Мусуби. Нить. Том 2.
Глава 39. Вороны.
От автора: простите за паузу! Второй том всё это время выходил по графику, но из-за завала на работе я не заметил, что сама книга осталась в черновиках, и вы её не видели. Теперь всё исправлено: главы 39–50 уже открыты, дальше снова по главе в день.
***
Том 2. Безветрие
Ручей был тот же.
Наруто давно не приходил сюда на рассвете, никуда не торопясь. Забегал вечером на минуту после тренировок у Сакумо и уходил. А раньше были академия, команда, Волна, экзамен, лес. Всё время находилось что-то важнее, чем сидеть на камне и смотреть на воду. А может, он просто не хотел: здесь было слишком много людей, которых больше не было.
Он пришёл на рассвете, на второй день после ночи в доме Нара. Шикаку разрешил ему вернуться в свою квартиру, но сказал ночевать у них ещё неделю, «чтобы Ёшино не нервничала». Ёшино не нервничала. Ёшино с утра пожарила ему три яйца, проверила, съел ли он все три, и выставила за дверь со словами «к обеду не опаздывать, иначе обед съест олень». Наруто подозревал, что нервничал сам Шикаку. Но Шикаку бы скорее съел свою трубку, чем это признал.
Камень у воды был плоский и тёплый уже с утра. На нём всегда сидел Итачи. Справа, чуть выше по течению, лежал второй, мокрый, скользкий, с которого Шисуи однажды съехал прямо в ручей вместе с удочкой, ведром и бутербродом. Бутерброд потом выловили. Удочку нет.
Наруто сел на камень Итачи, подумал и пересел на свой, маленький, ниже.
Без иглы мир был тусклым. Он привык к этому за две недели, как привыкают к больному зубу: болит, но жить можно. Вода текла, солнце вставало, лес шумел. Всё было на месте. Только швов не было. Раньше над ручьём их висело много, тонких, переплетённых, как сеть рыбака, и в лучах утреннего солнца они чуть-чуть светились по краям. Теперь над ручьём был просто воздух.
Он поднял руку и попробовал привычное движение, сотни раз за жизнь: свести внимание в точку, нажать. Ничего. Он опустил руку и стал смотреть на воду.
Не думай об этом, сказал он себе. Сакумо сказал, Джирайя снимет. Какаши сказал, Джирайя снимет. Хокаге написал письмо. Все говорят «снимет». Только Джирайи нет. Уже две недели нет. А если не придёт? А если придёт, а снять не сможет?
Наруто взял плоский камешек и бросил по воде. Три прыжка, плохо. Шисуи делал девять. Итачи делал одиннадцать и делал вид, что не старается.
Сверху, с ветки старой ивы, кто-то каркнул.
Наруто поднял голову. На ветке сидел большой чёрный лоснящийся ворон с толстым клювом и смотрел. Не так, как смотрят птицы, боком, одним глазом, а прямо, двумя.
— Хлеба нет, — сказал Наруто. — Ёшино-сан дала три яйца, но я их съел. Извини.
Ворон слетел с ветки, но не улетел, а спустился ниже и сел на камень Итачи, в двух шагах, сложив крылья. Наруто замер.
На левой лапе у ворона была привязана бумажка, свёрнутая в тонкую трубочку, перехваченная чёрной ниткой. Нитка была завязана хитрым узлом, двойным, с петлёй, который распускается, если потянуть за правильный конец. Наруто знал этот узел: его так учили вязать леску здесь, на этом камне. Ворон вытянул лапу.
Наруто медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку и потянул за нужный конец. Узел распустился. Бумажка упала ему в ладонь.
Ворон тихо, почти по-человечески каркнул, как будто сказал «ну вот». Наруто развернул бумажку. Там было три строки, ровные, мелкие, наклонённые чуть-чуть влево, без клякс и завитушек, чёрной тушью.
Он знает про тебя.
Не оставайся один.
Помощь идёт.
Подписи не было. Подпись была не нужна.
***
У Наруто дома, в коробке из-под чая, где лежали письма мамы, лежала ещё одна бумажка. Маленькая, мятая, с пятном от рыбы. Пять лет назад он прибежал к ручью, а на камне вместо Итачи лежал придавленный галькой листок: «Сегодня не приду. Миссия. Не ешь сырые яйца». Наруто тогда страшно обиделся. Не на миссию, на яйца. Он не ел их с шести лет, с Правила 10 с половиной, и считал, что Итачи мог бы ему уже доверять.
Он вклеил записку в первую тетрадь, а когда тетрадь развалилась, переложил в коробку. И с тех пор знал этот почерк: наклон влево, ровные буквы, как будто человек пишет и всё время держит руку, чтобы она не дрогнула.
Сейчас он держал в руке бумажку с тем же почерком и сам не мог удержать руку.
Итачи живой. Он знал это. Все знали. Итачи Учиха, предатель, нукенин, человек, который в ночь переворота поднял меч на своих и ушёл. Розыскной лист в здании Хокаге, награда двенадцать миллионов. Наруто видел этот лист каждую неделю, когда приходил за миссиями. Он научился проходить мимо и не смотреть.
Но знать, что человек живой, и получить от него записку — совсем разные вещи.
Он смотрит, подумал Наруто. Он где-то далеко, он с теми, от кого не возвращаются, и он смотрит. И знает про печать. И про Орочимару. И про то, что я один.
Ворон на камне сидел и смотрел на него.
— Ты его? — спросил Наруто. Голос сел, он откашлялся. — Ты от него, да?
Ворон наклонил голову.
— Скажи ему... — Наруто замолчал.
Что сказать? «Спасибо»? «Ты дурак»? «Почему ты ушёл»? «Я знаю, что ты не убивал своих, я там был, я видел маску, я видел, как ты стоял между ней и Саске»? «Саске тебя ненавидит, а я не могу ему сказать почему, потому что сам не знаю почему»?
— Скажи ему, что я ем, — сказал Наруто. — Нормально ем. Три яйца. Варёных.
Ворон каркнул, расправил крылья, взлетел, сделал круг над ручьём и прямо в воздухе, не долетев до ивы, рассыпался на перья. Чёрные перья закружились над водой, и пока Наруто смотрел, как они падают, перьев становилось всё меньше и меньше, и ни одно не коснулось воды.
Гендзюцу, понял он, или что-то похожее. Ворон был настоящий и ненастоящий одновременно. Он посмотрел на бумажку. Бумажка была настоящая.
***
— Ты разговаривал с птицей, — сказал голос сзади.
Наруто дёрнулся так, что чуть не упал в ручей. Бумажка в кулаке смялась.
На тропинке, в десяти шагах, стоял мальчик в чёрной куртке с одним рукавом, с блокнотом под мышкой и вежливой пустой улыбкой. Без маски Наруто видел его впервые, но узнал сразу, по кисти за ухом и по тому, как тот стоял. Вчера Шикаку сказал, что после ночи в саду Хокаге поставил Данзо условие: либо убрать своего человека от Наруто, либо приставить открыто, под своим именем. Данзо выбрал второе. Мальчика звали Сай.
— Ты давно тут? — спросил Наруто.
— С того момента, как ты вышел из дома Нара. — Сай подошёл, сел на камень Итачи. Наруто стиснул зубы. — Мне приказано тебя охранять. Это значит быть рядом. Я рядом.
— Мог бы предупредить.
— Я читал, что охрана не должна предупреждать. Иначе это не охрана, а сопровождение. — Сай задумался. — Хотя, может быть, мне нужно сопровождение. Я не очень понимаю разницу.
Наруто разжал кулак под коленом, пряча бумажку, и сунул её в сандалию, под стопу. Сай смотрел на воду и, кажется, не видел. Кажется.
— Это был ворон, — сказал Наруто. — Он хотел мой хлеб.
— У тебя нет хлеба.
— Я ему так и сказал.
— И он улетел. — Сай кивнул. — Логично. — Он помолчал. Достал блокнот, раскрыл, посмотрел на какую-то страницу. — В книге написано, что друзья делятся хлебом. Если бы у тебя был хлеб и ты бы поделился с вороном, ворон стал бы твоим другом?
— Не знаю. Наверное.
— А если у меня будет хлеб и я поделюсь с тобой?
Наруто посмотрел на него. Сай смотрел в ответ, и в его лице не было ни подвоха, ни шутки. Он просто спрашивал. Как спрашивают дорогу.
— Сначала спроси, хочу ли я, — сказал Наруто. — Потом делись.
Сай записал это медленно, аккуратно, маленькими буквами.
— Я должен буду доложить, что ты кормил ворону, — сказал он, не поднимая головы.
— Я не кормил. У меня не было хлеба.
— Тогда доложу, что ты пытался кормить ворону, но у тебя не было хлеба. — Сай закрыл блокнот. — И что ворона была большая. И вела себя странно. И что ты с ней разговаривал.
Наруто почувствовал, как бумажка под стопой стала горячей.
— А что я ей говорил, тоже доложишь?
Сай повернулся к нему и посмотрел так внимательно, будто собирался рисовать. Потом сказал:
— Я не слышал, что ты говорил. Было далеко. И вода шумела.
Это была ложь, Наруто знал. Сай сидел в десяти шагах, у Сая была выучка Корня, и Сай слышал, как пауки плетут сеть. Ручей шумел тихо. Наруто говорил громко.
И Сай знал, что Наруто знает.
Они сидели и молчали. Сай рисовал что-то в блокноте. Наруто смотрел на воду. Потом Наруто взял ещё один плоский камешек и протянул Саю.
— Попробуй. Чтобы прыгал.
Сай повертел камешек.
— Зачем?
— Просто так.
Сай подумал и бросил. Камешек вошёл в воду, как кунай, без единого прыжка, даже без всплеска.
— Ты бросаешь, как убийца, — сказал Наруто.
— Меня так учили.
— Плоско. Сбоку. И кисть вот так. — Наруто показал.
Сай бросил второй раз — один прыжок. Третий — два прыжка. Он посмотрел на воду, где расходились круги. Лицо у него не изменилось, но четвёртый камешек он взял сам.
***
Далеко на западе, в стране Рек, в маленьком городке у переправы, где пахло тиной и жареной рыбой, сидели двое в чёрных плащах с красными облаками.
Один был большой, синеватый, с зубами как у акулы и мечом, обмотанным бинтами. Он ел рыбу целиком, с головой.
Второй не ел ничего. Он сидел у окна, пил пустой чай и смотрел на реку.
— Ты третий день молчишь, — сказал Кисаме, выплёвывая хребет. — Даже для тебя многовато, Итачи-сан.
Итачи не ответил.
Три дня назад на общем сборе, в пещере на границе, где тени Акацуки собирались на кольцах, Сасори сказал между делом, не глядя ни на кого: «Мой человек в Листе пишет, что Орочимару нашёл себе новую игрушку. Не Учиха. Джинчурики Девятихвостого. Говорит, мальчишка разрезал ему язык чем-то, чего не видно. Орочимару в восторге. Поставил на него печать пяти элементов, чтобы выключить эту штуку, а мой человек метит мальчишку по крови. Хотят забрать до финала». Пейн ничего не ответил. Маска, Тоби, сидевшая на краю, повернула голову и очень долго смотрела на Сасори. Сасори пожал плечами: «Кабуто врёт часто. Но про такое обычно не врёт».
Итачи тогда смотрел в пол, не моргнул и не изменился в лице. Он умел. Той же ночью он отправил двух воронов. Одного к ручью. Он знал, что мальчик рано или поздно придёт к ручью. Когда станет совсем плохо, люди всегда возвращаются туда, где им когда-то было хорошо.
Второго в Танзаку. В чайный дом «Белая лилия», где, по сведениям, которые Итачи собирал два года, раз в месяц останавливался один очень высокий седой человек, ставил на стол сакэ и писал книги о любви.
— Итачи-сан, — сказал Кисаме. — Ты улыбаешься.
Итачи перестал.
— Тебе показалось.
— Мне ничего не кажется. — Кисаме взял вторую рыбу. — Ты улыбнулся. Вот так. — Он показал зубами. Получилось жутко. — Я с тобой четыре года хожу. Ты ни разу так не делал. Что случилось?
Итачи посмотрел на реку.
Ворон у ручья развеялся час назад. Последнее, что он увидел своими глазами, а значит, глазами Итачи: мальчика на маленьком камне, худого, выросшего, с бинтом на шее, в грязной сандалии, с лицом, на котором всё было написано так же ясно, как в семь лет.
«Скажи ему, что я ем. Нормально ем. Три яйца. Варёных».
— Ничего, — сказал Итачи. — Рыба хорошая.
— Ты же не ешь.
— Поэтому и хорошая.
Кисаме фыркнул и вернулся к рыбе. Итачи смотрел на реку. Глаза болели, в последнее время всё чаще, но сейчас он этого не замечал.
***
Танзаку, чайный дом «Белая лилия», накануне вечером, за полсуток до того, как ворон развеялся у ручья.
Джирайя сидел на втором этаже, у открытого окна, с видом на сад, и мучился над тридцать восьмой страницей. Героиня должна была сказать герою что-то такое, от чего у читательниц подкосятся ноги, а у читателей запотеют очки. Джирайя третий день не мог придумать что.
Перед ним стояли бутылка сакэ, чашка, тарелка с маринованной редькой и чистый лист.
В окно влетел ворон и приземлился на стол, прямо в тарелку с редькой, опрокинув чашку. Сакэ потекло по столу, на чистый лист, на рукав. Ворон посмотрел на Джирайю двумя глазами, и на одно мгновение в обоих мелькнул красный. Джирайя замер с кистью в руке.
— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Учиха мне в сакэ не нужны.
Ворон вытянул лапу с бумажкой. Джирайя смотрел на неё и не спешил брать. Он знал, кто посылает таких воронов. Он знал, что этот человек сделал в ночь переворота. И знал, что в ту ночь в квартале Учиха было не одно лицо. Джирайя двадцать лет собирал слухи по всему миру и умел слышать, когда официальная история слишком гладкая. Эта была очень гладкая.
Он развязал узел.
Ваш крестник. Орочимару поставил на него печать пяти элементов и метку на кровь. Хочет забрать. Человек Орочимару в деревне: Якуши Кабуто. Ему поверят больше, чем мне. Пожалуйста, быстрее.
Без подписи. Джирайя прочитал дважды, потом третий раз. На слове «пожалуйста» задержался. Он никогда не слышал, чтобы Учиха Итачи кого-то о чём-то просил.
Внизу хлопнула дверь, по лестнице кто-то поднялся, и в комнату заглянула хозяйка, полная женщина с тремя подбородками и добрыми глазами.
— Джирайя-сама, вам письмо. С печатью Листа. Курьер ждёт ответа.
Джирайя взял письмо с печатью Хокаге. Почерк Сарутоби-сенсея, старый, крупный, четыре строки. «Какаши просит тебя. Мальчик сдал отборочные. Орочимару был в лесу. Пять элементов. Приезжай, если можешь. Если не можешь, всё равно приезжай».
Джирайя положил оба листка рядом на мокрый от сакэ стол.
— Два письма в один день, — сказал он вслух. Ворон, всё ещё сидевший в редьке, наклонил голову. — Знаешь, что это значит? Это значит, всё очень плохо. Одно письмо — это просьба. Два — это крик.
Ворон каркнул и рассыпался перьями. Перья осели на тридцать восьмую страницу и исчезли.
Джирайя посидел, посмотрел на страницу, на мокрый лист, на бутылку. Потом допил то, что осталось в бутылке, из горлышка, встал, сгрёб рукопись в сумку и вышел. Хозяйке у лестницы он оставил деньги за неделю вперёд.
— Вы же только сегодня приехали, — удивилась она.
— Приеду ещё, — сказал Джирайя. — Мне нужно к крестнику. Двенадцать лет к нему иду. Пора бы уже дойти.
***
Через три дня Наруто понял, что «не оставайся один» — это не так просто, как кажется.
Он принял записку буквально: Итачи сказал, значит, надо. Наруто никому не говорил, от кого записка, не показывал её. Сжёг в печке у Нара, когда Ёшино ушла на рынок, а пепел высыпал в сад, под сосну. Но слова запомнил и выполнял. В первый день он ходил за Шикамару.
— Ты чего за мной ходишь? — спросил Шикамару в обед. — Я в лавку, и ты в лавку. Я на крышу облака смотреть, и ты на крышу. Ты даже лёг так же, я видел.
— Просто так.
— Ты в уборную тоже за мной пойдёшь?
— Если надо.
— Не надо!
На второй день Шикамару ушёл тренироваться с отцом, и Наруто ходил за Чоджи. С Чоджи было проще. Чоджи ел, Наруто ел, оба молчали, все были довольны. Вечером Чоджи сказал, что Наруто хороший друг, потому что не жалуется, когда ему не достаётся последний кусок. Наруто не стал говорить, что последний кусок он просто не успевал заметить.
На третий день Чоджи с семьёй уехал к родственникам, Шикамару опять тренировался, Ино не выходила из цветочного магазина и, когда Наруто зашёл, посмотрела на него так странно, будто он был стеклянный и мог разбиться, и Наруто ушёл, не понимая, что сделал не так. Сай был где-то рядом, но Сай не считался: он был как тень, вроде есть, а поговорить не с кем. И тогда Наруто пошёл за Конохамару.
Конохамару, внук Хокаге, восьми лет от роду, с шарфом до пяток и мечтой стать Хокаге раньше деда, ходил за Наруто уже почти год. С тех пор как Наруто однажды сбил его с ног на улице и не стал извиняться, как все остальные. Конохамару называл его «босс». Наруто не знал, что с этим делать.
— Босс! — заорал Конохамару, увидев его у ворот академии. — Ты пришёл! Ты будешь меня учить?!
— Нет, — сказал Наруто. — Я просто буду рядом.
— Рядом — это учить!
— Рядом — это рядом.
— Тогда научи меня, как ты победил Инузуку!
— Перцем. Тебе рано.
— Тогда научи меня перцу!
Через час Наруто знал о Конохамару всё, включая то, что он боится гусей, любит сушёных кальмаров и доработал технику, которой собирается победить деда. Ту самую, которой Наруто однажды на свою голову его научил. Конохамару показал. Получилось облако дыма и толстая голая тётя с лицом Конохамару и шарфом. Наруто смотрел на тётю, тётя смотрела на Наруто.
— Убери, — сказал он наконец.
— Тебе не понравилось? Эбису-сенсей упал в обморок!
— Конохамару. Это не техника. Это... — Наруто искал слово. — Это беда.
— Это оружие!
— Это беда, которая может стать оружием, — признал Наруто. — Но тётя должна быть не такая. И лицо не твоё. И шарф убери.
Конохамару посмотрел на него с таким уважением, что Наруто сразу пожалел о каждом слове.
Они шли через восточный квартал мимо горячих источников. Конохамару рассказывал, как тренировал «оружие» на Эбису. Наруто слушал вполуха. День был жаркий, над источниками поднимался пар, пахло серой и мылом. Из-за высокого деревянного забора женской половины доносился смех и плеск.
А у забора, на корточках, приникнув глазом к щели между досками, сидел огромный седой человек с гривой белых волос до пояса, перехваченной красной лентой. В зелёной накидке, красных гэта и с огромным свитком за спиной. Человек сидел у забора, смотрел в щель и тихо, тонко, с подвизгиванием хихикал. Время от времени он что-то быстро записывал в маленький блокнот на колене и снова приникал к щели.
Конохамару замолчал на полуслове. Наруто остановился. Мама писала об этом Микото, в одном из самых смешных писем, которое он перечитывал раз двадцать: «Я пнула Джирайю-сенсея в купальне. Он подглядывал. Он всегда подглядывает. Если когда-нибудь увидишь его у забора, пни от меня. А когда малыш вырастет и встретит его там же, пусть пнёт тоже. Разрешаю. От меня».
Наруто посмотрел на седого человека, потом на Конохамару, потом на свою правую ногу.
— Подержи, — сказал он и отдал Конохамару свою сумку.
— Босс, ты чего?
Наруто разбежался. Он не знал, что делает. Если это не тот человек, будет неловко. Если тот, будет больно. Неизвестно кому. Человек у забора выглядел как гора, и гора, судя по всему, была очень, очень сильной. Сакумо говорил: «Не нападай на того, кого не знаешь». Шикаку говорил: «Сначала думай, потом делай». Итачи говорил: «Никогда не бей в спину».
Но мама сказала «разрешаю». И «от меня».
Человек у забора хихикнул, записал что-то и как раз в этот момент выпрямился и потянулся.
Нога Наруто попала ему ровно в поясницу. Это было как пнуть сосну: нога отозвалась болью до самого колена. Человек даже не пошатнулся, но от неожиданности подался вперёд, лицом в забор, и одна старая подгнившая доска с хрустом вылетела внутрь.
С той стороны на секунду стало очень тихо. Потом высоко закричали много голосов сразу. Внутрь, в образовавшуюся дыру, на седую голову полетели ковши, мыло, деревянное ведро и чья-то сандалия. Ведро попало точно.
Человек отскочил от забора, держась за голову, и повернулся. Он был огромным. Лицо у него было широкое, с красными полосами, бегущими из уголков глаз вниз по щекам, как следы от слёз. На лбу протектор, но не с листом, а с иероглифом «масло».
— ТЫ! — взревел он. — Ты знаешь, что ты сделал, сопляк?! Я неделю ждал этой минуты! Неделю! Там была госпожа Цуру! Госпожа Цуру ходит в купальню раз в месяц!
— Простите, — сказал Наруто. — Мама разрешила.
Человек открыл рот и закрыл.
— Какая мама?
Но Наруто не успел ответить, потому что Конохамару, который держал его сумку и до сих пор молча стоял с открытым ртом, вдруг ткнул в человека пальцем и закричал:
— Извращенец! Босс, это извращенец! Старый!
— Я не извращенец! — взревел человек. — Я... — Он набрал воздуха и внезапно, в одно движение, сложил печати и хлопнул ладонью о землю. В облаке дыма под ним появилась огромная красная жаба в синей накидке, с трубкой. Человек оказался у неё на голове, на одной ноге, с вытянутой рукой и широко раскрытой ладонью.
— Я, — объявил он на всю улицу, — отшельник горы Мёбоку! Великий из великих! Тот, перед кем дрожат враги и тают сердца женщин! Белый Жабий Мудрец! Джи-рай-я-а!
Жаба под ним выдохнула дым из трубки и посмотрела на Наруто тяжёлым, усталым взглядом, будто видела это представление тысячу раз и до сих пор не могла привыкнуть.
Наруто смотрел на человека на жабе. Он ждал его две недели. Он ждал его, засыпая и просыпаясь, ждал, когда смотрел на пустой воздух, где раньше были швы. Он представлял себе мудреца, старика с бородой, спокойного, как Хокаге. Он представлял себе воина, страшного, как Сакумо. Он представлял себе кого угодно. Только не это.
С женской половины купальни вылетела вторая сандалия и попала жабе в нос. Жаба моргнула.
— Мама писала, — медленно сказал Наруто, — что вы извращенец. Я думал, она шутит.
Человек на жабе застыл в позе. Потом опустил руку, опустил ногу и по-настоящему посмотрел на Наруто сверху вниз: на волосы, на лицо, на полосы на щеках, на синие глаза. Точно такие же, как у одного белобрысого мальчишки, который двадцать пять лет назад таскал за ним сумку и задавал слишком много вопросов.
Джирайя медленно сел на голову жабы, свесив ноги.
— Мама, — тихо повторил он, без крика, без позы. — Она так и написала? Извращенец?
— «Старый извращенец», — уточнил Наруто. — И что она вас пнула. В купальне. И что мне тоже можно. От неё.
Джирайя помолчал. Потом закрыл лицо ладонью и засмеялся. Не так, как хихикал у забора, а тяжело, как смеются люди, которые очень долго не плакали и сейчас не собираются.
— Узнаю почерк, — сказал он сквозь ладонь. — Ох, узнаю.
Глава 40. Жаба-отшельник.
Обедали у Ичираку. Джирайя сказал, что не может говорить о серьёзных вещах на голодный желудок, а Наруто сказал, что знает место, где желудок перестаёт быть голодным за сто двадцать рё. Джирайя заказал три миски: себе одну, Наруто две. Конохамару отправили домой с наказом ничего не рассказывать деду, и Конохамару убежал, крича на всю улицу, что босс знаком с самым великим извращенцем в мире.
— Твой друг? — спросил Джирайя, глядя ему вслед.
— Ученик, — мрачно сказал Наруто. — Наверное. Я сам не понял, как так вышло.
Теучи поставил миски, посмотрел на Джирайю долгим взглядом и сказал:
— Давно не заходили, Джирайя-сама.
— Тринадцать лет, — сказал Джирайя.
— Четырнадцать, — поправил Теучи. — Последний раз вы приходили с Минато. И его женой. Она съела пять мисок, а вы сказали, что так не бывает. Тогда она заказала шестую.
Джирайя замер с палочками в руке. Теучи ушёл на кухню, не дожидаясь ответа.
Наруто ел и смотрел на Джирайю поверх миски. Отшельник был не таким, каким казался у купален. Там он был громким, широким, смешным. Здесь, за стойкой, он стал другим. Сидел сгорбившись, медленно ел, и в его глазах была усталость, не та, что от дороги.
— Вы мой крёстный, — сказал Наруто. Это был не вопрос.
Джирайя положил палочки.
— Откуда ты знаешь?
— Мама писала. Микото-сан отдала мне её письма. Там есть одно, за месяц до... — Наруто запнулся. — До. «Джирайя-сенсей будет крёстным, если не опозорится». Это последнее, что она про вас написала.
Джирайя покрутил в пальцах палочки, положил их поперёк миски и снова взял.
— Опозорился, — сказал он наконец.
— Где вы были?
Это прозвучало резко. Наруто не хотел, чтобы прозвучало резко. Он хотел спросить спокойно, как спрашивают дорогу. Но двенадцать лет вдруг оказались очень длинными. Двенадцать лет, в которые он ел сухую лапшу, учился чинить трубы, сидел в библиотеке до закрытия, потому что дома было холодно. Двенадцать лет. А у него, оказывается, был крёстный, живой, с жабой.
Джирайя не отвёл глаз.
— Бегал, — сказал он. — По всему миру. Собирал слухи. Охотился за Орочимару. За людьми в плащах с облаками. За пророчеством, в которое никто, кроме меня, не верит. Это правда. Но это не вся правда.
Он взял миску, отпил бульон и поставил.
— Вся правда в том, что я не смог бы на тебя смотреть, — сказал он. — Ты похож на него. Очень. А я не уберёг его. Мой ученик пошёл умирать, а я в это время был за три страны отсюда и писал книжку. Я вернулся, когда всё уже кончилось. Когда тебя уже отдали в приют, а Совет уже решил, что тебе лучше не знать, кто ты. Я спорил. Проиграл. И уехал. Потому что уехать было легче, чем остаться и каждый день видеть, как ты растёшь один. Это трусость, Наруто. Обычная. Я не буду называть её по-другому.
Наруто смотрел в миску. Он ждал, что разозлится. Он хотел разозлиться. Это было бы правильно: разозлиться, встать, уйти. Но злость не приходила. Приходило что-то другое, тяжёлое и тёплое одновременно. Он не знал, как это называется.
— Сакумо-сан говорил, — сказал он медленно, — что, когда человек признаёт, что ошибся, его уже можно учить. А если не признаёт, то нельзя.
Джирайя усмехнулся.
— Сакумо говорил так про меня. Сорок лет назад. Когда я сжёг его забор огненной техникой и сказал, что это ветер.
— А это был ветер?
— Нет.
Наруто фыркнул в миску, и бульон брызнул на стойку.
— Ладно, — сказал он. — Вы пришли. Это считается.
***
Печать снимали за деревней, на старом полигоне номер тридцать два, у реки, где камни лежали большими плоскими уступами, а вода была быстрая и холодная. Джирайя выбрал это место сам. Сказал: «Когда снимаешь печать, кто-то может закричать. Лучше, чтобы рядом была вода. И не было соседей».
Пришли вчетвером: Наруто, Джирайя, Сакумо и Какаши. Шикаку сказал, что придёт, но не пришёл: у него были дела в здании Хокаге, какие, он не объяснил. Какаши стоял у дерева и делал вид, что читает книгу. Книга была оранжевой. Джирайя, увидев её, расцвёл и весь путь до полигона рассказывал Какаши, как писал третью главу. Какаши вежливо кивал и всё больше походил на человека, который случайно наступил в любимый торт.
— Раздевайся, — сказал Джирайя. — До пояса.
Наруто снял куртку и рубашку и встал на камень. Солнце било в спину.
Джирайя медленно сложил печати. Наруто видел, как его большие, грубые пальцы вдруг стали лёгкими и точными: кролик, змея, пёс, обезьяна, тигр. Он прошептал что-то, и на кончиках пяти пальцев правой руки вспыхнули маленькие синие огоньки, как свечки.
Наруто посмотрел на свой живот и сосредоточился. Печать проступила: круговая спираль, восемь знаков вокруг, а поверх, грубым кольцом, ещё пять, чужих, как пять гвоздей, вбитых в чужой рисунок.
— Грубо, — пробормотал Джирайя. — Он всегда был грубым. Талантливым, но грубым. Минато бы плакал, если бы увидел, что тут нацарапали поверх его работы. — Он поднял руку. — Будет больно. Не так, как когда ставили. Но будет.
— Я знаю, — сказал Наруто.
— Откуда?
— Мне сказали, что всё хорошее больно.
Джирайя посмотрел на Сакумо. Сакумо пожал плечами: не я.
— Ёшино-сан, — объяснил Наруто. — Когда мазала мне коленку йодом. Она говорит: если щиплет, значит, работает, и нечего орать на весь дом.
— Нара, — сказал Какаши из-под дерева, не поднимая глаз от книги. — Узнаю стиль.
— Ну конечно, — сказал Джирайя. — Нара. Они всё знают и всё говорят в самый неподходящий момент.
И ударил. Пять огоньков вошли в живот одновременно, как пять пальцев в воду. Наруто не успел вдохнуть. Его отбросило с камня назад, он перелетел через уступ и упал на спину на следующий камень, плоский, мокрый от брызг. Боль пришла через секунду, не там, куда ударили, а глубже. Где-то в самой середине, в той точке, где сходились все линии печати, что-то лопнуло. Как лёд на реке весной: сначала одна трещина, потом сразу все.
Хлынуло красное, горячее, знакомое. Чакра Курамы, которая две недели билась о чужие гвозди и не могла пройти, рванула наружу, обожгла рёбра, позвоночник, горло. Наруто выгнулся на камне. Закричал? Он не знал, он не слышал.
А потом пришло другое. Сначала он не увидел, а почувствовал, как что-то внутри встаёт на место, тонкое, холодное, острое. Как будто кто-то две недели держал у него под рёбрами пустую ножну, а теперь тихо, плотно, со щелчком вложил в неё клинок. Игла.
Он открыл глаза.
Небо было голубым. Над ним шумели ветки старой сосны, склонившейся над рекой. И между ветками, между небом и водой, между камнями и солнцем, во всех направлениях, тонкие, бесчисленные, переплетённые, как волосы, как паутина, как жилы на листе, светились швы. Они были везде. Они всегда были везде, он просто забыл. За две недели он забыл, какой это мир. Как он выглядит на самом деле. Как свет ложится на швы и чуть-чуть, на самых краях, дробится на радугу. Как они дрожат, когда дует ветер. Как сходятся у воды, густо, плотно, как будто вода притягивает их. Как над головой Какаши, стоявшего под деревом, они расходятся веером, обтекая его, как обтекают всё живое.
Наруто лежал на камне и смотрел. Он не заметил, как начал плакать. Слёзы потекли сами, по вискам, в уши, в волосы. Он не всхлипывал, не дрожал, просто лежал и плакал, и смотрел на небо, на швы, на свет, и не мог остановиться. Как будто что-то, что было сжато две недели, наконец разжалось.
Никто к нему не подошёл. Джирайя стоял на уступе, опустив руку. Сакумо сидел на камне у воды. Какаши смотрел в книгу, но не перелистывал страницу уже очень давно. Они не подходили. Они понимали, что сейчас подходить нельзя. Что есть вещи, которые человек должен прожить сам, лёжа на мокром камне у быстрой реки.
Потом Наруто медленно поднял правую руку над собой, к небу, свёл внимание и нажал. Над ладонью вспыхнула маленькая белая точка, такая же, как его первая, в шесть лет, в ельнике, когда Ласка смотрела на неё и не видела.
Наруто засмеялся сквозь слёзы, хрипло, глупо, мокро.
— Привет, — сказал он точке. — Я скучал.
***
Он сидел на камне, обхватив колени, и сушился на солнце. Глаза и нос были красные. Сакумо молча протянул ему флягу с водой. Наруто выпил половину.
Джирайя спустился с уступа и сел рядом. Камень под ним хрустнул.
— Покажи, — сказал он.
— Вы не увидите.
— Знаю. Мне Какаши написал. «Не видит даже Шаринган». Я тридцать лет изучаю печати и пространственные техники. Я видел, как Минато ставил метки на другом конце страны и появлялся рядом с ними быстрее, чем ты моргнёшь. Я видел, как Орочимару менял тела. Я видел вещи, которых никто не видел. — Он наклонился вперёд. — Покажи. Мне нужно знать, на что я смотрю. Даже если я ничего не увижу.
Наруто поднял руку и поставил точку в метре перед лицом Джирайи, на уровне его глаз.
— Здесь, — сказал он.
Джирайя смотрел, наклонял голову то к одному плечу, то к другому, щурился, как старик над мелким шрифтом. Сложил печать, и глаза у него на мгновение изменились: вокруг зрачков проступил тонкий оранжевый ободок, кожа под глазами потемнела. Потом это ушло, и он покачал головой.
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем. Воздух. — Он протянул руку, и рука остановилась в ладони от точки, не дойдя. Джирайя нахмурился и попробовал ещё раз. Рука снова остановилась сама, будто передумала. — Интересно. Я хочу протянуть руку туда. И не хочу. Одновременно. Тело не пускает.
— Живое обходит, — сказал Наруто. — Это правило. Одно из первых. Точку нельзя поставить в живое. И живое к ней само не идёт. Кроме меня.
Джирайя убрал руку и посмотрел на него очень внимательно.
— У тебя есть правила?
— Тетрадь. Уже пятая. — Наруто подумал. — И одно правило с половиной.
— Я хочу её прочитать.
— Нет, — сказал Наруто.
Джирайя открыл рот и закрыл.
— Хорошо, — сказал он неожиданно мягко. — Правильно. Не надо никому её давать. Даже мне. Особенно мне. Я пишу книги, у меня от чужих тетрадей руки чешутся. — Он помолчал. — Покажи ещё. Линию.
Наруто поставил вторую точку чуть в стороне и свёл их. С сосны над рекой как раз падала старая, сухая шишка. Она падала, медленно крутясь, вдоль невидимой линии, и за полметра до воды ровно, по оси, разделилась на две половины. Половины упали в воду в метре друг от друга, и течение понесло их вниз.
Джирайя проследил за ними глазами, потом посмотрел туда, где их разрезало, потом на Наруто.
— Это не ниндзюцу, — тихо сказал он.
— Нет.
— И не гендзюцу. И не кеккей генкай. И не пространственная техника. Я бы почувствовал. Там, где ты режешь, нет чакры, ни следа. Я, когда смотрел на шишку, ничего не почувствовал. Как будто мир сам решил разрезать её. — Он потёр лицо. — Как ты это называешь?
— Мусуби.
Джирайя замер.
— Узел, — сказал он. — Связь. Завязывание. Твоя мать...
— Я нашёл это слово в словаре, — сказал Наруто. — В шесть лет, в библиотеке. Мне понравилось.
Джирайя смотрел на него странно, как будто увидел не мальчика, а что-то за мальчиком.
— Знаешь, что самое главное в печатях Узумаки? — сказал он. — Твоя мать мне говорила. Не барьеры, не цепи, не сила. Узлы. Каждая печать Узумаки — это узел. Связать то, что нельзя связать. Развязать то, что нельзя развязать. Узушио так и стояло: на узлах. — Он покачал головой. — Ты не знал этого. Ты не мог знать. И всё равно взял это слово.
Наруто ничего не ответил. Над рекой светились швы, он смотрел на них, и ему казалось, что они немножко ближе, чем раньше.
***
— Ещё одно, — сказал Джирайя. — Ложись.
— Опять бить будете?
— Нет. Смотреть. Мне нужно понять, где у тебя это сидит. Шикаку говорит, что люди Орочимару называют это «якорь в печати». Если Орочимару знает, где якорь, мне тоже нужно знать. Чтобы в следующий раз никакая змея не дотянулась.
Наруто лёг на камень. Джирайя положил горячую ладонь ему на живот, поверх печати, и закрыл глаза.
Наруто почувствовал, как что-то входит, не больно, осторожно, как будто кто-то очень большой на цыпочках заходит в чужой дом и старается ничего не задеть. Чакра Джирайи прошла по линиям печати, мягко, по кругу, по восьми знакам. Где-то внутри, в темноте, глухо заворчал Курама, не зло, скорее раздражённо, как старый пёс, которого гладят против шерсти.
— Да-да, я знаю, — пробормотал Джирайя, не открывая глаз. — Я тоже тебя не люблю. Лежи.
Наруто чуть не засмеялся.
— Вот, — сказал Джирайя через минуту. — Вот оно.
— Что?
— Формула Минато, внутренний слой. Он тут вплёл... — Джирайя нахмурился. — Он вплёл сюда что-то, чего я не понимаю. Тонкое. Не для Кьюби, для тебя. Как будто оставил пустое гнездо. А в гнезде... — Его брови сошлись. — Вот туда оно и цепляется. То, чем ты режешь, цепляется за его формулу. Поэтому, когда Орочимару наложил пять элементов поверх, оно и отвалилось. Не сломалось, а отцепилось, как лодка, которую отвязали от причала.
— Это можно исправить?
— Не знаю. Не мной, я не Узумаки. — Джирайя открыл один глаз. — Твоя мать смогла бы. Есть ещё Узумаки, где-то, немного, разбросаны. Но есть. — Он закрыл глаз снова. — Подожди. Я ещё посмотрю.
Его чакра пошла дальше, глубже, мимо Курамы, мимо гнезда, туда, где печать переходила во что-то другое, мягкое, тёплое, где кончались формулы и начинался сам Наруто. Его память, сны, мысли. Джирайя шёл осторожно, едва касаясь. Он не собирался туда заходить, только проверял края. И на краю нашёл.
Наруто почувствовал, как ладонь на животе вдруг стала совсем неподвижной, как камень. Джирайя не двигался секунд десять. Потом очень медленно открыл глаза. Лицо у него было совершенно спокойным. Он широко, как у купален, улыбнулся Наруто.
— Всё, — сказал он. — Всё в порядке. Вставай. Пойдём поедим.
— Мы же ели.
— Значит, ещё поедим. Я старый, мне можно. — Джирайя поднялся, хрустнув коленями, отряхнул штаны, хлопнул Наруто по плечу и пошёл вверх по уступам, к тропе. — Какаши! Закрой книгу, у тебя там самая скучная глава. Сакумо, ты с нами?
— Догоню, — сказал Сакумо.
Наруто оделся и пошёл за Какаши. На тропе он обернулся. Джирайя и Сакумо стояли у воды. Джирайя что-то тихо, коротко говорил, Сакумо слушал. Потом Сакумо повернул голову и посмотрел на Наруто, и в этом взгляде было то, чего Наруто у Сакумо никогда не видел. Не страх: Сакумо ничего не боялся, Наруто был в этом уверен. Ярость, тихая, холодная, как вода в этой реке.
Сакумо отвернулся, Джирайя хлопнул его по плечу, и они пошли догонять.
***
Вечером, когда Наруто ушёл спать к Нара, а Какаши ушёл к Саске, Джирайя сидел на крыше дома Сакумо Хатаке и смотрел на огни деревни, на скалу с четырьмя лицами. Четвёртое лицо, молодое, с пышными волосами, было освещено сбоку луной.
Сакумо сел рядом и протянул чашку. Не сакэ, чай.
— Не пью сакэ, когда думаю, — сказал Сакумо.
— А я пью, только когда думаю, — сказал Джирайя, но чай взял.
Они помолчали.
— Серая, — сказал Джирайя. — Старая, лет двенадцать, почти с рождения. Не наша, не Узумаки, не печать. Ментальная. Яманака. Я знаю их почерк, они вяжут мягко, как паук, не рвут. Это закладка, Сакумо. Кто-то положил в голову сыну Минато закладку. Когда он был совсем младенцем. И с тех пор она там лежит, вросла в память, в печать, во всё, как корень дерева в камень. — Он сделал глоток горького чая. — Если я её дёрну, мальчик может забыть, как его зовут. Если не дёрну, кто-то в любой момент может сказать одно слово, и мальчик сделает, что ему скажут.
Сакумо поставил свою чашку на черепицу и не сразу взял её снова.
— Ты знаешь, кто, — сказал он. Это был не вопрос.
— Яманака у нас один такой мастер. Иноичи. Но Иноичи не стал бы сам. Не его характер. Значит, приказали. А приказывать Иноичи в те годы мог только Хокаге. Или тот, кто стоял рядом с Хокаге и решал за него, когда Хокаге не хотел решать.
— Данзо.
— Данзо.
Луна ушла за облако, и четвёртое лицо на скале потемнело.
— Я пойду к Сарутоби-сенсею, — сказал Джирайя. — Завтра. С утра.
— Я с тобой.
— Нет. Ты останешься с мальчиком. Если Данзо узнает, что я нашёл, первым делом он захочет проверить, работает ли ещё его игрушка. — Джирайя поставил чашку на черепицу. — Не отходи от Наруто. Ни на шаг. Пока я не вернусь.
Сакумо кивнул. Джирайя смотрел на четвёртое лицо.
— Он плакал, — вдруг сказал он. — Ты видел? Лежал на камне и плакал. Даже не всхлипывал. Как будто ему вернули глаза.
— Видел.
— Минато так плакал. Один раз. Когда Кушина сказала, что у них будет ребёнок. Сидел на ступеньках у меня дома, улыбался и плакал. И не мог остановиться. — Джирайя потёр лицо ладонью. — Я двенадцать лет к нему шёл, Сакумо. А пришёл, и оказалось, что пока меня не было, ему в голову залезли.
Сакумо ничего не ответил, просто сидел рядом. Иногда это было всё, что можно сделать.
Глава 41. Чужая печать.
Джирайя пришёл к зданию Хокаге в шесть утра. Секретарь на входе ещё спал, положив голову на стопку отчётов, и Джирайя не стал его будить. Поднялся по лестнице на последний этаж. Повернул за угол.
У дверей кабинета, на скамейке для посетителей, сидели двое.
Шикаку Нара, в форменном жилете, с незажжённой трубкой в зубах, и Иноичи Яманака, бледный, с синевой под глазами, в чистой, тщательно выглаженной рубашке. Так одеваются на похороны или на суд.
Джирайя остановился. Шикаку поднял на него глаза и вынул трубку изо рта.
— Нашёл, — сказал он, и это был не вопрос.
— Нашёл, — сказал Джирайя.
Он перевёл взгляд на Иноичи. Иноичи не отвёл глаз. Сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел снизу вверх, и в его лице было то, что Джирайя много раз видел в тюрьмах и на допросах: у людей, которые наконец решили говорить и теперь боятся только одного: что не успеют.
— Ты, — сказал Джирайя.
— Я, — сказал Иноичи.
Джирайя смотрел на него. Он был на голову выше, вдвое шире, и в коридоре вдруг стало тесно. Шикаку не двигался, только его тень на полу на волос вытянулась в сторону Джирайи, на всякий случай.
— Ему было три дня, — сказал Джирайя.
— Знаю.
— Сын Минато. Твоего друга. Ты ел у них за столом.
— Знаю.
— И ты двенадцать лет...
— Двенадцать лет, — сказал Иноичи. Голос у него не дрогнул. — Каждый день. Я знаю, Джирайя-сама. Я пришёл сюда не для того, чтобы вы мне это рассказали. Я пришёл рассказать сам.
Джирайя медленно выдохнул. Кулаки, которые он сжал, сам того не заметив, разжались. В этот момент дверь кабинета открылась изнутри.
На пороге стоял Хирузен Сарутоби, в домашнем кимоно, без шляпы, с трубкой. Старый, очень старый: Джирайя не видел его четыре года, и за эти четыре года учитель постарел на десять.
Хирузен посмотрел на всех троих: на Шикаку, на Иноичи в выглаженной рубашке, на Джирайю с лицом, которое тот так и не успел привести в порядок.
— Я слышал вас с лестницы, — сказал Хирузен. — Заходите. Все.
***
Иноичи говорил сорок минут.
Он не садился, хотя Хирузен дважды предлагал. Стоял посреди кабинета, у стола, и говорил ровно, по порядку, как пишут рапорт. Ночь после атаки Девятихвостого. Совет. Данзо, который вызвал его потом, отдельно, в коридоре. Приказ: «Положи закладку. На всякий случай. Ребёнок — оружие. Оружию нужен предохранитель. Если Хокаге против, ему не обязательно знать». Как он стоял над кроваткой в больничной палате. Как мальчик спал, раскинув руки. Как он положил ладонь. Ключевое слово. Защитная оговорка, которую он тайно, от себя, вплёл, чтобы закладка не могла заставить мальчика навредить себе: единственное, что он смог сделать.
Зимний день, когда мальчику было семь и Данзо велел проверить: двор академии, драка в снегу, мальчик, который три минуты стоял, как кукла, и дочь, которая потом проснулась от кошмара про ниточки. Ночь в квартире мальчика, когда ему было восемь, люди Корня на лестнице, вход через закладку. Огромная клетка, красный глаз и голос: «Это мой сосуд, крыса». Как он солгал Данзо в отчёте. Ущелье, рука нукенина, Ино. Ночь в доме Нара несколько дней назад, метка Орочимару и то, как он не смог положить мальчику руку на голову.
Когда он закончил, в кабинете было очень тихо. Солнце поднялось над крышами и легло на стол косой полосой. В полосе плавала пыль.
Хирузен сидел, не шевелясь. Трубка в его руке давно погасла.
— Ключевое слово, — сказал он наконец.
Иноичи сказал, и Хирузен закрыл глаза.
— «Безветрие», — повторил он тихо. — Он всегда любил это слово. Когда мы были молодыми, он говорил, что лучший шиноби — тот, вокруг которого безветрие. Ничто не шелохнётся. Ни лист, ни трава. Никто не знает, что он прошёл.
Он открыл глаза.
— Иноичи. Почему сейчас?
— Потому что мальчик спас мою дочь, — сказал Иноичи. — И потому что Шикаку сказал, что, если я не приду сам, он меня приведёт. И потому что... — Он запнулся, в первый раз за сорок минут. — Потому что Ино слышала. Не всё, но достаточно. Тогда, на рассвете, на веранде. Она мне не сказала, я понял по тому, как она на меня смотрит. Как на чужого, Хокаге-сама. Моя дочь. Я лучше пойду под суд, чем ещё неделю буду видеть этот взгляд.
Хирузен посмотрел на него, потом повернулся к Джирайе.
— Ты видел её. Изнутри. Что с ней можно сделать?
Джирайя потёр лицо.
— Ничего, — сказал он. — Пока ничего. Она вросла. Двенадцать лет, сенсей. Положили на младенца, а младенец рос, и закладка росла вместе с ним. Она теперь не сверху, а внутри: в памяти, в том, как он думает, как корень в трещине камня. Её корни переплелись с печатью Минато, а печать Минато переплелась с... — Он замолчал, посмотрел на Иноичи, на Шикаку и решил не продолжать. — С разными вещами. Если её вырвать, можно вырвать с ней половину мальчика.
— А если её снимет тот, кто ставил? — спросил Шикаку.
Все посмотрели на Иноичи. Тот покачал головой.
— Я думал об этом каждую ночь двенадцать лет. Ослабить её я бы, наверное, смог, но не снять. Я ставил её на младенца, а разум младенца простой, тёплый, без углов. Теперь там углы, стены, двери, которых я не строил. И клетка, и тот, кто в клетке. — Он сглотнул. — И ещё что-то, острое и холодное. Я видел только края. Если я полезу снимать, а это острое решит, что я враг... Я не знаю, что будет. С ним. Со мной.
— Нужен Узумаки, — сказал Джирайя. — Специалист по печатям, который знает, как вязали Узушио. Который сможет развязать узел так, чтобы не порвать нитку. У меня есть пара имён. Сарутоби-сенсей, вы тоже знаете эти имена. Но они далеко. И не все хотят, чтобы их нашли.
Хирузен выбил погасшую трубку о край пепельницы, хотя выбивать было нечего.
— Значит, пока не трогаем, — сказал он.
— Пока, — повторил Джирайя.
— Двенадцать лет это слово знали двое, — сказал Хирузен. — Иноичи и Данзо. Теперь знаем ещё мы трое. Если кто-нибудь произнесёт это слово при мальчике с чакрой Яманака в голосе... — Он посмотрел на Иноичи. — Ты почувствуешь?
— Почувствую. Я привязан к ней. Как автор к подписи.
— Хорошо. Тогда ты будешь рядом: не близко, не на виду, но рядом. До финала и после. — Хирузен положил трубку на стол. — Это не наказание, Иноичи. Наказание будет потом. Я ещё не решил какое. А сейчас это твоя работа.
Иноичи низко поклонился и стоял так, пока Шикаку не тронул его за плечо.
— Мальчику скажем? — спросил Шикаку.
Хирузен посмотрел в окно.
— Не сейчас, — сказал он. — Не за две недели до финала. Не когда Орочимару ходит по нашим улицам в чужом лице. Ему и так хватает. — Он помолчал. — Я знаю, что это значит. Я знаю, что опять решаю за него. Двенадцать лет мы все за него решали. Я, Совет, Данзо, вы. Каждый думал, что решает правильно. — Он повернулся от окна. — После финала. Скажем после финала. Я сам скажу. Это будет моё слово, и моя вина, а не ваша.
***
Данзо пришёл к полудню сам, хотя Хирузен его не звал.
Он вошёл без стука, как входил всегда последние сорок лет, и закрыл за собой дверь. Тяжело опираясь на трость, прошёл через кабинет и сел в кресло напротив стола. В то же самое кресло, в котором утром стоял, не садясь, Иноичи.
— Джирайя в деревне, — сказал Данзо. — Снял печать Орочимару. Это хорошо. Потом долго держал ладонь у мальчика на животе, у печати Девятихвостого, и встал оттуда с очень весёлым лицом. Мой мальчик видел с холма. Джирайя никогда не бывает весёлым, когда ему весело. Это интересно. А утром у тебя были Нара и Яманака. Яманака в рубашке для похорон. — Он поставил трость между коленей и положил на неё обе руки. — Я подумал, что тебе захочется меня спросить.
Хирузен смотрел через стол на старого друга. Полвека назад они вместе стояли за спиной Второго Хокаге, и Второй выбрал Хирузена, и Данзо не забывал этого ни на день.
— Это правда? — спросил Хирузен.
— Да, — ответил Данзо без тени сомнения.
— Ты положил закладку в голову ребёнку. Сыну Минато. Внуку Узушио. Через три дня после того, как Минато отдал за деревню жизнь.
— Да. — Данзо не моргнул. — И ты бы сделал то же самое, Хирузен, если бы не был трусом. Ты знал, что делаешь, когда отдал мальчика в приют, а не в клан. Ты знал, что делаешь, когда запретил говорить ему, кто он. Ты держал его в неведении, в голоде и в одиночестве, чтобы он вырос послушным. Я просто сделал то же самое честнее. Ты держал его за руку. Я держал его за поводок. Разница в форме, не в сути.
— Разница в том, что я никогда не залезал ему в голову.
— Да. Ты залезал ему в жизнь. — Данзо чуть наклонил голову. — Скажи мне. Ты знаешь, что он может?
Хирузен не ответил.
— Знаешь, — сказал Данзо. — Хорошо. Тогда ты знаешь, почему я сделал то, что сделал. В ночь переворота у Учиха в квартале был человек в маске. Он был сильнее Итачи. Сильнее Фугаку. Возможно, сильнее нас с тобой. И мальчик, восьмилетний мальчик, разрезал ему плащ и руку чем-то, чего никто не видел: ни Итачи с Шаринганом, ни мои люди, ни ты, Хирузен. — Данзо постучал пальцами по набалдашнику трости. — Представь, что он вырастет. Что эта вещь вырастет вместе с ним. Представь, что однажды он решит, что деревня с ним обошлась несправедливо. А она обошлась, ты знаешь, что обошлась. Представь, что он придёт к этому зданию, и его будет нельзя ни увидеть, ни остановить.
— Он не придёт.
— Ты не знаешь. Ты надеешься. Я не могу строить деревню на надежде. — Данзо откинулся в кресле. — Кто-то должен быть в тени. Ты это сам говорил. Сорок лет назад.
Хирузен встал и подошёл к окну. Деревня внизу жила обычной жизнью: торговцы на рынке, дети у академии, дым над кухнями.
— В одном ты прав, — сказал он, не оборачиваясь. — Я был трусом двенадцать лет. Я не взял его в дом, потому что боялся, что скажут кланы. Я не сказал ему, кто его отец, потому что боялся, что услышат враги. Я позволил тебе держать рядом с ним своих людей, потому что боялся с тобой ссориться. — Он повернулся. — Это закончилось сегодня утром.
Данзо смотрел на него без выражения.
— Ты не тронешь закладку, — сказал Хирузен. — Никогда, ни ты, ни твои люди. Ты не произнесёшь слово. Ты не прикажешь никому его произнести. Если Иноичи почувствует, что кто-то дёрнул за эту нить, я не стану спрашивать, кто. Я приду к тебе.
— А если не я? — сказал Данзо спокойно. — Если Орочимару? Он знал Яманака. Он мог догадаться.
— Тогда я приду к Орочимару. Но сначала к тебе. На всякий случай.
Данзо постучал пальцами по трости.
— А мальчик из Корня, который с ним рядом? Сай?
Хирузен думал недолго.
— Остаётся, — сказал он. — Мальчик ему не враг, я видел отчёты: они бросают камешки в ручей. Но докладывать он теперь будет мне, а не тебе. Если я узнаю, что он докладывает тебе тоже, я заберу его из Корня совсем. И тогда спрошу у него, что ещё он знает про Корень.
Это был удар. Данзо его почувствовал: Хирузен видел, как на мгновение напряглись его пальцы на трости.
— Ты не изменился, Хирузен, — сказал Данзо медленно. — Ты всегда был добрым, когда это уже ничего не стоило. Двенадцать лет мальчик был один. А теперь, когда у него есть сила, о которой мы оба мечтали бы в его возрасте, ты вдруг вспомнил, что он сирота. — Он поднялся, опёрся на трость. — Я не буду трогать закладку, даю слово. Не потому, что ты приказал, а потому, что пока в этом нет смысла. Мальчик нам не враг. Пока.
Он пошёл к двери и у двери остановился.
— Одно скажу, — добавил он, не оборачиваясь. — Ты думаешь, я злодей в этой истории. Может быть. Но когда этот мальчик однажды встанет против того, кто был в маске в ночь Учиха, а он встанет, ты знаешь, что встанет, вспомни, кто первым понял, что он оружие. И кто первым попытался сделать так, чтобы это оружие не повернулось против своих.
Дверь закрылась.
Хирузен постоял у окна, глядя, как дети у академии гоняют мяч. Потом сел за стол, достал из ящика чистый лист и написал наверху: «Узумаки Наруто». Ниже: «После финала». Больше ничего не написал.
Он сидел над этим листом, пока солнце не ушло со стола.
***
Ино не спала третью ночь.
Она лежала в своей комнате над цветочным магазином, смотрела в потолок и слушала, как внизу, на кухне, отец ходит из угла в угол. Он тоже не спал. Он поднимался к её двери, стоял, уходил и поднимался снова, но не стучал.
Сегодня утром он ушёл в выглаженной рубашке, а к обеду вернулся, сел на кухне и сидел, глядя в стену, а мать стояла у него за спиной и держала руку на его плече. Ино спустилась за водой, и мама посмотрела на неё так, что Ино сразу поняла: мама знает, всё и давно.
В её голове было два Наруто. Один — громкий, глупый, в пижаме Шикамару до колен, который сказал ей «ты в цветочках», а через две минуты держал её руку, пока папа вытягивал из него чужую грязь. И её рука дрожала, а его нет. Второй стоял три минуты, как кукла, посреди заснеженного двора академии. Ему было семь, ей было семь, и кто-то дёргал за ниточки. Её отец.
Ино села на кровати и обхватила колени.
Надо сказать Наруто. Он должен знать: это его голова, его жизнь, его... всё. Нельзя знать такое про человека и молчать. Это нечестно и подло, это как... как папа двенадцать лет.
А если сказать? Она представила. Вот она идёт к Наруто. Он сидит на ступеньках у Нара, ест что-нибудь. Она садится рядом. Говорит: «Слушай. Мой папа, когда тебе было три дня, положил тебе в голову ловушку. И один раз уже дёргал за неё. А теперь все об этом знают, кроме тебя».
И что потом? Он перестанет есть и посмотрит на неё. И что будет у него в глазах? Она видела его глаза в ущелье, когда нукенин держал её за волосы, с кунаем у горла, а потом у нукенина вдруг не стало руки. В его глазах тогда было что-то очень спокойное и очень страшное.
А если это спокойное и страшное повернётся к её отцу?
А если не повернётся? Если он просто... кивнёт. Скажет «понятно». И уйдёт. И больше никогда не придёт в магазин покупать цветы, которые он покупает раз в месяц, всегда одни и те же, белые, и никогда не говорит кому.
Ино уткнулась лбом в колени.
Внизу хлопнула дверь, шаги отца поднялись по лестнице и остановились у её двери. Она подождала. Он стоял и не стучал.
— Пап, — сказала она в колени. — Я знаю, что ты там.
Дверь открылась. Свет из коридора падал отцу в спину, и лица не было видно, только силуэт: высокий, сутулый, с опущенными руками.
— Ты ходил к Хокаге, — сказала Ино.
— Да.
— И ты всё рассказал.
— Всё.
— И что теперь?
Иноичи вошёл и сел на край её кровати. Кровать скрипнула.
— Теперь я буду рядом с ним, — сказал он. — Не близко, но рядом. Хокаге приказал. Если кто-то... если кто-то попробует сделать то, что сделал я, я почувствую. И остановлю.
— Он знает?
— Нет. Хокаге скажет ему. После финала.
— Почему после? — Ино подняла голову.
— Потому что сейчас за ним охотится Орочимару. И потому что, если сказать сейчас, он будет думать об этом, а не о бое. А бой будет страшный. — Отец помолчал. — Это не моё решение, Ино. Если бы было моё, я бы, наверное, сказал. Не знаю. Я столько лет решал за него, что разучился понимать, когда я прав.
— А если я скажу? — спросила она тихо.
Отец ответил не сразу.
— Это твоё право, — сказал он наконец. — Я не буду тебе запрещать, не имею права. Но если скажешь... скажи сама. Не через меня, не через технику. Глазами, ему в глаза. Он это заслужил.
Он встал, пошёл к двери и на пороге обернулся.
— Ино. Я знаю, как ты теперь на меня смотришь. Я не прошу, чтобы перестала. Я сам на себя так смотрю двенадцать лет.
Дверь закрылась, и Ино ещё долго сидела в темноте.
Потом встала, зажгла лампу на столе и достала лист бумаги. Написала: «Наруто». Зачеркнула. Написала ниже: «Слушай, ты, громкое недоразумение». Зачеркнула. Написала: «Мне нужно тебе кое-что сказать».
Сидела над этой строчкой до рассвета.
Утром, когда мама пришла её будить, лист лежал на столе, исчирканный, с дырой от кончика кисти. А Ино спала, положив голову на руки. И когда мама осторожно взяла лист, чтобы убрать, на обороте было написано, мелко, в самом углу:
«После финала. Обещаю. Сама».
Глава 42. Сгибы.
Расписание висело на стене кухни Нара, приколотое кунаем. Его написал Шикаку почерком человека, которому лень выводить буквы, но который знает, что, если написать неразборчиво, придётся объяснять, а объяснять ещё ленивее.
Утро (5:00 — 9:00): Сакумо. Тело.
Завтрак (9:00 — 9:30): Ёшино. Не обсуждается.
День (10:00 — 14:00): Джирайя. Печати. Если Джирайя не пришёл, искать у купален. Если у купален нет, искать у Ичираку. Если и там нет, сам виноват.
Обед (14:00 — 15:00): Ёшино. См. выше.
Вечер (16:00 — 19:00): я. Хьюга.
Ночь: спать. Это тоже тренировка.
Внизу, другим почерком, мелким, с наклоном вправо, было приписано: «А рамен когда?» И ещё ниже, почерком Шикаку: «В следующей жизни».
Наруто прочитал расписание в первое утро, в половине пятого, при свете масляной лампы, и понял, что следующие две недели жизни у него не будет, будет только расписание. Неделя у Нара, о которой говорил Шикаку, как-то сама растянулась до финала, и никто не делал вид, что это временно. Наруто даже обрадовался. Расписание было лучше, чем лежать ночью и думать, что игла может уйти опять.
Она не ушла. Он проверял: каждое утро, едва открыв глаза, поднимал руку и ставил над одеялом маленькую точку, смотрел на неё секунду, гасил и только потом вставал.
Шикамару, с которым он делил комнату, на третье утро открыл один глаз и сказал:
— Ты что-то делаешь рукой. Каждое утро. Как будто здороваешься.
— Здороваюсь, — сказал Наруто.
— С кем?
— С тем, кого чуть не потерял.
Шикамару подумал и закрыл глаз.
— Мендокусай, — сказал он. — Но понятно.
***
Сакумо учил телу.
Это было не то, чему учил Какаши, и не то, чему учил Эбису, и совсем не то, чему учили в академии. Сакумо не учил приёмам. Он вообще почти ничего не объяснял. Он ставил Наруто на бревно над рекой, кидал в него камешки и смотрел, как Наруто падает. Потом ставил снова.
— Ты ставишь точки, — сказал он на четвёртое утро, когда Наруто, мокрый, в пятый раз выбрался на берег. — Ты думаешь, что твоё оружие — это точки. Это не так.
— А что?
— Ты. — Сакумо сидел на корточках у воды и полоскал руку. — Точки стоят. Нити стоят. Ты сам сказал: они не двигаются. Значит, двигаться должен ты. Каждая твоя ловушка работает, только если враг в неё вошёл. А враг войдёт, только если ты его туда привёл. Своим телом. Своими ногами. Тем, куда ты встал и куда отступил.
Наруто сел на камень, с волос текло.
— Как пастух, — сказал он.
— Как пастух, — согласился Сакумо. — Только овцы с кунаями.
Дальше было хуже. Сакумо перестал кидать камешки и стал кидать себя. Медленно, очень медленно, вполсилы, деревянным мечом, он шёл на Наруто, и Наруто должен был отступать так, чтобы Сакумо шёл туда, куда нужно Наруто. Не туда, куда хочет сам. Первые сто раз Сакумо шёл туда, куда хотел, и деревянный меч стучал Наруто по макушке. Сто первый раз Наруто отступил на полшага левее, чем собирался, споткнулся, упал на спину и увидел, как Сакумо, шагнув за ним, ставит ногу ровно в то место, где Наруто поставил бы точку, если бы поставил.
Сакумо остановился и посмотрел сначала на свою ногу, потом на Наруто.
— Вот, — сказал он. — Запомни, как это было.
— Я упал!
— Ты упал правильно. Это половина работы. Вторая половина — падать нарочно.
Наруто лежал на траве, смотрел в небо и думал, что Сакумо, кажется, шутит. Но лицо у Сакумо было серьёзное. А потом, когда Наруто уже поднимался, Сакумо положил на землю рядом с ним свёрток. Внутри были две рисовые лепёшки, ещё тёплые.
— Ешь, — сказал Сакумо. — Обе. Одну можешь отдать, если хочешь. Но кому-нибудь, кто голодный.
Наруто посмотрел на лепёшки, потом на Сакумо. Сакумо смотрел в сторону.
Он уже замечал. В доме Сакумо всегда были две чашки на сушилке. Две пары сандалий у входа, одна из них большая, стоптанная, другая поменьше, новая, на чужую ногу. Однажды он видел, как Сакумо покупает на рынке еду, и еды было больше, чем нужно одному старику. Наруто не спрашивал. Он научился не спрашивать у взрослых про то, о чём они не говорят сами. Но в голове у него, в самом дальнем углу, где хранились вещи, которые он не хотел думать, лежала одна странная, невозможная мысль. Он её не трогал.
Он съел одну лепёшку. Вторую завернул обратно и положил в сумку.
***
Джирайя учил печатям.
Точнее, Джирайя пытался учить печатям, а Наруто пытался понять, зачем ему печати, если у него есть нити. Первые два дня они больше ругались, чем учились.
— Печать — это узел, — сказал Джирайя на третий день, когда оба устали ругаться. Они сидели на веранде у Нара, на полу лежали десятки исписанных листов. — Я говорил. Твоя мать говорила. Узумаки на этом стоят. Ты берёшь чакру, у неё есть направление. Ты берёшь вторую чакру, у неё другое. Ты завязываешь их так, чтобы одна держала другую. Это и есть печать.
— А мои нити ни за что не держатся, — сказал Наруто. — Они просто висят. Между точками.
— Вот. — Джирайя ткнул в него кистью. Капля туши упала Наруто на нос. — Вот это и проблема. Твои нити висят. Твои точки стоят там, где ты их поставил. Они ни к чему не привязаны, кроме тебя. Поэтому Орочимару и смог тебя отцепить: он привязал тебя к пяти гвоздям, и нитки стало не за что держаться. А если бы твои точки держались не за тебя, а за что-то ещё... за метку, например... за печать на земле... за кунай...
Наруто вытер нос.
— Тогда они бы двигались, — сказал он медленно. — Вместе с кунаем.
— Возможно.
— И нить бы двигалась. Между двумя кунаями. Если их бросить.
— Возможно, — повторил Джирайя. — А возможно, нить порвётся, или точка не встанет на кунай, или тебе оторвёт палец. Я не знаю, Наруто. Никто не знает. Ты первый. Но если ты будешь знать печати, у тебя будет из чего строить. Без этого ты будешь всю жизнь тыкать пальцем в воздух и надеяться, что враг в него наступит.
Он пододвинул ему чистый лист.
— Пиши. Простейший запечатывающий круг. Вот этот. Шестнадцать знаков.
Наруто писал. Первый круг вышел кривым, второй тоже. На пятом Джирайя перестал смотреть в свой блокнот и стал смотреть на лист, а на седьмом совсем отложил кисть.
— Ещё раз, — сказал он. — Медленно.
Наруто написал ещё раз, медленно. Он не думал о знаках. Он думал о том, как они держатся друг за друга. Ему почему-то казалось, что каждый знак на бумаге тянет соседний, как точка тянет нить. Что, если поставить один знак чуть ближе, а другой чуть дальше, держаться будет крепче.
Он закончил и поднял голову.
Джирайя смотрел на лист, и лицо у него было такое, как у человека, который нашёл в старой куртке давно потерянную вещь.
— Ты сдвинул третий знак, — сказал он. — И одиннадцатый. На волос. Я тебя этому не учил.
— Он так держится лучше.
— Знаю. — Джирайя тронул лист пальцем. Знаки на бумаге чуть-чуть, совсем чуть-чуть, засветились голубым и погасли. — Она тоже так сдвигала. Третий и одиннадцатый. Я ей говорил, что так неправильно. Она говорила, что так правильно, а неправильно у меня в голове. — Он помолчал. — Она была права. Я понял это слишком поздно. После её смерти.
Он свернул лист и спрятал в рукав.
— Этот я оставлю себе, — сказал он. — Пиши следующий.
***
Шикаку разбирал Хьюга.
Он не выходил на полигон, а сидел на веранде с доской для сёги, и Наруто сидел напротив. Фигуры на доске стояли не в начальной позиции, а в странной: король в центре, вокруг него восемь фигур, все повёрнуты наружу.
— Хьюга Неджи, — сказал Шикаку. — Вот так он стоит. Бьякуган видит почти всё вокруг, почти триста шестьдесят градусов, насквозь через стены, землю и тело. Видит каналы чакры и тенкецу, точки, через которые чакра выходит. Он бьёт в эти точки, и чакра у противника перестаёт течь. Мягкий кулак. Ты видел, что он сделал с Хинатой.
Наруто видел. Он помнил, как Хината лежала на полу и кашляла кровью, а Неджи стоял над ней и говорил о судьбе.
— Это его сила, — сказал Шикаку. — Теперь слабость. Ищи.
Наруто смотрел на доску, на восемь фигур вокруг короля.
— Почти, — сказал он.
— Что почти?
— Вы сказали «почти триста шестьдесят». Почти. Значит, где-то не видит.
Шикаку кивнул, взял фигуру, стоявшую прямо за королём, и убрал с доски.
— Вот здесь. Точно за спиной, у основания шеи, маленький угол, градус или два. Хьюга об этом знают и прикрывают его движением. Неджи гений, у него этот угол почти закрыт. Почти. — Он посмотрел на Наруто. — Но ты не бьёшь. Тебе не нужно туда попасть. Тебе нужно туда поставить.
Наруто подумал.
— Он не видит точки, — сказал он. — Ни спереди, ни сзади, ни в какой угол. Бьякуган не видит точки вообще.
— Ты уверен?
— Я проверял на Хинате в академии. Она смотрела прямо на точку и ничего не видела. — Он потёр нос. — Но он видит меня, мою руку, как я двигаюсь. Он увидит, что я поднимаю руку и куда смотрю. И догадается.
— Значит, не поднимай руку, — сказал Шикаку. — И не смотри.
— Я не могу ставить, не глядя.
— Пока не можешь, — сказал Шикаку. — Сакумо тебе завяжет глаза завтра. Я его попросил.
Наруто застонал. Шикаку не обратил внимания. Он поставил фигуру обратно, за спину короля, и сказал:
— Есть ещё одна вещь. Её никто не видел. Но я уверен, что она есть. Главная ветвь Хьюга учит своих детей одной защите, Кайтен, вращению. Хьюга выпускает чакру из всех тенкецу сразу и крутится, получается купол, и всё, что в него летит, отлетает: кунаи, огонь, люди. Неджи из побочной ветви, его этому не учили. Но он гений, и он злой, и он восемь лет смотрел, как учат других. — Шикаку постучал пальцем по доске. — Я бы на его месте научился сам.
— Купол, — повторил Наруто. — Всё отлетает.
— Всё, что я знаю. Про твоё я не знаю ничего. Поэтому я и говорю тебе: иди и посмотри.
***
Он пошёл и посмотрел, но не сразу. Сначала он неделю искал сгибы в том, что было под рукой.
Это слово появилось в тетради ещё после моста. Когда Наруто резал зеркала Хаку, он увидел, что швы мира внутри зеркал не прямые: они загибаются, складываются, как бумага, которую согнули пополам. Техника Хаку была не просто льдом, она что-то делала с местом, где стояла, сгибала его. И в этом сгибе, в самой складке, нить резала то, что лёд не пускал.
Теперь он хотел знать, у каких ещё техник есть сгибы.
Он попросил Шикамару. Шикамару сказал «мендокусай» и сделал замену. Кавариме, простейшую, из академии: только что стоял здесь, а теперь на его месте полено, а сам он в трёх шагах, за деревом.
Наруто смотрел на швы.
В ту долю секунды, когда Шикамару и полено менялись местами, швы между ними дрогнули. Не согнулись, а как будто сморщились, на миг, как ткань, которую щипнули с двух сторон. Между тем местом, где стоял Шикамару, и тем, куда он ушёл, пролегла тонкая короткая складка. Она жила меньше удара сердца, а потом разгладилась.
— Ещё раз, — сказал Наруто.
— Мендокусай.
— Ещё раз!
Шикамару сделал ещё раз, и ещё. На десятом он лёг на траву и сказал, что умирает и пусть его похоронят здесь, под этим поленом.
Наруто сел рядом и достал тетрадь.
У замены есть сгиб, записал он. Короткий, между двумя местами. Если поставить точку прямо в складку, в момент, когда она есть...
Он остановился и посмотрел на Шикамару, лежащего на траве. Если поставить точку в складку, что будет? Замена не получится? Или получится, но не до конца? Или человек окажется наполовину здесь, а наполовину там, и нить пройдёт ровно по шву?
Он посидел над этой строчкой, грызя кончик кисти, потом медленно её зачеркнул и написал ниже:
Правило 30. Где складка, там шов. Где шов, там можно резать. Это не значит, что нужно. Сначала проверить на поленьях. Только на поленьях. Долго.
Подумал и приписал:
Бьякуган: складок нет. Это просто глаза. Очень хорошие, но просто глаза.
***
На Кайтен он смотрел с дерева.
Тренировочная площадка Хьюга была за их кварталом, у старой стены, и Наруто знал, что в шесть утра там никого нет, кроме одного человека. Он видел Неджи там дважды, ещё до экзамена, когда бегал по крышам. Сакумо отпустил его на одно утро, не спрашивая зачем, и только сказал: «Больше ста шагов не подходи. У них глаза».
Наруто сидел на сосне в ста двадцати шагах, не шевелился и дышал, как учил Сакумо: медленно, животом.
Неджи тренировался один. Сначала били ладони, быстро и коротко, по деревянному столбу с выбитыми углублениями, сотни ударов без остановки. Потом он встал в центре площадки, вены у глаз вздулись, Бьякуган открылся, и Неджи закрутился.
Это было красиво. Наруто не хотел, чтобы это было красиво, но это было. Неджи вращался на одной пятке, и из его тела, отовсюду, как вода из губки, вышла чакра и сложилась в купол. Голубоватый, прозрачный, ревущий. Пыль с площадки поднялась кольцом. Листья с ближних деревьев сорвало и разметало в стороны.
Наруто смотрел на швы.
Швы вокруг купола гнулись, но не так, как у зеркал Хаку. Они не складывались пополам, а закручивались вокруг купола, как вода вокруг воронки. Обтекали его, как обтекают всё живое, только быстрее, плотнее, туже. Купол был как кулак, который сжимает ткань.
А сверху... Наруто прищурился. Над самой макушкой Неджи, там, где сходилась ось вращения, швы не закручивались, а стояли прямо и ровно, будто туда вращение не доставало. Маленькое пятно размером с ладонь.
Купол погас. Неджи остановился и стоял, тяжело дыша, с опущенными руками. А потом медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел прямо на сосну, через сто двадцать шагов, сквозь ветки и листву.
Наруто не дышал.
Неджи смотрел секунду, другую, потом отвернулся и пошёл к столбу. Снова удары.
Наруто слез с сосны с другой стороны и шёл до дома Нара, ни разу не обернувшись. Только у ворот понял, что всю дорогу держал руку на сердце.
В тетради он записал:
Кайтен: сгиб есть. Кажется. Не складка, а воронка. Сверху дырка. Он меня видел. Или нет. Скорее видел.
***
На десятый день расписание сломалось: Джирайя не пришёл. Наруто, как было велено, искал его у купален и у Ичираку, нигде не нашёл, и Шикаку, услышав это, сказал «сам виноват» и отпустил Наруто до вечера.
У него было четыре часа свободы. Он не знал, что с ними делать. Он пошёл в чайную у восточного рынка, где продавали лучшие данго в деревне, по сорок рё за палочку, и где он бывал раз в полгода, когда очень хотелось себя пожалеть.
Себя жалеть сегодня не хотелось, хотелось данго. В чайной была очередь. Перед ним стоял толстый торговец и девочка лет шести с мамой. Наруто встал в конец. Хозяйка, пожилая женщина в синем платке, снимала со жаровни последние палочки.
— Последние три, — сказала она. — Дальше новые через полчаса.
Торговец взял одну, девочка взяла одну. Наруто подошёл к прилавку, и одновременно с ним, с другой стороны, к прилавку подошла Темари.
Она была без веера, в тёмном кимоно, с четырьмя хвостиками на затылке и кошельком в руке. Она посмотрела на последнюю палочку, потом на Наруто.
— Нет, — сказала она.
— Я первый подошёл.
— Ты подошёл одновременно.
— Я стоял в очереди.
— А я нет. Я гость деревни. Гостям уступают.
— Гостей кормят, если они приходят без вееров, — сказал Наруто. — Если с веерами, гостей боятся. А если боятся, то не кормят.
— Ты меня боишься? — Темари подняла бровь.
— Нет. Веера же нет.
— Значит, кормишь?
Наруто открыл рот и закрыл. Хозяйка в синем платке смотрела на них с видом женщины, которая уже сорок лет продаёт данго и сорок лет видит такие сцены.
— Пополам, — сказала она. — Три шарика. Один и два, и спорьте, кому два. Я пока заварю чай.
Они сели за столик у окна. Палочка лежала между ними на тарелке, три шарика: розовый, белый, зелёный. Чай хозяйка принесла один на двоих, в большом чайнике, и две чашки.
— Розовый мой, — сказала Темари.
— Почему?
— Потому что он первый. А я первая подошла.
— Мы подошли одновременно. Ты сама сказала.
Темари прищурилась. У неё были зелёные глаза, как у брата, только очень живые.
— Ты дерёшься с Хьюгой, — сказала она. — В первой паре.
— А ты с Шикамару. В четвёртой.
— Нара ленивый.
— Нара ленивый, — согласился Наруто. — Пока не начинает думать. А когда начинает, уже поздно.
— Для кого?
— Для тех, кто считает его ленивым.
Темари отпила чаю и поставила чашку. Наруто видел, как она обдумывает его слова, спокойно, по-деловому, как обдумывают карту.
— Он придумает, как меня поймать, — сказала она. — Тенью. Я видела его бой. Ему нужна тень, а мне нужен ветер. Ветер не отбрасывает тени.
— А ты отбрасываешь.
— Только если стою.
— А ты собираешься весь бой летать?
Темари не ответила. Сняла с палочки розовый шарик, положила в рот и медленно прожевала.
— Ты ничего мне не скажешь, — сказала она так, будто это и так было ясно.
— А ты мне?
— Про что?
— Про брата, — сказал Наруто. — Гаара. Он на меня смотрел на отборочных. Так, будто узнал. Я тоже его узнал. Не лицо, другое. — Он повертел чашку. — Он один, да? Совсем один. Даже с вами.
Темари перестала жевать. Что-то в её глазах на мгновение изменилось, как вода, по которой прошёл ветер, и снова стало ровно.
— Ешь свой шарик, Узумаки, — сказала она.
— Белый или зелёный?
— Белый. Зелёный мой.
— Ты уже съела розовый!
— Розовый был за то, что я подошла первая. Зелёный за то, что ты спросил про брата. — Она сняла зелёный и съела его. — Белый твой. Бесплатно. Можешь не благодарить.
Наруто посмотрел на палочку, на которой остался один белый шарик, самый скучный, без вкуса, просто рис.
— Ты страшная, — сказал он.
— Знаю.
Он съел белый шарик, и тот почему-то оказался вкусным.
Они допили чай молча. За окном шумел рынок. Потом Темари встала, бросила на стол сорок рё монетами и пошла к двери, но у двери обернулась.
— Узумаки, — сказала она. — Финал. Когда будешь на арене... — Она запнулась, как будто хотела сказать одно, а сказала другое. — Смотри не только на Хьюгу. Смотри на трибуны тоже.
— Зачем?
— Просто. Там много людей. Интересно.
Она вышла.
Наруто сидел, держа в руке пустую палочку. Хозяйка забрала монеты и тарелку и сказала, ни к кому не обращаясь:
— Хорошая девочка. Злая. Но хорошая. Такие всегда платят за двоих, а потом делают вид, что не платили.
Наруто посмотрел на стол. Сорок рё, за всю палочку, а не за половину.
Он ещё долго сидел и смотрел в окно, на улицу, по которой она ушла, и думал не о данго и не о Неджи, а о том, почему девочка из Песка, которая уже неделю делает вид, что не замечает его на улицах, вдруг сказала ему смотреть на трибуны.
И о том, что лицо у неё в этот момент было не злое, а испуганное.
Глава 43. Больница.
Яблоки были зелёные и кислые. Других на рынке в тот вечер не нашлось.
— Он не будет их есть, — сказал Шикамару.
— Будет.
— Они кислые.
— Ли говорит, кислое закаляет дух. Гай-сенсей ему сказал.
— Гай-сенсей скажет, что закаляет дух, даже если съесть сандалию.
Наруто подумал и признал, что это правда.
Было почти десять вечера. Шикаку сегодня разбирал с Наруто Неджи дольше обычного: три партии подряд, и во всех трёх король Наруто погиб от одного и того же хода, удара в центр, который нельзя было ни заблокировать, ни обойти. После третьей Шикаку собрал фигуры, сказал «завтра» и ушёл спать, а Наруто сидел над пустой доской, пока Ёшино не выгнала его из дома «проветрить голову». Он взял с собой Шикамару, не потому, что Шикамару хотел, а потому, что «не оставайся один» теперь было правилом, почти тридцать первым.
Больница ночью была другой. Днём там шумели, бегали медсёстры, кричали дети в приёмном покое. Ночью коридоры стояли пустые и длинные, лампы горели через одну, и где-то далеко капала вода. Пахло лекарствами и мылом.
Дежурная медсестра на третьем этаже спала за столом, положив голову на руки. Наруто и Шикамару прошли мимо на цыпочках. Шикамару при этом бормотал, что посещение после восьми запрещено, что их выгонят, что ему за это влетит от матери и что это всё очень, очень мендокусай.
Палата Ли была в конце коридора. Дверь стояла приоткрытой, внутри было темно.
Наруто остановился у порога. Что-то было не так, и он не сразу понял что. На полу лежала тонкая полоска рыжего сухого песка. Она тянулась из палаты в коридор и обрывалась у его сандалий.
Наруто поднял глаза. Швы над порогом гнулись, но не так, как у зеркал Хаку, и не так, как у Кайтена. Они не складывались и не закручивались, они как будто проседали внутрь палаты, как ткань, на которую положили что-то тяжёлое. Что-то, что всё время тянуло мир к себе.
Шикамару открыл рот. Наруто положил ему руку на плечо, Шикамару закрыл рот, и Наруто толкнул дверь.
***
Палату заливал лунный свет из окна. Ли спал на кровати, на спине, с загипсованной рукой и ногой, подвешенной на ремнях. Он спал, как спят очень уставшие люди, глубоко, с открытым ртом, и тихо посапывал.
У изголовья кровати стоял Гаара.
Он стоял неподвижно, спиной к окну, и лицо его было в тени. Тыква за спиной была открыта. Из её горлышка медленно, почти лениво, поднималась струя песка. Она шла вверх, изгибалась и уже висела над лицом и грудью Ли, понемногу расползаясь в стороны, как одеяло, которое кто-то аккуратно расправляет, чтобы потом подоткнуть со всех сторон.
Гаара повернул голову.
Его глаза в темноте светились бледно-зелёным. Под ними были чёрные круги, такие густые, что казалось, глаза смотрят из колодца.
— Уходите, — сказал он тихо и совершенно спокойно.
— Ты что делаешь? — спросил Наруто. Он сам удивился, что голос не дрожит.
— Он выжил, — сказал Гаара. — Я раздавил его. Руку и ногу. Мать хотела его крови, а он выжил. Мать недовольна. Мать не спит. Мать шепчет. — Он склонил голову набок. — Я закончу, и она замолчит. На одну ночь.
Песок над Ли опустился ещё на ладонь.
Думать было некогда. Наруто ни разу не ставил точки так быстро: две, слева и справа от кровати, на высоте ладони над грудью Ли, в пустоте между песком и спящим. Между ними нить, тонкая, горизонтальная, как леска, натянутая над ручьём.
Песок опустился ещё, коснулся нити и разделился. Он не рассыпался и не упал, а прошёл через нить, и ниже нити это уже был не тот песок, который кто-то держит. Каждая песчинка, проходя сквозь линию, распадалась надвое, а половинки падали, мёртвые, рыжие, тяжёлые. Сухой струйкой они сыпались на одеяло Ли, на пол, на подушку. Гаара держал каждую песчинку целиком, своей чакрой, как держат за руку. Половинок он держать не умел. А верхняя часть, над нитью, продолжала висеть, послушная, живая, и опуститься ниже не могла: всё, что опускалось, рассыпалось в пыль.
Гаара замер. Он смотрел на песок, сыплющийся на одеяло, на пустой воздух, где его песок переставал быть его песком.
— Кто, — сказал он, без всякого вопроса в голосе.
Наруто понял, что ошибся. Нужно было что угодно другое: кунай, крик, свистнуть медсестру. Правило первого пореза: первый раз сработает, второй раз нет. А Гаара не забывает. Гаара, похоже, вообще ничего не забывает.
Песок из тыквы ударил в его сторону и остановился на полпути.
Гаара стоял, вывернув голову под странным углом, с открытым ртом, и не двигался. Его тень на полу, освещённая луной из окна, тянулась к двери и у двери сливалась с другой тенью, тонкой и ровной, идущей от ног Шикамару.
— Мендокусай, — сказал Шикамару сквозь зубы. Руки у него были сложены в печать, лицо мокрое. — Наруто. Я его держу, но недолго, он из меня всю чакру высосет. Это песок, он тяжёлый. Ты понимаешь, он тяжёлый, как камень, и всё время тянет. — Шикамару скрипнул зубами. — Придумай что-нибудь. Быстро.
Наруто стоял между кроватью и Гаарой.
— Гаара, — сказал он. — Слушай.
Гаара не мог повернуть голову, но глаза двигались.
— Если ты его убьёшь, — сказал Наруто, — тебя казнят. Не я и не он, деревня. Тебя приехали смотреть на финал, ты гость, а гость пришёл ночью в больницу и убил раненого. Казнят. Твою сестру и брата тоже. Ты знаешь, что так будет.
— Мне всё равно, — сказал Гаара.
— Знаю, — сказал Наруто. — Тебе всё равно. А Матери?
Гаара моргнул.
— Матери, — повторил Наруто. — Которая шепчет. Если тебя казнят, ей будет кого слушать?
В палате было слышно только дыхание Шикамару, тяжёлое, с присвистом.
Песок, висевший в воздухе, медленно, очень медленно, начал втягиваться обратно в тыкву. Шикамару застонал и разжал печать, тень отпустила. Гаара не двинулся и смотрел на Наруто.
— Ты такой же, — сказал он. — Я видел на отборочных. В тебе есть такое же, я чувствую. Как будто за стеной, в соседней комнате, кто-то ходит.
Наруто ничего не ответил.
— Почему ты не такой, как я? — спросил Гаара.
***
Гаара говорил долго.
Он не сел. Стоял у окна, спиной к луне, и говорил ровно, без выражения, так, как читают объявления. Наруто сидел на подоконнике напротив. Шикамару сидел на полу у двери, прислонившись к стене, и, кажется, собирался уснуть, но не уснул: Наруто видел, как блестят в темноте его глаза.
Ли спал. Наруто аккуратно стряхнул песок с его одеяла на пол.
Гаара рассказал про отца. Казекаге, который запечатал в нерождённого сына демона песка и убил этим жену. Про то, как сын рос, и песок защищал его сам, без спроса, и убивал тех, кто подходил слишком близко. Про то, как деревня шарахалась от него. Про дядю, Яшамару, единственного, кто был добр, кто лечил его царапины, хотя царапин почти не бывало, потому что песок не давал себя оцарапать.
Про ночь, когда Яшамару по приказу отца пришёл его убить и сказал, перед тем как взорвать себя: «Я никогда тебя не любил».
— Тогда я понял, — сказал Гаара. — Любить можно только себя. Сражаться только за себя. Существовать, только убивая других. Каждый, кого я убиваю, доказывает, что я есть. Что я живой. Мать это понимает. Она одна понимает.
Наруто хотел сказать, что это неправда, что так нельзя, что есть другое. Но слова застряли, потому что он вдруг очень ясно увидел себя в пять лет. В пустой квартире на третьем этаже, с банкой лапши и счётом за свет, который он не знал, как оплатить. Без ручья. Без человека в маске ласки, который однажды, не говоря ни слова, оставил у его двери пакет с рисом. Без Итачи, который учил его вязать леску, без Шисуи, который упал в ручей, без Фугаку с его «ешь больше», без Микото с письмами, без Шикаку, Ируки и старого Харуки в библиотеке. Мальчика, к которому никто не пришёл.
А потом в этом мальчике просыпается сила: острая, невидимая, режущая что угодно, которую никто не может ни увидеть, ни остановить. Наруто представил этого мальчика в десять лет, в двенадцать, на ночной улице, с ненавистью внутри и иглой в руке, и его затошнило.
— Мне повезло, — тихо сказал он вслух, сам себе.
— Что? — Гаара посмотрел на него.
— Мне повезло, — повторил Наруто. — Вот почему я не такой, как ты. Не потому, что я лучше. Я не лучше. Мне просто повезло. Ко мне пришли. Не сразу и не все, но пришли: один человек, потом второй, потом ещё. — Он посмотрел на Гаару. — А к тебе не пришёл никто, кроме дяди. А дядю послали убить.
Гаара не ответил.
— Это не значит, что ты прав, — сказал Наруто. — Про «только себя». Это неправда. Я знаю, что неправда, потому что я пробовал по-другому. Но я понимаю, почему ты так думаешь. Если бы ко мне не пришли, я бы тоже так думал. Наверное. Нет, точно.
— Ты ничего не понимаешь, — сказал Гаара ровно, но песок в тыкве за его спиной зашуршал, как будто кто-то внутри повернулся во сне.
— Может быть, — сказал Наруто.
Гаара смотрел на него, не мигая, пока песок в тыкве не затих, потом отвернулся к окну.
— На финале, — сказал он, — я убью Учиха. Потом, может быть, убью тебя. Мать хочет тебя. Сильнее, чем его. Она говорит, ты пахнешь, как она. Только по-другому.
Он вспрыгнул на подоконник. Песок вокруг его ног закружился.
— А тот, кто держал его, — добавил он, не оборачиваясь, — в тени. Он хороший. Я не чувствовал, что меня держат, пока не стало поздно.
Он исчез в вихре песка, и в окне осталась только луна.
Шикамару у двери медленно выдохнул.
— Он меня похвалил, — сказал он.
— Ага.
— Психопат, который хочет всех убить, меня похвалил.
— Ага.
— Мне надо полежать, — сказал Шикамару и лёг на пол палаты прямо там, где сидел.
***
Через минуту в коридоре загрохотали шаги. Дверь распахнулась, и в палату с разбега влетел Гай, весь в зелёном. Он остановился посреди палаты, огляделся, увидел спящего Ли, песок на полу, Шикамару, лежащего у двери, и Наруто на подоконнике.
— Песок, — сказал Гай. — Я почувствовал. Здесь был...
— Был, — сказал Наруто. — Ушёл.
Гай посмотрел на Ли. Ли спал, приоткрыв рот. На подушке у его щеки лежала крошечная горстка песка, которую Наруто не заметил.
Гай медленно подошёл к кровати, наклонился и аккуратно, двумя пальцами, смахнул песок с подушки. Потом поправил ему одеяло и так и остался стоять, глядя на спящего. Лицо у него было такое, что Наруто отвернулся.
— Вы его остановили, — сказал Гай, не поднимая головы. — Двое генинов против этого.
— Шикамару остановил, — сказал Наруто. — Тенью. А я поговорил.
— Поговорил.
— Ну... да.
Гай выпрямился, повернулся к ним и вдруг широко, во весь рот, улыбнулся. Зубы блеснули в лунном свете.
— Юность! — сказал он шёпотом, чтобы не разбудить Ли. Шёпот получился такой громкий, что дежурная медсестра в конце коридора проснулась и уронила со стола чернильницу. — Юность, Наруто-кун! Сила юности! Победить врага словом! Это высшая техника! Даже я её не освоил! Я всегда побеждаю ногами!
— Гай-сенсей, — сказал Шикамару с пола. — Можно не так громко? У меня голова болит.
— Конечно! — прошептал Гай ещё громче.
Наруто положил на тумбочку у кровати пакет с зелёными кислыми яблоками.
— Скажите ему, что от меня, — сказал он. — И что кислое закаляет дух.
Гай посмотрел на яблоки, потом на Наруто, и улыбка стала тише.
— Он так говорит, — сказал Гай. — Это я ему сказал, в шутку. А он поверил и теперь каждый день ест лимоны. — Он кашлянул. — Скажу.
***
На следующий день Наруто пошёл к Хинате.
Он не собирался. Он шёл утром от Сакумо, мокрый после очередного падения с бревна, проходил мимо той же больницы и вспомнил, как Хината лежала на полу арены и кашляла кровью. Её увезли на носилках. Он слышал, что она ещё здесь, в отделении на первом этаже, и выздоравливает медленно, потому что удары Мягкого кулака лечатся долго.
Он стоял у дверей больницы и думал, что не знает, что ей сказать. За все годы в академии они почти не разговаривали. Хината всегда стояла где-то сбоку, тихо, и когда он на неё смотрел, краснела и отворачивалась. Он думал, что она его боится. Многие боялись.
Он зашёл в больничную лавку и купил за шестьдесят рё маленький горшок с синим цветком. Ино бы сказала, что это незабудка и что незабудки дарят, только когда хотят сказать «не забывай меня». Наруто про это не знал. Он купил, потому что синий был похож на цвет её куртки.
Хината сидела на кровати у окна, в больничной рубашке, бледная, с бинтами на груди под рубашкой. Рядом на стуле сидел Киба и чистил апельсин. Акамару спал у него на коленях.
Когда Наруто вошёл, Хината уронила книгу.
— Н-Наруто-кун...
— Привет, — сказал Наруто. — Я тут... мимо шёл. Вот. — Он поставил горшок на подоконник.
Хината посмотрела на цветок, на Наруто, снова на цветок. Её лицо медленно, от шеи вверх, становилось красным. Киба посмотрел на цветок, на Хинату, на Наруто и сказал:
— Ты знаешь, что это незабудка?
— Это цветок, — сказал Наруто.
— Это незабудка, балбес.
— И что?
Киба открыл рот, посмотрел на Хинату, которая теперь была красной до самых ушей, закрыл рот и сунул в него целую дольку апельсина, чтобы больше ничего не сказать.
Наруто сел на край второй, пустой кровати.
— Как ты? — спросил он.
— Л-лучше, — сказала Хината. — Ирьёнины говорят, через неделю... — Она запнулась. — Наруто-кун. Ты... ты будешь драться с Неджи-нисаном.
— Буду.
Хината смотрела на свои руки, пальцы теребили край одеяла.
— Он не злой, — сказала она тихо. — Неджи-нисан. Он... он не всегда был таким. Когда мы были маленькими, он... он учил меня переходить ручей по камням. Держал за руку. Говорил: не смотри вниз, смотри на меня. А потом его отец... — Она замолчала. — Его отец умер. Вместо моего отца. Из-за меня. Из-за того, что меня хотели украсть. Неджи было четыре года, он видел. Потом ему поставили печать, птицу в клетке. И с тех пор он... он думает, что всё решено заранее. Кто кем родился, тот тем и умрёт. Потому что так ему легче. Если всё решено, то никто не виноват. Даже он сам.
Наруто вспомнил зелёный знак на лбу Неджи, который тот сам показал ему на арене, сняв протектор, как показывают клеймо.
— Ему больно, — сказала Хината. — Очень. Просто он не показывает. Хьюга не показывают. — Она впервые за весь разговор посмотрела на него прямо. — Наруто-кун. Не... не делай ему больнее. Пожалуйста. Если можешь. Победи. Но не...
Она не договорила. Наруто смотрел на её бледное лицо, на бинты под рубашкой, на то, как она, которую брат чуть не убил на глазах у всех, просит не делать ему больно.
— Ты странная, Хината, — сказал он.
Хината вспыхнула так, что Акамару проснулся и тявкнул.
— Это хорошо, — торопливо добавил Наруто. — Странная хорошо. Я тоже странный. Нормальные все скучные.
Киба поперхнулся апельсином.
— Обещаю, — сказал Наруто. — Я не буду делать ему больнее, чем надо. А сколько надо, я ещё не знаю.
Хината медленно кивнула, взяла с тумбочки маленькую баночку с мазью и протянула ему.
— Это... от ушибов. Наш клан делает. Мягкий кулак... от него остаются синяки внутри. Эта мазь помогает. Немножко.
— Спасибо. — Наруто взял баночку, встал и у двери обернулся.
— Хината. А он правда учил тебя переходить ручей по камням?
— Правда, — сказала Хината. — Он был хороший учитель.
Наруто кивнул и вышел.
В коридоре он остановился и посмотрел на баночку в руке, маленькую, глиняную, с печатью клана Хьюга на крышке.
Он думал о мальчике четырёх лет, который смотрел, как его отец умирает вместо чужого. О Гааре, к которому пришёл только дядя, и дядя пришёл убивать. О себе, к которому пришёл Итачи.
Три мальчика, и у каждого внутри что-то, чего он не выбирал.
Он сунул баночку в карман и пошёл к Нара. Ёшино ждала с завтраком. А вечером Шикаку снова поставит доску, и король будет ждать своего удара в центр.
Сегодня Наруто собирался его пережить.
Глава 44. Ночь перед финалом.
Калитка со стороны сада была открыта, как всегда по четвергам, и старая сосна над ней шумела. Наруто проскользнул внутрь, прикрыл калитку за собой и прошёл по дорожке между грядками. Микото третий год сажала здесь дайкон, и третий год дайкон получался маленький и кривой, и она каждый раз говорила, что в следующем году всё будет иначе. В окне кухни горел свет.
Квартал Учиха после той ночи так и не ожил. Здесь жили сто сорок девять человек, но дома стояли так, будто жили в десять раз меньше: половина окон была заколочена. На улице, где раньше торговали рисовыми лепёшками, теперь не торговал никто. Полиция переехала в центр деревни и называлась теперь просто полицией, без веера на вывеске. Наруто знал, что так решил Совет. Он также знал, что Микото после этого решения неделю не выходила из дома.
Она открыла дверь раньше, чем он постучал.
— Опоздал, — сказала она.
— На две минуты.
— Суп остывает за две минуты. — Она отошла, пропуская его. — Разувайся, руки мыть. Саске нет, так что сегодня ты ешь за двоих.
Наруто разулся и пошёл мыть руки. Он ходил сюда по четвергам больше четырёх лет и давно знал, где тут полотенце, какая половица скрипит и какая чашка его: белая, с отбитым краем, из которой когда-то пил Шисуи. Микото дала её Наруто в первый же вечер и ничего не объяснила. Он узнал потом, случайно, от Саске, и с тех пор пил из неё очень осторожно.
Стол был накрыт на двоих: суп мисо, жареная скумбрия, рис, маринованный дайкон, маленький и кривой, и сладкий омлет, как любил Саске.
Они ели молча, и это было нормально. Микото не любила говорить за едой, Наруто тоже научился не любить. Тишина в этом доме была не пустая, а тёплая, как старое одеяло.
Но сегодня Наруто видел, что Микото не ест. Она брала рис палочками, подносила ко рту и опускала обратно, а потом совсем положила палочки на стол.
— Ты видел его? — спросила она.
Наруто понял, о ком она.
— Нет. Какаши-сенсей увёл его в горы месяц назад, никто не знает куда.
— Я знаю, — сказала Микото. — Какаши-кун перед уходом пришёл, постоял у двери и сказал: «Я верну его в день финала. Живым и сильнее, чем он был». — Она смотрела на стол. — Сильнее. Я не просила сильнее. Я просила живым.
Наруто не знал, что на это ответить.
— Его соперник, — сказала Микото. — Мальчик из Песка. Я видела отборочные. Видела, что он сделал с Ли-куном. — Её руки на столе чуть сжались. — Ты с ним говорил. Я слышала от Ёшино.
От Ёшино, конечно. Наруто подумал, что, наверное, в деревне нет ничего, что не дошло бы до Микото через Ёшино за сутки. Или до Ёшино через Микото.
— Говорил, — сказал он.
— Какой он?
Наруто долго подбирал слово.
— Одинокий, — сказал он. — Очень. Больше, чем я когда-нибудь был. И ему больно, и он хочет, чтобы больно было всем.
— И он хочет убить Саске, — сказала Микото.
— Да.
Она медленно кивнула, так кивают, когда услышали то, что уже знали, но надеялись, что ошиблись.
— Наруто, — сказала она. — Я хочу тебя кое о чём попросить.
Она встала, обошла стол и села на колени рядом с ним, близко. Так близко она садилась только один раз, четыре года назад, когда отдавала ему письма Кушины.
— Саске гордый, как отец, — сказала она. — Он никогда не попросит помощи, скорее умрёт. Он ненавидит брата, и эта ненависть держит его на ногах. Я знаю, что это плохо, но ничего не могу сделать. Я мать, а матерям он не верит. — Она взяла его руку, ладонь у неё была холодная. — А тебе он верит. Никогда не скажет, но верит. Я вижу, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не видит.
— Микото-сан...
— Если с ним что-то случится, — сказала она, — будь рядом. Не надо его спасать. Он не даст. Не надо за него драться. Он обидится. Просто будь рядом, чтобы он не был один, когда... — Она запнулась. — Когда всё станет плохо. А оно станет, я это чувствую. Я так чувствовала один раз в жизни, в ту ночь.
Наруто смотрел на её руку на своей и думал о записке Итачи: «Не оставайся один». Может быть, это правило работает в обе стороны, и если тебе написали «не оставайся один», это значит ещё и «не оставляй».
— Буду, — сказал он. — Обещаю.
Микото кивнула, сжала его руку и отпустила. Потом вернулась на своё место и взяла палочки.
— Ешь, — сказала она. — Остыло. Сам виноват.
Суп был холодный. Наруто съел две тарелки.
Когда он уходил, Микото вышла проводить его до калитки. Ночь была тёплая, лунная. На ветке сосны над забором неподвижно сидела ворона.
— Она прилетает иногда, — тихо сказала Микото. — Последний месяц. Садится вот сюда, смотрит и улетает. Я ей оставляю рис на заборе.
Ворона посмотрела на Наруто двумя глазами.
— Она ест? — спросил он, и голос получился странный.
— Никогда. Ни зёрнышка. Просто смотрит.
Микото стояла у калитки, маленькая, в тёмном кимоно, и смотрела на ворону так, будто знала. Наруто не знал, знает ли она, и не мог спросить: это была не его тайна.
— Спокойной ночи, Микото-сан, — сказал он.
— Спокойной ночи, Наруто. Завтра я буду на трибуне. Ешь утром. Хорошо ешь.
На повороте он обернулся. Микото всё ещё стояла у калитки, а вороны на сосне уже не было.
***
Спать он не мог.
Он лёг у Нара в одиннадцать, полежал, посмотрел в потолок, послушал, как сопит Шикамару, и понял, что не уснёт. В голове крутилось всё сразу: король в центре доски, воронка Кайтена, песок, распадающийся на половинки, рука Микото, Хината с баночкой мази, Темари в дверях чайной с испуганным лицом. «Смотри на трибуны».
Он встал, оделся и тихо вышел на веранду. Ночь была светлая, олени у ограды спали, сбившись в кучу.
— Ты не должен быть один, — сказал голос сверху.
Сай сидел на крыше, свесив ноги, с блокнотом на коленях.
— Я и не один, — сказал Наруто. — Ты же тут.
— Да. — Сай подумал и закрыл блокнот. — Это правда. Куда ты?
— Не знаю. Наверх. Повыше. Хочу посмотреть на деревню.
— Зачем?
— Просто.
Сай беззвучно спрыгнул с крыши.
— Я читал, что люди перед важным днём ходят смотреть на места, которые им дороги, — сказал он. — Это так?
— Наверное.
— Тогда я пойду с тобой. Мне интересно, какие места тебе дороги.
Они пошли по крышам на восток. Наруто выбрал башню старой водокачки у рынка, высокую, кирпичную, с плоской крышей, откуда было видно полдеревни: монумент, здание Хокаге, огни центральных улиц, тёмную полосу леса за стеной и огромный круглый стадион, освещённый факелами. Завтра там будет двадцать тысяч человек.
Наруто сел на край крыши. Сай сел рядом.
Сидеть просто так Наруто не умел. Руки сами начали делать то, что делали всегда, когда он думал: ставить маленькие лёгкие точки одну за другой и протягивать между ними нити. Сначала вокруг себя, как всегда, круг на уровне щиколотки, чтобы чувствовать. Потом дальше, на соседнюю крышу и ещё на одну. Нити тянулись над улицами и переулками, тонкие, как волос, низко над черепицей, там, где ночью быстро ходят только ниндзя.
Это была новая игра, он придумал её три дня назад. Сакумо сказал «паутина должна быть шире», Шикаку сказал «в темноте глаза ничего не стоят, стоит то, что ты знаешь», и Наруто решил попробовать, насколько широкую сеть он может держать и не запутаться. Нити расходились от водокачки веером по крышам, на сто, на двести шагов, и он чувствовал каждую, как струну. Ветер трогал их, и они тихо отзывались. Ночная бабочка села на одну, и он почувствовал, как бабочка, не поняв, что случилось, улетела без лапки.
— Ты что-то делаешь, — сказал Сай.
— Слушаю.
— Что?
— Деревню.
Сай посмотрел на него, достал блокнот и что-то нарисовал. Наруто не стал смотреть.
Было уже за полночь, луна поднялась высоко. Наруто держал сеть, думал о Неджи и почти задремал, когда одна из нитей дёрнулась.
Не так, как от ветра или от бабочки, а резко и сильно, будто кто-то на полном бегу задел её ногой. Наруто почувствовал всё сразу: скорость, вес, направление. Взрослый, тяжёлый человек очень быстро бежал по крышам на северо-запад, к гостевому кварталу. Нить шла низко, у самого края крыши, и, перепрыгивая на соседнюю, он задел её пяткой. Нить разрезала то, что задела.
Наруто вскочил, Сай тоже, и в руке у него уже была кисть.
— Кто-то бежит, — сказал Наруто. — Порезался. Нога, левая, кажется. Там.
Сай посмотрел, куда он показывал, но ничего не увидел: крыши, тени, луна.
Потом дёрнулась вторая нить, дальше, и третья. Будто от ветра, но это был не ветер, а что-то плотное, резкое, острое, как удар. Нити не порвались, они не рвутся, но загудели. Наруто почувствовал, как по ним, через весь веер, прошла дрожь. Как будто где-то там, на крыше в двухстах шагах, кто-то махнул мечом из воздуха.
Потом по третьей нити пришло падение: что-то тяжёлое упало на черепицу, легло и больше не двигалось.
Наруто стоял на краю водокачки, и руки у него были холодные.
— Там, — сказал он. — Там кто-то упал. Сай. Там кто-то упал.
***
Хаяте Гекко лежал на плоской крыше старого склада, лицом вниз, раскинув руки. Меч был наполовину вынут из ножен: он не успел.
Наруто увидел его первым и остановился, Сай рядом. Луна была яркая, и крови на черепице, чёрной в лунном свете, было много.
Наруто видел мёртвых и раньше: Забузу, Хаку, Фугаку в ту ночь у энгавы. Он думал, что привык, что после Волны, после моста, после того, как он своими руками копал Хаку могилу, он больше никогда не будет стоять вот так, не в силах сдвинуться с места.
Он ошибся.
Это был Хаяте, который кашлял на отборочных и говорил «начинайте», который остановил руку Неджи и был живой три недели назад, и вчера, и час назад.
Сай присел у тела, не трогая, и посмотрел.
— Ветер, — сказал он. — Режущий ветер. Раны очень глубокие, сзади. Он даже не успел повернуться. — Он поднял голову. — Это техника Песка. Я видел описание.
Наруто медленно подошёл и встал на колени. Лицо Хаяте было повёрнуто набок, глаза открыты, спокойные и немного удивлённые, как будто он хотел сказать что-то, кашлянуть, а потом сказать, и не успел ни того, ни другого.
Наруто протянул руку и закрыл ему глаза, как Какаши на мосту закрыл их Хаку. Потом поднялся и пошёл к северо-западному краю крыши, туда, куда бежал тот, кто порезался.
На краю черепицы было маленькое свежее пятно крови. Не Хаяте: Хаяте лежал в десяти шагах. Через шаг ещё одна капля, потом ещё на соседней крыше, тонкая цепочка, уходящая к гостевому кварталу.
— Он хромает, — сказал Наруто чужим голосом. — Тот, кто это сделал. Он порезал левую пятку о мою нить. Он не знает, что о нить, думает, что о край крыши или о черепицу.
Сай подошёл и посмотрел на капли.
— Это может быть не он, — сказал Сай. — Это может быть кто-то другой. Свидетель. Сообщник.
— Может, — сказал Наруто. — Но кто-то, кто бежал отсюда, пока Хаяте-сан умирал, завтра будет хромать.
Сай посмотрел на него так, как смотрел на всё новое: внимательно, без выражения, будто срисовывал. Потом открыл блокнот и быстро провёл кистью. Чёрные линии на бумаге зашевелились, вытянулись и спрыгнули на крышу тремя маленькими чернильными мышами. Они понюхали кровь, пискнули без звука и побежали по цепочке капель на северо-запад.
— Они пройдут, сколько смогут, — сказал Сай. — Если след оборвётся, вернутся. — Он закрыл блокнот. — Нужно звать АНБУ.
— Да.
— Ты им скажешь про нить?
— Нет. Про кровь скажу, про нить нет.
— Тогда они не поверят, что ты почувствовал отсюда.
— Скажу, что видел с водокачки, как кто-то бежал. А тут кровь. А ты подтвердишь?
Сай думал, и это было похоже на то, как Шикаку смотрит на доску.
— Мне теперь приказано докладывать Хокаге, не Данзо-сама, — сказал Сай. — Хокаге я доложу правду, всю. А АНБУ я скажу, что мы видели бегущего. Это тоже правда. Мы видели. Ты почувствовал, я видел, как ты почувствовал. Это почти одно и то же.
***
Четверо АНБУ в масках пришли через пять минут. Сай дал знак, тот, что знают все шиноби Листа: короткая вспышка чакры вверх, в небо. Они спустились на крышу один за другим, бесшумно, как падают листья.
Последней была женщина с длинными фиолетовыми волосами из-под маски кошки. Она не остановилась у края, как остальные, а пошла прямо к телу, сначала быстро, потом всё медленнее, и опустилась на колени рядом с Хаяте.
Она не сняла маску, не закричала, не заплакала. Просто сидела рядом и держала его руку, ту, что сжимала рукоять меча.
Наруто отвернулся. Он не знал, кто она, но узнал, как она сидит. Так Ино сидела рядом с ним в кустах над ущельем, обхватив колени, и молчала. Так, наверное, сидела Микото четыре года назад у тела мужа, в ночь переворота. Наруто этого не видел, но почему-то знал.
Командир АНБУ, в маске медведя, подошёл к Наруто и Саю.
— Рассказывайте.
Наруто рассказал: не мог уснуть перед финалом, сидел на водокачке, видел, как кто-то быстро бежал по крышам, потом что-то случилось, ветер, падение. Они прибежали, а Хаяте-сан был уже мёртв.
— И кровь, — он показал на край крыши. — Не его, того, кто бежал. Он ранен в левую пятку и будет хромать.
Медведь присел у капель и тронул одну пальцем.
— Отсюда, с водокачки, ты разглядел, какую ногу?
— Да, — сказал Наруто.
— В темноте. За двести шагов.
— Да.
Медведь поднял голову. Маска была пустая, без выражения, но Наруто чувствовал взгляд.
— Мы проверим, — сказал Медведь. — Идите домой, оба. Утром финал.
Они кивнули и пошли к краю крыши.
— Узумаки, — сказал Медведь им в спину.
Наруто обернулся.
— Хаяте-сан был моим другом, — сказал Медведь. — Если ты прав про ногу, я этого не забуду.
***
Чернильные мыши вернулись к Саю под утро, две из трёх. Третья, сказал Сай, растворилась у высокой стены гостевого квартала, где жили делегации из других деревень: там стоял чужой барьер.
— Песок, — сказал Наруто.
— Возможно, — сказал Сай. — Или Звук. Они живут в соседнем доме.
Они сидели на ступеньках веранды Нара. Небо на востоке серело, олени просыпались. До финала оставалось четыре часа, а Наруто не спал ни минуты. Он смотрел на руку, которой закрыл Хаяте глаза, и вспоминал, как Хаяте на отборочных объявлял бой Наруто против Кибы. «Начинайте», и кашлянул. А потом, когда Наруто победил, когда Киба лежал на полу, а Акамару выл, Хаяте посмотрел на Наруто поверх листа с результатами, коротко, и чуть-чуть, почти незаметно, кивнул. Наруто тогда не понял, что это значило, подумал, что показалось. Теперь уже не узнает.
— Сай. Когда ты доложишь Хокаге про нить... скажи ему, что я не хотел, чтобы он умер.
— Ты его не убивал.
— Знаю. Но я там был, в двухстах шагах. Я почувствовал, как он упал. — Наруто сжал руку. — Если бы я протянул сеть чуть дальше. Если бы я понял раньше. Если бы...
— Если бы, — задумчиво повторил Сай и открыл блокнот на какой-то странице. — Я читал про это в книге про людей. Там написано, что «если бы» — это то, что люди говорят, когда им больно, а сделать уже ничего нельзя. И что это нормально. И что потом проходит. Не совсем. Но проходит. — Он помолчал, глядя на страницу. — Я никогда не говорил «если бы». Ни разу. Нас учили не говорить. — Он закрыл блокнот. — Я не знаю, хорошо это или плохо.
Солнце поднялось над стеной. Первый луч лёг на ступеньки, на руку Наруто, на чёрную обложку блокнота Сая.
Из дома вышла Ёшино в фартуке и с половником. Она посмотрела на них, на то, как они сидят, на их лица, и ни о чём спрашивать не стала.
— Завтрак, — сказала она. — Оба. Быстро. Сай, ты тоже. Не спорь. У меня три яйца на каждого, и я не собираюсь их выбрасывать. Сегодня ты дерёшься, Наруто. На голодный желудок никто не дерётся.
Наруто поднялся. Он подумал, что Хаяте, наверное, тоже собирался сегодня утром завтракать, и пошёл есть.
Глава 45. Неджи. Часть первая.
Стадион гудел, как улей, в который сунули палку.
Наруто стоял в проходе под трибунами, в тени, и слушал. Он никогда не видел столько людей в одном месте и никогда не слышал, как они звучат вместе: не голоса, а один сплошной шум, низкий, тяжёлый, как море в шторм. Сквозь этот шум иногда прорывалось что-то отдельное: крик торговца жареными кальмарами, детский смех, чей-то спор о ставках. Двое мужчин у входа сходились на том, что на Неджи ставит вся трибуна, а на Узумаки, по словам одного из них, ставят только «из жалости».
Шикамару стоял рядом и смотрел на арену.
— Отец говорит, весь стадион полный, — сказал он. — И даймё со свитой, и Казекаге, и послы из Облака, Камня и Тумана. Если я проиграю Темари на глазах у всех, я переезжаю в лес. К оленям. Навсегда.
— Ты не проиграешь.
— Проиграю. Она сильнее. — Шикамару вздохнул. — Вопрос только в том, как проиграю. Красиво или глупо.
— Ты уже знаешь, что будешь делать, — сказал Наруто.
— Я всегда знаю, что буду делать. — Шикамару сунул руки в карманы. — Это самое мендокусай во мне.
На арену вышел экзаменатор, не Хаяте, а другой: высокий, в бандане вместо протектора, с сенбоном в зубах. Он встал в центре, посмотрел на трибуны и поднял руку, и шум стих, не сразу, а волной, от первых рядов к последним.
— Меня зовут Ширануи Генма, — сказал он. Голос разнёсся по стадиону, усиленный какой-то техникой. — Я экзаменатор третьего этапа. Мой коллега, Гекко Хаяте, заболел. Финал проведу я.
Заболел. Наруто смотрел из тени на Генму. Лицо у того было спокойное, только сенбон во рту двигался чуть быстрее, чем надо. Наруто подумал о женщине с фиолетовыми волосами, которая сидела на коленях на крыше склада. О руке, сжимавшей рукоять меча.
— Наруто, — сказал Шикамару. — Ты чего?
— Ничего.
Он поднял глаза на ложу Каге, высоко над северной трибуной, под навесом с красными занавесями. Слева сидел Хокаге в шляпе, с трубкой, старый, маленький, сгорбленный. Справа Казекаге в синей шляпе, с закрытым платком лицом, одни глаза. Наруто смотрел на эти глаза, и ему почему-то стало холодно, как в лесу, когда он впервые почувствовал Орочимару.
Ниже, рядом с ложей Каге, была ложа Песка. Там стояли трое джонинов, и один из них, в тюрбане, с закрытой половиной лица, спускался по лестнице к своему месту. Спускался медленно, на каждой ступеньке опираясь на правую ногу, а левую ставил осторожно, на носок, не на пятку.
Наруто перестал дышать.
Человек в тюрбане сел, вытянул левую ногу и повертел ступнёй, как вертят, когда что-то болит. Потом заметил, что смотрят, и убрал ногу под скамью.
Левая пятка, подумал Наруто.
АНБУ стояли по периметру стадиона, на верхних ярусах, в тени, в одинаковых масках, и Наруто не знал, какая из них Медведь. Но где-то там, на верхнем ярусе у ложи Каге, одна маска медленно повернулась в сторону ложи Песка и замерла.
— Первая пара! — сказал Генма. — Узумаки Наруто! Хьюга Неджи! На арену!
***
Он вышел на свет, и шум стадиона упал на него сверху, как ведро воды. Кто-то свистел. Кто-то кричал «Хьюга! Хьюга!». Кто-то кричал что-то про демона, но Наруто не расслышал, что именно, и решил не слышать. На трибуне справа, в третьем ряду, он увидел Ино. Она не сидела, а стояла, вцепившись в перила, и смотрела на него. Сакура рядом что-то ей говорила, Ино не слушала.
Чуть дальше сидела бледная Хината, с повязкой на груди под курткой, а рядом Киба с Акамару на голове. Киба орал «давай, балбес!» так, что люди вокруг оборачивались.
Ещё дальше, у прохода, маленькая, в тёмном, сидела Микото. Она не кричала, просто смотрела. Рядом с ней было пустое место, и Наруто знал, для кого.
Ирука. Шикаку в ложе джонинов, с трубкой. Чоджи с пакетом чипсов. Ёшино рядом с мужем, с лицом женщины, которая сейчас кого-нибудь убьёт, если с её подопечным что-то случится. Сакумо где-то в тени, его не было видно, но Наруто знал, что он есть.
Неджи вышел с другой стороны.
Он шёл спокойно, без спешки: белые одежды, длинные волосы, низко надвинутый протектор. Он не смотрел на трибуны, только на Наруто.
Они встали в центре в десяти шагах друг от друга. Генма стоял между ними с поднятой рукой.
— Правила те же, — негромко, для них двоих, сказал Генма. — Бой до тех пор, пока один не сдастся, не потеряет сознание или пока я не решу, что хватит. Убьёте друг друга, будет плохо и мне, и вам. Вопросы?
— Нет, — сказал Неджи.
— Есть, — сказал Наруто.
Генма поднял бровь.
— Хаяте-сан, — сказал Наруто. — Он правда заболел?
Сенбон во рту Генмы замер.
— Начинайте, — сказал он и отпрыгнул в сторону.
***
Неджи не нападал.
Он стоял, расслабленно опустив руки, и смотрел. Его глаза уже налились венами, Бьякуган был открыт, и Наруто знал, что сейчас Неджи видит его насквозь, каждый канал чакры, каждый удар сердца. Не видит иглу и точки, но видит, как Наруто двигается, куда смотрит, как дышит.
«Не поднимай руку. И не смотри».
Наруто не поднял руку. Он сделал то, чему две недели учил его Сакумо: пошёл. Не на Неджи, а влево, медленно, по кругу. Неджи плавно поворачивался за ним, не сходя с места.
— Ты тянешь время, — сказал Неджи. — Это бессмысленно. Я вижу всё, что ты делаешь.
— Я знаю, — сказал Наруто.
— Тогда зачем?
— Мне нравится ходить.
На трибунах кто-то засмеялся, Неджи нет.
Наруто сложил печать, обычный крест: у точек печатей не было. Двадцать клонов выросли вокруг Неджи кольцом, одинаковые, с одинаковыми кунаями, и стадион взревел.
Неджи даже не повернул головы.
— Бесполезно, — сказал он. — Клоны делят чакру поровну, но настоящий всегда немножко ярче. Я вижу, где ты.
Двадцать клонов бросились одновременно.
Неджи двигался так, будто танцевал. Он не уворачивался, а просто оказывался там, где удара не было. Его ладони мелькали, лёгкие, быстрые, почти ласковые, и от каждого касания клон лопался в облаке дыма. Он ни разу не ошибся и ни разу не ударил настоящего Наруто, потому что настоящего среди клонов не было.
Неджи понял это к концу кольца. На долю мгновения он замер, повернув голову туда, где стоял Наруто, но там стоял последний клон, такой же тусклый, как все.
А настоящий Наруто был в трёх шагах за спиной Неджи, за пределами кольца, куда его отвела замена в ту секунду, когда клоны выросли из дыма. Кавариме, самая простая техника в академии. Наруто поменялся местами с собственным клоном, и складка между ними жила меньше удара сердца.
Он ударил кулаком в затылок, туда, где у Бьякугана слепое пятно, но Неджи там уже не было. В последний момент, почти лениво, он ушёл вниз и в сторону, Наруто пролетел мимо, и ладонь Неджи только коснулась его плеча.
Плечо мгновенно онемело до самых пальцев, будто в него налили ледяной воды, и рука повисла. Наруто откатился, вскочил, отпрыгнул. Правая рука не слушалась, пальцы едва шевелились.
— Слепое пятно, — спокойно, без насмешки сказал Неджи. — Кто-то рассказал тебе про слепое пятно. Хорошо. Ты подготовился. Но ты не первый, кто знает. Каждый, кто дрался с Хьюга, знает. И каждый думает, что он первый, кто догадается ударить туда.
Он медленно повернулся к Наруто.
— Ты стоишь на отметке, Узумаки. Ты уже проиграл. Это было решено, когда ты вытянул номер в башне. Неудачник против гения. Так устроен мир.
— Мир, — сказал Наруто, растирая плечо. Чувствительность возвращалась медленно, мурашками. — Ты как будто знаешь, как он устроен.
— Знаю.
— Откуда?
Неджи не ответил и пошёл на него.
***
Следующие три минуты были плохими.
Наруто делал всё, чему учил Сакумо: двигаться, вести, правильно отступать. Неджи шёл за ним, но не туда, куда его вели, а туда, куда хотел сам. Каждый раз, когда Наруто отступал на полшага влево, чтобы Неджи шагнул следом, Неджи шагал на полшага вправо. Как будто видел план.
Он и видит, понял Наруто. Видит, как у меня напрягается нога перед шагом, куда я смотрю. Шикаку говорил: он видит не будущее, а намерение.
Клоны не работали, Неджи разбирал их за секунды. Кунаи не работали, Неджи ловил их пальцами. Взрывная печать, одна из трёх последних, купленных ещё перед Волной по две тысячи за штуку, взорвалась у Неджи под ногами, и Неджи уже не было на том месте, только облако пыли и обрывки бумаги.
Тогда Наруто вытащил из подсумка маленький бумажный мешочек с перцем, тем же, что против Кибы: красным, жгучим, лучшим на рынке. Наруто подкинул мешочек вверх, и клон, выскочивший из-за спины, проткнул его кунаем в воздухе, над головой Неджи.
Красное облако окутало Неджи с головы до ног, и на трибунах грохнул хохот. Киба кричал «да! ДА! ПЕРЕЦ!» и подпрыгивал, и Акамару на его голове лаял.
Облако рассеялось. Неджи стоял на том же месте с закрытыми глазами, прикрыв рукавом нос и рот, и ни разу не чихнул. Он медленно опустил рукав и открыл глаза. Вены вокруг них пульсировали.
— Я видел твой бой с Инузукой, — сказал он ровно, но в голосе впервые появился холод. — Я знал, что будет перец. Я не дышал с того момента, как ты полез в подсумок.
— Ну, — сказал Наруто. — Попробовать стоило.
— Это не бой. Это цирк.
— Цирк тоже бой. Только веселее.
Неджи шагнул, и Наруто вдруг понял, что за всё это время тот ни разу не шагал по-настоящему. Он двигался вполсилы, как Сакумо с деревянным мечом: проверял, смотрел, ждал, что Наруто покажет. Теперь он перестал ждать.
Он оказался рядом прежде, чем Наруто моргнул, и встал в стойку: низко, широко, одна рука вперёд, другая назад, ладонями наружу. Под его ногами на земле проступил знак восьми триграмм.
— Ты в моём поле, — сказал Неджи. — Восемь триграмм. Шестьдесят четыре ладони.
Он ударил, отсчитывая вслух:
— Два! Четыре! Восемь! Шестнадцать! Тридцать два! Шестьдесят четыре!
Наруто не видел ударов, он чувствовал только касания, лёгкие и быстрые, каждое как укол иглой: в грудь, в живот, в плечи, в руки, в ноги. Каждое касание гасило что-то внутри, как задувают свечу, одну за другой, пока не погасли все.
Последний удар, ладонью в грудь, отбросил его шагов на десять. Он упал на спину, прокатился и остановился. Лёжа на земле, он смотрел в голубое небо с облаками и не мог пошевелиться.
***
— Шестьдесят четыре тенкецу, — сказал Неджи. Он стоял в центре, опустив руки, и тяжело дышал. — Я закрыл их. Твоя чакра больше не течёт. Ты не сможешь сделать ни одной техники, ни клона, ни замены. Ты не сможешь даже встать.
Наруто попробовал пошевелить пальцами. Пальцы шевелились медленно, будто сквозь мёд. Внутри было пусто и холодно: чакра, которая всегда текла по телу тёплыми ручьями, остановилась, как вода в замёрзшей реке.
— Это судьба, Узумаки, — сказал Неджи.
Он подошёл, остановился в двух шагах и посмотрел сверху вниз.
— Ты думаешь, что можешь изменить её. Все так думают. Хината тоже так думала. Она плакала, тренировалась, кашляла кровью и думала, что может. А потом легла на пол, потому что так было решено задолго до неё, до тебя и до меня.
Он медленно развязал протектор и снял его. На лбу была зелёная печать: крест, а по бокам две линии, загнутые, как крылья или прутья клетки.
На трибунах стало тихо. Те, кто знал, что это, перестали разговаривать. Те, кто не знал, замолчали, глядя на них.
— Птица в клетке, — сказал Неджи. — Её ставят всем детям побочной ветви в четыре года. Чтобы главная ветвь могла убить нас одной печатью, если захочет. Чтобы наши глаза умерли вместе с нами, и никто не забрал их. Мой отец носил эту печать. Он был сильнее своего брата, талантливее, умнее. Он родился на несколько минут позже, и эти несколько минут решили всё.
Он смотрел на Наруто, и его белые глаза без зрачков вдруг перестали быть пустыми.
— Когда Хинату хотели похитить, Облако потребовало тело главы клана, его глаза. Вместо него отдали моего отца. Мне было четыре, я смотрел. Мой отец пошёл умирать за человека, который родился на несколько минут раньше. Это судьба, Узумаки. Кто кем родился, тот тем и умрёт. Птица в клетке остаётся в клетке. Неудачник остаётся неудачником. Ты родился неудачником, сиротой, изгоем, мне рассказывали. Деревня тебя ненавидит, и ты ничего с этим не сделаешь. Ты лежишь. Это правильно. Лежи.
Он повернулся к Генме.
— Он не встанет. Объявляйте.
Генма посмотрел на лежащего Наруто и поднял руку.
Наруто смотрел в небо. Внутри было пусто и холодно, чакра стояла, все свечи задуты. Но где-то под рёбрами, в самой середине, там, куда две недели назад Джирайя ударил пятью огоньками и где что-то щёлкнуло и встало на место, оставалось что-то тонкое, холодное и острое. Не чакра.
Игла никогда не была чакрой. Наруто знал это с шести лет. Правило 1: «Холодом изнутри, не теплом». Чакра тёплая. Игла холодная. Неджи закрыл тепло. Холод он даже не видел.
Над ареной, в голубом воздухе, во всех направлениях светились швы, и он всё ещё видел каждый.
Генма открыл рот, чтобы объявить.
— Подожди, — сказал Наруто с земли.
Голос был хриплый и тихий, но Генма услышал, и Неджи тоже. Неджи остановился, не обернувшись.
Наруто медленно повернул голову и посмотрел на спину Неджи, на длинные волосы, на протектор в его руке.
— Ты учил Хинату переходить ручей по камням, — сказал он.
Спина Неджи застыла.
— Она мне рассказала, — сказал Наруто. — В больнице. Она сказала: он держал меня за руку и говорил «не смотри вниз, смотри на меня». И что ты был хорошим учителем. — Он упёрся локтем в землю. Рука дрожала. — Она лежала в больнице, потому что ты её чуть не убил. И она просила меня не делать тебе больно.
Неджи медленно обернулся.
Наруто поднялся на колено, потом, держась за землю, на ноги. Его шатало. Тело было как чужое, тяжёлое, холодное, без тёплых ручьёв внутри.
Весь стадион смотрел, как он встаёт.
— Ты сказал, что я не встану, — сказал Наруто. — Это была судьба?
Бьякуган Неджи был открыт, и Наруто знал, что тот сейчас видит: шестьдесят четыре закрытые точки, чакру, застывшую, как лёд, мальчика, у которого не осталось ничего. Он видел всё, кроме того, что было на самом деле.
Глава 46. Неджи. Часть вторая.
— Зачем ты встал? — спросил Неджи.
Он не нападал, а стоял в пяти шагах с протектором в руке. Бьякуган был открыт, вены вокруг глаз пульсировали.
— Ты не можешь драться, — сказал он. — Я вижу: у тебя нет ни капли чакры. Ты стоишь на одних мышцах и упрямстве. Через минуту упадёшь сам.
— Может, — сказал Наруто.
— Тогда зачем?
Наруто стоял, покачиваясь, на ватных ногах, с холодными руками, и думал, как объяснить. Не словами Шикаку и не словами Сакумо, а своими.
— Мне тоже говорили, кем я буду, — сказал он. — Не печатью, глазами. Каждый день. Продавец в лавке говорил, хозяин квартиры говорил. Учитель в академии, который ставил мне двойки за правильные ответы. Они все говорили одно: ты демон, ты никто, ты умрёшь в канаве. — Он вытер нос, и на руке осталась кровь: он не заметил, когда она пошла. — А потом ко мне пришли люди, которые говорили другое. И я им поверил. Не потому, что они были правы. А потому, что выбрал им поверить.
— Тебе тоже кто-то говорил другое, — сказал Наруто. — Твой отец. Я не знаю, что он тебе сказал перед тем, как пойти. Но что-то сказал. Ты просто выбрал не верить.
Лицо Неджи на мгновение дрогнуло, как вода, по которой ударили.
— Ты ничего не знаешь о моём отце.
— Не знаю, — согласился Наруто. — А ты знаешь?
***
Он закрыл глаза на один вдох и провалился.
Вода по щиколотку, тёмный коридор, ржавые трубы под потолком, с которых капает. В конце коридора огромная решётка до потолка с бумажной печатью посередине. За решёткой темнота, а в темноте два красных глаза, каждый размером с Наруто.
— Опять ты, — сказал низкий, тяжёлый, насмешливый голос. — Две недели не заходил. С тех пор как жаба выдернула змеиные гвозди. Я думал, ты обиделся.
— Мне некогда было, — сказал Наруто.
— Тебе и сейчас некогда. Я слышу: Хьюга закрыл тебе краны, все шестьдесят четыре. — Глаза сузились, в темноте шевельнулось что-то огромное. — Смешно. Ты стоишь там, наверху, как пустое ведро, и рассказываешь мальчишке про отцов.
— Дай мне чакры.
С потолка успели упасть несколько капель.
— С чего бы?
— С того, что тебе тоже не нравится клетка, — сказал Наруто. — Он только что показал всем свою, на лбу, и говорит, что из клетки не выйти, что это судьба. — Он посмотрел на решётку. — Ты двенадцать лет сидишь в клетке. Тебе нравится, когда говорят, что из неё не выйти?
Глаза смотрели на него. Потом в темноте раздался звук, и Наруто не сразу понял, что лис смеётся: тихо, глубоко, как гром далеко за горами.
— Наглый, — сказал Курама. — Как она. Она тоже со мной так разговаривала. Шестнадцать лет. «Тебе нравится?». «А тебе не скучно?». — Смех оборвался. — Немного, чтобы пробить краны. Больше не дам. Больше ты не удержишь, а мне не нужно, чтобы мой сосуд лопнул на глазах у целого стадиона. Это унизительно.
Из-за решётки, между прутьями, медленно, как кровь из раны, потекло красное.
— И ещё, — сказал Курама уже тише. — То, что у тебя в середине, холодное. Он его не видит. Он закрыл тёплое, а холодное он не видит. Я видел, как ты вспомнил.
— Да.
— Так используй, щенок. Хватит болтать.
***
Наруто открыл глаза.
Красное ударило изнутри во все закрытые точки сразу, как вода в запруду, и запруда треснула. По телу снова побежало тепло, только не его: горячее, злое, с привкусом железа. Оно вырвалось наружу, и вокруг Наруто на глазах у всего стадиона поднялось красное марево, как жар над костром.
Трибуны разом охнули.
В ложе Каге Хокаге медленно вынул трубку изо рта. Казекаге рядом с ним подался вперёд.
Неджи отступил на шаг, впервые за весь бой.
— Это невозможно, — сказал Неджи. — Я закрыл их. Я видел, как закрыл.
— Ты видел, — сказал Наруто. — Но не всё.
Он сложил печать, и клонов было пятьдесят, может, больше. Они выросли вокруг Неджи кольцом, и вторым кольцом, и третьим, и каждый был окутан красным маревом, и ни один не был ярче другого, потому что красное было везде и смывало разницу.
Неджи стиснул зубы, глаза у него метнулись. Наруто видел, как он ищет и не находит.
Клоны бросились, и Неджи закрутился.
***
Вблизи Кайтен был красивее, чем с дерева, и страшнее. Купол вырос из Неджи мгновенно, голубой, ревущий, и первое кольцо клонов отлетело от него, как брызги от колеса, облаками дыма. Купол погас, Неджи стоял, тяжело дыша. Второе кольцо, снова Кайтен, снова дым.
Наруто стоял за третьим кольцом и смотрел не на Неджи и не на купол, а наверх, туда, где сходилась ось. Швы вокруг воронки закручивались плотно и туго, как ткань в кулаке, и только над самой головой Неджи пятно размером с ладонь стояло прямо. При каждом вращении, дважды здесь и один раз с дерева, оно было на том же месте.
Третье кольцо бросилось, и Наруто вместе с ним, только не к Неджи, а к четырём клонам, стоявшим кучкой у края. Клоны, не сговариваясь, потому что они были им и знали, что он хочет, сцепили руки в замок. Наруто прыгнул им в ладони, и они бросили его вверх, выше трибун первого яруса. Он летел, крутясь, над ареной, и стадион под ним был как чаша, полная лиц, и шум снизу шёл волной.
Внизу Неджи раскручивал Кайтен в третий раз, и клоны отлетали от голубого купола. Наруто падал прямо вниз, точно на ось.
Неджи видел его, Бьякуган видит и сверху, и держал купол. Купол отбросит всё, что падает сверху: кулак, колено, человека. Это была абсолютная защита, и Неджи в неё верил.
Наруто падал. Он не поднял руку и не смотрел туда, куда ставил, он смотрел Неджи в лицо. А точки поставил вслепую, так, как Сакумо две ночи подряд заставлял его ставить с завязанными глазами, пока из носа не пошла кровь.
Первая точка встала над куполом, в пустоте. Вторая ниже, в самом пятне, где швы стояли прямо. Между ними одна короткая вертикальная нить, ровно по оси вращения.
Нить не режет чакру, Наруто это знал. Купол был чакрой, и нить прошла бы сквозь него, ничего не сделав, как ладонь сквозь дым.
Но купол был не только чакрой. Он сгибал мир вокруг себя, закручивал швы в воронку, а в центре воронки, где швы стояли прямо, сгиб держался на них, как зонт на спицах.
Нить легла в пятно вдоль швов, прямая, неподвижная, и разрезала сгиб. Не купол, а то, на чём купол держался. Наруто почувствовал это так, будто внизу, в воронке, кто-то перерезал узелок, которым была завязана ткань. Швы над головой Неджи на мгновение распрямились, и воронка, лишившись центра, споткнулась.
Купол раскрылся. Не весь, а сверху, на полсекунды, как бутон, который открылся раньше срока. Голубые стенки разошлись, и в макушке купола появилась дыра.
Наруто упал в неё.
***
Он не бил: он обещал. Он упал на Неджи сверху, всем весом, коленями в плечи, и они вместе рухнули на землю. Кайтен сломался окончательно, рассыпался голубыми искрами. Неджи ударился спиной. Наруто оказался сверху, коленями прижимая его плечи к земле, с поднятым кулаком, окутанным красным.
Неджи смотрел на него снизу. Бьякуган был ещё открыт, и в белых глазах было то, чего Наруто никогда у него не видел: полное непонимание.
Наруто опустил кулак, но не в лицо, а в землю, в ладони от уха Неджи. Земля треснула, под кулаком образовалась воронка глубиной в локоть, пыль поднялась облаком, камешки застучали Неджи по лицу.
Наруто сидел на нём и тяжело дышал. Красное марево вокруг медленно гасло: Курама забирал своё. Из носа текла кровь, на подбородок, на воротник Неджи.
— Я обещал Хинате, — сказал Наруто. — Не делать больнее, чем надо.
— Что ты сделал? — хрипло, тихо, только для Наруто, спросил Неджи. — Кайтен открылся сверху, я видел. Он открылся сам. Так не бывает. Абсолютная защита не открывается.
— Открывается, — сказал Наруто. — Ты смотрел не туда.
— Куда я должен был смотреть?
— Наверх, — подумав, сказал Наруто. — Ты всё время смотришь вокруг, на все стороны. А наверх не смотришь. Там небо. Там нет клетки.
Неджи замер.
Наруто слез с него и сел рядом на землю, потому что ноги больше не держали. Красного больше не было. Было только пусто и устало, и голова раскалывалась, и кровь из носа капала на землю.
— Я не знаю, как устроена твоя печать на лбу, — сказал он, глядя в сторону. — Но я учусь печатям. Мне учитель сказал, что моя мама умела развязывать то, что нельзя развязать. Она была из Узушио. Там на этом стояли. — Он вытер нос рукавом. — Может, я тоже научусь. Не сейчас, когда-нибудь.
Неджи лежал на спине и смотрел в небо, туда, где не было клетки, как будто проверял. Потом его губы шевельнулись, и Наруто не расслышал.
— Что?
— Сдаюсь, — сказал Неджи громче, чтобы Генма услышал.
***
Стадион молчал. Люди видели мальчишку без чакры, красное пламя, клонов, купол Хьюга, мальчишку, летящего с неба, и купол, который вдруг без причины раскрылся, и не понимали, что видели.
Генма вынул сенбон изо рта, посмотрел на него и вставил обратно.
— Победитель, — сказал он, — Узумаки Наруто.
Тишина продолжалась ещё секунду.
Потом на правой трибуне, в третьем ряду, кто-то пронзительно закричал девчачьим голосом, и Наруто не нужно было поднимать голову, чтобы понять, чей это голос. Потом закричали Киба и Чоджи, и Ли, которого принесли на финал на носилках, приподнялся на локте и заорал «ЮНОСТЬ!», и Гай рядом с ним, и ещё много кто, а потом стадион взорвался.
Наруто сидел на земле рядом с Неджи и слушал. Шум был такой же низкий и тяжёлый, как море перед боем, но другой, и он не знал, как объяснить, чем.
Он поднял голову. Микото у прохода сидела, сложив руки на коленях, не кричала, а чуть-чуть улыбалась.
***
В ложе Хьюга, в восточной части стадиона, встал человек.
Высокий, в тёмном кимоно, с длинными волосами и такими же белыми глазами, как у Неджи, он смотрел вниз, на арену, где его племянник лежал на спине и смотрел в небо.
Хиаши Хьюга не изменился в лице: Хьюга не меняются в лице.
— Найдите племянника после боя, — сказал он слуге за спиной. — Приведите ко мне, только не в главный дом, а в сад, к старому пруду.
— Хиаши-сама?
— Я должен ему кое-что рассказать, — сказал Хиаши. — Про его отца. Я девять лет ждал, что он сам спросит. А спросил за него этот мальчик Узумаки.
***
В ложе Каге Казекаге откинулся на спинку кресла.
— Красное, — тихо сказал он странным, мягким, шелестящим голосом. — Лис. Как интересно. Девятихвостый делится с ним по собственной воле. Вы знали об этом, Хокаге-доно?
Хирузен курил и смотрел на арену.
— Дети растут, Казекаге-доно, — сказал он. — Иногда быстрее, чем нам хотелось бы.
— О да. А купол Хьюга? Вы видели, как он раскрылся сверху, без единой техники? Как будто его кто-то... разрезал.
Хирузен выпустил дым.
— Мальчик Хьюга устал, — сказал он. — Третий Кайтен подряд. Даже гений устаёт.
— Конечно, — сказал Казекаге. — Конечно.
За платком не было видно, улыбается ли он, но Хирузену вдруг стало холодно, как бывает, когда за спиной открывают дверь в зимнюю ночь.
***
Наруто ушёл с арены сам: ирьёнины хотели нести его на носилках, он отказался и шёл, держась за стену, до прохода под трибунами. Там его ждал Шикамару.
— Ты ничего не показал, — тихо сказал Шикамару. — Я смотрел, отец смотрел. Никто ничего не понял.
— Показал, — сказал Наруто и сполз по стене на пол. — Перец.
Шикамару посмотрел на него сверху, сел рядом и протянул платок. Наруто прижал платок к носу.
— Лис тебе открыл... это, — сказал Шикамару. — Все видели. Вся трибуна. Сзади меня какая-то тётка сказала соседке «а я же говорила», и так довольно сказала, как будто ставку выиграла.
— Ага.
— Теперь все знают, что в тебе. — Шикамару потёр лоб. — Мендокусай. Ты понимаешь, что завтра на рынке тебе рис будут продавать либо по тысяче, либо бесплатно, со страху? Я даже не знаю, что хуже.
— Они и так знали, — сказал Наруто. — Просто никогда не видели, а теперь увидели. Может, это и хорошо. Когда видишь, меньше боишься. Наверное.
Шикамару ничего не ответил.
Наруто сидел у стены с платком у носа и смотрел через проход на трибуны, на ложу Каге и ложу Песка рядом с ней. Человек в тюрбане сидел на своём месте, вытянув левую ногу. А на верхнем ярусе, где перед боем стоял АНБУ, повернувший маску в сторону Песка, теперь стояли двое: медведь и кошка, женщина с фиолетовыми волосами из-под маски. Они не смотрели на арену, они неподвижно смотрели на человека в тюрбане.
— Шикамару. Когда будешь драться с Темари, смотри на трибуны тоже.
— Зачем? — Шикамару повернул голову.
Наруто посмотрел на ложу Песка, на человека в тюрбане, на пустое место рядом с Микото, которое всё ещё ждало Саске.
— Мне так сказали, — ответил он. — Я пока не знаю почему. Но, кажется, скоро узнаем.
Глава 47. Перья.
Саске не пришёл.
Генма стоял в центре арены уже третью минуту, жевал сенбон и смотрел на ворота. Весь стадион тоже смотрел на ворота, и с каждой секундой шум на трибунах менялся: сначала любопытство, потом нетерпение, а потом кто-то на северной трибуне крикнул «Учиха струсил!», и несколько человек засмеялись, а несколько зашикали.
Гаара неподвижно стоял на своём краю арены, скрестив руки на груди, и смотрел не на ворота, а на Наруто, который сидел у стены в проходе с платком у носа. Наруто смотрел в ответ.
— Он на тебя пялится, — сказал Шикамару. — Уже минуты три. Не мигая. Он вообще мигает когда-нибудь?
— Знаю. Не мигает. Я на отборочных проверял.
— И это нормально?
— Нет. В нём вообще ничего не нормально. Это самое нормальное.
Наверху, в ложе Каге, Казекаге наклонился к Хокаге и что-то сказал. Хокаге кивнул. Генма, получив знак, вынул сенбон изо рта.
— Учиха Саске не явился, — сказал он на весь стадион. — Бой второй пары переносится в конец дня. Если Учиха не придёт к тому времени, ему будет засчитано поражение. Кинута Досу из пятой пары снят с турнира по неизвестным причинам. — Сенбон дёрнулся. — Так что победитель второй пары пройдёт дальше без боя. Третья пара, Абураме Шино и Канкуро, на арену.
Шино молча спустился, руки в карманах. Канкуро не спустился: он стоял на балконе участников со свёртком за спиной и смотрел на ложу Песка. Человек в тюрбане, тот самый, едва заметно покачал головой.
— Сдаюсь, — сказал Канкуро.
Трибуны взвыли. Кто-то бросил на арену огрызок яблока.
Шино постоял в центре арены, посмотрел на балкон, где стоял Канкуро, и пошёл обратно. На лестнице он остановился возле Наруто.
— Он не болен, — ровно, без выражения сказал Шино. — И не боится. У него на спине кукла, в кукле полно игл, и все в яде, жуки проверили. Он берёг их не для меня.
Он пошёл дальше, и Наруто посмотрел ему вслед.
— Это был самый длинный разговор Шино за всю жизнь, — сказал Шикамару задумчиво. — Отец будет в восторге.
— Четвёртая пара! — сказал Генма. — Темари! Нара Шикамару!
— Мендокусай, — сказал Шикамару, закрыл глаза и не двинулся.
Темари спрыгнула с балкона сама, раскрыв веер прямо в прыжке, и ветер от него поднял пыль на половине арены. Она приземлилась легко, на одну ногу, и посмотрела наверх, на проход, где стоял Шикамару.
— Ты идёшь, Нара? — крикнула она. — Или мне тоже объявить «по неизвестным причинам»?
Шикамару открыл глаза и посмотрел на Наруто.
— Трибуны, — сказал он тихо. — Ты сказал смотреть на трибуны.
— Да.
— Я смотрю уже полчаса. — Шикамару говорил, почти не шевеля губами. — На северной стороне, третий и четвёртый ярус, сорок два человека в одинаковой одежде гражданских. Не кричат, не едят, не делают ставок. Сидят ровно, через каждые пять мест, как будто их рассадили по схеме. И ещё двадцать на восточной. Человек в тюрбане за всё время ни разу не посмотрел на арену, когда там дрались. Он смотрит на ложу Каге. — Шикамару сунул руки в карманы. — Наруто. Я думаю, сегодня будет не турнир.
— Отцу скажешь?
— Отец уже знает. Я ему показал пальцами ещё во время твоего боя, у нас есть такая игра. — Шикамару вздохнул. — Он кивнул, значит, видел раньше меня. Мендокусай. Всегда раньше меня.
Он пошёл вниз медленно, вразвалку, будто на рынок.
— Шикамару, — сказал Наруто ему в спину. — Не проиграй глупо.
— Я постараюсь проиграть красиво, — сказал Шикамару и спрыгнул на арену.
***
Это был лучший бой дня, так думал Наруто. Его собственный бой был громче, бой Саске страшнее, но бой Шикамару красивее. Как хорошая партия в сёги, где каждый ход выглядит случайным, а потом вдруг оказывается, что все ходы вели в одно место.
Темари била ветром, широко и мощно, на половину арены. Шикамару прятался в тени деревьев у стены, не атаковал и только смотрел. Темари злилась, махала веером всё сильнее и всё время держалась подальше от теней: она видела его бой на отборочных и знала, что ему нужна тень.
Через пять минут Шикамару вышел из-за дерева, встал посреди открытого места и сложил печать. Его тень медленно поползла к Темари. Темари отпрыгнула назад, и тень остановилась в шаге от её ног.
— Предел, — сказала Темари. — Твоя тень вытягивается только до определённой длины. Я видела на отборочных, докуда она достаёт.
— Правильно, — сказал Шикамару.
Он стоял, тень стояла, Темари стояла за её краем и улыбалась. А потом солнце сдвинулось.
Наруто видел, как это произошло. Солнце, всё утро висевшее над восточной трибуной, перевалило через полдень и теперь медленно уходило на запад. И тень стены стадиона, которая всё это время лежала узкой полосой вдоль края арены, медленно поползла внутрь, как вода в прилив. Пять минут Шикамару прятался не просто так: он ждал, пока тень стены станет длиннее. Его тень дотянулась до тени стены и стала длиннее на всю её длину.
Темари поняла в последний момент и прыгнула высоко, поймав веером ветер: в воздухе тень не могла её достать. Шикамару ждал и этого. Когда она взлетела, он бросил вверх свою куртку. Куртка раскрылась в воздухе над ареной, и на мгновение под ней на земле легла маленькая тень, совсем чуть-чуть, но достаточно.
Темари приземлилась точно в неё.
Её тело застыло, веер замер в руке. Она стояла, не в силах пошевелиться, а Шикамару стоял напротив с руками, сложенными в печать, и пот тёк у него по вискам.
Медленно, шаг за шагом, он пошёл к ней, и она против воли пошла к нему, повторяя каждый его шаг. Он поднял руку, она подняла руку. Стадион затих.
Шикамару остановился в шаге от неё, посмотрел ей в глаза и поднял вторую руку.
— Сдаюсь, — сказал он.
Тень отпустила, Темари пошатнулась. Генма уставился на Шикамару, весь стадион уставился на Шикамару, и даже Наруто, который знал его пять лет, уставился на Шикамару.
— Чакры не осталось, — объяснил Шикамару, ни на кого не глядя. — Ещё немного, и она бы вырвалась. У неё ещё полвеера ветра, а у меня ничего. А потом второй бой, и третий, и всё это очень мендокусай. Так что я сдаюсь.
— Победитель, — сказал Генма после долгой паузы. — Темари.
Трибуны не знали, что делать: кто-то засвистел, кто-то засмеялся, кто-то начал хлопать. Темари стояла в центре арены и смотрела на Шикамару так, будто он только что съел её веер.
— Ты меня поймал, — сказала она.
— Ага. Поймал. Сам удивился, если честно, я рассчитывал на куртку процентов на сорок.
— И отпустил.
— И отпустил, — согласился Шикамару и сунул руки в карманы. — Не смотри на меня так, я сам себя ненавижу. Мама меня дома убьёт. Она поставила на меня сто рё у соседки.
— Зачем?
Шикамару коротко глянул наверх, на северную трибуну, на людей в одинаковой одежде.
— Затем, — сказал он, — что сегодня тебе ещё понадобятся силы. И мне. Я подумал, что лучше нам обоим их сберечь.
Темари перестала улыбаться. Она смотрела на него так, будто впервые увидела, потом молча развернулась и пошла к балкону Песка. На лестнице она один раз оглянулась, но не на Шикамару, а на Наруто.
Наруто не отвёл глаз.
***
Саске пришёл за пять минут до конца срока.
Посреди арены закрутился огромный зелёный шуршащий вихрь из листьев. Он поднялся до третьего яруса, повисел и рассыпался, а в центре, спина к спине, стояли двое: Какаши с книгой и Саске в чёрном, с новыми повязками на руках, с отросшими волосами и с лицом, которое Наруто не сразу узнал. Оно стало старше и жёстче, как будто месяц в горах был годом.
— Извините, — сказал Какаши Генме. — Мы опоздали. На дороге была чёрная кошка, пришлось обходить.
Генма вынул сенбон изо рта, посмотрел на Какаши и вставил сенбон обратно.
— Вы успели, — сказал он. — Едва.
Трибуны взорвались. Учиха, ученик Копирующего ниндзя: все ждали этого боя с самого утра. Наруто слышал, как вокруг снова заговорили про ставки.
Саске стоял в центре и смотрел наверх. Наруто сначала подумал, что на ложу Каге, потом понял: на трибуну, на маленькую женщину в тёмном у прохода, рядом с которой больше не было пустого места: Какаши, исчезнув из центра арены, через мгновение уже сидел там, рядом с Микото.
Микото кивнула Саске, и Саске кивнул в ответ. Потом он повернул голову и задержал взгляд на проходе, где сидел Наруто. Наруто увидел, как Саске видит кровь на его воротнике, платок, то, как он сидит, привалившись к стене.
— Проиграл? — одними губами спросил Саске.
Наруто покачал головой. Саске смотрел на него ещё секунду, потом отвернулся, но Наруто видел, как дрогнул уголок его рта.
***
Бой Саске и Гаары начался ровно, а закончился так, что никто на стадионе его не досмотрел.
Саске стал намного быстрее, чем раньше. Наруто видел, как песок Гаары, который на отборочных ловил каждое движение Ли, не успевает за Саске. Саске двигался, как Ли: Какаши месяц учил его скорости, и Саске стал скоростью. Он бил Гаару в лицо, в плечо, в спину, и с Гаары сыпалась песчаная броня, как штукатурка со старой стены.
Гаара закрылся. Песок поднялся вокруг него и сомкнулся огромным плотным шаром, и сквозь песок было слышно, как Гаара что-то шепчет, не словами.
Саске отпрыгнул к стене стадиона, взбежал по ней на высоту трёх ярусов, повис, держась ногами, и сложил печати. В его левой руке вспыхнуло белое, синее, трещащее, как сотня птиц. Наруто никогда не слышал такого звука, высокого, пронзительного, как будто кто-то рвёт небо. Воздух вокруг руки Саске стал ярким. По стене под ним побежала трещина.
— Чидори, — сказал рядом Шикамару, вернувшийся с арены. — Отец рассказывал. Техника Какаши, единственная, которой он никого не учил.
Саске оттолкнулся и побежал вниз по стене к шару, и рука его волочила за собой борозду в камне. Он ударил, рука вошла в песок, как в масло, шар дрогнул, и изнутри раздался нечеловеческий крик, высокий, рваный, полный не боли, а удивления. Как будто внутри кричал кто-то, кто никогда в жизни не видел собственной крови.
— Кровь, — сказал голос из шара. — Это моя кровь.
Наруто вскочил. Швы над ареной гнулись сильнее, чем в больнице. Шар Гаары тянул их в себя, как воронка тянет воду, и внутри шара просыпалось что-то большое и голодное. Наруто почувствовал это не глазами, а кожей. Где-то внутри, за решёткой, Курама поднял голову и зарычал.
Однохвостый, сказал Курама. Этот дурак выпускает его. Прямо здесь.
А потом пошли перья.
***
Сначала одно, белое. Оно медленно спустилось с неба, кружась, и легло Наруто на колено. Он посмотрел на него, потом наверх.
С неба падали тысячи белых мягких перьев, кружась, как снег. Они ложились на трибуны, на лица, на волосы, на руки, и люди засыпали ряд за рядом, сначала дети, потом взрослые. Торговец жареными кальмарами уронил поднос и лёг рядом с ним. Женщина в третьем ряду склонила голову на плечо соседа. Сосед склонил голову на неё.
Тишина пошла по стадиону волной, как перед боем, только наоборот: от последних рядов к первым.
Гендзюцу, понял Наруто сразу. Перья были не настоящие, это была картинка, мягкая, тёплая, тяжёлая, она ложилась на глаза и на мысли и шептала: спи, ты устал, спи.
Он и правда очень устал. Он дрался с Неджи, у него текла кровь из носа, он не спал всю ночь, потому что на крыше склада лежал Хаяте. Глаза закрывались сами.
И тут он увидел швы. Перья падали сквозь тонкие светящиеся швы мира над ареной и не задевали ни одного, не сгибали, не трогали, как будто перьев не было. Их и не было: швы были настоящими, а перья нет. Если смотреть на швы, перья становились прозрачными, как картинка на мокром стекле.
Наруто смотрел только на швы и дышал, как учил Сакумо.
Неплохо, лениво одобрил откуда-то из глубины Курама. Но слишком долго. Дай-ка.
Что-то горячее коротко и резко толкнуло его изнутри, как пощёчина, и перья исчезли.
Наруто сидел у стены, моргая. Вокруг него спал весь проход. Шикамару стоял, прислонившись к стене, с открытыми глазами, но Наруто видел, что он притворяется: правая рука Шикамару была сложена в печать снятия гендзюцу, и пальцы дрожали. Он не спал, он делал вид. Сын своего отца.
На трибунах спали не все. В разных местах стадиона поднимались джонины, чунины, АНБУ, те, кто умел снимать гендзюцу. А вместе с ними поднимались другие, те самые, на северной и восточной трибунах. Они сбрасывали плащи гражданских, и под плащами были жилеты с протекторами Песка и Звука.
На верхнем ярусе АНБУ в маске медведя развернулся и прыгнул, но не к ложе Каге, а к ложе Песка, к человеку в тюрбане, и кошка прыгнула вместе с ним. Человек в тюрбане неловко, на правую ногу, встал им навстречу.
А в ложе Каге, под красными занавесями, раздался взрыв. Сквозь дым и обломки Наруто увидел, как Казекаге, держа Хокаге за ворот, вылетел из ложи на крышу, как со всех четырёх углов крыши поднялись четыре фигуры и как между ними, от угла к углу, вспыхнул плотный фиолетовый свет. Он поднялся стенами, сомкнулся куполом, и Хокаге с Казекаге оказались внутри.
Шикамару рядом длинно и неприлично выругался. Наруто никогда не слышал от него таких слов.
— Я же говорил, — сказал Шикамару. — Не турнир.
На арене песчаный шар Гаары треснул. Из трещины, пошатываясь, вышел Гаара. Он держался за плечо, между пальцами текла кровь. Лицо было белым, глаза бешеными, и одна половина лица была уже не его: песчаная, с жёлтым глазом и чёрными узорами.
Темари и Канкуро спрыгнули на арену, подхватили его под руки и бросились к выходу.
Саске посмотрел им вслед, потом наверх, на трибуну, на Микото, которая спала, склонив голову на плечо Какаши. Какаши не спал: он уже стоял с открытым Шаринганом.
— Саске! — крикнул Какаши.
Но Саске уже бежал за Гаарой, за стену, в лес.
Наруто встал. Ноги дрожали, голова кружилась, из носа снова пошла кровь. Внутри было пусто после Неджи, Курама ворчал, и всё тело хотело только одного: лечь на пол прохода и спать, как спал весь стадион вокруг.
Он подумал о Микото, о её холодной руке на своей.
«Будь рядом. Чтобы он не был один, когда всё станет плохо».
Всё стало плохо.
Наруто вытер нос рукавом и пошёл вниз, к арене, к Какаши.
Глава 48. Щиколотки.
Арена превратилась в поле боя за двадцать секунд.
Наруто спрыгнул с балкона прохода на песок и сразу присел, потому что над головой пролетел кунай, потом второй. С северной трибуны вниз прыгали люди в жилетах Песка, навстречу им с восточной прыгали джонины Листа. Звенела сталь, кто-то кричал. Где-то рвануло, и кусок трибуны вместе со спящими на нём людьми осел вниз, в облаке пыли.
Какаши стоял посреди этого, как столб посреди реки. Трое в жилетах Звука бросились на него одновременно, Наруто моргнул, и все трое уже лежали, а Какаши не сдвинулся с места.
— Наруто, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты на ногах. Хорошо. Шикамару?
— Здесь, — сказал Шикамару, спрыгнув рядом. — К сожалению.
— Сакура?
Сакура спала на трибуне, в третьем ряду, рядом с Ино, и обе склонили головы друг на друга, как сёстры. Какаши сложил печать, ткнул двумя пальцами в воздух, и Сакура, за двадцать шагов от него, вскинулась, как от холодной воды.
— Сакура, вниз, — сказал Какаши.
Ино рядом с ней не проснулась. К ней, перепрыгивая через ряды, пробирался высокий светловолосый Иноичи. Он подхватил дочь на руки, посмотрел вниз, на арену, и на мгновение встретился с Наруто глазами. Он не пошёл к нему и не позвал, а просто стоял на трибуне с Ино на руках.
Наруто не знал, что Хокаге велел Иноичи быть рядом, не близко, но рядом. Он только видел, как Иноичи, обычно такой спокойный, смотрит на него поверх головы спящей дочери, как будто хочет что-то сказать и не может.
Сакура скатилась по ступенькам вниз, перелезла через перила и спрыгнула на арену.
— Что происходит? — Она поправила волосы, глаза у неё были круглые. — Я спала? Я спала на финале?! Почему все спят? Где Саске-кун?
— Ушёл за Гаарой, — сказал Какаши. Он поймал летящий в него сюрикен двумя пальцами и не глядя бросил обратно, где-то за спиной кто-то охнул и упал. — Вы трое за ним. Песок увёл Гаару в лес, а в Гааре сидит то, что лучше не выпускать рядом с деревней. Саске пошёл драться с этим один, после боя, после Чидори.
— Мы трое? — сказал Шикамару. — Генины? После турнира? Против демона?
— Я дам вам Паккуна.
Какаши прокусил палец и хлопнул ладонью по песку. В облаке дыма появилась маленькая коричневая собака с морщинистой мордой, в синем жилете с символом Листа.
— Йо, — сказала собака.
— Ты издеваешься, — сказал Шикамару.
— Это лучшая собака-ищейка в стране Огня, — сказал Какаши. — Найдёт Саске по запаху за пять километров. Ваше дело догнать и вернуть. Не драться, повторяю: не драться. Если увидите, что Гаара... меняется... хватайте Саске и бегите.
— А вы?
Какаши посмотрел наверх, на крышу, где фиолетовый купол накрывал Хокаге и Казекаге. Купол светился изнутри, четыре фигуры по углам неподвижно держали печати. Вокруг купола стоял десяток АНБУ и не мог войти. Один протянул руку, рука вспыхнула фиолетовым огнём, и он отшатнулся, сбивая пламя.
У самой стены купола, отдельно от АНБУ, неподвижно стоял седой человек. Сакумо не пытался войти, он смотрел внутрь.
— Я нужен здесь, — сказал Какаши. — Отец там. Хокаге там. Идите.
— Какаши-сенсей, — сказал Наруто. — Микото-сан на трибуне. Спит.
— Я знаю, — сказал Какаши. — Я с ней сидел. Я её не брошу. Иди.
***
Они вышли через пролом в западной стене, тот, что Саске пробил, догоняя Гаару. Лес за стадионом был густой, старый, с высокими кедрами. Паккун бежал впереди, нос к земле, Наруто, Шикамару и Сакура за ним, по веткам.
Через двести шагов Наруто почувствовал, что их четверо, а не трое, и не стал оборачиваться.
— Ты тут, — сказал он.
— Я тут, — сказал Сай, беззвучно бежавший по соседней ветке чуть позади. — Мне приказано тебя охранять. Это значит быть рядом. Даже если начинается война.
— Это война? — спросила Сакура.
— Да, — сказал Сай. — Песок и Звук напали на Лист. Это война. По книге.
— По какой книге?!
— По любой.
Сакура посмотрела на Наруто, на Сая и снова на Наруто.
— Кто это?
— Сай, — сказал Наруто. — Он со мной. Он рисует.
— Он рисует?!
— Хорошо рисует, — сказал Наруто. — Потом покажет.
Сай повернул голову к Сакуре и улыбнулся своей вежливой пустой улыбкой.
— Ты Харуно Сакура, — сказал он. — Ты в восемь лет носила очки. Большие, круглые. Ино-сан говорила.
Сакура споткнулась и чуть не упала с ветки.
— ИНО!
— Она не мне говорила, — добавил Сай. — Она говорила тебе на трибуне, а я сидел сзади. Я хорошо слышу.
— Ладно, — сказал Шикамару, не оборачиваясь. — Мендокусай. Все молчат и бегут. Паккун, далеко?
— Саске в двух километрах, — сказала собака. — Бежит быстро. Песок впереди него, трое, один ранен, сильно пахнет кровью. И ещё один запах. — Паккун сморщил нос. — Мне он не нравится. Пахнет как старый песок в старом склепе.
Шикамару вдруг остановился на ветке и поднял руку. Все остановились.
— Сзади, — тихо сказал Шикамару.
Наруто сначала ничего не слышал. Потом услышал далёкий шорох веток, много шорохов, быстрых и всё ближе.
— Звук, — сказал Сай, даже не повернув головы. — Человек восемь или девять. Догоняют.
— Нас? — спросила Сакура.
— Нас. — Шикамару закрыл глаза, и Наруто видел, как быстро он думает. — Кто-то увидел, как мы ушли, и решил, что погоня за Гаарой им не нужна. Чунины, может, и джонин с ними. Против четырёх генинов, один из которых падает, а второй без чакры.
— Я не падаю, — сказал Наруто.
— Падаешь. У тебя опять кровь из носа. — Шикамару открыл глаза. — Если они догонят нас, мы не успеем к Саске. Если мы остановимся драться, мы тоже не успеем. — Он длинно, с отчаянием вздохнул. — Значит, кто-то должен остаться и задержать их. А остальные бегут.
— Я останусь, — сказал Сай.
— Нет. Ты охраняешь Наруто. Тебе приказано. — Шикамару слез с ветки на землю и посмотрел наверх, на кроны кедров, на солнце, пробивающееся сквозь листву. — Тут много теней. Это мой лес. Я останусь.
— Шикамару, их восемь, а ты один, — сказал Наруто. — У тебя полчакры после Темари.
— Меньше, — поправил Шикамару. — Я же сказал, мендокусай. Если я не останусь, кто-то из вас останется, и тогда мне придётся потом идти на похороны. А похороны — это ещё мендокусайнее, чем драться. — Он сложил руки в печать и посмотрел на свою тень. — Я их задержу ненадолго. Потом лягу и притворюсь мёртвым, я это умею.
Наруто слез с ветки и встал рядом.
— Подожди, — сказал он. — Минуту.
— У нас нет минуты.
— Тогда полминуты.
***
Он поднял руки. Так быстро он не ставил никогда, даже на крыше водокачки, где тянул сеть полчаса. Точки вспыхивали одна за другой у стволов кедров, в пустоте между корнями, низко над землёй, на высоте щиколотки, и между ними ложились нити: между двумя кедрами, у поваленного бревна, у ручья, поперёк тропинки, вокруг прогалины, через узкий проход между двумя валунами, где удобно бежать, если торопишься.
Из носа текло уже не каплями, а струйкой, голова гудела, перед глазами плыли круги. Наруто не останавливался.
— Наруто, — сказала Сакура испуганно. — Что ты делаешь? Ты просто машешь руками!
— Тихо, — сказал Сай. Он смотрел на Наруто не мигая. Нитей он не видел, но видел, как Наруто дышит.
Наруто опустил руки и пошатнулся, Шикамару поймал его за плечо.
— Слушай, — быстро, сквозь зубы сказал Наруто. — Двадцать нитей, все на высоте щиколотки, не выше. Между этим кедром и тем, с раздвоенной верхушкой. Между бревном и камнем с мхом. Через тропу в трёх местах: у ручья, у пня, у большого корня. Через проход между валунами, весь, от края до края. Остальные по кругу, вокруг вот этой прогалины. Внутри прогалины нитей нет, если стоять в ней, ничего не будет.
Шикамару смотрел на его лицо, на кровь, на руки.
— Ты хочешь, чтобы я загнал их туда, — сказал он медленно.
— Я хочу, чтобы ты их загнал куда угодно. Тенью, ты умеешь. — Наруто вытер нос. — На уровне щиколотки, не выше. Они не умрут. Они просто больше не смогут бежать.
— Почему не выше? — тихо, чтобы не слышала Сакура, спросил Шикамару.
— Потому что я видел мост, — сказал Наруто. — Я не хочу, чтобы ты видел мост.
Шикамару смотрел на него, на кровь под носом, на дрожащие руки, и что-то в его лице сложилось, как фигуры на доске. Потом он медленно кивнул.
— Кедр с раздвоенной верхушкой. Бревно и камень с мхом. Тропа: ручей, пень, корень. Валуны. Прогалина чистая, — повторил он. — Понял.
— Если забудешь, где нить, и сам наступишь...
— Не забуду. — Шикамару криво улыбнулся. — Я Нара. Мы ничего не забываем. Это наше проклятие. — Он отпустил плечо Наруто. — Бегите. Я хочу лечь и притвориться мёртвым как можно скорее.
— Шикамару.
— Да иди уже.
— Правило двадцать восемь, — сказал Наруто. — Ловушка работает один раз. Нить режет сколько угодно, но первый, кто порежется, закричит. Остальные поймут, что что-то не так. Дальше они будут смотреть под ноги. У тебя будет один раз. Не трать его на одного.
Шикамару перестал улыбаться.
— Понял, — сказал он.
***
Они побежали: Паккун впереди, за ним Наруто, Сакура и Сай. Через сто шагов Наруто обернулся. Шикамару стоял посреди прогалины, сунув руки в карманы, маленький и один, а из глубины леса нарастал шорох веток.
Наруто бежал дальше. Что было потом, он узнал вечером от самого Шикамару. Шикамару рассказывал неохотно, лёжа на больничной койке, с перевязанной головой, и всё время говорил «мендокусай», чтобы не говорить ничего другого.
Звуковиков было девять, восемь чунинов и джонин. Они выскочили на прогалину и увидели одного генина, стоящего посередине с руками в карманах.
— Это ловушка, — сказал джонин. — Он один. Слишком спокойный.
— Конечно, ловушка, — сказал Шикамару и поднял руки. — Вы меня раскусили. Я сдаюсь.
Они не поверили и рассыпались по краю прогалины, окружая его, ровно по кругу, там, где Наруто тянул нити. Шикамару не двигался и ждал.
Четверо бросились одновременно, с четырёх сторон. Шикамару смотрел, как они пересекают край прогалины и как их ноги на полном бегу проходят сквозь пустой воздух у самой земли. Первый закричал и покатился по земле, за ним второй, третий, четвёртый. Они лежали на краю прогалины, хватаясь за ноги, и не понимали, что случилось. Крови было много, но ни один не умер.
Остальные пятеро остановились.
— Что это? — крикнул кто-то. — Что он сделал?!
— Ничего не делал, — сказал Шикамару честно. — Я стою.
Джонин посмотрел на него, на своих, на землю.
— Проволока, — сказал он. — Невидимая. Под ноги! Все под ноги!
Медленно, шаг за шагом, они пошли к нему, внимательно глядя в землю, и пока они смотрели в землю, Шикамару сложил печать. Его тень, тени кедров и тень облака, которое как раз наползло на солнце, слились в одну и поползли пятерым под ноги. Они не видели её, потому что искали проволоку, которой не было.
— Техника теневой имитации, — сказал Шикамару. — Успех.
Пятеро застыли.
— Знаете, — сказал Шикамару, держа их и потея, — мне друг сказал: у меня будет один раз. И не тратить его на одного. — Он сделал шаг назад. Пятеро сделали шаг назад. — Вот я и не трачу.
Он медленно отходил к краю прогалины, к кедру с раздвоенной верхушкой, держа печать, и пятеро шли за ним спиной вперёд, повторяя каждое его движение. Шикамару остановился в шаге от того места, где, по словам Наруто, между кедром и соседним стволом висела нить, и пятеро остановились спиной к ней.
Он медленно присел, и они присели.
— Простите, — сказал Шикамару. — Это будет больно.
И прыгнул назад, через нить, которую не видел, но знал. Пятеро прыгнули назад, как он, только их ноги были на полшага ближе.
Шикамару рассказывал, что потом долго лежал на траве, на спине, без капли чакры, слушая, как стонут девять человек вокруг. Что джонин, единственный, у кого остались силы, попытался дотянуться до кунаев, и тогда из-за деревьев вышел человек в маске медведя, весь в крови, не своей, и сказал: «Достаточно». И что Медведь посмотрел на ноги звуковиков, на ровные, как по линейке, порезы на щиколотках, долго смотрел, а потом посмотрел на Шикамару.
— Это не ты, — сказал Медведь.
— Не я, — согласился Шикамару.
— Узумаки.
— Не знаю никакого Узумаки, — сказал Шикамару. — Я тут лежу. Притворяюсь мёртвым.
Медведь посмотрел на него сквозь маску, кивнул и взвалил джонина на плечо.
— Тот, в тюрбане, хромал на левую ногу, как мальчик и сказал, — проговорил он. — Мы его взяли. Хаяте отомщён. Передай Узумаки, если когда-нибудь его встретишь.
***
А Наруто бежал.
Лес становился гуще, кедры сменились старыми дубами с перекрученными стволами, земля пошла вверх, где-то впереди шумела вода.
— Близко, — сказал Паккун. — Совсем близко. Саске остановился, Песок тоже. Кровь... — Он вдруг замер. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом. — Ох. Ох-ох-ох.
Впереди, за деревьями, раздался рёв, не человеческий и не звериный, а что-то третье: низкое, рваное, с хрипом, как будто кто-то пытался засмеяться горлом, полным песка. Дубы впереди качнулись, один, огромный, в три обхвата, со стоном повалился, и земля под ногами вздрогнула.
Сакура побелела и остановилась на ветке.
— Это... это не Гаара, — сказала она. — Это не может быть Гаара.
— Это Гаара, — сказал Наруто.
Он это чувствовал. Курама за решёткой встал во весь рост и оскалился. Швы над лесом впереди гнулись так сильно, что на них было больно смотреть, как будто там, за деревьями, кто-то сжимал мир в кулаке.
— Саске там, — сказала Сакура. Голос у неё дрогнул. — Саске-кун там.
Наруто вытер нос рукавом, уже весь красным.
— Тогда пошли, — сказал он.
Глава 49. Половинки.
Поляна у реки была разбита, как после урагана.
Дубы лежали крест-накрест. Земля была вспахана длинными бороздами, как будто по ней прошлись огромными граблями. Песок был везде: на стволах, на траве, в воздухе, рыжей пылью.
Саске стоял на одном колене у края поляны, левая рука висела. Шея у него была чёрной: от метки Орочимару, из-под печати Какаши, по коже ползли тёмные узоры, как трещины. Он тяжело дышал и смотрел вперёд.
Впереди стоял Гаара, и не совсем Гаара. Правая половина его тела была песчаной: огромная рука, втрое больше его самого, с когтями и синими узорами, хвост, жёлтый глаз на месте левого. Он стоял, покачиваясь, и смеялся тем самым низким, рваным смехом с хрипом.
— Ещё, — сказал Гаара. — Ещё, Учиха. Дай мне ещё крови. Мать хочет. Мать так долго не пила.
А между Гаарой и Саске, спиной к брату, с раскрытым веером стояла Темари. Лицо у неё было белое.
Наруто, Сакура и Сай спрыгнули на поляну одновременно. Темари повернула голову и увидела Наруто.
— Нет, — сказала она. — Уходи, Узумаки. Это не твой бой.
— Где Канкуро? — спросил Наруто.
— Остался с вашим жуком. — Темари не опускала веер. — Забирай своего Учиха и уходи. Я держу Гаару, пока он ещё узнаёт меня, но это ненадолго. Если ты подойдёшь, он перестанет узнавать.
— Он меня знает, — сказал Наруто.
— Он тебя убьёт.
— Он мне сказал, в больнице. — Наруто медленно пошёл вперёд. — Пусти.
Темари махнула веером. Ветер ударил его в грудь, как бревно, Наруто отлетел на пять шагов и упал на спину. Сакура вскрикнула, Сай шагнул вперёд с кистью наготове, но Наруто поднял руку: не надо. Он встал и снова пошёл.
— Я не шучу, — сказала Темари дрожащим голосом. — Следующий будет с лезвиями.
— Знаю, — сказал Наруто и поставил точки.
Не на веер, на вещь точку не поставишь, а вокруг него, в пустоте: восемь точек, как углы невидимой коробки, и нити между ними, как её рёбра. Раскрытый веер висел внутри. Темари держала его за рукоять, и рукоять высовывалась наружу через единственное место, где Наруто оставил щель.
— Не маши, — сказал Наруто.
— Что? — Темари ничего не видела.
— Не маши веером. Если махнёшь, он разрежется на куски, и твоя рука тоже. — Он остановился в пяти шагах. — Я не хочу тебя резать. Пожалуйста, не маши.
— Ты блефуешь.
— Проверь край. Левый верхний угол. Аккуратно.
Темари медленно, не сводя с него глаз, на сантиметр повернула веер, и левый верхний угол коснулся нити. Кусок железной рамы с полоской ткани отделился и упал в траву, ровно, как отрезанный ножницами. Темари посмотрела на кусок своего веера в траве, потом снова на Наруто.
Её лицо изменилось. Это был не страх, а то, что он видел у неё в дверях чайной.
— Это то, чем ты резал язык Орочимару, — медленно сказала она. — Нам говорили, а я не верила.
— Да.
— Ты мог разрезать меня сейчас вместе с веером.
— Мог, — сказал Наруто. — Но ты заплатила за данго, за всю палочку. Я видел.
Губы у Темари дрогнули. Она не знала, смеяться или плакать, и Наруто тоже не знал.
— Узумаки, — сказала она тихо. — Он мой брат. Я его боюсь всю жизнь. Но он мой брат.
— Знаю.
— Не убивай его.
— Не буду, — сказал Наруто.
***
Гаара перестал смеяться.
Он смотрел на Наруто жёлтым глазом и зелёным. Песчаная рука опустилась, когти воткнулись в землю.
— Ты, — сказал Гаара. — Ты пришёл. Мать так рада. Ты пахнешь, как она. Только по-другому. Мать хочет знать, кто сильнее.
— А ты? — спросил Наруто. — Ты чего хочешь?
Гаара моргнул зелёным глазом, жёлтый не моргал.
— Я... — Он запнулся, как будто две половины внутри тянули слова в разные стороны. — Я хочу... существовать. Доказать, что я есть. Убить тебя. Тогда я буду знать, что я есть.
— Ты есть, — сказал Наруто. — Я тебя вижу. Этого мало?
Гаара закричал.
Песок хлынул из него во все стороны. Темари отбросило к деревьям. Веер в нитяной коробке рванулся, но она удержала его, не махнув, и только упала на спину, прижимая его к груди. Сакура бросилась к Саске и загородила его собой. Сай поднял блокнот, на поляну выпрыгнули два огромных чёрных чернильных льва и бросились на песок, но песок смял их, как бумагу, и они растеклись лужами.
Песок рос, нарастал на Гааре слой за слоем: руки, тело, хвост, огромная голова с круглыми ушами, синие узоры по рыжему, пасть. Он поднимался выше старых дубов, выше всего.
Над лесом, закрыв солнце, стоял песчаный тануки высотой в тридцать человек, с синими узорами и жёлтыми глазами с четырьмя точками.
А на его лбу, крошечный, по пояс в песке, с закрытыми глазами, спал Гаара.
— Наконец-то! — заорал тануки высоким, визгливым, сумасшедшим голосом. — Наконец-то я свободен! Наконец-то я могу убивать! Ха! Хааа!
Курама за решёткой фыркнул. Шукаку. Однохвостый. Самый громкий и самый глупый из нас. Мальчишка заснул, и эта балаболка вылезла наружу.
— Гаара спит? — спросил Наруто вслух.
Спит. Пока он спит, Шукаку снаружи. Разбуди мальчишку, Шукаку уйдёт обратно.
— Как?
А это, щенок, твоя забота.
***
Песчаная лапа ударила туда, где только что стоял Наруто, и земля взлетела фонтаном. Вторая лапа пришла сбоку, Наруто прыгнул по стволу дуба вверх, с ветки на ветку, и лапа сломала дуб пополам.
Чакры у него почти не было: Курама дал немного на Неджи и забрал. Ноги держали на одном упрямстве. Нити он мог ставить сколько угодно, игла была холодная и послушная, но от каждой нити голова гудела всё сильнее, а их сегодня было уже много: для Шикамару, для веера.
Он сидел на верхней ветке старого дуба и смотрел на ухмыляющегося тануки. Ему нужно было что-то большое, что сможет подобраться к голове Шукаку. Наруто сунул руку в подсумок и нащупал маленький свиток, перевязанный красной ниткой.
***
За два дня до финала Джирайя пришёл на веранду Нара позже обычного, с похмелья и с этим свитком под мышкой.
— Распиши, — сказал он и развернул свиток на полу.
Свиток был длинный, и в нём были имена, написанные кровью. Наруто прочитал последние два: «Джирайя» и ниже, детским торопливым почерком, «Намиказе Минато». На это имя он смотрел долго.
— Это договор с жабами, — сказал Джирайя. — С горы Мёбоку. Твой отец его подписал, когда ему было двенадцать, как тебе. Я подумал... — Он почесал затылок. — Подумал, что надо на всякий случай. Ты в любом случае не успеешь научиться за два дня как следует. Но если будет совсем плохо, совсем-совсем, ты сможешь позвать.
— А кто придёт?
— А это зависит от того, сколько у тебя будет чакры и насколько будет плохо. — Джирайя ухмыльнулся. — Если придёт головастик, значит, было недостаточно плохо.
Наруто прокусил палец и написал рядом с отцовским своё имя: Узумаки Наруто. Буквы получились кривые, но почерк был похож.
Вечером он попробовал, и пришёл маленький головастик с ногами, в лужице. Он посмотрел на Наруто и сказал «ква». Джирайя смеялся так, что упал с веранды в кусты.
***
Наруто сидел на ветке и держал свиток. Внутри, за решёткой, Курама молчал.
— Мне нужно, чтобы было совсем плохо, — сказал Наруто вслух. — Сейчас совсем плохо?
Сейчас, сказал Курама, песчаная балаболка оторвёт тебе голову, потом голову твоей розовой девчонке, потом голову Учиха. Это достаточно плохо?
— Да.
Тогда бери. Последний раз сегодня. Потом не проси.
Красное, горячее и злое, пришло снова. Наруто прокусил палец и, не думая, сложил печати: кабан, собака, птица, обезьяна, баран. Руки помнили, как показывал Джирайя. Он хлопнул ладонью о ветку.
Дуб и лес под ним исчезли, и Наруто вдруг оказался очень высоко, выше деревьев, почти вровень с глазами Шукаку. Он сидел на чём-то огромном, тёплом, бугристом, и пахло табаком.
Под ним на поляне стояла огромная красная жаба в синем кимоно, с коротким мечом на поясе и с трубкой во рту, ростом почти с тануки. Жаба выпустила дым.
— Это ещё что, — сказала она голосом, похожим на обвал в горах. — Кто посмел вызвать Гамабунту? Сопляк? Ты? Где Джирайя?
— Джирайя-сенсей в деревне, — сказал Наруто с её головы. — Там война. Я его крестник.
Гамабунта затянулся.
— Тем хуже, — сказал он. — Все крестники Джирайи такие же наглые, как он. — Он посмотрел вперёд, на Шукаку, и тот перестал ухмыляться. — Хм. Однохвостый. Давно не видел. Ты меня на это вызвал?
— Да.
— И чего ты хочешь? Чтобы я его убил?
— Нет. Чтобы ты меня поднёс к его голове. Там спит мальчик, его надо разбудить.
Гамабунта вынул трубку изо рта и, вывернув голову, посмотрел на Наруто одним огромным глазом.
— Ты призвал меня, главу горы Мёбоку, — сказал он медленно, — чтобы разбудить ребёнка?
— Да.
— Не убить демона?
— Нет.
Гамабунта сунул трубку обратно в рот и засмеялся так гулко, что задрожали листья на деревьях.
— Минато бы так сказал, — сказал он. — Держись крепче, сопляк.
***
Он прыгнул. Шукаку встретил их песчаными пулями, огромными шарами сжатого воздуха и песка размером с дом. Гамабунта рубил их мечом на лету, но один попал ему в плечо, и он рыкнул и отпрыгнул.
— Он не подпускает, — сказал Гамабунта. — Песок. Сколько его ни режь, нарастает снова.
Наруто смотрел на Шукаку и на швы вокруг него, которые проседали внутрь, как в больнице, только в тысячу раз сильнее. Песок нарастает снова. Каждая песчинка.
Он вспомнил нить над грудью Ли и песок, распадающийся на мёртвые половинки. Гаара держал каждую песчинку целиком, а половинок держать не умел. Шукаку тоже не умеет, подумал Наруто. Это тот же песок, та же чакра, тот же Гаара.
— Гамабунта-сан, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы его толкнули. Через то место, которое я скажу.
— Толкнуть? Однохвостого? Сопляк, ты знаешь, сколько он весит?
— Он песок, — сказал Наруто. — Он весит, только пока держится.
Он поднял руки. Он не знал, сколько у него осталось и сколько ещё выдержит голова. Знал только, что это последнее, что он сделает сегодня, а может, и надолго.
Между Гамабунтой и Шукаку, над поляной, от одного края леса до другого, Наруто начал ставить точки: сверху вниз, слева направо, ровными рядами, как Джирайя учил ставить знаки на бумаге, чтобы каждый держал соседний. Не одна нить и не двадцать, а стена: тонкая, плоская, невидимая занавесь из нитей, натянутых параллельно, на палец друг от друга, от земли до верхушек дубов и шириной в сорок шагов. Сотни нитей, он давно перестал считать.
Из носа текло, из правого уха тоже потекло тёплое, по шее. Перед глазами плыло, швы мира светились так ярко, что было больно смотреть. Наконец он закончил.
— Сейчас, — сказал он. — Толкните его прямо назад, через то место, куда я смотрю.
Гамабунта ничего не спросил и прыгнул. Он врезался в Шукаку всем телом, грудью и плечами, и толкнул. Тануки взвизгнул, качнулся, и его огромное песчаное тело пошло спиной через поляну, сквозь занавесь. Песок коснулся первого ряда нитей, второго, десятого, сотого и стал падать.
Сначала Наруто увидел пыль. Тонкую рыжую пыль, которая вдруг повисла в воздухе позади занавеси, там, где прошла спина Шукаку. Потом пыль стала гуще, и это была уже не пыль, а сухой, рыжий, шелестящий дождь. Каждая песчинка, проходя сквозь сотню нитей, распадалась на половинки, четвертинки, крошки и падала мёртвой. Ни Шукаку, ни Гаара не умели держать крошки.
Шукаку завизжал. Он не понимал, что происходит: таяли его спина, хвост, плечи. Он рвался вперёд, прочь от невидимой стены, но Гамабунта держал его, толкал назад, сквозь неё, и с каждым шагом тануки становился меньше, как снеговик под солнцем.
— Что это?! — визжал Шукаку. — Что ты делаешь?! Это нечестно! Я не вижу! Я ничего не вижу!
— Никто не видит, — сказал Наруто.
Голова тануки прошла сквозь занавесь последней, и песок вокруг Гаары разом осыпался, как скорлупа. Маленький, бледный, по пояс голый Гаара повис в воздухе на высоте дубов, без опоры, и медленно открывал глаза.
Наруто прыгнул с головы Гамабунты.
***
Он не помнил, как долетел. Он помнил только, как они столкнулись, лбом в лоб, и как в глазах вспыхнуло белым, и как они вместе падали сквозь ветки, ломая их, и как ударились о землю, и как лежали потом на спине, в двух шагах друг от друга, среди мёртвого рыжего песка.
Наруто не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он лежал и смотрел в небо, и швы над ним светились тускло и устало, как и он сам.
— Почему? — спросил где-то рядом Гаара тихим, обычным мальчишеским голосом, без хрипа.
Наруто с трудом повернул голову. Гаара лежал на спине и тоже смотрел в небо. Под глазами у него были чёрные круги, но оба глаза были зелёные.
— Почему ты не убил меня? — сказал Гаара. — Ты мог. Я видел. Ты разрезал Мать на крошки. Ты мог разрезать и меня.
Наруто честно подумал.
— Мог, наверное, — сказал он. — Точку в живое не поставишь. Но нить можно протянуть рядом. Я так делал. Мне потом снилось.
— Тогда почему?
— Потому что ко мне пришли, — сказал Наруто. — Я тебе говорил в больнице. Ко мне пришли, когда я был один, сначала один человек, потом второй. Я подумал... — Он закашлялся. Во рту был песок и кровь. — Я подумал, что теперь моя очередь. Прийти. К кому-нибудь. Ты первый попался.
Гаара не ответил. Над ними медленно, тихо, как снег, оседала рыжая пыль.
— Мать молчит, — сказал он наконец очень тихо, с удивлением. — Я её не слышу. Первый раз она не шепчет.
— Она устала, — сказал Наруто. — Её на крошки порезали. Пусть отдохнёт.
Гаара повернул голову и посмотрел на него, и что-то случилось с его лицом. Наруто не сразу понял, что Гаара пытается улыбнуться и не умеет: губы не знали, как это делается. Получилось криво, неловко, почти страшно. Но получилось.
***
Темари и Канкуро пришли через пять минут. Канкуро хромал, весь в укусах жуков, без куклы. Темари держала веер, целый, если не считать отрезанного угла: нитяная коробка исчезла, когда у Наруто кончились силы держать её.
Они остановились над Гаарой и посмотрели на него, на Наруто, на мёртвый песок вокруг.
— Темари, — сказал Гаара с земли. — Канкуро. Простите.
Канкуро открыл рот, закрыл и посмотрел на сестру. Темари стояла неподвижно, и у неё дрожал подбородок. Она присела, подняла брата и закинула его руку себе на плечо, Канкуро подхватил с другой стороны.
У края поляны Темари обернулась. Наруто лежал на спине, Сакура сидела рядом и вытирала ему лицо своим рукавом, Сай стоял над ними с блокнотом. Саске сидел у дерева, держась за шею, и не моргая смотрел на Наруто с лицом, которое тот не мог прочитать.
— Узумаки. Спасибо.
— Ты должна мне палочку данго, — сказал Наруто. — Целую. Розовый, белый и зелёный. Все три шарика мои.
Темари фыркнула, и звук получился мокрый. Она отвернулась.
— Посмотрим, — сказала она и ушла, унося брата.
Наруто закрыл глаза. Он слышал, как Сакура зовёт его по имени. Как Сай что-то говорит про пульс. Как где-то далеко, над деревней, гремит. Как с деревьев осыпается мёртвый песок, тихо, как снег.
А потом сквозь всё это он услышал рядом тихий голос Саске.
— Что ты сделал? Я смотрел Шаринганом и видел, как он рассыпался. А что сделал ты, не видел совсем.
— Знаю, — сказал Наруто, не открывая глаз.
Он услышал, как Саске встаёт, отходит и останавливается в нескольких шагах.
— Брат, — очень тихо, самому себе сказал Саске, и Наруто едва расслышал. — Брат тоже так смотрел. Как будто видит то, чего не вижу я.
Шаги ушли.
Глава 50. Ткань.
Он очнулся от того, что летел.
Под ним было что-то холодное, гладкое и мокрое, как свежая краска. Ветер бил в лицо. Внизу проносились кроны деревьев, потом стена деревни, потом крыши. Наруто попробовал поднять голову и не смог.
— Не шевелись, — сказал Сай, сидевший сзади и державший Наруто за пояс. — Упадёшь. Птица нестабильна, я рисовал её в спешке, у неё одно крыло короче другого.
Наруто скосил глаза. Птица была огромная, чёрная, чернильная, с длинной шеей, и левое крыло у неё действительно было короче. Она летела, чуть заваливаясь набок, и от этого всё время немного кружилась голова.
— Куда? — спросил Наруто чужим, хриплым голосом.
— Ты сам сказал, перед тем как потерять сознание: «На стадион. К барьеру». Потом сказал «Сакумо», потом «рамен». — Сай подумал. — Я не был уверен, какая из трёх просьб главная. Выбрал первую.
— Саске?
— Остался с Харуно и собакой. Он может идти сам. Харуно сказала, что если я заберу тебя, она меня убьёт. Потом сказала, что если я не заберу, она меня тоже убьёт. Я не понял, как правильно, поэтому забрал.
Наруто закрыл глаза. Внутри было совсем пусто. Курама лежал за решёткой, отвернувшись к стене, и на все попытки позвать отвечал одним словом: нет. Чакры не было, тело было как мокрая тряпка, в голове гудело, как в колоколе после удара, из правого уха всё ещё медленно текло. Но игла была на месте, холодная, тонкая, послушная.
Он открыл глаза и посмотрел на швы. Они дрожали. Он никогда такого не видел: швы мира всегда стояли спокойно, как струны, которые никто не трогает, а сейчас едва заметно дрожали и мигали, как фонари в сильный ветер. Иногда, на мгновение, один шов пропадал совсем, а потом появлялся снова.
Это не швы дрожат, понял Наруто. Это я.
Он посмотрел на свои руки: пальцы тряслись.
***
Деревня горела, не вся, местами. На западе, у стены, поднимался чёрный дым, над рынком тоже. Там, где утром продавали жареных кальмаров, лежала мёртвая змея длиной в улицу с раздавленной головой. На голове сидела красная жаба поменьше Гамабунты, а на жабе стоял седой человек с гривой волос. Джирайя.
Он посмотрел вверх и увидел чернильную птицу. С такой высоты Наруто не мог разглядеть его лица, но увидел, как Джирайя поднял руку, не махнул, а просто поднял, как будто хотел что-то крикнуть и передумал.
Потом из-за стены вылезла вторая змея, и Джирайя отвернулся к ней.
Впереди был стадион, крыша над ложей Каге и фиолетовый купол. Сай повёл птицу вниз кругами. Она заваливалась набок и неуклюже приземлилась на крышу, проехав брюхом по черепице. Сай спрыгнул, Наруто сполз. Встать он не смог и сел на черепицу, прислонившись к трубе.
Вокруг купола стояли АНБУ. Двое лежали, их обожжённые руки были замотаны тряпками, один сидел, держась за голову, остальные смотрели внутрь и ничего не могли сделать.
У самой стены купола неподвижно стоял Сакумо, опустив руки, в шаге от фиолетовой стены. В правой руке у него был короткий клинок, которого Наруто никогда не видел: не серебряный, не стальной, а белый, светящийся изнутри, как молоко на солнце. От него по черепице расходилось тихое ровное сияние. Белый Клык.
Наруто посмотрел внутрь купола. Там дрались.
***
Купол был большой, шагов шестьдесят в поперечнике, и внутри него на крыше рос настоящий лес: деревья, корни, ветви, переплетённые так густо, что почти не было видно, что происходит. Корни разрывали черепицу, ветви ломали трубы.
Среди этого леса двигались фигуры. Маленький Хокаге без шляпы, в чёрном доспехе, с посохом, который вытягивался и сжимался, двигался медленно и тяжело: он был старый, и каждый шаг давался ему трудом. Против него было трое.
Один, в синем, с длинными чёрными волосами и белым змеиным лицом, был Казекаге и не был Казекаге. Наруто узнал его сразу: тот самый, из леса, из кошмаров. Орочимару стоял в стороне и улыбался.
Двое других стояли ближе к Хокаге: высокий, в красном доспехе, с длинными тёмными волосами, и беловолосый, в синем, с красными полосами на лице. Они двигались слишком быстро для людей, которые выглядели так странно: кожа серая, потрескавшаяся, как старая глиняная посуда, глаза чёрные.
Швы вокруг этих двоих были неправильными. Вокруг всех живых, и вокруг Орочимару, и вокруг Хокаге, швы расходились и обтекали их, как вода обтекает камень. А вокруг этих двоих не обтекали, а были грубо пришиты, как заплатка на старой куртке. Как будто кто-то взял кусок мира из одного места и пришил к другому, стежками, наскоро, и края не сходились.
И из груди у каждого тянулось что-то тонкое и тёмное, не шов, а другое, Наруто не знал, как это назвать: нить, которая уходила куда-то вниз, под крышу, под землю, далеко-далеко, туда, где Наруто ничего не видел.
Не трогай, вдруг глухо, из-за стены сказал Курама, впервые с поляны. Это души. Мёртвые. Их вытащили и пришили. Если тронешь, заплатишь не чакрой, а собой.
— Кто они? — вздрогнув, шёпотом спросил Наруто.
Первый и Второй, твои Хокаге. Я помню Первого, он меня однажды поймал. Курама шевельнулся в темноте. Не трогай, щенок. Сегодня ты за это не заплатишь. Сегодня ты за это умрёшь.
***
Сай присел рядом.
— Ты что-то видишь, — сказал он так, будто знал ответ.
— Вижу.
— Что?
Наруто смотрел не внутрь купола, а на саму стену. Все видели плотный сплошной фиолетовый свет, стену: и АНБУ, и Сакумо, и Сай. Наруто видел ткань.
Купол был соткан, и не только из чакры, но и из швов. Четверо на четырёх углах крыши держали печати, и от каждого тянулись нити, не такие, как у Наруто, а фиолетовые. Они шли из каждого угла через весь купол и переплетались с нитями из соседних углов, как на ткацком станке, основа и уток, вдоль и поперёк, четыре чуть разных оттенка фиолетового. Переплетались они так плотно, что не оставалось почти ни одной дырки.
В северо-восточном углу сходились нити девочки с флейтой и толстого парня с оранжевыми волосами из соседнего угла, и сходились не совсем ровно. Девочка держала печать чуть иначе, чем остальные, её нити ложились с перекосом на волос, и там, где они встречались с нитями толстого парня, ткань складывалась, как в шве, где два куска сшили неровно. Маленькая узкая складка в рост человека. Сгиб.
— Там шов, — сказал Наруто. — В углу. Северо-восток. Где девочка. Ткань сложена.
Сай посмотрел туда.
— Я ничего не вижу.
— Знаю.
Наруто попытался встать, ноги не удержали, и он упал на колено. Сай поймал его за плечо.
— Ты не можешь, — сказал Сай.
— Мне не надо мочь. Мне надо одну нить. — Наруто вытер нос, на рукаве уже не было чистого места. — Сай, позови Сакумо. Тихо, чтобы эти четверо не услышали.
Сай посмотрел на него, раскрыл блокнот и провёл кистью. С листа соскользнула маленькая чёрная мышь, беззвучно пискнула и побежала по черепице к Сакумо.
***
Сакумо пришёл через несколько секунд, присел рядом и посмотрел на Наруто, на кровь, на ухо.
— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он.
— Знаю.
— Ты едва живой.
— Знаю. — Наруто облизнул губы, во рту был вкус железа. — Сакумо-сан, барьер можно открыть. Один раз, на секунду, может, меньше. В углу, где девочка с флейтой, там шов. Я разрежу, вы войдёте.
Сакумо не спросил ни «как», ни «уверен ли ты». Он посмотрел в угол, где сидела девочка с флейтой, потом снова на Наруто.
— На секунду, — сказал он.
— Может, меньше. Барьер сам себя зашьёт, он так устроен: четверо держат, ткань тянется обратно.
— А ты?
Наруто не ответил.
Лицо Сакумо было спокойным, только в глазах было то, чего Наруто никогда у него не видел, даже тогда, у реки, когда Джирайя что-то тихо ему говорил, а Сакумо обернулся. Не ярость, а страх.
— Если ты упадёшь, — сказал Сакумо, — не вставай, слышишь? Сделал и упал. Не смотри, что будет, не жди. Сразу.
— Хорошо.
— Обещай.
— Обещаю.
Сакумо встал, и белый клинок в его руке засветился ярче. Он пошёл к северо-восточному углу не прямо, а вдоль стены купола, медленно, как будто просто прохаживался. Девочка с флейтой на углу подняла голову: рыжие волосы, злые глаза, протектор Звука на лбу. Она смотрела на Сакумо и ухмылялась, потому что знала, что он не может войти. Все знали.
Сакумо остановился в шаге от стены, в шаге от сгиба. Он не смотрел на Наруто и не подавал знака, просто стоял.
Наруто поднял руку.
***
Две точки: одна снаружи, у самого сгиба, вторая внутри, по ту сторону стены. Он никогда не ставил точку за барьером и не знал, получится ли. Точка ставится в пустоту, а внутри купола были воздух, лес, корни, дым. Но между корнями была пустота.
Игла вошла сквозь ткань, как сквозь воду, холодно и больно, как будто он проткнул собственную руку. Точка встала. Между точками легла одна короткая нить, ровно по складке, где фиолетовые нити девочки с перекосом ложились на нити толстого парня, и разрезала сгиб.
Наруто увидел, как будто кто-то провёл ножницами вдоль шва по натянутой ткани, и сжатая, сложенная ткань на мгновение распрямилась. Две половинки разошлись, и в фиолетовой стене открылась щель в рост человека и шириной в плечи.
Сакумо шагнул, белый свет мелькнул в щели, и щель закрылась.
Всё это заняло меньше времени, чем удар сердца.
***
На углу девочка с флейтой вскрикнула.
Не от боли, а от неожиданности: она дёрнулась, будто её ударили по рукам, печать чуть не рассыпалась, но она удержала её и зашипела сквозь зубы.
— Что это было?! — крикнула она. — Джиробо! Ты что, отпустил?!
— Я держал! — отозвался толстый парень с соседнего угла. — Это у тебя порвалось! Я почувствовал! С твоей стороны!
— Ничего у меня не порвалось!
— Порвалось! Что-то разрезало узел! Прямо на шве!
С третьего угла, где сидел парень с шестью руками, донеслось:
— Заткнитесь оба. Посмотрите внутрь.
Девочка посмотрела и замолчала. Внутри, посреди леса, рядом с Хокаге, стоял седой человек с белым светящимся клинком. Они стояли спина к спине, плечо к плечу, как будто так стояли всегда.
Орочимару перестал улыбаться.
— Сакумо, — сказал Хирузен. Он тяжело дышал, по лицу текла кровь из рассечённой брови, но голос был ровный, почти весёлый. — Ты опоздал.
— Извините, Хокаге-сама, — сказал Сакумо. — Не было двери.
— А теперь была?
— Теперь была.
Орочимару посмотрел на Сакумо, потом медленно повернул голову и посмотрел сквозь фиолетовую стену наружу, на крышу, на трубу, на мальчика, который сидел, прислонившись к трубе, и держал руку поднятой, хотя держать её уже было не нужно.
Их глаза встретились. Орочимару снова медленно и широко улыбнулся, и между губ мелькнул длинный язык, короче, чем месяц назад, со шрамом на кончике.
— А, — сказал он тихо. Наруто не слышал, но видел, как шевелятся губы. — Вот как.
***
Наруто опустил руку. Ему очень хотелось посмотреть, что будет дальше: внутри купола Сакумо и Хокаге стояли спина к спине против Орочимару и двух мёртвых Хокаге с пришитыми душами, и об этом бое будут рассказывать сто лет. Но он обещал.
«Сделал и упал. Не смотри, что будет. Не жди. Сразу».
Швы перед глазами мигнули раз, другой и стали гаснуть по одному, как фонари на улице, когда фонарщик идёт с колпачком и тушит их один за другим.
Он падал, но не ударился о черепицу: кто-то поймал. Большие тёплые руки подхватили его под спину и под колени.
Наруто открыл глаза. Над ним было бледное лицо в саже и чужой крови, длинные светлые волосы и голубые глаза, как у Ино. Они смотрели на него так, как смотрят на что-то очень хрупкое, что вот-вот разобьётся.
— Иноичи-сан, — хотел сказать Наруто, но губы не слушались.
— Тихо, — сказал Иноичи. — Не говори. Не надо.
— Вы... откуда...
— Я был рядом, — сказал Иноичи. — Всё время.
Наруто хотел спросить, почему Иноичи-сан всё время рядом, почему он так странно смотрел на трибуне и почему у него такое лицо, будто он вот-вот заплачет. Не успел: последний шов погас.
Глава 51. Белый Клык и Змей.
Сакумо Хатаке больше двадцати лет не дрался так, как дрался в молодости.
Драться ему приходилось много: на границе Страны Железа, где он провёл шесть лет, были и бандиты, и нукенины, и однажды целый отряд Камня, заблудившийся в метели. Формы он не терял. Каждое утро, в любую погоду, он выходил из дома и делал тысячу движений клинком, медленно, потом быстро, потом снова медленно.
Но так, как в молодости, когда он ещё был Белым Клыком и про него пели песни в тавернах Страны Ветра, без оглядки и без завтра, он не дрался давно. Зная, что за спиной у него человек, которого нельзя потерять, а впереди трое, которых нельзя победить.
Он стоял спиной к Хирузену и смотрел на мёртвых.
Первого Хокаге, Хашираму Сенджу, Сакумо видел один раз, в пять лет, на параде: огромного, смеющегося, с длинными тёмными волосами. Отец посадил Сакумо на плечи, чтобы было видно, и Хаширама, проходя мимо, кажется, подмигнул. Сакумо тогда решил, что ему, и всю жизнь потом так считал.
Сейчас Хаширама стоял в десяти шагах: серая кожа, потрескавшаяся, как глина в засуху, чёрные глаза, пустое лицо без смеха и без подмигивания. Рядом с ним Тобирама, Второй, учитель Хирузена, беловолосый, с красными полосами на щеках. Его Сакумо видел только на портретах.
А за ними, в стороне, стоял Орочимару, уже без шляпы Казекаге и без платка: белое лицо, жёлтые змеиные глаза, длинный язык.
— Белый Клык, — сказал Орочимару мягко, почти ласково. — Я так давно хотел посмотреть на тебя в бою. Говорят, ты был лучшим, лучше Хокаге, лучше саннинов. Говорят, если бы ты не сломался тогда, двадцать лет назад, ты был бы Четвёртым, а не этот мальчишка Намиказе.
— Говорят, — согласился Сакумо.
— А ты сломался. Спас товарищей, провалил миссию, деревня от тебя отвернулась. И ты почти сделал то, что делают сломанные люди. — Орочимару облизнул губы. — Почти. А потом наш добрый Хокаге отправил тебя в снега, подальше от глаз, пока не забудут. — Он склонил голову набок. — Ты ему благодарен? За то, что он спрятал тебя, как старую вещь в сундук?
— Да, — сказал Сакумо.
Орочимару моргнул.
— Ты ничего не понимаешь, Орочимару, — устало, но твёрдо сказал Хирузен у Сакумо за спиной. — Ты никогда не понимал. Ты думаешь, что люди — это техники. Что их можно разобрать на части и собрать по-другому. Ты не понимаешь, что иногда человеку нужно не стать сильнее. Ему нужно просто дожить до утра. Я дал ему дожить до утра. Всё остальное он сделал сам.
Орочимару смотрел на старика и седого мечника, стоящих спиной к спине посреди леса, выросшего на крыше.
— Трогательно, — сказал он. — Хаширама-сама. Тобирама-сама. Убейте их.
***
Мёртвые двинулись, быстрее, чем могут живые: мёртвые не устают, не чувствуют боли и не боятся. Хаширама шёл на Хирузена, и вокруг него из черепицы, из досок, из воздуха вырастали деревья. Тобирама шёл на Сакумо, и в руках у него из ниоткуда собиралась вода: на сухой крыше, под палящим солнцем, он сжимал ладони, и между ними закручивался водяной дракон.
Сакумо шагнул навстречу. Он не думал, тело думало за него: тысяча движений каждое утро тридцать лет подряд. Белый клинок в руке был не оружием, а продолжением руки. Он шёл через водяного дракона, и дракон распадался на брызги. Белый свет резал воду, как бумагу. Тобирама отпрыгнул. Сакумо шёл дальше.
Клинок вошёл Тобираме в плечо до кости. Тобирама посмотрел на клинок, на своё плечо: из раны вместо крови посыпалась серая пыль, как пепел. А потом пыль собралась обратно, и плечо стало целым.
— Они не умирают, — сказал за спиной Хирузен, отбивая посохом корни Хаширамы, которые лезли со всех сторон. Посох в его руках вытягивался, сжимался, бил. — Это Эдо Тенсей, запретная техника моего учителя, он сам её придумал. Их можно резать, рубить, жечь, они соберутся снова. Пока жив тот, кто их призвал, они будут собираться.
— Значит, надо до него дойти, — сказал Сакумо.
— Значит, надо.
— А вы, Хокаге-сама?
Хирузен не ответил.
Сакумо отрубил Тобираме руку. Рука упала, рассыпалась пылью, собралась обратно и прыгнула к плечу, и Сакумо отрубил её снова. Пока рука ползла, он развернулся и бросился к Орочимару.
Орочимару открыл рот, и из его горла, как змея из норы, выползла рукоять меча. Он вытащил длинный тонкий клинок, мокрый, блестящий. Кусанаги, меч, который режет всё: Сакумо слышал о нём.
Белый Клык встретил Кусанаги. Звон был такой, что АНБУ за стенами барьера схватились за уши. Белый свет и серебро, искры. Оба давили, и они стояли, скрестив клинки, лицом к лицу, на расстоянии ладони.
— Ты стар, — сказал Орочимару, и дыхание у него пахло змеёй. — У тебя дрожит рука, я чувствую.
— Дрожит, — сказал Сакумо.
— Я убью тебя в несколько ударов.
— Возможно.
— И тогда старик останется один.
— Он не один, — сказал Сакумо. — За стеной мальчик, ты видел. Он открыл мне дверь.
Жёлтые глаза Орочимару сузились.
— Я видел, — прошептал он. — Как ты думаешь, Белый Клык, что я сделаю с этим мальчиком, когда закончу здесь?
Сакумо не ответил и ударил, но не клинком, а коленом в живот. Орочимару согнулся. Сакумо крутнулся, клинок описал белую дугу, и Кусанаги, вывернутый из руки, улетел в сторону, кувыркаясь, и воткнулся в черепицу.
Орочимару отскочил назад. Клинок задел ему скулу, и он вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на неё и засмеялся.
— О да, — сказал он. — О да. Вот это я хотел видеть.
За спиной Сакумо закричал Хирузен.
***
Сакумо обернулся. Деревья Хаширамы выросли из черепицы вокруг старика, обхватили ветвями ноги, руки, грудь и сжимались всё сильнее. Посох выпал из руки Хирузена, снова стал огромной белой обезьяной и рвал ветви когтями, но не успевал: ветви росли быстрее.
Тобирама, снова с целой рукой, шёл на Сакумо сбоку.
Выбор занял меньше секунды. Сакумо бросился не к Орочимару, а к Хирузену. Белый клинок прошёл сквозь деревья раз, другой, третий, ветви падали, и Хирузен вывалился из клетки на колени.
Тобирама ударил сзади. Холодное, острое водяное лезвие вошло Сакумо в бок под рёбра. Он не упал: развернулся и отрубил Тобираме голову. Голова покатилась по черепице, рассыпаясь пеплом, тело стояло, а голова уже собиралась обратно.
Сакумо прижал руку к боку, между пальцами текло. Хирузен медленно поднялся и посмотрел на него, на кровь.
— Сакумо, — сказал он. — Отойди.
— Нет.
— Отойди. Это приказ.
Хирузен стоял прямо, без посоха, без шляпы, в порванном доспехе, старый, маленький, в крови. И в его глазах было то, что Сакумо видел однажды, двадцать с лишним лет назад, у человека, который шёл на верную смерть, чтобы спасти товарищей: у себя, в зеркале, утром перед той миссией.
— Хокаге-сама, — сказал Сакумо. — Что вы собираетесь делать?
Хирузен начал складывать печати, не одну, а цепочку, медленно, и Сакумо видел, как дрожат его пальцы: змея, кабан, баран, кролик, собака, крыса, птица, лошадь, змея. Этой цепочки Сакумо не знал, хотя видел сотни печатей. Но по тому, как Хирузен её складывал, медленно, бережно, как молитву, он понял.
— Нет, — сказал Сакумо.
— Да, — сказал Хирузен. — Четвёртый так сделал. Я видел. Теперь моя очередь.
— Шики Фуджин, — сказал Хирузен, сложив последнюю печать.
***
Наруто открыл глаза.
Он не знал, сколько был без сознания, минуту или десять. Он лежал на черепице головой на чьих-то коленях, над ним было небо и лицо Иноичи. Иноичи смотрел не на него, а на барьер, и лицо у него было белое.
Наруто повернул голову. За фиолетовой стеной, внутри купола, позади Хокаге, кто-то стоял.
Огромный, выше деревьев, выросших на крыше, белый, в белом балахоне, с длинными белыми волосами и острыми рогами, загнутыми назад. Лицо как маска демона: оскал, клыки, пустые глаза. Он не стоял на крыше, а висел в воздухе за спиной у Хокаге, и в зубах у него был короткий кривой нож. Одна длинная серая рука лежала у Хокаге на плече, а из груди Хокаге, прямо сквозь тело, выходила вторая рука, призрачная, полупрозрачная, и тянулась вперёд, к Орочимару и мёртвым Хокаге.
— Что вы видите? — прошептал Наруто.
Иноичи вздрогнул и посмотрел вниз.
— Ты проснулся.
— Что вы видите? Там. За Хокаге.
— Ничего, — сказал Иноичи. — Там никого нет, Хокаге стоит один, с печатью. Он... — Иноичи осёкся. — Он что-то сделал, что-то страшное. Я чувствую, но не вижу.
Никто не видел, понял Наруто, никто, кроме него. Он смотрел на белое существо за спиной Хокаге, на рога, на нож в зубах, и существо медленно повернуло голову и посмотрело на него сквозь фиолетовую стену, сквозь крышу, сквозь двенадцать лет.
Наруто узнал этот взгляд. Он не мог его помнить: ему было несколько часов от роду, когда этот взгляд впервые лёг на него. Но что-то глубоко под рёбрами, там, где сидела игла, узнало, как пёс узнаёт хозяина по шагам.
Ты, сказало существо без слов и без звука. Наруто услышал это не ушами, а иглой. Ты. Маленький. Которого я пометил. Ты вырос.
Курама за решёткой не рычал, а лежал, прижав уши, и не издавал ни звука. Наруто никогда не видел, чтобы Курама чего-то боялся.
Шинигами, бог смерти. Наруто читал о нём в восемь лет в старой книге из библиотеки Харуки: бог, который приходит, если позвать его особой печатью, и берёт взамен душу того, кто позвал.
Взамен. Наруто посмотрел на Хокаге.
Призрачная рука из груди старика уже дотянулась до мёртвых. Наруто видел, как она входит в грудь Первого Хокаге, нащупывает там тёмную нить пришитой души, берёт её в кулак и тянет. Первый задрожал, его серая кожа пошла трещинами, душа выходила из него медленно, как нитка из ткани. Потом Второй, та же рука, та же нить. Мёртвые рассыпались пеплом и больше не собирались.
Потом рука потянулась к Орочимару. Орочимару отступал, и на его лице впервые не было улыбки. Руки он не видел, но чувствовал: что-то изнутри хватало его за обе руки и тянуло. Он кричал и сопротивлялся, а его руки, которые всю жизнь складывали печати, которые убивали, резали, крали чужие тела, начали чернеть. От пальцев вверх. До локтей.
А от груди Хокаге к белой руке Шинигами, сжимающей его плечо, тянулась другая нить, тонкая, серебристая, светящаяся.
Наруто никогда такого не видел, но знал, что это, так же, как знал, где точка, а где пустота. Эта нить держала в теле самого Хокаге, его душу, и Шинигами держал её за другой конец. Когда он закончит с Орочимару, он потянет, и Хокаге не станет.
***
Нет, тихо, хрипло, испуганно сказал Курама, и Наруто вздрогнул. Щенок. Нет. Я говорил тебе. Не трогай души. Это не швы. Это не песок. Это то, за что платят собой. Он возьмёт с тебя. Он не прощает.
— Он возьмёт Хокаге, — сказал Наруто шёпотом.
Старик сам позвал. Это его выбор. Его цена.
— Он пришёл к Сакумо-сану, когда тот хотел умереть. — Наруто сел. Иноичи пытался удержать его, но Наруто вывернулся. — Он дал мне стипендию. Он сделал закон, чтобы меня не трогали. Он позвал меня к себе после ночи, когда Фугаку-сан умер, и не стал из меня ничего вытягивать, хотя мог. Он двенадцать лет не говорил мне правду, он трус. — Наруто вытер кровь с губ. — Но он мой.
Щенок...
— Сколько он возьмёт? Курама. Сколько?
Не знаю, тихо сказал Курама. Кусок, не всё. Нить тонкая. Если разрежешь только её, не душу, только то, что держит его в руке Шинигами... кусок. Год, пять, не знаю. Он сам решит.
— Ладно, — сказал Наруто и поднял руку.
Иноичи схватил его за запястье.
— Наруто. Что ты делаешь? Ты едва живой. Что бы ты ни собирался...
— Отпустите, — сказал Наруто. — Пожалуйста.
Иноичи смотрел ему в глаза, и его пальцы на запястье Наруто дрожали. Потом он разжал руку.
***
Две точки: одна по эту сторону фиолетовой стены, вторая за ней, между Хокаге и белой рукой на его плече, в пустоте, которая не была пустотой, потому что там висела серебристая нить души. Наруто не знал, можно ли поставить точку рядом с ней и можно ли вообще ставить точки туда, где стоит бог.
Игла вошла, и это было не так, как с барьером, холодным, как вода. Это было никак, будто игла вошла в ничто: ни холода, ни тепла, ни боли, абсолютная тишина. Точку он не видел, белое сияние Шинигами заливало всё, но чувствовал: встала.
Короткая нить легла поперёк серебристой, как ножницы поперёк лески. И в тот же миг Наруто почувствовал, как из него что-то уходит, не кровь и не чакра, а что-то глубже, как будто открыли кран, о котором он не знал, и из него тонкой струйкой потекло его собственное тепло, то, что держало его живым. Несколько секунд, и кран закрылся.
Серебристая нить лопнула, и белая рука Шинигами на плече Хокаге дрогнула. Шинигами медленно повернул голову, посмотрел на обрывок нити, потом на Наруто. Пустые глаза ничего не выражали, нож в зубах блестел.
Ты, сказало существо снова. Ты взял у меня. Ты заплатил. Ты отрезал старика от моей руки.
Наруто не мог отвести от него глаз.
Я возьму своё, сказало существо. Я всегда беру своё. Он позвал меня, он должен. Если не душу, то то, чем звал. Его руки. Всё, чем он складывал печати всю жизнь. Я заберу. Он будет жить. Без них.
Молчание длилось, как вечность.
А ты... Ты заплатил. Я взял. Мы в расчёте, маленький. Пока.
Шинигами отвернулся. Его призрачная рука, всё ещё сжимавшая руки Орочимару, сомкнулась, и Орочимару нечеловечески закричал. Его руки до локтей стали чёрными, как уголь, мёртвыми.
А потом белая рука Шинигами нежно, почти ласково взяла Хокаге за обе руки, и Хокаге закричал тоже.
***
Барьер упал: Четвёрка Звука, увидев, что случилось с Орочимару, разом бросила печати, и фиолетовые стены погасли. Девочка с флейтой, толстый парень, шестирукий и тот, у которого были две головы, подхватили Орочимару с четырёх сторон. Он висел между ними, с чёрными руками, и кричал, и смеялся, и снова кричал.
На мгновение, перед тем как исчезнуть, он повернул голову и посмотрел на Наруто через всю крышу. Он ничего не сказал, только смотрел жёлтыми змеиными глазами, как смотрят на самую желанную вещь на свете.
Потом Четвёрка прыгнула, и их не стало.
АНБУ бросились на крышу, кто-то за Четвёркой, кто-то к Хокаге. Иноичи остался на месте, держа Наруто за плечи.
Хирузен стоял на коленях посреди сломанного леса. Его руки от кончиков пальцев до локтей были чёрными, не обгорелыми, а мёртвыми, как у Орочимару. Он держал их перед собой и смотрел на них с удивлением, как будто это были не его руки.
Рядом с ним на черепице лежал на боку Сакумо, и под ним было красно. Он смотрел на Хирузена и улыбался.
— Живы, — сказал Сакумо. — Хокаге-сама, вы живы.
Хирузен медленно поднял голову, посмотрел на Сакумо, потом через всю крышу, через АНБУ и дым, на мальчика, которого держал за плечи Иноичи Яманака.
Он не видел ни нити, ни Шинигами, ни того, как мальчик заплатил. Он только чувствовал, что должен был умереть, что уже умирал, а Шинигами держал его душу в руке и вдруг отпустил. И что мальчик на краю крыши смотрит на него так, будто знает почему.
Наруто хотел что-то сказать Хокаге и не смог.
Иноичи вдруг осторожно тронул его висок пальцами и убрал прядь волос со лба, и Наруто увидел, как у него изменилось лицо.
— Что? — спросил Наруто.
Иноичи не ответил, он смотрел на прядь волос в своих пальцах. Наруто скосил глаза. Прядь над левым виском была не светлая, а белая, как снег, как волосы Сакумо.
Кусок, очень тихо сказал Курама. Он взял кусок. Немного, мог больше. Лис шумно выдохнул. Ты дурак, щенок. Но ты дурак, который заплатил за старика собой. Даже она бы так не сделала.
Нет. Она бы сделала.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
