периодически я заходил в отдел правопорядка — не изменилось ли что, можно ли наконец оформить документ, удостоверяющий, что я это я и что я благонадёжный гражданин? И вот этот день настал. Проверки во все инстанции показали, что я ни в чём предосудительном замечен не был. Впрочем, то, что я вообще нигде ранее не был зарегистрирован, тоже отметили — этакий Джон Доу. Мелькнула мысль попросить так и записать, но, подумав, я оставил привычные имя и фамилию: Александр Александрович Смирнов.

Кстати, когда я впервые так представился в отделе, это вызвало недоумение. Дежурная даже переспросила: — Александрович? Не Александровна? Потом посочувственно качнула головой: — Да-а-а, вас сильно по голове ударили. Оказалось, здесь указывают матчество. Правильно будет: Александр Александровна Смирнов.

Я поначалу спорил, доказывал, что всё верно, но на меня смотрели с жалостью и в конце концов вежливо выпроводили, хотя заявление приняли. И вот настал день вручения документов. С момента моего попадания в этот мир прошло почти два месяца. Стоял конец сентября, осень давно вступила в свои права: деревья сбрасывали листву, жёлтые и красные листья усыпали дорожки, и лишь редкие зелёные листки ещё держались на ветках — но, думаю, и они опадут за несколько дней.

В отделении мне назначили время, однако из-за накладок попросили немного подождать. Я сидел в дворике на скамейке и от нечего делать разглядывал деревья, листву, прохожих, школьников… О, школьники — это отдельная песня! Сначала, по старой привычке, я решил, что по парку бегают школьницы, собирают листья для гербария. Но присмотрелся — нет, ничего не изменилось: это мальчики в школьной форме с юбками. Белые блузки, чёрные туфельки, носочки и клетчатые юбки.

Как же всё-таки рвёт шаблон эта инвертированность мира! Поначалу накатывала тоска по дому, и я позволял себе пропустить с Мартой по стопке после закрытия, а порой даже — на её взгляд — высказывал неслыханную дерзость, доказывая, что всё вокруг неправильно, что мужчины должны быть сильным полом. Марта лишь ухмылялась и предлагала побороться на руках. Конечно, ухмылялась — её бицепс был раз в три больше моего. Да и кулак — ого-го. Я бы очень не хотел получить таким по лицу.

В юности я пытался ходить в секцию единоборств — уговорили одноклассники. Тогда все были воодушевлены фильмами, где герои голыми руками раскидывают сотни противников. На первое занятие пришло человек пятнадцать. Тренер предупредил: будет тяжело. Мы не верили. Сначала — тридцать кругов бега, потом растяжка, потом ещё что-то… Я не помню, что именно, потому что мне стало плохо, и я слился в раздевалку. На следующее занятие пришло вдвое меньше. Я всё же явился. После разминки нам дали отрабатывать прямой удар и уклонение. Мой напарник ударил — я не успел уклониться. Перчатка казалась огромным шаром, стремительно приближающимся к лицу, потом — аут. Одного удара хватило для нокаута. «Всё, это не моё», — твёрдо решил я в раздевалке. Мне нужно что-то поспокойнее.

Поддерживать интерес к мордобою не хотелось, а общаться — хотелось. Тогда я подружился с парнем-одиночкой, который постоянно что-то чертил в тетрадке. Спросил, чем он занят. Оказалось, пишет игру для компьютера — симулятор пиццерии. Слово за слово, разговорились. Он так увлекательно рассказывал о коде, алгоритмах, о том, как заставить символы двигаться по экрану, что я тоже захотел этому научиться. Так я и стал программистом. Сначала было интересно, потом работа превратилась в рутину, а потом… потом я оказался здесь. Сижу на скамейке в наряде, за который в моём мире сочли бы извращенцем, а здесь — всё правильно, я хорошо одет. Правда, до иконы стиля мне далеко.

Как-то раз Марта показала мне женский журнал — ей было интересно, как я отреагирую. Полистал — ещё один шаблон рухнул. Я-то думал, там будет обнажёнка с нежными гламурными мальчиками, но увидел совсем другое. Обнажёнка была, да ещё какая — но тела юношей отнюдь не казались хрупкими. Они были худощавы, стройны, но с чётко прорисованным рельефом мышц. Такой мышечный каркас нарабатывается долгими тренировками, а не лежанием в будуарах.

— Почему они такие мускулистые? — спросил я Марту. — А какими им быть? — Ну, нежненькими, хрупкими… — Всё забываю, что ты память потерял. Чтобы мужчины были хрупкими, они не должны нагружать себя. Но без физической нагрузки у них падает тестостерон — и они не годятся ни в любовники, ни для зачатия. Мужчина обязан быть в форме. Результат — перед тобой. Кстати, а ты-то почему себя запускаешь? — А что делать? — Точно, мозги отбиты. Есть специальная гимнастика для мужчин — выполняй ежедневно. Без неё так и останешься рыхлым и бессильным. Ни одна девушка не посмотрит в твою сторону.

Вот оно что! А я удивлялся, почему на меня так смотрят, когда пытаюсь флиртовать. Интима хотелось, а я в глазах местных девушек — не торт. Печалька. Гимнастику я нашёл быстро — её показывали по утрам по телевизору. Оставалось повторять. Сначала после упражнений всё болело, но потом вроде привык. Встречают по одёжке — приходится соответствовать. Уж больно не хотелось оставаться «парнем с извращённым вкусом».

Ожидание на скамейке подошло к концу — пора за документами. Вручили без проблем. Заглянул внутрь — чуда не случилось. Теперь я по бумагам Александр Александровна Смирнов. Ладно, чёрт с вами, лишь бы на работу брали.

На бирже труда проверили документы, сверили фото, расспросили о навыках, даже угостили чаем с бубликами. Паренёк-консультант посочувствовал мне — душевные здесь люди. Поскольку подтверждающих навык бумаг не было, пришлось показать себя в деле. Я бойко печатал текст, почти без ошибок, как вдруг в кабинет влетел бородатый мужчина и с порога начал жаловаться: — Антошенька, выручай! Снова нужен секретарь! Опять у меня увели работника! Как прибудет очередной борт рейдеров — так и уводят! Девки голодные, вскружат голову — и всё, лишают меня сотрудника! — Сергей Павловна, вы удачно зашли. Как раз есть кандидат. Вот Алекс — печатает быстро и, думаю, надолго у вас задержится.

Я встал, представился и замер в ожидании. Да, это удача — я как раз подумывал о работе в порту. Туда стекается много новостей.

Мужчина внимательно осмотрел меня, обойдя вокруг. — Невзрачный какой-то, — задумчиво произнёс он. Я немного обиделся — я-то тут стою. — Сергей Павловна, это же хорошо, — возразил Антон. — Вы же жалуетесь, что к вашим секретарям слишком много внимания. Может, его пронесёт? — Ладно. Документы в порядке? — спросил он меня. — Да. — Когда сможешь выйти? Завтра? Завтра я не мог — нужно было предупредить Сэм и Марту. Попросил пару дней, записал адрес и отправился в бар «сдаваться».

Марта и Сэм не обрадовались моему уходу, но не стали возражать. Сэм сказала, что давно ждала этого момента. Когда я два месяца назад появился в баре, жалкий и взъерошенный, она пожалела меня — как птенца, выпавшего из гнезда. Теперь же я стал увереннее, и она со спокойной душой отпускает меня в жестокий мир. Отрабатывать ничего не требовалось, но я ещё раз вышел в смену, а в конце мы все вместе выпили за мою отвальную. Жаль было менять место жительства — вещей прибавилось, переезд стал бы проблемой. Сэм разрешила оставаться в комнатке, пока не найду жильё ближе к работе — порт был далековато.

На этой душевной ноте закончился мой последний день в баре.

Я встал, сделал гимнастику, умылся, побрился, надел лучшее, что у меня было, и отправился в порт. Часть пути проехал на трамвае. И здесь — реверс: в моём мире водителями были в основном женщины, здесь — только мужчины. В остальном — всё как у нас.

Конечная остановка находилась прямо в порту. Водитель пересёл в другую кабину, и трамвай уехал обратно, оставив меня одного. Двухэтажное здание управления порта украшали дубовые венки, в простенках висели портреты героических женщин, у входа стояли якоря. Дежурная на первом этаже вежливо объяснила, куда идти, и проводила меня любопытным взглядом.

Нужный кабинет я нашёл по звуку — из-за двери доносился стук машинок. Постучал и вошёл. Стук на мгновение прервался, на мне скрестились взгляды парней, потом все снова запечатали. Меня рассмотрели, оценили и признали незначительным.

Сергей Павловна сидел в отдельном кабинете и курил сигару. — О, Алекс, прекрасно, что пришёл! Сейчас познакомлю с коллективом — и за работу. Дела — море! Он взял меня под локоть и вывел в общую комнату. — Мальчики, внимание! У нас новый сотрудник — Алекс. Прошу любить и жаловать. Парни кивнули, не отрываясь от машинок. Работы и правда было много.

Сергей показал моё место, машинку и удалился с пожеланием успехов. Если что — обращаться к старшему секретарю Андрею. Тот кивнул, не отрывая глаз от листа.

Через пару часов Андрей объявил перерыв. Мальчики оживились, достали из ящиков принесённые из дома ланч-боксы и собрались у большого окна с видом на портовые краны. Я, желая влиться в коллектив, присоединился к ним.

Разговор сначала крутился вокруг работы, но быстро перешёл на более приятные темы. Стройный блондин по имени Костя, поправляя кружевной манжет, с восторгом рассказывал о новом аромате. — Он называется «Соблазн Нимфы», — говорил он, — в нём ноты амбры и горького шоколада. Просто божественно! Все оживлённо соглашались, кроме меня. Пытаясь быть своим, я невольно ляпнул: — А ещё популярен был запах «Афродит» — такой резкий, древесный, с намёком на табак... - попробовал я влиться в коллектив тем, про что прочитал недавно

В воздухе повисла неловкая пауза. Костя снисходительно улыбнулся, как взрослый ребёнку, объясняющему, что небо зелёное. — Алекс, милый, «Афродит» — это же женский аромат, и очень дешёвый. Его носят только... — он слегка поморщился, — грубые работницы с доков. Нам, мужчинам, положены более утончённые, сладкие ноты. Это подчёркивает нашу нежность.

Я почувствовал, как краснею. Ещё один шаг в пропасть между мирами. Коллеги, видя моё смущение, вежливо закивали и перевели разговор на новые коллекции шарфиков.

Ближе к обеду дверь в приёмную распахнулась, и в комнату вошли три женщины. По их уверенной осанке, дорогой кожаной униформе с шевронами какой-то частной компании и насмешливым, оценивающим взглядам я сразу понял — это те самые «рейдеры».

Они медленно прошлись вдоль рядов секретарей. Их взгляды скользнули по мне, задержались на секунду и... переместились дальше. Ни интереса, ни намёка на флирт. Одна из них, рыжая амазонка с шрамом на щеке, бросила через плечо Сергею Павловне: — Что, Серёж, совсем уже на дно падаешь? Нового принесло... Ни тебе стати, ни блеска в глазах.

Они вышли, громко пересмеиваясь. В комнате снова застучали машинки, но я сидел, ощущая странную смесь облегчения и уязвлённого самолюбия. Значит, я настолько непривлекателен в их глазах, что даже переманивать не стали? С одной стороны, цель достигнута — Сергей Павловна доволен. С другой — червячок сомнения точил изнутри: «Неужели я и здесь не дотягиваю?»

В конце дня Андрей выдал нам первые авансы. В кассу выстроилась очередь из секретарей и нескольких женщин-клерков из соседнего отдела. Получив свой конверт, я по неосторожности уронил его, и бумаги рассыпались. Рядом со своим расчётным листом я увидел такой же лист девушки, стоявшей передо мной. Цифра в графе «итого» заставила меня замереть. Её оклад был почти в полтора раза выше моего.

Не удержавшись, я тихо спросил у бухгалтерши, пожилой женщины в строгом костюме: — Простите, а почему у неё... больше? Та посмотрела на меня с лёгким удивлением и покачала головой: — Ну, милый, у Маринки на руках мать-инвалид и двое младших братьев. Ей семью кормить. А вам-то много на что? На духи да на кружева? Всё по справедливости.

Удар был точным и болезненным. Системная дискриминация, против которой не попрёшь. Я молча собрал бумаги и вернулся на своё место, впервые по-настоящему осознав всю глубину своего «нового» положения.

Что ж, будем обживаться. Зарплата выросла существенно — не уборщик, а специалист. Обещали три минимала — две тысячи семьсот рублей. Учитывая, что гостиница стоила сотню, на неё мне бы не хватило — придётся искать комнату попроще. Обидно, конечно: женщина на этой же должности получила бы больше. Но что поделаешь — не буду наматывать слезы на кулак. Надо работать.

По пути домой, проходя мимо уютной кондитерской, я зашёл внутрь. В витрине, рядом с привычным шоколадом, красовался незнакомый десерт — воздушный рулет, посыпанный розовой пудрой и украшенный засахаренными фиалками. «Слишком уж женственно», — мелькнула первая мысль. Но, вспомнив свой сегодняшний провал в разговоре о парфюме, я вдруг решил: «А чёрт с ним!»

— Мне вот этот, пожалуйста, — сказал я продавщице, указывая на рулет.

Он оказался на удивление вкусным — не приторным, с лёгкой кислинкой малинового джема. Сидя на трамвайной остановке и отламывая кусочек за кусочком, я смотрел на закат над портом и думал, что это маленькое, ни к чему не обязывающее решение почему-то чувствовал себя важным. Я не просто подчинялся правилам этого мира — я начинал делать в нём свой, пусть и робкий, выбор.

Глава 10. Бал.

Работа оказалась монотонной, но не трудной — целыми днями я печатал, и клавиши машинки отстукивали ровный ритм, под который можно было погрузиться в полудрему. Сплошной текст шёл легко, а вот таблицы становились настоящим испытанием. Без привычного «экселя» приходилось вручную вырисовывать вертикальные и горизонтальные линии, рассчитывая, сколько их поместится на листе с учётом полей. Каждый раз это напоминало сложный ритуал, и я с тоской вспоминал свой старый компьютер.

Периодически в наше тихое царство врывались женщины в форме — просили напечатать срочные документы, приносили в благодарность шоколадки и отпускали солёные шутки. Особенно выделялась капитанша Мария, чей громогласный голос, казалось, мог прошибать стены. Она обожала хлопать парней по заднице, сопровождая это комментариями вроде: «Неплохая корма, можно на буксир брать!» Причём изъяснялась она почти исключительно матом, разбавляя его лишь предлогами и союзами.

Однажды и мне довелось познакомиться с её щедрой дланью. Я как раз выходил из кабинета с пачкой свежеотпечатанных листов, когда она входила. Высокая, под два метра, с плечами косая сажень, она казалась воплощением местного идеала женственности. Лицо, обветренное морскими бризами, расплывалось в улыбке, фуражка лихо сдвинута на затылок, а расстёгнутый китель обрисовывал мощный торс. По местным меркам — настоящая богиня, но мне, признаться, было не по себе от такого размера и размаха.

Мы разминулись в дверях, но следом я ощутил смачный шлепок её мозолистой ладонью. От неожиданности я вскрикнул, выпустил листы из рук, и они веером разлетелись по коридору. Мария же хохотала, перемежая смех отборным матом, где самое невинное было «мля!».

Когда-то, зачитываясь книгами о морских путешествиях, я грезил стать моряком. Из всего морского романтизма у меня остался лишь малый боцманский загиб — тот, что, по слухам, должен был звучать, пока спускают шлюпку. Большой, для спуска яхты, я так и не освоил. Помню, как впервые продекламировал его отцу — тот сначала отлупил меня, а потом, скрывая улыбку, сказал: «Среди учёных так не выражаются, но у простых работяг будешь своим».

И вот, получив шлепок, я выдал этот самый загиб во всей красе. В комнате воцарилась гробовая тишина, машинки замолкли, а лица коллег пылали таким румянцем, что, казалось, от них исходит жар. Мария смотрела на меня, слушая мои тирады, с открытым от изумления ртом. В конце я добавил: «Чего уставилась, дура? Рот закрой, я всё сказал».

И тут она взорвалась. Я успел заметить лишь мелькнувший кулак, а потом летел и падал. Нокаут. Очнулся я уже в окружении коллег — кто тряс за плечи, кто брызгал водой в лицо, кто прикладывал лёд к наливающемуся фингалу. В общем, в тот день работать я уже не мог. Парни уложили меня на диванчик в углу кабинета, где я и провалялся до конца смены, а потом под руки отвели домой.

Кстати, с жильём мне наконец повезло. Недалеко от порта располагался целый квартал с общежитиями и небольшими гостиницами, где сдавались комнаты на двоих-троих. Коллеги подсказали, куда обратиться, и вскоре я обосновался в уютной мансарде под самой крышей. Места было немного, но для сна и переодевания — вполне достаточно. Плата составляла два минимала, что при моих заработках в баре и скромных доходах от ликёра было вполне посильно.

Дней через четыре Мария снова появилась у нас в конторе — с огромным букетом и коробкой дорогих конфет. Так она извинялась. Пришлось сделать вид, что простил. Букет я поставил в воду, а сладости раздал коллегам. Те потом шептались в кулуарах, восхищаясь её щедростью.

Суть её извинений сводилась к тому, что она была поражена моим красноречием — мол, почувствовала себя как на палубе! — а на мой «наезд» среагировала чисто автоматически, как привыкла с матросами. Выходило, виноват-то я. Что ж, урок я усвоил.

Взамен я получил тысячу извинений и приглашение на бал в офицерский клуб через две недели. Сначала хотел отказаться, но, увидев восторженные лица коллег, благоразумно сказал, что подумаю. Как оказалось, я поступил правильно. Парни потом объяснили, что приличный юноша никогда не соглашается на первое же предложение, да и наряд для бала нужно шить специально, а не покупать с готовой вешалки.

Уж нет, нафиг эти церемонии! Решил, что схожу в магазин готовой одежды и возьму что-нибудь попроще. Да и носки там у меня были бесплатные. От моих слов коллеги пришли в настоящий ужас — некоторые даже приложили ладошки к щекам, как героини старых мелодрам. «Как можно! — шептали они. — Женщина пригласила на бал, да ещё какая — а ты так безответственно!»

Заззаздолбали, честное слово. По моим скромным представлениям, всё было просто: на балу мужчины — в смокингах, военные — в парадной форме, дамы — в пышных платьях. Ан нет — здесь всё с ног на голову: пышные платья и кружевные бантики предполагалось надеть мне. Вот сколько здесь живу, а до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли. Ну не нравятся мне юбки, мерзнут ноги!

В магазине я попросил показать мне смокинг, но продавец, тот самый улыбчивый юноша, лишь ахнул и принялся отговаривать меня от этой «ужасной» идеи. В итоге он наотрез отказался подбирать мне что-либо, мотивируя это тем, что я «опозорю и себя, и даму». Ладно, чёрт с вами. Если нельзя чёрный смокинг, надену белое платье — вы же этого хотите? Нашёл подходящее — не слишком прозрачное, с юбкой в пол. Вроде бы всё как полагается.

А потом три вечера провёл за его переделкой. В армии приходилось и подшивать, и ушивать — навыки не пропали. Распорол юбку и аккуратно сшил её так, чтобы получились широкие штаны-юбка. Со стороны вроде бы платье, а на деле — удобные шаровары. Уф, хоть так. Сначала никто не заметит, а там — хоть трава не расти. Даёшь эмансипацию! Мужчина тоже человек!

На бал мы поехали на роскошном лакированном авто с личным водителем. Сидя на мягком сиденье, я чувствовал себя Золушкой, которого везут на королевский приём. Не удержался, хмыкнул: «Только чтоб в полночь ничего в тыкву не превратилось». Мария с недоумением посмотрела на меня — оказалось, такой сказки в этом мире не существовало.

Офицерский клуб встретил нас ярким светом и звуками оркестра. На входе стоял распорядитель в строгом чёрном костюме. Мария пояснила: так его лучше видно. Гости — все в светлых нарядах, а обслуживающий персонал — в тёмном. Официантки, здоровенные тётки в полувоенной форме, сновали между столами с подносами, и их мускулистые руки вызывали у меня непроизвольное уважение. Жаль, я для них, наверное, слишком субтилен.

Моя дама провела меня по залу, представила нескольким важным особам, а потом деликатно предложила подождать её у буфета — мол, предстоят скучные деловые разговоры. Я не стал спорить, пристроился у стола с закусками, налил себе вина, взял пару канапе и принялся разглядывать публику.

Неподалёку стайкой толпились местные щёголи — парни в роскошных нарядах, увешанные украшениями. Они бросали на меня любопытные взгляды — видимо, мой скромный наряд и переделанная юбка-брюки не ускользнули от их внимания. Женщины же, напротив, смотрели на меня с нескрываемым интересом, и я ловил на себе их оценивающие взгляды.

Вино постепенно разогревало кровь, и во мне проснулся азарт. Гулять так гулять! Я направился через зал к группе женщин, где стояла Мария, взял её под руку и с лёгким упрёком сказал: — Мария, и как же вы могли оставить меня в одиночестве? Неужели я так вам наскучил? — Что ты, Алекс! — всплеснула она руками. — Мы тут обсуждаем скучнейшие вещи: финансы, новое оружие, охоту... — О, охота! — меня будто прорвало. — Я бывал на охоте! — Неужели? Расскажите! — посыпались заинтересованные вопросы.

И я, подогретый вином и вниманием, пустился в воспоминания о своей первой охоте в шестнадцать лет. Как мы с дядькой шли на лыжах по глубокому снегу, как его собака, хитрюга, забиралась на лыжи сзади, чтобы не проваливаться в сугробы, как я, пытаясь замаскироваться, прыгнул в то, что казалось кустом, а оказалось — верхушкой сугроба, и провалился по самую шею... Женщины смеялись до слёз, а когда я дошёл до кульминации — как размазал по дереву птичку патроном, предназначенным для медведя, — хохот стоял на весь зал.

В этот момент объявили танец. Я, воодушевлённый успехом, пригласил одну из дам и попытался вести, но вскоре оставил эту затею под её недовольное шипение. Всё же что-то получилось — как мне казалось. После танца я направился к столу с напитками, и ко мне подошёл один из щёголей: — Ах, как я вам завидую! — сказал он, томно вздыхая. — У вас так... оригинально получается танцевать. Вы, пожалуй, хуже всех в зале, но зато как искренне и непринуждённо!

Вроде бы и комплимент, а вроде бы и издевка. Чёрт, никогда не знаешь, как реагировать на такие вещи в этом мире.

Настроение немного испортилось, и я стал вежливо отказываться от дальнейших приглашений на танец. Заметив, что в соседнем зале собираются картёжники, я обрадовался — наконец-то знакомое дело! За столом играли в преферанс, и, к моему удивлению, за ним сидели одни женщины. Моя просьба присоединиться была встречена с лёгким недоумением, но после короткого совещания меня допустили.

В студенческие годы мы часто резались в преферанс с заочниками. Те, приезжая на сессию, пропивали все деньги и заказывали нам курсовые, а сами дни и ночи напролёт проводили за картами. Помню задымлённые комнаты, горы пустых бутылок в углу, столы, составленные вплотную... Тогда я и научился играть. Особо не выигрывал, но и не проигрывал — так, держался на плаву.

Карты здесь оказались такими же, как и в моём мире. Я натянул маску безразличия и погрузился в игру. Не знаю, то ли масть так легла, то ли мне откровенно везло, но к концу вечера я оказался в солидном плюсе. Последней моей соперницей осталась Александра — высокая, властная женщина, явно из командного состава. Она скрипела зубами после каждого проигранной партии. Видно, не любила проигрывать — не по статусу.

Вечер завершился для меня более чем удачно: выпил, поел, поиграл, посмеялся над реакцией соперниц и уехал с приличным выигрышем. Мария же провожала меня надувшаяся — она, видимо, рассчитывала, что я буду скромно следовать за ней по пятам, а я неожиданно для всех стал душой компании.

Возвращаясь домой в потрёпанном, но довольном состоянии, я думал, что вечер прошёл на удивление хорошо. Хмельной и сытый, я рухнул на кровать. Эх, не хватало только тёплого тела рядом, чтобы обнять, закинуть ногу на мягкое бедро и уснуть, прижавшись к женской груди... Но это пока оставалось лишь сладкой мечтой.

Глава 11. После бала.

Выходные пролетели незаметно, и в понедельник я явился в контору с прекрасным настроением, готовый к новым свершениям. Однако с порога ощутил неладное. Воздух в помещении был густым и напряжённым. Парни, разбившись на небольшие группы, о чём-то оживлённо шептались, показывая друг другу свежий номер газеты. При моём появлении разговоры мгновенно стихали, а на лицах коллег застывало странное выражение — смесь осуждения и любопытства. Я на мгновение занервничал, но отогнал дурные мысли: мало ли что могло случиться, возможно, у кого-то из них семейные проблемы.

Меня захватила идея, пришедшая на выходных, и я горел желанием её проверить. На столе лежали документы, которые мне поручили размножить, — они-то и заронили в мою голову зерно будущего плана. Печатать я уже научился быстро и почти без ошибок, что позволяло вникать в суть текстов. Изучив бумаги, я понял, что некая влиятельная дама заказала на местной верфи постройку двух кораблей. Среди документов были договоры на поставку материалов, спецификации, графики работ и условия логистики — со всеми штрафами за срыв сроков.

Переложив последовательность работ в виде диаграмм Ганта, я с удивлением обнаружил, что заказчица существенно переплачивает из-за простоев и неустоек. Стоимость кораблей можно было снизить на 10–15%, да и сроки постройки сокращались. Учитывая, что каждый корабль стоил миллионы, мои скромные знания по управлению проектами могли сэкономить ей целое состояние. Я даже сходил в библиотеку и убедился, что понятия «диаграммы Ганта» или чего-либо подобного в этом мире не существовало. Отсутствие компьютеризации открывало передо мной уникальные возможности.

Едва я успел разложить на столе бумаги по корабельным заказам, как в комнату вошла Александра — моя недавняя соперница по карточной игре. Она появилась медленно, с царственной неспешностью, окинула помещение холодным взглядом, задержала его на мне, слегка нахмурилась и направилась прямиком в кабинет Сергея Павловны, даже не постучав. Минут через пятнадцать дверь распахнулась, и Сергей, выглядевший растерянным, приказал мне зайти. Я недоумённо пожал плечами — вроде нигде не провинился — и вошёл. За спиной послышался приглушённый шепот коллег.

В кабинете Александра развалилась в кресле, небрежно крутя в пальцах тонкую сигарету и пуская кольца дыма. — Алекс, как это понимать? — спросил Сергей, и в его голосе звучала неприкрытая тревога. — Понимать что? — переспросил я. — Вот это, — он протянул мне газету.

Я пробежал глазами по статье, зацепился за своё имя и начал читать внимательнее. Мне даже не предложили присесть.

«...На выходных в Доме офицеров состоялся традиционный бал. Это почтенное мероприятие было омрачено вызывающим поведением некоего Алекса Смирнова, приглашённого на него, видимо, по недоразумению. Его наряд шокировал публику, а манеры оставили желать лучшего. Представьте, дорогие читатели: едва переступив порог, этот господин устремился к алкогольным напиткам и, по всей видимости, изрядно захмелев, ворвался в круг уважаемых офицерш и деловых дам. Без приглашения! Он начал рассказывать нелепые истории о некоей охоте со своим дядюшкой. Почтенному родственнику — долгих лет, но, полагаем, он бы покраснел, услышав, как его племянник порочит доброе имя их семьи.

Алекс уверял, что они с дядюшкой ходили на охоту вдвоём! Сами, без сопровождения женщин! Абсурд! Своими небылицами он, конечно, рассмешил окружающих. Затем он заставил краснеть свою партнёршу по танцу — уважаемую офицера К. — своими неуклюжими па.

Но на этом Алекс не успокоился. Приняв ещё изрядную дозу спиртного, он без приглашения проник в женский карточный клуб и нагло уселся за стол. Более того, многочисленные свидетели подтверждают, что он неоднократно выигрывал у опытных игроков, сидевших с ним за одним столом по несчастью, и отпускал в их адрес непристойные комментарии.

Нам известно, что этот Алекс прикрывается якобы потерей памяти. Вероятно, он надеялся этим оправдать своё скандальное поведение. Однако человек, потерявший память, не может сесть за стол и выигрывать в столь сложную для мужского ума игру, как преферанс. У нас нет прямых доказательств, но есть подозрения, что он использовал некие приёмы, за которые в приличном обществе принято бить канделябром по голове. В итоге расстроенная и оскорблённая в лучших чувствах уважаемая М. была вынуждена вежливо выпроводить Алекса Смирнова с бала и сопроводить его до места проживания. Коллеги и сослуживцы М. уже выразили ей пожелание, к которому присоединяемся и мы, больше не видеть этого господина в своих кругах...»

— Прочитал? — на меня сурово смотрели и Сергей, и Александра, которая, как я понял, и принесла газету. — Да, но на балу всё было совсем не так, — попытался я оправдаться. — То есть описанные события имели место? — уточнил Сергей. — Да, но они искажены и вырваны из контекста!

Александра не смотрела на меня, а изучала ноготь, на котором обнаружила невидимую соринку. Но уголок её губ был чуть приподнят — едва заметная, но торжествующая улыбка. Она добилась своего. Её месть за проигрыш в карты была изощрённой и полной.

— Алекс, — голос Сергея стал холодным, — я вижу, ты даже не чувствуешь за собой вины и продолжаешь дерзить. Мы не можем дальше с тобой сотрудничать. Ты уволен. Более того, мы передадим характеристику во все социальные службы и на биржу труда. Тебе не удастся позорить других работодателей. Считай, что получил «чёрную метку». Уважаемая Александра, вы удовлетворены моим решением? — он обратился к ней с подобострастной ноткой.

Та с торжествующим видом поднялась. — Вполне, — бросила она и, не глядя на меня, вышла.

Сергей перевёл на меня взгляд, полный раздражения. — Выметайся вон, и чтобы духу твоего здесь больше не было!

Я вышел из кабинета в полной прострации. Мне хотелось подойти к своему столу, собраться с мыслями, но путь мне преградили коллеги, вставшие стеной. Старший секретарь Андрей сказал твёрдо: — Алекс, мы читали светскую хронику. Твоё поведение — верх неприличия. Покинь кабинет немедленно.

Что мне оставалось? Развернуться и уйти.

Поднимаясь по лестнице в свою мансарду, я заметил, что дверь в квартиру этажом ниже приоткрыта, и оттуда доносились приглушённые голоса. Меня на секунду кольнуло странное предчувствие, но я отмахнулся — показалось. Теперь же, глядя на выставленную дверь моей комнаты, я понял: за мной следили, и мой арест был тщательно спланированной операцией.

Я пошел по лестнице дальще, в свою комнатку на мансарде, но и здесь меня ждал неприятный сюрприз. Дверь была распахнута, а внутри хозяйничали сотрудницы правопорядка с понятыми. Они переворачивали всё вверх дном. На столе лежали мои деньги — выигрыш с бала и премиальные от Сэм, а рядом — бумаги с расчётами по корабельным проектам. Вещи были выброшены из шкафа, книги валялись на полу, а в центре комнаты красовались мои двадцатилитровые бутыли с ликёром.

— Что здесь происходит? — растерянно спросил я. — А, явился, — радостно протянула старшая из правоохранительниц.

Невысокая, плотная женщина с замысловатыми вензелями на погонах смотрела на меня с доброй, почти материнской улыбкой, будто на проказливого, но любимого ребёнка. — Веду следствие и досмотр по поступившему сигналу. Ай-яй-яй, голубчик, как же вы так? Промышленный шпионаж, незаконное изготовление спиртного, картёжное мошенничество... Хватит на двадцать лет каторги. — Это какая-то ошибка, — попытался я возразить. — Хорошо, давайте разберёмся, — она продолжала улыбаться. — Деньги ваши? — Да, мои. — Напомните, какой у вас оклад? Три минимала, верно? И первую зарплату вы ещё не получали. — Верно, но это не зарплата, а выигрыш с бала. — Вот! Значит, факт игры в карты вы подтверждаете, а эти деньги — картёжный выигрыш. Мошенничество не отрицаете?

— Нет, то есть да... Чёрт, вы меня запутали! Я не мошенничал!

— Вы утверждаете, что не мошенничали? — её голос стал сладким, как сироп. — Но ведь выиграть у таких опытных игроков, как Александра Петровна, невозможно без... определённых уловок. Может, вы просто не помните, как именно это сделали? Потеря памяти — коварная штука. Я понял, что она предлагает мне спасительную ложь: признать "бессознательное мошенничество" из-за амнезии. Но это была ловушка, я не согласен.

— Ясно. Запишем: «упорствует, отрицая очевидное». Давно доказано, что мужской ум уступает женскому. Вы не могли выигрывать честно. — Дальше, — продолжала она, сияя улыбкой, — эти бумаги мы сверили с вашим почерком. Совпадение полное. Вы их писали? — Да, — растерянно кивнул я. — Я рассчитывал оптимизацию строительства кораблей. — Замечательно, что сотрудничаете. А это уже следствие. — Уже следствие? — удивился я. — Да, уже. Возвращаемся к бумагам. Вы подтвердили, что они ваши. На них — расчёты по корабельным проектам. У меня две версии: либо вы планировали теракт, либо промышленный шпионаж. — Да не было никакого шпионажа! — Уверены? Тогда теракт? Учтите, срок за него больше. — Не было теракта! Я хотел предложить заказчице оптимизацию! — С какой целью? Получить деньги? — Конечно! Мой план позволял сэкономить более десяти процентов. — Корабли стоят миллионы! Вы претендовали на сотни тысяч? — её глаза округлились. — Выходит, так, — пробормотал я.

Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга. Наконец она вздохнула. — Писарь, запишите: кроме теракта и шпионажа, подследленный планировал шантаж на сотни тысяч. — Да нет же! Всё не так! — закричал я. — А вот только что вы сами всё подтвердили. Свидетели, вы слышали?

Понятые закивали, их глаза стали похожи на блюдца. Я был в отчаянии. — Вернёмся к бутылкам. Они ваши? Отпечатки мы сняли. — Да, мои. — Что внутри? — Ликёр моего рецепта. — То есть вы признаёте незаконное изготовление спиртного? Лицензию имеете? — Нет. — Рецепт утверждён? — Нет. — Есть документы, подтверждающие безопасность? — Да это же слабоалкогольный ликёр! — Итак, бумаг нет. Значит, вы занимались незаконным производством. — Нет! — А вот только что согласились. Всё, — она хлопнула по колену и поднялась. — Надоело с вами кружева плести. Доказательств достаточно, да вы и сами всё подтвердили. Поехали? — Куда? — опешил я. — В изолятор до суда. Лет на тридцать наговорили.

Меня подхватили под руки дюжие сотрудницы и выволокли из комнаты. Они грохотали каблуками по лестнице, а мои ноги едва касались пола. На улице меня втолкнули в чёрный, без окон автомобиль, который в народе метко называли «воронком».

Глава 12. Судилище.

Ехали недолго. Снова под руки меня вывели из «воронка», провели по бесконечным коридорам с казёнными зелёными стенами и втолкнули в комнату к двум мужчинам в форме. Начался досмотр. Они вывернули все карманы, проверили швы одежды, простукали каблуки и подошвы обуви в поисках тайников. После составления описи вещей меня затолкали в камеру.

На удивление, камера оказалась сухой, чистой и даже тёплой. Под потолком — зарешечённое окошко, в углу — умывальник и унитаз за низкой перегородкой. Лежак, прикреплённый к стене, напоминал полку в плацкартном вагоне. Постельного белья не полагалось. Что ж, я не избалован — могу и без простыней обойтись.

В углу, у самого пола, я обнаружил затертые зарубки — кто-то когда-то вёл здесь счёт дням. Рядом чья-то попытка выцарапать имя... "Лена"... Странно, мужское имя. Или здесь тоже сидели женщины? Эта мысль заставила меня по-новому взглянуть на камеру. Я был не первым и, видимо, не последним, кого эта система перемалывала без разбора.

Начались часы томительного ожидания. Казалось, обо мне забыли. Я измерил камеру шагами — четыре на шесть. Пытался допрыгнуть до решётки под потолком — не вышло. От скуки принялся мысленно выстраивать защиту против предъявленных обвинений. В голове рождались яростные, отточенные аргументы. Я так разошёлся, что начал мысленно наступать сам:

«Ах ты, хитрая стерва! Решила отомстить за проигрыш в карты!» — мысленно костерил я Александру.

«Сука, матершинница, ни одного предложения без мата связать не может, а ещё ранимая душа!» — обрушился на Марию.

«Подлец, прогнулся перед Александрой, даже не попытался заступиться!» — клеймил шефа.

«Приспособленцы... Читали светскую хронику... Ах, какие нежные ромашки!» — злился на коллег.

Некоторое время я бегал по камере, потом немного остыл. В приступе отчаяния пару раз ударил в дверь, крича: «Выпустите! Я ни в чём не виноват!» В ответ — гробовая тишина. Только кулак отбил. Осознав бесполезность, я успокоился и попытался трезво оценить ситуацию.

На третий день меня внезапно вывели из камеры и повели по лабиринту коридоров. Сердце бешено колотилось — наконец-то хоть какое-то движение! Но меня просто привели в пустую комнату с зеркалом на стене, велели постоять десять минут и вернули обратно. Это была изощрённая пытка — надежда, за которой следует унизительное разочарование.

Выигрыш в карты? Пустяк. Я просто умею считать и запоминать — обычная мнемотехника. Ещё в школе увлёкся методами запоминания. Число π в виде песенки: «Три, четырнадцать-пятнадцать, девяноста два и шесть». Стихоплётство — мощный инструмент. Чтобы запомнить четыре главных острова Японии, придумал фразу: «Милую Хоккайдо! Я тебя Хонсю. За твою Сикоку я тебя Кюсю». Колоду карт я мысленно раскладывал по воображаемой комнате с четырьмя стенами, где каждая стена была решёткой три на три. В работе это не раз помогало. Есть что предъявить в доказательство честной игры.

С планами оптимизации кораблестроения сложнее. Могут приписать любой умысел, хотя кроме черновиков ничего нет. А ликёр? Разве я не могу готовиться к праздникам и угощать гостей? Хорошая хозяйка — прошу прощения, хозяин — всегда заранее готовит угощения. Наверняка в каждой кладовке здесь стоит бутыль с наливкой.

Все обвинения висели на волоске. Нужен адвокат — отшлифовать линию защиты. С моими познаниями в местных законах далеко не уедешь. В целом, дело — пустяковое. Успокоившись, я лёг на нары, закинул руки за голову, и в более мирном настроении стал обдумывать будущее оправдание.

Через четыре часа дверь с грохотом открылась. На этот раз её открыл не женщина, а тщедушный мужчина в той же форме. Его глаза избегали встречи с моими. "Кушайте", — пробормотал он, торопливо ставя миску. В его взгляде я прочитал не злорадство, а страх и... стыд. Он был частью системы, которая унижала его самого, но он боялся даже намёка на солидарность.

Кормили неплохо: перловая каша с маслом, рыбный суп, чёрный хлеб и клюквенный компот. Хоть голодом не морили. После обеда, окончательно умиротворённый, я заснул. Постельного белья так и не выдали.

Так прошло четыре дня. Меня не допрашивали, никуда не водили — только кормили трижды в день. Я начал впадать в оцепенение, граничащее с отупением. Хоть бы уже что-то решилось!

Наконец дверь снова загремела, но вместо обеда раздалась команда: «На выход! Руки за спину!»

Наконец-то! Снова коридоры с казённой краской, и вот меня вводят в комнату, где... О, боги! Какие люди! За столом сидели: Александра-неудачница, Мария-матершинница, Сергей-предатель, незнакомая женщина в гражданском и, вишенка на торте, во главе стола — мать Максим, Татьяна.

Пока Татьяна зачитывала обвинения, я уловил быстрый взгляд между Александрой и Марией — не просто торжество, а нечто большее. Палец Александры легко постучал по столу — два раза. Мария чуть кивнула. Это был не просто суд — это был сговор. Меня не судили — меня приносили в жертву их договорённостям.

Меня под конвоем поставили в центр комнаты на единственный стул. Женщины по ту сторону стола смотрели на меня как на экспонат.

— Итак, Александр, — начала Татьяна. — Вам предъявлен ряд обвинений. Ваши действия противоречат как нормам поведения порядочного мужчины, так и законодательству.

— Я требую адвоката! — перебил я её.

Татьяна поморщилась, будто съела лимон.

— Не хамите. Вы — мужчина, и судопроизводство для вас упрощённое. Адвокат не положен. Слов женщин, обвиняющих вас, достаточно. Кроме того, при обыске и опросе в присутствии свидетелей вы сами подтвердили все пункты обвинения.

— Я не читал протокол! — выкрикнул я. — Не согласен с ним!

Татьяна снова поморщилась.

— Снова перебиваете. Это невежливо. Ещё одно замечание — и получите десять ударов розгами.

— Что за бред? Какие розги? Я пожалюсь в Европейский суд по правам человека!

Татьяна скривилась в третий раз.

— Дежурная! Десять розог за неуважение!

— Эй! Куда?! Пытки запрещены Женевской конвенцией!

Дежурная выволокла меня в соседнюю комнату. Две дюжие надзирательницы без лишних слов уложили меня на козлы, легко преодолев сопротивление, оголили спину и нанесли десять ударов. С первым ударом мир сузился до боли. Но где-то в глубине сознания я начал читать про себя таблицу умножения. "Дважды два — четыре, дважды три — шесть..." Это было абсурдно, но это спасало. Каждый удар я встречал следующим примером. Моё тело принадлежало им, но разум — пока ещё нет.

Я кричал и от боли, и от унижения. Каждый удар жгучей розги отзывался огнём по всему телу. Надзирательницы действовали безэмоционально, как автоматы. Закончив, они помогли мне подняться с намёком: «Учитесь вежливости со старшими по статусу».

Дежурная вернула меня в зал заседаний.

— Можете сидеть? — спросила Татьяна.

— Нет, спасибо. Я пешком постою, — я едва сдерживал дрожь.

— Как хотите. Устанете — присядьте.

Вряд ли. Горящая спина напоминала, что о сидении можно забыть надолго.

— Продолжим? — спросила Татьяна.

— Прошу прощения, — я сделал усилие, чтобы говорить ровно. — Не могли бы вы представить всех присутствующих, чтобы я мог обращаться к ним правильно?

— Конечно, — в её голосе прозвучала ирония. — Итак, здесь:

— Храбрых Александра Ольговна. Обвиняет вас в картёжном мошенничестве и оскорблении на балу.

— Денисенко Мария Анновна. Вы обидели её публичным хамством.

— Миронов Сергей Павловна. Ваш бывший шеф, отвечающий за вас.

— Рябина Ольга Ольговна, — она указала на незнакомку. — Заказчица кораблей, против которой вы планировали промышленный шпионаж или шантаж.

— И я, Герц Татьяна Андреевна, городской судья.

Вот оно что. Максим — судейская дочка. Теперь ясно, откуда такой лимузин.

— Вам предъявлены обвинения. Есть ли у вас защитники?

— Адвокат? — уточнил я. — Нет.

— Адвокат мужчине не положен. Суд будет проходить по упрощённой процедуре.

— Но я невиновен!

— Так есть ли кто-то, кто может привести аргументы в вашу защиту?

— Только я сам.

— Значит, нет. Суд рассмотрел обвинения и постановил: вы виновны по всем пунктам.

— Как это?! — я не сдержался. — Никакого рассмотрения не было!

— Обвиняемый, вы снова перебили меня. Дежурная! Ещё десять розог!

Снова комната, козлы, безжалостные удары. На этот раз боль была невыносимой. Я кусал деревяшку, вложенную мне в рот, и видел искры перед глазами. Когда всё кончилось, меня едва живым притащили обратно.

— Вернулись? Ещё есть желание перебивать? — спросила Татьяна.

Я молча покачал головой, боясь издать любой звук.

— Отлично. Вижу, вы поддаётесь воспитанию. Итак, вы признаны виновным. Наказание можете выбрать сами.

«Первое — вас побьют камнями. Сотрудники Сергея Павловны помогут.»

Сергей молча встал и поклонился.

«Второе — два года исправительных работ на рудниках у Александры Ольговны.»

«Третье — пять лет работы без оплаты у Марии Анновны.»

«Четвёртое — семь лет общих работ в лагере.»

— Что выбираете?

— Это фарс... — прошептал я. — Я сплю. Дурной сон.

Я ущипнул себя. Татьяна с любопытством наблюдала.

Выбирать было не из чего. Но я решил рискнуть.

— Уважаемая судья, уважаемые обвинители, — начал я, стараясь говорить максимально нейтрально. — Здесь присутствует Ольга Ольговна, в отношении проектов которой я якобы злоумышлял. Позвольте предложить альтернативу.

Татьяна кивнула: «Говорите. Но помните — козлы рядом.»

— Изучая документы в конторе Сергея Павловны, я обнаружил, что строительство кораблей Ольги Ольговны можно значительно ускорить и удешевить. Семь лет заключения — это восемьдесят четыре минимала. Экономия же составит сотни тысяч. Я предлагаю провести полную оптимизацию. Половину сэкономленных средств передать пострадавшим Александре, Марии и Сергею. Если я не справлюсь — всегда можно вернуться к семи годам лагеря.

Когда я заговорил об оптимизации, пальцы Ольги перестали барабанить по столу. Она не просто слушала — она впитывала каждое слово. Её взгляд из скучающего стал пристальным, профессиональным. Здесь сидела не просто обиженная аристократка, а деловая женщина, уловившая запах большой прибыли.

Я закончил. В комнате повисла тишина. Татьяна смотрела на меня, вращая в пальцах карандаш. Затем перевела взгляд на Ольгу — та молча кивнула.

В пальцах Татьяны хрустнул карандаш. Она вздохнула и отбросила обломки.

— Хорошо. Суд принимает ваш вариант. Вы переходите в распоряжение Ольги Ольговны. В случае неудачи или жалоб — десять лет лагеря. Работа бесплатная. При успехе — сорок процентов от половины сэкономленного — Марии и Александре, десять процентов — конторе Сергея, десять — суду за затраченное время.

«Эк, срок-то увеличили», — мелькнуло у меня. «И себя не забыли». Но я промолчал. Спина горела напоминанием.

Суд был окончен. Меня повели обратно в камеру. Дверь захлопнулась, но на этот раз я не чувствовал себя побеждённым. Да, моя спина горела огнём, но в голове рождался план. Они думали, что поставили меня на колени, но на самом деле дали оружие. Ольге Рябиной нужны были не рабские услуги, а мои знания. И пока я нужен — я жив. Впервые за эти дни я улыбнулся в полумраке камеры.

Глава 13. Прозрение.

Меня привели обратно в ту же камеру. Из-за переживаний я не сразу осознал, что обеденный час прошёл, а меня так и не покормили. Подойдя к двери, я начал настойчиво стучать, требуя еды. Спустя несколько минут открылось смотровое окошко, и в прорези показалось лицо надзирательницы.

— Не бузи, — сухо бросила она. — Обед будет через полчаса.

Окошко захлопнулось. Ровно через полчаса мне принесли скромную трапезу и снова забыли до вечера. Лежа на жесткой шконке, я размышлял о своём положении. Они вынесли приговор — работать на Рябину. Но как это будет выглядеть на практике? Меня переведут в её имение? Или оставят в порту? Будут ли отпускать в город? Или предстоит тюремный режим с конвоем?

Ответ пришёл на следующее утро. В камеру внесли стол, стул, письменные принадлежности и печатную машинку — всё для полноценной работы, но без намёка на свободу. Очевидно, меня никуда выпускать не собирались.

Вслед за этим в камеру вошла сама Ольга Рябина в сопровождении другой женщины. Та была, как и все здешние женщины, рослой, но с болезненным видом. Неестественно бледное лицо, лёгкая хромота, толстые линзы очков. Одна её кисть была скрыта чёрной перчаткой, и она держала её неестественно, слегка вывернув внутрь. То ли протез, то ли старый шрам — было непонятно.

— Я изучила твои наброски, — начала Ольга без предисловий. — В принципе, ничего сложного. Обычное поэтапное планирование с визуализацией сроков.

Она указала на свою спутницу:

— Это Мария, куратор корабельного проекта. Ты введёшь её в курс дела, подробно, без утайки. После этого сможешь считать себя свободным.

Сердце ёкнуло от надежды. По моим прикидкам, на это требовалась неделя. Всего неделя — и свобода!

Ольга удалилась, оставив нас наедине. Мария стояла посреди камеры, изучая меня, переминаясь с носка на пятку. Её взгляд скользнул по мне сверху вниз, и, видимо, придя к какому-то заключению, она произнесла:

— Итак, с чего начнём?

Что ж, раз не удалось заработать, так хоть откуплюсь трудом. Свобода того стоила. Авось потом придумаю, как применить здесь ещё что-то из знаний моего мира.

Обучение я начал с азов. Показал ей, как выделять ключевые этапы, как переносить сроки при задержках. Затем мы перешли от линейных планов к сложным, где несколько этапов идут параллельно и затем сводятся воедино.

Работа, казалось, доставляла Марии физическое удовольствие. Она с азартом разбирала кейсы, то и дело восклицая: «Здорово! А если попробовать так?» Затем мы анализировали её варианты, внося коррективы.

— В принципе, всё понятно, — наконец сказала она, разминая затекшие от долгого сидения конечности. — Теперь перейдём непосредственно к кораблям.

— Может, сначала перекусим? — предложил я.

— А давай, — согласилась она.

Мария подошла к двери — та, к моему удивлению, оказалась незапертой — и вызвала надзирательницу. Та вскоре принесла чай и «лёгкий перекус», которым оказались булочки с маслом и джемом.

Неделя пролетела незаметно. Мы перелопатили всю документацию, все договоры подрядов, перенесли всё в одну гигантскую диаграмму. Она действительно показывала колоссальную экономию времени и денег. Работалось легко. Мария оказалась приятной собеседницей. В минуты чаепитий мы беседовали на разные темы. Мне нравилось, что она искренне интересовалась моими знаниями и опытом. Приятно, когда тебя не просто слушают, а слышат. Обычно люди кивают, погружённые в свои мысли, но Мария была иной. Я проникся к ней симпатией, перестал замечать её физические недостатки. Сперва я украдкой поглядывал на её затянутую в перчатку руку, но через пару дней перестал её замечать. Что уж скрывать — я был почти влюблён в её ум. Эйфория охватила меня, и я уже строил планы, как приглашу её куда-нибудь по окончании этой эпопеи.

Так я думал до самого последнего дня нашей работы. Финал оказался неожиданным. Меня отвели в душ, а когда я вернулся, камера была пуста. Ни стола, ни бумаг, ни чертежей. Лишь Мария стояла посреди голой комнаты, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках.

— А где всё? — спросил я в недоумении.

— Унесли, как видишь. Планирование завершено. Дальше справимся сами.

— Ура! Я свободен! — воскликнул я. — Мария, как насчёт того, чтобы сходить в одно уютное место? — я решил пригласить её в бар к Саманте.

— Ты приглашаешь меня на свидание? — с лёгкой улыбкой спросила она.

— Нет, просто с тобой было приятно работать. Хотел отблагодарить.

— Ясно. Но вынуждена тебя разочаровать — для тебя ещё ничего не закончилось.

— Как это? Мы же всё завершили! — не понял я.

— С планированием — да. Но ты, видимо, невнимательно слушал приговор. Вспомни: «Вы поступаете в распоряжение Ольги Ольговны... в случае успеха...»

— Мы закончили планирование. Тебя всё устраивает. И что дальше? Меня отпустят?

— Нет, Алекс. Ты остаёшься здесь до момента, когда мы признаем постройку кораблей успешной. Такие условия предложил ты сам. Я зашла лишь попрощаться. В твоих услугах мы больше не нуждаемся.

— Но как же коррективы? Изменения в процессе? Вдруг что-то пойдёт не так?

— Ничего такого от тебя не требуется. Из наших бесед я сделала вывод, что ты больше ничем не можешь быть полезен. У тебя нет образования, пробелы в памяти, никаких особых талантов. Ты не следишь за собой и, судя по всему, разделяешь взгляды виритинов, что женщина должна принимать мужчину таким, какой он есть. А я считаю таких мужчин отбросами — ленивыми, недалёкими, опустившимися.

С этими словами она развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с тяжёлым лязгом замка.

Я не мог поверить услышанному. Всё это время она просто притворялась? И сколько же мне теперь здесь сидеть? Год?

На меня накатила чёрная, густая депрессия. Я повалился на нары лицом к стене и замер. Было горько и обидно. За что?

Дни потянулись томительной, однообразной чередой. Подъём, завтрак, обед, ужин, ночь. Я даже не пытался считать их. Но однажды засов загремел не по расписанию.

— Алекс, на выход.

Я вышел.

— Лицом к стене. Вперёд.

Мы прошли по всем знакомым коридорам и зашли в один из кабинетов. Там сидели Марта и незнакомая женщина в погонах.

— Привет, Алекс, — сказала Марта. — Плохо выглядишь.

— Привет. Сама видишь, не сахар.

— Ясно. В общем, я за тобой. Собирайся.

Всё во мне встрепенулось.

— Меня выпускают?

— Почти.

— Мне нечего собирать. Всё моё — на мне.

— Ну тогда пошли.

Я взглянул на офицершу, та молча кивнула.

— На, приколй, — Марта протянула мне знакомый значок. Тот самый, что когда-то дала Саманта. Я прикрепил его к груди.

Мы вышли на улицу. Воздух ударил в голову, опьяняя свободой.

— Есть пожелания? — спросила Марта.

— Пока нет.

До такси мы дошли молча. В баре всё было по-старому: Саманта стояла за стойкой и натирала бокал.

— Вернулся, сиделец? — бросила она через плечо.

— Вернулся.

Я взобрался на высокий барный стул.

— Нальёшь?

Она молча поставила передо мной бокал, налила два пальца крепкого и пододвинула ко мне. Я опрокинул его одним глотком. Алкоголь обжёг горло, согревая изнутри.

— Ещё.

Она налила снова. Я снова выпил залпом, но на этот раз подавился. Кашель перешёл в рыдания. Всё, что копилось неделями, вырвалось наружу.

— Сэм, за что они так со мной? Я же ничего плохого не сделал! — я утирал лицо рукавом, не в силах сдержать слёзы.

Сэм ничего не ответила, лишь кивнула Марте. Та взяла меня под руку и отвела в ванную. По дорогу я всхлипывал, как ребёнок. В ванной Марта сунула меня под душ прямо в одежде и открыла воду. Холодная вода хлестнула по телу, заставляя дёргаться и кричать. Я пытался вырваться, но Марта легко удерживала меня, продолжая поливать из душа. Когда я окончательно продрог, она вытащила меня, сняла мокрую одежду, растёрла жёстким полотенцем докрасна, закутала в махровый халат и на руках, как ребёнка, отнесла в мою бывшую комнатку. Уложила в кровать, бросила «Спи» и вышла, выключив свет. Я ещё долго дрожал, но постепенно согрелся и провалился в сон.

Спал я почти сутки. Проснувшись, ещё долго лежал, уставившись в потолок и прокручивая в голове случившееся. Вопросов было больше, чем ответов. Идти за разъяснениями нужно было к Сэм. Одевшись в свой старый рабочий костюм, я вышел в зал.

— Сэм, привет.

— Привет.

— Сэм, объясни, пожалуйста. Почему меня отпустили? И почему я здесь?

Она помолчала, не отрываясь от своего бокала.

— Я выиграла тебя в карты.

— Как это?

— Очень просто. Ольга Рябина проиграла тебя. Ты стал немного знаменит после той газетной статьи. Я навела справки. Узнала, что ты попал к ней, а потом, что ты работаешь на неё даром. А ещё, что ты перестал быть ей полезен. Всё, что ты знал, ты ей отдал. Вот я и подсуетилась, выяснила, когда она играет, и обыграла её. Ольга азартна, но играет плохо. В итоге ты здесь. Твой срок обнулён, она написала, что ты выполнил условия. Судьям ты больше не нужен — кормить даром невыгодно. Теперь ты мой.

Она нежно поправила значок на моей груди — тот самый, что мне вернули в тюрьме.

И тут меня осенило. Этот значок — не просто украшение. Я видел подобные на всех мужчинах.

— Сэм, что он означает? Прости, но, кажется, это ещё одно «очевидное» для всех, чего я не знаю.

— Эх, — тяжело вздохнула она. — Все же знают. Вечно забываю про твою память. Этот знак показывает, что ты принадлежишь к клану или семье.

— Не бывает мужчин самих по себе, — продолжала она. — Каждый мужчина чей-то. Мужчины — это ресурс, которым управляем мы, женщины. Ресурс бывает качественным — тогда с ним заключают брак. Или нет — тогда он просто работает. Чем больше у женщины мужчин, тем сильнее её клан. И тем больше её ответственность за них.

— Я видела фотографии с того бала. На тебе не было значка. Ты вёл себя вызывающе, демонстрируя, что ты ничей. Что тебе можно всё, и никто не ответит. Сначала все решили, что это шутка или провокация. Потом Александра, та, что проиграла, во всём убедилась. Сергей, твой шеф, тоже не поверил, что ты бесхозный. Не бывает таких. А когда выяснилось, он не стал за тебя заступаться, чтобы самому не пострадать.

— Ты не назвал свою покровительницу. Поэтому с тобой и обошлись как с бесхозной вещью.

— А тебе-то что до меня? — спросил я.

— Просто стало жалко, дурака. Да и в баре ты прижился. Народ веселил, работал неплохо. Вот я и подсуетилась.

— Сэм, как-то это унизительно. Я ведь человек. Что это за рабство?

— Алекс, опять ты за своё. Хочешь обратно к Ольге?

— Нет.

— Тогда скажи спасибо и живи спокойно. Теперь за тебя отвечаю я. Надеюсь, ты не проявишь чёрную неблагодарность.

— Спасибо, — пробормотал я. — Мне нужно всё обдумать.

— Обдумай. Говорят, с веником в руках думается лучше. Инвентарь ты знаешь где. Вперёд, не вешай нос. Жизнь продолжается.

С этим напутствием начался новый трудовой вечер моей жизни. Теперь я твёрдо знал: бесхозных мужчин не бывает. Все они — чей-то ресурс.

Глава 14. Открытия.

Натирая пол, я раздумывал о ситуации и понимал только одно — ни черта я не понимаю в нравах и законах этого мира. А то, что они отличаются от мне привычных, я уже ощутил на своем опыте. Нужен был наставник, который бы прояснил мне всё. Наставник и крыша. Лучше крыши, чем судья, мать Максим, пока никого. В идеале нужно на неё выходить. Однако с пустыми руками, когда нечего предложить, и нечего думать, чтобы к ней обращаться, так я просто попадаю в кабалу. Нужно, чтобы было хоть что-то, что могло бы её заинтересовать.

Натирая тряпкой пол, прикидывал так и эдак, что я могу предложить ценного. Ничего в голову не приходило. Прибрал в залах, в туалете, кухне, везде уже все блестит, а толковых мыслей так и не было. Один мой друг говорил, что сначала человек удовлетворяет свои базовые потребности, потому продукты питания, лекарства, товары для детей, одежда — вот предметы, на которые будет спрос всегда. Здешний мир достаточно неплохо развит, и что-то привнести новое и полезное из этого списка будет тяжело. Да и не производил я ничего раньше, а на получение опыта уйдет время, и не факт, что идею не уведут из-под носа, как произошло с носками. Думаем дальше.

Потом идут товары для бизнеса. Наиболее ходовой будет всякая канцелярия и то, что облегчает ведение отчетности. Вот, кстати, а ксероксов и принтеров то здесь нет. Я был программистом, а как всякий программист, по мнению любого мало-мальского начальника, я должен был уметь починить утюг. Девочки-менеджеры часто обращались ко мне с просьбами починить принтер с аргументом «ты же программист». Приходилось чинить. Часто это было простое застревание бумаги, но были и другие курьезы.

О, кстати, из курьезов: купили как-то в офис уничтожитель бумаги, так называемый шредер, так в инструкции сказано было, что больше, чем пять листов за раз в приемную щель шредера не подавать. И вот на второй день его установки зовут меня наши блондинки починить его, я же программист, мол. Прихожу, смотрю. Из его пасти торчит застрявшая бумага. Как так-то? Начинаю спрашивать. Действительно, пять бумаг не подавали. Взяли четыре. И потом сложили пачку из них пополам и еще пополам и получившийся конвертик воткнули. Спрашиваю «зачем?» Оказывается, так он быстрее должен был съесть бумагу, он же по размеру меньше, чем просто сунуть лист, а шредер подавился и проглотить не смог. И инструкцию они не нарушали, четыре листа же складывали, это же не пять. Как ни объяснял им, что они не правы, ничего не помогло. В итоге выбросили шредер, как бракованного. Аналогичная ситуация была и с принтерами и с другой копировальной техникой.

Шредер простой, как валенок, попробую с него, всего-то требуется два вала, набор дисков и мотор с редуктором. Так, уже что-то. Что ещё можно придумать? О! Сварочники можно собирать на коленке. Медная проволока не проблема, кровельное железо нарезать на сердечник и четыре мощных диода, вот и всё. Это я еще с батей в гараже проходил.

Кстааати, гараж. Это же шикарная тема. Мойка, СТО, шиномонтаж — это тема же, которая известна у нас любому пацану. Одна резина с шипами чего стоит. Надо узнать, что насчет СТО в этом мире, и есть ли здесь шипованная резина? Заурчал желудок, пожрать бы надо. О, вспомнил, ещё что и майонеза здесь же нет, а так оливьешечки хочется или селедочки под шубой.

Значит, сделаю так: майонез, салаты, шредер, сварочники дадут стартовый капитал, на него пытаюсь открыть СТО, и узнать, что там с множительной техникой, если патенты смогу взять, то буду крут, как ксерокс. А крышу прошу у Сэм, её знакомств будет, думаю, достаточно, и не нужно будет к судейским бежать. В принципе, жить можно.

— Сэм, — обратился я к моей хозяйке на следующий день, — скажи, вот предположим, я что-нибудь придумаю новое, еще нигде не испробованное, то что мне надо делать? — В смысле? — Ну, надо ли патент брать? — Что такое патент? — Как что, право на изобретение, которое запрещает другим бесплатно использовать то, что ты придумал. — Не, нет такого, опять придумываешь себе что-то. Как это запрещать использовать что-то, что ты придумал? Мысли то они у всех есть, значит все, что придумывается, может использоваться всяким. — То есть патентного права нет? — Ну что ты опять новые слова придумываешь. Говорю тебе, нет такого слова «патент». Если кто-то что-то изобрел, то любой другой может этим пользоваться.

Ясно. Жаль, получается, я с принтерами и множителями буду в пролете. Меня запросто обойдут те, у кого лучшая техническая база.

— Алекс, если ты что-то придумал и не хочешь, чтобы твою придумку кто-то использовал, то ты просто не раскрываешь своих секретов и всё. Все так делают. — То есть клепают что-то за высокими заборами и всё? — Ну почти так.

Чудной мир, однако, интеллектуальную собственность не признают. А может, это и хорошо, вон китайцы у нас на патентное право плевали и вон, как поднялись.

— Сэм, а как же производство сходных товаров? Как доказывать, что это твой товар? Что это ты его придумал? — Очень просто, ставь свое клеймо и продавай. Люди сами разберут, чей товар лучше. Вот смотри, на рынке продают, к примеру, водку тридцать семей, но народ предпочитает скупать водку только трех-четырех марок. Она качественная, от нее голова не болит. Следовательно, они и получают преимущества в торговле, а следовательно, и в деньгах. Зачем им еще какой-то, как ты говоришь, патент? Если ограничить право твоим патентом, то тот, у кого он есть, просто забьет на качество товара и будет только деньги лопатой грести за свое право, не делая ничего, а это не правильно. — Как это не правильно? Это же интеллектуальная собственность. — Не, дружок. Интеллектуальная собственность — это то количество мозгов, которое тебе удалось собрать. Чем больше их у тебя, тем богаче твой клан или твоя семья. — А как же быть, если придут и эти мозги отберут у тебя? — Не, не отберут. На это государство есть. Оно тебя защитит. А за это налоги с тебя сдерет. Для потерь на то рейды есть. Идешь в рейд и если победишь, то твой гарем увеличится, а значит, окрепнешь ты и твоя семья и клан. Не повезло — то потеряешь. Если мозгов и удачи нет, то потеряешь всё, а нет, так будут у тебя мозги, которые и принесут тебе деньги.

— Вот сейчас не понял. Рейдеры — это же те, кого я видел в порту? Боевитые такие дамочки? Верно? — Да, верно, они. — А вот откуда они возвращаются, кстати? — Как откуда? Из рейдов. — Каких рейдов? — К соседям, естественно. — А зачем они туда ходят? — По-разному. Крепость соседки прощупать, женихов привезти, узнать, что нового у соседок появилось, ну и, конечно же, ослабить их. — Кого их? — Всех. — Эк, — опешил я, — Сэм, правильно ли я понял, что рейдеры ходят в набеги на всех и вся, кого увидят? — Ну да, все верно. — А зачем? Они же... — Ну что ты опять тупишь. За деньгами, за парнями, за славой. — А соседки все это так спокойно терпят? — Почему терпят? Они тоже к нам заходят за тем же. — Но я что-то не вижу вокруг какого-то ажиотажа по поводу войн. В газетах тишина, никто с оружием по улицам не ходит. Как так-то? О каких военных действиях идет речь, если все вокруг спокойны? — Алекс, не тупи. Какая война? Нет никаких войн и уже давно. — Ничего не понимаю. Ты же сама говоришь, ходят в рейды за деньгами, мужчинами и славой. — Все верно. Алекс, ты учебники-то почитай. Все давно придумано за нас. Есть специально выделенные территории, на которых проходят сражения. Участники обращаются к арбитрам и выставляют то, чем они готовы пожертвовать. Как в картах, делают свои ставки. Арбитры следят, чтобы ставки были равноценны. Потом оговаривают состав участников. Арбитры подбирают жеребьевкой примерно равных им противников, выделяют территории, где будут они сражаться и всё. Кто выжил, тот забирает всё. Чем больше проведено боев, тем богаче победитель. — А если проиграешь? — Известно что, потеряешь то, что поставлено на кон.

Жесть. Это какая-то полная жесть. Как так-то?!

— Сэм, а чем они сражаются? — Холодное оружие, огнестрел и рукопашка. — А пушки? — А пушки запрещены. — А если кто-то придет с пушками? И всех раскатает в тонкий блин? — Тогда этого «кого-то» раскатают в тонкий блин все соседи. В таких случаях арбитражеры бросят клич и слишком умных и борзых бьют все сразу скопом без всяких правил. — Сэм, а арбитражеры — они кто? — А это выборная должность. От каждой страны выдвигаются двойка самых известных и уважаемых бойцов, и вот они коллегиально и судят. — А как узнать, что это уважаемый боец? Где-то рейтинги публикуются? — Ну, конечно же. Я тебе потом покажу журналы, там все раскрыто. — А бойцы — это только девушки? Или мужчины тоже сражаются? — Ну что ты, как маленький. Мужчины — это приз. Они не сражаются, за них воюют. У парней тоже есть рейтинги. Ума, образованности, кругозор, физического развития, пластики тела, знаний и навыков ведения хозяйства. Каждый парень может заявить себя призом рейдеров, если ему захотелось приключений. Он делает заявку и потом проходит ряд конкурсов, где доказывает, что он чего-то стоит. Порой даже не доходя финиша, они снимают себя с гонки и женятся. Поверь, те, кто участвует в тех розыгрышах — те очень лакомая добыча. — Сэм, а я бы на сколько котировался в таком конкурсе? — Эх, Алекс, ты бы не прошел и первых этапов, смирись. — А почему? — Все просто, по внешности и поведению. Нет в тебе эдакой царственности. Может, слышал пословицу: «Муж должен быть хозяйкой на кухне, принцем в салоне и жрецом Лады в кровати»? Если про кухню тебе еще плюс поставить можно, твой ликер великолепен, то в качестве принца в салоне ты дебют провалил. Мало того, опозорился на весь мир через газету, так еще и под суд попал. — А жрец Лады — это кто? — Хм, это как бы сказать... жрец и жрец. Сходи в храм Лады, там и узнаешь, — забавно было увидеть, как гора мускулов по имени Сэм краснеет от смущения.

— Сэм, ты столько для меня нового рассказала, мне надо обдумать. — Хм, ну подумай, говорят, полезно.

От вылитой на меня информации голова кругом пошла. Я уже и забыл, с чем пришел с начала к Сэм. Здесь и рейдерши, ходящие в набеги как на какие-то смертельные олимпийские игры, тут и отсутствие патентов, тут и какие-то внутренние рейтинги, и какие-то конкурсы между парнями, и, кроме того, тут и какая-то не известная для меня религия Лады еще есть.

Надо думать. Как говорила Сэм, за работой неплохо думается. Веник и тряпки я знаю где. Вперед, не вешать нос. Жизнь продолжается.

Глава 15. Финансы поют романсы

Я надраивал пол, размышлял над словами Сэм и всё равно ничего не понимал. В итоге я пришёл к единственному выводу: чем больше у меня будет денег, тем независимее я стану от этих дамочек. А уж все их заморочки с рейдами и конкурсами как-нибудь раскроются сами собой. Значит, пункт номер один — личное обогащение. Так, с чего бы начать? Пожалуй, с майонезов, салатов, с чего-нибудь попроще. Наберу первоначальный капитал, а потом открою СТО — оно требует затрат на старте, зато потом будет приносить стабильный доход.

Всё это нужно расписать по пунктам. От этой мысли я скривился, будто откусил лимон: я уже излагал свои планы одной предприимчивой женщине, и теперь она купается в шоколаде, а я по-прежнему драю полы. Ладно, чёрт с ними, ещё аукнется им это. С полом вроде бы покончено, и я наконец могу сесть за свои планы.

Набросать черновик у меня получилось быстро, за пару дней. Всё казалось простым и ясным, но я вспомнил совет одного дядьки: бумага должна отлежаться. Ха, в тему пришёл анекдот из прошлой жизни. Любой начальник должен раскладывать входящие бумаги по трём стопкам. Сначала документ попадает в первую. Если за неделю о нём никто не вспомнил, его перекладывают во вторую. Ещё неделя — и если он всё ещё никому не нужен, он отправляется в третью стопку. А спустя ещё семь дней, если про него так и не спросили, бумагу смело можно сдать в архив. Таким нехитрым способом дела автоматически сортируются по важности. Вот и я решил поступить так же: набросал планы и дал им отлежаться, в надежде, что за это время в голову придёт какая-нибудь умная мысль.

По моему замыслу, первым шагом должен был стать массовый выпуск простых соусов вроде майонеза, джемов, варенья и незатейливой кондитерки — например, печенья. У меня был один знакомый, который именно так и раскрутился. Он начинал с того, что торговал разными видами печенья с раскладного столика возле офисов в обеденный перерыв. Потом немного поднялся, нанял продавца, организовал ещё одну точку, затем — сеть прилавков по всему городу. В итоге он продал свой бизнес, стал миллионером и зажил так, как всегда хотел, путешествуя по миру. Денег хватило бы и ему, и его детям. Я решил попробовать так же.

— Сэм, у меня есть идея. Хочу посоветоваться с тобой.

Она, как обычно, стояла за стойкой, начищая до блеска очередной бокал. Выражение её лица было задумчивым, словно она решала проблему мирового масштаба. Она посмотрела стакан на просвет, удовлетворённо кивнула, отставила его в сторону и, наконец, перевела на меня взгляд.

— Ну? — буркнула она кратко.

— Сэм, у меня есть идея, как быстро разбогатеть. Вот, смотри, я даже черновой план составил.

Она взглянула на листок, отложила его и спросила: — Алекс, ответь мне на простой вопрос — зачем тебе деньги?

— Как «зачем»? — опешил я. — Чем больше денег, тем лучше можно устроить жизнь.

— Нет, я не об этом. Я спрашиваю лично тебя: зачем деньги нужны тебе?

— Сэм, я же говорю: чем я буду богаче, тем проще мне будет жить. Всё же просто.

— Нет, Алекс, это ты чего-то не понимаешь. Подойду с другой стороны. Судя по твоему плану, тебе потребуются быстрые обороты крупных сумм. Возникает вопрос: где ты собираешься взять эти деньги и у кого?

— В каком смысле «у кого»? Я же говорю — заработаю.

— Алекс, не тупи. Допустим, ты заработал пару тысяч. Куда ты их понесешь? Кто будет ими распоряжаться по твоему плану? Я? А оно мне надо?

— Почему ты? Я отнесу в банк, открою счёт. Вон же он, на соседней улице.

Мои слова, кажется, развеселили её несказанно. Она хохотала минут пять. На этот смех из подсобки вышла Марта, но из булькающих звуков ничего разобрать не могла и только вопросительно посмотрела на меня.

Наконец Сэм успокоилась и с почти серьёзным видом обратилась к Марте: — Представляешь, он собрался стать миллионером и уже сейчас идёт в банк, чтобы открыть счёт.

После этих слов она снова залилась смехом. Марта тоже посмотрела на меня и неожиданно рассмеялась. Так они и стояли обе, веселясь над моей наивностью.

— Молодец, здорово меня развеселил, — сказала наконец Сэм, вытирая слёзы.

— Да в чём дело-то?! Чего вы ржёте как лошади?

Они переглянулись, и Сэм, пытаясь сохранить серьёзность, произнесла: — Алекс, давай тогда начнём с самого простого по твоему плану: сходи в банк и открой счёт под свои будущие миллионы.

И снова их смех огласил зал. Он звучал для меня обидно, а непонимание причины лишь усиливало досаду. Я сорвал фартук, швырнул его в сторону и вышел, изо всех сил хлопнув дверью.

Банк встретил меня прохладой. Внутри он ничем не отличался от привычных мне банков: тот же офис с претензией на шик, та же стойка и за ней — ухоженный молодой менеджер. Он поприветствовал меня дежурной фразой, и я сразу перешёл к делу:

— Здравствуйте. Мне нужно открыть счёт. Я планирую заняться производством, и для операционных расходов он мне необходим.

Вроде бы всё сказал чётко и по делу. Я протянул свои бумаги, но менеджер даже не потянулся к ним. Он смотрел на меня с любопытством энтомолога, разглядывающего редкую бабочку. Я попытался молча, одними бровями, выразить свой немой вопрос.

Наконец менеджер откликнулся: — Простите, но мы не можем открыть счёт для вас.

— Почему?

— Потому что мужчинам счета не нужны.

— Как это не нужны? Я же говорю — мне нужен счёт! Я мужчина, и он мне нужен!

— Извините, но мы не открываем счета мужчинам.

— Да почему нет-то? Разве я не могу хранить у вас свои деньги?

— А у вас есть деньги? Простите за любопытство, но о какой сумме идёт речь, если вам срочно потребовался счёт?

— Пока крупных сумм нет, но я уверен, что в будущем они появятся.

— Что ж, тогда я не вижу проблем. В вашем будущем ваша женщина придёт и откроет счёт. А вам-то зачем?

У меня окончательно сорвало планку. Я не понимал его упрямства, а смех Сэм и Марты всё ещё отзывался внутри жгучим стыдом. — Просто открой мне счёт! Какого хрена ты тормозишь?!

Молодой человек поджал губы, сделал обиженное лицо и, видимо, нажал кнопку вызова. В зал вошли две крепко сложенные женщины. Старшая, с лицом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила: — Проблемы? Менеджер обиженно пояснил: — Да, вот этот гражданин скандалит, требует открыть ему счёт.

Услышав это, охрана расплылась в ухмылках. — Счёт? Тебе? Смешно, — процедила старшая.

Вдруг её лоб сморщился, будто она что-то вспоминала, и затем она выдала: — А тебя ведь Алекс зовут? Верно? — Да. — Давай-ка по-хорошему, иди отсюда. В нашем банке тебе счёт не откроют.

Она кивнула напарнице, и они вежливо, но твёрдо взяли меня под локти и выпроводили на улицу.

Я не понимал происходящего. Не хотят моих денег — и не надо. Открою счёт в другом банке. Вообще, я удивлён: почему это банку не нужны мои деньги? Пусть их пока нет, но они же будут! Какая им, в сущности, разница? Могут же они открыть счёт заранее? Что в этом сложного? Ладно, эти не хотят — найду других. Однако, посетив ещё три банка, я так и не добился своего. Всё повторилось, как по шаблону: недоумение, непонимание, скандал и моя выдворяемая за дверь персона.

Ни с чем я вернулся в бар к Сэм.

Уже вечерело, за стойкой сидели первые посетительницы, а по другую её сторону, как истукан, возвышалась Сэм, с тем же стаканом в руке.

— Сэм, я не понимаю, почему так? — уселся я на барный стул. — Что именно ты не понимаешь? — Почему мне не открыли счёт?

Сэм задумчиво посмотрела на меня, вздохнула и спросила: — Алекс, ты в самом деле не понимаешь или просто прикалываешься? — Да я в самом деле не понимаю! — вспылил я, даже стукнув кулаком по стойке.

Стук вышел негромким, но привлёк внимание сидящих рядом. Они начали прислушиваться к нашему разговору.

— Алекс, скажи, а что ты вообще знаешь о деньгах? О том, как они здесь работают? — Да всё я знаю! Деньги делают деньги. Чем их больше, тем лучше. Если их много, их можно положить в банк на хранение, а потом взять. Деньги лежат в банке под процентом: чем дольше лежат, тем больше набегает. Что тут сложного?

И тут зал просто рухнул. Смеялись все, будто на представлении в цирке.

— Алекс, — сказала Сэм, утирая слёзы, — какая же очаровательная чушь у тебя в голове. Всё не так. — В смысле? — За хранение денег тебе не начисляют проценты. Это ты платишь банку за то, что они их хранят. — Как так? — возмутился я. — Банк же их вкладывает куда-нибудь, прокручивает, получает прибыль и должен же делиться ею с вкладчиками в виде процентов!

Мои слова снова вызвали взрыв смеха. — Да что не так-то?! — заорал я. Моё возмущение лишь подлило масла в огонь.

— Алекс, — уже не смеясь, ответила Сэм, — банк не имеет права распоряжаться чужими деньгами и куда-либо их вкладывать. Он всего лишь хранилище, и за хранение платишь ты, а не тебе. Они переводят деньги только по распоряжению их владелицы. — А как же кредиты? Для производства, для строительства крупных объектов требуются большие деньги. Где их взять, если не обратиться в банк за кредитом? Почему банк не может вложить эти деньги, а просто хранит их? — Алекс, владелицы не хотят рисковать своими капиталами. Банкиры не разбираются в производстве, они не знают всех раскладов между кланами. Допустим, банк вложил чужие деньги в провальный проект. И что будет, если вкладчицы узнают, что он потерял их деньги? Они просто заберут свои вклады, и банк закроется. — Сэм, но убытки покроются из средств, вырученных от выданных кредитов! — Алекс, банк не выдаёт кредиты. — Как это не выдаёт? А кто же выдаёт? — Деньги под проекты выделяют только владелицы капиталов. Ты приходишь в банк со своим проектом, называешь требуемую сумму, банк оценивает, кому это может быть интересно, и рассылает предложения. Если кого-то заинтересует твой проект, она выделит средства и заплатит банку за посредничество. Всё. Банк не вкладывает средства вкладчиц от своего имени. Он не имеет на это права.

— Подожди, Сэм. Ты всё время говоришь «вкладчицы», «владелицы»… — Да, — перебила она меня, — владелицы, вкладчицы. Как ты не поймёшь? Мужчинам счета не открывают. Вообще! — Как вообще? — Да, вообще! Торговлей, войной, производством занимаемся мы, женщины. Соответственно, счета для этого нужны только нам. Мужчинам большие деньги не нужны. Им хватает того, что выделяют жёны или владелицы. Им хватает средств на быт, хозяйство, уход за собой, увлечения, детей. Мужчины не владеют предприятиями, не вооружают отряды для рейдов, не ввязываются в авантюры. Им не нужны счета в банках.

— Сэм, а если, допустим, владелица умерла и оставила мужу в наследство своё дело, вклады? Что тогда?

Мои слова снова вызвали смех окружающих.

— Алекс, при наследовании производство, вклады, деньги — вообще ничего — не переходит мужчинам. Всё это передаётся наследницам. И чем сильнее и устойчивее положение наследницы, тем лучше для мужчины. Поэтому он заинтересован в процветании своих женщин. Поэтому он несёт свои идеи и предложения к своей женщине. И чем разумнее его советы, тем выше он ценится. Возьми сказки, историю — хоть Ярослава Мудрого. Ах, каким великолепным мужем был он для Ингигерды Шведской! Каким умным советчиком при её троне! Вот к чему должны стремиться мужчины — к самосовершенствованию, развитию ума, образованию, оттачиванию навыков, чтобы быть достойными спутниками и советчиками своих женщин. А войну, торговлю и прочие грязные дела, что часто связаны с насилием и кровью, оставь нам, женщинам. Природа мудра, её не обманешь, против женской силы не попрёшь.

— А если, допустим, мужчина наследнице не нужен? Куда его тогда? В могилу вслед за умершей? — Алекс, ты шутишь? Я тебе, тупому, уже который раз твержу: чем больше у владелиц ресурсов, тем лучше живёт вся семья. Мужчина — это ресурс, и очень ценный. Ресурсами не разбрасываются. Мужчины, в крайнем случае, — трудовой ресурс. Кстати… — Сэм, я что-то совсем запутался. Мыслей и вопросов стало только больше, — перебил я её. — Алекс, — в свою очередь, перебила меня она, — чтобы вопросов стало меньше, бери-ка тряпку. Труд выбивает дурные мысли. Вон, туалеты протри, пока не поздно.

Её слова были встречены одобрительными возгласами девушек, с удовольствием подслушивавших наш разговор.

Я молча слез с табурета и вышел из зала. Пока что я всё ещё завишу от неё, а потому покорно пошёл драить туалеты, обдумывая её слова. Одно стало ясно: я ничего не понимаю в этом мире. Нужны книги. Следует отправиться в библиотеку, проштудировать историю, законы, изучить социологию здешнего общества.

Глава 16. Знания - сила.

Для разнообразия я направился на этот раз в центральную городскую библиотеку. Снаружи она не поражала воображение — обычное трёхэтажное здание, чья архитектура гармонировала с остальными домами квартала. Но внутри меня ждало иное впечатление. Прежде всего, этажи располагались кольцом вокруг пустого центрального пространства, уходившего ввысь до самой крыши, которая была сделана из прозрачного стекла. Солнечные лучи свободно лились внутрь, освещая расставленные внизу столики для чтения. По стенам, от пола до потолка, тянулись стеллажи из тёмного лакированного дерева, украшенные причудливой резьбой, — всё это выглядело дорого и торжественно.

За конторкой сидел суховатый пожилой библиотекарь. Он окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы и, видимо, признав пригодным для общения, в ответ на моё приветствие лишь кивнул. Выслушав просьбу, он предложил занять любой столик и пообещал, что подборку нужных книг мне скоро принесут. Я с любопытством оглядел зал, где за столами сидели редкие посетители — по большей части мужчины самых разных возрастов.

Буквально через пять минут служитель-юноша принёс небольшую стопку книг и, пожелав приятного чтения, удалился. Я погрузился в изучение. Меня интересовало, во-первых, как устроены деньги в этом мире; во-вторых, социальные лифты; в-третьих, история; и наконец, расстановка сил в стране. Первые три пункта, я надеялся, раскроют книги, а вот для четвёртого лучше подошли бы газеты.

Уже первая информация о банках меня удивила. Да, они действительно не открывали счёта мужчинам, и на то были исторические причины. Их прообразом служили военные кассы — «общаки» или «казны» — вооружённых женских группировок, по сути, бандитских. Поскольку внутри таких групп царило взаимное недоверие, ключевым условием для хранительницы было то, что она лишь хранила деньги, не пуская их в оборот. Напротив, вся группировка стремилась оградить её от опасностей и платила небольшую долю за труд и за молчание о размерах вкладов каждой из участниц. Эта традиция шла из глубины веков и сохранилась до сих пор.

Кроме того, «общак» пополнялся из добычи, которую приносили женщины, а потому и деньги считались исключительно их собственностью. Мужчины взносов не делали, и эта традиция также дожила до наших дней — вот почему мне и отказали в открытии счёта. Услуги банков традиционно предназначены только для женщин. Тайна вклада была священна: если у тебя мало денег, значит, ты слаба, и тебя можно ограбить. Хранительницу, допустившую утечку информации о размерах капиталов, ждала мучительная и показательная казнь. И, кстати, это правило практикуется до сих пор, находя одобрение в обществе.

В этом мире так и не сложилось отдельной нации, которая традиционно занималась бы ростовщичеством. Обменные операции мог вести кто угодно. Война и деньги были излюбленным развлечением местных амазонок. Чистое барышничество претило их воинскому духу, однако торговцы были уважаемым сословием, поскольку одновременно являлись и воинами. Самостоятельной торговлей никто не занимался. Купцы не водили караваны сами по себе; международная торговля велась параллельно с военными походами. Шли в чужие земли, осматривались на месте: если военные действия сулили большие потери, договаривались и уходили, а если звон стали оказывался выгоднее — мирные торговки вмиг превращались в отчаянных воительниц. Ближайшим аналогом были наши викинги, для которых занятие торговлей и войной одновременно не считалось зазорным.

В частых стычках гибла самая агрессивная часть населения, а более расчётливые выживали. Такой простой естественный отбор приводил к огромным потерям, тормозил развитие общества и отнюдь не способствовал миру. И, как когда-то у нас, здесь тоже появилась альтернатива военным действиям — нечто вроде Олимпийских игр. Женщины соревновались в силе, ловкости и… хвастались мужьями. Да-да, для мужчин также были устроены состязания, где они демонстрировали ум, искусство, красоту, а также силу и ловкость. Мало было иметь красивое лицо от природы — нужно было уметь защитить его от посягательств.

С развитием общества военные феоды объединялись в государства, чьи границы определялись скорее природными условиями, чем общим языком. Постепенно площадки для игр стали использовать и для военных состязаний. Ведь это удобно: противник сам прибывает в назначенное место и привозит с собой ценную добычу. Не нужно проламывать оборону на чужих землях, и крестьяне не гибнут попусту. Вопрос насилия над мужским населением не стоял так остро — от страха у мужчин ничего не поднималось, — а потому основной целью были материальные ценности. А производили их как раз мужчины, не участвовавшие в войне. Так и сложилась текущая ситуация: чем больше у тебя мужчин, чем они искуснее, талантливее и красивее, тем богаче твоя семья или клан.

Войны сменились рейдами на специально отведённых территориях, где молодая поросль могла спустить пар. Там же обедневшие воительницы имели шанс ухватить удачу за хвост и добыть призовой капитал. А ещё там выставлялись в качестве призов мужчины, чья красота и умения оценивались очень дорого. Да, мужчина здесь — ценный ресурс, и им не разбрасываются. Отказаться от мужчины просто так — всё равно что выбросить на дорогу кошелёк с деньгами. Разве что если он туп, упрям и бесталанен, но и тогда его попытаются пристроить, дав работу по силам.

Информации оказалось так много, что я увлёкся и не заметил, как наступил вечер. Желудок настойчиво напоминал о себе, и я понял, что за один раз все тайны этого мира не раскрыть. Придётся возвращаться сюда снова и снова.

Становилось ясно, что заняться бизнесом мне не позволят. Я не женщина, не участвую в силовых операциях, не рейдер, а значит, и быстрого обогащения торговлей мне не видать. Удел мужчин — сервисное обслуживание. Вся сфера услуг, искусство, наука — вот наша ниша. Ах да, ещё и религия, но до неё я пока не добрался. Однако и прочитанного уже хватило, чтобы в голове зародились определённые мысли и вопросы. В первую очередь — к Сэм.

— Сэм, скажи, — с порога набросился я на неё, едва вернувшись в бар, — в каком клане ты состоишь?

Она удивлённо на меня посмотрела. Видимо, я снова задал вопрос, ответ на который всем здесь известен, кроме меня. — Как и все в этом квартале, в клане Заволжских Правобережных. — А Ольга Рябина, для которой я расписывал планы? Сэм улыбнулась. — В клане Заволжских Правобережных. — А Татьяна Герц, городской судья? — спросил я, чувствуя, как меня захлёстывает догадка. — В клане Заволжских Правобережных. — А Александра Храбрых, что обвиняла меня в мошенничестве? — А вот она — из Заволжских Левобережных.

Внутри у меня всё закипело от возмущения. — Сэм, поправь, если я ошибаюсь. Максим, дочь судьи, привезла меня в гостиницу, которая тоже принадлежит Правобережным? — Глупый вопрос. Конечно, так. — Потом я стал жить и работать у тебя, которая тоже входит в клан Правобережных? — Да. — Потом я устроился в конторку, которая тоже принадлежит Правобережным? Так? Сэм молча кивнула, смотря на меня с настороженностью. — Потом в какой-то момент я удачно подставился Левобережным или ещё кому-то, и меня тут же пустили в оборот в какой-то интриге и упекли в тюрьму, которая тоже принадлежит Правобережным? — Не упекли, а спрятали. — Ну, допустим. А потом меня вытащили оттуда, так как я там проедал харчи и валялся без дела, а ресурсы должны трудиться. Так? — Не совсем так, но в целом — да.

— Какие же вы все сволочи! — Алекс, подожди, — возразила Сэм. — Смотри: ты бродяжкой шёл по дороге, неизвестно откуда и куда. Никакого знака принадлежности у тебя не было. Тебя оценили, взвесили и пристроили на проживание в гостиницу. Далее никто тебя ни к чему не принуждал — ты сам нашёл работу по силам. Тебя не перегружали, я давала тебе время на развитие. Ты оправдал надежды — придумал ликёры, которые окупили твоё содержание. Ты понемногу превращался в человека. Вспомни ту неотёсанную чурку, которой ты был вначале, и сравни с тем, кем стал сейчас. Да, тебя опекали, но всё остальное — твои собственные решения.

— А в нужный момент твои недостатки использовали на пользу клана, — продолжила она. — Но тебя же не использовали и не выбросили. Тебя спрятали от проблем, а когда угроза миновала — снова дали возможность заниматься тем, что ты хочешь. — Тем, что я хочу, но на пользу клана Правобережных? — Ну да. А что в этом такого? — Какие же вы все сволочи! Я человек, а не марионетка! Неужели нельзя было просто поговорить со мной нормально?

Я развернулся, чтобы уйти, хлопнув дверью, но хлопать было нечем. Я просто ушёл к себе, заперся и повалился на кровать. Горечь обиды жгла грудь и soon прорвалась слезами. Врут, что мужчины не плачут. Плачут, ещё как, но только в подушку, когда никто не видит.

Рыдания сотрясали меня недолго. Я скоро затих, уткнувшись лицом в подушку, и в голове моей крутились мысли о мести или о побеге. А потом я незаметно уснул.

На следующее утро обида никуда не делась. Я угрюмо поздоровался с Мартой и Сэм, быстро выполнил свои обязанности и снова отправился в библиотеку. Мне ещё многое предстояло понять об этом мире. Открывшаяся грань реальности уже причинила мне боль, и я с тревогой думал: какие ещё сюрпризы меня ждут? Теперь на очереди была религия.

И сюрпризы действительно нашлись. Главным оказалось то, что здесь не было единой веры в Христа. Религия существовала, но восточного типа, больше направленная на поддержание стабильности социальной формации, чем государственной власти. Если у нас церковь благословляла королей и обожествляла правителей, то здесь власть в значительной степени отделялась от религии. Местное вероучение стремилось законсервировать ситуацию; его лозунгом было «давайте жить дружно» — пусть плохо и бедно, но в мире. Это напоминало восточный политеизм: каждая — да, именно каждая — могла верить в кого угодно, ибо на войне неверующих не бывает.

При этом у мужчин и женщин религии были разными. Мужчинам, с одобрения женщин, культивировали храм Лады. И да, Лада здесь — мужское имя. Это был храм хранителя домашнего очага и одновременно кузница семейных кадров. При храмах существовали школы-гимназии, где мальчиков обучали всему, что требуется для ведения хозяйства и быта, — всё во имя семьи. В эти школы попадали сироты; те, кто устал от мира и желал посвятить себя воспитанию; те, кто хотел и мог подарить себя многим женщинам; и те, кто стремился получить хорошее образование, но не имел на то средств.

Государственное образование было бесплатным, но лишь первые шесть лет. Обучение в этот период было совместным, но затем подростков разделяли и учили уже раздельно и только за деньги. За первые годы преподаватели составляли подробные характеристики на учеников, определяя их перспективы. Исходя из этого, кланы и семьи решали, стоит ли вкладываться в дальнейшее обучение ребёнка. Сумм я нигде не нашёл, но понял одно: это дорого. Поэтому, если денег не было, мальчиков отдавали в храм Лады. Обучение потом отрабатывали в храмовых мастерских или на фермах, либо же давали согласие на то, чтобы храм выставил их на «аукционе женихов». Да, мужской ресурс и здесь обращался в звонкую монету, но, подчёркивалось, всё было сугубо добровольным. Местное общество давно усвоило: из-под палки любить не заставишь.

Итогом моих визитов в библиотеку стал неожиданный вывод: если я хочу чего-то достичь в этом обществе, а не вечно натирать туалеты, мне нужно идти в послушники храма Лады. И да, я теперь знал — за обучение придётся платить. Если за меня заплатят Правобережные, я навечно попаду в кабалу к ним. Но я на них в обиде за их манипуляции. Если же я хочу дистанцироваться, мне придётся согласиться на последующую отработку храму. Других вариантов у меня не было. Нет, врал — можно было уехать в другой город или страну, но я сомневался, что картина там будет иной. Пока что я оставался слишком дешёвым ресурсом, и это следовало срочно исправлять.

Глава 17. Путь в храм Лады

Обида и гложущее чувство собственной ничтожности не отпускали меня даже за работой. Я драил полы в баре с таким ожесточением, будто стирал в пыль самодовольные ухмылки всех Правобережных. Но чем яростнее я тер, тем очевиднее становилась простая мысль: я всего лишь винтик. Бесправный и бессчётный. Чтобы перестать им быть, нужно было стать мастером, а мастером здесь становились лишь через знание.

Библиотека дала сухую теорию, но чтобы постичь живые пружины, движущие этим обществом, нужно было проникнуть в его сердцевину. В храм.

Решение созрело во мне, как нарыв. Обида, злость и отчаяние переплавились в холодную, твёрдую решимость. Я больше не желал быть разменной монетой в чужих играх. Если уж быть ресурсом, то дорогим и уникальным, а для этого предстояло учиться.

Утро было пасмурным, когда я объявил Сэм о своём решении. — Сэм, я ухожу, — выпалил я, застыв с мокрой тряпкой в руке.

Она перестала перебирать бокалы. — Опять в библиотеку? Или решил броситься с моста, чтобы насолить Правобережным? — Я ухожу в Храм Лады. Послушником.

Она отложила бокал и долго смотрела на меня. В её глазах читалось не то жалость, не то уважение. — Ты уверен? — её голос потерял привычную насмешливую нотку. — Это не бар, Алекс. Оттуда не уйдёшь, когда вздумается. Ты понимаешь, на что идешь? — Разве у меня есть другие пути? — горько спросил я. — Вечно мыть у тебя полы? Или ждать, пока меня снова, как вещь, не проиграют в карты? Нет. Мне нужны знания. Мне нужна сила.

Сэм покачала головой. — Ладно. Денег на взнос у тебя нет. Клан платить не станет — сама понимаешь. Значит, идешь на полную отработку. Готовься, что после учёбы твою судьбу решат на аукционе. — Я знаю. Но к тому времени я буду уже не тем дешёвым товаром, каким являюсь сейчас.

Я повернулся, чтобы уйти в свою каморку за жалкими пожитками, но её голос остановил меня: — Алекс. Сними это.

Она показала на фибулу — значок клана на моей груди. — Ты идешь в храм сам по себе. Без рода, без племени.

Я с трудом расстегнул застёжку. Металл, который я носил так долго, был холодным. Положив значок на стойку, я почувствовал странную смесь освобождения и страха. Теперь я был абсолютно никем. И впервые за долгое время — самим собой.

— Это твой выбор, — тихо сказала Сэм. — Путь не из лёгких. Там с тебя снимут всю эту... — она сделала жест, очерчивая в воздухе мою фигуру, — ...шелуху. Останется либо сломленный дурак, либо... кто-то другой. Рискнёшь? — У меня нет иного выбора. Остаться здесь — значит навсегда остаться вашим питомцем. А я так не могу.

Дорога к Храму Лады оказалась недолгой. Он располагался на окраине города, в тихом, ухоженном парке. Здание не поражало величием, как библиотека, но дышало спокойной, незыблемой силой. Стены из потемневшего от времени дерева, крутая крыша, увенчанная скромным знаком — переплетёнными кольцами, символизирующими семейный очаг. Здесь не было суеты, громких голосов. Даже воздух казался гуще и тише.

Меня встретил пожилой, но прямой как жердь мужчина в строгой тёмной одежде — Братец-Привратник. Его взгляд был подобен сканеру того библиотекаря, но в тысячу раз проницательнее. — С чем пришёл, чадо? — его голос был спокоен и лишён всякой эмоции.

Я приготовился к долгому объяснению про параллельные миры, но решил начать с простого. — Я ищу знаний. И... смысла. Хочу стать послушником.

Его взгляд, быстрый и всезапоминающий, скользнул по моей фигуре, задержался на руках, ещё не до конца отвыкших от грубой работы. — Ты не из здешних краёв. В тебе много гнева. И гордыни. Храм Лады — не убежище для обиженных. — Я не ищу убежища, — попытался я парировать. — Я ищу... истины. — Истина требует смирения, — парировал он. — Готов ли ты к тому, что тебя будут учить? Не только книги читать, но и полы мыть? Слушать, а не спорить? Принимать, а не отвергать?

Вопросы били точно в цель. Я кивнул, не доверяя своему голосу. — Подожди здесь.

Он удалился, оставив меня в прохладной, залитой солнцем приёмной. Я рассматривал фрески на стенах: не воинственные сцены, а умиротворённые изображения мужчин, склонившихся над книгами, музыкальными инструментами, ухаживающих за садом.

Через полчаса вернулся не только Привратник, но и другой мужчина — старше, с лицом, испещрённым морщинами мудрости, но с пронзительным, молодым взглядом. — Отец-Настоятель примет тебя. Следуй за мной, — сказал он мягко.

Мы прошли в небольшой кабинет, где за простым деревянным столом сидел Отец-Настоятель. Я ожидал увидеть властного и сурового мужчину, но его лицо было удивительно спокойным, а глаза видели не мою внешность, а что-то глубоко внутри. — Ты пришёл с болью и гневом, сын мой, — сказал он без всяких предисловий. Его голос был тихим, но каждое слово падало прямо в душу. — Ты видишь в наших стенах тюрьму, последнее прибежище неудачника. Ты ошибаешься.

Он поднялся и подошёл к окну, выходящему в сад, где несколько молодых людей в простых серых одеждах ухаживали за розами. — Мир женщин — это мир действия, силы, бури. Они строят, воюют, вершат судьбы. Это их долг и их природа. Но любая буря выдыхается. Любая скала даёт трещину. Кто подставит плечо, когда сила иссякнет? Кто высушит слезы, которые не может показать никто? Кто станет тихой гаванью для корабля, измотанного штормом?

Он повернулся ко мне. — Сила мужчины, сын мой, не в мускулах и не в хитрости. Она — в стойкости духа. В способности быть тем самым «внутренним столпом», о который разобьются любые волны отчаяния. Ты хочешь силы? Мы дадим тебе её. Но это сила смирения, сила принятия и сила доброты. Готов ли ты к такой силе?

Я не нашёл, что ответить. Все мои доводы о «карьере» и «статусе» рассыпались в прах перед этой простой истиной.

Испытание началось немедленно. — Хочешь сменить имя? — спросил Настоятель. — Нет. — Хорошо. Оставайся Алексом, послушник.

Меня провели в небольшую, абсолютно пустую комнату с каменным полом. В центре на низком столике лежала сложенная грубая ткань — простая туника послушника. — Разденься, — мягко сказал Привратник. — Оставь всё мирское. И надень это.

Я остался один. Дрожащими от волнения руками снял свою привычную, хоть и чужеродную одежду. Ткань туники была колючей, но чистой. Она напоминала мешковину. Я чувствовал себя голым и уязвимым, как новорождённый.

Дверь открылась, и вошли трое мужчин в серых одеждах — Отец-Настоятель, Братец-Привратник и ещё один, незнакомый, с лицом суровым и непроницаемым. Они встали вокруг меня. — Испытание начинается, — возвестил Настоятель. — Не слова. Только слушай и смотри.

Они медленно обошли меня кругом. Их взгляды были тяжелыми, физически ощутимыми. Я чувствовал, как они изучают каждую родинку, каждый шрам, каждую черту моего неидеального тела. Желание закрыться, сгорбиться, убежать было невыносимым. Но я сжал кулаки и выпрямился, глядя в стену перед собой.

Затем Привратник подошёл вплотную. — Ты некрасив, — произнёс он без тени насмешки, как констатируя погоду. — Кожа твоя груба, тело дрябло. Ты не принесёшь красоты в наш храм.

От этих слов внутри всё сжалось в комок. Но я промолчал.

Подошёл второй мужчина, тот самый с суровым лицом. — В тебе живёт гнев, — сказал он. — И обида на весь мир. Ты как дикий зверь, приведённый с улицы. Ты принесёшь сюда свой гнев.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться.

Наконец, заговорил Отец-Настоятель. — Ты чужд нам. Ты не знаешь наших обычаев, не чтишь наших богов. Ты принесёшь сюда непонимание и смуту.

Они снова встали в круг, и наступила тишина, давящая, как свинец. Это и было испытание — выдержать не физическую боль, а абсолютное отрицание тебя как личности. Они перечислили всё, что делало меня изгоем, и ждали, сломаюсь ли я.

И тут во мне что-то переключилось. Вся обида на Сэм, на клан, вся горечь от осознания себя «ресурсом» — всё это упёрлось в одну точку. Они пытались сломать меня, как ломали до этого. Но я уже был сломлен жизнью. И из этих обломков поднялось нечто новое — не гордыня, а достоинство. Достоинство того, кто принял свою правду.

Я поднял голову и встретился взглядом с Настоятелем. — Да, — тихо, но чётко сказал я. — Всё так. Я некрасив. Я полон гнева. Я ничего не понимаю. Но я здесь. И я прошу... не одобрения. Я прошу шанса. Шанса научиться быть лучше.

В комнате повисла тишина. Судья с непроницаемым лицом впервые отвела взгляд. Привратник смотрел на Настоятеля.

Тот сделал шаг вперёд, и его лицо озарила та же мудрая улыбка. — Испытание пройдено. Ты принял себя. Теперь храм примет тебя.

Он протянул руку и коснулся моего лба. Его прикосновение было прохладным и умиротворяющим. — Встань, послушник.

В тот момент, стоя в колючей тунике на холодном каменном полу, я не чувствовал унижения. Я ничего не имел. Но я всё же чего-то стоил. Мой путь начался.

Первый день стал адом. Не физическим — подъём в пять утра, скромный завтрак, работа в саду... это было терпимо. Ад был психологическим. Мне, человеку с амбициями, программисту, «менеджеру проекта», велели часами перебирать крупу, отделяя хорошие зёрна от плохих. Мне, жаждавшему знаний, велели мыть полы в библиотеке Храма, не разрешая прикасаться к книгам. Это называлось «воспитанием нетерпения».

Моим наставником стал старший послушник, Братец Игнат. Фанатичный и догматичный, он видел в каждом моём движении крамолу. — Ты слишком быстро моешь, Алекс! — шипел он. — Ты стремишься быстрее закончить, а нужно стремиться очистить. Ты должен ощущать каждую пылинку, которую стираешь с пола! Это не грязь, это твоё тщеславие!

Я ненавидел его. Ненавидел эту систему, эту медлительность, эту псевдодуховность. По ночам, в общей спальне, я сжимал кулаки, вспоминая слова Сэм: «С тебя снимут всю шелуху». Они действительно пытались сломать меня.

Перелом наступил через несколько недель. Меня, как одного из самых «неодарённых» в физическом труде, определили на первую «практику» — в Сад Отдохновения. Это было место, куда приходили женщины клана, те самые «бури», которые иссякли.

Моей первой «подопечной» стала молодая женщина-офицер по имени Катерина. Она сидела на скамье, смотря в одну точку, её плечи были ссутулены, а в глазах — пустота. Я знал, что она вернулась с пограничного конфликта, и теперь у неё не было правой ноги и кисти левой руки. Мне велели просто сидеть рядом и молчать. Если заговорит — слушать. Если заплачет — подать платок. Если закричит — принять удар и не ответить.

Первый час прошёл в гнетущем молчании. Потом она заговорила, не глядя на меня, сквозь зубы: — Ненавижу этот сад. Ненавижу эти розы. Ненавижу вашу ложную доброту.

Я молчал, как и велели. — Они все ждут, что я снова стану «сильной». А я... я не могу. Я вижу их лица. Каждую ночь.

Её голос дрогнул. Я увидел, как по её щеке скатывается слеза. Моё сердце сжалось. Вся моя обида на клан, на Сэм, на Максим — она вдруг показалась такой мелкой и эгоистичной перед этим настоящим, животрепещущим страданием. Я молча протянул ей платок.

Она вырвала его из моих рук, скомкала и швырнула на землю. — Не надо твоей жалости, служка!

Но она не ушла. Она осталась сидеть, и её рыдания стали громче. — Сила... она ведь разная, — тихо сказал я. — Иногда сила — это не идти в бой. Иногда сила — это просто... выдержать. Пережить.

Она резко подняла на меня глаза, полные гнева и боли. — Что ты знаешь о боях, мальчик?! — Ничего, — честно признался я. — Но я знаю, что значит быть сломленным. И я учусь, что значит — подняться. Может, и вам нужно просто дать себе время? Не чтобы снова стать сильной, а чтобы... просто залечить раны.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, а потом снова опустила голову. Но напряжение в её плечах немного спало.

В тот вечер, возвращаясь в келью, я понял. Я не просто мыл полы и перебирал крупу. Я учился терпению. Я не просто сидел с Катериной. Я учился быть тем самым «внутренним столпом». Той самой «тихой гаванью».

Шелуха действительно начинала слезать. И под ней проступало нечто новое. Теперь вопрос был в другом: как помочь Катерине найти новую цель в жизни?

Глава 18. Неделя неудач

Пол в длинной галерее для медитаций казался бесконечным. Потускневшая от времени древесина ворчала под моими босыми ногами, а я с ожесточением швырял тяжёлую, насквозь пропитанную водой тряпку, собирая ею мыльную пену. За мной оставались ровные мокрые полосы — та самая чистота, что когда-то удовлетворяла армейских сержантов. Здесь же, в обители Лады, мой проверенный метод оказался недостаточно хорош.

«Идиотизм, — бубнил я про себя, перемещаясь вслед за ведром. — Чистейшей воды идиотизм. Пятьдесят метров галереи — максимум час работы, а они растягивают это на полдня, будто совершают священный ритуал. Сделал дело — и свободен. Кому нужно драить эти доски до белизны, если по ним всё равно ходят в обуви?»

Закончив, я с удовлетворением окинул взглядом поблёскивающую влагой поверхность. Справился даже быстрее, чем вчера.

В дверях, словно чёрная тень, возник Брат Игнат. Не проронив ни слова, он прошёл по свежевымытому полу, его босые ступни оставили на древесине лёгкие следы. Остановившись, он достал из складок одеяния ослепительно белый лоскут холста и провёл им по только что вымытому участку.

Когда он поднял ткань, у меня в горле застрял возмущённый возглас. Белоснежный лоскут был испещрён сероватыми разводами.

— Ты не убрал пыль, Алекс, — голос Игната был плоским, как водная гладь в безветренный день. — Ты её размазал. Для тебя это — всего лишь повинность, помеха на пути к чему-то «важному».

— Я убрал видимую грязь! — не сдержался я, сжимая мокрые кулаки. — По этому полу можно хоть сейчас ходить босиком! Ваши подошвы останутся чистыми! Чего вы ещё хотите?!

— Я хочу, чтобы ты понял, для кого и зачем ты это делаешь, — его взгляд впился в меня, словно старый потрёпанный напильник. — Пока это знание не прорастёт в тебе изнутри, все твои действия — не более чем пустой звук. Перемой.

Он развернулся и вышел, оставив меня на коленях перед ведром с мутной водой и пятном позора на идеально мокром, но «грязном» полу.

Вечер застал меня за чисткой вёдер во внутреннем дворике. Я с яростью скрёб щёткой по оцинкованному дну, будто хотел стереть с него вместе с прилипшей грязью и собственное унижение. Возле меня остановился Брат Матвей — тот самый, что вёл меня к Настоятелю в первый день. Его лицо, испещрённое сеточкой мелких морщин, казалось, всегда было готово к доброй улыбке, но сейчас выражало лишь спокойное участие.

— Опять Брат Игнат остался недоволен? — мягко спросил он, прислонившись к косяку двери.

— Он придирается! — вырвалось у меня, и я с силой швырнул щётку в ведро. — Ему нужна не чистота, ему нужно моё смирение! Кому какое дело до пыли, которую можно разглядеть только на белом лоскуте?

Матвей помолчал, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало стены храма в золотистый цвет.

— Когда-то я думал так же, — начал он задумчиво. — Мне поручили ухаживать за садом. Я поливал деревья, срывал сорняки и считал, что делаю всё правильно. Пока однажды Отец-Настоятель не спросил меня, почему я ни разу не прикоснулся к розовому кусту у восточной стены. Я ответил, что он и так цветёт. А он сказал: «Ты даёшь ему воду, но не даёшь внимания. Ты не видишь, что его гложут тли. Ты не замечаешь, что одна ветка трется о другую и сдирает кору. Ты ухаживаешь не за розой, а за своим представлением о розе».

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал глубоким и пронзительным.

— Эта галерея, Алекс, — не просто коридор. Это место, где ум ищет тишины, где душа сбрасывает тяжёлые одежды забот. Когда человек приходит сюда, последнее, чего он должен касаться, — это беспорядок. Ты чистишь не доски. Ты готовишь сосуд для покоя. Но грязный, небрежно вымытый сосуд лишь усиливает внутренний хаос того, кто в него смотрит. Игнат груб в своих методах, это да. Но он пытается показать тебе разницу между формальным действием и действием осознанным.

Слова его повисли в воздухе, задевая какую-то струну внутри меня, но я всё ещё отмахивался от них. Всё это казалось красивыми словами, не имеющими отношения к суровой реальности ведра и тряпки.

На следующее утро я снова стоял в галерее. На этот раз я мыл пол с преувеличенной, почти язвительной тщательностью. «Хотите чистоты? Получите!» — мысленно бросал я в пространство. Я потратил на работу вдвое больше времени, растирая каждую доску до блеска, и к концу был уверен, что сразил этого зазнайку Игната его же оружием.

Когда он появился в дверях, я с вызовом посмотрел на него.

— Вымыл? — его голос по-прежнему был лишён эмоций.

— Да, — ответил я, и в моём голосе звучала сталь. Голод заставил меня украдкой сглотнуть слюну, но я был готов к битве.

— Но ты же вымыл недостаточно чисто. Разве ты этого не видишь?

Внутри всё закипело. Эта беспросветная, тупая придирка!

— Задолбали! — сорвалось у меня, голос дрогнул от накопленной усталости и злости. — Я старался! Я вымыл! Всё чисто!

Он не моргнув глазом взял миску с рисом, которую принёс с собой.

— Чисто? — переспросил он с лёгкой, почти незаметной улыбкой в уголках губ. — Ладно.

И он опрокинул миску. Белые, пропаренные зёрна, смешавшись с кусочками мяса, бесформенной горкой вывалились на свежевымытый, поблёскивающий влагой пол. Они лежали там, безмолвное и абсурдное обвинение.

— Ешь, — сказал он и протянул мне ложку.

Я онемел, не в силах оторвать взгляд от этого кощунства.

— Ты… ты издеваешься? — прошептал я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Кто же… кто ест с грязного пола?

Брат Игнат медленно, с преувеличенным сарказмом, наклонил голову.

— О-о-о, — протянул он. — Не находишь, что ты сам себе противоречишь, послушник? По твоим же словам, пол только что был идеально чистым. Значит, и есть с него — гигиенично и можно.

Он снова протянул деревянную ложку.

— Ешь. Раз чисто — чего же ты брезгуешь?

Я смотрел то на него, то на еду, размазанную по полу. Это было унизительно. Дико. Глупо. Но где-то в глубине, сквозь пелену гнева, начало стучать холодное, неприятное осознание. Он ловил меня на моей же логике.

— Ладно, — резко сказал он, видя мою немую борьбу. Он убрал ложку. — Вижу, до твоего разума таким путём не достучаться. Может, до твоего тела дойдёт быстрее. Ложись, Алекс.

— Что?

— Ложись на пол. Ты должен проползти по этой галерее. Все пятьдесят метров. И ты сделаешь это ровно за три часа. Не быстрее.

Это было уже за гранью. Я хотел отказаться, хотел кричать, но что-то в его ледяном, неумолимом взгляде заставило меня подчиниться. Сжав зубы, я лёг на влажные доски. Они были холодными и липкими от мыльного раствора.

— Начинай, — скомандовал он, доставая из складок одежды песочные часы. — Я буду следить.

И он остался. Стоял у стены, прислонившись к ней, его тёмная фигура была неподвижна, как изваяние. Я пополз. Медленно, отталкиваясь пальцами ног и локтями. Первые минуты были наполнены лишь кипящей обидой. «Изверг. Садист. Он просто наслаждается властью».

Первый час тянулся мучительно. Я полз, уткнувшись носом в пол, видя перед собой лишь бесконечную череду досок. Я считал трещинки в древесине, следы от гвоздей, старался не смотреть на часы. Тело уставало от непривычного, медленного напряжения.

И вот, ближе ко второму часу, моё зрение будто расширилось, приспособившись к этому вынужденному фокусу. Я начал видеть. Не просто «пол», а его текстуру. Я увидел мельчайшие песчинки, забившиеся в микротрещины, которые моя тряпка лишь вдавила глубже, но не вымела. Я увидел пропущенные волоконца, чьи-то выпавшие светлые волосы, серые, жирные разводы, оставленные плохо отжатой водой. Всё это, вместе взятое, и создавало ту самую «грязь», которую видел Брат Игнат своим белым лоскутом.

И тогда, чувствуя липкую влагу и крупинки грязи на своей щеке, я внезапно, с пронзительной ясностью вспомнил. Не этот мир, а свой, прежний. Я увидел себя — делового, спешащего Алекса, в дорогих туфлях, которые я нёс через только что вымытый вестибюль офиса. Я шёл, не глядя под ноги, погружённый в свои «важные» мысли, и оставил на блестящем мраморе чёткие грязные следы. А в стороне стояла пожилая уборщица, и в её глазах я мельком увидел то самое утомлённое разочарование, которое, должно быть, сейчас светилось и в моих. Я даже не заметил её тогда, не подумал, что её труд, её «маленькое» дело только что было перечёркнуто моим равнодушием. Я был по ту сторону. Я был тем, кто создавал грязь, не ценя чужого труда. И сейчас эта память жгла меня изнутри стыдом, куда более едким, чем любая обида на Игната.

К третьему часу тело ныло и гудело, но разум был ясен, как никогда. Я не только видел, я начал чувствовать. Кончики моих пальцев, скользя по шершавой древесине, читали её как слепой читает брайлевский шрифт. Я ощущал, где доска была твёрдой и упругой, отполированной тысячами прикосновений, а где — рыхлой и старой. Я нащупал едва заметную вмятину — след от чего-то тяжёлого, уроненного, быть может, десятилетия назад. Я чувствовал ласковую гладкость в одном месте и цепкую шероховатость в другом. Пол перестал быть просто поверхностью. Он стал живой летописью этого места, хранящей память о каждом шаге, каждом падении, каждом мгновении тишины. И я, ползая по нему, стал частью этой истории.

Я полз, и каждый сантиметр пола был для меня как открытая книга. Я видел последствия своей спешки, своего невнимания, своего пренебрежения к «мелочам». И понимание пришло, наконец, полное и безоговорочное.

Он не хотел меня унизить. Не хотел сломать. Он хотел, чтобы я тоже увидел. Чтобы я опустился на уровень той задачи, которую выполнял. Чтобы я прочувствовал её кожей, руками, всем своим существом. Нельзя качественно сделать дело, оставаясь над ним, глядя на него свысока. Нужно вникнуть в проблему, сродниться с ней.

Пол действительно был грязным. Не «условно», не «приемлемо», а по-настоящему грязным. И я этого не замечал, потому что мои глаза были зашорены спешкой и высокомерием.

Я дополз до конца галереи и лежал, не в силах подняться, дыша тяжёло и прерывисто, прижавшись щекой к холодному, но теперь по-другому понятому полу.

Брат Игнат подошёл и молча протянул руку, чтобы помочь подняться. В его глазах не было ни торжества, ни насмешки. Был лишь спокойный, вопрошающий взгляд.

— Ну что, послушник? — тихо спросил он. — Теперь ты видишь?

— Да, — выдохнул я, и это было не просто слово. Это было признание. — Теперь я вижу.

В трапезной за ужином я взял свою глиняную миску с тушёной чечевицей и замер на мгновение. Рука сама почувствовала шероховатость обожжённой глины, её вес, её идеальную, удобную для ладони форму. Я увидел, как пар поднимается над едой, как свет масляной лампы ложится на выпуклый бок чаши, создавая тёплые тени. Я ел медленно, ощущая вкус каждого кусочка, чувствуя, как пища согревает меня изнутри. А после, моя посуду, я держал её под струёй тёплой воды, проводя тряпкой по внутренней поверхности с той же внимательностью, с какой теперь видел пол. Я чувствовал изгибы, очищал остатки пищи не потому, что так надо, а потому, что эта простая чаша заслуживала этого. Она была частью моего мира, частью моего нового, только что начавшегося бытия.

Брат Игнат, проходя мимо, лишь кивнул мне, и в его взгляде мелькнуло нечто, что я бы назвал одобрением.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было привычной сухости. — Иди отдохни. Завтра ты попробуешь снова.

И я знал, что завтра всё будет по-другому. Не потому, что изменится пол или тряпка, а потому, что изменился я. Шелуха действительно начала слезать, и под ней проступало нечто новое. Что-то настоящее.

Глава 19. Урок биологии в синем свете

На следующее утро я проснулся не от привычного перезвона колоколов, а от внутреннего толчка, от ощущения стальной пружины, вжатой мне в грудь. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь зарешеченное окно кельи, казались не просто светом, а сиянием моего собственного решения. Сегодня всё должно было измениться. Сегодня они увидят. Сегодня я, Алекс, покажу этому надменному Брату Игнату...

Мой внутренний монолог кипел, как котел на монастырской кухне. «Галерея. Ах, дайте мне только снова попасть в ту самую проклятую галерею с ее бесконечными резными панелями! Я буду ползать по ней хоть пять часов, хоть десять! Я выскребу каждую пору в этой старой древесине своим ногтем, если понадобится! Я вычищу ее до такого стерильного блеска, что с нее можно будет есть суп, и не просто есть, а преподнести ее игумену в качестве стола! Без всяких дурацких опрокинутых мисок! Они сами увидят это сияние и... И.... И.... И падут ниц, признавая моё рвение!»

Вихрь этих воинственных мыслей был грубо разорван скрипом двери. В келью вошёл Игнат. Его высокая фигура отбрасывала на каменный пол длинную тень. Его лицо было подобно отполированной маске из слоновой кости — спокойным, бесстрастным, лишенным каких-либо читаемых эмоций. Казалось, он даже не заметил моего боевого настроя.

— Послушник Алекс, сегодня твоя задача — мужские туалеты в восточном крыле, — произнёс он своим ровным, монотонным голосом, в котором не дрогнула ни одна струна. Он говорил об этом так, будто предлагал прогуляться по цветущему саду или прочесть утреннюю молитву.

Моё сердце, всего секунду назад бившееся в унисон моим грандиозным планам, совершило болезненный кульбит, оборвавшись где-то в районе желудка. Обида, горькая и едкая, подступила к горлу.

— Туалеты? — вырвалось у меня, прежде чем я успел надеть маску смирения. — За что наказание? Я... я готов снова работать в галерее! Я всё понял! Я осознал свои вчерашние ошибки! Я сделаю всё идеально, клянусь!

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд, тёмный и пронзительный, будто просверлил меня насквозь.

— Идеально — это не там, где ты хочешь сиять, а там, где это требуется, — отчеканил он, и в глубине его глаз, всего на мгновение, мелькнула и погасла та самая, едва уловимая искорка насмешки, которая сводила меня с ума. — Следуй за мной.

Я поплёлся за ним по холодным каменным коридорам, чувствуя, как воодушевление, с таким трудом взлелеянное с утра, сменяется едкой, обжигающей досадой. Каждый шаг отдавался в висках унизительным эхом. «Туалеты. Значит, так. Не оценили. Решили, что я не справлюсь с главной задачей, с настоящим испытанием, и сплавили на самое дно. На самое грязное, самое низменное и унизительное дело. Видимо, так здесь проявляют своё пренебрежение».

Но когда он распахнул массивную дубовую дверь, ведущую в указанное помещение, моё разочарование в одно мгновение было сметено волной изумления.

Меня ослепила белизна. Не тусклая, прожитая временем белизна дерева галереи, а ослепительная, почти стерильная белизна идеально уложенного кафеля, отражавшего свет ламп. Не было и намёка на тусклость, на скрытую в трещинах вековую грязь. Ряды фаянсовых унитазов, выстроившиеся вдоль стены, сияли хирургической, лабораторной чистотой. В воздухе висел не тяжёлый запах плесени и пыли, а лёгкий, почти медицинский аромат хлорки и свежести, словно здесь только что прошла уборка. Я, почти машинально, провёл рукой в резиновой перчатке по глянцевой поверхности унитаза — на ощупь она была абсолютно гладкой, прохладной и скользкой, без малейшей шероховатости или намёка на жирный налёт.

«Хм, — пронеслось у меня в голове, и обида начала медленно отступать, как вода в песок, сменяясь лёгкой, глупой гордыней. — Ну что ж... Если они хотят чистоты — они её получат. Здесь даже придраться не к чему. Никаких скрытых дефектов, никаких коварных текстур. Идеально гладкая, предсказуемая поверхность. Справится и младенец. Помыть это — дело на пять минут, не больше».

Я принялся за работу с новым, хотя и несколько оскорблённым рвением. Я тщательно, с почти театральным усердием, прошёлся щёткой по каждому унитазу, вытер насухо кафель, отполировал хромированные ручки. Мысли уже унеслись вперёд, к тому моменту, когда я вернусь к Игнату с докладом о выполненной работе, и на его каменном лице наконец-то появится трещина одобрения.

Через десять минут, как я и предполагал, всё было готово. Я закончил влажную уборку, и пол, вымытый с дезинфицирующим средством, тоже отсвечивал влажным блеском. Фаянс сиял, будто только что из мастерской гончара. Я ещё раз, уже для собственного успокоения, провёл рукой в перчатке по поверхности — та же идеальная гладкость, ни намёка на жир, ни малейшего пятна или развода.

«Ну всё, — с внутренним торжеством подумал я, снимая перчатки. — Здесь не к чему придраться. Никаких трещин, никакой текстуры дерева, в которой можно спрятать неудачу. Абсолютно предсказуемая, идеально гладкая поверхность. Я вымыл всё до ослепительного, неоспоримого блеска. Дело сделано».

Я уже мысленно готовился к той, наконец-то заслуженной похвале, как в дверях, словно материализовавшись из тени коридора, возникла знакомая высокая фигура. Брат Игнат вошёл бесшумно, его мягкие сапоги не издали ни звука. Он, не глядя на меня, медленно прошёл вдоль всего ряда сияющих белизной унитазов, его внимательный, сканирующий взгляд скользил не по самим чашам, а по стенам, по полу, по плинтусам, по вентиляционным решёткам. Он остановился ровно посередине комнаты, и, не говоря ни слова, так же молча протянул мне тот самый, злополучный белый лоскут льняного платка.

— Протри, — коротко бросил он, указывая пальцем на участок стены в полуметре от ближайшего унитаза, на идеально белую, на мой взгляд, кафельную плитку.

Я сдержал раздражённый вздох и, сцепив зубы, провёл тканью по указанному месту. Я смотрел на неё с вызовом — ткань осталась белой, чистой, такой же, как и до моего прикосновения.

— Чисто, — отчеканил я с почти демонстративной уверенностью, протягивая ему платок обратно.

Он взял его, не удостоив взглядом ни ткань, ни меня, и бесшумно сунул в складки своей просторной рясы.

— Следуй за мной.

Мы вышли из сияющей белизной туалетной комнаты и направились в другое, незнакомое мне крыло монастырского комплекса — в лазарет, больничные покои. Воздух здесь был иным, он густо пах сушёными травами, спиртовыми настойками и чем-то едким, дезинфицирующим, напоминающим карболовую кислоту. Свет здесь был приглушённым, а из-за некоторых дверей доносилось тихое бормотание. В одной из пустых палат, пахнущей лекарствами и одиночеством, стоял странный, никогда мной не виданный прибор на маленьких резиновых колёсиках. Он напоминал металлическую тумбу, от которой отходила длинная, гибкая, словно хобот, штанга. На её конце была закреплена матовая чёрная коробка с большим, затемнённым, почти чёрным стеклом.

— Это ультрафиолетовая лампа Ингэма, — пояснил Игнат, видя моё недоумение. — Один из наших братьев увлекался физикой.

Он щёлкнул выключателем. Лампа издала мягкий гул, и из неё хлынул холодный, призрачный фиолетовый свет. Комната погрузилась в сюрреалистичный полумрак при свете сине-фиолетовой лампы. Игнат достал мой белый платок и положил его на столик.

В сиянии лампы ткань... засветилась. Не вся, а отдельными причудливыми разводами и пятнами, которые несколько минут назад были абсолютно невидимы.

— Это грязь, Алекс, — его голос прозвучал в темноте особенно отчётливо. — Та самая, что ты только что назвал чистотой. Это пот с твоих рук, частички кожи, жир. Всё, что остаётся от прикосновения. Ты её не видишь, но лампа — высвечивает.

Меня будто окатили ледяной водой. Я смотрел на светящийся платок, и до меня медленно, неотвратимо начинало доходить.

— А теперь посмотрим на твою «чистоту», — сказал Игнат и направился обратно в туалет, катя лампу перед собой.

Он выключил основное освещение. Ослепительная белизна кафеля и фаянса мгновенно утонула в густом мраке, и тут же комната осветилась вновь — но теперь это было холодное, призрачное, фиолетовое сияние. И в его свете комната предстала передо мной в совершенно ином, жутковатом виде.

Всё светилось.

Стены вокруг унитазов, которые я так тщательно, как мне казалось, вытирал, были усыпаны мириадами мельчайших звёздочек и брызг, которые фосфоресцировали жутковатым салатовым светом, будто россыпь ядовитых светлячков. Пол, особенно ближе к плинтусам, был покрыт не ровным слоем, а призрачными сияющими разводами, следами после моей же влажной уборки. Это были те самые, невидимые глазу микроскопические брызги, которые поднимаются в воздух при каждом смыве, образуя невидимый аэрозольный смерч. Каждая капля воды, ударяясь о фаянс, поднимала в воздух невидимый туман, несущий мельчайшие частички всего, что содержалось в унитазе. И этот невидимый враг оседал на всём вокруг — на стенах, на полу, на ручке двери, создавая это фантасмагорическое, сияющее гобеленовое полотно нечистот.

Я стоял, вжавшись в косяк двери, не в силах оторвать взгляд от этого апокалиптического зрелища. И вдруг, словно щелчок, в памяти всплыла до боли знакомая, бытовая картинка из моего прошлого мира. Наша ванная комната. Пластиковый стаканчик с тремя зубными щётками, всегда стоящий на полочке раковины... ровно в полуметре от унитаза. И мамины слова, которые я в шестнадцать лет всегда считал проявлением паранойи и излишней брезгливости: «Не держи щётки так близко! Микробы с унитаза на них оседают, я где-то читала!»

Я всегда снисходительно смеялся над этим, отмахивался. Какие, к чёрту, микробы? Они что, по воздуху летают, как птицы?

А они летали. Они были здесь, в этой комнате. Я видел их своими глазами. Вернее, я видел не их самих, а их материальный, осязаемый след — это фантасмагорическое, неземное свечение было неопровержимым, зримым доказательством их существования и их вездесущности.

— Теперь ты понимаешь? — тихо, почти шёпотом, спросил Игнат, выключая гудящую лампу. Он щёлкнул выключателем, и ослепительно белая, «чистая» комната вернулась, залитая обычным светом. Но для меня она уже никогда не будет прежней. Эта белизна стала теперь обманкой, ширмой, скрывающей невидимый глазу мир.

— Ты опять делаешь поверхностно. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Белый цвет — не синоним чистоты. Разводы на белом не видны, но они есть. Ты даже не пытаешься всмотреться, представить, где они могут скрываться. Белое на белом не заметно, особенно когда нет ни капли истинного желания его увидеть.

Я не нашёл слов. Я мог только молча кивнуть, чувствуя, как по моей спине струится холодный пот. Во рту стоял горький, металлический привкус стыда и полного, безоговорочного осознания. Снова. Снова меня с размаху ткнули мордой в мою ошибку.

— Но как бы я увидел то, что невидимо? — попытался я возразить. — Это же только с лампой стало видно!

Брат Игнат с укором вздохнул:

— Эх, Алекс, ну включи же голову. Для того чтобы увидеть разводы и грязь, тебе не нужна была УФ-лампа. Достаточно было раскрыть ставни и впустить в туалетную комнату солнечный свет.

Брат Игнат подошёл к туалетному окну и раскрыл ставни. Потом выключил искусственные светильники. В лучах яркого утреннего света тут же стали видны все разводы, которые я навёл.

— Алекс, иногда для того, чтобы увидеть проблему, эту проблему надо осветить под другим углом, — вздохнул Брат Игнат. — Включай уж голову.

Мне стало стыдно.

-------------------

уважаемые читатели, оставьте, пожалуйста, комментарий, побудьте музой

Глава 20. Дочиста не значит правильно

Утренний колокол прозвучал уже привычно. Я лежал, уставившись в потолок, и гадал, куда меня пошлют сегодня. Снова в ту галерею, где каждый зазор между досками уже казался знакомым? Или в сияющие белизной туалеты, где невидимая грязь ждала своего часа, чтобы проявиться под ультрафиолетом? Я мысленно репетировал новые подходы к мытью пола — медленнее, под другим углом, с новой концентрацией.

Когда в дверь вошел Брат Игнат, я был готов к свершениям.

— Послушник Алекс, — произнес он без предисловий. — Сегодня ты будешь на кухне.

Кухня? Мое сердце на мгновение екнуло от облегчения. Не галерея, не туалеты. Грязные тарелки, жирные сковородки — это хоть что-то осязаемое, понятное! Здесь не нужно искать невидимую пыль. Здесь грязь видна невооруженным глазом. Здесь я смогу доказать, что способен на настоящую, честную работу.

— Следуй за мной, — бросил Игнат, разворачиваясь.

Я почти побежал за ним, чувствуя прилив странной надежды. Наконец-то место, где не придется ловить призраков. Где чистота определяется простым правилом: нет жира — есть порядок.

Пар от горячей воды застилал лицо, но я почти не замечал этого. Мои пальцы, обветренные и покрасневшие, снова и снова водили жесткой щеткой по дну медного таза. Не просто водили — выскребали. Я вглядывался в блики на поверхности, пытаясь разглядеть малейшую пленку жира, невидимый налет, который наверняка там был.

Столы. Я вытер их уже трижды. Сначала мокрой тряпкой, потом почти сухой, и наконец — провел ладонью, чувствуя каждую микроскопическую шероховатость дерева. Где-то здесь. Обязательно где-то здесь притаилась грязь, которую я не вижу. Та самая, что светилась под ультрафиолетом мерзким, обличительным сиянием. Я прищурился, наклонив голову, чтобы поймать свет под другим углом. Ни пятнышка. Только чистая, пахнущая древесиной и уксусом поверхность.

— От тебя стол не засверкает сильнее, от того что ты ему кожу сотрешь до дыр, — раздался у меня за спиной хриплый голос.

Я вздрогнул и выпрямился. В дверном проеме кухни, прислонившись к косяку, стоял брат Ефим. Высокий, кряжистый, с руками, покрытыми сетью старых шрамов и веснушек. В его руках была большая деревянная поварешка, которую он неспешно обтирал о подол своего простого холщового фартука.

— Я... просто проверяю, — пробормотал я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Вижу, — Ефим флегматично осмотрел сияющий стол, потом перевел взгляд на меня. Его глаза были похожи на два прищуренных камня. — Смотрю, ты у нас перфекционист. Каждую песчинку в плен берешь. Расслабься, парень. От твоего взгляда жир на сковороде не растворится.

Он подошел к раковине, где громоздилась гора другой посуды, сунул туда поварешку и с наслаждением потянулся, хрустнув костяшками пальцев.

— Делай как все — нормально, и хватит. Получилось чисто — иди дальше. А то ты тут один застрянешь, пока все уже поспят.

«Нормально». Это слово резануло меня больнее, чем скребок. Для них «нормально» — это когда нет видимой грязи. Для меня, после того урока, «нормально» больше не существовало. Каждая невыскобленная пора в дереве, каждый неотполированный до зеркального блеска поддон казались мне личным поражением. Это была не уборка. Это был экзамен. Ежесекундный экзамен на мою состоятельность, на которую я зачем-то подписался, придя в этот храм.

Я молча кивнул, не зная, как объяснить это брату Ефиму. Взяв следующую чугунную сковороду, тяжелую и темную от многолетнего использования, я погрузил ее в кипяток и снова начал свой ритуал. Я боролся не с жиром. Я боролся с призраком белого платка, который светился у меня в мозгу, и с собственным отражением в медном боку таза — осунувшимся, напряженным, с глазами, в которых горел огонь навязчивой идеи.

К утру я закончил. Откинув последнюю, вылизанную до металлического блеска сковороду на стопку к остальным, я вытер лоб рукавом. Вся посуда на кухне сияла, как новенькая. Каждая медная кастрюля отражала искаженное, усталое, но довольное мое лицо. Каждая сковорода — а их было штук двадцать — сверкала ровным, темно-серым, почти серебристым цветом. Ни пятнышка, ни намёка на старый жир. Я победил. Я выскоблил, выжег, вытравил всю грязь этого мира.

В груди распирало странное чувство — смесь праведной усталости и гордости. «Вот, смотрите, — мысленно обращался я к призраку Брата Игната. — Вот как надо. Идеально. Безупречно».

Дверь на кухню скрипнула. На пороге стоял брат Ефим. Он потянул носом воздух, привыкший к ароматам готовки, а теперь пахнущий только уксусом и песком.

— Ну что, страдалец, закончил свой... — он начал было и замер.

Его взгляд скользнул по сияющим столешницам, по вымытому полу и наконец упал на стопку безупречно чистых сковородок. Его лицо, обычно невозмутимое, начало медленно меняться. Легкая улыбка сползла, брови поползли вверх. Он подошел ближе, медленно, как к чему-то хрупкому и опасному. Он взял в руки одну из сковородок, повертел ее. Потом другую. Третью.

— Что... что ты сделал? — его голос был тихим и неестественно ровным.

— Вымыл, — с гордостью выпалил я, ожидая наконец похвалы за свое усердие. — Видите? Ни единого пятна. Можно хоть в зеркало смотреться.

Брат Ефим закрыл глаза и медленно, очень медленно провел ладонью по своему лицу. Когда он убрал руку, на его лице была маска настоящей, неподдельной боли.

— Мальчик мой несчастный... — он прошептал с таким отчаянием, что у меня похолодело внутри. — Да ты всю нашу работу... в ничто обратил...

Он схватился за голову, сжимая виски так, что костяшки пальцев побелели.

— Это же каление! — вырвалось у него, и его голос сорвался на крик. Он тряс одной из блестящих сковородок перед моим носом. — Их неделями прокаливали! В масле, чтобы не пригорало! Этот темный слой — это не грязь, это защита! А ты... ты железной щеткой всё до голого металла содрал! Да на них теперь даже яичницу не приготовишь, все прилипнет, как к раскаленному железу! Медные тазы ты весь исцарапал, они теперь окисляться будут!

Я стоял, как вкопанный, глядя на стопку сияющих сковородок. Они вдруг перестали казаться мне символом победы. Теперь они выглядели как груда испорченного, бесполезного железа. Я снова увидел перед собой белый платок Брата Игната. И понял, что содрал этот невидимый защитный слой со всей кухонной утвари.

Сияние, которого я добился, было сиянием бесповоротной порчи.

Брат Ефим безнадежно махнул рукой.

— Иди отсюда. Просто иди. Пока я тебя за эту щетку не придушил.

Я вышел с кухни. В ушах у меня стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием брата Ефима. Урок чистоты был усвоен. Оказалось, что можно сделать все идеально, абсолютно чисто — и при этом уничтожить сам предмет, лишив его его главного предназначения. Я так стремился к стерильности, что уничтожил полезность.

Мне нужно было куда-то деться, спрятаться от осуждающих взглядов, которых я ждал от каждого встречного. Я почти бегом пересек внутренний двор, не видя ничего перед собой, и очутился в Саду Отдохновения. Здесь, среди птичьего щебета и запаха нагретой солнцем хвои, можно было перевести дух.

Сад Отдохновения встретил их тем же умиротворяющим щебетом птиц и запахом нагретой солнцем хвои. Катерина сидела на той же скамье, ее плечи были напряжены, а взгляд уставленно впивался в землю у своих ног.

Здесь я и увидел Катерину. Она сидела на скамье, ее плечи были напряжены, а взгляд уставленно впивался в землю у своих ног. Вчерашнее ощущение, что я могу быть хоть кому-то полезен, вернулось ко мне жгучим стыдом. Сегодня я снова все испортил. Но, может быть, здесь я еще не все потерял? Я молча опустился рядом, положив на колени корзинку со свежим хлебом и кувшином холодного чая, которые Ефим дал мне в руки, выставляя из кухни.

— Ну что, служка? — резко обернулась к нему Катерина. Ее голос был хриплым, как наждак. — Готов утешать? Говори, что это не конец. Что я еще кому-то нужна. Что эта культя… — она с силой хлопнула ладонью по бедру, — …не делает меня обузой.

Алекс вздрогнул, но не отшатнулся.

— Я не буду этого говорить. Потому что не знаю, что вы чувствуете.

— О, как тонко! — ее губы искривились в подобие улыбки. — Значит, просто сидеть будешь? Как мебель?

— Нет, я не умею утешать, наверное. Как то так получается, что здесь везде, за что не возьмусь я все делаю так, что другим не нравится. Вот и ты, наверное, на мои слова утешения только разозлишься на меня. Только что на кухне... я уничтожил труд других, пытаясь сделать "идеально".

Катерина с неожиданным интересом посмотрела на него.

— Да, уж. Утешитель из тебя так себе, — фыркнула она, но уже без прежней злобы. — Ладно, будем молчать. Сиди уж.

Так мы и просили до вечера, молча, каждый о своем. Я не пытался ничего сказать, просто находясь рядом. Иногда я вставал и помогал ей, когда она не справлялась с костылем или ей нужно было что-то поднять — одной оставшейся рукой это было нелегко. Она сначала отнекивалась, потом смиририлась, принимая помощь молча.

Когда стемнело, я проводил ее до покоев и побрел обратно, к своему главному месту позора — кухне. Теперь, когда первая волна стыда схлынула, нужно было вернуться и посмотреть на последствия своей "победы".

Вечерний воздух был прохладен и пах дымом от печей и влажной землей. Я сидел на колоде за кухней, спиной к теплой бревенчатой стене, и тупо смотрел перед собой. В голове снова и снова прокручивались слова брата Ефима: «…всю нашу работу в ничто обратил». Я сгреб горсть щепок и с силой швырнул их в сторону поленницы. Как же так? Я ведь хотел как лучше. Я боролся с грязью, а оказался вредителем.

Скрипнула дверь. Из кухни, освещенный золотым светом, вышел брат Ефим. Он тяжело опустился на соседнюю колоду, снял свой холщовый фартук и, свернув его, отложил в сторону. От него пахло дымом и луком.

Минуту мы молча сидели в наступающих сумерках. Я ждал очередной порции упреков или наставлений, но он молчал, глядя куда-то в сторону реки, видневшейся вдали темной лентой.

— Послезавтра четверг, — наконец произнес он, его голос был хриплым и спокойным. — Рыбный день. К празднику Лады рыбы нужно свежей, много. Местные рыбаки обещали, но они ненадежны. То у них сети порваны, то погода не та.

Он повернул голову ко мне.

— Не хочешь завтра съездить со мной на рыбалку? Поедем за город, на Клязьму. Свежим воздухом подышишь. А то ты тут на кухне от пара и уксуса совсем зеленый стал.

— А на что ловить будем? — спросил я.

И Ефим хмыкнул и ответил:

— Как обычно, на червя, кашу и макуху. Не волнуйся, все просто, я покажу.

Мое первое побуждение было отказаться. Зачем? Чтобы снова оказаться беспомощным? Чтобы он видел, как я пялюсь на поплавок, не зная, что делать? Я уже открыл рот, чтобы сказать «нет, спасибо», как вдруг…

Рыбалка.

Слово, как кремень, ударило по памяти и высекло сноп ярких искр. Не просто удочки и черви. Воспоминания обрушились на меня с такой силой, что я физически ощутил запах сосновой смолы и вечерней прохлады.

Дядька. Его загорелые, жилистые руки. Он сидит под лампой, а на коленях у него — странный станок, тиски, перья, шерсть, мотки разноцветных ниток. Он не просто рыбачил. Он творил. «Смотри, племяш, — говорил он своим хриплым баском, — это не просто крючок с перьями. Это — мушка. «Сухая». Она должна сидеть на воде, как живое насекомое. А это — «мокрая», она тонет, имитирует утонувшую букашку. А это — «нимфа», личинка. Форель, хариус… они обожают это. Это — высший пилотаж. Это — искусство обмана».

Я видел, как эти крошечные, пестрые создания из перьев и ниток заставляли мощных, серебристых рыб выпрыгивать из воды. Я помнил его рассказы о быстрых горных реках, о хитроумной поклевке, о борьбе, где побеждает не грубая сила, а знание и терпение.

И тут меня осенило. Здесь, в этом мире, где ловят на червя и «макуху», никто не знает о мушках! Никто не вяжет этих хитроумных приманок! Это не просто рыбалка. Это шанс. Шанс показать всем, что я не неудачник, испортивший сковородки. Что моя сила — не в мышцах и не в умении драить полы до дыр. Она — в знаниях, которых нет ни у кого в этом мире.

Искра в моей голове разгорелась в пожар решимости.

Я поднял голову и встретился взглядом с братом Ефимом. В его глазах читалось обычное спокойное ожидание.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Я поеду.

— Тогда не засиживайся долго, рано утром зайду, подниму тебя, — отозвался он.

Он что-то пробормотал себе под нос, встал и, взяв фартук, ушел обратно на кухню.

А я остался сидеть в сгущающихся сумерках, но теперь не в подавленном оцепенении, а в лихорадочном возбуждении. В голове уже роились планы. Нужно найти перья, шерсть, нитки. Сделать подобие крючков. Я не просто пойду на рыбалку. Я совершу революцию. И когда я вернусь с уловом, о котором они и не мечтали, все увидят, кто такой Алекс на самом деле. Сила не в том, чтобы не пачкать, а в том, чтобы создавать нечто новое, о чем другие даже не подозревают.

Глава 21. Рыбный день Алекса

Луна, бледная и холодная, заглядывала в единственное окошко кельи, выхватывая из тьмы склоненную над столом фигуру. Сон был забыт, как глупая выдумка. Во мне горел огонь, куда более яркий, чем чадящий ночник из сала, — огонь открывателя, творца, гения, нашедшего свою золотую жилу.

«Они тут все на червяка и кашу ловят! — лихорадочно стучало в висках. — Карпятники, одним словом! Никто не знает про нахлыст! Никто не вяжет мушек!»

Моя келья превратилась в тайную мастерскую алхимика. Я рылся в своих жалких пожитках, вытащил старую, привезенную из бара одежду. Ножницы, стальные и холодные, в моих руках стали инструментом мести за все унижения. Я методично распускал разноцветные шнурки, снимая с них яркие нити — вот рыжая, вот серая, вот темно-синяя.

Подушка. Я сжал ее, и сквозь грубый холст почувствовал упругость наполнителя. Жалко? Ни капли. Я выщипнул несколько мелких перьев, потом еще, создавая на столе пестрое пятно. Плед, выданный для тепла, отдал клочок коричневой шерсти.

Но главной проблемой стали крючки. Я пытался выгнуть их из гвоздя, но он был толст и неподатлив. Булавка ломалась. Скрепка разгибалась. В ярости я швырнул уродливый железный закорючок в угол. Воспоминания о дядькиных тонких, острых как бритва крючках резали по живому. Но я не сдавался. Нашел тонкий гвоздик, упер его в щепку и, рискуя исколоть все пальцы, с помощью камня начал придавать ему хоть какую-то форму. Это была пародия на крючок, но это было все, что у меня было.

Из другой щепки и обломка гвоздя я соорудил нечто, отдаленно напоминающее вязальный станок. Пальцы, неуклюжие и торопливые, путались в нитках. Но в голове звучал спокойный, хриплый голос дядьки: «Не спеши, племяш. Важен каждый виток. Это не веревку вязать. Это искусство обмана. Рыба — она дура, но глазастый дурак. Должно быть похоже на живую букашку».

Я не просто вязал мушки. Я творил заклинания. Каждый узелок, каждое перышко, аккуратно подвязанное к уродливому железному крючку, было шагом к моему триумфу. Я уже видел это: я возвращаюсь на кухню, бросаю к ногам изумленного Ефима гигантскую, серебристую рыбину, которую они здесь и в глаза не видели. Он смотрит на мои мушки, на мой улов, и его каменное лицо трескается от удивления. «Вот, смотрите! — кричал я в своем воображении. — Вот она, настоящая сила! Не в том, чтобы драить полы до дыр, а в том, чтобы думать!»

К утру, когда за окном посветлело, я закончил. Передо мной лежали пять моих творений. Они были кривоваты, перья торчали в стороны, а крючки напоминали орудия пыток. Но для меня они были прекрасны. Пять пестрых, многообещающих ключей к моему спасению и будущему величию.

Я аккуратно сложил их в маленькую деревянную коробочку, выдолбленную из обрезка. Закрыв крышку, я почувствовал прилив гордости, смешанной с безумной усталостью. Завтра. Завтра все увидят, на что способен Алекс.

Дорога в стареньком, подпрыгивающем на ухабах автобусе промелькнула как один миг. Я проспал всю поездку, уткнувшись лбом в холодное стекло, — сказалось бессонная ночь творения. Проснулся я уже на берегу, когда мотор заглох, и меня толкнули в бок. В глазах стояла густая пелена недосыпа, но под ней тлели угли вчерашнего энтузиазма.

Рыбаки — несколько послушников и брат Ефим — неспешно разошлись по берегу, каждый к своему проверенному месту. Брат Ефим проинструктировал меня, что и как нужно делать, но я, гордо отринув их «дилетантские» подходы, выбрал точку подальше, где ива склоняла к воде свои ветви. Красиво. Поэтично. Идеальное место для триумфа искусства над грубой силой.

Я достал свое творение — удочку, сработанную из гибкого орешника, с леской, свитой из распущенных шнурков, и с благоговением открыл коробочку. Пять моих мушек лежали на темном дереве. Я выбрал самую пеструю и, стараясь повторить в памяти плавные движения дядьки, взмахнул удилищем.

Это должно было выглядеть как изящный нахлыстовый заброс. На деле же получилось жалкое, беспомощное размахивание палкой. Мушка, описав неуклюжую дугу, шлепнулась в воду в метре от берега, подняв жалкие брызги. Я пробовал снова и снова — та же история. Без специального удилища и тяжелого шнура мушка была просто легкой пушинкой, неподвластной моим усилиям.

Час прошел в этой унизительной борьбе. Я перенесся на другое «красивое» место — под нависший куст. Результат тот же. Я менял мушки — «мокрую», «нимфу». Они ложились на воду и лежали там, неподвижные и бесполезные. Ни одной поклевки. Ни одного намека на интерес.

А тем временем с других точек доносились сдержанные, довольные возгласы. Кто-то вытащил плотвицу. Другой — подлещика. Я видел, как брат Ефим, не спеша, с какой-то древней, врожденной мудростью, закидывал свою простую снасть с червем и почти сразу же подсекал очередную рыбу.

Отчаяние начало подтачивать мою уверенность. Прошло три часа. Солнце поднялось высоко и припекало немилосердно. Мои мушки, в которые я вложил душу, оказались никому не нужными. Местная рыба с полным, абсолютным безразличием взирала на мои шедевры. Они ждали червя, хлеба. А я предлагал им изысканный деликатес, рецепт которого был украден из другого мира, для другой рыбы.

В ярости и бессилии я, в конце концов, отшвырнул удочку, накопал червей и насадил одного на свой кривой самодельный крючок. Почти сразу последовала робкая поклевка, и я вытащил на берег одного-единственного, тощего окунька, который смотрел на меня круглым, глупым глазом.

В этот момент брат Ефим и остальные послушники стали собираться, их корзины были полны улова — серебристая плотва, увесистые подлещики. Они подошли ко мне.

— Ну что, как успехи? — спросил Ефим, его взгляд скользнул по моему одинокому окуньку, потом по разбросанным снастям и коробочке с мушками.

Я не нашел слов. Мой триумф, моя революция, моя «золотая жила» — все это превратилось в жалкую кучку перьев и ниток, над которой тихо посмеивалась река.

Обратная дорога в автобусе показалась мне вечностью. Я сидел, сжимая в руках старую банку, где на дне плескался мой единственный улов — жалкий окунёк. В кармане жгла душу коробочка с мушками — пять безмолвных укоров моему тщеславию.

Вернувшись в храм, я попытался было проскользнуть в свою келью, но путь лежал через кухню. И там, у большого дубового стола, брат Ефим с помощниками уже разгружали корзины. Плотва, лещи, язи — серебро и медь, уложенные ровными рядами. От них пахло речной свежестью и настоящим, осязаемым успехом.

Я замер в дверях, надеясь остаться незамеченным. Но Ефим, не поворачивая головы, бросил через плечо:

— Ну, показывай, чем нас новым удивишь.

Я молча протянул банку. Он заглянул внутрь, и по его лицу пробежала тень. Не насмешки, а чего-то другого — усталого разочарования.

— Я ловил по-новому! — вдруг вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и надрывно. Я достал коробочку, раскрыл её. — На мушки! Смотри! Это будущее рыбалки! Настоящее искусство!

Ефим медленно взял одну из моих мушек. Вертел её в своих грубых, исцарапанных пальцах, разглядывая с непроницаемым видом.

— Красиво, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Для птицы, наверное. Пернатые оценят. А рыба тут... — он кивнул в сторону корзин, — ...рыба тут простая. Ей главное — жрать. Утром, в обед, вечером. Не искусство ей нужно, а жратва.

Он положил мушку обратно в коробку с такой бережностью, что мне стало ещё больнее.

— Ты не рыбу хотел поймать, Алекс, — продолжил он, и его голос притих, стал почти что отеческим. — Ты славу хотел поймать. Чтобы все ахнули, рот раскрыли. Вот она, слава-то, от тебя и уплыла. А рыба осталась там, в реке. Ей на твою славу плевать.

Он подошёл к столу, провёл ладонью над серебристой чешуёй своего улова.

— Ты всё про силу толкуешь. А сила — это вот она. Накормить к празднику сто человек, чтобы у всех на душе светло стало. Для этого не нужны хитрые мушки. Нужно знать, где рыба стоит. И дать ей то, что она хочет, а не то, что ты ей придумал. Ты снова пытался перехитрить всех, Алекс. Перепрыгнуть. А нужно было просто понять правила игры. Река свои правила диктует, не нам их менять.

Он повернулся и пошёл к раковине, оставив меня стоять с моим окуньком и с коробочкой, в которой лежало не «будущее рыбалки», а горькое, выстраданное понимание. Я снова всё сделал идеально. И снова — мимо.

Мне вручили нож и указали на корыто, доверху наполненное серебристой плотвой и темно-спинными лещами. Рыба, пойманная на «глупые» черви и «примитивную» макуху. Рыба, которая накормит сто человек. Я взял первую скользкую тушку и начал механически чистить ее, поддевая чешую тупым лезвием.

Передо мной на мокрой, залитой кровью и водой столешнице лежали две вещи. Слева — коробочка с моими мушками. Пять ярких, искусных, бесполезных безделушек. Справа — простая удочка брата Ефима с крючком, на который еще болтался огрызок червя.

«Я снова полез напролом, — стучало в висках в такт скребущему звуку ножа о чешую. — Я не спросил. Не изучил. Не попробовал сначала с кем-то. Я хотел быть гением, а оказался дураком...»

Жалость к себе медленно перетекала в холодный, методичный анализ. Да, я ошибся. Но ошибся не в самой идее! Ошибка была в исполнении. Я сделал мушки не на ту рыбу! Я пытался предложить форель меню карпу. Нужно просто адаптировать метод. Создать мушки, которые будут имитировать не букашек с быстрых рек, а... личинок стрекоз, пиявок, рачков — то, что ест здешняя рыба!

Мысль зажглась с новой силой, но на этот раз — без слепого энтузиазма, а с расчетливой, почти научной решимостью.

Следующая неделя прошла в монотонном ритме. Я мыл тарелки — единственное, что мне теперь доверяли. Протирал столы. Драил пол на кухне, выводя идеальные круги мокрой тряпкой. Я был образцом смирения. Но по ночам, в тайне от всех, в моей келье снова зажигался огонек. Теперь я вязал других мушек. Более темных, невзрачных, похожих на донных обитателей. Я использовал темно-зеленые и коричневые нитки, кусочки шерсти, напоминающие червей. Я не гнался за красотой. Я шел к эффективности.

Я не просто вязал. Я изучал. Я продумывал, как буду подавать эти приманки. Мне нужна была не красивая картинка, а рабочий инструмент. И на этот раз, я был уверен, он сработает. Проблема была не в мушках. Проблема была в том, что я сделал не те мушки. Сейчас я исправлю эту ошибку.

Следующая неделя прошла в монотонном ритме. Я мыл тарелки — единственное, что мне теперь доверяли. Протирал столы. Драил пол на кухне, выводя идеальные круги мокрой тряпкой. Я был образцом смирения. Но по ночам, в тайне от всех, в моей келье снова зажигался огонек. Теперь я вязал других мушек. Более темных, невзрачных, похожих на донных обитателей.

Однажды, когда посчитал, что готов, я до рассвета выбрался из кельи и сбежал на Москву-реку, что текла через весь город, серую и безучастную. Я вышел на берег, спешно распутал снасти, замер в ожидании. Но едва первый заброс оставил на воде расходящиеся круги, как с водной глади начал подниматься туман. Он накатывался клубами, холодный и плотный, затягивая все вокруг в молочно-белую пелену. Сначала расплылись дальние берега, затем силуэты домов, и вот уже конец моей удочки терялся в этой вате, словно обрубленный.

Стало страшно. Я смотал удочку и, стараясь не сбиться с пути, пошел назад, к улочке, что вела к храму. Я шел, увязая в мокрой траве, считая шаги. Пятьдесят, сто, двести... Должен был давно выйти к знакомому забору, увидеть огонек в окне сторожки. Но вокруг был только все тот же непроглядный, густой туман, в котором тонули звуки и время. Я шел очень долго, почти бежал, чувствуя, как леденящая сырость проникает под одежду, а дома все не появлялись.

И тогда туман начал рассеиваться. Так же внезапно, как и появился. Он таял на глазах, клочьями, открывая мир. Но это был не тот мир. Я стоял не на городской набережной, а на краю глинистого обрыва, под которым темной лентой вилась незнакомая река, окаймленная с обеих сторон непроходимым, темным лесом. В горле встал холодный ком.

Паническая мысль, острая и беззвучная, пронзила сознание: «Что, опять?»

Глава 22. Железные всадники

Туман рассеялся окончательно, оставив после себя лишь влажный холод на коже. Я стоял посреди поляны, бессмысленно вглядываясь в пустоту, где только что был город. Мозг отказывался принимать реальность: еще несколько минут назад я видел очертания зданий, а теперь вокруг простирался лишь чахлый лес. Оставался один очевидный и пугающий вывод — туман снова сыграл со мной, перенеся в неизвестное место. Похоже, мне действительно стоит начать бояться туманов.

Пальцы судорожно сжали древко удочки из орешника — единственный знакомый предмет в этом новом, враждебном мире. На плече болтался небольшой рюкзак, выданный в монастыре. Эта простая палка стала моим якорем, последней нитью, связывающей с прошлым — с рекой, храмом, братом Ефимом. Да снасти и коробочка с мушками – все что было в рюкзачке, ну и последние остатки надежды.

Бло тихо. Слышался лишь нервный шелест листьев в незнакомом лесу. Деревья были какими-то чахлыми, пыльными. И воздух… Воздух был другим. Он пах не сыростью и хвоей, как в лесу у реки, и не ладаном и воском, как в храме. Он был горьким, пропитанным пылью, гарью и чем-то химическим, чуждым, сладковато-металлическим, от чего першило в горле.

Шел по лесу наугад. Где то впереди был звук моторов, на них и шел. Вскоре вышел на хорошую широкую дорогу. На дороге было пустынно, ни одной машины, только рокот двигателей приближался. Вскоре звук моторов перешел в ревущий рокот, переходящий в оглушительный рев. Не один мотор, а целый рой. Из-за поворота вынеслась группа мотоциклов. Десятка два. Мощные, брутальные мотоциклы из хромам и краски, сверкавшие в косых лучах невидимого солнца.

Я всегда с опаской относился к мото-бандам — уж больно плохо они славились в новостях. А сейчас я оказался один на пустынной дороге, с чахлым лесом в десятках метров позади. Я инстинктивно отпрянул к обочине, сердце заколотилось в животной панике. Молился, чтобы они пронеслись мимо, оставив меня наедине с моим страхом. Но колонна, словно по невидимой команде, резко затормозила, совершила отточенный маневр и плотным кольцом окружила меня.

Теперь я смог разглядеть их как следует. Все до одного были мужчинами. Крупные, с мощными, накачанными плечами, обтянутыми черной кожей курток. Короткие, почти под ноль стрижки. Уверенные позы тех, кто привык доминировать. Их взгляды — насмешливые, оценивающие, холодные — скользили по мне, словно я был диковинной букашкой, выползшей на дорогу.

А, нет, не все. В центре этого стального кортежа, на самом большом и внушительном мотоцикле, восседала она. Девушка. В кожаном жилете, наброшенном на темную майку, с открытыми загорелыми руками, покрытыми замысловатыми синеватыми татуировками. Ее волосы, выкрашенные в ядовито-электрический цвет, были коротко и дерзко острижены. Она сняла защитные очки, и ее глаза — холодные, серые, бездонные — медленно, с преувеличенным любопытством поползли по мне с ног до головы.

Ее взгляд, тяжелый и осязаемый, задержался на моей одежде. На моей длинной, юбке изящной короткой куртке, что получил в храме и в которой я бежал к реке. Рубахе с вышевкой. Её взгляд скользнул так же по моим небритым щекам - я понесся рыбачить забыв даже умыться, - по отросшим за последние месяцы волосам, спадавшим на плечи. В ее глазах было не только удивления, но и незамутненное презрение.

Она подняла руку и моторы начали глохнуть. Установилась тишина. Уголок ее тонких, плотно сжатых губ дрогнул. Потом сдержанный, короткий смешок, похожий на лай, вырвался наружу. Он был тихим, но он разорвал тишину, и тут же, как по сигналу, его подхватили остальные. Ропот насмешек, перешептываний, откровенных издевок прошел по строю всадников, словно я был последним клоуном на их личном параде.

— Ну и штучка, — ее голос был низким, хриплым, с явными металлическими нотками. Он не резал слух – он его царапал, как наждак. — Думал, раз юбку напялил да волосы отрастил, так и мужиком быть перестал? Это что, новая мода у лузеров с окраин? Решил, что если на девушку будешь похож, то хоть какая-нибудь тронутая жалостью дура тебя возьмет на довольствие? Скажешь, что ты – нежный цветочек? а в рюкзачке у тебя что? Банка вазелина?

Жаркая, густая волна стыда и злости ударила мне в лицо, заставив кровь стучать в висках. Всё унижение от провала на рыбалке, от месяцев смирения в храме, от бессилия перед туманом, который швырял меня, как щепку, – все это, клокоча, поднялось изнутри. Ее голос, ее насмешка, ее самодовольная ухмылка стали той последней каплей, которая переполнила чашу терпения. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв.

— Ну чего ты приципилась к тому как я одет? — выпалил я, и голос мой прозвучал как-то жалко и сипло, сорвавшись на истеричный крик, неестественно громкий в давящей тишине.

Мгновенная, абсолютная тишина. Насмешки смолкли, словно их и не было. Даже мотоциклы, казалось, затаили свой рокот. Девушка медленно, с преувеличенным, почти театральным недоверием, наклонила голову. Ее тонкие брови поползли вверх. Воцарилась тишина, звенящая и густая, как перед ударом грома.

— Что? — это был не вопрос, а тихий, шипящий, смертельно опасный шепот. В нем не было ни капли эмоций. Только лед.

Она негромко, почти небрежно щелкнула пальцами. И мир для меня оборвался. Здоровяки быстро обступили меня, бежать бесполезно, они на мотоциклах все равно быстрее. Я понял, будут бить. Как то не задалось утро. Вот и порыбачил.

Первый удар пришелся в солнечное сплетение. Воздух с хриплым, свистящим звуком вырвался из легких, оставив после себя пустоту и судорожные попытки вдохнуть. Я сложился пополам, но не упал, потому что кто-то сильный, с руками как железные тиски, схватил меня сзади под мышки, грубо выпрямляя для следующего удара. Потом в лицо. Глухой, костяной хруст, от которого в черепе зазвенело. Искры, тысячи ослепительных искр, поплыли перед глазами, заслоняя реальность. Еще удар. В ребра. И еще. В живот снова.

Я не кричал. На это не было воздуха. Я лишь хрипел, пытаясь вдохнуть, захлебываясь собственной кровью, которая горячей, соленой струей хлынула из носа и разбитой губы. Я видел расплывчатые, искаженные болью силуэты вокруг, слышал их приглушенный, будто из-под воды, смех, смешавшийся с ровным, неумолимым ревом мотора мотоцикла, который она, не спеша, заводила снова, не удостоив меня даже взглядом.

Они швырнули меня на землю, как мешок с мусором. Пыль густо въелась в свежие раны, смешиваясь с кровью в липкую, грязную кашу. Последовало еще несколько пинков – уже не яростных, а деловитых, ритуальных, «для порядка». Я лежал, свернувшись калачом вокруг своей боли, трясясь в немом, беззвучном крике, каждый вздох давался ценой нового спазма.

Рев моторов нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Колонна трогалась, уезжала, оставляя меня в клубах удушающей пыли и всепоглощающей боли.

Последнее, что я увидел, прежде чем сознание начало уплывать в черные, вязкие волны, – это её взгляд через плечо. Холодный, пустой, абсолютно безразличный. Без тени злобы, без удовольствия. Так смотрят на раздавленного на дороге насекомого – с легким отвращением и полным безразличием. И мужской голос, бросивший вслед уже не мне, а кому-то из своих, но долетевший до моего затуманивающегося сознания: «Придурок, озабоченный. Извращенец какой-то»

Тишина снова вернулась, теперь уже окончательно. Ее нарушал лишь хриплый, прерывистый звук моего собственного дыхания, далекий, как будто со стороны. И нарастающее, всепоглощающее, окончательное понимание, просочившееся сквозь боль и унижение: туман снова сыграл со мной в свою игру. И на этот раз я оказался в самом жестоком ее раунде.

Первым пришло обоняние. Резкий, въедливый запах антисептика ворвался в ноздри, вытесняя призрачное воспоминание о пыли и крови. Пахло стерильно, до тошноты чисто. Потом вернулся слух – ровный, механический писк куда-то справа и приглушенные голоса за стеной. И последней вернулась боль. Тупое, ноющее эхо по всему телу, сконцентрированное в сведенных судорогой ребрах, в распухшем лице, в каждой мышце, помнившей удар.

Я медленно открыл глаза. Потолок. Белый, матовый, без единой трещинки. Безликий и холодный. Я лежал на жесткой койке, укрытый тонким серым одеялом. Повернуть голову было больно, но я все же сделал это, скрипя зубами от напряжения.

Комната. Не палата, а именно комната, маленькая и квадратная. Все поверхности – глянцевые, белые или металлические. Ничего лишнего. Ни пылинки. На стене напротив висел плоский телевизор, в нем беззвучно сменялись картинки. Я уставился на экран, пытаясь сориентироваться.

Реклама. Яркая, динамичная. Счастливая, ухоженная женщина в белом халате протягивала тарелку с разноцветными гелевыми кубиками мужеподобному красавцу с голливудской улыбкой. Он брал один кубик, с наслаждением отправлял его в рот, и его бицепс, и без того впечатляющий, словно подрагивал, становясь еще рельефнее. Слоган вспыхнул на экране: «УМНАЯ ЕДА. ВСЁ, ЧТО НУЖНО ДЛЯ СОВЕРШЕНСТВА. ДЛЯ НЕЁ».

Потом картинка сменилась. Телеведущий — еще один нереально симметричный мужчина — с безупречной улыбкой объявлял о предстоящем конкурсе «Атлант года». На заднем плане мелькали кадры: сцена, прожектора, мускулистые мужчины в блестящих плавках позировали перед строгим жюри, состоящим исключительно из женщин. За ним последовали новости — репортаж с открытия нового спорткомплекса, где под аплодисменты толпы подстриженная под ноль женщина-мэр перерезала ленточку. Повсюду, в каждом кадре, было одно и то же: женщины — начальницы, судьи, зрительницы. Мужчины — ухоженные, накачанные, улыбчивые, но… статисты. Украшения. Объекты.

Всё таки меня перекинуло. Меня затошнило. В предыдущем уровень развития техники был более примитивным. Я снова закрыл глаза, но картинки с телеэкрана врезались в мозг.

Дверь в комнату бесшумно отъехала в сторону. Вошла медсестра. Нет, медбрат. Высокий, широкоплечий парень с идеально уложенной стрижкой и таким же идеально безучастным лицом. На нем были белоснежные, наглаженные до хруста брюки и такая же белая обтягивающая торс майка, подчеркивающая рельеф мышц.

— А, очнулись, — произнес он безразличным ровным голосом, подходя к моей койке. Его взгляд скользнул по моим повязкам, но не задержался на лице. Он взял мою руку, чтобы измерить пульс, его прикосновение было холодным и профессиональным. — Как самочувствие?

— Где я? — просипел я, и горло ответило резкой болью.

— Городская клиника №7. Вас подобрал патруль. В тяжелом состоянии, без документов. Оформили как Джона Доу, — он отложил мою руку и сделал пометку в электронной табличке. — Пройдете курс реабилитации, потом разберемся.

— Патруль? Полиция?

— Социальный патруль. Следят за порядком, — он не смотрел на меня, его внимание было приковано к данным на экране. — Вам повезло, что наткнулись на них, а не на… других. Лежите, не напрягайтесь.

Он развернулся и вышел, дверь снова бесшумно закрылась за ним.

«Джон Доу». Безликий, никем не узнанный. Эта мысль была почти утешительной в своей привычности.

Я снова попытался осмотреться, приподнявшись на локте. Боль пронзила грудную клетку, но я стиснул зубы. За стеклянной стеной моей комнаты был коридор. По нему двигались люди. В основном мужчины. Санитары, медбратья, пациенты на колясках или костылях. Все они, даже самые немощные, выглядели ухоженными. Подкачанными. Стриженными и чистыми. Они походили на манекенов из дорогого магазина, изображающих больных.

И женщины. Их было мало. В два или три раза меньше. Одна прошла по коридору в белом халате врача — уверенная, с планшетом в руках, ее взгляд был острым и властным. Другая, в форме социального работника, что-то строго выговаривала тому самому медбрату, и он слушал ее, почтительно склонив голову. Они не просто были здесь, они были хозяевами жизни здесь. Это витало в воздухе, читалось в осанке, жестах, в том, как они занимали пространство. И в том, как перед ними склонялись мужчины.

Я рухнул на подушку, глотая ком в горле. Осознание накатывало тяжелое и неумолимое. Мужчин вокруг было много. Очень много. И все они были винтиками в огромной безупречной машине, работающей на благо и усладу тех, кого было «мало». Тех, кого «нельзя обижать».

Туман не просто перенес меня в другой мир. Снова. Но на этот раз правила игры были куда более изощренными. И я снова потерял сознание.

Глава 23. Уроки истории

Сознание возвращалось ко мне обрывками, будто сквозь плотную, ватную пелену. Первым пришло осознание боли. Тупая, разлитая по всему телу, она пульсировала в такт замедленному биению сердца. Особенно ярко она гнездилась в ребрах — каждый вдох давался с усилием — и в разбитом виске, где пульсировал свежий шов. Я лежал, не открывая глаз, пытаясь собрать в кучу обрывочные воспоминания: свист ветра, грубые смешки, сильные руки, волокущие меня по асфальту, и женский голос, прозвучавший как приговор: «Смотри-ка, хаф-бак в юбке. Научим уму-разуму».

Хаф-бак. Это слово врезалось в память особой, незнакомой грубостью.

Шипение раздвигающейся двери заставило меня приоткрыть веки. По ту сторону прозрачной стеклянной стены мерной, уверенной поступью прошла женщина в белом халате. Строгая, с властной осанкой хозяина жизни, с холодным, сканирующим взглядом, который одним движением снимал диагноз. За ней почти бежал, подобострастно склонив голову, тот самый медбрат с идеальной стрижкой и торсом, который не стыдно было бы выставить на конкурс красоты. Его мускулатура прорисовывалась даже сквозь медицинскую униформу, обтягивавшую тело как вторая кожа. Каждый его шаг, каждый жест был отточен, будто он всегда находился на сцене.

Я невольно провел рукой по своему лицу — колючая щетина, давно не стриженные, спутанные волосы. Здесь все мужчины, которых я успел мельком увидеть — санитары, врачи, пациенты в других палатах — выглядели как со страниц глянцевого журнала, отполированные и безупречные. Их тела были результатом долгого, упорного труда, их лица — работой косметологов и генетиков. А я... я был тут как паршивая овца в стаде выхоленных породистых жеребцов. Чужой. И меня за это избили. За мою странную, женственную одежду, за мою неуверенную походку, за сам факт моего несоответствия.

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, я уставился на вмонтированный в стену телевизор. Шла какая-то драма. Сцена в роскошной гостиной, где четверо мужчин — атлет с гипертрофированной, но от этого не менее эстетичной мускулатурой, утонченный интеллектуал в очках с платиновой оправой, брутальный тип с эффектным, хирургически безупречным шрамом на щеке и юный романтик с поэтическим пробором — с напряженными, подобранными лицами обсуждали некую Леру. Суть конфликта сводилась к тому, кого из них она удостоит чести пригласить на «официальное свидание».

«Я увеличил объем бицепса на три сантиметра специально к ее дню рождения!» — заявлял атлет, демонстративно напрягая руку, и камера любовно выхватывала игру каждой мышцы.

Закадровый смех.

«Размер мышц — не аргумент для мыслящей женщины, — парировал интеллектуал, изящно поправляя очки. — Я проанализировал для нее тенденции рынка астероидных руд на ближайший квартал. Это куда практичнее».

Еще больший, одобрительный смех.

«Я могу обеспечить ее безопасность, — хриплым, поставленным голосом вставлял брутальный тип. — Ни один хаф-бак не посмеет к ней приблизиться».

За кадром многоголосое "ооооо".

«А я... я сложил для нее сонет, — тихо, но внятно, с идеальной дикцией говорил романтик. — В нем я сравнил ее глаза с фосфоресцирующими глубинами океана Энцелада».

За кадром восхищенное "ваааааау".

Меня коробило от этой неестественной, вывернутой наизнанку реальности. В моем мире подобный сюжет вызвал бы хохот или усмешкой с намеком на недопустимый сексизм, здесь же это подавалось как серьезная психологическая драма. Актёры играли свои роли с полной самоотдачей, и было ясно, что зрители воспринимают это всерьез.

Дверь отъехала с тихим шипением. В палату вошел тот самый медбрат — Леонид, согласно бирке на его безупречно накрахмаленном халате. В его руках был поднос с теми самыми разноцветными гелевыми кубиками, похожими на детали конструктора. Они мерцали мягким, неестественным светом.

— Завтрак, — коротко бросил он, ставя поднос на прикроватный столик. Его взгляд скользнул по экрану. — А, «Сердца четырёх»? Нормальная такая теленовелла, на прошлой неделе Лера того блондинчика с пирсингом отвергла, все в интернете обсуждали. Жалко парня, он ради нее на ринопластику ложился.

Я не удержался и показал на экран, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь простое любопытство, а не нарастающий ужас.

— Слушай, Леонид, а почему она... такая странная? Четверо мужиков, а они вот так... переживают, плетут интриги из-за одной? Это что, преувеличение для телевизора? Для рейтинга?

Леонид замер с гелевым кубиком в руке — прозрачным, салатового цвета, — и с недоумением посмотрел на меня. Он, кажется, впервые действительно всмотрелся в мое лицо, в мои спутанные волосы, в синяки, скрывавшие черты, которые здесь, вероятно, сочли бы варварскими.

— А как иначе? — его голос прозвучал искренне озадаченно. — Девушка имеет право выбрать самого достойного. Это же естественно. У Леры рейтинг привлекательности 8.5, она может позволить себе кастинг. Хотя, — он снисходительно улыбнулся, и его безупречно белые зубы ослепительно сверкнули, — лично я б за того качка был, с ним надежнее. Гены хорошие, стрессоустойчивость высокая. Для потомства — идеальный вариант.

Я понял, что мой вопрос лишь вызвал подозрения. Леонид пристально посмотрел на меня, его профессиональная маска сползла, обнажив живую, неподдельную озадаченность. Он медленно поставил кубик обратно на поднос.

— Ты вообще в курсе, где находишься? — спросил он наконец, отодвинув поднос и скрестив на груди руки, отчего его бицепсы стали еще выразительнее. — Или тебе по голове так сильно долбанули, что ты базовые вещи забыл?

Я лишь беспомощно развел руками. Это был самый честный мой ответ за все время пребывания здесь. И, по иронии, самый безопасный.

Леонид медленно кивнул, его лицо стало серьезным, почти суровым. Он вдруг выглядел не просто медбратом, а носителем некой важной, фундаментальной истины.

— Понятно. — Он нажал на нательный коммуникатор, вшитый в манжет его халата. — Ирина Викторовна, зайдите на минутку в палату 407. Тут... нюанс.

Минуту спустя в палату вошла та самая женщина-врач. Её взгляд мгновенно оценил обстановку, задержался на моем, должно быть, потерянном лице, и перешел на Леонида. Ее присутствие словно наполнило комнату холодным электричеством.

— В чем дело, Леонид? Состояние пациента ухудшилось? — ее голос был низким, властным, не терпящим суеты.

— Доктор, пациент... кажется, полностью дезориентирован. Не только в пространстве-времени. Он даже базовых социальных кодов не понимает. Теленовеллы не воспринимает. Спрашивает, почему мужчины «так себя ведут».

Ирина Викторовна плавно подошла ко мне, её холодные, сухие пальцы с коротко подстриженными ногтями легли на мой запястье, измеряя пульс. Её прикосновение было безличным, как прикосновение станка. Она смотрела не на меня, а на данные, выводимые на ее умные часы.

— Что помните? — ее голос был ровным, без эмоций, словно она спрашивала о температуре. — Свое имя? Откуда вы? Последнее событие до поступления?

Я решил не хитрить. Любая ложь сейчас будет выглядеть нелепо. Я изобразил на лице максимальную пустоту и растерянность, позволив глазам бессмысленно блуждать по потолку.

— Я... Ничего не помню. Голова пустая. Где я? Что это за место? Кто... кто все эти люди на экране?

Она задала еще несколько вопросов — о текущей дате, о лидере, о том, что я ел на ужин. На все я лишь качал головой, стараясь выглядеть максимально растерянным. Чем дольше длился опрос, тем хмурее становилось лицо врача. Наконец она отложила планшет, на котором появлялись какие-то графики и диаграммы.

— Картина ясна. Травматическая амнезия на фоне ЧМТ. Ретроградная, с элементами антероградной. Физическое состояние стабилизируется. Психику будем восстанавливать постепенно. — Она сделала пометку в электронной карте, ее пальцы порхали по голографической клавиатуре. — Покой, наблюдение и, видимо, курс социальной адаптации. — Она бросила на меня взгляд, в котором читалась легкая досада, словно я намеренно создал ей дополнительные хлопоты. — Леонид, проследи, чтобы он поел. И... просвети его. Азы. Чтобы не задавал глупых вопросов на улице. Может спровоцировать конфликт.

Когда дверь закрылась за ней, Леонид обернулся ко мне. В его глазах читалась уже не столько жалость, сколько некое фаталистическое любопытство, будто он получил в распоряжение редкий, но не самый приятный экспонат.

— Ну ты и влип, дружок. Амнезия... Ладно, раз уж так, слушай сюда и запоминай. Ты находишься в Городской клинической больнице №7. Город Москва.

— Москва? — переспросил я, и в моем голосе прозвучала неподдельная, почти детская надежда. Хоть что-то знакомое, якорь в бушующем море безумия. — А год какой?

— 2156-й, — безразлично ответил Леонид, разминая свой идеальный бицепс, словно эта цифра ничего не значила.

Две тысячи сто пятьдесят шестой... Мозг отказывался воспринимать эту цифру. Я родился в начале двадцать первого века. Я пропустил больше полутора веков. Целые эпохи, войны, открытия, падения и взлеты — все это прошло мимо меня, пока я прыгал сквозь туман между мирами. Я чувствовал себя ископаемым, случайно откопанным в стерильном будущем.

— А... как меня зовут? Выяснили?

— При оформлении не нашли ни чипа, ни документов. Так что пока ты — Джон Доу. Стандартный протокол для неидентифицированных.

— Джон Доу? — я не удержался от горькой усмешки, от которой заныли сломанные ребра. — Это... во всем мире так принято? Безликий американец?

Леонид нахмурился, его идеально подведенные брови (да, он был с макияжем, я только сейчас это заметил) сошлись у переносицы. Его лоб покрылся легкими морщинами концентрации.

— Да, разумеется, Безликий. Как и во всем мире. Единый медицинский протокол.

— Не только в США? — по старой, "доамнезийной" памяти уточнил я, цепляясь за обломки знакомой географии.

На его лице появилось искреннее, неподдельное недоумение, сменившееся затем пониманием. Он смотрел на меня как на ребенка, пытающегося рассказать про летающих единорогов.

— Что ты имеешь ввиду? Что такое «США»?

— Ну... страна такая, — неуверенно вымолвил я, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Североамериканские Штаты. Государство.

Леонид покачал головой, и в его взгляде появилась жалость. Не та жалость, что вызывают у больного, а та, что испытывают к существу, отсталому в развитии.

— Аааа, «страна». Хм, видимо, провал в памяти серьезнее, чем мы думали. Слушай, странник, — он присел на край кровати, его голос стал назидательным, лекторским, — у нас нет никаких «стран» уже больше ста лет. Никаких США, Китаев или Европ. Это все — архаизмы, пережитки Эпохи Раздора. Есть Единое Человечество. Единое Государство, единая нация. Единая культура. Вся раздробленность, все эти границы и флаги — давно в прошлом. Мы их преодолели.

От его слов стало физически душно. Комната поплыла перед глазами. Единое Государство. Та же песня, что и в мире два, только с другим припевом. Там — теократический матриархат, здесь — технологический.

— Хм, где-то я такое уже слышал, — пробормотал я, больше для себя, но Леонид уловил реплику.

— Естественно, слышал. Это базовая программа детского сада. Вероятно у тебя она сохранилась частично. Так вот, — он продолжил, будто зачитывая параграф из учебника, — нет государств, есть планетарное правительство. Глава — Совет Пяти. Пять женщин, каждая отвечает за свой континент. Выбираются раз в десять лет.

— Как пять? — я нахмурился, пытаясь вспомнить школьный курс географии. — В школе же учили: семь континентов. Европа, Азия, Африка, Северная Америка, Южная Америка, Австралия и Антарктида.

Леонид смотрел на меня с растущим изумлением, смешанным с раздражением. Моя необразованность начинала его утомлять.

— Ты из какого века данные черпаешь? Нет никакой Антарктиды — она давно растаяла, теперь там просто архипелаг, непригодный для жизни. Нет никакой Австралии как континента для жизни — там средняя температура за шестьдесят, одна сплошная пустыня. А раз жить там нельзя, значит, и территория ничья, под общим управлением. Итого — пять населенных материков. Пять администраций. Все просто и логично.

Его слова обрушились на меня сокрушительной лавиной. Они не просто стерли границы. Они стерли целые континенты, превратили их в воспоминания, в прах. Мир, который я знал, был не просто изменен — он был утилизирован, как ненужный хлам, за ненадобностью. Я лежал, чувствуя, как рушится последняя опора — мое знание о планете, на которой родился.

— А кто... победил? — с трудом выдавил я, чувствуя, как пересыхает горло.

— В смысле, победил? — не понял Леонид.

— Ну, было же противостояние, война за доминирование, за то, чья система окажется лучше... Кто установил этот... порядок? Чья это была идея?

Леонид тяжело вздохнул, его идеальные черты на мгновение исказила гримаса усталости от моей архаичной, дикарской логики.

— Никто не «победил». Не было великой войны держав, если ты об этом. Была война, да. Но не стран между собой. Была война человечества с самим собой. С голодом, с нехваткой ресурсов, с перенаселением. Проблему голода закрыла «умная еда», — он кивнул на нетронутые гелевые кубики, лежащие на подносе. — А ресурсы теперь добывают на астероидах и Луне. Войны за территорию и еду стали бессмысленными. А раз нет борьбы за выживание, исчезла и биологическая необходимость в архаичных, агрессивных мужских иерархиях. Все стабилизировалось. Упорядочилось. Естественным путем. Феминистическая модель управления оказалась... более устойчивой, чем мускулиная. Более эффективной. Она направлена на сохранение, а не на захват.

Он сказал это так просто, так буднично, как констатацию закона физики. А я лежал, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Они не сожгли мир в огне ядерной войны. Они усмирили его. Упаковали в стерильную, гелевую упаковку, подстригли под одну гребенку, упразднили саму идею конфликта и объявили это счастьем. И где же в этом идеальном, выверенном мире, в этой отлаженной системе, было место для таких, как я — диких, нестриженых, с неправильной одеждой, с неправильными вопросами и с памятью о мире, где все было иначе, сложнее, грязнее, но... живее.

Леонид, видя мой потрясенный вид, похлопал меня по плечу. Его прикосновение было сильным, ободряющим, но без тепла, как утешение робота.

— Не забивай голову глобальным. Выздоравливай. Адаптируешься. У нас для всех находится применение. Главное — желание вписаться в общество, быть полезным. Выучишь правила, подтянешь внешность... Может, и тебе какая-нибудь девушка даст шанс. — Он сказал это с такой искренней верой в собственные слова, что мне стало не по себе.

— Леонид, а что такое... «хаф-бак»? Я вчера его услышал, и сейчас в сериале...

Медбрат вздохнул, снова с выражением легкого раздражения от моей дремучей необразованности.

— Ну ты и правда ничего не помнишь. «Хаф-бак» — это half-back. Половина спины. На сленге. — Он повернулся ко мне, демонстративно выпрямив свою идеальную, V-образную спину, прорисовывавшуюся даже под халатом. — Смотри. У человека должна быть развита вся спина: и широчайшие, и трапеции, и ромбовидные, и разгибатели. Эстетика и функциональность. А хаф-бак — это тот, кто качал только «крылья», чтобы в обтягивающей футболке выглядеть широким, а всю остальную мускулатуру спины запустил. Получился уродливый, перекошенный торс. Половина работы. Половина мужчины. Понял?

Он говорил об этом с таким же презрением, с каким в моем мире могли бы говорить о тунеядце или воре.

— То есть... это про внешность? — уточнил я, все еще не до конца понимая глубину социального дна, которое это слово обозначало.

— Конечно, про внешность! — фыркнул Леонид. — А что еще может быть важно с первого взгляда? Хаф-бак — это символ лени, несобранности, нежелания стремиться к совершенству. Такие портят генетический пул и общую картину на улицах. Их не допускают до смотров, им сложно найти даже работу в сервисе. Девушки на них, разумеется, и смотреть не станут. В общем, последние люди. — Он посмотрел на меня оценивающе. — Тебе, кстати, после выписки сразу в качалку надо. Ты, я смотрю, и до уровня хаф-бака не дотягиваешь. Спина совсем нулевая.

Леонид, видя мой потрясенный вид, похлопал меня по плечу. — Не забивай голову глобальным. Снова повторил он. Выздоравливай. Адаптируешься. Выучишь правила, подтянешь внешность... — Он осекся, его взгляд упал на мои ноги, скрытые под казенным одеялом, и на его лице мелькнула тень скепсиса. — Хотя... тебе, дружок, после выписки не в качалку, а прямиком в гипсовую мастерской за корсетом. Судя по тому, как ты лежишь, с осанкой беда. И, чую, с базаром тоже.

— С каким базаром? — я не понял.

— Ноги, — коротко бросил Леонид, как будто это слово что-то объясняло. Видя мое непонимание, он вздохнул. — Ну, в смысле, основа, фундамент. База. Мужчина без мощных, проработанных икр и бедер — это как небоскреб на хлипких сваях. И дисбаланс, и смешно, и в любой момент рухнуть может. Самый верный признак дилетанта — накачанный верх на куриных ножках. Хаф-бак — это полбеды, он хотя бы в анфас смотриться может. А «цыпленок»... — Леонид сдержанно поморщился, будто почувствовал неприятный запах. — Фу. Таким даже в сервис не советую соваться. Девушки сразу видят, что парень непостоянный, до конца дела не доводит. Гены такие же кривые.

Теперь все вставало на свои места. Меня избили не просто за странную одежду. Меня избили, приняв за представителя самого низшего, презираемого слоя — за мужчину, который не следит за своим телом, а значит, по меркам этого общества, не является полноценным. Моя «нулевая спина» и мешковатая, скрывающая тело одежда из мира два были для них таким же кричащим признаком маргинала, как для моего мира — грязная роба бомжа.

«Всем находим применение», — эхом прозвучали в ухе слова Леонида.

Он вышел, оставив меня наедине с тишиной палаты, бормотанием телевизора и гулким эхом от полученных знаний в голове. Я снова посмотрел на телевизор. Теперь тот самый «естественный» выбор Леры, эти вымученные улыбки и заученные речи претендентов, казались мне не смешными, а немного страшными. Это был символ. Символ мира, где все, включая чувства, саму природу влечения, было поставлено на службу эффективности, стабильности и улучшению генофонда. Мира, который победил хаос, заплатив за это своей душой.

«Всем находим применение», — эхом прозвучали в ухе слова Леонида.

Вывод был один: нужны знания. Не та поверхностная информация, что льется с экрана, а глубокое, подспудное понимание правил этой игры.

Глава 24. Храм тела, жрец-уборщик

Я стоял на ступенях больницы и меня наконец пронзила простая, ясная мысль: я выжил. Выжил вопреки свисту кулаков, грубым смешкам и тому ощущению полной беспомощности, когда моё лицо втирали в шершавый, холодный асфальт. Врач, женщина с лицом, будто высеченным из айсберга, выписала меня, даже не удостоив взглядом. «Быстро заживаете», — бросила она в свой планшет, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, вроде «инструмент исправен, можно возвращать в упаковку».

На посту выписки мне вернули мои вещи. Вернее, то, что от них осталось. Серая юбка из Храма Лады, когда-то мягкая и удобная, теперь висела в моих руках грязным, порванным тряпьем, пахнущим пылью и чужой злобой. Куртка с изящной, почти невидимой вышивкой Лады на спине — символ моего былого статуса, моей адаптации — была безвозвратно испорчена: ткань прорвана в нескольких местах. Рюкзачок с коробкой мушек и крючками. Я сгрёб юбку и куртку в комок и швырнул в устье мусорного утилизатора. Раздался короткий шипящий хруст — звук пожирания моего прошлого. Горькое, едкое удовлетворение подступило к горлу.

Социальный работник, молодой паренёк с глазами, бегающими по сторонам, как у загнанного зверька, вручил мне стандартный набор. Два комплекта одежды из грубой, колючей синтетики, на ощупь напоминающей стекловату. Мешковатые штаны, которые подчёркивали худобу моих ног — этих жалких «цыплячьих» ног, как бы с презрением сказали здесь. И свободная, нарочито мешковатая рубашка, которая лишь кричаще демонстрировала отсутствие какого-либо рельефа на моих плечах и груди. Всё — в унылых, мышиных оттенках серого и стального. Униформа обслуживающего персонала. Ниже, как я уже понял, были только бездомные, маргиналы, «хаф-баки» и «цыплята» — те, кого это вылизанное общество окончательно отринуло.

Вторым пунктом в списке был паёк. Несколько прозрачных, чуть матовых гелевых кубиков, более крупных и безцветных, чем те, что давали в больнице. Они лежали на дне пакета, как инопланетные кристаллы, лишённые жизни. «Полный комплекс нутриентов на двенадцать часов», — пробормотал санитар, выдававший вещи, его голос был плоским, монотонным, как голос аудиогида на скучной экскурсии. Я взял один кубик. Он был холодным, скользким и удивительно плотным, как кусок мыла. Сунул в рот. Вкус был… отсутствующим. Не пресным, а именно отсутствующим. Лёгкий химический привкус, отдалённо напоминающий ароматизированный картон, и упругая, резиновая текстура, требовавшая усилий, чтобы прожевать. Это была не еда. Это было топливо, лишённое всего, что делает процесс поглощения пищи актом удовольствия, ритуалом, общением. Голод побежден, подумал я с горькой иронией, сглотнув безвкусный гель и чувствуя, как по телу разливается волна сытости, не приносящей ни капли радости. Но какой ценой? Ценой самой души еды, её аромата, её тепла, её способности объединять людей.

Адрес общежития светился на экране выданного мне дешёвого коммуникатора — холодной пластиковой пластинки, намертво привязанной к моему запястью. Найти его оказалось первой квестовой задачей в этом новом мире. Система общественного транспорта представляла собой лабиринт из скоростных лифтов, движущихся тротуаров и капсул, курсирующих по прозрачным трубам на разных ярусах. Я стоял перед гигантской схемой, где разноцветные линии переплетались в нечитаемый узор, и чувствовал себя древним дикарем, впервые увидевшим компьютер.

В конце концов, я махнул на это рукой и решил идти пешком, сверяясь с картой на коммуникаторе. Это решение стало моим первым настоящим погружением. Город, который я мельком видел из окна больницы, теперь обрушился на меня во всей своей подавляющей, чужой мощи.

Я шел, и мимо меня проносились жизни, подчиненные единому ритму. Двое мужчин, выходящих из кафе с чашками ароматного (искусственного?) кофе, на ходу обсуждали не бизнес-план, а результаты последнего «биоскана» одного из них. «Семьдесят три килограмма чистой массы! — с гордостью говорил один, и его спутник одобрительно хлопал его по плечу, от которого мое собственное плечо непроизвольно съежилось. — Ольга из финансового сектора просто не сможет пройти мимо!»

На остановке движущегося тротуара я стал свидетелем сцены, которая в моем старом мире показалась бы абсурдной комедией, а здесь была обыденностью. Молодая женщина, погруженная в свой планшет, лениво скользила взглядом по стоящим рядом мужчинам. Они все, как по команде, выпрямились, втянули животы, напрягли бицепсы. Один невзначай закатал рукав, демонстрируя рельефный трицепс. Другой поправил волосы, и его улыбка была такой ослепительной и натянутой, что казалось, вот-вот хрустнут зубы. Женщина, не меняя выражения лица, кивнула в сторону того, что с трицепсом, и прошла вперед. Избранный с торжествующим видом последовал за ней, а остальные с обмякшими плечами и потухшими глазами снова стали просто частью толпы. Это был не флирт. Это был какой-то безмолвный аукцион, где валюта — плоть и гены.

Меня поселили на окраине, в районе, который был воплощением утилитарности. Архитектура здесь подчинялась одному божеству — Функциональности. Башни из стального каркаса и матового стекла вздымались в серое, подернутое смогом небо. Они были лишены каких-либо излишеств, кривых линий или намека на индивидуальность. Просто коробки. Гигантские, подавляющие коробки, поставленные друг на друга, как ящики в стерильном складе для людей. Пространство между ними было заполнено многоуровневыми транспортными развязками, по которым бесшумно скользили потоки каплевидных машин, и редкими островками искусственной зелени — чахлыми, пыльными кустами в идеально геометричных клумбах из белого пластика. Воздух пах озоном, сладковатым искусственным ароматизатором, который должен был скрывать все остальные запахи, и под ним — едким смогом. Ни души, гуляющей просто так. Все куда-то шли. Целенаправленно, быстро, с каменными лицами. Я чувствовал себя песчинкой, затерявшейся в гигантском, безупречно отлаженном механизме. Как передвигаться на общественном транспорте я не знал, просто шел пешком и разглядывал город

Моя комната, вернее, каморка, находилась на сорок восьмом этаже. Лифт, стремительно поднял меня за несколько секунд, отчего заложило уши. Дверь отъехала в сторону, открывая пространство в четыре квадратных метра. Комната-гроб. Койка, приваренная к стене, с тонким матрасом, на котором даже не оставалость вмятины от предыдущих тел. Маленький умывальник, из которого с шипением била струя ледяной, пахнущей хлоркой воды. И терминал, вмонтированный в стену напротив койки — моё единственное окно в этот мир и, одновременно, всевидящий глаз, следящий за мной. Всё было стерильно, функционально, бездушно. Я сел на койку, и пружины жалобно, одиноко взвизгнули в тишине. Я был дома. В моей новой клетке.

На следующее утро, проглотив на завтрак очередной безвкусный кубик, я активировал терминал. Система, не задавая лишних вопросов, предложила мне список вакансий. «Санитар-уборщик. Комплекс "Олимп"». Тот самый гигантский спорткомплекс, мимо которого я дважды проходил вчера, поражаясь его масштабам — целый город в городе, с собственными неоновыми витражами и парящими рекламными голограммами мускулистых богов. Ирония судьбы была очевидной и болезненной. Меня, человека из мира, где ценность личности определялась иными, духовными категориями, а потом из мира, где она хоть и определялась гендером, но всё же включала в себя нечто большее, чем мышцы, теперь вели мыть полы в этом храме тела.

«Олимп» оказался именно храмом. Переступив порог, я был оглушён не столько шумом, сколько самой атмосферой, которая ударила по мне, как физическая сила. Воздух был густым, тяжёлым, насыщенным запахом пота, озона, горячего металла и сладковатых, химических ароматизированных стимуляторов, витавших в системе вентиляции. Под сводами, уходящими ввысь на десятки метров, гудели, скрежетали и шипели тысячи тренажёров самого причудливого вида. Свет был ярок, но безжалостен, он выявлял каждую каплю пота, каждое напряжение мускула, каждую морщинку концентрации на лицах адептов этого культа.

Повсюду, в специальных нишах, стояли 3D-сканеры. Мужчины, закончив подход, подходили к ним, вставали в выверенную, демонстративную позу, и луч холодного света скользил по их телам. На экранах возникали голографические модели, испещрённые графиками и цифрами: процент жира, объём мышц, симметрия, динамика роста. Я видел, как один атлет, с торсом, который в моём мире сочли бы творением скульптора, с мрачным, почти отчаянным видом рассматривал свою модель, где алым, тревожным цветом подсвечивалась отстающая в развитии дельтовидная мышца. Его лицо исказилось гримасой досады и ярости, будто он получил известие о катастрофической финансовой потере. Это была не просто тренировка. Это был священный ритуал лепки себя в предмет культа, под постоянным, тотальным контролем цифр и алгоритмов.

Тестовым заданием для меня стала мужская раздевалка. Меня провели туда, и моё обоняние снова получило удар — коктейль из запахов дорогого парфюма, едкого антисептика и пота человеческого тела, тщательно замаскированным араматами освежителя воздуха. Всё вокруг сияло: хром, стекло, полированное дерево тёмных пород. И повсюду — следы этого культа: разбросанные полотенца из густого велюра, пустые флаконы от спортивных добавок с многообещающими названиями, капли воды на идеально отполированном кафеле.

И тут во мне как щелкнуло - в Храме Лады чистота была не просто обязанностью, а формой молитвы, служением гармонии, актом созидания красоты и порядка из хаоса. Мытьё полов было тогда моей своеобразной медитацией, ритуалом очищения, а не наказанием. Я нашёл швабру, тряпки, моющие средства, пахнущие незнакомой, но резкой химией, перчатки. И я начал не просто убирать, а восстанавливать порядок. Я тер щёткой каждый кафель в душевой, вычищая малейший намёк на известковый налёт, вытирал стены и полки до идеального, зеркального блеска, в котором отражалось моё бледное, чужое лицо, расставлял флаконы и флакончики в строгом, выверенном порядке, по высоте и цвету. Я работал молча, сосредоточенно, погружаясь в знакомый ритм.

Когда через два часа я позвал менеджера для оценки работы, тот зашёл в раздевалку и замер. Его идеально подведённые брови медленно поползли вверх. Он прошёлся, провёл пальцем в белой перчатке по стене, посмотрел на результат, наклонился, чтобы проверить сияющие хромированные краны, заглянул в душевые, где пол был абсолютно сухим и чистым.

— Интересно, — произнёс он, и в его голосе, обычно скрипучем и начальственном, прозвучало неподдельное, почти детское удивление. — Обычно новички либо откровенно ленятся, либо мечутся, как тараканы, тратят уйму времени и химии, а результат всё равно — мыльная жижа. А тут... Идеально. Ни капли, ни развода, ни пылинки. Словно тут и не было никого. Как ты это сделал?

Я лишь пожал плечами. Объяснять технику медитативного мытья полов, позаимствованную из моего мира два, я, разумеется, не стал. Это было моё маленькое тайное оружие, мой анахронизм, который здесь, против всех ожиданий, сработал.

— Ладно, — менеджер выдохнул, смотря на меня с новым, оценивающим интересом. — Работа твоя. Смена с восьми до семнадцати. Питание — гелевый паек. Форма выдается. Не подведи.

И вот он был у меня в руках — контракт, пропуск. Теперь, стоя со шваброй в руке, я мог не просто выживать, а наблюдать. Я впитывал правила этого мира, как губка, впитывает влагу.

Я слышал обрывки разговоров о «смотрах», о рейтингах привлекательности, о том, какая известная женщина из административного сектора ищет «третьего мужа исключительно для интеллектуального досуга». Я видел, как эти живые, дышащие скульптуры, эти мужчины-боги, украдкой, с жёлчной завистью разглядывали друг друга. Один, с могучим торсом, но заметно отстающими икрами, поймал насмешливый взгляд другого, когда тот с усмешкой пробормотал своему напарнику: «Ну вот, опять цыплят по двору пустили. Пойдем, пока не заклевали», - и он в ответ чуть не заплакал. А их смех был неестественным, вымученным, их ослепительные, отработанные перед зеркалом улыбки были слишком яркими, слишком идеальными, чтобы быть искренними.

«Олимп» был храмом тела. И я, жрец-уборщик из чужого культа. И пока мне предстояло научиться играть по правилам этого храма. Или... найти способ их обойти их, пока оставаясь в тени, невидимым слугой, который видит и слышит всё.

Глава 25. Цифровая археология

Полированная сталь тренажёров отсвечивала тускло. Я провёл сухой жёсткой тряпкой по рукоятке жимового станка, стирая капли чужого пота. Двигался медленно — моя фигура в серой униформе растворялась в интерьере, становилась частью фона. Моё присутствие замечали, только когда я оказывался на пути.

Воздух был прохладным, свежим, с лёгкой примесью синтетического ароматизатора, озона от работающих тренажёров и едкой нотой человеческого напряжения. Возле массивного зеркала в пол замерли двое. Их тела демонстрировали результаты долгой работы. Каждая мышца была проработана, выделялась под кожей. Они изучали свои отражения с холодной концентрацией.

— Индекс симметрии перешёл отметку восемьдесят пять, — сказал один, проводя ладонью по прессу. — Отдел кадров «Лены К.» подтвердил допуск на свидание.

— Мне пока доступен только социальный аудит, — ответил второй, напрягая бицепс. — Но я добавил в портфолио сертификат по истории искусств. Это повышает шансы.

Я продолжил вытирать пыль с тренажёров, прислушиваясь. Как я уже понял, их разговор был типичным. Свидание здесь не было простой встречей. Оно было допуском, достижением, строчкой в социальном рейтинге. Подобные диалоги я слышал каждый день. Мужчины говорили о допусках, рейтингах, сертификатах. Женщины, редкие и недосягаемые, появлялись здесь лишь для контроля или для быстрой тренировки под присмотром персонального тренера-мужчины.

Ко мне подошёл менеджер зала. — Алекс, проверь душевые в северном крыле. Поступила жалоба на воду под кабинами.

Я кивнул и пошёл в указанном направлении, чувствуя на себе взгляды. Они скользили по моей униформе, отмечая её дешёвую ткань и мешковатый крой. Здесь я был никем. Человеком без рейтинга, без перспектив, без права на чьё-то внимание.

Но именно это делало меня идеальным наблюдателем. И каждый день, каждый услышанный обрывок фразы заставлял меня задавать один и тот же вопрос:

Как? Как этот мир стал таким? Что случилось с человечеством, что привело к тому, что я вижу?

Вечерами я запирался в своей каморке. Четыре квадратных метра тишины, жёсткий матрас и холодный экран дешёвого коммуникатора. Интерфейс был убогим, ограниченным. Социальный рейтинг «Дельта» отсекал доступ к девяноста процентам контента. Мне были доступны лишь официальные новостные ленты, восхваляющие эффективность Системы, реклама новых линий спортивной формы и гелевого питания, расписание общественных работ.

Я начал с простого: ввёл в поиск — «история продуктов питания». Я не мог понять, куда делась обычная еда. Хлеб, мясо, каши. Поэтому в первую очередь искал причины исчезновения нормальной пищи.

Система выдала набор глянцевых буклетов: «Триумф Разума над Хаосом!» — вещал заголовок. Тексты рассказывали о великой победе над голодом, об освобождении человечества от рабства у плиты.

Попробовал иначе: «демографический кризис XXI века».

Результат — сухие отчёты, графики с затертыми показателями, упоминания о «периоде нестабильности», преодолённом благодаря «мудрой политике консолидации».

Через цепочку старых форумов о «выживальщиках» я добрался до оцифрованных сканов газетных полос. Шрифт был старомодным, бумага на сканах — пожелтевшей.

И я нашёл.

Элинор Роуз. Ученый, веган, феменистка. Иследователька. Её лицо, серьёзное и одухотворённое, смотрело на меня со страницы научного журнала. «Наша цель — остановить бойню и накормить планету», — гласила цитата под фотографией.

Я читал, затаив дыхание. Восторженные статьи о её изобретении — порошковом концентрате на основе водорослей, планктона, что огромными объемами можно было доставать из океана. «Конец голоду!» — провозглашали заголовки. «Пища будущего доступна уже сегодня!»

Но дальше, в комментариях и на соседних страницах, начиналось другое. Первые отзывы обычных людей:

«Сытный, да. Но на вкус как мел с травой. Я из любопытства продержался на этом порошке месяц. Жить можно, но сначала живот расстроился, а в конце месяца я уже волком выл — так хотелось чего-нибудь пожевать зубами».

«Ребята, а когда уже можно будет просто поесть? Хочется жевать, чувствовать текстуру».

«Дети отказываются это есть. Приходится подмешивать в обычную еду. Без жевания им не хочется».

Вот так всё и начиналось. Не со злого умысла, а с желания спасти мир. С порошка, который решил проблему голода, но при этом игнорировал саму суть человека — его потребность не просто в калориях, а в ритуале, во вкусе, в процессе.

Я искал дальше. Следующий фрагмент мозаики я нашёл в пакете рекламных роликов. Видео было отреставрировано, но залито агрессивной цветокоррекцией. Счастливые семьи в стерильных интерьерах подносили ко рту разноцветные геометрические фигуры.

«Гелевая Радуга! Все витамины! Все минералы в идеальном балансе! Nutri-Gel — это свобода! Свобода от готовки, от грязной посуды, от рабства у плиты! Ваше время принадлежит вам!»

Я переключал ролики. Везде — одна и та же картина: улыбки, яркие цвета и эта неестественная, геометрическая еда. Текстурные профили, имитирующие мясо или овощи, но на самом деле — просто упругая плотная масса. Они решили проблему «хочется жевать». Плотный гель и высушенные спрессованные пластинки пришлись по вкусу людям. Особенно небогатым и вечно голодным студентам. Закинул кубик — и сыт. Захотел погрызть — грызи пластинку. И это сработало. Массовое производство обрушило цены, еда от Nutri-Gel стала дешевле воды.

И тогда началось то, что старые блоги называли «Великим Отказом».

Я наткнулся на статью социолога Андерса, датированную 2055 годом. Он бил тревогу:

«Мы создали поколение, лишённое амбиций. Зачем пять лет учиться на инженера, когда пачка геля стоит сущие копейки? Зачем вкалывать на заводе, если базовые потребности закрыты за бесценок? Молодёжь не ленива. Они рациональны. Они отказываются играть в игру, где награда не стоит свеч».

А ещё я нашёл форумы «Гелевые кочевники». Их посты сохранились в архивах: худые загорелые лица с весёлыми улыбками. Парни и девчонки, они не жили, они кайфовали. Они позировали на фоне пляжей Бали, развалин Рима, белых склонов Альп. За спиной — рюкзак или сумка, набитые гелевыми пайками. Передвигались на велосипедах или самокатах. А там, где им требовались деньги - их давали им родители, которые еще работали. И за себя и за них. А их лозунг резанул мне память:

«Любовь, а не война».

В моём мире он звучал как призыв к миру. Здесь он обрёл иное значение: «Любовь» — как сиюминутное удовольствие, квик-квик - стало массовым и привчным приглашением к быстрому сексу. «Не война» — как отказ от любой борьбы, от труда, от ответственности. Они не строили и не созидали. Они потребляли дешёвый гель и танцевали ночами напролёт на курортах, занимались сексом везде и в любой момент, когда захотелось и скем захотелось, и думали, что обрели свободу.

Я видел, к чему это вело. Социальные лифты встали. Налоговая система трещала по швам. Кто-то же должен был содержать инфраструктуру, которую эти «кочевники» использовали как данность.

Я начинал понимать: ад не строят по злому умыслу. Я оставил форумы «кочевников» и пошёл по следам власти. Мне потребовалось три часа, чтобы найти. Документы здесь не были рассчитаны на публикацию, но я их почему-то нашёл.

«Показатель глобального ВВП снизился на 42% по сравнению с базовым периодом начала века. Налоговая база продолжает сокращаться катастрофическими темпами».

«Системы пенсионного обеспечения 87% регионов признаны несостоятельными. Социальные выплаты прекращены в 34% административных округов».

«Демографическая кривая показывает неконтролируемый рост населения, не участвующего в экономике. Прогнозируемое истощение ключевых инфраструктурных систем: 15–20 лет».

Тот самый «рай» гелевых кочевников обрушивал социальный фундамент, на котором стояло общество. Они ели, пили и размножались, а работать и платить налоги должен был кто-то другой. Но социалку-то они требовали. Требовали безопасности, правоохранителей, пожарных, медиков, пенсии, но работать не хотели. А зачем, если пищевой концентрат решает проблему голода, а тёплый климат — проблему одежды. Появилась у них даже мода ходить голышом в одежде из листьев - а зачем одеваться, тепло же. Они были не виноваты. Они просто воспользовались тем, что им дали. Но система государств не смогла этого простить.

А потом я нашёл следующее:

«...в целях предотвращения гуманитарной катастрофы планетарного масштаба Планетарный Комитет по Стабилизации предлагает радикальное и повсеместное применение успешного исторического опыта по контролю над рождаемостью. Модель "Одна семья — один ребёнок" признана наиболее эффективной для немедленного купирования кризиса».

Ха, а я, кажется, знаю, что было дальше. Я помнил эту историю. Помнил, к чему это привело тогда, в одной отдельно взятой стране. Теперь это предлагалось в масштабах всей планеты. Как решение. Как санитарная мера.

Принудительная политика для всех стран. Одна семья — один ребёнок.

Я уже знал, что будет дальше. Я мог просчитать эту цепочку: Ограничение рождаемости → предпочтение мальчиков → гендерный перекос.

Щелчок. Я вышел из системы. Что-то я разволновался. С чего бы? Для них же это было полтора века назад. Я-то чего разволновался? А нет, понял — мне-то здесь жить теперь.

Архивы медицинской статистики нашлись после долгих попыток. Я искал демографические отчёты за период через 20–30 лет после введения Политики Единого Ребёнка. И я нашёл их. Графики, диаграммы. Сухие столбцы и кривые — соотношение новорождённых.

В глобальном масштабе — три мальчика на одну девочку.

В некоторых восточных административных округах цифры были ещё чудовищнее — один к четырём. Родители на УЗИ при выявлении пола ребёнка выбирали в основном мальчиков. С девочками шли на аборт. Мальчик — поддержка стареющих родителей, девочка — нет. У неё будет своя семья, и вряд ли она сможет поддерживать стариков так, как сын. Целое поколение, искалеченное на корню.

Я уже понял, что должно было последовать за этим. И да, я нашёл оцифрованные новостные ленты того времени. Сначала — робкие сообщения. Потом — массовые протесты. Феминистки с плакатами:

«Девочки — не статистика!»

«Остановите гендерный геноцид!»

Сначала их голос тонул в общих дебатах о стабильности. Но по мере того как последствия Великого Перекоса становились очевидны для всех, их позиция менялась. Их тон становился твёрже, требования — властнее. Я наблюдал, как за несколько лет риторика сменилась. К лозунгам «Защитите девочек!» добавился другой, более громкий: «Мужчин много, женщин мало. Вы должны быть нас достойны». Феминистки из защитниц прав превращались в требовательниц привилегий. Рыночные законы, помноженные на чудовищный демографический дисбаланс, сделали их самым востребованным ресурсом. И они начали диктовать условия.

Я выключил коммуникатор. В тишине моей каморки окончательно оформилось понимание. Я проследил всю цепочку от начала до конца.

Благое намерение накормить всех породило дешёвую еду.

Дешёвая еда убила мотивацию, породив поколение, отказавшееся от труда.

Экономический коллапс заставил систему принять жестокие меры для контроля над рождаемостью.

Эти меры привели к гендерному перекосу.

А перекос создал почву для рождения нового культа, где женщина стала не просто равной, а высшей ценностью, божеством, требующим поклонения.

Экран коммуникатора погас, отбрасывая мою каморку в серые сумерки. Я сидел на краю койки, и в голове, словно на витрине, выстраивались найденные факты. Это не был заговор. Не было тёмных властелинов, жаждавших власти. Это было хуже. Это была цепочка. Неумолимая последовательность «благих» намерений, каждое из которых неизбежно вело к следующему краю пропасти.

Финальный итог: Формирование общества, где мужчина — не человек, а товар. Оценочный параметр. Единица в рейтинге, чья ценность определяется симметрией мышц, личной красотой и покорностью.

Уже стало светать. Я сидел на кровати, уставившись в огромное панорамное окно, за которым сияли вдали огни небоскрёбов. Да уж, ну и мир. Я понял причины того, что есть, но что делать — не понимал. Они победили голод, они добились стабильности, но где мне найти своё место в этой системе, которая на первое место ставит личную физическую красоту, потом умение красиво говорить комплименты, показывать покорность, стремление исполнять желания девушек, задвигая личные потребности подальше?

Нее, мне такой футбол не по душе. Где же выход? Алё, что делать-то?

Глава 26. Конвейер совершенства

Воздух в «Олимпе» был всегда свежим, прохладным и с добавкой коктейля из запахов пота, антисептика и тщеславия. Прошел почти месяц, я продолжал быть уборщиком, в качестве оплаты я получал на свой счет электронные баллы, которые мог обменять на порции гелевой еды и одежду. Мой социальный рейтинг был низок, и начисленных баллов хватало только на самый базовый прожиточный минимум. Моя тряпка скользила по хромированным поручням, стирая капли соленой влаги, пока мои глаза, как прикованные, следили за ней. За Лилианой.

Я заметил ее почти сразу, как начал здесь работать. Ее тело было не просто тренированным — оно было произведением искусства, математически выверенной скульптурой из плоти и силы. Когда она приседала со штангой, ее мышцы спины играли под кожей упругими волнами, а на лице застывала маска чистейшей концентрации. А ягодицы... Ммммм. В эти моменты весь мужской коллектив зала, как по команде, прерывал свои занятия, чтобы украдкой, жадно смотреть на нее. Мне казалось, что она была эталоном, живым укором всему несовершенному.

Она начала сниться мне. В них я подходил к ней не как уборщик, а как равный, спрашивал, не нужна ли страховка. И она улыбалась мне не как прислуге, а как человеку. Я чувствовал тепло ее кожи, слышал ее ровное дыхание. Я ее раздеваю, несу в большую двухспальную кровать, целую, наконец закидываю её ноги на свои плечи и... И просыпаюсь в своей каморке, в поту, с бешено стучащим сердцем, с ощущением ее призрачного тепла на губах и горечью осознания, что это всего лишь сон.

Однажды, движимый этим наваждением, я в очередной раз перетащил свою уборочную тележку поближе к её тренажерам. В этот момент ко мне подошел Артем. Его тело было таким же совершенным, как у Лилианы, но в мужском исполнении — каждый мускул кричал о тысячах часов, проведенных в зале. Он был местной звездой, и его самоуверенность была таким же его атрибутом, как и накачанный пресс.

— Алекс, приветствую нашего самого преданного зрителя! — его голос был сладким, как сироп, но глаза оставались холодными, сканирующими. — Я вижу, ты не пропускаешь ни одного подхода Лилианы. Правда?

Я промолчал, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он говорил нарочито громко, и Лилиана не могла не услышать его слова. Я видел, как она повернулась к нам, услышав свое имя, и стала прислушиваться. Артем же стоял к ней почти спиной, но она отражалась в десятках зеркал зала, и ему было прекрасно видно ее реакцию; он говорил со мной, а взглядом через зеркала следил за её реакцией.

— Понимаю, братец, — продолжал он, положив свою тяжелую, проработанную руку мне на тощее плечо. — Она же — воплощенная гармония. Хочется на нее смотреть. Я бы и сам ради такой женщины небесам стихи читал и на руках носил, как величайшую драгоценность. — Он сделал театральную паузу, чтобы его слова точно долетели до Лилианы. Затем его взгляд, полный фальшивого, почти отеческого сожаления, скользнул по моей фигуре в мешковатой униформе. Он наклонился ко мне, понизив голос до «задушевного» шепота, который все равно был прекрасно слышен в радиусе десяти метров. — Но взгляни на себя, дружище. Твоя спина — это же оскорбление для любого тренажера. Думаешь, такое совершенство, как Лилиана, снизойдет до того, кто даже собственное тело в порядок привести не в состоянии? Это ведь не только про мышцы. Это про силу воли. А у тебя с ней, я смотрю, проблемы. Тренируйся. Возможно, однажды ты и заслужишь взгляд такой женщины. Но не сейчас.

Он похлопал меня по плечу, снова сжав его так, что кости хрустнули, развернулся и ушел, направляясь к стойке с гантелями. Я стоял, парализованный унижением. И тут я увидел ее реакцию. Лилиана, закончив подход, смотрела на уходившего Артема. На ее губах играла легкая, одобрительная улыбка. Затем ее глаза медленно, без всякого интереса, переползли на меня. В них не было злобы. Там было нечто худшее — холодное разочарование и легкая, почти физическая брезгливость, как при виде насекомого на своем идеально вымытом полу. Она медленно, с сожалением покачала головой, отвернулась и продолжила тренировку, словно стерев меня из своего поля зрения.

Внутри у меня все перевернулось. Это была не просто насмешка. Это была блестящая, подлая манипуляция. Артем одним ударом возвел себя в ее глазах в ранг галантного поклонника и оттолкнул ее от меня, выставив жалким, безвольным червем. И самое ужасное — она приняла эти правила. В этом мире мое тело было не просто телом — оно было моим социальным паспортом, и в нем стояла унизительная печать «бракованный».

Мысль ударила, как молоток по наковальне: а почему, собственно, я не тренируюсь? Мне что, запрещено? Нет. Я просто надел на себя роль тени, старался быть неприметным, смирился с тем, что я — обслуживающий персонал. Но ведь эти тренажеры стояли здесь и для меня тоже. Пора заканчивать с этим.

После смены я, не раздумывая, подошел к Игорю. Он был тренером, но держался в стороне от основной тусовки звезд вроде Артема. Причина была видна сразу — легкая, но не скрываемая хромота. В мире безупречной эстетики он своей травмой был словно списанным со счетов, и это делало его единственным, к кому я мог обратиться.

— Игорь, — выдохнул я, подойдя к нему, пока он протирал тренажер. — Я хочу… я хочу все изменить. Помоги.

Игорь посмотрел на меня внимательно. Он не стал ничего уточнять.

— Ладно, — просто сказал он. — Но здесь ничего не делается просто так. Начнем с диагностики. Пойдем.

— Игорь, понимаешь, — продолжил я, пока мы шли в медицинский блок, — я пережил травму, долго был без сознания, недавно лишь очнулся в больнице и ничего не помню. Все тело атрофировано, помоги восстановиться.

Конечно, я слукавил, рассказывая ему свою историю, но он не стал ничего уточнять. Просто кивнул, как будто такие случаи были для него обычным делом.

Он поставил меня перед 3D-сканером. Холодные лучи опалили мое тело, и через мгновение на огромном экране загорелась моя голограмма. Она пылала алым, тревожным цветом. Это была не карта тела — это была карта моих недостатков. Пятна «критического недоразвития» покрывали грудь, плечи, спину и ноги. Система выводила диагнозы: «генетически низкий мышечный тонус», «дисбаланс развития, не соответствующий стандартам Олимпа», «осанка — уровень 2 из 10», «потенциал: ниже среднего».

Игорь свистнул.

— Ну что, Алекс. Поздравляю. Ты — ходячее пособие по тому, как не должно быть. — Он достал планшет, и на него перекочевала алая голограмма. — Программа будет жесткой. По сути, это даже не набор упражнений, а реабилитация. Как для больного, который долго был в коме и заново учится ходить. Как раз твой вариант. Готов?

— Да, — прошипел я, не отрывая глаз от своего цифрового двойника. Эта алая карта была моей точкой отсчета. Я не задумывался, что я так плохо выгляжу. Теперь я наглядно увидел, как я выглядел в глазах Сэм, Максим и других — не очень красивый и недоразвитый задохлик с завышенной самооценкой.

Первая же тренировка стала для меня адом. Игорь заставил меня подойти к пустому олимпийскому грифу.

— Возьми. Просто оторви от стоек и положи обратно.

Я ухватился за холодный металл, напряг все свои силы. Гриф, весивший двадцать килограмм, дрогнул и с противным лязгом сдвинулся с места. Мои руки затряслись, спина пронзительно заныла. Я смог оторвать его на сантиметр и с грохотом бросил обратно. По лицу катился градом пот, а в ушах стоял звон. Рядом проходил один из атлетов и бросил на меня насмешливый взгляд. Я чувствовал себя не просто слабым — я чувствовал себя инопланетянином, заброшенным в чужой, враждебный мир, где законы физики были против меня.

Но я погрузился в тренировки с фанатизмом неофита. Боль в мышцах стала моим спутником, но это была очищающая боль. Я стирал себя старого, чтобы построить нового. Я продолжал мыть полы, но теперь мой мозг, как губка, впитывал все правила этого странного мира, который с каждым днем поражал меня все больше.

Я видел, как мужчины, закончив качать железо, подолгу стояли перед зеркалами, с легкой грустью разглядывая несуществующие изъяны в своей идеальной форме. Я слышал их разговоры — не о политике или философии, а о новых методиках «пампинга», об эффективности протеиновых матриц в гелевых кубиках, о том, какую позу лучше выбрать для демонстрации бицепса на предстоящем «смотре».

«Смотры» были альфой и омегой «Олимпа». Они проводились еженедельно по пятницам.

Несколько женщин, от скучающих студенток до деловых леди, восседали в креслах, как богини на Олимпе, и делали выбор «мальчика на выходные». Иногда выбирали одного, а иногда нескольких. Все зависело от их темперамента девушки. Мужчины, накачанные и надушенные, парадом проходили перед ними, замирали в выгодных позах, отвечали на легкомысленные вопросы. Интересно было то, что должны быть накачанные, но не перекаченные. Перекачаться — это тоже была беда, которая отбрасывала в конец рейтинга. Ценилась грация, стройность, рельеф, гармоничность образа.

— О, а этот симпатичный! — указала пальцем одна из женщин на парня с ямочками на щеках. — Его ко мне. На уик-энд.

«Симпатичные» тут же убегали мыться и переодеваться. Каждый сиял, словно выиграл джек-пот.

Однажды, убираясь после одного из таких смотров, я зашел в душевую и замер. В дальнем углу, под шум воды, сидел, поджав колени, один из парней, которого сегодня не выбрали. Его мощные плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он пытался скрыть свои слезы, смешивая их со струями воды. Эта картина врезалась мне в память.

Как-то раз, за совместным протеиновым коктейлем — густой, безвкусной массой, которую я теперь заставлял себя поглощать для роста мышц, — я спросил у Игоря:

— А что чувствуют эти мужчины на смотрах? Разве это не унизительно?

Игорь хмуро хмыкнул.

— Чувствуют? Они чувствуют надежду. Надежду не оказаться в самом низу, не быть отправленным чистить канализационные стоки или работать на гелевых фермах. Унижение — это когда тебя никто не выбирает. А когда выбирают — это успех. Твоя задача — сделать так, чтобы и ты познал успех.

Позже я увидел и другую сторону — «годовой брак». Все было иначе: строгие судьи, генетики с планшетами, женщины, изучавшие претендентов с холодными, расчетливыми лицами. Это напоминало не аукцион, а совещание акционеров по поглощению перспективного актива.

— Это генетические контракты, — пояснил Игорь, видя мой недоуменный взгляд. — Женщина выбирает отца для своего потомства на основе физических данных, здоровья и… послушания. Брак заключается на год - на срок зачатия, вынашивания ребенка и первичного периода лактации.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. «Год? И все?»

— А потом? — спросил я. — Что потом с отцом?

Игорь горько усмехнулся.

— Контракт завершается. Мужчину… освобождают. Он выполнил свою биологическую и эстетическую функцию. Если он был особенно хорош, с ним могут заключить контракт еще раз, с этой же или другой женщиной. Если нет… — он пожал плечами. — Возвращается на смотры, в надежде снова быть избранным. Но нужно учитывать, что на смотрах ценятся красота и юность. С возрастом ты все дальше и дальше уйдешь в конец списка претендентов.

— А дети? — спросил я, чувствуя, как в груди растет холодный ком.

— С детьми все сложнее, — взгляд Игоря потускнел. — На детей введены квоты. Мальчиков… — он сделал тяжелую паузу, — мальчиков практически сразу сдают в государственные приюты. Системе нужны новые рабочие… и потенциальные участники смотров. Для женщины сын — это обуза и будущий конкурент для ее дочерей.

— А с девочками как? Тоже в приюты?

Зависит от матери. Могут на первое время в приют сдать. Изредка навещать, интересоваться ее успехами. И если они перспективны, красивы, умны, мать почти всегда забирает себе. Это её генетическое продолжение, ее капитал.

— А что делают с некрасивыми девочками? — вырвалось у меня.

Игорь посмотрел на меня с искренним шоком и испугом.

— Алекс, запомни, для нас, мужчин, некрасивых девушек не бывает. Каждая прекрасна. Это закон.

Мда, это был не спортзал. Это был человеческий завод, конвейер по селекции и утилизации. Любовь, семья, привязанность — все это было отброшено ради химеры идеальной генетики и социального статуса. По ночам, заедая боль после тренировок безвкусным гелем, я с тоской вспоминал запах настоящей еды из бара Сэм, сложные, пусть и манипулятивные, но человеческие отношения с Максим и даже суровую мудрость Братца Игната. Здесь же все было выхолощено до биологических и социальных алгоритмов.

Через три недели Игорь провел повторное сканирование. На алом фоне моей голограммы появилось первое желтое пятнышко — «бицепсы - умеренное развитие». Это была крошечная, но реальная победа.

Игорь одобрительно хмыкнул.

— Неплохо. Медленно, но верно. Еще пару месяцев, и, возможно, ты перестанешь пугать детей.

Чтобы однажды сжать в своих объятиях Лилиану, мне предстояло сначала стать «перспективным активом». Мой первый шаг — стать участником смотра. Ну, или хотя бы для того, чтобы увеличить баллы своей социальной значимости и перестать быть невидимым. Пока другого пути не видел.

Глава 27. Заповедник

Начался очередной вечер моей тренировки после работы. Мои пальцы, уже не тонкие и беспомощные, а крепкие, с наметившимися мозолями, уверенно обхватили перекладину.

«Восемь. Девять...»

Десятое подтягивание далось с трудом. Мышцы спины горели огнем, предплечья налились свинцом. Но я заставил себя, с хриплым выдохом преодолев мертвую точку. Десять.

Я спрыгнул на пол, и ноги, ставшие за последние недели упругими и прочными, мягко амортизировали падение. Резкий, сладковатый привкус адреналина ударил в горло. Я стоял, тяжело дыша, и поймал свое отражение в бесконечном зеркале.

И увидел не просто изменения. Да, плечи стали шире, на руках наконец-то появился маленький рельеф, грудь обрела хоть какую-то форму, а не оставалась впалой и худой. Но главное были глаза. В них не было прежней забитой растерянности, тупой усталости или горькой обиды. В них горел ровный, холодный огонь. Огонь уверенности. Ну или так мне казалось.

Внутри всё перевернулось от внезапной, пьянящей эйфории. Волна жара прокатилась по телу, смывая накопившуюся усталость.

«Я могу, — стучало в висках. — Я, Алекс, могу. Не Игнат, не Сэм, не этот выхолощенный Артем. Я».

Сейчас я чувствовал силу. Свою силу. Выстраданную. Выкованную здесь, в этом аду гремящего железа и пота.

И тут же, как ледяной душ, накатил другой вопрос, отрезвляющий и колкий:

«А чтобы что? Ради чего все это, напомни? Ради возможной вероятности секса?»

Я окинул взглядом зал. Вот он, Артем, с самодовольной ухмылкой позирует перед очередной девушкой. Вот другие, с маниакальным блеском в глазах, шлифуют и без того идеальные бицепсы, вглядываясь в сканеры. Смотры. Рейтинги. Генетические контракты. Беличье колесо, где наградой за все труды была сомнительная честь быть выбранным на выходные, а потом — скорее всего, быть выброшенным, как использованный гелевый стаканчик.

«Я стал сильнее, чтобы крутиться в этом колесе? Чтобы стать чуть более качественным товаром на их витрине? Чтобы однажды, как тот парень в душе, рыдать от того, что тебя не купили?»

Эйфория схлынула, оставив после себя горький осадок и странную, щемящую пустоту. Сила начала появляться, а цели — не было. Вернее, та цель, которую навязывало это общество, вызывала отторжение.

Вечером, вернувшись в свою каморку-гроб, я не рухнул на койку, как обычно. Я подошел к единственному окну, за которым сиял неоном и холодным стеклом Город.

И впервые за долгое время не просто скользнул по нему взглядом, а уставился. Вгляделся в эти стерильные коробки небоскребов, в ползущие по прозрачным трубам капсулы, в мерцающие рекламные голограммы с улыбающимися мускулистыми манекенами.

А почему я не интересовался тем, что там дальше, за этим фасадом?

Окно было холодным. Я прижал к нему ладонь, чувствуя ледяное стекло. А ведь за ним — целый мир, о котором я ничего не знал.

Я сел на жесткий матрас и включил свой планшет. Обычно я открывал либо рабочий график уборки, либо базу данных с упражнениями, которые Игорь скомпилировал для меня. Сегодня я пролистал мимо всего этого и запустил картографическое приложение.

Экран засветился стандартной проекцией Земли. Я увеличил масштаб. Единое Государство. Я видел эту карту в больнице, но тогда голова была забита болью и страхом. Сейчас я изучал ее целенаправленно.

И сразу заметил странность. Все крупные городские агломерации, все центры управления, все узлы транспортных потоков были сконцентрированы в широком поясе вокруг экватора и в умеренных широтах, но только в их самых теплых, курортных частях. Побережья, острова, благодатные долины. Мой город, обозначенный как «Хаб Восточно-Европейской Зоны», тоже находился в этом поясе.

Я сдвинул карту на север. Скандинавия, Сибирь, Канада… Они были отмечены бледно-серым. Всплывающие пометки гласили: «Зона автоматизированного ресурсодобывающего комплекса», «Население: менее 0.1 чел/кв.км», «Территория под управлением Промышленного AI».

Тут же система, словно угадав мой интерес, предложила справку. Я ткнул в нее.

«В период Великой Стагнации и последующего Демографического Коллапса, — гласил сухой текст, — традиционная модель расселения признана неэффективной. Сокращение численности населения и его стремительное старение сделали нерентабельным содержание инфраструктуры на 80% территорий. Решением стала программа «Удаленный Фронтир» — полная роботизация промышленности, добычи ресурсов и логистики в зонах с экстремальным или неблагоприятным климатом. Граждане были переселены в климатически комфортные агломерации, откуда осуществляют мониторинг и управление производственными процессами».

Я представил это. Голая тундра, пронизывающий ветер, и где-то там, на фоне вечной мерзлоты, работает гигантский автономный экскаватор. А его оператор, загорелый парень в шортах, сидит в шезлонге на городской набережной, с соком в одной руке и планшетом в другой. Они не просто победили голод. Они убежали и от холода.

Мое внимание вернулось к карте. Я уменьшил масштаб, сосредоточившись на нашем городе.

И увидел. Прямо за кольцевой автострадой начиналось сплошное зеленое пятно. Лесопарковая зона, согласно легенде. Но это был не ухоженный парк с пластиковыми клумбами. На карте это выглядело как дикий, неструктурированный массив. Чуть восточнее я разглядел несколько голубых окон — безымянные озера. А если мысленно провести линию на юг, то через двадцать-тридцать километров зелень упиралась в бирюзовую полосу. Море.

Лес. Озера. Море.

Не гелевые кубики, не сияющий хром тренажеров, не давящие стены небоскребов. А просто лес. Где, наверняка, есть деревья, которые можно трогать, воздух, который можно вдыхать полной грудью, и тишина.

Идея возникла внезапно, но сразу показалась единственно верной. В мой единственный выходной я не буду отлеживаться в каморке и не пойду в зал. Я сделаю то, чего не делал, кажется, сто лет. Я пойду в поход.

В утро выходного дня я проснулся еще до сигнала. Вчера вечером вытащил из шкафа свой старый рюкзак, выложил вещи и среди них с изумлением нашел маленькую, шершавую деревянную коробочку. Открыл. Пять моих самодельных мушек лежали на темном бархате, кривоватые, но дорогие сердцу. Надо же, сохранились.

Путь на окраину занял больше часа. Сначала — лифт, затем бесконечные движущиеся тротуары, потом пешком через кварталы, где унылая серая архитектура сменялась такими же унылыми жилыми коробками. Гул города был постоянным фоном, давящим на виски. Потом последняя преграда — кольцевая автострада. За ней уже не было зданий, только зеленая стена. Я прошел под дорогой через шумный, пропахший выхлопами технологический тоннель и оказался по ту сторону.

Вскоре исчез гул моторов, шипение пневматики, гул голосов. Воздух потерял химическую сладость и запах озона. Он пах пылью, нагретой землей и чем-то терпким, растительным. Под ногами хрустела не утрамбованная плитка, а обычная грунтовая дорога. Передо мной стоял настоящий, живой лес.

Я шел, периодически сверяясь с планшетом.

По пути на озеро я видел пятна алых точек. Земляника. Я сорвал одну ягоду, и она раздавилась во рту, взорвавшись терпкой, концентрированной сладостью. Я ел их горстями, пачкая руки соком, и чувствовал, как во рту оживает вкус, который я уже почти забыл.

Потом я увидел яблоню. Она росла на опушке, кривая и корявая, вся в лишайнике. Яблоки на ней были мелкими, не больше грецкого ореха, и покрыты темными пятнышками. Я сорвал одно и надкусил. Кислота заставила скулы свести судорогой, но за ней пошла такая яркая, сочная сладость, что я закрыл глаза. Это был не стабильный, предсказуемый вкус геля. Это был вкус жизни, дикой и настоящей. Я съел три яблока подряд.

А еще заметил в старом дуплистом дереве движение. Полосатые пчелы с гулом влетали и вылетали из щели, их брюшки были облеплены желтой пыльцой. Я остановился в метрах пяти и наблюдал за ними. И впервые за многие месяцы в моей душе воцарился не просто покой, а тихая, почти незнакомая радость.

Наконец, через пару километров сквозь деревья блеснула вода. Я вышел к озеру. Оно было небольшим, почти круглым, и вода в нем была темной, почти черной от отражавшегося леса. И абсолютно неподвижной. Никаких следов, никаких признаков того, что здесь бывают люди. Я выбрал место у старой, полузатопленной коряги, где вода казалась глубже. Достал из рюкзака ту самую коробочку, сломал прут молодого орешника, привязал леску к гибкому концу палки, а к другому — одну из своих мушек.

Первый заброс был неуклюжим, мушка шлепнулась в воду слишком близко. Я сделал еще несколько попыток, вспоминая, как это делал мой дядька, стараясь послать приманку подальше и точнее. Наконец, мушка упала в нужное место, у самого края тени от коряги, и я начал медленно подтягивать ее короткими рывками.

Я почти не надеялся на успех, просто наслаждался процессом. И потому внезапный тычок, резкий и уверенный, застал меня врасплох. Леска натянулась, и тонкий прут удочки резко изогнулся. Сердце заколотилось где-то в горле. А мушки-то работают! В течение получаса я надергал кучу рыбы. Остановился с трудом.

Я набрал камней и сложил на песчаной косе небольшой очаг, развел огонь. Очистив рыбу, я насадил ее на очищенную ветку и поднес к углям. Жир зашипел, пошел аппетитный запах, от которого свело скулы. Я сидел на корточках у костра, ел горячую, пахнущую дымом рыбу и заедал ее дикими яблоками. Сок тек по подбородку, пальцы были жирными. Это был самый вкусный обед в моей жизни.

Обратная дорога казалась короче. Я шел легко, чувствуя в мышцах не усталость, а приятную гибкость, а в душе — давно забытую легкость. Лес провожал меня шелестом, и даже грачи, кричащие в небе, казались не назойливыми, а живыми и настоящими.

Я вышел на опушку как раз в тот момент, когда солнце начало касаться вершин дальних небоскребов, окрашивая их стеклянные фасады в багровые тона. Сделал последний шаг из-под сени деревьев — и будто уперся в невидимую стену.

Тишину разорвал нарастающий гул вечернего транспорта. Воздух, еще секунду назад пахнувший хвоей и влажной землей, стал резким, с примесью озона и выхлопов. Тепло, накопленное за день у леса, сменилось исходящим от асфальта и бетона холодом. Город встретил меня своим привычным, безразличным дыханием.

Рука сама потянулась в карман куртки, и я нащупал там три твердых, шершавых комочка. Я сжал в кулаке припасенные дикие яблоки. В рюкзаке, аккуратно завернутые в крупный лист, лежала груда моей жареной рыбы — доказательство того, что этот день был настоящим.

Я шел по оживленному проспекту, и в душе было радостно и умиротворенно. «Я вернусь сюда, — четко и ясно прозвучала внутри мысль. — На следующей неделе. Обязательно».

Глава 28. Незнание закона

Эйфория от вчерашнего похода не отпускала. Я вышел на работу с ощущением, что ношу в себе огромный, пьянящий секрет. Пока все вокруг покорно жевали безвкусные гелевые кубики, я на перерыве с наслаждением достал завернутые в лист остатки своей рыбы. Ее дымный, дикий аромат казался мне запахом самой свободы. Я ел, чувствуя свое превосходство над этой стерильной системой. Я знал нечто, чего не ведали они. Я был связан с настоящим миром, а они — всего лишь марионетки в стеклянных коробках.

Эта уверенность светилась во мне, как второй источник энергии. Я ловил на себе удивленные взгляды — обычно угрюмый и сосредоточенный, сегодня я работал с непривычной легкостью и даже улыбался. И именно эта улыбка, а потом и едва уловимый, но стойкий запах дыма и речной рыбы, вцепившийся в одежду, привлекли ее внимание.

Лилианна. Она проходила мимо, делая вид, что не замечает меня, но ее идеальный нос вдруг дрогнул и наморщился. Она замедлила шаг и обернулась. Ее взгляд, обычно скользивший по мне, как по предмету мебели, на секунду задержался, и в нем читалось неподдельное, животное любопытство.

— Эй, работник… — ее голос прозвучал не так высокомерно, как обычно. Она скользнула взглядом по бейджику. — Эй, Алекс. Чем это от тебя пахнет?

Внутри у меня все перевернулось. Молнией блеснула мысль, ослепительная и простая: вот он, мой шанс! Они все, эти рабы системы, никогда не пробовали настоящей еды. Ее интерес — это ключ. Если я угощу ее, шокирую ее вкусовые рецепторы этим взрывом настоящей жизни… она будет потрясена. Она захочет еще. И тогда она обратит на меня внимание.

— Лилианна, — выпалил я, и голос мой прозвучал странно взволнованно. — Это кое-что… особенное. Я приготовил это для вас. Необычный запах — чтобы привлечь ваш интерес. Согласитесь, идея себя оправдала. Подождите, я мигом!

Я бросился к своей каморке, где хранился рюкзак. Сердце колотилось, выстукивая ритм триумфа. По пути я заскочил в местную кафетерию, схватил одноразовую тарелку и столовые приборы — все стерильное, блестящее, бездушное. Контраст с тем, что я нес, был разительным. В кладовке я лихорадочно достал свой драгоценный сверток. Пальцы дрожали, когда я очищал недоеденную рыбу от костей, стараясь оставить только чистое филе. Я нарезал припасенное дикое яблоко аккуратными дольками. Выложил все на тарелку. Рыба и яблоко на белоснежном пластике смотрелись вызовом, кляксой живой природы на идеальном лице их мира.

Я вернулся в зал, неся тарелку с торжественным видом. Лилианна ждала, ее поза выражала скептическое любопытство.

— Вот, попробуйте, — протянул я ей тарелку. — Вы такого никогда не ели.

Она взяла вилку, с некоторым сомнением разглядывая кусок рыбы. Потом, пожав плечами, отправила его в рот. Затем дольку яблока. Я затаил дыхание, ожидая восторга. Но ее лицо исказилось. Глаза закатились. Я с облегчением выдохнул — ну конечно, она просто в шоке от новых ощущений!

— Ммммм… — прошипела она, и этот звук был не похож на удовольствие. Он был хриплым, сдавленным.

И тут все рухнуло. Лилианна схватилась за горло, ее пальцы впились в кожу. Она затряслась, ее тело изогнулось в судороге. Она, как рыба, выброшенная на берег, беспомощно ловила ртом воздух, издавая ужасные, хрипящие звуки. Потом раздался глухой удар — ее тело, потерявшее всякую грацию, рухнуло на сияющий кафельный пол.

Я стоял в ступоре, не в силах осознать происходящее. Кто-то крикнул. Кто-то подбежал. Я увидел ее широко раскрытые, полные ужаса глаза, в которых уже наступала пустота.

— Воды! — закричал я, опомнившись, и бросился прочь.

Когда я вернулся с пластиковым стаканчиком, было уже поздно. Толпа мужчин молча стояла в кольце, глядя на неподвижное тело. А потом все их взгляды, тяжелые и обвиняющие, медленно повернулись ко мне.

В воздухе повисла гробовая тишина. Я стоял над бездыханным телом Лилианны, сжимая в руке бесполезный стаканчик, и не мог оторвать от нее взгляд. Ее остекленевшие глаза смотрели в потолок. А вокруг смыкалось кольцо бледных, искаженных ужасом лиц.

Первым пришел в себя Артем. Он оттолкнул замерших зевак и встал между мной и Лилианной, его идеальное лицо теперь было перекошено гримасой отвращения и гнева.

— Ты… Ты что же наделал? — его голос, обычно масляный, прорезал тишину, как нож. — Ты ее убил!

Эти слова словно обожгли меня. Я мотал головой, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Нет! Я… она просто съела рыбу! Обычную рыбу! Я же сам ее ел, смотри! — Я ткнул пальцем в оставшуюся на тарелке еду.

Лицо Артема исказилось еще сильнее. Он сделал шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Алекс, — прошипел он, и в его голосе звенел ледяной ужас. — Она съела что?

— Рыбу! — повторил я, все еще не понимая.

— Алекс, ты наловил рыбы… и скормил ее Лилианне?! — он выкрикнул это так громко, что эхо прокатилось по залу.

— Ну да, она же вкусная! Все едят рыбу! Я ел, и все нормально!

В этот момент я увидел, как по лицам окружающих пробежала волна одинакового, тотального ужаса. Они смотрели на меня не как на убийцу, а как на сумасшедшего, на нечто чужеродное и опасное. Артем отшатнулся от меня.

— Алекс, как ты мог! — его голос сорвался на крик. — Нельзя ловить рыбу! Нельзя есть плоды с деревьев! Нельзя есть ягоды! Нельзя есть животную пищу! Это Закон! Смертельный Закон! Ты что, с луны свалился?!

В его словах был ужас поколений, вбитый с детства. И впервые до меня начало доходить. Это не просто гастрономическое предпочтение. Это был запрет. Смертельный запрет. И я, с своей наивной улыбкой и «подарком», его нарушил.

Полиция прибыла быстро. Их было двое, женщины в строгих форменных комбинезонах, с холодными, ничего не выражающими лицами. Они быстро оцепили место, оттеснили зевак и унесли тело Лилианны. Ко мне подошла одна из них, старшая по званию.

— Вы Алекс? — ее голос был ровным, без эмоций. — Пройдемте.

Меня отвели в маленькую комнату для персонала. Я все еще был в шоке, но цеплялся за надежду. Сейчас я все объясню. Они должны понять, что это был несчастный случай.

Следовательница села напротив, включила записывающее устройство.

— Расскажите, что произошло. Подробно.

И я начал. Я говорил честно. Я рассказал о своем походе в лес, о том, как наловил рыбы, как она была вкусна. Я рассказал, как Лилианна сама подошла, заинтересовалась запахом. Как у меня родилась идея угостить ее, порадовать. Я был откровенен, выворачивая душу.

Но по мере моего рассказа лицо следовательницы не становилось мягче. Напротив, оно застывало, превращаясь в ледяную маску. В ее взгляде не было ни капли понимания. Там было нарастающее отвращение и недоверие.

Когда я закончил, в комнате повисла тягостная пауза.

— Вы утверждаете, — ее голос был острым, как скальпель, — что добровольно предложили гражданке Лилианне употребить в пищу биологически зараженный, несертифицированный продукт дикого происхождения, зная о его смертельной опасности?

— Я не знал об опасности! — попытался я возразить. — Я думал, это просто еда!

— Незнание Закона не освобождает от ответственности, — отрезала она. — А умышленное нарушение санитарно-эпидемиологического кодекса, повлекшее смерть человека, является особо тяжким преступлением.

До меня наконец дошло. В ее глазах я был не несчастным глупцом. Я был сознательным преступником. Человеком, переступившим самое главное табу их мира.

Суд был быстрым и безликим. Стерильный зал, голограмма судьи — пожилой женщины с лицом, высеченным из льда. Мои попытки объяснить, что я не знал, вызывали лишь усталые вздохи.

— Подсудимый Алекс, признанный виновным в умышленном нарушении Статьи 1 Санитарного Кодекса Единого Государства, повлекшем смерть по неосторожности, — голос судьи был ровным. — На основании анализа ваших показаний суд квалифицирует ваши действия как особо опасный рецидив архаичного мышления. Приговор — пожизненная изоляция в Исправительной Колонии № 113 «Северный Утёс».

Я уже почти не чувствовал страха. Лишь пустоту. Но тут слово взял обвинитель — молодой мужчина с безупречной внешностью.

— Чтобы у общества не оставалось сомнений, — сказал он, обращаясь больше к камерам, чем ко мне, — поясню суть преступления. В Эпоху Раздоров были применены стратегические патогены. Биологическое оружие, нацеленное на уничтожение сельского хозяйства. Оно встроилось в экосистему. В ДНК растений, животных, рыб. В воду и почву.

Он сделал паузу.

— Представьте: мир, полный пищи, которая выглядит съедобной, но является смертельным ядом. Наш переход на синтезированную пищу был не прихотью, а единственным способом выжить как виду. Преступление подсудимого — это попытка вернуть нас в ту могилу, из которой мы с трудом выбрались.

Теперь всё встало на свои места. Лес, который казался мне спасением, был гигантским кладбищем. Рыба была пропитана смертью. Их организмы, привыкшие к стерильной еде, не могли с ней справиться. Я был слепцом, накормившим ядом ничего не подозревающую женщину. То, с чем справился мой луженый желудок, легко убил девушку.

Пересылка в колонию была путешествием в иную реальность. Тепло и сияние города остались позади. За окном транспорта проплывали бесконечные серые равнины, припорошенные снегом, и уродливые промзоны. Воздух стал холодным и колючим.

Когда нас, группу новоприбывших, вели по территории колонии, я увидел мужчин. Много мужчин. Но это не были молодые, накачанные красавцы. Все они были старше. Им было за тридцать пять, за сорок, за пятьдесят. Лица обветренные, плечи не всегда квадратные, в глазах — привычная покорность. И тут до меня дошло. Так вот куда исчезают мужчины, когда проходит их «расцвет». Их списывают, как отработанный материал, и ссылают сюда, чтобы не портили картину.

А надзирателями здесь были только женщины. Но какие! Это не были ухоженные богини из «Олимпа». Одни — угрюмые, с грубыми чертами лица и тяжелыми, натруженными руками. Те самые «некрасивые» девочки, которых матери не захотели забирать из приютов. Другие — с ожесточенными, злыми лицами. Преступницы, сосланные сюда в наказание. И те, и другие были здесь надзирательницами. Они вымещали на нас, мужчинах, всю накопившуюся за жизнь злобу.

«Северный Утёс» встретил меня не утесом, а растянувшимся на километры океаном грязи, унылых бараков и колючей проволоки под низким свинцовым небом. Воздух был сырым и ледяным, он пробирался под тонкую робу. Повсюду витал запах промозглой влаги, дезинфектанта и безнадежности.

Я шел в строю новоприбывших, и мой взгляд скользил по фигурам, копошившимся на промерзших работах. Это были тени. Изможденные, с потухшими глазами, они механически выполняли свои обязанности. Скудность всего вокруг была поражающей: одинаковые серые бараки, одинаковые серые робы, одинаковые миски с бурдой, в которой лежали те самые, ненавистные гелевые кубики, здесь еще более безвкусные.

И над этим царством тоски царили они. Надзирательницы.

— Шевелись, мешок с костями! — резкий, визгливый голос одной из них, коренастой и широколицей, прорезал воздух. Она тыкала дубинкой в спину пожилому мужчине, который слишком медленно тащил мешок. — Размяк, старый хрыч? Думаешь, тебя сюда на курорт привезли?

Мужчина молча поспешил, его спина сгорбилась еще сильнее. Другие надзирательницы с холодным, почти голодным удовлетворением наблюдали за этой сценой. Их власть здесь была абсолютной, и они упивались ею.

И тут я окончательно осознал чудовищный масштаб извращения, в которое скатилось это общество. Я оценил взглядом группу заключенных и надзирательниц. Соотношение было пугающим. На одну женщину приходилось, по меньшей мере, десять-пятнадцать, а то и больше мужчин.

Это была система, доведенная до своего логического абсурда. Сверху — стекло и сталь, генетические аукционы и вечная юность. Снизу — грязь, холод и это чудовищное перевернутое царство, где отвергнутые системой женщины правили бал над списанными системой мужчинами, и все вместе они тонули в волнах взаимной ненависти и отчаяния.

Я стоял, вжимаясь плечами в тонкую ткань робы, пытаясь согреться, и понимал, что прежний ад — «Олимп» с его тщеславием — был лишь цветочками. Я добрался до сути. До самого дна. И это дно было бесконечно, холодно и безнадежно. Все мои попытки бороться, искать свое место, быть сильным — привели меня сюда. В новый, финальный круг ада, из которого, как я теперь понимал, не было выхода.

Глава 29. Цинизм как норма

Воздух в цеху висел густой, липкой пеленой. Он впитывался в мою кожу, въедался в лёгкие, состоя из трёх равных частей: сладковатой гнили водорослей, едкой химической отдушки и тяжёлого, неподвижного запаха смерти, который уже стал фоном, частью этого нового ада.

Я двигался, как заводная кукла, на автомате. Спина горела огнём, мои руки, не успевшие до конца зажить после «Олимпа», с трудом удерживали шланг пневмопогрузчика. Я направлял раструб в зев очередного зияющего контейнера, и мощная струя воздуха вырывала оттуда спрессованную, влажную массу. Зелёно-коричневая жижа с противным чавканьем летела в стальной желоб, уносясь в недра перерабатывающего цеха, где гудели дробилки и шипели реакторы.

Разгрузка. Контейнер. Следующий контейнер. Снова разгрузка.

Мой мир сузился до этого замкнутого круга: контейнер, желоб, следующий контейнер. Мысли упорхнули, оставив лишь животное стремление экономить силы и не привлекать внимания надзирательниц, чьи тени скользили по галереям над цехом.

Подойдя к очередному ржавому ящику, я нажал на курок. Струя воздуха ворвалась внутрь, взметая облако тины и гнили. И тут из полумрака контейнера, повинуясь потоку, вывалился и упал на край желоба небольшой, бесформенный комок.

Я машинально хотел смахнуть его, но моя рука замерла в воздухе.

Это был не комок водорослей.

Это была рука. Маленькая, детская, до жути белая, почти прозрачная. Пальцы были худыми, как прутики, и два из них — мизинец и безымянный — были скрючены неестественным, жутким образом, будто их специально сломали и не дали срастись правильно.

Я смотрел на эту руку, и мой мозг отказывался складывать картинку. Я видел водоросли, видел желоб, ведущий к гигантским чанам, где варилась основа для гелевых кубиков. Я видел эту руку, лежащую на стальном сколе, как деталь на конвейере.

Тишина в моей голове стала абсолютной. Гул машин, крики надзирательниц, моё собственное тяжелое дыхание — всё отступило, похороненное под нарастающим, оглушительным гулом осознания. Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на маленькую, кривую ладонь, которая была последним, что осталось от того, кто когда-то должен был стать человеком.

Оцепенение длилось недолго. Его сменила волна такого всепоглощающего ужаса, что я, забыв обо всем, сделал несколько шагов вперед, к месту, где желоб пропадал в стене, уходя в чрево первичного цеха переработки. Мной двигал животный, неистовый протест против той реальности, которую мой разум отказывался принимать.

Я прислонился к липкой от влаги и слизи стене, стараясь не шуметь, и заглянул в тёмный зев тоннеля.

И увидел.

Это был не просто желоб. Это была река смерти. В мутном потоке водорослей и тины, подхваченные мощным течением, плыли обломки тел. Вот мелькнул маленький, почти игрушечный череп с неестественно вытянутой задней частью. Вот проплыла кость ноги, явно взрослого человека, со старым, плохо сросшимся переломом. Вот, зацепившись за заусенец, на мгновение задержалась часть торса с синеватым пятном татуировки — угадывались очертания крыла. Поток сорвал его, и он скрылся в темноте, уступая место спутанному клубку светлых, тонких волос, плывущих рядом с обломком реберной клетки.

Я почувствовал, как пол уходит из-под моих ног. Меня резко затошнило. Я отшатнулся, прислонился лбом к холодному металлу, судорожно глотая воздух, пропитанный этой чудовищной смесью запахов. В висках стучало: «Гелевые кубики. Основа. „Умная еда“. Все, что нужно для совершенства. Для неё».

Я вспомнил безвкусную, резиновую массу, которую мне приходилось есть каждый день. Вспомнил, как она набухала в желудке, давая сытость, но не давая жизни. И теперь я знал, из чего была слеплена эта сытость. Из отбросов. Из «некондиции». Из тех, кого система признала ненужными — детей-мутантов, стариков, неудачников. Из меня самого, если бы я сломался чуть раньше.

— Первы́й раз видишь, сынок?

Голос был хриплым, спокойным и до ужаса обыденным. Я вздрогнул и резко обернулся.

Передо мной стоял пожилой заключенный. Кожа — пергамент, натянутый на кости. Глаза — выцветшие, потухшие озера, в которых не отражалось ничего, кроме усталой покорности. Он смотрел на меня не с сочувствием, а с легким, почти профессиональным интересом, как смотрят на новичка, у которого вот-вот случится истерика.

— Привыкай, — старик кивком указал на желоб. — Это наша «свинина» и «курятина». Безотходное производство.

Эти слова, произнесенные таким простым, бытовым тоном, прозвучали для меня страшнее любого крика. Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как мой рассудок трещит по швам от этой чудовищной, циничной простоты.

Слова старика повисли в воздухе, густые и ядовитые, как сам запах цеха. И во мне что-то сорвалось, прорвалось наружу сквозь плотину шока и оцепенения.

— Люди! — мой голос сорвался на хриплый, почти безумный крик. Я схватился за голову, словно пытаясь вправить себе мозги. — Это же люди! Дети! Как можно?! Я же сам читал, что гелевая еда сделана из водорослей и планктона! Из водорослей!

Я тыкал пальцем в зловещий желоб, меня трясло мелкой дрожью, в глазах стояли одновременно слёзы ярости и животного страха.

Дедушка смотрел на эту бурю с тем же ледяным спокойствием. Он вздохнул, как уставший учитель, в сотый раз объясняющий очевидное тупому ученику.

— А ты не задумывался, — его голос был ровным и методичным, — о том, что Океан не успевает восполнить планктон и водоросли? Люди его съедают быстрее, чем он растёт. Голодные рты, знаешь ли, не ждут. Вот и приходится... разбавлять. Плотнее делать. Калорийнее.

Он сделал паузу, давая мне впитать эту простую, как табуретка, арифметику ада.

— Отбросы общества кормят общество. Поэтично, — в углу его рта дрогнула сухая, беззвучная усмешка. — Голод побежден, ресурсы сэкономлены. Зачем держать скот, тратить на него землю, воду, корма, если есть... всегда доступный, возобновляемый некондиционный биоматериал?

— Биоматериал... — я прошипел это слово с таким отвращением, будто оно обожгло мне язык.

— А как ещё назвать? — старик пожал тощими плечами. — Сюда идут не только казнённые. Идёт брак. Генетический. Дети с лишней хромосомой, без руки, слепые, горбатые... мутанты, выбраковка. Чтобы поддерживать генофонд. Чистоту линий. Идут старики, чей ресурс исчерпан. Идут неудачники со смотров, кому не нашлось пары... — Он посмотрел прямо на меня, и в его потухших глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. — Твои мышцы, сынок, тут никого не интересуют. Ты здесь — мясо. Как и я. Как все мы.

Он шагнул ближе, и его шёпот стал тихим, леденящим душу пророчеством.

— Ты тоже скоро станешь гелевым кубиком, Алекс. Мы все здесь — будущий обед.

Эта фраза прозвучала не как угроза, а как констатация неизбежного, физического закона. Закон всемирного тяготения для отбросов. Я отшатнулся, почувствовав, как почва окончательно уходит из-под ног. Я был не заключённым. Я был ингредиентом.

Слова старика жгли меня изнутри, словно расплавленный металл. Я стоял, не чувствуя собственного тела, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Весь ужас, всё отвращение, вся накопившаяся ярость от этого безумного мира кипели во мне, ища выхода.

— Эй, старик! Мечтать вздумал?

Резкий, визгливый голос надзирательницы Марты пронзил гул цеха. Она подошла сзади, её тень упала на меня. Я не обернулся.

— Контейнер семь-десят два! Тащи шланг, шевелись! — она ткнула меня дубинкой в спину, между лопаток. Удар был несильным, но оскорбительным, как шлепок непослушному псу.

И во мне что-то взорвалось.

Я резко развернулся. Глаза мои, наверное, были дикими, налитыми кровью. Я не видел ничего, кроме этого лица — одутловатого, с маленькими, холодными глазками и жестко очерченным ртом.

— Шевелиться? — мой голос был хриплым, срывающимся на крик. — ШЕВЕЛИТЬСЯ?! Чтобы стать едой для таких, как ты?!

Марта отступила на шаг, больше от неожиданности, чем от страха. Её брови поползли вверх.

— Чтобы участвовать в этом... КАННИБАЛИЗМЕ! — выкрикнул я, и слово, наконец произнесённое вслух, прозвучало как взрыв. — Вы все тут... вы все монстры! Вы жрете своих же детей! Своих стариков! Вы построили рай на костях и называете это прогрессом! Вы не богини, вы... падальщицы! Пожиратели трупов!

Я кричал, не помня себя, выплёскивая всё, что копилось месяцами: и унижение в «Олимпе», и ложь «умной еды», и холодный ужас «Северного Утёса». Я тыкал пальцем в желоб, в чаны, в её равнодушное лицо.

Надзирательница слушала мою неистовую тираду, и постепенно её удивление сменилось другим выражением. Не гневом. Нет. На её губах играла тонкая, холодная усмешка. Она смотрела на меня с клиническим, почти научным интересом, как энтомолог на редкое, ядовитое насекомое.

Я был для неё не угрозой. Я был симптомом. Аномалией. И это развлекало её.

Когда я замолчал, тяжело дыша, исчерпав запас слов и сил, в наступившей тишине прозвучал её спокойный, ровный голос.

— Бунт? — она сделала небольшую, театральную паузу. — Отлично. Свежо. Не так часто тут такое видим. Большинство уже смирились.

Она кивнула двум другим надзирательницам, подошедшим на шум.

— Изолятор. На хлеб и воду. Остудиться, — распорядилась она. Потом её взгляд снова вернулся ко мне, и в нём вспыхнул огонёк предвкушения. — А в субботу... в субботу мы найдём для тебя... более наглядный способ воспитания. Уверена, публика оценит такую... горячность.

Её слова повисли в воздухе, холодные и многообещающие.

Глава 30. Побег

Меня вырвали из ледяного полумрака изолятора и, не дав опомниться, втолкнули в полыхающее море света и звука. Я зажмурился, ослеплённый. Рёв ударил по ушам — нечеловеческий, слившийся из десятков женских голосов, свиста, смеха, одобрительных криков. Воздух вибрировал от этого гула.

Когда зрение привыкло, я увидел, что стою на круглой, отполированной до блеска металлической арене, огороженной колючей проволокой под током. Вокруг — лишь ослепительные лучи прожекторов, выхватывающие меня из тьмы. Трибун не было видно, но я чувствовал на себе тысячи взглядов. Повсюду, на высоких штативах, замерли камеры с красными горящими глазами. Шоу и впрямь шло на весь мир.

Мне сунули в руку длинный, тяжелый нож. Холодная рукоять была чужой, неуклюжей в моих ослабевших пальцах.

На противоположной стороне арены появились они.

Две. Обе — в лёгких, но прочных пластинчатых доспехах, оставляющих открытыми мускулистые руки и плечи. В руках одной — дубинка, с шипами и синеватым свечением наконечника. Вторая крутила в пальцах короткий электрошокер, с которого с шипением срывались маленькие молнии.

Они были поджарыми, сильными, их движения — плавными и грациозными, как у хищников. Они смотрели на меня не как на противника, а как на диковинку. На их лицах играли ухмылки.

— Ой, смотри-ка, Марина, — прокричала та, что с дубинкой, и её голос, усиленный микрофоном, раскатился по арене. — Нам прислали очередного задохлика!

— Забавный, — отозвалась вторая, Марина, щёлкая шокером. — Тощий. Думаешь, хрустнет?

Я попытался сделать шаг вперёд, но ноги подкосились. Я был голоден, избит, моё сознание ещё плавало после изолятора. Нож в моей руке казался беспомощной игрушкой против их брони и оружия.

Они не стали атаковать сразу. Они начали обходить меня по кругу, неспешно, наслаждаясь моментом.

— Ну что, задохлик, — дразнила первая, — покажешь нам свои повадки? Может, по визжишь?

Она сделала резкий выпад, дубинка со свистом рассекла воздух в сантиметре от моего лица. Я инстинктивно отпрыгнул, споткнулся и едва удержался на ногах. Со «трибун» прокатился взрыв смеха.

— Ой, прыгает! — захихикала Марина. — так забавно!

Она бросилась вперёд, не для удара, а для устрашения. Я отскочил назад, ударившись спиной о раскалённую от прожекторов сетку. Искры боли пронзили тело. Я видел их довольные лица, слышал их весёлый, беззаботный смех. Они играли со мной. Упивались моей беспомощностью. Это не был бой. Это была забава. Публичная казнь, обёрнутая в упаковку развлечения.

Отчаяние сдавило мне горло. Я понял, что у меня нет ни единого шанса. Я — всего лишь живая мишень, клоун, чья агония должна доставить удовольствие тем, кто сидит по ту сторону экранов.

— Надоел, — с притворной грустью произнесла та, что с дубинкой. — Давай заканчивать.

Она сделала ещё один финт, и я, пытаясь увернуться, поскользнулся на собственном поту и упал на колени. В этот миг вторая, Марина, рывком закрыла расстояние.

Я не увидел удара. Лишь внезапную, ослепительную вспышку и всепоглощающую боль, которая пронзила всё моё тело, выжигая разум. Электрошокер впился мне в плечо.

Мир пропал. Остались лишь судороги, вырывавшиеся из горла хрипы и оглушительный, ликующий рёв толпы, доносившийся сквозь нарастающий звон в ушах.

Я упал на холодный металл, беспомощно дергаясь в конвульсиях. Сознание уплывало в тёмную, вязкую пучину, а последним, что я услышал, был восторженный, многосотголосый визг и чей-то радостный крик: «Браво, девочки! Следующего!»

Первым вернулось обоняние. Тот самый сладковато-гнилостный запах, но здесь, в замкнутом пространстве, он был гуще, тяжелее. Он вползал в мои ноздри, липкой плёнкой ложился на язык.

Потом — холод. Ледяная твердь подо мной проникала в мои кости, резко контрастируя с огненной болью, которая расцвела в моем плече, куда ударила электрошоковая дубинка...

Сознание собралось по кусочкам. Я открыл глаза. Тусклый, желтоватый свет одинокой лампы где-то под потолком выхватывал из мрака жуткие очертания.

Я лежал на холодном металлическом столе, похожем на тот, что стоял в морге. Но вокруг меня были не белые стены, а грубо сколоченные деревянные стеллажи. И на них, как товар на складе, в несколько ярусов лежали тела.

Бесформенные свёртки в пропитанной бурыми пятнами ткани. Бледные, восковые конечности, свешивающиеся с полок. Там, где ткань сползла, я увидел синеватый оттенок окоченевшей плоти, шрам, впалую грудь старика, неестественно маленькую ступню ребенка.

Панический ужас, холодный и стремительный, как удар ножа, пронзил меня. Я не просто видел это. Я лежал среди них. Я был одним из них. Частью запасов. Сырьём.

«...будущий обед...» — эхом прозвучало в памяти.

Адреналин, горький и спасительный, ударил в кровь. Боль в плече отступила, подавленная всепоглощающим инстинктом бежать.

С рычащим, хриплым звуком, вырвавшимся из самой глотки, я оттолкнулся от стола, скатился с него и рухнул на цементный пол, устланный опилками, впитавшими в себя тёмную, почти чёрную влагу. Тело пронзила боль, но я уже встал на четвереньки, потом, шатаясь, на ноги.

Я был один. Двери сарая были распахнуты, впуская ночную прохладу и тусклый свет далёких прожекторов колонии.

Не думая, не глядя по сторонам, повинуясь лишь слепому, животному порыву, я бросился в эту щель. Я бежал, припадая на одну ногу, прижимая руку к горящему плечу, чувствуя, как по спине струится что-то тёплое и липкое — кровь.

Я не оглядывался на склад. Не думал о погоне. В моём помутневшем сознании была лишь одна цель: прочь. Убраться подальше от этого места, от этого запаха, от этого холодного стола.

Ноги сами понесли меня через пустырь, заваленный ржавым железом, мимо тёмных, безмолвных бараков. Я спотыкался, падал, сбивая в кровь колени и ладони, и снова поднимался, гонимый одним лишь страхом.

Земля ушла из-под ног, превратившись в холодную, жидкую грязь. Болото. Я не видел его в темноте, просто бежал вперед, пока не почувствовал, как сапоги с чавкающим звуком утопают в вязкой жиже. Вода, ледяная и густая, обняла мои лодыжки, потом поднялась до колен, до пояса.

Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Трясина тянула меня вниз. Я падал, захлебываясь жидкой грязью, снова поднимался. Впереди — болото, уходящее в непроглядную тьму. Я опасался погони, но на мое счастье начал сгущаться туман. Я знаю, туман мой друг, он меня скроет.

Собрав остатки сил, я сделал последний рывок, плывя и карабкаясь, уходя в эту белую, беззвучную пустоту. Вода дошла до груди, холод сжал сердце.

Мир исчез. Осталась лишь леденящая влажность и полная дезориентация. Я не видел ни неба, ни воды. Я был подвешен в белой нигдешности.

Я сделал шаг. Еще один. Нога нащупала что-то твердое. Еще шаг — и я почувствовал под собой скользкий, илистый, но пологий подъем. Я полз, цепляясь руками за мокрую траву, выбиваясь из последних сил.

И вывалился из тумана.

Яркий солнечный свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Воздух... воздух был другим. Густым, тёплым, и до боли знакомым. Он пах пылью дорог, выхлопными газами, хвоей и — просто нормальностью. Никакой химической сладости, никакой гнили.

Я лежал на твердой, сухой земле, усыпанной хвоей и шишками. Я был на склоне небольшого холма. Сбоку от меня темнел проселок.

— Алёх! Алёшка! Ты где?!

Голос. Мужской. Настоящий. Не искаженный динамиками. Встревоженный.

— Алекс! Ну ты где, чёрт?! Отзовись!

Еще голоса. Женский. Другой мужской. Родные. Из другого времени. Из другой жизни.

Я попытался приподняться на локте, и тело ответило мне пронзительной болью во всем. Я был весь в грязи, моя одежда — та самая, тюремная роба — была порвана и залипала кровью.

Из-за поворота лесной тропинки вышли люди. Трое. В ярких туристических ветровках, с рюкзаками. Мои друзья. Сергей, Маша, Дима.

Они увидели меня. Их лица, сначала напряженные, застыли в шоке.

— Боже... Алекс? — Маша первая бросилась ко мне, присела, её глаза были полны ужаса. — Что с тобой? Где ты был?! Мы тебя полдня ищем!

Сергей и Дима подошли медленнее, ошеломлённые, разглядывая мою окровавленную, грязную одежду, моё бледное, исхудавшее лицо.

— Ты... в драку попал? — неуверенно спросил Сергей. — Кто это тебя так?..

Я смотрел на них, и до меня медленно начинало доходить. Яркое солнце. Знакомые лица. Запах леса. Никаких вышек. Никаких гелевых кубиков. Никакого «Северного Утёса».

Туман сжалился. Он вернул меня домой.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Мир поплыл перед глазами, и в последний момент перед тем, как сознание снова оставило меня, я подумал: «Я спасся»

Глава 31. Что имеем, не храним

Белый потолок больницы был другим. Не высоким, чистым, новым, как в клинике Единого Государства, а низким, с трещинкой, ползущей от угла. Но для меня он был таким же чужим. Я лежал и слушал, как за дверью голоса моих друзей — Сергея, Маши, Димы — тихо спорят с врачом и еще с кем-то.

«...сильное истощение, множественные ушибы, следы воздействия электрошоком... Молодые люди, вы должны помочь следствию... »

Я отвёл взгляд в сторону. Моё горло сжалось. Как я могу им рассказать? Сказать, что меня вырвало в мир, где мужчины — это украшение или сырьё для гелевых кубиков? Они подумают, что у меня помутнение рассудка от побоев. Или, что хуже, пожалеют. А я не вынесу их жалости. Она была бы такой же фальшивой и бесполезной, как гелевый паёк.

«Не помню, — просипел я, глядя в окно на грязную ветку старого тополя. — Упал. Заблудился в лесу.»

Стена молчания, которую я возвёл, была прочнее любой тюремной решётки. За ней остались кошмары. Ночью я просыпался от того, что по моему лицу ползла липкая влага из желоба, а с трибун доносился ликующий рёв десятков женщин. Я вскакивал на кровати, судорожно ощупывая своё целое, не переработанное тело, и долго не мог отличить сон от жуткой яви.

Через две недели меня выписали. Друзья отвезли меня в мою старую квартиру-студию. Она показалась мне кукольным домиком — тесной, заставленной никчёмными вещами коробкой. Включил телевизор — там говорили о курсах валют, скандалах в шоу-бизнесе, новых моделях смартфонов. Это был бессмысленный, мелкий шум. Я выключил его и сел в гулкую тишину.

На работу я вышел как робот. Мой офис, когда-то казавшийся центром вселенной, теперь напоминал муравейник, где копошились слепые насекомые. Коллеги обсуждали в курилке премии, начальника, покупку новой машины. Их проблемы были такими же плоскими и бумажными, как отчёты, которые они заполняли. Я смотрел на них и видел сквозь них — суровое, мудрое лицо Братца Игната, уставшую улыбку Сэм, холодную отстаненность совершенной Лилианны. Мой мир поблёк, выцвел, как старая фотография.

Я выполнял рутину на автомате, но мои мысли были там. Я снова и снова переживал ключевые моменты, ища развилки. «А если бы я не пошёл на ту дурацкую рыбалку с мушками? Если бы с первого дня слушал Игната, а не спорил с ним? А если бы в «Олимпе» сразу понял правила их игры, а не лез напролом?» Я мысленно выстраивал цепочки иных решений, которые могли бы привести меня к иному финалу — не на этом холодном офисном стуле.

Мои промахи в работе из-за рассеяности стали заметны всем. Я пропустил дедлайн по важному отчёту, положил папку с договорами не в тот шкаф, на совещании не смог ответить на прямой вопрос, уставившись в одну точку. Ко мне подходили, спрашивали, всё ли в порядке. Я кивал и отворачивался. Друзья звонили, предлагали встретиться, «развеяться». Я отмахивался. Мне было не до их развлечений. Я жил в другом измерении, а в этом существовало лишь моё бренное тело, с каждым днём вызывая всё большее раздражение у окружающих.

В тот день меня вызвал в кабинет начальник. Пётр Николаевич, полноватый, вечно озабоченный мужчина, сидел за своим широким столом и с показным сожалением качал головой.

«Алексей, что с тобой происходит? — начал он, складывая пальцы домиком. — Раньше ты был одним из лучших. А сейчас... Посмотри на себя! Ты не выполняешь элементарного!»

Я смотрел на него и не видел. Передо мной стоял образ Отца-Настоятеля, который говорил о силе духа, а не о квартальных планах.

«Ты меня вообще слушаешь?» — голос Петра Николаевича стал резче.

Я промолчал. Во мне поднималась волна горькой иронии. Этот человек, считавший себя вершителем судеб, и понятия не имел, что такое настоящая власть и настоящее давление.

«Да что с тобой, Алексей?! — он ударил ладонью по столу, и я вздрогнул, вернувшись в реальность. — Я не могу мириться с таким отношением! Компания несёт убытки! Ты подводишь весь отдел!»

Он встал, его лицо побагровело. Он перешёл на крик, тыча пальцем в мою сторону. Я видел, как трясётся его второй подбородок, и чувствовал лишь пустоту. Его слова разбивались о броню моих воспоминаний.

И тогда, доведённый до белого каления моим равнодушием, он рявкнул ту самую, решающую фразу:

«Да пошёл ты! Ты здесь не нужен! Всё, ясно! Ты уволен! Вылетаешь с треском! На твоё место очередь за забором выстроилась, дармоед!»

Слово «забор» прозвучало как выстрел. Оно стало тем ключом, который сорвал все замки с моей памяти.

Забор. «Северный Утёс». Склад сырья. Я — будущий обед.

И тут же, поверх этого кошмара, накатила другая волна. Яркая, тёплая, живая.

Сэм, которая оставила меня у себя работать, хотя я был для неё обузой. Её слова: «Ты мне нужен, Алекс. Пусть пока и в качестве швабры».

Максим, с её циничной прагматичностью: «Ненужных людей не бывает. Бывают неправильно применённые ресурсы».

Храм Лады. Отец-Настоятель: «Всем находится применение. Сила — в стойкости духа, в способности быть опорой».

Я ТАМ БЫЛ НУЖЕН.

Мной дорожили. Мои способности, пусть и несовершенные, искали и применяли. Я был не винтиком, не украшением, не сырьём — я был человеком, пусть сломанным, заблудшим, но ЛИЧНОСТЬЮ. И я... я променял это. Променял на обиду, на гордыню, на тщеславную жажду доказать всем свою значимость. А когда получил то, что хотел — силу, признание в «Олимпе» — то это оказалось пустышкой, картонными декорациями к чудовищному спектаклю.

Осознание ударило с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я не увольнялся. Меня вышвырнули из того мира, где я был ценен, самому себе на погибель.

И тут меня осенило. Туман. Он всегда приходил в момент моего отчаяния, моего краха. Когда я был на дне в этом мире, он уносил меня в другой. А что, если он может вернуть меня назад? Не в ад «Северного Утёса», а туда, где у меня был шанс? В мир Сэм и Максим? В Храм Лады? Нужно только очень сильно захотеть.

Я не помнил, как вышел из кабинета Петра Николаевича. Во мне горел новый огонь — огонь одержимости.

Следующие недели превратились в странное паломничество. Я снова и снова ехал в тот лес, к тому самому болотцу. Я приходил на рассвете, когда над водой стелился молочно-белый, соблазнительный туман. Я заходил в ледяную воду, чувствуя, как ил засасывает мои кроссовки, и шёл вперёд, в самую гущу.

«Верни меня, — шептал я, вглядываясь в непроглядную пелену. — Верни меня туда. К Сэм, к Максим. Я всё понял. Я буду другим. Я буду ценить то, что имею. Дай мне ещё один шанс.»

Я вкладывал в эти слова всю свою боль, всё сожаление, всю силу отчаяния. Я представлял себе бар Сэм, запах настоящей еды, скрип половиц. Представлял лицо Брата Игната. Я готов был на всё, лишь бы всё начать заново.

Но ничего не происходило.

Туман оставался просто туманом. Холодным, влажным, пахнущим гниющими листьями и болотной тиной. Он не уносил меня в другие миры. Он лишь мочил мою одежду и пронизывал до костей ледяным холодом. Портал закрылся. Магия иссякла.

В очередной раз я стоял по колено в воде. Туман медленно рассеивался под лучами поднимающегося солнца, открывая привычный, скучный пейзаж моего родного леса. Пение птиц, шелест листьев — всё это казалось мне теперь насмешкой.

Волна отчаяния отхлынула, оставив после себя горькое, щемящее чувство полной и окончательной потери. Я медленно, с трудом вылез на берег. Вода с шипением стекала с моих джинсов.

Мне был дан шанс. Не один — несколько. Дал миры, где я мог обрести себя, где я был нужен, где моя жизнь имела значение и вес. Но я был слеп. Я бунтовал против учителей, презирал правила, хотел всего и сразу, не ценя того, что у меня было. Я видел лишь колючки, не замечая роз.

Я повернулся и побрёл по мокрой от росы траве к своей машине, одинокой и ненужной, как и я сам. К своей пустой квартире. К своей бессмысленной жизни, которую я сам и уничтожил.

В голове, словно эпитафия, звучали слова старой, избитой пословицы, которая теперь стала моим личным приговором, выжженным в сердце: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Я всё потерял. И теперь мне оставалось только плакать. Беззвучно, внутри себя, осознавая всю беспросветную, горькую глубину своей ошибки.

Конец.

октябрь 2025.

-------------------------------------- Читатели, пожалуйста, оставьте свой комментарий о прочитанном. Спасибо.