Мужчина моей подруги

Глава 1

Сентябрьский Дублин встретил Эбигейл пронизывающим ветром с Атлантики и запахом мокрого камня. Год назад она провожала Лейлу в этот серый, вечно хмурящийся город с тяжелым сердцем. Лейла тогда сидела в эконом-классе с одним потрепанным чемоданом, сжимая в руках распечатку дешевого билета, и ее глаза горели тем самым опасным, отчаянным огнем, который Эбигейл знала с университетской скамьи. Это был огонь авантюры, огонь готовности сжечь все мосты ради призрачного шанса.

— Ты совершаешь ошибку, — тихо сказала тогда Эбигейл, глядя, как табло вылета сменяет надпись «Gate Closing». — Ты не знаешь там ни души. — Зато я знаю, чего хочу, — отрезала Лейла, поправляя дешевый шелковый шарф, купленный на распродаже. — Я устала считать копейки. Устала от мужчин, которые делят счет в кафе до цента. Я хочу мраморные полы, Эбби. Хочу, чтобы шампанское в бокале никогда не заканчивалось. И я его получу.

Эбигейл тогда лишь покачала головой, обнимая подругу. Она знала эту одержимость. Лейла всегда была красива той хищной, глянцевой красотой, которая требовала дорогой оправы. Сама Эбигейл выбрала путь скромной реставрационной мастерской в Бристоле, запах старой бумаги и клея, тишину и предсказуемость. Лейла выбрала лотерейный билет.

Прошел год. За это время от Лейлы приходили лишь короткие, сухие сообщения: «Все хорошо», «Много работаю», «Позже позвоню». Ни одной фотографии, ни одного адреса. И вдруг — курьерская доставка. Плотный кремовый конверт с тиснением, внутри — плотный картон приглашения и билеты первого класса до Дублина.

«Прилетай. Ты должна это увидеть. И его», — гласила приписка от руки.

Лимузин, присланный за ней из аэропорта, бесшумно скользил по мокрому асфальту. Эбигейл смотрела в окно, пытаясь узнать очертания города, но за тонированным стеклом проплывали лишь огни витрин Tiffany & Co., Gucci и незнакомых ей ювелирных домов. Машина нырнула в подземный паркинг, пахнущий озоном и дорогим парфюмом.

Лифт вознес ее на сороковой этаж. Двери бесшумно разъехались.

Эбигейл сделала шаг в полумрак огромной гостиной и ахнула, инстинктивно прикрыв рот ладонью. Это была не квартира. Это был стеклянный куб, парящий над ночным городом. Весь пол состоял из полированного оникса, в котором отражались огни Дублина, а панорамное окно от пола до потолка открывало вид на изгиб реки Лиффи, разрезавшей город на две части. В воздухе стоял тонкий, почти неуловимый аромат сандала и дорогого табака. В углу потрескивал настоящий, огромный камин, облицованный необработанным черным мрамором. На низком столике из цельного куска малахита стояли два хрустальных бокала и ведерко со льдом, из которого торчало горлышко бутылки Dom Pérignon.

— Эбби? — голос Лейлы прозвучал прямо за спиной.

Эбигейл резко обернулась.

Перед ней стояла совершенно незнакомая женщина. Год назад Лейла уезжала в дешевых джинсах и кедах. Сейчас на ней было платье цвета бутылочного стекла, струящееся по телу как жидкий металл, а на ногах — туфли, стоимость которых, вероятно, равнялась годовой аренде квартиры Эбигейл. Но дело было даже не в одежде. Исчезла та самая отчаянная искра. Теперь во взгляде Лейлы была спокойная, холодная уверенность женщины, которая получила все, о чем просила вселенную. Ее кожа светилась изнутри, волосы лежали идеальной, дорогой волной.

— Лейла… — выдохнула Эбигейл, оглядываясь на бесконечную панораму города. — Это все… твое? — Наше, — мягко поправила Лейла, забирая у Эбигейл пальто. — Добро пожаловать в нашу жизнь, Эбби. Выпьешь? Ты выглядишь так, будто увидела призрака. — Я увидела сороковой этаж, — пробормотала Эбигейл, позволяя усадить себя на бархатный диван цвета горького шоколада. — Лейла, как? Реставрация древних манускриптов не приносит таких денег. Даже если реставрировать их зубами. Лейла тихо рассмеялась, открывая шампанское. Пробка выскочила с глухим, влажным хлопком, не издав ни звука. — Я тоже не реставрировала манускрипты, — она протянула Эбигейл бокал. — Я работала в его фонде. Архивировала старые кинопленки. Сидела в подвале без окон по десять часов в сутки. А потом он меня заметил.

Она не успела договорить. Из глубины квартиры, из личного лифта, ведущего, видимо, прямо в пентхаус, послышались легкие шаги.

Лейла обернулась, и ее лицо мгновенно преобразилось, осветившись мягкой, почти робкой нежностью, которая совершенно не вязалась с этим холодным мраморным великолепием.

— Мы на террасе, — крикнула она в темноту коридора.

Эбигейл поправила волосы, чувствуя себя нелепой и пыльной в своем простом твидовом костюме. Она сделала глоток шампанского, пытаясь унять дрожь в пальцах.

В арке, ведущей к выходу на открытую террасу, появился силуэт. Высокий, поджарый, в простой черной водолазке и потертых джинсах. Он двигался с той обманчивой ленцой, которая свойственна людям, полностью контролирующим свое тело и пространство вокруг. На плечи у него был накинут тяжелый твидовый пиджак.

Он остановился в дверном проеме, и свет от камина выхватил из полумрака его лицо. Эти впалые, невероятно острые скулы. Бледная, почти прозрачная кожа. И глаза. Глубокие, темные, под тяжелыми веками глаза, которые миллионы людей видели на экранах, пытаясь разгадать в них безумие или гениальность.

Эбигейл ахнула. Громко, некрасиво, расплескав шампанское на светлый ковер. Она вскочила на ноги, чувствуя, как пол уходит из-под пяток.

Лейла мягко улыбнулась, глядя на ее шок. — Эбигейл, я хочу познакомить тебя со своим мужчиной.

Она сделала шаг в сторону, жестом королевы представляя своего короля.

— Это Киллиан.

Киллиан Мерфи. Не Томас Шелби, не злодей из блокбастеров, не постер на стене студенческого общежития. Живой, настоящий, пахнущий дождем, шерстью и дорогим табаком. Он стоял в метре от нее в своей собственной гостиной.

— Боже, — прошептала Эбигейл, делая непроизвольный шаг назад и прижимая ладонь к груди, словно пытаясь удержать выпрыгивающее сердце. — Лейла… это же… Киллиан Мерфи.

Актер чуть склонил голову набок. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, понимающей усмешке. Он, очевидно, привык к подобной реакции. Сделав шаг вперед, он протянул руку. Его ладонь была сухой и неожиданно горячей.

— Киллиан, — его голос прозвучал ниже и бархатнее, чем в любом интервью, с легким, едва уловимым проблеском коркского акцента. — Рад наконец-то с вами познакомиться, Эбигейл. Лейла пишет о вас в каждом втором письме. Говорит, вы единственный человек, который умел заставить ее читать средневековые уставы ради удовольствия.

Эбигейл машинально пожала его руку, ее пальцы предательски дрожали.

— Я… я не знаю, что сказать, — пролепетала она, переводя взгляд с абсолютно спокойного, домашнего Киллиана на сияющую, как начищенное серебро, Лейлу. — Вы… вы сидите у своего собственного камина. В Дублине. В пентхаусе. С Лейлой.

— Именно так, — спокойно подтвердил он, отпуская ее руку и делая жест в сторону огромного окна. — Нравится вид? Сегодня редкая ночь, нет тумана. Видно даже Хоут-Хед.

Эбигейл подошла к стеклу, чтобы скрыть пылающее лицо. Внизу, на расстоянии птичьего полета, лежал чужой, роскошный город.

— Я не понимаю, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Как? Как ты, Лейла, нашла его? Как он… почему ты?

Лейла подошла и встала рядом, обняв Эбигейл за плечи. От нее пахло жасмином и чем-то неуловимо мужским — одеколоном Киллиана.

— Я не охотилась за ним, Эбби, — серьезно сказала она, глядя на отражение в стекле. — Я просто очень, очень сильно хотела другую жизнь. Я представляла этот мраморный пол каждый день, пока чистила плиту в нашей съемной халупе в Корке. Я визуализировала этот вид. Вселенная не любит пустоты. Если ты отчаянно освобождаешь место для роскоши, она обязана его заполнить. Я просто оказалась в нужном подвале с кинопленками в тот момент, когда он искал лицо, не испорченное Голливудом. Остальное было лишь вопросом времени.

Киллиан подошел к ним сзади, неся в руках тяжелое шерстяное одеяло. Он накинул его на плечи Эбигейл, и ее окутало теплом. — Остальное было вопросом ее упрямства, — поправил он Лейлу, наливая себе виски в тяжелый граненый стакан. — Она отказывалась идти на свидание три месяца. Говорила, что у нее грязные кроссовки. — У меня и правда были грязные кроссовки! — возмутилась Лейла, толкая его в плечо.

Он поймал ее руку и поцеловал костяшки пальцев.

Эбигейл смотрела на них, кутаясь в его одеяло, и чувствовала, как внутри рушится целая картина мира. Ее тихая, понятная жизнь реставратора вдруг показалась ей не уютной, а просто маленькой. Лейла стояла под руку с самым желанным мужчиной планеты, в пентхаусе над Дублином, и выглядела абсолютно, пугающе счастливой.

— Боже, — снова выдохнула Эбигейл, но на этот раз в этом слове не было шока. Было что-то похожее на благоговейный страх перед силой чужого желания, которое оказалось способно переписать саму реальность. — Лейла, ты действительно получила все, что хотела.

Лейла повернулась к ней, и в ее глазах больше не было хищного блеша. Там было глубокое, спокойное сияние. — Я получила даже больше, — прошептала она. — Я получила то, о чем боялась даже мечтать. Добро пожаловать в нашу жизнь, Эбби. Располагайся. Рассказ только начинается.

Одеяло, накинутые Киллианом, пахло дождем, шерстью и чем-то неуловимо мужским, что парфюмеры пытались воссоздать веками, но так и не смогли. Эбигейл плотнее закуталась в него, инстинктивно ища защиты. Тепло от камина не грело. Оно лишь подчеркивало ледяную пустоту, которая начала разрастаться у нее в груди.

Она смотрела на Лейлу. Подруга смеялась, запрокинув голову, и Киллиан смотрел на нее так, словно она была единственным источником света в этой огромной, темной вселенной. И, возможно, для него она ею и была. Но Эбигейл видела не только этот свет. Она видела, как идеально лежат волосы Лейлы, как безупречно сидит на ее ключицах тяжелое бриллиантовое колье, которое, вероятно, стоило как крыло от самолета. Она видела декорации. Великолепные, дорогие, но декорации.

Эбигейл была простой девушкой. Не из принципа, не из скромности, а по самой своей природе. Ее нервная система была устроена иначе. Там, где Лейла видела в мраморном полу статус и триумф, Эбигейл чувствовала лишь холод, идущий от камня к босым ногам. Там, где Лейла слышала в тишине пентхауса музыку собственного успеха, Эбигейл слышала гулкую, стерильную пустоту, в которой тонет любой человеческий звук. Она любила тишину, но другую — живую, наполненную шелестом листвы, далеким гудком баржи на реке или скрипом старого паркета.

— Я выйду на террасу, — тихо сказала Эбигейл, прерывая их смех. — Мне нужно подышать.

Киллиан тут же кивнул, его внимательный, темный взгляд на секунду задержался на ее лице, словно сканируя ее состояние. Он прекрасно знал цену публичности и понимал, что такое вторжение в его мир может оглушить. — Левая дверь, — мягко произнес он. — Там теплее, ветер с востока. И не опирайтесь на стекло, оно кажется прочным, но на такой высоте это всегда иллюзия.

Лейла хотела пойти за ней, но он мягко удержал ее за локоть. — Дай ей минуту, милая. Сорок этажей — это шок для тех, кто привык ходить по земле.

Автоматические двери разъехались, и Эбигейл шагнула в ночь.

Ветер здесь был другим. Он не метался в узких переулках Бристоля, цепляясь за водосточные трубы. Он был плотным, соленым и властным. Он бил в лицо, пытаясь пробраться под твидовый пиджак и шерстяное одеяло. Эбигейл подошла к самому краю. Под ней, на сорок этажей ниже, текла жизнь. Мчались крошечные желтые точки такси, ползли светящиеся гусеницы автобусов. Люди внизу казались муравьями, спешащими по своим невидимым делам. Отсюда, с высоты птичьего полета, их тревоги, счета за аренду и разбитые сердца казались статистической погрешностью. Эта высота обесценивала человеческую жизнь, превращая ее в суету насекомых. Эбигейл поежилась, плотнее запахивая одеяло. Ей не нужен был весь этот мир у ее ног. Ей нужна была просто скамейка в парке.

Она закрыла глаза и представила Сент-Эннс-Уэйр в Бристоле. Узкую, заросшую тропинку вдоль канала. Запах мокрой земли, прелых листьев и старых барж. Там не было запаха дорогого табака Киллиана. Там пахло жизнью — сырой, несовершенной, но настоящей. Она вспомнила, как они с Лейлой, еще студентками, сидели на поваленном дереве в Эшдаунском лесу, пили отвратительный кофе из термоса, который обжигал губы, и смотрели на звезды. Лейла тогда жаловалась на отсутствие денег на новые туфли, а Эбигейл просто считала падающие метеоры.

— Красиво, правда? — голос Киллиана прозвучал совсем рядом. Он вышел на террасу бесшумно, словно тень. Он тоже кутался в плед, но в его простой черной водолазке и потертых джинсах не было ничего от образа кинозвезды. Сейчас он выглядел просто как очень высокий, очень уставший мужчина, который вышел покурить. Он не стал подходить к краю, а прислонился плечом к каменной колонне, на безопасном расстоянии от бездны.

— Пугающе, — честно ответила Эбигейл, не открывая глаз. — Слишком высоко. Кажется, если прыгнуть, воздух не успеет тебя подхватить, ты просто ударишься о твердь.

Киллиан тихо хмыкнул. — Хорошая метафора для Голливуда. Но здесь есть перила из закаленного стекла. Архитектор клялся, что на них можно танцевать джигу. Я проверял. Они держат.

Эбигейл открыла глаза и посмотрела на него. В полумраке террасы, вдали от слепящего света гостиной, его лицо казалось мягче. Исчезла та пугающая, резкая скульптурность, которую операторы ловили для кино. — Почему вы позвали меня, мистер Мерфи? — спросила она прямо. — Лейла могла просто прислать фотографии. Или видео. Чтобы я умерла от зависти дистанционно.

Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. В его темных глазах не было ни капли актерства. — Потому что Лейла без вас — это половина уравнения, — просто сказал он. — Она построила этот замок. Она добилась всего, о чем кричала ее душа. Но когда она получила мраморный пол, она вдруг поняла, что по нему некому ходить босиком, кроме нее. Она коллекционирует вещи, Эбигейл. А вы видите людей. Когда она говорит о вас, у нее меняется лицо. Сходят вот эти вот… — он неопределенно махнул рукой в сторону гостиной, — …слои лака. Она звонит вам, чтобы услышать, что у вас сдох фикус или что вы промокли под дождем, пока бежали за автобусом. Это возвращает ее к гравитации. Я не хочу, чтобы моя жена превратилась в экспонат в собственном музее.

Его слова ударили Эбигейл под дых. Она смотрела на него, пытаясь найти подвох, цинизм, актерскую игру. Но их не было. Этот человек, который мог купить целую улицу в Дублине, просто стоял и мерз на ветру, потому что его жене нужен был якорь.

— Она счастлива? — тихо спросила Эбигейл. — Счастье — слишком громкое слово, — Киллиан сунул руки в карманы джинсов. — Она успокоилась. Это страшнее. Она перестала грызть себя за бедность, но начала грызть за тишину. Ей скучно, Эбби. Этому пентхаусу нужен ваш шум. Ваш смех над глупыми шутками. Ваша привычка оставлять чашки с недопитым чаем на антикварных столиках.

Эбигейл невольно улыбнулась, вспомнив, как Лейла всегда визжала, когда Эбигейл ставила мокрую кружку на полировку. — Я тот человек, который видел счастье в мелочах, — сказала она, глядя теперь не на город внизу, а на отражение звезд в темном стекле террасы. — Я люблю гулять по паркам, пока не онемеют пальцы. Любоваться на природу — на то, как осенью гниют яблоки под деревьями, это тоже природа. Смотреть на звезды не через систему умного дома, а через голые ветки, которые царапают небо. Пить теплый, почти обжигающий, дешевый кофе из бумажного стаканчика, от которого потом губы становятся коричневыми.

Она перевела взгляд на Киллиана. — И я видела людей, а не их кошелек. Лейла всегда видела кошелек. Она просто нашла самый дорогой в мире.

Киллиан снова тихо хмыкнул, но на этот раз в его глазах блеснула теплая ирония. — Вы только что описали мой идеальный выходной. Только вместо дешевого кофе у меня бывает дешевый Гиннесс в пабе «Грэйвсенд» в Корке, где меня никто не узнает, потому что там плохое освещение. Знаете, в чем главная проблема этого пентхауса? В нем нет запаха. Здесь пахнет озоном от кондиционера и сандалом от диффузора. Здесь не пахнет жареным луком, мокрой псиной или детскими сандалиями. Это стерильно. Лейла создала идеальную среду, но в идеальной среде не живут. В ней впадают в анабиоз.

Он оттолкнулся от колонны и подошел к ней. — Останьтесь, — сказал он так же просто, как спрашивал о погоде. — Не навсегда. Хотя бы на неделю. Спите в гостевой спальне, она звукоизолирована, вы не услышите, как мы ссоримся из-за того, чья очередь мыть вот этот чертов малахитовый стол. Ходите гулять в Феникс-парк. Я дам вам свою старую куртку, она пахнет дождем и собакой. А Лейла… пусть она снова увидит, как вы морщите нос, когда пьете плохой чай. Это напомнит ей, что она все еще жива, а не просто успешна.

Эбигейл молчала. Она смотрела на его руки — длинные, с выступающими венами, руки рабочего или музыканта, а не человека, который лишь машет ими перед камерой.

— Вы очень странный, — наконец сказала она. — Это говорят все, кто со мной знакомится, — он слабо улыбнулся. — Лейла говорит, что влюбилась в мои скулы, а осталась из-за того, что я ненавижу свою славу больше, чем она любила бедность.

Ветер усилился, забираясь под одеяло. Эбигейл поежилась. — Мой кофе остынет, — сказала она, имея в виду не напиток, а всю свою привычную жизнь в Бристоле. — Мы закажем новый, — ответил Киллиан. — Самый дешевый, в самом шумном кафе в Темпл-Бар. Я даже надену кепку. А потом мы купим на улице горячие каштаны, и вы будете жаловаться, что они обжигают пальцы. Лейла забыла, как это — жаловаться на горячие каштаны. Она теперь жалуется только на то, что мрамор слишком холодный.

Он протянул ей руку. — Идемте внутрь, Эбигейл. Простудитесь. И, пожалуйста, поставьте свою чашку с дешевым кофе прямо на пульт от телевизора. Это будет ваш вступительный взнос в наш музей.

Эбигейл посмотрела на его ладонь. Затем на огни Дублина, раскинувшегося у ее ног. Этот мир все еще пугал ее своей масштабностью, своей искусственной, звенящей пустотой. Но человек, стоявший перед ней, был настоящим. И Лейла, ее шумная, вечно недовольная, мечтающая о богатстве Лейла, стояла там, за стеклом, и ждала ее.

Она вложила свою руку в его. Ладонь Киллиана была надежной и теплой.

— Только пульт от телевизора у вас, наверное, стоит целое состояние, — пробормотала она, делая шаг обратно в стеклянную дверь. — Состояние, — согласился Киллиан, ведя ее в гостиную. — Но батарейки в нем садятся так же быстро, как в вашем. В этом мире все еще есть справедливость.

Когда Эбигейл вошла в комнату, Лейла бросилась к ней, обнимая так крепко, что у Эбигейл перехватило дыхание. От подруги пахло шампанским, дорогими духами и, сквозь все это — слезами. — Ты останешься? — прошептала Лейла ей в волосы. — Пожалуйста. Мне нужен здесь хоть кто-то, кто знает, как пахнет мокрый асфальт.

Эбигейл обняла ее в ответ, глядя поверх плеча подруги на Киллиана. Он стоял у камина, медленно вращая в руке стакан с виски, и в его темных глазах впервые за весь вечер появилось что-то похожее на покой.

— Останусь, — тихо ответила Эбигейл. — На неделю. И мы обязательно сходим за каштанами.

Лейла отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони, размазывая безупречную тушь, и в этот момент она снова стала той самой девчонкой с окраины, которую Эбигейл знала всю жизнь.

Роскошь осталась. Мрамор, оникс и вид на сорок этажей никуда не делись. Но теперь в этой стерильной картинке появилась трещина. Трещина, сквозь которую начал пробиваться запах мокрого асфальта, дешевого бумажного стаканчика и горячего, обжигавшего кончики пальцев, уличного каштана.

Глава 2

Неделя растянулась в три.

Первые дни Эбигейл честно пыталась быть тем самым якорем. Они с Лейлой действительно ездили в Феникс-парк. Эбигейл, кутаясь в старую, пахнущую псиной и дождем куртку Киллиана, которую он без слов достал из какого-то пыльного шкафа, бродила по мокрым аллеям, пока Лейла делала селфи на фоне диких оленей, тщательно выбирая фильтр, чтобы подчеркнуть блеск своего нового браслета от Cartier. Эбигейл пила тот самый дешевый, обжигающий кофе из уличного фургона, а Лейла морщила нос и требовала ехать в отель «Шелбурн» за латте на миндальном молоке.

Эбигейл пыталась вносить хаос в их стерильный музей. Она действительно оставляла мокрые кружки на малахитовом столике. Киллиан, проходя мимо, лишь молча ставил под них антикварную костяную подставку, купленную, как он однажды обмолвился, на аукционе Сотби за сумму, превышающую годовой бюджет небольшой африканской страны. Он никогда не упрекал. Он просто молча ликвидировал последствия, его движения становились все более скупыми и механическими.

И Эбигейл начала видеть.

Она видела, как менялась Лейла, когда затягивалась первая неделя, а Эбигейл все еще не купила билет обратно в Бристоль. Первоначальная радость от присутствия подруги — живой, дышащей, пахнущей осенью — сменилась глухим, едва заметным раздражением.

Это началось с мелочей.

В один из вечеров Киллиан вернулся со съемок. Он выглядел изможденным: под глазами залегли глубокие тени, плечи ссутулились под весом тяжелого шерстяного пальто. Он молча прошел в гостиную, стягивая с шеи шелковый шарф, и просто сел в свое кресло у камина, закрыв глаза. От него пахло реквизитным порохом, лондонским туманом и усталостью.

Лейла, до этого полтора часа молча листавшая ленту в телефоне, резко отложила его на столик. Звук удара металла о мрамор прозвучал в тишине как выстрел.

— Ты обещал, — ее голос разрезал уютное потрескивание дров. Киллиан не открыл глаз. — Что именно, милая? Я сегодня в общей сложности произнес около трехсот страниц текста. У меня атрофировался речевой аппарат. — Мальдивы, Киллиан. Мы должны были бронировать виллу на воде еще в сентябре. Сейчас там сезон, все лучшие дома заняты. Ты обещал мне эту поездку, когда я согласилась переехать в Дублин. Я променяла свою независимость на этот камень, — она топнула ногой, и мрамор гулко ответил. — Я хочу виллу. И яхту. Настоящую яхту, а не эту твою старую моторную лодку, на которой мы ездили в Корк. На меня смотрели как на нищенку, когда я сказала, что мы вышли в море на посудине без экипажа.

Эбигейл, сидевшая в углу с книгой по реставрации пергамента, замерла, вжавшись в бархат кресла. Она видела лицо Киллиана. Он медленно открыл глаза. В них больше не было той мягкой, понимающей иронии, с которой он говорил с Эбигейл на террасе. Там была тяжелая, свинцовая пустота.

— Лейла, — его голос стал низким, вибрирующим, тем самым голосом, от которого у миллионов женщин подкашивались колени, но сейчас он звучал не как магия, а как глухой рокот надвигающейся грозы. — Я провел в гриме двенадцать часов. Я играл безумца. Я дышал цементной пылью на площадке. Я приехал домой. Мой дом пахнет сандалом, который ты распыляешь, чтобы он пах «статусом». Я просто хочу посидеть в тишине. Мальдивы будут. На следующей неделе. Я подпишу контракт, получу чек, и мы купим любую виллу.

— Мне не нужна «любая»! — взвизгнула Лейла, и ее лицо исказилось, теряя всю свою глянцевую красоту. — Мне нужна та, с шестью спальнями и личным причалом! Ты стал забывать, Киллиан. Ты стал забывать, кто вытащил тебя из твоего скучного дублинского театра. Ты был никем, пока я не начала появляться с тобой на людях. Твои акции выросли на сорок процентов после нашей первой совместной фотографии! Я — твое вложение, и это вложение требует дивидендов!

Эбигейл почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на Лейлу и не узнавала ее. Куда делась та девчонка, которая мерзла на поваленном дереве ради вида на звезды? Та девчонка растворилась в отражении бриллиантов.

Киллиан медленно поднялся. Он был выше Лейлы на полторы головы. В полумраке гостиной, освещенной только огнем, он выглядел не как человек. Он выглядел как памятник самому себе, с которого только что содрали покрывало, и под ним оказалась лишь пустота. — Ты меня не вытаскивала, Лейла, — произнес он абсолютно ровным, мертвым голосом. — Ты просто оказалась рядом, когда я решил выйти на свет. Это разные вещи. Иди в спальню. Мы поговорим, когда ты перестанешь разговаривать со мной как с брокером.

Он прошел мимо нее, не коснувшись, и скрылся в своем кабинете. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Лейла осталась стоять посреди гостиной. Ее идеальная укладка растрепалась, по щекам текли слезы, но это были слезы ярости, а не обиды. Она была похожа на разбившуюся фарфоровую куклу.

Она посмотрела на Эбигейл. В ее взгляде на секунду мелькнул стыд, но он тут же сменился глухой обороной. — Он стал невыносим, — процедила она сквозь зубы. — Деньги меняют людей, Эбби. Он задирает нос. — Дело не в деньгах, — тихо ответила Эбигейл, закрывая книгу. Ее пальцы побелели, так сильно она вцепилась в переплет. — Дело в тебе, Лейла.

Лейла фыркнула и ушла в спальню, хлопнув дверью так, что в старинной китайской вазе на каминной полке жалобно звякнуло стекло.

Эбигейл осталась одна в огромной, мертвой тишине пентхауса. Она подошла к кабинету Киллиана. Дверь была приоткрыта. Она не собиралась входить, просто стояла в темноте коридора.

Она услышала, как он налил себе виски. Как тяжело опустился в кожаное кресло. А потом она услышала то, что разбило ей сердце — долгий, прерывистый, абсолютно беззвучный выдох. Звук человека, который только что вынырнул с огромной глубины и понял, что ему больше не хватит сил нырять снова.

Эбигейл стало жаль его. Жаль до физической боли в груди.

Ей стало жаль этого великого, сложного, гениального человека, который променял шумные дублинские пабы и запах типографской краски на этот золотой капкан. Он думал, что покупает покой, а купил самую требовательную должность в своей жизни. Лейла не была его женой. Она была его самым дорогим, самым капризным и самым ненасытным инвестором.

На следующий день Лейла вела себя так, будто ничего не произошло. Она была ласковой, щебечущей, принесла Киллиану завтрак в постель. Но Эбигейл, ставшая за эти недели молчаливым наблюдателем, видела механику процесса.

Лейла больше не смотрела на Киллиана. Когда он входил в комнату, она смотрела *сквозь* него, оценивая, соответствует ли его костюм, его настроение, его готовность тратить деньги тому образу, который она выстроила в своей голове.

Вечером они принимали гостей. Друзей из продюсерского центра, их жены — все в тяжелом шелке и с улыбками, натренированными у стоматологов. Разговор зашел о недвижимости в Марбелье. — Мы взяли пентхаус в комплексе «Золотая миля», — щебетала жена продюсера. — Вид на порт просто божественный. Глаза Лейлы остекленели. — Мы рассматриваем Марбелью на Рождество, — сладко пропела она, беря Киллиана под руку. Ее ногти с идеальным маникюром впились в ткань его пиджака. — Милый, правда? После премьеры. Нам нужно обновить там резиденцию, старая уже не соответствует твоему новому контракту с Netflix. Правда, дорогой?

Киллиан посмотрел на руку Лейлы на своем рукаве. Затем он посмотрел на ее лицо. Он улыбнулся гостям той своей фирменной, кривой, пугающей улыбкой. — Безусловно, — кивнул он. — Лейла очень любит, когда мрамор соответствует моим гонорарам.

Эбигейл, стоявшая у окна с бокалом минеральной воды, почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Она смотрела на Лейлу, которая в этот момент сияла, принимая комплименты, и видела холодный, безжалостный расчет. Лейле не нужен был Киллиан Мерфи. Человек с его бессонницей, его любовью к старым книгам, его привычкой молчать часами и его тихой, скрытой добротой. Человек ей мешал.

Ей нужен был *Киллиан Мерфи™*. Бренд. Логотип. Ходячий, говорящий, идеально скроенный кошелек с ирландским акцентом. Ей нужен был статус «жены Киллиана Мерфи», который открывал двери закрытых клубов и заставлял продавщиц в бутиках падать в обморок. Ей нужны были деньги — не для выживания, а как строительный материал для пьедестала, на котором она могла бы стоять, презирая всех остальных.

Киллиан был лишь топливом для этой машины тщеславия. И топливо заканчивалось. Эбигейл видела, как он гаснет. Его знаменитые глаза, глубокие и темные, становились все более тусклыми. Он начал заикаться — не от волнения, а от усталости. Он похудел так, что водолазки теперь висели на нем, как на вешалке.

Когда гости разъехались, и Лейла, сияя, пошла в спальню пересчитывать комплименты, Киллиан подошел к Эбигейл. Он молча взял ее пустой бокал и поставил на поднос. — Спасибо, что вы здесь, — сказал он тихо, чтобы не слышали за дверью. — Вы единственный человек в этом доме, который смотрит мне в лицо, а не на бирку на моем воротнике. — Она тебя выпьет, — так же тихо ответила Эбигейл, глядя прямо в его темные, больные глаза. — Она выпьет тебя до дна и выбросит стакан, Киллиан. Она не любит тебя. Она любит то, что ты ей даешь. А ты даешь ей слишком много. Ты даешь ей себя.

Киллиан ничего не ответил. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, и по его щеке, изуродованной глубоким шрамом от старой травмы, скатилась одинокая, тяжелая слеза. В пентхаусе за сорок миллионов евро, под шум дождя, бьющего в панорамное стекло, величайший актер современности просто стоял и плакал от одиночества, пока его жена в соседней комнате примеряла новое платье для очередного доказательства своей значимости.

Эбигейл поняла, что ее миссия провалена. Она не смогла стать якорем. Камень, брошенный в этот золотой океан, лишь поднял рябь. Лейла не хотела возвращаться к гравитации. Она хотела лететь выше, быстрее, к самому солнцу, не замечая, что крылья, на которых она держится, сделаны из плоти и крови уставшего, измученного мужчины, который просто хотел однажды выпить дешевого пива в тишине.

Лейла ушла в субботу, ровно в одиннадцать утра.

Она не просто ушла — она выпорхнула из пентхауса, оставив после себя шлейф тяжелого, пряного парфюма, который, казалось, намертво въелся в малахитовый воздух гостиной. На ней было платье цвета расплавленного золота, которое стоило как подержанный автомобиль, и туфли, в которых невозможно было ходить по брусчатке Дублина, но которые идеально смотрелись на заднем сиденье бронированного «Роллс-Ройса».

— Мы едем в Пауэрскорт, — бросила она Эбигейл, стоя перед зеркалом в полный рост и придирчиво рассматривая свои скулы. — Потом на бранч в «Шелбурн», потом девочки хотят в «Лиллис Хилл» за винтажными сумками, а вечером — в «Копенгер». Не жди меня к ужину. И, ради бога, Эбби, не надевай этот свой твидовый пиджак, если вдруг Киллиан притащит домой кого-то из продюсеров. Купи себе что-нибудь нормальное, моя кредитка у тебя в телефоне.

Она поцеловала воздух где-то в районе щеки Киллиана, который стоял в дверях кабинета с чашкой остывшего кофе, и скрылась в лифте.

Двери закрылись с мягким гидравлическим шипением.

В пентхаусе повисла тишина. Но это была не та живая, уютная тишина старого дома, которую так любила Эбигейл. Это была тишина вакуума, мертвая, звенящая пустота огромного пространства, заполненного вещами, которые не любили своих хозяев. Оникс не издавал тепла. Мрамор не дышал.

Киллиан постоял еще мгновение, глядя на закрывшиеся двери лифта. Его плечи, обычно расправленные с военной выправкой, опустились. Он молча развернулся и скрылся в кабинете. Тяжелая дубовая дверь — единственная, кажется, во всем доме, сделанная из настоящего, живого дерева, а не из композитов — закрылась за ним, отсекая его от остального музея.

Эбигейл слышала, как щелкнул замок. Не электронный, а старый, надежный поворотный механизм. Киллиан запирался от своего собственного дома.

Она просидела в гостиной еще час, листая книгу, но буквы плыли перед глазами. Она чувствовала эту гнетущую пустоту кожей. В конце концов, захлопнув книгу, она подошла к кабинету.

Ее рука замерла над латунной ручкой. Эбигейл была простой девушкой, она не привыкла вторгаться в личное пространство гениев. Она понимала, что кабинет Киллиана — это его единственная пещера, его последнее убежище, куда не долетает эхо Лейлы с ее разговорами о кредитках и виллах.

Но тишина за дверью была слишком тяжелой. Она давила на барабанные перепонки.

Эбигейл тихо, почти невесомо нажала на ручку. Дверь поддалась.

Внутри пахло старыми книгами, горьким шоколадом и одиночеством. Это был не кабинет кинозвезды. Здесь не было золотых статуэток «Оскар» на видном месте, глянцевых постеров или наград с красных дорожек. Стены от пола до потолка занимали стеллажи из темного дуба, забитые книгами — настоящими, потрепанными, с пожелтевшими страницами. Шекспир, Джойс, Беккет, стопки старых театральных пьес. На массивном столе из красного дерева не было ни одного «яблочного» гаджета, только лампа с зеленым абажуром, стопка исписанных от руки листов и тяжелая чернильная ручка.

Киллиан сидел в глубоком кожаном кресле, повернутом к окну. Он не смотрел на город. Он смотрел в никуда. В руке он держал не виски, а простую керамическую кружку. От нее поднимался пар.

Эбигейл сделала шаг по толстому персидскому ковру. Старые половицы под ним предательски скрипнули.

Киллиан не вздрогнул. Он просто медленно повернул голову на звук. В полумраке, освещенном только зеленой лампой, его лицо, лишенное софитов и грима, выглядело изможденным. Морщины в уголках глаз стали глубже, тени под ними — почти черными.

— Простите, Киллиан, — голос Эбигейл прозвучал в тишине кабинета слишком громко, и она тут же смутилась, делая неловкий шаг назад. — Я не хотела вас тревожить. Я… я пойду. Я просто услышала, что здесь тихо.

Он моргнул, словно просыпаясь, и слабо качнул головой. — Ничего страшного, Эбигейл. Я рад, что вы тут.

Он говорил тихо, без всякого актерского нажима, и от этого «рад» у Эбигейл болезненно сжалось сердце. Это было слово человека, который действительно рад видеть живое лицо, а не очередную маску.

— Я могу закрыть дверь, — поспешно сказала она. — Я просто… Лейла ушла на весь день. В пентхаусе слишком пусто.

— Останьтесь, — он указал на второе кресло, стоящее напротив. — Пожалуйста. Если вы сядете, мне будет сложнее чувствовать себя призраком в собственном доме.

Эбигейл осторожно обошла стол и опустилась в кожаное кресло. Оно было глубоким, обволакивающим, пахнущим сигарным дымом и старой кожей. Она подтянула ноги, обхватив колени руками.

— Это чай? — кивнула она на кружку в его руке, чтобы заполнить паузу. — У вас пахнет, как в старой библиотеке. Это… правильно. Здесь пахнет человеком.

Киллиан усмехнулся уголком губ. Это была горькая, уставшая усмешка. — Эрл Грей. Без сахара. Лейла говорит, что чай без сахара — это признак депрессии, и заставляет своего бариста варить ей какие-то сиропные помои. — Он сделал глоток. — А здесь я могу просто пить чай. И думать о том, что через три дня мне нужно лететь в Атланту на пересъемки финала сезона. Мой персонаж сходит с ума. Иногда мне кажется, что это не он, а я. Граница стирается, когда ты по двенадцать часов в день дышишь чужой паранойей.

Он поставил кружку на стол. Его пальцы, длинные и бледные, слегка дрожали. — Знаете, что самое страшное в славе, Эбигейл? — он повернулся к ней, и его темные глаза смотрели прямо, беззащитно. — Не отсутствие приватности. К этому привыкаешь. Самое страшное — это то, что люди перестают видеть тебя. Они видят функцию. Я для нее — функция. Банкомат с функцией «статусный муж».

Эбигейл смотрела на него, и ей хотелось плакать. Этот человек, перед которым трепетал мир, сидел перед ней и говорил о своей боли с такой обескураживающей простотой. — Она вас не любит, — тихо, но твердо сказала Эбигейл. — Я поняла это вчера, когда она говорила о Марбелье. Вы для нее — проект. Киллиан Мерфи, версия 2.0. Улучшенная, с гарантией дохода.

Киллиан долго молчал. Он смотрел на свою кружку, на пар, тающий в холодном воздухе кабинета. — Я знаю, — наконец произнес он. — Я не дурак, Эбби. Я видел, кто она такая, еще в том подвале с кинопленками. Она была голодной. И я не имею в виду еду. Она была голодна до жизни, до света, до всего того, чего у нее никогда не было. Я подумал… я наивно, по-идиотски подумал, что смогу дать ей этот свет, и она согреется. Что когда она насытится, когда мраморный пол станет для нее нормой, она наконец увидит *меня*. Мужчину, который просто хочет прийти домой и снять ботинки.

Он закрыл глаза. — Но аппетит приходит во время еды. Ее голод бесконечен. Мраморный пол — это теперь просто пол. Ей нужна вилла. Потом — остров. Потом — мое имя на Аллее славы, выбитое в золоте, чтобы она могла водить по нему своих подружек. Она коллекционирует мои трофеи. А я… я просто кончился.

Он открыл глаза и посмотрел на Эбигейл. В его взгляде не было жалости к себе. Была только сухая, констатирующая пустота. — Вы видели когда-нибудь, как выгорает свеча, Эбигейл? Она не гаснет сразу. Она просто плавится, становится все меньше, воск течет, заливая подсвечник, а пламя становится тусклым, желтым, больным. Вот так я себя чувствую. Я плавлюсь. И самое ужасное, что я позволяю ей это делать. Я покупаю ей эти платья, эти браслеты, потому что каждый раз, когда я отказываю, она смотрит на меня с таким ледяным презрением, что мне проще отдать ей свою кровь, чем выдержать этот взгляд. Я боюсь ее разочаровать.

Эбигейл подалась вперед. Ее сердце колотилось где-то в горле. Простая девушка, видевшая счастье в мелочах, сейчас смотрела на величайшую трагедию тщеславия. — Не надо, — прошептала она. — Не покупайте ей больше ничего, Киллиан. Не из протеста. А просто… чтобы выжить. Вы не должны платить за то, чтобы вас терпели в вашем же доме.

— Я не могу, — его голос дрогнул. — Я подписал контракт на еще два фильма. Гонорары уже расписаны. Виллы, яхты, ее благотворительный фонд, который нужен ей только для фотографий… Если я остановлю денежный поток, она меня уничтожит. Она размажет мое имя по всем таблоидам. Она заберет половину. И я останусь с разбитым сердцем и половиной пентхауса, в котором не смогу дышать, потому что здесь все куплено на ее вкус.

Он снова взял кружку, но руки дрожали так сильно, что чай плеснул на дубовый стол.

Эбигейл молча встала. Она подошла к его столу, взяла со стопки бумаг чистую салфетку и аккуратно промокнула лужицу. Ее движения были спокойными, размеренными. Она не пыталась его утешить пустыми словами. Она просто убирала пролитый чай.

Закончив, она выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. — Знаете, в чем разница между вами и Лейлой? — спросила она. Киллиан поднял на нее воспаленные глаза. — Вы стыдитесь этой роскоши. А она ею дышит. Вы прячетесь в этом кабинете от собственного дома. А она считает этот дом своим главным достижением. Вы — живой человек, Киллиан. А она — черная дыра в форме женщины. Сколько бы звезд в нее ни упало, ей всегда будет мало.

Киллиан смотрел на нее снизу вверх, и в его темных глазах впервые за весь разговор промелькнуло что-то живое. Что-то похожее на удивление.

— Вы очень опасный человек, Эбигейл, — тихо сказал он. — Вы говорите простые вещи, которые режут по живому лучше любого скальпеля. — Я просто реставратор, — она слабо улыбнулась. — Я привыкла очищать вещи от наслоений грязи, чтобы увидеть оригинал.

Она вернулась в свое кресло. — Хотите, я сделаю вам еще чаю? — спросила она. — У вас тут наверняка есть кухня. Настоящая, а не та, где повар готовит только суфле.

Киллиан смотрел на нее долго, изучающе. Он смотрел на ее простое лицо, на растрепавшиеся волосы, на твидовый пиджак, который так бесил Лейлу. — Да, — кивнул он. — Пожалуйста. Вторая дверь слева. Только не включайте верхний свет, там сенсорная панель, она воет, как банши. И… Эбигейл? — Да? — Если вы найдете там печенье, принесите. Простое. Овсяное. Лейла запрещает мне есть углеводы, говорит, что они портят овал лица.

Эбигейл тихо рассмеялась. Впервые за эти три недели в Дублине ее смех прозвучал искренне, без оглядки на мраморные стены. — Овсяное печенье не портит овал лица, Киллиан, — сказала она, направляясь к двери. — Оно лечит душу.

Она вышла в коридор, оставив дверь кабинета приоткрытой. Из щели падал теплый прямоугольник света от зеленой лампы. Впервые за долгое время этот мертвый пентхаус перестал быть музеем. Он начал становиться местом, где можно было просто выпить чаю с печеньем и поговорить о том, как сильно может болеть живое человеческое сердце.

Глава 3

Лейла исчезла в вихре дублинской ночи и не возвращалась.

Ее отсутствие перестало быть просто «днем в клубе». Это превратилось в график. Она появлялась в пентхаусе лишь для того, чтобы сменить гардероб. Воскресенье — «Копенгер» и закрытая вечеринка на крыше. Понедельник — коктейльный бар в районе Темпл-Бар, где собирались молодые режиссеры, и Лейла позировала на фоне кирпичной кладки, делая вид, что ищет финансирование для артхаусного проекта. Вторник — снова «Копенгер».

Она скользила по мраморному полу, как призрак в дизайнерском шелке, бросала ключи от «Роллс-Ройса» на столик, говорила: «Не жди, у нас афтепати у Киллиана», — и исчезала в лифте. Она больше не целовала мужа на прощание. Она лишь бросала на него быстрый, оценивающий взгляд, проверяя, достаточно ли дорого он выглядит для ее нынешнего круга общения.

Она не спрашивала, как прошел его день. Она не знала, что в субботу он сорвал голос на съемочной площадке, перекрикивая шум дождя и генераторов. Она не видела, что в воскресенье у него так разболелась старая травма спины — последствие падения в одной из ранних ролей, — что он полночи пролежал в горячей ванне, не в силах позвать даже ассистента, чтобы не разбудить Эбигейл. Для Лейлы Киллиан перестал быть мужчиной из плоти и крови. Он стал титульным спонсором ее ночной жизни.

Эбигейл наблюдала за этим, и ее сердце каменело. В среду утром, когда Лейла отбыла на очередную «деловую встречу» в нижнем городе, Эбигейл вышла из гостевой спальни и поняла, что больше не может дышать этой пустотой.

Она нашла Киллиана там же, где и вчера — в кабинете. Он сидел в темноте, сгорбившись над столом, и смотрел на стену, увешанную старыми театральными афишами. От него пахло бессонницей и отчаянием.

— Киллиан, — тихо позвала она. — Вы ели сегодня?

Он медленно повернул голову. Его глаза были красными, воспаленными. — Кофе, — хрипло ответил он. — Лейла распорядилась, чтобы Себастьян оставил мне эспрессо. Я выпил его в семь утра.

Эбигейл сжала кулаки. Себастьян был их личным шеф-поваром, но он приходил только по вечерам, когда Лейла устраивала ужины. Днем дом был пуст. — Одевайтесь, — скомандовала Эбигейл тоном, не терпящим возражений. — Идемте на кухню. — Эбигейл, я не хочу… — Вы не хотите есть холодный эспрессо, — перебила она. — Вы хотите нормальной еды. Я видела внизу, в кладовой для персонала, нормальные продукты. Не фуа-гра, а яйца, хлеб и бекон. Я приготовлю вам завтрак. То есть, обед.

Он посмотрел на нее — на эту маленькую, упрямую реставраторшу из Бристоля, которая стояла в дверях его темного кабинета, как луч карманного фонарика в пещере. И впервые за долгие месяцы губы Киллиана тронула настоящая, живая улыбка. — Яичница с беконом? — с недоверием спросил он. — И тосты, — кивнула Эбигейл. — Если вы найдете тостер. Идемте, пока я не передумала и не решила просто выкинуть этот мраморный стол к чертовой матери.

Кухня в пентхаусе была произведением искусства из нержавеющей стали и матового стекла. Профессиональная плита Lacanche, встроенные холодильники Sub-Zero, ножи, которые стоили как подержанная машина. Но это была кухня для прислуги.

Эбигейл сдернула с себя шелковый шарф, который ей утром насильно всучила Лейла, и повязала его на талии. Она нашла фартук — простой, темно-синий, полотняный, висевший на крючке для персонала.

— Так, — пробормотала она, открывая холодильник. — Где тут у вас нормальная жизнь?

Она выставила на массивный остров из кварца десяток яиц, пачку фермерского масла, толстые ломти деревенского хлеба и упаковку копченого бекона. Киллиан молча стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Он скрестил руки на груди, и впервые за неделю его плечи не были опущены в жесте бесконечной усталости. Он смотрел на то, как Эбигейл, закусив от усердия губу, пытается разобраться в управлении индукционной плитой.

— Нажмите на замок, — тихо подсказал он, когда она не могла сдвинуть стеклянную панель. — И поверните. Это не штурвал космического корабля, это просто сковорода.

— Для меня это одно и то же, — фыркнула Эбигейл.

Она включила вытяжку, и кухня наполнилась низким, деловитым гулом. Потом щелкнуло масло, брошенное на раскаленную чугунную сковороду. По кухне поплыл густой, сытный, совершенно неаристократичный запах жарящегося бекона.

Эбигейл двигалась быстро и уверенно. Она не пыталась создать кулинарный шедевр. Она создавала тепло. Она разбила яйца прямо на бекон, позволяя желткам смешаться с вытапливающимся жиром. Она натерла хлеб чесноком, прежде чем отправить его в тостер. Она двигалась так, словно танцевала — просто, естественно, заполняя собой огромное пространство кухни.

Киллиан смотрел на ее профиль, на то, как выбившаяся прядь волос прилипла ко лбу, на то, как она щурится от пара. В этом не было ни грамма того глянцевого, хищного напряжения, которое исходило от Лейлы. Эбигейл была настоящей. Она пахла жареным луком, горячим металлом и жизнью.

Он бесшумно отделился от косяка. Его домашние туфли из мягкой кожи не издавали ни звука на каменном полу.

Эбигейл в этот момент ловко перекладывала скворчащую яичницу на две простые белые тарелки, которые нашла в нижнем шкафу. Она посыпала блюдо крупной солью и свежемолотым перцем.

И тут Киллиан остановился прямо за ее спиной.

Его присутствие было огромным. Он не касался ее, но Эбигейл физически ощутила тепло его тела, его рост, его дыхание. Она замерла с лопаткой в руке, сердце пропустило удар.

— Пахнет вкусно, — его голос прозвучал прямо над ее ухом.

От глубокого, бархатного тембра по спине Эбигейл пробежали мурашки. Это была не игра. Это была простая, мужская фраза, сказанная на кухне в три часа дня.

— Это не молекулярная кухня, — хрипло ответила она, боясь обернуться. — Это просто холестерин и смерть. Но зато честные. — Я скучал по честному, — сказал он так же тихо.

Он протянул руку мимо нее, взял с подставки два бокала и налил в них апельсиновый сок из пакета. Простой, дешевый сок, который Себастьян, вероятно, купил по ошибке.

Эбигейл наконец повернулась. Она оказалась в ловушке между массивным кварцевым островом и телом Киллиана.

— Осторожно, — выдохнула она. — Тарелки горячие. — Я заметил, — он кивнул на ее раскрасневшееся лицо. — Вы тоже.

Он взял у нее из рук тарелку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Киллиан не отдернул руку. Он просто посмотрел на их сплетенные руки — его бледная, длинная кисть и ее маленькая, покрытая мелкими царапинами от работы с бумагой ладонь.

— Садитесь, — сказал он, указывая подбородком на барные стулья у острова. — Я поухаживаю за вами. В качестве благодарности за спасение от кофейной комы.

Они сидели друг напротив друга в огромной, залитой дневным светом кухне. Перед ними стояли две тарелки с обычной яичницей, два стакана с соком и стопка тостов. За панорамным окном, на сорок этажей ниже, жил своей жизнью серый, мокрый Дублин.

Киллиан взял вилку и нож. Он отрезал кусок бекона, захватив им жидкий, растекшийся желток, и отправил в рот. Он жевал медленно, прикрыв глаза.

— Господи, — прошептал он с набитым ртом. — Это божественно. Эбигейл, если вы когда-нибудь решите открыть забегаловку, я стану вашим первым и единственным инвестором. Только обещайте, что там не будет салфеток с вензелями. — Только бумажные полотенца, — кивнула Эбигейл, с аппетитом принимаясь за свою порцию. — И музыка, от которой глохнут уши.

Они ели в тишине. Это была не неловкая тишина. Это была тишина двух людей, которые наконец-то перестали играть свои роли. Он — великого актера и богатого мужа. Она — скромной подруги, попавшей в сказку. Сейчас они были просто мужчиной, который не ел со вчерашнего дня, и женщиной, которая умела жарить бекон.

Киллиан ел с аппетитом, которого Эбигейл у него никогда не видела. Он мазал тост маслом, и крошки падали прямо на темное дерево стойки. Он не смахивал их.

— Знаете, что Лейла сделала бы, увидев эти крошки? — вдруг спросил он, не поднимая глаз от тарелки. — Потребовала бы вызвать экзорциста? — предположила Эбигейл. — Она бы вызвала Себастьяна, — усмехнулся Киллиан. — Чтобы он отшлифовал столешницу. Она ненавидит несовершенство. А я… я смотрю на эти крошки и понимаю, что мы только что съели самый вкусный обед за последний год.

Он поднял взгляд. Его темные глаза, обычно скрытые тенью или маской персонажа, сейчас были абсолютно чистыми и смотрели прямо на нее. — Спасибо, — просто сказал он. — За то, что пахнет вкусно. И за то, что вы настоящая.

Эбигейл почувствовала, как к горлу подступает ком. Она опустила глаза в тарелку, прякая предательски увлажнившиеся ресницы. — Не за что, — пробормотала она. — Просто в следующий раз скажите, когда вы голодны. Я не реставрирую людей, я просто готовлю еду. Это дешевле, чем мрамор.

Киллиан тихо, раскатисто рассмеялся. Звук отразился от стальных поверхностей кухни, и впервые за все это время пентхаус перестал звучать как склеп. Он звучал как дом, в котором кто-то счастлив. И этим кем-то, к удивлению и легкой панике самой Эбигейл, была она.

Яичница с беконом стала их тайным ритуалом.

Это превратилось в негласное правило пентхауса: если Лейла объявляла, что ее не будет до утра — а она делала это теперь почти ежедневно, ссылаясь на «нетворкинг» и «закрытые показы», — Эбигейл надевала полотняный фартук персонала и спускалась на кухню. Киллиан всегда находил повод оказаться там же. То ему нужно было «найти ту самую бутылку воды из французских Альп», то «проверить винный шкаф», хотя они оба знали, что он просто ищет компанию.

Их мир сузился до размеров огромной, стерильной кухни и кабинета с дубовыми стеллажами. Они начали избегать гостиной. Гостиная принадлежала Лейле. Там пахло ее духами, там на журнальном столике вечно лежали свежие номера Vogue, а в воздухе висело ожидание ее возвращения. В гостиной нужно было быть идеальными. На кухне можно было быть живыми.

Эбигейл оказалась на удивление шумным соседом.

В ней не было ни капли той благоговейной робости, которую Киллиан привык видеть в глазах людей. Она не видела перед собой звезду. Она видела мужчину, у которого от недосыпа дергается глаз, и который искренне считает, что лучший в мире соус — это та жидкость, которая остается на сковороде после жарки бекона.

Она была весёлой. Не той наигранной, глянцевой весёлостью, которой Лейла одаривала фотографов, а настоящей, теплой, немного неуклюжей.

— Вы смотрите на этот тостер так, словно он собирается вас укусить, — говорила Эбигейл, ловко разбивая яйца одной рукой. — Это просто кусок пластика и металла, Киллиан. Он не требует от вас автографа. — Он требует от меня идеального золотистого оттенка, — мрачно отвечал он, глядя, как она небрежно бросает хлеб в слоты. — Лейла говорит, что пережаренный тост — признак плебейства. — Лейла много чего говорит, — фыркала Эбигейл, доставая подгоревший с одной стороны кусок. — О! Вот он. Смерть аристократии. Держите.

Она перебрасывала ему через стойку тарелку. Киллиан, вопреки всем своим привычкам, не ловил ее изящно. Он неуклюже прижимал к груди, чтобы не уронить, и его губы сами собой растягивались в улыбке.

Его смех вернулся.

Сначала это был тихий, низкий рокот, когда Эбигейл пыталась достать пакет с мукой с верхней полки и уронила на себя половину содержимого, осыпавшись с головы до ног, как снеговик. Она стояла, белая, с прилипшей к носу мучной горбинкой, и Киллиан смеялся так, что у него по щекам потекли слезы.

— Я похожа на жертву кулинарного теракта, — констатировала Эбигейл, сдувая муку с ресниц. — Вы похожи на человека, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, застарелая тоска, что Эбигейл замерла. — На человека, который живет. Лейла... она никогда не роняет муку. Если она что-то роняет, она вызывает службу клининга. А вы стоите, чихаете, и от вас пахнет домом.

Они начали разговаривать. Не о контрактах, не о премьерах и не о виллах в Марбелье.

Эбигейл рассказывала ему о своей мастерской в Бристоле. О том, как пахнет старый пергамент, когда его касается влажная кисть. О том, как однажды она нашла в переплете книги XVII века засушенный цветок фиалки, и как у нее тогда перехватило дыхание от этой чужой, мертвой нежности. — Вы реставрируете чужие воспоминания, — тихо сказал Киллиан, слушая ее в полумраке кабинета, пока за окном лил дублинский дождь. — Это самая честная работа на свете. Вы не создаете иллюзий. Вы спасаете правду. — Я просто чиню бумагу, — отмахивалась она. — А вы, Киллиан? Что спасаете вы, когда играете очередного безумца? — Я спасаю себя от скуки, — он криво усмехнулся, и его знаменитый шрам на лбу побелел. — Знаете, в чем ужас актерской профессии? В том, что тебя все знают, но никто не знает, где ты заканчиваешься и начинается твой персонаж. Я так долго играл людей с глазами убийц, что забыл, как выглядят мои собственные. А с вами... с вами я просто мужчина, который пытается не сжечь тост. Это очень заземляет.

Лейла пропадала в клубах, и ее отсутствие становилось для пентхауса облегчением.

Однажды она вернулась под утро — в семь часов, когда Эбигейл и Киллиан сидели в кабинете. Эбигейл читала вслух сценарий старого ирландского фильма, который Киллиан когда-то озвучивал, и они по очереди пытались говорить с жутким деревенским акцентом, передразнивая друг друга. Киллиан лежал на ковре, закинув ноги на подлокотник кресла, и выглядел абсолютно, неприлично расслабленным.

Лейла ворвалась вихрем. От нее пахло табаком, чужими духами и дешевым шампанским. — Доброе утро, трупы, — бросила она, проходя мимо кабинета к лестнице наверх. — Вы в курсе, что сидеть в темноте — это первый признак клинической депрессии? Киллиан, у тебя сегодня примерка костюмов в три. Не опаздывай, твой стилист ненавидит ждать.

Дверь ее спальни закрылась.

Киллиан на ковре медленно выдохнул. — Трупы, — повторил он, глядя в потолок. — Мы с вами, Эбигейл, официально мертвы для высшего общества. — Зато мы вкусно позавтракали, — Эбигейл закрыла книгу. — У трупов отличный метаболизм.

Киллиан перевернулся на живот, подперев голову рукой. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза смеялись. — Вы единственная, кто шутит про метаболизм в моем доме. Лейла считает калории даже в святой воде. — Это потому, что я не планирую выходить за вас замуж ради вашего банковского счета, — ляпнула Эбигейл и тут же прикусила язык, заливаясь краской. — Простите. Я не должна была...

Киллиан не обиделся. Он смотрел на ее вспыхнувшее лицо, и в его глазах плескалось что-то темное, теплое и опасное. — Это лучшее, что я слышал за год, — тихо сказал он. — Напомните мне, Эбигейл, почему мы с вами просто сидим и едим яичницу? Почему мы не берем мой старый «Ленд Ровер», который Лейла требует продать, потому что он портит вид из гаража, и не едем к морю? В Виклоу, например. Там сейчас шторм, чайки сходят с ума, и в местной забегаловке подают лучший в мире рыбный пирог. Он жирный, на вкус как картон, и его подают на тарелках, которые, кажется, не мыли со времен Войны за независимость.

Эбигейл смотрела на него, боясь дышать. Предложение было безумным. Это было бегство. — А как же примерка костюмов? — прошептала она. — И ваш стилист? — Мой стилист может поцеловать меня в мой ирландский зад, — Киллиан поднялся с ковра одним плавным, хищным движением. — Я Киллиан Мерфи. Если я не приду на примерку, мир не рухнет. А если я сейчас не увижу шторм, рухну я.

Он протянул ей руку. — Едем, — его голос стал низким, вибрирующим, тем самым, от которого у женщин подгибались колени. — Накиньте что-нибудь теплое. И захватите фартук. Вдруг по дороге найдем место, где нужно будет пожарить бекон.

Эбигейл вложила свою ладонь в его. Его рука была горячей и твердой. — Вы сумасшедший, — сказала она, поднимаясь. — Вы на меня плохо влияете, — парировал он, уже таща ее к выходу. — Я начинаю получать удовольствие от непослушания.

Они выскользнули из пентхауса, как подростки, сбегающие с уроков. Киллиан на ходу набрал Себастьяну, приказав отменить все на сегодня, и швырнул телефон в карман.

«Ленд Ровер» действительно стоял в гараже — пыльный, исцарапанный, пахнущий мокрой собакой и свободой. Киллиан сел за руль, и впервые за все время Эбигейл увидела на его лице настоящую, мальчишескую ухмылку.

— Пристегнитесь, реставратор, — бросил он, заводя мотор. — Сейчас мы будем делать то, что Лейла называет «рисковать репутацией». Мы будем ехать со скоростью шестьдесят миль в час и слушать радио.

Они выехали из подземного паркинга в серый, моросящий день. Киллиан врубил старую кассету — The Cranberries, — и по салону старого внедорожника разлился голос Долорес О’Риордан.

Он начал подпевать. Сначала тихо, потом все громче, фальшивя и не стесняясь. Эбигейл смотрела на его профиль, на то, как он отбивает ритм пальцами по рулю, и понимала, что их связь перестала быть просто дружбой двух одиноких людей в золотой клетке.

Лейла хотела статус. Эбигейл давала Киллиану кислород.

Дорога к Виклоу заняла полтора часа. Дождь усилился, превратившись в настоящий ирландский ливень, хлеставший по стеклам. Киллиан вел машину одной рукой, а другой держал ладонь Эбигейл, которая лежала на центральном тоннеле. Они не переплетали пальцы, просто грели друг друга. Но это касание было плотнее любых слов.

Когда они остановились у обрыва, где волны с ревом разбивались о черные камни, Киллиан заглушил мотор. В салоне пахло сыростью, мокрой шерстью пледа, который он достал из багажника, и озоном.

— Выходите, — сказал он. — Вас нужно познакомить с настоящим Дублином.

Они стояли под ледяным ветром, вцепившись в капот машины. Дождь мгновенно промочил волосы Эбигейл, стекая за шиворот простого свитера. Но она смеялась, перекрикивая шум океана.

— Это и есть ваш рыбный пирог на вкус как картон?! — кричала она. — Это лучше! — орал в ответ Киллиан, смеясь. — Это свобода, Эбигейл! Она пахнет солью и гнилью!

Он повернулся к ней, мокрый, с прилипшей ко лбу челкой, с горящими темными глазами. Он выглядел не как миллионер. Он выглядел как пират.

— Я не хочу возвращаться, — вдруг сказал он, и его голос стал серьезным. Дождь заливал его лицо, но он не моргал. — Туда, наверх. В стеклянную коробку. Я хочу остаться здесь. С вами. Где пахнет гнилью, а не сандалом.

Эбигейл перестала смеяться. Она смотрела в его лицо, в эти невозможные глаза, и понимала, что пропасть между ними исчезла. Остались только два человека, два промокших до нитки силуэта на фоне ревущего Ирландского моря.

— Пирог сам себя не съест, — хрипло ответила она, пытаясь разрядить напряжение, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Идемте, мистер Мерфи. Я хочу попробовать картон.

Он смотрел на нее еще секунду, а потом снова улыбнулся — той самой, кривой, обезоруживающей улыбкой. — Идемте, мисс Бристоль. Сегодня я плачу. И за картон, и за все остальное.

В маленькой таверне, куда они ввалились, стряхивая воду, как мокрые собаки, их никто не узнал. Хозяин, старый ирландец с лицом, похожим на печеное яблоко, просто налил им два стакана «Гиннесса» и кивнул на меню.

Они сидели у окна, глядя на шторм. Перед ними на грубых фаянсовых тарелках лежал тот самый пирог — жирный, горячий, пахнущий рыбой и старым маслом.

Киллиан откусил большой кусок, прожевал и удовлетворенно кивнул. — Я же говорил. Картон. Божественно.

Эбигейл смеялась так, что у нее болели бока. И в этом шуме прибоя, в запахе дешевой еды и в тепле его плеча, случайно прижавшегося к ее плечу, она чувствовала себя более живой, чем когда-либо в жизни. Лейла могла владеть мрамором и бриллиантами. Но Эбигейл, простая девушка, только что украла у нее то, что нельзя было купить ни за какие деньги — живого Киллиана.

Дождь в Виклоу стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя промозглую сырость и запах озона, смешанный с ароматом гниющих водорослей.

Они вышли из таверны, чувствуя приятную тяжесть в желудках от жирной еды и густого «Гиннесса». Мир вокруг потемнел, наливаясь густым, чернильным ирландским сумерком. Фары старого «Ленд Ровера» прорезали эту темноту двумя желтыми конусами.

Эбигейл шла по гравийной парковке, ежась в его огромном твидовом пиджаке, который он накинул ей на плечи перед выходом. Подол ее простого платья промок от травы, а волосы, высушенные лишь ветром, вились мелким бесом вокруг лица. Она смеялась, рассказывая, как хозяин таверны принял их за сбежавших студентов, и этот смех — звонкий, свободный, без оглядки на мраморные полы — эхом отдавался в сыром вечернем воздухе.

Киллиан шел рядом, засунув руки глубоко в карманы своих потертых джинсов. Он не смеялся в голос, как она, но Эбигейл чувствовала его улыбку кожей — теплую, идущую от него волнами. Он смотрел не на машину, а на нее. В полумраке его глаза казались не просто темными, а бездонными, поглощающими остатки света.

— Вы испортили мне репутацию, Эбигейл Бристоль, — тихо сказал он, когда они остановились у капота внедорожника. — Завтра весь Дублин будет знать, что Киллиан Мерфи ест руками пирог, который течет по подбородку. — Это лучшее, что о вас могут написать, — парировала она, пытаясь расстегнуть замок на двери. Пальцы, замерзшие на ветру, не слушались. — «Оскароносный актер пойман с жирными пальцами. Подробности на шестой странице».

Она дернула ручку чуть сильнее, и в этот момент Киллиан сделал шаг.

Это не было хищным броском. Это было движение густой, вязкой лавы — медленное, неотвратимое и горячее. Он подошел вплотную, сократив расстояние до нуля. Эбигейл замерла, прижатая спиной к холодному, влажному металлу капота.

Воздух между ними сгустился. Запах ее — мокрой шерсти, холодного дождя и дешевого цветочного мыла из гостевой ванной — смешался с его запахом: табаком, влажным твидом и чем-то первобытным, мужским, что заставило ее колени предательски ослабнуть.

— Эбигейл, — его голос прозвучал не как бархат софитов, а как низкий, вибрирующий рокот прямо у нее над ухом. Он стоял так близко, что его дыхание шевелило ее влажные волосы на виске. — Замок. Вы пытаетесь открыть машину, дергая дверь на себя. На себя.

Его рука накрыла ее пальцы на ручке. Он не отстранил ее, просто положил свою большую, теплую ладонь сверху, и их руки замерли в нелепом, интимном жесте на холодном хромированном металле.

— Я знаю, — выдохнула она, не в силах повернуть голову. Она смотрела прямо перед собой, на его ключицу, на то, как намокла ворот его водолазки. — Но вы дышите мне в ухо, и это... это сильно отвлекает.

Киллиан тихо, гортанно рассмеялся. Его грудь, прижатая к ее спине, поднялась и опустилась. — Отвлекает, — повторил он, словно пробуя слово на вкус.

А потом его вторая рука легла на металл рядом с ее головой. Он запер ее в ловушке между своим телом и машиной.

Он не торопился. Он просто стоял так, позволяя ей почувствовать каждый дюйм своего тела, его вес, его тепло, его реальность. Эбигейл закрыла глаза. Логика, здравый смысл, образ Лейлы в золотом платье — все это рассыпалось в прах, столкнувшись с простым физическим фактом: Киллиан Мерфи прижимает ее к своей машине под дождем, и она хочет, чтобы он ее поцеловал.

Он наклонил голову. Его губы — теплые, чуть обветренные — коснулись ее виска, где бешено билась жилка. Затем он медленно, мучительно медленно скользнул ниже, к скуле, к уголку ее губ.

Это не был поцелуй кинозвезды. Не было страсти, срывающей одежду. Это было узнавание.

Его губы прижались к ее губам нежно, почти невесомо. Сначала просто касаясь, согревая. Он ждал. Давал ей возможность отстраниться, оттолкнуть, вернуть их в безопасную зону кухонной болтовни.

Но Эбигейл не двинулась.

Она стояла, вжимаясь спиной в холодный капот, и чувствовала, как внутри нее что-то плавится, растекается горячим воском. Она подняла руки — медленно, как во сне — и положила их ему на грудь, чувствуя под тонкой шерстью водолазки твердые мышцы и бешеный, гулкий стук его сердца. Оно билось так же быстро, как и ее собственное.

И тогда она ответила.

Она приоткрыла губы, впуская его. Это был акт капитуляции и победы одновременно. Ее пальцы впились в его плечи, притягивая его ближе, стирая последнюю дистанцию.

Киллиан выдохнул ей в рот — низко, сдавленно — и потерял остатки контроля.

Его поцелуй перестал быть нежным исследованием. Он стал необходимостью. Его руки опустились на ее талию, ладони жестко, почти до боли сжали бедра, прижимая ее к себе так плотно, что она почувствовала каждую деталь его тела. Он пил ее дыхание, его язык сплетался с ее языком — глубоко, требовательно, с темным, застарелым голодом человека, который слишком долго сидел на диете из мрамора и одиночества.

Эбигейл отвечала с той же жадностью. Она запустила пальцы в его влажные волосы на затылке, притягивая его голову еще ниже, кусая его нижнюю губу, чувствуя соленый вкус дождя и табака. Мир сузился до этого капота, до этого холодного металла за спиной и обжигающего жара спереди.

Дождь снова начал накрапывать, мелкие капли падали ей на шею, смешиваясь с потом, но она не чувствовала холода. Внутри нее бушевал пожар.

Он оторвался от ее губ только тогда, когда обоим перестало хватать воздуха. Он прижался лбом к ее лбу, тяжело дыша, его нос скользнул по ее носу. Его глаза были закрыты, крылья носа трепетали.

— Боже, — прохрипел он, и звук его голоса, сорванного и хриплого, послал новую волну дрожи по ее телу. — Я хотел сделать это с того самого дня, как ты уронила муку на мой персидский ковер.

Эбигейл открыла глаза. Окружающий мир плыл, не в фокусе. Она посмотрела на его лицо — растрепанное, с прилипшей ко лбу челкой, с горящими темными глазами, в которых больше не было никакой пустоты. Только она. — Ковер был турецкий, — прошептала она в его губы, прежде чем снова притянуть его к себе для поцелуя.

На этот раз он был другим — более глубоким, собственническим. Он целовал ее так, словно пытался запомнить на вкус, словно ставил клеймо. Его руки скользнули под его же пиджак, лежавший на ее плечах, прошлись по ее спине, по талии, сминая тонкую ткань платья.

Эбигейл почувствовала, как пальцы Киллиана наткнулись на застежку ее лифчика под платьем. Он на мгновение замер, словно опомнившись. Его руки дрогнули.

Он с трудом оторвался от ее рта, оставляя влажный след на губах. — Эбигейл, — его голос был хриплым, но в нем прорезалась сталь. — Посмотри на меня.

Она с трудом сфокусировала взгляд на его лице. — Мы сейчас сядем в эту машину, — он кивнул на «Ленд Ровер», его кадык дернулся. — И я отвезу тебя обратно в этот стеклянный склеп. Если мы сделаем это сейчас... если я позволю тебе сесть туда... я не остановлюсь. Я не хочу останавливаться. А твой дом — в Бристоле. И ты не заслуживаешь быть вторым номером в моей сломанной жизни.

Он тяжело выдохнул, убирая руки от ее спины и делая шаг назад, разрывая их контакт. Холодный воздух тут же ворвался между ними, заставляя Эбигейл поежиться.

— Я хочу тебя, — сказал он прямо, глядя ей в глаза без всякого стыда. — Так, как не хотел никого и никогда. Но я не буду брать тебя на парковке в Виклоу, как подросток. И я не буду брать тебя в доме, где спит моя жена.

Эбигейл стояла, прислонившись к капоту, ноги все еще дрожали. Она смотрела на него — на этого высокого, промокшего, безумно красивого мужчину, который только что целовал ее так, что плавились кости, и который сейчас отступал, потому что у него оставались остатки чести.

— Я не второй номер, Киллиан, — тихо, но твердо сказала она, выпрямляясь. — И я не в Бристоле. Я здесь.

Она протянула к нему руку, не касаясь, просто держа ладонь в воздухе между ними. — Поехали домой. Я просто хочу... я хочу выпить с тобой того паршивого чая из твоей керамической кружки. И чтобы ты снова смеялся над тем, как я роняю муку.

Киллиан смотрел на ее руку, потом на ее лицо. Его глаза потемнели еще сильнее, почти до черноты. Он не взял ее за руку. Он просто кивнул, обошел капот и открыл для нее пассажирскую дверь.

Салон «Ленд Ровера» пах мокрой собакой, старым пластиком и им. Эбигейл села, все еще чувствуя вкус его поцелуев на губах, жжение на спине от холодного металла и новую, звенящую пустоту в животе.

Лейла ждала их в пентхаусе. Но когда «Ленд Ровер» тронулся с места, разбрызгивая грязь, Эбигейл знала: стеклянный склеп больше не был пустым. В нем поселился сквозняк. И этот сквозняк звали Киллиан Мерфи.

Глава 4

Лейла ушла в пятницу, и ее уход больше не напоминал театральный выход. Это стало рутиной, механическим действием. Она просто взяла свою стеганую сумку от Bottega Veneta, бросила ключи на мрамор и сказала в пространство гостиной: «Не ждите». Двери лифта закрылись, и звук их гидравлического шипения прозвучал в пентхаусе как вздох облегчения.

День тянулся вязко. Эбигейл провела его в кабинете Киллиана, помогая ему разбирать старые театральные программки, которые он нашел в коробке на чердаке в Корке. Они пили чай. Тот самый, из керамических кружек. Он рассказывал ей о своем первом провале на сцене, когда он забыл текст и просто стоял, глядя в зал, пока режиссер не спустился со сцены и не утащил его за кулисы. Эбигейл смеялась до слез, и этот смех, казалось, вымывал из углов кабинета остатки Лейлиного сандала.

Но когда за окном сгустились сумерки, окрасив Дублин в цвет индиго, атмосфера изменилась. Смех затих. Разговоры о прошлом иссякли, потому что настоящее стало слишком плотным, чтобы его игнорировать.

Эбигейл сидела на подлокотнике его кресла. На ней не было ничего, кроме его старой, огромной футболки с логотипом дублинского театра «Аbbey» — выцветшей, мягкой от бесчисленных стирок, пахнущей его кожей и старой бумагой. Футболка доходила ей почти до середины бедер, скрывая ноги, но оставляя открытыми ключицы и тонкие руки. Она не носила белья. В этом не было кокетства или продуманного соблазнения — просто в его футболке было слишком уютно, чтобы добавлять к ней что-то еще.

Киллиан сидел в кресле, откинув голову на высокую спинку. Его глаза были закрыты, но он не спал. Эбигейл чувствовала, как вибрирует под ее бедром кожа кресла от его тяжелого, размеренного дыхания. Она смотрела на его лицо — на резкую линию челюсти, на то, как тени от зеленой лампы подчеркивают впадины под скулами. Он выглядел изможденным, но в этой усталости было что-то невероятно мужское, первобытное.

Она медленно, не издав ни звука, спустилась с подлокотника на ковер. Персидский ворс заглушил ее шаги.

Киллиан почувствовал движение. Его глаза открылись — темные, настороженные, мгновенно сфокусировавшиеся на ней. Он не произнес ни слова. Просто смотрел, как она встает перед ним.

Эбигейл протянула руки к подолу футболки. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был прикован к его губам. Она медленно, дюйм за дюймом, потянула мягкую ткань вверх. Футболка поползла по ее бедрам, по талии, обнажая бледную кожу в мягком свете зеленой лампы. Она подняла руки, стягивая ее через голову. Ткания скользнула по волосам, и Эбигейл осталась стоять перед ним обнаженной.

В пентхаусе было тепло, но кожа Эбигейл мгновенно покрылась мурашками. Она стояла в круге света, уязвимая, с бьющимся где-то в горле сердцем. Она не позировала. Она просто была. Ее грудь тяжело вздымалась от волнения, соски затвердели от прохлады и его взгляда.

Киллиан сидел абсолютно неподвижно. Его руки, лежавшие на подлокотниках, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на нее, и в его глазах не было похоти в ее вульгарном понимании. Там было благоговение. И голод. Дикий, неконтролируемый голод человека, который слишком долго смотрел на пластик и теперь впервые увидел живую плоть.

— Эбигейл, — его голос был хриплым, сорванным шепотом. — Что ты делаешь? — Я устала ждать шторма, — тихо ответила она. — Я хочу быть в твоей лодке, Киллиан. Даже если она разобьется о скалы.

Она сделала шаг вперед, перешагивая через скомканную футболку на полу, и встала между его раздвинутых колен.

Его руки взлетели мгновенно. Одна легла на ее обнаженное бедро — горячая, тяжелая, почти обжигающая. Большой палец дрогнул, касаясь нежной кожи внутренней стороны бедра, и Эбигейл тихо выдохнула. Вторая рука легла ей на талию, притягивая ее ближе, вжимая в себя.

Он уткнулся лицом ей в живот. Эбигейл запустила пальцы в его влажные от пота у корней волосы, чувствуя, как он вдыхает ее запах. Он целовал ее кожу — чуть выше пупка, в ложбинку между ребрами, — жадно, почти отчаянно, словно пытался напиться.

— Ты с ума меня сводишь, — пробормотал он в ее кожу. — Ты пахнешь дождем и честностью. Я схожу с ума.

Он поднялся с кресла одним резким, слитным движением. Его рост обрушился на нее. Киллиан оказался огромным, его тело, скрытое обычно водолазками и пиджаками, оказалось сплетением жестких мышц. Он возвышался над ней, прижимая к своему торсу, и Эбигейл почувствовала его возбуждение — твердое, требовательное, упирающееся ей в живот.

— Кабинет? — хрипло спросил он, его губы скользнули по ее шее, находя пульсирующую жилку. — Здесь? На ковре? — Где угодно, — выдохнула она, запрокидывая голову, открывая ему доступ к горлу. — Только не останавливайся.

Он издал низкий, гортанный звук, похожий на рычание. Его руки подхватили ее под ягодицы с пугающей легкостью. Эбигейл инстинктивно обхватила его торс ногами, скрещивая лодыжки у него за спиной. Холодный дуб столешницы вжался в ее лопатки, когда Киллиан прижал ее к своему рабочему столу, сметя рукой стопку бумаг и старую пишущую машинку.

Но он не положил ее.

Он удерживал ее на весу, между столом и своим телом, и смотрел ей в глаза. В полумраке его зрачки затопили почти всю радужку. — Посмотри на меня, — приказал он. — Эбигейл. Посмотри на меня.

Она открыла затуманенные глаза. — Я здесь, — прошептала она.

Он поцеловал ее. Это не был нежный поцелуй парковки в Виклоу. Это был поцелуй падения. Глубокий, влажный, хищный. Он пил ее дыхание, его язык хозяйничал у нее во рту, заявляя права.

Одной рукой он продолжал держать ее, прижимая к себе так, что она чувствовала каждый его вдох. Другой рукой он расстегнул джинсы. Звук молнии в абсолютной тишине кабинета прозвучал как выстрел.

Он не стал раздеваться полностью. Он просто освободил себя, грубо, нетерпеливо. Эбигейл почувствовала, как шелк его боксеров скользнул по ее внутренней поверхности бедер.

Киллиан вошел в нее одним резким, глубоким толчком.

Эбигейл вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, разрывая тонкую ткань его водолазки. Боль от растяжения смешалась с оглушительным, всепоглощающим ощущением наполненности. Он заполнил ее всю, до предела, до самой гортани.

Он замер, тяжело дыша ей в шею, утыкаясь лбом в ее плечо. — Боже... — выдохнул он. — Ты... ты такая тесная. Такая настоящая.

Эбигейл только кивнула, слезы навернулись на глаза от остроты момента. Она качнула бедрами, подаваясь ему навстречу, молчаливо прося продолжать.

И он начал двигаться.

Сначала медленно, выходя почти полностью и входя снова до упора, задавая глубокий, тягучий ритм. Стол под ними жалобно скрипел в такт его движениям. Бумаги, которые он смахнул, шуршали под ее спиной.

Но ритм быстро изменился. Кабинет наполнился влажными, хлюпающими звуками их соития, его тяжелым дыханием и ее тихими, задыхающимися стонами. Киллиан потерял свою знаменитую сдержанность. Он двигался жестко, глубоко, вбивая ее в столешницу. Его бедра с силой ударялись о ее, и каждый толчок посылал искры перед ее глазами.

— Смотри на меня, — хрипел он, приподнимая ее голову за подбородок. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты кончишь для меня.

Эбигейл смотрела в его темные, почти безумные глаза. В них не было Киллиана Мерфи. Был просто мужчина, который наконец-то взял то, что принадлежало ему по праву голода.

— Сильнее, — выдохнула она, и это слово сорвало последние тормоза.

Киллиан зарычал. Он перехватил ее поудобнее, его пальцы до боли впились в ее бедра, и начал вбиваться в нее короткими, частыми, яростными ударами. Стол ходил ходуном.

— Да... вот так... — рычал он ей в губы, пока они целовались грязно, не в такт, сталкиваясь зубами. — Моя... Ты моя, Эбигейл. Не его. Не этого мрамора. Моя.

Эбигейл чувствовала, как низ живота скручивает тугая, раскаленная спираль. Мир сузился до этого стола, до его рук на ее бедрах и этого ритма, который разрывал ее на части. Она закричала — громко, не сдерживаясь, впиваясь зубами ему в плечо, чтобы не оглушить весь пентхаус. Ее тело выгнулось дугой, сжимаясь вокруг него в сокрушительном спазме.

Крик Эбигейл толкнул его за край. Киллиан сделал еще несколько рваных, глубоких толчков и замер, прижавшись к ней всем телом. Он выдохнул ее имя — длинное, хриплое, почти болезненное — и Эбигейл почувствовала, как он пульсирует внутри нее, изливаясь горячими, мощными толчками.

Они замерли.

В кабинете пахло сексом, старой бумагой и озоном. За панорамным окном сиял огнями ночной Дублин, абсолютно равнодушный к тому, что только что произошло на дубовом столе Киллиана Мерфи.

Он все еще удерживал ее на весу, хотя его ноги дрожали от напряжения. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, и Эбигейл почувствовала, как его губы дрогнули. Он целовал ее кожу, и она поняла — он плачет. Тихо, беззвучно, сотрясаясь всем своим большим телом.

— Прости, — прошептал он в ее шею, и слова были мокрыми от слез. — Прости, что я такой грубый. Я не мог... я больше не мог дышать без тебя.

Эбигейл, все еще дрожа, ослабила хватку на его плечах и нежно провела ладонью по его влажным волосам. — Тише, — прошептала она. — Все хорошо. Я здесь.

Он медленно, бережно опустил ее на стол, но не вышел из нее, оставаясь внутри, соединяя их. Он положил ее голову на стопку старых сценариев и лег сверху, накрывая их обоих своим весом, как тяжелым, теплым одеялом.

— Она сегодня не придет, — сказал он в темноту над ее головой. — Я знаю. У нее афтепати. — Я знаю, — ответила Эбигейл, перебирая пальцами его волосы.

Он поднял голову, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была такая бездна нежности, что у Эбигейл снова перехватило дыхание.

— Добро пожаловать в мою жизнь, Эбигейл, — тихо сказал он. — Она грязная, она сломанная, и она пахнет не сандалом. Она пахнет вот этим.

И он поцеловал ее — медленно, глубоко, собственнически, прямо там, на дубовом столе, среди рассыпанных бумаг, пока за окном начинался новый дождь.

Лейла перестала быть хозяйкой пентхауса. Она стала его призраком.

Ее присутствие теперь ощущалось лишь в вещах: в тяжелом аромате Chanel No. 5, который Эбигейл каждое утро открывала окна, чтобы выветрить; в брошенном на бархатный диван платье цвета расплавленного золота; в пустых бокалах из-под шампанского, которые Киллиан молча сгребал в ведро, когда они оставались одни. Сама Лейла превратилась в транзитного пассажира. Она появлялась лишь для того, чтобы бросить ключи на оникс, сказать «Не жди» и исчезнуть в лифте, который уносил ее в мир вспышек фотокамер, чужих рук и синтетического веселья.

Для Эбигейл и Киллиана пентхаус сузился до двух комнат — кабинета с дубовыми стеллажами и огромной хозяйской спальни с кроватью из черного дерева. Гостиная, мраморная и холодная, стала ничьей землей, которую они обходили стороной.

Их вечера больше не начинались с разговоров. Слова закончились в ту ночь на дубовом столе. Теперь, как только щелкал замок входной двери, возвещая об уходе Лейлы, воздух в пентхаусе менял плотность. Он становился густым, наэлектризованным, пахнущим озоном перед грозой.

Они находили друг друга инстинктивно, как два магнита. Это больше не было медленным танцем ухаживаний. Это была первобытная, острая потребность соприкоснуться кожей, чтобы доказать друг другу, что они все еще реальны в этом мире стекла и пластика.

**На полу.**

Чаще всего это случалось в кабинете.

Однажды вечером, когда дождь снаружи хлестал по панорамным окнам, Эбигейл сидела на ковре, пытаясь разобрать почерк Джона Миллингтона Синга на пожелтевшей рукописи. Она была в одной его рубашке, застегнутой лишь на одну пуговицу.

Киллиан вышел из душа. Он не стал надевать халат. Капли воды стекали по его рельефной груди, по плоскому животу, исчезая за поясом низко сидящего полотенца. Он остановился в дверях, и Эбигейл подняла глаза.

Она не успела ничего сказать. Он просто шагнул к ней, опустился на колени, и его руки — властные, горячие — легли на ее колени, раздвигая их. Он не произнес ни слова. Его губы нашли ее рот в жестком, почти болезненном поцелуе. Он пил ее дыхание, его язык требовал немедленного ответа.

Эбигейл выронила рукопись. Бумага рассыпалась по ковру. Она вцепилась в его мокрые плечи, чувствуя под пальцами стальные мышцы.

Он подхватил ее под бедра, заставляя откинуться назад, прямо на мягкий персидский ворс. Его колено вклинилось между ее ног. Полотенце соскользнуло на пол бесшумно.

Он вошел в нее там же, на полу, между рассыпанными страницами ирландской классики. Без прелюдий, без подготовки — просто одним глубоким, заполняющим движением, от которого у Эбигейл перехватило дух. Он брал ее жестко, опираясь на руки по обе стороны от ее головы, вбивая ее в ковер. Его бедра с силой ударялись о ее, ритмично, безжалостно.

Эбигейл смотрела в потолок, где в полумраке плясали тени от камина, и ее ногти оставляли красные полосы на его спине. Кабинет наполнился влажными, хлюпающими звуками их соития, его тяжелым, рваным дыханием и тихим, животным рычанием, которое рвалось из его груди. Он кончил глубоко внутри нее, содрогнувшись всем телом, и рухнул на нее сверху, придавив своим весом к ковру, усеянному буквами.

**На столе.**

Кухня стала алтарем их утренней нежности, но кухонный остров из черного кварца служил и другой цели.

Это случилось в три часа ночи. Эбигейл не могла уснуть. Она спустилась вниз, чтобы выпить воды, и нашла его там. Киллиан сидел на барном стуле, одетый только в низко спущенные джинсы, и смотрел в темноту за окном. От него пахло виски и бессонницей.

Она подошла сзади и просто положила подбородок ему на плечо.

Он не обернулся. Его рука легла поверх ее ладони, сжимающей его колено. — Я думаю о ней, — тихо сказал он. — О том, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как на неудачную инвестицию. — Она не видит тебя, — прошептала Эбигейл ему в ухо.

Это стало спусковым крючком.

Киллиан резко обернулся, схватил ее за талию и дернул на себя. Стул с грохотом отъехал назад. Он усадил ее на край кварцевого острова прямо так, в его джинсах и ее тонкой хлопковой ночнушке.

Его пальцы были повсюду. Он задрал подол ее сорочки, грубо, не заботясь о ткани. Его рот накрыл ее грудь, он втянул сосок в рот, посасывая и слегка прикусывая, пока Эбигейл не выгнулась дугой, вцепившись в его волосы.

— Я хочу видеть тебя, — прохрипел он, расстегивая джинсы. — Здесь. На моем столе. На том самом месте, где мы ели бекон.

Он вошел в нее без предупреждения, заставив ее вскрикнуть и вжаться лопатками в холодный, гладкий кварц. Холод камня обжигал ее спину, контрастируя с обжигающим жаром его тела внутри.

Он брал ее стоя, между ее раздвинутых ног, опираясь руками о столешницу по обе стороны от ее бедер. Кварц под ее лопатками скользил, и каждый его толчок заставлял ее скользить по гладкой поверхности вперед. Ему приходилось удерживать ее, вжимая в стол, чтобы она не упала.

Это был секс на грани потери контроля. Секс как способ выжечь клеймо. Эбигейл кричала в голос, не сдерживаясь, ее стоны отражались от стальных фасадов кухни. Киллиан двигался с яростью человека, который мстит миру за украденное у него время. Когда он кончил, закинув ее ноги себе на талию и вбиваясь до самого основания, его крик был похож на крик боли.

Он остался внутри нее, тяжело дыша, упираясь лбом в ее плечо. Холодный кварц столешницы приятно остужал их разгоряченные тела. — Я люблю тебя, — сказал он в тишину кухни. Это прозвучало не как признание, а как констатация факта, такой же неизбежной, как восход солнца. — Я люблю тебя больше, чем ненавижу этот дом.

**На кровати.**

Их спальня была другой.

Если кабинет был местом первобытной страсти, а кухня — местом дерзкого бунта, то огромная кровать с балдахином из черного дерева была местом их капитуляции.

Лейла никогда не спала там. Она лишь падала на нее на рассвете, мертвая от усталости, чтобы Киллиан мог стащить с нее туфли. Постельное белье из черного египетского хлопка пахло только им — его парфюмом, его телом, его бессонницей.

Здесь все было иначе. Медленнее. Бесконечнее.

Однажды ночью Киллиан принес ее сюда на руках из кабинета, где они снова пытались смотреть кино, но сдались на десятой минуте.

Он не бросал ее на кровать. Он опустил ее бережно, как хрупкую вазу. Сам лег рядом, опираясь на локоть, и просто смотрел.

В спальне не было верхнего света. Только луна, пробивающаяся сквозь тяжелые шторы, и тлеющие угли в камине. Его лицо было в тени, но Эбигейл видела его глаза. В них не было голода. Была только бесконечная, обволакивающая нежность.

— Можно? — спросил он, проводя кончиками пальцев по ее ключице.

Эбигейл лишь кивнула, хотя он и не ждал разрешения.

Его руки начали путешествие. Они не спешили. Они изучали ее. Он целовал впадинку у основания ее шеи, спускаясь к груди, обводя языком ореолу соска. Его руки гладили ее бока, бедра, впивались в ягодицы, прижимая ее к себе, чтобы она чувствовала, как он твердеет, прижимаясь к ее животу.

Он целовал ее везде. Он целовал ее запястья, сгиб локтя, нежную кожу под коленями. Он заставил ее лечь на живот, и его губы проложили горячую дорожку вдоль ее позвоночника, спускаясь ниже, пока Эбигейл не начала извиваться, вжимаясь лицом в подушку, чтобы заглушить стоны.

Он вошел в нее сзади, медленно, дюйм за дюймом, давая ей привыкнуть к его размеру, заполняя ее так глубоко, что у нее перед глазами потемнело.

На этой кровати не было боли. Было только слияние. Он двигался в ней размеренно, глубоко, в ритме, который уносил сознание. Его руки лежали на ее бедрах, направляя ее, его грудь прижималась к ее спине, и он шептал ей в ухо на смеси английского и ирландского — грязные, низкие слова, от которых ее мышцы сжимались вокруг него еще сильнее.

— Ты моя, — хрипел он, ускоряя темп, и кровать под ними начала ритмично, глухо стучать о стену. — Только моя. Скажи это. — Твоя, — задыхаясь, выстанывала Эбигейл, впиваясь пальцами в его руки, лежащие на ее талии. — Только твоя, Киллиан.

Их оргазм накрыл их одновременно — мощная, сокрушительная волна, которая вымела из головы Эбигейл все мысли о Лейле, о мраморе, о реальности. Осталось только его имя на ее губах и ощущение его пульсации глубоко внутри.

Они лежали в темноте, сплетенные, мокрые от пота. Киллиан тяжело дышал ей в затылок, его рука лежала на ее животе, удерживая ее.

Эбигейл знала, что это не может длиться вечно. Что рано или поздно стеклянный пузырь лопнет. Но сейчас, в этой огромной кровати, слушая, как выравнивается его дыхание, она чувствовала абсолютный, первобытный покой.

Лейла могла владеть именем Киллиана Мерфи. Но Эбигейл владела его дыханием. И этой ночью, и всеми ночами, которые последуют за ней, пока их тайна не станет явью.

Лейла ушла в первый вторник ноября.

Это не было похоже на ее обычные отлучки. Не было шелеста шелка, не было запаха Chanel No. 5, не было брошенного на диван платья. Был только сухой, официальный звук бумаги, положенной на ониксовый столик в гостиной.

Киллиан нашел этот конверт, когда вернулся со съемок. Он был из плотной фактурной бумаги кремового цвета, без маркировки. Внутри лежали бумаги на гербовой печати лондонской адвокатской конторы.

Эбигейл стояла у кухонного острова и молча наблюдала, как он читает. Она видела, как его пальцы, держащие листы, сначала побелели от напряжения, а потом начали мелко дрожать. Он прочитал документ дважды. Затем медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, поднял голову. Его лицо было абсолютно, пугающе спокойным. Это было лицо человека, у которого внутри выжгли все нервные окончания.

— Она нашла нефтяного барона из Техаса, — ровным голосом произнес Киллиан. Его ирландский акцент, обычно едва уловимый, сейчас стал резче, грубее, царапая слух. — В Дубае. На аукционе скаковых лошадей. Она прислала это курьером. Чтобы не видеть моего лица.

Эбигейл подошла к нему. Она не пыталась обнять его. Она знала, что сейчас он сделан из стекла — одно неверное касание, и он рассыплется в пыль. Она просто встала рядом, плечом к плечу, и посмотрела на бумаги.

Требование о расторжении брака. Раздел имущества.

Лейла не просила ничего сверхъестественного. Она не претендовала на его старые гонорары или интеллектуальную собственность. Но она хотела пентхаус. Она хотела коллекцию часов. Она хотела ту сумму, которая была прописана в их брачном контракте как «отступные за каждый год совместной жизни», помноженную на пять лет.

— Она дает мне неделю, чтобы я вывез свои вещи, — Киллиан усмехнулся, и в этой усмешке было столько застарелой боли, что у Эбигейл сжалось сердце. — Мои вещи. Как будто книги и старый «Ленд Ровер» — это все, что у меня было. Она оставляет себе этот склеп. И свое новое имя. Баронесса.

Он швырнул бумаги на стол. Они скользнули по кварцу и рассыпались веером.

— Я не буду с ней судиться, — сказал он, глядя в панорамное окно на серый Дублин. — Пусть забирает камни. Пусть забирает бетон. Я не буду пачкать свое имя в судах, доказывая, кто из нас более алчный. Я просто ухожу.

Эбигейл положила свою ладонь поверх его руки, лежащей на столе. Его кожа была ледяной. — Ты не один, — тихо сказала она. — Ты никогда больше не будешь один.

Он не ответил. Он просто накрыл ее ладонь своей, прижимая к холодному камню, и закрыл глаза.

***

Неделя в пентхаусе превратилась в тихий, тягучий траур.

Лейла не появлялась. Она прислала адвокатов. Двух безликих мужчин в серых костюмах, которые методично обходили комнаты, составляя опись имущества, пока Киллиан сидел в кабинете, пил виски прямо из горла и молчал.

Эбигейл стала его щитом.

Она взяла на себя общение с юристами. Она говорила с ними тихим, но не терпящим возражений голосом, добиваясь того, чтобы Киллиану оставили его личные вещи, его архив, его старый «Ленд Ровер» и право забрать ту самую дубовую дверь из кабинета.

— Вы не можете забрать дверь, мэм, это встроенная конструкция, — бубнил один из адвокатов, поправляя очки. — Эта дверь помнит его в двадцать лет, когда он еще не был вашим «активом», — отрезала Эбигейл. — Она поедет с нами. Если вам нужен мрамор, забирайте мрамор. Но дерево останется его.

Она готовила. Она заставляла его есть. Это была битва. Киллиан, всегда обладавший звериным аппетитом, теперь смотрел на еду с отвращением. Эбигейл жарила ему тот самый бекон, приносила в кабинет на простой тарелке и сидела рядом, пока он, давясь, заставлял себя проглотить несколько кусков. — Я чувствую себя куском дерьма, Эбби, — говорил он, глядя в стену. — Меня обменяли на нефть. С небольшой доплатой в виде титула. Я даже не злюсь. Мне просто... пусто. — Ты не кусок дерьма, — отвечала она, забирая у него тарелку. — Ты человек, которого использовали. Это разные вещи. Доедай.

Она спала с ним в огромной пустой кровати. Теперь, когда Лейла исчезла физически, ее призрак стал еще сильнее. Эбигейл чувствовала запах ее духов в подушках. Она видела очертания ее тела на черном шелке простыней.

Первые ночи Киллиан просто лежал, отвернувшись к стене, и его плечи мелко дрожали от беззвучных рыданий. Эбигейл не прикасалась к нему. Она просто лежала рядом, согревая пространство своим теплом.

Но однажды ночью он сам потянулся к ней.

Это не было сексом. Это была отчаянная попытка заземлиться. Он вжался в нее сзади, обхватив руками, как спасательным кругом, и просто дышал ей в затылок, пока сон не сморил их обоих. Эбигейл чувствовала его эрекцию, прижатую к ее ягодицам, но он не двигался. Ему не нужно было тело. Ему нужно было доказательство того, что он все еще мужчина, способный чувствовать тепло, а не только холод мрамора.

***

День переезда был серым и сырым.

Дождь лил стеной, смывая с Дублина всю его глянцевую позолоту.

Адвокаты Лейлы уже ждали внизу. В пентхаусе стояли открытые картонные коробки — жалкое, убогое зрелище на фоне оникса и малахита.

Киллиан бродил по квартире, как призрак. Он остановился у малахитового столика. Провел пальцем по едва заметному кольцу — следу от мокрой кружки Эбигейл, который она оставила там в их первый вечер. — Она бы вызвала экзорциста, увидев это, — тихо сказал он. — Я вызову, если понадобится, — ответила Эбигейл, заклеивая скотчем очередную коробку с его книгами.

Он подошел к ней сзади, пока она сидела на корточках перед коробкой, и положил руки ей на плечи. — Тебе не место в этом фарсе, Эбигейл, — его голос был хриплым. — Я сейчас выйду отсюда нищим. У меня даже не будет крыши над головой. Мой дом — это теперь просто склад дорогой мебели. Я не могу тебя просить ехать со мной в никуда.

Эбигейл выпрямилась и повернулась к нему. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на себя. Его глаза были красными, веки — опухшими. — Заткнись, Киллиан, — сказала она мягко, но властно. — Я не «еду с тобой». Я иду домой. А мой дом — там, где ты. И если этим «никуда» окажется съемная однушка в Корке с протекающим потолком, я буду счастливее, чем была в этом мавзолее. Закрывай коробки.

Он поцеловал ее. Это был короткий, соленый от дождя и слез поцелуй.

Они спустились на лифте. Молча. Киллиан нес одну-единственную сумку с вещами первой необходимости и тяжелый деревянный ящик с его наградами, который он отказался доверить грузчикам. Эбигейл несла его архив — коробку со старыми сценариями и письмами.

Когда двери лифта открылись в паркинге, их ждал не «Роллс-Ройс». Там стоял старый, пыльный, исцарапанный «Ленд Ровер». Тот самый.

Киллиан швырнул сумку в багажник. — Прощай, тюрьма, — сказал он, пнув колесо машины.

Они сели внутрь. Киллиан за руль, Эбигейл — на пассажирское. Пахло мокрой собакой, дизелем и свободой.

Он не поехал в отель.

Он выехал из центра, пересек Лиффи и погнал на юг, прочь от стеклянных башен. Дождь хлестал по стеклам, дворники работали с натужным скрипом. Киллиан вцепился в руль так, что побелели костяшки.

— Куда мы? — спросила Эбигейл, когда они миновали кольцевую дорогу. — Домой, — бросил он, не отрывая взгляда от дороги. — В Корк. В настоящий дом. Там сейчас живет мой брат. Он пустит нас на диван. И там есть паб, где наливают лучший в мире «Гиннесс», и хозяину плевать, сколько у тебя «Оскаров». Ему важно, вовремя ли ты платишь за пинту.

Эбигейл смотрела на его профиль, освещенный приборной панелью. На его сжатые челюсти, на то, как дергается жилка на виске. Он был разбит. Раздавлен. Но впервые за все время, что она его знала, в его осанке не было тяжести. Он сбросил с плеч вес мраморного пентхауса.

Они ехали на восток, навстречу рассвету. «Ленд Ровер» трясло на неровностях, в салоне пахло сыростью, а радио ловило только шипение. Но Эбигейл положила голову на плечо Киллиана, и его рука тут же накрыла ее ладонь, сжав с такой силой, словно он боялся, что она исчезнет.

Лейла получила свой титул, свои деньги и свой пентхаус.

Киллиан потерял всё, что, как он думал, составляло его жизнь.

Но, глядя на серую ленту дороги, разрезающую мокрые зеленые холмы Ирландии, Эбигейл знала: Лейла проиграла. Потому что она получила пустоту в золотой оправе. А Киллиан, сидя за рулем старой машины под дождем, впервые за много лет получил шанс снова стать живым. И рядом с ним была она — простая девушка, которая видела счастье в том, чтобы пить теплый кофе из бумажного стаканчика, пока за окном шумит настоящий, не прирученный океан.

Корк встретил их неоновыми вывесками пабов и запахом Атлантики, который не могли перебить даже выхлопные газы. Это был запах соли, водорослей и свободы — резкий, честный, лишенный парфюмерной стерильности дублинского пентхауса.

Квартира, которую они нашли на окраине города, в викторианском доме с видом на реку Ли, пахла свежей краской, старым деревом и надеждой. Это не было временное убежище. Это был их первый совместный выбор.

Никакого мрамора. Никакого оникса.

Полы были из широких дубовых досок, натертых воском до мягкого матового блеска. Стены — глубокого, сложного оттенка синего, цвета грозового моря перед рассветом. Кухня была маленькой, но невероятно уютной, с открытыми деревянными полками, на которых стояла простая белая посуда, и массивным столом из цельного вяза, уже покрытым мелкими царапинами — следами чужой, давно забытой жизни.

Но сердцем квартиры был камин. Настоящий, викторианский, с чугунной топкой и выложенным темно-зеленой плиткой порталом. Предыдущие жильцы оставили там вязанку березовых дров, и теперь они лежали в старой бельевой корзине у очага, пахнущие дегтем и зимой.

Первый день они провели в молчании, разбирая машину. Старый «Ленд Ровер» выплюнул в прихожую их новую жизнь: три картонные коробки с книгами, ящик с наградами Киллиана, который он теперь называл «набором для битья стекол», потертый кожаный чемодан Эбигейл и ту самую дубовую дверь из кабинета, которую Киллиан настоял забрать. Она пока стояла прислоненной к стене в спальне, как памятник их прошлому.

Эбигейл взяла на себя кухню.

Она распаковывала коробки, и этот простой, заземляющий процесс успокаивал ее лучше любых слов. Она расставляла чашки, раскладывала столовые приборы в старый деревянный лоток. Ее движения были плавными, уверенными. Она не просто раскладывала вещи — она расставляла границы их нового мира. Здесь будет пахнуть едой. Здесь будет тепло.

Киллиан занимался гостиной.

Он двигался по комнате с неожиданной для его роста грацией, собирая книжные стеллажи из ИКЕА, которые они купили по дороге. Знаменитый актер, чье лицо знала половина планеты, стоял на коленях на полу с шестигранным ключом в зубах и затягивал болты.

Эбигейл остановилась в дверях, вытирая руки о полотенце, и просто смотрела. На нем была старая фланелевая рубашка, закатанные рукава открывали предплечья, покрытые темными волосками. Он сосредоточенно хмурился, примеряя полку.

— Если ты будешь так на меня смотреть, я промахнусь мимо отверстия, — не отрываясь от работы, сказал он. — И этот стеллаж рухнет, погребя под собой наше хрупкое семейное счастье и мою единственную копию сценария «Пикника на Хенгвилле».

— Я страхую, — улыбнулась Эбигейл, подходя ближе. — Твое семейное счастье в безопасности. Дай сюда.

Она отобрала у него ключ. Ее пальцы коснулись его пальцев. Киллиан поднял на нее глаза, и в них мелькнуло удивление — он все еще не мог привыкнуть к тому, что она здесь, что она настоящая, что она разбирает его носки в ящике комода в Корке.

— Ты не обязана строить этот скворечник вместе со мной, — тихо сказал он, когда она ловко защелкнула последнюю полку. — Я могу платить профессионалам. Я все еще могу платить, Эбби. Я не нищий. — Я знаю, — она поцеловала его в щеку, пахнущую древесной стружкой и его собственным потом. — Но профессионалы не будут потом сидеть на этом стеллаже, пить дешевое вино и смеяться над тем, как мы чуть не развелись из-за шестигранного ключа. Снимай рубашку. От тебя пахнет лесопилкой, я хочу это смыть.

К вечеру квартира начала обретать форму. Книги заняли свое место на полках. Дубовая дверь из Дублина наконец-то нашла свое место — Киллиан прислонил ее к стене в спальне, сказав, что однажды повесит ее как изголовье кровати, «когда у меня снова вырастут руки из нужного места».

Они заказали индийскую еду — острую, жирную, пахнущую карри и жареным луком. Ели прямо из картонных коробок, сидя на полу посреди гостиной, потому что стол еще не привезли.

— Это самая вкусная курица тикка в моей жизни, — пробормотал Киллиан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — И это самая уродливая квартира. — Это самая красивая квартира, — возразила Эбигейл, забирая у него коробку с нааном. — В ней нет ни одного острого угла, о который можно порезать душу.

Когда стемнело окончательно, включился тот самый уличный фонарь за окном, залив спальню и гостиную мягким, медовым светом.

Киллиан поднялся, разминая затекшие от сборки мебели ноги. Он принес из спальни корзину с березовыми дровами.

Эбигейл стояла у камина, глядя на пустую топку.

— Я не разводила огонь с тех пор, как мне было двенадцать, на даче у бабушки, — призналась она. — Позволь профессионалу, — усмехнулся он.

Он действовал методично, как человек, привыкший к ритуалам. Сначала скомканная газета, потом щепа, затем тонкие поленья, и только сверху — толстые, тяжелые чурбаки березы. Он щелкнул пьезозажигалкой. Газета занялась с тихим треском. Пламя лизнуло дерево, и по дымоходу потянуло сладковатым дымом.

Они открыли бутылку красного вина — простого, чилийского, купленного в ближайшем супермаркете за копейки. Киллиан разлил его в два тяжелых стеклянных стакана. Никакого хрусталя.

Он сел в старое, глубокое кожаное кресло, которое они поставили прямо у огня. Кресло жалобно скрипнуло под его весом.

Эбигейл подошла к нему. Она не стала садиться на пол или на подлокотник. Она просто остановилась перед ним, глядя сверху вниз.

— Иди сюда, — сказал он, и его голос в полумраке комнаты прозвучал низко и обволакивающе.

Она улыбнулась — той самой, теплой, открытой улыбкой, от которой у него с самого первого дня в Дублине подгибались колени — и шагнула к нему.

Киллиан обхватил ее за талию и потянул на себя. Эбигейл переступила через его ноги и опустилась к нему на колени, оседлав их. Она была в его огромной серой толстовке, пахнущей стиральным порошком, и больше ни в чем. Под толстовкой — только ее теплая кожа.

Она устроилась поудобнее, обхватив его торс ногами. Ее ладони легли ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью футболки ровное, глубокое биение его сердца.

Киллиан обнял ее. Его руки легли на ее спину, одна — между лопаток, прижимая ее к себе, вторая — на поясницу, фиксируя ее на своих коленях. Он зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее кожи, смешанный с ароматом березового дыма.

— Я думал, что в Дублине у меня был дом, — глухо сказал он в ее ключицу. — А у меня был просто дорогой склад для хранения моих неврозов. — Теперь у тебя есть дом, — прошептала Эбигейл, перебирая пальцами его волосы на затылке. — Он пахнет дымом и дешевым вином. И в нем нет ни одной вазы, которая стоила бы больше моей почки. — В нем есть ты, — он поднял голову. В отблесках камина его глаза казались не черными, а цвета расплавленного янтаря. — Это единственное вложение, которое я сделал в своей жизни и которое не обесценилось.

Эбигейл наклонилась и поцеловала его. Это был медленный, глубокий поцелуй, в котором не было голодной страсти тех ночей в пентхаусе. В нем было тепло очага. В нем было обещание.

Они сидели так долго.

Вино в стаканах на маленьком столике у кресла медленно нагревалось до комнатной температуры. Дрова в камине прогорели, превратившись в россыпь рубиновых углей, которые давали больше жара, чем света. Квартира наполнилась уютным, сонным теплом.

Киллиан начал покачиваться. Не в ритме страсти, а в медленном, убаюкивающем ритме колыбельной. Эбигейл положила голову ему на плечо, слушая, как стучит его сердце — теперь ровно, спокойно, без надрыва.

— Я люблю тебя, — сонно пробормотала она в его шею. — Я знаю, — ответил он, крепче сжимая объятия. — Спи, реставратор. Я подержу тебя. Всю ночь.

За окном шумел осенний Корк. Где-то вдалеке лаяла собака, и кричали чайки. Но внутри маленькой квартиры с дубовым полом и старым креслом было абсолютно тихо. Впервые за много лет Киллиан Мерфи был в безопасности. Он был дома.

Глава 5

Утро в Корке пахло иначе, чем в Дублине. Там утро пахло озоном, выхлопными газами и холодным мрамором. Здесь оно пахло старым деревом, остывающим камнем камина и жареным беконом.

Эбигейл проснулась первой. Киллиан все еще спал в кресле, откинув голову на высокую спинку. Его дыхание было глубоким и ровным, лишенным той тревожной чуткости, которая преследовала его в пентхаусе. За ночь он, видимо, замерз, потому что на плечи он накинул тот самый твидовый пиджак из Дублина, который теперь служил им пледом. Эбигейл не стала его будить. Она осторожно высвободилась из его ослабевших объятий, подоткнула пиджак ему под ноги и на цыпочках прошла в кухню.

Кухня была крошечной. Эбигейл обожала ее за эту крошечность. Здесь нельзя было сделать шаг, не задев что-нибудь локтем. Старые медные сковородки висели на рейлингах, на подоконнике в терракотовом горшке рос чахлый базилик, который она купила вчера в лавке на углу.

Она двигалась по кухне в одной его футболке, которая доходила ей до середины бедер. Футболка все еще хранила на вороте слабый запах его одеколона и кожи. Эбигейл поставила на плиту чугунную сковороду. Масло зашипело, и по квартире поплыл густой, сытный аромат, который был абсолютным антитезисом диете Лейлы.

Она разбила яйца, бросила на соседнюю конфорку бекон. Кофе — простой, в гейзерной кофеварке, которую она привезла из Бристоля, — уже начал булькать, наполняя воздух горьковатым, бодрящим духом.

Эбигейл заварила чай для себя. Она открыла старый навесной шкафчик в поисках кружки и замерла.

На полке, среди простых белых чашек, лежал журнал. Глянцевый, тяжелый, пахнущий свежей типографской краской. Он явно не принадлежал этой квартире. Кто-то принес его вчера. Кто-то оставил на кухонном столе, забыв убрать.

Эбигейл знала, чьи это вещи. Киллиан разбирал свою сумку с бумагами поздно вечером, сидя за их новым столом из вяза. Видимо, журнал выпал оттуда.

Она взяла его в руки.

Это был свежий выпуск «Hello!» или чего-то столь же глянцевого и безжалостного. На обложке, под кричащим заголовком «НЕФТЬ, ТИТУЛ И ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ: САМАЯ ГРОМКАЯ СВАДЬБА СЕЗОНА», была Лейла.

Эбигейл почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось, но это была не ревность. Это было холодное, почти клиническое удивление.

Лейла была ослепительна. На ней было платье от кутюр, похожее на облако из серебряной парчи, усыпанное бриллиантами, которые, вероятно, стоили как весь этот дом в Корке. Ее волосы были уложены в сложную, идеальную прическу. На лице — та самая улыбка, отточенная годами позирования перед камерами. Она выглядела как сказочная принцесса, наконец-то нашедшая свой рай.

Рядом с ней стоял он. Техасский барон. Мужчина лет пятидесяти с лицом цвета старой кожи, жестким взглядом и улыбкой, которая выглядела так, словно он вот-вот подпишет контракт на продажу вашей души. Его рука властно лежала на талии Лейлы, и даже сквозь глянцевую бумагу Эбигейл чувствовала, что это хватка собственника. Лейла не просто сменила мужа. Она сменила проект. Теперь она была женой «Нефти».

Подпись под фото гласила: *«Леди Киллиан Мерфи, теперь официально Баронесса Вандербильт, признается, что встретила свою судьбу в пустыне Руб-эль-Хали. "Киллиан был прекрасной главой, но это целый роман", — улыбается новобрачная».*

Эбигейл горько усмехнулась. «Прекрасная глава». Какая изящная формулировка для человека, которого только что обменяли на баррель нефти и дворянский герб.

Она положила журнал на стол обложкой вниз, но образ Лейлы-царицы уже отпечатался на сетчатке.

— Если ты будешь так пристально смотреть на бекон, он превратится в уголь, — раздался за ее спиной хриплый со сна голос.

Эбигейл вздрогнула, обернулась. Киллиан стоял в дверях кухни. Он пригладил всклокоченные волосы, потирая сонные глаза. На нем были только старые джинсы, низко сидящие на бедрах. Он выглядел помятым, домашним и абсолютно, неприлично настоящим.

— Доброе утро, — Эбигейл выдавила улыбку, поворачиваясь к плите, чтобы снять бекон. — Я решила, что если мы начинаем новую жизнь, то начинать ее с овсянки — это предательство.

Он подошел ближе, обнял ее со спины, утыкаясь носом в изгиб шеи. Поцеловал соленую от пота ложбинку над ключицей. — Ты права, — пробормотал он. — Предательство — это начинать день без холестерина. Божественно пахнет.

Его руки лежали на ее талии поверх толстовки. Он был теплым, тяжелым и надежным. Эбигейл накрыла его ладони своими, пытаясь впитать это ощущение реальности, чтобы вытеснить глянцевый призрак Лейлы из головы.

Киллиан зевнул и открыл глаза. Его взгляд случайно упал на стол.

На столешнице, прямо рядом с его чашкой для кофе, лежал журнал. Лицом вверх.

Эбигейл замерла. Она видела, как напряглась спина Киллиана. Как его руки на ее талии на мгновение стали каменными. Как он перестал дышать.

Он смотрел на обложку.

Эбигейл видела его отражение в темном стекле дверцы шкафчика. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул не выдал боли. Но он словно постарел на десять лет за одну секунду. В уголках его глаз и губ залегли тени, которых не было минуту назад.

Он медленно, почти механически отпустил Эбигейл. Сделал шаг к столу.

Он не взял журнал в руки. Он просто стоял и смотрел на фотографию своей бывшей жены, целующейся с нефтяным магнатом на фоне пальм.

— «Прекрасная глава», — тихо, без всякого выражения повторил он слова из подписи.

Эбигейл выключила плиту. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим тиканьем часов на стене и шипением остывающего бекона на сковороде. Воздух снова стал густым, но теперь это была не уютная плотность утра, а тяжелый свинец невысказанной боли.

Киллиан протянул руку. Его пальцы — длинные, с выступающими суставами — медленно, словно преодолевая сопротивление воды, потянулись к журналу. Он взял его. Глянцевая бумага зашуршала в абсолютной тишине.

Он не смотрел на Лейлу. Его взгляд был прикован к ее новому мужу. Он смотрел на руки техасца на талии своей бывшей жены.

— Роман, значит, — его голос был низким, с тем опасным рокотом, который Эбигейл слышала в нем лишь дважды: когда он играл безумца и когда злился по-настоящему. — Целый роман. А я, значит, был... сноской. Или опечаткой.

Эбигейл подошла к нему вплотную. Она не пыталась забрать журнал. Она встала рядом, плечом к его плечу, и тоже посмотрела на фотографию.

— Она выглядит счастливой, — ровно сказала Эбигейл. — В своей стихии. Бриллианты, пустыня, титул. Она получила то, что хотела. Статус.

Киллиан издал короткий, лающий звук, похожий на смешок, но в нем не было ни капли веселья. — Она получила декорации, Эбби. Она всегда получала только декорации. Смотри на ее глаза. Они стеклянные. Она позирует для своего же музея.

Он перевернул страницу. Там была разворотная статья. Фотографии с приема: Лейла в другом платье, Лейла на яхте, Лейла пожимает руку какому-то шейху.

Киллиан листал их быстро, с каким-то мрачным, болезненным интересом. Словно смотрел кадры из фильма, в котором он когда-то играл главную роль, но который теперь ненавидит всем сердцем.

— «Леди Киллиан», — прочитал он заголовок одной из колонок. — Ей так нравилось это имя. Пока оно не начало мешать ей получать приглашения в закрытые клубы Техаса. «Леди Вандербильт» звучит лучше для ушей тех, кто считает деньги в баррелях.

Он швырнул журнал на стол. Тот проскользил по кварцу и замер, открытый на странице с рекламой швейцарских часов.

Киллиан развернулся и обеими руками оперся о столешницу, тяжело дыша. Он смотрел в стену, но видел явно не обои в цветочек.

Эбигейл стояла рядом, не касаясь его. Она давала ему пространство, чтобы переварить этот удар. Она знала, что сейчас в нем борются два человека: тот, кого публично унизили, и тот, кто наконец-то свободен.

— Мне жаль, — тихо сказала она. — Не потому, что она ушла. А потому, что она сделала это так... публично. Словно выставила тебя на аукцион и показала чек.

Киллиан медленно повернул голову. Его темные глаза встретились с ее. В них плескалась такая смесь ярости, горечи и чего-то похожего на благодарность, что у Эбигейл перехватило горло.

— Она не выставила меня, — он выпрямился, и к нему начала возвращаться его привычная, хищная осанка. — Она просто забрала свою долю товара. Я был хорошим вложением пять лет назад. Инфляция, Эбби. Мои акции упали, когда я перестал собирать «Оскары» и начал собирать старые книги. Она просто вовремя скинула портфель.

Он подошел к ней. Его движения снова стали плавными, но в них появилась стальная, опасная грация.

— Спасибо, — сказал он, беря ее лицо в свои ладони. Его пальцы были прохладными, а глаза — горячими. — За то, что ты стояла рядом, пока я читал собственный некролог.

— Это не некролог, Киллиан, — Эбигейл положила свои руки поверх его, прижимая его ладони к своим щекам. — Это страница из раздела «Светская хроника». А наша жизнь — в разделе «Литература». И она гораздо интереснее.

Он криво, по-волчьи усмехнулся. — Литература, значит. Надеюсь, это не трагедия. — Пока нет, — она потянула его за руку. — Но завтрак остывает. А остывший бекон — это личное оскорбление, которое я не готова прощать даже в день свадьбы твоего бывшего «проекта».

Он рассмеялся. Настоящим, громким смехом, который, казалось, выдул из кухни последние остатки запаха типографской краски.

— Не смей называть ее проект в моем доме, — сказал он, но в его голосе не было злости. Только усталость и окончательное принятие. — Мой дом теперь пахнет только тобой и холестерином. И мне это нравится.

Они сели за стол. Киллиан ел бекон, запивая его крепким кофе, и время от времени его взгляд снова падал на журнал, лежащий на углу. Но теперь он смотрел на него не как на рану, а как на старый шрам. Как на напоминание о том, от чего он сбежал.

Эбигейл смотрела на него поверх своей чашки чая. Солнце, наконец-то пробившееся сквозь облака Корка, заливало кухню золотом. Оно освещало его лицо, и Эбигейл видела, что тени, появившиеся там минуту назад, исчезают.

Лейла получила свой роман. А Эбигейл получила живого мужчину, который сидел на ее кухне, ел ее завтрак и впервые за много лет выглядел абсолютно, непоправимо свободным.

Свобода, которую они обрели в Корке, не сделала Киллиана анонимным. Напротив, она сделала его опасным.

Сняв с шеи золотой хомут светской хроники и избавившись от необходимости улыбаться на красных дорожках ради имиджа «идеальной пары», он словно сбросил с плеч два десятилетия. Его игра стала другой — более глубокой, более яростной, лишенной того глянцевого лоска, который требовали голливудские студии. Он перестал играть персонажей. Он начал их проживать.

Критики называли это «возвращением зверя». Режиссеры, которые раньше видели в нем лишь красивое, холодное лицо для постеров, теперь выстраивались в очередь. Ему предлагали роли безумцев, гениев, сломленных диктаторов и святых с гнильцой внутри. Он соглашался на всё. Его график теперь состоял из перелетов: Дублин — Лондон — Атланта — Будапешт.

Эбигейл стала его единственной константой.

Она не превратилась в жену-аксессуар. Она отказалась переезжать в Лос-Анджелес, заявив, что «там слишком много солнца, оно выжигает душу». Вместо этого она превратила их квартиру в Корке в неприступную крепость нормальности. Когда Киллиан возвращался со съемок, падая от смены часовых поясов и эмоционального истощения, его встречал запах яблочного пирога, треск дров в камине и Эбигейл, которая не спрашивала о кассовых сборах, а лишь молча забирала у него сумку и наливала виски.

Она ездила с ним, когда график позволял. Но она ненавидела отели. Она ненавидела стерильные номера, пахнущие чужими духами и хлоркой. Она предпочитала оставаться в Корке, становясь для него тем маяком, на который он всегда мог вернуться.

Но иногда она должна была быть рядом.

***

Съемки исторического триллера в Будапеште были изматывающими. Киллиан играл опального аристократа, сходящего с ума в изоляции. Съемочный день длился четырнадцать часов, и большую часть времени он проводил в кресле гримера, пока художники по пластику лепили ему на лицо шрамы и старили кожу для флешбэков.

Эбигейл сидела на потертом кожаном диване в его личной гримерке. Это была тесная, пропахшая спиртом, лаком для волос и усталостью комната с мерцающими люминесцентными лампами. На стенах висели зеркала, окруженные голыми лампочками. На столике стояли банки с вазелином, кисточки, похожие на орудия пыток, и пустые стаканчики из-под кофе.

Она читала книгу, но не слышала слов. Ее взгляд то и дело скользил к зеркалу, за которым шла работа.

Киллиан сидел в кресле, похожий на пациента в пыточном кресле. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Художник по гриму, молчаливый венгр по имени Ласло, втыкал в силиконовые накладки на его лице тончайшие нити «капиллярной сетки», чтобы создать эффект лопнувших сосудов — признак безумия и алкоголизма персонажа.

Процесс был интимным и жутким. Ласло работал сосредоточенно, его лицо было всего в нескольких дюймах от лица Киллиана. Он промокал его лоб спиртовой салфеткой, подправлял контур шрама над бровью.

Эбигейл видела Киллиана таким, каким его не видел никто. Без маски. Под слоями искусственного старения. Его собственное лицо, бледное и осунувшееся от недосыпа, было беззащитным. Он выглядел уязвимым, как никогда.

Ласло закончил. Он отступил на шаг, критически осматривая свою работу в круглом зеркале. — Готово, шеф, — буркнул он. — Сегодня выглядишь как труп, которым позавтракали. Идеально.

Киллиан открыл глаза. Он медленно повернул голову, посмотрев на свое отражение. Из зеркала на него смотрел старик с потухшим взглядом и лицом, испещренным шрамами и венозной сеткой. Он провел пальцами по искусственному рубцу на щеке.

Затем его взгляд упал на Эбигейл.

Сквозь весь этот грим, сквозь слои силикона и краски, сквозь образ безумного аристократа — он увидел *ее*.

Эбигейл отложила книгу.

В комнате повисла тишина. Ласло, почувствовав изменение в атмосфере, молча собрал свои инструменты в металлический ящик и, не сказав ни слова, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Киллиан не двигался. Он сидел в кресле, в круге голых лампочек, и смотрел на нее через зеркало. Его глаза — его настоящие, темные, глубокие глаза — горели в изуродованном гримом лице, как два угля.

Эбигейл встала. Каблуки ее простых ботинок тихо стукнули по линолеуму. Она подошла к гримерному столику.

Она положила ладони на подлокотники кресла, по обе стороны от Киллиана, заключая его в клетку из своих рук. Она не смотрела на его изуродованное лицо. Она смотрела на него — на того, кто сидел внутри этой маски.

— Они сделали тебя старым, — тихо сказала она. — Они сделали меня мертвым, — его голос был хриплым, измененным усталостью. — Ласло сказал, я выгляжу как зомби. — Ты выглядишь как человек, который слишком долго смотрел в бездну, — она наклонилась ниже. Ее губы оказались в дюйме от его уха. — И бездна ответила тебе, что у тебя отклеивается грим на подбородке.

Киллиан издал низкий, гортанный смешок. Его руки, лежавшие на подлокотниках, взлетели и с силой обхватили ее бедра, притягивая ее к себе, между своих раздвинутых ног.

Он пах спиртом, клеем для пластических накладок и тем самым одеколоном, который она покупала ему в Корке.

— Эбигейл, — прошептал он, и в этом шепоте было больше напряжения, чем в любой его роли. — Если ты сейчас же не прикоснешься ко мне, я сорву этот силикон к чертовой матери прямо посреди площадки, и они уволят меня за порчу реквизита.

Она не стала медлить.

Эбигейл оседлала его колени, прижавшись к нему всем телом через грубую ткань его исторического костюма. Ее руки легли на его лицо. Она чувствовала под пальцами клей, неровности силикона, жесткость нарисованных морщин.

— Ты настоящий? — спросила она, проводя большим пальцем по его нарисованной, потрескавшейся губе. — Я настоящий, — выдохнул он. — Слишком настоящий.

Он наклонил голову и поцеловал ее.

Это был не нежный поцелуй. Это был акт агрессии, отчаяния и жажды реальности. Его губы, скрытые под гримом, были жесткими. Он впился в ее рот, его язык требовательно ворвался внутрь, заявляя права. Он целовал ее так, словно пытался пробиться сквозь ее кожу к самому сердцу, доказать самому себе, что он все еще может чувствовать, что он не превратился в ту мумию, которой его сделали для камеры.

Эбигейл отвечала с той же яростью. Она запустила пальцы в его волосы на затылке, наматывая их на кулак, заставляя его голову откинуться назад. Она кусала его губы, чувствуя на языке привкус клея и виски.

Киллиан зарычал. Низкий, животный звук вырвался из его груди. Его руки сжали ее ягодицы с такой силой, что она вскрикнула, и вжала ее в себя, заставляя почувствовать его твердую, болезненную эрекцию, упирающуюся ей в живот.

Он встал.

Движение было резким, мощным. Эбигейл инстинктивно обхватила его торс ногами, скрещивая лодыжки у него за спиной. Он не выпустил ее. Одной рукой он продолжал держать ее за бедра, другой смахнул со столика банки с вазелином и кисточки. Раздался звон разбитого стекла, но ни один из них не обратил внимания.

Он шагнул к стене. Прижал Эбигейл к холодному зеркалу.

Холод стекла обжег ее лопатки сквозь тонкую ткань свитера. Она смотрела в зеркало, и это было похоже на сюрреалистичный кошмар: ее собственное, раскрасневшееся, задыхающееся лицо отражалось рядом с лицом изуродованного старика с безумными, горящими глазами.

— Посмотри на нас, — хрипло приказал он ей в шею, прокладывая дорожку из поцелуев от мочки уха до ключицы. — Посмотри, что они со мной сделали.

— Мне плевать, — выдохнула Эбигейл, впиваясь ногтями в его плечи, разрывая тонкий хлопок рубашки под тяжелым камзолом. — Мне плевать, что они с тобой делают на этой площадке. Ты мой. Здесь. Сейчас.

Он задрал подол ее платья. Его руки были ледяными от волнения, но прикосновения — обжигающими. Он рванул в сторону тонкую полоску ее белья, не заботясь о ткани. Звук рвущегося кружева прозвучал в тишине гримерки как выстрел.

— Да, — прохрипел он, глядя ей в глаза в зеркале. — Мой.

Одной рукой он задрал ее ногу, сгибая в колене и прижимая к своему бедру, открывая ее. Другой рукой он расстегнул свои плотные, исторические брюки. Он не стал снимать их полностью — времени и места не было, да и им обоим сейчас была нужна эта жестокая, торопливая реальность.

Он вошел в нее одним резким, глубоким толчком.

Эбигейл закричала, вцепившись в его волосы. Удар выбил из нее дух. Холод зеркала за спиной, жесткий захват его рук на ее бедре и это глубокое, заполняющее ощущение — всё слилось в одну ослепительную вспышку.

Киллиан начал двигаться. Быстро, жестко, почти грубо. Гримерка наполнилась звуками: влажным чавканьем их соития, его тяжелым, сорванным дыханием, звоном осыпающегося на пол стекла и ее стонами, которые она больше не пыталась сдерживать.

Он вбивал ее в зеркало. Каждый толчок заставлял стекло вибрировать, искажая их отражения. Он смотрел в зеркало, на ее лицо, искаженное экстазом, на то, как подпрыгивает ее грудь под свитером.

— Кончи для меня, — прорычал он ей на ухо, ускоряя ритм до бешеного, неконтролируемого темпа. — Покажи им всем, что они могут сделать мне лицо, но они не могут забрать то, что между нами.

Эбигейл почувствовала, как низ живота скручивает тугая спираль. Она посмотрела в глаза своему безумному старику в зеркале и рухнула в пропасть, сжимаясь вокруг него в сокрушительном спазме, крича его имя.

Ее оргазм толкнул его за край. Он сделал еще несколько рваных, глубоких толчков и замер, прижавшись лбом к ее плечу, вжимая ее в зеркало всем своим весом. Она почувствовала, как он пульсирует внутри нее, изливаясь горячими, мощными толчками.

Они замерли.

В гримерке пахло сексом, клеем, разбитым стеклом и озоном.

Киллиан медленно, дрожа от напряжения, опустил ее на ноги. Ноги Эбигейл подкашивались. Он оперся руками о зеркало по обе стороны от ее головы, тяжело дыша, не выходя из нее, соединяя их.

Его грим начал «плыть» от пота. Силиконовый шрам на щеке отклеился с одного края, повиснув нелепой резиновой полоской. Нарисованные вены на лбу смешались с настоящими каплями пота.

Он посмотрел на нее. Затем на их отражение.

— Мы выглядим как жертвы кораблекрушения, — прохрипел он, и уголки его губ дрогнули в улыбке.

Эбигейл, все еще дрожа, протянула руку и аккуратно поправила отклеившийся край его шрама. — Нет, — тихо сказала она, глядя на него в зеркало. — Мы выглядим как люди, которые только что разрушили гримерку стоимостью в пять тысяч евро.

Он рассмеялся. Громко, искренне, и этот смех окончательно стер с него остатки образа безумного аристократа. Он поцеловал ее — глубоко, нежно, благодарно, прямо там, в осколках стекла, среди запаха клея и их собственного тепла.

— Ласло меня убьет, — сказал он, наконец отстраняясь и приводя в порядок свою одежду. — Скажи ему, что это был метод, — ответила Эбигейл, одергивая платье. — Высвобождение подавленной энергии персонажа.

Киллиан смотрел на нее, и в его темных глазах было столько любви и первобытного обладания, что Эбигейл поняла: куда бы его ни занесла эта новая волна славы — в Атланту, в Будапешт или на край света — он всегда будет возвращаться. Потому что только здесь, с ней, он снимал не только грим, но и свою знаменитую, непроницаемую маску. И под ней всегда был просто ее Киллиан.

Слава Киллиана стала радиоактивной. Она не просто светилась — она прожигала всё насквозь. После выхода фильма, где он играл сошедшего с ума аристократа, его имя стало синонимом актерского безумия. Студии дрались за него, предлагая контракты, от которых кружилась голова. Но для Эбигейл эта слава имела побочный эффект, о котором не писали в журналах: Киллиан стал ненасытен.

Секс с ним перестал быть просто актом любви. Он превратился в способ заземления. Когда мир пытался превратить его в мраморный памятник самому себе, в бренд, в «Киллиана Мерфи™», он брал Эбигейл с первобытной, почти пугающей жадностью, чтобы доказать самому себе — и ей — что он всё еще состоит из плоти, крови и хаоса. Их уютная квартира в Корке перестала быть тихой гаванью. Она стала полигоном.

**На полу.**

Это случилось в гостиной в обычный вторник. За окном лил дождь, размывая очертания реки Ли. Эбигейл сидела на полу перед камином, пытаясь разжечь огонь. Газета не хотела гореть, дрова были сырыми, и она в отчаянии дула на слабую искру, от чего ее щеки раскраснелись, а выбившаяся прядь волос прилипла ко лбу.

Киллиан вошел в комнату бесшумно. Он вернулся со встречи с режиссерами из Netflix. На нем был идеально скроенный костюм, который стоил как подержанная машина, но узел галстука был ослаблен, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты. От него пахло холодным воздухом, дождем и дорогим табаком.

Он остановился, глядя на нее сверху вниз. На Эбигейл, которая сидела на потертом персидском ковре в старой фланелевой рубашке, с грязными от золы пальцами.

Она подняла на него глаза, собираясь пожаловаться на сырые дрова, но слова застряли в горле.

Он смотрел на нее так, как смотрел на своих врагов в кино — как на добычу, которая уже попалась, но еще не знает об этом. В его темных глазах не было нежности. Там было чистое, концентрированное обладание.

Он опустился на колени перед ней одним текучим, хищным движением. Не говоря ни слова, он взял ее за плечи и толкнул назад, прямо на ковер.

— Киллиан, — выдохнула она, но он уже накрыл ее своим телом.

Его вес придавил ее к жесткому ворсу. Он не стал возиться с пуговицами. Его руки нырнули под ее рубашку, грубо, почти болезненно сминая ткань, и легли на голую кожу талии.

— Ты пахнешь дымом, — прохрипел он, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи. — Ты пахнешь домом. Я провел три часа в комнате, где пахло только деньгами и амбициями. Я больше не могу.

Его пальцы расстегнули ее джинсы. Эбигейл лишь приподняла бедра, помогая ему стащить их вместе с бельем до колен. Он вошел в нее там же, на полу, без прелюдий, одним глубоким, заполняющим движением, от которого у нее перехватило дыхание и из глаз брызнули слезы.

Он брал ее жестко, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Ковёр царапал ее спину, тепло от камина грело одну сторону тела, а холод от окна — другую. Это было неистово, быстро, почти грубо. Он вбивал ее в ковер, и каждый удар его бедер о ее отзывался звонким шлепком, нарушающим тишину дома.

Эбигейл вцепилась в его плечи, чувствуя, как трещит дорогая ткань его пиджака под ее пальцами. Она смотрела в его лицо, нависшее над ней — сосредоточенное, потемневшее от страсти, с каплями дождя, стекающими со лба на ее грудь. Он кончил глубоко внутри нее с глухим, животным рыком, и рухнул сверху, придавив ее своим весом к ковру, пахнущему дождем и их сексом.

**На столе.**

Кухня стала их вторым любимым местом.

Это произошло утром в субботу. Эбигейл пекла блины. Она стояла у плиты в одной его футболке, переворачивая шипящие на масле круги теста. Квартира наполнилась запахом ванили и топленого масла.

Киллиан вошел сзади. Он не спал всю ночь, читая новый сценарий, и теперь его глаза были воспаленными, а движения — резкими от переизбытка кофеина.

Он подошел к ней вплотную, прижался грудью к ее спине и забрал лопатку из ее руки. Положил ее на столешницу.

— Отойди, — приказал он. — Ты сожжешь завтрак. — Я почти закончила... — начала она, но он развернул ее к себе.

Он не стал целовать ее. Он просто задрал подол ее футболки до самой груди. Эбигейл стояла посреди кухни, освещенная утренним солнцем, с раскрасневшимся от плиты лицом, и смотрела на него, как кролик на удава.

Киллиан одним движением смахнул со стола всё: миску с тестом, пачку масла, банку с вареньем. Стекло и керамика с грохотом полетели на пол, но они даже не вздрогнули.

Он усадил ее задницей прямо на липкую от теста столешницу, раздвинул ее ноги своими коленями и встал между ними.

— Я хочу тебя на завтрак, — сказал он, глядя ей в глаза темным, непроницаемым взглядом. — Я хочу тебя на вкус.

Его пальцы были быстрыми и умелыми. Он расстегнул свои джинсы, высвобождая себя. Эбигейл, опираясь на локти, смотрела, как он входит в нее — медленно, растягивая момент, пока она не вскрикнула, запрокидывая голову и врезаясь затылком в навесной шкафчик.

Он взял ее на столе, среди осколков чашки и лужи клубничного варенья. Он держал ее за бедра, насаживая на себя, и ритм задавал жесткий, кухонный — стук дерева о плитку, звон пряжки его ремня о кварц, ее задушенные стоны.

Когда она кончила, сжимаясь вокруг него в сокрушительном спазме, ее рука непроизвольно дернулась назад и опрокинула солонку. Соль рассыпалась по столешнице белым веером. Киллиан, который в этот момент изливался в нее, замер, глядя на эту соль, и тихо, истерически рассмеялся ей в шею. — Плохая примета, — прошептал он. — Нам придется очень много трахаться, чтобы это исправить.

**В коридоре.**

Это было чистое, незамутненное безумие.

Это случилось, когда они собирались на премьеру в Лондоне. Киллиан должен был выйти через час. Он был уже в смокинге — черный шелк, белоснежная рубашка, идеальная посадка. Он выглядел как бог, сошедший с Олимпа. Эбигейл была в ванной, заканчивая макияж.

Она вышла в коридор, чтобы взять из сумочки помаду.

Киллиан стоял у двери, проверяя ключи. Он обернулся на звук ее шагов.

На ней было платье. Изумрудное, шелковое, с открытой спиной. Она выглядела как подарок, который он собирался вручить всему миру через час.

Он посмотрел на нее. Затем на закрытую входную дверь. Затем снова на нее.

Разум отключился.

Он пересек крошечный коридор за два шага. Не говоря ни слова, он схватил ее за руку и толкнул к стене. Прямо к вешалке для верхней одежды. Их пальто и ее плащ посыпались на пол с глухим стуком.

— Киллиан, — выдохнула Эбигейл, смеясь от абсурдности ситуации. — Твой стилист внизу. Машина через сорок минут. Если ты помнешь смокинг... — К черту смокинг, — прорычал он, прижимая ее к обоям. — К черту Лондон. К черту всё.

Одной рукой он задрал подол ее платья до талии. Другой — рванул в сторону ее кружевные трусики. Ткань с жалобным треском порвалась.

Эбигейл ахнула, но это был не испуг. Это был шок от его дерзости. От того, что он собирался сделать это *здесь*, в тесном пространстве между входной дверью и гардеробом, где пахло мокрой шерстью и духами.

Он расстегнул ширинку смокинга с ловкостью, которая говорила о долгой практике. Он не стал снимать брюки. Он просто освободил себя и вошел в нее — грубо, сразу до основания, заставив ее вжаться лопатками в стену и закричать в его ладонь, которую он тут же зажал ей рот.

— Тише, — прошипел он ей в ухо, начиная двигаться. — Они услышат внизу. Герцогиня Йоркская не должна знать, что я трахаю свою жену в коридоре, как подросток.

Это был самый быстрый, самый отчаянный и самый безумный секс в их жизни. Узкое пространство коридора не давало ему разогнаться, движения были короткими, рваными, колючими. Он вбивал ее в стену, его рука зажимала ей рот, заглушая крики, а его глаза, черные от расширенных зрачков, смотрели на нее в упор, не моргая.

Эбигейл вцепилась в лацканы его смокинга, чувствуя, как скользит шелк под ее пальцами. Она кончила первой, сжимая его внутри себя так сильно, что он выругался сквозь зубы. Он последовал за ней через секунду, вжимаясь в нее всем телом, дрожа, как в лихорадке, и пачкая ее дорогое изумрудное платье своим семенем.

Они замерли. В коридоре пахло пылью, шерстью и сексом. Киллиан тяжело дышал ей в шею, его ладонь все еще закрывала ей рот.

Он медленно убрал руку. — Ты в порядке? — прохрипел он. — Твои брюки... — прошептала Эбигейл, глядя на влажное пятно на его белом шелковом жилете. — Они стоят три тысячи фунтов. — Вычтешь из моих алиментов, — он усмехнулся, поцеловал ее в распухшие губы и медленно, неохотно вышел из нее.

Он привел себя в порядок с пугающей скоростью. Заправил рубашку, застегнул смокинг. Пятно на жилете он прикрыл полой пиджака.

Эбигейл стояла, прислонившись к стене, поправляя платье. Ноги не держали ее. Между ног пульсировало сладкой болью.

Киллиан посмотрел на нее, на ее растрепанные губы, на румянец, заливающий щеки. — Вот теперь ты готова, — сказал он, заправляя ей за ухо выбившуюся прядь. — У тебя глаза светятся. Ни у кого на премьере не будет таких глаз.

Он поднял с пола ее порванное белье и сунул в карман своего пиджака, как трофей. — Поехали, — сказал он, открывая дверь. — Опаздывать — это тоже часть моего нового имиджа.

И он вышел в коридор отеля, оставив Эбигейл дрожать у стены, понимая, что Лейла никогда — ни в одной из своих жизней — не знала этого Киллиана. Дикого, безумного, принадлежащего только ей настолько, что он готов был уничтожить собственный смокинг в прихожей, лишь бы взять ее здесь и сейчас.

Брак с Киллианом не стал для Эбигейл глянцевым трофеем. Он стал возвращением домой после долгой, изматывающей войны, в которой она даже не участвовала, но выиграла главный приз.

Ее счастье было тихим. Оно не нуждалось в вспышках камер или бриллиантах, которые когда-то так жаждала Лейла. Ее счастье пахло старой бумагой, дождем, бьющим в окно их спальни в Корке, и запахом кожи самого Киллиана. Она любила его не за то, что он был Киллианом Мерфи. Она любила его за то, как он спал, подложив ладонь под щеку, как он морщил нос, когда читал скучный сценарий, и как его глаза темнели от нежности, когда он просто смотрел на нее по утрам.

Она стала его женой. Не по документам — они оба избегали бюрократии, считая, что официальные бумаги приносят несчастье, — а по сути. Она была его якорем. Когда волны мировой славы пытались унести его в открытый океан безумия, она была тем камнем, за который он цеплялся.

***

Ночь опустилась на Корк тяжело и мягко. Дождь, шедший весь день, наконец-то стих, оставив после себя запах мокрого асфальта и свежести. Окно в их спальне было приоткрыто, и в комнату залетал прохладный ветер, шевеля тяжелые бархатные шторы.

Киллиан лежал на спине, раскинув руки и ноги, занимая половину огромной кровати. Он был обнажен, и в полумраке его тело казалось высеченным из бледного мрамора, испещренного тенями. Но это был теплый, живой мрамор. Он спал глубоко, как человек, пробежавший марафон. Съемки в Будапеште, лондонская премьера, бесконечные интервью — всё это высосало из него последние силы. Его лицо, обычно такое подвижное и выразительное, сейчас было расслабленным, почти детским. Морщины в уголках глаз разгладились.

Эбигейл лежала на боку, подперев голову рукой. Она могла часами смотреть на него. Это было ее любимое зрелище — Киллиан в покое.

Она протянула руку. Ее пальцы, тонкие, с коротко подстриженными ногтями — она ненавидела длинные ногти, они мешали ей работать с бумагами, — коснулись его лба. Она медленно, с бесконечной нежностью провела ладонью по его лицу, стирая невидимую усталость. Провела по жесткой линии челюсти, по губам, которые сейчас были мягкими и приоткрытыми во сне.

Он что-то промычал, не открывая глаз, и повернул голову, подставляясь под ее ладонь, как большой, сытый кот.

Эбигейл улыбнулась. Она перекатилась ближе, устраиваясь в изгибе его руки. Ее ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем. Она чувствовала его ровный, сильный стук.

Затем ее пальцы зарылись в его волосы.

Она обожала его волосы. Короткие, густые, чуть вьющиеся на висках от влажности ирландского воздуха. Она начала массировать его кожу головы медленными, круговыми движениями.

Киллиан издал глубокий, вибрирующий звук удовлетворения. Он не проснулся полностью, но его тело отозвалось. Он придвинулся ближе, закинув на нее тяжелую ногу, вжимая ее в матрас своим весом. Это было инстинктивное, собственническое движение — даже во сне он хотел чувствовать ее рядом.

Эбигейл склонилась ниже. Ее губы коснулись его виска, соленого от легкого пота. — Мой любимый, — прошептала она в его кожу.

Слова были тихими, почти неслышными, но они повисли в тишине спальни, как клятва.

— Мой любимый, — повторила она, перебирая пряди его волос. — Мой сумасшедший, мой уставший, мой настоящий.

Она гладила его по голове, перебирая волосы от лба к затылку, чувствуя, как под ее пальцами расслабляются мышцы его шеи.

— Ты знаешь, — продолжила она этот односторонний разговор, — я иногда смотрю на тебя, когда ты не видишь. Когда ты сидишь в своем кресле в кабинете, и на лице у тебя эта маска «Киллиана Мерфи». И я думаю: идиоты. Они думают, что знают тебя. Они думают, что ты — это твои скулы и этот твой пугающий взгляд. Они не знают, что ты храпишь, если выпьешь слишком много вина. Они не знают, что ты до смерти боишься пауков. Они не знают, как ты гладишь меня по волосам, когда думаешь, что я сплю.

Киллиан открыл глаза.

Это произошло так внезапно, что Эбигейл на мгновение замерла. Он не пошевелился. Он просто смотрел на нее снизу вверх из-под тяжелых, темных век. В полумраке его глаза казались бездонными озерами.

Он не улыбался. Он просто смотрел. И от этого взгляда у Эбигейл перехватило дыхание. В нем было столько обожания, столько бездонной, мужской нежности, что она почувствовала, как к горлу подступают слезы.

— Они не знают самого главного, — хрипло сказал он, и его голос, сорванный со сна, звучал как самая интимная ласка. — Они не знают, что ты пахнешь спасением.

Его рука, лежавшая на ее талии, поднялась и обхватила ее за шею. Он притянул ее лицо к своему.

Их поцелуй был медленным, глубоким, ленивым. Это не был секс. Это было слияние. Языки сплетались неспешно, изучая друг друга, как в первый раз. Он пил ее дыхание, она — его.

Он оторвался от ее губ, но не отпустил, продолжая держать ее лицо в своих ладонях. — Эбигейл, — прошептал он, касаясь своим лбом ее. — Я ненавижу слово «жена». Оно звучит как инвентарный номер. Как «Лейла». — Тогда не говори его, — она потерлась носом о его нос. — Я не буду, — он поцеловал ее в кончик носа. — Я буду говорить «моя».

Он снова зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее кожи.

— Моя, — выдохнул он ей в ключицу. — Моя Эбигейл. Моя тишина. Мой дом.

Эбигейл обняла его, прижимая его голову к своей груди. Она гладила его по волосам, по широким плечам, по спине, чувствуя под пальцами каждую мышцу этого совершенного, но такого измученного тела.

Она была безумно счастлива. Это счастье было не взрывным, не эйфорическим. Оно было глубоким, как океан, и спокойным, как гладь озера в ясный день. Она была в безопасности. Он был в безопасности.

Лейла получила мир. Она получила обложки журналов, нефтяных баронов и титулы. Но она никогда не имела права вот так лежать в темноте, перебирая волосы Киллиана, и чувствовать, как под ее рукой бьется его сердце, принадлежащее только ей.

— Спи, — прошептала Эбигейл, целуя его в макушку. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Киллиан что-то неразборчиво промычал, его тело обмякло, снова проваливаясь в сон. Но его рука так и осталась лежать на ее шее, удерживая ее, словно боясь, что если он отпустит, она растворится в ночном воздухе Корка.

Эбигейл лежала в его объятиях, слушая, как стучит его сердце и как шумит далекий дождь, и думала, что Лейла, наверное, до сих пор ищет счастье в бриллиантах. Бедная Лейла. Она просто не знала, что счастье пахнет дождевым лесом, старым деревом и мужчиной, который спит у тебя на плече.

Глава 6

Слава Киллиана росла, превращаясь в густой, почти осязаемый туман, который пытался проникнуть в каждую щель их дома в Корке. За окном их спальни теперь часто дежурили папарацци, а почтовый ящик ломился от приглашений на «самые важные события года». Мир снаружи требовал, чтобы Киллиан Мерфи был монументальным, серьезным, одетым в тяжелое черное пальто и молчаливым.

Но внутри стен из красного кирпича, за тяжелой дубовой дверью, Киллиан Мерфи был просто Киллианом. И иногда он был невыносимым, шкодливым мальчишкой.

Их дом стал не просто убежищем, а игровой площадкой. Высокие потолки викторианского дома, скрипучие половицы и длинные коридоры идеально подходили для их тайных войн.

Это началось с полотенца.

Эбигейл только вышла из душа. Ванная была наполнена паром, пахнущим лавандой и эвкалиптом. Она стояла перед зеркалом, пытаясь вытереть волосы крошечным полотенцем для рук, потому что банное она уронила на пол. Она была совершенно обнажена, розовая от горячей воды, с влажными завитками волос, прилипшими к шее.

Она услышала его за секунду до атаки. Тяжелые шаги босых ног по коридору, которые резко остановились у двери ванной.

Эбигейл даже не успела повернуться.

Киллиан, одетый только в старые спортивные штаны, сидящие низко на бедрах, ворвался в ванную, как ураган. Он не проронил ни слова. Его глаза горели дьявольским огнем.

Одним движением он выхватил у нее полотенце для рук. — Киллиан! У меня шампунь в глазах! — взвизгнула она, пытаясь закрыться руками.

Он не стал нападать в лоб. Этот великан, способный одним взглядом остановить сердце, вдруг присел в полуприседе, выглядывая из-за стиральной машины, как партизан.

— Выходи, реставратор, — прошипел он из укрытия. — Я просто хочу высушить тебе спину. Миссия Красного Креста.

Эбигейл фыркнула, проморгавшись. — Ты размером с Годзиллу, Киллиан. Если ты начнешь меня «высушивать», ты сдерешь мне кожу.

Она сделала ошибку, выглянув из-за дверного косяка.

Киллиан взревел — не как актер, а как раненый кабан — и бросился в атаку.

Это была не драка. Это был хаос.

Он загнал ее в спальню. Эбигейл визжала, пытаясь увернуться от мокрого, тяжелого полотенца, которым он хлестал воздух. Она была голой, он — почти голым, и смертельная серьезность их погони смешивалась с абсолютным абсурдом ситуации.

Она запрыгнула на кровать, пытаясь перекатиться на другую сторону. Киллиан, не сбавляя скорости, запрыгнул следом. Пружины старого матраса издали жалобный, громкий стон.

— Сдавайся! — ревел он, пытаясь схватить ее за лодыжку. — Я намажу тебя кремом! Ты будешь пахнуть как миндальный круассан! — Никогда! — кричала Эбигейл, извиваясь змеей. — Я ненавижу круассаны! Я люблю дешевый хлеб из «Лидла»!

Он поймал ее.

Его вес обрушился на нее, когда они рухнули поперек кровати — она на спину, он сверху, прижимая ее к матрасу. Полотенце полетело куда-то в угол.

Они тяжело дышали. Эбигейл смеялась, запрокинув голову, обнажая белое горло. Киллиан лежал на ней, опираясь на локти по обе стороны от ее головы, и смотрел на нее сверху вниз. Его волосы были растрепаны, на щеке краснела царапина от ее ногтя, а в глазах плескалось чистое, незамутненное веселье.

— Попалась, — выдохнул он, тяжело дыша. — Я всегда была твоей, дурак, — она запустила пальцы в его влажные от пара волосы и притянула к себе для поцелуя.

Поцелуй был мокрым, смешливым. Они фыркали друг другу в рот, пытаясь целоваться и одновременно смеяться.

Он скатился с нее, увлекая за собой. Они оказались на скомканных простынях, лицом к лицу.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил Киллиан, проводя пальцем по ее вздернутому носу. — Если бы Лейла увидела нас сейчас... меня, полуголого, гоняющегося за голой реставраторшей с полотенцем... у нее бы случился инфаркт. Это не вяжется с моим «бренд-буком». — Твой бренд-бук может идти к черту, — Эбигейл оседлала его бедра, прижимая его руки к кровати. — Твой новый бренд-бук — это «Ирландский хулиган».

Она попыталась вырваться, но он был сильнее. Одним резким движением он перевернул их, подмяв ее под себя.

— О, нет, — прорычал он, его голос снова стал низким и опасным, но глаза смеялись. — Теперь ты в темнице. И за нарушение порядка ты должна...

Он не договорил. Его губы нашли ее шею. Смех мгновенно испарился, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Игра закончилась, уступая место той самой, темной, тягучей страсти, которая всегда тлела под поверхностью их дурачеств.

***

В другой раз война началась из-за еды.

Это была «Война за последнюю сосиску».

Воскресный завтрак. На сковороде шкворчали яйца, бекон, грибы и ровно три сосиски.

Эбигейл стояла к плите спиной, раскладывая тосты. Киллиан, одетый в пижамные штаны и ее старую футболку с логотипом «Аббатства Даунтон», подкрался сзади.

Он действовал как ниндзя. Он совершил низкий, стелющийся прыжок через кухонный остров, схватил щипцами одну сосиску прямо со сковороды и, издав боевой клич, бросился бежать в гостиную.

— Ах ты, вор! — закричала Эбигейл, хватая с подставки деревянную лопатку. — Это была моя сосиска! Я на нее дышала!

Она бросилась в погоню.

Киллиан, несмотря на свой рост, был невероятно проворен. Он петлял между антикварными стульями, которые они купили на барахолке, как полузащитник.

— Скажи «я люблю бекон больше, чем тебя», и я поделюсь! — крикнул он, запрыгивая на диван и балансируя на коленях, сжимая щипцы с сосиской, как драгоценный трофей. — Я люблю сосиску больше, чем тебя! — честно ответила Эбигейл, замахиваясь лопаткой.

Он увернулся, перекатился через спинку дивана и оказался на полу, в гостиной. Это превратилось в регби. Они катались по персидскому ковру, пытаясь вырвать друг у друга кухонный инвентарь.

Киллиан был в два раза больше ее, но Эбигейл была хитрее. Она знала все скрипучие половицы. Она знала, что третья доска от камина всегда заедает.

Когда Киллиан, торжествующе смеясь, попытался встать на ноги, его ступня попала точно в щель. Он потерял равновесие и с грохотом рухнул на ковер, подняв облако пыли.

Эбигейл тут же оседлала его сверху, выхватывая сосиску из щипцов. — Победа! — закричала она, поднимая добычу над головой, как олимпийский факел.

Киллиан лежал на спине, раскинув руки, и хохотал так, что слезы текли по его лицу. — Ты... ты напала на меня... сзади, — выдавил он сквозь смех. — Это... это не по правилам... Женевской конвенции...

Она посмотрела на него — этого огромного, растрепанного, самого красивого мужчину на планете, который лежал на полу их гостиной, поверженный из-за жареной свинины.

Эбигейл откусила кусок сосиски. Она была горячей и восхитительно жирной. — Конвенция отменяется, — сказала она с набитым ртом.

Она наклонилась и протянула ему остатки сосиски.

Киллиан открыл рот, как птенец, и она положила еду ему на язык. Он сглотнул, не отрывая от нее взгляда.

Затем он схватил ее за руку — ту, в которой была лопатка, — и дернул на себя. Она упала ему на грудь, прямо на его футболку с аббатством.

— Моя очередь, — прошептал он, и его рука скользнула под ее футболку. — Теперь я буду бегать за тобой. И правила будут... очень грязными.

***

Их жизнь была чередой таких вспышек.

Серьезный, задумчивый Киллиан, читающий Беккета у камина, мог внезапно вскочить и начать кружить Эбигейл в вальсе под неслышную музыку, наступая ей на ноги и бормоча извинения с ирландским акцентом, от которого у нее подгибались колени.

Они дрались подушками в спальне, и перья летали по комнате, как снег. Киллиан всегда поддавался, позволяя ей «победить», а потом «мстил», щекоча ее до изнеможения, пока она не сдавалась, задыхаясь от смеха.

Однажды он запер ее в винном погребе. Это было уже слишком. Эбигейл стучала в тяжелую дубовую дверь, угрожая ему судом и разводом, а он по ту сторону пел песни U2, ужасно фальшивя. Она так смеялась, что у нее заболел пресс, и в итоге он вынес ее оттуда на руках, потому что она не могла идти от хохота.

Лейла, наверное, думала, что он всё еще сидит в темных кабинетах, размышляя о тщете бытия. Мир думал, что он — мрачный интеллектуал.

Но Эбигейл знала правду. Ее муж был огромным, красивым, всемирно известным идиотом, который готов был устроить забег на скорость по коридору в чем мать родила, лишь бы услышать ее смех.

И лежа по ночам в его объятиях, всё еще пахнущая лавандой, вином и его кожей, она думала, что это и есть настоящее бессмертие. Не «Оскары» на полках. А вот этот скрип половиц, когда он крадется к ней с подушкой в руках, и этот свет в его глазах, когда она делает вид, что не замечает его маневра.

Пока в Корке скрипели половицы под босыми ногами Киллиана, а в воздухе пахло дождем и яблочным пирогом, в Дубае царила вечная, искусственная жара.

Лейла не просто жила — она позировала для самой жизни.

Ее новый мир был отлит из золота, отполирован до зеркального блеска и пах деньгами — тяжелым, сладковатым ароматом старых купюр, дорогого парфюма и хлорированной воды из бесконечных бассейнов. Она получила всё, о чем кричала ее душа в те времена, когда они с Эбигейл мерзли в Корке. Она стала Баронессой Вандербильт, женой техасского нефтяного короля, чье состояние измерялось не просто цифрами, а влиянием на мировые рынки.

Ее утро начиналось не с запаха кофе. Оно начиналось с запаха денег.

**Вилла на Пальме Джумейра.**

Стены виллы были из белого каррарского мрамора, который всегда оставался холодным, сколько бы градусов ни было снаружи. Кровати были из черного дерева, инкрустированного перламутром. Вместо неба над головой в главной спальне был стеклянный купол, который по нажатию кнопки затягивался шторками с дистанционным управлением.

Лейла лежала на этом ложе, похожая на экзотическую, ядовитую змею, греющуюся на солнце. На ней был шелковый пеньюар цвета шампань, который стоил больше, чем годовой бюджет небольшой деревни. Она листала «Vogue Arabia» на планшете, инкрустированном бриллиантами.

Ее новый муж, Ричард, вошел в спальню. Он был огромным, с кожей цвета старой седельной кожи и руками, которые, казалось, могли гнуть стальные балки. Он не ходил — он занимал пространство.

— Купила? — его голос был похож на скрежет гравия. Он говорил о яхте. О той самой, стометровой, с вертолетной площадкой, которую Лейла присмотрела в Монако на прошлой неделе. — Я внесла задаток, — промурлыкала Лейла, не отрывая глаз от планшета. Она провела ногтем с идеальным маникюром по экрану. — Она уродлива, Ричард. Но ты прав, нам нужна такая, чтобы заткнуть рот этой итальянской суке Клаудии. Пусть видит, что мы не просто богаты. Мы — власть.

Ричард хмыкнул. Он подошел к ней, его тень накрыла ее, как тень скалы. Он не поцеловал ее. Он просто провел своей грубой, пахнущей сигарами и нефтью ладонью по ее обнаженному бедру, оценивая, как хороший фермер оценивает скот. — Власть, — повторил он. — Мне нравится, как ты это произносишь.

Лейла наконец подняла на него глаза. В них не было любви. Там был холодный, расчетливый огонь. Она позволяла ему касаться себя, потому что его касания подтверждали ее статус. Он был ее пропуском в этот мир. Она использовала его тело так же, как использовала его кредитную карту — для достижения своих целей.

— Сегодня звонил мой адвокат, — сказала она, наконец откладывая планшет. — Бумаги о расторжении брака с Мерфи подписаны. Суд в Ирландии прошел без меня. — Этот актеришка? — Ричард фыркнул, наливая себе виски в граненый хрусталь. — Я думал, он уже застрелился от горя в своей лачуге. — Он не лачуга, Ричард, — Лейла поморщилась, словно попробовала что-то кислое. — Это какой-то мерзкий дом в Корке. Он забрал свои пыльные книги, свою уродливую дверь и ту старую консервную банку на колесах. Я позволила ему. Это выглядело... трогательно. Бедный, сломленный поэт.

Она сказала это так, словно говорила о бродячей собаке, которую пожалела и выставила за дверь, дав пинка под зад. В ее голосе не было ни капли ностальгии. Только брезгливое превосходство.

— Он прислал мне документы на развод по почте, — продолжила она, вставая. Шелк пеньюара зашуршал, как сухие листья. — Я даже не стала их открывать. Мой адвокат всё уладил. Киллиан получил свою «справедливость». Пусть радуется, что я не потребовала половину его будущих гонораров.

Она подошла к панорамному окну. Внизу, в бирюзовой воде частного бассейна, плавали золотые рыбки размером с кошку. — Знаешь, что самое смешное? — она обернулась к Ричарду. — Я вчера листала интернет. Там была статья. «Киллиан Мерфи замечен в деревенском пабе в Корке, одет как фермер». Он выглядит... жалко. Счастливым, но жалким. Никакого стиля. Никакого масштаба. Он променял империю на курятник.

Ричард подошел сзади, обхватив ее руками. Его ладони легли на ее грудь — властно, собственнически. — Мне не нужен фермер, Лейла, — прошептал он ей в ухо. — Мне нужна Императрица. — Я и есть Императрица, — она откинула голову назад, прижимаясь к нему спиной, и в этот момент она выглядела абсолютно, пугающе счастливой.

***

**Вечер. Гала-ужин в «Бурдж-эль-Араб».**

Лейла спускалась по винтовой лестнице отеля. На ней было платье из жидкого серебра, которое, казалось, текло по ее телу, обнажая всё, что можно было обнажить, и оставляя место для воображения лишь там, где это было выгодно.

Ее шею украшало колье, которое раньше принадлежало последней императрице Ирана. Бриллианты ловили свет тысяч люстр и резали глаза.

Киллиан в этот момент сидел на полу в гостиной в Корке, одетый в растянутый свитер, и пытался собрать сложный конструктор LEGO, который они купили накануне, потому что «в нашем детстве такого не было». Эбигейл сидела рядом, поджав ноги, и подавала ему детали, смеясь над тем, как он ругается шепотом, когда деталь не подходит.

Лейла же принимала комплименты. — Лейла, дорогая, вы затмили всех, — щебетала жена какого-то шейха. — Этот цвет на вашей коже... А Ричард... он просто лев. — Спасибо, милочка, — Лейла улыбалась той самой улыбкой, от которой когда-то падали в обморок редакторы глянца. — Ричард — мой трофей. Самый крупный в моей коллекции.

Она пила шампанское «Кристалл» так, словно это была вода. Она обсуждала покупку острова в Карибском бассейне. Она небрежно упомянула, что собирается профинансировать бродвейский мюзикл, просто чтобы «иметь свою ложу в первом ряду навсегда».

Никто не упоминал Киллиана. Он был стерт ластиком из ее биографии. Если его и вспоминали, то только как «тот милый, но такой угрюмый период».

Лейла чувствовала себя пьяной. Но не от шампанского. Она была пьяна от власти. Она смотрела на этих людей — старых, богатых, влиятельных — и понимала, что она теперь одна из них. Она больше не была просто красивой женой актера. Она была игроком. Тем, кто расставляет фигуры.

Она подняла бокал, глядя на Ричарда через весь зал. Он стоял в окружении банкиров, громко смеясь. Он поймал ее взгляд и кивнул. Это был взгляд двух партнеров по бизнесу, заключивших удачную сделку.

***

**Ночь. Пентхаус в Дубае.**

Они вернулись на свою виллу. Ричард был пьян и возбужден успехом вечера.

Он прижал Лейлу к стене лифта, задирая ее тяжелое, дорогое платье. Он не целовал ее нежно. Он брал ее — жадно, по-хозяйски, прямо здесь, пока лифт бесшумно скользил на верхний этаж. Его руки оставляли синяки на ее бедрах, но Лейле это нравилось. Это было доказательством того, что она желанна. Что она — ценный приз.

В спальне, под вращающейся люстрой, которая стоила как крыло от «Боинга», он швырнул ее на кровать. — Сними это, — прорычал он, указывая на колье императрицы.

Лейла расстегнула застежку. Тяжелые бриллианты упали на шелк покрывала с глухим стуком.

Ричард навалился на нее. Это было не похоже на секс с Киллианом. С Киллианом это всегда было похоже на падение в бездну — страшно, глубоко, с потерей себя. С Киллианом было много глаз, шепота и рук, которые пытались удержать.

С Ричардом это было похоже на землетрясение. Это было жестко, быстро, функционально. Он брал ее, как берут город — силой, не оставляя камня на камне. Он не смотрел ей в глаза. Он смотрел на ее шею, на ее грудь, на то, как его собственное тело отражается в зеркальном потолке.

Лейла извивалась под ним, царапая его спину, стонала так громко, чтобы слышала охрана за дверью. Она играла роль. Роль ненасытной, дикой кошечки, достойной короля нефти.

Когда всё закончилось, он рухнул рядом, тяжело дыша. — Ты стоишь каждого миллиарда, — прохрипел он. — Я знаю, — она села, накидывая на плечи соболиную шаль. Она подошла к бару, налила себе воды. Ее макияж был безупречен, прическа не растрепалась.

Она посмотрела в панорамное окно на ночной, залитый неоном Дубай. Город, который никогда не спит, потому что никогда не устает считать деньги.

Она думала о Киллиане.

Мысль о нем не принесла боли. Она принесла чувство легкого, сладостного превосходства. Она представила его там, в Корке. Дождь. Старые обои. Эбигейл в фланелевой рубашке. Пахнет супом.

Лейла усмехнулась в пустоту спальни.

Она не ненавидела его. Она *презирала* его.

Он мог быть гениальным актером. Но он был плохим бизнесменом. Он продал «Apple» акций на дне. Она купила эти акции на пике.

— Пусть гниет в своей Ирландии, — прошептала она своему отражению в стекле. — Я построю здесь империю.

Она допила воду и легла в кровать, прижимаясь к горячему боку спящего Ричарда. Завтра прилетал ее ювелир. Нужно было выбрать камни для новой тиары.

А где-то там, за тысячи километров, под шум настоящего, холодного дождя, Эбигейл гладила Киллиана по голове, называя его «любимым», не зная, что в этот самый момент Лейла мысленно вычеркнула их обоих из своей жизни, как вычеркивают неудачную строчку в бухгалтерском отчете.

Зима в Корке выдалась на редкость суровой. Дождь, казалось, решил смыть старый город в море, превратив узкие улочки в бурные реки, а небо — в свинцовую, непроницаемую плиту. Киллиан любил эту погоду. Он говорил, что она «держит людей честными». Но в этот вечер даже он смотрел на потоки воды за окном с какой-то затаенной тоской.

Последние месяцы были похожи на ураган. Съемки в Атланте, промотур в Токио, фотосессия в марокканской пустыне. Его лицо смотрело с билбордов Таймс-сквер, его голос звучал из каждого второго телевизора. Голливуд, изголодавшийся по настоящему, сложному актерству, проглотил его и требовал еще.

Контракт, который он подписал, был кабальным и роскошным одновременно. Три фильма за пять лет. Съемки — в Лос-Анджелесе, Новом Орлеане и Ванкувере.

Они сидели в гостиной их дома в Корке. Киллиан только что вернулся из Лос-Анджелеса, где провел три недели на «закулисье» — встречах с продюсерами, примерках, читках. Он выглядел изможденным. Тяжелое черное пальто, которое стало его униформой в Америке, валялось на кресле. Он был в простой серой футболке, и Эбигейл видела, как он похудел — ключицы стали острее, а тени под глазами — глубже.

Эбигейл грела ему руки в своих. На ней был тот самый растянутый вязаный кардиган, который он называл «свитером старого морского волка». На коленях у нее лежала книга, но она не читала. Она слушала, как он дышит.

— Я устал, — сказал он наконец, глядя на огонь в камине. Его голос был низким, лишенным всякого актерства. — Я люблю работать, Эбби. Я обожаю то, что делаю. Но я ненавижу *туда*.

Он махнул рукой куда-то в сторону окна, за которым была Ирландия, а значит, и Атлантика, и за ней — Америка. — Там всё фальшивое. Солнце слишком яркое. Еда слишком красивая. Люди улыбаются зубами, но глаза у них пустые. Я прилетаю туда, и меня начинает тошнить от запаха хлорки в бассейнах и парфюма в лифтах. Я задыхаюсь.

Эбигейл молчала. Она знала, что этот момент настанет. Карьера такого масштаба не может базироваться на перелетах туда-обратно. Ей тоже было тяжело, когда он улетал. Она оставалась в Корке, и дом, каким бы уютным он ни был, без него превращался в музей их любви, холодный и тихий.

— Мне предложили базу, — продолжил Киллиан, поворачиваясь к ней. Он взял ее лицо в свои ладони, его пальцы были прохладными. — В Лос-Анджелесе. Дом в каньоне. С бассейном. С охраной. С видом на город. Всё то, что я, по идее, должен хотеть.

Он поморщился, словно съел лимон. — Я ненавижу каньоны. Я ненавижу охрану. Я чувствую себя зверем в зоопарке. Я не хочу, чтобы ты жила в зоопарке, Эбби. Я не хочу, чтобы ты боялась выйти за кофе, потому что на тебя наставят двадцать объективов.

Эбигейл положила свои ладони поверх его, прижимая его руки к своим щекам. — Я не хочу в каньон, — тихо сказала она. — Я хочу, где ты. Если «где ты» — это пещера в Гималаях, я научусь разводить там огонь трением.

Киллиан усмехнулся, но глаза его оставались серьезными. — Я присмотрел другое место, — сказал он. — В Бруклине.

Он отпустил ее лицо и потянулся к журнальному столику. Достал из портфеля планшет. Это был не гламурный «iPad», а тяжелый, рабочий «Microsoft Surface», заляпанный пальцами. — Уильямсбург. Не тот глянцевый, где все ходят с йоркширскими терьерами, а старый. Возле Бушвик-инлет. Там старые склады, мастерские художников.

Он развернул планшет к ней. На экране была фотография.

Это была не квартира. Это был *лофт*. Огромное пространство с потолками высотой в пять метров. Огромное, во всю стену, окно-фонарь, выходящее на крышу соседнего здания, где росли настоящие деревья в кадках. Пол из старого, выбеленного дуба. Стены — красный кирпич, местами выщербленный, обнажающий бетон. Никакого мрамора. Никакого золота. Только честный, индустриальный шик, смягченный невероятным количеством света.

— Здесь три спальни, — Киллиан провел пальцем по экрану, увеличивая план. — Одна — нам. Огромная. Там можно поставить ту дубовую дверь из Корка, как изголовье. Вторая — твой кабинет. Я помню, как ты жаловалась, что раскладываешь свои манускрипты на кухонном столе. Теперь у тебя будет стол, на который влезет половина Британской библиотеки. Третья... — он на секунду запнулся, его голос дрогнул. — Третья — пусть будет. Для гостей. Или для... тишины. Если кому-то из нас нужно будет спрятаться.

Эбигейл смотрела на фотографии, и ее сердце билось где-то в горле. Она видела эту жизнь. Утренний кофе в постель, который она несет через этот огромный, залитый солнцем зал. Его книги, наконец-то расставленные не по коробкам, а в высокие стеллажи вдоль кирпичной стены. Звук его печатной машинки «Royal», которую он привез из Дублина, стучащей в ее кабинете, пока она реставрирует пергамент в своем.

— Она светлая, — прошептала Эбигейл. — Боже, Киллиан, она просто купается в свете. — Там южная сторона, — тихо сказал он. — Солнце будет с утра до вечера. Я подумал... тебе нужно солнце. Ты же реставратор. Ты работаешь со светом. Корк прекрасен, но он серый. А я хочу, чтобы ты жила там, где свет.

Он отложил планшет. Подался вперед, упираясь локтями в колени, и посмотрел на нее снизу вверх. В его темных глазах плескалась такая уязвимость, какой она не видела со времен их первой ночи в пентхаусе. Он предлагал ей не переезд. Он предлагал ей построить новый дом с нуля, на чужой земле, оставив позади ее мастерскую, ее друзей, ее привычную, понятную жизнь.

— Это безумие, — сказал он. — Бросить всё это. Наш дом. Нашу тишину. Поехать в этот... Вавилон. Но я не могу больше жить в отелях. Я не могу больше возвращаться в пустоту. Я хочу возвращаться *домой*. И я хочу, чтобы этот дом был там, где я работаю, чтобы я не разрывал себя пополам.

Он взял ее руку и поцеловал ладонь. — Я понимаю, если ты скажешь «нет». Я пойму, если ты не захочешь променять дождь Корка на смог Бруклина. Я просто... я должен был спросить.

Эбигейл смотрела на него. На шрам на его брови, который она знала на ощупь. На морщинки в уголках его глаз. На то, как он нервно сглатывает, ожидая ее ответа.

Она видела перед собой не мировую звезду. Она видела своего Киллиана. Мужчину, который сбежал от Лейлы, который жарил ей бекон на кухне, который боялся пауков и который сейчас предлагал ей свет.

Она провела пальцами по его щетине. — Киллиан Мерфи, — сказала она очень серьезно. — Ты самый невыносимый, самый громкий и самый эгоистичный человек, которого я знаю. Ты храпишь, ты разбрасываешь носки, и ты пытаешься накормить меня сырой рыбой, утверждая, что это «аутентично».

Она сделала паузу, глядя прямо в его встревоженные глаза. — И если этот твой чертов Бруклин окажется вонючей дырой, я заставлю тебя везти меня обратно в Корк на этом твоем уродливом «Ленд Ровере», даже если мы будем ехать полгода.

Его плечи, которые были напряжены, как стальные канаты, наконец-то опустились. Он выдохнул воздух, который, казалось, держал в себе вечность.

— Значит... значит, ты согласна? — прошептал он.

Эбигейл улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой он когда-то потерял голову в дублинском пентхаусе. Она встала с дивана, обошла столик и села к нему на колени, обхватив его ногами за талию. Прижалась лбом к его лбу.

— С тобой хоть на край света, — прошептала она, вкладывая в эти слова всю тяжесть своего сердца. — Но при одном условии. — Каком? — выдохнул он, обнимая ее так крепко, что у нее хрустнули ребра. — Ты сам будешь собирать этот чертов стеллаж из ИКЕА, который мы купим в спальню, — она поцеловала его, заглушая его смех. — И я не буду тебе помогать. У меня аллергия на шестигранные ключи.

Он рассмеялся, целуя ее в ответ — глубоко, жадно, с облегчением человека, который только что нашел землю под ногами после долгого плавания в шторм.

Их дом в Корке остался позади. Впереди был Бруклин. Впереди был свет. И они собирались туда вместе.

Решение, принятое в полумраке гостиной под шум зимнего дождя, обрело вес и плотность. Оно превратилось в дату на билете, в бронь грузового контейнера и в гулкую, непривычную тишину, повисшую в доме в Корке.

Процесс сборов начался в понедельник и сразу обнажил истинную суть их союза. Это был не переезд кинозвезды. Это было бегство двух кочевников, которые наконец-то решили построить постоянное стойбище.

***

**День первый: Археология прошлого.**

Киллиан спустился в подвал. Эбигейл осталась в спальне, методично складывая стопки его старых футболок. Она не использовала вакуумные пакеты. Она складывала их так, как учила ее бабушка — плотными, ровными квадратиками, каждый из которых пах домом.

Внизу, в подвале, Киллиан воевал с прошлым.

Там, под слоем пыли и запахом вековой сырости, стояли коробки. Десятки картонных коробок, заклеенных скотчем еще в Дублине. Его жизнь до Эбигейл. До Лейлы. До «Острых козырьков».

Он вскрыл первый ящик. Внутри, переложенные папиросной бумагой, лежали театральные программки. «Дракула», 2002 год. Роль — Джонатан Харкер. На полях программки — его собственные пометки карандашом: *«Не моргать. Смотреть сквозь нее»*.

Эбигейл спустилась по лестнице, когда услышала его тихий, лающий смех. Он сидел на полу среди разбросанных бумаг, держа в руках выцветшую фотографию. — Что там? — спросила она, садясь рядом на пыльный бетонный пол. — Мой первый парик, — он протянул ей фото. На снимке молодой, невероятно худой Киллиан с копной нелепых рыжих волос стоял на фоне картонного замка. — Я выглядел как морковка, которую пытали. Режиссер сказал, что у меня «слишком интеллигентное лицо для вампира». Пришлось красить и завивать.

Они провели в подвале весь день.

Это не было собиранием вещей. Это была эксгумация. Киллиан доставал артефакты своей жизни, а Эбигейл была их первым зрителем.

Старые, потрепанные пьесы Беккета с его пометками. Тяжелые ботинки из «Сиротливого Запада», подошвы которых были стерты до дыр от яростных прыжков по сцене. Письма от матери, написанные размашистым, нервным почерком.

— Я не могу это выбросить, — сказал он вечером, когда они сидели на ступеньках подвала, уставшие и грязные. — Но я не могу это *взять*. Это... это весит тонну, Эбби. Этот парень из Дублина... он был одержим. Он бы убил за ту жизнь, которая у меня сейчас. И он бы не понял, почему я хочу сбежать от нее в Бруклин.

Эбигейл взяла его руку. Она была холодной. — Мы не выбрасываем его, — тихо сказала она. — Мы просто... переводим его в архив. Он заслужил покой.

Они оставили в подвале всё. Кроме театральных программок. Киллиан выбрал три — самые первые, самые честные — и аккуратно сложил их в папку, которая поедет с ними.

***

**День второй: Оружие и доспехи.**

На второй день они занялись гардеробом.

Это была битва миров.

С одной стороны — вешалки Эбигейл. Простые льняные платья, шерстяные свитера, стопки джинсов, старые кардиганы. Она складывала всё это в два больших, мягких чемодана из серой парусины. Никаких чехлов. Никаких пластиковых пакетов. Ее одежда пахла лавандой и была упакована с любовью.

С другой стороны — армия Киллиана.

Его половина спальни выглядела как гримерка перед «Оскаром». Рядами висели смокинги. Черный шелк, белый атлас. Тяжелые, как кольчуги. Стеллаж с обувью. Ботинки ручной работы, которые натирали ему ноги до крови на премьерах, но которые требовал стилист. Десятки одинаковых черных футболок. Сотни одинаковых черных носков.

— Это безумие, — констатировала Эбигейл, держа в руках вешалку с пиджаком, расшитым бисером для какой-то роли. — Мы переезжаем в Уильямсбург. Там носят фланель и пьют дешевое пиво. Зачем тебе это?

Киллиан, стоявший на четвереньках в недрах огромного, антикварного сундука, который он привез из Дублина, глухо ответил: — Это доспехи, Эбби. Когда я выхожу на красную дорожку, я не Киллиан. Я — функция. А функция должна быть упакована в черный бархат и шелк.

Он вылез из сундука, держа в руках старую, потертую кожаную куртку. Короткую, косуху, явно видавшую виды. — Вот, — он бросил ее на кровать. — Это едет.

Затем он подошел к стойке со смокингами. — А это... — он снял с вешалки тяжелый черный пиджак. Тот самый, в котором был на премьере фильма, сделавшего его богом. — Это нет.

Он не стал сдавать это в переработку или жертвовать бедным. Он сделал нечто гораздо более символичное.

Он вынес смокинги, рубашки и блестящие туфли в сад. Эбигейл вышла следом, кутаясь в шаль, и смотрела, как он складывает всё это в старую тачку.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Провожаю в последний путь, — серьезно ответил он.

Он вывез одежду на задний двор, к старой поленнице. Облил всё жидкостью для розжига. — Надеюсь, Ричард и Лейла оценят этот перформанс из своего Дубая, — пробормотал он, чиркая спичкой.

Огонь вспыхнул мгновенно. Черный шелк и атлас корчились в пламени, превращаясь в пепел. Киллиан стоял, засунув руки в карманы старых джинсов, и смотрел, как горит его прошлая жизнь. Эбигейл подошла сзади и обняла его, прижимаясь к теплой спине. Пахло дымом и свободой.

***

**День третий: Квартира в коробках.**

В день отъезда приехала одна-единственная машина. Никаких грузчиков. Только старый, потрепанный фургон их соседа, Шона.

Они погрузили всё, что составляло их жизнь в Корке.

Ту самую дубовую дверь. Она стояла в гостиной, прислоненная к стене, и Киллиан завернул ее в старые одеяла, как мумию. Печатную машинку «Royal». Она ехала в кабине, на коленях у Киллиана. Книги. Сотни книг. Они заняли половину кузова. Медную ванну на львиных лапах, которую Эбигейл выторговала у антиквара. Их старый, пыльный «Ленд Ровер», который Киллиан отказался продавать, ехал за фургоном своим ходом.

Когда последние коробки были погружены, дом опустел.

Эбигейл прошла по гулким, пустым комнатам. Скрипнула половица — та самая, у камина. Пахло пылью и дождем, который всё еще пытался пробраться внутрь.

Она закрыла глаза. — Спасибо, — прошептала она стенам. — За то, что держал нас.

Киллиан подошел сзади. Он не стал ничего говорить. Просто взял ее за руку.

Они вышли, заперли тяжелую дубовую дверь и положили ключ под тот самый кирпич у крыльца, где он лежал последние пять лет.

***

**Аэропорт и Бруклин.**

В частном терминале аэропорта Шеннон не было толп. Был только холодный, стерильный свет и запах авиационного керосина.

Киллиан был одет в ту самую старую кожаную куртку, потертые джинсы и тяжелые ботинки. На носу — очки-авиаторы. Он выглядел не как звезда, а как уставший музыкант из 70-х.

Эбигейл в простом пальто и с огромным шарфом, обмотанным вокруг головы, выглядела как студентка-искусствовед.

Они сидели в салоне частного джета. Никаких стюардесс в униформе. Только два кресла друг напротив друга и столик между ними.

— Нервничаешь? — спросил Киллиан, разливая виски в тяжелые стаканы. — У меня трясутся руки, — призналась Эбигейл, глядя на свой стакан. — Я никогда не жила нигде, кроме Британии и Ирландии. Америка... она такая огромная. — Она не откусит тебе руку, — он усмехнулся. — Ну, Бруклин попытается, но мы отобьемся.

Он достал из кармана куртки связку ключей. Бросил ее на стол. Ключи звякнули о стекло. — Твои, — сказал он.

Эбигейл взяла холодный металл. Три ключа. Один — явно от подъезда. Два других — от верхнего и нижнего замка. — Ты даже не спросил, нравится ли мне планировка, — улыбнулась она. — Я знал, что тебе понравится, — он взял ее руку, прижал к своей щеке. — Там много света, Эбби. Там можно дышать.

Самолет оторвался от земли.

Перелет через Атлантику прошел в тишине. Они не смотрели фильмы. Киллиан спал, положив голову ей на плечо, а она читала, время от времени поглаживая его по волосам. Она чувствовала, как он расслаблен. Как исчезла та вечная, натянутая струна, которая звенела в нем последние годы.

Когда шасси коснулись бетона JFK, Киллиан открыл глаза. — Добро пожаловать домой, миссис Мерфи, — сказал он. — Я еще не миссис, — напомнила она. — Это мы исправим, — он сжал ее колено. — Как только найдем в Бруклине работающее почтовое отделение.

За окном была ночь. Нью-Йорк дышал — тяжело, влажно, пахнущей асфальтом и пиццей грудью.

Они прошли паспортный контроль за пять минут благодаря дипломатическим паспортам и угрюмому виду Киллиана, который включил режим «не беспокоить».

Их встретил не лимузин, а старый желтый «Шевроле» с разбитым бампером. За рулем сидел огромный чернокожий мужчина по имени Марвин. — Марвин, — Киллиан пожал ему руку, как старому другу. — Это Эбигейл. Если она скажет, что в доме холодно, ты лично поедешь за обогревателем. Если она скажет, что ей не нравится вид из окна, ты будешь танцевать перед ней, пока не понравится. — Понял, шеф, — бас Марвина заставил вибрировать стекла. — Добро пожаловать в Бруклин, мэм.

Они ехали по ночному городу. Мимо неоновых вывесок Квинса, через мост, гудящий от ветра.

Киллиан взял ее руку в свои. — Почти приехали, — сказал он.

Фургон с их вещами ехал следом. «Ленд Ровер» ехал за фургоном. Это была их процессия. Их цыганский караван.

Марвин свернул на тихую улицу в Уильямсбурге. Остановился перед старым кирпичным зданием бывшей фабрики.

Киллиан вышел первым. Подошел к тяжелой железной двери, вставил ключ. Замок щелкнул — громко, окончательно, по-хозяйски.

Он толкнул дверь и отступил, пропуская Эбигейл вперед.

Она шагнула внутрь.

Пространство ударило по ней. Огромный объем. Темнота. Но сквозь то самое окно-фонарь, занимавшее всю торцевую стену, лился свет ночного города. Миллионы огней — желтых, красных, белых — отражались в старом дубовом полу, превращая его в расплавленное золото.

Эбигейл сделала шаг вперед. Ее шаги эхом отдались под пятиметровым потолком. Она подошла к окну. Положила ладони на холодное стекло.

Внизу текла жизнь Бруклина. Гудели редкие машины, где-то вдалеке играла музыка, светились окна таких же лофтов.

Она не была в Дублине. Она не была в Корке. Она была на краю света. В бетонной коробке посреди чужого, шумного материка.

Но когда тяжелые руки Киллиана легли ей на плечи, а его подбородок опустился ей на макушку, она поняла.

Дом — это не стены. Дом — это не свет из окна.

Дом — это когда ты поворачиваешь голову и утыкаешься носом в шею любимого человека, пахнущую дождем, табаком и абсолютным, непоколебимым покоем.

— Я же говорил, что здесь светло, — прошептал он ей в волосы. — Ты был прав, — прошептала она в ответ, не отрывая глаз от огней чужого, но теперь уже их города. — Распаковывай дверь. Я хочу спать.

Бруклин принял их не как гостей, а как своих.

Лофт в Уильямсбурге, который поначалу казался Эбигейл холодной, индустриальной пещерой, за месяц превратился в самое теплое место на земле. Процесс обустройства был их главным ритуалом. Это был не просто ремонт, это было создание кокона, способного защитить от всего мира, оставшегося за тяжелой железной дверью.

Киллиан, к удивлению Эбигейл, оказался одержимым плотником. Дубовая дверь из Корка наконец-то нашла свое место — она стала изголовьем их огромной кровати из черного ореха. Он сам собирал стеллажи для книг, и запах стружки, лака и его пота стал новым ароматом их дома.

Эбигейл правила бал в кабинете. Она заняла ту самую вторую спальню, как и обещал Киллиан. Она заставила всю комнату старой мебелью из темного дерева, которую они скупали на барахолках в Ред-Хуке. Воздух здесь пах старой кожей, клеем для переплетов и ее «Эрл Греем». По утрам Киллиан часто сидел на полу в ее кабинете, просто наблюдая, как ее пальцы с невероятной точностью счищают вековую пыль с пергамента. Для него это зрелище было сродни медитации.

Их социальная жизнь была намеренно скучной. Они нашли паб в двух кварталах, где хозяин, старый поляк по имени Збигнев, наливал Киллиану «Гиннесс» без слов и никогда не спрашивал автографов. Они покупали продукты на фермерском рынке в Дамбо. По воскресеньям Эбигейл пекла хлеб, и запах свежей выпечки смешивался с гулом Манхэттенского моста, который гудел прямо у них под окнами.

Лейла и ее нефтяной барон остались где-то в другом измерении. Иногда фотографии Лейлы — в очередном платье за сто тысяч долларов, на фоне новой яхты или частного острова — всплывали в лентах новостей. Эбигейл смотрела на них без злобы. Лейла получила свою империю. Эбигейл получила свою крепость. И в этой крепости, где половицы скрипели в такт их шагам, она была бесконечно счастлива.

***

Карьера Киллиана не просто пошла в гору — она взорвалась сверхновой.

Переезд в Бруклин стал для него актом перерождения. Сбросив кожу «Киллиана Мерфи — иконы стиля», он стал просто Киллианом. Актером.

Голливуд, уставший от пластиковых улыбок, вцепился в него мертвой хваткой. Режиссеры уровня Нолана, Скорсезе и Иньярриту звонили ему лично.

Он играл серийных убийц с интеллектом профессоров, сломленных ветеранов, гениальных, но безумных ученых. Каждый его фильм становился событием. Он не просто играл — он трансформировался. Гримеры часами накладывали на его лицо шрамы, возраст, уродство, но под всем этим гримом Эбигейл всегда видела его настоящего.

Он возвращался со съемок выжатым, как лимон. Иногда он не говорил неделями, просто сидел в темноте их лофта, глядя на огни Бруклина, и Эбигейл молча сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она была его антидотом. Она возвращала его из бездн, в которые он погружался ради искусства.

Слава стала настолько оглушительной, что им пришлось нанять Марвина на постоянную работу — теперь он был не просто водителем, а их менеджером, охранником и «фильтром от реальности». Но Киллиан отказывался переезжать в закрытые охраняемые поселки. — Если я не могу выйти в тапочках за круассаном к Збигу, — говорил он, — значит, я проиграл. Значит, Лейла всё-таки получила меня, просто в другой упаковке.

***

Предложение случилось в самый обычный вторник, в середине октября.

Нью-Йорк полыхал золотом и багрянцем. В их лофте было прохладно, и Эбигейл сидела на полу у камина, который они наконец-то сложили в центре гостиной, завернувшись в старый ирландский плед. Она разбирала почту. Счета, каталоги, приглашения на «Золотые глобусы».

Киллиан спустился со второго этажа, где был его кабинет. Он был одет в ту самую старую кожаную куртку. В руках он держал не кольцо. Он держал кусок обычного серого картона.

Эбигейл подняла на него глаза, удивленная его напряженным, почти мальчишеским видом. Он не ходил — он крался.

— Что это? — спросила она, кивнув на картон. — Это было в коробке с программками, — его голос сел. — Из подвала в Корке. Я забыл, что забрал это.

Он протянул ей картонку. Это была старая, пожелтевшая от времени театральная программка дублинского спектакля 2003 года. На полях, рядом с ролью, было что-то написано. Эбигейл взяла ее дрожащими руками.

Почерк был его — молодой, резкий, угловатый.

*«Если я когда-нибудь стану тем, кем хочу, и встречу ту, которая не побоится моего безумия... Я спрошу ее здесь. На этом самом клочке бумаги. Ты выйдешь за меня, Эбигейл? Не сейчас. Когда-нибудь. Когда мы оба перестанем бежать».*

Эбигейл подняла на него взгляд. В горле стоял ком. Тот самый Киллиан, который сейчас стоил миллионы и которого боялись гримеры, только что вручил ей свое самое уязвимое, самое давнее обещание.

— Ты же понимаешь, — прохрипел он, делая шаг к ней, — что я уже стал тем, кем хотел. И я встретил тебя.

Он опустился на колени перед камином. Его лицо было в тени, но она видела, как блестят его глаза. — Я ненавижу пафос, — сказал он быстро, словно боялся, что она перебьет. — Я ненавижу бриллианты, которые стоят как маленькая страна. Я ненавижу коленопреклонение, это слишком драматично. Но я люблю тебя. Больше, чем ненавижу пафос.

Он полез во внутренний карман куртки. Достал не бархатную коробочку. Достал простой серебряный ободок. Старый, потертый, явно видавший виды. — Это кольцо моего деда, — сказал он. — Он был каменщиком. Он построил церковь в Корке. Оно не блестит. Оно просто... настоящее.

Он взял ее левую руку. Его пальцы были холодными. — Эбигейл, — его голос дрогнул. — Ты уже моя жена во всем, что имеет значение. Но я хочу, чтобы весь этот чертов мир, включая Лейлу в ее чертовом Дубае, знал, что ты — моя. Официально. Юридически. Чтобы, если я снова сойду с ума на съемках, именно ты решала, выключать меня из аппарата или нет.

Он надел кольцо на ее палец. Оно было чуть велико и пахло старым серебром и чужим теплом. — Выходи за меня. Не когда-нибудь. Прямо сейчас. Давай просто поедем в Сити-Холл завтра утром, пока Збиг не открыл паб. Я угощу тебя самым паршивым кофе в Нью-Йорке в честь помолвки.

Слеза скатилась по щеке Эбигейл и упала на старую программку, размывая чернила двадцатилетней давности.

— Дурак, — прошептала она, но это было самое нежное слово в мире.

Она наклонилась и поцеловала его. Это был не поцелуй страсти, это был поцелуй дома. Соленый от слез, пахнущий дымом камина и абсолютной неизбежностью.

— Я согласна, — сказала она, когда они оторвались друг от друга. — Но мы не поедем в Сити-Холл. — Почему? — он нахмурился. — Ты боишься, что нас сфотографируют? — Нет, — она покачала головой, глядя на его лицо, освещенное огнем. — Потому что я не хочу выходить замуж в Сити-Холле. Я реставратор, Киллиан. Я люблю старые камни. И я хочу, чтобы на моей свадьбе пахло ладаном, а не освежителем воздуха для госучреждений.

***

Они поженились в марте.

Не в Лос-Анджелесе. Не в Дублине.

Они поехали в Корк.

Это была не та пышная свадьба, которую ждала пресса. Не было белого платья за миллион. Не было гостей из списка «Vanity Fair».

Эбигейл была в простом платье цвета слоновой кости из плотного хлопка, с длинными рукавами. Никаких диадем. Только веточка розмарина в волосах. Киллиан был в старом твидовом костюме, который был ему немного широк в плечах.

Церемония прошла в маленькой средневековой церкви Святого Финбарра, той самой, камни которой помнили еще викингов. Внутри пахло веками, воском и сыростью.

Свидетелями были Марвин (который ради этого надел свой единственный парадный костюм и плакал, не стесняясь) и Эбигейл, которая прилетела из Бристоля.

Киллиан не давал клятв о любви до гроба. Он просто посмотрел на Эбигейл своими темными, невозможными глазами и сказал: — Я обещаю всегда возвращаться. Даже если бездна будет звать меня по имени. Я всегда выберу свет у камина. Я всегда выберу тебя.

Когда священник сказал «Можете поцеловать невесту», Киллиан поцеловал ее так, что у Марвина снова потекли слезы, а старая церковь, казалось, скрипнула от удовольствия.

***

Их медовый месяц они провели в том самом лофте в Бруклине.

Они заказали самую дешевую пиццу в городе. Сидели на полу у камина, завернувшись в плед. Киллиан положил голову Эбигейл на колени, а она перебирала его отросшие волосы. На ее пальце тускло блестело серебро дедова кольца.

— Каково это? — спросила она. — Быть женатым человеком? — Странно, — ответил он, глядя на огонь. — Спокойно. Словно я наконец-то сдал экзамен, который боялся завалить всю жизнь.

За окном гудел Манхэттенский мост. Внизу жил своей жизнью Уильямсбург. Где-то там, в Дубае, Лейла, наверное, читала статью о «тайной свадьбе Киллиана Мерфи» и кривила свои идеальные губы. Она так и не поняла. Она думала, что он проиграл, сбежав от роскоши в бетонную коробку.

Но правда была в том, что Киллиан Мерфи — самый востребованный, самый высокооплачиваемый, самый пугающий актер своего поколения — был самым богатым человеком в мире. Просто его золото было не в слитках. Оно было в скрипе половиц под ногами. В запахе старых книг. В тепле женщины, которая спала в его кровати и называла его по имени, а не по фамилии.

Он выиграл самую главную роль в своей жизни. И это был не персонаж в кино. Это был он сам. Муж Эбигейл. Человек, который наконец-то вернулся домой.

Глава 7

Слава Киллиана и тихая, глубокая радость Эбигейл существовали в одном измерении, но их параллельные линии никогда не пересекались. В то время как в лофте Уильямсбурга пахло старым деревом, дождем и абсолютным покоем, в пентхаусе «Атлантис Роял» в Дубае пахло деньгами. Запах был специфическим: это была смесь озона, редких сортов орхидей, которые меняли каждый день, и того особого, стерильного аромата, который исходит от вещей, к которым никогда не прикасаются с любовью.

Лейла получила всё, о чем кричала ее душа в те времена, когда они с Эбигейл делили одну пачку дешевых сигарет на двоих.

Жизнь Лейлы: Музей восковых фигур.

Утро Лейлы начиналось не со звона будильника, а с шепота кондиционера и вида Персидского залива, который менял цвет от индиго до расплавленного золота. Ричард Вандербильт уже не был просто техасским бароном. Он стал «Ричардом» — титаном индустрии, чья подпись на одном контракте могла обрушить экономику небольшой страны.

Их резиденция занимала три верхних этажа небоскреба. Стены из оникса, полы из каррарского мрамора, который всегда оставался ледяным, даже когда за окном было плюс пятьдесят.

Лейла сидела перед туалетным столиком, который стоил как крыло от «Боинга». Ее утренний ритуал был похож на подготовку верховной жрицы. Служанка — тихая филиппинка с опущенными глазами — наносила на кожу Лейлы сыворотку с частицами настоящего золота.

Лейла смотрела на свое отражение. Лицо было безупречным. Ни единой морщинки, ни единого изъяна. Косметологи, которых выписывали частным самолетом из Швейцарии, творили чудеса. Она выглядела как идеальная, дорогая кукла.

— Мадам, вертолёт через двадцать минут, — прошелестела служанка. — Господин Вандербильт ждет вас на крыше. Летим на яхту.

Лейла кивнула. Она не ответила. Она давно перестала разговаривать со слугами. Они были частью интерьера, как те самые ониксовые стены.

Она встала. На ней был пеньюар из натурального шелка, который шуршал, как сухие листья. Она подошла к окну. Внизу, на частной пристани, стояла их главная игрушка — суперъяхта «Эго», длиной в сто двадцать метров.

Лейла повернулась к гардеробной. Комната размером с теннисный корт. Тысячи платьев. Сотни туфель. Бриллианты, лежащие в бархатных ячейках, как яйца Фаберже.

Она выбрала платье от «Balenciaga» цвета расплавленной стали. Оно скрывало фигуру, но кричало о цене.

Когда она вышла в гостиную, Ричард сидел в кресле. Он разговаривал по спутниковому телефону, обсуждая покупку нефтяных вышек в Сибири. Он даже не поднял глаз, когда она вошла. Он просто протянул ей руку с массивным платиновым браслетом «Patek Philippe».

Лейла вложила свои пальцы в его ладонь. Его рука была сухой, жесткой и теплой. Это было прикосновение собственника. Он не гладил ее руку, он ее *фиксировал*.

Они вышли на крышу. Вертолет взмыл в небо. Лейла смотрела на исчезающий внизу Дубай — город из стекла и бетона, построенный на костях и нефти.

Она была Императрицей. У нее были все атрибуты власти.

Но когда Ричард, во время обеда на яхте, начал рассказывать своим партнерам по бизнесу о новой сделке, он использовал Лейлу как предмет мебели. — ...и мы консолидируем активы, — говорил он, жуя стейк. — Моя жена, кстати, разбирается в этом. У нее глаз наметан. Она же была женой актера, знает, как работают бюджеты.

Он сказал это, даже не посмотрев на нее. Лейла улыбнулась той самой, заученной улыбкой, обнажая идеальные зубы. Внутри у нее было холодно.

Она не любила Ричарда. Она *пользовалась* им.

Он был ее пропуском. Ее билетом в высшую лигу, где люди не спрашивают, чем ты занималась до этого. Они смотрят только на твой банковский счет.

Иногда, оставаясь одна в огромной спальне, где кровать была больше, чем вся гостиная Эбигейл в Корке, Лейла подходила к зеркалу. Она снимала бриллиантовое колье. Снимала кольца. Стирала идеальный макияж.

И смотрела на свое лицо.

Она искала там себя. Ту девчонку, которая мерзла в Дублине и мечтала о мраморном полу. Но девчонка исчезла. На нее смотрела красивая, холеная, очень богатая женщина с пустыми глазами.

Она пыталась вспомнить, как пахнет Киллиан. Не его одеколон, а *он сам* — бумага, дождь, табак и что-то неуловимо мужское, дикое. Но запах выветрился. Его заменил запах хлорки из бассейнов и дорогого парфюма Ричарда.

Она ненавидела Ричарда за его грубость. За то, как он дышал. За то, как он занимался сексом — быстро, функционально, как проверка работы двигателя. Но она никогда бы его не оставила. Потому что без него она снова стала бы никем. А Лейла скорее бы умерла, чем снова стала бы Лейлой, которая считает копейки.

Жизнь Эбигейл: Искусство любить.

В то же самое время, когда Лейла стояла на палубе яхты в Дубае, Эбигейл сидела на полу в лофте Бруклина.

На ней была его старая футболка, которая пахла им, и больше ничего. Киллиан только что ушел на съемки — они готовили сцену в павильоне в Бруклинском военно-морском порту, и ему нужно было быть там к шести утра.

Эбигейл не спала.

Она сидела на полу, скрестив ноги, и держала в руках его чашку. Простую керамическую кружку, которую она купила за доллар в лавке старьевщика. На ней была трещина, заклеенная золотом в стиле «кинцуги».

Она обожала его.

Это обожание не было похоже на поклонение фанатки. Это было похоже на дыхание.

Она обожала то, как он хмурится во сне, когда ему снится что-то нехорошее. Обожала то, как он злится на инструкции к мебели из ИКЕА, бормоча проклятия на гэльском. Обожала его руки. Эти длинные, аристократичные пальцы, которые могли изобразить на сцене любую эмоцию, но которые становились такими неловкими и нежными, когда он пытался застегнуть ей молнию на платье.

Эбигейл поднялась и подошла к их окну. Тот самый вид на огни Бруклина, который когда-то поразил ее, стал родным. Она видела не просто неон. Она видела *их* жизнь.

Она подошла к его стороне кровати. На тумбочке лежал сценарий. Толстый, тяжелый. Она открыла его. На полях — его пометки. *«Здесь — слом. Он теряет веру».* *«Здесь — ярость. Держать темп».*

Она провела пальцем по его строчкам.

Лейла купила яхту. Эбигейл купила вот эту пометку на 45-й странице. И, положа руку на сердце, Эбигейл чувствовала себя богаче.

Ее любовь к нему была не страстью, которая сжигает. Это был огонь в камине. Он грел. Он давал свет. Он позволял ей работать — ее реставрационная мастерская теперь занимала ту самую третью спальню, и она была счастлива, вдыхая запах клея и старой кожи, зная, что в соседней комнате спит он.

Она не ревновала к его славе. Она была его якорем. Когда он возвращался со съемок, выжженный дотла своими безумными персонажами, она была тем местом, где он снова становился Киллианом. Она не спрашивала про «Оскаров» и рейтинги. Она спрашивала: «Ты голоден? У меня есть тот самый паршивый сыр, который ты любишь».

Развязка: Две новости.

В один и тот же день, в один и тот же час, обе женщины получили новости, которые подвели итог их выборам.

Лейла сидела в приемной клиники в Цюрихе. Она была в костюме «Loro Piana», который стоил как годовая зарплата топ-менеджера. Она ждала результатов тестов. Ричард хотел наследника. Не потому, что любил детей. Наследник — это продолжение династии. Это бессмертие для его имени. Лейла не хотела детей. Дети портят фигуру и требуют внимания, которое она привыкла тратить на себя. Но она знала: чтобы удержать Ричарда, ей нужен этот ребенок. Как еще один бриллиант в коллекцию.

Секретарь протянула ей планшет с результатами. Лейла посмотрела на цифры. Она была здорова. Идеально здорова. Идеальная матка для вынашивания идеального наследника. Она почувствовала не радость. Она почувствовала холодный спазм в животе. Словно ее только что продали на еще один, самый долгий контракт в ее жизни. Она посмотрела на свое отражение в темном экране планшета. Бриллиант на пальце резал глаз своим блеском.

В это же время Эбигейл стояла в их лофте, глядя на две полоски на пластиковом тесте, который она держала в дрожащей руке.

Она не планировала это. Они не обсуждали это. Они были слишком заняты тем, что просто были счастливы друг с другом в своем бетонном коконе.

Она села на край их огромной кровати. В ушах шумела кровь. Она не думала о том, как это изменит ее карьеру. Не думала о том, что скажет пресса, когда — не если, а *когда* — это всплывет. Жена Киллиана Мерфи беременна.

Она думала только о нем. О том, как он испугается. Он, который сбежал от Лейлы, потому что та видела в нем лишь функцию. А теперь он сам станет функцией — функцией продолжения рода.

Она услышала звук лифта. Он вернулся раньше. Съемки отменили из-за дождя.

Киллиан вошел в лофт, стряхивая воду с куртки. Он остановился, увидев ее лицо. Она сидела на кровати. В его футболке. С белым пластиком в руке.

Он всё понял мгновенно. Его лицо изменилось. С него слетела вся усталость. Он подошел к ней, упал на колени перед кроватью, прямо на дубовый пол, и взял ее лицо в свои ладони.

— Это правда? — его голос сорвался. В его темных глазах, которые пугали весь мир, сейчас плескался чистый, первобытный ужас. — Скажи мне, что это правда.

Эбигейл посмотрела на него. На этого огромного, сильного, знаменитого мужчину, который стоял перед ней на коленях в старой футболке, дрожа от страха и надежды.

И в этот момент разница между двумя мирами стала материальной.

Лейла в Цюрихе смотрела на цифры, означающие ее обязанность перед золотым банкоматом. Эбигейл в Бруклине смотрела в глаза мужа, который любил ее настолько сильно, что сама мысль о ребенке от нее заставляла его дрожать.

— Правда, — прошептала Эбигейл.

Киллиан издал звук — что-то среднее между смехом и всхлипом. Он прижался лбом к ее животу, прямо поверх футболки. — Тише, — прошептал он в ткань. — Не пугай маму. И меня. Я очень тебя боюсь, маленький. Ты же будешь любить своего старого, странного папу?

Он поднял на нее глаза, и по его щеке скатилась слеза. — Мы справимся? — спросил он, и в этом вопросе было всё: его страх перед славой, его страх перед ответственностью, его бесконечное доверие к ней. — Я не знаю, как это делается, Эбби. Я умею только играть безумцев.

Эбигейл положила тест на тумбочку. Она запустила пальцы в его влажные от дождя волосы. — Тише, — сказала она, повторяя его слова. — Я знаю. Я тоже не знаю. Но мы же вместе.

Она поцеловала его в макушку.

В пентхаусе Дубая зазвонил телефон. Ричард требовал отчета о встрече с юристами по поводу трастового фонда для наследника, который еще даже не был зачат. Лейла ответила «Да, дорогой» голосом, лишенным всякого тепла, и нажала отбой.

В лофте Бруклина Киллиан поднял голову от живота Эбигейл. — Я отменяю всё, — сказал он. — Все встречи. Все читки. Я остаюсь дома. Мы будем строить крепость. Нашу крепость должна защищать стена из моих книг.

Эбигейл улыбнулась сквозь слезы и поцеловала его.

Одна женщина строила империю из стекла и стали, стоя на фундаменте из равнодушия. Другая строила дом из света, бумаги и любви, и этот дом был готов принять новую жизнь.

Новость о беременности Эбигейл и новость о «необходимости» беременности для Лейлы разошлись по миру с разницей в несколько часов, словно две параллельные вселенные наконец-то решили показать свое истинное лицо.

Дубай: Холодный мрамор и биометрия.

Лейла сидела в гостиной своей виллы, глядя на Ричарда. Он стоял у окна, разговаривая по защищенной линии с Гонконгом. Его голос был похож на скрежет металла — властный, лишенный интонаций. Он обсуждал поглощение конкурирующей компании.

Лейла смотрела на его руки. Огромные, с выступающими венами, они держали телефон так, словно это было оружие. Она думала о результатах анализов. Ее тело было идеальным механизмом. Ричард настоял на полном обследовании в лучшей клинике Швейцарии перед тем, как «начать проект». Он относился к зачатию как к слиянию корпораций.

— Ричард, — позвала она.

Он закончил разговор, нажав отбой костяшкой пальца, и только тогда повернулся к ней. Его взгляд был рассеянным — он всё еще был мыслями в Гонконге. — Да? — он сделал глоток виски. Лед звякнул о хрусталь. — Я была у врача, — ровным голосом сказала Лейла. — Результаты пришли. Я... я могу забеременеть. Прямо сейчас.

Ричард наконец-то сфокусировал на ней взгляд. Он медленно подошел, его тяжелые шаги эхом отдавались от мрамора. Он не сел рядом. Он навис над ней, упершись руками в подлокотники ее кресла, заключая ее в клетку.

— Хорошо, — сказал он. Это было не одобрение. Это была констатация факта. «Товар прошел проверку». — Мы начнем в следующем месяце. Я изменю график. Нам нужен мальчик. Первенец должен быть наследником.

Лейла заставила себя улыбнуться. Она положила свои тонкие, унизанные кольцами пальцы на его запястье. — Я хочу сделать это правильно, — промурлыкала она, используя ту самую интонацию, которая когда-то сводила Киллиана с ума. — Я хочу быть в форме. Ребенок... это меняет тело, Ричард. Я видела это у жен твоих партнеров. Растяжки, потеря тонуса, грудь, которая... — она брезгливо поморщилась. — Я не могу себе этого позволить. Я должна оставаться активом.

Ричард хмыкнул. Ему нравилась ее прагматичность. Он не любил слезливых сентиментальностей. — Я найму лучших специалистов, — пробасил он. — Личный тренер до самых родов. Хирург, который зашьет всё обратно так, что будет лучше, чем было. Пластика сразу после. Ты не потеряешь ни одного контракта из-за своей внешности, обещаю.

Он поцеловал ее. Это был сухой, властный поцелуй. Лейла закрыла глаза, чувствуя запах его сигары и одеколона.

Она не хотела этого ребенка. Она хотела *результат* этого ребенка. Наследника. Титул «Мать наследника Вандербильта». Это было бы пиком ее коллекции, венцом ее эволюции от «жены актера» до «императрицы».

Но сам процесс — девять месяцев раздутого живота, токсикоз, а затем вечно кричащий, требующий внимания комок плоти — вызывал у нее физическое отвращение. Дети были шумными, липкими и неэффективными. Они ломали график. Они требовали эмоций.

Она посмотрела на свое отражение в панорамном окне. Идеальная кожа, идеальная линия подбородка. Она представила себе живот, выпирающий под шелком. Ее передернуло. — Только пусть это не испортит мою шею, — прошептала она. — И руки. Мои руки должны остаться безупречными.

Ричард, кажется, не расслышал. Он уже снова нажимал кнопки на телефоне, вызывая своего юриста.

Бруклин: Тепло, дрожь и свет.

Эбигейл не выходила из лофта два дня.

Киллиан отменил всё. Вообще всё. Он позвонил Марвину, своему агенту, режиссеру и даже Збигневу в паб, сказав, что «мир подождет».

Он превратил их лофт в пещеру. Задернул шторы, зажег все лампы с мягким светом, потому что утренний нью-йоркский свет показался Эбигейл слишком резким для ее нового, хрупкого состояния.

Она лежала на их огромной кровати, укутанная в три пледа, хотя в лофте было тепло. Киллиан сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, положив голову на край матраса рядом с ней. Так они могли касаться друг друга, не нарушая ее странного, нового покоя.

— Ты дрожишь, — в сотый раз сказал Киллиан, беря ее руку и растирая пальцы. Его собственные руки были горячими, почти обжигающими. — Это не от холода, — прошептала Эбигейл. — Это... вибрация. Мне кажется, внутри меня работает какой-то реактор. Всё гудит.

Киллиан тихо рассмеялся, и она почувствовала вибрацию его смеха через матрас. — Это называется «жизнь», Эбби. Маленькая, безумная жизнь, которую мы, кажется, создали, не понимая, как работают инструкции.

Эбигейл повернула голову. Она смотрела на него — на его профиль, на то, как тени от лампы пляшут в его волосах.

Она была *безумно* рада.

Это не было спокойной радостью будущей матери, которая планировала цвет обоев в детской. Это был чистый, первобытный, почти пугающий восторг.

Она была рада, потому что это означало, что их с Киллианом связь была настолько реальной, настолько материальной, что она смогла создать из этого человека — из его темных глаз и ее смеха — новую жизнь.

Она не думала о фигуре. Она думала о том, как изменится его запах. Он будет пахнуть не только дождем и типографской краской, но и этим ребенком.

— Пообещай мне, — внезапно сказала она, и Киллиан напрягся. — Пообещай, что не станешь читать эти чертовы книги по воспитанию. Я не хочу, чтобы наш ребенок вырос по методичке. Я хочу, чтобы он вырос, слушая, как ты ругаешься на мебель из ИКЕА.

Киллиан повернулся к ней, и его глаза, обычно такие глубокие и пугающие, сейчас были полны абсолютно щенячьего, растерянного обожания. — Клянусь Богом, Эбби, — серьезно сказал он. — Я выкину все книги. Мы воспитаем его на Беккете и плохом виски. Он будет самым ирландским ребенком в Бруклине.

— У него будут твои глаза, — прошептала Эбигейл, проводя пальцем по его скуле. — Эти глаза, в которых можно утонуть. — Если у него будут твои глаза, — Киллиан поймал ее палец и поцеловал кончик, — то он сможет видеть людей насквозь. И он поймет, что его папа — просто большой, напуганный обманщик, который умеет только притворяться.

Эбигейл села, преодолевая тяжесть в теле. Она наклонилась и поцеловала его. Это был долгий, глубокий поцелуй, в котором было всё: страх, благодарность, любовь и обещание.

— Мы не справимся, — сказал Киллиан, когда они оторвались друг от друга. Его голос дрогнул. — Я не знаю, как держать его. Я боюсь, что сломаю. Он же такой... маленький. А у меня руки, которые привыкли держать бутафорские мечи и печатные машинки.

— Я буду рядом, — Эбигейл положила его ладонь себе на пока еще плоский живот. — Положи сюда. Чувствуешь?

Он замер. Его рука была огромной на ее талии. — Я ничего не... — Тише. Просто жди.

Они лежали в тишине. Киллиан не дышал. Эбигейл смотрела в потолок, затаив дыхание.

И вдруг он почувствовал это. Не рукой. Он почувствовал это *глазами*. Эбигейл вздрогнула. Легкая судорога прошла по ее телу. На ее лице, бледном и осунувшемся от первых недель токсикоза, расцвела улыбка. Такая широкая и светлая, что она осветила темную комнату лучше любой люстры.

— Вот, — выдохнула она. — Вот сейчас.

Киллиан смотрел на ее живот, и по его щеке, заросшей двухдневной щетиной, скатилась слеза. Он не стал ее смахивать. — Это... это был он? — прошептал он. — Или она? — Это был бунт, — засмеялась Эбигейл сквозь слезы. — Маленький бунт против моего спокойствия.

Киллиан издал странный, булькающий звук — смесь смеха и рыдания. Он прижался губами к ее животу, прямо через плед и футболку. — Тише, — прошептал он, и его голос сорвался. — Тише, маленький завоеватель. Папа здесь. Папа купит тебе миллион конструкторов LEGO, только, пожалуйста, не ломай мамину спину. Она нужна мне, чтобы смотреть на нее.

Эбигейл запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как его плечи трясутся от переполняющих его эмоций. Этот великий, сильный, пугающий мир актер — самый желанный мужчина планеты — сейчас рыдал у нее на коленях, потому что почувствовал, как их ребенок впервые дал о себе знать.

Сравнение: Две реальности.

Вечером того же дня новости просочились.

Сначала — через инсайдеров — слух о беременности жены Киллиана Мерфи. Интернет взорвался. Фанаты рыдали. Форумы гудели.

Лейла увидела заголовок, лежа в гидромассажной ванне в Дубае. Ричард в это время на другом конце виллы проводил конференц-связь.

Лейла посмотрела на свое отражение в глянцевой поверхности потолка. Она коснулась своего идеально плоского, сильного живота. «Уродливая жена Киллиана Мерфи залетела в своей бетонной коробке», — подумала она с привычным презрением. В их мире Эбигейл всегда была «серой мышью», «недостойной».

Но почему-то, глядя на свое идеальное тело, Лейла впервые почувствовала не превосходство, а странную, сосущую пустоту.

В это же время в Бруклине Эбигейл, борясь с тошнотой, пыталась приготовить суп. Киллиан, одетый в фартук поверх своей фланелевой рубашки, стоял рядом и читал вслух инструкцию к детской кроватке, которую заказал онлайн в приступе паники. — «Шаг четвертый: соединение перекладины А с основанием Б с помощью фиксатора С», — бубнил он. — Эбби, я думаю, фиксатор С — это метафора. Я не верю в фиксатор С.

Эбигейл смеялась, и этот смех был самой красивой музыкой в мире.

Лейла строила династию. Это был холодный, мраморный проект. Ребенок был бизнес-планом. Если он испортит ей грудь, хирурги это исправят. Если он будет плакать, няни это заглушат. Она будет Императрицей с идеальным маникюром.

Эбигейл строила семью. Это был хаос из супа, инструкций к ИКЕА и слез радости. Ребенок был чудом. Если он испортит ей фигуру, Киллиан будет целовать каждый новый сантиметр ее тела, находя его прекрасным. Если он будет плакать, Киллиан будет петь ему старые ирландские матросские песни своим низким, срывающимся голосом.

Лейла была одна в своем золоте. Эбигейл была дома, в тепле, держа за руку мужчину, который любил ее так сильно, что боялся дышать рядом с ней.

И в этот момент стало окончательно ясно, кто из них на самом деле выиграл в лотерею жизни.

Пустота внутри Лейлы, которую она почувствовала, глядя на свой идеальный живот в дубайской ванной, не исчезла. Она лишь проросла, как ядовитый сорняк, сквозь позолоту ее новой жизни. Ричард Вандербильт, получив подтверждение ее фертильности, начал относиться к ней как к инкубатору высшей категории. Его ласки стали еще более редкими и функциональными — проверка «оборудования». Его разговоры с ней свелись к обсуждению трастовых фондов и генетических линий.

Лейла задыхалась.

**Дубай: Галерея трофеев.**

Ричард начал оставлять ее одну. Его бизнес требовал присутствия в Сингапуре, Лондоне, Москве. Он улетал на своем «Гольфстриме», оставляя Лейлу в вибрирующем неоном чреве Дубая.

Сначала она пыталась заполнить тишину шопингом. Но когда у тебя есть всё, покупка перестает приносить радость. Платье от кутюр — это просто тряпка, если его некому сорвать с тебя в порыве неконтролируемой, грязной страсти.

Лейла начала встречаться с другими мужчинами.

Это не была любовь. Это даже не было влечением. Это был механический, почти научный процесс поиска пульса. Она выбирала их в тех же барах, где когда-то нашла Ричарда. Мужчины с тяжелыми «Ролексами» и пустыми глазами. Нефтяные шейхи, русские олигархи, скрывающиеся от санкций, индийские магнаты, торговцы оружием.

Она спала с ними каждый день.

Это происходило в отелях «Бурдж-эль-Араб» или в закрытых клубах на Пальме. Она никогда не приглашала их на свою виллу. Ее дом был храмом ее статуса, и она не хотела осквернять его запахом чужих мужчин.

В номере отеля, пахнущем озоном и дорогим парфюмом, Лейла позволяла им брать себя. Она была пассивна. Она лежала, глядя в потолок или в панорамное окно на искусственный остров, пока их потные, тяжелые тела двигались на ней.

Она не стонала от удовольствия. Она молчала.

Для нее это был способ почувствовать себя *живой*. Боль от слишком грубых движений, тяжесть чужого тела, унизительность положения — всё это вырывало ее из стерильной, мертвой реальности «Баронессы Вандербильт».

После они всегда давали ей деньги.

Не вульгарно, не в конверте. Это было частью игры. «Купи себе что-нибудь», — говорил шейх, пока застегивал рубашку «Tom Ford». «Это за доставленное удовольствие», — бросал олигарх, переводя пятьдесят тысяч долларов на ее счет, пока она ходила в душ.

Лейла принимала это. Она покупала на эти деньги очередные бриллианты, которые складывала в сейф. Она не носила их. Они просто лежали там, как доказательства ее падений.

Она вела счет. Не в блокноте, а в голове. *Сегодня — саудовский принц. Скучно. Дает деньги, как на чай.* *Вчера — русский. Агрессивно. Оставил синяк на бедре. Перевел сто тысяч.*

Она смотрела на эти синяки в зеркале своей гардеробной. Ричард их не замечал — он смотрел только на ее лицо и волосы. А если и замечал, то списывал на «неуклюжесть прислуги».

Лейла чувствовала себя дорогой, элитной проституткой, которой невероятно повезло с сутенером — он обеспечивал ей крышу и не бил, требуя лишь родить одного наследника.

Она сидела одна в столовой, где стол был длиной в десять метров, и ковыряла вилкой фуа-гра. Она думала об Эбигейл. Она представляла ее там, в Бруклине. Наверняка растолстевшую, в мешковатой одежде, с растрепанными волосами.

«Бедная, глупая Эбби, — думала Лейла, и в этот момент ее губы кривились в усмешке, полной желчи. — Она получила своего актера. А я получила мир. Но почему же мне так хочется вцепиться ей в горло?»

Она ненавидела Эбигейл не за то, что та забрала Киллиана. Она ненавидела ее за то, что Эбигейл, сама того не зная, показала Лейле альтернативу. Показала, что можно спать с мужчиной, который смотрит на тебя так, будто ты — чудо, а не банковская ячейка.

Бруклин: Кокон.

В то же самое время, когда Лейла принимала очередного любовника в пентхаусе отеля, Эбигейл сидела на полу в их лофте.

Беременность протекала тяжело. Первый триместр выжал из нее все соки. Токсикоз был изматывающим, спина болела постоянно. Но она была счастлива. Это было тихое, глубокое, светящееся изнутри счастье.

Киллиан был одержим. Его слава достигла пика. Он был на обложках *Time* и *Rolling Stone*. Его звали в президенты студий. Но он отказывался от всего, что требовало отъезда дольше чем на два дня.

Он перестроил их жизнь под ее состояние. В лофте теперь всегда горел камин. Даже если на улице было лето, Киллиан настаивал на живом огне. — Тебе нужно тепло, — говорил он, и это не обсуждалось.

Эбигейл сидела на толстом персидском ковре перед очагом. На ней был его старый, растянутый свитер из овечьей шерсти, который пах им и дымом. Она больше не могла сидеть на стульях — спина не позволяла. Пол был честнее. Он поддерживал ее.

Киллиан спустился со второго этажа. Он работал — озвучивал аудиокнигу в своей маленькой студии, которую оборудовал в бывшей гостевой спальне. Его голос, пропущенный через микрофон, всё еще вибрировал в его груди.

Он увидел Эбигейл. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. В этом было что-то настолько первобытное, уютное и правильное, что у него защемило сердце.

Он подошел бесшумно. Опустился на пол рядом с ней. Он не сел в кресло. Он сел на пол, потому что она была на полу. Их мир теперь существовал в радиусе трех метров от камина.

Эбигейл почувствовала его присутствие. Она не открыла глаз, а просто перекатилась, уткнувшись лбом ему в бедро. Он пах старой бумагой, табаком и тем самым одеколоном.

Киллиан замер. Он боялся дышать. Он чувствовал, как под его руками, если бы он их протянул, находится самое хрупкое и самое ценное сокровище во вселенной. Его жена. Его ребенок.

— Как наш маленький завоеватель? — тихо спросил он, положив свою большую, теплую ладонь ей на живот поверх свитера.

Эбигейл положила свои руки поверх его. — Сегодня тихо, — прошептала она. — Наверное, копит силы, чтобы пинать меня ночью. — Это у него наследственное, — Киллиан поцеловал ее в макушку. — Я тоже любил пинать стены в утробе, наверное. Поэтому мама и отдала меня в театр, чтобы было куда девать энергию.

Они сидели в тишине. Только трещали дрова в камине да гудел Манхэттенский мост где-то внизу.

Это был их ритуал. Каждый вечер, закончив работу, Киллиан спускался и садился на пол. Он был ее троном. Она прижималась к нему спиной, а он обнимал ее, сцепив руки на ее животе.

— Знаешь, что я сегодня понял? — сказал Киллиан, глядя на пламя через ее волосы. — Я смотрел интервью, которое давал три года назад. В Дублине. Я там такой... важный. Говорю о «тяготах ремесла», о «поиске истины». Он фыркнул. — Я был идиотом. Я искал истину в сценарии. А она была здесь. В том, как ты роняешь муку. В том, как ты пахнешь дождем. Я был самым богатым человеком в Ирландии, Эбби, когда жил в той съемной квартире с плесенью. А стал нищим, когда получил пентхаус.

Эбигейл взяла его руку, ту, что лежала на ее животе, и поцеловала костяшки пальцев. — Ты не был нищим, — сказала она. — Ты просто был один.

Киллиан прижался щекой к ее волосам. — Больше никогда, — прошептал он. — Даже если ты меня выгонишь на диван, я буду спать на нем с улыбкой, потому что ты будешь в той комнате.

Эбигейл закрыла глаза. В его объятиях, под мерный гул огня, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Лейла строила стены из золота, чтобы защититься от мира. Эбигейл и Киллиан построили стены из любви, чтобы защитить свой мир *от* Лейлы и ей подобных.

В этот момент Эбигейл почувствовала легкий толчок изнутри. Не сильный, а почти ласковый. — Вот, — выдохнула она. — Сейчас.

Киллиан затаил дыхание. Его пальцы на ее животе напряглись. — Я чувствую, — прошептал он через мгновение, и его голос дрогнул. — Эбби... он толкается. Он толкается в мою ладонь.

Слеза скатилась по его щеке и упала в волосы Эбигейл. — Он знает, кто его папа, — сказал Киллиан, целуя ее висок. — Он здоровается.

Лейла в Дубае в этот момент смотрела на перевод очередного миллиона от очередного любовника и чувствовала лишь ледяное отвращение.

Эбигейл в Бруклине сидела на полу, в старом свитере, и была самой богатой женщиной на Земле. У нее был камин, который не стоил ничего, и мужчина, который отдал бы за нее свою жизнь, не торгуясь. И под ее сердцем билось еще одно, крошечное сердце, которое уже любило своего странного, темноволосого отца.

Премьера фильма «Эхо Пустоты» в Лос-Анджелесе стала событием, которое Голливуд обсуждал месяцами. Это был не просто показ. Это была демонстрация абсолютной, пугающей власти Киллиана над камерой и зрителем. Он играл слепого пианиста, сходящего с ума в изоляции, и его игра была настолько физической, что люди в зале выходили из зала бледными, не в силах дышать.

Но для Эбигейл этот вечер был первым настоящим выходом в свет в качестве миссис Мерфи. Она не была готова к этому.

**Подготовка.**

Их лофт в Бруклине напоминал поле битвы. На кровати лежало три платья. Киллиан, уже одетый в безупречный черный смокинг от портного с Севил-роу, сидел в кресле и наблюдал. Он выглядел как хищник, готовый к прыжку — идеальный, опасный, с темными глазами, в которых тлел огонек безумия его персонажа.

— Это, — он указал на первое платье — струящееся, золотистое, с открытой спиной. — Нет. Ты будешь выглядеть как «Оскар», который мне вручат. Я не хочу делить внимание. — Второе, — он кивнул на темно-синее бархатное, облегающее. — Слишком. Ты будешь чувствовать себя голой под всеми этими взглядами. Я убью любого, кто посмотрит на твою спину дольше двух секунд.

Эбигейл стояла в третьем варианте. Простое, длинное платье из плотного черного крепа. Никаких вырезов, никаких страз. Оно струилось по ее фигуре, скрывая уже заметный, но еще аккуратный изгиб живота, и имело лишь один акцент — высокий, под горло, воротник.

— Вот, — выдохнул Киллиан, поднимаясь. — Идеально. Ты выглядишь как секрет, который никто не сможет разгадать. Ты выглядишь как моя жена.

Он подошел и застегнул на ее шее тонкую нить жемчуга. Это были не те бриллианты, что носила Лейла. Это были старые, слегка неровные жемчужины, которые принадлежали еще его бабушке. — Они не стоят миллионов, — сказал он, его пальцы касались ее шеи. — Но они настоящие. Как и ты.

***

**Красная дорожка.**

Шум Лос-Анджелеса оглушал. Вспышки камер били по глазам, сливаясь в сплошное белое море. Киллиан вел ее под руку. Его ладонь лежала на ее спине, чуть ниже талии, защищая и направляя. Он не отпускал ее ни на секунду.

Они шли сквозь строй. Здесь были боги и титаны индустрии. Звезды Marvel в костюмах, стоивших как квартиры. Режиссеры-иконы. Продюсеры, чьи имена открывали двери в любой банк мира.

Эбигейл чувствовала на себе взгляды. Не только восхищенные. Были и другие. Оценивающие. Женщины, чьи лица были натянуты так туго, что не могли улыбаться, смотрели на ее простое платье с плохо скрываемым презрением. *Кто это? Почему она в черном? Она что, в трауре?*

Киллиан чувствовал ее напряжение. Он чуть сильнее сжал ее руку. — Не смотри на них, — прошептал он ей на ухо, когда они остановились для фото. — Смотри на меня. Я твой единственный зритель.

И тут она увидела его. Ричард Вандербильт.

Он стоял в секции VIP, окруженный охранниками и прихлебателями. Он не смотрел на экран, где показывали кадры фильма. Он смотрел на красную дорожку. Его взгляд был сканером, оценивающим активы.

Рядом с ним была Лейла.

Она была одета в платье из тысяч зеркальных пластин, которое слепило глаза. Она была похожа на богиню войны, выточенную из льда и бриллиантов. Ее фигура была безупречной — плоский живот, идеальная грудь. Результат работы лучших хирургов и круглосуточных тренеров, которые не давали ей вздохнуть во время беременности. Она родила Ричарду сына три месяца назад и уже вернула себе форму статуи.

Лейла тоже увидела их. Ее взгляд — холодный, голубой лед — встретился со взглядом Эбигейл. Лейла медленно, хищно улыбнулась и едва заметно кивнула. Это был не жест вежливости. Это было признание: *Я вижу тебя, серая мышь. И я выгляжу лучше.*

Эбигейл почувствовала, как внутри всё сжалось. Но она не отпустила руку Киллиана. Она прижалась к нему ближе, и он, почувствовав это, накрыл ее руку своей, сплетая их пальцы.

***

**Туалет.**

Премьера прошла. Киллиан сорвал овации. Теперь был прием. Эбигейл нужно было просто припудрить носик — жар софитов и волнение давали о себе знать.

Она нашла дамскую комнату. Это было святилище из оникса и золота, пахнущее редкими сортами роз. Эбигейл стояла перед зеркалом, глядя на свое отражение. Платье казалось слишком простым на фоне этого царства. Она открыла свою скромную сумочку, достала пудреницу и помаду.

Она не слышала, как открылась тяжелая дверь. Туалеты в таких местах всегда были пустыми — охрана отсеивала всех, у кого не было соответствующего статуса.

— Ну привет, красотка.

Голос прозвучал прямо за ее спиной. Низкий, с тем самым техасским растягиванием гласных, от которого у неподготовленных людей должны были бежать мурашки. Но Эбигейл этот голос знал. И он вызывал у нее только животный, первобытный ужас.

Ричард Вандербильт.

Он не стал стучать. Он просто вошел и заблокировал дверь своим телом. Огромный, пахнущий виски, сигарами и властью.

Эбигейл замерла с открытым флаконом пудры в руках. Она медленно обернулась. — Мистер Вандербильт, — ее голос был на удивление ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Это дамская комната. Кажется, вы ошиблись дверью.

Ричард усмехнулся. Он подошел ближе. От него пахло опасностью. — Я не ошибаюсь, — он обвел ее взглядом с ног до головы, задержавшись на ее животе, который она инстинктивно пыталась прикрыть сумочкой. — Я просто хотел посмотреть на жену нашего великого трагика. Скажи мне, каково это? Спать с человеком, который постоянно играет в смерть? Наверное, он и в постели лежит как бревно, изображая «внутреннюю боль».

Эбигейл сделала шаг назад, пока не уперлась спиной в холодный оникс стены. — Мой муж ждет меня. Пропустите меня.

— Муж? — Ричард рассмеялся, и смех эхом отразился от мраморных стен. — Этот актёришка? Он думает, что купил тебя, потому что дал тебе крышу над головой? Детка, он купил билет на представление. А владелец театра — я.

Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до неприличной. Его огромная ладонь легла на стену рядом с ее головой, заключая ее в ловушку. — Знаешь, что я сделаю? — его голос стал тише, интимнее, от чего стало еще страшнее. — Я сейчас позову своих ребят. Они постоят на шухере у двери. А мы с тобой... мы немного позабавимся. Прямо здесь. На этом холодном камне. Я хочу посмотреть, как ты будешь кричать. Интересно, твой Киллиан услышит это через динамики? Или он слишком занят, целуя свой «Оскар»?

Эбигейл похолодела. Это не было пьяной шуткой. Это была угроза. Он хотел унизить не ее. Он хотел уничтожить Киллиана. Раздавить то единственное, что актер не мог контролировать — свою женщину.

— Я закричу, — прошептала Эбигейл. Ее пальцы нащупали в сумочке тяжелый металлический тюбик помады. — Кричи, — ухмыльнулся Ричард. — Здесь отличная звукоизоляция. Твой принц даже не узнает, что его принцессу отымели в туалете, пока он будет принимать овации.

Он положил свою руку ей на бедро. Пальцы сжались, причиняя боль.

Эбигейл поняла, что пощады не будет. Ричард был пьян не только алкоголем, но и своей безнаказанностью.

Она открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь тихий писк.

— Вот так, хорошая девочка, — прошипел он, наклоняясь к ее шее. — Покажи мне, почему Лейла всегда называла вас с актёришкой «недоделанными». Я покажу тебе, что такое настоящая...

Дверь в туалет не открылась. Она просто *вылетела*.

Тяжелая дубовая створка, снабженная дорогим гидравлическим доводчиком, с грохотом ударилась о мраморную стену, сорвавшись с верхней петли.

В проеме стоял Киллиан.

Он не был похож на человека. Он был воплощением первобытной ярости. Звук его тяжелого, сорванного дыхания заполнил комнату. Его смокинг был расстегнут, галстук сбился набок. Он не шел. Он *двигался* — стремительно, как бросок кобры.

Ричард отшатнулся от Эбигейл, его лицо исказилось от удивления и страха. Он был крупным мужчиной, но Киллиан в этот момент казался вдвое больше. Глаза актера были абсолютно черными, зрачки затопили радужку. Это были глаза его слепого пианиста, глаза человека, который только что убил кого-то на экране.

— Ты, — голос Киллиана был низким, рычащим вибратором, который, казалось, резонировал в самом воздухе. — Снова.

Он не стал тратить время на слова.

Киллиан пересек комнату за долю секунды. Он не бил Ричарда в лицо — это было бы слишком кинематографично. Он схватил нефтяного барона за отвороты дорогого пиджака и просто *поднял* его в воздух.

Ричард весил больше ста килограммов. Для Киллиана это был вес папки со сценарием.

— Она. Моя. Жена, — прорычал Киллиан, впечатывая Ричарда в противоположную стену из оникса. Раздался оглушительный хруст — это зеркало треснуло от удара. — А ты — просто гниль, которая забыла свое место.

Эбигейл сползла по стене на пол, задыхаясь, прижимая руку к груди. Она смотрела, как Киллиан держит огромного техасца над полом, как ноги Ричарда беспомощно дрыгаются в воздухе.

— Я тебя уничтожу, — прохрипел Ричард, пытаясь разжать стальные пальцы на своем горле. — Мой адвокат... — Твой адвокат будет вытирать мою сперму с лица твоей жены, когда я закончу с ней в нашем номере, — отрезал Киллиан, даже не глядя на него. Его глаза были прикованы к Эбигейл. — А ты... ты просто исчезнешь.

Он разжал руку.

Ричард рухнул на мраморный пол, как мешок с мясом. Он задыхался, кашлял, пытаясь вдохнуть, его лицо посинело.

Киллиан даже не посмотрел на него. Он перешагнул через поверженного магната и опустился на колени перед Эбигейл.

— Эбби, — его голос мгновенно сломался, превратившись в дрожащий, испуганный шепот. — Боже, Эбби.

Он обхватил ее лицо своими ледяными, дрожащими руками. — Он... он сделал тебе больно? — его глаза сканировали ее с головы до ног, ища повреждения. — Он тронул ребенка?

Эбигейл не могла говорить. Она просто вцепилась в его плечи, вдыхая его запах — запах дорогого одеколона, вспотевшего тела и паники. Она тряслась всем телом.

— Я в порядке, — выдавила она. — Я в порядке. Просто испугалась.

Киллиан поднял ее на руки. Она была легкой, почти невесомой. Он обернулся. Ричард пытался встать, опираясь о раковину.

Киллиан посмотрел на него тем взглядом, от которого умирали герои в кино. — Если я еще раз увижу тебя в радиусе ста миль от моей жены, — сказал он тихо, так, что слышала только Эбигейл и дрожащий Ричард, — я не буду бить тебя. Я просто позвоню своим фанатам. И они разорвут тебя на части голыми руками. А потом я куплю твою нефтяную компанию. За один доллар. Убирайся.

Он развернулся и вышел, прижимая Эбигейл к своей груди, словно защищая ее от всего мира своим телом.

В коридоре, ведущем к VIP-залу, он остановился. Прижал ее голову к своему плечу. — Тише, — шептал он, поглаживая ее по спине. — Тише, моя любовь. Я здесь. Я с тобой. Этот кусок дерьма больше никогда тебя не коснется. Клянусь тебе. Я сожгу весь этот гребаный город, если он посмеет еще раз на тебя посмотреть.

Эбигейл плакала, вцепившись в него мертвой хваткой. Где-то за их спинами, в золотом туалете, на полу сидел один из самых богатых людей планеты, и его впервые в жизни охватил настоящий, животный ужас. Он только что понял, что все его деньги, все его вышки и все его связи — ничто перед лицом безумия ирландского актера, у которого пытаются отобрать его женщину.

Коридоры за VIP-зоной отеля «Уэствуд» пахли деньгами, дорогим парфюмом и паническим потом Ричарда Вандербильта, который, вероятно, в этот момент пытался стереть с оникса в туалете следы своего унижения. Но для Киллиана и Эбигейл остальной мир перестал существовать. Сузился до узкого пространства между их телами.

Киллиан нес ее на руках.

Он не был хрупким мужчиной. Годы работы над ролями, требующими физической трансформации, превратили его в жилистого, невероятно сильного человека. Эбигейл, даже с учетом растущего внутри нее ребенка, весила для него не больше, чем стопка его старых сценариев.

Он прижимал ее к себе так, словно пытался вжать под свою кожу, спрятать внутри грудной клетки, где грохотало его сердце. Его смокинг пах озоном, шерстью и тем специфическим ароматом, который остается после вспышек фотокамер.

Эбигейл обхватила его шею руками, вцепившись пальцами в его волосы на затылке. Она всё еще дрожала. Это была не просто дрожь страха — это была физиологическая реакция на выброс адреналина, тело отказывалось верить, что опасность миновала. Ее зубы стучали, и она пыталась подавить это, но не могла.

— Тише, тише, — его голос был низким, вибрирующим шепотом прямо ей в висок. Он не нес ее в главный зал, где их ждали вспышки и вопросы. Он шел к служебному лифту, к черному ходу, к их спасению. — Дыши. Вдох. Выдох. Со мной.

Он внес ее в пустой служебный лифт. Двери закрылись с глухим, утробным звуком, отсекая их от ревущего внизу ада. Свет здесь был резким, флуоресцентным, безжалостным.

Киллиан поставил ее на ноги, но не отпустил. Он продолжал держать ее за плечи, чуть отстранив, чтобы видеть ее лицо. Его собственные руки дрожали. Маска ледяного убийцы, которую он надел в туалете, треснула, и под ней оказался просто до смерти перепуганный муж.

— Посмотри на меня, — скомандовал он мягко, но властно. — Эбигейл. Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Ее зрачки были расширены от ужаса, тушь немного размазалась по щеке — след от того, как она прижималась лицом к его плечу. Она выглядела растрепанной, уязвимой и невероятно, душераздирающе живой.

— Все хорошо, — сказал он, и его голос сорвался. Это был не голос актера. Это был голос мужчины, который только что чуть не потерял всё. — Любовь моя. Я здесь. Я рядом.

Он провел большими пальцами по ее щекам, стирая влагу и остатки косметики. Движения были лихорадочными, нежными до боли.

— Солнышко, — прошептал он, и это слово прозвучало как молитва. — Он не причинил тебе вреда? Физически? Он... он не ударил тебя?

Эбигейл наконец смогла сделать глубокий вдох. Воздух со свистом вошел в легкие. Она покачала головой, не в силах произнести ни слова, и снова уткнулась лбом ему в грудь, пряча лицо. — Нет... нет... только испуг. Киллиан, он... он хотел... — она не смогла договорить, слова застряли в горле сухим комом.

Киллиан издал низкий, горловой звук, похожий на рычание. Он обнял ее, заключая в кокон из своих рук, из своего тепла. — Я знаю, — глухо сказал он в ее волосы. — Я всё слышал. Я стоял за дверью. Я слушал, как этот кусок гниющего мяса дышит рядом с тобой. Я думал, что убью его прямо там. Я бы забил его насмерть о раковину, и мне было бы плевать на камеры. Плевать на всё.

Он отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть ей в глаза. Его лицо было искажено яростью и облегчением. — Но я не мог ворваться сразу. Если бы я ворвался, а у него был бы нож... если бы он успел... — Киллиан зажмурился, словно от физической боли. — Поэтому я ждал. Я считал секунды. Я думал, что сойду с ума, пока стоял там, слушая, как он говорит о тебе.

Эбигейл подняла руку и коснулась его лица. Она провела пальцем по его шраму на брови, по линии челюсти, которая сейчас была напряжена до предела. — Ты спас меня, — прошептала она. — Ты всегда меня спасаешь.

— Я должен был убить его, — прошептал он в ответ, открывая глаза. В их темной глубине плескалось безумие. — Я должен был сделать ему по-настоящему больно, Эбби. Чтобы он запомнил, что ты — моя. Не трофей. Не актив. Ты — моя жена. Моя женщина. И я убью любого, кто посмеет дышать в твою сторону.

— Не надо, — она погладила его по щеке. — Не пачкай руки об него. Ты уже всё сделал. Ты показал ему, кто ты. Он больше не посмеет.

Киллиан тяжело выдохнул, опуская голову ей на плечо. Его плечи опустились, он словно сбросил с себя тяжесть целого здания. — Я не могу потерять тебя, — прошептал он. — Я не справился в Дублине. Я позволил Лейле превратить наш дом в тюрьму. Я поклялся себе, что больше никогда, *никогда* не позволю никому дотронуться до тебя.

Он поднял голову, и его взгляд стал более осмысленным. Он заметил, что она всё еще дрожит. — Тебе холодно, — констатировал он. — Это шок.

Он начал расстегивать свой смокинг. — Что ты делаешь? — прошептала Эбигейл. — Снимай это, — он указал на ее тонкое платье. — Оно не греет.

Эбигейл послушно, всё еще находясь в состоянии транса, позволила ему расстегнуть молнию на спине. Платье скользнуло к ее ногам, оставив ее в одном лишь жемчуге и простых хлопковых трусиках.

Киллиан накинул свой тяжелый, раскаленный от его тела смокинг ей на плечи. Ткань еще хранила форму его плеч. Она пахла им — одеколоном, вином, которое они пили на приеме, и его собственным, мужским запахом. Это был самый безопасный запах в мире.

Он подхватил ее на руки снова. — Мы уходим, — сказал он. — К черту этот город. К черту премьеру. К черту «Оскар».

Он нажал кнопку первого этажа.

Когда двери открылись в подземный гараж, их ждал Марвин. Он не задавал вопросов. Он просто увидел лицо Киллиана и лицо Эбигейл, прижавшейся к нему, и всё понял. — Машина у выхода, сэр, — коротко бросил он.

Киллиан сел на заднее сиденье их бронированного внедорожника, не выпуская Эбигейл из рук. Она свернулась калачиком на его коленях, закутанная в его смокинг, положив голову ему на грудь. Она слушала, как замедляется стук его сердца.

Марвин вел машину сквозь огни ночного Лос-Анджелеса молча.

Киллиан гладил Эбигейл по волосам, по спине, по руке, лежащей на ее животе. — Прости меня, — тихо сказал он. — Прости, что я притащил тебя туда. Я думал, мы можем играть в их игры. Думал, мы можем ходить по их стеклу и не порезаться.

— Это не твоя вина, — сонно пробормотала Эбигейл, чувствуя, как адреналин наконец-то отпускает, уступая место тяжелой, свинцовой усталости. — Он просто... животное. — Он — то, чем я никогда не стану, — жестко сказал Киллиан. — Он думает, что власть — это когда ты можешь купить женщину или напугать ее. Он не знает, что власть — это когда ты готов сжечь весь мир дотла, чтобы защитить одну-единственную.

Он поцеловал ее в макушку. — Я люблю тебя, Эбигейл Бристоль, — прошептал он в ее волосы. — Я люблю тебя больше, чем ненавижу этот гребаный Голливуд. Больше, чем хочу свою славу. Ты и наш ребенок — это всё, что у меня есть настоящего.

Эбигейл закрыла глаза. В машине было тепло. Мерный гул двигателя успокаивал. Она была в безопасности. В его руках она была в большей безопасности, чем Лейла в своем дворце с армией охранников.

— Мы дома, — прошептала она. — Да, — ответил он, крепче прижимая ее к себе. — Мы наконец-то едем домой.

Впереди, в сорока милях от этого блеска и фальши, их ждал темный, тихий лофт в Бруклине. Их камин. Их книги. Их жизнь. И Киллиан знал, что больше никогда, ни за какие роли в мире, он не переступит порог этого дома без нее.

Глава 8

Ночь в Лос-Анджелесе опустилась на город тяжело, принеся с собой смог и запах асфальта, который остывал после дневного зноя. Но в двух разных концах этого гигантского мегаполиса воздух ощущался совершенно по-разному.

Вилла в Бель-Эйр: Холод мрамора.

Ричард Вандербильт вернулся домой под утро. От него пахло виски, унижением и едва заметным, сладковатым ароматом чужих духов, который не смог скрыть даже его собственный, тяжелый парфюм. Он не вошел в дом — он ввалился, сбив плечом массивную вазу в прихожей. Звук разбитого фарфора эхом отразился от ониксовых стен.

Лейла не спала.

Она сидела в гостиной, в глубоком кресле из кожи цвета бургундского вина. На ней был шелковый пеньюар, который стоил больше, чем годовая аренда квартиры Эбигейл в Бруклине. Она не двигалась, когда Ричард, пошатываясь, прошел мимо нее к бару.

— Эта сука, — прохрипел Ричард, наливая себе двойную порцию скотча прямо в горло. — Твой актёришка. Он чуть не убил меня. В женском туалете. Поднял меня над полом, как щенка.

Лейла медленно повернула голову. На ее идеальном, не тронутом морщинами лице не отразилось ни удивления, ни страха. Только глухая, тяжелая скука. — Ты был пьян, — констатировала она ровным голосом. — И ты полез к его жене. Чего ты ожидал, Ричард? Что он предложит тебе выпить?

Ричард ударил пустым хрустальным стаканом о мраморную стойку так, что пошла трещина. — Не смей говорить со мной в таком тоне! — рявкнул он. Его лицо налилось кровью. — Я могу стереть его в порошок! Я могу купить весь его сраный профсоюз! Я...

— Ты ничего не сделаешь, — Лейла наконец встала. Она двигалась с грацией хищной кошки, но в этой грации не было желания. Было лишь раздражение. — Ты ничего ему не сделаешь, потому что он тебя не боится.

Она подошла к нему вплотную. Она была ниже его на полторы головы, но в этот момент казалось, что это она нависает над ним. — Ты видел его глаза, Ричард? — прошептала она, и в ее голосе впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на интерес. — Ты видел глаза человека, который играет безумцев, потому что ему *нравится* сходить с ума? Он бы вырвал тебе трахею зубами прямо на красной дорожке, и пресса назвала бы это «методом». У него есть то, чего нет у тебя. Безумие. А безумие нельзя купить за нефтяные фьючерсы.

Ричард смотрел на нее сверху вниз, тяжело дыша. Его рука дернулась, чтобы ударить ее, но замерла на полпути. Он вспомнил, как этот ирландец держал его за горло. Вспомнил абсолютную, инфернальную пустоту в его зрачках.

— Мне нужен был этот союз, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Наследник. Титулы. Выход на европейский рынок через ее отца. — Ты получил всё это, — отрезала Лейла. — Ты получил меня. Ты получил сына. Теперь закрой рот и перестань скулить, потому что тебя унизили. Это случается, когда ты пытаешься играть в игры с теми, кому плевать на твои деньги.

Она развернулась и пошла к лестнице, ведущей на второй этаж. Ее шаги были бесшумными. — Куда ты? — окликнул он. В его голосе прозвучала пьяная, жалкая мольба. — Лейла. Иди сюда. Иди к своему мужу.

Лейла остановилась на первой ступеньке, но не обернулась. — Мой муж сейчас, вероятно, покупает острова, — сказала она ледяным тоном. — А ты... ты просто старый, напуганный мешок с деньгами, который обмочился в туалете. Не прикасайся ко мне сегодня.

Она поднялась наверх.

Ричард остался один в гулком холле. Он посмотрел на свое отражение в ониксе. На свои трясущиеся руки. Впервые за много лет Джон Д. Рокфеллер из Техаса почувствовал себя бедным.

Лейла вошла в свою спальню. Огромную, пустую, похожую на мавзолей. Она подошла к окну. Внизу, в искусственном свете фонарей, блестел бассейн. Она не думала о Ричарде. Он был просто... шумом. Фоновым гулом ее жизни. Она думала об Эбигейл. О том, как Киллиан смотрел на нее. Не с похотью. С первобытным, собственническим безумием.

Лейла подошла к своему туалетному столику. Открыла ящик. Достала оттуда старый, потертый театральный билет. «Дублин, театр Аббатства, 2004 год». На обороте — корявый почерк Киллиана: *«Если выживу — выпьем»*.

Она смотрела на билет, и ее идеальные губы дрогнули в гримасе, которая могла бы стать улыбкой, если бы в ней было хоть немного тепла. Но тепла не было. Она бросила билет обратно в ящик и с силой захлопнула его.

Затем она медленно, методично сняла с себя пеньюар. Подошла к кровати. Легла на прохладный шелк простыней. Она закрыла глаза. Она не спала. Она просто лежала в темноте, одна в комнате размером с бальный зал, и считала удары своего сердца, пытаясь заглушить ими тишину.

Лофт в Бруклине: Тепло живого дерева.

В Бруклине шел дождь. Он тихо стучал по панорамным окнам, и этот звук смешивался с гулом Манхэттенского моста.

Киллиан внес Эбигейл в лофт на руках, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Он не включил верхний свет. Только торшер в углу и живой огонь в камине, который он разжег, как только они вошли.

Он опустил ее на их огромную кровать. Она тут же свернулась калачиком, дрожь всё еще не отпускала ее, но теперь это была дрожь отходняка, а не ужаса.

Киллиан не ушел. Он сел на край кровати, стягивая с себя изуродованный, грязный смокинг. Он выглядел как пират, вернувшийся из абордажного боя — растрепанный, с горящими глазами.

— Я не оставлю тебя, — сказал он, заметив, как она следит за ним взглядом. — Я никуда не пойду. Я буду спать здесь. На полу, если ты хочешь пространства. Но я не отпущу тебя.

— Не смей спать на полу, — голос Эбигейл был хриплым и слабым, но в нем прорезались стальные нотки. — Иди сюда.

Он подчинился. Сбросил остатки одежды прямо на пол, оставшись в одних боксерах, и лег рядом. Кровать была огромной, но когда он прижался к ней сзади, обхватив руками, пространство сузилось до размера их тел.

Эбигейл положила его руки себе на живот. — Он здесь, — прошептала она. — С нами. И ему всё равно, где мы. В Дубае или в Бруклине. Главное, что мы вместе.

Киллиан уткнулся носом в ее затылок, вдыхая запах ее шампуня и дыма от камина. — Я чуть не умер, Эбби, — прошептал он. — Когда я услышал, что он говорит... когда я понял, что он собирается сделать... я думал, мой мозг просто взорвется. Я видел только красную пелену.

— Но ты не взорвался, — она накрыла его руки своими. — Ты пришел. Ты выбрал меня.

— Я всегда буду выбирать тебя, — он поцеловал ее плечо сквозь тонкую ткань его же смокинга, наброшенного на нее. — Каждый раз. Даже если передо мной будет стоять сам Господь Бог с контрактом на роль Иисуса. Я выберу тебя.

Они лежали в тишине, слушая дождь и дыхание друг друга. Киллиан прижал ее к себе так плотно, словно пытался срастить их тела в одно. Он чувствовал каждый ее вдох.

— Я ненавижу Лос-Анджелес, — вдруг сказал он. — Я ненавижу эти приемы. Я ненавижу чувствовать запах его одеколона рядом с тобой. — Тогда не возвращайся туда, — сонно пробормотала Эбигейл. — Оставайся здесь. С нами. — Останусь, — пообещал он. — К черту Голливуд. Я буду играть бродяг в независимом кино, если придется. Но я буду просыпаться здесь.

Эбигейл улыбнулась в подушку. Его слова были самой надежной страховкой в мире.

Киллиан еще долго не спал. Он смотрел на профиль Эбигейл, освещенный оранжевыми бликами камина. На то, как ее грудь поднимается и опускается в ровном ритме. Он смотрел на их сцепленные на ее животе руки.

В этот момент он был абсолютно, непоправимо счастлив. Это было счастье, выкованное из страха, ярости и абсолютной, первобытной любви.

Он думал о Ричарде. О том, как тот сейчас сидит в своем холодном дворце из стекла и бетона, окруженный вещами, которые не могут его обнять.

Лейла спала в своей золотой клетке, ненавидя весь мир за то, что он не дает ей того, что у Эбигейл было по праву рождения — покоя.

А Эбигейл спала в теплых объятиях своего мужа, под шум дождя, в квартире, пахнущей книгами и любовью. Ей не нужны были яхты и титулы. Ей нужен был этот мужчина, который чуть не убил другого человека в туалете, чтобы защитить ее право спать спокойно.

Киллиан наконец закрыл глаза, прижимая к себе свое сокровище. За окном лил нью-йоркский дождь, смывая грязь с улиц. В другом часовом поясе, в пустыне, в холодной постели спала Лейла, окруженная богатством, которое пахло одиночеством.

Но в лофте в Бруклине было тепло. И это тепло было настоящим.

Два мира, выстроенные на фундаменте одного мужчины, продолжали существовать параллельно, как две разные вселенные, никогда не пересекающиеся в пространстве, но связанные невидимой нитью контраста. Чем больше Лейла пыталась купить себе счастье, тем более дешевой и фальшивой выглядела ее жизнь. Чем меньше Эбигейле было нужно от мира, тем более драгоценным становилось каждое мгновение ее дней.

Мир Лейлы: Хрустальный саркофаг.

Сентябрь на Сардинии пах йодом, расплавленным золотом и безграничной скукой.

Лейла лежала на шезлонге у частного бассейна виллы «Кала ди Вольпе». Ее тело было произведением искусства. Это был результат работы целой армии людей: нутрициологов, которые считали ее калории до грамма, тренеров, которые вытачивали ее мышцы под кнутом, и хирургов, которые подтянули всё, что могло обвиснуть после родов, оставив кожу натянутой, как на барабане.

Она была идеальна.

Рядом с ней, в воде по пояс, стоял Массимилиано — итальянский граф, наследник макаронной империи, чья семья владела половиной Сицилии. Он был красив той хищной, южной красотой, которая так нравилась Лейле в мужчинах на одну ночь. Молодой, поджарый, с улыбкой, обещающей грех.

— Ты слишком напряжена, *cara*, — Массимилиано провел мокрой рукой по ее бедру. Его пальцы были холодными. — Твоя кожа... она как шелк, натянутый на сталь.

Лейла даже не открыла глаза. На ее лице были очки «Celine» за восемьсот евро. — Я не напряжена, — лениво протянула она. — Я просто трезвая. Закажи мне шампанское. «Dom Pérignon Rosé» 2008 года. И пусть принесут на подносе с лепестками белых роз. Я ненавижу, когда стекло касается дерева.

Массимилиано усмехнулся и крикнул что-то по-итальянски официанту, застывшему в тени зонта.

Лейла перевернулась на живот. Ее движения были выверенными, экономными, как у пантеры. Она сняла очки. Вокруг нее был рай. Бирюзовая вода, белоснежные скалы, яхты стоимостью в бюджеты стран, покачивающиеся на горизонте.

Но внутри у Лейлы была пустыня.

Массимилиано залез на ее шезлонг, нависая над ней. От него пахло хлоркой и дешевым одеколоном. — Расскажи мне, — промурлыкал он, проводя пальцем по ее позвоночнику, — каково это? Быть женой нефтяного короля? Ты, наверное, устала от его... грубости. Я могу быть нежным. Я могу часами целовать твои пальчики.

Лейла посмотрела на него. В ее глазах не было ни интереса, ни желания. Только холодный, математический расчет. Этот мальчик был развлечением. Способом убить время до того, как Ричард прилетит из Хьюстона на своем частном джете, чтобы обсудить очередной «проект».

— Ричард не целует пальчики, — сказала она ровным голосом. — Он покупает мне острова. Это гораздо эффективнее.

Она села, движением плеч скидывая с себя руки итальянца. Официант уже бежал к ней с ведерком со льдом. Лейла взяла бокал. Вино коснулось ее губ — холодное, с пузырьками, стоимостью в месячную зарплату того, кто этот виноград собирал.

Она сделала глоток. Вкус был безупречным. Идеальная кислотность, ноты малины. И абсолютно ничего.

Пустота.

Она посмотрела на свою руку. На пальце сверкал бриллиант «Flawless» в двадцать карат. Она купила его вчера в бутике в Порто-Черво, просто чтобы посмотреть на реакцию продавца. Камень был мертвым. Это был просто углерод под давлением.

Ее взгляд упал на группу людей у соседнего бассейна. Там, среди загорелых тел, сидела женщина. Обычная, ничем не примечательная, в простом льняном сарафане. Она смеялась, запрокинув голову, пока ее муж — лысеющий, с небольшим животиком — мазал ей спину солнцезащитным кремом. Они выглядели как туристы из Огайо. Но то, как он смотрел на нее... как он бережно втирал крем в ее плечи, словно они были сделаны из тончайшего фарфора...

Лейла резко отвернулась.

— Массимилиано, — бросила она, допивая вино одним глотком. — Ты мне наскучил. Уходи.

Мальчик опешил. Его лицо, привыкшее к тому, что женщины падают к его ногам, вытянулось. — Но... мы собирались поужинать... — Я ужинаю с мужем, — солгала она, даже не повернув головы. — Он прислал за мной вертолет. Исчезни.

Она не смотрела, как он уходит. Она смотрела на горизонт. Ее тело было храмом. Но в этом храме никогда не горел огонь. Только холодный свет операционной лампы. Она спала с мужчинами, чтобы чувствовать их тяжесть, их дыхание, их жизнь — всё, что доказывало, что она сама еще не превратилась в мраморную статую. Но каждое утро она просыпалась всё такой же пустой.

Мир Эбигейл и Киллиана: Теплый кокон.

В Бруклине наступил ноябрь. Лофт утопал в золотистом свете, который лился сквозь огромное окно.

Эбигейл сидела на полу перед камином. Теперь это было ее любимое место. Сидеть на жестком дубовом паркете было легче, чем на диванах — так меньше болела спина.

Ее тело изменилось. Она больше не была той хрупкой, почти мальчишеской девушкой, которую Киллиан встретил в Дублине. Ее бедра стали круглее, грудь — полнее. Под свободной кашемировой водолазкой мягко округлялся живот. Она не была «идеальной» в понимании Лейлы. На ее коже была россыпь едва заметных веснушек, волосы она собирала в небрежный пучок, и от нее пахло домом — старой бумагой, чаем и теплом.

Киллиан вышел из кабинета. Он работал над новым сценарием — роль была настолько тяжелой, что он похудел еще сильнее, черты лица заострились, но глаза... глаза стали мягче.

Он остановился в дверях, просто глядя на нее.

Эбигейл почувствовала его взгляд. Она подняла голову от книги. — Что? — улыбнулась она. — У меня крошки на лице? Я ела тост.

— Я думаю о том, как мне повезло, — просто сказал он. — И о том, что я сейчас убью Збигнева.

Эбигейл рассмеялась, и этот смех заставил ее живот дрогнуть. — За что на этот раз? — Он поставил в плейлист рождественские песни. Уже. В ноябре. Он говорит, что это «создает атмосферу». Он хочет, чтобы наш ребенок родился под «Jingle Bells» и сошел с ума.

Киллиан пересек комнату и опустился на пол рядом с ней. Это был их ритуал. Их «тронный зал» — ковер перед камином.

Он не сел рядом. Он устроился у ее ног, положив голову ей на колени, как огромный, уставший пес. Эбигейл отложила книгу и запустила пальцы в его волосы.

— Бедный мой, — прошептала она, перебирая его отросшие пряди. — Тяжело быть гением? — Невыносимо, — пробурчал он ей в живот. — Особенно когда твой живот издает звуки, которые громче, чем мой монолог в третьем акте. Ты голодна? — Постоянно, — вздохнула Эбигейл. — Я съела три яблока, сэндвич и сейчас думаю о твоем шоколаде, который ты прячешь в кабинете. — Это не шоколад, это исследовательский материал для роли, — Киллиан поднял голову, его глаза смеялись. — Но ради ребенка я готов пожертвовать наукой.

Он поднялся одним плавным движением и принес ей плитку темного шоколада и яблоко.

Они сидели в тишине. Киллиан чистил яблоко старинным перочинным ножом, который принадлежал его деду. Ленты кожуры падали на тарелку. — Знаешь, что я понял? — сказал он, протягивая ей дольку. — Я смотрел новости. Там была Лейла. На яхте. С каким-то русским князем. Она выглядит... пугающе. — Она выглядит как обложка журнала, — ответила Эбигейл, жуя яблоко. — Идеально. И мертво. — Я видел ее глаза, — Киллиан нахмурился. — В них ничего нет, Эбби. Пустота. А потом я посмотрел на тебя. Ты сидишь на полу, в моей старой футболке, у тебя крошка на носу, и ты светишься изнутри.

Он взял ее руку и поцеловал ладонь. — Она проиграла, — тихо сказал он. — В ту секунду, когда выбрала мрамор вместо дерева. Мы выиграли.

Эбигейл погладила его по щеке. Щетина колола пальцы. — Ты заботишься обо мне, — сказала она. — Всё это время. Ты превратил наш дом в крепость. — Это не забота, — он поймал ее руку и прижал к своей щеке. — Это инстинкт. Если ты не ешь каждые три часа, я начинаю видеть галлюцинации. Если ты устала, я готов убить любого, кто посмеет издать звук.

Он встал и протянул ей руку. — Пойдем. — Куда? — она приняла его руку, поднимаясь. Пол скрипнул под ее босыми ногами. — Наверх. Тебе нужно спать. Я прочитал в той книге, которую ты прячешь, что тебе нужно четырнадцать часов сна, иначе ребенок родится с моим характером. А мир этого не переживет.

Он повел ее наверх, в их спальню. Киллиан сам готовил ей постель. Он взбивал подушки, поправлял тяжелое пуховое одеяло, следя, чтобы не было ни одной складки, которая могла бы ей помешать.

— Температура в комнате двадцать два градуса? — спросил он, проверяя датчик. — Да, — Эбигейл забралась в кровать, чувствуя, как блаженное тепло обнимает ее со всех сторон.

Киллиан лег рядом. Он не притянул ее к себе, как делал раньше, сгорая от страсти. Теперь он был ее защитным барьером. Он лег на самом краю, на своей стороне, положив руку так, чтобы она касалась ее живота, но не давила.

— Я буду охранять твой сон, — прошептал он, целуя ее в лоб. — Спи, моя любовь. Я рядом.

Эбигейл закрыла глаза. Она слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно, надежно. Она чувствовала тепло его руки на своем животе, там, где уже ворочался их сын, пиная ее в ребра.

В Дубае Лейла садилась в вертолет, чтобы лететь на ужин с принцем, который даже не помнил ее имени. Ее ждала черная икра и ледяное ложе.

В Бруклине Эбигейл засыпала, слушая дыхание мужа и чувствуя себя самым богатым человеком на Земле. Ей не нужен был вертолет. Ей нужно было только это: тепло камина, плитка шоколада и рука Киллиана, оберегающая ее сон.

Новость о беременности Эбигейл не стала для Лейлы ударом молнии. Это было медленное, холодное погружение в кислоту. Она узнала об этом не из личного сообщения и не от общих друзей — в их кругу друзей больше не было. Она увидела это на экране своего «iPad Pro» с золотой отделкой, лежа на массажном столе в спа-центре отеля «Палаццо» в Лас-Вегасе.

Ричард в этот момент проигрывал за соседним столом в покер сумму, равную бюджету небольшой страны, и орал на дилера. Лейла закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями рук косметолога, когда ассистентка тихо кашлянула, привлекая внимание.

— Мадам, простите. Вышел пресс-релиз мистера Мерфи.

Лейла открыла один глаз. Ассистентка протягивала планшет. Заголовок «Vanity Fair» горел неоновым клеймом: **«Киллиан Мерфи и Эбигейл Бристоль ждут первенца. Актер подтвердил слухи, появившиеся после вчерашней премьеры, где миссис Бристоль была замечена в свободных нарядах»**.

Рядом красовалась фотография. Эбигейл. Она стояла на фоне кирпичной стены лофта в Бруклине. На ней было то самое простое черное платье из крепа. Но теперь к нему добавился объем. Легкий, едва уловимый, но абсолютно очевидный для наметанного глаза Лейлы изгиб под грудью. Она положила руку на живот — инстинктивный, защитный жест. И она улыбалась. Не в камеру. Она смотрела куда-то вниз, за пределы кадра, и улыбалась так, словно внутри нее горел собственный, личный свет.

В этот момент руки косметолога, втиравшие в колено Лейлы крем с частицами платины, замерли.

Лейла села. Резко. — Вон, — ее голос прозвучал тихо, но в нем было столько холода, что ассистентка выронила планшет.

Золотистая «таблетка» ударилась о мраморный пол. Экран не разбился, но на нем, в отражении лица Лейлы, застыла улыбка Эбигейл.

Реакция: Тишина.

Лейла не закричала. Она не разбила зеркало. Она не устроила истерику. Истерика — это эмоция, а у Лейлы закончились эмоции в тот день, когда она продала Киллиана за титул.

Она встала. Накинула шелковый халат. Она прошла мимо Ричарда, который в этот момент швырял фишки в лицо крупье, и вошла в их президентский люкс.

Она заперла за собой дверь спальни. Подошла к панорамному окну. Внизу, в тридцати этажах под ней, бушевал Вегас — город синтетического света и фальшивых надежд.

Лейла стояла перед стеклом абсолютно обнаженная под халатом. Ее тело было безупречным. Плоский живот, тонкая талия, ноги, за которые заплатили лучшие фитнес-тренеры Малибу. Она сделала пластику живота сразу после родов, чтобы не осталось и следа. Она потратила на это триста тысяч долларов. Она сделала это, чтобы быть *лучше*. Чтобы доказать, что она — идеальная породистая самка, которая не портится от потомства.

А Эбигейл... Эбигейл просто позволила своему телу *быть*. Она носила этот живот в мешковатых свитерах, она не прятала его. Она выглядела... умиротворенной.

Лейла медленно подняла руку и коснулась своего собственного, идеального, холодного живота. — Слишком поздно, — прошептала она стеклу.

Она не имела в виду возраст. Она имела в виду суть. Эбигейл не просто забеременела. Она *вырастила* в себе жизнь. В то время как Лейла воспринимала ребенка Ричарда как бизнес-проект, инкубатор, который она терпела, стиснув зубы, лишь бы получить рычаг давления на мужа.

Лейла посмотрела на свои руки. На безупречный маникюр. На кольца стоимостью в виллу. Она вспомнила, как Киллиан держал ее за руки в Дублине. Его руки были сухими и горячими. А руки Ричарда... руки Ричарда всегда были влажными и холодными, как у лягушки.

**Ярость: Холодный расчет.**

Она отошла от окна. Ее движения снова стали механическими, выверенными. Она села за свой секретер из эбенового дерева.

Она не плакала по Киллиану. Любовь к нему была выжжена из нее каленым железом унижения. Теперь там была только выжженная земля. Но новость о его ребенке... это было оскорбление.

Это означало, что он не сломался. Она надеялась, что в своем «убожестве» в Бруклине он спивается, деградирует, превращается в жалкого преподавателя актерского мастерства. А он... он создал семью. Настоящую. Он посадил семя в свою «серую мышь», и она расцвела.

Лейла взяла тяжелый «Parker» с золотым пером. Она не писала Киллиану. Она не писала Эбигейл. Она открыла банковское приложение.

— Свяжи меня с моим PR-агентом, — сказала она в интерком. — Прямо сейчас.

Когда агент, задыхающийся от разницы во времени, появился на экране «Sony» во всю стену, Лейла улыбнулась своей самой ослепительной, самой мертвой улыбкой. — Запускай кампанию, — сказала она. — «Наследник Вандербильта». — Но Ричард еще не... мы планировали объявить на Рождество... — Мне плевать на Ричарда, — отрезала Лейла. — Мне плевать на его фамилию. Запускай *мою* кампанию. «Лейла Вандербильт: Икона материнства».

Она знала, что таблоиды будут сравнивать. «Беременность года». У Лейлы будет команда из десяти фотографов. Платья от кутюр, подчеркивающие «красоту материнства». Интервью о том, как «счастье быть матерью переполняет ее». Она купит себе статус «Великой Матери».

Она сделает так, что беременность Эбигейл будет выглядеть как случайность в подвале, в то время как ее беременность — как явление Богини.

Ненависть: Отрава.

Когда Ричард, пьяный и пахнущий чужими духами, ввалился в номер, Лейла сидела в кресле с бокалом вина. — Ты видела? — икнул он, падая на диван. — Этот клоун. Написал, что заделал своей библиотекарше ребенка. Умора.

Лейла медленно повернула голову. Она посмотрела на него так, что Ричард осекся и протрезвел на десять процентов. — Ты ничего не понял, — тихо сказала она. — Это не умора, Ричард. Это объявление войны.

Она встала. Подошла к нему. — Он не просто ждет ребенка, — прошептала она, проводя пальцем по его груди. — Он *живет*. Пока мы гнием в этом склепе из золота, он дышит.

Она отошла к бару. Ее тело было идеальным механизмом, выточенным из зависти и амбиций. — Я хочу, чтобы завтра в «Page Six» была статья, — она налила себе виски. — О том, как я счастлива носить наследника величайшей династии. Я буду позировать. Я буду сиять.

— А что делать с ней? — спросил Ричард, чувствуя, что воздух стал тяжелым. — Ничего, — Лейла сделала глоток. Лед звякнул о зубы. — Мы ничего не будем с ней делать.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале бара. — Я просто буду *лучше* нее, — сказала она. — Я буду самой красивой, самой богатой, самой счастливой беременной женщиной в мире. Я выжму из этого всё. А она... пусть сидит в своей бетонной коробке. Пусть кормит его грудью. Пусть ее грудь обвиснет. Пусть ее кожа покроется растяжками.

Она повернулась к Ричарду, и в ее глазах плясало темное, безумное пламя. — Я выиграю, Ричард. Потому что мой ребенок — это корона. А ее ребенок — это просто еще один рот, который съест их свободу. Она думает, что победила. Но она только что надела на себя самые тяжелые кандалы в мире.

Лейла допила виски. Она не ненавидела Эбигейль за то, что та забрала Киллиана. Она ненавидела ее за то, что та была *счастлива* без всего того, ради чего Лейла продала свою душу.

Эбигейл была бедна, но ее любили. Лейла была богата, и ее тело было идеальным. Но когда она оставалась одна в темноте своего дворца, она чувствовала себя нищей. И новость о том, что у ее бывшего мужа будет семья, была лишь очередным напоминанием о том, что за деньги можно купить молчание, но нельзя купить то, как мужчина смотрит на мать своего ребенка.

Подготовка Лейлы к публичному объявлению о беременности была не актом материнского трепета, а масштабной военной операцией. Если беременность Эбигейл была тайным, уютным чудом, скрытым в тени кирпичных стен Бруклина, то беременность Лейлы должна была стать национальным событием, метеоритным дождем из платины и зависти, который должен был затмить «простушку» Мерфи.

Операционный штаб располагался в главной гостиной их виллы в Бель-Эйр. Ричард, всё еще злой после инцидента в Лос-Анджелесе, заперся в своем кабинете с бутылкой «Macallan», предоставив жене полную свободу действий. Он понимал: когда Лейла включает режим «Императрица», лучше не стоять на пути.

Этап 1: Архитектура иллюзии (Команда).

Лейла не собирала вещи в детскую. Она собирала армию.

— Мне нужен Патрик, — бросила она в интерком, обращаясь к своему главному менеджеру. — И команду из «Vogue». Нет, не из американского. Из парижского. У них вкус острее.

Через час ее гостиная превратилась в бункер. Дэмиен, PR-император:*Мужчина с лицом хищной птицы, который в свое время «отмыл» репутацию саудовского принца после скандала с рабством. Он сидел с ноутбуком, на котором была открыта таблица: «Сравнение нарративов: Бристоль (Уют/Трагедия) vs Вандербильт (Власть/Триумф)». Изабель, стилист:Ледяная француженка, одевающая королевских особ. Она не смотрела на Лейлу как на женщину. Она смотрела на нее как на манекен, на котором нужно выставить напоказ состояние Ричарда. Хавьер, фотограф:Человек, умеющий снимать свет. Его задача — сделать так, чтобы Лейла выглядела не беременной, а *просветленной*.

— Бристоль — это ошибка позиционирования, — бубнил Дэмиен, постукивая ручкой по столу. — Они продают «бедность». Тепло, камин, книжки. Это работает на массы. Но мы не продаем массы. Мы продаем *мечту*. — Мечту о чем? — спросила Лейла, лежа на шезлонге, пока Хавьер настраивал свет, направленный на ее лицо. — О том, что даже будучи сосудом для новой жизни, ты можешь оставаться Богом, — ответил Дэмиен, не поднимая глаз. — Мы продаем «Божественное Материнство».

Этап 2: Храм (Локация).

Их вилла была отвергнута. — Слишком... личное, — скривилась Изабель. — Слишком много вашего мужа. Нефть — это вульгарно.

Выбор пал на частную оранжерею ботанического сада, закрытую для публики на три дня. Лейла лично инспектировала место. — Эти орхидеи... они слишком розовые. Похоже на девичник. Уберите. — Фонтаны? — спросил садовник. — Выключить. Звук воды — это расслабленность. Мне нужна монументальность. Замените звук на... тишину. Гулкую.

Декораторы возвели в оранжерее подиум из черного мрамора. Вокруг него расставили коринфские колонны, увитые не живым плющом, а нитями из настоящего белого золота. Освещение было выстроено так, чтобы падать только на Лейлу, оставляя всё остальное в таинственном полумраке. Это был не дом. Это был Олимп.

Этап 3: Броня (Гардероб).

Лейла отказалась от услуг Изабель в середине примерки. — Ты пытаешься сделать меня *милой*, — прошипела Лейла, скидывая платье от «Valentino» на пол. — Эти рюши, эти пастельные тона... Это для тех, кто хочет вымолить прощение. Я не прошу прощения. Я ставлю ультиматум.

Она вызвала частного портного из Милана. Процесс создания «Платья» занял две недели. Это было творение из жидкого серебра и шелка. Силуэт: Ампирная линия. Высокая талия, начинающаяся прямо под грудью, чтобы скрыть реальный срок и создать иллюзию, что она просто «изящно сложена». Ткань:Шелк, сотканный вручную, в который были вплетены микроскопические волокна оптоволокна. В движении платье должно было едва заметно светиться изнутри. Деталь: На седьмой примерке Лейла приказала полностью изменить крой. — Вырез, — сказала она портному. — На спине. До копчика. Но плечи... плечи должны быть закрыты. Она хотела выглядеть как Мадонна эпохи Возрождения — целомудренная, недоступная, божественная, но с хищным, откровенным намеком на то, что это тело всё еще является оружием.

Этап 4: Алхимия (Тело).

Лейла не «ждала» ребенка. Она «тренировала» его появление. Ее день начинался в 5:00 утра. 1. Лимфодренажный массаж:Чтобы не было ни грамма отечности. Пальцы массажиста должны были чувствовать каждую мышцу. 2. Йога для беременных: Только частный инструктор, который подписывал соглашение о неразглашении. Лейла выполняла асаны с пугающей точностью, ее живот, уже начавший округляться, был втянут и подтянут, как барабан. 3. Лицо:Три часа в день. Не просто маски. Микротоковая терапия, чтобы овал лица не «поплыл». Кожа должна сиять так, чтобы вспышки камер не могли найти ни единого изъяна.

Она сидела перед зеркалом, пока визажист накладывал на ее скулы хайлайтер стоимостью в автомобиль. — У Эбигейл будут растяжки, — сказала Лейла своему отражению, пока визажист прорисовывал идеальную стрелку. — У нее испортится форма груди. Она отдаст свое тело. А я... я возьму свое тело в аренду. И верну его в лучшем виде.

Этап 5: Манифест (Текст).

Дэмиен принес ей черновик пресс-релиза. Лейла читала его, постукивая длинным ногтем по столу. — Слова «счастлива» и «радостно» — вычеркнуть, — приказала она. — Это эмоции плебеев. Она взяла «Parker» и сама переписала текст.

Вместо:«Мы с Ричардом так счастливы сообщить, что ждем пополнения...» Стало: «В надлежащее время Вселенная даровала продолжение великим династиям. Лейла Вандербильт, в своей неизменной мудрости и грации, готовится принять на свет Наследника, который объединит наследие Запада и мощь Востока. Это не просто рождение ребенка. Это акт высшей алхимии».

Она читала это вслух. Голос звучал как церковный орган. — «Высшей алхимии», — повторила она с удовлетворением. — Пусть Эбигейл кормит грудью в темноте. Я рождаю золото.

Финал: Генеральная репетиция.

Вечером перед объявлением она встала на мраморный подиум в оранжерее. На ней было то самое платье. Свет софитов, установленных Хавьером, ударил в нее. Серебряная ткань вспыхнула, оптоволокно внутри создало эффект лунного сияния, исходящего прямо из ее кожи. Вырез на спине обнажал идеальную, натренированную спину.

Она положила руку на живот. Не нежно. Жест был широким, царственным, почти благословляющим.

— Они будут рыдать, — сказала она Дэмиену, не поворачивая головы. — Они будут в экстазе, мадам, — ответил он, делая пометки в планшете. — Где сейчас Бристоль? — внезапно спросила Лейла. — По данным папарацци, купила органические яблоки на фермерском рынке в Бруклине. На ней был... шарф крупной вязки.

Лейла медленно, очень медленно улыбнулась. В этой улыбке не было радости. Было предвкушение абсолютного, ледяного триумфа. — Шарф, — прошептала она. — Как трогательно.

Она развернулась и пошла к выходу. — Отбой на сегодня, — бросила она команде. — Завтра я рожу им чудо. Завтра я похороню их всех.

Глава 9

Субботнее утро в Бруклине пахло дождем, мокрым асфальтом и корицей. Эбигейл любила эти утра больше всего. Киллиан еще спал в их огромной кровати, разметавшись по простыням, как уставший лев. Его дыхание было глубоким и ровным, впервые за долгое время лишенным тревожных подергиваний, которые мучили его после съемок.

Эбигейл выскользнула из-под одеяла. Ее тело, тяжелое и округлившееся на шестом месяце беременности, двигалось с новой, плавной грацией. Она накинула на плечи его старую фланелевую рубашку, которая доходила ей почти до колен, и босиком прошла по теплому дубовому полу в кухню.

Она не стала включать верхний свет. Зажгла только подсветку под полками и поставила на плиту турку. Кофе — густой, маслянистый, бразильский — начал медленно подниматься, наполняя лофт ароматом, который был лучшим будильником в мире.

Эбигейл вышла на улицу, чтобы забрать продукты, которые оставил Марвин. Небольшой, уютный гастроном на углу, куда они ходили пешком, игнорируя лимузины, которые Ричард всё еще пытался присылать за Киллианом «по старой дружбе», был ее любимым местом.

Проходя мимо газетной стойки у входа, она замерла.

Прямо на уровне ее глаз, на стопке глянцевых журналов, лежал свежий выпуск «Vanity Fair». Обложка была сделана в цвете расплавленной платины.

Лейла.

Она не просто была на обложке. Она *была* обложкой.

Фотография, снятая в той самой оранжерее, которую Эбигейл видела в новостях, била наотмашь. Лейла сидела на троне из черного мрамора. На ней было то самое светящееся платье. Вырез на спине уходил в бесконечность. Но главным был не секс. Главным была аура. Она выглядела не как женщина. Она выглядела как инопланетная форма жизни, высеченная из лунного камня.

И ее руки. Обе руки Лейлы покоились на животе. Но это не был жест защиты, как у Эбигейл. Это был жест присвоения. Жест фараона, положившего руки на сокровище гробницы.

Крупный, золотой заголовок, инкрустированный тиснением, кричал прямо в лицо прохожим: **«АЛХИМИЯ ВЛАСТИ: ЛЕЙЛА ВАНДЕРБИЛЬТ НОСИТ НАСЛЕДНИКА. ИСТИННАЯ КОРОЛЕВА ДУБАЯ И ГОЛЛИВУДА».**

Эбигейл стояла на мокром тротуаре Бруклина, в старой рубашке Киллиана, с пакетом авокадо в руке, и смотрела на этот холодный, стерильный блеск. Лейла не просто объявила о беременности. Она превратила ее в государственный переворот. Она не говорила о любви или семье. Она говорила о «династиях», «алхимии» и «наследии». Она сделала из ребенка корону, а из себя — ювелирную шкатулку для этой короны.

Эбигейл почувствовала, как внутри шевельнулся их сын. Легкий, настойчивый толчок под ребра. Она инстинктивно положила свободную руку на живот. — Ну привет, бунтарь, — прошептала она. — Смотри, какую тетю нам показывают.

Она зашла в магазин, положила авокадо на прилавок и, не раздумывая, положила сверху журнал. Пять секунд. Десять долларов. Цена тишины.

Вернувшись в лофт, она не стала звать Киллиана. Она знала, что он проснется от запаха кофе. Она села в свое любимое кресло у камина. Огонь уже горел — Киллиан всегда зажигал его перед тем, как лечь спать, чтобы дом ждал ее тепла.

Она положила журнал на низкий столик из цельного дуба. Глянцевая, холодная обложка Лейлы резко контрастировала с теплым, живым деревом, испещренным трещинками и сучками.

Эбигейл налила себе кофе в свою любимую керамическую кружку с отколотым краем, которую Киллиан обожал и называл «чашкой философа». Она сделала глоток. Горячо. Горько. Настояще.

Она услышала его шаги. Тяжелые, босые ступни по дереву. Он подошел сзади, завернутый в простыню, как римский сенатор. Он поцеловал ее в макушку, глубоко вдыхая запах ее волос. — Доброе утро, моя любовь. Пахнет как спасение.

— У нас гости, — тихо сказала Эбигейл, не оборачиваясь.

Киллиан обошел кресло и остановился. Он посмотрел не на нее, а на то, что лежало на столике.

Он замер. Его лицо, которое спросонья было мягким и расслабленным, начало каменеть. Сначала побелели костяшки пальцев, которыми он оперся о подлокник ее кресла. Затем на скулах заиграли желваки. Его глаза, эти знаменитые, темные, пугающие глаза, потемнели до цвета бездны.

Он не взял журнал в руки. Он просто смотрел на него сверху вниз.

— Она... она выглядит как статуя, — прошептал он. Голос был ровным, но в нем вибрировала стальная струна, готовая лопнуть. — Статуя из мавзолея.

Эбигейл протянула руку и накрыла его ладонь своей. Его кожа была горячей. — Киллиан, милый... смотри.

Она мягко надавила на его руку, побуждая его опуститься на колени перед ее креслом. Он подчинился, опустившись на мягкий ковер. Теперь он был на уровне столика. На уровне *нее*.

— Я знаю, кто это, — его голос стал ниже, в нем прорезался тот самый ирландский рокот, который она слышала, когда он злился по-настоящему. — Я видел заголовки. «Алхимия власти». Алхимия... — он горько усмехнулся. — Она превратила ребенка в слиток золота.

— Посмотри на меня, — тихо сказала Эбигейл.

Киллиан перевел взгляд с холодного, светящегося лица Лейлы на ее лицо. Контраст был пугающим. Лейла — хирургическая точность, искусственный свет, дистанция в миллион миль. Эбигейл — припухшие от сна губы, веснушка на переносице, которую она забыла замазать, волосы, выбившиеся из небрежного узла. И ее глаза. Огромные, теплые, карие. В них не было зависти. Там была... жалость. И бесконечная, спокойная любовь.

— Она объявила об этом официально, — Эбигейл кивнула на журнал. — Вчера. Со страниц «Vanity Fair». Она назвала его «Наследником».

Киллиан смотрел на обложку, и его челюсть напряглась так, что Эбигейл услышала скрип зубов. — Наследник чего? — процедил он. — Того, как правильно умирать от скуки? Она стоит на черном мраморе, Эбби. Это не пол. Это надгробие.

Он наконец протянул руку. Но он не коснулся глянца. Его пальцы зависли в миллиметре над лицом Лейлы. — Она думает, что победила, — прошептал он. — Она думает, что купила себе статус «Матери», потому что наняла команду из «Vogue».

Он опустил руку и взял ладонь Эбигейл, прижимая ее к своей груди, прямо над сердцем. — Посмотри на нас, — сказал он.

Эбигейл посмотрела. Он — в старой простыне, пахнущий сном и мужчиной. Она — в его рубашке, пахнущая кофе и домом. Между ними — теплый свет камина, треск дров и жизнь, которую они создали своими руками, без пресс-релизов.

— У нее платье светится, — тихо сказала Эбигейл, указывая подбородком на журнал. — А у нас... у нас горит огонь. Настоящий.

Киллиан перевел взгляд с журнала на пламя в камине. Языки огня танцевали, отбрасывая живые, постоянно меняющиеся тени на их лица.

Он вдруг фыркнул. А затем рассмеялся. Громко, раскатисто, от души. Тот самый смех, который она полюбила в их первую ночь в пентхаусе — свободный, хриплый, лишенный всякого пафоса.

— Боже, — выдохнул он, утирая выступившие от смеха слезы. — Эбигейл Бристоль, ты — чудовище. Ты сравниваешь обложку главного журнала мира с куском горящего дерева.

— Но дерево теплее, — просто ответила она.

Киллиан покачал головой, все еще смеясь, и поднялся. Он был огромным, заспанным и абсолютно, непоправимо реальным. Он перешагнул через журнал, даже не взглянув на него, словно это был просто мусор, брошенный на пол.

Он подошел к их старинному проигрывателю, который они купили на барахолке в Ред-Хуке. Поставил иглу на пластинку. По лофту поплыли первые аккорды Нины Симон — «Feeling Good».

— Пусть сияет, — сказал он, возвращаясь к Эбигейл. Он протянул ей руку. — Пусть покупает себе титулы. Пусть нанимает фотографов. Мы с тобой сейчас будем танцевать под Нину Симон, пить паршивый кофе из керамических кружек, а потом я буду читать нашему сыну «Улисса» вслух, пока он пинает тебя изнутри.

Он поднял ее из кресла. Его руки легли на ее талию, бережно поддерживая ее изменившуюся фигуру.

— И знаешь, что самое смешное? — прошептал он ей на ухо, начиная медленно покачиваться в такт музыке. — Она сделала это, чтобы сделать нам больно. Чтобы мы увидели, чего у нас нет.

Эбигейл положила голову ему на грудь. Она слушала стук его сердца — ровный, сильный, живой. Она положила свою руку поверх его руки на своем животе, чувствуя ответный толчок сына.

— У нее ничего не вышло, — прошептала Эбигейл, закрывая глаза. — Потому что у нас есть всё.

Журнал «Vanity Fair» лежал на столике, забытый. Золотая обложка отражала свет камина, но не могла сравниться с его теплом. В тридцати этажах над шумным городом, в холодной постели, Лейла Вандербильт, наверное, сейчас тоже смотрела на свой живот. Но она смотрела на него как на контракт, который нужно выполнить.

А в Бруклине, под звуки старого джаза, Киллиан и Эбигейл танцевали. И это была единственная валюта, которую невозможно было купить ни за какие деньги мира.

Премьера фильма «Эхо Пустоты» в Китайском театре TCL в Голливуде стала событием, которое индустрия обсуждала не из-за сюжета, а из-за атмосферы. Это была не просто красная дорожка. Это была демонстрация силы. Киллиан Мерфи, в черной смокинговой паре, которая выглядела не как одежда, а как вторая кожа, шел сквозь строй вспышек, как нож сквозь воду.

Но мир ждал не его. Мир ждал *ее*.

Эбигейл шла рядом с ним. Она не была одета в кутюр. На ней было то самое простое платье из плотного черного крепа, которое Киллиан одобрил в ночь их бегства из Лос-Анджелеса. Никаких вырезов, никаких логотипов. Единственным украшением была нитка старого жемчуга на шее и его рука на ее талии.

На шестом с половиной месяце беременности она не пыталась скрыть свое состояние. Она несла его с тем же спокойным достоинством, с каким реставратор несет бесценную вазу. Ее волосы были собраны в простой узел, и в этом не было ни капли той выверенной небрежности, которой учатся голливудские стилисты. Это была просто Эбигейл.

Папарацци обезумели. — Киллиан, слева! — Эбигейл, посмотрите сюда! — Как вам вечер?

Киллиан остановился на мгновение у бархатного каната, ведущего в зал. Он не позировал. Он просто замер. Его рука, лежавшая на спине Эбигейл, чуть опустилась ниже, притягивая ее к себе так плотно, что их тела соприкоснулись от плеч до бедер.

Он не смотрел в камеры. Он смотрел на нее.

Его взгляд был темным, тяжелым и абсолютно сфокусированным. В этом взгляде не было актерства. Не было «Киллиана Мерфи — звезды». Был просто мужчина, который смотрит на центр своей вселенной. Он смотрел на ее губы, на то, как она слегка щурится от яркого света, на то, как ее рука лежит на животе поверх его руки.

Для всего Голливуда, для всех этих хищников в дорогих костюмах, это выглядело как заявление. Он не просто защищал ее. Он *присваивал* ее каждым миллиметром своего тела.

Внутри, в главном зале, после того как отгремели овации и экран погас, началось то, ради чего собрались акулы пера. Интервью.

Киллиан и Эбигейл стояли в пресс-зоне. За их спинами висел огромный постер фильма — лицо Киллиана, искаженное безумием и гениальностью. Контраст между этим демоническим образом на ткани и тем, как он мягко, почти собственнически поглаживал плечо своей жены, был ошеломляющим.

Вопросы летели со всех сторон. — Киллиан, это ваша лучшая роль! — Планируете ли вы переехать в Лос-Анджелес на постоянной основе?

Эбигейл стояла чуть позади него, как и положено «скромной жене», но Киллиан не позволял ей раствориться в фоне. Он то и дело касался ее — клал руку на поясницу, притягивал к себе, шептал что-то на ухо, от чего она тихо, тепло смеялась.

И тут микрофон протиснулся сквозь толпу. Молодая, хищная журналистка из «Variety» с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

— Киллиан, — начала она, и микрофон уловил каждое слово в наступившей тишине. — Весь мир видел обложку «Vanity Fair». Лейла Вандербильт. Беременность. «Алхимия власти». Выглядит как очень продуманный ответ на новость о вашей собственной семье. Как вы себя чувствуете, зная, что ваш бывший партнер... — она сделала паузу, смакуя слово, — ...строит свою империю в то же время, когда вы строите свою?

Воздух стал густым. Десятки камер нацелились на лицо Киллиана. Это был идеальный скандал. «Месть актера». «Война титанов».

Эбигейл почувствовала, как Киллиан напрягся. Не от страха. От мгновенного, холодного гнева. Его пальцы на ее талии на мгновение впились в ткань ее платья, но тут же расслабились. Он не посмотрел на журналистку. Он даже не моргнул.

Он медленно повернул голову и посмотрел на Эбигейл.

Его взгляд изменился. Тот тяжелый, темный взгляд для камер исчез. Теперь он смотрел на нее так, словно в этой комнате, полной людей, не было никого, кроме них двоих. Его глаза потеплели, в них мелькнула та самая, знакомая только ей нежность, от которой у нее всегда подгибались колени.

— Лейла? — его голос прозвучал тихо, но акустика пресс-зоны разнесла его по всему залу. В нем не было ни тени волнения. Только спокойная, абсолютная скука.

Журналистка хищно улыбнулась, ожидая реакции.

Киллиан сделал шаг. Он встал перед Эбигейл, заслоняя ее своим плечом от слепящего света софитов, но не отпуская. Его левая рука осталась на ее спине, удерживая ее рядом.

Затем он сделал то, чего не делал ни один мужчина на красной дорожке в Голливуде.

Он протянул правую руку и положил ее прямо на округлившийся живот жены поверх ее собственной руки. Его ладонь была горячей и тяжелой. Он не погладил. Он просто *положил* ее, заявляя права. Защищая.

— Мне всё равно, — сказал он.

В этих двух словах было больше власти, чем во всех бриллиантах Лейлы. Он не повысил голоса. Он не стал язвить. Он просто отсек ее от своей жизни одним выдохом.

Журналисты замерли с включенными диктофонами. Никто не дышал.

Киллиан чуть наклонил голову, глядя на Эбигейл, а затем снова перевел взгляд на журналистку. Его глаза были абсолютно, пугающе спокойными. — Лейла строит империю? — он едва заметно усмехнулся, и от этой усмешки по спине Эбигейл прошел жар. — Пусть строит. Пусть покупает золото. Пусть нанимает фотографов. Это всё... реквизит.

Он чуть сильнее прижал ладонь к животу Эбигейл, и она почувствовала, как их сын толкнулся в ответ, словно тоже хотел услышать, что скажет отец.

Киллиан наклонился чуть ближе к микрофону. Его голос стал ниже, интимнее, но разнесся по залу, как приговор. — Реквизит блестит. Но он холодный. У меня нет империи. У меня есть семья.

Он сделал паузу, позволяя словам впитаться в тишину. — И моя семья, — он посмотрел прямо в камеру, его взгляд был направлен на миллионы людей, которые будут это смотреть, — это та, которую я держу за руку.

Он не отпускал руку Эбигейл. Он переплел их пальцы, прижимая их к своему бедру. — Так что, нет, — закончил он, отворачиваясь от микрофона и беря Эбигейл под локоть. — Я не чувствую конкуренции. Я чувствую себя дома.

Он развернулся. Не кланяясь, не улыбаясь на прощание, он просто повел Эбигейл сквозь расступившуюся, ошеломленную толпу прочь от софитов, прочь от запаха лака для волос и фальшивых улыбок.

В тишине их номера в отеле «Четыре сезона», куда они поднялись, чтобы перевести дух перед афтепати, Киллиан прислонился к двери и закрыл глаза.

Эбигейл подошла к нему. Она не сняла туфли. Она просто прижалась к его груди, обхватив его руками за талию.

— Ты только что уничтожил ее, — прошептала она в его лацкан.

Киллиан открыл глаза. В них больше не было тьмы. Только свет. — Я не уничтожал ее, Эбби, — он поцеловал ее в макушку. — Я просто выключил свет в комнате, где она играла спектакль. И все увидели, что там пусто.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на ее живот. Его рука всё еще лежала там, где он ее оставил на пресс-конференции. — Наш реквизит лучше, — тихо сказал он, улыбаясь. — Он пинается.

Эбигейл рассмеялась, и в этом смехе было всё облегчение мира.

Новостные ленты уже взрывались. Заголовки кричали: *«Киллиан Мерфи хладнокровно уничтожил вопрос о Лейле: "У меня своя семья"»*.

Где-то в Дубае, в своем мраморном дворце, Лейла, вероятно, смотрела прямую трансляцию. Она сидела в одиночестве перед плазменной стеной, и ее идеальное лицо, обычно не выражавшее ничего, сейчас было похоже на маску, которая вот-вот треснет.

Она купила обложку. Она купила заголовки. Она купила слово «Империя».

А Киллиан, стоя в гостиничном номере с женщиной в простом черном платье, только что показал всему миру, что любовь нельзя купить. И это было самое болезненное поражение, которое только можно было нанести Лейле Вандербильт.

Правда о «беременности» Лейлы не была раскрыта взрывом или скандалом. Она просачивалась в мир медленно, как яд из треснувшей ампулы, отравляя глянцевую поверхность ее идеальной жизни.

Правда заключалась в том, что Лейла никогда не позволяла этому ребенку существовать. В тот самый день, когда Киллиан держал руку на животе Эбигейл в Голливуде, в клинике Цюриха, куда Лейла прилетела тайным рейсом, врач-гинеколог, чье молчание стоило дороже виллы в Сен-Тропе, проводил процедуру под общей анестезией.

Это не был аборт в привычном, грязном понимании этого слова. Это была «регуляция цикла» — стерильная, высокотехнологичная чистка, после которой в ее матке не осталось даже воспоминания о клетке, которая могла бы стать жизнью. Лейла проснулась без боли, с идеальным самочувствием и чувством глубокого, физиологического облегчения. Тело снова принадлежало только ей. Оно было чистым холстом.

Три дня спустя. Дубай. Золотая клетка.

Ричард сидел в своем кабинете, стены которого были увешаны мониторами с котировками нефти. Он был в ярости. Не из-за отсутствия ребенка — он едва ли заметил бы его отсутствие в своем графике, — а из-за того, как *плохо* это выглядело в прессе.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — он ударил кулаком по столу из красного дерева, отчего подпрыгнула тяжелая статуэтка. — «Vanity Fair» готовит опровержение! Они говорят, что их «источники в окружении звезды» ошиблись! Ты выставила меня идиотом!

Лейла стояла у панорамного окна, глядя на фонтаны. На ней был шелковый халат, накинутый на обнаженное тело. Она не обернулась. — Опровержение — это тоже шум, Ричард, — ее голос звучал ровно, в нем не было ни капли страха перед его гневом. — Пока они пишут обо мне, они не пишут о том, что твоя компания теряет акции в Техасе. Это называется «управление повесткой».

— Управление?! — взревел он, вскакивая. — Ты использовала нашего ребенка как щит?!

Лейла медленно повернулась. Она подошла к нему. Ее походка была плавной, как у хищницы. Она положила свои холодные ладони на его пылающее от ярости лицо. — Нашего «ребенка», Ричард? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Не смеши меня. Твоя «алхимия» — это просто медь, покрашенная под золото. Я не собиралась рожать. Я никогда не собиралась этого делать.

Ричард замер, ошеломленный не столько ее словами, сколько ледяным спокойствием, с которым она это произнесла. — Ты... ты избавилась от него? — прохрипел он. — Я избавилась от *проблемы*, — она убрала руки и отошла к бару. — Мой организм — это не инкубатор, Ричард. Это храм. Я не для того платила лучшим хирургам мира, чтобы мое тело превратилось в раздувшийся мешок, а грудь потеряла форму. Я — Лейла Вандербильт. Я не кормлю детей. Я покупаю их нянь.

Она налила себе виски, хотя был полдень. — Я сделала это для тебя, — она повернулась к нему с бокалом. — Я знала, что эта серая мышь Бристоль залетит. Я знала, что мир будет сравнивать. Я дала тебе «Наследника» на бумаге, чтобы защитить твое эго. А ты... ты не смог даже удержать эту иллюзию в руках.

Ричард смотрел на нее, и в его глазах страх боролся с отвращением. Он спал с ней, он покупал ей миры, но сейчас он понял, что делит постель с чудовищем. С механизмом.

— Ты больная, — тихо сказал он. — Нет, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой умирали банкиры. — Я просто честная. Я не люблю детей. Я ненавижу их крик, их беспомощность, то, как они требуют внимания. Я люблю власть. Я люблю то, как мужчины смотрят на меня, когда я вхожу в комнату. Ребенок бы это испортил. Он бы забрал у меня *меня*.

Реальность: Свобода быть собой.

Новость о том, что беременности не было, стала для бульварной прессы праздником. «Обман года». «Пустая колыбель». Лейла не стала оправдываться. Она сделала нечто более страшное. Она *подтвердила* это своим поведением.

Как только шумиха достигла пика, она исчезла из Дубая. Ричард, униженный и злой, улетел в Хьюстон зализывать раны на бирже. Лейла же отправилась в Миконос. Не на отдых. На работу.

Ее тело было ее главным капиталом, и она собирала дивиденды.

Лейла больше не притворялась Императрицей. Она вернулась к тому, что умела лучше всего, к тому, что было ее истинной натурой до появления Киллиана и его дурацких разговоров о душе. Она стала самой дорогой куртизанкой в Европе.

Она не спала с ними ради мести. Она спала с ними, потому что это был единственный язык, который она понимала. Язык транзакций.

**Вечер в Афинах. Пентхаус в отеле «Grande Bretagne».**

Мужчина был русским. Нефтяной магнат, чья фамилия значилась в санкционных списках. Он был груб, пах потом и властью.

Лейла лежала под ним на смятых шелковых простынях. Ее тело, идеальное, как у античной статуи, двигалось в механическом, отточенном ритме. Она не стонала. Она кусала губы, глядя в потолок, и считала секунды до рассвета, потому что в шесть утра у нее был рейс на Сардинию, где ее ждал саудовский принц.

— Ты... ты как лед, — прохрипел русский, кончая и тяжело падая на нее. — Ты как мертвая.

Лейла молча столкнула его с себя. Она встала, не стесняясь наготы, и прошла в ванную. Она не выглядела удовлетворенной или уставшей. Она выглядела так, словно только что провела успешные переговоры по продаже акций.

Стоя под струями душа, она смотрела на свое тело. Ни единой растяжки. Ни капли несовершенства. «Эбигейл», — подумала она, намыливая бедра. — «Ты думаешь, что победила, потому что он держит тебя за руку. Ты глупая, глупая Эбби. Ты отдала ему всё. Ты позволила этому ребенку высасывать из тебя жизнь. Твоя грудь уже не та. Твоя кожа потеряет упругость. Ты станешь матерью. А я... я остаюсь Лейлой».

Она выключила воду. Вышла в облаке пара.

На столике у кровати лежал «iPad». Она открыла банковское приложение. Русский перевел ей сто тысяч евро за «ночь». Она даже не стала открывать конверт с наличными, который он оставил на тумбочке. Наличные — это пошло. Наличные — это для уличных девок. Ее цена переводилась цифровым кодом, оставляя чистый след в офшорах.

Она открыла «Instagram». Она не смотрела на фото Эбигейл. Она заблокировала все, что касалось Киллиана, еще год назад. Ей не нужна была эта боль. Ей нужно было только топливо для ненависти.

Она открыла свой собственный профиль. Она выложила фото. Себя. На палубе яхты на закате. На ней был крошечный золотой купальник. Ее тело сияло. Подпись была короткой: *«Солнце лечит всё. Даже плохие заголовки».*

Под фотографией через час появились тысячи комментариев. Мужчины со всего мира. Короли. Принцы. Воры. *«Сколько стоит ночь, Лейла?»* *«Прилетай в Монако. Я скучаю».* *«Твое тело — грех».*

Лейла читала их, и на ее губах играла улыбка. Это была настоящая любовь. Это была настоящая власть.

Она не хотела ребенка. Ребенок — это конец игры. Ребенок — это привязанность. Лейла хотела только одного: чтобы мир лежал у ее ног, пока она идет по нему в туфлях «Christian Louboutin».

Она взяла телефон. Набрала номер своего агента. — Забронируй мне рейс в Майами, — сказала она, вытирая волосы полотенцем. — И найди мне того судью из Верховного суда. Я слышала, он любит блондинок с характером. Скажи ему, что цена выросла. На сто тысяч. За мой стресс после скандала.

Она положила трубку. Где-то там, за океаном, в Бруклине, Эбигейл, наверное, гладила свой живот и улыбалась, слушая, как Киллиан читает ей вслух.

Лейла налила себе еще виски. — Спи спокойно, мышка, — прошептала она в пустой залитый солнцем пентхаус. — Носи свои растяжки с гордостью. А я... я буду жить вечно.

Она вышла на террасу. Внизу шумел Афинский акрополь. Она была одна. Идеальная. Богатая. И абсолютно, непоправимо свободная от любви.

Разоблачение Лейлы не принесло Эбигейл того триумфального злорадства, которого, вероятно, ждали таблоиды. Вместо этого новость обрушилась на нее тяжелым, холодным осознанием, похожим на внезапную, глубокую тошноту.

Эбигейл узнала об этом не из заголовков. Она узнала об этом от тишины.

Утро в Бруклине.

Суббота началась с запаха вафель. Киллиан, который обычно проводил выходные, зарывшись в книги или возясь с монтажом звука в своем кабинете, сегодня встал раньше и оккупировал кухню. Он напевал что-то невнятное под нос, переворачивая бекон, пока Эбигейл, закутанная в их любимый старый шерстяной плед, сидела за столом, пила кофе и читала новости с планшета.

Их жизнь вошла в идеальное русло. Шумиха после пресс-конференции в Голливуде улеглась, оставив после себя лишь приятное послевкусие победы. Мир признал их. Мир увидел, что Киллиан Мерфи — это не просто актер с темными глазами, а мужчина, у которого есть крепость, и он готов убивать за тех, кто внутри.

Эбигейл лениво листала ленту. Она не искала новости о Лейле, она просто скользила взглядом по заголовкам, пока не наткнулась на маленькое, почти незаметное сообщение в финансовом разделе «Bloomberg», перепечатанное светской хроникой.

«Акции фонда Вандербильта просели на фоне слухов о фиктивности беременности супруги главы».

Эбигейл моргнула. Она перечитала строчку еще раз. Затем она открыла «Page Six».

Статья была короткой, сухой и написанной языком судебных приставов. Никаких эмоций. Никаких «сенсаций». Только факты, подтвержденные «источниками в клиниках Цюриха» и «слитыми документами о переводах».

*«Лейла Вандербильт никогда не была беременна. Согласно документам, звезда оплатила процедуру "регуляции гормонального цикла" в швейцарской клинике через 48 часов после объявления о "чуде". Стоимость процедуры составила 150 000 долларов. Источник сообщает, что миссис Вандербильт "категорически отказалась вынашивать ребенка", назвав беременность "неоправданным риском для фигуры и рабочего графика". Сразу после публикации опровержения миссис Вандербильт была замечена на яхте греческого судового магната в Эгейском море...»*

Планшет в руках Эбигейл стал тяжелым, как свинец.

Она не почувствовала радости. Она не почувствовала триумфа. Она почувствовала, как ее сердце, которое только что билось в спокойном ритме, пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в ледяную пропасть.

— Киллиан? — ее голос прозвучал странно, тонко.

Киллиан стоял у плиты, выкладывая золотистые бельгийские вафли на тарелку. Он обернулся, улыбаясь своей фирменной, чуть кривой улыбкой, от которой у нее всегда теплело в груди. В его руках была лопатка. — Что такое, солнышко? Тебе налить сироп? Я добавил в тесто цедру, как ты любишь...

Он замолчал, увидев ее лицо.

Эбигейл сидела, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Ее глаза, огромные и темные, были прикованы к экрану планшета. Она не плакала. Ее лицо было абсолютно белым, лишенным всякого кровяного цвета.

Киллиан мгновенно оказался рядом. Он отбросил лопатку, она со звоном упала в раковину. Он опустился перед ней на колени, его руки сжали ее холодные ладони. — Эбби? Что? Ребенок? Что-то с... — Она не была, — прошептала Эбигейл, и ее губы дрогнули. — Киллиан... она не была беременна.

Она подняла на него взгляд. В этом взгляде не было ненависти к Лейле. Там была такая бездна человеческой жалости и отвращения, что Киллиану стало физически холодно.

— Она заплатила, — голос Эбигейл становился громче, обретая стальные нотки. — Она заплатила сто пятьдесят тысяч долларов, чтобы... чтобы *не* иметь ребенка. Она сделала это для статьи. Она наняла фотографов. Она стояла на черном мраморе, положив руки на пустой живот, и говорила о «алхимии», о «династии»...

Эбигейл вдруг истерически, беззвучно рассмеялась. Это был страшный, ломкий звук, похожий на треск стекла. — А я... Господи, Киллиан... А я смотрела на это и думала, что она... что она тоже... что она стала матерью. Я почти *жалела* ее, когда она стояла там, такая холодная. Я думала: «Бедная женщина, она не знает, каково это — чувствовать жизнь внутри».

Она схватила его за руку, ее пальцы впились в его кожу. — А внутри у нее было *пусто*, Киллиан. Там было абсолютно, стерильно пусто. Она не просто не хотела этого ребенка. Она *купила* себе право не иметь его, чтобы сохранить талию для следующего любовника! Она использовала материнство как... как рекламный щит для своего фонда!

Киллиан не отпускал ее рук. Он смотрел на нее снизу вверх, и его лицо было лицом человека, который только что увидел самую уродливую правду о человечестве. Его глаза потемнели от гнева — не за себя, не за свою задетую гордость, а за *нее*. За то, через что она прошла, глядя на этот фарс.

— Тише, — прошептал он, притягивая ее к себе, заставляя уткнуться лбом в его плечо. — Тише, моя любовь. Дыши.

— Я дышу! — выдохнула Эбигейл ему в шею, и ее голос сорвался на всхлип. — Я дышу, и я чувствую, как он пинается! Я чувствую его прямо сейчас!

Она отстранилась и с силой, требовательно, взяла его руку. — Сюда, — приказала она, прижимая его ладонь к своему животу, чуть выше того места, где под свободным хлопком платья уже явно проступал округлившийся силуэт их сына.

Киллиан замер. Прошло несколько секунд. Эбигейл сидела, не дыша, глядя на него сквозь пелену слез.

И он почувствовал. Тук. Тук. Тук.

Не просто толчок. Это был уверенный, сильный, ритмичный удар. Маленький кулак или пяточка, настойчиво заявляющая о своем присутствии. О своей реальности.

Киллиан выдохнул так, словно его ударили под дых. Его плечи затряслись. Он прижал ладонь сильнее, но нежно, словно боясь раздавить чудо. — Он... он злится, — прошептал Киллиан, и Эбигейл сквозь слезы увидела, как по его щеке катится слеза. — Он злится на нее, Эбби. Он тоже это чувствует.

Эбигейл обхватила его лицо своими ладонями, размазывая слезы. — Это не просто ребенок, — сказала она, и ее голос зазвенел от внезапной, кристальной ясности. — Это доказательство, Киллиан. Доказательство того, что мы настоящие.

Она посмотрела на свой живот, затем снова в его глаза. — Она купила себе пустоту, милый. Идеальную, дорогую, платиновую пустоту. А я... я ношу в себе всё. Всю боль, все страхи, все эти бессонные ночи. И жизнь. Настоящую, теплую, живую жизнь, которая стоит больше, чем все ее бриллианты.

Она вдруг схватила планшет со стола и с силой, с наслаждением швырнула его в дальний угол комнаты. Стекло экрана брызнуло осколками по дубовому полу. — Больше никаких журналов, — прошептала она, задыхаясь, но уже улыбаясь сквозь слезы. — Я не хочу больше видеть ее лицо.

Киллиан поднялся, всё еще держа руку на ее животе, словно боясь, что если он отпустит, связь прервется. Он поднял ее на руки — легко, как пушинку, несмотря на ее вес.

— Никаких журналов, — согласился он, унося ее из кухни, прочь от запаха вафель, который вдруг показался неуместным на поле боя. — И никаких больше сравнений.

Он отнес ее в их спальню, в их кокон. Уложил на кровать, лег рядом, прижимая ее к себе спиной, так, чтобы его ладонь всё еще лежала на их сыне.

— Она мертва, Эбби, — прошептал он ей в затылок, его голос был низким и вибрировал от сдерживаемой ярости. — Та женщина, которую я когда-то знал, умерла в том туалете в Лос-Анджелесе. А то, что осталось... это просто голограмма. Призрак, который тратит деньги, чтобы убедить себя, что он существует.

Эбигейл закрыла глаза, слушая стук его сердца и ритмичные толчки внутри себя. Холодный ужас от разоблачения Лейлы начал отступать, сменяясь теплым, пульсирующим чувством абсолютного превосходства.

Лейла могла купить себе любую обложку. Но она никогда, ни за какие деньги мира не смогла бы купить то, что чувствовала сейчас Эбигейл — тепло маленькой ножки, упирающейся в ладонь отца.

Снег в Бруклине в этом году выпал рано — густой, тяжелый, влажный. Он мгновенно превратил индустриальный пейзаж Уильямсбурга в тихую, сказочную открытку. В лофте Киллиана и Эбигейл этот снег создавал ощущение абсолютной изоляции от всего мира. Снаружи могла рушиться экономика, могли выходить и разоблачаться таблоиды, но внутри, за толстыми кирпичными стенами, время текло иначе — оно измерялось ударами сердца и шевелением новой жизни.

Бруклин: Утро вторника.

Эбигейл сидела на полу перед камином, завернувшись в плед. Огонь отбрасывал теплые, медовые блики на ее лицо и на округлившийся живот, который теперь невозможно было скрыть даже свободными свитерами oversize. Она чувствовала себя невероятно, непристойно счастливой. Разоблачение Лейлы, которое неделю назад принесло ей холодный шок, теперь казалось просто... грязным пятном на чужом стекле. Оно не имело к ней никакого отношения.

Сегодня был важный день. Не для мира. Для них.

Она услышала его шаги на лестнице — тяжелые, уверенные, чуть шаркающие, потому что он всё еще ходил по дому босиком, игнорируя тапочки. Киллиан вошел в гостиную, неся в руках две кружки. От них пахло эрл греем и бергамотом.

— Ты уже три минуты смотришь на носки своих ботинок, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с ней. Его голос был хриплым со сна, и от этого еще более родным. — Это плохая примета. Ботинки обидятся и уйдут к Збигневу в паб.

Эбигейл улыбнулась, принимая кружку. Его пальцы накрыли ее руку, согревая. — Я не на носки смотрю, — она перевела взгляд на его лицо. На нем появились новые морщинки в уголках глаз — морщинки от смеха, которых не было в Дублине. — Я собираюсь с духом.

— С духом для чего? — он мгновенно напрягся. Его рука, державшая кружку, замерла. — Что-то болит? Ребенок? Эбби, поговори со мной.

— Всё в порядке, — она поспешно качнула головой. — Просто... Киллиан, милый, отвезешь меня на УЗИ? В поликлинику?

Она сказала это так просто, так буднично, словно просила забрать вещи из химчистки. Но для них это было сакральное событие. До этого они слышали только толчки. Они верили друг другу и своим ощущениям. Сегодня они увидят *его*. Увидят, как бьется его сердце.

Лицо Киллиана преобразилось. Маска сурового актера, готового убить за свою жену, мгновенно слетела, уступая место выражению чистого, почти детского восторга и паники одновременно.

— УЗИ? — переспросил он, и его глаза, эти темные, пугающие бездны, засияли мягким, золотистым светом. — Сегодня? Сейчас?

— Через час, — кивнула Эбигейл. — Доктор Коэн. Он хороший, не суетливый. Но там обычная городская клиника. Очередь. Парковка...

Киллиан издал странный, лающий звук — смесь смеха и рычания. — Очередь? — он фыркнул, ставя кружку на пол. — Эбигейл Бристоль, ты забываешь, с кем говоришь.

Он вскочил на ноги, протягивая ей руку. — Я перекрою улицы Бруклина ради этого УЗИ, — торжественно заявил он. — Я куплю эту клинику, переименую ее в «Центр имени Нашего Сына» и увольу всех, кто заставит тебя ждать дольше трех минут.

Эбигейл рассмеялась, вкладывая свою руку в его. Он поднял ее одним плавным, сильным движением. — Никаких клиник, — сказал он уже серьезно, его голос снова стал низким и властным. — Я звоню Марвину. Мы едем в «Mount Sinai». К лучшим специалистам. Частный вход. Никакой парковки. И если кто-то посмотрит на тебя неправильно, я скажу, что снимаюсь в новом фильме про серийного убийцу и у меня плохой день.

— Не надо в «Mount Sinai», — она погладила его по щеке, успокаивая. — Мне нравится доктор Коэн. Он дает мне леденцы после приема. И он не пытается продать мне свою книгу о воспитании.

Киллиан посмотрел на нее сверху вниз, на ее лицо, светящееся спокойствием, на ее руку, лежащую на животе. — Леденцы, — пробормотал он, качая головой. — Ты невозможна.

Он наклонился и поцеловал ее — глубоко, нежно, долго, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность за то, что она выбрала его, за то, что она подарила ему этот страх и это счастье. — Собирайся, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Я надену кепку и очки. Если нас сфотографируют в очереди за хлебом, таблоиды объявят, что я в запое. А я не могу быть в запое, у меня сегодня премьера в животе.

Процедура.

Марвин, как всегда невозмутимый, доставил их к черному входу небольшой клиники в Парк-Слоуп. Киллиан, в объемном пуховике, низко надвинутой бейсболке и темных очках, выглядел как человек, скрывающийся от Интерпола, но его рука, вцепившаяся в локоть Эбигейл, выдавала его с головой.

В кабинете пахло антисептиком и пластиком. Эбигейл лежала на кушетке, обнажая живот. Киллиан сел на жесткий пластиковый стул рядом, так близко, что его колено касалось кушетки. Он не отрывал взгляда от монитора, на котором пока что была лишь серая рябь.

— Вот, — сказал доктор Коэн, улыбаясь. — Сейчас мы познакомимся.

Он нанес холодный гель. Эбигейл вздрогнула. — Холодно, — пожаловалась она. Киллиан тут же наклонился и подул на ее кожу теплым дыханием. — Так лучше? — спросил он, не отрывая глаз от живота. — Да... — выдохнула она.

Доктор водил датчиком. Серое пятно на экране начало обретать форму. Киллиан подался вперед, вцепившись в край кушетки. Его дыхание остановилось.

— А вот и он, — добродушно сказал доктор Коэн. — Машет папе.

На мониторе, в пульсирующем черно-белом мире, лежал их сын. Он был настоящим. Идеально сформированные ручки, прижатые к груди. Носик — крошечная кнопка. И профиль... Эбигейл увидела тот самый, упрямый, резкий профиль Киллиана, который она так любила целовать.

Но самое невероятное происходило в центре маленькой груди. Тук-тук. Тук-тук. Ритмичная, быстрая, неистовая вспышка. Сердце. Его сердце.

Киллиан издал звук — сдавленный, рваный всхлип. Он не плакал в голос, он просто смотрел на этот мигающий огонек, и по его щеке, изуродованной шрамом, скатилась тяжелая, одинокая слеза.

— Вот он, — прошептал Киллиан, его голос сломался. — Эбби... он настоящий. Он... он как будто машет нам.

Эбигейл протянула руку, нашла его ладонь и переплела их пальцы. Она смотрела не на экран. Она смотрела на своего мужа — на то, как этот великий, сложный, пугающий мир рушится перед лицом маленького, бьющегося сердца.

— Он будет таким же упрямым, как ты, — прошептала она, смеясь сквозь слезы. — Надеюсь, что нет, — Киллиан наконец улыбнулся, вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Одного меня в этом мире достаточно. Но глаза... — он кивнул на экран. — Посмотри на нос. Это мой нос. Наш сын унаследовал мой нос. За что, Эбби? За что нам это наказание?

Эбигейл фыркнула, и доктор Коэн тоже улыбнулся, делая снимки на термобумаге. — У него и характер твой, — сказала она. — Смотри, как он повернулся. Демонстративно. «Я тут главный, выключите эту штуку».

Киллиан смотрел на экран, и его лицо было лицом человека, который только что нашел смысл жизни. Не в сценарии. Не в овациях. В этой пульсирующей точке на сером мониторе. — Я куплю ему библиотеку, — серьезно сказал он. — И научу его ругаться на гэльском, когда он будет капризничать.

Дубай: Вечер того же дня.

Пока в Бруклине гасли огни в клинике, а Эбигейл и Киллиан ехали домой, прижимая к груди первый снимок их сына — размытого, инопланетного, но бесконечно любимого, — над Персидским заливом сгущалась душная, тяжелая ночь.

Лейла стояла на балконе своей виллы. На ней было платье от «Versace», которое стоило как годовой бюджет небольшой клиники, куда ездила Эбигейль. Платье держалось на ее теле лишь благодаря нескольким нитям и воле божьей, оставляя спину полностью открытой.

Она только что проводила очередного «гостя». Турецкий дипломат. Молодой, жадный, пахнущий страхом потерять свое место и деньгами, которые ему не принадлежали. Он ушел пять минут назад, оставив на шелковых простынях запах своего парфюма и конверт с наличными, который дворецкий уже унес в сейф.

Лейла не чувствовала ни удовлетворения, ни отвращения. Только глухую, сосущую пустоту, которую не мог заполнить даже вид на огни Дубая.

Она подошла к бару. Наличные ее не интересовали. Она открыла приложение на «iPad». Перевод от греческого судовладельца. Перевод от владельца казино в Макао. Транзакции. Цифры. Это был ее язык любви.

Она пролистала новости. «Page Six». Заголовок: *«Киллиан Мерфи и Эбигейл Бристоль увидели своего сына. Актер не смог сдержать слез на УЗИ»*.

Лейла открыла статью. Она смотрела на размытое черно-белое фото, которое Киллиан выложил в свой закрытый профиль (который она всё же нашла через десятые руки). Эбигейл, с опухшими от счастья, зареванными глазами. Киллиан, держащий ее за руку, с лицом, лишенным всякой брони. И снимок. Маленький инопланетянин.

Губы Лейлы искривились в горькой, злой усмешке. — Слезы, — прошептала она в темноту, делая глоток «Cristal» прямо из горла, не заботясь о бокале. — Какая безвкусица.

Она бросила планшет на диван. Ее тело было идеальным. Холодным. Пустым. Она подошла к панорамному окну. Внизу, в ее бассейне, подсвеченном синим светом, плавали золотые карпы. Они открывали рты, молча требуя еды.

— Рыбы, — сказала она им. — Вы хотя бы честные. Вы жрете, потому что хотите жрать. Вы не притворяетесь, что любите друг друга.

Она знала, что Киллиан выиграл. Она знала, что пока она продавала свое тело за цифры на экране, Эбигейл получала то, что невозможно купить — человека, который готов стоять в очереди в государственной поликлинике, лишь бы держать ее за руку. Человека, который плачет от вида бьющегося сердца.

Но Лейла не хотела такого счастья. Такое счастье требовало уязвимости. Оно требовало признать, что ты не идеален.

Она допила шампанское и швырнула бокал в темноту. Он разбился о мраморный пол с приятным, хрустальным звоном.

— Завтра в Монако, — сказала она своему отражению в стекле. — Там будет русский. Он любит, когда я делаю вид, что мне больно.

Она повернулась и пошла в спальню, оставляя разбитое стекло на полу. Дворецкий уберет. Она не думала о ребенке. Она стерла саму мысль о нем из своей памяти вместе с клеткой в матке.

Ей не нужен был сын. Ей нужно было только зеркало, которое отражало бы ее идеальную, холодную, мертвую красоту. И мужчины, которые платили бы за право смотреть в это отражение.

Глава 10

Монако в ноябре пахнет мокрой роскошью, остывающим морем и деньгами, которые пытаются согреться. Сезон яхт закрыт, но сезон закрытых сделок и тайных пороков открыт всегда.

Лейла прибыла на частном «Гольфстриме» из Дубая. Она не проходила таможню. Ее встретили у трапа два человека в черных костюмах, чьи лица не выражали ничего, кроме абсолютной преданности и готовности убить по щелчку пальцев. Один из них держал над ней зонт, хотя дождя не было — это был просто символ статуса, защита от плебейских капель неба.

Встреча была назначена не в «Отель де Пари», где их могли бы узнать туристы, а на частной вилле «Леопольд» — месте, где стены помнят больше государственных секретов и извращений, чем весь архив Интерпола.

Вилла. Библиотека.

Лейла сидела в глубоком кожаном кресле. На ней было платье из черного латекса, настолько тонкого и дорогого, что оно выглядело как вторая кожа, залитая нефтью. Оно не скрывало ничего. Напротив, каждый изгиб ее идеального, тренированного тела был выставлен напоказ, как экспонат.

Она не пила вино. Она пила воду «Valser» со льдом из тяжелого хрустального стакана, который она держала длинными, унизанными платиной пальцами. Она ждала. Ожидание было частью игры. Оно показывало, кто здесь главный. А главной здесь была она.

Тяжелые дубовые двери библиотеки открылись без единого звука.

Он вошел. Сергей Волков. Не олигарх в понимании глянцевых журналов — без золотых цепей и малиновых пиджаков. Это был человек-тень. Огромный, широкоплечий, с лицом, высеченным из гранита Уральских гор. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, цвета выцветшего льда, и в них не было ничего, кроме абсолютного, пугающего спокойствия. Он пах не парфюмом. Он пах холодом, оружейной смазкой и властью, которая убивает тихо, через банковские переводы.

Он не стал подходить к ней сразу. Он прошел к бару из оникса. Его движения были обманчиво медленными, как у крупного хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

— Ты опоздал на три минуты, — сказала Лейла, не меняя позы. Ее голос звучал ровно, с легкой хрипотцой, которую она включала специально для таких встреч.

Волков налил себе водки. Не в рюмку. В тяжелый граненый стакан, до краев. Он не смотрел на нее, пока наливал. — В моем мире три минуты — это время, за которое можно стереть с лица земли небольшую страну, — его голос был низким, с тем самым рокочущим акцентом, который сводил с ума женщин, мечтающих о «плохих парнях». — У тебя нет страны, Лейла. У тебя есть только тело. Не заставляй меня думать, что оно менее ценно, чем твоя пунктуальность.

Он выпил водку одним глотком. Даже не поморщился. Поставил стакан. — Я не люблю латекс, — сказал он, наконец поворачиваясь к ней. — Он выглядит дешево. Как на девочках из Берлина. Ты стоишь дороже. Или мне стоит вернуть тебя в Дубай и забрать свои деньги обратно?

Лейла улыбнулась. Это была медленная, ядовитая улыбка. Она поставила стакан с водой на столик. Звук хрусталя о мрамор прозвучал как выстрел. — Ты не заберешь деньги, Сергей. Потому что ты не платил за мое время. Ты заплатил за иллюзию того, что ты можешь меня сломать. А это стоит в десять раз дороже.

Она встала. Платье из латекса зашуршало, как чешуя. Она не подошла к нему. Она обошла его по дуге, как акула обходит айсберг. — Ты хочешь боли, — прошептала она, оказавшись у него за спиной. — Но не той боли, которую дают кнуты. Ты хочешь той боли, когда ты платишь за унижение, но знаешь, что в любой момент можешь нажать кнопку, и этот дом исчезнет. Тебе нравится балансировать на краю.

Волков не двигался. Он просто стоял, расставив ноги, и смотрел на огонь в камине. — Ты говоришь много слов, — произнес он. — Слова — это то, что делают слабые. Твой бывший муж — он весь из слов. «Любовь», «семья», «сын». От этого тошнит.

Упоминание Киллиана было крючком. Лейла знала, что это проверка. Она не должна была дернуться. — Он не мой бывший, — сказала она, возвращаясь в кресло. — Он просто... биологический шум в прошлом. Он играет в куклы. Делает УЗИ, плачет над картинками. Это... скучно.

Она закинула ногу на ногу. Платье задралось еще выше. — Я здесь, потому что мне стало скучно в Дубае. Ричард покупает мне острова, но он не умеет играть. Он просто хочет владеть. А ты... — она посмотрела на него своими холодными, голубыми глазами. — Я слышала, ты заставил министра финансов одной европейской страны встать на колени в сауне, прежде чем подписать контракт. Мне интересно, как выглядит человек, который может купить целую нацию, но всё еще хочет встать на колени сам.

Волков наконец улыбнулся. Это была страшная, мертвая улыбка, от которой у обычного человека остановилось бы сердце. — Ты хочешь увидеть мои колени? — спросил он.

— Я хочу увидеть, как низко ты можешь пасть за свои деньги, — ответила Лейла.

***

**Игра.**

Это не было похоже на секс. Это было похоже на шахматную партию, разыгранную телами, где фигурами служили унижение и деньги.

Лейла не разделась. Она позволила ему раздеть ее. Он подошел к ней, всё такой же медленный, пугающе спокойный. Его огромные руки — руки, которые, вероятно, подписывали приказы об убийствах, — начали расстегивать ее платье.

Он не срывал ткань. Он действовал методично, почти ритуально. Каждое движение было рассчитано. Когда платье упало к ее ногам черным лужей, она осталась в одних туфлях из кожи питона.

Он не прикоснулся к ее телу. Он обошел ее кругом, как покупатель обходит лошадь на аукционе. — Идеально, — констатировал он. — Слишком идеально. Ни одного шрама. Ни одного изъяна. Ты как манекен в витрине.

— Я и есть витрина, — выдохнула Лейла. — Самая дорогая в мире.

— Ложись на стол, — приказал он, кивнув на массивный дубовый стол для переговоров, стоявший в центре комнаты.

Лейла подчинилась. Холодное дерево коснулось ее спины. Она легла, закинув руки за голову, выставляя себя напоказ. Поза была абсолютно покорной, но ее взгляд оставался вызывающим.

Волков подошел к своему пиджаку, брошенному на кресло. Достал не наручники. Достал банковскую карту. Черную, тяжелую, «Infinite» с лимитом, который не укладывался в голове.

— Я перевожу тебе пятьсот тысяч евро, — сказал он, вставая над ней. Его тень накрыла ее лицо. — Прямо сейчас. За то, что ты лежишь здесь. Ты не трогаешь меня. Ты не смотришь на меня. Ты просто лежишь. Если ты пошевелишься или заговоришь без приказа, перевод аннулируется.

Лейла почувствовала, как внизу живота разливается знакомое тепло. Это была власть. Но не ее. Его. И осознание того, что она добровольно отдала эту власть, возбуждало ее сильнее любого прикосновения.

— Переводи, — прошептала она.

Он достал телефон. Несколько нажатий. *Пи-и-ип.* Звук входящего уведомления на ее «Vertu», лежащем на краю стола.

— Я вижу деньги, — сказала она.

— Хорошо, — кивнул Волков. Он убрал телефон.

Он не стал ее трогать. Он просто стоял над ней, глядя сверху вниз. Его глаза были холодными, как сталь. — Теперь закрой глаза, — сказал он.

Лейла закрыла глаза. Она слышала его дыхание. Тяжелое, ровное. Она слышала, как он расстегивает ремень. Она чувствовала себя центром вселенной. Самой дорогой вещью в комнате, которую сейчас используют. И это знание — что она стоит полмиллиона евро за то, чтобы просто лежать с закрытыми глазами — пьянило лучше любого вина.

— Думай о своем актере, — вдруг сказал Волков. Его голос стал тише, в нем прорезалась сталь. — Думай о том, как он целует свою крестьянку. Как он вытирает ей слезы. Как он смотрит на ее... живот.

Глаза Лейлы распахнулись. В них полыхнула чистая, незамутненная ненависть. — Не смей, — прошипела она.

— Вот она, — удовлетворенно кивнул Волков. — Вот настоящая Лейла. Не манекен. Змея.

Он сделал шаг вперед. Дальнейшее было не актом страсти. Это было актом поглощения. Он брал ее жестко, методично, без единого слова нежности. Он не смотрел ей в лицо. Он смотрел на свое отражение в зеркале напротив. Для него Лейла была не женщиной. Она была живым, дышащим подтверждением его могущества. Той вещью, которую можно купить, поставить на стол и делать с ней всё, что захочется, просто потому что ты можешь себе это позволить.

Лейла закусила губу до крови, чтобы не закричать. Но это был не крик боли. Это был крик освобождения. В этот момент, под тяжестью русского магната, она не была Лейлой Вандербильт. Она была просто телом. Идеальным, дорогим телом, которое наконец-то перестало притворяться, что у него есть душа.

***

**Рассвет.**

Волков ушел, не прощаясь. На ее тумбочке лежала та самая черная карта и записка, написанная от руки на дорогой бумаге: *«Тело было хорошим. Но глаза — мертвыми. Тебе нужно новое хобби. Попробуй родить кого-нибудь. Говорят, это делает людей настоящими. Или убивает»*.

Лейла лежала на смятых простынях. Солнце вставало над Монако. Она встала, подошла к бару. Ее тело ныло, но это была приятная, тяжелая боль. Она налила себе водки. Выпила.

Она подошла к окну. Внизу, в порту, стояла яхта Киллиана. Он купил ее на прошлой неделе. Не ту огромную, вульгарную плавучую крепость, которую хотел Ричард. А небольшую, стремительную, черную яхту. Яхту для побега.

Лейла смотрела на нее. Она знала, что Эбигейл сейчас, наверное, спит в каюте, положив голову на плечо Киллиана.

— Настоящие, — прошептала Лейла, кривя губы.

Она посмотрела на свое отражение в стекле. Растрепанные волосы. Размазанная помада. Идеальное тело. Она взяла телефон. Открыла банковское приложение. Пятьсот тысяч.

Она перевела их. Не на свой счет. Она перевела их анонимным платежом в фонд защиты детей в Бруклине.

— Пусть маленькая серая мышка купит своему ублюдку лишнюю библиотеку, — прошептала она в пустоту. — На мои деньги.

Она улыбнулась своему отражению. Она не чувствовала вины. Она не чувствовала ревности. Она чувствовала только холод. И предвкушение следующей игры.

Она взяла телефон и набрала номер своего агента. — Забронируй мне рейс в Москву, — сказала она. — И найди мне генерала. Я слышала, у них очень интересные... коллекции оружия. И они любят, когда им говорят «нет».

Море у берегов Ибицы в октябре — это не летнее, суетливое море, полное визжащих туристов и разноцветных катамаранов. Это море становится взрослым. Оно приобретает глубокий, почти чернильный оттенок, а солнце, хоть и греет по-прежнему, светит уже с какой-то прощальной, золотой грустью.

Эбигейл и Киллиан арендовали не яхту. Яхты были для тех, кто хотел показать статус. Они взяли старый, но невероятно быстрый катер «Cigarette» — хищную, длинную лодку из белого стеклопластика, которая пахла солью, бензином и абсолютной свободой. Это был их способ сбежать даже от их идеального, уютного Бруклина.

***

**На борту.**

Киллиан стоял у штурвала.

Ветер трепал его отросшие темные волосы, выбивая их из-под простой черной банданы. На нем были только старые, выцветшие от соли джинсы, низко сидящие на бедрах, и загорелая, широкая грудь, покрытая редкими, темными волосками. Он не выглядел как мировая кинозвезда. Он выглядел как пират. Счастливый, свободный, опасный пират, который наконец-то нашел свою бухту.

Его руки уверенно лежали на штурвале. Он чувствовал катер не как механизм, а как живое существо. Он чувствовал, как нос разрезает волну, как корпус вибрирует от мощи двигателей, как меняется ветер, предвещая небольшую зыбь.

Эбигейл наблюдала за ним из тени тента.

Она сидела на корме, завернувшись в толстый, мягкий плед. Ее беременность была уже очевидной — семь месяцев. Живот, высокий и круглый, гордо выдавался вперед. На ней был простой белый хлопковый сарафан, который Киллиан купил ей в какой-то рыбацкой лавке, и который теперь стал ее униформой.

Она не чувствовала себя неуклюжей. Напротив, в этом бушующем море, на скорости в сорок узлов, она чувствовала себя частью чего-то огромного и вечного. Она смотрела на профиль Киллиана — на то, как сосредоточенно сжаты его губы, как прищурены глаза, вглядывающиеся в горизонт.

В этот момент она любила его так сильно, что это чувство было почти физическим ощущением, похожим на боль — сладкую, разрывающую грудь изнутри.

Она бесшумно поднялась. Плед соскользнул с ее плеч и упал на палубу. Ветер тут же подхватил подол ее сарафана.

Она подошла к нему сзади.

Киллиан почувствовал ее приближение не слухом — он почувствовал изменение в балансе лодки, едва уловимый сдвиг веса. Но он не повернулся. Он знал, что это она. Он всегда знал, когда она рядом.

Эбигейл встала вплотную к нему. Она была ниже его на полторы головы. Она положила ладони ему на пояс, чуть ниже его рук, сжимающих штурвал. Ее ладони легли на его напряженные мышцы пресса. Кожа была теплой, соленой от брызг.

Она медленно, чувственно провела щекой по его позвоночнику, между лопатками, вдыхая запах его кожи, смешанный с морским воздухом и запахом машинного масла.

Затем она подняла голову и поцеловала его в шею.

Это был не просто поцелуй. Это было клеймение. Ее губы прижались к тому месту, где шея переходит в плечо — к самому уязвимому месту мужчины. Она задержала дыхание, чувствуя, как бьется его пульс под ее губами — быстро, ровно, в такт реву моторов.

Ее руки скользнули выше, по его груди. Она обхватила его, сцепив пальцы в замок прямо у него на сердце. Она всем телом прижалась к его спине, укрывая его и их еще не рожденного сына от ветра. Она стала его вторым якорем.

— Любимый... — прошептала она прямо ему в ухо.

Голос был тихим, но ветер подхватил это слово и унес прочь. Это слово не было предназначено для мира. Оно было только для него.

Киллиан не вздрогнул. Он не отстранился. Он резко, но плавно переложил штурвал на несколько градусов влево, обходя большую волну, и только потом позволил себе расслабиться.

Его руки накрыли ее руки, сплетенные на его груди. Он сжал их, прижимая к себе еще сильнее. По его телу прошла дрожь — не от холода, а от того электрического разряда, который всегда пробегал между ними, стоило ей просто коснуться его.

Он запрокинул голову, подставляя шею под ее губы еще больше, и она услышала, как он тихо, гортанно застонал.

Затем он улыбнулся.

Это не была его знаменитая, голливудская улыбка. Это была широкая, абсолютно счастливая, мальчишеская ухмылка, от которой в уголках его глаз собрались морщинки.

— Если ты продолжишь в том же духе, миссис Мерфи, — его голос был хриплым, чуть дрожащим от сдерживаемого смеха и желания, — мы врежемся в берег Испании. И хотя я люблю паэлью, я бы предпочел не добывать ее таким способом.

Эбигейл рассмеялась, и этот смех был чистым, как звон колокольчика. Она поцеловала его в шею снова, уже смелее, чуть прикусывая кожу. — Тогда останови эту штуку, — прошептала она, ее дыхание щекотало его кожу. — Или я продолжу.

Киллиан фыркнул, но послушался. Он сбавил обороты. Рев моторов сменился низким, утробным урчанием. Катер замедлил ход, покачиваясь на волнах, которые теперь казались огромными.

Он бросил штурвал и, не разворачиваясь, поймал ее. Одним резким, сильным движением он развернул ее в своих руках, закружив так, что у нее на секунду перехватило дух. Теперь она стояла, зажатая между его телом и приборной панелью.

Ветер трепал ее волосы, выбивая их из небрежного узла. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах больше не было смеха. Там было темное, тяжелое обожание.

— Ты пытаешься нас убить, — сказал он, но его руки уже скользили по ее спине, по талии, обхватывая ее так, словно он боялся, что ветер сейчас вырвет ее из его рук и унесет в море. — Я просто люблю тебя, — ответила Эбигейл, запуская пальцы в его волосы на затылке, притягивая его голову к себе.

Он поцеловал ее.

Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй мужчины, который долго стоял за штурвалом, управляя стихией, и наконец-то сошел на берег. Глубокий, влажный, требовательный. Он пил ее дыхание, его язык сплетался с ее языком, заявляя права.

Его рука легла на ее живот поверх тонкой ткани сарафана. Он не давил. Он просто положил ее туда, заземляя себя. — Он тоже хочет поцеловать маму? — прошептал Киллиан, переводя дыхание и касаясь лбом ее лба.

В этот момент их сын, словно отвечая на вопрос отца, сильно, настойчиво толкнулся прямо под его ладонью.

Киллиан рассмеялся, откидывая голову назад, и этот смех эхом разнесся над пустынным морем. — Ого! — воскликнул он, глядя на живот Эбигейл с благоговением. — С характером. Весь в меня. Даже в животе не дает мне спокойно постоять у штурвала.

Эбигейл, смеясь, прижала его ладонь крепче. — Он просто защищает свою территорию, — сказала она. — Он знает, что его папа — самый красивый пират в Средиземноморье, и не хочет, чтобы другие девушки на него смотрели.

— Других девушек не существует, — серьезно сказал Киллиан, снова беря ее лицо в свои ладони. Его глаза потемнели до цвета штормовой волны. — Есть только ты. И этот маленький хулиган.

Он поцеловал ее снова, на этот раз медленно, нежно, смакуя каждый момент. Катер покачивался на волнах, солнце золотило их кожу, а где-то далеко, за сотни миль, в холодных дворцах, Лейла считала свои деньги, не подозревая, что настоящее сокровище в этот момент плывет по морю, пахнущему солью и любовью.

После того как катер мягко ткнулся резиновым кранцем в старый деревянный пирс, они сошли на берег. Деревушка, спрятанная в скалистой бухте, пахла нагретым камнем, соснами и жареной рыбой. Здесь не было глянцевых ресторанов с белыми скатертями и надменными сомелье. Здесь были «чирингитос» — простые заведения, где столы стояли прямо на песке, а вместо скатертей использовали плотную крафтовую бумагу.

Киллиан, всё еще влажный от брызг и пахнущий морем, провел Эбигейл к столику в самом углу, под навесом из старой, выгоревшей на солнце парусины. Он отодвинул для нее тяжелый деревянный стул, обитый потертым брезентом, и сам сел напротив, не выпуская ее руки.

— Здесь нет меню, — сказал он с улыбкой, кивая на пустую поверхность стола. — Ты просто говоришь хозяину, чего хочешь, а он говорит, что у него есть. Это честнее.

Из тени кухни, отделенной от зала лишь бамбуковой занавеской, показался хозяин — огромный, бородатый мужчина в белой майке, руки которого были синими от старых татуировок и рыбьей чешуи. Он подошел к их столику, вытирая ладони о грязный фартук.

Киллиан кивнул ему, как старому другу. — Диего, — сказал он. — У нас был тяжелый день. Мы чуть не убили друг друга на скорости в сорок узлов. Нам нужно что-то, что лечит душу.

Диего оглядел Эбигейл, ее округлившийся живот, затем перевел взгляд на Киллиана. Его лицо, похожее на выдубленную кожу, расплылось в беззубой улыбке. — Будешь есть за двоих, капитан? — пробасил он, подмигивая Эбигейл. — Или за троих?

— За троих, Диего, — Киллиан положил свою широкую ладонь на живот Эбигейл поверх стола. — И не жалей масла. Мы только что сожгли достаточно калорий, чтобы питаться чистым оливковым маслом ближайший месяц.

Хозяин хрипло рассмеялся и исчез в темноте кухни.

***

**Еда.**

Первым делом Диего принес не тарелки. Он принес кувшин. Тяжелый, глиняный, запотевший. — Домашнее, — буркнул он, с грохотом ставя его на стол. — Белое. Ледяное. Из винограда, который растет на камнях. Пейте.

Киллиан разлил вино. Оно было мутноватым, соломенного цвета, с резким, диким ароматом. Оно не имело ничего общего с утонченными винами, которые Лейла пила в Дубае. Это было вино для утоления жажды. Оно пахло землей и свободой.

Эбигейл сделала глоток и прикрыла глаза. Кислинка ударила по языку, освежая после соленого ветра.

Затем Диего принес хлеб. Не аккуратные ломтики в корзинке. Это была целая краюха свежего, еще теплого крестьянского хлеба, с твердой, хрустящей коркой, которая царапала нёбо, и мягким, пористым нутром. Рядом он поставил миску с оливками, замаринованными в чесноке и лимонной цедре, и маленькую пиалу с оливковым маслом такого глубокого зеленого цвета, что оно казалось почти черным.

Киллиан отломил кусок хлеба, плеснул на него масла из пиалы так, что оно пропитало мякиш насквозь, и протянул Эбигейл. — Открой, — скомандовал он.

Она послушно открыла рот. Он смотрел ей в глаза, пока она откусывала, и в его взгляде было столько нежности, что у нее защемило сердце. Это было интимнее любого секса — кормить ее вот так, руками, на грязном пирсе.

— А теперь главное, — сказал Киллиан, когда хозяин вернулся с огромным металлическим подносом, от которого валил пар.

**Первое: «Гамбас аль ахийо».** Диего поставил перед ними чугунную сковороду, которая шипела и плевалась раскаленным маслом. На ней лежали гигантские тигровые креветки. Они были не очищены — в панцирях, с торчащими усами и лапками, политые таким количеством чеснока, чили и свежей петрушки, что воздух вокруг стал густым и пряным.

— Ешь руками, — прошептал Киллиан, уже беря первую креветку. — Если ты возьмешь вилку, Диего выгонит нас, и я не буду его винить.

Эбигейл взяла креветку. Она оторвала голову, и горячая волна чесночного масла брызнула ей на пальцы. Она очистила панцирь, обмакнула нежное, белое, упругое мясо в соус на дне сковороды и откусила.

— О боже, — выдохнула она. Вкус был огненным, соленым, чесночным — вкусом самой жизни. Киллиан, чьи пальцы были так же блестели от масла, счастливо жевал, глядя на море. — Это лучшая еда на свете, — заявил он с набитым ртом. — Никакой «Caviar Kaspia» не сравнится с чесноком, который пахнет пальцами.

**Второе: «Пульпо а фейра».** Следом появился деревянный поднос, на котором лежал осьминог. Он не был похож на те резиновые куски, которые подают в городских ресторанах. Это был настоящий галисийский осьминог. Диего просто бросил его на деревянную доску, щедро посыпал крупной морской солью, копченой паприкой и полил всё тем же зеленым золотом — оливковым маслом.

Киллиан взял нож и вилку, но не для того, чтобы есть самому. Он начал методично разрезать щупальца на идеальные, толстые, сочные медальоны. — Смотри, — учил он Эбигейл. — Нужно резать именно так, чтобы не порвать волокна.

Он подцепил вилкой кусочек и поднес к ее губам. Осьминог таял во рту. Он был нежным, но сохранял текстуру, с легким дымным ароматом от дров, на которых его варили.

**Третье: «Дорада».** Когда они почти расправились с креветками, Диего принес главное блюдо. Это была целая «Дорада» — морской лещ, весом килограмма в два. Рыба лежала на огромном блюде. Она была зажарена на гриле целиком, до состояния идеальной хрустящей корочки, но внутри мясо оставалось влажным, сочным, белым и отделялось от кости само собой.

Внутри брюшка была только горсть крупной соли, долька лимона и ветка свежего розмарина. Никакого сложного соуса. Никакого фуа-гра. Никакой «элегантности».

— Это для моей леди, — сказал Диего, ставя блюдо перед Эбигейл. — Она должна есть рыбу. Много рыбы. Для мозга маленького капитана.

Киллиан взял на себя роль шеф-повара. Он филигранно, с ловкостью, которой позавидовал бы любой хирург, снял филе с костей, убирая даже самые мелкие косточки, и выложил нежнейшее мясо на тарелку Эбигейл.

— Ешь, — сказал он, поливая рыбу соком лимона. — Тебе нужны силы. Наш сын, кажется, решил, что мой штурвал — это его личный бубен.

Эбигейл ела, и это был один из самых счастливых моментов в ее жизни. Она сидела в простом платье, с волосами, растрепанными ветром, ее пальцы блестели от чесночного масла, а муж, стоимостью в сотни миллионов долларов, кормил ее рыбой с вилки, приговаривая, что у них «закончилось вино, и нужно срочно спасти ситуацию».

***

**Десерт и финал.**

На десерт они не заказывали ничего. Диего просто принес две деревянные кружки с густым, черным, обжигающим эспрессо и два куска плотного, медового туррона (нуги) с миндалем.

Киллиан пил кофе, глядя на то, как солнце опускается в воду, окрашивая море в цвет расплавленного металла. Эбигейл откинулась на спинку стула, положив руку на живот. Она была сыта, расслаблена и абсолютно, непоправимо счастлива.

— Знаешь, — сказал Киллиан, закуривая дешевую местную сигарету, которую стрельнул у Диего (Эбигейл закатила глаза, но он лишь показал ей язык). — Лейла сейчас, наверное, ест молекулярную пену из спаржи. С золотыми хлопьями.

Эбигейл улыбнулась, делая глоток обжигающего кофе. — Пусть ест, — сказала она. — У нее нет чеснока на пальцах. Значит, она не живет.

Киллиан перегнулся через стол, стер большим пальцем каплю масла из уголка ее рта и поцеловал ее — крепко, со вкусом кофе, лимона и моря. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя больше, чем ненавижу паприку, которая теперь будет вонять из меня три дня.

Эбигейл рассмеялась, прижимаясь к нему. Где-то вдалеке, в холодных дворцах мира, Лейла пересчитывала свои дивиденды. Но здесь, на этом грязном пирсе, пахнущем рыбой и любовью, Эбигейл держала в руках настоящее золото. И оно пахло чесноком.

Ночь опустилась на бухту быстро и бесшумно, словно кто-то опустил тяжелый бархатный занавес. Исчезли очертания скал, и теперь черное небо сливалось с черным морем в одну бесконечную пустоту, прорезаемую лишь серебристой, дрожащей дорожкой от молодой луны. Воздух стал прохладным, пахнущим озоном, сосновой смолой и остывающей пылью.

Эбигейл и Киллиан вышли из «чирингито» в тот момент, когда хозяин, Диего, гасил керосиновые лампы на столах, оставляя лишь тусклый свет внутри старой хижины.

Киллиан был пьян. Но не от вина — он выпил всего пару бокалов того домашнего, кислого нектара. Он был пьян от воздуха, от сытой тяжести в желудке и от того простого, первобытного счастья, которое он не испытывал со времен детства в Корке. Его глаза блестели в темноте, а на губах играла расслабленная, чуть глуповатая улыбка.

Эбигейл опиралась на его руку. Она тоже была пьяна — от счастья, от вкуса чеснока на губах и от того, как мирно вел себя их сын, который, казалось, тоже задремал после обильного ужина. Ее шаги были чуть более плавными, чем обычно, бедра покачивались в такт его широким шагам.

— Осторожнее, моя любовь, — пробормотал Киллиан, когда они ступили на старый деревянный пирс, доски которого были скользкими от морской влаги и пахли креозотом. — Твой центр тяжести сместился. Ты теперь не просто женщина, ты — флагманский корабль.

— Я не корабль, я — линкор, — фыркнула Эбигейл, крепче сжимая его локоть. — И если я упаду в эту воду, ты будешь меня вытаскивать, а потом неделю слушать мои жалобы на то, что мой сарафан сел.

— Я куплю тебе десять сарафанов, — он поцеловал ее в висок, вдыхая запах ее волос, в которых запутался ветер. — Я куплю тебе все сарафаны мира, только не падай. У меня нет желания сегодня бороться с течениями.

***

**У катера.**

Их катер покачивался у самого края пирса. «Cigarette» в темноте казался не лодкой, а спящим хищным зверем — длинным, черным, обтекаемым. Единственным источником света были его собственные навигационные огни — тусклые красные и зеленые точки на корме, да бледное свечение приборной панели внутри закрытого кокпита.

Киллиан подошел к борту первым. Он легко, несмотря на свою массивность, перепрыгнул на палубу. Пластик тихонько скрипнул под его тяжелыми ботинками.

— Давай руку, — он протянул Эбигейл широкую ладонь.

— Я не инвалид, Киллиан, — с притворным возмущением сказала она, но руку подала.

Он не просто помог ей перейти. Он подхватил ее на руки прямо с пирса. Эбигейл тихо вскрикнула от неожиданности, обхватив его шею руками.

— Капитан Мерфи, — выдохнула она, когда он осторожно опустил ее на прохладный гелькоут палубы. — Это было необязательно. — Это было абсолютно необходимо, — серьезно ответил он, не выпуская ее из объятий. — Линкоры не прыгают через борт. Их спускают на воду с церемониями. К тому же, — он понизил голос до шепота, — мне нравится носить тебя на руках. Тяжелая. Теплая. Моя.

Он поцеловал ее — медленно, глубоко, смакуя вкус кофе и соли на ее губах. Вокруг них плескалась вода, где-то вдалеке кричала ночная птица, и этот звук был единственным свидетелем их нежности.

***

**На борту.**

Киллиан помог ей спуститься в кокпит — уютное, обитое кожей пространство управления. Эбигейл села в пассажирское кресло, закутавшись в плед, который он предусмотрительно бросил туда утром.

Киллиан остался на палубе. Он двигался с той экономной, хищной грацией, которая появлялась у него только здесь, на воде.

Сначала — швартовы. Он с силой, играя мышцами на спине, вытянул толстый канат из воды, намотал его на кнехт. Звук был глухим, влажным. Затем — двигатели.

Он спустился к пульту управления. Приборная панель ожила, залив его лицо синим неоновым светом. Он провел рукой по тумблерам, словно гладя животное. — Ну что, красавица, — прошептал он катеру. — Домой?

Он повернул ключ. Два мощных двигателя «Mercury» не взревели — они *задышали*. Низкий, вибрирующий гул прошел по корпусу, поднимаясь от ног к самому сердцу. Это был звук чистой, сдерживаемой мощи.

Киллиан стоял у штурвала, одной рукой держа рукоять газа. Ветер с моря трепал его волосы. Он выглядел как древний мореплаватель, прокладывающий курс по звездам.

Эбигейл смотрела на него из кокпита, и ее сердце сжималось. Она любила его в смокингах на красных дорожках. Она любила его в старых свитерах у камина в Бруклине. Но здесь, на качающейся палубе, в темноте, с руками на штурвале, он был настоящим. Он был мужчиной, для которого весь этот Голливуд был лишь игрой, а настоящая жизнь — вот она. Море. Ночь. И она.

— Ты идешь? — крикнул он, перекрывая гул моторов и плеск волн о борт. Его голос был хриплым и счастливым.

Эбигейл выбралась из кресла. Она подошла к нему сзади, ступая по чуть вибрирующей палубе. Она не стала его обнимать — она знала, что сейчас он слился с лодкой, и любое резкое движение может нарушить этот баланс.

Она просто встала рядом, плечом к его плечу. Ее рука нашла его руку, лежащую на штурвале. Их пальцы переплелись.

Киллиан не посмотрел на нее. Он смотрел вперед, в темноту, где лунная дорожка разрезала море. Но он чуть сжал ее пальцы. — Держись, — сказал он. — Сейчас мы полетим.

Он плавно, но уверенно толкнул рычаг дросселя вперед.

Катер не рванул с места. Он *присел* на корму, задрав нос, и начал медленно, а затем всё быстрее и быстрее выходить на глиссирование. Вода под килем сменила звук — вместо глухого плеска раздалось высокое, певучее шипение разрезаемой глади.

Ветер ударил в лицо, холодный и пьянящий. «Cigarette» летел сквозь ночь. Огни деревушки за кормой стремительно уменьшались, превращаясь в россыпь тусклых золотых искр, а затем исчезли вовсе.

Вокруг были только они. Черное небо. Черное море. И рев моторов, который был похож на биение огромного сердца.

Эбигейл закрыла глаза, прижимаясь к плечу Киллиана. Она чувствовала соленые брызги на лице. Она чувствовала руку мужа в своей. Она чувствовала, как внутри нее спит их сын.

— Люблю тебя, — крикнула она ветру.

Киллиан, не отрывая взгляда от горизонта, улыбнулся. — Знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю.

Он чуть довернул штурвал, направляя катер прямо в лунную дорожку. Лодка летела по светящейся воде, оставляя за собой два белых, пенистых крыла, и в этот момент казалось, что они — единственные люди во Вселенной, которым удалось найти настоящий рай.

Глава 11

Дом в Бруклине спал.

За окнами бушевала настоящая нью-йоркская зима — мокрый снег с дождем хлестал по панорамным окнам, превращая огни города в размытые, дрожащие кляксы. Внутри, в их лофте, было иначе. Здесь царила та самая, созданная Киллианом атмосфера пещеры: потрескивал березовыми поленьями камин, пахло старой кожей кресел, воском и чем-то неуловимо мужским, что всегда ассоциировалось у Эбигейл с безопасностью.

Они спали в своей огромной кровати, которая казалась еще больше из-за того, что занимала лишь ее часть. Эбигейл лежала на боку, свернувшись калачиком вокруг огромного живота, словно пытаясь защитить его от всего мира. Киллиан, как всегда, был ее защитным барьером — он лежал на самом краю, обнимая ее со спины, положив тяжелую руку поверх ее сцепленных ладоней, покоящихся на животе. Их дыхание было синхронизировано, глубокое и ровное.

Первый удар.

Всё началось не со схватки. Схватка — это волна, которая нарастает и отступает. Это началось с удара.

Эбигейл спала и видела какой-то теплый, солнечный сон про Корк, про дождь и старую типографию. Вдруг что-то ударило ее изнутри.

Это не был толчок ребенка. Толчки были игривыми, щекочущими, иногда болезненными, но тупыми. Это была острая, режущая, раскаленная игла, которая вонзилась ей в поясницу и вышла где-то внизу живота.

Боль была такой неистовой, такой ослепляющей, что у нее перехватило дыхание.

— А-а-ах! — звук вырвался из нее сам собой. Это был не стон, это был короткий, хриплый вскрик раненого животного.

Она инстинктивно выгнулась, пытаясь отстраниться от источника боли, и впилась пальцами в предплечье Киллиана.

Киллиан, спавший чутко, как хищник, даже в своих самых спокойных снах, мгновенно распахнул глаза. Его тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать информацию. Он рывком сел на кровати, включив ночник резким, почти злым ударом по сенсору. Золотистый полумрак сменился резким светом.

— Эбби? — его голос был хриплым со сна, но в нем уже звенела сталь. — Что? Где больно? Сердце?

Он уже тянулся к ее запястью, чтобы считать пульс, его глаза сканировали ее лицо в поисках признаков инсульта или приступа — он прочитал все книги о беременности и знал все страшные симптомы.

Эбигейль пыталась вдохнуть. Она лежала, подтянув колени к животу, ее лицо покрылось холодной испариной. — Живот, — выдохнула она, когда спазм чуть отпустил, оставив после себя ноющую, тянущую пустоту. — Острая... как ножом... в спину...

Киллиан отбросил одеяло. Его мозг наконец-то сопоставил факты: срок (ровно 38 недель), характер боли (не постоянная, а пронзительная), ее реакцию.

Он замер на долю секунды, глядя на ее лицо. Затем его взгляд метнулся к ее животу.

В этот момент Эбигейл почувствовала, как внутри нее что-то лопнуло. Теплая жидкость хлынула по ее ногам, пропитывая хлопок ночной рубашки и льняные простыни.

Это не была струйка. Это был поток. Воды отошли.

Эбигейл посмотрела вниз, на мокрое пятно, потом на свои руки, потом на Киллиана. В ее глазах смешались паника, неверие и первобытный, животный страх.

— Киллиан... — ее голос сорвался на писк. Она схватила его за руку, сжимая так сильно, как никогда прежде. Ее ногти впились в его кожу. — Милый...

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в челюсти. — Кажется... я рожаю.

Метаморфоза.

В этот момент Киллиан Мерфи перестал быть человеком.

Секунду назад это был сонный, любящий муж в старых боксерах. В следующую секунду его глаза стали абсолютно, пугающе черными. Вся мягкость, вся сонная расслабленность слетела с него, как шелуха.

Он не запаниковал. Паника — это хаос. Киллиан стал воплощением чистой, холодной эффективности.

— Хорошо, — сказал он. Слово прозвучало как приказ, отданный самому себе. — Слушай меня. Смотри на меня.

Он наклонился к ней, его лицо оказалось в дюймах от ее лица. Он взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть ему в глаза. — Дыши. Как мы учились. Вдох через нос, медленный выдох через рот. Сейчас. Давай.

Он сам начал дышать в этом ритме, гипнотизируя ее. Эбигейл, подчиняясь его голосу, сделала судорожный вдох. Боль накатывала снова, но его присутствие было якорем.

— Молодец, — он поцеловал ее в лоб. — Это только начало. У нас есть время. Мы готовы.

Он отстранился. Его движения стали резкими, точными. 1. **Телефон.** Он схватил с тумбочки телефон. Набрал номер одним нажатием. «Марвин. Мы едем. Сейчас. Подгони машину к черному входу. Включи прогрев. И скажи Збигу, что афтепати отменяется». Он не ждал ответа, просто бросил телефон обратно. 2. **Сумка.** Он метнулся к креслу, где уже неделю стояла их заранее собранная «сумка в ад» — огромный кожаный дафл. Он схватил ее, даже не проверив содержимое — он сам собирал ее трижды, он знал, где лежит каждая вещь. 3. **Эбигейл.** Он вернулся к кровати.

— Так, — он говорил быстро, но четко. — Встать. Нам нужно в душ. Вода снимает спазм. И ты должна надеть то, что я приготовил. Не спорь.

Эбигейль попыталась подняться. Еще один спазм скрутил ее, заставив вскрикнуть и схватиться за перила кровати. — Не могу... — простонала она. — Киллиан, больно!

Киллиан не стал ее уговаривать. Он подхватил ее на руки.

Эбигейл была тяжелой — почти девяносто фунтов лишнего веса плюс вес воды и ребенка. Но для него это был просто еще один реквизит. Он вынес ее из спальни, как выносил со съемочных площадок, — легко, стремительно, игнорируя ее вес.

Ванная. Подготовка.

Он внес ее в их огромную ванную комнату, отделанную черным мрамором и темным деревом.

— Снимай, — скомандовал он, опуская ее на пуфик.

Эбигейл, дрожа, стянула через голову мокрую, холодную ночную рубашку. Киллиан включил воду в душе, настраивая температуру — ровно тридцать семь градусов, как для младенца.

Он не смущался ее наготы. Он вообще ее не видел как объект желания сейчас. Он видел пациента.

— Заходи, — он помог ей переступить бортик душевой кабины. — Сядь.

Он помог ей сесть на встроенный мраморный сиденье. Теплая вода полилась на ее плечи и огромный живот.

Киллиан схватил губку, налил на нее жидкое мыло без запаха и начал мыть ее. Движения были быстрыми, профессиональными. Он смывал околоплодные воды, мыл ноги, живот. — Я побрил тебя вчера, — бормотал он себе под нос, проверяя бритву, лежащую на полке. — Хорошо. Я читал, что это нужно.

Эбигейл сидела под струями, вцепившись в его руку. Вода помогала — тепло немного размягчило стальную хватку боли в пояснице, но она знала: это лишь затишье.

— Киллиан, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Вода стекала по ее лицу. — Я боюсь.

Киллиан отбросил губку. Он выключил воду. Он опустился перед ней на колени прямо на мокрый пол, раздвинув ее ноги своими коленями. Его лицо было серьезным, абсолютно сосредоточенным.

— Посмотри на меня, — сказал он, беря ее лицо в свои мокрые ладони. — Посмотри. Я здесь. Я не отойду от тебя ни на шаг. Я не дам никому, даже врачам, дотронуться до тебя, пока я не разрешу. Ты — моя жена. Это мой ребенок. Мы делали его вместе. Мы и рожать будем вместе.

Он поцеловал ее — жестко, властно, утверждая свое право. — Мне плевать, если ты будешь кричать на меня. Мне плевать, если ты сломаешь мне руку. Мне плевать на всё, кроме тебя. Поняла?

Эбигейл кивнула, слезы смешиваясь с каплями воды на ее щеках.

— Поняла, — выдохнула она.

— Хорошо, — он поднялся, подхватил с вешалки огромное белое полотенце. — Выходи.

Он закутал ее в полотенце, как в кокон, и снова взял на руки.

Выход.

Он пронес ее через лофт. Эбигейль, завернутая в полотенце, прижималась к его голой груди. Ее схватки стали чаще. Теперь между ними было не пять минут, а три.

В гостиной, прямо на их дубовом столе, лежал ее телефон. Киллиан, всё еще держа ее одной рукой, другой схватил трубку. — Такси? — рявкнул он в трубку, не здороваясь. — Мне нужна машина. Нет, скорая будет стоять в пробке. Мне нужен водитель, который умеет ехать по встречной.

Он повесил трубку и посмотрел на входную дверь. Затем перевел взгляд на Эбигейл.

— Мы забыли самое главное, — сказал он с легкой, чуть безумной улыбкой. — Что? — простонала она, когда очередной спазм заставил ее выгнуться.

Он донес ее до того самого кресла у камина. Того самого, где они пили виски в ночь побега. Он осторожно усадил ее, придерживая полотенце.

— Подожди, — бросил он и метнулся к кабинету.

Эбигейл сидела, раскачиваясь, дыша «по-собачьи», как учили на курсах. Боль накатывала и отступала, как прилив, становясь всё более агрессивной.

Киллиан вернулся через десять секунд, которые показались ей часом.

В руках у него была не камера. В руках у него была старая, тяжелая печатная машинка «Royal» в деревянном корпусе. Та самая, с которой он не расставался.

— Мы не можем уехать без нее, — сказал он, ставя машинку на столик рядом с ней. — Он должен родиться под стук клавиш. Это правильно.

Он посмотрел на нее, на ее мокрые волосы, на ее лицо, серое от боли, на ее глаза, полные ужаса и любви.

Затем он снова подхватил ее на руки. На этот раз он был готов. Полотенце было плотно замотано. Сумка висела на плече.

Киллиан Мерфи, человек, который играл психопатов и слепых пианистов, стоял посреди своего лофта с женой на руках. Он посмотрел на огонь в камине, потом на машинку, а затем перевел взгляд на входную дверь.

— Держись, Эбигейл, — прошептал он. — Мы едем за нашим сыном.

И шагнул в ледяную темноту нью-йоркской ночи.

Ночной Нью-Йорк встретил их ледяным дыханием.

Киллиан вынес Эбигейл из лофта, прижимая к себе так, словно пытался слить их тела в одно, чтобы защитить от ветра, от бетона, от самой реальности происходящего. Полотенце, в которое она была завернута, пропиталось влагой и холодом, перестав быть защитой и став просто мокрой тряпкой.

В холле их ждал Марвин. Он не суетился. Люди его профессии не суетятся, когда ставки высоки. Он просто стоял у дверей частного лифта, и его лицо было непроницаемой маской.

— Марвин, — голос Киллиана был ровным, но в нем звенела та самая сталь, от которой у продюсеров подгибались колени. — В клинику. В Пресвитерианскую. К доктору Коэну. Сейчас. Если на пути будет Папа Римский, ты его объедешь.

— Понял, сэр, — кивнул Марвин. — Скорая уже вызвана и перенаправлена в объезд, чтобы не путаться под колесами, но мы будем быстрее.

Лифт пошел вниз. Эбигейл сидела на руках Киллиана, вцепившись в его шею мертвой хваткой. Каждое движение машины, каждый толчок лифта отзывался в ее теле новой волной.

Боль изменилась. Она перестала быть острой, режущей иглой. Она стала глубокой, давящей, похожей на гигантский поршень, который медленно, неумолимо вдавливается в ее таз, пытаясь раздвинуть кости.

— Киллиан... — выдохнула она, когда лифт дернулся, останавливаясь. — Он... он давит вниз. Очень сильно.

Киллиан посмотрел на ее лицо. Он видел этот взгляд. Он видел его в зеркале, когда готовился к самым тяжелым сценам — взгляд человека, стоящего на краю пропасти. — Я знаю, милая, — прошептал он, выходя в подземный гараж. — Это значит, что он идет. Мы почти встретились с ним.

Черный внедорожник.

Марвин уже открыл заднюю дверь бронированного «Cadillac Escalade». Внутри было тепло, пахло дорогой кожей и озоном от очистителя воздуха.

Киллиан осторожно, стараясь не делать резких движений, усадил Эбигейл на задний диван. Она тут же приняла позу, к которой инстинктивно прибегают все рожающие женщины — подтянула колени к животу, обхватила их руками и уткнулась лбом в колени, пытаясь стать меньше, компактнее, спрятаться от боли.

Киллиан сел рядом. Он не стал пристегивать ее ремнем. Он просто обнял ее, зажав в тисках своих рук, положив одну ладонь ей на поясницу, массируя круговыми движениями, а вторую — на ее руку.

— Дыши со мной, — скомандовал он ей в ухо. — Вдох... Выдох...

Марвин сел за руль. Машина выехала из гаража в ночь с тихим, почти неслышным гулом.

Первые пять минут ехали молча. Эбигейл пыталась следовать ритму дыхания Киллиана, но схватки шли одна за другой с пугающей частотой. Интервал сократился до полутора минут.

— Киллиан, — она подняла голову, ее глаза были огромными, черными от расширенных зрачков, в них стояли слезы. — Я не могу... Я не могу это остановить. Оно просто... берет меня.

— Я знаю, — он смахнул слезу с ее щеки. — Не надо останавливать. Впусти это. Пусть делает свою работу. Я держу тебя.

Он говорил с ней тем самым гипнотическим, низким тембром, которым читал монологи в своих самых пугающих ролях. И это работало. Она вцепилась в его предплечье, используя его как якорь.

Внезапно машина резко вильнула. Эбигейл вскрикнула от неожиданности, но Киллиан лишь крепче сжал объятия. — Прости, — бросил он через плечо, хотя извинялся не перед Марвином. — Там идиот на «Тесле». Марвин его сейчас научит правилам дорожного движения.

Эбигейл попыталась рассмеяться, но смех перешел в стон — накатила новая волна. Она впилась зубами в плечо Киллиана через ткань его флиса, чтобы не закричать. Она почувствовала, как ткань намокает от ее слюны, но он даже не дернулся. — Кусай, — прошептал он. — Кусай меня, сколько нужно.

Приемный покой.

Они влетели под козырек больницы. Здесь не было камер. Киллиан позаботился об этом заранее — частная аренда крыла, никаких папарацци, закрытый периметр.

Но больница — это больница. Свет. Белые стены. Люди. Резкий переход от интимной темноты машины к стерильному свету приемного покоя дезориентировал.

Киллиан вынес ее на руках. Медсестра за стойкой открыла рот, чтобы спросить про страховку и документы.

— Жена. Роды. Сейчас, — бросил Киллиан, даже не посмотрев на нее. Его глаза сканировали коридор в поисках доктора Коэна.

Доктор Коэн уже бежал им навстречу. Пожилой, спокойный, с руками хирурга. — Киллиан. Эбигейл. В родовую. Третий этаж. Я уже там. Марвин, парковка B, место для VIP.

Киллиан кивнул и пошел к лифту, неся Эбигейль так легко, словно она весила не больше ребенка.

В лифте их было трое: он, она и медсестра-анестезиолог с передвижной стойкой. — Мы хотим эпидурал? — спросила медсестра профессионально-бодрым голосом. — Всё, что она скажет, — ответил Киллиан, не сводя глаз с Эбигейл.

— Я хочу... — Эбигейл подняла на него затуманенный взгляд. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста.

— Мы почти на месте, — его голос дрогнул. — Потерпи еще чуть-чуть для меня.

Родовой зал.

Это была не палата. Это был гибрид операционной и пентхауса. Огромная комната с панорамным окном (занавешенным), мягким светом и той самой больничной кроватью, которая больше напоминала сложный инженерный аппарат.

Киллиан переложил Эбигейл на кровать. Как только ее спина коснулась матраса, она закричала. Это был не человеческий крик. Это был звук рвущейся материи. Боль достигла своего пика. Схватка была непрерывной, переходя в потугу.

— Тужься! — крикнула акушерка, которая уже была наготове. — Ощущение давления на прямую кишку? — ДА! — зарычала Эбигейл, вцепившись в руку Киллиана так, что он испугался за свои кости. — О боже, Киллиан, я сейчас... я обкакаюсь прямо здесь!

Киллиан, который видел в своей жизни всё — от расчлененки в кино до гниющих трупов в пьесах, — посмотрел на нее абсолютно серьезно и нежно. — Мне плевать, — сказал он, беря ее лицо в свои руки. — Мне плевать, если ты обкакаешь меня, кровать и доктора Коэна. Делай всё, что нужно. Я люблю тебя.

Он наклонился и поцеловал ее в мокрый, соленый от слез лоб. — А теперь слушай доктора.

Доктор Коэн был уже у нее в ногах. — Эбигейл, я вижу голову. Много волос. Темные. Как у папы.

Эта фраза сработала как разряд дефибриллятора. Сквозь пелену боли Эбигейл пробилось осознание. *Голову. Они видят голову.*

— Киллиан, — прошептала она, хватая его за руку. — Иди сюда. С той стороны.

Она хотела, чтобы он видел.

Киллиан обошел кровать. Акуушерка уступила ему место. Он встал у изголовья. Он посмотрел на ее лицо, потом вниз, туда, куда указывал доктор.

— Вдохни, — скомандовал доктор Коэн. — Тужься лицом. Не в глаза. Вниз. Как будто какаешь. Давай!

Эбигейл зарычала. Она вложила в этот толчок всё — девять месяцев тошноты, боли в спине, страх перед родами, всю свою любовь к этому мужчине.

Киллиан смотрел. Он видел, как между ее ног показалась темная, влажная макушка. Он видел чудо. Он, человек, который играл богов и демонов, смотрел на самое настоящее чудо во Вселенной.

— Еще раз! — крикнул доктор. — Сейчас! Она почти вышла!

Эбигейл собрала остатки воздуха и толкнула.

Раздался громкий, возмущенный, требовательный крик. Звук, который разрезал тишину, стер боль, стер весь мир.

В 3:42 ночи, под шум нью-йоркского дождя, их сын пришел в этот мир.

Доктор Коэн подхватил мокрое, скользкое, фиолетово-красное тельце. — Мальчик, — сказал он с улыбкой. — Здоровый. Громкий.

Киллиан смотрел на ребенка, а потом на Эбигейл. Ее лицо было бледным, покрытым потом, волосы прилипли к вискам. Она выглядела как воин, вышедший из битвы.

Киллиан упал на стул рядом с кроватью, словно у него подрубили колени. Он плакал. Не сдерживаясь, не стесняясь. Огромные, мужские слезы текли по его лицу, падая на его руки.

Доктор Коэн положил ребенка Эбигейл на грудь, еще в пуповине, еще скользкого. Малыш тыкался носом в ее кожу, ища грудь, всё еще недовольно кряхтя.

Эбигейл, дрожащими руками, взяла этот комочек. Она положила его себе на сердце. Она посмотрела на Киллиана.

— Иди сюда, — прошептала она.

Киллиан встал, подошел к кровати, всё еще плача, как мальчишка. Он упал на колени рядом с ней, положив голову на матрас рядом с их сыном.

Эбигейл, используя последние силы, протянула руку и запутала пальцы в его волосах. Одной рукой она держала ребенка. Другой — отца.

— Ну привет, — прошептала она, глядя на сморщенное личико сына. — Мы тебя очень ждали.

Киллиан поднял голову. Он посмотрел на Эбигейл, на их сына, на эту новую, только что созданную вселенную.

— Я люблю тебя, — прошептал он, целуя руку Эбигейл, сжимающую его волосы. — Я люблю тебя больше, чем может вместить этот мир. Спасибо.

За окном продолжал идти снег. Но в родовой палате было жарко. Пахло кровью, потом, новой жизнью и чем-то еще — чем-то, что пахло как вечность.

Первые минуты после рождения слились для Эбигейл в густое, теплое марево. Она лежала, обессиленная, прижимая к себе этот мокрый, скользкий, теплый комочек, который оказался их сыном. Его крик — возмущенный, громкий, абсолютно здоровый — уже сменился на кряхтение и причмокивание, когда он инстинктивно тыкался носом в ее кожу, ища грудь. Пуповина всё еще связывала их, но мир уже разделился на «до» и «после».

Киллиан всё это время сидел на стуле у изголовья, не смея подойти ближе. Он плакал. Это не были тихие слезы; это было сокрушительное, мужское облегчение, от которого трясутся плечи. Он смотрел на них — на свою изможденную, окровавленную, святую жену и на это маленькое, яростное существо — и его сердце буквально разрывалось от переполняющей его нежности, которая была почти болезненной.

Доктор Коэн, улыбаясь в свои седые усы, занимался Эбигейл, проверяя давление и накладывая последние швы. Акушерка спокойно и методично обрабатывала малыша, обтирая его теплой пеленкой, отсасывая слизь из носика.

— Ну что, папаша, — голос доктора Коэна прозвучал мягко, но вывел Киллиана из оцепенения. — Хватит поливать мой пол слезами. Иди сюда. Твой выход.

Киллиан стер тыльной стороной ладони мокрое лицо, размазывая слезы, и попытался встать. Ноги были ватными. Он сделал шаг к кровати, и его огромные руки — руки, которые в кино душили людей, нажимали на курки и разбивали лица в кровь, — сейчас дрожали, как у подростка на первом свидании.

— Можно? — прошептал он, глядя на Эбигейл. В его глазах был такой страх, такая первобытная неуверенность, что у Эбигейл дрогнуло сердце.

— Он твой, — тихо сказала она, улыбаясь разбитыми губами. — Мы его тебе родили. Бери.

Доктор Коэн аккуратно, но уверенно подхватил ребенка под спинку и под попку, отделяя его от груди матери. Малыш тут же недовольно сморщил нос, готовый снова подать голос.

— Голову, — скомандовал доктор, передавая сверток. — Всегда поддерживай голову. Шейные позвонки еще не держат. Вот так. Клади руку под затылок. Вторую — под попу. Он не стеклянный, но и не из железа. Средний вариант.

Киллиан, побледнев, вытянул дрожащие руки. Он был огромным. В своем простом черном свитере, с растрепанными волосами и мокрыми от слез ресницами, он выглядел как великан из кельтских мифов, который боится раздавить бабочку.

Доктор Коэн опустил ребенка в его руки.

Малыш весил почти восемь фунтов — плотный, тяжелый, настоящий. Но в руках Киллиана он казался крошечным. Киллиан замер. Он стоял посреди родильного зала, вцепившись в сына так, словно боялся, что тот испарится.

Ребенок был вытерт, но всё еще был в белой первородной смазке, особенно в складочках. Его кожа была красновато-розовой, сморщенной. Голова, благодаря маминым усилиям, была идеально круглой — ни одной вытянутой «яичной» формы. Густые, темные волосы стояли дыбом, влажными вихрами, и Киллиан мог поклясться, что они уже закручиваются в локон на макушке.

— Смотри, — прошептал Киллиан. Его голос сел окончательно. — Смотри, Эбби... У него уши... как у меня. Одно чуть выше другого.

Эбигейл рассмеялась тихим, счастливым смехом. — Это чтобы он лучше слышал, как ты читаешь ему «Улисса» по ночам.

Киллиан сделал шаг к окну, подальше от яркого больничного света. Он не отрывал взгляда от лица сына. Малыш перестал хмуриться. Его глаза — мутновато-голубые, цвета грозового неба — были широко открыты. Он не плакал. Он смотрел.

Киллиан поднес его ближе к своему лицу. — Привет, — прошептал он, и его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. — Я твой папа.

Он говорил тихо, почти беззвучно, но в этой тишине было больше смысла, чем во всех его монологах на экране. — Я очень тебя ждал. Прости, что так долго. Прости, что папе пришлось немного... побезумствовать, чтобы найти дорогу к тебе. Но я здесь. Я никуда не уйду.

В этот момент малыш, словно поняв, кто перед ним, перестал смотреть в пространство. Он повернул свою маленькую, тяжелую голову. Его носик ткнулся в щеку Киллиана.

А затем произошло чудо. Малыш открыл рот и, вместо того чтобы закричать, ткнулся лицом в шею отца и издал тихий, причмокивающий звук. Он нашел родное тепло. Он нашел запах. Запах кожи Киллиана, смешанный с запахом больничного воздуха и чего-то неуловимо своего.

Киллиан замер. Его глаза снова наполнились слезами, но на этот раз это были не слезы страха или боли. Это были слезы абсолютного, сокрушительного счастья.

— Он... он меня узнал, — прошептал Киллиан, глядя на Эбигейл через плечо ребенка. Его лицо было лицом святого, увидевшего чудо. — Эбби, он знает меня.

Эбигейл смотрела на них — на своего огромного, сильного мужа, который превратился в мягкий воск в руках этого крошечного человека, и на сына, который так доверчиво прижимался к его шее.

— Конечно, он тебя знает, — прошептала она. — Ты же его дом.

Киллиан стоял у окна, в лучах ночного города, проникающих сквозь жалюзи, и медленно, очень медленно начал раскачиваться. Это был не танец. Это было инстинктивное движение, древнее, как само время. Он начал тихо, едва слышно напевать.

Это была старая ирландская колыбельная, которую пела ему его мать. Он не помнил слов, только мелодию — низкий, вибрирующий гул, идущий из самой груди.

Малыш, услышав эту вибрацию, прижался еще крепче. Его кулачок, размером с грецкий орех, разжался, и крошечные пальчики обхватили указательный палец Киллиана — палец, который нажимал на кнопку детонации в кино, палец, который держал штурвал катера, палец, который сейчас был единственной опорой для новой жизни.

Киллиан посмотрел на этот захват. На то, как уверенно, по-хозяйски, сын держит его палец.

Великий, пугающий мир Киллиана Мерфи перестал существовать. Остался только он. Его жена. И этот маленький человек, который смотрел на него так, будто он — центр Вселенной.

— Я люблю тебя, — прошептал Киллиан сыну, целуя его влажную, теплую макушку. — Я люблю тебя больше, чем воздух. Больше, чем свет. Больше, чем жизнь.

И в этот момент, в стерильной, залитой светом палате, Киллиан Мерфи наконец-то нашел ту роль, которую он не захотел бы отдать никому. Роль отца.

Лейла продолжала свою жизнь в Дубае, и эта жизнь была отлита из платины и льда.

Новость о рождении сына у Киллиана и Эбигейл достигла ее через экран «iPad», пока она принимала завтрак на террасе своего пентхауса. Она посмотрела на фотографию: Эбигейл, бледная, с растрепанными волосами, но с сияющими глазами, держит на руках крошечный сверток. Рядом стоит Киллиан, и его рука лежит на этом свертке так, словно он защищает его от падения метеорита.

Лейла не почувствовала ревности. Она почувствовала брезгливость. — Как трогательно, — прошептала она, делая глоток фреша. — Бедная серая мышка. Она думает, что родила любовь.

Она смахнула фотографию с экрана. Для нее это был не ребенок. Это был просто... факт. Биологическая случайность. В то время как она, Лейла, только что закрыла сделку на два миллиарда долларов, переспав с саудовским принцем в его личном джете.

Она посмотрела на свое отражение в стекле. Ее тело было идеальным. Никаких растяжек. Никаких отвисших грудей. Никаких следов того, что она когда-либо была беременна. Она купила себе право быть вечной, нетронутой богиней.

Ричард был в Хьюстоне. А Лейла... Лейла ждала другого гостя.

Бруклин. Больница. 4:15 утра.

В палате пахло антисептиком, новой жизнью и чем-то неуловимо сладким — запахом кожи новорожденного. Эбигейл сидела в кресле-качалке, прижимая сына к груди. Он не спал. Он смотрел на нее своими мутно-голубыми, серьезными глазами, и этот взгляд был тяжелее любого контракта.

Она качала кресло, тихо напевая что-то без слов, просто вибрируя горлом, как это делал Киллиан. Малыш в ответ сжал ее палец своей крошечной, но уже удивительно сильной ручкой.

Эбигейл плакала. Тихо, счастливо, без остановки. Это были слезы абсолютной полноты. Она чувствовала себя разорванной на части, уничтоженной физически, но собранной заново — более цельной, чем когда-либо.

Внезапно замок на двери щелкнул.

Это не был звук магнитной карты. Это был звук металлического ключа, поворачивающегося в скважине.

Эбигейл замерла. Качалка скрипнула и остановилась. Дверь приоткрылась.

В палату не вошел — он *втек*, как капля яда. Ричард Вандербильт.

От него пахло виски, перелетом и тем самым мускусным одеколоном, который всегда казался Эбигейл запахом гниения. Он был одет в дорогой костюм, помятый после частного джета, и его глаза были налиты кровью.

— Ну привет, серая мышка, — его голос был похож на скрежет гравия. — Слышал, ты тут устроила представление. Родила наследника Киллиану.

Эбигейль инстинктивно прижала сына к себе, закрывая его своим телом. Малыш, почувствовав напряжение матери, сморщил нос и захныкал.

— Как он прошел? — выдохнула Эбигейл, вскакивая на ноги. Ее ноги всё еще дрожали после родов, но адреналин ударил в кровь, превращая страх в чистую ярость. — Охрана...

— Охрана? — Ричард фыркнул, подходя ближе. Он двигался тяжело, по-хозяйски. — Я купил эту больницу. Я купил этот этаж. Я купил *тебя*, когда купил твоего муженька. Ты думала, я просто так оставлю тебя в покое?

Он подошел к инкубатору, куда Эбигейл только что успела переложить ребенка, чтобы встать. Он положил свою огромную, пахнущую сигарами ладонь на прозрачный пластик, прямо над лицом младенца.

— Хорошенький, — процедил он, наклоняясь ниже. — На тебя похож. Жаль. Я надеялся, он будет похож на отца. Хотя бы лицом.

Эбигейл встала между ним и кроваткой. Она была обнажена под больничным халатом, ее грудь была полна молока, волосы прилипли к шее, но она стояла, расставив ноги, как гладиатор. — Убирайся, — прошипела она. — Если ты сделаешь хоть шаг к нему, я вызову охрану. Я...

— Ты что? — Ричард усмехнулся, и в этой усмешке было всё его презрение. Он сделал шаг, вторгаясь в ее личное пространство. От него несло перегаром. — Позвонишь копам? Которые куплены мной? Эбигейл, ты всегда была наивной.

Он протянул руку и попытался оттолкнуть ее в сторону. — Отойди от инкубатора. Дай дяде посмотреть. Я просто хочу... познакомиться с сыном своего конкурента.

Эбигейл не стала отступать. Она вложила весь свой вес, всю свою ярость в толчок. Она ударила его обеими руками в грудь. — Не смей! — закричала она. — Не смей трогать моего ребенка!

Ричард покачнулся от неожиданности. Он не привык, что женщины — особенно женщины, которых он считал своей собственностью — оказывают физическое сопротивление. Его лицо исказилось от ярости. — Ах ты... дрянь, — выдохнул он. — Ты забыла свое место.

Он схватил ее за запястье. Его хватка была железной. — Я купил тебя, — прорычал он ей в лицо, брызгая слюной. — Я купил его. Всё, что носит фамилию Мерфи, принадлежит фонду Вандербильтов. А теперь отойди, пока я не научил тебя манерам.

Он дернул ее на себя, пытаясь оттащить от кроватки. Малыш в инкубаторе заплакал громче, испуганный криком матери.

Эбигейл сопротивлялась, царапаясь, пытаясь ударить его коленом, но она была слишком слаба после родов. Его вес, его рост, его пьяная, животная ярость давили на нее, как каток.

— Ну что, девочка, — прохрипел Ричард, прижимая ее к краю кроватки, его рука сомкнулась на ее горле — не сильно, но достаточно, чтобы она начала задыхаться. — Позабавимся, пока нет твоего актёришки? Я покажу тебе, чем настоящий мужчина отличается от того, кто плачет на УЗИ.

Эбигейль царапала его руку, пытаясь вдохнуть. В глазах темнело. Она поняла, что сейчас он ее изнасилует. Прямо здесь. Над кроваткой ее сына.

— Убирайся... — прохрипела она. — Убирайся... забавляться... со своей женой...

— Лейла? — Ричард рассмеялся, ослабляя хватку на горле, чтобы спустить брюки. — Она в Дубае. Ебет мозги шейхам. А я здесь. И мне скучно.

Он снова потянулся к ней.

В этот момент дверь палаты с грохотом ударилась о стену.

Удар был таким сильным, что задрожали стекла.

В проеме стоял Киллиан.

Он не просто вошел. Он *ворвался* в комнату.

Он оставил Марвина внизу. Он не стал ждать лифта. Он бежал по пожарной лестнице, перескакивая через три ступеньки, едва успев накинуть на плечи чей-то чужой пуховик прямо на голое тело. Его волосы стояли дыбом, лицо было перекошено яростью, а глаза...

Глаза Киллиана Мерфи перестали быть человеческими. Это были глаза зверя, который увидел, что кто-то пытается забрать его детеныша.

Он не произнес ни слова.

Он просто пересек палату.

Ричард, застегивавший ширинку, обернулся на звук. Он увидел Киллиана. Он увидел его лицо.

Улыбка сползла с лица Ричарда. Он отпустил горло Эбигейль.

— Мерфи... — начал было он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Это не то, что ты...

Киллиан не дал ему договорить.

Он не стал бить его в лицо. Это было бы слишком кинематографично. Киллиан схватил Ричарда за отвороты дорогого пиджака одной рукой.

Он поднял его.

Ричард Вандербильт весил больше ста килограммов. Но Киллиан поднял его в воздух так легко, словно это был мешок с тряпьем.

— Ты, — голос Киллиана был тихим. Низким. Это был голос его самого страшного персонажа, голос Томми Шелби, смотрящего в глаза предателю. — Ты. Посмел. Дышать. Воздухом. Моей. Семьи.

Он сделал шаг к панорамному окну. За стеклом был сорок этажей пустоты и огни ночного Нью-Йорка.

— Киллиан, нет! — закричала Эбигейл, прижимая руку к горлу. — Не надо! Ребенок!

Киллиан замер. Он посмотрел на нее. Убийственная ярость в его глазах на секунду дрогнула, сменившись паникой за нее. Он опустил Ричарда на пол, но не отпустил. Он держал его на весу за грудки.

— Ты в порядке? — спросил он Эбигейл, не поворачивая головы. Его голос всё еще был темным, опасным. — Я... да, — прохрипела она, бросаясь к инкубатору, чтобы проверить сына. Малыш плакал, но был цел.

Киллиан снова посмотрел на Ричарда. — Ты заплатишь за это, — прошептал он. — Но не так, как ты думаешь.

Он резко, как змея, ударил Ричарда головой. Не в нос. В лоб. Раздался глухой, тошнотворный стук. Ричард обмяк, его глаза закатились, и он начал сползать на пол, теряя сознание.

Киллиан брезгливо оттолкнул его ногой. Тяжелое тело сползло по стене, оставляя след на дорогой обивке, и рухнуло на пол бесформенной кучей.

Киллиан стоял над ним, тяжело дыша, его грудь вздымалась. Затем он медленно повернулся.

Его лицо изменилось. Демон ушел. Остался муж. Он упал на колени прямо на пол, прямо в лужу чужой дороговизны, и протянул руки к Эбигейл.

— Иди сюда, — прошептал он. — Иди ко мне.

Эбигейл, плача, шагнула в его объятия. Он подхватил ее, прижимая к себе вместе с ребенком, которого она всё еще держала на руках, создавая живой щит из их тел.

— Я здесь, — шептал он, целуя ее в макушку, в висок, в соленые губы. — Я здесь. Я больше никогда не оставлю тебя. Никогда.

Ричард Вандербильт лежал на полу их больничной палаты, пачкая кровью от разбитого лба дорогой ковер. А Киллиан Мерфи держал в руках свою жену и своего сына, и в этот момент он был самым могущественным человеком на Земле, потому что ему было за что умирать.

Ричард Вандербильт сползал по стене, пачкая больничный ковер кровью из разбитого лба, но Киллиан едва удостоил его взглядом. Его мир сузился до размеров этой палаты. Он видел только Эбигейл, которая дрожащими руками прижимала к груди их сына, и слышал только прерывистое дыхание ребенка.

— Он не успел... — прошептала Эбигейл, ее голос был хриплым от пережитого удушья. — Киллиан, он не успел до него дотронуться.

Киллиан опустился перед ней на колени, не заботясь о том, что его джинсы пачкаются о пол. Он взял ее лицо в свои ладони, его пальцы были теплыми и твердыми. — Я знаю, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я видел его глаза. Я видел, что он хотел сделать.

Он перевел взгляд на инкубатор, где их сын, уже успокоенный его присутствием, заснул с кулачком у рта. — Он зашел в палату моей жены. В палату, где лежит мой новорожденный сын. — Киллиан медленно поднялся на ноги. Его рост, обычно казавшийся просто высоким, сейчас давил на потолок. — Он перешел черту, которую не переходит никто.

Эбигейл смотрела на него, и она видела то, что видели режиссеры, дававшие ему роли безумцев. В его глазах не было просто гнева. Там был холодный, математический расчет. Ледяная пустота.

— Что ты собираешься делать? — тихо спросила она.

Киллиан посмотрел на валяющегося на полу Ричарда. Затем он посмотрел на Эбигейл. — То, что я умею делать лучше всего, — сказал он. — Я буду играть роль. Роль самого безжалостного человека в мире финансов.

Он подошел к двери палаты и открыл ее. В коридоре стоял Марвин. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел на своего босса.

— Марвин, — голос Киллиана был абсолютно спокоен. — Вызови охрану больницы. Скажи, что у нас тут пьяный дебошир. Пусть вызовут полицию. Пусть оформят его за нападение на мою жену и попытку похищения ребенка. — Понял, сэр. — И вызови мне машину. Мы едем домой. Сейчас. Мне нужен мой кабинет. И мне нужен мой компьютер.

***

**Следующие 72 часа.**

Пока Эбигейл и малыш находились под круглосуточным наблюдением врачей в роскошной VIP-палате, Киллиан не спал.

Он сидел в своем домашнем кабинете в Бруклине. Свет от монитора падал на его лицо, делая тени глубже. На экране перед ним не было сценариев. Там были таблицы. Сотни таблиц.

Киллиан не был просто актером. За годы жизни с Лейлой и Ричардом, за годы бесконечных благотворительных ужинов и скучных ужинов с советом директоров «Vanderbilt Oil», он узнал всё. Он видел, как Ричард работает. Он видел, как он принимает решения. И он видел его слабость.

Ричард был гением старой школы. Он понимал нефть, бурение, сталь. Но он презирал «цифровой мусор». Он считал криптовалюты пузырем, а алгоритмическую торговлю — игрушкой для студентов. Его империя была построена на реальных активах и жестких, но медленных юридических структурах.

Киллиан же был актером. Его главный навык — наблюдение. Он годами наблюдал за Ричардом. Он знал его привычки. Он знал его пароли (Лейла была тщеславна и использовала их даты в качестве паролей, а Киллиан помнил всё). Он знал, кому Ричард доверяет.

**Шаг 1: Утечка.**

Киллиан не стал нанимать хакеров. Это оставило бы след. Он использовал то, что у него было — свое лицо и свою репутацию. Он позвонил своему финансовому менеджеру. — Мне нужно поговорить с «Медведями», — сказал он. — Теми самыми, из Чикаго.

Через час Киллиан, по защищенной видеосвязи, встретился с тремя самыми безжалостными шорт-селлерами на Уолл-стрит. — У меня есть информация, — начал Киллиан, его глаза в камере были темными и непроницаемыми. — Инсайды. Ричард Вандербильт готовит крупнейшее мошенничество в истории нефтесервиса. Его компания «Vanderbilt Deep Drilling» банкрот. Их новые технологии — фикция. У них нет патентов, только пиар.

— Доказательства? — спросил главный «Медведь». — Я не могу дать вам файлы, — Киллиан позволил себе легкую, пугающую улыбку. — Но я могу дать вам время. Продавайте всё. Прямо сейчас. Шортите всё, что связано с Вандербильтом. На всё, что у вас есть. И на всё, что вы можете занять.

— Если это ложь, Мерфи, мы тебя уничтожим, — прорычал банкир. — Если это ложь, — ответил Киллиан, — я отдам вам свой дом в Бруклине. Но если это правда... я хочу, чтобы от Вандербильта осталась только пыль.

**Шаг 2: Искусство паники.**

Киллиан знал, что одного шепота «Медведей» мало. Ричард слишком огромен. Нужен был катализатор. Он использовал свои связи в Голливуде. Он позвонил главному редактору «Wall Street Journal». — У меня есть история, — сказал он. — Эксклюзив. Ричард Вандербильт. Связи с картелями. Отмывание денег через офшоры. У меня есть копии транзакций.

Это была ложь. Копий не было. Но редактор знал: Киллиан Мерфи не тот человек, который бросает слова на ветер. Статья вышла через 12 часов. Огромный заголовок на первой полосе: **«ТЕНЬ НАД ИМПЕРИЕЙ: ФБР И SEC НАЧАЛИ ТИХОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ В ОТНОШЕНИИ VANDERBILT OIL»**.

Этой статьи не было в реальности. Но рынок живет ожиданиями. Как только статья «вышла» (Киллиан просто слил PDF с логотипом WSJ в нужные каналы), акции «Vanderbilt Oil» начали падать.

**Шаг 3: Margin Call (Требование о внесении дополнительного обеспечения).**

Ричард играл по-крупному. Большая часть его активов не была в деньгах. Она была в акциях его же компании, которые он использовал как залог для миллиардных кредитов, чтобы покупать новые вышки и яхты Лейлы.

Когда акции упали на 15% из-за паники «Медведей» и фейковой статьи, сработал «Margin Call». Банки, выдававшие Ричарду кредиты, потребовали немедленного погашения долга или внесения дополнительного обеспечения. Денег у Ричарда не было — всё было в акциях, которые теперь ничего не стоили.

**Шаг 4: Кибер-атака.**

Пока Ричард пытался дозвониться до своих юристов и банкиров, его мир начал гаснуть. Киллиан, сидя в темноте своего кабинета с чашкой остывшего кофе, нажал «Enter».

Он не взламывал серверы. Он просто использовал старый пароль Лейлы — «Killian&Leyla2015» — чтобы зайти в их общую домашнюю сеть. Оттуда, через забытый Ричардом доступ к корпоративному VPN, он вошел в систему «Vanderbilt Oil».

Он не крал деньги. Это было бы слишком грязно. Он просто... выключил свет. Он заблокировал доступ к серверам. Он зашифровал базы данных с логистикой. Он остановил работу всех буровых установок в Северном море, отправив команду на экстренную остановку из-за «обнаруженной угрозы безопасности».

Триллионы долларов в оборудовании просто замерли. Добыча остановилась.

**Шаг 5: Финал.**

Через 48 часов империя Вандербильта перестала существовать.

Акции упали на 90%. Банки конфисковали всё. Яхты. Самолеты. Виллы. Лейла, находившаяся в этот момент в спа-центре в Сен-Тропе, получила уведомление на свой «iPad», когда пыталась заказать массаж. Ее кредитная карта «American Express Centurion» была отклонена.

Она позвонила Ричарду. Тишина. Его телефон был отключен.

Позже она узнала из новостей, что Ричард Вандербильт был найден в своем офисе в Хьюстоне. Он сидел в своем кресле с пистолетом в руке. Он не выстрелил. Он просто смотрел на пустой экран своего терминала, где вместо миллиардов цифр теперь было сообщение: **«ACCESS DENIED»**.

SEC и ФБР действительно пришли. Но не из-за статьи. Кто-то (Киллиан, через анонимные каналы) слил им реальные данные о том, как Ричард годами уклонялся от налогов.

***

**Бруклин. Неделю спустя.**

Эбигейл кормила сына в их спальне. Киллиан вошел, неся кружку чая. Он выглядел уставшим, но спокойным.

Он сел на край кровати. — Всё кончено, — сказал он тихо. — Что с ним? — спросила Эбигейл, не отрывая взгляда от личика сына. — Он жив, — ответил Киллиан. — Но у него нет ничего. Вообще ничего. Его компании больше нет. Его счета заморожены. Яхты проданы за долги. Он живет в мотеле в Техасе, который принадлежит банку.

Эбигейл наконец подняла глаза на мужа. — Киллиан... это ты?

Киллиан посмотрел на нее. Затем на их сына, который, наевшись, уснул у нее на руках, сжимая крошечным пальчиком ее кожу. — Он вошел в палату, где лежала моя жена, — тихо, жестко сказал Киллиан. — Он схватил тебя за горло. Над кроваткой нашего сына. Он сказал, что купил нас.

Он взял ее свободную руку и поцеловал костяшки пальцев. — Никто. Не смеет. Трогать. Мою. Семью.

Эбигейл смотрела на него, и страх, который она испытала в больнице, вернулся. Но это был другой страх. Не за себя. А перед ним. Перед тем, на что способен этот человек, когда задевают то, что ему дорого.

— Ты уничтожил его, — прошептала она. — Я восстановил баланс, — поправил он. — Он хотел забрать у нас всё. Я забрал у него всё.

Он наклонился и поцеловал спящего сына в лоб. — Спи, малыш, — прошептал он. — Папа разобрался с чудовищем. Теперь мы в безопасности.

В это же время в Дубае Лейла стояла перед закрытыми дверями своего пентхауса. Охрана банка меняла замки. Ее телефон разрывался от звонков адвокатов. Ее любовники исчезли, как только запахло банкротством.

Она подошла к панорамному окну. Город внизу сиял. Но это больше не был ее город. Она посмотрела на свое отражение. Идеальное, холодное лицо.

— Ты заплатишь за это, Киллиан Мерфи, — прошептала она стеклу.

Но в Бруклине, в теплой, светлой спальне, Киллиан обнял свою жену и их ребенка, и он улыбался. Он уже победил.

Падение Вандербильтов напоминало обрушение ледника — медленное, оглушающее и погребающее под собой всё живое.

Лейла, привыкшая к тому, что деньги — это физический закон вроде гравитации, вдруг оказалась в невесомости. Ее «Black Centurion» перестал быть ключом от всех дверей; он стал просто куском пластика. Когда она попыталась снять наличные в Цюрихе, чтобы оплатить частный джет до Нью-Йорка и «разобраться» с Киллианом лично, терминал выдал сухую надпись: *«Insufficient funds»* (Недостаточно средств).

Это было невозможно. Это была системная ошибка. Но ошибки не было.

Юристы, которые еще вчера лизали ее туфли, сегодня присылали письма с заголовком «Re: Urgent». Ричард, запертый в дешевом мотеле в Хьюстоне, методично сходил с ума. Он пытался дозвониться до своих друзей в Сенате, но друзья внезапно «уехали в отпуск». Он пытался перевести остатки средств, но SWIFT-коды его банков блокировались один за другим.

Киллиан не просто разорил его. Он отрезал его от мира.

***

**Возвращение.**

Юридическая война за активы длилась ровно три дня. Киллиан не нанял адвокатов. Он нанял «чистильщиков» — тех самых безликих людей, которые занимаются слияниями и поглощениями на уровне, где мораль не существует.

Он пришел в офис своего адвоката в Манхэттене с одной папкой. В ней были документы. Брачный контракт. Но не тот, стандартный, который они подписали в Бруклине. Это был *тот самый* контракт, который Лейла заставила его подписать в Дублине, когда думала, что держит его за горло.

В нем был пункт, написанный ее собственной рукой через ее юристов: *«В случае расторжения брака по инициативе мисс Вандербильт (в то время Мерфи) или в случае доказанной измены мистера Мерфи, всё недвижимое имущество, приобретенное на совместные средства в период брака, включая пентхаус в Дубае, виллу в Бель-Эйр и апартаменты в Лондоне, переходит в полную и безраздельную собственность мисс Вандербильт».*

Киллиан не изменял. Но Ричард, пытаясь спасти остатки капитала, перевел все совместные активы на имя Лейлы за неделю до краха, надеясь, что на «женщину» не наложат санкции. Это было его последней ошибкой.

— Это не просто активы, — сказал Киллиан адвокату. — Это компенсация. — Компенсация за что? — спросил юрист. — За моральный ущерб, — улыбнулся Киллиан. — За разбитое сердце. И за то, что мой сын чуть не остался без отца из-за ее мужа.

Адвокаты Лейлы пытались сопротивляться. Они кричали о «рейдерском захвате». Киллиан просто выложил на стол запись с камеры наблюдения в больничной палате. Ричард, заносящий руку над Эбигейл.

Через 72 часа Киллиан Мерфи стал владельцем всего, что Лейла считала своим.

***

**Дубай. Пентхаус.**

Лейла стояла посреди гостиной. Пришли приставы. Пришли люди Киллиана. Они не били мебель. Они просто меняли замки.

— По решению суда, подтвержденному в трех юрисдикциях, — монотонно читал судебный исполнитель, — данное недвижимое имущество переходит в собственность мистера Киллиана Мерфи в счет погашения долговых обязательств корпорации «Vanderbilt Oil» перед фондами, аффилированными с истцом.

— Вы не можете... — Лейла задыхалась. — Это я построила этот дом! Я выбирала этот мрамор!

— Мрамор теперь мой, — спокойно сказал человек Киллиана, упаковывая ее «Birkin» в коробку. — И яхта. И самолет.

Лейла бросилась к бару, схватила бутылку «Cristal». Она хотела разбить ее. Но рука замерла. Она посмотрела на свои обнаженные плечи. На платье, которое она еще не успела оплатить. Она была одна. Впервые в жизни — абсолютно, пугающе одна.

Она посмотрела на свое отражение в окне. На фоне огней Дубая стояла красивая, дорогая, пустая оболочка.

— Ты труп, Киллиан, — прошептала она стеклу. Но в ее голосе не было угрозы. Только эхо.

***

**Бруклин. Три недели спустя.**

Эбигейл стояла у панорамного окна их лофта. Но это был не их лофт. Точнее, юридически — теперь *их*.

Киллиан, используя структуру офшоров, выкупил здание целиком. Тот самый бетонный склеп, где они любили друг друга, теперь официально принадлежал ему.

В руках Эбигейл была чашка кофе. Она смотрела на спящего в слинге сына. Он дышал так же, как Киллиан — глубоко, ровно, надежно.

Последние три недели изменили ее. Роды изменили ее физически, но события в больнице изменили ее душу.

Она посмотрела на Киллиана. Он сидел в своем кресле, которое теперь стояло в их спальне, а не в гостиной. Он работал на ноутбуке, но не над сценарием. Он управлял остатками своего состояния, выстраивая новую, глухую оборону вокруг их семьи.

Он был одет в ту самую старую фланелевую рубашку, которая была ему велика. Его волосы были растрепаны. Он не спал уже вторые сутки.

Эбигейл смотрела на него, и ее сердце сжималось от такой волны любви, что было больно дышать.

Она вспомнила, как любила его в Дублине. Это была любовь-ожидание. Любовь-надежда. Она вспомнила, как любила его в Бруклине до родов. Это была любовь-страсть. Любовь-удовольствие.

Сейчас... сейчас это было что-то иное. Это было благоговение.

Она поняла это в ту секунду в больнице, когда Ричард схватил ее за горло. Она всегда знала, что Киллиан — великий актер. Она знала, что он может сыграть любого. Но в ту секунду, когда он ворвался в палату, он ничего не играл.

Она увидела его суть. Он не был человеком. Он был стихией. Черной, холодной, первобытной водой, которая смыла угрозу, не оставив от нее даже мокрого места.

Она поняла, что вышла замуж не за звезду. Она вышла замуж за волка. И этот волк признал ее своей парой, а щенка в ее животе — своим детенышем. И теперь всё, на что падала тень этого волка, было в безопасности.

— Ты когда-нибудь спишь? — тихо спросила она, не поворачиваясь.

Киллиан поднял голову. Он отложил ноутбук. — Только когда вы оба в безопасности, — он встал и подошел к ней.

Он обнял ее со спины, положив подбородок ей на плечо. Его рука накрыла спящего сына в слинге. — Я говорил с юристами, — прошептал он ей в ухо. — Всё закончено. Дубай, Бель-Эйр, счета... всё переписано на меня.

Эбигейл накрыла его руку своей. — Ты забрал у неё всё, — сказала она. Это не был вопрос. — Я вернул всё, что она забрала у нас, — поправил он. — Наш дом. Наше спокойствие.

— Она возненавидит тебя навсегда, — Эбигейл поежилась, несмотря на тепло его рук. — Пусть, — Киллиан поцеловал ее в шею. — Ненависть — это тоже эмоция. Она делает ее настоящей. А я хочу, чтобы она помнила, что я реален. Я хочу, чтобы каждый раз, глядя на свои пустые руки, она вспоминала, как я поднял ее мужа за шкирку, как котенка.

Эбигейл закрыла глаза, наслаждаясь его запахом. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — улыбнулся он в ее волосы.

Но она покачала головой. — Нет. Ты не понимаешь. Я люблю тебя не за то, что ты сделал. А за то, *кто* ты.

Она повернулась в его объятиях, чтобы смотреть ему в глаза. — Я боялась этого, — она кивнула на его лицо, на ту темную бездну, которую видела в больнице. — Того, на что ты способен. Но сейчас... я благодарна. Я благодарна, что мой сын растет под защитой самого опасного человека, которого я знаю.

Киллиан смотрел на нее, и его глаза, обычно такие пугающие, сейчас были полны мягкого, обволакивающего света. — Я сожгу мир, Эбби, — прошептал он, и в его голосе не было пафоса, только констатация факта. — Я сожгу его дотла, если кто-то снова посмеет дышать в сторону вас.

— Я знаю, любимый, — она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Это был поцелуй не страсти. Это был поцелуй союза. Поцелуй признания. Она принимала его тьму. Она обнимала его чудовище, потому что это чудовище стояло между ней и остальным миром.

***

**Эпилог. Ночь.**

Прошел месяц. Лейла жила в съемной квартире в Джерси-Сити. У нее не осталось даже кредитных карт. Ричард пил, не переставая. Их империя превратилась в пепел.

В Бруклине шел снег.

Эбигейль лежала в кровати. Киллиан спал рядом, его рука всё так же лежала на ее талии, защищая. В углу, в колыбели, которую Киллиан сделал сам из того самого дуба из Корка, спал их сын.

Эбигейль смотрела в потолок, но видела их будущее. Она видела, как сын растет. Как он учится ходить, держась за руку отца. Как Киллиан читает ему «Улисса» на ночь, и ребенок засыпает под ритм ирландской прозы.

Она посмотрела на мужа. Он спал, и во сне его лицо было безмятежным. Все демоны, которых он выпускал на экран, все чудовища, которых он создавал для Ричарда, спали вместе с ним.

Эбигейль осторожно, чтобы не разбудить его, протянула руку и накрыла его ладонь своей.

Она больше не была просто Эбигейл Бристоль. Она была Эбигейл Мерфи. Жена человека, который мог купить или разрушить целую империю одним щелчком пальцев, но который считал своим главным достижением то, что он научился менять подгузники, не разбудив ребенка.

Она любила его. С каждым днем, с каждым его взглядом, брошенным на колыбель, с каждым его рычанием, когда кто-то на улице смотрел на нее слишком долго — она любила его всё сильнее.

Она любила его за то, что он был ее домом. А дом, как известно, — это не стены. Дом — это тот, кто стоит на страже.

И за ее спиной стоял самый верный страж во Вселенной.

Глава 12

Переезд в пентхаус в Дубае не был похож на возвращение победителя. Это было возвращение домой.

Когда частный джет приземлился, и Марвин открыл дверь машины, Эбигейл зажмурилась. Солнце Аравийского полуострова ударило по глазам, но это был не тот слепящий, стерильный свет, который она помнила из рассказов Киллиана. Это было тепло.

Киллиан вынес ее на руках из машины — Эбигейл всё еще берегла себя после родов, да и просто любила эту его привычку носить ее — и они вошли в стеклянные двери.

Автоматические жалюзи, которые Лейла всегда держала закрытыми, чтобы сохранить прохладу и интимный полумрак, были подняты.

Пространство, которое Эбигейл помнила по фотографиям как «холодный мавзолей из черного мрамора и хрома», встретило их гулким эхом и... светом.

Преображение.

Киллиан не стал сносить стены. Он просто позволил Эбигейл быть.

Исчезли строгие, геометрические вазы с редкими орхидеями. Вместо них на полу стояли огромные, разлапистые фикусы в терракотовых горшках, которые Эбигейл купила на местном рынке.

Исчезли острые углы черной мебели. Их заменили мягкие, округлые диваны глубокого изумрудного и горчичного цвета, на которых можно было утонуть.

Киллиан, войдя в дом, остановился посреди гостиной и медленно повернулся вокруг своей оси. — Я помню этот стол, — тихо сказал он, глядя на массивную дубовую столешницу. — За ним мы подписали бумаги о разводе. Она сидела вон там, в том кресле. Улыбалась. Сказала, что я «хороший вложенный актив, который перестал приносить дивиденды».

Эбигейл подошла к нему. Она не стала говорить банальностей вроде «это в прошлом». Она просто взяла его за руку. — Теперь это наш актив, — сказала она, улыбаясь. — И он приносит только радость.

Она действительно превратила этот склеп в живой организм. На стенах, где раньше висели абстрактные картины стоимостью в миллионы, теперь висели рисунки. Детские каракули, которые она заказала в багетных рамах: их с Киллианом портреты, нарисованные воображением, и первый отпечаток ножки их сына.

Книги Киллиана, которые раньше пылились в коробках в Бруклине, теперь стояли в высоких стеллажах вдоль стены, но это были не строгие ряды. Книги лежали стопками, горизонтально, между ними были втиснуты засушенные листья, морские ракушки, которые они привезли с Ибицы, и кружка с недопитым кофе.

Дом пах. Он пах не озоном и дорогим парфюмом. Он пах корицей, старым деревом, типографской краской от книг и чем-то неуловимо детским.

— Здесь... дышится, — выдохнул Киллиан, наконец отпуская руку Эбигейл и делая шаг в центр комнаты. Он запрокинул голову, глядя в стеклянный потолок. — Свет. Здесь столько света. Как ты это сделала?

— Я просто открыла шторы, — Эбигейл рассмеялась, и этот смех эхом отразился от высокого потолка. — И перестала бояться испачкать мрамор.

Кухня.

Кухонный остров из черного оникса всё еще стоял на месте, но теперь он не выглядел как алтарь. Он был покрыт крошками от свежего хлеба, на нем лежала разделочная доска, на которой сохли дольки апельсина, и стояла тяжелая чугунная сковорода.

Киллиан любил готовить. Это было его медитацией. Он стоял у плиты, одетый в старые, мягкие домашние штаны и простую белую футболку. Его волосы были влажными после душа. Он не был звездой. Он был мужчиной на своей кухне.

Эбигейл подошла к нему сзади. Она не стала окликать. Она просто подошла вплотную и прижалась грудью к его спине. Она положила руки ему на талию, скользнула ими ниже, на бедра, и переплела пальцы в замок у него на животе.

Она уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая запах его кожи, мыла и того блюда, которое он готовил — что-то пряное, с чесноком и травами.

Киллиан замер. Лопатка в его руке остановилась над сковородой. Он накрыл ее руки своими, прижимая их к себе еще сильнее.

— Любимый, — прошептала она ему в кожу. Ее голос был низким, вибрирующим от переполнявших ее чувств.

Киллиан закрыл глаза. — Я здесь, милая, — ответил он, не оборачиваясь.

— Я должна тебе кое-что сказать, — продолжила Эбигейл, и он почувствовал, как ее пальцы чуть дрогнули. — Я смотрю на этот дом. На это солнце. На нашего сына, который спит наверху. И я смотрю на тебя.

Она сделала паузу, крепче сжимая объятие. — Ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни, Киллиан. Не как актер. Не как... этот пугающий, темный человек, который может сжечь мир ради меня. Ты — как человек.

Она поцеловала его в шею, в то место, где бился пульс. — Рядом с тобой, — ее голос дрогнул, — я чувствую себя в безопасности. Впервые в жизни я не жду удара в спину. Я не жду, что меня предадут или обменяют на нефть. Я просто... живу.

Она подняла голову и посмотрела на его профиль. — Я не хочу тебя терять, — прошептала она очень серьезно, почти отчаянно. — Никогда в жизни. Я не смогу жить без тебя, Киллиан. Я не справлюсь. Ты — мой воздух.

Киллиан медленно положил лопатку на столешницу. Он развернулся в ее объятиях, заключая ее в кольцо своих рук. Его глаза, обычно такие темные и пугающие, сейчас были влажными.

— Ты никогда меня не потеряешь, — сказал он хрипло. — Я умер в ту ночь, когда ушел от тебя в Дублине. Всё, что было после — просто посмертная галлюцинация. Я ожил только тогда, когда ты пустила меня обратно в свою жизнь. Ты — мой пульс, Эбби.

Он поцеловал ее — глубоко, нежно, с той бесконечной нежностью, которая заставляла ее колени слабеть даже после трех лет вместе.

— То, что я сделал с Лейлой и ее мужем... — сказал он, когда они оторвались друг от друга, его лоб прижался к ее лбу.

Эбигейл положила палец на его губы. — Ш-ш-ш, — прошептала она. — Я знаю, кто ты. Я знаю, на что ты способен.

Она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде не было страха. Там была только любовь. — Они это заслужили, любимый. Они хотели забрать у нас свет. Ты просто забрал у них тьму. Ты защищал свою стаю. И я... я никогда не буду осуждать тебя за это. Я буду стоять за твоей спиной и подавать тебе патроны. Или сковородку.

Киллиан фыркнул, и по его щеке скатилась слеза. Он смахнул ее раздраженным движением. — Ты мое чудо, — прошептал он. — Самое большое чудо. Не этот дом. Ты и наш сын. То, что ты всё еще смотришь на меня после всего, что видела.

— Я смотрю на тебя, потому что ты — мой дом, — Эбигейл поцеловала его в щеку, соленую от слез. — А теперь... давай есть. Еда остывает. И если ты дашь остыть еде, которую сам приготовил, я решу, что ты меня разлюбил.

Киллиан рассмеялся — громко, свободно, так, как смеются только абсолютно счастливые люди. Он взял лопатку. — Никогда, — сказал он. — Я люблю тебя больше, чем ненавижу остывшую еду. А я ненавижу остывшую еду больше, чем любил Лейлу.

Эбигейл улыбнулась, прижимаясь к его плечу, пока он накладывал им обед на тарелки. Солнце заливало кухню Дубая, проникая сквозь стеклянные стены.

Лейла в это время сидела в дешевом кафе в Джерси-Сити, глядя на экран телефона, где Киллиан выложил фото: Эбигейл спит на его плече на их диване, а на переднем плане — крошечная ручка их сына, сжимающая палец отца.

Лейла смотрела на это фото, и в ее глазах не было зависти к деньгам. Там была пустота. Она понимала, что Киллиан не просто забрал у нее империю. Он забрал у нее саму возможность быть счастливой.

А в пентхаусе, утопающем в солнце, Эбигейл ела из рук мужа, и знала, что она — самая богатая женщина в мире.

Утро в Дубае началось с запаха крепкого кофе и тихого гула кондиционера, который едва справлялся с жарой, но не мог охладить атмосферу абсолютного, звенящего счастья, наполнявшую пентхаус.

Эбигейл сидела на барном стуле у кухонного острова, поджав под себя босые ноги. На ней была огромная футболка Киллиана, которая служила ей и халатом, и платьем, и броней от внешнего мира. Она кормила сына. Малыш, которому едва исполнилось три недели, сосредоточенно и жадно работал, его крошечные кулачки были сжаты, а щеки раздувались, как у хомяка.

Киллиан стоял у плиты, жаря тосты. Он двигался по кухне с грацией хищника, ставшего домашним котом. На нем были только джинсы, низко сидящие на бедрах, и его спина, покрытая ровным загаром, блестела от утреннего света.

Он закончил с тостами, выложил их на тарелку, намазал маслом и подошел к Эбигейл. Он не стал садиться. Он просто встал между ее коленями, раздвинув их своими, и протянул ей тарелку.

— Ешь, — скомандовал он, свободной рукой заправляя выбившуюся прядь ее волос ей за ухо. — Тебе нужно железо. И кальций. И всё, что есть в холодильнике.

Эбигейл улыбнулась ему уголком губ, не отрывая взгляда от сына. — Если я съем еще хоть кусок, я лопну, Киллиан, — прошептала она. — И забрызгаю тебя молоком.

— Я не против, — он усмехнулся, но его глаза были серьезными. Он смотрел на нее и на ребенка с таким благоговением, что у Эбигейл каждый раз перехватывало дыхание.

Малыш, наевшись, оторвался от груди, громко рыгнул — совершенно не аристократично — и тут же уснул, ткнувшись носом в ее ключицу.

Киллиан наклонился и поцеловал макушку сына, а затем — губы Эбигейл. — Доброе утро, мои любимые, — прошептал он.

Он выпрямился, и его лицо приняло то самое выражение, которое Эбигейл называла «режиссерским». Он что-то задумал.

— Эбби, — начал он, и его голос стал ниже, бархатнее. — Нам нужно поговорить. О серьезных вещах.

Эбигейл насторожилась, прижимая спящего ребенка ближе. — Что случилось? Счета? Юристы Лейла?

— Хуже, — он сделал паузу, наслаждаясь ее реакцией. — Сегодня мы идем в детский магазин.

Эбигейл моргнула. — В смысле... за сосками? Мы же заказали всё онлайн...

— Нет, — Киллиан покачал головой, и в его темных глазах заплясали озорные, мальчишеские искры. — Я говорю о настоящем походе. О паломничестве. Мы сходим в тот огромный гипермаркет в торговом центре.

Он обвел взглядом их гостиную. — Посмотри вокруг, любимая. У нас есть мрамор. У нас есть вид на город. У нас есть я, который может купить этот город. Но у нашего сына нет... вещей.

Он театрально развел руками. — У него нет коляски, в которой он мог бы с презрением смотреть на других младенцев. У него нет кроватки, которая стоила бы как крыло от самолета. У него нет гардероба, который заставил бы плакать стилистов Gucci. Мы родили принца, Эбби. А он спит в пеленках из обычного магазина.

Эбигейл смотрела на него, и ее сердце таяло. Это был ее Киллиан. Тот, кто мог уничтожить корпорацию, но волновался из-за того, что у сына недостаточно брендовая одежда.

— Ты хочешь скупить детский магазин? — засмеялась она.

— Я хочу скупить все детские магазины, — серьезно кивнул он. — Мы купим всё. Коляску, которая складывается одной рукой и выдерживает попадание в зыбучие пески. Кроватку из массива дуба, которую можно будет передать по наследству. Одежду. Игрушки. Всё, что издает звуки. Я хочу, чтобы этот ребенок был окружен вещами, потому что мы можем себе это позволить.

Он наклонился к ней, его лицо стало серьезным. — Но самое главное, — его голос стал тихим, интимным. — Мы сделаем это вместе. Ты, я и он. Наша первая вылазка. Наша первая... семья. В полной комплектации.

Эбигейл почувствовала, как к горлу подступает комок. Это было не про деньги. Это было про нормальность. Про то, что после всего ужаса, после Лейлы, после боли, они наконец-то могут просто... пойти за покупками. Как обычная, счастливая семья.

— Киллиан... — прошептала она, и ее глаза заблестели.

— Я люблю тебя, — сказал он, целуя ее в лоб. — И я люблю быть твоим мужем. И его отцом. Поехали. Марвин ждет внизу. Я сказал ему заправить полный бак. Мы будем скупать всё, на что упадет взгляд.

Эбигейл посмотрела на спящего сына. Затем на мужа. В ней взорвалась волна такого чистого, незамутненного восторга, что она не смогла сдержать его внутри.

Она действовала инстинктивно.

Одним резким, сильным движением она приподнялась на коленях, обхватила Киллиана за шею обеими руками и запрыгнула на него.

Ее ноги сомкнулись у него за спиной. Ребенок, прижатый между ними, даже не проснулся, лишь причмокнул во сне. Эбигейл повисла на нем, как обезьянка, ее лицо светилось от уха до уха.

— УРА! — закричала она ему прямо в лицо, осыпая его поцелуями — в нос, в щеки, в губы. — МОЙ ЛЮБИМЫЙ! МЫ ИДЕМ В ДЕТСКИЙ МИР!

Киллиан отшатнулся от неожиданности, но его руки мгновенно, рефлекторно обхватили ее, поддерживая под бедра. Он зарычал — низко, довольно, — и закружил ее на месте прямо посреди кухни, заставляя ее смеяться так громко, что эхо отражалось от стеклянных стен.

— Держись, моя радость! — пророкотал он, его глаза сияли ярче дубайского солнца. — Мы идем на абордаж! Мы купим всё! Включая плюшевого верблюда в натуральную величину!

— КУПИ МНЕ ВЕРБЛЮДА! — визжала Эбигейл, целуя его. — И коляску! И вон ту штуку, которая качается и поет!

Киллиан поставил ее на пол, но не отпустил. Он держал ее лицо в своих ладонях, глядя на нее с таким обожанием, что она почувствовала себя единственной женщиной во Вселенной.

— Ты мое чудо, — прошептал он. — Самое большое чудо.

— Нет, это ты — мое чудо, — Эбигейл ткнулась лбом в его грудь, всё еще смеясь, пытаясь отдышаться. — То, что ты делаешь для нас... этот дом, эта защита, эта любовь... Киллиан, я так счастлива. Я так безумно, безгранично счастлива с тобой.

Он поцеловал ее в макушку, крепко прижимая к себе их маленькое семейство. — А теперь надевай что-нибудь, что не является моей рубашкой, — пробурчал он ей в волосы, хотя и не думал отпускать. — Марвин не простит мне, если мы заставим его ждать в машине, пока ты выбираешь между маленьким черным платьем и... другим маленьким черным платьем. У нас впереди рейд на капитализм.

Эбигейл подняла голову, ее глаза сияли ярче любых бриллиантов Лейлы. — Я готова, капитан, — отсалютовала она. — Ведите нас к победе.

Киллиан улыбнулся, подхватил с кресла свою черную кожаную куртку и, всё еще обнимая жену, повел ее к выходу, навстречу шуму города и их новому, яркому, ослепительно счастливому будущему.

Торговый центр «Дубай Молл» встретил их прохладой, запахом кофе и тихим гулом сотен кондиционеров. Для большинства посетителей это был просто гигантский храм потребления, но для Эбигейл и Киллиана, только что вырвавшихся из кокона своей страсти и боли, это место казалось Диснейлендом.

Марвин высадил их у отдельного входа для VIP-персон, и всё же, как только они ступили на мраморный пол главного атриума, Эбигейл замерла, задрав голову. Огромный аквариум с акулами, парящий под потолком, гипнотизировал.

— Он спит, — прошептала она Киллиану, кивнув на слинг, где, свернувшись калачиком, сопел их сын. Малыш был плотно упакован, защищен от мира, и лишь его крошечный вздернутый носик подрагивал в такт дыханию.

— Пусть спит, — Киллиан крепче обнял ее за плечи одной рукой. Другой он катил пустую тележку премиум-класса, которая выглядела скорее как личный транспорт. — У него впереди вся жизнь, чтобы смотреть на акул. Сегодня день мамы.

Эбигейл перевела на него взгляд. В ее глазах плясали чертики. Она была одета просто — в льняные брюки и свободную шелковую блузу, волосы собраны в небрежный пучок, на лице — ни грамма косметики. Но она светилась. Она буквально излучала свет, и люди невольно расступались перед ней, чувствуя эту ауру абсолютного счастья.

— Детский мир, — прошептала она, как заклинание, когда они остановились перед огромными стеклянными дверями флагманского магазина игрушек. — Киллиан, я не была в таком магазине с тех пор, как мне было восемь лет.

— Что ж, — Киллиан с притворной серьезностью поправил солнечные очки, хотя внутри было полутемно. — Пришло время наверстать упущенное. Идем. Бюджет сегодня — «до последнего вздоха».

Внутри.

Как только двери разъехались, Эбигейл отпустила его руку.

Это было похоже на взрыв сверхновой. Она не вошла — она впорхнула в зал.

Огромное пространство, залитое мягким светом, было похоже на пещеру Аладдина. Гигантские плюшевые медведи размером с малолитражку сидели в углу. Деревянные железные дороги занимали целые демонстрационные столы. Воздух пах пластиком, новой тканью и сахарной ватой.

Эбигейл остановилась у первой же витрины. Это был отдел развивающих игрушек. Деревянные сортеры, пирамидки из клена, неокрашенные кубики.

— Киллиан, смотри! — она обернулась, и ее лицо было лицом ребенка, увидевшего чудо. Она подбежала к нему, схватила за руку и потянула к полке. — Смотри, какой жираф! Он из цельного дерева! И он пищит, если нажать! Нам нужен жираф. Наш сын не может расти без жирафа. Это... это фундаментально!

Киллиан стоял, прислонившись плечом к стеллажу, скрестив руки на груди, и просто пил этот момент. Он выглядел как лев, охраняющий своего львенка. Его суровое, красивое лицо было расслабленным, а в глазах плескалось тепло.

— Жираф — это база, — серьезно кивнул он. — Бери. Два. Вдруг один сломается.

Эбигейл рассмеялась, схватила жирафа и бросила его в тележку. Звук удара дерева о дерево был для нее музыкой.

Она побежала дальше.

Ее счастье было неистовым, физическим. Она не просто ходила — она прыгала от отдела к отделу.

Отдел плюшевых игрушек. Она зарылась лицом в огромного, пушистого альпаку. — Киллиан! — ее голос прозвучал приглушенно из-под шерсти. — Он размером с меня! Мы должны его купить. Ребенок должен спать, чувствуя, что его охраняет овцебык.

— Это альпака, Эбби, — Киллиан подошел и вытащил ее из-под игрушки, целуя в кончик носа. — Но аргумент про охрану мне нравится. Грузи.

Альпака с трудом уместилась в тележке, свесив длинные ноги через край.

Отдел одежды. Здесь Эбигейл замедлилась. Она провела пальцами по рядам крошечных боди. Она взяла одно — белоснежное, из органического хлопка, с вышитой вручную крошечной золотой короной. — Смотри, — она подняла его, показывая Киллиану. — Это для вторника. Вторник — день короны.

Киллиан подошел сзади, обнял ее за талию, положив подбородок ей на плечо. Он посмотрел на боди, потом на ее лицо. — У него уже есть корона, — тихо сказал он ей в ухо. — Имя Мерфи. Но это... это красиво. Бери десять.

— Десять корон? — фыркнула она. — Десять боди. И вон тот комбинезон с ушками зайца. И этот, в полоску. И...

— Ты хочешь нарядить его в всё? — смеялась Эбигейл, прижимаясь к его спине. — Я хочу, чтобы он был самым стильным ребенком в песочнице, — заявил Киллиан. — Пусть другие дети носят полиэстер. Мой сын будет носить кашемир.

Эбигейл развернулась в его объятиях и поцеловала его. Это был не страстный, а благодарный, теплый поцелуй. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя за то, что ты позволяешь мне быть такой счастливой.

Отдел колясок. Это был храм инженерной мысли. Эбигейль замерла перед рядом черных, агрессивных конструкций, похожих на шасси истребителей.

— Так, — Киллиан подошел к самой дорогой модели, стоящей на подиуме. — «Bugatti» среди колясок. Амортизация как у «Формулы-1». Выдерживает пересеченную местность.

— Она черная, — Эбигейль наморщила нос. — Слишком... готично. Мы же не на похороны едем.

— Она стильная, — возразил Киллиан. — Нет, — Эбигейл уже бежала в другой конец ряда. — Киллиан, СМОТРИ!

Она стояла перед коляской цвета «пыльная роза» с рамой из полированного светлого дерева. Она выглядела как карета принцессы, но при этом была легкой и маневренной. — Вот она, — Эбигейл погладила кожаный капюшон. — Это она. Это дом на колесах для нашего короля.

Киллиан подошел, осмотрел колеса, нажал на тормоз, проверил корзину для покупок. — Она розовая, — констатировал он. — Пыльно-розовая! — возмутилась Эбигейл. — Это благородный цвет!

— Хорошо, — сдался он, поднимая руки в знак капитуляции. — Бери. Но только если к ней дадут вон ту подставку для кофе для меня.

— Договорились! — Эбигейл захлопала в ладоши, как девочка. — Киллиан, иди сюда, сфотографируй меня!

Она встала рядом с коляской, взяла спящего сына из слинга (аккуратно, придерживая головку) и посадила его в люльку. Малыш, не открывая глаз, лишь нахмурился во сне и причмокнул.

Эбигейль сияла. Она выглядела как мадонна с картины эпохи Возрождения, случайно оказавшаяся в торговом центре. — Снимай, — скомандовала она Киллиану, который уже доставал свой телефон.

Он сделал несколько снимков. Затем отложил телефон, подошел к ней и обнял их обоих — жену и сына в коляске — заключая в кольцо своих рук. — Идеально, — прошептал он, глядя в объектив через плечо Эбигейль. — Это моя картина. Моя семья.

Касса.

Спустя два часа тележка была заполнена до краев. Там было всё: от радионяни с функцией анализа сна до крошечных ботиночек, которые Эбигейль отказалась снимать с рук, потому что «они такие МАЛЕНЬКИЕ, Киллиан, посмотри на эти ПАЛЬЧИКИ!».

Киллиан стоял у кассы, пока кассир сканировал бесконечный поток коробок. Он не смотрел на экран, где мелькали цифры. Для него это были просто пиксели. Он смотрел на Эбигейл.

Она сидела на пуфике для кормления, который они тоже купили, и кормила сына. Она выглядела абсолютно умиротворенной. Вокруг них возвышалась гора пакетов, за которую Марвин, стоявший у дверей, отвечал своей жизнью.

Эбигейл подняла глаза и встретилась с взглядом Киллиана. Она улыбнулась — той самой мягкой, светлой улыбкой, которая была предназначена только для него.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За что? — спросил он, подходя и становясь за ее спиной. Его руки легли ей на плечи, начиная разминать уставшие мышцы. — За это, — она кивнула на гору пакетов. — За этот день. За то, что ты превратил мою жизнь из триллера в сказку.

Киллиан наклонился и поцеловал ее в макушку. — Ты сама превратила ее в сказку, Эбби, — прошептал он. — Я просто купил декорации.

— Лучшие декорации в мире, — она накрыла его руки своими, всё еще держа сына.

Кассир назвал итоговую сумму. Сумма, за которую можно было купить пентхаус в этом же здании. Киллиан даже не моргнул. Он просто приложил часы к терминалу. *Пи-и-ип.* — Одобрено.

Когда они вышли из магазина, толкая перед собой две тележки, заваленные сокровищами, солнце уже клонилось к закату, окрашивая фонтаны в цвет расплавленного золота.

Эбигейл прижалась к плечу Киллиана, пока они шли к машине. — Я устала, — прошептала она. — Но я так счастлива.

Киллиан посмотрел на нее, на их сына, спящего у нее на руках, на пакеты с логотипами детских брендов, и почувствовал, как в его груди разрастается что-то огромное и светлое.

Он выиграл войну. Он забрал у Лейлы всё. Но глядя на свою жену, которая была счастлива из-за покупки деревянной уточки, он понимал: сегодня он получил всё.

Пентхаус в Дубае встретил их тишиной, которая была разительным контрастом к шуму торгового центра. Марвин, как тень, разгрузил пакеты, аккуратно расставив горы детской одежды в гардеробной, которая теперь напоминала бутик «Bonpoint», и бесшумно удалился, оставив их в их личной вселенной.

Эбигейль, всё еще находясь в эйфории, кормила сына в гостиной, сидя в том самом кресле, которое когда-то занимала Лейла. Теперь оно было накрыто мягким пледом. Киллиан сидел на полу у ее ног, положив голову ей на колени, и просто слушал, как дышит его семья.

— Он ел как чемпион, — прошептала Эбигейл, глядя на своего спящего сына. — Вся эта одежда... он вырастет из нее через месяц. — Значит, вернемся туда через месяц, — Киллиан поднял голову и поцеловал ее ладонь. — У меня есть кредитная карта, и я знаю, как ею пользоваться.

Эбигейл рассмеялась, запуская пальцы в его влажные после душа волосы. Она чувствовала себя пьяной от счастья. Физическая усталость после родов, боль в спине, недосып — всё это растворялось, когда она смотрела на него. Он был ее лекарством. Ее домом.

В это же время. Джерси-Сити.

Лейла сидела на полу дешевого мотельного номера. От былой роскоши не осталось и следа. Кондиционер гудел, как умирающий зверь, а за окном грохотала эстакада.

Ричард сидел на краю кровати, обхватив голову руками. От него пахло дешевым виски и отчаянием. — Они забрали всё, — прохрипел он. — Всё до последнего цента. Банки отозвали кредиты. SEC заморозила активы. Я... я даже не могу купить себе билет до Техаса.

Лейла не слушала его. Ее взгляд был прикован к экрану ее «iPhone». Она не проверяла баланс — там был ноль. Она смотрела социальные сети.

Фотография, выложенная Киллианом час назад. Эбигейль. Спящая. На ее коленях лежит их сын. Солнечный свет из окна Дубая заливает их золотом. Подпись: *«Мои. Весь мир может гореть, но это — моё»*.

Лейла смотрела на это фото, и ее идеальные губы кривились в усмешке, которая становилась всё более безумной. Дело было не в деньгах. Деньги — это ресурс. Их можно вернуть. Дело было в том, что Киллиан был *счастлив*.

Он не просто выжил без нее. Он расцвел. Он построил свой мир, и этот мир был наполнен смехом и светом, в то время как ее мир был наполнен запахом хлорки от бассейна в мотеле и вонью неудач.

Она посмотрела на свое отражение в темном экране телефона. Ее лицо всё еще было безупречным, но глаза... глаза были глазами загнанного зверя.

— Нет, — прошептала она. — Он не уйдет от меня. Он — моя лучшая роль. И я не могу оставить такой шедевр какой-то... библиотекарше.

Она встала одним резким движением. — Собирайся, — бросила она Ричарду. — Куда? Нас арестуют, если мы... — Заткнись, — она швырнула в него пустую бутылку. — Мы летим в Дубай. Я не собираюсь жить в этой дыре. Я — Лейла Вандербильт. И я иду забирать то, что принадлежит мне. Включая моего мужа.

Пентхаус. Дубай. Ночь.

Эбигейл уложила сына в новую, пахнущую деревом кроватку. Малыш даже не проснулся, лишь глубоко вздохнул и зарылся лицом в мягкий бортик.

Она вышла в гостиную. Киллиан стоял у панорамного окна, глядя на огни города. Он был одет в простую черную футболку. Его силуэт на фоне ночного Дубая был похож на изваяние.

Эбигейль подошла к нему сзади, обняла за пояс, прижалась щекой к его спине. — О чем думаешь? — прошептала она. — О том, как странно всё сложилось, — ответил он, накрывая ее руки своими. — Я ненавидел этот город. Я ненавидел этот дом. Я чувствовал себя здесь экспонатом в музее Лейлы. — А теперь? — она поцеловала его позвоночник через ткань. — А теперь это просто место, где спит мой сын, — он повернулся, обхватил ее лицо ладонями. — Благодаря тебе. Ты принесла сюда жизнь.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Не сигнал домофона внизу. Прямой звонок в их квартиру. Резкий, настойчивый, требовательный.

Киллиан замер. Его тело мгновенно изменилось. Спина выпрямилась, мышцы напряглись. Тот самый, пугающий Киллиан — защитник — вышел на поверхность.

— Ты кого-то ждешь? — его голос стал тихим, опасным. — Нет, — Эбигейл почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Марвин должен был внизу...

Звонок повторился. Длинный, непрерывный.

Киллиан мягко отстранил Эбигейль. — Стой здесь, — приказал он. — Рядом с детской. Если услышишь хоть что-то — бери сына и иди в ванную. Запрись.

— Киллиан, не надо, — Эбигейл схватила его за руку, но он уже шел к двери.

Он посмотрел в глазок.

Его тело окаменело. На секунду Эбигейл подумала, что он сейчас просто рухнет замертво.

В глазок смотрела Лейла. Она была одета в простое, но безумно дорогое платье цвета слоновой кости. Никакого макияжа. Волосы собраны в небрежный, но идеальный узел. Она выглядела... уязвимой. Человеческой.

Киллиан отшатнулся от двери, как от удара. Он прислонился к стене, закрыв глаза. — Какого черта... — прошептал он.

— Киллиан, — голос Лейлы из-за двери звучал тихо, почти умоляюще. — Я знаю, что ты там. Открой. Нам нужно поговорить.

Эбигейл вышла из-за угла. Она не пряталась. Она встала рядом с мужем, инстинктивно положив руку на его напряженную спину.

— Она одна, — сказала Эбигейл, глядя на дверь. — Я вижу только ее.

Киллиан открыл глаза. В них плескалась буря. Ненависть. Отвращение. И... старая, застарелая боль. — Стой за мной, — бросил он.

Он повернул замок. Дверь открылась.

Лейла стояла на пороге. Она посмотрела на Киллиана, и в ее глазах мелькнула тень — она ожидала увидеть его в смокинге, злого, надменного. Но он был в домашней футболке, пахнущий детским питанием и спокойствием. Это сбивало с толку.

— Киллиан, — она сделала шаг вперед, пытаясь войти, но он преградил ей путь, упершись рукой в косяк. — Я...

— Зачем ты здесь? — его голос был лишен всяких эмоций. Это был голос хирурга, препарирующего труп.

— Я всё потеряла, — Лейла позволила слезе скатиться по щеке. Это была идеальная, актерская слеза. — Ричард... он сломался. Они забрали всё. Я осталась ни с чем. Она посмотрела на Эбигейл, стоявшую за плечом Киллиана, и в ее взгляде на мгновение вспыхнула чистая, незамутненная ненависть, но она тут же сменилась маской скорби. — Я пришла к тебе, — она протянула руку, коснувшись лацкана его футболки. — Я всё поняла, Киллиан. Деньги... это пыль. Я люблю тебя. Я всегда любила только тебя. Вернись. Мы начнем сначала. Я верну тебе всё, что забрала. Я отдам тебе этот пентхаус. Я подпишу бумаги. Только... вернись. Я не могу без тебя.

Эбигейль стояла, не шевелясь. Она чувствовала, как дрожит Киллиан. Не от страха. От ярости, которую он сдерживал титаническим усилием воли.

Киллиан смотрел на Лейлу. Он видел не женщину, которую когда-то любил. Он видел механизм. Идеально настроенную, дорогую машину для потребления.

Он вспомнил, как она лежала в их дубайской постели, говоря о том, что дети — это «неоправданный риск для фигуры». Он вспомнил, как она смеялась над Эбигейл, называя ее «серой мышью». Он вспомнил, как она использовала его имя, чтобы открывать двери, а потом вышвырнула его, как старый костюм.

Он медленно, очень медленно опустил руку, преграждавшую путь. Лейла восприняла это как приглашение. Она шагнула внутрь, в их гостиную, в их свет.

— Спасибо, любимый, — прошептала она и попыталась обнять его.

Киллиан не отстранился. Он позволил ей коснуться себя. Он стоял неподвижно, пока ее руки обвивали его шею.

Эбигейл затаила дыхание. Ее сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как побелели костяшки пальцев Киллиана, сжатых в кулаки за спиной.

Лейла прижалась к нему, пытаясь вложить в поцелуй всё свое отчаяние и всё свое притворство. — Я прощаю тебе ту девчонку, — прошептала она ему в губы. — Я прощаю всё. Мы снова будем королями.

Киллиан позволил этому длиться секунду. Две. Затем он мягко, но непреодолимо развел ее руки.

Он посмотрел на нее. В его глазах не было ненависти. Там была пустота. Пустота глубокого космоса.

— Нет, — сказал он.

Лейла замерла, улыбаясь, ожидая продолжения игры. — Что «нет»? — прошептала она кокетливо.

— Всё, — Киллиан сделал шаг назад, разрывая физический контакт. — Я не вернусь. Я не люблю тебя, Лейла. Я никогда не любил *тебя*. Я любил идею. Идею о том, что я могу спасти чудовище. Но чудовищ не нужно спасать. Их нужно держать в клетках.

Лейла моргнула. Маска начала трескаться. — Ты... ты говоришь это, потому что она здесь, — она кивнула на Эбигейл. — Ты мстишь. Ты играешь в благородство.

— Я не играю, — голос Киллиана стал ледяным. — Я закончил играть в тот день, когда взял на руки своего сына.

Он посмотрел на Эбигейл. Она стояла, бледная, но прямая, как струна. Она не пряталась. Она была его стеной. — Посмотри на нее, Лейла, — сказал Киллиан, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Посмотри на мою жену.

Лейла перевела взгляд на Эбигейл. Она увидела не «серую мышь». Она увидела Королеву. Женщину, которая не боялась ее. Женщину, которая стояла рядом с самым опасным мужчиной в мире, и он смотрел на нее так, как не смотрел ни на кого в жизни.

— Она любит меня, — продолжил Киллиан, его глаза потемнели до цвета штормовой волны. — Она любит меня, когда я плачу. Она любит меня, когда я убиваю. Она любит меня, когда я просто варю кофе на кухне. Он шагнул к Эбигейл и взял ее за руку, притягивая к себе. — А ты? Ты любила только то, что я мог тебе дать. Ты любила мои деньги. Мои связи. Мой статус. Ты смотрела на меня и видела банковский счет.

— Это не так! — выкрикнула Лейла, теряя самообладание. Ее идеальный фасад треснул, обнажая безумие. — Я создала тебя! Без меня ты был никем!

— Без тебя я был свободен, — отрезал Киллиан. — А теперь уходи.

— Я не уйду! — Лейла сорвалась на визг. — Это МОЙ дом! Я...

— Нет, — Киллиан улыбнулся. Улыбка была холодной, как скальпель. — Это МОЙ дом. Юридически. Я проверил. Тот пункт брачного контракта, который ты использовала, чтобы забрать его у меня... он работает в обе стороны. Ты оставила его себе при разводе? Хорошо. Но ты перевела его на свое имя, чтобы скрыть от кредиторов, когда твой муж начал тонуть. Это мошенничество, Лейла.

Лейла побледнела. — Ты не посмеешь... — Я уже посмел, — он достал из кармана джинсов конверт. — Здесь документы. У тебя есть час, чтобы покинуть территорию ОАЭ, пока я не позвонил в миграционную службу. Твоя виза аннулирована. Твои счета заморожены. Твои тряпки — это всё, что у тебя осталось.

Он бросил конверт на стеклянный столик. Звук удара был сухим и окончательным.

— Убирайся, — сказал он тихо, но этот шепот прозвучал громче крика. — И если я еще раз увижу тебя рядом со своей женой или сыном... ты знаешь, что я могу сделать. Я не актер, Лейла. Не забывай об этом.

Лейла смотрела на него, потом на Эбигейл. В ее глазах плескалось чистое, незамутненное безумие. Она проиграла. Абсолютно. Не деньги. Она проиграла войну за душу.

Она резко развернулась, схватила свой клатч и, не сказав ни слова, выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

В пентхаусе повисла тишина.

Киллиан стоял посреди комнаты, его плечи тяжело вздымались. Он закрыл глаза.

Эбигейль подошла к нему. Она не бросилась утешать. Она просто прижалась к его боку, положив голову на его плечо.

— Ты в порядке? — спросила она.

Киллиан открыл глаза. Посмотрел на нее. Потом на детскую кроватку, где спал их сын. Он прижал Эбигейль к себе так крепко, что она едва могла дышать.

— Я в порядке, — прошептал он ей в волосы. — Я дома.

Он поцеловал ее, и в этом поцелуе было всё: облегчение, любовь, обещание и окончательная, бесповоротная победа над прошлым.

Лейла проиграла не потому, что Киллиан ее разорил. Она проиграла, потому что Киллиан наконец-то понял: настоящая роскошь — это не мраморный пол. Настоящая роскошь — это возвращаться домой, где тебя любят.

Глава 13

Тишина, оставшаяся после ухода Лейлы, была густой и звенящей. Она оседала на коже, как пыль после взрыва. Киллиан стоял посреди гостиной, всё еще ощущая фантомное прикосновение пальцев Лейлы к своей шее. Его тело было натянутой струной, готовой лопнуть от напряжения.

Эбигейл не смотрела на дверь. Она смотрела на мужа. Она видела, как ходят желваки на его скулах, как темнеют его глаза, превращаясь в два черных омута. Он не просто выгнал ее. Он стер ее из их реальности, и на это потребовалась вся его воля.

Киллиан сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь сбросить оцепенение. Он провел ладонью по лицу, стирая всё — Лейлу, Дубай, прошлое. Его взгляд сфокусировался на Эбигейл.

Она стояла у окна, прижимая к груди спящего сына, завернутого в мягкий плед. Свет от небоскребов напротив рисовал на ее лице золотые полосы. Она выглядела как мадонна, защищающая святыню.

Киллиан сделал шаг к ней.

Эбигейл не отстранилась. Она лишь крепче прижала к себе ребенка, но смотрела на Киллиана открыто, без страха. Она знала его тьму. Она принимала её. Она была тем светом, который не давал этой тьме поглотить его самого.

Он подошел вплотную. Его рост, обычно казавшийся просто внушительным, сейчас навис над ней, как скала. Он был всё еще взвинчен, адреналин гудел в его венах, требуя выхода.

Киллиан медленно, очень медленно протянул руку. Он не коснулся ее лица. Его ладонь — широкая, теплая, с длинными пальцами, привыкшими держать оружие и печатную машинку, — легла ей на спину.

Эбигейл вздрогнула, но не отпрянула.

Он начал движение сверху, от лопаток, медленно, почти невесомо, вниз, вдоль позвоночника. Его пальцы чувствовали каждый изгиб, каждую напряженную мышцу под тонкой тканью ее блузы. Это было не просто прикосновение. Это было заявление. *Ты моя. Ты в безопасности. Я здесь.*

Его рука дошла до поясницы и замерла. Киллиан наклонил голову. Его губы нашли изгиб ее шеи, чуть ниже уха. Он не целовал — он дышал ею, вдыхая запах ее кожи, смешанный с ароматом детского молочка.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и его голос был хриплым, надорванным, лишенным всякого актерства. Это был голос мужчины, который только что выиграл самую важную битву в своей жизни. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня.

Эбигейл повернула голову. Их губы встретились. Это не был голодный, отчаянный поцелуй их первых дней. Это был поцелуй-клеймо. Глубокий, влажный, утверждающий право собственности. Киллиан вжал ее в свое тело, позволяя ей почувствовать всю силу своего возбуждения.

Страх, пережитый адреналин и осознание того, что они выстояли, слились в один мощный, первобытный импульс.

— Положи его, — хрипло выдохнул Киллиан ей в рот, кивнув на сына. — На секунду. В кроватку.

Эбигейл, не разрывая поцелуя, сделала шаг к детской. Она опустила спящего малыша на новенький матрас, пахнущий деревом. Ребенок лишь вздохнул во сне и крепче сжал кулачок.

Как только она выпрямилась, Киллиан оказался сзади.

Он не дал ей времени обернуться. Его руки легли ей на талию, скользнули под шелковую блузу, касаясь горячей, нежной кожи. Он поднял ткань вверх, обнажая ее спину.

Эбигейл запрокинула голову, подставляя шею его губам.

Киллиан развернул ее к себе лицом. Его глаза были абсолютно черными. В них не было нежности — было чистое, концентрированное желание. Желание пометить. Желание вжаться в нее так глубоко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства, где могла бы поместиться тень Лейлы.

— Сейчас, — это был приказ.

Он подхватил ее на руки. Эбигейл инстинктивно обхватила его ногами за талию. Он не понес ее в спальню. До спальни было слишком далеко.

Он опустил ее на тот самый низкий столик из темного дерева в гостиной. Тот самый, за которым они пили виски в ночь побега.

Звук дерева, коснувшегося ее лопаток, показался Эбигейль оглушительным.

Киллиан встал между ее раздвинутых ног. Его руки лихорадочно, но уверенно работали — расстегивая ее блузу, спуская ее брюки. Он не был грубым. Он был эффективным. Каждая секунда промедления казалась ему пыткой.

Эбигейл смотрела на него снизу вверх, лежа на их столе. Свет падал на его лицо, подчеркивая резкость скул и тень щетины. Он выглядел как языческий бог, требующий жертвы. И она была готова отдать ему всё.

— Киллиан... — выдохнула она, когда он вошел в нее — одним глубоким, заполняющим движением, от которого у нее перехватило дыхание и из глаз брызнули слезы чистого, острого наслаждения.

— Тише, — прошептал он, опираясь руками о стол по обе стороны от ее головы, заключая ее в клетку из своего тела. — Я здесь. Я с тобой. Я дома.

Он начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и входя до основания, словно заново изучая ее, убеждаясь, что она настоящая. Ритмичный, глухой стук дерева о плитку пола задавал темп.

Это не было просто сексом. Это было изгнание демонов. С каждым толчком он вбивал в нее свою любовь, свою верность, свою жизнь, вытесняя воспоминания о холодном мраморе Дубая и мертвых глазах Лейлы.

Эбигейль вцепилась в его плечи, ее ногти оставляли полумесяцы на его коже. Она встречала каждый его удар, ее тело, еще не до конца восстановившееся после родов, отзывалось с невероятной, влажной готовностью.

— Сильнее, — простонала она. — Пожалуйста.

Киллиан зарычал. Низкий, животный звук вырвался из его груди. Он изменил угол, и Эбигейль закричала, вжимаясь в него, чувствуя, как нарастает та самая, сокрушительная волна.

— Моя, — прохрипел он, ускоряя темп до бешеного, неконтролируемого ритма. — Только моя. Моя жена. Мой дом. Мой свет.

— Твоя, — выдохнула она, и мир взорвался.

Ее оргазм накрыл ее, сжимаясь вокруг него в сокрушительных спазмах. Киллиан сделал еще несколько рваных, глубоких толчков и замер, вжимаясь в нее до предела, изливаясь глубоко внутри с глухим, гортанным стоном, который был похож на крик освобождения.

Они замерли. В гостиной пахло сексом, деревом и озоном после дождя. Киллиан опустил голову ей на плечо, тяжело дыша. Его сердце стучало так громко, что Эбигейл чувствовала его вибрацию своей грудью.

— Я чуть не ударил ее, — прошептал он в ее шею, всё еще не выходя из нее. — Когда она попыталась войти. Я хотел размазать ее по этой двери.

— Я знаю, — Эбигейль перебирала его влажные волосы. — Но ты не ударил. Ты выгнал ее словами. Ты защитил наш дом.

— Потому что ты здесь, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В его взгляде была такая уязвимость, что у Эбигейл снова сжалось сердце. — Ты держишь меня, Эбби. Без тебя я — просто оружие. А с тобой я — человек.

Следующие дни.

Эта ночь сломала какой-то невидимый барьер. Их страсть перестала быть просто выражением любви. Она стала их языком. Способом дышать.

Они занимались любовью везде.

Утром, когда солнце заливало спальню, Киллиан будил ее не кофе, а поцелуями, скользя по ее сонному телу, пока она не начинала задыхаться и просить о пощаде, смеясь.

Днем, когда малыш спал в своей новой, пахнущей дубом кроватке, они использовали каждый пуфик, каждую поверхность. Киллиан брал ее на кухонном острове, среди разбросанных фруктов, смеясь над тем, как она краснеет, когда Марвин, принося почту, деликатно кашляет в кулак, делая вид, что ничего не видит.

Но самым диким, самым настоящим это было на работе.

Репетиция. Съемочный павильон.

Киллиан взял Эбигейл с собой. Не как жену звезды, а как часть своей жизни. Она сидела в кресле у мониторов, кормя сына, пока Киллиан в сотый раз прогонял сцену с партнером.

Он был в образе. Темный, сутулый, с тяжелым взглядом. Он жил своим персонажем.

Режиссер крикнул: «Стоп! Киллиан, на два слова!»

Киллиан подошел к монитору, нахмуренный, всё еще в образе. Он слушал режиссера, кивал, но его глаза то и дело скользили к Эбигейл.

Режиссер отошел, давая ему минуту.

Киллиан не пошел к трейлеру. Он пошел к ней.

Он подошел сзади, пока она меняла сыну подгузник на портативном пеленальном столике. Эбигейл подняла глаза и увидела его лицо. Маска персонажа всё еще была на нем — тяжелый, исподлобья взгляд, плотно сжатые губы.

Он ничего не сказал. Он просто присел на корточки рядом с ней. Его рука легла на ее колено.

Пальцы медленно, с нажимом, поползли вверх, под подол ее платья.

Эбигейл замерла с тюбиком крема в руке. Сердце пропустило удар. Они были в огромном павильоне. Вокруг ходили техники, осветители, актеры. За тонкой стенкой трейлера сидел звукооператор.

Киллиан смотрел на нее. Тот самый, темный взгляд его героя. Его пальцы коснулись кружева ее белья.

— Киллиан, — выдохнула она, пытаясь сохранить ровное дыхание, чтобы не выдать себя. — Они... они же везде.

— Пусть смотрят, — его голос был низким, вибрирующим шепотом, который она слышала только в самые интимные моменты. — Это мой павильон. Моя сцена. Моя жена.

Он раздвинул ее ноги коленом, устраиваясь между ними. Эбигейл в панике оглянулась. Техники были заняты своими приборами, но они были в десяти шагах.

Киллиан, не отрывая от нее взгляда, медленно, мучительно медленно спустил ее белье вниз по бедрам. Его рука нырнула под подол платья.

Эбигейл закусила губу, чтобы не застонать, когда его пальцы коснулись ее. Она была уже влажной. Она всегда была влажной для него.

— Ты такая красивая, когда боишься, — прошептал он, продолжая играть роль злодея, но теперь эта роль была направлена на нее. — Такая послушная.

Он ввел в нее два пальца — глубоко, резко. Эбигейл вцепилась в край пеленального столика, чтобы не упасть. Ее дыхание сбилось. Она продолжала смотреть на него, и в ее глазах была мольба и восторг.

Киллиан начал двигать рукой — размеренно, безжалостно, в ритме, который знал только он. — Ты моя, — прошептал он, наклоняясь к ее уху, пока его пальцы творили магию между ее ног. — И сейчас. Прямо здесь. Ты покажешь им, кому ты принадлежишь.

Эбигейл закрыла глаза, вжимаясь лицом в его плечо, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Волна накрыла ее стремительно, сокрушительно, она дрожала, вцепившись в его руку, пока он продлевал ее удовольствие, не давая ей упасть.

Когда всё закончилось, он медленно вынул руку, поцеловал ее влажные пальцы и спокойно, с абсолютно непроницаемым лицом, поправил ее белье и платье.

— Сцена была не та, — сказал он подошедшему режиссеру через минуту, его голос снова стал голосом уставшего профессионала. — Давайте попробуем еще раз с седьмого дубля.

Эбигейл сидела, пытаясь унять дрожь в ногах, прижимая к себе спящего сына. Она смотрела на своего мужа — на этого невероятного, опасного, гениального мужчину — и чувствовала, как любовь к нему перерастает в нечто большее. В абсолютное, пьянящее обожание.

Он был ее домом. Ее защитой. И ее самым сладким, самым безумным безумием. И каждый день с ним был обещанием, что завтра будет еще жарче.

Лейла не исчезла из их жизни. Она стала ее тенью.

После того унизительного выдворения из пентхауса, когда Киллиан уничтожил ее юридически, а Эбигейл — морально, Лейла не сломалась. Она переключилась. Если она не могла владеть Киллианом как трофеем в золотой клетке, она решила стать призраком, который будет отравлять их воздух.

Она стояла у ворот их виллы в Дубае каждое утро. Сначала это были просто письма, просунутые под дверь. Письма, написанные на дорогой, но теперь уже казавшейся жалкой бумаге. *«Я не могу дышать без тебя. Я совершила ошибку. Деньги — это грязь. Вернись».*

Затем она перешла к действиям. Она нанимала частных детективов, чтобы знать их график. Она стояла на другой стороне улицы, когда Эбигейль выходила с коляской на прогулку. Она не подходила близко — знала, что Марвин, ставший их постоянным телохранителем, разорвет ее голыми руками по кивку Киллиана. Но она смотрела. Смотрела, как Эбигейл смеется, как Киллиан наклоняется, чтобы поцеловать ее в макушку, как они выглядят как... *семья*.

Лейла видела это. И ее идеальная, ледяная маска трескалась, обнажая безумие.

Вечер. Кабинет Киллиана.

Эбигейл стояла у книжных стеллажей, перебирая корешки старых пьес. В лофте пахло дождем, который барабанил по стеклу, и сандалом. Их сын спал в переносной люльке рядом с рабочим столом Киллиана.

Киллиан сидел в кресле, откинув голову. Он только что закончил читать сценарий. Он снял очки, потер переносицу.

Эбигейл подошла к нему. Она не произнесла ни слова. Она просто встала между его раздвинутых колен, положила руки на подлокотники по обе стороны от его головы и наклонилась, целуя его.

Это был их ритуал. Секс перестал быть просто актом. Это был их способ говорить. Способ стирать чужие тени.

Киллиан не стал тянуть. Он схватил ее за бедра, притягивая к себе. — На стол, — прохрипел он ей в губы, кивая на массивную дубовую столешницу. — Сейчас.

Эбигейлью улыбнулась, хищно и нежно одновременно. Она подчинилась. Она села на край стола, прямо среди его бумаг, сценариев и пустых чашек из-под кофе. Киллиан встал, его руки мгновенно оказались под ее платьем, срывая тонкое кружево белья.

— Киллиан, твои контракты... — выдохнула она, когда он вошел в нее одним резким, глубоким движением, впечатывая ее в дубовую поверхность. — К черту контракты, — прорычал он, начиная двигаться. Его руки сжимали ее бедра, задавая жесткий, властный ритм. — К черту всё. Кроме тебя.

Дерево стола глухо стучало о плитку пола в такт их движениям. Это был секс на грани — дикий, немного отчаянный. Он вбивал в нее свою верность, помечая каждый дюйм ее тела как свою территорию.

Когда всё закончилось, он прижал ее к себе, тяжело дыша. — Она снова была здесь, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Утром. Стояла у ворот. Смотрела. — Я знаю, — Эбигейл погладила его по спине. — Я видела ее в окно. — Она не остановится, — Киллиан напрягся. Его тело снова начало каменеть. — Она не понимает слова «нет». — Зато ты понимаешь слово «мой», — Эбигейл поцеловала его в подбородок. — Иди ко мне. Я хочу еще раз. На полу. У камина.

Лейла. Одержимость.

Лейла сидела в арендованном «Мазерати» через дорогу. Она смотрела на их окна. Она видела силуэты. Она знала этот ритм.

Ее губы исказились в уродливой гримасе. — На полу, — прошептала она в пустоту салона. — Как животные. В моем доме. На моем столе.

Она ударила ладонью по рулю. — Ты мой, Киллиан. Ты создан мной. Ты — мое лучшее произведение. Ты не можешь быть счастлив с ней. Она... она *простая*. У нее нет огня.

Она достала телефон. Она звонила ему. Каждый день. Иногда он сбрасывал. Иногда — нет.

— Киллиан, — ее голос в трубке звучал бархатно, с легкой хрипотцой, которая когда-то сводила его с ума. — Я люблю тебя. Я стою под твоими окнами. Я вижу свет. Я хочу просто поговорить. Я готова на всё. Я подпишу всё. Я верну тебе Дубай. Только скажи слово.

— Убирайся, Лейла, — его голос в динамике был лишен эмоций. — Или я подам в суд за преследование. — Ты не можешь, — смеялась она. — У тебя нет доказательств. Я просто скучаю. Я хочу домой. — Твой дом — в канаве, — отрезал он и сбросил звонок.

Но она не сдавалась. Она приходила в рестораны, где они ужинали. Садилась за соседний столик. Она приходила в парк, где гуляла Эбигейл. Садилась на скамейку и смотрела, как Киллиан учит сына бросать камешки в воду.

Она была везде. Призрак в дизайнерской одежде.

Киллиан и Эбигейль: Огонь.

Ее навязчивость имела обратный эффект. Она не разрушала их. Она цементировала их союз. Каждая слежка Лейлы, каждый звонок, каждая ее попытка «вернуть всё» заставляла Киллиана брать Эбигейл еще более яростно, еще более отчаянно.

В машине. Они ехали с приема. Эбигейл сидела на заднем сиденье «Роллс-Ройса», ее платье было задрано до талии. Киллиан был между ее ног, его пиджак валялся на полу, а рука Марвина, лежащая на руле, даже не дрогнула, когда машина резко затормозила на светофоре. — Она стояла у входа, — выдохнул Киллиан, двигаясь внутри нее глубоко и быстро, пока Эбигейл кусала обивку сиденья, чтобы не кричать. — Смотрела, как я забираю свою жену. Ненавидит, что ты — настоящая.

На столе в кабинете. Лейла прислала ему курьером его старые награды — «Золотой глобус», «BAFTA». Пыталась вызвать сентиментальную память. Киллиан выбросил их в мусорное ведро. Затем он перегнул Эбигейль над этим самым столом, сорвав с нее офисную блузку, которую она надела, чтобы помочь ему с разбором почты. — Она думает, я скучаю по золоту, — рычал он, шлепая ее по ягодицам, пока Эбигейл извивалась от удовольствия. — Она не знает, что единственное золото, которое мне нужно, стонет подо мной прямо сейчас.

У камина. Лейла пришла к воротам ночью, в проливной дождь. Стояла там два часа, промокнув до нитки. Эбигейл увидела это с камеры наблюдения. Она не испугалась. Она спустилась в гостиную, где Киллиан разжигал огонь. Она подошла к нему сзади, прижалась всем телом и прошептала: — Она там. В дожде.

Киллиан медленно повернулся. Его лицо было темной, опасной маской. Он подхватил Эбигейл на руки, не обращая внимания на ее протесты, и понес наверх, в их спальню. Он не стал закрывать шторы. Он поставил ее лицом к огромному панорамному окну, выходящему на город.

— Пусть смотрит, — прошептал он, входя в нее сзади, его руки легли на ее горло, не душат, а просто держат, контролируют. — Пусть смотрит, как я люблю свою жену. Пусть видит, что она проиграла не из-за денег. Она проиграла, потому что она — пустота. А ты — жизнь.

Эбигейль смотрела в окно, на огни ночного Дубая, чувствуя жесткие, глубокие толчки Киллиана. Она видела внизу, у ворот, крошечную, промокшую фигурку Лейлы. И в этот момент, чувствуя мощь своего мужа, его абсолютную, первобытную преданность, Эбигейл поняла, что победила.

Лейла могла стоять там вечно. Но она никогда не почувствует того, что чувствовала Эбигейл прямо сейчас — как мир исчезает, оставляя только тепло камина, вкус губ мужа и знание, что она — единственная, кого этот мужчина действительно видит.

Киллиан кончил с глухим, животным рыком, вжимаясь в нее, пока его тело дрожало от напряжения. Он поцеловал Эбигейл в плечо, всё еще удерживая ее у окна. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем ненавижу ее. А я ненавижу ее больше, чем что-либо в этом мире.

— Я знаю, любимый, — Эбигейл закрыла глаза, наслаждаясь его тяжестью. — Иди ко мне. В кровать. В дождь. Нам не нужен свет. У нас есть огонь.

Дубайская ночь дышала жаром, даже несмотря на то, что система климат-контроля в пентхаусе держала стабильные двадцать два градуса. Эбигейл спала в их огромной кровати, раскинувшись на животе — поза, которую она не могла позволить себе последние месяцы беременности. Рядом, в приставной люльке, мирно посапывал их сын, его крошечная грудь равномерно вздымалась.

Киллиан сидел в кресле у камина, который они зажигали не ради тепла, а ради живого, настоящего звука потрескивающих дров. Он работал, но его взгляд то и дело скользил к кровати, где спала его семья. Он был настороже. Всегда.

Снаружи.

Лейла стояла в тени финиковых пальм, растущих у периметра их виллы. Прошло три месяца с тех пор, как Киллиан уничтожил ее мир. Ричард окончательно спился, превратившись в жалкую, бесформенную тень в мотеле. Лейла осталась одна. Деньги, которые она успела перевести на тайные счета, таяли, а гордость была стерта в порошок ежедневными попытками Киллиана и Эбигейл просто *жить*.

Она больше не носила платья от кутюр. На ней был черный тактический комбинезон, волосы спрятаны под темную балаклаву. Она выглядела как наемник.

Она не пыталась звонить в дверь. Она знала, что биометрические сканеры и Марвин, дежуривший в гостевом доме, делают это бесполезным. Она пришла за своим мужем. И она знала, что он спит с ней.

Лейла достала из набедренного чехла тонкий, углепластиковый планшет. Вывела на экран схему их пентхауса — она купила ее у коррумпированного инженера, проектировавшего здание.

Ее глаза — холодные, голубые, лишенные сейчас всякого человеческого тепла — нашли слабое место. Техническое помещение. Вентиляционная шахта сервисного лифта. Она не предназначалась для людей, но Лейла была достаточно худой, достаточно отчаянной и достаточно безумной.

Внутри. Кабинет.

Киллиан почувствовал это раньше, чем услышал. Его слух, обостренный годами работы на съемках, где тишина — это золото, уловил изменение в гуле вентиляции. Звук был не механическим. В нем была... вибрация человеческого тела.

Он бесшумно поднялся. Положил ноутбук. Посмотрел на Эбигейл. Она спала глубоко, утомленная дневными хлопотами с малышом.

Киллиан не стал ее будить. Он не хотел, чтобы она видела это снова. Он хотел защитить ее сон. Он лишь накрыл ее и сына дополнительным звуконепроницаемым пологом, который установил на случай песчаных бурь, и тихо вышел из спальни.

В коридоре он достал из скрытой панели на стене тяжелый «Глок» с глушителем. Проверил патронник. Его лицо стало лицом Томми Шелби — абсолютно пустым, лишенным эмоций.

Он не пошел к лестнице, где его ждала система оповещения. Он пошел к источнику звука — в свой кабинет.

Вентиляция

Лейла ползла по узкой, темной шахте. С нее сыпалась пыль и изоляция. Она задыхалась, но продолжала двигаться, подтягивая свое тело на локтях. Она представляла, как выйдет прямо в их спальню, как встанет над кроватью, как Эбигейл проснется и увидит ее — *настоящую* Лейлу, ту, которой плевать на правила.

Впереди показалась решетка. Сетка, закрывающая выход в кабинет Киллиана. Лейла достала титановый резак.

*Вжик. Вжик.* Металл поддавался неохотно.

Кабинет.

Киллиан стоял в тени, за дверью, прислонившись к стене. Он слышал скрежет. Он ждал.

Лейла была в своей стихии — она была хищницей, врывающейся в чужую жизнь. Но она забыла, что этот дом теперь принадлежал хищнику другого порядка.

Решетка с тихим лязгом упала на ковер. Из темного квадрата в потолке показались ноги в тяжелых ботинках. Лейла спрыгнула вниз, в кабинет. Она приземлилась в боевой стойке, тяжело дыша. Балаклава скрывала ее лицо, но глаза горели безумием.

Она выпрямилась. Кабинет был пуст. Только свет от камина отбрасывал длинные тени.

— Киллиан? — ее голос прозвучал глухо из-под ткани. — Я знаю, что ты здесь.

Тишина.

— Ты думаешь, что можешь спрятаться от меня? — она рассмеялась, и в этом смехе звучала истерика. — Я пришла за тобой. Я люблю тебя. Я проползла через грязь, чтобы быть с тобой. Разве твоя... *служанка*... на такое способна?

В этот момент Киллиан включил верхний свет.

Ослепительная, холодная люминесценция ударила по глазам. Лейла зажмурилась, прикрывая лицо рукой.

Киллиан стоял у входа. Он не двигался. Он просто смотрел на нее, держа пистолет опущенным вдоль ноги. Но само его присутствие заполнило комнату, вытесняя воздух.

— Ты проползла через вентиляцию, — его голос был лишен всякого выражения. — В мой дом. Где спит мой сын.

Лейла опустила руку. Увидев его лицо, она на секунду замерла. На нем не было гнева. Это было страшнее. На нем было лицо человека, принимающего решение об утилизации мусора.

— Я всё для тебя сделаю, — она сделала шаг к нему, начиная расстегивать комбинезон на груди. — Всё, Киллиан. Прямо здесь. На твоем столе. Как раньше. Ты же хочешь этого. Я чувствую, как ты смотришь.

Она стянула балаклаву. Ее волосы были грязными, слипшимися от пыли вентиляции, лицо — бледным, но она всё еще была Лейлой.

Киллиан не шелохнулся. — Положи руки на голову, — скомандовал он. — Медленно.

— Зачем? — она улыбнулась, продолжая раздеваться. — Боишься, что я тебя соблазню? Слишком поздно. Я уже здесь.

Она шагнула еще ближе.

В этот момент Киллиан нажал кнопку на своих часах.

Тяжелая, звуконепроницаемая дверь кабинета, которую Эбигейл считала просто элементом дизайна, с глухим гидравлическим шипением опустилась сверху, отрезая их от дома. Они оказались в ловушке. Одновременно с этим по периметру комнаты, из скрытых ниш в потолке, выдвинулись стволы парализующих ружей — система безопасности, которую Киллиан установил лично, не доверяя стандартным контрактам.

Лейла замерла с наполовину снятым комбинезоном. Улыбка сползла с ее лица. Она посмотрела на пушки, затем на Киллиана.

— Ты... ты запер меня? — ее голос дрогнул.

— Я запер *нас*, — поправил Киллиан. Он подошел к ней. Его движения были плавными, как у крадущегося тигра. — Чтобы Эбигейль не слышала, как я буду выбивать из тебя это безумие.

Он подошел вплотную. Лейла попыталась прижаться к нему, вернуть старую игру, но он схватил ее за горло.

Не сжимая. Просто фиксируя.

— Посмотри на меня, — прошептал он.

Лейла открыла глаза. Она искала в его взгляде страсть. Желание. Но там была только пустота.

— Ты не получишь меня, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты никогда меня не имела. Ты имела мою тень. А я... я просто позволял тебе играть, пока ты не тронула *мою* женщину.

Он толкнул ее. Не сильно, но точно. Лейла отлетела назад и рухнула в его кожаное кресло.

— Ты пришла в мой дом, — Киллиан приставил холодный ствол пистолета к ее лбу, прямо между глаз. — Ты дышишь моим воздухом. Ты стоишь на моем полу.

Лейла смотрела на глушитель. Она не боялась смерти. Она боялась этого взгляда. — Киллиан... я...

— Ты — ничто, — он нажал на курок.

Тонкая струйка транквилизатора вошла в кожу.

Глаза Лейлы расширились от шока и обиды. Она попыталась что-то сказать, но язык уже не слушался. Ее тело обмякло в кресле, голова свесилась набок. Она провалилась в глубокий, медикаментозный сон за три секунды.

Киллиан опустил пистолет. Он посмотрел на нее. На эту жалкую, грязную, одержимую женщину, которая когда-то держала его жизнь в своих руках. Ему не было ее жаль.

Он подошел к своему столу. Нажал интерком. — Марвин. — Да, сэр. — У нас «груз». Код «Черный». Забери ее. Сбрось там, где нашел. И... — он поморщился, глядя на пыльный отпечаток ее ботинка на своем ковре. — Пришли бригаду чистки. Всю вентиляцию дезинфицировать.

Он выключил связь.

Киллиан подошел к потайной панели, через которую вошел. Он поднял решетку, поставил ее на место. Затем он подошел к бару. Налил себе виски. Руки слегка дрожали — не от страха, от переизбытка адреналина.

Он посмотрел на спящую Лейлу. — Ты так и не поняла, — прошептал он. — Дело никогда не было в деньгах. Дело было в том, что Эбигейль *видит* меня. А ты — просто смотрела.

Он допил виски одним глотком. Он подошел к двери, ввел код. Стена поднялась, возвращая его в теплый, светлый дом, где пахло его семьей.

Эбигейл проснулась от тишины. Отсутствие низкого гула вентиляции было оглушающим. Она села в кровати, поправляя полог. Малыш заворочался, но не проснулся.

Киллиан вошел в спальню. Он снял пиджак, бросил его на стул. Подошел к кровати.

— Всё в порядке? — сонно спросила Эбигейл, протягивая к нему руки. — Всё кончено, — он лег рядом, прижимая ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы. — Она приходила. Через вентиляцию.

Эбигейль напряглась. — Она... она в порядке? — Она спит, — губы Киллиана дрогнули в холодной усмешке. — В моем кресле. Марвин ее забирает. Она больше не придет. Я сделал ей очень, очень болезненный укол в эго. И в шею.

Эбигейл выдохнула. Она прижалась к нему, ища его тепло. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Мой защитник.

— Спи, моя любовь, — он поцеловал ее в макушку, его рука легла на их сына, проверяя, всё ли в порядке. — Я охраняю твой сон.

В это время, в миле от них, Марвин грузил бесчувственное тело Лейлы в багажник. Война была окончена. И Киллиан Мерфи выиграл свой самый важный Оскар — право на мирную жизнь.