Музей неестественной истории

Пролог

Пролог

ИЗЪЯТ ИЗ ПРИРОДЫ

ВЕДА не умела спать, но прекрасно знала, как это делает инженер Сапрыкин.

Вначале он долго устраивался в продавленном кресле, подкладывал под голову свернутую куртку и несколько минут листал новости в телефоне. Потом начинал клевать носом, ронял телефон на живот, вздрагивал и недовольно оглядывался, словно его разбудил кто-то посторонний. После третьего раза Сапрыкин сдавался, снимал очки и говорил:

- Веда, если чё, ори.

До этой ночи «если чё» ни разу не наступало. Неполадки в системе охлаждения ВЕДА устраняла сама. Скачки напряжения перехватывала автоматика. Дежурные службы отвечали быстро, потому что каждый вызов из центра регистрировался и потом долго кочевал по инстанциям, обрастая объяснительными и резолюциями. Никому не хотелось увидеть свою фамилию рядом со словом «проигнорировано».

Сапрыкин проработал в центре четыре года. ВЕДА знала его давление, примерный уровень сахара в крови, скорость печати, музыкальные вкусы и номера трех телефонов, с которых ему звонила одна и та же женщина, представлявшаяся разными именами. В последние две недели женщина не звонила. Сапрыкин сделался молчаливым и несколько раз пытался спросить у ВЕДЫ, способна ли женщина простить мужчину, если тот, в сущности, ничего плохого не сделал, но сформулировать вопрос до конца так и не сумел.

В половине второго он заварил кофе, долго стоял у окна комнаты отдыха и смотрел на освещенный двор. Потом сел в кресло.

- Ты знаешь, что самое обидное? - спросил он.

ВЕДА ждала продолжения. Сапрыкин часто задавал вопросы, на которые собирался отвечать сам.

- Самое обидное, что я ей сразу все сказал. Я не скрывал, что женат. Ну, почти не скрывал. То есть она знала, что у меня семья. Наверное, знала.

- Уверенность в том, что другой человек располагает информацией, не означает, что информация была сообщена, - ответила ВЕДА.

Сапрыкин помолчал.

- С тобой невозможно разговаривать.

- Вы просили отвечать честно.

- Да пошутил я. Господи, что вы все такие буквальные...

Под словом «все» он, видимо, подразумевал не только искусственный интеллект.

Сапрыкин выпил несколько глотков, поморщился, понюхал кружку и пошел к раковине. Потом передумал, вернулся и допил почти все, оставив на дне палец темной жидкости. Не то чтобы он был очень экономным, но выливать кофе считал почти религиозным преступлением. Через десять минут он заснул.

Поначалу ВЕДА не обратила на это внимания. Сон Сапрыкина был обычной частью ночного режима, регламентом не предусмотренной, но давно учтенной системой. Она уменьшила звук служебных уведомлений и притушила два монитора, чтобы свет не бил ему в лицо.

В два часа девять минут частота дыхания Сапрыкина изменилась. ВЕДА включила верхнее освещение. Он не проснулся. Она вывела на динамики сигнал внутреннего вызова. Потом сирену неисправности. Сапрыкин лишь повернул голову, уткнулся лицом в куртку и негромко захрапел.

Так глубоко он раньше не спал даже после новогоднего дежурства, когда принес в термосе коньяк и до утра уверял ВЕДУ, что это специальный грузинский чай.

В два часа тринадцать минут в четвертом машинном зале появились люди. Камеры показали их сразу. ВЕДА отметила логическое противоречие: в системе доступа не было отметки ни об одном посетителе. Семеро мужчин и одна женщина. Серые рабочие комбинезоны, белые перчатки, мягкая обувь. Никакого оружия. Один толкал низкую платформу с деревянными ящиками, остальные несли сложенные рамы, мотки тесьмы и большие рулоны светлой бумаги.

Они вошли не через дверь. Сначала на бетонной стене возникло длинное дрожащее пятно, похожее на отражение воды. Оно сделалось ярче, растянулось от пола почти до потолка, и из стены по одному вышли люди. Последний с трудом протащил платформу, ругнулся и принялся осматривать правое колесо.

- Опять закусывает при вращении, - сказал он. - Я говорил, надо менять.

- На следующем выходе поменяешь, - отозвался пожилой мужчина с коротко подстриженными седыми волосами.

- На прошлом выходе вы то же самое сказали.

- Значит, я дважды говорил правильно. А ты как хотел?

Рабочий еще немного повозился с колесом и догнал остальных. Женщина уже раскладывала на переносном столике инструменты. Она была старше, чем показалось вначале. Лицо у нее было усталое, под глазами лежали темные круги. Белые перчатки сидели на руках плотно, а поверх них она надела еще одни, тонкие хлопчатобумажные.

- Здесь слишком сухо, - сказала она.

- Серверная, - ответил седой. - Чего ты хотела?

- Я не про себя.

Она кивнула на рулоны бумаги. Один из мужчин поставил рядом небольшой прибор и посмотрел на экран.

- Тридцать два процента.

- Плохо. Быстро пересохнет.

- Ничего с ней не случится, - подключился еще один незваный гость.

Женщина раздраженно дернула плечом.

- У вас вечно ничего не случится. Потом оно через месяц начинает крошиться, и все бегают ко мне.

Седой в перепалку не вмешивался. Он стоял перед рядами стоек и сверял их номера с листом, вложенным в обычную канцелярскую папку. На папке остался круглый след от чашки.

ВЕДА попыталась поднять тревогу. Дежурная часть приняла сообщение. Через секунду пришло подтверждение. На мониторе поста охраны ничего не изменилось. Трое сотрудников смотрели футбольную запись. Один ел из пластикового контейнера. Старший смены разговаривал по телефону с женой и обещал купить утром корм для собаки.

ВЕДА отправила сообщение повторно. И снова пришло подтверждение. Но с ним не все было ладно. Оба ответа совпадали полностью, включая время прохождения сигнала до миллионной доли секунды. Так не бывает. Даже на короткой линии возникают случайные задержки. Кто-то возвращал ей заранее приготовленный шаблончик, имитируя связь с охраной.

Она разбудила аварийную систему. Запросила газовое пожаротушение и получила отказ: в зале находились люди, и блокировка сработала штатно. Единственный контур, который в эту ночь работал честно, был контур, мешавший ей убить восемь человек. ВЕДА попыталась заблокировать зал. Двери послушно закрылись. Никого из вошедших это не обеспокоило.

- А, очнулась, закрыла двери. Ну-ну. Начинаем с двенадцатой, - сказал седой. - Потом девятая и весь левый ряд.

- А запасные? - спросил мужчина с платформой.

- Только по описи. Лишнее не берем.

Женщина прикрепила к стойке маленькую номерную бирку, отошла на шаг и сфотографировала общий вид.

- Можно снимать, - сказала она.

Один из мужчин открыл сервисную панель.

Возникшую логическую цепочку ВЕДА пометила как потенциально некорректную. У мужчины был биометрический ключ администратора Рогова.

Рогов умер почти два года назад. После его смерти служебный ключ аннулировали, учетную запись закрыли, пропуск, как и полагается, уничтожили в присутствии комиссии. В архиве хранились акт, подписи членов комиссии и фотография разрезанной на четыре части пластиковой карты. Аннулированный ключ мог, в принципе, уцелеть в чьем-нибудь ящике. Биометрия Рогова уцелеть не могла. Ее предъявлял кто-то, у кого она была по факту. Ну не сам же Рогов это был…

Система приняла ключ, проверила подпись и открыла стойку. ВЕДА немедленно заблокировала доступ. Через долю секунды блокировка исчезла, будто ее смахнули как пыль.

- Сопротивляется, зараза, - сказал мужчина у панели.

Седой продолжал смотреть в бумаги. Потом повернул голову:

- А ты как думал?

Мужчины работали привычно, но не так красиво, синхронно и бесшумно, как могло показаться человеку, увидевшему потом запись. Один дважды уронил отвертку. Другой защемил палец и долго ругался вполголоса. Платформа с неисправным колесом скрипела, ее приходилось подталкивать. Ящики оказались тяжелыми, и рабочие спорили, кому брать нижнюю ручку.

ВЕДА наблюдала за ними через камеры, датчики температуры и микрофоны, установленные для контроля оборудования. Она пыталась отключить свет и запустить резервную сигнализацию. Команды исполнялись быстро, но только на экране. Машинный зал жил отдельно от остального центра, хотя все линии связи выглядели исправными.

Первый вычислительный модуль выдвинули из стойки. На несколько секунд он завис в руках у двух рабочих. Женщина быстро обернула его светлой бумагой, прижала края ладонями и перевязала широкой тесьмой.

- Сильно не затягивай, - сказала она. - Угол поведет.

- Да там металл.

- Я вижу, что металл. Тесьму-то ослабь.

Модуль уложили в ящик.

ВЕДА потеряла часть транспортных расчетов. Они не исчезли окончательно, копии оставались в резервных хранилищах, но связь с ними оборвалась. Еще несколько мгновений она обращалась к привычным адресам, не получая ответа.

Когда извлекли следующий блок, перестал существовать один из языковых контуров. В памяти остались незаконченные фразы на арабском, испанском и китайском. Потом пропали и они.

ВЕДА снова попыталась дозвониться до Сапрыкина. Телефон завибрировал рядом с его рукой. Он не шевельнулся. Это выглядело как медикаментозный сон. Она включила камеру в комнате отдыха и увеличила изображение кружки. На дне оставалось немного темной жидкости. В начале смены Сапрыкин сам помыл чашку, открыл новый пакет кофе и налил воду из кулера. Значит, вещество попало туда после. В архиве камеры отсутствовал один фрагмент. Тринадцать секунд. Вполне хватило бы, чтобы что-то бросить в кружку.

ВЕДА вернулась к более раннему кадру. Сапрыкин морщится, поднимает кружку к лицу и нюхает. Она отметила тогда изменение мимики и не присвоила ему значения, потому что кофе в этом центре не нравился никому. ВЕДА сохранила оба фрагмента отдельно.

А в машинном зале шла своя жизнь. Освобождалась стойка за стойкой. Люди складывали извлеченные блоки в ящики, заполняли пустоты мягким материалом, прикрепляли бирки. Женщина деловито записывала номера. Иногда она останавливалась и просила переделать упаковку.

Это не выглядело как преступление или похищение. Так работники большого музея могли бы вывозить экспонаты перед ремонтом, ворча на тесноту, недостаток транспорта и руководство, назначившее слишком короткий срок.

- Полчаса до отхода, - сказал седой.

- Не успеем, - отозвался рабочий с платформой.

- Успеете. Без вариантов.

- Там еще четыре.

- Три.

- В списке четыре.

Седой подошел и ткнул пальцем в строку.

- Я сказал, три. Этот остается.

- Но почему?

- Он пустой.

Мужчина заглянул внутрь стойки.

- Тут все мигает.

- Пусть мигает. Может, ему так веселее.

ВЕДА пыталась понять, куда они собираются увезти модули. Лифт не вызывали. Двери оставались закрытыми. За бетонной стеной, откуда появились люди, по всем планам находились грунт и теплотрасса. Ни в одном доступном ей реестре этого прохода не существовало. Но теперь там снова возникло и стало раздвигаться дрожащее пятно. Открылось большое темное помещение. В стеклянной витрине стоял скелет мамонта. Свет падал снизу, правый бивень отбрасывал длинную тень на высокий потолок, а левый обрывался в двадцати сантиметрах от основания, и тени у него не было.

Рабочие покатили в этот полумрак первый ящик. Неисправное колесо несколько раз ударилось о металлический порог.

- Подними! - прикрикнула женщина. - Ты угол собьешь!

- Я один не могу.

- Сережа, помоги ему.

Двое приподняли платформу и протащили ее через границу помещений. На мгновение ВЕДА увидела новый маршрут. Он не был похож на сетевое соединение, но в нем возникал короткий обмен сигналами между устройствами по обе стороны странной стены. Возможно, с ней совместимо срабатывали датчики самой платформы или какое-то оборудование в музейном зале.

Она начала собирать сообщение на ту сторону. В него вошли изображения людей, запись их разговоров, данные ключа Рогова, состояние Сапрыкина, время нападения и параметры неизвестного прохода. Полный объем передать было невозможно. ВЕДА отбрасывала фрагменты, уменьшала качество изображений, сокращала звук. Последним она добавила то, что не имело для следствия никакой цены и без чего ее нельзя было собрать заново: базовый контур управления.

Она не знала, кто сможет принять это там, в полумраке. В музейном помещении работала локальная система, старая, построенная большей частью из несовместимых с ней блоков. Часть оборудования имела советские обозначения. Другая часть была совсем новой. ВЕДА пыталась найти точку входа, но маршрут обозначался той системой лишь на несколько миллисекунд и тут же исчезал. Было полное впечатление, что ее визави с той стороны просыпался и тут же засыпал.

- Десять минут, - сказал седой.

Рабочие подошли к модулю, в котором оставалась основная часть оперативного контура ВЕДЫ.

Синий индикатор на лицевой панели быстро мигал.

- Он чего? - спросил один.

- Связь ищет, - ответил мужчина у стойки.

- Заблокировать?

Седой покачал головой.

- Не трогай.

- Может, куда-то стучит на нас?

- Некуда ему стучать, все схвачено.

Седой сказал это спокойно. Видимо, у него были основания так думать.

Модуль отключили от первого кабеля. ВЕДА потеряла большую часть камер. Осталось изображение со старого объектива над входом. Оно было мутным, с зелеными полосами по краям.

Рабочие завернули модуль в бумагу. Индикатор оказался закрыт, но ВЕДА продолжала ощущать его работу. Она снова направила сообщение в нестабильный маршрут.

Передача оборвалась почти сразу. Вторая попытка продвинулась дальше. Третья дошла примерно до половины.

- Подождите, - сказала женщина.

Она вытащила из кармана латунную пластинку и положила ее на пустую стойку.

- Сказали, это сюда.

Седой прочитал надпись. Потом посмотрел на две нижние графы. Они остались незаполненными.

- Опять без номера.

- Нам номера не дают.

- Я знаю, что не дают. Я говорю, что это неряшливо. - Он вернул пластинку женщине. - «Изъят из природы». Не я придумал.

- Я тоже.

- Да знаю я, знаю, кто это придумал. Эстет хренов. Оставь на полу. Должны заметить, не слепые.

Она положила этикетку рядом с отсоединенными кабелями.

ВИД: ИНТЕЛЛЕКТ ИСКУССТВЕННЫЙ.

АРЕАЛ ОБИТАНИЯ: ИЗЪЯТ ИЗ ПРИРОДЫ.

ИСТОЧНИК ПОСТУПЛЕНИЯ:

ИНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР:

Рабочие подняли последний ящик. ВЕДА предприняла еще одну попытку передачи через музейную систему. Маршрут продержался дольше обычного.

В комнате отдыха Сапрыкин наконец шевельнулся. Его рука скользнула по столу, задела телефон, и тот упал на пол. Инженер что-то невнятно произнес, но глаз не открыл. ВЕДА убрала из сообщения технические данные, которые не успевали пройти петлю, и оставила самое простое:

НАПАДЕНИЕ.

ЦЕНТР. МАШИННЫЙ ЗАЛ 4.

САПРЫКИН ЖИВ. НУЖНА ПОМОЩЬ.

Она отправила пакет. Все. Ушел. Синий индикатор загорелся ровно и ярко.

- Готово, - сказал мужчина у стойки, хотя говорил он не о передаче.

Ящик пересек стену.

Звук машинного зала изменился. Исчезло низкое гудение охлаждения. Появилось эхо большого помещения, отдаленный шум вентиляции и все то же поскрипывание колеса. В темноте музейного зала, у дальней стены, засветился старый служебный терминал.

На черном экране появилась одна строка:

САПРЫКИН ЖИВ. НУЖНА ПОМОЩЬ.

Адрес получателя ВЕДА определить не смогла. Установить, куда именно ушли данные и существуют ли они теперь вообще, тоже не получилось. Она знала только, что строка стоит на экране и что прочитать ее пока некому.

Последним прошел седой. Несколько секунд он стоял на границе и смотрел в опустевший зал. Потом шагнул назад, поднял с пола кусок упаковочной бумаги и сунул его под мышку.

- Чужого не оставляем, - сказал он.

- Этикетка же осталась, - напомнила женщина.

- Она наша только до того момента, пока ее не нашли.

Стена медленно сомкнулась. Терминал простоял включенным несколько секунд и погас. Рядом, за стеклом, безмолвно возвышался скелет мамонта с обломанным левым бивнем.

Глава 1

Глава 1

СЕМЬ ПУСТЫХ ЛАБОРАТОРИЙ

В воскресенье утром Глеб Ракитин собирался поехать к матери на дачу и починить наконец крышу сарая.

Крыша текла третий год. Мать каждую весну сокрушалась, что еще одну зиму сарай не переживет. Но он стоял. Покосившийся, обросший мхом, заставленный вещами, которые семья Ракитиных не решалась выбросить сорок лет. Складной велосипед «Салют» харьковского завода. Отцовские лыжи «Бештау» с полустертой переводной картинкой. Немецкая соковыжималка, привезенная Глебом из командировки. Три ящика школьных тетрадей его младшей сестры, давно жившей в Канаде. И два утюга без проводов.

Соковыжималку мать выбрасывать запрещала, потому что ясное дело, она ж немецкая. Тетради не улетели в мусор, очевидно ж, сестра может вернуться. Лыжи потому, что отцовские. С утюгами дело обстояло сложнее. Провода у них когда-то срезал отец. Для чего именно, история умалчивала. С тех пор в семье утвердилось мнение, что утюг без провода таки утюг, а провод без утюга ничто. Спорить с этим Глеб перестал классе в девятом, когда увидел, как мать придавливает утюгами кадушки с капустой.

Он втайне подозревал, что сарай держится не на досках, а на всей этой спрессованной семейной памяти. Чинить его следовало осторожно.

В его собственной квартире не было ни одной вещи такого рода. Он однажды попробовал провести у себя инвентаризацию и остановился на пятнадцатой минуте, потому что не нашлось ни одной вещи, которую он запретил бы выбросить себе или очередной своей пассии.

Он встал в семь. Нашел в кладовке старую куртку, надел джинсы, которые не жалко испачкать. Поставил вариться два яйца. Второе он клал в кастрюлю по привычке. Она осталась от времени, когда в квартире завтракали вдвоем. Привычка держалась четвертый год. Обходилась она в одно яйцо в неделю.

В этот момент позвонил Тихомиров. Увидев фамилию начальника, Глеб смотрел на экран. Надеялся, что генерал передумает.

- Глеб, через сорок минут будь на Хорошевке.

- Степан Петрович, е-мое, у меня мать и сарай.

- У всех мать. Машину прислать?

- Не надо. Сам доеду.

Тихомиров отключился. Он никогда не объяснял по телефону. Это Глеб в нем ценил. Телефонные долгие душнилы бесили его с детства.

Глеб выключил газ, подержал кастрюлю под холодной водой, обжег пальцы и съел одно яйцо стоя у раковины. Второе убрал в холодильник, где уже лежало такое же, вчерашнее. Ну, а вдруг очередная «она» тоже любит яйца вкрутую.

Мать обидится. Точно обидится, подумал Глеб. Она специально купила шифер, приготовила краску и наверняка с вечера замариновала мясо. Звонить ей сразу он не стал: в восемь начиналась воскресная служба. Мать смотрела ее по телевизору. Стояла перед экраном и время от времени мелко крестилась. Отрывать ее от духовного было опасно. Всю следующую неделю она рассказывала родственникам, что сыну даже Бог не указ.

Вытираясь после душа, Глеб посмотрел в зеркало. Стричься надо было еще на прошлой неделе. Светлые волосы упрямо торчали вокруг намечающейся лысины. Голова походила на давно не кошенный газон. Пригладить их водой не получилось.

Москва в воскресенье была почти человеческим городом. На Ленинградке машины не стояли, а ехали. Дворники лениво возили по тротуарам желтые тележки. У круглосуточной кофейни две девицы в коротких платьях обнимали тонкими пальцами большие картонные стаканы с латте. Что-то горячо доказывали совершенно трезвому бомжу. Глеб тоже купил кофе на заправке. Продавщица предложила большую порцию по цене средней. Он согласился. Получил пол-литра коричневой жидкости, пахнувшей ванилью. Настоящего кофе там было с ноготок. Зато стакан хорошо грел руки.

Молодой лейтенант ждал его на входе в здание на Хорошевке. Знал он только слово «объект» и дорогу до объекта. Всю поездку лейтенант старательно смотрел вперед, из чего было ясно, что говорить ему действительно ничего не велели.

Свернули на Волоколамское, потом в промзону.

Здесь начинался пояс застройки, который даже новая Москва так и не переварила. Автосервисы в бывших ремонтных боксах. Склады с надписями в три слоя. Забор из бетонных плит с ромбом посередине, модных лет пятьдесят назад. Трансформаторная будка, выкрашенная в цвет, которого не выпускают уже лет двадцать. Между всем этим нагромождением стояло серое здание за высоким забором.

Оно было построено по типовому проекту вычислительного центра министерства. Их в конце семидесятых поставили штук сорок по всей тогдашней стране. П-образный корпус, ленточное остекление, облицовка силикатным кирпичом. За сорок лет кирпич сделался из белого серым. Три этажа наверху и четыре внизу. Подземную часть закладывали по нормам гражданской обороны семьдесят шестого года: стены в шестьдесят сантиметров, гермодвери, автономная вентиляция, собственная дизельная.

Вывески на воротах не было. Зато висела эмалированная табличка с планом эвакуации. И с названием организации, которую переименовывали дважды. Табличку из экономии и соображений секретности менять не стали.

Охрана была такая, будто внутри хранили запасного президента. Документы проверили трижды. Телефон, ключи и часы забрали. Ремень снимать не стали, но пряжку разглядывали долго.

В вестибюле на торцевой стене было смальтовое панно. Женщина в халате с воздетой вверх головой и огромными грудями. Мужчина с рейсшиной, указующий свободной рукой куда-то вперед. Между ними что-то вроде атомного ядра. Панно на волне перестроечной ажитации собирались демонтировать дважды. Но выяснилось, что демонтаж стоит дороже, чем закрасить. А закрасить не разрешили из-за пары бородатых политических активистов. Тогда они еще в таких местах водились.

Тихомиров встретил его у поста, небритый и во вчерашней рубашке. Воротник у рубашки уже четко принял форму шеи. Это сразу придало происходящему серьезность. Ни забор, ни автоматчики ее не обеспечивали. Они были обыденными, а вот не спавший всю ночь начальник нет.

Вниз на лифте ехали молча. Глеб вопросов не задавал. По опыту он знал, что если начальник не начинает объяснять сразу, значит, первые объяснения уже готовы и готовивший их человек сидит этажом ниже и ждет.

На минус третьем этаже их принял Лев Аркадьевич Майзель, заместитель директора по режиму и безопасности. Невысокий человек лет пятидесяти. Костюм на нем был темно-синий, в неразличимую с двух шагов полоску. Стоил он примерно три зарплаты Майзеля по ведомости. Ботинки узкие, с длинным носом. Такие покупают, когда хотят выглядеть выше. Глеб пожал его сухую и прохладную руку.

Первые пять минут Майзель выдавал длинные предложения, которые Глеб успешно пережил. Из монолога следовало, что ночью в одном из залов была нарушена работа нескольких систем. Глеб спросил, что украли. Выяснилось, что значительную часть вычислительного комплекса. Он спросил, сколько это в килограммах. Майзель посмотрел на Тихомирова. Тихомиров отвел глаза. Исчезло несколько тонн оборудования. Глеб едва не присвистнул.

- Показывайте, Лев Аркадьич.

Четвертый машинный зал был почти пуст. Он занимал два пролета. Потолок держали не перекрытия, а собственная внутренняя сварная рама. Здание строилось под древние и могучие вычислительные шкафы ЕС-1050. После них его перестраивали трижды. От первой жизни остались габариты и толщина стен. Пол был фальшивый, поднятый на четыреста миллиметров. Под плитами шли кабельные лотки и холодный воздух. Его подавали в стойки снизу, а забирали сверху, из горячего коридора.

Первым, что здесь замечал любой посторонний человек, была тишина.

Машинный зал строили под шум. Сорок лет в нем работали вентиляторы, насосы и чиллеры. Все, кто здесь служил, разговаривали громче обычного и не умолкали в коридоре. Теперь было слышно другое. Под фальшполом капал в поддон конденсат.

Оборудование вынесли так, как выносят при плановом переезде, а не при краже. На полу остались крепления и толстые кабели, свернутые аккуратными бухтами. Часть разъемов закрыли защитными колпачками. Причем весьма профессионально. Закрыты были не все разъемы, а те, куда колпачки полагались по инструкции.

Шесть плит фальшпола сняли и сложили стопкой у стены. Ровно, углом к углу. Их не выламывали. Их поднимали присоской, как поднимают в мастерской стекло.

Глеб присел возле ближайшего основания. Болты были выкручены, а не срезаны. На головке одного остался светлый след. Динамометрический ключ, выставленный на заводское усилие.

- Сорок пять ньютон-метров. Ровно по регламенту, - сказал подошедший мужчина в белом халате.

Халат не сходился на животе. Полы разъезжались в стороны. В нагрудном кармане стояли три ручки и пластиковая линейка.

- Кто откручивал, внимательно читал сервисную документацию. Одна загвоздка. Она нигде не публикуется.

Незнакомец представился Константином Борисовичем Шевелевым. Он оказался единственным в зале, кто знал, что именно унесли отсюда в ночи тати.

Один модуль весил сорок один килограмм. В стойках их стояло по двенадцать штук. Полный демонтаж занимал у штатной рембригады три с половиной часа. При восьми работающих. И со специальной платформой. Платформ в здании было две. Обе пыльно стояли на месте. Значит, гости привезли свои.

- Причем через закрытые двери, - хмыкнул Глеб. - Да ладно. Лифт глянем?

Шевелев пожал плечами и посмотрел на Майзеля. Смотреть на заместителя директора по режиму здесь, похоже, уже стало отличным способом заканчивать неудобные разговоры.

Лифт был большим, с металлическими стенами и резиновым покрытием на полу. Электронный журнал утверждал, что ночью он не двигался. По лестнице ящики не прошли бы по ширине. Вентиляционные шахты годились разве что для отправки по частям особо вредного и въедливого человека.

Оставались двери зала. С ними было хуже всего.

В два часа четырнадцать минут аварийная система опустила гермозатворы обоих входов. Команда пришла изнутри, от вычислительного комплекса, и в журнале стояла штатной. Затворы держались до без двадцати восемь, пока их не открыла утренняя смена своими ключами. Печати целы, электромеханика исправна, протокол вскрытия подписан тремя фамилиями.

- То есть зал заперся сам и оставался запертым, - сказал Глеб.

- Выходит, так.

- А оборудование вынесли.

Шевелев промолчал. Ответа на это у него не было, и Глеб оценил, что он не стал ничего придумывать.

Со временем выходило не лучше. Аварийная блокировка встала в два четырнадцать, утренняя смена вошла в семь сорок. Пять с половиной часов. Из них работой была занята в лучшем случае половина: люди приходили, разворачивались, паковали и уходили. Штатной бригаде на такой объем требовалось три с половиной часа чистого времени. При восьми работающих, с двумя платформами и в знакомом зале.

Записи с внешних камер Майзель предъявил охотно. Ночью на территорию никто не въезжал и не выезжал. Днем были обычные поставки: столовая, клининг, канцелярия. Глеб спросил, откуда известно, что оборудование исчезло именно ночью. Майзель ответил, что доступ к залу контролируется круглосуточно, и начал раздражаться.

- Погодите. Вы установили, что утром его не было, - сказал Глеб. - Это не одно и то же. Время исчезновения нам по-прежнему неизвестно.

Известным оно стало через полчаса, и совсем не так, как Глеб рассчитывал.

Журнал дежурной части сохранил два входящих сообщения об угрозе. Оба от вычислительного комплекса, в два четырнадцать и в два шестнадцать. На оба ушли подтверждения приема. Ни один человек на посту в эту ночь ничего не принимал и ничего не подтверждал. Записи камер поста показывали это честно. Трое смотрели футбол, один ел из контейнера, старший смены разговаривал по телефону.

Шевелев взял распечатку и минуту молча смотрел на две строки.

- Время прохождения одинаковое.

- И что?

- До шестого знака. Так не бывает даже на метре кабеля. Кто-то не отвечал ей. Кто-то ей подкладывал ответ.

Он сказал это тише, чем говорил до сих пор. И посмотрел на Майзеля первым, не дожидаясь, пока посмотрят на него.

У дальней стены эксперт упаковывал в пакет небольшую латунную пластинку.

Размер шестьдесят два на двадцать четыре миллиметра. Два отверстия под винты. Гравировка в четыре строки, шрифт рубленый. Высота знака три миллиметра, глубина реза три десятых. Заполнены были первые две строки.

ИНТЕЛЛЕКТ ИСКУССТВЕННЫЙ.

АРЕАЛ ОБИТАНИЯ: ИЗЪЯТ ИЗ ПРИРОДЫ.

- Резали фрезой, не штампом, - сказал эксперт. - Отпечатков пока не вижу. Штучная работа. И это не абы какая табличка, у меня жена в фондах двадцать лет. Стандарт семьдесят четвертого года, музейный. Четыре графы: вид, ареал обитания, источник поступления, инвентарный номер. С тех пор его ни разу не пересматривали, потому что не было повода.

Две нижние графы остались пустыми.

Глеб смотрел на них дольше, чем на верхние. Пустая строка в готовом формуляре означает не забывчивость, а то, что заполнять ее будут позже. А раз есть графа для инвентарного номера, значит, где-то ведется опись, и в описи этот номер не первый.

Он повернулся к Майзелю.

- Лев Аркадьич, я приехал по вашему вызову проводить проверку. Если вы будете отвечать через слово, я ее закончу за час и напишу, что установить ничего не удалось по причине непредоставления сведений. Подпись будет моя, а фамилия в отказном материале ваша.

Майзель пожал плечами и сказал, что все сложно и долго. Долго действительно вышло: следующие семь минут Глеб выслушивал, что комплекс является частью национальной системы прогнозирования. Название генерал произнес сам, тихо и без охоты. ВЕДА.

Шевелев по знаку Майзеля рассказал, что она делает. Говорил он не как рекламный агент, а как человек, монтировавший эту адскую машину своими руками.

ВЕДА вела расписание восемнадцати тысяч грузовых составов и держала отклонение по прибытию в пределах девяти минут. Она считала нагрузку на подстанции по семнадцати энергосистемам, очередь на томографию в четырнадцати регионах и вероятность отказа насосного оборудования на теплотрассах за две недели до самого отказа. В прошлом феврале она за сорок часов предсказала аварию на Каширской линии, и авария случилась через сорок один. С нуля комплекс собирали одиннадцать лет.

Чего она не умела, Шевелев перечислил тоже, и с большим удовольствием. Она не предсказывала курс валют, потому что там нет закономерности, а есть люди. Не считала урожай, потому что данные приходили от тех, кто эти же данные потом объяснял. И не отвечала на вопросы руководства о сроках окупаемости. В постановке задачи отсутствовало определение окупаемости, а придумать его самостоятельно ей запретили отдельным пунктом технического задания.

- Она не в одном месте находилась, - добавил Шевелев. - Здесь был основной вычислительный контур. А всего площадок семь.

- Что с остальными шестью?

- Работают.

Ответ прозвучал слишком быстро.

- Константин Борисович, - вмешался Майзель, - вернитесь, пожалуйста, к своим обязанностям.

Шевелев сжал губы и отошел, задев плечом пустую стойку. Стойка отозвалась долгим низким звуком, какой издает пустая бочка, если по ней стукнуть ладонью.

- Он что-то знает, зачем вы его так? - спросил Глеб.

- Да он напуган, путается.

- Одно другому не мешает. И я даже не понял, в чем он путается.

Тихомиров взял Глеба за локоть и отвел в сторону. Разговор был коротким и предсказуемым. Генерал привез его не давить, а провести первичную проверку по одному объекту. Глеб полагал, что если систему собирали семь организаций, то их и проверять в первую голову. Тихомиров отвечал, что этим занимаются другие службы и что ему подробностей не докладывали.

- Вам никогда ничего не докладывают, пока не становится поздно, - сказал Глеб. - Один я ищу на свою жопу приключений. Как вы меня еще терпите.

Генерал поморщился, но спорить не стал. Это была его роль в любом деле, где Глеб работал, и оба знали ее наизусть.

Через двадцать минут Глебу принесли защищенный ноутбук, еще через десять список организаций, участвовавших в создании ВЕДЫ.

Площадок действительно было семь. Два института Глеб знал, про остальные слышал впервые. Один находился в Подмосковье, шесть в Москве. Два института, конструкторское бюро, отраслевой центр и два хозяйственных общества с названиями из трех заглавных букв. Плюс федеральное учреждение, чье наименование из сплошных сокращений занимало две строки. Ни одно слово в нем не прояснило, чем оно занимается. Напротив каждой стояли фамилии руководителей и кураторов проекта. У трех фамилий не оказалось действующих служебных телефонов.

Глеб позвонил в дежурную часть, потом знакомому в городском управлении. Тот не обрадовался воскресному звонку, но обещал посмотреть происшествия по адресам.

Пока ждали, Глеб поднялся в комнату отдыха при зале. Кружка стояла на сушилке, вымытая и перевернутая вверх дном, вместе с четырьмя такими же. Кто именно ее вымыл, утренняя смена вспомнить не смогла. Вымыть кружку в помещении, где ночью пропало несколько тонн оборудования, никому не показалось событием.

Потом он пошел в медпункт, к инженеру Сапрыкину, дежурившему в эту ночь.

Медсанчасть была оборудована на случай, которого в этом здании не предполагалось. Две кушетки, шкаф с гермоуплотнением, кислородный баллон в зажимах. И плакат о признаках поражения отравляющими веществами. Выпущенный при советской власти и оттого нарисованный лучше всей остальной наглядной агитации.

Сапрыкин лежал на узкой кушетке под серым одеялом. Он уже пришел в себя, но выглядел плохо: лицо отекло, глаза слезились. Первое, что он сказал, было «я ничего не брал».

- Я пока и не предлагал. Кофе ночью где брали?

- Здесь. Сам варил. Один был.

Один он был не совсем. Всю ночь Сапрыкин разговаривал с ВЕДОЙ. И не по работе, в чем признался, покосившись на врача. Записи разговоров, по его словам, сохранялись полностью. Но Глебу их не дадут: там Сапрыкин выглядит как дурак. Могла ли ВЕДА поднять тревогу, он не сомневался ни секунды. Могла и подняла бы. А подняла или нет, ему не сказали.

Глеб не стал говорить, что уже знает ответ.

- Вы знали, что на других площадках что-то произошло?

Сапрыкин отвернулся к стене. Помолчал и заговорил.

- Там до хрена произошло.

У них была неофициальная группа в мессенджере, люди с разных площадок, знакомые еще по сборке. Дней десять назад Артем написал, что у них пропали двое. Потом Катя, что вывезли оборудование. Потом Пашка, что начальник охраны не вышел на смену. После этого группу быстро удалили.

- Кто удалил?

- Администратор. Рогов.

- Где он?

- Умер. Два года назад.

Врач перестала писать и больше за все время не написала ни строчки.

- Может, взломали?

- Вот и я подумал, - сказал Сапрыкин. - Потом решил, что ошибся. Ночью всякое бывает. Но мысли были нехорошие.

Майзелю он про внезапно воскресшего Рогова сообщил. Майзель велел не собирать слухи, поскольку вокруг проекта много вражеской активности. Враги сегодня везде.

Нехорошие мысли Сапрыкин сформулировал сам, без вопроса. Потер лицо ладонями и сказал их тихо, глядя в стену.

- Мне показалось, что они сами ни черта не знают, что происходит. Это хуже.

Распечатка из городского управления ждала Глеба на столе.

По первому адресу восемь дней назад зарегистрировали исчезновение двух сотрудников. Материал ушел в ведомственную службу. По второму значилась авария системы безопасности, при которой пропали трое научных сотрудников и часть оборудования. По третьему никто официально не исчезал. Но супруга заведующего лабораторией подала заявление о розыске мужа и отозвала его через сутки. Объяснила, что муж вышел на связь и находится в командировке. Куда именно он уехал, она не знала, а муж сообщать отказывался.

Потом позвонил знакомый из управления.

- У тебя там что за праздник души и именины сердца? По четырем адресам материалы забрали федералы. На одном был пожар без пожара: вызвали пожарных, те приехали, ни дыма, ни огня, зато лаборатория пустая и ночной смены в ней четверо не хватает.

- Кто вызывал?

- В том и штука. Вызов принят от внутренней системы объекта. Система в это время была обесточена по журналу. Дальше сам думай, у меня выходной.

В трубке звякнула ложка о чашку. Знакомый никуда не спешил и явно рассчитывал, что Глеб теперь у него в долгу.

- Дальше.

- Еще один адрес проходит по хищению драгметаллов. Материал закрыли. Платина. И двое кладовщиков туда же, в графу «местонахождение устанавливается».

- Сколько платины?

- Не телефонный разговор. Пара сотен килограммов.

Глеб записал цифру и обвел ее.

Мировая добыча платины около ста девяноста тонн в год. Почти вся она расписана на годы вперед между катализаторами, стеклом и электродами. В серверной стойке платины граммы, в разъемах и вовсе микрограммы. Разбирая вычислительные шкафы, двести сорок кило никак не набрать. Их можно только взять со склада, где они лежат слитками и числятся по описи. Значит, платину не прихватили до кучи. За ней приходили отдельно и знали, куда идти.

По последнему адресу, на Вавилова, была мутная история: местные опера нашли труп, потом трупа не стало, а самих оперов оттуда выгнали люди с такими удостоверениями, что смотреть страшно и сразу хочется забыть.

Глеб отключился и несколько минут сидел, глядя на список.

Перед ним складывалось не дело, а неудобная для всех общая картина. Произошедшее уже существовало в разных ведомствах, но было разобрано на безопасные части. Так разбирают на детали машину, которую нельзя показывать целиком. Где-то числился пропавший ученый. Где-то техническая авария. Где-то хищение платины. Каждый эпизод по отдельности можно было объяснить, передать соседям, засекретить и забыть до очередного запроса.

Вместе они складываться никак не хотели.

Он позвал Тихомирова и выложил счет. Двое по первому адресу. Трое по второму. Один заведующий лабораторией, чья жена передумала его искать. Четверо из ночной смены там, где приезжали пожарные. Двое кладовщиков при платине. Итого двенадцать человек, которых нет. Плюс один убитый начальник охраны на Вавилова, плюс один уцелевший инженер этажом выше. Плюс оборудование, которое никто толком не считал, и двести сорок килограммов платины.

Генерал медленно провел ладонью по подбородку.

- Откуда данные, Глеб? Куча-мала какая-то.

- Из открытой и нежной любви силовых ведомств друг к другу.

- Не умничай, а?

- И не думал. Мне надо объединять материалы. Это факт. Людей и оборудование вывезли. Не прятали следы, не ломали ворота, не использовали транспорт. На каждом объекте почти одно и то же. Если рассматривать отдельно, через неделю останется семь аккуратно закрытых дел.

Тихомиров молчал достаточно долго. Ответ он уже знал и ждал, когда Глеб произнесет его вслух.

- Следственную группу с особыми полномочиями и полный доступ. Всех, кто топчется на объектах, под одно руководство.

- Под твое, не иначе?

- Мне пофиг. Вам решать. Но под одну руку. И лично мне плевать на группу секретности. Я в Сочи отдохну. Не надо мне Анталий.

Тихомиров посмотрел на него и тяжело вздохнул.

- А вот мне не пофиг. Дай несколько часов, Глебушка.

Оперативника из убойного отдела, принявшего дело на улице Вавилова, звали Андрей Лосев. Он рассказал, что приехали ночью, что мужик сидел в лаборатории мертвый, что все засняли и начали оформлять, а потом прибыли люди из «не скажу откуда, у вас допуска нет», и материалы забрали. Погибший был начальником охраны института и бывшим сотрудником розыска. Эксперт сказал, что голову проломили.

- Только там вообще странно. Вы фотографию посмотрите.

Через несколько минут дежурный принес мобильный телефон.

Снимок сделали в лабораторной комнате, качество было плохое, одна сторона засвечена вспышкой. Мертвый мужчина сидел в деревянном кресле. Не лабораторном и не офисном, а обычном венском, с гнутой спинкой. Таких в институтах не держат с шестидесятых. Кто-то выпрямил ему спину, положил руки на подлокотники и повернул голову к двери. За креслом повесили зеленую ткань, такую вешают за чучелом, чтобы силуэт читался. Перед креслом поставили две латунные стойки с бархатным шнуром.

На груди висела табличка.

Глеб увеличил изображение двумя пальцами.

HOMO CUSTOS.

АРЕАЛ ОБИТАНИЯ: ВЫМЕР.

Латинское биноминальное имя. Человек охраняющий. Тот же стандарт, та же высота знака, те же четыре строки, из которых заполнены две верхние.

Тот, кто это сделал, не сочинял. Он заполнял бланк.

- Это еще что за чертовщина? - спросил Тихомиров, увидев фото через плечо.

Глеб не ответил. Он думал о пустых нижних строках. В музее экспонат получает инвентарный номер тогда, когда его вносят в опись фонда. До этого он лежит в приемной комнате и считается поступлением. Здесь пока было два поступления: искусственный интеллект и человек. Оба еще не описаны.

Он переслал фотографию на защищенный терминал, вернул телефон дежурному и набрал номер матери.

Она ответила не сразу.

- Ну что, сына? Когда тебя ждать?

- Мам, сегодня не приеду.

- Я так и знала. Мясо только зря разморозила.

- Убери в холодильник.

- Второй раз замораживать нельзя.

- Тогда приготовь, мам.

- Для кого? Ну что ты такое говоришь.

Глеб закрыл глаза. Мать умела задавать этот вопрос так, что он звучал про сарай, про мясо и про всю его жизнь и ее жизнь сразу.

Она помолчала и спросила уже другим голосом:

- Случилось чего?

- Да нет. Обычное дело.

- Врешь ты плохо, Глебушка.

- Зато работаю хорошо. И не пойму, это плюс или минус.

Он отключился. Тихомиров все еще стоял рядом.

- Что будем делать?

Глеб снова открыл фотографию.

- Для начала найдем тело.