Автор Неизвестен

Мутабор

1. Дети Зеркала

Некогда говорили, что новорожденные дети ни в коем случае не должны отразиться в зеркале, иначе их юные души навсегда поменяются местами со своими отражениями. Говорили, что если это все же произошло, то всех молитв мира не хватит на то, чтобы исправить содеянное.

Если это все-таки случилось, то почти ни один родитель не сможет увидеть или даже почувствовать, что его ребёнок изменился, и потому никто и никогда в этом пугающем солнечном мире не открывал охоту на детей зеркал. А потом забылась и сама легенда о том, откуда они произошли.

Дети зеркала растут как обычные дети: играют, веселятся, плачут и грустят. Только самый внимательный взрослый может заметить, что с ними что-то не так, но даже самый внимательный взрослый придумает самое скучное объяснение обнаружившейся странности и тут же забудет о ней, как забывают о дурном сне.

Странности же детей зеркал заключаются в следующем:

Стоит даже самому тихому ребенку-зеркалу начать дружить с самым заправским драчуном и задирой с их двора, как пройдёт немного времени, и во дворе уже будут два драчуна и задиры, третирующих остальных детей. Ребенок зеркала смотрит на того, кто ему чем-то понравился, и становится на него похож. Самым естественным образом он перенимает его привычки, любимые слова и мечты, становится его тенью и отражением, но лишь до той поры, пока не найдет себе новый объект для подражания.

Многие дети и взрослые любят детей зеркал, потому что кому же не нравится смотреть на отражение лучшего, что в них есть, но существует немало и тех, кто их ненавидит. Заметив эту их особенность, они упрекают и смеются над ребенком зеркала, искренне полагая, что безликим теням вроде них нет места в этом мире. Они боятся тех, кто держит зеркало и того, что оно отражает. Зеркало можно разбить, но быть зеркалом оно от этого не перестанет.

Вторая особенность детей зеркал заключается в том, что жизнь без зеркал и отражений для них сродни приговору. Им важно видеть своего двойника, стоять, пристально разглядывая его, и надеяться, что однажды зеркальная преграда превратится в дверь, и рука коснется руки, а не ее отражения.

Если и есть что-то на свете, что любят дети зеркала, то это свое отражение, но что именно является их отражением уже совсем другой вопрос.

Я слышал историю девушки зеркала, что видела в отражении юношу и слышал историю юноши, что видел в зеркале мальчика. Говорят, что зеркала ненадолго становятся дверями в их снах, но что именно снится детям зеркала, не знает никто.

Дети зеркала умирают как и остальные люди. Говорят, что дети зеркала, перед смертью видевшие свое отражение, умирают счастливыми. Говорят, что в этот миг любое зеркало становится дверью.

2. Чёрные паруса

К встрече с морем и теми, кто живет им я готовился долгими зимними месяцами. Настойка цветоречи должна была отливать золотым, а порошок из крови певуна черным. Обзавестись рогами помог случай — забредший охотник согласился выменять их на три чары меда и ночлег. Когда стаяли снега и зацвел клевер, я выточил из рогов нож, смешал мед с порошком и втер их с свою кожу на руках и шее. Теперь кто бы ни посмотрел на меня, знаков леса, вточенных в мое тело узреть не мог. Я попрощался с хижиной на закате и подошел к молодой сосне, что стояла у входа в нее. Зубья ножа без труда взгызлись в трухлявый ствол, и дерево рухнуло мне под ноги, воскресив в памяти голос ученика, что его посадил. Созведие копья указывало на север, и я пошел в сторону света, отбрасываемого его оперением. Я пошел на юг.

Портовые города неотличимы друг от друга, пришлось раскидывать руны судьбы, а потом еще раз, чтобы найти нужную таверну в нужный час. Ногти пришлось срезать ножом — последняя роща, в которой мне посчастилилось закрыть глаза на ночь, предупредила меня о том, что это выдаст во мне северянина, или того хуже, северянина, которым являюсь я.

Через главные ворота прошел на рассвете вместе с такими же странниками и согбенными стариками, тащившими телеги солёной пахучей рыбы. В мастерских артелях строгали русалок, в похоронных бюро гробы. На главном рынке было неспокойно — затонул Белогривый с золотом одного из беглых королей. Тут же возникали недолгие союзы еще не успевших лишиться пальцев смельчаков и тут же покупалась соль и новая парусина. Я остановился напротив певучих птах, что своим цветом рябили мои непривычные к таким ярким краскам глаза. Каждая стоила по несколько золотых и только одна, умирающая, четыре серебряных за перья и легкие кости. Я купил ее и пошел дальше, не стоило задерживаться там, где запахи судьбы столь сильны. На море, сипящее как умирающий медведь, я не смотрел, достаточно того, что оно увидело меня. Никогда не понимал любви ученика к этой стихие, но, с другой стороны, виноват был сам, что зов крови перевесил в нем годы учебы. Во многом старейшина был прав, что ставил мне это в вину, но обучать детей зимы я не мог по многим причинам. Я накормил птицу смесью семян и орехов найденных в кармане моей мантии и поднялся на ноги. Близился закат, и значит скоро все решится. Настойка цветоречи всегда горька на вкус, но после последнего сделанного глотка слюна становится сладкой, а речь медоточивой.

Окна и дверь «Треснувшей трубки» смотрели прямо на море и между ними и зыбью волн не было ничего, кроме тонкой полоски галечного пляжа и горстки бродячих вечно голодных котов. Потрепанный временем морячок вещал о том, как однажды чуть не поцеловал русалку, а вместо этого получил от нее хвостом по лицу и такую отборную ругань, что сам Черная Борода прослезился бы и пошел в монахи, потому что ничего лучше сказать бы уже не смог. Рассказывая эту байку, он размахивал культей так вдохновенно, что подшиб свою миску с рагу из русалочьего хвоста с луком и громко ругаясь принялся подбирать то, что не успели умыкнуть юркие костлявые коты. Я заказал ему новую порцию за свой счет и, особливо не утруждая свой разум, направил его словоохотливость в нужное русло, благо то событие еще было свежо в памяти местной элиты балаболов.

— Значится так, былось то позапрошней весной, ошивался у нас тут один морячок, с лица прям как баба хорош, хоть воду пей, все работенку искал, да непременно шоб в морях дальних рассекать и капитан отачаянной башкой слыл. Сам, говорит, здешний, но долго в северных морях задницу морозил с капитаном, что киль от рыла юнги не отличит, да и кто его упрекнет — эти северене слошь ведуны да гномы — в золоте да каменьях, приворотах-отворотах только толк и знают, а в нашем корабельном ремесле ни бу-бум. Я ж сам ему и говорил: «Не дрефь малой, был бы здоровьем крепок, а твой кораблик отыщется. Ну и он кивал кивал, да тосковать начал, кто ж его уперкнет — в тот год такие шторма бушевали, что о работе не то, что он, даже бывалые мечтать и то не смели. Вот тут-то и нашла на паренька проруха, даром что ли столько лет мозги на севере морозил. Закрутил он роман с ведуньей окраинной, что бабкам всяким, да повитухам вислоухим растворы месит и в черном вечно ходит аки грач какой. Тфу, нежить. Миловался он с ней как дурень последний, пока шторма не поутихли, а там уж и лето пришло вместе с корабликами, ну и умотал морячок на судне. Ни вести ни пести — а ведьма-то зря что ль ведьмой зовется? Прошлым же летом сколь судов затонуло, аж зубы скрипят, это она, гадюка-такая любовника со света сжить хочет. Убить бы, да народ нынче не тот, что раньше — кишка тонка, только срать годна.

Покряхтев немного, старик умолк и одухотворенным беседой взором уставился на уже начавшее остывать рагу.

Я, признаться, подумал, что ничего важного он больше уже мне не скажет, да и не скажет совсем ничего, картины прошлого, маячившие на дне его глаз, захватили в плен его разум. Вот так, в простом разговоре, можно узнать о том, кто вознамерился скрыться, прибегнув лишь к магии и расстоянию. Да, к тому моменту я услышал достаточно.

— А ведьма-то говорят письмо получила наднясь. Красными чернилами писанное! Во как! — Неожиданно добавила хозяйка трактира, отвлекшись от натирания стаканов.

— Письмо от того моряка?

— От лешего, дурья ты башка, от кого ж еще, кто ей малахольной писать станет. Повитуха одна, что из грамотных, подглядела, нашел он другую в каком-то порту, да еще и из продажных, чума на их крашенные патлы.

— И что ж ведьма, неужель не прокляла?

— А мне почем знать? Еще плеснуть, коль деньжата есть?

— Почем мне знать, почем не знать, каждый знает, что в твоем порту моряков не меньше побыло. — Очнулся от дремы старик и увернувшись от тряпки добавил. — Проклятье не проклятье, но на какое бы судно тот малец не ступил, паруса его становятся черны как смоль и его северная душонка. Мож врут может нет, эти сплетни до добра не доводят, помяни мое слово, добрый человек.

Я расплатился и вышел на улицу, окунувшись в благословенную темноту ночи. Совет будет против, но я отпущу, пускай и дальше объятия океана будут ему так же сладки, как для меня воздух лесов. Черные паруса... надо же подумать, такая нелепость. Прощай, лучшая из моих учеников, не зря ты так любила синеву небес.

Ведьму я нашел по запаху тимьяна и полыньи. Дом на отшибе среди гальки и гниющих остовов рыбацких лодок, со статной хозяйкой внутри, до краев наполненной гневом, горечью и красотой. Во время разговора любительница черного сжимала в руках пузырек и темной жидкостью, о предназначении которого я догадался прежде чем переступил порог дома.

— С учениками мне не везло, ты уж поверь, красавица, и та, о которой ты думаешь исключением не стала, но не хочешь ли ты, в память о ней стать той, кем она стать не смогла?

И девушка, явно уставшая от запахов рыбы, сплетен и ворчанья повитух, кивнула головой и поставила пузырек обратно на полку.

Третий южанин в учениках, Старейшина плюнет мне в лицо.

3. Дерево из костей

Есть дерево одно,

Растет оно давно,

И пища ему мы.

Корни его белы -

Из черепов проигравших они,

Листья его желты -

Из ногтей мертвецов они,

Ветви его черны -

Из ресниц великанов они.

И питают его дожди:

Победы славные,

Поражения громкие,

Красные и терпкие,

Как вина зимы суровые.

Спи

4. Между строк

Она была писательницей. Он был ее книгой. Каждый вечер она садилась за стол, открывала тетрадь и писала до тех пор, пока вечер не превращался в ночь. Каждое утро он просыпался и с замиранием сердца смотрел на свои руки: появились ли на них новые слова и если да, то какие?

Она улыбалась, когда писала очередную, как ей казалось, дурацкую шутку. Он смеялся, когда ее читал. Она верила, что ее книга нечто большее, чем нагромождение листков на столе. Он верил, что слова на его руках нечто большее, чем различные комбинации тридцати трех букв.

На уроках она спала или лелеяла в голове новые сюжеты. Она хотела, чтобы ее книга была ни на что не похожа. Она хотела, чтобы ее имя вошло в историю. На уроках его часто поднимали насмех потому, что он был ни на кого не похож, потому что такие как он никогда не войдут в историю.

Шариковая ручка небрежно скользила по клетчатой бумаге. Она сидела, взъерошив непослушную челку, и смотрела в пустоту. Утром он проснулся и увидел, что руки его исполосованы тонкими синими линиями. Ни одного нового слова. Ни одной новой буквы.

Она была влюблена в себя и в Музу, что ее поддерживала. Он был влюблен в каждого, кто влюблялся в него. Однажды Муза ушла, не попрощавшись, но хлопнув дверью. Однажды он обнаружил, что его не любит никто.

И тогда она разозлилась на свою книгу. За то, что та недостаточно хороша, чтобы покорить сердце Музы, нравиться и влюблять. И тогда он разозлился на нее за то, что из-за ее непонятных глупых слов, восхвалявших лишь ее, он умрет одиноким и нелюбимым.

Она перестала писать. Он полюбил одежду с длинными рукавами. Она не шутила. Он не смеялся. Вокруг жили и создавали свои истории другие писатели. Вокруг жили и делились своими историями другие книги. Они же… Они были чужими на этом празднике жизни.

Она ехала в автобусе. К смертельному диагнозу нельзя ни подготовиться, ни дать ему отпор. Где-то внутри было очень больно, но жалела она только об одном. Дома было слишком много серого. Из недр шкафа она достала старую тетрадь с облетевшей позолотой. Прочла, хмуря светлые брови, и бросила ее рядом с ноутбуком. Муза не вернулась, упиваясь обществом гениев и талантов, но она ей была и не нужна. Проворные пальцы застучали по клавишам. Перед смертью слетают все маски. Она была писательницей, и она любила свою книгу, а книге нужны читатели, что ее поймут.

Он проснулся от того, что кожу обожгло так, словно на него вылили ведро кипятка. Вскочил, запинаясь о ботинки, и, не успев толком проснуться, закатал рукава. Строчки новой истории змеились по коже, рассказывая простую и старую как мир сказку о жизни, смерти и любви. Он прислонился к стене и принялся читать: вдумчиво и неторопливо, улыбаясь, когда глаза натыкались на знакомую шутку, теперь понятную не только им двоим. Когда он вышел на улицу, другие книги признали в нем брата, ведь далекие читатели приняли и полюбили его.

Все знали, что она умерла на рассвете, за свою жизнь успев написать множество историй, что были поняты и любимы другими. Под конец с ней пришла проститься и Муза. Они обе знали правду: вдохновения не существует, есть лишь писатели и их книги, которые те писатели любят или нет.

Как уже было сказано ранее, она умерла на рассвете, и это знают все. Но я — сказочник, и мне положено знать чуть больше.

Когда она проснулась, солнце так слепило глаза, что, казалось, будто все вокруг состояло из его золотых лучей. В кресле напротив кто-то сидел. Она еще не знала, что бессмертие книги делает бессмертным и ее автора. Она еще не знала, что мораль этой сказки настолько проста. От его присутствия в ее душе словно затянулась невидимая рана. Но она осталась верна себе и ограничилась лишь шуткой, как шутила всю жизнь. Он подался вперед, и впервые за все время она услышала его искренний беззаботный смех.

5. Дом Лис

Дом как дом: два этажа, выбитые стекла, гнилая крыша с наброшенным на неё покрывалом снега. Я проходила мимо него каждый день в университет и обратно, обращая на него не больше внимания чем на форму облаков. Он был для меня пустым местом, одним из многих в этом мире, пока однажды мои наушники не сломались, заставив меня услышать мелодию, что звучала внутри него.

В тот день я была чрезмерно злой, так как денег на новые наушники не было, и уставшей так как приближалась сессия, а вместе с ней ранняя седина, бессонница и прочие бонусы от учебы в нашем вузе. Я шла домой, огибая сугробы с вкраплениями собачьего дерьма и мусора, и думала только о том, как все плохо, и как гадко и глупо проходит моя жизнь, когда услышала какую-то странную мелодию. Странную из-за того что она напоминала фолк и потому что она доносилась из этого заброшенного дома. Слишком тихая, слишком навязчивая, слишком неуместная своей жизнерадостностью, от которой так и хотелось пуститься в пляс.

Оглядевшись по сторонам, я подошла ближе и заглянула в одно из окон. Внутри не было мебели, лишь рваные обои, мусор и множество календарей, постеров и рисунков с лисами.

Словно испугавшись моего страха, музыка затихла, и я отпрянула назад.

Воспоминание было непрошенным, почти неприятным, оно преследовало меня всю дорогу до дома, холодными пальцами поднимало веки, когда я собиралась уснуть, и вело себя так, будто значило для меня что-то большее, чем я готова была признать. Только обняв старенькую игрушку лиса, пахнувшую пылью и детскими мечтами, я наконец-то смогла уснуть.

Когда я была ребёнком, я как и все дети ненавидела спать днём. Правда, причина для этого была не то чтобы самой обычной. Бабушка рассказывала, что я кричала и плакала, потому что днем мне снились злые лисы, что заставляли меня танцевать; от прикосновений их мягких лап волосы мои вспыхивали огнём, а сердце превращалось в пепел. Однажды на один из моих дней рождения, бабушка подарила мне этого лиса, сказав, что отныне он будет защищать меня от своих собратьев. Так и случилось. Снов про лис я больше не видела, а потом и вовсе забыла о том, что они когда-то мне снились.

Но все когда-то возвращается. На следующее утро при свете дня я преисполнилась решимости исследовать тот дом и положить конец глупым детским страхам. Увы, с наступлением вечера от этой решимости не осталось и следа. Уже подойдя к двери и взявшись за ручку, исчерченную ржавыми узорами, я услышала чей-то хохот и звон бутылок. И так каждый раз: стоило мне подойти к дому, как что-то словно бы останавливало меня. Я ругала себя, злилась на себя, но так и не могла дернуть заветную ручку.

Осенью весь мир покрывается чешуёй золота, как благовониями наполняется туманами, пропитанными запахами прелой листвы и старых мыслей. Осенью глупцы становятся мудрецами и наоборот. Осенью я потеряла своего лиса. В неравном бою со временем он порвался, доверчиво обнажив миру своё нутро. Вата, какие-то травы и старое бабушкино кольцо с рыжим как пламя камнем, менявшим свой цвет в зависимости от освещения. Я надела его на палец и собралась в путь: выбросила в мусорное ведро наушники, закрыла все окна в доме и надписала на каждой книге имя того, кому она должна была достаться.

Дверь подалась без единого звука, лишь зашелестели оторванные обои под порывом осеннего ветра. Я вошла внутрь, сминая ботинками золото листьев. Блестящие глаза лис наблюдали за мной со стен. Биение сердца эхом отлетело от стен, и эхо то превратилось в мелодию: сначала едва различимую, потом затмившую собой все. На втором этаже была тумбочка и дверь. На тумбочке лежала маска, а дверь была рыжей и пахла весной, желудями и дикими травами. Языки пламени охватили мои волосы, сердце застучало быстрее, грозя превратиться в пепел, а ноги так и просились пуститься в пляс. Волосы упали на плечи тяжелыми рыжими прядями, я надела маску и открыла дверь.

6. Солнце и Луна

Говорили, что отец его был самим царем зимы. Говорили, что царь зимы пришел вместе с метелью, от которой алые розы скрючивались от холода, а капли крови, упавшие в снег, застывали, превращаясь в рубины. Говорили, что царь зимы похитил алое сердце королевны. Говорили, что его ледяное сердце навсегда осталось с ней. И потому у дитя, рожденного от их союза, кожа была белой, как снег, а губы, алыми, как кровь.

Так говорили странники, приходившие из далеких земель. И в один прекрасный день решила Елена узнать, правда то была или нет. Звон конской сбруи и перестук копыт звучали музыкой в её ушах. Доспехи её были словно выкованы из солнца, а меч из его лучей. Гордый сокол реял в небе, указывая ей дорогу, а ветер нашептывал старые сказки на древнем наречии, ныне уже позабытом. Кости драконов вздыбились из сырой земли, преграждая дорогу незадачливым путникам, а по ночам из колдовского леса слышались обрывки песен сидов, и тонкая свирель из кости дикой лани звала её пуститься в пляс. Она спала под корнями могучих дубов и ела дикие ягоды, пачкавшие пальцы алым соком и горчившие на языке. От взмаха золотого меча старые драконьи кости падали к её ногам и рассыпались горьким пеплом, а песни замолкали, боясь жаркого пламени костра. Древний лес, чьи кроны никогда не ласкал солнечный свет, склонялся перед блеском её доспехов, тянулся к огню её глаз, позволяя пройти сквозь него тайными тропами и не требуя ничего взамен.

Она держала путь в королевство Луны, и ничто на дороге не заставило ее повернуть назад. Первым заметил сокол тонкие черные башни, словно скрученные из тьмы. Сел сокол на одно из них, и зазолотилась древняя кровля под лучами рассвета.

С приходом дня черные стяги с серебряным серпом луны словно выцвели, и даже ветру было не под силу заставить их гордо реять над черными башнями королевства. Узнав о ее прибытии, королевна с волосами черными, как крыло молодого ворона, велела поднять золотой стяг в честь златокудрой гостьи и готовиться к пиру, какого еще не видел мир.

Многие доблестные рыцари стекались в королевство луны, чтобы просить руки ее дитя, но всем им она отказывала, ссылаясь на юные годы сына, но втайне жадно ища более выгодного союза. Обращен был взор ее на восток, где простиралось царство Солнца, древнее и процветающее. Лишь молодой супруг королевны советовал ей быть осторожной в своих мечтах, чтобы ненароком не разгневать царя зимы, и великая мудрость была заключена в этом его совете.

То был великий чародей, в красоту которого некогда влюбились все зеркала мира и предложили ему сделку, от которой тот не смог отказаться. Да будет его сила могучей подобно древу, что поддерживает небесный свод, и не будет ему равных в чародейском мастерстве. Но лишь найдется тот, кто его краше, как исчезнет великая сила, что подпитывала его все эти годы. Ныне уже не предложат никому зеркала своего колдовского дара, ибо выродилось племя людское, и на всем свете не нашлось бы того, что смог бы их очаровать своей красотой.

Он вышел навстречу царевне, и его отражения вторили его словам. Прибытие царевны Елены сулило великую радость для них, и ныне будет устроен великий пир в ее честь. Забыты былые обиды между королевством Луны и царством Солнца, и да не дерзнет никто нарушить клятвы мира, что давали друг другу их праотцы.

Долог был пир и весел. Вздымались вверх рога с пряным медом, и звенели семиструнные гусли. Подавали к столу и дикого кабана и белокрылого лебедя, и сказывали старцы о деяниях героев угасших дней. Но не показали деве, того, ради кого она приехала. Сослалась королевна на то, что яркий свет невыносим для ее дитя так же как и жар каминов, что согревали сей зал. Грустна была Елена, и не пленили ее ни речи королевы о родстве их домов, ни байки стариков, что те рассказывали о героях дней минувших за неимением героев дней настоящих.

Душа ее рвалась назад к золотым башням, к звонкому переливу горна и соколиным охотам, что устраивал ее отец. Жалела она, что польстилась на туманную мечту, позволила поманить себя лунным теням и россказням странников, что видели много, да понимали мало. Если юноша был похож на свою мать, то прав был ее отец, отговаривавший неразумную дочь от этого союза. Вспорхнул сокол со спинки резного стула и унесся на волю к прохладе ночи и шелесту деревьев на ветру.

В молчании уединилась она в саду, и тяжелы были ее думы. Холодные звезды перемигивались со своими двойниками в воде, а ветер трепал золотые кудри, во тьме казавшиеся серыми как слежавшаяся шерсть. Говорили, что Лунный дворец был построен на костях великана с серебряным глазом. Говорили, что умирая под ударами мечей, он вырвал свой глаз и забросил его в небо, чтобы он не достался людям, его победившим. Говорили, что так появилась луна. Про их же царство сказывали иное, но не хотела она ту историю вспоминать. Сбросила дева тяжелые мысли, как сбрасывают старый платок, и углубилась в сад в поисках верного сокола. Но не одна она была в саду в сей час.

У фонтана сидел юноша, и лунный свет озарял его чело подобно дивному венцу. Рыжая белка резвилась у его ног и льнула к рукам. Он сидел, прислонившись спиной к камням, и кормил ее орехами, блестевшими словно монетки. Каждый из них белка послушно брала и разгрызала, и вот уже звенел о камни очередной изумруд. Юноша смеялся такой нехитрой забаве и протягивал белке новый орех. Один из изумрудов скатился по тропинке и ткнулся в расшитую туфлю словно зверек. Дева подняла его, и дивный камень засиял в ее руках словно молодая трава в лучах солнца. Улыбка сбежала с его губ, когда он увидел ее. Он не знал ее, он испугался ее. Осторожно, чтобы ненароком не спугнуть, она протянула ему камень и вложила в открытую ладонь. Холодны были его руки, словно сделанные изо льда. И страх на его лице сменился чем-то другим, ей незнакомым. Боясь, что чудесная дева покинет его, он поднялся на ноги и протянул ей сей камень. Руки, еще помнившие ее тепло, заставили изумруд сиять подобно маленькой луне. Приняв сей дар, дева как бы ненароком прикоснулась к его щеке, тут же покрывшейся жаром румянца, и сердце его болезненно отозвалось на это прикосновение.

Весел был чародей от пряного вина и сладких яств. Шел он по коридорам в свои покои, мурлыкая себе под нос песню о царевне лебеди, и отражения вторили его голосу, и тени укрывали его от любопытных глаз. Увидел он и сидевших в саду влюбленных, что вели беседы между собой. Развеселил их вид чародея, то-то обрадуется королевна такому союзу. Слипались веки у чародея, и дрема уже заволокла его мысли, но не забыл он про свой ритуал. Зевая, снял он тяжелый бархат с древнего зеркала и спросил у него, он ли на свете всех милее, всех прекрасней и белее. Красив был чародей: с глазами черными, как оникс, и волосами рыжими, как лисье пламя, но не порадовал его ответ зеркала.

Пробил час его, ведь не был он больше самым прекрасным на свете. Заметавшись по сторонам словно зверь раненый, он накинул ткань на ставшее ненавистным зеркало и призвал свою служанку. Она явилась, поспешно отряхивая скорлупу с подола, и спросила, что ей прикажет ее господин. И велел чародей ей отвести в лес на съедение диким зверям единственного сына королевны. Испугали девушку его слова, но не смогла она ослушаться приказа. Как не молила она его о снисхождении к бедному мальчику, чародей лишь кривил рот и боязливо косился в сторону своего отражения.

Так обласканный солнечными лучами дивный цветок распустился до срока и был сорван жесткой судьбой.

Красные очи королевны, увядший сад и первый снег, выбеливший крыши — траур пришел в королевство. Сдержала дева ярость и, положивши руку на сердце поклялась, что отыщет его и вернет домой. Не поверила ей королевна, но все же дала ей благословение и помогла собраться в путь. Близился час падения королевства, ведь не смогли смертные уберечь сына царя зимы. Не смогли уберечь его ни охрана, ни стены — лес забрал его, увел тайными тропами, и не найти уже дороги назад. Так сказал чародей, и слова его расползлись по королевству как яд по открытой ране.

Самонадеянна была дева, полагавшая, что лес не так страшен, раз она уже когда-то ходила его тропами, и склонялся он уже перед светом и силой ее. Но быстро выстудили холодные ветра ее гордыню, едва не выцарапали острые ветви гордые очи, а любимый конь пал на переправе, и снег укрыл его погребальным полотном. Лишь сокол еще был с ней. Верный друг тенью следовал за ней, но не было в колдовском лесу для него ни пищи, ни крова. Вздымался золотой меч, рубя упругие ветви, но с каждым взмахом все быстрее покидали силы руку, что направляла его. Смирила дева гордость и спросила у леса, каких даров он желает за то, чтобы она смогла пройти.

И отвечал ей лес воем ветра и скрипом столетних деревьев. Потребовал он, чтобы отдала она то, что больше всего дорого ей. И протянула дева к корням древа камень, что был травы зеленей. Но засмеялся лес воем ветра, зашумел острыми листьями: хоть не было у него глаз, но не мог ни один смертный скрыть от него своей тайны. Не было у девы сердца, и не верила она в любовь. Не на красоту она польстилась и не любовью была ведома, но страхом, что в далеком королевстве смеха и солнца кто-то узнает правду о ней. Не захотела она расставаться с мечом, что золота краше, и долго еще плутала она, но не было ей ни дороги домой ни дороги к тому, кого поклялась вернуть. Все ниже летел сокол, все холоднее становился мир. Когда же вгрызся золотой клинок в мерзлую землю, корни дерева объяли его подобно змеям, приняв драгоценную плату. Но сказал ей лес, что опоздала она. Съедено отравленное яблоко, и нет уже среди живых того, кого она искала.

И поведал лес голосом ветра о том, что долго скрывался юноша под сенью его, и семь воительниц взяли его под защиту. Но прознал об этом чародей, и накинув личину странника, преподнес ему яблоко, что было алее крови младенца и слаще дикого меда, и отравлен был сей плод. Сильны были воительницы, но против колдовского яда не поможет ни один меч.

И, услышав об этом, предстал перед внутренним взором девы тот сад, и шелест трав, и тихая песнь, и лунный свет, игравший на черных волосах, и звонкий смех. Говорили, что царство Солнца некогда было сердцем великанши, что та подарила умирающей земле. Говорили, что свет ее любви спит с сердце каждого ее жителя. Говорят, что час величайшей нужды даже один человек может согреть этим светом всю землю. Не было сердца у девы, но было желание нести свет.

Расступился лес перед ней, и покрыли снежинки ржавые доспехи. Упал замертво храбрый сокол к ее ногам. Не выдержала птица лютой стужи, и потухло солнце в его глазах. Пали на землю старые доспехи и ветер вложил в ее руку нож изо льда — подарок царя зимы. Склонилась дева над соколом и достала сердце из птичьей груди. И вскрыла себе дева грудь и вставила в нее сердце птицы, и затрепетало сердце, и растаял снег у ног ее.

И спросила дева у солнца, где искать любимого. Простерла она руки к златоликому светилу, вбирая лучи его. Узнало в ней солнце свою дочь и потянулось к ней звенящими светом лучами и наполнило ее до краев теплом и смехом, но не знало оно, где искать искать того, кого не было среди живых. Плавился лед под босыми ногами, и шла она навстречу ночи, что была словно оком тьмы, а месяц ее зрачком. Обратила к месяцу дева очи, исполненные света, и спросила у него, где искать любимого, но месяц лишь покачал рогатой головой. Не было ее суженного и среди мертвецов. Видя скорбь ее, месяц сжалился над девой и, отломив один из рогов, сбросил его на землю. Поймала дева меч, что ярче звезд и острее крыла дракона, и обратилась к ветру, но отказался ветер ей отвечать. Взмахнула она мечом, и взвыл ветер от боли и покорился воле ее. И напел ветер, что за речкой тихоструйной есть высокая гора, в ней глубокая нора; в той норе, во тьме печальной, гроб качается хрустальный на цепях между столбов. Поблагодарила она ветер и протянула ему камень, что теперь ей был всего дороже. Понравился тот камень ветру, и унес он его на небо. Так с тех пор в небе и горит звезда, что зеленее травы.

Тихо было в подземном гроте. При виде Елены темнота затрепетала и расползлась по углам. Соколиное сердце билось в ее груди, и, вторя ему, разбился хрустальный гроб под ударом серебряного меча. Но не проснулся суженый, не очнулся от колдовского сна, лишь черные кудри встрепенулись от холодного ветра, да померк узор из инея на хрустале. Склонилась над ним Елена, закрыв его от остального мира своими волосами, что золота краше, и слезы ее омыли холодное чело. Холодны были его губы, но сильна была ее любовь. За многие тысячи верст в королевстве Луны зазвенели все зеркала, готовясь забрать обещанное. Очнулся от колдовского сна сын царя зимы, и велика была радость обоих от долгожданной встречи.

Так говорят, возможно, даже не слишком врут. На пиру чего только не наслушаешься, была бы только охота, да чара хмельного меда!

7. Увидеть тебя

Жил некогда на земле русской добрый молодец и звали его Финистом Ясным Соколом. Гордой птицею порхал он по свету, не слушая наставлений ни отца не матери, и не было для него никого дороже Ветра могучего, что братом его названным стал. Пленил шальной тот Ветер сердце гордого сокола, и совсем забыл тот дорогу в отчий дом. Но еще старики сказывали, что от ветра только и жди беды — у кого своего сердца нет, тот и чужого, знамо дело, не пожалеет.

Поиграл ветер с соколом, да наскучил тот ему. Закрутил Ветер тело гордое, сломал он бурей крылья легкие и унесся в края далекие, забыв о названном брате своем. Не смог больше взлететь ясный сокол, не поднимал он больше головы буйной от земли и желал лишь одного: вернуться в отчий дом, да испросить прощения у отца да матери своих. Вспоминал он и сестриц своих милых, чьи волосы ручьями струились, а смех над теремом звенел. Жестоко изранил Сокол гордый себе душу сожалениями, и стелилась дорожка из выпавших перьев за ним вслед.

Долгим был путь Финиста домой, но придя не нашел он уже родного терема, да не отозвались сестры на его клич. Лишь эхо вторило его плачу, да рассветы жестокие сводили с ума. От тех, кто выжил, узнал Финист, что на край его родной напал сам Кощей, которого Бессмертным прозвали, и сестер его похитил всех до одной. Не выдержали отец с матерью горя от разлуки с детьми любимыми и скончались в один год. Велика была и печаль сокола, но поклялся он, что вернет сестер домой, даже если самому буйную голову в битве с Кощеем сложить придется. Так снова отправился Финист в путь.

Далека была дорога, но вот когда на горизонте уж замаячил дремучий лес, повстречался Финисту странник и попросил у того напиться чем Бог послал. Не было с собой у Финиста ничего кроме себя самого, да иглы сестриной, что забрал он с пепелища. И предложил Финист страннику напиться своей кровью горячей, дабы тот мог жажду утолить. Не жаль было своей крови Финисту, без полетов средь облаков резвых да сестер милых жизнь ему была не мила. Утолил странник жажду и дал Финисту такой совет:

— Доброе сердце у тебя молодец, но коль уж собрался ты Кощея убить, то спрячь его подальше, и вместо него положи что не жалко, а то в неровен час похитит он его, и не спастись тебе уже из плена кощеева.

Поблагодарил Финист странника за совет и пошел своей дорогой. Далеко было идти, но вот уж подошел он к кромке дремучего леса, за которым царство кощеево до конца света простерлось. Наконечник стрелы монгола, что нашел Финист, копаясь в пепле, уперся прямо в сердце и царапнул тугую грудь. Капли крови стекали на землю, и в березовый час заката зеленели отблеском солнца. Без жалости вырвал сердце свое Финист, бросил красное пищей собакам, а обломок стрелы кочевника кинул в рану, где гордое билось. Боль стянул суровою ниткой, и ушел в чащу леса искать сестер, что любовно его призывали и пророчили, что он их спасет.

Так сокол ушел путем искупления: спасать сестер его светлых и каяться за то, что полюбил когда-то Ветер, но бессердечный бросил его.

Не знал Сокол, что с сердцем расставшись, легкой добычей леса он станет. Выцарапали ветви лесные память соколиную, спрятали листья зеленые лик солнца-батюшки от него, обманули дурные травы, уведя без оглядки в самую чащу к разбойникам. Сторожили те разбойники тропы лесные, и никто без их ведома пройти по ним не мог. Подчинялись они лишь Кощею Бессмертному, а атаманом у них сам Соловей разбойник был. Увидел тот Финиста, восхитился его красой и статью и позвал к себе служить. Потерял Финист гордыню соколью, проколол уши золотом, кровью алой нарисовал узоры на щеках и груди упругой, и крылатили вороны плачем над горячею головой тех, кто от рук бессердечного погиб. Так хорошо служил он разбойникам, что прознал о нем сам Кощей и повелел ему в лесной дворец явиться, дабы Кощей на него полюбоваться мог. Недаром Кощея Бессмертным прозвали: нельзя было убить его ни мечом булатным, ни стрелой каленой. Нет и не будет для соколов врагов страшнее ворона-Кощея. Подчинялись ему и воды речные, и заводи болотные. Волосы у него были что медь, а очи словно малахит горный. Это оттого, что с колдовством Кощей баловался и других к нему склонял. Кольнул наконечник стрелы грудь Финиста, но поклонился он господину своему. Не узнал он в Кощее странника, что совет дурной ему дал, да узнал его Кощей, хоть виду и не подал, лишь спросил у него. — Где ж ты сердце свое молодец оставил? — Не помню я, чтобы то у меня было. Вместо него мне стрела моя верно служит, и другого сердца не знаю я. Выслушал Кощей Финиста и приставил его охранять сестер, но велел каждую ночь ложе лишь с ним делить. Признали сестры брата своего родного, да тот не признал их. Уговаривали сестры его бежать, но не слушал их Финист. Сгубил Кощей юные души своим колдовством зловредным, одна лишь сестра у Финиста осталась, да и та уж на пороге смерти была. Преданно служил Финист Кощею, одевался богато и печалей не знал. Но прознала как-то сестра старшая, что носит с собой Финист иглу серебряную и узнала она в той игле ту, с которой дома склонившись корпела над вышивкой, пока другие сестры ей сказки рассказывали. Прокралась она ночью темной и увидела она Кощея, что над златовласым братом ее чах. Нашла сестра иглу заветную, достала наконечник стрелы, что Финисту вместо сердца был, и сменила ее иглой, что уколом своим ему бы об отчем доме напомнила. Проснулся Финист, и память вернулась неразумному. Выпорхнул он сестрой из силков, что Кощей им расставил, по слогам нашептал молитвы и ринулся домой. Обернулся Кощей вороном и полетел он следом за ними. Но недаром зовутся соколы царевичами неба. Кликнул Финист ветер и вызвал его на бой, ринулся он грудью на поднявшуюся бурю и победил ее, а ворон-Кощей себе в той буре все крылья переломал. Вернулся Финист домой, отстроил заново терем, выдал сестру свою соколицу за ветер, выбросил иголку серебряную, а сам зажил долго и счастливо с дочкой солнца-батюшки. Говорят, та ему новое сердце сделала, что солнца жарче и золота ярче. Тебя, малец, в честь него прозвали, так что не смей мне россказнями про кощеево отродье голову дурить. Финист насупился и ничего не ответил отцу.

Финист наложил стрелу на лук и натянул тетиву. Отец покачал головой и ударил его по локтю. — Выше держи, ты же не в землю метишь, понял? — Понял. Стрела воткнулась прямо в сердце соломенного чучела. Урок был окончен, пора было возвращаться домой. Заснуть Финист не мог, лишь ворочался с боку на бок. Но стоило лишь ему задремать, как кололо что-то в его груди и подскакивал он сам не свой и долго слушал, как стучит его сердце: никаких иголок и стрел — лишь живая плоть и горячая кровь. Серым плащом укрыл землю предрассветный туман, когда выскользнул Финист из дома и побежал прямо к кромке леса, что чернела за окном. Издалека могло показаться, что кто-то у леса развел костер, но то пылали волосы Кощея. Он был худым словно кость, а характер его колючим словно игла. Держал тот юноша в руках соколиное перо и, завидев Финиста, помахал он им словно в знак приветствия. — И что же оно у меня на окне забыло? — спросил Кощей, возвращая перо. — Я поговорить хотел. — Ну, давай поговорим. — ухмыльнулся Кощей, подходя ближе. — Не трогай меня, — оттолкнул его Финист, — ты на меня заклятие наложил, да? Хочешь, чтобы я твоим был? — Ну, приехали. Это не я тебя стрелой сшиб, надо было тебя сразу убить и мороки бы не было… Финист взлохматил волосы, но они не смогли скрыть пылающих щек. — Прости меня. — сказал он. Кощей вздохнул и обнял его, еще сильнее взлохматив непослушные кудри. Он был выше Финиста и никогда не упускал случая посмеяться над этим. Хотел он пошутить об этом и в то утро, но что-то в груди болезненно сжалось. Еще сильнее обнял он Финиста. — И какая муха тебя укусила… — проворчал он. — Отец и его сказки, мне тяжело поверить, что все это неправда, когда всю жизнь только и слушаешь… — О том, какие мы плохие? — Да… — Ммм, а ты знаешь, мне тоже сказки рассказывали? — Какие? — «Коль нашел соколиное перо на окне, беды не миновать — прилетит сокол, спалит ваш дом, а самую красивую девицу к себе в терем унесет…» Ну, как, нравится? — Что-то не очень. Финист ткнулся носом в его волосы, и Кощей почувствовал его улыбку на своей шее. — А знаешь, кое в чем сказки про сокола и ворона все-таки не лгут. — И в чем же? Голос Кощея стал совсем тихим. — Знаешь, в чем смерть наша хранится?

8. Клад дракона

Говорят, что драконы исчезли вместе с волшебством, но это не так. Истинное волшебство изменилось как и драконы, но никогда даже не думало нас покидать. Драконы же ныне как и многие другие волшебные создания стали практически неотличимы от людей, что может сбивать с толку неискушенные умы, порождая крамольные мысли об исчезновении магии. Но как бы драконы ни выглядели и что бы ни говорили, души их были и остаются душами драконов, и в том кроется причина их бед.

Жил-был дракон, возможно даже, что он был вашим соседом. Дракон тот был не слишком приметным на фоне своих знаменитых предков, в меру ворчливым, когда речь заходила о ценах на сладкое, и безмерно вежливым, когда к нему приходили гости. А гостей дракон любил, особенно, принцесс. Подумать только, до чего прогресс дошел — теперь их и воровать не надо было, достаточно лишь пообещать угостить самым вкусным кофе, сваренным на драконьем огне, и вот уже принцессы тут как тут: знай себе смеются, рассказывая о проделках рыцарей, да просят налить им ещё.

Сам же дракон любил рассказывать принцессам истории о своем кладе, что собирал всю свою жизнь. И если бы вам довелось его услышать, то у вас не осталось бы ни малейших сомнений, ведь с такой любовью говорить о бездушных предметах способен был лишь истинный дракон.

Надо сказать, что сокровища нашего дракона были не совсем обычными. Вопреки заветам предков, клад нашего дракона состоял не из золота да серебра, а из книг, виниловых пластинок и старых зеркал, что он привозил из заморских стран. Каждую из этих вещей дракон берег как зеницу ока и любил больше всего на свете. Пытался наш дракон собирать и цветы, да те не жили у него долго, из-за того, что он был слишком рассеянным и забывал их вовремя поливать. Но не было в его кладе ни одной монетки и ни одного золотого колечка. Очень боялся дракон разделить судьбу своих предков, сокровища которых стали их погибелью, поработив их волю и сведя с ума.

Затаив дыхание слушали принцессы его истории: восхищала их прекрасная музыка, пленяли чудесные книги и зачаровывали старые зеркала, в которых отражались заморские небеса. Однако, знали они и об этом драконьем проклятье и уговаривали дракона отказаться от своего клада, так как они любили дракона и боялись его потерять. Но в этом вопросе дракон был таким же упрямым как его знаменитые предки и не внимал мольбам принцесс.

Однажды вместо очередной подруги-принцессы в гости к дракону пришла сама Смерть и попросила угостить ее знаменитым кофе, который так хвалили принцессы. Испугался дракон, но выполнил просьбу Смерти. Выпила Смерть свой кофе и спросила у дракона, знает ли тот, зачем она пришла. Ответил дракон, что знает, и налил смерти еще. И вновь заговорила Смерть:

— Необычный клад ты собрал, но как и твои предки не сможешь ты ничего из него забрать.

Но, к удивлению Смерти, возразил ей дракон.

— Мой клад всегда лишь моим останется, и сколь бы ни была твоя коса остра, даже тебе не под силу его отнять.

Рассмешило Смерть его упрямство. Прославленный дед дракона тоже когда-то не поверил ее словам, но даже он не смог перед ее могуществом устоять. Нынешний же дракон был ему ни чета — даже на дракона совсем не похож, чего уж говорить о его кладе, за который старые драконы подняли бы его насмех.

— Что ж, попробуй забери с собой свой клад, пора нам с тобой уходить. — сказала Смерть.

Завистлива была Смерть и не давал ей покоя даже такой жалкий клад, потому и пришла она до срока, чтобы забрать сокровища дракона себе.

— Что ж, пошли. — сказал дракон, поднимаясь с места.

— Разве не хотел ты попытаться забрать свой клад с собой? — удивилась Смерть.

Огляделся дракон по сторонам. Не ускользнули от его взора ни книги, в потрепанных переплетах, что он заботливо чинил долгими вечерами. И вспомнил он каждую историю, что рассказывали те книги ему. Стояли на своём месте и виниловые пластинки, которые он привёз из Золотого города, сотканного из музыки и солнечного света. И вспомнил дракон чудесную музыку, что заставляла его сердце биться быстрее и звала пуститься впляс. Всмотрелся дракон в зеркала, что как и прежде отражали лишь небеса заморских стран. И напомнили ему зеркала о том, как счастлив он был когда-то, гуляя под ними. И сказал дракон следующее:

— Стара ты, Смерть, но глупа. Не вещи я собирал, а воспоминания, что они лишь хранили, и теперь забираю я их с собой.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге