Мусуби. Нить. Том 1.

Глава 1. Ночь красной луны.

Том 1. Ниточки.

Луна над Конохой в ту ночь была неправильной.

Старики потом спорили, какого она была цвета. Одни говорили «медная», другие «ржавая», третьи вспоминали, что она была просто очень большой и очень близкой, как глаз, который наклонился посмотреть. Сходились все только в одном: в такую луну детей не рожают.

Но детей не спрашивают.

***

Убежище находилось в двух часах ходьбы от деревни, в скале, которую не было видно ни с одной тропы. Три кольца барьеров, четыре поста АНБУ, печати на каждом камне. Минато Намиказе ставил их сам, а Минато не умел делать что-то наполовину.

Внутри пахло кипячёной водой, травами и страхом.

Кушина Узумаки лежала на каменном ложе, привязанная к нему не верёвками, а печатью. Восемь триграмм горели у неё на животе, расползаясь по коже, как трещины по льду. Её рыжие волосы прилипли ко лбу, губы были искусаны в кровь.

— Ещё немного, — сказала Бивако Сарутоби. Она держала Кушину за руку так, как держат за руку дочь. — Ещё немного, девочка.

— Если вы ещё раз... скажете... «немного», — выдохнула Кушина, — я вас... укушу... даттебане!

Бивако улыбнулась. Пока Кушина ругается, всё хорошо.

Рядом стоял Минато. Обеими ладонями он прижимал печать на её животе. Пот стекал у него по вискам, но лицо оставалось спокойным, и это спокойствие стоило ему больше, чем любой бой. Под его руками билось нечто огромное. Девятихвостый Лис чувствовал, что печать слабеет, и давил на неё изнутри всей своей ненавистью, как давит вода на треснувшую плотину.

— Держу, — тихо сказал Минато. — Кушина, я держу. Думай только о нём.

— О нём, — повторила она, и вдруг её лицо изменилось, разгладилось, словно в комнату вошёл кто-то очень родной. — О нём...

Крик разрезал тишину.

Тонкий, сердитый, живой.

Таджи, помощница Бивако, приняла младенца, и на секунду в убежище не осталось ни Лиса, ни печати, ни войны, ничего, кроме маленького красного существа с мокрыми светлыми волосами, которое орало так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

— Мальчик, — сказала Бивако, и голос у неё дрогнул. — Здоровый мальчик.

— Наруто, — прошептала Кушина. — Наруто...

Минато засмеялся. Коротко, почти беззвучно, так смеются люди, у которых с плеч свалилась гора. Печать под его ладонями успокаивалась.

— Дайте мне его, — попросила Кушина. — Хоть на секунду. Дайте...

Именно в эту секунду погасли барьеры.

Не сломались, не треснули, а погасли, как задутые свечи, разом, все три кольца. Минато почувствовал это кожей, как чувствуют сквозняк из открытой двери в зимнюю ночь, и обернулся.

Снаружи не было слышно ни звука. Четыре поста АНБУ молчали.

Бивако успела повернуть голову.

Воздух у входа скрутился воронкой, словно кто-то провернул пространство пальцем, и из воронки шагнул человек. Чёрный плащ. Оранжевая маска, спиралью закрученная к единственной прорези. А в прорези красным огнём горел глаз с тремя чёрными запятыми.

Шаринган.

Таджи вскрикнула. Бивако шагнула вперёд, закрывая собой ложе. Старая куноичи, жена Третьего Хокаге, она прошла две войны и не стала тратить время на вопросы. Её руки уже складывали печать.

Она не успела.

Кунай вошёл ей в горло так быстро, что звука удара не было. Был только хрип. Бивако медленно опустилась на колени, всё ещё пытаясь закончить печать, а потом упала на бок. Таджи упала рядом, не успев даже понять, что умерла.

— Отойди от джинчурики, Четвёртый Хокаге, — сказал человек в маске.

Голос был ровным, почти скучающим. В одной руке у него был кунай, а в другой...

В другой у него был Наруто.

Минато не помнил, как выпрямился. Помнил только, что в мире стало очень тихо, а младенец в чужих руках перестал кричать и смотрел на маску. Смотрел так, как смотрят все новорождённые, никуда и сквозь всё.

— Иначе, — продолжил человек в маске, — ребёнок не проживёт и минуты.

Он поднял кунай над крошечным телом.

— Подожди, — сказал Минато. Голос у него был чужой. — Успокойся.

— Это тебе стоит успокоиться.

Кунай пошёл вниз.

И мир стал жёлтым.

***

Хирайшин, Техника Летящего Бога Грома, не была скоростью. Скорость можно увидеть. Хирайшин была отсутствием расстояния: Минато не бежал к цели, он просто оказывался там, где стояла его метка. А там, где метки не было, он двигался так, что глаз и мысль не успевали следом.

В одно мгновение он стоял у ложа, а в следующее держал сына на руках, по ту сторону комнаты.

Человек в маске опустил пустую руку и посмотрел на неё, как будто она его немного удивила.

— Как и говорят, — сказал он. — Быстр.

Минато не слушал. Он смотрел на одеяльце, в которое был завёрнут Наруто. Под складками ткани что-то шипело. Шипело тихо и злобно, и от этого шипения у него похолодел затылок.

Взрывные печати. Десяток. Обмотанные вокруг ребёнка, как пелёнки.

— Но что ты будешь делать теперь? — спросил масочник.

Жёлтая вспышка.

Минато появился на крыше старого склада у границы деревни, куда давно, ещё в первый год службы, бросил одну из своих меток. Он сорвал одеяльце одним движением, и взрывные печати разлетелись, как листья. Прижимая голого сына к груди, он прыгнул снова.

Взрыв за спиной разнёс склад в щепки. Волна жара догнала Минато на излёте прыжка, и осколок дерева распорол ему бедро. Он даже не почувствовал боли.

Следующий прыжок — домой.

Их дом. Тихий, тёмный, с не разобранной до конца колыбелью, которую Кушина ругала за то, что она «скрипит, как старый Джирайя».

Минато уложил Наруто в эту колыбель. Укрыл первым, что попалось под руку: своим старым шарфом. Младенец был цел. На нём не было ни царапины. Он опять смотрел вверх, в потолок, туда, где ничего не было, и Минато на мгновение показалось, что сын что-то там видит. Что-то, чего не видит он сам.

— Я сейчас, — сказал он сыну. — Я только маму заберу.

Он застегнул плащ с надписью «Четвёртая Тень Огня», и голос его на последних словах всё-таки сорвался.

— Я быстро. Я всегда быстро.

Жёлтая вспышка.

***

Кушину он нашёл у подножия скалы, на старой каменной площадке за деревней. Человек в маске привёл её сюда тем же путём, каким пришёл сам: сквозь собственную воронку.

Она была прикована к земле. Не верёвкой, а столбами чёрного камня, проросшими сквозь её одежду. Печать на животе, и без того ослабленная родами, светилась рваным, неровным светом.

— Ты... не сможешь, — прохрипела Кушина. Из её спины, из-под лопаток, вырвались сверкающие цепи чакры, адамантовые цепи Узумаки, легендарная техника её клана, и метнулись к масочнику.

Цепи прошли сквозь него, как сквозь туман.

— Ошибаешься, — сказал он.

Его пальцы сложили печать. Он прижал ладонь к животу Кушины и повернул её, будто открывал замок.

Печать треснула.

Кушина закричала. Не от боли, а от ужаса, потому что почувствовала, как из неё уходит то, что она держала в себе с детства. Огромное, багровое, ненавидящее. Из её тела вырвался столб красной чакры, поднялся над деревьями, загустел, обрёл форму: лапы, морду, девять хвостов, бьющих по небу.

Курама, Девятихвостый Лис, был свободен.

Он вдохнул ночной воздух впервые за много лет. Он открыл пасть, чтобы зареветь, и тогда человек в маске посмотрел ему в глаза.

Багровые зрачки Лиса дрогнули. В них, как отражение, проступили три чёрные запятые.

— Иди, — сказал масочник. — Убей деревню.

И Девятихвостый шагнул к Конохе.

***

Минато появился за секунду до того, как масочник протянул к Кушине кунай, чтобы добить. Подхватил её, израненную, с чёрным камнем в одежде, и исчез вместе с ней.

Через мгновение Кушина лежала дома, на кровати, рядом с колыбелью, в которой спал Наруто. Она повернула голову и увидела сына. Её лицо, серое от потери чакры, вдруг стало мягким.

— Он... цел?

— Цел. — Минато провёл рукой по её волосам. — Вы оба. Лежи. Я вернусь.

— Минато, — она поймала его за рукав. — Это... Учиха... Шаринган...

— Я знаю. — Он мягко освободил рукав. — Лежи.

Он уже был у двери, когда она сказала:

— Убей его.

Он не обернулся. Только кивнул.

***

Над деревней стоял рёв.

Крыши на окраине горели. Первые дома в северном квартале были раздавлены лапой, и улицы заполнились людьми, бегущими, кричащими, падающими. Шиноби Конохи выстроились цепью, швыряли в Лиса техники, но он даже не замечал их. Он был ростом с гору, и его хвосты сносили деревья, как траву.

Где-то в тени у развалин, в стороне от боя, стоял одноглазый старик с перебинтованной половиной лица и тростью в руке. Данзо Шимура смотрел на Лиса, и глаза Лиса смотрели на мир тремя чёрными запятыми.

— Учиха, — сказал Данзо очень тихо, почти с удовольствием. — Конечно, Учиха.

А Минато был уже не в деревне.

Он нашёл масочника на той же каменной площадке. Тот стоял спокойно, словно ждал гостей.

— Ты выиграл время, чтобы спасти жену, — сказал масочник. — Но деревню ты не спасёшь.

— Кто ты?

Пауза. Ветер шевельнул полы чёрного плаща.

— Мадара Учиха.

— Мадара давно мёртв.

— Как знать, — ответил масочник, и под маской, кажется, улыбнулся.

Он прыгнул первым.

Минато метнул кунай, и кунай прошёл сквозь врага. Масочник вытянул руку, целясь Минато в плечо, и Минато в последний момент исчез с места, ушёл на метку, брошенную секундой раньше за спину врагу.

«Его тело становится нематериальным, — думал он, пока мир вокруг мелькал жёлтыми вспышками. — Но чтобы схватить меня, он должен стать твёрдым. В момент касания он открыт. Значит, нужно дать ему коснуться».

Он дал.

Он позволил врагу подойти. Позволил вытянуть руку. Позволил пальцам в чёрной перчатке почти лечь на свой плащ, и в ту долю мгновения, когда рука масочника обрела плоть, Минато ушёл на метку прямо у него за спиной.

В его ладони уже вращался Расенган.

Синий шар чакры с рёвом врезался масочнику в спину. Плащ разлетелся клочьями, хрустнули кости, маска треснула у виска. Человек в маске отлетел, проехав по камню, и в этот же миг Минато коснулся его спины второй ладонью. Под пальцами вспыхнула формула.

— Печать разрыва контракта, — выдохнул он.

Где-то далеко, над деревней, Девятихвостый пошатнулся. Три чёрные запятые в его глазах мигнули, потускнели, исчезли.

Масочник поднялся. Медленно, с трудом. Одна его рука висела.

— Ты лишил меня Девятихвостого... — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. Злость. — Ничего. Однажды он снова станет моим. Мир всё равно будет моим.

Пространство вокруг него свернулось воронкой.

— Я ещё вернусь, Четвёртый.

И он исчез.

***

Девятихвостый, освобождённый от чужой воли, не остановился. Ему больше не нужно было приказов. Ему хватало собственной ненависти.

Минато появился на голове гигантской жабы Гамабунты, призванной в самый центр поля боя, ровно в тот миг, когда Лис раскрыл пасть.

В пасти рождался шар. Чёрно-красный, плотный, гудящий так, что у шиноби внизу пошла кровь из ушей. Бомба Хвостатого Зверя. Если она ударит, северной половины Конохи не станет.

— Минато! — рявкнул Гамабунта. — Что бы ты ни задумал, задумывай быстрее!

Минато уже складывал печати. Перед ним, в воздухе, развернулся огромный барьер-формула: столбы символов, круги, спирали, тот же принцип, что у его меток, только во сто крат больше.

Лис выплюнул шар.

И шар исчез.

Он ушёл сквозь барьер Минато, как камень сквозь воду, и вынырнул в десяти километрах от деревни, над пустым горным хребтом. Вспышка была такой, что ночь на секунду стала днём, и грохот докатился до Конохи через полминуты, как далёкий гром.

Минато упал на одно колено. Чакры почти не осталось. Чтобы переместить такую массу энергии, он отдал больше, чем имел.

Но Лис уже вдыхал снова.

— Этого не хватит, — тихо сказал Минато. — Его нельзя победить. Его можно только запечатать.

Он прыгнул ещё раз. Последний раз за эту ночь, но не на поле боя.

Домой.

***

Кушина стояла у колыбели. Она не должна была стоять: с её ранами, с опустошённой чакрой, после родов. Но она стояла, держа на руках сына, и когда Минато появился рядом, она уже знала, что он скажет.

— Я его запечатаю, — сказал он. — Мне понадобится печать Бога Смерти.

Она закрыла глаза.

— Это стоит жизни.

— Да.

— В кого?

Он помолчал. Посмотрел на сына.

— Кушина, его нельзя запечатать в тебя. Ты не выдержишь, ты сейчас умрёшь от одной только печати. А если Лис останется на свободе, деревни не будет. — Он запнулся. — Я заберу в себя его Инь. Половину. А вторую, Ян, придётся...

— Нет.

— ...в него. В Наруто.

— Нет! — Она прижала ребёнка к себе. — Он только родился! Минато, он только родился, какой из него сосуд, ты знаешь, как живут джинчурики, ты знаешь, как жила я...

— Знаю. — Он обнял их обоих. — Поэтому я оставлю в печати часть своей чакры. И ты оставишь часть своей. Когда-нибудь, когда ему будет плохо, мы будем там. Мы будем с ним. Он не будет один.

Она плакала. Беззвучно, уткнувшись лбом ему в плечо, так, чтобы не разбудить сына.

— Ты всегда... — прошептала она. — Ты всегда всё решаешь быстрее, чем я успеваю поспорить.

— Прости.

— Не прощу. — Она подняла мокрое лицо и улыбнулась. — Никогда не прощу. Пошли.

Жёлтая вспышка.

***

Поле у края леса. Земля, вспоротая когтями. Деревья, поваленные, как спички. И над всем этим Девятихвостый, рыжий, огромный, с горящими глазами, втягивающий воздух для нового удара.

Кушина подняла руки.

Цепи вырвались из неё снова. На этот раз они не прошли сквозь врага. Десятки сверкающих цепей взметнулись в небо, обвили лапы Лиса, его шею, его хвосты, и рванули вниз. Девятихвостый взревел, ударил о землю, попытался вырваться. Земля под ним раскололась. Цепи натянулись, зазвенели и выдержали.

Из-под цепей во все стороны поднялся барьер, огромный красный купол, накрывший поле. Внутри остались только они трое: Минато, Кушина, Наруто. И Лис.

— Держу! — крикнула Кушина. — Минато, держу!

Минато положил сына на маленький алтарь, который вырастил из земли техникой печатей. Наруто лежал на холодном камне, завёрнутый в отцовский шарф, и не плакал. Он смотрел в небо, туда, где цепи его матери светились на фоне красной луны.

Минато сложил печати. Медленно, одну за другой, как молитву.

— Техника запечатывания. Печать Поглощения Мёртвого Демона.

За его спиной мир потемнел.

Он не видел этого. Он почувствовал. Холод. Тишину. Огромное присутствие, вставшее у него за плечами, как гора, бесконечно древнее и бесконечно спокойное.

Шинигами.

Бог Смерти был высок, бледен и наг до пояса. В зубах он держал короткий клинок, а длинные седые волосы шевелились, хотя ветра не было. Его руки, синеватые, бесплотные, лежали у Минато на плечах. Одна из этих рук медленно прошла сквозь тело Минато, как сквозь воду, и вытянулась вперёд, к Лису.

Курама увидел.

Девятихвостый, который не боялся ни людей, ни богов, ни времени, вдруг замер. Он узнал эту руку. Все хвостатые звери знали её по старым, очень старым снам.

— Нет... — Голос Лиса был громом. — НЕТ!

Он рванулся. Цепи Кушины лопнули одна, другая, третья. Кушина закричала, удерживая остальные. Из её рта потекла кровь.

И Курама понял, что не вырвется. И тогда он сделал единственное, что ещё мог: последнюю пакость перед тем, как исчезнуть.

Он ударил когтем.

Не в Минато. Не в Кушину.

В алтарь. В младенца.

— НАРУТО!

Они бросились одновременно. Кушина успела первой: всегда успевала первой, когда дело касалось её мальчика. Она встала между когтем и алтарём, а Минато встал перед ней.

Коготь прошёл сквозь обоих.

Он остановился в ладони от Наруто, вздрогнул и замер.

Минато медленно выдохнул. Кровь текла по его губам, по подбородку, капала на плащ. Кушина висела на когте, как сломанная кукла, и держала цепи. Даже сейчас держала.

— Успели, — прошептал Минато. — Видишь... успели...

— Ты... — Кушина закашлялась кровью. — Ты как всегда... быстрее меня...

Минато сложил последние печати. Рука Шинигами внутри Лиса сжалась. Курама взвыл. Половину его чакры, тёмную, тяжёлую Инь, вырвало из гигантского тела и втянуло в Минато, в Бога Смерти, в никуда.

Лис уменьшался. Таял, как туман.

Над Наруто вспыхнула вторая печать. Восемь триграмм, круг, спираль. Печать Восьми Триграмм. Шедевр Минато, который он рисовал на салфетках девять месяцев, пряча от жены.

— Наруто, — сказала Кушина.

Он смотрел на неё. Новорождённые ещё не видят лиц, это все знают. Но он смотрел.

— Наруто... Ешь много и расти сильным. Не будь привередой... Спи подольше, хорошо? Тепло одевайся... — Голос у неё был тихий и быстрый, она торопилась, она очень торопилась. — Тебе не нужно много друзей. Достаточно пары, но тех, кому ты действительно доверяешь. Учись хорошо... уважай учителей... и старших в академии. И... однажды ты влюбишься. Это нормально, это хорошо... только не влюбляйся в плохую девушку... найди... найди похожую на меня... И самое главное... берегись Джирайи-сенсея... — Она засмеялась сквозь кровь. — ...даттебане...

Слёзы текли у неё по лицу.

— Наруто... впереди у тебя будет столько боли... и столько хорошего... Я хотела бы... я так хотела бы... сказать тебе ещё... так много... Я люблю тебя.

Она повернулась к мужу.

— Минато... прости. Я потратила всё твоё время.

— Ничего. — Он улыбался. — Всё хорошо. Наруто... слушай свою болтливую маму. Она сказала всё, что я хотел.

Он положил ладонь на живот сына.

— Печать Восьми Триграмм.

***

Всё случилось за одно мгновение. Его потом не смог бы рассказать никто из живых, потому что живых рядом не было.

Цепи Кушины дрогнули и потянулись за Лисом в печать. Последняя, самая тонкая, ушла следом, как уходит за иглой нитка. Минато сложил последний знак. А сверху, из темноты, протянулась белая рука Шинигами и прошла сквозь алтарь, сквозь печать, сквозь крошечное тело, забирая то, за чем пришла.

Это заняло меньше удара сердца.

И в это мгновение глаза Наруто, мутные, младенческие, синие, отразили что-то.

Искорку. Крошечную, меньше макового зерна. Она висела в воздухе над алтарём и переливалась всеми цветами сразу: красным, жёлтым, синим, и какими-то ещё, у которых не было имён.

Минато её не видел. Кушина её не видела. Она длилась меньше мига и погасла.

Её видел только Бог Смерти.

Шинигами, уже забиравший свою плату, уже уходивший, остановился. Медленно наклонил огромную седую голову. И посмотрел на младенца. Долго, если у богов бывает «долго».

Потом клинок в его зубах чуть сдвинулся, и это было похоже на улыбку.

И Бог Смерти ушёл, унося с собой Инь Девятихвостого и душу Четвёртого Хокаге.

***

Цепи Кушины погасли.

Красный купол растаял. Коготь Лиса рассыпался искрами. Минато и Кушина упали рядом с алтарём, плечом к плечу, лицом друг к другу. Её рука лежала в его руке.

Когда через минуту на поле выскочили первые шиноби, а за ними, задыхаясь, в боевом облачении, примчался старый Хирузен Сарутоби, всё уже было кончено.

Тишина. Дымящаяся земля. Двое мёртвых, держащихся за руки.

И младенец на каменном алтаре, который кричал.

Сердито, тонко, живо. Так, будто весь мир уже успел его чем-то обидеть.

Хирузен поднял его на руки. На животе мальчика медленно гасла чёрная спираль печати.

— Минато, — сказал старик, глядя на мёртвого. — Мальчик мой... Что же ты наделал.

Младенец перестал кричать. Он смотрел мимо Хирузена, вверх, в небо, туда, где ещё висела медная луна. Смотрел внимательно, сосредоточенно, словно видел там что-то, чего не видел никто.

Хирузен поднял глаза следом.

Там ничего не было. Просто луна и дым.

— Пойдём, — сказал старик. — Пойдём домой, Наруто.

Позади, в тени поваленных деревьев, одноглазый человек с тростью проводил их взглядом и ушёл, не сказав ни слова.

Над Конохой медленно светало.

Девятихвостый был запечатан. Деревня была спасена. Её величайшие герои были мертвы.

А мальчик на руках старика спал. И во сне смотрел туда, где над алтарём только что висела искорка, которой никто, кроме него и Бога Смерти, не видел.

Глава 2. Совет теней.

Утро после нападения Девятихвостого было серым и тихим, и эта тишина была хуже любого крика.

Коноха не спала. Никто не спал. На северной окраине ещё дымились развалины, и люди с вёдрами и носилками ходили между ними медленно, как во сне. Ирьёнины стояли в очередях к раненым. На площади у академии в ряд лежали тела, накрытые простынями, и простыней не хватало.

Над Скалой Хокаге вставало солнце. Каменное лицо Четвёртого, высеченное всего год назад, смотрело на разрушенную деревню спокойно и чуть печально.

В зале совета, в башне Хокаге, собрались все, кто ещё мог стоять.

***

Зал был круглым, с длинным столом и высокими окнами. Главы кланов сидели по старшинству, как сидели их отцы и деды. За спинами у стен стояли командиры джонинов и капитаны АНБУ в масках. Пахло пеплом: его принёс на одежде каждый.

Во главе стола сидел Хирузен Сарутоби.

Ещё вчера он был стариком на покое, бывшим Третьим Хокаге, который курил трубку на веранде и ворчал на внуков. Этой ночью он похоронил жену. И снова надел белую мантию с красной шляпой, потому что больше было некому.

Он постарел за одну ночь лет на десять.

— Мы все знаем, что произошло, — сказал он, и его негромкий голос заполнил зал. — Девятихвостый вырвался на свободу. Погибли сто двенадцать шиноби и больше трёхсот мирных жителей. Северный квартал разрушен. — Он помолчал. — Четвёртый Хокаге, Минато Намиказе, и его жена, Кушина Узумаки, отдали жизни, чтобы запечатать Лиса. Без них не было бы ни этого совета, ни этой деревни.

Кто-то склонил голову. Кто-то закрыл глаза. Чоза Акимичи, огромный, как гора, отвернулся к окну, и плечи его вздрогнули.

— Мы восстановимся, — продолжил Хирузен. — Как всегда. Но прежде всего мы должны решить один вопрос.

Ему не нужно было договаривать. Все в зале знали, о чём он. О мальчике, родившемся вчера ночью. О сыне Четвёртого. О сосуде.

Тишина повисла над столом.

***

Первым её нарушил Шикаку Нара.

Он сидел, подперев щёку кулаком, с видом человека, которому всё это смертельно скучно. Те, кто знал Шикаку, понимали, что это значит: он думает очень быстро.

— Мы должны уважать волю Четвёртого, — сказал он. — Минато мог запечатать Лиса в кого угодно. В себя целиком, в любого из нас, в камень, в конце концов. Он выбрал сына. Значит, у него были на то причины. И значит, мальчик — не угроза. Мальчик — его последнее решение. И, если хотите, его наследство.

Несколько человек кивнули. Иноичи Яманака, сидевший рядом с Шикаку, тоже кивнул, но как-то неуверенно, не поднимая глаз.

— Наследство, — повторил кто-то с другого конца стола.

Митокадо Хомура, старейшина, советник Хокаге, поправил очки. Сухой, прямой, похожий на высохшую ветку, он всю жизнь говорил то, что другие боялись сказать вслух, и гордился этим.

— Наследство, которое этой ночью уничтожило половину северного квартала, — сказал он. — Простите, Шикаку-доно, но я хоронил сегодня своего племянника. Лис внутри ребёнка — это всё тот же Лис. Ребёнок вырастет. Однажды ему станет больно, обидно или страшно. И что тогда?

— Тогда рядом будем мы, — ровно ответил Шикаку.

— Вы. Или никто.

Утатанэ Кохару, вторая советница, ничего не сказала, но едва заметно кивнула Хомуре.

Хиаши Хьюга сидел неподвижно, сложив руки на коленях, с лицом, высеченным из того же камня, что и Скала Хокаге. Его жена была на последних месяцах беременности, и он думал о ней. Фугаку Учиха, глава клана Учиха, сидел напротив. На его лице не было ничего. Совсем ничего.

Шиби Абураме молча смотрел в стол сквозь тёмные очки.

— Довольно, — сказал Хирузен.

Но тут заговорил человек, сидевший справа от него.

***

Данзо Шимура никогда не повышал голос. Ему не нужно было.

Он сидел, опершись обеими руками о трость, с перебинтованной правой половиной лица. Единственный открытый глаз смотрел на собравшихся тяжело и внимательно, как смотрит человек, который давно привык решать за других.

— Позвольте, — сказал он. — Я хотел бы сначала поговорить не о мальчике.

Хирузен чуть повернул голову. Они с Данзо знали друг друга пятьдесят лет. Учились у одного учителя. Мечтали об одной шляпе. Хирузен знал этот тон.

— Говори.

— Я был у северных ворот этой ночью. Я видел Лиса так же близко, как вижу сейчас вас. — Данзо выдержал паузу. Он умел выдерживать паузы. — И я видел его глаза.

В зале стало очень тихо.

— Хвостатые звери не нападают на деревни просто так, — продолжил Данзо. — Не выходят из печати сами по себе. Девятихвостым управляли. В его глазах был Шаринган.

Зал взорвался.

Заговорили все сразу. Кто-то вскочил. Кто-то стукнул ладонью по столу. Чоза что-то рявкнул. Шикаку прикрыл глаза рукой. Хомура подался вперёд, Кохару побледнела.

И все, все до единого, посмотрели на Фугаку Учиха.

Фугаку не шевельнулся. Только его пальцы на подлокотнике сжались так, что побелели костяшки.

— Ты обвиняешь мой клан, — сказал он. Не спросил.

— Я никого не обвиняю. — Данзо даже не взглянул в его сторону. — Я не делаю выводов. Я только сообщаю факт. Девятихвостого контролировал Шаринган. Кому принадлежал этот Шаринган, должно выяснить расследование.

— Во время атаки Учиха были отстранены от обороны деревни. — Голос Фугаку был ровным, но в нём звенело железо. — По твоему же предложению, Данзо. Нам приказали охранять мирных жителей. Пока другие кланы сражались, нас держали в стороне, как подозреваемых. А теперь ты говоришь...

— Я говорю то, что видел.

— Ты говоришь то, что тебе выгодно.

— Хватит! — Хирузен ударил ладонью по столу, и впервые за утро его голос стал голосом Хокаге. Зал умолк. — Расследование будет. Полное и честное. До его окончания никто, повторяю: никто, не будет обвинять ни один клан. Это понятно?

Тишина. Кивки. Фугаку медленно разжал пальцы.

Но слово уже было сказано. Оно повисло в зале, как дым, и его уже нельзя было взять обратно. Хирузен видел, как смотрят на Фугаку люди. Как отодвигается на полдюйма стул его соседа. Как Хомура что-то пишет на листке.

Данзо тоже видел. Он видел всё.

Первый камень был брошен. До обвала оставалось несколько лет.

***

— Теперь о мальчике, — сказал Данзо, когда шум улёгся. Так, будто ничего не случилось. — Хомура-доно прав. Мальчик опасен. Но опасен не только Лисом.

— О чём ты? — спросил Хирузен.

— О том, что он сын Минато и Кушины. Гения и последней Узумаки. Его потенциал будет огромным, Хирузен. А потенциал без контроля — это то же самое, что Лис без печати. Я не хочу вреда этому ребёнку. — Единственный глаз Данзо чуть прищурился. — Я хочу, чтобы вред не нанёс он. Поэтому я предлагаю наложить на него ментальную печать.

Иноичи Яманака поднял голову.

— Печать лояльности, — продолжал Данзо ровно, словно зачитывал опись склада. — Она не причинит боли. Он даже не будет о ней знать. Но в случае опасности мы сможем его остановить. И, разумеется, ограничить его потенциал до разумного уровня. До уровня, который деревня сможет контролировать.

Фугаку Учиха встал так резко, что опрокинул стул.

— То есть ты хочешь сделать из сына Четвёртого марионетку?!

Данзо посмотрел на него впервые за весь совет. Спокойно и чуть удивлённо, словно с ним заговорила мебель.

— Я хочу, чтобы Коноха была в безопасности, Фугаку-доно. Мне казалось, этого хотим мы все.

— Это слишком. — Шикаку больше не подпирал щёку. Он сидел прямо, и его ленивые глаза стали очень острыми. — Мальчик — сын Минато. Минато только что умер за каждого в этом зале. Мы не будем копаться в голове его сына. Это не обсуждается.

— Это как раз обсуждается, Нара. Здесь совет.

Все посмотрели на Хирузена.

Старик сидел, сцепив пальцы перед лицом. В его глазах отражались высокие окна и серое небо за ними.

Он думал о том, что Хомура прав. Люди боятся. Люди уже ненавидят. Пройдёт неделя, и страх перед Лисом станет страхом перед ребёнком. А страх рождает глупости.

И он думал о том, что Данзо прав тоже. Сын Минато и Кушины. С Лисом внутри. Через двадцать лет это будет либо величайший шиноби деревни, либо её величайшая беда.

И он думал о Минато. О том, как мальчик, которого он когда-то учил, сказал ему однажды: «Сарутоби-сама, я хочу, чтобы мои дети росли в деревне, где их не будут бояться». Минато тогда смеялся. Он ещё не знал, что у него будет сын. Что этого сына будут бояться больше всех детей на свете.

Хирузен закрыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Мы не превратим его в оружие. И не превратим в куклу. Он будет расти как обычный ребёнок деревни. Решение окончательное.

Данзо сжал набалдашник трости. Всего на мгновение, на долю мгновения, его пальцы стали белыми.

Потом он склонил голову.

— Разумеется, Хокаге-сама. Как скажете.

И Хирузен, к своему стыду, был так измучен этой ночью, что не услышал в этом «как скажете» ничего, кроме согласия.

***

После совета вышел указ.

Отныне любое упоминание о том, что в мальчике запечатан Девятихвостый, каралось смертью. Взрослые знали и должны были молчать. Дети не должны были знать никогда. Имя родителей мальчика объявлялось тайной: сын Четвёртого Хокаге был бы мишенью для каждого врага Конохи. Отныне он Наруто Узумаки. Сирота. Просто сирота, каких после этой ночи в деревне стало много.

Хирузен надеялся, что закон защитит мальчика.

Он был стар и мудр, и он ошибся. Закон запретил говорить. Он не мог запретить ненавидеть.

***

Иноичи Яманака задержался в коридоре, когда все уже разошлись. Он стоял у окна и смотрел на дым над северным кварталом.

Он не услышал шагов. Только стук трости о камень, совсем рядом.

— Яманака.

Иноичи обернулся. Данзо стоял в двух шагах, один, без охраны.

— Данзо-сама. — Иноичи поклонился. — Совет закончился. Хокаге-сама принял решение.

— Хокаге-сама принял решение, о котором пожалеет. — Данзо подошёл к окну и встал рядом, плечом к плечу. — Ты видел этой ночью Лиса?

— Видел.

— Ты видел, сколько людей он убил?

Иноичи молчал.

— У тебя есть дочь, — сказал Данзо, не глядя на него. — Ей три недели. Она спала в доме, в трёх кварталах от того места, где лапа Лиса раздавила целую улицу. Ты хочешь, чтобы через двадцать лет это повторилось? Только тогда Лис будет не в звере. Лис будет в человеке, который знает, как улыбаться. Который ходит по улицам. Который сидит за соседней партой с твоей дочерью.

— Хокаге-сама сказал...

— Хокаге-сама добр. Это его сила и его слабость. Кто-то должен быть недобрым за него. — Данзо повернул голову. Единственный глаз смотрел на Иноичи в упор. — Мне не нужна марионетка, Яманака. Мне нужен предохранитель. Одно слово, которое сможет его остановить, если мы все ошиблись в мальчике. Одно слово, о котором будем знать только ты и я. И если мы не ошиблись, а я надеюсь, что не ошиблись, это слово никогда не прозвучит.

Иноичи смотрел на дым.

— Это ради безопасности деревни, — тихо сказал Данзо. — Ради твоей дочери.

Иноичи Яманака, лучший мастер техник разума в Конохе, молчал очень долго.

Потом медленно кивнул.

***

Его провели в комнату в больнице поздно ночью, когда дежурная медсестра ушла на перерыв, а охранник из АНБУ внезапно получил приказ проверить соседний этаж.

Мальчик спал в маленькой больничной кроватке. Светлые волосы торчали во все стороны. На щеках проступили три тонкие полоски, как кошачьи усы. Кто-то укрыл его старым шарфом, и он сжимал край этого шарфа крошечным кулаком.

Иноичи постоял над ним.

Он думал, что будет страшно. Что от кроватки будет тянуть чакрой Лиса, жаром, злостью. Но там был только ребёнок. Спящий ребёнок, который смешно сопел носом.

«Это ради Ино», — сказал себе Иноичи. И положил ладонь на маленький лоб.

— Техника передачи разума, — шепнул он.

***

Разум младенца не похож на разум взрослого.

У взрослого разум — это город. Улицы памяти, дома привычек, площади страхов. Иноичи гулял по таким городам сотни раз, допрашивая пленных, и знал, где искать, куда ставить печати, что задевать нельзя.

Разум младенца был морем.

Тёплым, тёмным, бескрайним морем без берегов, без дна, без формы. В нём ещё не было ни слов, ни лиц, только смутные пятна: тепло, голод, свет, чей-то голос, поющий без слов.

И где-то в глубине этого моря стояла клетка.

Иноичи видел её издалека: огромную, уходящую ввысь и вниз, решётку из чёрного металла с бумажной печатью на замке. За решёткой бурлило красное. Не вода и не огонь, а нечто среднее: густая, горячая, ненавидящая чакра. Иногда в красной мгле открывались глаза. Огромные. Звериные. Они смотрели прямо на него.

Иноичи заставил себя отвернуться. Его дело было не там.

Он нашёл место над клеткой, на поверхности моря, где будущие мысли мальчика соберутся в сознание. Там, где через пару лет появится «я». И начал плести.

Закладка была его собственной техникой, и он ею не гордился. Тонкая печать из чакры разума, связанная со словом-ключом. Пока слово не прозвучит, она спит, невидимая, неощутимая, мёртвая. Но если прозвучит, воля носителя на несколько минут уходит в сторону, и тело подчиняется тому, кто произнёс ключ.

Ключ Данзо выбрал сам. Иноичи вплёл его в печать, слог за слогом.

Он уже заканчивал, когда что-то заметил.

Далеко внизу, на самом дне, глубже клетки, глубже красной чакры, там, где у моря не было уже ничего, светилась искра.

Совсем маленькая. Меньше песчинки.

Иноичи прищурился. Она переливалась. Не одним цветом, а всеми сразу, как масляная плёнка на луже, как крыло жука, как свет сквозь слезу. И вокруг неё темнота была чуть... стянута. Сморщена. Как ткань у стежка.

Он никогда не видел ничего подобного. Ни в одном разуме. Ни у одного человека.

Он моргнул, и искра исчезла.

«Отблеск, — решил он. — Отблеск печати Минато. Или чакры Лиса. Мало ли что бывает в голове у джинчурики».

Он вернулся к закладке.

Но прежде чем закрыть её, Иноичи Яманака сделал то, чего Данзо ему не приказывал. Чего Данзо не мог проверить. О чём Данзо не должен был знать никогда.

Он добавил в печать ещё одну строку.

Тонкую, спрятанную в самой середине формулы, там, где её не нашёл бы никто, кроме мастера его уровня. Предохранитель на предохранителе.

Закладка не может заставить носителя причинить вред себе. И не может заставить его причинить вред тем, кого он любит.

Это было всё, что он мог сделать. Это было ничтожно мало. Но это было что-то.

«Прости, — подумал он, глядя вниз, в тёмное тёплое море. — Прости меня. Когда-нибудь...»

Он не знал, как закончить эту мысль. И поэтому просто ушёл.

***

Иноичи вернулся домой под утро. Его жена спала. Ино спала тоже, в маленькой колыбели у окна, сжав крошечные кулаки и смешно морща нос во сне.

Иноичи сел рядом с ней на пол.

Он сидел так до рассвета, глядя на дочь, и ни разу не пошевелился.

***

А Данзо в эту ночь тоже не спал.

В подземелье под деревней, в комнате без окон, куда вели три двери и ни одного коридора, он сидел перед свечой и смотрел на огонь.

— Готово? — спросил он у темноты.

— Готово, Данзо-сама, — ответила темнота голосом одного из его людей. — Яманака вышел из больницы в три часа ночи. Наблюдение за мальчиком сохраняется.

— Хорошо.

— Ещё приказы?

Пламя свечи качнулось.

— Мальчика отправят в приют. Пусть отправят. Пусть растёт там, где растут все. Пусть никто его не любит. — Он чуть повернул голову к свече. — Ребёнок, которого никто не любит, сам ищет того, кто прикажет. Когда ему будет двенадцать, он сам придёт к нам. Или мы придём к нему.

— Слушаюсь.

Свеча догорала.

***

Четыре года спустя

Детский дом Конохи стоял на окраине, у старого рынка. Двухэтажное деревянное здание с облупленной краской и чахлым садом. Там жили сироты. После ночи Лиса сирот стало много.

Наруто Узумаки было четыре года, и он уже знал о мире три важные вещи.

Первое: если сидеть тихо, тебя меньше ругают.

Второе: если взрослые улыбаются тебе, это ещё ничего не значит. Тётя Мицуэ, старшая воспитательница, улыбалась ему каждый день. И каждый день, когда она раздавала детям обед, его тарелка оказывалась последней. Если на неё вообще хватало.

Третье: если другие дети смеются, когда ты подходишь, лучше не подходить.

Он не понимал, почему так. Он не был злым. Он не дрался, ну, почти не дрался. Он не ломал игрушки, у него их просто не было. Он даже не плакал, потому что когда плачешь, тётя Мицуэ закрывает тебя в кладовке до утра.

Но взрослые смотрели на него странно. Не так, как на Кэнту, или Мию, или толстого Рокуро. На них смотрели как на детей. На Наруто смотрели как на что-то, что может в любую секунду загореться.

Однажды он спросил об этом у тёти Мицуэ.

Она перестала улыбаться. Посмотрела на него долго-долго. А потом сказала очень тихо, так, чтобы не услышал никто:

— Потому что ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты.

Он не понял, кто такие «они». Но запомнил.

***

Осенью, через неделю после того, как ему исполнилось пять, его вызвали в кабинет директора. Там сидел незнакомый шиноби в жилете чунина, с папкой на коленях.

— Наруто Узумаки? — спросил он, не поднимая глаз. — Решением администрации Хокаге тебе выделяется отдельное жильё. Квартира в жилом блоке номер одиннадцать, улица Ивовая. Ежемесячная сиротская стипендия. Подпиши.

Наруто не умел писать. Он посмотрел на директора.

Директор пожал плечами.

— Поставь крестик.

Наруто поставил крестик.

Ему выдали ключ на верёвочке, узелок с двумя рубашками и одними штанами и проводили до двери. Тётя Мицуэ стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Она не помахала. Но и не улыбнулась. Наверное, это было почти честно.

Квартира оказалась на третьем этаже. Одна комната, кухня с плитой, туалет. Дырявый потолок, через который был виден кусочек неба. Пыльное окно. Старая кровать. Никого.

Наруто постоял на пороге. Потом закрыл дверь, сел на кровать и стал ждать.

Он не знал, чего ждёт. Наверное, что кто-нибудь придёт. Скажет, что делать. Позовёт на ужин.

Никто не пришёл.

Когда стемнело, он лёг на кровать, свернулся калачиком и сказал в темноту, очень тихо, чтобы никто не услышал:

— Ну и ладно.

Это был первый раз, когда он сказал эти слова.

Потом он будет говорить их часто.

***

В ту ночь на крыше соседнего дома, в тени водонапорного бака, сидел человек в маске АНБУ. Он смотрел на тёмное окно третьего этажа и делал записи в маленьком блокноте.

«Объект переселён. Состояние стабильное. Контактов нет».

Он закрыл блокнот, поднял голову и вздохнул.

А внизу, в тёмной комнате, мальчик спал и не видел снов. Только один раз, под утро, он открыл глаза и долго смотрел в дыру в потолке, где медленно бледнели звёзды.

Ему показалось, что одна из звёзд висит не на небе, а гораздо ближе. Прямо под потолком. Крошечная, переливающаяся.

Он моргнул, и её не стало.

«Приснилось», — решил Наруто.

И уснул снова.

Глава 3. Цена риса.

Первое, чему научил Наруто его новый дом, было то, что еда не появляется сама.

В приюте она появлялась. Плохо, поздно, последней тарелкой, но появлялась. Звенел колокольчик, дети бежали в столовую, тётя Мицуэ ставила миски. А здесь колокольчика не было. Был холодильник, гудевший, как больной шмель. И пустой.

В первый вечер Наруто съел два сухаря, которые нашёл в кармане. Во второй — ничего. На третий день он понял, что так дальше нельзя, взял конверт со стипендией, который ему выдали в администрации, и пошёл на рынок.

***

Рынок Конохи шумел, пах жареной рыбой, специями, мокрыми овощами и людьми. Наруто любил этот запах, хотя никогда раньше не покупал здесь ничего сам. Он долго ходил между прилавками, смотрел на горы риса, на связки лука, на рыбу, блестящую на льду, и не знал, с чего начать.

Наконец он выбрал лоток, где торговала полная женщина с добрым лицом. Перед ней стоял мешочек риса, и на нём была табличка: «400 рё».

— Мне риса, — сказал Наруто и протянул деньги. — Вот этого.

Женщина посмотрела на него. Добрая улыбка застыла на её лице, а потом медленно сползла, как сползает краска со старого забора.

— Шестьсот, — сказала она.

— Там написано четыреста.

— Для тебя шестьсот.

Наруто посмотрел на табличку. Потом на женщину. Потом снова на табличку.

— Почему?

Женщина не ответила. Просто ждала, сложив руки на животе. За Наруто уже стояла очередь. Кто-то в очереди хмыкнул.

Наруто отсчитал шестьсот. Ему было пять лет, и он ещё не очень хорошо умел считать, поэтому отсчитывал медленно, шевеля губами. Очередь ждала. Женщина ждала. Когда он закончил, она взяла деньги, не касаясь его пальцев, и сунула ему мешочек так, будто бросала собаке.

Он запомнил. Он вообще всё запоминал.

***

Через месяц Наруто знал цены на рынке лучше, чем большинство взрослых.

Он знал, что рис у доброй женщины стоит для всех четыреста, а для него шестьсот. Что у старика Тэцу, торговца рыбой, наценка поменьше, «всего» в четверть, но рыба у него вчерашняя. Что зелень лучше брать вечером, у самого закрытия, когда торговцы спешат домой и им уже всё равно, кому продавать. Что в лавке тканей его вообще не обслуживают: хозяин просто поворачивается спиной. А в аптеке продают, но всегда самое дешёвое и всегда втридорога.

Он даже посчитал. Ну, сначала пытался посчитать сам, потом попросил старика в бане помочь ему со сложением и сделал вид, что это задачка из книжки.

Выходило так.

Если бы еду покупал обычный человек, ему бы хватало пятнадцати тысяч рё в месяц. Наруто платил за ту же еду двадцать одну. Ещё две тысячи уходили на свет и воду. Четыре на одежду, мыло и всякое нужное, которое тоже продавали ему с наценкой. А иногда, совсем-совсем иногда, он мог позволить себе миску рамена в маленькой лапшичной «Ичираку». Сто двадцать рё за миску. Три раза в месяц, если очень повезёт.

А стипендия была двадцать восемь тысяч.

Двадцать восемь минус двадцать семь с хвостиком. Оставалось почти ничего. Если заболеть, если порвать штаны, если разбить единственную тарелку, денег не хватало. А он их разбивал, болел и рвал. Ему было пять.

Он не жаловался. Жаловаться было некому.

***

Готовить он учился сам.

Первый рис он сварил без воды. Вернее, налил воды на донышко, решив, что рис «сам разберётся». Рис не разобрался. Через десять минут вся квартира была в дыму, кастрюля почернела изнутри, а на дне лежала чёрная корка, которая не отдиралась ни ножом, ни ложкой.

Кастрюлю пришлось выбросить. Новая стоила полторы тысячи. Две недели он ел сухой хлеб и сырые овощи.

Второй рис он залил водой до краёв, и вышла каша, похожая на клей.

Третий подгорел снизу.

Четвёртый был сырой посередине.

Пятый получился почти нормальным. Наруто съел его весь, до последнего зёрнышка, стоя у плиты, и улыбался так, что заболели щёки.

С рыбой было хуже. Рыба разваливалась, пригорала, оставалась сырой внутри, а один раз он забыл её почистить и съел вместе с внутренностями. После этого он полдня просидел в туалете и впервые подумал, что, наверное, есть книжки, где про такое написано.

С овощами было проще всего. Овощи можно было есть сырыми.

К концу первой зимы Наруто умел варить рис, похлёбку из всего, что было, и жарить рыбу, не превращая её в уголь. Это было не идеально. Это было даже не хорошо. Но это была еда, и сделал её он сам.

***

Про книжки он подумал ещё раз весной, когда ему было уже почти шесть.

Он долго ходил мимо библиотеки Конохи, большого здания с колоннами и вывеской с иероглифом «знание», прежде чем решился войти. Внутри было тихо, прохладно и пахло пылью и бумагой. Наруто никогда не видел столько книг сразу. Они стояли на полках до самого потолка, и ему показалось, что если вытащить хоть одну, весь этот мир рухнет.

За стойкой сидела библиотекарша, худая женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказал Наруто. — Мне нужна книжка. Про то, как готовить. И про всё.

Женщина подняла глаза. Посмотрела на его волосы. На полоски на щеках. И опустила глаза обратно в журнал.

— Мы таких не обслуживаем.

— Каких?

Она не ответила.

Наруто постоял. Подождал. Он умел ждать, этому его научил рынок. Иногда, если стоять достаточно долго, люди сдаются, лишь бы ты ушёл.

Библиотекарша не сдавалась. Она перелистнула страницу журнала. Потом ещё одну.

— Позвольте ему взять книгу, Цуруко-сан.

Голос раздался из-за стеллажа. Оттуда, хромая, вышел старик в выцветшем синем кимоно. Седой, сутулый, с узловатыми руками, он нёс под мышкой стопку свитков. На его поясе, там, где у шиноби обычно висел подсумок, болтался пустой кожаный чехол, потёртый до белизны.

— Харуки-сан, вы знаете правила... — начала библиотекарша.

— Я знаю, что правила этой библиотеки писал ещё мой учитель. — Старик положил свитки на стойку. — И в них нет ни слова о том, что мальчику нельзя прочитать книгу. Одну. Под мою ответственность.

Библиотекарша поджала губы. Долго смотрела на старика. Потом махнула рукой.

— Одну. И только старую. Из списанных.

Старик кивнул, словно ничего другого и не ждал, и повёл Наруто в дальний угол, к шкафу, на котором висела табличка «Списано. На утилизацию».

— Читать умеешь? — спросил он.

— Немножко. Буквы знаю. Почти все.

— Хорошо. Тогда эту. — Старик вытащил из шкафа потрёпанную книгу в серой обложке. — Её писали для детей из небогатых семей, которые хотели поступить в академию. Там про всё понемногу. Про то, как развести костёр. Как найти воду. Как поймать рыбу. И как стать шиноби.

Наруто взял книгу обеими руками. На обложке было написано: «Основы шиноби. Путь к ниндзя».

— Спасибо, — сказал он. — А вы шиноби?

Старик посмотрел на пустой чехол на поясе. Улыбнулся, и улыбка вышла грустной.

— Был когда-то. Очень давно. — Он потрепал Наруто по волосам. Это было так непривычно, что мальчик замер, как зверёк. — Принесёшь через неделю. Возьмёшь другую.

***

Наруто читал её всю ночь.

Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, проговаривая непонятные слова шёпотом. Некоторые иероглифы он не знал и пропускал. Некоторые угадывал по смыслу. Но к утру, когда за окном стало серо, он дочитал до конца. Потом открыл на первой странице и начал заново.

Там было всё.

Как варить рис: «Воды должно быть на одну фалангу пальца выше риса. Огонь сильный, пока не закипит, потом слабый. Крышку не открывать». Он рассмеялся вслух, вспомнив свою чёрную кастрюлю.

Как чистить рыбу. Как отличить съедобные грибы. Как делать силки на мелкую дичь. Как найти север по мху и по звёздам.

И главное. На тридцать седьмой странице.

«Глава четвёртая. Чакра.

Чакра есть в каждом человеке. Это энергия тела и духа, слитые вместе. Шиноби умеют её чувствовать, собирать и направлять. С её помощью можно бегать быстрее, прыгать выше, бить сильнее и создавать техники.

Чтобы впервые почувствовать чакру, сядь прямо. Закрой глаза. Дыши медленно. Ищи внутри себя тепло. Оно будет похоже на солнце в животе. Не торопись. У некоторых это получается за час. У некоторых за месяц».

Наруто закрыл книгу.

Потом сел на пол, скрестив ноги. Выпрямил спину. Закрыл глаза.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Ничего. Только урчание в животе.

Вдох. Выдох.

Он ждал. Он умел ждать.

На пятой минуте что-то шевельнулось. Не в голове, ниже. Где-то под рёбрами, в самой середине тела, будто кто-то зажёг там маленькую свечку.

Тепло.

Наруто затаил дыхание. Тепло было слабым, совсем крошечным, оно дрожало и норовило погаснуть. Он потянулся к нему, мысленно, осторожно, как тянешься к бабочке, и тепло откликнулось. Стало чуть ярче.

А за ним, где-то очень глубоко, под этой свечкой, Наруто почувствовал... что-то ещё.

Что-то огромное. Горячее. Тёмное. Как печка в подвале, в которую забыли подбросить дров, но угли там тлеют до сих пор, и их жар чувствуется сквозь пол. Это огромное не было его. Он это понял сразу, тем звериным чутьём, которым дети понимают, что в тёмной комнате кто-то есть.

Он отдёрнулся.

Открыл глаза. Сердце колотилось.

Комната была пуста. Утро. Серое окно. Книга на полу.

«Наверное, так у всех», — сказал он себе. И, поколебавшись, закрыл глаза снова.

На этот раз он не стал лезть глубоко. Он нашёл свою свечку, своё маленькое тепло, и начал делать то, что было написано дальше в книге: «Направь тепло в руки. Потом в ноги. Потом снова в живот. Это называется циркуляцией. Делай это каждый день».

Тепло двигалось неохотно, как густой мёд. Оно застревало в плечах и коленях, растекалось, терялось. Но двигалось.

Он просидел так пять часов. Не заметил, как прошло утро. Не заметил, как солнце переползло через окно. Пришёл в себя, только когда понял, что не чувствует ног, а в голове звенит, как после удара.

Он попытался встать и упал. Засмеялся, лёжа на полу.

У него была чакра. У него, Наруто Узумаки, была своя собственная чакра.

Он был не пустой.

***

Охранник АНБУ, который в тот день дежурил на крыше напротив, записал в блокноте: «Объект не выходил из квартиры одиннадцать часов. Признаков активности нет».

Он ошибался. Но это была не его вина: снаружи действительно ничего не было видно.

***

С того дня Наруто тренировался каждый день.

Утром циркуляция. Днём лес.

Он нашёл в лесу за деревней место, где никто не ходил: старую поляну у ручья, окружённую соснами. Там он пробовал то, что было в книге дальше. Собирать чакру в ногах, чтобы прыгать выше. Он прыгал и падал. Прыгал и падал. Через месяц он запрыгивал на нижнюю ветку сосны. Через два — на вторую. Собирать чакру в кулаках, чтобы бить сильнее. Он бил по стволу и сбивал костяшки в кровь. Кожа заживала на нём удивительно быстро, и он не знал, что у других так не бывает.

И ещё он учился добывать еду.

***

Рыбу он заметил в ручье в первую же неделю. Серебристые спинки мелькали в прозрачной воде у камней, и у Наруто от одного их вида начинал болеть живот.

Сначала он пытался ловить руками. Залезал в ледяную воду по колено, стоял неподвижно, ждал. Рыба подплывала, он хватал, рыба уплывала. Час, два, три. Синие от холода ноги. Ни одной рыбы.

Он кидал камни. Рыба пугалась и уходила под коряги.

Тогда он открыл книгу.

«Острога. Возьми прямую ветку длиной в твой рост. Расщепи конец на четыре части, вставь между ними клинья, чтобы зубья разошлись. Заостри каждый зубец. Помни, что вода обманывает глаза: рыба всегда ниже, чем кажется. Целься под неё».

Он сделал острогу из сломанной ветки, кухонным ножом, порезав два пальца. Первые три дня он не попал ни разу. Вода обманывала, как и обещала книга.

На четвёртый день он вспомнил: «ниже, чем кажется».

Он стоял на камне, задержав дыхание. Рыба повисла в струе, лениво шевеля хвостом. Наруто прицелился. Не в неё. Под неё, на ладонь ниже.

Ударил.

Острога ушла в воду, дёрнулась у него в руках. Он рванул её вверх, и на зубьях, сверкая на солнце, билась рыба. Маленькая, с ладонь. Его первая рыба.

Наруто заорал так, что с сосен взлетели птицы.

Он плясал на камне, размахивая острогой, и чуть не упал в ручей. Потом развёл костёр, как было написано на странице двенадцатой, и зажарил рыбу на палочке. Она подгорела с одной стороны и была сырой с другой. Это была самая вкусная еда в его жизни.

***

Рыба — хорошо, но мало. Однажды утром Наруто увидел на снегу у края поляны следы. Маленькие, парные, с длинными задними лапами.

Заяц.

Он видел их пару раз: серых, быстрых, мелькнувших среди кустов. Догнать такого было невозможно, даже с чакрой в ногах. Но книга знала и про это.

«Силок. Тонкая гибкая проволока или прочная жилка. Петля размером с кулак. Ставится на тропе, которой зверь ходит постоянно, на высоте его головы».

Проволоки у него не было. Он выдернул из старой куртки шнурок, оплёл его тонкими корнями ели, как было на картинке, и сделал петлю. Нашёл тропу у кустов, где следов было больше всего. Поставил.

Первый день — пусто.

Второй день — пусто.

На третий день петля была затянута, и в ней бился заяц.

Наруто стоял над ним очень долго. Заяц был живой. Тёплый. Он смотрел на мальчика круглым тёмным глазом и дышал быстро-быстро.

В книге было написано, что делать дальше. Наруто прочитал это много раз и думал, что готов.

Он не был готов.

Он сидел над зайцем и плакал. Не громко, просто слёзы текли сами. Потом вытер лицо рукавом. Вспомнил пустой холодильник. Вспомнил тётю на рынке, которая не касалась его пальцев. Вспомнил, как две недели жил на сухом хлебе.

— Прости, — сказал он зайцу. — Прости, пожалуйста.

И сделал то, что было написано в книге.

Вечером он тушил зайца с диким луком в своей новой кастрюле, и квартира пахла так, что соседка снизу постучала в потолок шваброй. Наруто сначала испугался, а потом понял, что она стучит не со злости. Ну, не только со злости.

Он съел полкастрюли. Оставшееся спрятал на завтра. Потом сел у окна, посмотрел на огни деревни и сказал себе:

— Я могу.

Не «ну и ладно». А «я могу».

Это была большая разница.

***

Ласка

Итачи Учиха получил маску АНБУ в одиннадцать лет. Самый молодой в истории подразделения.

Об этом говорила вся деревня. Отец гордился, хотя и не говорил вслух. Мать плакала тихо, когда думала, что он не видит. Младший брат, шестилетний Саске, ходил за ним по дому хвостиком и требовал показать маску. Маска была белой, с красными полосами, в форме морды ласки.

Первое задание оказалось странным.

— Наблюдение, — сказал капитан отряда, человек в маске пса с серебряными волосами, которого звали Какаши. — Объект — ребёнок. Шесть лет. Живёт один. Задача: обеспечивать безопасность, фиксировать необычное, не вмешиваться, не вступать в контакт. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему ребёнок под охраной АНБУ? — спросил Итачи.

Какаши долго смотрел на него сквозь прорези маски.

— Потому что он — Наруто Узумаки, — ответил он наконец. И больше ничего не сказал.

Итачи знал, что это значит. Отец рассказывал. Не всё, но достаточно. В мальчике сидел Девятихвостый. Тот самый, что шесть лет назад разрушил деревню. Тот самый, после которого на Учиха стали смотреть так, как смотрят сейчас.

Итачи ожидал увидеть... он не знал, что именно. Что-то тёмное. Злое. Опасное.

Он увидел мальчишку, который стоял по колено в ледяном ручье с самодельной острогой и ругался на рыбу.

Он увидел мальчишку, который пять часов подряд сидел на полу с закрытыми глазами, а потом смеялся, лёжа на спине и не в силах встать.

Он увидел, как этот мальчишка плакал над пойманным зайцем. И как потом всё-таки взял нож.

Итачи сидел на ветке сосны над поляной и делал записи в блокноте. Сухие, короткие, правильные. «Объект тренируется самостоятельно. Источник информации: книга из библиотеки. Признаков чакры Девятихвостого нет». И не писал главного.

Не писал, что у этого «объекта» ни разу за весь месяц наблюдения никто не спросил, как дела.

Не писал, что «объект» разговаривает сам с собой, потому что больше не с кем.

Не писал, что сам он, Итачи Учиха, гений клана, иногда ловит себя на том, что хочет спрыгнуть с ветки, подойти и показать, как правильно держать острогу.

Он не спрыгивал. Приказ есть приказ.

Но однажды, когда Наруто ушёл с поляны, Итачи спустился и положил у кострища маленький точильный камень. Обычный, гладкий, из тех, что носят в подсумке все шиноби. Наруто нашёл его на следующий день, долго вертел в руках, оглядывался, а потом спрятал за пазуху так, будто это было сокровище.

Итачи наблюдал с ветки и почему-то улыбался под маской.

***

В тот же вечер, когда солнце садилось и ручей стал красным, Наруто стоял на своём камне с острогой и ждал рыбу.

И вдруг заметил.

Над водой, в полуметре от поверхности, там, где ничего не было и быть не могло, что-то блеснуло.

Не отражение. Отражения лежат на воде. А это висело в воздухе. Крошечное, меньше макового зерна. И переливалось. Не одним цветом, а всеми сразу: красным, синим, золотым, зелёным, как масляная плёнка, как крыло стрекозы, как солнце сквозь слёзы. Наруто замер.

Точка висела неподвижно. Ветер шевелил траву на берегу, рябил воду, но точка не шевелилась. Как будто ветер дул сквозь неё. Как будто её не было в том мире, где был ветер.

Он моргнул.

Точка осталась.

Он протёр глаза.

Точка осталась.

Он медленно опустил острогу. Медленно, боясь спугнуть, сделал шаг по камням ближе. Ещё шаг. Вода холодила ноги, но он этого не замечал.

Точка была совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки.

И вокруг неё мир был чуть-чуть... сморщен. Совсем немного. Как если бы кто-то взял кусок ткани и стянул его иголкой в одном месте. Как если бы сам воздух был тканью.

Наруто вытянул руку.

Сверху, с сосновой ветки, из-под маски ласки, Итачи Учиха смотрел, как мальчик тянется к пустоте над ручьём. Он смотрел внимательно, как смотрел всегда. И ничего не видел.

Там ничего не было.

Пальцы Наруто остановились в волоске от переливающейся точки.

Он не коснулся её. Не в этот раз. Солнце село, и в сумерках точка погасла, словно её задули.

Наруто ещё долго стоял в ручье с протянутой рукой.

Потом опустил её. Посмотрел на свои пальцы. Обычные. Исцарапанные. Немного дрожащие.

— Ты вернёшься, — сказал он пустому воздуху. Не спросил. Сказал.

И пустой воздух ничего не ответил.

Глава 4. Точка.

Точка не вернулась ни на следующий день, ни через день.

Наруто приходил к ручью на рассвете и уходил затемно. Он стоял на том же камне, в той же позе, с той же острогой, которую даже не поднимал, и смотрел в воздух над водой так пристально, что начинали болеть глаза. Рыба плавала у самых его ног, нагло, словно знала, что сегодня её никто не тронет.

Пусто.

На четвёртый день он начал сомневаться. Может, ему показалось. Может, это был отблеск закатного солнца, или стрекоза, или пылинка. Может, он просто очень хотел, чтобы в его жизни случилось хоть что-то, что принадлежит только ему.

На пятый день он решил, что сошёл с ума. Тётя Мицуэ всегда говорила, что с ним «что-то не так». Может, вот оно. Может, это и есть «не так».

На шестой день он увидел её снова.

Не над ручьём. В лесу.

***

Он возвращался с поляны с пустыми руками, злой и голодный, и срезал путь через старый ельник, где деревья стояли так плотно, что внизу всегда были сумерки. Под ногами хрустели сухие иглы. Пахло смолой и прелью.

Между двумя елями, на высоте его плеча, висела точка.

Наруто остановился так резко, что чуть не упал.

Та же. Или такая же. Меньше макового зерна. Переливающаяся всеми цветами сразу. И тот же лёгкий, едва уловимый изгиб мира вокруг неё, как складка на простыне, которую видно, только если смотреть под углом.

Он не дышал.

Точка висела. Тихая, неподвижная, спокойная, будто висела здесь всегда, тысячу лет, а он просто впервые догадался посмотреть.

«Не уходи, — подумал Наруто. — Только не уходи».

Он сделал шаг. Хрустнула ветка. Точка не исчезла.

Ещё шаг.

И тогда он вспомнил о том, о ком почти никогда не думал. О том, кто всегда был где-то рядом.

***

Наруто знал, что за ним следят.

Он не знал, кто и зачем. Ему никто этого не говорил. Но дети, которые живут одни, чувствуют такие вещи кожей. Он давно замечал краем глаза то белое пятно в листве, то движение на крыше напротив, то тень, которая падала не туда, куда должна. Однажды, ещё зимой, он видел маску. Белую, с красными полосами, вытянутую, как звериная морда. Маска смотрела на него с крыши водонапорной башни, а когда он моргнул, её уже не было.

Он придумал ей имя. Ласка. Потому что маска была похожа на ласку, и ещё потому, что ласки быстрые, тихие и их никогда не поймаешь.

Он ни разу не заговорил с Лаской. Боялся, что если заговорит, она уйдёт. А ему почему-то не хотелось, чтобы она уходила. С Лаской было не так одиноко. Даже если Ласка была здесь, чтобы следить, а не чтобы дружить.

А потом, неделю назад, у кострища на поляне появился точильный камень. Гладкий, серый, тёплый от солнца. И Наруто окончательно решил, что Ласка — хорошая.

Сейчас он медленно, очень медленно, поднял глаза.

Там. На ели справа, в пяти метрах над землёй, в развилке толстых ветвей. Белое пятно в тени хвои. Маска.

Ласка смотрела на него. Прямо на него.

А между ними висела точка.

***

Наруто сделал то, чего не делал никогда раньше. Он заговорил.

— Эй, — сказал он негромко. Голос сел, пришлось откашляться. — Эй, Ласка.

Маска не шевельнулась.

— Я знаю, что ты там. — Он сглотнул. — Я не скажу никому. Просто... ты это видишь?

Он вытянул руку и указал пальцем на точку. Палец почти коснулся её, и он испуганно отдёрнул руку.

Маска не шевельнулась.

Наруто прикусил губу. Он медленно провёл ладонью в воздухе, справа от точки, слева, сверху, словно гладил невидимого зверька. И краем глаза следил за маской.

Маска чуть повернулась. Следом за его ладонью. Вправо. Влево. Вверх.

Не на точку. На ладонь.

Ласка смотрела, что делает его рука. Внимательно, сосредоточенно, как смотрят на странное. Но на саму точку, сверкающую в сумерках ельника, как крошечная радуга, маска не смотрела ни разу. Её взгляд скользил по ней, сквозь неё, мимо неё. Как скользит взгляд по воздуху.

Наруто поднял с земли еловую шишку. Повертел. Прицелился. И бросил её прямо в точку.

Шишка пролетела мимо, на палец выше, ударилась о ствол ели, отскочила и вернулась точно ему в лоб.

— Ай, — сказал Наруто.

Маска даже не дёрнулась. Ласка проследила полёт шишки туда и обратно, и только. Наруто, потирая лоб, мог бы поклясться, что под маской кто-то очень старается не засмеяться. Но смотрела Ласка всё равно на шишку. Не на точку.

Не видит.

Наруто опустил руки.

Странное чувство поднималось у него в груди. Сначала холодное, как испуг: значит, он правда ненормальный. Значит, тётя Мицуэ была права. Видеть то, чего нет, — это, наверное, и есть сходить с ума.

А потом, под этим холодом, поднялось что-то другое. Тёплое. Тихое. Почти страшное в своей силе.

Ласка — АНБУ. Он знал это слово. Лучшие из лучших. Шиноби, которых боятся даже другие шиноби. Ласка видит всё. Ласка видела, как он ловил рыбу, как он тренировался, как он плакал над зайцем. Ласка знает о нём больше, чем кто-либо на свете.

И Ласка этого не видит.

А он видит.

«Это моё, — понял Наруто. — Это только моё. Первое в жизни. У всех всё есть, а у меня ничего. А это — только у меня».

Он повернулся к точке.

И коснулся её.

***

Холод.

Не тот холод, что бывает зимой или в ручье. Другой. Глубже. Будто он сунул палец не в воздух, а в прорубь, которая уходит вниз, в бесконечность.

Звон.

Тонкий, высокий, на самой грани слуха. Так звенит струна, если провести по ней ногтем. Так звенит стекло, если коснуться его мокрым пальцем. Звон шёл не снаружи. Изнутри. Из костей.

И — ощущение.

Его невозможно было описать словами, Наруто и потом, через много лет, так и не сумел. Ближе всего было вот что: на одно мгновение он почувствовал, что весь мир — ткань. Деревья, земля, воздух, небо, он сам. Одна огромная ткань, натянутая на что-то невидимое. И под его пальцем — узелок. Место, где ткань когда-то стянули и закрепили. Шов.

Где-то глубоко внутри него, под рёбрами, его маленькое тепло, его свечка-чакра, вздрогнуло и потянулось навстречу. А под ней, глубже, в темноте, что-то ещё повернулось. Не огромное горячее существо, которое он чувствовал во время циркуляции. Что-то другое. Холодное, острое, тонкое.

Как игла.

И эта игла узнала шов. Так, как узнают знакомое лицо в толпе.

Наруто отдёрнул руку.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои пальцы. Подушечка указательного побелела, как от мороза. Но точка висела там же. Целая. Неповреждённая. Ей, кажется, было всё равно.

А у Наруто в голове осталось знание.

Не слова. Не картинка. Знание, как у тела, когда оно один раз упало с велосипеда и теперь знает, как держать равновесие. Он вдруг понял, как она устроена. Как ткань стягивается в узелок. Где надо «взять» и куда надо «повернуть».

Он понял, что может сделать такую же.

***

Это было так глупо, что он засмеялся. Тихо, нервно, в кулак.

Сделать такую же. Конечно. Он не может сварить рис без книги. Он не может сложить ни одной печати. Он не может даже забраться на сосну выше второй ветки.

Но знание не уходило. Оно сидело внутри, спокойное и уверенное, как сидит в руке знакомая острога.

Наруто вытянул перед собой руку. Выставил указательный палец.

Посмотрел на точку. Посмотрел на пустой воздух у кончика своего пальца.

«Взять, — подумал он. — Стянуть. Повернуть». Ничего.

Он нахмурился. Закрыл глаза. Нашёл внутри свою свечку, своё тепло, и попробовал толкнуть его в палец, как делал на тренировках. Тепло потекло. Кончик пальца стал горячим.

Ничего. Тепло — это было не то. Точка была холодной. Точка была не из тепла.

Он открыл глаза.

«Не чакра, — понял он. — Не тепло. Это... это как будто...»

Он вспомнил иглу. Ту холодную, тонкую, что повернулась внутри, когда он коснулся шва.

Он потянулся к ней.

Это было трудно. Это было как пытаться пошевелить ушами, когда никогда этого не делал: ты знаешь, что мышца есть, но не знаешь, где она. Он тянулся, тянулся, тянулся, и в висках начало стучать, и в глазах поплыли цветные пятна...

И что-то сдвинулось.

Под кончиком его пальца воздух вздрогнул. Сморщился. На долю секунды Наруто увидел, как мир под пальцем стягивается в узел, как ткань, которую прихватили иглой. А потом...

Хлоп.

Ничего. Узел распустился, не успев завязаться.

Наруто качнулся. Что-то тёплое потекло у него из носа. Он поднёс руку к лицу, и на пальцах осталась кровь.

Он стёр её рукавом. Подумал. И попробовал снова.

***

Получилось на шестой раз.

К тому времени у него раскалывалась голова, из носа текло не переставая, а рукав был красным до локтя. Ласка на ветке, кажется, подалась вперёд: Наруто видел краем глаза, как сдвинулась маска. Наверное, со стороны это выглядело странно. Мальчик стоит посреди ельника, тычет пальцем в воздух и истекает кровью.

Но на шестой раз под его пальцем, в пустом воздухе, осталась точка.

Его точка.

Она была не такой, как та, первая. Не переливалась. Она была белой. Чистой, ровной, холодной белизны, как первый снег, как отблеск на стали. И она дрожала. Совсем чуть-чуть, будто не была уверена, что ей можно здесь быть.

Наруто смотрел на неё и боялся моргнуть.

Он сделал это. Он, Наруто Узумаки. Не нашёл. Не подобрал. Сделал.

Точка дрожала. Он чувствовал её. Это было самое странное: она висела в воздухе, в двадцати сантиметрах от его руки, но он чувствовал её, как чувствуют собственный палец. Как будто она была частью его, просто отделённой от тела.

И она хотела погаснуть. Он чувствовал и это. Держать её было трудно, как держать на вытянутой руке ведро с водой. Ещё немного, и пальцы разожмутся.

«Подожди, — подумал он ей. — Подожди. Ещё немного».

И сделал вторую.

Левой рукой. Так же. Взять, стянуть, повернуть. Получилось сразу, с первого раза, и это его напугало. Вторая белая точка повисла в воздухе слева, в тридцати сантиметрах от первой.

Две.

Теперь держать было вдвое тяжелее. Голова звенела, перед глазами плыло. Он стоял, раскинув руки, как канатоходец, и чувствовал обе точки сразу. Правая. Левая. Как два конца верёвки, которые он держит в руках.

Как два конца.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Наверное, оттуда же, откуда пришло всё остальное, из холодной иглы. Мысль была простой и ясной.

Если у тебя есть два конца, значит, между ними может быть...

Он потянул.

***

Между двумя белыми точками возникла линия.

Тоньше волоса. Тоньше паутины. Тоньше всего, что Наруто когда-нибудь видел. Он едва различал её даже сам: бледный, почти прозрачный штрих в воздухе, как царапина на стекле, как след от взгляда. Прямая, натянутая, неподвижная.

Нить.

Звон в его костях стал громче. Чище. Как будто кто-то тронул струну и теперь она пела, едва слышно, одну-единственную ноту.

Наруто стоял с раскинутыми руками, между двумя точками и нитью, и не мог пошевелиться. Не от боли. От того, что это было красиво.

Сверху, с ели, сорвался лист.

Не еловая игла, а лист. Сухой, жёлтый, кленовый, принесённый ветром откуда-то с опушки и застрявший в хвое. Теперь ветер добрался до него снова. Лист сорвался с ветки и, кружась, полетел вниз. Медленно, лениво, переворачиваясь в воздухе. Прямо туда, где висела нить.

Наруто увидел это. И не успел ничего сделать.

Лист коснулся нити.

Звука не было. Совсем. Ни треска, ни шелеста. Лист просто прошёл сквозь нить, как сквозь пустое место, и полетел дальше.

Двумя половинками.

Две жёлтые половинки кленового листа, разрезанного ровно посередине, по прямой, медленно опустились на землю у его ног. Одна легла жёлтой стороной вверх, вторая перевернулась.

Наруто смотрел на них.

Его руки дрожали. Точки дрожали. Нить дрожала.

Он медленно, очень медленно, как во сне, протянул руку к нити. Он не думал. Ему просто хотелось её потрогать. Узнать, какая она. Холодная? Тёплая? Твёрдая?

Подушечка пальца коснулась нити.

Боль была мгновенной и тонкой. Не сильной, а очень точной, как от бумажного пореза, только глубже. Наруто вскрикнул и отдёрнул руку.

На пальце была красная линия. Прямая, ровная, как по линейке. Из неё выступила кровь.

Обе точки погасли разом. Нить погасла вместе с ними. Звон оборвался.

Наруто сел на землю.

Просто сел. Ноги перестали держать. Он сидел среди еловых игл, с окровавленным рукавом, с порезанным пальцем, с головой, в которой гудело, как в колоколе, и смотрел на две половинки кленового листа.

Потом он засмеялся.

Не громко. Тихо, сначала в нос, потом в кулак, потом откинулся на спину, на колючую хвою, и смеялся, глядя в тёмные ветви, пока смех не перешёл во что-то другое, мокрое и горячее, от чего пришлось закрыть лицо руками.

Нить. Его нить. Режет. Режет так, что не слышно. Режет так, что не видно. Режет, и никто, никто во всём мире, даже Ласка, не знает, как.

— Моё, — сказал он сквозь пальцы. — Это моё.

***

Итачи Учиха сидел на ветке ели и не шевелился уже несколько минут.

Он видел всё.

Он видел, как мальчик заговорил с ним. Это само по себе было нарушением: объект не должен был знать о наблюдении. Итачи не ответил. Приказ. Но то, как мальчик сказал «я не скажу никому», заставило что-то сжаться у него в груди.

Он видел, как мальчик водил руками в воздухе. Как будто что-то показывал. Как будто там что-то было.

Он видел, как мальчик бросил шишку в пустоту.

Он видел, как мальчик тыкал пальцем в воздух, раз за разом, и после каждого раза у него из носа текла кровь. Итачи едва не спрыгнул тогда. Ему пришлось вцепиться пальцами в кору, чтобы остаться на месте. «Фиксировать необычное. Не вмешиваться».

Он видел, как мальчик раскинул руки и замер.

И он видел лист.

Жёлтый кленовый лист, который сорвался с ветки прямо над головой мальчика. Итачи следил за ним машинально, как следят за всем движущимся. Лист падал. Лист кружился. Лист пролетел перед мальчиком, между его раскинутыми руками...

И распался надвое.

В воздухе. Сам. Ни о что.

Итачи моргнул. Это было неправильно. Это было невозможно. Он видел, как разлетаются листья, разрубленные клинком, — ветер от удара их рвёт, крутит, отбрасывает. Этот лист ничего не отбросило. Он просто продолжил падать, двумя половинками, словно его разрезали так быстро и так тонко, что сам лист этого не заметил.

Итачи сделал то, что не делал на задании ещё ни разу. Без приказа, без угрозы, без причины.

Он открыл Шаринган.

Мир вспыхнул красным. Каждый лист, каждая игла, каждая пылинка в воздухе стали резкими, как вырезанные ножом. Потоки чакры проступили сквозь всё живое, как светящиеся реки. Итачи видел чакру в деревьях, тусклую, медленную. Видел чакру в земле. Видел чакру мальчика, яркую, огромную, неожиданно огромную для шестилетнего ребёнка, а под ней ещё одну, багровую, свернувшуюся глубоко внутри, как спящий зверь.

Он видел, что вся чакра мальчика собрана в двух местах: в кончиках пальцев правой и левой руки.

А между ними не было ничего.

Ни нити чакры. Ни проволоки. Ни техники ветра, которая могла бы разрезать лист. Ни следа, ни отпечатка, ни ряби. Пустой воздух. Тот самый воздух, в котором Шаринган видел бы всё. Каждое дрожание. Каждую каплю чакры. Ничего.

Итачи смотрел, как мальчик протягивает руку в пустоту. Как вскрикивает. Как на его пальце появляется тонкая красная линия. Ровная. Идеально ровная.

Ничего. Шаринган не видел ничего.

Итачи медленно погасил глаза.

Впервые с тех пор, как он пробудил Шаринган, он почувствовал то, что, наверное, чувствуют обычные люди, когда смотрят на шиноби. Холодок по спине. Мысль, которую не хочется додумывать: «Там что-то есть, а я этого не вижу».

Внизу мальчик сидел на земле и смеялся, закрыв лицо руками. Потом смех стих. Потом мальчик долго лежал на спине, глядя вверх. Прямо на Итачи, но не видя его, думая о своём.

Потом встал, отряхнулся, подобрал острогу и, пошатываясь, побрёл домой.

***

Когда Наруто ушёл, Итачи спрыгнул с ели.

Он подошёл к тому месту, где стоял мальчик. Опустился на колено. На земле, среди тёмных игл, лежали две половинки кленового листа.

Он взял их. Сложил вместе.

Они сошлись идеально. Ни одна жилка не была смята, ни один край не был надорван. Срез был таким гладким, что, когда Итачи провёл по нему пальцем, ему показалось, что он трогает стекло. Он видел срезы самых острых клинков в деревне. Видел, как режет чакра ветра. Ни один клинок, ни одна техника не оставляла такого среза.

Он поднял глаза. Туда, где мальчик стоял с раскинутыми руками. Пустой воздух. Сумерки. Еловые лапы. Ничего.

Итачи достал блокнот. Открыл. Взял кисть.

«Объект тренировался в лесу. Отрабатывал контроль чакры. Без происшествий».

Он долго смотрел на эту строчку. Потом закрыл блокнот.

Две половинки листа он сложил и спрятал во внутренний карман жилета, туда, где у шиноби хранят то, что не должен видеть никто.

Он знал, кто читает отчёты о Наруто Узумаки, кроме Хокаге. Знал, у кого в АНБУ есть свои глаза и уши. Знал, что на одном из совещаний уже звучали слова «сосуд» и «контроль», и что звучали они из уст человека с перебинтованным лицом, который никогда ничего не забывал.

Если этот человек узнает, что шестилетний джинчурики умеет резать воздух чем-то, чего не видит даже Шаринган...

Итачи поднялся.

На ветку он вернулся одним прыжком. Деревня внизу зажигала огни. Где-то там, в квартире на третьем этаже с дырявым потолком, мальчик, наверное, уже промывал порезанный палец и улыбался, как дурак.

Где-то там, в квартале Учиха, его ждал младший брат, которому он обещал помочь с метанием сюрикенов. И отец, который в последнее время всё чаще говорил о клане и о «несправедливости» таким тоном, от которого у Итачи холодели руки.

Итачи посмотрел на свои пальцы. Обычные пальцы шиноби. Мозоли от рукояти. Шрам от первой миссии.

— Что же ты такое, Наруто Узумаки? — тихо спросил он у сумерек.

Сумерки молчали.

А в квартире на третьем этаже, у окна, мальчик сидел с забинтованным пальцем и смотрел в темноту. Он больше не видел никаких точек. Но знал, что они есть. Где-то там, в ткани мира, тихо, тысячу лет.

И он знал, что может сделать свои.

Палец саднил. Наруто подул на него, поморщился и подумал, что всё это надо записать. Каждую мелочь. Сколько раз не получилось. Какой холод. Где игла. Потому что завтра он проснётся и решит, что ему приснилось, а записанное не приснится.

Тетради у него не было. Тетрадь стоила сто двадцать рё. Ему её продадут за сто восемьдесят.

Наруто вздохнул. Посмотрел на забинтованный палец. На тёмное окно.

— Ладно, — сказал он. — Куплю. Даже за сто восемьдесят.

Глава 5. Правила.

На следующее утро Наруто проснулся с мыслью, что всё это ему приснилось.

Он лежал на спине, смотрел в дыру в потолке и боялся пошевелиться. Если пошевелиться, сон кончится по-настоящему. Если не шевелиться, можно ещё немножко побыть мальчиком, который умеет резать воздух.

Потом он поднял правую руку и посмотрел на указательный палец.

Там была повязка, грязная, криво намотанная из оторванного края простыни. Он размотал её. На подушечке пальца, поперёк, тянулась тонкая розовая линия. Уже почти зажившая: на нём всё заживало быстро. Но ровная. Такая ровная, будто её провели по линейке.

Не сон.

Наруто сел на кровати и засмеялся. Потом спохватился, зажал рот ладонью и посмотрел на окно. Ласка. Ласка могла слышать.

Он подумал немного. Потом слез с кровати, подошёл к окну, раздвинул пыльные занавески и помахал крыше напротив.

Крыша ничего не ответила. Но Наруто был уверен, что его увидели.

***

Он завёл тетрадь.

Тетрадь стоила сто восемьдесят рё вместо ста двадцати, но Наруто купил её не торгуясь. На обложке вывел кривыми иероглифами: «Книга правил». Подумал и добавил ниже, мелко: «Секретно. Не читать». Ещё подумал и зачеркнул: если кто-то найдёт тетрадь с надписью «секретно», он её точно прочитает. Вместо этого написал: «Рецепты».

Так у него появилась тетрадь рецептов, в которой не было ни одного рецепта.

Первая страница выглядела так:

«Правило 1. Точку можно сделать. Холодом изнутри, не теплом.

Правило 2. Точек можно две. Между ними можно нить.

Правило 3. Нить режет. ОСТОРОЖНО!!!»

Он подчеркнул «осторожно» три раза. Палец всё ещё помнил.

***

Каждый день теперь шёл по одному порядку.

Утром тренировка циркуляции чакры: тепло по телу, от живота в руки, в ноги и обратно. Час, иногда два. Это он делал и раньше, но теперь понял зачем. Чем лучше слушалось тепло, тем легче было найти под ним ту, другую вещь. Холодную. Острую. Иглу.

Потом рынок, если нужно было. Позже лес.

В лесу он нашёл новое место. Старая поляна у ручья была слишком открытой: там его могла увидеть не только Ласка. Новое место было глубже, за оврагом, в кольце старых буков, где земля была мягкой от листьев, а свет падал пятнами. Там он и проводил опыты.

Слово «опыты» он вычитал в книге «Основы шиноби», в главе про яды. Оно ему понравилось. Звучало по-взрослому.

***

Первый опыт был про время.

Он сделал точку. Одну, правой рукой, на уровне глаз. На это ушло меньше сил, чем в первый раз: игла внутри теперь откликалась быстрее, будто запомнила дорогу. Точка повисла в воздухе, белая, дрожащая.

Наруто отвёл руку и начал считать.

— Раз. Два. Три...

На «семь» точка задрожала сильнее. На «девять» погасла.

Он записал: «Одна точка — девять».

Сделал снова. На этот раз не просто считал, а держал её. Думал о ней, как думают о чашке с водой, которую несут по лестнице. Не отпускал вниманием ни на миг.

Тридцать один.

Он сел на землю и вытер лоб. Записал: «Если думать о ней — тридцать один. Если не думать — девять. Значит, точка держится на мне. На голове. Не на чакре».

Он посмотрел на эту строчку и вдруг почувствовал гордость. Он сам до этого додумался. Без книги.

К концу недели одна точка держалась у него две минуты. К концу месяца — почти пять. Но только если он не отвлекался. Стоило услышать хруст ветки за спиной, подумать о голоде, о рыбе, о том, что сказала тётка на рынке, и точка гасла, как свечка на сквозняке.

«Правило 4. Точка живёт, пока я про неё помню».

***

Второй опыт был про место.

Он сделал точку и отошёл от неё на шаг. Точка осталась на месте. Он отошёл на два шага. Осталась. На три.

На четвёртом шаге она погасла. Не задрожала, а сразу, будто нитка, на которой она держалась, лопнула.

Он пробовал снова и снова, разными способами. Боком. Спиной. Медленно. Бегом. Каждый раз одно и то же: три шага, может, три с половиной. Дальше точка умирала.

«Правило 5. Дальше трёх шагов не уходить».

Потом он попробовал другое. Сделал точку и сам остался на месте, но стал её... толкать. Мысленно. Как толкают пальцем пуговицу на столе.

Точка не сдвинулась ни на волос.

Он давил на неё, пока не потемнело в глазах, пока снова не потекла кровь из носа. Точка висела, где висела. Спокойная. Упрямая. Будто прибитая гвоздём к самому воздуху.

Он сел, запрокинул голову, зажал нос рукавом и долго думал.

Потом записал: «Правило 6. Точку нельзя двигать. Она не в воздухе. Воздух двигается, а она нет. Она в чём-то, что под воздухом».

Он не знал, как назвать то, что «под воздухом». Он вспомнил то, что почувствовал, когда первый раз коснулся радужной точки. Ткань. Шов. И написал в скобках, совсем мелко: «(в ткани?)».

***

Третий опыт был самым страшным. Он был про то, где точку сделать нельзя.

Сначала он попробовал сделать её в стволе бука. Просто прижал палец к коре и потянулся иглой внутрь, в дерево.

Игла не пошла. Это было похоже на то, как если бы он пытался проткнуть камень швейной иголкой: она упиралась, скользила, соскакивала. Дерево не пускало.

Тогда он сделал точку вплотную к коре, на волос от неё. Получилось. Значит, дело было не в том, что рядом дерево. Дело было в том, что внутри.

«Правило 7. Точку можно ставить только в пустое пространство. В воздух. В дерево и землю нельзя».

Потом он посмотрел на свою левую ладонь.

Он думал об этом несколько дней. Не хотел пробовать. Но ему нужно было знать. Ему нужно было знать, может ли он сделать точку внутри живого. Потому что если может...

Он прижал правый указательный палец к тыльной стороне левой ладони. Закрыл глаза. Нашёл иглу.

И потянулся внутрь себя.

Игла не просто не пошла. Она отскочила. Это было как прикоснуться к раскалённой плите: что-то дёрнуло его назад, резко, всем телом, и одновременно где-то глубоко-глубоко в животе огромное, тёмное, горячее, что жило там и о чём он старался не думать, шевельнулось и... зарычало?

Он не был уверен. Это длилось меньше мига.

Наруто отдёрнул руку и сидел, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что болели рёбра.

Потом, когда руки перестали дрожать, он сделал ещё одну проверку. Последнюю. Поймал в траве жука, большого, чёрного, с рогом на голове. Посадил на ладонь. Жук недовольно шевелил лапками.

Наруто поднёс палец к жуку. Не к его телу. К воздуху в волоске от его спины. И попробовал сделать точку там, где через мгновение должен был проползти жук.

Точка встала. Жук пополз. Дополз до точки.

И обошёл её.

Не заметив. Не почувствовав. Просто его лапки пошли чуть-чуть в сторону, как вода обтекает камень. Наруто ахнул и попробовал снова, сделав точку прямо перед жуком. Жук опять обошёл.

Он отпустил жука в траву и долго сидел молча.

Потом записал. Медленно, старательно, самыми ровными иероглифами, какие умел:

«Правило 8. Точку нельзя ставить внутри живого. Ни в себе, ни в жуке. Живое её не пускает. И само её обходит, даже не зная о ней».

И ниже:

«Это хорошо».

Он долго не мог объяснить себе, почему написал «хорошо». Только много позже, когда ему было уже двенадцать и он впервые увидел, на что способна нить в настоящем бою, он понял. Если бы точку можно было поставить внутри живого, то нить между двумя такими точками... Ему не нужно было бы ни драться, ни думать, ни учиться. Ему достаточно было бы посмотреть на человека.

В шесть лет он этого ещё не понимал. Он просто почувствовал облегчение. Как будто кто-то очень мудрый уже позаботился о том, чтобы он не стал чудовищем.

***

Четвёртый опыт был про нить.

Это было самое интересное и самое опасное, и Наруто долго готовился. Он нарвал листьев, разных: тонких кленовых, толстых дубовых, жёстких, как кожа, листьев падуба. Принёс из дома лист бумаги, кусок старой тряпки, верёвочку, щепку, тонкую ветку, ветку потолще.

Потом сделал две точки. На ширину плеч, на уровне груди, параллельно земле. Потянул между ними нить.

Нить появилась сразу. Тонкая, едва видная, бледный штрих в воздухе, если смотреть под правильным углом. Звон в костях, высокий, чистый.

Он начал с листьев.

Кленовый лист, брошенный на нить, распался надвое без звука. Дубовый тоже. Падуб, жёсткий и глянцевый, распался тоже, но Наруто показалось, что нить на мгновение... дрогнула? Как будто ей пришлось чуть-чуть постараться.

Бумага. Раз, и две половинки.

Тряпка. Он не бросал её, а медленно опустил на нить, держа за края. Нить прошла сквозь ткань, как сквозь воздух. В руках остались два куска.

Верёвочка. Тоже.

Щепка. Он положил её поперёк нити и отпустил. Щепка упала двумя половинками, но в голове у Наруто будто кто-то щёлкнул пальцами, остро и неприятно.

Тонкая ветка, в палец толщиной. Он положил её на нить и надавил сверху.

Ветка вошла в нить, наполовину, и застряла. А потом обе точки задрожали, как в лихорадке, и в голове у Наруто взорвалось. Не больно даже, а ярко: белая вспышка, звон, от которого заложило уши. Обе точки погасли разом. Нить исчезла.

Он сидел на земле. Из носа текло. Ветка лежала перед ним, надрезанная до середины. Ровно надрезанная, как ножом.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

«Правило 9. Нить режет тонкое. Листья, бумагу, ткань, верёвку. Щепку — еле-еле. Ветку — нет, и потом больно. Нить сильная, как я. Я пока слабый».

«Правило 10. Когда нить что-то режет — я чувствую. Как будто по мне провели».

Это последнее правило он записал позже, вечером, лёжа на кровати. Он вспоминал, как резались листья, бумага, верёвка, и понял, что каждый раз чувствовал это. Тонко, как прикосновение пёрышка, где-то на краю сознания. Он знал, что нити что-то коснулось, ещё до того, как видел это глазами.

Правило показалось ему не очень интересным. Подумаешь, чувствую. Он записал его просто потому, что записывал всё.

***

Было ещё одно открытие, которое он в тетрадь записывать постеснялся. Почти.

Вечером, дома, он резал огурец. Нож у него был тупой, старый, из приюта, и огурец под ним не резался, а мялся. Наруто посмотрел на нож. Потом на огурец. Потом на свои пальцы.

Он поставил две точки над разделочной доской. Низко, на высоте ладони. Натянул нить. И медленно, осторожно, как на тренировке с тряпкой, протолкнул под неё огурец.

Огурец распался на две половинки. Срез был такой гладкий, что блестел.

Наруто подвинул огурец на волосок. Протолкнул снова. Ломтик. Тонкий, прозрачный, как бумага. Ещё один. Ещё.

Через минуту на доске лежала горка ломтиков, таких тонких, что сквозь них было видно доску. Таких ровных, что их можно было складывать стопкой, как монеты. Наруто смотрел на них с восторгом. В лавке Тэцу так резали только рыбу для богатых.

Он нарезал редьку. Нарезал тофу. Тофу разрезался так легко, что Наруто даже не почувствовал касания.

Потом он подумал, что яйцо, наверное, тоже можно разрезать ровно пополам. Красиво. Как в книжке с картинками.

Яйцо было сырое.

Он минут пять стоял над доской, глядя на две аккуратные половинки скорлупы и на то, что из них вытекло ему на штаны. Потом пошёл переодеваться.

Вечером, уже в кровати, он всё-таки открыл тетрадь и приписал на полях, мелко, сбоку, чтобы никто не принял за настоящее правило:

«Правило 10 с половиной. Огурцы резать можно. Сырые яйца нельзя».

***

Было и одиннадцатое правило. Его он записал после самого глупого опыта.

Он попробовал сделать три точки.

Две получились, как обычно. Он держал их, раскинув руки, и потянулся за третьей, перед собой, на уровне глаз. Игла нашла место. Ткань начала стягиваться в узелок.

Мир качнулся.

Наруто пришёл в себя на земле, лицом в листьях. Солнце сдвинулось на ладонь. Во рту было сухо, в голове гудело, как в пустом котле, по которому ударили палкой. Из носа натекла лужица крови. Он не помнил, как упал.

С трудом сел. Огляделся. Точек не было. Конечно.

Где-то наверху, в буковых ветвях, ему послышался шорох. Как будто кто-то, кто приготовился спрыгнуть, передумал.

Он не стал смотреть вверх. Он просто вытер лицо, достал из-за пазухи тетрадь и написал дрожащей рукой:

«Правило 11. Три точки нельзя. Пока».

Слово «пока» он подчеркнул.

***

Сломанное слово

В тот день, когда он вернул в библиотеку «Основы шиноби», старик Харуки встретил его у шкафа со списанными книгами.

— Прочитал? — спросил он.

— Два раза, — сказал Наруто. — Нет, три. Там про рис очень правильно.

Старик засмеялся. Смех у него был хриплый, как кашель.

— Что возьмёшь теперь?

Наруто подумал. Он думал об этом всю дорогу до библиотеки. Ему нужна была не книга про чакру, не книга про техники. Ему нужно было слово. Он не знал, как назвать то, что делал, и это его мучило. У каждой техники в книге было имя. А у его — нет. Это было неправильно. Как будто то, что у него было, не совсем настоящее, раз у него нет имени.

— Мне нужна книга со словами, — сказал он. — Где все слова. И что они значат.

Брови Харуки поползли вверх.

— Словарь?

— Да. Старый. Где старые слова тоже есть.

Старик долго смотрел на него. Потом молча ушёл куда-то вглубь стеллажей и вернулся с толстенной книгой в тёмно-синем переплёте, потёртом на углах до картона. Он положил её на стол перед Наруто, и стол скрипнул.

— «Словарь древних и благородных слов», — сказал он. — Его никто не берёт уже лет тридцать. Можешь держать сколько хочешь. Только не урони на ногу: она весит, как Чоза Акимичи после обеда.

Наруто не знал, кто такой Чоза Акимичи, но на всякий случай кивнул.

***

Он искал три вечера подряд.

Он не знал, что ищет, поэтому просто листал и читал. Многие слова были непонятными, многие иероглифы он не знал. Но он искал слова про то, что связывает. Про нитки. Про узлы. Про швы.

«Ито» — нить. Просто нить. Скучно.

«Нуи» — шов. Шитьё. Ближе, но тоже не то.

«Кидзуна» — связь между людьми, узы. Красивое слово. Он задержался на нём, перечитал. «Нерушимая связь между близкими людьми». Ему почему-то стало грустно, и он перевернул страницу.

А на четвёртый вечер он нашёл.

«結び, мусуби.

1. Узел; завязывание узла.

2. Соединение, связь, союз.

3. Завершение, окончание (напр., «мусуби» письма).

4. (Древн.) Божественная сила, связующая и порождающая всё сущее. В старых преданиях: невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Наруто перечитал это пять раз. Потом шесть.

«Невидимые узлы, которыми боги скрепили небо и землю».

Он вспомнил радужную точку над ручьём. Точку между елями. То, что почувствовал, когда коснулся её: весь мир — ткань. И под пальцем — узелок, место, где её стянули.

Он не знал, правда ли это. Он не знал, бывают ли боги. Но слово подходило. Оно садилось на то, что у него было, как ладонь в перчатку.

Он взял тетрадь «Рецепты» и на первой странице, над всеми правилами, большими иероглифами, самыми красивыми, какие мог, вывел:

«МУСУБИ»

И долго сидел, глядя на это слово.

У его силы теперь было имя.

***

Харуки забрал у него словарь через месяц.

— Нашёл, что искал? — спросил старик, взвешивая книгу на руках.

— Ага.

— А что искал-то?

Наруто подумал, как ответить. Врать старику не хотелось. Старик был хороший.

— Название, — сказал он. — Для игры. Я придумал игру. И ей нужно было название.

Харуки посмотрел на него очень внимательно. Его выцветшие глаза на мгновение стали острыми, совсем не стариковскими. Такими, наверное, они были когда-то давно, когда на его поясе ещё висел не пустой чехол.

— Хорошее название? — спросил он.

— Очень.

— Ну, тогда береги его, — сказал старик. — Игры с хорошими названиями живут долго.

***

Шисуи

Итачи Учиха сидел на крыше храма Нака, свесив ноги над пустой улицей квартала Учиха. Внизу было тихо: поздний вечер, фонари ещё не зажгли. Рядом с ним, подтянув одно колено к подбородку, сидел Шисуи.

Шисуи Учиха был на три года старше и единственный человек в клане, с которым Итачи мог молчать. Сегодня они молчали уже полчаса.

— Можно вопрос? — сказал наконец Итачи.

— Ты всегда можешь задать вопрос. — Шисуи улыбнулся. — Ты просто никогда не задаёшь.

— Может ли существовать техника, которую не видит Шаринган?

Улыбка Шисуи медленно погасла. Он посмотрел на Итачи сбоку, долго и внимательно.

— Гендзюцу более сильного Шарингана, — сказал он наконец. — Мангёкё. Некоторые пространственные техники, может быть. Если они быстрее, чем глаз. — Он помолчал. — Но ты не об этом.

— Не об этом.

— Ты видел что-то.

Итачи смотрел на крыши внизу.

— Ты видел что-то, чего не увидел, — поправился Шисуи. Он вообще понимал Итачи лучше, чем кто-либо. — Результат без причины.

— Да.

— Опасное?

Итачи вспомнил мальчика в ельнике, сидящего на земле и смеющегося сквозь слёзы. Вспомнил две половинки листа в своём кармане. Вспомнил, как мальчик упал лицом в листья, пытаясь сделать что-то, и как он сам, Итачи, едва не спрыгнул с ветки, чтобы подхватить его.

— Пока нет, — сказал он. — Пока это просто... ребёнок, который играет.

— Чей ребёнок?

Итачи не ответил. Шисуи и не ждал ответа. Он отвернулся и посмотрел на квартал внизу, на тёмные крыши, на герб клана, нарисованный на каждой стене. Красно-белый веер. Утива.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Шисуи. — Если в этом мире появилось что-то, чего не видит Шаринган, то клан Учиха больше не самый зоркий в Конохе. Отец бы сказал, что это угроза. Старейшины сказали бы, что это надо найти и изучить. А Данзо... — Он поморщился. — Данзо сказал бы, что это надо забрать.

— А ты? — спросил Итачи.

Шисуи пожал плечами.

— А я бы помолился, чтобы его хозяин вырос хорошим человеком. И был на нашей стороне. — Он помолчал. — На стороне деревни, я имею в виду. Не клана. Деревни.

Итачи кивнул.

Он не сказал Шисуи, что «хозяин» сейчас, наверное, сидит в своей квартире с дырявым потолком и при свете огарка пишет в тетради с надписью «Рецепты». Не сказал, что каждый день в его отчётах значится «без происшествий». Не сказал, что две половинки кленового листа лежат в его кармане уже месяц и что он сам не понимает, почему не выбросит их.

Он просто сидел рядом с другом над кварталом Учиха, в котором всё чаще по ночам горел свет в доме главы клана, и думал о том, что если Шисуи прав, то мир скоро станет очень сложным.

— Кстати, — сказал Шисуи, не поворачивая головы. — Если этот твой загадочный ребёнок с загадочной техникой когда-нибудь научит её и тебя, научи и меня. А то мне обидно. Самый быстрый шиноби Конохи, а режу хлеб, как все.

— Он не учит, — сказал Итачи.

— Значит, будем дружить, пока не научит, — решил Шисуи. И зевнул.

***

Сон

В ту ночь Наруто приснился сон. Первый сон, который он запомнил.

Он стоял в воде. Тёплой, по щиколотку, тёмной. Вокруг был длинный коридор с каменными стенами, мокрыми, покрытыми трубами. Трубы капали. Где-то далеко капала вода, гулко, ровно, как часы.

Он пошёл вперёд. Не потому что хотел, просто ноги шли сами.

Коридор кончился, и он оказался в огромном зале. Таком огромном, что потолка не было видно, только темнота. А посреди зала стояла решётка. Огромная, от пола до темноты, из толстых чёрных прутьев. На решётке, на уровне, где у двери был бы замок, висела полоска бумаги с одним иероглифом.

«Печать».

За решёткой было темно. И жарко. Жар шёл оттуда волнами, как от печки, и вода у ног Наруто становилась всё теплее.

Он подошёл ближе. Он не боялся. Во сне не всегда боишься.

В темноте за решёткой открылись глаза.

Огромные. Каждый больше, чем вся его квартира. Красные, с узкими звериными зрачками. Они смотрели на него сверху вниз, из самой глубины, и в них не было ничего хорошего. Ничего человеческого. Только старая, древняя, выжженная до дна ненависть.

Наруто остановился.

А потом голос сказал. Голос был везде: в воде, в стенах, в его собственных костях. Низкий, рокочущий, как обвал в горах.

— Ты видишь швы.

Наруто не ответил. Не мог.

Глаза за решёткой сузились. Наклонились ниже, ближе, так что их жар обжёг ему лицо.

— Ты видишь швы, — повторил голос, и в нём было что-то, кроме ненависти. Что-то, чего Наруто тогда не понял. Узнавание? Удивление? Старая, очень старая боль? — Как он.

— Кто? — спросил Наруто. Голос у него был тонкий, детский, и эхо разнесло его по залу. — Как кто?

Глаза смотрели на него ещё долго.

Потом в темноте блеснули зубы. Огромные, белые, острые. Это могло быть улыбкой. А могло и не быть.

— Проснись, щенок.

***

Он проснулся.

Квартира. Ночь. Дыра в потолке, в которой стояли звёзды. Сердце колотилось. Простыня была мокрой от пота.

Наруто лежал неподвижно и смотрел в потолок.

«Как он», — сказал голос.

Он не знал, кто «он». Он не знал, чей это был голос. Он не знал, что за решётка, что за глаза, что за зал. Но он помнил то, что почувствовал там, во сне, когда стоял перед решёткой. Тот же жар, который он чувствовал в животе во время циркуляции. Под своей свечкой. Глубоко-глубоко.

Огромное. Горячее. Тёмное. Не его.

Он медленно положил ладонь на живот.

Под ладонью было тепло. Обычное тепло. Ничего странного.

Наруто лежал так до самого рассвета, не закрывая глаз. А утром встал, взял тетрадь «Рецепты» и долго держал над ней кисть.

Потом написал:

«Правило 12. Внутри меня кто-то есть. Он тоже видит».

И не стал ничего подчёркивать.

Глава 6. Двое у ручья.

Десятое октября в Конохе было днём памяти.

Наруто не знал этого, пока ему не исполнилось пять. В приюте этот день был просто днём, когда воспитательницы ходили с красными глазами, а обед был ещё хуже, чем обычно. А в пять лет, в первую осень в собственной квартире, он вышел утром на улицу и не узнал деревню.

На каждом доме висели белые фонари. На площади у башни Хокаге стояли столы с цветами и курильницами, и люди в тёмной одежде подходили к большому камню с выбитыми именами, клали цветы, молились, плакали. Звонил колокол. Медленно, тяжело, раз в минуту.

Наруто стоял в толпе и смотрел, как плачет женщина у камня. Ему хотелось подойти и спросить, что случилось. Может, помочь.

А потом женщина обернулась. Увидела его. И её лицо изменилось так, что Наруто отступил на шаг.

— Ты, — сказала она. Не громко. Даже тихо. — Как ты смеешь. Сегодня. Здесь.

Люди начали оборачиваться. Шёпот побежал по толпе, как огонь по сухой траве. Кто-то сказал: «Уберите его». Кто-то сказал хуже.

Наруто убежал.

Позже, в библиотеке, он узнал, что десятого октября на Коноху напал Девятихвостый Лис. Что погибли сотни людей, и Четвёртый Хокаге отдал жизнь, чтобы победить чудовище. Он прочитал это два раза. А потом закрыл книгу и долго сидел, глядя в стол.

Потому что десятое октября было ещё и его днём рождения.

Об этом никто не знал. Он сам узнал случайно, увидев дату на своей бумаге в кабинете директора приюта. Никто его никогда не поздравлял. А с тех пор как он прочитал про Лиса, ему казалось, что это не совпадение. Что он как-то связан с той ночью. Чем-то плохим.

Поэтому десятого октября он уходил в лес до рассвета и возвращался затемно.

***

В тот год, когда ему исполнилось семь, он развёл костёр на старой поляне у ручья. Поймал двух рыб, пожарил. Съел одну, а вторую положил на камень рядом, сам не зная зачем.

Из деревни доносился колокол.

— С днём рождения, — сказал Наруто ручью. Тихо, чтобы не услышала Ласка, если она сегодня там, наверху. — Мне семь.

Ручей ничего не ответил.

Зато ответила сосна.

Сверху, с её ветвей, с треском, руганью и дождём сухих иголок свалился человек. Он пролетел метра четыре, перевернулся в воздухе, попытался приземлиться на ноги, приземлился на одну, поскользнулся на мокром камне и с громким плеском сел прямо в ручей.

Наруто застыл с палочкой в руке.

Человек сидел в воде по пояс. Парень лет четырнадцати, черноволосый, с растрёпанной чёлкой и широким весёлым лицом. В тёмной рубашке с высоким воротом, на спине которой был вышит красно-белый веер. Он посмотрел на свои мокрые штаны. Потом на Наруто. Потом снова на штаны.

— Ну, — сказал он задумчиво. — Это было не по плану.

— Шисуи, — раздался другой голос, спокойный и тихий. — Я же говорил, что ветка гнилая.

Из-за деревьев вышел второй. Младше, тоньше, лет двенадцати. С длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и с двумя тонкими линиями под глазами, как следы от слёз. На его рубашке был тот же веер. Он остановился у края поляны и посмотрел на Наруто тёмными внимательными глазами.

— Ты говорил, что ветка «может быть» гнилая, — возразил Шисуи, поднимаясь из воды. С него текло. — «Может быть» — это не «гнилая». Это пятьдесят на пятьдесят. Я рискнул.

— Ты проиграл.

— Я проиграл достойно.

Наруто медленно положил палочку. Отодвинулся от них по камню. Это было его место. Его ручей. Никто никогда сюда не приходил.

Сейчас они его увидят, подумал он. Увидят волосы, полоски на щеках. И лица у них станут, как у всех. А потом они скажут: «А, это ты». И уйдут. Или скажут, чтобы ушёл он.

Шисуи выжал край рубашки, поднял голову и увидел костёр. И рыбу на камне.

— О, — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке. — Еда.

***

— Мы тут тренируемся, — объяснил Шисуи через пять минут, сидя у костра и вытянув к огню мокрые ноги. — Ну, иногда. Когда в квартале слишком шумно. А у тебя тут хорошо. Тихо. Рыба. — Он покосился на камень. — Это чья рыба, кстати?

— Ничья, — сказал Наруто. — Ну... можешь съесть.

— Правда? — Шисуи уже ел. — Ты отличный человек. Как тебя зовут, отличный человек?

Наруто помедлил. Сейчас.

— Наруто, — сказал он. — Узумаки Наруто.

Он смотрел на их лица. Ждал.

— Наруто, — повторил Шисуи с полным ртом. — Как в рамене? Кружочек с завитушкой? Отличное имя. Вкусное. Я Шисуи. Учиха Шисуи. А этот мрачный тип — Итачи.

— Я не мрачный, — сказал младший.

— Ты мрачный с рождения. Тебя акушерка испугалась.

Младший ничего не ответил. Он сел у костра напротив Наруто, на тот самый камень, где лежала рыба, и Наруто заметил, что сидит он очень прямо, очень спокойно, будто привык сидеть так часами. И что смотрит он на Наруто не так, как все. Без страха. Без злости. Просто смотрит, внимательно.

— Итачи? — переспросил Наруто. — Это же значит «ласка».

Шисуи поперхнулся рыбой.

Он кашлял долго, до слёз, хлопая себя по груди, и Наруто испугался, что он подавился костью. Итачи постучал его по спине. Один раз. Довольно сильно.

— Извини, — выдавил наконец Шисуи, вытирая глаза. — Не в то горло. Да, «ласка». А что?

— Ничего, — сказал Наруто. — Просто у меня есть знакомая Ласка.

— Да ну? — Шисуи вдруг очень заинтересовался. Даже придвинулся. — И какая она, твоя Ласка?

Итачи смотрел в огонь.

— Ну... — Наруто подумал. — Она в маске. Белой, с красными полосками. Она за мной следит. Ну, охраняет, наверное. Она из АНБУ. Она всё время на крышах сидит или на деревьях. Я её почти не вижу, но я знаю, что она там.

— Следит, значит, — сказал Шисуи. Его губы как-то странно дёргались. — И что, хорошая?

— Хорошая, — уверенно сказал Наруто. — Она мне точильный камень оставила. Вот. — Он достал из-за пазухи серый гладкий камень и показал. — Она, наверное, скучная, потому что всё время сидит и молчит. Но хорошая.

Шисуи издал звук, похожий на то, как если бы чайник пытался не засвистеть. Отвернулся. Плечи у него тряслись.

— Скучная, — повторил он сдавленным голосом. — Ты слышал, Итачи? Скучная.

— Слышал, — сказал Итачи. Голос у него был совершенно ровный.

— Чего он смеётся? — спросил Наруто.

— У него нервы, — сказал Итачи. — После падения.

***

Колокол в деревне ударил снова. Шисуи перестал смеяться и посмотрел в сторону Конохи.

— Сегодня же праздник, — сказал он. — Ну, не праздник. День памяти. Все там. А ты чего тут один?

Наруто пожал плечами. Посмотрел в огонь.

— Мне там не надо быть, — сказал он.

— Почему?

Он не ответил. Шисуи посмотрел на Итачи. Итачи посмотрел на Наруто. И что-то такое было в его взгляде, что Наруто вдруг сказал. Сам не зная почему. Может быть, потому что они были первыми за всю его жизнь, кто сел с ним у одного костра.

— У меня сегодня день рождения, — сказал он очень тихо. — Мне семь. Никто не знает. Ну, теперь вы.

Стало тихо. Только ручей шумел и трещал костёр.

Наруто сжался. Сейчас они скажут что-нибудь. Или не скажут ничего, что ещё хуже.

Шисуи встал.

— Подожди здесь, — сказал он.

И исчез.

Не убежал. Не ушёл. Исчез: только что стоял, а в следующий миг на его месте закружились сухие листья, взметнулись и медленно опали. Наруто открыл рот.

— Это шуншин, — сказал Итачи. — Техника мерцания тела. Шисуи лучший в деревне. Его даже прозвали «Мерцающим».

— Куда он...

— Сейчас вернётся.

Итачи развязал свой подсумок. Достал свёрток из бамбуковых листьев, перевязанный бечёвкой. Положил его перед Наруто на камень.

— Что это?

— Мой обед. Мама положила. — Итачи помолчал. — С днём рождения, Наруто.

***

Внутри были онигири. Три штуки. Белые рисовые треугольники, аккуратно обёрнутые полосками морской капусты. Один был с маленькой красной сливой сверху. Настоящие, домашние, такие, какие он видел только в чужих коробках для обеда в руках у чужих детей.

Наруто смотрел на них и не мог пошевелиться.

А потом листья на поляне снова закружились, и посреди них появился Шисуи. Запыхавшийся, с горящими глазами, держа в одной руке три палочки данго, в другой маленькую свечку, а под мышкой бутылку лимонада.

— Так, — сказал он. — Торта не было. Лавка закрыта, траур. Но старик Кадзу на углу меня любит, и вот. — Он воткнул свечку прямо в верхний шарик данго, щёлкнул пальцами, и на свечке вспыхнул огонёк: крошечная техника огня, такая маленькая, что казалась фокусом. — Загадывай желание. Быстро, пока не растаяло.

Наруто смотрел на свечку.

Он видел такие через окна. Чужие свечки, на чужих тортах, перед чужими детьми. Дети закрывали глаза, что-то шептали и дули. И все вокруг хлопали.

— Я не знаю как, — сказал он. Голос дрожал. — Я никогда...

— Закрываешь глаза, — сказал Итачи тихо. — Думаешь, чего хочешь больше всего. Не говоришь вслух. Дуешь.

Наруто закрыл глаза.

Он не знал, чего хочет больше всего. Еды? Чтобы на рынке не обманывали? Чтобы женщина у камня не смотрела так? Чтобы найти ещё одну радужную точку?

А потом он понял.

«Чтобы они пришли ещё раз», — подумал он.

И дунул.

***

Он плакал.

Он не хотел. Он изо всех сил не хотел, сжимал зубы, тёр глаза кулаком, но слёзы текли всё равно, капали на онигири, на данго. Он ел и плакал, и всё было солёным.

Шисуи не говорил ничего. Итачи тоже. Они просто сидели рядом, у костра. Не торопили. Не утешали. Не уходили.

Это было лучше любых слов.

Когда Наруто доел второй онигири и наконец смог дышать, он вытер нос рукавом и посмотрел на третий. С красной сливой.

— У тебя есть младший брат? — спросил он у Итачи. — Ты сказал «мама положила». Значит, у тебя есть мама. А братья есть?

— Есть. Саске. Ему тоже семь. Летом исполнилось.

— Он хороший?

— Он лучший. — В голосе Итачи в первый раз прозвучало что-то тёплое. — Упрямый. Громкий. Всё время хочет меня догнать. Я обещал научить его одной технике, а он ждёт уже три месяца. Я всё время занят.

— Чем занят?

— Учёбой, — сказал Итачи. — Делами клана.

Шисуи рядом очень внимательно разглядывал свою палочку от данго.

Наруто подумал. Потом аккуратно завернул третий онигири обратно в бамбуковые листья.

— Это для Саске, — сказал он и протянул свёрток Итачи. — Раз ты занят и не учишь его. Пусть хоть онигири поест.

Итачи смотрел на свёрток в его руках долго. Очень долго.

Потом взял.

— Я передам, — сказал он тихо.

***

Они просидели у ручья до вечера.

Шисуи оказался самым смешным человеком, какого Наруто встречал. Он рассказывал истории про клан, про учителей, про то, как однажды на спор пробежал всю деревню по крышам за минуту и случайно упал в бочку с соевым соусом. Итачи иногда тихо поправлял: «Это было за две минуты», «Это была бочка с водой», «Ты не падал, тебя столкнули». Шисуи делал вид, что не слышит.

Потом Шисуи научил его игре.

— Простая игра, — сказал он, поднимаясь и отряхивая штаны, которые уже высохли у костра. — Я стою здесь. Ты пытаешься до меня дотронуться. Если дотронешься — я тебе куплю рамен. Любой. Самый большой.

Наруто бросился сразу. Шисуи исчез и появился у него за спиной. Наруто развернулся, прыгнул. Шисуи исчез снова, теперь слева. Наруто метнулся влево, Шисуи был справа. Наруто бегал по поляне, пока у него не закружилась голова, а Шисуи мерцал вокруг, как светлячок, и смеялся.

Наруто упал на траву, тяжело дыша.

— Нечестно, — выдохнул он. — Ты слишком быстрый.

— Неправда, — сказал Шисуи, садясь рядом на корточки. Он даже не запыхался. — Знаешь, в чём секрет? Я не такой быстрый, как ты думаешь. Я просто всегда оказываюсь там, куда ты не смотришь.

Наруто поднял голову.

— Быстро бегать мало, — сказал Шисуи. Его весёлое лицо на миг стало серьёзным. — Надо ещё оказаться там, куда противник не смотрит. Запомнил?

— Запомнил, — сказал Наруто.

И запомнил. На всю жизнь.

***

Когда солнце коснулось верхушек сосен, они ушли.

— Мы тут часто бываем, — сказал Шисуи на прощание, взъерошив Наруто волосы. — Если что, приходи. Только рыбу больше не жарь, я в следующий раз сам наловлю. А то ты мне всё отдаёшь, у меня совесть.

— У тебя нет совести, — сказал Итачи.

— Вот видишь, Наруто, как он со мной разговаривает? А я его в академии на себе таскал.

Они ушли в сосны, и смех Шисуи ещё долго был слышен, пока не стих.

Наруто остался один. Костёр догорал. Ручей шумел.

Он сидел, обхватив колени, и смотрел туда, где они исчезли. Где-то в деревне всё ещё звонил колокол. Но Наруто его почти не слышал.

У него был день рождения. Настоящий. Со свечкой.

Он поднял голову и посмотрел наверх, на ветки сосен. Где-то там, наверное, сидела Ласка. Ласка сегодня видела всё.

— Ласка, — сказал он шёпотом. — У меня сегодня были гости.

Сосны молчали. Но Наруто был уверен: Ласка рада за него.

***

Через месяц

Итачи пришёл один, в начале ноября, когда первый иней лёг на траву у ручья.

Наруто заметил его издалека и вскочил. За этот месяц они встречались четыре раза. Иногда вдвоём с Шисуи, иногда Шисуи приходил один и они ловили рыбу, а однажды пришёл только Итачи, сел на камень, полчаса молча смотрел, как Наруто тренирует циркуляцию, сказал «у тебя хорошая концентрация» и ушёл. Наруто потом весь вечер ходил гордый.

Сегодня Итачи был другим. Сосредоточенным. Он сел у ручья и долго молчал, глядя на воду.

— Наруто, — сказал он наконец. — Можно я тебе кое-что скажу? Только тебе.

— Конечно.

— В начале лета я тренировался в старом ельнике за оврагом. Один. И видел тебя.

У Наруто внутри всё оборвалось.

— Я видел, как ты стоял с раскинутыми руками, — продолжал Итачи спокойно. — Как у тебя шла кровь из носа. И видел лист. Кленовый. Он упал с ветки и распался надвое в воздухе. Прямо между твоих рук.

Наруто молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это ветер, — сказал он наконец. Голос дрожал. — Я научился ветру. Из книги.

— В тот вечер не было ветра, — спокойно сказал Итачи. — И чакры ветра тоже не было. Я бы увидел.

Он повернулся к Наруто. И его глаза изменились.

Тёмные зрачки вспыхнули красным. Вокруг них проступили чёрные точки, похожие на запятые. Три в каждом глазу.

— Это Шаринган, — сказал Итачи. — Глаз клана Учиха. Он видит чакру. Любую. Видит, как она течёт в людях, в деревьях, в техниках. Его невозможно обмануть. — Пауза. — Почти невозможно.

Он моргнул, и глаза снова стали тёмными.

— Я смотрел на тебя Шаринганом, Наруто. Когда лист распался. Твоя чакра была в кончиках пальцев. А между пальцами была пустота.

Наруто чувствовал, как по спине стекает холодный пот.

— Я никому не говорил, — сказал Итачи. — И не скажу. Я спрашиваю не для того, чтобы кому-то рассказать.

— А для чего? — прошептал Наруто.

— Для тебя.

***

Итачи поднял с земли сухой лист, покрытый инеем, и повертел в пальцах.

— Послушай меня очень внимательно. То, что ты умеешь, не видит Шаринган. Значит, этого не видит никто. Ни один шиноби в этой деревне. Ни в любой другой. Ты понимаешь, что это значит?

Наруто медленно покачал головой.

— Это значит, что ты владеешь чем-то, от чего нет защиты. А в нашем мире есть люди, которые не остановятся ни перед чем, чтобы такое получить. Или чтобы уничтожить. Вместе с владельцем.

— Я... я не... это просто игра, — сказал Наруто. — Я режу листья.

— Сейчас — листья. А через пять лет? Через десять? Ты ведь тренируешься каждый день.

Наруто опустил голову.

— Первое, — сказал Итачи. — Никому не показывай. Никогда. Ни друзьям, ни учителям, ни тем, кто будет добр к тебе. Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины.

— А ты? — спросил Наруто. — Ты же добр ко мне без причины.

Итачи посмотрел на воду.

— Мне тоже не показывай, — сказал он. — Особенно мне. Я не хочу знать, как это работает. Если я не знаю, меня нельзя заставить рассказать.

Наруто хотел спросить, кто может заставить Итачи что-то рассказать. Но посмотрел на него и не спросил.

— Второе. В тот вечер, когда ты ушёл, я спустился и подобрал половинки листа. Знаешь, что я увидел? Срез. Идеально ровный. Таких срезов не бывает. Ни от клинка, ни от ветра. Любой опытный шиноби, который найдёт такой лист, поймёт, что рядом было что-то необычное. Он не увидит, что именно. Но начнёт искать.

Наруто открыл рот. Он никогда об этом не думал. Листья, бумага, верёвочки. Десятки. Сотни. В буковой роще. Он бросал половинки там же, где резал.

— В буковой роще... — прошептал он. — Там же всё...

— Там чисто, — сказал Итачи. — Я видел, как кто-то в белой маске собирал твои обрезки, когда ты уходил. Каждый раз.

Наруто уставился на него.

— Ласка?

— Наверное, — сказал Итачи, глядя на воду. — Похоже, твоя Ласка за тобой убирает.

Наруто почувствовал, как горят уши. Ему стало стыдно и одновременно тепло. Ласка. Ласка видела. Ласка убирала, чтобы его не нашли. Ласка тоже ничего не сказала.

— Она правда хорошая, — сказал он тихо.

Итачи ничего не ответил.

— Шиноби не смотрит на оружие, Наруто, — сказал он. — Шиноби смотрит на раны. Если ты когда-нибудь будешь драться этим... делай так, чтобы раны были похожи на другие раны. Чтобы срез был похож на удар кунаем. Чтобы упавшее дерево было похоже на гнилое.

— Прятать не нить, — медленно сказал Наруто. — Прятать то, что она сделала.

Итачи посмотрел на него, и уголок его губ дрогнул.

— Ты быстро учишься.

***

— И третье, — сказал Итачи, поднимаясь. — Невидимое оружие опаснее всего не для врагов. Для того, кто им владеет. Никто не увидит, когда ты ошибёшься. Никто не остановит. Никто не скажет «хватит». Ты единственный, кто знает, где твоя нить. Значит, ты единственный, кто отвечает за всё, что она разрежет. Всегда. Даже если никто никогда не узнает.

— Это тяжело, — сказал Наруто.

— Да, — ответил Итачи. — Это очень тяжело.

Ему показалось, что Итачи говорит не только о нём.

Итачи уже повернулся уходить, когда остановился.

— Ты придумал своей игре название?

Наруто подумал. Итачи сказал: «Мне тоже не показывай». Но название — это ведь не «как работает».

— Мусуби, — сказал он. — Это значит узел. И связь. И то, чем боги связали небо и землю.

Итачи стоял неподвижно. Долго.

— Хорошее название, — сказал он наконец. И что-то в его голосе было странным, будто ему стало больно. — Очень хорошее.

***

Онигири со сливой

Ещё в тот первый вечер, десятого октября, Итачи вернулся домой поздно.

Мать мыла посуду. Отец сидел в своём кабинете за закрытой дверью: в последнее время он сидел там почти каждый вечер, и из-за двери доносились тихие голоса других старших клана. Итачи не прислушивался. Он и так знал, о чём они говорят.

Саске сидел на энгаве, болтая ногами, и смотрел во двор, где стояла мишень для сюрикенов.

— Нии-сан! Ты обещал!

— Прости, Саске. — Итачи ткнул его двумя пальцами в лоб. — В другой раз.

Саске потёр лоб и надулся. И, как всегда, немного улыбнулся, сам того не замечая.

Итачи сел рядом и достал свёрток.

— Это тебе. От одного мальчика. Твоего ровесника.

Саске недоверчиво развернул. Онигири. С красной сливой.

— Зачем мне онигири от какого-то мальчика?

— У него сегодня день рождения. Ему ничего не подарили. А он отдал последнее тебе. Сказал: «Раз брат тебя не учит, пусть хоть онигири поест».

Саске перестал жевать. Посмотрел на онигири, потом на брата.

— Странный какой-то, — сказал он тихо. — А как его зовут?

— Наруто.

— Он сильный?

Итачи вспомнил два ровных полукружия кленового листа.

— Да, — сказал он. — Он будет очень сильным.

Саске нахмурился.

— Сильнее меня?

Итачи опять ткнул его пальцами в лоб.

— Вот и проверишь.

***

Когда дом уснул, в кабинете отца ещё горел свет.

Итачи проходил мимо, когда дверь открылась. Фугаку Учиха стоял на пороге: высокий, тяжёлый, в домашнем кимоно, с усталым лицом.

— Ты был у ручья, — сказал он. Не спросил.

Итачи замер. Отец знал о его задании: глава клана и командир полиции должен был знать, куда клан посылает своих людей. Но Итачи думал, что о сегодняшнем дне отец не знает.

— Кто-то из полиции видел, как вы с Шисуи шли от леса, — сказал Фугаку. — А чуть раньше — как Шисуи покупал данго у Кадзу. В день траура. Со свечкой.

Итачи молчал. Фугаку долго смотрел на сына. Его лицо было неподвижным, как всегда. Но в глазах было что-то, чего Итачи давно в них не видел.

— Сын Кушины, — сказал Фугаку тихо. — Твоя мать с ней дружила. С самого детства. Ты знал?

— Знал.

— Мать до сих пор хранит её письма. — Фугаку помолчал. — Клан не может открыто его опекать. Ты понимаешь почему. На нас и так смотрят как на тех, кто выпустил Лиса. Если Учиха будут рядом с джинчурики, скажут, что мы готовим его как оружие. — Он отвернулся. — Но полиция вправе следить за порядком. На рынке. На улицах. И у жилых домов, где течёт крыша.

Итачи поднял глаза.

— Отец...

— Я ничего не говорил, — сказал Фугаку. — И ты ничего не слышал. Иди спать.

Дверь закрылась.

Итачи ещё долго стоял в тёмном коридоре. В последние месяцы он почти ненавидел этот кабинет, этот свет за дверью, эти голоса. Он знал, к чему ведут разговоры отца. Он знал, чем это может закончиться.

А сегодня отец, готовящий то, о чём Итачи боялся думать, приказал полиции чинить крышу сироте. Сыну подруги жены.

Итачи не знал, что с этим делать. Он просто запомнил.

***

Ночью он писал отчёт.

«10 октября. Объект провёл день в лесу. Рыбалка, костёр. Контактов нет. Без происшествий».

«Контактов нет». Он смотрел на эту фразу долго.

Это была правда. Ласка не вступала в контакт. Ласка сидела на ветке и смотрела. А у костра сидел Учиха Итачи, двенадцати лет, который тренировался неподалёку и случайно встретил мальчика. Два разных человека.

Мальчик назвал Ласку скучной. И хорошей. И рассказал Итачи, что Ласка за ним следит, глядя ему прямо в лицо.

Итачи никогда ещё не чувствовал себя таким лжецом. И никогда ещё ему не было так спокойно оттого, что он лжёт.

Он свернул отчёт и положил в футляр.

***

В подземелье Корня Данзо Шимура читал отчёты при свете свечи.

Месяц за месяцем. «Без происшествий». «Без происшествий». «Объект тренировался в лесу». «Без происшествий».

Он отложил последний лист. Постучал пальцем по столу.

— Фу.

Из темноты вышел человек в маске Корня.

— Кто сейчас ведёт наблюдение за Девятым?

— Новичок АНБУ. Учиха Итачи. С весны.

— Мальчику семь лет. Он живёт один. В нём сидит Лис. Он тренируется каждый день, без учителя. И за полгода ни одного происшествия. Ни одного выброса чакры. Ни одной травмы. Ни одной странности. — Пауза. — А полиция Учиха за это время трижды наказала торговцев у его дома за «нарушение правил торговли». Ты веришь в такие совпадения, Фу?

— Нет, Данзо-сама.

— Я тоже. — Данзо выровнял стопку отчётов. — Слишком чисто. Либо мальчик что-то прячет от Учиха. Либо Учиха что-то прячут от нас. Либо Учиха прячут мальчика.

Он задул свечу.

— Пока ничего не делать. Смотреть внимательнее. И передай Яманаке, что мне скоро понадобится его помощь. Пора проверить, работает ли наш предохранитель.

Глава 7. Закладка.

Зимой Наруто открыл для себя качели.

Они висели во дворе у академии, на толстой ветке старого дуба. Простая доска на двух верёвках. Днём там всегда толпились дети: в академию ходили с шести-семи лет, и после занятий двор превращался в муравейник. Мальчишки кидались снежками, девчонки лепили кривых снеговиков, кто-то учился метать деревянные сюрикены в нарисованную мелом мишень на заборе.

Наруто ещё не учился в академии. Весной ему предстояло поступать, и он думал об этом каждый день, со страхом и нетерпением сразу. А пока он приходил во двор после обеда, садился на качели, когда они были свободны, и смотрел.

Смотреть было интересно. Он учился так же, как учился на рынке: глазами. Как мальчик постарше держит деревянный кунай. Как другой ставит ноги перед броском. Как девочка с розовыми волосами, вечно стоявшая в стороне, шевелит губами, повторяя названия печатей.

Подходить он не пытался. Он один раз попробовал, осенью, и мальчишки замолчали, как будто кто-то выключил звук. А потом один из них, рыжий и веснушчатый, сказал: «Мама говорит, с ним нельзя играть». И все разошлись.

Поэтому Наруто просто качался и смотрел. Качели скрипели. Снег падал. Было почти хорошо.

***

В тот день, в конце января, всё было как обычно.

Почти.

На качелях уже сидел кто-то. Мальчик лет восьми, крупный, в зелёной шапке с помпоном. Его звали Дзиро, и он был из тех, кто бросал снежки сильнее всех. Рядом стояли ещё трое: рыжий, худой с длинным носом и девочка с косичками.

Наруто остановился у ограды. Не подошёл. Просто стоял, засунув руки в карманы.

— О, — сказал Дзиро, заметив его. — Смотрите. Опять пришёл.

Остальные обернулись.

— Чего тебе? — спросил рыжий. — Качели заняты.

— Я подожду, — сказал Наруто.

— Не дождёшься, — сказал Дзиро. — Это наши качели.

— Они общие.

— Были общие. — Дзиро ухмыльнулся. — А теперь наши. Мама сказала, ты вообще не должен сюда ходить. Тут нормальные дети играют.

Наруто молчал. Он слышал это раньше. Много раз. Каждый раз он делал одно и то же: разворачивался и уходил. Так было проще. Так было не больно. Ну, почти.

Он уже начал разворачиваться.

— Говорят, у него нет родителей, потому что он их убил, — сказала девочка с косичками. Не ему. Своим. Громким шёпотом, тем, который нарочно громкий. — Мне бабушка говорила. Он родился, и все умерли.

— Чушь, — сказал худой. — Как младенец может кого-то убить?

— Бабушка сказала, что он не младенец. Что он чудовище. Что взрослые его все ненавидят, потому что знают. Только нам не говорят.

Наруто остановился.

Он стоял спиной к ним. Снег падал ему на плечи. В ушах вдруг стало очень тихо, как в лесу перед грозой.

«Ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты».

Тётя Мицуэ. Приют. Ему было четыре.

Десятое октября. Белые фонари. Женщина у камня: «Как ты смеешь. Сегодня. Здесь».

Колокол. Раз в минуту. Медленно. Тяжело.

Он медленно повернулся.

— Повтори, — сказал он.

Девочка с косичками отшатнулась. Она не ожидала, что он услышит. Вернее, ожидала, но не ожидала, что он ответит.

— Чего... — начала она.

— Повтори, что сказала твоя бабушка.

Дзиро слез с качелей. Встал между Наруто и девочкой. Он был на голову выше и вдвое шире.

— Отвали от неё, урод.

— Я не тебе.

— А я тебе. — Дзиро толкнул его в грудь. Не сильно, просто чтобы показать. — Вали отсюда. Чудовище.

Что-то внутри Наруто лопнуло.

Это было похоже на то, как лопается нить, когда на неё давят веткой. Белая вспышка. Звон в ушах. И тепло — не его маленькая свечка, а то, другое, огромное, тёмное, что жило глубоко внизу, — вдруг поднялось, как волна, и плеснуло ему в лицо жаром.

Он бросился на Дзиро.

***

Он не умел драться. Он знал, как бить по стволу дерева, как держать острогу, как метать камень. Но не как драться с человеком. Поэтому он просто налетел на Дзиро всем телом, и они вместе рухнули в снег.

Дзиро был сильнее. Он перевернулся, придавил Наруто к земле и ударил кулаком в лицо. Раз. Второй. Наруто почувствовал, как во рту стало солоно.

Но жар не уходил. Жар поднимался всё выше. Наруто вывернулся, с силой, которой у него не было, ударил Дзиро коленом, вцепился в его куртку. Дзиро вскрикнул. Наруто был сверху. Он занёс кулак.

И кулак горел.

Не огнём. Но от него шло тепло, такое сильное, что снег вокруг них начал таять. Наруто не видел этого. Он видел только лицо Дзиро под собой, испуганное, белое, с широко открытыми глазами. И слышал крик девочки с косичками. И чувствовал, как огромное тёмное внутри поднимается, поднимается, поднимается...

***

На крыше дома напротив академии, в тени печной трубы, стоял человек.

Иноичи Яманака не носил маски. Он был одет в обычную тёплую куртку горожанина, с поднятым воротником, и со стороны казался просто прохожим, который зачем-то забрался на крышу. Никто не смотрел вверх.

Он смотрел на мальчика в снегу.

Три месяца назад к нему пришёл человек из Корня. Без маски, но Иноичи всё равно знал, откуда он. Человек передал короткое сообщение: «Данзо-сама хочет убедиться, что предохранитель работает. При первом же проявлении агрессии. Без вреда для объекта».

Иноичи три месяца надеялся, что этого «первого проявления» не будет. Что мальчик так и будет уходить, разворачиваться, молчать. Он видел, как мальчик уходит. Каждый раз. Он ходил сюда почти каждую неделю, стоял на крыше и молился, чтобы мальчик ушёл и в этот раз.

Мальчик не ушёл.

И сейчас Иноичи видел то, что видели немногие. Видел, как тает снег вокруг двух сцепившихся детей. Видел, как над головой светловолосого мальчика на мгновение воздух дрогнул красным. Совсем чуть-чуть. Как марево над костром.

Чакра Лиса.

Иноичи закрыл глаза.

«Без вреда для объекта, — сказал он себе. — Это просто проверка. Это нужно для деревни. Для Ино».

Он сложил печать. Сосредоточился. Нашёл в огромном море чужого сознания крохотную серую точку, спящую много лет, ту, которую сам поставил когда-то в больничной палате.

И сказал её имя.

— Безветрие.

***

Наруто не услышал этого слова. Оно прозвучало не снаружи, не в ушах.

Оно прозвучало внутри.

Как будто кто-то повернул ключ в замке, о котором он никогда не знал. Щелчок. И мир...

Остановился.

Не остановился. Он продолжал быть: снег, Дзиро под ним, крик девочки, небо. Но Наруто вдруг перестал быть его частью. Он смотрел на свой поднятый кулак как на чужой. Как на кулак куклы. Он хотел ударить, хотел, всем сердцем, но кулак не двигался. Он хотел закричать, но рот не открывался.

Холод.

Не тот холод, что от иглы, острый, ясный, живой. Другой. Серый. Мёртвый. Как вода в заброшенном колодце. Он разлился по телу от головы вниз, и жар, огромный тёмный жар, который только что поднимался в нём, вдруг отпрянул, как зверь от огня, и забился куда-то глубоко.

И Наруто услышал голос.

Не голос даже. Приказ. Без слов, просто знание, вложенное ему в голову, как вкладывают в руку предмет.

Опусти руку.

Рука опустилась.

Встань.

Он встал. Ноги двигались сами. Он видел, как они двигаются, но не чувствовал, что это его ноги.

Отойди.

Он отошёл. Три шага назад. Дзиро лежал в снегу, глядя на него снизу вверх с ужасом.

Стой.

Он стоял.

Внутри у него всё кричало. Он бился, рвался, пытался пошевелить хотя бы пальцем, хотя бы веком. Ничего. Его тело стало домом, из которого его выставили на улицу, и он стоял на пороге и смотрел через окно, как кто-то чужой ходит по его комнатам.

И тогда он увидел её.

Внутри. Не глазами, а тем же чувством, которым видел радужные точки в лесу. Где-то в самой глубине его головы, там, откуда шёл серый холод, висела точка.

Похожая на те, что он видел в лесу. Узелок. Место, где что-то было стянуто и закреплено.

Только она не переливалась. Она была серой. Тусклой. Мёртвой, как глаз дохлой рыбы. И от неё во все стороны, как трещины по стеклу, расходились тонкие серые нити. По всему его разуму. В руки. В ноги. В рот. В глаза.

Это она держала его.

Наруто потянулся к ней.

Не рукой: рука не слушалась. Иглой. Той самой, холодной, острой, что жила в нём рядом с теплом. Игла откликнулась сразу, дрогнула, развернулась остриём к серой точке, словно узнала в ней... врага? родню? что-то знакомое и неправильное?

Он тянулся к ней изо всех сил.

Игла не дотягивалась. Серая точка была рядом, совсем рядом, но между ней и иглой стояло что-то. Тонкое, прозрачное, как стекло. Не пускало.

Он давил. Давил так, что в голове зазвенело, что из носа потекла кровь, он почувствовал её на губах, тёплую, солёную, и даже обрадовался, потому что это было хоть что-то его, хоть что-то настоящее.

Стекло не поддавалось.

А серая точка висела перед ним, мёртвая и равнодушная, и держала нити.

***

Иноичи на крыше стиснул зубы.

Он чувствовал сопротивление. Он не ожидал его. Закладка была рассчитана на то, что носитель даже не поймёт, что с ним происходит. Носитель должен был просто замереть, подчиниться, а потом очнуться и ничего не помнить.

Этот мальчик понимал.

Иноичи чувствовал через закладку, как он бьётся внутри собственной головы. Как тянется к ней. Не к Иноичи, а к самой закладке, к узлу печати. Тянется чем-то, чего Иноичи никогда не встречал ни в одном разуме. Острым. Холодным. Тонким.

И вспомнил. Больничная палата. Тёмное море. Радужная искра на самом дне, которую он принял за отблеск.

Иноичи похолодел.

«Это не отблеск», — подумал он.

И тут же, сквозь закладку, почувствовал другое. Глубже. Под мальчиком, под его сознанием, под его отчаянными попытками. Огромное. Горячее. Ненавидящее. Оно шевелилось в глубине, как кит под тонким льдом, и Иноичи ощутил на себе его взгляд.

Его. Лично его, Иноичи Яманаки, стоящего на крыше.

Я тебя запомнил, человек.

Иноичи разорвал связь.

***

Наруто упал на колени.

Мир вернулся сразу, весь: холод снега под ладонями, боль в разбитой губе, звон в ушах. Он дышал, хрипло и часто, как после долгого бега. Из носа капала кровь, оставляя на снегу красные точки.

Он поднял голову.

Двор опустел. Почти. Дзиро стоял у ограды, прижимая к груди шапку. Девочка с косичками пряталась за ним. Рыжий и худой стояли поодаль. Все четверо смотрели на Наруто.

И в их глазах был не тот страх, что раньше. Раньше они боялись его, потому что так говорили взрослые. А теперь они боялись по-настоящему.

— Он... — прошептала девочка. — Он стоял... как кукла... Три минуты стоял... и не моргал... а из носа кровь...

— Пошли отсюда, — сказал Дзиро хрипло. — Пошли. Быстро.

Они ушли. Почти бегом. Девочка один раз обернулась, на самом краю двора, и тут же отвернулась.

Наруто остался один.

Он сидел на коленях в снегу. Качели скрипели на ветру, пустые. Солнце садилось.

Три минуты.

Он не помнил трёх минут. Он помнил, как занёс кулак. А потом холод, серую точку, стекло, кровь. И вот он здесь, на коленях, и прошло три минуты, и все ушли.

Медленно, очень медленно он поднял руку и посмотрел на неё. Пошевелил пальцами. Слушаются. Его.

Он сжал кулак. Разжал. Сжал снова.

— Что это было? — сказал он вслух. Голос дрожал. — Что это было?!

Двор не ответил.

Где-то глубоко внутри, под теплом, под иглой, огромное тёмное медленно поворачивалось и устраивалось обратно, как зверь в логове. И Наруто показалось, что он слышит, едва-едва, на самом краю, глухое ворчание.

Не на него. Мимо него. На что-то другое.

***

Он не помнил, как дошёл до дома.

Помнил только, что всю дорогу смотрел на крыши. На каждую. Искал белую маску с красными полосами. Ему вдруг отчаянно, до боли, нужно было, чтобы Ласка была рядом. Чтобы Ласка видела. Чтобы Ласка сказала, что это было.

Ласки не было.

Сегодня был не её день. Он знал её дни. Ласка дежурила через два дня на третий, а в остальные дни на крыше напротив сидел кто-то другой. Тот, другой, был без лица, без имени, без онигири. Просто тень.

Дома Наруто не зажигал света. Он сел на кровать, обхватил колени руками и сидел так, пока не стемнело.

Потом взял тетрадь «Рецепты».

Долго держал кисть над страницей. Рука дрожала.

«Правило 13. Внутри меня есть ещё одна точка. Серая. Мёртвая. Не моя».

Он остановился. Подумал.

«Она держит меня. Как нить держит лист. Когда она держит, я не могу двигаться. Я всё вижу, но я не я».

Он снова остановился. Кровь из носа давно перестала течь, но во рту всё ещё было солоно.

«Я пытался её достать. Иглой. Не достал. Там стекло».

И ниже, большими иероглифами, так нажимая на кисть, что прорвалась бумага:

«Я ЕЁ ДОСТАНУ».

***

Иноичи Яманака пришёл домой за полночь.

Он не пошёл в спальню. Сел на кухне, не зажигая света, и долго сидел, глядя в окно на тёмный сад.

Перед тем как прийти домой, он был в подземелье. Стоял перед Данзо и докладывал. Коротко, сухо, как учили.

«Предохранитель работает. Объект подчинился на три минуты. Чакра Девятихвостого подавлена закладкой. Вреда объекту не причинено».

Данзо слушал. Кивал. В конце сказал: «Хорошо. Очень хорошо, Яманака. Деревня тебе благодарна».

Иноичи не сказал ему про сопротивление.

Не сказал про острое, холодное, тонкое, что тянулось изнутри мальчика к закладке. Не сказал про стекло, которое держалось, но, кажется, уже звенело. Не сказал про радужную искру со дна, которая оказалась не отблеском.

И не сказал про глаза.

Он сидел на кухне и смотрел в темноту, а глаза всё ещё смотрели на него. Огромные. Красные. С узкими зрачками. Я тебя запомнил, человек.

Скрипнула дверь.

— Папа?

Иноичи вздрогнул. В дверях кухни стояла Ино. Семь лет, в пижаме с цветочками, с растрёпанными со сна светлыми волосами. Она тёрла глаза кулаком.

— Ино. Почему ты не спишь?

— Мне приснилось плохое. — Она прошлёпала босиком по полу и забралась к нему на колени, как делала, когда была совсем маленькой. — Мне приснилось, что я кукла. И кто-то меня дёргает за ниточки. А я не могу пошевелиться.

Иноичи замер.

— Это просто сон, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Просто сон, солнышко.

— Я знаю. — Ино зевнула и уткнулась ему в плечо. — Просто было страшно. Как будто я не я.

Иноичи обнял её. Крепко. Так крепко, что она пискнула.

— Пап, ты чего?

— Ничего. — Он гладил её по волосам. — Ничего. Просто...

Он не договорил. Не знал, как.

Как будто я не я.

— Ты сегодня видела во дворе академии мальчика? — спросил он вдруг, сам не зная зачем. — Светловолосого. С полосками на щеках.

Ино подумала, сонно морща нос.

— Тот, с которым нельзя играть? — пробормотала она. — Видела раньше. Он всегда один. Все говорят, он странный. — Она снова зевнула. — А что?

Иноичи долго молчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего, солнышко. Иди спать.

Он отнёс её в кровать. Укрыл. Посидел рядом, пока она не уснула.

А потом вернулся на кухню и до рассвета смотрел в окно. И впервые за много лет, со времён войны, ему было по-настоящему страшно.

Не от глаз Лиса.

От того, что он сделал. И от того, что теперь, через семь лет, он ясно понял: однажды мальчик вырастет. Однажды он дотянется до серой точки. И однажды узнает, чья рука её поставила.

***

А в квартале Учиха, в маленькой комнате, Итачи сидел над картой деревни, которую изучал по ночам, и вдруг поднял голову.

Он ничего не почувствовал. Его не было там, во дворе академии. Сегодня был не его день.

Но утром он прочитает отчёт своего сменщика. Короткий, сухой: «Объект участвовал в драке с детьми во дворе академии. После драки около трёх минут стоял неподвижно. Затем ушёл домой. Возможно, шок».

И ещё одну строчку, мимоходом, как неважное: «На крыше дома напротив был замечен гражданский. Опознан: Яманака Иноичи. Вероятно, случайный прохожий».

Итачи прочитает эту строчку три раза.

Глава клана Яманака, лучший мастер техник разума в деревне, случайно стоит на крыше напротив академии в тот самый момент, когда семилетний джинчурики на три минуты превращается в куклу.

Итачи знал, кто отдаёт Яманаке приказы, которые не отдаёт Хокаге.

Он не сможет вычеркнуть её: отчёт сменщика уйдёт наверх сам, своим путём. Но он сможет сделать так, чтобы капитан Какаши прочёл его вместе с его собственной припиской, сухой и короткой: «Объект в норме. Шок после драки». И сможет запомнить.

***

К ручью Итачи пришёл через два дня. С готовой речью.

Он сочинял её две ночи подряд. Короткую, спокойную, без лишних слов. «Наруто, в твоей голове есть печать, которую поставил чужой человек. Иногда кто-то может сказать слово, и ты перестанешь быть собой. Если это случится, не бойся. Приходи сюда». Он повторил её про себя раз сорок. Он репетировал даже паузы.

Наруто сидел на камне с распухшей губой и фингалом под глазом, раскрашенным всеми оттенками сливы, и сосредоточенно строгал палку.

— Привет! — сказал он, увидев Итачи, и расплылся в улыбке. Улыбаться с разбитой губой было больно, и он сразу скривился. — Ай. Привет. Смотри, что я делаю.

— Что ты делаешь? — спросил Итачи. Речь стояла у него в горле, готовая.

— Копьё. Боевое. — Наруто показал палку. Палка была кривой. — Против Дзиро. Он мне в прошлый раз фингал поставил. Я ему в следующий раз поставлю два. Я посчитал: если бить копьём, то руки длиннее на полтора метра, и он до меня не достанет. А я до него достану. Это тактика.

— Это палка, — сказал Итачи.

— Это пока палка. А потом будет копьё.

Итачи сел на свой камень. Посмотрел на мальчика. На фингал. На кривую палку. На то, как он высунул кончик языка от усердия.

— Наруто. Мне нужно тебе кое-что...

— А ты знаешь, что зимой форель стоит под корягами и не двигается? — перебил Наруто. — Я вчера трёх поймал. Руками! Она сонная. Как Шикамару. Ой, ты не знаешь Шикамару. Я тоже не знаю, я его видел один раз, он спал на скамейке у академии. В снегу. Как форель. — Он подумал. — Может, он тоже под корягой зимует.

Итачи открыл рот. И закрыл.

— Так что ты хотел сказать? — спросил Наруто, поднимая глаза.

Итачи смотрел на него. Фингал. Улыбка с разбитой губой. Палка, которая станет копьём.

Два дня назад этот мальчик стоял в снегу, как кукла, и не понимал, что с ним происходит. А сегодня он рассказывал про сонную форель и строил тактику против Дзиро на полтора метра.

Итачи вдруг понял, что если скажет сейчас, мальчик перестанет строгать палку. Перестанет рассказывать про форель. Будет сидеть и смотреть внутрь себя, туда, где серая точка. Каждый день. Каждую ночь.

Ему семь лет.

«Потом, — решил Итачи. — Когда пойму, как её снять. Не раньше. Нельзя дать ребёнку замок и не дать ключ».

— Хотел сказать, — сказал он, — что копьём Дзиро бить нельзя. Тебя выгонят из академии ещё до того, как ты туда поступишь.

Наруто посмотрел на палку. Потом на Итачи. Потом опять на палку.

— А если не копьём, а просто палкой?

— Тоже нельзя.

— Ну ты скучный, — вздохнул Наруто. И бросил палку в ручей.

Палка поплыла, кривая, крутясь в течении. Итачи смотрел ей вслед и думал, что никогда в жизни ему не было так трудно промолчать. Даже на заданиях АНБУ.

А глубоко внутри мальчика, под теплом и под иглой, огромный зверь в клетке запомнил чужого человека на крыше. И зверь, в отличие от людей, никогда ничего не забывал.