Мусорный мир

Пролог

«Невозможно познать форму Вселенной, если находишься внутри неё.

Придётся подняться над ней»

Абгаль Гагзис «О трехмерных сущностях»

Яр-Габаж

Верхний уровень

Гроза только подбиралась к городу. Небо, обыкновенно ржаво-коричневое, теперь посерело, сделалось холодным, как сталь. Тёмная полоса у горизонта стала шире и, иссекаемая электрическими разрядами, медленно ползла в сторону города.

Яр-Габаж. Так называли этот город, построенный на руинах старого мира, выросший посреди пластиковой пустыни, меж двух ядовитых рек под палящими лучами ультрафиолета, от которого уже не спасал озоновый слой. Символ рождения новой цивилизации.

Вдали слышался раскаты грома.

Совсем скоро над городом поднимут защитный купол, и дождевая вода стечёт в огромные воронки, побежит по трубам к очистным сооружениям.

Перед грозой воздух становился влажным и казался почти чистым. Но это ощущение было ложным. Невидимые капельки плавиковой кислоты медленно, но верно разъедали слизистые, проникали в кровь. Хотя не такая уж и высокая концентрация кислоты была в воздухе. Вполне возможно привыкнуть к этому вяжущему запаху. Многие даже пренебрегали респираторами.

Древние люди использовали раствор фтороводорода, чтобы уничтожать кремниевые породы. В них иногда скрывалась чёрная маслянистая жидкость. Они называли её нефтью и производили из неё всё, что теперь превратилось в горы мусора. Когда же чёрное вещество иссякло, люди не остановились, они вытравливали всё плавиковой кислотой, пока не начались дожди из фтороводорода.

Поначалу это было незаметно, но земля перестала приносить урожай, погибли животные, а затем и люди оказались на грани вымирания. Так записали в летописях.

Но теперь всё в прошлом...

Шурша длинными платьями, из лифта вышли две дамы. Совсем юная девушка прижимала к груди младенца, а в спину её подталкивала женщина с недовольным лицом. Сдвинутые брови обозначили глубокую морщину на лбу, а жёсткие складки у рта делали выражение её лица брезгливым.

Девушка наступила на подол и едва не упала. Глаза её расширились от испуга, но пожилая леди подхватила юную спутницу под локоть.

— Не торопись, Теамис. До грозы ещё далеко.

— А если он не успеет доехать... Вдруг он попадет под дождь? Что тогда, мама?

— Ещё недавно ты пыталась извести плод во чреве, а теперь печёшься, чтобы он не намок?

— Это другое, — возразила девушка. — Я читала в старых книгах, пока не видно живота, плод и не чувствует ничего. Нервная система не развита. Он и живым не считается.

— Глупость какая! — возмутилась мать. — Ты слишком много читаешь. Это вредно для здоровья. Тебя никто не возьмет замуж, если от своих книг ты станешь безумна.

— И всё же, почему древние допускали это? Они ведь так много оставили нам. Неужели они были безумны?

— Древние вымерли, — женщина поджала губы и нажала на кнопку транспортёра. — Мы живем в гуманном обществе, где ценится каждая жизнь.

Механизм зажужжал, закрутились шестерёнки, и по металлическому полу передалась вибрация. Теамис вдруг тоже задрожала, посмотрела на младенца, поправила на нём прозрачную маску. Ребенок скривился, будто собирался расплакаться. Кожица его походила на пергамент: желтоватая, пересушенная, в мелких кровоточащих трещинах. Но у Теамис не испытывала к малышу нежных чувств. Лишь брезгливость. Такой страшненький, ему было бы лучше и вовсе не рождаться. Но Атриарх запретил причинять зародышам вред. Они появлялись на свет крайне редко. И преступление против нерождённого ребенка каралось отправкой на протеиновую фабрику. Правда, юная леди не могла представить, чем так страшна эта фабрика. Ведь именно там производили пищу.

Снизу поднялся инкубационный ящик. Теамис положила в него младенца и зачем-то надела ему на руку браслет, сплетённый из старых проводков. Тот свободно болтался на тоненькой ручке.

— Зачем ему это? — удивилась мать девушки.

— Не знаю, — пожала та плечами. — Там надпись есть. Может, это слово станет ему именем? Когда он подрастёт и прочтёт.

— В рабочем посёлке не учат читать, — усмехнулась пожилая дама. — Это не целесообразно.

Теамис снова пожала плечами. Её мир ограничивался городом. Всё, что за пределами, казалось далёким и не очень-то важным. Хотя она знала, что именно из рабочего посёлка доставляют и пищу, и одежду, и домашних роботов, но её мысли не занимали люди, живущие в этом посёлке.

Ящик захлопнулся и стал медленно опускаться в трубопровод. Ребенок жалобно заплакал, но Теамис этого не услышала. Небо на мгновение озарилось молнией, а за ней последовал громовой раскат.

Но небу разлилась свинцовая хмарь, она будто накрыла город. Купол не успел подняться, и с туч сорвались первые тяжелые капли. На платье девушки образовалась клякса. С неба капала порою не только кислота.

— Тебе придётся переодеться, — мать хмуро глянула на грязное пятно. — Завтра ты вернёшься в общество. И не вздумай болтать о том, где ты была последние месяцы.

— А если станут донимать?

— Ответишь кратко — исполняла долг.

— Но ведь все поймут, что произошло.

— Все всегда всё понимают, но есть вещи, говорить о которых неприлично.

Девушка нервно поджала губы. Она не могла понять, почему есть вещи, о которых не говорят, но делают? Как сейчас. И почему о других вещах можно говорить, но делать их не следует?

— Наверное, зря... — Теамис подняла глаза на мать, но не договорила.

— Ничего не зря, — улыбнулась пожилая дама. — Каждая жизнь важна. И этот ребенок — такая же ценность, как каждый из нас. И за это тебе полагается награда.

На агрегате рядом с транспортёром загорелась зелёная лампочка. Мать девушки сунула руку в нишу и извлекла протеиновый батончик.

— Это тебе за службу, — старая леди отдала лакомство дочери.

Теамис взяла батончик в руку, но не спешила разворачивать. Она внимательно изучила обёртку, на которой значились полезные свойства изделия.

— Вот она какая, — усмехнулась девушка, — ценность жизни...

Глава 1

20 лет спустя

Рабочий посёлок

Гора мусора закрывала половину неба. Разноцветный пластик играл бликами на полуденном солнце. Верхний выгоревший слой давно был разобран, и теперь под ним проступили яркие краски.

Металлический мусор успел проржаветь и превратиться в труху под действием фтороводородных дождей, а вот пластик уцелел. Под ним ещё можно было отыскать железо, которое теперь хоть и не представляло особой ценности, но всё же временами требовалось. Для изготовления проводников, например. Не всё можно было заменить переработанным пластиком.

Под кучей пустых бутылок иногда обнаруживались полурабочие устройства. Их отправляли на фабрику, где разбирали на запчасти, а потом снова собирали. Что именно, никто из рабочих свалки не знал, но за ценную находку давали усиленный паёк, потому нередко случались среди рабочих потасовки.

Труд на свалке считался лёгким, и сюда нередко направляли тех, кто едва покинул инкубационный ящик. Мальчишки с серьёзными, не по годам хмурыми лицами наполняли тачки пластиком. Парень под номером РГ-19 в свои двадцать лет казался им едва ли не стариком. Его перевели на свалку из сельскохозяйственного сектора после травмы руки. Работа на земле была куда тяжелее, и теперь парень не мог уже выполнять норму.

Девятнадцатого здесь невзлюбили с первых дней. Мелкие, похожие на тараканов подростки всеми силами старались избавиться от нового бригадира. Что случилось с их предыдущим начальником, Девятнадцатый не знал, а на неприязненные взгляды предпочитал не обращать внимания. В посёлке мало кто отличался дружелюбием. Желание ударить в спину здесь никого не удивляла. И посему следовало быть готовым к любой подлости.

Взгляд Девятнадцатого скользнул по небольшой кучке пластика. Она не походила на естественным образом свалившийся мусор. Тонкие пластинки сложили на манер карточного домика.

Парень, проталкивая вперёд тачку, пнул хлипкое строение носком сапога. Пластинки рассыпались, а под ними обнаружился блестящий чёрный прямоугольник. Бригадир в одно касание завладел устройством.

— Это моё! — заверещал над ухом тонкий мальчишеский голос. Девятнадцатый не успел выпрямиться и тут же получил удар по почкам.

Короткая вспышка боли, как разряд тока, прошлась по телу. Но новый бригадир был покрепче прочих, и не такие удары сносил. А у мальчишки не было столько сил, чтоб нанести хоть немного значимый урон.

Девятнадцатый резко выпрямился и обернулся. За ним стоял щуплый парнишка лет тринадцати, тонкие, похожие на плети руки, сжимали длинную палку из спрессованного пластика. Такие дубинки делали на фабрике подпольно. Как оружие они котировались лишь у малолеток, и тем, чтобы попасть на производство, приходилось отдавать суточный паёк кому-нибудь из охраны или рабочих. Зачастую не свой, а краденный у того, кто оказался менее расторопным. Толков от дубинки зачастую оказывалось немного, но такое оружие являлось ещё и признаком статуса, сопричастности к стае.

— Это моё! — злобно процедил мальчишка. — Я нашёл!

— Это ты своим недопыркам будешь предъявлять, — отмахнулся от малолетки Девятнадцатый. За спиной подростка появились ещё двое таких же тощих мусорных мальчиков. У них были почти одинаковые злые лица, на которых читалось, что способны они на всё. На всё ради усиленной пайки.

— Эй, бригадир, — заговорил один из них хриплым, деланно низким голосом, — не ставил бы ты свои порядки.

— А ну, брысь отсюда! — Девятнадцатый притопнул ногой на пацанву. Одной рукой он удерживал находку, а второй дотянулся до того, что стоял с дубиной в руках. Дёрнул палку на себя, едва не свалив мальчишку. Но тот устоял на ногах, и даже сумел дать дёру. Двое других последовали его примеру. Разбегались эти стайки так же быстро, как и образовывались. Стоило мальчишкам почувствовать силу, они отступали. Но лишь для того, чтоб вернуться с большей силой. Или же застать врасплох.

Девятнадцатый отбросил дубину и пригляделся к находке. Блестящий прямоугольник выглядел неповреждённым, но о его предназначении парень мог только догадываться.

— Эй, не связывался бы ты с этой мелюзгой, — парень повернул голову оклик. Чуть поодаль на куче мусора восседал Тридцать Второй. Как и все, кто работал на свалке, он отличался худощавым телосложением, но при этом имел нависающий живот. Изувеченный тяжёлой работой позвоночник и недостаточное питание изуродовали его фигуру. А лицо его было уродливым от природы: один глаз выше другого, а безгубый рот походил на кривую прореху.

Девятнадцатый на фоне других жителей свалки выглядел чересчур крепким. В полях работа тяжелее, но и питание усиленное. Здесь же каждый лишний протеин следовало заслужить, а базового пайка едва хватало, чтобы насытиться взрослому. Но совершенно не хватало тому, кто должен расти. Вот и получались из тощих мальчишек изувеченные взрослые. Тот, кто вырос на свалке, здоровьем не отличался. И даже с неправильно сросшейся лучевой костью Девятнадцатый мог любому здесь дать форы.

— С чего бы это? — парень протёр прибор и сунул его в карман комбинезона.

— Это ж не люди. Вечно голодные маленькие паразиты. Они убьют тебя сегодня. Они и друг друга рвут, когда голодные. А ты для них чужак. Теперь ещё и враг. Выживает сильнейший. Живут стаей, чужак либо отдаёт всё им, либо погибает.

— Почему же ты выжил? — усмехнулся Девятнадцатый. — Что-то ты не похож на сильнейшего.

— А я тихий и незаметный, — криво пожал плечами Тридцать Второй. — Меня никто не трогает, потому что я собираю бутылки. Они лёгкие, даже я могу их таскать.

— Ты же почти ничего не ешь. Что ты с них имеешь? Ботву с песком?

— Я привык, — грустно улыбнулся Тридцать Второй.

Девятнадцатый брезгливо усмехнулся. На себя подобную роль он примерить не мог, отвращение брало верх. Даже когда он сломал руку, всё равно не дал себя пустить на протеиновую фабрику, отстоял право на жизнь. А этот убогий и не пытался себя отстоять, выживал, как придётся. Но, что удивительно, выживал.

Взяв лопату, Девятнадцатый отвернулся и начал раскапывать мусор. Ржавое железо, стекло, камни, всё это отбрасывалось в сторону, образуя кучку хлама. В тачку шёл один лишь пластик. Однако до вечера ему удалось отыскать ещё пару ценных находок. Тяжёлую штуковину с уцелевшим железом и множеством кнопок, и большой куб, одна сторона которого некогда была стеклянной, но теперь оказалась разбита. Обе находки по весу тянули на полноценный протеиновый обед.

Парень погрузил всё добытое в тачку и направился в сторону приёмки. Колючие взгляды малолеток сверлили позвоночник, но Девятнадцатый не оборачивался, делал вид, что не замечает их. С такими показывать слабину нельзя. Почуют хотя бы волнение, и уже перестанут осторожничать. Девятнадцатый видел, как даже последний доходяга проделывал дырку в каком-нибудь громиле, и тот до смерти истекал кровью. Человеческая жизнь — штука хрупкая, никогда не знаешь, из-за чего она прервётся. Но умирали рабочие весьма часто.

Блестящий чёрный прямоугольник Девятнадцатый не сдал, припрятал штуку на чёрный день. А ежели он не настанет, то можно и себе оставить находку. Приглянулось парню это странное устройство.

У приёмки он выгрузил в отдельный контейнер пластик, а в другой осторожно опустил технику. Чем меньше повреждений, тем больше еды он получит. Затем парень вытащил чёрный прямоугольник из кармана. Его поверхность оказалась такой гладкой, что можно было увидеть своё отражение. Он попробовал царапнут его ногтём, но ничего не вышло. Никаких кнопок, переключателей, никаких намёков на то, что в руках у него действительно устройство. И всё же Девятнадцатый откуда-то знал, что у него в руке сложный прибор, а не просто кусок блестящего пластика.

Красивое...

Он и сам не знал, откуда в его памяти появилось это слово. В рабочем посёлке красота никого не заботила, подобное понятие просто не использовалось. Питательно, тяжело или больно — это было простым и понятным для рабочих. И видеоучителя из ящика никогда не говорили о красоте. И всё же Девятнадцатый откуда-то знал, что прямоугольник именно красивый. До этого красивым он считал только тугой браслет из тонких проволочек на своей руке. И сколько себя помнил, этот браслет всегда был с ним. Когда-то он болтался на руке, норовя слететь, теперь же плотно оплетал запястье.

Чёрный прямоугольник он спрятал в карман, а сам сунул руку в отсек выдачи пайка. Трубопровод, по которому перемещались пакеты с пищей, едва зажужжал, но парень был наготове. Не успеешь взять своё, выскочит очередной паразит откуда-нибудь из-под приёмки, утащит добычу, и сидеть тебе голодным до следующего рабочего дня. Такое случалось изо дня в день.

Едва гудение механизмов прекратилось, пальцы сжали пакет.

— Давай быстрее, — окликнул кто-то со спины. — Тут очередь.

За ним, в самом деле, уже образовался хвост. Прижимая пакет к груди, как самую дорогую ценность, он направился к бараку, который от свалки отделял пустырь. Отсюда открывался вид на возвышение вдали. Оно походило на башню, не высокую, но широкую, такую, что там могли бы поместиться все жители посёлка, и ещё бы осталось место. В понимании Девятнадцатого башня тоже была красивой, сложенной из разноцветных кирпичей, с блестящими заострёнными пиками, из которых во время дождя раскрывались, подобные крыльям, белые паруса. Но добраться туда можно было только по воздуху. Местность между рабочим посёлком и башней рассекала ядовитая река с обрывистыми берегами. Её не то, что преодолеть, даже стоя над рекой можно было задохнуться от кровавого кашля. Только толстые трубы тянулись от фабрик к городу за стенами башни. И очень редко можно было увидеть, как с вершины её слетает крылатая машина.

С наступлением ночи у рабочих появлялось свободное время. Работая на полях, где приходилось целый день проводить на ногах, и не было времени даже на то, чтоб присесть, Девятнадцатый успевал только есть и спать. Тогда он и помыслить не мог, что после работы могут оставаться силы.

Поля, с которых собирался скудный урожай, были огромны. Просторы, засыпанные искусственным, незагрязнённым фтором грунтом, тянулись до самого горизонта. А дожди шли здесь нередко, порою по несколько раз в день. Приближение дождя предсказывали по появлению кисловатого запаха. И тогда рабочим приходилось вручную разворачивать защитные экраны, с которых вода стекала в воронки и отправлялась к очистным сооружениям, к городу Яр-Габаж, в котором никто из рабочих никогда не бывал, но знал, что питьевая вода приходит именно оттуда.

Передвигаться по полям приходилось исключительно бегом, иначе не успеешь. И скудный урожай злаков станет непригоден в пищу. А в холодное время приходилось крутить гигантское колесо, чтобы под землёй разогревались радиаторы.

Относительно лёгким считался только сбор урожая. Теперь Девятнадцатый мог сравнить период сбора с работой на свалке. Там тоже приходилось возить зерно на тачках и ссыпать в приёмку.

Теперь же Девятнадцатый даже уставшим себя не ощущал. Дойдя до барака, он сел на жёсткую койку и развернул пакет. Внутри он нашёл два протеиновых батончика, бутылку с водой и растворимую питательную смесь, вот только на то, чтобы превратить сероватый порошок в кашу, воды было недостаточно. За работу в поле обыкновенно выдавали лепёшки из отрубей. В отличие от протеина, они имели приятный вкус.

Парень проглотил оба батончика и запил водой. Кашу решил оставить на потом, не каждый ведь день бывает удачным. Однако после ужина он отчего-то ощутил внутри пустоту. Это казалось таким странным, ведь он только что засунул в желудок целых два батончика. Но вдруг пришло осознание, что пуст вовсе не желудок. Чувство не походило на голод, и всё же хотелось запихнуть в себя что-нибудь ещё.

Обычно после ужина его сразу клонило в сон, но в последнее время что-то изменилось. Может, дело в отсутствии усталости, а, может, в чём-то ином. Раньше у него не было времени, чтобы задумываться, но теперь в голове вдруг появились мысли, и эти мысли пробуждали желания.

После заката покидать барак запрещалось, за этим наблюдали механические глаза. И стоило нарушить какое-нибудь дурацкое правило, как следовало наказание. От лишения пайка вплоть до отправки на протеиновую фабрику. Исключение было только для тех, кто шёл в инкубаторскую, но туда и пропуск следовало брать заранее.

Несмотря на запрет, Девятнадцатый вдруг вскочил и быстро вышел из барака. Он не отходил далеко от дверного проёма, чтобы не терять возможности быстро вернуться в барак. С другой стороны, думал он, ещё ведь не ночь, солнце едва скрылось за горизонтом. К тому же, рабочие с полей ещё не вернулись. Но то привилегированная каста. Почти как рабочие угольной шахты. Только он теперь в этом бараке лишний, переборщик мусора, практически бездельник.

Задрав голову, он смотрел, как загораются редкие звезды. Не часто их можно было увидеть сквозь пелену ржаво-серого неба. И всё же они сияли. Такие далёкие, и в то же время привычные. Красивые...

Глава 2

Яр-Габаж

Средний уровень

На втором ярусе города, если посмотреть вверх, можно было увидеть небо. Не такое, как сейчас, бурое с рыжиной, а как в древности, нежно-голубое с белыми, такими неправдоподобно лёгкими облаками.

Небо срисовывали художники со старых фотографий. Когда Яр-Габаж только строился, они вручную расписывали потолок второго, жилого яруса города-башни. Оттенки синего живописцам достались разные, и потому небо у обители Атриарха, расположенной в центре, было самым светлым, будто над ним всегда светило солнце, а облака почти сливались с бледной лазурью. Свет словно растекался от обители к окраинам города, где цвет неба становился более насыщенным, синим, сиреневым и даже немного зелёным. Просто синей краски хватило не всем. Искусственное небо подсвечивали уличные фонари, в дрожащем свете которых казалось, будто облака движутся, особенно, когда воздух под действием воздушных фильтров приходил в движение.

Леди Линлис любила разглядывать это необычное синее небо. Оно совсем не походило на ту грязно-коричневую кашицу, какую можно увидеть, поднявшись на верхний ярус. И потому девушка не верила, что некогда небо, в самом деле, было таким, как на росписи. Никто из ныне живущих не помнил прежнего неба. Для них оно всегда было похоже на ржавое железо. Да и пахло так же, окислившемся металлом.

Ровно в восемь вечера в Яр-Габаж фонари начинали гаснуть. Линлис быстрым шагом преодолела площадь и почти успела добраться до дома наступления темноты. Юной леди не пристало находиться на улицах города без сопровождения. А уж за блуждания после отключения света можно и епитимью схлопотать.

Каблучки Линлис быстро, словно сердечный пульс, застучали по мощеной плиткой улице. Она суетливо озиралась, опасаясь наткнуться на всевидящее око Атриарха.

Фонари отключались один за другим за спиной девушки. На улицах стало невыносимо тихо и душно. Стих гул вентиляторов, фильтрующих воздух, и кожа под платьем тут же стала липкой и влажной. Линлис нервно передёрнула плечами и побежала ещё быстрее.

К дому девушка пробиралась уже в полной темноте. Войти через парадную она не могла, камера бы зафиксировала позднее возвращение. Пришлось так же туфли снять, чтобы не привлечь шумом внимание. Осторожно обойдя округлое здание, Линлис остановилась у окна технического этажа.

Ещё раз оглянувшись по сторонам, девушка тихонько стукнула в окошко.

За её спиной послышалось жужжание электродвигателя. На шум среагировало всевидящее око и теперь приближалось. В висках застучали назойливые молоточки, Линлис присела на корточки, будто это помогло бы скрыться, но в этот момент окно распахнулось и из него высунулась металлическая голова няни.

– Программа выполнена, – тихо произнёс робот и тут же скрылся в темноте.

Линлис поставила туфли на подоконник, подпрыгнула и буквально ввалилась в подсобку. Яркая вспышка осветила помещение, и девушка прижалась к полу, замерла, хотя теперь всевидящее око не могло её тронуть. Но кто знает, что на уме у Атриарха? Пока она гостила у тётушки, вполне мог выйти очередной нелепый закон. Правила в Яр-Габаж постоянно менялись. Никогда не знаешь, чего ожидать от Атриарха и его вездесущих механических глаз.

Едва свет погас, юная леди поднялась с пола и увидела застывшую фигуру няни. В темноте робот казался почти живым. Такое же платье, как у самой Линлис, такая же пышная юбка до самого пола, те же руки в перчатках… Только голова отличала механическую няню от человека. Вместо лица у неё имелся лишь дисплей с текстом, а сама голова походила на кастрюлю.

Распоряжений роботу Линлис не стала отдавать, сама закрыла окно, взяла туфли и, покинув, техническое помещение, поднялась в комнату. Только теперь она воспользовалась пультом и велела няне явиться к ней, чтобы помочь переодеться.

Беготня по душному вечернему городу привела платья в негодность. Синтетическая ткань плохо впитывала в пот, оставалась почти сухой, но почему-то начинала издавать неприятный запах. Линлис хотела принять душ, но вспомнила, что израсходовала лимит на воду.

– Снять одежду. Гигиена, – девушка отдала приказ робоняне, едва та появилась в проёме двери.

Металлическая голова изобразила кивок, а на экране появилась надпись: «Принято».

Избавившись от платья, Линлис вошла в камеру очистки, где прошла процедуру дезинфекции ультрафиолетом. Вонь тут же исчезла, но чистой себя девушка не почувствовала. Кожа оставалась липкой и неприятной.

Можно было попросить мать поделиться лимитом на воду, но тогда пришлось бы объяснять своё позднее возвращение. То, что всевидящее око её не заметило, для них оправданием не являлось.

Линлис лишь вздохнула и принялась обтирать себя влажной салфеткой. Затем расчесала выкрашенные в сине-зелёный цвет волосы. И только после этой нехитрой процедуры она вновь почувствовала себя человеком.

По щелчку пульта включился сурвизор, а сама Линлис забралась в постель, предварительно облачившись в домашнее платье, простое и удобное.

– Данные переданы, – вдруг произнес робот.

– Что? – удивлённо посмотрела на няню Линлис.

– Не понимаю команду, – ответил механический голос.

– Какие данные переданы? – строго спросила девушка, продолжая переключать каналы сурвизора.

– Ты пропустила ужин. Я передал данные, и ужин будет подан в покои.

– Вот, железяка безмозглая! – вскрикнула Линлис, отбросив пульт. – Кто тебя просил?!

– Выполняю инструкции. Ребенок не должен пропускать приём пищи. Если приём пищи пропущен, разослать уведомления ответственным лицам.

– Значит, мама уже в курсе, – вздохнула юная леди. – Я уже не ребенок, няня. Тебя ведь перепрошивали!

– Правильное питание важно в любом возрасте, – парировал робот.

Работы в поселке уже завершились, и сурвизор отображал лишь пустые улицы. Линлис продолжала переключать камеры, пока на экране появилась фигура молодого человека. Он просто стоял на улице, несмотря на то, что небо уже стало тёмным. В это время рабочие обычно не покидали свои жилища, но этот отчего-то вышел на улицу. Он смотрел куда-то вверх, но Линлис не могла видеть, за чем именно он наблюдал. Ей вдруг пришло в голову, а вдруг он тоже её видит. Может, там, наверху есть такой же экран, транслирующий улицы в Яр-Габаж?

Девушка слегка улыбнулась и заметила такую же полуулыбку на лице незнакомца. Тут же смутилась и завернулась в одеяло, чтобы он не увидел её домашнего платья.

Сурвизор транслировал всё, что происходило в рабочем посёлке. Пульт позволял переключаться между камерами, наблюдать за рабочими полей или угольной шахты, увидеть, как производятся платья из переработанного пластика или как собирают домашних роботов на фабрике. Конечно, особой популярностью у зрителей из Яр-Габаж пользовались не производственные сюжеты, а конфликты и потасовки, которые в рабочем посёлке случались нередко. Можно было даже сделать ставку на ту или иную сторону.

Сама Линлис никогда не воспринимала движущиеся картинки в экране как живых людей. Для неё они были лишь фоном для повседневных дел. Включишь сурвизор и занимаешься рукоделием или же танцами. Звуки фабрик казались ритмичными, и девушке хотелось двигаться в такт. Но теперь она смотрела на стоящего в полной тишине человека, и внутри у неё поселилось странное ощущение узнавания. Парень вдруг перестал быть просто картинкой, он стал живым и знакомым, будто живёт он не где-то в рабочем посёлке, а здесь по-соседству.

От просмотра сурвизора её отвлёк стук в дверь.

– Прошу, войдите, – ответила девушка.

Леди Аннес держала спину настолько прямо, будто проглотила трубу и теперь при всём желании не могла согнуться. Она вошла в покои дочери с абсолютно ничего не выражающим лицом. Отсутствие эмоций считалось признаком высокородности. Именно так должна держать себя истинная леди. Походить на ледяную статую, чтобы никто не догадался, что у неё внутри. Но леди Аннес всё равно выглядела злой. Не то из-за глубоких, появившихся слишком рано, глубоких складок у рта. Не то из-за холодного взгляда, подходившего больше мертвецу, нежели живому человеку. Губы она сжимала так плотно, что рот её походил на тонкую прорезь.

– Линлис, изволь объясниться, – процедила она.

– Это всё няня, – заговорила девушка. – У неё что-то с программой, рассылает уведомления почём зря. Я не нуждаюсь в ужине. Мама, в самом деле, мне уже не нужен робот-няня. Может быть, пришло время заменить его на компаньона? Я уже чересчур стара для няни.

– Мои программы в порядке, – вставил реплику робот.

– Ты чересчур болтлива, Линлис. Не вынуждай меня просматривать записи. Лучше сама признайся, ты снова была у неё?

– Я ходила днём. Мне ведь позволено гулять днём? Почему я не могу ходить к тётушке?

– Неужели ты не боишься закончить свои дни так же, как она? – глаза леди Аннес сделались круглыми, как лампочки на потолке. Этикет вполне позволял выражать негодование подобным образом.

– Разве безумие заразно? – Линлис выгнула брови.

– Мы не знаем этого наверняка, но ведь моя сестра где-то подхватила сей недуг. Возможно, из-за старых книг. На страницах мог сохраниться какой-нибудь вирус… А ведь она их так и не выбросила.

– Тётя совсем не похожа на безумную, – попыталась возразить девушка и сморщила нос.

– Я не могу запретить тебе видеться с ней по закону, Атриарх не выдаст такого запрета из-за родственной связи. Но я хочу, чтобы ты подумала своей головой, зачем тебе общаться с безумицей? Она дурно на тебя влияет. Только взгляни на своё лицо. Оно живое до отвращения.

Линлис опомнилась и постаралась придать лицу как можно более отрешенное выражение. Но из-за чрезмерного расслабления у нее сам собой открылся рот.

– Мне кажется, она вовсе не безумна, – теперь уже гораздо менее уверенно и намного тише произнесла Линлис.

– Если она не безумна, ответь, почему же моя сестра прожила пустую жизнь в одиночестве? Почему даже не пыталась дать потомство? Почему ни один мужчина не взглянул на неё?

– Возможно, ей просто не повезло?

– Нет-нет, Линлис, так не бывает. Нет никакого везения, это глупый миф из старых книг, которыми чрезмерно увлеклась моя сестра. Когда человек следует своему предназначению и выполняет инструкции Атриарха, с ним не случается никакого невезения.

Взгляд Аннес скользнул по экрану. Трансляция продолжалась, и молодой рабочий всё ещё стоял, задрав голову вверх. Никаких действий более не происходило, все говорило о том, что работы в посёлке завершены, а этот странный парень отчего-то не в бараке, а тратить время попусту. Хорошо сложенный, без физических изъянов, но, очевидно, разум его был слаб настолько, что он даже инструкций не понимал. Иначе с чего бы ему выходить на улицу одному? Зачем смотреть в небо?

– Кого он ждёт? – спросила вслух Аннес. – Наведи око на то, куда он глядит, – приказала она дочери.

Линлис взяла пульт и сдвинула джойстик вверх, ощущая внутреннее сопротивление этому простому действу. Ей совсем не хотелось знать разгадку странного поведения рабочего. В груди заклокотал страх, сейчас око изменит угол, и девушка увидит наверху экран и саму себя в домашнем, совсем не подобающем для публичности платье.

Но экран отобразил только землистого цвета небо. Ничего, что хоть немного могло заинтересовать рабочего, не отобразилось. Только тусклое мерцание звезд, пробивающееся сквозь пелену ядовитых облаков.

– Отобрази его номер, – попросила Аннес.

Линлис вновь нехотя нажала кнопку пульта. У всех рабочих имелись лишь номера, никаких имен. И этот номер был уникальным. Зная номер, можно сделать ставку. Но мать явно не с этой целью запросила идентификацию.

Око вернулось в прежнее положение, и теперь внизу появилась надпись РГ-19.

– Один безумец может нарушить всю работу. Это опасно. Нужно доложить, – произнесла Аннес, а затем покинула покои дочери.

Стоило Линлис остаться одной, как она быстро погасила экран. Ей отчего-то показалось, что так этот рабочий спасётся. Она понятия не имела, что делают с безумцами, но подозревала, что парню ничего хорошего это не предвещает. И хорошо бы мать забыла о нём прежде, чем дело дойдёт до исповеди перед Атриархом.

Глава 3

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Время… что вы можете знать о времени, если находитесь внутри него? Если весь ваш мир живет лишь в одном мгновении, сжавшемся в точку? Время для вас стиснуто жёсткими рамками и в то же время непредсказуемо. Время неподвижно, но вы не можете этого знать. Потому что находитесь внутри. И никогда не выйдете за его пределы…

Дайан развернул стол-тессаракт так, чтобы видеть его со всех сторон одновременно. Конструкция на сферической поверхности походила на детские кубики. Грани их отражали исходящий изнутри синий свет. В трех измерениях фигуры вращались и одновременно выворачивались внутрь себя. В двухмерной проекции движение вырисовывало спираль. А если число измерений сократить до одного, конструкция обратится в точку. Ту самую точку, в которой возникает сознание. Мысль, с которой всё начинается.

Дайану же картина была видна целиком, и если в проекциях она казалась совершенной, то теперь, будучи развёрнутой в полной мере, в ней виднелся определённый изъян. Будто в определённый момент времени всё рассыпалось, чтобы сложиться в пирамиду вновь уже в следующем цикле. В трех измерениях эту ошибку легко было пропустить, а на спиралевидном рисунке его и вовсе не имелось, но теперь, в реальном мире Дайан видел, что конструкция перестроилась хаотично, нарушился строгий порядок в алгоритме, и теперь результат вычислений вновь оказался непредсказуемым.

На первый взгляд программа работала, запускалась, но, вот, потом функция генерировала случайное число, и от него зависело уже всё дальнейшее развитие системы. И предсказать здесь можно было только одно, проект в таком виде не примут. Система не работает, как надо, и никто не захочет рисковать, используя столь несовершенный механизм искусственного интеллекта, который в любой момент может самоуничтожиться.

Проще переписать, чем найти ошибку.

Дайан опустился в куполообразное кресло, развёл руки в стороны и тем самым открыл исходный код. Перед глазами замелькали цифры, некоторые из них Дайан мысленно обращал в нули.

Ядро четырехмерной конструкции на столе пошатнулось. Насыщенный синий цвет стал тусклым, почти серым. Некоторые из них помутнели, как запотевшее стекло. А где-то глубоко внутри системы терялись причинно-следственные связи, угасал разум, и в глубокую древность уходили научные достижения, обращаясь мифами и легендами.

Воздух становился непригоден для дыхания, а небо изливало яд, разъедающий стекло и железо. Живые существа массово вымирали, а те, кто выжил, уже не мог оставить потомство. Погибал целый мир, обращаясь в груду мусора. Ещё немного и планета стала бы безжизненной, но Дайан остановился.

Очистив почти до основания систему, он принялся создавать новый алгоритм. Жесткие рамки должны были искоренить любую случайность. Результат должен быть предсказуем без вероятностных допущений. Уже не первый раз код переписывался почти полностью. И эта отладка должна стать последней.

Дайан ввёл переменную, и где-то посреди мутного, как немытый кофейный стакан, неба вспыхнула звезда. Переменная встала в уравнение. В этот раз непременно должно получиться.

Глава 4

Рабочий поселок

На посёлок опустился туман, вязкий, как остывшая протеиновая каша. Казалось, можно оторвать от него клочок, сжать в руке, и из него потечёт вода, как из мокрой тряпки. Хмарь с отвратительно кислым запахом проникала в барак, заставляла слезиться глаза и драла кашлем горло. Всё тот же яд, что и в воде.

Девятнадцатый сощурил глаза и старался вдыхать, как можно реже. От недостатка воздуха быстро закружилась голова. Он с трудом натянул защитную маску, вышел на улицу и тут же споткнулся о чьё-то тело.

В жёлтоватой дымке было не разглядеть лица, туман стелился у самых ног. Парень инстинктивно отступил назад, и тело подхватили двое рабочих в маске. Здесь не лечат тех, кто потерял сознание. Если человек лежит и не двигается, это означает одно — смерть. Никому не нужно разбираться. Рабочие фабрики протеинов явятся быстро и унесут тело.

Девятнадцатый вспомнил, как сам едва не отключился от боли, сломав руку. Но ему повезло, сумел взять себя в руки и отбиться от протеинщиков. Им ведь за каждое тело лишнюю пайку дают, а живое оно или мёртвое им не важно. Вот и сейчас Девятнадцатый видел, как уносят труп.

Подойдя к автомату раздачи, парень без особой надежды сунул руку в отсек. Наказания, как ни странно, не последовало. Хотя Девятнадцатый был уверен, что камера его заметила, сейчас он получил стандартную дозу воды. Он сразу сделал несколько глотков и сунул бутылку в карман.

Припрятанный чёрный прямоугольник всё ещё покоился там же. Ночью, как он предполагал, малолетки не рискнули напасть. Всё же в бараке с ним ночевали ещё несколько довольно крепких рабочих. И будь мелких мусорщиков даже десяток, их бы всё равно размазали по стенке. Тридцать Второй ошибался, они не посмеют напасть в бараке. Они сделают это позже.

Свалка в тумане казалась меньше, будто бесконечный пластик растаял в желто-сером мареве. Гигантская гора исчезла, и теперь Девятнадцатый видел только маленькую кучку, которую сам же и накидал.

Взяв тачку, он быстрым рванул почти бегом, но быстро упёрся в стену из мусора. Работа шла быстро, однако никаких ценностей обнаружить не удалось. Никакой тебе техники, всё железо превратилось в труху, а на одном пластике много еды не заработаешь. С такими успехами и самому можно превратиться в кривоногий скелет.

Девятнадцатый отошёл подальше, но стена извивалась, будто кто-то лабиринт вздумал построить. И снова ничего ценного. Туман заставлял идти вперед и отчего-то не рассеивался, а становился только гуще, будто весь мир скрыл защитный купол. Он не только заполнял пространство, но и овладевал мыслями, действовал гипнотически. Маска не спасала от отравляющего действия хмари.

Парень остановился, опустил голову и затряс ею, словно пытался вытряхнуть из головы морок. Резкая боль пронзила ребра и сработала отрезвляюще, но лишь на мгновение. В следующую минуту в глазах потемнело, а разум забалансировал на пороге небытия. Только усилием воли Девятнадцатому удалось сохранить сознание. Он опёрся рукой на мусорную стену.

— Добивай! — донёсся до него мерзкий тонкий возглас.

— Сам подохнет, — вторил ему другой, такой же высокий, но хрипловатый, будто простуженный. — Я кровь видел.

Голоса Девятнадцатому были знакомы. Улучила мелюзга момент. Мальчишки дождались, когда он окажется уязвим. И как только прознали, что у него в тумане голова не работает?

Парень напрягся изо всех сил, ощутил приближение и вслепую выкинул руку в сторону. Движение было резким, не свойственным обитателям свалки. По боевому точным. Рука поймала тонкую трубку, которой его ткнули в бок. Рванул на себя. Послышался грохот падающего тела.

Кровь... если пацанва её и увидела, то лишь капли. Девятнадцатый мог сходу определить тяжесть ранения. И нанесённый удар совсем не походил на смертельный. У тощих подростков на хороший тычок сил не хватит.

— Все у меня на протеины пойдёте, — зло прошипел Девятнадцатый.

Свободной рукой он протёр слезящиеся от тумана глаз и уловил в мареве человеческий силуэт. Замахнулся прутом и ударил не глядя.

Краткий возглас потерялся в звуке падающих пластиковых бутылок. Вот из чего они стены выстроили. Глупые мальчишки хотели загнать его в ловушку, но сами же в неё и угодили.

От удара осыпалась одна из стен, отрезая путь к отступлению. Конечно, они могли перебраться через бутылки, но это потребовало бы времени. А Девятнадцатый нанёс второй удар. В этот раз задел кого-то из нападавших. Послышался хруст и звук падения тела в пластиковый мусор.

Девятнадцатый рванул напролом через хлипкую преграду из пластиковых бутылок, но его резко дёрнуло назад. Кто-то повис на комбинезоне. Пальцами вцепился в лямки и изо всех сил тянул назад.

По ногу попала вздутая канистра, сапог неудачно зацепился, и парень не удержался на ногах. Пытаясь сбросить нападавшего, он повалился вместе с ним, упал в кучу мусора и тут же получил удар по рёбрам.

Их оказалось куда больше, чем предполагал Девятнадцатый. Он попытался схватить хоть кого-то за ногу, но из-за этого пропустил ещё больше ударов. Бесполезно, когда забивают толпой. Он лишь закрыл голову руками, попытался сжаться в комок и думал, только бы сознание не потерять.

Туман рассёк звук пропеллера.

— Око! — крикнул кто-то, и удары прекратились.

Под ногами мальчишек скрипел и трещал пластик, сверху на Девятнадцатого падали пустые бутылки. Совсем не больно. И так даже лучше, механическое всевидящее око не заметит его. Безделье наказуемо. Каждая жизнь здесь ценится ровно до того момента, пока приносит пользу. А лежащий на земле рабочий бесполезен. Девятнадцатый даже дышать перестал, чтобы око не признало в нём человека. И хоть жужжание пропеллеров стихло, он всё ещё не мог заставить себя подняться.

— Эй, — кто-то легонько толкну его в бок. — Ты подох, что ли?

Девятнадцатый повернул голову и увидел проступающее сквозь туман лицо Тридцать Второго. Вместо маски он прикрыл рот тряпицей, а глаза защитил прозрачной плёнкой, отчего его лицо стало ещё более уродливым, чем прежде. Но узнать его было не трудно по характерным раскоординированным движениям. Тридцать Второй даже среди мусорных уродцев выделялся.

— Не подох, как видишь, — тихо выдохнул Девятнадцатый, попытался встать, прижимая руку к ране.

— Ещё чуть-чуть и сдали бы тебя протеинщики. Повезло тебе с этим пожаром.

— Пожар? — парень облокотился на кучу мусора.

— Да, ешё ночью так полыхнуло! Одёжный цех на воздух взлетел! Неужели не слышал? Сирена выла.

— Спал крепко. Выходит, это не туман, это дым, — сделал вывод Девятнадцатый.

— А то! Кто был в бараке поближе, наверное, задохнулись, — на четырёх конечностях он попытался подползти ещё ближе. Выгнутый позвоночник делал его похожим на насекомое.

Девятнадцатый оттянул маску и откашлялся. Внизу, у самой земли дыма было меньше, да и не таким уж едким он оказался, как взвесь плавиковой кислоты.

— А разве ж в пошивном были ночные смены? Это ж не шахта. Зачем комбинезоны в две смены шить?

— А ты, — два неровных глаза сощурились под плёнкой, — я погляжу, совсем не сечёшь. Во-первых, в одёжном не комбинезоны шили, а платья для людей из Яр-Габаж. Красивые такие платья, у нас таких не носят. Как на видеоучителях, ты их должен помнить. А во-вторых, никакой ночной смены в том цеху и быть не могло. Кому надо впустую электричество тратить на них? Всё отключено было. Ни рабочих, ни машин. А посему выходит, цех не сам загорелся.

— Да кому нужно было это шмотьё жечь? Чужаки бы что-то важное затронули. Да хоть транспортёр воды.

— Да какие чужаки? — отмахнулся Тридцать Второй. — Ты хоть раз видел этих чужаков?

— Ну, видеоучителя рассказывали. Картинки там. Дескать, бродят в округе и наши ресурсы хотят захватить.

— Свалку, что ли? — усмехнулся Тридцать Второй.

— А хоть и свалку! Там много полезного. Сырьё, технологии... — под насмешливым взглядом собеседника Девятнадцатый запнулся.

— Да весь мир — одна сплошная свалка. Тут нет ничего, кроме этой свалки. Её и пешим-то не обойти.

— Много ты знаешь, как я погляжу, — парень нахмурился. Разговор вызывал у него неприятные чувства. В памяти всплыл голос видеоучителя — молодой женщины, с самого детства рассказывающей ему, как важна работа в посёлке.Какое благо он будет приносить миру, когда выйдет из инкубаторского ящика. И как опасен мир за пределами посёлка. А сам Девятнадцатый должен сделать всё, чтобы защитить Яр-Габаж от врагов, потому что только там производят питьевую воду.

Правдивость видеоучителя не вызывала сомнений. Ведь это был единственный человек, которого мог видеть Девятнадцатый на протяжении восьми лет. Ровно столько длилась жизнь в ящике. И каждый день он слышал, как важна будет его работа, и какой прекрасной станет жизнь, если он будет добросовестно её выполнять. Эти слова въелись в его мозг, прожгли в памяти образ жизни посёлка, подобно плавиковой кислоте, вытравливающей на стекле узоры. И теперь, когда этот уродливый человек говорил, что видеоучитель мог солгать, Девятнадцатому захотелось ударить его. И только собственное головокружение сдерживало.

— Подожгли цех, — вновь заговорил Тридцать Второй. — Свои же и подожгли.

— Бред, — если бы не маска на лице, он бы это слово выплюнул.

— И подожгли для того, чтоб тебя убить. Я ведь предупреждал, эти мелкие паразиты опасны. А ты у них находку отнял.

— Чушь какая, — фыркнул Девятнадцатый. — Одно дело подраться или даже убить кого. Незаменимых-то у нас нет, это понятно. А личные счёты никто не отменял. Но цех... Нет, такого не может быть, чтоб рабочие себе же вредили.

— А в чём вред-то? — и снова мерзкая усмешка привиделась Девятнадцатому под самодельной маской. — Ну, останутся теперь аристократы без шмотья.

— Мы работаем на благо Яр-Габаж, потому что они о нас заботятся. И мы должны быть им благодарны. Они дают нам самое необходимое — воду. Если бы не Яр-Габаж, мы бы уже умерли, как ты не понимаешь?

— Это тебе видеоучителя напели?

— Да пошёл ты!

Девятнадцатый резко встал, пнул ногой кучу пластика бутылок и направился к тачке. День давно начался, а он столько времени потратил на потасовки и разговоры. И ни одного хоть немного ценного предмета пока не нашёл. Не бутылки же ему собирать, как этому уродцу. Но если и дальше терять время попусту, придется сдавать блестящий прямоугольник. А Девятнадцотому отчего-то не хотелось с ним расставаться. Нравилось сунуть руку в карман и будто прикоснуться к прежней цивилизации, оставившей им в наследство эти горы пластика и разбитой техники. И куда они ушли? Не пожалели всех этих вещей, бросили, будто уходили в спешке. Теперь уже никто не узнает. И всё же ощущать в руке гладкий пластик было приятно.

Рана в боку саднила, но уже успела покрыться коричневой корочкой. Кровь больше не текла, а вот голова всё ещё кружилась. После травму на полях парень сильно сдал. Теперь он чувствовал, что стал слабее. И рука всё ещё ныла временами, будто в кость всё ещё ввинчивались зубья разрыхлителя почвы. Особенно чувствительна конечность была к ветру. И теперь, ощутив ломоту, Девятнадцатый понял, погода портится.

Порывы ветра налетели внезапно и промозглыми щупальцами пробрались под комбинезон. Девятнадцатого передёрнуло от резкого холода, но в то же время ветер немного развеял дым. Не до конца, но теперь взгляд не утопал в сизой хмари.

Взобравшись на небольшой холм, Девятнадцатый теперь мог видеть одёжный цех. Пламя успели потушить, но окна, огромные, светлые, теперь походили на чёрные провалы. Это ж какой сволочью надо быть, чтоб своим же гадить? Не чужой ведь посёлок испохабили.

У Девятнадцотого сами собой сжались кулаки.

Куда подевались атаковавшие его мальчишки, он не знал. Но всё же надеялся, что их успело засечь всевидящее око. Не в тумане, конечно. А, вот, сам поджёг должны были запечатлеть механические глаза. Девятнадцатый даже надеялся, что их уже схватили охранные машины.

Наполнив тачку пластиком, он уже собирался спуститься с холма, как вдруг заметил среди трухлявого железа кассету. Корпус был повреждён, но сама плёнка высоко ценилась. Теперь можно было рассчитывать не только на кашу, но и на протеины. Для чего применялись чёрные ленты, находившиеся внутри кассеты, Девятнадцатый, конечно не знал наверняка, но слышал, что из них делают мозги для роботов. Учитывая положенный бонус, ленты шли явно не на комбинезоны. Хотя именно такое применение казалось самым логичным.

Сунув находку в карман, Девятнадцатый направился к приёмке. Ещё пара ходок и можно будет отдыхать. Работа на свалке всё больше нравилась парню. И если бы не нападки малолеток, он мог бы подумать, что вытянул выигрышный билет.

Однако работа на полях имела и свои плюсы. И дело было даже не в усиленном пайке. Там сложилась совершенно иная социальная культура. На свалке каждый был сам за себя, каждый стремился урвать кусок пожирнее, а если отыскать добычу не удавалось, её можно было отобрать. Потому кто-то жрал в три горла, а кто-то давился сухой пластиковой кашей. А кто-то и вовсе получал одну воду, как Тридцать Второй. И дело не в том, что уродец плохо работал. Даже если он работал хорошо, у него бы всё равно отняли добычу.

— Девятнадцатый? — знакомый голос окликнул парня, когда тот отправлял добычу в приёмник. Он обернулся и несколько мгновений в упор смотрел на человека, с ног до голову закутанного в плащ. Только стёкла защитных очков торчали. Но голос, он его точно узнал.

Человек снял с головы походившую на мешок маску, из-под которой показались тёмные пряди волос, а только затем лицо. Дым рассеялся и воздух стал почти пригоден для дыхания. Относительно пригоден.

— Четвёртый? Ты как здесь оказался? Ты же...

— Спецслужба, — широко улыбнулся он. — Да, с тех пор, как меня перевели с полей, я здесь неплохо устроился.

— А что за служба? Секрет?

— Да какой там секрет, — махнул рукой Четвёртый. — Дармовой паёк и редкие выходы на ЧП. Протеинщиков разогнать или как сейчас — пожар. — он вдруг нахмурился, будто о чём-то крепко задумался. — А ты чего тут делаешь?

— А я... — Девятнадцатый замялся, не желая признавать, что теперь его место — свалка.

— Понятно, — вздохнул Четвёртый, скользнув взглядом по синему комбинезону. — Мусор гребёшь, значит.

— Я не выбирал, — попытался оправдаться Девятнадцатый.

— Да ладно, — Четвёртый подошёл ближе и хлопнул его по плечу. — Я-то думал, тебя утилизировали. С такой травмой могли и бесполезным признать. А свалка — не самое плохое место.

— Не самое, — безрадостно буркнул парень, и все его собственные размышления о том, что ему, в общем-то, повезло, развеялись вместе с дымом от пожара. — Меня Восьмая залатала немного. Ещё там, в полях. А раз своими ногами ушёл, утилизации не подлежу. Сначала там на сортировке оставили, но посчитали, что больно жирно однорукому полный паёк давать. Потом сюда перевели.

— А как рука? Работает?

— Только на погоду ноет. Но, в общем, терпимо. Лучше, чем утилизация, — Девятнадцатый нервно, немного наигранно рассмеялся. Но Четвёртому шутка пришлась по душе.

— Знаешь, а это очень хорошо, что ты жив, — фраза показалась нелепой, но Четвёртый продолжил. — Думаю, я сумею тебе помочь немного.

Такого Девятнадцатый точно не ожидал от старого товарища. Все распределения по работе делают машины. Их не подкупишь, не уговоришь. Как тут вообще можно помочь? Четвёртый что-то путает или морочит голову... или знает немного больше, чем другие.

Задавать вопросов Девятнадцатый не стал.

— Ты вот что сделай. Возьми пропуск в инкубаторскую. У тебя же нет штрафов? Уверен, что нет. Так вот, возьми пропуск, так тебя глаза отслеживать не станут. Но сам иди в сторону шахт. До них не доходишь, а как увидишь здание с одним фонарём, поворачивай к нему. В том районе оно одно не обесточено ночью. Я тебя там встречу.

— А если око заметит, что я не был в инкубаторской?

— Да потом уже неважно будет. Ну, ты меня понял. Мне идти надо, но ты не забудь, что я сказал.

Девятнадцатый хотел спросить, почему не важно-то будет? Да и что Четвёртый вообще делал у свалки, если был занят тушением пожара? И зачем им встречаться в районе шахт?

Четвёртый уходил, не оборачиваясь, а Девятнадцатый растерянно смотрел ему в спину, будто ждал, что тот сейчас вернётся и всё объяснит. Но вопросы так и остались без ответов.

Глава 5

Яр-Габаж

Средний уровень

Обитель Атриарха заливал свет искусственных солнц. Оранжевые лучи отражались от зеркальных окон и рассыпались радужными искрами по вымощенным пластиковой плиткой улицам. Дополнительное освещение работало исключительно во дни великой атриархальной проповеди, проходившей раз в месяц.

Ранее службы проходили ежедневно, но теперь, когда жизнь в городе стала спокойной и размеренной, исчезла необходимость повторять правила так часто. Утро после безлунной ночи стало считаться священным. В этот день посетить обитель Атриарха имел право каждый житель Яр-Габаж без предварительной записи. И ни один человек не желал в священное утро оставаться в своём доме. Или делал вид, что не желает. Ведь око Атриарха строго следит за поведением человека.

Линлис вместе с прочими жителями медленно шла в сторону обители. Идти быстрее она не могла не только из-за людской толпы, но и потому, что в праздничный день полагалось носить лишь прозрачные туфли. Символ чистоты, как объясняла мать. Показывая пальцы ног, ты показываешь открытость Атриарху. Линлис ненавидела обувь из жёсткого прозрачного пластика и скорее согласилась бы идти босиком. Но прикосновение босой ступни к уличным плитам считалось не менее оскорбительным, чем мягкая закрытая обувь на службе у Атриарха. Она едва могла ступить на ногу, а каблуки цеплялись за слишком длинный подол, волочащийся по тротуару.

— И к чему такие мучения, если обувь всё равно скрыта под платьем? — вздохнула Линлис.

— Ты слишком своенравна, Линлис, — мать взяла её под руку. — Если ты и впредь станешь обсуждать законы, то закончишь дни, как твоя тётушка.

Девушка промолчала, лишь поджала губы. Судьба тётушки вовсе не казалась ей незавидной. Одиночество в мире, где женщина всю жизнь проводит в подчинении сначала у родителей, затем у супруга, виделось ей скорее благом.

В сопровождении леди Аннес Линлис поднялась по крутой лестнице к обители Атриарха. Сегодня ей предстояло занять первый ряд, а не томиться вместе с другими детьми у самого выхода. В прошлом месяце она достигла шестнадцати, и теперь Атриарх мог назначить ей пару. А это означала, что их с матерью дом перейдёт под управление постороннего мужчины.

Женщина не может быть главой семьи, как говорил Атриарх. Женщина может только ждать, когда появится покровитель. О добровольном выборе речи не велось, ведь брак — это общественная необходимость. Уже долгое время в Яр-Габаж не появлялись естественно рождённые. Линлис являлась одной из последних, кто явился на свет без искусственного оплодотворения. И потому отказаться от замужества не имела права. Слишком велика была вероятность, что именно она станет матерью для следующего естественно рождённого.

Осознание неизбежности брака отзывалась в Лилис ознобом, заставлявшим дрожать всё тело. Ладони от волнения становились влажными, а во рту пересыхало так, будто воды она не видела несколько дней.

Она почти не помнила отца, он умер, когда Линлис едва научилась говорить, а едва она спрашивала о нём мать, как та брезгливо поджимала губы и повторяла:

— Нехорошо поминать мёртвых.

Позднее девушка поняла, что эти воспоминания для матери неприятны и даже болезненны. Вот только не знала она, что отвратительней было для матери — вспоминать супруга живым или мёртвым. В памяти самой Линлис отпечатался смутный образ, к которому каких-либо чувств она испытывать не могла. А потому и вовсе перестала о нём думать. Но, вот, теперь, когда ей самой предстояло стать женой, она вдруг вспомнила, что отец пугал, часто кричал, и она часами была вынуждена прятаться вместе с роботом где-нибудь в технических помещениях. До сего момента воспоминания были вытеснены в подсознание, а теперь вдруг всплыли, словно взбаламученный песок со дна очистного озера.

— Не хочу замуж, — тихо пробормотала она, войдя в зал службы.

— Сумасшедшая, — проходившая мимо старуха в платье помощницы Атриарха толкнула девушку в спину. — Какое ж счастье может быть, если пользы ты не приносишь?

Линлис обернулась в надежде увидеть мать, но та осталась у входа. К престолу Атриарха девушке следовала идти одной. Старуха снова толкнула её.

— Порасторопней. Атриарх не любит ждать.

Самого главу Яр-Габаж Линлис не видела, место на престоле пустовало. Но в первом ряду уже стояли две девушки. Никто из них не был естественно рожденным. В прошлом году они уже претендовали на замужество, но Атриарх отправил их на работы в инкубатор, посчитав недостаточно созревшими. Люди, появившиеся на свет через искусственное оплодотворение, развивались медленнее, и потому эти две девушки выглядели младше Линлис, несмотря на то, что им обеим исполнилось шестнадцать еще в позапрошлом году. В видеоуроках говорилось, что искусственно взращенным не хватает питания, оттого развиваются они плохо, возможны мутации и патологии. Нередко случалось так, что искусственные женщины даже на роль инкубатора не годились. Такие становились обузой для семьи. Нередко их лишали содержания, и несчастные умирали от голода и жажды. Но Линлис об этом не думала. Их род ни в чём не нуждался, несмотря на отсутствие в доме мужчины. Ведь мать девушки выполнила свой долг. И даже тётушка Линлис могла позволить себе жить в одиночестве, вовсе не посещая служб. Конечно, её считали странной, но содержания лишить не могли.

Две девушки, стоявшие в стороне от Линис, поглядывали на неё с завистью и страхом одновременно. В отличие от естественно рождённой они знали, чем может обернуться затянувшееся девство. Обе, как и Линлис, простоволосые, в светлых, почти белых платьях из синтетической ткани, они были похожи, как сёстры, с одинаковыми некрасивыми лицами, редкими, выкрашенными в грязно-жёлтый цвет волосами, коротконогие и плоскогрудые. Если бы Линлис не знала, сколько им лет, приняла бы за детей. И почему из замороженных яйцеклеток всегда получаются такие? Зачем их, вообще, производят, если большую часть приходится утилизировать ещё до совершеннолетия? Сама бы Линлис ни за что не согласилась стать инкубатором для таких эмбрионов. Но у неё пока ещё был выбор. У большинства же такового выбора не имелось от рождения.

В зале почти смолкли перешёптывания и шорохи платьев. Линлис переминалась с ноги на ногу, с трудом перебарывая желание разуться. Из-за высоких каблуков ныла поясница, хотелось присесть, да хоть и прямо на пол. Но службу полагалось переносить стоя.

В сопровождение женщин в глухих чёрных платьях к престолу подошёл сам Атриарх. Линлис никак не могла понять, мужчина он или женщина. Почему-то он носил длинное расписное платье, какие надевали дамы на светские мероприятия. Длинные волосы, выкрашенные розовый и синий, были собраны в высокую причёску, которую венчала пластиковая корона. От мужчины у Атриарха осталась только борода, заплетённая в косу. Яркий и противоестественный образ отчего-то пугал Линлис. А столь близкое присутствие вызывало оцепенение.

— Пусть воздух в ваших домах будет свежим, а вода в резервуарах не иссякнет! — поприветствовал подданных Атриарх. — Вы должны благодарить Мироздание за то, что родились здесь и сейчас. Счастливы те, кто живёт в Яр-Габаж!

Линлис уже не в первый раз слышала эту речь. Каждый, кто посещал службу регулярно, уже наизусть успел выучить слова Атриарха. И всё равно в зале стояла абсолютная тишина. Будто все просто жаждали услышать что-то важное.

— И теперь в Яр-Габаж царит процветание, но есть и трудности, — продолжал говорить Атриарх. — Вы знаете, что уже много лет мы не видели естественно рождённых. И если здесь проблема не ощущается столь остро, то сокращение населения в рабочем посёлке может привести к голоду. О, вам ведь не знаком голод, какой знал Яр-Габаж прежде, — управитель города ехидно растянул губы в улыбке. — Вам несказанно повезло родиться в благополучные времена. Но вы должны помнить о долге. Долг каждого жителя великого города, последнего города на планете — дать потомство.

Линлис не понимала, зачем Атриарх говорит это жителям Яр-Габаж, а не проповедует в самом рабочем посёлке. Ведь население сокращается там, а не здесь. Не станут же благородные жители Яр-Габаж уходить в посёлок и там работать. Все видели в сурвизоре, как живётся рабочим. Едва ли кто-нибудь захотел бы занять их место. Разве что высылать станут насильно. Ей бы хотелось спросить об это Атриарха прямо, но говорить на службе строго запрещалось. За такое могли и лимит на воду сократить или же вовсе подвергнуть порке.

Дальше Линлис не слушала. Водила взглядом по высокому расписному потолку и выдумывала безобидные грехи, о которых расскажет на последующей за выступлением Атриарха исповеди. В мыслях всплыл образ обезумившего рабочего. О нём она точно не собиралась докладывать, но мать, также видевшая странного человека на экране, наверняка доложит об этом. Но помочь незнакомцу из сурвизора она никак не могла. Оставалось лишь надеяться, что мать забудет.

Будучи погружённой в свои мысли Линлис совсем перестала слышать Атриарха. Ужасно сдавливали ступни неудобные туфли, она переминалась с ноги на ногу и молила Мироздание, чтобы служба поскорее закончилась. Она успела позабыть о том, что сегодняшний день для неё должен стать особенным, и из размышлений её вырвал лишь звук собственного имени из уст Атриарха.

— Леди Линлис из дома Ламар, естественно рождённая, шестнадцати лет от роду получает предложение от господина Энриота из дома Ууросс.

Сердце вдруг забилось очень быстро, в ушах зазвенело, а воздух вдруг стал густым и плотным, и никак не желал проникать в лёгкие. Ладони вмиг стали влажными, а тело затрясло, как от пронзительного ветра, что гуляет по открытому верхнему уровню.

«Право на отказа. Отказать!» — забилась в мыслях спасительная мысль,

Энриот из дома Ууросс — почти старик. Ему ведь больше тридцати, и двух жён он успел утилизировать. Зачем только он прислал предложение ей? Ему ведь и самому недолго осталось. Разве возможно дать потомство от старика?

У каждой женщины есть одно право на отказ. Через год она сможет получить новое назначение. А этот Энриот успеет выбрать другую девушку. Естественно рождённую пожелают многие, и ей незачем принимать первое предложение.

Мужчины могли выбрать любую достигшую совершеннолетия женщину лишь потому, что пребывали в меньшинстве. Отчего-то девочки рождались чаще, но численное превосходство не давало им никаких преимуществ. Этот мир строили мужчины, им он и принадлежал. А женщинам оставили лишь иллюзию выбора, дав право на один отказ. Только один. И не факт, что во второй раз повезёт больше.

Служба окончилась. Атриах, поддерживаемый под руки помощницами, покинул престол. Все присутствующие, как по команде, развернулись в сторону небольшой дверцы, ведущей в исповедальню. Линлис собиралась сообщить звукозаписывающему устройству лишь одно — от брака с Энриотом она отказывается. И никаких грехов выдумывать не надо. Отказ мужчине — само по себе грех.

Очередь продвигалась медленно. Считалось, что пока человек ожидает исповеди, он сумеет лучше сформулировать мысли. И потому на всю толпу имелась лишь одна кабинка.

Леди Аннес, расталкивая людей, приблизилась к дочери и взяла ту за руку.

— Ты должна быть счастлива, — заговорила мать. — Господин Энриот управляет сразу трёмя домами. Очень хорошее наследие, у тебя будет целый отряд роботов-помощников. Мы ни в чём не будем нуждаться. Говорят, у него в доме столько воды, что даже полы ею моют. И никакого светового душа, от которого волосы выпадают.

— Мама! — Линлис вырвала руку. — У меня есть право на отказ! Я не пойду замуж за старика!

— Твоему воспитанию всё же не хватало твёрдой руки. Не делай глупостей, Линлис. Ещё не хватало, чтобы тебя услышали, — зашипела на дочь леди Аннес.

— Но ведь я имею право! — не унималась девушка.

— А господин Энриот имеет право на тебя донести. Он крайне влиятелен, не забывай об этом.

Держать лицо оказалось невыносимо трудно. В горле застрял ком, а к глазам подкатили слёзы. Линлис задержала дыхание, чтобы не расплакаться. Слишком много людей, позора не оберёшься. И этот Энриот наверняка наблюдает.

— Дыши, — тихо напомнила леди Аннес. — Дыши, как тебя учили в видеошколе, тихо, через нос. И не смей выказывать неуважение. Ты уже придумала, что скажешь на исповеди? Думай, Линлис, думай. Расскажи хотя бы про того безумца из сурвизора. Только молчи о замужестве. Не порть себе жизнь.

Отвечать Линлис не стала. Дома она бы обязательно поспорила с матерью, но не сейчас, когда каждое её слово могло достичь ушей Атриарха. Решения правителя не обсуждались. В Яр-Габаж всем полагалось быть счастливыми. И любое недовольство могли счесть оскорблением власти.

Заходя в исповедальню, Линлис никак не могла сосредоточиться. Мысли крутились вокруг обезумевшего рабочего. Наверняка будет несложно отыскать его, щёлкая каналы. Людей, в самом деле, оставалось всё меньше, а око ведь старается уловить самое интересное.

В исповедальне, как всегда, царил полумрак. Тусклое освещение требовалось не для экономии, а чтобы создавалось ощущение уединения. Считается, что в полумраке человек более склонен к доверию.

Линлис на автомате нажала кнопку дозатора, и в стакан полилась красноватая жидкость. Не вода — специальный коктейль, позволяющий расслабиться, с уксусным запахом и чуть сладковатым вкусом.

Несмотря на жажду, пить пришлось через силу. Жидкость показалась слишком густой, а от резкого запаха защекотало в носу. Ноги вдруг стали ватными, и Линлис опустилась на скамейку, так и не поставив стакан в нишу с ультрафиолетовым дезинфектором.

— Расскажи, что беспокоит тебя, дитя Яр-Габаж, — заговорит механический голос, и слабость отступила. Линлис встрепенулась, передёрнула плечами.

— В рабочем посёлке появился безумец, — сама того не желая, вдруг выпалила она.

— Где ты видела его? Каков его номер?

— Я... не помню номер. Видела в сурвизоре. Он просто стоял и смотрел вверх. Уверена, он не опасен.

— Это решать Атриарху, дитя. Есть ещё что-то, что ты хочешь поведать мне? — поинтересовался робот.

— Нет, — Линлис помотала головой. — Ничего более, бот-исповедник.

— Ты можешь идти.

Морок, вызванный дозой коктейля, почти отступил. Резко подскочив, девушка выскочила через противоположную от входа дверь и помчалась вниз по лестнице. Возвращаться в обитель она не стала, хотя служба ещё не совсем закончилась. После исповеди можно было послушать указания помощниц Атриарха и даже получить некую награду. Но уход не расценивался как нарушение, потому Линлис не боялась подвергнуться наказанию. Разве что мать может отчитать, но какое ей теперь дело до матери, если уже завтра ей предстоит войти в дом супруга?

Неудобные туфли она тут же сняла и, стараясь не срываться на бег, поспешила к дому тёти. Едва ли следящие глаза заметят, что она идёт босой. А сами туфли она спрятала в просторных рукавах платья.

«Держать лицо», — напомнила себе Линлис. Если её лицо будет спокойным и отрешённым, ни человек, ни механизм не остановит её. В конце концов, пока она не перешла под покровительство дома Ууросс, она имеет право на самостоятельное передвижение. Ведь больше мужчин в их доме нет. Некому быть её покровителем и сопровождать на улицах.

К удивлению Линлис, тётушки не оказалось дома. Но стоять у дверей ей не пришлось, створки распахнул робот-компаньон.

— Леди Теамис отправилась на службу, — сообщила машина и на экране замерцали схематические изображения лиц — включилась программа узнавания. — Леди Линлис может войти в дом, — наконец, опознал её робот, посторонился и позволил войти холл.

Девушка прямиком направилась к старинной библиотеке. Тётя рассказывала ей, как добывала в юности книги на свалке. Тогда ещё можно было покидать город, так как не имелось сурвизоров, ведущих трансляции из рабочего посёлка, и каждый день в сторону свалки ходили паровые квадрокоптеры. Их упразднили ещё до того, когда Линлис едва научилась читать. Теперь же изредка можно было увидеть летающие машины в небе, и это плохой знак. В рабочий посёлок отправлялись горожане лишь тогда, когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Обычно после этого случались перебои с пищей. Последний раз посёлок навещали люди лет пять назад. Тогда произошёл взрыв в угольной шахте. С тех пор люди почти отказались от каменного угля, а электричество вырабатывали ветряные станции. И хоть добычу угля и восстановили, количество его резко сократилось. Это была одна из причин сокращения парового транспорта.

Линлис достала книгу, на корешке которой имелись понятные ей буквы. Это оказался один из старинных романов, описывающих мир огромных городов, связанных между собой серыми лентами дорог. И люди могли ходить под открытым небом, даже когда идёт дождь, не боясь, что их кожа расплавится под капельками кислоты. Так много людей жило в этих городах. И куда только всё исчезло? Но ни в одной книге не описывалась катастрофа, убившая почти всё живое на планете. Атриарх вещал на службах, что Яр-Габаж — последний оплот человечества, но Линлис всегда было интересно, а как он узнал об этом? Планета, как она поняла из книг, довольно большая. И нет никаких гарантий, что где-нибудь на противоположной стороне земного шара не осталось таких же выживших.

Однажды она попыталась спросить об этом видеоучителя, но вместо ответа получила лишь наказание. Тогда она пообещала себе, что обязательно обойдёт всю землю и найдёт других людей. Постепенно её детские фантазии поутихли, но теперь, когда будущее приобрело вполне определённые очертания, она вновь вспомнила о них. Даже самая безнадёжная авантюра виделась ей большим благом, чем жизнь в качестве инкубатора здесь, в Яр-Габаж.

— Линлис? — голос тётушки отвлёк её от чтения. — Я не думала, что ты так быстро освободишься.

Отложив книгу, незваная гостья широко улыбнулась. В доме тёти не обязательно держать лицо.

— Где ты была, тётя Теамис? — спросила она. — Твой робот сказал, что ты на службе, — девушка тихо рассмеялась. Очень тихо, чтобы никакое око с улицы не услышало.

— Так и есть, — кивнула хозяйка дома. — Роботы не умеют врать, — затем подкатила небольшой столик к дивану и достала из шкафчика синтетическое печенье. По вкусу почти как настоящее, но сытости от него никакой. А заодно поставила на стол диспенсер с водой.

— И... зачем ты туда ходила? — неуверенно, ощущая нарастающую тревогу, спросила Линлис и потянулась за печеньем. Оно хоть пустой желудок заполнит.

— Кажется, моя жизнь должна весьма сильно измениться. Только представь себе, то, что столько лет я несла в себе, как позор, Артиарх признал благом. Более того, сегодня утром он лично связался со мной по кнопкофону.

— Он? — переспросила Линлис. — Если Атриарх — всё-таки он, а не она, то почему носит платье? Никогда не понимала.

— Потому на самом деле Атриарх не он и не она, а нечто среднее. Атриарх — это символ равенства. Потому и включает в себя и женские, и мужские черты.

— Да какое же тут возможно равенство, если я даже не могу отказаться от этого господина Энриота?!

— Равенство не здесь, — леди Теамис мягко улыбнулась. — В рабочем посёлке. Там нет ни мужчин, ни женщин, все работают одинаково. А здесь... так уж вышло, что женщины в большинстве. Потому выбор делают именно мужчины. Так уж сложилось. Но это тоже равенство. А что касается Атриарха, так если бы ты могла изучать историю, то знала бы, что когда-то миром, в самом деле, правили мужчины. И правитель звался Патриархом. Затем власть перешла женщиной, и главной среди них была Матриарх. А теперь общество пришло к равновесию. И я имею в виду не только Яр-Габаж, он и рабочий посёлок, и правит нами совершенное существо Атриарх, не женщина и не мужчина.

— Раньше ты по-другому о нём отзывалась, — Линлис нахмурилась, переваривая полученную информацию.

— Раньше я была изгоем, — пояснила тётушка. — А теперь сам Атриарх почтил меня своим вниманием. И теперь я стану рядом с ним вести службу, дабы быть примером для всех.

— Не понимаю... — пробормотала девушка.

— Если население рабочего посёлка сократится, нам не выжить. Ты знаешь, что естественно рождённые перестали появляться на свет. Ты одна из последних. А в рабочем посёлке уже двадцать лет не было ни одного естественно рождённого, как ни старались люди, так и не сумели воспроизвести потомство. А искусственные люди слишком слабы, чтобы работать. И потому теперь всех естественно рождённых мы будем направлять в рабочий посёлок — делать, что я сделала двадцать лет назад. — голос Теамис стал хриплым, она закашлялась, хватая ртом воздух.

Линлис пришлось быстро встать и сбегать за кислородным баллоном с маской. Приступы случались всё чаще. Рано или поздно каждого настигает лёгочная болезнь. Воздух даже в Яр-Габаж едва пригоден для дыхания.

Пока леди Теамис вдыхала кислородную смесь, Линлись молчала, размышляла над словами тёти. Она видела, как появляются люди. Естественные или искусственно помещённые в полость женщины эмбрионы раздувают им животы, мучают слабостью и приступами тошноты. И всё ради того, чтобы спустить потомство в трубопровод? Линлис не могла сформулировать, почему у неё от одних мыслей об этом ладони влажными становятся.

— Это неправильно, — тихо произнесла она. — Не хочу быть инкубатором. Не хочу спускать естественно рождённых в трубопровод! Это что ж, в городе одни уродцы останутся?

— Думать нужно не только о себе, но и о выживании вида. Всего человечества.

Линлис взяла в руки книгу, которую читала.

— У них были огромные города, много, очень-очень много людей! Миллионы! Миллиарды людей! Неужели помимо Яр-Габаж и рабочего посёлка их нет нигде? А кто проверял?

— Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, я тоже размышляла, есть ли жизнь за пределами Яр-Габаж? Есть ли жизнь вне свалки? И так же, как и ты, мечтала уйти из города. Но теперь я слишком стара, чтобы мечтать. А мир продолжает жить, как жил. И теперь, сквозь опыт прожитых лет я вижу, что наш мир очень правильно устроен.

— Что же в нём правильного? — выдавила из себя вопрос Линлис.

— Ты ведь читала мои книги. Ты знаешь, что когда-то людей на планете было слишком много. И мы всё гадали, что же случилось с миром? Куда подевались все люди? Ты помнишь, мы говорили об этом. Но сегодня я пришла к выводу, что никакой катастрофы и не было. Численность саморегулируется. Сокращалась рождаемость, срок жизни. И так продолжалось до тех пор, пока количество не стало нормальным. Только представь, как найти своё место, если таких, как ты, несколько миллионов? А теперь каждый на своём месте, словно шестерёнки в механизме. Разве это не прекрасно?

— Тётя! Да ты с ума сошла! — не выдержала Линлис.

Леди Теамис сделала слишком глубокий вдох и снова закашлялась. Лицо её сделалось серым и безжизненным, а глаза же, напротив, налились кровью. Она снова припала к кислородной маске.

— Мне нужны новые лёгкие, — произнесла Теамис, едва смогла говорить. — Ты знаешь, как трудно добиться разрешения на пересадку.

— И тебе предложили операцию взамен... на что?

— Атриарх на следующей службе даст мне право слова. И я должна рассказать о своём опыте. Линлис, ты даже не представляешь, какая это честь! Мне захотят подражать! И никакой утилизации в ближайшие пять лет. Или сколько там прослужат новые лёгкие?

— А где они возьмут лёгкие? Кто-то должен будет добровольно с ними расстаться.

Вдоволь насытившись кислородом, леди Теамис потянулась к диспенсеру. На ладонь скользнула небольшая водянистая пластинка. Желированная вода не утоляла настоящую жажду, но вполне заменяла глоток воды за приемом сухой пищи.

— В рабочем посёлке всё время кто-нибудь умирает. Наверняка Атриарх сумеет подобрать что-то подходящее для меня.

— И потому ты теперь поддерживаешь Атриарха? — в голосе Линлис прозвучал упрёк.

— А разве у меня был выбор? — только развела руками Теамис.

— Я надеялась, ты посоветуешь мне, как поступить с замужеством, — девушка вздохнула. — А ты, получается, заодно с Атриархом...

— Ну, какая же ты глупенькая, Линлис. Тебе очень повезло, что господин Энриот выбрал тебя. У тебя велики шансы остаться вдовой, ведь ему столько же лет, сколько и мне. Не многие доживают до сорока, да и те больны к тому времени уже настолько, что предпочитают безболезненную утилизацию мучительной смерти. Нужно лишь немного потерпеть.

— Немного — это сколько? Я ведь и сама к тому времени стану больной и старой! Я так не хочу!

— А разве у тебя есть выбор?

Линлис потянулась к диспенсеру, взяла пластинку и положила в рот. Холодное желе постепенно превращалось в жидкость. Обмануть мозг легко — ещё немного, и он подумает, что она выпила целый стакан воды. Ей подумалось, что и Атриарх так всех обманывает. Даёт возможность выбора, которого на самом деле нет.

Глава 6

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Всё, что было, есть и может случиться, уже случилось. Существует постоянно и неизменно. И только твои собственные мысли позволяют выбирать те или иные варианты твоего будущего. Или прошлого. Нет и не может быть никакой случайности. Есть лишь законы, которые ты пока не в силах постичь.

День, как всегда, начинался с утренней медитации. Полное подчинение подсознательных желаний являлось залогом благополучного существования в системе. Таким было утро не только жителей Кадингирры, но и всего мира. Строгая упорядоченность позволяла избегать путаницы во временных границах. Где-то в сжавшейся в одну точку трехмерности дети учились ходить и говорить, а здесь наипервейшим навыком являлось правильное мышление. Иначе любое существо рисковало исчезнуть в переплетениях скрытых пространство из-за одной лишь неосознанной мысли.

Дайан закончил с упорядочиванием сознания, вдохнул и выдохнул одновременно. Причинно-следственные связи работали в обе стороны, и то, вдох, являвшийся некогда причиной выдоха, теперь стал его следствием.

«Неужели все мы вышли из меньшей размерности?» — задумался Дайан. Он никогда не пробовал ограничивать себя и проецировать в трех- или даже двухмерное пространство. Хотя многим такое развлечение приходилось по вкусу. Его вполне устраивали все четыре пространственных измерения.

В стороне мелькнул хвост квазикота, но тело так и не вынырнуло из субпространства. Дайан мысленно потянулся к питомцу, погладил удлинившейся конечностью сквозь искажение, походившее на сросшиеся мыльные пузыри, вызванное животным. От прикосновения Дайана некоторые из пузырей лопнули, озаряя скомпактифицированные измерения взрывами сверхновых. Но то были мёртвые, бесполезные миры. В них никогда не зародится жизнь. Внутри лишь холодный космос, в котором нет места мысли.

Квазикот встрепенулся, мурлыкнул где-то под потолком. Смазанная тень скользнула по стеклянной глади окна и на мгновение поглотила свет. В абсолютной темноте Дайан успел заметить два горящих глаза.

— Не шути со мной, Тильхили, — пригрозил он разыгравшемуся питомцу. — Мне нужно в исследовательский совет. Постарайся не разрушить дом, как в прошлый раз. Остаёшься за старшего.

В ответ послышалось возмущённое мурчание. Коты — они всегда коты, даже если и существуют вне реальности. Содержать настоящего квазикота решится не каждый четырехмерный луанец. Но Дайан никогда не боялся экспериментов. Иначе бы не стал исследователем.

Заставив мысль обратиться в форму, Дайан надел рабочую личину, превратив торчащие из головы отростки в подобие сложной косы и сменив цвет кожи с серо-зелёного на кипельно-белый. Глаза остались прежними — сиреневыми, слегка навыкате, фасеточными. Обернув тело в такую же белую, как и кожа, хламиду, он нырнул в потоки, связывающие пространственные точки.

В субъективном времени он опаздывал, и едва появившись в зале заседаний совета, заметил собственный размытый силуэт. Архонты посчитали, что он должен быть уже на месте, и потому видели его присутствующим даже в моменты отсутствия. Дайан слился с эфемерным образом и тут же уловил направленный на него мысленный поток.

— Пробоина образовалась у самых границ Кадингирры, — сообщил высший архонт Абгаль Гагзис. — Конечно, её тут же ограничили, но нет никаких гарантий, что гиаские сущности не просочились в субпространство. Сейчас на месте работают дезинфекторы.

— Это никогда не закончится, — донеслась до Дайана мысль аморфного тела, сидящего в кресле напротив. Это существо никогда не было человеком, не имело имени или названия, но непременно принимало участия в заседаниях.

— Что может ответить Дайан? — этот голос даже в безмолвном звучании казался слишком высоким. Дайан поймал взгляд Лиллаке. Для заседания он выбрал красивое лицо с крупными зелёными глазами и ярко-розовый улыбающийся рот. Когда-то Лиллаке был женщиной, и всё никак не мог отделаться от привычки выделяться, порою забывая, что половая принадлежность более не имеет значения. Хотя и сам Дайан, если б ему был задан вопрос, кто он, мужчина или женщина, скорее, выбрал бы мужской пол. Однако никаких воспоминаний о том, кем он был ранее, у него не имелось. Да и был ли он кем-то? Или чем-то? Он никогда не пытался пробудить примитивные воспоминания прошлых жизней и предпочитал считать, что впервые появился здесь, вне времени, в Кадингирре. И потому ему никогда не стать архонтом. Слишком скуден его опыт.

— Ограничение вероятностей даёт свои результаты, — вместе с фразой он отправил в поле образ системы, почти очищенного до первичного состояния.

— Позволь, — возмутился Гагзис, — но в твоей предыдущей версии репликация инфекционных агентов была на уровне начала панвселенского распространения. И что мы видим сейчас? Зачаточный уровень!

— Абгаль, прошу внимания, — заговорил Дайан. — Предыдущая версия, несмотря на высокий уровень репликации, вышла из под контроля и инфицировала саму себя. Разделения так и не произошло, и я пришёл к выводу, что в рамках эксперимента оно невозможно. Потому я стёр систему почти до основания...

— И начал всё сначала, — вздохнул и выдохнул высший архонт. — В который раз, надо заметить...

— В этот раз я ввёл переменную, — Дайан взмахнул рукой и раскрыл перед архонтами код таким образом, чтобы у каждого он оказался перед глазами. — Вот здесь, — точка в проекции вспыхнула ярче. — И это означает, что репликация будет ускорена, едва настанет критический уровень. К тому моменту инфекционным агентам не останется ничего, как заполонить собой всё пространство. В этот раз я точно рассчитал.

— Как и множество раз ранее, — дополнил Гагзис. — Пойми, Дайан, нам придётся возвращать Кадингирру в прошлое, массово в прошлое до тех пор, пока не будет найдено оружие, тот самый инфекционный агент, способный проникнуть в прорыв и остановить распространение гиаса. Хотя бы остановить, даже речи не веду о том, чтобы уничтожить. Но с каждым разом, ты и сам должен понимать, ткани мироздания истончаются. — Он взял со стола кубик льда, который одновременно и таял, становясь лужицей, и вновь превращался в трехмерную геометрическую фигуру, обволакиваемую паром. — Видишь? — он поднёс ледышку к лицу Дайана. — Лёд не может растаять, но уменьшается в размерах, так или иначе. То же самое происходит и с Кадингиррой. Да и со всем мирозданием, вполне вероятно.

Дайан и без того знал, что конец приходит всему рано или поздно. Даже тому, что находится вне времени и во всех вероятностях бытия одновременно. Ничто не вечно, всё течёт, всё меняется, и в этом суть постоянства.

Погрузившись в размышления, он выпал из реальности и едва не развоплотился. Но из забытья его вырвал поток сознания Гагзиса.

— Лиллаке, каков твой уровень развития? — спросил он.

— Я решила отказаться от бинарного размножения агентов, — говорить о себе он так же предпочитал в женском роде, и это было малораспространенно, оттого всегда удивляло. — Мой вирус полностью просчитан, его линии времени, если говорить о трёхмерности, тут нет ни единого варианта самоуничтожения или же недостижения цели.

Лиллаке взмахнул рукой и представил мыслеформу своего эксперимента. На тёмно-красной земле сидели несколько представителей человекообразных инфекционных агентов. Все они были голыми, лежали в одинаковых скрюченных позах, подобно человеческим эмбрионам. Они сохраняли абсолютную неподвижность, их открытые глаза смотрели невидящим взором.

— Они же вегетативны, — удивился Дайан. — Как растения. Даже не животные. В них нет сознания.

— Зато абсолютно предсказуемы. Они не разрушат пузырь до того, как достигнут цели, — продолжал рассказывать Лиллаке. — Система построена так, что, будучи в пузыре, они полностью обеспечиваются светом, водой и пищей. Я заменила желудочно-кишечную систему им на чрескожное питание. Земля им даёт всё необходимое. Как только их количество превышает размер пузыря, тот делится, подобно клетке.

— Это интересный проект, — произнёс высший архонт.

— Только как они, не имея сознания, будут атаковать гиасов? — заговорило аморфное тело и тут же расползлось лужицей по креслу.

— Проект, конечно, требует доработки, — ответил Лиллаке. — Но, прошу, заметить, я — единственная, кто достиг цели. И прошу заметить, с первого раза.

— Дай им сознание, и с ним придёт свобода воли. Твой проект развалится, едва начавшись.

— Это мы узнаем в следующем эксперименте.

— Кто-нибудь ещё хочет высказаться? — обратился к доселе молчавшему архонту Хемме. Тот редко высказывался свои мысли, считался старше всех, потому что помнил больше. Исследователем он никогда не был, оттого не занимал главенствующий пост Абгаля, однако опытом превосходил высшего архонта.

— Пожалуй, мне есть, что сказать, — мысли его звучали низкими, тягучими тонами, будто смола застывали в воздухе. Казалось, их можно потрогать рукой, но стоило коснуться пальцем тяжёлых капель, как те исчезали в воздухе. И если прочие участники совета попросту следовали привычке не размыкать рта, то архонт Хемме его не имел вовсе. Впрочем, как и лица. Этим он походил на аморфное тело, но в отличие от того, всё же был некогда человеком. Не проекцией, как поговаривали, а взрастил себя до четырехмерной сущности, будучи рождённым впервые всего лишь в трёх измерениях. Дайан если и мог представить это возможным, то уж точно не мог понять, как архонт помнит о своём восхождении в подробностях.

Хемме остановил поток мыслеформ, ожидая, когда смолкнет фоновый шум сознаний присутствующих. Информацию он передавал медленно, будто не желал ею делиться. Дайан ощущал, как само пространство утяжеляется от мыслей архонта, и он почувствовал, как уменьшается в размерах. Ни он один ощущал давление, аморфное тело и вовсе стекло под стол, окончательно превратившись в жидкость.

— Невозможно рассчитать предсказуемость существ со свободной волей, если ты сам никогда не был в линейной последовательности бытия, — продолжил архонт Хемме. — Вам обоим, — у него не имелось глаз, но и Дайан, и Лиллаке будто ощутили прикосновение взгляда, — даже представить трудно, что происходит, когда каждое твоё действие имеет последствие, исправить которое уже нельзя. И как вы оба можете создать вирус, который живёт в этой простейшей последовательности, если для вас времени не существует? Спуститесь в трехмреность, ощутите на себе всю ответственность решений, что принимают ваши инфекционные агенты. Ваши примитивные репликанты. Может, тогда до вас дойдёт, что вы делаете не так.

Архонт, наконец, замолчал, и Дайан сумел вдохнуть и выдохнуть, и тут же ощутил облегчение, испытанное Лиллаке.

— Пожалуй, закончим, — произнёс архонт Гагзис и растворился в воздухе.

Дайан знал, что тот никуда не ушёл и теперь будет подглядывать за дальнейшим обсуждением. Но самому Дайану обсуждать уже было нечего. Предстояло ещё много работы над вирусной системой, но для начала стоило переместиться за пределы здания исследовательского совета и просто прогуляться. Проветрить голову после тяжести мыслей архонта Хемме.

Зеленоватый свет ядра, зависшего в желтоватом небе, согревал мягкую, пружинящую почву под ногами. Дайан с удовольствием вдыхал и выдыхал ароматы живых фракталов, преломляющих свет, который теперь мог быть воспринят как запах. Электрические разряды пробегали по отросткам ядра, раскрывая тем самым субпространства неба, откуда тут же просачивались полупрозрачные крылатые тени. И казалось ничто не в силах нарушить идеальную природу Кадингирры.

Дайан торопился вовсе не так сильно, как желал показать на совете. Вместо того, чтобы немедленно приступить к экспериментам, он переместился в релаксационную зону. Там же сменил личину на прогулочную, распустив головные отростки. Те черными змеями оплели плечи. Он опустился на подвесное кресло и представил в руке стакан с тёмно-красной жидкостью. Тот немедленно материализовался в руке, а рядом тут же возник полупрозрачный силуэт.

— Какая форма оплаты? — донеслась до Дайана мысль призрачной фигуры.

— Картинками, — ответил Дайан, и рядом жидкость в стакане забурлила, будто мгновенно вскипела. На стене, прямо за спиной призрака образовался прямоугольник с изображением. От мира картины релаксационную отделяло стекло. Изображение вышло не слишком приятным на взгляд Дайана. Какая-то разноцветная куча, неупорядоченная, можно даже сказать, уродливая теперь заглядывало в релаксационную. Но прозрачный луанец оказался доволен, он кивнул и растворился в воздухе.

Дайан никак не мог отвести взгляда от созданной картинки. Там, за стеклом, она жила своей жизнью, и едва ли соприкасалась с Кадингиррой ранее. Но Дайан знал это место. Потому что создал его не только в воображении. Но и в проекции системы инфекционных агентов. Точнее, агенты это место и создали. И оттого ощущения от картины возникало неприятное. Будто дурно пахнущее, почти ядовитое.

Расслабиться не удавалось. Стакан наполнялся вновь и вновь, а Дайан всё никак не мог избавиться от тяжёлых мыслей архонта Хемме. Спуститься в линейное время... Да от одной мысли становилось жутко.

— А ты предсказуем, — напротив Дайана возник архонт Лиллаке.

— Разве это плохо? — равнодушно пожал плечами исследователь.

— Если ты не экспериментатор, то, возможно, и нет.

Младший архонт не спешил делать заказ. Всем излучением он показывал, что прибыл по делу. Даже личину не сменил после заседания. Или он всегда так выглядит? Странный даже по меркам изменчивых вероятностей четвертого измерения.

— Мне нужен отдых, чтобы сохранять стабильность. Разве у тебя остались вопросы? — в мыслях возник образ квазикота, проделавшего дыру в границах дома Дайана. Нет, дома ему точно не удастся отдохнуть. Придётся работать.

— Есть предложение объединиться.

— Я уже не в первый раз проваливаю проект. Почему бы тебе не поработать с аморфным или с архонтом Хемме. Аморфный что-то задумал, но молчит. А Хемме, тот хотя бы умный.

Личина Лиллаке исказилась.

— Только их мне не хватало. Пойми, ты проваливаешь проект за проектом не потому, что они у тебя плохие. Они хороши, теперь, когда Абгаль не слышит, я могу тебе сказать прямо. И в этот раз есть все шансы довести проект до конца.

— Всё равно не понимаю. Свобода воли — это тупик. Так ведь говорил Хемме.

— Нет, Дайан, это не тупик. Это только начало пути.

Сквозь прозрачное стекло было видно, как ядро выбросило тёмно-синее щупальце. Электрический разряд осветил улицу и на мгновение ослепил фасеточные глаза Дайана. Пришлось срочно сменить их на менее чувствительные. Но в тёмных пятнах вдруг возникли неприятные образы, он чётко увидел, как реальность прорывают тени, пожирающие всё на своём пути, как рушится Кадингирра...

Он тут же вернулся в исходную точку, отменив возникшую вероятность. Пусть останется в субъективности.

— Хорошо, — Дайан сделал ещё глоток. — Я столько раз разрушал свою систему до основания. Не вижу причин не попробовать перемены снова.

«Пока не поздно...» — последняя мысль не вырвалась за пределы разума, и Лиллаке её не услышал.

Глава 7

Рабочий посёлок

Паёк в этот раз задержали. Питательными веществами машины распоряжались экономно. И если кому-то в этот день предстоит утилизация, то и питание на этого рабочего расходовать незачем. И когда механический голос велел всем рабочим, даже женщинам из инкубаторской, выстроиться в шеренгу, Девятнадцатый знал, что виновные в пожаре обязательно будут определены.

Карательная система всевидящих глаз была такова, что если виновный в происшествии не может быть установлен, машины выбирают случайных жертв. В назидание другим. И каждый раз никто не знал, установлен ли виновный или же снова запущена лотерея.

Напряжение при осмотре царило такое, что воздух едва ли не искрился. Удивительно, но чем бессмысленнее жизнь, тем крепче за неё цепляются. Рабочие не желали расставаться с полуголодным существованием и изматывающим трудом.

Чем легче жизнь, тем меньше её ценишь. И чем труднее даётся выживание, тем сильнее люди за него цепляются. Человеческая психика такова, что самое жалкое существование считает лучшей долей, так как в вечном страхе рождается ещё больший страх того, что после смерти не будет никакого покоя. Будет хуже. Намного хуже. Даже если в реальности хуже уже некуда.

И напротив, хорошая жизнь толкает к необдуманным поступкам и рискам. Нет страха, а подсознание верит, что в другой жизни непременно повезёт ещё больше.

По сути, и те, и другие ошибаются. Никто не знает, что есть за гранью. Да и есть ли что-то вообще?

Механические глаза застывали напротив каждого рабочего. Что именно видели они, не знал ни Девятнадцатый, ни кто-либо другой в посёлке. Рабочие могли лишь только предполагать, что в состоянии определить роботы. Поговаривали, что эти машины и мысли читать умеют, потому Девятнадцатый старался не думать о пожаре. Он вспомнил ночное небо, тёмное, как жжёная пластмасса, и внезапно вспыхнувшую на нём звезду.

Электрический разряд щёлкнул совсем рядом. Девятнадцатый ощутил, как сердце заколотилось быстро-быстро быстро, словно крылатое насекомое, бьющееся в окно барака. Воздух вдруг стал жёстким и колючим, застревал где-то в горле, и Девятнадцатый бы закашлялся, но сумел подавить рефлексы. Не хватало ещё привлечь внимания всевидящего ока.

Совсем рядом послышался звук падения тела на каменный пол. Чужого тела. Пропеллеры механического глаза зажужжали, и робот-надсмотрщик удалился.

Где-то на другом конце шеренги упал другой человек. Случайные ли жертвы или, в самом деле, причастные к пожару, роботы никому не сообщали. Пока ещё живые, лишь парализованные. Но это ненадолго. Скоро их унесут на протеиновую фабрику, и они станут новыми питательными батончиками для рабочих.

— На сегодня работы окончены, — из закрепленного на столбе динамика заговорил голос. — Разойдитесь по спальным местам. Напоминаем правила, покидать в тёмное время суток барак запрещается. Кроме дежурных инкубационного цеха. Для свободного помещения инкубационного цеха получите разрешение в терминале. Нарушение правил карается утилизацией.

Девятнадцатый оглянулся на упавшее рядом тело. Восемьдесят Четвёртый. Тощий, низкорослый, искусственно выращенный здесь, в инкубаторской. Они никогда не работали вместе, пересекались редко на раздаче воды. По сути, даже знакомы не были. Но Девятнадцатый смотрел на него с одновременным облегчением и жалостью. Представил себя на его месте. Представил, как он сам лежал бы на холодном камне. Совсем близко щёлкнул разряд. И этот звук впился в барабанные перепонки, никак не хотел исчезать. Восемьдесят Четвёртый не был ни другом, ни врагом, но Девятнадцый вдруг ощутил, что должен что-то сделать. Прямо сейчас.

Он подхватил тело на руки, чувствуя странную боль в груди. Не такую боль, когда бьют. Совсем иного рода ощущение, но столь же неприятное, как боль физическая. Даже хуже. Девятнадцатый ощущал скорую смерть рабочего как свою собственную. И думал, что лучше бы быть избитым, чем тащить это тело до протеиновой фабрики.

Он не стал задерживаться у раздаточной машины. Паёк можно получить и позже, никуда он не денется. А сейчас нужно спешить, сдать поскорее протеиновой фабрике новое тело, будто тогда боль уменьшится.

Он шёл совсем один по узкой дорожке, ведущей к конвейеру. Никому и в голову не пришло сдавать тело до того, как получишь свою заработанную пищу. Странный поступок, за который могли бы и внеочередному досмотру подвергнуть. Странное поведение в посёлке не поощрялось. Задача рабочего — есть, пить и работать. Любые другие действия могли вызвать подозрения.

Дойдя до конвейера, Девятнадцатый поднял дверцу принимающей платформы, но некоторое время не решался опустить на неё тело. Медлил, переминался с ноги на ногу. Мысленно прощался с Восемьдесят Четвёртым. И благодарил за то, что всевидящее око выбрало его, а не самого Девятнадцатого.

Глубоко вздохнув, парень перехватил тело так, чтобы проще было опустить на платформу, но человек в его руках вдруг зашевелился.

— Пусти, — одними губами произнёс Восемьдесят Четвёртый.

Девятнадцатый вновь замер, словно между ним и конвейером образовалась невидимая стена.

— Не могу... — слова неохотно вылетали изо рта. — Они же всё видят.

— Нет-нет, — замотал головой Восемьдесят Четвёртый. — Они следят за бараком. Здесь никого. Пусти! — он резко открыл глаза — Меня не должно быть здесь! Разряд уменьшили. Их перепрошили. Я всё объясню.

— Не могу, — процедил Девятнадцатый сквозь зубы.

Восемьдесят Четвёртый криво ухмыльнулся и вдруг с невесть откуда взявшейся силой вцепился в ворот комбинезона Девятнадцатого.

— Так лишний батончик хочешь?! — человек попытался вырваться, и сил у него оказалось неожиданно много. Девятнадцатый с трудом сумел его удержать, едва не потеряв равновесия.

— Я же сказал, не могу. Против правил.

— Тварь! — заорал Восемьдесят Четвёртый. — Тварь прожорливая! — рядом послышалось жужжание моторов всевидящих глаз. — Я заберу тебя с собой!

Девятнадцатый попытался отшвырнуть Восемьдесят Четвёртого, но цепкие костлявые пальцы едва не оторвали воротник комбинезона. В тщедушном теле вдруг обнаружилось очень много желания выжить. Но силы оказались неравны. Девятнадцатый хотел жить не меньше. Он сжал локоть Восемьдесят Четвёртого так, что то был вынужден разжать пальцы. А затем наподдал ногой.

Тощее тело свалилось на платформу, и дверца закрылась.

Восемьдесят четвёртый кричал. Он проклинал посёлок, Яр-Габаж, механические глаза и самого Девятнадцатого. Затем просто кричал.

Где-то внутри, Девятнадцатый не мог этого ни слышать, ни видеть, заработала большая мясорубка, превращающая человека в питательную пасту. Оттуда уже не слышалось криков. Там уже некому кричать.

Над раздаточным терминалом загорелась зелёная лампочка. Девятнадцатый сунул руку в проём и извлёк протеиновый батончик. Несмотря на усталость, голода не было.

— Это наша добыча! — вскрикнул кто-то совсем рядом. Протеинщики. Их никто не назначал, но так уж вышло, что сдавала тела на фабрику одна и та же группировка. Самоорганизация. Не под запретом, но и не поощряется. Хотя таким поощрение и не нужно. Они его за отправленные на конвейер тела всегда получат.

— Думал, самый умный? Дармовой паёк захотел?

Их было несколько. Девятнадцатый не успел сосчитать. Он сделал шаг вперёд и швырнул батончик прямо в лицо кричащему.

— Да подавись, — произнёс он, а затем развернулся и направился к баракам.

Они могли ударить в спину. Могли самого его скинуть на конвейер. Но никак не могли ожидать подобной реакции. Так и остались стоять у приёмника мёртвых тел, даже не решаясь подобрать батончик. И Девятнадцатый просто ушёл, ощущая будто бы откупился не только от протеинщиков, но и от чувства вины.

Только на полпути к бараку Девятнадцатый вспомнил, что должен сегодня сходить к шахтам. Он дошёл до раздаточного терминал и забрал полагающуюся ему бутылку воды. Сегодня он практически ничего не заработал, а батончиком за тело распорядился крайне неразумно. Можно было бы попытаться убежать, в конце концов. Эти протеинщики — далеко не самая сильная каста.

Во внутреннем кармане всё ещё ждал своего часа чёрный прямоугольник. Но пока ещё не пришёл черёд сдавать его. В бараке, в запертом на визуальный ключ ящике лежал мешочек с растворимой кашей. На ужин хватит и этого, а о завтрашнем дне он подумает завтра.

Почти стемнело, и ещё нужно было успеть получить разрешение на проход в инкубаторскую, чтобы свободно перемещаться по территории, не опасаясь всевидящих глаз роботов.

Попасть в инкубатор мог любой рабочий. Для этого не требовалось даже более-менее сносно работать. Напротив, посещение инкубатора считалось не меньшим общественным благом, чем работа. Нужно лишь было поместить ладонь в нишу разрешительного терминала и получить штамп, который светился в темноте.

До работы на свалке у Девятнадцатого практически не находилось сил на посещение инкубатора. Он ходил туда лишь однажды и получил не самые приятные впечатления. Дежурившие в этот день женщины ничем его не привлекали. Под рабочими костюмами он увидел обвисшую кожу и искривлённые конечности. А ещё запах. Эти дамы даже не удосужились уничтожить бактерий на теле световым душем.

Иногда он представлял, что мог бы попасть на дежурство той же Восьмой. Ему нравилось работать с ней, у неё был приятный голос, необычные длинные волосы, хоть и выбеленные излучением, но не уничтоженные до проплешен. Но Девятнадцатый опасался, что и у неё под комбинезоном обнаружится тело, похожее на мешок с отходами. Нет, лучше и не встречать её в инкубаторской.

Едва Девятнадцатый получил разрешающий штамп, как на его плечо опустилась рука.

— О, вместе пойдём!

— Тридцать Второй, — процеди сквозь зубы Девятнадцатый и заметил, что тот тоже сунул руку в терминал. — Тебе-то это зачем?

— Как зачем? — всё так же улыбался кривым ртом.

— Ну, какой тебе смысл кого-то оплодотворять? Ты же искусственный. И потомство ты можешь оставить такое же... — парень смерил взглядом уродца.

— Мутанта? Так и какая разница? Не выживет — всё одно польза. Фабрике нужен новый протеин.

— На твоём месте я бы не ходил. Пустая трата времени.

— Чего это?

— Ну... не знаю, — пожал плечами Девятнадцатый, не зная как отделаться от сомнительной компании.

— Ты не понимаешь, — продолжал растягивать кривую улыбку Тридцать Второй. — Инкубатор — это не обязанность, не повинность, как у женщин. Инкубатор — это право. Это награда за тяжёлую работу. Неужели ты этого не понимал?

— Не знаю, — буркнул в ответ Девятнадцатый. — Неправильно это всё как-то. Мне не нравится.

— Говоришь так, будто видел, как по-другому бывает. Или... чего-то в тайне от всевидящих глаз творить предпочитаешь?

Девятнадцатый не ответил. Он и сам не знал, откуда вдруг взял, что должно быть иначе. Инкубатор был всегда, и всегда женщины несли в нём повинность. И если какая из них становилась оплодотворённой, то освобождалась от работы на время, но паёк получала не меньше, чем рабочие. Потому от дежурств редко кто отлынивал. Да и штрафов тоже опасались.

Инкубатор совсем не походил на барак. Это было двухэтажное строение без окон с одной-единственной дверью, ведущей в сектор оплодотворения. Впрочем, далее этого сектора мужчина пройти не мог.

Тридцать Второй поднёс руку с отпечатанным знаком к глазку. Невидимый луч считал символ, и двери открылись.

— Ты бы хоть световой душ принял, — в спину ему произнёс Девятнадцатый. — Несёт от тебя, как от выгребной ямы.

— Нет-нет, — отозвался Тридцать Второй. — У меня только волосы отросли. Не хочу, чтоб снова проплешины появились, — он потрогал редкие волоски на макушке, будто хотел удостовериться, что они всё ещё при нём.

Девятнадцатый дождался, пока двери закроются. И теперь, оставшись в одиночестве, никак не мог решиться поднести руку к глазку. Ему не нужно было в инкубатор. Но тогда Тридцать Второй мог бы что-нибудь заподозрить. И доложить механическим глазам за лишний грамм протеина. Голодным людям доверять нельзя. А Тридцать Второй всегда был голоден.

— Ты? — от собственных измышлений Девятнадцатого отвлёк женский голос. Он обернулся и увидел Восьмую.

— У тебя дежурство? — он даже обрадовался, увидев знакомое лицо. Но вдруг помрачнел. — Я, пожалуй, пойду, — произнёс и отступил от двери.

— Дежурство, — ответила она. — Проходи, я войду следом.

— Нет, — резко отшатнулся Девятнадцатый. — Я здесь не за этим, — он тут же накрыл ладонью печать на руке. — Просто человека жду.

— Кого-то конкретного? — она уже приложила к глазку свой символ, так же отпечатанный на руке. — И кто же она? — Восьмая хитро улыбнулась, и у Девятнадцатого кровь отлила от головы.

— Это не то, что ты подумала. Я никого не жду. То есть жду, конечно, но не женщину. Туда человек зашёл. Работаем вместе.

— Ну, ладно, — пожала она плечами и скрылась внутри инкубаторского цеха.

Девятнадцатый почти решился зайти. Восьмая ему нравилась, и её дежурством вполне можно было воспользоваться. Но стоило ему представить её стоящей у стойки со спущенными штанами, как стало не по себе. Восьмая — не безликая самка, с которой можно удовлетворить физиологические потребности. Восьмая его спасла, когда уборочная машина раздробила ему кость. Нет, не таких отношений он хотел с ней. А каких — Девятнадцатый и сформулировать не мог. Даже обрывков в памяти не возникало, но он точно знал, что все эти инкубаторы, дежурства, стоящие со спущенными штанами женщины — сущее извращение. Должно быть иначе.

Он развернулся спиной к двери и медленно побрёл в сторону шахт. В конце концов, он мог и передумать. И перед Тридцать Вторым ему оправдываться не за чем.

Походя к угольным шахтам, Девятнадцатый сразу заметил одиноко горящий фонарь. Обыкновенно ночные лампы горели холодным голубоватым светом. Их можно было увидеть на производственных зданиях. Роботам, трудившимся там, не требовалось отдыхать, и некоторые фабрики работали круглосуточно. Но здесь от фонаря лился необычный жёлтый свет, будто неочищенной дождевой воды разлили, и та отчего-то не растворилась в ночной мгле, а научилась сиять.

Девятнадцатый испытал странное чувство, будто встретился с чем-то давно знакомыми. И столь же давно забытым. Но ранее он никогда не ходил к шахтам. Ему здесь нечего было делать. Да и местность знакомой не казалась, только этот странный свет.

Он подошёл к небольшой, меньше барака, постройке, над которой и висел фонарь. Подёргал ручку двери, но та оказалась заперта. Ничего не оставалось, кроме как стоять и ждать. И через некоторое время Девятнадцатому показалось, что ждать смысла нет. И пришёл он совершенно напрасно.

Он не покинул места лишь потому, что не хотел вновь столкнуться с Тридцать Вторым. Присел на корточки и прислонился спиной к пластиковой стене.

— Я думал ты не придёшь, — Четвёртый появился так внезапно,что Девятнадцатый вздрогнул. Дверь так и не открылась, а Четвёртый будто из-под земли возник.

— Я тоже думал, что ты меня кинул.

— Разве я когда-нибудь тебя подводил? — в голосе Четвёртого слышался укор.

— Нет, кажется. Но всё порою случается впервые.

— Нужно идти.

— А разве нам не сюда? — Девятнадцатый взглядом указал на дверь.

— Нет. Это всего лишь склад.

Четвёртый повёл в сторону шахт, ещё дальше шахт, к самой границе посёлка. И ещё немного за его пределы.

— Стой, — не выдержал Девятнадцатый. — Разве покидать территорию разрешено?

— Представь себе, — усмехнулся Четвёртый. — Нет никаких заборов. Всё равно бежать некуда.

— Тогда куда ты меня ведёшь?

— Почти пришли.

Они остановились возле очень необычного здания. Оно напоминало фабрику, которую выбросили на свалку. Ни одного огонька, ни снаружи, ни в окнах. Сама постройка выглядела очень ветхой и совсем не жилой. Но Четвёртый уверенным шагом вошёл в тёмное помещение, вход в которое не загораживала дверь.

Само здание было построено не из пластиковых кирпичей, из каковых состояли все постройки в рабочем посёлке, а из самых настоящих камней. Технология, давно утраченная.

Внутри оказалось темно и пусто, но Четвёртый нашарил на полу квадратную крышку люка, немного приподнял его, и оттуда полился мягкий оранжевый свет.

— Здесь совсем нет электричества, — пояснил он Девятнадцатому. — Поэтому освещаем подвалы факелами.

— Это нарушение правил. Нас накажут. А, может, и утилизируют...

— Ты ведь не трус, Девятнадцатый, — усмехнулся Четвёртый и полез вниз.

Стоя на пороге, отступать поздно. И Девятнадцатый полез следом, закрыв за собой люк.

Коридор внизу, в самом деле, освещался факелами чадящими и выжигающими кислород. Девятнадцатый никогда не видел, чтобы открытый огонь использовали как источник света. Точнее, огонь был попросту под запретом. И если что-то загоралось, это всегда влекло неприятности.

— Ты пока особо не высказывайся. Посиди, послушай. Кстати, у тебя есть одна вещь. Она нужна мне.

— Да нет у меня ничего твоего, — удивился Девятнадцатый.

— Не моё, но нужное мне. Тебе эта штука всё равно без надобности. Я знаю, что ты не отправил её в приёмник. Что ты за неё хочешь? Еды?

Девятнадцатый вспомнил про чёрный прямоугольник. Красивая вещица, но вряд ли Четвёртому она была нужна для красоты. Ценность предмета наверняка выше одного протеинового батончика.

— Предположим, у меня есть такая штука. Тебе она зачем?

Четвёртый резко остановился, и Девятнадцатый едва не врезался в его спину.

— Что ты за неё хочешь? Назови цену.

Девятнадцатый не ответил. Не хотел продешевить. Сколько он мог за неё запросить? Весил прямоугольник совсем немного, но ценность явно заключалась не в весе. Так сколько протеиновых батончиков она стоит? Три? Пять? А, может, все десять? Или же попросить нечто такое, что протеинами не меряется? Перевод в спецслужбу? А есть ли у Четвёртого такие полномочия?

— А что ты можешь за неё дать? — спросил, наконец, Девятнадцатый. Чёрный прямоугольник под слоем одежды вдруг резко стал ощутим, оттягивал карман и холодил кожу. Всё это могло лишь казаться Девятнадцатому, но отчего-то скрытый предмет будто бы сам требовал, чтобы от него немедленно избавились.

— Хитрец, — улыбнулся Четвёртый. — Но многого я не предложу. Нет, если тебе нужна еда или вода, с этим проблем нет. Но не советую злоупотреблять моим расположением. Просто послушай, о чём сейчас пойдёт речь. Только молчи. Я и так оказываю тебе слишком большое доверие.

Девятнадцатый кивнул, но цену за прямоугольник так и не озвучил. Посчитал, что если Четвёртому она так нужна, тот сам предложит столько, сколько сумеет дать. И если этого окажется недостаточно, он просто откажется от сделки, только и всего. Сдать в приёмку прибор он всегда успеет. Машины хороши тем, что беспристрастны. И если вещь стоящая, выдадут столько, сколько положено. Девятнадцатый машинам доверял больше, чем людям, хотя недолюбливал и тех, и других одинаково.

Коридор расширился и вывел к просторному залу, освещённому всё теми же факелами. Внутри находилась необычного вида мебель: мягкие сиденья, на которых расположились люди, динамо-машина с ручным приводом в углу, неизвестного предназначения техника, а ещё стол, поразивший Девятнадцатого больше всего. Вместо привычного вида батончиков, на столе лежали плоские пластиковые миски, на которых красовались круглые лепёшки, разноцветные кубики и жидкости в высоких бутылках. Люди подходили, наливали жидкость в цилиндрические сосуды, и уже из них пили. А так же ели эти странные продукты, каких Девятнадцатый никогда ранее не видел.

На него присутствующие не обратили никакого внимания. Продолжали вполголоса обсуждать какие-то дела, в которых Девятнадцатый совершенно не смыслил.

— Проходи, — подтолкнул его в спину Четвёртый. — Ешь, пей всё, что захочешь. Здесь нет запретов.

— Что всё это значит?

— Скоро сам всё узнаешь. Только молчи, не хватало ещё, чтоб ты ляпнул глупость после того, как я за тебя поручился.

Девятнадцатый не стал больше задавать вопросов. Он подошёл к столу, и, следуя примеру незнакомцев, налил в стакан алую жидкость. Она совсем не походила на воду ни цветом, ни запахом. Парень искоса глянул на человека с таким же стаканом в руке. Тот пил жидкость небольшими глотками, будто и жажды никакой не испытывал.

Никогда ещё Девятнадцатому не приходилось пить пахучую жидкость, но аромат хоть и казался резким, был приятен. Он сделал осторожный глоток, и почувствовал на языке остроту, будто микроскопические иголочки наполнили рот. А затем ощутил то, чему даже названия не знал. Но стало приятно, так приятно, что не хотелось глотать. Однако, если б он не сглотнул, то задохнулся бы, так как наполнившие рот колючки не давали сделать вдох.

— Это называется вкус, — пояснил Четвёртый.

— Зачем делать такую странную воду? — нарушил обет молчания Девятнадцатый, едва справившись с эмоциями.

— Там, в Яр-Габаж, вся пища имеет вкус. Аристократы не едят пресные батончики. Для них еда — это удовольствие, а не необходимость. Но рабочим такая привилегия ни к чему.

­— И откуда здесь еда из Яр-Габаж?

— Секрет в том, что производят её здесь. Пришлось немного подкорректировать программы производства, и теперь часть еды достаётся нам.

— Почему же такую еду не делают для всех?

— Потому что ты — раб. Все мы рабы. И эти люди из Яр-Габаж считают, что пища нам нужна только для того, чтобы работать. Никаких удовольствий тебе не полагается. Печально, не правда ли?

— Но это же неправильно. Почему они не спросили у нас? Может, мы тоже хотим этот... вкус.

— Им всё равно, что мы хотим, — ответил Четвёртый. — Попробуй лепешку, тебе понравится, — он протянул желтоватый кружок.

Вкус... ранее Девятнадцатый и не подозревал, что может испытывать вкус. Это было новое и очень яркое ощущение. Настолько яркое, что голова от одного глотка пошла кругом.

Лепёшка разительно отличалась от напитка. Это был совсем другой вкус. И если снаружи лепёшка походила на всё тот же протеиновый батончик, хотя и это сравнение было неточным, то внутри имелось что-то сочное, с едва заметным привкусом соляных капсул, какие полагалось глотать. Описать вкус лепёшки с мясной начинкой более точно Девятнадцатый не мог.

— Что это, вообще, такое? — спросил он, едва прожевав. Но спросил слишком громко, чем привлёк внимание остальных.

— Зачем ты привёл его? — низким неприятным голосом поинтересовался человек, которого Девятнадцатый не знал. Выглядел он не так, как рабочие. Длинные волосы без проплешин говорили о том, что световой душ он практически не принимал. Но выглядел он чистым и опрятным, а вместо рабочего комбинезона на нём красовался наряд из чёрно-серого пластикового волокна. В посёлке такие не носят, но Девятнадцатый иногда бывал в пошивочном цеху и видел, что такая одежда, в принципе, существует. Правда, не знал, для кого она. Ведь это неудобно, карманов нет, да и лентами зацепиться можно, непрактично и бессмысленно.

— Я доверяю Девятнадцатому, — ответил Четвёртый, но по его лицу было заметно, что он недоволен и будто оправдывается. — К тому же, у него есть то, что нам нужно. И, возможно, он раздобудет что-нибудь ещё.

— Смешно, — странный человек невесело улыбнулся. — У вас даже имён нет. Девятнадцатый...

Сам Девятнадцатый не ответил, смутился и отошёл подальше от странного человека. Что такое имя, он тоже не знал, номера всегда было достаточно. Но он чувствовал от этого незнакомца неприязнь, насмешку и надменность. Будто перед ним и не человек был, а одно из этих механических глаз. И скажи он что-то не то, как получит удар током. Уж лучше отойти подальше и съесть ещё лепешку. Или этот розовый треугольник попробовать. Вдруг у него тоже есть вкус? Но чужак начал говорить громко, так, чтоб все слышали.

— В Яр-Габаж людей меньше, чем в рабочем посёлке. Атриарх уже давно выжил из ума. Очистные сооружения работают исправно, нижний этаж полон резервуаров с водой. Чистой, пригодной для питья водой. И это единственное, что есть ценного в Яр-Габаж. Аристократия в упадке. Там, где нет развития, упадок неизбежен. За последние двадцать лет нет никаких перемен. Инкубаторы Яр-Габаж пусты. Пройдёт ещё десять лет, и в городе не останется ни одного полноценного человека. А для чего вам трудиться во благо уродцев? Вы в большинстве, здоровые, сильные. И эта вкусная еда, и вода из подземелий Яр-Габаж, всё может быть вашим. Захватить город не составит труда.

Странный человек говорил совсем не то, что рассказывали ему видеоучителя. Трудиться на благо Яр-Габаж — это привилегия. Девятнадцатый всю жизнь считал, что делает важное дело. Он тяжело работал на полях, но любил свою работу. Потому что знал, что делает нечто важное, прикладывает руку к выживанию человечества. Разве не в этом смысл существования? А люди из Яр-Габаж заботятся о жителях посёлка, и потому каждый день поставляют сюда свежую воду. А этот человек предлагал просто забрать эту воду себе.

Девятнадцатый вдруг рассмеялся, нервно, но всеми силами убеждая себя, что этот человек просто шутит.

— Да это же бред, — выдохнул он. — Все знают, как Яр-Габаж заботится о рабочих. А если там и есть запасы воды, они ведь могут и закончиться. Что будет, если никто не станет работать? Признайся, ты ведь просто пошутил.

Чужак вплотную подошёл к Девятнадцатому, втянул носом воздух и поморщился.

— Ты когда-нибудь принимал ванну? — вдруг спросил он. — Не этот ультрафиолетовый душ, а настоящую ванну с водой? Мылся ли ты когда-нибудь? — Девятнадцатый не ответил, так как даже не представлял, что такое ванна. — А пища? Неужели тебе нравятся безвкусная каша? Гляди, — он указал на стол. — Это называется сыр, — он указал на жёлтые кубики. — А вот это конфеты, — Девятнадцатый с интересом смотрел на маленькие круглые шарики. — Ты же работал в полях, я знаю. Ты ведь видел, как растут настоящие овощи, как растёт пшеница, из которой делают лепёшки. Даже батончики в Яр-Габаж делают со вкусом шоколада, а не ваты. Неужели ты не хочешь всего этого? Хочешь и дальше быть рабом?

Девятнадцатый лишь поджал губы. Он не хотел врать, будто бы ему не понравилась еда с разными вкусами. Но и признать правоту чужака он не мог. Столько лет ему вбивали, как важно работать. Столько лет он считал себя нужным, важным, а вот теперь приходит человек в дурацком наряде и говорит, что он всю жизнь был рабом. И он бы ударил его сейчас, даже кулаки успел сжать. Размазал бы этот вымытое драгоценной водой лицо в кровавую кашицу, если бы не еда... Эта пища, в самом деле, была хороша. И Девятнадцатый сдержался, разжал кулаки и выдохнул.

— Почему аристократы просто не дадут нам воды и пищи вдосталь? —спросил он, успокоившись.

— А ты бы отдал? — усмехнулся чужак.

— Я и так всё отдаю во благо Яр-Габаж.

— Тогда отдай то, что ты прячешь. Ты ведь не такой, как эти жадные аристократы.

Девятнадцатый опустил взгляд и полез в карман. Он извлёк на свет чёрный прямоугольник неизвестного предназначения и передал чужаку.

— Мне всё равно оно не нужно. Хоть и красивое...

Странный человек усмехнулся, но предмет взял. Чёрный прямоугольник в его руках вдруг перестал быть чёрным. Он ярко засветился, переливаясь всеми цветами радуги, и издал странные, ни на что не похожие звуки.

Свет и звук привлекли внимание остальных присутствующих. Они окружили чужака, заглядывая в светящийся экран.

— Надо же, они, и впрямь, сумели его починить.

— Что это? — не выдержал Девятнадцатый.

— Тебе это знать ни к чему, — прямоугольник вновь стал чёрным, и чужак спрятал его за пазухой. — Зря ты привёл его, — обратился он к Четвёртому. — Мог бы дать ему батончик и не светиться лишний раз.

— Да понял, — буркнул Четвёртый и подтолкнул Девятнадцатого в спину. — Идём отсюда, — и тому ничего не оставалось, как покинуть зал.

Выпроваживая Девятнадцатого, Четвёртый заговорил уже возле лестницы наверх.

— Я же говорил, чтоб ты помалкивал. А ты чего наделал?

­— Да я даже не понял, что это было. Кто этот странный человек?

— Скажешь тоже, странный человек. Это аристократ из Яр-Габаж. Там серьёзный переворот намечается. И если всё выгорело бы, ты бы сам смог стать аристократом, — зло прошипел Четвёртый.

— А теперь что?

— Ты не понравился аристократу. Просто забудь обо всем. Забудь, потому что он будет смотреть на тебя через механические глаза. И не вздумай проболтаться кому-нибудь, что был здесь. Утилизируют.

— А прямоугольник? Зачем он ему? Что это было?

— Карта коммуникаций Яр-Габаж. Если б карта оставалась у нас, он бы продолжал нам помогать. А теперь он может просто утилизировать нас всех. И всё из-за тебя!

Девятнадцатый не стал оправдываться, просто молча полез наверх. Четвёртый всё это время смотрел ему в спину. Пока люк снаружи не захлопнулся.

Глава 8

Яр-Габаж

Средний уровень

Настраивать сурвизор было бессмысленно. Все глаза транслировали катастрофу, случившуюся в рабочем посёлке. Новые наряды, среди которых должно было быть и платье для торжества Линлис, погибло в огне. Его должны были доставить к утру, а теперь даже и заказывать не из чего.

Пожалуй, единственное, что радовало девушку в предстоящем замужестве, так это новое платье. Леди Аннес позволила выбрать любое, какое только захочется. Будто из-за обновки не придётся экономить воду и от луны до луны обходиться одним лишь световым душем.

По традиции платье приобреталось стороной невесты. Однако Аннес уже рассчитывала на дом Ууросс, частью которого должна была стать Линлис, и посчитала, то экономия впредь не имеет смысла. Однако из вакуумной трубы вместо нарядов поступили лишь оплавленные куски пластика. Ни Аннес, ни Линлис так и не увидели их. Механизм отправил всё это на свалку. Для следующей переработки.

Леди Аннес выбирала для дочери платье из уже имеющихся. В светлых тонах у неё имелось не так много платьев, и выбор был не велик.

— На белом сразу видны будут пятна, — возмущалась Линлис. — И корсеты уже несколько лет как не носят.

— Ты слишком тощая, Линлис, — мать пыталась затянуть на ней корсет, но тот болтался, как панцирь. — Придётся обмотать тебя полотенцем. Иначе господин Энриот подумает, то ты больна. А кому нужна больная жена?

— Сегодня же ещё не церемония? Я ведь не обязана идти в его дом. Только знакомство, не так ли?

— Церемония — это формальность. Договор он подписал. У него есть три дня, чтобы отказаться от своих слов. И, прошу тебя, веди себя достойно хотя бы эти три дня. Едва владения домов Ламар и Ууросс станут общими...

— Надеюсь, он откажется, — не дав договорить матери, вздохнула Линлис.

— И думать о том не смей, — прошипела леди Аннес. — Энриот — хороший человек, занимает важный пост в Яр-Габаж.

Корсет поверх полотенца казался Линлис сущей нелепицей. Он не утягивал фигуру, а делал её больше, неравномерно больше, и девушка ощущала себя громоздкой и . Так выглядят люди с болезням лёгких. Грудная клетка раздаётся во все стороны и становится похожей на бочку. Потому что дышать стараются глубоко, раздувают лёгкие, а выдохнуть уже не могут. Так случилось с тётушкой Теамис. Но у той возраст уже перевалил за тридцать. Нет смысла о внешнем виде заботиться.

Помимо всего прочего, это было ещё и неудобно. Руки не опустить — они врезаются в жёсткую конструкцию корсета. Ни наклониться, ни присесть нормально, чтобы не скрипеть пластиковыми креплениями. Но мать внешним видом дочери была довольна.

— Световой душ примешь вместе с платьем. А то оно старое, пахнет плесенью. Нужно убить микробы. Только волосы прикрой, чтобы не выпали. И не крась их сегодня в яркое. Счеши хорошенько, а цвет я сама тебе выберу.

Девушка только вздохнула. Световой душ! И никакой ванны с настоящей водой. Если господин Энриот, в самом деле, так богат, то первое, что она сделает, так это вымоется настоящей водой, а не этим дезинфицирующим излучением.

Линлис тщательно обернула волосы блестящей плёнкой и направилась к световому душу. Жёсткий корсет не давал опустить плечи, дышалось в платье и без того тяжело, так ещё и запах старой синтетической ткани смешивался с запахом пота, который проступал всё сильнее из-за того, что пластиковое волокно почти не пропускало воздуха. Ткань неприятно липла к телу и шуршала при каждом шаге. Линлис ощущала себя не одетой, а упакованной в коробку, словно подарок. И от этого чувствовала она себя не человеком, а вещью, преподнесённой этому Энриоту. Мерзко делалось от этого чувства, хотелось содрать с себя и неудобное платье, расчесать кожу в кровь, чтобы только почувствовать себя живой.

Дверца светового душа закрылась, и из отверстий в стенах полился ядовито-голубой свет. Линлис прикрыла глаза, но даже под опущенными веками мельтешили яркие пятна. Глаза слезились от этого мерцания, но девушка лишь сильнее жмурилась, чтобы вспышки излучения не обожгли роговицу.

Вскоре свет погас, но перед глазами ещё продолжались вспышки. Дезинфицирующий газ окутал душевую кабину, пронизывая всё резким хлорным запахом. Линлис задержала дыхание и зажала нос пальцами. Если сейчас вдохнуть, то тут же согнёшься в приступе кашля.

Дезинфекция такого рода совсем неполезна, но именно газ в сочетании с ультрафиолетовым излучением очищал тело и одежду от любых инфекций. А, следовательно, тело потом почти не пахло. Водой же так не очистишься, а некоторые считали, то водный душ как раз является рассадником бактерий. Ведь всем известно, что в воде зарождается жизнь. В том числе и вредоносная.

Когда двери душевой кабины открылись, Линлис выбежала, хватая ртом воздух. Чистой себя она не ощущала, скорее простерилизованной, как медицинские инструменты. И чувство это приятным не было. Она подошла к зеркалу и тщательно вычесала из волос старую краску. Пряди приобрели естественный белёсый цвет.

— Я помогу, — сзади подошла мать и взяла Линлис за руку в тот момент, когда та потянулась к коробочке с цветными мелками.

Девушка промолчала. Она видела, как руки леди Аннес потянулись к розовому мелу. Этот цвет совершенно ей не нравился. Ей доводилось однажды видеть, как люди задыхаются. И изо рта у них выходила такая же розоватая пена, как этот мелок. Но леди Аннес посчитала именно этот цвет подходящим для представления господину Энриоту.

Когда с приготовлениями было покончено, Линлис в сопровождении матери направилась к главному дому Ууросс. Ещё не церемония, лишь первое знакомство. А если так, то Линлис намеревалась покинуть дом Ууросс, едва окончится приём. Следом за ними семенил робот-няня, которого так и не отладили до полноценного помощника.

На званый обед были приглашены все представители дома Ламар. В том числе и тётушка Теамис, встреча с которой в иных обстоятельствах Линлис бы обрадовала. Но после последнего разговора, она и думать не желала о своей тётке.

Почему брак обязателен? Почему женщины сами не могут выбирать, если мужчины в Яр-Габаж в меньшинстве? И, в конце концов, почему женщины должны подчиняться? Линлис воспитывалась матерью и потому не ощущала того превосходства мужчин, о коем говорили в обществе. Она привыкла наблюдать, как леди Аннес сама принимает решения, не спрашивая позволения у супруга. И так же сама пользовалась хоть и неполной, но всё же свободой. К примеру, покидала дом тогда, когда ей заблагорассудится. И безо всякого сопровождения. Просто некому было сопровождать. И в окружении её были такие же одинокие женщины. Как тётя Теамис. Вот уж кто не нуждался ни в чьих указках, так это она. Никогда не имевшая супруга.

Отчего же прочие терпят несвободу? Линлис не понимала. Она слышала, что некоторые леди даже платье выбрать не могут самостоятельно. И домов не покидают. Не прогуливаются по улицам, никогда не поднимаются на верхний уровень, чтобы посмотреть на тянущиеся к рабочему посёлку трубы. Да что там! Они даже сурвизор не смотрят!

Почему одиноких женщин, неспособных к естественному рождению, загоняют в инкубаторы? А ведь таких теперь очень много! Они терпят болезненные процедуры и вовсе не показываются на улицах Яр-Габаж после того, как попадают в инкубатор.

Раньше Линлис общалась с девушкой из дома Деракин. Она была на несколько лет старше, некрасивая, с расщелиной лица, но добродушная. Семья отправила её в инкубатор. Линлис знала, что та совсем не хотела вынашивать кривоногих младенцев, ожидая, что когда-нибудь родится хоть один ребенок мужского пола. Габернис из дома Деракин так и не вернулась домой, но успела рассказать, что в инкубаторе содержат десятки женщин. И все они там не по своей воле. Так почему бы им не взять хотя бы палки и не побить тех, кто их там держит? Ведь их явно больше. Зачем терпеть?

Подумав, что инкубатор — это куда хуже замужества, Линлис даже улыбнулась.

— Держи лицо! — тут же прошипела леди Аннес. — Будешь много улыбаться, примут за дурочку.

Дом, в котором жил господин Энриот, едва уступал по размерам обители Атриарха. Огромное строение из оргстекла и блестящего пластика со множеством выступов, будто проникать в здание полагалось не через парадный вход, а забираться в окно, цепляясь за эти самые выступы. Странные украшения делали постройку не столь привлекательной, сколь необычной.

Двери открыли сразу два робота-привратника. Это были модели куда новее, чем робот-няня, принадлежащий Линлис. Их лица не заменял экран с текстовыми сообщениями, а обладали глазами и ртом. Девушке показалось, что их металлические губы даже растянулись в улыбке.

— Так странно, — пробормотал она. — Не представляю, что буду жить здесь.

— Ты будешь жить не здесь, — навстречу вышел сам хозяин дома господин Энриот. — Здесь мы принимаем гостей.

Леди Аннес сжала руку дочери, напоминая, что той следует первой приветствовать будущего супруга. Девушка сделала шаг вперёд, склонила голову и попыталась присесть в реверансе. Однако неудобная туфля подвернулась, и Линлис едва не упала прямо на Энриота.

Будущий супруг в свою очередь лишь отстранился, даже и не подумав протянуть руки. И тихо засмеялся.

— Ну и манеры, у тебя, леди, — последнее слово он произнёс с презрением, будто хотел оскорбить, да в последний момент заменил брань нейтральным «леди».

Линлис густо покраснела, и её лицо стало едва ли не ярче бледнорозовых волос. Она плотно сжала губы и поправил соскочившую туфлю, так ничего и не произнеся.

Леди Аннес подхватила дочь под руку и повела следом за хозяином дома. Девушка обернулась, будто ждала помощи от застывшего у дверей робота-няни. Но тому не полагалось присутствовать на званом обеде.

Они прошли через широкий холл, украшенный абстрактными скульптурами, необычными, но более — нелепыми, и далее оказались в просторном зале, посреди которого стоял круглый стол.

— Не говори ни слова, — шепнула мать девушке. — Держи лицо и кланяйся. Не нужно реверансов. Только молчи...

Линлис и не собиралась вступать в разговоры. Она больше разглядывала не людей за столом, большая часть которых была ей совершенно незнакома, а выставленные на стол яства. К красивым блюдам Линлис не привыкла, дома её не баловали, а здесь же на каждой тарелке возвышалось некое подобие тех скульптур, что она видел в холле. Засмотревшись на произведения кулинарного искусств, она даже не нашла взглядом тётушки Теамис. Девушка с трудом сумела опустить глаза, сделав это лишь после невербального напоминания матери, и склонила голову, выражая скромность и покорность. Она ощущала на себе липкие взгляды гостей, неприятные, её рассматривали с исследовательским интересом, будто она не человек вовсе, а некая новая форма жизни. И присутствующие люди никак не могли решить, вызывает ли она отвращение или нет.

— Леди Линлис её мать леди Аннес из дома Ламар, — представил их обеих механический голос системы распознавания лиц.

Лишь после этого им было позволено занять свои места. Два кресла на колёсиках сдвинулись с мест, указывая, куда именно им следует сесть. Линлис оказалась по правую руку от самого господина Энриота. Она потянула носом воздух и почувствовала хоть и не слишком явный, но неприятный запах. Химический очиститель смешался с телесными выделениями, ничуть их не маскируя.

Столько воды имеет, а чистится всё тем же световым душем, по всей видимости. Сама Линлис твёрдо решила, что будет мыться настоящей водой едва ли не каждый день. Может, и волосы тогда темнее станут сами собой. И не придётся мелками белёсость закрашивать. А то ведь и через защитную плёнку выгорают.

— Тебе позволено есть и пить за общим столом, — тихо произнёс Энриот, пододвигая к ней стакан с мутно-жёлтой жидкостью. — Говоришь лишь тогда, когда я разрешу. Не отвечай, не кивай, опускай глаза, если кто-то обратится. Я вижу, ты не воспитана, как следует, но ничего, со временем всему научишься.

Линлис искоса глянула на будущего супруга. Лицо мужчины не выражало ни малейших эмоций, как и голос. Будто и не человек с ней говорил, а робот. Она быстро отвела взгляд и решила, что, в самом деле, лучше сосредоточиться на блюдах, чем на разговорах. Послушать, о чём говорят за столом, она всегда успеет. А вот новую еду попробует сейчас впервые. Она взяла в руки щипцы и осторожно ухватила ими верхний кубик из конструкции. Розовый и желеобразный.

К удивлению девушки, кубик оказался почти безвкусным, лишь слегка солоноватым. Лепёшки, что подавали в доме матери, казались ей куда вкуснее.

Напиток тоже разочаровал. Немного напоминал забродивший настой зёрен, только сильно разбавленный водой. Даже подсластителя не добавили.

Наслаждаться странными блюдами не получалось. Голод они утоляли отменно, в животе и после первого кубика бурчать перестало, но удовольствия никакого. Желание пробовать что-либо ещё пропало, хотя Линлис видела, что прочие гости жуют безвкусную дребедень так, будто ничего вкуснее в жизни не ели. Только ей одной непонятное блюдо не нравилось.

— Умеренность — пожалуй, не лучший выход, — заговорил пожилой мужчина, сидевший напротив неё. — Конечно, того, что выращивают в посёлке, явно недостаточно для обеспечения всех жителей. Но это лучше, чем ничего. Новая же концепция... — он не договорил, потёр переносицу. — Как бы вам сказать, они ведь живые...

— Вовсе нет. Живым может считаться лишь тот, то способен жить самостоятельно. А эти существа — они даже дышать не умеют, — ответил сам Энриот. — К тому же, это полезно. Белковые структуры лишними не бывают.

— Но если вы вспомните речи Атриарха, то должны понимать, что ваше изобретение противоречит его законам. В конце концов, мы не дикари.

— Я абсолютно согласен, что ценна всякая жизнь. Именно поэтому мы не уничтожаем неестественно рождённых. Какую-никакую, но пользу они приносят. Особенно в рабочем посёлке. И я же предлагаю использовать их и для производств нового вида пищи. Они не могут дать живое потомство, так почему мы не можем выращивать заведомо нежизнеспособные тела для получения белка? Разве здесь есть противоречие? — произнёс Энриот.

— Но почему здесь, в Яр-Габаж? Почему бы не провести эксперимент в рабочем посёлке? Разве там недостаточно женщин?

— Недостаточно. К тому же, кто тогда будет работать? Насколько мне известно, оплодотворение в посёлке — вещь крайне редкая. И это несмотря на ежевечерние дежурства. Одна-две в год — этого совершенно недостаточно. Более того, посёлок без поставки новых человечески рабочих в скором времени окажется на грани вымирания. Возможно, в будущем мы перейдём к полностью автоматическому производству. А вот в Яр-Габаж, как всем известно, появилось слишком много искусственно выращенных женщин, которые потребляют воду и другие ресурсы, но при этом никакой пользы обществу не приносят.

Линлис не до конца понимала, о чём ведут речь мужчины. Новая технология производства питательного белка? Но при чём тут искусственно появившиеся на свет женщины? Она припомнила двух некрасивых девушек на службе Атриарха. Чувствовала, что их этот вопрос касается напрямую. Но их на званом обеде не было. И быть не могло. Тогда к чему эти разговоры?

— Однако до первого приплода придётся ждать чуть более полугода, — продолжал спорить мужчин. — Гастрономический кризис может случиться гораздо раньше.

— Вовсе нет, — улыбнулся Энриот. — Смысл моего изобретения заключается в том, чтобы сократить этот срок до двух лунных циклов. К этому времени эмбрион набирает достаточный вес. И я уже приобрёл отдельный инкубатор для этих целей.

— Позвольте, но все мы знаем, как тяжело даётся вынашивание даже естественно рождённым. Выдержат ли, — старик откашлялся, — так называемые, производители? Да и согласятся ли на подобные процедуры вообще?

— А разве у них будет выбор? — усмехнулся Энриот.

В голове у Линлис сложилась картинка. Ему не нужна жена, ему нужен производитель этого странного нежизнеспособного потомства. Конечно, она знала, откуда берётся белковое питание. В древности люди обходились мясом животных, ей рассказывала об этом тётя Теамис. Но теперь, когда животных не осталось, за исключением совсем уж примитивных форм, тела умерших стали пускать на переработку. Протеиновая фабрика заменила кладбища. Продолжительность жизни была невысока, люди умирали часто, но если раньше количество человек в Яр-Габаж и в рабочем посёлке оставалось неизменным, то несколько лет назад стало ясно, человечество вымирает. Новые люди не рождались. А те, что появились на свет в последние два десятилетия, не могли дать потомства. Линлис не предполагала, что это может стать проблемой, логично рассудив, что чем меньше людей, тем больше ресурсов им достанется. Вот только и количество умерших сократилось. А значит, сократилось и производство столь необходимого протеина. И теперь господин Энриот предлагает выращивать мертвецов. Мертворожденных, если точнее. И вынашивать их должны искусственно рождённые.

— Сколько же сами, так называемые, производители проживут?.. — Линлис не хотела, но произнесла это вслух. Она тут же опомнилась, приложила ладонь ко рту и опустила глаза в надежде, что её тихий вопрос пропустят мимо ушей. Но Энриот всё прекрасно расслышал.

— Разве я давал позволения говорить? Весьма неучтивое поведение, — проговорил в полной тишине будущий супруг.

— Нет-нет, Энриот, — возразил пожилой мужчина, с которым хозяин дома беседовал, — юная леди задаёт верные вопросы. Так какова продолжительность жизни искусственно рождённой, производящей на свет потомство каждые два месяца?

— А какая разница, Гарэль? В любом случае мы получаем в результате белок. Всё равно от этих девиц нет никакой пользы. Они не способны к труду в виду хилости. Как и всякие женщины, неспособны к умственной работе. Даже для утех не годятся. Разве они сами счастливы, зная, что влачат существование за счёт ресурсов своих семей? А ведь они потребляют столько же воды, сколько и все прочие. К тому же их довольно много.

— Но естественно рождённые больше не рождаются.

— Взгляни на неё, — он указал рукой на Линлис. — Естественно рождённые успели состариться, а следующее поколение не успело явиться на свет. Мы напрасно затеяли эксперименты по искусственному оплодотворению. Ничего хорошего из этого не вышло. Мы получили поколение уродцев. Но эта юная леди абсолютно здорова. Проблем возникнуть не должно. К тому же моя новейшая технология предназначена не только для мёртворождения.

Сохранять спокойствие Линлис становилось всё труднее. Эти рассуждения о женщинах казались ей попросту возмутительными. Мышцы лица напряглись, она пыталась держать лицо, как учили, но веко вдруг само по себе стало дёргаться. Она сжала в кулак щипцы для еды с такой силой, что раздался металлический скрежет. Корсет не давал сделать вдох полной грудью. Хотелось высказать господину Энриоту всё, что думается. И о способностях к умственной работе, и о том, что не собирается плодоносить каждые два месяца. И о том, что вообще не хочет замуж.

Она резко встала, лицо покрылось красными пятнами.

— Мне дурно, — только успела произнести Линлис и выбежала из обеденного зала.

— Тебе никто не позволял! — донеслось ей вслед.

Девушка добежала до холла со скульптурами и остановилась. Входная дверь оказалась заперта. Она стала озираться по сторонам в поисках хоть какой-нибудь двери. Её бы устроила даже уборная, где можно просто закрыться, привалиться спиной к двери и отдышаться. Справиться с чувствами. Проглоченный слизистый кусочек, казалось, застрял в горле холодным комом. Её, и впрямь, затошнило, закружилась голова, но выхода из холла не оказалось. Линлис так и осталась стоять посреди скульптур.

— Что ты себе позволяешь? — за спиной послышался голос матери.

— Девочка просто переволновалась, — следом за нею в холл вошла тётушка Теамис. — Ничего страшного, господин Энриот всё понимает.

— Заговорила без разрешения. Покинула обеденный зал. Ты даже не представляешь, как важно произвести благоприятное первое впечатление. — мать кружила вокруг девушки, словно квадрокоптер.

— Мне плохо, — выдохнул Линлис, которой, в самом деле, стало нехорошо. — Мне нужно домой.

— Нет-нет, Линлис, — заговорила тётушка. — Домой ты больше не вернёшься. Господин Энриот уже подписал бумаги. После званого обеда, вы отправитесь в ваш общий дом.

Глава 9

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Время во Вселенной относительно. И ни одно событие не может считаться свершившимся. Так как является кажущимся. Во Вселенной ничего не происходит и не меняется, она лишь даёт возможность увидеть вариации самой себя. В прошлом или в будущем. Но в настоящем, объективном настоящем она существует постоянно и неизменно. Все остальное нам только кажется. И если теория верна для одной системы, вполне возможно, что верна она и для другой.

Квазикот дремал. Его сновидения, объёмные, но отчего-то чёрно-белые, просачивались сквозь оболочку реальности, являя тут и там воплощенные тени людей и других существ. Во сне он подёргивал лапками и махал хвостом, будто пытался отбиться от назойливых гостей из снов.

— И как ты с ним уживаешься? — спросил Лиллаке, едва не споткнувшись о нецветное нечто на четырёх конечностях.

— Привык, наверное, — пожал плечами Дайан. — Если не обращать внимания, они безвредны. И даже бесплотны.

Перед ним появилось толстое мохнатое существо с маленькими крючковатыми лапками и удлинённой мордой. Стоя на задних лапах, оно доставало Дайану до середины груди. Он протянул руку, и та прошла сквозь существо. Лиллаке попытался последовать его примеру, но едва коснулся чёрного носа чудовища из снов, как тут же отдернул руку.

— У него нос мокрый!

— Это потому, что ты видишь его мокрым. И потому, что веришь в это. Сны Тильхили бесплотны, пока кто-нибудь в них не поверит.

Дайан прошёл сквозь призрачную крысу, которая к тому времени обросла щупальцами. Сновидение истаяло, а квазикот открыл сияющие как два жёлтых фонаря глаза, потянулся, сунув лапки в субпространство, утробно мурлыкнул.

— Иди к себе, Тильхили. Не пугай гостя, нам поработать нужно.

Цвет глаз квазикота сменился с жёлтого на зелёный, он подпрыгнул до самого потолка и послушно исчез, махнув из субпространства раздвоившимся хвостом. Шерстинки, опавшие с хвоста, вспыхнули искорками в свете фотонной лампы, но на ковёр осыпался лишь белый пепел.

— Я думала, что квазикота невозможно приручить, — удивлённо вздохнул Лиллаке. — Дикое животное из диких нестабильных пустошей.

— Я и не приручал. Просто договорился. Тильхили может спать в раскомпактифицированном пространстве моего дома, но не наносит вреда. За это я его подкармливаю.

— То есть он сам захотел у тебя поселиться?

— Именно. В подпространственных пустошах бывает сыро. А Тильхили любит тепло. Идём, — Дайан развернул пространство дома в ещё одну комнату. — Не люблю работать во внешнем мире. Шум мешает, — он махнул в сторону окна, сквозь которое проникали едва заметные ультракороткие волны радиодиапазона.

Едва заметная точка развернулась в сферу, едва Дайан махнул рукой. Искажённое пространство походило на мыльный пузырь. Он казался прозрачным, но сквозь сферическую поверхность просвечивалось совсем другое помещение. На столе-тессаракте возвышались полупрозрачные голубые кристаллы. Сквозь плёнку казалось, будто они вращаются, но на самом деле конструкция была статична, лишь трехмерная плёнка так искажала восприятие, не позволяя видеть установку со всех сторон одновременно.

Дайан первым шагнул в пузырь, и его же примеру последовал Лиллаке. Сфера тут же схлопнулась в точку. Тессаркт прекратил вращение. Теперь, приглядевшись, можно было увидеть в каждом кристалле светящуюся точку-капсид, внутри которой содержалась информация об инфекционном агенте. Со стороны казалось, будто вирус успел создать собственные реплики. Но ни одна из них ещё не успела дозреть до того, чтобы копировать саму себя.

— Это машина, — произнёс Дайан. — Она просчитывает одновременно несколько вариантов развития и выбирает наиболее соответствующий внутренней программе.

— Что это за размерность? — Лиллаке обошёл механизм, делая шаг в пятимерное пространство, чтобы разглядеть все вариации, но тут же выныривая обратно.

— Четвёртая. Но тут всё не так просто. Информационная часть вируса живая. Я собрал их из структур, копирующих наш мир. В каждой клетке — ядро, например, имеется. Но суть не в том. Программа записана там же. Далее я скопировал структуру той же клетки и разместил все вирионы в ней. Ну, то есть один вирион. И он должен копировать себя на частицы, до которой сумеет дотянуться. Репликация — приоритетная задача. Но... — Дайан замолчал, оборвав себя на полуслове.

— Система оказалась слишком запутанной? — предположил Лиллаке.

— Это уже не первая модель, — вздохнул Дайан. — Первые репликации оказались со слишком большим количеством ошибок. Они копировали себя бесконтрольно, но каждая версия обладала такими особенностями, что в результате их приоритетная задача — расселение по планетарным структурам перестала быть таковой. И, в общем, я их стёр. Немного модернизировал, ухудшил условия жизни до такой степени, чтобы у них и выбора не осталось. Немного переписал программу, снизил количество репликаций и перезапустил. Вселенную тестовую оставил ту же, у неё просто идеальная встраиваемость в прорывы гиасов — наш мир ведь так же состоит из наших собственных свёрнутых в точку копий. А вот с программой самих инфекционных агентов никак не разберусь.

— И тебе даже в голову не пришло самому туда прогрузиться, — дополнил Лиллаке.

— Да и так им все условия создал. Оставил от предыдущей версии даже необходимые инструменты для расселения. А они стали жрать друг друга. С одной стороны — утилизация удобная, но с другой — опять тормозится программа.

Дайан развернул пространство перед тессарактом. Воздух засветился, складываясь в узоры. Затем возникло изображение башни из разноцветных кирпичиков на фоне ржаво-коричневого неба. Взмах руки заставил башню будто вывернуться наизнанку, и теперь на картинке показалась проекция живых существ — инфекционных агентов, внешне похожих на самого Дайана. И немного на Лиллаке. Помимо прочего башню населяли неживые механизмы, оснащённые пропеллерами. Они будто следили за живыми существами.

— Они не трёхмерны, — догадался Лиллаке.

— Вообще-то, я использовал одиннадцать измерений. Но потом сжал всё до трёх. Сами вирионы трёхмерны, но помимо трех пространственных измерений, они ощущают одно временно́е. Всё остальное просто не осознают. Да оно им и не нужно. Туда я спрятал техническую информацию, — хлопком ладоней Дайан сменил изображение на код.

— А если разовьются до такой степени?

— Пытались в прошлой версии. Ничего не вышло.

— Все мы вышли из трёхмерности, — напомнил Лиллаке. — Неужели, ты ничего не помнишь?

— Не помню. Я всегда был здесь. Может, вообще, первую жизнь живу. Кто знает? — пожал плечами Дайан.

— Так не бывает. Ты просто не хочешь вспоминать. Почему ты никогда не спускался в меньшую размерность?

— А зачем? Это ведь регресс.

— Не всегда. Развитие идёт по спирали. И даже возвращаясь назад, мы поднимаемся на иной уровень.

— Расскажи о своем проекте. У тебя там почти идеальное копирование. И никаких ошибок.

— Да ерунда у меня, — махнул Лиллаке конечностью, которая вдруг стала слишком длинной и мягкой, как хвост квазикота.

— Всё равно, я хочу их увидеть. Нужно куда-то идти? — едва уловимым движением Дайан свернул проекцию до трёх измерений, и тессаракт снова начал вращаться. Экран погас.

— Нет, сейчас принесу, — щупальце Лиллаке скрылось в межпространственных лабиринтах, а в следующее мгновения вернулось с шаром, внутри которого плескалась зеленоватая жидкость. — Вот только у меня интерфейса нет. Ты не сможешь увидеть сам. Я копировала изображение, погружаясь в сознание существ. Попробуешь? — щупальце растворилось, обратившись обратно в руку, а сфера зависла в воздухе.

— Мне? Внутрь? — Дайан смотрел на булькающую жидкость с явным неудовольствием.

— Я использовала модель пузырей. Они безошибочно копируются, но ввести внутрь программу не получается. Теперь-то мне видно, насколько моя модель примитивнее твоей. Но, может, ты что-то поймёшь?

— Однако архонты репликацию оценили, — произнёс Дайан, не отрывая взгляда от сферы. Она становилась для него всё больше, будто он падал в бурлящий зелёный океан.

Когда он открыл глаз, ощутил, что в голове не осталось ни одной мысли. Как при глубокой медитации. Настолько глубокой, что отключается не только сознание, но и подсознание. Остались лишь самые примитивные желания. Тело испытывало голод, такой голод, какого он никогда не чувствовал прежде. И в то же время он хотел разорваться надвое. Цель у этого существа, которым стал Дайан, была одна — жрать. И если он превратиться в два существа, сможет жрать в два раза больше. Он готов был впитывать вещества всем телом, катался по мокрой траве, чтобы каждой частицей себя ощутить влагу. Если бы это примитивное тело позволило, он бы вывернулся наизнанку.

Он ощутил, как тело стало раздуваться, и это ощущение, как ни странно, показалось ему приятным. Потому что так он мог впитывать больше влаги. Голод немного ослаб, но лишь на мгновение, чтобы вернуться с новой силой.

Голод означал боль. Эта мысль относилась не к примитивному телу, которым он стал, а к его собственному сознанию. Существа страдали, бесконечно страдали в этом жутком мире, но не обладали разумом, чтобы это осознать.

— Ну, всё, достаточно, — голос Лиллаке выдернул Дайана из кошмара.

Вдох-выдох одномоментно. Сознание постепенно расширялось до привычного состояния. Дайан мелко дрожал, контуры его тела расплывались, лицо вдруг стало чужим и никак не могло обрести прежние очертания. Он опустился на пол так, будто стал аморфным. Стёк с высоты своего роста как густой неньютоновская жидкость. Снова собрался в форму. Весь запульсировал, подражая ударам сердца.

— Они не должны существовать, — было первым, что он сумел произнести, едва придя в себя. — Пойми, они там мучаются.

Лиллаке тихо засмеялся. И смех его походил на потрескивание окислительной реакции с выбросом теплового излучения и фотонов.

— Это ты мучился. Они же этого просто не осознают. У них нет таких функций.

— Всё равно, это ужасно.

— Не порть мой мир своими мыслями, — Лиллаке спрятал сферу. — Я же говорила, они очень примитивны. Твой квазикот куда умнее их. Зато множатся без ошибок.

— Так там нечему ошибаться. Они хотят жрать и больше ничего. И множатся, чтобы больше жрать.

— Но ведь они бы могли жрать и гиас.

— А потом? Что они будут жрать, когда гиас закончится? Нас? Потом нам придётся придумывать способ, как избавиться от твоих созданий.

— Не придётся. Они не встроятся в прорыв. Нужна твоя оболочка. Но, — Лиллаке выпустил отросток из-за спины и взъерошил свои волосы, — пожалуй, мы не будем так делать. Ты своих существ смотрел изнутри?

— Нет, но я тщательно прописывал код. По крайней мере, уверен, что они имеют определённое сознание. Хотя подсознанием и не управляют.

— А если... нет, пожалуй, это слишком безумно.

— Ну, договаривай. Всё равно ни моя, ни твоя модель не работают, как надо.

— А если позволить им открыть подсознание? Сделать... как мы?

— Равными нам? Мне такое не приходило в голову.

— Но если они полностью осознаны, почему бы просто не рассказать им о цели? Зачем действовать через подсознание?

— Даже не знаю. Они могут просто не захотеть. Свобода воли и всё такое. Я им не оставил, по сути, выбора, а они всё равно не захватывают территории. Сидят в башне и думают, как друг друга жрать. Между моими и твоими вирусными агентами не такая уж и большая разница, — криво усмехнулся Дайан.

— Наверное, пища — не лучший мотиватор. Нужно что-то иное.

— Ещё бы понять, что именно. Я исходил из базовых потребностей. По логике лишение одной потребности сподвигло бы существ на поиски. Но их сознание оказалось куда сложнее, и куда более способным к творческим решениям. А этот процесс трудно контролировать.

— По образу и подобию... — пробормотал Лиллаке.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты откуда эту фразу знаешь? Ты следишь за мной? — Дайан не в шутку забеспокоился, и реальность вокруг задрожала.

— Ладно, — взмахнул удлинившимися ресницами Лиллаке. — Я видела твой предыдущий вариант. Ну, один из них. Изнутри.

— В каком смысле? — не понял Дайан.

— Ну, в общем, я там была. И мне очень хотелось бы посмотреть, что с ним стало.

— Нет, постой, как ты в нём была? Или был? Кем был и каким образом? Я ведь никому не показывал его.

— Мне не хотелось бы говорить о том, — он спрятал лицо, превратившись в тёмный силуэт.

— Лиллаке, так нельзя. Ты что, следишь за мной? И как долго? Тебя ведь даже не было тогда в совете. Ты вмешивалась во время?

— Не совсем, — прошептала бесформенная тень.

— Ты понимаешь, что своими тайными играми можешь всё разрушить? Так нельзя, это были мои эксперименты, и теперь их нельзя считать чистыми. Да и временные линии, ты ведь знаешь, что их нельзя пересекать. Вселенная может лопнуть, если ты будешь плодить вариации. Это запрещено, в конце концов.

— Это не то, что ты думаешь, — ответила тень. — Я не пересекала линий. Не следила за тобой. Не вмешивалась... — последний возглас разнёсся эхом по дрожащей реальности.

— Тогда как? Как ты об этом узнала? Этого даже в коде не было прописано.

— Все мы вышли из трёхмерности. Но не все об этом помним. Ты всё поймёшь. Потом. Когда-нибудь... — от Лиллаке остался один голос, сама же тень давно истаяла. А Дайан всё не мог понять, исчез он или всё ещё незримо присутствует.

Чувства двоились. Он никак не мог избавиться от ощущения присутствия Лиллаке. Пытался выкинуть это странное существо из головы, чтобы самому его случайно не призвать и не раздвоить реальность. И не спутать линии времени, которые и без того похожи на клубок.

Сознание должно быть чистым, а у Дайана в голове сплошная мусорка. Целый мусорный мир в ней поселился, а ведь даже одна мысль способна нарушить столь хрупкое равновесие реальности.

Глава 10

Рабочий посёлок

Ночь выдалась беспокойной. Девятнадцатый проворочался на койке почти до рассвета, пытаясь отогнать кошмары. Ему снился человек, которого он так безжалостно запихнул в конвейер. Слышались его крики. Сам Девятнадцатый не мог понять, что сделал не так. Ведь всё верно, утилизированного следовало сдать на протеиновую фабрику. Ведь так его учили. Но отчего же теперь не покидают кошмары?

Ему чудилось будто кошмары насылают механические глаза. Они всё видели. Они всегда всё видят. И за всем этим слышался Девятнадцатому смех чужака, он ведь обо всём уже знал. Он ведь и есть эти всевидящие глаза, как и всякий аристократ.

Впервые за всю жизнь в посёлке Девятнадцатый не услышал сигнала о начале рабочего дня. Если бы он по-прежнему, трудился на полях, его непременно бы разбудили другие работники. Но на свалке иначе. Никому не было дело до сборщика мусора, если только вмешательство не сулило лишнюю пайку.

Девятнадцатому показалось, что он закрыл глаза только на минуту, но когда всё-таки проснулся, солнце светило уже высоко, а в бараке никого не было. Резко вскочив, он натянул комбинезон и, прикрывая лицо так, чтобы механическим глазам не попасться, помчался на свалку.

Там уже во всю шла работа, мальчишки тащили тачки, доверху набитые пластиком. Но много еды за такое не дадут. Девятнадцатый одарил их брезгливым взглядом. Потом вспомнил, что его, в общем-то, главным здесь назначили, а эти, какими бы ни были, всё же обязаны подчиняться. По крайней мере, когда за ними механические глаза наблюдают.

— Работать! — крикнул им вслед Девятнадцатый и подумал, что мог бы и отобрать одну из телег. Пусть и мало за неё дадут, всё ту же сухую кашу, но зато никто не скажет, что бригадир ничего не собрал до обеда.

Взявшись за лопату, он стал разгребать кучу мусора, но ничего ценного под ней не обнаружил. Такой пластик даже для переработки не годился. Но нужно было собрать хоть что-то. Снижение показателей сдачи пластика чревато разбирательствами. А всякое разбирательство может закончиться преждевременной утилизацией. Сочтут непригодным для самой простой работы — и всё на этом.

Ночное переедание отзывалось тяжестью в животе, но при этом всё равно хотелось есть. Более того, теперь хотелось не безвкусных батончиков, а тех самых круглых лепёшек с неизвестным содержимым. Просто мыслить было невозможно ни о чём ином, кроме как о еде. Навязчивые мысли не давали покоя, хотелось вернуться в этот подземный лаз — вдруг там что-то осталось? От воспоминаний о пище аристократов желудок сводили болезненные спазмы. Разум рисовал в воображении вкусы, запахи, цвет. Девятнадцатому начало казаться, что он сходит с ума. Боль в животе становилась невыносимой.

Тачка полнилась мусором, бесполезным, не стоящим и грамма сухой каши, но Девятнадцатый уже не думал об этом. Только бы до вечера дожить и вновь залезть в подземелье. А если там ничего не обнаружится, можно забраться и на протеиновую фабрику. Ведь пищу аристократов производят там же.

О словах Четвёртого он и думать не желал. И вообще, кто он такой, чтобы что-то ему запрещать? В конце концов, тому аристократу он отдал свою вещь, которую сам и нашёл. Ну, почти. И если Четвёртый начнёт возражать, Девятнадцатый и на конвейер его спустить может. Всё же физически он был достаточно крепок.

Полную тачку он почти бегом покатил к приёмнику. И не важно, сколько тот выдаст. Лишь бы механические глаза не заметили, что на работу ему теперь плевать. Ссыпав мусор в приёмник, он помчался обратно, на ходу закидывая пластиковый хлам в тачку. Будто скорость могла приблизить окончание дня.

— И чего ты так пыжишься? — голос Тридцать Второго донёсся откуда-то сверху.

От неожиданности Девятнадцатый дёрнулся и поднял взгляд. Тощий уродец восседал на самой вершине мусорной кучи рядом и связывал шнуром пластиковые бутылки.

— Не хочу стать таким же тощим, как ты, — хмыкнул Девятнадцатый. — Разве тебе хоть что-то перепадает за этот вес?

— Хотя бы не утилизируют за бесполезность, — усмехнулся Тридцать Второй. — А еда, — он отбросил связанные бутылки, — мне её не дают. Только воду.

— Как же ты вообще выжил? — Девятнадцатый с удивлением окинул взглядом уродца. Для питающегося одной водой он выглядел даже немного упитанным.

— Ну, не одной протеиновой кашей можно быть сытым. Я знаю кое-что получше.

Лопата у Девятнадцатого выпала из рук. В воздухе вдруг почудился аромат вчерашней трапезы, а в желудке заурчало.

— Ты? — парень поперхнулся голодной слюной. — Ты тоже там был?!

— Где? — не понял Тридцать Второй. Он вдруг быстро сунул руку куда-то под обломок пластика. Щель была такой узкой, что пролезть могла только такая тонкая конечность, как у этого уродца. При этом движение показалось Девятнадцатому проворным и ловким, что с нарушенной координацией большая редкость. А когда Тридцать Второй вытащил руку, в кулаке оказалось зажато нечто шевелящееся. Существо дёргало длинными суставчатыми лапками, которые походили на конечности самого Тридцать Второго.

— Что за дрянь? — брезгливо сморщился Девятнадцатый.

А уродец потащил дёргающуюся тварь в рот. Белая слизь брызнула, когда тот укусил одну из шевелящихся лапок. Редкие кривые, а местами и полусгнившие зубы никак не могли её отгрызть. Брызнула белёсая слизь, запачкав Тридцать Второму лицо, но тот продолжал жевать с аппетитам.

Слыша, как хрустит хитин, Девятнадцатый ощущал приступы тошноты, и его наверняка бы стошнило, если б было чем.

Покончив с лапками, уродец засунул в рот безлапое тело, и Девятнадцатый отвернулся. Есть живое — отвратительно. Всё равно, что собственный палец откусить. Он явственно представил, как существо шевелится во рту уродца, хрустит, а, может, ещё и кричит. И Тридцать Второй это слышит. Каша и батончики хоть и производились из человеческого протеина, но всё же не шевелились. А вот движущаяся пища вызывала отвращение.

Сам Девятнадцатый никогда не видел на свалке этих тварей. Только слышал, что если в куче мусора обнаружится вода, именно вода, а не плавиковая кислота, то туда откуда-то из-под земли выползают жуткие твари. Некоторые их считают ядовитыми, но раз Тридцать Второй сожрал такую, видимо, враки всё это. Яда в них нет, только на вид мерзкие.

— А ты чего в инкубатор не пошёл тогда? — прожевав, спросил уродец. — Я ведь тебя ждал. Меня-то там особо не жалуют.

— Ещё бы, — буркнул Девятнадцатый.

В мыслях всплыл образ Восьмой. Это было и её дежурство. Ему не хотелось думать, что это пожиратель мусорных тварей мог бы ею воспользоваться. Хотя нет, Восьмая бы не позволила. Естественно рождённая, из предыдущей серии. Этому мутанту до неё даже не допрыгнуть. Он всячески гнал о себя мысли о Восьмой, но сознание рисовало отвратительные сцены с участием Тридцать Второго.

Сами собой сжались кулаки, захотелось втоптать мелкого уродца в кучу мусора. Такие, как он, в самом деле, не должны существовать. На протеиновой фабрике от него было бы больше пользы — на десяток батончиков мог бы вытянуть.

Парень так и бросил не до конца наполненную тачку и побрёл меж мусорных холмов в сторону сгоревшего цеха. Может, там что из техники раздобыть удастся? Если, конечно, ещё не всё растащили.

Свалка закончилась неожиданно быстро. Парень и сам не понял, как так вышло. Видимо, свернул не в ту сторону. Но ни пепелища от пошивочного цеха, ни бараков он не обнаружил. Однако ни останавливаться, ни поворачивать назад он не стал. Ноги сами несли его прочь из посёлка. Словно кто-то тянул его за невидимую нить, уговаривая наплевать и на работу, и на механические глаза, которых отчего-то тут совсем не оказалось. Остановился он лишь тогда, когда увидел необычное полуразрушенное здание.

Очередной спазм в животе заставил согнуться пополам. Так мучительно больно хотелось есть. Не просто есть, а съесть ту самую недоступную пищу. Он даже о мерзком пожирании мусорной твари забыл, едва увидел древнюю постройку.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что ни живых, ни механических глаз поблизости нет, он бегом пересёк пустырь и забрался в здание.

Опустившись на колени, Девятнадцатый попытался открыть люк. Он дёргал изо всех сил, но тот никак не желал поддаваться. Будто изнутри закрыли.

Девятнадцатый стучал и орал, совсем перестал себя контролировать. Такой истерики с ним даже в детстве не случалось. Отчаяние и голод завладели его разумом. Такого сильного желания он ещё никогда не испытывал. И если бы сейчас ему предложили отдать жизнь за кусочек той волшебной пищи, парень согласился бы не раздумывая.

Но в заброшенном здании не было никого. Истерика сама собой сошла на нет. На крики просто не осталось сил. Девятнадцатый лежал на земле, скукожившись в позе эмбриона, и беззвучно плакал. Слёзы неконтролируемо текли из глаз, лишая тело драгоценной влаги. Воздух с трудом проникал в лёгкие, каждый вдох давался с трудом.

Почти погрузившись в беспамятство, Девятнадцатый вдруг ощутил, что испытывает совсем не голод. И желудок тут совершенно ни при чём. Он ведь вполне мог съесть батончик, удовлетворить потребность, но в этот раз хотелось не удовлетворения, а удовольствия. Уж лучше бы ему и вовсе никогда не ощущать вкуса, чем теперь страдать от невозможности ощутить его вновь.

— Вот что бывает, когда пытаешься обрезать вариации, — вдруг услышал он совсем рядом посторонний голос.

— Голод — один из самых сильных мотиваторов. Не понимаю, что могло пойти не так.

Девятнадцатый затаил дыхание. Он постарался взять себя в руки. Открыл глаза, вновь попытался прислушаться. Но голоса умолкли. И шагов он не слышал. А ведь эти люди будто стояли над ним. Или почудилось? Сон наяву...

Но голоса странным образом привели его в чувство. Парень поднялся с земли, огляделся. В полуразрушенном здании он определённо находился один. Он растёр лицо руками, вытирая слёзы, а заодно отгоняя морок. Показалось. Не могло тут быть никаких голосов. Только он один.

Да с чёго он вообще взял, будто в подвалах осталась еда?!

Девятнадцатый стиснул зубы, появилась злость. Захотелось что-нибудь сломать или ударить кого-нибудь. Но вокруг были лишь каменные стены.

Как же глупо было сорваться с работы и прийти сюда! Нет и не может быть в этом подвале никакой еды. Какой дурак бы её оставил? Просто помутнение какое-то случилось, едва вкусил он запретной пищи.

Конечно, еды в подземелье нет, но он точно помнил, что выпускалась она на той же протеиновой фабрике, что и пища для рабочих. Нужно лишь проникнуть туда. Проникнуть и забрать хоть немного себе.

Девятнадцатый вышел из заброшенной постройки и побрёл в сторону протеиновой фабрики. Постепенно приходило понимание, что и этот поступок не менее глупый. И это вовсе не его желание, и не голод совсем. Голод легко утолить и безвкусными батончиками. Но парень испытывал странную непреодолимую тягу, каковая порою одолевает рабочих, пристрастившихся к запаху дыма от собственных горящих фекалий. Сам Девятнадцатый ни разу не пробовал вдыхать его, потому что видел, как быстро люди превращаются в бессмысленные кожаные мешки. И столь же быстро отправляются на протеиновую фабрику. Но теперь Девятнадцатый вдруг понял, что испытывают эти зависимые от дыма, почему совсем лишаются воли. Ведь сам он ощущал точно такую же безумную тягу ко вкусу. Только в отличие от дымозависимых он ещё мог передвигаться, что-то осознавать, но совершенно не мог противиться желанию.

Вдыхать кисловатый воздух становилось всё тяжелее. Горло саднило, а в глаза будто песка насыпали. И надо бы хоть маску надеть, но Девятнадцатый и думать про неё забыл.

Возле протеиновой фабрики кружил пара механических глаз. Они находились ещё достаточно далеко, следили за протеинщиками, раздобывшими очередной труп. Девятнадцатый решил, что и есть его шанс. Пока глаза заняты протеинщиками, он успеет проскочить.

Только куда?

Единственным входом на фабрику служил приёмник на конвейер. Если бы как-нибудь удалось отключить всё производство от угольной электростанции, можно было бы и на конвейер прыгнуть, но Девятнадцатый даже не знал, где расположены кабели питания.

Двое протеинщиков запихнули мертвеца в приёмник, оглянулись на следящие издали глаза. Они быстро получили похватали награду за труп, и Девятнадцатый с удивлением обнаружил, что терминал выдал им не один батончик, а целый пакет. Парень слишком глубоко вдохнул, горло стиснул невыносимый спазм, в глазах потемнело. Он закашлялся, не в силах сдержаться, согнулся пополам. И стал заметен для протеинщиков. И наверняка глаза его тоже увидели.

Не придумав ничего лучше, Девятнадцатый повалился на землю и притворился умирающим. Протеинщики — не самая сильная каста. С двумя он легко бы справился. Но так и не придумал, как уйти от всевидящих летающих глаз. И как, в конце концов, пробраться внутрь фабрики?

Протеинщики быстро добрались до него, подхватили под руки и поволокли к приёмнику. Девятнадцатый был для них слишком тяжёлой ношей, тащили они его медленно, тяжело и со свистом дыша через фильтры.

— Свежий совсем. Чего он тут делал? — заговорил один из них.

— Глядь, живой, кажется, — пригляделся к Девятнадцатому второй.

— Ненадолго, — усмехнулся первый.

Девятнадцатый открыл глаза, когда они оказались уже совсем рядом с приёмником. Механических глаз он не увидел, только слышал вдали треск пропеллеров. Он изо всех сил дёрнулся, вырывая руки из лап протеинщиков. Те от неожиданности едва устояли на ногах. Но всё же устояли, замерли, не решаясь подступиться к стоящему на коленях парню.

Девятнадцатый едва дышал, чтобы вновь не закашляться. Не вставая с колен, он резко качнулся в сторону, ударяя одного из протеинщиков головой в живот. Удар вышел никчёмный, но противник отступил на шаг, дав доли секунды Девятнадцатому, чтобы подняться на ноги. Он рывком потянулся к протеинщику, схватился за маску и снова пнул того в живот. Только теперь ногой.

Второй же попытался по-обезьяньи напрыгнуть сверху, но ему не хватило роста. Он лишь повис на плечах у Девятнадцатого, будто рюкзак. Крепко вцепился в комбинезон, просто так сбросить его не получалось.

— Всё равно сдам! — орал повисший на спине протеинщик.

Девятнадцатый резко нагнулся и перекинул его через себя. Послышался хруст позвонков. Упал противник неудачно, подвернув шею. Умер он или же просто потерял сознание, Девятнадцатый проверять не стал. Механические глаза завершали облёт вокруг фабрики.

— Хватай его, — крикнул Девятнадцатый оставшемуся в живых протеинщику и натянул на лицо фильтр. Тот замешкался, не зная, то ли атаковать, то ли попытаться сбежать. — Не то сдам обоих!

Протеинщик стащил фильтр с лица бывшего товарища, нацепил на себя, увидев, что глаза летят прямо на них. Взял тело за руку и вместе с Девятнадцатым поволок к конвейеру.

— Забери себе добычу, — запричитал он. — У Тридцать Восьмого целый мешок, всё забери. Не надо!

— Мне твоё дерьмо не нужно, — буркнул Девятнадцатый. — Мне нужно внутрь. Хорошо фабрику знаешь? Вы же тут постоянно крутитесь.

Механические глаза прошли мимо. Едва они отдалились, Девятнадцатый бросил тело.

— Я один его не дотащу, — пожаловался протеинщик.

— Вход! Мне нужен вход внутрь! — заорал Девятнадцатый.

— Там, — махнул протеищник рукой. — Там труба в землю уходит. Широкая такая труба. По ней в Яр-Габаж еда уходит. Если в ней дырку проковырять...

Дальше Девятнадцатый не слушал. Если труба идёт в Яр-Габаж, значит, туда же отправляется пища для аристократов. По этой самой трубе!

Разум вновь помутился. Позабыв о глазах, и протеинщиках, он помчался в сторону, где должен был находиться трубопровод до Яр-Габаж.

С обратной стороны фабрики, в самом деле, имелась труба из гофрированного пластика. Достаточно широкая, чтобы по ней мог пролезть человек. Она выходила из стены фабрики и уходила в землю. Девятнадцатый пожалел, что не взял лопату. Он пошарил по карманам в поисках хоть чего-нибудь острого, чтобы проделать дыру в трубе. Обнаружил только железный обломок, но тот был слишком маленьким, даже в качестве ножа им нельзя было воспользоваться.

Парень несколько раз ударил трубу ногой. Пробовал бить с разбегу, с наскоку, но на спрессованном пластике даже следов не оставалось. А ведь он считал, что пластик — достаточно хрупкий материал. А ещё горючий.

Если дыру нельзя проломить, возможно, её получится проплавить.

Огонь в рабочем посёлке был под запретом, однако этот запрет нарушали буквально все. Механические глаза не могли заглядывать в карманы ко всем и каждому, чтобы отыскивать кремешки, высекающие искры. Они могли лишь среагировать на открытый огонь. Правда, последствия пожаров были чреваты утилизациями. Однако далеко не всегда под утилизацию подпадали виновные. Чаще всего это были случайные рабочие. В назидание другим.

Девятнадцатый вытащил из кармана кремний и трут, и стал бить камень о камень, высекая искры. Вскоре трут вспыхнул, но сгорал маленький клочок ветоши слишком быстро. Слишком быстро, чтобы поджечь трубу.

Тогда Девятнадцатый быстро снял комбинезон, оставшись в одном белье, и попытался металлическим обломком обрезать штанину. Пластиковая ткань поддавалась плохо, и тогда парень сунул в огонь штатнину, чтобы пламя не погасло, а сам продолжил раздирать железным зубцом ткань.

Повалил едкий чёрный дым. И в этой черноте никак не получалось разглядеть плавится ли труба или же только снаружи обгорает. Девятнадцатый же спешно натягивал остатки комбинезона.

Голова всё хуже соображала, и дело тут было уже не только в чувстве голода. Слишком надышался дымом, и фильтры не спасали.

Труба определённо горела, не могло быть столько дыма от одной штанины. Девятнадцатый присел совсем рядом, ожидая, когда, наконец, проплавится достаточное отверстие. Однако сознание его медленно, но верно уплывало.

— Вот он! — голос для Девятнадцатого звучал где-то вдали, он был не в силах пошевелиться. — Я поймал нарушителя!

Его кто-то схватил, будто выдернул из дымного марева. Девятнадцатый открыл глаза и увидел протеинщика. Того самого, что указал ему дорогу. А рядом с ним два механических глаза.

Девятнадцатый знал, что это конец. Из последних сил он поднялся на ноги. Только теперь возвращалось осознание, каких глупостей он наделал. И всё из-за куска протеина со вкусом. Он даже успел подумать, что, наверное, сошёл с ума. Но теперь уже поздно. На него смотрели две электрические пушки.

— Объект ИС-83 отойдите от объекта РГ-19, — послышался механический голос.

Протеищник отошёл, но не слишком далеко. Его лицо скрывал фильтр, но Девятнадцатый чувствовал, что тот улыбается. Сейчас он сдаст на фабрику ещё одно тело. Экая удача.

Девятнадцатый закрыл глаза, понадеявшись, что умрёт быстро.

Раздался треск электрических разрядов. А следом что-то бухнулось на землю. Девятнадцатый же продолжал стоять. Он осторожно открыл глаза. У его ног лежало тело протеинщика.

— Объект РГ-19, проследуйте в медотсек, — раздался голос.

Девятнадцатый стоял, не понимая, что происходит. Он покинул место работы, шатался по территории, поджёг протеиновую фабрику, а вместо утилизации его собираются лечить? Не такой уж он и ценный работник. Такого попросту быть не может. Но, похоже, что с ума сошёл не он, а эти механические соглядатаи.

Глава 11

Яр-Габаж

Домой Линлис больше не вернулась. Даже вещи собрать господин Энриот не позволил. Так и пришлось ей тащиться до жилища супруга в неудобном платье. Хозяин дома Ууросс держал девушку за локоть и быстрым шагом вёл в сторону другого дома. Совсем не похожего на то величественное здание, где Энриот устраивал приём. Жилище едва ли можно было назвать скромным. Скорее, убогим.

Строение представляло собой лишь один этаж — треугольная пирамида, сложенная из неровных кирпичиков, с усечённым верхом и маленькими окошками-иллюминаторами. В таких домах потолки столь низкие, что выпрямиться в полный рост можно лишь в центре дома — обыкновенно там располагается гостиная. В спальню же приходится входить ссутулившись, а с кровати и вовсе не встать так, чтобы не удариться об потолок.

Линлис недоумевала, зачем жить в таком маленьком домишке, если у тебя имеется вполне комфортное жильё со множеством комнат и коммуникаций.

Энриот открыл дверь простым ключом. Никакой системы распознавания лиц или отпечатков пальцев тут не было. Даже робот-привратник не спросил, кто пришёл. А ведь Энриот вполне мог позволить себе всё это. В доме Линлис и то имелась система безопасности, хоть и не совсем исправная. А здесь всего лишь замок с ключом. Такую дверь и сломать можно. Хоть снаружи, хоть изнутри. Железный засов крепился на тонком пластике, деформируя и дверь, и коробку.

Темнота внутри пахла пылью и старьём. У Линлис в носу засвербело, будто невидимые частицы все разом попытались прорваться в ноздри.

— Электричество нужно экономить, просто так свет не жги. Если выходишь из комнаты, поверни выключатель. Вот так. — он протянул руку в темноту и крутанул круглую ручку — очень старая модель. У Линлис в комнате свет зажигался автоматически при движении.

Под потолком вспыхнула желтоватая лампочка. Такая тусклая, что в углах прихожей всё ещё копошилась тьма.

— Не могу поверить, что вы живёте здесь, — пробормотала Линлис, окидывая крошечную комнату взглядом.

— Не нравится? — равнодушно произнёс Энриот. — Привыкнешь.

За спиной девушки пискнул робот. Его так и не перепрограммировали в помощника, но Линлис решила, что это сделает после заключения брака. Она повернулась к няне-роботу и прочла сообщение на экране: «Невозможно подключиться к системе домоустройства».

— Мой робот не может подключиться, — пожаловалась она Энриоту. — Я привыкла управлять комнатой с его помощью. Вы мне дадите коды доступа? Или мне пользоваться вашими машинами?

— Здесь нет никаких машин, — он толкнул дверь в следующую комнату и нагнулся, чтобы туда пройти. — Погаси свет, — не оборачиваясь, приказал супруг.

Линлис подчинилась, выкрутила ручку, но темнота оказалась недолгой. Энриот зажёг свет в следующем зале.

Это помещение оказалось больше прихожей, но почти повсюду стояли ящики с неизвестным содержимым. Разные ящики, побольше и поменьше, с крышками и без, набитые гайками или тряпьём. Зачем это всё в доме, Линлис не понимала, но ящиков было столько, что из них можно было бы построить ещё один дом. А так приходилось будто через узкий коридор протискиваться.

Позади Линлис послышался стук, а следом жужжание. Робот наткнулся на ящик и застрял. Теперь он тщетно пытался прорваться вслед за хозяйкой.

— Мой робот не проходит, — пожаловалась она.

— Он тебе больше не потребуется. Ты ведь не ребенок уже, зачем тебе нянька?

— Его можно перепрограммировать до помощника.

— Зачем? Тебе не потребуются помощники.

— А кто же будет тогда меня сопровождать везде? И вообще, где ваши роботы? Кто наводит порядок? Кто подаёт еду? Что это, вообще, за дом такой? — Линлис не сумела сдержать возражения.

— Сопровождать тебя буду я. Покидать одной жилище ты больше не сможешь, — Энриот обернулся, когда коридор из ящиков стал чуть шире, и оказался слишком близко к Линлис. — Но не переживай, ты не будешь скучать. Как ты заметила, здесь нет роботов. Поэтому следить за домом будешь ты и только ты. Работы тебе будет предостаточно. А если всё удастся, ты переселишься в специальное место. Впрочем, об этом потом.

Девушка хотела возразить, но только рот раскрыла. Энриот был так близко, что теперь она ощущала не затхлую вонь старых вещей, а запах его дыхания. Такое горячее, будто он огнём дышал. Линлис задрожала, будто её не дыханием обожгло, а наоборот окатило ледяной водой. А мужчина вместо того, чтобы отступить, коснулся рукой её лица. Линлис попыталась отстраниться, но задела головой колонну из коробок. Дыхание перехватило, пульс застучал по вискам, а ладони стали влажными.

Энриот от лица девушки руку отдёрнул, но тут же схватил её за запястье. Сжал с силой. Глаза его сделались безумными, зрачки расширились, и Линлис хотела закричать, но голос будто в камень превратился, застрял в горле и теперь не то, что кричать, даже выдохнуть не получалось.

Мужчина резко притянул её к себе.

— Пожалуй, приступим, — в голосе Линлис почудились интонации хищника, хоть лицо Энриот держал по-прежнему равнодушно спокойным.

Он втолкнул девушку в следующую комнату. Здесь уже не было ящиков, но Линлис споткнулась и упала на что-то мягкое.

— Считай это первым экспериментом, — произнёс Энриот и расстегнул брюки.

Девушка попыталась отползти, но запуталась в юбке. И корсет мешал извернуться так, чтобы убежать.

— Так нельзя! — голос вдруг прорезался, но возглас вышел жалобным и слишком тонким. — Договор! Я не подписала! Не подпишу! Пусти!

Энриот ухватил её за лодыжку и потянул на себя. Юбка задралась. Затрещала ткань.

Корсет не позволял даже подняться. Линлис дёргала ногами, пыталась вырваться, а лучше ударить побольнее, но ничего не получалось.

— Помогите! — крикнула она в пустоту.

Помощи ждать было не откуда.

Руки Энриота казались Линлис таким мерзкими и липкими, будто он измазал их свежей, ещё горячей кровью. На ноге сомкнулось пластиковое кольцо. Хватка ослабла, но девушка оказалась подвешенной к потолку. Пока за одну ногу, но та же участь ждала и другую.

— Просто расслабься, Линлис, — происзнёс Энриот с насмешкой. — Это совсем не больно. Но если ты окажешься способной к воспроизводству потомства... — он не закончил фразу. Что-то хрустнуло, а затем стукнулось об пол.

— Ребенок в опасности, — послышался голос робота. — Приняты меры. Опасность устранена.

— Освободи меня! — крикнула Линлис. — Освободи! — сама она лишь сумела сбросить с головы юбку, но выпутать ноги из браслетов не могла. Вместо этого стала расстёгивать жёсткий корсет.

— Фиксаторы, — прокомментировал робот. — Применимы при обнаружении провинности.

— Нет-нет! Не было никакой провинности! Освободи! Помоги же! Ну!

Няня-робот молчал, проверял данные. Ему нужно было связаться с матерью девушки, чтобы уточнить, снято ли наказание или нет. Но связи не было. И Линлис не знала, какое решение примет робот. Освободит ли? Или же так и оставит в подвешенном состоянии?

— Определён вред здоровью. Голова ребенка ниже ног, — выдал, наконец, робот.

— Да-да! Устрани опасность! — закричала Линлис.

В следующее мгновение её ноги рухнули вниз. Девушка взвизгнула от испуга, но быстро совладала с собой. Села на кровать и только теперь смогла окончательно избавиться от корсета и отдышаться. Вот только босые ноги коснулись чего-то тёплого и мокрого.

Возле кровати лежал Энриот. Глаза его смотрели в потолок так внимательно, будто там сурвизор располагался. Линлис тоже глянула наверх, но ничего интересного не увидела.

Первой мыслью было, что нужно уходить, пока он в себя не пришёл. А то ведь снова подвесит её за ноги. Но потом она подумала, что неплохо было бы в эти кольца самого Энриота засунуть. Чтоб погоню не устроил. И только затем она поняла, что тёплая лужа возле головы её несостоявшегося мужа — это кровь. Много крови. И пленять Энриота больше не требовалось. Он был мёртв.

Она никак не могла вспомнить, случались ли в Яр-Габаж убийства. В рабочем посёлке случались. И строго наказывались. Но то в посёлке, в Яр-Габаж ведь другие правила. Однако если уж непослушание мужу считалось провинностью, то и за убийство этого самого мужа вряд ли лишний миллилитр воды дадут.

Теперь Линлис даже порадовалась, что в этом доме не оказалось ни роботов, ни системы безопасности. О смерти Энриота узнают не быстро. Возможно, что не сегодня и не завтра. Это пока его хватятся. А, значит, она может просто вернуться домой. Договор не подписан, её не должно было быть здесь.

— Иди к выходу, — приказала девушка роботу, затем быстро отыскала слетевшие туфли, снова натянула корсет, только затягивать не стала. Попыталась оттереть кровь со ступней об ковёр. В тусклом свете, проливавшемся в спальню из гостиной, она не могла толком разглядеть, запачкала ли она юбки. Ей предстояло теперь как можно быстрее добраться до дома, минуя всевидящие глаза Атриарха.

Линлис перешагнула мёртвое тело, протиснулась меж ящиков и вместе с роботом покинула дом господина Энриота.

«Никто не узнает», — твердила она про себя.

Только теперь она вдруг поняла, где находится. Пока её тащил под руку Энриот, девушка даже не задумывалась, куда они шли. Но теперь сориентировалась. Домой предстояло идти через оживлённую площадь, мимо обители Атриарха, по сути, через весь город. Но разве обязательно идти домой?

Тётушка Теамис жила гораздо ближе. Её ведь тоже поселили на окраине. И свой убогий домишко Энриот зачем-то установил в этой же части среднего уровня Яр-Габаж.

Линлис почти бегом помчалась к дому тётушки. Попалась она на глаза летающим наблюдателям или нет, она так и не узнала.

Она затарабанила в дверь, но в этот раз её поприветствовал не механический голос, а сама леди Теамис подошла к двери.

— Линлис? — она округлила глаза. — Что ты здесь делаешь? Энриот выгнал тебя? Почему ты... — тётушка окинула её взглядом, — ты в крови.

Девушка, не дожидаясь приглашения, оттеснила тётку и вошла в дома. За ней же проследовал няня-робот.

— Как это понимать? — Теамис захлопнула дверь за Линлис и жестом руки поманила в гостиную.

— Пить очень хочется, — промямлила девушка. — Он совсем не давал воды. А я уже давно хочу пить!

— Успокойся, — Теамис присела на диван. — И расскажи, что случилось. По порядку.

Робот-помощник передал Линлис стакан воды. Она сделала несколько жадных глотков, вздохнула и тихо произнесла:

— Энриот мёртв.

— К-как? — Теамис захлебнулась вдохом, закашлялась. — Нужно позвать кого-нибудь из медицинской службы, — продолжила она, едва приступ отступил. — Нужно всё зафиксировать. Договор он подписал. Поставим печать дома Ламар, и брак будет считаться действительным. Не волнуйся, ты ведь и не хотела этого брака. Хотя Энриот мог бы умереть и попозже, чтоб лишних пересудов не было. Но с этим уж ничего не поделаешь.

— Тётя, скажи, а какое наказание полагается за убийство? — немного успокоившись, спросила Линлис.

— Ты?! — Теамис вся побелела, губы сделались тонкими и бескровными. — Как ты сумела, Линлис?

— Не я, — выдохнула девушка. — Мой робот. Кажется, он разбил ему голову.

— Быть такого не может. Роботы не способны причинить вред людям. Так не бывает, Линлис. Такого просто не может быть.

— Я хотела, чтобы он перестал быть няней. Отключила некоторые функции. Но новую прошивку он не получил. И вообще, я думала, Энриот подарит мне нового робота-помощника, но он странный. Он совсем не пользуется роботами. И вообще, у него убогое жилище, какой-то сарай, а не дом.

— Это потому, что все свои средства он направил в новый проект. Впрочем, теперь это не важно. Робота, конечно, утилизируют, но если Атриарх узнает, что ты с ним что-то сделала... Линлис, ты ведь понимаешь, что ответственность за робота понесёшь ты.

— Я и хотела узнать, что мне грозит. Тяжела ли епитимья? Или вовсе в посёлок вышлют? Чего мне ждать?

— Убийство не прощается, Линлис. А как ни крути, это именно убийство. Не имеет значения, что совершено оно руками робота. А за убийство только одно наказание — утилизация. Публичная показательная утилизация. В Яр-Габаж уже долгое время не совершалось преступлений. Система безопасности следит за каждым. А уж убийств на моей памяти не случалось и вовсе. Людей и так осталось слишком мало, чтобы мы убивали друг друга.

— Что же мне делать? — к глазам Линлис подступили слёзы.

— Нужно избавиться от тела. Убрать все следы. Никто больше не должен знать, что господин Энриот мёртв.

— А если всё вскроется?

— Даже думай о том не смей. А теперь иди в душ. Платье придётся утилизировать. Наденешь что-нибудь из моих вещей. И никому ничего не говори. Даже матери. Ей в первую очередь.

Глава 12

Четырёхмерное пространство

Кадингирра

Нравственный закон есть закон внутренний. Он не может быть привнесён извне. Он может быть лишь сформирован социумом. Вне социума нет никакой морали, потому что нет никакой потребности заботиться о благополучии кого-либо, кроме себя. Может ли мораль существовать лишь по отношению к самому себе? Аморально лишь длительное умирание. Своё собственное умирание, конечно же. Так следует ли разделить личность на сущности, которые так же есть внутренний социум?

— Что ты пишешь? — Лиллаке появился внезапно и без приглашения.

Дайан едва успел свернуть окно с записями, но всё равно подозревал, что Лиллаке успел всё прочитать. Ещё никто не вторгался столь бесцеремонно в личное пространство. И зачем Дайан только дал Лиллаке доступ?

— Ничего значимого, — ответил он.

— И всё же? — не унимался Лиллаке. — Ты пишешь о своих вирусных агентах?

— Просто пытаюсь их понять. Знаешь, если их упрощать, то они не смогут выдавить гиасов. И я задал им достаточно сложные алгоритмы...

— В которых сам и запутался, — закончил за него Лиллаке.

— В предыдущей версии я прописал им эмпатию, мне казалось, это улучшит их взаимодействие, но вышло ещё хуже. Они ведь реплицируются с ошибками. В итоге их стало слишком много, и я всё стёр. В этот раз я почти отключил эмпатию, чтобы не мешала выполнению программы. И всё равно у них зародилась мораль. Не такая, как в предыдущих версиях, но всё равно она есть. Есть понятия, что хорошо, а что плохо, а я ведь ничего не давал им в этот раз.

— Как интересно... В твоём вирусе целый мир. Но почему мусорка?

— Я удалил большую часть побочных живых организмов. Просто стёр их. Изменил состав атмосферы и воды. В общем, я хотел сделать так, чтобы они сразу поняли, этот мир больше не пригоден для существования. Но мне же нужны были какие-то материалы, не мог же я опять развивать их из пустоты. Тогда я оставил материалы из предыдущей версии, просто свалил их в кучу, а потом из тех же материалов воссоздал систему жизнеобеспечения. Ну, иначе бы первые существа попросту издохли. И поначалу-то всё сработало. Они начали реплицироваться, я ввёл дополнительные переменные, они научились обеспечивать себя и в целом были готовы к захвату территорий. Что, собственно, и требовалось изначально.

— То есть у них уже были готовые технологии, чтобы заселить не одну планету, — произнёс Лиллаке.

— Откуда ты знаешь? — удивился Дайан. — Нет, откуда ты про планетарную систему знаешь? Этого ведь ни в одном проекте ещё не было!

— Догадалась.

— Иногда мне кажется, ты знаешь куда больше, чем я.

— Я была там, Дайан, — признался Лиллаке. — Ведь все мы вышли из трёхмерности.

Дайан никак не мог успокоить мысли. Они вспыхивали сверхновыми в его голове, путались, посылали беспорядочные электрические сигналы. Лицо его замерцало, черты исказились. Он тенью скользнул по комнате, уподобившись квазикоту, рассматривая Лиллаке со всех сторон.

— Я — твоя переменная, — вновь заговорил Лиллаке. — Я — то самое комплексное число, то ты ввёл, чтобы запустить процесс расселения. У тебя почти получилось. По образу и подобию...

— Нет, — Дайан, наконец принял почти человеческое обличие, только конечности оставались слишком гибкими и мягкими, он обхватил ими голову. — Нет, этого быть не может. Я не мог тебя создать, ты слишком сложная структура, я просто не мог такого прописать.

— То, что ты создал, поистине гениально. Идеальная встраиваемость в реальный мир. Идеальное совпадение. И знаешь, что самое удивительное? Наш мир, живая клетка — тоже чей-то образ. Я не знаю, зачем он существует, но и у него есть цель. Он так же встроен в чужую систему. Мы не может этого увидеть, пока находимся внутри. Но мы могли бы увидеть, поднявшись над четырёхмерностью.

— Разве такое возможно? Разве возможно подняться над миром, в котором ты создан?

— Все мы вышли из трёхмерности. Разве это не означает, что мы могли бы подняться в следующую размерность?

Дайан никогда не верил в эту теорию. Одно дело спроецировать себя в низшую размерность, будто в игру поиграть. И совсем другое — подняться над... Над чем? Лиллаке говорит о невозможных вещах. Но разве ж он не знал, что всякая вероятность уже существует, уже где-то воплощена. Так почему она не может быть воплощена здесь и сейчас?

— Потому ты предлагаешь спуститься в трёхмерность? Тебе просто хочется вернуться домой? — предположил Дайан.

— Нет, мой дом ты стёр, в твоём новом проекте ничего не осталось от моего дома. Но ты не сумеешь понять, как управлять инфекционным агентами, пока сам не станешь одним из них.

— Не слишком заманчивое предложение.

— Разве тебе совсем неинтересно? — Лиллаке изменил внешность, телосложение сделалось хрупким, исчезли щупальца над головой, растущие из плеч, а руки сделались тонкими, длинными, почти прозрачными. Волосы сменили цвет с лилового на желтовато-белёсый, тоже вытянулись, укрыли обнажённое женское тело невесомой паутинкой.

Дайан пытался отогнать мысль о том, что этот образ ему знаком. Остановил внутренний диалог, но всё же память никуда не исчезла, лишь затаилась. Он знал это существо, знал того, кем стал Лиллаке. В новом проекте он возлагал большие надежды на самовоспроизводящийся алгоритм, который помимо прочего обладал свойством разрушать ограничения. Этот код он использовал не в первый раз. И Лиллаке проводил демонстрацию не из блажи, а чтобы доказать, как много общего между ним и частью новой программы.

— Раскрывай тессаракт, — произнёс Лиллаке неестественно тонким голосом.

— Это ведь будет расцениваться как вмешательство. Нет-нет, я уже пытался такое проделывать. Ничего не вышло в прошлый раз.

— Ты опять всё путаешь. Нет никакого прошлого раза. Нет никакого вмешательства. Время — оно постоянно и неизменно, но не только в пространстве трёх измерений, но и в следующей размерности. Это же принцип аналогии — всё просто. Всякое твоё решение уже имеет воплощение. И ты ничего не меняешь, лишь смотришь варианты. Что внизу, — он указал тонким пальцем с отросшим ногтем вниз, — то и наверху, — Лиллаке поднял глаза к потолку.

— Ну, хорошо, — вздохнул Дайан. — Надеюсь, в моей проекции не будет столь мучительно больно, как в твоей. Кстати, ты её уничтожил?

— Это не имеет никакого смысла. Всё существует постоянно и неизменно, разве ты забыл?

— А, ну да, — согласился Дайан. — Время, всё время забываю, что оно никуда не течёт. И ничего не кончается. Сложно всё это. Даже для меня. Не представляю, как ты сумел из трёхмерности и линейного времени выйти.

— Ты создал одну очень удобную штуку. Она называется смерть. Знаешь, пожалуй, это самое лучшее в твоей модели. Если бы ты сделал их бессмертными, ну, как мы с тобой, ничего бы не вышло.

— Да, пробовал. Никакого развития. А так они торопятся что-то сделать. Хороший стимул получился. Кстати, я им ещё время действия сократил. Но приём тут это?

— Но не в том ведь суть, — Лиллаке растянул бледные губы в загадочной улыбке. — А в том, что происходит после.

— А что после? Они превращаются в питательный протеин. Ну, и всё на этом. Нет, в предыдущей модели иначе было, но там имелось ещё много лишнего, микроорганизмы, растения. Сейчас это просто не нужно.

— Нет, постой, хочешь сказать, ты это не специально? Я ведь не про тело, а про сознание. Что с ним происходит?

— Точно! — воскликнул Дайан. — Совсем забыл, эта часть кода должна была удаляться. Может, в этом ошибка и кроется? — он потянулся к точке раскрытия субпространства, желая немедленно поправить код, удалить лишнее, убрать то, что остаётся после смерти помимо белковых соединений, но вдруг замешкался да так и застыл с вытянутой конечностью.

— Ты просто забыл удалить лишнее, — Лиллаке тихо засмеялся. — И потому смерть не стала концом. Это перерождение. И именно смерть позволяет выйти за пределы твоего ограниченного мирка. Нет, это точно не ошибка. Это и есть твой механизм встраивания. А ты и не заметил эту часть кода.

— Забавно... — только и вымолвил Дайан. — Самая важная часть проекта получилась сама собой. И созданное мною существу мне об этом рассказывает.

— Потому что ты их совсем не понимаешь. Я же и говорю, нужно взглянуть изнутри. Так ты поймёшь, чего им не хватает.

— Мозгов, — буркнул Дайан и раскрыл субпространство.

Лиллаке вернул привычный облик и одежду, попытался сделать шаг в раскрывшееся окно, но вдруг споткнулся, упёрся во что-то мягкое и едва не упал. Мягкое нечто зашипело, затем мурлыкнуло и из пустоты появился квазикот, уперев лапы в грудь Лиллаке.

—Ай, убери его! — вскрикнул он испуганно. — Пока он меня не сожрал!

— Да не бойся, он ведь совершенно безопасен, — улыбнулся Дайан.

— Но если я его боюсь, значит, он может стать опасным.

— Тильхили! На место!

Квазикот нехотя отступил, оттолкнулся сильными задними лапами и перепрыгнул Лиллаке, лишь слегка задев хвостом волосы. Недовольное урчание донеслось из-под потолка.

Лиллаке замешкался на границе реальностей, и в скрытое пространство с тессарактом первым вошёл Дайан.

— Тильхили! — возглас пронзил все уровни реальности, пространство задрожало. — Тильхили! Какого метагиаса ты на творил?!

Стол-тессаракт был раскрыт, голубоватые кристаллы вращались, но подойти к ним было нельзя. Их окутывала мерцающая субстанция, и вращение разбрызгивало блестящие капельки во все стороны. В воздухе витал резкий запах аммиака.

— Что он сделал? — Лиллаке впервые видел подобное вещество, но хуже всего, что кристаллы под действием мерцающей слизи начали плавиться.

— Он его пометил! — кричал Дайан и хватался за голову. — Он обгадил весь мой экспериментальный образец! Придётся начинать всё сначала.

Лиллаке прикрыл лицо щупальцами.

— Что ж, следовало предполагать, что коты гадят.

— Да, но он всегда делал это в строго отведённом месте. Его вообще не должно было здесь быть!

— Это же субпространство, — напомнил Лиллаке.

— Да, я знаю, что квазикот умеет его открывать, но ведь он знал, что сюда нельзя.

— Похоже, твой квазикот тебе мстит.

— Интересно, за что?

— Ну, возможно, он просто ревнует. Ты стал слишком много времени проводить со мной. А квазикот всегда остаётся квазикотом. Даже если ты его приручил. Впрочем, ничего страшного.

— Как это ничего страшного?! —Дайан был вне себя от ярости, забывая, что таким настроением и континуум повредить недолго.

— Это же субпространство, — повторил Лиллаке. — Со своей временно́й системой. И знаем о нём только я и ты.

— И Тильхили, — напомнил Дайан. — На что ты намекаешь?

— Тильхили не в счёт. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.

— Нет, Лил, так нельзя. Нужно получить разрешение на вмешательство во время. А для этого придётся доказывать, что общая линия не нарушится. Там столько согласований, что у меня скорее голова взорвётся как нейтронный пузырь.

— Это же субпространство. Со своим временем. Зачем согласования? Уверена, квазикот будет молчать. Да и я никому не скажу.

— Ну, не знаю. Это же нарушение закона. А их не просто так сочиняли, — переминался с ноги на ногу Дайан, силясь подойти к медленно тающим кристаллам.

— Если бы это было опасно, изменения времени запретили бы вовсе. И никаких разрешений бы не выдавали. А здесь к тому же субпространство. Никому до него не будет дела, — настаивал Лиллаке.

— Ты толкаешь меня на преступление.

— А ты хочешь переписывать весь проект с нуля?

Вращаться тессаракт прекратил, и теперь сияющая слизь уже не брызгала в стороны, а стекала на ворсистый ковёр, оставляя дымящиеся пятна. Кристаллы утратили грани, сделались мутными и гладкими, как булыжники.

— Ну, хорошо, — вздохнул Дайан. — Тем более, прошло-то не так уж и много времени.

Он схлопнул пространство взмахом руки, так быстро, что сквозь грань времени даже аммиачный запах просочиться не сумел. Лиллаке и Дайан оказались в абсолютной темноте где-то между временны́х линий. Сюда не мог проникнуть свет, ни единой волны, ничего такого, чтобы могло отразиться от оказавшегося вне времени сознания и создать физические объекты. Ничто не могло развить такую скорость, чтобы оказаться вне времени. Кроме мысли. Но и те должны были полностью исчезнуть. Мысль должна была остаться лишь одна. Манипуляции со временем требовали полного сосредоточения, и потому Лиллаке отключил сознание вовсе, позволив проводить процедуру отмены события одному Дайану, однако не покинул его, не остался в явном мире, потому что хотел сохранить память об отмене. Иначе линия времени отменилась бы вместе с его мыслями о ней. И тогда Лиллаке никак не смог бы сказать Дайану о том, что эту линию следует отменить. Это могло бы вызвать ошибки во времени и привести к излишнему ветвлению одновременно существующих вероятностей.

Дайан отсёк тьму от тьмы. Одна единственная мысль, один лишь её импульс, острый, как плазменное лезвие, разрезал вероятности, выбросив за пределы возможностей одну из них. Ту, где тессаракт превратился в расплавленную лужицу.

Яркая вспышка ослепила Дайан так сильно, что пришлось стереть глаза с лица, чтобы затем нарисовать новые. Восстановленная реальность обрушилась на него водопадом звуков и запахов, и лишь затем вернулась способность видеть.

Лиллаке лежал у его ног, утратив телесные очертания. Он распался на ворсистое волокно и никак не желал собраться в человекообразную форму заново.

Вдох и одновременный выдох позволил Дайану включить сознание. Первым делом он осмотрел совершенно целый тессаракт, свернул кристаллы, заставив их прекратить вращение. В другой раз он непременно спрячет их от квазикота, раз уж тот научился проникать в его личные карманы реальности. Сожмёт в точку, и ни одно существо не сумеет до него добраться.

Он не сразу сообразил, что произошло с Лиллаке. Волокнистая субстанция, напоминавшая изрезанный в клочья коврик совсем не походила на разумное существо.

Дайан просто стоял и смотрел на нечто, почти сливающееся с напольным ворсом. Понимание пришло чуть позже. А вместе с ним и страх.

Четырехмерную сущность нельзя убить. По одной лишь причине, что существо остается живым ровно до тех пор, пока само верит в это. А в смерть не верил никто. Разве ж она возможна, когда ты сам выбираешь будущее? По крайней мере, своё личное.

— Лиллаке... — тихо произнёс Дайан, но голос заставил реальность задрожать. — Как же так, Лиллаке...

Его пальцы осторожно перебирали ворсинки, пытаясь соединить их в единую форму. Мысли покинули разум, осталось лишь тупое болезненное ощущение где-то внутри. Будто он утратил нечто важное, нечто такое, что жило и в нём, а теперь превратилось в бездушный камень.

Лиллаке — не просто партнёр по проекту, он был его созданием. А в каждое создание творец вкладывает частицу себя. И в каждой сотворённой сущности живёт сам. Дайан только теперь это понял.

Но если Лиллаке, в самом деле, часть него самого, то почему он не может что-то сделать прямо сейчас? Энергия не могла уйти в никуда, только трансформироваться. А кто вправе её трансформировать, если не он сам?

Дайан напрягся изо всех сил, заставляя волокнистую массу вновь дышать. Нет, здесь нет никакой смерти, и если Дайан захочет, он не позволит превратиться Лиллаке в безмозглое тряпьё.

Время растянулось, превращаясь в густую смолу, в нём увязал и сам Дайан, и то, что осталось от Лиллаке. Капли его сознания, покинувшего тело и теперь развеявшиеся по Вселенной. Сколько так просидел Дайна, держа ладони на рваных волосках, он не знал. Для него время почти остановилось, будто он вновь оказался за пределами пространства. Как оно текло за пределами его тела, он и не догадывался. Полутранс, полунебытие завладело его разумом.

Волокно под пальцами дрогнуло. По коже Дайна пробежались электрические разряды, и зажгли в нём мысли, будто лампочки. Он открыл глаза и увидел, что бесформенной шерститой субстанции больше нет. Лиллаке лежал на спине, вытянувшийся в струну. И дышал. Вдох и одновременный выдох.

— Лиллаке! — позвал Дайан, проникая сквозь сновидения друга.

Тот резко открыл глаза, абсолютно синие, так сильно похожие на кристаллы из его проекта. Да, теперь можно было не сомневаться, он вышел из трёхмерности. Той самой трёхмерности, которую создал Дайан.

— Что происходит? Зачем ты меня уложил на пол?

— Лиллаке! Ты жив! — Дайан не смог сдержаться, и его руки, ставшие тонкими и длинными, как верёвки, опутали Лиллаке, заставляя подняться.

— Естественно, я жив. Разве ты хоть раз видел мёртвых в Кадингирре? Отпусти меня, пока я не превратилась в жидкость и не утекла куда-нибудь подальше от тебя.

Дайан взял себя в руки и сами руки тоже вернул обратно, избавившись от длинных щупальцев. Даже отступил немного, чтоб Лиллаке не принял его радость за вторжение в личное пространство.

— Смотри, всё получилось, — он махнул рукой и заставил тессаракт раскрыться. — Всё как и было, никаких повреждений!

Лиллаке хмуро посмотрел на модель.

— Ну, всё, как и было, — подтвердил он. — А что случилось-то?

— Погоди, ты ничего не помнишь? Тильхили пометил тессаракт, мы с тобой отменили временну́ю линию...

— Мы?! С тобой?! — вскрикнул Лиллаке. — Ты втянул меня в преступление?!

— Погоди, это же была твоя идея... — неуверенно произнёс Дайан.

— Не помню такого.

Дайан спрятал модель в материальной точке.

— Странно. Ты ведь был рядом. Не думал, что ты отсечёшь себе память.

— Я тоже не думал, — буркнул Лиллаке. — Не думал, что стану нарушать закон.

— Ну, ты ведь сам сказал, что это субпространство, ничего страшного не случится, ты ничего не скажешь, а Тильхили тем более.

— Что ещё за Тильхили?

— Так квазикот мой. Который на модель нагадил.

— Квазикот? У тебя живёт квазикот? — синие глаза Лиллаке закатились так сильно, что стали видны зрительные нервы. — У меня же на них аллергия! И почему ты раньше не сказал?

— Я с самого начала тебе говорил. А я ещё думал, чего ты его испугался. Сразу бы про аллергию сказал.

— Никакого квазикота я у тебя не видел, — произнёс Лиллаке. — И ты никогда о нём не говорил.

— Тильхили! — вместо ответа Дайан позвал питомца. — Тильхили, иди сюда! Тильхили!

Но на голос хозяина квазикот так и не отозвался. И даже по субпространствам не шуршал.

Глава 13

Рабочий посёлок

Безумие отступало. Уже не так сильно хотелось ощутить вкус, достаточно было бы удовлетворить чувство голода. Настоящего голода, а не навеянного пищей аристократов.

Всевидящие глаза доставили Девятнадцатого в медотсек, который находился за пределами рабочего посёлка. В непосредственной близости к Яр-Габаж. Ранее парень никогда не было в этом месте, потому что попасть сюда можно было только через тоннель, уходящий под землю. Он походил на ту трубу, по которой в Яр-Габаж отправлялись продукты с протеиновой фабрики. Только эта труба была куда шире. Девятнадцатый послушно лёг в каретку, пролетел через темноту и оказался в небольшой комнате.

Резко запахло дезинфицирующим газом. Свет сменил спектр излучения с белого на синий. Девятнадцатый задержал дыхание и зажмурился, но в горле всё равно начало першить, а из-под опущенных век потекли слёзы. Здесь очистка была куда интенсивнее, чем привычный световой душ. Парень едва не задохнулся.

— Ты уже можешь встать, — произнёс незнакомый голос, когда синее излучение отключилось.

Девятнадцатый открыл глаза, заморгал, пытаясь смахнуть слёзы с ресниц. Перед ним стоял человек, не похожий ни на рабочего из посёлка, ни на аристократа, которого он имел возможность видеть лишь однажды. На нём был простой светлый костюм, по виду очень чистый, почти белый с едва заметной голубизной. Парень не мог припомнить, видел ли такой чистый цвет хоть раз? Красивое...

— Это не медотсек, — произнёс Девятнадцатый.

— Это особый медотсек, — ответил незнакомец. — Ты больше не должен работать, не должен выходить из помещения. Твоя задача набираться сил, хорошо питаться и спать. Мы будем следить за твоим состоянием день и ночь.

Девятнадцатый всё-таки вылез из каретки, огляделся по сторонам.

— Почему я здесь? За что? — он никак не мог понять, это место является наказанием или поощрением. Лицо незнакомца не выражало никаких эмоций, а в глазах была пустота. Будто и не человек перед ним вовсе.

— Ты должен быть благодарен за то, что стал избранным, — всё тем же равнодушным тоном произнёс человек.

Его провели по коридорам, таким же, как и этот незнакомец, выбеленным, вычищенным, стерильным. Но, несмотря на чистоту, атмосфера казалась давящей, неприятной. Девятнадцатый и сам не мог понять, что ему не нравится. Не работать, есть и спать — разве не об этом мечтает каждый рабочий? Но только сейчас Девятнадцатый понял, что никогда о таком не мечтал. Он вообще не мечтал. И единственный раз испытал желание, когда вкусил пищу аристократов. Но теперь безумие отступило, и пришёл страх, что морок может вернуться, если он вновь ощутит вкус. Нет, лучше и не знать всего этого, чтобы потом не испытывать мучительную боль невозможности повторить удовольствие.

Незнакомец привёл его в помещение, где находилась лишь одна кровать. Такая узкая, что вряд ли на ней поместились бы двое. Но для одного Девятнадцатого постель была в самый раз. К тому же это была вовсе не такая кровать, как в бараках. Не жёсткая пластмассовая койка с измочаленным покрывалом, которое совсем не согревало холодными ночами. Постель выглядела мягкой, будто на неё положили набитый стружкой мешок, а сверху накрыли чистой тканью. Слишком чистой, чтобы к ней прикоснуться. Мешок поменьше лежал с одного края и был обёрнут такой же тканью. И ещё имелось покрывало.

— Там, — человек указал в сторону небольшой дверцы, которую Девятнадцатый и не приметил, — световой душ и место отправления естественных нужд.

Световой душ — это Девятнадцатый понял, а вот про естественные нужды никак не мог уловить сути. Пища, вода — это ведь тоже нужды. Но зачем их куда-то отправлять?

— Там еду выдают? — уточнил он. — И воду?

— Наоборот. Туалет, посрать, поссать — так понятно?

Девятнадцатый кивнул. Хотя не понимал, зачем для этого специальное место? Вышел из барака и отправляй эти нужды, где возжелаешь.

— И береги лёгкие. Не дыши дезинфицирующим газом.

— А еда? За что мне будут выдавать батончики, если я не смогу работать?

— Три раза в день. Тебе принесут.

Человек, ни номера, ни серии которого он так и не узнал, собрался уходить.

— Что всё это значит? — крикнул ему в спину Девятнадцатый. — Я стал аристократом?

— Почти, — не оборачиваясь, ответил человек.

Девятнадцатый обошёл комнату, заглянул в так называемый санузел. Обнаружил раздатчик воды, который тут же наполнил стакан. Парень жадно выхлестал воду, но следующую порцию автомат не выдал. Девятнадцатый подумал, что стакан выдает порцию жидкости раз в сутки, пожалел, что выпил всё разом. Надо было экономить.

Вскоре в помещение въехала машина, похожая на тумбочку на колёсиках. Наверху стояла тарелка с серовато-жёлтой субстанцией, кусок лепёшки и ещё один стакан с жидкостью красноватого цвета.

Девятнадцатый ел быстро, чувствуя, что эта каша насыщает куда сильнее батончиков, хоть и безвкусная. А вот лепёшка немного напоминала пищу аристократов. Едва заметный пресный вкус. Но потом парень вспомнил, что такие он изредка получал, работая на полях. И штука эта называется хлебом. А вот жидкость обладала терпким кисловатым вкусом. Вот только нельзя было сказать, что вкус этот приятен. Однако после этого питья внутри разлилось приятное тепло и захотелось спать.

Едва он покончил с приёмом пищи, тумбочка увезла пустую посуду. Парень попытался выйти следом, но дверь оказалась заперта. Впрочем, он мог бы сбежать в другой раз, попросту оседлав тумбочку. Вот только, зачем? Здесь тепло, есть вода и пища, да и куда бежать? Обратно в посёлок?

Позабыв о страхе запачкать постель, он забрался под одеяло и быстро уснул.

Однако сны были странные, беспокойные, полубезумные. Ему снилось существо, совсем не похожее на человека. Но оно определённо не было машиной. Оно прыгало вокруг Девятнадцатого, задевало пушистым хвостом, но то и дело становилось невидимым, будто ныряло в стены.

А потом с миром вдруг что-то случилось.

Девятнадцатый оказался на улице, и небо, привычно ржавое, вдруг стало падать на землю. Не просто падать, а стекать, будторасплавленная пластмасса, кипящими каплями прожигая землю вокруг, из которой тут же начинала сочиться кровь. Под коричневатыми облаками открывалось нечто невыносимо синее, такое яркое, что захотелось вынуть глаза, потому что даже закрытые веки не помогали. Но и синева продлилась недолго, она так же, как и небо, опадала на землю, открывая нечто огромное, зелёное и с щупальцами. Будто вместо солнца взошло что-то совсем чуждое, незнакомое. И оно казалось живым, тянуло свои лапища к Девятнадцатому, пыталось ухватить, но соскальзывало, оставляя на коже слизь, такую же зелёную, как и это странное существо.

Внезапно посреди происходящего безумия послышался голос:

— Если бы это было опасно, изменения времени запретили бы вовсе.

И этот голос показался ему знакомым. Он уже слышал его. Только теперь никак не мог вспомнить, где и когда.

Морок отступал, удалялся вместе с голосом, который хоть и звучал знакомо, но Девятнадцатый перестал понимать слова, что он произносил. Лишь различал, что голосов на самом деле двое. И второй гораздо ближе, буквально над ухом. И кто-то тряс его, ворочал, пытался вырвать из накатившего сумасшествия.

— Ну же! Просыпайся!

Девятнадцатый резко распахнул глаза и увидел перед собой Восьмую. Подумал, что это продолжение сна, попытался отвернуться, но девушка крепко вцепилась в его комбинезон.

— Вставай, кому сказала! — кричала она.

— Ты? — удивлённо выдохнул он. — Откуда ты взялась?

— Нужно уходить. Быстро.

— Зачем? Меня ведь должны здесь наблюдать. Тут хорошо. Зачем уходить? — но собственным словам Девятнадцатый и сам не верил. Бормотал по привычке. Тревожное чувство, что не давало покоя ему, едва он оказался в этом странном месте, одолело вновь. Он поднялся с постели, внимательно разглядывая Восьмую. Светлые волосы, удивительно длинные, были собраны в хвост. Лицо напряжённое, сосредоточенное, но черты лица такие правильные, будто их по линейке чертили. Никакой уродливой асимметрии, глаза на одной линии, чётко выделяющиеся на бледном лице губы. Девятнадцатый подивился, почему у неё от излучения ресницы не только не выпали, но даже не выгорели. Тень от ресница падала на веки, отчего её и светло-зелёные глаза казались огромными.

— Чего уставился? Опоили уже? Живо поднялся и пошёл за мной.

Приказной тон отогнал сонную одурь окончательно. Девятнадцатый лишь взглянул на робота-тумбочку с подносом, что стоял возле кровати и ждал.

Восьмая взгляд заметила, презрительно скривилась.

— Если дело выгорит, будешь жрать от пуза хоть каждый день.

Дверь оказалась открыта. Восьмая подложила сапог, и когда робот вошёл, замок не защёлкнулся. Она с силой толкнула дверь, но запирающий механизм оказался слишком сильным.

— Ну, помоги же! — крикнула она Девятнадцатому, и тот тоже навалился на дверь.

Восьмая выдернула сапог, после чего пролезла в щель. Самого же Девятнадцатого дверь попыталась раздавить.

— Здесь нет всевидящих глаз, в охране живые люди. Из аристократов. Их немного и они слабые. Мне с ними будет трудно, а вот ты легко справишься.

Восьмая ухватила Девятнадцатого за руку, и ему показалось, что она его током ударила. Электричество пронзило предплечье, заставило вздрогнуть, пульс ускорился, но парень постарался совладать с собой. Восьмая бежала быстро, не оглядываясь, хорошо освещённые коридоры сменяли тёмные, похожие на трубы катакомбы. Девушка и не думала останавливаться, будто знала, куда все эти тоннели ведут.

Выйдя в достаточно широкое помещение, она резко остановилась, и Девятнадцатый едва не врезался ей в спину.

— Шаги, — обернувшись, произнесла она одними губами.

Впереди виднелось два коридора, и невозможно было определить, откуда доносится звук. Девятнадцатый вышел вперёд, оставив Восьмую за спиной. Предугадать, из какого коридора покажутся люди, не представлялось возможным. Парень приготовился к драке.

Их было двое. В таких же светло-голубых костюмах, как и тот человек, что встретил его здесь. Не рабочие, не аристократы. Они прервали разговор, завидев Девятнадцатого и теперь двигались на него молча, с одинаково равнодушными лицами, будто точно знали, что легко сумеют схватить Девятнадцатого. И их уверенность почему-то пугала больше, чем агрессия.

Девятнадцатый прыгнул вперёд так, чтобы оказаться лицом к лицу с ними обоими.

— Привет! — крикнул он с улыбкой и ударил в лицо кулаком того, кто был ближе.

Но эффекта неожиданности не вышло. Человек легко перехватил руку парня, с силой сжал запястье.

Восьмая ошиблась, они только с виду тощие и хрупкие. Но сила у них имелась совсем немалая.

Девятнадцатый резко отшатнулся, уходя от контрудара, выдернул перехваченную руку. Он крутанулся на пятках с разворота ударил ногой.

Удар вышел на славу. Противник отлетел в темноту коридора, но второй успел запрыгнуть Девятнадцатому на плечи. И что-то холодное и острое коснулось шеи.

Но хватка вдруг ослабла, и тело свалилось с плеч.

— Ты слишком самоуверен, — произнесла Восьмая и поспешила к первому незнакомцу. Тот успел прийти в себя и почти встал.

Девушка вытащила острый осколок и без лишний раздумий всадила в живот незнакомца.

— Ну, давай быстрее, — она перешагнула дёргающееся в конвульсиях тело и рванула вперёд.

Девятнадцатый обернулся назад, и увидел, что второй человек лежит со свёрнутой шеей. В руке он сжимал тонкий металлический предмет. Парень забрал себе оружие и поспешил догнать Восьмую.

— Зачем было убивать? — спросил он. — Можно было просто оглушить.

— Их нельзя оставлять в живых. Чем больше убьём, тем лучше. Это же враги, ты ещё не понял?

Парень промолчал, потому что всё равно ничего не понимал. Не понимал ни зачем его из посёлка забрали, ни зачем его Восьмая ведёт за собой. Теперь ещё и о каких-то врагах заговорила. Девятнадцатый никогда не думал, что кто-то может быть его врагом. Мог быть неприятный человек, откровенно мерзкий или глупый. В посёлке приходилось с разными людьми сталкиваться, но никого Девятнадцатый не называл врагом. Все ведь во благо общего дела работают. Чтоб жил Яр-Габаж и исправно снабжал посёлок водой.

Мир, казавшийся простым и понятным, рушился. Есть вода в Яр-Габаж, есть работа посёлке. За работу дают воду и пищу. Яр-Габаж, точнее, те, кто там жил, казались Девятнадцатому добродетелями, которые заботятся о рабочих. Ведь если они перестали бы поставлять воду, посёлок бы не выжил. Но теперь всё перевернулось. Странный человек в подземелье говорил, что вода может принадлежать им, рабочим. Нужно лишь отнять её силой. И об аристократах он говорил так, будто бы те вовсе не заботятся о рабочих, а их используют. Хотя, по всей видимости, этот человек и сам был аристократом. А Восьмая и вовсе называла людей, которых идентифицировать Девятнадцатый не мог, врагами.

Коридор заканчивался крошечной площадкой посреди пустоты. Это был огромный подземный зал со множеством этажей, труб, коммуникаций. Целый лабиринт, неизвестно кем и с какой целью построенный. У Девятнадцатого от удивления рот раскрылся.

— Ну, чего застыл? Нам нужно вниз.

Они, в самом деле, находились на самом верху. Вниз вела извилистая лестница, конца которой не было видно. Восьмая первой начала спуск.

— Здесь почти не бывает охранников, — произнесла она. — Только если что-то сломается. Но они редко что-то чинят.

— Что это, вообще, за место? — спросил Девятнадцатый, спускаясь следом. Лестница была старой, железной и местами ржавой. Спуск нельзя было назвать приятным.

— Технический уровень Яр-Габаж. Здесь никто не живёт. Ну, за исключением некоторых.

— Так мы в Яр-Габаж?! — воскликнул Девятнадцатый.

— Да тише ты! Если я и сказала, что людей здесь почти не бывает, то ключевое слово «почти». Мы только что встретили двух охранников. Они шли отсюда. Наверняка в городе что-то случилось. Или ты думал, тебя уже ищут? Так вряд ли такой уж важный экземпляр. Поймают завтра другого.

До самого низа они не дошли. Восьмая свернула на одну из площадок-перекрытий, затем повела Девятнадцатого по другой лестнице, теперь уже вверх. А потом снова вниз. Сам он ни за что бы теперь на нашёл путь обратно.

Наконец, она остановилась перед дверью рядом с большим пластиковым цилиндром, похожим на гигантскую бочку. Восьмая приложила ладонь к считывающему устройству, и дверь открылась.

— Вот и всё, — выдохнула она. — Здесь относительно безопасно. Четвёртый перенастроил дверь так, чтоб только я и он могли пользоваться помещением. Поживёшь пока здесь.

— Четвёртый? И ты с ним заодно? Это он велел вывести меня из медотсека?

— Скорее, позволил.

Восьмая включила освещение, и теперь Девятнадцатый видел, что это не комната, а очередной коридор. И ещё несколько дверных проёмов, только без дверей. Снова лабиринт из переходов и комнат.

— Тут нет светового душа и терминала, выдающего батончики, но зато у тебя будет неограниченный запас воды, — она подошла к стене, из которой торчала трубка, нажала на кнопку. Зашумел механизм, и вскоре из трубки потекла тоненькая струйка воды. На полу образовывалась лужица.

— Выключай быстрей! — вскрикнул Девятнадцатый, видя, как бездарно расходуется вода.

Восьмая засмеялась, но кнопку всё-таки нажала.

— Аристократы даже моются водой, — произнесла она.

— Я думал, воды на земле совсем мало. Потому она так ценится.

Восьмая зажгла свет в ещё дальше по коридору и поманила Девятнадцатого пальцем.

— Спать будешь здесь, — она указала на ящики, застеленные толстым покрывалом. — С едой потом решим что-нибудь. Ну, может, сам добудешь чего.

Девятнадцатый обошёл комнату. Помимо импровизированной кровати, здесь были ещё ящики, много ящиков, наполненных разным барахлом, предназначения которого парень не знал. Он присел на кровать и обратился к Восьмой:

— Может, теперь расскажешь, что всё это значит? — он вытащил одну из деталей из ящика и покрутил в пальцах.

— Лучше не трогай это.

Он положил детальку на место.

— Вообще-то, я не об этом. Зачем ты меня вытащила из медотсека.

— Тебя собирались убить. Кому-то из аристократов потребовались твои органы.

— Даже так? — Девятнадцатый только бровью повёл. — А ты откуда об этом узнала?

— Тридцать Второй видел, как тебя увели. Он хоть и бесполезный, но наблюдательный. Считал тебя другом, между прочим. Он сразу нашёл меня и всё рассказал. А я уже упросила Четвёртого, чтобы помог тебя вытащить. Кстати, что вы с ним не поделили?

— Я случайно отдал одну вещь аристократу.

— Так это был ты! — вскрикнула Восьмая. — Ты был тем идиотом, что просрал карту! Поверить не могу!

— Восьмая, что происходит? Я ничего не понимаю. Зачем кому-то нужны мои органы? Почему я не могу вернуться в посёлок? Это похоже на какое-то безумие.

— У аристократов монополия на очистку воды. Они на среднем уровне жируют вовсю, а мы работаем. Тебе не кажется, что это не справедливо?

— Я об этом не думал.

— А я думала. И один аристократ согласился помочь нам восстановить справедливость. В посёлке много людей, мы сильные, выносливые. Аристократы хлипкие. И вообще, они там вымирают. Мы могли свергнуть Атриарха и сами стать аристократами.

— А аристократов отправить в посёлок.

— Ну, — Восьмая задумалась, — может, и так. Но они этого заслужили. А мы...

— И вы с Четвёртым доверились какому-то аристократу, который пообещал вам тёпленькое местечко?

— Так мы были нужны ему. Понимаешь, эти коммуникации, — она обвела рукам вокруг себя, — строили не мы. И не аристократы. Никто не знает, кто построил Яр-Габаж. И откуда взялась свалка. Может, это предыдущая цивилизация или ещё кто-то. В общем, никто в этих лабиринтах разобраться не мог. Но пока всё работало, никто и не лез. А потом всё начало ломаться. И этот аристократ подслушал разговор Атриарха и узнал про карту. Она была на свалке. Её многие искали, а нашёл ты.

— Её мальчишки нашли. Я отобрал по праву бригадира. Думал себе оставить, красивый такой прямоугольник был.

— Да теперь уже не важно. Аристократ карту забрал и теперь не выходит на связь. Но мы решили, что и без карты устроим переворот. Я тут отлично ориентируюсь и без всяких карт.

— Похоже, там была не только карта, — пробурчал Девятнадцатый. — Должно быть, что-то еще давало этому аристократу власть. Только мне мозгов не хватит понять.

— Ну, он хотел её использовать как символ власти и всё такое. Я тоже не очень в этом разбираюсь. Я ведь никогда не был в Яр-Габаж. Только на техническом уровне.

— Интересно было бы взглянуть на город.

— Мне пора, — резко оборвала Восьмая разговор. — Я принесу тебе что-нибудь из еды позже.

Она так быстро убежала, что Девятнадцатый даже слова вставить не сумел. Он остался один не то в городе, не то в подземелье. Разум не покидали мысли о Яр-Габаж. Так интересно было хоть одним глазком увидеть. Красивый, наверное...

Глава 14

Яр-Габаж

Средний уровень

Тётушка Теамис дала Линлис отдохнуть до вечера. Она забрала испачканное платье девушки и дала одно из своих, тёмное и без лишних украшений, совсем неприметное.

Линлис счесала бледно-розовые волосы и нанесла тёмно-синий мел. Этот цвет не так выделял её из толпы, и девушка, идущая в сопровождении старшей женщины, не должна вызвать подозрений у всевидящих глаз Атриарха.

— В тот дом я не пойду, — произнесла Теамис. — Только провожу до дверей. Ты должна понимать, мне нельзя сейчас рисковать репутацией. Дата операции уже назначена.

— Тебе нашли новые лёгкие? Так быстро? — удивилась Линлис.

— Да, у меня был идеальный донор из посёлка. Его удалось быстро найти по именному браслету. И его уже готовят к пересадке.

— А как же он теперь без лёгких? Или он уже умер?

— Нет-нет, пока не умер, но он ведь из рабочих. А рабочие всегда готовы пожертвовать всем ради Яр-Габаж. Это обычная практика, Линлис.

Девушка задумалась. Она и не догадывалась, что люди из посёлка такие самоотверженные. Ей нравилось за ними наблюдать через сурвизор, видеть, как производятся платья и другие вещи, как отыскиваются нужные компоненты на свалке, но она не замечала в них склонности к самопожертвованию. И было в этом что-то неестественное, неправильное. Как так-то — умереть ради другого? Она подумала, что вряд ли сама бы смогла так поступить. Это ведь так страшно — умирать. Вот ты ходишь, разговариваешь, мыслишь, а потом перестаёшь существовать. Будто и не было тебя никогда. А мир продолжает жить дальше.

От этих мыслей ей делалось не по себе. Почему те люди совсем не боятся смерти, а она дрожит от одной мысли, что мир продолжится без неё? Или им тоже страшно? А если страшно, то почему они не сопротивляются? Или всё совсем не так, как ей представляется?

— Ты должна будешь сжечь его дом. Там есть задний выход? — вырвала девушку из потока пугающих мыслей Теамис.

— Я не видела. Это очень маленький дом. И там полно всякого мусора.

— Должен быть чёрный ход, — уверено заявила тётка. — Наверняка он носит ключ при себе. Если там нет системы безопасности, как ты сказала, на пожар среагируют не сразу. А пластик хорошо горит. Конечно, потом воздух какое-то время будет непригоден для дыхания, но очистители справятся. А ты наденешь маску.

Линлис немного помолчала, а потом всё же озвучила то, что её беспокоило.

— Мне страшно...

— Об этом следовало думать раньше. Все женщины терпят, могла бы и ты потерпеть, а не звать своего робота, — Теамис поджала губы. Смерть господина Энриота была ей совсем невыгодна. Но Теамис успокаивала себя тем, что донор уже найден, и вот-вот она получит новые лёгкие.

Линлис же почувствовала, как между ней и её некогда любимой тётушкой пробежал холодок. Если раньше ей казалось, что Теамис вовсе не такая, как её мать, то теперь появилось ощущение, что «не такой» она лишь притворялась. Потому что была изгоем в обществе. Теперь же, когда её принял у себя господин Энриот, в ней что-то изменилось.

Принципиальность Теамис, её увлечённость древними культурами и литературой были неистинными, а обыкновенным приспособленчеством. Она привыкла считаться безумной и вела себя соответственно, но едва Атриарх изменил её положение одним лишь словом, как Теамис превратилась в обычную чопорную даму. И с этой женщиной у Линлис уже не было ничего общего.

Но разве не Теамис рассказывала девушке о свободе, о жизни за пределами города, о несправедливости устройства жизни в Яр-Габаж? Так было ровно до тех пор, пока Теамис сама не получила от Яр-Габаж блага.

Линлис хотелось думать, что она ошибается, что они по-прежнему близки с тётушкой. И в то же время доверие между ними испарилось.

— Не нужно идти со мной, — произнесла Линлис. — Тебе ни к чему рисковать. Я умею быть незаметной для всевидящих глаз.

— Хорошо, — слишком быстро и с едва скрываемым облегчением выдохнула Теамис. — Но, прошу тебя, будь осторожна. Если тебя спросят, куда ты идёшь, ответишь, что супруг отпустил тебя домой за вещами. И представляйся как Линлис из дома Ууросс, не перепутай. У замужней леди больше прав. И... — она бросила взгляд в прихожую, где томился робот, — забери свою железяку. Он меня пугает.

— Хорошо, — кивнула Линлис.

Она покинула дом Теамис, когда время почти истекло, и следовало прекращать все прогулки. Девушка держала руку в кармане на баллончике с газом, пальцы теребили механизм, высекающий искры. Такие карманные баллоны наполняли веществом, что вырабатывался от сжигания пластмассы. Этот газ так же был горюч, его порою использовали для розжига печей, если наступали холода. Однако случалось такое редко.

Позади семенил няня-робот, попискивая динамиками, если поблизости идентифицировал всевидящие глаза. И тогда Линлис замирала и пыталась разглядеть, нет ли этих летающих штуковин поблизости. Но нет, ей везло, робот издалека умел засекать их. Короткий писк означал, что всевидящее око далеко. А вот если бы случился длинный гудок, Линлис бы побежала со всех ног, забилась бы в какую-нибудь щель между домов, чтобы остаться незамеченной. Ей не впервой было скрываться всевидящих глаз Атриарха. Но если раньше нарушение правил грозило епитимьей, ограничением воды или пищевым штрафом, то теперь...

Нет, об этом она и думать не желала. Всё должно получиться. Она ни в чём не виновата. Разве ж люди не гибли ранее? Не падали без чувств сами собой, не сгорали в огне и не умирали ли от старости? Таковое случалось нередко, так почему бы господину Энриоту не умереть по воле случая? К тому же, рассуждала Линлис, он был уже стар, тридцать лет, как-никак. А то и больше.

Удача была на стороне девушки, и до странного дома господина Энриота она добралась без неприятностей. Распахнув так и оставшуюся незапертой дверь, она быстро прошла внутрь тёмного коридора.

Свет был выключен во всём доме. Но Линлис точно помнила, что не поворачивала выключатель, когда уходила. Зал, заставленный коробками, должен был быть освещён. Внутри у девушки всё сжалось от осознания, что здесь кто-то был. Но поздно отступать, когда миновал порог.

Пальцы крепко стиснули лежащий в кармане газовый баллон.

— Следуй за мной, — шёпотом приказала она роботу.

Каждый шаг отдавался болью в висках, а в груди что-то сжималось мучительно больно. Страх едва не парализовал, но Линлис боролась с ним, продолжая ступать в темноту, прокладывая путь среди ящиков и тряпья.

Свет вспыхнул внезапно, и девушка едва не вскрикнула от ужаса. Её не ослепило только потому, что лампочка в помещении была тусклой. И она сразу разглядела окровавленное лицо господина Энриота.

Линлис инстинктивно выставила перед собой левую руку, будто пыталась закрыться от Энриота, продолжая правой сжимать баллончик. И поздно поняла, что зря это сделала.

Мужчина с разбитой головой обезумел, резко схватил её за руку, притянул к себе.

— Помогите! — крикнула девушка, надеясь на поддержку робота. Он тот никак не сумел бы достать Энриота. В узком проходе было не развернуться. Робот жужжал механизмами за спиной Линлис.

— Что же ты творишь, милая? — лицо Энриота приобрело внезапно жалобный вид. Будто он был ребёнком, у которого игрушку отняли. Глаза его сделались круглыми, рот приоткрылся и губы задрожали, словно он собирался заплакать.

Но жалость Линлис к нему не успела почувствовать. Она резко вытащила баллончик из кармана, чиркнула механизмом, и Энриоту в лицо ударила струя пламени.

Мужчина закричал, выпустил руку девушки и схватился за лицо. Но Линлис не отступила. Огонь теперь жёг его руки.

Он попытался отступит, врезался спиной в ящики, исверху посыпалось барахло. Что-то вспыхивало, но не успевало разгореться. Линлис продолжала давить пламенем.

Энриот ввалился в спальню, споткнулся от скомканный и пропитанный кровью ковёр и упал рядом с кроватью. Одежда на нём плавилась, превращалась в раскалённую чёрную смоль, прожигала кожу. Кровь не успевала вытекать, шипела и булькала. Мужчина извивался на ковре, руками рвал на себе одежду.

Линлис продолжала жечь. Все мысли сжались в точку. Ей хотелось, чтобы всё закончилось. Как можно скорее. Но закончиться всё могло только смертью.

Баллончик выплюнул последние языки пламени и иссяк. Но уже занялось покрывало на кровати, загорелся один из ящиков.

Девушка отбросила баллончик и обернулась к роботу.

— Добей его! — и в этой фразе слились и ненависть к несостоявшемуся супругу, и желание прекратить страдания человека.

— Робот не может причинять вред человеку, — выдала бездушная машина.

Огня становилось всё больше. Дышалось тяжело.

Линлис с трудом подняла один из ящиков и бросила на извивающееся тело.

Его головы больше не было видно. Что-то дымилось, подрагивали конечности, а голова покоилась под ящиками.

Дыма стало так много, что теперь и разглядеть тело не представлялось возможным. Линлис закашлялась и вспомнила про маску. Вытащила ту из лифа и закрыла нос и рот. Кашель отступил, но голова кружилась, клонило в сон. Хотелось лечь рядом с трупом и забыться, будто ничего этого не было, и завтра наступит новый день, в котором она снова будет жить в своей комнате в доме матери. И никаких супругов, убийств и пожаров не случится.

Но всё же Линлис одновременно понимала, поддайся она желаниям сейчас, никакого следующего дня не наступит. Совсем.

Сверху что-то капнуло. Потом зашипело, дыма стало ещё больше, только теперь он превратился в белёсое облако. Резко пахнущая хмарь отступала, и девушка почувствовала, как на неё льётся вода.

Взвыла серена.

И всё-таки дом господина Энриота был оборудован системой безопасности. Очень дорогой системой, если против огня использовалась вода. Пламя быстро погасло, не успев хорошенько разгореться, и теперь жилище тонуло в воде.

Выходить через парадную теперь нельзя. Всевидящие глаза мигом примчатся к месту происшествия. Наверняка они уже столпились у дверей. И её застанут здесь. Возле мёртвого тела, задыхающуюся в дыму, но всё ещё дышащую. Непременно откачают, чтобы публично утилизировать, превратив в протеиновые батончики и раздав их публике. А мир продолжит вращаться вокруг звезды, но уже без неё...

— Выход! — крикнула она осипшим голосом роботу. Ищи запасной выход! Чёрный ход! Помоги же!

В большинстве домов такой выход, в самом деле, имелся. Правилами не запрещено. И почти каждый памятуя о каких-то иных временах, когда в Яр-Габаж ещё не было спокойно, проделывал тайный ход из своего жилища. У Линлис оставалась единственная надежда, что в этом доме такой ход тоже имеется. И он не слишком приметен, чтобы там так же ожидали её всевидящие глаза Атриарха.

— Ребёнок в опасности, — произнёс няня-робот, и ноги Линлис оторвались от пола.

— Нет-нет! Я могу идти!

Но машина не слушалась, продолжала тащить девушку, удерживая её на весу.

Линлис вконец ослабла, прекратила сопротивление, вверив свою жизнь роботу. Она почти ничего не могла различить из-за не то дыма, не то пара. Пожар давно задохнулся в этом пахнущем жжёной пластмассой тумане. И девушке представилось, что она так же угасает, как и пламя.

Она слышала, как заскрипели старые петли, грохнуло что-то тяжёлое. Затем ещё раз — робот закрыл за собой проход. Тело Линлис стало вдруг таким лёгким, будто она воспарила в небо. Не в то небо, что высилось над городом. Не в ржаво-коричневую грязь, а в то небо, на которое она любила смотреть на среднем уровне. Древнее небо, переливающееся всеми оттенками от голубого до фиолетового. Таким оно было когда-то. Таким запечатлели его художники в Яр-Габаж.

Линлис открыла глаза и стянула с лица маску. Здесь не было дыма. Дышалось почти легко, если бы не саднящее горло. Они двигались вниз. Очень быстро. Так быстро, что дух захватывало.

Когда лифт остановился, робот опустил её на пол, а затем открыл дверь.

Пошатываясь, она вышла вслед за роботом.

— Программа выполнена, — заговорил тот. — Нет связи. Отчёт не отправлен.

«Вот и хорошо», — подумала Линлис.

Они оказались в просторном помещении. Это место совсем не походило на захламлённое жилище господина Энриота. Здесь определённо не экономили на электричестве. В углу Линлис заметила письменный стол, большое кресло и аппарат для порционной подачи воды. Последнее было очень кстати, она нажала кнопку, дождалась, пока стакан наполнится, и выпила залпом. Затем наполнила ещё один и снова выпила. И ещё раз.

Обычно порционным машинам требуется время, чтобы снова выдать полный стакан. Это сделано, чтобы люди лучше себя контролировали. Считалось, что одним стаканом вполне возможно напиться, а если хочется пить снова, то это баловство и излишества. Так было практически везде. Атриарх говорил, что люди не способны управлять своими желаниями, и необходим контроль извне. Но этот автомат выдавал столько, сколько Линлис пожелала. Будто вода здесь бесконечная. Хотя, если уж пожар наверху тушился водой, похоже, что Энриот не любил экономить. По крайней мере, на себе.

Будучи уверенной, что она здесь одна, девушка развалилась в кресле и принялась разглядывать содержимое стола.

У Энриота здесь лежали бумаги, записи, дневники. Линлис толком не сумела понять, о чём в них говорится. Хоть читать она и умела, но эти рукописи содержали не только текст, но и неизвестные ей символы. Прежде ей такие не попадались. Но по подписям можно было догадаться, что это какие-то расчёты, только понятнее от этого не стало.

Привлёк внимание Линлис чёрный блестящий прямоугольник. Его предназначение было ещё менее понятным, чем записи. Тем не менее, его она решила прихватить с собой. К тому же, Энриоту он точно больше не нужен.

Переведя дух, девушка поднялась и проследовала к единственной двери. За ней она увидела длинный коридор, по обе стороны которого были двери.

Прислушалась, посмотрела на робота. Тот не оповещал о приближении всевидящих глаз, да и сама Линлис ничего не заметила.

Здесь нет людей. Энриот не стал бы держать их под своим домом, как думала Линлис. Жилище неприкосновенно, без разрешения нельзя проникнуть в чужой дом. В Яр-Габаж люди ценили возможность уединиться.

Но она ошибалась.

За первой же дверью она увидела двух женщин. Одну из них девушка узнала. Это была одна из тех искусственно выращенных девиц, что были на последней службе Атриарха. Вот только теперь у неё имелся огромный живот.

Линлис отчётливо помнила, что никакого живота у неё не было в день службы. Беременность так быстро не развивается. Не говоря уже о том, что искусственные люди не способны к самовоспроизводству.

Девушка будто спала. И Линлис обязательно попыталась бы её разбудить, если бы не трубка, торчащая у той изо рта. Через неё она дышала, шумно, со свистом. Вырви трубку, и она умрёт. Вторая женщина была в точно таком же положении.

Человеческая ферма. И даже за званым обедом Энриот не сказал, что держит своих производительниц в вегетативном состоянии.

Если бы Линлис могла убить его ещё раз, она непременно сделала бы это. Снова и снова.

Способов вернуть девушек к жизни, избавить их от непосильного бремени, она не находила. Могла лишь сожалеть и смотреть.

— Как их освободить? — спросила она у робота.

— Нет связи с системой дома, — пояснил тот.

В других помещениях картина оказалась похожей. Только здесь же имелась ещё большая воронка, в которую, как предполагала Линлис, спускались нежизнеспособные эмбрионы. А может и жизнеспособные. От этого Энриота всёго можно ожидать. Точнее, можно было ожидать.

Лишь за последней дверью обнаружился очередной коридор.

Туннели становились темнее, раздваивались, иногда расстраивались. Линлис показалось, что по ним можно бесконечно бродить. Обратного пути самостоятельно она бы ни за что не нашла. Но ей и не нужно было назад. Некуда возвращаться.

Очередной проход оканчивался лестницей. Сначала та была узкой и тёмной, но затем стены вдруг исчезли, и она увидела огромное пространство, рассечённое бесконечными лестницами, площадками, перекрытиями и балками.

Технический этаж Яр-Габаж. Линлис лишь слышала о нём. Именно здесь очищают воду, сюда поставляется пища и одежда из рабочего посёлка. И, наверное, можно было бы попасть в посёлок...

Совсем рядом послышались шаги. Девушка рванула вперёд к огромной пластиковой бочке, забежала в приоткрытую дверь и, тяжело дыша, привалилась к ней спиной.

Глава 15

Четырехмерно пространство

Кадингирра

Математика — универсальный язык, которым может быть описано всё. Любая размерность, любые пространственные метрики, для всего можно изобрести формулы и уравнения. И будь ты хоть материальной точкой, ты сумеешь описать и трёхмерный мир, и четырёхмерный, и размерность с бесконечной вариацией действительности. Мир констант и переменных пронизывает все реальности и тем самым объединяет их. Физика гораздо более ограничена в этом плане, как и любая другая наука. Вот потому создание миров следует начинать именно с математической модели. А уже потом наращивать на неё физические законы, как кожу обнажённый скелет.

Основа системы Дайана всегда была одна и та же. Совершенная. Математическая. Будь у него желание создать пяти или шестимерную модель, он снова начал бы с чисел. Констант и переменных. Но сложнее всего разобраться в происходящем, когда находишься внутри системы.

— Ты был там. Вне времени. И если ты там был, то должен был помнить, как я отменил событие.

— Должен, — пробурчал Лиллаке. — Ничего я не должен.

— Понимаешь, — Дайан плавал вокруг собственной модели, — если ты выпал из межвременного потока, после того, как уговорил меня отменить событие, ничего страшного. Возможно, ты сам отсёк себе память, и...

— А если ты перекроил чуть больший отрезок, то я ни на что тебя не подталкивал, и это вызовет парадокс, в результате которого я — это уже совсем не я. Да и проверить могут, чем ты тут занимался.

— Именно, — грустно согласился Дайан.

— Есть предложение, — Лиллаке изобразил хитрую улыбку. — Давай не будем плодить вероятности и притворимся, будто я всё помню. Если практиковать вымысел, он становится реальностью, ты ведь знаешь. Ну, отменил ты чуть больше, чем следовало. Это ведь всё равно касалось лишь субпространства. А одиночные эксперименты со временем в рамках замкнутого пузыря не запрещены. Потому что никого не касаются.

— Меня не запреты волнуют, а то, что мир может рухнуть. Ну, или раздвоиться. Не знаю, как это будет. Нужно посчитать, — Дайан раскрыл плоскую модель, начал вводить лишь первый символ, но Лиллаке уверенной рукой всё стёр.

— Не надо плодить сущности, — отчеканил он так, что мысли обратились в маленькие копытца и процокали по краю стола-тессаракта. — Если ты об этом думаешь, то точно нарушишь равновесие. А оно нам надо?

— Ты прав. Наверное. Мне нужно помедитировать.

— Необязательно. Отвлекись. Давай посмотрим начальную модель. Хочу понять, как ты устойчивости вирусных агентов добился.

— Это константы. И сумма констант является неделимым числом. То есть простым. Смотри, девятнадцать, восемь, четыре — в сумме тридцать один. Эта группа постоянно взаимодействует. Я потом даже наименования им давать не стал, чтобы проще было оперировать, — Дайан раскрыл интерфейс с кодом, в воздухе завис набор символов.

— Нет-нет, — замахал ставшими чересчур гибкими и тонкими руками Лиллаке. — Я в этом ничего не понимаю. Ты же видел, я брала за модель физику, а не математику.

— Ну, смотри, — он раскрыл чистый лист и ввёл названные ранее числа. — Если прибавить к ним переменную, а её значение постоянно меняется, то к группе констант добавляется ещё константа. Так, чтобы сумма снова стала простым числом. Если константа или переменная удаляется, снова добавляем другую константу, чтобы вновь получить простое число. Я назвал эти константы рабочими. Есть прогрессия их прироста, — Дайан нарисовал ломанную линию, — но сумма всегда простое число. Это удерживает их в равновесии. С переменным сложнее. Не всегда число выходит простым, и потому они иногда делятся.

— Но сами константы не обязаны быть простыми.

— Конечно, нет, иначе бы у меня множились одинаковые репликации. А мутагенность одно из важных свойств любой вирусной системы. Иначе гиасы быстро выработают вещество против них.

Лиллаке провёл ладонью по лицу, и оно у него мигнуло, как выключенный интерфейс. Затем снова включилось.

— Ещё одна из причин, почему моя модель такая негодная.

— Зато множится хорошо и всё пространство заполняет, — усмехнулся Дайан.

— С тем же успехом можно сверхтекучей слизью прорывы заполнять. Кстати, некоторые пытались. Ничего не вышло. Разворачивай модель. Давай всё же взглянем на неё изнутри.

Дайан кивнул, хотя методы Лиллаке ему всё же казались авантюрой. Намеренно ограничивать свой разум — всё равно, что обратиться в камень и ждать, будто бы камень сумеет что-то понять о своей природе.

Субространство задрожало, будто вода в стакане. Дайан сделал непроницаемым пузырь на случай, если снова пойдёт что-то не так. Или квазикот вернётся и опять надумает обгадить модель. Не хватало ещё из-за этого лишиться рассудка.

Дайан сжал сознание, ограничил его лишь тремя измерениями, ощущая, как мозг стискивает черепная коробка. Человеческое тело, жёсткое, непластичное, ограничивало возможности. Подсознание закрылось, и он с трудом сумел вспомнить, зачем, вообще, здесь оказался.

— Эй, — его тронула за плечо темноволосая женщина, — так и будешь стоять?

Он с трудом повернул голову, услышал, как хрустнули шейные позвонки.

— Лиллаке? — черты лица остались узнаваемыми, его друг продолжал носить то же самое лицо.

— Хорошо, что твоя память оказалась в сознательной части.

Дайан повертел головой, привыкая к тому, что может видеть предмет только с трёх сторон. И даже самого себя не видит.

— На что я похож? — спросил он.

— Трёхмерная проекция человека. Это нормально, ты привыкнешь.

— Мне неприятно. Это тело... оно как будто бы боль испытывает.

— Если что-то напутал с органами, то вполне возможно. Но ничего, мы ведь здесь ненадолго.

Дайан огляделся по сторонам. Они стояли посреди площади, окружённой строениями из оргстекла и пластика. В них с трудом можно было узнать прописанные характеристики, элементы, взятые из предыдущих версий. Красоты в этих слишком прямых линиях он не находил, слишком жёстко, статично, но надёжно и крепко. В них располагаются области обитания инфекционных агентов. Вот только по идее Дайана они должны были спускаться вниз после созревания, а достигнув определённого количества, отправляться вместе с нижним ярусом к дальним мирам, расселяться по Вселенной, искажая пространство так, чтобы и время сжималось.

Дайан создал для них все условия, но критическая масса инфекционных агентов давно была превышена, а они пошли совсем иным путём — организовали рядом какой-то посёлок, которого быть и не должно было, и все константы уплыли за пределы Яр-Габаж.

Он подумал, что напрасно позволил системе развиваться самостоятельно. Его машина просчитывала сама варианты в четырёхмерной проекции, выбирала наилучший и строила линию времени для трёхмерности. Но отчего-то система сочла наилучшим вовсе не предполагаемый им план. И ни сокращение срока жизни переменных, ни истощение ресурсов не помогало.

— Кажется, я всё понял, — произнёс Дайан.

— Что именно?

— Эта структура не может существовать в трёх измерениях. Им нужен выход... выход за пределы. И я сам же создал здесь же, — он топнул ногой, — прямо под нами четырёхмерное устройство, если можно так сказать. Только мои трёхмерные существа его не видят. Они им пользуются не по назначению. Насоздавали какие-то свои машины, выкачивают воду, производят из собственных белков пищу. А я ведь совсем не для того оставлял технологии. Но они не могут учиться, у них нет того, что в прежней версии именовалось Quartus Organum. Четвёртое орудие. Орудие познания. Придётся всё переписывать.

— Они, — Лиллаке смотрел вслед прошедшей мимо женщины, — не трёхмерны.

Дайан проследил за его взглядом.

— Моя первая переменная. С неё всё и началось. Я не создавал им прошлое. Его, по сути, никогда у них не было. Но система дописала его самостоятельно, и всё, что я оставил для них, они восприняли наследием древней цивилизации.

— То есть, хоть они и воспринимают время линейно, но создают его сами?

— В каком-то смысле. Я дал им для этого память. К каждой переменной привязана ячейка памяти. У констант немного иначе, но память тоже есть. Только в ячейки памяти констант вписывают данные переменные. Но константы всегда остаются константами.

— Я помню, простое число.

— Да, но я рассчитывал, что с прогрессией простых чисел станет больше, следовательно и констант, и переменных — тоже. А они прекратили самовоспроизводство. А те, что появлялись, новые переменные, им... чего-то недоставало. Вышли мутанты, но жизнеспособные. Не знаю, зачем они. Впрочем, это не имеет значения.

— Куда она идёт? — Лиллаке продолжал смотреть в спину первой переменной.

— Теамис, — произнёс Дайан. — Я присваивал им названия букв нашего алфавита. Забавно вышло, они думают, что это имена. Думают, будто сами их выдумали. В переменной Теамис содержится очень важная информация о нашем мире. По сути, это проекция. Но не столько нашего мира... в общем, — он никак не мог подобрать слова на этом примитивном человеческом языке, ему было бы проще открыть свои мысли, но трёхмерное тело этого не позволяло, — Внутри переменной я разместил не одну проекцию нашего мира. Она будто сама состоит из бесконечного числа наших проекций. И там происходят те же процессы, то и в нашем миры. Прорывы гиасов и тому подобное. В каждой её клетке. А остальные переменные созданы по её модели. Но именно эта переменная самая важная.

— Интересная модель, — не отрывая взгляда от Теамис, произнёс Лиллаке.

— Она идёт к жилищу местного правителя, если можно так выразиться. Они назначили его сами, а теперь подчиняются. Хотя система вовсе не задумывалась таковой.

Лиллаке быстрым шагом пошёл за ней.

— Хочу посмотреть, — бросил он на ходу.

Оставаться одному посреди улицы Дайану не хотелось, и он тоже пошёл за Теамис. Так быстро, как только позволяло жёсткое тело. Пожалел, что сделал слишком тяжёлую гравитацию и теперь не может плыть по воздуху. Можно было бы и атмосферу сделать менее плотной, всё равно она не слишком подходит для дыхания.

Теамис шла в сторону обители Атриарха. Лиллаке и Дайан быстро настигли её. Женщина почувствовала преследование, остановилась у ворот и резко повернулась к преследователям.

— Что вам нужно? — надсадным голосом спросила она.

Дайан не ожидал, что собственная переменная заговорит с ним. Округлил глаза, насколько позволяли жёсткие глазницы, захлебнулся вдохом, так как перепутал очерёдной вдохов и выдохов.

Лиллаке ощущал себя в трёхмерном теле более органично. Словно не впервой был здесь.

— Мы просто хотим посмотреть, — Лиллаке улыбнулся, выказывая доброжелательность.

— Что посмотреть? — спросила Теамис, глядя на незнакомцев совершенно с полным непониманием происходящего.

— На переменную, — произнёс Дайан. — Просто ты очень важная переменная.

— Дайан, она тебя не поймёт, — тихо сказал Лиллаке.

Рядом появились всевидящие глаза. Возле обители Атриарха их всегда было много. Дайан попытался просканировать пространство, но сил не хватало. Где-то на окраине пахнуло жаром. Он ощутил чужую боль, боль умирающего человека. Воздух наполнился страхом. Прямо сейчас творилось нечто такое, что способно изменить всю систему. Но это не было вмешательством Дайана. Это случалось само по себе. И эти летающие глаза сейчас должны были быть там, а не здесь.

Они с Лиллаке что-то нарушили, вот только стиснутый черепной коробкой разум Дайана не мог вместить понимание о том, что именно пошло не так.

— Нападение! — крикнула переменная Теамис.

Кольцо механических глаз сжалось. Ворота распахнулись, и оттуда вышли несколько человек в глухих одеждах. Или то были вовсе не люди, Дайан не сумел распознать, что за существа их окружили.

— Немедленно пройдите в исповедальню, — произнёс механический голос.

— Как отсюда выйти? — взвыл Дайан, ища поддержки в лице Лиллаке.

— Разве тебе неинтересно? Так любопытно жить, когда не знаешь, что будет.

Дайану интересно не было. Его поразил страх. Это чувство оказалось столь сильным, что тело буквально парализовало. Он вцепился в руку Лиллаке, его сжатый разум был готов отключиться сию секунду, но ладонь друга, тёплая, почти горячая, каким-то образом удерживала его сознание на грани, позволяла сохранить баланс. И была только одна мысль — всего этого Дайан не прописывал, оно само так случилось. Само!

Всех троих отвели в маленькое помещение, совершенно пустое, с тусклым голубоватым светом. Переменная опустилась на узкую скамью и хрипло задышала. Дайан ощущал, как тяжёло бьётся её сердце, будто через силу продолжает качать кровь. Она испытывала боль и страх, и это чувство словно по невидимым нитям передавалось ему самому.

— Лиллаке, я хочу домой, — едва выдавил он из себя слова.

— Сейчас, подожди ещё немного. Очень интересно ведь.

Теамис молчала, внешне она выглядела совершенно спокойной, но Дайан знал, что она лишь надела маску, внутри у неё всё клокотало и бурлило, словно кипящая плазма.

— Идентификация, — произнёс механический голос. — Леди Теамис из дома Таргис идентифицирована. Невозможно идентифицировать два объекта.

Теамис скосила взгляд на незнакомцев. Ни порядковых номеров, ни имён. Так не бывает. Если только они не пришли из других мест, других поселений, которых не должно было существовать.

— Старший помощник Атриарха Яр-Габаж, — это был уже другой голос, не принадлежащий машине, хоть и раздавался он из того же динамика.

— На меня напали, — заговорила Теамис. — Неидентифицированные люди. Я их не знаю. Я никак не связана с ними, — она даже отодвинулась от них подальше, чтобы подтвердить свои слова.

— Ничего мы не нападали, — возразил Лиллаке. — Просто хотели посмотреть на первую переменную. Просто посмотреть, нельзя разве?

— Вы видите, господин старший помощник, они безумны, — заявила Теамис.

— Леди Теамис должна быть доставлена в приёмную, — заявил голос.

Женщина поднялась, и в этот момент открылись двери. Дайан тоже попытался пройти, но у входа уже стоял человек в закрытых одеждах. Он грубо толкнул Дайан в грудь с такой силой, что тот на ногах не устоял.

— Вас выпускать не велено.

Они забрали только Теамис, дверь снова захлопнулась.

— Всё, мне надоел этот эксперимент, — произнёс, поднимаясь с пола Дайан. — Я выхожу.

— С ума сошёл? Мы разговаривали с твоей первой переменной! Она... она такая, как настоящая. И в ней скрыт весь наш мир! Это же потрясающе! — Лиллаке пребывал в восторге.

— И что? Что тебе это дало?

— Пока не знаю, но когда сознание расширится, придёт понимание. Я уверена, мы всё поймём позже. А пока подождём, что эти странные существа ещё нам предложат.

— Они сочли нас безумными. Только потому, что их ограниченное мышление не в силах вместить наше существование.

Некоторое время они просидели в тишине. Дайан пытался медитировать, проникнуть в своё собственное подсознание, распознать символы, которые потом, когда он вернётся домой, сможет использовать для правок кода. Но попытки оказались тщетными. Он ощущал, будто превратился в безмозглую табуретку, которая даже саму себя осознать не в силах.

Лиллаке же не переставал восторгаться, ощупывая, обнюхивая и даже пробуя на вкус искусственно созданную реальность. У него самого таких многогранных миров не получалось. Создать мир не равно созданию пространства. Дайан сумел вложить в свою систему нечто большее, вот только Лиллаке никакими органами не мог ощутить, что именно.

Счёт времени Дайан быстро утратил, почти уснул, но не видел снов. Голова стала пуста, а мысли выветрились, словно он стоял на ледяной горе, обдуваемый холодными ветрами. Подумал, что у его созданий, его инфекционных агентов такое чувство тоже должно возникать в определённых условиях.

Оба они даже не сразу заметили, что дверь открылась.

Люди в нелепых закрытых одеждах с ними не говорили. Их обоих довольно грубо подхватили под руки и потащили обратно на улицу.

— Что вы делаете? — возмущался Дайан. — Если вы объясните. Словами объясните, что вам нужно, я вам всё расскажу. Я ведь дал вам и разум, пусть и примитивный, и язык, чтобы изъявлять свою волю. Зачем же так? Это тело, оно такое глупое, что постоянно болит. И вы его можете повредить. Да-да, вы его повредите, тогда я точно уйду. И вообще, сотру весь код к метагиасам!

На площади уже собралась толпа. Почти все жители Яр-Габаж высыпали на улицы, окружили совсем небольшой пятачок, на который швырнули Дайана и Лиллаке.

— Нет, это уже никуда не годится, — возмутился Дайан, разглядывая свои творения. Так много переменных, что порою символьные коды повторялись, и тогда приходилось дополнять их цифрами. Он смутно узнавал каждого. Вот переменная Аннес, стоит, теребит юбку и нервно оглядывается по сторонам. Вот переменная Киарос в образе молодого человека подходит к странному устройству, похожему на гигантскую соковыжималку. И откуда сам Дайан помнит это слово? А вот и Атриарх, которого Дайан в качестве эксперимента сделал бесполым. Бета-версия, которая не должна была реплицироваться. Но он оставил её, потому что забыл стереть. Стоял он на возвышении рядом с «соковыжималкой», а переменные в масках отталкивали руки жителей города, желающие ухватить Атриарха за юбку. Ничего подобного Дайан тоже не прописывал. Сами выдумали свои культы.

— Почтенные жители Яр-Габаж, — заговорил Атриарх, глядя на толпу. — Давно уже не знал наш город преступлений. Мы жили в мире и согласии, потребляя разумно и экономно. И вы знаете, что осталось нас не так уж и много, и я ценю каждую вашу жизнь. Каждый из вас важен для Яр-Габаж. И естественно рождённый, и искусственно взращенный!

— Почему эта переменная так себя возвысила? — спросил у Дайана Лиллаке.

— Я забыл её удалить, — ответил тот.

— Молчи, когда Атриарх говорит! — человек из толпы больно ткнул палкой Дайана в живот. Человеческое тело не выдержало и согнулось пополам.

— Эти двое не просто нарушили закон! — продолжил говорить Атриарх. — Они совершили страшное преступление! Они лишили город почтенного жителя! Сожгли его дом и надругались над телом господина Энриота из дома Ууросс.

— Брехня, — прокомментировал Лиллаке и усмехнулся.

— Они преследовали почтенную жительницу Яр-Габаж леди Теамис из дома Таргис. Они же смущали рабочих в посёлке, готовили заговор против благословенной Создателем власти Атриарха!

— Да что ты несёшь? — не выдержал Дайан. — Я никакого благословения тебе не давал! Я тебя просто удалить забыл! Всё это чушь! Я лучше знаю, зачем всех вас создал!

— Еретик! — послышались возгласы со всех сторон. Люди бросались обломками пластмассы, целясь в Дайана и Лиллаке. Вот только всё чаще попадали в людей в масках.

Механизм «соковыжималки» заскрипел, затем зажужжал.

— И за это они приговариваются к публичной утилизации, — закончил Атриарх.

Кольцо людей сжалось, к приговорённым тянулись руки и палки, но тех быстро подхватили переменные в масках. Подняли над толпой так, то Дайан теперь мог видеть всех сверху.

— Эй, мы можем идти сами, — засмеялся Лиллаке.

Но на руках их носили недолго, дотащили лишь до раскрытой воронки «соковыжималки». Дайан успел увидеть вращающие зубцы, а потом только почувствовать. Острые шестерни впились в кожу, снимая её, словно кожуру плода. Противно захрустели кости, и Дайан заорал так громко, насколько позволяло тело. Но звук захлебнулся, забулькала кровь в горле. Отчего-то прекратилось дыхание. Ему ещё никогда не приходилось умирать.

Это оказалось больно. Просто до безумия больно, когда тебя пережёвывают железные зубья. И будь он настоящим человеком, умер бы от страха ещё до того, как тела коснулись эти жуткие клыки. Но Дайан просто покинул тело, когда оно стало непригодным для использования.

Он всё ещё слышал хруст костей, видел, как кишки наматываются на механизм, но уже ничего не чувствовал.

Люди бросились к «соковыжималке», стали хватать батончики, выпадающие из неё.

Люди... Они всё ещё оставались прежними. Ничего в них по большому счёту не изменилось с последней версии. Всё такие же люди, как и тысячи лет назад. Хоть Дайан и пытался ограничить их эмоции, заставил держать лицо, но они менялись лишь внешне. Внутри оставались всё теми же дикарями, какими были в момент создания первой версии. Инфекционные агенты, именно такие, какими и должны быть. С заложенным механизмом разрушения. Именно такие существа и сумеют закрыть прорыв, растворить в себе гиас.

Только Теамис стояла в стороне. Будто и не голодала никогда, стояла и смотрела, как другие хватают протеиновые батончики, словно у них нет точно таких же в кладовых. Но только что приготовленное ведь всегда вкуснее...

Дайан, распавшийся на элементарные частицы, теперь медленно собирался в четырёхмерном пространстве. Гибкое совершенное тело сохранило память о своей трёхмерной проекции и какое-то время казалось таким же жёстким и неудобным, как и человеческое. Он растянулся до самого потолка, как жевательная резинка, и вновь сжался. Покрутил головой во все стороны, сделал несколько оборотов вокруг шеи. Убедился, что никакие позвонки в нём не хрустят. Потому что нет никаких позвонков.

— А это больно, — произнёс Лиллаке, который успел собраться быстрее и теперь сидел в кресле-пузыре, попивая невесть откуда взятый коктейль.

Дайан завязал тело в узел, извернулся под невозможным углом и посмотрел на сидящую в кресле темноволосую человеческую женщину.

— Ты забыл сменить тело.

— А мне нравится это. Знаешь, столько воспоминаний связано с трёхмерностью. Неплохо отдохнули.

— Сам же говоришь, было больно.

— Ну, всё равно интересно.

— Почему не вышел из тела? Можно же было и со стороны посмотреть? Увлёкся? — Дайан отнял у него стакан и сделал несколько жадных глотков. Жидкость неплохо согревала тело. Он снял защитный пузырь, и перенёс в общее пространство себя и Лиллаке вместе с креслом.

— Это же скучно. А ты им запомнился. Вот это твоё: «Я лучше знаю, зачем всех вас создал!», — женский голос передразнивал интонации Дайана. — Здорово вышло. Кажется, в одной из трёхмерных проекций уже было нечто подобное. Принесение божества в жертву...

— Ты был там, — перебил его Дайан.

— Я и не скрываю.

— В голове не укладывается, как ты выполз оттуда.

— Точно так же, как и ты сейчас. Я умер. И в твоих системах есть нечто общее. Они будто друг из друга вырастают, развиваются по спирали. И в то же время всё повторяется, время не линейно, а циклично. Это специально так сделано?

— Меня сейчас другое волнует, — резко посерьёзнел Дайан. — Где Тильхили?

— Ты опять? Сколько раз тебе повторять, не было у тебя никакого квазикота. Это дикие звери. Их невозможно приручить.

Глава 16

Яр-Габаж

Нижний уровень

Дверь открывалась изнутри. Девятнадцатый мог легко покинуть своё убежище, вот только Восьмая не ввела его отпечаток ладони в ключ. И теперь парень был вынужден сидеть взаперти, довольствуясь лишь неограниченным запасом воды, хотя всё равно присутствовал страх, что она иссякнет.

Девятнадцатый выспался и даже успел перекусить оставленным для него батончиком. Тело не привыкло к долгому бездействию, оттого лежать он устал настолько, что теперь ноги сводило судорогой.

Ни Восьмая, ни Четвёртый так и не появились. Девятнадцатый от скуки перебрал барахло в ящиках, несколько острых деталей сунул в карман. Он обошёл все доступные помещения, и понял, что выход отсюда только один. Там же, где был вход.

Изнутри замок открывался механической защёлкой, её можно было поддеть пальцами. А вот снаружи ему дверь не отпереть без Восьмой. Тогда он просто подсунул ящик, чтобы дверь не захлопнулась, и покинул свою временную обитель.

Спустившись на пару лестничных пролётов, он замер и прислушался. По-всему выходило, что людей тут нет. А судя по вековому слою землистого цвета пыли на ступеньках, не было их здесь уже давно. И всё же Девятнадцатый старался ступать очень тихо, хотя если бы кому пришло в голову выискивать здесь человека, он легко сумел бы найти Девятнадцатого по оставленным следам.

Свет в этом подземном сооружении был только наверху. Только не электрический. Точнее, не весь электрический. Будто бы маленькие окошки ловили солнечные лучи и перенаправляли их в подземелье. Примерно так же было устроено освещение в полях, где Девятнадцатый работал: свет попадал на зеркала, расположенные под углом, имелась целая система зеркал и линз, чтобы растениям хватало света. Похожим образом было устроено освещение и здесь, вот только, видимо, зеркал было так много, что большая часть света терялась. Разглядеть дно не представлялось возможным. Лестницы тянулись вниз и терялись в темноте.

Девятнадцатому хотелось увидеть, есть ли это дно вообще? Он начал осторожно спускаться, стараясь не потерять из виду приоткрытую дверь своего убежища. В этих переходах легко заблудиться, но следы на пыльных ступенях могли тут сыграть и добрую службу.

Миновав ещё несколько площадок, парень услышал звук, похожий на завывания ветра. Но воздух при этом не шелохнулся. Только слышалось что-то невнятное на границе восприятия слуха. И ощущалось движение. Но не в воздухе. Словно сам Девятнадцатый оказался внутри герметичного пузыря, а вокруг бушевал ветер.

Но не могло здесь быть ни того, ни другого. Показалось, почудилось, парень почти отмахнулся от невнятных ощущений, хотел идти дальше, как что-то вновь промелькнуло перед ним. Будто невидимое существо.

Воздух стал густым и тяжёлым, и если бы когда-нибудь Девятнадцатый побывал под водой, сейчас бы наверняка припомнил это ощущение. Но под водой он никогда не было, просто вдруг двигаться ему стало невыносимо тяжело, будто он увязал в пространстве, как в смоле. Никак не получалось вдохнуть.

Во рту пересохло, несмотря на то, что воды он выпил до этого немало. Куда больше, чем позволял себе прежде. А кожа стала липкой от пота. И лучше бы тут в самом деле был ветер, а не это невнятное мельтешение в воздухе на грани видимости.

Ноги подкосило, и Девятнадцатый осел на ступеньки. Совсем беззвучно, будто это нечто поглотило звуковые волны. Или воздух более не умел передавать их. С этим место было что-то не так. Никогда прежде подобного не случалось.

Когда сознание почти покинуло Девятнадцатого, грудь вдруг наполнилась воздухом, и в голове будто что-то взорвалось, запульсировало, разгоняя кровь по венам.

По лицу мазнуло что-то мягкое, будто пушистое волокно. Тёплое, живое и невидимое.

От неожиданности парень вскрикнул, и вместе с его голосом вернулись все звуки. Такие тихие прежде, теперь они показались невыносимо громкими, давящими на барабанные перепонки. Где-то наверху капала вода, и Девятнадцатому казалось, будто капает она прямо ему на голову. И не вода это вовсе, а кислота, прожигающая череп и мозг. Скрипнула ступенька, зажужжал механизм. Где-то на верхнем уровне топали по городским улицам жители Яр-Габаж. Раньше эти звуки не были слышимы, но теперь вдруг стали невыносимо раздражающими.

Парень обхватил голову руками, не зная, как справиться с внезапно нахлынувшей мизофонией. Из глаз потекли слёзы, а голову хотелось разбить о ступеньки, только бы всё прекратилось. Мешал лишь упадок сил, не позволявший Девятнадцатому подняться.

Звуки становились тише, и мир постепенно возвращался в привычное состояние. Парень подумал, что его галлюцинации могла вызвать вода. Кто знает, какие вещества могли в неё попасть? Это объяснение позволило немного успокоиться. И даже звуки стали тише.

Всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Звуки пришли в норму, и теперь едва доносились откуда-то сверху. Девятнадцатый и не слышал бы их, если бы не был столь сосредоточен. Пространство приобрело привычные очертания. Тишина и одиночество в подземелье умиротворяли. Боль отступала.

Парень поднялся, хотел продолжить спуск, даже успел сделать пару шагов вниз, но вдруг увидел впереди вполне реальное существо. Оно совсем не походило на галлюцинацию или фантом. Невысокое, едва достигающее уровня колен, мохнатое и хвостатое. Два зелёных глаза существа смотрели прямо на Девятнадцатого.

— Кто ты, тварь?.. — невольно выдохнул парень.

Существо заурчало так, как порою от голода урчит живот. Только намного громче. И рвануло вверх. Прямо на Девятнадцатого. Он не успел отступить, но мохнатая тварь высоко подпрыгнула, лишь слегка задев хвостом голову парня.

Неизвестное создание продолжало издавать булькающие звуки, и острые коготки звонко стучали по ступеням.

— Стой! — крикнул ей вслед Девятнадцатый. — Стой, кому говорю! — и он бегом помчался за существом.

Хоть и казалось, будто бежит оно очень быстро, но это было не так. Будто время периодически ускорялось, глаза могли засечь лишь смазанное движение, но существо успевало преодолевать лишь несколько ступенек.

На одном из перекрытий Девятнадцатый почти настиг его, но тварь вильнула хвостом и растворилась в воздухе. Но не исчезло. Немного выше слышались шаги. Вот только когти больше не стучали, словно существо вдруг надело мягкие тапочки.

Кричать Девятнадцатый больше не стал. Он нашёл взглядом приоткрытую дверь в своё убежище. Звук тоже шёл с той стороны. Теперь шаги стали осторожными, медленными.

Парень старался бежать тихо, но быстро. Он почти достиг приоткрытой двери, ему оставался лишь один пролёт, как вдруг увидел, что существо теперь стоит на задних лапах. И вообще, оно больше не походило на мохнатую тварь. Девятнадцатый подумал, что его настиг очередной морок, потому что вместо существа он видел хрупкую девушку в странных одеждах. Вместо комбинезона, на ней было тёмное длинное платье. Такие рабочие точно не носили, а, вот, аристократка вполне могла бы такое надеть. В сгоревшем цеху производились похожие одежды.

Девушка вдруг побежала и просочилась в приоткрытую дверь — его временную обитель.

— Нет-нет, — едва слышно запричитал Девятнадцатый, но маленькая ножка вытолкнула ящик, и дверь захлопнулась.

Когда парень добежал до двери, не было видно ни существа, ни девушки. Он остался один, и даже к единственному источнику воды больше не имел доступа. Прикладывание ладони к двери не давало никакого результата. Оставалось лишь надеяться, что девушка соизволит выйти из убежища, или же всё-таки явится Восьмая.

Он прислонился спиной к двери и запрокинул голову. Страшно хотелось пить. Там, за закрытой дверью капала вода прямо на холодный пол. Девятнадцатый представлял, как собирается лужица из этих капель. Он готов был и с пола слизывать эту воду, так сильно пересохло горло.

— Ты чего вышел? — думая о капельках воды, он и не заметил, как в подземелье появилась Восьмая. Она перевела взгляд с перевёрнувшегося ящика на парня.

— Там... — хрипло вымолвил он и указал пальцем на дверь. — Там кто-то есть. Девушка.

— Ты дымом надышался? — Восьмая скривилась презрительно и приложила руку к считывающему устройству.

Девятнадцатый помотал головой.

— Я не знаю, может, тут воздух отравленный. Ничего я не нюхал!

Дверь скрипнула, и Восьмая первой вошла в помещение. Первым же делом она поддела ногтем залипшую кнопку, и вода перестала подтекать. От капель на полу скопилась небольшая лужица.

— Видишь, здесь никого нет, — развела она руками и проследовала в комнату с кроватью. — Тебя по голове последнее время не били?

— Я не схожу с ума, — не слишком уверено заявил Девятнадцатый, входя следом.

— Всё может быть, — пожала плечами девушка. — Я принесла тебе немного еды, — она бросила на кровать мешок.

— Когда я смогу выйти отсюда?

— А зачем?

— Хотелось бы увидеть Яр-Габаж. Ты была там?

— Конечно, не была, — ответила она так, словно услышала самый глупый вопрос. — Ждём сигнала от аристократа. Без него, сам понимаешь, рабочие ничего не смогут сделать. У аристократов есть оружие, и в этом вся проблема. А у нас только лопаты. С такими орудиями не воюют.

— Пить хочется, — Девятнадцатый вышел из комнаты, приблизился к торчащей из стены кнопке. Он присел на корточки, подставил рот под кран и нажал кнопку. Потекла струйка воды, и в этот момент парень заметил, как в дальних комнатах промелькнула тень. Будто кто-то пробежал очень быстро.

Резко повернул голову, и вода полилась за шиворот.

— Нет, с тобой определённо что-то не так, — прокомментировала увиденное выглянувшая из комнаты Восьмая.

— Просто... — о привидевшейся тени он не хотел говорить. — Хотел себя аристократом почувствовать. Каково это? Мыться водой?

— Дурак, — буркнула Восьмая. — Никуда больше не выходи. Я не могу так часто бегать сюда, могут поймать. Если ты снова окажешься за пределами этого отсека, тебе придётся несколько дней провести без воды.

— Подожди, — он потёр рукой промокшую шею и выключил воду. — А как ты вообще уходишь с работы? Ты же всё ещё в полях? Как у тебя времени на всё хватает?

— Ты забыл, что у меня есть одно преимущество. И сейчас я почти не работаю, — Девятнадцатый непонимающе уставился на девушку. — Официально я сижу в инкубаторе. Знаешь, естественно рождённые уже много лет не появлялись в посёлке.

— Серьёзно? Ты... там, внутри тебя новый человек?

Восьмая лишь рассмеялась.

— Конечно, нет, дурак. Это невозможно. Но у меня есть дней десять, пока меня не раскрыли.

Девятнадцатый отчего-то выдохнул с облегчением. Он и сам не понял, чему обрадовался. Ведь это означает, что Восьмой грозит утилизация, если обман раскроется. А ещё он пожалел, что так ни разу не навестил её в инкубаторе. И теперь уже вряд ли выдастся случай.

Восьмая закрыла за собой дверь.

От мокрого комбинезона кожа покрылась мурашками, ткань противно липла к телу. Парень обошёл ящики в поисках сухой одежды, но в них были только куски металла и пластика. Можно было бы завернуться в покрывало и подождать, пока высохнет комбинезон, но он всё же решил поискать что-нибудь другое в дальних помещениях.

Здесь ему повезло больше, в одном из ящиков нашлось некое подобие одежды. Не комбинезон, конечно, а нечто длинное, но невозможно узкое. Платье аристократов, догадался он. Только старое и местами обгоревшее. Оно пахло гарью, но зато было сухим.

Девятнадцатый снял мокрую одежду и попытался втиснуться в наряд. У него это получилось с трудом. Платье стесняло движения, но парень успокаивал себя, что это ненадолго. Вот высохнет комбинезон, и он снова переоденется. Запасное тряпьё всё равно лишним не будет.

Он вытер длинной юбкой лицо и вернулся в комнату с кроватью. И увидел её.

Девушка, естественно рождённая, по всей видимости, но с неестественно синими волосами, она успела вытряхнуть содержимое мешка на кровать и вскрыть один из батончиков. Его-то она и выронила, заметив Девятнадцатого, во взгляде отразился страх, но губы её отчего-то расползлись в улыбке.

— Зачем ты надел моё платье? — спросила она.

— А зачем ты воруешь мою еду? — тихо, совсем беззлобно спросил Девятнадцатый.

— Я не ворую, — девушка отступила от кровати, делая вид, будто совсем ни при чём.

— А что тогда здесь делаешь?

Отвечать она не спешила.

Девятнадцатый с интересом разглядывал незнакомку. Тонкое, почти прозрачное платье почти не скрывало девичьей фигуры. Ранее он никогда не видел подобной одежды. В посёлке все носили комбинезоны, мужчины и женщины. А иная одежда нужна была лишь аристократам, которых почти никто вживую и не видел. Платье, цветные волосы, не выжженные световым душем, слишком хрупкое тело почти без мышечной массы. И в то же время, не изуродованное мутациями. Девушка разительно отличалась от всех тех женщин, которых видел посёлке.

Она словно ощутила этот любопытный взгляд, закрылась руками, словно хотела сжаться в комок.

— Не смотри на меня! — вскрикнула она. — И верни моё платье! Мужчины такое не носят.

— Мой комбинезон намок, — произнёс Девятнадцатый и понял, что говорит она излишне громко не потому, что хочет напугать его. А потому, что сама боится. — Я ничего тебе не сделаю. Ты хочешь есть? Возьми батончик, мне не жалко.

Если бы ему прежде кто-то сказал, что он добровольно поделится едой с вором, он бы плюнул тому в лицо. В посёлке все знали, еда — это святое. Делиться в принципе было не принято. Кому в здравом уме придёт в голову отдать свой паёк, когда ты сам вечно голоден, и когда ты за этот паёк работаешь весь световой день. Хотя... Восьмая же откуда-то принесла ему еду. Но почему-то Девятнадцатый думал, будто это совсем другое. Они не в посёлке, и Восьмая не своё честно заработанное отдаёт.

Да и он сейчас делится не заработанным. Но с кем делится! С аристократкой! Она наверняка привыкла к пище со вкусом, а не к протеиновым батончикам. И есть могла столько, сколько влезет. Хотя она худая такая, разве ж много в такую влезет?

И всё же он взял развёрнутый батончик с койки и протянул аристократке.

— Ешь, — приказал он. — А потом уходи. Пока другие не пришли.

Она робко приняла угощение и осторожно откусила кусок. При этом глаз не сводила с Девятнадцатого, будто ожидая подвоха.

— Никто не придёт, — ответила она, прожевав кусок. — И идти мне некуда.

— Ты ведь не из посёлка, — произнёс Девятнадцатый. — Из города. У тебя есть номер?

— Номер? — удивилась девушка.

— Серия и номер, — пояснил Девятнадцатый. — Серия показывает, откуда ты появилась, а номер... просто номер. Я РГ-19. Но меня можно называть просто Девятнадцатым. А как у вас?

— Линлис, — ответила она. — Линлис из дома Ламар. Хотя, наверное, из дома Ууросс... — но припомнив, как расправилась с супругом, девушка добавила. — Нет, всё-таки Ламар.

— Линлис, — повторил Девятнадцатый, словно перекатывая незнакомое слово на языке. — Линлис... Не знаю такого числа. Я и считать до стольких не умею.

Девушка вновь улыбнулась.

— Нет, это не число. И номеров у нас нет. Это имя. Просто имя.

— Странно, — парень нахмурился. — Не знал, что аристократы зовутся какими-то выдуманными словами. Вот у нас есть номера. Они нас характеризуют. Тут всё логично. А по тому набору звуков, что ты назвала, я ничего не понял.

— А у вас совсем нет имён?

— А зачем они нужны? Какие-то звуки выдуманные. Это глупо.

— И вовсе не глупо! — Линлис надула губки, потом вспомнила про батончик и снова принялась жевать.

— Я не хотел обидеть. А что ты здесь делаешь? Разве у тебя нет всего необходимого там, — он указал пальцем вверх.

— Мне нельзя возвращаться, — вздохнула девушка.

— Даже так, — приподнял бровь Девятнадцатый. — Не знал, что такое бывает. Ты что-то натворила? Тоже воровала еду у других аристократов? — усмехнулся он.

— Да нет же! — лицо её порозовело.

— Ладно-ладно, — парень сел на кровать и тоже взял батончик. — Я понятия не имею, как у вас всё устроено. Но, раз говоришь, что нельзя, значит, нельзя. Впрочем, мне всё равно.

— Там совсем не так хорошо, как ты думаешь, — доев батончик, Линлис немного осмелела и тоже присела рядом. Даже про своё непристойное одеяние забыла.

— У вас есть еда со вкусом, — вздохнул Девятнадцатый. — Одно это стоит того, чтоб терпеть что угодно.

— Далеко не вся, — усмехнулась девушка и припомнила званый обед в доме господина Энриота. — Уж лучше бы некоторая пища вовсе вкуса не имела.

— А что ещё у вас есть? Чем занимаетесь, если вам не нужно работать? Как с ума от скуки не сходите? Мне так интересно было бы побывать в городе. Ты, — он пододвинул к ней содержимое мешка, — если хочешь, бери ещё.

Линлис пристально вгляделась в лицо Девятнадцатого.

— А я тебя знаю, — вдруг выдала она. — Я смотрела на тебя через сурвизор. Ты на небо глядел. И я всё думала, что ты там увидел?

— Ну, — пожал парень плечами, — небо, оно ведь красивое. И всегда разное. Но красивое. Никто не смотрит на небо и не понимает, что оно красивое. А мне нравится. А как ты могла меня видеть? Разве аристократы ходят в посёлок? Я только одного и видел.

— Да нет же, я смотрела по сурвизору. Вот, видел летающие глаза? У нас они тоже есть, только за нами Атриарх смотрит, а мы за посёлкам.

— Так это ты ими управляешь?!

— Не только я, любой аристократ смотрит сурвизор. У некоторых есть любимые рабочие, мы за ними наблюдаем, переживаем, если с ними что-то случается. Ну, это, в основном, леди так делают. У мужчин свои дела, нам знать не позволено.

— И ты следила за мной? Каждый день?!

— Не каждый, конечно. Меня бы мама наказала, если бы я только и делала, что сурвизор смотрела.

— Мама — это твой бригадир? Или механический глаз?

— Да нет же! — девушка рассмеялась. — Мама... в общем, она меня родила и воспитала.

— А, это твой инкубатор. Понятно. У нас тоже есть инкубаторы. Только там не воспитываю. Я вырос в ящике и слушал запись видеоучителя.

— И ты не знаешь, кто твои родители?

— А зачем они мне? Не будут же они за меня работать. А в ящике мне было хорошо. И никто не наказывал, заметь.

— Нет, это... — она не знала, как объяснить, никак не могла подобрать слов. — Мама не только воспитывает или учит. У меня тоже были видеоучителя, это другое. А мама, она тебя ещё и любит.

И снова незнакомое слово. Точнее, слово-то он знал, но не в данном контексте. Девятнадцатый любил есть и спать, и воду любил, а еще на красивое смотреть. А вот чтобы так, по отношению к человеку испытывать это чувство, о подобном он никогда не слышал. Хотя Линлис ему казалась тоже красивой, и смотреть на неё нравилось. И Восьмая тоже...

Внутри него что-то щёлкнуло. Будто он проделал дальний путь и заметил, что всю дорогу шёл не в ту сторону. И теперь бы назад повернуть, да хватит ли сил, чтобы дойти?

С самого детства его лишили понимания одной важной вещи, без которой не было никакого смысла в существовании. Ни работа, ни отдых не могли этой вещи заменить. И только теперь он понял, что ему будто бы запрещали любить. Не только еду или звёзды в ночном небе, но и других людей. И не только ему, но всем остальным тоже. И, может быть, именно поэтому человечество вымирало. Потому что смысла в их существовании больше не было...

Глава 17

Яр-Габаж

Средний уровень

Леди Теамис смотрела на казнь чужаков с глубоко скрытой внутри радостью. После того, как её пригласил на личную беседу исповедник, она поделилась, что видела, будто бы чужаки выходили из дома господина Энриота. И в руках один из них держал газовую горелку. Она не стала говорить, что знает о пожаре в доме, лишь упомянула, что видела этих двоих людей. Отсутствие идентификации сыграло ей на руку — чужаков и слушать никто не стал. И не имело никакого значения, что потом в толпе кто-то усомнился: «А, может, он, и впрямь, нас создал? А Атриарх водит нас за нос...». Теамис отмахнулась от случайных слов, как от лепета безумца.

Ей надлежало получить одобрение Атриарха на пересадку лёгких. Сущая формальность, разрешение ведь уже подписано, оставалось лишь с благословением отправиться в медицинский корпус. Но казнь внесла свои коррективы. Теперь Атриарху потребуется отдых, а это означало, что примет он Теамис не ранее, чем через час. А то и позднее.

Она направилась уничтоженному огнём дому господина Энриота. Ночью Линлис так и не вернулась. Но если в поджоге и убийстве обвинили чужаков, значит, Теамис ошибалась, девушку не сумели схватить. Однако ни Аннес, ни она сама теперь понятия не имели, куда пропала Линлис. А ведь если её ни в чём не обвиняют, девушку ещё можно удачно пристроить замуж. Она молода и чиста, никто и косо не посмеет взглянуть на то, что девушка де-юре уже была замужем. К тому же, ежели Линлис не солгала, консумирован брак не был.

Однако для леди Теамис было бы весьма печально узнать, что девушка погибла в огне. Тогда придётся довольствоваться лишь состоянием дома Ууросс, прекратившего своё существование. И ни в какой другой уважаемый дом войти не удастся.

Теамис ожидала, что дом выгорит полностью. Превратится в расплавленный кусок пластика, под которым и тел-то не найдёшь. Но, к её удивлению, дом устоял. Снаружи даже следов пожара было не видно. Треугольная конструкция выглядела невзрачно, неаккуратно сложенные кирпичи разных размеров делали дом похожим на дешёвую лачугу. Такое наследие Теамис и даром не было нужно. Хорошо ещё, что у Энриота был не один дом.

Она хотела самостоятельно обследовать жилище, но дорогу ей преградил мужчина в форме помощника Атриарха.

— Господин Энриот мёртв, — сообщил он.

— Я его наследница, — заявила о своих правах Теамис. — И теперь этот дом принадлежит мне. Вы не можете препятствовать пользованию моим личным имуществом.

— Прямое распоряжение Атриарха, — ответил помощник.

— Но как же так? Я ведь никак не ограничена в правах. Я едва сама не пострадала от рук преступников.

— Не могу нарушить распоряжение Атриарха. Вы сможете воспользоваться имуществом после того, как запрет будет снят.

Нарушать запрет Теамис тоже не собиралась. Так и всех прав лишиться можно. Ещё и операцию отменят. Или вовсе на утилизацию раньше времени отправят.

Она сложила руки в молящем жесте и тихим голосом спросила:

— Только об одном прошу, скажите, где сейчас молодая супруга господина Энриота? И нежели погибла она в огне, не таите от меня правды.

— В доме было обнаружено только тело господина Энриота, — сообщил помощник. — Насколько мне известно, ни живых, ни мёртвых более в доме найдено не было.

— Премного благодарна, — ответила Теамис.

По всему выходило, что девчонка жива, только отчего-то скрывается. Скорее всего, напугана. Боится, что её могут обвинить в убийстве. Вот только отчего возле дома выставили человеческую охрану? Не всевидящие глаза Атриарха, не роботы, а живой человек, которого обмануть гораздо труднее. Несчастный случай или даже преступление едва ли могли быть тому причиной. Нетрудно было догадаться, что в доме обнаружили нечто такое, что представляет опасность и сейчас.

Теамис постаралась припомнить, о чём говорил на званом обеде сам Энриот. Речь шла о проекте воспроизводства продуктов питания из нежизнеспособных эмбрионов, рождённых искусственными женщинами, неспособных к воспроизведению потомства естественным путём. Но едва ли это могло быть тайной. Если только Энриот не использовал в своих экспериментах естественно рождённых и вполне жизнеспособных эмбрионов.

К тому же, какой смысл содержать столь никчёмное жилище да ещё приводить в такой дом молодую супругу? О том, что и Линлис ему нужна была для каких-то определённых целей, Теамис тоже догадалась. И, может быть, в самом деле, не Линлис расправилась с Энриотом?

У Теамис накопилось множество вопросов, ответить на которые едва ли кто-нибудь соизволил бы.

Воздух пах гарью, которая распространялась по всему городу от места пожара. Хоть снаружи дом и выглядел целым, наверняка внутри всё оплавилось — нюх Теамис не обманешь.

Ещё не давали покоя эти два чужака. Понятно, что дом господина Энриота они не поджигали, но что они хотели от самой Теамис? Теперь уже и расспросить-то некого. Но самым странным было то, что их не смогли идентифицировать вовсе. Ни как рабочих из посёлка, ни как жителей Яр-Габаж. Ни лица, ни голоса система не распознала, а ведь нет в этом мире людей, о которых не знала бы система. Все образы, все голоса записаны на магнитные ленты в хранилище обители Атриаха. Но эти двое сумели остаться неузнанными. А такое могло быть только в одном случае — если они пришли не извне.

Леди Теамис едва не сбил с ног один из искусственно выращенных. Человек едва ли достигал плеча женщины, и его можно было бы принять за ребёнка, если бы его лицо не успели бы испещрить морщины. Такие жили в городе только благодаря своим семьям. Для общества эти люди были бесполезны, и Теамис подумала, что таких, и впрямь, следовало бы отправлять на утилизацию. Всё равно толку от них нет.

— Вы были на казни, леди? — он совершено не умел держать лицо, рот кривил и глаза выкатывал. Хоть Теамис и сама не была образцом воспитания, но подобного себе на людях не позволяла.

Она хотела пройти мимо, беседовать на улице с посторонним мужчиной — моветон. Не произнося ни слова, женщина сделала шаг в сторону и попыталась обойти искусственно взращенного, но тот снова преградил ей путь.

— Атриарх — ложный царь. Создатель не сажал его на трон, и потому он казнил создателя, — заявил незнакомец.

Теамис и сама была начитана, хоть увлечение книгами и не поощрялось. Эта история была ей известна. Но теперь она подумала, что не напрасно чтение осуждаемо. Неужели и она сама в глазах почтенных жителей Яр-Габаж выглядит столь безумно?

Если ей, и впрямь, продлят жизнь, она непременно выкинет из головы все эти глупости из книг. Она на своём опыте убедилась, что вред один от них. Нужно будет избавиться от них, и, может быть, она вновь займёт достойное место в обществе.

— Уйдите прочь, — произнесла она, поняв, что незнакомец не собирается отступать.

Ей повезло, рядом проходила дама в сопровождении мужчины. И тот отвёл безумца в сторону, позволив Теамис пройти.

Женщина обернулась и увидела, что сумасшедший вовсе не один. Несколько таких же оборванцев на разные голоса твердили о казнённом создателе. Вносили смуту в головы почтенных граждан. Но к ней никто более не подошёл, и Теамис выдохнула с облегчением, впервые в жизни пожалев, что так и не вышла замуж. Если начнётся смута, о ней некому будет позаботиться.

Как ни странно, у обители Атриарха ей вовсе не пришлось долго ждать. Теамис предполагала, что у ворот придётся провести достаточно времени, прежде чем её впустят на приём. Но помощник, едва завидев женщину в окошке видеонаблюдения, сам вышел к ней навстречу.

— Доброго дня, леди Теамис, — он почтительно склонился перед ней, чем вызвал оторопь. — Атриарх ждёт встречи.

Теамис не могла припомнить, кто бы ещё удостаивался такой чести, чтобы Атриарх самолично кого-то ждал. Такого не случалось не только на её памяти, но даже летописи не хранили подобного. В Яр-Габаж что-то происходит, что-то очень важное, и касается оно непосредственно саму леди Теамис. Ту самую, что всю считалась жизнь изгоем из-за одиночества, из-за того, что отправила естественно рождённого сына в рабочий посёлок, из-за страсти к книгам и свободному мышлению. И теперь Атриарх не просто решил возвысить её, но и приблизить к себе.

Помощник провёл Теамис не в общую приёмную, а прямиком в зал заседаний. Здесь собирались самые важные люди города, с которыми Атриарх решал глобальные вопросы, в которые простых граждан не посвящали. Здесь обсуждали расходы воды и пищи, фабрики в рабочем посёлке, забившиеся трубопроводы и создание новых роботов. Конечно, Теамис не полагалось присутствовать на таких заседаниях. Мнение женщин, хоть те и были в большинстве, не слишком интересовало Атриарха.

Помощник усадил леди Теамис за большой круглый стол и поставил перед ней стакан с водой.

— Если вы желаете чего-нибудь ещё, я распоряжусь, чтобы подали.

— Благодарю, мне ничего не требуется, — скромно ответила Теамис, стараясь за напускной вежливостью скрыть растерянность.

— Атриах выйдет с минуты на минуту.

Когда помощник покинул зал, женщина сделала глоток воды. Ей никак не удавалось успокоиться. Сердце бешено колотилось, а виски сдавила ноющая боль.

Вскоре в зале появилась женщина на вид пожилая, старше самой Теамис, но очень красиво одетая. На ней было чёрное с золотым шитьём платье, похожее на то, в каком появлялся сам Атриарх. Теамис прежде никогда не видела её ни на службах в толпе, ни среди приближённых Атриарха.

— Рада вас приветствовать в моей обители, — заговорила она довольно низким голосом.

Теамис поднялась и изобразила реверанс.

— Обойдёмся без церемоний, — произнесла незнакомка, приподняв руку, как порою делал сам Атриарх. — Видите, я предстала перед вами в истинном облике, а не в той личине, которую привыкла видеть публика.

— Кто вы? — позабыв о вежливости, спросила Теамис.

— Как вы, наверное, догадались, Атриарх — это я. Не многие удостаиваются чести узнать правду.

— А как же... — женщина коснулась лица, не зная как выразить негодование.

— Ах, вы о моём лице, — улыбнулась Атриарх. — То был всего лишь грим. Поймите правильно, власть в этом мире всегда принадлежала мужчинам. И чтобы стать этой властью, мне пришлось притвориться одним из них. К тому же, есть некоторые особенности, из-за которых я не могу быть ни мужчиной, ни женщиной. Но не могла же я демонстрировать эти особенности прилюдно. Надеюсь, вы понимать, о чём я.

— Не совсем...

— Впрочем, это не имеет значения, — отмахнулась Атриарх. — От вас я хотела бы знать одно, кем были те двое, что напали на вас?

— Я бы тоже хотела это знать, но, боюсь, ничем не могу вам помочь.

— Вы видели, как они покидали дом господина Энриота?

— Да, в этом я уверена, — без тени сомнений заявила Теамис.

— И ранее вы никогда не встречали их?

— И это тоже верно. Предполагаю, что они заметили, что я видел их у дома господина Энриота и решили убить меня как свидетеля, — эта версия показалась Теамис логичной.

— Прямо посреди улицы? Вам не кажется, что это несколько странно. В таком случае им пришлось бы убить ещё множество людей. Ведь вы были не одна на улице.

— Может быть, они планировали... Я... я не знаю, — растерялась женщина.

— У людей есть логическое мышление. Конечно, вам как женщине это трудно понять. Мне в этом плане повезло больше, я лишь внешне похожу на женщину. Однако и вам должно быть очевидно, что убивать вас посреди улицы было бы бессмысленно. Что они хотели от вас?

— Я... правда, не знаю. Они сказали, что хотят просто посмотреть.

— На вас?

— Наверное, — кивнула Теамис. — Быть может, они были безумны?

— Такая мысль мне тоже приходила в голову. Более того, это безумие, кажется, оказалось заразным. Вы видели, что творится на улице?

Теамис припомнила искусственно взращенного, что пристал к ней. И других она тоже видела, но рассказывать об этом Атриарху не решилась. Ведь если безумие заразно, не могла ли и она сама заразиться?

— Нет, я ничего странного не заметила, — солгала Теамис.

— Вам повезло. Группа людей рассказывает о том, что я казнила сегодня воплощённое божество. Не просто божество, а самого создателя. Это не идёт на пользу моей репутации. Конечно, всех их отправят на утилизацию. Однако если мы, и впрямь, имеем дело с заразой, это не поможет, — Атриарх взяла паузу и через некоторое время добавила. — Очень жаль, что вы ничего о них не знаете. Но это ещё не всё, что я должна вам сказать.

— Атриарх, могу ли я задать вопрос?

— Конечно, — улыбнулась она. — Если только вопросы ваши не касаются секретной информации. Некоторыми вещами я не могу с вами поделиться. Пока не могу.

— Как могло случиться, что те двое неидентифицированы? Они пришли в Яр-Габаж извне?

— Я тоже допускала такую мысль. Но видеодроны обследовали всю местность вокруг Яр-Габаж и рабочего посёлка. Там нет людей. И следов их тоже нет. Да и как такое возможно, если единственный источник воды находится в Яр-Габаж?

— А что с домом господина Энриота? Мне бы хотелось знать, что стало с его молодой супругой Линлис.

— Вашей племянницей? Понимаю ваш интерес. Возможно, девушка сумела сбежать, и страх заставил её спрятаться. Или же господин Энриот использовал её в своих опытах. В этом случае она, скорее всего, погибла.

— Опытах? — переспросила Теамис.

— Я запретила использовать естественно рождённых, но ведь Энриот мог и ослушаться. Вряд ли его смерть была случайной. Его тело так изуродовали, мне было страшно даже смотреть на это. Сейчас мои помощники обследуют подвал дома. Несколько искусственно выращенных женщин он держал именно там, а не в новом инкубаторе. Теперь их ждёт утилизация, их жизнь поддерживала машина. Но леди Линлис среди них не было.

— Значит, она могла где-то спрятаться, — выдохнула Теамис.

— Скорее всего, так оно и есть. И мои люди обязательно отыщут её.

— Благодарю вас, Атриарх, — Теамис склонила голову.

— Вы не должны склонять предо мной головы. Назревает смута. И дело не только в обезумевших искусственно выращенных. В рабочем посёлке давно уже назревали недовольства. Нет смысла подавлять бунт, когда бунтует большинство. Гораздо выгоднее его возглавить.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я давно рассматривала вашу кандидатуру. Вы долгое время были изгоем. Вы хорошо образованы и умны, в отличие от прочих женщин. И в то же время достаточно беспринципны и холоднокровны. Вы умеете притворяться, играть нужную роль, в отличие от мужчин. У нас с вами много общего, леди Теамис. Вы станете новым Атриархом.

Теамис схватила поставленный перед ней стакан и сделала несколько жадных глотков, чтобы справиться с волнением.

— Номинально, конечно же, — продолжила Атриарх. — Фактически власть будет по-прежнему принадлежать мне. А вот порядки несколько изменятся. Да, и ещё одно. Ваш донор. Он сбежал из медотсека. Полагаю, это связано с заговором в посёлке.

— Почему я? — вымолвила Теамис, пропустив мимо ушей последнюю фразу.

— Я ведь уже сказала, вы подходите для этой роли. После смерти господина Энриота вы рассматривались мною как единственная достойная кандидатура.

— Значит, до этого вы планировали эту роль для Энриота?

— Именно так, — подтвердила Атриарх. — Но он не справился. Скорее всего, его раскрыли в посёлке. Или же есть что-то, что скрыто от меня. К сожалению, происхождение неидентифицированных лиц так и не установлено. Я надеялась, что вы прольёте на этот вопрос свет. Что ж, — вздохнула пожилая дама, — даже боги иногда ошибаются.

Теамис пила воду, пытаясь уложить в голове полученную информацию. Мир в очередной раз перевернулся с ног на голову. Атриарх оказался женщиной. И в дурном сне Теамис не могла такого вообразить. В Яр-Габаж женщины появлялись на свет чаще, но несмотря на превосходящее число, они не имели никаких прав. Теперь же поведение Атриарха более-менее стало ясным. Эта дама специально принижала прочих женщин, поскольку сама полноценной женщиной не являлась. И в лице Теамис, которая так и не вышла замуж, а своё потомство отправила в рабочий посёлок, Атриарх увидела своё собственное подобие.

— Так, — Теамис отставила стакан, — когда мне готовиться к пересадке?

— Зависит от того, как быстро отыщется ваш донор. Живым или мёртвым, но он будет доставлен в Яр-Габаж.

— А если он будет уже непригоден для пересадки?

— В посёлке ещё много рабочих. Проверим всех. А ещё не забывайте про леди Линлис. Есть большая вероятность, что её органы вам подойдут. И никаких гарантий, что её найдут живой.

— Я поняла вас. Благодарю за оказанную честь. Теперь я могу идти?

— Куда идти? — удивилась Атриарх? — Вам больше нет нужды покидать обитель. Вы останетесь здесь.

— А как же... — Теамис хотела сказать что-то про вещи, оставшиеся в доме, но запнулась.

— Если на вас, в самом деле, было совершено нападение, оно ведь может повториться. Всё ради вашей безопасности. Да, и вам предстоит примерить новое лицо. Мои помощники проводят вас в покои.

Глава 18

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Любая жизнь конечна. И что бы вы ни делали, ничто не будет иметь смысла после. Рано или поздно любой продукт вашей деятельности превратится в звездную пыль. Планета станет безжизненной, погаснет звезда, начнётся фаза распада, во Вселенной распадутся все нуклоны и, в конце концов, не останется ничего. Смысл жизни не может находиться в ней самой. Он находится за её пределами. А жизнь дана лишь для того, чтобы научиться преодолевать эту грань.

Дайан обыскал ведь дом, включая субпространства. Тильхили так и не вернулся. Лиллаке за это время успел исчезнуть, Дайан не считал, сколько времени у него на это ушло, затее появился вновь, и застал друга лазающим внутри стен.

— Всё не уймёшься, — пробурчал Лиллаке, поправляя новое лицо перед эфемерной отражающей поверхностью, которую тот сам и смоделировал. Внешность в этот раз не возможно было идентифицировать по бинарному половому признаку, впрочем, как и голос. Движения его были мягкими, почти женственными, а вот черты лица стали грубее.

— Понимаешь, — Дайан вынырнул из стены, призвал кресло-пузырь и плюхнулся в него, отчего в воздух взвились крошечные копии пузыря, — когда я менял время, что-то пошло не так. Совсем не так. И Тильхили просто выписался из реальности. Он не просто ушёл, его вообще нет в этом мире.

— Как ты узнал? — удивлённо спросил Лиллаке.

— Ну, пришлось нарушить ещё кое-какое правило и влезть в информационное поле.

— И...

— И позвать Тильхили.

— Ты кричал в каттисферу?!

— А как ещё мне было убедиться, что Тильхили тут нет? — фыркнул Дайан и сам стал похожим на квазикота.

— Мало того, что ты напутал линии времени, и теперь, вообще, неизвестно, что будет, так ты ещё во всеуслышание заявил, что потерял квазикота где-то среди временны́х линий! — Лиллаке начал ходить по комнате и размахивать руками-щупальцами.

— Я же просто по имени его звал. Ну, причинил немного беспокойства, но я же тихонько. Даже реальность не дрожала. У квазикотов слух-то посильнее нашего.

— Нет, с тобой просто невозможно работать, — Лиллаке закатил глаза так, что они полностью стали синими.

— Между прочим, это ты меня уговорил отменить время. Я бы на такое не пошёл.

— Я этого не помню. Значит, не в счёт.

— Неплохо ты устроился, как я погляжу.

— А давай всё-таки не будем ссориться, — вдруг мило улыбнулся Лиллаке.

— Ты тоже что-то натворил? — спросил Дайан.

— Ну, я просто хотел выяснить, а был ли котик.

— И что?

— Был! Да сплыл. Кстати, прорыв случился прямо у ворот Кадингирры. Ещё немного и гиасс будет здесь.

— Плохо, — одновременно вдохнул и выдохнул Дайан.

Воздух завибрировал, будто кто-то решил объявить тревогу. Лиллаке подплыл к окну и откинул паутинку. Но на улице всё было спокойно. Прохожие не исчезали в панике, в небе не кружили следящие устройства, да и прорывов в пористой поверхности земли не наблюдалось. Лиллаке перенастроил зрение и убедился, что волна распространяется только в пределах дома Дайана.

— Знаешь, что происходит? — он повернулся к другу.

— Вмешательство отследили, — тревожно произнёс тот.

— Приказ явиться куда-нибудь был?

— Кажется, явятся сейчас за нами.

— За тобой, — уточнил Лиллаке.

— Уже уходишь?

В руке Лиллаке появился бокал с синей жидкостью. Сильнодействующее средство. Помогает расслабиться и творить глупости с пустой головой.

— Хочешь? — предложил тот напиток Дайану, но тот помотал головой. — Ну, тогда я сама, — и Лиллаке залпом влил в себя жидкость и бокалом закусил.

Реальность прекратила гудеть, и теперь помещение обволокло непроницаемой плёнкой. В голове Дайана зазвучал голос Абгаля Гагзиса:

— Прошу допуска в частное жилище. Не пытайтесь покинуть помещение, вы под домашним арестом.

— Абгаль, это я, Дайан.

— Дайан? Ты что натворил, Дайан?!

— Я всё объясню. Это всё из-за кота.

— Ты один? Я скоро буду.

— Со мной Лиллаке.

Тяжкий вздох Абгаля обрушился на Дайана ледяной лавиной. У него даже кожа инеем покрылась от эмоций Гагзиса. Пришлось стряхнуть с себя не только ледяные кристаллики, но и кожу обновить. Прежняя превратилась в иссохший пергамент.

— Кажется, он не доволен, что я здесь.

— Абгаль достаточно умён, чтобы понять, то был инициатором, — усмехнулся Дайан. — Ты его слышал?

— Нет, он прямым каналом связывался. Кажется, я вне подозрения.

— Пока что.

— Пока что, — согласился Лиллаке. — Ты случайно не помнишь, что нам грозит за вмешательство в линии времени?

— Случайно помню, — мрачно ответил Дайан.

— И...

— Полная отмена.

— Серьёзно?! Чего ты сразу не сказал? За каких-то десять минут полная отмена?! Мы перестанем существовать!

— Нет, ну, что ты, — фальшиво улыбнулся Дайан. — Они сделают так, будто мы никогда не существовали.

— Просто скажи, что всё это не всерьёз, — руки Лиллаке стали такими длинными, что тот обнял Дайана вместе с креслом, обернул лапищами в три оборота.

— Я не знаю, Лиллаке. Но за мелочи под домашний арест не помещают. На это тоже нужны особые санкции, так как затрачивается много энергии. И если Гагзис пошёл на это, значит, получил соответствующее распоряжение.

— Ох, если б я только знала... — Лиллаке схватился за голову. — Если б я только знала... Никогда! Никогда в жизни не заведу себе квазикота! И ты сам должен радоваться, что этот метагиасовый засранец сбежал.

— Я люблю Тильхили. И если меня не отменят, всё равно буду пытаться вернуть его.

— А если отменят, ты непременно с ним встретишься. Только где-нибудь в других мирах. И не факт, что ты сам там окажешься разумным, а не табуреткой, которую будет метить твой квазикот!

— А ты оптимист, как я погляжу.

— О, до тебя мне ещё далеко.

Пространство замерцало, и Лиллаке пришлось отступить к креслу, чтобы его не задело образовавшейся в воздухе воронкой.

Абгаль Гагзис явился в официальной личине. Сейчас он походил на очень высокого абсолютно лысого человека с глубокими чёрными глазами в пол лица и едва заметным ртом. Сам Гагзис не любил этот облик, предпочитал более обыденную внешность, но официоз требовал от него устрашающего вида.

— Если бы я не знал тебя лично, Дайан, — произнёс Абгаль, — потребовал бы отмены без разбирательств. Но ты ведь мне не чужой луанец, и потому очень надеюсь, что ты сумеешь объяснить мне, как так вышло ты.

— Это всё из-за квазикота, — одновременно с Лиллаке ответил Дайан.

— Очень интересно, — покачал яйцеобразной головой Абгаль. — И что вы мне предлагаете? Осудить квазикота?

— А он уже сам отменился, — пояснил Лиллаке. — Но было бы неплохо, если бы архонты во всём обвинили этого Тильхили.

— Вдвойне интересно. Сейчас вы оба, хотя нет. Сейчас кто-нибудь один из вас рассказывает всё по порядку. Эта информация не покинет пределов комнаты и мой разум.

— В общем кот...

— Да, мой квазикот...

— Кто-нибудь один, — напомнил Абгаль. — Второй пусть отключит мысли. Иначе усыплю.

— Так как квазикот был моим, то мне и говорить, — вызвался Дайан.

— Хорошо. Будешь передавать информацию волной или просто раскроешь свой разум?

— Волной. Тут кое-что неясно, потому вряд ли понятно будет из мыслеформ.

— Хорошо. Я внимательно слушаю, — кивнул Гагзис.

— Всё началось с того, что Тильхили, мой квазикот, пометил тессаракт. То есть мою модель. А вы же знаете, какие выделения бывают у квазикотов. Вещество разъело кристаллы, да так сильно, что даже по коду было не восстановить. По сути, он его уничтожил.

— И ты решил отменить квазикота? — спросил Абгаль.

— Нет, я люблю Тильхили. И он же не специально это сделал. Просто, наверное, я плохо свернул субпространство, а он игрался, задел когтём случайно. В общем, не знаю, как он туда попал, но проект был практически уничтожен. И тогда я решил отменить последние несколько минут. Ну, сделать так, чтоб Тильхили не влез в субпространство. Я ведь общее время-то не трогал. В том субпространстве были очень жёсткие границы, это ведь моя лаборатория.

— То есть это должно было коснуться только субпространства?

— Именно. Такие же отмены разрешены.

— Только их согласовывать требуется. Потому что субпространство — это всё-таки часть пространства.

— В общем, я всё отменил. Но что-то пошло не так. Модель-то вернулась в прежнее состояние, а Тильхили пропал. Я в каттисфере его звал, и выяснил, что его нет вообще.

— То есть ты всё-таки отменил кота?

— А вот и нет, — вмешался Лиллаке. — Я проверила и узнала, что квазикот был.

— Конечно, в субпространстве временны́е линии менять без разрешения так же нельзя. Но вы оба должны понимать, одно дело сделать несанкционированное действие. И совсем другое — запрещённое.

— Так... субрпостранстово ведь, — произнёс Дайан. — Значит, несанкционированное. Ничего запредельно противозаконного мы и не сделали. Может, ограничением обойдётся или штрафом.

— Вы совершили одну серьёзную ошибку. Элементарную ошибку. Знаете, какую?

— Не совсем, — нахмурился Лиллаке.

— Вы отменили событие не в субпространстве, а за его пределами. Сделали так, чтобы квазикот не просто не пометил кристаллы, но и вовсе не попал в это субпространство.

— А как мне кота теперь вернуть?

— Ох, Дайан, — покачал головой Абгаль. — Не о коте тут думать следует. А о том, что ты отменил общее время. Пусть пару мгновений, но общего времени. А ведь кто-то мог в этот момент мог работать над очередным прорывом гиаса, и в отменённый отрезок заделывать пробоину. Это так, для примера. На самом деле, теперь мы не знаем, какие события отменились. И были ли среди них важные.

— Да, нехорошо получилось, — вдохнул и одновременно выдохнул Дайан.

— Кому из вас в голову столь замечательная мысль пришла-то? — абсолютно чёрные глаза попеременно смотрели то на Лиллаке, то на Дайана.

— Ну, идея-то моя была, — признался Лиллаке. — Только я об этом не помню. И теперь понимаю, почем. Мои действия отменились.

— Ещё и парадокс вызвали, — вздохнул Абгаль. — Очень жаль, но это полная отмена. Ради твоего проекта никто не будет рисковать.

Дайан только теперь осознал всю серьёзность своего положения. Отмена. Полная. Его не просто убьют, его уже можно считать никогда не существовавшим. А мир продолжить жить так, будто Дайан никогда и не жил.

— Лиллаке тут ни при чём, — заявил он. — Отпустите его.

— Хорошо, — кивнул Абгаль. — Очень благородно взять вину на себя и не губить вторую душу. Жаль, что он никогда не вспомнит об этом.

— Нет, ну, нельзя же так! — взвился Лиллаке в воздух, обратившись в маленький вихрь. — Из-за каких-то событий, важность которых не установлена, вы хотите отменить целого Дайана!

— Это не моя воля, — развёл руками Абгаль. — Таковы законы мироздания.

— А мирозданию не приходило в голову, что поступки Дайана в сотню раз важнее тех самых мелких отменённых событий? Мир ведь устоял, открытых прорывов не появилось, ничего ведь не случилось.

— Если бы ваш проект был полностью работоспособен, и с его помощью можно было бы закрыть прорывы гиасов раз и навсегда, конечно, можно было бы признать Дайана более важным, чем неизвестные события.

— Так у нас почти получилось! — вскрикнул Лиллаке.

— И ключевое слово «почти».

— Нет, в самом деле, — заговорил Дайан, который успел распрощаться со всем мирозданием разом, — я только-только нашёл ошибку. И доработка займёт не так уж много времени.

— Разбирательство ещё не назначено, — произнёс Абгаль. — Конечно, никто не обрадуется, что я тяну время. И ко мне могут быть вопросы, но всё же... Дайан, ты ведь мне не чужой луанец. Я так давно знаю тебя, ещё с самого первого проекта. И я готов рискнуть. Скажем так, отложим разбирательство на несколько дней. Попробуем поискать квазикота как свидетеля. В общем, с этим я разберусь, конечно же. Но если вы не сумеете доказать на совете, что система полностью рабочая, я уже ничего не смогу поделать.

— Спасибо, Абгаль, — в знак признательности Дайан даже утратил цвет. — Я доработаю проект.

— Но всё это время вы под арестом. Субпространствами можете пользоваться. Но выйти из дома не сможете. Оба.

Пространство вновь неприятно загудело да так сильно, что у Лиллаке расползлась форма лица, превратившись в кашицу. Когда он собрался в жёсткую форму вновь, Абгаля в комнате уже не было.

— Несколько дней... — пробормотал Дайан. — Хоть бы сказал, несколько — это сколько?

— Думаю, дней пять у нас есть, — Лиллаке широко улыбнулся. — Разворачивай проекцию. Закончим поскорее.

Точка быстро увеличилась в размерах, раскрытие субпространства можно сравнить с небольшим взрывом, вот только энергия в этом случае не выбрасывается вовне, а заставляет разбегаться фотоны, и субпространство становится видимым.

Они шагнули к столу-тессаракту. Система завращалась, выворачивая кристаллы наизнанку, но сохраняя при этом структуру. Дайан открыл для начала код и пояснил:

— До этого я ввёл переменную, сократившую срок жизни. Думаю, это было излишним.

— Что за переменная?

— Вот эта, — Дайан ткнул пальцем в набор символов. — Это не просто переменная, это часть уравнения, описывающего излучение. Оно невидимо и не ощутимо, но работает. Я думал, это послужит стимулом, но, кажется, взаимосвязь между излучением и сроком жизни инфекционные агенты обнаружат не скоро. Они вообще не смотрят на небо. Ну, кроме одного, но эта константа ни в счёт.

— Тогда удаляем, — согласился Лиллаке.

Символы на экране стали исчезать один за другим. А где-то в одной материальной точке, развернувшейся в трёхмерное небо, погасла одна из самых ярких звёзд, обратившись в мёртвый холодный камень.

— Думаешь, этого достаточно? — спросил Дайан.

— Знаешь, когда я умерла, я кое-что видела. Ты ведь не нарушал законы физики?

— Нет, они прописаны так, как и предполагает трёхмерность.

— Так вот, в твоих переменных, ну, и константах тоже, содержится не только описание тела инфекционного агента. Я совершенно не понимаю твой код, если честно, но точно знаю, что в них есть определённых электрический заряд.

— Ну, это само собой, — подтвердил Дайан.

— Так вот, куда он девается?

— В каком смысле?

— Ну, закон сохранения энергии, — пояснил Лиллаке.

— А, так ты вон о чём. Так за счёт этого-то и происходит встраивание, это мы уже поняли. Я ещё не смотрел, куда именно эта энергия идёт, но, по всей видимости, из неё формируются некие крючочки, которыми моя система и цепляется за реальность.

— Крючочки! Скажешь тоже, — Лиллаке рассмеялся. — Не в крючочках там дело. Энергия кому принадлежала? Вирусным агентам! Так вот, они не только встраиваются, они свою инфекционную деятельность продолжают! Не нужно им ни к каким далёким звёздам лететь, у тебя там бесконечное расширение прописано и не факт, что Вселенная потом лопнет и поделится на две. Да это и не нужно. Пузырь пусть так и остаётся, а вот сами инфекционные агенты легко его покидают. Ну, и подавляют гиасские выбросы. И всё, больше ничего не нужно.

— Как ты это узнал?

— Я там умерла, — напомнил Лиллаке. — Это ты отошёл в сторону и просто смотрел, а я умирала целиком и полностью.

— В одной из предыдущих версий была похожая концепция, сама собой образовалась. Конечно, сами инфекционные агенты её довольно примитивно представляли, но всё же, теперь я вижу, в этом что-то было. Только я считал, что они просто никак не могут свыкнуться с конечностью своего бытия. Я же рассматривал смерть только в концепции двигателя прогресса, а их занимало посмертие.

— Я помню, — произнёс Лиллаке. — Именно поэтому я здесь. Понимаешь, мало создать механизм, нужно ещё научить этим механизмом пользоваться.

— Кого научить?

— Да твоих же инфекционных агентов!

— Предлагаешь ещё раз спуститься и рассказать им сказки про загробную жизнь?

— Ну, можно и так, конечно. Только, думаю, что мы и так это уже сделали. «И стал бог человеком, потому что и человек может стать богом». Просто допиши некоторым переменным это значение.

— Думаешь, этого хватит? Поймут ли?

— Не забывай, я всё это на своей шкурке проверяла. Поймут, не сомневайся. Только дай мне самой прописать. А то ещё напутаешь чего-нибудь.

— Ну, бери, — Дайан пододвинул интерфейс к Лиллаке. — Пиши.

— Э... я твой код совсем не понимаю, — отступил тот назад. — Давай я всё-таки буду говорить, а ты пиши. Только ты мне всё объясняй, а то опять чего-нибудь не туда пропишешь.

— Это будет долго.

— Ну, ты уж постарайся побыстрее. Пока нас не отменили.

Дайан сел за правки. Для начала отобрал переменные, какие особой роли не играли, но в то же время, чтобы не нарушить логику мироустройство, выбрал тех, кто присутствовал на казни. Эту часть кода он восстанавливал практически по памяти. Версии, в самом деле, будто повторяли друг друга, но в то же время не копировали, лишь отражали, как кривое зеркало. Он вспоминал, как описывал уже множество похожих событий. И если бы можно было восстановить прежнюю версию, возможно, и тогда бы всё уже было решено, система бы работала, и гиас был бы уже стёрт. Но отменять линии времени ещё раз Дайан не хотел. Слишком большой отрезок пришлось бы стереть. И вряд ли бы он сумел тогда доказать, что его действия всё-таки имели большее значение, чем любые другие события.

А в это время где-то в трёхмерной реальности люди выходили на улицу и рассказывали о божестве, что стало человеком, дабы доказать, что и человек может стать божеством.

Глава 19

Рабочий посёлок

На сортировке продукции из полей не хватало рабочих рук. Следящий за полем Двадцать Первый сбился с ног, пытаясь найти хоть кого-то, чтобы раскладывал собранный урожай по ящикам. На переборке в основном работали женщины, сильные, из естественно рождённых последней серии, и сегодня все они не вышли на работу.

Всевидящие глаза молчали, будто бы ничего из ряда вон выходящего не случилось, а, значит, нельзя было им пожаловаться на нарушение. Пришлось Двадцать Первому самому наполнять ящики.

— Бросай, — произнёс подошедший сзади Четвёртый, когда Двадцать Первый ссыпал содержимое ящика в приёмник конвейера.

Следящий за полем, в самом деле, бросил ящик и обернулся, недовольно глядя на спецслужащего.

— Зачем ты их увёл? Сначала забрал Восьмую, теперь остальных. Зачем они тебе?

— Во-первых, я никого не уводил. Понятия не имею, почему твои работники не вышли сегодня.

— Да? А не ты ли им поддельные тесты делал? Они все в инкубаторе.

— Никаких тестов никому, кроме Восьмой, я не подделывал. И ты ещё погромче ори об этом, — зашипел на него Четвёртый. — Хотя, теперь уже плевать. Ори, сколько влезет.

— Что-то случилось?

— Собери рабочих покрепче, идём на Яр-Габаж.

— Поверить не могу, — закатил глаза Двадцать Первый. — Чего тебе всё неймётся?

— Собери людей. Через пару часов отключится вся система оповещения.

Двадцать Первый не желал перемен. Он едва стал следящим за полями, и теперь сам почти не работал. Зато паёк получал как все, да и что-нибудь из выращенной продукции не мог урвать. Жизнь в посёлке его полностью устраивала, потому что другой он и не знал. Вот и мечтать ему было не о чем.

Но и не подчиниться Четвёртому он не мог. Если тот мог вмешиваться в работу всевидящих глаз, то ему не составит труда заставить утилизировать кого бы то ни было. Но Двадцать Первый совершенно не видел разницы, управляют всевидящими глазами аристократы или же Четвёртый. Рабочим ведь всё равно при чьей власти жить. Лишь бы еду и воду давали без перебоев.

Настроения в посёлке были разные. Кто-то жаждал вторжения в Яр-Габаж, кто-то, как и Двадцать Первый, молча смирялся. Четвёртый же опирался на первых, и, в случае удачи, вторых планировал всё так же оставить в посёлке. Раз уж им всё равно.

Ситуация с женщинами вышла странной. Уже много лет естественно рождённые естественным же путём не оплодотворялись. По-всему выходило, что тестирующая машина дала сбой. Не могли же они все, и впрямь, оказаться беременными.

Четвёртый знал, что всевидящие глаза передают информацию посредством электромагнитных волн. У каждой летающей машины имелся приёмник этих волн, а вот передатчиков было всего два. Один находился на верхнем уровне Яр-Габаж, до него не добраться, а вот второй — в посёлке. О существовании системы приёма-передачи он узнал от аристократа, вот только тот не успел сообщить, где именно искать антенну. И на связь в условленное время не вышел.

Восьмая ждала его в инкубаторе, где ей и полагалось находиться всё время. Только если в прежние дни, она находилась там одна, то теперь с ней в бараке было ещё шесть женщин.

— Что тут творится? — с порога спросил Четвёртый.

— Похоже, тестер сломался, — пожала плечами Восьмая.

— Пора, — тихо произнёс он. — Сейчас глаза возле свалки, там Тридцать Второй драку спровоцировал.

— Мне нужно в Яр-Габаж, — так же тихо произнесла Восьмая.

— Это ещё зачем?

— Девятнадцатый в технике разбирается. Сама видела, как он детали перебирал.

— Ну, хорошо, — процедил сквозь зубы Четвёртый. — Только быстро. Я всех предупредил, но нас не так уж много оказалось. Эти идиоты просто не понимают, что мы хотим сделать для них.

— А мы что-то хотим сделать для них? Я думала, для себя стараемся.

Четвёртый не ответил.

Восьмая наспех прошла через световой душ и камеру дезинфекции. Не потому, что ей так необходимо было очиститься, а лишь для того, чтобы выбраться из инкубаторского барака через дыру в стене, которую прикрывала пластиковая панель. Восьмая сама пропилила её металлическим обломком с зазубринами и теперь имела свой тайный выход на территорию.

Всевидящие глаза скопились возле свалки. Самого Тридцать Второго было не видать, а вот над некоторыми глаза учиняли прямо на мусорных холмах.

Она побежала прочь от свалки к медицинскому отсеку, тому самому, особому. Вход туда обычно не охранялся, вот только без рабочей каретки пробраться в подземелье Яр-Габаж было невозможно. Слишком далеко и долго ползти, а если не повезёт, и не вовремя пустят электричество, то просто зажаришься на монорельсе.

Девушка замерла у самого входа в трубу. Каретки на месте не было. А это означало, что только что кого-то отправили в медотсек.

— Почему не на работах? — окликнул её незнакомый голос. Восьмая обернулась и увидела перед собой аристократа. Только не того, с кем сотрудничал Четвёртый, другого, обряженного светло-голубой костюм, до тошноты чистенький, выбеленный. Этого она не знала. И появление аристократа в посёлке не сулило ничего хорошего.

— Я освобождена, — ответила Восьмая. — Направили сюда, — она указала на раскрытый зёв трубы.

— Ещё одна? Жди.

Каретка не возвращалась долго, и если теперь рядом со входом в медотсек будет дежурить аристократ, она не сможет беспрепятственно ходить к Девятнадцатому. И, если она и сумеет пробраться внутрь, ещё неизвестно, удастся ли ей выбраться.

Восьмая поглядывала на солнце, укрытое рыжеватыми облаками, пытаясь определить, как долго ещё до заката. Четвёртый придумал способ избавиться от всевидящих глаз, но определённо не рассчитывал на присутствие аристократов у медотсека. А другого пути в Яр-Габаж она не знала. Разве что вскрыть трубопровод одной из фабрик, поставляющих одежду или пищу в город. Но мало того, что путь займёт в этом случае слишком много времени, так и в нижнем уровне легко будет заблудиться. И всё же отступать сейчас было бы глупо, только внимания привлечёт.

Наконец, пустая каретка подъехала. Восьмая привычно улеглась в неё и отправилась вниз по трубе.

Как и следовало ожидать, в медотсеке её встретили. Ещё один аристократ.

— Живее, — поторопил он Восьмую, а едва она выбралась, препроводил в комнату, переполненную другими рабочими. В порядке очереди они заходили в капсулу и... не возвращались.

— Куда их перенаправляют? — Восьмая попыталась расспросить оказавшихся рядом с ней рабочих.

Большинство пожимало плечами тем и ограничивалось.

— Идут отдыхать, — предположил кто-то.

— Да другим путём обратно на посёлок, — заговорил другой.

— Да нет же! — взвизгнула женщина. — В Яр-Габаж потом отправляют. На самый верхний уровень.

Вряд ли кто-то из них догадывался, зачем их собрали и куда отправляют потом. Восьмая знала, для чего существует это медотсек под городом аристократов. Кого-то из них выпотрошат, достанут здоровые органы и вставят их аристократам. Ей это поведал Четвёртый, а ему она доверяла. Но говорить этого она не собиралась. Всё равно не поверят. Люди верят лишь в то, во что хотят верить.

Она выглянула из помещения, и едва аристократ отвернулся, осторожно двинулась по коридору. Девушка почти добежала до ответвления, ведущего в подземные коммуникации, как послышался окрик:

— Вернись на место!

Восьмая замерла, сжав в кармане самодельный нож.

— Мне нужно в туалет, — произнесла она, медленно разворачиваясь.

Мужчина в светло-голубых одеждах шёл к ней. На ремне, перекинутом через плечо, у него висло устройство, похожее на оружие, которым оборудованы механические глаза. Палец лежал на спусковой кнопке. Эта штука била током. Иногда насмерть, но чаще просто вырубала. Ни тот, ни другой вариант Восьмую не устраивал.

— После тестирования, — он подходил всё ближе наверняка собираясь применить силу. Церемониться тут ни с кем не будут.

Восьмая подождала, пока аристократ к ней приблизится, и, оказавшись с ним лицом к лицу, схватилась за живот, согнувшись.

— Сил нет, как в туалет хочется! — вскрикнула она и навалилась на аристократа.

Тот машинально подставил руки, убрав палец с кнопки шокера. Восьмая выхватила нож из кармана и нанесла удар.

Промазала. Лезвие угодило в ногу.

Аристократ отшатнулся, теряя равновесие, взвыл от боли. Восьмая наподдала ногой в живот, чтобы тот точно свалился.

Девушка побежала к переходам, пока аристократ не пришёл в себя и не позвал кого-нибудь на помощь. Не факт, что он здесь один ошивался.

Туннель она миновала удачно, никого не повстречав по пути, но когда вышла к переходам, заметила, что нижний уровень Яр-Габаж непривычно многолюден. Восьмая не сразу поняла, что не все присутствующие люди. Большинство из них были машинами. Человекообразными машинами. Они сновали по лестницам, будто что-то искали.

Первой мыслью было, что разыскиваю её. Но едва ли раненный аристократ успел бы так быстро призвать подмогу. Да ещё и в таком количестве.

О том, что в подземелье что-то происходит, нужно было срочно доложить Четвёртому, вот только не было для Восьмой пути ни назад, ни вперёд. Она шмыгнула в проход и спряталась за широкой трубой.

В комбинезоне рабочей её быстро заметят. Запоздало она подумала, что нужно было добивать аристократа и взять его одежду. Но теперь поздно. Сердце тревожно колотилось в груди, и девушке казалось, что её могут обнаружить по одному этому звуку.

Чтобы добраться до убежища Девятнадцатого, нужно было преодолеть несколько лестниц и переходов. А стоит ей высунуться из укрытия, как её заметят. Но и стоять и ждать так же бессмысленно.

Она бы ещё долго думала, что делать, если бы мимо неё не прошёл человек. Наряд у того был не светлым, как у тех двоих аристократов из медотсека, а наоборот тёмным. И шапочка имелась, закрывающая волосы и половину лица. Так сразу и не разберёшь, мужчина там под одеждой или женщина.

Оружия у Восьмой больше не было. Нож так и остался в бедре у её предыдущей жертвы, но этот человек выглядел тощим и тщедушным даже по сравнению с девушкой. И ростом он тоже не вышел. Восьмая раньше и не догадывалась, что аристократы могут быть и не естественно рождёнными, такими же искусственными мутантами, каких полно было на лёгких работах в посёлке.

Человек двигался по узкому мостику, соединявшему трубу, за которой пряталась Восьмая и ответвление коридора. Он поднялся по лестнице, скрытой трубой и теперь девушка видела его спину.

Не придумав ничего лучше, она стянула сапог и зашвырнула в аристократа. Угодила удачно — по голове, вот только сапог — не камень, которым можно убить. Тем самым она лишь привлекла внимание.

— Ты что тут делаешь? — он обернулся и теперь смотрел прямо на Восьмую.

— Туалет ищу, — не придумав объяснения получше, девушка использовала предыдущую версию.

Но вместо того, чтобы подойти ближе, аристократ снял с пояса квадратную коробку.

— Одного беглеца нашёл, — произнёс он в коробочку. — Кажется, это леди.

Ответом было шипение, и Восьмая не расслышала слов. Она стянула второй сапог и теперь попала в лицо. Вреда сапог не причинил, а вот переговорное устройство аристократ выронил. Но вместо того, чтоб приблизиться, развернулся и трусливо побежал.

— Ты куда? — удивилась Восьмая, но рванула следом.

Наверное, её заметили, но в тот момент девушка об этом не думала. В два широких прыжка она догнала аристократа и толкнула того в спину.

Его тело оказалось слишком лёгким. Человек пролетел приличное расстояние и упал лицом вниз. Восьмая напрыгнула на него сверху и прижала к полу.

— Мне нужна лишь твоя одежда, — шепнула она ему на ухо.

— Тебя всё равно поймают! — вскрикнул он и получил неслабый удар по почкам. Снова вскрикнул. Теперь уже от боли. Для надёжности Восьмая оттянула его голову и приложила лбом об пол. И ещё разок. И ещё. Пока не затих.

Дрожащие пальцы путались в петлях, пока она снимала с него одежду. Она спиной чувствовала, как за ней идут. Снимать комбинезон не стала, натянула лишь широкий плащ и позаимствовала высокие сапоги. Длинные волосы никак не хотели влезать под шапочку, постоянно выбивались светлые пряди.

Восьмая успела взмокнуть, пока возилась, а когда закончила, увидела ещё одного аристократа в таких же одеждах. А за его спиной маячил робот. И если с человеком она ещё имела шансы справиться, то против робота ничего поделать не сможет.

— Это не она, Диэрлит, — произнёс он.

Восьмая постаралась сделать голос, как можно ниже, подражая интонациям аристократа.

— Вижу, — буркнула она, отводя лицо, чтобы остаться неузнанной.

— Похоже, беглый рабочий, — предположил аристократ. — Мёртв? Ты проверил?

Восьмая лишь пожала плечами.

Аристократ наклонился к телу и, по всей вероятности, пытался его перевернуть. У Восьмой всё внутри сжалось, когда лицо её жертвы стало видимым.

Атаковать сейчас она и не думала. Придётся сдаваться.

— Так странно... Лицо знакомое. Не могу припомнить, где его видел, — высказался аристократ. — Ладно, пусть отдыхает.

Он говорил что-то ещё, но Восьмая рванула в обратную сторону, перебежала через перекрытие, спустилась на пролёт вниз. До того места, где прятался Девятнадцатый оставалось не меньше половины пути.

Внимание она всё-таки привлекла. Люди оборачивались ей вслед, что-то кричали, но не пытались задержать. Всё-таки одежда сыграла роль. И Восьмая продолжала бежать, так и не придумав, что будет делать, когда доберётся до Девятнадцатого. К тому же, у неё не было никакой уверенности, что он ещё не схвачен.

Странное беспокойство её охватило. Впервые в жизни она думала больше не о себе, а о нём. Почему-то её совсем не беспокоило, что из-под плаща виднеются синие штанины, и что каждый из снующих здесь аристократов, оборачивается ей вслед. Восьмая лишь бежала быстрей.

Оказавшись возле большой пластиковой бочки, она прижалась к двери всем телом, думая лишь о том, что Четвёртый не обманул, и замок узнаёт только его ладонь и её.

Дверь открылась, и Восьмая, протиснувшись в щель, навалилась на неё спиной. Только теперь она могла отдышаться.

Навстречу ей вышел Девятнадцатый. На лице его отразилось беспокойство, и выражение не менялось ровно до тех пор, пока она не стянула маску.

— Ох, я тебя и не узнал, — выдохнул он.

— Там, — она указала на дверь, — полно аристократов. Нужно уходить. Только я не знаю, как.

Едва придя в себя, она припала к трубке с водой, жадно пила, проливая влагу на плащ и на пол. И только вдоволь напившись, она подошла к Девятнадцатому очень близко, так близко, что ощутила кожей его дыхание.

— Как же я рада, что ты всё еще здесь... — тихо прошептала она.

— Кто-то пришёл? — из комнаты раздался женский голос.

Восьмая тут же отступила назад. Этот незнакомый голос показался ей до невозможного мерзким. Он ввинчивался в барабанные перепонки, заставлял кривиться, словно от боли.

— Это что? — хрипло выдавила она из себя.

— Пойдём. Я тебя кое с кем познакомлю, — Девятнадцатый едва ли не силой втащил Восьмую в комнату.

Девушка, что находилась в комнате, едва завидев Восьмую, вскрикнула и забилась в угол. Она дрожала всем телом и будто бы пыталась влезть внутрь стены, скребла пластик ногтями, а из глаз лились слёзы.

— Эй, — Девятнадцатый выпустил руку подруги, — что с тобой?

— Это что? — более суровым голосом повторила Восьмая.

— Это Линлис, — парень и сам растерялся, видя, что между девушками возникло явное недопонимание. — Линлис, это Восьмая, она не причинит тебе зла, — он перевёл взгляд на Восьмую. — Вы знакомы?

— К счастью, нет.

— Это помощница Атриарха, — пролепетала аристократка.

— Нет-нет, — возразил Девятнадцатый. — Восьмая — рабочая из полей. Знаешь, к вам поставлялись всякие штуки, лепёшки съедобные. Вот там Восьмая и работает. А к вашему Атриарху отношения не имеют.

— Но... почему на ней форма.

— Украла, — пояснила Восьмая.

Линлис смотрела с недоверием, но от угла отлепилась.

— Ты говорила, за дверью полно аристократов? — решил перевести тему Девятнадцатый.

— И они кого-то ищут. А откуда ты это чучело взял? — рабочая посёлка с презрением смотрела на Линлис.

— Они ищут меня, — тихо пролепетала аристократка.

— Ты не поверишь, но она тоже пряталась здесь. Правда, забавно?

— Ничего забавного. Она — мерзкая. Если они ищут её, давай выставим её за дверь. А когда они уйдут, я без проблем доведу тебя до посёлка.

— Прошу, не выдавайте меня! — зарыдала Линлис и распласталась на полу.

— Эй, да что с тобой? — Девятнадцатый подошёл к девушке и осторожно поднял её. — Ты ведь сказала, что никто не придёт. Почему теперь говоришь, что пришли за тобой.

— И как ты только руками её трогать не боишься? — фыркнула Восьмая, но никто не обратил внимания на случайно брошенную фразу.

— Они меня ищут, — аристократка снова всхлипнула.

— Ну, ты ведь из аристократов. Наверно... — Девятнадцатый попытался припомнит слово, что она говорила, — мама.

— Нет, — помотала она головой. — Я убила своего мужа. И теперь меня утилизируют!

Парень заставил её сесть на койку.

Восьмая замерла, это имя было ей знакомо. Хоть и этот аристократ и старался сохранять инкогнито, являясь в посёлок, это имя быстро стало известно. По крайней мере, Четвёртому. А от него и Восьмой.

— Вот почему ты тут прячешься.

— Прекрасно, ты завёл дружбу с убийцей, — съязвила Восьмая.

— Да что она тебе сделала-то? — прикрикнул на неё парень.

— Она — аристократка. И враг по определению.

— Ерунда, — отмахнулся Девятнадцатый. — Линлис ничего плохого нам не сделала. Представляешь, она наблюдала за нами через всевидящие глаза.

— И ты знаешь, где находится их общая антенна? — Восьмая впервые обратилась к ней напрямую.

— Конечно, знаю. Одна антенна на верхнем уровне, а вторая в посёлке. Это всем известно.

— В посёлке — где именно?

— Рядом с шахтами, где электростанция. Если задрать глаз в небо, как раз видно антенну. Её невозможно не заметить.

— Хоть какая-то от неё польза, — прыснула Восьмая. — Выходит, антенна вовсе не на самом высоком здании.

— У меня ещё робот есть, — объявила Линлис, подумав, что чем больше от неё пользы будет, тем менее вероятно, что её сдадут.

— Робот — это хорошо, — Восьмая припомнила, что у аристократов тоже были роботы. — А стрелять он умеет?

— Нет, но он может сильно ударить.

— Тоже неплохо. Но мне нужно вывести отсюда Девятнадцатого. И твой робот вряд ли справиться, — Восьмая перевела взгляд на парня и только теперь обратила внимание, что он напялил на себя какое-то тряпье. — Во что ты вырядился?

— Комбинезон намочил. Это её платье.

— О, вы уже одеждой обменялись. Весело время проводите, как я погляжу.

— Ну, чего ты злишься? Давай, пойдём в посёлок. Будем прорываться с боем. Только переоденусь.

— А я? Можно мне пойти с вами? — спросила Линлис.

— Скажи, она — дура? Куда пойти, если те, что за дверью, именно её и ищут?

— Нет, Линлис. Тебе лучше остаться здесь. Тут безопасно, а войти сюда могут только Восьмая и Четвёртый, — Девятнадцатый повернулся к подруге. — Я ведь потом смогу вернуться сюда? Заберём её в посёлок, пусть работает. Я её на свалку пристрою.

— Если всё получится, никому из нас больше работать не придётся.

Девятнадцатый ничуть не смущаясь обеих девушек стяну с себя платье. Вышло у него это со скрипом и треском, но, в конце концов, парень был свободен.

На пол упало что-то тяжёлое. Освободившись от юбки он разглядел лежащий на полу чёрный прямоугольник. Карта подземных коммуникаций. Та самая, что Девятнадцатый передал аристократу.

Восьмая осторожно подняла устройство.

— Где ты это нашёл? — спросила она.

— Вообще-то, на свалке, но потом, сама знаешь, передал аристократу...

— Нет, сейчас откуда ты это взял?

— Это я нашла, — подала голос Линлис. — Это принадлежало моему мужу. Наверное.

— Так вот почему наш аристократ не выходил на связь, — сопоставила факты Восьмая. — С ним расправилась мерзкая синеголовая аристократочка.

— Она не мерзкая, — вступился Девятнадцатый.

— Тебе, конечно, видней.

Парень расположился на кровати рядом с Линлис, ничуть не смущаясь наготы, и стал натягивать подсохший комбинезон. Девушка же вся раскраснелась, но встать не решалась. Её взгляд упал обвивающее его запястье украшение.

— Откуда это у тебя? — спросила аристократка.

— А, это? — он потряс рукой. — Не знаю. Эта штука у меня появилась, когда я ещё сидел в ящике.

— У моей тёти есть такой же. И с такой же надписью. Таргис. Это имя её дома.

— Вы и баракам бы имена раздали, — произнесла Восьмая.

— И что это значит?

— По происхождению ты — аристократ.

Линлис умолчала о давней истории, о том, что много лет назад её тётушка Теамис пожелала избавиться от ребёнка, рождённого в безбрачии. Ведь если бы он вырос в Яр-Габаж, сейчас был бы хозяином дома Таргис. Но леди Теамис распорядилась иначе, и теперь её сын не то, что дома, даже имени не имел. Один лишь номер.

— Забавно получается, — улыбнулся Девятнадцатый, но сказанному значения не придал.

Глава 20

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Физические законы едины, как для трёхмерного пространства, так и для любой другой размерности. Все свойства Вселенной подчиняются одним и тем же правилам, но если какое-то правило неизвестно, возникает разрозненность, и, при взгляде изнутри, неоткрытые ещё законы могут казаться ошибкой мироздания. Но это не так. Нет никаких ошибок, просто не каждое сознание в силах осознать все законы, по которым существует реальность. И я не знаю такой размерности, какой бы хватило, чтобы вместить их всех...

Экран, в котором вводил символы Дайан, задрожал, завибрировал и покрылся трещинами. Он быстро свернул свой дневник, чтобы сохранить написанное. Но вибрация не прекращалась. Только усиливалась.

Лиллаке расхаживал по комнате и ощупывал изолирующий пузырь выпущенными и плеч суставчатыми отростками, похожими на паучьи лапки. На концах этих лапок были острые выступы, которыми Лиллаке пытался проткнуть пузырь. Но безуспешно.

— Это ты делаешь? — Дайан посмотрел на друга.

— Я? Нет. Я ничего не делаю. Ты закончил?

— Да, можно звать Абгаля.

Лиллаке подошёл к окну, убрал паучьи лапки и теперь пытался ладонью сделать прозрачной мутную плёнку.

— Ничего не видать.

Пространство уже не просто вибрировало, а шло весьма ощутимыми волнами.

— Это не у нас, — выдал Дайан. — Ты когда-нибудь бывал рядом с прорывом?

— Нет, конечно.

— А я видел прорывы. Как-то бывал с исследовательской группой за пределами Кадингирры. Так вот, прорыв — это не просто трещина в земле, откуда лезет всякая дрянь. Это разрыв реальности. Ну, сам посуди, если реальность рвётся, туда проникает то, что нереально. А нереальным может оказаться всё, что угодно.

— Но ведь вероятностей бесконечное множество.

— А есть ещё бесконечность плюс один. Вообще, есть малая бесконечность — в пределах одного мироздания, а есть большая, включающая в себя все вариации миров, а е только все вариации одного мира. Так вот, когда разрыв гисов случается, к малой бесконечности прибавляется единица. И... — Дайан сам запутался в своих рассуждениях, — в общем, сложно всё это, но когда рядом с прорывом стоишь, голова разрывается от этой единицы из невозможного.

— Ты хочешь сказать, они добрались до Кадингирры?

— Похоже на то, — мрачно буркнул Дайан.

Пузырь вокруг помещения стал истончаться, сделался прозрачным, и теперь Лиллаке смог посмотреть, что происходит за пределами дома. Улицы опустели, а ядро из светло-зелёного превратилось в грязно-болотное и пульсировало.

— У меня получилось! Плёнка стала тоньше! — радостно воскликнул Лиллаке. — Но прорыва не видно.

— Кажется, до заката ещё далеко... — произнёс Дайан, глядя в окно. — Небо не должно быть таким.

— По-моему, оно и на закате не такое. Что-то как-то жутенько. Но если плёнка и дальше будет истончаться, мы сможем пойти и посмотреть.

— И тогда нас точно отменят.

— Это я снял арест, — громогласная мысль Абгаля Гагзиса заставила зазвенеть воздух, а следом и он сам появился в комнате. — Надеюсь, вы успели доработать свой проект. Мы уже испробовали всё доступные методы, пока лишь сдерживаем распространение.

— Оно в Кадингирее? Это из-за этого ядро стало таким... — Дайан никак не мог подобрать определение.

— Если выброс гиаса достигнет ядра, миру придёт конец. Не только Кадингирре.

— Мы с проектом закончили, — произнёс Лиллаке. — Там, — он хотел рассказать про идею смерти, и про то, как идеально встраиваются мёртвые вирусные агенты, но, подумав, что это займёт слишком много времени, и гиас разорвёт их реальность в клочья, произнёс, — всё готово, Абгаль.

— Тестировать не будем, — ответил старший архонт. — Если так пойдёт и дальше, придётся отменить слишком большой отрезок времени, чтобы сохранить мир, — на его ладони появился дымящийся кубик льда, который стремительно уменьшался в размерах. — А это будет иметь последствия. Для всех.

Дайан развернул субпространство. Над базовой моделью взвилось облако густого пара, оно обволакивало всю конструкцию, и теперь кристаллов не было видно.

— Я возьму жидкую фазу, — пояснил он. — Это то же самое, но гораздо проще отправить в прорыв сверхпроводящую жидкость, чем жёсткую конструкцию. По сути, это рекурсия. Можно взять одну каплю, и в каждой микрочастице будет повторяться... нет, не копия, а та же самая структура.

— Неплохо, — кивнул Абгаль. — Получается, твой вирус невозможно будет уничтожить.

— Модель пузырьков подсказал Лиллаке.

Сам Лиллаке удивлённо вскинул костяные брови, которые только что и отрастил. О его модели с пузырьковой структурой и вегетативной формой жизни они почти не говорили. Разве что Дайан сказал, что она ужасна и попросил её немедленно уничтожить. А оно вон как, оказывается, пузырьковую структуру он успел в свой вирус вписать. Когда только успел?

— Надеюсь, она всё-таки сработает, — вздохнул старший архонт.

Дайан, тем временем, воссоздал вокруг облака ледяную корку, вытянул руки, превратив их в пластичные и тонкие, ухватил облако вместе со льдом, и начал сжимать с хрустом, выкручивать, как в трёхмерности выкручивают воду из тряпья. Тоненькая струйка голубоватой жидкости текла по невидимым трубкам. Казалось, что из облака вырастают щупальца, переплетаются, и заползают в стеклянную колбу.

Когда Дайан закончил, вращающиеся кристаллы остались на месте, а вот облако полностью иссякло.

— Конденсация — это ведь не самый удобный способ, — пробормотал Гагзис. — Возможны потери. Что будет, если твой вирус окажется в воздухе? Как я понял, вы придумали некую идеальную встраиваемость.

— Ничего не будет. Я довёл его до сверхтекучести, а это значит, никакого трения, никаких следов в воздухе. Да и перемещал я жидкость по вакуумным трубкам. Только трубки сами воплощать поленился, потому их видно не было.

— Хорошо, — кивнул Абгаль. — Я снимаю барьер, а вы оба шагаете за мной. И не вздумайте что-нибудь натворить. Канал с твоим домом какое-то время придётся оставить открытым. Сам должен понимать, если что-то пойдёт не так, твоё жилище может пострадать. А вот ты окажешься в пустоте под арестом, — он перевёл взгляд на Лиллаке. — А вот ты свободен.

Абгаль Гагзис принялся выстраивать маршрут, соединяя пространственные точки между обиталищем Дайана и местом прорыва. Делал он это совершенно незаметно, даже воздух не мерцал, как это обычно бывает. А когда, наконец, закончил, все трое просто исчезли из дома. И ни Дайан, ни Лиллаке так и не сумели разглядеть, как Абгаль раздвигает структуру реальности и соединяет две точки в одну.

Реальность вокруг сменилась так быстро, что Дайан не устоял на ногах, повалился на пористую землю и мягко отпружинил. Лиллаке и вовсе растёкся прозрачной лужицей, и только теперь она вновь собиралась в форму, вибрировала вместе с воздухом, постепенно наливаясь красками.

— Не свалитесь только в прорыв, — предупредил Абгаль.

Однако приблизиться к дыре в реальности и не представлялось возможным. Воздух тут был таким плотным, что каждый шаг давался с трудом. Будто бы пространство превратилось в воду, а та стремительно замерзала, и сейчас пребывала в состоянии между жидкой и твёрдой формой. Заметны были волны, проходящие через сгустившееся пространство. Они шли снизу вверх, искажая цветовую гамму Кадингирры, световой спектр сместился в сторону красного, и чем ближе к прорыву, тем темнее становилось небо. Оно походило на рваную рану в небесной зелени, из которой сочилась кровь мироздания.

— Я думала, что прорыв в земле, — произнёс Лиллаке, и его мысли разбежались по воздуху серебристыми волнами.

— Так и есть, — ответил Абгаль. — Но вытягивает оно энергию из неба. Похоже, что поглощает излучение.

— Потому и небо становится таким тёмным, — догадался Дайан.

Сам прорыв был окружён высокой насыпью, и, чтобы подойти ближе, следовало на эту насыпь забраться. Дайан посмотрел на спутников и сразу понял, что делать это придётся ему. Его замутило, почему-то гиасы вызвали скорее не страх, а отвращение. От близкого присутствия к прорыву становилось мерзко и противно, будто в земле взорвался гнойник и теперь сочился сукровицей, разбрызгивая миазмы. Хоть запаха прорыв не имел, Дайану захотелось зажать нос. А ведь он ещё не подходил близко, только представил.

Воздух вдруг взорвался тысячами пузырьков. Дышать на мгновение стало невозможно, так как для дыхания требовался не столько воздух, а сколько проводимая им энергия. Пузырьки прерывали эту проводимость, и у присутствующих закружилась голова. Но если Дайан хоть и изменил цвет, но остался на ногах, то Лиллаке буквально вывернулся наизнанку. Его будто разорвало посередине, а сам он при этом был полой формой, которая и вывернулась. Вернуть глаза на место ему удалось не сразу.

Вскоре всё прекратилось, и рядом с прорывом появился архонт Хемме.

— Нужно делать отмену прямо сейчас, — его тяжёлые мысли повисали в густом воздухе и тяжёлыми каплями опадали на землю.

— Постой, — заговорил Гагзис. — Попробуем ещё одну версию.

— Нет, — покачал безликой головой Хемме. — Это бессмысленно.

— Можно нам хотя бы попытаться? — вступил в диалог Дайан.

— Ты боишься отмены? — о нарушении линий времени и аресте он, конечно, уже знал. Более того, Хемме сам обыкновенно руководил отменами. Это была ещё одна причина, почему общение с этим архонтом нельзя было назвать приятным.

— Конечно, боюсь, — фыркнул Дайан.

— Это не больно и не страшно. Ты даже не успеешь понять, что произошло, — мысли Хемме обволакивали и должны были успокаивать, но Дайана только сильнее затрясло.

— Спасибо, — выдавил он из себя. — Что-то не хочется.

— Как знаешь, — пожал архонт плечами.

— Погоди, Хемме, — вмешался Гагзис. — Их версия вполне жизнеспособна.

— Не в том дело, Абгаль. — ответил архонт. — Просто я просчитал все вероятности. Это конец, Гагзис. Отменим мы сейчас время, закроем ли прорыв, все эти меры дадут лишь незначительную отсрочку. По сравнению с вечностью. И как бы мы ни старались, наш мир рано или поздно закончится. Ядро разделится, а мы... Впрочем, увидим.

— Но разве можно просчитать бесконечность? — удивился Лиллаке.

— Я взял четырёхмерный интеграл. Просчитать можно почти всё. Законы мироздания едины и для гиасов, и для нас.

Дайан вспомнил, как совсем недавно объяснял Лиллаке о различных видах бесконечности. И о том, что гиасы — это то, что уже за пределами бесконечности. Он не хотел спорить с Хемме, слишком тяжелы были его мысли.

— Бесконечность плюс один, — тихо произнёс он, понадеявшись, что тяжёлое пространство поглотит его голос.

— Есть такая возможность, — Дайану показалось, что Хемме улыбается, хотя его лицо было по-прежнему гладким, как простыня. — Но тебе придётся гиасов сделать частью этого мира. Так как именно они обеспечат тебе недостающую единицу.

— И обратить их же оружие против них, — закончил мысль Дайан.

— Тебе терять нечего, — произнёс архонт, и Дайана будто окатило каменным градом. — Твоя учесть уже предопределена.

Голубоватая жидкость плескалась в бутылке, словно никак не могла решиться закипеть. В глубине её то вспыхивали, то гасли искорки, и Дайану показалось, что именно так выглядит трёхмерная Вселенная, весь космос вмещался в этой жидкой субстанции.

— Ну, я пошёл, — только и сумел выговорить он.

Чем ближе подходил к насыпи Дайан, тем сильнее прижимало его к земле. Он даже сделался меньше ростом, чтобы снизить сопротивление. И всё равно, к самому прорыву ему пришлось продвигаться ползком. Сначала на четвереньках, а потом и вовсе расставшись с твёрдой формой. Он превратился в ползущую живу слизь, внутри которой каким-то чудом удерживалась бутыль с вирусом.

Прорыв вовсе не походил на яму или трещину. Это, скорее был небольшой холм. Земля вздыбилась и сделалась прозрачной в этом месте. Она надулась огромным волдырём, пульсировала и дёргалась, словно нечто пыталось прорваться изнутри. И оно, в самом деле, пыталось. Дайан, несмотря на отсутствие глаз, мог видеть это всем телом, словно сам обратился в один расплывшийся глаз. Под прозрачной плёнкой, в которую обратилась некогда пористая земля, была мыслеформа. Она не возникла случайно, Дайан это сразу понял, она была плодом множества мыслей, и принадлежали они не кому-то из жителей этого мира, а тому существу, которым и был их мир. Впервые Дайан осознал, что он тоже живой. И думающий.

Мысли эти были такими мрачными, какими они только могут быть у умирающего существа. Оно мучилось и металось, и хотело убить себя. Вся эта боль вылилась в гиас, который теперь уничтожал их мир — такой маленький, что существо даже не подозревало о нём.

Замкнутый круг, подумал Дайан. Оно хочет умереть, потому что ему больно, и оно уничтожает себя, потому что ему страшно умирать. Теперь он понял, о каких вероятностях говорил Хемме, и что архонт, по сути, прав. Если вирус не сумеет встроиться в структуру не только их мира, но и всей системы, масштабы которой осознать не хватает возможностей даже у четырёхмерного разума, ничего не выйдет. И потому нужно, чтобы мир не просто излечился. Нужно, чтобы он перехотел умирать.

Бутылка с вирусом и в то же время лекарством выскользнула из жидкого тела Дайана. Она зависла на мгновение в воздухе, зазвенело стекло и рассыпалось сияющими осколками.

Жидкость плавно соскользнула в прорыв, обволокла вздувшийся пузырь и тут же впиталась внутрь.

Воздух вдруг стал текучим и уже не таким густым. Дайан всей поверхностью ощутил его движение, покрылся рябью, а затем... сумел перевернуться на спину в человеческом теле. Он встал во весь рост и одновременно вдохнул и выдохнул.

Земля, где мгновение назад был прорыв, превратилась в привычную пористую поверхность. А небо снова стало зелёным.

— Получилось! — крикнул он так, что воздух задрожал.

Он начал спускаться с насыпи, когда до него долетела тихая, но острая, как удар ножом, мысль Хемме:

— Нет.

Дайан обернулся и увидел, что прорыв назревает вновь. Его вирус давал лишь временный эффект. Слишком короткий, чтобы даже отсрочить разложение мира.

Его ударило в спину волной болезненного воздуха, заставив скатиться кубарем к тому месту, где стоял Абгаль Гагзис.

— Что ж, Дайан, ты сделал всё, что мог, — старший архонт смотрел на него сверху вниз.

— Нет-нет, я могу всё исправить! — закричал он, так и не поднявшись на ноги. — Я всё понял! Там была умирающая планета! Я могу всё исправить!

— Не я один принимаю решение, — произнёс Абгаль. — Мне очень жаль, что тебя никогда не было. Но участь твоя предопределена.

— Позвольте, — вмешался Лиллаке. — Я попрощаюсь со своим другом. Я ведь даже не буду помнить о нём.

Дайан не хотел подниматься. Он продолжал лежать лицом вниз, закрыв голову руками. Он не просто исчезнет, его никогда не будет в этой реальности. Ни в прошлом, ни в будущем. Ни в любой вероятности событий. Невозможное в мире бесконечных вариаций. Выход за грань. Теперь он сам станет той самой единицей, которой так будет недоставать вечности.

Лиллаке присел рядом и тихонько тронул его за руку. Он не стал передавать мысли по воздуху, не стал говорить вслух, а прикоснулся к сознанию Дайана через слияние разумов.

— Ты сейчас встанешь и сделаешь три шага за мной.

— Нет смысла, — так же ответил он.

— Просто делай, что я говорю, — прошипел Лиллаке. — Что ты теряешь?

Дайан нехотя поднялся. Ему не хотелось ни идти с Лиллаке, ни слушать прощальные речи о том, как всем жаль. Лучше б уж просто отменили и не мучили лишний раз.

И всё же он выполнил просьбу Лиллаке. А тот выбросил из тела несколько щупальцев, обхватил Дайана и соединил две пространственные точки. Он сделал это так быстро, что ни Абгаль Гагзис, ни Хемме не успели среагировать. Воспользовался маршрутом, выстроенным Абгалем и не закрытым.

— Что ты наделал! — вскрикнул Дайан, поняв, что оказался в своём доме.

— Я остановил время.

— Что?! Тебя теперь не просто накажут! Тебя сотрут вместе со мной!

— Только в том случае, если моё действие признают менее значимым, чем любое другое. А оно будет более значимым. Если ты исправишь модель и закроешь прорыв. Ты же сказал, что знаешь, как это сделать.

— Ты просто сумасшедший, — вздохнул Дайан и раскрыл субпространство.

— Я продержу замедление столько, сколько потребуется. Хоть до полной остановки. Плевать. Либо ты закроешь этот метагиасов прорыв, либо мир всё равно умрёт.

— Я понял кое-что ещё. Он хочет умереть. Потому что ему больно. И умирает, потому что боится смерти.

— Так исправляй же!

— Для этого придётся спуститься в трёхмерность. Это сложно сделать снаружи.

— Я с тобой, — решительно произнёс Лиллаке.

Дайан стиснул сознание трёмя измерениями. В этот раз ему показалось, что он и вовсе обратился в точку, и теперь будет летать в трёхмерности, не осознавая даже собственной ничтожности.

Подсознание скрылось под бурей эмоций. Он тяжело дышал, обнаружив себя сидящим посреди площади. Всё той же площади, на которой в прошлой раз их перемолотили в гигантской мясорубке. Только теперь была ночь, и город под нарисованным небом опустел.

— Н-нам, — едва выговорил непривычным голосовым аппаратом Дайан, — в самый низ нужно. Где-то здесь должен быть лифт.

Он посмотрел на Лиллаке, и тот снова выглядел как человеческая женщина. Только на этот раз светловолосая.

— Ты и сам бывал здесь, — улыбнулся он.

— С чего ты взял?

— Скажи, — Лиллаке обошёл его по кругу, — ты о внешности думал, когда переносился?

— Не думал.

— А твоё подсознание выбрало ту же самую, что и в прошлый раз. Ты себя представляешь в привычном облике. А это может означать только одно. Некогда к этому облику ты успел привыкнуть.

— Я сам себя создал? — усмехнулся Дайан.

— А почему нет? Ты создал мир, в котором создал себя, потом умер там, перешёл в четырёхмерную форму, создал мир, в котором создал себя...

— Всё, хватит, — Дайан замахал руками. — Ерунда какая-то.

— Это же самая обычная рекурсия. Аттрактор. С чего ты взял, что время должно быть устроено иначе? Это мы говорим «линии», а на самом деле — аттрактор. Спираль, если упростить.

— А в этом мире живёт некто, кто создал наш мир. Или нет, в этом мире живёт кто-то, кто создал ещё какой-нибудь мир, а вот уже в том мире есть кто-нибудь, кто выдумал мир наш. Так, что ли?

— Может, и так, — пожал плечами Лиллаке. — Оно всё циклично, повторяется. В общем, не помню уже, я ведь никогда не учил метафизику. Так, верхушек нахватался.

— Ладно, давай побыстрее закончим с этим.

Дайан шёл уверенно, будто бы знал направление. Хотя он, скорее, чувствовал, нежели знал. Изнутри его мир так и остался неизученным. Описанным, выверенным, но не изученным.

Путь им преградили всевидящие глаза. Машин было всего две, они просто зависли перед их лицами и теперь внимательно изучали чужаков.

— Ну, — Лиллаке махнул на них рукой, — летите уже отсюда.

— По-моему, линии времени, действительно цикличны, — усмехнулся Дайан. — И в этот раз нас опять казнят. Но по-другому.

— Это как?

— Откуда мне знать? Мои инфекционные агенты изобрели множество способов убивать. И большинство из них — долгие и мучительные.

— А ты не мог сделать их более дружелюбными? Чтоб на травке лежали, пили дождевую воду и не выдумывали всякие гадости?

— Мог, конечно. Но я же не детскую игрушку делал, а боевой вирус. Они должны быть агрессивны и разрушительны.

— Идентификация не пройдена. Назовите причину нахождения вне дома, — заговорил один из летающих роботов.

— Ну, вот, опять началось, — Лиллаке закатил глаза.

— Назовите причину нахождения вне дома.

— Гуляем, — буркнул Дайан.

— Санкции не выдавались. Немедленно покиньте улицу. О нарушении будет доложено Атриарху.

— О, пусть будет доложено, — согласился Лиллаке. — Обязательно доложите. И сообщите обязательно, что мы безобразно себя вели и нелестно об Атриархе вашем отзывались.

Механические глаза выслушали эту тираду и удалились.

— Зачем ты это сделал? Это же роботы. Они и половины сказанного тобой не поняли.

— Самые замечательные вещи делаются не зачем-то и не для чего-то, а просто так, — философски заключил Лиллаке.

Лифт отыскался без труда. Он располагался у самого большого строения в городе. Положившись на интуицию, Дайан сразу догадался, что это не шкаф, не сарай, а именно лифт, хоть такое мышление нельзя было полностью считать доступом к бессознательному, но в этот раз методика сработала.

Он нажал кнопку, и пластиковые дверцы со скрипом разъехались в стороны.

— Это как и у нас? Две точки пространства связаны, и между ними можно перемещаться? — поинтересовался Лиллаке.

— А говорил, что бывал в трёхмерности.

— Нет, в трёхмерности-то я была, но лифтов не видела. Какой тут принцип работы? Нас расщепит на атомы, информация передастся в другу точку, и там мы сможем собраться?

— Нет, — Дайан с трудом сдерживал улыбку. — Мы влезем в эту коробочку, и она поедет вниз. Вместе с нами.

— М-да, технологичность твоего мира просто поражает, — пробурчал Лиллаке, но в «коробочку» всё-таки влез.

— Потому-то я и дал им готовое устройство для пересечения межзвёздного пространства. И историю прописал о наследии предков. А то бы ждать мне развития ещё не одну тысячу лет.

— Но теперь-то никакие полёты им не понадобятся.

— Именно. Зато планета должна быть пригодна для жизни. Нужен новый воздух, растительность чтоб была. Вода, опять же, неядовитая. Вот это всё мне и нужно исправить. Через код прописывать — долго и сложно. Могу опять напортачить. А здесь, считай, визуальный редактор.

— Ты одного не учёл. Ты здесь — обычный трёхмерный кожаный мешок с костями. Как ты исправлять собираешься-то? Вот этими кривенькими ручками, — и Лиллаке продемонстрировал растопыренные пальцы.

Механизмы лязгнули, и лифт остановился, выпуская из себя двоих людей. Дайан помрачнел, будто бы только что сам осознал, что просто не сможет ничего изменить, опираясь на одно лишь желание.

— Странно, — он огляделся, стоя на небольшом пятачке посреди огромного подземелья. — Здесь есть люди.

— И что? Подумаешь, люди какие-то. Сам насоздавал.

— А ты не помнишь, что случилось в прошлый раз? Если нас убьют, мы не сможем исправить ошибки. А время не ждёт.

— Как раз таки ждёт. — Мы спустились сюда из момента, когда время было остановлено. И вернёмся ровно в тот момент, когда исчезли.

— И тебя отменят. Вместе со мной.

— А давай останемся здесь, — Лиллаке развёл руки в стороны, будто пытался объять всё пространство нижнего уровня.

— И рано или поздно умрём, и тогда вернёмся в тот же момент, из которого уходили. И нас отменят, — угрюмо пробурчал Дайан.

— Возможно, что вернёмся совсем уже не мы.

— И нас всё равно отменят. Станет прям Абгаль разбираться. Мы это или не мы...

— Прекрати, — Лиллаке толкнул его локтем.

— Стой, тут люди какие-то, — Дайан обвёл взглядом пространство и заприметил две фигуры.

— И что? Повернём назад и подождём, пока они куда-нибудь испарятся?

— Нам нужно спуститься в самый низ, — напомнил Дайан.

Они двинулись вниз по лестнице. И чем ниже спускались, тем больше людей замечали. Их тут было куда больше, чем двое. Но ходили они в основном парами. И Дайан не сразу разглядел, что один из людей был ненастоящим. Если шёл дышащий и кожаный, то следом за ним двигался железный и механический. И такие пары будто бы что-то выискивали.

— Как думаешь, они нас ищут уже? — предположил Лиллаке.

— Вряд ли. Не обращай внимания, — Дайан пересекал один переход за другим, они спускались всё ниже и ниже, и человеческого зрения уже не хватало, чтобы видеть достаточно далеко. Света становилось всё меньше.

Но долго не обращать внимания на людей не вышло. Вскоре их заметили, и несколько человек преградили им путь. В одинаковых костюмах с наполовину закрытыми лицами, будто кому-то фантазии не хватило сделать их хоть чуточку разными, и он просто скопировал один и тот же образ на все модели. Дайан презрительно скривился, причём выражая презрение к самому себе: как он мог такие одинаковые репликации сделать? Но немного приглядевшись, он всё же узрел, что глаза этих людей всё-таки имеют отличия. Ну, а кроме глаз он ничего и не видел.

— Идентификация не определена, — сообщил один из роботов, и люди тут же напряглись, будто бы даже меньше ростом сделались.

— Это они, — полушёпотом пробормотал кто-то.

— Это они... — повторил другой голос. — Вернулись...

— Или Атриарх обманул, — предположил третий.

Лиллаке повернулся к Дайану и тихо произнёс:

— Они видели казнь.

— И теперь захотят её повторить, — не питая пустых надежд на лучшее произнёс Дайан.

— Не думаю, — Лиллаке шагнул вперёд, и люди инстинктивно отступили на шаг назад. Как по команде.

Дайан сжал кулаки, слишком слабые и неудобные, чтобы драться. Человеческое тело не слишком подходило для этого. Ни кожу в камень не обратить, ни пламя пальцами высечь. Но и противник тоже был не лучше. И Дайан приготовился прорываться с боем.

Однако у Лиллаке был иной план, и он громогласно заявил:

— Он вернулся! — и эхо разнесло фразу по всему подземелью.

— Ты чего творишь? — прошипел Дайан, заметив, что по переходам к ним стекаются ещё люди. И роботы. И в руках у них оружие.

— Он вернулся с того света, чтобы изменить ваш мир! — продолжал Лиллаке. — Ваша жизнь не имела смысла. Но теперь вы обретёте его. Стремитесь к праведности, и создатель возьмёт вас в царствие своё!

— Ты чего несёшь?! — стоя за спиной Лиллаке так же тихо прошептал Дайан, но эмоций вложил столько, что воздух задрожал.

Люди смотрели с недоверием, хмурили брови, и речи Лиллаке должного эффекта не возымели. Один из них даже осмелел в достаточной степени, чтобы подойти ближе.

— Если он, и впрямь, вернулся из посмертия, пусть вернётся ещё раз, — с усмешкой произнёс человек и наставил на Дайана оружие.

Лиллаке хотел оттолкнуть его, но не успел. Воздух затрещал, темноту разрезали электрические разряды.

— Всё сначала... — только и успел вымолвить Дайан и приготовился умереть в очередной раз.

Но удара током не последовало. Перед ним будто невидимая стена возникла. Она поглотила вспышку, и свет озарил очертание силуэта.

Кот. Огромный кот. Полупрозрачный, переливающийся, как мыльный пузырь теперь сидел перед Дайаном и взирал на противника круглыми глазищами, похожими на лампочки. Повернув голову к человеку, он разинул клыкастую пасть и зашипел.

— Тильхили! — тихо позвал Дайан.

Квазикот повернулся к хозяину и даже потёрся об него лбом. Тихо мурлыкнул.

— Настоящий... — послышался шёпоток в толпе.

— А я что говорила, — подтвердил Лиллаке. — А теперь расступитесь и дайте пройти. Иначе создатель прикажет своему квазикоту вас сожрать! — последняя фраза заставила даже роботов испуганно отпрянуть. Люди расступались, давая проход.

Дайан положил руку на загривок квазикота и двинулся по узкому проходу. А вот Лиллаке чуть помедлил. Он подошёл к первому попавшемуся человеку и вытащил откуда-то из складок одежды книгу. По виду — самую обыкновенную, немного потрёпанную.

— Вот вам, — вручил он книгу человеку. — Читайте и учитесь, — и двинулся следом.

Люди остались позади, и теперь уже никто не мешал спуску. Они всё ещё смотрели вслед двум сверхсуществам и их хвостатому спутнику, который теперь обрёл вполне материальные очертания.

— Больше не убегай, Тильхили, — высказывал Дайан коту, а затем повернулся к Лиллаке. — Что ты им отдал?

— Да так, ничего особенного, — махнул он рукой. — Твой дневник.

— Мой дневник?! Зачем? Лиллаке, это же личное! Я свои мысли туда записывал.

— Ага, я знаю. Читал. Но каждое новое учение должно иметь какой-нибудь божественный манускрипт. В прошлых версиях всегда так было.

— Да, я помню. Так это ты каждый раз вот это всё творил?

— Ну, в первый-то раз случайно вышло, — улыбнулся Лиллаке. — Но мне понравилось, как трёхмерные ведутся на такие штуки.

— Получается, среди них ты не одну жизнь прожил?

— Конечно, нет. Думаешь, я с первого раза понял, что есть какие-то ещё измерения?

— Забавно... — только и вымолвил Дайан.

Корабль для межзвёздного путешествия был огромен. Металлический, блестящий, но этот сплав не годился для переработки. У людей не было никаких способов обрабатывать такой металл. Только потому его ещё и не распилили. Подойдя к металлическому боку, Лиллаке сразу почувствовал, что эта вещь была создана не здесь, а привнесена извне. Вещество, из которого состояла обшивка, хоть и имело жёсткую кристаллическую структуру, но кристаллы эти строились по четырём перпендикулярным осям. И в трёхмерном пространстве такая штука существовать не могла, разве что в виде проекции.

— Как ты его сюда поместил? — удивился Лиллаке.

— Просто скомпактифицировал дополнительные измерения. На самом деле, их тут не три. И даже не четыре.

— А сколько?

— Одиннадцать.

— Да уж, — восхищённо вздохнул Лиллаке. — Даже как-то не по себе. Такая тонкая работа ради какого-то вируса.

— Сам видел, более простые вариации не работали.

— Ага. Например, моя.

— И твоя тоже.

— Только я одного не пойму, как ты собираешься эту штуку использовать? Отправишь всех людей на какую-нибудь планетку попригодней?

— Наоборот. Отправлю сюда более пригодную планету. Нам понадобится не весь корабль. Только один небольшой элемент.

Им пришлось спуститься ещё ниже. Металлическая конструкция стояла не на земле, а на постаменте, материал которого был хоть и крепким, но обычным, трёхмерным. И в нём имелась малоприметная круглая дверца, припорошённая пылью.

— Здесь очень плохой воздух. Потому люди сюда и не спускались, — пояснил Дайан, стряхивая пыль с двери. Он дёрнул за рычаг, и лепестки разъехались в стороны, открывая проход.

— А неплохо, — Лиллаке заглянул в темноту.

— Подожди. Внутри может не быть воздуха. А у тебя всё-таки человеческое тело. Тильхили!

Квазикот, мурлыкнув, прильнул к хозяину. Дайан наклонился к его уху и прошептал:

— Принеси красный мячик.

Тильхили прыгнул в проход, вильнув хвостом и вышибая искры из воздуха.

— Гляди-ка, и впрямь, он у тебя дрессированный. И команды понимает.

— А ты как думал? Это он дома мог позволить себе безобразничать, а в незнакомом месте я — его единственный ориентир, вот он и цепляется за привычное.

— Я только одного не поняла, зачем нам мячик?

— Ну, не мог же я сказать коту, чтобы он принёс метастатическую кристаллическую жидкость связанную с определёнными временны́ми точками обратимой связью. А пузырь, в самом деле, на мячик похож.

— А если он его разгрызёт?

— И пусть. Потом уже через код поправлю.

— Дайан, я не могу столько времени удерживать паузу. Ладно, здесь время течёт иначе, и там пройдёт пара мгновений. Но там ты возиться полдня не сможешь.

— Это будет быстро. Смотри, жидкость эта связывает точки. У меня тут получился не очень удачный момент — на вращающихся массивных объектах время идёт быстрее. Можно было бы вычислить угловую скорость...

— Так-так, давай поближе к сути.

— Так я и говорю, скорость времени получилась неоднородной. По сути, баг, но я поленился его исправлять. Это всё потому, что я фотону массу покоя не прописал, а менять уже было поздно. Так вот, из этого получился такой парадокс. И чтоб время всё-таки как-то выровнять. Ну, чтоб оно шло одинаково для тех, кто улетел к дальним звёздам, и для тех, кто остаётся здесь. И завязал всё это на субъективном восприятии. Криво, конечно, вышло, но работало. Должно было сработать.

— Всё равно не пойму, как твой «мячик» поможет сделать планету жизнепригодной.

— А очень просто. Вещество связывает с прошлым. А я тут хоть прошлое и не создавал, но оно прописано в истории. По сути, я просто возьму планету из предыдущей версии. Технически её тут не было, но ось-то бесконечна. Должно получиться.

— Должно? То есть ты не уверен?

— Должно. — повторил Дайан.

Из круглого проёма показалось что-то большое большое и серое, похожее на пыльный мешок. Оно вывалилось и покатилось по постаменту. А следом показался квазикот.

— Держись ближе ко мне, Тильхили, — приказал коту Дайан.

— Красный мячик... — пробормотал Лиллаке, разглядывая мешок. — Почему красный-то?

— Квазикоты видят в ином спектре. Для Тильхили он красный.

— И как его применить? Этот мешок? — Лиллаке даже ногой его пнул.

— А очень просто. И, думаю, нам нет смысла подниматься наверх.

Дайан приблизился к мешку, взял его в руки и хорошенько встряхнул. А потом разорвал на части. Жидкость выплеснулась, брызнула серебристыми каплями, закружилась в воздухе. Пузырьки летели вверх, и чем выше поднимались, тем становились меньше. Не потому, что так воспринимал удаляющиеся объекты человеческий глаз, пузырьки, в самом деле, таяли, испуская зеленоватое свечение.

— И это всё? Ты просто порвал мешок? — удивлённо спросил Лиллаке.

— А зачем усложнять? Возвращаемся.

На этот раз они не стали умирать. Дайан взял на руки квазикота — в трёхмерности он весил куда больше, и человеческое тело едва выдерживало эту тяжесть. Затем он отключил внутренний диалог, спустился мысленно в подсознание и расширил разум до четырёх измерений, одновременно увидев не только свой мир, но и все вариации своей искусственно созданной трёхмерности.

Он видел, как небо становится нежно-голубым, как закатные лучи окрашивают золотом облака, как прорывается трава из некогда бесплодной почвы, она тянется к тёплому солнечному свету и питается чистой водой, что течёт в реках.

Теперь Дайан был уверен, всё получилось.

Он открыл глаза и выпустил квазикота из рук. Тот мурлыкнул и скрылся в субпространствах.

— Всё получилось, — выдохнул Дайан.

— Я видел, — улыбнулся Лиллаке.

— Осталось совсем немного. Только продержи ещё немного время. Мы почти справились.

Пространство раскрылось, являя перед Дайаном интерфейс с кодом. Он отрастил на каждой руке по десятку тонких длинных пальцев. Так оперировать символьным годом было быстрее.

— Торопись, — подначивал Лиллаке. — Ещё немного и канал Абгаля иссякнет. Мы не прорвёмся к гиасу.

— Почти закончил.

Тессаракт начал дымиться, захрустела ледяная корка, а Дайан всё правил код. Ему нужно было быть уверенным теперь, что всё получится. Что лопнувший пузырь и частицы вещества, растворённого в воздухе свяжут настоящее трёхмерного мира именно с той версией, где Земля жива в полной мере. Частицы света должны были поглотиться этим невидимыми элементами, замереть на мгновение, а затем явить мир совсем другой версии.

Оставалось совсем немного, но Дайан так торопился, что ему потребовалась ещё пара щупальцев, чтобы отжимать влагу из облака.

— Это всё, — выдохнул он, держа в руке бутылку.

— Соединяю точки, — произнёс Лиллаке и пространство вокруг изменилось.

Воздух снова стал невыносимо тяжёлым. Дайан с трудом стоял на ногах, а каждый шаг отдавался болью во всём теле. Но в этот раз он даже не терял формы. Он шёл вперёд, преодолевая сопротивление.

Небо налилось чёрнотой, и теперь вместо ядра виднелась клякса, расставившая щупальца так, будто хотела схватить всех и каждого.

— Что вы наделали?! — послышалась мысль Абгаля. Тот находился в опасной близости от Лиллаке.

— Инициирую отмену, — произнёс Хемме. — Этого нельзя допускать, — и каждое слово било молотом по голове.

— Минуту! Минуту подожди! — выкрикнул Дайан уже ощущая, как перестаёт существовать. Хемме уже перебирал вариации, вымарывая его жизнь и прошлого.

Дайан не дошёл. Он зашвырнул бутылку целиком в прорыв и заставил взорваться. Жидкость смешалась с осколками, давящий воздух вдруг превратился в звук, невыносимо громкий, заставляющие разрываться на части. И ещё хотелось кричать. Но голоса не было.

Дайан утратил сознание прежде, чем прорыв закрылся.

Глава 21

Яр-Габаж

Нижний уровень

Девятнадцатый крутил в руке чёрный прямоугольник и никак не мог понять, что же такого сделал с ним аристократ, чтоб он засветился. У Восьмой тоже ничего не получалось. Это был просто кусок пластика, совершенно бесполезный.

— Можно мне попробовать? — робко спросила Линлис.

— Нет, нельзя, — высказалась Восьмая.

— Да ладно тебе, — между девушками встал Девятнадцатый. — Она ведь тоже из аристократов. Может, у них способность какая есть, чтоб эту штуковину включать.

— Аристократы ничем не отличаются от нас. Это тебе видеоучителя напели, что они чем-то там лучше. Нет у неё никаких способностей.

— Я могу у няни-робота спросить, — произнесла Линлис.

— Твой робот — нянька? — удивилась Восьмая.

— Да-да, а ещё она в мохнатую тварь превращаться умеет, — добавил Девятнадцатый. — А ты говоришь, никаких способностей.

— Я?! — удивилась аристократка. — Нет же! Я ни в кого превращаться не умею.

— Да я же видел! — Девятнадцатый настаивал. — Ты ещё хвостом меня задела. Жуткая такая тварь.

— Это точно была не я, — помотала головой девушка.

— Тогда у нас помимо людей в подземелье есть ещё проблема — некая тварь. Может, они её ищут? — предположила Восьмая.

— Может быть, — согласился Девятнадцатый.

— Не может. Нас учили, что все животные и растения вымерли, — пояснила Линлис. — А люди укрылись под землёй. И потому выжили. Там... что-то произошло. И ничего не осталось. А потом построили Яр-Габаж. Потому никаких животных быть не может. Они только в книжках остались.

— Странно, конечно, — пожал плечами парень. — Но я точно знаю, что видел.

— Здесь воздух плохой, — произнесла Восьмая. — Примеси могли вызвать галлюцинации.

Аристократка тихонько выскользнула из помещения и скрылась в тёмных комнатах. Вернулась она через минуту, а за ней семенил механический человек с экраном вместо лица.

— Как включить эту штуку? — Линлис выхватила из рук Девятнадцатого прямоугольник и помахала им перед глазами-камерами робота.

Тот молчал, будто бы и вовсе отключился.

— Видишь? Ничего он не знает, — не выдержала Восьмая и отобрала прибор у аристократки. — Я покажу карту Четвёртому, тот точно знает, что делать.

Но робот вдруг ожил. На экране, заменявшем ему лицо, медленно выводился символ. Будто бы кто-то пальцем по воде рисовал.

— Кажется, он сломался, — произнёс Девятнадцатый.

— Да нет же! — воскликнула Линлис. — Он нашёл ключ!

— Ключ? — удивилась Восьмая. — К нему нужен ключ?

— Дай мне! — аристократка попыталась забрать карту у рабочей, но с Восьмой так легко не вышло.

— Э, нет, девочка. Рассказывай, как ключом воспользоваться.

— Просто нарисуй на нем пальцем этот символ, — быстро сдалась Линлис.

Восьмая сомневалась, что сработает, но всё же повторила символ на гладкой поверхности карты.

Экран вспыхнул, рассыпав радужные отблески, и девушка едва из рук не выронила прибор. И всё же сообразила положить его на кровать.

Над чёрным прямоугольником возникла проекция башни Яр-Габаж. Она вращалась и выглядела такой реальной, будто её можно потрогать пальцем. Что Девятнадцатый и не преминул сделать.

Изображение увеличилось, и будто бы раскрылось. Теперь он видел башню изнутри, все переходы, лифты, коммуникации. Парень сообразил, что он может двигать проекцию пальцами, увеличивая то или иное место.

— Жаль, что она не показывает людей, которые сейчас бродят по подземелью.

— Через дверь выходить не получится, — произнёс Девятнадцатый. — Нас быстро заметят. Странно, что они до сих пор не взломали дверь.

— Может, их съела та тварь? — усмехнулась Восьмая.

— Может быть, — совершенно серьёзно кивнул парень. — Но рассчитывать на неё не стоит. Смотри, — он нашёл помещение, в котором они находились. Отсюда есть другой выход. Вот здесь, — он ещё немного увеличил картинку. — В потолке есть люк, а из него коридор ведёт...

— На средний уровень Яр-Габаж, — закончила за него Восьмая.

— Я туда не пойду! — возразила Линлис.

— Тебе никто и не предлагает, — ответила Восьмая, одарив неприязненным взглядом. — Ты отдашь мне своё платье, — она повернулась к Девятнадцатому. — А ты наденешь мой плащ и маску.

Линлис переодеваться на виду категорически отказалась. Девятнадцатому пришлось отдать ей комбинезон, и только тогда она вышла в другую комнату, где и собралась переодеваться.

Восьмая повторила рисунок на карте, и проекция исчезла. Устройство она забрала себе, хотела сунуть в карман, но вспомнила, что ей придётся надевать платье.

— Не доверяй ей, — тихо шепнула она, когда Линлис покинула комнату.

— Почему? Она показалась мне не такой уж плохой.

— Она — аристократка. Она выдаст тебя при первой же возможности, — Восьмая взяла его за руку и попыталась стянуть браслет. — Тебе лучше избавиться от этого.

— Это ещё почему? Ты же слышала, Линлис сказала, что я тоже из аристократов. Может, меня, правда, поселят в Яр-Габаж.

Браслет пришлось разрезать, по-другому он никак не хотел сниматься. Почти сросся с кожей.

— У тебя мозгов как у кирпича. Тебя забрали в медотсек, потому что кому-то из аристократов понадобились твои органы. И теперь тебя ищут. И там тестируют других, наверное, ищут другого подходящего. И знаешь, кому должны твои органы достаться? Этой аристократке из дома Таргис! Как там твоя подружка сказала? Её тёте? Вот для неё тебя и выращивали. И даже знаком пометили.

— Я готова, — в комнате появилась Линлис в комбинезоне рабочего.

— Хоть сейчас в поля, — буркнула Восьмая.

Выход располагался в дальней от двери комнате. Высота до потолка была приличная, но тут на помощь пришли ящики с барахлом. Восьмая быстро выстроила из них пирамиду в человеческий рост, но поздно поняла, что залезть на неё не сумеет. Тогда она отправилась за другими ящиками, чтобы выстроить лестницу. Переодетой в платье делать это было не слишком удобно.

— Я не знаю, когда смогу вернуться за тобой, — тихо произнёс Девятнадцатый, когда Восьмая вышла из помещения. Ему вдруг захотелось прикоснуться к ней, ощутить под пальцами её гладкую, такую чистую, почти прозрачную кожу. Желание было странным и нелогичным. Девятнадцатый помотал головой, чтобы отогнать морок. Ему вдруг стало жарко и воздух снова показался невыносимо тяжёлым. И почему-то подумалось, есть ли у аристократок дежурства в инкубаторских? И ходила ли туда Линлис?

— Что с тобой? — рука аристократки прикоснулась к нему, и парень дёрнулся как от разряда тока.

Восьмая притащила ещё несколько ящиков. А следом за ней тащился нагруженный робот.

— Он же от этого сломается! — вскрикнула Линлис и принялась выхватывать у него из рук ящики. Не удержала, и барахло рассыпалось по полу.

— Железку она жалеет, а рабочие, значится, не сдохнут, — возмутилась Восьмая.

Она же первой и полезла к люку. Ударила по нему кулаком и вдавила крышку внутрь.

— Я постараюсь вернуться, — тихо произнёс Девятнадцатый и полез следом.

В туннеле оказалось узко и неудобно. Сначала они ползли горизонтально, затем коридор внезапно стал вертикальным. Но теперь ширина была как раз такой, что можно было подниматься, расставив в стороны руки и ноги.

Вертикальный лаз вновь сменился горизонтальным. И так несколько раз.

У Восьмой выходило ползти быстрее, несмотря на неудобное платье. Пройдя очередной горизонтальный туннель, она навалилась на стену, и одна из панелей отвалилась. Из дыры шёл желтоватый свет.

— Выход! — крикнула она и вывалилась наружу.

Девятнадцатый поднажал и вынырнул следом.

Они оказались в просторном пустом зале, посреди которого стояла одна-единственная широченная кровать.

— Ничего себе, барак, — окинул помещение взглядом Девятнадцатый.

— Барак, — усмехнулась Восьмая. — Здесь живёт один аристократ. И это его дом.

— Это всё, конечно, занятно, — он подошёл к диспенсеру и наполнил стакан водой, — но как мы доберёмся до посёлк?

— Понятия не имею, — пожала плечами девушка и открыла одну из дверей, ведущих из спальни. — Ох, что это?!

— Чего там? — Девятнадцатый вбежал следом и увидел то, что так изумило Восьмую. Посреди этой комнате стояла гигантская чаша, наполненная водой. — Я столько, наверное, за всю жизнь не выпью.

— Похоже, это правда. Они воду не только пьют, но и моются ею.

— А в посёлке каждый глоток экономят... — парень подошёл ближе и попробовал воду рукой. — Тёплая какая.

Девятнадцатый почти готов был запрыгнуть в эту воду, чтобы ощутить, каково это, когда вода вокруг тебя. И будто бы жажда никогда не наступит. Но Восьмая дёрнула его за руку.

— Не пачкай! — руку из воды он вытащил. — Нужно уходить отсюда. Аристократ может явиться в любой момент.

Стоило им выйти из спальни, как навстречу двинулся робот-помощник и заговорил механическим голосом.

— Господина Энриота сейчас нет дома. Что передать ему?

— Энриот! — воскликнула Восьмая. — Это ж его дом!

— И это его убила Линлис.

— А я говорила, не доверяй ей.

— Она же не знала, что он нам нужен.

— Это она так сказала? Уверена, она служит своему... Атриарху, — последнее слово она будто выплюнула.

Девятнадцатому почему-то стало так обидно за юную аристократку, будто это его самого обвинили в предательстве.

Покинуть дом они сумели без труда. Роботы — совершенно бесполезны, если ты сумел проникнуть не через вход. Они даже не поняли, как люди проникли в жилище. Только и твердили: «Что передать господину Энриоту?». Восьмая не сдержалась и попыталась ударить одного из них. Но только кулак отбила.

Но едва они вышли на улицу, как на них бросился один из рабочих с пластиковой трубой. Он был тощим и несуразным, сразу видно, искусственно выращенный. Девятнадцатый вырвал у него трубу из рук, едва тот замахнулся.

— Тридцать Второй? — произнесла Восьмая, когда рабочий попытался атаковать снова, теперь уже с голыми руками.

— Ты чего тут делаешь? — спросил Девятнадцатый, узнав рабочего со свалки.

— А ты? — он переводил взгляд с девушки на парня. — Вы чего как аристократы вырядились? Вас же убьют.

— Что тут происходит? Это Яр-Габаж? — Девятнадцатый хотел бы рассмотреть необычные дома, такие красивые, совсем не чета баракам в посёлке. Он хотел рассматривать нарисованное небо. Такое небо, какое он никогда не видел в реальности. Но взгляд приковывал разгорающиеся пожары, дым, там и тут вспыхивающие потасовки.

— Четвёртый вырубил глаза? — уточнила Восьмая.

— Не совсем, — ответил Тридцать Второй. — Похоже, где-то ещё одна антенна есть. Или они каким-то ещё образом управляются. Летающие сразу сдохли, оружие отключилось, но пришли эти, — он указал в сторону задымления.

Толком и не разглядишь, что там творится. Мелькали тела, кто-то кричал, синие комбинезоны, нарядные платья аристократок и железные кулаки.

— Наши-то где? — спросила Восьмая.

— Так там все, — он снова указал на дым.

— А ты чего тут?

— А толку-то от меня? — развёл руками Тридцать Второй.

Девятнадцатый подхватил упавшую трубу и рванут туда, в самую гущу. Трусом он никогда не был, но сейчас вдруг почувствовал в себе силы, будто бы он один сумеет переломить исход битвы. Правда, он понятия не имел, как это сделает.

Парень ударил трубкой первого попавшегося робота, но тут же ощутил, как по телу прошёл электрический разряд. Слишком слабый, чтобы убить, но достаточный, чтобы сбить с толку.

Трубка с хрустом переломилась. В бок впилось железо. Затрещали кости.

Девятнадцатый взвыл и увидел рядом одного из рабочих. Роботы его не трогали. И даже, казалось, наоборот, защищали.

Совсем рядом железный кулак опустился на голову аристократа. Череп раскололся, и во все стороны брызнула кровь. Тело повалилось на пол, и Девятнадцатый едва успел отскочить в сторону, чтобы и его не постигла та же участь.

Он сорвал с головы шапку-маску и посмотрел на рабочего.

— Я — Девятнадцатый! — закричал он. — Девятнадцатый!

Удар по голове заставил упасть на колени, но кто-то дёрнул его за одежду, протащил волоком.

Дым застилал глаза, воздуха не хватало. Хотелось прокашляться, но даже вдохнуть не получалось. А его всё продолжали тащить. На какое-то время сознание покинуло его, и битва осталась где-то далеко.

Девятнадцатому казалось, будто он погружается в воду. В ту самую огромную чашу. И тело становится невесомым, потому что нет ничего приятнее этой воды.

— Открой глаза, — услышал он незнакомый голос, и в лицо ему плеснуло водой. Так много воды, подумал Девятнадцатый, и так глупо израсходован.

Глаза он всё-таки открыл и увидел перед собой женщину. Естественно рождённую, некогда красивую, но уже в годах. Ей определённо было больше тридцати.

— Меня зовут леди Аннес из дома Ламар, — произнесла она. — Вы, наверное, меня не знаете. И я вас тоже. Из какого вы дома?

— Я — Девятнадцатый, — произнёс он и, наконец, сумел откашляться.

Сломанное ребро каждый вдох превращал в пытку. Казалось, осколки впиваются в лёгкие. И всё же, он сумел приподняться. Женщина подала стакан воды.

— Посёлок больше не будет поставлять продукты. Придётся экономить. Так из какого вы дома?

— Я? — парень быстро сообразил, что женщина приняла его за аристократа. — Не помню, — солгал он. — Что там произошло.

— Нас предали. Даже не знаю, что теперь будет. Они ворвались в город. Такие злые, с железными палками. Я думала, система безопасности нас защитит. И даже вышла на улицу. Но они сумели обратить наше оружие против нас самих. Это не могло случиться само по себе.

— Они?

— Рабочие из посёлка. Нас осталось мало, и если новый Атриарх не сумеет вразумить их, больше не будет еды. Они даже трупы не позволили переработать.

— Я должен идти, — произнёс Девятнадцатый и попытался подняться. — Меня ждут.

— У вас есть семья? Вы их помните? Хотя бы скажите, где они живут. Возможно, им удалось спастись.

— Нет, я ничего не помню, — он помотал головой, и внутри разлилась жуткая боль. — Там девушка. Я обещал за ней вернуться.

— Вам нужно для начала вылечиться.

— Нет-нет, она из аристократов. И я... — парень едва не проболтался, что он сам из посёлка и мог бы переговорить с кем-нибудь, но вовремя остановил себя. — И я обещал вернуться за ней.

Женщина подошла к окну, некоторое время молча смотрела куда-то вдаль.

— На улицах небезопасно, — произнесла она. — Дом моей сестры выгорел дотла. Боюсь, что и моя дочь была там.

— Я пойду, — он всё-таки поднялся. — Спасибо за помощь.

Держась за бок он побрёл к выходу.

— Линлис, — тихо произнесла леди Аннес. — Её звали Линлис. Она пропала ещё до начала бунта. Если вдруг вам повезёт, просто скажите, что я жду её.

От звука её имени он вздрогнул, но всё же покинул дом, не оборачиваясь.

Нарисованное небо над городом закоптили пожары. Воздух пах гарью и разлагающимися трупами. Яр-Габаж больше не был тем прекрасным городом, который так хотел увидеть Девятнадцатый. Теперь здесь было слишком грязно. Даже грязнее, чем на свалке.

Дом господина Энриота так же пострадал. Большие стёкла, в которых отражалось небо, осыпались осколками. Девятнадцатый без труда проник внутрь. Люк в стене так и остался открытым. Он хотел сразу отправиться за Линлис, но его взгляд остановился на приоткрытой двери. Там виднелись очертания огромной чаши. С водой.

Повинуясь порыву, парень двинулся к чаше, коснулся рукой воды. Она всё ещё была тёплой. И прямо в одежде он перевалился через край, оказавшись полностью в воде.

Ему показалось, что сознание вновь покинуло его. Пахнуло свежим воздухом. Таким свежим, какого он никогда не ощущал. Совсем исчез кисловатый привкус. Дышалось в легко, и даже рёбра перестали болеть.

Под закрытыми веками он видел, воду. Много воды. Столько воды, что конца и края её не видно. И вся эта вода была пригодна для питья. А прямо из земли тянулись к солнцу растения. Совсем не такие, какие росли на искусственных полях. Трава была зелёной, сочной. И мир помимо людей населяли множество иных существ.

Мир менялся прямо сейчас. Но Девятнадцатый пока видел лишь сны о нём.

Глава 22

Яр-Габаж

Средний уровень

Леди Теамис примеряла новое лицо. Оно было создано точно по размерам, плотно прилегало к коже, практически срастаясь с ней. Носить такое было неудобно, благо, что в личине Атриарха ей придётся появляться нечасто. Только во время служб и заседаний.

Новое положение вещей её в целом устраивало. Теперь же бывший Атриарх, а ныне советник Аррай, исполняла номинально функции помощника Атриарха. Фактически всё осталось прежним, разве что теперь Теамис могла пользоваться любыми благами неограниченно. И вода и пища, самая разнообразная, теперь были доступны ей в любое время.

— Поторопись, Теамис, — напомнила бывший Атриарх. — Ты должна принять людей из посёлка. Это важно.

— Я готов, — произнесла она непривычно низким голосом — её тихий шёпот трансформировал динамик в громоподобный бас.

— Стоишь на постаменте, близко никого не подпускаешь. Говоришь, что они могут занять любое пустующее жилище. Всё-таки они избавили меня от зарвавшихся аристократов. Иногда, знаешь ли, подданных следует менять. Примешь их очень кратко. А потом пусть придут ко мне, то есть к твоему помощнику. Хотя нет. Завтра. Сейчас мне нужен отдых, — Аррай улыбнулась. — Всё же не каждый день доводится умирать.

Теамис осталась одна. Она ещё раз взглянула на себя в зеркало и вышла из кабинета в зал.

Она почти не волновалась, в прорези маски было плохо видно присутствующих. Новый Атриарх сумела разглядеть мужчину в комбинезоне рабочего и женщину в платье аристократки, только очень потрёпанном. Теамис отметила, что точно такое же платье имелось у неё самой. Только не такоё рваное. Наверняка эта рабочая успела помародёрствовать в её прежнем жилище.

— Да здравствует Атриарх! — объявил кто-то из помощников, и Теамис заняла своё место на постаменте.

Мужчина в комбинезоне подошёл ближе, и Атриарх жестом указала, чтобы тот стоял на месте.

— Я — Четвёртый, — произнёс он. — Исполнял обязанности спецслужащего в посёлке.

— И каковы ваши требования? — Теамис говорила тихо, но голос раскатами грома распространялся по залу.

— Я — Восьмая. И мы хотим свободы! — крикнула женщина в платье. — Хотим пользоваться водой и жить в домах, а не в бараках. Хотим чистой воды и еды со вкусом. И требуем отмены дежурств в инкубаторах.

— Но вы ведь понимаете, что кому-то всё равно придётся работать.

— Там ещё полно людей в посёлке. Пусть они работают, — высказалась Восьмая, но Четвёртый толкнул её в бок, чтобы та замолчала.

— Сколько же вас здесь? В Яр-Габаж?

— Нас... — Восьмая задумалась, потому что не очень-то умела считать.

— Нас совсем немного. Думаю, у города будут ресурсы, чтобы мы могли остаться.

— Хорошо, — кивнула Атриарх. — Многие погибли или покинули Яр-Габаж. Вы можете занять пустующие дома. — Завтра вас примет мой помощник.

Теамис представила, как эта дама займёт её дом, будет носить её платья, спать в её постели. Ей стало противно от этого. И платье ведь уже успела стащить...

Платье! Атриарха словно молнией поразило. Она не могла украсть его из дома. Потому что это платье она сама лично надевала на Линлис.

— Где... — голос Теамис дрогнул, — где ты взяла это платье?

— Нашла, — солгала Восьмая. — В городе такая разруха, чего только не валяется на улицах...

— Ты врёшь, — сорвалась Атриарх. — Где ты его взяла?!

— Одна девушка отдала мне. Я её совсем не знаю, честное слово.

— Где эта девушка? Говори! Или я прикажу тебя утилизировать.

— Я её не знаю! — повторила Восьмая. — Она... в подземелье. Нижний уровень. Я покажу.

— Можете покинуть мою обитель, — произнесла Теамис. — Кроме Восьмой.

Четвёртый только руками развёл, дескать, ничего поделать не могу. И оставил девушку одну в зале Атриарха. Та растерянно смотрела по сторонам. Рядом стояли прислужники в шапках-масках. Она лишь надеялась среди них обнаружить Девятнадцатого, но если тот и пробрался в обитель Атриарха, то остался неузнанным.

— Жди в приёмной, — произнесла Теамис. — С тобой пойдёт моё доверенное лицо.

Атриарх покинула зал, и теперь, оставшись одна, смогла обнажить своё лицо. Она скинула золочёное одеяние, и взяла одно из платьев прислужниц, которых обычно Атриарх брал на службу для сопровождения. В глухом чёрном платье она и вышла в приёмную, оставшись неузнанной.

— Идём, — тихо произнесла Теамис и повела Восьмую через запасной выход. — Ты говоришь, видела её на нижнем уровне? Туда есть лифт?

— Не знаю. Я ведь пришла из посёлка.

— Должен быть лифт, — она повела Восьмую обходной дорогой, чтобы лишний раз не попадаться на глаза рабочим, творившим в городе непотребства. Возможно, Четвёртый их и сумел успокоить, но Теамис предпочла осторожность.

Они без приключений добрались до лифта. Спуск занял всего несколько минут.

Восьмая вспомнила, как долго из подземелья пришлось выбираться, и порадовалась, что не предложила идти через туннель в доме господина Энриота.

— Если ты отдашь Линлис мне живой, я выделю тебе самый лучший дом в Яр-Габаж. Я даже знаю, какой тебе подойдёт. Станешь уважаемой леди и, может быть, даже выйдешь замуж.

— Замуж? Это что?

— Ну, жить с мужчиной. Ты же знаешь, что женщины в Яр-Габаж не могут жить самостоятельно.

— Нет-нет, — замахала руками Восьмая. — Я же сказала, никаких дежурств. И, вообще, почему это женщина не может жить одна?

Теамис хотела сказать что-то о традициях, но потом вспомнила, что и одной ей жилось гораздо лучше, чем прочим женщинам в браке. Но эту мысль придётся как-то донести до настоящего Атриарха, а та, похоже, просто ненавидит женщин.

Они шли по переходам подземелья, когда одна мысль как вспышка озарила сознание Теамис. Никто не знает, что Атриарх жив. Теперь Атриарх — она сама. И прислужники, и жители города считают её самой главной в Яр-Габаж. Так есть ли смысл терпеть тайного Атриарха, когда избавиться от него проще простого?

Аррай сказала, что изволит отдыхать сегодня. А у Теамис уже созрел план. Всё-таки власть порою портит людей. Даже номинальная.

— Это здесь, — Восьмая указала на дверь рядом с пластиковой бочкой.

— Но здесь же замок! У кого есть допуск?

— У меня есть, — ответила Восьмая и улыбнулась. Ей хотелось досадить аристократке, и девушка приложила руку к двери.

— Девятнадцатый? — послышался голос Линлис из комнаты. — Ты пришёл! — она высунулась и испуганно уставилась на собственную тётку.

— Кто такой Девятнадцатый? — нахмурилась Теамис. — Я думала, ты будешь рада меня увидеть.

— Я... — Линлис отступила назад. — Ты в платье прислужницы Атриарха.

— А ты в комбинезоне рабочего. А эта девушка в платье аристократки. Всё смешалось в этом.

— Что там? Наверху? — спросила девушка.

— Многое случилось Линлис, но ты можешь вернуться в город. Никто не станет тебя преследовать.

— А как же...

— Эта проблема решена. Ты вернёшься домой и можешь больше не выходить замуж.

— Только робота заберу! — радостно воскликнула юная аристократка.

Теамис заглянула в комнату, где скрывалась девушка. Окинула взглядом ящики, но её внимание привлекла другая вещь. На кровати лежал разрезанный браслет Девятнадцатого. И на нём всё ещё можно было прочесть слово «Таргис».

Теамис подошла к кровати и повертела испорченный браслет в руках. Вещь была до боли знакомой.

— Откуда это у тебя? — спросила она.

— Это принадлежало моему другу, — без задней мысли сообщила Линлис.

— А где он сейчас?

Линлис только плечами пожала.

В её голове что-то щёлкнуло. Она вспомнила, как тётка сама говорила, что её донор из посёлка. И у того есть особая метка. А что может быть более приметным, чем браслет с именем дома?

Восьмая же так же догадалась, кто перед ней. На одну чашу весов она положила Девятнадцатого, а на другую — всё то, что пообещал Атриарх. И эта женщина, которой нужен был донор. А если не Девятнадцатый, то кто? В посёлке, конечно, ещё много рабочих, но кто знает, не окажется ли она сама подходящим донором?

— Я знаю, где он, — вдруг заявила Восьмая. — Он в доме господина Энриота.

— Тётушка, зачем он тебе? — испуганно спросила Линлис.

— Дорогая, ты же всё прекрасно понимаешь. Мне нужен этот человек. Смертельно нужен.

К глазам девушки подступили слёзы. Для неё Девятнадцатый теперь был не безликим донором. Она точно знала, что так нельзя. Нельзя рабочих просто так резать на органы. Потому что они такие же люди, как она сама. Только одежда разная. И больше никаких отличий.

— Идём же, — тётушка протянула ей руку, но Линлис отступила назад.

— Я никуда с тобой не пойду! — прошипела девушка.

— Что это значит?

Линлис рванула вперёд и убежала в темноту. Она быстро вскарабкалась по ящикам и полезла в люк. Быть может, она успеет предупредить Девятнадцатого...

— Куда это она?

— Там есть ещё один выход. — пояснила Восьмая. — Но вам там не пролезть. Мы вернёмся тем же путём, что и пришли. Нужно поторопиться. Их обоих, скорее всего, мы застанем в доме господина Энриота. Линлис так точно застанем.

— Мне нужен Девятнадцатый.

— Он где-то в городе. Если жив, конечно.

— Он нужен мне живым. Или хотя бы свежим.

Линлис карабкалась так быстро, как только могла. Её непривычное к нагрузкам тело то и дело соскальзывало, она обламывала ногти, но свои физические недостатки она компенсировала упорством.

Наконец, она увидела свет и вскоре вывалилась в дыру.

— Девятнадцатый! — крикнула она так громко, как только могла. А потом увидела приоткрытую дверь в ванную.

Парень лежал в воде, запрокинув голову на бортик. Его лицо было таким бледным, что он Линлис подумала, будто бы он уже умер. Замерла на пороге, боясь подойти, но не сводила взгляда с парня.

Наконец, его грудь плавно поднялась, а затем опустилась.

Девушка подбежала к ванне, стала дёргать его за мокрый плащ. Он открыл глаза и растянул губы в улыбке.

— Как хорошо, что ты мне приснилась... — тихо произнёс он.

— Нужно уходить! Тебя порежут на органы! Ты слышишь?

— Всё хорошо, — выдохнул он. — Мы победили. Никто меня не порежет.

— Вставай! — не унималась аристократка. — Вставай, кому говорят!

Где-то в глубине дома уже слышались шорохи. А затем совсем близко раздались голоса:

— Конечно, он мог уйти, но уверена, мы найдём его.

Девятнадцатый ещё раз умылся водой и теперь окончательно проснулся.

— Это же Восьмая, — радостно заявил он.

— Она предала тебя. С ней прислужница Атриарха и... моя тётка. Это ей нужны твои органы!

— Ты это серьёзно?

— Я сама слышала их разговор.

Парень колебался, не зная, верить ли аристократке. С одной стороны, ему хотелось верить, но с другой — сама Восьмая ведь предупреждала его, чтоб он не доверял Линлис.

— Вот ты где, — на пороге ванной комнаты появилась Восьмая. — Я искала тебя по всему городу. Идём, нас ждут на приёме Атриарха.

— Да, сейчас.

Девятнадцатый вылез из ванны, и теперь ждал, пока с него стечёт вода. И он был уже готов пойти с Восьмой, но за её спиной появилась ещё одна женщина.

— Это кто? — спросил он.

— Я же говорю, нас ждут на приёме Атриарха, — Восьмая широко улыбнулась.

— Мне нужно переодеться, — произнёс он.

Линлис вся сжалась, боясь произнести хоть слово. Тётка сверлила её ледяным взглядом, всем своим видом показывая, что скажи девушка хоть слова, она и её на органы порежет.

— Может, хотя бы отвернётесь? — Девятнадцатый подошёл к стенному шкафу и распахнул створки. Он понятия не имел, имеется ли там одежда.

Женщина в чёрном отвернулась сразу, не заподозрив подвоха. А вот Восьмую так просто было не провести. Она продолжала смотреть, как тот глядит внутрь шкафа.

— Ты будешь верить какой-то аристократке или той, с кем всю жизнь работал? — не выдержала Восьмая.

— Откуда ты знаешь, что она мне сказала? — выпалил Девятнадцатый и швырнул в Восьмую вешалку с одеждой.

— Быстрее! — крикнула Линлис и первой нырнула в узкий лаз. Следом полез Девятнадцатый. В мокрой одежде даже сподручней было скользить вниз.

Восьмая рванула следом, едва выпуталась из одежд.

— У тебя мозгов, как у кирпича! — кричала она, спускаясь следом. — И кому ты поверил? Пигалице драной! Она — убийца. И тебя убьёт, попомни мои слова!

Линлис первой вывалилась из люка и подозвала робота. А едва следом появился Девятнадцатый, как скомандовала няньке:

— Ребёнок в опасности. Задержи её.

Она толкнула ногой ящики, и Восьмая вывалилась прямо на робота.

— И куда нам теперь бежать? — спросил Девятнадцатый, едва они выскочили из убежища.

— В посёлок, — уверенно заявила Линлис. — Будем работать на свалке...

— Кажется, нам туда, — парень указал направление. Он не был уверен, что сумеет вспомнить, откуда его выводила Восьмая, но действовать нужно было прямо сейчас. Надолго ли робот задержит преследование, он понятия не имел. Но пока погони видно не было.

Миновав лабиринты, они всё-таки выбрались на улицу. Не в посёлке, чуть в отдалении, у реки, от которой обыкновенно шёл резкий кислотный запах. Сейчас его отчего-то не было. То ли ветер дул в другую сторону, то ли ещё что-то произошло. Девятнадцатый почувствовал, будто что-то изменилось, но пока не мог понять, что именно.

Земля под ногами вдруг задрожала, и Линлис не устояла, повалилась бы на землю, если б Девятнадцатый её не подхватил. Рабочий комбинезон тут же промок.

— Тебе нужно переодеться, — произнесла девушка. — И мне теперь тоже, — и засмеялась. Ведь здесь никто не заставит хранить лицо строгим.

Здесь ей было хорошо и свободно, и дышалось на удивление легко. А ведь Линлис говорили, что в посёлке плохой воздух. Это в городе фильтра, а здесь...

— Воздух изменился, — парень тоже попытался вдохнуть полной грудью, но мешало сломанное ребро. — Нет, тут, в самом деле, пахнет иначе.

— А как должно быть? — спросила Линлис.

— Тут рядом река. А это значит, испарения кислоты. Но я их не чувствую... — он потянул воздух носом. — Водой пахнет.

Земля всё ещё немного дрожала, такого Девятнадцатый тоже не мог припомнить. Вдали колыхались постройки в посёлке. Вряд ли такое землетрясение могло им навредить, но это было, как минимум, необычно.

— Смотри! — крикнула Линлис, отцепилась от Девятнадцатого и присела на корточки. Она прикоснулась пальцами к торчащим из земли зелёным росткам.

— Так странно, — парень опустился рядом и тоже потрогал зелень. — Здесь ведь никогда ничего не росло.

— Наверное, потому и земля дрожит. Вон как лезут!

Трава, и впрямь прорастала на глазах. Девятнадцатый точно знал, что так быстро растения не должны лезть из-под земли, он ведь работал в полях, и помнил, что процесс это долгий.

Вскоре они уже стояли на зелёном ковре.

— Да, что-то происходит, — напряжённо произнёс он.

— А разве это плохо? Мир меняется, но, кажется, меняется он в лучшую сторону.

Девятнадцатый поднялся и подошёл ближе к реке. Вода в ней была чистая и прозрачная. Такой чистой воды даже в бутылки не всегда наливали. Он подошёл ещё ближе и попробовал коснуться поверхности реки. Осторожно, боясь обжечься. Но кислоты в реке больше не было. И на пальцах остались точно капельки воды.

Линлис подошла к нему и уселась на берегу.

— Я думал, мне сон приснился, — Девятнадцатый опустился рядом. — Знаешь, я видел эту реку, чистую, с настоящей водой. В жизни такого не видел, а во сне привидится же.

— Я в книжках про такое читала, — парень не ответил, потому что не знал ни что такое книжка, ни что такое читать.

— А ещё там растения были, — продолжил он рассказывать свой сон. — Высоченные такие, до самого неба. А небо... — Девятнадцатый запрокинул голову и увидел, что небо над ними синее-синее.

Глава 23

Четырехмерное пространство

Кадингирра

Дайан открыл глаза и увидел над собой волнистый потолок, причем волны эти двигались, словно над водной поверхностью дул ветер. И это видение вызывало неприятные ощущения. Он попытался силой мысли остановить движение, но ничего не вышло.

— Мы в пузыре, — произнёс Лиллаке, которого Дайан не видел, но зато мог слышать его голос.

— Нас уже отменили? Мне не нравится. Будто бы качает что-то. И голова кругом. Не очень-то приятное небытие.

— Чтоб тебя разорвало! Ничего нас не отменили. Ждём, когда совет соберётся.

— А, значит, сейчас отменят, — догадался Дайан. — И пусть! Устал до невозможного. Как будто меня снова в мясорубке перекрутили, испекли батончики, эти трёхмерные нас пожрали, а потом...

— Не продолжай! — перебил Лиллаке.

— Кота жалко, — протянул Дайан. — Он ведь привык ко мне. Как думаешь, его Абгаль согласится взять себе? Ну, если я последнее желание попрошу и всё такое?

— Ты прекратишь? Может, нас и не отменят. Сейчас посовещаются и решат, что нас можно понять и простить.

— И развеять по ветру, — добавил Дайан.

— Нет, ты это нарочно делаешь? Тебя не учили, что мысли контролировать следует? Особенно такие громкие.

— Просто пытаюсь не питать пустых надежд. Почему я даже пошевелиться не могу?

— А ты не помнишь? У нас, между прочим, помимо всего прочего, как отягчающее, ещё и побег.

— А, то есть нас специально обездвижили? Я думал, меня прорывом так расплющило. Кстати, ты не знаешь, что там с прорывом?

— Да меня сковали ещё раньше, чем тебя. Хемме начал тебя отменять, а я на него набросилась, — признался Лиллаке.

— О, да тебя не просто отменят теперь. Тебя отменят, воссоздадут, отправят в плоскость, и разорвут ту на мелкие кусочки. А потом ещё раз отменят. И повторят всю процедуру сначала.

— То есть ты меня ещё и осуждаешь? Ради тебя ж старалась.

Волны усилились, задрожала тонкая плёнка, а затем и вовсе полопалась.

— Это ты сделал? — обратился Дайан к Лиллаке.

— Это сделала я, — послышалась мысль Абгаля. — Приветствую вас на судебном разбирательстве исследовательского совета Кадингирры.

Ложе Дайана стало превращаться в кресло, заставляя того принять сидячее положение. Путы ослабли, но не исчезли вовсе. Теперь он мог повернуть голову и шевелить руками, но не имел возможности встать и уйти.

Он оказался сидящим за столом, только не таким, как во время заседаний совета, а сам он оказался будто в центре стола, как главное блюдо. Рядом с ним в таком же кресле сидел Лиллаке. Напротив же он увидел Абгаля, Хемме и аморфное тело, а так же нескольких луанцев, которых не знал.

— Итак, Дайан, — произнёс Абгаль Гагзис. — Если бы я не знал тебя лично, я бы дал Хемме завершить отмену. Однако теперь у тебя будет возможность высказаться. Тебе вменяется запрещённое вмешательство во временны́е линии, неподчинение Абгалю и... — он взял паузу, — несанкционированное закрытие гиасского прорыва, — о повернулся к Лиллаке. — А ты Лиллаке обвиняешься в замедлении общего времени, нападении на архонта Хемме и подстрекательстве в нарушении закона. Вам ясны ваши проступки?

Лиллаке просто кивнул, а Дайан скромно произнёс:

— Мы просто хотели спасти мир.

— Об этом ты расскажешь позже. А теперь пусть каждый выскажется по существу.

— Это недопустимо, — заговорил Хемме. — Эти двое даже архонтами не являются. Всёго лишь изобретатель и ученик. Они и в совете-то не должны были оказаться. Кто их, вообще, пригласил? В заседании высшего исследовательского совета должны присутствовать только архонты! — каждое слово — будто камнем бил. Этого архонта и в добром расположении духа выносить тяжело, а уж когда он поддавался эмоциям, становился хуже гиаса. Дайан подумал, вот уж кого следовало бы держать под плёнкой, так это Хемме.

— Насколько помню, — заговорил Абгаль, — именно ты, Хемме, пригласил Дайана после того, как увидел его первый проект.

— Ну, может быть, — неохотно согласился архонт. — Но это не давало ему права самовольно распоряжаться проектом. Раз уж он входил в совет, то все его достижения должны были быть достоянием совета.

— Архонт Хемме прав, — заговорил незнакомый Дайану луанец с синей кожей и желтыми фасеточными глазами, которые делали его похожим на насекомое. — Все разработки участников совета принадлежат совету. И самовольное распоряжение недопустимо.

Абгаль повернулся к говорившему:

— Кем вы являетесь?

— Помощник хранителя временны́х линий, — ответил синелицый.

— Так откуда вам знать о внутренних правилах исследовательского совета? Если вы не входите в совет даже на правах ученика?

— Но ведь это касается и времени, — возразил луанец.

— Вот о последствиях вмешательства в линии времени вы имеете право говорить, — произнёс Абгаль. — Хотя нет, имеет право хранитель, а не его помощник. Вас пригласили как наблюдателя. Вот и наблюдайте, — Гагзис повернулся к Хемме. — К Лиллаке, как я понимаю, вы претензий не имеете?

— Как же не имею?! — взорвался архонт. — Это и вовсе беспрецедентный случай! Этот Лиллаке на меня осмелился напасть. На архонта! Никакого уважения ни к возрасту, ни к моему опыту. Этого недостойного луанца точно не я пригласил, — напомнил он.

— Конечно, нет, Хемме. Лиллаке пригласил я. Ведь он был моим учеником, — пояснил Абгаль.

Архонт Хемме, наконец, умолк. Хотя от него всё ещё исходили негативные волны, но дышать стало легче.

— А теперь я хотел бы уточнить у хранителей временны́х линий. Какие последствия имело вмешательство?

Луанец с лицом, похожим на идеальный блин, шлепнул на стол полупрозрачную массу. Она начала двигаться, будто живая, поползла к Дайану, и тот подумал, что сейчас вещество прыгнет на него. Но сам пошевелиться не мог, только кончиками пальцев её отгонял.

Но слизь не стала нападать, а выстроилась в кристалл.

— Здесь записаны оборванные и отменённые линии, — произнёс хранитель. — Если вы посмотрите внутрь, то заметите, что из-за отмены в несколько секунд, луанец Темфо не попал на важную встречу, и теперь его линии сложатся иначе.

— А кто такой этот луанец Темфо? — спросил Абгаль.

— Он выращивает эпихойи у врат Кадингирры, — пояснил хранитель.

— И как же иначе сложатся его линии? Критичные изменения есть?

— Да, эта проблема носит глобальный характер. Темфо всегда выращивал голубые эпихойи. Все мы могли их наблюдать, а это означает, что линии Темфо и любого жителя Кадингирры пересекались. Темфо не явился на встречу и не получил розовый краситель, более того, он даже не вспомнил, что хотел получить этот краситель, и продолжил выращивать голубые эпихойи. А розовых теперь никто из луанцев так и не увидит.

— Что-нибудь ещё? Кроме этих цветочков? — спросил Абгаль.

— Эпихойи — это не цветы, а грибы, Абгаль Гагзис.

— О, ну, это, конечно, меняет дело. Кроме грибов, ничего?

— Остальные временны́е ошибки носят локальный характер и будут исправлены в последующих течениях времени.

— Очень хорошо. А теперь я предоставляю возможность объясниться обвиняемым. Зачем вы это сделали?

— Всё началось с квазикота, — заговорил Дайан. — Он обгадил мою модель, — в воздухе повисли смешливые волны. — И мы, то есть я, отменил линию времени в субпространстве. Это ведь было мое субпространство. И нужно было действовать быстро, вот я и отменил. Чтобы кот не обгадил мою модель. Она ведь была почти завершена. Но я случайно отменил на мгновение больше и вышел за пределы субпространства. Там, буквально, сотые доли секунд. Вряд ли что-то серьёзное могло измениться. Ну, кроме, грибов.

— А зачем на Хемме напали? — спросил Абгаль.

— Так Дайан забыл одну вещь доработать, — заговорил Лиллаке. И вирус слишком быстро умер. Мы уже знали, в чём причина, только Хемме уже начал процедуру отмены. Вот я и заморозил его. А мы спустились в трёхмерность и поправили. Ну, и закрыли прорыв.

— А прорыв закрылся? — подало голос аморфное тело.

— Как это ни удивительно, — заговорил Абгаль, — но прорыв гиаса, в самом деле, закрылся. Более того, вирус оказался столь жизнеспособен, что закрылся не один прорыв, но и все прочие. Даже те, где шло сдерживание посредством декогеренции волновой активности гиаса с нашим миром. Я проверил встраивание, и, получилось так, что мироздание мутировало под действием вируса. И гиас стал нежизнеспособен в новой среде. Проблема гиаса решена целиком и полностью.

— Тогда я вообще не понимаю, зачем мы здесь собрались? — заговорило аморфное тело. — Вы тут на одну чашу весов кладёте погибель мира, а на другую цветочки у ворот...

— Грибы, — напомнил хранитель. — Эпихойи — это грибы.

— Да какая разница? Грибы, цветочки, колючки или что там ещё у ворот растёт? Вы понимаете, что если бы не Дайан и Лиллаке, мы бы с вами вообще не разговаривали. И вы ещё тут размышляете, отменить их или оставить, как есть! Вам жить надоело?

— Нет, об отмене жизней Дайана и Лиллаке, конечно, речи быть не может, — заявил Абгаль. — Но нарушение закона имело место быть, и потому было назначено разбирательство. Мы ведь не можем игнорировать закон.

— А здравый смысл игнорировать можете? Вы все тут, — аморфное тело выставило отростки, указывая на всех и каждого, — просто дураки. Да вы своим существованием обязаны этим двоим. А вы их в цепи. Освободить немедленно! И наградить.

— Я согласен с аморфным, — высказался помощник хранителя. — Если отменить действия нарушителей, то никаких грибов ведь всё равно не будет. И нас уже не будет.

— И я согласен, — произнёс сам хранитель.

— А я — нет, — произнёс Хемме. — Они на меня напали. И я требую взять с них... обязательство больше не нападать на архонтов.

— Что ж, я так понимаю, решение в отношение Дайана и Лиллаке принято, — Абгаль Гагзин нарисовал на лице клыкастую улыбку. — Исследовательский совет выражает благодарность за избавление мироздания от гиаса. И запрещает впредь нападать на архонтов совета. Так же вам обоим правом, данным мне мирозданием, присваивается звание архонтов. А теперь все свободны.

Совет расходился тихо. Речь аморфного произвела столь сильное впечатление, что никто больше не смел высказаться. Только мысленно возносили хвалу за то, что гиаса больше нет.

Путы растворились, и теперь Дайан и Лиллаке вновь могли менять форму и перемещаться по межпространственным линиям. Они оказались на улице. На том самом месте, где некогда был прорыв.

Земля полностью восстановила пористую поверхность, а в небе сияло изумрудно-зелёное ядро, согревающее своими щупальцами Кадингирру.

Эпилог

«Каждый мир есть часть мира большего.

И в каждой частице может быть скрыт целый мир.»

Абгаль Гагзис «О трёхмерных сущностях»

Яр-Габаж

Обитель Атриарха

Медицинское оборудование теперь расположили в самой обители Атриарха. Теамис, ставшей единоличной владелицей Яр-Габаж, требовалось постоянное наблюдение.

Большинство аристократов покинуло город, предпочтя жизнь под открытым голубым небом, а не под нарисованным. Рабочие так же не захотели оставаться, если теперь не было нужды потреблять воду из резервуаров города. С Теамис осталось лишь несколько помощников. А ещё Восьмая, которой больше некуда было идти.

Странная болезнь поразила нового Атриарха. Несколько дней она пролежала в постели с горячкой. И почти поверила, что бывший Атриарх прокляла её перед смертью. Но на шестой день лихорадка отступила.

Теперь Теамис готовилась к операции, которую должны были провести помощники прямо в обители. Благо, что новый донор после побега Девятнадцатого и Линлис нашёлся быстро. Восьмая подходила практически идеально. Помощники предсказывали очень малый процент отторжения.

— В ваших лёгких больше нет новообразований, — сообщил прислужник, разглядывая рентгеновские снимки Теамис.

— Как это нет? Я же сама видела.

— Более того, анализ показал, что никогда и не было, — он посмотрел на монитор, похожий на сурвизор. — Даже рубцов не осталось, как будто... — он замолчал, вглядываясь в цифры на экране.

— То есть меня ввели в заблуждение?! Я не была больна? — Теамис вспомнила мучившие её кашель и головокружение. — Да я всех вас утилизирую!

— Атриарх, ошибки никакой не было, — испуганно заявил помощник.

— Тогда как вы мне всё объясните?! Из-за этой пересадки я испортила отношения с сестрой и племянницей! Надеюсь, Восьмая ещё не догадалась, кем должна стать для меня.

— У меня есть объяснения. Потребуются дополнительные анализы, чтобы подтвердить версию. Возможно, придётся взять частицы лёгких...

— Нет-нет, никаких частиц себя я вам не дам. Исследуйте так. В теории.

— Вирус. Причина может быть в вирусе. Я не знаю, где вы им заразились, но вирус — это не живой организм. По сути, это информация. Она страивается в клетку и немного меняет её структуру. Ваши клетки делились беспорядочно из-за генетической мутации. И в легких возникали новообразования. А вот вирус, он встроился в эти клетки, но не повредил. Скорее, наоборот, он исправил имевшуюся мутацию, и клетки не только перестали беспорядочно делиться, но и уже имеющиеся новообразования исправили. В любом случае, Атриарх, вы будете жить и никакая операция вам не нужна.

— Клетки, — буркнула Теамис. — Самого тебя в клетку посажу. А если ошибся и я всё-таки умру, так и знай, утилизирую. И выпустите уже Восьмую. Пока она ни о чём не догадалась.