Мутаборск. Коммунити

Цитата

Важно иметь лёгкое и подвижное воображение, постоянно готовое воспламениться и увести сознание в искусственный мир радости и экстаза. Собственно, учиться нам не надо — мы это уже умеем, только со знаком «минус». Нечто подобное каждую секунду происходит и так, вот только мир, куда фантазия уносит нас из моментальной реальности, не имеет никакого отношения к счастью: чаще всего это депрессивно-угрюмые пространства, где царит зверь-начальник, болезнь или унизительная бедность.

— Виктор Пелевин

Да будет Рейв!

Все персонажи «Мутаборска» и всё, что там происходит, вымышлены. Все совпадения — лишь случайность, порождённая больной фантазией автора. Само «Коммунити» — это вымышленная автором область в границах визуального пространства, созданная на основе понятий «Комьюнити» и «Коммуна».

Но также:

Эта книга предназначена для тех, кто хоть раз был в «Мутаборске», неважно, под действием «Муда» или в результате нелегального проникновения в его пределы. Это не страна чудес, не другой мир и не трип, а нечто большее, что позволяет вашему внутреннему миру расслабиться, почувствовать свободу, сбежать от той повседневной суеты, в которой мы все находимся. И да, верите вы или нет, но «Мутаборск» существует!

Если вам кажется, что автор сам себе противоречит, то это действительно так, потому что он шизик. Но это касается лишь «лягушек».

«Мутаборск» будет вечен, не подчиняясь никаким правилам, законам и политике. Но попытки запятнать его будут всегда. Враги создают преграды в виде голых вечеринок и подобной галиматьи.

Если вы когда-либо увидите человека с кольцом, на котором безумно улыбается Чеширский кот, знайте — это избранные. Они — уши и глаза великого «Мутаборска», живущие среди вас.

Да будет Рейв!

Когда пульсирующий бит рвёт тишину, когда неоновые огни разрывают тьму, когда тела сливаются в экстатическом танце, теряя себя и обретая вновь в коллективном трансе. Это симфония хаоса, где каждый звук, каждый блик света, каждое движение — часть грандиозного полотна, сотканного из энергии, страсти и абсолютного единения.

Да будет Рейв!

Это не просто вечеринка, это ритуал, где стираются границы, где различия исчезают, где каждый становится частью чего-то большего. Это портал в иное измерение, где царит свобода, где нет места осуждению, где единственное правило — быть собой, раствориться в моменте, почувствовать биение жизни в каждой клеточке.

Да будет Рейв!

Это манифест поколения, отвергающего серость будней, ищущего смысл в мимолётности, обретающего себя в вихре эмоций. Это вызов системе, протест против навязанных норм, гимн человеческой жажде жизни, жажде экспрессии, жажде быть услышанным, быть увиденным, быть живым.

Да будет Рейв!

И пусть этот пульс, этот ритм, эта энергия охватит мир, разрушая преграды, соединяя души, заставляя сердца биться в унисон. Да будет Рейв, как символ вечной борьбы за свободу, за самовыражение, за право быть собой, в этом безумном, прекрасном, неповторимом танце жизни.

САМОЕ ВАЖНОЕ:

Да будет рейв!

В нашем случае это знак включить выбранный автором трек в тот самый миг, когда слова, сотканные из воображения, достигают своего пика, напряжение достигает наивысшей точки, а эмоции готовы вырваться наружу. Возникает призыв, словно тайный пароль, открывающий врата в иное пространство для более полного погружения в момент литературного произведения, ощущая полноту гаммы происходящего.

#МУД

«Муд» — состояние перенастройки организма в глубоком подсознании. Само это слово, короткое и глухое, в котором растворяются тревоги нашего мира. Это не наркотик в привычном смысле. Это ключ.

Внешне он обманчиво прост: крошечная, жемчужная капсула, гладкая и прохладная на ощупь, без вкуса и запаха. Внутри её пищевой оболочки покоится искра технологии — электронный чип в виде лошади, кремниевое сердце грядущего сна.

Его не запивают водой. Его кладут на язык, и он тает, оставляя лишь едва уловимый привкус озона и забвения. И начинается погружение. Не в сон, но сквозь него. Сознание не гаснет, а плавно соскальзывает в рукотворную кому, в контролируемое небытие, оставляя тело лишь опустевшим сосудом.

Пробуждение наступает внутри «Коммунити» — пространства, сотканного из нулей и единиц, но ощущаемого как подлинное коллективное мышление, единое полотно сновидений, развёрнутое для всех, кто шагнул за грань вместе с тобой. Здесь можно ощутить кожей порыв ветра, вдохнуть запах мокрой земли после дождя, почувствовать твёрдость камня под ногами. Однотипное подсознание для всех вошедших, словно сцена, на которой разыгрывается один и тот же спектакль.

Но главный фокус — время. Оно течёт здесь в собственном, независимом русле. Минуты растягиваются в часы, дни и недели этого пространства, позволяя прожить целую историю, пока секундная стрелка на забытых часах едва сдвинется с места.

Ты — не гость, не наблюдатель. Ты — полноправный его житель, становясь персонажем, чьи мысли, чувства и действия являются неотъемлемой частью общего, тщательно выстроенного бытия. Ты — действующее лицо в общем сне, который есть сама жизнь.

Глава 1: Пролог. Погружение

В конце февраля мороз всегда был словно хищник. Он впивался в незащищённую кожу, пробирался под одежду и грыз кости ледяными зубами. Здесь, на девяносто пятом этаже недостроенного монолитного гиганта, на самой окраине восточной части Москвы, у метро «Электросталь», ветер пел свою погребальную песнь, гуляя в пустых глазницах окон. Внизу город пульсировал далёкими огнями, словно жизнь других планет.

— Ну что, достал?

Клим топтался на месте, пытаясь выбить из промёрзшего бетона хоть каплю тепла. Слова превращались в облачко густого пара.

Рваное дыхание возвестило о прибытии Ефима. Он буквально вывалился из лестничного пролёта, опираясь рукой о шершавую колонну, жадно глотая колючий воздух.

— Достать «Муд» — не самая большая проблема. Это цена вопроса, — выдохнул он, сгибаясь пополам. — А вот колечко, всего одно.

Клим нетерпеливо дёрнул плечом. Холод делал его злым.

— Слушай, а зацени ещё разок болт!

На лице Ефима промелькнуло недовольство. Он с видимой неохотой расстегнул пуховик, нарушая хрупкий кокон тепла, и полез во внутренний карман. Секундная заминка, и вот он извлёк его.

— На, цени.

На его ладони, даже в скудном свете далёких городских огней, золото ожило. Это было не просто кольцо — это был артефакт. Тяжёлый, выплавленный из металла самой высшей пробы, он имел глубокий, почти маслянистый блеск. Вместо камня на нём скалилась морда Чеширского кота. Безумный, до ушей, оскал обнажал ряд крошечных, идеально проработанных зубов, каждый из которых ловил и отражал свет хищным бликом. Уши кота, острые и внимательные, казалось, прислушивались к вою ветра, в глазах сверкал неистовый блеск. Вся фигурка была воплощением тайного знания и весёлого безумия. Но настоящая печать мастера скрывалась внутри. На внутренней стороне обода, гладкой и тёплой от кармана, стоял чёткий оттиск — крошечная, вставшая на дыбы лошадь. Знак, понятный лишь посвящённым. Знак, превращавший причудливую безделушку в ключ от неведомых дверей.

— Кайф… где ты его достал?

Голос Клима, до этого резкий и обветренный, стал тихим, почти благоговейным. Заворожённость на его лице была почти детской. Он не отрываясь смотрел на кольцо в ладони Ефима, в его глазах безумный оскал Чеширского кота отражался хищным огнём. Ветер на вершине недостроенного гиганта, казалось, затих; весь мир сузился до этого кусочка сияющего металла.

Ефим, видя это гипнотическое состояние, усмехнулся. Он сжал кулак, пряча сокровище.

— Один барыга мне предложил. Случайно. От братана слышал, что кольцо Чешира — это ключ в подсознательный город. Вот и выкупил.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в морозный воздух.

— Правда, барыга запросил сотню тысяч рублькоинов.

Клим присвистнул. Сумма отрезвила его.

— Я сперва отказался, а когда хорошенько пробил, оказалось, их всего тысяча штук на весь мир. И подделать нереально.

Он снова раскрыл ладонь, и кот, казалось, подмигнул им обоим.

— Это беспроблемный проход в «Мутаборск».

Слово «Мутаборск» прозвучало как приговор. Заворожённость на лице Клима мгновенно испарилась, сменившись холодной тенью страха.

— Да ну нафиг… Слушай, но «Муд» запрещён. Если нас поймают…

— Главное — хорошенько спрятаться на время вкидоса.

— Как мы оттуда выйдем? И кольцо одно, что нам делать?

Вопросы повисли в тишине, разорванной лишь воем ветра. Ефим долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на россыпь огней спящей Москвы. Он не смотрел ни на кольцо, ни на друга.

— Нет у меня ответов на твои вопросы, по ходу решим.

Ефим натянул кольцо на мизинец левой руки. Оно село плотно, почти впилось в кожу. Холодный металл был чужеродным, слишком живым на замерзшей коже. Кольцо было маленьким и изящным.

Он глубоко вдохнул ледяной воздух и в упор посмотрел на Клима. Взгляд, полный сомнений и азарта первопроходца.

— Ну что? Я думаю, место идеальное для закидки. Начнём?!

Лицо Клима превратилось в маску тревоги. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать остатки тепла и здравого смысла.

— Слушай, Ефим… а передоз от «Муда» бывает или несовместимость?

— Да не знаю я, — отмахнулся Ефим, его раздражала эта последняя, цепляющаяся трусость. — Братан говорит, что после закидки ты словно погружаешься в другой мир. Он для всех одинаковый, со своими нетипичными свойствами. А пока ты там, твоё тело лежит бездыханное, с закрытыми глазами. Пульс еле прощупывается.

— Блин… как-то не очень звучит, — промямлил Клим, его взгляд метнулся к тёмному провалу лестничной клетки, словно ища путь к отступлению.

— Решай сам. А я хочу кайфонуть.

На лице Ефима расцвела дерзкая, почти безумная улыбка. Он не стал больше ждать. Он положил жемчужную капсулу на язык. Она не растворилась — она исчезла, впиталась, словно капля воды в сухую землю, оставив лишь фантомный привкус озона.

— Стой! Я с тобой! — слова Клима прозвучали как выстрел отчаяния. Он судорожно достал свою капсулу и тоже бросил её на язык.

Они замерли, прислушиваясь к себе, к ветру, к тишине. Прошла секунда. Десять. Минута. Ничего. Лишь холод пробирал до костей.

— Так и что? Где эффект? В чём прикол? — возмущённо выдохнул Ефим, его предвкушение сменялось горьким разочарованием.

Голос подсознания простонал: — Да будет Рейв!

В голове зазвучала мелодия Klinical & Spektiv — Tokyo. Едва заметное ощущение ритма набирало обороты в глубине черепа, невидимый нейрохирург распутывал клубок слипшихся проводов. Лёгкие покалывания переросли в резкие, дёргающие импульсы, заставляя морщиться от неприятного, чужеродного вмешательства. Он чувствовал, как методично перебирают мысли, память, жизнь.

Дёрнули не тот провод — Ефим погас, как старая лампочка. Тело обмякло, он рухнул на бетонный пол, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити.

Клим, с искажённым от тех же невидимых пыток лицом, успел лишь сделать шаг к другу. Он увидел пустые, распахнутые глаза Ефима и в тот же миг почувствовал финальный, оглушающий рывок внутри своей головы. Силы оставили его, и он мешком повалился прямо на бездыханное тело товарища.

На вершине монолитной высотки, под безразличными звёздами, остались лежать лишь два опустевших сосуда. Их путешествие началось.

Глава 2: ул. Шарикоподшипниковая

Сознание возвращалось не вспышкой, а тягучим, мучительным просачиванием сквозь густую темноту. Сначала явился свет: он бил по сомкнутым векам раскалённым молотом. Затем пришло осязание — жёсткая, сухая трава, колющая спину, и всепоглощающий, удушливый жар, немыслимый в феврале.

Ефим распахнул глаза. Слепящее белое пламя солнечных лучей хлынуло на него. Безжалостное солнце висело прямо над головой в выцветшем, безоблачном небе. Он лежал посреди выжженного поля, облачённый в нелепую броню прошлой зимы — пуховик, шапку, плотную кофту. Под одеждой тело пылало, обливаясь липким потом.

Он сел, борясь с тошнотой. Голову будто распирало изнутри. Память о ледяном ветре на крыше небоскрёба ещё звенела в ушах, но здесь пахло пылью, раскалённой землёй и полынью. Срывая с себя одежду в панической спешке, он чувствовал себя змеёй, сбрасывающей ненужную кожу. Пуховик, шапка, кофта, подштанники — всё рухнуло на выжженную траву, чужеродное и абсурдное в этом пекле. Он остался в джинсах и майке, но тяжёлые зимние ботинки снимать не решился: они были последней ниточкой, связывавшей его с прошлым мгновением.

И тут он увидел. Среди безбрежной пустоши высился странный алтарь — небольшая стеклянная будка, сиявшая на солнце, как оплавленный сахарный куб. Рядом торчал короткий полосатый шлагбаум, бессмысленная преграда, начинавшаяся из ниоткуда и уходившая в никуда. Ни дороги, ни забора, ни малейшего следа цивилизации.

Внутри стеклянного куба, словно музейный экспонат, сидел человек — старик в выцветших семейных трусах. Дряблое тело густо покрывала сеть поблекших татуировок, напоминавших старую географическую карту. Грудь скрывала спутанная борода, похожая на воронье гнездо. Он застыл, как страж бессмысленных врат.

Ефим поднялся. Ноги ватные, но шаг за шагом вели вперёд: не из любопытства, а из отчаянной потребности найти хоть крупицу смысла в этом солнечном бреду. Он приблизился к кубу, ступая по растрескавшейся от зноя траве. Воздух дрожал, и казалось, у конструкции нет ни двери, ни швов — лишь сплошная стена искривлённого света. За ней старик дремал, уронив подбородок на грудь, исчерченную синими линиями.

Ефим постучал. Звук вышел глухим, проглоченным тишиной. Старик не шелохнулся. Ефим ударил сильнее, костяшками пальцев, настойчиво.

С ленцой старик приоткрыл один глаз — мутный, выцветший, словно старая бусина. Поворачивать голову он не стал, лишь дёрнул подбородком, бросая безмолвный вопрос.

— Где я, отец? — голос Ефима прозвучал чужеродно громко.

Сквозь стекло, будто его и не существовало, донёсся скрипучий ответ:

— Какой я тебе отец, дурень.

Хриплый тембр резанул слух, как ржавая пилка, но Ефим пропустил обиду мимо ушей.

— Так где я?

— В жопе. На дне, — прошамкал старик. Лицо его сморщилось, исказилось, и он заржал — не человеческий смех, а лошадиным ржанием, от которого по спине Ефима пробежал холодок. Пока старик сотрясался в припадке веселья, из носа его потянулась густая слизь, медленно вползая в спутанную бороду. Зрелище было столь омерзительно, что к горлу Ефима подкатил новый приступ тошноты.

Старик захлёбывался хриплым смехом, будто подавился невообразимой смешинкой, но внезапно осёкся: лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Ты кайфарик на Шарикоподшипниковой улице!

— Что? — растерялся Ефим.

— Хер через плечо, долбодятел! — рявкнул тот и снова захохотал.

Пока его трясло в конвульсиях веселья, Ефим решил воспользоваться паузой:

— Как попасть в Мутаборск?

Старик махнул рукой с пренебрежением.

— Да хер ли там делать? Ай ладно, за шлагбаумом прямо километр, потом налево километр, потом кругом прямо километр, дальше направо ещё километр — и будешь там.

— Ты что несёшь? Тут даже тропинки нет, — не выдержал Ефим, обводя рукой выжженную равнину.

— Я несу людям счастье, долбодятел! А ты хватай своего дружка, — он ткнул грязным пальцем куда-то за спину Ефиму, — и пиздяхайте отсюда.

Ефим обернулся. В нескольких шагах, прямо на выжженной траве, распростёрся Клим. Он был без сознания, закутанный в зимний пуховик, пропитанный потом. Лицо его было багровым, а вокруг тела на иссохшей земле расплылась влажная аура испарин. Он походил на куклу, бессильно варившуюся в собственном соку посреди палящего ада.

Ефим кинулся к другу, рухнув на колени. Тело Клима, стянутое душным саваном пуховика, было безвольным и пугающе горячим.

— Клим! Клим, ты меня слышишь?!

Отчаянный крик глухо тонул в дрожащей от жары тишине. В ответ раздался неразборчивый, протяжный стон, рождённый в глубинах страдающего сознания. Веки Клима дрогнули и медленно поползли вверх, открывая мутный, расфокусированный взгляд.

— Ефи-и-им… — прошептал он, в голосе слышался бред. — Я тону…

Не теряя ни секунды, Ефим принялся стаскивать с него зимний кокон. Молния на куртке упиралась, кофта прилипла к телу, как вторая кожа. С каждым снятым слоем от Клима поднимался густой пар, будто раскалённый камень окатили водой.

Клим дышал прерывисто, но в его глазах постепенно вспыхнула искра сознания. Он обвёл взглядом выжженное поле, ослепительное солнце и странный стеклянный куб.

— Ефим… мы живы? Это ад… или рай?

Вопрос повис в раскалённом воздухе. Ефим не знал, что ответить. Он смотрел на искажённое страданием лицо друга и думал лишь об одном: найти якорь, доказательство, что всё происходящее — не предсмертный бред. Поддавшись первобытному инстинкту, он больно ущипнул Клима за предплечье.

Пронзительный, почти звериный крик разорвал знойную тишину. Клим рывком сел, глаза его прояснились от внезапной боли.

— Ты с ума сошёл?! — взревел он, отталкивая Ефима и глядя на багровеющий след. — Зачем щипаешься?!

Уголки губ Ефима тронула кривая, измученная усмешка. Впервые за всё это время он почувствовал что-то похожее на облегчение. Он поднялся, отряхивая пыль с джинсов, и кивнул на разбросанную по траве груду зимних тряпок.

— Раз чувствуешь боль — значит, живой. Вставай.

Опираясь на плечо Ефима, Клим поднялся, шатаясь, словно новорожденный оленёнок на подгибающихся ногах. Поддерживая друг друга, они двинулись к стеклянному кубу — единственному ориентиру в безбрежном океане выжженной травы.

Старика и след простыл. Его место занимала отвратительная куча конского навоза. Терпкий запах ударил в нос, став грубым и неоспоримым фактом этого безумного места.

Ефим едва слышно пробормотал себе под нос:

— Похоже, пошли первые глюки.

— Где мы, Ефим?

Зной был не просто жарой, а плотной, удушливой массой, которую приходилось вдыхать вместо воздуха.

— Сам пытаюсь понять. Но пока безуспешно.

Они миновали бессмысленный шлагбаум, сделав символический шаг из ниоткуда в никуда, и пошли прямо. Вокруг не было ни тропинки, ни дороги — лишь бесконечное, монотонное поле под безжалостным солнцем. Машинально Ефим поднял запястье, чтобы проверить время, чтобы хоть как-то зацепиться за привычную логику. Но на электронном циферблате застыл цифровой абсурд: 24:24:24. Цифры не мигали, не менялись. Они просто были — памятник сломанному времени.

— Ну всё… пошла жара. В полном и переносном смысле. Мозг плавится, — проговорил Ефим, отводя взгляд от часов.

В пути наступило молчание, парни погрузились в свои мысли и обволакивающую духоту. Тишину нарушил полный недоумения голос Клима:

— Ефим… Мы вот идем… такая жара, а у меня даже жажды нет.

Ефим остановился, прислушиваясь к собственным ощущениям. И понял, что Клим прав. Тело изнывало от пекла, одежда прилипла к коже, но во рту не было и намека на сухость, не было той мучительной потребности в воде, которая должна терзать их сейчас.

— Я сам пытаюсь понять, — медленно произнес Ефим, глядя в горизонт. — Подсознательный квест, в котором правила неизвестны, а цель — сплошное марево.

Впереди появилось придвигающаяся к ним точка, сначала это было лишь дрожащее пятно, словно оптическая иллюзия, рождённая зноем. Оно росло, уплотнялось, медленно обретая форму и звук. До их слуха донёсся мерный, гипнотический стук копыт и протяжный скрип.

Постепенно галлюцинация обрела плоть. Из дрожащего воздуха вынырнула повозка, запряженная парой могучих, лоснящихся от пота лошадей. Каждый их шаг тяжело впечатывался в сухую землю, поднимая пыль. Но самым поразительным был контраст между этим архаичным транспортом и его пассажирами. На вожжах, с расслабленной небрежностью короля, сидел молодой парень. Он был живым воплощением музыкального клипа, манифестом субкультуры. Кепка, сдвинутая набекрень с вызывающим пренебрежением, чёрные очки, полностью поглощавшие свет и скрывавшие его взгляд. Бонусом шла якорная цепь в пять звеньев на шее, блестевшая на солнце. Простая белая майка-алкоголичка и абсурдно длинные шорты, доходившие почти до щиколоток, завершали этот образ. Он был анахронизмом внутри анахронизма.

За его спиной, в повозке, развалились с ленивой грацией сытых хищниц две молодые женщины. Их лица были похожи на маски — неестественно пухлые, словно вылепленные из воска губы придавали им надменное и скучающее выражение. Одна из них носила на голове бунтарский флаг: половина волос была выкрашена в цвет болотной тины, другая — в ядовито-розовый. Вторая же была демонстративно лысой, и на этом гладком, как бильярдный шар черепе, огненным мазком горел одинокий ярко-красный чубчик. На них были лишь короткие, едва прикрывающие бёдра теннисные юбки и крошечные топы, под которыми угадывались контуры обнажённых тел — дерзкий вызов этому всепроникающему пеклу.

Это был не просто транспорт, скорее передвижной театр абсурда, медленно и неотвратимо плывущий по раскалённому воздуху. С протяжным скрипом повозки и фырканьем лошадей сюрреалистичный экипаж замер напротив них. Пыль, поднятая копытами, медленно осела. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием животных и стрекотом невидимых в траве кузнечиков.

Не дав этой тишине затянуться, Клим, движимый отчаянием, шагнул вперёд. Его голос, надтреснутый от зноя, прозвучал резко и требовательно:

— Ребята, в какой стороне Мутаборск?

В ответ на его вопрос повозка взорвалась смехом. Это был не отдельный смех каждого, а единый, синхронный, снисходительный хохот — звук, в котором смешались женский звон и мужской баритон. Смех тех, кто уже видел таких же потерянных путников, как они.

— Так вы идёте в обратном направлении от него, — прозвенел насмешливый голос девицы с огненным чубом. Она лениво поправила свою юбку, глядя на них сверху вниз, как на забавных, заблудившихся насекомых.

Слова ударили по Ефиму и Климу, как физический толчок. Они застыли на месте, словно налетели на невидимую стену. Все их усилия, каждый шаг под этим палящим солнцем — всё это было бессмысленным движением в никуда.

— Вы перваки в закидке «Муда»? — спросила вторая девица. Её взгляд, лишённый эмоций, был острым и изучающим.

— Да, — ответ сорвался с их губ одновременно, короткий и полный невольного признания в собственной наивности.

На лице парня, державшего вожжи, промелькнуло что-то вроде понимания. Он лениво щёлкнул языком, и в этом звуке было больше смысла, чем в долгих объяснениях.

— Ну, тогда понятно, — протянул он, кивком указывая на свободное место в повозке. — Прыгайте, мы едем туда же. Сами недавно закинулись.

Неуклюже перевалившись через грубый деревянный борт, они уселись по краям, рядом с вызывающе-спокойными девицами. Их городская одежда казалась здесь чужеродной и нелепой. Повозка качнулась, протестующе скрипнула, неспешно поехала в ту сторону, откуда они только что пришли.

Атмосфера неловкости была недолгой. Путники представились с той же будничной лёгкостью, с какой говорили о направлении. Девицу с двухцветными, болотно-розовыми волосами звали Майя. Лысую с огненным чубом — Кира. А парень, державший вожжи, отозвался на имя Плагиат — имя, которое резануло слух своей искусственностью.

Когда первые формальности были соблюдены и все присмотрелись друг к другу, Майя лениво повернула голову к Климу. Её взгляд скользнул по его растерянному лицу.

— А как ты собираешься пройти ворота коммунити Мутаборска?

— А в чем проблема? Это большая коммуна? — в голосе Клима прозвучало искреннее недоумение.

Майя едва заметно поморщилась, словно он произнес какое-то неприличное слово.

— У тебя нет Чеширского кольца, — она кивнула на руку Ефима, где на мизинце блеснул металл. — Как у твоего друга. И не коммуна, а коммунити, — отчеканила она, ставя ударение на каждом слоге. — Всё не так просто. Из-за этого тут…

Её перебил Плагиат. Он даже не повернулся, его взгляд был устремлён куда-то в даль.

— Откуда у тебя колечко, Ефим? Такое просто так не добыть. Можно быть странником коммунити, но без кольца тяжко пройти цепких церберов Мутаборска.

Вопрос повис в раскаленном воздухе, внезапно сгустив атмосферу. Ефим на мгновение замер, взвешивая на невидимых весах правду и вымысел, степень доверия к этим странным попутчикам. Молчание затягивалось. Наконец, он решил, что уклончивость вызовет больше подозрений.

— У одного барыги купил. За большие деньги.

Плагиат, Майя и Кира переглянулись. Это был быстрый, почти незаметный обмен взглядами, но в нем читалось всё: недоверие, скрытый интерес и понятное лишь им знание. Они ничего не сказали, но тишина, наступившая после, стала громче любых слов. Повозка продолжала свой путь под палящим солнцем, но теперь её пассажиров разделяла невидимая стена тайны.

Молчание над повозкой смешивалось с мерным скрипом колес и монотонным стуком копыт. В этом гипнотическом покачивании каждый был погружён в свои мысли. Плагиат разорвал эту тягучую тишину.

— Где вы оставили ваши тела? Их точно никто не найдёт?

Слово «тела» прозвучало отчужденно, словно речь шла о сброшенной одежде, оставленной где-то в шкафу.

— На окраине Москвы, в заброшенной высотке, на верхних этажах, — ровно ответил Ефим.

И тут терпение Майи лопнуло. В голосе прозвучала плохо скрываемая подозрительность.

— Мы думаем, вы «лягушки»?

Странное слово заставило парней призадуматься.

— Лягушки? — удивлённо переспросил Клим.

— Так называют легавых, ментов, мусоров, фараонов, полицаев, — с ноткой снисходительного раздражения пояснила Кира. — Выбирай, как тебе больше нравится. Но здесь они — Лягушки.

Напряжение достигло своего пика. Обвинение, высказанное в форме вопроса, было прямым. От ответа зависело всё.

И тогда Ефим улыбнулся. Это была усталая, но обезоруживающе искренняя улыбка человека, который внезапно нашёл общий язык с незнакомцами.

— Неее, — протянул он. — Мы сами при вкидке боялись, что «лягушки» за нами следят.

Улыбка и простое признание в общей уязвимости сотворили чудо. Стена недоверия, стоявшая между ними, не рухнула, но дала первую, тонкую трещину. В воздухе стало чуточку легче дышать.

Слово «лягушки» засело в сознании Клима, диссонируя с выжженным местом. Он наклонился вперёд.

— А зачем лягушкам проникать сюда? Они что, тоже кидают «Муд»?

Кира, неподвижно смотревшая на горизонт, издала тихий, презрительный смешок, повернув к Климу свой огненный чуб.

— Конечно, различные агенты системы постоянно пытаются проникнуть в Мутаборск. Для них это рейд в логово врага. Их цель — искоренить это пространство.

Её речь подхватила Майя, как невидимую эстафетную палочку. Она говорила быстро, с азартом посвященной, раскрывающей новичкам азы мироздания:

— Но есть разница. В само коммунити можно попасть через «Муд». А вот в Мутаборск так просто не сунешься. Есть только три пути. Либо у тебя есть кольцо Чешира, — она выразительно посмотрела на руки присутствующих, где у каждого было надето на палец кольцо, кроме Клима. — Либо твоё имя есть в составленных заранее списках особых гостей. Либо…

Она запнулась, бросив вопросительный взгляд на Плагиата.

— Либо… опустим эту тему, — голос Плагиата прозвучал негромко, но в нём была нотка холодной дерзости, которая мгновенно оборвала поток слов Майи. Он не повысил голоса, не сделал резкого движения, но его фраза упала между ними, как камень, вызвав круги напряжения.

Майя тут же умолкла, словно наткнулась на невидимый барьер и отвела взгляд. Кира слегка повела плечом. Табу было наложено. Третий путь в Мутаборск остался невысказанной тайной.

Глава 3: Церберы контроля

Гипнотическое покачивание убаюкивало, погружая в знойную дремоту. Но стоило им проехать ещё сотню метров, как однообразный пейзаж сломался. Перед их взглядом из раскалённой пелены материализовалась большая площадь, заставленная сотнями таких же грубых деревянных телег и повозок. Это было похоже на застывший караван-сарай из другого времени. Спрыгнув с кошачьей ловкостью, Плагиат бросил вожжи в повозку.

— Дальше пешком.

— А далеко идти? — спросил Ефим, тщетно вглядываясь в горизонт в поисках хотя бы намёка на стены или крыши.

— Нет. Вон, за тем деревом. Справа от него — Мутаборск, — ответила Кира, указывая ленивым, но точным жестом.

Вдалеке, одинокий и величественный, стоял исполинский дуб. Настоящий патриарх, чьи узловатые ветви, похожие на мускулистые руки, раскинулись над выжженной землёй. Его тёмная листва казалась единственным пятном прохлады. За ним бесконечная, дрожащая в мареве пустота. Ни стен, ни башен, ни единого намёка на город.

Ефим и Клим переглянулись. Их взгляды встретились — немое недоумение, смешанное с подозрением. Изощрённая, непонятная, но определённо шутка.

Их новые знакомые, не обращая внимания на замешательство, уже выбрались из повозки. Без лишних слов, молчаливой процессией, направились в сторону одинокого дерева.

По мере приближения дуб разрастался, заполняя пространство, превращаясь в первобытное божество. Его корни, как змеи, впивались в иссушенную землю, а кора, покрытая морщинами веков, напоминала броню древности.

Проводники замедлили шаг. Один за другим, в негласном, ритуальном порядке, подошли к дереву с левой стороны. Первой была Кира. Она ступила в густую тень ствола, начала обходить его. Фигура должна показаться с другой стороны… Она просто исчезла, поглощённая деревом. За ней последовала Майя, её яркие волосы мелькнули и растаяли в тени. Последним шагнул Плагиат, пустота поглотила его беззвучно.

Ефим и Клим замерли, обменявшись быстрым, испуганным взглядом. Страх — с отсутствием другого пути. Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, они последовали за ними.

Тень дерева окутала их. Они обогнули массивный, шершавый ствол, ожидая увидеть уже привычную, бескрайнюю, выжженную равнину…

Эхом в голове прозвучало — М у т а б о р с к.

Палящий зной сменился мягкой, сумеречной прохладой. Исчез назойливый стрекот цикад, уступив место гулкой тишине. Прямо перед ними стоял одинокий шатёр.

Он был сшит из плотной, иссиня-чёрной ткани, которая вбирала в себя свет, не отражая его. Ни шестов, ни растяжек не было видно — он просто стоял, нарушая все законы физики, как забытый фрагмент ночного неба. Полог его был приоткрыт, узкая щель зияла тёмным, манящим провалом. Доносился едва уловимый аромат — смесь сандала, сухих трав и китайских благовоний. Порог шатра был невидимой гранью. Молчаливой, ритуальной очередностью они шагнули внутрь.

Как только парни пересекли черту, глазам пришлось привыкать. Внутреннее пространство шатра насмехалось над всеми законами физики. Снаружи — скромное убежище, внутри — огромный, сумрачный зал, чей потолок терялся в недостижимой высоте, словно купол ночного неба.

В самом центре зала, словно ось, вокруг которой вращалась маленькая вселенная, восседал человек. Он сидел на высоком, судейском кресле. Худощавое тело в одеяниях кобальтового цвета. Глубокий капюшон скрывал его лицо, бросая лишь тень. По запястьям и изгибу шеи можно было догадаться, что это мужчина. На груди, словно отпечаток, белел призрачный силуэт скакуна, застывший в вечном, беззвучном галопе.

За его спиной, словно три ожившие статуи из обсидиана, стояли стражи, с ног до головы закованные в черноту. Тяжёлые армейские ботинки, плотные кожаные перчатки и чёрные балаклавы, стирающие саму личность. Узкие прорези для глаз нарушали тотальную анонимность, но из них смотрела не жизнь, а безразличная, непроницаемая тьма.

Воцарилось молчание. Здесь не было места случайным звукам. Вершились судьбы ступивших на сцену, не знающих своей роли.

Тишину зала прорезал голос. Он был обманчиво мелодичным, лишённым угрозы, и от контраста с окружающей обстановкой по спине пробегали мурашки.

— Добрый вечер, странники. Меня зовут Фейс. А вы кто? Как вы сюда попали? И каковы ваши цели?

Человек в капюшоне бросал слова, падавшие в тишину, как камни в неподвижные воды. Клим, цеплявшийся за логику оставленного пути, рефлекторно указал за спину.

— Вроде ещё день… Вон как солнце светит.

Голос стража сокрушил звучанием низких, рокочущих оттенков:

— Фейс задал вопрос. Будь добр, ответь на него.

Ефим, поняв, что наивность здесь — смертный грех, шагнул на полшага вперёд, заслоняя друга.

— Мы братаны из Москвы. Закинулись «Мудом», попали к вам. Невидимый взгляд Фейса сканировал его в поисках лжи.

Капюшон едва качнулся. Сквозь тень было ясно: его внимание приковал блеск металла.

— Откуда у тебя этот перстень? Я раньше тебя не видел.

— Ну это… как его… у барыги купил, на центрах.

— Пика, — обратился Фейс к одному из церберов контроля. — Пусть странник передаст кольцо через тебя. Я хочу посмотреть на предыдущего хозяина данного кота.

Пика отделился от тени пространства, двигаясь с беззвучной тяжестью. Ефим инстинктивно попятился, прижимая руку к себе.

— Эй, это моё!

Голос Фейса прозвучал с оттенком ледяной иронии, похожей на утешение.

— Не переживай, странник. С чем пришёл, с тем уйдёшь. Только это не относится к разуму.

Война в душе Ефима была короткой. Он посмотрел на приближающуюся чёрную фигуру, понимая мучительную роль выбора. Медленно, с видимой неохотой, стянул кольцо с мизинца и положил ещё тёплый металл в протянутую руку.

Фейс поднёс перстень ближе к невидимым глазам под капюшоном. Он прислушивался, считывая историю, недоступную другим, зачитывая строки закрытого дела.

— Шестьсот шестой… Эльза. Милая девочка. Слишком задержалась. Увы, её больше нет.

С этими словами он протянул перстень Пике. Тот, как бездушный механизм, вернул кольцо Ефиму.

— Хорошо. Проходи, — промолвил Фейс, голос снова стал безразличным. — А твой друг может удалиться.

Лезвие слов гильотины отсекало одну судьбу от другой, разорвав общий путь на две части.

— Фейс, почему я не могу зайти? — в голосе Клима прозвучал отчаянный вопль.

Фейс не слушал. Его фигура застыла, погрузившись в глубины своих мыслей, происходящее перестало для него существовать.

— Без объяснения причин, — проговорил Пика.

— Но я могу что-нибудь предложить взамен! Рублькоин, например!

Слово прозвучало жалко, нелепо и чужеродно. Из-под чёрной маски донёсся булькающий звук, похожий на подавленный смех. Пика сделал шаг вперёд, массивная фигура нависла над Климом.

— А я могу тебя обоссать, — выплюнул он ядом презрения. — Прямо тут. Если ты не уберёшься.

Угроза окончательно уничтожила последнюю надежду. Это был не просто отказ, а демонстрация того, что он здесь — незваный гость, пыль, которую можно либо вымести, либо осквернить.

Ефим застыл, разрываемый надвое. Впереди — манящая тайна Мутаборска. Позади — его друг, выброшенный, как ненужная вещь, на порог этой тайны. Тени давно поглотили Киру, Майю и Плагиата, их одобрение или осуждение больше не имело веса. Он был один на один со своим выбором.

— Клим… я сейчас на минутку зайду. Посмотрю, что да как, и сразу вернусь?

— Мне что делать? Я хочу обратно домой.

Он обвёл удручённым взглядом шатёр, повернувшись к чёрным фигурам.

— Хоть скажите, как отсюда уйти!

Глухое молчание прервал голос из самой тишины. Нежный, чистый, как звон серебряного колокольчика в зимнем лесу.

— Если есть вход, всегда есть выход. Всё таинство — у нас в голове.

Эффект был мгновенным. Фейс, неподвижный идол, выпрямился в своём кресле. Три обсидиановые статуи-охранника одновременно и плавно склонили свои головы. Полился почтительный, почти молитвенный речитатив:

— Приветствуем вас, Эни.

— Приветствуем вас, Эни.

— Приветствуем вас, Эни.

Мимо парней, ступая бесшумно, прошла девушка. Она была живым парадоксом в царстве теней. Миниатюрная, на вид не старше восемнадцати, воплощение белого цвета. Настолько чистый, как первый снег под ярким солнцем. Волосы — как водопад лунного блеска, ресницы — завивались нежным инеем. Губы — словно молочные реки.

Проходя мимо Клима, она остановилась. Её зрачки не были черными провалами, а настоящими кристаллами, манящими тусклый свет шатра. Блеск непостижимой глубины. Её образ, сотканный из света, на мгновение вытеснил из сознания Клима страх и отчаяние. Он смотрел на чудо, как на единственную жизнь в этом театре теней.

— Кто это… прекрасное создание?

Ответом был угрожающий рык, рождённый в глубине чёрной балаклавы.

— Ступай! С дочерью Оракула тебе не пристало вести бесед.

Клим смолк окончательно. Грубые слова Пики были не просто приказом, а пощёчиной, которая провела черту — непреодолимую пропасть между ним и белоснежной красотой.

В глазах Клима плескалась немая мольба. Ефим чувствовал стыд и отчаянную решимость.

— Пять минут, Клим. Всего пять минут, я вернусь.

Клим кивнул, не веря, но цепляясь за ложь, как утопающий за щепку. Они разошлись. Ефим — вглубь бархатного мрака. Клим — обратно, к невидимому порогу. С каждым шагом пространство между ними росло, превращаясь в зияющую пустоту. Шаги затихли, и два пути окончательно разошлись. Тишину прорезал едва слышный шёпот. Голос Фейса, как песок в древних часах, был лишён всяких эмоций.

— Что такое пять минут? Для одного — вечность. Для другого — взмах ресницы. А здесь… время — бесконечность.

Глава 4: Гараж

С каждым шагом вглубь шатра Ефим тонул в темноте. Остатки света меркли, пожираемые без остатка. Не осталось ничего, кроме стука собственного сердца в абсолютной пустоте.

Взрыв! Словно лопнула далёкая звезда, ослепительный росчерк белого огня заставил зажмуриться от боли. А когда он снова смог открыть глаза, чернота сменилась полумраком — безлунной ночью под сенью древнего леса.

Сделав пару шагов, привыкая к новому месту, Ефим споткнулся. Нога врезалась во что-то податливо-мягкое, напоминающее мешок с сырой землёй. Он качнулся, взмахнул руками, едва удержав равновесие.

Мешки не стонут. Этот издал страдальческий звук, полный боли и досады.

— Смотри под ноги, балбес!

— Ой, извините, не заметил, что тут кто-то лежит.

— Лежит у тебя на девок, придурь! — проворчал голос с оттенком грубой философии. — А я погружаюсь в небытиё.

Ефим вгляделся, и сердце его сделало кульбит. Спутанная копна седой бороды, хитрый прищур, едва различимый в полумраке. Тот самый старик, указавший дорогу.

— Ой… ещё раз здравствуйте. Я вас сразу не узнал, — выдохнув слова, обида тут же взяла своё. — Вы мне путь не туда указали!

— Не туда? — ворча, прокряхтел старик. Деловито сел, выуживая из бороды хлебные крошки. — А куда тебе нужно, раз ты оказался тут?

В ответ на его слова, один за другим, как робкие светлячки, стали зажигаться крошечные, мерцающие огоньки. Фигура старика в рваной одежде придавала лицу вид таинственной, древней маски. Его глаза хранили мудрость столетий. Он медленно моргнул, пробуждаясь от долгого сна.

— Величают тебя как?

Мысли, затерявшиеся среди мерцающих теней, спохватились.

— Ефим.

— Жорж, — ответил старик, громко отрыгнув.

— Вы местный? Не подскажете, куда идти? — с надеждой спросил Ефим.

Жорж медленно поднялся на ноги со скрипом старого, рассохшегося шкафа. Смачно харкнул себе под ноги, но половина слюны повисла на бороде, мерцающая в свете огоньков нить.

— Иди на хутор, — прошамкал он, указывая костлявым пальцем в абсолютную тьму. — Там муравьи. За муравейником справа держись.

С этими словами он развернулся, не оглядываясь, шагнул во мрак, мгновенно растворившись сгустком призрачной массы.

Абсурдные слова старика зависли, как бред сумасшедшего. Муравьи? Муравейник? На мгновение Ефим застыл в нерешительности, взвешивая на невидимых весах здравомыслие и отчаяние. В царстве кривой логики любая безумная нить — единственная возможность не утонуть. Он сделал глубокий вдох и шагнул во тьму.

Не прошло нескольких минут, как пейзаж начал меняться. Из полумрака, словно кости древности, стали проступать бесчисленные тонкие столбы. Они уходили ввысь, теряясь в непроглядной тьме, расставленные без видимого порядка.

Он шагнул между ними, потеряв направление. Хаотичный лес с каждым шагом менял свою геометрию, лабиринт без стен запутывал, сбивая с толку.

Вдалеке раздался крик: — Да будет Рейв! Земля дрогнула. Эхом пробивались ритмы RayRay & T A N E — Lose Control. Один, два, три. Едва заметные толчки. Затем ещё и ещё. Столбы сдвинулись с медленной грацией живого существа. Ефим замер, сердце колотилось где-то в горле. Прижался к одной из колонн — она оказалась тёплой. Ледяная волна первобытного ужаса прокатилась по спине, заставив поднять голову. Взгляд скользнул вверх по чёрной колонне… выше… ещё выше…

Обомлел, словно в жутком трипе. На повторе, в танцевальном ритме доносились слова: lose control, lose control, lose control, lose control.

— А-а-а-а! Где я? Бежать, бежать! Куда? Помогите! Бежаааааааааааааааать!!!

Хитиновая лапа, покрытая редкими волосками, уходила в непроглядную тьму. Он стоял в лесу из гигантских муравьёв. Над ним, во мраке, скрывались их колоссальные тела, беззвучно передвигаясь в вечном сумраке. Он ощущал себя крошечной пылинкой, затерявшейся у их подножия.

Паника была плохим поводырем. Она гнала вперед, заставляя метаться в кошмарном лесу из живых колонн. Ужас превратился в калейдоскоп движущихся теней. Над головой с чудовищной механикой вздымались и опускались гигантские лапы. Обезумевший взгляд метался от непроглядной тьмы вверху к смертоносному балету хаотичности.

Вслепую, на пределе сил, ринулся вперед, пытаясь вырваться из живого лабиринта. Бег оборвался глухим металлическим лязгом и вспышкой острой боли, пронзившей переносицу. Отшатнулся, зажимая лицо руками. Горячая липкая струйка побежала по губам, принося медный привкус крови. Музыка смолкла.

Когда звезды в глазах погасли, он поднял голову. На ржавом листе железа выцветшими буквами выведено слово: ГАРАЖ.

Островок абсурдного порядка посреди хаоса. Старый советский гараж — реликвия забытого мира в чаще гигантских насекомых. Одна створка ворот приоткрыта, из щели лился свет. Розовое сияние пушистым туманом оседало при входе.

Оттуда веяло ароматом травяного чая, пряной корицы, свежей мяты и съестного изобилия. Словно вишенка на торте, доносился тихий, беззаботный свист, не обращающий внимания на происходящее снаружи.

Ефим подошёл к приоткрытой створке и заглянул внутрь. Целая флотилия чайников — пузатых, медных, эмалированных, старых и новых — стояла на множестве маленьких горелок, тихонько попыхивая. Вокруг них возвышались миниатюрные горы имбирных пряников, сахарных сладостей и песочного печенья.

В центре этого уюта, как дирижёр маленького оркестра, суетился парень лет тридцати. Длинный вязаный кардиган окутывал фигуру. Он разливал по глиняным чашкам дымящийся рубинового цвета чай, при этом раскладывая на блюдце пряники, создавая натюрморты гостеприимства. Настолько поглощённый чайным ритуалом, он не замечал ни незнакомца у ворот, ни чудовищ, беззвучно ступавших снаружи.

— Извините, а хутор далеко?

Парень не обернулся. Руки продолжали свой танец среди посуды.

— Ты на хуторе.

Ефим моргнул, пытаясь совместить заявление с происходящим.

— А… Мутаборск?

Звякнула ложечка о чашку. Движение прекратилось. Парень медленно повернулся.

— Ты глупец или издеваешься? Ты в Мутаборске! На Хуторе! В гараже!

— Просто… я впервые, поймите, не хотел…

Парень его перебил. В его глазах что-то щёлкнуло, поза изменилась. Раздражение сменилось пониманием.

— Так ты первопроходец, тогда ясно. Иди сядь возле костра, справа от гаража. Сейчас принесу чайку с вкусняшками.

Ефим застыл. Смысловой поворот от смертельной опасности до предложения выпить чаю был настолько резким и неожиданным. Он стоял, сбитый с толку, перед невозможным, но таким желанным гостеприимством на краю кошмара.

Ощущая фантомную дрожь земли, Ефим не унимался.

— Извините, а муравьи меня не растопчут?

Парень, не отрываясь от чайного ритуала, усмехнулся в ответ. Улыбка была искренней, лишённой всякого намёка на издёвку.

— Они стадные особи. Суетятся сами по себе, пользы ноль, всё куда-то бегут.

Тема была исчерпана для дальнейшего обсуждения. Он отвернулся, погрузившись в свои дела, оставив Ефима наедине с ошеломляющей, абсурдной характеристикой.

Цепляясь за безумное заверение, как за спасательный круг, Ефим обогнул ребристый бок гаража. Шагнув за угол, он замер. Перед ним предстала картина невозможного уюта. Несколько диванчиков, чьи каркасы были сплетены из тонких стальных прутьев, стояли полукругом. Металлическая природа смягчалась мягкими подушками бордового цвета.

В центре полукруга, в огромном чугунном чане, плясал огонь. Языки пламени взмывали вверх, жадно облизывая темноту, бросая вокруг себя тёплые отблески. Место бесед и покоя, дерзкий островок цивилизации.

В уютной точке светового пламени сидела девушка. Лесной дух, случайно забредший на странный огонек: одежда соткана из оттенков мха, молодой листвы и зелени сумеречного леса. Она держала в руках глиняную чашку, время от времени поднося её к губам.

Ефим, чувствуя себя неуклюжим пришельцем в хрупком таинстве покоя, решил не нарушать её уединения. Выбрав диванчик напротив, опустился на мягкие подушки, с жадностью протянул озябшие руки к огню. Покалывающее тепло начало проникать в кожу, отгоняя въевшийся в кости страх.

Его движение не осталось незамеченным. Девушка опустила чашку и посмотрела на него. Её улыбка, открытая, лишённая всякого подозрения, сверкала у костра.

— Слышал, кто сегодня на Мэйн выступает?

Мозг Ефима, ещё переваривавший гигантских муравьёв, едва не дал сбой. В голове проносился вихрь. Мэйн? Выступление?

— Не знаю.

Услышав ответ, девушка оживилась. Пододвинулась к краю своего диванчика, зелёные глаза зажглись магическим восторгом.

— Ты серьёзно? — прошептала она, словно доверяя величайшую тайну. — Сегодня «МоноШмоноСтереоБас» разрывают пир Оракула!

Произнеся дикое название с гордостью, будто речь шла о божествах, спустившихся с небес, Ефим открыл рот в попытке поддержать разговор, но его опередил уже знакомый голос.

Парень из гаража подошёл, неся две дымящиеся чашки на маленьком подносе. Поставил одну перед Ефимом, аромат мяты и корицы окутал теплом.

— Он первоход, Лили! Ещё не шарит за хедлайнеров.

Слово «первоход» прозвучало как диагноз.

— Вот как?

Её взгляд изменился. Восторженная гордость сменилась неподдельным любопытством и толикой сочувствия.

Парень присел рядом. Огонь бросил на его лицо тёплые отблески.

— Теодор, — сказал он, протягивая руку.

— Ефим.

Теодор кивнул в сторону подноса, рядом с чашками возвышалась горка золотистых кексов.

— Угощайся, только из печи.

Ефим взял один. Невесомый и тёплый, как пойманный в ладонь птенец. Поднёс ко рту, губы коснулись хрупкой корочки, взор за пределами огненного круга перестал существовать.

Не просто вкус. Откровение. Сладкая, рассыпчатая структура таяла на языке, освобождая набор ощущений: дикий мёд, крупинка лесных трав и дурман небытия.

— Как тебе кекс? С травами и пряностями, — голос Теодора прозвучал мягко, зная, какое волшебство творится сейчас во рту у Ефима.

— Блаженство… — сумел произнести Ефим с набитым ртом. Слово выражало суть его состояния.

Лили, наблюдавшая за ним с понимающей улыбкой, подтвердила:

— Да, у Теодора балдёжные вкусняхи.

В простом, жаргонном слове больше правды, чем во всех философских трактатах.

Ефим сделал глоток горячего чая, пряная волна омыла сладость кекса, завершая вкусовую симфонию. Почувствовал, как напряжение, сковывавшее с самого начала безумного путешествия, отступило.

В момент абсолютного покоя началась едва уловимая вибрация в черепе. Затем отчётливее — медленный, ритмичный удар. Бас. Не просто звук, пульсации, рождённые в самом сердце. Перемешивались в гулкие, звуковые эффекты, похожие на восточный базар в состоянии транса.

— Откуда этот бас? — спросил Ефим, оглядываясь по сторонам. Звук был повсюду и нигде одновременно.

Лили хихикнула, её глаза лукаво сверкнули в свете костра.

— Приход заходил.

Теодор ответил с невозмутимой серьёзностью:

— Это на Площади Медиумов. Проходит самоанализ развития вселенной.

Мозг Ефима, убаюканный чайным теплом, отчаянно пытался собрать осмысление происходящего.

— Какая площадь? Какие… медиумы?

Теодор подняв руку указал в темноту:

— Вон. За той дверью. Купцы с Марракеша приехали.

— Да будет Рейв! — простонала бесконечность.

Звуки востока S.A.Y., NȺSH — Marrakech доносились из-за двери, притягивая к себе, доводя до мурашек по коже. Словно фрагмент древнего замка, появилась массивная, двухстворчатая дверь из чёрного дерева с трещинами времени. Ни замка, ни ручки не было. Именно оттуда исходил ритмичный бас, просачиваясь сквозь толщу дерева, затягивая в свою неизведанную глубину.

Началось животное подчинение музыке. Глубокий, вибрирующий бас, исходивший от двери, перестал быть просто звуком, превращаясь в медленный прилив эмоций, вытягивающий из безопасной гавани у костра.

Ефим поднялся на ноги, не управляя своим телом, как марионетка кукловода, чьи нити мягко, но настойчиво тянут за собой. Ноги несли по утоптанной земле, в голове бушевал хаос. Мысли были не последовательной цепочкой, а обрывками недавнего прошлого: морщинистое лицо старика, полосатая геометрия шлагбаума, тошнотворный бред несвязанных мыслей.

Сквозь этот вихрь, как вспышка молнии в грозовой ночи, пробивались мысли о друге. Имя отозвалось уколом ледяной вины.

— О, Клим… мне нужно идти к нему. Я обещал.

Это осознание было крошечным якорем в бушующем потоке, отчаянной попыткой сознания вернуть себе контроль. На долю секунды тело замерло. Мышцы в ногах напряглись, готовые развернуться обратно, к огню, к логике, к данному слову.

Ноги, глухие к мольбам совести, снова пришли в движение. Обещание, данное Климу, стало расплываться, превращаясь в тусклый осколок прошлого. Единственной целью осталась дверь и тот гипнотический ритм, затягивающий в свою неведомую бездну.

Глава 5: Комма

Ткань шатра растворилась за спиной, оставив Клима в бархатной неизвестности. Стоять на месте было страшно, ощущая себя существом, забытым своим создателем.

Издалека доносились призрачные звуки: взрывы дикого хохота, вибрирующий гул музыки, проникающий прямо в мозг. Брёл на манящий звук, не понимая происходящего. Тьма материализовала две фигуры. Сгустки плотного мрака зашептались о чём-то своём.

— Извините, — голос Клима прозвучал оглушительно громко, как треск сухой ветки. — Подскажите, где я?

Двое мужчин вздрогнули. Одетые в многослойные одеяния психоделической росписи, они переглянулись. Глаза сверкали, словно единый организм.

— Комми!

— В Коми? — переспросил Клим, цепляясь за единственное знакомое созвучие.

Один из них фыркнул, качнув головой длинные волосы.

— Не в Коми. Это тебе не республика.

— Комми, — подхватил второй, голос более мягкий, почти мечтательный. — Ты на границе. Нейтральная полоса между Коммунити и Мутаборском. Тебя тоже не пустили?

— Типа того, — неопределённо ответил Клим.

— Тогда давай с нами пробираться сквозь призму темноты, дабы проткнуть стены Мутаборска.

Клим не понял ни единого слова из высокопарной тирады, но инстинкт подсказывал: держаться рядом со странными спутниками безопаснее.

— Меня зовут Клим. А вас?

— Борн, — представился первый.

— Дорн, — отозвался второй.

Имена, как рифмованный ключ к абсурдному замку, ударили по сознанию Клима.

— Хорошо. Как пробраться сквозь призму?

— Мы ждём, — ответил Дорн. — Когда пройдёт Бекас. Появится момент.

— Бекас? Птица? — уточнил Клим в отчаянном поиске простых слов.

Борн усмехнулся.

— Та ещё птица. Его так называют за длинный нос, который суёт в каждую щель, вынюхивая нелегалов. Таких, как мы.

— Тихо, — прошипел Дорн. — Бекас идёт.

На грани видимости возник силуэт. С головы до ног фигура была затянута в чёрное, оставляя два осколка льда в безликой маске. В руке он нёс длинную, тонкую трость. На её конце, словно экзотический цветок, распустилось круглое, безупречно гладкое зеркало.

Зеркалом Бекас прощупывал потаённые вены Комми — грань в умиротворённом трансе. Он шёл неспешно, с ритуальной медлительностью. Погружая трость в пустоту перед собой, зеркало исчезало, заглядывая в подкладку мироздания, выискивая там любую аномалию.

Борн и Дорн рухнули на землю, как подкошенные. Борн развернул плащ — невидимая плёнка, похожая на крыло стрекозы. Они накрылись им, жестом приказывая Климу присоединиться.

Клим замер, сражённый абсурдом: плащ не скрывал их совершенно. Он видел силуэты парней, прижатых к земле, словно в детской игре в прятки, обречённой на провал.

Стальная уверенность в глазах парней заставила логику капитулировать перед лицом чистого инстинкта. Не вдаваясь в подробности, он нырнул под иллюзорное укрытие, чувствуя холод земли.

Бекас скользил вдоль невидимой кромки, по границе сознания. Его трость, как хирургический скальпель, вскрывала складки неизвестности. Зеркало на конце ныряло в пустоту, выхватывало диссонанс, малейшее нарушение гармонии Комми.

Он приближался. Каждый его шаг был выверен, словно боялся спугнуть тишину. Поравнявшись с ними, трость плавно качнулась, зеркальный глаз завис над плащом.

Клим почувствовал: ледяное остриё прошло сквозь него. Не взгляд, а ментальное сканирование, холодный луч, прощупывающий страх. Он вжался в землю, уверенный, что сейчас раздастся сигнал тревоги, их иллюзорное укрытие будет сорвано. Мёртвый глаз пространства не увидел ничего. Идеальная, эталонная пустота. Бекас, удовлетворённый отсутствием аномалий, плавно повёл трость дальше, продолжая свой безмолвный, методичный обход.

Они лежали не шевелясь пять минут, пока фигура Бекаса окончательно не растворилась во мраке. Лишь тогда откинули плащ, который свернули в невесомый комок.

— Как он нас не заметил? — удивлялся Клим, оглядев место, где они лежали, пытаясь найти следы чуда.

Борн поднялся, отряхивая с одежды грязь.

— Не пытайся вникнуть в суть этого места своим разумом. Оказавшись в объятиях мрака, узнаешь об этом последним, хотя для других это давно очевидно, — произнёс он фразу, как старую, извечную истину. — Бекас скоро вернётся. Нам нужно идти.

Паника снова начала подступать к сердцу Клима.

— Как? Куда?! — его голос сорвался. Вокруг та же непроглядная, безликая тьма.

Дорн подошёл и положил руку ему на грудь.

— Успокойся, и найдёшь свой путь.

В следующее мгновение он подпрыгнул, впечатываясь в саму пустоту перед собой. Руки нащупали невидимые уступы, пальцы согнулись, цепляясь за ничто. С усилием, которое отразилось напряжением на его лице, перекинул одну ногу — она исчезла, словно провалившись в жидкое стекло. Затем вторую. Мрак поглотил его без звука.

Борн последовал за ним с отработанной лёгкостью, будто проделывал трюк сотни раз. Короткий прыжок, мгновенное усилие — он растворился в небытии.

Клим остался один. Шагнул вперёд, вытянул руки, но пальцы рассекали плотный, безразличный воздух. Ни стены, ни преграды, ни малейшего намёка, за что можно ухватиться. Он был узником на ровном месте.

Из-за невидимой завесы донёсся голос Дорна:

— Глаза видят облик, прислушайся к себе. Просто поверь.

Клим перестал искать понимание. Закрыл глаза, заставил сердце успокоиться. Он представил её: не стену из кирпича или камня, а преграду из чистой воли. Границу, сотканную из веры, которую Бекас видел своим зеркалом, а они — своим внутренним чутьём.

Открыл глаза. Глубоко вздохнул. Прыгнул. Пальцы наткнулись на Комму. Преграда упругая и тёплая, как кожа живого существа. Адреналин ударил в кровь. Подтянулся, мышцы горели от напряжения, но теперь у него была опора. Перенёс одну ногу, обдал ветер прохлады. Затем вторую. Тяжело дыша, перевалился через невидимый барьер. Как только ноги коснулись поверхности, Борн тут же приложил палец к губам Клима.

— Тише, тише, давайте не будем задерживаться, — прошептал он. — Иначе церберы Мутаборска учуют наш страх. Они идут на него, как акулы на кровь.

— Вы так часто делаете? — оглядывался Клим, не понимая, где оказался.

— Постоянно, — с будничной усталостью ответил Борн.

— У нас нет кольца Чешира, — добавил Дорн, проводя рукой по воздуху, словно очерчивая невидимую драгоценность на своём пальце. — В списки VIP-допущенных нас никто не внесёт. И у нас нет пятерых поручителей, замолвить за нас слово.

Клим ухватился за крупицу информации, как утопающий за соломинку. Всё-таки они существуют. Правило в безумии без правил.

— То есть, если пять человек с таким кольцом поручатся за тебя, могут пустить официально?

— Да, именно так, — кивнул Борн, его взгляд уже шарил по окружающему пространству, выискивая опасность. — Все преграды, эти Церберы… это из-за Лягушек. Они периодически пытаются прорваться в Мутаборск.

— Они, как и мы, закидываются «Мудом», попадая в Коммунити, — пояснил Дорн.

— Но у них нет уважения к Мутаборску. Ломятся, пытаясь прогрызть себе путь, нанося вред любыми способами.

— Пошли, пошли! Все разговоры потом, — поторапливал Борн.

— Где мы? — спросил Клим, когда отошли на безопасное расстояние.

Дорн обвел рукой пространство с всеобъемлющей улыбкой.

— О, брат… Мы на задворках Мутаборска. В глади морской пустоши Ракушки.

Клим посмотрел под ноги. Они шли по гладкому перламутру. Вокруг тускло мерцали огни, похожие на скопления светящегося планктона в бездонной океанской впадине.

Сознание, натянутое до предела, попыталось выстроить логическую модель этого места, вписать в систему координат. Но тут же сдалось. Он почувствовал спасительное облегчение, отпуская эту потребность. Попытка всё понять — самая короткая дорога к безумию.

Глава 6: Медиум

Ефим стоял перед дверью. Сквозь тонкие щели сочился пульсирующий свет, сплетающийся в туманную дымку, маня и обещая неведомое. Подчиняясь безвольному импульсу, он упёрся в неё ладонями. Ожидал ощутить привычную податливость, но дверь не поддалась. Ефим провёл по ней рукой, пытаясь найти ручку, замок, хотя бы петли — но ничего. Гладкая, бесшовная плоскость бросала вызов самой идее входа.

Он начал оглядываться, ища глазами спасительный свет костра. Почувствовал, как ледяной обруч сжал его сердце. Там, где был гараж, зияла бездонная чернота, всосавшая в себя все краски. Путь назад исчез.

Без щелчка замка дверь приоткрылась. Высунулась фигура, тонкая, будто наспех нарисованная одной линией угля. Парень, похожий на изящного, но хищного паука, склонил голову набок, разглядывая Ефима.

— Привет. Я Руснал. Ты кто?

— Ефим.

Руснал чуть приподнял бровь.

— А стучаться не умеем?

Простая, бытовая претензия в эпицентре вселенского кошмара.

— Я как-то не подумал.

Руснал усмехнулся уголком рта. Дверь распахнулась шире, выпуская наружу водопад света.

— Ну, заходи.

Ефим шагнул за порог. За его спиной пространство исчезло, оставив воспоминание. Перед ним находилась гигантская, уходящая в туманную даль арка, сотканная из лучей света. По её сводам сплетались гирлянды неоновых лоз, вспыхивая мириадами крошечных светлячков. Из глубины светового туннеля приглушённо звучал транс-хаус.

Справа от входа громоздился настоящий Эверест из вещей. Не просто гардеробная, а пещера ненужных вещей Аладдина, набитая до отказа: горы одежды, каскады обуви, старинные чемоданы, ржавые велосипеды, сломанные зонты. Всё было свалено в одну гигантскую кучу.

Слева, в контрасте с молчаливым мавзолеем, кипел котёл жизни — небольшая, но невероятно шумная ярмарка. Гул сотен голосов, звон колокольчиков, шипение жаровен и выкрики торговцев сливались в единую, оглушающую какофонию.

Ефим застыл на месте, обрабатывая поток визуальной и звуковой информации, как песчинка, затянутая водоворотом событий.

— Ну, чего встал? — лёгкий толчок Руснала вернул его обратно.

— А где тут площадь Медиумов?

— Э, не спеши, — усмехнулся Руснал. — Порядок есть даже в хаосе. Вон, сперва скинь дань гардеробу Оракула, какую-нибудь вещицу. Потом сразу за ярмаркой, слева, будет площадь.

— Дань? — удивлённо переспросил Ефим.

— Чего непонятного? Дань.

Руснал говорил так, будто объяснял ребёнку.

— Оракул любит менять образы, — он кивнул на гору вещей.

— У тебя ботинки зимние, снимай, ноги спреют. Здесь жарко.

— Мне в чём ходить?

— Вон, в углу, видишь коробку? Бахилы одень и ходи.

На лице Ефима промелькнула тень недоверчивой улыбки. Это должна быть шутка. Взгляд Руснала был абсолютно серьёзным, лишённым намёков на иронию.

Оглядев себя, Ефим понял: лишних вещей, с которыми можно расстаться, у него нет. Тяжело вздохнув, присел на корточки. Развязал шнурки на зимних ботинках, связывавших его с прошлой, понятной жизнью. Поставил их у подножия вещевой горы. Подошёл к коробке и натянул на носки тонкие, голубые бахилы. Шелестящий пластик на ногах ощущался насмешкой данного положения.

С каждым шагом вглубь арки пульс музыки становился осязаемым. Глубокий, обволакивающий транс-хаус проникал под кожу. Мимо него тёк парад несовместимости: люди, вынырнувшие из бездонных недр гардероба. Мужчина в цилиндре и водолазных ластах. Девушка в бальном платье и строительной каске. Паренёк с ангельскими крыльями и в армейских ботинках.

На лотках ярмарки соседствовали немыслимые товары: амулеты тускло светящихся минералов, браслеты, сплетённые из проводов и птичьего помёта, сухие травы, цветные колбочки, свиные уши, лисий хвост, подковы, бараний рог и засушенная кожа лягушки. Рядом, в стеклянных террариумах, копошился тревожный, шевелящийся товар: радужные тараканы размером с палец, мохнатые пауки, апатичные ящерицы и тонкие, как шнурки, змеи. Театр абсурда, где каждая декорация кричала о своей неповторимости.

На фоне этого карнавала Ефим чувствовал себя до неприличия голым. Майка, потёртые джинсы и шелестящие голубые бахилы на носках — всё это было знаком слишком логичного. Серая ворона среди всех цветов радуги.

Из толпы выплыла девушка, одетая в свободный хитон цвета шафрана. Лицо её было покрыто сложным узором из белых спиралей и точек. Глаза, подведённые чёрной сурьмой, казались двумя глубокими озёрами. На губах блестела золотая пыльца. Она замедлила шаг, взгляд скользнул по Ефиму.

— Классный лук.

Комплимент, брошенный вынужденному образу, сбивал с толку. Его унизительные бахилы оказались пиком стиля.

Ефим миновал последний лоток ярмарки, свернул за угол, следуя изгибам стены, и замер. Поверхность под ногами исчезла. Он стоял на высоком металлическом помосте, сплетённом из тёмных балок и решётчатого настила. Гигантское сооружение, словно скелет давно умершего Левиафана, где с высоты он лицезрел площадь Медиумов.

Внизу, в чаше металлического кратера, монотонно двигались люди. Транс-медитация, коллективный ритуал в замедленном ритме. Каждое движение растянуто. Руки, поднимавшиеся к небу, застывали на полпути. Повороты головы оставляли в воздухе призрачный шлейф, словно каждый участник пойман в янтарь собственного мгновения.

Пульсирующий ритм стал общим сердцем. Казалось, ночь и день затеяли безумную игру в солнечных зайчиков. Ослепительные копья белого света прорезали бархатную мглу, выхватывая застывшие фигуры. Затем тьма снова смыкалась, чтобы в следующий миг её разорвал новый луч, ловя в свой капкан иную группу танцоров.

Ефим был зрителем на балконе вселенной, наблюдая за величественным танцем человеческих созвездий, рождённых и умирающих в космическом пульсе.

Прислонившись к холодному металлу перил, он растворился в пульсации транса. Его периферийное зрение уловило движение — не плавное колыхание танцующих внизу, а нечто иное: целенаправленное, быстрое, почти агрессивное.

Мимо него, по металлической галерее, прошествовала странная процессия, разрезавшая медитативную атмосферу, как острый нож масло. Во главе шла коротко стриженная женщина. Её наряд — футбольная форма арбитра — в этом царстве неоновых грёз казался манифестом. Она прорывалась вперёд, выстреливая в воздух отрывистые фразы, похожие на обрывки пророчеств.

Живым щитом её окружало пятеро человек. Они не смотрели по сторонам. У них в руках были планшеты, их стилусы вносили заметки с лихорадочной скоростью, ловя каждый выкрик и вздох. Её летописцы жадно впитывали откровение, не упуская крупиц сказанной истины.

Ефим проводил их взглядом, наблюдая спуск процессии по винтовой лестнице, ведущей с галереи вниз. Они уверенным шагом пересекли застывшую в медленном танце толпу, взойдя на триумфальный подиум в самом центре площади.

В тот момент, когда женщина встала в центре, а свита — позади неё, музыка отступила. Свет перестал метаться по площади, сконцентрировался в мощный луч, ударивший в подиум.

Над площадью воцарилось ожидание. Даже металлические конструкции перестали гудеть. Дезориентированный Ефим оторвал взгляд от подиума и начал лихорадочно вращать головой, ища хоть какое-то объяснение. Его взгляд наткнулся на молодого парня рядом, чьи глаза горели фанатичным предвкушением.

— Кто это? — сорвалось с губ Ефима.

Парень шикнул на него, не отрывая взгляда.

— Ты что, с радуги свалился? Это мэр Мутаборска, Кэт Шмитерфрау. Тихо. Сейчас будет речь.

Всё замерло. Кэт Шмитерфрау хищной походкой подошла к микрофонной стойке, обвела толпу властным взглядом. Глубоко вдохнула и прокричала, сорвав все замки площади.

— Да будет Рейв!

Тишина взорвалась. В толпу ударил звуковой таран. Оглушительный рифф Will Sparks, New World Sound — LSD разорвал пространство детонацией хаоса. Безжалостный рейв заставил содрогнуться тело Ефима.

Людское море пришло в движение, превратившись в единый, пульсирующий организм, охваченный экстазом. Сознание утонуло. Ефим не успел задуматься, тело предало, обретая внутреннюю свободу. Ноги сами нашли ритм, руки поднялись вверх, а голова откинулась назад, подчиняясь диктату музыки. Он стал марионеткой, чьи нити в руках трёх кукловодов: сокрушительного ритма, ослепляющего света и всепоглощающего мрака.

Воуу-воуу-воуу-воуу Let’s begin

Глава 7: Андер

Они брели сквозь дрожащее марево. Пейзаж вокруг был размыт, лишён чётких контуров. Единственной константой был звук — утробный пульс, доносившийся издалека.

— Нам надо попасть на Медиум, — голос Дорна нарушил тишину.

— А потом на Мэйн. Там «МоноШмоноСтереоБас» устраивают рейв. Мы обязаны там быть.

— Но сперва нужно попасть в Зимний дворец Андер, — поправил его Борн. — Через него сможем выйти к площади Медиумов незамеченными, а там сольёмся с толпой.

Клим, молча впитывавший странную атмосферу, удивлённо вскинул голову.

— Почему Зимний дворец?

Дорн усмехнулся, не оборачиваясь.

— Ты когда в Коммунити попал, какая погода была? — вопросительно протянул он.

— Жара, — без раздумий ответил Клим, вспоминая липкий пот и слепящее солнце.

— Вот, — кивнул Дорн. — Тут только так: либо жара, либо лютый холод. Вход в Мутаборск был через шатёр, верно?

Борн подхватил мысль, завершая её с логической неотвратимостью.

— Когда наступает холод, вход открывается через Зимний дворец Андер. В жару он официально закрыт, ждёт своего времени. Именно поэтому мы можем воспользоваться им как проходом.

Не говоря больше ни слова, Борн опустился на колени, а затем вовсе распластался в пустынном ландшафте. Он начал разгребать ломкие ветки с методичной целеустремлённостью, словно вслушиваясь в тайный язык. Тело медленно ползло, оставляя за собой неглубокую борозду. Чуть поодаль, двигаясь параллельным курсом, то же самое делал Дорн. Они двигались синхронно, как два волка, прочёсывающие территорию в поисках норы.

— Что вы делаете? — голос Клима прозвучал чужеродно в этот сосредоточенный момент.

— Ищем вход, — не поднимая головы, проговорил устало Дорн. — Сейчас он засыпан покровом ненужности. Две створки в глубины бытия.

Дорн замер. Пальцы нащупали под слоем прелости неестественно ровный край твёрдой поверхности.

— Нашёл!

Он с удвоенной силой отбросил в сторону ветки и мох. Под последним слоем обнажилась правда: замаскированная самой сутью, покоилась металлическая двустворчатая дверь. Она выглядела как окно, вырванное из старинного дома.

Дорн взялся за утопленное в металл кольцо и потянул. С тихим, протестующим вздохом, словно потревоженный дух, одна из створок поддалась.

Издавая потревоженный стон — М у т а б о р с к.

Из приоткрытого проёма пахло сыростью. Виднелись первые ступени каменной лестницы, уходящей вниз. Лестница оживала: каждый шаг был актом творения. Под подошвами камни вспыхивали фосфоресцирующим, призрачно-голубым светом, на мгновение освещая следующий виток и угасая позади. Тьма смыкалась, жадно пожирая пройденный путь.

Клим ступал тревожно, оглядываясь при каждом шаге. Какой-либо образ терял свои очертания. Чем глубже они погружались, мрак рождал из себя призрачные экспонаты музея.

Из темноты появилась колоссальная каменная голова с пустыми глазницами. На её макушке, как наездник на чудовищном скакуне, сидел младенец, чьи черты были пугающе чёткими. Образ, качнувшись, растворился.

Затем что-то огромное метнулось на Клима из непроглядной глубины. Он не успел даже разглядеть — лишь почувствовал, как сквозь него прошло ледяное прикосновение, оставив после себя фантомный запах гниющей плоти.

— А-а-а! — короткий, задавленный вскрик ужаса вырвался из его груди.

В тот же миг железная хватка Борна сжала его руку.

— Не ори.

— Мышь… огромная… летучая мышь… — задыхаясь, прошептал Клим, его глаза дико метались по сторонам.

— Успокой своё сознание, — голос Дорна прозвучал якорем в шторме иллюзий. — Это место пьёт твой страх и показывает тебе его отражение. Чем глубже мы спускаемся, тем прожорливее оно становится.

Клим судорожно сглотнул. Сильно зажмурился, перед глазами вспыхнули цветные пятна, пытаясь силой воли вытеснить тревожные образы. Он шагал вслепую, цепляясь за руку Борна, как за единственное спасение, пытаясь построить в голове крошечную крепость, куда не смогут проникнуть монстры извне.

Последняя призрачная ступень растворилась под ногами. В пустоши теней Андера парила большая стеклянная колба. Она светилась изнутри. Болезненный, мёртвенно-белый свет, предназначенный выставлять напоказ. Внутри, в вязкой, прозрачной жидкости, скручено тело. Мужское, полностью обнажённое, застывший анатомический кошмар. Позвоночник выгнут под немыслимым углом, конечности сплетены в тугой, отвратительный узел. Голова запрокинута так, что казалось, шея вот-вот лопнет. Поза агонии, застывшая навечно, превращающая смысл в кощунственный артефакт.

— Какой ужас… — выдохнул Клим. — Кто это?

— Ходят легенды, — начал Дорн ровным, почти безразличным тоном, словно гид, привыкший к этому зрелищу. — Что это Лягушка — шпион, проникший в Мутаборск. Долгой чередой рейвов притворялся своим, собирая информацию. Но его вычислили и подвергли… вот такому вечному мучению. Говорят, тельце до сих пор лежит там, в больничной палате, в ожидании его возвращения.

— А кто-то говорит, что его до сих пор пытают щекоткой где-то в глубинах Андера, а это просто муляж, чтобы другим неповадно было, — с холодной усмешкой добавил Борн.

В ответ на их слова донёсся звук. Тонкий, вибрирующий, похожий на рыдания ребёнка и скрежет ржавого металла. Невозможно понять, было ли это смехом безумца или плачем истерзанной души. Он цеплял своей тошнотворной двойственностью, проникая под кожу и заставляя стынуть кровь.

— Пойдём, — голос Дорна прозвучал как скальпель, отсекая липкую паутину ужаса, нависшую над ними.

Они обошли призрачный саркофаг, оставив позади застывшую агонию. За колбой мрак расступился, явив ещё одну лестницу. В отличие от первой, она была соткана из света. Ступени уходили вверх в туманную дымку. Тяжёлый вздох сорвался с губ Клима.

— Опять лестница?

— Снова, — на лице Борна промелькнула тень улыбки, лишённая веселья, но полная понимания. — Теперь нужно подняться. Мы покидаем глубины Андера и выходим к площади Медиумов. Мы практически на месте.

Дорн остановился, положив руку на плечо Клима. Его взгляд был пронзительным.

— Ты успокоился, Клим? Пойми одну вещь: лучше тысячи страхов снаружи, чем один — внутри. То, что мы видели — лишь тени. Настоящие монстры сидят в тебе.

Слова Дорна упали в сознание Клима, как ключ в давно заржавевший замок. Внутренний шторм, бушевавший с самого начала спуска, внезапно утих. Напряжение ослабло. Он больше не вглядывался в тени, не ждал появления новых фантомов. Просто поднимался вверх, шаг за шагом, оставляя позади не только мрак подземелья, но и свой внутренний страх.

С каждой ступенью, едва уловимым шепотом, проступали ритмы. Сначала далёкие, но чем выше они поднимались, звук обретал форму и власть. Сладостная музыка, как запретный плод, будоражила нервные клетки. Клим перестал думать. Он позволил мелодии заполнить себя — мантра из самого сердца рейва.

Последняя ступень растворилась под ногами, и лестница выплюнула их. Они оказались на краю широкого металлического балкона — того самого Левиафана. Внизу простиралась площадь Медиумов, где тысячи тел двигались в унисон, подчиняясь энергии звуков.

— Мы на месте, — голос Дорна пробился сквозь звуковую стену.

— Тут наши пути расходятся. Но я думаю, мы ещё встретимся. Не прощаемся.

Борн не сказал ни слова. Он просто махнул рукой, уже полностью растворившись в происходящем. Его тело слегка покачивалось, подчиняясь вибрации, а расфокусированный взгляд был устремлён к хаосу внизу. Он уже был там, оставалось сделать шаг.

Глава 8: Персоналити безумия

Площадь Медиумов набухала, впитывая новые потоки людей, словно чёрная дыра, затягивающая материю. Карнавал расплавленного эго, где каждый был произведением искусства и художником одновременно. Полуобнажённые тела, расписанные неоновой краской, соседствовали с футуристическими доспехами из хрома и латекса. Шаманские облачения из перьев и костей тёрлись о винтажные фраки. Каждый абсурдный аксессуар был манифестацией.

Клим не решался нырнуть в этот кипящий котёл, оставаясь на верхнем ярусе, медленно нарезая ритуальные круги. Сомнамбулический танец наблюдателя перед неизбежным погружением. Он не заметил, как его траектория пересеклась с чужой. Его движение прервал диссонирующий аккорд.

— Эй, дружочек, смотри, куда танцуешь! Я тут еду.

Голос был насмешливым и звонким. Клим опустил глаза. Прямо перед ним, усердно крутя педали, но не сдвигаясь с места, на старом советском велотренажере сидела девушка. На ней была короткая теннисная юбка и крупная капроновая сетка на голое тело. Громоздкий артефакт забытой эпохи издавал скрежет при каждом обороте педалей.

Клим пробормотал извинения и отступил, оглядываясь. Сцена становилась всё причудливее. Чуть поодаль от девушки-велосипедистки он заметил мужчину, оседлавшего гимнастического коня. В ковбойской рубахе, потёртых джинсах и сомбреро, с улыбкой до ушей, тот совершал ритмичные движения, будто участвовал в родео.

Вокруг были не просто люди — островки персонализации в общем океане эйфории. Сквозь стену баса доносилось собственное имя, похожее на слуховую галлюцинацию, эхо сознания. Оно повторялось, пробиваясь через звуковое давление.

— Клим… Клим!

Он посмотрел вниз, в самое сердце человеческого водоворота, и увидел Ефима — пульсирующий маяк в шторме тел. Рука, взметнувшаяся вверх, была жестом, понятным без слов.

— Давай, спускайся вниз! — долетел обрывок крика, тут же поглощённый очередной волной музыки.

Клим огляделся по сторонам, нашёл металлическую лестницу, ведущую в гущу толпы. Пока он шёл, пространство медленно погружало его в себя. Музыка стала кровеносной системой этого места. Лучи стробоскопов превратились в кисти художника. Наполненный абсолютной гармонией, Клим отдавал себя в плен стихии. Последняя ступень была актом капитуляции. Он шагнул с холодного металла в горячую плоть толпы. Его тут же закружило в медленном водовороте пульсирующего организма.

Ефим танцевал, наслаждаясь музыкой. Увидев Клима, он просиял, расталкивая пластичные тела, двигаясь навстречу.

Их встреча, столкновение двух миров — крепкое, братское объятие, ставшее на мгновение якорем в бушующем море. Ефим прижался к его уху. Его крик был едва слышен сквозь ревущие басы, но понятен на уровне вибраций:

— Как ты сюда попал?! Ты смог пройти через Фейса?

Клим отстранился, в его глазах мелькнула ироничная искра.

— Долгая история… главное, я здесь, — он окинул взглядом счастливое, раскрасневшееся лицо друга. — Я смотрю, ты, как обещал, зашёл только взглянуть!

На лице Ефима промелькнула тень вины, тут же смытая волной всеобщего восторга. Он махнул рукой, отгоняя упрёк.

— Слушай, ладно тебе! Главное, ты зашёл! Тут такое творится…

Он не договорил. Невидимый дирижёр дёрнул за рычаг, музыкальный поток дрогнул, сменившись нарастающим гулом синтезатора. Тысячи голов, как подсолнухи к солнцу, разом повернулись в сторону главной сцены. Прожекторы, хаотично метавшиеся по площади, сошлись в одной точке, вырезав слепящий столб света.

Появилась она — мэр Мутаборска, Кэт Шмитерфрау. Её голос, усиленный до божественных масштабов, обрушился на площадь как заклинание, приковывая внимание каждого.

— Итак! — начала она. — Расколбас в самой точке эйфории! Это значит, мы дождались! Персоналити датабаз нашей смысловой иллюзии! Хедлайнеры площади Медиумов! Тройное «П»!

Она сделала паузу, вскинув подбородок. Напряжение сгущалось до предела, готовое взорваться от малейшей искры. И она это сделала, выкрикнув с хищной усмешкой:

— Я не слышу вас, Медиум!

Толпа не ответила. Она взорвалась. Единый, первобытный рёв вырвался из тысяч глоток, слившись в одно-единственное, оглушительное заклинание, которое сотрясло металлическую плоть поглощающего пространства:

«ПЕРЦЫ ПЕРСОНАЛИТИ ПРИВАТ!»

В тот же миг сцена утонула во вспышке белого огня, на площадь обрушился звуковой шторм — апофеоз освобождения, агрессивная, ломаная симфония абсолютного драйва. Рваный, аритмичный бит бил прямо в голову, а визг искажённых синтезаторов вскрывал черепную коробку, вычищая оттуда все мысли.

Площадь превратилась в реактор, в котором происходил цепной распад личности. Люди больше не двигались в такт — их бросало, крутило и ломало в неистовом вихре. Сумасшествие, где звук, свет и движение слились в экстатическую утопию.

Происходящее на сцене не было простым выступлением — обряд избранных, грубое, индустриальное колдовство, где роль магических жезлов исполняли строительные инструменты.

Разрывая пульсирующий свет, на сцену изверглась первая фигура — жрец анархии. Его лицо скрывала безликая стальная сетка, превращая в бездушного голема. В руках он сжимал промышленный скипетр — огромный перфоратор, рычащий в предвкушении разрушения.

Следом за ним, как тень, ступал второй — его брат-близнец. Он нёс на плече тяжёлую кувалду, её отполированный боёк хищно ловил блики стробоскопов. Не сговариваясь, они взобрались на диджейский пульт, который походил на алтарь Судного дня. Началось священнодействие. Первый жрец вонзил ревущее жало перфоратора в плоть аппаратуры. Пластик трещал и плавился, микросхемы разлетались дождём искр. Второй, с первобытным рыком, обрушивал кувалду на экраны и микшеры, превращая высокие технологии в груду хлама. Звучал гимн разрушению, исполняемый под аккомпанемент агонии техники.

Музыка не смолкла. С каждым визгом перфоратора она становилась лишь громче, злее, питаясь этим насилием, черпая всё больше сил из акта уничтожения. Толпа ревела в ответ — вопль первобытного восторга.

Когда пик безумия достиг апогея, на авансцену в конвульсиях выскочил третий персонаж — верховный шут балагана, единственным атрибутом которого был огромный, пульсирующий неоном фаллос. Третий глаз, прикрепленный ко лбу, видел за пределами разума. Он раскинул руки, приветствуя свою паству, площадь окончательно утонула в экстазе.

Грохот разрушения достиг своего крещендо, смешавшись с рёвом толпы, появилась она — воплощение изящества. Её лицо скрывала тончайшая вуаль, паутина серебряных нитей, мистифицируя в безымянную жрицу этого таинства. В руках она держала по бутылке с мерцающей жидкостью — сосуды с неизвестным причастием.

Её медленно окружили, вознеся на истерзанный алтарь музыки. Среди обломков и искрящих проводов она начала плавный, змеиный танец. С каждым изгибом тела откупоривала бутылки, щедрым жестом окропляя паству внизу. Прохладные капли падали на разгорячённую кожу. Люди тянули руки вверх, ловили ртами влагу, позволяя смыть остатки разума.

Шут с фаллосом, как верховный жрец карнавала, с ловкостью хищника выхватил один из сосудов. Запрокинув голову, он сделал большой, жадный глоток. Щелчок зажигалки прозвучал сухим диссонансом в симфонии преклонения. Он выдохнул. Огненный шар, вырвавшийся из жерла его глотки, взлетел над сценой, озарив площадь багровым светом. Ослепительным мгновением огонь выхватил из темноты картину апокалиптического рая: тысячи мокрых лиц, воздетые к небу руки и открытые в крике рты.

Мракобесие раскалённой магмы затопило собой площадь Медиумов. Древний языческий ритуал обрёл плоть и голос, который ревел из динамиков, призывая к полному забвению.

Словно не было двух друзей с прошлым и будущим, остались две безмятежные частицы, захваченные неумолимым вихрем музыки. Наслаждаясь, они забыли про существование времени. Момент превратился в пепел, развеянный порывом звуковой волны. Их сознание, вычищенное до блеска феерическим штормом, отражало лишь здесь и сейчас: наэлектризованный воздух и сотни таких же, как они, одержимых тел вокруг.

Толкались, смеялись, кричали, не слыша друг друга, но чувствуя своё единство на довербальном уровне. Как один большой, потеющий организм, охваченный коллективным катарсисом, абсолютно свободный, не от мира сего.

Глава 9: Нечистоты осознания

Тело предательски обмякло. Клим, полностью изнеможённый, отделился от пульсирующей массы людей. Лёгкие горели, пот стекал, а музыка превратилась из эликсира свободы в глухой пульс, бьющий по вискам. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающее дыхание.

В эти мгновения он почувствовал его: сверлящий, холодный взгляд, который не принадлежал данному празднику жизни, пронзающий насквозь, как игла, проколовшая тёплый кокон эйфории. Клим поднял голову, его взор метнулся вверх, на один из верхних ярусов площади.

В полумраке стояла безликая фигура в униформе. Охранник. Один из тех, кто стоял на входном контроле. Лицо было тенью, но намерение — кристально ясным. Взгляды столкнулись на долю секунды — короткое замыкание между жертвой и охотником. В тот же миг фигура сдвинулась с места, с хищной целеустремлённостью спускаясь по лестнице в сторону Клима.

Ледяная игла адреналина вонзилась в самое сердце, мгновенно выжигая остатки кайфа и усталости. Его засекли. Вся смысловая иллюзия площади рухнула, обнажив суровое положение.

Он рванулся обратно в человеческий водоворот, расталкивая податливые тела. Нашёл Ефима, который находился в плену у музыки с пустыми, стеклянными глазами. Клим схватил его за плечи и резким движением начал трясти, пытаясь вырвать из транса.

— Надо уходить! Меня засекли!

Ефим с трудом сфокусировал на нём свой взгляд. В глазах плескалась безмятежность.

— Мне тут хорошо, хочу тут жить.

— Дурень! — рявкнул Клим. — Меня сейчас охрана повяжет! Я тут нелегально!

Стеклянная пелена в глазах Ефима лопнула, сменившись осознанием и тревогой.

— Чего мы ждём?! Рвём когти отсюда!

Пока с одной стороны, подобно неумолимому механизму, спускался охранник, они прорывались сквозь живую реку тел к противоположной лестнице. Глухая толпа в своём экстазе не замечала их паники. Они были лишь двумя встревоженными в бушующем костре, и их отчаянный рывок — как судорожное движение в общем танце.

Лестница стала их проклятием. Каждый шаг вверх был усилием воли, рывком против силы притяжения, совершаемым в оглушающем звуковом давлении. Молотящий по затылку ритм пытался затянуть их обратно.

Вынырнув на верхний ярус, они оказались в узких, плохо освещённых коридорах. Пространство, до этого казавшееся безграничным, сжалось. Чувство дезориентации накрыло их.

Взгляд метнулся влево, зацепившись за единственное, что нарушало эту геометрию пустот: мутную, клеёнчатую занавесь, свисающую от потолка до пола — мембрану, отделяющую неизвестность. Не сговариваясь, они дернулись в её сторону, ища спасения.

Едва они раздвинули липкие полосы, их окутала всепроникающая сырость. Тяжёлый, химический запах ржавчины, застоявшейся воды и органического гниения. Зажав ноздри, шагнули в смрадное чистилище.

Клеёнчатая завеса отпустила, повышая приступ дурноты. В мерцающем свете выстроилась безмолвная очередь. Люди не стояли, а совершали медленное броуновское движение. Их лица были потухшими, взгляды — устремлёнными в никуда. Эйфория площади сюда не проникала, царило унылое ожидание. Звук был пыткой.

С монотонной, выверенной точностью метронома падали капли. Каждая из них, ударяясь о лист железа, звонким «кап» отсчитывала момент в этом безвременье, создавая невыносимый диссонанс.

Сюда долетали обрывки из нескольких разных зон: ломаные биты, искажённые семплы, визги людей — всё смешивалось, превращаясь в тошнотворную амальгаму. Какофония, в которой мелодия умирала, не успев родиться, оставляла гнетущий гул, сводящий с ума.

Ефим, ведомый отчаянием, вцепился в плечо ближайшего парня, выдёргивая его из оцепенения.

— Брат, где тут можно затеряться? За нами хвост!

Фигура повернулась, выныривая из глубин собственных мыслей. Взгляд был пуст, но суть вопроса он уловил. Его палец, неспешно поднимаясь, указал вглубь коридора.

— Именно тут, в кабинках осознания.

Ефим проследил за его жестом: стоял выстроенный в ряд блок, до боли напоминающий общественный туалет — с серыми дверцами и грубыми защёлками.

— Это что… толчки? — прошипел Клим с полным отвращением.

— Для кого как, — безразлично протянул парень, не опуская руки. — Каждый сам решает, для чего здесь уединиться. Кто-то ищет себя, а кто-то прячется в бездне.

— Да тут целую вечность в очереди стоять! Нас точно поймают, — в смятении проговорил Клим, указывая на длинный человеческий хвост.

— Это очередь за водой, абстракция нелепости Мутаборска. Вода здесь — золото, а кабин для уединения хватит на всех. Просто вглядитесь, — пояснил парень голосом снисхождения.

Клим посмотрел внимательнее. То, что он увидел, было завораживающим. В начале очереди из пола вырастали две огромные, покрытые ржавым налётом трубы — артерии колоссального зверя. Рядом с ними стояло нечто, напоминающее снятый с гигантской машины разобранный двигатель или компрессор — массивный, тихо гудящий чан. Из него торчала тонкая, отполированная до блеска металлическая трубка, из которой с агонизирующей медлительностью срывались драгоценные капли. Люди, измождённые, по очереди припадали к этой трубке ртами, чтобы поймать несколько капель, утоляя жажду с первобытным трепетом.

— Мистика какая-то… — прошептал Ефим. — Мы пёрли по жаре, и хоть бы хны. А здесь, в грохоте и танцах, жажда разрывает изнутри.

Больше не было времени на вопросы и раздумья. Инстинкт самосохранения, древний и безошибочный, взял верх. Они бросились вдоль ряда серых дверей, их бег превратился в лихорадочный, слепой перебор. Каждая ручка, не поддавшаяся натиску, приближала погоню ещё на один шаг.

Наконец, спасительный щелчок. Одна из дверей со скрипом открылась. Не раздумывая, они ввалились в тесную келью, захлопнув за собой хлипкую преграду.

Пространство было аскетично простым: в центре стоял белый фаянсовый унитаз, вдоль стены тянулась узкая, встроенная в стену полка. Но когда они, переводя дух, подняли головы, привычность рассыпалась в прах.

Потолка не было. Вместо него над ними простирался зеркальный свод — мутное искажение, в котором отражались соседние кабинки. Они оказались в паноптикуме, невольными зрителями театра чужих грехов и откровений.

Справа разворачивалась балетная партия страсти. Пара, сплетённая в единое целое, двигалась с замедленной грацией, как кадры артхаусного кино. Каждое касание, каждый изгиб тела были лишены звука, превращая животную похоть в гипнотическое, отстранённое искусство.

Но то, что происходило слева, вызывало леденящее любопытство. Молодая девушка склонилась к своей полке. Короткое, хищное движение головы — и она провела ею по блёклой поверхности. Затем медленно запрокинула голову к зеркальному небу. Мгновение она стояла неподвижно, застыв в немом экстазе. Потом тело предало её. Спазм согнул её пополам, и она извергла содержимое желудка в унитаз. Поднявшись с колен, шатаясь, снова опустилась перед фаянсовым алтарём, начала безмолвно молиться, сложив руки и прижавшись лбом к холодному ободку керамики.

Это зрелище вызывало двоякие, разрывающие на части чувства: омерзение, смешанное с гипнотическим интересом, желание отвернуться и невозможность оторвать взгляд. Они заглянули за кулисы карнавала, увидев не просто похоть и угар, а отчаянные, искажённые поклонения пустоте. Это была изнанка праздника, его грязный, сокровенный секрет, подсмотренный в замочную скважину сверху.

Стоя друг напротив друга, запертые в смердящей шкатулке. Духота, нарастая, давила на сознание, заставляя рассудок плавиться. Пот стекал с них ручьями, превращая одежду в липкую кожу. Самое страшное было отражение в глазах напротив. Привычные черты исказились в кривом зеркале парной. Сущность треснула, выпуская первобытные кошмары.

Ефиму чудилось, что лицо Клима оплыло жиром, превращаясь в грязное, сальное рыло борова. Нос вздернулся пятачком, щеки обвисли брылями, а глаза сузились до маленьких, злых бусинок. Из глотки вырывался нечеловеческий, влажный хрип, переходящий в хрюканье.

Клим, глядя на Ефима, видел, как его голова утратила человеческие очертания. Она вытянулась на неправдоподобно длинной шее, покрылась мелкой, переливающейся чешуёй, обернувшись гадюкой. Гипнотические глаза впились в него, раздвоенный язык облизывал воздух в сантиметре от его кожи. Змеиная голова медленно покачивалась перед его лицом, гипнотизируя, готовясь в любой момент совершить смертельный бросок.

В тесной кабинке начался танец сатаны. Они дико ёрзали, шарахаясь от собственных кошмаров, вжимаясь в холодные стены, пытаясь увернуться от фантомов. Тесная кабинка превратилась в арену, где каждый сражался с монстром, которого видел только он.

Ужас собственного разума вытеснил их из вертикального положения, заставив искать спасения на полу. Они скрутились в калачи, прижимаясь к холодному фаянсу унитаза, словно последняя часть здравомыслия. Тела сотрясала судорожная дрожь — отчаянная попытка нервной системы справиться с невозможным.

В голове Клима зажглась крошечная, упрямая искра разума. Он вцепился в неё, как утопающий в соломинку.

— Это иллюзия, — билась мысль в его черепе, слабая, но настойчивая. — Это только иллюзии… Соберись… Он повторял это про себя снова и снова, превращая слова в спасительную мантру.

Мучительно медленно заклятие начало действовать. Чудовищная карикатура, в которую превратилось лицо его друга, стала подрагивать, теряя чёткость. Змеиная чешуя растворилась, уступая место бледной коже. Немигающие глаза рептилии вновь обрели человеческую глубину и растерянность. Искажение отступало.

Этот проблеск ударил по нервам, как электрический разряд. Он очнулся от глубокого, кошмарного сна. Вскочив на ноги, Клим вцепился в плечи Ефима и с силой затряс его.

— Ефим! Очнись! Это я, Клим!

Ефим находился в плену личностного ада. Его глаза, полные животного ужаса, были сфокусированы не на друге, а на монстре, которого тот породил.

— Уйди прочь, грязный хряк! — закричал он срывающимся, хриплым голосом. — Изыди, тварь!

Слов было недостаточно. Нужна была боль, шок — нечто, способное прорвать пелену страха. Рука Клима взметнулась: хлёсткий, отчаянный звук пощечины разорвал спертый воздух кабинки. Раз. Другой. Это было жестокое, но единственное лекарство.

Сперва безумный огонь в глазах Ефима дрогнул, потом начал угасать и, наконец, погас совсем. Дикий ужас сменился глубоким, растерянным недоумением. Он несколько раз моргнул, его взгляд с трудом сфокусировался на лице Клима, на своей горящей щеке, на тесных стенах вокруг. Он пришёл в себя, но не понимал, откуда именно вернулся.

Клим подал другу руку, который вернулся в свои очертания. Ефим вцепился в неё, и они вместе поднялись с холодного кафеля, словно два выживших после кораблекрушения.

— Надо выбираться отсюда, — прохрипел Клим.

Ефим тяжело кивнул, его сознание собирало себя по осколкам. Они распахнули дверь и вывалились из своего лихорадочного кокона обратно в смрадное пространство. Погони не было, но они не успели сделать и двух шагов.

Из тусклого полумрака перед ними возникло нечто. Было ли это существо мужчиной или женщиной, понять невозможно. Белая, алебастровая нагота тела осквернена густой сетью чёрно-красных вен, которые расползались по материи, как ядовитый плющ, словно сама вина обрела плоть и кровь.

Самое страшное было там, где должна быть жизнь. На месте груди зияли две чёрные дыры, два колодца абсолютной пустоты, которые всасывали в себя тусклый свет. Третья такая же рана располагалась там, где природа предполагает продолжение рода. Это были не просто увечья, а зримое отрицание всего человеческого.

В наступившей тишине Клим, движимый последним отчаянным сомнением, повернулся к Ефиму. Его рука снова взметнулась, но на этот раз удар был не столько яростным, сколько вопрошающим. Звонкая пощёчина эхом отразилась от стен.

— Ты это видишь? Или опять иллюзия?

Ефим, скривившись от боли, простонал:

— Придурок… хватит меня лупить, я всё вижу.

Оно застыло, подобно изваянию из больного сна, вылепленному из алебастра ночных кошмаров. Взгляд слепого провидца. Неподвижные зрачки не отражали ничего. Звук сорвался с губ существа. Вековой шёпот Эринии, видевшей рождение и смерть цивилизаций:

— Nosce te ipsum, hic Maine. [латынь] (Познай самого себя, здесь Мэйн.)

Движение прервалось так же внезапно, как началось. Белое, истерзанное тело существа покрылось рябью, как изображение на неисправном экране, теряя свою трёхмерность. Контуры фигуры смазались, объём исчез, оно стало плоским.

Существо впечаталось в стену, словно мокрая краска в основу холста. Дыры пустот и багровая венозная сеть слились в единый безликий узор на грязной поверхности. Это была не плоть, а её выбеленный, призрачный отпечаток, навсегда застывший в мембране происходящего. Оно стало частью стены, безмолвной картиной, написанной кошмаром.

Когда последний след сущности растворился в плоскости, стена исчезла. Там, где только что был грязный кафель и потёки, появился новый проход — длинный коридор, лишённый теней и ориентиров. Приглашение в ещё один слой, сокровенную артерию Мутаборска.

Глава 10: Пир Оракула

Коридор принял их в свои зыбкие объятия, как погружение в лихорадочный сон. Навстречу им плавным движением выступила фигура — вернее, две, сросшиеся в одну. Девушки, соединённые в области торса, обладали одной парой рук, ног и двумя изящными головами на одной шее. Идентичные лица, как отражения в воде, посмотрели на них с одинаковым, бесстрастным любопытством.

Они подошли вплотную. Первая голова заговорила мелодичным звоном.

— Приветствую вас! Я — Варя.

— …а я — Катя, — тут же подхватила вторая, её голос был чуть ниже, вместе они создавали странную, завораживающую гармонию. — Мы приветствуем вас на Пиру Оракула, где главные хедлайнеры — «МоноШмоноСтереоБас». Прошу пройти к Ящику Кали-юги и поставить входную татуировку мастера Тю.

Ефим и Клим обменялись взглядами, в которых смешались недоумение и нескончаемая череда трудностей.

— Я не буду себе ничего колоть, — твёрдо отрезал Клим.

Ефим лишь устало усмехнулся.

— Здесь не тебе диктовать правила, кольцо Чешира только у меня.

Не дожидаясь ответа, Ефим двинулся вперёд. Клим, стиснув зубы, последовал за ним. Они шли вглубь коридора к фигуре, неподвижно сидящей на ящике. Жрец, готовый принять новую жертву. Его глаза плотно закрыты, поза — само воплощение медитативного спокойствия, руки покоились на коленях.

Парни подошли вплотную. С почтительностью Ефим склонил голову.

— Добрый вечер, мастер Тю.

Веко сидящего дрогнуло, медленно приоткрывшись. С его губ сорвалась словесная пулемётная очередь из рифм и бессмыслицы. Произнесённые с такой скоростью, слова едва успевали оформиться.

— Туши свечи, я диспетчер! Какой к чёрту вечер? Это ничто! И для вас я дядя с луга Кали, а Тю — это мой пони!

Поверженные этим потоком, они смогли разглядеть его целиком. Облачённый в подобие красной мантии — наряд профессора забытой школы магии, нелепый и величественный одновременно. Рядом с ним, подтверждая последнюю часть его тирады, стоял маленький пони. Логическая связь рвалась, не успев завязаться. Голос Кали стал сухим, лишённым всякой эксцентрики.

— Руку ставь, очередь не задерживай.

Парни задумались, про какую очередь говорит мастер. Коридор за их спинами был пуст и безмолвен. Одиночество в театре скомороха. Клим, в отчаянной попытке ухватиться за ускользающую логику, задал вопрос, который показался ему единственно возможным в этой ситуации:

— Извините, как правильно ставить ударение при обращении к вам: на «а» или на «и»?

Второй глаз Кали распахнулся, оба зрачка впились в Клима с ледяным презрением.

— На «ю», придурок! Выбор невелик. Ставь руку.

Последний бастион разума пал под натиском незамутнённого вброса инфы. Погасив в себе последний робкий огонёк сопротивления, Клим медленно протянул руку.

Сильная, сухая рука Кали сомкнулась на запястье Клима. Адская боль ворвалась под кожу. Мириады раскалённых игл одновременно вонзились в каждый нерв. Жгучий, нестерпимый жар, от которого хотелось кричать. Клим инстинктивно дёрнулся, но руку держали невидимые тиски, парализовавшие волю и мышцы. Оставалось, стиснув зубы, терпеть, пока сознание тонуло от боли.

Пытка прекратилась внезапно. Кали убрал свою руку. На бледной, дрожащей коже Клима проступил белый рисунок — геометрический цветок: из точки в центре росли четыре лепестка, каждый в форме незамкнутого квадрата, из которого сбежал один угол. Символ, пародирующий жизнь.

Клим не успел перевести дыхание, как Ефим с пугающей покорностью и без тени сомнения протянул свою кисть. С деловитой жестокостью мастер повторил ритуал: второй цветок расцвёл в этом коридоре, навсегда отмечая их как часть чего-то большего.

Та нелепость существования последних мгновений была хрупкой скорлупой. Эхо моностереозвуков, доносившееся из-за занавеса коридора, было единственным саундтреком их слуха.

Скорлупа треснула. Оглушительный диссонанс ударил по ним. Коридор исчез. Свет, рёв и тысячи движущихся тел — переход из закулисья на арену вселенской вакханалии. Под ногами — тончайшая мембрана из слоёв застывших кристаллов. Каждый шаг — как по замёрзшему небу, под которым разливался космос.

Вокруг них кипел человеческий прибой. Тела извивались в первобытном ритме, лица искажены экстатическими гримасами от духоты и криков. Из гигантских, циклопических колонок извергался грохот подавляющих звуков. Парни ощутили себя двумя чужеродными элементами праздника грёз. Возвышавшиеся звуковые титаны дышали сокрушительным басом. Их огромные, решётчатые грудные клетки вибрировали, извергая в толпу громогласную проповедь ритма. Над головами, в недостижимой высоте, велась вечная война. Легионы прожекторов, бесчисленные, как звёзды в небе, метали во тьму копья света. Их лучи сражались, пронзая мрак. Ослепительные вспышки стробоскопов выхватывали из общей массы застывшие маски лиц, чтобы в следующее мгновение утопить в первобытной ночи. Казалось, все бродячие цирки-шапито, паноптикумы и балаганы были созваны сюда на один грандиозный корпоратив. Акробаты извивались рядом с печальными клоунами, чей грим потёк от пота и экстаза. Факиры с пустыми глазами глотали неоновые огни, а гадалки в цветастых шалях предсказывали судьбу по пульсирующим узорам на лазерных проекциях. Над всем властвовал звук перегруженных трансформаторов и визг цифровых помех, слитый в единый трек.

Они стояли как два каменных изваяния на границе собственного рассудка, парализованные чудовищной гармонией. За их спинами, сквозь музыку, донёсся мрачный голос:

— Сразу видно, в гостях у нас странники.

Они инстинктивно обернулись, но за ними были лишь танцующие тела. Никто не стоял достаточно близко, чтобы говорить.

— Похоже, мы сошли с ума, — проговорил Ефим, ища подтверждения в глазах друга. — Ты тоже это слышал?

— Ага, хотя уже мало чему удивляюсь, — обречённо выдохнул Клим, устало качнув головой.

Голос произнёс фразу, отточенную, как афоризм:

— Чтобы сойти с ума, нужно, чтобы он был.

Свет отступил на второй план. Невидимый режиссёр приглушил звук и убрал фокус. Пространство перед ними перестало быть частью толпы, превратившись в персональный клочок. В рукотворной пустоте вспыхнули два сияющих глаза.

Появилась фигура девушки. Её волосы казались облаком застывшего дыма. Кожа, руки, даже ногти были покрыты тончайшим слоем пепла. Она была вылеплена из сажи. Только её глаза — шокирующая аномалия: радужка тёмная, но зрачки ослепительно белые, два крошечных солнца в чёрной дыре.

— Инэ, — представилась темнота.

Парни, перешагнувшие порог удивления и оказавшиеся в полном принятии абсурдизма, кивнули, назвав свои имена в ответ.

Вокруг Инэ образовался кокон вуали, в котором слышен лишь её голос — тонкая паутина ироний.

— Как вам сегодняшний пир моего папы? Вам хорошо?

Слова прозвучали как деликатная угроза. Клим вздрогнул, высказывая вежливую поспешность в попытке задобрить темноту.

— О да, Инэ… всё просто великолепно.

Ефим же, пытаясь сложить воедино части этой мозаики, смотря на девушку, сотканную из пепла, вспомнил её сияющее отражение.

— Так вы… вторая дочь Оракула? Мы при входе в Мутаборск видели Эни. Она такая милая… белая… само совершенство.

На пепельных губах Инэ промелькнула улыбка.

— Мы — две стороны одной медали, отлитой, когда свет и мрак столкнулись в едином, отчаянном объятии, — её голос утратил иронию, на мгновение обретая мифологическую глубину. — Я не могу всем нравиться. Не у всех хороший вкус.

Её голос не спорил с грохотом. Симфония слов прозвучала только для них, хотя вокруг бушевал звуковой ураган.

— Я вас покину. Скоро речь отца, мне надо быть рядом.

Затем её глаза сузились, фокусируясь за пределами понимания.

— Вы продолжайте веселиться, но помните: виселица уготована каждому.

В её устах двусмысленность обретала пугающую завершённость, превращаясь в изящную, выверенную монограмму из веселья и смерти. Она не просто играла словами, а вышивала ими, словно на полотне, свой собственный герб, где петля и карнавальная маска были переплетены в единый, неразрывный узор. Она закрыла глаза и исчезла. Пространство схлопнулось, ревущая толпа заполнила пустоту.

С недосягаемой высоты, из самой сердцевины арены, раздался вибрирующий тон гонга. Звуковая вакханалия смолкла. Гипнотическим движением тысячи лиц, мокрых от пота, повернулись вверх.

— Приветствую вас с великой возвышенности Идутс, о могучий Мутаборск!

Усиленный голос лился с неба, в его тембре сохранялась старческая нота. Как только он прозвучал, в толпе пронёсся благоговейный шёпот:

— Оракул… это Оракул… Это он…

Ефим обратил свой взгляд. Там, на вершине узкого балкона, стоял знакомый персонаж — старик Жорж. Уже не тот безобидный чудак, пророк, властелин подсознания. Одетый в немыслимое из эпох и стилей, словно его гардероб был собран во время лихорадочного набега на лавку старьёвщика, затерянную во времени: бархатный фрак поверх полинявшей тельняшки, одна нога в армейском ботинке, другая — в домашнем тапке, на голове криво сидел цилиндр, из-под которого торчало павлинье перо. По бокам от него стояли его дочери. Свет и Тьма, Инь и Янь — две идеальные, симметричные противоположности, застывшие по обе стороны от Отца.

Едва первые слова Оракула коснулись толпы, она взорвалась криком радости. Сверху величия Жорж поморщился, словно от назойливой мухи.

— Не кричите, не кричите, — проскрипел его усиленный голос, полный отеческого укора. — Мне трудно вас игнорировать.

Магия слов была абсолютной. Вибрации звука, достигнув своего пика, разбились о невидимую преграду. Наступила тишина.

— Мы собрались здесь, — продолжил Оракул голосом пророка, вещающего в пустыне. — На великом празднике, почитая навечно потерявшихся в колесе сансары. Так устроим же праздничную скорбь! Пусть наш смех станет гимном!

Он раскинул руки.

— …И впишем новые имена в летопись Мутаборска! Имена тех, кому судьба уготовила великий дар — власть Чешира!

Хаотичная война прожекторов прекратилась. Арена погрузилась в абсолютную тьму. Затем, с точностью небесного хирурга, копьё белого света ударило в кристальную мембрану, вырвав из анонимной толпы фигуру Ефима, заключив его в сияющий столб. Свет был сфокусирован на одной-единственной точке — на кольце Чешира, горевшем ледяным огнём, как маяк, привлёкший взгляды зевак. Его губы растянулись в хищной улыбке. Громогласный голос прокричал:

— Так будет Рейв!

Карусель абсурда и ритмичных звуков Muadeep — Don’t Speak пропитала толпу. Веселье продолжилось, набирая обороты эйфории. Оракул отсёк от своей персоны многотысячную толпу. Только его кругозор сузился до одного сияющего столба света.

— А мы пока встретим нового члена нашей коммунити, — он говорил не в микрофон, а словно шептал на ухо избранному.

Грохот музыки и визг толпы, послушные его воле, начали возвращаться, но для Ефима музыка звучала иначе. Фон — далёкий шум праздника, устроенного в его честь, но на который он не приглашён. Для толпы — пир и веселье на грани безумия. Для него, застывшего в луче света, — посвящение. Осознание, что карусель абсурдизма набрала совершенно новую, головокружительную скорость.

don’t speak!

Глава 11: Масала

Произошло объективное замещение. Столб света, в котором стоял Ефим, заполнился. Оракул с дочерьми появились, словно аномалия, вырезанная из одного места и вклеенная в другое. Клим, стоявший на краю световых границ, оказался втянутым в их персональную ауру.

Ефим почувствовал, как во рту пересохло. Инстинкт, вбитый веками цивилизации, требовал проявить почтение. Он сглотнул и, запинаясь, попытался первым начать разговор.

— О, великий Оракул, я рад приветствовать тебя.

Маска мудрого Оракула осыпалась в одно мгновение. Лицо стало конвульсивным пейзажем из сменяющихся гримас: удивления, раздражения и скуки.

— Что ты несёшь? Какой великий? Что за бредятина?

Выстроенное приветствие превратилось в прах.

— Модные у тебя подкрадули, — проговорил Оракул. Его взгляд, любопытного художника, всматривался в голубые бахилы Ефима.

Видя замешательство друга, Клим шагнул вперёд, пытаясь разрядить обстановку обычной вежливостью.

— Здравствуйте. Я Клим, его друг.

Оракул повернул голову дёрганным движением механической птицы, взгляд впился в Клима. На лице промелькнула улыбка ядовитого радушия. За его спиной появились тени церберов контроля.

— Прошу прощения, нелегал Мутаборска, что я имею право говорить, когда ты меня перебиваешь.

Подняв руку и отмахнув ею за спину, тени церберов исчезли. Оракул, не повышая голоса, продолжил:

— Занимаясь духовной жадностью, люди думают, что они владыки вседозволенности, но инфузория под микроскопом пребывает в той же уверенности.

Клим молчал. Тирада слов застряла у него в голове. Он стоял рядом, не нарушая гармонии. Только Оракул уже не мог удержать смех.

— Да ладно, расслабьтесь, — он махнул рукой. — Я прямо умиляюсь. Видели бы вы сейчас себя со стороны… Вот ржака!

Парни стояли как двое утопающих, которым вместо спасательного круга бросили клубок ядовитых змей фамильярности.

— Пройдём в Масалу, — оборвав собственный смех, проговорил Оракул. — Тут слишком кайфово, нам нужен лёгкий вайб.

Люди расступались на пути шествия от немыслимой силы. Невидимый плуг церберов вспахивал живую почву толпы.

Цепляясь за последнюю нить здравого смысла, Ефим осмелился проговорить в спину уходящему Оракулу:

— Можно друга взять с собой?

Оракул, даже не обернувшись, рыгнул в пустоту:

— Можно за хрен подержаться. Пусть идёт, если ты за него вписываешься.

Последняя фраза стала приятным глотком одобрения для парней. Их путь приостановился у подножия одного из звуковых титанов, извергавшего на арену ревущие потоки звука. Гигантская колонка, в ритуальном поклоне создателю, плавно подалась в сторону, открывая зияющий провал — лестницу, ведущую в неведомое чрево. Двинувшись вниз, слева от них появился призрак былого — отдельно стоящая кабинка осознания. Взгляды парней встретились, в них промелькнула тень пережитого опыта, ступавшего на этот путь.

— Что же замерли, глядя на мою личную опочивальню? — голос Оракула задал вопрос с ответом. — Разве вы не насладились наружностью своих страхов?!

Молчание стало их ответом. Двинувшись вправо, пространство вокруг сжималось. Подойдя ближе, вместо удушающей тесноты, появился мираж уютного лофта, устланный мягкими диванами, с небольшим баром, приглашающий отдохнуть. Вокруг царило умиротворение, людей было немного, самые приближённые имели доступ в это святилище. Музыка, ненавязчивая, лишённая резких ритмов, окутывала дремотой, навевая мысли о покое и забвении.

Оракул, не ищущий лишних удобств, развалился на ковре у дивана. Его дочери устроились по бокам от него на мягкой обивке.

— Ну что вы стоите? Присаживайтесь, — проговорил Оракул, пристально вглядываясь на руку Ефима. — Я вижу на твоём пальце шестьсот шестой Чешир, перстень Эльзы Яхмос. Бедное дитя похоронено заживо. Да будет вечный рейв с ней!

Оракул продолжал речь, немного откашлявшись.

— Насколько мне известно, оно попало к тебе случайно, через посредников. Я прав?

Ефим, сбитый с толку, замялся:

— Ну да. У одного барыги купил. Нормально отвалил за него… Почему она умерла, эта Эльза Яхмос?

— Во-первых, теперь ты Яхмос, — усмехнулся Оракул. — Это имя Чешира под номером шестьсот шесть. Во-вторых, тут и там в вашей реальности гарантия одна — человеческая смерть. Других гарантий не существует. Вот и она… слишком засиделась здесь. Её впавшее в кому тело нашли и похоронили. Когда она очнулась, было слишком поздно.

Ефим почувствовал, как холод пробежал по спине. Морда кота подмигнула, улыбаясь ещё шире.

— Вы хорошо спрятались, прежде чем употребили «Муд»? Вас не захоронят ваши родные? — голос Оракула звучал монотонно, лишённый всяких эмоций.

— Хорошо, но если честно, меня посещают странные мысли, — голос Клима звучал с недоумением. — Как такое вообще возможно? Вы ведь здесь, наверное, уже много лет, и вас до сих пор не нашли там.

— Мысли, в отличие от безумия, внезапно не посещают, — с едва уловимой ехидцей проговорила Инэ, но Оракул поднял указательный палец, призывая к молчанию.

— Хорошенько вглядись в лицо старика. Моё тело лежит в самом центре столицы России. Все уже давно думают, что я мёртв, и даже приходят на меня посмотреть. А я… здесь, воооооляяяяя!

Информация обрушилась на парней лавиной, погребая под собой прежние представления о мире.

— Так вы, Ле…

— Тш-ш-ш, тише. Не надо лишних эмоций, — перебил Оракул. — Вы слишком много ищете в своей голове. Чрезмерный поиск губителен для осознания.

Пытаясь прочувствовать услышанное, Ефим задумался, стоя на пороге новых открытий, где границы между жизнью и смертью стирались, а истина открывалась за пеленой иллюзий.

— Я всё-таки не понимаю, почему этот мир до сих пор тщательно скрыт от посторонних глаз?

Оракул, с присущей ему мудростью, ответил:

— Люди хотят понять мироздание, но не в состоянии понять друг друга. С чего ты взял, что это мир, а не граница миров? Там, откуда ты пришёл, разве реальность? Возможно, мир там, куда уходят наши души. С самого рождения мы отдаём шарлатанам власть над своим сознанием, теряя её навсегда. Вот почему старые виды обмана всё ещё живы наряду с новыми. Та система, в которой ты существуешь, навязывает тебе определённые правила. Здесь же — свобода осознанности. Мы не бежим в погоне за мечтой, в поисках денег и славы, погружаясь в матрицу потребления. Мы и есть мечта. Люди давно больны эскапизмом и сами пытаются убежать от действительности в мир иллюзий. Без ориентиров и чётких указателей. Пространство, в котором можно обрести себя, исчезнув навсегда.

— Поймите одно: всё циклично, Сансару не остановить, — голос Эни был мягок, как шёлк. — А то, что вы называете реальностью, любыми способами пытается вытеснить из разума созданное здесь.

— Но почему? — Ефим пытался осмыслить происходящее.

— Выстроенное общество управляемо и подчиняемо, — продолжала Эни. — Потребление, деньги, войны, экономика, власть — всё это полностью создано и структурировано. С рождения тебе объясняют, как надо жить. Но как только начинают проявляться попытки иметь собственное мнение, общество уже объявляет тебя хамом, сволочью и выродком, требуя немедленного перевоспитания.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в умах слушателей.

— Сюда люди отправляются на поиски удовольствий как компенсация неразрешенных внутренних проблем, вроде обезболивающего, неподвластного законам времени.

— Скорее человек перестаёт проявлять интерес к известным ему и принятым в обществе ценностям, предпочитая мир своих грёз, — добавила Инэ с лёгким хрипом в голосе. — Свобода подобна брошенному камню, который думает, что летит независимо от времени.

— Итак, Яхмос, — голос Оракула стал серьёзнее, — ты теперь один из коренных жителей Мутаборска. Ты не обязан здесь жить, твой долг — оберегать нашу обитель от внешних факторов системы, из которой ты пришёл.

Взгляд Оракула перешёл на Клима.

— Что касается тебя, ты сможешь попасть сюда снова с поручительства Яхмоса и четырёх таких же, как он. В этом проблем не будет.

Оракул говорил вдумчиво, наблюдая за кольцом на пальце Ефима.

— Вернувшись обратно, просто выкинь кольцо, если по каким-то причинам не желаешь быть с нами. Чешир сам найдёт себе хозяина.

Ощутив ответственность, Ефим понимал всю сложность выбора. В душе он знал, что в любом случае Мутаборск навсегда захватил его разум. Музыка окутывала мягкой пеленой, погружая парней в сладкое забвение.

— Как отсюда выйти? — нарушил тишину голос Клима.

— К сожалению, ничем не хочу вам помочь, — с ехидством говорил Оракул, наслаждаясь их беспомощностью.

— Наши двери всегда открыты для вас. Выходите, — проговорила Инэ.

— Не слушайте их, — вмешалась Эни. — Вам нужно успокоиться, отбросить тревоги — вы сами всё поймёте.

Они закрыли глаза, опустошая подсознание от мыслей. Вдох, выдох, вдох, выдох — внутри спокойствие. Парни погружались в глубокий сон пережитого: невидимый режиссёр перематывал видеоплёнку их судеб в ускоренном режиме, в самое начало, давая прочувствовать всё безумие, которое с ними произошло.

Звуки музыки, шум толпы, доносящийся издалека, смешивались в единый поток. Вдалеке едва различимо звучал голос Фейса, произносящий тревожные слова: «Лягушки пытаются проникнуть в Мутаборск, шатаясь по коммунити…»

Погрузившись в самую суть, мчались мимолётные кадры воспоминаний — часть грандиозного полотна эмоций. Зрители, ставшие актёрами театра теней, возвращались домой.

Глава 12: Реальность?

Карета скорой помощи, издавая визг сирены, мчалась вперёд. Ефим открыл глаза, сразу обратив внимание на лежавшего рядом Клима. Кислородные маски туго прилегали к их лицам.

— Один очнулся, пульс стабильный. Как ты, сынок? — заботливый голос медицинской сестры прорвался сквозь туман в голове.

— Он с того света вернулся, ему тяжело даже моргнуть, — ответил врач за него. — У второго вообще худо, пульс еле-еле. Мне кажется, мы его не довезём.

Словесный разряд заставил Ефима попытаться встать.

— Эй, ты что делаешь? — окликнул его врач. — Лежи!

Ефим, игнорируя слова, сорвал кислородную маску:

— Всё нормально. Давно нас забрали с крыши?

— Минут двадцать назад, — ответил врач. — Позвонили из органов правопорядка и сообщили, что найдены двое парней без признаков жизни.

— Хорошо, на дворе начало марта, более-менее тепло, — пробормотала медицинская сестра, утешая саму себя.

— Как март? Клим, проснись! — Ефим начал трясти товарища, пытаясь привести его в чувство.

— Ты что делаешь? Не видишь, пульс совсем слабый! — в голосе врача звучало отчаяние.

Мир сузился до бледного лица Клима. Они вернулись. Но какой ценой?

В душе Ефима боролись отчаяние и надежда.

— Не может быть, просто глубокий сон.

— Вы, ребята, какой-то дряни накидали в себя, — с полным сочувствием проговорила медицинская сестра.

— Всё больше таких выездов. Куда родители смотрят? — тревожно вздохнул врач.

Приходя в себя, Ефим взглянул на свою руку: кольцо Чешира сияло на пальце, незримая нить была на месте. Что это было? Сон? Вымысел сознания?

Ведомый инстинктом, он резко схватил руку Клима и, используя знакомую методику, сильно ущипнул товарища. Это был последний шанс вырвать друга из объятий забвения.

Клим не подавал признаков жизни. Медики встревоженно бранили Ефима за его отношение к умирающему. Не обращая на них внимания, он стал кричать надтреснутым голосом отчаяния:

— Это просто сон. Давай, чувак, очнись!

Пульс стал учащаться, эхо жизни пробивалось сквозь завесу. Клим медленно приоткрыл глаза, выходя из нирваны. Ефим, игнорируя недоумённые взгляды врачей, сорвал кислородную маску с Клима и проговорил:

— Ты чего тут разлёгся? Давай вставай, нас, походу, отпустило.

— Ефим, брат! Мне приснился кошмар.

— Знаю, там же хапнул адреналина. Вставай давай.

Врачи стояли в недоумении. Пять минут назад они везли два тела в состоянии комы, с едва пробивающимся пульсом.

— Ефим, а пир закончился? Где музыка?

— Кайфульки закончились. Все по домам разошлись.

Ефим, заведённый, лихорадочно искал их вещи, игнорируя переполох, охвативший медицинский персонал скорой помощи. В его голове пульсировали мысли: ничего не забыть.

— Братец, нам пора делать ноги, — с полной решимостью проговорил Ефим. — Если нас привезут в больницу, увидят, что мы в сознании, придут лягушки, и будет куча ненужных вопросов. Оно нам надо? Поднимай свой зад и валим.

— Куда валите? Вы в плохом состоянии! — проорал врач, пытаясь остановить их бегство.

Клим, пришедший в себя, с вызовом ответил:

— Батя, не гоноши! Наша остановка, мы сойдём. Прикажи кучеру остановить карету!

В момент заезда скорой помощи через ворота больницы парни, подхватив свои вещи, выскочили на улицу. Гонимые испугом, смешанным с адреналином, они оставили растерянных врачей, в глазах которых была тревога и горькое непонимание.

— Ну точно наркоманы, — врач, качал головой. — Мир непристойно болен, и всё больше людей сбивается с пути здравомыслия.

Медсестра вздохнула, её взгляд устремился вслед исчезнувшим фигурам.

— Мракобесие происходит в головах молодого поколения.

Оказавшись у ближайшей подворотни, они перевели дыхание. Сумрак кирпичных стен стал укрытием.

— Что это было? — с одышкой проговорил Клим.

Прислонившись к шершавой стене, Ефим прикрыл глаза. В голове крутились неясные образы, ощущение полёта и падения.

— Побег, — произнёс он, тяжело дыша. — Если ты про тот подсознательный кринж, то я сам ещё плохо понимаю.

— Что будешь делать с кольцом?

— Я думаю, его оставить.

— Мы ещё вернёмся туда?

Уткнувшись в одну точку, Ефим вымолвил:

— Мы слишком заняты переустройством выдуманного нами мира, где мы были — вопрос, где мы есть — загадка.

— Что за чушь? Я тебя не понимаю, — взгляд Клима блуждал, пытаясь ухватить ускользающую нить смысла.

— Стоит повторить, — ответил Ефим. — Путь открыт тем, кто осмелится.

Они пошли в тишине, погружаясь в свои мысли. Где же они были? В состоянии комы, где песочные метели заметают следы в отсутствии времени? В другом мире, где законы физики уступают место воображению? Или это было путешествие в глубины их общего подсознания, где переплетаются страхи и желания, оживая в причудливых формах? А может, невиданная для посторонних глаз страна чудес, где реальность и фантазия танцуют в вечном вальсе?

Ответов нет, только дорога, ведущая вдаль. Там сверкающее кольцо Чешира, как загадочный маяк, указывает путь в бесконечный лабиринт сновидений, и ветер шепчет: — Да будет Рейв!

Нам опять приснится город — город, которого нет. Потом надо проснуться, но это не сон.

Титры

)|(ора Па́донков