Мушкетёр

Глава 1

Де Брэ поправил сбившийся потник, подтянул подпругу, отпущенную ранее, когда оставлял лошадь отдохнуть у трактирной коновязи, и вскочил в седло. В виски привычно плеснуло болью. Раньше де Брэ рефлекторно реагировал на боль крепким гасконским ругательством, но в последнюю неделю смирился и лишь молча морщился.

Придорожный трактир остался за спиной. Он не добавил сытости путнику -- для обычного обеда в трактире у де Брэ не было денег. Того, что было, хватило, чтобы купить себе в дорогу молодой сыр, четверть круга, и свежеиспеченный каравай хлеба, распространявший одуряющий аромат из торбы, притороченной сбоку, к седлу. Местное вино даже запахом совершенно не прельщало отведать себя, ибо воняло жуткой уксусной кислятиной, немилосердно разбавленной водой. Воду де Брэ предпочитал выбирать сам -- из проточных водоемов, чистую, а не из трактирных колодцев, рядом с которыми часто сливали помои.

Вокруг тянулись поля с созревающим урожаем, над полями деловито гудели насекомые и шныряли птицы. На небе не было ни облачка, а беспощадное солнце не просто выжимало пот из тел всадника и лошади, но и жадно выпивало добытую влагу досуха, оставляя только неприятный запах и разъедающий кожу осадок. Сам де Брэ готов был терпеть и запашок, и зуд, но вот лошадь с натертой спиной уже не годилась для езды верхом. Поэтому появившейся впереди речке, пересекавшей дорогу, де Брэ искренне обрадовался, как возможности вымыться самому и обиходить Сиэль, кобылу-трехлетку, бывшую у него под седлом. Монетки на уход за лошадью силами трактирного слуги де Брэ пожалел: монеток осталось немного. Так что необходимые процедуры по уходу за кобылой он собирался выполнять сам.

Благо, отлично представлял себе, что и как следует делать: отец, де Брэ-старший, держал всех четырёх сыновей в ежовых рукавицах. Лениться у папаши де Брэ было невозможно -- от зари до зари вся семья вкалывала, не разгибая широких, натруженных спин. Участок земли и дом отставного сержанта королевских мушкетёров его домашние поддерживали в порядке исключительно собственными силами, никого со стороны не нанимая. Это касалось как всех работ в поле, так и ухода за животными. По дому хлопотали матушка Мадлен, жена отца, и сёстры-погодки, Эльвин и Жанна.

Старший сын-первенец из четырёх мальчиков, Жиль де Брэ, не знал праздности никогда: работа в поле и хлеву сменялась учебными боями и воинскими упражнениями под руководством строгого до беспощадности отца, без перерывов -- от зари до зари, всю неделю. По обычаю, лишь в воскресенье семья ходила с утра в храм соседнего городка Пелье, на церковную службу. Но и там, в храме, Жиль де Брэ не предавался праздности: имея хороший голос, он пел с отрочества в церковном хоре, а после службы помогал престарелому священнику, отцу Франциску, приводить храм в порядок, пока семья совершала необходимые визиты и покупки в городке. Домой семейство де Брэ тоже возвращалось совместно, встречаясь на окраине городка: одинокие путники в окрестностях часто исчезали. Молва грешила на дезертиров последней войны, неудачной для Короля Франции. Мужчины-дворяне при шпагах, явно местные, за которых вступится вся округа, не вызывали интереса у окрестных разбойников, охотившихся на проезжих купцов или чиновников с деньгами, так что семья де Брэ так и не узнала в точности, кто именно безобразничал в окрестностях городка Пелье.

Отъехав от моста через речку, -- так, чтобы их с лошадью надежно скрыли густые и высокие прибрежные заросли на изгибе речного русла, -- де Брэ спешился и стал неторопливо расседлывать Сиэль. Перед этим он просканировал ментально окрестности -- вокруг никого не было. Разве что кто-то мог быть на другом берегу речки, метрах в ста. Но таких далеких противников де Брэ не боялся: из мушкета можно попасть в ростовую мишень метров за пятьдесят, пистолеты били на десять-пятнадцать метров, а лучнику, способному выпустить стрелу в цель, и попасть на дистанции в сотню метров, обрадовались бы в любой регулярной воинской части. Такому не было денежного смысла разбойничать на дороге: меткому стрелку-наёмнику просто платили больше обычной добычи дорожного бандита. Хотя, конечно, бывает всякое. Поэтому де Брэ не особо расслаблялся.

За ментальное сканирование пришлось опять заплатить залившей голову болью, а потом -- волной слабости и дурноты от ментального "усилия", вроде как и вовсе "не физического". Мозги юного де Брэ были пока далеки от требуемых параметров. Как ни нагружал их новый владелец тела упражнениями при любой возможности, развитие шло с большим трудом. С тоской ментат-попаданец вспоминал своего ментального симбиота-вуии [*], который мог за несколько часов радикально перестроить мозг человека-партнера так, что оставалось лишь подождать небольшое время до полного раскрытия требуемой ментальной способности. Да, вселенец в де Брэ умел сейчас делать такое и сам. Теоретически. Но практически -- изменялось всё в голове очень медленно. Да и получалось, почему-то, весьма болезненно: голова ныла непрерывно. А почему, ментат не знал: он всё делал, вроде бы, правильно, по "прописям" усвоенной когда-то накрепко ментаграммы...

Расседлав светло-серую, с легким голубоватым отливом Сиэль (чьё имя и означало "Небо"), де Брэ искупал кобылу в речке, тщательно отскоблив специальной губкой из седельного вьюка её шкуру, проверил суставы ног, копыта -- всё было в порядке. Обтерев лошадь, де Брэ засыпал в торбу предпоследнюю порцию овса из вьюка и навесил лошади торбу на морду -- кормиться. Сиэль радостно захрумкала зерном, кидая на де Брэ благодарные взгляды. Коснувшись ментально лошадиного сознания, де Брэ внезапно понял, что лошадь относится к нему очень хорошо, с явной симпатией, -- гораздо лучше, чем к "оригинальному" Жилю де Брэ, любившему быстрые скачки и загонявшему молодую, слабенькую ещё кобылку до полусмерти. "Новый" де Брэ так никогда не делал, всегда "прислушивался" к состоянию лошади, вовремя давал ей отдых. Лошадь это, как выяснилось, очень ценила, отвечая искренней преданностью и полным послушанием.

Спутав передние ноги лошади, чтобы ненароком не убежала, и ласково огладив длинную морду серо-голубоватого цвета, де Брэ решил вымыться сам. Для чего разделся, зашел в воду и нырнул: русло у речки было хотя и не широкое, но довольно глубокое.

Сидевшие в засаде такого от де Брэ явно не ожидали -- здесь мало кто умел просто плавать, даже моряки, а уж нырять и плыть под водой целую минуту было для местных сродни магическому искусству. Поэтому стрела не попала в де Брэ, а вспорола воду над его головой. Стрелу де Брэ увидел глазами, а еще почувствовал ментальное усилие стрелка при выстреле -- что-то вроде пожелания попасть, чтобы убить. Это было для ментата пока непривычно, ново, он лишь осваивал технику ментальной локации, но весьма полезно -- де Брэ автоматически засек и сидевшего на другом берегу стрелка, и трех его подельников рядом. Поэтому ответный ментальный импульс де Брэ точно поразил всех -- пригасшие ауры говорили, что противники теперь без сознания.

Бесшумно вынырнув у противоположного берега, под прикрытием нависавших над водой прибрежных кустов, де Брэ ментально обшарил окрестности -- кроме четверки лежавших в беспамятстве на берегу, вокруг было пусто. Вдали проступали ауры шестерых, привязанных к чему-то лошадей, на которых приехали к реке напавшие.

Решившись, де Брэ вышел из воды в полный рост. Купался он голым. Так что ни одежды, ни оружия при нём не было. Но четыре тела, валявшиеся вдоль реки, с избытком снабдили его колющими и стреляющими предметами обихода. Одеждой де Брэ побрезговал -- от тел сильно попахивало застарелым потом и гарью костров. Так что де Брэ надел на себя только перевязь с приглянувшейся шпагой под его руку, и кожаный жилет с широкими петлями для пары тяжелых рейтарских пистолетов. Заряженных, де Брэ проверил, подсыпав свежего пороха из рожка на полки.

Остальное оружие нападавших, снятое с тел после тщательного обыска, в процессе которого де Брэ не поленился даже разуть супостатов, несмотря на сильную вонь из их сапог, он отнес в сторону и свалил грудой в небольшую ямку -- разобраться позже. Денег тоже нашлось на четырёх телах неожиданно очень много: общим весом почти в двадцать пять килограммов золота монетами.

Основной денежной единицей во Франции сейчас был ливр -- золотая монета, весом чуть более 8 граммов. Ливр делился на 20 серебряных су, а су, в свою очередь, на 12 медных денье.

Ремесленник-горожанин зарабатывал в день, в среднем, от десяти до тридцати су (от половины до полутора ливров). Фунт хлеба (около 450 граммов) стоил 2-3 су, фунт говядины или пинта вина -- тоже 2-3 су. Небольшой цыпленок (размером с четверть взрослой курицы), стоил 12-15 су (дневной заработок подмастерья), фунт растительного масла -- 5-8 су. На минимальное прожитьё человека, -- хлеб и вода, разбавленная вином (необходимый антисептик, с учётом скверного качества воды), мясо изредка, немного и по праздникам, столовая ложка растительного масла на хлеб (для нормальной работы кишечника), овощи и фрукты, стоившие сравнительно дёшево в сезон, -- получалось около 10-12 су в день. Поэтому наемному работнику в городе меньше не платили -- он бы умер от голода при меньшей оплате.

У крестьян с деньгами было по-всякому, но, в целом, хуже, чем у ремесленников, -- деревня жила на медные денье, серебряные су считались средством накопления, а золотые монетки вообще редко попадали в мозолистые руки деревенских жителей. Вот и юного де Брэ снарядили в дорогу, снабдив медными деньгами, от которых трактирщики воротили нос, три десятка серебряных су быстро закончились, а последнюю покупку сыра с хлебом де Брэ совершал под понимающей ухмылкой трактирщика, тем не менее, сноровисто поделившего груду высыпанных юношей медных монет на семь кучек по двенадцать штук в каждой, отодвинув скудный остаток медяков в сторону. На этом, собственно, кошелек де Брэ и опустел -- давно не выезжавший дальше городка Пелье папаша де Брэ сильно переоценивал стоимость выданных сыну монет -- добраться до Парижа на эти деньги было физически невозможно.

Собственно, юный Жиль де Брэ и не добрался: на третий день пути, на лесной дороге, ему прилетел в затылок камень, навсегда отправивший Жиля в небытие. Зато в его голове очнулся вырванный из будущего ментат, а парочка лесных разбойников -- оборванных безоружных крестьян, вышедших на "дорожный промысел" явно от голода и отчаяния, -- внезапно, вместо добычи, обрела по дырке в груди от двух быстрых, как смерть, ударов шпаги: тело навсегда сгинувшего Жиля де Брэ прекрасно сохранило наработанные рефлексы и навыки, как и голова -- личную память погибшего. Несмотря на дикую боль в голове, неожиданный вселенец сумел убраться с дороги в лес сам, привязать там лошадь на берегу счастливо попавшегося невдалеке ручья, вернуться к дороге и оттащить в овраг на другую сторону тела двух тощих патлатых вонючек неопределенного возраста, с которых даже снять-то было нечего, кроме густо копошащихся на остывающих телах вшей.

Потом были сутки полуяви-полубреда на берегу ручья, когда ментат вживался в останки личности юного Жиля де Брэ, смотрел его память, и осознавал глубину задницы, в которую угодил. И решение продолжить путь кандидата в мушкетеры -- как итог этих суток.

Теперешние разбойники оказались очень богатыми. Даже не приводя их в сознание, де Брэ сумел прочитать необходимый минимум сведений у них из памяти.

Главарем шайки был дворянин, владелец поместья де Гранье. Поместья, уже заложенного еврею-ростовщику, но теперь, как надеялся де Гранье, поместье будет легко выкуплено назад, с возвратом и залога, и стоимости "проката" взятых под залог денег -- немалых 50%.

Трое подельников де Гранье были его наемниками, служившими несколько лет под началом дворянина -- за скромное официальное жалование и куда большую "неофициальную" долю в добыче с периодических дорожных грабежей. Лучник был англичанином-валлийцем, а двое других бандитов -- откуда-то из немецких княжеств, с охваченного сейчас бесконечными войнами всех со всеми востока Европы.

Банда возвращалась с удачного грабежа -- перехватили позавчера на дороге в полутора десятках лье отсюда (примерно 60 км) карету парочки дам-аристократок, тридцати и семнадцати лет от роду: сдобной тётки и красивой племянницы, вздумавших путешествовать под скромной охраной из пятёрки собственных слуг. С тремя тысячами ливров в сундучке -- годовой платой венецианца-откупщика за арендованные им земли старшей дамы.

Конных слуг и кучера перестрелял из лука секунд за двадцать валлиец, троих раненных лучником добили де Гранье с немцами. Потом карету с дамами и навьюченных трупами лошадей отогнали в лес, где и началась "потеха". Просмотрев выборочно несколько сцен тошнотворной "потехи" и убедившись, что изувеченных женщин в конце концов убили, почему спасать некого, де Брэ, без колебаний, крепко связал всех четверых бандитов, и, по очереди, отнес их в реку, на середину, где перерезал каждому горло, а затем вскрыл грудь и брюшину, -- чтобы тела не всплыли, -- отпуская истекающие кровью тонущие останки на волю быстрого течения. Рыба и раки позаботятся о телах. Попади бандиты в руки палачей -- они не умерли бы такой легкой смертью. Но де Брэ никому не мстил и не добивался справедливого вселенского воздаяния нелюдям: он всего лишь избавился от напавших на него бандитов так, чтобы не поиметь в будущем от этого проблем лично для себя.

Оказалось, что де Брэ сам нечаянно нарвался на засаду -- у напавших была на берегу реки днёвка: ехать с золотом бандиты предпочитали по ночам, когда на дорогах пусто, их никто не видел, а других бандитов эти бандиты не боялись -- сами были сильнейшей шайкой окрестностей. Если бы де Брэ не полез купаться -- бандиты не решились бы на него напасть. Но когда голый "щенок" лезет в воду, прямо под выстрел умелого лучника, удержаться трудно. Вот и де Гранье не удержался: взять между делом приличную молодую кобылку в добычу -- почему бы нет? Но что-то пошло не так...

Что же касается звериной жестокости местной жизни -- она была частью современного повседневного быта. Бандиты жутко истязали и увечили жертв -- без всякой к тому нужды. Простой народ искренне радовался, сбиваясь в ревущие толпы, зверским казням бандитов, да и просто "врагов матери нашей Церкви и нашего доброго Короля". Пусть казнимые часто и были невиновными ни в чём обычными людьми, схваченными за такие "вины", как излишняя женская красота при неуступчивости похотливому священнику (и вот уже жгут многажды изнасилованную, изуродованную до неузнаваемости "ведьму") или нежелание делиться доходами с королевскими чинарями, грабящими провинции королевства не милосерднее вражеских полчищ (и вот уже четвертуют "непонятливого" купца "за шпионаж в пользу врагов нашего доброго Государя", а весь товар и наличные деньги купца таинственно испаряются).

"Наводить гуманизм" убийствами местного люда "за зверства" было бы равносильно геноциду тутошнего народца. Так что новоявленный Жиль де Брэ не собирался бороться с ветряными мельницами этого общества и его нехорошими привычками -- он хотел всего-лишь в этом обществе выжить, устроившись вроде отца своего тела, папаши де Брэ: хорошая земля, хорошая жена, любимые дети, тихая провинциальная жизнь где-нибудь в глухом уголке, у моря, -- чего ещё нужно, чтобы с достоинством встретить старость? Это было здесь и сейчас у множества совершенно обычных людей. Почему не у него?

[*] Кому интересно, кто такие симбиоты-вуии и ментаты -- см. в цикле романов "Робинзон" ( https://author.today/work/series/49260 ). Те, кто не хочет читать три длинных романа, могут узнать о ментатах из цикла коротких рассказов "Колония" ( https://author.today/work/series/52006 ).

А можно просто читать самого по себе "Мушкетёра"! Ничего другого заранее читать не требуется! Ни "Робинзона", ни "Колонию". В нескольких местах будет мелькать непонятный персонаж -- учитель ментата Жиля де Брэ, со странным именем Фёдор. От учителя у Жиля де Брэ некоторые "русские закосы в сознании", поскольку его "исходник" -- убитый для сохранения тайн бывшего хозяина раб по имени Окл, сознание которого было реконструировано из сохранившихся остатков личности Окла и нейроматрицы Фёдора, откуда взято было то, что восстановить из "исходника" самого Окла не получилось. Собственно, этим "внешний контекст" романа "Мушкетёр" исчерпывается.

Глава 2

Внезапная груда золота на берегу создавала проблему: золото необходимо было куда-то пристроить, чтобы не потерять. Просто ехать по дороге, днём, одиноким путником, останавливаясь в трактирах с мешками, набитыми монетами, было так же опасно, как повесить себе на грудь табличку: в моих мешках -- золото!

Первая же случайность, неизбежная в дневной дороге и на постоялых дворах, когда о монетах узнают, означала для молодого де Брэ почти немедленно исполненный над ним окружающими путниками смертный приговор. Поскольку часть этих путников была бандитами. И почти все путники были совсем не против внезапно пополнить свои доходы изрядной суммой, просто свернув шею сопливому гасконскому щенку, едущему в одиночестве, и являющемуся легкой жертвой на первом же глухом участке дороги.

Поэтому над собственными действиями далее было необходимо хорошенько подумать.

Что безусловно радовало, так это то, что после всех его только что случившихся ментальных "подвигов", чувствовал себя де Брэ просто отлично: голова была ясной, привычная уже боль совершенно исчезла, тело наполнилось бодростью и силой. Впервые с момента, как он здесь оказался, ментат почувствовал себя здоровым.

Юный де Брэ ехал в Париж не просто поступать на службу -- он вёз запечатанное письмо своего отца капитану королевских мушкетёров де Тревилю, доброму другу боевой молодости старшего де Брэ. Как догадывался Жиль, случилась в молодости у де Тревиля и де Брэ какая-то совместная история, в результате которой де Тревиль стал лейтенантом королевских мушкетёров, а де Брэ уволился со службы и осел на приличном куске земли под городком Пелье. Как ни странно, связь между столь "разнокалиберными" дворянами на этом не прервалась: де Брэ посылал раз в год де Тревилю какие-то письма, а раз в два-три года из Парижа появлялся запылённый, усталый гонец -- и привозил ответы. Как нечаянно выяснилось, ещё и деньги.

Мучимый любопытством, юный Жиль однажды, воспользовавшись тем, что отец вышел из кабинета, проскользнул к столу отца и быстро прочёл не оконченное письмо, которое отец писал в ответ, чтобы послать с недавно прибывшим гонцом, закармливаемым сейчас от души матушкой и сёстрами на кухне, с одновременным жадным выпытыванием из молодого и симпатичного курьера свежих парижских новостей. Неспособный сопротивляться обаянию сразу трёх красивых женщин (при том, что две молодые безбожно строили ему глазки), а также вкуснейшей и обильной домашней еде, курьер охотно и подробно делился всем, что интересовало замечательных хозяек. В ближайшие месяцы женская часть семейства де Брэ имела твёрдые основания стать для захолустного Пелье эпицентром достоверных сведений о столичных новостях, интригах и слухах.

Из подсмотренного Жилем следовало, что старший де Брэ написал в Париж обычное письмо мелкого дворянина столичному чиновнику, бывшему другу юности, -- с изъявлениями благодарности за внимание и выражением дружеских чувств. Была лишь одна странная фраза в середине письма, среди денежных расчётов и отчётов (оказывается, де Тревиль регулярно вкладывал изрядные средства в хозяйство де Брэ!): сын благополучен. И всё. Какой сын? В семье де Брэ было четверо сыновей, а Жиль был старшим. Но какое дело де Тревилю до любого сына друга, главы провинциального семейства, членов которого де Тревиль никогда в глаза не видел вот уже семнадцать лет!

Жиль выскользнул из кабинета отца незамеченным, отец вернулся, быстро дописал послание, запечатал футляр с письмом воском с приложением своего именного перстня, и отдал футляр немедленно умчавшемуся назад курьеру. Всё на этом закончилось, а загадка осталась.

Теперь же сам Жиль де Брэ вёз капитану де Тревилю запечатанное в футляр письмо. И не мог свернуть по дороге, сделав вид, что "потерялся" с тайно обретенными большими деньгами: юный Жиль мог этого и не знать, а вот изрядно поживший на свете ментат был уверен -- его (точнее, письмо) будут искать, пока не найдут.

Так что дорогу в Париж лучше продолжить, никуда не сворачивая.

Между де Тревилем (но, скорее всего, не только де Тревилем) и отцом Жиля была какая-то тайна, слишком большая для провинциального семейства де Брэ. "Выламываться" из неё и "теряться" для ментата-вселенца было чревато излишним вниманием со стороны властей королевства (людей совсем не глупых!), с неизбежным последующим разоблачением и уничтожением. Для разоблачения ментата хватило бы совсем немногого: предстать "обновленному" Жилю де Брэ перед отцом или матерью, которые сразу поймут, что перед ними не их сын! Даже немедленное бегство из Франции Жиля де Брэ слишком большая семейная тайна может сделать бессмысленным -- найдут где угодно, разберутся и уничтожат: этот мир уже теперь достаточно "маленький" для парусных кораблей или, например, ордена иезуитов.

Чужая жизнь здесь стоит ровно столько, сколько сможет драться с врагами за неё сам живущий. Гуманизм? Нет, не слышали. Право? Единственное: право силы. Даже Король ему подчиняется, лавируя между интересами крупных феодальных кланов. Абсолютизм? Расскажите о нём Кардиналу де Ришельё, вынужденному буквально проталкивать государственные интересы страны через настоящие крепостные стены себялюбивого эгоизма знати.

Жилю де Брэ досталось жить в интересные для Франции времена. Впрочем, эта страна никогда особенно спокойно не жила: не то место она занимала в европейской географии для спокойной жизни.

Сейчас самым разумным для Жиля де Брэ было продолжить свой путь в Париж, где его никто не знает. А в Париже осторожно выяснить, что за тайну скрывает многолетняя переписка одного из ближайших придворных Короля Людовика XIII и мелкого землевладельца из глухой окраины страны, близ испанской границы?

Де Брэ оставил на берегу оружие, сплавал на "свой" берег реки, сложил свою одежду с обувью, оружие и оставшиеся вещи в пустой непромокаемый кожаный мешок, завязал его, оседлал Сиэль, приторочил мешок поперёк седла, а сам, рядом с лошадью, переплыл реку на "бандитский" берег.

Всё это время де Брэ держал под ментальным контролем большой участок противоположного берега, где открыто валялись оружие бандитов и мешки с награбленным золотом. Но на берегу так никто и не появился.

Переправившись, де Брэ полностью оделся и вооружился. И одежда, и привычное оружие как бы придали ему спокойной решимости: теперь он знал, что и как будет делать.

Де Брэ быстро осмотрел снятое с бандитов оружие. Клинки с фамильными монограммами и гербами, имеющие отличительные признаки, что легко опознать на взгляд, пусть и дорогие, -- побросал на середину реки. Туда же улетели три редких, заказных пистолета испанского производства -- редкость это примета, а де Брэ нуждался теперь в неприметности. Лук валлийца (очень заметную вещь) де Брэ разрубил на кусочки тесаком и забросил мелкие щепки в воду, подальше. А вот запасные тетивы -- прибрал, в хозяйстве самому пригодятся.

В результате на поясе у де Брэ уютно устроились с разных сторон потёртый крупный кинжал хорошей стали и типовая дага -- оба клинка в старых, "безликих" ножнах. В кожаном жилете-"разгрузке" по бокам заняли свое место пара хороших рейтарских двухствольных пистолетов, имевших сейчас массовое хождение, не способных, сами по себе, привлечь чьё-то внимание к их владельцу. И нет, теперь де Брэ не выглядел обвешанным оружием сверх меры, -- скорее, стал походить на "среднего путника" местных кривоватых, пыльных и опасных дорог.

В кожаный тюк на спине Сиэль добавились пара простых, но прочных шпаг, похоже, старой испанской выделки, три запасных пистолета, мешочки с порохом, пулями, кремнями и амуницией для чистки огнестрела.

Покончив с оружием, де Брэ разделил деньги на две, примерно равные по весу части и связал их в кожаных мешках между собою ремнём, чтобы получился тюк для носки с двух строн, как условные "вёдра" с монетами на гибком "коромысле"-ремне через плечо. Пригодно "коромысло" было и для заброски через седло, чтобы везти на лошадиной спине, а не на своей. Пять десятков золотых монет Жиль сразу отправил в собственный поясной кошель: примерно столько денег звенело, обычно, в чужих кошельках состоятельных путников, купцов или дворян, которых де Брэ успел навидаться в дороге. И безмятежному спокойствию текущих платежей которых люто завидовал ещё совсем недавно. Теперь же молодой человек и сам получил возможность никак не выделяться среди подобных счастливцев. Являвшихся скорее правилом, чем исключением -- для дворян. И общим правилом -- для купцов.

Бедные не путешествовали по местным дорогам -- путешествия требовали изрядных денег. Бедняки на местных дорогах разбойничали -- ради добычи тех самых денег, которые позволяли либо поправить собственные дела где-то вблизи, по месту жительства, либо унести ноги подальше, если исправить было уже ничего нельзя.

Ещё раз осмотрев место схватки с бандитами и убедившись, что ничто, кроме примятой травы на берегу, которая распрямится к вечеру, не напоминает о том, что здесь случилось, де Брэ с усилием загрузил "коромысло" с золотом через седло Сиэли и отправился пешком к шестерке лошадей, привязанных в роще, за изгибом реки, ведя за собой нагруженную поклажей кобылу в поводу.

Шестерка разномастных лошадей -- четыре кобылы и два мерина, -- была привязана на длинных поводьях к кустам вдоль ручья, пересекавшего рощу и впадавшего в речку. Коняшки могли щипать травку вокруг, объедать кусты и пить воду, что они и делали, пока рядом не появился де Брэ, первым делом привязавший Сиэль к свободному прибрежному кусту, обеспечив своей подопечной не худшие условия, чем были у остальных лошадей, довольно спокойно отреагировавших на расширение коллектива.

Краткое ментальное касание лошадей дало понять де Брэ, что пятеро из них -- здоровы и благополучны, а вот шестая кобылка испытывает боль из-за попавшего в копыто камешка. Де Брэ обездвижил лошадь ментальным сигналом, быстро поднял её переднюю ногу и выковырял из копыта застрявший острый камень. Опустил лошадиную ногу, отошел в сторону и снял ментальную блокировку. Лошадь удивленно и радостно фыркнула, не испытывая боли в копыте и доверчиво потянулась мордой к де Брэ. Тот ласково провел ладонью по лошадиной морде, а лошадка еще раз одобрительно фыркнула в ответ. В этом мире ментат был способен легко наладить требуемые отношения с любым животным, тем более, с умными домашними лошадьми.

Инспекция лошадей, их груза, и разбитого здесь бандитами лагеря для дневки не заняла много времени: два мерина и две кобылы постарше использовались как ездовые животные, а две кобылки-трёхлетки ходили под вьюками.

Очевидно, самому де Брэ столько лошадей для поездки не требовалось. Поэтому троих кобыл следовало либо продать, либо просто отпустить, чтобы кто-то подобрал, а пару меринов и одну кобылку оставить себе: выносливые, сильные и спокойные лошади отлично дополнят Сиэль как вьючные и сменные животные под седло до самой столицы, позволив, между прочим, ехать не четыре-пять часов в сутки, как сейчас, чтобы не загнать Сиэль, а все восемь-десять часов -- просто меняя лошадей под седлом каждые полтора-два часа.

Наличие вьючных лошадей, несущих на себе свернутую кожаную палатку и прочие бивачные предметы, вроде медного котелка, треноги для подвески над костром, металлической посуды и запасов еды, позволит хорошо замаскировать среди груза перевозимое золото, не останавливаясь на постоялых дворах вообще и, тем самым, избегая к себе ненужного внимания.

Более того, Жилю всё больше нравилась идея убитых им бандитов о передвижении по дороге ночью. Бандиты могли позволить себе такое потому, что были сильным военным отрядом -- для банды, -- и смело освещали дорогу факелами, если не хватало света луны. Да и длилась июльским летом настоящая ночная тьма всего несколько часов. Долгие утренние и вечерние сумерки вполне позволяли видеть дорогу, хотя в это время обычные путники предпочитали по дорогам не ездить, отсиживаясь на постоялых дворах и ночных биваках.

Де Брэ мог спокойно двигаться в сумерках и ночью, потому что сам обладал ночным зрением и мог наделить им своих лошадей. Это было частью обычных техник ментата, из первоначальных, самых простых, с которых начиналось освоение ментальных навыков. Нечто вроде столбика умножения чисел на два -- в "таблице умножения" для начинающих ментатов.

Что же касается ночных разбойников, то де Брэ мог обнаружить их ментально до того, как разбойники смогут на него напасть. А, обнаружив, развернуться и уехать. Ударив ментально тех, кто попробует броситься в погоню. Не обязательно убивать до смерти, что требует больших ментальных усилий. Но вот оглушить, обеспечив состояние ментальной "контузии", -- совсем несложно. Догонять де Брэ такие "контуженные" точно не смогут. Бороться с дорожной преступностью массовыми зачистками бандитов де Брэ пока что не собирался. Де Брэ собирался попасть в Париж, сохранив золото и собственную жизнь.

Насколько де Брэ ориентировался в местной географии, он сейчас находился на северо-востоке Аквитании, на пути к Лиможу. Самая крупная река юго-запада Франции, Дордонь, осталась у него за спиной.

Деревни и городки вдоль дороги встречались тут довольно часто. Но останавливаться в них де Брэ не хотел, планируя делать днёвки в глухих местах вдоль дороги. В отличие от убитых им разбойников, сам он не желал ни на кого нападать ради добычи. Так что выдать себя на днёвке мог только случайно. Но на этот несчастный случай, что поделать, придется использовать ментал. Для де Брэ это, в общем-то, даже полезно -- тренировка развивает способности.

Осмотр трофейных лошадей не выявил на них клейма. Так что де Брэ мог легко обменять в любой деревне лишнюю кобылку на запас хранимой провизии, гарантирующий ему сытное путешествие до Парижа, получив ещё и денежную доплату (в основном, деревенской медью, понятное дело). Конечно, деревенская медь теперь не слишком интересовала де Брэ с финансовой точки зрения, но тоже была в путешествии совсем не лишней -- например, чтобы регулярно покупать по дороге в деревнях свежие продукты, вроде фруктов и овощей, сезонных ягод, куриных яиц, молока, масла, творога, сметаны или парного мяса. Светить в деревенских покупках золотые монеты было всё равно, что призывать на свою голову неприятности. А зачем?

Вещи разбойников -- кожаная палатка, металлическая посуда и оборудование для костра, -- позволяли де Брэ отдыхать вне жилья с комфортом. Благо места вокруг были холмистые, изобиловали укромными уголками, лесом и водой. Стояло тёплое лето. Самая середина, понемногу начинающая стекать к осени. Впрочем, осени местной, очень тёплой. Так что спешить было особо некуда. Ожидаемый срок прибытия в Париж, через тридцать -- сорок суток, де Брэ вполне устраивал.

Городки, а, тем более, города, де Брэ планировал объезжать стороной, по-возможности, совсем не заезжая в них.

В городах был велик риск самых разных инцидентов -- от нечаянной ссоры с местными драчливыми дворянами, часто (традиционно!) нетрезвыми с раннего утра, а потому особенно бесстрашными, имея дело с проезжим одиноким юнцом, -- до встречи с чиновниками разных рангов, имеющими под началом отряды солдат, и решившими вдруг выяснить, а что это делает здесь молодой одинокий гасконец с небольшим табуном лошадей? Вдруг он шпион! Или просто замыслил недоброе! Такие вещи нужно выяснять неторопливо, пока арестованный подозрительный сопляк сидит под стражей в ожидании неизбежной казни. А его имущество выгодно распродаётся в пользу бдительного чинаря. Не забывающего о доле малой для своих верных солдат и их доблестных командиров.

Чиновники здесь -- тоже бандиты. Только имеющие всю полноту официальной власти над своими жертвами. Из бандитов и чиновников чиновники более опасны -- их банда очень большая, размером с целое государство. От бандитов обычно можно отбиться. С чиновниками же лучше совсем не связываться -- пока сам не попал на службу государству. Например, к тому же де Тревилю. Куда, собственно, де Брэ и едет.

Глава 3

Следующим крупным городом на пути де Брэ был Лимож. Уже два века Лимож славился своей посудой с цветной эмалью. У матушки Жиля, Мадлен, даже было любимое блюдо из Лиможа -- большая плоская серебряная чаша, на дне и стенах которой резчик создал рельефные рождественские сценки, а потом вырезанные углубления художники заполнили специальными красками. Блюдо обожгли в печи, краски сплавились с серебром в единое целое, образовав серию ярких цветных картинок -- с младенцем Христом, девой Марией и её мужем, Иосифом. Были там и ясли хлева, где родился Спаситель. И волхвы с их дарами. И вифлеемская звезда на черном небе. И даже мерзкий носатый царь Ирод, требовавший у своих слуг найти и убить младенца Иисуса.

Блюдо было старинное, возрастом под пару веков. Сделанное до эпидемий чумы и религиозных войн католиков с гугенотами, -- в те счастливые времена, когда люди ещё не ведали, каково это: встретить утро с любящей и любимой юной женой в постели, наслаждаясь взаимными телесными ласками, без границ и запретов, стыдными и сладкими, слаще которых нет на свете, а уже вечером опускать гроб с телом милой в землю, потому что чумной бубон вызрел внутри и разорвал её сердце или мозг. Похоронить любимую вместе с лучшей частью собственной души. И вслушиваться в себя, гадая, сколько ты ещё проживёшь сам -- до утра, или целую неделю?

Очень красивая и редкая вещь была у матушки Мадлен. Отпечаток безмятежной жизни прежней эпохи. Купец Герберт Ласкер из Пелье предлагал матушке золота в половину веса блюда (не иначе, ему обещали золота в полный вес редкости), но матушка блюдо не продала: оно было частью её приданого. Памятью о родителях матушки, давно умерших. А памятью и фамильным достоянием в семействе де Брэ торговать принято не было.

Делали эмаль в городе Лиможе и теперь. Делали много. И вполне красивую. Но, всё же, совсем иную, не как в прежние времена: просто расписывали гладкие поверхности красками, а потом обжигали в печи. Без всяких резных картинок. Получалось быстро и дешево -- для ремесленников. Да и сюжеты были простые: цветы, узоры, типовые сценки быта. Но была такая эмаль недолговечной: через несколько лет посуда, при частом использовании, начинала терять части росписи, выглядела плохо и её приходилось заменять на новую. Мастера Лиможа с радостью продавали новую эмаль. Но, как судачили кумушки в Пелье, от года к году была новая эмаль всё более нестойкой. Что, похоже, мастеров Лиможа совсем не огорчало. В отличие от их клиентов-покупателей...

Смертоносное лихолетье унесло в могилы не только тела старых мастеров, но и секреты их умений, так и не переданные другим. Вместе с вековой гордостью и совестью, не позволявшими халтурить. Массовая смерть от войн и эпидемий честных и умелых людей создала уникальную возможность для начала новой, невиданной ранее в истории эпохи. Где главными стали не честь, долг, мастерство, надежность, или красота, а прибыль...

Так или иначе, но дорога, по которой ехал де Брэ, вела в Лимож. Вообще-то, это был не единственный, да и не лучший путь в Париж, пожалуй, на данный момент времени. Другая, более длинная дорога, вдоль побережья Атлантики, через Ангулем, имела то преимущество, что была "торной": по ней ходили основные караваны купцов из Испании, там почти вывели на дорогах разбойников королевские жандармы и купеческая охрана.

Но камень прилетел в затылок "истинному" Жилю де Брэ в самом начале пути, до развилки двух возможных дорог. Ментат немедленно припомнил то, что почему-то раньше ускользало от его сознания: наставления отца, папаши де Брэ, перед дорогой и о дороге.

А папаша говорил юному сыну вещи вполне конкретные:

-- Сынок, ты знаешь, что мы этим летом ждём неурожая -- весной было очень мало дождей. Говорят, на Дордони опять показались из воды "голодные камни", предвестники сильной засухи в следующие семь лет. У меня есть деньги на твою дорогу до Парижа -- пассажиром. Если всё оплатить, ты с самого начала будешь под присмотром и охраной, -- просто ехать, как ценный груз, -- пока тебя не привезут прямо во дворец, к де Тревилю. Там отдашь ему моё письмо, и уже он объяснит тебе, что делать и почему. Только это стоит немалых денег. Отдав их, я оставлю нашу семью совсем без денежных средств. Ты же знаешь: мы ремонтировали осенью крышу дома: старую черепицу, что протекла, пришлось заменить, а новая вышла в три раза дороже старой. Ещё я выделил Жанне её приданое деньгами -- девочке уже шестнадцать лет, если она не выйдет замуж сейчас, останется в перестарках. Её руки просит наш сосед, борон де Грасси, для своего младшего сына, Луи, -- ему, как и тебе, уже семнадцать. Молодые виделись на церковной службе и понравились друг другу. Я не смог отказать Жанне. Только тут ещё одно: барон обещал мне уступить Козье болото, на холмах. Там всегда много воды, в любую засуху. Барону эта вода без надобности -- у него со стороны Козьего болота лес для охоты. А вот если сделать водоотвод от болота на нашу землю, что лежит прямо под болотом, внизу, в долине, нам будут не страшны засухи, мы не будем бедствовать следующие семь лет. Но на выкуп болота и на водоотвод нужны деньги...

Отец понурил голову и замолчал. Потом виновато взглянул на де Брэ и продолжил:

-- Сам я попал в своё время в Париж так: доехал до Ангулема, а там устроился в охрану купеческого каравана до Дюрана, в Бретани. Пусть платили там и немного, но до Дюрана дошел целым, да и кормили каждый день. В Дюране нанялся уже опытным охранником к купцу, шедшему в Париж через Нормандию. Получилось не прямо, но я оказался в столице живым и с деньгами. Потом повезло, конечно, -- шел ночью, услышал звон клинков, подбежал, увидел как трое оборванцев наседают на одного молодого гасконца. Вступился за него. Вместе мы бандитов убили, всех троих. А я познакомился с де Тревилем, мушкетером на службе в королевском дворце. Там была дальше своя история, когда-нибудь ты её узнаешь. Но сейчас важно другое: скажи мне, а ты, сынок, смог бы доехать до Парижа без опеки, сам, как я когда-то?

-- Конечно, отец! -- горячо воскликнул юный де Брэ, к которому впервые родитель обратился с такой серьёзной, "взрослой" просьбой.

Было необычно, что отец, не склонный объяснять свои решения никому, вдруг так подробно объяснил ему непростую ситуацию, в которую попала их семья. И попросил помощи. Было невозможно отказать.

-- Я поеду в Париж так, как ехал ты, в молодости, отец, -- твёрдо сказал Жиль, глядя в повеселевшие глаза родителя. -- Денег на это мне понадобится немного, только до Ангулема. Расскажи подробнее, что и как я должен делать, чтобы попасть в Ангулем. И что делать потом...

Они просидели с отцом до ночи. Отец принёс лист бумаги и на нём писал и рисовал, неожиданно хорошим почерком и твёрдой, точной рукой, план поездки, дорожные приметы, кроки планов местности по пути. Всё это и сейчас лежало в вещах Жиля де Брэ.

Только было уже бесполезным: после "вселения", страдая от мучительных головных болей и поэтому плохо соображая, не вспомнив вовремя наставления отца, попаданец в Жиля де Брэ на нужном перекрёстке повернул не на северо-запад, к Ангулему, как велел отец, а на северо-восток, к Лиможу. Так до Парижа было даже короче "по прямой", как сказал ему придорожный трактирщик. Но качество дороги. Но опасность пути по глухой и дикой местности. Но разбойники. Вот про что трактирщик не сказал.

С другой стороны, после нечаянного обретения груды золота, такой путь был куда лучше для скрытого путешествия, чем оживленная торговая магистраль -- меньше людей (говорят, чума уронила прежнее население этих мест вдвое-втрое), меньше неожиданных встреч, просто менее цивилизованная местность вокруг, без крупных городов, до самого Орлеана. А там рядом столичный округ Иль-де-Франс. И Париж. Да, после Орлеана играть в лесные прятки уже не получится. Но по дороге к Орлеану Жиль успеет придумать, как стать "невидимкой" для опасных ему людей. И оставаться таковым вплоть до кабинета капитана королевских мушкетёров де Тревиля.

Приняв решение, Жиль занялся его реализацией. Он распаковал палатку, которую почему-то не развернули разбойники. Попахивала кожа не очень хорошо и Жиль занялся чисткой палатки, тщательно промывая её раствором мыльного корня (был найден во вьюке у бандитов) в ручье. Он вырубил колышки и установил пустую мокрую палатку на опушке рощицы, под жарким солнышком, сушиться.

Песком из ручья де Брэ вычистил до блеска бывший липким от жира котелок, а также закопченую и грязную железную треногу, на которую подвешивали котелок над костром. Чистке подверглась вся металлическая посуда, доставшаяся де Брэ "в наследство". При этом деревянные столовые приборы де Брэ просто выбросил: и миски, и ложки, и кружки с обкусанными краями и намертво пропитавшей дерево жирной нечистотой. Оставил только металлическую посуду: пусть её и было теперь всего на пару человек, но зато де Брэ был уверен, что на стенках, под слоем грязи, не таится какая-нибудь опасная зараза, на которую был так щедр этот мир.

А вот одеяла во вьюках де Брэ решительно не понравились. Протянув поначалу руку, чтобы вынуть одеяло из кожаного мешка, де Брэ эту руку поспешно отдернул, заметив, как по одеялу сверху ползет какое-то мелкое насекомое. Не будучи ни энтомологом, ни паразитологом, де Брэ простодушно завязал кожаный мешок со всем его содержимым завязками снаружи, снял с лошади, отнес в сторону, подальше, за ручей, и там, в какую-то канаву, выбросил. После чего тщательно вымыл руки, вымыл дважды на реке освобожденную от инфицированного вьюка лошадь с мыльным корнем, вычистил её, и снова вымыл руки. Все тряпки из вьюков разбойников де Брэ отправил во всё ту же канаву, не разглядывая. Особенно, после того, как рассмотрел среди них окровавленное платье юной девушки, зверски замученной накануне бандитами.

Привыкнуть к местным паразитам на людях де Брэ так и не сумел. При виде блох и вшей на одежде и телах его трясло. Благо, родители его тела тоже относились к насекомым на этом теле нетерпимо, и, сам по себе, де Брэ паразитами не страдал.

В итоге своих хлопот де Брэ получил поклажу, с легкостью размещаемую на паре вьючных лошадей. И высвободил целых три лошади для продажи, оставив себе обоих меринов для езды верхом, а под вьюки определив Сиэль и ту самую кобылку, которая "поймала" камешек в копыто -- она была самая резвая и упитанная среди прочих. Да и ментально относилась к де Брэ чуть ли не с обожанием, после того, как де Брэ избавил её от мучившей целые сутки боли.

Золото де Брэ тоже разделил на два "коромысла" -- по одному на каждую вьючную лошадь. Даже если что-то вдруг случится неожиданное, шансов, что уцелеет хотя бы одна вьючная лошадь будет всё же вдвое больше, чем если весь груз золота будет нести единственная лошадка. Благо кожаных мешков и ремней теперь образовался избыток. Вымыв, вычистив и высушив их, Жиль просто сложил все пустые упаковки в один мешок, создав, сам того не зная, классический "пакет с пакетами" гораздо более поздней эпохи, правда, из кожаных мешков.

Тем временем солнце перевалило за полдень. Нужно было поесть и выспаться перед первым сумеречно-ночным "пробегом".

Пока в чистом котелке над бездымным костром из сушняка прела овсяная каша, приправленная сушеной морковью, свежей луковицей и нарезкой из вяленого мяса, де Брэ задал всем лошадям овса, не жалея порций -- он теперь мог позволить себе кормить лошадей "от пуза", чтобы они не тощали на долгих переходах.

Заранее накормленная овсом Сиэль уже попила водички, пощипала травки и, освобожленная от вьюков, залегла дремать в тени. Де Брэ передал ей ментально, что собирается двигаться всю ночь. Отчего самое время поспать именно сейчас.

Пока допревала каша и распаривалось в ней вяленое мясо, остальные лошадки, наевшись и напившись, тоже прислушались к ментальному посылу нового хозяина, и дремали: кто лёжа, кто стоя. Как кому захотелось -- тут де Брэ ни на чём не настаивал.

Сам де Брэ, дождавшись готовности каши и поев, быстро вымыл и вычистил песком ручья посуду, заварил в чистом котелке с горячей водой травяной сбор на свою побудку, расстелил в тени кусок войлока из дома, на котором спал с начала своего путешествия, и присоединился к сонному царству.

Впереди была новая дорога. Да и новая жизнь -- тоже. Больного калеку (бывшего покойника) сменил здоровый, быстро развивающийся ментат. Нищего гасконца -- состоятельный дворянин. Путешествие "в никуда" -- разумный план.

-- А жизнь-то налаживается, -- улыбаясь, повторил про себя любимую фразочку своего наставника засыпающий ментат-вселенец в де Брэ.

Он проснулся через шесть часов, как по будильнику. Это свойство было присуще ментату-вселенцу. Но и де Брэ тоже умел спать заданное время -- на это его тренировал отец.

-- Жизнь воина часто идёт по заданному расписанию. Нужно быть к этому готовым, -- говорил папаша де Брэ, развивая в сыновьях способность засыпать в любой момент и просыпаться через заданное самому себе время, устраивая для них круглосуточные шестичасовые караулы, когда мальчики, сменяя друг друга, дежурили, по-очереди наблюдая из высокой башни на углу дома за окрестностями.

Между прочим, это дважды спасло семью: от пожара, когда в дом ударила молния (пожар быстро потушили в самом начале поднятые по тревоге родители), и от двоих бандитов, попытавшихся залезть в хлев и угнать лошадей -- этих просто перестрелял из своего лука двенадцатилетний Гийом, фанатично помешанный на луках и стрелах с раннего детства. Сын лишь под утро разбудил отца, перед концом своего дежурства. Папаша де Брэ обыскал и вывез поутру в дальний овраг трупы бандитов, поглядывая по возвращении на сына так, как будто увидел его впервые.

Поэтому дети внимали речам отца как гласу Божьему, а тот говорил им весьма интересные вещи:

-- Способность заставлять себя спать и просыпаться по своему желанию позволит вам полностью использовать возможности для отдыха -- как только они появятся. У отдохнувшего бойца -- твёрдая рука, меткий глаз и железная выдержка. Он живёт в согласии с собой. Он хозяин своего времени жизни. А это уже кусочек из мозаики, которой выложена картина победы: над собой, над обстоятельствами, над другими людьми. Перед тем, как побеждать других, научитесь побеждать себя -- это сложнее. После победы над собой, своими слабостями, победить других, -- тех, кто у себя в рабах, -- гораздо проще.

Ментат, осмысливая всё более полно возвращающуюся к нему память юного де Брэ, отметил для себя тот ещё момент, что отец де Брэ -- умный человек и неординарная личность. Такому явно не место в захолустной провинции, куда он вдруг удалился с беременной женой, оставив службу в элитном придворном полку. Это ещё одна загадка -- вдобавок к странной многолетней дружбе очень близкого к Королю капитана де Тревиля и никому не известного дворянина, живущего на испанской границе.

Отставив "философию спросонок", де Брэ ментально просканировал окрестности -- вокруг никого не было, кроме него и дремлющих лошадей. Пружинисто вскочив на ноги, де Брэ разделся и вымылся холодной водой из ручья, явно берущего начало из подземного родника.

Обтёршись домашним полотенцем насухо, де Брэ снова оделся, напился тёплого бодрящего травяного настоя из котелка, под которым ещё тлели угли. Рецепта смеси трав для настоя де Брэ не знал -- этот мешочек ему дала на кухне плачущая мать, молча обнимая его перед дорогой, целуя в щёки и шепча слова молитвы, древней как сама сцена проводов матерью покидающего дом сына: спаси и сохрани, защити и убереги, верни живым и здоровым мою кровиночку, сила небесная!

Стесняющийся материнских чувств, а больше -- собственной готовности вдруг расплакаться, -- юный де Брэ неловко поцеловал мать в седеющую макушку и сказал, в свою очередь то, что говорят почти все сыновья в такой момент:

-- Я вернусь, мама.

После чего вышел во двор дома, где с ним расцеловались в щёки обе плачущие сестры и пожали руку младшие братья, глаза которых горели завистью и восторгом.

Потом отец обнял его и подсадил в седло, на Сиэль, как маленького. И начался его путь. Быстро закончившийся камнем в затылок.

Де Брэ полагал, что теперь с ним такого случиться не может.

Глава 4

Напившись отвара, де Брэ залил его остатками костёр, вызвав идущую от погасшего костра волну сильного и приятного запаха заваренных трав, ополоснул посуду, вымыл и охладил в ручье треножник, сложил все вещи во вьюк, который завязал тесёмками.

Ментат разбудил по-очереди и поднял на ноги лежавших коняшек. С каждым/каждой сделал одно и то же: ментально обездвижил, положил руки на голову, и послал цепочку точно рассчитанных импульсов в "приёмный буфер данных", расположенный в кратковременной памяти мозга, но отвечающий за установку порога чувствительности зрительного восприятия. Чем поднял порог срабатывания зрительной нейросети лошадок на порядок.

Изменение было настолько малым, что считалось простейшим ментальным воздействием: вместо одного граничного значения в ячейку постоянной памяти мозг сам (из буфера в кратковременной памяти) "копировал" другое пороговое значение, меньшее в десять раз. Секунд за пять происходила перестройка нейронных связей мелкого участка зрительного узла мозга. И всё.

Зрительная система лошади (как и человека) довольно много видела в очень слабом свете. Но мозг "отказывался" обрабатывать эти данные из-за возможного высокого процента ошибок восприятия. То есть, мозг так боролся с собственными поставками недостоверных сведений об окружающем мире. Самое забавное было в том, что если всё же заставить мозг работать с такими "неправильными" данными, он быстро, в течение часа-двух, приспосабливался, и ошибки зрительного восприятия практически падали до нормы работы при обычной освещённости. Правда, в сильных сумерках заметно падала и скорость выдачи результатов. Это означало, что быстрые движения при таком режиме работы зрения чреваты травмами, связанными с неверной оценкой выданных зрением форм предметов и расстояний до них. Нужно было делать в полутьме всё плавно, не торопясь. И тогда всё будет хорошо.

Мозги людей и животных изобиловали подобными "сюрпризами". Ментальное использование таковых было связано с глубоким пониманием общих конструкционных принципов работы естественных нейросетей, то есть, мозга. И методами выяснения, а как что-то устроено в конкретном случае, в данных мозгах. Два этих ключевых умения обеспечивали ментата возможностью "просто знать, где ударить". Ну и ментат должен был ещё уметь, собственно, "ударять" (оказывать воздействие), понятное дело. Так, чтобы починить или перенастроить требуемое.

Де Брэ это умел.

Как умел и "ударить" так, чтобы сломать. На время. Или навсегда. Например, блокировать работу рефлекса дыхания. Или вызвать остановку сердечной деятельности. Что было куда сложнее -- сердце обладало собственной, автономной (резервной) системой управления своей работой. Так что "остановить сердце" ментальным усилием могли очень немногие ментаты. "Организовать" тромб в артерии было куда проще. Это умели почти все. Де Брэ (теоретически) умел и то, и другое. Но практики, понятное дело, в прошлом не имел: вокруг не было тех, на ком можно свободно тренироваться в остановке сердца. Или в устройстве тромбозов. А после попадания сюда у де Брэ просто не было сил на что-то, кроме ежедневного выживания, пытаясь не сдохнуть от жестоких головных болей. Но теперь, похоже, недостатка в подопытных не будет -- разбойников здесь хватает. И сил у де Брэ явно прибавилось.

Нет, после внесенных де Брэ изменений, коняшки не стали видеть в полной темноте -- для этого им потребовалась бы серьезная перестройка зрительной системы. Но в сумеречном, рассеянном свете луны и звёзд коняшки теперь вполне могли различать, куда ступают их ноги. Для уверенного, пусть и не слишком быстрого движения этого будет достаточно. А практиковать ночные скачки никто не собирался -- легкая неторопливая рысь по грунтовой дороге де Брэ вполне устраивала.

Когда де Брэ снимал с коняшек блокировку движения в конце процедуры, те удивлённо фыркали и начинали внимательно осматриваться по сторонам, привыкая к изменившейся чувствительности зрения, дававшего теперь более четкую картинку. Впрочем, видимые изменения были не слишком значительными -- и лошади быстро успокоились.

После нейромодификации де Брэ снарядил всех лошадей в дорогу. Кобылам надел на голову только оголовье и повод, а на спину -- потник с подпругой, чтобы привязывать к нему следующую лошадь, цепочкой, позади нагруженной поклажей Сиэли, идущей четвёртой, в свою очередь, привязанной к подпруге бывшей кобылки-страдалицы, получившей за тёмную масть кличку Нюи ("Ночь"). Меринов де Брэ обозвал Премьер ("Первый") и Секунд ("Второй). Сёдла бандитов, непривычные, высокие, "испанские", де Брэ вообще брать не стал -- выбросил во всю ту же "мусорную" канавку: очень уж были приметными, чтобы продавать.

Сам де Брэ сел на первого в цепочке Премьера, к седлу которого был привязан длинный повод Секунда, к седлу которого крепился повод вьючной Нюи, потом -- вьючной Сиэль, а далее -- по цепочке, три не загруженные лошадки на продажу. Даже имён им де Брэ придумывать не стал.

По готовности, вся кавалькада неторопливо вышла из рощи шагом и тихо потрусила вдоль берега реки к дороге, уже явно тонущей в наступивших вечерних сумерках.

Де Брэ попробовал просканировать дорогу. Отсюда было для него далековато. Поэтому он сумел "рассмотреть" лишь небольшой участок дороги, сразу за мостом через речку.

На дороге было пусто. В норме, движение на дороге должно было прекратиться ещё час назад -- люди в сумерках спешили добраться до населенного пункта или, хотя бы, до придорожного постоялого двора.

Ночь справедливо считалась плохим временем для путешествий.

Прежде всего, конечно, потому, что животные плохо видели в темноте и часто травмировались на дороге -- падали, получали вывихи, ломали ноги. А терять коня под седлом (наездник, обычно, и сам получал травму при падении лошади), или обозную лошадь в торговом караване, никому не хотелось: "лишние" или "запасные" животные тут, практически, отсутствовали. Нужно было покупать новых, если с ездовыми животными что-то случалось. Но вдоль дороги лошади стоили в два-три раза дороже, чем рядом, в соседней деревне, в паре часов езды от дороги. Однако, дорога ложка к обеду. И придорожные торговцы лошадьми не бедствовали. Кстати, продавали они и ослов, и мулов. Но стоили те здесь дорого, потому что спрос на них был ограниченный, а кормить не проданных животных нужно было каждый день.

Поэтому едущий днём по дороге одинокий юноша с караваном "запасных" лошадей был аномалией, которая бросится в глаза любому, кто её увидит. Едущие "одвуконь" (со второй, сменной лошадью) -- встречались, но редко: это были, в основном, королевские курьеры, либо курьеры частных почтовых служб. Де Брэ совсем не был похож на таких "служивых на задании": слишком молод, одет не по форме, не имел характерной экипировки и специальных проездных документов от королевских чиновников или гильдии.

Во-вторых -- разбойники. Те часто "озоровали" именно по ночам, подстерегая задержавшихся на дороге одиночек. Особенно этим отличались шайки из крестьян, которые составляли вполне "мирные" днём жители окрестных деревень, особенно, родственники. Такой "домашний подряд" на "ночные работы" был широко распространён в местных холмах, заросших лесом, где знающие местность жители легко затеряются и уйдут (в случае чего) от любой погони.

В глазах многих бывших солдат, вернувшихся с многочисленных войн, где они получили боевой опыт, увечья и ранения, но не заработали денег, лежащая вблизи их деревень дорога была не только способом "срубить деньжат по-лёгкому", но и "вспомнить молодость", в которой типовыми были эпизоды беспощадных грабежей и насилия в занятых войсками частях чужих стран, взбунтовавшихся областях самой Франции, или просто местах, где люди неправильно (как считают Король и мать наша Церковь) молятся Богу.

Хотя бы ночью, ненадолго, стать абсолютным хозяином чужой жизни и смерти, рыться в чужих вещах, выбирая то, что понравится, насиловать женщин, которые в любой иной ситуации будут считать тебя грязью под ногами, воткнуть нож в чужое горло и наслаждаться чужой агонией, глядя в стекленеющие глаза жертвы, -- вот что непреодолимо влекло на дорогу окрестную деревенскую нелюдь.

От пьянящей пуще вина вседозволенности нелюдь не откажется никогда, потому что тьма, поселившаяся у неё внутри на войне, при несчастье или от рождения, и есть её истинная суть. Единственный смысл существования. А единственный способ "излечить" подобное существо -- убить его. Оно никогда не сможет вернуться к настоящему человеческому облику: человека внутри человеческой оболочки больше нет. Или никогда и не было. Там некому и некуда возвращаться.

Между тем караван из семи коняшек, во главе с де Брэ на Премьере, неторопливо трусил по ночной дороге. Дневной зной превратился в ночное, парное тепло. В воздухе одуряюще пахло цветами и ароматами луговых трав. Копыта лошадей тонули в мягкой дорожной пыли, но влажный ночной воздух не давал ей подняться.

Лесные рощицы подступали к дороге ненадолго, а потом снова убегали к дальним холмам. Вокруг тянулись полосками возделанные поля. Де Брэ ясно различал в свете полной луны и звёзд холмы, заросшие лесом, горбящиеся за узкими полями, возникшими в результате расчистки леса при прокладке дороги, но быстро занятыми под посевы оборотистыми местными жителями. Не за просто так, естественно. Ведь хороших, ровных участков среди местных каменистых холмов было не так много.

По мере движения на северо-восток местность становилась все более холмистой. Дорога, соответственно, теперь то ныряла в низины, то поднималась на холмы.

Де Брэ регулярно сканировал путь впереди, "заглядывая" на обочины дороги. Там никого не было -- вплоть до последнего подъёма: впереди, в низине, путников ждала засада, пять человек. Двое сидели на обочине за кустами справа от дороги, по ходу движения де Брэ, а трое -- слева.

Позиция на верхушке холма позволила де Брэ без помех увидеть подробности. В засаде сидели жители соседней деревни, родственники. К дороге их выгнала не нужда (люди были одеты хорошо, сыты, прилично выпили вина), а желание "потехи". Это была классическая местная нелюдь. Немного поколебавшись, де Брэ решил не ограничиваться полумерами: пятеро тел впереди захрипели, забились в конвульсиях и умерли от остановки дыхания. Это оказалось совсем просто для нынешнего де Брэ -- гораздо проще, чем с разбойниками на берегу реки.

Де Брэ проехал мимо трупов, даже не притормозив, -- ему была отвратительна нелюдь и совершенно неинтересна возможная с неё добыча.

Вот только ментат внезапно почувствовал странное: после убийства этой пятерки у него как будто прибавилось сил и бодрости. Это произошло скачком, очень заметно, сразу. Осознав произошедшее, де Брэ понял, что резкое улучшение его самочувствия у реки, вероятно, имеет ту же причину -- он уничтожил там четверых татей и внезапно "вынырнул" из мучившего его после "вселения" в тело болезненного состояния. Сейчас же последствия стали совершенно наглядными.

Во-первых, де Брэ понял, что теперь "видит" ментально дорогу дальше на куда большее, чем прежде, расстояние. Раза в два, как минимум.

Во-вторых, проезжая мимо тел, де Брэ внезапно получил совершенно не "заказываемые" им "слепки сознания" убитых. Он теперь знал их имена (два Жака, Поль, Густав и Гийом), возраст (от тридцати пяти до двадцати пяти лет), все бывшие солдаты, выбывшие из армии Короля Франции по болезни и ранениям, женаты на родственницах -- две родные сестры в женах у Жаков, их двоюродные сестры у остальных. На дороге не новички: убивают, насилуют, грабят второй год. Общее число жертв -- более двух десятков: мелкие купцы-одиночки, отставший от каравана возница с грузом, курьеры из гильдии (королевских трогать бандиты боялись), жители соседних деревень, включая четверых женщин и троих маленьких детей...

"Заглянув" в воспоминания нелюди об убитых детях, де Брэ только грязно и бессильно выругался вслух, да плюнул в сторону трупа, мимо которого проезжал. Если бы де Брэ мог, он убил бы теперь этих тварей ещё раз. И смерть устроил бы им куда заковыристее простой остановки дыхания -- местные палачи обзавидовались бы. Но и так тоже было неплохо: мир стал немного чище.

Наступила ночь. Луна светила ярко, но впереди показался участок дороги, находившийся в лесу. Его сканирование показало де Брэ: там есть люди. На обочине дороги располагались контуры двух десятков тел. Похоже, все спали. Кроме двоих, которые бодрствовали в разных концах группы спящих.

Де Брэ понял, что может ментально коснуться сознания ближнего к нему дозорного. Раньше он о таком и помыслить не мог -- слишком большое расстояние в пять сотен метров было непреодолимой дистанцией для ментата ещё прошлым утром. Теперь же де Брэ не только сумел "добить" своим сознанием до дозорного, но и немедленно узнал, что это не разбойники, а купеческий обоз. Вечером переломилась ось на одной из телег. Купец, что ему в плюс, не бросил возницу с грузом на дороге, а организовал починку телеги и ночевку на обочине, когда стало ясно, что неторопливый обоз уже не успеет никуда доехать до полной темноты.

Здесь нужно было действовать очень аккуратно, осторожно, бережно, можно сказать. Что, приблизившись на сотню метров к обозу, де Брэ и сделал.

Оба дозорных задремали на четверть часа, а остальные, уже спящие, заснули ещё крепче, пока мимо них по дороге тихо проехала семерка лошадей и скрылась в ночной темноте. Очнувшиеся от дремы дозорные только покрутили головами, удивляясь, что это с ними произошло, и продолжили своё дежурство -- благо, причин для беспокойства не было.

Тем временем, метрах в трёхстах от спящего обоза, забравшись на очередной пригорок за поворотом дороги, де Брэ поменял Премьера на Секунда, переставив седло, и проверил самочувствие своих лошадей: все коняшки чувствовали себя хорошо, воспринимали ночное путешествие как прогулку, и были готовы двигаться дальше.

В качестве очередного "бонуса", де Брэ получил "копию" кратковременной памяти за последние сутки от усыпленного им дозорного, из которой узнал, что будет дальше на дороге.

Дальше, в трех лье отсюда, будет деревня, до которой де Брэ доедет перед утром. До полного рассвета останется ещё час относительной темноты. Лучше всего миновать деревню сразу (благо дорога идёт за её околицей, а не через саму деревню). Через лье перед деревней дозорный видел водяную мельницу, одиноко стоявшую вдали от дороги, у речной запруды. Там хорошее место для днёвки: холмы, лес и речка. Туда и стоит свернуть, поискать пристанище на день. Сейчас рядом с мельницей окрестным жителям ещё нечего делать, -- урожай пока не собирают и не перерабатывают, так что людей в округе будет немного, и риск нарваться на кого-то на днёвке будет минимален.

Из этих сведений вытекал план действий, который де Брэ и реализовал.

Деревню миновали тихо, провожаемые только ленивым брёхом пары местных псов, которые полаяли слегка, по обязанности, просто обозначив, что кто-то проехал по дороге мимо деревни. Но желающих подробно выяснять в предутренней полутьме, -- кто это там едет за околицей, не бандиты ли? -- в деревне почему-то не нашлось. Сторожа, если и были, могли лишь услышать глухой конский топот по толстому слою дорожной пыли, а вот разглядеть, кто проехал и в каком количестве -- вряд ли.

До мельницы доехали уже в утреннем полусвете. Видно было достаточно хорошо. Миновали мельницу по дороге, а когда мельница скрылась из вида, свернули в её сторону, на обочину. На опушке быстро нашлась старая, наезженная колея, ведущая вглубь леса -- скорее всего, сюда часто ездили за дровами. По колее проехали до полянки, где колея оборвалась, но де Брэ разглядел далее ещё одну полянку, на которую караван и выбрался вполне благополучно. За узкой и длинной второй полянкой (старой лесной вырубкой с трухлявыми от времени пеньками) оказалась другая, уже на берегу речушки, запруженной далее, у мельницы.

Здесь совсем не было следов пребывания человека -- поляна густо заросла высокой и сочной травой. Со стороны реки поляну прикрывали кусты, как и со стороны дороги. Поляна была достаточно большой, чтобы свободно разместить всех лошадей.

Здесь де Брэ и решил устроить днёвку.

Глава 5

Де Бре отвязал лошадей друг от друга, снял седло с Секунда, вьюки и потники с подпругами со всех, развесил потники сушиться на нижних ветках деревьев, на солнышке, выждал полчаса пока лошади остынут, сводил их по-очереди к реке и напоил вволю. Потом задал овса в торбах и привязал лошадей за оставленные на мордах поводья к кустам. Мысленно велел коняшкам питаться и отдыхать. Коняшки послушно захрустели овсом, а де Брэ залёг на свой войлок, укрывшись сверху краем развёрнутой палатки (от обильной росы), -- поспать перед утренним походом в деревню: нужно было продать хотя бы одну ненужную лошадь, прикупить овса остальным лошадкам и свежей еды себе.

Уже лёжа, де Брэ привычно запустил ментальное сканирование местности вокруг, и получил подтверждение, что "рабочий радиус", доступный ему как ментату, сильно увеличился.

От прибрежной полянки до мельницы было более семисот метров по прямой. Но де Брэ отчетливо понял, что никого вокруг нет до самой мельницы, кроме мелких лесных зверушек. Ну и мельника на мельнице. Точнее, мельничихи: молодой женщины лет двадцати с небольшим, которая сейчас спала. На мельнице в хлеву были куры, козы, коровы и пара жеребцов в стойлах.

-- Интересная женщина, и сны у неё приятные, -- подумал де Брэ, подсмотрев, как нагая мельничиха любится во сне то с одним мужчиной, то с другим. С полной самоотдачей. И с большим удовольствием. Без стеснений и ложной скромности.

Сны мельничихи были завлекательными, но де Брэ быстро соскользнул в сон сам: за ночь он сильно устал, точнее, полностью вымотался от непрерывной ментальной работы, и поспать ему теперь было просто необходимо. Хотя бы следующие пять часов.

Самому де Брэ снилось вовсе не столь интересное, скорее, ужасное: как он, ещё до того, как стать ментатом, был рабом в далёком-далёком мире, где полёты к звёздам были обычным делом, вроде поездки на лошади здесь. Но рабство, тем не менее, процветало. В фазе "быстрого сна", перед тем, как провалиться в глубокий отдых без сновидений, де Брэ увидел кошмар, снившийся ему много лет: как его бьёт надсмотрщик, увидевший, что будущий ментат, раб по имени Окл, проходя по двору мимо подвала, украдкой сбросил пару фруктов между решеток подвальной камеры, куда посадили на хлеб и воду за строптивость девушку-рабыню, нравившуюся ему. Как его сечёт кнутом по спине хозяйский слуга, а будущий ментат улыбается через решётку юной рыжеволосой рабыне, жадно поедающей сладкую фруктовую мякоть, и несмело улыбающейся ему в ответ. Как утром девушку увезли на рынок и продали, а Окл даже не смог взглянуть на неё на прощание -- горел в лихорадке, в беспамятстве, валяясь избитый в соседней камере. Он её запомнил навсегда, сберёг в своём сердце, но никогда больше не увидел...

Через пять часов де Брэ проснулся. Ещё не открыв глаз, отсканировал местность и убедился, что вокруг по-прежнему нет никого крупнее лис, ежей и зайцев. А еще была пара бобров, шнырявшая на другом берегу речки по своим бобровым делам.

Мельничиха уже не спала. Она хлопотала в хлеву, обихаживая скотину: четверку коз, трех коров, двух меринов, уже немолодых, десятков пять взрослых кур с петухом и сотни две цыплят. Коз, коров и лошадей женщина выгнала из хлева в открытый загон, где большими охапками лежала свежескошенная трава. Животные дружно принялись кормиться травкой, а молодка -- чистить хлев. Кур она выпустила ещё раньше, и теперь квочки с выводками довольно крупных уже цыплят, бродили по двору в поисках червяков, забредали под мельницу, стоящую на каменных сваях, добывая там просыпавшиеся через щели в полу, сверху, редкие зёрна злаков, принесенных на помол.

Двух коров женщина уже подоила, а третья была юной телочкой-первогодкой и пока не доилась -- до первого отёла. Пристроив молоко в холодный подвал, женщина неторопливо занималась домашними хлопотами, а ментат беззастенчиво её подслушивал, поскольку мысли мельничихи теперь были совсем не игривыми, а вполне деловыми. Более того, прямо касались планов де Брэ на продажу лишних лошадок.

Примерная цена такой лошади была 70-80 ливров. Но в деревне никто не купит лошадку за такую цену -- это де Брэ хорошо понимал. Дадут 50-60 ливров. В лучшем случае. Скорее, 40. Покупателей можно понять: им незнакомы лошади де Брэ. Они не знают, как животные росли, чем их кормили и чем они болели. Это сомнительные "лошади без репутации". Для крестьянина покупка такого "кота в мешке" -- большой риск. Да, если всё будет хорошо, можно выгадать 20-30 ливров на нечаянной удачной покупке. А если нет, и через неделю купленная кобылка околеет, да ещё, спаси Господи, заразит какой дрянью других лошадей?

Так что продажа кобылок за полцены, то есть, ливров по 40, была бы вполне удачной для де Брэ сделкой. Тем более, что за деньгами он теперь особо не гнался, просто пожалел лошадей и не хотел бросать их на произвол суровой здешней судьбы. Хотя, конечно, даже 100 золотых ливров за продажу трёх лошадок дадут ему 2000 серебряных су, или 24 тысячи медных денье. На эти деньги он без проблем доберётся до Парижа, и ещё останется хорошая сумма на первое время!

Что же касается цен на лошадей, то юного де Брэ не зря отправили в Париж верхом на кобылке, красною ценой в 80 ливров. Стоимость строевого "дворянского" жеребца была более 600 ливров, а хороший, крупный и сильный конь, легко мог стоить и более 800! Таких "свободных" денег в небогатой многодетной семье папаши де Брэ просто не было. Да и какой смысл было сажать юного Жиля на дорогую лошадь, если по прибытии к де Тревилю и форму, и оружие, и коня ему просто предоставит полк мушкетеров? Да, если есть деньги, можно пошить себе индивидуально форму, из более дорогой ткани, украсив её кружевами, а ремни -- серебром или даже драгоценностями. Не возбраняется иметь личное оружие -- в дополнение к казённому. Да и коня можно иметь своего, даже вовсе отказавшись от полкового. Но всему своё время! Вот будут лишние деньги, тогда -- возможно что угодно. А пока -- стоит протягивать ножки по одёжке.

Однако, все эти сведения и прикидки, пронеслись в голове де Брэ фоном, пока он внимательно слушал поток сознания, протекавший в прелестной головке молодой и красивой жены мельника, бывшей младше мужа на дюжину с хвостиком лет. Мельник давно уже недомогал по мужской части, и потому бывал с женой в близости совсем не часто. А жена была молодой, здоровой, нормальной женщиной. Ей откровенно не хватало мужской ласки. Ещё она очень хотела ребёнка, но, похоже, муж был бесплоден. Поэтому женщине регулярно снились "горячие" сны, в которых она представляла себя в близости то с одним симпатичным ей знакомым мужчиной, то с другим.

Но, увы, это были всего-лишь сны. В реальности женщина панически боялась таких связей. Местные мужчины были "легки на язык" и сохранить связь с любым из них в тайне было невозможно. А огласка не только погубит её репутацию -- мельник был крутого нрава: он просто выгонит неверную жену, если не убьёт.

Вышла женщина за мельника в шестнадцать лет, девчонкой-сиротой, у которой от холеры умерли родители и младшие сёстры. Из семьи выжила она одна. Родственники откровенно обобрали её, растащив выморочное семейное имущество и скот, а девушку "сбыли по случаю" овдовевшему ранее в той же эпидемии пожилому мельнику. Мельник жену не обижал, любил и жалел по-своему, но дать ей женское счастье был уже неспособен. Так и мучилась молодая женщина, находя отдушину в стыдных, но сладких снах, о которых, конечно же, никому никогда не говорила. Только упорно ждала своего счастливого случая -- просто чтобы стать матерью. На большее не надеясь.

Всё это женское горе-злосчастие тоже было лишь фоном для главного: жена мельника могла легко (и с выгодой для себя!) помочь де Брэ в продаже лишних лошадок -- её троюродный брат был придорожным торговцем лошадьми в соседней деревне, которую де Брэ проехал ночью. Ньюанс был в том, что на дороге обычная лошадка стоила вдвое с лишним дороже, то есть, примерно 150-170 ливров -- в зависимости от возраста. Все три лошади де Брэ для продажи имели возраст от трёх до пяти лет. То есть, самый лучший как для ездовой, так и для тягловой лошади.

Если де Брэ предложит мельничихе тройку лошадей за 150 ливров оптом, а она сбудет их брату хотя бы по 70 ливров за штуку, женщина получит 60 ливров "комиссии" -- это доход от работы мельницы за месяц в сезон урожая. Для торговца лошадьми обычная цена покупки в 70 ливров будет очень выгодной: ему не нужно далеко ездить за лошадками, вот они, уже рядом, а продать их можно за две с лишним цены покупки, и, при удаче, быстро -- за сутки-двое. Лошади выглядят абсолютно здоровыми -- да таковыми и являются, де Брэ знает это совершенно точно.

Итак, поездка в деревню пока откладывается -- есть смысл предложить придуманную де Брэ сделку мельничихе. Это позволит де Брэ вообще "не светиться" в деревне: овёс можно купить прямо у женщины, здесь, она охотно продаст зерно чуть подороже. То же самое с продуктами -- их у неё избыток: муж с двумя работниками три дня назад уехали в соседний городок, на неделю, -- купить и привезти новые каменные жернова для мельницы. Везти их будут на очень небыстрых волах-тяжеловозах, -- если получится быстро купить. Так что неделя в дороге -- это в лучшем случае. Реально дело может растянуться дней на десять-двенадцать.

Поэтому у де Брэ вполне есть время, чтобы совершить при помощи жены мельника продажу лишних лошадей, закупить у неё свежую провизию и овёс на неделю, ну и помочь женщине завести ребёнка -- если она сама этого захочет: насиловать или ментально "соблазнять" женщину ментат абсолютно не желал. Он слишком долго сам был рабом, прошёл через все мерзости этого состояния, и скотам, издевавшимся в своё время над рабом по имени Окл, уподобляться никогда бы не стал.

В любом случае: сначала продажа лошадей и покупка провизии. Всё остальное -- по желанию сторон. Точнее, единственной стороны -- женщины, мечтающей о ребёнке.

Для де Брэ личный интерес в короткой связи с женщиной состоял в том, что юный Жиль был девственником. Возраст и гормоны бушевали в его теле не на шутку. И "сбросить давление в клапанах" для де Брэ было совсем не лишним -- борьба с гормональным штормом на фоне постоянной ментальной перегрузки откровенно утомляла. Да и здорово отвлекала -- реакциями на любую женскую грудь или задницу, -- чего уж тут лукавить. А это было просто опасно -- отвлёкся на сисястую красотку, пропустил время для ответа на внезапную угрозу, -- и тело юного Жиля де Брэ вторично лишилось хозяина. Теперь уже навсегда. Здесь с этим было не просто, а очень просто.

Оставалось продумать, как явиться перед женщиной со своими предложениями так, чтобы не испугать её. Тут де Брэ допускал крайне ограниченное применение своих способностей -- но лишь именно в пределах "не испугать". Никаких "вызвать симпатию" или что-то подобное де Брэ для себя не допускал. Понравится он женщине "как есть" -- хорошо. Не понравится, -- реализует бизнес-план и поедет дальше, оставив местную бизнес-леди продолжать предаваться несбыточным мечтам.

Нельзя заставить другого человека быть счастливым. Он сам должен ощутить, что счастлив. Или, хотя бы, этого захотеть.

Подсказку со сценарием "явления де Брэ народу" дала сама женщина: заваривая на обед кашу, она мечтала, что вот, от дороги к мельнице приедет сегодня хороший мужчина, чужой, не из местных, который уедет навсегда завтра -- и тогда может сбыться её мечта о ребёнке, сыне или дочери. Мельник мечтал о сыне. Поэтому лучше пусть будет мальчик...

В общем, по женскому обыкновению, будущая мама построила множество планов, хотя по дороге к мельнице пока что никто не ехал.

Де Брэ решил исправить эту неправильную ситуацию на правильную.

За какой-то час он обиходил своих коняшек: напоил их, вымыл в реке, снова сформировал караван -- и они отправились назад, по лесной дороге. Только де Брэ, пользуясь дневным временем суток, и разглядев участок леса глазами вороны с вершины высокого дерева, благополучно провёл свою лошадиную кавалькаду через лес прямо к участку пути перед мельницей.

Так что когда мельничиха вышла на крыльцо дома, чтобы посмотреть, почему так громко и страшно вопит на улице лесная ворона, устроившая настоящую истерику, когда де Брэ её отпустил, попользовав в качестве живого беспилотника, первое, что увидела женщина, была очень близкая уже цепочка лошадей, едущих от дороги, во главе с единственным всадником.

-- Как я хотела! -- замерло всё внутри у женщины. -- Неужели это правда?!

-- Добрый день, хозяюшка! -- поприветствовал де Брэ мельничиху. -- Передай своему мужу, что с ним хотел бы поговорить Жиль де Брэ -- по важному делу. Пусть уделит мне немного времени -- хочу предложить на продажу несколько лошадей: меня они обременяют. Ещё хочу купить овёс и продукты, если вы продаёте, -- мои запасы закончились в дороге.

-- Так нет мужа, уехал на неделю, -- простодушно сказала мельничиха, а потом прикрыла в испуге руками рот, сообразив, что только что, фактически, дала возможность проезжему молодцу безнаказанно творить всякие непотребства: защита-то в отъезде!

-- Понятно, -- ответил де Брэ. -- А сама ты не знаешь никого, кто мог бы купить у меня трёх лишних лошадок? Отдам недорого, по 50 ливров за лошадь. Все три совершенно здоровы, за это ручаюсь. Что лошади исправны, без обмана, -- посмотри сама, если понимаешь, -- вон они, без поклажи, в конце связки.

-- Есть у меня такой знакомый, -- ответила женщина, мгновенно сообразив и посчитав, какой гешефт ей предлагают. -- Сейчас гляну, что у вас за лошади, господин. Может и не стоит ноги бить до деревни -- вдруг лошади до неё не дойдут, околеют по дороге.

Женщина полагала, что ведёт с де Брэ тонкую торговлю, сбивая своими сомнениями цену. Ментат только посмеивался про себя, откровенно любуясь статной и красивой молодкой, которая действительно прошла в хвост его кавалькады и вполне грамотно устроила трём кобылкам внешний осмотр: прощупала копыта, суставы ног, попробовала упругость животов, заглянула в глаза и зубы, и даже, извините, осмотрела их (чистые, не зря де Брэ купал лошадей!) задницы. Де Брэ лишь ментально отдавал команды коняшкам быть послушными и женщину не обижать: делать, что она хочет и не брыкаться.

-- А неплохие кобылки, -- согласилась мельничиха. -- Я бы купила ливров по 40.

-- Не пойдёт, -- сказал де Брэ. -- Я сейчас проеду в деревню, тут не больше одного лье, и там мне, думаю, дадут даже больше 50 ливров за лошадь.

-- Ещё бы не дали! -- лихорадочно думала про себя женщина. -- Неделю назад Жильбер жаловался, что из-за эпидемии сапа в округе исчезли лошади на продажу: какие в карантине, а какие уже и околели. Так что и 80 ливров предложат! А тот же Жильбер -- сразу 90 даст! Других-то лошадей долго найти будет невозможно. Разве что вот так, какой проезжий лишних продаст. Но не роятся такие проезжие. Редкость они нынче. А вот пускать молодца в деревню, к Жильберу, нельзя. Я так без денег останусь -- ему Жильбер сразу настоящую цену заплатит за каждую его славную лошадку. Даже если я ему по 50 ливров заплачу, Жильбер по 80 у меня с руками лошадей оторвёт. Да и 90 даст -- если лошади хотя бы сутки у меня отстоятся и я увижу, что никаких цыганских штучек с ними не творили -- они и через сутки такие же, как теперь. Значит, нужно задержать проезжего здесь до завтра, посмотреть, что будет с лошадьми, заплатить ему завтра за них 150 ливров, если всё будет хорошо, но продать подороже овёс и продукты: так на так ливров 10 ещё сброшу с цены в свою пользу -- продукты всё равно пропадут, их же никто неделю есть не будет -- некому.

Тут хозяйка изобразила на лице напряженную работу мысли. Напоказ. Вроде как вся она в тяжких сомнениях: и хочет помочь проезжему, и опасается с его стороны подвоха.

Началась древняя игра между женщиной и мужчиной, в которой никогда не ясно, кто охотник, кто жертва, но в конце оба внезапно оказываются в выигрыше.

Глава 6

Де Брэ, послушав мысленные бизнес-расчёты женщины, картинно зевнул и "сделал подачу" её планам:

-- Понимаю, что выглядит дерзко. Не обижусь отказом. Но я долго был в дороге и очень устал. Вчера привязались какие-то разбойники. Пришлось убить. Появились лишние лошади на продажу. Всю ночь ехал. Мне бы поесть чего домашнего, вымыться в горячей воде и поспать в кровати. На постоялый двор тащиться не хочется -- там блохи, плохая вода и вчерашняя еда задорого. Примешь ли на постой до завтра, хозяйка? Я тихий и не обижу. Хорошо заплачу. А завтра, как сделаем дела и отдохну, дальше поеду.

-- Ну, разве что на сутки можете остановиться здесь, ваша милость, -- "приняла подачу" хозяйка, изображая голосом неуверенность и готовность отказать при малейшем намёке на опасность для себя. -- У нас есть мыльня, сейчас истоплю, нагрею воду, помоетесь. Одежду вашу постираю и высушу. Обед приготовлю, простой, но сытный -- яичницу из шести яиц на масле с сыром, если не побрезгуете. Покушаете. Вино у нас хорошее, свой виноград. Хлеб свежий. Сыр, творог, масло. Овощи с грядки, фрукты с веток. Постелю вам в гостевой комнате. Постель чистая, без насекомых, нет у нас этой дряни, я их вывожу полынью и дёгтем, так что не удивляйтесь запаху от белья. За всё -- два ливра. Завтра куплю у вас переночевавших в загоне трёх лошадок по 50 ливров за голову -- мне спокойнее будет, если с ними за ночь не случится ничего дурного. И овёс, и продукты тоже завтра соберу. Готовьте ещё 10 ливров -- овёс нынче дорог!

-- Вот, хозяюшка, сразу три ливра, вперёд, -- сказал де Брэ, соскочив с Премьера на землю, доставая из поясного кошелька три золотых монетки и подавая их хозяйке. -- Два ливра за постой, как ты спросила. Третий ливр за сегодняшний овёс на всех семерых лошадок. Они у меня хорошо кушают, на кормах не экономлю. Так что насыпь мне в мешок сегодня овса побольше -- ливра, надеюсь, хватит, чтобы дорогим овсом день лошадок покормить.

Де Брэ смотрел на хозяйку. Конечно, за овёс он безбожно переплатил. Но это был очередной шаг в игре в поддавки с хозяйкой, понятный обоим. Глаза ментата смеялись, и сам он слегка улыбался.

Был де Брэ повыше хозяйки, но ненамного, -- та была женщиной высокой и фигуристой, длинноногой, широкобедрой, светловолосой, с крупной грудью, распиравшей лиф шнурованного спереди, по местной моде, плотного платья. Пышные волосы выбивались из-под женского чепца на голове, создавая в солнечном свете "ангельский" ореол вокруг красивого лица с голубыми глазами и приоткрытыми припухшими губами, за которыми блестели жемчужные ровные зубы. Хозяйка была чудо как хороша молодостью, свежестью и бьющей через край жизненной силой, которую не успели ещё отнять у неё тяжелая работа, роды, болезни и неумолимые годы.

Поняв и приняв игру де Брэ, женщина, зажав в ладошке полученное золото, молча глядела на него снизу вверх, окончательно принимая решение сама.

-- Какой молодой! Он же моложе меня! -- наконец-то рассмотрела стоявшего перед нею юношу мельничиха. -- Симпатяга, когда улыбается. Нет, просто красавчик! И детки от него должны быть красивыми. Ой, похоже, вот он, мой счастливый случай. Не будь дурой, Катрин! Не упусти его!

Дальше день покатился по указанному хозяйкой расписанию.

Де Брэ завел своих лошадок в открытый загон. Распряг и разгрузил их. Под вещи хозяйка выделила ему пустую кладовку. Туда все свои мешки де Брэ и снёс. Положил "коромысла" с золотом в самый низ, завалив сверху компактные, пусть и тяжелые упаковки с монетами своими громоздкими походными вещами. Причём, устроил ловушку: если попытаться тронуть вещи сверху, вся конструкция рухнет на тронувшего. А там были медный котелок, железная тренога для костра, металлические миски, кружки. В общем, будет и громко, и больно -- тому, кто тронет. Снаружи кладовка запиралась на огромный навесной замок, ключ от которого де Брэ оставил у себя.

Потом де Брэ косил траву для своих лошадей на опушке леса, за загоном для скота, где указала хозяйка. Коса, привычная юному Жилю, и в руках ментата работала на заглядение. Заодно, де Брэ подкосил травки и для живности хозяйки. Принёс всё в загон, разложил траву на порции, предложил коняшкам. Но те, сытые ещё утренним овсом, травку лишь вежливо пожевали, да напились водички из деревянной поилки -- ствола огромного дерева, выдолбленного изнутри, куда была проведена проточная вода от мельничной запруды по деревянному желобу на подпорках, составленному из более мелких выдолбленных стволов. Из переполненного ствола поилки вода стекала дальше по пробитой канавке, через весь загон в лес, ручейком. После питья лошади де Брэ принялись дремать, поскольку ночью не спали, а утром спали недолго.

Готовых дров для топки мыльни оказалось мало. Увидев, как хозяйка тюкает топором по толстым сучьям, де Брэ топор у неё отобрал, спросил, где брать исходные сучья и куда класть готовые, нарубленные полешки. Женщина показала и ушла на кухню, в дом. Для юного Жиля де Брэ рубка дров была детским занятием, поэтому он наточил на камне топор и за полчаса точными сильными ударами превратил груду сучьев в гору аккуратных чурбачков. Как того требовал местный фэншуй -- ещё одно непонятное, но прижившееся в голове ментата слово, унаследованное им от учителя, оставшегося в звездном далеке и иновременье.

Тут хозяйка позвала де Брэ есть. Ополоснувшись до пояса в мельничной запруде, обтершись своим полотенцем насухо и одевшись, де Брэ прошёл в дом, где был усажен за стол, перед ним воздвиглась горячая сковородка с одуряюще пахнущим, свежим, скворчащим сливочным маслом продуктом. Ему было предложено есть, не стесняясь, -- всё, что стоит на столе. А стояли там щедрые дары сада, огорода и погреба, в немалом ассортименте и количестве. Хватило бы на пять де Брэ. После чего, произнеся вместе с де Брэ обязательную молитву перед едой и перекрестившись, хозяйка оставила ментата есть, а сама убежала по делам во двор.

Пока де Брэ ел королевских размеров и сытности яичницу с сыром, посыпанную мелкой пряной зеленью, запивая холодной жирной простоквашей из погреба (от вина с утра он отказался), Катрин натопила мыльню и согрела воду в большом медном котле с поворотным запорным краном на деревянной ручке -- для слива воды. Она успела сложить нарубленные де Брэ дрова в аккуратную поленницу, чтобы не валялись во дворе, а потом позвала де Брэ мыться.

Де Брэ взял пару чистого белья, приготовленного ещё матерью, дома, и пошел в мыльню. Там он натаскал себе холодной воды из колодца во дворе, прикрыл дверь мыльни, разделся, развёл себе в деревянной шайке тёплой воды, ополоснулся ею, потом намазал мокрое тело раствором мыльного корня и сел на лавку -- откисать. На дворе припекал полдень, мыльня была сильно натоплена, поэтому с де Брэ градом лил пот. Минут через десять он развёл себе горячей воды в шайке и тщательно смыл с тела всю легко сошедшую теперь грязь. Особенно хорошо промыл органы между ног.

Там у девственника Жиля был частый врожденный дефект юношей -- заросшая уздечка на крайней плоти члена. Де Брэ обоснованно опасался болезненной травмы этого нежного места при первом соитии с женщиной. А судя по мыслям, постоянно занимавшим прелестную голову мельничихи Катрин, теперь избавить де Брэ от близкого общения с женщиной могло только чудо. Что хуже всего, травма уздечки в паху делала для де Брэ очень болезненной езду на лошади. Было необходимо от проблемы избавиться до того, как она возникнет.

Ранее де Брэ не решился бы на такую операцию на теле Жиля -- ему было откровенно не до этого. Да и ментальных сил было мало. Но теперь он был вынужден обстоятельствами попробовать на себе то, о чем имел лишь теоретические представления, почерпнутые когда-то из учебной ментаграммы.

Модификации плоти у людей были болезненными: плоть не зря пронизывалась нервами, чтобы подавать сигналы, если что-то нарушает её целостность. А чем больше нарушение, тем сильнее сигнал. Болевой, естественно.

Не была исключением и задумка де Брэ. Но ментат, для минимизации болевых ощущений, решил выполнить то, что гораздо позже назовут лаброскопией: настолько малым травматическим воздействием, насколько это возможно и необходимо, на крайне ограниченном операционном поле -- вместо варварских мясницких процедур, когда крайняя плоть мужчины вообще отсекается полностью, де Брэ запустил процесс локальной модификации клеток уздечки.

Ментат заставил клетки очень тонкого слоя уздечки своей крайней плоти измениться: из клетки соединительной ткани стать клеткой внутренней слизистой оболочки. Такой, как она была внутри крайней плоти -- вне уздечки. Клетка за клеткой. Один тип клетки уздечки изменяется на другой. Очень тонким слоем. Толщиной в несколько клеток. Да, внутри останется "шрам" с лохмотьями "отрезанной" процессом от члена уздечки. Ну и пусть. Это к травмам уже не приведёт. Скорее, усилит ощущения.

Практический опыт ментального выполнения таких процедур имел отнюдь не однократную область применения. Тем более, не только лишь столь специфическую, как ликвидация рудимента на половом члене.

Например, предположим, что ментат получил ранение в бою. Пробита артерия. Как "зашить" её, если вокруг идёт бой, а ты валяешься на земле, отсчитывая последние секунды жизни? Вот так вот и "зашивается" артерия -- от краев разреза запускается модификация клеток окружающего эпителия и крови в клетки артериальных стенок. Модификация "ползёт" вдоль артерии, пока полностью не восстановит её целостность. Если ментат не боится боли и обладает развитым навыком -- это займёт несколько секунд. Не произойдёт даже критической кровопотери. И вот уже внезапно ментат с рассеченной артерией встает на ноги и продолжает бой, как будто и не получал смертельную рану.

Так что не утешения похоти ради затеял этот опыт де Брэ -- рудиментарная уздечка это очень удобный "тренажер", на котором можно отработать технику и навыки подобных операций. Критически важных для выживания в будущем.

Де Брэ и отработал. Поначалу он действовал чересчур осторожно и всё шло слишком медленно. Но потом ментат осмелел и процесс ускорил. Не сказать, что это было приятно -- регулярно задеваемые волокна нервов исправно выдавали свои болевые сигналы. Де Брэ кривился от боли, шипел сквозь зубы, но терпел и понемногу увеличивал скорость процесса. Пока вдруг не осознал, что уже всё закончилось: головка его члена больше не соединялась с кожей внешней оболочки.

Отдышавшись, вновь покрытый густым липким потом от усилий, де Брэ проверил, что всё так и есть, просто сдвинув кожицу рукой. Внутри кожицы вокруг члена, по эпителию, бежал теперь тонкий розовый шрам. Как будто лопнул кровеносный сосудик. Но никакой боли при полном обнажении головки больше не было: порвать уздечку было теперь нельзя -- нечему стало рваться.

-- Написано, наговорено и снято очень много всякого про лишение женщин невинности: и больно это, и заживает много дней, и даёт отвращение к любовным утехам на всю жизнь, -- хмыкнул про себя де Брэ. -- А вот про лишение девственности очень большого числа мужчин с заросшей уздечкой на крайней плоти -- не написано! Но ведь это совершенно то же самое -- физиологически! И разрыв тканей, и кровь, и боль, и зарастает несколько дней. Но, если не заглядывать в специальные медицинские труды, насчёт этого -- молчок. Тишина. Как будто и нет такого. Всё же загадочны люди-человеки в своих запретах думать, говорить, обсуждать вполне себе частые, обыденные вещи... Загадка тут -- а почему это вообще "запрет", обходимый молчанием... Но теперь один такой запрет лично меня уже не касается. И можно о нём навсегда забыть.

Де Брэ быстро вымылся опять, ополоснул кипятком лавку, на которой сидел, и пол вокруг, аккуратно смывая всю свою грязь в сток мыльни. Стало чисто, как было, когда он пришёл. Де Брэ вытерся насухо, облачился в чистое исподнее, аккуратно сложив свою грязную одежду в использованную им шайку для мытья. И покинул мыльню, закрыв за собою дверь, чтобы не выстужать.

Жаркий летний день, клонящийся к вечеру, показался после раскаленной мыльни прохладным и благостным.

В мыльне оставалось ещё больше полубака горячей воды и много холодной. О чём де Брэ и сказал встреченной у входа в дом хозяйке. Та смущенно отвернулась от полунагого мужчины, но всё же украдкой рассмотрела его уже не слишком прикрытую одеждой, увитую развитыми мышцами фигуру с заметным бугорком на белье внизу живота.

Дослушав и молча кивнув, Катрин вернулась в дом, пока де Брэ сидел снаружи, в тенёчке, на лавочке у стены дома, блаженствуя в неожиданной прохладе знойного дня. Вскоре женщина быстро вышла из дома, держа в руке корзинку со своими вещами, и, не оглядываясь, прошла в мыльню, дверь которой за нею закрылась.

Заглянув в мысли хозяйки, де Брэ прочитал там только жгучее желание, боязнь не понравиться и совсем немного стыда, больше замешанного на опасениях, что кто-то вдруг узнает о грехопадении, чем на признании самой себе предстоящего чем-то стыдным и недостойным. Женщина хотела стать матерью. Исполнить своё предназначение. Что же в этом может быть недостойного? А то, что сделать это предстоит с молодым и красивым юношей -- всего-лишь случайность: женщина бы и от своего мужа-инвалида для этого никогда не отказалась, если бы можно было забереметь с ним.

День клонился к вечеру. Де Брэ прошёл к своим лошадям в открытый загон, захватив с собой торбы для овса и мешок с "овсом за ливр", выставленный к выходу из дома, чтобы был под рукой. Катрин не поскупилась: "дорогого" овса хватило, чтобы накормить всех лошадок ментата досыта. Отдохнувшие лошадки ели очень охотно. Их состояние было хорошим. Де Брэ ментально сообщил лошадям, что ночь они проведут здесь и можно спокойно отдыхать. Обрадованные лошади быстро доели овёс, де Брэ снял с них торбы, коняшки напились проточной воды из поилки и разбрелись по загону, выбирая себе места на ночь.

Тем временем за спиной де Брэ прозвучали шаги и Катрин остановилась на дорожке, на пути из мыльни. Де Брэ обернулся. Женщина сменила толстое платье на легкую рубашку из белёной ткани. Заходящее солнце просвечивало через ткань, делая её полупрозрачной, откровенно демонстируя мужчине прелести стоящей напротив красивой женской фигуры.

-- Я постирала и вывесила сушиться вашу одежду, господин, -- сказала Катрин. -- Боюсь, она не успеет высохнуть до ночи, но будет сухой завтра к полудню.

-- Спасибо, хозяйка, -- улыбнулся женщине де Брэ. -- Думаю, одежда мне в ближайшее время не понадобится.

Катрин услышала это по-своему. Щёки её заалели, она кивнула и молча прошла в дом. Вышла оттуда вскоре, всё в той же лёгкой рубашке, оставив в доме корзину после мыльни, и принялась загонять по местам в хлеву свою живность, попутно выдавая подкормку и лакомства: по куску подсохшего хлеба коровам, охапку каких-то пахучих веток козам (похоже, обрезки с фруктовых деревьев), по большой моркови меринам и зерно курам в кормушку -- отчего всё куриное поголовье само немедленно сбежалось со всего двора в свой угол в хлеву и принялось толкаться за место у кормушки.

Прикрыв двери в хлев, Катрин сказала:

-- Идёмте ужинать, господин, -- и пошла в дом перед де Брэ, не дожидаясь его ответа.

Юный Жиль давно бы уже ухватил женщину руками за интересные места.

Но ментат де Брэ спокойно шел за нею следом, не распуская рук на улице. Просто любовался. Глазами. Сканирование показывало, что вокруг нет никого на сотни метров. Но зачем форсировать события -- пусть женщина сама ясно выкажет свои желания и планы: ведь де Брэ обещал не обижать её! А слово дворянина в этом мире кое-что значит.

Пусть не всякого. Не всегда. Но всё же. Де Брэ не считал свои слова пустым звуком. И всегда старался выполнять обещания -- даже если это грозило пыткой, увечьем или смертью. Здесь же и речи о таком не шло. Просто нужно было дать событиям течь естественно, как назначено в этом мире природой вещей.

Глава 7

Дверь в дом закрылась за ними. Они оказались на кухне. Стол был накрыт для ужина. В печи горел огонь.

Наступивший снаружи вечер ещё давал свет в окнах. Достаточный, чтобы видеть. Но уже начавший превращаться в тот вид волшебного сумрака, в котором понемногу тонут выражения глаз и лиц.

В этот раз хозяйка пропустила молитву перед едой. Де Брэ сделал вид, что не заметил этого.

На ужин была пшенная каша с кусочками куриного мяса -- видимо, пока де Брэ мылся, хозяйка отправила в кашу одного из цыплят. Были ещё какие-то добавки -- травы, овощи. И свежее масло. Вкусная каша. Де Брэ не заметил, как съел свою немалую порцию.

Катрин встала, налила де Брэ в кубок вина и немного плеснула себе в другой кубок. Села напротив де Брэ и взглянула в его лицо, прямо и пристально. Оба выпили по глотку вина, как бы предваряя дальнейшее.

-- Господин, можете ли вы пообещать мне кое-что? -- спросила она.

-- Всё что угодно, что не противоречит моим понятиям о чести и не нанесёт вреда тебе, любезная и прекрасная хозяюшка, -- ответил де Брэ, глядя в глаза женщины таким же прямым взглядом.

-- Обещайте мне, -- сказала женщина, -- что об этом нашем разговоре вы никому никогда не расскажете. Как и о том, что, возможно, произойдёт после него.

-- Клянусь честью, -- сказал де Брэ. -- Этого достаточно?

-- Да, -- кивнула женщина. -- Вполне. Моя просьба не слишком прилична, но я вынуждена просить вас об этом. Мой муж не может дать мне ребёнка. А я очень хочу стать матерью. И прошу вас помочь мне забеременеть. Сегодня. Сейчас. Если нет к этому препятствий с вашей стороны.

-- Нет препятствий, -- сказал де Брэ, встав от стола и подойдя к Катрин.

Та встала навстречу, взяла де Брэ за руку и повела его в гостевую комнату, где была застелена широкая кровать для гостя. Пальцы женщины дрожали.

У кровати она остановилась, взялась руками за подол своей рубашки, одним движением сняла её и повесила на спинку кровати. А потом просто опустилась на постель, на спину, ослепительно белея роскошным телом в наступающей темноте. Короткий пушок между ног женщины был светлым и не скрывал крупных нижних губ, уже возбужденно приоткрывшихся.

Де Брэ тоже быстро избавился от одежды, прилег рядом с женщиной, обнял её, поцеловал. И два очень разных человека на всю ночь стали единым целым, растворившись друг в друге до утра.

Этой ночью де Брэ использовал свои ментальные способности с единственной целью -- читать желания женщины и поступать в соответствии с ними. Всё, что Катрин видела в своих снах, они совершили этой ночью наяву. И самое стыдное оказалось естественным, давая возможность перейти к ещё более стыдному -- чтобы во всём дойти до конца и всё испытать вместе. А потом повторять -- снова и снова. Сгорая во взаимных потоках наслаждения без остатка. И возрождаясь вместе, слившись в единое, нераздельное тело.

К утру Катрин надорвала голос криками. Она и кое-что другое себе надорвала, но этим де Брэ собирался заняться в своё время. Глаза женщины стали большими, бездонными и тёмными, как омуты. Де Брэ был готов тонуть в этих омутах всю жизнь, никогда не выныривая на поверхность.

Но помня, зачем они оказались в этой постели, ментат позаботился о беременности женщины. Благо, исхитряться совсем не пришлось -- у неё был тот самый, "залётный" период. Так что "залетела" Катрин с первого раза. Причём, мальчиком, как она и хотела -- это обеспечить ментат мог и сделал.

Всё остальное было чистым удовольствием. И от этого еще более приятным и пьянящим до безумия. Можно сказать, что этой ночью они сошли с ума друг от друга. И тешились своим общим сумасшествием до самого утра.

На рассвете, когда Катрин впервые задремала, ментат перевёл её сон в более глубокий и отсканировал организм женщины. Она была удивительно здоровой -- для этого времени и своей непростой жизни. Ментат исправил в её организме совсем немногое: убрал предрасположенность к мастопатии -- теперь большие и красивые груди женщины будут щедро производить молоко для её детей, не создавая матери никаких проблем -- даже если молока будет избыток, оно естественно стечёт из сосков само, без застоев и воспалений от застоев. Отрегулировал работу печени, подстроил поджелудочную железу, раздробил в мелкий песочек камешек в левой почке. Убрал синяки, оставшиеся на теле Катрин от их неконтролируемых ночных объятий. Восстановил нормальную работу сорванных от крика голосовых связок. Подлечил потертости на локтях, коленях и в нежных складочках между ног от слишком долгого трения. Привёл к идеальному состоянию "неправильный" вход -- одна из фантазий женщины была про это. В процессе осуществления измысленного ею "неправильного", она так кричала (нет, не от боли, ментат проверял), что де Брэ опасался разбудить находящуюся за лье от мельницы деревню.

Обошлось: деревня спокойно продолжила спать дальше.

В итоге, ментат привел физическое состояние женщины в гораздо лучшее, чем оно было вечером, и погрузил её в лечебный сон, в коем за час отдыхают больше, чем за целую неделю.

Де Брэ совсем было собрался поспать и сам, но силы небесные, хранящие влюбленных, подтолкнули его к ментальному сканированию округи. Увиденное сорвало де Брэ с кровати, заставило бесшумно и быстро натянуть бельё, взять шпагу и тихо выскользнуть из дома.

Они лежали метрах в ста от дома, на берегу реки, перед мельничной запрудой. Два бывших наемных работника мельника, уволенных в прошлом году хозяином за кражу мешка муки у клиента. Сегодня ухари хорошенько выпили в деревенском трактире, узнали случайно, что мельник с новыми работниками уехал, и решили ему отомстить -- изнасиловать и убить жену мельника, а потом спалить его дом и мельницу. В деревню больше не возвращаться. Дойти до города и там записаться в солдаты -- из армии за такую "ерунду" в их гражданском состоянии служивых жандармам не выдавали: треть королевской армии состояла из подобных бандитов, скрывающихся от местного правосудия.

План у несостоявшихся насильников и убийц был хороший. Вполне реальный и осуществимый. Типовой и практичный, можно сказать. Если бы не случился на его пути один ментат.

Де Брэ не стал убивать новоявленных разбойников сразу, пока что лишил их сознания. И теперь размышлял, что делать дальше.

-- Кто это? -- вдруг спросил за спиной де Брэ голос Катрин. -- Гастон? Люка? Что они здесь делают? Им здесь нечего делать!

Жена мельника стояла рядом, обутая в широкие сапожки, мокрые от росы, кутаясь в накинутый на голое тело тёплый овчиный тулупчик, видимо, впопыхах надетый на себя перед выходом на улицу как первая подвернувшаяся под руку длинная одежда.

-- Похоже, эти двое шли насиловать и убивать тебя, милая моя хозяюшка, -- ответил де Брэ правду, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и не испугал женщину: новости и сами по себе были достаточно пугающими.

-- Как -- насиловать и убивать?! -- растерянно спросила Катрин, бессильно опустив руки.

-- А зачем ещё? -- резонно спросил в ответ де Брэ. -- По первому свету. Вдвоём. Видимо, узнали, что ты тут одна. Вот и пошли.

Полы женского тулупчика разошлись и де Брэ заставил себя отвернуться от открывающего пьянящего вида -- ночью он сблизился с этой женщиной слишком сильно. Слишком глубоко впустил её в свою душу. Непозволительно для себя здесь и сейчас. А ведь ему предстояло сегодня уезжать... Даже мысль об отъезде больно оцарапала сознание. Было бы очень некстати сейчас влюбиться. Разрушить и свою жизнь, и жизнь Катрин. Вместо того, чтобы исправить её беду, дать необходимое и исчезнуть навсегда, не мешая женщине жить дальше, вслушиваясь в себя, во всё нарастающие в ней признаки будущего материнства.

Но теперь у них с Катрин была более неотложная проблема -- два хмыря, собиравшиеся её мучительно изувечить и убить.

-- Если оставить им жизнь, -- ровно и медленно сказал де Брэ, по-прежнему стараясь не пугать женщину происходящим ещё больше, -- они обязательно вновь попытаются повторить то, что собрались сделать сегодня, позже: подстеречь тебя, изнасиловать, убить вместе с ребёнком и мужем, -- если он будет жив к тому времени. А потом сожгут мельницу и ваш дом. Поэтому сегодня, по пути от тебя, я сделаю так, чтобы эти двое умерли в драке друг с другом. Их не станет как постоянной угрозы. Вы все будете жить спокойно. Думаешь ли ты, что их нужно пощадить?

Катрин молча помотала головой, глотая слёзы. Потом справилась с собой и хрипло сказала:

-- Их нельзя оставлять в живых. Муж выгнал их не только за муку -- многие работники приворовывают, особенно когда заказчик пьяненький и потом не может вспомнить сам, сколько должно быть муки и не потерял ли он её по дороге. На такое муж закрывал глаза, если приворовали чуть, помалу и редко. Но эти двое стали приставать ко мне. Часто. Зажимали и грубо лапали. Я отбивалась, молчала, не говорила мужу. На теле оставались синяки. Муж увидел и спросил. Я рассказала, в чём дело. Он выгнал их в тот же день, объявив причиной кражу, чтобы не позорить меня, да и себя. Тогда же нанял двух пришлых немцев, Густава и Фридриха, сильных и спокойных, известных честностью и привычкой к порядку, живущих со своими семьями в деревне. Немцам муж стал платить больше, чем тем могли дать другие. Но выход муки вдруг стал получаться заметно больше прежнего. Видимо, Гастон и Люка ещё и зерно воровали. Так что муж оказался даже в прибыли. А к нам народ потянулся со всей округи -- "мельница, где не воруют" -- это про нас. Выросли доходы. Стало возможно по деньгам заменить мельничные камни на новые, чтобы получать тонкий помол, более дорогой, который многие спрашивают. Муж с работниками за тем и поехали -- камни новые купить, старые у нас износились, только грубый помол дают.

Катрин глубоко выдохнула, как будто выпуская что-то из себя, -- то ли испуг, то ли прошлую обиду. А потом добавила:

-- Если эти живы останутся, они обязательно ещё раз придут сюда. А если у меня ребёнок родится -- и его убьют. Поэтому смерть им! Никакой пощады! Только, господин, сделайте так, чтобы я этого не видела.

-- Обещаю, -- сказал де Брэ. -- Я их сейчас отнесу в кладовку, где мои вещи. Там запру. А как буду уезжать -- вывезу с собой. Теперь же иди в дом, хозяюшка, не свети своими соблазнами -- ты слишком красивая, я могу не устоять.

Зардевшаяся женщина запахнула тулупчик и быстро ушла в дом, часто оглядываясь на де Брэ. Ментально коснувшись её сознания, де Брэ вдруг понял: это вновь честная жена мельника. Как будто и не было их ночи вместе.

Приход двух несостоявшихся насильников оборвал ночную сказку. Наступил день. И в нём не было места ночному счастливому безумию. А продолжилась прежняя жизнь -- трезвая, налаженная, известная. Всё, что было ночью, закончилось. Навсегда.

Пару минут де Брэ стоял над телами разбойников просто переводя себя в прежнее состяние "де Брэ до мельницы". Это оказалось на удивление непросто: отодвинуть произошедшее с ним и остро пережитое им в сторону, чтобы сказка ночи не мешала дневным делам. Но де Брэ справился: ментат умел работать не только с чужими мозгами, но, прежде всего, -- со своими собственными.

Через четверть часа де Брэ принёс в выделенную ему кладовку первое тело. А ещё через четверть часа -- второе.

Конечно, оставлять в живых, как полноценных людей, он бывших работников мельника не стал -- оба несостоявшихся насильника были уже, фактически, мертвы, хотя, формально, их сердца бились. Де Брэ "выжег" им "человеческую" часть мозга. Они больше не имели собственного сознания и воли, стали "куклами". Даже физиология теперь протекала в этих телах исключительно по внешней команде. Таких "кукол" ментат может взять под прямое управление и заставить совершать требуемые действия -- как абсолютно послушных марионеток. Вот и этой парочке предстояло сыграть свои роли -- на дороге. Это отняло у ментата много сил и он подумал, что опять не спал ночью.

Де Брэ запер кладовую с неподвижными телами и вернулся в гостевую комнату. Катрин и её вещей там больше не было. Кровать была перестелена чистым бельём, комната проветрена. Это было место, ничем не напоминавшее ночной сумасшедший дом для двоих. Тихое, приличное место, где одинокий путешественник хорошо выспался перед дорогой.

Сзади раздались шаги. Де Брэ обернулся: Катрин стояла в дверях комнаты с ворохом его чистой одежды в руках.

-- Господин, -- сказала хозяйка, -- ваша одежда готова, высохла на ветерке за ночь полностью.

-- Спасибо, хозяюшка, -- ровно сказал де Брэ, глядя на женщину спокойно и приветливо, но никак, -- ни взглядом, ни интонацией голоса, -- не намекая на то, что между ними было ночью.

Он взял у Катрин из рук свою одежду, хозяйка вышла, закрыв дверь, а де Брэ переоделся. Из оружия оставил лишь поясные клинки -- без них чувствовал себя почти голым. А пистолеты лежали в кладовке.

Когда де Брэ вышел на кухню, Катрин приветливо улыбнулась ему и сказала:

-- Садитесь завтракать, господин!

Стол был накрыт хорошим, плотным завтраком. Такого может хватить даже на целый день, если не доведётся пообедать: горка варёных яиц, тонко нарезанный копчёный окорок "по-испански", несколько видов сыра, свежие горячие лепёшки, масло. Тарелка дымящейся пшенной каши с молоком и изюмом!

-- Ты замечательная хозяйка! -- только и сказал де Брэ, искренне не понимавший, как за короткое время менее часа, пока продолжалась его возня с телами, женщина умудрилась приготовить и накрыть такой богатый стол.

Они прочитали молитву и позавтракали. Катрин за завтраком подсказывала де Брэ, что лучше попробовать после каши, и её советы помогли де Брэ наесться досыта, не испытывая при этом тяжести в желудке.

После завтрака де Брэ вдруг почувствовал прилив сил и бодрости. Ему захотелось вновь оказаться в дороге, которая, в конце концов, приведёт его в Париж. Наверное, так работала программа подсознания, запущенная ментатом в себе: она советовала поскорее перестать видеть женщину, с которой ментат вдруг на несколько часов перестал остро ощущать своё полное одиночество в мире. Впервые в жизни.

-- Господин, вот деньги за трёх лошадок, 150 ливров, -- сказала хозяйка, подавая де Брэ увесистый мешочек. -- Лошадки и утром так же хороши, как были вчера.

-- Ты сделала хорошую покупку, хозяюшка, -- сказал де Брэ, принимая деньги. -- Но лучше десять ливров сразу вернуть -- за еду для меня и овёс в дорогу.

-- Не нужно за это денег. Это будет мой вам подарок, господин, -- твёрдо сказала хозяйка. -- Он не искупает и сотой части того, чего стОит сделанное вами для меня, но бОльших средств у меня сейчас нет.

-- Хорошо, -- сказал де Брэ. -- Только у меня есть просьба: не могла бы ты дать мне хотя бы тридцать ливром серебром и медью, а соответствующее золото взять себе обратно? Лучше, если ты обменяешь мне сразу ливров 50... Платить золотом в дороге бывает опасно -- вид этого металла слишком многих лишает разума.

-- Конечно, обменяю, -- сказала хозяйка, получая назад свой кошель с золотом.

-- Пойду пока собираться в дорогу, -- сказал де Брэ. -- Буду во дворе готовить своих лошадей.

Де Брэ быстро собрал и оснастил сократившийся чуть ли не вдвое караван -- сказывался навык. Никто не пытался трогать его вещи в кладовке: золото вновь заняло своё место на вьючных лошадях, поверх него легли лагерные принадлежности, вьюки с овсом, вынесенные Катрин, и большой вьюк с едой -- от неё же. Поперёк седла Премьера де Брэ уложил на живот тело первого бандита, Гастона, а на Секунда, без седла, прямо на потник, поместил аналогично второго, Люка. Ничего, доедут, -- ехать недалеко.

Глава 8

Катрин вышла из дома с тремя мешочками денег и объяснила:

-- В зелёном -- медь на 20 ливров, в сером -- серебро на 30 ливров, в чёрном -- золото, 100 ливров.

Ментат взял деньги сказал:

-- Спасибо за всё, хозяюшка! Счастья тебе и замечательного сына!

Катрин не ответила. Она повернулась и прошла механической походкой на кухню, села там за столом, глядя перед собой. Женщина будто не видела де Брэ, который зашел на кухню следом на несколько секунд, положил перед нею на стол черный мешочек со 100 ливрами золотом, а сверху -- большой ключ от замка кладовки, где лежали его вещи.

Потом взглянул в последний раз на женщину и ушёл.

Держа в поводу Премьера и шагая пешком впереди каравана, он вывел лошадиную кавалькаду на дорожку от мельницы, свернув к близкому лесу. У него было минут десять, пока Катрин не очнётся. Но под кронами деревьев караван был уже минут через пять, а ещё через пять минут они вышли на лесную колею, по которой местные ездили в лес за дровами. Этот путь был хорошо знаком де Брэ и до дороги добрались довольно быстро, через четверть часа.

На дороге было совершенно пусто.

Здесь де Брэ снял тела двух "кукол" со своих лошадей, вывел их к дороге, и вложил в руку каждому по короткому клинку, добытому из вьюка с запасным оружием. Люка получил испанскую дагу, а Гастон -- кривой мусульманский кинжал. Оба тела встали на обочине дороги, вплотную, лицом друг другу и застыли в готовности. На лица и одежду обоих де Брэ щедро плеснул вина из фляги, выданной ему замечательной хозяйкой мельницы.

После чего Де Брэ вернулся в лес, где привязал лошадей за кустами, чтобы их не было видно с дороги, а сам залег на опушке, на обратном склоне заросшей травой канавы, и стал ждать. Минут через десять на дороге показался обоз. Он шел в сторону деревни, откуда происходили оба бандита. Что идеально отвечало замыслу де Брэ.

Когда головная телега приблизилась к двум стоящим фигурам метров на пятьдесят и обозники хорошо могли их видеть, де Брэ отдал команды -- и оба бандита одновременно с нечеловеческой силой зомби воткнули свои клинки друг другу в сердце. После чего рухнули на землю, обливаясь кровью. Для верности де Брэ ещё и "выключил" им дыхание. Навсегда.

Увидевшие столь яркую картину обозники бросились к телам. Увы, уже безнадёжно мёртвым. Убедившись в этом, по команде купца, возницы завернули тела в дерюги и положили в последнюю телегу, ехавшую полупустой. После чего обоз неторопливо пошел дальше, оставив в придорожной пыли два тёмных, быстро высыхающих на солнце, пятна крови.

Понять, что будет дальше, было совсем нетрудно. Обоз придёт в деревню. Убитых покажут местному жандарму или просто местным жителям. Местные сразу обоих бандюков опознают. После чего обозники расскажут, что они видели своими глазами на дороге: двое сцепились и убили друг друга. Свидетелей произошедшего будет множество. Совершенно незаинтересованных. Говорящих одно и то же. Вряд ли это убийство хоть как-то можно будет связать с мельницей и мельничихой Катрин. Ведь оба убитых давно "миновали" мельницу и шли по дороге, по направлению к городу. Зачем? Да мало ли что взбредёт в голову пьяным -- от них вином разит, как из бочки. А пили они до ночи, в трактире. Это видели многие в деревне. С пьяных глаз парочка сцепилась на дороге -- и получилось то, что получилось.

И, конечно, тут совершенно ни при чём какой-то де Брэ, неторопливо едущий по той самой дороге в сторону того самого города, высматривая себе место для днёвки, которое нашлось примерно в трёх лье дальше, где слева, среди холмов, мелькнуло зеркало небольшого лесного озера, куда ментат немедленно и свернул, "подглядев" с высоты глазами очередной вороны, что людей там нет, а место -- скрытое и тихое. Как раз то, что нужно, чтобы наконец-то выспаться после суток бодрствования. При весьма интенсивных занятиях -- и физических, и ментальных.

* * *

Тем временем на кухне горько плакала очнувшаяся от морока, наведенного ментатом, Катрин. Перед нею лежал её кошелёк, выданный ею де Брэ как плата за лошадей. А на столе горкой высились золотые монеты. Её собственные 100 ливров. Которые де Брэ вернул ей. Почему-то.

Катрин оплакивала себя, жестокую судьбу и вынужденный отказ от любви и любимого, подаренного ей всего на одну ночь после многих лет безрадостно-терпеливой жизни. И всё, что немного утешало женщину, это взявшаяся откуда-то твёрдая уверенность: у неё будет ребёнок. Сын. Пройдёт время -- и она снова увидит ставшие за несколько часов родными черты де Брэ -- в их ребёнке.

А пока нужно собраться, успокоиться и жить дальше. Скоро вернётся муж. Детей он ей дать не смог. Но он очень любит её, по-своему. Беда в том, что муж всё чаще и дОльше болеет. Она видит, как ему всё труднее вести дела на мельнице. И, пожалуй, пора к ним подключаться самой, хотя бы на время замещая прибаливающего мужа. С прежними рабочими, увезёнными де Брэ нахрапистыми угланами Гастоном и Люка, вести дела на мельнице самой было, безусловно, невозможно. Но с нынешними, Густавом и Фридрихом, -- вполне реально! За год они показали себя надежными людьми и большими тружениками. Случись что с мельником, Катрин просто выделит немцам по доле в доходах мельницы, процентов по 15 каждому, -- и тем привяжет их к общему делу очень прочно. Если потребуется, работники и заступятся за хозяйку, и быстро окоротят пьяненького клиента, да просто хама, вздумавшего безобразничать: выбросят за ворота мельницы и больше никогда не пустят.

Если она беременна, то у неё есть примерно два года, чтобы выносить и родить сына (она была уверена -- будет точно сын!), дорастить его до возраста, когда он встанет на ножки и будет ходить, а самой -- успеть перенять у мужа дела. Катрин понимала, что быстро сдающий мельник больше двух лет как хозяин дела не продержится. А если жена освободит его от непосильного труда, проживёт еще несколько лет, помогая растить долгожданного ребёнка. Так будет справедливо -- по отношению к мельнику: ведь он (теперь она понимает это очень хорошо!), взяв в жены в холерный год сопливую девчонку-бесприданницу, пусть и красивую, просто спас её от куда худшей возможной участи. Наслушалась-насмотрелась уже других вариантов судьбы таких девчонок -- лучше бы им умереть от холеры. Теперь, когда муж быстро дряхлеет и слабеет, её очередь позаботиться о нём.

Что же касается любви к де Брэ и прочих переживаний -- можно подумать об этом потом. Когда-нибудь. А сейчас -- не время. Она больше не принадлежит себе -- у неё будет сын. И ради него придётся взвалить на себя мельницу. И другие дела -- если будет необходимо. Так что много времени горевать у неё просто не останется.

Если де Брэ когда-нибудь вновь окажется на пороге её дома, это будет значить, что можно вспомнить прошедшую ночь. А сейчас это -- прожито. Осталось в прошлом.

* * *

Место у лесного озера оказалось отличным.

Было ещё утро, когда на полянке, укрытой кустами со всех сторон, на берегу пресноводного озера, зажатого между заросшими лесом холмами, наполняемого подземными родниками, де Брэ разбил лагерь: поставил палатку со своим войлоком внутри, развел бездымный костер, вскипятил в котелке воду и заварил себе травяной сбор матушки.

Готовить еду было не нужно -- Катрин снабдила его таким количеством готовой еды, что хватит на ближайшие три дня, если имеющееся не испортится.

Чтобы сохранить портящуюся часть продуктов подольше, де Брэ поместил их в герметичный кожаный мешок, положив на дно мешка увесистый камень, плотно завязал верхушку мешка в трех местах и опустил мешок на 2/3 его высоты на неглубокое дно озера. Ключевая вода в озере было ледяная: градусов пять, максимум. Чем не холодильник?

Лошадок де Брэ тоже распряг и обиходил: подогрел им воду (не стал поить ледяной), напоил тёплой из кожаного ведра -- добавив в ледяную озерную воду приготовленный на костре кипяток. Засыпал в торбы овса и навесил их на конские морды. Привязал лошадок к кустам, чтобы они могли выйти и на солнце, и встать в тени. Дал ментальную команду отдыхать, пообещав опять ночную дорогу. Лошади прониклись и захрустели овсом, наедаясь, готовясь спать днём.

Сам де Брэ есть совсем не хотел. Он выпил горячей воды, добавив туда (по местному обычаю) немного вина. Отсканировал местность вокруг. Здесь животных было много, и крупных: кабаны, олени, барсуки, волки и даже медведица с пестуном. Медведица была далеко и не опасна, а вот волки были сравнительно близко -- на другом конце озера. Когда де Брэ попытался ментально "коснуться" сознания волчьего вожака, он, впервые в этом мире, получил ментальный "отлуп" -- похоже, волк сразу обнаружил у себя в голове ментата и заблокировал сознание. Защита была "детской", но ломать её ментат не видел смысла: волки снялись с места и панически бежали подальше от озера, в холмы, пока де Брэ не потерял их из ментального "вида".

Так или иначе, опасность исчезла.

Де Брэ забрался в палатку, установил у себя в голове "сторожок" для побудки, если поблизости окажутся люди, и спокойно заснул. В этот раз он не выставлял себе точного срока для сна, задав просто цель: выспаться.

Проснулся де Брэ вечером, отдохнувшим и бодрым.

Прошлая ночь казалась теперь очень далеким прошлым. Нет, де Брэ ничего не забыл -- ни омуты глаз Катрин, ни упругую нежность её тела, непрерывно взрывающегося от его ласки сводящими с ума волнами страсти и криками наслаждения. Но теперь всё это отступило вдаль, потеряло остроту и актуальность. Катрин была уже очень далеко -- куда дальше дневного перехода лошадей, -- в другой жизни.

На де Брэ снова навалилась дорога в Париж. Она свернулась в огромное, тяжелое животное и придавила ментата сверху своими размерами, насыщенностью людьми и событиями, необходимостью на всё это реагировать, искать выходы из ловушек, распознавать добро и зло, и всё же наказывать зло -- потому что за уничтожение нелюдей на ментата постоянно сыпались явные "плюшки" в виде расширения запаса сил, увеличения возможности делать ранее непосильное, а значит -- развивать способности. Развитие способностей давало опять же увеличение возможностей делать ранее невозможное, что вело к расширению запаса сил. И так далее -- в цикле. Бесконечного роста. Пределов которого ментат пока не видел.

Фоном бесконечного пути к неведомым вершинам развития маячила страшноватая мыслишка, что ментальных сил у де Брэ добавится, если он убьёт любого человека, даже хорошего! Более того, за убийство хорошего "плюшек" поступит больше!

Проверять такие "гипотезы" практикой де Брэ категорически не желал. И как бывший раб, знающий цену свободе, здоровью и жизни человека. И просто как человек, заново "родившийся" в процессе превращения из раба в ментата -- в одной далекой-далекой галактике...

Де Брэ дал сам себе клятву, что убивать станет только тех, в виновности которых не будет никаких сомнений. Вроде тех же дорожных разбойников, которые лезли на дорогу ради нелюдской "потехи" над людьми. И которых в любом нормальном человеческом обществе, сразу после выявления, полагалось, как минимум, держать в строгой изоляции -- в местах, из которых добраться до людей таким существам невозможно. Или уничтожать -- что и делал де Брэ.

Сборы в путь прошли на удивление быстро. И палатка была свернута, и груз снова навьючен на Сиэль и Нюи, и Секунд был оседлан в этот раз, а Премьер оставлен вторым номером -- всего за какие-то полчаса. Включая сюда питиё настоявшегося в котелке травяного отвара, чистку и свёртку посуды вместе с треногой очага, извлечение из озерного "холодильника" мешка с продуктами и выбрасывание из него камня-груза.

В ещё не слишком густых сумерках караван лошадок во главе с де Брэ на Секунде вновь оказался на дороге. Перед выездом из леса де Брэ просканировал дорогу. Она была пуста почти на лье вперед и назад: после "ликвидации" утром парочки несостоявшихся насильников, возможности де Брэ опять заметно "подросли" и вчерашние семьсот-восемьсот метров дистанции сканирования сегодня удвоились.

Тёплая лунная ночь опять раскинулась над дорогой. В четырёх сутках пути находился крупный город Перигор, столица одноименной области (как подслушал де Брэ у обозников). А перед Перигором, через день пути, де Брэ должен был оказаться близ более мелкого городка -- Гизе.

Проблема была в том, что объехать городок Гизе из-за рельефа местности было сложно: самый короткий путь лежал прямо через улицы Гизе.

Поломав немного голову над тем, как миновать Гизе и не "залететь" в "белые вороны" со своей четверкой лошадей, де Брэ назвал себя вслух ослом, додумавшись, наконец, до простейшего выхода, известного тут всем путешествующим: нужно присоединиться к транзитному обозу, который не будет задерживаться в Гизе больше, чем на одну ночь. Лучше -- если обоз вообще минует город, без остановок. В обозе всегда много вьючных лошадей. Встречаются и запасные, без седла. Но внешнему наблюдателю не узнать, а чья именно конкретная лошадь в общей колонне обоза? Никто не увидит, что у де Брэ четыре лошади -- вся четверка "сольется" с лошадьми обоза.

Где спрятать листья? В лесу, среди деревьев.

-- Ментат не значит умный, -- назидательно пробормотал вслух де Брэ самому себе. -- Есть и тупые ментаты. Я, например.

Желание де Брэ доехать до места в обозе, для хозяина обоза будет совершенно естественным, -- так едут подавляющее большинство путников с грузами сейчас. Ну, едет дворянин по делам, ведёт с собой четверку лошадей, что-то везёт. Трудно ему одному и с лошадиной оравой управляться, и груз сохранить в дороге. Поэтому пристал к попутному обозу, заплатив за место хозяину (не всегда -- купцу!). Уже в обозе новичок заплатил кому-то из профессиональных обозников, чтобы следили за сохранностью его вьюков. Или лошадей. Или за всем сразу. Тоже дело на дороге обычное -- так здесь все по делам ездят. Кроме части дворян, ищущих схватки бесшабашной на свои благородные головы и задницы. Или подневольных людей, на службе, которым их начальники велели быть чёрт знает где ещё вчера.

На мысль о месте в обозе навели де Брэ утренние события. Когда он устроил "драку кукол" на дороге, то услыхал мысли обозников. Был там, среди прочих, и такой эпизод:

-- Что впереди случилось? Отсюда не видно... Но если пойду смотреть, хозяин денег при расчете не даст, скажет -- груз без надзора бросил, за что тебе платить? -- Поэтому лучше посижу на месте. Вон Лука пошел смотреть. Вернётся -- расскажет. А я за его вьюками присмотрю...

Для "вливания" в обоз необходимо было лишь перепаковать вьюки. Сейчас де Брэ везёт все вещи "вразбивку", отдельными мешками, ему так удобно -- можно быстро достать из нужного мешка нужную вещь и положить её обратно. Сам де Брэ прекрасно знает, где что. Например, что вот на этих двух компактных "коромыслах" -- висит золото. Лишь прикрытое сверху другими мешками. Тяжелый и компактный мешок легко увидят и другие -- если "золотое коромысло" не положить внутрь вьюка, в его центр, обложив снаружи прочими громоздкими и тяжелыми вещами. Зашив кожаный вьюк сверху в специальную рогожу. И залив, на всякий случай, свинцовой печатью горловину завязок рогожного мешка. Привязываемого намертво верёвками и к стенкам обозной телеги, где вьюк везут до места назначения, и к другим вьюкам в телеге, если они есть. Чтобы ничего случайно из телеги не вывалилось. Да и украсть легко вьюк из телеги не получится -- замучаешься резать каменную просмолённую верёвку, крепящую вьюк, завязанную хитрыми "мёртвыми" узлами.

Вьюк из телеги можно украсть только вместе с телегой, на которой везут опломбированный, закреплённый мешок. А телега -- громоздкая, неповоротливая, медленная. Нужно перебить всю охрану обоза, чтобы заняться грабежом груза. Но охрана умелая, её немало, почему-то умирать она не спешит, а, наоборот, гвоздит разбойничков без жалости и до смерти. Так что обозы местным мелким бандочкам -- не по зубам. Потому обозы здесь и ходят по дорогам с частотою грузовых фур будущих времён.

Глава 9

Из того, что де Брэ прочитал в головах обозников, выстраивался вполне понятный план дальнейших действий. Лучше всего нанять для себя отдельную обозную телегу. Тягловыми лошадками в телегу поставить пару из Сиэль и Нюи. Премьера и Секунда привязать к телеге сзади -- подступиться к тюкам сзади станет трудно. Самому де Брэ предстоит сидеть рядом с возницей -- быть возницей на регулярной основе дворянину невместно, а вот воином-охранником можно вполне. Для лучшей сохранности золота в телеге, нужно обеспечить дополнительные вьюки, -- уложенные поверх содержащих золото, лежащих в самом низу, -- например, с овсом и едой. Часть вьюков -- у де Брэ уже есть: два с овсом, один -- с едой. Но еду не стоит во вьюки засовывать вообще, её следует есть в пути: она для того и берётся в дорогу.

Нужно прикупить ещё лошадиного корма и сделать дополнительную пару вьюков с овсом: на юге (как "подсмотрел" де Брэ в головах обозников) овёс сравнительно дешев. Но к северу -- сильно дорожает. Так что Катрин не слишком лукавила про дорогой овёс, просто называя не местную цену, а парижскую. Два дополнительных вьюка с кормом повезёт на себе (уже вне обоза) сменный верховой мерин: Премьер или Секунд, -- тот, кто будет свободен от седока в данный момент. Груз будет вдвое легче человека, что вполне позволит сменной верховой лошади отдохнуть.

Обозная станция есть в придорожной деревне, как раз в конце сегодняшнего участка пути. Там можно дождаться, когда подвернётся подходящий попутный обоз. Другого варианта сравнительно безопасно доехать и миновать Гизе, похоже, нет.

Для де Брэ пришла пора испробовать обозную жизнь.

Де Брэ доехал до нужной "обозной" деревни к утру, миновав две других, мелких. К счастью, дорога шла не прямо через деревенские улочки, кривые и грязноватые (местный люд выплескивал помои на улицу отнюдь не только в Париже и прочих крупных городах -- делали это и в деревне), я рядом с населенными пунктами. Поэтому де Брэ был дважды беззлобно (служебно) облаян деревенскими собаками, но никто не пытался его остановить.

В этот раз и разбойничков на дороге не встретилось.

Несмотря на отсутствие у местных развитых средств мгновенной связи, новости тут распространялись удивительно быстро: нашли у обочины пятёрку мёртвых разбойников в двух днях пути отсюда, но местные бандочки будто вымело с дороги -- бандиты мгновенно "затихарились" при малейшей опасности для себя, тем более, такой смертоносной и непонятной. Ведь никто так и не разобрался, с чего бы умерла на обочине пятёрка бандюков -- ни ран, ни каких-либо следов насилия на них не было. Местный бандитский "бомонд" пребывал в недоумении. А для де Брэ это был "звоночек" -- не лениться производить "контрольное отрубание головы" своим жертвам, дабы не возникали потом загадочные, нехорошие слухи, вроде: по дороге едет колдун и убивает. Ведь местные почти угадали...

Было раннее утро, когда де Брэ подъезжал к третьему на своём пути населённому пункту. В отличие от двух предыдущих, маленьких, тут деревня была не просто крупной, а очень крупной и сильно разбросанной по площади, пожалуй, превышавшей средний местный городок. По другую от деревни сторону дороги размещался вообще огромный, бесформенный табор из телег, шатров и лошадей: стоянка обозов.

Стоянка не случайно находилась в дне пути от ближайшего города, Гизе. В самом городе земля была дорогая, да и тесниться внутри городских стен было неудобно: и для путников, и для горожан. Вдобавок, пребывание на городской земле было совсем не бесплатным: в Гизе, кроме платы за въезд в город в воротах, брали ещё посуточный налог на приезжих -- его обязаны были сдавать в городскую казну трактирщики и владельцы постоялых дворов, с каждого клиента, который переночевал в городе в их помещениях, даже если пьяный клиент проспал за столом трактира, не снимая номер. Поэтому цены в городе "кусались" на всё: еда, например, была втрое дороже, чем в соседней деревне, а вино -- впятеро.

Как только объёмы транзита выросли, Гизе стал слишком тесен и дорог для постоя там обозов. Поэтому обозники стремились миновать город, не задерживаясь на городской земле.

Одно время обозный табор стоял под стенами Гизе. Но окрестные владельцы земли, естественно, тут же ввели для обозников "плату за постой". Как следствие, обозная станция "откатилась" ещё дальше, к месту, где местный сеньор был достаточно умён, чтобы понимать, что такое доход с оборота, и впрямую никаких подушно-подневных выплат с обозников не вымогал.

Да, продукты в деревне были подороже, чем в округе, но не сильно, процентов на 15-20. Вино -- в ту же цену, что в округе. Зато, обслуживая обозников, в деревне развернулась целая сеть "шиномонтажек" (как сказали бы в другие времена): колесные и тележные мастерские. Имелись в достатке и кузнецы с ковкой лошадей и множеством требуемых обозам работ по металлу: кому ось отковать, кому телегу "подшаманить" железными подпорками там, где деревянные не держат груз, ломаются. Свинцовые печати на завязках обозных тюков вылить -- опять же, к огненных дел мастерам. Тут же были гончары -- масса людей била и портила обиходную посуду как на конвеере, постоянно требовались и чашки, и миски, и горшки. В дороге одежда и обувь часто портилась, нуждалась в ремонте, -- в деревне развернулись и обувщики, и портные со своими лавками в немалом числе, на любой кошелёк и вкус. Просто роились тут посредники "купи-продай", лавки старьёвщиков, закладные (позже их назовут ломбардами) и даже было отделение банка венецианцев.

Что говорить о складах для товаров! Туда можно было сдать груз на хранение за умеренную плату, пойти по своим делам на неделю или месяц, -- и получить всё обратно совершенно целым, по первому требованию, предъявив специальную металлическую бирку. Особенно популярны были в обороте обшитые рогожей и опломбированные личными свинцовыми печатями тюки, -- аналог будущих грузовых контейнеров, -- лишь хранение и перевалка этих упаковок приносили доход бОльший, чем годовой торговый оборот всего города Гизе и его окрестностей.

Деревня давно уже из деревни превратилась в большую, многопрофильную торгово-промышленную площадку, где всяк предлагал свои товары и услуги -- а они находили спрос. Здесь не было городских цехов с их удушающими правилами и поборами. Поэтому можно было встретить ещё не старого подмастерья-медника или горшечника с доходами, сравнимыми с доходами целого профильного цеха в Гизе.

Что уж говорить о женщинах пониженной социальной ответственности, не менее безответственных особях мужеска полу, бесприютных поденных рабочих и прочем перекати-поле?

Были и воришки всех сортов и видов: хотя с ними жестоко боролись, регулярно публично отрубая руки (а рецидивистам -- головы), ворьё не переводилось.

Местный сеньор был не в накладе. Более того, входил в сотню богатейших людей Франции. Хотя владел всего-лишь (формально) захолустной деревушкой. Вот этой. И окрестностями, где дымила, шумела, бурлила и жила круглые сутки крупная транспортно-торговая фактория. Одна из обозных станций юга страны.

Как только де Брэ оказался на дороге между деревней и табором обозников, на него обрушился настоящий ментальный океан сведений, расчётов, разочарований, трагических переживаний, безумной радости и чёрного горя -- сразу со всех сторон. Ментат немедленно "закрылся" от чужого ментального потока вокруг, оставив только узенькие "спецканалы" восприятия, чтобы вовремя уловить обращенное на себя враждебное внимание и среагировать, но не более того.

В нахлынувшем ментальном потоке яркой звездой засияла вдруг возможность, открытие которой радикально поменяло ближайшие планы де Брэ: в деревне находилось отделение венецианского банка. Того самого, контора которого была и в Париже. А ещё -- в Венеции, в Генуе, в Мадриде, в далёком туманном Лондоне: в общем, по всей Европе.

Во-первых, как понял де Брэ из чужих мыслей, венецианские банкиры денег у клиентов при случае не воровали. И мутных "договоров", позволяющих не возвращать вложенные средства, с клиентами не заключали. В отличие от, например, иудеев или ломбардцев: да, "ломбард" -- это от сомнительной деятельности этих выходцев с Апеннин в ещё те времена. Во-вторых, за хранение крупных сумм, более тысячи ливров, венецианцы брали совсем небольшую фиксированную плату: всё правильно -- тогда не банки платили клиентам за их деньги, а клиенты банкирам -- за хранение денег! Так вот плата в 20 ливров в год за хранение 3000 ливров казалась де Брэ вполне приемлемой. Кстати, отец "истинного" де Брэ, перед его отъездом из дома, именно у венецианцев советовал держать деньги, -- если они у юного де Брэ вдруг появятся. В-третьих, венецианцы никогда не спросят о происхождении денег -- просто возьмут золото на хранение, кто бы его ни принёс. Для местных условий -- просто роскошный банкинг.

Сначала де Брэ даже не поверил этой счастливой возможности: неужели, прямо здесь и сейчас, он избавится от груды опасного в дальней дороге золота, а потом просто получит его в Париже?! Вот так легко? Не может быть!

И де Брэ немедленно направился в деревню, где, по "карте местности" из голов уже имевших дело с банком людей, располагалась венецианская банковская контора.

Каменный особняк банка производил впечатление и мощью стен, и высотой сплошной ограды вокруг, и серьёзной охраной перед входом, закованной в латы и вооруженной до зубов -- от холодняка с арбалетами до огнестрелов всех форматов.

-- Я бы хотел выполнить денежную операцию, -- сказал де Брэ мрачному и сонному сержанту-караульному, вышедшему к нему от входа в банк, навстречу. -- Когда это возможно сделать?

-- Вы можете сделать всё прямо сейчас, господин, -- ответил сержант. -- Банк работает круглосуточно. Но вам необходимо оставить лошадей и груз снаружи. Идёмте, у нас есть стоянка, оттуда ничего не пропадёт с ваших вьюков.

По взмаху руки сержанта открылись узкие ворота в стене ограды и де Брэ проехал внутрь, оказавшись в замкнутом внутреннем боксе с длинной коновязью, высокие стены вокруг которой не давали ни малейшего шанса самостоятельно попасть отсюда куда-нибудь дальше. Человек обычный мог бы и запаниковать, оказавшись вдруг запертым вместе со своими лошадьми в глухом каменном колодце -- ведь внешняя дверь в стене закрылась снаружи с металлическим лязгом засова. Но ментат сохранил полное спокойствие -- он знал, что никто не собирается на него нападать. Наоборот, спешно разбуженный банковский клерк сейчас приводит себя в порядок: умывается и собирается выпить чашку горячего, диковинного здесь напитка, пришедшего с востока, под названием кофе. Напиток был дорогим, но хорошо приводил в рабочее состояние во время ночных работ. Поэтому кофе готовился и выдавался сотрудникам банка во время работы бесплатно.

А пока де Брэ слез с Секунда и стал снимать верхние вьюки с Сиэль и Нюи, чтобы добраться до своих кожаных "коромысел" с золотом. Вскоре оба кожаных вместилища лежали на чистых каменных плитках бокса, а де Брэ вернул вьюки с овсом и дорожными вещами на своих лошадок опять.

Видимо, за ним наблюдали, потому что как только де Брэ навесил на левое плечо оба тяжелых "коромысла" с деньгами, открылась дверца во внутренней стене и заспанный клерк предложил ему пройти внутрь, что ментат и сделал.

В комнате банка, куда он попал, было неожиданно светло -- и большие окна с мутноватым стеклом пропускали утренний свет со двора, и подсвечники имелись, а в них горели дорогие свечи, заливая комнату достаточным светом, чтобы видно было, как днём.

-- Я хочу сделать вклад, золотом, сказал де Брэ. Три тысячи ливров.

И он сгрузил кожаные торбы на массивный деревянный стол перед собой.

-- Серьёзный вклад, -- оживился клерк, глаза которого заблестели от возбуждения. -- Знаете ли вы годовую плату за хранение в нашем банке?

-- Кажется, 20 ливров? -- спросил де Брэ, давая понять, что несмотря на свой юный вид, он знаком с банковскими операциями как клиент.

-- Совершенно верно, -- подтвердил клерк. -- Давайте деньги, я должен их проверить и посчитать.

Де Брэ развязал свои кожаные "вёдра", стал вынимать мешочки с деньгами и выкладывать их на свой конец стола. Клерк, в свою очередь, брал деньги, вынимал их из мешочков и раскладывал по обширной пустой поверхности стола ровными столбиками по 10 ливров. Делал он это чрезвычайно быстро и точно. Видно было, что с монетами у клерка имеется обширная практика обращения.

Вскоре все монеты лежали строгими рядами, как войска на параде или перед битвой.

-- Ровно три тысячи ливров, -- подтвердил клерк. -- Монеты хорошие, не порченые, замечаний к ним нет. Плату за хранение мы удержим из этой суммы, или вы заплатите отдельно, господин? -- спросил он ментата.

-- Заплачу отдельно, -- сказал де Брэ, доставая из поясного кошелька ещё двадцать ливров и выкладывая их на стол.

Клерк сноровисто выстроил из монеток ещё два столбика, расширив "левый фланг" монетного "войска".

-- Что-то ещё? -- спросил банковский служащий.

-- Пока нет, -- сказал де Брэ. -- На этом всё.

-- Хотел бы предложить вам выгодное вложение ваших средств, -- сказал клерк. -- Например, наша торговая компания может выплатить вам 20% годовых за тысячу ливров вклада в неё.

-- Я смогу получить и деньги, и проценты в Париже? -- вслух уточнил де Брэ, и так уже зная ответ.

-- Да, конечно, но лишь по истечении полного года, считая с этого дня, -- оживился клерк. -- Вы можете взять через год только часть процентов, все проценты, часть основной суммы вклада или всю сумму в нашем отделении в Париже. На остаток оставленных вами денег условия вложения сохраняются на следующий год. Если условия изменятся, мы вас известим при следующем годовом продлении вклада.

-- А если я вложу все три тысячи? -- спроси де Брэ.

-- Тогда я верну вам 20 ливров платы за хранение, а ваш процент прибыли будет составлять 22%, -- ответил клерк.

-- Хорошо, -- сказал де Брэ. -- давайте я вложу в вашу торговую компанию все 3000 ливров на ставку в 22% годовых. Меня это устраивает.

-- Отлично! -- обрадовался клерк, которому полагался со сделки неплохой куш в 15 ливров комиссии. -- Возвращаю вам плату за хранение, -- и клерк подвинул к де Брэ два денежных столбика, которые ментат ссыпал в свой кошель.

-- Сейчас деньги отправим в хранилище, а вам я выдам жетон с условиями сделки, -- сказал служащий. -- По этому жетону вы будете выполнять далее операции с вашим вкладом. Не потеряйте его! Для восстановления при потере вы должны назвать три ключевых слова сейчас и запомнить номер, который я вам скажу. Слушаю ключевые слова, -- обратился клерк к де Брэ.

-- А можно четыре слова? -- спросил ментат.

-- Да, конечно! Три слова -- это минимум, -- ответил клерк.

-- Тогда такие слова: травка зеленеет, солнышко блестит, -- сообщил де Брэ начало стишка (в переводе на французский), которыми часто выражал своё хорошее настроение с утра его далёкий учитель-ментат.

-- Записал, спасибо! -- сказал клерк, заполняя листок бумаги. -- Сейчас всё оформим, придётся подождать минут десять, пока изготовят бирку. Не хотите ли пока выпить чашку кофе? Сейчас это входит в обычай в лучших домах Парижа.

-- А давайте, -- сказал де Брэ, устало опускаясь на предложенный ему стул у стола, с которого пара хмурых и заспанных служащих уже сгребла его монеты в металлический ящик специальными лопаточками на длинных ручках, которые в будущем сохранятся только на столах у крупье казино.

Тут же, на удивление свежо выглядящая молодая девушка в беленьком кухонном фартучке, принесла и поставила перед де Брэ чашку горячего кофе и, на тарелочке, свежий, горячий, одуряюще пахнущий продукт местной кулинарии, который в будущем будут связывать с французами и называть круассан.

Глава 10

Крепкий горячий кофе был хорош -- он разогнал усталость де Брэ (как будто и не было бессонной ночи), а свежий круассан на вкус был не хорош, а божественен: прости, Господи, многогрешного ментата твоего!

Пока де Брэ наслаждался напитком и кулинарией, принесли его жетон, только что изготовленный местным мастером: небольшую медную пластинку, размером с нагрудный образок, на лицевой стороне которой был выдавлен (оттиском механического штампа) схематичный образ Девы Марии, а на обратной стороне -- католический крест. Человек несведущий вряд ли позарился бы на такой образок даже при грабеже трупа: подобные висели на шеях подавляющего большинства людей вокруг -- и не по одному. Дворяне вешали такие в знак принятия на себя очередного обета. Простонародье системно "отоваривали" священники, продавая образок за несколько серебряных су от болезни, порчи, навета, голода, бедности и так далее. В общем, от любой напасти, которую смиренный прихожанин ждал от своего милосердного Бога как текущее горе-злосчастие лично для себя и страны вокруг.

Но не только линии изображений обычной дешевой штамповки присутствовали на пластинке. По краям штампа шла надпись -- фраза из молитвы на латыни. Вот только многие буквы этой надписи выглядели немного странно -- были с необычными насечками, чёрточками и точками над и под литерами, как будто надпись "исправили" после нанесения. Люди знающие сказали бы, что так записаны на жетоне условия сделки. А ещё внизу, на обратной стороне, были выбиты четыре цифры, выглядящие как год: 1475. Это и был номер жетона. Вот его-то де Брэ, как объяснил ему банковский клерк, и должен был запомнить накрепко -- на случай утери жетона. Если после утери жетона клиент не назовёт ключевые слова и номер жетона, банк не сможет восстановить доступ клиента к его деньгам. Ментат, обладающий среди прочего "фотографической" памятью, запомнил вид жетона с обеих сторон немедленно.

В качестве бонуса де Брэ был снабжен щедрым банком дешевым льняным шнурочком, который де Брэ лично отмотал и отрезал от большой катушки, отрегулировав длину отрезка по себе, и привязав жетон за пробитое сверху отверстие. Де Брэ надел шнурок с жетоном на шею и опустил жетон на грудь, под рубаху, -- в компанию к серебряному крестику, медному образку, подаренному отцом Франциском перед отъездом из Пелье, и второму образку, надетому на де Брэ плачущей матерью при расставании. К сожалению, ни один из "девайсов" для "истинного" Жиля де Брэ так и "не сработал": тот погиб почти сразу после отъезда из дома.

Как только оформление сделки было завершено, клерк вывел де Брэ из комнаты к коновязи, к его лошадям. Загрохотал внешний засов, дверь в наружной стене распахнулась и де Брэ выехал на улицу мимо открывшего дверь сержанта охраны -- уже другого: не давешнего сонного коренастого крепыша, а бодрого весельчака, рыжего и высокого. Навстречу де Брэ, в дверь приёмного бокса немедленно заехал другой клиент, оказывается, уже ждавший своей очереди на улице. Сержант закрыл за ним дверь, а потом задвинул засов на двери снаружи. Денежный "конвеер" венецианцев, похоже, при свете дня ни минуты не простаивал: своей очереди в тени, даваемой высокой стеной, ждали ещё два спешившихся всадника.

Во время оформления сделки де Брэ вновь "открыл сознание" и широким потоком получил мысли и чувства людей, находившихся сейчас в конторе банка -- охраны и обслуги. Это раньше ментату приходилось напрягаться, чтобы услышать мысли кого-то одного. Теперь, скорее, нужно было напрягаться, чтобы перестать слышать ментальный поток от всех. Явно выступала необходимость освоения методов фильтрации ментального потока, причём, тонкими, селективными фильтрами, -- чтобы не пропустить опасного или полезного.

А пока приходилось терпеть накативший неизбирательный ментальный вал.

Де Брэ старательно выделял из общего потока мысли клерка, чтобы убедиться, что тот ментата не обманывает с деньгами. Клерк не обманывал. Он, судя по его части ментального потока, очень устал после ночного дежурства, в течение которого оформил шесть операций: четыре на выдачу денег и две -- на приём. Сдавали суммы не слишком большие: 800 ливров и 500. Так что де Брэ своими 3000 "сделал кассу" банку. Брали денег тоже не так много, но и немало: от 400 до 1200 ливров. Клерк очень хотел спать и с трудом заставлял себя контролировать свои действия и слова -- благо, его сменщик уже проснулся и ждал, когда клерк завершит эту, последнюю за его смену, сделку -- с де Брэ.

Повар-итальянец, молодой человек лет двадцати пяти, готовивший всему "офису" кофе и свежую выпечку, хорошо выспался за несколько часов ночью, и, по-быстрому, в силу утреннего "прилива" крови, "оприходовал" девушку-разносчицу: та прилегла крупной грудью на стол, аккуратно расшнуровав и закатав платье выше груди, чтобы не помять и не запачкать, а повар пристроился сзади. Минут десять парочка наслаждалась друг другом -- как раз, когда клерк строил на столе "войско из монет" де Брэ. Чтобы не кричать от удовольствия, девушка закусила белыми зубками специально предложенный ей для этой цели галантным кавалером чистый белый поварский колпак.

Парочка совместно финишировала за минуту до завершения подсчета денег. Кавалер элегантно поддержал даму, полные красивые ножки которой на время ослабели, они поцеловались, девушка, не носившая белья, тщательно протерла животик чистым, тёплым и влажным полотенцем, услужливо поданным ей заботливым партнёром, они опять нежно поцеловались, девушка развернула платье на место, от груди, зашнуровала его и принялась готовить вынос кофе с круассаном для де Брэ.

Настроение у девушки стало замечательным, и она уже почти без досады подумала о предстоящих днём еще двух обязательных интимных эпизодах: с пожилым управляющим отделением банка, проходящим у девушки под внутренним идентификатором "вялый стручок", и начальником охраны, заведовавшим заодно внешним наемным персоналом. Этот именовался девушкой "дефективным" и с девушкой обходился не как с женщиной, а всегда сзади. Единственным посетителем того места её тела, от которого девушка сама получала удовольствие, был по утрам милейший повар офиса Адриано. С двумя другими были, скорее, сеансы питания и терпения.

Всё оправдывалось высоким жалованьем в пять ливров в неделю и прекрасными условиями труда "на всём готовом", включая еду, жильё и одежду. Началось счастье на стоянке обозов, в телеге, где год назад, за тонкой занавеской, интересную юную крестьянку, только что приехавшую в табор обозников, и не возражавшую против "нестандартных" удовольствий, не получая от таких забав никаких физических травм, обнаружил и опробовал начальник охраны банка. Если бы не это, жизнь девушки была бы несравненно хуже и короче, заканчиваясь через пару лет скверной болезнью и страшной смертью задолго до появления каких-либо признаков старости. Девушка это понимала и ценила.

Здесь, в отделении банка, всего за год, она накопила достаточно средств на хороший домик с участком в родной деревне и подумывала о том, чтобы уволиться (на самом деле: просто однажды тайно сбежать) и вернуться домой: Адриано, конечно, очень милый, но снадобья от беременности совсем не дешевы и не безвредны. Ещё очень повезло, что на рынке обозников она нашла хорошую знахарку-травницу. Добрая женщина пожалела юную красотку, спросившую средство "от залёта", и недорого продала ей действительно работающее снадобье, к тому же, не столь токсичное, как остальные. Но бутылочка со снадобьем уже опустела на 2/3.

Девушка хотела детей и настоящего мужа. Ей всё чаще снился деревенский парень-сосед Жан, с которым она была не прочь обзавестись и детьми, и немудрёным, но прекрасно знакомым с детства деревенским хозяйством. Это именно Жан "распечатал" оба её входа и она не успела от него "залететь" только потому, что любовников быстро раскрыла её матушка. В семье было ещё четыре дочери, младше. Жан был "нищета голимая", как сказала мать, а матери срочно нужна была помощь от слишком быстро повзрослевшей дочери.

Поэтому мать девушки договорилась со сводником из проходившего мимо обоза и сдала её "в работу" за 5 ливров серебром. Сводник расспросил девушку о том, что она умеет. Девушка, хотя и сильно смущалась чужого мужчину, почему-то не смогла утаить самых стыдных деталей своего грехопадения, рассказала всё подробно и полностью. Услышав об её "особенности", сводник вспомнил просьбу начальника охраны банковской конторы подобрать соответствующую девушку -- "на все вкусы". Поэтому сводник не пускал девушку "в оборот", дождавшись начальника охраны, которому уступил её за 50 ливров золотом -- после "личной проверки" девицы покупателем.

Эту часть де Брэ узнал уже от самого начальника охраны, который, проснувшись в комнатке над казармой охраны, среди прочих скучных дел нового дня, с удовольствием представил себе радующий его личный эпизод второй половины суток. На первую половину дня девушка по имени Лизетт была в полном распоряжении управляющего отделением банка, редко задерживающегося в "офисе" более, чем до полудня -- по немощам возраста и телесным недугам.

Управляющий отделением имел в деревне особняк, где и проживал с семейством, включая жену, детей, приживалок (и приживалов) жены. На работу его возили в карете, под охраной, как и с работы. К утренней поездке за управляющим начальник охраны и проснулся, чтобы её подготовить и принять в ней участие лично: в последнее время вокруг управляющего началось какое-то нездоровое "шевеление", исходившее, похоже, от очередного "приживала" его жены -- бойкого молодого человека броской наружности типичного жиголо (как говорили в Италии). Похоже, возомнившему невесть что о себе молодому человеку придётся устраивать "несчастный случай". Поэтому, сразу после приятной встречи с Лизетт, придётся тайно ехать к дому заведующего, чтобы лично заняться опасным приживалом.

На этой мысли сердце начальника охраны внезапно затрепетало. И остановилось. Навсегда. Проезжавший мимо "офиса" банка в сторону стоянки обозников де Брэ оценил размеры "личного кладбища" персонажа, а, главное, совершенно ясное понимание тем того обстоятельства, что 9 из 10 упокоенных им жертв ничего плохого не сделали, просто они "мешали" -- то организации в целом, то кому-то из её чинов лично, то лично начальнику охраны. Поэтому ничем начальник охраны не отличался от дорожных бандитов, грабящих и убивающих из-за денег. Он был наёмным убийцей на службе организации, а бандиты -- "самозанятыми" -- "из любви к искусству" и добыче.

Не это заставило де Брэ испробовать на начальнике охраны недоступную ему ранее способность останавливать чужое сердце. Мало ли таких персонажей бытует сейчас, да и в будущем они не сильно уменьшатся в числе, если дожили в тысячелетиях до эпохи "освоенного человечеством космоса". Думая о Лизетт, начальник охраны думал о ней не только как об инструменте для своих удовольствий, но и как об опасности для себя. Лизетт знает о его постельных пристрастиях -- ведь за год он ни разу не был с нею, как с женщиной. А такие пристрастия не одобряются руководством банковской сети -- сотрудники, имеющие подобные наклонности, осуждаемые матерью нашей Церковью, создают уязвимость организации, -- их тайну можно узнать, шантажировать ею, а, в результате, проникнуть в тайны банковской сети! Это -- не просто убытки. Это -- большие убытки: ничто не обходится так дорого, как потеря банком репутации среди серьезных клиентов. Это дорога к разорению огромного числа людей.

Если любой сотрудник банка просто заподозрит о тайне начальника охраны -- он сразу же донесёт об этом! Все сотрудники знают о технике тайных доносов "на самый верх". Не пройдёт и недели, как начальника охраны тайно задержат и, после короткого дознания, подтвердив подозрения, убьют.

В своё время начальник охраны придумал гениальную схему с поиском подходящей молодой женщины "на все вкусы". Прелесть схемы была в том, что наняли Лизетт как бы для управляющего отделением банка: такая девица полагалась ему "по статусу". Так было принято здесь среди имущих, начиная с определённого уровня власти и богатства. А то, что девушка "во вторую смену" обслуживает и начальника охраны так, как ему нравится, -- было его тайной наградой за годы безупречной службы организации. Мелким, никому не мешающим бонусом, который он сам себе устроил -- именно для того, чтобы не попасться на компромате на стороне.

Деревенская дурочка Лизетт не знала, что всего одним коротким утренним разговором с управляющим отделением ("вялым стручком") может решить все свои материальные проблемы на обозримый срок -- просто рассказав тому о странностях начальника охраны. За это Лизетт выдадут премию, -- 2000 ливров, -- и она спокойно вернётся домой очень богатой невестой, за внимание которой деревенские женихи будут драться на пороге её дома. Но сам начальник охраны о такой возможности знает. Поэтому он чутко следит за настроениями девушки. И день, когда она захочет из банка уйти, -- будет последним днём её жизни. По этой же причине сводник, продавший Лизетт начальнику охраны, умер в тот же вечер.

Де Брэ вспомнил ментальный поток от девушки Лизетт, её собственные желания, планы, мечты о детях и муже, понятной и привычной деревенской жизни. В девушке Лизетт не было ничего порочного или плохого. Мать продала её в рабство, а там Лизетт заставили жить нынешней жизнью. Очень знакомая бывшему рабу, ставшему ментатом, ситуация. Фактически, Лизетт постоянно насиловали, пусть и за деньги. А она мечтала от насильников сбежать. Где тут в девушке можно разглядеть "пороки"?

Лизетт де Брэ послал ментальную инструкцию:

-- Беги! Не сейчас. Через неделю. Как ты сама хотела. Если останешься дольше -- погибнешь. У тебя будет шанс уйти, затеряться. Никому здесь о побеге не говори ни слова. А после, где жить будешь, не говори ни слова о банке, о том что работала здесь. Никогда! Никому! Даже любимому Жану! Вот ему -- прежде всего! Тогда тебя не найдут. Ведь как найти "бывшую банковскую служащую", если о тебе в этом качестве не знают? Тебя же мать продала в бордель.

Де Брэ понимал, что со смертью начальника охраны оборвались все "ниточки", ведущие к родине Лизетт, её прошлому, где её могли бы легко найти. Да и не станут её сейчас искать -- девица разносила кофе с круассанами и удовлетворяла управляющего отделением и повара (а про Адриано обязательно узнают в процессе следствия). Никак не участвовала ни в одной сделке. Не умеет работать с документами и цифрами -- ибо неграмотна: не читает и не пишет. Какие тайны и кому может такая выдать? Разгласить размеры мошонки управляющего отделением? О них, во время громких семейных скандалов, уничижительно кричит его жена -- так что знают об этом все, -- в той половине деревни, где живёт управляющий.

Сейчас для нового начальника охраны гораздо важнее поисков неведомо куда пропавшей "офисной девки" будет поиск возможных косяков прежнего начальника охраны. А когда он убедится, что серьёзных косяков по работе у его предшественника нет, тем более не будет причины искать пропавшую, ничего не значащую "девицу для услаждения взоров клиентов и утех управляющего". Точнее, искать такую девицу, безусловно, понадобится, только новую -- управляющий потребует. Пусть он и не способен ни на что с женщинами. Но зато в нужных случаях может спокойно сказать в ответ на насмешки о его "громкой" семейной жизни, высказанные "коллегами по рангу":

-- Да что вам далась моя старая и глупая жена? Вы малышку видели, которая носит мне по утрам кофе?

Насмешки стихнут разом. Потому что с той, что носит кофе, всё будет очень хорошо. В любом случае.

Что же касается мыслей начальника охраны о жиголо, готовящем убийство управляющего отделением банка, то как раз эти события де Брэ предотвращать не собирался. На фоне заварушки с почти наверняка провальной попыткой убийства первого лица финучреждения, -- а насчёт ума и способностей красавчика-жиголо де Брэ не питал иллюзий: там интеллект амёбы, никого он не убьёт, -- девушке Лизетт будет гораздо проще тихо и незаметно исчезнуть, поскольку всем будет точно не до неё.

Глава 11

Оставив у венецианцев золото, де Брэ как будто сам стал легче на четверть центнера веса сданного драгметалла: теперь он был гораздо свободнее в своих решениях и способах их реализации: ему нужно было заботиться, фактически, только о безопасности собственного тела. Ну и лошадок поберечь -- по возможности.

С ним больше нет никаких тяжелых и компактных вьюков, делающих его сразу мишенью для всех, кто заметит характерную "золотую аномалию" его груза. Да и четвёрка лошадей, фактически, ему больше не нужна -- хватит и пары меринов, Премьера и Секунда: на одном он будет ехать сам, на втором поедут дорожные вещи и запас корма. Небольшой запас, на несколько дней. Потому что больше нет смысла экономить на цене овса: продажа Сиэли и Нюи даст достаточно денег (ливров 100), чтобы спокойно прожить первый год в Париже, имея ещё и жалованье мушкетёра -- де Брэ искренне верил, что везёт в запечатанном папашей де Брэ футляре свой "входной билет" в ряды мушкетёров короля.

Годовое жалованье рядового королевского мушкетёра -- примерно 300 ливров. Капрал получает 600 ливров. Сержант -- более 700. Лейтенант королевских мушкетёров получает до 1500 ливров в год. И только капитан, де Тревиль, жалуется королём в год до 7200 ливров. Кстати, выйдя на пенсию или в отставку, де Тревиль, за всю свою беспорочную службу получит около 600 ливров. Эти расклады сообщил ему старший де Брэ -- просто чтобы Жиль ориентировался, сколько это -- "много", -- и сколько это -- "мало", -- на жизненном пути элитного военного Франции, из придворных войск короля.

Через год вклад де Брэ в венецианскую торговую компанию даст ему разом 660 ливров процентов.

Получается, что вклад в венецианскую торговую компанию будет приносить де Брэ в год доходы, более чем вдвое большие жалованья рядового мушкетёра. Больше, чем жалованье капрала, до которого можно дослужиться лет за пять -- если не убьют и заметит начальство. Ну или не найдётся более заслуженный и "проталкиваемый" протекциями кандидат -- здесь это дело обычное.

Поэтому возникает вопрос: а так ли нужно де Брэ лезть в почти пожизненную, смертельно опасную кабалу королевской службы? В чём её смысл? Видеть короля почти каждый день? Для ментата это слишком мало, а для де Брэ, пожалуй, излишне много: не видел Жиль короля предыдущие 17 лет -- и жил совсем неплохо. Но стоило ему двинуться в сторону королевского дворца, как получил камень в затылок и кончился.

Так что для Парижа у де Брэ план прежний: отдать письмо отца де Тревилю, послушать его предложения, а потом попробовать аккуратно "соскочить с темы" и заняться чем-то более весёлым и прибыльным, чем бесконечные дуэли, войны и казарменный быт в составе элитной части армии Франции.

Во Франции (да и во всей Европе) начинается промышленная революция. В ближайшие 200 лет мануфактуры дадут денег на порядки больше любой службы государству. А первые мануфактуры здесь уже есть! Почему бы де Брэ не влиться в это дело в самом начале? Он-то отлично знает, что нужно, а что не нужно делать на пути развития промышленного производства! Его рабочие не будут голодать и работать по 14-16 часов: де Брэ не настолько туп и жаден. Фаланстер, не фаланстер, а нормальные (для эпохи) условия он создать работникам вполне сможет. За право работать на его предприятиях будут драться у их ворот. Уж какие тут "забастовки", какие "луддиты" -- таких сами работники удавят, как только те откроют рот и попробуют вредить. Но для достижения благостного состояния прогрессивного заводчика, де Бре нужно получить свободу от неведомой пока угрозы ненужными обязанностями. Угрозы, всё более нависающей над де Брэ в будущем -- как он почему-то ощущает. Когда будущее как бы бросает мрачную тень на настоящее. Но жить в тени рабской несвободы де Брэ больше категорически не хочет!

Только всё это будет (если будет) потом. Головная боль завтрашних дней.

А пока -- нужно миновать Гизе, чтобы ехать дальше, в Лимож. Потом в Орлеан и Париж. Лучшей идеи, чем присоединиться к попутному обозу, у де Брэ по-прежнему не было. Значит, следует искать попутный обоз, нанимать (как и собирался) телегу. Впрягать в неё Сиэль и Нюи, привязав Премьера и Секунда сзади к телеге, нанимать обозного возницу на управление лошадками, а самому садиться охранником. Всё как придумал де Брэ раньше.

Лагерь обозников был огромен. Де Брэ увидел это, выехав на дорогу, проходившую мимо отделения банка через небольшой пригорок. С пригорка внизу, по другую сторону дороги, открылся живописный хаос из настоящего квартала больших и солидных деревянных ангаров, выстроенных явно по плану, вокруг которых теснились какие-то времянки типа "скворечников", непонятно как не развалившиеся до сих пор. Затем шли открытые огороженные загоны для скота -- то пустые, а то с животными: лошадьми, мулами, ослами, быками. Рядом -- шатры: из кожи или ткани. Имелось даже пять монгольских юрт -- круглых, характерных, стоящих рядом, мгновенно опознанных частью ментата, унаследованной от его учителя!

Пока де Брэ с изумлением смотрел на юрты, полог одной из них откинулся и из юрты вышел пожилой толстый китаец -- судя по характерно-узнаваемой синей шелковой рубашке, тёмным штанам и желтым сапогам с загнутыми вверх носками. Вокруг китайца вилась пара слуг, тоже китайцев, одетых победнее, в серое, униженно кланявшихся и что-то быстро говоривших господину.

Де Брэ прикоснулся ментально к сознанию важного китайца -- для ментата языкового барьера не существовало:

-- Господин, -- говорил китайцу молодой слуга слева, оказавшийся приказчиком У Сянем, племянником младшей сестры торговца, взятым в дальнюю поездку впервые, по просьбе сестры. -- Франки не знают истинной цены нефрита. Здесь можно купить большую партию по цене обычного отделочного камня!

-- Нефрит нужно ещё суметь довезти до Китая, -- возражал другой приказчик, пожилой, слева от хозяина, Ису Лунь. -- Нефрит тяжел, как всякий камень. А придётся ехать через пески, трижды. Там бы самим выжить, почти без воды. Много нефрита не навьючишь на верблюдов, а тягловые лошади в песках падут, как и волы. Товар нужен дорогой, компактный и не слишком тяжелый. Здесь можно купить янтарь -- его привезли с севера. Он гораздо легче нефрита и гораздо дороже. А продают его дешевле наших цен в десять раз! Если довезти и продать крупную партию у нас, лекарям, те дадут за него двенадцать здешних цен.

-- Мы не продали шёлк, -- недовольно сказал хозяин-купец. -- Франк, который два года назад купил у нас весь шёлк, и просил привезти вдвое, больше не появится, -- говорят, его убили по дороге в Лимож даже не разбойники, а люди какого-то местного чиновника, обвинив не то в колдовстве, не то в шпионаже. Шелк здесь слишком дорог, его раскупают медленно, понемногу. У нас уже мало времени. Не выедем через неделю назад -- в горах снегом закроются перевалы, будем зимовать в Орде, в предгорьях. А это -- небезопасно и дорого. Купца кормят не пустые зимовки без торговли, а быстрые дороги между рынками.

-- Человек Книги (*) приходил вчера снова, -- сказал молодой У Сянь. -- Предлагал половину цены за весь шелк.

-- Этот длинноносый волосатомордый пёс своего скотьего Бога (**) не грозил тебе, случайно, что мы тут больше ничего не продадим? -- сердито спросил приказчика хозяин.

-- Говорил что-то похожее, -- потупился У Сянь.

-- Носатые собаки сговорились! -- в сердцах плюнул купец. -- Они не дадут нам здесь ничего продать, это правда! Запугали других так, что все боятся у нас покупать. Не удивлюсь, если это они донесли людям короля на дороге, что наш оптовый покупатель-франк -- колдун и шпион одновременно. Нападение грозит и нам -- на обратном пути. Нам нужно попасть в Лимож. Там у наших купцов есть торговый двор и защита короля против чиновников короля. Что за варварская страна, где слово государя -- не обязательно для его слуг! Каждый здесь ищет только личную выгоду! Ни у кого нет общего дела! Длинноносые дикари, живущие в грязи и невежестве, смердящие душами, как их города отбросами! Тьфу!

Сердито плюнув снова и отдышавшись от приступа душащего его гнева, толстый и немолодой хозяин продолжил:

-- Ису Лунь, возьми всё золото, что есть в торговой кассе, купи янтарь: его привозят с севера, от Холодного моря (***), не каждый год, это редкость. Старайся купить куски янтаря с застывшими внутри насекомыми, семенами, частями листьев и древесины. Здешний янтарь у нас дома очень дорог -- двадцать цен дают аптекари, делающие снадобье для мужской силы. А за янтарь с включениями -- двадцать пять цен. Только на янтаре получим прибыль сам-три, даже если шелк совсем не продадим. Всё не в убыток ездили. А шёлк отдадим нашим, в Лиможе. В собачью задницу козлов Книги! Впереди зима. Купцы из фактории в Лиможе за зиму продадут всё, с хорошим барышом для себя, вдвое от нашего, -- им не нужно спешить. Нам достаточно, купив янтарь, получить 2/3 цены шёлка, чтобы поездка окупилась сам-десять. В Лиможе нам такую цену за шёлк легко заплатят. Это неплохие деньги. Меньше, чем я ожидал. Но всё же не убыток. Совсем не убыток. Исполняй, Ису Лунь!

Пожилой приказчик низко поклонился хозяину и опрометью бросился назад, в юрту, мимо отступившего в сторону невысокого кривоногого воина в полном кольчужном доспехе, высоком "витом" стальном шлеме с висячими кольчужными наушниками, при далеко выступающих "козырьках" спереди и сзади, с колчаном и луком в чехле за спиной, при внешности чистокровного монгола.

-- А нам нужно сегодня сворачиваться и завтра ехать в Лимож, -- задумчиво сказал купец скорее себе, чем молодому У Сяню, почтительно слушающему хозяина и постоянно мелко кивающему. -- Вот только как доехать, не пропав по дороге, вроде несчастного купца-франка? Длинноносые собаки обязательно донесут чиновным бандитам, если мы уедем, не отдав им шёлк за половину цены... Воины у нас хорошие, но их мало. Говорят, на дороге убитого купца-франка встретил отряд в три десятка всадников. У нас -- вдвое меньше.

Тут де Брэ понял, что можно больше не искать попутный обоз -- вот он, вполне подходящий случай.

-- Приветствую вас, господин! -- сказал с лёгким поклоном, как равному, де Брэ на ломаном китайском диалекте, используемом самим купцом.

Губы, горло и мышцы лица де Брэ, не имея навыков правильного движения при разговоре на этом языке, немедленно онемели от напряжения и непривычной моторики речи. Де Брэ не соблюдал правильные интонации, частоту и периодичность вдохов и выдохов при произнесении слов. Де Брэ просто читал звуки с "подстрочника" в голове самого купца. Но всё же, речь ментата была купцу вполне понятна, отчего тот изумленно выпучил глаза на де Брэ и спросил очевидное:

-- Ты умеешь говорить на имперском койне?!

-- Да, но плохо, -- подтвердил де Брэ не менее очевидное. -- Правда, я хорошо понимаю речь на слух. А ещё кое-что могу прочесть. Но писать не умею.

-- И это здесь огромная редкость! -- восхитился купец. -- Где ты научился?

-- Так получилось, -- слабо улыбнулся де Брэ, с каждой минутой ощущая, как много сил после бессонной ночи уходит на очередное непривычное ментальное упражнение. -- Сейчас моё скромное знание языка неважно. А важно другое. Я услышал, что вы хотите попасть в Лимож, но опасаетесь нападения по дороге. Я могу провести вас туда так, что нападения не случится. Даже если в пути нас будет ждать засада.

-- Звучит замечательно, -- сказал купец. -- Но не подсыл ли ты от тех же длинноносых собак, что хотят ограбить меня, забрав товар за полцены. Ведь на дороге, если ты заведёшь нас в засаду, они вообще всё получат даром!

-- Я не подсыл, -- сказал де Брэ. -- Но убеждать в этом не стану. Истина в том, что Лимож тоже лежит на моём пути, и мне нужен попутный караван, потому что в одиночку я просто туда не доеду: нужно миновать Гизе, а это место -- не для одиноких путников. У нас с вами случайно совпали интересы: вы -- решение моих проблем, а я -- ваших. Но если вы настаиваете, я поищу других попутчиков.

И де Брэ сделал вид, что поворачивает Секунда, чтобы уехать.

-- Постой, -- решился купец. -- Я ведь могу приставить к тебе Тохтара. Это вот тот воин, у юрты. Если на дороге ты предашь, то умрёшь быстрее, чем успеешь уйти -- тебя догонит стрела Тохтара, он не знает промаха и стреляет очень быстро: за первой стрелой к цели летят сразу ещё три. Ни отбить, ни уклониться не получится. Но если ты действительно благополучно доведёшь нас до Лиможа, я заплачу тебе 100 ливров золотом. Устроит тебя такая сделка?

-- Вполне, -- усмехнулся де Брэ. -- А сейчас извини: мне необходимо поспать -- я не спал всю ночь. Да и лошади мои за ночь сильно устали. Если мы договорились, укажи мне место, где я могу обиходить лошадей и поспать сам.

-- У Сянь, -- позвал купец молодого приказчика, который, открыв рот, внимал развернувшемуся рядом с ним удивительному разговору. -- Покажи гостю место и помоги, в чём нужно. А я займусь пока оставшимися делами. Если мы уезжаем завтра, нужно все здешние дела закончить сегодня.

Расторопный приказчик привёл де Брэ в загон для скота за юртами. Там оказался колодец, из которого кожаным ведром на длинном коромысле-"журавле" доставали воду и заливали её в деревянную долблёную поилку для скота из половинки ствола толстого дерева.

Рядом с колодцем располагался широкий крытый навес с деревянными стеллажами. У Сянь указал пустую секцию стеллажа, куда де Брэ спокойно сгрузил с лошадей седло, потники и все свои вещи, взяв с собою только курьерский кожаный футляр на ремне, залитый восковой печатью, с письмом отца.

Напоив лошадей свежей водой из колодца, де Бре задал им в торбах овса из вьюков и отпустил гулять в огороженном загоне -- У Сянь уверил, что с лошадями здесь всё будет хорошо. Самого де Брэ приказчик отвёл чуть дальше, где стояли под навесом, в тени, пустые телеги. На одну из них, заполненную свежим сеном, У Сянь указал как на место, где можно спать -- поверх сена.

Де Брэ сходил за своей палаткой и войлоком, положил войлок на мягкий ароматный травяной "матрас", укрылся сверху углом палатки и мгновенно заснул, выставив ментальный сторожок на явную опасность.

Весь день мимо ходили люди, много людей. Но они занимались своими делами, ментату никак не угрожали, в вещах его, оставленных под навесом, шарить не пытались. Поэтому сторожок так и не сработал. Де Брэ проспал весь длинный день, до вечера, проснувшись уже на закате, когда севшее солнце стало светить ему прямо в лицо.

Увидев, что де Брэ проснулся, давешний воин, Тохтар, стоявший на карауле у юрты с утра, тоже поднялся, из соседней телеги с сеном. Благодаря способностям ментата, они даже сумели объясниться.

Тохтар сообщил, что теперь он всегда будет рядом, за спиной де Брэ, до самого завершения пути в китайской торговой фактории, в Лиможе. Если у де Брэ нет дурных замыслов, ему нечего бояться. Пусть считает, что Тохтар -- его охрана, положенная важному участнику обоза. Тохтар поможет, выполнит любую просьбу де Брэ, -- не в ущерб хозяину обоза, его людям и товарам.

Де Брэ совершенно не был против, о чём сказал сразу и прямо.

(*) Человек Книги -- иудей.

(**) Изначально евреи были скотоводами. Именно в этом качестве они впервые познакомились с китайцами, ходившими торговыми караванами в Среднюю Азию, Индию, Персию, Месопотамию и к побережью Средиземного моря более чем за тысячу лет до Рождества Христова. Поэтому купцы из Китая хорошо знали все тамошние племена, особенности их жизни, культуры и менталитета. От этого знания зависела жизнь.

(***) Холодное море -- Балтийское море.

Глава 12

Тохтар позвал де Брэ к костру, на котором полтора десятка монголов, охрана обоза, мастерила себе немудрёный ужин, -- запекала на углях ломти конины.

От предложений полусырой конины с налипшими на обугленное мясо угольками Де Брэ вежливо отказался. Он сходил к стеллажам, взял там свой вьюк с домашними продуктами от Катрин, открыл и принюхался -- вроде как ничем плохим не пахло. Пахло, наоборот, вкусно. Де Брэ принёс мешок к костру и выложил на расстеленную чистую кошму всё его содержимое, вызвав неподдельный энтузиазм своих новых коллег по путешествию. Кушанья быстро расхватали, непритворно нахваливая. Особенно понравился окорок "по-испански" (в будущем известный как хамон): его кочевники ели медленно, наслаждаясь, с прицокиванием языка, восклицаниями удивления и удовольствия. Из их ментального потока де Брэ понял, что похожее по выделке мясо, но, разумеется, конину, готовили у них на родине. Ощутив на языке "вкус детства", взрослые воины радовались как дети.

Монголы оказались людьми простыми, не чванливыми и не брезгливыми, но неожиданно тактичными: они, хотя и с энтузиазмом уплетали предложенную де Брэ домашнюю еду, сделали так, что и сам де Брэ хорошенько наелся, ему всего хватило.

Потом все угостились кумысом. Де Брэ напиток не понравился, он принёс запечатанный кувшин с домашним вином Катрин. Все вино попробовали, хвалили, но выпили совсем чуть.

-- Нам ночью в караул, -- объяснил Тохтар. -- А утром ехать. Нужна хорошая голова. А вино для нас -- слишком тяжелый напиток.

Де Брэ не возражал. Узнав, что лично на него караульные обязанности ночью не распространяются, он снова обиходил своих лошадок у поилки -- вымыл их и вычистил скребком (что по усталости пропустил утром), напоил и накормил овсом. Выглядели коняшки вполне отдохнувшими и довольными жизнью. Де Брэ известил их, что на ночь все останутся здесь, а поедут утром.

Вернувшись на свою телегу с постелью, де Брэ занялся "ментальным розыском" необходимых сведений. Закончив дела, неторопливо выпил приличную порцию вина, в качестве снотворного, задумчиво глядя в огонь костра (и сканируя ментальный фон вокруг -- было спокойно, не спали лишь четверо караульных), после чего быстро задремал и проспал сном младенца до раннего утра, когда все вокруг зашевелились -- пора было собираться и отправляться в путь.

Проснувшись среди поднимающейся суеты, де Брэ сходил для оправки к глубокой общей канаве, вырытой у дальнего конца ограды загона, засыпал (по примеру прочих) свои отходы парой щедрых порций глинистой местной почвы из отвала канавы (деревянная лопата для этого стояла, воткнутая в отвал, рядом с канавой), дождался очереди к колодцу, вымылся сам по-пояс (под странными взглядами монголов), экипировал своих лошадей в поход, и принялся ждать, задумчиво поедая огурец -- "несъедобный" (с точки зрения кочевников) остаток былой пищевой роскоши от мельничихи Катрин.

-- Как она там? Благополучна ли? Вернулся ли муж с покупками? -- шевельнулись в голове ментата тоскливая мысль.

Усилием воли де Брэ выгнал заразу из области сознания и болячка провалилась в бессознательное, чтобы поставлять хозяину жаркие ночные сны-воспоминания о роскошной женщине Катрин, кричащей и бьющейся на нём в неудержимых волнах наслаждения. Ну, хотя бы так, не выедая мозги день за днём отравленной горечью невозможного.

Тут в загоне появился купец-наниматель, почтенный Ли Шань, наблюдая за творящейся вокруг суетой. На шаг позади купца семенил молодой приказчик, У Сянь, в готовности броситься исполнять приказ. Второй приказчик, Ису Лунь, был занят организацией обоза: на телеги спешно выносили груз в опечатанных тюках, грузили, вязали, рассаживали возчиков, -- по азиатской наружности, тоже не местных, откуда-то с востока. Ису Лунь держал в руках бумажный свиток и заносил на него аналогом карандаша (свинцовая палочка, оставляющая след на бумаге) сведения о товарах.

Де Брэ "подслушал", что настоящей фамилией Ису Луня была не "Ису", и "Ишунь" (*). В "Ису" насмешливо искажала фамилию мальчика воспитавшая его бабушка по-матери, взявшая осиротевшего после гибели родителей в наводнении внука к себе. Она не любила отца Луня, считала его виновным в гибели дочери (переселился в плохое, опасное место ради денег), а родовое имя Ишунь -- коверкала. Но Луня бабушка любила и вырастила достойным молодым человеком -- экзамен на чиновника в двадцать лет, он, конечно сдать бы не смог, а вот богатый купец с удовольствием взял в приказчики грамотного, умного и воспитанного юношу с прекрасным почерком и талантом графика, что было очевидно всякому, читавшему записанные им тексты. Купцом-нанимателем Луня был отец нынешнего хозяина, погибший спустя пять лет от стрелы разбойника в караване по дороге в Хорезм.

Именно в память бабушки, Лунь и называл себя поначалу устно Ису Лунем, хотя иероглифами писал фамилию и имя правильно: Ишунь Лунь. Вне Китая, среди иностранцев, имя Ису Лунь не вызывало никакой особенной реакции -- мало ли какие имена у китайцев? А вот в Китае необычное искажение фамилии часто запоминалось другими "деловыми" людьми и вспоминалось кстати и прежде других, "правильных" фамилий. Умный приказчик давно это заметил и продолжал использовать свою искаженную фамилию всю жизнь, хотя его пятеро детей имели уже только вполне обычную -- Ишунь. Что полностью соответствовало глубокой традиции уважения рода и родового имени, слегка "нарушенной" их отцом.

Вторая часть обозных рабочих и монголы из охраны, сразу после выгрузки товаров в телеги, сноровисто сворачивали использованные под склад юрты, разбирая их на части и загружая части в подошедшие откуда-то объёмистые возки, явно не местной конструкции. Прикоснувшись к ментальному потоку купца, де Брэ тут же узнал, что и степных лошадок охраны, и ездовых животных, купленных, похоже, где-то в предгорьях Тянь-Шаня, вместе с юртами, до вчерашнего дня держали на откорме, на дальнем пастбище, -- с чистой водой и свежей травой, -- и пригнали только сегодня утром. Своих лошадок охрана немедленно разобрала под личные сёдла и вьюки, а обозных лошадей -- запрягла в возки, которые разогнала под погрузку.

Все сборы, тем не менее, происходило очень организованно и рационально. Не было никакой путаницы, бестолковщины или суеты: всяк тут знал, что, зачем и как делать. И делал -- так хорошо, как требовалось. Де Брэ уже был в курсе, что тех обозников, кто сам не работал, требуя внешнего понуждения, либо не знал/не умел вести дело самостоятельно, купец рассчитывал немедленно. Правда, не бросал таких прямо на дороге (как делали многие другие), а выгонял в ближайшем населенном пункте, где либо находил замену никчемному "пролетарию" (от слова "пролететь"), либо продолжал движение, перераспределив обязанности среди обозников, чтобы временно "заткнуть дыру". А вот держать криворукого или ленивого в обозе купец никогда бы не стал, справедливо считая наличие такого в коллективе движущихся по тяжелому маршруту людей опасностью, не меньшей, чем инфекция -- ведь и лень, и наплевательское отношение к делам -- чрезвычайно заразны. Если вовремя не устранить одного такого, быстро потеряешь практически всех настоящих работников, которые скажут себе: ему можно, а чем хуже я?

Наконец, примерно через час упорного и системного "муравьиного" труда людей, всё было окончательно погружено на телеги и закреплено там. Обоз, длинной вереницей из четырёх десятков возов, запряженных парами лошадей, выстроился в загоне "свёрнутой улиткой", готовой развернуться в "гусеницу" и выползти на дорогу. Сзади, за многими телегами, трусили на привязи запасные лошадки -- всё те же невысокие, но "двужильные" степные коняшки.

И вчера вечером, и сегодня утром де Брэ тоже не терял времени даром: он "прочёсал" головы более трёх десятков людей на предмет составления для себя точного, "пошагового" плана дороги до Орлеана через город Гизе. И таки этот план составил. Благо, вокруг была масса народа, которая минимум один раз (кочевники из охраны) уже проделала этот путь. Но был и сам купец-хозяин, ездивший по нему регулярно последние десять лет, и отлично знавший не только чистую "географию" маршрута, но и его "логистику" -- где удобно встать на ночёвку, где хорошая вода, где останавливаться точно не стоит ("бандитская деревня") и т.д.

Кроме бесценных знаний купца, в распоряжении де Брэ оказались не менее (возможно, и более) ценные знания ещё нескольких, весьма опытных людей из округи: после ликвидации начальника охраны отделения банка у ментата случилось очередное "расширение возможностей" -- и по дистанции ментального сканирования (более трёх километров, почти два лье, составлявших 3.4 км), и по объёму функций. Теперь де Брэ мог "копаться в голове" у конкретного человека на расстоянии в два с лишним километра так, как будто тот сидел напротив ментата.

Из его "добычи" выделялись целых два настоящих "бриллианта". Первый: немолодой чиновник из налоговой службы королевства, знавший в совершенстве менталитет, грязные приёмчики, привычки и шаблоны действий своих собратьев по королевской службе, в том числе, промышлявших дорожным разбоем. И второй: владелец обоза, занимавшийся проводками грузов второй десяток лет, знающий дело до тонкости, но уже со стороны, противостоящей грабителям. Были на "боевом счету" этого специалиста и зарвавшиеся "чинари", которых он "пускал в расход" дважды, разработав целую тактику охранно-дозорной службы, не только загодя обнаруживавшей на дороге засады, но и без колебаний расстреливавшей их в спины из арбалетов, уже потом разбираясь, есть на трупах бандитов чиновничье бумаги или нет.

Поэтому де Брэ был хорошо готов к первой в своей жизни проводке обоза. Он составил в голове расписание движения и знал конечную точку сегодняшнего маршрута, где предстоит заночевать. Впрочем, ментат имел такие же ежедневные планы движения до самого Лиможа.

Подъехавший к де Брэ, стоящему со своей четверкой лошадок у ворот загона, купец Ли Шань кивнул на приветствие де Брэ и с усмешкой спросил:

-- Не расскажет ли наш юный проводник до начала движения, как он планирует наш дневной путь?

На что де Брэ ответил кратко, точно, и по-существу.

Брови купца удивленно поднялись вверх и он переспросил:

-- А почему в полдень ты хочешь остановиться у деревни Сен-Жуар, а не у следующей, Сен-Прэ, как я делаю обычно?

На что де Брэ ответил, используя знания из головы караванщика, узнавшего об этом только вчера днём:

-- Два дня назад в Сен-Прэ заболели трое местных жителей. Может, съели что-то несвежее, а может -- началась холера. Поэтому мы остановимся у Сен-Жуар, не доезжая до деревни лье, где река течет не доходя до деревни. Там используем чистую воду. А потом быстро пройдем и мимо Сен-Жуар, и мимо Сен-Прэ, но не по ближней дороге, рядом с деревнями, а по объездной, которую используют во время распутицы -- сейчас эта дорога тоже вполне проезжая. Так будет дольше на полтора лье, но риск подцепить болезнь очень мал. Вечером остановимся не доходя до деревни Сен-Фло полтора лье -- там, на опушке леса, есть родники, обильные, из них течет большой ручей, воды хватит на всех наших людей и животных, Окрестные жители туда в это время года практически не ходят -- незачем. Переночуем на опушке леса, у ручья. Утром обойдём Сен-Фло и к полудню дойдем до ворот Гизе. Если город уже не закрылся на карантин из-за холеры, настоятельно рекомендую миновать его как можно быстрее -- нигде не останавливаясь, кроме как для оплаты пошлины за проезд у входных ворот, и ничего у местных не покупая. Желательно, даже не разговаривать ни с кем на улицах. За Гизе есть озеро Бузиньяк, в трёх лье от города, и тоже в стороне от дороги. Предлагаю днёвку устроить там. Дальше будут только мелкие деревни. Их можно обходить до самого Перигора. Так у нас есть хорошие шансы "выскочить" из карантинной зоны по холере, которую установят на дороге до Гизе, если крестьяне в Сэн-Прэ действительно заболели этой болезнью.

По мере рассказа де Брэ брови купца "уезжали" всё выше и выше, а глаза расширялись так, что в итоге утратили свою "китайскость" совершенно.

-- Интересный план, -- хрипло выдохнул купец, о чем-то задумавшись ненадолго.

Ментат подслушал, что туманные намёки о желательности как можно более быстрого отъезда из стоянки обозов делал купцу вчера вечером чиновник, которому купец передал "подарок" в дополнение к обычной плате за дорожные документы для обоза.

-- Не сказал прямо о карантине, потому что я заплатил как обычно! А надо было -- вдвое! -- догадался купец.

Но вслух сказал:

-- Едем немедленно по твоему плану, проводник! Заплачу тебе вторую сотню ливров, если успеем уйти из карантинной зоны вовремя.

Де Брэ кивнул и тронул Премьера с места неторопливо, шагом, подстраиваясь под неспешную поступь ездовых лошадей, запряженных в телеги. За ментатом потянулась цепочка его лошадей, а следом, за лошадьми де Брэ, разворачиваясь "в гусеницу", весь обоз, в середине которого ехал в возке купец Ли Шань.

Слева от де Брэ, отставая на корпус, неторопливо шел по дороге конь Тохтара, за которым в поводу тоже бежала сменная лошадка, нагруженная сейчас парой вьюков. Де Брэ дружески улыбнулся "влитому в седло" Тохтару. Тот ответил не менее дружеской улыбкой.

В ментале Тохтар был рад как дитя и любил сейчас весь мир -- началась долгая и трудная дорога назад, домой, в родную степь -- к семье: двум жёнам и трём сыновьям. Тохтар скучал по горячим, любящим и любимым жёнам, особенно, по младшей, юной Айгуль, которую взял сам, два года назад, в бедном роду, за хороший выкуп и по взаимной симпатии. Старшую жену, Юлдуз, он "унаследовал", по родовому обычаю, от погибшего в набеге на найманов старшего брата. Двое старших детей, от Юлдуз, были детьми брата, но считались теперь детьми Тохтара -- он так захотел: племянники были хорошими мальчишками, погодками трёх и четырёх лет. Отца помнили плохо, называли Тохтара "ата" (отец). Третьего сына, собственного, принесла Тохтару полтора года назад Айгуль.

Жены жили дружно, не ссорились, во всём помогали друг другу. Юлдуз была на год старше Тохтара и старше Айгуль на восемь лет. Она относилась к Айгуль как к младшей сестре, которую всегда хотела бы иметь, но в семье её родителей были только мальчики. Юлдуз принимала роды у Айгуль, которые случились на горном пастбище-джейляу, вдали от людей и селений. Там, настоями трав, вылечила лихорадку, начавшуюся у юной роженицы, и спасла грудного ребёнка -- его мать была без памяти неделю, металась в жару, у неё пропало молоко.

У Юлдуз, рядом с плачущим от голода младенцем, сосавшим её пустые соски, молоко вдруг появилось -- в крупной, развитой груди дважды рожавшей женщины его стало очень много. Так что у младшего сынишки Тохтара было две матери -- одна родила, а вторая -- выкормила. Вот после этого Тохтар "полностью усыновил" (по согласию Юлдуз) её детей как своих собственных, поклявшись жене никогда не делать различия между детьми. Наградою ему были не просто "ласки женской благодарности" -- неожиданно для самой себя, Юлдуз с Тохтаром ощутила себя очень страстной женщиной -- что-то у неё "стало доставать", что "не дотягивалось" у Юлдуз с первым мужем. Поэтому ночью в юрте не смолкали её громкие стоны, -- столь громкие, что утром Айгуль, спавшая с детьми в соседней юрте, и всё слышавшая, задавала Юлдуз беззлобные, насмешливые вопросы о мучившей ту "ночной болезни", предлагала помочь, отчего обе женщины прыскали и начинали шушукаться, что-то обсуждая между собой, бросая на Тохтара хитрые взгляды.

Будучи уже совсем не юношей, признанным воином-десятником, Тохтар смущался, краснел и убегал в степь, к лошадям, отарам овец и сторожевым собакам, -- как мальчишка.

Следующей ночью уже Айгуль громко кричала под Тохтаром на кошме, чтобы утром послушать насмешливые вопросы о "ночной болезни" от Юлдуз и похихикать над мужем.

Тохтар любил своих жён и детей. Он был счастлив, что возвращается к ним.

(*) В Китае принято при записи иероглифов сначала писать фамилию, а потом имя. Поэтому Ису Лунь (формально) означает, что у данного человека фамилия Ису, а имя -- Лунь. Но записи иероглифами фамилии "Ису" в китайском языке нет. Это искажение (насмешливое или ласковое) существующей фамилии Ишунь, имеющей несколько вариантов записи в разных формах иероглифического письма.

Глава 13

Брат Флориан сидел за обширным столом в своей келье, в обители францисканцев в Лиможе, и работал с бумагами, когда монастырский служка сообщил, что к нему просится на прием приехавший издалека человек в плаще Гвардии Кардинала и передал серебряную монету, на которой был оттиск Храма Гроба Господня в Иерусалиме, уже не один век как отвоеванного магометанами у крестоносцев обратно.

Редкая монета была удостоверением того, что этот посланец действительно от нынешнего Кардинала Франции, Армана Жана дю Плесси де Ришельё. Присланный человек имел отношение к той части забот выдающегося государственного мужа, которая касалась вещей и людей не совсем обычных. Но гвардеец ещё должен сказать при встрече секретные слова (в будущем их назовут "пароль") -- если, конечно, знает их, и действительно является тем, за кого себя выдаёт.

В прежние времена странных и необычных людей, при малейшем подозрении в их возможности незримо влиять на жизнь, смерть и здоровье других людей, немедленно арестовывали, быстро судили и безотлагательно, сразу после вынесения приговора, сжигали на кострах, -- как колдунов и слуг Сатаны. Но в наступившую ныне просвещенную эпоху, одним из активных творцов которой и был сам Кардинал, мать наша Церковь сумела разобраться, что не всё необычное -- от врага рода людского. Что Господь наш, Спаситель, в великой милости своей, посылает иногда своим земным творениям, живущим среди нас, грешных, чудесные Дары, наделяя их способностями, кои при верном применении дают огромную пользу и Церкви, и её верным слугам, в число которых, между прочими, входит и нынешний король Франции, Его Величество Людовик XIII -- ему, после нескольких лет бесплодия королевской четы, был чудесно дарован наследник мужского пола. Кардинал представил царственным супругам немолодого уже, скромно одетого мужчину, которому было дозволено провести всего одну ночь за стеной королевской спальни, где король и королева возлегли на брачном ложе. Через четыре недели стало понятно, что королева понесла. А ещё через восемь месяцев у неё родился принц.

Только ведь это не единственный известный Дар, да и не самый сильный. Хотя, безусловно, один из самых желанных результатами для напрасно ждущих годами рождения своих детей супругов.

Чего стоит один лишь Дар исцеления наложением рук! Это ведь именно то, что было отличительной чертой самого Спасителя, и никогда не наблюдалось ни у Сатаны, ни у его слуг!

Слуги зла ничего истинного никогда не делают (по абсолютной неспособности к творению). Они всегда лишь ограниченно имитируют требуемое. Их имитации неполны, искажены и недолговечны, существуют только для того, чтобы завлечь слабую душу, захватить её соблазном желаемого, наведённым мороком, приманкой служения высшей власти мира сего -- и погубить. После чего иллюзия желаемого бесследно рассеивается, исчезая без остатка, как это и свойственно любой иллюзии.

Про истинный Дар Спасителя достоверно известно, что он не только совершенно нагляден зримыми результатами, отнюдь не исчезающими со временем, но и может быть развит у человека-носителя Дара должными упражнениями и условиями до невероятных, поистине Божественных пределов. Более того, этот Дар может быть передан от его исходного носителя достойному сыну или дочери матери нашей Церкви! Не всякому, не каждой, не быстро, -- на это требуются, обычно, годы, -- но может! Реально передавался! Тому есть примеры!

Известен священник, прошедший в молодости обучение у наделённого Даром Господним человека. Этот священник исцелял около века назад людей прикосновением своих перстов в разгар эпидемии чумы, не болел сам, даже живя в чумных бараках, среди массово умирающих вокруг от этого недуга! Или женщина-монахиня, тоже перенявшая Господних Даров в молодости от наделённой ими мирянки. Монахиня осеняла крестным знамением простую воду в огромных винных бочках, выпив хотя бы глоток которой люди на следующий день полностью исцелялись от холеры и больше никогда не болели ею. Монахиня объездила весь юг страны, творя свои спасительные чудеса совсем недавно, -- в последнюю эпидемию ужасной болезни. Жаль только, что она была в уже немалых годах и предстала пред Господом пять лет назад.

Невыдуманные чудотворцы, действовавшие в реальных обстоятельствах недавнего прошлого! Это совершенно точно происходило на самом деле, без малейшего обмана, вольного или невольного. Господь пребывает сам среди нас через таких людей, являя нам зримые доказательства своей божественной Силы Творца. Сомневаться в Спасителе после этого невозможно.

Нынешний гвардеец прибыл к брату Флориану не по чрезвычайному случаю, а как обычный, регулярный курьер, с которым следует передавать Его Высокопреосвященству сведения о подобных необычных людях, появившихся на курируемой братом Флорианом территории Юго-Запада Франции, включающей в себя целый ряд провинций на испанской границе страны. Либо о признаках появления таких людей, список которых (признаков) давным давно разослан по приходам и прекрасно известен любому священнику, даже в захолустных деревнях. Как и размер обещанной за сведения награды, если сообщение приведёт к нужному человеку.

А поэтому у брата Флориана сегодня есть, что отправить в Париж с прибывшим курьером.

-- Накормите курьера, -- велел служке брат Флориан. -- Дайте возможность вымыться в мыльне и отдохнуть с дороги. Обиходьте его лошадей. На словах же сообщите гвардейцу, что приму его позже, после его отдыха, -- я должен подготовить сообщение для Его Высокопреосвященства.

Служка поклонился брату Флориану и исчез за дверью -- исполнять порученное.

А брат Флориан задумался о том, что трое суток назад сработал "сторожок": в храм придорожной деревни доставили для погребальной службы пять обнаруженных у дороги тел. По виду -- окрестных крестьян. Католиков, при нательных крестиках и ладанках. Похоже, вышедших к дороге разбойничать, -- в чем нет ничего необычного для этих мест. Разного возраста, включая людей молодых. Без признаков болезней, отравлений или ранений перед смертью. В общем, при жизни совершенно здоровых. Но, тем не менее, умерших ночью, сразу и одновременно. Вот это и был признак, на который должны были реагировать священники, извещая брата Флориана. Потому что тот, кто способен возвращать здоровье и жизнь другим людям наложением своих перстов, убивать других людей сможет просто взглядом. И картина при этом будет очень похожая на ту, что описал в свежем известии священник из придорожной деревни. Да что лукавить -- именно такая и будет картина: не зря же указаны отличительные признаки эти, а не другие!

Формально, священник, описав открытый им случай, извещал о нём декана (протоиерея) своего прихода, которому был подвластен, а тот пересылал письмо в епископат. Но такие письма доставляли брату Флориану из епископатов "транзитом", никогда не вскрывая: на письмах была специально оговоренная пометка, нанесенная написавшим письмо священником перед его отправкой.

Письмо курьер привёз утром.

Это означало, что обнаружен наделенный Даром Господним человек в пределах нескольких дней обычного пути от Лиможа. Разыскать его, захватить, доставить живым и невредимым (а лучше -- вообще по добровольному согласию) Его Высокопреосвященству -- прямая обязанность брата Флориана. Собственно, это именно то, ради чего брат Флориан и находится в данной части страны столь долгое время.

* * *

До первой днёвки, у реки, выше по течению расположения деревни Сен-Жуар, обоз дошел совершенно благополучно.

Как только их группа людей и лошадей покинуло периметр перенаселенной стоянки обозов, и огромное скопище живых существ перестало мешать ментату наводками, де Брэ немедленно провёл полное сканирование физического состояния обозников и их лошадей.

К его огромному облегчению, больных холерой среди обозников не было.

Вообще-то, разного рода болячками страдали многие -- кто возрастными, кто осложнениями от перенесенных ранее инфекций, а кто-то -- последствиями ран и травм. И сам купец Ли Шань, и его старший приказчик "Ису" Лунь, здоровьем отличались от остальных только в худшую сторону.

Действительно, если годами кочевать по чужим странам, зимою и летом, в мороз и зной, под снегом и дождем, драться с разбойниками, есть не всегда пригодную в пищу еду, часто пить очень скверного качества воду, регулярно переносить укусы ядовитых насекомых и рептилий, -- кто из жителей, например, XXI века сумеет сохранить в таких условиях хорошее здоровье? Разве что Фёдор Конюхов. Да и то не факт: нет всё же у нынешних обозников волшебных лечебных пилюлек из аптечки Фёдора, мазей, сывороток и противоядий. И больниц XXI века, где многое способны действительно вылечить, в веке XVII ни одной нет. Так что, спасибо, что живой! А уж чего это временное состояние уже стоило конкретному организму -- вопрос сугубо дополнительный.

Инфекционных больных было трое -- возницы. Заразились возницы сифилисом менее суток назад, потому что купили и всю ночь "натягивали" втроём одну и ту же проститутку в борделе на стоянке обозов. "Отдельный кабинет" там представлял из себя телегу, занавешенную со всех сторон грязноватыми дерюгами. Пока один из возниц услаждался прелестями огромной белобрысой немки, с длинной толстой косой золотых волос, которую ойраты использовали как упряжь для красавицы, вдвое превосходившей каждого из любителей "клубнички" своими размерами по всем осям координат, при том, что любая из грудей была крупнее голов сошедших с ума от вожделения идиотов, двое других кочевников стояли рядом с возком и сообщали прочим потенциальным клиентам (жестами и рычащими междометиями), что сняли женщину на всю ночь и "очередь просили больше не занимать, мы последние".

Собственно, гигантскую белозадую тролльчиху возчики увидели случайно, -- когда немка выпроваживала от себя очередного клиента, отказываясь продолжать занятия с ним бесплатно, и будучи, скажем так, одета только в свою длинную косу. Запали ойраты на увиденное сразу. Все трое. Таких женщин они никогда у себя дома даже нафантазировать бы не смогли. Да и вернувшись в свои предгорья -- никогда больше не увидят.

Можно сказать, невысокие жилистые кочевники-гномы влюбились в огромное прекрасное чудовище с первого взгляда. Вот только о любви тут говорить было бы странно. Но то такое. Любовь-то она везде несколько разная. Где-то это когда аккуратно тюкнул зазевавшуюся у водопоя самку дубиной по голове и приволок беспамятную в пещеру -- для поддержания огня, готовки еды и беспланового размножения. А где-то это серенады под окнами, под бархатный звон гитарных струн, цветы корзинами, драгоценности в подарок, -- а потом всё равно поддержание огня, готовка еды и бесплановое размножение. Пусть и с привлечение слуг и служанок. Включая сюда последний пункт -- в формате размножения всех со всеми, со слугами и служанками сначала на вторых, а затем и на первых ролях.

Ментат запустил у ойратов процессы разового синтеза лошадиной дозы пенициллина: известного средства против бледной трепонемы -- возбудителя сифилиса. Подхваченная от недавно инфицированной немки зараза была в организмах ойратов пока слаба и вполне излечима "одним уколом", сделанным вовремя, в сверхдозе. Дня три горе-любовников ожидало жестокое "похмелье": с тошнотой, расстройством желудков и полной неспособностью есть что-то, кроме воды. Так что подозрения в холере для ойратов обеспечены. Далее логично следовала гибель микрофлоры кишечника и её долгое восстановление в пролеченных антибиотиком организмах. Впрочем, на кумысе ойраты, вероятно, выживут. Всё равно другого способа синтезировать необходимый антибиотик в организмах кочевников де Брэ не знал. Пусть страдают. Вернуться домой ещё более худым, чем уезжал, всё же гораздо лучше, чем сгнить заживо от сифилиса и одиноко умереть в статусе прокаженного, не пережив в какой-нибудь ледяной норе очередную зиму: в Степи уже хорошо знакомы с сифилисом, но не умеют его лечить иначе, чем убивая и сжигая останки больного, не касаясь их никакими частями своего тела или одежды (обычно, с помошью длинной толстой палки или древка копья). Либо изгоняя зараженного из людских селений -- навсегда, до его скорой смерти, если это близкий родственник и убивать его никто не хочет/не может: как можно убить свою мать? Или отца?

Такие тут нынче случаются пирожки с котятами... Увы -- регулярно...

Гораздо сложнее ментату далось приведение в стабильное состояние загноившейся раны одного из монголов, как выяснилось, с трудом державшегося в седле, с риском рухнуть в лихорадке под копыта в любой момент: здесь не только пришлось запускать синтез антибиотика, причём, повторный, на шесть приличных доз в течение следующих трёх суток, но и "сшивать" рассеченные когда-то срезнем мышцы груди, извлекая из тела несчастного застрявший между рёбер наконечник стрелы, отчего рана и не зарастала окончательно, периодически воспаляясь. Делал это де Брэ "под наркозом" для пациента, обезболивая, пока тот ехал сбоку от "гусеницы" обоза на лошади, одеревенев в седле телом и, фактически, потеряв сознание.

Но де Брэ всё же справился, зарастил рану монгола после извлечения из неё бессильно упавшего под копыта коня, скользнув под одеждой, наконечника стрелы и чистки воспалённых тканей тела внутри. Ментат был к "побудке" оперируемого сам весь в поту, и дышал, как загнанная лошадь. Првда, быстро восстановился, как только перестал "расходовать себя" на лечение: де Брэ вдруг обнаружил, что его явно "подкрепляют" своими силами его собственные лошади! Все четверо! Почувствовав, что хозяину нехорошо, лошадки как-то сумели передать ему часть своих нерастраченных лошадиных сил, нагулянных за последние сутки отдыха при обильной кормёжке. Осознав произошедшее, де Брэ благодарно коснулся сознания каждой лошади из четверки и, в свою очередь, выдал им "заряды бодрости" -- благо на здоровых лошадиных телах устроить это не в ущерб коняшкам было совсем несложно.

На днёвку лагерем развернулись вполне обычно. Де Брэ проверил воду в реке -- вода была чистая, проточная, без следов заразы. Поэтому и для питья набрали, и лошадок напоили, и сам де Брэ ополоснулся в животворной свежей водичке, вызвав общее изумление своей способностью плавать, нырять и подолгу находиться под водой. Тохтар даже заметался на берегу, когда де Брэ нырнул почти на минуту: монгол совершенно не умел плавать и боялся речной воды, но хозяин велел обеспечить сохранность проводника, а тут подопечный нагло утонул у всех на глазах. Ведь не может же человек дышать под водой!

Когда де Брэ, без одежды, голый, вынырнул у берега, отфыркался и неторопливо пошел в своему барахлу, сложенному на прибрежном камне аккуратной кучкой, все вокруг смотрели на него примерно так, как будто он перешёл реку по воде пешком и только что вернулся назад. Правда, когда он оделся, все вокруг уже занимались своими делами и на ментата не пялились: ну подумаешь -- чудо! Утонул в большой реке, а потом вынырнул и воскрес. Бывает. Видали мы карликов и покрупнее.

Тем временем, обиходив и накормив обозных лошадок, люди поели сами -- за исключением троицы возниц, которые, зеленея напряженными лицами, ничего не ели, но регулярно бегали в дальние кусты, отведённые купцом под отхожее место. Все в обозе с нарастающим подозрением наблюдали за челночной активностью страдальцев, пока Ли Шань не поинтересовался у них, а что с ними происходит? Ничего внятного возчики сказать не смогли. Только один из них сумел выжать из себя короткий рассказ об их вчерашней героической копуляции с "белокожей женщиной-дэвом", но на описании размеров и форм общего для троих страдальцев счастья, вынужденно прервался на очередной забег в сторону отхожего места.

Ли Шань только покачал головой и отдал распоряжения. Ехавший в хвосте обоза пустой возок без товаров, которым правила парочка "запасных" возчиков, был освобождён. Заболевшая троица была помещена туда, захватив с собой все свои вещи. Теперь этот возок стал карантинным.

По совету де Брэ (подтверждённому Ли Шанем), скамейки и части трёх повозок, где ехали заболевшие, были тщательно протёрты выпаренным вином (местная версия спирта с крепостью более 75%), а тряпки после протирания сожжены в костре.

Ли Шань велел ехать больным последними, за обозом, не приближаясь к нему и не удаляясь от него. Но не бросил. И не прогнал. Пока. Дал время выздороветь.

Потому что ворота города Гизе с тремя явно больными обозниками обоз не пройдёт. Его просто не пустят в город. Ни при каких условиях.

Глава 14

После короткой днёвки обоз тронулся дальше. Теперь де Брэ вёл обоз полностью сам, потому что обходной дороги, вокруг обеих деревень -- и Сен-Жуар, и Сен-Пре, -- в обозе никто не знал. Ментат и сам нашёл дорогу с трудом. У него в голове были "картинки весны", когда дорогой пользовались, чтобы объехать затапливаемую в половодье речную пойму. Сейчас же здесь всё здорово заросло зрелой зеленью. Помогли стабильные приметы: пирамидка из трёх камней на лысом склоне холма, узнаваемый изгиб лесной опушки.

Вскоре обоз неторопливо брёл по заросшим высокой травой колеям объезда. Здесь явно всё лето никого не было. Не повстречалось никого обозникам и в пути.

Де Брэ сканировал местность почти на два лье вокруг и знал: людей здесь нет, только лесные звери, которые сами боялись обоза. Но другие этого не знали.

Для спокойствия Ли Шаня и тренировки охраны, де Брэ устроил цепочку дозорных впереди: пятёрка монголов ехала перед обозом, один за другим, на расстоянии прямой видимости друг от друга и передний из них останавливался, когда переставал видеть предшествующего. Когда предшествующий снова показывался, передний ехал далее. Все в цепочке дозорных постоянно наблюдали друг друга. А вся пятёрка растягивалась на извилистой лесной дороге на максимально доступное расстояние, проверяя дорогу перед обозом.

Если бы с кем-то в цепочке что-то случилось, соседи увидели бы это и дали звуковой сигнал -- для чего де Брэ раздал монголам завалявшиеся у Ли Шаня глиняные детские свистульки, не распроданные полностью, с удивительно громким и противным звуком -- такой ни с чем в лесу не спутаешь

Монголы потренировались предварительно, сильно посмеялись над звуками свистулек, говоря, что такие же издают лошади, когда их пучат газы, но пока что на маршруте было тихо.

Степнякам, чувствовавшим себя на заросшей извилистой лесной дороге неуверенно, придумка де Брэ с видимой цепочкой дозорных перед обозом, постоянно продвигающихся вперёд, выполняя активную разведку, и оставаясь зримыми для соседей, понравилась: они переключились с пассивного ожидания внезапного нападения к активному противодействию ему. Да, заросли вокруг дороги по-прежнему воспринимать как место для возможной засады, но теперь в эти заросли было время заранее заглянуть и узнать точно, опасны они или нет.

Смена роли с пассивной на активную пришлась монголам по вкусу -- пятерки патрульных впереди периодически сменялись пятерками из обоза, а бывшие патрульные возвращались к обозу, отдыхая от сложного движения по лесной дороге и стресса типа "враг может быть за каждым кустом".

Де Брэ нравилась такая быстрая и эффективная самоорганизация степняков -- смену пятёрок устроили сами монголы, без подсказок ментата, равномерно распределив и нагрузки, и риск на всех. Здесь действительно воевали все, сами, без понуканий. А десятник Тохтар лишь следил, чтобы никто не брал на себя чрезмерную нагрузку, сильно превышавшую общую, -- он не хотел потерь от несбалансированной нагрузки на бойцов, желал сохранить весь личный состав до конца похода. Сколько брал с собою, столько и вернул домой, -- было "знаком качества" для местного командира обозных охранников: к такому всегда "стояла очередь" желающих служить под его началом, а он выбирал лучших.

Игра в войну на дороге без противника была прервана перед вечерней стоянкой -- в лесу де Брэ отсканировал шестёрку пеших людей, спешно пробирающихся к объездной дороге напрямую. Те были пока ещё далеко от обоза, почти в двух лье. И свистульку де Брэ вряд ли могли услышать. Но её услышали монголы в дорожной цепочке -- и спешно вернулись к обозу.

Де Брэ быстро объяснил Ли Шаню, что впереди -- удобное для нападения на обоз место и попросил шестерых лучников, чтобы те прошли с ним по лесу, зайдя в тыл возможной засаде. Остальному обозу предложил остановиться здесь и изготовиться к обороне, предположительно, в голове обоза.

Шестерку лучников, естественно, возглавил Тохтар, который сам выбрал ещё пятерых воинов.

Чужаки действительно шли к месту объездной дороги, где весной перехватили небольшой обоз, перебили из арбалетов охрану, убили купца, возчиков и разграбили товары. Были это жители деревни Сен-Жуар, которых о странном обозе, свернувшем на объездную дорогу, предупредил деревенский пастушок, пригнавший с утреннего выпаса деревенских коз на дойку: паренёк видел днёвку обоза и сообразил, куда он пойдёт дальше -- дорога тут была одна. Подросток не умел считать и показал, что телег в обозе как четыре пары рук. Такой обоз был бандитам "не по зубам", но их жадный главарь рассудил, что не обязательно нападать на обоз по дороге сразу, можно проследить, где обозники станут на ночь и напасть в темноте. Если охрана не слишком большая и напавшим повезёт, вполне можно отогнать у обоза часть лошадей или перебить лошадок издалека -- как можно больше. Да и охрану из темноты неплохо проредить. Без лошадок обоз намертво застрянет на месте ночевки утром. Умный купец, верно рассудив, что лучше сохранить часть товаров и собственную жизнь, бросит оставшиеся "безлошадными" телеги с менее ценные вещами. А бандитам того и надо -- получится отличная пожива без большой опасности и трудов: уцелевшие обозники уйдут, а бандиты присвоят то, что они оставят -- тут ведь до деревни недалеко, и лошадок под безлошадные возки можно пригнать часа за три, забрав всё, до последнего лоскута дерюги.

Деревенская нищета и скудость, к сожалению, регулярно и массово порождала здесь существ, для которых другой человек был просто добычей. Вещи человека стоили денег, а человеческая жизнь их владельца -- ничего не стоила, он лишь мешал прибрать к рукам добычу. Поэтому местные крестьяне убивали за ничтожные тряпки с равнодушием механических устройств. Спустя полтораста лет, после 1793 года, именно эта особенность национального менталитета ("вещи денег стоят, а чужая жизнь не стоит ничего") обеспечит чудовищный уровень взаимного зверства во время революции и гражданской войны: резня будет страшной. Но ни доктор Гильотен с его машиной для убийств, ни иные чудовищные придумки типа "гидры контрреволюции", кажущиеся потомкам аномалиями, странными неправильностями "великой французской культуры, колыбели гуманизма", никакими аномалиями не являются. Напротив, это логичное, необходимое, естественное продолжение того самого, "истинно-француского духа", пригнавшего к дороге убитых де Брэ и достреленных монголами вот этих местных крестьян-подонков, примчавшихся сюда, чтобы убивать и грабить. Ничего в менталитете местных не изменится и в XIX веке, и XXI-м.

Пользуясь своим "нечестным преимуществом" перед текущим поколением зверят в человечьей шкуре, все расчёты бандитов де Брэ слушал прямо в голове быстро приближавшегося главаря банды, сам в это время расставляя лучников так, чтобы они оказались со спины к бандитам, вышедшим к густым зарослям перед дорогой. Здесь в лесу была проплешина, бывшая вырубка. Место заросло густым высоким кустарником, с дороги не просматривалось. Его бандиты использовали весной, при успешном нападении. Шли прямо сюда и сейчас.

Все монголы утроились на своих местах и затихли, держа в готовности луки и стрелы. Вновь запели вокруг примолкшие было птицы. А в лесу, со стороны приближавшихся "крестьян двойного назначения", послышался треск веток и говор -- бандиты ломились по лесу как хозяева, ни от кого особо не скрываясь.

Когда все шестеро "больше, чем крестьян" вышли к проплешине перед дорогой, выстроившись спиной к стрелкам, де Брэ сильно дунул в свою свистульку. Почти мгновенно раздался свист стрел -- и "месье удачи" рухнули на лесной грунт, пробитые стрелами насквозь.

Де Брэ схитрил -- он выключил центры дыхания бандитов одновременно со свистком. Так что монголы поразили уже мёртвых, а де Брэ получил очередной мощный приток ментальных сил, возмещая потраченные с утра на лечение обозников и монгола. Ну и обеспечивая какой-никакой свой рост: ментату нравилось уметь и мочь всё больше и больше.

Де Брэ проверил, что крестьяне не были больны ничем заразным. Поэтому совсем не возражал, когда, по обычаю, монголы принялись потрошить трупы, особенно радуясь не скудным монеткам из серебра и меди, а отличным арбалетам, запасу стрел для них и добротным клинкам испанской выделки -- видимо, из ранее захваченной бандитами добычи.

Вскоре, сложив в тючки из одежды бандитов свою добычу, монголы с де Брэ двинулись обратно, прямо по дороге, к ждущему в обороне обозу.

От предложенной Тохтаром доли добычи (монетами), ментат решительно отказался, сообщив, что сам он из лука не стрелял. Довод сочли убедительным, повеселели (нам больше достанется!), утешительно похлопали ментата по плечу: мол, какие твои годы, повезёт ещё: перевернётся и на твоей улице грузовик с жареной бараниной! Ментат покладисто соглашался, делая вид, что огорчён. Так, слегка. Только чтобы ещё "подсластить" триумф победителям. Де Брэ был очень доволен: и много сил получил (больше, чем с утра было), и себя не раскрыл, и жить можно дальше, не слушая шепотки за спиной:

-- Вон, колдун идёт. Дэв. Чудовище...

Да, он мог выжечь мозги любому, кто только посмеет подумать о нём плохо. Ну а грязноротых клеветников вообще укладывать штабелями, ещё до того, как они изрыгнут из себя до конца хулы свои. Вот только мир, в котором другие будут даже бояться честно подумать о каких-то вещах, не то что говорить или писать о них, представлялся де Брэ огромным океаном протухшего дерьма. Бывший раб когда-то остался человеком только потому, что мог свободно думать сам и обо всём.

Рабство в мыслях -- худший вид рабства. А те, кто его устраивает, более опасны для остальных, чем ночные убийцы: те убивают жертву, а "запретители мыслей" -- будущее, для всех сразу. Ментат не хотел сам превратиться в одно из таких чудовищ.

Чтобы не попасть под "дружественный огонь" сидящих с натянутыми нервами (и луками охраны) обозников, де Брэ, как и договаривались, перед поворотом дороги к обозу, засвистел в свою свистульку. Услышав звуки, монголы громко расхохотались и закричали своим, что всё в порядке, они возвращаются с добычей.

Поэтому, когда их отряд вышел из-за поворота, их встретил не град стрел, а облегченные улыбки Ли Шаня, обоих приказчиков, монгольской охраны и просто возчиков. Минут пять над обозом стоял гомон, как на птичьем базаре: люди через громкие крики и смех "спускали пар", радуясь тому, что их бой с бандитами в этот раз не состоялся -- бой приняла и выиграла "всухую" вовремя выведенная в засаду молодым проводником контрбандитская команда.

Но затем де Брэ напомнил, что уже вечереет, а они пока ещё в лесу, а не на месте стоянки. Его поняли правильно. Все разошлись по местам в обозе. Пятерка монголов, бывших в охране, ускакала вперёд, контролируя живой цепочкой дорогу дальше. Де Брэ вскочил на Секунда, оседланного в очередь после днёвки, и двинулся вперёд. За ним неторопливо зашагали обозные лошадки, явно почувствовавшие, что скоро сегодняшний путь закончится и будет отдых.

Через полчаса деревья над дорогой разошлись, а потом и вовсе отступили: впереди была большая поляна на опушке леса, которую сейчас исследовала головная дозорная пятерка на предмет опасности.

Поляну пересекал текущий с подступающих холмов широкий полноводный ручей, звеневший на камнях вечные песни воды.

Они прибыли к родникам, на планируемое место первой ночевки.

Когда де Брэ спустился на землю с Секунда, он понял, насколько устал за этот день, который пока что и не думал заканчиваться. Рядом остановился подошедший к ментату купец, Ли Шань, и сказал, сочувственно глядя на де Брэ:

-- Не очень верил, что ты справишься, поскольку слишком молод. Готов был подключиться, но не пришлось. Ты сегодня спас нас от серьезной беды дважды: мы ушли от холерного карантина и убили засаду разбойников. Просто знай, что я вижу, как тебе трудно, и готов помочь. А сейчас отдыхай спокойно, своё дело на сегодня ты сделал. Лагерь и ночлег в поле для нас привычны, справимся сами. И лошадей твоих обиходят обозники, не обидят.

Де Брэ молча кивнул, соглашаясь и благодаря. Ментат ощущал, как по мере ухода внутреннего напряжения, у него начинают дрожать ноги и просто сел на землю, прямо рядом с копытами Секунда.

В голове разлилась звенящая пустота. Не хотелось ни думать, ни чувствовать, ни знать. Ничего не хотелось. Де Брэ просидел так около получаса, пока не пришел в себя.

Вокруг него кипела вечерняя лагерная жизнь. Кто-то разгрузил, распряг и увёл его лошадок в общий табун. Рядом с ментатом лежала аккуратная горка его вьюков, были расстелены лошадиные потники для просушки, стояло седло. Де Брэ коснулся ментально лошадей -- их только что обтерли, напоили, они щипали свежую вкусную травку на опушке, вместе с другими копытными, под охраной пары кочевников, были благополучны и ждали от де Брэ кормежки овсом, но позже, на ночь.

Обозные тимуровцы даже нашли и установили палатку де Брэ, положив внутрь его войлок.

-- Тохтар позаботился, -- догадался ментат, не обнаружив рядом свою "тень", расставлявшего сейчас дозоры вокруг поляны: стычка с бандитами "мобилизовала" десятника, вернула его в "режим похода", когда необходимо каждый момент быть готовым ко всему и держать в такой же готовности своих людей. Расслабуха месячного пребывания на стоянке обозов для монголов закончилась.

Сейчас де Брэ хотел только одного -- спать: сверхнапряжение дня "выпило" из него слишком много не ментальных, а просто сил. Ментат заполз в палатку, на войлок, убедился, что на пару лье от лагеря нет никаких людей, и мгновенно заснул, позволив себе отдых на два часа.

Спустя два часа он проснулся. Над лагерем сгущались синие сумерки позднего лета. Было очень тепло, но уже не жарко. Де Брэ окончательно пришел в себя -- короткий сон восстановил его способность думать и действовать рационально.

Ещё не выбравшись из палатки, лёжа в ней, ментат мысленно разыскал и отсканировал троих заразившихся при тесном общении с "женщиной-дэвом" ойратов. Те развели свой костёр отдельно от всех, в отдалении, варили себе кашу в котелке. Чувствовали себя заметно лучше. Спирохеты в организмах больше не было. А вот жесткая интоксикация от действия антибиотика -- была. Сейчас у де Брэ, после дневного "подкрепления душами" очередных бандитов, появилась возможность запустить в телах страдальцев быстрое очищение, чтобы к утру они окончательно выздоровели. Ментат это сделал. Кочевники дружно подхватились и привычно рванули в кусты -- очищаться.

Утром можно будет ехать к воротам города Гизе не опасясь, что их развернут из-за наличия больных в обозе: выглядеть бывшие больные ойраты будут не хуже других. Разве что чуть более вялыми, чем обычно. Но это уже городскую стражу волновать не будет. Особенно, если купец слегка "накинет" монет -- "за срочность", сказав, что спешит и в Гизе вообще никто из обоза задерживаться не станет.

А сейчас нужно подкормить лошадок -- днём они здорово ему помогли, не дав свалиться в обморок во время неожиданно сложного лечения старой раны охранника-монгола. Ментальное обращение к лошадям дало понять де Брэ, что свежей травы те уже наелись и вполне готовы пожевать что-то более существенное: де Брэ приучил своих лошадок к калорийному и качественному корму ежедневно. Лошадки ценили. Поскольку уже были в курсе: обозных да и степных лошадей под седлом монголов-охранников питали куда как скромнее.

Взяв из вьюка торбы, де Брэ наполнил их на треть овсом (ещё один подарок Катрин, ээх), отнёс торбы к концу поляны, у ручья, где пасли и охраняли лошадей. Там навесил на морды своих возгордившихся коняшек доппаёк, чем немедленно "задрал" их социальный статус в лошадином табуне "до небес": другим таких плюшек доставалось не столь часто -- лошадей подкармливали зерном, но не каждый день, а раз-два в неделю. Если зерно было.

Коняшки де Брэ проголодались и съели овёс быстро. Де Брэ отсканировал их состояние. Поправил сбитое утром о камень копыто Премьера: к утру всё должно было пройти. Ну, или Секунду придётся отработать две нормы.

Глава 15

Пара охранников-монголов при табуне с уважительным любопытством наблюдала за вознёй де Брэ со своми лошадками, не вмешиваясь. Сегодня, после исключительно удачной "охоты" на бандитов и восхищённых рассказов "охотников" о том, как де Брэ организовал и провёл дело, отказавшись от доли в добыче, репутация проводника вознеслась на невиданную высоту. Раз де Брэ отказался от доли в добыче -- значит богат и не дрожит над каждым медяком. Хороший наниматель. Если де Брэ сумел организовать дело так, что участникам осталось лишь разок стрельнуть в упор, когда промахнуться сложно, значит богатство досталось не случайному дураку, а человеку умному и способному, несмотря на юный возраст. Служить такому, при случае, -- большая удача.

Что де Брэ именно тот, кому служат другие, а сам он служит лишь себе самому, монголы почувствовали почему-то сразу, ещё когда юный владелец четырёх лошадей появился на стоянке обозов. С тех пор их уверенность в этом только росла.

Сняв с лошадиных морд пустые торбы из-под съеденного овса, де Брэ пожелал охранникам-монголам спокойной смены и вернулся в свою палатку. По дороге его окликнул возница-кашевар и предложил забрать предназначенную ментату порцию каши, -- остальные уже давно поужинали. Де Брэ быстро взял из вьюка свою миску, а кашевар выложил туда изрядную порцию риса с мясом, травами и каким-то соусом -- пряную, одуряюще пахнущую и просто тяющую во рту. Для здешнего де Брэ рис был в новинку и откровенно порадовал. Для "базового состава" обоза, жителей Востока, рис был привычным блюдом, а для китайцев -- основой питания.

Поблагодарив повара-возчика по дороге, -- тот расцвёл от похвалы, -- де Брэ сходил к ручью, вымыл свою посуду, вновь вернулся в палатку и задумался о дальнейших действиях. Завтра обозу предстояло с утра дойти до стен и ворот города Гизе, миновать город, -- если это ещё возможно, -- пройдя затем "кривыми окольными дорожками", в обход основного дорожного пути, до озера Бузиньяк: на случай, если карантинные заставы уже выставлены на дороге восточнее города Гизе.

От озера Бузиньяк де Брэ (спасибо, чужим головам, кладезям бесценных знаний!) был способен далее проложить два маршрута.

Первый, тривиальный: обоз просто идёт по основной дороге до города Периге, столицы провинции Перигор, либо обходя Периге, без захода в него (что лучше всего), либо делая там короткую остановку. При карантине Перигор почти наверняка, пусть и краем, попадёт в карантинную зону, поэтому уйти из этих мест к Лиможу, до которого будет четыре-пять дней пути, представляется очень правильным.

Вторым (альтернативным) маршрутом от озера Бузиньяк, будет путь не в город Периге, а в город Тюль. Как понял де Брэ из имеющихся сведений, порядок разворачивания карантина таков, что заблокируют сначала дорогу от Периге к Лиможу, а вот в Тюль можно успеть пройти до блокировки. Тюль -- это уже не Перигор, это другая провинция, Лимузен, -- та самая, на северной границе которой расположен взыскуемый купцом Ли Шанем город Лимож. Ньюанс в том, что переход границы провинции -- из Перигора в Лимузен, -- означает смену "юрисдикции": в Лимузене у чиновников другое начальство (алькальд), оно пока знать не знает, что у соседей эпидемия. И, пользуясь несколькими днями "задержки реакции" властей в Лимузене, можно успеть проскочить по её территории до Лиможа.

Ничего лучшего де Брэ придумать не смог. И сомневался, что это в текущей ситуации сможет сделать кто-то другой.

* * *

Брат Флориан сердился.

Мало того, что ему пришлось оторваться от важных и (чего скрывать) интересных дел в Лиможе, чтобы лично приехать в пригород Селье, где располагался недавно отстроенный роскошный дворец графа де Тро, окруженный обширным парком, разбитым с замахом "переплюнуть Версаль", его ещё и демонстративно держали в прихожей дворца, третий час, где величественные лакеи, раз в четверть часа, вежливо, но твёрдо сообщали о важных причинах, по которым граф не мог прямо сейчас принять брата Флориана.

Причины, названные в начале, брат Флориан уже позабыл, но последние пять выглядели так:

-- Граф выбирает костюм к обеду и просит вас немного подождать!

-- Служанка помогает графу выбрать драгоценности к его одежде! Граф просит вас немного подождать!

-- Граф выбирает зал дворца, в котором будет обедать, и просит вас немного подождать!

-- Граф одевается к обеду и просит вас немного подождать!

-- Граф обедает и просит вас подождать его ещё чуть-чуть, буквально пару часов!

И формально, и фактически граф де Тро издевался над братом Флорианом. Но не просто так: входя в придворную оппозицию Кардиналу Ришельё, граф де Тро сочинял сейчас "невыдуманную историю" унижения "цепного пса Кардинала", брата Флориана, чтобы рассказать её в королевском дворце осенью, когда граф де Тро приедет в Париж.

Там эта история на время превратит обычного провинциального чиновника, каких в королевстве не одна сотня, в "героя" медленно вызревающей Фронды, не имеющей пока силы и размаха будущей стороны, фактически, гражданской войны в королевстве, но уже быстро набирающей сторонников и формирующей свою "идеологию".

Вообще-то графу де Тро было совершенно наплевать и на будущую Фронду, и на её идеологию. Граф любил деньги, красивых женщин и житейские удовольствия, получаемые в силу своего рождения, положения, богатства и купленной родителями для него, единственного сына, государственной должности (читай: кормушки). А вот "напрягаться" (по любому поводу) граф не любил.

Говоря более понятным нам языком, граф был обычным "мажором". Именно из таких и состояла верхушка французского государства, сумевшая своими человеческими и деловыми качествами за следующие полтора столетия заслужить искреннюю, глубокую и непримиримую ненависть всего остального населения страны. До такой степени, что когда аристократов массово, публично и кроваво казнили, включая женщин и детей, все вокруг ликовали, как на детском утреннике со Снегурочкой и Дедом Морозом, воспринимая происходящий дикий ужас как безусловное благо -- и для страны в целом, и для себя лично. Что последующие события, увы, никак не подтвердили.

Обычно, граф на деньги покупал красивых женщин и их расположение. Внося известные суммы как подарки по случаю, граф перебывал в салонах и постелях большинства красавиц-аристократок столицы. А сейчас "вёл осаду" некоей маркизы Т., близкой подруги известной герцогини Ш. В салон (тем более, в постель) маркизы Т. попасть графу пока не удалось: маркиза была разборчива. Кроме уплаты денег (немалых), получивший доступ к телу счастливчик должен был иметь ещё и то, что позже назовут "паблисити". Проще говоря, быть у всех на слуху в Париже, имея некую "положительную репутацию". Хотя бы неделю-две. Просто чтобы во время очередного разговора о таком персонаже где-нибудь, маркиза Т. могла небрежно сообщить окружающим:

-- Вот это и это персонаж сказал только мне. Лично. В этот момент мы с ним были немного заняты. При таких занятиях обычно не лгут. Даже мужчины! -- и наморщить прелестный носик.

Тем самым "подняв свой рейтинг" ещё на пару пунктов. Потому что если тебя добиваются мужчины-"паблисити", раскрывая "новые оттенки всем известного" в твоем салоне (а, тем более, постели), это означает только одно: ты элита элит, редкое сокровище, сияющий бриллиант и желанная награда для лучших из лучших. Не то, что эта уродина Л.

Фундамент "паблисити" граф де Тро и строил сейчас себе (а потом, и маркизе Т.) на терпеливом ожидании бедного брата Флориана. Брат Флориан всё прекрасно понимал и принимал -- как необходимую, хотя и неприятную часть своей работы. Он спокойно терпел, ожидая завершения любительской постановки происходящего скетча.

Но времени было всё-таки очень жаль.

Времени почти не осталось.

И брат Флориан сердился.

Брат Флориан не стал бы приезжать в дом графа де Тро, если бы граф не занимал должность главного налогового чиновника примерно в том же приграничном регионе Франции, в котором брат Флориан играл роль, описываемую понятным нам языком как "координатор тайных и специальных операций".

Брат Флориан не стал бы приезжать в дом графа де Тро, если бы не ужасное стечение обстоятельств: в районе, где должен был находиться интересующий брата Флориана человек, похоже, начиналась очередная эпидемия холеры. Вскоре район закроют на карантин. Необходимых военных сил для экспедиции туда брат Флориан собрать уже не успеет -- все войска будут брошены в оцепление, монаху генералы никого не дадут. А после завершения карантина, спустя месяцы, об обнаруженном человеке можно будет забыть, -- искомый человек либо погибнет, либо уйдёт очень далеко от этих мест, перестав находиться на территории, подведомственной брату Флориану.

Возникает вопрос: а как может граф де Тро помочь брату Флориану в срочных поисках и задержании этого человека? Ответ на него прост: граф де Тро и есть начальник всех тех чиновников, что во главе отрядов солдат и наёмников рыщут по дорогам приграничных провинций Франции, проверяя у всех встречных купцов бумаги на оплату подорожных пошлин и налогов на товары. Граф де Тро уже имеет в требуемом районе страны действующую сеть людей для обнаружения и поимки силой нужного брату Флориану человека -- брат Флориан снабдит людей графа чёткой инструкцией, как такого человека опознать и захватить.

Разумеется, в случае успеха, рядовым участникам поимки Одарённого (будем так его называть, пока неизвестно настоящее имя) полагается награда. Денежная. 300 ливров. Каждому участнику.

Братом Флорианом приготовлена награда и для графа де Тро. Такая, которая графа совершенно точно устроит. Полностью. Абсолютно. Без сомнений.

Но времени, практически, не осталось. А граф продолжает разыгрывать свой бессмысленный и глупый водевиль с приёмом.

-- Передайте графу немедленно, -- спокойно сказал брат Флориан очередному лакею, прежде чем тот открыл рот для произнесения следующей реплики спектакля, -- что у меня больше нет времени на дурацкие игры. Я сейчас уйду. Но через месяц граф окажется в Бастилии, потому что я знаю, кто украл шёлк, купленный по распоряжению и на деньги нашего Государя для нужд Королевской Семьи и Двора Его Величества. Это всё. Ступайте. Передайте мои слова графу быстро и точно. Я буду здесь ещё ровно пять минут.

Лакей молча развернулся на месте и рванул назад так, как будто пытался побить не установленный здесь пока рекорд по бегу на 100 метров с барьерами. Он был хорошим слугой, на хорошем месте. И не хотел его лишиться, когда хозяин отправится в главную тюрьму королевства для государственных преступников, а его слуг, как минимум, вышвырнут на улицу. Но, скорее всего, так легко никто не отделается, всё будет для слуг гораздо более грустно. Потому что брат Флориан -- личность очень известная. Из его лап живым мало кто уходил.

Через минуту с небольшим по лестнице в прихожую, где смиренно сидел брат Флориан, кубарем скатился граф де Тро.

Но в каком он был виде! Похоже, граф так и не одевался с утра, пребывая в халате, заляпанном свежими пятнами вина и соусом из трюфелей. А драгоценности, которые графу помогала подобрать к одежде служанка, очевидно, все были графом отвергнуты, потому что не присутствовали на графе вообще.

Мало того, и обед графа явно состоял из блюд, которые его лишь огорчили. Все. Без исключения.

Потому что глаза графа были невероятно выпучены, лицо побагровело, как перед апоплексическим ударом, а речь отказала почти полностью:

-- А-ня-ня-ня... -- жалобно тянул на одной ноте граф, упав перед братом Флорианом на колени и пытаясь облобызать полы его рясы, каковая, по канону ордена францисканцев, была из грубой местной шерстяной ткани, окрашенной в коричневый цвет, а подпоясана куском деревенской верёвки, на которой висели дешевые чётки монаха.

-- Встаньте, граф, -- брезгливо сказал брат Флориан, отбиваясь лёгкими пинками своих ног, обутых в простые деревянные сандалии, от слюнявых поцелуев чиновника, ползающего перед монахом на четвереньках. -- Не позорьтесь перед слугами. Идёмте в кабинет. Вещи, которые нам следует обсудить, не предназначены для чужих ушей.

Если бы сейчас кто-то -- тот же ментат де Брэ, -- услышал мысли брата Флориана, их краткое изложение сводилось бы к следующему:

-- И вот эта слизь, -- жадная, вороватая, трусливая, тупая, -- представитель нашей аристократии. Чиновник на высоком государственном посту. Мошенник, вор, грабитель, насильник, убийца. Трудно найти закон, который бы он уже не нарушил. Можно хоть сейчас взять мерзавца в железо и заключить в тюрьму, отправив после честного суда на трижды заслуженную им плаху, к палачу в лапы. Только на смену этому слизню придёт точно такой же, если не хуже. Про этого я хотя бы знаю достаточно, чтобы держать его в узде и даже иногда использовать с выгодой для общего дела, -- государства, -- которое пытаются построить вместо лоскутного одеяла самовластных уделов Его Величество и Его Высокопреосвященство. Нас всех, нашу Францию, ждёт катастрофа, если положение с государственными людьми не улучшится в ближайшее время. Как добиться такого улучшения? Только чудом, посланным нам Господом нашим, Спасителем! Ведь однажды, кроме своих целителей, он может послать нам того, кто подскажет, сумеет, научит нас построению государства. Отбору тех, кто станет служить, а не воровать, добиваться справедливости, а не топить законы в потоках лжи и произвола, строить и собирать, а не разваливать и растаскивать. Прости меня, Господи, если мысли мои -- ересь и грех. Но у меня всё чаще не хватает сил, чтобы хранить спокойствие, разумность, действовать рационально. Мне хочется карать -- а это не просто немилосердно, это неправильно. Ибо даст только потоки крови и страх, а не осмысленный, признаваемый всеми за естественный, порядок жизни для всех и каждого, ведущий страну нашу к процветанию, а её жителей -- к благополучию и счастью. Вразуми меня, Господи, и укрепи в делах и помыслах, верного раба твоего!

* * *

Де Брэ быстро заснул и проспал всю ночь, до рассвета, крепким сном очень усталого человека. Во сне к нему не приходила Катрин, маня своей ослепительной наготой. Вместо любимой женщины к де Брэ пришёл его ментат-учитель, который долго молча смотрел на ученика, потом кивнул каким-то своим, не оглашаемым вслух, мыслям, и сказал только одно слово:

-- Справится!

После чего исчез. А де Брэ проснулся.

Пусть светать ещё только начинало, все в лагере были уже на ногах. Кто-то оправлялся в выкопанную вечером поганую канаву на дальнем конце поляны, у самого леса, кто-то выводил лошадей и запрягал их в телеги и фургоны, кто-то нёс дрова для костра, чтобы вскипятить воду и заварить в большом общем котле зелёный китайский чай, который пили в этом обозе все, правда, всяк по-своему.

Степняки добавляли в свою чашку порцию топленого бараньего жира, присаливали, и пили получившуюся "чайную шурпу". Обозники сыпали какие-то сушеные смеси, которые давали чаю причудливые ароматы зворобоя, листьев брусники и смородины, ягод жимолости, малины, костяники и ещё не пойми чего, чем богаты тайга и предгорья. Только китайцы пили чай без добавок. Как есть. А ещё так пил чай де Брэ.

Снарядившись в дорогу со своими коняшками, ничуть не отстав от всех, де Брэ, за чаем, извинившись за, возможно, глупый совет, порекомендовал купцу Ли Шаню чуть приплатить стражникам у ворот города Гизе, обязательно подчеркнув, что обоз очень спешит, минует город без какой либо остановки, не станет там ничего ни продавать, ни покупать.

Ещё де Брэ посоветовал присмотреться прямо сейчас к трём бывшим больным обозникам. Потому что они уже здоровы. А значит -- не больны и не были больны холерой. Которой внутри обоза можно не опасаться.

На удивление, купец Ли Шань лишь молча кивнул в ответ, внимательно посмотрел на де Брэ и приказал привести бывших больных обозников.

Обоз вышел в дорогу через час. Не наступил ещё полдень, когда впереди, пересекая путь, возникли и стали приближаться высокие серые стены города Гизе.

Глава 16

По мере приближения обоза к городу Гизе Ли Шаню становилось всё очевиднее, что с городскими воротами не всё хорошо.

Купец проезжал Гизе не один раз. И всякий раз в этой узости на транзитном пути скапливались обозы. Много обозов. Не менее пяти-шести. Они стояли на дороге, цепочкой, и терпеливо ожидали своей очереди, пока важные, неторопливые стражники и чиновники пропускали через городские ворота дождавшихся разрешающей отмашки счастливцев. По очереди. Телегу за телегой. Обозы не шли через городские ворота. Они проползали. Но всё же двигались.

Сегодня было не так. На поле перед городской стеной, вне дороги, широко раскинулась неожиданно восстановившаяся под Гизе стоянка обозов. Обозов было здесь десятка два, как минимум. Нет, на дороге телеги и возы тоже стояли, занимая дорогу полностью, в два ряда, не на одну сотню метров, впритык к воротам. Но лошадей и волов из телег и возов уже выпрягли. Отчего было ясно, что стоят здесь эти возы и телеги не первый день.

Через Гизе перестали пропускать проезжих. Власти Гизе ввели в городе карантин. Сами. Не дожидаясь ничьих распоряжений. Просто закрыли ворота. Потому что имели право. И было им совершенно наплевать на жизнь и судьбу тех, кто за закрытыми воротами оказался... Что со стороны испанской границы. Что со стороны остального королевства. Причину карантина пока не объявляли официально. Хотя неофициально по округе уже гуляла страшная новость -- холера.

Про самоуправство городских властей, в ответ на вопрос де Брэ о том, что происходит, с возмущением рассказали проезжавшие назад, от города, обозники, решившие вернуться домой, -- пока ещё не поздно. Благо жили они в дне пути отсюда.

Де Брэ видел происходящее, находясь в голове обоза. И когда впереди, метров за двести от растущего на глазах как куча мала хаоса из не пропускаемых через город людей и грузов, показалась узнаваемая (по чужой памяти мастера проводки обозов) просёлочная дорожка направо, он бестрепетно свернул туда. За ним послушно повернул и остальной обоз, телега за телегой, возок за возком.

В дне пути обоза по этой дорожке находился брод через реку Сорель, на которой стоял Гизе. Брод был не каждый год проходимым. Но в этом году было засушливо, и де Брэ ожидал, что обоз вполне спокойно переедет по широкой галечной россыпи брода на другой берег реки, имея поверх камней какие-нибудь десять сантиметров воды. Так помнил брод на Сорели многократно использовавший его мастер обозов. Его памяти и доверился ментат.

Велев Тохтару выдерживать направление по двухколейному просёлку (а ответвления тут были уже просто одноколейными тропинками), де Брэ встал на обочине, пропуская мимо обоз, дождался возка купца Ли Шаня и объяснил, двигаясь рядом с возком купца, куда и зачем они теперь едут.

Купец задумался над сведениями де Брэ. Сам он про брод только слышал. Давно. Но никогда так не ездил.

-- Ты уверен, что мы проедем через брод? -- спросил купец.

-- Не уверен, но очень надеюсь, -- честно ответил де Брэ. -- В этом году не было сильных дождей. Вода в реках низкая. Кое-где из воды даже вылезли "голодные камни" -- знаки маловодья и засухи. Здешний брод -- обычное место на обычной реке. И в этом году воды там должно быть мало.

Ли Шань кивнул, соглашаясь. А потом задал второй вопрос, который задавал себе и сам де Брэ:

-- А если на той стороне брода уже стоят войска и заставы карантина?

-- В это не верю, -- ответил де Брэ так, как думал. -- Власти города Гизе давно ведут войну с обозами. Сейчас нет пока никаких официальных распоряжений о карантине от властей королевства. Даже неизвестно точно, а были ли заболевшие холерой? Это просто слухи. Кто-то слышал, передал другому, тот повторил. Пока что это всё! Поэтому думаю, что никакого карантинного заслона на той стороне брода нас не ждёт. Точнее, уверен в этом.

Ли Шань сказал, что думает так же. А городские власти Гизе сошли с ума и просто бессмысленно вредят проезду.

-- Не бессмысленно, намеренно, -- рассказал ментат то, что узнал из голов других. -- Двадцать лет назад у нынешнего городского головы Гизе люди с проехавшего обоза украли пятилетнюю дочь. Говорят, для продажи маврам, в гарем, -- там любят покупать маленьких детей и выращивать их для поставок богатым покупателям. Городской голова давал большой выкуп, чтобы ребёнка вернули. Удваивал награду трижды. Но ребёнок исчез бесследно. Тогда он поклялся отомстить всем обозникам. С тех пор и ведёт свою войну. Жители города его, в целом, поддерживают. Дело дошло до того, что рассерженный король даже собирался аннулировать само право города Гизе на существование, приказав срыть его стены и ворота, когда местные задержали на месяц королевский обоз с порохом и ружьями из Испании. Но потом, узнав историю с дочерью городского головы, король приказ отменил, оставив всё, как есть.

-- Вот оно что, -- удивлённо покачал головой Ли Шань. -- Жаль и ребёнка, и отца. У нас тоже такое случается иногда -- детей крадут. Но за деньги почти всегда можно вернуть ребёнка. Или -- за большие деньги.

-- Я хочу обсудить и вот ещё что, -- сказал де Брэ. -- Мы не знаем, будет ли объявлен карантин на самом деле. Поэтому, после переправы через брод, я предлагаю ехать не на север, к Периге, а на северо-восток, в город Тюль...

И де Брэ рассказал купцу свой план по как можно более быстрому проезду на территорию соседней провинции, Лимузен, через город Тюль.

Ли Шань задал несколько уточняющих вопросов, а потом сказал:

-- Твой план выглядит разумно. Насколько он задержит нас в пути до Лиможа?

-- Думаю на трое суток, -- сказал де Брэ. -- С учетом суток, которые придется потратить на дорогу к броду. На путь через Периге нам понадобится на пару суток меньше. Но там мы рискуем столкнуться с настоящим карантином. И застрянем в нём, минимум, до зимы. Лучше провести пару суток в дороге, чем полгода в карантинном лагере.

-- Согласен, -- кивнул Ли Шань. -- Тем более, что и выбора особого у нас сейчас нет. Едем по твоему маршруту, проводник. Если всё это закончится благополучно и мы окажемся в Лиможе хотя бы через две недели, я буду долго благодарить Небо в храме. Но и тебя не забуду. В поездке этого года найм проводника для обратного пути пока что самая лучшая моя сделка, -- засмеялся купец.

Де Брэ поблагодарил Ли Шаня за лестную оценку его пока не завершенной работы и проехал опять на своё место, впереди обоза, рядом с Тохтаром, вернувшим ментату повод связки оставленных на время десятнику лошадок де Брэ: Секунда, Нюи и Сиэль.

На днёвку остановились у встреченного спустя пару лье ручья. Дали отдохнуть лошадям. Оправились. Перекусили наспех, сухарями с чаем, -- и поехали дальше.

У брода были к вечеру, ещё засветло. Де Брэ на Секунде спокойно проехал по ровному галечнику, поверх которого текло сантиметров пять воды, на другой берег реки, вернулся и скомандовал переправу обозу: в радиусе двух лье никаких других людей вокруг не было. То есть, и карантинных застав -- тоже. Но это могло измениться в любой момент. Поэтому обоз быстро и без проблем перешел речку.

Далее ментат вёл обоз по карте мастера обозов: к дальним холмам, между которыми скрывался почти незаметный проход в укромную долину, длинное тело которой упиралось в пресное озерцо. Уже в сумерках обоз втянулся в долину, дошел до озера и быстро встал на ночлег -- в наступившей темноте.

На опушках заросших лесом холмов, окаймлявших долину, нашлась масса дерева для костров и факелов. В неверном свете факелов и костров распрягли и обиходили лошадей, заварили всё тот же чай на всех, попили его с сухарями, и попадали спать, -- все очень устали: и от долгой дороги, и от постоянного напряжения из-за возможной блокировки обоза на карантин. Никому в обозе не хотелось застрять до зимы (или даже на зиму) -- без движения и смысла, в чужой стране, тупо проедая не слишком большой для здешних мест заработок обозника.

* * *

Поднявшись в кабинет графа де Тро, брат Флориан, без предисловий, перешёл прямо к делу:

-- Любезный граф, -- сказал он съёжившемуся, казалось, уменьшившемуся в росте на голову мажору. -- Забудем глупую выходку, которую вы сегодня мне устроили. Давайте сразу займемся серьёзными вещами. Во-первых, я -- пока! -- не собираюсь отдавать вас в руки королевскому палачу за то, что ваши люди убили купца, которому Его Величество поручил закупки шёлка для нужд Королевского Двора и семьи Его Величества, а потом украли оплаченный королем шёлк. В Лиможе есть постоянная фактория торговцев из Китая. Я договорился с ними о покупке новой партиии шелка, вдвое больше прежней. Сейчас они ждут доставку. Поэтому Его Величество, пусть и с опозданием, получит свой шёлк. Вы лишь оплатите -- разумеется, из собственных средств! -- покупку новой партии шелка для нашего благословенного монарха. О сумме я сообщу вам, как только узнаю её сам, когда заплачу за шёлк из подотчетных мне денег. Будет лишь справедливо, если вы возместите моей службе её расходы, понесённые по вине ваших подчинённых. Согласны?

Слегка оживший граф де Тро молча лихорадочно закивал головой, так энергично, что она могла у него оторваться.

-- Во-вторых, -- сказал брат Флориан, строго глядя на мажора, -- я совсем забуду о печальном случае с шёлком, если вы и ваши подчинённые окажете мне действенную помощь в срочном деле государственной важности. Необходимо найти, задержать и доставить в Лимож, передав лично мне в руки, одного человека, предположительно, находящегося сейчас в районе города Гизе. Дальше он вряд ли смог пройти -- городской голова Гизе опять переживает острый приступ антипатиии к обозам. Поэтому он объявил в городе карантин и перестал обозы пропускать. Пока что точно не установлено, отчего умерли крестьяне в деревне близ дороги, в смерти которых распространившиеся слухи винят холеру. В случившихся смертях много странного: все умершие -- мужчины, нет женщин и детей, женщины и дети даже не заболели. Не умер никто, кроме посетителей местного трактира. О холере распространял слухи трактирщик -- после гибели первых трёх человек. Потом умерли ещё пятеро. Трактир закрыли жандармы, трактирщик арестован, смерти прекратились. Трактирщика подозревают в массовом отравлении покупателей испанским контрабандным вином, продававшимся в трактире. Всего этого пока никто среди обычных людей не знает, потому что и сами жандармы ни в чём не уверены. Вашим людям это лучше знать, чтобы в своих поисках не слишком бояться холеры: болезни пока что не обнаружено, слава Богу! Но это не точно. Всё понятно?

Уже слегка распрямившийся и даже "подросший" почти на голову граф де Тро, явно протрезвевший от выпитого вина под ледяным душем происходящих с ним лично событий, кивнул в ответ и впервые произнёс хриплым, пропитым голосом:

-- Ясно, святой отец!

-- Не титулуйте меня ложно, -- поморщился брат Флориан, -- я не священник, я монах! Зовите меня просто: брат Флориан. Так меня зовут другие уже более двадцати лет.

-- Простите, брат Флориан! -- поправился мажор.

-- Бог простит! -- отмахнулся брат Флориан. -- Знаю, вы держите голубиную почту для срочной связи со своими людьми. Им необходимо немедленно отправить вот эти инструкции по возможному маршруту движения искомого человека... А также вот эти -- как его опознать и задержать, -- и брат Флориан протянул графу де Тро два небольших листочка тонкой бумаги, где мелким бисерным почерком было записано необходимое.

Листочки как раз подходили по размерам и весу для размещения в капсулах, привязываемых к лапкам почтовых голубей. Граф де Тро взял их в свои подрагивающие от пережитого шока руки и стал читать. По мере чтения лицо графа из багрового, а затем розового, явственно стало белым.

-- Это правда? -- придушенным голосом прохрипел граф, кивая на листочки в своих руках.

-- Абсолютная, -- подтвердил брат Флориан. -- Всё так и есть. Господь наш не скупится на чудеса. И тайн у него хватает. Вы читайте, читайте. А потом скажите, что из этого достаточно знать вашим людям, чтобы захватить Одарённого? Как вы понимаете, это государственный секрет. За его разглашение полагается смерть, любезный граф. Безусловная. Это уже не фокусы с шёлком и не кража денег. За разглашение того, что вы узнали, вас никто не помилует. Так что давайте вместе поймём, как сделать так, чтобы ваши люди справились с задачей, но их не пришлось после этого убивать. Вы ваших людей лучше знаете: и кого выбрать из них, и что ему сообщить, и как гарантировать потом его молчание...

Два государственных чиновника, -- правда, из разных ведомств, -- принялись обсуждать возможные решения задачи. Поручать проработку деталей самому графу де Тро брат Флориан совершенно не хотел, потому что считал графа развиздяем.

Граф понимал это. Но понимал также и то, что брат Флориан был абсолютно прав. Оказавшись сегодня на краю гибели, граф де Тро не стремился вновь испытать эти непередаваемые ощущения. Поэтому он изо всех сил делал то, чего очень не любил делать, -- напрягался всеми извилинами, знаниями и имеющимся опытом, чтобы быть как можно дольше как можно более полезным этому безродному монаху, по движению бровей которого могла оборваться в данной части страны не то что карьера, но и жизнь любого находящегося здесь человека. Неважно, кем он до движения бровей был.

Теперь граф понимал, что утренняя идея устроить "водевиль" с этим страшным человеком могла прийти в голову только с пьяных глаз.

Без глупых подписок вида "обязуюсь быть шпионом" и прочей чепухи, брат Флориан завербовал очередного полезного ему агента. Который отныне будет стремиться сделать всё возможное (и невозможное), чтобы точно и в срок выполнять нечастые и несложные просьбы брата Флориана. И -- Господи спаси! -- не огорчать его.

Окончательно пришедший в себя граф вызвал в кабинет слугу и велел тому организовать приезд во дворец человека, занимавшегося голубиной почтой. Он должен был прибыть через час. Сам же граф де Тро предложил брату Флориану короткий отдых и перекус в ожидании приезда специалиста. Брат Флориан согласился, -- он хотел лично увидеть отправку составленного ими с графом письма в город Гизе.

Граф провел брата Флориана в обеденный зал, где сам удалился для приведения себя в должный вид, поручив монаха заботам прелестной юной служанки, -- возможно, именно той, которая помогала с утра графу выбирать драгоценности. Девушка оказалась не только красива, но умна, образована и хорошо воспитана: вскоре брат Флориан угощался чашкой горячего молока с мёдом и свежим круассаном, попутно выяснив у служанки её роль во дворце графа (ожидаемую), планы на будущее (неопределённые), происхождение, образование и способности (на зависть многим). Сейчас юное создание характеризовали бы примерно как способная молодая женщина, попавшая в трудные жизненные обстоятельства. Примерно так же её для себя классифицировал брат Флориан.

Они быстро договорились, что Изабель (так звали девушку) будет раз в неделю составлять для брата Флориана небольшой отчет о графе де Тро и пока что складывать свои записи в место, где их никто не обнаружит. Брат Флориан найдет способ связаться с нею, а она станет передавать свои записи тому, кто скажет ей фразу на латыни: homo homini lupus est (*), как с ним о том договорится. Этот человек также будет платить ей деньги за труды. С ним же можно советоваться обо всем важном, как будто это сам брат Флориан.

В отчете девушке нужно указывать сведения совершенно обычные: с кем виделся граф, что делал, много ли пил вина, нет ли чего-то странного, неожиданного или опасного в его поведении. В общем, быт, заботы, проблемы, настроение. Рядовой отчет наблюдателя о наблюдаемом.

В качестве оплаты за месяц вперед брат Флориан вложил в ладошку девушки десять золотых монет с профилем Людовика XIII -- сумму, как ни странно, для Изабель вполне существенную, -- граф де Тро свою содержанку деньгами особенно не баловал. Монеты исчезли в складках платья девушки, а брат Флориан получил контур независимого наблюдения за важным агентом, на помощь которого в ближайшее время у представителя Кардинала были серьезные планы.

(*) Homo homini lupus est (латинская поговорка) -- Человек человеку -- волк.

Глава 17

С утра, отсканировав состояние животных и людей, де Брэ предложил выйти в дорогу во второй половине дня: все устали, нужно было нормально поесть, пара лошадей в обозе получила во вчерашней гонке травмы и де Брэ хотел их незаметно подлечить, чтобы не потерять тягловых животных в начале пути.

Ли Шань сразу согласился с предложением де Брэ: не будучи ментатом, он имел огромный опыт путешествий с обозами и понимал -- впереди неделя непростого маршрута. Как показали события последних дней -- с постоянными "приключениями". Между этапами таких путешествий нужны небольшие перерывы, чтобы отдышаться. Дорога уже отняла неожиданно много сил, оказавшись явно длиннее, чем ожидалось. Если загнать людей и животных сейчас, могут начаться потери.

Де Брэ вроде как неспешно обихаживал своих лошадок: вымыл их, вычистил, задал овса. Но занимался он больше не этими механическими делами: он лечил парочку чужих лошадей.

Первая обозная лошадь вчера поранила копыто, за ночь рана разболелась, но возница пока этого не видел -- лошадь хромала в общем табуне, выпасаясь на лесной опушке. Вторая обозная лошадка напоролась ногой на острый сучок. Фатальных повреждений не получила, просто глубокую царапину. Но в ранку попала грязь, началось воспаление.

Ментат запустил для лошади с инфицированной раной производство антибиотика в организме, а саму рану почистил от грязи и заживил порез, оставив сбоку лишь тонкую фистулу -- под дренаж отходящего при лечении гноя: воспаление стало уже довольно обширным, дренаж был необходим. Можно потом, спустя сутки-двое, убрать и фистулу, когда прекратятся гнойные выделения. В таком состоянии лошадь могла продолжать свою работу без больших проблем. Чувствовать себя она будет неважно пару дней, но убивать её как больную никому не придёт в голову.

Со второй лошадью всё было сложнее: копыто, которое она пробила, раскололось на две части, поранив внутри мышцы и связки ноги. Здесь объём вмешательства был уже на порядок большим. На счастье, лошадь не занесла в рану грязь, -- травма случилась уже здесь, в долине, когда в потёмках лошадь наступила на острый камень. Идя вдоль тканей ноги последовательно, -- от мышц и связок вниз, к копыту, -- ментат пролечил травму, в ином случае гарантированно отправлявшую животное на убой.

Ментат только-только завершил сращивание копыта и заставил покрытую густым потом, дрожащую от боли и ужаса лошадь наступить на больную ногу и пройтись, чтобы проверить, что всё работает правильно, когда был отвлечён Тохтаром, тихим голосом предложившим ему съездить прямо сейчас к выходу из долины.

Де Брэ заглянул в ментальный поток Тохтара и стал быстро седлать Прайма. Затем они, вместе с командиром охраны, деланно-неторопливо (чтобы не создавать паники) порысили к началу долины. Перед поворотом в проход, -- по просьбе Тохтара, -- спешились, оставив лошадей на попечение стоящему здесь степняку-охраннику. Дальше поднимались к выходу из долины по склону холма пешком, пригибаясь, чтобы не было видно от реки.

Наконец, практически на четвереньках, де Брэ с Тохтаром оказались на гребне холма -- и сразу легли в высокую траву, оба: у брода разбила лагерь большая группа вооруженных людей. По виду и вооружению -- солдаты армии Франции, на лошадях, мушкетеры или пикинеры. Порядка тридцати человек. Увидеть другие подробности мешало расстояние.

Отсюда до брода было полтора лье, то есть, больше двух километров. Де Брэ был вполне в состоянии считывать ментальный поток находившихся у брода людей, чем он и занялся.

Это оказался, что было странно, вовсе не отряд регулярной королевской армии, а наёмники на службе налогового управления страны. Прибыли они сюда под командованием двух чиновников, обычные функции которых состояли в проверке уплаты пошлин на обозные товары и сбора платы за проезд обозов по территории данной области (местный аналог "дорожного" налога, якобы, для поддержания хорошего состояния путей проезда).

Ни к какому карантинному надзору при эпидемиях эти люди не имели ни малейшего отношения. Более того, их офицеры были уведомлены руководством, что, вероятно, никакой холеры в этом регионе Франции сейчас нет, и можно болезни особенно не опасаться. Распускал о холере слухи отравитель-трактирщик, убивший контрабандным паленым испанским вином десяток своих клиентов, а, после их смерти, пытавшийся выдать отравление за холеру, для чего и запустил слух об эпидемии, разнесенный из придорожного трактира за несколько дней вдоль дороги очень широко.

В том, что на единственной переправе через реку (после закрытия пути через город Гизе) мытари устроили свой пост, не было ничего необычного, -- хотя и приятного в этом для купцов и их обозов тоже ничего не было.

Гораздо хуже для де Брэ было то, что отряд фискальной стражи искал, похоже, именно его. Нет, не юного Жиля де Брэ, едущего в Париж, -- этот был банде мытарей совершенно не интересен. А ментата, убившего у дороги несколько дней назад пятерку крестьян-бандитов, заставив их умереть без внешних повреждений.

Это было не просто плохо, а очень плохо. Для ментата сама такая застава на пути была катастрофой, провалом, -- его искали власти Франции! После первой же совершенной ошибки! Де Брэ немедленно вспомнил, как проехал мимо убитой нелюди в приступе яростной, брезгливой ненависти, поскольку увидел в их ментале картины зверского убийства бандитами детей и женщин. Но, тем самым, он немедленно вызвал нежелательный интерес к себе! Как же глупо было с его стороны думать, что оказавшись в технически неразвитом, феодальном обществе, погруженном в хаос ужасного управления, скверной медицины и почти полного беззакония, он сможет долго скрывать следы своего пребывания здесь! В реальности его раскрыли почти сразу...

Офицеры знали о нём совсем немного. Но при выдаче задания на опознание и поимку ментата, кто-то очень знающий дал им вполне рабочий (и очень простой) алгоритм опознания ментата.

Есть такая полушутливая задача на самоконтроль -- не думать о белой обезьяне. Так вот, при проверке человека, проверяющие должны были, по условному жесту-команде офицера, одновременно опустить глаза вниз и, глядя в землю, представить, что позади проверяемого возник солдат с занесенным над головой клинком, который должен был проверяемого рубануть сзади этим клинком по голове. То есть, мытари должны были все одновременно представить, как можно проверяемого сзади внезапно зарубить.

Если человек не слышит чужих мыслей, он просто ничего не поймет -- и пройдёт проверку, что не ментат. Ну, может быть, немного удивится короткому странному эпизоду в поведении мытарей: все застыли и смотрят под ноги. Но если человек слышит чужие мысли и не ожидает такой проверки, он гарантированно активно среагирует, -- и совершенно точно выдаст себя.

Вот вам и неразвитое средневековье! Просто поверьте: отсутствие смартфонов или звездолётов с нейросетями вовсе не делает людей глупее обладателей таких устройств. Скорее, наоборот!

Но и это были ещё не все плохие новости для ментата. Когда проверяемый ментат повернётся назад, реагируя на мысли мытарей о "нападении", офицер, прикрыв своё лицо носовым платком, из детской бутылочки-брызгалки в руке, затянутой в кожаную перчатку, плеснёт на голову ментату специальный раствор, от которого ментат через секунду потеряет сознание, а потом заснёт, чтобы проснуться уже в специальной тюрьме для таких, как он. Раствор -- малоизвестный, но не слишком дорогой отвар змеиного яда-нейротоксина песчаной гадюки и сильнейшего растительного снотворного. Вполне себе обычное для этого времени и уровня знаний снадобье. Уж куда проще токсичных "сочинений" клана Медичи, от которых человек умрет через месяц, даже не понимая, где, кто и когда его отравил.

-- Эти солдаты установили здесь карантин? -- спросил Тохтар.

-- Вполне возможно, -- не стал опровергать слова воина ментат: ведь он не сможет объяснить, не раскрыв себя, откуда знает, что это мытари, и что они здесь делают.

-- Одно совершенно точно, -- продолжил он. -- Мы не зря спешили перейти брод вчера: сегодня у нас это бы так просто не получилось, если бы получилось вообще. Если нас увидят эти люди, ничем хорошим для нас это не закончится. Мы должны уйти из долины дальше тихо и незаметно для этого отряда.

-- Тоже так думаю, -- кивнул монгол. -- Уже послал три пары людей: поискать другой выход из долины, со стороны озера. Возможно, кто-то уже нашел выход и вернулся. Поэтому нам тоже лучше сейчас вернуться к обозу.

-- Согласен, -- сказал ментат. -- Но я попрошу тебя привезти сюда Ли Шаня и показать заставу у брода ему. Он хозяин. Имеет право всё увидеть своими глазами и принять своё решение.

-- Так и сделаю, -- сказал Тохтар, и они аккуратно ушли, пригибаясь, вниз, по склону, к оставленным внизу лошадям.

* * *

Когда граф де Тро вернулся в обеденный зал, Изабель там уже не было, -- она унесла на кухню посуду, из которой угощался брат Флориан. Монах сидел за столом и внимательно читал очень старый бумажный свиток на языке, которого здесь не знал почти никто, кроме Ли Шаня и его сородичей, немедленно опознаших бы в тексте не просто родные и понятные иероглифы, но классическое сочинение великого Кун Фу-цзы, известного в этом углу варварской Европы под латинизированным именем Конфуций. Свиток монах добыл из простой холщовой сумы на холщовой же наплечной лямке. Сума висела под рясой монаха, прямо на его худом теле, повешенная наискось, через плечо, и снаружи была не видна -- монах бережно относился к редчайшему здесь свитку на языке оригинала и укрывал его на себе от опасных для старой бумаги случайностей в прочном кожаном тубусе, лежавшем в суме.

Увидев преобразившегося графа, -- а куафер у графа де Тро был одним из лучших в городе, -- брат Флориан лишь пожалел, что сам не может проделывать со своей внешностью подобные (иногда -- очень полезные) метаморфозы, -- это запрещал устав ордена: на монаха смотрело ещё молодое, но уже явственно носящее следы серьёзных дум о высоком лицо государственного деятеля. Глаза графа озирали мир печально и терпеливо, взглядом, полным и смирения, и внутренней готовности принять на себя ответственность, отдавая разумные приказы.

-- Порода, -- подумал про себя брат Флориан. -- Жуткая смесь рыцаря, комедианта, подвижника, вора, героя и труса. Не дурак. Аристократ. Всё в одном.

-- Прибыл специалист по голубиной связи, -- сообщил граф де Тро немного усталым, но приятным голосом. -- Прикажете принять его здесь?

-- Конечно, давайте доведём дело до конца как можно скорее, -- ответил брат Флориан, уложив свиток в тубус, который туго затянул ремнями и вернул в сумку под рясой.

-- Введите гражданина посла! -- сказал граф де Тро. -- Ой, это не отсюда, вычёркиваем!

-- Заходите, Марк, -- пригласил специалиста-орнитолога граф, открывая дверь в коридор и пропуская в зал худенького пожилого человечка в скромной серой одежде мастерового, чем-то сильно походившего на птицу, но не на голубя, а на сову. Вероятно, круглыми крупными глазами, которые, часто мигая, смотрели на мир удивлённо и почти незряче: у специалиста было, похоже, какое-то нарушение зрения. В руке орнитолог держал большую плетёную клетку с парой голубей.

-- Добрый день, -- сказал Марк брату Флориану.

-- Здравствуйте, мастер, -- откликнулся монах. -- Позвольте пригласить вас присесть рядом со мной, вот на этот стул: я расскажу, что необходимо сделать. А клетку можно поставить на стол, рядом. Птицы нам скоро понадобятся.

Аккуратно поставив клетку с голубями на дальнем углу стола, мастер Марк прошёл к брату Флориану, присел на краешек предложенного стула, обтянутого дорогой парчой, и они погрузились с братом Флорианом в непростую работу.

Брат Флориан и граф де Тро уже составили на листе бумаги текст, который необходимо было переслать людям графа в город Гизе. Содержание текста, конечно, выглядело странно. Но никаких смертоносных тайн для читающего текст больше не содержало. А содержало пошаговый план действий, состоящий из полутора десятков пунктов, начинающихся с глаголов-приказов: изготовить, найти, купить, прибыть, перекрыть, ждать, проверить, наблюдать, реагировать, пропустить, доставить... Действия были описаны совершенно ясно, шаг за шагом.

Беда была в том, что текст получился объёмным и брат Флориан не знал, как его разместить на узкой ленточке бумаги, помещаемой в контейнер для письма, привязываемый к голубиной ноге. Да и способностью писать столь мелким почерком брат Флориан не владел. Вот для решения этих проблем и нужен был Марк.

Осознав задачу и просмотрев текст, Марк сообщил, что не видит проблемы. Он достал из вшитого в одежду на груди внутреннего кармана два контейнера для почты, открыл первый и вынул из него туго свёрнутую в рулон прозрачную и почти невесомую бумагу. Затем из кармана мастера была извлечена большая изогнутая линза, отлитая из прозрачного стекла, помещённая в замшевый мешочек, и пенальчик, откуда Марк добыл устройство, поразительно напоминающее современный карандаш, только очень тонкий, с остро заточенным грифелем. Растянув полоску бумаги на столе с помощью специальных свинцовых зажимов в ровное полотно, Марк взял линзу, приложил её к своему круглому глазу, и, глядя через линзу на бумагу, принялся быстро писать текст карандашом, точно выводя верною рукой микроскопические литеры, объединяюшиеся в слова и предложения. Спустя десять минут Марк сообщил, что первое письмо готово.

-- А зачем два письма? -- спросил брат Флориан, с интересом и удовольствием наблюдая за филигранной работой мастера Марка.

-- Из-за коршунов и ворон, -- просто сказал Марк. -- Обычно, долетает до цели только один голубь. Остальных съедают хищные птицы: коршуны и вороны. Они охотятся на голубей и убивают их очень часто. Коршун падает на летящего голубя сверху, пробивает его тело когтями и уносит в гнездо. Вороны охотятся на голубя стаей: загоняют его, убивают, рачленяют и едят. Поэтому для надежности мы посылает трёх-четырёх голубей. Но из Гизе у нас сейчас есть только два голубя, вот эти, -- и мастер кивнул на клетку.

-- Понятно, -- сказал брат Флориан, наблюдая как мастер-орнитолог с невероятной скоростью пишет микроскопическими знаками под лупой второе письмо, копию первого.

Написав оба письма, скатав их в плотные крошечные свитки, мастер Марк поместил оба письма в крошечные кожаные капсулы. Затем рассовал по карманам свои инструменты, подошел к клетке, быстрыми и точными движениями взял по-очереди обеих птиц в руки и надел каждой из них на правую ногу по капсуле с письмом, аккуратно, но прочно затянув кожаные тесёмки, чтобы капсула не соскользнула с голубиной лапки.

-- Будем выпускать птиц? -- спросил мастер Марк, снова держа в руках закрытую клетку со снаряженными в дорогу голубями.

-- Конечно, -- сказал брат Флориан. -- Граф, где мы можем это сделать?

-- Этажом выше у меня зимний сад, -- ответил граф де Тро. -- Сейчас лето, купол разобран. Там птицы легко поднимутся в небо.

-- Идёмте, -- с лёгким нетерпением сказал брат Флориан.

Он уже предчувствовал успешное завершение дела, которое с утра казалось практически невозможным.

Граф провёл брата Флориана и Марка по широкой каменной лестнице с мраморными ступенями и перилами на этаж зимнего сада, поражавшего обилием причудливых цветущих растений и солидным гулом множества пчёл, занимающихся сбором редких видов пыльцы с произрастающей здесь экзотической ботаники.

Мастер Марк открыл клетку, достал голубей одного за другим, что-то пошептал каждому, прижимая птицу к своим губам, а потом подбрасывая её вверх. Голуби белыми молниями сделали круг над дворцом, а потом стремительно рванулись на юго-запад, где лежал город Гизе.

Трое людей провожали улетающих белых птиц взглядами. Каждый при этом думал о своём.

Но тут все трое увидели, как белую траекторию полёта первого голубя перечеркнула рухнувшая с высоты чёрная тень.

-- Ястреб, -- огорчённо сказал мастер Марк. -- Ещё только начало пути, а остался единственный голубь...

Глава 18

Посланные Тохтаром монголы нашли из долины целых два выхода наружу, по которым, теоретически, можно было вывести обоз по другую сторону окружающих долину холмов. Оба пути требовали работ по расчистке от валёжника и вырубке небольшого числа деревьев. Работ по объёму почти одинаковых, примерно часа на три -- если работать на расчистке перед движущимся обозом станут по-очереди все обозники.

Но вот результаты этих трудов получались очень разными. Если первый путь выводил обоз в соседнюю долину, широкую и длинную, но такую же замкнутую, как эта долина, то есть, фактически, в тупик, то второй путь давал возможность продолжать двигаться в требуемом направлении -- на город Тюль.

Почему не в Периге, если ментату уже было известно, что никакой эпидемии нет и карантинных застав на дорогах нигде не будет? Потому что Периге был логичной следующей точкой маршрута ментата. Предсказуемой. А значит -- в Периге ментата, с высокой вероятностью, ждала следующая засада, всего-лишь на половину суток опоздавшая здесь, у брода.

Если бы де Брэ оказался на пути этой засады, он бы точно попался, -- ментат не обманывал себя, не тешил пустыми надеждами, что распознал бы всё сразу: засадники отвлекли бы его чем-то, рассредоточили внимание, а потом произвели бы свою провокацию-проверку. Его снисходительно-благодушное отношение к местным жителям и их возможностям сменилось теперь почти паранойей: ментат понимал, что отныне его жизнь становится настоящей игрой со смертью. Однажды он отвлечётся невовремя, расслабится, "зевнёт", -- неожиданно получит в лицо порцию дурманящего раствора, -- и станет добычей. Если хорошенько не подготовится к тому, что удалось узнать от засады у брода.

Для подготовки себя, своего тела и сознания к борьбе с неожиданной опасностью, де Брэ необходимо было время. Не так и много: трое-четверо суток -- для начала. Быстрее не получится: биология, бессердечная ты сука, имела принципиальные ограничения скорости перестройки клеток в нужную сторону, замены старых тканей и органов тела на изменённые, адаптивных процессов согласования, которые должны были протечь и завершиться после изменений, безопасно и "гладко" сопрягая в новом теле то, что пришлось добавить, с тем, что осталось, в общем-то, таким же, как раньше.

На переделки себя ментату нужно время. Маршрут Гизе -- Тюль -- Лимож даст достаточно времени. Город Тюль в качестве цели перемещения ментата, для любого внешнего наблюдателя, был маловероятен как место, куда поедет ментат. А значит, даже приготовившись сопротивляться, ментат вряд ли, проходя через этот город, получит новую попытку захвата своего тела. И будет время для выстраивания следующего уровня защиты.

Вероятно, новой попытки захвата нужно ждать в городе-цели обоза, Лиможе. Но к этому моменту ментат изменит себя уже настолько, что никакие местные яды (да и яды вообще) не сумеют пробить его защитный метаболизм. Так что де Брэ сможет спокойно пить на завтрак настойку яда паука кураре, заедая печеньками с цианистым калием, -- без всякого для себя ущерба. Разве что потеть и мочиться после такого завтрака следует аккуратнее, чтобы от контакта с его выделениями никто нечаянно не умер. Детские обливания ядом степной гадюки со снотворным, действующим через кожу, можно будет просто не замечать, -- сделать вид, что это чужая неловкость.

После нормальной еды, приготовленной с утра на бездымных кострах, -- Тохтар без колебаний надавал щедрых пинков обознику, сумевшему разыскать среди гор окрестного, горящего как порох сухостоя, сырую тлеющую корягу и засунуть её в костёр, выдав дымный столб, -- обоз собрался в дорогу за полчаса. И люди, и лошади повеселели -- утренняя передышка явно пошла всем на пользу.

Тохтар свозил Ли Шаня к выходу из долины. Посмотрев на развернувших лагерь у брода солдат, Ли Шань совершенно не возражал против поиска альтернативного, скрытого от стоящих у брода военных, пути из долины.

Второй путь из долины выводил на водораздел -- цепочку вершин длинных пологих холмов, бока которых заросли лесом, а вот смыкающиеся в сплошную гряду вершины были "лысыми", -- высокая трава и мелкий кустарник не в счёт. Водораздел, постепенно понижаясь, выводил к местной дороге, проходившей мимо озера Бузиньяк -- желательного места ночлега сегодня: обильного чистой водой и не слишком популярного у путников. Как раз то, что нужно.

По второму пути обоз и пошёл.

Де Брэ опять возглавлял обоз. Пользуясь своими возможностями заглядывать далеко вперёд через зрение местных птиц и животных, ментат безошибочно выбирал на бездорожье точный маршрут движения -- без тупичков, опасных и непроходимых мест. Разве что иногда приходилось вырубить пару кустов, мешающих проезду телег. Катили по бездорожью, как по дороге. Опытные обозники, хорошо знающие, каких сил требует переход по бездорожью, только крутили от восторга головами и показывали иногда оборачивающему для контроля на обоз проводнику жестами, что всё и быть лучше не может.

Прошло чуть более двух часов, а обоз успел выбраться из долины на вершины соседних холмов водораздела и неторопливо покатил по не слишком приятной, но не очень долгой цепочке спусков и подъёмов между лысыми макушками местных горушек. Лишь в одном месте пришлось задержаться на полчаса -- сбили из толстых древесных стволов перекидной мостик через узкую и глубокую каменную щель, которую ментат не разглядел птичьими глазами сверху. Переползли и это препятствие.

Спустя ещё два часа обоз съехал с пологого склона последнего холма водораздела прямо на колею местной дороги, ведущей к озеру Бузиньяк. Заменили пару колёс на возах, треснувших от ударов о неожиданные камни во время пути по пересеченной местности. Это потребовало четверти часа -- заодно люди оправились и осознали, что они опять стоят на наезженой дороге.

Застава с солдатами у брода осталась позади. Похоже, обоз благополучно ушёл от этих людей, чего бы ни хотели разбившие лагерь у брода.

Ментат просканировал самочувствие людей и животных в обозе. Лёгкая усталость, но сил ещё достаточно много. Подлеченные им лошадки не испытывали особой эйфории, но исправно шли в обозе: похоже, их лёгкое недомогание даже ускользнуло от внимания возчиков.

Останавливаться на отдых посреди ровного и широкого поля было опасно -- их могли случайно увидеть дозорные, высланные к дороге от брода, или просто проехавшие по дороге мимо, к броду, случайные люди, а там -- об обозе рассказать: здесь по прямой было всего пять лье. Поэтому де Брэ продолжил спокойно ехать дальше, решив, что остановку на ночь обоз сделает уже на берегу озера Бузиньяк, а сейчас не стоит рисковать обнаружением обоза с неясными последствиями.

Теперь, когда голова де Брэ освободилась от необходимости прокладывать путь по целине, -- катись себе по готовой колее и катись, -- требовалось лишь раз в пять минут выполнять сканирование дороги впереди и по сторонам. Пока что никого живого, кроме животных, в округе не было. Только однажды, вдали, на границе ментальной наблюдаемости, мелькнули какие-то люди. Но было их всего трое и они быстро пропали у ментата из вида, направляясь куда-то по своим делам.

С точки зрения защиты, идеальным было бы стать нечеловеком. У такового возникал большой "запас прочности" против подлых людских приёмчиков: в самом деле, что сделается от яда и снотворного телу, в котором вместо крови -- плавиковая кислота, а кожа представляет собой кремнеорганическое соединение? Но ментат такого изменения себя, которое превратит его в "нечеловека", не хотел. Он хотел остаться человеком, но с расширенными возможностями выживания тела. Таких когда-то в ментаграмме, изученной близ далёких-далёких звёзд, называли модификантами.

Пользуясь относительной паузой в загрузке своей головы, де Брэ мысленно перебирал содержание освоенного когда-то в теории, через ментаграмму, базового курса модификации и преобразования человеческого организма, выбирая способ защиты от отравлений и вообще предотвращения попадания нежелательных химических веществ в организм. Из доступного по времени и ресурсам, ему больше всего нравилась двухконтурная система дыхания, кровообращения и очистки крови, когда в груди выращивалось второе сердце, справа, каждое лёгкое дублировалось, фактически, создавая вместо пары лёгких в расширенной грудной клетке четвёрку дыхательных "мешков", а слегка уменьшенные в размерах печень и селезёнка начинали работать более интенсивно, и получали дубли на другой, "неправильной" для них стороне тела.

Удвоение органов позволяло "сдвигать" функционал создаваемых органов-"дублей" за пределы физических возможностей работы и выживания обычного человеческого организма. Например, вторая пара лёгких могла дышать при очень низком содержании кислорода: высоко в горах, в воде, в атмосфере токсичного газа. Изменённая печень легко справлялась с любыми токсичными веществами -- либо сразу отправляя их "на выход", связывая опасные молекулы в не опасные соединения, либо разлагала на полезные компоненты, если это было возможно (в случае органических ядов). Изменённая кровь не вступала больше в соединения со всякой нехорошей гадостью, превращаясь из жидкости в тромбы. А пописав на бетонную стену модификант мог разрезать своей струйкой её надвое.

Немедленно пропотеть после отравления ядовитым потом было для модификанта нормой. Как и непринуждённо пожать руку при прощании отравителю, изумленному "не действием" лошадиной дозы яда, отправив нехорошо умирать от собственной отравы. Кожа модификанта получала свойство рефлекторной односторонней проницаемости: при попадании на кожу любых "неправильных" веществ, в том числе, токсинов, клетки кожи проявляли свойства рыбьей чешуи, то есть, переставали пропускать нежелательные вещества внутрь. При этом изнутри, тот же пот, выделялся через кожу вполне нормально.

Этим далеко не исчерпывался список сюрпризов, которые мог устроить модификант своему противнику. Сюрпризов смертоносных. И неожиданных. В сочетании с ментальными способностями, модификант де Брэ представлял из себя, пожалуй, непобедимого противника, -- по крайней мере, сейчас, в эту эпоху, для местных людей.

Отравлял ситуацию один, но существенный момент: для модификации организм должен был получать перед каждым шагом изменений (каждые сутки, ночью, в ближайшие дни) примерно шесть килограммов свежего белка. Желательно, парного мяса. Сырого. Можно -- свежей крови.

Де Брэ не был гурманом. И не привередничал в еде. Но сырое мясо есть очень не любил. А мысль о питье крови вызывала у него рвотный спазм. Дело катилось к очередному самопрограммированию, помогавшему преодолеть антипатии и фобии, выполняя то, что требуется, даже насилием над собой.

* * *

Граф де Тро лично проводил мастера-орнитолога Марка на выход из дворца и усадил в поданный возок для отправки домой, узнавая у него по пути о наличии птиц для связи с точками подведомственного региона, нуждах голубятни, благополучии самого мастера Марка. Удивлённый столь необычным вниманием к своей скромной персоне и "птичьим делам", мастер-орнитолог, игравший в нынешние времена роль аппарата защищённой правительственной связи, отвечал четно, кратко и по существу. Что голубей для связи стали привозить из других мест всё реже, а просьбы мастера Марка на этот счёт игнорируют. Что денег на корм и обслуживание птиц выдают мастеру всё меньше, а в последние два месяца не выдавали совсем ничего. Поэтому мастер Марк занимется сторонними промыслами, на доходы от которых содержит себя, свою семью и оставшихся связных голубей.

Выслушав Марка и почему-то сразу ему поверив, граф де Тро достал из поясного кошелька десяток золотых ливров, вручил их изумлённому мастеру Марку, сообщив при этом, что это не вместо жалования, а премия за сегодняшнюю работу. Что касается невыдачи жалованья и денег на содержание голубятни, этим он займётся сам, в ближайшее время. И надеется, что ситация улучшится.

На том они и распрощались.

Вернувшегося графа де Тро ожидал в обеденном зале брат Флориан.

Неутомимый и неунывающий монах ел, параллельно беседуя с лакеем, подавшим брату Флориану лёгкий ужин: свежий сыр, варёные яйца, хорошее разбавленное вино, горячий хлеб, фрукты. Монаха интересовала не дворцовая жизнь, а, так сказать, быт народных масс: цены на еду для бедных, стоимость аренды жилья, динамика доходов тех, кто живёт своим ежедневным упорным трудом. Пожилой лакей Феликс, из семьи, служившей графам де Тро уже не первое поколение, отвечал обстоятельно, честно, что знал. А знал Феликс обычную жизнь неплохо -- его большая семья, с множеством родственников, давно укоренилась в городе Лиможе, будучи вполне в курсе всех деталей быта небогатых горожан. Родственники Феликса не только служили, но и занимались ремёслами. Поэтому Феликс сообщил брату Флориану, что цены на мясо летом опять выросли, а на овощи и фрукты -- заметно упали. Что слухи о холере взвинтили цены на крупу, муку и соль, люди пытаются делать запасы, если имеют на это деньги. Но, в целом, люди напуганы слухами об эпидемии, поскольку не оправились толком и от прошлой волны болезни, унёсшей десять лет назад треть населения города.

Появление графа де Тро прервало социологические расспросы брата Флориана. Он закончил ужин, а лакей унёс посуду. Граф и монах вновь остались наедине.

-- Боюсь, я произвёл на вас сегодня достаточно устрашающее впечатление, -- благодушно сказал брат Флориан завербованному им мажору. -- Однако, нам ныне удалось завершить очень важное дело, я крайне доволен вашей ролью и помощью в нём, граф. Я умею быть благодарным к достойным. А вы сегодня выказали себя достойным не только наказания, но и награды. Ознакомьтесь с вот этим списком, -- и брат Флориан протянул графу де Тро небольшой листок бумаги, на котором в два столбика были выписаны: слева -- имя и фамилия, а справа -- фраза на латыни.

Граф де Тро с недоумением взял листок и прочитал имена. Пять человек. Пять женщин. Среди женщин (второй в списке) он увидел имя и фамилию парижской маркизы Т., благосклонности которой давно и безрезультатно добивался. Продолжая недоумевать, граф поднял глаза на монаха, ожидая пояснений.

-- Это наши люди, -- просто сказал брат Флориан. -- Они служат Его Преосвященству Кардиналу Ришельё. И Франции. Я когда-то привлёк их к этой службе. В определённых обстоятельствах. Как и вас сегодня. Когда вы будете в Париже, вы можете смело обращаться к ним по любому вопросу. По любому! -- голосом подчеркнул брат Флориан, предупреждая встречный вопрос графа де Тро. -- Включая вопросы личные. Даже -- интимные. Фраза на латыни откроет вам власть над этими людьми. Не абсолютную, конечно. Временную. На вечер или два. Перечисленные в списке особы просто поймут, что следует со вниманием отнестись в вашим просьбам, после того, как вы скажете им эти ключевые слова. Ваши желания они постараются удовлетворить. Даже не слишком скромные. В рамках разумного, конечно. Такова их часть нашей общей работа на благо короны и страны. Зная ваши увлечения, я выписал здесь тех дам, которые, возможно, заинтересуют вас в Париже. Это и есть моя награда вам, граф.

Боясь поверить своим глазам, граф де Тро ещё раз перечитал список женщин. Там были три особы, ослепительные красавицы, даже подумать о которых граф не решался. А теперь он приходит к ним, говорит вот эти волшебные слова, и графиня Ф., госпожа Б., виконтесса Л. -- послушно раскрывают ему объятия?! Это не может быть правдой, потому что это сказка! Для получения этих очень дорогих -- слишком дорогих для графа де Тро! -- женщин даже не нужно денег?!

-- Именно, -- подтвердил брат Флориан, невысказанные мысли графа де Тро. -- На один-два вечера, в зависимости от вашего, именно вашего, желания, граф, эти женщины -- ваши. Безвозмездно. То есть, даром. Хотя лично я советую вам всё же сделать каждой недорогой подарок. Деньгами. Например, десятой части суммы, которую вы собирались потратить на маркизу Т., каждой из дам будет вполне достаточно. Эти деньги они оставят себе, для личного пользования. Поверьте, для них это немало. Ведь всё, что они получают от других, внешних, так сказать, людей, не нашего круга, -- это подотчётные средства, подлежащие безусловной передаче в казну. Когда-то эти красивые женщины оказались, как и вы, в сложных жизненных обстоятельствах. И мы помогли им из них выбраться. Как я сегодня помог вам не попасть к палачу. А вы -- помогли мне в моём деле. Мы не принуждаем людей работать на нас. Однажды узнав условия сотрудничества, они делают всё возможное и невозможное ради нашей дружбы очень охотно. Сами. Потому что с нами у них сбываются их мечты. Почти любые. Как сегодня случилось у вас.

Глава 19

Заросшие лесом берега озера Бузиньяк встретили обоз, ведомый де Брэ, тишиной и безлюдьем. Был ранний вечер очередного непростого дня. Светлого времени суток ещё вполне хватало, чтобы нормально обустроить лагерь, приготовить хороший ужин, обиходить лошадей и даже, наконец, сделать что-то, что приходилось откладывать в последние суетные дни.

Как и все остальные, не занятые сейчас охраной лагеря, сбором дров для костров и приготовлением ужина, де Брэ занимался лошадьми: вычистил их, напоил, выдал порции овса. Порции пока остались прежними, но овсяные вьюки, -- подарок милой сердцу и памяти ментата мельничихи Катрин, -- уже заметно "похудели".

Де Брэ не очень волновался по этому поводу: впереди, вдоль дороги, располагалось множество деревень, где, перед сбором нового урожая, с удовольстаием продадут за хорошую цену остатки прошлогоднего зерна. Обоз зашел на территорию обширного сельского района, где замки аристократов и деревни можно было встретить часто, а вот города почти не попадались. Правда, встречались крупные села, где, обычно, проходили торговые "ярмарки выходного дня" для окрестных деревень. В будущем эти сёла превратятся в множество городков, но пока что городская жизнь в большом количестве себя в здешних местах не прокормит: если ты сам не вырастил урожай, тебе здесь будет нечего есть. Разве что ты владеешь ремеслом, жизненно важным и постоянно необходимым для тех, кто урожай выращивает: тогда они прокормят тебя из своих запасов за твои услуги. Например, если наймёшься к ним в батраки.

Тихое средневековое захолустье. Хорошее место для большого обоза, чтобы "затеряться" на его просторах -- до самой границы провинции Перигор.

Пока де Брэ предавался внезапному элегическому настроению, к нему подошел купец Ли Шань.

-- Говоря откровенно, -- сказал он, -- я не верил, что мы вырвемся из карантинной западни, в которую попали под Гизе. Но мы сейчас здесь и путь вперёд, кажется, свободен. Если всё пойдет нормально, дней через десять мы будем в Лиможе. Не передать словами, как я вам благодарен, мой юный друг! Вы буквально спасли нас от большой беды! Вас послало нам Небо!

-- Спасибо на добром слове! Пока что нет достоверных сведений о карантине, объявленном властями страны, -- не стал лгать ментат, не говоря и всей известной ему правды, ограничиваясь тем, что сказать возможно. -- Всё происходящее может оказаться просто ложными слухами, не основанной на реальности, наведенной кем-то паникой. Люди склонны к панике при малейшей опасности и даже без неё. Если бы дело было серьёзным, боюсь, мы бы уже столкнулись с отрядами солдат на дороге и сюда бы не дошли. Но, может быть, мы пока слегка опережаем события, которые катятся сразу за нами. В точности это неизвестно. Поэтому я предлагаю придерживаться оговоренного ранее маршрута Гизе -- Тюль -- Лимож. Есть ли холера, или эпидемии нет, на этом пути мы с наибольшей вероятностью достигнем Лиможа в близком будущем, обойдя возможную карантинную зону.

-- Это так, -- подтвердил купец. -- Правда, у нас заканчиваются некоторые запасы. А кое-что мы не успели купить, спешно покидая стоянку обозов. Например, у нас почти нет кормового зерна, а скот неплохо бы подкормить после нескольких последних непростых дней.

-- Завтра к полудню мы достигнем села Сен-Суар, -- сказал де Брэ. Сегодня суббота. Завтра -- воскресенье. А значит, в Сен-Суар будет ярмарка: окрестные жители привезут на продажу продукты. Думаю, мы легко сможем купить там необходимое. Причем, недорого.

-- Отлично! -- обрадовался купец, увидев неожиданную возможность заняться, наконец-то, любимым делом. -- Предлагаю завтра выйти пораньше и идти быстрее. Тогда на ярмарке мы сможем не только купить нужное, но и успеем продать ненужное, хотя бы часть. Из-за сговора носатых собак на стоянке обозов, торговля там была плохая -- покупатели нас обходили, как зачумленных. Наши возы заняты нераспроданными товарами. Возможно, удастся их сбыть, хотя бы немного. Было бы очень хорошо!

-- Так и сделаем, -- согласился ментат, подсмотрев "справку" о маршруте, позаимствованную у мастера обозов. -- Сен-Суар село крупное, замена городу, которого нет, и ярмарка там большая, на три-четыре десятка окрестных деревень. Торговля может оказаться хорошей, если перед страдой на ярмарку приедет много людей.

Улыбающийся от первой хорошей новости за последние дни, купец быстро распрощался с де Брэ и поспешил к приказчикам, собираясь посмотреть вместе с ними списки товаров и наметить, чем можно расторговаться завтра на ярмарке в крупном попутном селе.

Вскоре повара стали раздавать готовую кашу на ужин, приглашали подходить за заваренным чаем. Де Брэ "отстрелялся" в числе первых. Он с удовольствием съел свою порцию рисовой каши, приправленной мелкими кусочками вяленого мяса и пряными корешками, политую сверху вкусным, острым и жирным соусом. Запил кашу отличным зелёным чаем с лёгким оттенком молока во вкусе, хотя никакого молока в чай не добавляли.

-- Сорт такой, -- пояснил с улыбкой повар-возчик, когда де Брэ шел к озеру мимо котла, мыть свою посуду.

Обозники за последние дни стали относится к юному проводнику очень хорошо. Практически все, без исключения. Ведь все прекрасно видели ад, в который превратились окрестности города Гизе, и знали, кто увёл оттуда обоз, даже без погружения его краешком в тамошний ужас. Не менее очевидно было всем, что переправились они через реку очень легко опять же благодаря проводнику. А тут ещё к вечеру кто-то из монголов (возможно, сам Тохтар), не стал скрывать, что видел утром у переправы отряд солдат. Все ещё помнили, кто не дал остановиться обозу на том самом берегу, а загнал его в укромную долину за холмами, тем самым, спасая от неприятностей, возможно, для многих, смертельных, -- в обозе никто не ждал ничего хорошего ни от местных солдат, ни от их командиров. Насмотрелись уже раньше. И вот теперь они вдруг оказались на пустынном берегу большого озера, рядом со свободной дорогой в сторону далёкого дома, целые и невредимые, отлично поужинали, а купец вдруг вызвал десяток возниц -- перебирать товары, готовить завтрашнюю торговлю! В обоз возвращались нормальная жизнь и смысл его движения -- прибыль. Часть которой обязательно осядет в карманах всех возчиков. Проводник -- причина этих добрых чудес, изменений к лучшему.

Люди очень любят тех, кто не только обещает хорошее, но и делает его из плохого, -- потому что в этой жизни его больше не из чего сделать. Тех же, кто хорошее в их жизни портит и ломает, люди ненавидят. И если получается сделать это безнаказанно -- немедленно убивают. Да и если не получается безнаказанно, а терпеть больше невозможно, -- убивают тоже, даже себе и близким в ущерб. Это и есть бунты. Превращающиеся, в крайних случаях, в гражданские войны.

Как ни опутывай людей хитросплетениями статей законов, защищающих от справедливого немедленного возмездия тех, кто ломает и портит чужие жизни ради собственной выгоды или забавляясь нечеловеческими забавами, крючкотворство во время бунтов (и некоторое время после них) перестает работать против людей. Крючкотворов развешивают рядом с вредителями -- и никого не спасают ни мундиры с красивыми завитушками, ни хитровыделанные статьи кодексов, непрерывно подправляемых людоедами в свою пользу ("в целях совершенствования законодательства"). К сожалению, истребив текущий слой нечисти, вместе с её слугами и помощниками, люди немедленно сажают себе на голову следующий слой, ничуть не лучший. И длится это из века в век, как непреходящий социальный кошмар. На всех континентах, во всех странах и обществах. Без исключения. Потому что никто не знает законов "социальной физики", по которым живут человеческие общества, что бы кто ни рассказывал по этому поводу. Вместо знания предлагают (в лучшем случае) статистические данные, в различных формах цифровой лжи, -- если общество, конечно, вообще успело дорасти (перед гибелью) до сбора и записи данных, как в Древних Китае, Вавилоне или Египте. Здесь и сейчас оно ещё даже до сбора данных не доросло.

Ментат, конечно, чувствовал хорошее отношение людей к себе -- как никто другой. Оно его радовало, подтверждая правильность решения идти дальше не в одиночку, а с обозом: за эти дни он узнал о местных людях (пусть и приезжих) на порядок больше, чем получилось за пару недель предыдущего пути в одиночку. И дело было не только в том, что эти люди, сами того не зная, за время совместного пребывания вывалили на ментата память и переживания всех своих шести десятков жизней, -- как будто ментат сам их прожил, вместе с этими людьми. Это ведь были уже не мимолетные ментальные "взгляды" в головы случайно оказавшихся рядом, -- ментат "варился" несколько дней в их общем "ментальном котле". А когда спал, то не контролировал себя. И его подсознание во сне не просто бродило по чужим душам, оказавшимся рядом, но и что-то, оказывается, "подшаманивало" в их организмах. Так, по мелочи. У кого-то грыжа ушла. У кого-то спина болеть перестала. А кто-то вдруг стал замечать, что всё лучше видит глазом, с детства потерявшим зрение.

Добрые чудеса, творимые ментатом невольно, во сне, шептали самому ментату: он не исчадие зла, не убийца-чудовище от природы, живущий и развивающийся за счёт отбираемых чужих жизней. Он добрый человек, пусть и вынужденный иногда убивать злых. Или просто -- противников. Как солдат на войне. Потому что иначе -- убьют его. Или убьют других людей -- добрых, хороших, но слабых и беззащитных. Наверное, это справедливо, если сила жизни от злых, человекообразных нелюдей, через него, как через инструмент-проводник, перетекает к людям нормальным, настоящим. Лечит их, помогает им, оставляет в живых, уничтожая их несостоявшихся убийц. Даже когда сам ментат об этом не знает -- просто спит. Очень возможно, это и есть причина его появления в этом мире.

Защитный механизм. От зла, потерявшего берега. Зла, искренне считающего себя добром.

Но вся эта мыслимая благость меркла перед предстоящей сегодня ночью ментату процедурой принудительного кормления себя любимого свежей сырой заячьей убоинкой: ибо другой потенциальной пищи для целей де Брэ, кроме зайцев, вблизи не наблюдалось.

На пути ментата к модификанту, кроме ужасной еды, было и ещё одно препятствие: около часа после своей "кровавой" еды ментат будет совершенно беспомощен. Один, в лесу, рядом с остатками съеденных сырыми пары-тройки зайцев. Он будет просто лежать. В отключке. Фактически, в искусственной коме. На время перезагрузки очередной порции изменений в устройстве своего тела. Тем, кто знаком с компьютерами, слово "перезагрузка" должно быть понятно лучше, чем слово "кома", хотя оба означают одно и то же -- полную недееспособность. Неготовность к нормальному функционированию. Временную. Но местному волку хватит и минуты, чтобы подобрать останки зайцев, а потом перехватить ментату беззащитное горло.

Ментату нужен помощник. И первым, о ком он подумал, был Тохтар.

Оставалось как-то объяснить монголу то, что тот увидит, -- если согласится посидеть часок-другой рядом с телом де Брэ в лесу.

По счастью, для ментата в этом не было проблемы: он ведь "прожил" со всеми людьми обоза их жизни. Включая Тохтара. И обряд перехода Тохтара во взрослое состояние -- тоже.

* * *

Мальчиков-подростков, включая Тохтара, развезли и оставили в степи, без оружия, только с ножами, на неделю, в одиночестве. И пообещали приехать через неделю -- забрать. Либо молодого воина. Либо труп бракованного ребёнка, так и не ставшего взрослым. Непригодного к самостоятельной жизни в степи.

Тохтар прошел испытание довольно легко..

Без воды, под палящим солнцем, в степи проживёшь дня два, край -- три. Потом станет худо: ослабеешь, начнёшь бредить, видеть миражи с водой. Побежишь туда. Потеряешь последние силы. Упадёшь и погибнешь. Мучаясь ещё пару суток. Если не ужалит ночью ядовитая змея или степной паук-каракурт, прекратив мучения смертью. Тела подростков, не умеющих добыть воду, обычно и привозят из степи через неделю, зашитыми в старую рогожу. Их так и хоронят родственники, не открывая, потому что на жаре плоть разлагается быстро и становится смертельно опасной для живых людей.

Начал Тохтар с того, что срезал-скосил ножом всю траву на месте, где его высадили, пока не получилось сложить из травы высокий стожок, выше его роста. Потом Тохтар ушёл от стожка так далеко, чтобы ещё видеть травяной холмик, повернул в сторону и стал обходить стожок широкими кругами, постепенно сужая радиус обхода, приближаясь к стожку. При этом Тохтар внимательно осматривал поверхность степи -- в поисках полезного и просто интересного.

Так он нашёл колонию сурков -- их норы выходили из вершины глиняного холмика, образованного извлеченной зверьками почвой. Высокие выходы из нор не заливали редкие, но сильные степные ливни, когда в степи, на короткое время, разливалось от края до края настоящее половодье. Тохтар заметил по солнцу, куда нужно идти от стожка, чтобы найти сурчиные норы, а чтобы не искать долго, обкосил ножом холмик, оставив на его вершине ещё один, маленький травяной стожок.

Тохтар отпорол от своих шерстяных штанов кожаную накладку на паховую область, чтобы ездить на лошади без седла и лошадиный пот не разъедал чувствительное место. Распустил кожу ножом на ремешки и связал из них затяжные петли-ловушки, которые разложил поверх выходов из сурчиных нор: вылезет сурок, попадёт головой в петлю, петля начнёт затягиваться на шее зверька. Тот испугается, попробует провалиться назад, в нору, -- и окончательно повесится на затянувшейся петле. Доставай его -- и ешь-пей. Именно, пей: потому что сурок -- это не только 5-7 килограммов жирного, питательного мяса, это ещё и больше литра жидкой, горячей крови. Пусть и не воды. Но даже если пить только сурчиную кровь -- от жажды точно не умрёшь. Как и от голода.

Чуть в стороне от сурчиной колонии из тела степи едва заметно вылезала верхушка старой, выветренной, почти разрушенной каменной скалы. Если не пройти рядом -- не увидишь. Оттуда к сурчиным норам Тохтар прикатил обточенный дождями, крупный осколок-валун, вокруг которого и обвязал вторые концы настороженных на сурков петель.

Теперь нужно было уйти -- сурки никогда не вылезут наружу, пока их кто-то поджидает у выхода из норы. Да и спешить особо некуда: пить хочется, но пока вполне терпимо.

Ушел Тохтар от сурков недалеко: из слоистого, расколовшегося на каменные плиты известняка обнаруженной скалы, он выворотил-выволок, плиту за плитой, крупные осколки камня.

Паренёк сложил из камней пирамиду, почти в собственный рост высотой, -- кривую, уродливую, но имеющую большую внешнюю поверхность. Камни этой наружной поверхности он тщательно обтер полой своей шерстяной рубахи, перед этим соскрёб с камней мох, неровности и грязь ножом дочиста. Пирамида, по расчетам Тохтара, должна была давать ему каждое утро больше литра воды -- в виде росы, выпадающей из теплого воздуха на сильно остывший за ночь камень. Росу можно просто слизывать с камней языком. Поэтому внешняя ("лизательная") поверхность камней пирамиды должна быть чистой.

Тут со стороны сурчиной колонии раздался пронзительный свист. Тохтар понял, что кто-то из сурков попал в петлю и пошёл проверить свои ловушки. В петли попали сразу два сурка. Один уже задавился и не дышал. А второго петля захлестнула наисколь и передавить горло совсем не смогла. Этот был полузадушенный, в беспамятстве, но ещё жив.

Живого сурка Тохтар тщательно связал ремешками и уложил в небольшую тень, отбрасываемую горкой сурчиной колонии в лучах уже садящегося солнца, -- ждать своей очереди. У погибшего сурка вскрыл яремную вену и стал высасывать из неё тёплую, солёную жидкость. Когда кровь закончилась, Тохтар быстро разделал зверька, отделил, отнес и выбросил далеко в сторону все его внутренности, выбрал жирные куски туши, мелко их нарезал и стал просто глотать, не разжевывая, стараясь не держать сырое мясо во рту. Делал так, пока не почувствовал, что осоловел от питья и еды. Теперь хотел только одного -- спать.

Захватив с собой поеденного сурка в одну руку, а связанного -- в другую, Тохтар побрёл к своей трявяной копне. Где забрался наверх создав между собою и поверхностью полтора метра рыхлой преграды, почти непреодолимой для змей и пауков, свернулся на вершине калачиком, положив рядом обоих сурков, и заснул.

Проснулся Тохтар перед утром, продрогнув от холодного ветерка: ночью температура в степи падала на десятки градусов, особенно, когда небо чистое, без облаков, как сейчас. Заря уже тронула восточный край неба, было довольно светло. Во всяком случае, Тохтар видел, как злобно сверкают глазки пришедшего в себя, связанного сурка. Поскольку пасть сурку вчера Тохтар тоже перемотал, звуков зверёк издавать не мог. Как и кусаться.

Стянув с травяной копны и одеревеневшую тушку убитого сурка, и бьющуюся тушку связанного, Тохтар отправился к выложенной из камней пирамиде -- после сна и жирной вчерашней еды хотелось пить.

В первых лучах восходящего солнца каменная пирамида казалась покрытой сверкающими алмазами. Когда Тохтар понял, что это крупные капли воды, покрывающие камень, он бросил обе тушки, подбежал к пирамиде, осторожно опустился на колени и, снизу вверх, стал слизывать накопившуюся влагу, полоса за полосой. Во рту у него быстро скопилась чистая вода.

Вскоре Тохтар просто пил влагу, почти непрерывно, правда, очень мелкими глотками. Уже напившись вдоволь, он продолжал лизать камни -- напиваясь впрок: день будет длинным, до следующего утра у него не будет настоящей воды. Только сурчиная кровь. И мясо. Уже вечером, перед сном.

Напившись воды, Тохтар стал пробовать нарезать из мяса убитого вчера сурка тонкие полоски и завяливать их на солнце, расстелив на камнях, без соли. Жирное мясо сурка не должно протухнуть даже в случае такого примитивного завяливания. Тохтар так не вялил сурчатину ещё никогда, но дедушка, научивший его всему необходимому, бывший вместо погибшего отца, говорил, что так тоже делать можно. Особенно, если найти особую травку и обложить ею мясо с обеих сторон. Кажется, Тохтар вчера видел такую траву...

Глава 20

"Прокрутив" в голове воспоминание Тохтара, "прожив" его за секунды, как часть собственной жизни, де Брэ понял, что он скажет Тохтару, -- и чтобы оправдать свой "кровавый" ночной пир зайчатиной, и чтобы Тохтар об этом никому не рассказал.

Кроме купца Ли Шаня, разумеется. Но это было не слишком опасно для ментата.

Тохтар сразу согласился помочь де Брэ в "ночном ритуале": ментат сказал, что его нужно проводить несколько ночей, тайно, чтобы стать из юноши настоящим молодым мужчиной -- несокрушимым воином-бойцом. Объяснил, что ритуал древний, кровавый, но изменить его де Брэ по своему произволу не может, только подчиняться правилам. Предупредил и о том, что, вероятно, в какой-то момент впадёт в беспамятство, но спустя недолгое время придёт в себя. Что беспокоиться о нём из-за беспамятства не нужно, так и должно быть, когда тело перестраивается из мальчика в мужчину. Приводить де Брэ в чуство имеет смысл, только если беспамятство продлится до утра. Ментат не соврал ни слова. Но и правды не сказал.

Тохтар отказывался от денег, но де Брэ настоял: ментат сказал, что охрана тела в процессе ритуала -- не дружеская услуга, а первый в жизни будущего воина найм другого воина в своих интересах. Если нет денег на такой найм, значит кандидат в воины стать им не готов. А де Брэ очень хочет пройти ритуал сейчас -- пришло его время. Если Тохтару неудобно самому дежурить по паре часов в ночном лесу, пусть он укажет де Брэ на любого из своих воинов, -- одного или нескольких, -- де Брэ их наймёт.

Тохтар сказал, что жизнь и здоровье проводника сейчас критически важны для обоза. Поэтому лучше уж он всё сделает сам -- так будет надежнее. Де Брэ выдал монголу десять золотых ливров за весь срок ритуала сразу, но сказал, что сам не знает, когда всё закончится. В любом случае, это будет, максимум, десять дней. И, сколько бы дело ни заняло дней, плата за "лишние", "не потребовавшиеся" дни не возвращается. Первый раз ритуал де Брэ проведёт сегодня, после полуночи.

На том и договорились.

К лесу, на берег озера, и де Брэ, и Тохтар вышли одновременно, около полночи. Далеко забираться в лес ментат не стал -- прошёл несколько шагов, чтобы с освещённого яркой луной берега озера не было видно, что там, в темноте, происходит. После чего сел прямо на упругую подстилку из листьев, покрывающих лесную почву толстым слоем, отсканировал опасных насекомы (не было), змей (не было поблизости), ментально "позвал" трёх подходящих по массе зайцев. Косые сопротивлялись, но ментат быстро "обнулил" им заячьи личности, а оставшиеся живые автоматы послушно прискакал к ментату и сели перед ним рядком.

После чего ментат запустил в себе автоматический сценарий: первый заяц был убит и разделан кинжалом. Ментат, под управлением ментапрограммы, просто отрезал кусочки от ободранной заячьей тушки, клал в рот и глотал. Уже заработавшая заранее программа первого шага биоморфизма "забирала" куски заячьей плоти в обработку, растворяя их мгновенно в желудке, выделяя нужное, отсеивая ненужное в кишечнике. Процесс, что называется, пошёл. На середине поедания третьего зайца, ментапрограмма накопила необходимый для работы объём правильных материалов, отправила де Брэ в кому, и запустила шаг модификации тела на выполнение. Де Брэ мягко упал на левый бок и замер.

Тохтар смотрел на происходящее широко открытыми глазами. Темнота скрывала многие детали, но от того, что степняк увидел, по его спине пробежал ледяной холодок. Ритуал де Брэ был куда более серьёзен, чем подростковый экзамен на выживание далёкого степного народа. На Тохтара повеяло великими и грозными силами, которые крайне редко снисходят до отдельного человека -- слишком мелкой букашки для божества. Здесь же, на глазах степняка, творилось невероятное: лесные животные пришли к человеку сами и позволили принести себя в жертву его изменению. Такое сам человек совершить не может, такое может совершить только сверхчеловеческая сила.

Поэтому весь час, пока де Брэ неподвижно лежал на лесных листьях, Тохтар чувствовад себя неуютно, потому что ощущал присутствие сил, для которых человек -- пылинка. И уничтожить пылинку эти силы могут не намеренно, а нечаянно, просто не заметив этого. Он много раз похвалил себя, что взялся за дело именно сам, -- его воины могли не выдержать пугающих до смерти ощущений, -- и убежать. А убегать было нельзя: дважды за этот час невдалеке зажигались огоньки волчьих глаз. Но Тохтар имитировал ртом звук натягиваемой тетивы -- и умные волки исчезали.

А потом де Брэ зашевелился и сел. Обернувшись к Тохтару, он хрипло спросил:

-- Долго я провалялся?

-- В точности, как ты и говорил, -- ответил степняк. -- Волки приходили дважды. Я их прогнал. Никогда не делай это сам, без помощи, -- погибнешь.

-- Я знаю, -- ответил де Брэ.

Ментат легко поднялся на ноги и они с Тохтаром в несколько шагов вышли из леса, под яркий свет луны. За их спинами раздались рычание и визг -- дождавшиеся своей очереди волки делили заячьи останки.

Остаток ночи, до побудки, де Брэ спал в своей палатке сном младенца, но проснулся рано, до света, проспав какой-нибудь час с небольшим: вчера купец попросил всех быть готовыми к выходу, как только лошади смогут видеть дорогу.

Похоже, повара вообще не спали: были готовы и новая каша, и свежий чай. Все быстро оправились, умылись и отправились есть.

Де Брэ, под беззлобными смешками степняков над странностями местного проводника, вымылся в озере полностью, обтёрся, оделся, в три глотка съел свою кашу (опять очень вкусную), запил её отличным чаем, вымыл на берегу посуду, сходил в только-только забрезжившей полутьме (что хуже полной темноты) к лошадям, вывел из табуна свою неизменную четвёрку, обиходил и оснастил её в путь -- самым первым. Лошади ментата хорошо видели в темноте, -- в отличие от обозных лошадок, -- поэтому проводник был готов вести обоз за полчаса до того, как стали готовы к этому остальные.

Пока в наступившем полусвете запрягали лошадей остальные, к де Брэ подошёл купец. Ли Шань рассказал, что вечером они подготовили товары на продажу и перепаковали грузы на подводах. Теперь в первом десятке подвод, сразу за ментатом, будут ехать товары, которые купец попробует продать на воскресном рынке села Сен-Суар. А вот в остальных подводах будут товары, не предназначенные для деревенской торговли, которые следует сберечь до Лиможа. Эти товары -- очень дорогие. Сохранить их в целости и сохранности жизненно важно, иначе купец разорится.

Поэтому Ли Шань просит де Брэ помочь Тохтару в сохранении товаров. Для этого купец предлагает следующий план действий. Когда обоз придёт в село Сен-Суар, "деревенская" часть его повозок, во главе с купцом и младшим приказчиком, свернёт на рынок. А остальная (и основная) часть обоза просто проследует через село без остановки, минует его и разобъёт стоянку за пределами села, у дороги, в первом же удобном (с точки зрения проводника) месте, где будет ожидать подхода купца -- после завершения им торговли на рынке.

С основным обозом пойдут старший приказчик Ишунь Лунь, десятник Тохтар и десять монголов охраны. Остальные пять охранников будут сопровождать купца на сельском рынке. Проблем с безопасностью купец там не ждет -- в крупном селе, на рынке, порядок обязательно обеспечивают жандармы. Так что пятёрка охранников -- лишь для подстраховки, на самый крайний случай. Поскольку всё в этой поездке для Ли Шаня идет не так, как должно...

Де Брэ подтвердил, что понял приказ и всё выполнит, как велит Ли Шань. Постарается не уводить основной обоз от села Сен-Суар дальше, чем на один лье. В случае любых проблем в селе пусть купец шлет посыльного к основному обозу -- де Брэ отправит подкрепление купцу. Если что. Три десятка с лишним возчиков тоже вооружены. Они отобьются, при необходимости.

Договорились обо всём. Стало достаточно светло и де Брэ начал движение, выехав на дорогу. За ним привычно потянулась цепочка обозных телег. Началась рутина движения -- с регулярным сканированием и обочин дороги, и самого обоза на ней.

Ментат, проверив состояние ноги лошадки, пропоровшей её с занесением в рану грязи, зарастил оставленную для дренажа гноя фистулу, -- теперь лошадь была полностью здорова и прореха на коже лошадиной ноги была лишней. К счастью, пока что других серьёзных травм ни у людей, ни у лошадей не случилось. Мелкие порезы, занозы, ожоги, ушибы, -- десятками! -- не в счёт. Мелочь ментат залечил разом, на всех, просто используя "волну" -- дешевый ментальный приказ "без адреса", отданный не конкретному человеку, а всему ментальному сообществу обоза: "пусть у всех всё станет хорошо". Слабую "волну" часто создают и испытывают на себе стихийно большие скопления людей, например, болельщики на стадионах: во время матчей, "болея" за исход, даже не слишком здоровые люди забывают о своих болячках. А у многих проходят мелкие: резкие смены гормонального фона от напряженных, "наведённых" эмоций могут оказать на организм оздоравливающий эффект. Хотя могут и убить.

В данном случае по обозу как будто прокатилась живая волна: люди окончательно просыпались, к ним пришла бодрость, забылись (и прошли) мелкие болячки, послышались шутки и смешки возчиков. Тохтар даже рявкнул, чтобы все заткнулись -- охране из-за шума плохо слышен звуковой фон вокруг обоза.

До села Сен-Суар дошли хорошо, часов за пять. В дороге останавливались дважды, ненадолго, на оправку. Де Брэ выбирал места остановок рядом с чистой водой -- ручьём или родником. После оправки желающие мыли руки. Желающих было немного: китайцы и ментат. Состояние воды ментат контролировал сам: если она была слишком "оживлена" бактериями и паразитами, то просто проходил мимо и другим говорил, что вода заражена: выпьешь -- заболеешь. Зараженные нехорошим водные источники встречались на пути обоза не один раз. Так что отсутствие почти традиционного в походах поноса обозники тоже относили на счёт проводника, не дающего пить плохую воду.

Было около десяти часов утра, когда "деревенская" часть обоза свернула на рыночную площадь Сен-Суар, запруженную людьми и повозками. Здесь кипело торжище.

В понедельник в округе начиналась массовая уборка зерна нового урожая. Поэтому народ приехал срочно докупить необходимое: кому серпы с точильными камнями, кому мешки для зерна, кому детали на починку развалившейся телеги, -- да много всего ломается и нуждается в замене в хозяйстве. Игрушки и сладости детям, горшки и прочая посуда, немудрёная столярка (табуретки, лавки, столы, шкафы, сундуки), ткани всех видов, выделаная кожа, верёвки, -- всё находило своего покупателя, даже товары редкие, дорогие, -- потому что по рынку ходили несколько групп аристократов из соседних замков. Эти пустыми мешками не интересовались, -- на то у них были управляющие, -- а покупали дорогие восточные ткани, пряности, хорошее оружие (часто испанское, контрабанду), редкие вина и креплёное спиртное, с сомнением приценивались к ювелирным украшениям: "цыганское золото" было здесь хорошо известно.

Что и говорить о том, что можно было съесть и выпить? Рынок ломился от продуктов, сводил с ума видом и запахами еды вроде бы привычной, да всё же не такой, как дома: где-то в сыр добавляли острую травку, где-то в хлеб -- дорогую ваниль. Запахи заставляли распахиваться кошельки почти рефлекторно: просто чтобы попробовать, хоть немного, потому что стоило это "немного" медный денье, или два, но насытить могло на целый день.

Основная часть обоза, ведомая де Брэ, прошла мимо рынка, завистливо вдыхая манящие ароматы и пробуя глазами съестное изобилие, лишь глотая слюнки. Счастливцы на десяти возах, во главе с Ли Шанем, ведомым рыночным управляющим, выскочившим навстречу большому обозу, быстро растворились в рыночном водовороте, отправившись к дорогим платным торговым рядам -- именно для таких продавцов.

Место для стоянки основной части обоза нашлось быстро, почти сразу: за околицей села раскинулась широкая луговина, сейчас пустая. Здесь осенью, после уборки урожая, вели оптовую торговлю, сотнями стояли телеги, а крестьяне, управляющие поместьями и торговцы-барышники вели свои игры в поисках "правильной цены" на пшеницу, овёс, ячмень, просо, горох и свеклу. На всё, что давала эта щедрая земля в ответ на приложенные человеческие усилия.

Сейчас был не сезон, небольшими партиями того же зерна, купленного здесь задёшево осенью, торговали в три-четыре осенних цены прямо на рынке. Было совершенно свободно. Поэтому обоз, по указанию де Брэ, компактно остановился недалеко от дороги, в прямой видимости с неё, у оборудованных поилок для лошадей, в которых текла проточная вода, подведённая из перенаправленного сюда ручья. Приказчик Ишунь Лунь отдал "за постой" затребованные три серебряных су подбежавшему смотрителю с биркой на шее -- по су за десяток телег, безбожно переплатив вдвое: приезжих, не знающих обычных здешних цен, надули на тридцать денье, взяв с них "городской" тариф, на который село просто не имело права.

Приезжим это не помешало выпрячь лошадей из телег, распрячь седловых и развесить на деревянных перилах потники для просушки. Пока лошади "остывали", подъехала телега с овсом, посланная Ли Шанем с рынка: там шла раскладка товара на прилавках, а купец сумел быстро и недорого закупить овёс у привезшего его продавать крестьянина, забрав у того всё и сразу. Мешки перегрузили в освобожденную от товара телегу и обозник поехал искать основную часть обоза, чтобы накормить на стоянке лошадей, а на обратном пути взять с собою некоторые товары, которые Ли Шань счёл вчера "не деревенскими", но, неожиданно, о них купца спросили сразу, и даже предложили цену вдвое выше от городской. Так что, выгрузив из телеги мешки с овсом, обозники, под руководством Ишунь Луня, сноровисто заполнили её новыми тюками, Тохтар выделил для сопровождения дорогого товара пару охранников, -- и телега вернулась на рынок, подкрепляя развернувшуюся там бойкую торговлю Ли Шаня.

Тем временем обозных лошадей стали водить к поилке, а потом вешать на их морды торбы с овсом. Де Брэ сделал то же самое со своими лошадками, время от времени сканируя округу. Пока что, кроме трёх смотрителей стоянки, сумевших облапошить приезжих, и радостно обсуждавших, как они пропьют и прогуляют после смены доставшиеся халявные денежки, вокруг никого не было -- исключая проезжающих по дороге. Де Брэ был занят, когда Ишунь Луня обманули с оплатой, потом было уже поздно, а расстраивать приказчика мелкой денежной оплошностью ментат не стал.

Время шло. Обозники неторопливо готовили обед на специальном месте стоянки, оборудованном очагами, используя дрова, привезенные с собой. Большая часть людей тихо дремала, пристроившись под возками, прямо на траве стоянки, -- добирали недосып от ранней побудки в предутренней темноте.

Де Брэ тоже не мешало бы поспать, но сейчас он этого позволить себе не мог -- неожиданно у дальнего конца стоянки появились около трёх десятков людей.

Они не ехали на лошадях. Не шли пешком. Они ползли, стараясь сблизиться со стоящими телегами обоза как можно более близко, не привлекая внимания: с этой стороны ряды поилок до времени, заслоняли обзор обозникам и охране, создавая своеобразное "слепое пятно", позволяя подобраться совсем близко.

Это были бандиты. Местные.

Главаря звали Гош.

Бандиты на рынке не пропустили появление богатого и многочисленного обоза, как и его разделение на две части. Агенты банды в селе быстро выяснили, что хозяин обоза -- купец-китаец. Что торгует он на рынке довольно дёшево тем, что другие купцы привозят сюда задорого и нечасто. Поэтому уже через пару часов у китайца разберут все товары если не покупатели, то местные продавцы, чтобы потом постепенно перепродать с хорошей выгодой: местным спешить особо некуда. Да ещё и цены можно в будущем сбить, когда явятся привычные торговцы тканями задорого. Раз китаец торгует недорого, значит выгоду имеет, скорее всего, в две цены покупки. А жучки-приезжие с местных, получается, смогли раньше три-четыре цены содрать?!

Большая часть обоза китайца встала на стоянку за селом, и телеги там совсем не пустые. А охрана небольшая: десять каких-то дикарей-степняков, два из которых ушли с товарами на рынок.

Итого: жирный гусь и почти без сторожей.

Хорошая цель, обещающая богатую добычу.

Глава 21

Тактика Гоша, главаря бандитов, отвоевавшего, между прочим, шесть лет в войсках короля Франции, дослужившись перед тяжелым ранением до капрала, строилась на верном понимании возможностей и противника, и своих сил. Без всяких этих идиотских идей типа:

-- Главное, ввязаться, а потом -- посмотрим... -- которые привели Францию в плачевное состояние через 200 лет, сменившееся на состояние жалкое ещё через 100: с полным военным разгромом и оккупацией, без серьёзных перспектив самостоятельного освобождения. Что и есть гибель национального государства, явный крах претензий его народа жить самостоятельно, "своим умом". Позже такой национальной способности -- жить своим умом -- придумают специальное название: суверенитет.

Главарь бандитов был более умным, чем кровавый корсиканский стрекулист в треуголке: в своих действиях он очень трезво учитывал реальность -- во всём многообразии её существенных для дела факторов.

Отчего рассуждал здраво.

Если устроить атаку на обоз издали, с края обширной поляны, -- восемь степняков успеют среагировать и перестреляют три десятка бандитов секунд за семь: каждый степняк выпустит по четыре стрелы (а степняки это отлично умеют) -- и банда закончится.

Значит нужно незаметно подползти к обозу вплотную, используя плохо просматриваемые ряды поилок для лошадей как укрытия. А потом, с двух десятков метров, где самодельные арбалеты бандитов имеют гарантированную убойную силу, разом расстрелять восьмёрку степняков залпом из арбалетов.

Затем перебить возчиков -- тех всего три десятка. По одному на бандита. Против арбалетов у возчиков ничего нет. Ну и сельских смотрителей при стоянке прирезать -- как ненужных свидетелей. Тех трое всего, не уйдут.

Ждать возвращения купца с рынка -- он свои телеги узнает, сам подъедет. С ним ещё семь степняков будут, приказчик и десяток возчиков. Подпустить -- и опять положить арбалетным залпом. Разом. Всех. Добив раненных.

Спрятать трупы убитых. За стоянкой, недалеко, есть удобный овражек, туда сбрасывают туши павших лошадей и волов во время осенних оптовых ярмарок. Если там, подальше от края, слегка прикопать тела убитых, просто чтобы не видно было сразу, -- никто никогда не найдёт. Потому что не полезет в скотомогильник. Был купец и прочие, и нет их больше. Уехали себе дальше, хе-хе.

Что местные смотрители стоянки исчезли -- тоже понятно. Повздорили с обозниками из-за денег, -- очень уж часто пытались обманывать-обирать проезжих. Про это все знали. Смотрителей и били за это обозники не раз. А тут -- убили. И с собой увезли тела. Что и понятно -- не жандармов же им вызывать на случившееся. Просто выбросят тела по дороге. Ищи, кому хочется. Только никому не захочется -- были смотрители за небогатым имуществом стоянки, как сказали бы сейчас, бомжами. Осенью хозяева других наймут.

В сухом остатке короткого "мокрого" дела: деньги, что купец наторговал сегодня на рынке, плюс те, что с собою вёз. Товары. Повозки. Лошади.

Если всё получится сделать, как спланировано, придётся звать из села десяток верных помощников, сажать их на оставшиеся без погонщиков возки и идти по дороге. Как идёт обычный обоз. До хорошего места (Гошу таких известно целых три), где можно добычу продать, -- за её настоящую цену, не сдавая ломбардцам или евреям частями, по дешевке, за медь и серебро. А получить полную стоимость дорогим, полновесным золотом.

Чем мы сами не купцы с приказчиками? Купленные чинари в селе Сен-Суар выправят нужные документы на обоз -- с подорожными и налоговыми бумагами. За сушечку малую, серебряную, -- не такую уж малую, понятное дело, но, после захвата денег купца, уже посильную для Гоша.

Это редкая добыча. Можно на такую разом большое поместье купить. Сдавать арендаторам его земли. Жить в хорошем доме-дворце, в своё удовольствие, в окружении верных слуг и надежной охраны. Вкусно есть. Сладко пить. Регулярно обновлять в личном гареме смазливых, охочих до плотских утех без границ и приличий, пейзанок, -- их каждый год в округе подрастает с избытком, готовых с радостью продать свою молодость и свежесть за звонкую монету. Тому, у кого монета есть.

Такой обоз -- настоящий бандитский фарт. Бывает в жизни только раз.

Гош придумал хороший план. Вполне рабочий. Можно было бы назвать его "наполеоновским", но он был, без сомнения, разумнее планов и действий будущего Наполеона. Не говоря уже о гуманности: бандит Гош собирался убить ради собственных хотелок только шесть десятков пришлых иноземцев, а Наполеон убил пару поколений французских мужчин, обезлюдив "свою" страну.

Банда Гоша уже успешно совершала подобные нападения, и не раз, правда, с небольшими обозами, на десяток или чуть больше телег, -- всё отлично прокатывало.

Без сомнения, получилось бы и сегодня, с вот этим большим обозом.

Если бы не ментат. На известного корсиканца правильного ментата не нашлось. Но, на беду Гоша, ему как раз такой и попался.

Теперь де Брэ умел не просто вырубать и убивать бандитов. Он умел их притормаживать. Погружать в оцепенение. При полной (кажущейся) ясности сознания оцепеневших. Им казалось, что они двигаются, что всё нормально, идёт по плану. Но в реальности бандиты прилегли на травку и чего-то ждали.

Чего? Команды ментата "отмереть" и начать двигаться на самом деле.

Ментат совершенно не желал, чтобы его разоблачили как "колдуна" прямо сейчас, в обозе. Он не завершил ещё цикл модификаций, был уязвим для средств поражения, которые здесь (оказывается!) применяли, чтобы захватывать или убивать таких, как он. Он не добрался до города Лиможа, от которого до города Орлеана (и столичной области Иль-де-Франс) путь был проще, чем от городка Пелье до города Гизе.

Теперь де Брэ хорошо понимал, что путь с обозом лично для него гораздо интереснее и полезнее, чем одиночное путешествие: среди других людей он лучше и быстрее адаптируется к дальнейшей жизни здесь, в этом мире.

А ещё ментат обещал купцу Ли Шаню довести его обоз до Лиможа. Ментату теперь было очевидно, что без "чудес", обеспечиваемых его ментальным даром, ни купец, ни обоз так далеко бы от стоянки обозов не ушли. Было неважно, ополчилось ли на Ли Шаня его китайское божественное Небо, или это происки конкретных местных жителей (тех же носатых собак), но картина выглядела именно как "всё восстаёт против". Ментат, дав обещание, всегда старался его честно выполнить, -- даже если это несло вред и убытки ему самому. Здесь же от выполнения его обещания прямо зависели жизни десятков людей из обоза.

И последнее, но тоже немаловажное: за успешную проводку обоза в Лимож ментату купцом были обещаны вроде как 200 ливров. Теперь, зная стоимость повседневной жизни, и умножая её на два (Париж -- это столица, жить там дорого), ментат был совсем не против честной оплаты результатов своей работы. Если они будут.

Кто знает, как встретит его де Тревиль? Деньги, по-любому, не будут лишними, давая "дополнительную степень свободы", без них -- либо отсутствующую, либо принимающую формы разнообразных (часто -- болезненных) суррогатов. Например, для ментата, безденежье оборачивалось необходимостью специально охотиться и убивать тех же бандитов -- ради денег. Чего бы совсем не хотелось. Душа, наоборот, просила развития и подъёма к вершинам знаний и умений по совершенствованию себя и других, а не погружения в бессмысленную и бесконечную кровавую кашу убийств.

Простыми убийствами не избавишь "порченый" вид Homo sapiens от его врожденных генетических дефектов -- кто бы там их ни привнёс в здоровую генетическую основу: неандертальцы, испортившие подмешиванием своего семени кроманьонцев, или кроманьонцы, испоганившие своими грязными примесками идеальные аллели неандертальцев. Что мать наша Церковь справедливо именует "первородным грехом". Особенно понятным и реальным (с генетической точки зрения), если принять, что Ева была кроманьонкой, Адам -- неандертальцем, а известное яблоко -- афродизиаком. Съели, "потеряли голову". А поутру они проснулись. Дав начало человечеству. Правда, не тому, которое планировали Высшие Силы изначально. Логично, что испортивших Божественный Опыт и Божественный Материал похотливых идиотов выгнали из райской вольеры -- выживать методом "плодитесь и размножайтесь" в живой природе: они же, поначалу, ничего другого просто не умели. Так оно дальше и пошло-поехало, приехав прямо в сегодня.

Чтобы замаскировать свою истинную роль в происходящем, де Брэ решил снова аккуратно "скормить" бандитов монголам: это монголы -- охрана, это их работа -- убивать бандитов. А де Брэ -- всего лишь проводник. Только очень наблюдательный. Всё замечает. С детства. Без ненужного и опасного колдунства.

Ментат подошёл к Тохтару, по-прежнему сидевшему на своём коне, в ожидании возвращения Ли Шаня и других с рынка, чтобы позвать их, когда те появятся на дороге, и тихо сказал:

-- Мне показалось, что за поилками, в дальнем конце стоянки, пробежали и залегли какие-то люди. Странно, что они таятся от нас. Добрые люди делать так не станут.

Тохтар молча слегка кивнул, потом неторопливо и плавно, без резких движений, вынул лук из чехла, наложил стрелу из колчана на тетиву. Управляя своим конём только ногами, развернулся, проехал мимо пары своих конных бойцов и что-то им сказал. Те тоже неторопливо достали луки, наложили на них стрелы и тронули коней вслед за Тохтаром.

Десятник поехал по широкой дуге, огибая ряды поилок со стороны поля, издалека, чтобы просмотреть пространство между поилками, полосу за полосой. Укрыться от такого просмотра было невозможно. Расстояние от поилок до монгола превышало 100 метров. Хороший лучник с коня точно попадёт в цель. А вот арбалетный болт бандитов, скорее всего, просто не долетит: даже у новых, "немецких" арбалетов, с натяжением механическим воротом и стальным луком, дальность прицельной стрельбы была метров 80. Да, болт мог улететь и на 300 метров, но лишь "в ту степь", неприцельно.

У банды Гоша были не дорогие и качественные арбалеты иностранного производства из специальной стали, а самодельные, слабые устройства, изготовленные в деревне из плохого, жесткого "самоварного" железа, с максимальной дальностью стрельбы метров на 40-50. Бандиты потому и пытались подползти почти вплотную к обозу, на 20 метров, чтобы убить жертвы с гарантией.

Бандиты -- не регулярное войско. Им подкрадываться и стрелять в упор приходится гораздо чаще, чем перестреливаться с вражескими солдатами на дальность, стоя в линии или маршируя в строю (вот это -- никогда не приходится, бандиты в такой ситуации сразу убегают, если не полные идиоты). Зато слабый бандитский арбалет-самоделка перезаряжается быстро, без больших усилий. Позволяет легко "засыпать болтами" цель. Пусть и близкую: стреляя из придорожных кустов по дороге. 5-6 выстрелов в минуту из такого устройства -- вполне достаточно для расстрела обозов и их охраны из близкой засады.

Но против настоящих лучников деревенские арбалеты "не плясали". Что и доказал сейчас Тохтар со своими бойцами.

Де Брэ "отпускал" одновременно по трое-пятеро бандитов. Те вскакивали и, завидев монголов, стреляли в них из своих деревенских поделок, но стрелы просто не долетали. В ответ монголы укладывали их своими выстрелами с первого раза. Ментату оставалось только подбирать "ментальные останки" убитых. Да, энергии он получал при этом меньше, чем когда убивал сам, но на втором десятке убитых бандитов ментат вдруг осознал, что уже "переполнился", и сейчас очередную порцию ментала пропустит, она уйдёт впустую, рассеется бесполезно.

Тогда ментат снова выдал "ментальную волну" на весь состав обоза, включая лошадей. Только вложил в неё не слабенький ментальный заряд, как утром ("полечить бородавки"), а полный объём энергии, доступный ему сейчас, каким можно вылечить даже серьёзные недуги. Это "сняло" у де Брэ ментальное "переполнение", позволив продолжить поднимать в бессмысленние атаки оставшихся бандитов. Пока те вдруг не закончились.

Оживлённо переговаривающиеся за спиной де Брэ стрелки Тохтара чему-то радостно засмеялись. Раздались удивлённые возгласы. Оказывается, монголы тоже попали под "волну" ментата, и у одного из них внезапно стала восстановливаться утраченная в бою фаланга мизинца на левой руке. Теперь монгол изумлённо рассматривал крошечный "младенческий" пальчик, возникший на кисти вместо прежнего уродливого обрубка. "Волна" активировала у людей их собственную, "встроенную" в любого человека регенерацию, которая всегда у людей присутствует, только, почему-то, в заблокированном, не работающем состоянии. Кто из предков устроил блокировку регенерации, сломав генетическую программу своими "примесками", -- кроманьонцы или неандертальцы, -- теперь можно было только гадать. Но ментат мог поломку "включателя" у конкретного организма исправить, не вороша пыль даже не веков, а десятков тысячелетий. Что и случилось от "волны".

Когда монгол радостно показал де Брэ изменившуюся ладонь, ментат, вроде как в шутку, сказал ему:

-- Меткая стрельба исцеляет! Стреляй и дальше так же метко -- вырастет из младенческого пальчика взрослый.

Все вокруг засмеялись шутке проводника, ощущая необъяснимый приступ бодрости, радости и готовности "свернуть горы". Так люди и реагируют на внутренний сигнал собственного организма: ты здоров, не болен опасными болезнями, с тобою всё хорошо! Это описывают ещё словами: чувствовал себя, как в молодости. Если, конечно, в молодости был здоров.

Тохтар проехал со своими людьми к разбросанным между поилок телам бандитов. Началось "потрошение" тушек банды Гоша на предмет интересного.

Де Брэ в этом не участвовал. Он почувствовал, что по дороге движется возвращающаяся с ярмарки часть обоза, во главе с уехавшими днём охранниками, выступавшими в роли проводников. Повернувшись, ментат махнул им рукой, но все и так уже свернули с дороги к стоянке.

Тут, увидев, что приехал ещё десяток телег обоза, внезапно активизировались затаившиеся при начавшейся перестрелке бандитов с монголами смотрители стоянки. Давешний мужичок с биркой на шее подбежал к вышедшему навстречу купцу приказчику Ишунь Луню, стал бурно размахивать руками и горячо требовать очередную двойную плату за прибывший десяток повозок.

Де Брэ не выдержал -- ментат очень не любил ни жлобов, ни жлобства, ненавидел подобного рода "хитрецов" -- мелких мошенников. Поэтому он подошёл к перевозбужденному смотрителю и вмешался:

-- Сколько стоит дневной постой десятка возов? -- спросил ментат, слегка "нажимая" на наглеца ментально, чтобы тот сказал правду.

-- Десять денье, -- почему-то сказал смотритель стоянки правду, сам не понимая почему говорит правильную цену вместо обманной, двойной.

-- Сколько ты заплатил уже с утра? -- спросил ментат у Ишунь Луня.

-- Три серебряных су, -- ответил приказчик, начиная что-то подозревать.

-- Шестьдесят денье, за шесть десятков возов, -- сообщил де Брэ густо краснеющему смотрителю стоянки.

-- С тебя двадцать денье сдачи, -- сказал де Брэ багровому мошеннику. -- Отдай господину приказчику один серебряный су. А мы забудем, что ты его украл, -- и ментат опять "надавил" на смотрителя.

Тот, сам не понимая почему, вынул из поясного кошелька и отдал Ишунь Луню серебряную монету.

-- Свободен, -- "отпустил" смотрителя ментат.

Смотритель сдавленно хрюкнул сбойнувшим дыханием, опустил голову и разбитой, вихляющей походкой зашаркал назад, в будку на краю стоянки.

Наблюдавший за сценой Ли Шань засмеялся:

-- Вижу, что и вы сегодня столкнулись с мошенниками, -- сказал купец. -- У меня какие-то люди поначалу пытались скупить все товары за половину цены. Но потом пришли другие, дали мне ещё одну цену сверх той, что я изначально хотел, вымели всё, что было в моих возах. Так что мы закупили овес, продукты на рынке, очень много и дешево, но уехали раньше, чем я предполагал -- нечем стало торговать. Кажется, закончились мои неудачи -- сегодня был очень удачный день.

-- У нас тоже всё закончилось хорошо, -- сообщил подъехавший Тохтар. -- На нас опять напали бандиты, но мы их перестреляли -- проводник вовремя предупредил. В этот раз бандитов было много: три десятка и ещё двое. Если бы удача отвернулась от нас, бандиты могли бы нас перебить -- у них были арбалеты, плохие, но много. С малого расстояния нас бы убили.

-- Товар цел? -- переменился в лице купец.

-- Да, -- неуверенно сказал Ишунь Лунь. А потом добавил: -- Сейчас ещё раз проверю! -- и побежал к возам.

Глава 22

Весь товар оказался цел и лежал на возах в точном соответствии с описью Ишунь Луня.

Насчёт трупов бандитов и самого инцидента Ли Шань и Тохтар подошли к де Брэ с вопросом, заданным купцом:

-- Что лучше сделать в такой ситуации: оставить трупы на стоянке "как есть", просто уехав сейчас, или вызвать из села жандармов для официального "оформления дела"?

-- Вы не понесли ущерба? -- спросил ментат купца.

-- Нет, -- ответил Ли Шань. -- Всё цело, ничего не пропало.

-- Тогда в чём смысл обращаться к жандармам? -- спросил де Брэ. -- Делать за них ту работу, которую они сами не сделали?

-- Значит, просто уедем сейчас? -- спросил купец.

-- Не так быстро, -- сказал де Брэ. -- Я бы сейчас отнёс трупы бандитов и забросил их в скотомогильник. Это недалеко, я покажу. Пока охрана носит трупы, которые уже избавила от трофеев, возчики могут запрягать лошадей в возки и телеги. Через полчаса здесь не будет мёртвых тел и мы спокойно уедем. Иначе к нам могут возникнуть претензии у владельцев стоянки, что мы здесь "намусорили". Вряд ли трупы станут убирать жуликоватые и ленивые пьяницы-смотрители. Разве что разденут их окончательно, до последней тряпки. Тела пролежат здесь несколько дней, станут разлагаться, и владельцам стоянки придётся кого-то нанимать, платить деньги, чтобы убрать мертвецов. Они придут к жандармам, те оформят исковое поручение о штрафе, -- а он немалый. Ваше имя они знают -- ведь вы торговали на рынке. Отправят голубиной почтой или с гонцом сообщение в Лимож или Периге. Вас оштрафуют, если застанут там. В худшем случае -- ещё и посадят в тюрьму, будут вымогать деньги за освобождение. Такие уж тут законники -- был бы человек, а вина найдётся. Тем более, если вина (пусть и невольная) есть. Но если трупы выбросим в скотомогильник мы сами, -- всем будет всё равно, что здесь сегодня произошло. И уж точно, к нам не будет претензий, -- ведь ущерба от нас нет!

Купец с Тохтаром ошеломлённо переглянулись.

-- Вот оно как, -- удивлённо сказал Ли Шань. -- Тохтар, давайте уберём тела, раз наш проводник советует. Неприятностей случилось уже достаточно. Не хочется новых.

-- Идём, Тохтар, -- сказал де Брэ, -- я покажу скотомогильник. Да и носить помогу -- всё быстрее будет.

Овраг со смердящими падалью трупами животных они нашли быстро -- по запаху. Туда и забросили, вниз, со склона, в жуткую кашу внизу, первые восемь тел. Тела погрузились в смердящую жижу полностью. Потом процедуру повторили ещё три раза.

Уходя от могильника, ментат отстал от монголов, спешивших убежать подальше от филиала ада, попробовал ещё одну функцию из тех, что, похоже, войдут теперь в его постоянный арсенал -- чтобы не повторялась история с пятью придорожными трупами, которые вывели на его след местные власти.

В разлагающемся месиве из трупов животных уже не было ментальной энергии. Как и, собственно, нервов или мозга. Поэтому ментат ничего не мог с этим материалом поделать своими методами. А вот со свежими трупами бандитов всё обстояло иначе: в остывающих телах были и следы ментальной энергии, и системы, по которым она раньше циркулировала. Вбить в полумёртвую плоть всем 32-м трупам ментапрограмму "Быстрое разложение" особого труда не составило. Благо, энергия у ментата сейчас, что называется, "выливалась из ушей". Вот её часть он и потратил.

Эффект был заметен сразу. Пара тел не долетела до дна ямы с жижей и застряла на склоне оврага. Тела съёжились на глазах и исчезли, растеклись в сильной кислоте, в которую превратила ментапрограмма тела. Кислота съела тела полностью, растворила не только кости скелета и череп, но даже тряпки, которые монголы оставили на телах -- до последнего лоскута. Теперь на склонах ничего не было, кроме мокрых тёмных пятен. Ненадолго.

Такая высокая эффективность и скорость разложения была связана с практической одновременностью срабатывания обращения клеток в кислотный раствор во всём бывшем организме. Это было совсем не медленное "внешнее" воздействие, а "внутренняя реакция" бывшего тела.

На дне ямы, внутри жидкой каши разложения, процесс прошёл не менее бурно: жижа вдруг, с громким хлюпаньем, "выдохнула" газовый пузырь сероводорода, смердевший тухлятиной, в ней образовалась обширная воронка (всё же, 30 тел -- это немало), а потом в эту воронку хлынула "окружающая среда". Кислота и есть кислота. На дне оврага образовалась глубокая кислотная лужа. Как будто туда вылили большую цистерну концентрированной смеси азотной и серной кислот -- мощнейших растворителей органики. Куда окружающая зловонная органика и попала. Через минуту реакция завершилась: никаких тел, даже их следов или одежды, на дне видно не было. Прежнее зловоние тоже исчезло. Теперь из оврага медленно поднимался кислотный туман, от которого остро и опасно несло неприятным "химическим" запахом. Но не разложением. Дело было сделано.

Вполне удовлетворённый увиденным результатом, задержавший дыхание на минуту ментат поспешно зашагал от оврага навстречу возвращающемуся за ним Тохтару.

-- Что ты там делал? -- спросил десятник. -- Неужели падалью любовался?

-- Нет, конечно, -- засмеялся ментат. -- Убедился, что трупы утонули в жиже и их теперь не видно.

-- А они утонули? -- удивился Тохтар.

-- Да, полностью, -- подтвердил ментат. -- Нет там теперь никаких трупов. Ну, не видно их. Проверь сам, если хочешь. Но осторожно. Там смердит так, что останавливается дыхание.

-- Ну уж нет, -- сказал монгол, передёргиваясь от отвращения. -- У меня до сих пор запах смерти в горле стоит. Не знаю, когда смогу нормально дышать.

-- Скоро всё пройдёт, -- сказал ментат, запуская на полтора десятка участвоваших в погребении монголов "Санитарный пакет" ментапрограмм, выполнявший обеззараживание и уборку организмов от следов контакта с адом разложения в скотомогильнике.

-- И правда, проходит, -- удивлённо сказал Тохтар, пристально взглянув на де Брэ. -- Откуда ты знал, что так будет?

-- Попал однажды в похожую передрягу, -- на ходу придумал отговорку ментат, обеспокоенный совсем другими событиями, творящимися в убогой "конторке" смотрителей стоянки.

Там происходила драка. Точнее, поножовщина. В неё вылилась перепалка, возникшая, когда двое бомжей узнали, что у сходившего за "денежным доппайком" третьего отобрали их уже мысленно поделенную добычу, а денег осталось ровно столько, сколько "по тарифу" нужно отдать хозяевам стоянки. В обмен на скромную еду и дрянное винцо. Поскольку сумма сбора была очень мала, то денежная "комиссии" с неё бомжам не полагалось.

По итогам дискуссии двое нетрезвых коллег внесли свою резолюцию о недоверии ("ты скрысил наши денежки!") третьему, самому трезвому, прямо своими ножами, распахав ему всю брюшину, задев печень и почки. Пострадавший не остался в долгу и ответил двумя быстрыми ударами своей даги в шеи противникам. Хлынула фонтанами кровь. На пол "конторки" упали три бьющихся в агонии тела.

Ментат "видел" это глазами всех троих умирающих и получил от них большую порцию ментальной энергии, когда эти глаза перестали видеть. Тем не менее, он никого из зарезанных даже не пытался спасти: за каждым из "смотрителей" тянулся очень скверный шлейф прошлых деяний, переводившийся даже при нынешнем (довольно либеральном) своде законов в три отрубания головы с шестью повешениями, -- после предварительного колесования и сожжения на костре, разумеется. Меньшее наказание было просто немыслимо.

Когда монголы и проводник вернулись к обозу, там уже всё было готово к отьезду. Обозники даже снарядили лошадок де Брэ, отправив под седло Секунда, поскольку Прайм возил де Брэ с утра. Монгольские лошадки и так были весь день под сёдлами.

-- Получилось убрать трупы? -- спросил с беспокойством Ли Шань, когда де Брэ проходил мимо его возка к своим лошадкам, размещённым, как всегда, в голове обозной колонны. Всё же "упрощенные похороны" бандитов купца явно "напрягали".

-- Не волнуйтесь, господин, -- успокоил купца де Брэ. -- Там зловонная жижа на дне оврага. Глубокая. Мы бросили тела туда. Они утонули. Не осталось даже следов. Если вас спросят когда-нибудь об этих людях, смело говорите, что не видели их. Что полная правда -- с живыми бандитами вы не встречались. А мертвых их теперь никто никогда не увидит. Твёрдо вам это обещаю. Считайте, что их просто нет. И никогда не было.

-- Понятно, -- с явным облегчением сказал Ли Шань. -- Что мы делаем дальше?

-- Сейчас нам нужно уехать с этой стоянки, -- сказал де Брэ. -- Немедленно. Слишком много людей в селе знают, как много денег сегодня вы выручили от торговли. Среди знающих могут быть люди из других банд. Кого-кого, а уж бандитов здесь сейчас хватает. Зачем подставляться под новое нападение? Поэтому мы выедем на дорогу. Проедем по ней пару лье. А потом -- потеряемся. Есть здесь одно место, где нас никто не будет искать. Там мы сегодня и заночуем.

-- А успеем? -- спросил купец. -- Солнце скоро сядет.

-- Пара часов светлого времени у нас ещё есть, -- успокоил купца де Брэ. -- Нам этого хватит.

Ментат дошел до головы обоза и взлетел в седло Секунда, тронув каблуками сапог бока мерина и начав движение. Вскоре "улитка" обоза неторопливо выползла со стоянки на дорогу и покатила по ней дальше, к границе провинции Перигор.

Слева и чуть позади от ментата ехал десятник Тохтар, пребывая, кажется, в прекрасном настроении. Губы монгола трогала задумчивая улыбка, он, похоже, даже тихо и монотонно напевал какую-то степную мелодию, больше похожую на стон, чем на песню. "Заглянув" в ментальный поток Тохтара, де Брэ понял, что монгол действительно очень рад: на трупах бандитов охранники собрали более тысячи ливров монет разного вида. При этом сотня ливров полагалась Тохтару, как командиру, а остальное делилось между его подчинёнными. Для командира охраны обоза деньги были серьёзными, -- купец должен был заплатить ему по возвращении ещё примерно 150 ливров (в пересчёте на местные деньги, понятно): 50 ливров серебром составлял уже полученный заранее задаток, оставленный Тохтаром своим жёнам на жизнь, пока он в отъезде. С учётом 10 ливров от де Брэ, ещё 80 ливров от прошлых "мародёрок" с бандитов, случившихся во время долгого пути обоза, и 100 ливров нового дохода с сегодняшних разбойников, сумма получалась немалая. Пожалуй, её хватит для покупки достаточно большого табуна лошадей и отары овец, чтобы несколько лет не ездить охранником обозов, а завести ещё детей, -- и от Айгуль, и от Юлдуз, -- пожить с семьёй, пока малыши будут расти. О такой жизни Тохтар мечтал всегда. Сейчас, похоже, она становилась для него возможной и доступной реальностью.

Впереди, в часе обозного хода, слева от дороги, согласно памяти мастера обозов, располагалась деревенька с обычным названием Сен-Чего-То-Там. Но мастер обозов именовал её не иначе как Вдовья деревня. Была она довольно далеко от главной дороги, в двух лье. Поэтому обозы туда никогда не заезжали -- слишком далеко от основного маршрута, да и незачем: баб и в придорожных деревнях хватает -- доступных, недорогих, покладистых. Только деньги достань и покажи, -- подбежит к тебе почти любая, -- на всё готовая за тусклое серебро, а, покривившись, и за горку меди. Далеко ездить за тем, что всегда рядом и по пути, не было никакого смысла.

* * *

История Вдовьей деревни была обыденна для этого времени. Сначала деревню накрыла холера и четверть её жителей умерли. Причём, так получилось, что умерли, в основном, мужчины, а женщины как-то выкарабкались, большей частью. Наверное, женщины оказались более трудными "клиентками" для грянувшей напасти и той не удалось сделать из них свои жертвы.

Спустя пять лет после холеры, король объявил рекрутский набор -- грянула очередная война. Чиновники что-то там напутали с бумагами (наверное, им за это хорошо заплатили), и в рекруты прибывшая воинская команда выгребла всех взрослых парней и мужиков деревни, поголовно. Остались дома лишь несколько лежачих инвалидов, безногих да безруких стариков. Остальных увели солдаты. Даже кривого на один глаз горшечника Гарнье.

-- В копейщики пойдешь, -- сказал горшечнику сержант, командовавший солдатами. -- Там меткость не нужна: стой в строю да маши алебардой по команде -- небось не промахнешься. А руки-ноги у тебя целы.

Женщины остались бедовать одни.

Пробыли в статусе солдаток женщины недолго -- через пять месяца пришло страшное известие: полк, куда влили новобранцев из деревни, в очередной сшибке вырубили до последнего человека швейцарские наёмники, нанятые противником нашего доброго короля. Из полка никто не уцелел, кроме малой части сумевших ускакать на лошадях офицеров. Рядовые остались лежать перед земляными валами никому не известного здесь полевого укрепления во Фландрии.

Свежеобразовавшимся деревенским вдовам повезло, что кормило деревню не землепашество, а виноградарство и обширные сады. Работа на виноградниках и в садах тоже была нелёгкой, но, в общем, для женщин посильной. Ещё местные держали коз, свиней и птицу. Тягловым скотом были немногочисленные волы, на которых вывозили и продавали урожай фруктов и готовое вино, в основном, молодое, недорогое. Поэтому деревня не вымерла и не разбежалась. А понемногу притерпелась и жила. Женщины знали: уйдёшь с земли, с налаженного дела, из дома, -- и просто погибнешь в нищете, как и не было тебя. Ещё и с детьми -- у кого они есть.

Понемногу подрастали дети. Их было мало. Откуда взяться детям, если нет мужчин?

Нашлись активные деревенские дамы, которые в поисках "источников детей" ездили в другие деревни, в сёла, или просто выходили на ближнюю дорогу. Кто-то получал искомое благополучно, например, когда обращался к дальним родственникам за помощью, или просто везло со случайным мужчиной: в деревне появились малыши, а их матери остались здоровы. Но были две женщины, которым не повезло.

В деревне жила бабка-знахарка, опытная в таких делах, -- ведь сама провела в придорожном борделе по-молодости несколько лет, пока повезло сбежать от хозяина, долг которому только рос со временем, и прижиться в деревне. Она указала обществу на двух дам, зараженных сифилисом. Несмотря на протесты, подозреваемых из деревни насильно отселили за околицу, в старую хижину. Там был источник воды (колодец), еду деревенские подозреваемым носили в узелках и оставляли на краю полянки с хижиной, но в деревню вход возможным больным был закрыт -- под страхом смерти. Детей у несчастных так и не появилось. Зато появились характерные язвы, сразу распознанные знахаркой.

Ночью одна из женщин куда-то исчезла и больше её никто не видел. Очевидно, сбежала, подозревая о страшном будущем. Вторая осталась. На следующую ночь деревенские женщины подпёрли двери хижины толстыми брёвнами, завалили её со всех сторон охапками сухих веток -- и подожгли. Жертва страшно кричала. А потом умолкла. Хижина горела всю ночь, дотла.

На пепелище лежало скрюченное, чёрное, обгоревшее тело. Знахарка принесла сухие крупные поленья, обложила ими тело, держась вдали от трупа, пока тело не скрылось полностью под горой дров. Дрова снова обложили хворостом и зажгли. Так пришлось делать ещё раз, пока даже кости трупа не рассыпались в труху. Вот эту золу и труху присыпали щедро сверху местной плодородной землёй, образовав горку, хорошо полили водой и засеяли семенами колючего кустарника с несъедобными ягодами. На поляну, где когда-то стояла хижина, деревенские старались не ходить, запрещая это детям. Ослушников всерьёз наказывали.

Случайных связей после этого в деревне никто не искал -- страшную смерть заболевшей хорошо помнили все. Если попадали в деревню "подходящие" мужчины -- их вели сначала к знахарке, уже очень старой, но не утратившей навыков и ясности зрения. Иногда знахарка мужчину браковала -- и пара десятков женщин "провожала" такого прямо до дороги, беспощадно подгоняя длинными острыми палками, да и поколачивая ими же при попытках изгоняемого "качать права". Что характерно, ни один из выдворенных не вернулся, чтобы выполнить свои обещания "покарать проклятых баб и всех перетрахать".

А одобренного знахаркой мужчину женщины, гхм, использовали. При этом мнением мужика не интересовались. Среди женщин существовала строгая очередь, первые позиции в которой занимали особы уже в возрасте, но ещё детородные, для которых это было что-то вроде "последнего шанса" стать матерью. Большей частью, симпатичные женщины, не уродины какие -- всё при них. Вот они мужичка и использовали как детородный инструмент, -- в соответствии с очередью. Ну, насколько мужчинки хватало.

Вопреки воспаленным "гаремным" мужским фантазиям, редко кого из мужчин хватало на неделю. Чаще "исчерпывались" полностью за три-четыре дня. Возрастных "выкачивали" максимум за двое суток. Были те, кого не хватало и на один день. Хотя ничего экстремального от мужичков не требовалось -- всего-то быть в готовности пару раз в сутки: с утра и с вечера. Но увы...

Вне зависимости от "эффективности бойца", таких мужчин не обижали: хорошо кормили, поили, щедро выдавали в дорогу лучшие еду и вино, что имели сами, с уважением провожая до дороги, а при оказии -- довозили до деревни или села, -- в ярмарочные дни.

В деревне появился тонкий "ручеёк" новых младенцев. По-прежнему, слишком тонкий: ведь подрастали молодые девушки и очередь "за детьми" только расширялась.

Что же касалось подрастающих мальчиков, то они в деревне почему-то не задерживались. А покидали её, как только входили в возраст юноши и могли устроиться во внешнем мире. Возможно, они слишком рано узнавали, что такое быть мужчиной. Или просто хотели увидеть внешний мир, не заслоняемый сомкнутыми рядами сисек и писек, выдаваемых по списку. Кто знает. Ушедшие не возвращались, чтобы у них это можно было спросить. Как будто растворялись вовне -- навсегда.

Среди обозников давно ходили слухи о Вдовьей деревне, только желающих посетить это замечательное место почему-то не находилось. Возможно, дело было в мужской психологии: одно дело, воображать себя "половым гигантом" и говорить себе (и другим): "Да я, при случае, ууух!". И совсем другое дело -- точно узнать про себя, что ты таки: "Увы и ах!". Почему-то никто из мужчин к точному знанию о себе по данному вопросу не стремился.

Глава 23

Расчёт де Брэ был на то, что никому не придёт в голову искать обоз купца-китайца во Вдовьей деревне. А это единственное место в округе, где у бандитов нет агентов и откуда про обоз никто дорожным разбойникам не донесёт.

Что же касается женщин и их проблем с детьми, точнее, с их отсутствием, то ментат не собирался устраивать из обозной стоянки "групповуху". Он планировал встать рядом с деревней так, чтобы обоз нельзя было обнаружить с дороги, а если кто вздумает по главной дороге вслед проскакать, поискать добычу, то зря потратит время и силы, успокоится, что ушёл богатый обоз, и вернётся домой. Обоз же, тем временем, отдохнет хорошенько, ментат проведёт второй шаг модификации себя. А сладится ли что-то у обозников с пришедшими "на огонёк" обозных костров женщинами, или нет, -- дело сугубо личное, люди-то вокруг взрослые.

Место нашлось у деревни хорошее. Оказывается, просёлок, который вёл к деревне от торговой дороги, проходил не через деревню, а рядом, огибая её по широкой дуге, сворачивая за деревней куда-то дальше, к другой Сен-Как-Её-Там. После поворота просёлка, вдоль дороги, текла небольшая речка, сейчас обмелевшая, но для нужд обоза вполне достаточная. За поворотом, прямо на дальней от деревни обочине дороги, обоз и встал, "заслонённый" Вдовьей деревней от большого торгового пути. До деревенской околицы было здесь метров 100.

Утром можно запрячь лошадей и спокойно выехать назад, на торговый тракт. Дальше, до самой границы провинции Перигор с провинцией Лимузен, сёл не будет, будут только мелкие деревни, два дня пути. Потом -- ещё два дня по территории уже Лимузена, и -- здравствуй, город Тюль!

Обозники в сумерках выпрягли и отогнали лошадей на выпас к лесу, развели, по другую от деревни сторону обочины, костры, и стали готовить ужин после очередного дня, который не смог быть простым. Почему-то.

У ментата было общее ощущение, что обоз в пути постоянно продирается через какую-то вязкую преграду, которая пытается его задержать и остановить -- навсегда. А ментат лишь помогает находить в этой преграде прорехи -- и обоз через них проходит. Но выходит не на свободу, а в следующую ячейку преграды.

Что это за преграда? Создавали ли её живущие здесь разбойники, бросавшиеся на богатый обоз с небольшой охраной, как голодные на свежий хлеб? Без сомнения. Была ли в частоте и непрерывности этих враждебных наскоков чужая, понуждающая их воля? Ментат не знал. Но ощущение чужого враждебного внимания было. Очень неприятное.

Перед тем, как заняться своими делами, ментат сделал главное, в интересах всех людей, и живущих в деревне, и едущих в обозе: выполнил сканирование их физического состояния.

С обозниками и охраной было всё хорошо -- жизнь в одном "ментальном поле" с де Брэ, и две лечебные "волны" от него, оказали на людей поистине волшебное действие: даже возрастные обозники вдруг почувствовали себя "молодыми жеребцами" и дожидались лишь ужина, чтобы сходить в соседнюю деревню, посмотреть, что там и как.

Фактически, обозники не знали местной жизни: они всё время ехали мимо неё, а долгая остановка была на стоянке обозов -- очень нетипичном месте для окружающей обоз страны. Интерес этих людей к настоящей местной деревне, вдруг оказавшейся рядом, был вполне понятен.

Со здоровьем жителей деревни всё было не так благостно. В деревне жили примерно три сотни жителей: около двух сотен женщин, от совсем юных девушек до уже пожилых, на грани выхода из детородного возраста. Остальные были стариками и детьми. Причём детей было четыре десятка, все младше десяти лет. Два очень дряхлых (по местным меркам) старика за 60 лет, а остальные -- старушки, от 60 до 70 лет. Была одна старушка с возрастом за 80. Видимо, та самая знахарка.

Ментат "коснулся" её сознания и убедился в этом.

Эта женщина умирала. И знала это. "Держала" её при жизни ответственность за других: она понимала, что когда уйдёт, женщины этой деревни станут беззащитными от болезней, травм и ранений. Поэтому заставляла себя жить. У знахарки были две молоденькие ученицы-девушки. Они от неё многому научились, но знахарка понимала, что те ещё "не дозрели". Например, не смогли бы принять роды. Просто не имели такого опыта. Да и сами были девственницами, знающими, откуда дети берутся, лишь по рассказам других.

Знахарке ментат мог помочь -- с пользой для себя. Он давно приготовил пакет ментапрограмм "Омоложение организма", но подходящих людей для испытания вокруг не было: пакет требовал биологического возраста более 60 лет -- иначе не только был бесполезен, мог навредить. Знахарка была отличной кандидатурой и ментат немедленно "закачал" в неё ментапрограммы вместе с энергией для их работы. Старушка сразу потеряла сознание (как и должно было быть), вызвав переполох среди своих учениц. Этих, чтобы не мешали, ментат "затормозил" -- девушки прилегли на свои топчаны, будучи уверены, что сейчас активно помогают наставнице.

Для полного запуска пакета "Омоложение" требовалось около часа, после чего знахарка очнётся и будет жить, как раньше. Только не стареть, а молодеть. Ментат положил границей омоложения границу работы пакета в 60 лет, чтобы не вызвать подозрений и нехороших слухов. Да и завтра его здесь уже не будет, он не сможет выполнять необходимые для более глубокого омоложения "ручные" коррекции работы программ. "Автоматически" получалось дать "долгую здоровую старость", что продляло жизнь знахарки лет на 20-25: достаточный срок, чтобы ситуация в деревне как-то разрешилась в сторону нормализации.

Затем ментат отсканировал физическое состояние других живущих в деревне. Здесь всё было, как везде. То есть, довольно плохо для всех, чей возраст перевалил за 30 лет. Тяжелых инфекций среди деревенских не было. Чтобы пролечить всех сразу, ментату сейчас не хватало сил. Он поправил пару десятков особенно неприятных случаев (тромбозы, миома, киста в мозге, маститы, воспаление желчного пузыря, инсульты, артриты, сколиоз). Мало, но всё же что-то.

Чем он мог помочь сразу всем этим людям, без исключения? Он мог дать им пожизненный иммунитет от трёх болезней: чума, холера, сифилис. Три бича современного мира, уничтожавших людей наперегонки с непрерывными войнами. К сожалению, неизбирательно дать иммунитет ментат мог только взрослым, достигшим 20 лет, у которых завершилось (в целом) формирование организма. На детей и подростков имунная защита не распространялась. Но и это лучше, чем ничего.

Запустив короткую (на полчаса работы) связку ментапрограмм формировки иммунитета, де Брэ почувствовал непривычное опустошение своих ментальных сил: 263 человека "отъели" у него много энергии даже на простейшую вакцинацию.

Теперь самое время было заняться следующим шагом модификации себя. Для этого шага не следовало есть перед ним. Поэтому ментат, убедившись, что Тохтар уже поужинал и назначил расписание караулов на ночь, подошёл к десятнику и попросил его снова помочь в следующем шаге ритуала, если возможно.

Тохтар согласился. Де Брэ с десятником отошли в сторону, за деревья, ментат сел на грунт, "вызвал" парочку местных зайцев (здешние, отъедаясь в деревенских садах, были очень упитанными) -- и всё повторилось, -- с точки зрения Тохтара.

Только волки в этот раз не пришли -- так близко от деревни они появляться побаивались: местные женщины и девушки отлично владели "деревенскими" арбалетами, закупленными когда-то (по случаю) недорого всей деревней для самозащиты. Увидев хищника, женщина не пускалась в рассуждения, опасен ли он здесь и сейчас. Она паниковала. И стреляла. А поскольку знахарка регулярно устраивала для деревенских тренировки, -- редко промахивалась. Так что наглые представители волчьего племени в окрестностях скоро умерли. А выжившие волки держались от деревни подальше и никогда к ней не подходили.

Через час с небольшим Тохтар и де Брэ вернулись в обозный лагерь -- и не узнали его.

Повсюду слышался звонкий женский смех и возбужённый мужской говор, у костров тесно сидели местные дамы всех видов и возрастов -- вперемешку с ошалевшими от такого соседства обозниками: на каждого приходилось по четыре-пять прекрасных созданий, организованных в чёткую структуру: солидная дама-"командирша", пара не столь солидных "капральш", и одна-две юные девчушки-"рядовые". "Боевые женские ячейки" быстро "поделили" обозников между собой, "развивая отношения" с ними после раздела в обстановке полной поддержки и взаимопонимая женщин.

Обозники, в основном, знали пару десятков местных слов. Женщины не знали языка обозников совсем. Но это, как ни странно, не слишком мешало общению: стороны использовали жесты, показательно считали на пальцах (при необходимости), разыгрывали пантомимы. Всем было весело. Никто ничего не боялся и не стеснялся, ожидая только хорошего. Или очень хорошего. Как кому повезёт.

Довольно быстро стороны достигали согласия. И то одна "женская ячейка", то другая отходили от костра в сторону деревни, бережно поддерживая со всех сторон (хотелось сказать: конвоируя) своего мужчину. Тот шёл совершенно не веря в происходящее, смущаясь и пытаясь улыбаться всем женщинам одновременно.

Просканировав ситуацию в деревне, ментат понял, что происходит: к пришедшей в себя знахарке выстроилась очередь из "боевых звеньев". Те предлагали "своему" мужчине заходить к знахарке. Знахарка, ополаскивая каждый раз свои руки в выпаренном вине, просила мужчину полностью снять одежду, внимательно осматривала и прощупывала его тело в свете ярко горевшего в хижине очага, обнажала крайнюю плоть необрезанных, требовала открывать рот и показать язык. После чего одобрительно кивала, ойрат быстро одевался, а помощницы знахарки выводили его в другой выход из хижины, за которым того нетерпеливо ожидали женщины его "боевого звена". Подхватив окончательно потерявшегося от смены впечатлений мужчину под руки, его стремительно доставляли в хижину, где уже всё было приготовлено к тому, что взрослые и так хорошо знают, а детям знать в полных подробностях ещё рано.

"Живой конвеер" у дома знахарки работал оперативно, и вскоре стоянка обоза опустела -- все возницы с неё исчезли, вместе с женщинами. Остались только ошарашенно переглядывающие охранники Тохтара, которым десятник запретил покидать лагерь, оставляя обоз без защиты. Самое забавное было в том, что отсутствовали и купец Ли Шань, и оба его приказчика. Возок купца был заперт. Его охранял специально выделенный монгол.

Изумлённо посмотрев на де Брэ, Тохтар спросил:

-- Что это было?

-- Мы находимся во Вдовьей деревне, -- начал свой рассказ ментат, подробно разъясняя десятнику особенности текущего момента.

Де Брэ уже закончил свой рассказ, когда деревня "зазвучала".

Часто летом в деревне можно услышать настоящие "лягушачьи концерты": кромкие, мелодичные, на всю ночь. В этой деревне, этой ночью случился "женский концерт". Не менее интересный и долгий -- изголодавшиеся по женщинам ойраты, основательно подлеченные ментатом, нашли себе достойное дополнение в лице не менее изголодавшихся женщин. Ойраты трудились, а женщины "пели". Четыре десятка. Одновременно. Остальные женщины сопереживали. Тоже голосом. Подпевали.

Получалось слаженно и громко. Красиво получалось, чего уж там. Охранники смеялись в голос. Беззлобно, с ноткой зависти. Тохтар даже шикнул на них, восстанавливая порядок.

Де Брэ лишь махнул рукой и пошёл спать. Вторая бессонная ночь была бы даже для ментата перебором -- требовался отдых, хотя бы часов на пять, до утра.

Ментат забрался в свою палатку, на войлок, и немедленно заснул. Но снился ему настоящий порнофильм. Возбужденные ойраты и возбужденные женщины, числом в почти три сотни человек создали такой "порноментальный шторм", что де Брэ иногда думал: он не спит, он участвует. Во всех 43-х "эпицентрах событий". Сразу.

Во сне ментат с тоской подумал, что отдохнуть ему толком не дадут. На удивление, он проснулся поздним утром очень бодрым и свежим. С изумлением ощутил, что опустошенный вчера резервуар энергии опять переполнен. Это было неприятно, даже болезненно. Чтобы "выгрузить переполнение", ментат создал очередную ментальную "лечебную волну", заряженную "до отказа" энергией, полученной ночью от всех этих людей в виде хаотических потоков, и отправил часть этой энергии назад, организовав и структурировав её "для всего хорошего, против всего плохого".

Как "ментальный летний дождь", волна опустилась на спящую в изнеможении после бурной ночи деревню, гарантируя каждой женщине -- желанную ею беременность, мужчине -- восстановление сил, а всем без исключения -- лечение и хорошее самочувствие.

Про себя же ментат сформулировал вывод из этой ночи: не захочется убивать ради получения энергии людей, нужно будет для ментальной зарядки попробовать поспать ночь в борделе. Глядишь, к утру проблемы и не будет. Заодно и часть энергии, потраченной девицами и клиентами, можно им возместить, -- восстановлением здоровья. Забавная получится форма борделя: санаторий для реабилитации. С главной лечебной процедурой: оздоровительный секс. Нечто особенное.

Происходящее окончательно убедило ментата, что он не "посланец Зла" для недобрых дел. Оказывается, он прекрасно заряжается энергией не только во время убийств, но и во время прямо противоположного процесса. Причём может играть роль оздоровительной станции, возвращая людям часть растраченного ими во время процесса в виде здоровья. Ментату при этом и самому очень много прибывает. Не только количественно -- качественно!

Например, вчера у него не хватило бы ни сил, ни разумного количества времени на прививки против чумы, холеры и сифилиса детям и молодежи до 20 лет. Там тонкая биотехника, строго индивидуальная, -- чтобы не сломать процесс развития конкретного организма. Очень сложно всё. Долго разбираться. А вот сейчас...

И ментат "пробежался" по деревенским детям и подросткам. У него на удивление быстро получилось теперь, "останавливаясь" ненадолго на каждом, менять ментапрограммы иммунизации индивидуально: кому "подкрутить" дозу, кому -- состав, а двоим детям, мальчику 4-х лет и девочке 15-ти, изменить очередность иммунизаций, каждому -- на свою.

В конце ментат подал энергию. Запустил ментапрограммы. Всё сработало. Проверил состояние юных пациентов -- штатное. Они все спали. Ночь у них тоже выдалась бессонной -- все слушали странное. Чего наверное, никогда в жизни больше не услышат.

Понемногу деревня просыпалась.

Первыми в лагерь обоза вернулись купец Ли Шань и приказчики. Выглядели они... Замечательно они выглядели. Рожи довольных мартовских котов были слабым подобием их физиономий.

Купец подошёл к де Брэ и спросил:

-- Ты знал с самого начала, что это за деревня?

-- Конечно, -- ответил ментат. -- Это единственная деревня в округе, где у бандитов нет агентов и на нас не донесут, чтобы убить и ограбить.

-- Вот оно что, -- смутился купец. -- Но я про другое...

-- Вы понесли здесь ночью какой-либо ущерб? -- прямо спросил де Брэ купца.

-- Нет, конечно! -- ответил окончательно смутившийся Ли Шань. -- Это, наверное, та ночь моей жизни, которую я никогда не забуду, до самой смерти. Спасибо тебе, проводник! Ты не только увёл нас от опасности, но и подарил мне ощущения моей молодости.

Купец слегка поклонился и ушёл в возок. За ним, "хвостиком" последовали приказчики, причём оба показали ментату жестами, что у них всё лучше и быть не может. Де Брэ в ответ просто улыбнулся.

Понемногу стали возвращаться обозники. Картинка получилась характерной: вчерашние "боевые пятёрки/шестёрки" женщин выводили своих избранников к просёлку, совали им в руки увесистые узелки с едой и питьём, обнимали, целовали, и выталкивали на дорогу, к обозу. Сами женщины дорогу не переходили, оставаясь на "своей" обочине, более близкой к деревне.

Возникла зримая линия из женщин, стоявших в ряд вдоль обочины и смотревших, как обозники запрягают лошадей в возки, как начинают выводить их на дорогу, выстраиваясь в походный порядок.

Де Брэ давно сидел на Премьере во главе обоза, ожидая завершения неожиданно затянувшейся суматохи сборов. Завтрак сегодня не готовили -- готовой еды обозникам надавали с избытком. По команде старших женщин, дорогу с узелками пересекли шестнадцать молодых девушек и быстро отдали еду охранникам обоза и де Брэ, сразу же вернувшись назад.

А потом случился скандал: два десятка обозников слезли со своих телег, подбежали к "своим" женщинам и стали с ними что-то горячо обсуждать. Женщины лихорадочно кивали в ответ.

Ментат "прислушался", о чём идут переговоры. Выяснилось удивительное: два десятка обозников решили довести свои возки до ближайшего места, где купец найдёт им замену, там уволиться и вернуться в деревню, чтобы остаться здесь жить. Они спрашивали женщин, согласятся ли те стать их женами, если они вернутся. Причём, все сразу, как было этой ночью.

Сложно ли угадать правильный ответ жительниц деревни?

Получив подтверждения от своих избранниц, обозники толпой отправились к купцу, удивлённо смотревшему из своего возка на происходящее.

Глава 24

Подошедшие к купцу обозники разом ему низко поклонились, а потом один, явно выбранный другими, сказал:

-- Купец Ли Шань, господин! Ты хороший хозяин, нам не в чем тебя винить! Мы стыдимся своих слов, но вынуждены сообщить тебе, что будем управлять твоими повозками только до ближайшего места, где ты сможешь нанять нам замену. Там мы уволимся и вернёмся сюда, чтобы жить с нашими новыми жёнами!

-- Кхаа! -- закашлялся пораженный купец. -- Но как же ваша родина, степь? Вы не хотите туда вернуться?

-- Нас там никто не ждёт, -- ответил возчик. -- Там мы нищие ойраты, без семей и без детей. Даже если доедем и ты нам всё заплатишь, мы сумеем купить себе одну жену. Немолодую. Чью-то вдову. Детей от которой, возможно, уже не будет. Но нужно ещё на что-то жить. На остаток денег мы не сможем купить ни лошадей, ни овец в достаточном числе, чтобы прожить с женой в степи. А значит -- снова наниматься в обозы. Или в пастухи. Или в войско, на войну. Уходить далеко, оставляя жену одну. Зачем тогда вообще жениться? На родине нас ждёт только тяжелый бессмысленный труд, одиночество, старость в нищете и смерть. В степи ни у кого из нас никогда не будет нескольких молодых, любящих жён. Мы встретили их не в степи, а здесь. У каждой из этих женщин будут наши дети, не один ребёнок, -- много. Сегодня ночью мы получили надежду на совсем другую жизнь, невозможную на родине. Понимаем, что деревенские женщины остались в одиночестве не случайно, что здесь свои беды, а жизнь -- непростая. Но мы хотим её испытать. Хуже, чем на родине, нам уже не будет.

-- Ясно, -- кивнул купец. -- Надеюсь, вы понимаете, что я не смогу при вашем досрочном уходе выдать вам те деньги в счёт оплаты, что мы оговаривали при найме? Мне придётся срочно нанимать и оплачивать других людей, вместо вас, а здесь это дорого!

-- Понимаем, -- сказал ойрат. -- Мы согласны на любую оплату, которую ты сочтёшь справедливой сам. Мы виноваты! -- И все обозники опять низко поклонились купцу.

Ли Шань задумался. Он не хотел обижать обозников, неожиданно нашедших свою судьбу, -- остальные обозники вернутся в степь и расскажут о его решении. А это -- репутация. Часто она дороже денег. Потому что доверие на деньги не покупается. Но и много денег на новый найм у купца сейчас не было -- деньги лежали в возах, в виде рулонов дорогого, так и не проданного шёлка.

Де Брэ решил помочь купцу принять верное решение. Он соскочил с Прайма, подошёл к возку и негромко сказал купцу на французском, которого обозники, пока что, не знали:

-- Позволь совет, господин!

Купец кивнул, с интересом глядя на де Брэ.

-- По дороге, у границы провинции, будет деревня. Недалеко от неё есть конный завод, где разводят лошадей на продажу. Там есть хорошие лошадки, совсем недорого. Купи каждому уходящему по кобылке. И дай немного наличных денег, несколько ливров. Они вернутся сюда не пешими голодранцами, а конным отрядом, способным и защитить деревню, при нужде, и делать работы, которых женщины сейчас избегают. Более трудные, только для мужчин, но и более денежные. Они привезут наличные деньги -- несколько ливров здесь стоят больше, чем десятки в городе. И смогут кормить деревню дальше, не быть нахлебниками женщинам. Ты не слишком на это потратишься, но сохранишь имя человека, всегда поступающего достойно.

-- Сколько будут стоить кобылки? -- заинтересованно спросил купец.

-- Если не покупать дорогих лошадей армейского стандарта, то ливров 25-30 за лошадку прямо у заводчиков. У "бракованных" лошадей будет "неверный" окрас (например, пятнистый, вместо однотонного), "некрасивые" пропорции ног или "плохая" форма бабок. Но это будут совершенно здоровые трёхлетки, которые прослужат хозяевам не меньше и не хуже армейских лошадей. Я помогу выбрать таких. Если купить сразу 20 лошадок, заводчик отдаст их ливра по 23, а ещё даст потники, дешевую сбрую и простые сёдла, чтобы доехать до этой деревни, -- для него бракованные лошади несут только убытки: их нужно кормить, обихаживать. Заводчик рад будет возместить свои расходы на выращивание этих лошадок, даже с небольшой прибылью. Так что если дашь обозникам ещё по пять ливров серебряной монетой -- потратишь на каждого менее 30 ливров. Обозники будут благословлять всю жизнь твоё имя -- как только станут католиками. А они обязательно здесь ими станут.

-- Ты опять дал мне отличный совет, проводник! -- сказал купец. -- Пожалуй, так я и сделаю.

Он повернулся к ожидающим обозникам и рассказал им о принятом решении.

Лица обозников разгладились, потом, по мере осознания, расцвели улыбками. Ойраты дружно встали на колени и трижды поклонились купцу, касаясь лбом земли.

-- А теперь, -- сказал купец, когда возчики поднялись на ноги, -- давайте ехать. Чем скорее доедем до границы, тем скорее купим лошадей, а вы сможете вернуться сюда, к своей новой судьбе.

Обозники разбежались по местам.

Де Брэ вскочил в седло и пустил Прайма по дороге. Обоз неторопливо тронулся за ним мимо молчаливой стены женщин, внезапно получивших надежду на возвращение к нормальной жизни.

Похоже, скоро деревня сменит неофициальное название: перестанет быть Вдовьей, станет Монгольской. Или Ойратской.

Это уж как получится.

* * *

Ментат, шевалье д'Эрмон, служил Его Преосвященству Кардиналу Ришельё уже двенадцать лет, -- с тех пор, как его, тогда ещё совсем ничего не знающего и не умеющего ментата, поймала Тайная Стража. Поймала глупо и смешно: утром, когда он возвращался домой от женщины, с которой провёл волшебную, незабываемую ночь.

В дочь горшечника, Лилиан, ментат влюбился с первого взгляда, увидев её на рынке. Девушка была невероятно хороша: объёмная, но не чрезмерно, где следует, фигура (широкие бёдра и крупная грудь), большие голубые глаза, яркие губы и прекрасное лицо, над которым сиял ореол платиновых волос, заплетённых в толстые косы. Ментат (тогда у него ещё не было титула шевалье д'Эрмон, пожалованного тайным именным указом за отличную службу Его Величеству) провёл возле горшечного прилавка половину дня. Но красавица смотрела на него, как на пустое место. Точнее, она смотрела сквозь молодого человека.

-- Интересно, о чём она думает? -- спросил сам себя ментат, который в тот момент вовсе не был ментатом. -- О чём может думать такая девушка? Наверное, о чём-то невыразимо прекрасном... Ведь небожители живут на небе. А она, без сомнения, ангел!

-- Ну что ты уставился на меня, придурок? -- услышал вдруг влюблённый юноша, хотя красотка за прилавком с керамикой не разжимала своих сердито поджатых сейчас красивых губ. -- И торчит здесь, и торчит, половину дня уже. Неудобно и некстати, как вылезший прыщ на заднице. Скоро должен прийти Жан. А он ужасно ревнив. Увидит этого дурака -- опять будет терзать пустыми придирками половину свидания, вместо того, чтобы потратить время интереснее. Мы с ним так много всего ещё не попробовали! Жульетт хвастается, что кончает каждый раз, когда Поль только касается сосков её груди своим... Ах, как неприлично! Но сладко! Отец убьёт, если узнает. Он уже сосватал меня сынку главы их гильдии, Мишелю, прыщавому ничтожеству-недомерку. На осень назначена свадьба. Единственное, что у Мишеля крупного размера -- это кошелёк. Папенька нудит, что нужно за этот орган хвататься обеими руками и доить его изо всех сил, всю жизнь. А мне нравится делать это с совсем другим мужским органом. У Жана он, пожалуй, крупнее, чем кошелёк Мишеля... И замечательно хорош на вкус...

Сказать, что ментат удивился, значит преуменьшить: он был раздавлен и, что называется, "выпал в осадок". Юноша медленно, как во сне, отошёл от прилавка с горшками в сторону и обессиленно присел на брошенный кем-то пустой бочонок с частично выломанными досками.

Когда молодой человек обрёл способность держаться на ногах и видеть окружающий мир, он стал свидетелем начала свидания небесного ангела Лилиан и её любовника (если верить случившемуся наваждению) по имени Жан.

Жан был парень видный: широкоплечий, высокий, красивый броской мужской красотой. Правда, в лице его было всё немного "слишком": слишком полные, яркие губы, слишком крупный, хотя и прямой, нос, слишком тяжелый подбородок с вертикальной ямочкой. Жан был черноволос и мягкие волосы его вились, как на париках знати (в следующую историческую эпоху). Вообще-то, Жан тратил каждый день более часа, чтобы завивать свои жесткие, прямые патлы горячими щипцами на пару.

Странно, но у мужчин слащавое лицо Жана вызывало почему-то не зависть, а брезгливость. Мужчины видели на этом лице внутреннюю печать пороков. Определённо, с таким парнем нельзя было иметь никаких общих дел, а случись вдруг такое, нельзя было поворачиваться к нему спиной, если в руках у всех вокруг уже появились ножи.

Ещё более странно, что женщинам Жан очень нравился. Он никогда не испытывал недостатка в женском внимании и, обычно, одновременно имел отношения минимум с двумя особами противоположного пола: с одной -- днём, а с другой -- ночью. Про себя Жан всегда так и называл своих подружек: Ночь и День (неважно, каковы были их текущие "внешние" имена).

Подобных типов в Италии называли "жиголо". Их обычная "карьера" состояла в том, чтобы пристроиться к богатой даме, замужем или нет, и настойчиво доить её (во всех смыслах), но, главным образом, на деньги. То есть, Жан занимался с женщинами ровно тем, что советовал делать своей дочери Лилиан с невзрачным Мишелем её папенька-горшечник, пытаясь превратить красавицу-дочурку в жиголо женского рода.

Платиновая блондинка Лилиан являлась ныне "Днём" Жана и была его "женщиной для утех", красивой и пылкой, пусть и непроходимо глупой по юношеской наивности и неопытности. Лилиан днём, своими ласками, "заряжала" Жана, давала ему силы для его непростых ночей.

"Ночь" представляла из себя страшненькая, но богатая вдова, владелица большой пекарни, которая давала Жану деньги на беззаботную жизнь, правда, гораздо меньшие, чем тому хотелось бы. Поэтому Жан был в активном поиске новой "мохнатой кормушки", желательно, чуть поприятнее внешне: без бородавок на лице и не такой толстой, -- Жан любил женщин "в теле", но владелица пекарни была настоящим колобком из сала.

Обе женщины обеспечивали Жану требуемую полноту жизни, создавая её замкнутый ежедневный цикл: одна щедро порождала силы и желания, а вторая их жадно отбирала.

Сидевший на бочке юный ментат с изумлением воспринимал весь этот поток сведений от любовника Лилиан: подробных, бесстыдных и не подлежащих (почему-то) никакому сомнению. Они обрушились на юношу как ледяной душ, как целая бочка холодной воды, внезапно вылитая ему на голову. Откуда он всё это взял? Почему вдруг это знает? Он, который не был ещё ни с одной женщиной, а лишь грезил об этом, вдруг явственно увидел, через память Жана, в мельчайших подробностях, сокровенные места Лилиан, включая крупную родинку под левой грудью с длинным розовым соском-"патроном" и прекрасный пышный бутон её нижних губ. Он вдруг узнал, что особенно любит делать Лилиан с мужчиной, -- и густо покраснел, сгорая одновременно от стыда и жгучего желания немедленно испытать это на себе...

Так, сама не зная, красавица Лилиан "инициировала" юного ментата, запустив в его голове процесс перехода из "слепоглухонемого" ментального состояния обычного человека, ошибочно принимаемого людьми за "норму", в состояние нормальное: всё слышу, всё вижу, всё чувствую, всё знаю. Понятное дело -- о других. Для самого себя ментат до конца дней своих остаётся загадкой, потому что стихийно, без специального обучения, его способности "открываются" ему в самое разное время, в самом причудливом порядке и виде.

Да, обычно все ментаты начинают с пробуждения способности слышать мысли других людей (прежде всего, о самих себе), но даже это не обязательно случается с каждым ментатом. Увы, довольно много способных "засыпает" на всю жизнь, не получив в юности "команду активации", как это произошло с будущим шевалье д'Эрмоном, когда он увидел поразившую его красотой и совершенством Лилиан.

Такие "не проснувшиеся" ментаты часто обретают, тем не менее, способность, например, ощущать отношение других людей к себе (называемую эмпатией). Они с лёгкостью "читают" ощущения и желания животных, способны с ними мгновенно "договариваться": собаки с самым зверским нравом часто становятся плюшевыми душками рядом с такими людьми. "Спящий" ментат не контролирует свой дар сознательно. Но это не значит, что тот у него не действует стихийно, бессознательно. У "спящего" слишком часто исполняются его желания -- в отношении других людей. И хорошие. И плохие.

В общем, со "спящим" ментатом лучше не ссориться -- обижающие его долго на свете не живут. Почему-то. Умирают слишком быстро, неожиданно для себя. С формулировкой вида: "В самом расцвете сил...".

Если не знать, как распознать в другом человеке (мужчине ли, женщине ли) ментата, то лучше всего никогда не хамить незнакомым людям, -- никто ведь не станет, в здравом уме, приставлять к своей голове незнакомый ствол огнестрела и нажимать спусковой крючок, надеясь, что оружие не заряжено? Каждый, самый безобидный с виду человек, может обеспечить другого пропуском на тот свет. Причём "каратель" может даже не догадываться, что нечаянно вынес своему обидчику смертный приговор, мысленно среагировав на чужое хамство или грубость. К сожалению (или к счастью?) недогадливость "спящего" ментата совершенно не поможет проклятому им.

Правила вежливости написаны куда большим океаном крови, чем любые армейские уставы. Жаль, понимают это совсем немногие. Остальные осознают это слишком поздно -- для себя. Но большинство вообще так и не догадывается, кому обязаны, например, внезапным диагнозом "рак в последней стадии". Или расплющившим голову посреди делового центра города увесистым кирпичом из фасада "сталинского ампира". Проклятие "спящего" ментата -- не пуля, оно беззвучно, но убивает наповал. Никогда не промахиваясь. Снайперы могут удавиться от зависти.

"Разбудить" ментата могла не обязательно красивая женщина (или женщину -- мужчина). "Будит" ментата очень сильное собственное переживание. Оно может быть связано, например, со смертельной опасностью. Не только для себя, для дорогих ему людей, родных и близких, -- тоже. "Спусковым крючком" могли послужить радость и счастье: первая ночь с любимым/любимой. Или роды -- для женщин. Причин могло быть много, а результат один: ментат "просыпался".

Если ментат "проснулся" и не попал сразу в обучение к наставнику, его развитие происходит причудливо и разнообразно, в соответствии с текущими обстоятельствами жизни вокруг новоиспечённого ментата. Кто-то быстро обретает способность лечить других, но кое-кто -- совсем наоборот, начинает с радостью забирать чужие жизни, всё больше и больше.

Кто-то пытается найти себе подобных, но более мудрых и старших, чтобы узнать у них, что делать с внезапно открывшимся даром, чтобы он не стал проклятием и мукой в итоге жизни, а принёс чуть больше счастья и благополучия и носителю дара, и окружающим его людям. Другие, наоборот, прячутся, таятся, -- и упорно учатся тому, как использовать людей для удовлетворения своих желаний: плотских, денежных, властных. Чтобы возвыситься над другими, превратив весь мир в театр своих послушных марионеток.

Вот таких-то быстрее всего и находит Тайная Стража.

Как это случилось с будущим шевалье д'Эрмоном.

"Разбуженный" прекрасной Лилиан юный ментат стал ходить на рынок, к прилавку горшечника, как на работу, -- благо, обстоятельства, в этот момент, ему это позволяли, -- на какое-то время. Но, собственно к прилавку с Лилиан, близко не подходил, садился в отдалении, на тот самый сломанный бочонок, который попался ему в первый раз. Только закатил его чуть дальше, в щель между соседними рыночными павильонами. Торговцы сначала косились на юношу, но потом, рассмотрев, куда устремлён его взор, успокаивались, переглядывались между собой, понимающе усмехались и переставали обращать внимание на влюбленного в прекрасную Лилиан очередного идиота.

Между тем ментат не просто пялился целый день на красиво колышащиеся при любом движении под тонкой блузкой сиськи Лилиан (лифчиков ещё не было!) и её замечательную задницу (трусы в виде панталон уже были, но не все носили их), -- ментат пробовал на девушке различные приёмы воздействия, которые приходили ему в голову.

К огорчению юноши, мысленно командовать Лилиан у него не получалось. Если бы ментат-новичок получил профильное образование, он знал бы, что навык управления активной чужой личностью -- один из сложнейших в ментальной технике. Это был совершенно не его уровень. Пока что.

Но однажды, на второй день или на третий, юноше пришла в голову интересная мысль: а что, если внушить Лилиан что он -- Жан? Выдать себя за её любовника. И ментат стал "транслировать" Лилиан мысль, что это именно Жан сидит на бочке, в отдалении. Юный ментат не знал, что наведение ментальной иллюзии -- одна из самых простых и быстро осваиваемых способностей ментата: там самому и делать-то почти ничего не нужно -- внушай мысленно всё время человеку, кто перед ним, а он сам уже "дорисует" необходиые черты и детали, не обращая внимания на то, что ты -- другой!

Всё сработало! Лилиан вдруг встрепенулась и стала настойчиво вглядываться в то место, где сидел ментат. А потом вдруг радостно помахала рукой! Разглядела "Жана".

С этого момента события понеслись вскачь.

Глава 25

Выйдя с просёлка от Вдовьей деревни на основную дорогу, обоз спокойно покатил вперёд, к границе провинции Перигор. Впереди, по ходу движения, были две деревни: первая, побольше, Сен-Санс, и вторая, маленькая, у границы, Сен-Ле-Бо. От Сен-Ле-Бо нужно было свернуть в сторону от дороги и проехать десять лье просёлка, чтобы попасть на конный завод в деревне Маго-Ле-Горд.

Мимо первой деревни, Сен-Санс, обоз должен был пройти сегодня, около полудня. Там де Брэ хотел остановиться на несколько часов, чтобы дать купцу возможность нанять возчиков на замену уходящим ойратам. Нанятых людей нужно было ещё научить привычному ходу дел в обозе. За два дня пути, от Сен-Санс до Сен-Ле-Бо, у новичков будет время познакомиться с несложными, но ответственными обязанностями возчика по управлению лошадьми и уходу за ними.

Новых возчиков Ли Шань планировал нанять только до города Лиможа. Там купец собирался их рассчитать и посадить на телеги степняков, которые окажутся в торговой фактории по самым разным прчинам: болезни купцов, болезни возчиков, непредвиденный ход дел, и прочее. В фактории почти всегда было несколько десятков степных возчиков, которые ждали попутный обоз, чтобы вернуться домой. Их нанимали купцы, возвращающиеся в Китай. Часто таким возчикам даже не платили денег, только кормили и давали сезонную одежду в дороге, -- у степняков, "выпавших из обоймы" своего обоза, не было почти никаких шансов добраться до родины самостоятельно. Поэтому и бесплатная работа возчиком ради возвращения домой часто такого человека более чем устраивала, особенно, когда в фактории скапливался избыток степняков.

Планы Ли Шаня ментат "подслушал" по пути, но решил согласовать действия с купцом явно. Поэтому он оставил "за главного" в начале обоза Тохтара, и остановился на обочине, поджидая возок купца.

Когда купец поравнялся с ним, ментат сказал ему:

-- Господин, впереди крупная деревня Сен-Санс. Там можно нанять новых возчиков. До места покупки лошадей будем ехать ещё два дня, новички успеют освоиться. Прошу вас позволить мне участвовать в найме: я помогу подобрать надежных людей, потому что агенты бандитов постараются проникнуть в обоз под видом возчиков.

-- Как здесь всё сложно, -- покачал головой Ли Шань. -- С благодарностью приму твою помощь, проводник Жиль де Брэ! Мой долг перед тобой всё время растёт! Твой найм -- моя лучшая сделка на обратном пути!

-- Я всего-лишь делаю свою работу, как могу, -- сказал де Брэ, -- но благодарен вам, господин, за лестную оценку моего труда.

И, кивнув купцу, ментат вернулся в голову обоза.

Обоз пришел в деревню Сен-Санс без происшествий, после полудня, как и ожидалось. Миновав деревню, обозные телеги остановились дальше, у местной речки, которая делала широкую петлю за деревней. Очевидно, весной вода заливала низкую пойму, но летом там был просто обширный луг, где зеленела хорошая, свежая трава -- благодаря близости воды.

Пока обозники выпрягали лошадей из вставших широким полукругом на лугу возов, отгоняли лошадок в сторону от воды, чтобы "остыли", а потом вели копытных к реке, -- поить, мыть и чистить, -- конные Ли Шань и де Брэ, в сопровождении пары монголов, отправились в деревню, оставив "на хозяйстве" Тохтара и приказчиков.

Перед выходом ментат отсканировал местность: вокруг было пустынно, люди были только в деревне, в семистах метрах от реки, где встал на дневку обоз.

Доехав до деревенского трактира, -- местного эпицентра общественной жизни, -- купец и ментат вошли в трактир, а монголы остались снаружи, сторожить лошадей. По дороге купец и ментат распределили роли, договорившись, что найм ведёт купец, а ментат лишь отбраковывает сомнительных кандидатов.

Ли Шань подошел к хозяину трактира, поздоровался и сказал:

-- Я бы хотел нанять в вашей деревне 20 возчиков в обоз до Лиможа. Оплата -- обычная. Начинать работу -- прямо сейчас. Выезд обоза -- через три часа. Возможно ли здесь это сделать?

-- Да, господин, -- ответил трактирщик. -- Я сейчас пошлю мальчишек за людьми, они подойдут в течение часа.

Трактирщик негромко свистнул. Из подсобки высочил заспанный мальчишка лет десяти. Трактирщик что-то сказал мальчишке, и тот быстро выбежал на улицу, где тоже свистнул, -- громко, заливисто, по-разбойничьи. В течение минуты к трактирному мальчишке подбегали мальчишки деревенские. Тот что-то говорил им, и деревенские пацаны разбегались в разные стороны -- по разным концам деревни.

Через полчаса, пока купец и ментат, сидя в трактире, ели поданную трактирщиком свежую яичницу, запивая её неплохим слабеньким местным вином, в трактире появились первые кандидаты в возчики: пятеро дюжих парней с откровенно бандитскими рожами.

Ментат "считал" их ментальные потоки и выяснил, что к бандитам эти люди не имели никакого отношения, а были трактирными вышибалами, решившими взять неплохую подработку в обозе и прокатиться с ним до Лиможа, где, возможно, остаться надолго, если получится найти заработок. Несмотря на зверский вид, парни были спокойными и опытными. С лошадьми и повозками дело имели много лет.

Купец говорил с каждым отдельно, кратко объясняя условия найма, а потом взглядом спрашивал ментата, годится ли кандидат. Де Брэ слегка утвердительно кивал, и купец объявлял, что принимает парня на работу, предлагая ему явиться с вещами на луговину, где встал обоз, не позднее чем через два часа.

Оживленно переговариваясь, пятерка постояла пять минут у выхода из трактира, а потом молодые люди разошлись в стороны, -- очевидно, отправились собираться в дорогу.

Понемногу стали подходить и другие кандидаты. Короткие собеседования продолжились. Среди пришедших было двое невзрачных мужичков, по виду крестьян, которых де Брэ забраковал сразу, -- оба были бандитами, регулярно выходившими на дорогу ради грабежа. Купец, по жесту де Брэ, сразу отказал обоим. Угланы попытались возмущаться. Де Брэ мысленно "придавил" их, потом взял обоих в обе руки за шиворот, вывел из трактира и лёгкими пинками придал ускорение прочь.

Стоящие у коновязи монголы демонстративно сняли луки, вынули из колчанов стрелы, наложили их на тетиву и ожидающе повернулись к бандитам. Злобно оглядываясь на ментата и охранников, посвёркивая глазами и бормоча угрозы, угланы удалились.

Теперь де Брэ не боялся подцепить блох или вшей -- паразиты панически бежали от ментата, а задержавшиеся рядом с ним -- погибали. Технику обеспечения такой защиты ментат давно разыскал в архиве ментапрограмм, а поток энергии, полученный вчера во время сна в "поющей" женскими голосами деревне, позволил ему запустить защиту сразу, при входе в трактир, где паразиты чувствовали себя вольготно, -- до появления здесь де Брэ.

Подходящих людей удалось подобрать пятнадцать человек. Несколько кандидатов ментат забраковал по профнепригодности: это были аналоги бомжей, сильно пьющие, опустившиеся люди, к тому же, давно утратившие трудовые навыки. Бомжи пытались устроиться в обоз, чтобы добраться до Лиможа.

Больше желающих ехать с обозом в деревне со взрослым мужским населением почти 800 человек, не нашлось. У крестьян началась уборка урожая и отхожие заработки, пусть и высокие по деревенским меркам, были им сейчас не ко времени.

Закончив дело, купец расплатился с трактирщиком за еду и услуги, а по выходу из трактира одарил медными денье каждого из пяти мальчишек, разносивших по деревне объявления. Одетые в рваные тряпки, деревенские щеглы степенно приняли оплату, сразу засунув монетки (к ужасу де Брэ, представлявшего, кто и как мог брать их в руки) себя за щёки. На всякий случай, ментат "закачал" пацанам ментапрограмму "антисептик ротовой полости", но большего сделать не мог -- нужно было ехать.

По дороге к обозу купец расспросил де Брэ, почему он одобрил или забраковал людей. Ментат сказал почти правду:

-- Первые пятеро, по виду бандиты, работают вышибалами в трактире. У них сбиты от постоянных драк костяшки рук. Разбойники не дерутся руками. Семеро следующих -- подёнщики, которые пришли сюда из соседней деревни, надеясь наняться на уборку урожая, но не успели, -- в этом году урожай меньше обычного и крестьяне не нанимают много дополнительных людей. Одеты для бандитов слишком бедно. И явно голодны, плохо едят, -- не столько слушали условия найма, сколько поедали глазами остатки яичницы на тарелках. Но люди работящие -- развитые мышцы рук, мозоли на ладонях. Трое последних принятых -- старшие сыновья-погорельцы из этой деревни, их большой семье срочно нужны деньги на восстановление сгоревшей хижины до зимы. Пока остальные занимаются уборкой урожая, этих троих отец отправил зарабатывать на ремонт. Об этом они говорили с трактирщиком, пока ждали своей очереди, а я услышал разговор. Двое, которым я отказал, -- бандиты: слишком хорошая одежда для деревенских, на поясах дорогие кошельки, причём, у одного -- женский, такие носят только дворянки. У другого на тыльной стороне руки чёрные точки: недавно он стрелял из пистолета и с рук ещё не вымылись частицы пороха. Остальные "отказники" -- бездомные: сильно пьют, трясутся руки, серая гладкая кожа рук без следов труда, потухшие глаза, одеты гораздо хуже жителей деревни. И пахнут сильнее, не моются совсем.

-- Дааа, -- удивлённо протянул Ли Шань. -- Всё в точности так и есть с этими людьми! Я и сам это видел в них, но либо неверно оценил увиденное, либо подумал о других причинах. Ты наблюдателен, Жиль де Брэ, и поразительно умён для своих юных лет!

-- Только как же быть с ещё пятью ненанятыми возчиками? -- задумчиво спросил купец даже не ментата, а себя.

-- У нас впереди ещё одна деревня, пусть и поменьше, -- напомнил де Брэ. -- Думаю, из-за плохого урожая этого года и там может оказаться избыток подёнщиков. Нам нужно теперь лишь пять человек, это немного. Люди могут найтись также у конезаводчиков: добраться до Лиможа с обозом -- вполне привлекательная идея для кого-то из тамошних рабочих, -- а их у конезаводчиков больше, чем крестьян в последней деревне перед границей провинции, Сен-Ле-Бо.

-- Отлично, если так и будет! -- повеселел Ли Шань. -- Ты приносишь нам удачу, проводник! В этом невозможно сомневаться!

* * *

Дочь горшечника, прекрасная Лилиан, не любила вечера. А ночи -- просто ненавидела. Потому что в это время она всегда оставалась одна. Натешившись с нею днём в заднем помещении горшечной лавки, когда Лилиан опускала деревянный навес над прилавком на перерыв, отгораживаясь от рынка, где в самое жаркое время всё равно нет покупателей, её любимый Жан нежно целовал её в припухшие губы -- и исчезал до следующего полудня.

Это было ещё очень хорошо, потому что отец уехал на три недели с обозом в Лимож, и не мог неожиданно появиться в лавке, застигнув её вместе с Жаном. Так что Лилиан наслаждалась своим любовником уже восьмой день.

А потом? На потом она не загадывала: скоро осень, свадьба, отвратительный муж, даже мысль о котором вызывала дрожь омерзения. Всё, о чем беспокоилась юная женщина -- избежать нежелательной беременности. Но многопытная старшая подруга Жульетт и тут кое-что ей подсказала, что практиковала иногда сама, когда боялась "залёта". Лилиан поробовала -- и ей понравилось. Не сразу, сначала было больно. Но зато потом, когда Жан обезумел от того, что она ему позволила... О, ничего лучшего она ещё не испытывала в жизни, теряя сознание от наслаждения, искусав до крови свою руку, чтобы не закричать на весь рынок.

Но это было днём. А на вечер и ночь Жан исчезал, оставляя её одну. Даже теперь, когда всю последнюю неделю их с отцом большой каменный дом оставался пустым, и там можно было кричать, не боясь быть услышанной: толстые каменные стены, узкие окна и густой сад вокруг погасят любые звуки того, что будет происходить в её спальне.

Отец как-то спьяну принял Лилиан за её умершую от холеры мать, и, будучи неспособным стоять на ногах, сидя за столом рядом с пустыми кувшинами от вина, разговорился с нею о вещах настолько личных, что говорят о таком супруги лишь наедине. Тут Лилиан узнала, что её мать, красавица Эвелин, тоже любила покричать, когда делала с мужем детей. Да так громко, что возмущались соседи, слушая её крики по ночам. Они пожаловались алькальду. Алькальд вызвал ещё довольно молодого тогда горшечника и пожурил, подсказав, что каменный дом с узкими окнами в толстых стенах и хорошим густым садом вокруг решит проблему. Кстати, продаётся недорого подходящий участок земли, отошедший городу после кончины прежнего владельца.

Горшечник понял намёк правильно. Он на все деньги, что скопил за десять лет, купил участок, выстроил на нём каменный дом, из которого не доносилось ни звука, и разбил вокруг густой сад. Они заселились в новостройку и прожили в доме все вместе четыре чудесных года: Лилиан была тогда мала, но отлично помнила своё ощущение постоянного счастья от присутствия не менее счастливых папы и мамы рядом.

А потом, десять лет назад, пришла холера. И мамы через неделю не стало. Лилиан помнила её прекрасное белое лицо перед тем, как могильщики заколотили крышку гроба, а она потеряла сознание, очнувшись только дома, на третий день.

С тех пор Лилиан жила в странном сером сумраке, никогда не рассеивавшемся в её душе. Сумрак сменился ночной чернотой, когда она узнала, что отец уже сговорил её за отвратительного Мишеля. Продал, обменял на деньги единственную дочь, прямо говоря, хотя и теперь горшечник, товарищ (заместитель) главы городской гильдии, совсем не бедствовал. Только денег не бывает много. И он захотел ещё.

Жан появился в жизни Лилиан как яркий луч света в ночной тьме. Она прекрасно понимала, что её роман с этим мускулистым красавцем -- ненадолго. Но расчётливо и бестрепетно потеряла с ним невинность, а потом полностью погрузилась в свою страсть, пытаясь узнать, постичь, испытать хотя бы раз в жизни всё то, что после замужества станет для неё невозможным. Когда свадебный обряд окончательно закроет от неё внешний мир, и внутри воцарится полная тьма. Уже навсегда. Почему-то Лилиан в этом не сомневалась.

Лёжа в постели, Лилиан часто представляла себе, чем Жан может заниматься по ночам, исчезая от неё каждый вечер. Почему-то ей думалось, что он -- контрабандист, и водит цепочки вьючных лошадей через близкую границу провинции, избегая налогов. Вокруг ночь, морды лошадей обвязаны тряпками, чтобы не выдали ржанием контрабандистов жандармам. Или Жан -- разбойник, ждущий в ночной темноте у дороги курьера, везущего драгоценности. Под эти наивные детские фантазии Лилиан засыпала, и видела сны, где её выдумки развивались до конца, чтобы закончиться крепкими объятиями Жана здесь, в её спальне. К сожалению, просыпаясь утром на мокрой от пота, сбитой комком простыне, Жана рядом с собой Лилиан не находила.

Но сегодня, вдруг, она увидела Жана вечером: он сидел напротив, на какой-то сломанной бочке, улыбался ей, и терпеливо ждал, когда она закончит торговлю.

Как назло, по вечерней прохладе, покупателей было много. Лилиан хорошо расторговалась и закрыла лавку уже в сумерках.

Жан продолжал терпеливо ждать её, сидя всё так же. А когда Лилиан неторопливо пошла обычной дорогой к дому, Жан последовал за ней. Но в отдалении, чтобы никто не видел их вместе на улице и не донёс отцу.

Лилиан неторопливо дошла до своего дома, украдкой оглядываясь.

Жан следовал за нею, не приближаясь слишком близко.

Лилиан очень медленно открыла дверь в ограде, а потом закрыла её, но не до конца, оставив Жану возможность войти следом.

С бьющимся сердцем девушка вошла в дом и встала у приоткрытой входной двери.

Вскоре знакомая фигура Жана показалась в проёме калитки -- он проскользнул внутрь ограды и закрыл за собою дверь. До конца. А потом, улыбаясь, поднялся по ступеням и прошёл уже в приоткрытую дверь дома, закрыв её за своей спиной.

После этого сильные руки обняли Лилиан и они с Жаном медленно, осторожно поцеловались.

Этот поцелуй совершенно ясно посулил Лилиан лучшую ночь в её жизни.

Ночь, после которой, с рассветом, внутри неё наконец-то рассеется вечная тьма. И наступит нормальный солнечный день. Длиною в жизнь.

Глава 26

Новонанятые возчики пришли к обозу вовремя, все 15 человек. Старший приказчик, Ишунь Лунь, знавший француский язык не так хорошо, как хозян-купец, но вполне способный объясняться, рассадил новых возчиков по телегам, -- в пары к уходящим на границе провинции из обоза ойратам. Пятерых, оставшихся без замены "искателей новой жизни", Ишунь Лунь успокоил, сообщив, что замену им найдут в следующей деревне.

После распределения по рабочим местам, новичков хорошенько накормили, -- обед готовили в двух котлах, с учётом возможного добавления третьей части новых едоков. Явно впервые досыта наевшиеся за несколько дней, ненужные в неурожай деревенские батраки повеселели, а после чая, щедро сдобренного закупленными купцом вчера на сельском рынке фруктами, окончательно ожили.

Ойраты и французы практически не говорили на одном языке -- одни не знали французского, другие -- языка степного народа. Что не мешало им вполне успешно делать общее дело: одни -- учили, другие -- учились. Принцип: "Делай, как я!" -- рулил как базовая педагогическая метода во все времена, среди всех людей. Так было и в обозе: новички просто повторяли действия ойратов, а те -- поправляли ошибки. Хотя ошибок и ошибающихся почти не было: среди крестьян все имели дело с лошадьми, -- своими, или чужими, -- правила ухода за умными копытными вполне себе представляли. Освоению подлежало не это, а принятый в обозе порядок выполнения знакомых действий. Что было несложно -- делай так, как другие, и всё будет хорошо.

Со своей стороны, де Брэ просканировал физическое состояние новичков подробно. Всерьёз поправил организмы лишь двоих: у дного убрал готовый оторваться тромб в артерии, у второго -- крупную опухоль яичка (доброкачественную). С остальными дело обошлось "общеукрепляющей" неизбирательной терапией для взрослых. Ну и прививки от трёх "популярных" болезней новички тоже получили: ментат не хотел, чтобы кто-то в обозе неожиданно заболел в пути, -- проблем и без того было много. А впереди был город Тюль: большое скопление не только домой и живущих в них людей, но и самых разнообразных болезней. Поэтому профилактика, профилактика, и ещё раз профилактика! Так и доедем благополучно (когда-нибудь) до города Лиможа.

Между тем, обоз не остался "в одиночестве": не принятые в возчики бандиты теперь следили за ним со стороны, забравшись в густые заросли ивняка у поворота реки, поднялись по толстым искривлённым стволам к вершинам ив, чтобы видеть обоз, куда их не взяли на работу. Бандитов было по-прежнему двое. Это были "руководители" банды, её "штаб", организаторы нападений. Рядовые кадры деревенских бандитов сейчас работали на полях, поскольку в "мирной" жизни были обычными крестьянами, с периодическими бандитским "подработками" -- при удобных случаях.

Подумав, ментат убил обоих главарей бандитов остановкой дыхания, а потом выдал команду "растворения тел в кислоте". В зарослях ивняка раздалось несколько "плюхов", когда не растворившиеся в кислоте вещи бандитов, -- ножи, пистолеты, кожаные ремни и кошельки с монетами, -- упали с исчезнувших тел в воду под ивами. Эта банда сегодня не помчится вслед обозу, пытаясь напасть на него ночью, -- некому будет отдать такой приказ. А потом обоз уйдёт далеко, -- и дела бандитские местной деревни потеряют для де Брэ всякое значение, -- у него и своих забот хватало.

Запряженные после днёвки в возки и телеги, отдохнувшие и поевшие немного овса, обозные лошадки бодро шагали по дороге к ночёвке, которую де Брэ наметил у очередной безымянной лесной речки, текущей между холмов где-то там, впереди. У речки не было деревни, потому что набитая камнями земля, из которой выпирали сточенные временем и стихиями бывшие горы, превратившиеся теперь в заросшие лесом холмы, требовала непомерных усилий для расчистки под поля. Потом, когда-то, в будущем, леса сведут, камни из верхнего слоя почвы раздробят и вывезут, а на холмах разобьют сады и виноградники. Сейчас это была обычная для эпохи и Южной Европы лесистая каменная пустошь, малопригодная для хозяйственной деятельности человека. Но вполне пригодная для заготовок леса, добычи строительного камня, охоты на ещё имеющегося здесь мелкого зверя, -- вроде тех же лис, барсуков, зайцев и волков.

И для разбоя, конечно.

Окрестное население рассматривало разбой как статью дохода: небольшие клочки пригодной к обработке земли давали пусть и хороший, но, в пересчёте на едока (а семьи крестьян были большими), совсем не избыточный урожай. Отчего бандитским "приварком" многие не брезговали. Особенно, имея боевой опыт службы в армии, участия в войнах, где чужая жизнь не стоила ничего, а привычка к убийствам и насилию культивировалась как войсковыми уставами, так и окружающей действительностью. Да и сидел, сидел в "порченной" части человекообразных неискоренимый зуд стремления к сладкой власти над чужой жизнью и смертью. И, что ещё хуже, страстная похоть изуверских, нечеловеческих "забав" над другими людьми. В эти времена чикатилы с джеками потрошителями были не редкостью, а довольно массовым явлением. Причём, при общественном попустительстве зверства, явлением психически столь же заразным (распространяемым "на наглядных примерах" публичных казней), как тот же сифилис вдоль крупных дорог и в приморских городах.

Просто сейчас, в моменте, был "не сезон" для разбоя: началась страда и крестьяне, даже полубандиты, старались не упустить те самые золотые деньки, которые год кормят. На дорогах (ненадолго!) стало непривычно тихо и спокойно.

Поэтому обоз купца Ли Шаня во главе с проводником-ментатом де Брэ без происшествий дошёл к вечеру до намеченной речушки. Речка здесь тоже обмелела из-за летней засухи. Но вода была чистая. И обозу её хватало. Распрягли-расседлали лошадей, дали им "остыть", напоили и вычистили, а потом отвели копытных на большую поляну вдоль лесной опушки, где трава была гуще и зеленее, оставив там пастись под охраной монголов до утра.

Сами же люди стали готовить в двух котлах привычную рисовую кашу, куда в этот раз забросили мелко нарезанные кусочки купленных в селе кур, ехавших в обозе со связанными ногами, как живые консервы, -- вместо обычного вяленого мяса. В третьем, самом большом котле, кипятили воду на заварку чая.

Новички понемногу вживались в немудрёный, вполне очевидный любому, быт обоза, и уже не слишком выделялись среди других растерянностью и непониманием, что сейчас делать. Через день, пожалуй, и вовсе отличать их от "природных" обозников-ойратов можно будет только по внешности: высокому росту, более светлым волосам, голубым и зелёным глазам, местной одежде. А вот действовать все в обозе будут совершенно одинаково.

Ментат опять пропустил ужин: третий шаг модификации требовал пустого желудка. Он сослался обозным поварам на неважное самочувствие (вроде как съел в деревенском трактире нехорошее), дождался, пока освободится от дел уже поевший Тохтар, и попросил десятника помочь "в ритуале".

Прошло у ментата всё штатно: зайцев в округе было множество, троих на загрузку "белкового сырья" хватило. Очнувшись, ментат впервые ощутил явственно изменение своего организма: он стал куда реже дышать -- теперь одного вдоха удвоенных лёгких хватало на более интенсивное насыщение крови кислородом. Слева и справа, на боках, тоже появились странные ощущения некоторой "распёртости", хотя никаких выступов на ощупь на боках не было.

Тохтар сторожил обеспамятевшее тело ментата около полутора часов. Волки появлялись трижды и вели себя гораздо смелее, чем на прежних стоянках. Тохтар вынужденно потратил две стрелы на то, чтобы пристрелить, в третьей волчьей попытке сожрать ментата, двух самых настырных волков: вожака и годовалого волчонка, похоже, верного папенькиного сыночка-подвывалу. Получив по стреле в бок, два волка завизжали и закрутились "волчками", безуспешно пытаясь выгрызть из своих потрохов острые жала стрел. Остальные серые охотники порскнули в лес и больше на глаза монголу не показывались. Только однажды он расслышал в отдалении рычание и короткий визг: в стае явно произошла передача власти здоровому и более умному преемнику. А старого раненного дурака разорвали и съели вместе с его верным последователем, похожим на вождя. Всё у серых хвостатых бандитов в социальном плане обстояло ровно так же, как у якобы "возвысившихся" над ними своим социумом людей. Реальная разница состояла лишь в способе коммуникации: волки рычали, скулили и выли, а люди -- разговаривали. Ну, когда не убивали друг друга сразу, молча.

Ночь прошла совершенно спокойно: убедившись, что новые соседи смертельно опасны, волчья стая, привлеченная ранее запахами еды и лошадей, теперь от обозного лагеря ушла. В лесу сейчас было много куда более простой добычи: те же барсуки или зайцы, особенно, молодые зайчата, которые подросли и стали оставлять свой запах там, где прошли. Выслеживать их, руководя подрастающими волчатами, было и безопасно, и полезно для развития жизненных навыков волчьего молодняка, и вкусно, -- в конце процесса. В отличие от опаснейшего для волка противоборства с двуногими.

Де Брэ проспал всю ночь, до утра, сном младенца. Никто его не будил. Никаких снов неприличного содержания, да и вообще какого-либо, не снилось. Ментат прекрасно отдохнул и, проснувшись, был готов к очередному дню забот и волнений.

* * *

Теряя по дороге части одежды, Лилиан и ментат (а это был именно он) быстро оказались в постели. Теперь на влюблённого, раздираемого страстью юношу, обрушился новый ментальный поток, из которого он понял и истинное положение дел в душе обнимаемой им юной женщины, и её безнадёжный страх перед надвигающейся на неё, ещё при жизни, вечной тьмой, и её отчаянную попытку если не вырваться из смертоносной для живой души ловушки, то хотя бы узнать: какова она, настоящая жизнь и любовь, -- там, на воле, у счастливых и сильных людей?

Ментата затопила острая жалость к Лилиан. Добавившись к жгучей, всепоглощающей страсти, сжигающей его сейчас, она сплавилась в его душе в редкий по прочности состав, называемый обычно "любовь на всю жизнь".

Желание "потешиться" с красавицей, "отомстив" за обиду, а потом уйти, исчезнуть, у ментата совершенно пропало. Он понял, что если не поможет Лилиан, -- сам не зная, как! -- юная красавица погибнет. Можно было гадать только о том, когда именно это произойдёт, но быстрый исход не вызывал сомнений. Всё внутри юноши восставало против такого хода событий и, мысленно, он сделал то, что привык делать во всех таких случаях, с детства, -- он взмолился:

-- Господи, помоги мне спасти Лилиан! Не знаю, как, но знаешь Ты! А я готов ради неё на всё! Забери мою жизнь вместо её, если требуется!

Однако, юноша оставался юношей, -- его сознание пригасил накативший гормональный шторм. А близость желанной женщины "вышибла" из его головы все возвышенные мысли, оставив только древние инстинкты, которым никто не может полностью сопротивляться.

И всё же, оказавшись с красавицей в постели, юный ментат не занялся "удовлетворением себя". Наоборот, он, постоянно сдерживая собственные желания и порывы, тщательно "читал" мысли и желания Лилиан и делал в каждый момент ровно то, что она хотела. Пусть делал робко, излишне осторожно, неумело, -- всё для него, как мужчины, было в первый раз, -- но так нежно, хорошо и правильно, как жаждала этого исступлённо целующая его юная женщина, раскрывающаяся перед ним в ответ полностью, бесхитростно, "до донышка". Лилиан крепко обнимала юношу своими красивыми руками, держалась за него, прижимаясь к нему, как будто он был её последнею надеждой спастись от надвигающейся черной безнадёги, -- кривой судьбы, обезображенной слишком ранней смертью матери и ледяной холодностью окаменевшего без жены отца.

Действия ментата, вначале робкие, а затем уже в полную силу, не остались безрезультатными. Лилиан сначала стонала. А потом (никуда не спастись от фамильных черт) стала кричать. Сначала звонко и громко. Потом, когда сорвала голос, хрипло и глухо. На каждом пике своих ощущений, всё более острых, не спадающих, а растущих внутри неё, как огромный огненный шар.

А потом этот шар внезапно взорвался внутри Лилиан. И выжег в душе юной женщины пытающуюся поглотить её липкую вечную тьму. Бесследно. Навсегда.

У Лилиан произошла инициация. Она стала ментатом.

При этом Лилиан так сильно билась в его объятиях, что едва не сбросила юношу с себя. А потом разом затихла и обмякла под ним. Ментат понял, что Лилиан потеряла сознание.

Он не стал паниковать, понимая, что это от перегрузки сильными чувствами. Скоро Лилиан очнётся, без всякого для себя вреда. И они продолжат то, чему невозможно дать имена, но замечательней чего не бывает на свете для любящих и любимых ответно мужчин и женщин.

Пока же ментат прилёг рядом, обнял любимую, осторожно касаясь своими пересохшими губами лица девушки, покрытого выступившей от напряжения испариной. И солоноватые на вкус капельки женского пота стали для него афродизиаком безумной, всепоглощающей силы. Он был готов немедленно продолжить терзать свою милую сладкой мукой, -- и пусть весь остальной мир провалится в бездну, только бы близость продолжалась между ними как можно дольше, здесь и сейчас.

Потом Лилиан, в упругий животик которой упёрлась каменной твёрдости мужская деталь, вдруг открыла глаза и, глядя в слабом лунном свете, сочившемся из узкого окна-бойницы, прямо в близкие глаза ментата, спросила хриплым, сорванным голосом:

-- Кто ты? Ты не Жан, это я сразу поняла, когда ты в меня вошёл, -- у тебя и с тобой всё совсем по-другому. Невозможно обмануться. Жан -- просто красивый, но пустой зверёк, домашнее животное для несчастных женщин. Как собака или кот, пусть и похож на человека. А ты -- настоящий мужчина, каких, я думала, не бывает на свете, они только в сказках. Говори, я слушаю!

Подчиняясь, ментат стал рассказывать о себе, тихо нашептывая свою историю в красивое ушко любимой женщины, лёгким движением прижавшейся к нему своей большой грудью, поправив (и направив) нежными пальчиками руки твёрдую мужскую деталь так, чтобы она утонула -- не мешая рассказу, не разрывая их слияния в единое целое.

Обнимая принесшего ей бесконечной ценности дар мужчину, -- свободу и нормальную жизнь, -- впустив его в себя, чтобы лучше чувствовать его состояние, юная женщина слушала очень знакомую по собственной жизни историю, постоянно сверяя её с тем, что внезапно стала "слышать" сама в голове юноши, убеждаясь с каждым словом, -- тот не лжёт.

Десять лет назад холера убила обоих родителей мальчика, сына аптекаря. Выморочную аптеку взял себе его дядя, человек хороший, но строгий и педантичный. Мальчик вырос в этого юношу, тоже носящего имя Жан, как её первый мужчина, но совсем другого, -- вполне состоятельного (и состоявшегося) молодого человека, собиравшегося в будущем поехать в Париж, чтобы учиться в университете, на медика. А пока много работавшего помощником аптекаря в бывшей лавке своих родителей, у очень немолодого дяди, сильно болевшего в последнее время и явно спешившего передать Жану свои знания и навыки по ведению аптечных дел.

Рассказ Жана прерывался -- молодые люди не могли быть так близко друг с другом неподвижными слишком долго: они начинали целоваться, регулярно отвлекаясь от слов, чтобы выпить по глотку из того неиссякаемого источника, из которого истинно счастливые люди пьют вместе всю жизнь, как только любому из них захочется. Источник так устроен, что пить из него можно лишь вдвоём, а для одиночек он пуст и сух, как безводная пустыня. А то, что (в разной степени насильственно) получает один за счёт другого, -- не живая вода, а медленный яд, гасящий сначала желания, потом душу, а потом и жизнь. Обоих.

С каждым таким разом в Лилиан перетекали не только могучие потоки мужского средства для рождения детей, заполняя её полностью, но и содержимое головы, и приобретённые (пока -- совсем скромные) навыки юного ментата. Лилиан их пробовала "на зуб" сама -- и у неё всё получалось! Юная женщина просто не могла поверить, что всё это с нею действительно происходит!

Одновременно, тихий, но внятный голос внезапно проснувшегося в ней разума, обратил внимание красавицы на момент, который она отлично знала и сама, но от этого ещё более ужасный: прежняя Лилиан, до этой ночи, никогда бы даже и не подумала снизойти к обнимающему её сейчас юноше! Не говоря уже о том, чтобы лечь с ним в постель и сделать хотя бы десятую часть того, что они друг с другом, не сомневаясь ни секунды, сделали. Лилиан очень хорошо помнила, как несколько дней назад, на рынке, когда она ждала "первого" Жана, этот юноша простоял у её прилавка половину дня! А она пожелала ему тогда много раз провалиться сквозь землю!

К счастью, ничего плохого со "вторым" Жаном не случилось, он сейчас здесь, с нею. Этот Жан, в отличие от пустоцвета-"первого", без шуток и натяжек, спас Лилиан от участи, которую с этой ночи женщина для себя никогда не допустит, не дав больше никому, включая отца, обращаться с нею, как с безвольной вещью. Теперь она станет единолично распоряжаться своей жизнью и судьбой, что бы ни случилось дальше. Но сама возможность, что "второй" Жан сегодня бы к ней не пришёл, и всё бы осталось, как было ещё прошлым вечером, доставляла Лилиан ощущения, очень похожие на испытываемые человеком, услышавшим просвистевшие мимо своей головы ружейные пули.

-- Я поняла, -- лихорадочно шептала Лилиан, жадно целуя ментата в губы, -- что Господь пожалел меня, даже не знаю, за что и почему, и вместо недолгой живой игрушки, пустого развлечения перед гибелью, послал мне для настоящей жизни настоящего Жана, тебя! Иди ко мне скорее ещё раз! Я боюсь, что сплю, и всё это -- лишь мой очередной сон. Не хочу проснуться, чтобы было, как раньше!

Влюбленный немедленно выполнил просьбу любимой.

И ещё раз. И ещё...

Глава 27

До деревни Сен-Ле-Бо обоз купца Ли Шаня добрался к концу следующего дня.

И утро, и день движения, с днёвкой около полудня, прошли очень спокойно, даже скучно.

Де Брэ искренне наслаждался этой походной скукой -- раньше ему бы и в голову не пришло, что скука может доставить такое удрвольствие! А теперь -- час шел за часом, дорожные лье оставались позади, а ничего неожиданного не происходило. Даже угрожающего ничего вокруг обоза не было.

Это почувствовали все. Бессменные монголы, дремавшие в седле по пути, чтобы восстановиться после ночных караулов. Прежние обозники и новые, клевавшие носами на передках телег. Даже лошадки погрузились в сонную механику движения -- их не слишком подгоняли дремлющие обозники, скорее, умные "беспилотники" шли вперед сами, по привычке, в собственном темпе, а их никто не торопил.

Подсознательно, де Брэ всё время ожидал неожиданного подвоха, резкого наступления неприятных событий -- он уже привык, что "так просто" ни один день в этом обозе не проходит. Но ничего не происходило.

Вплоть до деревни Сен-Ле-Бо.

События начались именно там: в паре лье от деревни шел бой! Конечно, масштаб сражения не выглядел эпической битвой, но всё же как ещё описать ситуацию, когда одна сторона отстреливается, а вторая -- нападает?

На дороге стояла цепочка армейских возов королевской армии Франции -- судя по флажкам с лилиями над фургонами. А вокруг них, на лошадях, кружили какие-то люди, время от времени стреляя из пистолетов в сторону обоза. В обозе были убитые и раненные: несколько фигур свешивалось с обозных передков, кто-то шевелил руками, пытался столкнуть своё непослушное тело с телеги на землю, уйти из-под выстрелов. Несколько лошадей, включая лошадей в повозках в голове и хвосте обоза, были убиты, блокируя его на дороге.

По нападавшим, судя по дымкам со стороны обоза, тоже вели огонь, отстреливались. Две лошади в обозе были ранены. Одна уже умерла от потери крови, а другая, раненная в живот, постоянно громко кричала от боли. Жалобный лошадиный крик сильно бил по нервам, но всем в королевском обозе пока что было не до лошадиных проблем -- самим бы уцелеть.

Как законопослушный подданный Его Величества, как дворянин, де Брэ не имел права безучастно наблюдать за разгромом какими-то бандитами королевского обоза, -- а никем, кроме бандитов, нападавшие быть не могли. За исключением случая мятежа против короля: тогда это были солдаты мятежников.

Быстрый подсчет сил сторон показал, что бандитов более четырёх десятков. Обозников и их охраны осталось в живых примерно столько же: ментат отсканировал ситуацию и картина слегка прояснилась.

Кружившие вокруг обоза люди были наемниками герцога дю Плесси, владевшего замком в двух десятках лье от деревни. Обоз был королевским, армейским и казначейским, вёз жалованье войскам гарнизонов в провинции. Ну и оружие, припасы, порох, -- тоже. А герцог дю Плесси вроде как с королём поссорился, и вёл свою войну: захватывал и убивал королевских чиновников, курьеров, или вот теперь, военный обоз.

Сепаратизм -- сказали бы сегодня. И ошиблись: король сейчас был вовсе не полным властелином над поддаными Короны, а лишь первым из феодалов. Фигурой вроде нынешних президентов или премьер-министров: администратор с ограниченными функциями. Идея полной власти короля над всеми подданными, включая крупных феодалов (идея самовластия, абсолютизма), ещё только созрела в головах таких деятелей, как Кардинал Франции Ришельё, но не спешила воплощаться в окружающую действительность. Так что отказ герцога дю Плесси признавать над собою власть короля и грабёж королевских слуг, был делом вполне понятным, можно сказать, обыденным: целые области страны сейчас, фактически, вышли из подчинения Людовику XIII, -- прежде всего, населенные протестантами-гугенотами, вроде той же Ла-Рошели, -- не платили налоги, не давали рекрутов в войска, прогоняли королевских чиновников. Ну и убивали их, хотя и не очень часто. Не в пример "потерявшему берега" герцогу дю Плесси.

Однако, главным на дороге сейчас был не вопрос политики, -- речь тут, прежде всего, шла о перевозимых обозом деньгах. Сколько денег везли в обозе, уже никто точно не знал: казначей с помощником были убиты в числе первых, попав под огонь скакавшего навстречу по дороге (вроде бы как мимо!) отряда наёмников герцога, -- с флажками на пиках и гербами дю Плесси на плащах-сюрко поверх доспехов. Охранявшие обоз конные мушкетёры частично погибли, а частично были ранены неожиданным залпом в упор проезжавшего мимо отряда герцога.

Но солдат в охране королевского обоза было много, пешие стрелки занимали часть возков обоза, а наёмники стреляли даже вблизи скверно, умудряясь промахиваться (порох дорогой, тренировок почти не было). Уцелевшие охранники дали ответный меткий залп, -- всё же это были люди, стрелявшие, по обязанности и наработанной практике, достаточно хорошо.

Разом потеряв половину своего отряда, вылетевшего из сёдел, наёмники, посланные захватить деньги (им обещали половину суммы), запаниковали и отступили. Деньги ни к чему мертвецам. А живые хотели таковыми остаться.

Теперь четыре десятка оставшихся наёмников кружили вокруг вынужденно остановившегося на дороге обоза, ведя скорее беспокоящий огонь, чем прицельный. Но не уходили -- они ожидали обещанного геоцогом подкрепления. Которого поблизости ментат не ощущал: похоже, герцог и не собирался посылать никого в помощь нападавшим. Расчёт был на внезапность атаки и быстрый захват серьёзной суммы денег из воинской кассы. Это не только давало бы герцогу средства на продолжение мятежа, но и лишало оплаты королевские войска, которые могли направить против мятежника. В общем, герцог задумал свою операцию "два в одном" как авантюру. Прокатит -- отлично! Не сложится -- наёмники просто сдохнут и им ничего не придётся платить. Таков был гениальный замысел герцога дю Плесси. Могли существовать и ещё более гениальные слои замысла. Но это не точно.

Де Брэ быстро описал ситуацию купцу Ли Шаню и предложил помочь королевскому обозу: нападавшие могли стрелять из своих пистолетов метров на тридцать-пятьдесят, а монголы, стрелами, уверенно били на полторы-две сотни метров. Вдобавок, нападавшие уже существенно растратили силы своих лошадей в довольно долгой перестрелке, их лошади вряд ли способны были сейчас на долгую быструю скачку. Так что расстрел бандитов охраной купца издалека выглядел делом безопасным и прибыльным -- монголы могли получить в добычу доспехи, оружие и лошадей бандитов. Ну и помощь властям купцу зачтется: денег армейцы не заплатят, а вот бумагу с благодарностью дадут легко. Что не помешает в пути далее.

Задумавшись ненадолго, купец согласился: он испытывал профессиональную неприязнь к бандитам и сочувствовал коллегам, попавшим под бандитский огонь.

Тохтар быстро ухватил задачу и отобранная им девятка степняков, во главе с командиром, поскакала к театру боевых действий. Пятерка охранников осталась у обоза купца. Ментат тоже остался -- купец прямо попросил его "не увозить удачу" от оставшегося при малой охране обоза. Видимо, Ли Шань тоже ожидал плохих неожиданностей, вроде внезапного подкрепления бандитам. А подкрепление от герцога вполне могло "переключиться" на большой обоз Ли Шаня, -- раз уж изначально намеченная добыча оказалась наёмникам "не по зубам".

У монголов Тохтара всё получилось. Они разъехались во все стороны, охватывая широким, редким кругом происходящее, и принялись стрелять одновременно, метров с 200. Вначале, видимо в горячке и грохоте оружейной перестрелки, люди герцога даже не поняли, что их убивают: то один, то другой наёмник внезапно сползал с лошадиной спины на землю. Монголы успели убить около тридцати человек, прежде чем на них обратили внимание оставшиеся полтора десятка нападавших.

Остатки наёмников герцога попытались уйти, бросившись навстречу степным лучникам, -- по местной привычке, где метких конных лучников в армиях уже почти не осталось, -- считая, что лучше вооружены, и в перестрелке "одни на один" имеют хорошие шансы победить. Однако, это было ошибкой. Монголы подались в стороны, не принимая сшибки, сохраняя дистанцию вне пределов досягаемости пистолетного выстрела, пропуская уходивших наемников мимо себя, но потом хладнокровно расстреляли беглецов в спину. Не ушел ни один.

Перестрелка стихла: королевские солдаты больше не стреляли (противники исчезли), ожидая дальнейшего развития событий, -- те, кто уничтожил остатки отряда герцога, выглядели странно, и вполне могли быть другой, конкурирующей бандой, которая сейчас нападение на обоз продолжит, но уже в свою пользу.

Как и было договорено, монголы Тохтара, покончив с нападавшими, быстро собрали их тела, загрузили на собственных лошадей убитых, и повели образовавшиеся связки копытных с навьюченным добром к обозу Ли Шаня, освобождая от себя поле боя и собираясь распотрошить богатейшие трофеи в спокойной обстановке, рядом со своими. Никто из лучников Тохтара не сделал ни малейшей попытки приблизиться к королевскому обозу.

Вокруг королевского обоза, где ещё десять минут назад кружили всадники и гремела ожесточенная перестрелка, стало пусто и тихо. Только страшно кричала раненная лошадь. Потом грохнул одинокий выстрел -- и наступила тишина: кто-то прекратил мучения животного, выстрелив лошади тяжелой мушкетной пулей в голову.

Де Брэ, в одиночестве, поехал к королевскому обозу по дороге, помахивая над головой пустой рукой без оружия. Он уже ментально нашел командира королевского отряда, -- уцелевшего сержанта стрелков охраны, -- и мысленно "сообщил" ему (не словами, передав эмоциями), что опасности больше нет, что встречный обоз не представляет угрозы. Увидев приближающегося де Брэ, сержант вышел вперёд и встал перед первой телегой королевского обоза, где погибли обе лошади и возчик, лежавший теперь на земле, и смотревший широко открытыми глазами в вечернее небо.

-- Не стреляйте! Мы не бандиты! -- крикнул де Брэ, как только сержант смог его слышать. -- Мы встречный обоз купца Ли Шаня, а я его проводник, Жиль де Брэ. Наши лучники из охраны купца перебили напавших на вас.

-- Отбой! -- крикнул сержант своим бойцам, обернувшись к телегам обоза.

Из-под телег стали появляться люди, около четырёх десятков солдат-стрелков с мушкетами и пистолетами. Тоже мушкетёры, но не элитные, королевские, а пешие армейские стрелки, "чёрная кость", нынешняя пехота.

Переговоры с сержантом не заняли много времени: королевский обоз не мог сейчас продолжать свой путь. Оказывается, в деревню Сен-Ле-Бо, с обозом, пришел крупный отряд солдат королевской армии и встал там лагерем рядом с деревней, ближе к границе.

Похоже, ложные слухи об эпидемии холеры докатились до столицы, и там распорядились развернуть войска по границам провинции, чтобы быстро ввести карантин. Так что де Брэ правильно сделал, постаравшись поскорее уйти с территории провинции Перигор, избегая крупных городов. Холеры не было. А вот войска на границы стянули, готовясь "закрыть" территорию. Зачем -- другой вопрос. Возможно, под прикрытием удачных слухов о холере, армейцы решили развернуть войска и придавить назойливого мятежника, герцога дю Плесси. Кто знает замыслы начальства? Часто оно и само их не знает, присоединяясь к любому фактическому исходу событий со словами:

-- Солнце взошло сегодня по нашему плану! И свиньи ваши опоросились! Тоже.

Сержант из разгромленного обоза попросил де Брэ взять с собою пару солдат, довезти до деревни. С солдатами сержант отправил спешно написанную записку командиру военного отряда, вставшего лагерем за деревней , где сообщал о произошедшем и просил о помощи.

Де Брэ согласился помочь, лишь попросив написать ещё одну бумагу, где бы значилось, что обоз купца Ли Шаня помог королевской армии отбить нападение на королевский обоз. Сержант понятливо кивнул, достал из своего кожаного тубуса ещё один лист бумаги, быстро набросал пером требуемый текст, осыпал песком из песочницы, капнул на бумагу расплавленным воском, приложил печатку отряда, которую сняли с казначея и принесли ему солдаты, отдал бумагу де Брэ: без такой бумаги обоз Ли Шаня могли просто задержать на неопределённое время в деревне Сен-Ле-Бо "до выяснения". А де Брэ сейчас, как никогда ранее, хотел, наконец, побыстрее покинуть злосчастную провинцию Перигор, что бы тут ни намечалось: карантин по холере, или контртеррористическая операция против "потерявшего берега" мятежного герцога. Участвовать не хотелось ни в одном из мероприятий.

Вернувшись к Ли Шаню, де Брэ отдал выданную сержантом бумагу, но предложил в деревню Сен-Ле-Бо сейчас не ехать, а, объехав вставший на дороге королевский обоз, свернуть перед деревней, не заезжая в неё, на просёлок, ведущий прямо к конному заводу Маго-Ле-Горд. Солдат высадить на околице деревни: оттуда они легко дойдут до воиской части пешком, а обоз, тем временем, успеет уйти достаточно далеко, чтобы ретивый или корыстный командир королевского отряда, либо состоящий при отряде чиновник, не устроил обозу Ли Шаня типичный для этого времени балаган (с целью вымогательства): а вы докажите, что вы не соучастник нападения!

Ли Шань немедленно согласился с предложением де Брэ, сообщив, что сам он, по счастью, в такие истории, как сегодня, ранее лично не влипал, но слышал, что "следствие" может тянуться долго и закончиться форменным ограблением того, кто либо не участвовал в нападении, либо даже помог его отбить, -- как это случилось здесь.

Тохтар быстро вник в остроту ситуации текущего момента. Монголы шустро свернули потрошение своих трофеев, побросали часть уже обобранных трупов наёмников на землю, а остальных, лежавших на своих лошадях, привязали к сёдлам, лошадей связав в цепочки, идущие следом за конём степняка, отложив разбор трофеев до ночного привала.

Вдоль дороги, занятой атакованным королевским обозом, место было ровное, без канав и мешающей подводам растительности. Так что де Брэ свёл обоз Ли Шаня с дороги, объехал королевский обоз, стоящий на дороге, по широкой дуге по целине, подождав лишь подбежавшую пару солдат, которых усадили на свободные места возчиков в хвосте обоза, где должны были сидеть пять так и не нанятых замен для ойратов. Солдаты из королевского обоза на дороге приветственно махали проезжающим мимо телегам и возкам обоза Ли Шаня и кричали слова благодарности спасшим их конникам Тохтара. Те вежливо улыбнулись в ответ, и обозы разъехались, чтобы больше не встречаться, -- как надеялся де Брэ.

День, начавшийся ленивой расслабленной негой, к вечеру устроил для обоза настоящую гонку. Высадив солдат на околице деревни, -- до неё здесь была сотня метров, -- обоз Ли Шаня бодро покатил по просёлку мимо деревни, в сторону конного завода. Причём, де Брэ задал быстрый темп. Лошадки, настроившиеся на привычное: вечер, значит отдых! -- недоумевали, но возки тянули исправно. Их хорошо кормили последние дни и выбившихся из сил лошадей в обозе не было.

Поэтому обоз ушел уже достаточно далеко, когда из деревни по дороге выскочил конный отряд королевских солдат. Большая часть отряда рванулась в сторону стоящего на дороге королевского обоза, а пятёрка солдат во главе с капралом двинулась вслед ушедшему обозу Ли Шаня с задачей его задержать.

Ментат "услышал" преследователей за два лье от обоза. Подумав, он применил "торможение": содатам во главе с капралом казалось, что они прилагают все силы, чтобы настичь обоз, но в реальности они постоянно держались на расстоянии два лье от обоза (граница ментального контроля де Брэ), и самого обоза, за складками местности, ни разу так и не увидели.

Стало темнеть. Де Брэ "подсказал" капралу преследователей ментально, что обоз они уже потеряли, а ночью, на неровной дороге просёлка, рискуют потерять ещё и лошадей. Капрал прислушался к "голосу разума", похвалил сам себя за предусмотрительность, и развернул свой отряд назад, в сторону деревни Сен-Ле-Бо.

Обозу нужно было срочно искать место ночлега: вокруг быстро темнело. Ментат "подключился" к глазам самки ястреба, нарезавшей в вечернем небе прощальные круги над участком местности, -- птица была сердита и голодна: за день она добыла только мелкого грызуна, отнесла его в гнездо, к птенцам, которые быстро сожрали добычу и потребовали добавки, но добавки всё никак не было, а в наступавшей темноте ястребу следовало возращаться в гнездо, -- птица это не ночная.

Ментат сразу увидел рядом, в двух сотнях метров, справа от просёлка, широкую и глубокую "лысую" ложбину с покатыми склонами, заросшую зелёной травой и мелким кустарником. В ложбине был источник воды, -- родник, сливавший излишки влаги в небольшое, но очень глубокое озерцо.

Ничего лучше всё равно поблизости не было. Из деревни королевские солдаты не увидят костры обоза, разведённые в ложбине "ниже уровня горизонта", иначе хорошо заметные ночью издалека (а было здесь до деревни Сен-Ле-Бо всего четыре лье, уйти далеко не удалось). Так что в ложбине можно будет нормально приготовить еду и отдохнуть привычным порядком.

Поэтому ментат, без колебаний, свёл обоз с дороги в ложбину, где, уже в густых сумерках, при свете луны, обозники занялись привычным делом: разбили лагерь, выпрягли и обиходили лошадей (вода в озерке оказалась чистая, пресная) и стали готовить ужин.

Очередной день забот, похоже, исчерпал свои сюрпризы, заготовленные им для обоза купца Ли Шаня и его проводника, ментата де Брэ.

Глава 28

Ни Лилиан, ни Жан не знали, что ментаты, мужчина и женщина, когда они искренне любят друг друга, образуют, через физически сливающиеся в единое целое отдельные ментальные потоки, новую, общую для двоих личность. Качественно лучшую, потому что общая личность берёт лучшее от обоих сразу.

Проявление общей личности влюбленные вначале замечают по своим необычно ярким ощущениям, по появившейся вдруг непередаваемой остроте восприятия и друг друга, и мира вокруг. Различаются неразличимые ранее оттенки. Читаются невидимые ранее знаки. Весь мир внезапно становится открытой книгой чудес, лучшим изданием самого себя. Но это лишь сигнал куда более серьезных изменений в жизни тех, кто ранее не мог и помыслить о подобном.

Общая личность имеет способности, в том числе -- ментальные, -- которыми не обладает по-отдельности ни один из образовавших общую личность. Общая личность даёт скачок интеллектуальных способностей: поступки каждого/каждой из ментальной пары будут гораздо умнее, расчётливее, эффективнее по результату, чем когда бы эти люди не были вместе и не любили друг друга. Ровно так же дело обстоит со способностями физическими: ментаты пары становятся физически гораздо сильнее любых обычных людей, даже тренированных атлетов, обладают несравненно лучшей реакцией и невероятно выносливы. Например, бой боксёра с ментатом будет избиением боксёра: ментат будет двигаться гораздо быстрее боксёра, для него боксёр -- "сонная муха в сиропе". Женщина-ментат легко уложит на лопатки борца-тяжеловеса и убежит от чемпиона по бегу -- на любой дистанции.

Творец дал такое свойство "системного эффекта" (*) создавшим общую личность ментатам совсем не случайно, но причины и настоящий смысл этого дара -- совсем другая история.

Лишиться общей личности, её многосложных ощущений и выдающихся возможностей, теперь, с момента обретения "общих себя", будет для обоих ментатов тем же самым, что стать из нормального человека немощным слепоглухонемым инвалидом.

Ханжи, изменившимся лицом бегите пруду -- здесь самое время утопиться от ужаса! -- не читайте дальше! -- там ужас-ужас-ужас!!!

А ещё пара с общей личностью не могла "устать" любить друг друга. И повредить друг другу во время любви ничем не могла, -- потому что оба мгновенно излечивали любое поврежденное, -- и своё, и чужое. Больше того, ментаты во время любви могли изменять свои тела и их части, подстраивая форму и размеры под свои текущие желания и желания другого. Буквально, как пластилиновые игрушки, переплавляясь в то, чего сейчас другому/другой вдруг захотелось. Перетекая и растворяясь друг в друге физической, зримой, реальной плотью, меняющейся за секунды по желанию владельцев тел. В разумных пределах. Изрядной широты: что угодно, без смены пола. Женщина-ментат всегда оставалась женщиной. А мужчина -- мужчиной. Причины этого были очевидны и фундаментальны: дополняющие друг друга до целого части в принципе не могут быть взаимозаменяемы.

Влюбленные ментаты с общей личностью могли стать друг для друга любой мыслимой женщиной и каким угодно мужчиной -- тем/той, кого в данный миг хотелось другой/другому. Даже не совсем человеческой женщиной. И больше, чем мужчиной. Материализация шутки про мужской "квадратный трёхчлен" могла оказаться проходным эпизодом забав такой парочки, как и женский "поперёк", "крестик" или "розетка". Ролевые игры в "гномов", "эльфов", "орков", и прочих экзотических зверушек, со всеми особенностями их физиологии, не представляли никакого труда. Что уж говорить о популярных "эталонах красоты" обоего пола: побыть для неё Делоном, а для него -- Мерилин, что может быть проще? Поскольку побыть можно кем угодно.

Вот только, наигравшись и натешившись, испытав очередное тело во всей полноте даваемых им ощущений, разделив эти ощущения со своей "половинкой", ментаты всегда возвращались в "истинный облик", в котором однажды полюбили друг друга. Да, игровыми масками для ментатов могли быть собственные тела, целиком, но жизнь -- не маскарад, а любимый человек потому и любим, что он вот такой, а не какой-то другой. Его хочется видеть. С ним рядом хочется быть. Не с Делоном или Мерилин.

А так-то, да, -- возможно было почти всё, что приходило в головы любящим друг друга, слившимся парочкам -- по прихотям их страстей, сжигающих женщину и мужчину неугасимым огнём взаимного притяжения, навсегда сплавляя в единое, неразделимое целое. Самодостаточное сверхсущество. Разделить которое на прежние части смогла бы уже только смерть. Да и костлявой для этого пришлось бы постараться: убить любого из пары ментатов было очень и очень непросто.

Полюбившие в эту ночь друг друга ментаты Лилиан и Жан, образовавшие общую личность, выясняли подробности своего нового состояния и границы текущих возможностей всю ночь. Опытным путём. Потеряв счёт своим пробам, и возбуждаемым ими финалам и взрывам. Безумствуя и ласкаясь невообразимыми ласками до самого утра. Заметно похудев и спав с лица в итоге -- их "опыты тела" жрали и вещество, и энергию, как не в себя, выжимая из тел всё лишнее, обращая излишки либо к пользе хозяев, либо реализуя их фантазии.

Ранним утром, с первым робким светом зари, чтобы дать любимой немного поспать перед работой и не ославить её перед всевидящими соседями, совершенно счастливый ментат, ученик аптекаря Жан Третьен, выскользнул за ворота ограды вокруг дома прекрасной дочери горшечника, Лилиан Гарбо, бесшумно закрыл ворота за собой и, пьяный без вина, чуть покачиваясь, пошел по тихой безлюдной улочке, к ещё спящей перед суетным днём рыночной площади небольшого города Ла-Жиро в южной части провинции Лимузен.

* * *

Как и в прошлую, в эту ночь, перед очередным шагом модификации, есть ментату де Брэ не стоило. Он отказался от ужина, вызвав у обозных поваров обеспокоенные распросы, не разочаровала ли проводника их стряпня? Ментат успокоил добросердечных обозников, сказав, что не прошло пока окончательно вчерашнее отравление в трактире, а рисковать "засесть в кустах", остановив весь обоз, когда останавливаться нельзя, де Брэ не хочет.

Выждав, довольно долго, когда Тохтар освободится, ментат, уже заполночь, вышел, вместе с десятником из ложбинки наверх, зашел в густые заросли кустарника (лес был дальше, идти туда ментат поленился), выгнал из кустов два десятка живущих там змей (отправив их на ночную охоту в дальний лес, вместо себя), "вызвал" к себе очередную тройку местных зайцев, поглотил их, -- и "отключился" на два часа.

Когда де Брэ пришел в себя, небо на востоке стало заметно светлеть: в этот раз шаг преобразования занял много времени. Внутри своего тела ментат почувствовал изменения: теперь ему казалось, что у него нет никаких пустот в грудине и брюшине, что под слоем витых, узловатых мышц, покрывающих снаружи его тело, "всё занято", до квадратного миллиметра включительно. Да и с мышцами, и с кожей над ними кое-что изменилось: ментат напряг брюшной пресс и сильно ударил себя по нему кулаком. Раздался "деревянный" звук, как будто соударились две доски, но ментат удара не почувствовал. Совсем. На более радикальные опыты, например, с огнестрелом, ментат пока не решился, но всего-лишь отложил их до более удобного случая днём, чтобы не привлекать к себе ненужного чужого внимания.

Де Брэ повернулся, чтобы идти к обозу, -- нужно было уходить от деревни Сен-Ле-Бо поскорее и как можно дальше, -- наткнувшись на заинтересованный взгляд Тохтара.

-- Скажи, -- спросил степняк, -- а твой ритуал можно провести со мной?

-- Мы можем попробовать, -- ответил ментат, -- но сначала я сам должен завершить его на себе, до конца.

-- Мне бы очень хотелось, -- признался десятник. -- Ты теперь другой. От тебя исходит ощущение силы. Уже не юношеской, зрелого воина. С таким не станут ссориться даже отмороженные бандиты.

-- Надеюсь, у нас будет время начать твой ритуал вместе, пока мы не дошли до Лиможа, -- честно сказал ментат. -- А закончить его ты сможешь и сам. Пусть не через неделю, через пару месяцев.

Идея попробовать ментально инициировать Тохтара, запустив его превращение в ментата, не казалась де Брэ такой уж плохой: и сам ментат впервые опробует такую ментапрограмму на другом человеке, и десятнику, если всё получится, ментальные способности совсем не помешают на долгом пути домой, в степь. "Грузить" Тохтару всю библиотеку ментапрограмм невозможно: это долго и требует освоения понятийной системы, которой степняк совершенно не владеет, -- чтобы использовать серьёзные ментальные техники сознательно. Но три-четыре "блатных аккорда", вроде способностей избирательно слушать, что думают другие, погружать других в состояние "заторможенности" (что позволяет избавиться от человека, не убивая его), элементарные (само)"лечилки" или "подчистки" чужой памяти, -- хорошим, не злонамеренным людям вокруг десятника это не повредит (скорее, наоборот), а вот арсенал борьбы с врагами у десятника серьёзно расширится: и обмануть, и убить его станет довольно сложно.

-- Мы обязательно сделаем это, -- пообещал ментат. -- А сейчас нам нужно уезжать отсюда как можно скорее на конный завод, покупать там лошадей ойратам, отправлять их во Вдовью деревню, пока не заблокированы дороги, а самим -- нанимать пятерых необходимых возчиков, и немедленно покинуть провинцию Перигор! Иначе ты долго не увидишь свою степь. Да и остальным придётся несладко.

Тохтар лишь согласно кивнул и они оба быстро вернулись к обозу.

Там уже не спали: серьёзную еду не готовили (дров в ложбине почти не было, как не было времени добывать дрова в лесу и готовить кашу), но сделали чай, всем выдали фрукты, сухари, вяленое мясо. Часть людей завтракала, пока остальные запрягали лошадей и готовились выйти в путь. Потом работавшие и позавтракавшие менялись.

В результате обоз вышел из ложбины с первым светом зари, как только лошади и люди стали видеть почву под ногами. Оставшиеся шесть лье до конного завода в Маго-Ле-Горд прошли за полтора часа.

Сонный сторож направил обоз на местную стоянку, где сейчас никого не было, и отправился будить хозяина завода, как только купец Ли Шань объяснил, чего они хотят.

Не менее сонный, но оживлённый хозяин появился через четверть часа и быстро провёл купца с ментатом к большому загону, где сейчас держали лошадиный "нестандарт" -- около пяти десятков лошадок "с особенностями": самым причудливым окрасом шкуры, слишком высоких и, наборот, довольно низких, со слишком толстыми бабками на ногах и "неправильной" формой ног. Конезаводчик любил лошадей, жалел своих неудачливых питомцев, и не пускал их "под нож", кормил до последнего, надеясь, что осенью их кто-то всё же купит. А самых невезучих -- хотя бы просто заберёт, без денег.

"Услышав" это в ментальном потоке конезаводчика, ментат коротко объяснил ситуацию купцу. Ли Шань оживился. Он давно хотел завести в своём обозе хотя бы пятёрку сменных лошадей, которых можно было бы просто привязать к задкам телег, чтобы шли следом, а использовать, если с основным лошадиным составом вдруг приключится какая-то неприятность, заменяя приболевшую или захромавшую обозную лошадь.

Хозяин особо и не торговался: деньги, которые давал за весь "производственный брак" конного завода купец, были пусть и не слишком, но выше расходов конезаводчика. Поэтому конезаводчик сразу согласился на предложение купца: два десятка лошадок Ли Шань купил по 25 ливров за голову, а остальные три десятка "неликвида" хозяин просто отдал даром, в придачу к купленным.

Просканировав лошадей, ментат, собственно, больных здесь не нашел. Шестерым лошадкам он запустил биопрограммы коррекции обмена веществ, чтобы они избежали проблем со здоровьем в ближайшие три года. Восьмерым организовал рост потерянных случайно зубов. Остальные были здоровы и будут такими ещё не один год.

Ли Шань быстро отобрал шестёрку запасных лошадей для обоза, -- ментат подсказал, какие подойдут лучше всего. На вопрос про частично отсутствующие у двоих зубы, ментат сообщил, что зубы скоро вырастут, ещё до прибытия в Лимож. Он знает травку, видел по дороге, даст лошадкам, -- и "дефект улыбки" за пару недель исправится. Купец засмеялся, посмотрел недоверчиво, но сделал, как предложил де Брэ. Ли Шань теперь полностью доверял ментату -- опыт происходящего гарантировал, что де Брэ дурного не посоветует.

Остальных лошадок, всех, отдали уезжающим ойратам: у них будут заводные кони для их вещей и корма: конезаводчик перед новым урожаем за бесценок продал купцу старые запасы овса, которые могли не пережить следующую зиму, а их "потребителей" Ли Шань только что купил (или получил даром).

К двадцати лошадям конезаводчик позволил подобрать сёдла, потники и сбрую: в большом сарае у него этого добра лежали груды и медленно портились -- излишки скопились за годы работы, когда оптом покупалась лошадиная амуниция, а поврежденная или неудобная складывалась в сарай, да так там, обычно, и оставалась. Ойраты быстро набрали в "пещере сокровищ" необходимое и принялись чинить, исправлять, подгонять под своих лошадей.

Тем временем купец спросил у заводчика, нет ли у него пятерых рабочих, или просто знакомых, которые готовы доехать до Лиможа возчиками, за плату.

-- Есть восемь таких, -- сказал заводчик. -- В этом году неурожай. Батраков нанимают меньше обычного. Вот они ко мне и пришли, наняться хотели. Но у меня мест нет. Сейчас живут и работают здесь за еду, осени ждут, кому повезёт тогда куда-то наняться. Люди, вроде бы, неплохие. Работают исправно. Не воруют.

Из вызванных восьмерых батраков в Лимож решили ехать шестеро, -- двое далеко уезжать не хотели, у них были поблизости семьи. Ли Шань нанял всех шестерых согласных быть у него возчиком, чтобы в обозе был хотя бы один возчик на подмену -- люди, как и лошади, болеют и травмируются, такой человек не помешает. А места на передках возов ещё есть.

Наконец, через пару часов, вся суета улеглась. И обоз, и двадцать теперь уже конных ойратов, с заводными конями, а кое кто -- и с двумя, покинули конный завод, выехав назад, на просёлок.

Отсюда их пути расходились. Ойраты должны были вернуться по дороге назад, до деревни Сен-Ле-Бо, а потом ехать на запад, по пути, пройденному обозом, прямо до Вдовьей деревни. Дорогу они знали. Места ночёвок обоза -- тоже. Должны были доехать, не пропадут.

Чтобы ойраты могли отбиться от лихих людей, монголы отдали им захваченные при уничтожении бандитов, напавших у села с рынком, "деревенские арбалеты" с запасами стрел к ним. Трофеев теперь у монголов было слишком много, за обозом образовался настоящий караван трофейных лошадей, навьюченных доспехами и оружием убитых вчера наёмников. Именно для этих трофейных коней Ли Шань и придержал первую половину взятого у конезаводчика овса -- купец не хотел, чтобы голодные и ослабевшие трофейные кони тормозили обоз.

Собственные клинки и ножи у ойратов были и ранее. Во вьюки "нашедших новую судьбу" возчиков, загруженные на спины заводных лошадок, Ли Шань выдал вторую половину овса, отданного конезаводчиком. На такой "заправке" лошадки ойратов должны были добежать до цели быстро и без проблем.

Купец Ли Шань лично проехал вдоль цепочки конных ойратов, попрощался с каждым, поблагодарил за работу в обозе, пожелал удачи в новой жизни, и выдал по пять ливров серебром в кошельках. Ойраты горячо благодарили купца и желали ему в ответ благополучного возвращения домой, богатства, здоровья и счастья.

Оставшиеся в обозе возчики-ойраты улыбались: им нравилось то, что сделал Ли Шань. Теперь, до самого конца обратного пути в степь, у Ли Шаня не будет более верных и надежных слуг и помощников, чем эти 20 человек. Вернувшись домой, они расскажут о том, что сами видели. К Ли Шаню, если он соберётся нанимать возчиков, выстроится очередь из лучших.

Ойраты уехали по дороге, ведущей в Сен-Ле-Бо.

Подождав, пока они скроются из вида, ментат решительно повёл обоз по целине. Спустя лье осторожного и медленного хода, обоз вышел к новой дороге -- просёлку, ведущему на восток, к границе провинции Перигор с провинцией Лимузен. О существовании этого пути, используемого только местными жителями (и контрабандистами на телегах!) ментат узнал "из головы" конезаводчика, не раз его использовавшего, но, конечно, не ставшего бы рассказывать о такой дороге заезжим покупателям-обозникам: конезаводчика не поняли бы местные друзья и соседи.

По просёлку, до границы с провинцией Лимузен, обозу предстояло ехать три часа. Затем, уже на территории Лимузена, сделать днёвку у очередного озерца, питаемого ключами, и поэтому не пересохшего этим летом. Далее, к вечеру, обоз возвращался на основную дорогу к городу Тюль, обойдя по широкой дуге возможные пограничные гарнизоны и лагеря зачем-то разворачиваемых вокруг Перигора королевских войск.

(*) -- Системный эффект -- наличие у элементов, входящих в систему, свойств и функций, которыми не обладаю те же элементы вне системы.

Глава 29

Через два дня, поздним утром, обоз купца Ли Шаня благополучно въехал на стоянку обозов близ города Тюль. Того самого, известного нам по имени производимой здесь ткани (изначально -- вида кружев), висящей и поныне на многих окнах в качестве занавесок, а тогда бывшей частью отделки рубашек и верхней одежды. Местным аналогом позднейших российских золотых цепей на шее, сообщавших всякому видевшему: владелец узорчатой ткани достаточно богат, чтобы не только позволить себе хорошую одежду, но и украсить её тем, за обладание чем ему не перережут горло сразу, как только увидят, завистливые разбойники.

Город Тюль стоял посреди лесистых холмов в долине реки Коррез. На холмах тоже: говорили, что городских холмов семь, как в Риме, если правильно посчитать. Как и многие старые города, Тюль был городом живописным, но компактным и поэтому тесным. Въезжать в него десятками телег и стадами лошадей, наверное, было можно. Только это исключало нормальную жизнь людей в городе: ни пройти, ни проехать после такого "понаезда" по городским улицам было бы нельзя. Так что вся масштабная обозно-торговая активность протекала вне пределов городской застройки. Хотелось бы написать, под городскими стенами, но стен у города сейчас не было. Стены, теоретически, были. Когда-то их можно было даже увидеть. Но потом город их перерос. Перелился через стены наружу, превратив городские стены в часть конструкций новых городских зданий.

Внегородская форма не мешала кипеть бойкому торжищу прямо за городской чертой. Здесь продавали и покупали всё, что давала щедрая земля юго-запада Франции в начале сбора урожая. Была представлена и ремесленная продукция, как городская, так и привозная. И всё это находило своего покупателя: крестьяне были сейчас, в основном, заняты урожаем, поэтому ремесленники и купцы временно составляли большинство на рынке, на краю обширного пустыря при котором юркий распорядитель с бляхой на шее за несколько серебряных монет отвёл место большому обозу купца Ли Шаня.

Как только провинция Перигор осталась позади и началась провинция Лимузен, с обоза будто спало невидимое проклятье: и в первый день, и во второй, путешествие людей, возов и лошадей шло спокойно и гладко.

Никто не пытался нападать на обоз. Возможно, потому, что его замыкала внушительная "связка" в четыре десятка трофейных лошадей, на которых были навьючены вещи, оружие и доспехи их бывших хозяев-наёмников. Ну и мешки с овсом, почти подарком доброго конезаводчика. Этим овсом лошадок подкармливали, чтобы они шли хорошо и не задерживали обоз.

Ментат де Брэ, ещё на первой днёвке в провинции Лимузен, у очередного озерца с ключевой водой, провёл подробную ментальную инспекцию новоприсоединённому конскому составу. У части лошадок были мелкие травмы -- их он залечил быстро. Четверо лошадей имели огнестрельные ранения -- ничего особо страшного, свинец задел их по касательной, вспоров шкуры, оставив кровавые (уже подсохшие) рубцы. На этих лошадях никто сейчас не ездил. Они везли скромный груз, не напрягаясь. Поэтому ранки заросли бы и так. Но ментат подстраховал, подлечил, оставил лишь едва заметные, заросшие шрамы на шкуре.

В двух случаях всё было серьёзнее. Одной из лошадей свинцовая пуля попала в брюшину. На счастье, не пробив кишечник. Просто застряла в мышцах живота. Пришлось пулю извлечь, рану почистить, оставить фистулу для стока возможного гноя. Ментат сам удивился лёгкости, с которой теперь ему удалось проделать все эти манипуляции с застывшей "под наркозом" лошадью.

-- Практика -- мать умения! -- голосом своего учителя Фёдора пробормотал ментат когда-то абстрактную (для себя), а ныне, до изумления, конретную истину.

"Отпустив" дрожащую лошадку, которая долго не могла поверить, что боли, вторые сутки грызущей её живот, больше нет, ментат принялся за другого конька.

У этого свинцовая пуля застряла между рёбер, справа. Рана воспалилась, началось внутреннее нагноение. К тому же, одно ребро треснуло. Молодого мерина-трёхлетку трясло ознобом, его ждала мучительная смерть от сепсиса. Здесь ментат тоже извлёк пулю, срастил трещину в ребре, почистил рану, "заказал" выработку пенициллина, четыре дозы, с интервалом в сутки, оставил небольшой дренаж на ране.

Так что с лошадками сейчас, спустя двое суток, было всё в порядке. Монголы собирались продать их в Тюле, как и ненужные, лишние доспехи и оружие. Каждый из них уже отобрал себе то, что повезёт в далёкую степь. Остальное следовало превратить в компактные золотые монеты. По прикидкам де Брэ, на каждого из лучников должно было прийтись по пятьсот-шестьсот золотых ливров. Годовая зарплата сержанта королевских мушкетёров. Очень хорошие деньги для каждого степняка, чтобы купить скот, молодую жену (и не одну), кочевать в бескрайней степи, живя без кровавых войн и дальних походов.

Не беря в голову, понятное дело, как привычную, неизбежную деталь быта, постоянные степные усобицы, и ещё более непрерывную взаимную кражу (угон) скота.

Или такие природные бедствия, как Железный Хромец Тимур, внезапно вошедший в степь с юга и хорошенько зачистивший (вплоть до Рязанского княжества на севере) огромную часть степи от всех, кто там кочевал, сложив из отрубленных голов кочевников большие пограничные курганы. Не нравился, понимаешь ли, Тимуру, вольный степной дух, регулярно принимавший формы кровавых и разорительных набегов степняков на его земли. И он их на сто лет пресёк. Противонабеговыми курганами.

Позднейшие специалисты долго разбирались в механизмах действия противонабеговых курганов. Были псевдоучёные, утверждавшие, что прекратились набеги потому, что набегать стало некому -- почти все набегайцы потратились на материал курганов. Были другие, сомнительные конспирологи, утверждавшие, что некому стало, сидя вдалеке, в городе Сарае (и даже ещё дальше), организовывать набеги с целью последующей баснословной поживы награбленным: организаторам тоже нашлось в курганах место -- немного севернее основных противонабеговых сооружений Хромца. Но правильные, истинные историки о причинах набегового затишья спорят до сих пор. Возможно, потому что работа у историков такая -- спорить языком, одновременно молча загоняя под ковёр точными ударами тренированных штиблет неприятные факты.

Вдохновляемые видами будущей степной жизни (в собственных головах), лучники Тохтара вывели на рынок Тюля свои трофеи. Купец Ли Шань оценивал перспективы торговли столь массовой единовременной партией верховых лошадей и военного снаряжения как операцию с почти неликвидами, но неожиданно у степняков за один день выкупили всё.

Причём, получили степняки за свои тройки-четверки лошадок с доспехами и оружием столь же неожиданно много денег -- в среднем, лошадь с боекомплектом уходила за 200-250 ливров золотом.

Покупали добычу монголов ремесленники-оружейники. Чинили доспехи от прошлых смертоносных дырок, начищали до блеска результат и прилагаемое оружие, добавляли необходимые детали -- для полноты. И тут же выставляли уже по 400-450 ливров за комплект.

Готовые комплекты снаряжения и боевых лошадей довольно бойко раскупали плечистые молодые люди с профессиональными мозолями от ежедневных упражнений с клинками на руках, формировавшие под городом большой наемный отряд -- прообраз будущей ЧВК.

В Тюле (и на рынке) откровенно обсуждали готовящуюся кампанию против герцога дю Плесси в соседнем Перигоре. Вдобавок к стягиваемым к Перигору армейским частям, король спешно нанимал крупные вспомогательные отряды. Платил вполне прилично: за зиму можно было "отбить" сегодняшнюю покупку лошади с доспехами, и стать (если выживешь) опытным, хорошо оснащённым воином-наемником, желанным участником уже гораздо более выгодного найма, -- например, во Фландрию.

Нормальная карьера для младшего сына в дворянской семье. Именно эти молодые люди и раскупали бывшие трофеи степняков. Недавно снятые с трупов точно таких же молодых людей, которым не повезло наняться к дуракам-командирам, послушно отправившимся (без предварительной оплаты!) грабить обоз, охраняемый бОльшими силами, чем сами налётчики имели. Дураков не сеют, не жнут в любые эпохи, -- они буйно колосятся сами. Почему-то считая себя-то как раз самыми умными. Не то что тупые, технически недоразвитые предки. Не имевшие в арсенале архисовременных военно-технологических чудес, вроде арбалетов из Германии с механическим воротом для заряжания.

В связи со всеми этими обстоятельствами, степняки со своими трофеями на продажу неожиданно "оказались в тренде", попав в эпицентр локальной "гонки вооружений".

К вечеру купец Ли Шань, смеясь, стал говорить, что теперь у него в разы меньше денег, чем у его охраны. Что было совершенной правдой: налички у купца было немного -- пара тысяч ливров разной монетой. Но вот в возах, упакованный в тщательно просмолённые, герметичные дерюги, лежал шёлк в рулонах, стоивший сейчас во Франции тысяч семьдесят полновесных золотых ливров. По самой нижней границе цены. Баснословное сокровище -- для едущего по обычным дорогам с небольшой охраной обоза. О котором лучше вслух никому никогда не рассказывать. Даже во сне.

Пятый шаг модификации тела ментата, выполненный ночью, на стоянке перед Тюлем, оказался последним: ментат очнулся через час после обычной "загрузки" в себя сырой зайчатины и понял -- модификация завершилась! Его организм полностью перестроен в соответствии с намеченными планами. Прошедший только что "внутренний тест" это подтвердил.

Можно, наконец, спать по ночам! Есть нормальную еду! Пить вино! Не избегать общества женщин!

Будучи полностью технически готовым к встрече с местными охотниками на таких, как ментат де Брэ.

* * *

Брат Флориан был сильно огорчён и разражен одновременно. Несмотря на все усилия и предпринятые меры, Одарённый как в воду канул где-то в окрестностях города Гизе. На переправе через брод он так и не появился. Прилетевший с утра оттуда почтовый голубь принёс такое известие.

Чтобы успокоиться и прийти в должное для принятия разумных решений состояние духа, брат Флориан несколько раз молился, а потом принимался читать любимый свиток Конфуция (на языке оригинала), но всякий раз умиротворение после молитвы и мысли гениального конструктора идеального социума вытеснялись из сознания монаха, в котором вновь и вновь вскипали гнев и раздражение.

Брат Флориан сердился на отряд финансовой стражи у брода, с гордостью сообщавший, что удалось обобрать четыре обоза, не заплативших местные пошлины на привезенные товары (а таковые, при перевозке многих товаров между провинциями как бы одной и той же страны таки требовалось платить, отчего и процветали контрабандисты). Стражники не сделали ни малейшей попытки к розыску Одаренного, так и просидев у брода, всё это время, занимаясь любимым делом: обирая купцов. И если бы в пользу властей, хе-хе!

К счастью, у брата Флориана была возможность и разобраться с тем, куда исчез разыскиваемый им человек, и даже найти его, если он, конечно, ещё жив.

Эту возможность звали шевалье д'Эрмон, одаренный на службе Его Преосвященства Кардинала Ришельё. Именно этого человека, вызванного к брату Флориану, как только шевалье вернулся из своей последней командировки, монах-резидент сейчас так нетерпеливо ждал.

Наконец в дверь кельи постучали, и вошедший служка, игравший роль секретаря непростого монаха, с которым первым здоровался настоятель монастыря, доложил, что шевалье д'Эрмон ждет разрешения войти.

-- Входите уже, Жан! -- крикнул брат Флориан в открытую дверь, игнорируя давние маневры служки-секретаря стать непреодолимой промежуточной инстанцией между посетителями и всесильным братом.

Брат Флориан забавлялся этими усилиями в обычное время, даже подыгрывал: было любопытно, когда секретарь за "доступ к телу" начнет что-то требовать с приходивших? Но сейчас было не до идиотских карьерных планов придурка-секретаря, которого брат Флориан твердо решил сегодня же заменить на давно уже присмотренного им другого монаха, потерявшего на войне левую руку, но писавшего правой прекрасным почерком, имевшего ясную голову, где, вместо карьерного идиотства, Блаженный Августин Аврелий мирно соседствовал с Плинием Старшим и Гомером.

Секретарь повернулся кругом и вышел механической походкой деревянной куклы-марионетки. Похоже, пришедший одаренный тоже заметил странные маневры ненужного человека, пытающегося влеть туда, куда его не звали. Вместо выдворенного ментатом служки, в келью вошел, плотно закрыв за собою дверь, широкоплечий, неброско, но хорошо одетый мужчина, с приятным, слегка усталым лицом, увидев которое, через пять минут забудешь, а завтра -- не узнаешь.

-- Простите, что не дал вам отдохнуть с дороги, -- сказал брат Флориан ментату. -- Но возникло важное и неотложное дело, справиться с которым сможете только вы!

-- Появился новый Одаренный? -- догадался бывший ученик аптекаря Жан Третьен, ныне широко известный в узких кругах как шевалье д'Эрмон.

-- Вы правы, -- подтвердил брат Флориан. -- Вам необходимо его разыскать, если он жив, и доставить сюда, ко мне.

-- Известно ли место его последнего проявления? -- спросил ментат Жан.

-- Да... -- и брат Флориан стал подробно рассказывать ментату всё, что знал сам об этом деле.

Рассказывал обычно, как обыкновенным людям. Голосом, словами. Потому что ментат ничего не мог прочесть "в голове" брата Флориана, защищенной специально поставленной в своё время ментоблокадой. Обязательной к установке всем ключевым чиновникам королевства. Для защиты государственных голов "от прослушки" недругами, да и просто случайными людьми. Продукт местного аналога ФАПСИ.

Окончив рассказ, брат Флориан подошёл к шкафчику, стоявшему у изголовья его скромного ложа, и достал тяжелый мешочек, который с глухим звяканьем лёг на стол перед сидевшим шевалье д'Эрмоном, с любопытством посмотревшим на кошелёк.

-- Возьмите, Жан, -- сказал брат Флорин. -- Здесь 200 ливров золотом, на текущие расходы. Надеюсь, этого хватит.

-- Почему так много? -- удивился ментат. -- Обычно хватает и вдвое меньшего!

-- Военные убедили Его Величество в необходимости срочно устранить в провинции Перигор мятежников во главе с герцогом дю Плесси. У них там громят уже третий обоз с жалованьем. Получив приказ Государя, они начнут военные действия не осенью, после сбора урожая, как следовало бы, а прямо сейчас, в начале этого сбора. Вот-вот в Перигоре начнётся хаос на дорогах, перегороженных патрулями. Крестьяне не смогут нормально собрать весь урожай -- их запрут в деревнях, не выпустят на поля. Да и до рынков собранное не дадут довезти. А те, кто довезут -- не сумеют продать за нормальные деньги: не будет покупателей, будут спекулянты-перекупщики. Будет сначала угроза голода, потом -- и сам голод. Цены на всё взлетят, потому что люди испугаются. Когда пугаются торговцы едой, почему-то особенно сильно растут цены на продукты.

-- Да уж... На ровном месте... -- озадаченно пробормотал ментат Жан, одновременно лихорадочно обдумывая вторым (скрытым от "прослушки") планом сознания, чем перигорская заварушка может угрожать Лилиан с детьми.

Получалось, что пока ничем серьёзным: удалённый от дорог замок в скалистом ущелье между Перигором и Лимузеном, формально, на территории Лимузена, события вряд ли затронут. Но извещение о происходящем он жене отправил немедленно: пусть срочно закупит еду, привезёт её в замок, сколько получится! И предупредит крестьян-арендаторов их земель в Перигоре, чтобы собирали урожай как можно быстрее, даже ночью, при свете луны, -- пока этому не мешают.

Большего шевалье д'Эрмон для жены и детей сделать пока не мог.

-- И ещё, -- сказал брат Флориан, выставляя на стол перед ментатом плотно заткнутую пробкой глиняную бутылку, извлечённую всё из того же шкафчика. Бутыль имела примерно литр ёмкости. -- Вот противоядие. Это новое, стойкое, будет работать около месяца. На тот случай, если не сумеете получить антидот в обычных местах. Боюсь, там сейчас начнётся хаос. Мне бы совершенно не хотелось, чтобы с вами случилось что-то плохое, Жан! Как сотрудник и человек вы мне очень дороги! Берегите себя!

-- Пожалел волк кобылу... -- подумал бы человек иной культуры, тот же ментат де Брэ, в ответ на заботу брата Флориана.

Шевалье д'Эрмон просто грязно выругался. Не вслух, конечно. На втором (скрытом) плане сознания. Вслух он поблагодарил брата Флориана, забрал деньги и антидот, сложил их в наплечную сумку под верхней одеждой, оговорил место первой связи (голубиной почтой), попрощался и ушёл.

Брат Флориан проводил ментата лично, выйдя из кельи, что делал нечасто. Когда шевалье скрылся за поворотом монастырского коридора, брат Флориан повернулся к служке, сидевшему рядом с дверью в келью, в удобном кресле, за пустым столом (похоже, превосходящим качеством материалов и размерами стол самого брата Флориана), и сказал ему:

-- Пригласите ко мне брата Анастасия. Сейчас же, если возможно.

Глава 30

Ли Шань, конечно же, тоже поучаствовал днём в торговой лихорадке, царившей сейчас "под стенами" Тюля.

Во-первых, что-то прикинув, он закупил местные кружева.

Во-вторых, что-то обменял с пары возов странным людям, носившим, несмотря на жаркую солнечную погоду (а, возможно, именно из-за неё), арабские бурнусы с пылевыми масками, не дававшими возможности разглядеть лица, да и вообще одетых в странные белые обширные хламиды. От тяжеленных мешков, отданных Ли Шанем личностям в белых пододеяльниках с замотанными фенотипами, попахивало ружейным маслом и порохом. От заметно более компактных мешков, полученных в обмен купцом, остро и сильно пахло перцем, корицей, ванилью, имбирём и ладаном.

В-третьих, чрезвычайно довольный после сделок, похожий на кота, объевшегося сметаной, Ли Шань прошёлся с младшим приказчиком и пятёркой возчиков по продуктовой части рынка, отчего возчики вернулись согнувшись под тяжестью мешков на плечах. А потом повторили челночные походы (туда -- пустой, оттуда -- с мешком) ещё шесть раз, заполнив три, ранее пустовавшие после распродажи неликвидов на сельской ярмарке, телеги.

Вечером, купив дрова и места у оборудованных очагов, обозники сварили замечательную кашу из свежей баранины, купленной на рынке.

-- Плов кушать будешь? Выздоровел уже? -- спросил повар-возчик у де Брэ, когда тот вечером явился со своей миской к котлу, источающему одуряющие ароматы.

-- Буду, спасибо! -- поблагодарил ментат, глядя как добрый возчик щедро вываливает два черпака янтарной каши с кусками мяса ему в посуду.

Плов оказался божественен! А, возможно, ментат просто оголодал, сидя на "диете" из сырой зайчатины. Во всяком случае, де Брэ вычистил свою миску от каши дочиста, и даже подумал о добавке, но потом опомнился и за добавкой не пошёл: на вечер у ментата были планы, требовавшие сохранения подвижности тела и живости духа.

Шестеро батраков, нанятых три дня назад на конном заводе возчиками, вместо уехавших к своим новым жёнам ойратов, пребывали в полной пищевой эйфории. Когда ментат прошёл мимо их телег, они проводили его мутными от сытости глазами. Де Брэ убедился, что не ходить за добавкой было верным решением: бывшие батраки ходили дважды и передвигаться самостоятельно были теперь явно неспособны. Впрочем, сидеть на передке своих телег, или дремать под ними, охраняя груз, они способны были. Поэтому в том, что так наелись, впервые за много дней, ничего плохого не было.

Тохтара ментат нашёл у рядов коновязи, где располагались выпряженные обозные лошади.

Возчики уже обиходили "хвостатые двигатели" и сейчас лошадки дружно хрустели щедро насыпанным им в торбы овсом, спешно доедая запасы конезаводчика: сравнив золотистый, "светящийся" овёс нового урожая с сероватым, "тусклым" зерном, которое дёшево продал заводчик, купец Ли Шань днём даже сокрушался, что заводчику переплатил: это заводчик должен был платить купцу за то, что тот забрал и вывез у него полный пищевой неликвид. Однако, лошадки ели и "серый" овёс очень хорошо, уже третий день, ни одна не заболела.

Десятник охраны обоза вскоре освободился, назначив караулы монголов на ночь у коновязи и вокруг телег. Выяснив, что Тохтар уже поужинал, ментат спросил:

-- Не раздумал ещё пройти мой ритуал?

-- Нет, готов хоть сейчас начать, -- радостно улыбнулся десятник. -- Правда, я уже наелся плова. Это не помешает?

-- Не помешает, -- успокоил монгола де Брэ. -- Я не смогу дать тебе полный ритуал, ты не готов для этого. Дам то, что тебе не повредит, будет на пользу. Сырая зайчатина не понадобится. Нужно место, где ты сможешь спокойно полежать полчаса.

-- Мой спальный войлок подойдёт? -- спросил Тохтар.

-- Вполне, -- ответил ментат.

Они прошли к месту среди телег, где монголы охраны разложили полтора десятка своих войлочных "матрасиков", на которых обычно спали. Место Тохтара было, ожидаемо, на краю.

-- Когда всё закончится -- молчи, ничего не говори вслух! -- тихо предупредил де Брэ десятника, улегшегося на спину на своём "спальнике". -- Говори мне мысленно. Если всё получится -- я услышу тебя, а ты -- меня.

Глаза монгола расширились от изумления, но он молча кивнул в ответ. Де Брэ сначала "притормозил" Тохтара, а потом стал аккуратно записывать в его кратковременную память "ментаскрипт" активации способностей ментата. Когда "скрипт" запустился и перешёл в режим ожидания, де Брэ стал "подкладывать" в освободившуюся память, порция за порцией, новый ментальный код и данные, обновляя порции новым содержимым по мере использования старого. Через двадцать минут всё закончилось. Без видимых сбоев.

Ментат "отпустил" Тохтара и мысленно спросил его:

-- Тохтар, ты слышишь меня? Если слышишь, отвечай мысленно!

Глаза десятника открылись и широко распахнулись от изумления.

-- Слышу тебя, -- ответил монгол мысленно.

И удивился ещё больше. Хотя, кажется, больше было уже невозможно.

Следующие десять минут ментат и Тохтар переговаривались молча. Со стороны это выглядело, наверное странно: сидят напротив, молчат, смотрят друг на друга. Иногда смеются. Дурка, в принципе. Пара монголов, собиравшаяся поспать перед ночным караулом, даже стала коситься на них.

Де Брэ заметил это и сказал Тохтару голосом, чтобы разрядить ситуацию:

-- Отлучусь на пару часов в город. Здесь нет ворот, только ночная стража на улицах. К утру вернусь.

-- А зачем? -- мысленно спросил десятник.

В ответ ментат мысленно же передал ему образ женской голой задницы.

-- Понял, -- вслух сказал Тохтар. И добавил мысленно: -- Зови, если что.

-- Хорошо, -- мысленно ответил де Брэ. -- Но, думаю, не понадобится. Доброй ночи!

Ментат легко поднялся на ноги и направился к городским воротам. Лошадей своих он обиходил уже давно, но перед уходом в город проверил, всё ли у них хорошо. Лошадки были сыты и благополучны, дремали.

На воротах стояла тройка стражников.

-- Куда? -- спросил старший, с алебардой в руках и красной нашивкой десятника на рукаве.

-- В трактир и бордель, -- локонично ответил де Брэ.

-- Два су за проход, -- сообщил стражник, завысив цену вдвое.

Де Брэ не стал спорить и монетки отдал. Стражники разомкнули свои хилые ряды и ментат зашагал по полутёмной улочке Тюля в сторону ярко горевших у вывески ближайшей точки общепита пары факелов. Стражники проводили его взглядами, но потом подошёл следующий желающий попасть в город, и стражи покоя горожан отвлеклись на очередной денежный источник.

Воспользовавшись этим, де Брэ шагнул в густую тень и "растворился" в ней, перестав быть наблюдаемым для стражи, которой и так было не до него.

Держась тени, де Брэ тихо пошёл вдоль стен домов по улице, "открыв сознание" чужим ментальным потокам, пробивавшимся сквозь стены, давая знать ментату, кто там живёт и чем сейчас занят.

В двух домах у начала улицы жили богатые горожане.

В первом жена уже спала, а муж-купец сидел в кабинете, голый, так и не дойдя до постели (было жарко, разделся загодя), и проверял торговые счета от приказчиков, с рынка. Суммы в счетах не сходились, купец никак не мог понять, кто врёт. Ментат "заглянул" в бумаги и быстро нашёл ошибку: в одном из счетов римская цифра I была написана рядом с другой I так, что они почти слились. Поэтому вместо XII подслеповатому купцу виделось XI. Ментат чуть подправил зрение бедняги, тот разглядел цифры правильно, хлопнул себя по лбу, отложил бумаги и пошел в спальню. Из-за жары жена тоже спала голой, на боку, и её аппетитная корма разбудила у купца желание. Тот прилёг рядом, пристроился к жене и вскоре парочка начала издавать характерные "мокрые" звуки. Усмехнувшись, ментат пошёл дальше.

В следующем доме взрослые родители ссорились, а их маленькая дочь, лёжа в соседней комнате и слушая сердитые голоса родителей, тихо плакала: девочке было жаль маму, которую ругает папа, вместо того, чтобы любить её, такую хорошую, молодую и красивую, как любит маму сама девочка. Ментат лёгким "касанием" успокоил ребёнка и навеял ему дрёму, в которой наступило утро, а мама и папа не ссорятся, но смотрят друг на друга ласково и любят свою единственную дочь.

"Рассмотрев" причину ссоры, ментат понял, что женщина днем потеряла банковский вексель с крупной суммой в 400 ливров, и теперь мужу завтра нечем будет оплатить приобретенные вечером товары. Своё негодование он и выражал. Деньги были, конечно, не последние, но сделку с утра завершить уже никак не получалось, без повторного похода в банк.

Просмотрев память женщины в обратном порядке, ментат нашел момент, когда женщина держала ценную бумагу в руках. Потом её отвлёк вскрик дочери: игравшая в соседней комнате девочка не опасно ударилась об угол мебели и вскрикнула от неожиданности. А её мать, поспешив к дочери, механически отложила лист векселя в сторону, думая, что кладет на стол, но получилось -- бросила на пол. Очевидно, вексель "спланировал" в воздухе и лежал сейчас под столом, прикрытый от взглядов широкой столешницей низкого стола.

Ментат побудил женщину взглянуть под стол. Чтобы сделать это, она, прервав свою очередную оправдательную фразу, опустилась на колени, встав на толстый ковёр, лежавший на полу, просунулась под стол и, в слабом свете свечи, горевшей на стене, заметила далеко под столом, у стены, белый листок векселя. С ликующим криком она проползла дальше, схватила вексель свободной рукой и победно высунула его наружу, показывая мужу, который подскочил к ней, выхватил листок из ладони жены, убедился, что потеря нашлась, радостно вскрикнул, и, положив вексель на стол, хотел расцеловать жену, которую, вообще-то любил, а ругал "для порядка": 400 ливров это всё-таки 400 ливров!

С поцелуями возникла заминка: петля женского халата зацепилась за внутренний выступ сложной конструкции низкого стола. Женщине было тесно, да и плохо видно в потемках, она не смогла быстро отцепить одежду и выбраться наружу. Неудобно повернувшись, "связав" себе руки, и окончательно запутавшись в одежде, жена попыталась лечь на спину, чтобы выползти из халата-ловушки, пояс которого спереди окончательно уехал под высокую грудь, а полы широко разошлись в стороны, открыв обычно скрытые места. Поэтому счастливый муж поцеловал на радостях не ту часть тела, которую хотел изначально, а ту, что оказалась вдруг открыта и доступна. Но так тоже обоим понравилось: женщина затихла под столом, потом тихо застонала...

-- Дальше вы и сами разберётесь, -- хмыкнул ментат, переходя к следующему дому.

Здесь жил одинокий мужчина. Старик. Недавно он стал болеть, всё сильнее. Деньги на лекарей были, -- мужчина держал в городе и на рынке четыре бакалейные лавки. Но лекари не помогали. День ото дня становилось хуже, боли в правом боку росли. Из-под кожи там стала всё сильнее выпирать давняя выпуклость. Только раньше она была небольшой и мягкой. А за последний месяц стала крупнее кулака и деревянной твёрдости.

Ментат запустил сканирование. Опухоль. На печени. Доброкачественная. В том смысле, что понемногу съедает печень. Но не даёт метастаз. С такой онкологией справиться нетрудно, труднее очистить организм от накопившейся из-за дисфункции печени грязи. В общем, ещё один случай из учебника. Сил почти не требует. Времени -- тоже. Закачал лечебную программу, запустил, проверил и пошёл. К утру "старик" вернётся в свои бодрые 50. А чтобы дожил до бодрых 70-ти, вино не нужно пить в таких количествах ежедневно. "Закодируем"-ка мы мужчину ещё и от акоголизма.

Больной внезапно выпустил из рук стакан креплёного вина, которое, в последнее время, только и давало иллюзию отступления боли, повалился на пол и вытошнил перед собой всё выпитое. Еды там не было, он почти не мог есть. А потом кишечник его скрутил острый спазм -- из мужчины потоком хлынула чёрная слизь бурно разлагающейся опухоли...

-- Не запьёшь снова -- проживёшь до 100, -- пробормотал ментат, переходя к новому дому.

Здесь тоже жил один человек. Женщина. Вдова. Молодая, лет 20-ти. Бездетная. Купчиха. Мужа схоронила прошлым летом -- его тело привезли из обстрелянного бандитами обоза приказчики, которым удалось выжить в нападении: муж получил арбалетный болт в голову и умер сразу, а приказчиков только ранило, распроло слегка стрелою одному бок, а второму пробило мякоть левой руки.

Погибший муж не экономил на безопасности, люди в обозе были вооружены хорошим огнестрелом. Поэтому все, кто мог стрелять, выстрелили по кустам, откуда прилетели арбалетные болты. В кустах завыли, потом что-то затрещало под ногами убегающих. Больше никто по обозу не стрелял. Уцелевшие обозники перевязали раненных, как могли, а потом наведались к кустам, где обнаружили шесть трупов: троих убило сразу, а ещё трое истекли кровью. Нападавших, судя по следам, был десяток. Четверо убежали, тоже раненные: оставили следы крови на земле и траве.

Потерявший купца обоз вернулся в Тюль. Погибших похоронили. Через месяц оправились от ран приказчики, что вели дела мужа: тот был в годах, детей не имел, а молодая жена-красавица, фактически, купленная за прощение долга, дочь одного из партнеров купца, наследника не принесла. Купец подобрал двух толковых молодых приказчиков и стал их учить всему, что знал и умел сам. Замысел был в том, что когда купец одряхлеет, его сменит лучший из этих двоих, а купец будет лишь контролировать ход дел.

Но жизнь рассудила иначе.

Теперь оба приказчика стали вести дела, как было при хозяине. В спорном -- договаривались. Работали честно, проверяя друг друга. Дела пошли лучше, чем раньше -- молодые люди смело пробовали новое, например, возили на север местные кружева, которые там раскупали очень быстро, за две-три цены. Обороты росли, а с ними, и доходы.

Вдова, сама не умевшая вести дела, через год вызвала нотариуса, приказчиков и составила документ, по которому десятая часть доходов от дела переходила каждому из приказчиков, а 8/10 оставались хозяйке. Схема была распространённая, почти типовая: долей в доходах часто заинтересовывали тех, без кого не могли обойтись. Разумеется, если доверяли таким людям. За год вдова убедилась, что приказчики не воруют и не обманывают её.

Только был один предмет, которого желали оба новых совладельца дела: сама вдова. Женщина молодая, моложе мужчин лет на пять, на редкость красивая, очень нравилась обоим. Как говорят в таких случаях: присушила. На других женщин и девушек завидные женихи даже не смотрели.

Сначала попытался сблизиться с нею один мужчина -- задержался за делами допоздна, положил свою руку на руку женщине, та не протестовала. Наоборот, предложила вина. Выпили. Мужчина осмелел, легко довёл жещину до постели, где у них все тоже случилось просто замечательно: вдова любилась истово, жадно, да так, что "исчерпала" мужчину еще до полуночи. Поняв, что больше ничего от него не добьётся, проводила до двери.

Наутро вела себя с ним так, как будто ничего и не было. Намёки "не понимала", проявляла жесткую холодность. Помучившись пару дней, мужчина, в ответ на вопрос друга-соперника о его печалях, честно рассказал, что произошло.

-- Давай-ка теперь я испробую объездить нашу молодицу, -- предложил друг. -- Вдруг со мною иначе будет -- на других мне даже смотреть не хочется, только о ней и думаю.

Иначе и со вторым мужчиной не случилось. Случилось то же самое: засиделись допоздна, выпили вина, оказались в постели, а к полуночи добрый молодец уже шел домой, ощущая себя сухим и плоским осенним листом. Назавтра тоже было так же: холодность ко второму, но вдруг возобновились знаки внимания первому. Закончившиеся тем же вечером "романтическим ужином" с прежней страстной близостью, прерванной неготовностью мужчины близость продолжать -- и как бы "отставкой".

Так оба мужчины и несли теперь "вахту" по-очереди, чередуясь "у станка". Ни один был не в силах отказаться от приворожившей его женщины, но оба понимали, что жить с нею они не смогут. И всё же разорвать образовавшийся замкнутый круг не получалось: не хотели этого оба мужчины, видимо, полюбили всерьёз.

Однажды мужчины попытались, сговорившись, предложить женщине провести ночь с ними обоими сразу. Та неожиданно согласилась. В итоге оба отправились ночью по домам, лишь немного позже прежнего.

Что-то было не так с женщиной. Оба это понимали, но сделать ничего не могли.

Сегодня женщина была одна. Она не спала, думала о том, что происходит. И не могла понять причину: оба мужчины очень нравились ей. С каждым она сгорала от страсти в постели. А случай, когда была с обоими сразу, заставил потерять голову от удовольствия, полностью потерять себя. Но все длилось до определенного момента. Когда она сама просто "выключалась" внутри. Мгновенно остывала. Мужчины чувствовали её "выключенность", и "выключались" сами. Это была явно какая-то болезнь. Не из телесных недугов. Но такая, что исключала для неё счастье.

Ментат отсканировал женщину. С "физикой" у вдовы всё было замечательно, он мимоходом поправил мелкие проблемы, в частности, убрал хронически воспаляющиеся дефекты кожи на спине и отрегулировал поджелудочную железу.

Дальше нужно было "прогонять" на женщине её реальный "любовный цикл", искать и исправлять поломку. Или поломки -- причин могло быть несколько.

Под управлением ментата, женщина открыла входную дверь и впустила его в дом, из которого он вышел только под утро, усталый, но довольный. За закрытой дверью крепко спала вдова, которая в эту ночь, впервые в жизни узнала, почему люди так стремятся любить друг друга, что ищут в этом, и что (кому повезёт) находят.

Женщина спала и на губах её во сне цвела счастливая улыбка. Так она была ещё более красива. Потому что была, впервые в жизни, совершенно счастлива.

Глава 31

Де Брэ не чувствовал за собой никакой вины, что, формально говоря, "воспользовался женщиной без её ведома": он лишь помог ей так, как сумел.

Теперь жизнь женщины обязательно изменится к лучшему: ментат исправил сразу несколько "ментальных защёлок" в её голове, возникших из-за того, что девочку зверски изнасиловал богатый родственник, у которого, опутанная долгами семья отца и матери, фактически, таким образом, купила отсрочку выплаты большого долга. Кредитора родители не смели ни в чём обвинять, зато отыгралась на беззащитной дочери, превратив её жизнь до замужества в настоящий ад. Да и замуж её тоже продали в обмен на прощение другого своего долга, убитому бандитами мужу женщины.

Ментат вылечил женщину от травм, избавить от которых в это время вряд ли смог бы кто-то другой. Теперь она полюбит, будет любима сама (не страшно, даже если двумя мужчинами сразу), родит детей. У неё есть все возможности здесь и сейчас быть счастливой. До случайного появления проходившего мимо ментата их просто не было.

Сам ментат занял тело молодого человека, у которого потребности "в этом самом" были вполне регулярны и понятны. Ни подавлять их, ни искать "обходные пути" (например, рубить дрова или звонить в колокола (*)) ментат совершенно не собирался, -- это было и глупо, и небезопасно. Вместо этого он искал способы решить свои проблемы не за счёт других, а вместе с решением чужих проблем, не делая никому зла, наоборот, пытаясь сделать жизнь других лучше, -- всегда, когда это было в его силах. Если бы был риск лишь ухудшить ситуацию -- ментат не стал бы делать с женщиной ничего вообще, пройдя к следующему дому на этой улице. И так шел бы, пока не нашел то, за что потом самому не будет стыдно.

Когда-то, от учителя Фёдора, ментат узнал о фундаментальном принципе отношения к обычным людям (да и к ментатам тоже), нарушать который нельзя без тяжелых последствий для себя самого:

-- Не навреди без веской причины!

Веская причина для жестких действий -- это когда тебя пытаются убить, ограбить, искалечить, лишить свободы всех видов и форм, причинить тебе намеренный вред без поводов с твоей стороны. Или делают это с другими людьми, не дававшим оснований к таким действиям в отношении себя.

Ментат старался именно так и поступать.

Кажется, пока что у него это получалось.

* * *

Утром, после добротного завтрака, обоз купца Ли Шаня покинул город Тюль, отправившись наезженной дорогой на север провинции Лимузен, в город Лимож. Причин задерживаться в Тюле не было ни у кого: было продано всё, что требовалось продать, и куплено всё, что необходимо было купить.

Пока повара готовили завтрак, ментат лежал на войлоке в своей палатке и просматривал ментальные поля опытных купцов и проводников обозов, хорошо знавших дорогу от Тюля до Лиможа -- с вариантами, проблемами и способами их обхода.

Оказалось, что всё довольно просто: дорога была одна. Опасностей на ней было на порядок меньше, чем в соседнем Перигоре: население было гораздо меньше. Лимузен лежал дальше от испанской границы, чем Перигор, и "демографическое давление" не выталкивало сюда такую большую массу нищих, агрессивных и самовлюбленных горцев из соседней Испании, как на крайнем юго-западе страны, в предгорьях. Вдобавок, почти все выходцы из испанских горных деревень, именовали себя дворянами, причём, титулованными. Бытовавшая (позднее и в другой стране) шутка, что каждый в Грузии -- князь, здесь шуткой не была: "идальго" массово и немедленно рождались из пастухов овец и погонщиков ослов простым пересечением французской границы.

Работать "идальго" категорически не хотели, а хотели вести "дворянский образ жизни" -- когда их кто-то кормит. Способов так прокормиться, реально, было два: идти в армию или в разбойники. Но в армию многие из таких "дворян" идти почему-то не спешили, -- в непрерывных войнах, ведущихся армией, могли быстро убить или искалечить. Не для того "аристократы" бережно перенесли себя для жизни в чужую страну. Поэтому "идальго" массово шли в разбойники. Чем и создали довольно сомнительную репутацию выходцам с Юго-Запада, в частности, из Гаскони, которыми тогда был переполнен Париж.

Потом, совсем в другой стране, будут греметь дебаты о том, нужно или не нужно давать здесь работать тем, кто приезжает работать: не воровать, не грабить, не паразитировать, не торговать всякой дрянью, -- делать действительно полезные другим дела. Здесь же и сейчас во Францию ежегодно "просачивались" сравнимые с основной массой населения приграничных провинций потоки приезжих, изначально не собиравшихся работать, а просто считавших своим правом жить за чужой счёт. И было это задолго до создания евроструктур, фактически, возродивших старую недобрую историю массового проникновения тех, добра от которых не могло быть в принципе.

В Лимузене, на холмистых каменных ландшафтах, не было достаточно удобной земли и многолюдства, чтобы днём крестьянствовать, а по ночам -- разбойничать. "Чистым разбоем", без надежной деревенской "базы" прожить было невозможно: жандармы, с собаками и проводниками из местных егерей, отлично знавших окрестности, быстро находили стоянки разбойников и поголовно бандитов уничтожали. Убежать было некуда: деревень мало, -- в тех редких местах, где реки создавали по своему течению долины, столетиями выравнивая куски поверхности, нанося на них плодородную почву. В таких прибрежных деревеньках жандармы знали всех в лицо, там негде было укрыться даже единственному новичку, тем более, группе или банде.

Поэтому придорожных деревень здесь было мало -- дорога чаще шла по безлюдным местам. Вот места удобных стоянок вдоль дороги, с приметами, описанием опасностей и выгод, ментат и "загрузил" в свою голову, прикинув ежедневный план похода до Лиможа. Получалось пять, -- край, семь, -- дней.

На каждый день, разбитый на днёвку и ночлег, были намечены на условной "дорожной карте" подходящие точки местности, получено их описание, уточнено и сверено по нескольким "первоисточникам" из тех, кто там реально был, а не просто слышал что-то о таком пути от других.

К завтраку ментат вновь был готов играть роль надежного и "всезнающего" проводника для обоза.

Тохтар, судя по всему, вполне освоил технику ментального общения: они с де Брэ мысленно перебрасывались фразами. Это сильно экономило время -- не нужно было искать друг друга. Вдобавок, на вопрос Тохтара о сегодняшнем маршруте, ментат просто передал ему серию картинок пути, извлеченных из чужих голов. "Увидев" местность, по которой придётся идти, десятник перестроил график и порядок работы охраны: извилистая дорога среди каменных холмов, поросших лесом, требовала удвоенных усилий от обозного конвоя.

Несмотря на эти усилия, или благодаря им, на обоз Ли Шаня никто не напал.

Всадники и возы благополучно расположились на днёвку у очередного родникового озерца, когда солнце миновало зенит и вокруг стало невыносимо жарко.

В дороге ментат мысленно учил Тохтара технике сканирования окружающего пространства с использованием функции неизбирательного чтения чужого ментального потока, когда ментат "ищет, кого бы послушать", определяя тем самым, есть ли кто-то вокруг. Ни Тохтар, ни сам де Брэ так вокруг обоза никого и не нашли.

Кроме единственного случая, когда мимо них по дороге к Тюлю прошел встречный обоз. Этот был больше обоза купца Ли Шаня в несколько раз. Из мыслей чужих обозников ментат понял, что в Лиможе вполне в курсе происходящего вокруг провинции Перигор. Ходят слухи о крупной военной операции, фактически, зачистке Перигора от накопившегося там "враждебного элемента", используемого частью местных феодалов в борьбе с королевской властью.

На днёвке, после обеда, в голове де Брэ, лежавшего в своей палатке, крутилась странная песенка из старого для учителя Фёдора, но ещё не снятого здесь, будущего киномюзикла:

Осада Ла-Рошели

Ужель нужна Кресту? (**)

И осада Ла-Рошели, и зачистка Перигора, и множество других подобных военных операций на собственной территории были не слишком нужны матери нашей Церкви вообще, и Его Преосвященству Кардиналу Ришельё, в частности (за исключением явных случаев борьбы с сатанизмом и раскалывающими Церковь еретиками). Они были нужны, чтобы сохранилось единое королевство Франция. Чтобы даже эта, не слишком единая пока что страна, связанная лишь символом королевской власти, с внутренними таможнями на границах провинций и местными законами "кто в лес, кто по дрова", не рассыпалась окончательно на осколки, разодранная многочисленными герцогами дю плесси.

Здешний провинциальный дух свободы настолько долго кружил головы пасторам шлагам эпохи (***), что именно "по шаблону" почти независимых провинций Франции этих времён затем кроились самостоятельные штаты Северной Америки, -- когда в самой Франции такие провинции стали уже невозможны, подавленные сначала ещё не построенным здесь абсолютизмом Людовиков, а затем военной диктатурой Наполеона. Французские провинции текущей эпохи "идеологически вывезли" на новый, колонизируемый континент, строя там именно такие государственные структуры. Хотя, казалось бы, где нынешняя слабо-королевская Франция, и где ещё не возникшие демократические США?

Мушкетеры как прообраз ковбоев... Или их антипод... История различных эпох и народов связана в единое целое внутренней логикой событий гораздо глубже, незримо и странно "перетекая" друг в друга, чем это выглядит при поверхностном рассматривании картинок с непохожими камзолами, париками, шляпами, плащами, шпагами и пистолетами прошедших веков.

* * *

Шевалье д'Эрмон добрался до придорожной деревушки в Перигоре, возле которой нашли пять странно умерших крестьян-бандитов, на третьи сутки после выезда из Лиможа. Его невероятная для данной эпохи скорость перемещений была связана с двума факторами: использованием сменных лошадей, заменяемых через каждые шесть часов в расположенных на дороге специальных королевских почтовых станциях (по предъявлению специального жетона Тайной Стражи), и ментальной подпиткой используемых лошадей, заставлявшей их все эти шесть часов скакать так быстро, как лошади были физически способны.

При этом ментат лошадей не губил, а, наоборот, берёг и лечил: за шесть часов, проведенных под седлом ментата, лошадка получала возможность прожить лишнюю пару лет, избавлялась от кучи накопленных болячек, резко повышала свои личные физические способности и выносливость. За долгие годы службы Жан отработал работу с лошадьми в дороге до автоматизма и не слишком даже обращал внимание на то, что и как с ними делает, пока в дороге его основной поток сознания, -- скрытый от всех второй поток, -- был занят обдумыванием текущей задачи и его собственных действий. Ну, или мыслями, узнай о которых брат Флориан, и секунды жизни ментата были бы сочтены. Можно сказать, что лошади были привычным письменным столом для интеллектуальных занятий ментата, а он просто поддерживал свой стол в идеальном рабочем порядке. Как в будущем многие поступали с салоном своего автомобиля.

Лошади очень любили шевалье д'Эрмона, отлично понимая, что с ними происходит во время и после скачки этого странного всадника. Не было случая, чтобы лошадь подвела ментата. Восемь раз четвероногие "двигатели" спасали его в пути от смерти или тяжелого ранения, вовремя вставая на дыбы или поворачиваясь так, чтобы заслонить собой от предназначенной ментату пули. Шесть лошадей он успел спасти. Две всё же умерли.

За эти трое суток ментат спал два раза по два часа: когда-то, ещё в тюрьме, совмещенной с училищем для ментатов, он освоил методику полного отдыха, позволяющую полноценно восстанавливаться за пару часов.

В тюрьме его научили ещё очень многому, что сам он открывал бы всю жизнь, да так и не открыл. Жан учился жадно, исступлённо, добросовестно, в отличие от многих своих соучеников, которые к знаниям не слишком стремились, и особым усердием не страдали.

Причину жажды знаний Жана Третьена звали Лилиан Гарбо, его вторая половина общей личности. Ставшая (формально, после долгих уговоров Жана) женой престарелого графа д'Артуа, взявшего её в жёны полноценным, законным браком, дававшим титул д'Артуа жене Лилиан, и полные права наследования их детям.

Граф д'Артуа доживал свои дни, лёжа в беспамятстве, в своей постели, в удалённом замке на склонах скального ущелья, на границе провинции Лимузен с провинцией Перигор. Граф не имел близких родственников.

Знал о графе и деталях его жизни юный ученик аптекаря Жан Третьен потому, что граф был клиентом их аптеки уже десять лет, постоянно заказывая уникальное и дорогое лекарство, помогавшее от сильных болей. Только дядюшка Жана умел готовить фамильное снадобье, которое возили графу специальные курьеры почти через всю провинцию Лимузен. Некоторые из курьеров были старыми слугами графа и хорошими знакомыми дядюшки-аптекаря. Так что тот оставлял их у себя отдохнуть, они часто говорили о жизни с кубками вина в руках, а Жан просто слушал и запоминал их разговоры. Теперь пригодилось.

Когда Жан, идя утром по городу, был схвачен Тайной Стражей как ментат, заточён в специальную тюрьму, отравлен особым ядом, убивавшим без регулярного приёма противоядия за минуты ("посажен на цепь", как шутили тюремщики), он, связавшись с Лилиан, долго уговаривал девушку немедленно покинуть и свой дом, и город, перебравшись в глушь, потому что Тайная Стража могла в любой момент добраться и до неё. Ведь Жан не мог гарантировать, что никто не видел, как он вышел утром из ворот её дома.

Лилиан сопротивлялась, не хотела уезжать и выходить замуж за какого-то человека, пусть и дальнего потомка прежних королей Франции. Девушка просто не знала, что и как делать, если согласится.

А потом в тюрьме начались занятия с ментатами. И по ночам на Лилиан хлынул настоящий поток знаний, передаваемых осваивающим их Жаном. Юная женщина была не дурочка и не лентяйка. Она отлично понимала, что эти знания -- билет в свободную жизнь и для неё, и для её любимого: однажды, во всём разобравшись, они сами придумают противоядие, "соскочив с цепи" Тайной Стражи. Или вообще избавят любимого от страшной отравы.

Так прошёл месяц. Давно вернулся из Лиможа отец-горшечник и стал настойчиво "давить" на дочь, требуя выйти замуж за Мишеля, сына цехового старшины, отвратительного Лилиан до дрожи омерзения.

Какое-то время ментатка "сдерживала" отца, но потом поняла, не сможет "сдержать" слишком многих, пытавшихся через этот брак решить свои личные задачи.

Уже понимая, что и как нужно делать в замке графа д'Артуа, тщательно проработав с Жаном весь план действий несколько раз, утром 2 сентября Лилиан отправилась в лавку, но была по пути "похищена" какими-то бандитами и увезена из города по дороге, ведущей в известную местную бандитскую клоаку -- провинцию Перигор. Во всяком случае, так рассказывали множество свидетелей похищения. Что не вызвало, в общем, удивления, -- красавица Лилиан вполне могла попасться на глаза какому-то бандиту, который вот так её и заполучил себе.

На самом деле, Лилиан спокойно села в нанятый ею возок, положила рядом немногие вещи, которые были ей дороги как память о матери, ну и нужны женщине в дороге, и возок неторопливо повёз её к замку д'Артуа. А всё, что видели остальные, было ментальной иллюзией.

Отец Лилиан был безутешен. Но огорчался не тем, что пропала дочь, что её, наверняка, будут насиловать и мучить разбойники, после чего, скорее всего, убьют. Нет. Горшечник переживал, что сорвалась "большая сделка" с главой цеха. Он и сам был готов выйти за Мишеля замуж (что в будущем уже вряд ли удивило бы много чего повидавших французов), но почему-то категорически воспротивился Мишель. С горя горшечник сильно запил, забросил дела и умер весной следующего года. Участок (уже с домом), как выморочное имущество, вновь отошел городу. Вот и не верь после этого в проклятые места...

В замке д'Артуа у Лилиан всё получилось.

Выстроенные у двери слуги перешёптывались:

-- Невеста, невеста к графу приехала! Да красавица какая! Говорят, долго уговаривал. А потом узнала, что слёг граф, и сама приехала, спасать!

В статусе невесты Лилиан были отведены замковые покои.

Она прошла к ложу больного старика, а тот, впервые за много дней, пришёл в себя, и радостно сказал:

-- Лилиан, вы приехали! Какое счастье! Наконец-то!

Потом, обернувшись к выстроившимся вдоль стены слугам, грозно рыкнул так, как когда-то умел:

-- Слушаться мою невесту, как меня самого! Невестой она будет недолго -- пошлите сейчас же за отцом Бенедиктом, в город! Как приедет, он нас обвенчает.

После чего граф закрыл глаза и снова забылся, но уже слегка улыбаясь.

Потрясенный слуги молча ретировались. Была послана коляска в город за духовником графа, отцом Бенедиктом.

А невеста и почти жена Лилиан стала отдавать скупые, но разумные распоряжения. Прежде всего, нагрели воды и тщательно вымыли графа. Полностью сменили его бельё и постель на чистые. Отмыли высокие окна в комнате, где лежал старик, убрали залежи грязи и пыли, проветрили помещение, пропахшее мочой и затхлостью тела больного.

Когда прибывший отец Бенедикт вошёл в светлый, чистый зал, полный свежести и ароматов лета за окном, на ложе, опираясь на высокие подушки, лежал свежевыбритый, подстриженный, аккуратно одетый старый друг, попросивший об одном:

-- Сил у меня немного, их нет на долгие разговоры. Обвенчай нас с любимой мною девицей Лилиан Гарбо. Полным законным браком, с передачей титула жене и детям. Не хочу, чтобы всё после моей смерти забрал ненасытный Людовик! Пусть, если Господь даст нам детей, всё достанется им!

Священник молча кивнул. Обряд бракосочетания провели пусть и не в храме, -- дойти туда по немощи граф не мог, -- но совершенно законно, при свидетелях-соседях и, разумеется, слугах. Такое вполне допускалось в сложившихся обстоятельствах, и было исполнено с соблюдением необходимых формальностей.

Лилиан Гарбо стала графиней Лилиан д'Артуа.

Молодой женой в замке были оставлены только его верные, родовые слуги, которым очень не нравилось, как ранее приживалы и приживалки беззастенчиво раскрадывали замок, пользуясь беспомощностью их хозяина.

Спустя некоторое время, Лилиан продвинулась в восстановлении немощного тела своего престарелого мужа до такого состояния, что граф, под её прямым управлением, был способен даже ходить, изредка разговаривал со слугами, но чаще спускался с женой в садовую беседку, и там, сидя рядом, они молча смотрели на живописные холмы замкового ущелья и, стиснутый камнями, бурный речной поток внизу. Потом возвращались в замок.

Граф снова ложился и отдыхал, а Лилиан принималась за многочисленные хозяйственные хлопоты -- у графа были в собственности земельные наделы и в провинции Лимузен, и в лежащей рядом провинции Перигор. Это хозяйство требовало постоянного управления, во что молодая жена графа настойчиво вникала сама, еженедельно вызывая нанятых ещё графом управляющих, которых вскоре уволила, заменив на других людей. На удивление, дела в хозяйстве сразу пошли в гору.

Лилиан по-человечески жалела больного старика, выйти замуж за которого её заставили обстоятельства.

Она аккуратно и постоянно "латала" его организм, приведя в нормальное состояние все основные функции тела. Кроме одной, самой главной, -- граф потерял свою личность до того, как Лилиан приехала в замок. А это было единственное, что ментаты не могли восстановить. Этим заведовал только сам Творец.

Так что тело графа слушалось команд Лилиан и делало требуемое. Но женщина всегда ощущала себя, заставляя двигаться тело мужа, как будто делала что-то недостойное. Хотя навредила она своими действиями только ворам-приживалам и управляющим, бесстыдно обиравшим графа много лет.

(*) -- к/ф "Укрощение строптивого"

(**) -- к/ф "Д'Артаньян и три мушкетёра"

(***) -- к/ф "Семнадцать мгновений весны"

Глава 32

Обоз купца Ли Шаня шёл по дороге в Лимож уже три дня, приближаясь к месту третьей ночёвке. Это было относительно спокойное путешествие -- в нём с самим обозом почти ничего не происходило. Происходило вокруг него.

Прошлым днём десятник Тохтар вдруг подхватился и пятёрка монголов с ним во главе умчалась вперёд, по дороге перед обозом. Самому обозу проводник велел остановиться и ждать. Ожидание продлилось около получаса. Потом лучники Тохтара вернулись, ведя в поводу полтора десятка чужих лошадей, на спинах которых были привязаны тела их бывших хозяев. В форме жандармов. Но частичной. У кого-то не хватало камзола. У кого-то из-под камзола торчали ноги в обычных крестьянских штанах. А обувь почти у всех была не жандармская -- высокие кожаные сапоги с отворотами, -- а местные крестьянские, короткие и лёгкие сапожки, и даже просто деревянные сабо, подвязанные кожаными шнурками к ноге.

-- Ряженые! -- пронеслось по обозу, когда Тохтар коротко рассказал купцу Ли Шаню, что на дороге высланные вперёд дозорные обнаружили банду, частично одетую в форму жандармерии. Видимо, бандиты ранее убили и раздели группу правоохранителей, теперь организовывая засады днём, внаглую останавливая обозы на дороге под видом жандармов, а потом расстреливая охрану. Но дозорные Тохтара вовремя обнаружили ряженых, обошли их с тыла и тихо перестреляли в спину. Вот кони бандитов и их тела.

В конце рассказа глаза купца Ли Шаня потеряли свою узость, став круглыми от изумления.

-- Как ты узнал, что это не жандармы? -- спросил купец Тохтара.

-- В лесу, в лагере бандитов, дозорные увидели четверых женщин и девочку. Их привязали к тяжелым рамам из сбитых вместе брёвен и насиловали. А потом убили. Похоже, сегодня, перед нападением на нас. Жандармы не стали бы так поступать с аристократкой, купчихой, двумя крестьянками и ребёнком. Никогда.

-- Да уж, -- содрогнулся купец. -- Здесь ты совершенно прав! В Лиможе я выплачу охране дополнительную премию. 50 ливров. Каждому. Сегодня вы спасли нас всех! Благодарю! -- И купец поклонился Тохтару.

Десятник молча поклонился в ответ.

Обоз продолжил движение. По дороге проехали трупы пары лошадей и ещё пары бандитов, уже раздетых, голых. По совету де Брэ, трупы лошадей оттащили на обочину, а тела разбойников погрузили на пустую телегу. Убитых женщин и ребёнка обозники, срезав верёвки и сняв окровавленные, изувеченные тела с брёвен, завернули в дерюгу и положили на другую пустую телегу. Телеги с трупами ехали в хвосте обоза.

Через час, доехав до стоящиего на дороге трактира рядом с королевской почтовой станцией и постом жандармов, обозники остановились, вызвали дежурного жандарма и отдали тому тела замученных бандитами, точно описав, где их нашли. Отдали и тела частично одетых в форму жандармов бандитов, "освободив" их в дороге от ценностей. Лошадей оставили себе, привязав по одной к задкам телег обоза, как запасных

Высыпавший к телам бандитов в жандармской форме отряд настоящих правоохранителей, построжел лицом, глядя на полтора десятка трупов в элементах форменной одежды. Потом один из рядовых тронул за рукав жандармского сержанта и показал тому на одно из тел. Тот присмотрелся и сказал:

-- Это же камзол Леона Готье, с пятого поста. У него заплата не того цвета была слева на груди пришита, выделялась, ждал замены камзола. Не дождался, выходит. Этот хрен в его мундире -- точно не Леон!

Жандармы перекрестились. Ещё раз расспросив о месте, где всё случилось, узнав имя купца Ли Шаня и место следования обоза, Лимож, обозников отпустили, а пятёрка жандармов вскочила на коней и галопом помчалась по дороге: до конца дня они хотели сами осмотреть место сшибки обоза с бандитами.

Вечером, после ужина и завершения дел, Тохтар подошёл к готовившемуся ко сну де Брэ, подал ему увесистый мешочек с монетами и сказал:

-- Днём, с ряжеными, ты предупредил меня и спас всех нас! Нас бы ряженые, как охрану, убили первыми. Мы живы только благодаря тебе! Все мои бойцы благодарны тебе за жизнь, возьми, не отказывайся! Каждый из нас дал, сколько мог. Это не искупает и сотой части нашей благодарности. Считай, что это лишь знак нашей признательности за спасение.

Де Брэ взял кожаный мешочек, весьма увесистый, живо напомнивший ему маету с отбитым в самом начале у бандитов золотом.

-- Спасибо за награду, -- сказал он. -- Как и вы, я лишь делал то, что должен был делать.

-- Не скажи, -- улыбнулся десятник. -- Для всех нас ты сделал невозможное. А мне, вдобавок, подарил бесценный дар. Я теперь знаю, что всю жизнь до этого жил слепым, немым и глухим. Я твой пожизненный должник!

Хлопнув по плечу ментата, десятник ушёл.

Ментат лёг спать. Подаренные деньги открыл на другой день, во время днёвки, когда было светло и можно было пересчитать монеты. В кожаном мешочке лежали 1140 ливров золотом. Зарплата королевского мушкетёра за 4 года службы. Если, конечно, раньше не убьют.

* * *

Шевалье д'Эрмон шёл по следу Одарённого вторые сутки.

Начал он с расспроса священника, совершившего захоронение погибших крестьян-бандитов и отправившего донесение об их странной смерти. Убедившись, что это именно тот человек, который обнаружил первым проявление Одарённого и известил брата Флориана, шевалье вручил отцу Себастьяну положенную тому награду, взяв расписку о получении денег (были прецеденты повторных обращений за деньгами).

Обрадованный внезапными деньгами, священник провёл шевалье к месту обнаружения тел у дороги. Времени прошло много, но следы почти не рассеялись, ментальный отпечаток воздействия Жан считал очень ясно. Для людей позднее был открыт естественный уникальный идентификатор в виде отпечатка пальцев. Для ментатов аналогом отпечатка пальцев был след ментального действия на предметах. В данном случае, необычайно хорошо сохранившийся: разбойников ударил совсем не ментат-новичок, а ментат с уровнем, пожалуй, не меньшим, чем сейчас у самого Жана. Это побуждало следователя Тайной Стражи в будущем действовать очень осторожно и продуманно, наверняка.

Установив точную дату случившегося, шевалье доехал до следующей деревни по направлению к городу Гизе. Здесь его ждало сразу несколько открытий.

Во-первых, просканировав память не людей, а деревенских собак, шевалье выяснил, что ночью, вскоре после убийства бандитов, мимо деревни, по дороге, скрытно проехал одинокий всадник, имея при себе сразу семерых лошадей. Вероятно, это и был Одаренный.

Во-вторых, спустя двое суток, близ деревни случилось убийство: два бывших работника местной мельницы, пьяные, поссорились и зарезали друг друга прямо на дороге, на виду у проходящего обоза, доставившего трупы в деревню. Убитых, естественно, давно похоронили, но сельский жандарм, которому шевалье показал значок Тайной Стражи, провёл его на место, где случилось убийство. И здесь ментат вновь опознал, уже чуть более сильный, легко узнаваемый отпечаток действия всё того же Одарённого, что убил бандитов перед деревней.

В-третьих, следы вели по лесу к мельнице, выйдя к которой, но не приближаясь к ней, шевалье немедленно ощутил сильнейший отпечаток Одарённого, характерный для случая его воздействия на ещё живого человека. Наблюдение быстро выявило, что из всех четверых обитателей мельницы: мельника, его жены и двух работников, -- след воздействия был только на жене мельника. Женщина была беременна на раннем сроке ребёнком от Одарённого.

Решив для себя не упоминать женщину в донесении (ясно представляя, что с нею и её плодом сделают потрошители из Тайной Стражи), шевалье вернулся на дорогу, настроил "широкий поиск" уже отлично известного ему ментального следа Одарённого, быстро "пробежав" (за сутки) по его стоянкам вдоль дороги прямо до стоянки обозов.

Здесь ясный след Одарённого затерялся: слишком много людей, включая одарённых, образовали настоящую "свалку следов". Разбираться в ней шевалье не стал, а просто проехал сквозь стоянку на дорогу к городу Гизе, где на обочине дороги утерянный ясный след вновь нашелся. Похоже, теперь Одаренный ехал не один, а с обозом. Причём, обоз быстро покинул дорогу и отправился далее в обход основного пути, как будто пытался запутать след или что-то обойти.

-- Обходит возможные карантинные заставы на дороге, -- сопоставив известные факты о слухах про эпидемию холеры, понял ментат Жан. -- Похоже, Одарённый подслушал на стоянке обозов известие о возможном карантине, и попытался из него вырваться. Да не один, а с обозом, к которому он присоединился. Очень похоже, нанялся в обоз. Вряд ли возчиком или охранником. Скорее, проводником...

"Широкий поиск" исправно вёл шевалье по извилистому обходному пути Одарённого. Жан быстро оказался на лесной дороге, вблизи от которой наткнулся на трупы очередных разбойников. Но в этот раз убитых не Одаренным, а стрелами из лука.

Внимательно рассмотрев необычную стрелу, извлеченную им из трупа бандита, обломанную, а потому не вырезанную из тела для повторного использования выпустившим её лучником, Жан понял, что это не европейская стрела. Что-то редкое, с Востока, с очень необычным наконечником для нанесения глубоких резаных ран, слабо привязанным к стреле, так что попытка вытащить стрелу из тела закончится тем, что наконечник останется глубоко в ране. Такую стрелу можно только вырезать -- вместе с куском тела жертвы, добив или сильно изувечив раненного. Такая стрела -- точный идентификатор обоза: где служат в охране восточные лучники, там и Одарённый.

Переночевав и проспав два часа в самое тёмное время суток на бывшей стоянке обоза Одарённого, ментат Жан направился по его следам к городу Гизе, где был около полудня и понял, что Одаренный в Гизе не заходил, сразу поехав к известному броду.

В Гизе нужно было заехать самому Жану: получить противоядие и отправить голубиной почтой брату Флориану первый отчёт о поиске Одарённого.

Единственной ошибкой ментата Жана за более чем двое суток, было заглянуть ненадолго (как он думал) в город Гизе. Жан получил и принял противоядие, отправил с голубем донесение брату Флориану. Но выехать из города шевалье смог только спустя шесть суток: началась военная операция армии против бандитов и мятежников. Попытки показывать армейским дуболомам жетон Тайной Стражи привели шевалье в камеру городской тюрьмы как "подозрительный элемент". Все вещи, включая деньги и бутыль с антидотом, у Жана отобрали.

На вторые сутки, без противоядия, шевалье потерял сознание и был помещен в тюремную больницу, где его опознал агент брата Флориана, монах ордена францисканцев. Он знал, что такое Тайная Стража, поэтому дал умирающему ментату противоядие в последний момент. Но покинуть тюрьму шевалье удалось лишь спустя ещё трое суток, после настойчивого вмешательства брата Флориана, сумевшего (пусть и не сразу) пробить армейскую бюрократию через высших военных командиров. Всё это время служивший при тюремной больнице монах-францисканец, брат Линарий, давал ментату ежедневно антидот. Чем его и спас.

Оказавшись на свободе, без денег, противоядия и лошади, еле живой после двух перенесенных клинических смертей, шевалье д'Эрмон с трудом добрёл до убежища и вынужден был сутки отлеживаться на явке Тайной Стражи, сразу отправив брату Флориану с голубем отчет о случившемся.

Очевидно, всесильный брат принял меры: к вечеру этих суток на явку неожиданно явился начальник городской тюрьмы и принёс с собой все вещи шевалье, включая значок Тайной Стражи с номером Жана, и деньги в кошельке. Главный тюремщик лебезил и всё время кланялся, удалившись лишь после того, как Жан написал и отдал ему бумагу, что не имеет претензий к тюрьме и её начальнику лично.

Проверив вещи и деньги, шевалье удивился: всё было цело, но денег в кошельке оказалось не 150 ливров, как было после выплаты премии священнику за своевременное извещение о проявлении Одаренного, а 300 ливров. Хмыкнув и пожав плечами, ментат, перед тем как покинуть Гизе, доехал до городской тюрьмы, где вызвал через стражников брата Линария из тюремной больницы и внёс донат ордену францисканцев на 150 ливров, отдав их брату на добрые дела. Брат Линарий принял дар, благословив шевалье.

Выехав из города и оказавшись на пути к броду, Жан ещё раз подумал, что остался жив (в отличие от множества других агентов Тайной Стражи, погибших через сутки в аналогичных ситуациях), лишь благодаря своей паре, любимой Лилиан, поддерживавшей в нём жизнь в течение части вторых суток, без приёма антидота, дважды. Он горячо пожалел любимую, догадываясь, чего это ей стоило.

* * *

Ситуация, когда Лилиан вынуждена была водить по замку и окрестностям живое тело, фактически, давно умершего мужа, сильно угнетала женщину. А ещё она очень хотела ребёнка от Жана, когда он закончит обучение и выйдет из тюрьмы как агент Тайной Стражи. Но теперь получалось, что это будет, формально, ребёнок графа, с младенчества вовлеченный в обман своими родителями. Всё внутри Лилиан протестовало против такого клейма лжи, нанесенного сразу после рождения на её ни в чём не виноватого будущего младенца.

Женщина сильно переживала этот, казалось бы, пока что далёкий от реальности момент. Но однажды ночью, когда она спала на своей супружеской кровати, стоящей рядом с кроватью, где лежало недвижно живое тело мертвого графа, она увидела странный сон.

-- Так вот вы какая, жена моя Лилиан, -- сказал ей во сне граф д'Артуа, выглядевший молодо, бодро, а главное -- в собственном рассудке. -- Ну ка, повернитесь-ка, дайте хотя бы рассмотреть вас, жену мою названную, но мною не познанную. -- И граф принялся беззастенчиво крутить и разглядывать в подробностях тело стоящей перед ним, совершенно нагой Лилиан, не стесняясь прихватывать твердой горячей ладонью её впуклости и выпуклости. -- Вы прекрасны, графиня, -- заключил граф свой осмотр. -- Более чем достойны, чтобы произвести на свет новых маленьких д'Артуа. Когда-то мои предки разыскивали невест сами, а затем, без колебаний, женились именно на таких красавицах из народа, как вы, по юношеской сильной любви, -- и были королями. Но потом правилу изменили, и быстро потеряли корону, получив слабых и недостойных потомков. И меня, последнего в роду, в том числе, умершего бездетным и напрасным.

-- Вот что я скажу вам, графиня, -- продолжил граф, положив свою горячую ладонь на её обнаженный живот. -- Вы напрасно изводите себя мыслями об обмане. Смело заводите малюток, рожайте, давайте им родовое имя д'Артуа! Я не просто не против этого, я велю вам это делать! От такой женщины будут замечательные дети. Они никак не опорочат погибшую ветвь нашего рода. Наоборот, -- возродят на здоровой основе вашего ума и красоты! Они будут настоящими д'Артуа, которыми и должны были бы быть, если бы не скудоумие моих предков и моё собственное, так и не решившегося когда-то найти себе такую как вы, и жениться на ней. Благословляю вас и ваших детей! Повторю вам завет Господа нашего: плодитесь и размножайтесь! -- И граф во сне легонько, но звонко хлопнул по голому, прекрасному животику Лилиан, отчего её тело обдало жаром стыда и удовольствия.

Лилиан проснулась посреди ночи с бьющимся сердцем. На кровати напротив всё так же лежало живое, здоровое, но бессознательное тело графа д'Артуа. Она подняла рубашку и посмотрела в свете яркой полной луны на свой живот. Он был чистым и гладким, как всегда. Ментальный запрос состояния вернул параметры нормы. Но внизу живота всё было мокрым -- она во сне получила бурную разрядку.

-- Поскорее бы Жан приехал, -- подумала Лилиан. -- Пора мне забеременеть первый раз. Раз уж муж велел.

Она улыбнулась, и, вспомнив ощущение от руки графа у себя на животе, слегка покраснела. Правда сама не поняла, от стыда или удовольствия.

Улыбаясь, Лилиан и заснула, крепко проспав до самого утра, когда заведенный ею самой железный распорядок выдернул молодую графиню д'Артуа из постели к очередному множеству забот нового дня.

Но волноваться об обмане с этого дня Лилиан перестала. Более того, стала улыбаться, глядя на графа, когда выводила его на прогулки.

-- Вишь ты, сладилось у них всё, -- заключили всевидящие слуги. -- Не иначе, скоро и младенчики пойдут. А граф-то наш -- орёл! Такую девицу себе взял, да хорошенько объездил! Вон как она на него смотрит. Любит, тут всё без обмана...

Глас народа -- глас Божий.

Глава 33

Спустя три дня обоз купца Ли Шаня встал на стоянку под стенами Лиможа. Предыдущие три дня пути были для обоза так скучны, как может наскучить привычное счастье: вроде всё хорошо, но чего-то не хватает. Проблем, наверное. Однако, в эти дни обошлось без них.

Пока рассёдлывали и выпрягали лошадей, отводили их к коновязям, давая "остыть", пока поили чистой проточной водой, текущей в выложенных камнем поилках, пока привязывали четвероногих к коновязям и выдавали щедрые порции овса (уже нового урожая, купленного в Тюле), де Брэ как-то не осознавал, что произошло.

Они дошли. Его путь, где он, впервые в жизни, вёл других, отвечал за их жизни и благополучие, завершился успешно. Все люди живы и здоровы, а грузы целы. Даже лошади в обозе в полном порядке: очередное конское пополнение, добычу, взятую у бандитов, ментат подлечил ещё в пути. Собственно, это и не дало ему заскучать окончательно, -- за лошадками бандиты ухаживали плохо, болячек там хватало, а ментат должен тренироваться каждый день, если хочет развиваться. Де Брэ хотел.

Пока обоз обихаживал свои "двигатели", купец Ли Шань с младшим приказчиком ушли в город. Возчики успели купить дрова, места у очагов, приготовить очередную вкусную кашу, заварить чай, а все остальные -- съесть свои порции и запить их чаем, когда купец Ли Шань вернулся.

От обозной еды купец отказался. Был он очень весел и добродушен. От Ли Шаня пахло необычным вином и острыми кушаньями. Поинтересовавшись, накормлены ли нанятые до Лиможа возчики, купец предложил им получить расчёт. К возку купца немедленно выстроилась очередь из 21 человека.

Каждого купец благодарил за работу, желал всего доброго и выдавал кошелёк с заработком -- серебром и медью. Так получалось более увесисто, и, взяв в руки мешочек, возчики отходили в сторону. Заглянув в кошельки, приятно удивлялись небольшой доплате, шли за своими вещами к возам.

Монголы Тохтара бдительно следили, чтобы уходившие не прихватили обозное имущество. Впрочем, никто и не пытался. Батраки, ставшие возчиками временно, немного откормившиеся в пути, и получившие очень приличные (по деревенским меркам) деньги, дождались, когда все получат своё, подошли к купцу группой и хором поблагодарили его, пожелав успешной торговли, благополучия и здоровья! Купец принял пожелания с удовольствием и благодарностью. На этом стороны и расстались, довольные друг другом.

Вскоре к возам Ли Шаня подошла из города цепочка вьючных лошадей, ведомая незнакомыми степняками, очень похожими на обозных возчиков-ойратов. С ними пришли два приказчика от покупателей -- лицом родные братья приказчиков Ли Шаня. Приказчики Ли Шаня занялись отгрузкой товара с возов, тщательно записывая на свитки бумаги маркеры каждого тюка, а приказчики покупателя -- принимали товар, записывая его маркировку в свою очередь, а затем помещали тюки во вьюки, по два на каждый бок лошади, с обеих сторон. Погонщики лошадок тут же завязывали заполненные тюки сверху прочными просмолёнными верёвками в лошадиных мешках-вьюках. Ни выскользнуть, ни потеряться такая поклажа не могла, даже если с лошадью что-то случится. Через два часа подводы Ли Шаня с шелком полностью опустели. Шелк увезли в город.

Все приказчики подошли к купцу, взаимно сверили свои записи наличного товара с тем, что должно быть. Всё сошлось. Стороны расписались на свитках друг-друга непонятными жучками-иероглифами (там было, на самом деле, всё то же, обычное: "сдал" -- "принял"), и разошлись. Приказчики покупателя ушли в город, а приказчики Ли Шаня к пустым возам, -- наводить там порядок и перекладывать товары более компактно, -- похоже, часть пустых возов собирались продать.

Ли Шань подошёл к ментату, с интересом наблюдавшему из своей палатки за происходящим, сидя на войлоке в тени, даваемой палаточным тентом. Де Брэ поднялся навстречу купцу и улыбнулся ему в ответ.

-- Проводник Жиль де Брэ, -- официальным голосом сказал Ли Шань, -- угодно ли тебе принять моё приглашение на ужин сегодня? Там же мы произведём с тобою расчёт. Или ты предпочитаешь получить расчёт немедленно?

-- Благодарю за приглашение и принимаю его! -- легко согласился ментат.

-- Тогда будь здесь вечером, -- сказал Ли Шань. -- Ишунь Лунь отведёт тебя в город, в нашу факторию.

-- Хорошо, -- согласился де Брэ, прикидывая, что неплохо бы избавиться от очередного мешка с золотом, положив его здесь в венецианский банк: работать с венецианцами ментату понравилось -- удобно: без обмана, понятно и быстро.

Поиском банка и сдачей туда денег де Брэ и решил заняться до вечера.

С банком получилось довольно просто: не заходя в город, чтобы блуждать по его улочкам, де Брэ прошёл по стоянке обозов под стенами Лиможа. И на третьем человеке, в голову которого "заглянул", обнаружил необходимые сведения. Здесь был другой филиал того же венецианского банка, что был на стоянке обозов близ Гизе, в Перигоре. Человек бывал в местном филиале банка неоднократно, вёл с ним дела уже более пяти лет. Ментат сразу подсмотрел маршрут к банку от этой стоянки. В принципе, было недалеко, хотя и не рядом. Но минут за сорок можно было до отделения банка дойти.

Город Лимож на де Брэ хорошего впечатления не произвёл: как сказали бы позднее, был он сооружен дендро-фекальным способом, то есть, был, в основном, древо-земляной. Низкоэтажный, растянутый вширь, поэтому неудобный и "долгий". Очень грязный: впервые де Брэ порадовался наличию высоких сапог без дырок, -- нога проваливалась, скажем так, в полужидкую субстанцию, иногда до середины голени. Полужидкость покрывала улицу несмотря на то, что все уже забыли, когда последний раз шли дожди. Потоки с небес здесь вполне заменяли жидкие помои и содержимое ночных горшков, выплескиваемых добрыми горожанами прямо из дверей на проезжую часть. Соответственно, стоял запах. Прямо говоря, город сильно смердел.

Ментату внезапно помогла модификация организма: он перешёл на резервное дыхание, в носу заблокировались "нормальные" рецепторы, а основной стала пара лёгких, которая при вдыхании была менее восприимчива к соединениям сероводорода и аммиака, концентрированным миазмам городской канализации.

-- Неудивительно, что здесь регулярно случаются эпидемии холеры, -- подумал ментат, переходя вброд очередное зловонное болото, раскинувшееся между домами напротив, так что обойти его было нельзя. -- Удивительно, что жители ещё не вымерли здесь поголовно. Притерпелись. Живут. Рожают детей. Радуются. Прямо посреди выгребной ямы. Не хотел бы я так жить...

Ничто не бывает бесконечным. Наконец-то ментат добрался до здания филиала банка -- одного из немногих каменных зданий в округе, в целых два этажа. Очень похожего по архитектуре на уже виденное здание близ Гизе, в Перигоре. Похоже, строили по типовому проекту, чтобы обеспечить требуемую функциональность: банковское хранилище золота и серебра дендро-фекальным методом строить было опасно -- дорого встанет, в конечном итоге, когда деньги растащат через дыры в стенах.

Система в банке была знакомая: вопрос сержанту охраны, постановка в очередь, часовое ожидание и -- сервис перед входом: садовая лейка, полная воды, и щётка на длинной деревянной ручке, которой можно помыть свои сапоги, выглядящие откровенно ужасно. Когда де Брэ домыл свою обувь, приёмник клиентов покинул его предшественник и де Брэ пригласили внутрь знакомого высокостенного бокса-отстойника. Убедившись, что клиент пришёл пешком и не представляет угрозы, ему быстро открыли дверь и пригласили внутрь.

Теперь де Брэ знал, чего хочет: он сразу сказал, что желал бы вложить 1000 ливров в выгодное дело. На мгновенье задумавшись, банковский клерк сказал:

-- Как вы, наверное, знаете, город Лимож перешёл под управление королевских интендантов. Корона желает построить в Лиможе ряд административных общественных зданий. Для этого нужны средства. Поэтому городской интендант объявил заём на крупную сумму сроком на восемь лет. Процент по нему довольно высокий -- 1/4 суммы годовых. Обеспечением выплат являются налоги на торговлю в городе и у его стен. Поэтому вложение считается максимально надежным и полностью окупится за четыре года, принося далее только прибыль, удвоив вклад по концу срока. Интендант не хочет брать деньги у одного лица или организации, создавая зависимость от них, и выплачивая чрезмерные проценты, а желает, чтобы занимаемую сумму дали, небольшими частями, максимум по 3000 ливров, сами горожане или купцы, бывающие в Лиможе. Но иметь дело с множеством мелких заимодавцев городской администрации сложно. Поэтому два банка, включая наш, назначены управляющими этих средств: мы работаем с пайщиками, но за это от 25% годового дохода на вклад берём себе 2% в год. Так что ваша прибыль составит 23% годовых на внесённую сумму.

-- Скажите, а смогу ли я получать проценты или даже забрать основную сумму, находясь в Париже, не приезжая в Лимож? -- спросил де Брэ, уже прочитав ответ.

Но клерк не знал, что де Брэ знает, поэтому сказал:

-- Да, конечно. Но проценты можно получить только через год от текущей даты. А если вы заберёте всю сумму или её часть досрочно, процентов не будет совсем.

-- Устраивает, -- согласился ментат, выкладывая кожаный кошелёк с заранее отложенной тысячей ливров.

Клерк очень быстро построил столбики из монет по десять штук на столе. Всё было в порядке. Он записал на листке бумаги параметры сделки -- де Брэ использовал прежний пароль. Из хранилища пришли кассиры, сгребли и унесли монеты, а местный слесарь по изготовлению платежных документов принёс ментату очередной жетон-ладанку. Навесив его на себя на знакомом шнурке, де Брэ покинул филиал банка с чувством физического облегчения -- таскать на себе 8 кг золота, когда ноги тонут по колено в г..., откровенно неудобно.

Обругав себя за то, что не поехал в банк на лошади, ментат побрёл назад, по уже знакомому пути, не ставшему за прошедшие пару часов ни суше, ни чище, ни приятнее.

Вернувшись к обозу, де Брэ, первым делом, отмыл свои сапоги в непрерывно сливаемой из поилки тонкой струйке воды. Развернув палатку, он в её тени слегка перекусил свежайшим нежным сыром с горячим хлебом, купленными здесь же, в торговых рядах, по дороге из города, запивая "чизбургер" отличным легким вином того же происхождения.

* * *

Шевалье д'Эрмон быстро шел по следу Одаренного -- благо, было это нетрудно: Одаренный совершенно не скрывал следы своей ментальной активности, не прятал результаты действий.

Позади шевалье оставил уже и брод (финансовая стража покинула его, поскольку движение обозов полностью прекратилось по требованию военных), и Вдовью деревню (в которой Жан поразился числу беременных женщин: все кто мог, поголовно, что и понятно при "ментальном дожде"), и крупное село, где от скотомогильника просто "разило" ментальным фоном, а вот трупами не пахло.

Теперь шевалье быстро продвигался к границе провинции Перигор с провинцией Лимузен, находясь совсем недалеко от любимой Лилиан, но не имея ни малейшей возможности даже ненадолго завернуть к ней: ему стали попадаться на стоянках Одаренного места совершения странного ритуала. Жан понимал, что Одаренный как-то изменяет себя, но как и зачем -- не знал. Это пугало всё сильнее: и мощь Одаренного, растущая на глазах, и его превращение в кого-то, кому агенты Тайной Стражи могут оказаться не страшны. Превратиться из охотника в дичь ментату Жану совершенно не хотелось.

На границе Перигора с Лимузеном, в деревеньке Сен-Ле-Бо, кое-что стало проясняться. А вот на конном заводе, в десяти лье южнее Сен-Ле-Бо, вдоль границы, всё прояснилось окончательно: ментата звали Жиль де Брэ, он служил проводником в обозе китайского купца Ли Шаня, а охраняли обоз монгольские конные лучники! Бинго! Всё сошлось.

Ментат нашёл сканированием всё того же ментального следа Жиля де Брэ путь контрабандистов через границу Перигора в Лимузен, мимо постов военных, и совершенно спокойно выехал из Перигора по этой дороге, никем не остановленный.

Далее путь обоза с Одарённым шёл прямо в город Тюль, с мелкими дорожными приключениями. Но перед Тюлем, на стоянке обоза, шевалье понял: Одарённый завершил своё преобразование. Теперь он -- другой, гораздо более трудный противник, чем все, с кем имел дело Жан за годы службы в Тайной Страже. Это и пугало, и манило.

До этого Жан считал, что их союз с Лилиан, дающий ему преимущество в уровне перед остальными ментатами, -- уникален: в самом деле, два сильных ментата всегда сильнее одного, такого же сильного. Они с Лилиан, за счёт общей личности, имели исключительные способности, о подобных Жан ни от кого в Тайной Страже никогда не слыхал и не читал в грудах просмотренных им документов -- архивах старых дел Стражи! А уж там-то, за почти тысячу лет, перевидали всех возможных ментатов и записали массу сведений о них, создав настоящую энциклопедию человеческой ментальности.

Вот только в Тайной Страже никогда не слыхали об общей личности, какая была у них с Лилиан. А теперь появилось и вообще совсем новое: одиночка, явно сильнее самого Жана! Не состоящий ни с кем в ментальной паре. Сам по себе.

Что-то всерьёз изменилось в мире, если он рождает таких, как ментальная пара Жан и Лилиан, или одиночка Жиль де Брэ.

* * *

После приснившегося Лилиан сна с "благословением" графа д'Артуа на рождение детей, прошло полгода. Жан, наконец-то, был выпущен из тюрьмы и выполнил несколько первых заданий Тайной Стражи. Совсем простых: проследить за некоторыми (обыкновенными) людьми и проверить порочащие (или обеляющие) их сведения; найти прячущегося человека по его известному ментальному отпечатку; скрытно доставить крупную сумму денег в место, куда не пробьётся с боем через враждебные заслоны даже серьёзная воинская часть. Ну и далее, по нарастающей. Но никогда в одиночку, -- обязательно с подстраховкой (соглядатаем), напарником или напарниками.

Ещё через три месяца, когда начальники Жана убедились в его полной лояльности и высочайшей эффективности, ему стали поручать индивидуальные задания. И одно из них нужно было выполнить почти рядом с замком д'Артуа, где сейчас жила Лилиан.

"Почти рядом" -- это почти сорок лье: сутки непрерывной скачки на пределе сил лошади, контролируемой и "питаемой" Жаном ментально. Понимая, что у него впервые появился реальный шанс увидеть и обнять любимую, самого дорогого человека в мире, Жан совершил немыслимое, но выполнил задание за двое суток. Ему на задание отводилось пять суток. Получалось: сутки пути в замок, сутки там, с Лилиан, сутки пути обратно. Всё, естественно, с полным сокрытием своих ментальных следов: вот был ментат Жан, вот он исчез на трое суток, вот он снова появился. Только так и никак иначе! Была одна проблема -- противоядие на эти трое суток. Но она легко решилась: когда Жан сообщил, что часть задания придется выполнять вдали от населенных мест, ему просто выдали бутылочку с противоядием на пять суток. Остатки полагалось сдать по возвращении с задания.

Жан сообщил Лилиан о появившейся возможности свидания. Лилиан пришла в неописуемый восторг, но попросила Жана быть осторожным и не навредить себе: возможность увидеться у них появится ещё не раз, а вот возможность воскреснуть из мёртвых -- едва ли.

У них всё получилось: Жан потратил на дорогу в замок сутки, прибыл поздним вечером, сдал свою лошадь на замковую конюшню, внушив конюху, что это лошадь управляющего, приехавшего для завтрашней встречи с хозяйкой и по её вызову.

"Управляющий" получил на ночь комнату и прилёг сразу, попросив не беспокоить -- устал в дороге. Повесив на постель иллюзию спящего человека, Жан аккуратно "просочился" в зал, где была Лилиан, та заперла дверь и они бросились друг к другу.

Ночь пролетела для влюбленных как один миг. Утром, выйдя из комнаты, хозяйка "вызвала" к себе "управляющего" и велела слугам не мешать их совещанию, разве что беспокоить в крайности. Так пролетел и день.

Вечером и хозяйка, и "управляющий" спустились в столовую, были явно бледны и утомлены целым днём трудов. А после ужина "управляющий" сразу уехал.

В эти сутки Лилиан забеременела их первым ребёнком, мальчиком. Будущие родители решили, что назовут его Артур, -- в честь хозяина замка, бывшего в их близости как бы третьим. Не мешавшим, тихим, безмолвным. Пока -- живым.

О таком имени для ребёнка попросила Лилиан. Жан был совершенно не против: лежавшее рядом бездушное тело всё же принадлежало человеку, даже в таком виде защитившему Лилиан от другой, куда более страшной судьбы, чем графиня, живущая в собственном замке, в достатке и благополучии. За одно это Жан не пожалел бы для старика-графа вообще ничего, не то что имени для их ребёнка-первенца. К сожалению, сделать что-то ещё для графа ни он, ни Лилиан уже не могли.

Проводив Жана, Лилиан прилегла и мгновенно заснула: сутки любви даже для ментата -- непростое испытание.

Ей опять приснился молодой и разумный граф д'Артуа. В этот раз граф не безобразничал, не кружил нагую Лилиан, чтобы рассмотреть. Просто сидел в соседнем кресле, рядом. Да и не была Лилиан в этом сне нагой. Наоборот, сидела на возвышении, на другом кресле (троне -- подсказал внутренний голос), одетая в тяжелую златотканую парчу и лёгкие меха, с массивной короной на голове. Зал перед троном заполняла толпа людей (придворных -- опять шепнул суфлёр). А потом величественный слуга у двери (мажордом) громко ударил массивным посохом до паркету и возгласил:

-- Принц Артур, наследник Государя!

Дверь открылась, но тут сон прервался, сменившись глубоким забытьем до утра, и Лилиан не увидела лица будущего принца. Она увидела его только через девять месяцев, после своих первых родов, протекающих у ментатов быстро и почти безболезненно: спокойный, крупный младенец, который никогда не плакал, сохраняя поистине королевское достоинство, даже когда пачкал пелёнки.

Впрочем, горшок он освоил ещё до возраста в год, через десять месяцев, -- сразу, как начал ходить. Так что и пеленки пачкать перестал.

Нужно ли говорить, что маленький, не по годам разумный, выдержанный и ласковый со всеми Артур быстро стал любимцем и баловнем всего населения замка?

Про "королевский" сон Лилиан позднее много думала, и решила, что графу д'Артуа снится (непонятно, где и как -- ментальное поле живого тела рядом было пусто) его возможная, несостоявшаяся жизнь. Несбывшаяся из-за лени, слабости и трусости нескольких поколений предков, да и самого графа. А Лилиан просто попадает в его сны. Иногда.

Ну какая из дочери горшечника может быть королева?

Примерно такая же, как и графиня: совсем неплохая.

Например, отдавшая за год из доходов владений графа все долги, которые, оказывается, от имени графа сделали некоторые приживалы и приживалки. Можно было бы судиться, но это было долго и дорого. Лилиан прикинула суммы, исходы -- и просто отдала деньги. Получив взамен свободу действий и чистую "кредитную историю".

Насчёт ценности "кредитной истории" -- вопрос дискуссионный. А вот если человек не имеет свободы собственных (законных!) действий, не зависящей от внешних обстоятельств, то он раб. Даже если не носит рабский ошейник, формально именуется свободным гражданином демократического государства и участвует в выборах.

Цепи тоже гремят. Но функционально сильно отличаются от детских погремушек.

Глава 34

Вечер в гостях у купца Ли Шаня, в китайской фактории, оказался смесью дружеской пирушки с деловым ужином.

Ишунь Лунь довёл де Брэ от стоянки обоза до фактории минут за двадцать, -- была резиденция китайских купцов недалеко, да и приказчик сразу предложил ехать на лошадях, а де Брэ, знакомый со скромным обаянием здешних городских улиц на собственном опыте, немедленно согласился.

Территория обширной фактории была вымощена камнем, который явно регулярно мыли и чистили. Премьера, на котором приехал де Брэ, забрал конюх-ойрат у ворот, и отвёл на общую конюшню, освободив гостя от хлопот о лошади. Так что, вышагивая по чистым каменным плитам обширного двора, Жиль успел полюбоваться характерной "китайской" застройкой пространства: с деревянными павильонами, увенчанными крышами с загнутыми вверх углами, деревянными фигурами драконов на фасадах домов, полотнищами на шестах, расписанными столбцами иероглифов: здравицы, мудрые мысли, текущие объявления, добрые пожелания, -- весь набор.

Перед входом в дом все снимали обувь: череда разномастных обувок рядком стояла у стены. Де Брэ порадовался, что помыв снаружи свои сапоги, не упустил случая вымыть дочиста и ноги. Заодно, "подстриг ногти" по-ментатски: на пальцах остались только розовые, аккуратные дуги ногтей, а прочие корявости тихо отпали "сами собой" в окружающее поилку пространство -- пока никто не видел, что и как происходит. Вымыв ноги, Жиль надел свежекупленные в торговых рядах носки: ярко-жёлтые, по последней местной моде. Так что избавление от обуви обошлось для де Брэ без конфузов, типа грязных копыт и дырявых носков, и он, поставив у стены, в общий ряд, свои сапоги, чинно прошествовал в чистых целых носках по чистым циновкам внутрь дома.

Весь пол был застелен циновками. Сидеть каждому полагалось на отдельной циновке, иначе -- обида. На одной циновке рядом сидели только в особых случаях, было это допустимо лишь для равных, но, здесь и сейчас, у простого проводника обоза не могло быть равных среди его потенциальных нанимателей -- купцов, торговцев и их приказчиков.

Ишунь Лунь провёл де Брэ на "гостевое место" за низким столиком у стены, помог правильно усесться на подушку, лежащую на его циновке, и ушёл.

Тут же к ментату подошла красивая китаянка в причудливом костюме со сложной причёской, поставила на его столик фрукты, чашку чая, положила чистую салфетку и тоже удалилась.

"В голову" девушке-официантке ментат особо влезать не стал: она была озабочена не очередным лаоваем, притащеным в дом кем-то из купцов (спасибо Небу, что не в дырявых грязных носках, не босым и не слишком пропахшим лошадиным потом; хотя желтые носки лаовая выглядят как намёк на склонность к непотребству хозяина), а задержкой собственных месячных. Ментат быстро просканировал девушку. Та не была беременной, а вот полип на матке добрый доктор-аноним приговорил к растворению. Так что завтра девушку ожидает радость: к ней вернутся "красные дни". Но, испытав сильный испуг, она возможно, никогда больше не позволит "просто так" приказчику Мао Саню совать свой "нефритовый стебель" в её "глубокий свод" (*). Пусть даже Мао Сань такой душка, что от его прикосновений у девушки автоматически закрываются глаза, подгибаются колени и хочется опрокинуться на спину, широко распахнув ноги. Вот даже непонятно, что такого в этом субтильном юноше? Его "нефритовый стебель", конечно, почти соразмерен длинной её "глубокому своду", что вообще бывает редко, и поэтому с ним ей чудо как хорошо... К тому же он, в свои 25 лет, неприлично богат...

Потом к ментату, попивающему чай с виноградинками, подошёл купец Ли Шань, поднял его и увёл в "отдельный кабинет", прервав ментальный контакт с девицей, решающей вековечную женскую загадку: мне нравится Х, но я не знаю в точности, почему? А хотелось бы выяснить! Чтобы сравнить с другими и выбрать кандидата правильно!

Нужно ли говорить, что так никогда не получается счастливо выйти замуж?

А чтобы слушать безошибочные подсказки голоса сердца, девушкам, как правило, не хватает ума...

В "кабинете" (части общего зала, отгороженной матерчатыми ширмами) Ли Шань стал предлагать де Брэ различные кушанья, которыми был заставлен широкий низкий стол. Причём говорил о вещах, по мнению ментата, совершенно несъедобных! Например, вяленые цыплячьи ножки. Не голени. А вот сами нижние мослы. Или жаренные с сыром птенцы голубя. Ну и такое вот дальше. Про змей просто не хочется говорить. Де Брэ вежливо отказывался (когда мог), поэтому половину не попробовал. Жиль налегал на уже привычный рис, тушеный с овощами, подкладывая к рису отличную жареную рыбу. Вскоре он наелся, о чём с благодарностью сказал купцу.

Перешли к деловой части беседы. Ли Шань сказал, что хорошо понимает: без решающего вклада проводника обоза ни один из его состава не был бы сейчас в городе Лиможе, а, скорее всего, не был бы и в живых. Всю неделю, пока обоз вполне спокойно шёл по территории провинции Лимузен, в провинции Перигор бушевала военная операция против бандитов и мятежников. Несколько хороших знакомых Ли Шаня оказались в Перигоре именно в этот момент. И теперь само Небо не знает, когда они оттуда выберутся, и выберутся ли вообще. О прибыли говорить просто смешно: не до жиру, быть бы живу.

Проводник Жиль де Брэ сумел, выбирая странные и нетипичные маршруты, "выдернуть" обоз Ли Шаня из Перигора буквально за два дня до начала там нынешнего кромешного хаоса. Ньюанс состоит в том, что границы провинции Перигор были, фактически, заблокированы ещё за неделю до начала военной операции. То, что Жиль вывел обоз на дорогу контрабандистов, близ конного завода, было, наверное, одной из немногих имевшихся тогда щелей, сквозь которые ещё можно было просочиться через уже развернутые на границах Перигора блокирующие воинские части и попасть в Лимузен.

-- Думаю, и сейчас там пройти можно, -- сообщил де Брэ купцу. -- Военные просто не знают об этой дороге. О ней знают только местные жители. А местные о ней никому не расскажут, потому что хотят и дальше там жить. Я же узнал о дороге случайно: подслушал разговор местных.

-- Вот как! -- задумался Ли Шань. -- Дорогой Жиль, возьми, пожалуйста вот эту жареную курицу под белым соусом: с рисом она тебе точно понравится. И сливовое вино попробуй, обязательно, здесь такое не делают. А я тебя ненадолго покину, -- и Ли Шань быстро вышел из "кабинета", оставив де Брэ в обществе широкого набора незнакомых, заманчиво пахнущих и выглядящих блюд.

Ментат не стал противиться и советам, и соблазнам, а взял себе пару кусков жареной курицы, подсыпал любимого риса, залитого острым соусом, и налил сливового вина в литой стеклянный кубок. Получилось очень недурно на вкус. Да что там, просто отлично получилось.

-- Диетичненько, -- сказал бы постоялец какого-нибудь современного санатория.

Для текущей пищевой эпохи было совершенно неожиданно и очень вкусно.

Пока ментат с удовольствием, неспешно предавался чревоугодию, купец Ли Шань, в компании ещё четырёх человек, лихорадочно "ползал" по большой и очень точной карте провинции Перигор, где купец по памяти наносил маршрут своего обоза и примерное положение "тайной" дороги, по которой обоз вышел в Лимузен. Само наличие такой карты части Франции было огромным секретом, основанием для обвинения в шпионаже и казни, поэтому никому и в голову не пришло звать Жиля де Брэ и просить его указать на карте действительно точный маршрут.

-- Сейчас Дун Вэй сделает рисунок-копию с планом выхода, -- сказал руководитель фактории, пожилой мужчина по имени Ли Ян, старший родственник Ли Шаня. -- Наш отряд уйдёт немедленно. Если всё так и есть, через две недели обозы Чен Фэя и Сунь Луна будут здесь. Или, хотя бы, люди с них. Товары можно снова найти, наторговать, восстановить. А вот родных людей и близких -- уже с трудом, или никогда. Благодарим тебя, Ли Шань! Ты принёс сведения чрезвычайной важности! И, вероятно, спасение для наших родственников и добрых друзей!

Ли Ян отошел в сторону, к красивому шкафчику, вынул оттуда солидно брякнувший монетами мешочек и вручил его Ли Шаню:

-- Дай это своему проводнику, -- сказал руководитель фактории. -- Он показал себя человеком необыкновенно дельным и полезным. Таких нужно привязывать к себе. А в мире нет лучшей привязки для чужих, но полезных тебе людей, чем деньги.

-- Хорошо, так и сделаю, мастер чифу (**), -- сказал Ли Шань, взял деньги, поклонился и ушёл назад, к де Брэ, который, окончательно наевшись и осоловев, полулежал на широкой подушке, вытянув ноги и попивая сливовое вино.

Ментату было очень хорошо. Пожалуй, вот сейчас, к вечеру, его окончательно "отпустило" сжимавшее стальными кольцами напряжение предшествующих дней пути. Да и легко пьющееся сливовое вино было коварным поставщиком в организм немалых спиртовых градусов. Наклюкаться им можно было незаметно, но сильно, считая, что пьёшь сливовый сок. Конечно, ментат мог быстро выгнать из себя опьянение и протрезветь. Но зачем? Так было проще расслабиться и дать себе передышку перед следующим этапом -- дорогой в Париж. О которой сейчас ментат не хотел и думать.

А вот о чём бы он подумал теперь с удовольствием, так это о приятной и покладистой женщине, которая согласилась бы разделить с ним ночь ради взаимного удовольствия, возможно, даже подкреплённого разумным количеством монет: ментат не боялся теперь местных болезней и их носителей -- носителей он излечивал, а болезни -- уничтожал. Сам заболеть ментат вообще не мог -- его модификация выстроила внутри его организма мощную биозащиту, для которой любые чужеродные вирусы или бактерии, попавшие в организм, и не опознанные как "свои", становились немедленно расщепляемой едой. Новая кровеносная система ментата была не просто "поставщиком кислорода" органам, а продолжением пищеварительного тракта, распространенного на весь организм, и работающего по принципу: вредное и чужое сразу ем. Привет опухолям, паразитам и прочему "добру".

Вернувшись в "кабинет", опытный человековед и душелюб, Ли Шань верно оценил лирическое состояние де Брэ и степень его подпития. Пожалуй, доверять сейчас кучу золота этому нетрезвому организму не стоило.

-- Жиль, -- сказал Ли Шань, -- а что ты думаешь о том, чтобы отдохнуть с приятной девушкой? Здесь и сейчас. Наши дела закончились. Денежные -- решим утром. Давай, я попрошу Сян Лю (***), она тебе приносила чай раньше, чтобы проводила тебя в покои и помогла отдохнуть. Как тебе такая идея? Сразу скажу, что Сян Лю у нас специализируется именно в таком отдыхе с мужчинами. У неё редкий для наших женщин крупный размер входа, характерный для здешних женщин. Думаю, вы с нею поладите к взаимному удовольствию. Только не давай ей больше двух ливров утром -- достаточно и одного! Это очень щедрая плата.

Немного ошеломлённый откровенной и циничной постановкой "этого дела" в китайской фактории, де Брэ спросил себя, а будет ли он жалеть об этом утром, если согласится? Понял, что не будет, если не станет обижать девушку. А он не станет этого делать совершенно точно. Так зачем отказываться? Сам ведь такого хотел.

-- А давайте, -- слегка подыгрывая, заплетающимся языком сказал де Брэ. -- Сян Лю мне сразу показалась очень милой.

Ли Шань дёрнул за шелковый шнурок у входа в кабинет. Через минуту, осторожно отодвинув входную штору в "кабинет" заглянула давешняя разносчица чая.

-- Сан Лю, -- сказал ей купец Ли Шань, -- молодой человек, Жиль де Брэ, очень устал и нуждается в отдыхе. Помогите ему отдохнуть. Вы не против?

-- Конечно, -- сказала церемонно потупившись девушка, осторожно стреляя глазами в ментата. -- Идёмте со мною, молодой господин! Я сейчас всё устрою.

Де Брэ поднялся на ноги с подушки. Его слегка и непритворно качнуло, -- вино было коварным.

-- Спасибо за заботу, мой господин, -- сказал он Ли Шаню. -- До завтра! Доброй ночи!

-- Доброй ночи! -- сказал ему Ли Шань, наблюдая, как заботливо поддерживаемая девицей высокая фигура проводника направляется в сторону спален.

В спальне, куда привела де Брэ девица Сан Лю, было всё необходимое для того, чтобы вымыться с дороги, а потом отдохнуть.

Сан Лю проворно зажгла дорогие свечи, хорошо осветившие оснащение спальни, имевшей внешние окна, закленные полупрозрачной бумагой, и ночью почти не дававшие света.

В углу, на широком и глубоком керамическом поддоне с оборудованным сливом в трубу, идущую под полом, стояла широкая чистая бочка, хорошо пахнущая ливанским кедром, и быстро наполненная горячей водой проворными слугами-ойратами, сновавшими с вёдрами под руководством Сан Лю, но быстро выставленными ею из спальни, когда бочка наполнилась водой наполовину.

Задвинув на двери задвижку, Сан Лю проворно разделась донага, и, совершенно не стесняясь своей наготы, раздела де Брэ донага, свернула его одежду, попахивающую дымом костров и конским потом в рулон, положила в большую корзину, приоткрыла дверь и выставила корзину снаружи, рядом с дверью, а потом сразу закрыла зверь опять на задвижку

Де Брэ "прочитал", что одежду постирает и высушит за ночь прачка, а утром вернёт сюда, чистой и сухой, в той же корзине, к которой прикреплена бирка с номером спальни. Ну, не номером, идентификатором. Эта спальня называлась "Лунный свет", потому что была "рабочим местом" Сан Лю (***).

Подхватив стоящего де Брэ за начавшее наливаться при виде голой девушки рядом причинное место ладошкой, Сан Лю отвела его на этой "привязи" к парящей горячей водой бочке и загрузила туда. А потом немедленно влезла в бочку следом, сама. В бочке девушка погрузила де Брэ в воду с головой, потом вынула, и стала мыть ему волосы, мягко говоря, давно требовавшие серьёзного ухода: в последние дни крупных, пригодных для купания, водоёмов обозу не попадалось (в ключевые озерца даже ментат лезть не рисковал) и де Брэ обходился ополаскиваниями и обтираниями тела. А этого было маловато для настоящей чистоты.

Совершенно расслабившись, ментат полностью отдался в руки искусной баньщицы, которой, без сомнения, была Сан Лю. Девушка действовала плавно и очень приятно касалась его тела. Через полчаса де Брэ был отмыт дочиста и абсолютно везде: Сан Лю не постеснялась влезть своими нежными пальчиками даже в то место, которое де Брэ, обычно, лишь подтирал снаружи подходящим пучком растительности. Здесь же было вымыто всё: и снаружи, и куда хватило пальцев девицы, внутри.

Выведя распаренного ментата из бочки наружу по лесенке на стене бочки, Сан Лю отвела его в постель и уложила на гладкие простыни.

-- Шёлк, -- подумал ментат, и не ошибся. Это были простыни, сшитые из кусков-остатков шёлка, не распроданного купцами.

Девушка быстро вернулась к бочке и ополоснулась сама. При этом не стеснялась "себя показать". А там было на что посмотреть: крупная грудь, широкие бёдра, красивые ноги и полное отсутствие волос на теле, включая низ живота. Так что и пышный, сложноскроенный "бутон" спереди, и крупный, красивый "шоколадный глаз" сзади были предъявлены ментату в первозданной наготе, дабы поразить его. Ментат не поразился. Но впечатлился. Индикатор впечатлений установился вертикально, вдоль литых мышц живота мужчины.

Заметив индикацию, Сан Лю проворно выскользнула из бочки, медленно, демонстративно, на свету, обтёрлась пушистым хлопковым полотенцем, а потом подошла к постели и занялась с де Брэ тем, чего он хотел вечером: делом, взаимоприятным для мужчины и женщины. Уже по ходу этого дела, де Брэ понял, что тщательное мытьё его задницы было необходимостью: Сан Лю знала о существовании мужской предстательной железы и технике её стимуляции.

В свою очередь, ментат быстро отрегулировал размер своего "переростка", чтобы он ласкал женщину, а не терзал её. Ну и подлечил заодно в женском организме всё, что требовало этого. На счастье, было такого совсем немного.

К утру оба участника процесса нанесения взаимного удовольствия притомились и заснули, крепко обнявшись.

Ментату снилось, что все волки, безуспешно пытавшиеся сожрать его во время "ритуалов", собрались в большую стаю и идут по его следу, вот-вот настигнут его.

Понимая, что ментатам "просто так" такие сны не снятся, де Брэ проснулся утром с готовностью удвоить осторожность.

Ночная, точнее, "лунная" красавица, основательно умаявшись за ночь, всё ещё спала рядом с ментатом, положив красивое личико ему на грудь и слушая биение сразу двух сердец.

-- Никогда Штирлиц не был так близок к провалу, -- вспомнил ментат фразу, которую всегда говорил в таких случаях его учитель Фёдор.

И улыбнулся. Он знал, что после этой ночи красавица Сан Лю никогда не причинит ему никакого вреда. И никому ни о чём не расскажет. Даже если что-то такое услышит. А эту ночь будет помнить всю жизнь. Как и он сам.

* * *

Шевалье д'Эрмон не задержался в Тюле: лишь принял свежий антидот и сменил лошадь. Он сразу узнал, что шесть дней назад обоз купца Ли Шаня отправился на север, в Лимож, где располагалась китайская фактория. И была резиденция брата Флориана. Так совпало.

Так что "птичка сама летела в клетку", и теперь нельзя было допустить, чтобы Жиль де Брэ покинул Лимож, создав дополнительный шаг поисков для ментата Жана. И продлив ожидание поимки Одаренного для брата Флориана.

Если бы не идиотская задержка в Гизе, чуть не стоившая шевалье жизни, он бы настиг Одаренного ещё неделю назад, до завершения странного ритуала, ментальный след которого читался как: "был один человек в теле, стало два". Но что теперь сожалеть о случившемся -- нужно жить и достигать целей в любых обстоятельствах, в том числе, в новых.

Шевалье выехал из Тюля немедленно, как только закончил дела, отправив голубя с отчётом брату Флориану, хотя близилась ночь: ментат Жан умел видеть в полной темноте. Но, что не менее важно, мог передавать то, что видит, лошади, на которой скакал. Поэтому та мчалась в полную силу по дороге даже в ночной тьме, воспринимаемой лошадью через глаза ментата как сумеречный день.

Шевалье не собирался делать перерывов и рассчитывал оказаться в Лиможе завтра, во второй половине дня.

(*) Глубокий свод (китайское) -- эвфемизм женской вагины, глубиной до 15 сантиметров.

(**) Чифу (китайское) -- неформальная одежда ("штатский мундир") чиновника в Китае, по милости императора, с изображением определённого числа драконов, если чиновник принадлежал близкому окружению императора. Здесь: намёк на высокое положение Ли Яна ("особа, приближенная к императору"), непонятный не китайцам и людям, далёким от императорского двора.

(***) Сян Лю (китайское) -- "белый лунный свет" -- идиома, обозначающая кого-то очень желанного. Почти наверняка, не настоящее имя. Рабочий псевдоним.

Глава 35

Пусть утро де Брэ началось не с кофе, а с чая, чай был очень хорош: черный, крепкий, ароматный. Сан Лю заварила его сама, когда вымывшись утром во вновь наполненной бессонными ойратами бочке, одевшись в принесенную прачкой чистую, хорошо пахнущую одежду, де Брэ вышел в общий зал.

С утра, проснувшись, Сан Лю посмотрела на де Брэ и заплакала.

-- Что случилось? -- спросил ментат, "заглядывая в голову" девушки, но различая лишь её глубокое огорчение.

-- Ты уйдёшь сегодня, -- сказала Сан Лю, -- я больше не увижу тебя. Мне жаль, что у нас разная судьба.

-- Твоя судьба будет добра к тебе, -- сказал ментат, ласково целуя девушку в солёные от слёз губы и глаза. -- А чтобы ты быстрее могла вернуться домой, к своей настоящей судьбе, вот кошелёк, в нём 200 ливров, тебе хватит на дорогу домой с обозом Ли Шаня.

-- Откуды ты знаешь мою мечту -- вернуться? -- удивилась Сан Лю.

Но потом сказала:

-- Прости меня, добрый дракон, исполняющий мечты, мой юный Джи Фу (*)! Я глупа, как женщина, но знаю, что сегодня ночью ты сделал меня другой. Я теперь ничего не боюсь. За эту ночь, в огне двух твоих сердец, я сама стала как стальной клинок. Теперь меня ничто не остановит! Ты -- волшебник, у тебя свой путь, а я -- всего-лишь женщина для утех, выросшая в глуши, в такой бедности, что мне даже не заматывали ноги! (**)

-- Я не волшебник, я ещё только учусь, -- с усмешкой повторил де Брэ фразу своего учителя Фёдора. -- Знаю только, что счастье возможно лишь для того, кто остался собой и живёт с собою в согласии. Здесь, далеко от дома, ты не будешь счастлива, потому что вспоминаешь каждый день о матушке и тётушке, вырастивших тебя, но живущих теперь далеко, в горе и нищете. Отсюда ты не можешь им помочь. И будешь всегда несчастна из-за своего невыполненного дочернего долга. Возвращайся домой как можно скорее. Возможно, это твой последний шанс застать своих родственников живыми и помочь им прожить вторую, счастливую жизнь, вместе с тобой.

-- Знаю, так и сделаю! -- прошептала Сан Лю, крепко целуя де Брэ в губы и тесно приникая к нему всем своим горячим телом.

После чая и легкого завтрака фруктами, когда Сан Лю кто-то отозвал по делам, а де Брэ сидел за столиком один, ожидая вызова к Ли Шаню для завершения дел, мимо столика прошёл молодой китаец, кидая на ментата испепеляющие взгляды.

-- А тебе, мой завистливый ловелас, ничего не обломилось этой ночью, и не обломится у Сан Лю больше никогда, -- усмехнулся мысленно ментат. -- Послезавтра девушка уедет с обозом Ли Шаня, домой. Ты ведь всё равно не сможешь жениться на безродной девушке для утех -- не позволят старшие родственники. У тебя уже две жены, которые не видят тебя годами. Зачем тебе третья? Лучше я вылечу тебя от полипов, чтобы ты не разносил по женщинам заразу, полученную в Самарканде, по дороге сюда. Это всё, что я могу для тебя сделать, мой не соперник.

Тут к де Брэ подошёл Ли Шань и пригласил его снова в давешний "кабинет", огороженный занавесками.

С утра купец был свеж, бодр и явно радовался скорому началу пути домой -- Ли Шань любил свою семью, и жён, и детей, тосковал без них, и никогда не променял бы никого из близких на деньги. Но вынужден был делать свою работу, которая всех кормила.

Разговор с де Брэ не занял у купца много времени. Он лишь вежливо спросил, хорошо ли де Брэ провёл ночь. Ментат ответил, что всё чудесно, искренне поблагодарив купца. Тогда Ли Шань выставил на столик перед де Брэ два мешочка денег, объяснив, что один из них -- плата самого купца за неоценимые услуги проводника, 500 ливров, а второй, 1000 ливров, -- плата за сведения о проходе из заблокированной провинции Перигор в провинцию Лимузен, выданная родственниками купцов, заблокированных сейчас в Перигоре. Теперь, почти наверняка, их близкие вскоре смогут выйти оттуда и не погибнут в наступающем кровавом хаосе: говорят, в Перигоре идут тяжелые бои войск короля с хорошо укрепившимися мятежниками и бандитами. Для королевских войск не всё так однозначно. Похоже, война затянется надолго, до зимы не закончится. Так что те из купцов, кто сумеет покинуть эту территорию, останутся живы, пусть и потеряв деньги. А вот те, кто не сможет этого сделать, могут просто погибнуть -- с высокой вероятностью, по множеству причин.

Де Брэ с тоской подумал об оставшейся там Катрин, успокоив себя лишь мыслью, что мельницу вряд ли кто-то тронет: хлеб нужен всем, но без подвоза муки сделать её из зерна, которое успели собрать до начала заварухи, можно только на мельнице. Ментат не сомневался, что посланные королем обозы с мукой до войск не доедут, "исчезнут" по дороге в Перигор, отозвавшись весёлым звоном монет в кошельках не меняющихся из века в век интендантов. Так что скудными местными запасами зерна в Перигоре будут кормиться и жители, и бандиты, и мятежники, и королевские войска. Что и гарантирует голод для самых слабых -- жителей провинции. На 100 ливров, что оставил ментат Катрин, они с мужем точно доживут до весны. А там, глядишь, и война закончится, начнёт поспевать новый урожай, наполнятся зеленью сады и огороды.

-- Проводник Жиль де Брэ, -- официально обратился Ли Шань к задумавшемуся ментату. -- Угодно ли тебе будет принять новый найм, на проводку обоза из Лиможа в Париж?

Отвлекшийся на свои невесёлые мысли о Катрин, де Брэ расслышал слова купца полностью, только "отмотав назад" кусочек своей памяти.

-- Угодно принять, господин купец, -- ответил ментат. -- Вы хозяин обоза?

-- Нет, -- ответил Ли Шань уже известное ментату, -- обоз принадлежит другому купцу, Ли Яну. Я возвращаюсь на родину, выхожу с большим обозом на восток послезавтра. Идём, я познакомлю тебя с Ли Яном.

Ли Ян принял их в соседнем "кабинете". Как понял ментат, Ли Ян был старшим родственником Ли Шаня. Попытавшись "прочитать" его ментальное поле, де Брэ неожиданно наткнулся на защиту, не давшую это сделать. Такое случилось с ментатом здесь первый раз и заставило ещё раз подумать о том, что этот мир вполне знаком с ментатами, умеет с ними бороться и защищаться от них. Что ж, тем интереснее будет жить здесь дальше. Хотя, конечно, и вовсе не так просто, как мнилось ментату поначалу, когда он имел дело с обычными людьми.

В обычном общении Ли Ян показался де Брэ куда более опытным, и, откровенно говоря, опасным человеком, чем Ли Шань. От него исходило ощущение постоянно сжатой пружины, которая может распрямиться в любой момент -- и ударить насмерть. А ещё ментат прочитал в ментальном поле Ли Шаня, что это именно Ли Ян заплатил 1000 ливров за сведения о тайном проходе из Перигора. Ментат даже "увидел" в памяти Ли Шаня ту самую "секретную карту", на которой вчера купец наносил маршрут выхода для застявших в Перигоре китайских купцов.

Китайцев в Перигоре было так много потому, что через Перигор шла торная сухопутная дорога обозов в Испанию. И события застали этих людей в транзитной стране, к которой они не имели, в общем-то, почти никакого интереса. Как понял ментат, китайцев интересовала Испания как страна, построившая регулярный океанский транзит через Атлантику в Америку. Китайцы об Америка прекрасно знали и сами, только не очень интересовались дикарями, строившими гигантские каменные сооружения и приносившими регулярные человеческие жертвы своим свирепым богам. А вот появление в Америке агрессивных и вооруженных огнестрелом европейцев создавало для китайцев угрозу с ранее вполне мирного, Восточного океана. Изучением ситуации китайцы и занялись -- через купцов и их обозы.

Картина с Перигором прояснилась. А вот зачем явно не купеческого вида деятель по имени Ли Ян направляется в Париж, предстояло выяснить по дороге. Время позволяло.

Договорившись о найме де Брэ проводником в его обоз, Ли Ян выдал ментату задаток, 150 ливров, с общей ценой проводки 400 ливров, если обоз не понесёт потерь по вине проводника. Обоз Ли Яна выступал через неделю. Ровно через шесть дней, утром, де Брэ приедет в факторию, и приступит к исполнению обязанностей.

На чём раскланялись и расстались с Ли Яном. Ли Шань довёл де Брэ до выхода из дома, где они тоже попрощались, но куда более искренне и сердечно: купец понравился ментату как человек, ярко проявивший свои лучшие качества в ряде непростых ситуаций. Поэтому с ним ментат расставался с лёгким сожалением, но сделал Ли Шаню свой прощальный подарок: записал и запустил в организме купца новую для себя ментапрограмму "Обновление и омоложение организма", предварительно тщательно изучив и просмотрев её код. Работать скрипты будут "растянуто" во времени, два месяца. В итоге 45-летний Ли Шань "сбросит" 20 лет возраста, вернёт зоркость глазам, которые стали хуже видеть. Да и жён по возвращении хорошенько порадует. В общем, ждёт купца в будущем прибавление семейства.

Уже обув сапоги снаружи, уходя, де Брэ увидел, как из приоткрытой боковой двери выглянула и помахала ему ладошкой Сан Лю. Де Брэ послал ей "воздушный поцелуй", который девушка ощутила на губах, как самый настоящий. Лицо её осветилось улыбкой и она послала свой поцелуй в ответ. Ментат внезапно почувствовал на своих губах сладкий вкус её губ. Похоже, у Сан Лю были явные задатки ментата. Подумав, де Брэ отправил ей скрипт "Пробуждение". Как и в случае с Тохтаром, он не сделает девушку полноценным ментатом. Но совсем скоро она начнёт читать чужие мысли вполне свободно, а затем сможет лечить себя и других. Ментат надеялся, что это поможет ей на пути домой, а главное -- дома, -- избегнуть множества опасностей, которых могли бы избежать люди, если бы знали, что, порою, кроется за чужими словами и улыбками, или, оцарапавшись о ржавый гвоздь, не гадали, будет у них столбняк или нет, а делали немедленную профилактику своей царапины.

У ограды, на выходе с территории фактории, снаружи, де Брэ уже ждал осёдланный Премьер, ведомый под уздцы вчерашним конюхом-ойратом. Отсканировав своего довольного и сытого конягу, де Брэ немедленно выдал ойрату золотой ливр, чем вызвал в душе обнищавшего погонщика, заболевшего, отставшего от своего обоза и работавшего на конюшне за постой рядом с лошадьми и еду, настоящую волну искренней благодарности: теперь ойрат отдаст другим потихоньку накопившиеся мелкие долги и сумеет уйти с послезавтрашним большим обозом на восток, домой, так и не найдя в далёких странах ни богатства, ни счастья, но зато узнав мир, людей, получив на собственном опыте подтверждение тому, что везде хорошо, где нас нет.

Вскочив на Премьера, де Брэ благодарно кивнул ойрату за его заботу о лошади, и направился, первым делом, к отделению банка, где был вчера: очередные килограммы золота не только отягощали его пояс своим непомерным весом, но и просто делали опасным дальнейший путь, -- стать привлекательной целью для бандитов де Брэ совсем не хотелось.

В банке всё прошло быстро -- не было большой очереди и ментат даже попал к точно тому же банковскому клерку, что вчера. Предъявив своё "медное доказательство" права на вчерашний пай и сказав ключевые слова, ментат спросил, нельзя ли ко вчерашней тысяче ливров пая присоединить ещё полторы тысячи?

-- Можно, -- оживился клерк. -- Мы оформляем завершение операций дважды в неделю. Ваша ещё не прошла по нашей бухгалтерии, поэтому возможно, пока что, до вечера этого дня, расширение суммы. Я даже не стану изменять дату начала сделки на сегодняшнюю, оставлю вчерашнюю, -- так вы сможете получить проценты за все 2500 ливров на день раньше.

-- Годится, -- согласился ментат, выгружая на стол очередные мешки с золотом, и ощущая удовлетворение клерка: тот получит свою комиссию с новой суммы в 2 десятых доли одного процента суммы -- с 2500 ливров. С 1000 ливров это было бы только 1 десятая доля одного процента суммы.

Сумму пая местный слесарь по документам "перебил" на той же "ладанке", так что ждать новой не пришлось.

Выбравшись из банка с чувством облегчения и более чем 200 ливрами золота, серебра и меди по кошелькам, что было более чем достаточно до Парижа, де Брэ отправился к прежнему обозу Ли Шаня: тот сказал, что пустые возки продадут, а заполненные товарами возки и лучники Тохтара присоединятся к новому обозу вечером завтрашнего дня. Пока же, сегодня и завтра, до вечера, остатки обоза и охрана будут находиться на уже оплаченной стоянке.

Ментату нужно было в течение полутора суток пошагово "догрузить" ментапрограммы Тохтару, чтобы открыть тому полное лечение себя и других, ночное зрение, умение временно изменять форму и размеры частей своего тела, и ещё пару подобных же "фокусов", которые не потребуют дальнейшего участия самого ментата ("развернутся" в голове у Тохтара сами, постепенно), но определённо помогут десятнику добраться до любимых жен и детей живым, здоровым и даже не ограбленным какими-нибудь хитрованами по дороге.

Приехав в обозный лагерь и застав там мающегося бездельем десятника, ментат пригласил его в свою палатку, чтобы "не светиться" странными сценами перед другими. Тохтар с радостью согласился, назначив своего заместителя по лагерю и попросил не тревожить их с ментатом в процессе "дегустации" привезённого из фактории китайского вина. Монголы понимающе ухмыльнулись, а заместитель заверил Тохтара, что они уже не дети и вполне справятся сами с битьём баклуш под стенами города, на стоянке, охраняемой извне городскими жандармами.

Пошаговая загрузка ментапрограмм Тохтару, с ожиданием их переноса из кратковременной в долговременную память, сохранение "ссылок" на записанные "навечно" код и данные в долговременной памяти, выстраивание из этих ссылок графика активации навыков так, чтобы они "не перекрывались", создавая ненужные проблемы, -- вся эта возня заняла весь день, до вечера. Но, к удивлению де Брэ, потребовала куда меньше времени, чем это заняло у него самого для себя. Дело тут было не в "большей талантливости" Тохтара, а в том, что операции на других и на себе -- штука очень разная: попробуйте сами вырезать себе аппендикс, например! Что, не хочется? А вот самому де Брэ пришлось именно это делать и многократно -- у него помощников просто не было.

Закончив "загрузку", ментат объяснил Тохтару, как активизация "закачанного" будет происходить во времени, и что именно он будет получать на каждом шаге. Тохтар вызубрил таблицу активации навыков, запуск которых был "подвешен" на ключевые слова, которые он сам и предложил.

Усталые, но довольные, ментат и десятник выбрались из палатки, чтобы получить приглашение кашеваров на ужин. Оба с радостью отправились к котлам, и употребили привычную рисовую кашу в очередном формате добавок и приправ: в этот раз, с тушеной морковью, жареным луком, топлёным бараньим жиром и острой зеленью. Мясо ментат определил как зайчатину. Но, в хорошо приготовленном виде и с рисом, даже зайчатина не испортила ему аппетит.

После ужина Тохтара отозвали монголы, чтобы он установил график ночных дежурств, а расслабленный де Брэ побрёл к поилкам, чтобы там вымыть свою посуду после ужина. Он давно заплатил двум ойратам, чтобы те ухаживали на стоянках за его лошадками, пока сам ментат занят более важными и срочными делами. Ойраты честно отрабатывали плату. Но ментат всё равно отсканировал своё конепоголовье, убедившись, что оно сыто, поено, выгуляно за день и уже практически спит у коновязи, включая Премьера.

В этот момент на де Брэ напали.

* * *

Шевалье д'Эрмон прибыл под стены Лиможа, на стоянку обозов, как и рассчитывал, около полудня. Он сразу нашёл Одарённого, Жиля де Брэ, оказавшегося молодым парнем, чуть выше среднего роста, на вид физически развитым и сильным. Тот недавно вернулся из города, о чём-то договорился с начальником охраны обоза, монголом Тохтаром, а потом отправился с ним в кожаную палатку, где и просидел до вечера.

Ментат Жан опасался подходить слишком близко к Одарённому, тем более, прошедшему странные изменения, боясь быть разоблаченным как "охотник, преследующий дичь". Поэтому он наблюдал издалека. А на этом расстоянии его ментальные способности уже не работали. Да и опасался он "лезть в голову" странному ментату, опять же, боясь быть "схваченным за руку" и разоблаченным.

Шевалье выбрал самую надежную тактику своих действий: дождаться, когда Одаренный будет (хотя бы относительно!) один, никак не выдавая своей ментальности, приблизиться к Одаренному, запустив на первом плане сознания нечто невинное (мне только спросить!), а потом выплеснуть ему, в лицо или на голову, концентрат парализующего яда, самый сильный, бутыль с которым он получил вчера в Тюле, а противоядие выпил сам, недавно, убедившись, что оно начало действовать (отхлебнув из бутыли немного).

Вот после того, как Одаренный повалится на землю, став из опасной личности безопасным грузом, и можно вновь вернуться в образ всесильного ментата, принудив тех же монголов отвезти тело Одаренного прямо в монастырь, к давно ждущему этого "подарка" брату Флориану. Чем и поставить точку в опасно затянувшемся расследовании, едва не стоившем шевалье его собственной жизни.

Простой, надежный, сработавший до этого десятки раз план.

Тут шевалье заметил, что поужинавший Одаренный направился мыть посуду к безлюдным поздним вечером, в сумерках, конским поилкам, где круглосуточно текла чистая проточная вода.

Напрягая все силы, ментат Жан совершил молниеносный бросок и оказался прямо за спиной Одаренного, наклонившегося со своей миской (кружку он уже вымыл) над струйкой воды, оттирая песком, рассыпанным вокруг поилки, застывший на стенках миски жир.

Мгновенно открытая бутыль. Короткое движение, поворот ладони, -- и тугая струя парализующего состава потоком обрушилась на заросший затылок Одаренного, растекаясь по голой коже тела и лица. Для срабатывания этого более чем достаточно.

Но, вместо тупого падения вниз, лицом в землю, с Одаренным произошло нечто другое: намоченные ядом волосы вдруг полностью опали с его головы, оставляя чистую, почти сухую кожу. Голая кожа покрылась тускло поблескивающей чешуёй, по которой яд полностью стёк на песок вокруг поилки, не впитываясь в тело, как вода по просмолённому морскому плащу.

А сам одаренный выпрямился, неторопливо повернулся к шевалье и сказал, глядя на него, странную фразу:

-- Так вот ты какой, северный олень!

После чего быстро и страшно пробил ментату Жану прямой правой в челюсть.

Уже теряя сознание, Жан успел удивиться:

-- Как же так? Я ведь даже не увидел удара!

Тут шевалье д'Эрмон потерял сознание окончательно и стал из опасной личности безопасным грузом. Впервые в жизни провалив задание на последнем шаге -- этапе получения результата.

Стал чужим результатом.

Но, самое плохое было в том, что общая личность с Лилиан ему в этот раз совершенно не помогла.

* * *

Когда ментат Жан рухнул навзничь рядом с поилкой, потеряв сознание, уже прилегшая после трудного дня (устраивала при замке группу беженцев из Перигора) и задремавшая первым сном Лилиан проснулась, как от толчка.

Жана не было! Нет, она была уверена -- Жан не умер, он жив! Но исчезла их общая личность, соединявшая их в единое целое последние 12 лет жизни.

Мир вокруг стремительно схлопнулся, сжался в кокон, охватив Лилиан своими тяжелыми лапами. И, вместо пространства для жизни, стал оковами.

(*) Джи Фу (китайское) -- добрый волшебник, исполняющий заветные желания людей. Сказочный персонаж для детей и взрослых. Обычно изображается в виде седовласого старца.

(**) Девочкам в Китае с малолетства туго бинтовали ступни ног, чтобы их ступни не росли, оставались маленькими. Выросшие женщины имели искусственно искалеченные маленькие ступни-"копытца", на которых не ходили, а семенили. Это считалось признаком изысканности для женщины, повышало цену невесты. Сан Лю избежала уродства, имела здоровые ступни ног, передвигалась нормально, была поэтому (и за красоту) взята в зарубежную миссию императорской спецслужбой.

Глава 36

Оказывается, монголы Тохтара бдительно следили и за поилками тоже.

Ментат едва успел полностью стряхнуть со своего тела яд и вернуть коже лица, шеи, и рук, где не было намоченной ядом одежды, нормальный вид, вместо чешуйчатого ужаса, как оказался в кольце шести всадников, с луками в руках, готовые к стрельбе стрелы в которых были нацелены на лежавшее на земле тело напавшего на де Брэ отравителя.

-- Отставить! -- хрипло каркнул де Брэ голосовыми связками в горле, ещё не успевшими вернуться в нормальное состояние после трансформации. -- Это мой пленник! Я взял его сам, живым! Он напал на меня, не на обоз. Дальше я разберусь сам: допрошу его, он мне расскажет, зачем это сделал. Вам -- спасибо за помощь! Но опасности ни для кого от этого человека больше нет.

-- Если будет долго молчать, -- сказал, убирая стрелу в колчан, а лук в чехол монгол, у которого уже полностью, до нормы, восстановился когда-то отрубленный мизинец, -- ты нам только скажи! У нас и мёртвые говорят, когда нужно!

-- Хорошо, так и сделаю, -- покладисто согласился ментат уже почти нормальным голосом. -- Связать его чем, не найдётся?

Конечно же, связать у монголов нашлось: от сыромятных ремешков до шелковых ("женских") верёвок. Всё было немедленно и радушно предложено де Брэ, вместе с многочисленными полезными советами по методике правильного связывания добычи. Кое-каким советам ментат последовал, вызвав оживлённую дискуссию между теми, советы которых он уже применил, и теми, советам которых пока (конечно же, временно!) не последовал. Нет, не ту страну потом называли Страной Советов. Она существовала куда ранее, в степи.

Связав напавшего до состояния "удобное брёвнышко", ментат взвалил поклажу на плечо и отнёс к своей палатке, куда захваченного и сгрузил, довольно бесцеремонно. Потом вернулся к поилке, подобрал с земли, дочистил и домыл миску, нашёл и перемыл заново сбитую в схватке кружку. Вернувшись в палатку с чистой посудой, начал "смотреть" свою добычу.

А посмотреть там было на что!

Во-первых, два контура сознания: внешнее (легко доступное для ментального считывания) и внутренее (вот тут ментату пришлось изрядно перекопать свою библиотеку ментапрограмм, прежде чем он понял, как туда попасть). Память тоже двухуровневая -- и кратко-, и долговременная. Пленный всерьез выстроил ментальную защиту, но так, чтобы казалось: никакой защиты нет, -- вот он какой, такой простой! Смотрите, кто умеет, на лояльного, послушного начальству, работника местной спецслужбы, называемой Тайная Стража. С главной задачей захвата, порабощения и использования ментатов. Региональный руководитель Стражи, брат Флориан, монах ордена францисканцев, располагался совсем рядом, в одном из монастырей города Лиможа. К нему и должен был отвезти тело отравленного де Брэ его ведущий сотрудник по имени Жан Третьен, получивший за отличную работу несколько лет назад жалованный дворянский титул шевалье д'Эрмон.

Во-вторых, ментат Жан по жизни был не одинок, а состоял, уже 12 лет, в теснейшей ментальной (и не только!) связи с женщиной по имени Лилиан Гарбо, почти всё это время бывшей (формально) женой беспамятного старика, графа д'Артуа, дальнего бездетного потомка одной из ветвей бывшего королевского дома Франции, Капетингов. Однако, парочка из Жана и Лилиан времени зря не теряла, и ныне обеспечила угасшему роду д'Артуа шестерых вполне здоровеньких продолжателей линии: четверых мальчиков и двух девочек. Детей замечательно красивых и умных, составивших бы счастье любых родителей. Что при таких папе и маме, как Жан и Лилиан было вполне объяснимо: сам Жан дураком не был, а был лучшим агентом Тайной Стражи за последние 10 лет. Что же касается Лилиан, то эта ослепительная красавица, с телом, которому позавидовала бы и богиня (даже после шести родов!), имела выдающиеся способности, сделавшие, 12 лет пребывающего в полном беспамятстве графа д'Артуа, одним из богатейших людей страны. И это в перерывах между рождениями и выхаживаниями шестерых детей, которые и поныне требовали от маменьки систематического участия в их воспитании и взрослении. Мысленно "просмотрев" несколько ярких сцен с Лилиан в главной роли из "скрытой" памяти Жана, де Брэ пришёл к очевидному выводу: за такими женщинами мужчины бестрепетно идут и в ад, и в рай, и гораздо дальше -- вплоть до границ обитаемого космоса.

В-третьих, ментальная связь Жана и Лилиан была чем-то особенным. С первого взгляда, это была неизвестная ранее ментату синхронно-резонансная структура из двух ментальных потоков, называемая её участниками "общей личностью". Она давала и Жану, и Лилиан безусловные преимущества (умственные и физические, не говоря уже о ментальных) над любыми другими "одиночными" людьми, потому что интегрировала способности составляющей личность пары в единое целое, отбирая преимущества каждого из двоих, добавляя целую обойму "системных эффектов", недоступных ни Жану, ни Лилиан по-отдельности. Разобрав детально механизм возникновения "общей личности", сработавший у Жана и Лилиан, в общем-то, случайно, ментат, наконец-то понял, что это ему напоминает. После чего открыл раздел своей ментальной библиотеки под названием "роевое сознание". Это оно самое и было, в микроскопическом режиме пары участников, счастливо для них совпавших по личным параметрам идеально для срабатывания эффекта. Однако, "нормальным" режимом такого сознания было участие миллиардов "элементов" в общем ментальном потоке: основа господства расы насекомых, разумных муравьёв-мирмитов, в галактике, из которой сюда забросило самого ментата (*). Осознав, как именно Жан и Лилиан стали "два в одном", ментат понял, что может так сделать и с собой, и с Катрин, и с Сан Лю, получив свою собственную "большую семью" из многих людей, для которой не важны расстояния между ними, где все могут помочь одному, а один может помочь всем. Да-да, оно самое: один за всех и все за одного (**). Только не в виде абстрактных хотелок и жертвенных авантюр, а в виде всесокрушающей ментальной механики, бороться с которой здесь никто не умеет и никогда не научится самостоятельно, не пройдя следующие 500 лет развития. Механики, работающей после запуска, в принципе, на любом числе людей. "Роевое сознание" -- ключ к господству в галактике. Чего уж там про Францию XVII века...

В-четвёртых, ментат долго и грязно матерился на всех известных ему языках, разбирая механизм отравления ментатов, используемый Тайной Стражей. В сущности, генетическое заболевание, насильственно прививаемое ранее здоровым людям, чтобы их организмы сами начинали их убивать, не получая регулярно порции блокирующих этот процесс биохимических реагентов. Тот, кто это разработал и внедрил, явно знал, что такое хромосомы, ДНК и репликация генетического кода. А ещё -- генная инженерия. "Угадать" такое "вслепую" было всё равно, что рассказывать сказки о "самопроизвольном" возникновении жизни на Земле, используя в качестве "доказательства" два всесокрушающих словесных оборота: "постепенно" и "шаг за шагом". И плевать, что доказательств не находятся ни для первого, ни для второго: тем хуже для доказательств. (***) Ментат, по счастью, происходил из нормальных инженеров, для которых "не работает, значит -- не существует" было аксиомой. Поэтому он быстренько сочинил несколько рецептов излечения пораженного генотипа, опробовал их на крошечных изолированных участках тела связанного ментата Жана, и четвертая проба сработала правильно: нужно было учесть хитрую апериодическую нечётность в цепочках генов, которая автоматически восстанавливала заразу через определённое число делений клетки. Погасив "встроенный репликатор" болезни, ментат запустил процесс очищения на весь организм Жана и через какой-то час, подгоняемый внешними "ментальными пинками", организм бывшего агента Тайной Стражи вернулся к генетическому состоянию до того момента, когда в тюрьме в него залили смертельную болезнь.

Пора было будить бедолагу и покалякать о делах его скорбных. Потому как убивающуюся "на другом конце" ментального "провода" красавицу Лилиан ментату было откровенно жаль -- он сам любил и понимал, что значит потерять любимого. Перед побудкой Жана ментат не забыл внедрить и ему, и себе полный иммунитет против генетической заразы Тайной Стражи. Жану -- на будущее. А себе -- чисто на всякий случай. Чтобы было. Вдруг чего. Вот живодёры-то удивятся: сделали всё "по прописям", а подопытный в зависимость отчего-то не впал, вместо этого айболитов по стенкам камеры размазал, подчинил ментально охранников, открывших двери камер и вырезавших вместо заключенных личный состав докторов гадюшника к чёртовой матери, до последней медсестры включительно. Сюрприииз! А ещё бОльший сюрприз случится, когда неудачный пациент выйдет из тюрьмы наружу.

Для себя де Брэ решил, что Тайную Стражу он зачистит, полностью. Эта "институция" непременно доведёт страну и до революции, и до 1793 года с гильотинами, и до кровавого карлика Наполеона со всем последующим. А оно нафиг здешнему люду не надо! Здешний народ, в массе своей, состоит из людей вполне нормальных. Он жить хочет. Желательно -- нормальной жизнью и своим трудом во благо, а не вопреки. Вот такую жизнь и следует строить. Вместо шпионско-детективного гумна с агентами, сетями влияния, манипуляциями и убийствами несогласных. Тем более, что и как строить, в общем-то, совершенно ясно. Плавали, знаем.

Договорившись на этом сам с собою об общем наброске желаемого будущего, де Брэ разбудил Жана, но не разблокировал ему ментальные способности. Пусть Лилиан пока поубивается, минут десять, а они с её реальным мужем спокойно поговорят.

Очнувшись, Жан лихрадочно "зашарил" по неработающим шаблонам ментальной атаки на противника.

-- Ты, мил человек, зря так напрягаешься, -- сообщил ему де Брэ, -- не работает твоё оружие. Я его выключил. Временно. Если договоримся -- опять включу. Ну а нет, так нет. И без ментала люди живут, хлеб жуют. Тебе жена всё снова включит. Когда до неё доедешь. Но это сейчас вопрос для тебя второй. Ты сам себя спроси, хочется ли тебе выпить антидот? Не хочется? Вот и славно! И больше никогда не захочется. Потому что ты выздоровел от болезни, которой тебя в тюрьме заразили. Навсегда. Теперь ты ею не заболеешь. Переболел. Образовался иммунитет. Это я тебя вылечил. Просто так. За это ничего не хочу в уплату. Потому что не верю, что можно о чём-то всерьёз договариваться с загнанными в угол людьми и надеяться, что они станут потом, освободившись, соблюдать такие договорённости, а не искать способы убить принудившего их "к сделке". Предпочитаю договариваться с людьми о том, что они и сами бы делали, без внешнего принуждения. Исходя из личных интересов. Ну так как? Будем говорить?

-- Кто ты, Жиль де Брэ? -- хрипло выдохнул Жан мучивший его вопрос.

-- Неправильный вопрос, -- ответил ментат, -- неактуальный. Очевидно, я тот, кто сильнее тебя, во всех смыслах. Ты лучше спроси о моих планах насчёт тебя -- это куда важнее.

-- И какие у тебя на мой счёт планы? -- поинтересовался Жан.

-- Отпущу тебя к Лилиан, сразу после зачистки вашего местного гадюшника, этой вашей Тайной Стражи. Судя по тому, что они сделали с тобой, и тому, чем ты сам занимался у них предыдущие годы, все они давно заслужили себе по пять расстрелов с десятью повешениями, не считая того, что их нужно предварительно сжечь. Вы там не водой по утрам умываетесь, а человеческой кровью. С прихахатываниями. Оставлять такое, как оно есть, нельзя: Творец не поймёт. Да он уже не понял -- похоже, поэтому и прислал меня в ваши доисторические ипеня: разгребать и вычищать. В узловую точку вашей истории.

-- Предположим, я готов тебе помочь зачистить Тайную Стражу, -- после некоторого раздумья сказал Жан. -- И не потому, что ты меня потом отпустишь. Или убьёшь. А потому, что мне самому не нравятся чудовища, выкармливаемые и живущие в полном удовольствии под крылышком брата Флориана. Там давно не ангельский нимб над монастырём светится, там давно -- рога. Только убивать всех агентов Тайной Стражи, мне кажется, не следует -- есть и хорошие люди, попавшие в ловушку принуждения, от которого не смогли отказаться. У многих семьи, родственники, любимые. Всех контролируют не только через антидот, через близких тоже: будешь плохо работать -- не тебя убьют, не выдав антидот, а твоего ребёнка.

-- Знаешь, почему я тебя вылечил, разбудил и разговариваю с тобой, вместо того, чтобы держать как архив памяти в виде тихого овоща и просто убить потом, когда и без тебя всё сам сделаю? Я ведь твою вторую, тайную, личность прочитал полностью, и, в принципе, знаю всё, что знаешь ты.

-- И почему? -- пересохшим горлом поинтересовался Жан, осознавая, что де Брэ сейчас говорит правду, и никаких "аргументов" против этого у Жана нет.

-- Потому что в донесении брату Флориану ты не стал упоминать жену мельника, Катрин, беременную моим ребёнком, -- ответил де Брэ. -- Представил, что с нею и зародышем маленького человека сделают твои "коллеги" из Тайной Стражи, -- и не стал. Пожалел. Вспомнил своих детей и жену. Так вот, это и было критической точкой. Там, внутри тебя, остался человек. Ты его от всех спрятал. Но он живёт и управляет твоими поступками. А я давно решил -- людей не убиваю. Если они меня к этому не вынуждают, вот прямо совсем. Я уничтожаю нелюдь. Поэтому тебе ничего не грозит, даже если не станешь мне помогать. Просто отпущу тебя к Лилиан. Когда всё закончится. Твоя помощь может спасти кого-то, кто этого достоин, ведь я могу ошибиться, -- всё же это ты жил среди них 12 лет, не я, -- и отправлю на перерождение в земляных червяков тех, кто ещё человек. Как и ты. Но прячется внутри внешней оболочки себя.

-- Развяжи меня, дай выпить немного воды, бумагу и перо, -- я напишу тебе список и тех, кому можно оставить жизнь, и тех кому её оставлять ни в коем случае нельзя, -- сказал Жан.

-- Ну вот, сразу бы так, -- проворчал де Брэ, вставая, наклоняясь над телом Жана, и разрезая ножом неразвязываемые узлы на сыромятных шнурах, затянутые по рецептам монголов.

"Пропустив" через тело Жана волну мышечной активации, чтобы снять одеревенение мышц тела, де Брэ вывел бывшего пленника из палатки, и, под пристальными взглядами пары дежурных монголов, отвёл того к всё той же поилке с проточной водой, где Жан долго пил воду и не мог напиться. Потом де Брэ довёл его до выкопанной глубокой канавы, куда, вопреки степным обычаям, китаец-купец заставлял весь обоз справлять нужду и закапывать отходы почвой из отвалов канавы. Сам Ли Шань считал, что именно поэтому в обозе не распространялись инфекции. Ментат помалкивал: он считал, что это лучше, чем гадить под себя и жить в этом, как происходило в том же Лиможе. Над канавой Жан "завис" надолго: большая чистка организма от генетической грязи не обошлась без обильного "выхлопа".

Пока бывший агент Тайной Стражи избавлялся над поганой канавой от ужасного наследия проклятого прошлого, ментат сходил за запасной одеждой, которую купил ещё в Тюле, прошёл к поилке, снял с себя свою пропитанную ядом одежду, дочиста отмылся голышом чистой водой, здорово бодрящей ночью, вытерся и оделся в сухое, а потом отстирал от яда свой, ещё утром безукоризненно чистый костюм.

Подошедший Жан, в свою очередь, оказался чистюлей, и последовал примеру де Брэ, приняв полное ночное омовение -- вокруг никого не было, кроме дозорных. Правда, оделся Жан в прежнюю одежду, -- запасная была далеко, идти за нею сейчас было не ко времени.

Им обоим предстояли куда более важные и срочные дела.

Вернувшись к палатке де Брэ, доставшего из тубуса бумагу и письменные принадлежности (ментату очень понравился походный канцелярский набор сержанта-мушкетера из под Сен-Ле-Бо, купил себе такой в Тюле), оба занялись делами немедленно, породив к утру, в неверном свете горящей свечи из покупок де Брэ, список из двух колонок. Слева, длинный, -- на устранение. Справа, короткий, -- на излечение и попытку дать бывшим людям второй шанс.

Свет наступавшего утра оба встречали, уже имея ясный план действий, продумав в нём свои роли достаточно подробно, чтобы сделать всё быстро, не оставить следов (ни обычных, ни ментальных), -- о способности местных ментатов читать ментальные следы Жан рассказал де Брэ, хотя ментат и так уже об этом знал из памяти Жана.

Оставалось претворить намеченный план в реальность.

Сомнений, что это получится, у обоих не было.

* * *

Не заснувшая, но впавшая в тяжелое забытьё, Лилиан вдруг очнулась опять: Жан вернулся! Он был снова с нею, как раньше! Более того, передал, что свободен от отравы, больше не служит в Тайной Страже и скоро приедет к ней, навсегда!

Только сейчас он немного занят, не имеет времени на долгие рассказы.

Пусть любимая Лилиан отдыхает и ни о чём не беспокоится! Теперь у них всё будет хорошо!

Почему-то Лилиан сразу поверила. Она счастливо улыбнулась и заснула, продолжая улыбаться.

Женщине очень хотелось, чтобы побыстрее наступило счастливое завтра.

Всем известно, что проще всего дождаться счастливого завтра во сне: просыпаешься -- а оно уже наступило.

Конец первой книги

(*) Эпизод с участием мирмитов см. здесь -- https://author.today/work/537632

(**) Известный лозунг из романа Александра Дюма, "Три мушкетёра"

(***) Приятная получилась наука. Где не нужно ничего доказывать, здесь и сейчас, а достаточно "навесить лапшу" про то, что "наука этого ещё не знает, она разбирается, найдёт и узнает обязательно, но потом". Любопытно одно: почему таким учёным колбасу продают за деньги здесь и сейчас, а не за обещание заплатить потом, из будущей нобелевской премии? А ещё более непонятно, за что им вообще платят деньги? Здесь и сейчас.

А дальше?

Мы зачищаем, нас зачищают...

Де Брэ и мать наша Церковь

Граф д'Артуа: реинкарнация

В новый путь

Семья по-переписке

И т.п., и т.д.

P. S.

Ничего не обещаю по срокам. Занят. Увы. Как получится...

Выложу "болванку" второй книги "Мушкетёра" -- подписывайтесь, кому интересно. Как проды пойдут -- получите извещения: https://author.today/work/606904

Приятного чтения! И просто благополучия!

Приложение 1. О материальных основах ментальных процессов

По совету читателя Genn (https://author.today/u/gbooth), добавлю (для желающих "нырнуть под капот") очень короткую справку о материальных основах ментальных процессов. По принципу: пусть недостаточно подробно и ясно, но хотя бы что-то. Сразу скажу, что глубоко развивать тему сверх изложенного здесь не имею ни времени, ни желания.

Мир книги "Мушкетёр" живёт в соответстствии с фундаментальным законом сохранения, описываемым формулой (1):

(1) a*O + b*V + c*E = 0

В уравнении (1) O -- это организация, V -- это вещество, а E -- это энергия. Коэффициенты a, b, c -- это параметрические константы местной вселенной, определяющие характер местных физических законов (в нашем мире a, b, c будут выражаться через так называемые "мировые константы").

Уравнение (1) -- базовый закон сохранения (=существования) произвольного мира, имеющего в своём составе Организованные Вещество и Энергию. Уравнение (1) сформулировано для замкнутых систем.

Из уравнения (1) следует, что вещество V и энергия E могут переходить в организацию O, -- как и наоборот. Это означает, например, что при распаде сложно организованных веществ V1 выделяется не только энергия E, но и организация O, а также, возможно, вещество V2. Чего больше выделится (на что израсходуется дефект распавшегося вещества V1), зависит от параметров распада. Создание сложно организованного (на уровне организации O) вещества V2 требует исходных веществ V1 и энергии E, соответственно. В химии аналогичные явления для энергии E называются экзотермическими и эндотермическими процессами.

Организация O -- физически столь же объективна, как вещество V и энергия Е: если что-то из V/E "как-то устроено", оно имеет Организацию O.

Организация O появляется там, где V и E имеют структуру, отличную от полной бесструктурности = Хаоса. Организация -- это элементы регулярности строения V/E. Организация в чистом виде (без V/E) -- это физический вакуум, он же "эфир" в настоящей, не искаженной "поправками" таблице Менделеева: элемент с атомным весом 0.

В числовом виде организация O измеряется мерами разнообразия и сложности соответствующих структур. При этом для уровня сложности организации не играет роли число самих элементов, входящих в структуру: сложность вселенной, состоящей из элементов ("кирпичей") единственного вида, равна сложности ровно одного такого "кирпича". Отсюда возникает возможность "автоматического тиражирования" (повторения, реконструирования) неограниченного объёма известных организационных структур из известных элементов -- при наличии ресурсов V/E и "управляющего кода" процесса репликации структуры. Сложность вакуума равна бесконечности (поскольку он содержит абсолютно все возможные организованные структуры).

Никакой "магии"! Смесь физики и химии -- в нашем мира разделённых на две дисциплины, что мешает правильно увидеть и понять роль Организации. Хотя она вполне очевидна во всех химических реакциях, где энергия выделяется/поглощается при образовании/распаде веществ, что прямо связывают с разрушением и образованием связей между элементами веществ, то есть, возникновением, исчезновением и переходом в другой вид организованных структур элементов.

В мире де Брэ ментат оперирует не столько величинами V и E, как их организацией O. Собственно, всё и строится на управлении V и E через O -- именно организацией ментат и управляет, а через неё -- всем остальным.

Как ментат это делает?

Живое отличается от неживого наличием в живом процессора Организации (мозга или нервной системы), реализующего алгоритмы гомеостаза: систематическую перестройку структур и реализацию функций организма, обеспечивающих его самосохранение.

Нервная ткань любого вида -- это процессор (машина для обработки) Организации O: она постоянно и целесообразно изменяет свою структуру под действием внешних и внутренних факторов, реализуя программу гомеостаза -- самосохранения организма во внешней и внутренней среде.

Самое простое живое существо строится вокруг простейшего биологического нейропроцессора, либо им и является.

Запись структур нервной ткани и алгоритмов их перехода в другие структуры (вне зависимости от формы такой записи) называется ментальным кодом. Суть ментального кода (как и любого программного кода) составляет не "язык", на котором он записан, а структуры и алгоритмы их преобразования, взаимного перехода. Ментальный код без материального носителя и есть "чистая" Организация О.

Существует форма записи ментального кода, общая для всех организмов данного вида (например, для всех людей, или лошадей), либо даже для организмов, начиная с данного вида и более сложных его потомков (например, от ящерицы и выше, вплоть до людей).

Попадая в организм, такая общая ("переносимая") запись ментального кода может быть "странслирована" встроенными в организм системами в "исполняемый" код конкретного организма -- аналогично тому, как код на языках программирования высокого уровня транслируется в машинные команды самых разных процессоров, исполняющих этот код. Это открывает возможность "программирования" ментальных процессов в организмах -- как "внутреннего" (самого себя), так и "внешнего" (кого-то другого).

В мире де Брэ люди имеют "встроенные, но заблокированные" в мозге приёмо-передающие устройства ментального кода.

Их разблокировка и использование делает человека ментатом.